СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

МОСКВА 1963

о^^4виуЕННЕ
^еликолъ у£ешщ_,

4БУ-4ЛИ ИБН-ШНЕ
ИраХ^ ./КЯЩещащик^,
' а(гироно/и.
фило^с^.
'И.О^ЩС
лщзыкан.™^,,
жи&ме/п ты(я£у лещ назаЬ''
я про(ла1эи$ше/и(^
лире^

Вера Алексеевна Смирнова-Ракитина начала
печататься в 1933 году. В соавторстве с писате­
лем П. В, Слетовым ею написаны три книги:
«Менделеев», «Мусоргский» и «Глинка». Вышли
они в серии «Жизнь замечательных людей». В той
же серии в 1959 году писательница выпустила
книгу «Авиценна», а в 1961 году — «Валентин
Серов».
Издательство «Советский писатель» в 1955 го­
ду издало ее «Повесть об Авиценне», а в 1959 го­
ду г—исторический роман «Герасим Лебедев».
«Повесть об Авиценне», второе издание ко­
торой предлагается вниманию советского читателя,
представляет собою исторический роман о жизни
великого таджикского ученого Абу-Али ибн-Сины
(X—XI века), прославившегося во всем мире под
именем Авиценны. Он был выдающимся врачом,
философом,
математиком,
естествоиспытателем,
музыкантом и позтом. Жизнь его полна трагиче­
ских событий, взлетов и падений, беспрерывных
скитаний по просторам Азии. То он прославлен­
ный ученый, любимец феодальных владык, то из­
гнанник и скиталец, то советник правителей, то
узник. Он и в скитаниях много работает, учит мо­
лодежь, пишет книги, лечит людей. Косности и
обскурантизму мусульманского средневековья про­
тивостоит свет его разума, свет гуманистических
идей.
Обо всем этом рассказано в книге заниматель­
но и правдиво; достоверно и красочно дана эпоха.

Художник Ев г. Коган

ЧАСТЬ I

381 году хиджры 1 в горах рано
выпал снег и сентябрьские ночи
стали непривычно холодными.
Почтенный Абу-Абдаллах Натили почувствовал это
сразу, едва арбы, груженные овощами, зеленью и кор­
зинами с виноградом, выбрались из селения в ночные
просторы степей. Он долго ворочался на неудобном и
жестком ложе из редьки, репы и лука, пытаясь сжаться
в комок, но в конце концов не выдержал и, найдя ощу­
пью между огромными дынями свой тощий дорожный
мешок, со вздохом извлек из него праздничный халат.
Прикрытое им старое, хилое тело Натили стало поне­
многу согреваться.
■

13

1 381 год хиджры приблизительно соответствует 990 году на­
шего летосчисления.

7

«Слабея с возрастом, наш дух попадает в плен пло­
ти»,— с горечью подумал старик и повернулся на
спину, лицом к звездам, усыпавшим черное небо.
Тихо шагали верблюды, чуть ли не по колено по­
гружая ноги в мягкую дорожную пыль. Глубокую, плот­
ную тишину нарушали лишь жидкое стрекотание позд­
них цикад да тягучий скрип колес. Золотые ресницы
звезд едва заметно трепетали в опрокинутой бездонной
чаше неба.
Сколько ночей сохранила память Абу-Абдаллаха —
бессонных, голодных ночей юности!
В надежде стать учителем — устодом — он прово­
дил их в тесной и голой келье медресе1 перед ту­
склым масляным светильником, скупо озарявшим по­
желтевшие страницы. Упорно и терпеливо заучивал он
наизусть неподатливые, легко ускользавшие из головы
тексты корана и сунн 2. В звании учителя ему не смог­
ли отказать: он лучше других овладел мусульманской
премудростью, но должность, на которую он метил, по­
лучил племянник мударриса3, тупой парень, только и
знавший, что есть и спать.
«А может быть, в том, что это место прошло мимо
меня, было виновато мое простодушие? Я, кажется, ни­
когда не умел добиться своего», — подумал Абу-Абдал­
лах, ворочаясь на овощах.
Ради куска хлеба Натили пришлось устроиться под­
ручным к астрологу-сирийцу. Ночи напролет простаи­
вали они вдвоем на шаткой башенке, стараясь найти
закономерную связь между человеческой судьбой и рас­
положением светил. Но звезды, планеты и знаки зодиа­
ка зло смеялись над сирийцем. Те, кому его гороскопы 4
сулили богатство и долгую жизнь, обязательно разоря­
лись дотла или внезапно умирали. Многие ночи зябли
звездочет и его помощник на площадке деревянной об1 Медресе — мусульманская школа, нечто вроде духовной
семинарии.
2 Кор ан — священная книга мусульман; сунны — преда­
ния.
3 Мударрис — преподаватель медресе.
4 Гороскоп — предсказание судьбы человека по положению
светил.
8

серватории, неутомимо следя за величественными дви­
жениями светил, проносивших над ними свои тайны.
Путаные поучения астролога, сводившего все явления
к милости аллаха, так и не помогли Абу-Абдаллаху ра­
зобраться в законах, управляющих судьбой человека и
вселенной.
Немало ночей ушло также на богословские и ученые
споры. Тогда Натили принимал самое горячее участие
во всех диспутах. Позже он всегда с теплотой вспоми­
нал то старое, доброе время. Ему казалось, что он чув­
ствовал в себе движение великих мыслей и способность
разрешить все вопросы жизни. Слишком быстро про­
летели эти счастливые годы! На смену им пришли дол­
гие одинокие часы, едва освещенные тусклым светиль­
ником, потраченные на переписку книг и трактатов для
людей, которые могли оплатить этот труд.
Бывали в жизни Абу-Абдаллаха — что тут скры­
вать! — и веселые ночи, которые он коротал в друже­
ских попойках и задушевных беседах.
Словно четки, перебирал теперь старик милые вос­
поминания. Ночные часы всегда оставались временем
познания, мечтаний и надежд, тогда как дни до краев
переполнялись заботами, суетой, огорчениями. Неве­
село было думать о них...
Много раз покидал, он насиженное место в усадьбе
комещика или в доме богатого горожанина, сыновей
которого обучал светским наукам — философии, араб­
скому языку, астрономии, правоведению. Наветы че­
ляди, доносы прислуги, взбалмошные причуды избало­
ванных неотесанных недорослей — все это быстро ста­
новилось невыносимым Абу-Абдаллаху. Иной раз,
даже не получив заработанных денег, он покидал опо­
стылевший дом на случайной арбе, на чужом верблюде
или ленивом осле, ехал в неизвестное будущее то тор­
ными караванными путями, то едва заметной тропкой,
проложенной среди песчаных барханов, в поисках но­
вого пристанища.
С годами эти переезды делались все мучительнее.
Вот и сейчас Абу-Абдаллах вздыхал и ворочался, не
зная, как поместить свои старые усталые кости на
жестком неровном ложе, на котором ему предстояло
9

сделать немало фарсахов *. Запах лука неприятно щеко­
тал ноздри, а какая-то твердая, как чужой кулак,
брюква упорно давила его справа под ребра. Жизнь ка­
залась безрадостной и такой же черной, как эта холод­
ная предосенняя ночь.
Абу-Абдаллаху хотелось считать это путешествие
последним, но мрачные сомнения упорно одолевали его.
Больше всего его пугала собственная решительность,
с какой он пустился в дорогу и вознамерился добраться
до столицы, до благородной Бухары, до прекрасней­
шего города, прославленного на всем Востоке!
Весь капитал старика заключался в двух десятках
дирхемов2, трех рекомендательных письмах многолет­
ней давности и робкой надежде на некоторую извест­
ность, быть может уже приобретенную в ученых кру­
гах столицы благодаря написанному им трактату о фи­
лософском воспитании юношества. Если вдуматься, то
все это было не так уж плохо! В свое время он начинал
жизнь с меньшим. Правда, тогда ему было всего два­
дцать лет. С тех пор к ним прибавилось еще сорок. Но
зато он увеличил опыт и кое-какие знания. Подсчитав,
что содержимое его кошелька почти утроилось, так как
из отцовского дома он унес всего семь дирхемов, Натили решил, что обеспечен он не так уж плохо и, не
умея долго грустить, улыбнулся.
«Правильно говорит поэт, — подумал он.—«Уче­
ность и богатство — нарцисс и роза — вместе никогда
не распускаются». У кого есть ученость — нет богатства,
а кому даны деньги, тот лишен учености...»
Крики, поднявшиеся в голове обоза, внезапно пре­
рвали течение мыслей Абу-Абдаллаха. Повозки по­
степенно останавливались одна за другой, и визг их
колес медленно затихал, словно растворялся в беспро­
светной темноте ночи.
Старик тщетно прислушивался, не в состоянии по­
нять, что случилось впереди. «Не разбойники ли?» —
тревожно подумал он и стал поспешно шарить по угол1 Фарсах — расстояние, которое делает конь в течение од­
ного часа; мера длины, равная 6—8 километрам.
2 Дирхем — серебряная монета стоимостью около 30—40 ко­
пеек.

10

кам арбы, подыскивая, куда бы спрятать свой тощий
кошелек.
Крики умолкли так же неожиданно, как и подня­
лись, но караван продолжал стоять. В наступившей
тишине стало слышно, как, всхрапывая, дышат верб­
люды
— Ты не спишь, отец?—негромко окликнул ста­
рика хозяин арбы, огородник Шадру.
Абу-Абдаллах зашевелился.
— Слезай, разомнись немного, пока стоим.
Абу-Абдаллах с трудом перелезал через борт, когда
грубоватые, сильные руки аробщика подхватили его и
поставили на землю.
— Жидковат ты, ходжа! — насмешливо проговорил
низкий хрипловатый голос Шадру. — Видно, не для
всех ученье идет в жир! Вот наш мулла — другое дело.
Того и с места не сдвинешь, не то что поднять, как
тебя! Наука ему, видно, пошла впрок. Он уже не хо­
дит, а катается словно шар. Лет двадцать своих ног
не видит — брюхо мешает. А ты что? Тебя ветер сду­
нет, как перышко...
Абу-Абдаллах Натили хотел было обидеться, но
Шадру так радушно принялся угощать его большими
сочными грушами, что у старика не хватило духу рас­
сердиться.
На звук их разговора подошло еще несколько че­
ловек.
— Ну как там, скоро?—обратился к ним Шадру.
— Успеем выспаться.
— Так мы, пожалуй, и к базару опоздаем...
— Сходи-ка, Аббас, разузнай, что там, — обратил­
ся Шадру к своему подручному, веселому, длинноно­
гому парню, которого Натили приметил еще в селении.
Тот охотно побежал вперед, вдоль остановившихся
повозок.
— Поздно приедем, Усман товар не возьмет. Что
будем тогда делать? Без денег домой хоть не воз­
вращайся...— заговорил чей-то унылый гортанный го­
лос.
— Ну, ты-то вернешься! У тебя взять нечего, а вот
у меня сборщик последнего верблюда сведет...
П

Возчики заговорили все сразу, жалуясь на бездене­
жье, на высокие налоги, на сборщика, которого не упро­
сишь подождать даже до ближайшего базара.
Не в первый раз во время скитаний приходилось
слышать Абу-Абдаллаху жалобы крестьян на царящие
в стране беспорядки и насилия, но он всегда думал,
что в этом виноваты отдаленность провинции и само­
управство местных чиновников. Сейчас его взволно­
вало то, что все это происходит около самой Бухары,
можно сказать — на глазах у эмира.
Он знал, конечно, хотя и не любил об этом думать,
что во всех местах обширного государства, остававше­
гося еще под властью Саманидов \ простому народу
жилось трудно. Во время своих многочисленных путе­
шествий Абу-Абдаллах нередко встречал опустелые
деревни, среди обгорелых развалин которых валялйсь
непогребенные трупы. Он видел занесенные песками не­
когда цветущие, но теперь обезлюдевшие оазисы, ви­
дел заросшие сорняками поля. Он слышал о восстани­
ях, знал и то, что люди поотчаяннее, лишившись крова
и потеряв надежду пропитаться честным трудом, сби­
вались в отряды, добывали себе коней и гуляли по сте­
пи, наводя страх на мирных жителей. Их путь отме­
чался пылающими усадьбами дихкан2 и ограбленными
купеческими караванами. Но все это было вдали от сто­
лицы!
Правда, в первую минуту неожиданной и, казалось
бы, беспричинной остановки обоза у Натили мелькнула
мысль, не напали ли и на них такие бездомные герои
большой дороги. Однако аробщики были спокойны, а
глядя на них, успокоился и Абу-Абдаллах и стал вни­
мательнее вслушиваться в разговор крестьян.
Огородники говорили о своих делах, мало интерес­
ных старому учителю, о людях, с которыми он никогда
не встречался и не встретится. Натили даже пожалел,
что слез с арбы, там бы он хоть подремал спокойно.
Но в конце концов разговор задел и его. Жалобы воз1 Саманиды — династия бухарских эмиров, правившая
крупнейшими областями Средней Азии — Мавераннахром и Хора­
саном — в IX—XI веках.
2 Дихкан ы — крупные землевладельцы, помещики-феодалы.

12

чиков разбудили в нем крестьянского сына, хотя и
оставившего давным-давно землю своих отцов, но всем
своим сознанием привязанного к ней. Он принял самое
горячее участие в обсуждении подлостей, которые учи­
нял в деревне местный мираб
Огородники охотно рассказали о своих делах доб­
родушному старику.
— А правда ли это, отец, — неожиданно обратился
к Натили кто-то из аробщиков, — будто наш эмир, да
продлит аллах его дни, не выходит из мечети и обо
всем советуется только с одними имамами и муллами?
Абу-Абдаллах промямлил что-то невнятное.
— Ты не опасайся. Мы на тебя не донесем! У нас
давно об этом поговаривают. Эмиру туго приходится,
враги со всех сторон наседают. Дихканы его не слу­
шают, делают что хотят. Каждый в своем краю правит,
как султан. Вот и говорят, будто эмир благоволит
к духовным, чтобы они молились за него. Нам все это
известно. Недаром же мы на базар в Бухару ездим, —
там всего наслушаешься...
Натили не знал, что отвечать, и очень обрадовался,
когда разговор прервал Аббас, бегавший узнать о при­
чине остановки. По его словам, впереди проходил боль­
шой караван, торопившийся попасть в Бухару к началу
базара. Чтобы ему поскорее, без толчеи, переправиться
по мосту через широкий арык, охранявшие караван
всадники не пропускали чужих подвод. Теперь почти
весь караван прошел — скоро должна наступить оче­
редь огородников.
Пока Шадру подсаживал Абу-Абдаллаха на свою
арбу, передние повозки уже тронулись, снова подняв
немилосердный скрип.
— Ну и караван! — воскликнул Аббас. — Хоть и
темно, но я все разглядел. В нем сотни три верблюдов,
не меньше! Купцы-то, верно, из чужих краев. Говорят
не по-нашему. Товаров навезли — пропасть! Богатый ба­
зар будет!
— А тебе-то что? — раздраженно прервал его бол1 Мираб — лицо, заведующее распределением воды по оро­
сительной системе.
13

товню Шадру —Ты ведь нарядов невесте покупать не
собираешься >
— Покупать, правду говоря, не на что, а поглазеть
каждому интересно, — бойко ответил подручный —
Посмотрю, да и в деревне расскажу. Такие новости
всем приятно послушать!
— Кому новости, а мне один убыток...
— А тебе-то какое дело до них?—удивленно спро­
сил Натили.
— Вот какое, ходжа, — огорченно пояснил огород­
ник. — У моего брата в городе маленькая обувная ма­
стерская. Живет он небогато, но все же мне понемногу
помогает. Дает на пропитание нашего старого отца.
Я и сегодня думал перехватить у него малую толику.
Но если большой караван с товарами придет на базар,
мой брат ничего не продаст. Караванщики возят деше­
вые товары и сбивают цены. Если я встречусь сегодня
с братом, так не он мне даст, а у меня просить будет...
Устраиваясь поудобнее на арбе, в надежде хоть не­
много вздремнуть, Абу-Абдаллах покачивал головой и
огорченно, по привычке, пощелкивал языком.
— Ай-яй-яй, везде плохо! Везде своя беда! Правда,
тяжело народу. Но что поделаешь? На все воля ал­
лаха!..
Старый ученый не спал. Только иногда дремота на
несколько мгновений погружала его в забытье. Очнув­
шись, он снова возвращался вес к тем же мыслям.
Много раз в своей жизни он пытался определить, на
чьей же стороне правда, но тщетно...
Между тем поредели звезды. Приближалось утро.
Аробщики подъезжали к Бухаре — столице великого
государства Саманидов.
Сначала на чуть начавшем светлеть горизонте по­
явилась темная неясная громада. Чем ближе подхо­
дили к ней верблюды, тем она становилась стройнее,
выше, выравнивалась и росла на глазах. На порозо­
вевшем утреннем небе прорезались зубцы, и перед вос­
торженным взором Абу-Абдаллаха встали высокие сте­
ны огромного города.
«Так вот она какая, Бухара!» — мысленно восклик­
нул Натили. Он начал было вспоминать стихи, восхва­
14

ляющие столицу, но в это время внимание его при­
влекло небольшое здание с квадратным основанием,
показавшееся близ городской стены. Сначала дорога
проходила несколько в стороне от этого строения, сто­
явшего под сенью высоких раскидистых деревьев, но
за поворотом подошла к нему совсем близко. Оно так
поразило старика своей красотой и гармоничностью
архитектурных линий, что он высунулся далеко за
борт повозки и, если бы не Шадру, пожалуй, вылетел
бы на одном из ухабов
— Мазар эмира, — услыхал Натили слова возчиков
и понял, что это усыпальница Исмаила Саманида, сла­
вившаяся ’далеко за пределами Бухары,
Тут пришла очередь удивляться аробщикам. АбуАбдаллах соскочил на землю и бросился к мавзолею.
Трепетными руками прикасался он к обожженным
кирпичам, из которых были сложены стены этого
строения, гладил их, забыв обо всем на свете, лю­
бовался легкостью и воздушностью, которые сумел
придать усыпальнице замечательный зодчий. Казалось,
старик готов лобызать каждый камень...
•
Если бы не возчики, Натили не скоро бы отошел от
этого первого на его пути памятника величия и славы
Саманидской империи.
История родного народа давно уже владела всеми
помыслами Абу-Абдаллаха Его память хранила мно­
гочисленные слышанные им рассказы и прочитанные
летописи о жизни Исмаила, самого выдающегося пра­
вителя из всего дома Самана, избавившего страну от
тяжелого ига арабских наместников Сафаридов. Нати­
ли знал множество легенд об этом защитнике страны,
некогда гордо заявившем: «Пока я жив—я стена Бу­
хары». Такие рассказы Натили никогда не подвергал
сомнению, веря в то, что любовь народа к своему герою
всегда оправдана.
Несколько лет тому назад Натили начал писать
хронику правления теперешнего эмира Нуха II Сама­
нида. Но в глухой провинции нельзя было собрать
сведения для задуманного им труда. Это тоже было
одной из причин, которые побудили его отправиться
в Бухару. Сейчас, подъезжая наконец после долгого и
15

трудного путешествия к стенам столицы, Натили с
грустью размышлял о том, что после Исмаила счастье
изменило дому Самана и что правление Нуха II вряд
ли кончится так благополучно, как оно началось четыр­
надцать лет тому назад.
Над империей Саманидов собирались грозные тучи.
С северо-востока на нее неумолимо обрушивались орды
кочевников — огузов и караханидовНа юге росло мо­
гучее государство газневидов. Вновь подняли голову
дихканы, когда-то трепетавшие при одном имени Ис­
маила. Подстрекаемое багдадскими халифами, плело
свои опасные сети мусульманское духовенство. Преда­
ваясь изнеженной жизни в роскошных дворцах и сера­
лях, потомки великого эмира вручили свои судьбы и
охрану государства наемной гвардии из тюркских гуля­
мов, готовых продать Бухару тем, кто больше даст. Все
это не сулило ничего хорошего...
Так думал Натили, въезжая в долгожданную Бу­
хару.
После узких городских ворот обоз вступил в тесные
кривые улички предместья. Натили привстал на возу,
чтобы ничего не упустить из представившегося ему
зрелища, но увидел мало примечательного. Повер­
нувшись к улице глухими стенами, теснились жал­
кие деревянные и глинобитные лачуги. Среди них
стояло великое множество больших и маленьких мече­
тей2, около которых, прямо в уличной пыли, сиделч
или лежали люди в лохмотьях — не то богомольцы, не
то нищие. В прокопанных вдоль уличек узких арыках,
среди наносов зеленой тины и мусора, поблескивала
вода, которую жадно лакали тощие, как скелеты, по­
крытые коростой бездомные псы. Воздух был наполнен
таким тошнотворным запахом тления и падали, что
Натили невольно зажал себе нос. На своем веку ему
приходилось немало видеть грязных городков, но Бу­
хару он воображал себе совсем иной, ничуть не похо­
жей на те места, в которых он бывал.
Разочарование, ясно отразившееся на его лице, за­
ставило рассмеяться Шадру.
1 О г у з ы и караханиды — тюркские кочевые племена.
2 Мечеть - молитвенный дом мусульман.

16

— Вижу, не нравится тебе прекрасная Бухара,
ходжа! Но ты не думай, что она вся такая! Это же
рабад1. Кто здесь живет? Только торговцы победнее,
ремесленники и бедняки. Совсем другое дело шахристан2. Такой красоты, как там, наверное, и у аллаха в
раю не увидишь! Какие там дворцы, сады, расписные
мечети! Побываешь — и сам убедишься, что лучше Бу­
хары нет города в мире. А рабады везде, должно быть,
одинаковы...
Как видно, в столице привыкли вставать рано. На
каждом шагу попадались прохожие с мешками и кор­
зинами. Навьюченные ящиками, тюками, плетенками,
потешно семенили ногами маленькие ослики. Ехали
арбы, груженные дровами, углем, глиняной посудой,
бараньими тушами, клетками с домашней птицей. Про­
давец воды с узкогорлым сосудом, увешанным бубен­
чиками и бусами, за плечами истошными криками при­
влекал покупателей. Вопили погонщики, разносчики,
мелкие торговцы. Шум нарастал с каждой минутой.
Кипучая базарная жизнь все громче давала знать о
себе.
Заметив впереди невзрачное здание с характерным
обликом дешевого базарного хана3, Натили уже со­
брался распрощаться с Шадру, но в этот момент верб­
люды неожиданно свернули в широко распахнутые во­
рота двора, заваленного овощами и зеленью.
Розовый толстяк в засаленном халате, в расшитой
тюбетейке на круглой, как шар, голове подскочил к во­
зам.
— Хасан, Азиз, Ибрагим!—кричал он. — Разби­
райте скорее. Виноград тащите в лавку, пока на базаре
его мало! Быстро, одним духом!
Это был тот самый зеленщик Усман, о котором
ночью говорили огородники. Торопя работников, раз­
гружавших возы, он носился по двору с неожиданным
в столь жирном теле проворством, взлезал на ступицы
1 Рабад — торговая и ремесленная часть города;
стье.
2 Шахристан — центральная часть Бухары.
8 X а н — постоялый двор, караван-сарай.
2

Смирнова-Ракитина

предме­

17

колес, чтобы пощупать привезенный товар, придирчиво
рассматривал овощи и фрукты.
— А это что за сушеная ягода?—насмешливо
спросил он Шадру, увидев в арбе приготовившегося
слезать Натили. — Как будто я тебе кишмиша не за­
казывал.
Он так добродушно расхохотался своей шутке, что
Натили и в голову не пришло обидеться.
-— Да вот прихватил по дороге ученого человека:
не то муллу, не то мударриса — в Бухаре все приго­
дится,— в лад «му отвечал огородник, помогая Натили
спуститься на землю.
— А ведь верно!—-воскликнул Усман и, бесцере­
монно разглядывая скромную внешность старика, с лю­
бопытством спросил его:—Так ты правда ученый?
— Я знаток философии, истории, законоведения,
астрономии и арабского языка, — важно ответил Абу­
Абдаллах, приглаживая свою редкую седую бородку и
жалея в глубине души, что не облекся при въезде в го­
род в свой праздничный халат. Не следовало забывать,
что встречают не по уму, а по платью.
— Добро пожаловать в Бухару!—Проникшись
почтением, толстяк поклонился и торопливо добавил: —
Ученые нам всегда нужны. Вот и сейчас ты можешь
оказать мне услугу. Мой помощник почему-то запо­
здал, а один я, пожалуй, не скоро справлюсь с подсче­
том товара. Базар не ждет. Опоздаешь на час — убыт­
ков не оберешься!
Натили смутился. Его познания в индийском счете 1
были далеко не на высоте. В глубине души он презирал
арифметику, считая ее не наукой, а ремеслом, нужным
только купцам и саррафам2. Однако, чтобы не дать
повода сомневаться в своей учености, он полез в ме­
шок и вынул оттуда письменные принадлежности.
— Где мне сесть, уважаемый хозяин?—спросил
старик, озираясь вокруг и не видя ни одного предмета,
1 Индийский счет — десятичная система счисления.
2 Сарраф — меняла. Крупные саррафы были чем-то вроде
современных банкиров. Выданные ими расписки котировались на­
равне с деньгами.

18

на который можно было бы поставить чернильницу и
песочницу.
— А ты в уме не можешь? — в свою очередь спро­
сил Усман, удивившись его приготовлениям. — Боюсь,
с бумагой мы долго провозимся. Да и стоит ли ее тра­
тить на подсчет пучков редьки и лука?
Натили еще больше растерялся. Но в этот момент
из затруднения его выручил быстро вбежавший во двор
мальчик в опрятной городской одежде.
— Прости меня, почтенный Усман!—проговорил
он звонким голосом. — Меня задержали дома. Уезжали
вчерашние гости, и отец хотел, чтобы я с ними про­
стился.
Мальчику было лет десять-одиннадцать. Его лицо
сразу же привлекло внимание Абу-Абдаллаха своим
необычным выражением. Большие темно-серые, не­
сколько выпуклые глаза, спокойно и внимательно гля­
девшие из-под длинных, шелковистых, как у девочки,
ресниц, озаряли строгие и правильные черты. Тонкие
брови выражали стремительность, но крутой перелом
правой придавал всему лицу выражение задумчивой
печали.
— Ну, все в порядке!—воскликнул толстяк.—
Прячь свою бумагу, ходжа! Моя бумага пришла. Она
мне все в один миг подсчитает! Хусейн, дитя мое, — об­
ратился он к мальчику, — восемнадцать корзин вино­
града по четверть дирхема, сто семьдесят четыре связ­
ки лука, из них шестьдесят никуда не годятся, боль­
ше дирхема за все я не дам...
Не слушая поднявшегося среди огородников гомо­
на, он обратился к Натили:
— А ты, отец, пройди, пожалуйста, к тому навесу!
Там есть хорошая, жирная шурпа1. Ученому человеку
не плохо с утра подкрепиться так же, как и простому
смертному.
Сидя под навесом и согреваясь горячей похлебкой,
Натили благодарил аллаха за то, что тот спас его от
позора. Никогда не удалось бы ему так быстро под1 Шурпа — похлебка.

2*

19

считать на бумаге, как это делал маленький помощник
Усмана в уме.
В несколько минут арбы были разгружены. Приказ­
чики сложили овощи, перетаскали в лавку виноград,
груши и персики. Толстяк ласково потрепал Хусейна по
щеке; и, дав ему сочную гроздь винограда, отослал под
навес к Натили. Сам же он, сразу приняв грустный и
озабоченный вид, развязал пояс, в котором хранились
деньги, и начал расплачиваться с огородниками.
Видно было, что огородники чем-то недовольны.
Они вертели в руках монеты, не спеша прятать их в
свои пояса, и нерешительно топтались посреди двора,
перешептываясь друг с другом.
Усман скосил в их сторону хитрые рыжие глаза, но,
делая вид, что ничего не замечает, продолжал отдавать
приказания своим подручным.
Мальчик, сначала скромно усевшийся на краешке
вытертого ковра, стал прислушиваться к тихому разго­
вору крестьян, затем, вскочив, решительно направился
к ним.
— Вы, должно быть, думаете, что мы вас обсчита­
ли?— смело спросил он, глядя прямо в глаза старому
огороднику. — Ты вот, дед, привез арбу лука, двена­
дцать корзин винограда и два десятка дынь?
Крестьянин согласно кивал головой.
Лицо Усмана недовольно передернулось, и он подо­
шел к разговаривавшим.
— Ты хотел за свой лук получить три дирхема, а
хозяин согласился дать тебе два дирхема и три фельса1. За виноград тебе полагается три дирхема и за
дыни тоже три — всего восемь дирхемов три фельса. Чем
же ты недоволен? Усман хорошо платит.
Старик протянул Хусейну деньги. Мальчик взгля­
нул на них и воскликнул:
— Почтенный Усман, ты ошибся на целый дирхем.
Этому хозяину полагается восемь, а не семь...
— А мне? А мне?—остальные огородники броси­
лись к мальчику, протягивая ему свои черные заско1 Фел ьс — мелкая медная монета.

20

рузлые ладони, на которых лежали небольшие серебря­
ные и медные монеты.
Мальчик на память подсчитал снова все привезен­
ное каждым из крестьян и нашел еще несколько оши­
бок. Усману пришлось доплатить обиженным.
Когда наконец крестьяне покинули двор* ушел и
мальчик, почтительно простившийся с хозяином и АбуАбдаллахом.
— Вот и учи ребят на свою голову, — добродушно
заметил Усман, усаживаясь напротив Натили и выти­
рая платком блестящее от пота лицо. — Этот мальчу­
ган за год так навострился в арифметике, что не толь­
ко меня, любого счетовода заткнет за пояс! Он из моих
учеников самый способный. Только купца из него не
выйдет. Нет, не выйдет, — повторил хозяин, заметив
вопросительно поднятые брови старика, — уж очень он
простодушен. Ребята, которых я обучаю счету, по оче­
реди приходят мне помогать. Такое у нас условие. Так,
поверишь ли, ни один из них, кроме Хусейна, моих
ошибок никогда не замечает...
— А ты, оказывается, тоже преподаешь науки? —
спросил Натили, приканчивая свою похлебку и тща­
тельно обтирая лепешкой края чашки.
— Какое!—Усман махнул рукой. — Какие науки!
Я самый обыкновенный базарный торговец и обучен
только трем вещам — покупать, продавать и считать.
Мои друзья и соседи присылают ко мне мальчиков.
В свободное время я учу их, как жить, чтобы не быть
обманутыми...
Усман принялся с увлечением закусывать, смачно
обсасывая бараньи кости и свои жирные пальцы, а
между делом выспрашивал гостя, стараясь разузнать,
что он за человек.
Охотно поведав о превратностях своей судьбы,
старик показал написанный им трактат, вытащив за­
одно и рекомендательные письма.
— Ну что же, — заметил торговец, — письма, ко­
нечно, могут пригодиться, но особенно на них рассчи­
тывать не приходится. Я вот слышал, что Ахмад ибнФадлан, к которому тебя направляют, впал в неми­
лость и бежал из Бухары. А про остальных не знаю.
21

Но если не найдешь у них места, не горюй. Помни,
что и моим покупателям тоже могут быть нужны учи­
теля к детям. Я за тебя поручусь. Авось и ты не
оставишь меня в минуту нужды, — он насмешливо под­
мигнул. — Все мы, правоверные, должны протягивать
друг другу руку помощи....—Усман вытер жирные
руки о халат и принялся за жареный миндаль. —
В Бухаре можно получить выгодную должность,—
продолжал он. — Одна и сейчас есть у богатого саррафа, другая — похуже — у купца, но там пять сорван­
цов. Ты, пожалуй, с ними не справишься. А третья —
у отца этого мальчика^ что был здесь. Там только
двое, оба хорошие ребята. Отец их работает в диване
муставфи
зовут его Абдаллах ибн-Сина.
— Абдаллах ибн-Сина, — задумчиво повторил Натили. — А он не из Балха? Лет двадцать назад я, по­
мнится, был знаком с одним молодым человеком, кото­
рого так звали.
— Кажется, Абдаллах действительно из Балха. Мо­
жет быть, и он знает тебя.
— Если не забыл, должен знать, — уклончиво отве­
тил Натили, весьма обрадованный тем, что в Бухаре,
кажется, нашелся человек, когда-то друживший с ним.
В разговоре Абу-Абдаллах вскользь намекнул, что
кое-кто из его друзей исповедует карматство2. Это сра1 Диван — государственное учреждение, совет, ведомство;
диван муставфи — финансовое ведомство.
2 Карматство — особый толк, или ересь, ислама, возник­
ший в IX веке, в период усиленной феодализации Переднего Во­
стока и Средней Азии. Карматы чтили имама Исмаила (умер в
762 году), почему их называют также исмаилитами. Карматство
проповедовало возврат к укладу сельской общины и равенству ее
свободных членов. Тем самым оно привлекало к себе крестьянские
массы, закабаляемые феодалами. Но по сути своей карматство
было глубоко противоречиво. Кроме угнетенного крестьянства во-'
круг него объединялись также и сами феодалы, стоявшие в оппо­
зиции к центральной государственной власти. Карматы жестоко
преследовались багдадскими халифами Аббасидами, руководите­
лями официальной мусульманской церкви. Покровительствовали
им египетские халифы Фатимиды. Во второй половине X века
карматство исповедовалось тайно.
Многие образованные и передовые люди того времени были
близки к карматству, видя в нем оппозицию существующему
строю и призыв к общественному равенству.
22

зу усилило интерес к нему Усмана. Зеленщик тут же
заявил, что будет считать для себя честью, если такой
ученый, как Абу-Абдаллах, согласится погостить в его
скромном доме.
Ученый муж расцвел, приосанился и снисходитель­
но принял приглашение. Бухара еще раз меняла в его
глазах свой облик: оказывается, она гостеприимна и
умеет ценить людей науки. Но прежде всего Натили
хотелось пойти посмотреть шахристан, а заодно за­
глянуть к цирюльнику. Давно не бритая голова и от­
росшая на щеках борода не украшают правоверного!
Тут же из мешка был извлечен праздничный халат, а
между книг нашлась достаточно чистая чалма.

Едва старик скинул в уголке под навесом свое до­
рожное одеяние, как с ближнего минарета заголосил
муэдзин, призывая правоверных к молитве. По ша­
риату полагалось оставить все дела, омыть лицо и руки
и стать на молитву.
Абу-Абдаллах далеко не всегда так уж точно при­
держивался обрядов, да и Усман, как мог, отлынивал
от обязательной молитвы, но сейчас оба они торопли­
во поплескали на себя из миски с водой и опустились
рядом на молельный коврик, усердно бормоча и кла­
няясь.
Каждый из них не столько молился, сколько следил
за поведением другого.
«Если это кармат, — думал зеленщик, — то чего он
так истово молится?»
«Бухарцы, — рассуждал про себя Абу-Абдаллах, —
как я слышал, строже всех выполняют намаз *. Сде­
лаешь какую-нибудь оплошность — и потеряешь так сча­
стливо завязавшееся знакомство. Лучше показать свое
благочестие...»
Если бы кто-нибудь поглядел на них со стороны, его
немало позабавило бы зрелище того, как толстый Ус­
ман, занимавший почти весь коврик, и сухонький АбуАбдаллах в длинной исподней рубашке, жавшийся
1 Намаз — молитва.

23

на самом краю вытертой от долгого употребления под­
стилки, старательно замаливают грехи, искоса погля­
дывая друг на друга.
Но вот муэдзин замолчал. Усман пробормотал еще
несколько слов и, пыхтя, медленно поднялся.
Натили в это время успел уже накинуть халат и за­
крутить чалму.
— Я иду в лавку, почтенный Абу-Абдаллах, — ска­
зал торговец, — если ты заблудишься, люб^ъ шахристаном, то спроси базар, а на базаре тебе всякий ука­
жет лавку зеленщика Усмана...
Едва Натили покинул гостеприимный кров зеленщи­
ка, его подхватила и понесла людская волна. Излишне
было спрашивать, как пройти на б-азар. Базар сам
влек человека к себе, миновать его было невозможно.
Такого обширного торга Натили не только не ви­
дел, но даже не мог вообразить. Большие, оживленные
базары Балха, Мерва и даже Самарканда не шли ни
в какое сравнение с бухарским.
Множество торговых рядов теснилось, лепилось,
громоздилось друг подле друга, выставляя напоказ
свой разномастный товар. Обувь, ткани, готовое платье,
головные уборы, медная посуда, гончарные изделия,
сласти, оружие, благовония, украшения из золота и се­
ребра — чего-чего только не увидел здесь захмелев­
ший от пестрого зрелища почтенный Натили! Между
лавками шла невообразимая толчея. Разноголосый шум,
вопли разносчиков, рев ослов, блеяние запоздалого
стада баранов, которое торопливо гнали прямо через
толпу, аппетитные запахи пряностей и готовящейся тут
же на жаровнях еды — все это так вскружило старую
голову ученого мужа, что он не сразу вспомнил о цели
своей прогулки — цирюльнике.
Побритый, помолодевший Натили не захотел боль­
ше толкаться по базару, где его единственный парад­
ный халат мог превратиться в лохмотья, а засунутый
за пояс кошелек — очутиться в руках ловкого карман­
щика. Не зря же говорят, что только вору нужна тол­
кучка на базаре. Поэтому осторожный старик направил
свои стопы прямо к шахристану.
Расспрашивая встречных о ближайшей дороге, ве­
24

дущей ко дворцу эмира и соборной мечети, Натили
углубился в махала — менее людные кварталы реме­
сленников, примыкавшие к базару. Здесь также шел
торг и нельзя было пожаловаться на тишину. Но это
по крайней мере был шум сосредоточенной работы, а
не истошных воплей торговцев, криков менял, празд­
ных перебранок покупателей и пустых разговоров
встречных бездельников. Никто не мешал старику
идти, посматривая на работу ловких кустарей, никто
не торопил/ не наступал ему на пятки.
А посмотреть было на что.
Столяры стесывали с досок нежные, как девичий
локон, стружки, издававшие терпкий смолистый запах.
Красным заревом пылали горны медников, трудивших­
ся под оглушительную перекличку молотков и пыхте­
ние кузнечных мехов. В портняжной мастерской ма­
стер— устад, сидя на столе с поджатыми под себя но­
гами, шил нарядный халат из пестрого шелка, в то вре­
мя как его ученики — шагирды — латали домотканую
одежду бедняков. Натили невольно задержался перед
ларьком ювелира, с восхищением наблюдая, как ловко
тянет мастер тончайшую серебряную проволочку, сви­
вая ее с другими и придавая изделию вид легкого
узорного кружева. Человеческое искусство всегда радо­
вало старика. Он с удивлением и уважением следил за
работою искусных рук, создававших полезные и пре­
красные вещи.
«Так неужели же, — вспомнил он вдруг, — человек,
о котором говорит Усман, тот самый Абдаллах ибн­
Сина из Балха? Вот было бы хорошо!»
Уже при выходе из ремесленного квартала Натили
задержался около настежь распахнутой двери ткацкой
мастерской. Ему очень хотелось зайти внутрь, но, заме­
тив, что там на Л^ждого переступавшего порог смот­
рели как на покупателя и усиленно уговаривали приоб­
рести что-нибудь, он остановился поодаль, прислуши­
ваясь к жужжанию веретен и стуку многочисленных
ткацких станков. У входа в мастерскую развешаны
были ткани, выделывавшиеся там. Их сторожил тол­
стый выхоленный юноша, ленивое, сонное лицо кото­
рого выражало скуку и брезгливость.
25

Ни одна из женщин не могла удержаться от того,
чтобы не замедлить здесь шаги. Но причиной этому был
не красавчик сторож, а необычайной прелести материи,
разбросанные около него. Здесь были парчовые ткани
для халатов, тяжелые шелка для занавесей, тончайшие
муслины для чалм, яркая шерсть для шальвар, коврики
для намаза, ковры для дворцовых покоев, льняные
батисты для белья. Правда, красные, зеленые, белые
полотнища, затканные золотом и серебром, разукрашен­
ные затейливыми узорами, были недоступны простым
смертным. Такие товары приобретали только богачи и
вельможи. Но все это было так красиво, что прохожие,
и женщины и мужчины, с одинаковым интересом и
вниманием разглядывали товары, наслаждаясь ими, во­
все не рассчитывая приобрести их.
Покупатели этих тканей не ходили пешком и не
стояли молча у дверей. На глазах у Натили, расталки­
вая толпу, примчались три разряженных всадника. Ки­
нув поводья подбежавшему мальчику, они, болтая и
смеясь, прошли в помещение. Молчаливые наблюдатели
проводили их любопытными взглядами. Кто-то назвал
имя известного далеко за пределами Бухары воена­
чальника.
— Сын достопочтенного Фоика, говорят, собирает­
ся жениться.
— Ну, там денег на все хватит...
Абу-Абдаллах с любопытством проследил до конца
все подробности роскошной покупки, покрутил головой
и тихо побрел дальше.
«Но Ибн-Сина из Балха, — подумал он, — был не­
женатый. Каким же образом теперь у него такой боль­
шой сын, что может ловить на ошибках зеленщика Ус­
мана? Правда, прошло немало времени...»
Занятый раздумьями, Натили не заметил, как подо­
шел к большой мечети, бирюзовый купол которой вели­
чественно высился над низкими строениями квартала.
В это время муэдзин в третий раз призывал правовер­
ных к молитве.
Много мечетей повидал на своем веку Абу-Абдал­
лах, но в такой, как Джами-и-Калян в Бухаре, ему еще
не привелось бывать отроду. Было трудно поверить,
26

что это прекрасное, как песня, здание создано руками
простых рабочих. Чудесный полированный мрамор, не­
бесно-голубые и зеленые изразцы, секрет изготовления
и окраски которых издревле принадлежал бухарским
гончарам, белоснежный, светящийся изнутри алебастр,
ляпис-лазурь покрывали внутренние и внешние стены
здания. Можно было часами смотреть и не насмотреть­
ся на замысловатые резные ниши, подковообразные
арки, поддерживаемые столбами из перемежающихся
цветных кирпичей, на колонны из редкого камня, на
тонкий узор украшений, в котором переплетались расте­
ния и геометрические линии, на тянущиеся по стенам
полосы арабесок и золоченую вязь надписей. С высо­
кого купола свисали на длинных цепях золотые обручи
с лампадами из хрусталя. Граненая ниша михраба, к
которой верующие поворачивают головы во время мо­
литвы, казалась гигантским пчелиным сотом, а высокая
узкая лестница минбера 1 была вся из резного кедра.
Пораженный чудесами мечети, Натили бродил до
заката по ее дворам, дворикам, галереям и переходам.
И только новый пронзительный гортанный крик муэд­
зина напомнил ему о том, что он в чужом городе и в
темноте, наверное, не найдет дома гостеприимного зе­
ленщика. В тот же миг Натили снова вернулся к пре­
следовавшей его целый день мысли:
«Ну конечно, с тех пор как я встречался в Балхе
с Абдаллахом ибн-Синой, прошло около двадцати лет.
Не мудрено иметь хоть дюжину детей. Как время-то
бежит!..»

Было уже поздно, когда Абу-Абдаллах приплелся
к дому Усмана после своих скитаний по городу. К зе­
ленщику между тем уже собрались его друзья, привле­
ченные слухом о приезде ученого гостя.
Только тот, кому приходилось носить дареный
халат с чужого плеча, знает, как трудно к нему при­
выкнуть, каким бы нарядным он ни был. То он тянет,
то свисает, то развязываете^ пояс, то до колен спу1 М и н б е р — место, с которого произносится проповедь.
27

скаются рукава. Праздничный халат Абу-Абдаллаха
обладал всеми этими свойствами. Обычно, надев его,
почтенный ученый старался приосаниться и, насколько
возможно, выглядеть внушительнее и толще. Сейчас
усталость сильнее, чем когда-либо, сгорбила его спину
и придавила плечи. Можно себе представить, как бы
украсили общую беседу праздничный халат Натили и
соответствующие ему мудрые мысли хозяина, если бы
не эта усталость! Но у старика голова шла кругом от
обилия впечатлений. Измученный Натили вообще не
мог сказать двух слов, пока не поел, не выпил несколь­
ких глотков вина и не пришел хоть немного в себя. Но
и после этого ему ни о чем, кроме красот мечети, бо­
гатства базара и мастерства бухарского ремесленного
люда, думать не хотелось, а тут приходилось поддер­
живать разговор с гостями хозяина, которым прелести
Бухары давно надоели.
Гости внимательно приглядывались к Натили. Раз­
говоры пока что шли окольные и осторожные. Два со­
седа-купца, мелкий чиновник одного из диванов и мест­
ный меняла пытались выведать, откуда прибыл Абу­
Абдаллах, к какому толку он принадлежит и не знает
ли он каких-либо новостей, дошедших до провинции
раньше, чем до столицы.
— Как понравилась дорога в Бухару твоему досто­
почтенному гостю? —спросил Усмана один из купцов.
— Я забыл о дороге и о ее тяготах, когда встретил
самих бухарцев, — ответил Натили, учтиво кланяясь.
— Говорят, в Носафе в этом году очень дешев ви­
ноград, — объедая тяжелую кисть, завел разговор
чиновник. — Если купцы хорошо заработают на вино­
граде, они не поскупятся отправить побольше денег
в Египет...
— Да, в Египет стоит послать побольше. Там сидят
люди, угодные аллаху, — поддержал его Усман.
— Благочестие людей в Египте всем известно! —
воскликнул Абу-Абдаллах.
«Ну конечно, кармат! — подумали присутствующие,
внимательно глядя на старика. — И может быть, он
даже приехал из Египта с поручением от самого ха­
лифа».
28

— Но и в Ьухаре, как видно, процветает благоче­
стие, — продолжал Абу-Абдаллах, — сколько мудрости
и искусства надо, чтобы построить такую мечеть!
— Да, бухарская мечеть хороша, — согласился Ус­
ман, —но в Египте, у Фатимидов, кажется, есть лучше...
Высказав такую смелую мысль, Усман победоносно
оглядел всех присутствующих.
— С Фатимидами мало кто может сравниться в
твердости веры,—отозвался Натили.
«Кармат! Нашей веры человек!—ликуя, решили
гости.—Так хвалить Фатимидов может только кар­
мат».
— Твердость веры — главная добродетель челове­
ка,— начал купец. — Великий пример ее показали нам
имам Исмаил!, да будет прославлено его имя, а поз­
же — достойный мученик Хусейн ибн-Али Марвази2.
— О, имам Исмаил! — подхватил Натили. — Все
правоверные должны чтить это святое имя! Но сегодня
я впервые узрел усыпальницу другого великого Исмаи­
ла — Саманида — и вспомнил о его подвигах и дея­
ниях...
«Нет, пожалуй, он не кармат, — с огорчением поду­
мал Усман. — Зря я назвал гостей. Еще что-нибудь
неосторожно сболтнут при нем, а этот старик возьмет
да и донесет эмирским чиновникам...»
— Друзья мои, скоро наступает скорбный для всех
нас день, пятидесятая годовщина мученической кончи­
ны Мухаммеда ибн-Ахмада Нахшаби 3, — не обращая
внимания на предостерегающие жесты Усмана, обра­
тился к его гостям меняла. — Соберемся все вместе в
нашей мечети, чтобы помолиться аллаху...
— Да, верно, это случилось ровно полвека тому
назад, — подхватил Абу-Абдаллах.—Большинства из
вас еще и на свете не было, а я уже коран наизусть
знал. Великая скорбь охватила тогда сердца всех
истинно правоверных. А сколько других светочей исти­
ны погубили в те годы жестокие палачи! Сколько
единоверцев Нахшаби было удавлено и обезглавлено!
1 Основатель исмаилитской секты.
2 Видный кармат.
3 Один из вождей карматства.
29

Сколько семей разорено! Я хорошо помню это время.
Плач и стон стояли по всей стране! Люди скрывались,
бежали, бросали поместья, лавки, мастерские. Их пре­
следовали и травили, как диких зверей. Хотя я и был
тогда подростком, но никогда не мог забыть этих ужас­
ных событий.
После слов Натили внимание к нему возросло еще
больше. Теперь уже никто не сомневался в том, что
видел перед собой единомышленника. К Усману верну­
лось его хорошее настроение. Наконец-то старик за­
говорил без обиняков. Зеленщик радовался тому, что
разглядел в Абу-Абдаллахе кармата и зазвал его к
себе. Усман совсем был бы счастлив, если бы старый
ученый оказался еще и посланцем Фатимидов.
Как только друзья Усмана признали старика за
своего, разговор оживился и принял более свободное
направление.
В самый разгар беседы в комнату вошел новый
гость, которого хозяин, видимо, ждал с особенным не­
терпением.
— Салам
алейкум!—приветствовал
вошедший,
кланяясь любезно, но несколько свысока. — Да будет
к вам благосклонен аллах!
Натили взволновался, увидев гостя. Ну конечно, это
был тот самый молодой человек, который посещал ко­
гда-то в Балхе ученые собрания у одного из мухтасибов\ Тогда этр был восемнадцатилетний веселый и
скромный юноша. Хотя он и превратился в зрелого,
державшего себя с большим достоинством мужчину,
черты его лица мало изменились, он был все так же
красив, все так же блестели большие темные глаза и
сверкали ровные белоснежные зубы. О возрасте гово­
рила только выхоленная каштановая бородка с легкой
проседью.
«Узнает ли он меня?—с беспокойством думал Абу­
Абдаллах.— Видать, теперь это важная особа. Где ему
помнить старого бродягу учителя!» Натили чувствовал,
что от этой встречи многое зависит для него.
1 Мухтасиб — должностное лицо, наблюдающее за торго­
вой жизнью города.

30

— Мы рады тебе, достопочтенный Абдаллах,—
обратился к новому гостю Усман. — Твой приход —
большая честь для моего дома! Погляди, среди нас, ка­
жется, есть твой старый знакомый. Помнишь ли ты его?
Абдаллах обвел присутствующих внимательным
взглядом и остановился на Абу-Абдаллахе. Приветли­
вая улыбка мелькнула на его лице.
Старик сидел, подняв подернутые легкой молочной
пленкой старости глаза, и его редкая бородка вздраги­
вала от волнения.
Абдаллах шагнул к нему и раскрыл объятия.
— Разве мог бы я забыть такого замечательного
ученого, как Абу-Абдаллах Натили!—воскликнул он,
обнимая старика. — Он был первой звездой Балха! Это
великая честь, что он не забыл меня!
Просиявший ученый встал, обнял старого знакомца
и, прижимаясь к его широкой груди, всхлипнул, жалко
скривив губы.
Вся его жизнь выразилась в этом движении. Вся
бездомная, бродячая жизнь, все разбитые надежды не­
удавшегося ученого, одинокого бедняка промелькнули
перед ним за один только миг, когда в объятиях Абдаллаха вернулись, казалось, его былые силы. Не все
еще было в прошлом!
Сердечность, проявленная таким уважаемым чело­
веком, как Абдаллах, по отношению к Натили, еще бо­
лее утвердила его положение за столом Усмана. Обра­
дованный признанием своего значения, сам Абу-Аб­
даллах охотно разговорился и подробно рассказал обо
всем, что видал и слыхал во время своих скитаний и
что непосредственно относилось к делам карматов. Мно­
гое в его сообщениях было новым и неизвестным его
столичным единомышленникам. Усман потирал руки.
Вечер удался на славу!
Теперь даже самые недоверчивые из гостей разго­
ворились свободно о делах, о которых при чужом чело­
веке поостереглись бы и упоминать.
Напряженное положение в стране беспокоило всех,
а особенно купечество. Знать что-нибудь больше своего
соседа — значило получить больше барыша. Появление
за столом Абдаллаха, сравнительно видного чиновника,
31

к тому же имевшего множество знакомых в диванах и
при дворе эмира, отвлекло разговор от карматства к
текущим событиям.
— Рассказывай, рассказывай, уважаемый!—наки­
нулся на Абдаллаха один из купцов, соседей Усмана. —
Слухами полон базар, а чего ждать и чего опасаться —
никто не знает. Правда ли, что наш великий повели­
тель Нух ибн-Мансур опять в походе?
Абдаллах кивнул головой, хотя и ответил, посмеи­
ваясь, совсем другое:
— Что вы, друзья! Эмир все последнее время весе­
лился в загородном саду, а сейчас отправился на охоту.
Так, во всяком случае, говорят у нас в диване.
— Ну, здесь мы в своем кругу, почтенный Абдал­
лах, ты можешь не скрывать от нас правды.
— Боюсь, что она покажется вам горькой! — Аб­
даллах понизил голос почти до шепота. — Богра-хан 1
затевает поход на Бухару. Мало того, что караханиды
завладели долиной Семиречья и Кашгаром2, они хотят
властвовать и в Мавераннахре. Степь зашевелилась.
Наши лазутчики доносят, что со всех кочевий к Бограхану спешат вооруженные отряды. Наши караваны не
осмеливаются более идти на восток. Повелитель встре­
вожен и решил лично ознакомиться с состоянием войск.
— Неужели Абу-Али Симджури3 не в состоянии
проучить Богра-хана, не беспокоя эмира?
— Кто знает, что может и чего не может Абу-Али
Симджури, — загадочно ответил Абдаллах. — Силы у
Богра-хана немалые...
— Но и у нас огромное войско, — заметил один из
купцов. — Мы платим на его содержание столько, что
вот-вот разоримся.
— Войско-то у нас неплохое, да его начальники не­
надежны.
— Это ты прав! Нигде нет стольких измен и такой
продажности, как среди хаджибов4. Нас, купцов, ру1 Богра-хан — вождь
караханидов — тюркских
племен.
2 Город в Восточном Туркестане (Синьцзяне).
3 Наместник подвластного Саманидам Хорасана.
4 X а д ж и б — военачальник.

32

кочевых

гают, будто мы жадны, ради барыша пойдем на все.
А если нас сравнить с Симджури или Фоиком, то мы
святые. Эмир не жалеет для них ни золота, ни поме­
стий. А ведь они готовы продать его за лишний дир­
хем. Вся беда в том, что наш повелитель слишком добр
и простодушен. Разве можно поручать защиту родной
земли одним наемникам!
— Да, — задумчиво произнес Абдаллах, — вряд ли
тюркская гвардия эмира захочет сражаться против сво­
их соплеменников. А без людей, как говорят, нет проку
от мечей. Такое войско легче поднять против иновер­
цев. Сам пророк советует сражаться с ними...
Беседа гостей длилась до полуночи.
Натили оживился и вспоминал с Абдаллахом весе­
лые ночи Балха. В разговоре он высказал несколько
остроумных мыслей по поводу предполагаемого похода
Богра-хана, женитьбы старшего сына Фоика и назна­
чения в Бухару нового муфтия !, а также вызвал общий
восторг, процитировав два-три стихотворения одного
балхского поэта, которого и Абдаллах знал в свое
время.ч
К концу вечера Абдаллах подсел к Натили.
— Как я рад, что ты, уважаемый друг, остался
по-прежнему верен нашему толку, — сказал он ста­
рику.— Это позволяет мне обратиться к тебе с боль­
шой просьбой. Усман сказал, что ты не прочь был бы
передать свои высокие знания молодежи... Не осчаст­
ливишь ли ты мой дом? Не возьмешься ли за воспита­
ние моих мальчиков, конечно, если у тебя нет пока
ничего лучшего? Мне хочется, чтобы их вырастил кармат, а лучшего наставника, чем ты, мне не найти. Я не
останусь в долгу у тебя и не забуду чести, оказанной
мне по старой дружбе...
Солнце заливало широко раскинувшийся город, его
дворцы и хижины, мечети и сады, площади и базары.
Солнце золотило воду в арыках рабада, заглядывало
даже в самые узкие переулки. Люди изнемогали от
1 Муфтий — высшее духовное лицо.

3

Смирнова-Ракитина

33

зноя. В полдень стали затихать кварталы ремесленни­
ков. Все, у кого не было спешной работы, потянулись
к отдыху. Медники не оглушали более своих соседей
стуком молотков. Столяры отложили топоры и пилы,
портные, бросив в угол недошитые халаты, улеглись на
них подремать. Прикрыли лавки сонные купцы, все
равно сейчас покупателя не дождешься. Замолкли
крики менял, вопли разносчиков воды, продавцов сла­
достей, пряностей и всякой всячины, которую без зазы­
вания и шума не продашь. Всех разморил полуденный
зной, на всех повеяло сном, даже на того погонщика
ослов, который приехал на базар из далекого селения
и не хочет тратиться на нары в хане. Он решил пере­
ждать зной в базарной харчевне. Но голова его кло­
нится все ниже и ниже, пиала выскальзывает из рук, а
сам он со сладким храпом валится на коврик.
Те же, кто не имеет и нескольких грошей, чтобы
зайти в дешевую базарную чайхану, улеглись прямо на
земле, где дерево или строение бросило свою короткую
полуденную тень.
Но не всюду замерла жизнь в Бухаре. В соседнем
с базаром квартале, за высокой глиняной стеной, слы­
шатся голоса. Тяжелая дубовая калитка ведет в ма­
ленький уголок рая. Небольшой двор тенист и прохла­
ден от широко раскинувшихся ветвей высокого кара­
гача. Редкие блики проникших через густую листву
лучей кажутся золотыми монетами, рассыпанными по
каменным плитам, которыми вымощен двор. Тихо жур­
ча, перебирает тоненькая струйка фонтана, и в жем­
чужной водяной пыли рождаются маленькие радуги.
В самом тенистом углу расстелен большой ковер. Среди
набросанных на него подушек лежат старик и два маль­
чика лет девяти-одиннадцати. У младшего — Махму­
да — полное загорелое личико и черные, как сливы, чуть
раскосые глаза. Он лениво жует урюк и насмешливо
слушает разговор, который ведет с учителем Абу-Абдаллахом Натили его брат Хусейн.
Дневной зной все же дает о себе знать даже и в
этом благодатном уголке. Натили клонит ко сну. Он с
наслаждением всхрапнул бы часок на мягкой подушке,
лежащей под его локтем. Но Хусейн докучает ему во­
34

просами, на которые надо что-то ответить, чтобы под­
держать свой авторитет всезнающего учителя. А маль­
чика интересуют самые неожиданные вещи. Ему хо­
чется знать, почему вода в фонтане стремится вверх,
а не вниз, как из опрокинутого кувшина, почему солнце
встает летом раньше, чем зимою, какие деревья растут
в других странах, и многое-многое другое, что неведомо
и самому Абу-Абдаллаху. Старик зевает, борется с дре­
мотой и отвечает невпопад. Он и бодрствуя не всегда
может ответить на бесчисленные вопросы мальчика.
К счастью, существует аллах. В затруднительных слу­
чаях наставник ссылается на его высшую премудрость.
Беда лишь в том, что эти ссылки не удовлетворяют лю­
бознательного Хусейна. Ну хорошо, пусть действитель­
но так устроил дллах! Но зачем иногда он поступает
так, а иногда по-другому? Хусейн хмурится, не скры­
вая своего неудовольствия, что не мешает ему, однако,
забрасывать старика новыми, еще более каверзными во­
просами.
Натили не похож теперь на того жалкого, не знаю­
щего, где приклонить голову, бедняка, который
несколько месяцев назад остановился во дворе зелен­
щика Усмана. У него уже не один, а три хороших
халата. Чалма у него всегда чистая, из тонкого мусли­
на. Он вдосталь ест за обильным столом Абдаллаха и
держит себя с полным достоинством. Но годы берут
свое. Старая голова и усталое от долгой тяжелой
жизни тело просят покоя. Он еще учит тому, что ко­
гда-то узнал, но не берет больше книги в руки. Все
равно всего не изучишь и не охватишь.
Иногда он радуется, а иногда удивляется настой­
чивому любопытству Хусейна. Он гордится умом и
способностями своего ученика, но в данный момент
хотел бы лишь одного: чтобы тот занялся какой-либо
игрой, как другие дети. Глаза старика совсем сли­
паются, и он мучительно подавляет зевоту.
. Махмуд потихоньку шалит и бросает косточки
абрикосов в бассейн. Его нисколько не интересуют ни
вопросы брата, ни смущенные, сбивчивые ответы учи­
теля. Вот жиденькая крашеная бородка Натили — со­
всем другое дело. Он трясет ею точь-в-точь как сосед3*

35

ский козел! Если бы запустить в нее косточкой? Мах­
муд знает, что борода является предметом особых за­
бот и гордости старика, но уже не в силах удержаться
от озорства. Мальчик старательно целится, при­
щурив глаз. Щелчок. Косточка летит в верном направ­
лении. В этот момент Хусейн поднимает голову, и ко­
сточка попадает ему прямо в щеку. Он вскакивает вне
себя.
— Ишак!—кричит он брату, и в его серых глазах
загораются гневные огоньки. — Мало того, что сам
всегда ленишься, но и мне мешаешь заниматься!
В ответ Махмуд лишь заливается неудержимым
смехом. Вот чудно: целил в учителя, а попал в брата!
Этот хохот еще более распаляет Хусейна. Он бро­
сается на Махмуда и валит его на ковер. Несколько
минут братья, свившись в клубок, усердно тузят друг
друга по спинам. Их возня пробуждает учителя.
— Дети, дети, — бормочет он сонным голосом, но,
вместо того чтобы разнимать расшалившихся мальчи­
ков, удаляется под шумок в свою комнату.
Борьба длится недолго. Хотя Махмуд и считает
себя сильнее старшего брата, всегда занятого книгами
и никогда не принимающего участия в обычных маль­
чишеских забавах, ему приходится просить пощады.
Победитель охотно прощает его, и красные, распарен­
ные мальчики дружно бегут к фонтану, чтобы освежить
потные лица, а затем, едва добравшись до ковра, засы­
пают, нежно обняв друг друга.
— Так-то
вы
занимаетесь
книжной премуд­
ростью?— слышится около мальчиков мягкий, насмеш­
ливый голос отца. — А я-то уже собирался просить
Абу-Абдаллаха, чтобы он пощадил ваши бедные голо­
вы и отпустил вас порезвиться.
Абдаллах опускается на ковер и тянется к подносу,
принесенному слугой. Махмуд приоткрывает глаза, ви­
дит в руке отца любимую им нугу, и сон мгновенно
отлетает от него. Хусейну труднее проснуться. Почти
всю ночь он провел над книгой о растениях, которую
купил накануне на базаре, и вид сладостей не может

36

заставить его оторваться от подушки. Но все же он
делает над собою усилие и приподымает тяжелые веки.
Отец смеется и теребит мальчиков. Очевидно, он
чем-то доволен. Вероятно, дела его удачны. В таких
случаях он всегда приходит побаловать сыновей. Ему
ведь редко удается уделять им время.
Прямо перед собою Хусейн видит голову отца, его
высокий лоб, горбатый точеный нос, выхоленную бо­
родку, родинку над верхней губой. На отце коричне­
вый, затканный золотым узором халат; длинные рукава
отворочены к локтям. Тонкие смуглые пальцы держат
большой кусок ореховой нуги. Хусейн открывает глаза
пошире. Ученость не мешает ему любить вкусные
вещи.
Полюбовавшись, как лакомятся дети, Абдаллах под­
нимается с ковра. Его ждут дела. Но перед уходом он
говорит старшему сыну:
— Хусейн, сегодня я пригласил гостей. Будут люди,
понимающие толк в науках. Смотри не подведи меня!
Покажи им, на что способен сын Абдаллаха ибн-Сины!
Мальчик с нежностью смотрит вслед отцу: какой он
красивый, умный, веселый! Все почитают его за рассу­
дительность, добродушие, щедрость. Хорошо быть сы­
ном такого отца!
Абдаллах ибн-Сина не так давно живет в Бухаре.
Нынешнее Довольство, которое видят вокруг себя маль­
чики, также пришло к нему не сразу. С ранних лет он
служил чиновником податного ведомства. Множество
дорог исхожено его верблюдом. Множество проклятий
послано бедняками ему вслед. Ценя его усердие, стара­
ние и знание дела, его перевели в столицу, и под его
начало поступили десятки мелких чиновников, разъез­
жающих по необъятным просторам Средней Азии, что­
бы никогда не оскудевала казна эмира, чтобы не пре­
кращались пышные празднества в дворцах сановников и
тюркские наемники вовремя получали свое жалованье.
Теперь он ДЪвольно влиятельный чиновник; его
дружбы ищут не только сослуживцы, но и купцы, уче­
ные и даже мелкая придворная знать. С тех пор как
в кармане у него появились деньги, он уже не забывает
о том, что принадлежит к старинному знатному роду,
37

тем более что дом у него — полная чаша и там радушно
встречают и званого и незваного. Нигде не бывает та­
ких интересных бесед, таких горячих споров и такого
прекрасного вина, достойного стола самого эмира, как
в доме у Абдаллаха.
Вино это привозят из Афшаны, близ которой рас­
положено поместье отца его жены Ситоры !.
Мальчики постоянно слышат от матери о дедушке,
да они и сами знавали его в раннем детстве, когда еще
жили в Афшане. Хусейн частенько дразнит Махмуда,
напоминая ему о том, как тот однажды, поссорившись с
учителем, бежал к дедушке, но дошел только до ворот
рабада и, испугавшись толчеи, городского шума, крика
ослов и верблюдов, малодушно вернулся домой.
На каменные плиты легли длинные вечерние тени.
Слуги хлопочут во дворе, одни протягивают веревки
между деревьями и вешают на них глиняные светиль­
ники, другие таскают кувшины, блюда, миски. В даль­
нем углу двора кипят котлы, жарятся на вертелах боль­
шие куски баранины. Чадит расплавленный на сково­
родах жир, и, обычно такой спокойный и флегматичный,
повар Ахмад орет на помощника, щедро отпуская
подзатыльники своему сыну — вертлявому озорнику
Рахмату.
•
Темнеет. Домоуправитель Абу-л-Касым, словно свя­
щеннодействуя, зажигает плошки. На террасе, перед
которой высажены розы, расстилают толстые бухарские
ковры и ставят на них столики, вышиной в ладонь, с
фруктами, сладостями, прохладительными напитками.
Затейливо вычеканенные бухарскими мастерами кумганы 2 блестят свеженачищенной медью: перед едою и во
время ее пирующие будут мыть руки. Терраса прини­
мает богатый и нарядный вид. На несколько минут из
своей половины выходит жена Абдаллаха — красавица
Ситора-бану. Из-за ее широкого платья высовываются
лукавые рожицы девочек — трехлетней Гулноры, очень
1 С и тор а—звезда. Женское имя, принятое на Востоке.
2 Кумган — узкогорлый кувшин с тазом для умывания^
38

похожей на старшего брата, Хусейна, и ее подружки, си-»
неглазой Мариам, дочери няни Софиат. Нарядные де­
вочки важно, как требует хорошее воспитание, здорова­
ются с мальчиками, и только озорные огоньки вспыхи­
вают в их глазах. Мать ласково гладит сыновей по го­
лове.
— Настоящая вечерняя звезда! — шепчет Хусейн
брату, окидывая восторженным взглядом богатый
наряд матери. Его взор не может оторваться от ее пар­
чового платья цвета бирюзы, узорных шелковых
шальвар и тонкого, легкого, как облачко, покрывала,
небрежно наброшенного на голову. Ситора-бану улы­
бается, окидывает хозяйским втором приготовления и,
удовлетворенная, удаляется. За ней тянется крепкий
запах душистых масел и мускуса.
Музыканты уже прибыли, уселись под деревом и ти­
хонько пробуют свои инструменты. Гости должны по­
явиться с минуты на минуту, и хозяин, в богатом празд­
ничном одеянии, вышел на террасу, медленно пе­
ребирая большие янтарные четки. С глубоким покло­
ном встречает он гостей, приветствуя их в изысканных
выражениях, как этого требует гостеприимство и почте­
ние к входящим в дом.
Среди гостей — чиновники, сослуживцы Абдаллаха,
два прославленных в Бухаре улемапридворный
поэт — живой, веселый Фируз. Он почти никогда не го­
ворит прозой и, если ему не хватает собственных га­
зелл и касыд2, охотно декламирует любимые Хусей­
ном стихи Рудаки3, отца таджикской поэзии, или
отрывки из замечательных поэм Дакики 4. Хусейн лю­
бит его. Фируз первый познакомил мальчика с велики­
ми поэтами его родины и никогда не забывает напом­
нить ему, что писали они не на чужом — арабском, а на
своем родном, таджикском языке.
Следом за поэтом появляется придворный матема­
тик Якуб ибн-Лахия. Это задыхающийся ворчливый
толстяк, всегда и всем недовольный. Он пытается
1
2
3
4

Улемы — мусульманские богословы, законоведы.
Газелла, касыда — стихотворные формы.
Таджикский поэт конца IX — начала X века.
Таджикский поэт середины X века.
39

изображать из себя последователя философии радости
и наслаждения, но это ему плохо удается. Оба маль­
чика терпеть его не могут и всегда рады устроить ему
какую-нибудь каверзу. Махмуд весело улыбается,
подталкивает Хусейна локтем, напоминая о том, как
они в прошлый раз незаметно вытащили из-под Якуба
ибн-Лахии подушку, на которой тот собрался было
развалиться.
Последним приходят самые интересные гости. Это
два недавно переехавших в Бухару хорезмийца —
Максуд и Адиб. К ним очень благоволит сам повелитель
Бухары Нух ибн-Мансур. Оба они ездили недавно на
Запад, и рассказы их вызывают изумление даже быва­
лых людей. Абдаллах нарочно пригласил их, чтобы
доставить удовольствие и развлечение своим друзьям.
Доброе, выдержанное афшанское вино, от которого,
несмотря на запрет пророка, никто, даже улемы, не от­
казывается, развязало языки хорезмийцам, и, не дожи­
даясь, когда их будут об этом просить, они приступают
к рассказу о своем путешествии.
— Далеко от нас лежит Русь, — начинает старший
из хорезмийцев — Максуд, полный пожилой мужчина,
любящий поесть и выпить. — Давно уже туда ходят из
Хорезма караваны с товарами, но не всякий купец от­
важивается на столь рискованное путешествие. Мы с
Адибом долго не решались на это дело, но нам сооб­
щали о Руси такие чудеса, а побывавшие там соотече­
ственники так обогатились за одну поездку, что не от­
правиться самим было бы грешно.
Максуд делает длительную паузу и запускает тол­
стые пальцы в стоящую перед ним белоснежную гору
горячего рисового плова. Только повторив эту про­
цедуру несколько раз и выпив не одну чашу вина, он
продолжает свое повествование:
— До самого города Булгара, столицы царства,
что раскинулось на берегах реки Итиль, — русские зо­
вут ее Волгой, — дорога идет хорошая, то и дело колод­
цы и караван-сараи. Ехали мы туда словно по родной
стране. А в городе Булгаре наших хорезмийцев, по­
жалуй, не меньше, чем самих булгар. И толмачей не
понадобилось. Там все хорезмийское: купцы, муллы,
40

товары, даже нищие на улицах просят милостыню похорезмийски.
Максуд заливается смехом, и все его лицо превра­
щается в комок красного лоснящегося мяса. Он вни­
мательно разглядывает стоящие на столиках яства, вы­
бирает жирную куропатку и, обмакнув ее в чашечку
с ореховой подливой, отправляет в рот. Несколько ми­
нут слышно лишь громкое чавканье и хруст нежных
костей птищ>1. Из вежливости гости не решаются торо­
пить хорезмийца, хотя им и не терпится дослушать
рассказ. К счастью, уже насытившийся Адиб продол­
жает за своего товарища:
— После Булгарского царства, на той стороне Итиля, идти стало хуже. Сначала мы попали в обширные
степи, где бродят дикие кочевники, а потом пошли леса,
каких правоверный мусульманин и во сне не увидит.
Леса полны хищных зверей, и только благодаря опыт­
ности проводников — двух братьев-славян — нам уда­
лось спастись от волчьих зубов, кабаньих клыков и ро­
гов тура. Правда, и караван у нас был не маленький:
тысяча верблюдов и сотни две охраны.
Снаряжали караван пятнадцать купцов. А мы с
Максудом хоть и взяли кое-какие товары, но главной
целью нашей поездки было разузнать для хорезмшаха,
правда ли, будто киевский князь Владимир принял
мусульманство, как об этом болтали багдадские купцы.
Если бы это подтвердилось, нам было поручено пере­
дать князю от имени хорезмшаха коран, переписанный
великим каллиграфом Асадом Багдади. Цены нет тому
корану! Один переплет стоил более пяти тысяч дирхе­
мов.
Подвыпившие гости зашумели, выражая некоторое
недоверие к словам хорезмийца.
— С какой стати дарить такую ценность какому-то
князю, живущему на краю земли, даже если он и при­
нял мусульманство?—воскликнул один из чиновников
и, наклонившись к соседу, шепнул ему на ухо: — Неда­
ром говорят о хорезмийцах, что они «хитры, как кош­
ки, и болтливы, как ветер».
Максуд, покончивший наконец с куропаткой, вытер
жцрные руки и снисходительно пояснил:
1

— Помимо корана мы везли торговый договор, ко­
торый покрыл бы с лихвою стоимость книги. Но дело
в том, что коран и не пришлось дарить князю. Он, ока­
зывается, перешел со всем своим народом не в мусуль­
манскую, а в христианскую веру. Мы были свидетелями
того, как византийские попы купали несколько тысяч
киевлян в Днепре, махали над ними своими зо­
лотыми крестами и пели хором какие-то греческие мо­
литвы.
— Христианскую?—с возмущением воскликнули
в один голос оба улема. — Зачем киевскому князю
понадобилась столь презренная религия, которую у нас
исповедуют лишь рабы?
— Весь Запад исповедует эту религию, достопоч­
тенные, — ответил Адиб? — а Запад Киеву ближе Во­
стока.
— Ну, а что вы скажете о самом князе Владимире,
о его владениях, о столице Руси? — перевел Абдаллах
разговор, боясь религиозной темы, грозившей поссо­
рить собеседников.
Адиб и Максуд наперебой стали рассказывать о
Владимире, о Руси, о Киеве. Из их слов следовало,
что русский князь — могучий государь. Он повелевает
многими народами, и даже трудно понять, где конча­
ются пределы его владений, так далеко распростра­
няются они на север, на запад и на восток от Днепра.
Его предшественники ходили походами в Византию, и
грозные греческие базилевсы трепетали при одной
вести, что киевляне направляют свои ладьи на море.
Земля киевская богата и обильна, а жители ее привет­
ливы, радушны, но умеют постоять за себя. Хозары
и печенеги боятся их. А Киев — большой торговой го­
род. Правда, в нем нет таких мечетей и дворцов, как в
Бухаре, Кяте или в Багдаде, но зато людям там живется
сытно и привольно. Туда съезжается много иноземных
купцов из Греции и далеких полночных стран. Торго­
вым людям в Киеве большой почет. Их и в палаты к
князю допускают, а по праздникам и за почетный кня­
жеский стол посадят. Конечно, если ты не копеечный
торгаш, а настоящий купец, если у тебя есть кредит у
менял, которых в Киеве не меньше, чем в Бухаре.
42

— А сам город какой? — робко спросил Хусейн
сидевший рядом с отцом.
Максуд в это время был всецело поглощен обглады­
ванием большой бараньей кости, но Адиб охотно пове­
дал мальчику о красотах Киева и Днепра.
— Но торговый договор вам так и не удалось за­
ключить, раз киевский князь отверг ислам? — вмешал­
ся в разговор Абдаллах.
— Ошибаешься, достопочтенный хозяин! Князь —
деловой человек. Религия религией, а торговля торгов­
лей. Поторговавшись хорошенько и продержав нас два
месяца в Киеве, князь подписал не один, а два договора
и выдал нам торговые ярлыки. Мы подарили ему уже.
от себя богатые ковры, а коран привезли обратно, —
посмеиваясь, закончил Адиб.
Улемы переглянулись между собой. Лица их при­
няли ироническое выражение — торг и общение с невер­
ными не очень-то угодное аллаху дело. Но они промол­
чали: чего спрашивать с хорезмийцев! Да и ссориться
с ними не стоит: они в милости у эмира.
Хусейн затаив дыхание слушал рассказы Адиба и
Максуда. Как обширен и интересен мир! От Натили
и отца он многое знал о Бухаре, Кяте, о великолепии
и пышности несравненного Багдада, затмившего былую
славу Дамаска. Рассказывал ему учитель кое-что о
Египте и о древней стране греков. Но о Руси он даже
и не слышал. Где она? Какая? Вот бы побывать там,
увидеть Днепр и Киев! Кто знает, может быть, когда
он вырастет, и ему удастся совершить это далекое пу­
тешествие. А пока что надо завтра же попросить у отца
денег и поискать у торговцев книгами, не найдется ли
у них чего-либо о Руси.
Повинуясь незаметному подмигиванию хозяина,
Абу-л-Касым усердно подливал в чаши вино. Гости
хмелели. Разговор становился все оживленнее. Поэт
Фируз заспорил с хорезмийцами. Поддразнивая их, он
утверждал, что в Бухаре есть мальчики, знающие
больше, чем ученые в Ургенче или Кяте. И, показывая
рукой на Хусейна, поэт продекламировал:
Под солнцем мудрости ты, юноша, возрос,
Высоких мыслей строй в наш тесный круг принес,

Прекрасны знанья цвет и гроздья размышлений,
Но скромности цветок в тебе милее роз...

Последнюю строчку он произнес, упершись насмеш­
ливым в’зглядом в Якуба ибн-Лахию, про которого всем
было известно, что он-то полностью лишен дара скром­
ности. Математик покраснел от злости и собирался об­
рушиться на дерзкого поэта. Но в этот момент со всех
сторон раздались возгласы:
— Ты прав, Фируз, напомнив нам о талантах, ко­
торыми благословил аллах сына нашего достопочтен­
ного хозяина. Покажи нам, мальчик, как ты растишь их.
Наступает минута, которую с таким нетерпением
ждало отцовское самолюбие Абдаллаха. Он старается
казаться равнодушным, ничем не выдать своего волне­
ния, но его холеные пальцы начинают все быстрее пере­
бирать зерна четок.
Гости наперебой обращаются к Хусейну. Один пред­
лагает ему процитировать суру корана, другой просит
прочитать какую-нибудь касыду. Хорезмийцы долго
экзаменуют ,его по географии, а Якуб ибн-Лахия после
некоторого раздумья ехидно задает мальчику старин­
ную индийскую задачу с шахматами, решения которой
он и сам толком не знает.
Хусейн с честью выходит из этих испытаний. Он-то
хорошо знает все, о чем его спрашивают. Недаром
столько часов проведено им за книгами. Он легко от­
ветил бы и на более трудные вопросы, но чувствует,
что они не под силу самим гостям. Хусейн, отвечая,
говорит спокойно, не торопясь, и только горячий румя­
нец заливает его лицо.
Отец доволен и горд своим сыном. Он приветливо
кивает Натили, сидящему рядом с Фирузом. «Как это
удачно получилось, что я его встретил у Усмана, —
думает Абдаллах, — как раз такого учителя и не хва­
тало моему мальчику».
Но сам Хусейн смущен. Торжество не радует его.
Ему кажется, что такое восхваление его скромных и
ограниченных знаний только унижает науку.
Он даже еще не знает ясно, что она собой пред­
ставляет, чему он будет учиться дальше, куда она по­
ведет его, какие препятствия придется преодолеть, но
44

он уверен: наука — это что-то великое и прекрасное,
ради чего не страшно отдать жизнь.
Задумываясь над этим, мальчик иногда начинает
представлять себе науку чем-то вроде горного хребта,
который надо пройти. Для (^владения каждой из его
вершин нужны терпение, выдержка и постоянные уси­
лия, но зато оттуда, с высоты, видны и пройденный
путь и предстоящий. Сейчас он едва-едва подошел к
началу первого подъема, ничего еще не достиг, ничего
еще не видит, а его уже хвалят и восхищаются им, —
как же не смущаться Хусейну при виде сияющего отца
и удивленных гостей!
— За всю мою жизнь, — заявляет Адиб, — я знал
лишь одного мальчика, столь же одаренного и уче­
ного, как твой сын, уважаемый Абдаллах! Сейчас он
уже вырос, и его звезда по праву блестит при дворе на­
шего могучего хорезмшаха в Кяте. Да будет благосло­
венно его имя! Зовут этого ученого Мухаммед ал-Бируни. Но думаю, что и этот отрок, когда подрастет, ни
в чем не уступит ему.
— Иншаллах! 1 — раздается дребезжащий, старче­
ский голос Абу-Абдаллаха Натили. — Иншаллах!..
Яркие краски заката догорели на горизонте. Их
окончательно стерли мягкие сумерки. Хусейн робко сту­
чится в комнату учителя. Натили прекрасно понимает,
в чем дело. Его старческим ногам трудно, ох как труд­
но, подниматься по бесчисленным ступеням витой лест­
ницы, но он любит своего ученика и не в силах отказать
ему в чем-либо. Они выходят из дома и идут по затих­
шему кварталу к соседней мечети. Ее мулла большой
приятель Натили и охотно позволяет ему пользоваться
по ночам минаретом.
Над Бухарой темно-синим многозвездным покровом
распростерся небесный купол. Крутые шаткие ступень­
ки минарета, по которым приходится карабкаться ощу­
пью, тихо поскрипывают, тонкие деревянные перила
обтерты до лоска ладонями муэдзинов, снизу доносятся
1 Если захочет аллах!

45

заглушенные голоса прохожих, и сердце Хусейна сладко
замирает. Ему кажется, что каждый шаг приближает
его к звездам.
Вот и площадка. Задыхающийся Натили останав­
ливается и, хватаясь за сердце, долго не может унять
его прерывистого биения. Хусейн смотрит на старика
с жалостью и тревогой. Но тому уже лучше. Он са­
дится на узенькую деревянную скамеечку и показывает
ученику созвездия, Млечный Путь, сверкающую на за­
паде изумрудным блеском Венеру.
— С почитанием этой планеты, — поясняет он Ху­
сейну,— связано наше празднование пятницы.
Хусейн знает уже теперь названия всех ярких боль­
ших звезд.
— Вот Пояс Ориона, — говорит он, произнося на­
звания светил по-арабски, — а ниже Сириус, вот Вега.
А это Альдебаран, то созвездие, похожее на бабочку, —
Кассиопея, там — будто кто просо рассыпал — Плеяды.
Вот странно! — восклицает мальчик.—Ты видишь,
учитель, в созвездии Персея нет больше яркой звезды,
которую мы видели в прошлый раз?
Натили улыбнулся.
— Это Алголь. Он всегда так: через три дня мерк­
нет, а потом снова сияет прежним блеском.
— Чем же это объясняется? — спрашивает удивлен­
ный мальчик.
Но учитель не может дать ему ответа на этот во­
прос.
— Такова воля аллаха, — говорит он, — никто не
может постичь его пути.
— Но ведь мы для того и учимся, чтобы понять
непонятное, — логично возражает Хусейн.
В ответ Натили лишь кряхтит и переводит разго­
вор на другой предмет.
Где-то далеко внизу отходит ко сну замолкнувшая
Бухара. Изредка по извилинам темных улиц тихо дви­
жутся крохотные светлячки. Это запоздавшие горожане
возвращаются с факелами к своим очагам. А на черном
небе звезды медленно ведут свой стройный торжествен­
ный хоровод. Голос Абу-Абдаллаха звучит теперь
оживленно: видимо, он вспомнил свою молодость. Не-

46

торопливо рассказывает он ученику о халдейских звез­
дочетах, о египетских астрономах, еще три-четыре ты­
сячи лет тому назад установивших понятие о годе и раз­
деливших год на двенадцать месяцев, о китайских астро­
номах Хи и Хо, потерявших свои головы за то, что по
нерадивости нарушили счет времени, за которым обяза­
ны были следить, и, предавшись пьянству, не предска­
зали заранее солнечного затмения.
Мальчик, придравшись к слову, расспрашивает учи­
теля, как предсказывают солнечные и лунные затме­
ния, но это уже совсем за пределами знаний Натили, и
он снова меняет разговор.
Хусейн любил эти ночные посещения минарета. Ему
казалось, что именно там мир особенно широко откры­
вался перед ним. Но старику становилось все труднее
подниматься по крутой лестнице. Чтобы уговорить его,
Хусейну приходилось .пускаться на китрости.
— Никак не могу вспомнить, как называется одна
звезда, — задумчиво хмуря лоб, говорит он как бы про
себя, едва приступив к утренним занятиям.
— Какая звезда?—неосторожно интересуется На­
тили.
— Мы ее видели позавчера справа от Юпитера. Ты
знаешь ее имя, учитель.
— Светит зеленоватым светом?
— Нет, красноватым.
— Там не было такой звезды.
— Уверяю тебя, что была.
— Ты ошибаешься.
— Я покажу тебе ее вечером, когда пойдем на ми­
нарет.
— Но я же сказал тебе, что сегодня мы не пойдем.
Хусейн делает огорченное лицо.
— А как же звезда?
— Звезда не погаснет и через неделю.
— Но я забуду ее место, а сейчас я его отчетливо
себе представляю.
Натили вздыхает, кряхтит, но в конце концов
сдается.
Однако Хусейну жалко старика; В его годы частые
прогулки на верхушку минарета и ночные часы, про­
47

веденные на открытом воздухе, могли иметь роковые
последствия. Мальчик раздобыл себе в книжной лавке
книгу Клавдия Птолемея «Альмагест» и теперь про­
водил над ней ночи. Из нее он узнал, что Земля не пло­
ская, а шарообразная, что земной шар находится в
самом центре вселенной, а вокруг него вращаются хру­
стальные сферы — оболочки, к которым прикреплены
светила. Ближе всего к Земле сфера с Луной. Далее
последовательно идут сферы с Меркурием, Венерой,
Солнцем, Марсом, Юпитером и, наконец, Сатурном.
К восьмой сфере относятся неподвижные звезды, не
изменяющие расположения по отношению друг к другу,
а на девятой находится «Первый двигатель». Он-то и
приводит в движение все небесные сферы.
Читая и перечитывая эту необыкновенную книгу,
открывшую ему небесный мир, Хусейн учится опреде­
лять склонения и прямые восхождения светил, усердно
вычерчивает эпициклы — пути планет вокруг особых
центров на сферах, без которых нельзя понять, почему
планеты то движутся вперед, то возвращаются назад,
чтобы снова вращаться в прежнем направлении. Теперь
его все больше и больше тянет на минарет,
чтобы собственными глазами увидеть, как планеты
«бродят» взад и вперед по небу.
Но настало лето 3831 года, и о посещениях мина­
рета пришлось забыть. Для Бухары наступили тяже­
лые дни. Войска Богра-хана приближались к столице.
Предусмотрительный Абдаллах поторопился увезти
семью из города.
Положение в стране действительно было очень
серьезным. Один из начальников саманидского войска,
Аяч, посланный с армией навстречу Богра-хану, был
разбит и взят в плен. Следом за ним великий хаджиб
Фоик, по-видимому умышленно, проиграл битву при
Хардженте, на самых подступах к Бухаре. Повелите­
лю Мавераннахра Нуху ибн-Мансуру Саманиду ничего
не оставалось, как покинуть город без боя, отдав его
победителю.
1 383 год хиджры соответствует примерно 992 году нашего
летосчисления.
48

Эмир Нух, уезжая из столицы, яснее, чем когдалибо, чувствовал свое одиночество и бессилие. На кого
он мог опереться? Гвардия из тюркских гулямов? Ядро
армии и охрана трона, она была способна на самую
черную измену. Эмир знал, что не может доверять ни
одному из ее военачальников. Мусульманское духовен­
ство? Оно пользовалось огромным влиянием среди
темного населения, но оно держало сторону багдад­
ского халифа и готово было предаться караханидам, бо­
лее приверженным к догмам правоверного ислама, чем
вольнодумные Саманиды. Народ? Он равнодушно
смотрел теперь на отчаянное положение повелителя, не
оправдавшего его чаяний.
В то время, когда Нух покидал Бухару, отдавая ее
в руки могущественного соперника, лишь небольшой
отряд местного ополчения остался верен ему и после­
довал за ним. С этим небольшим войском эмир зата­
ился где-то поблизости от столицы.
Но на этот раз судьба благоприятствовала горе­
мычному правителю. Слабое здоровье Богра-хана по­
мешало ему остаться в Бухаре. Чувствуя, что даль­
нейшее пребывание в непривычном климате может
стоить ему жизни, он перенес свою ставку в Самар­
канд, оттянув туда войска. Воспользовавшись этим об­
стоятельством, Нух неожиданно ворвался в Бухару и
вернул себе потерянный трон.
Как-то вечером в конце лета, полного для Бухары
тревог и волнений, вернувшиеся из деревни Хусейн и
Натили снова поднялись на минарет, но в этот раз
пошли они не для того, чтобы смотреть на небо.
Город сиял огнями. Отовсюду слышались музыка,
пение, ликующие крики. Бухара праздновала победу над
Богра-ханом и возвращение в столицу своего эмира.
— Скажи, учитель, почему так довольны бухарцы,
ведь совсем еще недавно они с распростертыми объя­
тиями встречали Богра-хана, а сейчас так же радостно
встречают эмира Нуха? — обратился Хусейн к скло­
нившемуся над перилами Абу-Абдаллаху.
— Мне кажется, что люди просто жаждут празд­
ника,— ответил тот. — Праздник вносит хоть какое-то
разнообразие в их трудовую жизнь.
4

Смирнова Ракитина

49

Натили вздохнул. Видно было, что ему очень хоте­
лось поделиться с мальчиком своими мыслями, но он
сомневался, все ли будет ему понятно.
' — Наш народ издавна любил эмиров из дома Са­
мани, — продолжал он. — Они принадлежали к нашему
племени, были привержены народным обычаям и гово­
рили на родном языке. Они всегда покровительствовали
наукам, искусствам и ремеслам. Это за их время Бухара
украсилась творениями великих зодчих. — Натили про­
тянул руку в сторону города, сиявшего огнями костров,
факелов, плошек, словно в этом неясном зареве можно
было разглядеть здания, делавшие столицу такой пре­
красной. — Население находило в первых Саманидах
защиту от внешних врагов и самоуправства помещиков.
Но с тех пор все изменилось. Давно уже в Бухаре ни­
кто не смеет сказать свободного слова, давно уже нет
в ней места для вольной мысли. Главный муфтий, палач
и сборщик налогов — вот опора трона. Я с болью в
душе вижу, что народ охладел к своим правителям.
А без его поддержки, сын мой, любой властелин — ве­
ликан на глиняных ногах.
Натили снова замолчал, настороженно прислуши­
ваясь к шагам редких прохожих. Но никто в эту празд­
ничную ночь не глядел на одинокий минарет, никто не
задумывался, находится ли на нем кто-либо.
— Эмиры думали, что можно править с помощью
тюркских наемников,—снова заговорил старик. — Они
верили, что за золото можно купить надежную вер­
ность солдат. Но получилось то же, что и в Багдаде,
а в древние времена в Риме. Повелители, нанявшие вой­
ско, сами становятся игрушкой в руках ловких воена­
чальников. Всюду измена, и нигде никакой поддерж­
ки! Что осталось от былой огромной империи? Каж­
дый рвет кусок послаще! Абу-Али Симджури вот-вот
станет самостоятельным властителем... Себук-Тегин —
бывший гулям — теперь султан Газны. Тает наша
страна!.. Никогда еще не было такого горя и позора,
чтобы Бухару — сердце государства — так легко сдали,
как сдали ее Богра-хану! Вот почему, мой мальчик,
я предвижу бесславный конец династии...
50

Натили замолк и печально глядел вниз, на веселый
город. Хусейн посмотрел на учителя. В полумраке ему
показалось, что по морщинистому лицу старика катятся
слезы.
— Не люблю я твоего Салиха, — заявил Хусейн,
отрываясь от книги и сердито поглядывая на Махмуда.
Братья только что проводили своих гостей, и млад­
ший без умолку болтал, восхищаясь красотой, умом и
нарядом одного из старых своих товарищей — Салиха
ибн-Ахмада.
— Я думал, что услышу от него что-нибудь новое,—
продолжал Хусейн. — Но Салиха, как видно, интере­
суют только новые ткани на базаре да новые сплетни,
которые его отец приносит домой. Мы три часа про­
болтали о пустяках, и я только попусту потерял
время.
— Это ты так говоришь потому, что Салих ученее
тебя, — вызывающе заявил Махмуд.
— Кто? Салих?—удивился Хусейн. — Он просто
неуч!
— Салих неуч?—засмеялся брат. — Да знаешь ли
ты, что все твои знания — это только десятая часть
того, что знает Салих. Он настоящий адиб1. Его го­
товят в дабиры2, и умные люди говорят, что лучшего
дабира трудно себе представить. Кроме того, он пре­
красный наездник, удивительный стрелок, знаменитый
охотник, поет он, как райская гурия, а играет на лют­
не так, что сам пророк заслушается... Никогда я не ду­
мал, Хусейн, что ты можешь так несправедливо ругать
Салиха...
В словах брата Хусейн уловил, кроме восхищения
товарищем, еще и желание немного уколоть его са­
мого.
— Ты плохо знаешь Салиха,—презрительно улыб1 Адиб — широко образованный и воспитанный человек.
2 Д а б и р — доверенный секретарь крупного сановника. Дабир должен был обладать большими знаниями и уметь себя дер­
жать во всех, случаях жизни. Дабиры часто использовались на
дипломатической работе.

4*

51

нувшись, заявил Хусейн. — Ты можешь им восхи­
щаться или подражать ему, сколько тебе угодно, но я
никогда не поставлю себя на одну доску с ним!
— Еще бы тебе ставить себя на одну доску с Са­
лихом! Если ты и можешь стать таким же ученым, как
он, то тебе никогда не сравниться с ним в стрельбе из
лука, или метании кинжала, или джигитовке на лоша­
ди... Твоя голова вся полна книгами, и ты забыл, на­
верное, даже, как натягивать лук! А Салих без про­
маха попадает в любую цель...
Хусейн промолчал, но насмешка Махмуда больно
задела подростка, тем более что Махмуд был совершен­
но прав. За последние два года, что жил у них Натили,
Хусейн совсем забросил и упражнения, и игры, и даже
верховую езду, которую любил с детства. Все его время
уходило на занятия и чтение книг.
Махмуду, не так рьяно стремившемуся к книжной
премудрости, в глубине души было обидно, что его
брат, такой же ловкий, сильный и смелый, как Салих,
не мог соперничать с товарищем в том, что было обя­
зательным для всякого молодого человека.
Хусейн сквозь насмешливые слова брата понял его
чувства и задумался. Ему вспомнилась старая сказка
о том, как у одного глупого ученого, неподвижно си­
девшего над своими книгами, отсохли ноги и голова
превратилась в котел, набитый всякой премудростью,
никому не нужной.
— Ну, мы еще посмотрим, один ли Салих без про­
маха попадает в цель! — весело сказал он и, насмешли­
во поглядев на брата, снова углубился в книгу.
После этого разговора Хусейн стал вставать еще
раньше, чем обычно.
На востоке едва брезжила заря, двор дома Абдаллаха был еще тих и совершенно безлюден, когда Ху­
сейн выходил из своей комнаты. Ужасно хотелось спать,
тело было вялым и тяжелым. Но вода бассейна, охла­
дившаяся за ночь, безжалостно смывала остатки сна.
Хусейн шел в сад. На стволе старой засохшей шелко­
вицы он чертил мелом кружок. Раз за разом посылал
он кинжал в цель. Закаленная сталь с тихим свистом
разрезала воздух. Острие вонзалось в древесину. Узор­
52

ная рукоятка покачивалась вместе с пружинящим клин­
ком. Кончал Хусейн только тогда, когда пять раз под­
ряд попадал точно в цель. Тогда извлекался из кустов
самодельный лук, и двенадцать стрел одна за другой
впивались в глиняную стену сарая.
После таких упражнений о сне даже и не думалось.
В доме все еще почивали, а Хусейн доставал книги и
садился заниматься.

Абдаллах часто приглашал к сыновьям молодежь
и заставлял мальчиков самих принимать гостей, изда­
ли наблюдая, как ведут себя молодые хозяева.
Мальчики, стоя у калитки, встречали своих сверст­
ников.
Вот пришел Амир, друг Хусейна, сын муллы; за
ним — сын соседа-купца, общий приятель мальчиков,
рыжий, веснушчатый Сури; последним явился Салих,
предмет восхищения Махмуда. Был он сыном богатого
саррафа и, правду сказать, любил прихвастнуть богат­
ством и связями отца. Он подъехал к воротам на на­
рядной тонконогой лошади, свободно спрыгнул с нее и,
бросив поводья слуге, вошел во двор.
Расшитый пестрыми шелками пояс, за который не­
брежно был заткнут кинжал в разукрашенных бирю­
зой ножнах, туго охватывал темно-желтый парчовый
халат Салиха; бирюзовой же пряжкой был прикреплен
к белоснежной чалме маленький султан из перьев.
Восхищенный его видом Махмуд стоял молча, даже
приоткрыв немного рот.
— Салам алейкум! Да будет благословение аллаха
над этим домом!—совсем по-взрослому сказал Салих
и поклонился братьям.
Хозяева ответили на приветствие, и молодые люди
весело направились к террасе, где их ожидало угоще­
ние.
'
Все мальчики давно были знакомы друг с другом,
в детстве часто играли вместе, но сегодняшняя встреча,
после летнего перерыва, сначала как-то смутила всех.
Один Салих вел беседу как ни в чем не бывало.
53

Рассказывая о ’ лете, проведенном в поместье отца, он
упомянул об игре в човган \ которой увлекался.
— Ты, Хусейн, никогда не участвовал в этой
игре?—вежливо обратился Салих к хозяину. — Прав­
да, она трудна для новичка, но очень захватывает.
Хусейн промолчал.
— Мы целые дни проводили за игрой, — продолжал
Салих. — И представьте, я с первого же раза сумел за*
гнать халь 2.
— О Салих, — восхищенно проговорил Махмуд, —
разве при твоей ловкости могло быть иначе?
Хусейн, желая подразнить брата, сказал насмеш­
ливо:
— Мне кажется, каждый человек сумеет загнать
халь. Не такое уж сложное это дело, и Махмуд просто
не совсем ясно представляет себе, как немного усилий
надо приложить для этого.
Салих удивленно взглянул на него и вежливо пере­
вел разговор на другое. Но Махмуд никак не мог успо­
коиться и сказал громко:
— Если загнать халь, по-твоему, легко, хотя ты и
не играл никогда в човган, то так стрелять из лука, как
это делает Салих, или метать так точно кинжал — со­
всем не пустое дело.
— Но и не очень сложное, — заявил Хусейн. — Ты
прости меня, Салих, я очень уважаю твои таланты, но
Махмуд иногда рассуждает, как маленький мальчик, а
пора бы помнить, что ему скоро пойдет тринадцатый
год.
— Ты давно уже не пробовал стрелять из лука и
метать кинжал и совсем забыл, как это трудно! — рас­
сердился брат.
— Откуда ты знаешь, что я давно не брался за это
дело? Я думаю, что смогу метнуть кинжал не хуже
других, — ответил Хусейн.
Веснушчатый Сури засмеялся, стараясь замять на­
пряженный разговор, но Амир неожиданно предло­
жил:
1 Ч о в г а н-б а з и — игра в мяч, напоминающая поло.
2 Провести мяч в ворота.

54

— Ты попробуй, Хусейн, а мы оценим.
— Яс удовольствием буду с тобой состязаться,
Хусейн, — заметил Салих.
Вся молодая компания встала с тахты и вышла во
двор.
Салих вынул из-за расшитого пояса кинжал и при­
вычным движением, попробовал его лезвие. Голубова­
тая сталь была темна и упруга, как стрела. Вынул
свой кинжал и Хусейн. Махмуд обвел мелом кружок
на стене и, отсчитав шаги, провел черту.
У Хусейна засосало под ложечкой. Сможет ли он?..
Но мальчик храбро стал рядом с Салихом. Тот сво­
бодным жестом подкинул кинжал, поймал его и вопро­
сительно взглянул на Махмуда.
— Готово?
— Готово. Бросай!
Хусейн напряженно вглядывался в каждое движе­
ние Салиха. Кинжал разрезал воздух и вонзился в са­
мую середину кружка.
— Твоя очередь, Хусейн, — строго сказал брат.
Собрав всю свою волю, бледный и напряженный
стоял Хусейн и, казалось, равнодушно поигрывал своим
кинжалом.
— Моя очередь?—переспросил он похолодевшими
губами и, сам не зная зачем, шагнул немного влево.
Кинжал его, вздрагивая, впился почти рядом с кин­
жалом Салиха.
«Ух!» — хотел было облегченно сказать Хусейн, но
только усмехнулся. Половина горы спала с его плеч.
— Ты видишь, Махмуд, не так уж это сложно,—
обратился он к брату.
Тот промолчал, а Амир вспомнил:
— А из лука вы хотите стрелять?
Сын повара Рахмат, вертевшийся тут же и пере­
живавший за своего любимца Хусейна, побежал за
луком.
Большой охотничий лук отца подтянули, выбрали
стрелы. Снова первой запела стрела Салиха и метко во­
шла в цель.
Снова сжалось сердце Хусейна, собрались мускулы,
и все мысли его сосредоточились на одной — добиться
55

успеха во что бы то ни стало! Твердой рукой взял он
лук, твердой рукой натянул его, и стрела глубоко впи­
лась в черту, обрисовывавшую цель.
— Замечательно!—воскликнул Махмуд.—Я не
знал, что ты такой молодец, Хусейн!—Он с восторгом
глядел на брата.
Это восклицание показалось Хусейну сладчайшей
музыкой.
— Пойдемте, друзья, продолжать нашу скромную
трапезу, — пригласил он товарищей и хотел было по­
ложить руку на плечо Салиха, который ему вдруг
показался необыкновенно симпатичным. Но, почувство­
вав, что все его тело дрожит, он быстро пошел к тер­
расе.
Зубы Хусейна стучали о край чаши, когда он зал­
пом пил вино, но ни единым жестом не выдал он своего
волнения. Только настроение его изменилось. Он стал
очень оживлен и весел, предложил соревноваться в пе­
нии и игре на руде1, которую забыла на тахте мать.
Хусейн с восхищением слушал пение Амира и Салиха,
а сам, как ни настаивали гости, вдруг отказался от
состязания, ссылаясь на то, что не смеет после таких
мастеров выступать, хотя пел и играл во много раз луч­
ше обоих.
Позднее, когда все устали и беседа перешла к более
серьезным вопросам, Хусейн с увлечением заговорил
с Салихом о геометрии и удивил того, очень просто
объяснив сложную теорему и показав свое собственное
ее решение.
Этой ночью не книги мешали Хусейну уснуть. Он
без конца ворочался, переживая прошедший день. То
он упрекал себя, что, поддавшись мелкому тщеславию,
согласился на поединок, то радовался, что соревнова­
ние застало его подготовленным.
К утру ему показалось, что его сморил сон, но это
ощущение длилось не более минуты, он тут же очнулся
с ясной и свежей головой. Что-то новое звенело в ней,
звучали какие-то слова, ритмы. Впервые в жизни маль1 Руда — щипковый музыкальный инструмент.
56

чика и совершенно неожиданно для него все смятение
прошедшего дня, все его радости и горести вылились
в стихи:
Для тебя верный путь, милый друг.
Путь труда и усердия, друг.
Никогда ничего не получишь задаром.
Пусть бездельем займутся другие, мой друг...

Хусейн привстал на своем спартанском ложе, обло­
котился на подушку и, словно какое-то заклинание, стал
повторять и повторять слова, так самовольно сложившиесяч.в стихи.
Эти незамысловатые строки казались ему бесконеч­
но прекрасными и мудрыми, вылившимися из души,
выразившими все, что так мучило его вчера, все его от­
ношение к жизни, которое он хотел, но не сумел выска­
зать Салиху.
Натили высоко почитал философию, называл ее
«наукой всех наук» и чрезмерно гордился своими позна­
ниями в ней. Но, по правде сказать, его представления
о философии не шли дальше того, что он узнал в сте­
нах школы и вычитал из немногих попадавших в его
руки книг. В книгах этих содержались разрозненные,
часто искаженные переводчиками отрывки из древних
философов и их подтверждения или опровержения тек­
стами корана, сунн и правоверных арабских коммен­
таторов. Всю эту премудрость мударрисы заставляли
зубрить наизусть, строго запрещая обсуждать ее или
изменять в ней хотя бы слово, дабы не впасть в ересь.
С летами мало что осталось в памяти Натили. Зато он
умел довольно живо и образно рассказывать своему
ученику о самих греческих философах. От него Хусейн
узнал о жизни Сократа, Платона, Аристотеля.
Фантазия мальчика дополняла рассказы учителя.
Перед ним возникали видения античной Эллады: мра­
морные храмы, отражающиеся в лазоревом зеркале
моря, поросшие оливками и миртой холмы, статуи богов
в кипарисовых рощах. Он воображал себя то Сокра­
том, изрекающим: «Познай самого себя» — и спокойно
пьющим кубок цикуты, то Платоном, поучающим своих
57

последователей в тенистых аллеях «Академии». Но осо­
бенно его привлекал Аристотель. Из книг Хусейн
узнал, что он был воспитателем величайшего завоева­
теля Александра Македонского, прошедшего когда-то
с огнем и мечом множество стран, и в том числе всю
Среднюю Азию. Аристотель источал цветы разума и
красноречия, прогуливаясь с учениками под сенью ко­
лоннады храма Аполлона Ликейского. Натили гово­
рил, что не было науки, которую не знал бы Аристо­
тель. Он уверял, что, не собери и не систематизируй
философ труды живших задолго до него мыслителей
и ученых, все это было бы безвозвратно утрачено для
потомства. И Хусейн решил про себя, что он так же,
как Аристотель, будет трудиться до самой смерти и
собирать накопленные человечеством знания, чтобы
передать их следующим за ним поколениям.
Но чему учил сам мудрец? На этот вопрос Натили
не был в состоянии дать вразумительный ответ. Что­
бы отделаться от мальчика и не потерять своего авто­
ритета знатока философии, он бормотал, что в молодом
возрасте Аристотеля не понять, а позже Хусейну доста­
точно будет прочесть ал-Фараби ’, где учение Аристо­
теля изложено со всей ясностью. Сам Натили, как это
понял Хусейн, пожалуй, ни того, ни другого не читал.
Но наставник, очевидно, плохо знал не только фи­
лософию, но и характер своего собственного ученика.
Едва услыхав об Аристотеле, Хусейн загорелся жела­
нием во что бы то ни стало прочесть его книги. Он так
часто говорил об этом отцу, что тот внял наконец его
мольбам. По просьбе Абдаллаха, один из прияте­
лей — улем — дал мальчику книгу Аристотеля «Мета­
физика», предупредив при этом, что духовенство смот­
рит на нее весьма подозрительно и не следует, чтобы
она попалась на глаза кому-нибудь.
Вне себя от восторга, Хусейн поцеловал руку улема
и унес книгу, домой.
По ночам, когда жившие с ним в одной комнате
Махмуд и Натили сладко спали, Хусейн долго сидел
1 Крупнейший философ Востока. По происхождению тюрок.
Умер в 950 году,

58

перед масляным светильником погруженный в чтение.
Но, увы, понять смысл написанного было не так-то
легко. Пожалуй, Натили был прав, говоря о том, что
в молодости Аристотеля не понять.
Что такое сущности? В чем разница между первыми
и вторыми'сущностями? Почему Аристотель делит бы­
тие сначала на десять категорий, а затем сводит по­
следние к трем: сущности, состоянию и отношению?.
Почему материя относительна к каждой данной форме
и один и тот же объект будет и продуктом соединения
своей формы с той материей, на которую эта форма
была наложена при его образовании, и просто мате­
рией по отношению к чему-либо новому, что из нее мо­
жет создаться?
Все это было смутно, загадочно и абсолютно непо­
нятно для тринадцатилетнего мальчика.
Хусейн стел подозревать, что книга переведена
невежественным переводчиком, не знавшим, как пере­
дать смысл греческих слов, и исказившим мысли Ари­
стотеля.
Стараясь уяснить себе содержание книги, он про­
чел ее десятки раз и теперь мог бы процитировать на
память любую страницу, но ключа к ней так и не на­
шел.
Долго оставалось непонятным и само название «Ме­
тафизика», пока какой-то заезжий греческий купец, ко­
торый вел дела с Абдаллахом, не пояснил мальчику,
что «метафизика» — значит «после физики» и что, оче­
видно, неизвестный ему Аристотель написал сначала
«физику», а затем добавил к ней послесловие.
Поняв, что ему самостоятельно никак не справиться
с книгой Аристотеля, Хусейн начал разыскивать сочи­
нение ал-Фараби, о котором упомянул Абу-Абдаллах и
которое, по его словам, делало всю философскую си­
стему греческого мудреца совершенно ясной. Но ни у
кого из знакомых книги этой не было. Хусейну остава­
лось только мечтать о ней.

Натили давно уже сознавал, что больше не в со­
стоянии ничему научить не только Хусейна, далеко
обогнавшего своего учителя, но даже Махмуда и что
59

Абдаллах не отказывает ему от места лишь по своему
добросердечию. Роль нахлебника и приживальщика,
которого кормят из милости, претила честному ста­
рику.
Он долго собирался откровенно поговорить с хо­
зяином, но никак не мог найти в себе силы для этого.
За четыре года, проведенные у Абдаллаха, он привя­
зался и к нему и к мальчикам, особенно к Хусейну.
Ему страшно было подумать о разлуке сох своим люби­
мым учеником, с этим домом, где он наконец-то пере­
стал чувствовать себя бездомным скитальцем. И вместе
с тем его гордость не позволяла ему тянуть дальше это
беззаботное существование.
Однажды он попробовал было намекнуть Хусейну
па свою бесполезность и необходимость разлуки. Маль­
чик, который уже превращался в юношу, огорчился и
попросил наставника забыть о своих сомнениях.
— Я уже скоро стану взрослым, дорогой и уважае­
мый Абу-Абдаллах, — серьезно сказал он, — ты тогда
переедешь ко мне и будешь у меня самым почтенным
человеком в доме. А сейчас почему тебе не жить вме­
сте с нами у отца? Он тебя любит и чтит. Без тебя
всем нам будет плохо. Дом наш опустеет. Не с кем бу­
дет даже побеседовать о науке!
Тронутый такой привязанностью, старик на некото­
рое время отложил свои сборы.
Хусейну же не раз приходил на память этот раз­
говор. Как ни огорчало его решение учителя, в глубине
души он понимал, что тот во многом прав. Жить же из
милости не каждый может. А время, когда Натили мог
еще чему-то научить его и брата Махмуда, давно про­
шло. Как умел, Абу-Абдаллах передал мальчикам свои
не особенно глубокие сведения по логике, начальные
представления о геометрии, изложенные в первой части
книги Эвклида, кое-какие знания из вводных глав
«Альмагеста» Птолемея и некоторые начатки филосо­
фии. Хусейн, понимая, что все это только начало, са­
мостоятельно пошел дальше и потянул за собой
Махмуда. Теперь Хусейн начинал даже опасаться тре­
вожить Натили вопросами: ему не хотелось ставить
старика в тупик. Знания учителя, приобретенные им в
СО

молодости и с тех пор не увеличивавшиеся, действи­
тельно были исчерпаны до конца.
«Абу-Абдаллах добрый и очень хороший, — думал
мальчик, — но он дал мне все, что смог, а теперь удив­
ляется моим несовершенным знаниям, как чему-то осо­
бенному, никогда еще не встреченному им в жизни.
О каком бы научном вопросе мы ни заговаривали в по­
следнее время, я почему-то всегда представляю его себе
лучше, чем он. Взять хотя бы его любимую логику. Как
выяснилось, у него до сих пор не было никакого пред­
ставления о ее тонкостях. Когда Натили дал мне для
изучения «Исагуджи»
не он мне, а я сам объяснил
ему все непонятные, темные места. Ничем не смог по­
мочь нам с Махмудом учитель, когда мы дошли до
сложных геометрических построений «Альмагеста».
Кроме того — и в этом, пожалуй, главное, — нельзя
в науке так простодушно верить всему, как это делает
наш учитель. Он считает, что если что-то написано
в книге, — это уже совершенно бесспорно. Если ему
сообщили о каком-то случае, самом невероятном, он
также готов совершенно бездумно поверить ему, лишь
бы сообщивший считался мало-мальски ученым чело­
веком. Опыт и сомнение, сопоставление и анализ
чужды ему. Все события истории он приписывает не
закономерности причин и следствий, а воле аллаха. За­
чем же тогда наука? Разве смеет ученый мыслить так
неразборчиво? То же происходит у него и в других
науках. А я так не могу! Я хочу знать истину, я хочу
знать причины происходящего! И не от Натили мне
придется их узнавать! Уважаемый наставник прав:
нам с Махмудом нечему учиться у него!..»
Раздумывая обо всем этом, Хусейн твердо давал
себе слово, что никогда не остановится он в приобре­
тении знаний на таком уровне, как Абу-Абдаллах, ни­
когда не позволит себе застывать в них. «Если посвя­
тить свою жизнь науке, — мечтал он, — то надо знать
все, что было известно ученым до тебя, и еще далеко
шагнуть вперед...»
4
1 «Исагуджи» — введение
Тирского.

в

логику,

сочинение

Порфирия

61

Но если Хусейн так решительно критиковал Натили как ученого, то он с благодарностью сознавал и
все то хорошее, что передал ему старик. Он понимал,
что не кто другой, как его простодушный учитель, обра­
тил его внимание на историю родной страны, на тяже­
лое положение народа. Это он заставил мальчика понастоящему оценить и полюбить свой язык — дари,
ничуть не менее богатый и красивый, чем арабский, на
котором написаны книги и изучаются науки, он же на­
учил своих воспитанников работать упорно и постоян­
но. Старик любил повторять: «Без работы нет знаний».
Прошло несколько недель, и все же Натили нако­
нец решился на разговор с хозяином.
Как и следовало ожидать, Абдаллах стал протесто­
вать против отъезда учителя и уверять его, что про­
славленный ученый Абу-Абдаллах Натили только де­
лает ему честь, не гнушаясь жить в скромном чинов­
ничьем доме. Но Натили настаивал, и Абдаллах до­
вольно быстро устроил ему выгодное место воспитателя
у одного из своих хорезмийских знакомых.
С грустью провожал Хусейн своего доброго настав­
ника. Влезая на присланную новым хозяином повозку,
старик всхлипывал и дрожащей рукой утирал глаза.
Не удержался от слез и Хусейн. Обнимая учителя, он
просил его писать с любой оказией и в случае какойлибо нужды не забывать, что у него есть верные и пре­
данные ему друзья. Ко всеобщему удивлению, и Мах­
муд, частенько досаждавший учителю и, казалось, не
питавший к нему особенно теплых чувств, вышел в этот
день к столу с красными глазами.
После отъезда учителя Хусейн по-прежнему все свое
время проводил за книгами, уделяя сну лишь короткие
часы.
В четырнадцать лет мальчик казался уже совсем
юношей. Он вытянулся, стал стройным и гибким, лег­
кий пушок оттенял его верхнюю губу. Встречные жен­
щины и девушки украдкой заглядывались на него. Отец
любовался им и ничего не жалел для сына. Он сам вни­
мательно проверял кошелек Хусейна и, когда находил
его пустым, тут же опускал в него несколько монет. Но
единственно, на что тратил юноша деньги, были книги.
62

Под вечер, когда спадал дневной зной, Хусейн
обычно направлялся в те базарные кварталы, где целый
ряд лавок торговал книгами.
Юноша очень любил Бухару, город, где прошло его
детство и начиналась юность. Тихими, неторопливыми
шагами шел он вдоль мощеных улиц. Не так давно
отец, после удачного года, перевез семью из рабада
на Джуи-Мульян !.
Новому дому Абдаллаха было, конечно, далеко до
расположенных по соседству роскошных палат бухар­
ской знати, но все же он был красив, просторен, удо­
бен, а сад давал много тени. Абдаллаху льстило жить
в лучшем районе Бухары.
Удушливая вонь, пропитывавшая узкие улицы го­
рода, непролазная грязь, покрывавшая их, шум база­
ров и ремесленных мастерских не доходили до ДжуиМульян, и Хусейн мог медленно брести в тишине спо­
койных кварталов, повторяя строчки Рудаки, описы­
вавшего прелести столицы:
Аромат от струи Мулиана несется —
вспоминается милый друг.
И песок Аму. как ни груб, под ногою моей —
словно шелк...

Тишину изредка прерывал топот лошади или звуки
музыки, доносящиеся со двора какого-нибудь вельможи.
Улицы, ведущие к центру города, кончились, и перед
Хусейном открылся широкий Регистан. Посредине его
высился дворец эмира, весь воздушный в предвечернем
свете, нарядный и пышный. Поблизости толпились при­
земистые здания десяти диванов, в которых находилось
все управление страной.
«Вот здесь работает отец»,—подумал Хусейн, про­
ходя мимо дивана муставфи. После Регистана, миновав
мрачные дворы и галереи цитадели2, юноша вышел в
базарные переулки. Тут уже надо было отбросить вся­
кую мечтательность и только увертываться то от арбы,
1 Д ж у и-М ульян — лучшая часть Бухары, расположенная
по течению реки Мульян.
2 Бухарская крепость,
63

с грохотом катившейся по выщербленной мостовой, то
от ишака, нагруженного такими тюками, что они еле
протискивались среди двух заборов, то от всадника,
гарцующего на горячей лошади. Хусейна хватали за ха­
лат, пытаясь затащить в жалкую ювелирную лавчонку,
грясли перед ним тканями и коврами, обольщали сла­
стями, облепленными тучами мух, но он, преодолевая
все препятствия и соблазны, твердо шел вперед, к ти­
хим лавкам книжников.
Хусейна там знали все — и торговцы, и постоянные
покупатели.
Тощие, с землистыми от голодной жизни и вечной
долбежки лицами, ученики медресе бросали рыться в
старом книжном хламе, выкинутом на прилавок, и по­
чтительно кланялись своему сверстнику, о замечатель­
ной учености которого много говорили в Бухаре. Улемы,
каллиграфы, муллы, постоянные посетители этих мест,
дружески отвечали на его приветствия и вступали с
ним в беседы, как будто не было между ними огромной
разницы лет и положения. Торговцы, неплохо нажи­
вавшиеся на любви Хусейна к книгам, выбегали при его
появлении из лавчонок и расхваливали свой товар.
— Хорошо, что ты сегодня удостоил нас своим по­
сещением, — обрадовался один из крупнейших книго­
продавцев Бухары — толстый Муса. — Я как раз при­
обрел целую партию замечательных книг. Все они к
твоим услугам. Поджидая тебя, я их никому не пока­
зывал... Боялся продать то, что ты ищешь...
Хусейн зашел в лавку. Муса суетливо бросился к
сундуку, стоявшему за ковровой занавеской, перегора­
живавшей помещение на две половины, и извлек из
него кучу старых пергаментных свитков, тяжелых, пе­
реплетенных в буйволову кожу фолиантов и небольших
книжечек в сафьяне.
Пока Муса без умолку болтал, расхваливая свой
товар и набивая ему цену, Хусейн раскрывал и про­
сматривал книги. Кое-что он отобрал, но большая часть
показанного не представляла для него интереса. Рас­
платившись, юноша вышел. Муса проводил его до две­
рей, не переставая кланяться и упрашивать заходить
почаще.
64

Темнело. Кое-где уже зажигались огни. С далеких
полей потянуло живительной свежестью. Юноша свер­
нул в первую попавшуюся улицу, уверенный, что все
пути отсюда приведут его к Регистану.
Внезапно он услышал, что его окликает какой-то
маленький горбатый человечек, стоящий возле невзрач­
ной хибарки, где торговали всяким хламом.
— Я только что приехал из Несы !,— зашептал гор­
бун, — у меня есть много ценных вещей. Но я вижу,
господин, что ты интересуешься книгами. В моей лавке
они тоже найдутся. Я привез несколько коранов, пере­
писанных такими искусными багдадскими каллигра­
фами, что за них не жалко дать и по динару2. Тебе не
нужны кораны!—торопливо воскликнул он, заметив
нетерпеливый жест Хусейна. — Тогда, может быть,
тебе понравится что-либо другое?
Он чуть не силком затащил Хусейна в свою нору,
зажег светильник и разложил на столе с десяток потре­
панных, старых книг.
Чтобы поскорее отделаться от него, Хусейн пере­
брал два-три томика и чуть не вскрикнул, едва пове­
рив своим глазам. Перед ним лежала пыльная, с поло­
манным и разорванным переплетом книга знаменитого
восточного философа Абу-Насра ал-Фараби «Коммен­
тарии к «Метафизике» Аристотеля», та самая книга,
которую он так долго и так тщетно искал. Схватив за­
ветную книгу и кинув горбуну те небольшие деньги, ко­
торые он запросил, Хусейн выскочил из лавки и, не чуя
под собой ног, помчался домой, чтобы поскорее засесть
за чтение.
Наконец-то книга была в его руках!
Всю осень Хусейн посвятил ее изучению. Теперь
каждая страница «Метафизики», известная ему на­
изусть, но до сих пор совершенно непонятная, зазву­
чала по-иному. Каждое положение книги Аристотеля
последовательно раскрывалось перед юношей, словно
1 Развалины города Неса находятся в 18 километрах от Аш­
хабада.
2 Динар — золотая монета стоимостью около пяти золотых
рублей.

5

Смирнова-Ракитина

65

бы кто-то благодетельной рукой поднимал завесу, за­
крывавшую его глаза.
«Вот что значит быть настоящим ученым! — мыс­
ленно ^восклицал Хусейн, с благодарностью перелисты­
вая истрепанный томик ал-Фараби. — Как хотел бы я
хоть отчасти походить на этого великого мудреца!..»
Всю ночь шел дождь, мелкий, надоедливый. Утром
к дождю примешался снег, и эта мокрая каша двое
суток сыпалась на головы бухарцев, пока земля не ста­
ла /такой же жидкой, холодной кашей.
В Бухаре наступила зима.
Все, у кого была возможность не выходить, сидели
дома и грелись под огромным семейным одеялом, при­
крывавшим столик над сандалом с пылающим древес­
ным углем.
Те же, кто выходил, надевали стеганые халаты,
теплые сапоги с кожаными калошами, меховые шапки.
Хуже всего приходилось бедному люду. Плохая одеж­
да, изношенная обувь, холодное жилье. Неудивительно,
что у бедняков особенно часто кончались их последние
расчеты с жизнью именно в эту дурную погоду.
Правда, воспаления легких, ревматизмы, тяжелые
бронхиты и плевриты посещали и состоятельных бу­
харцев, но там от смерти отгораживали приспособлен­
ные для зимы дома, теплая одежда, хорошая пища.
Слугам в доме Абдаллаха жилось неплохо, во вся­
ком случае лучше, чем в домах многих, более состоя­
тельных людей. Абдаллах считал, что не только наем­
ные слуги, но и купленные рабы трудятся лучше, когда
они сыты и одеты.
В самой середине зимы заболел старший сын пова­
ра — молодой конюх Али. Хусейн, любивший веселого
Али, часто бегал его навещать.
В маленькой тесной комнатке, пристроенной к зим­
ней кухне, жило четверо — сам Ахмад, его жена, Али
и младший сын Рахмат.
Первые дни больной юноша тихо лежал в углу, на
мягкой подстилке. При виде Хусейна он, улыбаясь,
старался унять кашель, подзывал его к себе и с инте­
ресом слушал рассказы мальчика о событиях в доме,
66

о книгах, о знакомых. Но даже неопытный Хусейн ви­
дел, что Али с каждым днем становилось все хуже. Он
уже не мог лежать, а, красный, задыхающийся, изму­
ченный, сидел, опершись на стену.
— Плохие дела, маленький мулла, — шептал он,
называя мальчика тем шутливым прозвищем, которым
его за глаза звали домашние слуги. — Сегодня утром
кровь пускали, ничего не помогает... Отец позвал зна­
менитого знахаря, тот дал какое-то питье, а у меня от
него все горло сгорело... Плохо мне. Лошадь меня все
время топчет... Никак с ней не справлюсь... Помоги мне
загнать ее, маленький мулла...
Али было плохо, но Хусейна почему-то не остав­
ляла уверенность, что такой здоровый, сильный юноша
обязательно поправится.
В один особенно слякотный, холодный день Хусейн,
как всегда, зашел в комнатку повара. Али лежал в по­
лузабытьи, но лицо его было спокойнее, чем обычно.
Хусейн сел рядом и, чувствуя, как горит тело боль­
ного, положил на его лоб свою холодную ладонь.
— Так хорошо... — успел шепнуть Али, закрывая
глаза и забываясь мгновенным сном.
Рука Хусейна очень скоро затекла, но он боялся по­
шевелиться, чтобы не разбудить больного. Только ко­
гда стало совсем невмоготу, он быстро пересел и пере­
менил руку. Но Али недолго удалось подремать.
В комнату вошел взволнованный и расстроенный Ах­
мад, в сопровождении человека, одетого в теплую шубу.
— Вот он, уважаемый господин табиб, — горестно
сказал Ахмад, протягивая руки к сыну. На Хусейна он
даже не поглядел.
Табибу и его шубе потребовалось так много места,
что Хусейну оставалось только забиться в уголок и не
мешать.
— Все болезни происходят от действия стихий, —
важно сказал табиб. — На человека влияют огонь, во­
да, земля и воздух. Одно помогает или мешает другому.
Огонь занял первенствующее положение в организме
этого юноши. Зря пускали кровь. В таких случаях это
не помогает. Вода, только вода может погасить пла­
мень, съедающий его!—Табиб вещал низким гортан­
5*

67

ным голосом, слегка подвывая, закатывая глаза, видимо
рассчитывая самой манерой разговора произвести впе­
чатление на слушателей. — Надо было позвать меня
раньше. Он был бы давно здоров. Три-четыре ведра
воды поставили бы его на ноги. А сейчас придется по­
держать его в хаузе1.
Табиб повернулся лицом к свету, и Хусейн разгля­
дел жирное, скуластое монгольское лицо с редкими
висячими усами. Черные быстрые глазки табиба щури­
лись, словно боясь выдать свой холодный блеск.
— Где у вас ближайший хауз? — ни на кого не
глядя, спросил он.
— В конце улицы, около мечети.
— Веди сына...
Ахмад наклонился к Али. Тот попытался встать, но,
бессильный, склонился на руки к отцу.
— Идем, идем, голубчик, — уговаривал старик, и
слезы текли по его печальному лицу. — Тебе легче ста­
нет, идем...
Табиб открыл дверь, и пронзительный ветер вместе
с мокрым снегом влетел в комнату. Все поежились,
только Али жадно вдохнул холодную струю.
Видя, что Ахмаду одному не довести Али, а табиб
не собирается ему помогать, Хусейн выскочил во двор
за подмогой. Когда собрались чуть ли не все домо­
чадцы, кто-то из них послал Хусейна к отцу просить
разрешения воспользоваться маленьким водоемом, где
летом плескался фонтанчик и собиралась дождевая
вода для домашних нужд. Абдаллах не возражал и
даже сам вышел посмотреть на искусство табиба.
Али, как он был в белье и легком халатике, пере­
кинули через борт водоема и опустили в грязную ледя­
ную воду.
Сначала Али как будто бы даже не почувствовал
разницы температуры. Он спокойно лежал, закрыв
глаза, только лицо его немного побледнело. Ахмад, на­
клонившись, поддерживал голову сына.
Толстый табиб, жирный и самодовольный, стоял,
1 Хауз — искусственный водоем, куда собиралась вода из
арыка.

68

расставив ноги, завернувшись в теплую шубу, и вещал
своим гортанным голосом с подвыванием, явно стара­
ясь привлечь к себе внимание богатого хозяина.
— Холодная вода должна победить огонь! Стихия
пламени будет залита стихией влаги!.. Воля аллаха,
указавшая нам путь к излечению болезней, поможет
победе здоровья над болью...
Через несколько минут Али затряс трудный, мучи­
тельный кашель.
— Болезнь начала выходить, — уверенно заявил
лекарь.
Юноша надрывался, кашляя. Легкие волны разбега­
лись по коричневей грязной воде, запорошенной осен­
ними листьями. Хусейн с ужасом глядел на Али, ожи­
дая, что он вот-вот задохнется. Кашель стих, но боль­
ной стал мерзнуть. Лицо его не только побледнело, но
и посинело, а зубы стали выбивать дробь.
— Можно вынимать?—с надеждой спросил Ахмад.
— Рано. Пусть уйдет вся болезнь, — равнодушно
бросил табиб и, отвернувшись, стал разглядывать дом
и дворовые постройки.
Хусейну захотелось закричать, вынуть Али, согреть
его, напоить чем-нибудь горячим. Глядя на него, он за­
дрожал сам. Тихонько подойдя к отцу, он шепнул ему:
— Отец, наверное, уже надо кончать это. Али умрет
в воде... Скажи табибу...
— Он знает лучше' нас. Подожди, наверное, оста­
лось недолго...
На дворе было много людей. Но стояла удивитель­
ная тишина. Все молчали, охваченные любопытством,
жалостью и страхом перед могучими чарами табиба.
Али закашлялся опять.
— Вот видите, болезнь еще не ушла, — торжествуя,
заметил табиб и дотронулся до лба Али. — Холодный!
Сейчас будем кончать! Вода залила огонь!—Он вынул
из кармана какую-то склянку и вылил ее содержимое
в водоем. Вода зашипела и пошла пузырьками.
По знаку табиба Ахмад и дворники вынули мок­
рого, обессилевшего юношу. Он был так слаб, что даже
не дрожал. Лишь изредка какая-то волна пробегала по
его телу.
69

В комнате ему сменили одежду и положили на по­
стель.
Отец увел Хусейна в дом.
Но мальчик не мог ни есть, ни пить. Все его мысли
были прикованы к Али.
Едва вырвавшись из комнат, Хусейн побежал к
кухне. Там, пригорюнившись, сидел младший брат Али
Рахмат.
— Ну что?—бросился Хусейн.
— Лежит, как мертвый, ничем не могут его согреть.
А лекарь жрет третий плов...
Мальчики сидели молча, пока не начало темнеть.
Из комнаты повара вышел пошатываясь табиб в со­
провождении Ахмада.
— Не надо задерживать кровь. С кровью вся бо­
лезнь уйдет, — бормотал пьяный табиб. — На все воля
аллаха...
В чадном сумраке комнаты мальчики разглядели
белое, как самаркандская бумага, лицо Али.
Он хрипел. В груди у него что-то булькало и пере­
ливалось. Глаза были закрыты, а из сжатых губ мед­
ленно вытекала в подставленную мисочку тоненькая
струйка крови.
Рядом с ним тихо сидела посеревшая и сразу став­
шая маленькой, сгорбленной старушкой мать Али. Ее
слезы, которых она не замечала, частые, словно дож­
дик, капали в ту же посудинку, куда стекала кровь ее
сына...
В эту ночь Хусейн не мог уснуть. Он вертелся с бо­
ку на бок, перебирая в уме все виденное за день. Изму­
ченное лицо Али, пронзительный холод зимнего дня,
купанье в ледяной воде водоема — все это не давало ему
покоя. Никогда еще не сталкивался Хусейн с тяжелой
болезнью. Никогда не обращал внимания на способы
лечения, принятые у лекарей и табибов. У него еще не
было никакого представления о силах человеческого
организма, о взаимоотношениях его с землей, водой,
огнем и воздухом, как говорил сегодня этот отврати­
тельный табиб, но смутные сомнения, что здесь что-то
не так, уже зародились у него и не давали ему покоя.
«Как бы я хотел научиться лечить людей!» — думал
70

Хусейн, снова и снова перебирая в памяти события се­
годняшнего дня.
Крики плакальщиц, раздавшиеся ранним утром во
дворе, застали юношу бодрствующим. Они ужаснули,
но не удивили его. Они казались законным заверше­
нием тех мучений, которые перенес накануне Али.

Зима в этом году была особенно сырой й длинной.
В феврале, когда обычно уже пригревало солнце и на­
чинались полевые работы, все еще лили дожди и сыпал
сырой, противный снег. По ночам подмораживало, но
в домах даже самых благоустроенных было сыро, про­
мозгло, чадно. Простудные заболевания охватили всю
Бухару. Мало было домов, где не кашляли, не хрипели,
не лежали бы с воспалениями.
К концу зимы занемог Махмуд. В первый же день
его болезни Абдаллах решил пригласить того же зна­
менитого табиба Малика, который лечил Али.
— У Али болезнь была запущена, — сказал он до­
машним.— Если захватить вовремя, Махмуд будет здо­
ров.
У Хусейна сжалось сердце, когда он представил
себе, что его братишка будет, как и Али, лежать в ле­
дяной воде, кашлять на пронзительном ветру, а затем
исходить кровью. Он чувствовал, что в гибели моло­
дого, полного сил конюха виновато лечение табиба.
— Отец, — вмешался он в разговор, — молю тебя,
не зови его, он загубит брата!
— Ты говоришь ерунду, — возмутился Абдаллах. —
Ты посмотри, сколько народу вылечил табиб!
— Но еще больше народу он не вылечил...
— Значит, это была воля аллаха...
— Если это была воля аллаха, значит, не надо было
вовсе лечить... Все равно те, кому суждено жить, жили
бы, а кому суждено умереть, умерли бы без мучений,
которые им приносил этот... коновал. Так ведь? Зачем
же нам терзать Махмуда? Оставим его на волю аллаха!
Доводы Хусейна смутили отца.
— Значит, по-твоему, оставить Махмуда без врача?
— Это не по-моему. Это по-твоему, отец. А
71

по-моему, надо не пожалеть денег и позвать не табиба,
а ученого хакима...
К вечеру в доме появился знаменитый бухарский
врач, один из придворных врачей эмира Нуха — Абу-лМансур Камари.
— Да, огонь заливает водой, — засмеялся он,
осмотрев Махмуда, — только не ледяной водой из во­
доема, а собственными водными запасами. Берегите
мальчика. Не давайте ему застуживаться. На седьмой
день будет кризис, мы тогда вызовем пот, и с ним вме­
сте выйдет болезнь. Форма воспаления у него серьез­
ная. За ним нужен неустанный уход.
Хусейн не отходил от Махмуда, точно выполняя все
предписания врача. Камари удивлялся толковости и
вдумчивости Хусейна. Юноши его лет редко способны
на такое скучное занятие, как уход за больным.
Он видел в том, что болезнь Махмуда так легко
поддавалась, так быстро шла на убыль, не столько дей­
ствие лекарств, сколько заслугу этого тоненького серь­
езного юноши, почти мальчика, не отходившего от боль­
ного.
Приехав последний раз в дом, Камари сказал Абдаллаху:
— Какой молодец твой старший сын! Если бы не
его помощь, не известно еще, как бы закончилась бо­
лезнь Махмуда...
Эти слова так обрадовали Хусейна, что он решил
посвятить себя изучению медицины и стать в будущем
хакимом. «Помогать людям — самое большое счастье,—
думал юноша. — Если бы я умел лечить, Али остался
бы жив...»
Хусейну очень хотелось воспеть свое решение в сти­
хах. Первое свое четверостишие он повторял часто и в
глубине души несколько гордился им, но сейчас он на­
чал было:
О врач! Твой страшный враг недуг...

Однако, кроме этой строчки, у него ничего не полу­
чалось. Может быть, это произошло потому, что Ху­
сейн не был еще особенно тверд в своих решениях.
Больных среди домочадцев, к счастью, больше не было,
72

а сам он незаметно для себя увлекся другими науками.
Сейчас его время уходила на изучение философии Пла­
тона, Аристотеля и их комментаторов. А тут еще при­
ехал в Бухару прославленный знаток фикха’, надо было
прослушать его лекции. Медицину пришлось пока от­
ложить.
Хусейн последнее время жил как одержимый, забыв
обо всем, кроме книг. Так прошли весна и лето. Целые
дни просиживал юноша, запершись в своей комнате.
И долго по ночам мерцал огонек светильника в его уз­
ком окне. На встревоженные вопросы окружающих он
поднимал от книги улыбающееся спокойное лицо, на ко­
тором не замечалось никаких признаков болезни или
переутомления.
— Хусейн, сын мой, — не раз говорила ему полная
беспокойства мать, — ты погубишь себя, увянут розы
на твоих щеках, согнется спина, иссохнет молодость.
Посмотри, как весело проводит время Махмуд! Отпра­
вился бы ты с ним на охоту, провел бы вечер в кругу
сверстников, съездил бы навестить дедушку, он давно
мечтает повидать своих внуков...
Хусейн почтительно выслушивал мать, но реши­
тельно отказывался от всех предложенных развлечений
и снова углублялся в книгу.
Но как-то Салих, явившись к Хусейну, все же су­
мел уговорить его поехать на охоту. Махмуда упра­
шивать не пришлось, он с радостью принял пригла*
шение.
И вот ранним осенним утром, когда опаловая дымка
только еще начинала таять над полями, из ворот Наубахар2 выехала кавалькада всадников. Впереди ехали
отец и дяди Салиха со своими друзьями. Следом за
старшими — Салих с товарищами. На всех под чапанами были надеты легкие кольчуги, за спинами виднелись
большие охотничьи луки. Расписные колчаны, полные
стрел, висели почти у самого седла. На плече у каждого
1 Ф и к х — законоведение.
2 Каждые из одиннадцати ворот внешней стены Бухары име­
ли свое название.

73

из охотников сидел сокол в кожаном колпачке, закры­
вающем ему глаза. Следом за господами ехали слуги с
запасным оружием, а последними плелись навьюченные
коврами и провизией верблюды.
Во второй половине дня достигли привала, малень­
кого тенистого оазиса, чудесной зеленой долины, такой
неожиданной среди скучной, однообразной степи. Слуги
быстро раскинули на окраине большой шатер, и господа
улеглись отдыхать в ожидании вечерней прохлады.
Мальчики пошли в рощу.
Всей своей жизнью долина была обязана большому
колодцу, наполненному до краев чистой, свежей водой.
Его тесно обступали раскидистые карагачи, высокие
акации, пышные абрикосовые и ореховые деревья, ку­
сты гранатника и дикого миндаля. Под ними, несмотря
на осень, зеленела сочная трава, давным-давно выго­
ревшая в соседней степи. Ручеек, вытекавший из Молод­
ца, далеко тянулся вдоль узенького овражка, заплетен­
ного густым ивняком, и пропадал где-то за далекими
барханами.
У колодца, на холме, стоял простенький каменный
мазар святого Мустафы, охраняемый двумя престарелы­
ми служками. Несколько глинобитных хижин ютилось
на окраине оазиса в зарослях саксаула и джиды.
Через долину проходила торная дорога. Здесь оста­
навливались караваны для отдыха и водопоя. Сюда
же часто приезжали городские охотники. Никто не по­
кидал этих мест, не бросив монеты святому, сотни лет
почивавшему в тени мазара.
Один из охранителей его покоя, толстый зады­
хающийся старик, сообщил ребятам, что святой изве­
стен как покровитель купцов и охотников. Молитвы
его стоят недорого и прочно охраняют от несчастий, не­
удач и дурного глаза. Старик так просительно глядел,
так настойчиво совался с разговорами и рассказами о
своем святом, что мальчики бросили в чашку для по­
даяний и свою лепту.
А перед закатом, когда вышли из шатров взрослые
охотники, то ли начали действовать хорошо оплаченные
молитвы святого покровителя, то ли Хусейн заразился
общим азартом, но только он, неожиданно для самого
74

себя забыв о книгах и занятиях, с замиранием сердца,
как завзятый охотник, притаившись за кустами, ждал,
когда выпущенный сокол серым комком упадет на наме­
ченную им жертву, и, волнуясь, следил, как ловкий
мальчишка-слуга отбирал у соколов теплые жирные
птичьи тушки и складывал их в корзины.
Совсем уже в темноте перед шатрами запылали ко­
стры, и слуги принялись жарить на вертелах жирную
дичь. Сало, стекая в огонь, шипело, и капли его вспыхи­
вали в костре. Пахло дымом, степными травами, и так
хорошо было лежать на ковре, глядя в черное небо.
На другой день все поднялись с рассветом. Было
еще холодно, и Хусейн ежился, умываясь ледяной во­
дой. Охотники разбились на группы и разъехались в
разные стороны.
Дичи было так много, что она чуть ли не сама па­
дала в руки. Отъевшиеся за лето птицы уходили лениво
и неохотно.
Группа, в которой был Хусейн, рано возвратилась
к привалу. Обвешанные добычей, довольные и веселые,
охотники подъезжали уже к шатрам, когда увидели
вдали всадников.
— Вот еще возвращаются, — заметил Хусейну его
спутник. — Видно, у всех охота оказалась удачной.
Но когда всадники приблизились, то Хусейн раз­
глядел, что едут они без дичи и везут кого-то на двух
лошадях. Около шатров слуги- осторожно сняли на зем­
лю носилки, сплетенные из ремней и корявых стеблей
саксаула. Хусейн бросился туда и увидел бледное лицо
Салиха; глаза его были закрыты. В первую минуту Ху­
сейну показалось, что он мертв, но легкий стон, вырвав­
шийся из груди товарища, отогнал эту мысль. Соско­
чивший с коня Махмуд подбежал к брату и взволнован­
но объяснил ему:
— Лошадь перепрыгивала канаву и сбросила Са­
лиха. У него что-то с ногой. Я не знаю, что делать.
Везти в Бухару поздно, до ночи никак не успеть, тем
более что каждое движение для него мучительно; Я по­
слал одного человека разыскивать его отца, а другого
в город за медиком, но Абу-Салиха не видно, а врача
раньше завтрашнего полдня нам не дождаться. Хусейн,
75

Хусейн! Что же нам делать? — в полном отчаянии про­
стонал Махмуд и схватился за голову. — Посмотри его
ногу, Хусейн, может быть, ты что-нибудь поймешь.
Ведь ты же читал что-то по анатомии!
Два дяди Салиха, наблюдениям которых были по­
ручены племянник и Махмуд, умоляюще глядели на
Хусейна, словно этот юноша был единственной их на­
деждой. Хусейн, смущенный до глубины души, но пы­
таясь держаться хотя бы внешне спокойно, прежде всего
приказал перенести Салиха в шатер.
Острым охотничьим ножом вспорол Хусейн сапог,
шальвары и добрался до вспухшей посиневшей ноги
Салиха. Осторожно Ощупывая ее от ступни вверх, Ху­
сейн понял, что нога не сломана, а вывихнута в бедре.
Он помнил из мимолетного замечания в одной меди­
цинской книге, что это один из редких й трудных вы­
вихов, а вправлять его нужно особым способом. В книге
советовалось связать ступни, предельно развести ноги
больного и засунуть между ними бочонок. Как это точно
делается, автор, видно, и сам не знал, да и Хусейна то­
гда это не интересовало.
«Вот еще случай, когда я мог бы действительно по­
мочь человеку, а не просто бесплодно мечтать об этом.
Если бы я был врачом, я знал бы, как вернуть ему здо­
ровье, я сумел бы исцелить его, — думал Хусейн с го­
речью,— но я тратил время на многие науки, кроме той,
которая приносит пользу людям».
Салих стонал, а Хусейн неподвижно сидел над ним,
весь уйдя в свои мысли. Вскочив, он схватил из связки
первую попавшуюся перепелку и быстро ощипал ее.
Перья летели во все стороны, засыпая ковер. Хусейн
осторожно вывихнул ей ногу и попытался вправить об­
ратно. Сначала ничего не получалось. Только захватив
двумя пальцами ногу под самым суставом, ему удалось
это сделать.
«Гм, — подумал Хусейн, — ведь ногу Салиха двумя
пальцами не захватишь, а если попробовать разводить
ноги?..» Этим способом вправить сустав оказалось лег­
че, но как этот опыт с ногой мертвой перепелки повто­
рить на ноге живого Салиха?
— Слушай, Махмуд!—крикнул Хусейн брату.—
76

Здесь в степи есть кочки с норами. Попробуй поймай
мне какого-нибудь зверька, суслика, что ли, все равно,
только живого и как можно скорее!
Махмуд с двумя слугами побежал в степь, к коч­
кам. Через полчаса он принес Хусейну маленького ры­
жего зверька, дрожащего, испуганного и мокрого, так
как охотники поймали его старым, испытанным сред­
ством— заливая норку водой.
Хусейн схватил это жалкое существо и, унеся в ша­
тер, долго ощупывал его маленькие гибкие суставы. По­
том, сжав его заднюю лапку рукой, попытался ее вы­
вихнуть. Зверек пискнул и, изловчившись, куснул Ху­
сейна за руку. Тот, не ожидая этого, испуганно рас­
крыл руки, суслик выпрыгнул и спрятался, нырнув под
ковер. Хусейн вытащил его, еще раз испытав остроту
длинных передних зубов.
— Ах, ты! Иблис1, что ли, в тебя вселился?, — за­
ворчал он, связывая зверька платком.
Беспомощный лежал тот на земле перед Хусейном,
мигая круглыми, как капли черной воды, глазами.
Мальчик наклонился над ним и снова попытался
вывихнуть лапку в суставе, но она не поддавалась, он
нажал сильнее, вдруг что-то хрустнуло у него под ру­
кой, зверек взвизгнул, и Хусейн почувствовал, что пе­
реломанная лапка свободно болтается у него в пальцах.
Мальчик вздрогнул.
— Бедняга! — прошептал он побледневшими губа­
ми.— Надо теперь лечить тебя!
И Хусейн, разыскав две небольшие палочки, туго
прибинтовал к ним ногу суслика. Тот глядел на Хусей­
на измученными глазами и только попискивал. Отнеся
зверька в угол шатра, где лежали постели его и Мах­
муда, Хусейн сел и снова задумался, глядя на лежав­
шего в забытьи приятеля.
«Как же помочь ему?—сверлила неотвязная мысль,
и он готов был на себе испробовать любой способ, лишь
бы вылечить Салиха. — А что, если так? — начал Ху­
сейн обдумывать пришедший ему в голову план. Все ка­
залось правильным, но неудача с сусликом так
1 Иблис — демон, злой дух.
77

напугала Хусейна, что он стал особенно осторожен. —
У нас нет другого выхода, нужно быть смелым», — ре­
шил он наконец и вышел из шатра.
На полянке перед шатром горели костры, слуги ва­
рили и жарили бесконечные блюда в ожидании при­
езда Абу-Салиха, но происшествие с молодым хозяином
подействовало на всех угнетающе, и необычная тишина
сопровождала это всегда такое живое и шумное дело.
Молодые дяди Салиха сидели в тени позолоченных
осенью деревьев, около них стояли охотники из группы
Хусейна, все разговаривали шепотом, словно боялись
нарушить чей-то сон. Вдали, на горизонте, маячили ка­
кие-то точки. Похоже было, что это собираются осталь­
ные охотники.
— Послушай, — сказал Хусейн старшему слуге,—
ты возьмешь лошадь, на которой ездил Салих, привя­
жешь ее в стороне от других и ни в каком случае не да­
вай ей воды. Можно дать ей только горсти две-три кру­
то посоленного ячменя. Слышишь? Может быть, тогда
мы сумеем вылечить твоего господина.
— Такой молодой, — почтительно и тихо заметил
слуга своим товарищам, — а уже умеет колдовать. Чер­
ную лошадь господина Салиха велел приготовить. На­
верное, для заговора.
Способ, придуманный Хусейном, был рискован, но
подъехавший наконец отец Салиха, увидав тяжелое со­
стояние, в котором находился его сын, согласился на
все.
Утром Хусейн, не спавший от волнения всю ночь,
приказал слугам поднять больного и посадить его вер­
хом на лошадь. Несмотря на стоны и обмороки юноши,
слуги исполнили приказание. Хусейн, посеревший от
тревоги, связал ноги Салиха под впавшим от тяжелого
дня и голодной ночи животом лошади. А затем заста­
вил слуг поить ее. Изнемогавшее от жажды животное
пило так, словно собиралось осушить колодец. Слуги
без конца таскали воду в маленьких кожаных ведрах.
Бока лошади все раздувались, раздвигая и растягивая
ноги Салиха. Хусейн стоял у правого бока лошади,
около больной ноги товарища, и внимательно смотрел,
как она, напрягаясь, принимает все более правильное
78

положение. Еще два ведра, легкий нажим на бедро, едва
слышный хруст, и Хусейн успокоенно вздохнул: сустав
вошел на место.
Только развязав ноги Салиха и приказав слугам от­
нести молодого хозяина на постель, Хусейн понял, как
он безумно устал. Улегшись на свою подстилку рядом
с Салихом, он мгновенно уснул.
Разбудили его тихие голоса, раздававшиеся над са­
мым ухом.
— Аллах наградил этого юношу светлым умом и яс­
ными мыслями, — услышал Хусейн знакомый голос. —
Такой простой способ никому и в голову не приходил.
Мне, старику, надо преклоняться перед мальчиком. Ты
смотри, Абу-Салих, как спокойно спит твой сын. Про­
сто не верится, что у него был вывихнут тазобедренный
сустав. Опухоли почти не заметно.
Хусейн открыл глаза, вскочил на ноги и поклонился.
— Как ты спал, сын мой? — ласково улыбаясь, спро­
сил Абу-Салих, а наклонившийся над больным высо­
кий, плотный человек, в котором Хусейн узнал бухар­
ского врача Абу-л-Мансура Камари, выпрямился и по­
трепал его по плечу, говоря:
— Еще раз я вижу, какой ты молодец, Хусейн.
Приходи ко мне учиться, я с радостью передам тебе
свои медицинские знания и буду гордиться, что дело
мое продолжит такой ученик.

Приглашая Хусейна, Камари оказывал ему небыва­
лую честь. Попасть в число его учеников безнадежно
мечтали десятки начинающих врачей. Камари как врач
и педагог славился далеко за пределами государства Саманидов.
Наследник богатой и знатной семьи, он учился в
Александрии и Багдаде, слушал лекции лучших вра­
чей Востока. Ему не было еще сорока лет, но за его
спиной были удачные операции, несколько книг и не­
мало трактатов, по которым учились в медицинских
школах.
Хусейн с радостью воспользовался приглашением
Камари.
79

После бессмысленной, преждевременной смерти Али
он так много думал об этом случае, так мучительно
искал ответа на вопрос, что же именно послужило при­
чиной гибели юноши — невежество ли табиба или дей­
ствительно воля аллаха, что даже и без приглашения
Камари рано или поздно, но он пошел бы учиться ме­
дицине.
Эта наука не показалась ему трудной. Под руковод­
ством учителя, в компании с десятью товарищами-ме­
диками, он изучал книги Гиппократа и Галена, напи­
санные простым и доступным языком, выучил анато­
мию по книге Алкмеона 1 и, как все, ходил по пятам за
учителем, когда тот посещал своих больных.
Бухарцы могли по утрам наблюдать интересную
процессию. Чернобородый, крупный и нарядный Ка­
мари шествовал во главе пестрой, разноплеменной,
скромно одетой группы своих учеников. Прохожие сто­
ронились, встречая их, повозки останавливались, при­
жимаясь к стенам, стараясь оставить, насколько воз­
можно, более свободный проход в узких бухарских
уличках. Встречные почтительно кланялись, приклады­
вая руку к сердцу.
— Идет великий хаким! — говорили горожане друг
другу.
А «великий хаким» шел, громко рассуждая, ни на
кого не обращая внимания, весь погруженный в те
мысли, которые он старался сейчас, на ходу, передать
своим слушателям. Эти лекции всегда были живыми и
интересными, но слышать их могли всего пять-шесть
человек, идущих прямо следом за учителем. Остальным
приходилось довольствоваться словами Камари в пере­
даче товарищей. Лекция на время прекращалась, когда
доходили до маленькой бухарской больнички «Дару-шшифа» — «Дома исцеления».
Длинный низкий дом больницы тянулся по трем
сторонам большого участка. Над средней его частью
возвышалась легкая деревянная балахана2. Там жили
служители. Двери трех больших палат открывались
1 Греческий врач, анатом, живший в IV веке.
2 Балахана — второй этаж, надстройка.

80

прямо в заросший травой и мелким кустарником двор,
который осеняла огромная крона старой шелковицы.
Такое расположение было не плохо летом, но совсем не­
приятно зимой. Правда, так обычно строились все бу­
харские жилища.
Под деревом были сделаны невысокие глиняные
скамьи — суфы. На них летом клали больных, не поме­
щавшихся внутри «Дома исцеления».
Хусейн ощущал запах больного тела, едва он пере­
ступал порог какой-нибудь из трех палат больницы.
Как в первой, светлой большой палате, где находились
сравнительно состоятельные люди, платившие за свое
содержание и лечение, так и во второй, низкой и душ­
ной, куда попадали бедняки, лежали рядом больные
оспой и воспалением легких, дизентерийные и требую­
щие хирургического вмешательства. В третьей палате —
маленькой комнатушке — теснились женщины. Туда
Камари учеников на дежурство не назначал.
Больные отличались друг от друга постелями. Ни­
чего, кроме вязанки соломы, больница не давала. Ков­
ры, пуховики, одеяла, подушки в первой палате появ­
лялись вместе с больными, вместе с ними и исчезали.
Во второй палате лежала только солома. На нее после
тифозного спокойно клали больного со сломанной но­
гой. В углу каждой палаты стояли высокие деревянные
козлы, покрытые досками, здесь производились опера­
ции.
Когда можно было выбирать, Хусейн всегда просил­
ся во вторую палату. Больных там было больше, бед­
няки ничего не платили и не дарили врачу — товарищи
охотно уступали ему эту трудную и грязную работу.
Придя туда, Хусейн первым делом отворял дверь
и проветривал палату, затем долго убеждал служи­
теля, старого глухого Ульмаса, убрать в помещении.
Уборка казалась Ульмасу святотатством, но все же,
ворча и сердясь, он выносил глиняные сосуды с нечи­
стотами и подметал мокрым веником земляной пол. По­
сле этого Хусейн приступал к дежурству.
Камари всегда давал множество поручений своим
помощникам, и надо было обладать хорошей памятью,
чтобы запомнить все необходимое. Из всех учеников,
6

Смирнова-Ракитина

81

пожалуй, один Хусейн справлялся с больничными де­
лами, ничего не забывая и за всем успевая приглядеть.
У каждого из больных было что-то свое, такое же
мучительное и опасное, как и у его соседа. Один го­
рел в тифу, другой корчился от колик в желудке, тре­
тий лежал с остекленевшими глазами и сведенным
позвонком, рядом человек умирал от гангрены, зара­
жая помещение тяжелым запахом разложения. Страш­
но было глядеть на страдающих кожными заболева­
ниями. Лица и тела, изъеденные волчанкой, вздутые
бугры злокачественных опухолей, незаживающие язвы
пендинки могли бы навести ужас и на более опытного
человека, чем Хусейн;
Молчаливы и неподвижны были только погибавшие
от отравления наркотиками. Заезжие купцы уже при­
учили многих городских жителей к териаку1 и га­
шишу 2. У опиоманов период жалоб, раздражения,
нытья скоро сменялся периодом полнейшей неподвиж­
ности и апатии. Оловянные лица, отсутствие аппетита,
бессонница, безволие, неподвижность и тихая смерть —
вот путь, который проходили все любители опиума, по­
чему-либо лишившиеся возможности пользоваться этим
страшным зельем, которде и убивало их и вместе с тем
поддерживало.
Каждого из больных Хусейн старался лечить сна­
чала по способу, назначенному учителем, а в случаях,
когда это не помогало, искал свои пути, рылся в кни­
гах, расспрашивал товарищей, прислушивался к спо­
собам лечения, применяемым табибами и даже деревен­
скими знахарями. Камари не мешал юноше. Посмеива­
ясь над невежественными колдунами вроде Малика, он
не раз говорил ученикам, что сам народ накопил такие
лекарства и такие способы лечения, которым можно по­
завидовать, надо только уметь отличать подлинный
опыт от шарлатанства.
Брался Хусейн и за приготовление лекарств.
При больнице их делал старый грек, помощник Ка1 Терна к — опиум.
2 Гашиш — смола индийской конопли, обладающая нарко­
тическими свойствами.
82

мари; у него бы ди свои дела, и он не особенно охотно
занимал свое время работой для второй палаты. Тогда
его заменял Хусейн. Он наблюдал за тем, что помогало
больным, что действовало сильнее, что приносило только
временную пользу, что более длительную. Когда дей­
ствие лекарства не было известно и дозировка назна­
чалась наобум, Хусейн проверял его на каком-нибудь
животном, жадно наблюдая за результатом.
Хусейн заметил, что больным кроме лекарств по­
могал свежий воздух, помогали ванны из чистой теп­
лой воды с лекарственными примесями, помогала диета.
А сильнее всего действовало улучшение условий жизни.
Если больному в палате было лучше, чем дома, спокой­
нее и беззаботнее, он почти всегда выздоравливал. На­
оборот, тоска и беспокойство явственно ухудшали здо­
ровье.
Хусейн обратил на все это внимание Камари. Тот
задумался на мгновение, а потом, похлопав по плечу
юношу, заметил:
— Приглядывайся, сынок, приглядывайся! В нашем
деле еще много неясного, неизученного, непонятного.
Каждый, кто внесет свои наблюдения в медицинскую
науку, поможет людям.
Не раз в то время, когда Хусейн был в больнице,
приводили или приносили людей, которым нужна была
срочная помощь. Не раз от его находчивости и знаний
зависела жизнь больного, висевшая на волоске. Не раз
на руках у Хусейна умирали люди, и он долго потом
перебирал и передумывал обстоятельства этого печаль­
ного события, стараясь понять причины рокового исхода.
Замечавший переживания ученика Камари, утешая
его, говорил:
— Не горюй. Бедняки обращаются к врачам чаще
всего в безнадежном состоянии. Сначала они лечатся
у базарных знахарей, которые только усугубляют бо­
лезнь, а попав к нам, в «Дом исцеления», ждут чудес.
Но чудес не бывает, и надо считать счастьем, если из
пяти больных мы сможем вылечить одного.
— Я, наверное, никогда не выучусь лечить!
Я слишком мало знаю!—в отчаянии повторял Хусейн.
— Если всевышний дал человеку чутье для распо­
6*

83

знавания болезней, — учил Камари,— то на практике
он это чутье превратит в знания. У тебя хорошее чутье,
Хусейн. Я уже начинаю подумывать, чему мне тебя
учить дальше. Молодой конь всегда обгоняет старого.
Скоро и сам Хусейн понял, что знания Камари
исчерпаны и что теперь все зависит от собственной его
наблюдательности, книг, которые надо изучать, и опыта,
который надо накапливать. Ему все чаще встречались
случаи, которых его учитель, так же как и он сам, не
мог объяснить. Хусейн начал понимать и то, что Ка­
мари ошибался, считая чутье самым важным качеством
медика. Гораздо убедительнее казалось ему высказы­
вание одного из древних врачей, найденное им в кни­
гах: «Надежды надо возлагать не на чувство, а на на­
блюдение симптомов».
Надо было самостоятельно изучать болезни, их
симптомы, искать все новые и новые лекарства — вот к
какому выводу пришел Хусейн. А пока, чувствуя, что
даже его несовершенные знания помогают людям, охот­
но стал ходить на любой зов. Бедняк, наравне с бога­
чом, мог рассчитывать на его помощь. Самые страшные
заболевания, которыми страдали жители Бухары, не
вызывали в Хусейне ни отвращения, ни брезгливости.
Теснота, в которой ютились бедняки, невероятная грязь,
заливавшая город, зараженная вода — все это способ­
ствовало постоянным эпидемиям. Но пятнадцатилетний
ученый Хусейн ибн-Сина, нисколько не боясь перепач­
кать свой нарядный халат, проводил долгие часы в ка­
кой-нибудь полуразвалившейся хибарке, вырывая из
объятий смерти несчастного малыша, покрытого гной­
ными язвами.
Не находя себе места, Хусейн бегал по комнате,
присаживался на минуту, хватал в руку калам,1 листал
книги... Сотый раз пересматривал он большой растре­
панный том Гиппократа. Он знал его наизусть и все же
надеялся найти там что-то новое, нужное ему. Книга
открылась на афоризмах. Хусейн прочел мрачное вы­
сказывание Гиппократа: «Кого не вылечивают лекар­
ства, вылечивает огонь; кого не вылечивает огонь, выг Калам — тростниковая палочка для письма.
84

лечивает нож; кого не вылечивает нож, вылечивает
смерть». Юноша знал, что этот афоризм охотно цити­
ровали все ученые врач^, он смягчал их ответствен­
ность и успокаивал их совесть. Но Хусейн вовсе не хо­
тел снимать с себя ответственности и успокаивать со­
весть.
Ему хотелось знать все и быть уверенным в своих
силах. Камари считал это мальчишеством и старался
сдерживать своего ученика, убеждая, что все равно
ему не познать того, что не познано отцами медицины.
Ученик же стремился расправить свои крылья, чтобы
лететь самостоятельно, сама жизнь все время ставила
перед ним решительные и острые вопросы.
Два дня назад Хусейна среди ночи позвали к бо­
гатому купцу. В доме заболел подросток — мальчик
лет двенадцати, единственный сын пожилых родителей.
Встречая Хусейна у порога, отец едва мог рассказать,
в чем дело, так горестно переживал он тяжелое состоя­
ние сына.
— Спаси его, спаси! Все мое состояние будет твоим,
только спаси мне мальчика!.. — повторял несчастный.
Но первый же взгляд на больного заставил Хусейна
помрачнеть.
— Вчера еще он был совершенно здоров и весел,—
с трудом взяв себя в руки, рассказывал купец. — Весь
день играл и бегал. И вдруг часа два тому назад про­
снулся со страшной болью в правой стороне живота.
Сначала его рвало, а затем он впал в беспамятство.
Я тотчас же послал за тобой. Неужели Азраил про­
стер уже над ним свои крылья? На все воля аллаха, но
ведь это ребенок, он только начал жить...
Хусейн потрогал запястье мальчика и не нашел
пульса. Живот был вздут и крайне болезнен. При ма­
лейшем прикосновении бледное лицо мальчика искажа­
лось мучительной гримасой.
Хусейн сразу понял, что это такое. Эту болезнь
описывали многие врачи. Но они же предупреждали,
что в тяжелых случаях она всегда сопровождается
смертельным исходом. Лечения никто не знал. По всем
признакам и по общему состоянию больного Хусейн по­
нял, что имеет дело именно с таким безнадежным слу­
85

чаем. Может быть, действительно здесь следовало при­
менить нож?
За два дня молодой врач ’испробовал все средства,
которые могли принести пользу, но ничего, кроме не­
которого облегчения болей, не достиг. Рисковать сде­
лать операцию, которую никто из хирургов не реко­
мендовал, Хусейн не мог. Сердце больного мальчика
билось все слабее и наконец остановилось.
Хусейн покинул дом с отчаянием, болью в душе и
мучительным чувством собственного бессилия. Это чув­
ство стало часто посещать его последнее время.
«Какое право имею я быть врачом?—допрашивал
себя Хусейн. — Я могу вылечить прыщик, могу спасти
человека от расстройства желудка, могу дать ему сла­
бительное, могу вправить сустав — и все. Чем же я от­
личаюсь от такого неуча, как табиб Малик? Ничем! Как
можно лечить больного, когда мы не знаем не только
того, что происходит в организме во время болезни, но
даже внутреннего строения нормального человеческого
тела! Вот этот несчастный мальчик. Почему у него
вздулся живот? Что там случилось? В детстве у меня
самого не раз болел живот так, что я кричал на весь
дом. Но когда я надавливал на него или шевелился,
мне становилось легче. А этому мальчугану малейшее
прикосновение было невыносимо. Меня быстро вылечи­
вало слабительное или промывание, а при его заболе­
вании эти меры считаются смертельными. Ах, если бы
можно было разрезать живот мальчика и посмотреть,
что там произошло! Но попробуй я предложить это ро­
дителям, они возмутились бы и выгнали меня с позо­
ром, а то еще передали бы меня в руки какого-нибудь
блюстителя законов. Тогда, пожалуй, и голова моя не
удержалась бы на плечах за такое святотатство».
С такими смятенными мыслями Хусейн отправился
к Камари. Учитель выслушал юношу внимательно, но
не смог разрешить его сомнений.
— Анатомируй животных — вот все, что я могу
тебе посоветовать. Мне знакомы твои переживания, сы­
нок...
Однако Хусейн знал твердо, что подобного заболе­
вания никто еще у животных не наблюдал.
86

Когда огорченный Хусейн покидал дом своего учи­
теля, тот спросил его:
— Есть ли у тебя такой верный человек, который
предпочтет скорее расстаться с жизнью, чем выдать
тебя?
— Мне кажется, есть, — ответил юноша, думая о
Рахмате, сыне отцовского повара, который считался в
доме его слугой.
.— Когда я тебе скажу, ты приведешь его ко мне...

Хусейн заперся в своей комнате и тщательно пере­
сматривал собранные им медицинские книги. Некото­
рые из них были снабжены рисунками, выполненными
арабскими, иранскими и таджикскими миниатюри ­
стами. В этих рисунках было все, что могли дать
художники, — изящество линий, тонкое сочетание кра­
сок, но там не было основного, что хотел видеть Ху­
сейн, — точности.
Достовернее других была чудесная миниатюра, вос­
производившая схему кровеносного и пищеварительного
аппарата по Галену, но и под ней Хусейн заметил по­
метку: «Срисовано с обезьяны».
«Действительно ли знаменитый пергамский врач
анатомировал только обезьян? Он ли сделал эту ого­
ворку, боясь навлечь на себя преследование жрецов,
или же ее добавил арабский переводчик, чтобы отвлечь
внимание имамов?—думал Хусейн. — Я рад был бы
даже обезьяне, но, к сожалению, у нас в Бухаре, кроме
кошек и собак, ничего не достанешь...»
А кошек и собак он анатомировал уже давно. Один
раз удалось выпросить у отца барана, а затем Хусейн
с помощью Рахмата приобрел у соседа случайно погиб­
шего жеребенка.
Мышцы, связки, направление больших кровеносных
сосудов, легкие, печень, почки — все это, наверное,
имело какое-то сходство с человеческими органами, но
уже желудок травоядных был устроен по-иному, чем у
кошки или собаки. А как у человека? В органах жи­
вотных Хусейн не мог найти ничего, что могло бы дать
такие симптомы, какие дала болезнь мальчика.
87

Вернувшись домой от Камари, Хусейн сразу же за­
нялся препарированием ободранного тела какой-то
бродячей собаки, но, как он и предполагал, это ему
ничем не помогло.
Отрываясь от распластанного трупа животного, он
зазывал в комнату Рахмата и умолял его раздеться.
Тот ежился, но все же подчинялся своему хозяину
и другу.
Тонкие, ловкие пальцы Хусейна скользили по смуг­
лому телу Рахмата. Маленький кусочек угля отмечал
предполагаемое место внутренних органов.
— Неужели я тебе мало таскал всякого зверья? —
укоризненно заметил Рахмат. — Неужели надо унижать
божье создание — человека?
— Рахмат, дружище, если бы я готовился в собачьи
доктора, то наверняка никто в Бухаре не превзошел бы
меня, — ответил смеясь Хусейн. — Но ведь я хочу ле­
чить людей! И не думай, что я унижаю тебя. Ты мой
лучший друг и помощник!.. Мне так нужно знать, что
происходит внутри человеческого тела, что я готов был
бы вскрыть самого себя...
— Ну, вскрой меня, — помолчав, предложил Рах­
мат. — Я терпеливый, я выдержу...
— Ты с ума сошел!
— Но тебе же нужно знать... И вообще, лучше
вскрой меня, только не щекочи... Вот этого я не могу
выдержать... — Рахмат вскочил с тахты и, раскрашен­
ный, полураздетый, смеющийся, бросился к двери.
— Постой, постой! К отцу сегодня собирался прий­
ти мулла Саид. Если он тебя увидит таким, нам не из­
бежать неприятностей!
— Мулла — это хуже щекотки... Придется тер­
петь, — и Рахмат опять покорно подставил свое силь­
ное, молодое тело настойчивым усилиям друга.
— Нет, — грустно сказал Хусейн, стирая на груди
Рахмата следы угля, — внешние покровы слишком хо­
рошо прикрывают внутренние органы. Если я не сумею
вскрыть человеческий труп, я никогда не смогу стать
настоящим врачом...
— Хусейн, — с ужасом воскликнул Рахмат, — не­
88

ужели ты хочешь нарушить законы Мухаммеда? Поду­
май, как жестоко накажет тебя на том свете аллах!
— До того света еще далеко, Рахмат, — заметил
Хусейн, вздыхая. — А на этом свете люди болеют, му­
чаются, умирают, и мы, врачи, не можем им помочь,
потому что ничего не понимаем...
— Ты и на этом свете подвергнешься страшной
опасности. Если кто-нибудь проведает, тебе несдобро­
вать... Но если тебе нужен помощник, помни про меня...
Хусейн усмехнулся, ласково похлопывая приятеля
по спине.
— Боюсь, что даже с таким помощником, как ты, у
меня ничего не выйдет. А если и выйдет, то не скоро...
Однако верный человек понадобился гораздо рань­
ше, чем предполагали оба юноши.
Камари сам прислал за Хусейном, не появлявшимся
у него уже несколько дней. Посланец передал: «Ждет
с доверенным человеком».
Хусейн и Рахмат направились вместе.
— Что пропадал? Должно быть, собак потрошил? —
насмешливо спросил учитель и, отведя Хусейна в сто­
рону, продолжал, кивнув в сторону Рахмата:—Ты за
него ручаешься?
— Как за себя!
Врач повернулся и внимательно поглядел на моло­
дого человека.
— Сегодня утром,—сказал он, — в «Дару-ш-шифа»
скончался один бедняк от той же болезни, что и сын
купца. Тебя, Хусейн, да и меня тоже, интересует это
заболевание, — продолжал он шепотом, хотя, кроме них
троих, никого в комнате не было. — Хоронить его, как
я слышал, будут на Горелом кладбище. Если Рахмат
может нам помочь, я скажу ему одно имя. Пусть он
разыщет этого человека. К несчастью, мой слуга, ко­
торый мог бы все сделать, сейчас в деревне. Одна на­
дежда на Рахмата...
Рахмат почесал в затылке.
— Ладно! Люди авось не узнают, с аллахом мы
договоримся... Говорите мне великое имя!—Рахмат
шутил, но губы его побледнели.
89

На северной стороне Бухары расстилались обшир­
ные пустыри — след большого пожара, опустошившего
эти кварталы с полвека назад. Примерно тогда же
появилось тут простенькое, убогое кладбище. Город­
ские власти протестовали против его возникновения в
черте города, но бедняки упорно хоронили там своих
мертвецов, стараясь делать это под покровом темноты.
Горелое кладбище занимало только небольшую часть
выжженного пространства. На остальном пожарище
вырос целый поселок землянок, шалашей, мазанок,
кое-как собранных лачуг, больше напоминающих зве­
риные норы, чем человеческое жилье. Здесь ютилась
самая последняя беднота города: нищие, калеки, хаммалы \ поденщики, усердные поставщики больных во
вторую палату больницы Камари. Многие из них, не
имея средств обзавестись даже таким примитивным
жильем, как мазанка, населяли обгоревшие развалины
бывших домов, а иные и вовсе спали под открытым
небом, завернувшись в обрывки гнилых лохмотьев.
Этот район пользовался самой дурной славой. С на­
ступлением темноты приближаться к нему не рисковал
сколько-нибудь хорошо одетый человек. Даже город­
ская стража, заходившая туда в крайних случаях, шла
группой в десять — пятнадцать человек. Здесь находили
приют бездомные бедняки, базарные воры, грабители
с больших дорог, преступники, ускользнувшие из тю­
рем эмира. Попав Ъ хаос этих трущоб, человек мог счи­
тать себя спрятанным прочно и надолго.
Сюда направился Рахмат. Он посещал эти места
не в первый раз. Вправо от кладбища, почти под самой
полуобвалившейся городской стеной, жил старик,
занимавшийся ловлей бродячих псов и продажей их
шкурок. Когда Хусейну требовались собаки для ана­
томирования, Рахмат за гроши приобретал здесь их
ободранные тощие тушки. Но на этот раз дело шло не
о бродячей собаке. Однако обитатель трущоб, назван­
ный Камари, не особенно удивился предложению Рахмата. Разговор шел только о цене, но и она не показа­
лась Рахмату чрезмерной.
1 X а м м а л — носильщик.

90

Недаром Хусейн был так уверен в своем товарище.
Ни молодость, ни неопытность, ни страх не помешали
ему по-деловому договориться о поручении врачей.
На другой день к вечеру Хусейн и Рахмат зашли за
Камари.
Учитель переоделся в платье попроще, захватил
ящичек с инструментами и храбро зашагал следом за
молодыми людьми в сторону Горелого кладбища. В од­
ном из самых глухих кварталов этого района Рахмат
нанял на время заброшенную, полуразвалившуюся хи­
барку. Туда-то и повел он обоих врачей.
Предусмотрительный юноша позаботился обо всем.
Когда зажглись светильники, оказалось, что они осве­
щают длинный стол, сооруженный из какой-то старой
двери. На полу лежали подстилки из тростника. Рядом
стоял столик поменьше, единственное движимое имуще­
ство, оставшееся от обитавших здесь когда-то людей. На
этот столик врачи положили свои инструменты, а Ху­
сейн, кроме того, еще и стопку бумаги, чтобы зарисо­
вать, что, он сможет.
Окна Рахмат завесил плотными занавесями, в углу
поставил кувшины с водой и таз для мытья рук.
— Молодец, — оглядевшись, произнес Камари. —?
Толковый малый! Об одном только забыл. Что мы бу­
дем делать, если захотим промочить себе горло?
Рахмат таинственно улыбнулся и, сунув руку в ка­
кую-то нишу, вытащил объемистый сосуд.
— Этого вам хватит, господа врачи?
— Хватить-то хватит, но достаточно ли это крепко
для нашего дела?—и Камари, взяв из рук Рахмата
посудину, припал к ней губами. — Еще раз скажу, мо­
лодец, Рахмат! Цены тебе нет! Такого напитка, пожа­
луй, не найдешь и в моем подвале!
— Ну еще бы, — пробормотал в сторону Рахмат,
с огорчением наблюдая, как исчезают в обширной ут­
робе Камари его запасы, — даровое вино и казн1
выпьет...
Камари шутил, был необычно оживлен и весел, по
1 Кази — духовное лицо у мусульман, исполняющее обязан­
ности судьи.

91

этим признакам Хусейн понимал, что учитель его вол­
нуется не меньше его самого.
Через несколько минут Камари и Хусейн остались
одни. Рахмат пошел навстречу тому человеку, которому
передавал поручение врача.
Хусейн не отдавал себе отчета, сколько времени
прошло с тех пор, как их оставил Рахмат. Его беспоко­
ило долгое отсутствие друга. То ему мерещилось, что
его заманили в западню и убили, то — что он попался
И отправлен в тюрьму. В душе Хусейн уже горько
раскаивался, что втянул Рахмата в это предприятие.
Ему казалось, что все это обязан был сделать он сам,
не заставляя никого рисковать ради его любознатель­
ности. Камари, словно понимая сомнения ученика, не
тревожил его беседой,, а, пристроившись к столику, де­
лал на листке бумаги какие-то пометки.
Казалось, ночь уже кончается, когда раздался ти­
хий условный стук в стену. Хусейн встрепенулся и по­
бежал отмыкать калитку. В темноте он не видел подо­
шедших, но по их учащенному дыханию понял — они
несли что-то тяжелое. Все вместе втащили это «тяже­
лое» во двор. И Хусейн вынул приготовленные заранее
деньги.
Буркнув, что они всегда рады услужить хакиму, но­
сильщики удалились.
— Вас никто не видел?—с тревогой спросил
Хусейн Рахмата.
— Кажется, никто. Да и что можно в такой темноте
увидеть? Собаки и те молчат!
Рахмат вымыл руки и для подкрепления хлебнул
из заветного сосуда. Хусейн и Камари разрезали ме­
шок, извлекли из него труп и положили на стол. Перед
ними лежал средних лет мужчина с изможденным,
морщинистым лицом. Чрезвычайная худоба говорила о
долголетнем голодном существовании, а земля, сыпав­
шаяся с его волос и бороды, о том, что он успел уже
побывать в могиле.
— Узнаю беднягу, — тихо заметил Камари. — Он
очень мучился перед смертью...
Несмотря на то что несчастный скончался только
накануне, неприятный сладковатый запах разложения

92

распространился по комнате. Рахмат невольно зажал
нос и отвернулся. Хусейном тоже на мгновенье овла­
дело отвращение, но, поглядев на спокойное, сосредо­
точенное лицо Камари, он взял себя в руки.
Старший врач длинным тонким ножом взрезал
брюшную полость и развернул ее. Движения его были
так уверенны, что Хусейн понял — Камари анатомирует
не в первый раз. Но эта мимолетная мысль сразу же
уступила место живейшему интересу исследователя, пе­
ред которым открывается неведомое.
Врачи не отрываясь несколько часов кряду рабо­
тали над трупом. Последовательно они извлекали из
него внутренности. Хусейн зарисовывал их и торопливо
записывал структурные особенности каждой.
Теперь им становилась ясна причина смерти как
этого человека, так и мальчика, сына купца. Червеоб­
разный отросток толстой кишки, покрытый старыми
рубцами, был воспален и сильно распух.
— У всех ли людей есть этот странный придаток? —
спросил Хусейн, приподнимая его деревянными щип­
чиками. — Ни у кого из животных я его не встречал...
— Не знаю, не обращал внимания, — пробормотал
Камари.
Одна из язв отростка, как разглядел Хусейн, дала
прободение, и вся брюшная полость была наполнена
гнойной жидкостью, обильно потекшей на пол.
— Так вот что создавало такие боли и вздутие жи­
вота,— отметил Хусейн, тщательно исследуя состояние
соседних органов.
— Обрати внимание на спайки, — указал Камари, —
это действие защитных сил организма...
— Как ты думаешь, уважаемый Абу-л-Мансур, —
обратился к врачу Хусейн, — можно ли предотвратить
гибель человека своевременной операцией этого при­
датка?
— Никто еще, насколько мне известно, не рисковал
оперировать что-либо внутри брюшной полости, но я
предполагаю, что, занявшись вовремя этой болезнью, то
есть начав лечение при появлении первых изъязвлений,
можно предотвратить смертельный исход; Как потвоему?
93

Хусейн, сосредоточенно разглядывавший расположе­
ние кишечника, кивнул головой.
— Масляные промывательные и легкая диета дол­
жны были бы решительно помочь. А из лекарств, пожа­
луй, только отвар сельдерейного семени и болеутоляю­
щие... — Юноша вопросительно поглядел на учителя.
— Без сомнения, то, что ты предлагаешь, может по­
мочь в легких случаях. А в таком, как этот, — пожалуй,
ничто, кроме могилы...
«Надо подумать, — отметил для себя Хусейн. — Не­
ужели ничего нельзя найти?»
. Познакомившись, насколько это было возможно,
внимательнее с кишечником и желудком, врачи пере­
шли к сердцу. С ним они возились особенно долго.
Разрезали его вдоль и поперек, рассматривали полости,
устья сосудов, клапаны и управляющие ими мышцы.
Легкие пришлось препарировать уже второпях. На
них Хусейн заметил несколько разлитых темных пятен,
частично зарубцованных, а частично открытых.
— Погляди, учитель, не чахотка ли дает такую кар­
тину? — взволнованно воскликнул он, обращаясь к Камари.
Но тот, занятый пищеводом, отмахнулся.
— Что ты! Какая чахотка? Это нормальное состоя­
ние легких. Вспомни Гиппократа: «Само легкое напол­
няет грудь; обращено влево; имеет пять выдающихся
концов, называемых долями, пепельного цвета; усеяно
выпуклыми точками; по природе ячеисто, как осиное
гнездо».
Хусейн никак не мог согласиться с тем, что эти явно
болезненные признаки являются нормальным состоя­
нием легких, но ночь истекала, и Рахмат, выходя за
дверь, все беспокойнее посматривал на начинавшее се­
реть небо.
Когда на востоке забрезжила заря, он стал торо­
пить ученых, умоляя их кончать свое дело, чтобы
успеть до полного рассвета уничтожить следы происхо­
дившего.
С сожалением оторвался Хусейн от стола. «Удастся
ли мне когда-нибудь еще раскрыть тайны человеческого
существа?—думал юноша. — Еще не осмотрены сосу­
94

ды, головной и спинной мозг, нервы, сочленения, да и
мало ли еще неосмотренного и непознанного!»
Но задерживаться было невозможно, оба врача по­
нимали тревогу Рахмата.
Камари ушел, а молодые люди вдвоем снова засу­
нули труп в мешок, снесли во двор, опустили его
в яму, туда же сбросили тростниковые подстилки, за­
сыпали землей и забросали сверху предусмотрительно
заготовленным Рахматом мусором. Теперь нельзя было
даже заподозрить, что здесь недавно рыли землю.
Солнце поднялось уже довольно высоко, когда
Хусейн и Рахмат вышли из домика и направились
к себе.
Хусейну одна эта ночь дала, пожалуй, больше, чем
все годы учения у Камари. Он впервые представил
себе человеческий организм во всей его полноте и слож­
ности. Он был бесконечно признателен учителю, дав­
шему ему, с риском для себя, возможность познако­
миться с анатомией человека. И вместе с тем юноша
впервые задумался над тем, что же представляет из
себя Камари как ученый? Было ясно, что он неодно­
кратно препарировал трупы, но как же он мало знал
о строении тела, если никогда не обращал внимания
на то, есть ли у человека червеобразный отросток! Как
он мог так легко отмахнуться от осмотра загадочных
язвенных поражений на легких! Неужели это не было
ему интересно?
Каждая деталь казалась юноше такой важной, что
упускать ее было преступно. Он понимал, что после
этой ночи, прикоснувшись к подлинному источнику
знания, не сможет больше лечить людей, пока не бу­
дет знать наизусть каждую частицу человеческого тела.
«Если Камари считает для себя возможным полу­
знание, то я не хочу оставаться на этом уровне. Я дол­
жен повторить вскрытие, — решил Хусейн.—Я обязан
стать настоящим, знающим врачом, хотя бы это грози­
ло мне проклятием духовенства, гибелью души и неис-«
числимыми муками на том свете...»
Знакомство Рахмата с трущобным миром помогло
Хусейну выполнить свое решение.
95

Летом в Бухаре началась повальная болезнь, сот­
нями уносившая людей в могилу. Врачи оказались бес­
сильны перед нею, а муллы объявили ее гневом аллаха,
обрушившимся на безбожную Бухару.
Целую неделю по нескольку раз в день Хусейн по­
сещал Фатьму, жену бедного водоноса. Отвар из трав,
рецепт которого он составил сам, без сомнения прино­
сил больной пользу. Жар у нее спал, боли в животе
утихли, и она спокойно задремала впервые за время
болезни.
«По-видимому, я нашел хорошее средство, — радост­
но решил Хусейн, — надо будет его попробовать теперь
и на других больных».
С такими мыслями он покинул больную.
Наутро он сразу же отправился к Фатьме. Вопли и
стоны встретили его в дверях дома. Переступив порог,
он увидел голосящих и рвущих на себе волосы жен­
щин — родственниц и соседок Фатьмы, плачущих де­
тей, мужа покойной, угрюмо сидящего в углу комнаты.
— Умерла?!—воскликнул молодой врач, вне себя
от горя и изумления. — Но ведь еще вчера вечером
она была почти совсем здорова. Что случилось с ней
ночью?
Никто не ответил ему, только плакальщицы завыли
еще истошнее и жалобнее. Со смятенной душой, расте­
рянный, Хусейн повернулся к двери, собйраясь поки­
нуть дом скорби, но в этот момент он почувствовал на
своем плече прикосновение чьей-то сухой, костлявой
руки и вздрогнул от неожиданности. Обернувшись, он
увидел перед собою высокого седобородого старика, не
замеченного им ранее в полумраке комнаты. Вытянутое
горбоносое лицо его было так узко, что казалось со­
стоящим из одного профиля. Длинные одежды из до­
мотканого грубого полотна касались пола. Во всей
его странной фигуре было что-то внушавшее к нему
уважение. Привыкший почитать старость, Хусейн низко
поклонился.
— Ты хочешь знать, почему эта женщина умерла,
когда ты оставил ее вчера выздоравливающей? —
сказал старик голосом скрипучим, как звук колес ар­
бы. — Успокойся, тут во всяком случае нет твоей вины.
96

Она была бы сейчас жива, если бы не людская темнота.
Едва ты ушел вчера от нее, как явился муж и на ра­
достях, что жена поправляется, накормил ее жирным
пловом, жареной бараниной и ореховой нугой. Он за­
ставил ее съесть всего этого как можно больше, уве­
ряя, что от обильной пищи скорее поправляются. А к
утру ей сделалось совсем плохо. Я проходил в это вре­
мя мимо дома, услыхал крики и зашел узнать, в чем
дело. Но помочь уже было невозможно — больная от­
ходила.
— Как мог он это сделать? — вскричал Хусейн.—
Я столько раз предупреждал его, что больной можно
давать лишь самую легкую пищу, да и то понемногу.
— В этом ты никогда не убедишь их, — усмехнулся
старик, кивая на присутствующих. — Они твердо верят,
что сытная пища источник здоровья и никогда не мо­
жет повредить. Будем думать, что этой несчастной
женщине было предопределено умереть именно сегодня,
что так было записано в книге судеб еще до сотворения
мира.
— Но тогда зачем лечить людей, к чему все наше
врачебное искусство, если все зависит от судьбы?—за­
протестовал Хусейн.
— Не будем мудрствовать на этот счет! — возра­
зил старик. — Надо помогать по мере возможности
людям, а врачебное искусство дает нам эту возмож­
ность. Быть врачом — большая честь и радость. Не
надо приходить в отчаяние от неудач и падать духом,
сталкиваясь с человеческим невежеством. Впереди на
твоем пути будет еще много и горя и счастья. Но, что
бы ни случилось, не сворачивай с него! Тебе предстоит
великая будущность.
Хусейн недоуменно посмотрел на старика, совершен­
но ему незнакомого, но который, казалось, его знал.
Тот заметил этот удивленный взгляд.
— Да, я знаю тебя, сын мой, — сказал старик, —
ты один во всей Бухаре нужен мне, один только ты мо­
жешь наследовать мои знания. Я давно приглядываюсь
к тебе.
Хусейн почтительно молчал, соображая, кто такой
может быть его собеседник. Внезапная догадка осенила
7

Смирнова-Ракитина

97

его: «Старый ходжа Исхок!» Да, да, конечно, это он,
тот самый старик, о котором в Бухаре ходили легенды.
Говорили, будто когда-то давно он был врачом од­
ного из Саманидов. Перед его знаниями преклонялись
ученые. Его приглашали в самые знатные и богатые
дома. Но кончина наследника, которую он не сумел
предотвратить, сразу превратила его из любимца и ба­
ловня эмира в опального. Кто-то пустил слух, будто в
смерти молодого принца повинен сам врач; клевете
поверили. Ему пришлось бежать, а пока он скрывался,
умерла его жена и неизвестно куда исчезла дочь. Много
лет спустя, когда уже умер преследовавший его эмир,
а дело забылось, вернулся Исхок в Бухару, заперся в
своем маленьком поместье и целиком ушел в науку.
Досужие языки называли его чернокнижником. Но зла
от него никто не видел, а добра он делал много, помо­
гая всем приходившим к нему.
«Ему, наверное, лет сто, не меньше», — сообразил
Хусейн, еще раз кланяясь и благодаря за доверие и
милость.
Так началась дружба старика и юноши,

Ходжа Исхок произвел глубокое впечатление на
Хусейна, и молодой человек стал часто навещать ста­
рика в его поместье.
Исхок жил одиноко, с одним лишь старым слугой,
в полуразвалившемся доме, как бы не ‘замечая, что его
ветхие стены не защищают от сильных ветров, а худая
крыша свободно пропускает льющиеся с неба потоки
воды. Изгородь вокруг усадьбы местами завалилась,
фруктовые деревья и виноградные лозы в саду одича­
ли, огород под окнами покрылся буйными порослями
кустарника. Только большое пространство за домом,
в низине близ реки, было предметом особых забот Исхока и радовало глаз своим зеленым ковром. На этом
участке старик разводил всевозможные лекарственные
травы. Он постоянно наведывался сюда и зорко сле­
дил, чтобы никто не проникал на этот луг и не топ­
тал его.
Хусейну очень льстило, что старик обращался с ним
98

не как с шестнадцатилетним неоперившимся юнцом, а
как равный с равным, несмотря на огромную разницу
возраста. Нередко он брал его с собой на заветный
участок, показывал ему взращенные им растения, объ­
ясняя их целебные действия и способы сбора. Иногда
они отправлялись вместе на верблюдах в отдаленную
степь в поисках только там растущих трав. Эти про­
гулки сопровождались Нескончаемыми беседами, радо­
вавшими обоих.
'
— Если человек хочет приносить людям пользу, он
должен неутомимо изучать все, что сделано до него, —
поучал старик дорогой. — Только недалекие люди пы­
таются до всего дойти собственным умом, не потрудив­
шись справиться, не знали ли этого задолго до них.
Если хочешь быть хорошим врачом, сын мой, мало за­
помнить десяток рецептов, надо изучить историю нашей
науки и сделать из нее выводы.
Хусейн настораживался. Такое начало сулило много
интересного, и он почтительно поглядывал на старика,
словно тот олицетворял в себе всю историю врачебной
науки.
— Врачеванием люди занимались издавна. Всегда
были больные и всегда были люди, по праву или без
права лечившие их. О светилах нашей науки — врачах
Гиппократе и Галене — ты знаешь, изучал их труды, но
слышал ли ты об азиатских докторах? Правда, ученые
врачи у нас все больше были чужие — либо сирийцы
из монастырских школ и знаменитой Джундишапурской академии \ либо египтяне из Александрийской
школы; были врачи евреи, христиане, сабии, индусы,
привозившие из своих стран знания. Но за последнее
столетие выросли у нас и свои врачи. Я тебе дам про­
честь книгу великих познаний, трактующую о лихо­
радке, которую написал мудрый врач еврей Исхок алИсраилий. Нельзя мечтать о врачевании, не зная так­
же двух книг о разных болезнях — «Объемлющей кни­
ги» и «Мансуровой книги». У автора их — Абу-Бекра
ар-Рази — я учился в ранней молодости. Великий был
врач! Правильно говорил он: «Тысячи врачей, быть
1 Медицинская школа.
7*

99

может, тысячу лет трудились над усовершенствованием
медицины. Поэтому тот, кто прилежно читает их тво­
рения и старается вникнуть в их смысл, открывает в те­
чение своей короткой жизни гораздо больше, чем если
бы он хоть сто лет бегал по больным».
Старик замолчал, весь уйдя в свои мысли. Хусейн
не прерывал его.
— А вот недавно, — громко, словно проснувшись,
начал опять старик, — умер придворный врач султана
Адуд ад-Даула Бунда. Это был лучший врач из всех,
кого я знал. Он был стар и опытен. Он уверял, что
каждая болезнь имеет свой запах, и всегда мог опреде­
лить болезнь, как никто. Говорят, ой написал полный
свод своих знаний. Я отдам половину состояния тому,
кто спишет мне его. Хороший был врач Али-ибн-Джафар, — твой отец, наверно, помнит его! Марк ибн-Джастасий прославился в Хорезме, Яхия ал-Исраилий в
Нишапуре ’, Салих ибн-Ахмет в Самарканде, да и твой
учитель, достопочтенный Абу-л-Мансур Камари, также
внес свой дар в сокровищницу науки. Учись, мой сын,
учись! Ты кое-что уже знаешь, но тебе еще очень и
очень многое надо узнать, чтобы стать настоящим цели­
телем людей!
Выполняя свое обещание, старый Исхок обращал
внимание Хусейна на каждую травку, на каждое встре­
чавшееся им растение и заставлял юношу собирать их.
— Сам я стар и тяжел стал, — говорил он. — Часто
мне трудно даже нагибаться. Недаром говорят:
‘

Седой волос приносит весть о саване,
Согбенный стан доставляет поклон от могилы...

Я потерял навсегда ту легкость, которой обладал
семьдесят — восемьдесят лет назад... А эта трава, что
ты сорвал, нам необходима. Собери ее побольше. Разва­
ренная в красном вине, она, так же как и гранатная
корка, помогает от желудочных заболеваний. А ту вот,
не эту, а что правее, с бледными листиками, сорви и
ее. Дома мы из нее приготовим мазь, отсасывающую
1 Нишапур — город в Хорасане близ Мешхеда.

100

гной. Ты помни всегда, — торжественно говорил ста­
рик, — в природе нет ничего: ни камня, ни травы, ни
животного, что не таило бы в себе свойств, влияющих
на человеческий организм.
Помнишь, как говорит Рудаки:
Против всякого яда найдешь целебные травы,
Но лекарство любое становится также отравой...

Часто Хусейн, усадив старого Исхока где-нибудь в
тени и стреножив верблюдов, отправлялся один за тра­
вами. Он бродил по степи, вдыхая сладкий запах, и
чувствовал себя свободным и счастливым. Он рисовал
себе картины будущей жизни, мечтал о неведомых
странах, находящихся за далекими горами, о поезд­
ках, встречах, ученых открытиях. Он мечтал стать ве­
ликим врачом, изучившим свойства всех земных расте­
ний, металлов, живых организмов. Он с раскрытым
сердцем ждал того часа, когда сможет свои знания упо­
требить в дело, когда каждого обратившегося к нему че­
ловека, даже безнадежно больного, сумеет вылечить. Он
впивался глазами в каждое растение, встречавшееся на
пути. Ему хртелось сразу же постигнуть все его
свойства, узнать, от каких болезней оно помогает,
какие скрывает тайны за нежной завесой своих ле­
пестков.
Пока что пути его странствий ограничивались лишь
степными берегами Джейхуна, но и здесь было мно­
жество интересного и еще неведомого. Часть растений,
встречавшихся ему, он знал и уверенно рвал их, о дру­
гих слыхал от Камари или Исхока, но описания их не
всегда точно соответствовали внешнему виду травы или
цветка, приходилось полагаться на свою догадливость
и собирать уже с некоторым сомнением. Встречались и
такие, о которых ему уж совсем ничего не было изве­
стно, но их облик почему-либо заинтересовывал Хусей­
на. Исхок его учил, что если какая-либо часть растения
напоминает формой какой-нибудь орган человеческого
тела, значит, растение целебно именно для этого органа.
Так, по уверению старика, создавал аллах растения на
пользу человеку. Нередко попадались и совершенно не­
ведомые травы. Такие растения юноша складывал от­
101

дельно, рассчитывая определить их с помощью друзей
или книг.
Иногда Хусейн, забредя куда-нибудь далеко, задер­
живался надолго, а потом с объемистой вязанкой трав,
усталый, но веселый, плелся к стоянке старого Исхока.
Степь нежно серебрилась молодым ковылем. В небе
плыли серебристые облака. Где-то близ горизонта, дол­
жно быть, там, где проходила дорога к Амулю, проез­
жали всадники, проходили караваны верблюдов. И Ху­
сейна тянуло туда, к большим дорогам, где веял ветер
дальних странствий.
Разыскав Исхока, Хусейн сбрасывал к его ногам
свою душистую ношу. Старик, соскучившийся в одино­
честве, торопливо принимался разбирать растения, рас­
кладывая их на отдельные кучки. Перебирая их стебли
тонкими, высохшими пальцами, Исхок говорил:
— Вот это карандыс. Он помогает при запале ло­
шади, а у человека хорошо лечит воспаление легких и
различные кашли. А вот это, — Исхок осторожно при­
касался рукой к небольшому кустику с нежными оваль­
ными листиками и цветами, напоминающими крошеч­
ные кисти акации, — это опасное растение — кекек. Его
влияние на человека еще не цзучено, но скот быстро
поправляется в местах, где растет кекек, а затем у ко­
ров и лошадей появляется странная немочь. У них
начинают коченеть ноги, и они погибают так, как гиб­
нут от столбняка. В легких случаях помогают сильные
дозы слабительного и горячие промывания. Опытные
пастухи никогда не пасут скот там, где встречается ке­
кек...
А вот мой любимый зверобой! Ну что может быть
совершеннее этого скромного, аккуратного кустика!
Его корни, стебли, листики и желтые цветы хранят мно­
жество полезных веществ. Я жду, что ты расскажешь
мне, сын мой, все, что знаешь об этом растении...
— Ты меня спрашиваешь так, ходжа, — улыбался
Хусейн, — словно память мне частенько изменяет. Не­
ужели ты думаешь, что я могу забыть то, что слышу
от тебя о свойствах растения? О зверобое я помню, что
отвар его — одно из лучших кровоостанавливающих
средств. При внутреннем употреблении лечит самые за­
102

старелые кишечные воспаления и очень помогает при
дизентерии. Примочки прекращают любое раздражение
кожи, масло из его семян применяется для лечения от­
крытых ран и ожогов, а настойка хороша при нервном
расстройстве.
— А это что?
— Это аю-чач, — юноша протянул старику вы­
рытый с корнем длинный стебель зонтичного растения,
покрытый золотистыми соцветиями. — Из него приго­
товляют мазь против чесотки и клещей. А вот бадан,
который заживляет кровоточащие раны. Он широко из­
вестен всюду. А это бессмертник, или кошачьи лап­
ки, — Хусейн поднял большой пучок желтых пушистых
цветов.
— Желчегонное, — заметил
старик. — Цитварную
полынь ты сорвал рановато. Она сейчас только цветет,
семена ее созреют в августе.
— Я знаю, отец, и сорвал ее немного. Но ты не
замечаешь того, что это не простая цитварная полынь,
которую знают как глистогонное даже в самых глухих
уголках нашей страны. — Хусейн протянул старику гру­
бый стебель с серебристой листвой и серебристыми же
метелочками бутонов.
— Да, такой полыни я не знаю, — внимательно
оглядев растение, заметил старый Исхок. — Не оши­
баешься ли ты в ней? Кто сказал тебе, что это лечеб­
ная трава? — Старик понюхал стебель и растер в руках
листья.
— Один старый деревенский табиб. За маленькую
услугу с моей стороны он назвал мне это растение.
И я проверял его. Это — полынь белой земли. Самое
сильное средство от всех гнездящихся в человеке пара­
зитов. В прошлом году в больнице я выгонял с его по­
мощью глистов, солитеров, волосоглава. Даже ришта 1
погибает у человека, который пьет отвар этой полыни...
— Оказывается, и я могу кое-чему у тебя поучить­
ся,— ласково заметил Исхок. — Однако пора нам соби­
раться. Вечереет... Дома получше разберемся в твоих
находках...
1 Ришта — подкожный паразит.
103

Вязанки растений, собранных Хусейном, погрузили
на верблюдов.
— Ты должен, пока я жив, — говорил, усаживаясь
на верблюда, Исхок, — узнать все, что знаю я. Плохо
будет, если я унесу с собой в могилу хоть что-нибудь
из того, что может помочь людям на земле.
Исхок надолго удерживал Хусейна в своей малень­
кой усадьбе. Целыми днями они вдвоем с юношей су­
шили травы, готовили мази, вытяжки, настойки. Старик
торопился показать ученику все то, что накопил его
личный опыт. Домик старика всегда был пропитан за­
пахом кипящих снадобий, чадящих масел, сохнущих
трав.
Вечерами, когда солнце заходило за лиловый гори­
зонт, в облаке пыли показывались или всадники, или
небольшие караваны верблюдов. Звонко цокали копыта
лошадей, скрипуче проезжала арба по мощеному двору
усадьбы, и старый Исхок, важный, высокий и таин­
ственный, уединялся с приезжими. Ему вносили какието свертки, сундучки. Пахло розовым маслом, муску­
сом, камфарой и какими-то другими — незнакомыми,
странными — ароматами, которые так и запечатлелись
в памяти Хусейна вместе с маревом пыли, заходящим
солнцем, блеянием стада и со скрипучим голосом хо­
зяина, зовущего своего слугу Хакима.
Позже Хусейн понял, что старый Исхок кроме ле-'
карственных средств знал еще множество косметичес­
ких рецептов и поддерживал свое существование глав­
ным образом на деньги, получаемые от бухарских мод­
ников и модниц. Но пока он ничего не говорил об этом
Хусейну, а тот его не расспрашивал.
Ночью, когда крупные южные звезды высыпали на
небосклоне, старик и юноша поднимались на выстроен­
ную в саду высокую, как минарет, башню и долго гля­
дели в далекое небо.
Как-то теплой осенней ночью, когда полная луна
освещала землю и было светло как днем, Исхок, поло­
жив руку на плечо Хусейну, сказал ему:
— Если бы я верил звездам, я составил бы твой
гороскоп, сын мой! Но я и без гороскопа предвижу твою
104

судьбу. Вот уже год, как я наблюдаю тебя, слежу за
развитием твоего характера. Уже сейчас можно пред­
угадать путь, по которому ты пойдешь. Совсем не нуж­
но для этого делать вид, что советуешься со звезда­
ми.— Старик лукаво усмехнулся и умолк, пристально
глядя вдаль, на бесконечную, безбрежную степь, рассти­
лавшуюся за стенами его усадьбы.
Хусейн выжидающе поднял глаза на Исхока.
Помолчав, старик продолжал:
— Я приглядываюсь к тебе, наблюдаю твою работу,
вижу, как жадно ты смотришь вперед и как внима­
тельно относишься к своим обязанностям. Я знаю, чего
ты хочешь, к чему стремишься, и предвижу, как может
пройти твой путь. Звезды, если бы могли, наверное,
подтвердили бы мои мысли. — Старик помолчал сно­
ва. — Скитания и труд! Бесконечный, упорный труд —
вот основное, чем будут наполнены твои дни. Бесконеч­
ный, бескорыстный, осмысленный, и вдохновенный
труд — твой удел. Ты будешь работать везде и всегда,
и в бедности и в богатстве, и лежа на мягких диванах
и сидя в походном седле. Труд и скитания! Покинув
отчий дом, ты никогда надолго не познаешь другого.
Всегда твои обстоятельства будут складываться так,
что тебе придется ехать дальше. Но ты научишься
без жалоЬти покидать насиженное место и с надеждой
и радостью въезжать в новое. Тебя увидят и бед­
няком в изодранном платье, и беглецом, и пленником
в темнице, и советником правителей, и собутыльником
султанов. Ты будешь врачом богачей и целителем
бедных. Ты постигнешь одни науки и устремишься к
новым. Ты оставишь после себя книги, которые на
долгие столетия переживут тебя, и слава твоя разо­
льется по всему миру. Я верю, что ты никогда не изме­
нишь тому, что горит в тебе, — жажде знаний, любви
к миру и людям, умению трудиться для других во всю
меру своих сил!—Голос Исхока, сначала слабый, по­
степенно окреп, и пальцы его впились в плечо Хусей­
на.— Помни, сын мой, не отступай перед трудностями,
преодолевай их! Я верю в тебя! Верю, что ты не свер­
нешь со своего большого пути, на котором можешь слу­
жить йе деспотам, а человечеству! И помни также, что
105

нет для учителя большей радости, как видеть своего
ученика, идущего вперед!..
В общении с Исхоком Хусейн расширил свои зна­
ния ботаники, узнал множество старинных и новых
рецептов, частично считавшихся утраченными, научился
способу приготовления лекарств, вывезенному стариком
из его скитаний по Китаю и Индии. Все это были по­
лезные сведения, кропотливо собранные, тщательно
записанные или заботливо сохраненные старческой па­
мятью. Старый Исхок надеялся, что Хусейн будет про­
должателем его дела, таким же собирателем и систе­
матизатором, как он. Не раз он говорил об этом с
юношей.
Но не о том мечтал сам Хусейн.
Уже третий раз в жизни перед ним становился один
и тот же вопрос — каким путем он пойдет дальше?
Снова, как это было после разлуки с Абу-Абдаллахом
Натили или после окончания занятий с Абу-л-Мансуром Камари, Хусейн думал о том пути, которой ему
предлагал на этот раз Исхок: «А не это ли действи­
тельно мое будущее?» Но, оценив все, насколько он мог
это сделать, юноша говорил себе уверенно и твердо:
«Нет! Мне тесна эта дорога! Не должен настоящий уче­
ный ограничивать себя ни тропинками Натили, ни уз­
кими дорожками Камари или Исхока. Переданные ими
•знания сами открыли передо мной просторы, на кото­
рых я, как мне кажется, смогу принести большую поль­
зу и людям и науке, чем сумели это сделать мои учи­
теля!..»

В домах бухарских чиновников, среди купцов и
даже в ремесленных рабадах быстро становилось изве­
стным все, что случалось за высокими стенами эмир­
ского дворца, в самых тайных его покоях. Слухи, ино­
гда верные, иногда фантастические, мгновенно распро­
странялись по городу и давали пищу оживленным тол­
кам.
Ничего удивительного не было в том, что вся Буха­
ра — правда, пока еще шепотом — заговорила о тяже­
лой, чуть ли не безнадежной болезни эмира. Этого
было достаточно, чтобы наследника престола — Мансу-

106

ра ибн-Нуха — встретили на базаре с небывалым поче­
том, когда он, возвращаясь в сопровождении младших
братьев после праздничного богослужения в мечети,
свернул туда поглядеть на богатые товары. Хитрые
купцы поспешили выложить Весь путь принца своими
лучшими коврами, дабы белоснежные ноги его араб­
ского скакуна не запачкались в базарной грязи. Такие
почести разрешалось воздавать только самому эмиру,
и он ревниво следил, чтобы их не оказывали никому
другому, в том числе и членам его семьи.
В этот день Хусейн был приглашен к Камари. Зна­
менитый врач, устраивая по пятницам в тенистых са­
дах и виноградниках своей загородной усадьбы пыш­
ные приемы друзьям, никогда не забывал о Хусейне, к
которому относился не хуже, чем к. своему родному
сыну.
Вернувшийся из мечети, где он не столько молился,
сколько прислушивался к передаваемым шепотом но­
востям, Абдаллах с нетерпением ожидал вечера в рас­
чете на то, что Хусейн узнает от своего учителя самые
свежие новости о болезни эмира. Но еще в полдень к
ним прибежал, запыхавшись, слуга Камари с вестью,
что его хозяин немедленно требует своего ученика.
Хусейн поспешил за слугой. Камари с нетерпением
ждал его в саду своего городского дома, вблизи дворца
эмира. Он был явно расстроен и растерян. Не соблю­
дая обычной важности, подобающей знаменитому при­
дворному врачу, Камари сам пошел навстречу Ху­
сейну.
— Я послал за тобою по очень важному делу, —
начал он, едва поздоровавшись с учеником. — Надеюсь,
ты умеешь хранить секреты? Речь идет о важной го­
сударственной тайне. Наш повелитель тяжело болен...
— Эту тайну обсуждают сейчас на всех перекрест­
ках, — улыбнулся Хусейн.
— Пусть так!—серьезно заметил Камари. — Но
если бы кому-нибудь стало известно, что об этом рас­
сказываю я, мне несдобровать, несмотря на мое высо­
кое положение при дворе. Не будем, однако, терять
времени, поговорим о самом существенном. Ни я, ни
107

другие ничего не понимаем в болезни эмира и теряемся
в догадках, как ее лечить. Она не похожа ни на один
из известных медицине недугов...
— Он не отравлен?—спросил Хусейн, смело глядя
в глаза учителя.
— У меня самого мелькнуло вначале такое подозре­
ние,— признался Камари, — но это совершенно невоз­
можно. За пищей эмира установлен строжайший над­
зор. Он не проглотит куска и ^е выпьет глотка, пре­
жде чем блюдо или напиток не отведает кто-либо из
окружающих. Кроме того, я изучил действие всех из­
вестных нам ядов. У эмира нет ни одного похожего
симптома. Нет! Необходимо искать в другом направле­
нии. За тем-то я и позвал тебя. Я глубоко верю в твое
чутье. Возможно* что оно подскажет нам больше, чем
все мои знания.
— От души благодарю, учитель, за твое лестное
мнение, но боюсь не оправдать твоего доверия. Если
такие светила науки, как ты и ал-Лахиз, признаетесь
в своем бессилии, то мне ли, неопытному новичку, по­
дать вам какую-либо полезную мысль!
— И все же прошу тебя подумать над этим, хотя
бы ради меня. Ты представляешь себе мое положение,
если эмир — да продлит аллах его дни!—умрет, а я
даже не сумею определить, чем он болен?..
— Ради тебя, учитель, я готов отдать свою
жизнь, — воскликнул Хусейн. — Но, прошу тебя, опи­
ши мне состояние повелителя!
Камари сидел, закрыв глаза, словно для того, что­
бы восстановить перед своим умственным взором кар­
тину болезни эмира. Он начал медленно, с расстанов­
кой:
— Здоровье нашего повелителя за последние три
месяца не оставляло желать ничего лучшего. Он был в
прекрасном расположении духа. Мучившие его раньше
бессонницы исчезли. По утрам ему доставляло удоволь­
ствие рассказывать о привидевшихся ему прекрасных
снах. Он насмехался над нами, врачами, утверждая,
что, с тех пор как перестал слушаться наших советов
и глотать наши горькие лекарства, все его недуги бес­
следно прекратились. И вдруг четыре дня тому назад
108

ему стало худо. Он слег и проявляет полное безуча­
стие ко всему. Ночью он не смыкает глаз. Малейшее
движение требует от него напряжения всей воли. Он
не притрагивается ни к пище, ни к питью. Лицо его
приобрело землистый цвет. Язык сух. Иногда он бре­
дит. И вместе с тем нет ни одного признака, который
свидетельствовал бы о заболевании того или другого
органа. Темные люди — а их немало во дворце — шеп­
чутся, что эмир кем-то околдован, что на него напу­
стили злые чары. Враждебные ему муллы утверждают,
будто его покарал аллах за то, что он недостаточно
оберегает чистоту ислама от вольнодумцев и еретиков.
Скажу тебе по правде, у меня у самого иногда мель­
кает мысль, нет ли среди окружения эмира дурного
глаза. Не улыбайся, мы ведь еще не знаем всех тайн
природы. Секреты древних египетских жрецов утеряны
для нас. Но существуют же индийские йоги, один взгляд
которых превращает живого человека в мумию...
Хусейн настороженно вслушивался в слова Камари.
— Мой дорогой учитель, из всего этого я с трудом
представляю себе положение эмира, — огорченно ска­
зал он. — Чтобы подсказать тебе что-либо, мне нужно
самому его осмотреть. Может быть, тогда какая-нибудь
счастливая мысль и придет мне в голову.
— Ты прав, Хусейн! Я должен показать тебе боль­
ного, а не заставлять тебя заглазно определять его бо­
лезнь. Я это устрою. Никуда не выходи сегодня из
дому, за тобою пришлют. Ты, конечно, сам понимаешь,
что сегодня у меня не будет гостей. Я провожу теперь
дни и ночи близ спальни эмира...
День прошел для Хусейна в напряженном ожида­
нии. Ему не терпелось поскорее самому повидать боль­
ного. Он перерыл все свои книги и записи, но ничего,
что совпадало бы с симптомами, описанными Камари,
не нашел.
Камари со своей стороны делал все, чтобы вызвать
Хусейна во дворец. Но когда он назвал придворным
врачам имя своего ученика, все они возмутились, хотя
молодой врач уже пользовался громкой славой в горо­
де, что было известно всем присутствующим. Как!
Позвать мальчишку, выскочку к ложу самого повели­
109

теля Бухары? Допустить его в святая святых, пред
светлые очи эмира? Доверить ему лечение величайшего
из людей! Не слишком ли много чести для сынка чи­
новника дивана муставфи! Но, подумав, врачи решили
по-иному. Эмир признан всеми тяжело больным.
Его жизнь висит на волоске. Врачей могут обвинить в
том, что, не сумев вылечить своего повелителя, они
воспрепятствовали даже попытке его спасти. Камари пер­
вый заговорит потом повсюду, что его не послушали
и тем самым обрекли эмира на смерть. Жизнь эмира —
мост благополучия над бездной несчастий! Нельзя до­
пустить, чтобы этот мост рухнул. И, едва сдерживая
свою ярость, врачи согласились на предложение Ка­
мари.
К концу дня послали за Хусейном.
Юноша, занятый своими мыслями, задумчиво ехал
верхом по бухарским улицам, а следом за ним важно
шествовал крупный темно-серый осел Рахмата. У его
хозяина вид был гораздо более солидный и самодоволь­
ный, чем у Хусейна. Он надел свой лучший халат, осо­
бенно искусно повязал чалму и исподтишка ловил
взгляды прохожих, надеясь, что кто-нибудь скажет:
«Какой ученый вид у этих молодых врачей, которые
едут во дворец!»
Но никто не порадовал Рахмата такими замечания­
ми. Наоборот, какой-то старик, переходивший улицу,
которому он не успел уступить дорогу, обозвал его не­
воспитанным неучем.
Рахмата это не особенно огорчило. Он сразу понял,
что старик не-разбирается в людях. Гораздо неприят­
нее было то, что во дворец впустили одного Хусейна,
а у него отобрали ящик с лекарствами и предложили
или ехать домой, или ждать хозяина во дворе.
Но в конце концов двор эмирского дворца тоже ме­
сто интересное и не каждый туда попадает.
Провожатые поспешно ввели Хусейна в личные по­
кои повелителя. Коридоры, залы, внутренние дворики,
террасы, лестницы сменялись так быстро, что рябило
в глазах. Непривычный человек с трудом выбрался бы
из этого лабиринта.
ПО

Хусейн много раз видел нарядного, сверкающего
золотыми украшениями эмира, проезжавшего по ули­
цам Бухары. То ли наряды, то ли искусство цирюльни­
ков и придворных косметиков, то ли пышное его окру­
жение, но повелитель всегда казался ему высоким,
красивым, стройным и молодым. Веселое розовое лицо,
большие глаза с поволокой, тоненькие стрелки усов и
такие же тонкие аркообразные брови. Все бухарские
модники, стараясь походить на эмира, выщипывали
себе бороды, подбривали усы и брови. В заботе пове­
лителя о своей внешности сказывалось женское воспи­
тание, полученное им при дворе матери.
А сейчас перед Хусейном лежал жалкий, измучен­
ный недомоганием и бессонницей человек, настолько
худой и маленький, что одеяло, прикрывавшее его тело,
едва возвышалось над широкой тахтой, служившей
ему ложем. Пепельно-серый цвет лица, жидкие повис­
шие усики, мутные, погасшие глаза, безучастно глядев­
шие на окружающих, — ничего величественного не было
в эмире, и трудно было поверить, что перед врачами
лежит повелитель большого государства, а не простой,
замученный болезнями горожанин.
«Так вот тот человек, близость к которому является
пределом тщеславия! —промелькнула в голове Хусей­
на ироническая мысль. — Сколько людей считают выс­
шим для себя благом, если он подарит их рассеянным
взглядом! Сколько поэтов готовы унижаться и пресмы­
каться, чтобы прочесть в его присутствии хвалебную
касыду, превозносящую его доблести, добродетели и
благодеяния! На какие только интриги и подлости не
пускаются известные врачи, чтобы удостоиться чести
склоняться над изнеженным телом капризного повели­
теля, втирать ему мази, делать промывания и резать
мозоли!»
Врачи молчаливо расступились перед Хусейном. По
их сумрачным, расстроенным лицам юноша понял, что
они йе смогут сообщить ему что-либо новое о болезни
эмира. Камари, встречавший его у порога опочивальни,
успел шепнуть:
— Добейся, чтобы тебя оставили с глазу на глаз с
111

эмиром, и воспользуйся этим для его осмотра без вся­
ких помех.
Хусейн последовал мудрому совету. Он даже не
узнал своего голоса, когда попросил оставить его на­
едине с повелителем, — так зазвучал он авторитетно и
уверенно. Врачи недовольно переглянулись. Но слабый
жест больного заставил их поспешно покинуть спальню.
Хусейн приступил к исследованию. Однако, чем
дольше оно продолжалось, тем больше становился
в тупик молодой врач. Конечно, организм эмира был
изношен, как будто ему было не сорок, а по крайней
мере восемьдесят лет. Это бь?ло какое-то неисчерпае­
мое скопление разных болезней: печени, почек, желуд­
ка, сердца. Их хватило бы на добрый десяток больных.
Но ни одна из них не объясняла того общего тяжелого
состояния эмира, в котором он находился. Пока Ху­
сейн выслушивал и ощупывал больного, где-то в его
мозгу беспокойно шевелилась назойливая
мысль,
шептавшая ему: «А ведь ты уже видел такие же без­
жизненно-апатичные лица, вялые мышцы, тусклые,
безучастные глаза, расслабленность всего тела!» Но
где и когда? Внезапно ему припомнилась грязная па­
лата в больнице, где умирали несчастные, по тем или
иным причинам отлученные от наркотиков, к которым
привыкли. Но мысль эта показалась ему несообразной.
Если эмир привык к опиуму или гашишу, зачем бы он
стал лишать себя любимого зелья? Ему легко было в
один момент прекратить испытываемые им мучения. И
все же Хусейн решился задать ему робкий вопрос:
— Прости меня, повелитель, но мне нужно знать
для твоего же исцеления: не прибегаешь ли ты иногда
к опиуму или гашишу?
Брови эмира гневно сдвинулись. На миг в его голо­
се зазвучала привычная властность.
— Как смеешь ты задавать мне дерзкий вопрос!
Мог бы сам догадаться, что эмир Бухары не нуждается
в дурмане для...
Он бессильно замолк, и его лицо приняло прежнее
безучастное выражение.
В этот момент прозвучал гонг, и в комнату вошла
целая процессия придворных, стольников и поваров.
112

Наступил час трапезы эмира: Ловкие прислужники вне­
сли и поставили около ложа больного уже накрытые
столики. В воздухе распространились аппетитные запа­
хи кухни. Эмиру обмыли руки розовой водой, обтерли
полотенцем и стали предлагать одно за другим дымя­
щиеся блюда. Каждое из них предварительно пробовал
повар, приготовлявший его. Хусейн мог воочию убедить­
ся, что отравить эмира не так-то просто.
Но больной неизменно отталкивал с гримасой от­
вращения подносимые ему блюда и чаши, не притраги­
ваясь ни к чему. Повара лишь зря пробовали кушанья.
Немного оживился эмир только при виде белоснежной
горы плова, засыпанного пряностями, но, едва поднеся
горсточку к губам, он сплюнул.
— Безвкусная каша, противно взять в рот, — про­
хрипел он и махнул рукой.
Блюда стали выносить.
Хусейн не пропускал ничего из этой странной сце­
ны. Он быстро вышел из спальни и догнал повара, при­
несшего плов.
— Добрый человек,—сказал он, — дай-ка я попро­
бую твою стряпню. Почему она так не понравилась
нашему повелителю, продли аллах его годы! —С этими
словами он погрузил пальцы в плов и положил в рот
большую горсть.
К его удивлению, плов оказался необыкновенно вкус­
ным. Он был приготовлен из длинных рисовых зерен,
которые специально привозили для эмира и его семьи
из далекого Индокитая. Этот рис буквально таял во
рту. Хусейн никогда еще не ел такого. Машинально он
взял другою щепотку.
Пожилой, седовласый пилавчи 1, по щекам которого
катились слезы, почтительно держал перед ним золотое
блюдо.
— Всю жизнь я при дворе, — с обидой сказал он,—
готовил еще отцу нашего повелителя, великому эми^у
Мансуру ибн-Нуху, никто никогда не ругал моего пло­
ва. А тут такой позор... И почему это эмир теперь моим
пловом гнушается? Хоть ты, дорогой доктор, покушай!
1 Пилавчи — повар, готовящий плов.
8

Смирнова-Ракитина

113

Хусейн съел еще несколько щепоток.
Ароматный, жирный царский плов таял во рту.
Юноше показалось, что лучшего блюда не может быть
на земле. У здорового человека он не мог вызвать от­
вращения.
— Эх, жаль, что я не эмир, — шутя сказал он, —
я дал бы тебе титул «великий пилавчи — украшение
дворцовых кухонь». Плов у тебя действительно замеча­
тельный, и только болезнь мешает повелителю оценить
твое искусство. Подожди, вылечим его, и он по три ра­
за в день будет требовать твое блюдо!
— Благодарю за доброе слово, сынок, — прошеп­
тал, улыбаясь сквозь слезы, старик. — И чем это я про­
гневил аллаха, что мое искусство заслужило лишь
плевок повелителя?—продолжал он * дрожащим голо­
сом. — Во всей Бухаре не найдстся человека, который
готовил бы такой вкусный плов, как я. Секрет его при­
готовления хранится в нашей семье уже сотню лет и
передается от отца к сыну. Мой плов хвалили великие
люди. Скольким султанам и эмирам, гостившим у нас,
он нравился. Да и наш повелитель, да будет благосло­
венно его имя, не раз говорил, что я превзошел всех
пилавчи мира. Он брал меня с собою во все свои по­
ходы, путешествия и охоты, не желая, чтобы ему стря­
пал кто-нибудь другой. А тут надо было случиться та­
кому несчастью... Но аллах лучше знает...
— Какому несчастью?—с любопытством спросил
Хусейн.
— Три месяца тому назад я заболел гнилой лихо­
радкой и едва не умер. Эмир никогда не обедает без
плова. Пришлось поручить его приготовление моему
помощнику Насрулле. Но его плов годится разве что
для базарной харчевни. Вдобавок он грязнуля и вечно
одурманен териаком. Я давно бы уже потребовал,
чтобы его прогнали, но мне было его жалко. Как я
узнал потом, в первый день он так сварил плов, что
эмир велел дать ему двадцать пять палок. И вдруг,
каким-то чудом, его жалкая стряпня полюбилась по­
велителю. Когда я выздоровел и хотел снова присту­
пить к работе, заведующий кухней сказал мне, что от­
114

ныне плов для эмира будет готовить только Насрулла,
а я должен стряпать для жен повелителя. Мое искусст­
во было опозорено!.. Но я был уверен, что Насрулле
недолго придется торжествовать. Аллах справедлив!
Действительно, так и случилось. Пять дней назад
Насрулле дали сто палок и бросили в тюрьму, а меня
снова вернули в кухню эмира. Но только наш повели­
тель захворал, и теперь мой плов уже кажется ему про­
тивным. Несомненно, его околдовал этот проклятый
Насрулла, чтоб он сдох поскорее! — и старик еще пуще
залился слезами.
— А за что ^али сто палок Насрулле и посадили его
в тюрьму? — полюбопытствовал Хусейн.
— Он сожрал перед обедом весь плов и оставил
эмира без любимого блюда. Повелитель так разгневал­
ся, что велел было его сбросить с крепостной башни,
но потом смилостивился. Верно, и здесь негодяю помо­
гло его колдовство.
Отпустив старого пилавчи, Хусейн несколько минут
стоял в глубоком раздумье. Есть ли связь между этой
кухонной драмой и болезнью эмира? Он тщетно пы­
тался ухватить хоть какую-либо наводящую нить, но она
упорно от него ускользала. Его размышления прервал
Камари, пришедший звать в опочивальню.
— Ну как?—спросил его врач. — Блеснула ли у
тебя в уме хоть какая-нибудь догадка?
— Нет, учитель, пока мне все кажется еще очень
темным. Но все же у меня появилась слабая надежда
проникнуть в тайну болезни. Пока это все так неопре­
деленно и неявно, что я ничего не могу тебе сказать
до завтрашнего дня. Теперь же я думаю, что эмиру
надо дать успокаивающее, лучше всего отвар из корней
гималайской мандрагоры. Это позволит ему хоть немно­
го поспать ночью. А утром я скажу тебе, удалось ли
мне до чего-нибудь додуматься.
Они расстались, и Хусейн вышел из дворца.
Весь уйдя в свои мысли, юноша брел по улицам, не
замечая, куда идет, проходил какие-то ворота, пересе­
кал площади, блуждал по незнакомым местам и очнул­
8*

115

ся только тогда, когда совсем стемнело, а сам он шел
по степи, далеко за стеной города.
— Куда я зашел?—громко воскликнул он, словно
проснувшись от сна и испуганно оглядываясь. — Навер­
ное, уже закрывают ворота, и я не попаду домой!
Но никто не ответил ему на это. Строгое вечернее
молчание повисло над степью. Далеко позади неясно
вырисовывались в подымающемся тумане громады бу­
харских стен и крепостных башен. Впереди, у подно­
жия холма, мигал малиновый огонек костра. Хусейн
направился к нему.
. Костер разжигал высокий худой старик. По-види­
мому, в молодости он был силен, строен и красив. Но
годы и жизнь согнули его спину, избороздили лицо
глубокими морщинами, поселили печаль в умных гла­
зах. Худенький большеглазый мальчуган, таская от­
куда-то охапки верблюжьих колючек, сухих сучьев и ки­
зяки, подбрасывал их в огонь. Поблизости сгрудилась
небольшая отара.
— Приветствую, тебя, отец!—поклонился стари­
ку Хусейн и попросил разрешения отдохнуть около
костра.
— Садись! Гость всегда радость хозяину, даже ко­
гда он принимает его в степи, под открытым небом,—
ответил пастух, указав юноше на брошенную перед ко­
стром овечью шкуру.
Ни о чем не расспрашивая, не удивляясь богатой
одежде путника, которую тот надел для посещения
дворца, старик протянул ему сухую, черствую лепешку
и кусок твердого соленого сыра. Усевшись у огня, все
трое принялись за еду. Затем мальчик разостлал на
земле еще несколько старых бараньих шкур, и пастух
предложил Хусейну прилечь на них.
— Городские ворота уже закрыты, а до ближай­
шего села далеко. Погода теплая. Поспишь здесь, а по­
том пойдешь, куда тебе надо, — сказал он.
Хусейн растянулся на овчине. Но спать ему не хоте­
лось. Невольно его мысли вновь и вновь возвращались
к загадочной болезни эмира. Пастух также не засыпал
и ворочался на своем ложе, поглядывая в затянутое
облаками небо, хрипло вздыхал.
116

Чувствуя, что старика одолевают какие-то тяжелые
думы, Хусейн подвинулся к нему и спросил:
— Видно, не сладко тебе живется, отец, — прости,
не знаю твоего имени, — даже после дневных трудов ты
не можешь заснуть.
— Зовут меня Осман. Только молод ты* очень и,
наверное, богат, поймешь ли ты нищего старика?
— Молодость с каждым днем уходит, а богатства
я еще не нажил и наживать не буду.
— Ты не будешь — отец заставит, а не отец, так
жизнь. Знаешь, деньги всегда к деньгам тянутся...
— Я-то к деньгам не тянусь и тянуться никогда не
буд£. Не они красят жизнь! Я хочу знать людей и хо­
чу научиться им помогать.
— Если бы все рассуждали, как ты, сынок, жить,
наверное, было бы гораздо легче... А если ты про меня
хочешь знать, послушай и рассуди своим молодым,
чистым умом, кто создает нашу жизнь такой, как она
есть. Аллах ли, люди ли, или деньги... — Осман задум­
чиво, словно не рассказывая, а беседуя с самим собой,
продолжал: — У меня когда-то было немного земли и
абрикосовый сад. Я кормил старую мать, жену, троих
сыновей, дочку и даже исправно платил налоги. Отды­
ха мы с женой, конечно, не знали. Одна была надежда,
что подрастут мальчики — помогут. Но пока мы ждали
помощи от мальчиков, незаметно для нас подросла де­
вочка и, на наше несчастье, стала красавицей. — Осман
помолчал. — Уж не знаю, как описать тебе ее. На гу­
рию 1 она, должно быть, не была похожа, уж очень
любила посмеяться, на пери 2 тоже. Правда, я ни гурий,
ни пери не видывал, но те, если слушать сказки, — мол­
чаливые, важные, в красивых одеждах, а наша Хабиба
была болтушка, хохотунья, ходила в домотканом платье,
но цвела, как самая яркая роза в саду.
Приглянулась наша девочка помещичьему сыну.
Покойный помещик был справедливый старик: больше
того, что положено, с нас не брал и воду отпускал на
наши поля по договору. Надо тебе сказать, что по его
1 Гурия — красавица из магометанского рая.
2 Пери — добрый дух необыкновенной красоты.
117

землям протекал головной арык, и без этой воды наши
поля засохли бы. А сын его, тот, что получил в на­
следство землю с арыком, не в отца пошел. Был он злой,
задиристый, с лицом, изрезанным шрамами, да и хро­
мой к том^ же...
— Из каких мест ты, отец?—тревожно спросил
Хусейн и приподнялся на ^локте.
— Из-под селения Афшана, оно в ту сторону от
Бухары, — Осман махнул рукой на север. .
«Это, наверное, дядюшка Иса», — с беспокойством
подумал Хусейн, узнав по описанию своего дядю —
брата матери, часто приезжавшего в Бухару.
— Помещик потребовал отдать ему Хабибу... Дев­
чонка наша в крик — ни за что! Отвезли мы ее к теткё
в соседнее селение — думали, забудет хозяин. А тот за­
явил, что, пока не будет ему девочки, не будет нам во­
ды. Вода-то не только на мое поле шла. Соседи тоже
остались без полива. Все селение ходило уговаривать
хозяина — не согласился. Деньги ему кое-какие собра­
ли — что могли, — все равно отказал. Бедняку нечем
прельстить богача...
Девчонку всем селением умоляли — попросила до
утра дать подумать, а утром мы ее нигде не могли най­
ти— сбежала. Да как осуждать ее — зверь, а не чело­
век наш помещик! Пока мы ее искали, пока узнавали,
где она, поля наши высохли. Год был ветреный. Сухую
землю засыпало песком. Ни чашки зерна не собрали у
нас в селении. Понимаешь ли ты, сын мой, что значит,
когда тридцать семей из-за тебя погибают? Тридцать
семей, с которыми ты жил, как с родными, не имеют
еды и не могут заплатить налога! Значит, сборщик
налогов мог тридцать человек взрослых людей от­
дать в кабалу. Что должен был я сделать, чтобы спа­
сти их?
Хусейн слушал, весь похолодев. Внутренний голос
говорил ему, что и он как-то косвенно виновен в не­
счастье села.
— Хорошо, что пришли вербовщики, — продолжал
Осман, — они всегда, как вороны, чуют человеческое
несчастье, — и мы с сыновьями продались в солдаты.
Того, что за нас дали, хватило, чтобы нашей деревне
118

заплатить налог за четверть года. Уходя, я велел жене
разыскать дочь и передать ей мои слова: «Лучше по­
гибнуть одному человеку, спасая сто, чем погубить сто,
спасая одного...»
Осман опять замолчал. Несколько минут он и Ху­
сейн лежали молча. Старик все вздыхал и ворочался,
пока Хусейн не нашел в себе сил заговорить с ним.
— Рассказывай дальше, если можешь, — попро­
сил он.
— Тебе не надоели еще мои стоны, сынок? Теперь
уже немного осталось. Жена где-то разыскала Хабибу,
и Хабиба сама пошла к хозяину. У него же в доме она
умерла от родов. А сына ее отдали бабушке. Так за­
платили мы за воду для нашего селения.
— А твои сыновья?—тихо спросил Хусейн.
— Двоих убили на войне. Против кого и зачем вели
эту войну — не знаю. Разве разберешь, почему всегда <
воюют властители... В том же бою меня захватили в
плен солдаты Богра-хана, но мне посчастливилось бе­
жать с дороги, иначе меня продали бы в рабство.
— У тебя было только двое сыновей?.
— Нет, трое.
— А где же последний?
Тень пробежала по лицу старика. Видно, ему было
трудно говорить, но после нескольких минут молчания
он овладел собою.
— Он пытался бежать из своего отряда, чтобы вер­
нуться домой. Ему было всего семнадцать лет, как тебе
сейчас. Но его поймали, избили плетьми и приговорили
к смерти.
— И казнили? — содрогаясь, спросил Хусейн.
Пастух молча кивнул головой.
— Я тайком пришел в Бухару, чтобы хоть раз еще
повидать его перед казнью. Мое сердце разрывалось
при мысли, что такой молодой, почти мальчик, должен
расстаться с жизнью. У меня было несколько дирхемов,
которые я скопил, таская камни на постройке новой
мечети. Я сунул их тюремному надсмотрщику, и он про­
пустил меня в тюрьму. Золотой ключ отпирает всякую
дверь... Мне удалось обнять Али — так звали моего
младшего, но тюремщик быстро вытолкал меня обратно
119

из боязни, как бы не увидели, что он впустил в тюрьму
постороннего. А на следующее утро Али отрубили го­
лову...
Старик закрыл лицо руками и зарыдал.. Хусейн с
болью в душе смотрел на него. Он все же задал ему
еще один вопрос:
— А этот подпасок, что с тобою, он тебе чужой?
— Нет, это мой внук Джафар — сын Хабибы. Ко­
гда я вернулся в деревню, вместо дома я нашел одни
развалины. Землю засыпали пески. Жена моя умерла,
но соседи приютили Джафара, единственного, кто
остался от всей семьи. Вот он и пасет со мною чужих
овец на чужой земле. г
Ни гнева, ни возмущения не слышалось в голосе
Османа, только глубокая, безысходная печаль, когда он
спросил Хусейна:
— Так как же ты думаешь, сынок, почему река на­
шей судьбы потекла по этому руслу? — Не дождавшись
ответа, пастух пошел к овцам, пересчитал их, а вернув­
шись, снова лег на шкуру и, как показалось Хусейну,
задремал.
Хусейн не мог спать. Он с ужасом думал, что вина
за гибель всей семьи Османа лежит на его родном
дяде. Если бы не его похоть и жестокость, были бы
живы и красавица Хабиба и все три сына старика.
Был бы Осман сейчас окружен большою семьей* и жил
счастливо, возделывая свой небольшой клочок земли.
Юноше представилась мрачная бухарская тюрьма, где
ждал казни его ровесник Али. Как это, должно быть,
страшно — ожидать прихода палача! И тут же он вспо­
мнил, что в эту самую тюрьму бросили Насруллу —
повара эмира. Таинственная болезнь повелителя вы­
теснила сразу у него из головы все другие мысли. Насрулле дали сто палок за то, что он съел плов эмира.
А вдруг он, узнав об ожидавшем его наказании, успел
подсыпать в какое-нибудь блюдо, приготовленное для
эмира, одному ему известную отраву? Разве этого
не могло случиться? Надо было бы повидать этого
несчастного и попробовать выпытать у него, не знает
ли он чего-нибудь. У Хусейна уже созревал план, как
заставить пилавчи заговорить. Ему припомнились сло­
120

ва Османа: «Золотой ключ отпирает всякую дверь».
Если бедный поденщик сумел подкупить стражу дирхе­
мами, то неужели с помощью динаров нельзя добиться
этого же? Во всяком случае, надо попробовать. С этой
мыслью он заснул.
Едва показались первые лучи солнца, юноша вско­
чил на ноги. Он привык мало спать. Ночь, проведенная
на свежем воздухе, взбодрила его. Прощаясь с Осма­
ном, он сказал ему:
— Большое тебе спасибо за ужин и ночлег. Мне
хотелось бы помочь вам с внуком. На старости лет тя­
жело быть бездомным пастухом, и я найду тебе хоро­
шую службу в городе. Приходи в Бухару, разыщи ме­
четь Багдади. Там каждый укажет тебе дом Абдаллаха ибн-Сины. Это мой отец. Он даст тебе легкую
работу, а жить с Джафаром вы будете у нас. Смотри
же, приходи в ближайшие дни!
Осман с благодарностью посмотрел на Хусейна.

Утром, забежав домой и взяв деньги, Хусейн отпра­
вился по своим делам.
Дойдя до базара, он свернул в тесную кривую
уличку, где вытянулись лавки дрогистов ’, торговавших
различными товарами: снадобьями, притираниями, аро­
матными маслами и другими косметическими средства­
ми. Юноша зашел в ту из них, где он обычно покупал
все, чего ему не хватало для составления лекарств.
Здесь, в просторном полутемнохм помещении, стены
были завешаны сухими пучками всевозможных трав и
растений. На полках по стенам стояли ящички с по­
рошками и сосуды с жидкостями. Все это издавало гу­
стой пряный аромат, в котором сливались запахи тибет­
ского мускуса, лаванды, розмарина, липы. Косые лучи
солнца, проходя сквозь тонкий пузырь, затягивавший
окно, освещали высохшие травы.
Хозяин лавки встретил посетителя низкими покло­
нами. Узнав, что молодому врачу нужен опиум для ле­
чения тяжелобольного, аптекарь поморщился, но все же
1 Дрогнет —■ торговец аптекарскими товарами.
121

вынул из запертой шкатулки десять коричневых шари­
ков.
— Только не подведи меня, уважаемый хаким, ты
же знаешь, как преследуют нас за это, — попросил он,
принимая от юноши золотой.
Теперь предстояло самое трудное — проникнуть в
тюрьму. Но в кругу Абдаллаха так часто говорили
о продажности всех эмирских чиновников, что Хусейн
не сомневался в успехе своего дела.
Тюрьма стояла неподалеку от Регистана, наискосок
от дворца, на углу одной из самых людных улиц го­
рода. Прямо на нее выходил один из дворцовых балко­
нов, с которого сам эмир и его ближайшие друзья
любовались наиболее интересными казнями, происхо­
дившими на площади. Высокая, сложенная из грубого
камня ограда замыкала большой квадрат двора. И ни­
кому не ведомо было, что творится за этими глухими
стенами.
У тяжелых, окованных железом ворот сидела на
рваных ковриках стража, занимавшаяся от скуки игрой
в кости. Тут же толпились родственники и друзья за­
ключенных, принесшие им узелки с едой, свертки с
одеждой, кувшинчики с айраном. Высокий надменный
смотритель принимал эти скромные передачи только у
тех, кто совал ему в руку несколько медных монет, и
безжалостно гнал остальных.
/
Понаблюдав несколько минут эту сцену, Хусейн ре­
шительно направился к смотрителю. Тот давно уже за­
приметил богато одетого юношу и, занимаясь своим
делом, не спускал с него глаз.
— Не ты ли главный смотритель тюрьмы нашего
пресветлого, возлюбленного аллахом повелителя? —
спросил Хусейн.
Хотя человек, к которому относился вопрос, был
всего лишь одним из помощников главного смотрителя,
он напустил на себя важность и снисходительно кивнул
головой.
Хусейн отвел его в сторону и объяснил, что он врач,
лечит даже самого эмира, и что ему необходимо
повидать в тюрьме бышего дворцового пилавчи
Насруллу, х
122

— За такую услугу я не пожалею и динара, — за­
метил юноша, вертя в руках новенькую блестящую мо­
нету.
— Ты просишь невозможного, — ответил тот, не от­
рывая глаз от золотого. — Если кто-нибудь узнает, что
я впустил в тюрьму чужого человека, джаллад 1 по при­
казу эмира срубит мне голову. Но дай мне втрое, и я
готов рискнуть для доброго человека. Может быть, ал­
лах зачтет мне это на том свете...
Хусейн поторговался со смотрителем и сошелся на
двух динарах, тут же перекочевавших в карман «вер­
ного» стража.
Посредине тюремного двора, замощенного стер­
тыми каменными плитами, стояла приземистая башня
с крошечными окошечками,
забранными толстой
железной решеткой. Дверь в ее стене вела вниз в под­
земелье, где находились заключенные. Туда спускались
по узким деревянным ступенькам. Чем ниже, тем
они становились все более сырыми и скользкими,
так что приходилось держаться за мокрые земляные
стены.
Хусейн много слышал об ужасах бухарской тюрьмы,
но то, что он увидел, превосходило всякие рассказы.
Грязь, смрад, стоны едва не остановили его на пороге.
Но профессия врача приучила юношу без отвращения
взирать на самые страшные человеческие жилища, и
здесь он сумел взять себя в руки. И, как ни одолевало
его желание убежать, не видеть и не слышать, он храбро
вошел в камеру.
Несколько раз смотритель громко звал Насруллу,
но никто не откликался.
— Дай мне дирхем, и я найду тебе Насруллу.
Я знаю, где он, — услыхал Хусейн хриплый шепот.
«Обернувшись, юноша с трудом разглядел в сумраке
подземелья подошедшего к нему человека, заросшего
густой черной бородой. Но ему показалось, что слезя­
щиеся, воспаленные глаза его светятся умом.
— Кто ты? За что попал сюда?—тихо спросил Ху­
сейн, протягивая серебряную монету.
1 Джаллад — палач.
123

— Я кармат, — так же тихо ответил заключенный,
хватая худыми, словно голые кости, пальцами лепту Ху­
сейна. — Меня схватили за то, что я привез письмо из
Египта... В Рамазан 1 будет три года, как я сижу в этом
аду... Обо мне забыли... Иди за мной!
Пока смотритель шарил по углам, кармат быстро
повел юношу в другой конец тюремного помещения.
— Вот он, — прошептал проводник, указывая на
неподвижно лежащего человека.—Постарайся разбу­
дить его, он все время в забытьи...
Сам кармат куда-то исчез, а Хусейн наклонился над
пилавчи и тронул его за плечо. Но лежавший даже не
посмотрел на него. Он изредка стонал и дергался всем
телом.
— Послушай, Насрулла, — сказал ему на ухо Ху­
сейн.— Я пришел к тебе по делу. Может быть, мне
удастся облегчить твою участь, если ты ответишь мне
на мои вопросы.
Насрулла вместо ответа опять застонал.
— Я помогу тебе, Насрулла, — снова начал Хусейн.
’— Если ты хочешь быть милостив ко мне, убей
меня. Только это прекратит мои страдания.
— Я и без убийства могу прекратить твои мученья...
Насрулла насторожился.
— Что ты хочешь сказать?—спросил он и слегка
приоткрыл глаза.
— У меня есть териак...
Пилавчи схватил юношу за руки.
— Дай мне его скорее, и я буду весь свой век мо­
литься за тебя! Аллах простит тебе самые тяжелые пре­
грешения, и прошлые и будущие, если ты смилости­
вишься надо мной...
— Мне не нужны твои молитвы! Я хочу, чтобы ты
мне ответил правду на мои вопросы.
— Какую тебе нужно правду? Я не знаю никакой
правды! Я ничего не сделал! Я только съел плов эми­
ра! На меня нашло безумие! В этом вся моя вина! Дай
же мне скорее хоть малую крошку!
1 Рамазан — месячный
только ночью,
124

пост

у

мусульман,

когда

едят

— Если ты будешь продолжать лгать, я уйду.
— Что же я должен тебе сказать? Я не понимаю...
— Не подсыпал ли ты чего-нибудь в пищу повели­
телю?
Насрулла вздрогнул и захрипел:
— Нет! Нет! Я ничего никогда не клал в пищу
эмира...
—- Не лги...
Хусейн вытащил холщовый мешочек, извлек из
него два шарика опиума и показал их Насрулле. Глаза
узника засверкали.
— Дай!—закричал он и протянул трясущуюся
руку.
— Говори правду!
Насрулла перестал раздумывать и сбивчиво загово­
рил, не отрывая взгляда от руки Хусейна, на которой
лежали шарики.
— Да, я лгу... Я подкладывал в пищу повелителя,
но только не горе, а радость... Меня поставили к очагу,
когда старый пилавчи заболел. Я плохо варил плов.
Никто не любил его. В первый же день меня избили за
это... Но я решил победить всех. Я знал, что у меня в
руках есть средство заставить эмира полюбить мой
плов. После моего плова он станет видеть блаженные
сны ц познает настоящую радость жизни... И я подло­
жил туда немного териака. Все так и вышло! Лучше
моего плова эмир никогда ничего не едал... Когда вы­
здоровел пилавчи, его уже не допустили сменить меня.
Все было бы хорошо, но неделю назад, готовя плов
повелителю и сдобрив его териаком, я забыл, что у
меня не осталось ничего для себя самого. Плов стоял
передо мной. Я должен был уже нести его в покои
эмира. Но меня одолели такие мученья, что я не выдер­
жал. Взял сначала одну горстку. Она меня не облег­
чила. Я съел другую и уже не мог удержаться... Когда
меня позвали к эмиру, на блюде ничего не оставалось.
Вот и все!.. Теперь я в твоих руках. Если ты расска­
жешь об этом везиру, с меня живого сдерут кожу. Но
без териака мне и так не жить...
Несчастный
дрожал,
делая
свое * признание.
А Хусейн, выслушав его, облегченно вздохнул. Боль125

ше всего он боялся, что Насрулла из мести за побои
отравил эмира. Случайную же наркоманию повелителя
юноша надеялся вылечить... Сунув пилавчи несколько
шариков опия и несколько дирхемов, он приказал ему
никому больше не говорить об истории с пловом.
— Если ты сумеешь держать язык за зубами, я
постараюсь добиться твоего освобождения, — обещал
молодой врач и - торопливо пошел разыскивать выход
из подземелья.
Подходя к двери, Хусейн снова наткнулся на кармата. Тот протягивал ему грязную тряпку.
— Я написал на ней сажей свое имя,—сказал он
тихо. — Сделай благодеяние, передай это верному чело­
веку. Я не знаю, с кем говорю, но надеюсь, ты помо­
жешь мне...
Хусейн, услыхав поблизости громкий голос смотри­
теля, торопливо сунул тряпку за пояс.
Смотритель кричал во весь голос:
— Куда этот проклятый делся? Но я его найду,
хотя бы мне пришлось забить насмерть половину этой
швали!
— Не трудись, почтенный!—остановил его Ху­
сейн. — У меня пропала всякая охота бродить в этой
яме. Обойдусь без этого жалкого пилавчи. Сохрани
свои два динара за напрасный труд.
Смотритель был удивлен тем, что посетитель не
стал требовать назад своих денег, и с глубокими покло­
нами вывел Хусейна из тюрьмы.
— Всегда к твоим услугам, достопочтенный! Помни,
если тебе случится — да не допустит этого аллах! —
попасть ко мне в тюрьму, ты можешь рассчитывать на
мое к тебе расположение...
Хусейн улыбнулся этому обещанию. Выйдя из под­
земелья, он жадно вдыхал в себя воздух улицы. Ему
казалось, что он до конца своих дней не забудет то,
что повидал в тюрьме,

По дворцовой площади, пересекая ее, бежал скоро­
ход, тот самый, которого посылали накануне за Хусей­
ном. В поводу он держал богато убранного коня. Заво*
126

рачивая за угол, он чуть было не столкнулся с молодым
врачом.
— Почтенный хаким, — сказал он, — тебя немед­
ленно требуют во дворец. — И, нагнувшись к самому
уху Хусейна, прошептал: — Нашему повелителю, да будет над ним милость аллаха, стало совсем плохо.
Хусейн быстро повернул к высоким воротам дворца.
В его покоях царило смятение. Сюда собрались все
видные сановники государства и настороженно ждали
грядущих событий. У тех, кто пользовался особыми ми­
лостями эмира, лица были встревоженными, печальны­
ми. Другие, кто ожидал со смертью повелителя пере­
мен к лучшему, с трудом сдерживали улыбки. Через
тронный зал, где эмир обычно принимал иностранных
послов и устраивал торжественные церемонии, важно
проследовал, в сопровождении чалмоносных имамов и
мулл, седобородый старец — муфтий Бухары. Он только
что разослал гонцов по всем мечетям страны с
приказом читать непрерывные молитвы об исцелении
эмира.
В комнате, служившей передней к опочивальне эми­
ра, Хусейн застал всех придворных врачей. Их рас­
строенные лица ясно говорили, что состояние боль­
ного ухудшилось. Увидев Хусейна, Камари бросился
к нему.
— Где ты пропадал? Я уже второй раз посылаю за
тобой! Придумал ли ты что-нибудь? Эмиру так худо,
что вряд ли он переживет сегодняшний день. С раннего
утра он корчился в судорогах и кричал. Он выгнал
всех врачей, вопя, что мы неучи, ничего не понимаем
в медицине. Теперь у него сидит шейх Саид, который
лечит привезенной им из Мекки водою священного
источника Зем-Зем и дышит ему в ноздри, чтобы
передать свое дыхание. Но и это не дает никаких ре­
зультатов...
— Мой добрый учитель, — еле слышно шепнул Ху­
сейн, — я нашел причину болезни повелителя. Выйдем
в другую комнату, и я поведаю тебе эту странную исто­
рию...
Они удалились в соседний маленький покой, и Ху­
сейн все так же шепотом, так как помнил, что оаз есть
127

стены, значит, в стенах мыши, а у мышей — уши, рас­
сказал Камари все, что ему удалось узнать.
— Теперь все дело в том, чтобы дать ему немед­
ленно хорошую дозу опия,-—заканчивая рассказ, про­
шептал он. — Весь его недуг пройдет сразу, а затем, по­
степенно уменьшая количество наркотика, мы отучим
от него повелителя... Только, умоляю тебя, не объяс­
няй никому, что случилось с эмиром. Иначе несчастно­
му Насрулле не сносить головы. Ни эмир, ни везир не
помилуют его уже из-за одного страха, который они пе­
режили...
Камари обнял Хусейна.
— Недаром я верил в твое чутье и способности, мой
дорогой мальчик! Ты спас не только эмира, но и меня!
Теперь я избегну немилости. Но не бойся, я не намерен
отнимать у тебя твоей славы и выдавать твою удачу за
свою. Я скажу эмиру, что только благодаря тебе мне
удалось определить его болезнь и найти для него нуж­
ное лекарство. А что касается пилавчи, то я не только
не разоблачу его, а добьюсь его освобождения. Правда,
мы не допустим его больше к кухне эмира.
Взяв под руку Хусейна, Камари вернулся с ним в
комнату, где находились другие врачи. Гордо подняв
голову, он прошел вместе со своим учеником в опочи­
вальню эмира.
Перед взором молодого врача предстала странная
картина. Эмир по-прежнему лежал распростертый на
своем роскошном ложе. Его так же, как и Насруллу,
подергивали судороги. Лицо стало еще более земли­
стым, а глаза еще более тусклыми. Склонившись над
ним, седой, тощий шейх Саид усердно дышал ему в
ноздри. На маленьком столике у изголовья были рассы­
паны алмазы, яхонты, янтари, лалы и другие драгоцен­
ные камни, слывущие амулетами против болезней, а сре­
ди них виднелись круглые тускло-зеленые катыши бе­
зоара. Эти отложения, вынутые из желудка козла, счи­
тались особенно чудодейственным средством от тяже­
лых болезней.
Магия шейха, по-видимому, лишь утомила и раздра­
жила эмира. Высунув из-под одеяла жилистую ногу, он
из последних сил толкнул ею кудесника. Тот шлеп128

нулся на ковер, а затем торопливо выскочил за дверь.
В этот момент Камари приблизился к ложу и почти­
тельно сказал:
— Великий повелитель, я и мой ученик поняли твою
болезнь и быстро излечим тебя от нее. Мы пригото­
вили уже лекарство, которое поставит тебя на ноги.
Эмир, едва подняв тяжелые веки, недоверчиво по­
смотрел на него.
— Глотай, глотац поскорее, о повелитель!—подавая
эмиру маленький шарик опия, воскликнул Хусейн. —
Я ручаюсь головой, что это средство быстро принесет
тебе облегчение.
Эмир пробормотал молитву, поручая себя аллаху,
и проглотил снадобье.

В Бухаре только и было разговоров, что о чудесном
исцелении эмира. Выздоровление, последовавшее столь
молниеносно после того, как еще накануне болезнь при­
знавалась неизлечимой, поразило общее воображение.
Имена Камари и его талантливого ученика были у всех
на устах. Им расточали самые лестные похвалы. Но у
них нашлись и злобные завистники, особенно у юноши.
Уязвленные в своем самолюбии придворные врачи на­
зывали Хусейна неучем и шарлатаном, которому слу­
чайно повезло. Старые чалмоносцы шипели, что дело
здесь нечисто. Конечно, не обошлось без богопротив­
ного колдовства. Недаром честолюбивый мальчишка пу­
тался с недавно умершим старым чернокнижником Исхоком. Душа этого еретика, несомненно, вселилась в
сынка кармата Ибн-Сины. Наконец, муфтий и его има­
мы тоже хотели приписать себе заслугу спасения эмира.
Разве не они возносили день и ночь во всех мечетях го­
сударства молитвы о здравии повелителя? Аллах внял
мольбам правоверных. А врачи здесь вообще ни при
чем.
Надо отдать должное эмиру: вернувшись к жизни,
он не забыл о тех, кто поставил его на ноги. Как только
он достаточно поправился, чтобы заняться делами, по
его повелению Камари и Хусейн были вызваны во дво­
рец. Повелитель принял их в присутствии своих при­
дворных. Он милостиво дал им поцеловать руку, похва9 Смирнова-Ракитина

129

лил их усердие и знания, после чего векиль1 приступил
к вручению назначенных наград. Камари получил мешо­
чек динаров и перстень с крупной бирюзой. Хусейну
дали перстень подешевле и грамоту на звание придвор­
ного врача.
Отпуская награжденных, эмир заметил по лицу юно­
ши, что тот хочет попросить еще о чем-то. Повелитель
был в благодушном настроении.
— Доволен ли ты своим назначением и нет ли у
тебя еще какой-нибудь просьбы?—спросил эмир.—
Говори смело! Наша казна богата, наши милости неис­
черпаемы. Никто еще никогда не мог пожаловаться, что
не был вознагражден по заслугам и что рука моя оску­
дела.
Он уже собирался приказать векилю принести пер­
стень побогаче или десяток золотых. Но Хусейн, низко
склонившись, обратился с совсем иной просьбой.
— Великий повелитель, — смело произнес он,— твоя
награда во много раз превышает мои ничтожные за­
слуги. Но я осмеливаюсь просить тебя еще об одной ми­
лости. Мои знания скромны и ограниченны. Чтобы
умножить их, мне необходимы книги, которых нельзя
достать в Бухаре ни за какие деньги. Они лежат в твоей
знаменитой библиотеке. Снизойди к моей покорнейшей
просьбе. Разреши мне бывать в этом замечательном
книгохранилище и заниматься там.
Эмир улыбнулся. По натуре он был довольно скуп
и не любил тратить золото и драгоценные камни из
своей казны. Милость, о которой просил Хусейн, ему
ничего не стоила. Он приказал вёкилю:
— Этот молодой ученый подает надежды и прина­
длежит к тем немногим, кто достоин прикоснуться к на­
шей сокровищнице знаний. Повелеваем допускать его
туда, когда он того пожелает.
С этими словами он дал знак, что прием закончен.
Хусейн вышел из дворца вне себя от радости. Сбы­
вались его мечты. Перед ним открылись двери одной
из самых богатых библиотек Востока, доступной лишь
самому узкому кругу прославленных ученых и поэтов.
1 Векиль — управляющий.

130

Внешне эмир казался совершенно здоровым. Он
вернулся к своим привычным занятиям и развлечем
ниям. Но его организм был в корне подточен всевоз­
можными болезнями и излишествами. Часто в разгар
пира или среди ночи с ним случался то сердечный при­
падок, то приступ желудочных колик. Врачам постоян­
но приходилось быть начеку. В любой момент их могли
позвать к повелителю.
В качестве придворного хакима Хусейн должен был
проводить много времени во дворце, ожидая, что по­
надобится его помощь. Жизнь двора, во всей своей пу­
стоте и неприглядности, открылась его взорам. Пиры,
попойки, увеселения, разврат, интриги — вот в основ­
ном то, чем занимались приближенные Нуха ибн-Ман­
сура. Казалось, никого из них не интересуют ни дела
государства, ни положение в их собственных вотчинах.
Кто-то собирал для них налоги, подати и оброки,
кто-то обрабатывал для них землю и ухаживал за
скотом, а они тратили деньги с такой легкостью и
расточительностью, словно доживали свои последние
дни.
Хусейна старалась завлечь в свою компанию моло­
дежь из личной свиты эмира, но ему было скучно и
неприятно общаться с этими полуграмотными, постоян­
но хмельными сынками важных чиновников и крупных
дихкан.
Не по душе ему были и придворные ученые — тще­
славные, заносчивые, пресмыкающиеся перед повели­
телем и готовые перегрызть друг другу глотку за каж­
дый брошенный им кусок.
На свою должность при дворе юноша смотрел как
на неизбежное зло, как на скучную повинность, от ко­
торой невозможно избавиться. Все свободные часы он
проводил в дворцовой библиотеке.
Он хорошо помнил тот день, когда впервые с
замиранием сердца проник в этот недоступный храм
книги.
Важный и надменный хранитель библиотеки Абульхасан Муизи встретил посетителя высокомерно, но,
увидев протянутый ему свиток с государственной печа­
тью, сразу переменил тон и, не щадя поклонов, стал
9*

131

уверять, что он весь к услугам достопочтенного хакима.
Правда, просьба Хусейна сейчас же показать ему книго­
хранилище вызвала смятение и растерянность библио­
текаря. Тем не менее, немного помявшись, он пригласил
юношу войти в помещение библиотеки.
Они шли по длинной анфиладе комнат со стенами,
украшенными затейливой деревянной резьбой и рос­
писью, краски которой облупились и потускнели от вре­
мени. Верхние углы и балки потолка чернели от сви­
савшей с них пыльной паутины. Ветхие, истрепанные и
изъеденные молью ковры покрывали полы. Вдоль стен
тянулись тяжелые сундуки, окованные узорными желез­
ными и медными скрепами.
С любопытством озираясь вокруг, Хусейн следовал
за коротконогой жирной фигуркой библиотекаря, катив­
шейся вперед с неожиданным для нее проворством. От
времени до времени Абульхасан оборачивал к юноше
свое желтое лицо евнуха, чтобы убедиться, следует ли
тот за ним, и дать ему краткие пояснения. Из его слов
Хусейн понял, что в каждой из комнат находятся книги
по какой-либо одной отрасли знаний.
В самих книгах библиотекарь разбирался, по-види­
мому, весьма смутно, зато он великолепно знал, сколько
их сложено в каждом сундуке, из каких материалов сде­
ланы их переплеты и какая цена заплачена за особенно
дорогие экземпляры. Вытащив из-под халата связку по­
звякивающих ключей, он отомкнул два-три ящика и с
гордостью показал лежащие поверх книг и пергамент­
ных свитков аккуратно составленные описи, которые
должны были свидетельствовать о том, что хранитель
библиотеки усердно занимается своим делом и не даром
получает жалованье.
Хусейн ожидал увидеть в библиотеке склоненных
над пюпитрами седобородых ученых. Но вместо них он
заметил лишь нескольких молодых людей, тихо сидев­
ших за книгами поближе к окнам. Юноше показалось
даже, что они стараются как можно меньше выдавать
свое присутствие и жмутся к сундукам и стенам.
Уловив удивленный взгляд Хусейна, Абульхасан,
без тени смущения на лице, сказал ему:
— Эти люди — наши служащие. Они стирают пыль
132

с книг и следят за тем, чтобы в них не заводились чер­
ви и жучки. Ты не поверишь, сколько здесь работы!
Приходится промывать особым составом переплеты,
чтобы’ они всегда выглядели новыми и нарядными. По­
этому не удивляйся, если в других комнатах ты также
встретишь людей.
От Хусейна не скрылось, что «служащие» вместо
своих прямых обязанностей были погружены в чтение
книг. Но он не счел нужным обратить на это внимание
библиотекаря. А тот продолжал водить его из комнаты
в комнату.
В одной из них он бережно отомкнул черную лаки­
рованную шкатулку китайской работы с перламутро­
выми чешуйчатыми драконами на крышке и извлек из
нее толстый фолиант в великолепном переплете из тис­
неной кордовской кожи с эмалевыми медальонами по
углам. Протягивая его Хусейну, Абульхасан похва­
лился:
— Эта книга обошлась отцу нашего всемилостивейшего повелителя в двадцать арабских скакунов!
Любуясь художественной работой переплета, Ху­
сейн раскрыл книгу, переписанную искусным мастером
каллиграфии, но тут же закрыл ее. Это были коммен­
тарии к суннам какого-то безвестного писаки, выдви­
нувшегося при дворе багдадского халифа в прошлом
веке. Переписанную обыкновенными писцами, в деше­
вом переплете, ее можно было купить в любой из книж­
ных лавок Бухары за несколько дирхемов.
— А вот я покажу тебе еще более драгоценную
книгу, — продолжал библиотекарь. — За нее недавно
отдали целый караван верблюдов с поклажей и погон­
щиками. Обычно она хранится вон в том розовом лар­
це, но ее сейчас чистят и полируют в другой комнате, —
с этими словами Абульхасан, смешно переваливаясь, вы­
катился из двери.
Оставшись один, Хусейн залюбовался большой шкатулкой розового дерева с искусно выложенными на ней
мозаичными изображениями зверей и цветов. Это заня­
тие прервал раздавшийся около него чей-то насмешли­
вый голос.
— Если за эти книги эмиры расплачивались коня133

ми и верблюдами, неудивительно, что за право чи­
тать их библиотекарь берет каждый раз по жирной
курице...
Хусейн обернулся и встретился взглядом с сухоща­
вым, скуластым человеком лет двадцати семи — два­
дцати девяти, сидевшим за огромным низким сундуком
в светлом уголке у окна.
Узкие черные глаза незнакомца остро и внимательно
смотрели на юношу.
— Что это за древняя книга, которую ты читаешь,
друг?—спросил Хусейн, переведя взгляд на ветхий
том в тяжелом красном деревянном переплете, лежав­
ший перед ним на низком пюпитре.
— Читаю? — иронически воскликнул человек.—
Что ты! Разве здесь кто-либо имеет право читать, за
исключением тех, кто никогда сюда не заглядывает!
Нет, я вычищаю от жучков-древоедов и моли страницы
«Апологии» ал-Кинди и бьюсь над тем, чтобы вместе с
пылью извлечь из них зерно разумной мысли. А ты что
собираешься чистить?
Хусейн невольно рассмеялся.
— Я, кажется, единственный здесь, кто будет чи­
тать, а не чистить.
— Удивительно! И ты не будешь носить каждый
день Абульхасану курицу или индюшку?
— Нет! Ему придется обойтись без моей живности.
— Кто же ты такой? На эмира ты словно бы не по­
хож, а по возрасту тебя не примешь за кого-либо из его
ученых...
— Я недавно получил звание придворного медика
за то, что удачно лечил нашего повелителя, — смущен­
но ответил Хусейн, особенно остро чувствуя свою край­
нюю молодость и несолидность своего облика. — Благо­
склонность великого эмира простерлась до того, что он
дал мне разрешение заниматься в своей библиотеке.
Меня зовут Хусейн ибн-Сина.
— Ах, вот ты какой!—заинтересованно воскликнул
незнакомец. — В Бухаре твое имя у всех на устах! Надо
и мне назвать себя, — продолжал он, вставая и подходя
к Хусейну, — только у меня нет такого громкого имени.
На родине, в Хорезме, меня звали Мухаммед ибн-Ах-

134

мад Биру ни. Там это имя кое-что значило. А у вас в
Бухаре я только жалкий изгнанник, да и то попавший
сюда случайно, проездом...
Хусейн зорко оглядел собеседника. Высокий, худой,
но широкоплечий, он производил бы впечатление со­
всем молодого, если бы не узкая седая прядь, проре­
завшая черноту волос и исчезавшая в белых волнах
чалмы.
— О, я тоже могу воскликнуть: «Так вот ты ка­
кой!»— в тон Бируни ответил Хусейн, и радость засве­
тилась в его глазах. — Я в свою очередь слыхал о тебе
от твоих земляков еще несколько лет тому назад. Я сча­
стлив, что могу приветствовать такого ученого, как
ал-Бируни, в благородной Бухаре и в этой замечатель­
ной библиотеке, где столько достойных тебя книг!
Ал-Бируни приложил руку к груди и поклонился,
видимо слегка польщенный тем, что имя его известно за
пределами родины, но не изменил своего шутливого
тона:
— Боюсь только, что сегодня мы встретились здесь
в первый и последний раз. Вчера я принес гуся, сего­
дня курицу, а завтра не смогу доставить на обед на­
шему почтенному Абульхасану даже маленького цып­
ленка. Как известно, чем больше фарсахов проезжает
изгнанник, тем меньше дирхемов остается в его кошель­
ке... Жрец же сего храма пускает в него лишь принося­
щих тучные жертвы либо, как ты, указы эмира. Могу
лишь пожалеть об этом, так как только здесь есть книги,
необходимые для начатой мною большой работы.
А впрочем, стоит ли об этом говорить...
Ал-Бируни прислушался и приложил палец к губам.
— Слышишь сопение и топот? Это возвращается
наш великий почитатель домашней птицы и тащит с со­
бою свой караван. Я не хочу, чтобы его верблюды за­
топтали наше знакомство...
Кивнув на прощание Хусейну, ал-Бируни снова
уселся в своем углу.
Абульхасан ввалился в комнату. За ним следовали
два служителя, тащившие огромный фолиант со свисав­
шей с корешка толстой серебряной цепью, которой
книгу приковывали к ларцу.
125

— Взгляни на эту редкость! — с гордостью сказал'
Абульхасан. — Она стоит своей цены! Халиф не пожа­
лел бы отдать за нее десяток своих прекраснейших ода­
лисок, ибо подобной жемчужины нет даже в его знаме­
нитой багдадской библиотеке!
Хусейн невольно залюбовался книгой. Ее переплет
из массивного серебра искусной ювелирной работы
украшали вправленные в него бериллы, изумруды, би­
рюза, застежки были из червонного золота. Лощенный
до благородного оттенка слоновой кости пергамент по­
крывали безукоризненно ровные строки арабской вязи,
написанные замечательным каллиграфом, по-видимому
трудившимся над своим делом не один год. Золотые
кружочки, разделявшие фразы, составляли на страни­
цах затейливый орнамент. Тончайшие персидские ми­
ниатюры, выполненные лазурью, киноварью и золотом,
прерывали текст. И все эти чудеса искусства расто­
чались лишь для того, чтобы увековечить в потомстве
бездарную писанину невежды, вообразившего себя фи­
лософом и поэтом.
Абульхасан без устали восхвалял красоту книги. Не
выдержав его болтовни, ал-Бируни желчно пробормо­
тал:
— Берегись, почтенный! Этот фолиант, наверное,
кусается, иначе его не сажали бы на цепь.
— Кусается, кусается, — захихикал, тряся жирным
животом, библиотекарь, — он больно кусает еретиков и
вольнодумцев. — И Абульхасан ехидно поглядел в сто­
рону хорезмийца.
Хусейн уже не мог осматривать библиотеку с тем
же вниманием, как вначале. Перед его глазами все вре­
мя стоял необычный облик нового знакомого, а в ушах
звучал его насмешливый голос.
Выходя из библиотеки и прощаясь с библиотекарем,
Хусейн сказал ему:
— О почтенный Абульхасан, извини меня! Я так
увлекся находящимися здесь сокровищами и твоими
красноречивыми пояснениями, что чуть не забыл о взя­
том на себя поручении. Твой служащий-хорезмиец, что
с таким старанием чистит книги...
— Ах, этот...— недовольно буркнул библиотекарь.-=
136

Какой-то бродяга, неизвестно зачем приехавший в Бу­
хару. Я уже жалею, что дал ему работу, снизойдя к его
бедственному положению.
Но лицо его сразу расплылось в подобострастную
улыбку, когда Хусейн вытащил из-за пояса кошелек,
полученный утром от отца, и протянул его Абульхасану со словами:
— Обращаясь ко мне с просьбой передать тебе этот
мешочек с пылью, которую он счистил со страниц книг,
он выразил надежду, что ты учтешь его усердие и по­
зволишь ему продолжать работу.
Дня через два Хусейн вновь встретил в библиотеке
Бируни. Они поздоровались друг с другом, как старые
знакомые.
— Не знаю, уважаемый Ибн-Сина, что случилось с
нашим толстяком! — воскликнул хорезмиец. — Вооб­
рази себе, он разлюбил каплунов и прочую домашнюю
птицу. По крайней мере из потока его слов, обращен­
ных ко мне, я заключил, что таким благонамеренным
людям, как твой покорный слуга, вход сюда всегда от­
крыт даже без помощи пернатых для его вертела. Что
касается вознаграждения за его доброту, то он ждет ее
не в этом мире, а на том свете, где аллах уже вписал
в соответствующую книгу его благое дело. Ума не при­
ложу, что бы это значило?
Хусейн, смущенно поглядывавший в окно, невольно
улыбнулся.
— Что ты?—подозрительно спросил ал-Бируни.
— Да девчонка какая-то перебегала площадь и
шлепнулась в лужу...
•
Бируни кинул рассеянный взгляд на Хусейна и за­
метил:
— Когда я был мальчиком, меня тоже веселили та­
кие вещи...
— А может быть, Абульхасан прочел какую-нибудь
книгу из своей библиотеки, проповедующую отречение
от земных благ?—смутившись, высказал предположе
ние Хусейн и поспешил перевести разговор на другую
тему.
Все последующие дни Хусейн проводил в библио­
теке свободные от придворной службы часы. Абуль137

хасан настойчиво пытался руководить его выбором,
усиленно рекомендуя ему пустые, но богато оформлен­
ные книги. Однако юноша вежливо и решительно от­
клонял его услуги. Он внимательно знакомился каждый
день с содержимым все новых сундуков. Скоро для него
стало ясно, что как раз в наиболее скромных ящиках
из простой сосны таились подлинные сокровища. С тре­
петом извлекал он из них энциклопедию Ибн-Русте, со­
чинения историков Абу-Тахира Тайфури и ал-Балазури, географов ал-Истахри и Ибн-Хаукаля. А сколько
там было трудов по физике, механике, математике, астррномии, ботанике, зоологии! О многих из этих книг Ху­
сейн не имел раньше никакого представления и даже
не слышал имен их авторов.
Подводя итоги дневных занятий, он думал с го­
речью: «Мне казалось, что я многое знаю, но все это
лишь ничтожная крупинка ученой мудрости. Чего стою
я перед теми, кто наполнил своею ученостью эти ящи­
ки! Хватит ли мне жизни, чтобы прочитать хотя бы
десятую часть неведомых мне книг?»
Та жажда знаний, которая и раньше горела в душе
Хусейна, запылала теперь таким пламенем, что он на
время забыл обо всем на свете.
Ал-Бируни со своей стороны, видимо, тоже дорожил
каждым проведенным в библиотеке часом и поэтому
ограничивался коротким приветственным жестом в сто­
рону Хусейна, сопровождаемым дружественной улыб­
кой. Лишь изредка они находили время обменяться
между собою двумя-тремя короткими фразами.

Однажды холодным осенним вечером ал-Бируни и
Хусейн одновременно закончили свое чтение и вышли
вместе из библиотеки. Пронзительный ветер трепал де­
ревья и бил в лицо косыми прядями дождя, заставляя
Хусейна ежиться. Юноша завернулся в свой теплый,
стеганный на верблюжьей шерсти халат и весело пере­
прыгнул через широкую лужу, образовавшуюся у по­
рога библиотеки. Протянув руку своему спутнику, что­
бы помочь ему совершить такой же прыжок, он почув­
ствовал холод его пальцев. Это заставило его незаметно
138

оглядеть одежду ученого. Увы! Она состояла из легких
поношенных шальвар, тонкого, годного лишь для лета
халата и туфель на босу ногу. В библиотеке Хусейн
как-то не замечал наряда Бируни. Сейчас же у него
больно сжалось сердце.
— Скажи, друг, — спросил он, — ты очень занят се­
годня вечером? Дело в том, что я рассказал о нашем
знакомстве отцу, и он давно уже приказал мне просить
тебя удостоить своим-посещением наш скромный дом.
Если ты согласишься пойти со мною, ты окажешь нам
большую честь...
— У меня сегодня счастливый день, — отозвался
Бируни. — Я одновременно получил два долгожданных,
притом приятных, известия. Поэтому я с радостью при­
нимаю Твое приглашение и проведу время среди людей,
по-дружески ко мне расположенных...
В доме Абдаллаха было тепло. По всем комнатам
стояли большие медные мангалы 1 узорной чеканки, на­
полненные раскаленным древесным углем. Сильно про­
зябший Бируни быстро отогрелся. Но не так отогрел
его пылающий саксаул, как дружеский прием хозяев.
Абдаллах не знал, куда посадить почтенного гостя,
придвигал ему самые вкусные блюда, просил оказать
честь его столу и его дому. Бируни благодарил.
— Когда гость приходит в дом, он становится гос­
подином,— ласково заметил Абдаллах.
Бируни засмеялся.
— А у нас в Хорезме есть продолжение этой пого*
ворки: когда гость садится, он становится пленником,
но зато, когда уходит, — поэтом...
Собравшиеся к ужину гости — обычный круг посе­
тителей, которым, не называя из осторожности
полного имени Бируни, сообщили все же, что это
большой хорезмийский ученый, — также старались под­
черкнуть свое внимание и уважение к заезжему другу
Хусейна.
Среди приятелей Абдаллаха, собравшихся за сто­
лом, не было ученых. Все $то были или купцы, или мел1 Мангал — переносная печь, в которой
уголь.

жгут

древесный
139

кие саррафы, или среднего достатка дихканы, вернув­
шиеся из своих поместий на зиму в Бухару. Вместе с
тем им не хотелось ударить лицом в грязь перед чуже­
земцем. Они наперебой стремились показать ему свою
осведомленность в области философии и науки. Едва
усевшись за стол, они затеяли спор о превосходстве од­
ного религиозного толка над другим, об основах исмаилизма, о древних и новых философах.
Ал-Бируни не принимал участия в этих разговорах,
но Хусейн заметил, что он внимательно прислушивается
к ним.
Абдаллах и его друзья считали неделикатным рас­
спрашивать гостя о нем самом, но они живо интересо­
вались событиями в .Хорезме, о которых в тот год так
много говорили в Бухаре. Как ни скупо рассказывал
Бируни о происходившем на его родине, ему невольно
приходилось говорить и о себе.
Все знали, что еще совсем недавно Хорезм был раз­
делен на две части. В южной — со столицей Кятом —
правила династия хорезмш'ахов, в северной, где глав­
ным городом был Ургенч, — династия поставленных
багдадскими халифами эмиров, давным-давно отложив­
шаяся от них. Знали и то, что несколько месяцев назад
ургенчский эмир Ма’мун захватил Кят и объединил
страну, приняв титул хорезмшаха. В кратких, скупых
словах Бируни неохотно рассказал, что произошло по­
том и почему ему, стороннику и приближенному кятского хорезмшаха, пришлось бежать из своей страны.
Упомянул он и о том, что поддерживал переписку с пра­
вителем Джурджана 1—Кабусом ибн-Вушмагиром, не­
однократно приглашавшим его к себе на службу в каче­
стве воспитателя своих сыновей. Сейчас он, покинув
Хорезм и направляясь в Джурджан, проездом остано­
вился в Бухаре. Не желая терять время даром, он убе­
дил Абульхасана допустить его в библиотеку Саманидов и работал там над давно задуманным трудом. Сего­
дня ему сообщили, что караван, с которым он едет, го­
тов к отбытию...
•
1 Область на юго-восточном побережье Каспийского
входящая ныне в состав Ирана.
140

моря,

Перейдя после ухода гостей в комнату Хусейна, Бируни стал более разговорчив.
— Болтуны и чесатели языков, — желчно сказал
он. — Я слушал сегодняшние разговоры, как слушал их
тысячи раз раньше... Все эти изысканные слова похожи
на ненужные украшения... Чего только они не вспоми­
нают в своих спорах! Чьи только слова не приводят!
Послушать их, так можно подумать, это кладези пре­
мудрости, а на самом деле в юности из-под палки вы­
учили три имени и пять высказываний и этим всю
жизнь пользуются...
Хусейн сочувственно улыбнулся. Ему самому не раз
приходилось сдерживаться, чтобы не взбунтоваться от
этих постоянно одинаковых,, традиционных споров, ко­
торые никого не убеждали и никогда ни к чему не при­
водили.
— А ведь вспоминают ал-Кинди, ал-Фараби, Ари­
стотеля... — продолжал ал-Бируни. т— А что они знают
об этих великих людях? Ровно ничего! Я слышал, как
этот жирный старик, ваш сосед, упрекал заморыша
саррафа, сидевшего в левом углу, что тот, мол, не так
толкует мысли Аристотеля, что, мол, Аристотель сказал
не «единожды», а «однажды»... Смысл их споров просто
смешон! Ислам так заковал свободу мысли, что люди
готовы устраивать побоища из-за неверно переписанного
каллиграфом слова...
Сейчас за столом мы слышали, как люди, принад­
лежащие к зажиточным кругам, называют себя народом
и говорят от его имени. Но разве они знают настоящую
жизнь народа — крестьян, ремесленников, поденщиков,
бедняков? Эти купцы и чиновники всегда сыты, хорошо
одеты, имеют теплый кров над головою. Они, конечно,
не такие бездельники, как вельможи или многоземель­
ные дихканы, но и с настоящим народом у них мало
общего. Я сам вышел из черни, из самых низов. Вели­
ких жертв стоило моей семье дать мне образование.
Видя мои способности, пятнадцать бедняков квартала
стали отдавать моей матери последние горсти зерна,
чтобы ей было чем платить учителю. Тогда-то я и по­
нял, что такое народ. Разве это можно забыть? Они не
раздумывая жертвовали все, что имели, лишь бы один
141

из их среды овладел знаниями... Прости, мой друг, —>
спохватился Бируни,:— что я говорю это все тебе, мое­
му хозяину, сыну зажиточных родителей. Я вовсе не на­
меревался упрекать или укорять тебя. Еще меньше я
хотел бы обижать твоих друзей... То, что я сказал, вы­
лилось помимо моей воли из самой глубины души.
К тому же я слишком желчен и раздражителен. Тебя,
мне кажется, я уже хорошо знаю. Ты не из тех, кто
равнодушно смотрит на страдания ближних и безучаст­
но проходит мимо. Мне кажется, что ты умеешь отли­
чать пустые слова от настоящего дела... Скажи, я не
обидел тебя своим разговором?
— Нет! Что ты! Ведь я думаю так же, как и ты,
хотя и вырос в семье с достатком.
— Я рад этому, — сказал уже спокойнее Бируни.—.
Я с самого начала почувствовал в тебе единомышлен­
ника, хотя мы и обменял'ись всего десятком слов. Это
чувство доверия и позволяет мне так прямо делиться с
тобой своими мыслями. Тем более, что путь мы, как
видно, выбрали себе один. И ты, и я — оба мы преданы
науке и никогда не изменим ей...
Хусейн поклонился.
— Я очень рад твоей откровенности, — сказал он.—
Твоя прямота позволяет мне так же прямо говорить и
о своих сомнениях. Без нее я не осмелился бы задавать
тебе беспокоящие меня вопросы... Но раз ты веришь в
то, что и я выбрал себе путь науки, то не расскажешь
ли ты мне о тех способах, с которыми ты приступаешь
к научной работе? Я вслепую ищу их и пока ничего не
нахожу...
— Пожалуй, мне несколько рано говорить о спосо­
бах,— улыбнулся Бируни. — Я тоже ищу их, но все же
некоторые тропинки мною найдены. Я думаю, — мед­
ленно начал Бируни, — что, прежде чем приступать к
работе, необходимо очистить свой ум, освободить его от
всякой шелухи, от всего устарелого, впитанного нами
с детства, фанатичного. Надо изгнать из своих мыслей
корыстные цели, тщеславие, неумное соперничество, фа­
тализм— словом, все то, что делает нас слепыми перед
истиной. Достигнув этого, мы совсем по-новому увидим
окружающий нас мир, познаем его таким, какой он
142

есть в действительности, независимо от нашего умо­
зрения.
— А научные истины?—спросил заинтересованный
Хусейн. — Они ведь, наверно, целиком исходят из на­
шего мышления?
— Мне кажется, что и здесь надо прежде всего
основываться на фактах и опыте. В объяснении явлений
природы необходимо исходить из самой природы, опи­
раясь на закономерности, существующие в ней самой.
Изучение предмета надо начинать с элементов, состав­
ляющих его. Научись наблюдать, сравнивать, сопостав­
лять одни данные с другими и выбирай из них те, ко­
торые соответствуют законам природы. Так же посту­
пай и с книгами.
— Но мы же не можем знать все законы приро­
ды, — возразил Хусейн. — Нам могут встретиться опи­
сания таких физических явлений природы, которые нам
покажутся лживыми.
— Я же говорю: наблюдай, сопоставляй, сравни­
вай. Не выноси суждения, пока не удостоверишься в под­
линности факта, и помни, что свидетельства об исклю­
чительных фактах очень часто не соответствуют истине.
Основное для науки — это наблюдение и опыт. На
последние опирается наше мышление. Мы видим, на­
пример, как Солнце всходит и заходит, и на основании
этого делаем вывод, что оно движется вокруг Земли.
Мышление же позволяет нам установить математиче­
ские и механические законы этого движения. Без
наблюдения небесных явлений ни один самый блестя­
щий ум не мог бы сделать этого вывода. Но должен
тебе сказать, между прочим, что мой вывод — на осно­
вании моих наблюдений — другой. — Бируни оглянулся
и понизил голос, хотя они в комнате были одни. —
Я далеко не уверен в том, что движется Солнце, как
утверждают наши чалмоносные астрономы, а не Земля
вокруг него...
— Но ведь мы сами это видим! — возбужденно вос­
кликнул Хусейн.—Что же, мы не должны верить соб­
ственным глазам?
— А почему ты думаешь, что мы можем слепо им
доверять? За пблфарсаха верблюд кажется тебе ма­
143

леньким, как косточка урюка. А ведь на самом деле он
больше человека. Не правда ли? Птолемей создал
стройную систему движения небесных тел, исходя из их
вращения вокруг Земли. Но еще за пять-шесть веков до
него греческий астроном Аристарх Самосский высказал
мысль, что Земля вертится вокруг Солнца и своей соб­
ственной оси, отчего нам и кажется, будто Солнце бе­
гает вокруг нас по эклиптике вдоль созвездий зодиа­
ка. Его обвинили за это в злостном намерении смутить
покой богов, и он должен был бежать из Афин, как я
из Кята. Но ведь преследованием ученого ничего не
докажешь! Надо еще проверить, кто прав: Аристарх
или Птолемей? Над этой проблемой я также задумы­
ваюсь. Но сумею ли ее разрешить? Во всяком случае,
она потребует огромного труда и времени, а может быть,
и головы посильнее моей.
Хусейн глубоко задумался. Но слова Бируни не
убедили его. С его представлениями никак не вязалось
то, что Земля со всем своим населением может дви­
гаться в пространстве.
— И вот тебе еще один пример, как можно пола­
гаться на непроверенные утверждения, — продолжал
Бируни. — Ты, наверное, не раз слыхал или читал в
книгах, будто у змей от одного вида изумрудов выпа­
дают глаза?
— Ну конечно, кто же в этом сомневается?
— А ты пробовал проверить?
— Зачем же я буду проверять, если так утвержда­
ют ученые?
— А я все же попробовал проверить. Нарочно пол­
года возился со змеями. Держал гадюк в корзинке с
изумрудами, помещал изумруды прямо перед глазами
ехидны, навешивал их на нее. И ни одна из змей не
только не потеряла глаз, но даже не ослепла.
— Ты не шутишь?
*
— Я не шучу. Я это рассказал тебе, чтобы ты по­
нял, через какие препятствия приходится проходить
к истине. А ведь, подумав, ты поймешь, насколько это
якобы научное утверждение противоречит всем законам
природы... Да таких примеров сколько хочешь!.. — Би-!
144

руни принялся горячо доказывать свою мысль о необ­
ходимости опытной проверки фактов.
Хусейн, улыбаясь, глядел на него.
— Я не хочу с тобой соглашаться только потому,
что мне интересно слушать твои доказательства...
Далеко за полночь длилась беседа двух людей, ко­
торым суждено было стать гордостью их народов, —
молодого хорезмийца ал-Бируни с юным таджиком Ибн­
Синой. И этот ночной разговор, касавшийся многих
самых разнообразных вопросов, которые оба они оди­
наково страстно стремились разрешить, наложил неиз­
гладимую печать на всю их последующую жизнь.
— Знаешь ли ты, друг, — задумчиво начал снова
Бируни уже после того, как оба они, утомленные, легли,
завернувшись одной широченной мягкой кошмой,
на полу в комнате Хусейна, — чем больше я наблюдаю
природу, тем все более ясным делается мне то, что
везде идет свирепая, жестокая борьба. Ты оглянись
кругом, ведь всё преследует одну и ту же цель — суще­
ствовать и размножаться... То же самое происходит и в
человеческой среде. Борьба пронизывает все. Богатые
душат бедняков, «средние» расталкивают свои ряды и
на спинах все тех же бедняков лезут в богачи. Ученый
должен ясно глядеть фактам в лицо, ясно понимать,
что угнетенность вовсе не обязательное состояние бед­
няков. Это мусульманские имамы учат их смирению,
покорности и тому, что аллах будто бы справедливо
распределил свои блага. Нет! —опять страстно и взвол­
нованно воскликнул ал-Бируни. — Нет, нет и нет!
Несправедливо распределены блага в мире! Неспра­
ведливо то, что народ, не имеющий часто куска хлеба,,
вынужден работать на кучку жирных бездельников —
богачей! Он не понимает своей силы и всех несправед­
ливостей, совершаемых над ним. И никогда не поймет,
пока он забит, темен, неграмотен! Первое, что должны
делать настоящие ученые, — рассеивать этот страшный
туман невежества!
Хусейн схватил руку Бируни и глядел на него горя­
щими глазами.
— О друг, я готов всю свою жизнь отдать этому
делу!—воскликнул он.
10

Смирнова-Ракитина

145

Бируни улыбнулся, поглядев на его взволнованное
лицо, и тихо ответил:
— Я — тоже. У меня не может быть иного пути!
— Ия пойду этим путем! Обещаю тебе!
Ночь подходила к концу, когда друзья заснули.
А ранним утром Бируни разбудил Хусейна.
— Ну, смотри, дружок, — сказал он ему своим
обычным, слегка насмешливым тоном, — не делайся
«средним», не увлекайся благополучием, не забывай
сегодняшней ночи. Такие ночи не повторяются... И про­
щай! Кто знает, увидимся ли мы с тобой когда-нибудь!..
Я буду иногда тебе писать. Если мой дурной нрав про­
явится в письмах — не сетуй!
Хусейн вскочил, чтобы проводить его, но Бируни
жестом попросил остаться, а выходя за дверь, обернул­
ся и совсем по-иному, как-то не то печально, не то рас­
терянно бросил:
— Ты еще очень молод, но ты мне брат, и я хочу
поделиться с тобой вторым известием, полученным
мною вчера. Друзья сообщили мне, что дома, в Хорез­
ме, моя жена родила дочку, маленькую Райхану...
Дверь за Бируни закрылась, и Хусейн остался в
комнате один. В ней сразу стало пусто, холодно, неуют­
но, словно бы тот, кто только что вышел отсюда, угло­
ватый, желчный, горячий, заполнял ее всю.
Хусейн сел на кошму и, обняв руками колени, не­
зрячими глазами уставился в угол. Сердце его билось
беспокойно и взволнованно. Ему хотелось куда-то
бежать, делать какие-то большие, важные дела, но
рассудок заставлял взять себя в руки и спокойно по­
думать.
Он мысленно перебрал весь вчерашний вечер, всю
ночь. Повторил нарочно медленно, с расстановкой весь
разговор с ал-Бируни. Ничего особенного не было ска­
зано, и все же ощущение огромного события не исче­
зало. Каждое слово казалось значительным, может
быть, даже более значительным, чем оно было на самом
деле. Никогда никто еще не говорил с Хусейном так.
Вот, оказывается, что надо было ему, чего так искал
он годами и не находил ни в одном из своих наставни­
ков. И теперь случайная встреча с проезжавшим через
146

Бухару человеком бросила совсем новый свет на все его
будущее.
«Вот он — путь подлинного ученого!—думал Ху­
сейн.— Трудный, полный поисков и ошибок, проверки
и опытов, полный вечного пополнения знаний и веч­
ного недовольства собой! Я не отстану от Бируни. Мне
с ним по дороге!..»
Когда Хусейн очнулся от своих раздумий, солнеч­
ные лучи уже заливали светом всю комнату. Радуясь
выдавшемуся среди глубокой осени погожему деньку,
юноша бодро вскочил на ноги и с наслаждением при­
нялся обливать себя холодной водой из большого мед­
ного кувшина, принесенного Рахматом. Наскоро заку­
сив, он собрался идти в библиотеку. После ночного
разговора, возбудившего столько новых мыслей, ему
особенно не терпелось вернуться к книгам. Но явился
Рахмат и сообщил, что отец ждет его в комнате для
гостей.
Абдаллах был не один.
За низеньким столиком, на котором в необычный
утренний час был приготовлен дастархан и стояло блю­
до дымящегося ароматного плова, сидел незнакомый
Хусейну человек. Его худое, до синевы бледное лицо,
казалось, долгие месяцы не знало дневного света, но
в живых глазах светились ум и душевная теплота. Ху­
сейну почудилось, что он уже видел эти глаза, но где
и когда, припомнить не мог.
— Вот он, мой спаситель!—воскликнул гость, вска­
кивая и бросаясь обнимать юношу. — Благодаря тебе я
жив и вижу белый свет!
«Вероятно, кто-то из вылеченных мною больных», —
подумал Хусейн, но его память упорно отказывалась
прийти ему на помощь.
— Ты все еще бледен и очень слаб, — сказал юно­
ша, стараясь не подать виду, что никак не может вспом­
нить так горячо встретившего его человека. — Надо
побольше бывать на свежем воздухе, хотя бы гулять
по шахристану, и тогда краски вновь появятся на твоих
щеках.
10*

147

— Ну, пожалуй, в Бухаре такие прогулки могут
причинить мне лишь вред, — усмехнулся гость, странно
подмигивая Абдаллаху. — Мне нужен более здоровый
воздух. Сегодня ночью я покидаю эти места. Благород­
ный Ибн-Сина и его друзья пристроили меня к кара­
вану, отправляющемуся в Джурджан, откуда, я наде­
юсь, будет нетрудно, если понадобится, добраться и
до Египта. Вот там я смогу надышаться чистым воз­
духом.
— Да поможет тебе аллах, не допустивший, чтобы
ты окончил свои дни в темнице, достопочтенный ашШирази, — сказал Абдаллах ибн-Сина. — Он же сохра­
нит тебя в пути и позволит довезти наши послания до
главы истинного ислама1. Деньги тебе собраны. Про­
визию на дорогу укладывает Абу*л-Касым. Скоро сюда
придут наши друзья, чтобы попрощаться с тобою и по­
желать тебе счастливого пути. А пока приступим к это­
му плову, не дадим ему остыть зря...
Тут только Хусейн вспомнил, где он видел аш- Ширази. Это был тот самый кармат, который сунул ему
в эмирской тюрьме клочок холста для передачи на во­
лю. Хусейн отдал тогда это послание отцу, и едино­
верцы, использовав все тайные связи, освободили его
из тюрьмы.
Слова кармата о том, что он едет с караваном, на­
правляющимся в Джурджан, напомнили юноше о Бируни.
— Достопочтенный аш-Ширази, — сказал он, — у
меня к тебе просьба. С тобою вместе в одном караване
поедет молодой ученый по имени ал-Бируни. Передай
ему от меня наилучшие пожелания в пути и вот это
кольцо на память. — И Хусейн протянул кармату сня­
тый с пальца дорогой перстень, полученный им от од­
ного богатого пациента.
— Добавь и ог меня кое-что, — промолвил Абдал­
лах, вручая кармату небольшой шелковый кошелек, в
котором позвякивали золотые монеты.

1 Египетский халиф из фатимидской династии, исповедовав­
ший карматство.

148

Придя в библиотеку, Хусейн прямо направился в
ту комнату, где хранились медицинские книги. Еще при
жизни Исхока он, по совету ученого старика, задумал
составить краткий свод медицинских знаний, «Словарь
медицинских терминов», необходимый врачам, особен­
но таким молодым, как он сам. Последние недели он
деятельно занимался этой работой.
В просторном здании стояла та мертвая тишина, ко­
торая особенно располагает к сосредоточенным и
напряженным занятиям. Лишь изредка ее нарушали
звуки громкого голоса Абульхасана, отдававшиеся гул­
ким эхом под сводами пустынных комнат. Библиотекарь
был единственным человеком, позволявшим себе разго­
варивать в полный голос в этом храме науки.
Немногочисленные «чистильщики» книг молчаливо
сидели в укромных уголках. Исхудалые лица и голод­
ный блеск глаз наглядно говорили о том, какие тяже­
лые жертвы приходилось им приносить на алтарь своей
любви к знаниям. Они вряд ли даже знали вкус тех
кур и уток, которыми расплачивались с ненасытным
библиотекарем. Все это Хусейн понимал и давно уже
приносил с собою без счета лепешки и овечий сыр, что­
бы делиться с товарищами по работе.
Сундуков с медицинскими книгами было много.
Хусейн находил в них руководства, рекомендованные
ему Камари или покойным Исхоком, а также книги,
о которых никто не упоминал. Тут хранилось немало
ценных, серьезных трудов таджикских, иранских, араб­
ских медиков, но еще больше было схоластической и
религиозно-мистической литературы, вплоть до ком­
ментариев к корану, внушенных пророку Мухаммеду
его учителем — арабским врачом Хоретсом ибн-Каладахом, и безграмотных сочинений знахарей — табибов.
В одном из трактатов с бесчисленными цитатами из
сур корана и других «непогрешимых авторитетов» разви­
валась мысль о том, что болезни насылаются на чело­
века за его грехи либо непосредственно аллахом,
либо, с его попущения, злобными, коварными джи­
нами В другом, со ссылками на Платона, Плотина
1 Джины — злые духи.

149

и Галена, излагалось учение о «пневме» — части
«мировой души», и в соответствии с этим объяснялось
происхождение и течение заболеваний. Были здесь и
сочинения последователей пифагорейской школы, стро­
ивших медицину на мистике чисел, книги врачей-астрологов, рассказывавших о влиянии планет на здоровье
человека, о наиболее благоприятных расположениях
небесных светил для применения лечебных средств, об
искусстве составления «медицинских гороскопов», про­
странные сборники молитв, заклинаний, нашептываний
и наговоров, помогающих при различных недугах, и да­
же тщательно составленный каким-то шейхом список
святых, к которым следует адресоваться за исцелением
в случаях лихорадки, кишечных колик, язв, зубных бо­
лей и прочих болезней.
Один пухлый фолиант остановил на себе внимание
Хусейна. В нем говорилось о целебных свойствах дра­
гоценных камней. Автор, видимо, долго трудился над
ним. Собрав многочисленные свидетельства древних и
современных ученых, он непререкаемо сообщал, что
«алмаз дурные сны отгоняет и потеет, если к носящему
его приблизить яд; топаз—кипение воды прекращает,
берилл — помогает от бельма и проказы, лазурь — бо­
лезни смягчает, изумруд — вылечивает глазные болез­
ни, кровавый понос и черный кашель, рубин — врачует
сердце и мозг, сапфир — очищает глаза от кровавых
пятен и отгоняет меланхолию, агат — бережет непороч­
ность дев, аметист — дает плодовитость и служит про­
тивоядием, бирюза — укрепляет зрение и охраняет от
падения с коня, безоар-камень — спасает от всякой от­
равы». Смарагд, оникс, опал, яшма, гранат, яхонт, сер­
долик, хризопраз, жемчуг — все они были наделены
чудодейственной силой, заключенной в них аллахом. В
книге приводились истории царей, султанов, халифов,
полководцев, везиров и мудрецов, обязанных своим
исцелением или спасением от верной смерти драгоцен­
ным камням.
Ранее Хусейн, пожалуй, поверил бы столь докумен­
тированному свидетельству. Но ночной разговор с Бируни о змеях и изумрудах зародил в нем сомнения.
150

Вспомнились ему и рассыпанные на столике эмира Нуха
драгоценности. Если бы они таили в себе столько чудо­
творных свойств, пришлось ли бы им с Камари ломать
себе голову над причиной болезни повелителя? Нет, все
это необходимо тщательно проверить! Только тогда
можно будет знать истину! Натили как-то давно рас­
сказывал ему о добыче золота. Золотоискатели перемы­
вают горы песка и горных пород, чтобы извлечь из
них маленькие сверкающие крупицы, остающиеся на
дне желоба. Тяжелый и кропотливый труд! Но ученый
также должен постепенно собирать одну за другой
крупицы истины, откидывая все не имеющее ценности.
Все больше думал Хусейн о том, как тщательно надо
ему составлять свой справочник. Лишь то, в чем он сам
непреложно убедится на опыте, либо то, что узнает из
книг, внушающих полное доверие, сможет занять там
свое место. Иначе этот труд лишь увековечит суеверие,
предрассудки, невежество. Испытывать, проверять на
практике, взвешивать, подвергать суду разума — таково
должно быть его правило, положенное в основу буду­
щей книги!
Держась этого правила, юноша отбирал наиболее
серьезные и значительные книги, делал из них выпис­
ки, заносил на бумагу те мысли и вопросы, которые они
порождали. Незаметно пролетали часы.

Эмир Бухары Нух ибн-Мансур доживал свои по­
следние часы. Шла весна. На высоких карагачах и
стройных тополях лопались клейкие почки, и появля­
лась первая нежная листва. Расцвел и осыпался розо­
вый миндаль. Бухарские сады стояли в пышном и неж­
ном наряде яблоневого цветения. По ночам в них раз­
ливались страстными трелями соловьи. Влюбленные
юноши слагали газеллы в честь чернооких стройных
красавиц. Луга, красные от цветущих тюльпанов, ма­
нили в свои просторы. А повелитель государства лежал
без сил на своем пышном ложе среди роскошных покоев
дворца. Лицо его было желто, как шафран, потухшие
глаза безучастно уставились в одну точку, живот и
ноги чудовищно распухли от водянки. Он больше не
151

приказывал и не просил, а лишь тихо стонал. На этот
раз Камари и Хусейн без колебаний объявили положе­
ние монарха безнадежным. Медицина складывала свое
оружие. Какие-то безумные знахари и чудодеи все еще
пытались проникнуть во дворец, берясь вылечить эми­
ра, но их попросту гнали от крыльца.
Великий муфтий редко появлялся теперь в эмир­
ской опочивальне, зато его частенько видели входящим
в покои наследника престола — Мансура. Он присажи­
вался на подушки рядом с будущим повелителем и
шептал ему что-то на ухо. Никто не слушал его нескон­
чаемых, то суровых, то вкрадчивых, речей, но нетрудно
было догадаться об их содержании. Он упорно твер­
дил наследнику, что тот должен укреплять правоверное
суннитство, жестоко преследовать всех еретиков и воль­
нодумцев, полностью подчиниться воле багдадского
халифа. Мансур молча, с трудом подавляя скуку и зе­
воту, выжидал, пока окончатся эти длинные поучения,
вызывающие в душе тоску, нудную как осенний дождь.
Ему приходилось терпеть. Он знал, что могущественное
духовенство, которое слепо повиновалось этому жирному,
пахнущему козлом старику, способно преградить ему
путь к трону.
В ожидании роковой минуты он почти не покидал
дворца, не ездил на охоту и прогулки.
Зато два его младших брата — худенький, смуглоко­
жий, черноволосый Абдул-Малик, сын курдской княж­
ны, второй жены Нуха, и воинственный поэт Исмаил —
не отказывали себе в удовольствиях и развлечениях.
Их и сейчас не было во дворце, хотя они прекрасно зна­
ли, что отец при смерти.
Камари, Хусейн и еще двое придворных хакимов не
отходили от изголовья умирающего эмира в ожидании
того момента, когда они должны будут объявить, что
все кончено. В спальне стоял полумрак, было душно,
густо пахло аравийскими благовониями от зажженных
по углам курильниц. Посреди ширазского ковра, на
шелковой подушке, сидел старый, сморщенный имам в
зеленой чалме. Перед ним на низком раскладном столи­
ке был раскрыт коран, освещенный двумя оплывавшими
восковыми свечами в высоких серебряных подсвечни­
152

ках. Раскачиваясь во все стороны, старик читал нарас­
пев суру о загробной жизни, об ожидающем правовер­
ных блаженстве рая. У дверей толпились придворные
с везиром во главе.
Эмир лежал, не обращая внимания на происходив­
шее в комнате. Сознавал ли он, что покидает этот мир?
Думал ли он о своей уходящей жизни, об оставляемой
им семье, о судьбах Саманидского государства?
Вряд ли эмир соображал что-нибудь. Невероятная
тяжесть навалилась на его ноги. Поднимавшийся от
них холод все выше проникал в грудь, разливался по
телу. Дыхание то ускорялось, то прерывалось длитель­
ной паузой, чтобы снова принять быстрый темп. С глу­
бокой жалостью к страдавшему человеку и вместе с
тем с любопытством врача наблюдал Хусейн эту стран­
ную особенность дыхания, которую он и ранее замечал
у больных, умиравших от тяжелых поражений почек.
Мысленно он заносил ее в свой будущий труд.
Агония продолжалась еще полчаса. Но вот наконец
по телу эмира пробежали судороги, оно вытянулось, и
дыхание прекратилось. Все вздохнули.
Пощупав пульс покойного и поднеся к его губам се­
ребряное зеркальце, оставшееся незатуйаненным, Камари торжественно и громогласно объявил о кончине
эмира. Имам прекратил чтение. Везир и сановники рас­
простерлись перед Мансуром в знак признания его
новым повелителем.
В этот миг у дверей раздался шум. Это только что
вернулись из загородной поездки два младших сына
эмира, за которыми посылали гонцов. Младший — Ис­
маил— был, как всегда, весел и возбужден. Но радост­
ное настроение сразу же пропало, как только он понял
значение происходящего в опочивальне. Вслед за Ман­
суром оба брата подошли к ложу и упали на колени,
прижавшись к желтой, отечной руке усопшего. Когда
они поднялись, везир задернул тяжелые шелковые зана­
вески с вышитыми на них изображениями драконов —
дар китайского богдыхана, и дворец наполнился вопля­
ми женщин и истошными завываниями давно уже ожи­
давших сигнала наемных плакальщиц.
153

В самый разгар чудесной бухарской весны, в пер­
вые дни Рамазана, месяца, когда правоверные справ­
ляют тяжелый пост, Мансур ибн-Нух занял трон
отца.
Он ничего не изменил в правлении своего предше­
ственника. Опорой власти по-прежнему остались тюрк­
ские наемники. Не внял он и увещаниям великого муф­
тия об укреплении основ правоверного ислама. Предо­
ставив заботы об управлении государством, везиру, он
предавался тем увеселениям и развлечениям, к кото­
рым привык с отроческих лет. Пиры следовали за пи­
рами, охоты за охотами. Мансуру было приятно видеть
среди своих приближенных сверстника — семнадцати­
летнего Хусейна ибн-Сину, слава которого все возраста­
ла. Он утвердил его своим придворным врачом и вы­
казывал ему неизменное расположение.
Молодой эмир был здоров, не нуждался во врачеб­
ных заботах, и ничто не мешало Хусейну еще глубже
погрузиться в научную работу, прерванную болезнью
и смертью Нуха.
Два года правления Мансура II были последними
в жизни Ибн-Сины, когда он мог еще чувствовать себя
свободным от забот юношей, вся жизнь которого посвя­
щена только науке.
Занятый своими книгами и трудами, редко бывая
во дворце, он и не замечал, как над Бухарою снова со­
брались грозные тучи. Зато его отец, Абдаллах ибн­
Сина, постоянно общаясь с чиновниками, со сборщи­
ками податей и с приезжими купцами, прекрасно отда­
вал себе отчет в положении страны и с каждым днем
становился все более озабоченным. Всякий раз, как у
него в доме собирались друзья, разговор неизменно шел
о таинственных приготовлениях к походу илекханов, об
интригах Махмуда Газнийского, неспроста завязавшего
тесную дружбу с молодым эмиром, 'о происках богосло­
вов, не прощающих Мансуру его равнодушия к указа­
ниям великого муфтия.
Повседневная жизнь в семье Хусейна шла, как и
прежде, благополучно. Брат Махмуд блестяще закон­
чил учение и поступил на службу в один из диванов,
где начальники не могли нахвалиться его способностя­
154

ми. Сестра Гулнора, унаследовавшая красоту матери,
переживала ту пору, когда девочка незаметно превра­
щается в цветущую девушку. В доме появился теперь
новый подросток, ставший с самого начала любимцем
семьи. Это был Джафар — внук пастуха Османа. Вскоре
после той достопамятной ночи, которую Хусейн провел
в степи у пастушьего костра, старик явился со своим
внуком к Ибн-Сине. Заранее предупрежденный сыном,
Абдаллах приветливо встретил его и предложил ему
работу. Ибн-Сина любил лошадей и всегда держал у
себя несколько породистых текинских скакунов, а Ос­
ман умел, как никто, ухаживать за ними, чем и приобрел
расположение хозяина.
Хусейн очень скоро обнаружил у Джафара хорошие
способности и начал учить его чтению, письму, а затем
и счету.
Кончался второй год царствования Мансура ибнНуха. Молодой эмир по-прежнему проводил время в
удовольствиях и жил больше в своих загородных двор­
цах, чем в столице. Иногда он вызывал туда Хусейна
на какое-либо шумное празднество, но это было редко.
Его окружали более веселые и предприимчивые собу­
тыльники, чем молодой ученый. Поэтому Хусейн серь­
езно встревожился, когда его как-то разбудили среди
ночи известием, что ему необходимо немедленно ехать
к эмиру.
Посланный ничего не объяснил о причинах вызова,
но по его мрачному, растерянному виду можно было
заключить, что с Мансуром стряслась какая-то беда,
и Хусейн захватил на всякий случай свою сумку с ле­
карствами и инструментами.
Освещая дорогу ярко горящим факелом, гонец по­
скакал вперед, а Хусейн, хлестнув лошадь, последовал
за ним.
Вот и дворец. Но он представлял необычный вид.
Его оцепляла стража из тюркских гулямов, смотревших
свирепо и угрюмо. Сердитый сотник не пропустил на
крыльцо не только Хусейна, но и посланного за ним
гонца.
155

— Тебе здесь нечего делать, хаким, — нахмурив­
шись, сказал он.— Во дворце есть другие врачи.
С этими словами он повернул лошадь юноши
в сторону города и изо всей силы хлестнул ее нагай­
кой.
На следующий день с дворцового крыльца и с ам­
вонов мечетей было объявлено о скоропостижной смер­
ти эмира, последовавшей от несчастного падения с ло­
шади, и о воцарении его брата Абдул-Малика. Но уже
к вечеру во всем городе люди шептали друг другу на
ухо, что Мансур стал жертвой заговора, организован­
ного духовенством и выполненного гулямами. Переда­
вали и подробности смерти эмира. Заговорщики напа­
ли на него спящего и ослепили его. Мансур скончался,
не выдержав этой зверской пытки.
Юный эмир, едва успев принять бразды правления,
очутился перед лицом новой беды. Караханид Наср,
владевший огромной территорией и захвативший еще
при жизни эмира Нуха большую часть Мавераннахра,
предпринял поход на Бухару.
На тюркскую гвардию полагаться не приходилось.
Она вела себя вызывающе и открыто отказывалась
воевать против своих единоплеменников. Эмир был вы­
нужден обратиться за помощью к народу.
Во всех мечетях встревоженной столицы возноси­
лись молитвы о спасении от захватчиков, а в своих про­
поведях духовенство призывало жителей Бухары встать
на защиту Саманидов. Но втайне верхушка этого ду­
ховенства уже давно договорилась с Насром и втихо­
молку уговаривала население не ввязываться в бойню,
предоставив эмиру самому улаживать отношения с илекханами.
— Если победит хан Наср, — шептали народу тай­
ные клевреты муфтия, — то вам от этого будет только
польза. Он не будет требовать недоимок за прошлые
годы.
Вызванные к эмиру представители бухарского на­
селения, ссылаясь на мнение своих факихов 1, ответили
Абдул-Малику примерно так:
1 Ф а к и х — законовед.
156

— Если бы на нас напали неверные, мы все, как
один, поднялись бы на священную войну. Но когда
борьба идет из-за благ мира, то непозволительно му­
сульманину отдавать жизнь за это. У тебя, повелитель,
есть превосходное наемное войско, которое мы оплачи­
вали сотни лет.
Поднять ополчение Абдул-Малику не удалось.
Не встретив сопротивления, войска илекхана Насра
заняли Бухару.

Кончилась мирная, спокойная жизнь столицы. За­
пылали пожары, начались грабежи, насилия, убийства.
Богачи бежали из города, побросав свои дворцы,
имущество, рабов. Те, кто не имел возможности
уехать, притаились в своих домах за запертыми воро­
тами и глухими стенами в надежде, что их минует
напасть.
Еще не так давно честолюбие подмывало Иби-Сину
купить дом получше. Теперь он благословлял судьбу
за то, что не осуществил своего намерения. Его скром­
ное жилище не привлекало к себе внимания, и в нем
было легче уцелеть от разграбления.
Вступив в столицу, Наср распорядился бросить в
темницу всю семью эмира. Трудно было представить
себе, чтобы Саманиды когда-нибудь оправились после
постигшей их катастрофы.
Абдаллах ибн-Сина и его сыновья были преданы
свергнутой династии, они видели в ней залог сохране­
ния в стране хоть слабых ростков свободомыслия. Они
понимали, что под властью Насра с этим свободомыс­
лием будет покончено, как будет покончено с наукой,
искусствами, литературой.
Абдаллах убедительно просил Хусейна не покидать
дома, но тот не мог удержаться, чтобы не нарушить
этого запрещения. От поры до времени он выходил
за ворота и подымался на тот минарет, с которого
много лет назад они с Натили наблюдали звезды. На
второй день вторжения илекханов, бзойдя на башню,
он увидел гигантское пламя пожара. Горел базар и
окружающие его кварталы, но в противоположной от их
157

дома стороне. Хусейн уже собирался спуститься, чтобы
на всякий случай предупредить отца, когда заметил
новые столбы дыма и вырывавшееся из них пламя, на
этот раз в шахристане. После нескольких минут коле­
бания он точно определил место пожара.
— О, что это?—горестно воскликнул он. — Не­
ужели библиотека?
И, спустившись почти бегом по узкой и шаткой ле­
сенке, забыв о наказе отца, он бросился к тому месту,
где только что увидел огонь.
На Регистане кишела толпа. Больше всего здесь
было воинов-илекханов, черноволосых, смуглых, в гру­
бых куртках и мохнатых шапках, с саблями у пояса и
нагайками в руках. Между ними вертелись бухарцы,
пришедшие сюда в надежде поживиться тем, что пере­
падет на их долю. Дворец охранялся большим отрядом
стражи. К пылающему зданию библиотеки никого не
допускали. Только издали, через решетчатые ворота,
можно было видеть, как несколько служащих лениво
плескали на стены воду из маленьких кожаных ведер.
Среди них, в полуобгорелом халате и размотавшейся
чалме, металась толстая фигура Абульхасана. Его воп­
ли и крики доносились до площади. Он оплакивал не
только драгоценные экземпляры библиотеки, но и свое
исчезающее в пламени благополучие.
Хусейн понимал, что библиотека со всеми ее сокро­
вищами безвозвратно погибла, и страшная печаль овла­
дела его сердцем. Если бы не было преграждавшей
путь стражи, быть может, он сам от отчаяния бросился
бы в пламя.
Перегорели стропила, и кровля медленно рухнула
вниз, извергая снопы огня и фонтаны искр. Хусейн по­
нял, что все кончено, и закрыл лицо руками.
Если бы печаль давала дым,
Мир погрузился бы в вечный мрак... —

процитировал кто-то, проходя мимо Хусейна.
Искаженное горем лицо юноши, прижавшегося к ре­
шетке, очевидно, обращало на себя внимание даже среди
сутолоки, криков и сумятицы, царивших на площади.
158

Прохожий внимательно поглядел на Хусейна, затем,
проследив направление его взгляда, смеясь, сказал ему:
— А что, достопочтенный Ибн-Сина, пусть горит!
Ты ведь выпил всю чашу находившейся там мудрости.
Я на твоем месте, пожалуй, своими бы руками сжег,
чтобы не дать людям быть ученее меня, — и быстро
прошел дальше.
Когда Хусейн очнулся от его слов и, полный возму­
щения, бросился за ним, прохожий уже скрылся в тол­
пе, заполнявшей Регистан.
«Какое страшное преступление совершают эти
люди, сами того не сознавая!—думал в полном отчая­
нии Хусейн, медленно бредя домой.—Им и в голову
не приходит, что они губят, какое бесценное храни­
лище бессмысленно сгорает на потеху невежеству и
темноте! Все, что до сих пор создал человек, чтобы
улучшить жизнь другого, научить неумелого, помочь
несчастному, вылечить больного, все великое богатство
человеческого опыта — все это в одно мгновение уни­
чтожает глупая орда, направленная невежественным
вождем. Как жить и как работать, если ты и твой труд
являются игрушкой судьбы? Когда ты приносишь
плоды своих знаний эмирам и султанам, где гарантия,
что с тобой не поступят так, как со старым Исхоком,
а то и еще хуже? Настанет ли когда-нибудь время,
когда труд ученого будет дорог, необходим и понятен
народу, когда каменщик, кладя фундамент новой биб­
лиотеки, будет знать, что она нужна его сыну, а не ту­
пому наследнику богача, который не прочтет там ни
одной книги?»
Погруженный в свои мысли, Хусейн даже вскрик­
нул от неожиданности, когда маленькая женская ручка
легко коснулась его плеча и певучий, немного насмеш­
ливый девичий голос произнес над ухом:
— Свет очей моих, господин мой, что так задум­
чив и печален?
Хусейн вгляделся пристально в закутанную легким
хиджабом 1 женщину, и улыбка мелькнула на его блед­
ном, печальном лице.
1 Хиджаб — покрывало.

159

— Ты куда, Мариам? Разве можно женщине бе­
гать по улицам в такое тревожное время?
— Я очень спешу, Хусейн, и очень боюсь идти од­
на,— зашептала Мариам, — и если бы я не знала, как
занят ты науками и как дорого твое время, я попросила
бы тебя проводить меня.
Хусейн усмехнулся лукавству девушки и зашагал
рядом с ней. Христианку Мариам^ дочку своей няньки,
Хусейн знал с детства и привык к ней так же, как к ее
матери. Нянька Софиат, бывшая рабыня Абдаллаха,
воспитав Хусейна и Махмуда, получила вольную и
теперь занималась тем, что варила диковинные чуже­
земные сласти и разносила их по дворцам богачей. Делэ
ее шло бойко. Ей помогали ее трое детей, и семья жи­
ла не нуждаясь.
Махмуд любил посмеяться над Хусейном, уверяя,
что Мариам вспыхивает, как заря, едва его увидит,
но Хусейн всегда обрывал брата, и иногда очень
резко. В глубине души сам он не раз замечал, что при
взгляде на Мариам его сердце сладко и странно сжима­
лось.
— О чем ты грустишь, Хусейн?—заглядывая ему
в глаза, спросила Мариам. — Разве в дом твоего отца
тоже ворвались чужеземцы? .
Хусейн отрицательно покачал головой.
— Неужели только собственные печали наклады­
вают тень на лицо человека? Разве мало того, Мариам,
что эмир и его родичи в тюрьме, что Бухару грабят
кочевники и горит такое бесценное сокровище, как биб­
лиотека Саманидов? Разве можем мы сейчас радоваться
и веселиться?
Мариам наклонилась к Хусейну и зашептала ему:
— Все не так плохо, Хусейн. Я знаю больше тебя.
Я знаю, в какой башне находятся родные эмира. Знаю,
кто сторожит их и кто ходит за ними. Поверь — около
них есть верные слуги. Значит, одну печаль можно от­
бросить! С ними все будет хорошо, и Бухару они вер­
нут. Дай только срок! Вот и сейчас я бегу к матери
ради них. Завтра надо послать им их любимые
сласти.
160

Хусейн встрепенулся.
— Значит?..
— Ну да, — прерывая его, зашептала Мариам. —
Им помогут бежать... Только, ради бога, молчи... — и,
снова легко коснувшись плеча Хусейна, метнулась в
узенькую калитку, почти незаметную в глухой глиня­
ной стене.
Хусейн возвращался еще более взволнованный. Со­
бытия этого дня потрясли его так, что он при всей своей
выдержке едва не рыдал, когда рассказывал отцу обо
всем, что ему пришлось повидать и услышать.
Абдаллах повеселел, узнав новость о родственниках
повелителя, и довольно объемистый кошелек переше/^ в
руки Софиат, когда она дня через два заглянула к Абдаллаху.
Кто знает, сколько еще таких кошельков получила
Софиат в домах бухарцев, преданных Саманидам?
Они, несмотря ни на что, предпочитали своего неудач­
ливого эмира диким кочевникам, и если семь лет назад
Богра-хан мог подкупить обеспеченное население Бу­
хары своей мягкостью и сравнительной просвещен­
ностью, то илекхан Наср I отличался от своих воинов
только роскошью, окружавшей его. Потому-то состоя­
тельные бухарцы, далекие от интриг духовенства,
старались хотя бы деньгами помочь спасению Саманидов.
Через несколько дней город был поражен новостью
о том, что младший брат эмира, Исмаил, переодевшись
в платье невольницы, служившей ему, бежал из Узгена,
где его держали в плену караханиды. Ни тщательные
поиски, ни объявленная награда — ничто не могло по­
мочь илекхану. Исмаил на какое-то время словно канул
в воду.
От печальных дум, связанных с общим положением
Бухарского государства, от того горя, которое ему до­
ставила гибель библиотеки, Хусейна отвлекала только
работа.
Около двух лет тому назад, вскоре после смерти
Нуха ибн-Мансура, два соседа семьи Сины почти одно­
11

Смирнова-Ракитина

161

временно предложили Хусейну написать несколько
книг.
Один из заказчиков, старый купец Абу-л-Хасан алАруди, остался любознательным человеком до седых
волос. Он объездил в свое время многие сФраны, встре­
чался с большим количеством людей, прочитал множе­
ство книг, но всю жизнь его интересовала больше всего
недоступная для него библиотека Саманидов. Едва
узнав, что Хусейн получил туда доступ, он стал посто­
янно расспрашивать о ней юношу, даже сам пытался
что-то писать с его слов, но тщетно. Его интересовало
все, что касалось этого хранилища: и подбор книг, и их
внешность, и их содержание. Предлагая юноше сде­
лать описание библиотеки, старик просил Хусейна
вложить в рукопись все те знания, которые он почерп­
нул там.
Сейчас Абу-л-Хасан ал-Аруди, переживавший
пожар, уничтоживший бесценное собрание, так же го­
рячо и болезненно, как Хусейн, говорил ему в утеше­
ние:
— Пусть труд твой будет мавзолеем почившим
произведениям ученых! Я хочу, чтобы мы с тобой, по
мере возможности, сохранили хотя бы основные вехи
знаний, погибших в огне. Пусть будущие поколения по
твоей работе восстановят путь человеческой мысли.
Пиши, сын мой! Если только хватит жизни, отмерен­
ной мне аллахом, я размножу твой труд, чтобы ученые
люди познали утраченное в огне.
Хусейн горячо схватился за предложение Абу-л-Хасана и начал работать над книгой, которую назвал
«Собранное».
Как благословлял он замечательное свойство своей
памяти — накрепко запечатлевать все наиболее суще­
ственное, заключавшееся в изученной им книге! Хусейн
так легко излагал основные взгляды и мысли ученых,
словно они уже были у него где-то записаны.
Мир Хусейна в основном до сих пор все еще огра­
ничивался чужими мыслями и чужими знаниями, по­
черпнутыми из каких-либо источников; он пока еще
изучал, но ум его созревал, жаждал своего собственно­
го опыта, накапливал факты, нигде, ни в каких книгах
162

не отмеченные и ведущие к важным и своеобразным вы­
водам.
Первым таким опытом передачи своих собственных
мыслей и соображений, установлением своих самостоя­
тельных взглядов была работа для другого соседа,
известного бухарского законоведа Абу-Бекра ал-Барки.
Он поручил Хусейну составить для него объясне­
ние к книгам, посвященным фикху и толкованию ко­
рана.
Здесь требовалось уже собственное мнение юноши,
здесь впервые со всей отчетливостью он попробовал
высказать свои взгляды на коран, шариат, мусуль­
манское законоведение и бесчисленные комментарии
к ним,
Так возник огромный труд «Итог и результат».
Труд, который Абу-Бекр никогда никому не показывал
и никогда о нем не упоминал, боясь обнаружить, что
новым взлетом своей славы законоведа и тефсира 1 он
целиком обязан не своим знаниям, а таланту молодого
соседа — двадцатилетнего Хусейна ибн-Сины.
А Хусейн только посмеивался, выслушивая свои
мысли, горячо излагаемые на диспутах Абу-Бекром.

Беда пришла в дом Хусейна на рассвете промозг­
лого ноябрьского дня. Ночную тишину внезапно
нарушили отчаянный лай собак и крики в соседних
домах.
Осман, которому вместе с пятью слугами была по­
ручена охрана дома, поспешно подбежал к воротам, в
которые кто-то ломился. Прочное, выдержанное дерево,
обитое железными полосами, не поддавалось.
Во двор выбежало все мужское население дома. Здесь
были сам Абдаллах, оба его сына, гостивший в доме
племянник, Абу-л-Касым, повар Ахмад, Рахмат, двое
слуг и Осман со своими пятью помощниками — неболь­
шой отряд из пятнадцати человек.
Вой собак, крики женщин, гортанные звуки чужих
голосов, отдаленный топот лошадей — все это в предрас1 Т е ф с и р — толкователь корана.
11

163

светном тумане раннего утра создавало настроение тре­
воги и ужаса.
Калитка содрогалась от ударов, крики за стеной
становились все громче и злее, но осажденные молчали.
Осман, тихо шагая в своих мягких сапогах, поднялся
на подставленный камень и приник глазами к неболь­
шому отверстию в высокой стене, окружавшей усадьбу.
Стало уже настолько светло, что можно было разли­
чить всадников, быстро сновавших по улице с узлами,
притороченными сбоку, с пленниками, перекинутыми че­
рез седло.
Осман видел, как несколько человек, толпившихся
у калитки, о чем-то возбужденно говорили, как один,
вновь подъехавший, попытался встать на седло и, ухва­
тившись за край стены, подтянуться на руках, чтобы
заглянуть во двор, но, очевидно, или был недостаточно
ловок, или просто пьян, но руки его разжались, и он
упал под ноги своей лошади.
•
Осман повернулся, чтобы рассказать о виденном,
и вскрикнул от неожиданности. Со стены, отделявшей
дом Абдаллаха от соседнего владения, одна за другой
прыгали во двор черные фигуры, которым придава­
ли особенно страшный вид их огромные мохнатые
шапки.
Неожиданное нападение с той стороны, откуда его
не ждали, застало врасплох защитников дома. На мгно­
вение все растерялись, и даже Абдаллах беспомощно и
вопрошающе поглядел на Хусейна.
— Отец, Абу-л-Касым, Рахмат, — крикнул Хусейн,
принимая на свои плечи ответственность, — охраняйте
калитку! Махмуд, возьми троих, идите к дому, никого
туда не впускать!
Сам же он с Османом и его пятью помощниками
ринулся навстречу ворвавшимся. В саду около конюш­
ни встретились эти два отряда. Грабителей было вдвое
больше, и вооружены они были лучше, но Хусейн и его
подручные знали во дворе каждую пядь и, кроме того,
понимали, что нельзя пропустить врагов в дом и от­
дать на поругание находившихся там женщин. Отчая­
ние придавало силы маленькому отряду Хусейна.
Враги в стычке потеряли четверых и начали отступать
164

к стене, но перелезть через нее без лестницы было не­
возможно; тогда часть из них бросилась к огромной
шелковице, рассчитывая воспользоваться ею как лест­
ницей и перепрыгнуть с нее на стену, а часть бросилась
к конюшне и вскарабкалась по неровностям стены на
ее низкую крышу. Махмуд спустил с цепей охрипших
от лая собак, и разбойников можно было бы считать
побежденными, если бы те трое, что успели влезть на
крышу, не взялись за луки. По двору засвистели стре­
лы. Хусейн сначала услыхал крик у калитки, затем за­
стонал кто-то из защитников дома. Хусейн рванулся
было туда, но Осман, стоявший рядом, толкнул его под
навес.
— Убьют, — бросил он, — подожди, наши загоро­
дятся. А эти, на крыше, сейчас кончат. Гляди! Они все
растеряли, — и он показал рукой на рассыпанные под
стеной стрелы.
Внезапно раздались крики уже на крыше. Это Мах­
муд взялся за лук. Под ноги Хусейна мягко свалился,
обливаясь кровью, один из нападавших, судорожно
вцепившийся в стрелу, пробившую ему грудь.
Хусейн неожиданно почувствовал, что рука Османа,
державшая его, ослабела. Повернувшись к старику, он
увидел в блеклом свете раннего утра его смертельно
бледное лицо и залитую кровью одежду.
— Осман! — воскликнул Хусейн. — Осман, друг,
что с тобой, ты ранен?
— Кажется, хуже, — прошептал тот, падая на руки
юноши. — Мальчика моего, Джафара, не забывай. Тебе
поручаю... — прохрипел Осман.
Хусейн почувствовал, как обвисло у него на руках
тело старика. «Бедный старый Осман,—с тоской и
болью подумал Хусейн, осторожно опуская его на зем­
лю.— Все, что у него было — землю, семью, жизнь,—
все потерял из-за нашей семьи. Бедный мой, бедный
Осман.. »
Но Хусейн не мог даже постоять около старика,
даже подождать, пока охладеет тело. Он закрыл его
глаза и побежал туда, куда его настойчиво звали жи­
вые.
Врагов на дворе уже не было. Двое оставшихся на
165

крыше сбросили по требованию Хусейна свои мечи и
сидели на корточках, закрыв глаза. Монотонно покачи­
ваясь, они ждали своей судьбы.
Крики на улице постепенно затихали: очевидно, ут­
ренний свет разгонял грабителей.
Хусейн бросился к той группе, в которой был
отец. Его встретил растерянный Рахмат. Земля кру­
гом, так же как и доски калитки, была забрызгана
кровью.
— Хозяина унесли в дом. беги, ему нехорошо. —
едва успел крикнуть Рахмат, как Хусейн, повернувшись,
ринулся к дому.
Абдаллах лежал в первой комнате на свернутых
коврах. Лицо его, иссиня-бледное, напомнило Хусейну
лицо Османа: то же выражение спокойной печали рас­
текалось по знакомым милым и всегда таким оживлен­
ным чертам отца. Вокруг него собрались все домочад­
цы. У ног сидела плачущая мать и тихо гладила его
тонкую безвольную руку.
Хусейн опустился на колени и ловко разрезал но­
жом рубашку. Наконечник стрелы глубоко впился в
в верхнюю часть живота. Впервые Хусейн как врач
подходил к отцу, и как врач он видед почти полную
безнадежность человеческих усилий при таком ранении.
У него потемнело в глазах и защемило сердце. Взяв
себя в руки и позвав Рахмата, привыкшего уже
помогать ему, Хусейн занялся отцом, не позволяя себе
ни на миг усомниться в целесообразности своих
действий.
Много времени заняло извлечение наконечника, пе­
ревязка и переноска Абдаллаха на его постель. Когда
наконец Хусейн получил возможность отойти от отца,
он почувствовал, что и с ним самим что-то неладно.
Комната пошла кругом, он зашатался и, если бы не
Рахмат, рухнул на под. Рахмат же первый обратил вни­
мание на то, что полы халата Хусейна затвердели от за­
сохшей крови. Подходя с помощью Рахмата к своей ком­
нате, Хусейн встретил маленького Джафара. Мальчик
молча глядел на него большими заплаканными глазами.
— Не плачь, дружок, — ласково сказал Хусейн,
166

гладя стриженую головенку мальчика,— я все сделаю,
чтобы это горе было последним в твоей жизни. Ты ста­
нешь моим братом, маленький Джафар...
Прошло несколько дней, и двадцатилетний Хусейн
оказался главой большой семьи. Он, никогда не инте­
ресовавшийся ценой барана, не беспокоившийся о том,
где покупают муку, давно забывший, куда надо посы­
лать за овощами, а главное, благодаря отцу не заду­
мывавшийся, откуда берутся на все это деньги, дол­
жен был взять на себя множество забот.
Счастье, что рядом был Махмуд, добродушный, ве­
селый и сообразительный Махмуд, гораздо более прак­
тичный, чем его старший брат.
Молодой эмир — поэт и воин Абу-Ибрагим Исмаил
Саманид, прозванный Мунтасиром, захвативший на не­
которое время Бухару, дал Хусейну место в одном из
диванов.
Проезжая на службу по бухарским улицам, Хусейн
замечал, как за последние беспокойные годы рази­
тельно изменился их облик. Как много выгорело ста­
рых деревянных домов в лучших частях города, а но­
вые постройки возводились только из кирпича и глины,
менее подверженных огню. Выше строились заборы,
отгораживавшие жилье от внешнего мира, и во многих
из них виднелись узкие щели бойниц. Бухара посте­
пенно теряла характер открытого, гостеприимного го­
рода, куда свободно съезжались путешественники и
купцы со всех концов мира. Сейчас они, побаиваясь
за свои жизни и за свои товары, предпочитали ехать
в Булгар, в Ургенч, в Самарканд. Даже свои, бухарцы,
и те норовили вывезти все, что возможно, лишь бы не
попало оно в руки кочевникам — огузам, караханидам,
или еще кому-нибудь, кто вздумает пограбить несчаст­
ную страну.
Меньше было купцов — тише и беднее стали бухар­
ские базары, неохотно работалось и ремесленникам, не
уверенным в том, что завтра найдутся заказчики.
Только в мечетях не прерывались богослужения.
Красноречивые столичные имамы и муллы, в нарядных
одеждах, поучали жаждущих утешения и успокоения
167

правоверных. По-прежнему толпы нищих осаждали бо­
гомольцев, по-прежнему пять раз в день муэдзин при­
зывал мусульман к молитве.
Часто по дороге в диван Хусейн заходил в собор­
ную мечеть, где служил имам Абу-Амир, старый зна­
комый его семьи, бывший когда-то их соседом.
Молодому человеку нравилась строгая простота
этого храма, построенного каким-то безвестным, но та­
лантливым зодчим, спокойная синева его высоких
сводов, едва слышный шелест босых ног по коврам,
сосредоточенное бормотание молящихся. Почтенный
имам благосклонно приветствовал Хусейна легким по­
клоном и продолжал свои молитвы.
Хусейн готов был верить, что если аллах и присут­
ствует где-либо в Бухаре, то, скорее всего, в этой ме­
чети.
Часто молодой служка поджидал Хусейна у входа.
— Достопочтенный имам Абу-Амир просил пере­
дать тебе, что в пятницу будет публичное обсуждение
богословских вопросов. Он надеется, что ты не забу­
дешь посетить его.
Иногда Хусейн забывал. Но старый имам все равно
с той же настойчивостью звал его на следующие дис­
путы, как на публичные, так и на закрытые, где седобо­
родые священнослужители готовы были растерзать друг
друга за неправильно истолкованное слово божествен-,
ного текста.
Искусный в логике, фикхе и толковании корана, Ху­
сейн был желанным гостем на этих встречах. Каждая
партия воинствующих богословов старалась залучить его
себе.
Мусульманские богословы были вообще любите­
лями диспутов, уводящих от жизни в дебри схоластики,
а в это тревожное и беспокойное время, переживаемое
страной, они особенно усилили свою деятельность.
Стремясь оправдать свое изменническое поведение по
отношению к Саманидам в самые трудные для прави­
телей времена, церковники в течение многих месяцев
широко обсуждали темы вроде: «Всякая ли власть от
бога?», «Взгляды пророка Мухаммеда на светских вла­
дык», «Может ли мусульманин не подчиниться воле
168

аллаха?», «Кому поистине покровительствует аллах?»
и другие такие же животрепещущие вопросы.
Пока все эти обсуждения касались только книг и
богословских текстов, Хусейн охотно выступал на них,
доставляя удовольствие имаму Абу-Амиру, считавшему
Хусейна прихожанином своей мечети. Но едва молодой
человек почувствовал, что духовенство подготавливает
народ к новой своей измене Саманидам, он разом пре­
кратил посещение диспутов.
Имам Абу-Амир снизошел до того, что сам при­
нялся уговаривать Хусейна.
— Я очень занят в диване, достопочтенный Абу­
Амир, — вежливо ответил Хусейн, остерегаясь выска­
зывать свои подлинные соображения. — Повелитель
задумал большую работу, и я не могу распоряжаться
свободно своим временем.
Но через несколько недель, едва повелитель Бухары
Исмаил Мунтасир выехал из столицы в поход против
вновь наступающих полчищ илекхана Насра, Абу-Амир
прислал за Хусейном.
Дом имама был давно знаком молодому ученому.
В детстве он не раз бывал здесь у своего приятеля
Амира, но сейчас это жилище удивило его своим богат­
ством и изысканностью, которых не было раньше и в
помине.
«Разбогател Абу-Амир, — насмешливо подумал Ху­
сейн,— видно, правду говорят люди, что у мулл руки
липкие».
За столом собралось довольно много гостей. Всех
их знал Хусейн. Были здесь два имама в зеленых чал­
мах, несколько богословов, заместители Абу-Амира и
два-три человека, которых помнил Хусейн как постоян­
ных посетителей всяких богословских собраний. Эти
люди никогда не выступали с речами, ко бросали из
толпы острые реплики, обычно горячо принимавшиеся
слушателями и часто совсем сбивавшие с толку ора­
тора.
Старый имам усадил Хусейна слева от себя, что
подчеркнуло его особую благосклонность, и принялся
потчевать его так, словно собирался в один вечер от­
кормить на убой.
169

В самый разгар пиршества появился новый гость,
как понял Хусейн, нежданный, не очень приятный хо­
зяину, но очень почтенный.
Молодой человек с любопытством приглядывался к
нему.
Высокий, плотный мужчина, лет сорока, он произ­
водил впечатление или высокого чиновника, или пре­
успевающего купца. Судя по одежде и чужеземному вы­
говору, можно было понять, что он приезжий.
Абу-Амир засуетился, не зная, куда усадить такого
почтенного гостя, в конце концов, потеснив одного из
имамов, посадил его с правой стороны от своего хозяй­
ского места и принялся откармливать с тем же жаром,
с каким до этого пытался угощать Хусейна, но надо
сказать — с большим успехом.
Приезжий между двумя блюдами успел что-то шеп­
нуть хозяину и, как видно, обрадовал старика.
Абу-Амир тщательно исполнял свои обязанности
хозяина, и вымуштрованные слуги слушались лег­
кого похлопывания его ладоней, как самой строгой
команды;,
Заметив, что челюсти гостей достаточно серьезно
заняты делом, хозяин наклонился к Хусейну.
— У меня есть очень важное предложение для те­
бя, мой друг, — ласково шепнул он. — Очень важное, —
он подмигнул юноше. — Благодаря ему ты сразу
же устроишь все свои дела и сможешь бросить свою
службу у Исмаила, дающую тебе жалкие восемь дина­
ров.
Хусейн удивился: во-первых, ему странно было
слышать, что повелителя Бухары называют просто Ис­
маилом, а во-вторых, откуда имам так точно знал сум­
му его жалованья?
— Тебе предлагают двадцать динаров и полное
содержание за пустячную работу, — шепнул опять имам
и повернулся к другим гостям.
Хусейн был не так прост и сразу понял, что два­
дцать динаров и полное содержание не дают даром.
Если за пустячную работу так платят, значит, она ко-*
му-то очень нужна.
— Ты слыхал, что войска доблестного Насра снова
170

подходят к Бухаре?—наклоняясь опять к Хусейну,
тихо спросил хозяин. — Со дня на день можно ждать
окончательного падения Саманидов.
— Откуда у тебя такие сведения? В диване гово­
рят совсем другое.
— Чиновники лгут, а может быть, сами не знают
истины. Я слыхал это от верного человека. — Абу-Амир
слегка кивнул в сторону нового гостя.
«Подходит «доблестный Наср», — подумал с трево­
гой Хусейн, — значит, опять будет резня, будут грабе­
жи, пожары. Как бы уберечь от этого ужаса мать и
сестру? Отправить в Афшану к родным? Но там ко­
чевники грабят еще более безнаказанно...»
— Нам нужен человек, которого бы знали бухар­
цы, — снова тихо заговорил хозяин, обращаясь к Ху­
сейну, — лучше, чтобы он не был из духовных. Мы хо­
тим иметь дело с человеком, которому верит Бухара,
с мусульманином безупречно чистой жизни.
— А зачем он вам, достопочтенный Абу-Амир?
— С благословения аллаха, он должен разъяс­
нять народу причину божественного гнева погубив­
шего Саманидов и возвысившего великий род караханидов...
— И ему за это будут платить двадцать динаров
и полное содержание?—едва сдерживая гнев, спросил
Хусейн.
— Я думаю, можно будет даже выторговать три­
дцать, — ласково улыбаясь, ответил Абу-Амир и снова
заговорил с гостями.
«Дешево же они собираются купить у человека ро­
дину, чтобы бросить ее иноплеменникам! И кто это
«мы»? Такие, как Абу-Амир? Или имамы с зелеными
чалмами? Ходжи, факихи, не раз уже продававшие
Бухару?» Хусейн кипел от сдерживаемого возмущения,
но не подавал виду, думая только о том, как бы поско­
рее покинуть эту подлую компанию.
Улучив удобный момент, Хусейн заторопился до­
мой, ссылаясь на неотложные дела.
— Так как же ты, сын мой?—спросил Абу­
Амир. — Я бы на твоем месте согласился. У тебя ино­
гда прорывались высказывания, совсем не совместимые
171

с учением великого пророка. Если ты будешь с нами,
о них никто никогда не вспомнит, в противном случае
я ни за что не ручаюсь... Да и о том, что ты кармат,
лучше не вспоминать. Не правда ли?
— Я не кармат!—возмущенно воскликнул Ху­
сейн. — Ты же знаешь это лучше всех!
- Ну, не ты, так твой отец и твой брат, — ласково
улыбаясь, продолжал имам. — Все равно об этом луч­
ше никому не помнить. Ты же знаешь, что
«безопасность человека в сладости его языка»... Так
как же?..
— Я подумаю, — едва выдавил из себя молодой че­
ловек и повернулся к двери.
Но едва Хусейн открыл ворота дома Абу-Амира,
чтобы их перешагнуть в последний раз, сзади его ктото окликнул.
К его удивлению, это оказался поздний гость
имама. Мальчуган-слуга подводил ему рыжего ска­
куна.
— Подержи, — небрежно бросил он, не обращая
внимания на то, что горячая лошадь рвалась из рук
щуплого, слабосильного мальчика. — Подожди мгнове­
ние, почтенный Ибн-Сина! — крикнул он глухим, гор­
танным голосом.
Хусейн остановился.
Незнакомец подошел к юноше и фамильярно потре­
пал его по плечу.
— Мало они дают за такую светлую голову, как у
тебя. Мы можем дать вдвое.
— Кто это вы?—удивленно спросил Хусейн.
— Я из Газны. В Бухаре с поручением от великого
и всемилостивейшего Махмуда, султана Газны, Герата,
а пожалуй, и Хорасана, — он подмигнул, широко
улыбаясь. — Ведь, пожалуй, и Хорасана?—повторил
он, лукаво заглядывая в глаза Хусейна.—Мы слыхали
о тебе, и султан Махмуд предлагает тебе свое госте­
приимство, тем более что при дворе великого султана
оказывают широкое покровительство людям науки и
искусства. Мне, кроме всяких других дел, поручено
пригласить в Газну настоящих ученых-факихов. Я мог
бы прихватить с собой и тебя. У нас в Газне гораздо
172

спокойнее, чем в вашей прославленной Бухаре. А к тому
же у нас не стали бы так скупиться, как тут. У нас в
Газне для хорошего ученого и факиха — золотое дно.
Ты слышал, наверное, о священных походах султана на
погрязшую в язычестве и многобожии Индию? Факих написавший восхваление газавата \ получит все,
что только пожелает. Уж мы с тобой поладим! Возьмика пока задаток, — и посланец султана Махмуда про­
тянул Хусейну тяжелый, связанный из мелких метал­
лических колечек, кошелек.
— Нет, — резко отстранился Хусейн, — нет, я пре­
жде должен обдумать, могу ли я написать апологию
газавата.
— Ну думай, — неохотно согласился незнакомец. —
Через несколько дней я зайду к тебе за ответом...
Оттолкнув мальчугана, из последних сил удержи­
вавшего жеребца, он вскочил в седло и поднял в знак
приветствия руку»
— Через несколько дней... — донеслось до Хусейна
сквозь цоканье лошадиных копыт.
Хусейн шел, раздумывая и снова переживая все
услышанное. Его прямой натуре отвратительны были
интриги, затевавшиеся против Исмаила Саманида, про­
тивна была и воинственная жадность фанатичного сул­
тана Махмуда, наживавшегося на разорении несчаст­
ной Индии. Он прекрасно понимал, что, если он откроет
глаза эмиру Исмаилу Мунтасиру на то, что происхо­
дит среди церковников Бухары, в столице ему жить не
придется, но уезжать в Газну или Герат, куда, как ему
было известно, переехали многие богатые бухарцы, не
хотел.
Всю ночь проговорили братья — Хусейн и Махмуд.
На семейный совет были приглашены, мать, сестра и
старый преданный слуга Абу-л-Касым.
На другой же день начались сборы.
Не ожидая возвращения повелителя в Бухару, Ху­
сейн съездил к нему в ставку. Предупредить о загово­
ре, который затевается за его спиной духовенством,
Хусейн считал делом чести, делом, продиктованным не
1 Газават — священная война против неверных.

173

столько преданностью повелителю, сколько любовью
к родной стране. И он сделал это, хотя и понимал не
хуже бухарских церковников, что Саманидское государ­
ство доживает последние дни.
Но слова его произвели мало впечатления на моло­
дого эмира.
Исмаил, пировавший перед тем со своими прибли­
женными и еще не очнувшийся как следует от хмеля,
хвастливо ответил, что власть его никогда не держа­
лась так крепко, как сейчас, что слухи о наступлении
илекханов — пустые бредни и что главный муфтий и
имамы — лучшая опора трона.
Отчаявшись убедить эмира, Хусейн с грустью уез­
жал из ставки.
По его возвращении семья снялась с насиженного
места. На семейном совете было решено ехать в Хо­
резм,

ЧАСТЬ II

о ре

г! УРИ послеДних лет, пронесшиеся
И над Средней Азией и поверг­
шие Бухару под иго илекханов,
не коснулись пока Хорезма. Роскошный, плодородный
оазис, вспоенный щедрыми водами Джейхуна, он оста­
вался еще в стороне от буйных натисков тюркских ко­
чевников и растущей мощи Газневидской империи.
До последних лет страна делилась на два княже­
ства: южное — со столицей Кятом и северное — со сто­
лицей Ургенчем. Но, как Хусейн помнил из рассказа
Бируни, энергичный и воинственный правитель Ургенча
эмир Ма’мун ибн-Мухаммед завладел четыре года тому
назад Кятом, сверг тамошнего правителя и, присвоив
себе его титул хорезмшаха, объединил под своей властью
весь Хорезм. Ургенч, объявленный столицей государ­
ства, стал быстро расти и обстраиваться. В него потяну­
лись многочисленные ремесленники и торговцы, а также
М

.

12' Смирнова-Ракитина

177

ученые, художники, поэты, каллиграфы, прослышавшие,
что н^вый хорезмшах, желая придать пышность своей
столице и прослыть просвещенным правителем, покро­
вительствует наукам и искусствам. Заслуживающие до­
верия люди говорили об этом и Хусейну. Вот почему
семья Сины решила ехать в Ургенч.
Однажды ранним утром, едва заалел восток, по без­
людным, еще не проснувшимся улицам Бухары потя­
нулся караван. Впереди важно вышагивал светло-рыжий
дромадер, на котором восседал старый Абу-л-Касым.
За ним длинной вереницей, позвякивая бубенчиками,
шли еще девять верблюдов, навьюченных домашними
вещами, и пять верховых. На одном из последних, за­
кутанные теплыми бурнусами, ехали Ситора-бану и Гулнора. Черные глаза девочки сияли от восторга, вызван­
ного первым в ее жизни далеким путешествием. Хусейн
и Махмуд на легких скакунах гарцевали поблизости от
матери.
Сонные стражники северо-западных ворот города,
получив щедрую мзду, быстро пробудились, бросились
со всех ног открывать тяжелые створки и долго еще
низко кланялись вслед отъезжающим. А караван, мино­
вав городские кладбища, растаял в облаках поднятой
им пыли.
Хусейн несколько раз оборачивался назад, стараясь
навсегда запечатлеть в памяти вид города, его дома,
сады, дворцы, мечети — все, что было ему родным и
близким с детства. Он словно предчувствовал, что ему
уже не придется вернуться сюда и что он в последний
раз видит все это.
Чем дальше отъезжали путники, тем больше щемило
сердце юноши. Только сейчас понял он, как дорога
была ему Бухара, город, где он начал свою жизнь, где
знал каждую улицу, каждый камень. Правда, впереди
у него новые места, новая жизнь, новые встречи, но все
это не манило сейчас юношу. Здесь он оставлял свои
первые мечты, первые научные достижения и свое пер­
вое смутное, не совсем осознанное, но чистое и нежное
чувство к юной Мариам. За книгами и работой он, ка­
залось, мало думал о ней, но возможность видеть ее в
любое время, говорить с ней наполняла его спокой­
178

ствием и радостью. Он не думал еще о дальнейшем. Ни->
когда не представлял себе, как сложатся их отношения,
все это не тревожило его мыслей, пока он был в Бухаре,
но сейчас он остро и больно понимал, что отрывается не
только от родного города, но и от первой робкой любви.
Как он жалел теперь, что не преодолел смущения и не
уговорил Софиат, мать Мариам, взять с собою детей и
ехать с ними вместе в Хорезм.
Когда Хусейн последний раз обернулся к Бухаре,
ему показалось, что он разглядел на городской стене
близ ворот чье-то белое покрывало.
«Может быть, это Мариам смотрит вслед нам и ее
сердце так же горестно бьется, как и мое», — подумал
Хусейн с тоской.
И невольно, совсем неожиданно опять слова сложи­
лись в стихи:
О солнце! Странник ты, повсюду знаменитый.
Из этих странствий мне подарок принеси ты:
Кого ты на путях любви нашло сегодня
С печалью на лице и болью, в сердце скрытой? 1

Увлеченный своими мыслями, юноша первое время
не обращал внимания на дорогу. А была она удобной,
накатанной, объезженной сотнями, а может быть, и ты­
сячами караванов. Перед отъездом Хусейн, Махмуд и
Абу-л-Касым долго обсуждали, каким путем ехать в
Ургенч. Советы бывалых, опытных людей заставили их
избрать самый длинный пуль, но зато и самый безопас­
ный— по Джейхуну.
Дорога к реке шла сначала по хорошо известнььм
Хусейну местам. Сколько раз проезжал он здесь, на­
правляясь к старому своему другу Исхоку! Дальше
местность была уже незнакомой, и, разглядывая ее, Ху­
сейн немного отвлекся от грустных мыслей. Через два
дня караван прибыл в Амуль, шумный деловой город
на Джейхуне. Там путники наняли большую плоскодон­
ную барку и погрузили на нее кладь, верблюдов и ло­
шадей.
Отсюда уже начинался Хорезм. Широкий как море,
1 Перевод С, Липкина,
12*

179

Джейхун спокойно катил свои желтые, мутные волы.
Множество барок, парусных судов и рыбачьих лодок
бороздили реку. Около Амуля их собралось так много,
что хозяин барки, нанятой Хусейном, с трудом вывел
ее на середину реки. Гребцы почти не пользова­
лись веслами — мощное течение само несло судно
вперед.
Барка проплывала мимо возделанных, тщательно
орошенных полей. Часто по пути попадались то укреп­
ленные караван-сараи, ступени которых спускались к
самой воде, то крепости, то высокие стены городов. Чув­
ствовалось, что страна дорожит своей безопасностью и
бережет ее.
Два дня судно простояло в Уч-Керсене, оживленном
торговом городе, где путники решили отдохнуть от пер­
вого трудного этапа пути. Хусейн внимательно пригля­
дывался к жителям города. Все в них было незнако­
мым — и их обычаи, и их костюмы — не халаты и чал­
мы, к которым привык глаз бухарцев, а простые корот­
кие куртки и высокие черные колпаки. Никогда не встре­
чал молодой ученый такой строгой очерченности лиц,
такой свободной поступи, такой прямоты в неторопли­
вых речах.
Еще в Бухаре Хусейну нередко приходилось встре­
чаться с уроженцами Кята и Ургенча. Разговаривая
с ними, он легко усваивал смысл незнакомых ему слов
и запоминал их, тем более что у хорезмийского языка
было много общих корней с его родным языком дари.
Все это очень пригодилось теперь, когда он очутился
в Хорезме, и позволило ему без труда объясняться с
жителями.
Немного потребовалось Хусейну времени, чтобы по­
нять и характер хорезмийцев. У них были грубоватые
манеры, особенно по сравнению с жителями Мавераннахра, но они отличались большим трудолюбием и спо­
собностями к ремеслам и торговле.
«Держать себя с ними надо проще, чем с нашими
бухарцами, но зато и жить с ними как будто будет
легче», — подумал Хусейн и улыбнулся, вспомнив
сказку, которую ему в детстве не раз рассказывала
нянька Софиат:
180

«Когда-то в старину великий царь Востока, разгне­
вавшись на своих царедворцев, повелел сослать их в
далекую пустыню, на самый край своего государства.
Воины схватили тех, кто осмелился прогневить повели­
теля, и увезли их за тридевять земель, в пески, где оби­
тали лишь дикие звери да змей.
Прошли года. Много великих походов совершил
царь, расширяя свои владения, приумножая свою казну
и внушая ужас врагам, и давно забыл о сосланных им
подданных. Но однажды, собираясь на охоту и сетуя,
что в стране осталось мало незаселенных уголков, при­
годных для его охотничьих забав, отправил он гонцов
разведать, что стало с той пустыней, куда он когда-то
выслал своих приближенных.
Долго скакали посланные и наконец прибыли в
оазис, где все дышало изобилием. Вокруг расстилались
тучные поля, прекрасно возделанные виноградники,
фруктовые сады, увешанные тяжелыми спелыми пло­
дами. Шла уборка урожая, и над ней трудились силь­
ные, крепкие мужчины, совсем не походившие на раз­
балованных, изнеженных царедворцев.
Гонцы не хотели верить своим глазам и думали, что
ошиблись дорогой, но из расспросов жителей убеди­
лись, что приехали именно туда, куда были направ­
лены.
Возвратившись во дворец, они доложили обо всем
царю и рассказали, что даже язык у ссыльных так из­
менился, что их трудно понимать.
— А мясо у них есть?—спросил царь.
— Есть, о великий!
— Как они его называют?
— Хор, справедливейший!
— А дрова?
— Резм, о мудрейший!
— Пусть же они спокойно живут в этой стране и
владеют ею, а название ей я даю Хорезм. А чтобы род
их не перевелся, отослать им сорок тюрчанок из моих
рабынь».
— Вот почему с тех пор хорезмийцев так трудно от­
личить от тюрок, — заканчивала свою сказку Софиат.
181

Поездка по реке была не слишком утомительной,
и все домочадцы Хусейна целые дни проводили на па­
лубе, наблюдая незнакомую, новую жизнь. Барка тихо
плыла то близ берегов, то вырываясь на самую сере­
дину широкой, полноводной реки. Тогда земля отхо­
дила так далеко, что прибрежные селения только мая­
чили вдали, как нагромождение маленьких серых куби­
4
ков.
Но всюду, куда только мог достигнуть глаз, рас­
стилались возделанные поля, прорезанные сверкающей
сетью арыков, а по склонам холмов курчавилась темная
зелень богатых виноградников.
На десятый день приехали’в Кят, в печальный, ма­
лолюдный город, пострадавший от стихий и человече­
ских междоусобиц. Разглядывая во время стоянки раз­
рушенный пригород — бирун, примыкавший к пристани
и ежегодно размывавшийся разливами Джейхуна, Ху­
сейн все время вспоминал Бируни и мысленно старался
представить себе, где же мог быть его отчий дом. А за­
тем, отправившись вместе с Махмудом и Рахматом по­
бродить по незнакомым улицам, нарочно подошел к за­
брошенному и запущенному дворцу свергнутых хорезмшахов и разыскал находившиеся поблизости такие же
запущенные дома его приближенных. Один из них, оче­
видно, был жилищем Бируни. Хусейну хотелось бы по­
видать его семью, передать ей привет от друга, но все
дома были пустынны, ворота заколочены и даже сорная
трава пышно разрослась около подъездов. Расспраши­
вать кого-либо Хусейн посчитал неосторожным. Моло­
дые люди вернулись к своему плавучему дому с таким
чувством, словно побывали на кладбище.
На пятнадцатый день вдали показались стены Ур­
генча.
Хозяин барки предупредил путников, что причаль­
ная пристань находится в пяти фарсахах от города и
там надлежит выгружаться и входить в город уже ка­
раваном.
На пристани к нашим путникам присоединились
со своими верблюдами два ургенчских купца, возвра­
щавшиеся из Хивы. Узнав от Хусейна, что он и его
182

спутники — бухарцы и едут искать покровительства у
хорезмшаха, а также сообразив по внешнему виду кара­
вана, что это не первые встречные, один из купцов при­
гласил путников остановиться у него, а другой пообе­
щал показать Ургенч. Не теряя времени даром, он ввел
караван в город через знаменитые своей красотой во­
рота ал-Хадджаджа.
У приезжих захватило дыхание, когда они останови­
лись перед изумительным дворцом, построенным у са­
мых городских ворот эмиром ал-Ма’муном, отцом тепе­
решнего хорезмшаха. Дворец поражал тем, что его боль­
шие купола не придавливали к земле здание, а, каза­
лось, возносили его к небу. Великолепно расписанные
арки напоминали своей расцветкой богатейшие ковры,
а деревянные резные ворота дворца были прозрачны,
как тончайшее франкское кружево. На другой стороне
площади строился новый дворец, и сквозь леса уже вы­
рисовывались его стройные башни и купола.
Полюбовавшись некоторое время этим замечатель­
ным зрелищем, караван тихо тронулся следом за госте­
приимными купцами по улицам, видом своим и распо­
ложением удивительно напоминавшим бухарские. Во­
обще, Ургенч то и дело показывал новоприбывшим
уголки, от которых так веяло Бухарой, что это сразу
же сроднило с новым городом всех домочадцев
Хусейна.
Через несколько дней, когда Хусейн и его брат
отдохнули и наладили жизнь своих домашних, оба они
отправились на прием к везиру Хорезма Абу-л-Хусейну
Сухейли, о котором им говорили в Бухаре, что он бла­
говолит к карматам. Хусейн надел для этого случая
свое одеяние факиха.
Везир был хитрым и умным царедворцем.
Он много слышал о Хусейне ибн-Сине в Бухаре,
куда часто ездил, прекрасно знал от своих лазутчиков,
что сыновья покойного Абдаллаха ибн-Сины переез­
жают в Хорезм, но, когда юноши появились перед ним,
сделал вид, что и представления не имеет о том, кто та­
кие эти молодые люди.
Однако усадил их около себя и, велев подать сла­
сти, занялся расспросами.
183

Хусейн был более искушен в придворных тонкостях
и сразу же понял политику везира, а Махмуд в первую
минуту даже несколько растерялся. Тем не менее оба
юноши почтительно рассказали о своем отце, о себе и о
своих знаниях.
— Сын мой, — покровительственно заявил везир
Хусейну, — я вижу, ты происходишь из почтенной, хотя
и малоизвестной семьи. Судя по твоему платью, — про­
должал он, — тебе лучше всех остальных наук известно
законоведение. Я могу ввиду твоего бедственного поло­
жения похлопотать о тебе у повелителя. Мы сейчас, под
его высоким руководством, вырабатываем новые законы
для Хорезма, и искусные законоведы могут нам понадо­
биться.
— В Бухаре, — позволил себе вмешаться в разго­
вор Махмуд,— мой брат считался одним из лучших зна­
токов фикха, но возможно, что у вас другие требова­
ния...
Везир внимательно поглядел на Махмуда. Ему опре­
деленно нравилось его живое, подвижное лицо и разум­
ный разговор.
— У аллаха добрые дела никогда не остаются без
награды, — заметил он и, пообещав Хусейну свое покро­
вительство, а также казенное место, занялся младшим
братом.
Махмуд далеко не был так глубоко и всесторонне
образован, как Хусейн, но и его знания намного превы­
шали средний уровень современного ему чиновничества.
Это был настоящий адиб — образованный, тактичный,
сметливый юноша. К тому же у Махмуда, так же как и
у старшего брата, была приятная внешность и хорошие
манеры, а везир давно приглядывался к хорезмийской
молодежи, подыскивая себе второго дабира, но не нахо­
дил его.
— Тебя, сын мой, — сказал Махмуду Сухейли, — я,
пожалуй, возьму пока младшим писцом в свою канцеля­
рию. Пророк учит нас помогать ближним! Тем более,
что ты сирота!
Едва молодые люди вышли из приемной, везир
самодовольно потер руки. Сделка обещала быть удач­
ной!
184

Хусейн, как только они с братом сели на лошадей,
поглядел на смеющегося Махмуда и заметил:
— Интересно, понимает ли эта старая лиса, на­
сколько хитрости ее шиты белыми нитками?
— Везир, наверное, рассчитывает, что бухарцы хо­
резмийца не распознают, — посмеиваясь, ответил юноша.
Через несколько дней Хусейна принял сам хорезмшах Ма мун. Он оказался гораздо проще саманидских
эмиров и совсем не так дипломатичен, как его везир.
Во всяком случае, он не делал вида, будто никогда не
слышал о молодом бухарском ученом Хусейне ибнСине. Наоборот, расспросив его о покинутом им городе,
сделав несколько замечаний о судьбе Саманидов и оста­
новившись на собственной работе Хусейна, он предло­
жил ему являться во дворец на маджлиси улама *, за­
метив при этом, что высокое имя, как говорят мудрецы,
лучше, чем высокая крыша, а имя у Хусейна, как у уче­
ного, — высокое.
Обживаясь в Хорезме и приглядываясь к жизни
страны, Хусейн понял, в чем причина сравнительного
благоденствия его жителей. Окраинное положение Хо­
резма оставило его в стороне от завоевательных похо­
дов караханидов и илекханов, ускоривших гибель Саманидской династии, и даже помогло ему превратиться
из полузависимого владения в самостоятельную страну.
Расположенный на перекрестке торговых путей из
Поволжья в Китай и Иран, Хорезм давно уже был
крупным торговым центром. Предприимчивость и тру­
долюбие его жителей, широкая оросительная система,
обеспечивавшая урожаи, постоянные удачные походы
хорезмийцев против Хозарского и Булгарского царств,
откуда они возвращались с добычей и рабами, пре­
красно поставленная оборона границ самого Хорезма
создали богатейшую страну. Ургенч, широко раскинув­
ший свои связи на Востоке и Западе, оказался крупным
рынком, куда съезжались купцы за сотни фарсахов.
Наблюдая за торговой жизнью города, Хусейн видел,
что здесь можно достать все и в любых количествах.
Купцы продавали меха, кожи, вооружение, суда, метал1 Маджлиси улама — собрание ученых.
185

лические изделия, скот, ковры, ткани, фрукты, сыры,
рыбу и еще множество всяких товаров. И на все это
были покупатели, в свою очередь увозившие товары в
Поволжье, в степи к тюркам, в Китаи или Иран.
Но основным доходом Хорезма была торговля ра­
бами. Купцы-перекупщики свозили в Ургенч, как рань­
ше свозили в Кят, пленных мальчиков и юношей, кото­
рых охотно покупали огромными партиями агенты сред­
неазиатских и иранских властителей. Это было основное
пополнение их войск — солдаты-гулямы.
Более пожилые рабы приобретались для домашнего
хозяйства, строительных, оросительных и тяжелых зем­
ледельческих работ.
Здесь же можно было найти рабынь — женщин и
девушек всех цветов кожи, начиная с белокурых, свет­
локожих славянок, кончая черными курчавыми нубий­
ками. Рядом с блестящими красавицами для гаремов
продавались ковровщицы, ткачихи, няньки, скотницы.
Цены на живой товар определялись в зависимости от
красоты, здоровья, уменья и возраста.
Караван-сараи и отгороженные частоколами площа­
ди, где продавались эти люди, были местом горя и слез
для одних и богатой наживы для других.
Вся деловая жизнь города зависела от караванов,
привозивших рабов. Это был самый выгодный товар,
которым промышляли не только купцы-работорговцы,
но и почтенные горожане. На нем богател город, на нем
росли состояния отдельных людей, на нем строились
пышные мечети и дворцы, украшавшие Ургенч.
Не раз, проходя вдоль улиц, где среди зелени выси­
лись клетки строительных лесов, Хусейн думал о без­
вестных каменщиках, вкладывавших свой тяжелый, но
вдохновенный труд в украшение чужого для них города.
Сколько вносили нового, какой замечательный опыт
прививали хорезмийцам эти подневольные пришельцы,
выученики неведомых чужеземных мастеров, зодчих,
кладчиков и резчиков камня! Как должен быть им бла­
годарен народ, впитавший и освоивший чужую высокую
культуру!
«Настанет ли время, — раздумывал Хусейн, — ко­
гда не силы войны, а дух дружбы и мира приведет ма­
186

стеров к их соседям, чтобы, работая не из-под палки,
а свободно и радостно, обучить их чему-то новому, что
может доставить радость людям и улучшить их жизнь?»
Прожив недолгое время в Ургенче, Хусейн убедился,
что и среди самих хорезмийцев было немало образо­
ванных, талантливых и способных людей, прилагавших
все свои силы к развитию в стране науки, искусства, ли­
тературы. Наиболее выдающихся из них он встретил в
маджлиси улама — прославленной придворной «Акаде­
мии» хорезмшаха.
Понял Хусейн и то, что, создавая эту «Академию»
и привлекая в нее цвет ученого сословия, хорезмшах
руководился не только стремлением прославить свое
правление и прослыть просвещенным государем. Поощ­
рения наук и искусств требовала сама жизнь.
Без зодчества, математики, физики нельзя было
строить крепостей, дворцов, мечетей, казарм и складов,
без алхимии не было бы производства стекла, обработ­
ки металлов, изготовления красок для тканей и дубите­
лей для выделки кож, без знания географии и истории
предприимчивые хорезмийские купцы не решались бы
пускаться в далекие путешествия. Широко развитая
оросительная система, на которой держалось земледе­
лие, обеспечивающее страну продовольствием, требо­
вала хороших землемеров, строителей, геометров.
Ма’мун прекрасно понимал все это. Вот почему он при­
ближал к себе и осыпал милостями ученых.
В первое же появление Хусейна на маджлиси ула­
ма его члены встретили молодого бухарца как равного
им собрата. Все они много слышали о нем и привет­
ствовали в его лице восходящее светило.
Многие из них, как знаменитый медик Абу-л-Хайр
ал-Хаммар, о котором Хусейн слышал еще от Исхока,
математик Абу-Наср Арран, историк Ибн-Мискавейх,
тоже были известны юноше.
Хусейн с братом купили в Ургенче хороший дом с
большим фруктовым садом. В доме поселились Ситорабану с Гулнорой. Юноши же сделали для себя на том
же участке по небольшой пристройке.
187

В своем новом жилье Хусейн отвел самую большую
комнату под лабораторию, во второй устроил рабочий
кабинет, расставив в нем на полках свои многочислен­
ные книги и разложив свитки. Остальная часть домика
поступила в распоряжение Рахмата и Джафара.
Наладив свою домашнюю жизнь, ученый с головою
погрузился в занятия, тем более что везир исполнил
свое обещание и назначил Хусейна в Совет факихов.
Работа над составлением законодательства для
объединенного Хорезма требовала много труда и вре­
мени.
Почти все факихи, которым везир поручил выработ­
ку новых законоположений, принадлежали к старому
поколению законоведов. Большинство из них не хотели
слышать о малейшем изменении существующих поряд­
ков. Потрясая седыми бородами и пожелтевшими,
пыльными фолиантами, они метали громы и молнии
против всякого, кто осмеливался предлагать даже са­
мое невинное отступление от догматов корана и шариа­
та. Остальные — опытные, искусные крючкотворы, по­
наторевшие в своем деле, — старались лишь дополнить
эти обветшавшие нормы всякими хитросплетениями,
позволявшими судьям и чиновникам толковать законы
в угодную им сторону.
Хусейн был самым младшим среди них. Его мнений
и высказываний пока что не принимали в расчет, но
поглядывали на него с опаской. Он знал, что в этом
сборище начетчиков и приверженцев старины никто его
не поддержит.
С усмешкой вспоминал он мысли и надежды, обуре­
вавшие его, когда он впервые отправлялся на собрание
факихов. Он заготовил тогда большой, обстоятельный
и обоснованный доклад о тех незыблемых началах, ко­
торые должны быть положены в основу законодатель­
ства. Такими началами, по его убеждению, должны
были быть высшая справедливость, равенство всех лю­
дей перед законом, ясное определение и изложение пра­
вовых норм, дабы каждый человек, будь он самым тем­
ным и неграмотным, отчетливо знал свои права и обя­
занности. Перед законом должны были склоняться все:
и простые люди, и сановники, и сам повелитель. Свои
188

доводы молодой ученый подкреплял обильными ссыл­
ками на знаменитых греческих законодателей Ликурга
и Солона, на крупнейших законоведов восточного мира.
Учитывая религиозный догматизм своих коллег, он ста­
рался доказать, что защищаемые им начала не противо­
речат корану и учению пророка.
Но он так и не огласил своего доклада. После не­
скольких длинных выступлений правоверных законни­
ков, в которых они яростно обличали друг друга в не­
вежестве из-за ничтожной перестановки слова в какомто цитированном старинном тексте, старый кадий1 в
пылу гнева хватил тяжелым переплетом по голове не
менее старого улема, а потом свалился сам в обмороке.
Хусейну пришлось приводить в чувство того и другого,
а когда его врачебные усилия увенчались наконец успе­
хом, собрание уже закрылось, и расходившиеся ученые
плевали друг другу вслед.
Хусейн положил дома на полку свой доклад, решив,
что читать его среди этих людей было бы бесцельной
тратой времени.
«Аллах создал нас неравными, и не нам это исправ­
лять», — заявил на собрании один из седобородых факихов. Хусейн понял, что именно эта мщсль и ляжет в
основу вырабатываемого законодательства. Чувство
справедливости возмущалось в нем, когда он сталкивал­
ся с рассуждениями заседавших в Совете муджтахидов2. Они, не считаясь ни с какими народными тради­
циями и обычаями, выдвигали на первое место правила
поведения для мусульман при исполнении ими религи­
озных обязанностей. Они называли первым преступле­
нием человека пренебрежение каким-либо установлени­
ем корана. Они готовы были срубить голову любому,
кто не выполнял тахарат3, савм4 или салат3. Преступ­
ником должен был считаться и тот, кто не поддерживал
хадж и не платил закята6.
1
2
3
4
5
8

Кадий — судья.
Муджтахид — правовед.
Тахарат — омовение.
Савм — пост.
Салат — молитва.
Хадж — паломничество; закят — подать.
189

Ясно, что все это делалось для того, чтобы придать
божественную сущность земным несправедливым зако­
нам. Факихи, упорно пренебрегая древним, еще зороастрийским памятником «Авестой», остававшимся до
последнего времени основой народных представлений о
праве, считали своей опорой только коран, сунны и
фетву
О чем же мог говорить здесь Хусейн, который все
больше убеждался в том, что, по совести, надо было
бы суд светский отделить от суда духовного. Но за та­
кое предложение его тут же произвели бы в еретики, не
стали его слушать и, пожалуй, с позором изгнали
бы из пределов Хорезма. Это было бы самым мягким
решением
судьбы
мятежника-еретика.
Молодого
ученого угнетало чувство собственной беспомощности
и полной ненужности его работы. Ему хотелось
поговорить о своих сомнениях с кем-нибудь, кто понял
бы их, но пока что он мало знал хорезмийцев, кото­
рые могли бы заинтересоваться его соображениями,
приходилось молча прислушиваться и присматри­
ваться к тому, что происходило в законодательном
Совете.
Одно из очередных заседаний было посвящено брач­
ному праву. Эта область законодательства всегда по­
рождала множество острых споров.
На собрание явились все хорезмийские знатоки ша­
риата, так как стало известно, что в Ургенч прибыл на­
рочно приехавший из Багдада улем Осман ибн-Мо’аз,
написавший за свою жизнь несколько десятков томов
по казуистике развода.
Хусейн с любопытством смотрел на этого ветхого
старца, сморщенного, как сушеная груша, и дивился
его непонятной живучести. На вид ему было не менее
девяноста, а то и всех ста лет. Закутанный в теплый
халат на рыжем лисьем меху, он смирно сидел на тугой
сафьяновой подушке и дремал. Его беззубый рот прова­
лился, и длинный горбатый нос почти касался худого,
вытянутого вперед подбородка. Тонкая, высохшая шея
1 Фетва — решения и постановления высших мусульманских
духовных лиц в вопросах шариата,
190

с трудом держала маленькую круглую головку. Она то
и дело склонялась с плеча на плечо, и казалось, что зе­
леная чалма вот-вот свалится на пол и покатится под
ноги входящим.
Еще в библиотеке Саманидов Хусейну попадались
трактаты и исследования Османа ибн-Мо’аза. Именно
из них он узнал, что мусульманское право признает два
основных вида развода. Один неполный, когда супруги
могут вновь сойтись без особенных формальностей, дру­
гой — окончательный. В этом случае муж может вер­
нуть себе прежнюю жену лишь после того, как она по­
бывала замужем за другим и развелась с ним. Право
развода почти во всех случаях принадлежало только
одному мужу. Если он говорил жене: «Я с тобою раз­
вожусь»,— это была лишь первая неокончательная
форма — байенна. Но стоило ему сказать: «Я развожусь
с тобою трижды», хотя бы это вырвалось у него не­
вольно, шутя или под влиянием опьянения, — развод
тут же становился окончательным.
Определить, какая формула была произнесена, ока­
зывалось не таким уж легким делом. То ли повинуясь
какой-то глупой фантазии, то ли желая попугать жену,
мужья применяли такие загадочные и запутанные вы­
ражения, что для их истолкования требовались вели-»
чайшие усилия и такие же величайшие способности к
казуистике.
Изучению и истолкованию всех произнесенных му­
жьями глупостей посвятил свою жизнь знаменитый факих Осман ибн-Мо’аз.
В своих книгах он собрал и прокомментировал ты­
сячи случаев. Мало того, он приводил и такие, каких
еще не бывало в практике, но которые, по его мнению,
могли бы быть. Там были исследования глагольных
форм, где частички «ли» (вследствие) или «фи» (в) ре­
шали судьбу женщины. Приводил он и сложные мате­
матические таблицы, позволявшие вычислять, в каком
случае достигнуто или неминуемо будет достигнуто ро­
ковое число три. Всю свою долгую и бесполезную
жизнь занимался он этими розысками и теперь, на по­
роге могилы, с полным правом занимал место одного из
величайших ученых. Его знания были капиталом, источ191

ником почета и богатства, ибо в трудных случаях об­
ращались именно к нему, а не к кому другому.
То, что этот «светоч науки» посетил Хорезм, чтобы
принять участие в разработке его законодательства,
было великой честью, не мало стоившей хорезмшаху.
Старик важно восседал в самом центре зала, с за­
крытыми глазами, и его можно было бы принять за
мертвеца, если бы не тихое дыхание, которое слегка ше­
велило его жидкие крашеные усы и бороду. Но стоило
одному из кадиев коснуться сложного вопроса о фор­
мулах разводов, как уши старца немедленно навостри­
лись, и он, как боевой конь при звуках трубы, пригото­
вился ринуться в бой.
— Вот пример, — говорил кадий. — Несколько дней
тому назад почтенный Исмаил ибн-Зубаир, преподава­
тель медресе, разозлившись на свою молодую и краси­
вую жену, крикнул ей в присутствии талибов1: «Я раз­
вожусь с тобой столько раз, сколько пылинок в облаке
пыли!» Мне от души жаль этого уродливого толстого
старикашку, но жена и ее родня настаивали, что развод
окончательный, ибо пылинок в облаке бесчисленное мно­
жество, и уж, во всяком случае, больше трех. Я должен
был признать, что они правы.
— Невежда!—пискнул со своей подушки Осман. —
Я знал заранее, что у вас в Ургенче ничего не смыслят
в законодательстве.
— Но, достопочтеннейший..,
— Никаких «но»! Если бы дело шло о песке на мор­
ском берегу, твое решение было бы совершенно пра­
вильно. Песчинки можно разделить и считать. Но
пыль! Это — одна масса. Кто может отделить одну пы­
линку от другой? Я задам тебе другой, более легкий
вопрос. Если муж говорит жене: «Я с тобою разво­
жусь столько раз, сколько волос на теле сатаны», — за
какую форму развода признал бы ты такое выражение?
Несколько минут кадий, предвидя подвох, так му­
чительно думал, что на его желтом лбу выступили ка­
пельки пота. Затем он твердо сказал:
1 Талиб — студент медресе,
192

— Конечно, за окончательную! Ведь тело дьявола
покрыто волосами.
Осман ибн-Мо’аз ехидно захихикал.
— А ты его видел и считал на нем волосы?
— Но это всем известно.
— Нет, ты скажи прямо, не виляя: видел ты дьяво­
ла? Может быть, даже вступал в какие-нибудь сноше­
ния?— коварно допрашивал старик.
При этих словах несчастный кадий побледнел и сме­
шался. Подозрения в сношениях с сатаной могли до­
рого ему обойтись.
— То-то!—смилостивился
над
ним Осман.—
Впредь тебе наука. Если ничего не смыслишь в законо­
дательстве, не суйся судить или по крайней мере почи­
тай раньше мои трактаты!
Повергнув в прах своего противника и победоносно
оглядев собравшихся, дряхлый улем вновь погрузился
в дремоту, посапывая и покачивая головой.
После этого вступления спор принял оживленный,
всеобщий характер. Там и здесь факихи и улемы стара­
лись перекричать друг друга, совали под нос соседям
пожелтевшие страницы книг и даже хватали один дру­
гого за халаты. То и дело сыпались имёна знаменитых
имамов: Абу-Ханифы, Малика, Шафи, Ибн-Ханбала и
других. Хусейн покинул собрание с болью в душе. Ему
было и жалко этих пожилых людей, готовых перегрызть
друг другу глотку, и грустно от сознания, что серьез­
нейшее дело выработки законодательства большой стра­
ны отдано в руки этих темных, далеких от жизни фана­
тиков.
Хусейн возвращался с этих собраний расстроенный
и подавленный, проклиная свою должность. Кипя от не­
годования, рассказывал он брату о сценах, которым бы­
вал свидетелем. Но беззаботный, легкомысленный Мах­
муд хохотал.
— Так они вцепились друг в друга?—спрашивал
он, давясь от смеха.
Хусейн сердился.
— Ты мальчишка! Я не вижу здесь ничего веселого.
Мне плакать хочется.
По лицу брата Махмуд видел, что тому действи13

Смирнова-Ракитина

193

тельно не до смеха. К нему возвращалась серьезность.
Он любил и от души жалел Хусейна.
— Знаешь что?—сказал он. — Тебе надо погово­
рить с везиром. Он неглупый человек и поймет твои
огорчения. Я завтра же попрошу его вызвать тебя.
На следующий день вечером Махмуд сообщил бра­
ту, что везир примет его в пятницу, но не в помещении
дивана, а в своем личном особняке, так как чувствует
себя плохо. В назначенный час Хусейн явился к
Абу-л-Хусейну Сухейли.
Дом везира стоял в глубине большого, огороженного
высокими стенами участка. От ворот к нему вела тени­
стая аллея, по обе стороны которой были рассажены в
строгом порядке фруктовые деревья. Аллея заканчи­
валась резной мавританской аркой перед входом во
внутренний дворик, посреди которого высоко били струи
мраморного фонтана с шестигранным бассейном, обрам­
ленным фигурными клумбами белых, желтых и темно­
красных роз. По изумрудным газонам важно прохажи­
вались, распустив зеленые хвосты, павлины и торопливо
бегали беспокойные золотистые фазаны. Но больше
всего поразил Хусейна сам дом вельможи. Его фасад
переливался яркими красками цветных изразцов.
В сложный орнамент оконных переплетов были встав­
лены красные, синие, фиолетовые стекла. Куполообраз­
ный портик над входом поддерживали стройные ко­
лонны из алебастра. И все строение казалось малень­
ким дворцом из арабских сказок.
«Сможет ли понять мои сомнения человек, живущий
в такой изысканной роскоши?» — подумал Хусейн,
поднимаясь по мраморным ступеням крыльца. Однако
его сомнения поколебались, когда его ввели в скромную
и очень простую комнату хозяина. В ней ничего не го­
ворило о пышной и изнеженной жизни. Это было оби­
талище серьезного и делового человека. Ни дорогих*
ковров, ни парчовых занавесей, ни драгоценных ваз, ни
предметов из золота и серебра. Бросались в глаза лишь
многочисленные книги, разложенные в строгом порядке,
кипы бумаг, большие карты, аккуратно свернутые и об­
вязанные шнурками.
Сухейли лежал на низкой широкой тахте, прикрьь
194

тый, несмотря на жару, меховым одеялом. Лицо его по­
желтело и осунулось, глаза ввалились, крючковатый
нос, придававший ему обычно сходство с хищной пти­
цей, уныло свисал теперь над бледными губами. Корни
давно не крашенной бороды были совсем белыми, так
что казалось, будто она плохо приклеена к лицу.
Хусейна поразил вид везира, В нем проснулся про­
фессиональный врачебный интерес, заставивший его по­
забыть о цели прихода.
— Ты болен, достоуважаемый Абу-л-Хусейн? —•
спросил он старика после требуемых этикетом привет­
ствий.
Сухейли поморщился. Ему уже надоело говорить о
своих недугах. Но, вспомнив, что гость был еще не так
давно придворным хакимом эмира Бухары, он тихим
голосом стал рассказывать молодому человеку, что же­
стоко страдает от камней в почках.
— Наш великий ал-Хаммар не видит иного сред­
ства, как сделать мне камнесечение или камнедробление. Но та и другая операция слишком мучительны, а я
в моем возрасте не в состоянии перенести такой боли.
Уж лучше терпеть приступы, хотя с каждым разом они
становятся все невыносимее. Вот и сегодня я криком
кричал целый день. Может быть, ты знаешь какие-ни­
будь лекарства или мази, которые спасли бы меня без
операции?
— Разреши мне осмотреть тебя, достопочтенный
везир, и только тогда я смогу что-либо тебе сказать.
Внимательное исследование убедило Хусейна, что
диагноз ал-Хаммара был не совсем точным. Если кам­
ни и выделялись, то редко и небольшие. Основным злом
был песок в почках.
— Ну как?—с нетерпением спросил везир, едва
Хусейн покончил с осмотром и опросом. — Можешь ты
мне помочь?
— Мне кажется, достопочтенный, что мне удастся
сравнительно быстро избавить тебя от болей, а может
быть, и от самой болезни.
— Без операции?
— Надеюсь, что без операции. Но скажи мне, по­
жалуйста, много ли ты ходишь в течение дня?.
13*

195

— У меня столько дел, что мне некогда ходить.
Даже во дворец к повелителю я езжу на лошади.
— Тебе придется изменить эту привычку, если ты
хочешь выздороветь. Затем я хочу знать, где здесь
можно раздобыть хороший кумыс?
— В моей загородной усадьбе туркмены, что пасут
лошадей, питаются главным образом кобыльим моло­
ком.
— Пошли немедленно туда, чтобы тебе доставили
два кувшина лучшего двухдневного кумыса и затем при­
возили его ежедневно к утру.
— Ты хочешь лечить меня кумысом? — разочаро­
ванно протянул везир. — А я думал, что у тебя есть ки­
тайские корешки. Мне говорили, что это лучшее лекар­
ство от каменной болезни, и я уже собирался посылать
за ним в Китай. Разве такое простое средство, как ку­
мыс, может помочь?
— Кумыс, мне кажется, будет для тебя сейчас луч­
шим лекарством, — ответил Хусейн. — Мы часто даже
не подозреваем, какие чудодейственные целебные свой­
ства заключаются в самых обыкновенных вещах. Скоро
ты сам в этом убедишься.
Посланный слуга загнал коня, но вернулся через два
часа с бурдюком свежего кумыса. Хусейн немедленно
разбавил его кипяченой водой и заставил больного вы­
пить огромную пиалу. После этого приказал слугам
одеть его и вывести в сад.
Везир охал, кряхтел от боли и шел сначала с тру­
дом. То их дело он требовал принести ему коврик и по­
душки для отдыха. Но Хусейн настаивал на том, чтобы
продолжать прогулку. Только тогда, когда Сухейли ре­
шительно заявил, что он не в состоянии более сделать
ни шага, врач позволил ему остановиться, снова напоил
его кумысом и безжалостно повел дальше. Скоро веэиру
надоели слуги. Он отослал их, сердито пробормотав ста­
рую пословицу: «Когда змея становится старой, лягуш­
ка ездит на ней верхом». Далее он пошел, опираясь
только на руку Хусейна. Пот градом лил с него, он то
и дело вытирал лицо большим шелковым платком.
Иногда Хусейн останавливался, тогда слуги подно­
сили кумыс.
196

Когда они проделали так с полфарсаха, Хусейн пе­
редал везира домашнему банщику. Вечером больному
предстояло повторить прогулку и снова осушить кув­
шин разведенного кумыса.
На другой день больной чувствовал себя уже гораз­
до лучшее
— Ты промыл всего меня своим кумысом и баней,—
посмеиваясь, сказал Сухейли.— Я чувствую себя чистым
внутри и снаружи.
Лицо везира, обычно такое замкнутое, показалось
Хусейну простым и добродушным.
— Но скажи мне, друг, — продолжал он, — почему
этот песок, как ты его называешь, попал ко мне в
почки?
— Это отложения, образующиеся в человеческом
организме под влиянием сидячего образа жизни и не­
правильного питания. Если ты не будешь ежедневно хо­
дить хотя бы часа по два, болезнь снова вернется к тебе,
а кумыс перестанет помогать.
В течение недели Хусейн с утра являлся к везиру, поил его и заставлял ходить несколько часов
сряду.
Лицо везира посвежело, о болях он совсем забыл.
После прогулок и кумыса он засыпал спокойным, здо­
ровым сном. Он побывал уже раза два во дворце и, к
своему удовольствию, убедился, что хорезмшах не пере­
нес своих милостей на другого приближенного, чего он
в глубине души сильно опасался.
Наконец он почувствовал себя окончательно выздо­
ровевшим.
— В случае надобности я немедленно пошлю за то­
бою, — ласково заявил он Хусейну, — пока же скажи
мне, чего ты хочешь себе в награду за успешное лече­
ние?
Молодой ученый ответил с большим достоинством,
что, принимаясь за лечение, он не помышлял ни о ка­
кой награде. Долг врача — помочь всякому больному,
будь то сам повелитель или последний бедняк. Но везир окажет ему большую милость, если выслушает его
сомнения относительно того, что происходит на сове­
щании факихов, собранных для разработки нового
197

законодательства Хорезма, и, ободренный благо­
душным кивком Сухейли, рассказал о своих разочарова­
ниях.
Везир выслушал его внимательно, не перебивая.
— Ну, а что ты предлагаешь?—спросил он после
небольшого раздумья.
— Я считаю, если мне позволено высказать мое
мнение, что законы должны быть прежде всего спра­
ведливыми, их надо направить на благо всего народа,
а не только одних избранных. Судьба государства за­
висит от того, как живется в нем народу. Если он бед­
ствует, голодает, разорен налогами, не может добиться
справедливости, видит повсюду произвол, против кото­
рого чувствует себя беззащитным, государство хиреет,
расшатывается и в конце концов становится легкой до­
бычей какого-нибудь чужеземного завоевателя. Благо­
денствие народа должно быть первой и самой главной
целью всякого правления.
По мере того как росло одушевление Хусейна, его
речь становилась тверже и проникалась молодым задо­
ром. Сухейли смотрел на него все внимательнее, но както неопределенно покачивал головой.
— Во время заседаний все факихи только и говорят
об интересах государства, но думают они совсем о дру­
гом. Никто из них не помышляет о том, что прежде
всего надо позаботиться о нуждах народа, никто не при­
нимает во внимание его чаяния и желания. Перед алла­
хом все мы равны, а они считают, что он создал нас
неравными и так должно остаться навсегда! И, конечно,
они неправы! Даже история учит нас тому, что крестья­
нам лучше всего жить свободными общинами, а не так,
как теперь, когда они закабалены, закрепощены дихканами...
— Ты кармат? — внезапно прервал его везир.
— Нет, я не кармат, но мой отец высоко чтил има­
ма Исмаила, — осторожно ответил Хусейн, — и нас с
братом научил уважать это имя.
— Я подумаю о твоих словах, — спокойно и благо­
душно сказал везир. — Мне кажется, в них заложено
зерно истины. Но среди факихов справедливость не в
почете, и я не надеюсь, чтобы тебе удалось убедить их
198

в чем-либо. А теперь иди и возьми от меня в благодар­
ность за лечение вот это.
Везир снял с пальца дорогой перстень и протянул
его молодому ученому.
Низко поклонившись Сухейли, Хусейн вышел от не­
го, окрыленный какими-то смутными надеждами.
Через несколько дней Хусейна снова вызвали к везиру, но уже не домой, а в помещение дивана.
Сухейли благосклонно принял его. Как и до болез­
ни, был он величествен, прям и замкнут. Свежевыкра­
шенная борода ложилась мягкими золотистыми волнами
на роскошный, затканный серебряными цветами голу­
бой халат. Смуглые тяжелые веки везира были
опущены, и казалось, что он избегает взгляда собесед­
ника.
— Я здоров, — ответил он на вежливый вопрос
Хусейна, — и очень рад, что теперь в нашей столице
находится врач, достойный этого звания. Но сейчас мне
необходимы уже не твои медицинские услуги. Тебе при­
дется заняться кое-чем другим. Мы получили большую
рукопись одного старого ученого, умершего года два
назад. Говорят, в ней очень подробно и правильно изло­
жена история нашего государства с древних времен.
Вероятно, ты лучше, чем кто-либо, сумеешь оценить этот
труд. Если это окажется лишь пустыми бреднями ста­
рика, любящего марать бумагу, всю эту груду записей
можно будет выбросить. Но если в ней действительно
есть что-то ценное, мы прикажем писцам переписать ее
в сотне экземпляров, чтобы наша молодежь узнала о
прошлом страны. Слуги принесут тебе рукопись покой­
ного. Читай ее внимательно, не торопясь! За твою ра­
боту тебе будет хорошо заплачено вперед, сегодня же.
Я хочу, чтобы ты ни в чем не нуждался, пока занима­
ешься ею... Кроме того, на это время мы освобождаем
тебя от обязанностей участвовать в совещаниях факихов. Я хорошо знаю, что коня и верблюда не впрягают
в одну повозку. А о дальнейшем мы подумаем...
И везир сделал знак, что прием окончен.
Хусейн вышел от него со смешанным чувством. Не­
сомненно, Сухейли оказывал ему милость, освобождая
хотя бы временно от неприятной, бесцельной работы.
199

Но, с другой стороны, его фактически отстраняли от
участия в выработке законодательства, а этого нельзя
было расценить иначе, как победу старых факихов. Из
все!*о этого происшествия Хусейн понял, что везир по­
считал его взгляды на законы, высказанные им в разго­
воре, преждевременными. Пораздумав, он понял, что в
Совете факихов за них будет меньшинство, а против
огромное большинство, что даже частично проводить их
в хорезмийском законодательстве — значит восстано­
вить против себя все черные силы мусульманского мира,
не имея для того никакой опоры. .
Везир был слишком стар и слишком осторожен, что­
бы так рисковать.
Вместе с- тем он не только не высказывал своего не­
довольства свободомыслием Хусейна, не только не ухуд­
шал его положения, — наоборот, никогда бы молодой
человек не получил таких денег за работу над зако­
нодательством, какие ему посулили за разборку
рукописи.
«Ну что же, посмотрим, что будет дальше, — поду­
мал Хусейн. — Любимое мое дело — медицина всегда
остается со мной, здесь я могу проводить свои собствен­
ные взгляды, не считаясь с обветшалыми традициями
старых коновалов. Так же, по-своему, как это подсказы­
вает мне моя совесть, могу я обучать молодежь. Воспи­
танная в новых взглядах, она сама рано или поздно вос­
станет против старого, отмершего и сделает то, что я не
сумел сделать...»
По просьбе Хусейна, один из секретарей везира по­
вел его в канцелярию посмотреть на порученную ему
рукопись. Хусейн увидел перед собою большую груду
толстой самаркандской бумаги, беспорядочно сваленной
в одной из ниш. Тонкий старательный почерк показался
ему знакомым, но, чтобы найти первую или последнюю
страницы, где должно было быть проставлено имя ав­
тора, пришлось бы долго рыться среди пожелтевших
листов.
— Не трудись брать это с собою, — сказал секре­
тарь, — тебе завтра доставят рукопись на дом. Пока же
пойдем к казначею.
Но казначей уже вышел навстречу сам. В руке оц
200

держал небольшой, но тяжелый сверток. Видно было,
что, когда что-нибудь приказывал везир, его распоряже­
ния выполнялись по мановению ока.
Дома Хусейн нашел в свертке кожаный мешочек, на­
полненный светлым золотым песком. Везир очень га­
лантно отблагодарил своего врача.

На другой день утром Хусейну принесли из дивана
везира рукопись. Он сложил ее на ковер и собрался за­
няться подборкой листов, когда в комнату вошел Рах­
мат.
— Хозяин, — сказал он, — к тебе опять пришел тот
черномазый, похожий на иблиса.
Рахмат уже неоднократно говорил Хусейну, что его
хочет видеть какой-то странный человек, но каждый
раз является в отсутствие молодого ученого.
— Ну что же, веди его сюда! Может быть, это ка­
кой-либо больной или послан больным.
— Он больше похож на жулика, чем на больного, а
послан, вероятно, из преисподней, — ворчал Рахмат, но
все же ввел посетителя, желавшего поговорить с Ху­
сейном.
Трудно было определить, к какому племени принад­
лежит посетитель. По очень смуглому лицу с выдаю­
щимся горбатым носом, темным и пронзительным гла­
зам, сверкающим выпуклыми белками, и черной, зави­
вающейся мелким каракулем бороде можно было лишь
заключить, что родом он откуда-то из Африки. Вся его
длинная, худая фигура была завернута в щегольской,
того самого цвета, который так любят столичные мод­
ники, пламенно-алый плащ. Но плащ этот походил боль­
ше на рубище: ветхий и слишком короткий для своего
владельца, он не закрывал внизу бахрому истрепанного
халата.
Едва поздоровавшись, посетитель заговорил, тихо,
еле слышно, словно боялся, что его подслушают.
— Я из Египта. Учился у жрецов храма Гермеса
Трисмегиста, постиг множество высших наук, мне из­
вестны великие тайны природы, скрытые от непосвя­
щенных, астрология, каббала и магия открыли мне свои
201

секреты, — шептал незнакомец, вратцая ослепительными
белками глаз.
Слова его не особенно удивили Хусейна. Ему было
известно, что как в Бухаре, так и в Ургенче существуют
люди, приписывающие себе способности магов и чаро­
деев, чтобы обирать наивных, доверчивых простаков.
Каждый проходимец, выучившийся складно произно­
сить два-три заклинания и имеющий небольшое количе­
ство опиума, мог сойти за волшебника. А тем более тот,
кто обладал такой необычной, поражающей взгляд на­
ружностью.
Хусейн пододвинул на коврик подушку и пригласил
гостя присесть.
— Не думай, что я шарлатан или мошенник, — ска­
зал тот, шумно усаживаясь. Руки и ноги его заняли
так много места, что Хусейну пришлось подвинуться. —
То, что я говорю, совершенная истина, и я мог бы тебе
тут же доказать это. Но меня привело к тебе другое.
Видишь ли, сейчас я отдал все свои помыслы алхимии.
О тебе же я знаю, что ты сам великий ученый, и наде­
юсь на твою помощь.
Хусейн решил, что незнакомец пришел просить де­
нег, а так как он не умел в них отказывать, то собрался
было приказать Рахмату подать кошелек. Но посети­
тель пока что о деньгах не заговаривал, а торопливо,
все тем же таинственным шепотом рассказывал о себе.
— А как тебя зовут, почтенный? —спросил Хусейн,
прерывая излияния мага.
— Ахавер, сын Джимды. Разве я не сказал тебе? —
удивился гость. — Я сын знаменитого Джимды, вели­
кого египетского ученого-мученика, открывшего тайну
превращения простых металлов в золото!
Знаменитый Джимда был столь же неизвестен Ху­
сейну, как и его сын, но Ахавер, по-видимому, не допу­
скал даже мысли об этом.
Настороженно оглянувшись кругом и удостоверив­
шись, что, кроме них двоих, в комнате никого нет, он
высыпал на коврик перед Хусейном горсть желтых ме­
таллических слитков, видом своим действительно напо­
минавших золото.
— Вот! —торжествующе прохрипел алхимик, указы­
202

вая на них худым длинным пальцем. — Ты видишь, на
каком я пути! Я знаю, что ты, подобно мне, не богач,
а честный ученый. Потому-то я и пришел именно к тебе.
В рукописи отца моего оторван конец, но я проделал
сотни опытов, чтобы восстановить утраченное звено, и
вот — ты видишь мои успехи! Мне остался один, по­
следний опыт, только одно последнее превращение. По­
моги мне, и я открою тебе тайну. Пойдем со мною, я по­
кажу тебе свою лабораторию, ты увидишь, как далеко
я продвинулся вперед!
Ахавер стремительно поднялся с подушек, как буд­
то он ни на минуту не сомневался в том, что Хусейн с
восторгом последует за ним. Завернувшись в свой
огненный плащ, он стоял у двери, с нетерпением поджи­
дая хозяина.
Как и все отрасли естествознания, алхимия давно
уже возбуждала интерес Хусейна. Она считалась при­
надлежащей к одной из пяти тайных наук. Первой из
них была химия, или алхимия, занимавшаяся получе­
нием совершенных металлов; второй считалась лимия,
изучавшая отношения между объективными и субъек­
тивными силами; третьей — химиэ, или гипноз; четвер­
той симия — вызывание духов умерших людей и, нако­
нец, римия — наука, разбирающая вопросы соотношений
металлов. Еще в Бухаре Хусейн завел себе для врачеб­
ных целей небольшую лабораторию, где изготовлял
спирт, квасцы, нашатырь, соду, медный и железный ку­
порос, пробуя затем их действие на различные наруж­
ные болезни. Разбирая книги в Саманидской библио­
теке, он натолкнулся на труды знаменитых алхимиков
вроде Абу-Мусы Джафара ас-Суфи 1 и сначала серьезно
увлекся ими. Алхимики обосновывали свои теории на
древнем учении о четырех стихиях — огне, воде, земле и
воздухе — и присоединяли к ним понятия о трех эле­
ментах: ртути, сочетавшей в себе металлические свой­
ства вещей, сере, воплощавшей изменчивость материи
под действием огня, и соли, олицетворявшей принцип
неразрушимости.
1 Ученый IX—X веков, известен на Западе под именем Гебера.
203

Еще по утверждениям Гераклита1, основные элемен­
ты, из которых состоят вещества, способны переходить
один в другой. И алхимики направляли свои усилия на
изготовление магического «философского камня», с по­
мощью которого можно было бы использовать эту из­
менчивость для превращения неблагородных металлов
в благородные.
Из книг Гераклита, Аристотеля, ас-Суфи, Садыка
Хусейн узнавал много нового о свойствах различных
веществ, ранее не известных, усваивал разные приемы
химической техники, но все тверже убеждался в том,
что ни одному алхимику не удалось еще превратить
медь или ртуть в золото. И вот случай столкнул его с
человеком, много лет занимавшимся алхимией и утверж­
давшим, что он на пороге великого открытия. Любопыт­
ство молодого ученого было возбуждено, и он согла*
сился посмотреть его опыты.
Египтянин повел Хусейна к восточной окраине горо­
да. Пробирались они туда узкими глиняными щелями
переулков, о существовании которых молодой ученый
даже не подозревал. Все здесь было необычным для
Ургенча. Дома, кое-как слепленные из сырца и самана,
с оконными отверстиями, выходившими прямо на улицу,
а не во двор, крохотные лавчонки и ремесленные ма­
стерские, изделия которых по своему виду сильно отли­
чались от хорезмийских. Да и жители квартала явно не
походили на коренных уроженцев Хорезма. Перед Ху­
сейном мелькали то узкие косые глаза китайцев, то свет­
лые лица славян, то черные как уголь негры. «Это,
должно быть, кварталы вольноотпущенников и инозем­
цев», — догадался он и с особым интересом стал при­
глядываться к встречным.
Ахавер жил в маленьком домике, стоявшем особня­
ком в глубине огороженного пустыря. На тройной стук
хозяина дверь приоткрылась, и они с Хусейном протис­
нулись в нее.
Открывший им маленький смуглый человечек, более
похожий на индуса, чем на египтянина, окинул Хусейна
1 Греческий философ, жил около 500 года до н. э.
204

пытливым взглядом, но тут же бросился к очагу, на
котором что-то кипело и бурлило.
Большая полутемная комната, где очутился молодой
ученый, служила алхимику и жильем и лабораторией.
Зажженный горн отбрасывал на стены и потолок злове­
щие отблески. В помещении стоял тяжелый запах угара
и кислот. Египтянин сбросил с себя плащ и остался в
грязном дырявом халате, прожженном кислотами и
замазанном сажей. Порывшись в груде какого-то тря­
пья, он извлек из нее кусок рваного войлока, бросил его
на пол и жестом пригласил гостя садиться. В следую­
щую же минуту, словно позабыв о Хусейне, Ахавер
стремительно бросился к горну и начал кричать на ма­
ленького человечка. Тот даже не пытался ему возра­
жать, а только стал сильнее раздувать мехами осла­
бевшее пламя. Успокоившись, алхимик взял полуист­
левший свиток папируса и, бережно держа его
в руках, уселся прямо на грязный пол, рядом с Хусей­
ном.
— Вот наследство, которое оставил мне отец —
великий Джимда! В этих записках заключен секрет из­
готовления золота. Они написаны на тайном языке, из­
вестном лишь немногим посвященным. Ты его не пой­
мешь, но я передам тебе из него самую суть.
Видишь ли, с незапамятных времен в тайниках хра­
ма Гермеса в Египте хранились каменные плитки, на
которых древнейшими мудрецами был записан секрет
изготовления золота. Тысячи лет бились жрецы над
тем, чтобы разобрать непонятные им письмена, но так
и не сумели этого сделать. Позже, когда Египтом за­
владели арабы, верховный жрец храма, один только
знавший местонахождение потаенного хранилища и
открывавший его секретный механизм, был убит, не
успев никому передать своей тайны. Плитки с надпися­
ми так никогда бы не увидели света, если бы их слу­
чайно не нашел и не прочел мой отец, знавший самые
древние языки мира. Он и раньше занимался алхимией,
но с помощью прочтенного ему удалось изготовить зо­
лото, которое никто не мог отличить от настоящего.
К несчастью, его обвинили в сношении с нечистыми ду­
хами и бросили в темницу. Там он и был казнен, но
205

перед смертью сумел передать мне папирус, на котором
записал свой секрет.
Ахавер помолчал. Затем начал торжественным и
внушительным тоном:
— Вот он: «Возьми десять частей меди, одну часть
серы, по полчасти ртути и селитры, заложи в котел и
плавь все это девять дней. Во время плавки мешай в
котле каждые девять часов... За...» Вот здесь роковой
перерыв в письме отца, — заметил Ахавер. — А дальше
следует: «...капель эликсира из пыльцы и стеблей све­
тящегося цветка. Этот эликсир — единственное сокрови­
ще, которое я оставляю тебе, сын мой, вместе со своим
горем. Ты найдешь флакон, зарытый в нашем старом
саду под большой смоковницей...»
Алхимик тяжело вздохнул, но через минуту продол­
жал:
— К сожалению, темный крестьянин, который сидел
в тюрьме вместе с моим отцом и взялся передать мне
его послание, оторвал от него кусочек, не подозревая,
какое значение имеет в нем каждое слово. А без недо­
стающих строчек я не знал, когда и сколько подливать
эликсира. Я сделал множество опытов, чтобы восстано­
вить утраченные слова. Теперь остался последний, ко­
торый решит мою судьбу...
Хотя Ахавер говорил негромко, но длинная речь,
по-видимому, утомила его, и последние слова он произнес задыхаясь. Вырывавшиеся из его груди хрипы сви­
детельствовали о тяжелой болезни легких. Хусейн слу­
шал его, пораженный той силой убежденности, которая
исходила от этого истощенного, больного человека. При
всем своем неверии в возможность изготовления золо­
та молодой ученый почувствовал, что горячее увлече­
ние этого больного чудака в какой-то мере заражает его
самого.
— Так как же? Поможешь ли ты мне?—настой­
чиво допытывался Ахавер.
Хусейн невольно кивнул головой в знак согласия.
— Я перепробовал все возможные растворы, начи­
ная от одной капли до девяноста восьми, пока не понял,
что нужное мне количество — девяносто девять. Многие
из моих опытов давали замечательные результаты. Ты
206

видел слитки, которые я приносил. Лучшие из них по­
лучались тогда, когда число капель было кратным де­
вяти. Но в них все же чего-то не хватало. Если же мы
заложим этот решающий опыт, то наверняка откроем
секрет. Ну как, теперь ты мне веришь?
Целый день провел Хусейн у алхимиков. Ахавер
рассказывал о своих опытах, показывал какие-то спла­
вы, то напоминавшие золото, то вовсе пережженные из­
лишней плавкой. На них у него почему-то было больше
всего надежды, — очи наверняка были бы золотом, если
бы удалось их вовремя вынуть из огня, — утверждал
Ахавер.
Говорил все время один он, а второй, которого, как
выяснилось позже, звали Устадом, больше помалкивал
и усиленно мешал в котлах и котелках, вмазанных в
огромный очаг. За весь день никто из алхимиков даже
не заикнулся о еде, — видно, хлеб в этом доме был ред­
ким гостем.
Когда Ахавер стал жаловаться на недостаток хими­
ческих веществ, нужных для опыта, Хусейн охотно от­
дал ему свой кошелек, приказав отделить часть денег на
приобретение какой-нибудь провизии.
Ахавер умчался как вихрь, взмахнув только своим
алым плащом. Хусейн подошел к очагу, где возился
молчаливый Устад.
Неожиданно тот заговорил:
— Ахавер — настоящий ученый, и отец его был на­
стоящий ученый, только зря они занимаются такой
ерундой, как золото... Сколько бы нужных вещей сделал
Ахавер, если бы не думал об одном только золоте. Мы
с ним раньше делали душистые масла для натираний,
стеклянные бусы, благовония, белила, жили хорошо, и
это самое золото у нас не переводилось, а теперь ищем
золота, а найти даже медяка не можем. Благодарю те­
бя, господин, что ты помог Ахаверу, а то я думал, он
умрет у меня от тоски. Время подходит ему начинать
свой новый опыт, а у нас ни денег, ни материалов...
Скажи, господин, не нужны ли тебе краски?—неожи­
данно перевел он разговор.
Хусейн поднял брови.
Устад оглянулся на дверь.
207

— Не говори только Ахазеру. У него на уме одно
золото. А я еще кое-чем занимаюсь...
Устад вытащил из какого-то угла кусочки тканей,
окрашенные в красивые яркие цвета. Среди них Хусейн
заметил и алый лоскут, словно бы оторванный от плаща
Ахавера.
— Погляди, это образцы. Может быть, тебе само­
му надо, или скажешь о них кому-нибудь. Мы здесь
люди чужие, к кому пойти — не знаю... Я в'Кяте пред­
лагал незнакомому купцу, так он донес на меня, и нас,
как язычников, изгнали из города...
Хусейн любовался чудесными оттенками образчи­
ков.
— Вот эту краску я добыл из одного жучка, — про­
стодушно пояснил Устад, показывая на алый лоску­
ток, — а эта светло-коричневая из него же, но только
надо сначала вымочить насекомое и высушить его на
солнце, а темно-коричневая — если сушить его в печи,
— А зеленая?
— Зеленая из меди. Но надо беречься, чтобы не
отравиться, пока ее готовишь. Да у меня все тут запи­
сано,— заторопился Устад. — Я писал по-арабски, ты
прочтешь, — и он доверчиво сунул за пояс Хусейну
тетрадь и пучок пестрых тряпок.
Разговор прервался появлением Ахавера. Лицо егип­
тянина казалось еще более возбужденным, чем раньше.
— Я сейчас заложу котел, — мечась по лаборатории,
хрипел он. — Теперь у меня есть все для опыта! Через
девять дней мы вынем первый брусок золота! Устад,
раздувай большой горн!
Хусейн уходил, чувствуя, что и он попал под обая­
ние Ахавера и его исканий.

На следующий день во дворце было собрание. Поэ­
ты читали свои стихи и вызывали друг друга на со­
ревнование, развлекая хорезмшаха и его приближенных.
Стихи блистали легкостью, изяществом отделки, тща­
тельной чеканкой слога и размера. Присутствующие
шумно восхищались каждым звучным и красивым соче­
танием слов. Но в большинстве стихов за изысканно­
208

стью формы чувствовалось отсутствие серьезной мысли.
К концу вечера кто-то предложил почитать Рудаки, за
Рудаки вспомнили стихи великого Фирдоуси. Хусейн
прочел свой любимый отрывок из «Речи в похвалу
разуму»:
Пусть разум твои направляет дела,
Он душу твою не допустит до зла.
По слову изведавших путь избери,
Ходи по вселенной, с людьми говори.
Какую б науку твой ум ни постиг,
Покоя в ученье не знай ни на миг...1

Гости притихли, наслаждаясь истинной поэзией. Ко­
гда же снова стали скандировать пустые четверостишья
придворных поэтов, у Хусейна пропало всякое желание
читать свои стихи, которых у него уже накопилось не­
мало. Их он вынашивал в сердце, это были плоды его
глубоких раздумий, часть его души. А ему не хотелось
открывать свою душу перед этими ловкими мастерами,
нанизывающими позолоченные слова, словно четки на
нитку. Свой отказ почитать он объяснил тем, что забыл
тетрадь дома, наизусть не помнит ни строчки, и ушел
с маджлиси в уверенности, что настоящий поэт не тот
человек, который умеет складывать рифмы, а тот, кто
умеет вложить в них подлинные мысли и чувства.
Дома все уже спали. В комнате Хусейна тускло го­
рел одинокий фитилек светильника. На столе стояли
приготовленные Рахматом кубок вина и чернильница,
рядом лежали бумага и тростничок для писанья, а свер­
ху бумаги алела чудесная, слегка тронутая увяданьем
роза. Хусейн улыбнулся.
«Милый Джафар», — подумал он и наклонился над
бумагой. На ней разборчивым детским почерком было
выведено: «Она распустилась первая для нашего Ху­
сейна».
Ученый засунул розу за ухо, так, как спокон веков
носили ее поэты и влюбленные. Прохладные лепестки
освежали разгоряченное лицо, а запах розы нежно ла­
скал обоняние.
1 Перевод М. Лозинского.

14

Смирнова-Ракитина

209

Хусейн зажег еще три светильника, расставил их
вдоль столика и убрал все остальное. Сегодня ночью
он решил разобрать рукопись, присланную везиром.
«Сколько времени отнимет она у меня?» — недоволь­
но подумал он.
Однако досада Хусейна быстро улетучилась, как
только он дошел до одной из страниц, на которой про­
чел обращение: «К дорогому ученику». Чувства учи­
теля, не забывавшего за большим серьезным трудом о
своем ученике, тронули молодого ученого.
Но как же удивился он, когда в беспорядочном во­
рохе бумаги разыскал первую страницу рукописи с по­
священием!.. Ему, именно ему—Хусейну ибн-Абдаллаху ибн-Сине, посвящал свой труд по истории Хорезма
совсем забытый им старый его учитель Абу-Абдаллах
Натили. «Последняя мысль моя, — писал старик, —
о том, чтобы посильный труд мой попал в руки тебе,
любимый ученик мой, радость старости моей, Хусейн...»
Больно сжалось сердце, и слезы наполнили глаза
молодого человека. Горько стало от мысли, что где-то
на чужбине одинокий, несчастный старик умирал с
мыслью о нем, Хусейне, а он, молодой, сильный и здо­
ровый, в суете жизни даже забыл о существовании
своего старого учителя. Абу-Абдаллах прошел мимо
него, как тень, а он, оказывается, для старика был ра­
достью, надеждой, той живой ветвью, на которую опи­
рался слабеющий учитель... И перед Хусейном встало,
как живое, печальное лицо Натили, его жиденькая бо­
родка, так странно дрожавшая в тот день, когда, поняв,
что ничему уже не сможет научить своего дорогого Ху­
сейна, он пришел разговаривать с его отцом.
На прощание старик подарил Хусейну чернильницу
из красного китайского лака и калам из какого-то осо­
бого тростника. Обе вещи были, совсем новые, видно
нарочно приобретенные для мальчика. До сих пор цела
у Хусейна эта чернильница, — вот она, стоит перед
ним, — но почему-то он, постоянно глядя на нее, нико­
гда не вспоминал своего учителя, пока эти листки не на­
помнили о нем.
Хусейн долго сидел с закрытыми глазами, задумав­
шись, вспоминая свою юность в Бухаре и старого на-

210

ставника. Вспомнил он и первую встречу с ним во дво­
ре соседа-зеленщика...
Из задумчивости его вывели странные нежные зву­
ки. Словно вблизи глухо падали одна за другой капли.
Он открыл глаза, бумага перед ним была усеяна алы­
ми лепестками осыпавшейся розы.
Свои роняет роза лепестки
На белые бумажные листки.
Ты плачешь, роза? С песнею своей
К нам не вернется больше соловей... —

проговорил,, грустно улыбаясь, Хусейн и, смахнув ле­
пестки в сторону, решительно взялся за рукопись Натили.
Среди бумаг, кроме записей по истории Хорезма,
было несколько трактатов Натили, тетради с почти за­
вершенной историей Саманидов, о которой старик так
часто ему говорил, и отдельные листы набросков и слу­
чайных записок. Беспокойная душа старого учителя, лю­
бопытного и вдумчивого, суетного и простодушного,
открылась Хусейну в мятых пожелтевших бумажках.
И с великой благодарностью к нему Хусейн принялся
за его записи о Хорезме.
Многое в этой объемистой хронике вызывало улыб­
ку молодого ученого. Доверчивый старик оставался и
здесь верен себе. Наряду с подлинными, неопровержи ­
мыми историческими фактами он включил в рукопись,
без всяких оговорок, фантастические, баснословные ска­
зания о прошлом страны, бытовавшие в народе. Пред­
сказания, чудеса, привидения уживались рядом с опи­
санием героических битв. Важные государственные со­
бытия мешались с мелкими происшествиями, лишенны­
ми всякого значения для историка. Но обилие тщатель­
но и кропотливо собранных материалов могло дать пищу
будущему серьезному исследователю, — в этом заключа­
лась ценность работы.
Отправным пунктом хроники было страшное наше­
ствие на Хорезм войск жестокого наместника багдад­
ского халифа в Хорасане — Кутейбы ибн-Муслима, опу­
стошившего и покорившего страну триста лет тому
14*

211

назад. Об этом не раз писали арабские историографы,
превозносившие на все лады победы завоевателя над
«дикими язычниками — огнепоклонниками». Натили за­
имствовал у них подробные описания походов и сраже­
ний, но вместе с тем он восстановил, на основе народ­
ных преданий, картину мужественной, самоотверженной
борьбы хореэмийского народа против захватчиков, при­
водил неоспоримые доказательства того, что арабы при­
несли Хорезму не богатство и благоденствие, а тяжелое
иго и разрушение старинной замечательной культуры.
Страницы эти дышали глубоким сочувствием к Хорез­
му, уважением к его славному прошлому, к его нравам
и обычаям, неиссякаемой верой в его счастливое и слав­
ное будущее.
До самого рассвета просидел Хусейн над рукописью,
мысленно беседуя со своим наставником, делясь с ним
своими сомнениями и, как ни странно, на многое находя
ответы в бесхитростных мыслях Натили.

После посещения Ахавера Рахмат нашел на ковре
несколько блестящих желтых кусочков и, собрав их, от­
дал Хусейну, в полной уверенности, что это действи­
тельно золото. Но молодой ученый не был настолько
наивен, чтобы верить в чудеса алхимии без тщательной
проверки.
Он приобрел у менял кислоты, размолотые жженые
кости и другие препараты, с помощью которых те обык­
новенно производили испытания золота. Приказав Рахмату разжечь и раздуть небольшой горн, Хусейн занял­
ся плавкой «золота» Ахавера. Но чем больше он произ­
водил опытов и чем тщательнее обставлял их, тем яснее
убеждался, что желтые слитки не имеют ничего общего
с настоящим золотом. Это оказывались либо сплавы
свинца, меди и олова, либо просто позолоченная медь.
Золотой блеск тускнел от кислоты, а при плавке свинец
и олово легко отделялись от меди, показывая жалкую
изнанку невежественной кухни Ахавера. Сомнения не
только в подлинности знаний, но и в честности алхи­
мика все больше закрадывались в душу Хусейна. «Впро­
чем, — думал он, — скорее всего, этот несчастный, увле212

ченный своей страстью,
себя».

искренне обманывает

самого

В благодарность за денежную помощь египтянин
отлил Хусейну из своей склянки немного «чудодей­
ственного эликсира». Молодой ученый решил самостоя­
тельно провести несколько опытов, а заодно проверить
действие эликсира на металлы. В Ургенче Хусейну уда­
лось раздобыть несколько не известных еще ему трак­
татов и книг по алхимии. Он читал их, надеясь найти
там какие-нибудь ценные указания. В одной из книг,
самой толковой, было сказано:
«По воле и соизволению аллаха, химией называется
наука, помогающая людям превращать редко встречаю­
щиеся металлы из несовершенных в совершенные, ка­
кими являются золото и серебро. Аллах дал нам метал­
лы семи видов: золото, серебро, олово, свинец, железо,
медь и белую непроизводительную почву. Ртуть и сера
являются основой всех семи металлов, и они способ­
ствуют их превращению и облагораживанию. Если ртуть
будет чистая, тогда смесь ее с серой может образовы­
ваться в любых соотношениях. Охладивший немедленно
смесь — может получить золото. Соединивший отдельно
ртуть с расплавленной серой — получит медь. Ртуть и
сера, взятые в нечистом состоянии, дают вместо золота
железо. Если смешение этих металлов идет слишком
быстро, получается олово, если соединение непрочно,
образуется свинец. Известны случаи получения золота
из ртути с добавлением сулемы и поваренной соли...»
Встречались Хусейну в книгах и рецепты, похожие
на те, о которых читал ему Ахавер.
Ученый, отложив в , сторону многие дела, всецело
ушел в алхимию, проделывая множество опытов и
проверяя те, которые до сих пор считались бесспорны­
ми. Но чем больше он проводил времени в лабора­
тории, тем тверже убеждался в том, что никакие очи­
стки, никакие примеси, ни философские камни, ни таин­
ственные эликсиры не делают из металлов золота.
«Может быть, в далеком будущем всемогущая наука
дойдет и до этого искусства, — думал он? — но сейчас
она не располагает подобными средствами, тем более не
знали их древние народы».
213

Занятый рукописью Натили и своими алхимиче­
скими опытами, Хусейн не заметил, как прошел месяц
со времени появления Ахавера. За все это время египтя­
нин ни разу не заходил к нему. Опасаясь, что алхи­
мик заболел, ученый решил навестить его, а заодно и
отнести ему немного денег. Тут только вспомнил он о
тетради, врученной ему Устадом, в которую не ус­
пел заглянуть. Но, прочитав ее, он забыл о золоте, Аха­
вера. Вот где было настоящее золото! Что за голова
у этого маленького подручного! Какой прекрасный спо­
соб изготовлять краски из материала, всегда находяще­
гося под рукой, изобрел он! Хусейн, как мальчик,
обрадовался этому открытию. Самая поверхностная
проверка тут же подтвердила ему высокие свойства
красок Устада.
Устад должен открыть мастерскую, и у него отбою
не будет от заказчиков!
Хусейн быстро набросал на бумаге сообщение об
изобретении Устада для прочтения на собрании во двор­
це. Шах и везир помогут деньгами и влиянием. В этом
Хусейн был уверен. Они поймут значение открытия
египтянина. Для многочисленных прядильных и ткац­
ких мастерских Ургенча было очень важно иметь хоро­
шие и дешевые краски. Так же необходимы они были
ковровщицам.
Вечером, благо была пятница и во дворце собира­
лись ученые, Хусейн обратился к везиру, как всегда
присутствующему на этих собраниях.
— Я хочу просить покровительства одному изобре­
тению, достопочтенный Абу-л-Хусейн, — обратился к
везиру молодой человек.
— Твоему?—благосклонно улыбаясь, спросил тот.
— Нет. Оно принадлежит не ученому, а ремеслен­
нику.
— Что же он сделал такого замечательного? — ме­
няя тон на высокомерный, спросил Сухейли.
— Он открыл способ изготовлять великолепные
красители.
— Красители? — приподнял брови везир. — Для
чего же они нужны?,
— Для тканей.
214

— Для тканей? Но, милый друг, я же не мухтасиб.
Чем же я могу помочь? Пусть производит и пусть про­
дает.
И везир повернулся к Хусейну спиной, давая по­
нять, что не подобает тревожить по пустякам высших
особ государства.
Напрасно Хусейн обращался на другой день к мухтасибу, похожему на толстого хитрого попугая. Тот
вежливо встретил уважаемого ученого, но от дела Устада решительно отмахнулся под предлогом неправомоч­
ности мешаться в цеховые дела. Он не любил делать
что-нибудь без пользы для своего кармана, а от бедного
ремесленника, тем более чужеземца, трудно было ожи­
дать выгод.
Старшина цеха красильщиков, к которому напра­
вился от мухтасиба Хусейн, выслушал его внимательно,
но тут же задал вопрос, является ли Устад мастером
и имеет ли соответствующий патент? Хусейн ответил
отрицательно. Тогда старшина долго и нудно стал объ­
яснять ему, какая это высокая честь быть мастером,
как сложно и трудно стать им из простого ремесленни­
ка и тем более чужому человеку. Из всех его разговоров
Хусейн понял, что нужны большие средства и серьез­
ные рекомендации, чтобы помочь Устаду.
Усталый и грустный возвращался он к себе, когда
неподалеку от дома его остановил знакомый молодой
купец.
— Достопочтенный Ибн-Сина, — сказал он, — у те­
бя такое печальное лицо, что я подозреваю о постиг­
ших тебя денежных неудачах. Но их легко устранить.
Если тебе нужна сотня динаров, мой кошелек к твоим
услугам.
Хусейн поблагодарил купца за предложенную услу­
гу и, отказавшись от денег, рассказал ему о своих мы­
тарствах. Собеседник улыбнулся.
— Вот вы, ученые люди, всегда так! Все-то вы хо­
тите устроить по закону, обращаетесь к начальству,
горюете при отказе... А мы, торговый люд, действуем
без начальства и наверняка! Все твое дело очень легко
устроить. У меня есть знакомый мастер-красильщик.
Он недавно разорился и вынужден был закрыть свое
215

маленькое предприятие. Если ты дашь ему десяток ди­
наров на уплату самых важных долгов, он вновь откроет
мастерскую, возьмет твоего Устада к себе пока подма­
стерьем, а потом передаст ему свой патент, если это бу­
дет надо. Живет он рядом со мной, и я его пришлю к
тебе сегодня же.
Через два часа красильщик действительно явился
к Хусейну, и они быстро договорились обо всем, после
чего молодой человек отправился к алхимикам, чтобы
сообщить Устаду счастливую для него новость. Но едва
он отошел от дома, как увидел самого подручного Ахавера, бежавшего к нему.
— Мой хозяин просит тебя к себе. Идем скорее! Он
будет сейчас вынимать сплав и ковать золото. Два
раза у него ничего не выходило, а теперь он уверен в
успехе...
Хусейн усмехнулся.
Устад строго посмотрел на него.
— Я думаю, если даже нельзя сделать золото, то
все же боги сжалятся над ним. Бедняга Ахавер так
болен и так измучен, что если и сегодня у него не по­
лучится золота, то он не переживет этого...
Хусейн приостановился.
— Устад,—сказал он нерешительно. — У меня
есть чистый золотой песок, я хотел на него открыть
тебе мастерскую, но, может быть, ты находишь нуж­
ным... чтобы боги сжалились над Ахавером?
— Возьмем его с собой, — попросил египтянин. —
Клянусь, я отработаю тебе эти деньги.
Устад, маленький и сухой, мчался впереди Хусейна
так, что тот едва поспевал за ним.
Они вошли уже в чужеземные кварталы, когда за­
метили, что народ бежит в том же направлении, что
и они. Чем ближе подходили они к дому, тем гуще
делалась толпа, освещаемая неверными багровыми от­
блесками. Слышались крики, отдельные возгласы.
У самых ворот Хусейну и его спутнику пришлось про­
талкиваться локтями, а во двор попасть было почти
немыслимо.
— Понимаешь ли ты, что это значит? — спросил
Хусейн Устада.
216

Устад молчал, но лицо его исказилось отчаянием.
Яркое пламя взвилось над двором, озарив трепе­
щущим светом испуганные лица столпившихся людей.
— Ахавер! Ахавер!—закричал Устад и рванулся
вперед.
Толпа раздалась, и Хусейн вслед за Устадом во­
рвался во двор.
Маленький домик, где жили и работали алхимики,
догорал.
Уже обрушилась крыша. На глазах у Хусейна и
Устада покосились и упали тонкие саманные стены.
Огромный столб пламени последний раз взвился к небу
и, сникнув, рассыпался тысячью пылающих углей.
Только кирпичный горн со свернутым набок
большим котлом, закопченным, заваленным тлею­
щими головешками и пеплом, спокойно стоял среди
пожарища.
Все произошло так мгновенно, что пораженный Ху­
сейн даже не успел дать себе отчет, наяву ли или во
сне он видит это. Привел его в себя голос Устада, от­
чаянно звавшего:
— Ахавер, Ахавер!..
Но алхимик, сын великого Джимды, владевшего
тайнами Гермеса Трисмегиста, уже не мог отозваться:
около горна лежал его до неузнаваемости обгорелый
труп.
Трудно было угадать, что произошло здесь без Ус­
тада. Но у Хусейна мелькнула мысль — не нарочно ли
Ахавер услал своего товарища, поняв, что и девяносто
девять капель эликсира не дали никаких результатов?

Рано утром, когда только что проснувшийся Хусейн
собирался сесть за работу, его позвали к больному. В
Ургенче молодого ученого уже узнали как замечатель­
ного и отзывчивого врача.
Старый слуга, худой и сгорбленный, заливаясь при
каждом слове слезами и тяжело вздыхая, повел Хусей­
на какими-то путаными переулками, едва различимыми
в предрассветных сумерках.
На его осторожный стук за стеной лениво залаяла
217

собака, а затем кто-то, тяжело шаркая ногами, подошел'
к воротам.
— Это ты, Юсуф? — послышался тихий голос.
— Я привел врача, господин.
Ветхая калитка с натугой отворилась, и Хусейн во­
шел во двор. Первое впечатление его было такое, словно
он попал в сказочное царство старости. Стар был хо­
зяин, отворивший ему, стара все еще продолжавшая
тявкать собака, ветх и запущен маленький покосившийся
дом.
Лицо хозяина, темное и испещренное глубокими
морщинами, напоминало большой грецкий орех, непо­
нятно почему поросший кое-где серыми кустиками во­
лос. Печальные, полные жизни и ума большие глаза
старика как-то странно не вязались с его дряхлым об­
ликом.
Хусейн поклойился хозяину и попросил провести к
больному.
— А верно ли, что ты врач? —подозрительно спро­
сил старик. — Прости меня, но я не думал, что ты так
молод. У кого ты учился?
— Я из Бухары, — ответил Хусейн, смущаясь под
его внимательным и острым взглядом.—Там я и учил­
ся. Вряд ли ты, почтенный, знаешь моих учителей.
— Прошу тебя, назови их имена, — нетерпеливо на­
стаивал хозяин.
Хусейн улыбнулся такой недоверчивости.
— Первым моим учителем был врач бухарского эми­
ра знаменитый Абу-л-Мансур Камари, но больше всего
я обязан старому лекарю ходже Исхоку.
— Ты действительно Хусейн ибн-Абдаллах ибн­
Сина?
— Да, это я.
— Тогда войди в дом, и да благословит тебя аллах!
У нас больна молодая женщина, потому я тебя так до­
прашивал. Прости меня!
Высокому Хусейну все время приходилось накло­
няться, так как все двери в доме были рассчитаны на
низенький рост хозяина и его слуги.
Следом за стариками Хусейн вошел в сени. Хозяин
осторожно постучался в одну из дверей. Ее открыла
218

женщина, такая же дряхлая, как й все здесь в доме.
Старик молча ввел врача в комнату. В ней, очевидно,
было собрано все лучшее в доме. Стены были укра­
шены коврами, на окнах висели шелковые занавеси,
парча покрывала широкую тахту, на которой лежала
больная. Но все это было ветхим, изношенным, истлев­
шим. Тем разительнее казался контраст между этой
убогой и печальной обстановкой и прекрасным моло­
дым лицом женщины.
Едва Хусейн перешагнул порог, он уже понял, чем
больна женщина. Тяжелое дыхание, красные пятна на
щеках, синие глубокие тени под глазами и кашель, со­
трясавший ее тело, сказали ему все. Взяв горячую,
влажную руку больной и приложив ухо к ее груди,
врач понял, что медицине придется здесь побороться,
но основная надежда — на силы организма, если они
сохранились. Болезнь была тяжелой и в полном раз­
гаре. Оба легких поражены воспалением.
Хусейну было мучительно жаль эту молодую
женщину, возможно доживавшую свои последние
часы.
— Я дам твоей жене лекарство, которое облегчит
ее страдания, — тихо шепнул Хусейн хозяину, но тот
внимательно глядел на неожиданно зашевелившуюся
груду тряпок, лежавшую в ногах постели.
Больная, которую не могли вывести из забытья
легкие прикосновения врача, тоже зашевелилась и при­
открыла тяжелые веки.
— Лала, — прошептала она.—Спи, Лала, спи, го­
лубка...
Из-под тряпья выглянуло детское личико. Затем
оттуда вылезла маленькая взъерошенная, полусонная
девчушка.
— Мама моя еще не поправилась? — деловито ос­
ведомилась она у хозяина.
Тот отрицательно покачал головой и, взяв девочку
нз руки, нежно прижал ее к себе.
Хусейн, наклонившись к старухе, стоявшей у двери,
шепнул ей:
— Надо унести малютку. При ней неудобно гово­
рить...
219

Но девочка, обняв старика, ни за что не хотела с
ним расставаться.
— Ты можешь говорить со мною по-арабски,—ска­
зал хозяин, видя затруднение врача. — Ни мать, ни
девочка этого языка не знают.
— Почему не позвали меня раньше? Ведь твоя же­
на уже несколько дней как болеет. Где она так же­
стоко простудилась?—спросил Хусейн, когда старик
провожал его, бережно держа на руках снова уснувшую
девочку.
— Она не жаловалась, — смущенно ответил тот, —
никогда не лежала до вчерашнего дня, и я, старый ду­
рак, думал, что она плохо чувствует себя от тоски. Ей
много пришлось перенести в жизни. У нее были причи­
ны тосковать...
— Я еще приду вечером и сделаю все, что возмож­
но, а сейчас пришлю лекарства на день, — сказал Ху­
сейн и решительно отстранил руку старика, пытавше­
гося сунуть ему какую-то монету. — Только объясни,
как мне искать твой дом.
Хусейн огляделся кругом, стараясь найти какие-ни­
будь предметы, позволяющие запомнить местность,
и вдруг с удивлением остановился посредине дворика.
По ту сторону забора, в просветы деревьев, выгляды­
вала знакомая башенка, на которой он занимался аст­
рономией. Ученый подошел ближе и убедился, что он
действительно находится за стеной своего собственного
сада.
— Если ты разрешишь, отец, мои слуги сегодня же
пробьют дверь между нашими владениями. Я смогу
тогда чаще посещать больную, а потом легко будет ее
снова заделать, когда...
— Когда Адалат умрет, — прервал его хозяин, и
тяжелая скупая слеза, скатившись по его морщинисто­
му лицу, упала на маленькую ручку, обнимавшую его
шею.
— Никогда не надо терять надежды, — укоризнен­
но произнес Хусейн. — Но ребенка нельзя оставлять
с матерью. Болезнь, если она даст осложнение, может
передаваться другим. Береги девочку, пока она здо­
рова.
220

С этими словами Хусейн легко перелез через забор
и оказался на своем участке.
Как ни занят был молодой человек в этот день,
мысли его все время возвращались к неожиданному зна­
комству.
Кто такой этот старик с внешностью и речами уче­
ного? Почему погибает эта юная красавица? Что за
драма скрывается в ветхих стенах жалкого домика?.
И кого напоминает ему девочка, так мало похожая на
отца? Хусейн много раз за день задавал себе эти во­
просы, но ни вторичное посещение вечером, ни после­
дующие визиты не давали никакого ответа.
Старик был замкнут, сдержан и к тому же убит го­
рем. Хусейн стеснялся его расспрашивать. Он узнал
только то, что соседа зовут Хасаном ибн-Хакимом.
Однако благодаря своей наблюдательности молодой
врач скоро понял, что имеет дело с человеком образо­
ванным, хорошо знающим и историю, и географию, и
философию. По каким-то причинам старик предпочи­
тал жить в безвестности, не привлекая к себе внима­
ния посторонних. Хусейну стало ясно также и то, что
молодая женщина не только не жена ему, но даже и не
родственница, а девочка не его дочь, хотя Хасан ибн­
Хаким ни разу не поправил Хусейна, когда тот назы­
вал больную его женой.
За всей этой таинственностью Хусейн прежде всего
увидел глубоко несчастных людей, попавших каким-то
образом в тяжелое положение. Ко всему прочему ему
стало случайно известно, что они дошли до полной ни­
щеты.
Как-то, проходя мимо базара и заглянув в книжные
ряды, Хусейн невольно оказался свидетелем сцены,
происходившей между старым слугой соседа и книго­
торговцем.
Слуга продавал толстую старую книгу, прося за
нее очень сходную цену, а лавочник предлагал ему
половину, не поддаваясь ни на какие просьбы не­
счастного. Хусейн через приказчика подозвал к себе
торговца, стараясь не попадаться на глаза старому
Юсуфу.
— Возьми книгу за ту цену, что он назначает, я ее
221

перекуплю у тебя с надбавкой, ты ничего не потеря­
ешь, — шепнул он, а когда слуга ушел сказал хозяину
лавки:—За те книги, которые будешь брать у этого
старика, плати столько, сколько он запросит. Я верну
тебе эти деньги. Помни это и не обижай его.
— Жаль, почтенный Ибн-Сина, — заметил торго­
вец, — я не знал раньше, что тебе нужны эти книги.
Старик много мне перетаскал их!
Расплатившись с букинистом, Хусейн раскрыл пе­
реплет и, читая титульный лист, удивленно приподнял
брови. Это был первый том истории Страбона, переве­
денный с греческого на арабский Абдуссамадом Аввам ибн-Абдуссамадом Хакимом из Кята, хорезмийским
ученым, сочинения которого Хусейн не раз встречал в
Саманидской библиотеке. В верхнем углу листа вилась
еле заметная надпись, сделанная выцветающей тушью:
«Любимому моему ученику Мухаммеду — Абдуссамад»
и дата десятилетней давности.
Хусейн каждый день посещал больную, прилагая
все свои знания к ее лечению. Но он все еще не воз­
лагал больших надежд на ее выздоровление. Ему
было очень отрадно видеть, с каким доверием старик
относится к его усилиям, одобряет его методы лече­
ния и тщательно выполняет все предписанное им.
С большой радостью встретил он принесенную врачом
настойку из сока африканского растения алоэ. По-видимому, он знаком был с целебными свойствами этого
лекарства.
К концу второй недели жар у больной начал спа­
дать, сознание вернулось к ней, но все же она была
очень слаба. Тогда Хусейн прописал ей многократно
проверенное им на легочных больных средство — ро­
зовую воду с медом. Он настоятельно просил старика
поить им больную не меньше полугода.
Хусейн прекрасно понимал, что одна розовая во­
да не спасет женщину. После такой болезни необхо­
димо хорошее питание и спокойная жизнь. Слуги Ху­
сейна постоянно приносили соседям провизию и вино.
Но старик принимал все это очень неохотно, видимо
пересиливая свою гордость только ради больной и ее
девочки.

222

Как-то, провожая Хусейна, Хасан ибн-Хаким ска­
зал ему с грустью:
— Я глубоко благодарен тебе за твою доброту,
сын мой. Это редкое качество в наше жестокое и су­
ровое время. И благословляю судьбу за то, что она
поставила меня на пути, по которому тебе довелось
проходить. Ты спас женщину, порученную моим забо­
там самым дорогим мне человеком. Никогда не думал
я, что старость свою встречу в такой нищете, в таком
горе и в таком бесчестии.
— Если бы ты согласился принять мою дружбу и
помощь, ты осчастливил бы меня, — ответил ему Ху­
сейн.
Но старик решительно отказался.
— От твоей дружбы мне нужно только одно — не
осуждай меня за то, что я вынужден отстраниться от
тебя, а большей помощи, чем лечение нашей больной,
я не могу принять даже от тебя. Прости за туманные
слова, но поверь, что я рад был бы отдать за тебя
свою жизнь.
Этот странный разговор Хусейн припомнил слово
в слово, когда однажды утром хотел пойти навестить
больную, которой день ото дня становилось лучше. Но
в конце сада ученый увидел, что калитки, соединявшей
еще вчера оба владения, уже не было. О ней напоми­
нало лишь огромное влажное пятно свежей глины на
сплошной стене.
Хусейн понял, что так поспешно восстановленной
стеной Хасан ибн-Хаким хотел пресечь всякие попытки
к продлению знакомства.
Рахмат, который рос вместе с Хусейном, но был
года на два старше его, все еще видел в ученом маль­
чика, товарища своих игр, себя же он любил рассмат­
ривать как умудренного опытом мужчину и по этой
причине частенько принимался поучать Хусейна.
Узнав о том, что стена заделана и лечение соседки
прекращено, он заявил:
— Наконец-то у старика заговорила совесть! А то
что же это — чуть что, сейчас к тебе. У нас книги за­
брошены, в лаборатории давно заглох огонь, трактат
для маджлиси улама не пишется, — а ему все равно!
223

И днем и ночью, без стеснения, зовут тебя, словно к

эмиру! Ведь так или иначе этой женщине не вылечить­
ся. Стоит ли тратить на нее столько времени?
Хусейн, обычно не мешавший Рахмату высказы­
вать свои соображения и только посмеивавшийся про
себя, на этот раз вспыхнул:
— Никогда я не подозревал, что ты такой бессер­
дечный дурак! Вообще, если ты хочешь быть моим
другом, Рахмат, — резко и решительно заявил он,—
запомни раз и навсегда: для меня нет ничего важнее
человеческой жизни. Я буду оставлять все, даже са­
мые неотложные дела, если этого потребует мой долг
врача. Врач не смеет быть равнодушным! Он должен
все силы ума и души отдавать делу излечения боль­
ных. Он должен любить людей по-настоящему, а не
считать у них в кошельке. Плох тот врач, для которо­
го есть разница между богатым и бедным. Позор ему,
если он за деньги спасает богача и отворачивается от
бедняка! Кроме того, врач никогда не смеет расста­
ваться со своей лучшей помощницей — надеждой.
А что касается нашей соседки, то она, конечно, оста­
нется жива, несмотря на твои пророчества. Воспаление
кончилось. Почему же ей, молодой женщине, не жить?
Спасти человека — высшая награда врача!..
После этого разговора прошло несколько лет, пока
Хусейн снова услыхал о своих соседях.
Ученики появились у Хусейна почти сразу же после
его переезда в Ургенч.

Первыми, узнав о его приезде, пришли два сына
хорезмийского купца Максуда, старого знакомца Абдаллаха ибн-Сины.
— Наш отец много рассказывал про тебя, — ска­
зали они Хусейну.—Ты удивил его, будучи еще
мальчиком! Старик прислал нас сюда, сказав, что ве­
рит только трем ученым на свете — ал-Фараби, ал-Бируни и тебе. Придется тебе нас обучать...
Оба они, так же как и их отец, занимались торгов­
лей, оба ходили с караванами в Багдад, в Китай и на
Русь, не говоря уже о постоянных поездках в города
224

Булгар и Итиль. Несмотря на свою молодость, оба они
кое-что повидали в жизни и знали множество практи­
ческих вещей. К Хусейну же пришли просить обучить
их астрономии, географии, законоведению, а заодно
познакомить по-настоящему с матерью всех наук —
философией.
Понятно, что астрономия и география могли им
пригодиться в путешествиях, законоведение надо было
знать каждому деловому человеку, который не хотел
быть обманутым, но для изучения философии в пре­
делах более широких, чем жалкие сведения мусульман­
ских богословов, надо было иметь особый склад ума.
Даже для таких развитых юношей это была не­
обычная просьба. Хусейн замялся. Он не знал уровня
их познаний и боялся, что не сумеет достаточно упро­
стить предмет. К тому же он еще никогда не препо­
давал, не знал, есть ли у него к этому данные, не будет
ли слишком сухо его изложение. Но юноши, несмотря
на все его возражения, настояли на своем и вскоре
привели с собой еще трех товарищей. Один из них,
сын имама Саида, отличался острым умом и способ­
ностью к логическому мышлению: звали его Рустам.
Эти пятеро молодых людей уже несколько лет по­
сещали Хусейна и занимались с ним. То один, то дру­
гой из купеческих сыновей уезжал по делам, иногда
надолго, но неизменно возвращался опять к своему'
молодому учителю-сверстнику. Реже других отлучался
Рустам.
Передавать свои знания молодым горячим умам
оказалось радостным трудом. Просвещать людей — в
этом Хусейн видел выполнение того, о чем мечтали он
и Бируни.
«Как нужна была бы в Ургенче школа, хотя бы та­
кая, как бухарское медресе Ферджек! Сколько мест­
ной молодежи могло бы получить в ней образова­
ние!»— не раз думал Хусейн.
Чем больше учеников сходилось на его лекции, тем
чаще приходила ему на ум эта мысль. Но он не знал,
как приняться за ее осуществление. Для школы нужно
было большое здание с множеством отдельных ке­
лий—-худжр. Кроме того, правительство обычно вы­
15

Смирнова-Ракитина

225

деляло на ее содержание земли. Никакое частное благотворительство не могло выдержать таких расходов.
Нужно было обратиться к хорезмшаху, но Хусейн
раздумывал, боясь получить отказ. Он не считал себя
такой величиной, с мнением которой стал бы считаться
правитель. Обращаться через везира молодой ученый
тоже остерегался. Слишком свежо было в памяти
осторожное поведение везира в деле с законодательством
и с помощью Устаду, о которой просил Хусейн. Так что
о школе пока приходилось говорить только с товарища­
ми — учеными, с которыми он встречался на маджлиси
улама, или мечтать со своими учениками.
Хусейна немного удивляла, но вместе с тем очень
радовала тяга хорезмийцев к науке. По его воспоми­
наниям, бухарская молодежь была легкомысленнее,
больше тянулась к веселью и удовольствиям, чем эти
деловые и даже несколько суровые молодые люди.
Здесь, в Ургенче, Хусейн начал понимать, как вы­
рос из простолюдина такой крупный ученый, как алБируни. Хусейн верил, что среди хорезмийской моло­
дежи могут быть и еще люди с таким же большим
научным талантом, с такой же работоспособностью.
Для них особенно нужна была бы школа. Но пока что
она оставалась далекой мечтой, и Хусейн занимался со
своими учениками разными предметами, воплощая в
себе сразу и школу, и нескольких мударрисов.
Работе над «Словарем медицинских терминов», ко­
торую он упорно продолжал в Ургенче, Хусейн отвел
ночь. Ученики и больные, все чаще обращавшиеся к мо­
лодому врачу, а также собрания в «Академии» хорезмшаха требовали много времени, а его не хватало. Появи­
лось еще несколько человек, уговоривших молодого уче­
ного заниматься с ними медициной.
Утро начиналось с того, что чуть свет приходили уче­
ники-философы, и Хусейн занимался с ними. Юноши
обсуждали лекцию учителя, задавали Хусейну вопросы,
сообщали свои мысли, возникавшие в связи с занятиями.
Больше всех говорил Рустам. Замечания его были
дельными и тонкими. Он всегда был оживлен и остро­
умен. Успехи Рустама радовали Хусейна, он охотно
226

занимался с ним больше даже, чем с другими, но по-*
чему-то не верил в серьезность его Интереса к фило­
софии. Товарищи Рустама труднее понимали предмет.
Некоторые отвлеченные понятия никак не давались
этим юношам, привыкшим к практическому, предмет­
ному мышлению.
Когда ученикам становилось особенно трудно, Ху­
сейн утешал их тем, что, по его наблюдениям, каждый
нормальный человек обладает способностью восприни­
мать отвлеченные понятия. Все дело в успешном раз­
витии этой способности, которая осуществляется, вос­
ходя по трем ступеням.
На одном из занятий Хусейн со своими учениками
остановился на этом вопросе.
— На первой ступени ум похож на ребенка, ко­
торый еще ничего не знает, но может всему научить­
ся, — сказал Хусейн. — На второй — это ребенок, на­
чинающий обучаться. Он впервые взял в руки калам,
познал буквы и научился считать предметы. Только
на третьей ступени он может сообразить, как склады­
вать буквы в нужные ему слова, выражающие его
чувства, понимает отвлеченные представления и поне­
многу овладевает теми формами мысли, которые назы­
ваются понятиями. Вы, друзья мои, пока еще стоите
на второй ступени, но у вас есть все данные, чтобы
перешагнуть на третью. — Хусейн, стараясь попро­
ще объяснить свою мысль, продолжал: — Не грустите,
что одни движутся быстрее, другие медленнее. То же
происходит и с детьми. Даже ходить они начинают в
разном возрасте. Но все рано или поздно ходят, дого­
няют друг друга и сравниваются настолько, что нико­
гда и никто, глядя на нас, не скажет, что Рустам на­
чал ходить в девять месяцев, Аббас в одиннадцать, а я,
скажем, в год. Так и вы. Пройдет немного времени, и
вы все в своем развитии будете на третьей ступени.
Догоните и Рустама и своих учителей. Только надо
работать и упражнять свой мозг, как ребенок упраж­
няет в писании руку. Тогда все заложенные в вашем
мозгу способности разовьются одинаково.
— Но разве способности человека заложены в моз­
гу? — спросил Рустам.
15*

227

— По моим наблюдениям, именно мозг является
вместилищем всех умственных сил человека, — отве­
тил Хусейн. — Причем теми ощущениями, которые мы
получаем через органы внешних чувств, ведает перед­
няя часть мозга, способность к отвлеченным и обоб­
щенным понятиям развивается в средней части, а па­
мять хранится в задней части нашего мозга.
— Как же ошибаются наши богословы!—восклик­
нул Рустам. — Эти неучи считают, что душа, вложен­
ная в нашу грудь аллахом, руководит всей умствен­
ной жизнью!
— Обсуждение вопроса о том, кто прав — я или бо­
гословы, не имеет отношения к нашему уроку, — сухо
заметил Хусейн. — Не буду с ними сегодня спорить.
Я хочу только поддержать наших друзей и не дать ду­
ху уныния овладеть ими. — И он ласково поглядел на
молодых купцов.
Их грубоватая прямолинейность была Хусейну
милее и ближе отточенных высказываний Рустама.
Хусейн часто присматривался к этому молодому
человеку, раздумывая о том, пойдет ли он дальше по
пути науки или выберет более прибыльную должность.
В любви Рустама к деньгам и почету Хусейн не сомне­
вался. Отец юноши был имамом одной из крупнейших
мечетей Ургенча. Ходили слухи, что богатство его на­
жито не только на службе у аллаха. Но Рустам уве­
рял, часто возвращаясь к этой мысли, что его-то день­
ги не прельщают и сам он хочет оставить городскую
жизнь с ее суетными развлечениями ради счастливой,
безмятежной жизни суфия *. Он с увлечением рисовал
свое будущее скитальца-философа, проповедника опро­
щения и самосозерцания. Его красивое, выразительное
лицо с маленькой темной родинкой над правой бровью
принимало мечтательное выражение, смуглые щеки
бледнели, глаза устремлялись вдаль, словно бы он уже
шел с посохом отшельника и вглядывался в далекий
горизонт.
Товарищи глядели на него посмеиваясь, но с ува1 Суфий — последователь мистичсски-аскетического направ­
ления в исламе.
228

жением. Никому из них в голову бы не пришло оста­
вить торговое заведение отца и начать бродить по до­
рогам в простом платье, проповедуя философские
истины ремесленникам и крестьянам. Для этого надо
было быть особенным, и таким особенным был Рустам.
Увлечение философией у Рустама было настолько
сильно, что он частенько прибегал по нескольку раз в
день поговорить с учителем, поделиться сомнениями
или просто взять книгу.
Правда, Рахмат заметил, что, входя во двор, Ру­
стам прежде всего глядел в сторону женской полови­
ны. Но ведь это могло быть случайностью.
Когда становилось почти светло и утро вступало в
свои права, лекции по философии заканчивались и
приходили ученики-медики. Одновременно с ними во
дворе начинали появляться больные.
Бедняков Хусейн лечил даром, пользуясь только
правом показывать их своим ученикам. Так обучал он
молодежь — знакомя с болезнью путем осмотра боль­
ного, а потом подробно разбирая и обсуждая симптомы
и причины заболевания. Люди богатые обычно вызы­
вали врача к себе домой. Но и туда Хусейн приводил
одного-двух помощников. Он пользовался каждым слу­
чаем пополнять свой опыт и учить молодежь.
Правда, среди учеников-медиков не все были моло­
дежью. Был, например, один пожилой разорившийся
торговец благовониями, был давно облысевший содер­
жатель бани, считавший, что если он объединит две
профессии — врача и банщика, то у него не будет от­
бою от посетителей.
С медиками вместе часто занималась и сестра
Хусейна — Гулнора. Спокойная, вдумчивая и реши­
тельная, эта девушка обещала стать хорошим помощ­
ником брату. Особенно старался Хусейн познакомить
ее с женскими болезнями, зная, как много гибло жен­
щин, избегавших показываться врачам-мужчинам. 1 о,
что при осмотрах больных женщин присутствовала Гулнора, помогало преодолевать воспитанную веками жен­
скую стеснительность.
На занятиях Гулнора всегда старалась держаться в
стороне от молодых мужчин. Разговоров она ни с кем.
229

кроме брата, не поддерживала. А если и обращалась с
вопросами, то только с деловыми, имеющими прямое
отношение к занятиям. И все же, несмотря на ее скром­
ность, присутствие девушки придавало занятиям налет
какой-то неуловимой праздничности.
Все относились к ней почтительно, удивляясь ее
широкому уму и большим способностям, превосходив­
шим способности большинства мужчин. Представление
о женщине как о низшем существе, об игрушке, на­
чавшее уже просачиваться в Среднюю Азию, совсем не
подходило к Гулноре. Это был товарищ, друг, сотруд­
ник, только одетый в женское платье.
Но не все могли к ней так относиться.
Харун, торговец благовониями, человек предприим­
чивый, проживший на свете не меньше тридцати пяти
лет, положительно таял, едва видел строгое, спокой­
ное лицо девушки, полуприкрытое прозрачным хид­
жабом.
И Рустам неожиданно увлекся медициной именно
после того, как несколько раз встретил сестру учителя.
Теперь он решительно осуждал бесцельное бродяжни­
чество суфиев. Он стал утверждать, что суфий должен
не только лечить души своими поучениями, но исце­
лять и тела. Рустам уже совершенно законно проводил
целые дни близ Хусейна. Он обучался философии и
медицине, посещал с учителем больных, помогал гото­
вить лекарства, проводить химические опыты, охотно
бегал по поручениям,—словом, стал своим, близким,
домашним человеком.
Что же, кроме интереса к Гулноре, заставляло это­
го юношу все свое время проводить около учителя, что
заставляло его пренебречь всеми легкомысленными
радостями молодости и целиком уйти в науку?
Сначала это была вспышка всех лучших чувств
Рустама. Это была настоящая тяга к учению, радость
соревнования. Это было обычное в молодости увлечение
выдающимся старшим товарищем-руководителем, дань
обаянию Хусейна, желание повторить его путь, стать
таким же, как он.
Но скоро Рустам все яснее стал понимать, что его
способностей мало, чтобы стать вторым Хусейном.
230

Слишком много тот успел сделать за свои двадцать
шесть лет. Рустам хватался за философию, за медици­
ну, за химию, но везде он оставался только подручным
Хусейна. Ни в чем не удавалось ему проторить свой
самостоятельный путь. И зависть маленьким червячком
начала точить его душу. Человек страстей, не сумевший
подчинить их рассудку, Рустам болезненно переживал
малейшее внимание, оказываемое Хусейном другому,
малейшее поощрение, доставшееся не ему. Если уж не
суждено ему стать вровень с учителем, то все же он
хотел быть первым и в занятиях, и в доме учителя, и
в его сердце. Но Хусейн упорно не желал делать разли­
чия между своими учениками.
Подходили к концу занятия Хусейна философией
с Рустамом и молодыми купцами. Молодой ученый
последовательно и точно познакомил учеников с разви­
тием философской мысли, стараясь избегать каких-либо
комментариев, не имеющих прямого отношения к пред­
мету.
Четверо юношей чувствовали себя вступившими на
«третью ступень».
Один Рустам исподтишка посмеивался, уверяя, что
наставник скрыл от них высшую ступень, ступень по­
священия, на которую низменным умам никогда не
подняться.
Обиженный Аббас, старший сын Максуда, расска­
зал об этом Хусейну.
Это было причиной первой размолвки с Рустамом.
Серьезнее была вторая, после которой Хусейн го­
тов был совсем отказаться от занятий с Рустамом.
Хусейн, желая помочь разорившемуся Харуну, по­
знакомил его с Устадом, успешно изготовлявшим кра­
ски. Вступив в компанию, они с жаром взялись, кроме
красок, за производство благовоний, душистых масел и
косметики. Оба знали свое дело, оба были трудолюби­
вы. Харун куда-то сходил с караваном и привез арома­
тические вещества. Очень скоро оба поправили свои
дела и начали жить с некоторым достатком.
Тогда Харун попросил Рустама потихоньку раз­
узнать у Хусейна, нельзя ли ему посвататься к его
сестре. Рустам от имени Хусейна, которому он даже и
231

не заикнулся о просьбе Харуна, ответил решительным
и резким отказом.
Харун затаил обиду, но при одной из встреч с учи­
телем не выдержал и спросил о причине такой немило­
сти. Так вышло наружу самоуправство Рустама, возму­
тившее Хусейна.
Теперь обидчиком оказывался не Хусейн, а Рустам,
и Харун не стал таить обиду, а довольно громко ска­
зал товарищам, что такого человека не жалко и убить
и что Рустаму несдобровать, если он ему попадется на
узкой дорожке.
Как ни уговаривали его друзья, убеждая, что все
равно из сватовства к Гулноре ничего не выйдет, разъ­
яренный Харун не забывал своей угрозы.
К счастью Рустама, через несколько дней Харун
куда-то исчез, и друзья только спустя месяц, и то с
огромным трудом, разыскали его в тюрьме.
Связи Хусейна помогли вызволить его оттуда, но
против Харуна было поднято такое серьезное дело, что
несчастному купцу надо было немедленно покинуть
Ургенч. Через знакомого кадия Хусейн узнал, что на
Харуна был донос, в котором ему приписывались пре­
небрежение к религии, еретические высказывания, близ­
кие отношения с язычником, развращенность и всякие
беспутства.
Вся эта история заронила в душу Хусейна печаль­
ные, но пока еще неясные сомнения.
Впрочем, задумываться о причинах неприятностей,
постигших Харуна, сейчас у Хусейна не было времени.
Ему сообщили, что друзья снабдили деньгами и отпра­
вили Харуна в безопасное место, выяснить же подроб­
ности его дела взялся ученик Хусейна Аббас. На него
учитель мог вполне положиться. Сам же ученый был
выше головы занят другим.
Кроме многочисленных научных трактатов, которые
ему приходилось постоянно писать для обсуждения их
на собраниях «Академии» хорезмшаха, кроме работы
над «Словарем медицинских терминов», у Хусейна рос
замысел нового большого произведения.
232

Еще тогда, когда сам он был мальчиком и впер­
вые начал заниматься философией, он горевал, что
нет такой книги, где были бы изложены сразу все фи­
лософские системы. Он часто думал о том, как было
бы хорошо не разыскивать их по разным сочинениям,
которые и достать-то бывало очень трудно, а прочесть
сразу в одной книге. Правда, существовала работа
ал-Фараби «Геммы мудростей», но и она, при всей
своей глубине и значительности, была недостаточно
полна и вовсе не проста. Сейчас с этим столкнулись
ученики Хусейна, и вот он решил написать для них
книгу, где хотел изложить историю человеческой мыс­
ли со времен Фалеса Милетского 1 до ал-Фараби. Этим
замыслом горела его душа. Уже несколько месяцев хо­
дил он, обдумывая план своей работы, собирая и пере­
читывая нужные ему книги. Недостаточное знание
греческого языка затрудняло его знакомство с подлин­
никами, но молодой ученый прояснял для себя их смысл,
сопоставляя различные переводы и истолкования.
Наконец все уже было подготовлено. Казалось,
слова сами просятся на бумагу. Но когда он сел за
рукопись, эти слова покинули Хусейна. Стройный ход
мыслей, сложившийся в его мозгу, вдруг потерял свою
убедительность. Задуманная книга рассыпалась, словно
здание, не скрепленное известью, превратившееся в гру­
ду кирпичей. Эта груда лежала в полном беспорядке, и он
не знал, какой же камень должен быть краеугольным.
Все яснее становилось, что вряд ли сумеет он огра­
ничить себя только изложением того, как другие
мыслители до него понимали причину и цель существо­
вания мира, человека, природу его знаний, устройство
и будущее вселенной. Тут невозможно не вложить соб­
ственное понимание в объяснение всего сущего. С чего
же начать?
Он сидел на ковре за столиком, задумчиво глядя
в окно. Маленький чистый листок бумаги уже давно
лежал перед нйм нетронутым. В сердце Хусейна все
больше закрадывались сомнения. Хватит ли его сил?
1 Первый представитель древнегреческой философии (624—
547 гг. до н. э.).

233

Никогда, кажется, не сумеет он достаточно просто и
убедительно передать свои мысли людям. Набежавшая
неуверенность в себе настолько усиливалась, что мож­
но было в отчаянии опустить руки. Хусейн с завистью
посматривал на Рахмата, занятого в соседней комнате
какими-то своими хозяйственными делами и, наверно,
не тревожимого никакими сомнениями.
«Не спросить ли у него? — рассеянно подумал Ху­
сейн. — Он ведь не раз выручал меня. Может быть, и
сейчас поможет...»
Молодой ученый тут же усмехнулся — он прекрасно
понимал, что не Рахмат, а он' должен суметь передать
свои мысли, которые уже тысячу раз им обдуманы и
как будто бы логично и естественно должны лечь на
бумагу. Это его дело — расчистить своей книгой тот
прямой путь истории философской мысли, который так
замусорен и затемнен схоластами-богословами.
Досада Хусейна росла. Как же так? Ведь он знает,
что надо написать, знает даже, как надо написать,
чтобы это дошло до тех, кому адресовано, понимает,
как раскрыть самое зерно мысли, однако первой фразы,
которая должна быть воротами книги, фразы, которая
повлечет за собой все остальные, он не может найти.
— Хусейн!—жалобно воскликнул в это время
Рахмат. — Ты не работаешь? Подумай, посоветуй, как
нам прокормиться десять дней на полтора дирхема...
Хусейн хлопнул себя по лбу. «Оказывается, не я
один мучаюсь сомнениями!» Он засмеялся и опустил
калам в чернильницу — мысль, которую он так долго
ждал, пришла к нему.
Рахмат долго ждал ответа.
— Опоздал, дружище!—пробормотал Хусейн ми­
нут через десять. — Я сам собирался просить тебя о по­
мощи, да кое-как справился. Теперь ты меня уже не от­
рывай. Лучше поищи в моем красном халате, там, помоему, завалялось несколько дирхемов. Они посоветуют
тебе лучше меня...

Во дворце хорезмшаха Ма’муна ибн-Ма’муна попрежнему еженедельно сходились ученые.
Обычно Хусейн отправлялся на эти собрания вер­
234

хом на лошади, но сегодня у него оказалось немного
свободного времени, и он решил пройти этот путь пеш­
ком.
Хусейн с юности любил побродить по городу, при­
глядываясь к его жизни, вмешиваясь в толпу, наблю­
дая народ и его работу. Каждая такая прогулка
всегда приносила что-то новое, что обогащало его ум и
сердце.
Проходя базарными кварталами, Хусейн попал в
толпу, запрудившую улицу и жадно слушавшую какогото исступленно проповедовавшего старика. Продвигать­
ся в толпе было трудно, и Хусейн невольно прислу­
шался к его словам. Он назойливо повторял то, что
ежедневно говорилось во всех мечетях всего мусульман­
ского мира.
— Только истинно правоверный достигнет райского
блаженства!—кричал проповедник. — Только верные
корану и суннам могут считаться истинными мусульма­
нами!.. Ни одно дело не начинайте, не вспомнив аллаха
и пророка его Мухаммеда!.. Сражайтесь с неверными,
ибо такая война угодна аллаху! Несите слово его во все
страны, ко всем народам!.. Да не останется на земле
неверных собак!
«Фанатик! — подумал Хусейн, морщась. — Оголте­
лый фанатик! Сколько их, однако, развелось за послед­
нее время в городе!..»
Пробираясь далее вдоль узких улиц, ученый не раз
то сталкивался с толпой, окружавшей проповедовавшего
муллу, то встречал орущего диким голосом дервиша.
В Бухаре Хусейну никогда не попадались эти бродяги
в таком количестве и в таком виде. Дико вытаращенные
глаза, нечеловеческий вой, бряцание цепей и жестянок,
которыми было увешано худое, изможденное тело, созда­
вали страшное впечатление. Народ с ужасом глядел на
то, как в припадке не то религиозного исступления, не
то полного помешательства дервиш истязал себя, хлеща
плетьми и восклицая при этом:
— Велик аллах!.. Нет бога, кроме аллаха, и Мухам­
мед пророк его!
В подставленную им чашку отовсюду сыпались мо­
неты, летели лепешки,
235

— Боритесь с неверными! Берите оружие, вступайте
под знамя газавата!.. — выкрикивал дервиш.
«Что это наши хорезмийцы стали так религиоз­
ны?»— насмешливо воскликнул про себя ученый, но
тут же задумался.
Окинув мысленным взором последние годы, Хусейн
пришел к неожиданному выводу: действительно, рели­
гиозность народа или, вернее, влияние на него всяких
духовных лиц за последнее время резко усилилось.
Бродячие муллы и дервиши стали постоянными посе­
тителями всех хорезмийских городов, особенно Урген­
ча. Сотни людей, послушавшись их уговоров, бросали
дома и шли в Газну, к султану Махмуду, становясь
газиями \ надеясь заслужить не только вечное блажен­
ство на том свете, но и некоторое благосостояние на
этом.
Ученый приостановился. Как мог он до такой сте­
пени уйти в работу, чтобы не заметить, что происходит
вокруг него? Как мог он не сообразить того, что
все эти бродячие проповедники явно посланы чьей-то
твердо направленной волей? Они сманивают здоровых,
сильных людей в чужое войско, лишают хорезмийскую
деревню работников, ослабляют страну. Они приносят
с собою ханжество и фанатизм, они восхваляют страш­
ную, грабительскую войну, называя ее газаватом —
борьбой с неверными во славу пророка! Хусейн дви­
нулся дальше, не обращая уже внимания на то, куда он
идет.
«Жизнь быстро, почти на глазах меняется, — раз­
думывал Хусейн. — То свободомыслие, которого дер­
жались Саманиды, повелители Мавераннахра, Хорасана
и Хорезма, после их падения уходит, уступая место са­
мому жестокому правоверию. Если это так заметно в
Хорезме, то как же это тягостно в Бухаре — центре
мусульманского духовенства!»
Хусейн с болью припомнил, как вероломно повели
себя бухарские чалмоносцы, когда они решили, что под­
держивать Саманидов не. стоит.
Да и здесь, в Хорезме, было не лучше. Он вспо1 Г а э и й — борец за веру.
236

мнил то противодействие, которое почувствовал в Сове­
те факихов, едва попытался заикнуться об обособлении
суда светского от суда духовного. Припомнил и ту
осторожность, с которой стали в последнее время выска­
зываться не только ученые на собраниях во дворце, но
и придворные любимцы, всегда славившиеся своим
пренебрежением к обрядам и догмам ислама.
Хусейн повернул в тихие кварталы города и медлен­
но шел, раздумывая и подводя итоги.
Ислам, три столетия назад принесенный арабами
в завоеванные ими страны, оказался религией суровой
и всепроникающей. Пять раз в день миллионы мусуль­
ман от Инда до Гибралтара бросали все свои дела и
становились на молитву. В тысячах мечетей возноси­
лись хвалы аллаху и пророку его Мухаммеду. Ни один
грош не переходил из кармана в карман без того, чтобы
не отделить части в пользу церкви. Если в Саманидской империи религиозный гнет был несколько легче,
чем в Аравии, Малой Азии или странах с тюркским на­
селением, то сейчас, как видно, эта разница стиралась.
В глубине души Хусейн был всегда критически на­
строен по отношению к религиозным обрядам и зако­
нам. Воспитание в доме кармата дало свои плоды. Прав­
да, он никогда прямо не возвышал своего голоса против
ислама, довольствуясь правилом, изложенным им самим
в стихах:
Когда к невеждам ты идешь высокомерным,
Средь ложных мудрецов ты будь ослом примерным.
Ослиных черт у них такое изобилье,
Что тот, кто не осел, у них слывет неверным ’.

Можно было закрыть глаза и уши и продолжать
спокойно работать, отгородив себя званием придвор­
ного ученого от деятельности церковников и богосло­
вов, но сейчас Хусейн, как никогда, ясно понял, что
усиление религиозного влияния в стране поведет к
большей косности, к еще большему бесправию и пора­
бощению народа. Как человек наблюдательный и ум­
ный, он давно знал, хотя никогда до сегодняшнего дня
особенно над этим не задумывался, как беспочвенны и
1 Перевод С. Липкина.

237

далеки от научной истины догматы мусульманства» как
схоластично толкование этой религии» как сковывает
ислам всякую свободную мысль.
Хусейн почувствовал, что, если дать возможность
церковникам захватить все области жизни» это будет
означать конец развитию науки» конец всякому движе­
нию вперед.
Необходимо собирать силы» чтобы иметь возмож­
ность оказать сопротивление наступающему невежест­
ву, фанатизму и изуверству.
«Хорезмшах Мамун ибн-Ма’мун, — думал Ху­
сейн, — человек умный, но слишком робкий. Он не хо­
чет портить отношения с шейхом-ул-исламом 1 и бого­
словами. Он хотел бы быть независимым, веротерпи­
мым» покровительствовать наукам, но так» чтобы это
никого не тревожило и не раздражало. Он будет на
стороне ученых, если ученые станут силой, с которой
придется считаться тому же муфтию, но он предаст их,
если они в чем-нибудь ошибутся. А среди наших уче­
ных не много найдется людей, которые сумеют, бросив
мирские ценности, целиком отдать жизнь науке и борь­
бе за нее. Нет! Во что бы то ни стало надо настаивать,
чтобы хорезмшах вместе с Абу-Сахлем Масихи, кото­
рого он давно уже приглашал в Ургенч, призвал бы к
себе ал-Бируни. Вот человек, который всегда будет го­
реть большими делами! Вот кто сможет быть опорой в
борьбе с растущим мракобесием!»
Мысли Хусейна перешли к предстоящему собранию
ученых. Сегодня там в торжественной обстановке бу­
дет обсуждаться замечательная книга ал-Бируни «Сле­
ды, оставшиеся от прошлых поколений», присланная
им из Джурджана в дар хорезмшаху. Все понимали, что
истосковавшийся на чужбине изгнанник первым делал
шаг к примирению.
Хусейн заготовил по этому случаю большую речь,
в которой он высоко оценивал труд хорезмийского уче­
ного. Сейчас он додумал ее окончание. Следует вклю­
чить в нее призыв к ал-Ма*муну вернуть родине лучшего
сына Хорезма и открыть ему двери в маджлиси улама.
1 Шейх-ул-ислам — высшее мусульманское духовное лицо,

238

Возможно, хорезмшах разгневается. Ал-Бируни до
сих, пор считался верным властителям Кята, у которых
отец нынешнего повелителя Хорезма отнял трон. Он
даже жил в Джурджане у Кабуса ибн-Вушмагира, со­
юзника и друга павшей династии. Но совесть Хусейна,
совесть ученого, требовала, чтобы он во всеуслышание
высказался за возвращение изгнанника.
Занятый своими мыслями, Хусейн не заметил, как
вышел на одну из богатых улиц Ургенча, доходящую
до самого дворца.
Здесь всегда было людно и шумно, потому что на
маленькой площади, делившей ее пополам, стояла боль­
шая соборная мечеть, а почти напротив нее харчевня и
заезжий двор.
Стараясь не обращать внимания на сутолоку,
Хусейн шел вперед. Навстречу ему непрерывной вол­
ной двигались пешеходы, всадники, арбы, сзади тол­
кали нетерпеливые путники, спешившие или к вечерней
молитве в мечеть, или для вечерних развлечений в ка­
раван-сарай, славившийся привозными напитками.
Крики погонщиков, гиканье всадников, скрип колес
отвлекали от дум и заставляли настораживаться.
И все же Хусейн не уловил того момента, когда
вся толпа торопливо шарахнулась в одну сторону, туда,
где послышались истошные крики, смятенные возгласы.
Он заметил только, что из самой гущи, расталкивая
скопившихся людей, выехали два всадника и, пригнув­
шись к седлам, стегнули нагайками крупы сытых коней.
Лошади рванулись. Облако пыли взвилось за ними
следом, и оба наездника исчезли в нем. Некоторое вре­
мя можно было еще различить быстрый цокот копыт,
но и его, казалось, завалила густая пыльная туча.
Когда она немного осела, Хусейн подошел к остановив­
шейся в молчании толпе.
— Что случилось? — встревоженно спросил он.
Зеваки охотно расступились перед богато одетым
ученым.
На земле, лицом вниз, неудобно подвернув под себя
руку, лежал высокий, худой человек в темном платье.
— Он не успел вовремя посторониться, — торопли­
во принялись рассказывать окружающие, — одна ло­
239

шадь сбила его с ног, а другая с налету ударила его ко­
пытом. Жив ли он, мы еще не знаем...
Хусейн наклонился над лежащим.
— Не пачкайся, господин,—закричали в толпе,—
мы сами его поднимем! Не порти свое платье!
— Я хаким, — бросил Хусейн, стараясь осторожно
перевернуть пострадавшего.
Несколько человек постарались ему помочь. Старый,
внушительного вида шейх, наблюдая в стороне эту
сцену, повернулся к стоявшему у ближайшей калитки
слуге.

— Спроси у хозяина, не разрешит ли он внести
этого несчастного во двор? Не оставлять же правовер­
ного умирать посреди дороги...
Слуга вместо ответа широко открыл дверь.
Четверо добровольцев внесли пострадавшего и осто­
рожно положили на суфу под деревом.
Двор, видимо, принадлежал богатым хозяевам. Ши­
рокие окна, частью застекленные, частью затянутые тон­
кими бычьими пузырями, выходили в затейливый
цветник, посредине которого тихонько журчал фон­
тан; струи его, переливаясь в предвечернем солнце,
падали в бассейн, где носились веселые красноперые
рыбки.
— Кто хозяин этого дома?—осведомился шейх,
входя во двор следом за Хусейном.
— Наш хозяин был купцом. Он умер в прошлом
году. Теперь все это принадлежит его вдове и дочке.
* — А сыновей не осталось? —поинтересовался шейх.
— Одна дочка.
— Плохо! Такое добро прахом идет!
— Ну, у нас не пойдет, — пробормотал слуга и ото­
шел к суфе, где Хусейн возился с лежащим без чувств
человеком.
Предварительный осмотр показал врачу, что ничего
особенно серьезного не произошло. Сердце билось за­
медленно, как у каждого находящегося в обмороке. Пе­
реломов не было.
Очевидно, больной был просто оглушен и контужен.
Слуги принесли холодной воды, тряпок, немного теп240

глого вина, и врач быстро привел в чувство своего неожи­
данного пациента.
Едва открыв глаза, тот сразу же вскочил, униженно
благодаря и призывая благословение аллаха на Хусей­
на, на тех, кто его перенес во двор, на слугу и на ста­
рого шейха, которого он почему-то посчитал своим глав­
ным спасителем.
Удостоверившись в том, что бедняк отделался толь­
ко испугом и двумя-тремя синяками, Хусейн отошел
вымыть руки над тазом, принесенным молоденькой
остроглазой служанкой. Она подала ему умывание по­
чему-то не около суфы, где стоял врач, а под одним из
окон дома, и так медленно поливала воду из нарядного
китайского кувшина, что молодой человек замешкался.
Двор уж совсем опустел, когда он получил наконец на
руки тонкое надушенное полотенце.
Поблагодарив девушку, мгновенно исчезнувшую с
тазом, Хусейн направился к выходу.
У калитки стоял слуга, держа в руках плащ
Хусейна, сброшенный им, когда он возился с боль­
ным, и какую-то мятую, сложенную в несколько раз
бумагу.
— Великий ты табиб, господин, — почтительно ска­
зал слуга, — ты так быстро взялся за покойника, что
за ним не успели захлопнуться врата рая.
— Ну что ты! — шутя ответил Хусейн. — Разве та­
кие бывают покойники? Его просто оглушил удар
копыта. Ему аллах отмерил не меньше ста лет.
— О нет, не говори, — серьезно сказал его собесед­
ник. — Я сам видел, что веки у него посинели, а это
значит, что он заглянул в сады аллаха... Не забудь
свою бумагу, господин...
Хусейн недоуменно взглянул на письмо, которое ему
протягивал привратник.
— Это не мое.
— Твое, господин. Я поднял его рядом с твоим
плащом.
Хусейн повертел в руках сложенную в несколько
раз и запечатанную бумагу. Никакого адреса на ней
не было. Вскрыть печать, чтобы познакомиться с ее со­
держанием, ученый постеснялся.
16

Смирнова-Ракитина

241

— Может быть, это письмо не мне. а хозяину этого
дома?
Слуга замялся.
— У нас нет хозяина, а старая госпожа писем не
получает...
— Все же ты покажи письмо госпоже.
— Ее нет сейчас в городе. Она только завтра вер­
нется.
— Подержи письмо у себя. Если за ним не придет
никто из заходивших сегодня во двор и госпожа отка­
жется от него, тогда принеси мне. Меня ты найдешь...
— Я знаю тебя, господин. И знаю, где тебя искать.
Хусейн часто получал письма с просьбами о помо­
щи, и его нисколько не удивило бы это происшествие,
случись оно дома.
Хусейн шагнул уже к калитке, когда давешняя слу­
жанка торопливо выбежала снова из дома, остановила
его и отослала привратника.
— Тебя в окно видала молодая госпожа,—зады­
хаясь от бега, сказала она, — она просит тебя не забы­
вать сегодняшний день и шлет тебе на память вот
это. — Девушка торопливо сунула в руку Хусейна свер­
точек, сверкнула глазами, блеснула улыбкой и, позвя­
кивая яркими дешевыми украшениями, убежала.
Хусейн вышел на улицу и развернул сверток. В нем
лежал тончайший китайский шелковый платок и, види­
мо, только что отломанная половинка узорного сереб­
ряного браслета, украшенного бирюзой.
В свои двадцать семь лет Хусейн знал уже немало
женщин, но все это были или рабыни, или жрицы сво­
бодной любви. Та напряженная работа, которой он от­
давался всей душой, не позволяла думать о женитьбе,
о семье, не давала времени приглядываться к дочерям
почтенных хорезмийских семейств.
Сейчас это происшествие с браслетом всколыхнуло
в нем ту жажду любви и счастья, которую не могут за­
глушить ни наука, ни работа.
Оставшийся ему короткий путь до дворца он не
прошел — пролетел и вошел в зал маджлиси с сияющим
лицом легкой, молодой походкой.
242

Хусейн очень привязался к Джафару. Да и для
мальчика его названый брат и учитель был прекрас­
нейшим и удивительнейшим из людей. Несмотря на
свою занятость, Хусейн всегда находил возможность
уделять ему время. Кроме того, что мальчик присут­
ствовал на лекциях по медицине, которые Хусейн читал
своим ученикам, они еще занимались отдельно час или
два в день ранним утром. Затем ученый часто брал его
с собой, когда шел навещать больных. Успехи Джафа­
ра, которому уже исполнилось двенадцать лет, радо­
вали его. Они наглядно свидетельствовали о том, что
живой ум, сметливость, способности и таланты равно
присущи и юношам из народа, так же как и сыновьям
богачей. Одаренность Джафара ставила его неизмеримо
выше всех купеческих и чиновничьих отпрысков, обу­
чавшихся вместе с ним.
Джафар был откровенен, постоянно рассказывал
Хусейну о своих делах и занятиях, а вместе с тем у него
была тайна, в которой он не мог признаться даже
своему любимому брату.
Года полтора назад, играя как-то в саду, Джафар
нечаянно закинул свой мяч в соседний двор.
Стена была слишком высока, чтобы перелезть через
нее без лестницы. Но в ее нижней части, скрытой гу­
стыми зарослями кустарников, зоркий глаз мальчика
заметил небольшую брешь. Расширить ее и пролезть
ужом на ту сторону, где также росли какие-то кусты,
было делом одной минуты.
На старом, заброшенном дворе, куда он попал, не
было слышно ни звука. Можно было подумать, что
полуразрушенный домик, стоявший неподалеку, необи­
таем. Джафар огляделся кругом и, увидав свой мяч иод
стеной, бросился к нему.
— Откуда ты, мальчик? — послышался слабый го­
лос.
Джафар, к своему смущению, только тут заметил
худого, сморщенного старика в такой серой ветхой оде­
жде, что в первую минуту с трудом отличил его от
ствола старой дуплистой чинары, под которой тот стоял.
— Прости меня, дедушка, — пролепетал мальчик, —
мой мяч...
16*

243

— Так это твой мяч? Я собирался поднять его и
бросить через забор, — добродушно заметил старик.
— Я никогда больше не посмею нарушить твой по­
кой, господин, — смущенно сказал мальчик, отступая к
забору.
— С кем ты разговариваешь, отец? — послышался
звонкий, веселый голос. Из окошка выглянуло живое
и подвижное личико девочки лет восьми. — Ого, маль­
чик!— воскликнула она. — Откуда он взялся здесь?
Мальчик, как тебя зовут?
Окно распахнулось шире, и на траву выпрыгнула
худенькая девочка с длинными косичками и узкими,
немного раскосыми глазами, придававшими ее лицу свое­
образную прелесть.
— Это твой мячик? Ой, какой хороший! Мне няня
раз сделала мячик, только меньше и плохой. Из
него шерсть все лезла и лезла. Поиграй со мной
немножко! Ну, хоть минутку! Можно, отец?—Тон ее
голоса был такой просительный, она, видимо, так
обрадовалась, увидав сверстника, так ей хотелось по­
играть, что старик, нахмурившийся сначала, кивнул
головой.
— Ты мне еще не сказал, как тебя зовут, — опять
заговорила девочка.
— Джафар. А тебя?
— Меня зовут Райхана. Мама зовет меня Лала.
А ты можешь звать, как тебе нравится.
— Райхана? Я никогда не слыхал такого имени...
— А я тебя знаю! Ты мальчик доктора, который
вылечил мою маму. У вас в саду есть красивая-красивая тетя, которую зовут Гулнора-бану.
— Это сестра моего брата Хусейна. А откуда ты ее
знаешь?
— Когда я была маленькая, она приходила к нам,
а потом я ее видела, когда лазила на дерево рвать
урюк. Я и тебя тогда видела. Я все думала, как бы
нам с тобой поиграть. Мне так этого хотелось, и вот
наконец ты пришел. Ни отец, ни мама со мной не иг­
рают. Теперь мне не будет так скучно. Ты ведь будешь
приходить? Я все учусь и учусь. Всякому станет скуч­
но. А ты тоже все учишься?—Девочка смеялась и

244

болтала, радостная и довольная, что наконец-то нашла
сверстника.
Старик грустно глядел на детей, оживленно разго­
варивавших между собой. Наконец, отослав под какимто предлогом девочку в дом, он обратился к Джафару,
ласково обняв его за плечи:
— Выслушай меня, мальчик! Я был бы рад, если
бы ты приходил сюда поиграть с Райханой. Бедняжке
очень скучно без подруг и друзей. У нее мало радости
в жизни. Но мне нужно кое-что сказать тебе, сынок.
Ты достаточно разумен, чтобы понять меня. Мы изгнан­
ники. Наше присутствие в городе едва терпят. Все сто­
ронятся нас, как зачумленных, хотя мы и не сделали
ничего плохого и не причинили никому вреда. Твой брат
большой ученый и человек благородной души. Я видел
от него столько добра, что не сумею расплатиться с
ним даже своей жизнью. А общение с нами может стать
причиной его несчастья. Достаточно одного доноса,
чтобы он впал в немилость у хорезмшаха. Твой брат хо­
тел продолжать посещать нас даже тогда, когда в этом
миновала надобность. Но я не допустил этого. Вот по­
чему, хотя мне и очень больно, оттого что Райхане не
с кем играть, я не могу разрешить тебе приходить к
нам...
— Но, — робко возразил Джафар, — я могу при­
ходить к вам тем же путем, что и сейчас. Тогда об этом
никто не узнает. О том, что я бываю у вас, я не скажу
даже брату. Клянусь тебе в этом!
— Делай, как найдешь возможным, дружок, — от­
ветил старик задумчиво. — Мне очень жаль Райхану, и
да простит меня аллах за мою слабость к н^й!
Так неожиданное знакомство превратилось в друж­
бу. И Джафар, не меньше чем к Райхане, привязался
к старому Хасану.
Мальчик скоро понял, так же как понял это в свое
время Хусейн, что старик глубоко образованный чело­
век. Много раз хотелось ему рассказать брату о том,
какие замечательные вещи он узнает от старого Ха­
сана. Много раз он думал о том, чтобы ему как-нибудь
свести их, чувствуя, что оба они обрадуются друг дру­
гу. Но время шло, и мальчик, храня обещание, молчал.
245

Открылась эта тайна неожиданно.
Махмуд, уже давно ставший доверенным секретарем
везира, должен был, по поручению хорезмшаха, ехать
в Джурджан за приглашенными в Хорезм учеными —
ал-Бируни и Абу-Сахлем Масихи. Последний вечер он
собирался провести со старшим братом, поэтому Ху­
сейн, которому надо было еще успеть принять больных,
вернулся домой несколько раньше, чем обычно, и, не
застав Джафара дома, вышел в сад, зная, что мальчик
любит проводить там время за книгой.
Хусейн шел по дорожкам, вдыхая сладкий запах
осенней листвы, спелых яблок и тот неуловимый аро­
мат уставшей от пышного лета земли, который он так
любил с раннего детства.
В саду стояла прозрачная тишина, которая бывает
только осенью, когда природа, исполнившая свой долг,
отдыхает в ожидании зимы. Небо казалось гораздо бо­
лее далеким и более синим, чем летом, и только легкие
тени стрижей стремительно проносились в неведомой
вышине. Хусейну не хотелось голосом своим нарушать
это безмолвие, и он шел, надеясь найти мальчика гденибудь под деревьями.
Неожиданно раздавшийся за кустами смех и легкий
топот ног заставили его насторожиться.
— Я не отдам тебе книги, пока ты не поймаешь
меня, Джафар!—донесся до него задорный голосок, и
вслед за тем на дорожку вылетела девочка. Увидав Ху­
сейна, она сразу же остановилась, закрыв в смущении
лицо рукавом своего простенького платьица.
— Отдай сейчас же, Райхана, — услыхал ученый
сердитый голос Джафара, и прямо на него из кустов
выскочил мальчик. — О Хусейн! — воскликнул он, за­
ливаясь краской.
— Райхана? — повторил ученый, шагнув вперед и
отодвигая от лица девочки руку.—Райхана? Откуда
ты, малютка?—спросил он, пристально вглядываясь
в лицо девочки.
— Я — дочь Хасана, — пролепетала та. — Я уйду, я
не буду тебе мешать, господин доктор.
— Ты совсем не мешаешь мне, детка, — ласково
ответил тот. — Я очень рад тебя видеть в нашем

246

саду. Но мне казалось, что дочку нашего соседа звали
Лалой.
— Это моя мама так звала меня, когда я была ма«
ленькой.
— Я зайду сегодня к твоему отцу, Райхана, — ре­
шительно произнес Хусейн. — Обязательно
зайду.
А сейчас нам надо очень торопиться, Джафар. Нас с
тобой ждут больные...
— Наш великий хорезмшах, кажется, очень дово­
лен тобой, — сказал Махмуд, входя в комнату брата. —
По-моему, он давно носился с мыслью вернуть ал-Бируни, но не хотел в ней признаваться.
Хусейн поднял глаза от стола, отложил в сторону
письмо, которое писал, и удивленно поглядел на брата.
— Посуди сам, — пояснил тот, — легко ли шаху
мириться с тем, что его подданный, замечательный уче­
ный, слава которого гремит повсюду, предпочитает
жить на чужбине и не состоит в его «Академии»? Наш
Ма’мун, помимо всего прочего, человек с хозяйствен­
ной жилкой. Он не выносит, когда что-нибудь ценное
ускользает из его рук и переходит к другим. Для него
нестерпима мысль, что его «собственность», какой он
считает ал-Бируни, содействует славе другого госу­
даря. Нет сомнений, что оп спал и видел, как бы вер­
нуть его в Хорезм, не унижая своего достоинства. Ты
выручил его. Твоя горячая речь на собрании, когда
обсуждали книгу Бируни «Следы, оставшиеся от
прошлых поколений», захватила всех и помогла хорезмшаху. Теперь все выглядит так, будто он приглашает
Бируни не по собственному желанию, а снисходя к
просьбе своего виднейшего ученого.
Хусейн засмеялся.
— Ладно, пусть будет по-твоему! Не стоит спорить
о тайных побуждениях шаха, — улыбнулся Хусейн. —
Главное, что мы добились успеха. Я рад за Бируни.
Он так истосковался на чужбине, а теперь наконец-то
сможет вернуться на родину. Да и для Хорезм^ это
крайне важно. Много ли в Ургенче настоящих ученых?
А именно теперь-то они и нужны. Сама жизнь настоя­
247

тельно требует расширения наших познаний в матема­
тике, механике, астрономии, химии, естествознании.
А вместе с тем посмотри, как подняли в последнее
время голову наши чалмоносцы. Во всех мечетях
только и слышишь исступленные проповеди о том, что
нужна вера, а не наука, что все ученые — безбожники,
что терпение аллаха истощено и его грозный гнев па­
дет на страну. Они оплетают своими сетями шаха, они
запугивают темный народ, внушают ему фанатизм, от
их воплей и угроз оробели даже те, кто искренне любят
и почитают науку. Ты заметил, как осторожны и уклон­
чивы стали их высказывания? Вот когда необходимо,
чтобы ученые смело встали на защиту своих убежде­
ний, рассеяли сгущающийся вокруг нас мрак. Бируни — настоящий борец. Его присутствие, его мужество
укрепят наши ряды. С его помощью мы вступим в бой
против темноты, невежества и фанатизма.
— Мне кажется, ты слишком мрачно смотришь на
положение, — возразил Махмуд. — Имамы и муллы
всегда выступали против науки. Это их кровный инте­
рес. Слепая вера кормит и одевает их. Если паства охла­
деет к мечетям и проповедям — отощает их карман.
— Ты, конечно, прав! Но почему они теперь особен­
но рьяно и согласно пошли в наступление? Ты не ви­
дишь, что им дан приказ со стороны?
Махмуд недоверчиво усмехнулся.
— От кого? Багдадскому халифу нет никакой вы­
годы вмешиваться сейчас в дела Хорезма.
— За его спиной стоят другие, кому интересно се­
ять здесь смуту, чтобы ослабить государство и легче
захватить его потом.
— Ты говоришь о султане Газны?
— Конечно, о нем! Разве ты не знаешь, что он спит
и видит, как бы присоединить Хорезм к своим владе­
ниям?
— Но он занят индийскими походами. Там для не­
го добыча побогаче.
— Жадность хищного зверя не знает пределов.
Кстати, муллы недаром усилили проповедь газавата.
Благодаря ей тысячи хорезмийских сорвиголов уезжа'Ют в
Газну, чтобы принять участие в походах на Индию.
248

Впрочем, у меня есть прямое доказательство того, что
соглядатаи султана следят за всем тем, что происходит
в Ургенче, и вмешиваются в наши дела.
— Какое доказательство? — поинтересовался Мах­
муд.
Хусейн порылся на полочке и протянул брату гряз­
ный помятый листок. В нем было всего с десяток строк.
Но при их чтении лицо Махмуда сразу стало озабо­
ченным.
Содержание письма не оставляло никаких сомнений.
Это были указания тайному лазутчику использовать
присланные, деньги для того, чтобы окружить шаха
своими людьми и неусыпно следить за тем, что проис­
ходит во дворце. Кроме того, ему предписывалось всту­
пить в сношения с недавно назначенным имамом двор­
цовой мечети и пересылать все сообщенные им сведения
автору письма.
— Как попала к тебе эта бумага?
Хусейн рассказал происшествие с опрокинутым ло­
шадью прохожим, которому он подал врачебную по­
мощь.
— Вероятно, он-то и был лазутчиком, а письмо вы­
валилось из его кармана. Если он и обнаружил пропа­
жу, то, понятно, не стал о ней расспрашивать, а по­
старался поскорее скрыться. Я полагал, что письмо при­
надлежит кому-нибудь из обитателей дома, и велел пе­
редать его хозяйке, но она отослала его мне, так как ни­
кто из домашних его не терял. Я прочел бумагу, думая,
что найду в ней указания относительно ее владельца.
И ты видишь, что в ней было.
— Это письмо, несомненно, исходит от Алифа 1 ерати — начальника сыска султана Махмуда. Везир
давно уже подозревает, что Ургенч наводнен его согля­
датаями. Во всяком случае, надо сообщить обо всем
этом везиру. Ты дашь мне эту бумажку?
— Пожалуйста, бери! Но думаю, что даже Сухейли
побоится принять какие-либо меры против лазутчиков
Махмуда.
— Да, я вижу теперь, что приезд ал-Бируни сейчас
прямо необходим. Он лучше, чем кто другой, сумеет рас­
крыть шаху глаза, оказать на него влияние. Но боюсь
249

одного! а вдруг в последний момент он переменит на­
мерение и откажется ехать сюда?
— Не думаю, чтобы это случилось. Во-первых, я
подробно пишу ему, как важно его присутствие, и ты пе­
редашь ему мое письмо, а во-вторых, его ждут в Ур­
генче чудесные новости. Представь себе: отыскались его
жена и дочь. И где же? За этой стеной! —Хусейн про­
тянул руку в сторону дальнего конца сада. — Оказы­
вается, они жили по соседству. В письме я пишу об этом,
но не все можно доверить бумаге. Поэтому ты расска­
жешь ему остальное лично. Представляю себе его ра­
дость. Ведь он считал всю свою семью погибшей. Он пи­
сал мне как-то: «В Хорезме я потерял все, что привязы­
вало меня к жизни». А теперь мое сообщение развеет
его печаль.
— Как в сказке с хорошим концом!—улыбаясь,
воскликнул Махмуд. — Мне будет приятно передать ему
эту новость. На долю послов не часто выпадает удача
радовать людей. Расскажи мне эту историю со всеми
подробностями!
— Конец, я надеюсь, действительно будет хороший,
но сама сказка очень печальная, — ответил Хусейн
грустно. — И нам следовало бы ее знать раньше. Ал-Бируни, бывший ближайшим советником шаха Кята АбуАбдаллаха Мухаммеда, вынужден был бежать из го­
рода, захваченного эмиром Ургенча, отцом нашего хорезмшаха, ему пришлось скрываться некоторое время
в маленьком именье. Там он женился на дочери хо­
зяина. Когда жить в Хорезме стало для него слишком
опасным, он бежал в Джурджан, оставив жену на по­
печение ее родителей. Отец и мать очень скоро умерли,
именье продали за долги, а молодую женщину с груд­
ным ребенком, родившимся уже после отъезда Бируни,
приютил его старый учитель Абдуссамад Аввам ибнАбдуссамад Хаким. Но и его имамы обвинили за ка­
кое-то сочинение в ереси и заочно приговорили к казни.
Старику оставалось только бежать и скрываться. Он
переехал из Кята в Ургенч и поселился здесь под име­
нем Хасана ибн-Хакима. Он живет в городе уже околр
десяти лет, влача самое жалкое существование, ведя
счета какого-то купца и распродавая остатки своей би­
250

блиотеки и книги Бируни, которые удалось спасти его
жене.
Ты помнишь, — продолжал Хусейн,— мы с Гулнорой
рассказывали тебе о тяжело больной молоденькой со­
седке? Только сегодня я выяснил, что это жена ал-Бируни. Догадайся я об этом раньше, он давно уже был
бы спокоен за судьбу своей семьи, да и им не при­
шлось бы испытать столько бедствий и страданий. Но
старик тщательно скрывал от меня, кто они такие. Он
гордо отвергал все мои попытки оказать им денежную
помощь. Так прошло почти четыре года, и только сего­
дня, услыхав, как Джафар называет соседскую девочку
Райханой, и вспомнив, что это же имя я слыхал однаж­
ды от Бируни в Бухаре, в последнее утро нашего не­
долгого знакомства, я настоял на том, чтобы старик мне
рассказал о своей тайне.
— Это удачно, что девочку назвали таким редким
именем, —: улыбнулся Махмуд, — удачно и то, что се­
мья Бируни оказалась по соседству с нами. Истинно
правоверный, конечно, сказал бы, что пути аллаха не-4
исповедимы!..
— Хорошо, если бы эти пути всегда приводили к
человеческому счастью!
— Многого ты захотел! Лучше расскажи, как же
быть со стариком. Ведь приговор над ним, должно быть,
все еще остается в силе?
— Прошло уже около десяти лет. Можно считать,
что истекла давность. Кроме того, он за эти годы напи­
сал выдающийся труд по математике, достойный вни­
мания всех ученых. Вот он!—Хусейн похлопал рукой
по большой пачке бумаги, аккуратно сложенной у него
на столике. — Я успел только перелистать его и то убе­
дился, что это очень значительное произведение. Я уве­
рен, что мы добьемся его помилования и вся эта печаль­
ная история окончится радостной встречей...
— Ну, с такими новостями я моментально уговорю
ал-Бируни, даже если он колеблется переехать в Хо­
резм!— весело заявил Махмуд.
— Мне кажется, что он все равно и без новостей
приехал бы...
251

После отъезда Махмуда Хусейн ходил сам не свой
от предвкушения близкой встречи с Бируни, с челове­
ком, который так много значил в его жизни. Но вне­
запно эта светлая радость была омрачена.
С того времени, как ему передали половинку сере­
бряного браслета, мысли молодого ученого непрестанно
возвращались к той, которой принадлежало это укра­
шение. Он никогда не видал ее, не знал даже ее имени,
но воображение постоянно рисовало ему прекрасную мо­
лодую девушку, один взгляд которой дает райское бла­
женство. Если бы Хусейн верил в колдовство, то поду­
мал бы, что в половинке маленького изящного обруча
заключены непреодолимые чары. Его постоянно тянуло
на ту улицу, где жила незнакомка, и, куда бы ему ни
случалось идти, он, сам себе не отдавая в этом отчета,
сворачивал к ее дому. Подходя к нему с бьющимся
сердцем, он тешил себя надеждой, что на этот раз свер­
шится чудо: молодая ханум подаст ему знак, бросит
цветок, ленту, записку... Но ворота были наглухо закры­
ты, никто из слуг не стоял около них, и дом казался не­
жилым. Печаль овладевала Хусейном, но все же он
снова и снова возобновлял свои бесплодные прогулки.
Во время одной из них он случайно встретился с от­
цом своего ученика — имамом Абу-Рустамом Саидом.
Остановив молодого человека и выразив ему благодар­
ность за внимание к сыну, имам между прочим спросил:
— Я слышал, что ты хлопотал перед нашим повели­
телем о возвращении в Хорезм ал-Бируни?
— Я действительно высказал свое скромное и ни­
чтожное мнение по этому поводу, но вся мудрость ре­
шения принадлежит нашему повелителю, соблаговолив­
шему милостиво выслушать меня, — ответил Хусейн.
— Ты хорошо сделал, сын мой! Ал-Бируни принад­
лежит к тем истинно правоверным мусульманам, кото­
рыми гордится ислам. Ты, вероятно, читал его послед­
нюю книгу?
Хусейн не знал, о какой книге идет речь, и имам
пообещал прислать ее на следующий же день с Руста­
мом.
Получив ее и взглянув на заглавие, Хусейн едва не
выронил книги из рук. Она называлась «Апология га-

252

завата». Та самая «Апология», которую он отказался
писать, еще будучи мальчишкой, в Бухаре, считая, что
нет для честного ученого большего унижения, как вос­
хвалять войну и мракобесие. И вот теперь эту книгу,
написанную не кем-нибудь, а замечательным ученым,
его другом, он держит в руках!
Это было так страшно и неожиданно, что Хусейн не
знал, что и подумать. Он отбросил книгу в сторону и
сжал руками голову.
Газават — священная война против неверных, ше­
стая рукна (столп) ислама, включенная в коран араб­
скими завоевателями, возмечтавшими захватить весь
мир, — одно это слово возбуждало отвращение ученого.
Оно вызывало в его представлении картины резни, на­
силий, разрушенных городов, потоков крови, гор тру­
пов, влекомых в рабство женщин и детей. Как мог все
это восхвалять в своей книге ал-Бируни? Или Хусейн
слишком мало его знал, ошибался в нем? Первое впе­
чатление бывает обманчиво, да и книги, оказывается,
можно писать не искренне, а только ради денег! Но для
чего написано это произведение? Может быть, Бируни
надоело жить в Джурджане и он захотел переехать в
Газну? Ему нужно было для этого заслужить милость
султана Махмуда, ревнителя веры, наполняющей его
подвалы золотом и драгоценностями! Ни в одном из сво­
их писем Бируни ни разу не упомянул об этой книге.
Значит, он хотел скрыть ее... Значит, он сам понимал,
какую подлость делает!.. Теперь только Хусейн ощутил
в полной мере, какую истину выражает народная пого­
ворка, гласившая, что рана от топора легче раны от
слова. Никакая роза, присланная самой прекрасной де­
вушкой в мире, не смогла бы его утешить. К тому же
начиналось лето, все разъехались из города, и Хусейн
перестал посещать улицу, куда еще недавно его так
влекло.

А лето в этом году выдалось знойное. Большинство
состоятельных жителей города разъехалось по своим
поместьям и загородным усадьбам.
К своему немалому удивлению, Хусейн получил вы253

сочаишее приглашение поселиться на все летнее время
в одном из богатых имений хорезмшаха. Поместье это
славилось своими садами и виноградниками, снабжав­
шими шахские кладовые и подвалы. При нем был об­
ширный дом, предоставленный всецело в распоряжение
ученого. Не раздумывая долго, Хусейн выехал туда со
всей своей семьей и несколькими учениками.
Великая честь, оказанная Хусейну, объяснялась
весьма деловыми соображениями. Управляющему шах­
скими имениями было прекрасно известно, что поместью
угрожает безводие. Капризный Джейхун, часто меняю­
щий свое русло, вот уже несколько лет как все дальше
отходил в пески. Орошать сады, виноградники и поля
становилось все сложнее и труднее. Растительность сох­
ла и погибала. Необходимо было срочно провести новые
каналы и арыки, иначе прекрасное доходное имение про­
пало бы окончательно. Хусейн обладал обширными зна­
ниями в области оросительных сооружений. Ему можно
было доверить сделать план дорогостоящих работ. По­
селив его в имении, шах и его управляющий могли быть
спокойны.
Но бедствие коснулось не только имения, погибали
все окрестные селения. Крестьяне, как могли, боролись
с наступающими песками. Они изрыли землю сетью
мелких арыков, но это оказалось только растратой дра­
гоценной влаги. Вода, едва войдя в такой арычок, тут
же впитывалась в землю или же испарялась, не пройдя
и половины пути до посевов. А большой арык, раньше
сбрасывавший на крестьянские поля кое-какие излиш­
ки влаги, год от году становился все мелководнее.
Грустное зрелище открылось взорам Хусейна, когда
он посетил одну из соседних деревень. Еще недавно
плодородная земля теперь заносилась песками, превра­
щалась в солончаки. Хирели и сохли сады. Некоторые
крестьяне уже побросали свои домишки и ушли куда
глаза глядят. Другие знали, что рано или поздно они
обречены последовать этому примеру. А сравнительно
на недалеком расстоянии река продолжала равнодушно
катить свои мутные воды, незначительной части кото­
рых было бы достаточно, чтобы оросить тысячи полей.
Положение в деревне казалось столь безнадежным,
254

что даже сборщик налогов, явившийся для взыскания
недоимок, покряхтев и посопев, махнул рукой и повер­
нул вспять своего верблюда.
Хусейн сознавал, что от его знаний и энергии зави­
сит не только сохранение шахского добра, но и спасение
сотни хозяйств. Инстинктом почувствовали это и кре­
стьяне. Они приходили на рассвете и молча усажива­
лись на земле у ворот шахского Поместья в ожидании,
когда ученый выйдет к ним. Дома им делать было не­
чего. Жалкие всходы выгорели, скот съеден, а для ухо­
да за одним-двумя фруктовыми деревьями вполне хва­
тало женщин и детей. Каменные лица крестьян не выра­
жали ничего. Казалось, нужда до того придавила их,
что и сборщика налогов, и песчаную бурю, и голодную
смерть они примут с одинаковым равнодушием. Но
все же их глаза оживлялись, когда появлялся Хусейн
в сопровождении Рахмата, несущего измерительные ин­
струменты. По-видимому, они ждали чуда от молодого
ученого.
Хусейн замечал, что служащие поместья шептались
за его спиной, удивляясь тому, что он так пренебрегает
интересами своего повелителя и возится с землей ни­
щих. Но Хусейн не принимал к сердцу этих разговоров,
а догадливый Рахмат пустил слух, будто хозяин его на­
чал с деревенских полей потому, что подозревает, не вы­
сасывают ли они влагу из арыков поместья.
Хусейн вымерил всю площадь деревенской земли,
сделал топографическую съемку, проверил все грунты
и тогда только занялся вычерчиванием плана.
Ему хотелось создать систему местного орошения,
при которой головной арык имения излишками своей
воды постоянно питаЛ*бы и поля крестьян. Ученый по­
нимал, что бедному, обезлюдевшему селению не спра­
виться самостоятельно с такой большой работой, как
рытье обводного канала. Только мощный водный по­
ток мог обеспечить их поля влагой.
Хусейну приходилось хитрить. Если бы о его замы­
сле узнал управляющий, в Ургенч немедленно полетели
бы доносы. Следовало до поры до времени молчать,
скрывая свои мысли даже от учеников. Вместе с тем до
начала работ над каналом для имения было еще далеко.
255

управляющий рассчитывал провести их зимою, а вода
крестьянам нужна была немедленно.
Хусейн вьциел из этого положения так: в десяти
шагах ниже будущего большого канала крестьяне дол­
жны были выкопать небольшой, маломощный арык, ра­
ботающий от старинного чигиря1. На год-два этого
скудного запаса воды хватило бы. На случай, если река
отодвинется дальше, можно было прокопать арык не­
сколько длиннее и переставить чигирь. Замысел ученого
состоял в том, что едва вода поступит в большой отвод­
ный канал шахского имения, как она немедленно раз­
моет те десять шагов мягкого грунта, которые отделяют
ее от деревенского арыка, и вся система невольно соеди­
нится с системой, питающей имение. Разделить ее уже
будет невозможно, да и не нужно, так как при рассчи­
танной Хусейном мощности канала поля крестьян бу­
дут орошаться за счет не используемых имением излиш­
ков.
Крестьяне занялись подготовкой кетменей и мотыг.
Теперь каждый день приходил только один деревенский
шейх, маленький хромой хорезмиец, желтолицый, узко­
глазый, с реденькой седоватой бородкой. Он усаживался
у порога и неотрывно глядел на работающего над черте­
жом Хусейна. Изредка он вздыхал, качал головой и
прищелкивал языком.
Работа Хусейна казалась ему магическими закли­
наниями, которыми тот отгонял злых духов, протянув­
ших свои цепкие лапы к их несчастной земле. Он даже
спросил однажды, будет ли волшебный лист бумаги
действовать и на сборщика налогов. Хусейн засмеялся,
а старый шейх, грустно покачав головой, сказал:
— Нет на свете духа злее его. Он уходит от нас
только тогда, когда мы умираем от голода, но доводит
до этой смерти он сам. Вот сейчас сборщик уехал, а
если мы проведем арыки и наши поля опять начнут при­
носить хлеб, сборщик, наверно, переселится к нам...
Хоть бы год нам не видеть его...
Когда наконец крестьяне приступили к работе, Ху­
сейну пришлось выдавать им ежедневно по десяти дир1 Чигирь — водоподающее колесо.

256

хемов на общественную похлебку, иначе изголодавшиеся
бедняки не смогли бы выбросить и одной корзины
земли.
Передав заготовленные им рисунки и чертежи уче­
никам, Хусейн поручил им присматривать за работами.
Самому ему пришлось заняться делами шахского поме­
стья. Ученики удивились поручению и спросили Ху­
сейна:
— Учитель! Ведь это не медицина и не философия!
Чем мы здесь можем помочь?
— Это философия нащей жизни, — улыбаясь, отве­
тил Хусейн. — Вдумайтесь только, сколько бесконечных
философских вопросов может возникнуть в связи с этим
жизненным случаем. Кроме того, здесь есть и элементы
медицины. Разве вы не понимаете, сколько человече­
ских жизней вы спасете, пустив на деревенские поля
воду? Я же не раз говорил вам, что задача медицины
не только в том, чтобы лечить болезни, но и в том, что­
бы предупреждать их. Кроме того, не думайте, пожа­
луйста, что наука и жизнь существуют оторванно друг
от друга. Пусть те из вас, кто интересуются медициной,
подумают, скольких людей они избавляют от голодной
смерти, а философы могут на досуге сравнить течение
воды в арыках с течением нашей жизни.
Хусейн говорил шутливо, ученики отшучивались в
свою очередь.
— Но мы же не справимся с незнакомой нам рабо­
той, учитель!
— Если вы отнесетесь к ней со вниманием, то, без­
условно, справитесь, не так уж она сложна... К тому же
один индийский мудрец сказал: «Только тот может на­
зываться настоящим учителем, кто умеет на опыте по­
казать то, чему он учит. Только тот есть достойный уче­
ник, кто, переняв от своего учителя опыт, сумеет при­
ложить его к делу». Вот я и жду от вас доказательства
того, что я настоящий учитель, а вы достойные уче­
ники...
Хусейн засмеялся, а ученики, так и не поняв, пошу­
тил ли он, говоря, что в этой работе есть и философия
и медицина, отправились на поля приглядывать за тем,
как идет рытье арыков.
17

Смирнова-Ракитина

257

В Ургенче для ал-Бируни по распоряжению хорезмшаха был приготовлен большой дом. Но Абдуссамад
медлил перевозить туда семью ученого. Втайне он бо­
ялся, не завел ли себе Бируни новой семьи и не отка­
жется ли жить со старой.
Своими мыслями он не поделился даже с Хусейном,
но тот и сам догадался о них. Молодой ученый, несмот­
ря на свои сомнения и боль, причиненную книгой Би­
руни, постарался найти выход из положения. Он при*
гласил старика с семьей к себе в шахское имение, чтобы
первая встреча с возвращающимся изгнанником произо­
шла там. На это Абдуссамад дал свое согласие.
Ежедневное общение с умным и всесторонне образо*
ванным стариком доставляло Хусейну истинное на­
слаждение. Особенно ценил он в нем широкое свободо­
мыслие, полное отсутствие предрассудков и суеверий.
— Я понимаю теперь, почему тебя, достопочтенный
Абдуссамад, обвинили в ереси, — посмеивался Ху­
сейн, — ты даже в коране отыскиваешь цитаты, оправ­
дывающие вольнодумство. Конечно, это больше всего
злит чалмоносцев, не знающих, как тебя опроверг­
нуть.
— Преимущество моей уединенной жизни, дорогой
друг, состояло именно в том, что я мог мыслить так,
как подсказывали мне мой разум, мое сердце и моя со­
весть. Я никому не должен был отдавать отчета в своих
мыслях. В этом лучшая сторона нищеты, — серьезно от­
ветил старик.
На всю жизнь осталось для Хусейна памятным это
лето, наполненное трудом, беседами с учениками, друж­
бой с этим мудрым стариком.
Деревья в огромном саду поместья были оплетены
виноградом. Лозы его где-то высоко над землей соеди­
нялись, как своды, дорожки превратились в зеленые ко­
ридоры, а площадки — в бесчисленные беседки. Каж­
дый день молодежь открывала все новые и новые чудес­
ные уголки в этом удивительном саду, служившем до
сих пор только прихотям его владельца.
По вечерам Хусейн выходил на террасу того крыла
усадьбы, где жила семья ал-Бируни. Все его восемь уче­
ников рассаживались на ее каменных ступенях. Из от­
258

крытого окна выглядывало лукавое личико Райханы, а
за ней смутно виднелся силуэт ее матери. Покончив со
своими работами, Рахмат также присоединялся к обще-’
ству.
Чаще всего Хусейн упрашивал Абдуссамада расска­
зать о его путешествиях и о жизни при дворе Афригидов — кятских хорезмшахов, где старик провел свою мо­
лодость. Абдуссамад был превосходным рассказчиком,
умевшим живо и красочно описывать события и свои
впечатления, так что его всегда слушали с напряженным
вниманием.
Иногда возникали философские и научные споры.
Здесь впервые попробовал Хусейн изложить свои фило­
софские взгляды. Не убеждая никого, а словно бы бесе­
дуя с самим собой, Хусейн развертывал свои представ­
ления о мире:
— Бытие не имеет границ, оно не имеет и рода. Нет
в мире вещи более всеобщей, чем бытие. Оно не имеет
контура, потому что нет вещи более известной, чем оно.
Бытие есть то, после чего идут все вещи. Но все то, что
начинает существовать, имеет материальную причину
своего возникновения. Все то, что начинает быть после
того, как его не было, имеет, без сомнения, материю, так
как все порожденное должно, по необходимости, до
своего порождения быть подготовленным материально,
возможным само по себе... Я думаю, — помолчав, про­
должал Хусейн, — что все существующее* имеет троякое
бытие — или до вещей, или в вещах, или после вещей.
До вещей оно существует как замысел. В вещах все су­
ществующее получает очевидное бытие, то есть вечно
творимый мир становится действительностью. А после
вещей бытие их остается в уме человека в форме поня­
тия о них...
— А бог?—тихо спросил кто-то из учеников.—
Какова роль всевышнего в нашей жизни?
— Опытом мы можем познавать только такие пред­
меты, существование которых зависит от породивших
их причин. Стремясь познать причину причины суще­
ствования всего, мы сталкиваемся с мыслью о боге.
О боге — как о первопричине всего существующего.
— Я не совсем понимаю тебя, учитель, — заметил
17*

259

Рустам. — Разве мир возник не по воле бога и разве
бог является таким же бытием, как и все остальное?
— Я полагаю, — ответил из темноты задумчивый го­
лос Хусейна, — что мир возник в силу непреложной не­
обходимости и, следовательно, он так же вечен, как и
первопричина...
— Не ошибаешься ли ты, учитель?—послышался
опять голос Рустама. — Если мир так же вечен, как бог.
то как же мог вседержитель создать его в шесть дней?
Кроме того, вспомни: коран говорит, что «один бог су­
ществовал прежде мира, один бог останется, когда
низвергнувшиеся небеса уничтожат Землю. Он первый
и последний. Он видимый и невидимый. Он всемогущ и
премудр. Он все знает и все может...»
— Хусейн, сын мой, — прервал Рустама голос ста­
рого Абдуссамада, — я что-то плохо чувствую себя. По­
моги мне, пожалуйста, подняться и проводи в дом.
Хусейн бросился к нему.
Старик заохал, опираясь на руку молодого чело­
века, но едва вошел в дом, выпрямился, оставил его
руку и шепнул:
— Друг мой, я никогда не боялся за себя, но за
тебя боюсь. Прошу тебя, давай говорить о твоих фило­
софских взглядах с глазу на глаз.

На полях поместья началась жатва.
С раннего утра до темной ночи сотни оборванных
крестьян и крестьянок, согнанных со всей округи, жали
чужой хлеб под палящими лучами солнца. За работу
им полагалось два раза в день по миске жидкой холод­
ной похлебки.
На току все было готово к молотьбе. Ждали только
первого сухого снопа.
Управитель поместья, дородный мужчина с одутло­
ватым серым лицом, в свободное время предававшийся
всем доступным в деревенской глуши порокам, бегал по
полям и подстегивал нагайкой нерадивых работников.
В первый же день молотьбы за Хусейном прибежал,
обливаясь слезами, деревенский староста. Ученый мгно­
венно собрался, прихватил ящик с лекарствами и побе­
260

жал за ним. Сильный и молодой, он едва поспевал за
хромым стариком.
На полях крестьяне грузили на арбы снопы пшени­
цы. Вереницы повозок медленно тянулись к токам, боль­
шим, хорошо утоптанным площадкам. Подходя к одному
из них, Хусейн успел рассмотреть, как полуголодные,
такие же измученные, как и их хозяева, волы лениво
проволакивали по расстеленным колосьям катки из свя­
занных вместе тяжелых бревен. Женщины выгребали
обмолоченное зерно, провевали его на огромных, подве­
шенных к треногам решетах и ссыпали в мешки. Кругом
бродили, помахивая плетями, многочисленные над­
смотрщики и внимательно приглядывали за тем, чтобы
люди работали не поднимая головы и не рассовывали
бы по карманам и пазухам зерно.
Чуть в стороне от тока, на куче отброшенной соло­
мы, лежал смертельно бледный мальчуган, единствен­
ный сын старосты. Мать сидела у изголовья мальчика,
заслоняя его от солнца. Слезы наполняли ее глаза, но
не текли, а терялись в глубоких морщинах дочерна
загорелого лица. Она взмахивала руками, словно боль­
шими черными крыльями, стараясь отогнать назойли­
вых мух, как коростой облепивших мальчика.
— Ноги.. — задыхаясь, пролепетал староста, протя­
гивая руку в сторону тока. — Он попал под каток...
Хусейн взглянул в том направлении, куда показы­
вал старик.
На перекладине ярма сидел уже другой малыш, за­
менивший пострадавшего Ульмаса, и погонял острой
палкой тощих волов.
Хусейн наклонился к ребенку.
Осторожными движениями ощупал он пыльные ноги
мальчика и одну из них тут же обернул лубком, крепко
забинтовав.
Мальчик, не открывая глаз, тихо стонал.
Потом Хусейн поднялся с соломенного ложа и ото­
звал отца в сторону.
— Во второй ноге раздроблены все кости от колена
до ступни. Это нельзя вылечить. Я могу только отре­
зать ногу. Немного ниже колена...
Отец молча глядел в землю.
261

— Я никогда не видел, чтобы такие переломы сра­
стались, — продолжал Хусейн, — а если бы даже какимто чудом это и случилось, сын твой не сможет ступать
на эту ногу. Он будет еще более хромым, чем ты. Без
костыля ему не обойтись.
— Безногий не может быть земледельцем, — про­
шептал крестьянин. — Ему лучше умереть сейчас, сразу,
чем медленно умирать от голода.
— Поверь, друг, будь это в моих силах, я спас бы
ногу твоему сыну. Ты погляди сам — она смята у него
в лепешку, из кости вытек мозг, нога все равно будет
сухая... — У Хусейна сжималось горло, но он убеждал
себя быть решительным. Все говорило за то, что иного
выхода не было.
Мать по-прежнему взмахивала руками, отгоняя мух.
Раздробленная нога мальчика распухла, посинела и ле­
жала на соломе, как чужая, словно была уже отрезана.
— Подождем резать до завтра, — мягко сказал уче­
ный удрученному отцу. — Посмотрим утром, как он бу­
дет себя чувствовать. Только не беспокойте его, не пе­
реносите...
Хусейн дал мальчику немного крепкого вина, чтобы
привести его в чувство, прибавил туда для успокоения
боли несколько капель мандрагоры и ушел с тяжелым
чувством своей беспомощности.
«Завтра, вероятно, отец одумается и согласится на
операцию. Во всяком случае, до тех пор заражение еще
не наступит, — думал он, — впрочем, ведь и ампутация
тоже не верное средство спасения. Сколько людей уми­
рает после нее».
Ночью мысли о несчастном мальчике мешали ему
спать, и рано утром он отправился его проведать. Но,
еще не дойдя до тока, он увидел людей, тащивших но­
силки в сторону деревни, и поспешил им наперерез.
— Зачем вы его уносите?—с упреком спросил Ху­
сейн. — Ведь я же сказал, чтобы его не трогали до моего
прихода.
— Теперь об этом уже нечего беспокоиться, госпо­
дин, теперь его можно нести, — спокойно ответил ему
незнакомый седобородый человек с умным, энергичным
лицом, следовавший за носилками,
262

Хусейн хотел обратиться к нему за разъяснениями,
но тот свернул на боковую тропинку и быстро исчез из
виду.
«Неужели мальчик умер?—с ужасом подумал моло­
дой ученый. — Пожалуй, надо было вчера же сделать
ему операцию. Нельзя было оставлять его в таком со­
стоянии. Меня ввел в заблуждение его спокойный сон
и восстановившийся пульс. С моей стороны это непро­
стительная оплошность!»
Закусив губу, Хусейн вошел следом за носилками
в дом, едва не стукнувшись головой о низкую прито­
локу.
Из темной конуры навстречу входящим с шумом
шарахнулись куры, где-то заблеял козленок.
Мужчины, поставив на пол носилки, тут же заторо­
пились. Им надо было вернуться на ток, пока еще не
вышел управитель.
Глаза Хусейна с трудом привыкли к полумраку хи­
жины. Свет в нее проникал только через дверь, а дверь
загораживал сам хозяин. Хусейн подошел к носилкам и
приподнял руку ребенка, думая по ее состоянию опре­
делить, когда наступила смерть. Но рука мальчика
была теплой и немного влажной. В ней ясно прощупы­
вался пульс. Мальчик спокойно спал. Хусейн перевел
глаза на ноги. На одной из них он заметил свои вче­
рашние бинты, а другая, запакованная в залитые белой
глиной тряпки, напоминала своей толщиной бревно, от
которого вчера пострадала.
— Кто его лечил?—шепотом спросил Хусейн.
— Мутатабиб1 Муслим. Он всю ночь собирал ко­
сточки Ульмаса, а утром завязал ногу и велел нести до­
мой.
— Собирал косточки?—удивился Хусейн. — Он
разрезал ногу?
— Нет. Придя, сказал так: «Попробую собрать ко­
сточки». Но ничего не резал.
— Я хочу с ним поговорить.
— Он уже ушел. Ты же видел его!
— А когда вернется?
1 Мутатабиб — знахарь,

263

— Обещал заглянуть через две недели. Сказал, что
кость срастется и ногу отнимать не надо. Просил пере­
дать тебе, чтобы ты не беспокоился и не гневался на
него за то, что он не послушался тебя.
Хусейн задумался над словами знахаря.
Сам он, ученый врач, изучивший труды Гиппократа,
Галена, Цельзия и знаменитых арабских медиков, счи­
тал, что ампутация в данном случае неизбежна и не­
обходима. Так гласила официальная, непогрешимая нау­
ка. Но вот является деревенский костоправ, никому не
известный, кроме окрестных жителей, наверное, никогда
в жизни и не слышавший о великих медицинских свети­
лах и даже навряд ли знающий грамоту, и решительно
отвергает ампутацию, берясь без нее вылечить постра­
давшего мальчика. Кто же тут прав?
«Откуда у мутатабиба такая уверенность в себе? —
думал Хусейн. — Это может дать лишь огромный опыт.
В деревне ведь часто ломают кости и обращаются толь­
ко к костоправу. И, наверное, не один личный опыт1
Поколения знахарей от глубокой древности передавали
по наследству друг другу свои медленно накапливав­
шиеся знания, непрерывно совершенствуя их. Так со­
здавалась народная медицина. И вовсе не следует пре­
небрегать ею. Пусть это только опыт и наблюдатель­
ность, но наши оторванные от опыта и практики умо­
зрительные теории не имеют даже этого. Нет, без­
условно, кое-чему можно поучиться и у знахарей. Во
всяком случае — посмотрим! Если у мальчика подни­
мется жар, — продолжал он думать, — можно будет
сделать операцию. Только надо пока что подкрепить
его».
Хусейн сунул несколько серебряных монеток матери
Ульмаса с твердым наказом хорошо кормить его.
В течение ближайших двух недель он ежедневно за­
ходил к больному и внимательно следил за его состоя­
нием. Но жар не поднимался. Не было никаких призна­
ков гангрены. В минуты бодрствования мальчик был
оживлен и весел. Ноги почти не беспокоили его. Но
срастались ли в них кости? Этот вопрос не выходил из
головы Хусейна.
Старый мутатабиб пришел ровно через две недели.
264

Хусейн в этот день с утра сидел у мальчика. Моло­
дой человек низко поклонился костоправу, приветствуя
его старость, и тот с достоинством ответил ему, прило­
жив руку к сердцу.
Два врача — старый и молодой — настороженно и
с интересом приглядывались друг к другу. Для каж­
дого из них момент был решительным.
Мутатабиб острым, словно бритва, ножом взрезал
засохшие, твердые как камень тряпки и решительно
отвернул их. В глубине наслоений лежала прямая, ров­
ная нога, а не вялый мешочек костей, каким видел ее
последний раз Хусейн. Она ничем не отличалась от
второй ноги, разбинтованной Хусейном. Только кожа
на ней шелушилась и казалась бледноватой от слабо
циркулировавшей крови. Оба врача по очереди нало­
жили на ноги легкие лубки из древесной коры и забин­
товали их.
С первого же взгляда на раздробленную ногу Ху­
сейн понял, что чудо совершено. Кости ноги восстанов­
лены, и если она даже будет короче той, которую лечил
он сам, то все же это будет нога, а не обрубок, к кото­
рому надо привязывать деревяшку.
Старик передал матери мальчика банку мази и бу­
тылку жидкости для приема внутрь.
Оба врача вышли вместе.
— Ты великий целитель! — воскликнул восхищен­
ный Хусейн. — Ни один знакомый мне врач не сумел
бы вылечить такое тяжелое увечье! У мальчика были
раздроблены все кости. И ты их срастил так, что ни
одна не сдвинулась с места! Умоляю тебя, объясни, как
это ты делаешь! Я заплачу тебе столько, сколько ты
скажешь.
Знахарь сначала нахмурился, но, поглядев на взвол­
нованное лицо Хусейна, улыбнулся.
— Сын мой, я обещаю научить тебя этому искус­
ству в том случае, если мальчик, как я предполагаю,
пойдет. Если же нога у него будет сухой или очень ко­
роткой, наука моя тебе не нужна. Подожди три недол­
гих недели. После первых же шагов ребенка я буду к
твоим услугам...
И старик, как и в первую встречу, решительно свер­
265

нул с дороги в сторону, на тропинку, идя прямой, твер­
дой и уверенной походкой.
«Прав-то оказался не я, а этот простой деревенский
костоправ, — размышлял Хусейн на обратном пути. —
Сколько неожиданностей таит в себе жизнь! Конечно,
в книгах заложены огромные знания. Но это далеко еще
не все. Никогда не следует то, что говорится в них, об­
ращать в непререкаемую догму, вроде корана. Необхо­
димо все проверять на практике и всюду отыскивать но­
вые пути. Учиться надо, как видно, всегда, всюду и у
всех!»
Хусейну припомнился один знакомый ему зодчий,
пользовавшийся громкой славой. Однажды он откро­
венно признался, что большей частью своих успехов
обязан простым каменщикам, нередко исправлявшим
своим опытом его грубые просчеты.
Подходя к дому, Хусейн еще издали заметил у во­
рот имения нескольких всадников. Они приостанови­
лись, очевидно не зная, полагается ли здесь въезжать
во двор верхами. Хусейн поспешил подойти поближе.
— Хусейн!—услышал он знакомый и милый голос
брата.
Сияя улыбкой, Махмуд спрыгнул с лошади и бро­
сился к старшему брату.
— Как хорошо, что ты приехал! Мы заждались
тебя. Мать очень соскучилась, — радостно говорил Ху­
сейн, обнимая Махмуда.
— Ну, это не моя вина, что мы так задержались,
хотя наш уважаемый гость и стремился сюда на крыль­
ях нетерпения. — Махмуд обернулся и подтолкнул Ху­
сейна к рослому, худощавому мужчине, который, спе­
шившись, подходил к братьям.
— Ибн-Сина, друг мой!—срывающимся голосом
проговорил тот, протягивая к нему руки.
— Бируни!—вскрикнул Хусейн, чувствуя, как
сердце его обливается горечью и болью. Как ему хоте­
лось бы забыть то, что он узнал о его предательстве,
о его гнусной книге... Как хотелось бы не думать ни о
чем таком в эту долгожданную минуту встречи!
266

Разомкнув объятия, Хусейн и Бируни оглядели друг
друга. Десять лет не прошли бесследно для обоих.
Юность Хусейна и молодость Бируни остались в про­
шлом. Сейчас двое зрелых мужчин испытующе смот­
рели, ища следов того, что осталось у каждого в па­
мяти.
Лицо Бируни было по-прежнему живым и нервным,
лишь появилось несколько морщин да шире стала седая
прядь, делившая пополам его смоляно-черные волосы.
Но весь облик его приобрел мужественность и закон­
ченность. Исчезла былая угловатость. Прежние резкие
манеры сменились спокойными, плавными движениями,
несколько мягче стал голос, удлиненные глаза горели
прежним пронзительным и неугасимым светом. Бируни
улыбнулся, и Хусейн заметил у его век невеселые глу­
бокие складки.
Хусейн тоже изменился. Лицо его потеряло мягкие
очертания, свойственные юности, а сам он вытянулся и
похудел. Стройная фигура его казалась высокой даже
рядом с рослым Бируни. Но годы не успели еще оста­
вить на нем своих неизгладимых печальных следов. Его
тонкое смуглое лицо с надломленной бровью и серые
глаза с длинными ресницами живо напомнили гостю
задумчивого мальчика, встреченного им в библиотеке
Саманидов.
— Как я рад видеть тебя! — ласково проговорил
Бируни. — Ты все такой же.
— В Ургенче нам сообщили, — весело заявил Мах­
муд, — что мы можем ехать сюда, здесь всем должно
хватить места. Мы и почтенного Абу-Сахля уговорили
погостить с нами.
Хусейн живо обернулся. Третий всадник тоже спе­
шился и стоял около Махмуда, с улыбкой наблюдая
встречу старых друзей.
Бируни подвел Хусейна к своему спутнику.
— Вот это Хусейн ибн-Абдаллах ибн-Сина, кото­
рому мы обязаны своим приездом в Хорезм! Он благо­
детельный гений моей семьи и мой лучший друг! —
Бируни повел рукой в сторону Хусейна, а затем по­
глядел на товарища. — А это мой покровитель и настав­
267

ник—Абу-Сахль Иса ал-Масихи, ему я также обязан
очень многим...
Хусейн почтительно поклонился и внимательно
оглядел приезжего. О христианине ученом Абу-Сахле
Масихи, выдающемся философе, математике и астро­
номе, он слышал много, читал его книги и трактаты,
расспрашивал о нем в своих письмах к Бируни. Настаи­
вая на его приглашении в Хорезм, он никак не думал,
что Абу-Сахль тот самый маленький беспокойный чело­
вечек, которого он неоднократно встречал в книжных
лавках Бухары. Ко времени отъезда Хусейна он тоже
исчез из города, но в памяти юноши остался его прон­
зительный голос, его порывистые движения и добрые,
простодушные голубые глаза.
Сейчас он постарел, пополнел, но был все так же
стремителен в движениях, а его светлые глаза, столь
необычные на Востоке, смотрели по-прежнему ласково и
восторженно.
Абу-Сахль тоже узнал Хусейна, и по его узким гу­
бам пробежала довольная улыбка.
Меж тем слуги приняли лошадей и широко распах­
нули ворота.
Хусейн повел гостей к той части дома, которую за­
нимали близкие Бируни.
Несмотря на нетерпение, а может быть, именно бо­
рясь с ним, Бируни нет-нет да и замедлял шаг, а иной
раз даже останавливался, продолжая с Хусейном поле­
мику, поднятую в его последнем письме.
Около самой террасы Бируни остановился. Весь
бледный и напряженный, смотрел он на спускающегося
по ступенькам Абдуссамада. Наконец, рванувшись к
нему, обнял его маленькую сухую фигурку, и слезы, та­
кие неожиданные для насмешливого, колючего Бируни,
залили его лицо.
Хусейн отвел глаза.
В дверях дома, вцепившись руками в косяк, стояла
едва живая от волнения жена Бируни. Около нее жа­
лась бледная, перепуганная и молчаливая шалунья
Райхана. Тут только понял Хусейн, как необычайно по­
хожа на отца его дочка. Словно какой-то замечатель­
ный художник написал миниатюру с юного Бируни. Но
268

здесь его резкие черты были сглажены очаровательной
женственной мягкостью.
Абдуссамад повернул Бируни к террасе, слегка под­
талкивая его.
Шагая через две ступени, Бируни бросился к двери.
— Адалат! — прошептал он, протягивая руки. —
Адалат! — повторил он, едва успев подхватить потеряв­
шую сознание жену.
Рано утром, едва выйдя из своего помещения в сад,
Хусейн столкнулся с Бируни. В первую минуту ему хо­
телось повернуть назад или сделать вид, что он очень
торопится, лишь бы не разговаривать с гостем с глазу
на глаз. Но Бируни, ничего не замечая, шел уже к нему
навстречу.
— Приветствую тебя, почтенный Абу-р-Райхан, на
земле Хорезма, на земле твоего ^народа, — вежливо ска­
зал Хусейн.
— Я не верю своему счастью! — восторженно отве­
тил Бируни. — Иногда мне кажется, что я сошел с ума
и все это мерещится мне в блаженных видениях безу­
мия! Двенадцать лет скитаний по чужим землям, по
чужим дворам не могут благотворно подействовать на
умственную жизнь человека...
— Возможно, — пожал плечами Хусейн. — Но не
для всех умственная жизнь главное... Говорят, в скита­
ниях люди иногда больше всего заботятся о своей обес­
печенности, а не о развитии подлинной науки...
Бируни с удивлением взглянул на него.
— Правду сказать, я мало встречал людей науки,
разбогатевших таким образом, — равнодушно заметил
он. — Я не об этом хотел с тобой говорить. Ты можешь
мне уделить сегодняшнее утро?
— Если тебе это нужно — пожалуйста...
— Мне хотелось бы вернуться к вопросу о твоих
работах, продолжить начатое в письмах обсуждение
их, — сказал Бируни, не замечая настороженного тона
Хусейна. — Я все время следил за тобой. Я наблюдал
по твоим трактатам, как ты систематизировал и обоб­
щал факты. Это очень заинтересовало меня. Я понял,
269

что для тебя важен опыт, ты только ему веришь. Это
основной признак подлинного ученого. Твои труды над
проверкой свойств подлинного и алхимического золота,
о которых ты мне писал, должны явиться для настоя­
щих ученых людей целой эпохой в истории науки...
Бируни говорил быстро, словно бы боялся, что его
прервут и не дадут высказаться.
— Я следил и за твоими астрономическими работа­
ми, они доходили до Джурджана. Я могу не соглашать­
ся с системой, завещанной нам Птолемеем, но не могу
не восхищаться легкостью, с которой ты производишь
вычисление движения планет по их орбитам. Вижу я и
то, как много сделал ты для толкования древних фило­
софов, и когда слышу, что тебя уже называют так же,
как ал-Фараби, «Вторым учителем», вторым после Ари­
стотеля, то я завидую твоим ученикам... Ты много сде­
лал за эти годы... Аллах наделил меня злым языком и
трудно раскрывающимся сердцем, но мне давно хоте­
лось сказать тебе, что я доволен тобой. Я помню наш
разговор в Бухаре. Ты твердо идешь по намеченному
тобой пути...
— Мне хотелось бы ответить тебе тем же, Абу-рРайхан, — строго сказал Хусейн, слегка отстраняясь от
ученого.
Но тот, увлеченный своими дружескими чувствами,
такими необычными для него, все еще не замечал хо­
лодности Хусейна и быстро шел вперед по тенистым до­
рожкам сада.
— Мне хотелось также поделиться с тобой своими
мыслями о только что законченном мною историческом
труде, — продолжал он.
«Вот оно, — подумал Хусейн, — подтверждение! Как
же я по-мальчишески ошибался в нем! Сколько глупых
надежд возлагал на нашу встречу! Как меняются
люди...»
— Меня не особенно интересуют подобные труды,—
неожиданно вырвалось у него.
Бируни остановился и, словно не доверяя услышан­
ному, переспросил:
— Ты сказал, что тебя не интересуют труды, подоб­
ные моему?,
270

Хусейн, устыдившись своей вспышки, пробормотал:
— Я хотел сказать только то, что я сейчас далек от
истории.
— А не ты ли совсем недавно прислал мне в
Джурджан список работы о Хорезме твоего старого
учителя Натили?’Не ты ли писал, как много мыслей
возбудила в тебе эта рукопись? Почему же сейчас ты
отошел от истории?—резко спросил Биру ни.
— Я много читал, видел, изучал и сопоставлял,—
серьезно и строго ответил Хусейн. — Я убедился окон­
чательно в том, что завоевания и насилие никогда не
двигают вперед культуру и науку, никогда не улучшают
жизни народа. А для меня, как и раньше, главное в
жизни — это просвещение и справедливость. В этом моя
жизненная задача, и я никогда не изменю ей, как я на­
деялся, что не изменишь и ты.. Вот почему меня инте­
ресует далеко не всякая история и совсем не интересует
та, которой занимаешься ты... А сейчас прости меня.
Солнце уже высоко, и мои ученики ждут меня... — Ху­
сейн торопливо поклонился Бируни и повернул к дому.
Совершенно потрясенный его словами и ничего не по­
нимающий, Бируни посмотрел ему вслед.
— Ибн-Сина, — хрипло окликнул он, — Ибн-Сина!
Хусейн приостановился и повернул в его сторону
бледное суровое лицо.
Бируни был также бледен. Губы его вздрагивали,
крылья тонкого носа тяжело трепетали.
— Ибн-Сина, — еще раз повторил он, задыхаясь, —
скажи мне последнее. На долю которого из моих произ­
ведений я должен принять твое осуждение?
— Ты понимаешь сам, что на долю «Апологии газа­
вата»! — резко бросил Хусейн.
— Так... — Бируни облегченно засмеялся и остано­
вился, глядя вслед другу.
Но Хусейн, ничего не видя и не слыша, шел к дому.

Днем Абдуссамад, смущенный и взволнованный, за­
шел к Хусейну. Тот принял его, как всегда, по-друже­
ски, но было явно заметно, что и он смущен тоже.
— Что между вами произошло?, — спросил старик.
271

— Я поступил дурно, — мрачно ответил Хусейн. —
Я забыл, что я здесь все же хозяин.
— Дело не в этом,— ответил старик.— Биру ни выше
предрассудков, но я боюсь, что он... несколько болен.
— Что такое?—встревожился Хусейн.
— Он сегодня целый день смеется. С ним этого ни­
когда не бывало.
— А что он говорил тебе, достопочтенный Абдуссамад?
— Он сказал только, что ты не захотел с ним гово­
рить... Что же случилось?
Хусейн подошел к сундуку, где у него хранились
бумаги, и вынул оттуда небольшую, переплетенную в
зеленую кожу книгу.
— Погляди, отец мой, — сказал он, передавая ее
старику. — Я не хотел огорчать тебя. Не хотел говорить
об этом и с Бируни, но душа моя не выдержала, когда
он сам заговорил об этом «историческом труде» ..
Абдуссамад раскрыл первую страницу.
«Апология газавата, написанная во имя аллаха еди­
ного и милосердного Абу-Мухаммедом Бируни», —
прочел старик, и сморщенное лицо его побледнело.
— Ты прочел это?спросил он Хусейна.
— Нет, не мог! Полистал немного. Увидел, что это
гнусное произведение, написанное по заказу султана
Махмуда, огорчился и бросил...
— Неужели же это написал он? — воскликнул ста­
рик и тяжело вздохнул.
— Нет, не он!—откликнулся с порога Бируни. Он
глядел, усмехаясь, на растерявшихся друзей и, шагнув
в комнату, взял из рук Абдуссамада книгу.—Дайте
мне хоть поглядеть на это великое творение. Слышал
я о нем много, а видеть не удавалось...
Он полистал книгу и хотел было бросить ее, но ему
на глаза попался титульный лист.
— Друзья!—крикнул он. — Неужели же вы не по­
няли сразу, что это такое? Неужели вы впервые встре­
чаетесь с подделкой? К тому же, как вам известно, меня
никогда не звали Абу-Мухаммедом...
Лицо Хусейна покраснело.
— Так это не ты писал? А кто?.
272

— Кто — не знаю, но только не я!
— Прости меня в таком случае!—воскликнул Ху*
сейн, сразу уверившись в словах Бируни. — Прости,
ради аллаха, ради всего святого! Я сам не понимаю сей­
час, как я поверил!..
Бируни засмеялся и похлопал Хусейна по плечу.
— Я рад, что ты так близко принял к сердцу всю
эту историю! Это значит, что ты обо мне высокого мне­
ния!..— Бируни насмешливо поглядел на друга. — Ни­
чего, Ибн-Сина! Так наша дружба будет только крепче!
Такой вещи от друга нельзя терпеть! И я от тебя не
стерпел бы!—И сразу, словно тут же забыв о непри­
ятном недоразумении между ними, а может быть, по­
могая Хусейну оправиться от смущения, продолжал о
другом: —Вы оба основательно поработали здесь, в Хо­
резме, ты и уважаемый мой учитель Абдуссамад. Я на­
чал читать его рукопись. Мне кажется, что он разре­
шает там важную и большую тему. Я еще раз готов по­
вторить, что рад вашей научной судьбе.
— Неужели ты жалуешься на свою судьбу, Абу-рРайхан?—улыбаясь, спросил старик. — Я не узнаю
тебя! Ты сам когда-то говорил, что судьба человека по­
хожа на него самого. У хорошего и судьба хорошая, у
плохого — плохая.
— У всех ученых одна судьба, — серьезно заметил
Хусейн. — Мы, как растения, всходим на подготовлен­
ной до нас почве, распускаемся, цветем, бросаем семя и
уходим, оставляя другим продолжать наш путь. Никому
из нас не дано создать что-то законченное, не нуждаю­
щееся в своем продолжении, самодовлеющее, как это
дано поэтам и художникам, создания которых нетлен­
ными живут в веках. То, что делаю я или делаете вы,
равноценно на весах аллаха. Наши потомки перешагнут
и ваши и мои знания, как мы переросли знания наших
предков. В этом великая справедливость и радость
жизни, растущей и развивающейся. Мне довольно этого
сознания. Я рад, что я ступенька в будущее...
— Да, — ответил задумавшийся Бируни, — мы уже
перестали считать недосягаемыми вершинами таких ве­
ликих ученых, как Платон, Аристотель, Птолемей, алФараби. Мы пересматриваем их книги, дополняем их
18

Смирнова-Ракитина

273

своим опытом, так же как когда-нибудь пересмотрят и
дополнят наши... Но вообще, если говорить о «верши­
нах», то я готов с тобой поспорить!—круто переменил
разговор ученый. — Я считаю, что в твоей последней
работе, которую ты мне прислал в Джурджан, ты не­
прав!
Бируни загорелся, и Хусейн снова увидал того рез­
кого, несколько желчного человека, с которым встретил­
ся в Бухаре. Ему показалось даже забавным, как много
сохранилось в нем от старого, горячего Бируни. Хусейн
улыбнулся и подмигнул потихоньку Абдуссамаду. Тот,
сразу поняв его, закивал головой и усмехнулся.
— Трудно мне было учить такого!—добродушно
заметил он.
А Бируни, не обращая внимания на переговоры дру­
зей, продолжал:
— Твои философские искания, о которых ты мне со­
общал, друг мой, очень интересны, но у меня есть три
коренных возражения по поводу пути, выбранного то­
бой. Это прямо относится к «вершинам», которые тре­
буют коренного пересмотра. Во-первых, ты слишком дер­
жишься за догмы нашего ислама, во-вторых, я против
близости твоей к Аристотелю, — ты помнишь, я нико­
гда не признавал полностью его учения? —и, в-третьих,
помни, что нам не по дороге с Платоном и его последо­
вателями!..
Бируни говорил горячо, можно было понять, что все
эти вопросы глубоко интересовали и затрагивали его.
Он готов был на спор, лишь бы доказать свою правоту.
Но после пережитых волнений Хусейн был настроен
крайне миролюбиво и самым спокойным тоном возра­
зил:
— Я боюсь, что ты по плохим источникам знако­
мился с Платоном, если находишь в моих рассуждениях
аналогию с его философией. Также неправ ты и в отно­
шении Аристотеля. Если я и беру что-то у него, то
только то рациональное зерно, которое может дать всход
на нашей почве. Что же касается ислама, то наш друг
Абдуссамад ответит тебе лучше меня...
— Да-да, — вмешался в разговор старик, — он со­
всем стал еретиком! На днях я даже испугался его вы274

сказываний, столь они решительны. Мы не привыкли
к такой самостоятельности в коренных вопросах миро­
здания... Насколько я воспринял его высказывания —
бог в его представлении совсем не аллах нашего исла­
ма. Он прост, един и совершенен — это чистый разум,
познающий самого себя. Он так же вечен, как мир,
который возник не по воле бога, а в силу непре­
ложной необходимости. Уже из этого одного ты можешь
понять, что Хусейну вовсе не по дороге с чалмоносцами.
— Я рад, если ты стремишься мыслить самостоя­
тельно, — сказал Бируни. — А над чем раздумываешь
ты сейчас?
Хусейн усмехнулся.
— Чем старше я становлюсь, тем сильнее во мне
потребность уточнить и определить мое мировоззрение.
Я сейчас работаю над философским справочником для
моих учеников, но во мне растет и крепнет надежда на­
писать большую энциклопедию, которая охватила бы не
только философские системы, а все области знания. Мне
хочется создать свою классификацию наук и рассказать
о них в этой книге... Ты неправ, Абу-р-Райхан, упрекая
меня в излишней близости к Аристотелю. Я уважаю
его, он много дал нам, ученым, но на его примере осо­
бенно ясно, в чем он был неправ, и я хочу преодолеть
это, идя своим собственным путем...
Говоря, Хусейн рассеянно глядел в окно и вдруг
вскочил.
— Друзья! Разве у нас Рамазан?—воскликнул
он. — Уже вечереет, я уморю вас голодом, если мы бу­
дем продолжать наши разговоры.
— Я больше изголодался по разговорам, чем по ба­
ранине,— смеясь, отозвался Бируни.
Но Хусейн и Абдуссамад решительно поднялись.
— За столом договорим, — пообещал старик. —
Кроме того, по милости аллаха, шаха и Хусейна, нам не
грозит немедленная разлука...
Друзья, почтительно поддерживая старого Абдуссамада, вышли из комнаты.
Но и после трапезы ученые никак не могли рас­
статься. Беседа их затянулась допоздна.
18*

275

Погас закат, погасли огни в доме, светилось только
окно в комнате Хусейна.
Усталый Абдуссамад уже не сидел, а лежал на тах­
те. Хусейн и Бируни мерили шагами большое, простор­
ное помещение.
Уже были разобраны философские взгляды Аристо­
теля, Платона, ал-Фараби, Хусейна и Бируни. Абу-рРайхан высказал свои взгляды на науки, рассказал о
своих работах, но темы для разговора никак не исся­
кали.
Не раз уже завязывался спор. Голос горячего Би­
руни перекрывал спокойный голос Хусейна.
— Ты слишком мягок, слишком снисходителен! —
кричал он. — Неучей и мракобесов надо изничтожать,
а не помогать им, как это делаешь ты!.. Они засоряют
науку глупыми измышлениями, и мне их вовсе не жаль,
даже когда они больны.
— Ты смешиваешь разные вещи, друг, — возражал
Хусейн. — Когда неучи или псевдоученые являются
моими научными оппонентами — это одно, а когда они
прибегают к моей врачебной помощи — это другое. Я к
ним должен относиться так же, как к любому боль­
ному...
— Их надо душить, травить, давить, если ты лю­
бишь науку и веришь в то, что пользу приносит только
передовое!—горячился Бируни.
Абдуссамад слушал, посмеиваясь, а когда спор гро­
зил стать слишком серьезным, тонко и осторожно пере­
водил разговор на другую тему.
— Что же это, наконец! — воскликнул он. — Не­
ужели я всегда должен состоять при вас в няньках? Ко­
гда же ты, Абу-р-Райхан, научишься разговаривать спо­
койно?
— Наверное, только тогда, когда попаду за мои до­
бродетели в сады аллаха!
— Я понимаю, — продолжал старик, — что оба вы
люди разные, но все же вы — друзья, надо же уметь
беседовать спокойно.
— Мы постараемся, — успокоил его Бируни.
Хусейн подсел к Абдуссамаду и передал ему чашу
с молодым вином.
276

— Мы измучили тебя, друг?—спросил он. — Тебе
надо отдохнуть!
— Нет! Мне так интересно наблюдать за вами, что
я забыл об усталости. Оба вы такие разные! Тебя, Ху­
сейн, я теперь знаю лучше и ближе, чем его. А об Абу.рРайхане могу судить только по его работам, по его
письмам к тебе, по его сегодняшним высказываниям и
по моим воспоминаниям о его юности.
— Но это же очень много!—заметил Бируни, ла­
сково глядя на старика. — Каким же я кажусь тебе, до­
рогой мой отец, на основании этих данных?
Абдуссамад пристально поглядел на него.
— Я думаю, — охотно начал старик, надеясь, что
его вступление в разговор внесет успокоение, — что твое
основное свойство — это любовь к человечеству, а не к
человеку, как у Хусейна. Я уверен, что ты готов отдать
свою жизнь для блага мира, но твой ближний нередко
бывает тебе отвратителен. Не правда ли?
Бируни кивнул головой.
— Ты не мог бы, как он, — Абдуссамад повел гла­
зами в сторону Хусейна, — выхаживать насквозь про­
гнившую старуху или жирного муллу, но ты не пожалел
бы своей души, чтобы все старухи стали молодыми, а
муллы не муллами, а настоящими учеными. — Абдусса­
мад засмеялся. — Если же говорить о твоем направле­
нии в науке, то мне кажется, что тебя сейчас больше тя­
нет к наукам точным, теоретическая деятельность тебе
ближе практической, хотя и в этой ты вовсе не профан...
А что касается твоего характера, то боюсь, что он не
стал мягче, чем был в юности, хотя вид у тебя не общи­
панного, злого, черномазого галчонка, каким я тебя по­
мню, а солидного, уважаемого вельможи... Но характер
твой не страшен, не зря говорят, что зажигает только
то, что горит...
— Но зажигает, кажется, и наш спокойный Хусейн?
— Наш Хусейн горит ровным пламенем, а ты ча­
стенько вспыхиваешь... Ну ничего, поживешь рядом с
Хусейном, на своей родине и запылаешь ровнее... А пока
что, дорогие мальчики, проводите меня в мою комнату.
Когда ученые вышли в сад, уже брезжил ранний
летний рассвет. Пока довели Абдуссамада до его
277

комнаты, восток порозовел. В саду было тихо и спокой­
но. Стояла такая глубокая предутренняя тишина, что
даже шаги по дорожкам или легкое щебетанье просыпаю­
щихся птиц казались шумом, не говоря уже о голосах,
которые разносились в прозрачном воздухе и будили
какое-то далекое-далекое эхо.
— Пойдем пройдемся немного, — шепотом предло­
жил Бируни, боясь нарушить рассветное безмолвие. —
Я так давно не дышал воздухом моего Хорезма!
— Зайдем тогда в деревню, мне надо взглянуть на
одного больного мальчугана, — попросил Хусейн и
повел Бируни через весь огромный сад в сторону
реки.
Там ученые прошли по краю широкой полосы песка,
оставленной отступившим Джейхуном. Отсюда было хо­
рошо видно, как на берегу небольшого залива слепой
вол, оседланный босоногим мальчонкой, с трудом вра­
щал большой чигирь, подававший воду в новые дере­
венские арыки. Несмотря на ранний час, всюду на по­
лях видны были люди.
— Узнаю нашу допотопную хорезмийскую техни­
ку! — воскликнул, глядя на чигирь, Бируни. Затем он
окинул внимательным взглядом поля. — Так умно рас­
кинуты арыки и такое древнее колесо! Чья это земля?
— Той деревни, в которую я тебя веду.
— Люди там работящие или лодыри?
— Нищие, но работяги. Земля у них погибала. Ты
же видишь, куда ушел Джейхун! Они за лето вырыли
всю эту сеть арыков.
— Не ты ли им помогал?
— Я только измерил землю и вычертил план.
— Арыки распределены очень толково!—Бируни
окинул еще раз взглядом поля. — Но такой чигирь ни­
куда не годится. Если уж я на чужой земле научил, как
использовать саму воду для его вращения, то уж на родной-то земле это моя обязанность...
Бируни, рассматривая чигирь и его примитивное
управление, пробормотал что-то на чужом звучном язы­
ке. Хусейн уловил отдельные знакомые слова.
— Ты изучил греческий? Что это за цитата?
— В молитве греков есть слова: «Орошай, орошай,
278

о милый Зевес, пахотные поля и равнины афинян»...
Видно, везде вода — главный источник жизни.
— Насчет чигиря ты не беспокойся, друг, он толь­
ко до будущего года. Зимой будут рыть новый канал
для шахского имения, и чигирь уже не будет нужен.
— Как так? Где же пройдет головной канал?
— По тому месту, где мы с тобой стоим.
Бируни нагнулся, разглядывая грунт.
— Размоет?
Хусейн засмеялся.
— Неужели сразу догадался? Надеюсь, что раз­
моет...
— Ты хорошо придумал. Шах ничего не потеряет,
а деревня будет спасена. Спасибо тебе за моих сооте­
чественников...

Через три недели, в назначенный им день, мутатабиб появился у Хусейна. Накануне маленький Ульмас
начал ходить, лишь слегка опираясь на палку. Нога,
которую лечил Хусейн, срослась еще раньше.
Старый знахарь вошел в шахскую усадьбу с таким
достоинством, словно он бывал здесь каждый день
В руках у него был мешок с каким-то продолгова­
тым предметом.
Старик поклонился, входя, и осмотрелся кругом.
В комнате никого, кроме Хусейна и его сестры, не было.
— У меня есть ученики, достопочтенный табиб, —
обратился к нему хозяин. — Если ты разрешишь, я по­
зову их. Молодежи полезно будет поучиться у тебя,
— Зови, если веришь деревенскому костоправу, —
посмеиваясь, разрешил тот.
Когда молодые медики собрались, старик поднялся.
— Я не умею говорить так, как говорят ваши на­
ставники, я просто покажу вам, как я лечу переломы.
Каждый из вас сможет повторить это, если захочет.
Так учили меня.
Он развязал мешок и вынул из него обыкновенный
глиняный горшок, из тех, которые хозяйки употребляют
для молока и воды. Горшок был пуст. Старик сунул его
снова в мешок и туго завязал. Затем, сильно размах­
279

нувшись, стукнул им о косяк двери. Горшок разбился,
и черепки зазвенели в мешке.
— Вот так же была раздроблена кость в ноге у
мальчика, — обратился знахарь к напряженно смотрев­
шим зрителям.
Мутатабиб сел на корточки и начал производить ка­
кие-то манипуляции над мешком с осколками. Сидел он
долго, неторопливо ощупывая что-то, перекладывая, пе­
ребирая осколки. Так возился он, пока не стал сквозь
грубую ткань мешка прорастать контур посудины.
Еще два-три движения, и кувшин в завязанном мешке
встал во всю свою высоту, распирая ткань своими
боками.
— Вот и все. Теперь костям надо только дать сра­
стись. — Мутатабиб поднялся и, поклонившись всем,
вышел, оставив присутствующих пораженными его уди­
вительным мастерством.

Прошло всего три-четыре дня после возвращения се­
мейств Ибн-Сины и ал-Бируни в Ургенч, как Хусейна
снова потянуло к его ежедневным прогулкам по дворцо­
вой улице.
Стояли последние знойные дни осени. В далеком
небе клубились тугие, как кипы хлопка, белоснежные
облака. К вечеру на город надвигалось лиловое сияю­
щее зарево, и в нем догорал холодный медный диск
солнца. Купола и минареты Ургенча сияли в этом по­
жаре так, словно доживали свой последний день.
Хусейн проходил по городу, не обращая внимания
ни на удивительные вечерние краски, ни на привычный,
постоянный городской шум. До него доходили только
шелест сухих листьев, сбиваемых легким ветром, и ка­
кие-то напевы, звучавшие в его душе.
Строка за строкой складывалась нежная газелла, ко­
торую можно было бы назвать «К неведомой возлюб­
ленной».
Хусейн проходил мимо заветной калитки медленно
и, казалось бы, совершенно спокойно, но в душе его пы­
лала все та же сокровенная мечта, что дверь распах­
нется и он увидит наконец свою красавицу.
280

Но, как всегда, калитка была на запоре и за забо­
ром притаилась осторожная тишина.
К концу второй недели пребывания в городе, когда
Хусейна начали уже одолевать сомнения, а не присни­
лась ли ему вся эта история с платком и половинкой
браслета, как-то днем мать прислала за ним служанку.
— Госпожа хочет видеть тебя, — прошептала девуш­
ка, поглядывая на Рахмата, прислонившегося к дверной
притолоке.
Хусейн застал Ситору-бану на балахане. Она стояла,
опершись о перила, внимательно глядя в сад. Его все­
гда удивляла и восхищала мать. Она так хорошо дер­
жалась, была еще такой стройной и моложавой, что сы­
новья не.раз шутя сватали ей своих знакомых, уверяя,
что она будет самой красивой невестой во всем Ургенче.
Сейчас Хусейн стоял рядом с ней, ласково поглаживая
ее белую мягкую руку, и не особенно внимательно вслу­
шивался в то, что она говорила ему о своих хозяйствен­
ных соображениях. Он знал, что все равно она с помо­
щью Абу-л-Касыма сделает все так, как надо, и гораздо
лучше, чем сделал бы он сам, а его согласие нужно ей
только для порядка.
— Посмотри, — неожиданно сказала она, прерывая
разговор и указывая в глубину сада, — посмотри, какая
красивая у Гулноры новая подруга!
Хусейн рассеянно повел глазами туда, куДа глядела
Ситора-бану.
Под деревьями, на ковре, сидели три девушки —
Гулнора, Ташбиби, младшая дочь везира, и какая-то
незнакомая, тоненькая, беленькая, в нарядном малино­
вом платье.
— Кажется, действительно красивая, — равнодушно
ответил он, мельком взглянув на девушку, и отвернулся.
— Это Рабия, дочь Лю-си-бану, — заметила мать,
огорченная невнимательностью сына.—Чудесная ма­
лютка и очень богата...
Хусейн засмеялся и прижался щекой к материнской
руке.
— Неужели я тебе так надоел, что ты уже который
раз показываешь мне богатых девушек? — лукаво спро­
сил он.
281

— Я хочу тебе счастья, мальчик.
— Я и так счастлив. Не надо мне для этого никаких
девушек.
Однако не прошло и часа после этого разговора с
матерью, как Хусейн, направляясь к одному из своих
больных, выбрал наиболее длинный путь, проходивший
через дворцовую улицу. И опять заветный дом и двор
были безмолвны и безлюдны.
«Что я за дурак,— в сотый раз ругал себя Хусейн,—
не догадался спросить у слуги имя его покойного хо­
зяина!..»
Расспрашивать же соседей молодому ученому ме­
шала стеснительность. Ему казалось, что все с первого
же его слова поймут, в чем дело.
.Такие бесцельные прогулки продолжались всю
осень. Даже зима, вскоре сменившая теплые осенние
дни, не помешала его прогулкам мимо таинственного
забора.
У себя дома, заходя в помещение матери и сестры,
Хусейн часто заставал Там новую приятельницу Гулноры — Рабию. Эта девушка явно отличала его. Зная, что
Хусейн вот-вот должен прийти, она особенно охотно
пела, танцевала или рассказывала забавные истории из
книг, прочитанных ею в невероятном количестве, но
едва появлялась на пороге высокая, стройная фигура
ученого, она вспыхивала как маков цвет, роняла руду и
тут же замолкала. Но все эти переживания, замечаемые
всеми в доме, проходили мимо Хусейна. Не раз Ситорабану пыталась снова обратить внимание сына на Рабию;
он был ласков, весел с ней, но совершенно равнодушен.
Одна только молодая ханум из дома на дворцовой улице
занимала его мысли.
К весне Рабия начала худеть и реже бывала у по­
други.
Как-то, приехав с матерью, охотно посещавшей Ситору-бану, Рабия почувствовала себя плохо. Всполошив­
шаяся Гулнора, несмотря на протесты девушки, позвала
брата.
— Какие вы все нежные создания! —шутя заворчал
он на сестру, оторвавшую его от работы. — Головная
боль у вас целое событие!
282

Однако, оставив работу, тут же пошел в большой
дом.
— Не горюйте, — весело заметил он Лю-си-бану,
беседовавшей с его матерью, — сейчас вылечим вашу
дочку...
Рабия лежала в комнате Гулноры, еще более блед­
ная, чем обычно.
— Я здорова, — сказала она, — и совсем не хотела
беспокоить господина хакима. Это все Гулнора...
Но Хусейн уже наклонился к ней, попробовал, го­
ряч ли лоб, и поднял белую вздрагивающую ручку, что­
бы проверить пульс. Неожиданно задрожала его соб­
ственная рука, и на мгновение он даже зажмурился,
испугавшись того, как резко сжалось его сердце. От­
крыв глаза, он недоумевающе поглядел на свою ладонь.
В ней по-прежнему лежала маленькая белая кисть де­
вушки. Вторая половинка знакомого браслета, спаянная
с простым серебряным обручем, обвивала худенькую
ручку Рабии.
— Так это ты? — невольно воскликнул Хусейн.
Рабия кивнула головой.
— Почему же ты раньше не подала мне знака? —
шепотом допрашивал ученый, чувствуя, как его зали­
вает волна любви и нежности.
— Я все время носила этот браслет, но ты не гля­
дел на меня, — ответила еле слышно девушка, и слезы,
крупные, как у ребенка, покатились по ее обиженному
личику.
— Какой же я глупый!—с сокрушением произнес
Хусейн, радуясь тому, что молодая госпожа с дворцо­
вой улицы оказалась именно Равней, чудной, милой
Равней, лучше которой нельзя никого севе предста­
вить.
Хусейн глядел на нее и не мог наглядеться.
Равия, дочь хорезмийца и китаянки, действительно
выла очень красива. Кроме того, она выла известна
в Ургенче своим умом и образованностью. Ей только
что исполнилось семнадцать лет — возраст вполне зре­
лый. Многие считали ее первой красавицей Ургенча,
хотя она была еще несколько излишне худа, что не осо­
бенно ценилось в женщине. Хорошее происхождение,
283

достоинство, с которым она держалась, и большие день­
ги, оставленные отцом, доставили ей дружбу сестер
шаха и дочерей везира.
Все это делало из девушки завидную невесту, на
благосклонность которой могли бы рассчитывать и бо­
лее знатные люди, чем скромный ученый Хусейн ибн­
Сина.
Сам Хусейн все более и более недоумевал, что в нем
могло пленить прекрасную Рабию. Тонкое лицо девуш­
ки, словно бы выточенное из слоновой кости, ее
белоснежные руки, темные большие глаза, весь ее не­
обычный облик совершенно покорили его. Нравился
ему и ее голос, такой нежный и слабый, словно бы он
доносился откуда-то издалека.
Хусейн ходил как помешанный, вздыхал, деклами­
ровал стихи, сам сочинял их и даже на время охладел
к своей работе. Его мысли теперь всецело были заня­
ты Равней.
Во время одного из разговоров его поразили не­
привычно смелые для ж'енщины суждения Рабии о про­
читанных ею книгах. Брат ее матери, с которым они
теперь жили, обучил девушку китайскому языку. На
нем она свободно читала и легко переводила для Ху­
сейна отрывки из старинной китайской хроники «Исто­
рия старшего дома Хань». Можно было думать, что
такая ученая девушка будет хорошим товарищем и по­
мощником в научных работах Хусейна.
Жениха лишь смущала ее вера в волшебников и
магов, а также то, что она старалась строить свою
жизнь по гороскопу, составленному каким-то шарлата­
ном при ее рождении. Там было сказано, что она будет
образованной женщиной, и Рабия усидчиво занима­
лась. На первую половину жизни ей предсказали мно­
жество дорог, и она объездила весь Хорезм и большую
часть Хорасана. В гороскопе ей было напророчено бо­
гатство— этим ее наделил отец. Теперь, если астро­
лог не ошибался, ей предстояло выйти замуж за моло­
дого человека красивой наружности и блестящего ума.
Рабия с первого же взгляда убедила себя в том, что ее
суженый именно Хусейн, и с нетерпением ждала, когда
сваты перевезут ее в дом мужа.
284

Правда, в гороскопе было написано, что в жизни ее
будет одна ошибка, но и эта ошибка обещала только
дальнейшее совершенствование ее души и украшение
ее жизни. Хусейн, смеясь, спросил однажды Рабию, не
боится ли она, что именно он будет ее ошибкой?
Рабия подняла на Хусейна удивленные глаза и от­
ветила, что она считает ошибкой давно прошедшее за­
блуждение, заставившее ее приблизить к себе и назна­
чить ближайшей прислужницей совершенно недостой­
ную этого девушку, оказавшуюся воровкой. Более тя­
желого испытания она не переживала и надеялась не
переживать и впредь.
Хусейн решил жениться.
За неимением в семье Ибн-Сины старших родствен­
ников-мужчин, за невестой поехали Абу-Наср Арран,
придворный математик, и ал-Бируни.
Годы, проведенные Бируни в Джурджане при дворе
тамошнего правителя Кабуса ибн-Вушмагира, научили
его сдерживать остроту своего языка, а природный ум
помогал держаться с необыкновенной тонкостью и
достоинством. Недаром хорезмшах, оценив это с само­
го же приезда ученого, стал давать ему дипломатиче­
ские поручения. Таких сватов, как Абу-Наср Арран и
ал-Бируни, с почтением приняли бы в любом доме Хо­
резма.
Женитьба Хусейна была первой из трех свадеб, ко­
торые отпраздновала семья. Вслед за братом женился
Махмуд, уже несколько лет вздыхавший по Ташбиби,
младшей дочке везира. Последней выдали замуж Гулнору, за давнего бухарского знакомого.
Гулнора была еще ребенком, когда отец Салиха,
приятеля Хусейна и Махмуда, решил, что она составит
хорошую Партию для его сына, и договорился об этом
с Абдаллахом ибн-Синой. Но события вынудили обе
семьи покинуть Бухару и разъехаться в разные сторо­
ны. Каждая из них как будто забыла об этом намере­
нии завязать между собою родственные узы. Однако
подросшая Гулнора упорно отвергала всех женихов,
которых ей предлагали. Ситора-бану не раз говорила
старшему сыну, что Гулнора получает от кого-то пись­
ма и что при каждом таком послании девушка
285

буквально преображается от радости. Несмотря на
просьбы матери, Хусейн не желал вмешиваться в ин­
тимные дела сестры и ни о чем ее не расспрашивал.
Как-то ранним утром, едва открылись городские
ворота, запыленный, усталый путник въехал в Ургенч.
Судя по его платью и измученному виду коня, можно
было понять, что он проделал нелегкую дорогу. Нуж­
ный ему дом Хусейна ибн-Сины путник разыскал
быстро, и нетерпеливый стук в ворота возвестил появ­
ление раннего гостя.
Удивленные и радостные восклицания Рахмата за­
ставили хозяина прервать работу и выйти во двор.
— Салих, старый друг!—воскликнул он, сразу же
узнав в приезжем товарища детских лет.
Исхудалое лицо Салиха осветилось радостной улыб­
кой, но, обняв Хусейна, он быстро отстранился и ска­
зал тихо:
— Мне необходимо поговорить с тобой наедине,
Хусейн.
Друзья вошли в дом.
— Я— бЛ’лец, — первое, что сказал Салих, входя
в комнату ученого. — Скажи, можешь ли ты принять
меня или же мне ехать дальше?
— Ты сделал что-нибудь дурное?,
— Нет.
— Тогда мой дом будет твоим домом, — просто от­
ветил Хусейн, — а рассказывать обо всем ты будешь
тогда, когда отдохнешь.
Измученный Салих проспал весь день, вечер и, ве­
роятно, проснулся бы лишь среди ночи, если бы Мах­
муд не разбудил его, тихонько коснувшись плеча.
— Салих, милый старый друг, — воскликнул он, —
я целый день жду, когда наконец смогу обнять тебя!
И только сейчас жестокосердный Хусейн разрешил мне
войти в твою комнату. Прости мне мое нетерпение, но,
может быть, ты пойдешь выпить с нами вина, если си­
лы твои уже восстановились?
Салих открыл глаза, вскочил с постели, чувствуя
себя вполне бодрым, и нежно обнял приятеля.
286

— Сколько лет и событий пронеслось над нами,
Махмуд, — сказал он, немного отступая и разглядывая
товарища. — Я вижу, ты процветаешь! И если когда-то
ты поддразнивал меня, называя щеголем и модником,
то теперь я вполне могу вернуть тебе твои же шутки
сторицей.
— Ну, знаешь, дружище, — засмеялся Махмуд, —
секретарю везира неудобно ходить в лохмотьях.
— Искренне рад за тебя, Махмуд. Я всегда был
уверен, что сыновьям почтенного Абдаллаха предстоит
блестящее будущее.
— Ну что я! Вот наш Хусейн...
— О Хусейне молва идет далеко! — восторженно
отозвался Салих. — Даже в Газне имя его повторяют
с великим почетом.
— В Газне? Разве ты из Газны?
— Я бежал оттуда.
— О Салих, ты должен нам рассказать все! О Газ­
не сейчас говорят больше, чем о любом другом городе
на свете, но толком никто ничего не знает. Это боль­
шая удача, что именно от тебя мы узнаем, что там про­
исходит. Одевайся скорее. Вот твое платье. У Хусейна
гости, но это настоящие друзья. Ты можешь при них
говорить совершенно свободно.
За столом у Хусейна сидели Абдуссамад и Бируни.
Оба они внимательно оглядели Салиха. Старик, добро­
желательно улыбаясь, сказал:
— Друзья наших друзей — наши друзья, — на что
Салих вежливо поклонился.
Хусейн усадил гостя поудобнее и, понимая, что тот
должен быть очень голоден, придвинул к нему несколь­
ко блюд.
— За встречу с юностью!—сказал Хусейн, подни­
мая кубок и глядя на Салиха.
— За верных друзей!—ответил тот и залпом осу­
шил свой. — За настоящих друзей!
Пока Салих насыщался, гости и хозяева продолжа­
ли разговор, прерванный появлением молодого чело­
века.
— Так, по твоему мнению, Махмуд, халиф оказы287

вает особую честь нашему хорезмшаху без всякой зад­
ней мысли?—задал вопрос Бируни.
— Конечно. Сила и богатство нашего шаха умно­
жаются с каждым годом. Халиф же ищет опоры в мо­
гущественных государях. Духовная власть, носителем
которой он является, приходит в упадок. Разве можно
теперь считать его главою всего мусульманского мира?
В Кордове свой халиф, в Египте тоже, да еще карматского толка. В самом Багдаде государством правит
шиитская династия Буитов. Нет ничего удивительного
в том, что халифу приходится заискивать перед силь­
ными мира сего. В интересах же самого хорезмшаха
показать своим соседям и соперникам, как его отличает
халиф. Вот почему везир посоветовал повелителю при­
нять посла халифа с великим почетом и даже устроить
по этому случаю праздник.
— Как все же полезно иметь среди друзей такого
осведомленного человека, как ты, Махмуд! — с легкой
иронией сказал Бируни. — Но мне кажется, что сам шах
не так просто смотрит на это дело, как твой везир. Он
даже поинтересовался по этому поводу скромным мне­
нием таких незначительных особ, как мы с Хусейном.
При этом должен сознаться, что мы просили дать нам
время на размышление. Мы оба не могли сразу решить,
какой совет дать шаху...
— Не понимаю, зачем вам ломать голову? Не ду­
маете ли вы, что за дружеским жестом халифа скры­
вается какая-либо затаенная цель?
— Я не хочу быть нескромным, — вмешался в раз­
говор Салих, — но, может быть, кто-нибудь насытит
мое любопытство и объяснит, что за великий почет
ждет вашего шаха?
— Наш повелитель,—ответил ал-Бируни, — полу­
чил извещение от халифа, что ему посланы за его на­
божность и заботы о чистоте правоверного ислама освя­
щенная в Мекке почетная одежда и грамота на звание
«Око государства и украшение религиозной общины».
— Ого!—воскликнул Салих злорадно. — Ну, наш
султан Махмуд с этим не примирится! Он так рассчи­
тывал сам на эту грамоту, что последнее время на мо­
литвах во всех мечетях Газны его иначе не называли.
288

как «око государства» или «украшение религиозном
общины». Правда, у него не хватало смелости без указа
халифа приказать соединить вместе оба эти звания.
Но, наверное, он ждал этого указа со дня на день.
Я рад, что этому разбойнику придется пережить непри­
ятные минуты!
Хусейн и ал-Бируни переглянулись.
— Ты говоришь: «разбойнику», сын мой, — спро­
сил Абдуссамад, — я правильно расслышал?
— Вот именно разбойнику!—горячо повторил Са­
лих, и глаза его сверкнули злобой. — Разбойнику, гра­
бителю и негодяю! Если ты не согласен со мной, Ху­
сейн, закрой за мною двери твоего дома, но не закры­
вай уши, пока не услышишь от меня всего, что я видел
и пережил.
— Неужели же ты, друг, не согласен с тем, что
султан Махмуд «украшение религиозной общины»? —
насмешливо спросил ал-Бируни разгоряченного вином
Салиха.
Тот вскочил, сжимая кинжал, но, увидев лукавую
усмешку ученого, сел на место и схватился за голову.
— О, если бы вы только знали, если бы только зна­
ли!— застонал он. — Его растерзать
мало, этого
зверя!
— Успокойся, Салих, — положив руку на плечо
молодого человека, произнес Хусейн. — Здесь друзья,
и если ты хочешь нам что-либо рассказать, то все мы
выслушаем тебя по-дружески.
— Вы же помните, наверное, ты, Хусейн, и ты,
Махмуд, и подтвердите своим гостям, что отца моего
султан Махмуд позвал к себе по собственному почи­
ну,— начал Салих после некоторого молчания. — Он
всегда любил окружать себя людьми, которых кто-то
до него оценил и кем дорожил какой-нибудь правитель.
Так он сманил к себе самых образованных чиновников,
оставшихся не у дел после падения Саманидов, и готов
бы был собрать всех саманидских поэтов, ученых, ху­
дожников, если бы они согласились служить ему. Мы
уехали из Бухары раньше вас, и отец успел увезти с
собой все свои богатства. Никто не думал, что мы едем
прямо в пасть волку...
19

Смирнова Ракитина

289.

Салих задумался, опустил голову, и Хусейн отме-*
тил, какие глубокие, горькие складки пролегли на кра­
сивом лице товарища, делая его старше и суровее.
— Газна, — начал опять Салих, — действительно
может называться вторым Багдадом. По внешнему
виду это красивый город, богатый и нарядный. Рас­
положен он в горах, и пробраться туда можно только
одной дорогой, укрепленной и охраняемой так, как нс
охраняется ни одна дорога в мире. Весь город сосредо­
точен вокруг крепости-замка
султана, огромного
здания, в котором могли бы поместиться тысячи лю­
дей. В замке, кроме дворца султана и домов его при­
ближенных, расположены казармы, тюрьма и мечеть,
каждый камень которой был принесен на плечах не­
счастных пленников, взятых в Индии. В городе — за
стенами замка — свои дворцы, казармы и бесчисленные
мечети. В Газне, наверное, на дюжину солдат прихо­
дится один мулла. Вот каков он — второй Багдад! Но
в чем Газна, безусловно, превосходит Багдад — это в
роскоши. Вы представить себе не можете, друзья,
сколько сокровищ сосредоточено в этом городе! Совсем
не редкость увидать какого-нибудь вшивого газия, ко­
торый варит кусок баранины в роскошной вазе или
черпает воду из ручья чашей работы великого худож­
ника. Парча и шелковые ковры, истерзанные и грязные,
валяются в каждом доме. Там ничего не жалеют! Прав­
ду говорит наша пословица: «Что ветер приносит, то
ветер и уносит». Все это богатство и роскошь — плоды
разбойничьих походов султана на Индию, которые он
называет газаватом. В Индии он грабит мирное насе­
ление, разрушает дома и храмы, сжигает все, что попа­
дается на пути, а пленников и добычу свозит в Газну.
Газна стала складом сказочных богатств и городом не­
описуемого людского горя.
— А как живет население?—осведомился Бируни.
— Население!—горько усмехнулся Салих. — Смот­
ря по тому, о ком ты спрашиваешь? Кучка богачей,
ростовщиков, больших чиновников, духовных и воен­
ных начальников живет припеваючи. Они прибирают
к рукам большую часть военной добычи и к тому же
290

облагают жителей всякими поборами, из которых льви­
ная доля попадает в их лапы. Остальному населению
живется очень туго. Ремесленники частенько голодают,
а крестьянство так задавлено налогами, что не может
ни на миг разогнуть спину. Все больше бывших свобод­
ных общинников закабаляются помещиками. Но еще ху­
же живется за пределами газнийской области, в местах,
недавно попавших под «покровительство» султана.
Вот сейчас я проезжал Хорасан. Совсем недавно
это были богатые области, а сейчас там царит страш­
ный голод. Хлеб так дорог, что лишь состоятельные
люди могут его купить. Голодающие едят человеческое
мясо. У султана же от награбленных в Индии богатств
ломятся амбары...
— Не может этого быть, чтобы султан, прославив­
шийся как ревнитель веры, не пришел на помощь поги­
бающим правоверным! — не выдержав, вмешался Мах­
муд.
— Клянусь тебе, друг мой, — все, что я говорю,
чистая правда! Да еще я рассказываю лишь сотую долю
того, что за одиннадцать лет повидал в Газне. Ты
говоришь, султан — ревнитель веры! Это правда! Он
строго блюдет предписания корана и сунн, но блюдет
их для своей личной пользы. Коран повелевает воевать
с неверными. Вот он и ведет с ними бесконечные вой­
ны. Под его зеленое знамя стекаются отовсюду фана­
тики, одураченные муллами, не щадящие ни своей, ни
чужой жизни. Они проливают кровь, а султан тем
временем захватывает все, что есть ценного в покорен­
ных землях. Не будь у него славы «ревнителя веры», он
не сумел бы собрать под свои знамена такого количе­
ства газиев. Что это за сброд, вы даже представить
себе не можете! В это войско сбегаются разбойники,
убийцы, беглые рабы, каторжники, дервиши, разорен­
ные крестьяне! Там наряду с несчастными, обездолен­
ными людьми множество преступников, только прики­
дывающихся правоверными. Но зеленое знамя равняет
всех... Чем больше газиев — тем удачнее походы! Мах­
муд живет войной и кровью...
Руки Салиха дрожали, когда он расстегивал ворот
рубашки.
19*

291

— Я задыхаюсь,—сказал он, — простите меня!
Хусейн подсел поближе к молодому человеку и об­
нял его за плечи.
— Успокойся, друг -мой, отдохни. Если тебе трудно
говорить, не торопись с рассказом.
— Я не успокоюсь, пока не расскажу всего. Меня
душит злоба! Не могу простить себе, что не остался в
Газне, чтобы выследить этого зверя и убить его.
— Тебя самого разорвали бы в клочки его газии,—
заметил ал-Бируни.
— Пусть, — упрямо твердил Салих, — пусть я по­
гиб бы, но зато не стало бы и этого тирана. Аллах про^
стил бы мне и моим близким все наши прегрешения
на тысячу лет вперед! Беда только в том, что до него
почти невозможно добраться. Он знает, какую нена­
висть питают к нему люди, и окружил себя стеной на­
ёмных, задаренных, запуганных телохранителей и
шпионов. Он и его газии скрываются от всех в своем
осином гнезде — Газне... — Салих вскочил и нервно за­
шагал по комнате.
Хозяева и гости тихо продолжали беседу, стараясь
излишним вниманием не мешать Салиху.
— А помнишь его в Бухаре? Как этому юноше
улыбалась жизнь!—тихо сказал Хусейн брату. — Как
он изменился!
— У них в Газне находится величайший поэт на­
шего времени —Фирдоуси, — обращаясь к Абдуссамаду, заметил Бируни.—Жаль, если и ему приходится
терпеть жестокий нрав Махмуда.
Имя Фирдоуси долетело до слуха Салиха, и он
остановился, печально улыбнувшись.
— Фирдоуси был в Газне, — сказал он, — но сей­
час уехал в Тус1. Он пришелся не ко двору такому
прославленному покровителю поэтов и ученых, как
султан Махмуд! Фирдоуси, конечно, ошибся, привезя
в Газну великий труд всей своей жизни — «Шах-намэ»,
думая посвятить его этому извергу. Истинно вели­
кому человеку нечего делать в Газне! Везир султана
Ахмад ибн-Хасан Майманди, который хитрее всех муд1 Т у с — город в Хорасане, родина Фирдоуси.

292

рецов Востока, нашел в «Шах-намэ» места, где наши
предки бьют туранцев — предков Тюрок, а народные
герои восстают против поработителей. Он ополчился
против воспевания наших старинных народных обычаев,
обнаружил какие-то мысли, не согласные с исламом, и
так все это доложил султану, что тот вместо покрови­
тельства пригрозил бросить великого старого поэта
под ноги своих боевых слонов. Вот как расправляются
в Газне с неугодными людьми! Еле-еле уговорили
разъяренного повелителя отпустить несчастного стари­
ка на родину, в Тус. Несколько истинных ценителей
искусства, которые есть даже в Газне, собрали поти­
хоньку какую-то сумму и отправили поэта с купеческим
караваном. Но он не пал духом! Махмуд не смог вос­
торжествовать над истинным поэтом! Вот послушайте,
что написал Фирдоуси, едва выехав за пределы города.
Друзья, провожавшие его, немедленно доставили нам
эти стихи, и все честные люди Газны выучили их наи*
зусть:
Судьбою дан бессмертия удел
Величью слов и благородству дел.
Все пыль и прах. Идут за днями дни,
Но стих и дело вечности сродни...
...Властитель! Я палящими устами
Воспел тебя, безвестного вождя.
Дворцы твои разрушатся с годами
От ветра, солнца, града и дождя...
А я воздвиг из строф такое зданье.
Что, как стихия, входит в мирозданье.
Века пройдут над царственною книгой,
Которую дано мне сотворить,
Мен^, над коим тяготеет иго.
Душа людей начнет боготворить:
Мужи и старцы, юноши и девы
Для счастья призовут мои напевы
И, даже веки навеки смежив,
Я не умру, я буду вечно жив! 1

Салих читал стихи, и глаза его горели на бледном,
осунувшемся лице.
— Прекрасно! Не правда ли? Только поэт может
так убить словом!
— Но султан, кажется, все же покровительствует
1 Перевод И. Сельвинского.

293

поэтам и ученым?—спросил ал-Бируни.— Ходят слу­
хи, будто он куда щедрее к ним, чем хорезмшах, и что
при его дворе сияют подлинные светила?
— В Газне много несчастных, брошенных туда
судьбой или попавших по собственной ошибке, — от­
ветил Салих.—Я говорю «несчастных», потому что не
верю, будто можно быть счастливым под вечной угро­
зой опалы, а вместе с ней и гибели. При дворе султана
находятся десятки поэтов, на все лады воспевающих
величие Махмуда и его разбойных дел. Там даже есть
«царь поэтов» Абу-л-Касым Унсури, хороший поэт, но
до того преданный Махмуду, что он, наверное, не по­
щадил бы родного отца, если бы тот осмелился плохо
отозваться о султане.
Немало* в Газне и ученых, — продолжал Салих,—
но они тратят все силы своего ума лишь на то, чтобы
угодить султану. Если математик находит решение за­
дачи, он облекает его в такую форму, чтобы оно льсти­
ло повелителю. Философ путем силлогизмов выводит
заключение о беспримерной доблести и непревзойден­
ных добродетелях султана. Не дай бог, если ученый
шепотом поверит кому-нибудь свои сомнения в величии
и мудрости владыки. Сыск поставлен в Газне так, что
тому, кто ведает этим делом, известны даже твои буду­
щие мысли.
Я тороплюсь рассказать вам все виденное и пере­
житое мною, так как боюсь, не получил ли уже хорезм­
шах письма султана с требованием моей выдачи...
— А что же случилось с тобою, Салих, что так
беспокоит тебя?—участливо спросил Махмуд.—Ты
прости мое любопытство, но ведь мы все, здесь находя­
щиеся, готовы помочь тебе...
Салих помолчал, собираясь с мыслями.
— Не знаю, как вам сказать, с чего именно нача­
лись мои бедствия... Я уже говорил вам, что султан
Махмуд, при всем своем богатстве, безумно жаден и
корыстен. Так же жадны и корыстны его чиновники и
служители ислама. Каждый, кто попадает в Газну,
должен или сам рвать, или ждать, что его разорвут...
Приближенные султана истребили немало состоятель­
ных-семей единственно для того, чтобы воспользоваться
294

их деньгами и имуществом. Кто-то узнал, что мы
вывезли из Бухары немалые средствами донес султану.
С тех пор к отцу стали придираться по всякому поводу.
Ни с того ни с сего его обвинили в ереси и бого­
хульстве. Это была, глупая клевета, но в Газне нет
правосудия. Пришлось откупаться. Затем какой-то ка­
дий вспомнил, что отец общался с карматами. Чтобы
снять с себя это обвинение, мы вынуждены были на
свой счет построить минарет к новой мечети. Год назад
обвинили в безбожии уже меня. Больше месяца я
томился в зиндане \ пока отец собирал деньги для
выкупа. Когда же меня наконец освободили, мы стали
готовиться потихоньку покинуть Газну, с тем чтобы
пожить некоторое время в Герате, а оттуда перебраться
за пределы Газнийского государства. Но вы знаете,
что у султана полно шпионов. Едва мы отъехали на
два-три фарсаха от Газны, как нас догнали воины Мах­
муда...— Салих едва говорил. Губы его дрожали.—
Отца зарубили у меня на глазах. Мать и сестер увезли
назад в Газну. Посчастливилось только мне. Уложив
несколько окруживших меня разбойников, я ускакал в
горы и тем спасся... Но зачем мне жизнь?—восклик­
нул он, нервно шагая по комнате. — Я нищ, объявлен
вне закона! Мне не пришлось даже похоронить тело
отца, оставшееся на дороге в пищу шакалам и стервят­
никам. Я не мог спасти мать и сестер! Это такое бесче­
стие, которого не снести! Но я жив! И я отомщу, ото­
мщу жестоко! —Последние слова Салих выкрикнул, и
лицо его приняло гневное и гордое выражение.
Времена были суровые. Человеческая жизнь цени­
лась не особенно дорого, и тем не менее все то, что рас­
сказывал Салих, могло возмутить и более жесткие серд­
ца, чем сердца тех, кто собрался в этот вечер за столом
у Хусейна ибн-Сины.
Салих замолк и уселся в темном углу комнаты.
— Не грусти, — насколько мог спокойнее сказал
Хусейн, — я уверен, что в Ургенче тебе ничто не угро­
жает. Мы с Бируни уговорим хорезмшаха не выда­
вать тебя султану. Махмуд со своей стороны тоже сде1 3 и н д а н — тюрьма,

295

лает, что может, — везир к нему очень расположен.
Конечно, лучше, чтобы пока никто не знал о твоем пре­
бывании в столице. Безопаснее всего тебе оставаться
в нашем доме и поменьше выходить из него. Отдыхай.
А об остальном пока не думай... Будущее покажет, как
надо поступить...
Салих ушел ночевать к Махмуду. У обоих друзей
было о чем поговорить после долгой разлуки. Усталый
Абдуссамад уехал к себе. Оставшись вдвоем, Хусейн
и Бируни долго обсуждали положение. После того, что
они услышали от Салиха, их единодушным мнением
было отсоветовать хорезмшаху устраивать какие-либо
торжества по случаю получения грамоты от багдадского
халифа.
На следующий день оба ученых явились во дворец
и без особого труда убедили повелителя не предавать
широкой огласке «великую милость» халифа, вся цель
котогрой, как видно, состояла лишь в том, чтобы рассо­
рить Ургенч с Газной. В результате навстречу послам
халифа была послана почетная делегация во главе с
ал-Бируни. Передача грамоты и освященной в Мекке
одежды состоялась без особой торжественности в не­
большом селении Кучук-Кала, довольно далеко от сто­
лицы.
Только с приездом ал-Бируни Хусейн почувствовал,
как он нуждался в друге и собеседнике, способном понастоящему оценить его замыслы и помочь ему в раз­
работке ряда научный вопросов.
Ни один из ученых Хорезма не обладал такими раз­
нообразными познаниями и такими широкими взгля­
дами, как сам Ибн-Сина, и поэтому все годы, прожи­
тые в Ургенче без ал-Бируни, он резко ощущал свое
одиночество. В «Академии» хорезмшаха были знающие
люди, знатоки отдельных наук — богословы, философы,
математики, астрологи, астрономы, врачи и алхимики,
но широкого, полноценного охвата всех областей чело­
веческого знания, какого жаждал видеть в своих со­
ратниках Хусейн, он ни у кого не мог найти. Излагая
свой научный опыт в трактатах и книгах, Ибн-Сина чув-

296

ствовал, как ему нужен ученый друг, который оценил
бы все значение его работ или же раскритиковал их,
противопоставив им свой опыт и свою точку зрения.
«Истина рождается в спорах», —*не раз повторял себе
Хусейн старую пословицу, но спора большого, серьез­
ного вести было не с кем.
Ал-Бируни, сам нуждавшийся в нелицеприятной
критике своих теорий и взглядов, со всем пылом бро­
сился в обсуждение назревших у них обоих вопросов.
Ученые собрания во дворце, до сих пор такие чин­
ные и строгие, очень скоро стали ареной пылких спо­
ров. Особую горячность вносил в них Бируни, по-юно­
шески страстный, резкий и не всегда сдержанный. Так,
например, когда обсуждался трактат Ибн-Сины «О пре­
делах измерений», ал-Бируни так разгорячился, что
накричал на старого математика грека Онофре Католуса, который, ввязавшись в прения, заставил присут­
ствующих долго выслушивать его вычисления и фор­
мулы, оказавшиеся в конце концов совершенно непра­
вильными из-за неверно принятых им исходных данных.
К научным спорам, происходившим во дворце, с
интересом относились все просвещенные люди города;
они старались узнать от счастливцев, присутствовав­
ших на собраниях, каждое слово, каждое положение,
высказанное спорившими. Зашевелилось и духовенство,
прислушивавшееся к этим разговорам. Изощренный
в богословских диспутах нюх говорил чалмоносцам,
что во дворце запахло еретическими высказываниями.
Но хорезмшах пока еще держал злопыхателей-бо­
гословов в руках, а на недовольные письма халифа,
упрекающего его за покровительство вольнодумцам,
отвечал подарками — лучшим средством сохранить право
на вольнодумство.
В недолгие годы этого научного соревнования осо­
бенно выросли и окрепли могучие гении Абу-р-Райхана
ал-Бируни и Хусейна ибн-Сины.
Бируни, счастливый тем, что возвратился на ро­
дину, брался за любую деятельность, необходимую
расцветающему хорезмийскому хозяйству. Предложен­
ные им нововведения в системе земельного орошения
показали хорезмшаху, что лучшего советника по этому
297

вопросу ему не найти, и он поторопился назначить
Бируни «великим мирабом». Постепенно Ма мун ибнМа’мун убедился в том, что и в других областях управ­
ления страны Бируни незаменим. Его острый государ­
ственный ум, наблюдательность, знакомство с историей,
понимание дипломатических тонкостей заставляли хорезмшаха прибегать к его советам все чаще и чаще.
Вместе с Бируни хорезмшах приближал к себе и
Хусейна. Но для молодого ученого в придворной жизни
не было ничего привлекательного.
Хусейн охотно посещал дворец только в дни собра­
ний «Академии» —• все же это была научная среда, в
которой было немало настоящих ученых. К тому же с не­
которой помощью друга Хусейну удалось убедить хорезмшаха в необходимости постройки медресе в Урген­
че, — так, казалось бы, начинала воплощаться в жизнь
мечта ученого.
Но в основном он, вовсе не думая о придворных по­
честях и выгодах, все шире овладевал медицинскими
знаниями, все больше времени отдавал преподаванию и
писал.
В книгах, над которыми работал Хусейн, в науках,
которые он преподавал, — всюду вставали вопросы,
требующие своего осмысления. Пока Хусейн занимался
только пересказом для своих учеников античных фило­
софов, пока он просто излагал основные устои наук,
эти вопросы можно было обходить, но когда дело кос­
нулось его собственных взглядов на жизнь и на ту же
науку, когда надо было изложить их в своих самостоя­
тельных трудах, Хусейн понял, что перед ним стоит
преграда, которую он не может переступить.
Разум, логика, здравый смысл говорили одно, но про­
тив этого восставало его мировоззрение правоверного
мусульманина, с раннего детства воспитанного в дог­
мах ислама.
Он вынужден был переоценивать и подвергать
сомнениям с точки зрения религии все свои опыты уче­
ного-естествоиспытателя. А эти опыты воочию говорили
ему, что ошибается не его здравый смысл ученого, а
религия. Что было делать ему, если опыт и логика го­
ворили о том, что мир материален и материя вечна и
298

несотворенна? Как можно было согласовать это поло­
жение с учением корана о сотворении мира аллахом?
Изучая строение земной поверхности, Хусейн на­
блюдал древние напластования. Он видел в пустынных
горах остатки окаменевших морских животных, рыб и
растений, которые могли образоваться только в течение
многих и многих сотен тысяч лет. Все это говорило его
ясному уму ученого, что здесь имели место не только
медленные и длительные изменения в строении земли,
но и какие-то жестокие катаклизмы, сделавшие сушей
дно древнего моря. Ни о чем таком он не встречал
упоминаний ни в коране, ни в суннах. Наоборот, бого­
словские книги утверждали, что весь видимый нами
мир создан несколько тысяч лет назад по воле бога и
в самый короткий срок — всего лишь в шесть дней. Ху­
сейн пытался осмыслить это противоречие, Бируни был
резче: он просто сказал как-то, в минуту откровенно­
сти, что не находит в мире места для бога.
Вселенная в глазах Ибн-Сины была во много раз
сложнее, но и во много раз прекраснее, чем в глазах
богословов. В природе было множество непознанных ве­
щей, развивавшихся по своим собственным логическим
законам причины и следствия и тем самым противоре­
чивших религиозным догмам о божественном предопре­
делении. И если Ибн-Сина не был еще так решителен,
как его старший товарищ ал-Бируни, то, во всяком слу­
чае, он так же напряженно и упорно искал ответов на
то, какое же место может предоставить богу он сам в
своих представлениях о мироздании.
Кончался десятый год пребывания Хусейна в Хо­
резме. За это время у него накопилось много работ и
опытов по химии. Но опубликовать их, изложив в
научной книге или трактате, не доходили руки. Послед­
нее время многие из ученых Ургенча занимались тоже
©той наукой, но, как всегда, основной интерес их был
направлен на добывание золота.
Хорезмшах, большой любитель научных диспутов,
уговорил одного из самых старых и почтенных уче­
ных— Али Аббаса — прочесть на собрании «Акаде­
299

мии» трактат и рассказать в нем о своих работах и о
работах хорезмийских алхимиков. Хусейну же поручил
быть оппонентом старика.
В тот день, когда было назначено чтение, все при­
глашенные приехали' гораздо раньше, чем обычно.
Большой сад, раскинувшийся перед тем крылом дворца,
где происходили собрания, был полон.
Ученые в ожидании шаха прогуливались по тени­
стым аллеям, любовались цветниками, но все их мыс­
ли и разговоры были заняты предстоящим вечером.
Трактат Али Аббаса был многим известен, кое-кто его
читал, другие слышали от читавших. Интересовало
всех и предстоящее выступление Ибн-Сины. Ученые
знали, что он много занимался алхимией и проделал
десятки опытов.
— Все равно, если даже кто-нибудь из них открыл,
как делать золото, они этого не скажут, — безнадежно
махнув рукой, заметил проходивший по аллее матема­
тик.
— А я вообще сомневаюсь, что это можно от­
крыть, — ответил ему добродушный Ибн-Мискавейх. —
Сколько лет я занимаюсь историей, но никогда не
встречал сообщения о таком событии. А поисками зо­
лота занимаются со времен праотца нашего Адама...
— Но говорят, что Али Аббас очень обоснованно
доказывает обратное.
— Если судить по его виду, то можно с уверенно­
стью сказать, что он нашел философский камень и по­
ходя делает из любой ерунды золото...
Собеседники, улыбаясь, поглядели на Али Аббаса,
важно шествовавшего по саду в сопровождении своих
учеников. Надутый и спесивый, он нес свое брюхо с
таким видом, словно очень гордился им. Он еле кла­
нялся, проходя мимо собравшихся ученых, а улыбнуться
соблаговолил только одному Хусейну.
— Я надеюсь, что ты все поймешь в моем трактате,
уважаемый Ибн-Сина?—снисходительно спросил он.
— Надеюсь, что пойму, — сдержанно ответил Ху­
сейн.
— Ну то-то же!—Али Аббас еще раз улыбнулся
и проследовал дальше.
300

К Хусейну подошли только что приехавшие АбуСахль и ал-Бируни. Молодой ученый никогда не видел,
чтобы глаза его друга сияли таким теплым, мягким
светом.
— Ты молодец! — воскликнул Бируни, протягивая
Хусейну свиток. — Тезисы твоего выступления очень
интересны. Читая их, я не раз ловил себя на мысли,
что эти же результаты получались и у меня в ряде опы­
тов, но я не сумел сделать из них тех выводов, которые
сделал ты!
Ученые втроем медленно шли по нарядным дорож­
кам сада. Весенняя зелень нежным покровом одевала
землю, кусты, деревья, распространяя свежее и силь­
ное благоухание.
Ал-Бируни, несколько понизив голос, продолжал:
— То, что ты написал, имеет глубокий внутренний
смысл и наводит на многие мысли, совсем не подходя­
щие для оглашения их на сегодняшнем собрании. Ты
хорошо сделал, что не слишком подчеркиваешь их в
своих тезисах...
— Это ты говоришь о неразлагаемых частицах ве­
щества?— поглядев на ал-Бируни, спросил Хусейн.
Тот кивнул головой:
— Конечно!
— Ты же помнишь наш разговор, — заметил Ху­
сейн, — когда оба мы искали доказательств того, что
мир не сотворен? Как же может быть иначе, если есть
в природе неразлагаемые, то есть не погибающие
никогда, частицы. Вывод простой — если они не поги­
бают, то они и не рождаются, а существуют извечно
и составляют все живое и неживое. — Хусейн говорил
тихо, обращаясь только к своим спутникам, но голос
его звучал такой силой убеждения, что Абу-Сахль
Масихи тревожно оглядывался кругом, — не подслуши­
вают ли их. — Вы подумайте, друзья, как это прекрас­
но — чувствовать, что ничто в мире не пропадает. Даже
частица нашего ногтя, может быть, лет через сто за-,
цветет в алом тюльпане, а волос из бороды Абу-Сахля
превратится в частицу пшеничного зерна!
— Я всегда с радостью слушаю тебя, дорогой Ибн­
Сина,— улыбаясь краешками губ, сказал Абу-Сахль.—•
301

У тебя смелые и ясные мысли, но — увы! —я не всегда
понимаю их последовательность. На основании своего
научного опыта ты убедился, что существуют неразлагаемые частицы, получившие свое существование вместе
со вселенной. Вселенная же, по-твоему, не сотворима и
не разрушима, так же как и частицы. Они только пере­
ходят из одной формы в другую. Что же делает в этом
извечном мире аллах?
— Не шути с этим, Абу-Сахль! — воскликнул Ху­
сейн. — В* том-то и трагедия наших ученых, что мы
ищем ему место и стараемся наделить обязанностями!
— Тише, тише, еретики,—смеясь, сказал ал-Бируни, обнимая друзей и поворачивая их к воротам, куда
обернулись все гулявшие.
Хорезмшах Мамун ибн-Ма’мун в сопровождении
блестящей свиты входил в сад.
Следом за шахом ученые потянулись в зал, где
обычно заседала «Академия». Хусейн же, подойдя к
решетчатому забору, окликнул сидевшего под ним Рахмата. Тот подбежал к воротам и, не обращая внимания
на стражу, протянул Хусейну небольшой, но увесистый
ящичек.
Ученый, поддерживая его обеими руками, тоже про­
шел в зал, где все уже сидели, и скромно устроился в
стороне, поближе к Абу-Сахлю.
Как всегда, слуги внесли дастархан и холодные на­
питки.
Али Аббас торопливо осушил чашу холодного шер­
бета и, поднявшись с ковра, низко поклонился хорезмшаху.
— Мы слушаем, — сказал тот и разлегся поудобнее
на своих подушках и мутаках.
Али Аббас, пыхтя и задыхаясь, начал чтение.
Хусейн не хотел до собрания знакомиться с трак­
татом алхимика, но мог с уверенностью воспроизвести
его заранее. Он знал, что Али Аббас не отступит от
канона: страницу отведет восхвалению аллаха и его
пророка, затем страницу или две перечислению добро­
детелей шаха Ма муна и только тогда перейдет к сути
дела, которая будет заключаться в утверждении, что
золото можно создать, что об этом известно из таких302

то и таких-то источников и что сам Али Аббас чем
больше работает, тем больше убеждается в правиль­
ности этого утверждения. Он приведет дальше несколько
рецептов, «совершенно бесспорных». Закончит же опять
обращением к аллаху и хорезмшаху.
Хусейн оказался совершенно прав, только он не
думал, что старик будет так много и подробно говорить
о своих опытах и приведет так много общеизвестных
рецептов.
Алхимик закончил, отошел, пятясь и кланяясь, на
свое место, где и уселся, отирая обильный пот.
— Значит, мы скоро будем иметь много золота? —
спросил, улыбаясь, шах.
— Остались последние опыты, о премудрый! —
воскликнул Али Аббас. — Еще немного усилий, некото­
рые затраты, и золото потечет в твою казну широкой
струей...
— Мы выражаем свою благосклонность... Теперь
мы хотим слышать мнение нашего ученого Ибн-Сины.
Хусейн вышел на средину зала и, освободив один
из столиков от дастархана, положил на него свой ящи­
чек. Все головы повернулись в сторону молодого уче­
ного. Бросили есть даже самые прожорливые из гостей
шаха.
Коротко и точно Хусейн объяснил, что считает
утверждение Али Аббаса не имеющим под собою осно­
ваний. Множество опытов, проделанных самим алхими­
ком, говорит как раз о том, что искусственное создание
золота недоступно человеческим силам. Такие же
результаты получались и у него, Хусейна ибн-Сины, и
еще у множества ученых, занимавшихся алхимией. Все
опыты говорят о полной невозможности такого превра­
щения...
— Нет, нет, почтенный Ибн-Сина!—закричал Али
Аббас. — Нет, нет, не может быть, чтобы ты искренне
верил в то, что говоришь.
— Зачем же мне говорить то, чему я не верю?
— Не знаю! — развел руками Али Аббас.—С при­
ездом уважаемого ал-Бируни у вас, у молодежи, пошла
какая-то новая манера отрицать старые, веками устано­
вившиеся понятия. Не знаю, зачем вы это делаете!
303

— Мы не занимаемся отрицанием ради отрицания.
Мы ищем доказательств и верим только тогда, когда
находим их. Может быть, это новый метод научной
работы и, как все новое, он сначала кажется необычным
и неожиданным.
— Новое хорошо только тогда, когда оно приносит
пользу, — строго сказал Али Аббас. — Вот если бы ты
нам сказал сегодня, что нашел философский камень, —
это было бы новое и полезное. Но ты вместо этого
идешь против всех авторитетов древности и наших дней,
уверяешь, что все они ошибаются и ошибались в тече­
ние многих веков, а ты, ничего не нашедший и даже
отрицающий возможность существования философского
камня или эликсира, прав и не ошибаешься! Нет, нет!
Все это никак не вяжется с моим уважением к тебе! Как
же ты можешь отрицать великие достижения последо­
вателей Гермеса?
— А скажи мне по-дружески, достопочтенный Али
Аббас,—улыбаясь, спросил Хусейн, — видел ли ты
хоть раз в жизни кусочек созданного алхимиками зо­
лота ?
— Я не утверждаю, что видел. Но я читал об этом,
я знаю людей, которые посвятили этому делу всю свою
жизнь, весьма уважаемых людей... Я сам, наконец...
— Я знаю, что ты выдающийся алхимик, почтенный
друг, я неоднократно встречал людей, которые с увле­
чением занимались этим. Я даже знал человека, кото­
рый погиб, пытаясь создать золото, но я никогда не
видел человека, создавшего его!..
— Ты скоро его увидишь! —важно заявил Али Аб­
бас.— Такой человек перед тобой!
Хусейн поклонился.
— Я счастлив приветствовать его! А пока я хочу
показать тебе, о повелитель, и вам, дорогие собратия
по науке, результаты долгих и упорных моих усилий.
Хусейн открыл ящичек и высыпал на столик груду
слитков. Некоторые из них походили на золото, неко­
торые были серыми и тусклыми, а иные напоминали
просто пережженный уголь.
— Вот результаты пятидесяти опытов, — сказал он,
указывая на столик. — Тридцать из них проделаны по

304

самым классическим рецептам, найденным в книгах,
трактатах, старых рукописях. Это те самые рецепты,
которые приводил нам здесь наш уважаемый и дорогой
Али Аббас как примеры бесспорной удачи. Он не по­
трудился проделать эти опыты и представить их резуль­
таты. А может быть, получив столь печальное под­
тверждение своей ошибки, просто постеснялся принести
их сюда? Вот, о повелитель, смесь свинца, олова и
меди. — Хусейн поднял над головой бурый пятнистый
слиток. — Вот смесь меди и ртути, приготовленная по
рецепту учеников Гермеса, — Али Аббас упоминал о
нем. Вы видите, как мало он напоминает золото...
Хорезмшах протянул руку, и слуги поднесли к нему
столик с образцами Хусейна.
— А это что?—спросил он, поднимая блестящий
кусок.
— Это самый лучший образец во всем этом мусоре.
Простая медь, покрытая позолотой. Так изготовляют
фальшивые динары...
Хорезмшах засмеялся.
— Ты проделал все опыты, известные Али Аб­
басу?
— Все, о которых он говорил, и еще двадцать,
используя всевозможные комбинации при всех возмож­
ных условиях. И вот результат!.. Ни в одном случае
ни одна из составных частей не изменилась; при про­
верке любой сплав распадается на свои первоначальные
составные части. Мои опыты доказывают, что всякое
занятие алхимией в условиях наших знаний бессмыс­
ленно, так как ввиду своеобразного строения каждого
вещества оно не поддается превращению ни во что дру­
гое. А соединение веществ дает не новое вещество, а
только сплав старых.
— А философский камень? Ты отрицаешь и его
существование? — зашипел Али Аббас.
— Отрицаю! Вот смотри, о повелитель! — Хусейн
высыпал на столик еще горсть каких-то кусочков или
комков. — Это философские камни! Они приготовлены
по способу, указанному в тех же источниках! В своих
опытах я применял и их и эликсиры .. Как видишь, о ве­
ликий, толку от этого немного...
20

Смирнова-Ракитина

305

— Значит, — задумчиво произнес хорезмшах, — как
обманывали своих повелителей древние алхимики, так
же обманывают нас их последователи?..
— О повелитель! — закричал испуганный Али Аб­
бас. — Я не обманываю тебя!
— Двадцать лет мой отец, мой брат, а за ними и
я поддерживали затеи алхимиков, тратили настоящее,
полноценное золото, но взамен никогда ни крохи не по­
лучали... Я рад, что отделаюсь от этого наваждения... —
Хорезмшах облегченно вздохнул.
— О повелитель! Я сделаю золото! Клянусь тебе,
я сделаю его!
— Из позолоченной меди? Мне такого не нужно...
Но скажи мне, Ибн-Сина, чем же заниматься теперь
всем этим бездельникам?
— У них у всех есть знания! Пусть перестанут
тратить время на невыполнимые задачи и приступят
к добыванию серы, солей, найдут лучшие способы очи­
стки железа, меди, олова, займутся исследованием
окружающей нас природы. Здесь они найдут множе­
ство неведомых нам минералов... Чтобы принести
пользу людям, вовсе не надо тратить время, расплавляя
свинец, в нелепой надежде, что он вдруг превратится в
золото...'
— Яс радостью займусь исследованием окружаю­
щей нас природы!—воскликнул Али Аббас. — Я имею
к этому большие способности!,.
Хорезмшах повел в его сторону глазом и засмеялся.
А потом, поднявшись, подошел к Хусейну и поманил
к себе Бируни.
— Перед этими людьми надо стоять на коленях, —
сказал он, обнимая их, — ибо нет равных им по зна­
ниям! А наука превыше всякого властительства!

О том, что халиф Кадир прислал шаху освященную
одежду и грамоту на право почетного звания, мало
кому было известно в Хорезме, а до жителей Газны
слух и вовсе не дошел. Султан Махмуд оценил дели­
катность хорезмшаха и, то ли желая отблагодарить
его, то ли рассчитывая сильнее укрепить связи между
306

Хорезмом и Газной, намекнул через своего посла, что
не прочь отдать в жены Ма муну свою младшую сестру,
как несколько лет назад отдал в жены его брату — стар­
шую.
Пока хорезмшах раздумывал над тем, как отнестись
к этому предложению, брат невесты сам приехал в гости
к будущему зятю.
Впервые Ибн-Сина увидел султана Махмуда, когда
тот въезжал в Ургенч в сопровождении своей огромной
свиты. Плотный, среднего роста, разряженный в бога­
тые, шитые золотом одежды, Махмуд ехал на белой
как снег тонконогой горячей лошади. Его широкоскулое
желтоватое лицо, прочеркнутое узкими черными бровя­
ми и тонкими длинными усами, было неподвижно и не­
выразительно. Он ехал, опустив глаза вниз, не обра­
щая внимания на крики толпы, грохот и звон музыки,
не глядя по сторонам, спокойный и важный, отделен­
ный этим спокойствием, словно стеной, от народа, ветре-*
чавшего гостей своего шаха. Только раз уловил Хусейн
жадный, воровской взгляд, брошенный Махмудом на
прекрасный дворец хорезмшаха, к которому подъезжал
кортеж.
Вторая встреча с султаном произошла через несколь­
ко дней во дворце на торжественном собрании, устроен­
ном в честь Махмуда.
На маджлиси собрались ученые, поэты, музыканты
и выдающиеся деятели Хорезмийского государства.
Мамун ибн-Ма’мун, вопреки советам ибн-Сины и
Бируни, не мог отказать себе в удовольствии продемон­
стрировать гостю, как просвещен и блестящ его
двор.
Хозяин и гость сидели в глубине зала на возвы­
шении за тончайшей прозрачной шелковой занавеской,
отделявшей двух повелителей от толпы придворных,
собравшихся их приветствовать. И здесь лицо султана
поражало своей неподвижностью и бесстрастностью.
Только глаза его, желтые как янтарь, на мгновение
остро и внимательно вскидывались на каждого, кто под­
ходил с приветствием, и тут же отводились в сторону
лениво и равнодушно.
— Сейчас он похож на сытого тигра, — шепнул
20*

307

ал-Бируни, проследив за внимательным взглядом Ху­
сейна. — Но не допусти аллах встретиться с ним, когда
он голоден!
— А по-моему, он и сытый с радостью проглотил бы
весь Хорезм, — в тон ему ответил Ибн-Сина.
Стихи- сменялись музыкой. Ученые читали свои
трактаты, которые снова сменялись стихами. Лицо сул­
тана оставалось все таким же невыразительным, и
только появление черных рабов, вносивших столики с
угощением, заставило Махмуда усмехнуться какой-то
кривой плотоядной улыбкой.
К концу вечера везир Махмуда передал ученым
пожалованные султаном драгоценные перстни. Особен­
но ценные подарки получили Хусейн и ал-Бируни. Вру­
чая им кольца, везир сказал:
— Великий султан Махмуд, да живет его имя во­
веки, будет рад видеть вас в Газне!
— Может быть, видеть-то он и будет рад, — шепнул
своему другу неугомонный Бируни, едва везир отошел
от них, — но слышать едва ли! Ты обратил внимание
на то, что он хлопал ушами, как осел, когда мы читали
свои трактаты? Видно, он в науке и поэзии мало что
смыслит... А впрочем, аллах с ним! В Газну я не соби­
раюсь, а наша с Абдуссамадом общая дочка Райхана
будет рада новой побрякушке...
Свой перстень Хусейн подарил Рабии, хотя ему и
неприятна была вещь, привезенная из Газны и носив­
шая, казалось, на себе следы крови, пролитой султа­
ном...
Постройка медресе, предпринятая Ма’муном по со­
вету Ибн-Сины, подходила к концу. С осени можно
было начинать занятия. А пока что ученые придворной
«Академии» хорезмшаха под руководством Ибн-Сины
заканчивали подготовку учителей для медресе. Шах
отдал на содержание школы большие земельные угодья.
Можно было надеяться, что это будет единственное
учебное заведение, где талибам не придется терпеть ни­
щеты и голода.
Почти каждый день Хусейн ибн-Сина приезжал
308

в медресе. Привязав лошадь к одной из коновязей, он
проходил мимо колонн под гулкими сводами галерей,
поднимался по лестницам, обходил худжры — комнат­
ки для учащихся, спускался во дворы к бассейнам, от­
ражавшим синее небо Хорезма. Он с особой придирчи­
востью осматривал это здание — плод его стараний и
трудов. Немногие ученики, поселившиеся уже в готовых
помещениях, встречая высокую фигуру ученого, низко
кланялись и старались проводить его, хотя бы издали.
Ученого трогало то чувство восторженного обожания,
которое он замечал в их глазах.
Хусейна радовало его детище — медресе. Он напря­
женно ждал того часа, когда раздадутся здесь веселые
голоса молодежи, когда настанет момент первой лек­
ции, когда можно будет с удовлетворением сказать
себе: «Дело сделано!», но его все больше и больше пу­
гало то настойчивое внимание, которое проявляли к
школе главный муфтий, имамы и улемы города. В число
преподавателей уже пришлось принять совсем нежела­
тельных богословов, а надзирателями назначить мулл,
на что вовсе не рассчитывали ни сам хорезмшах, ни тем
более Хусейн или его помощники. Все это не могло его
не огорчать.
Но все равно — это была школа. И большинство
учителей в ней все же были выучениками его, Хусейна
ибн-Сины, и крупнейших ученых Хорезма.
Слух об открытии медресе очень быстро распрост­
ранился по владениям хорезмшаха, и в Ургенч отовсюду
потянулись юноши, жаждущие знаний. Дом Хусейна
буквально осаждался просителями, приходившими в
сопровождении всех своих близких. В основном это
были сыновья имамов, мулл, купцов, менял, чиновников,
но иногда появлялись нескладные большерукие кре­
стьянские парни или сыновья городских ремесленни­
ков, — им особенно радовался Ибн-Сина.
Медресе было его любимым делом. Оно, по расче­
там ученого, должно было стать тем рассадником зна­
ний, о котором мечтали лучшие умы Хорезма. Хусейн
без сожаления оставлял свои рукописи всякий раз, ко­
гда это требовали дела школы. И как бы ни горели его
мысли, занятые какой-нибудь очередной научной зада­
309

чей, он прерывал работу на полуслове и шел разговари­
вать с подрядчиком или экзаменовать ученика.
Все последнее время Хусейн был так полон хлопотами, связанными с медресе, так завален работой и под­
готовкой к открытию, что с трудом выкраивал минуту,
чтобы побыть с семьей.
А дома появился маленький Али.
Теперь уже Хусейн назывался солидным именем
отца семейства — Абу-Али ал-ХусейнЛ
Рождение первенца Хусейн принял как дар небес.
И, преисполненный благодарности к Рабии, он еще
больше привязался к ней.
Занятый с раннего утра до поздней ночи, Хусейн
не успевал обращать внимание на то, как проходит
время на женской половине дома. Мальчик, едва родив­
шись, был сдан на попечение кормилице. Сама же Рабия вела ту же беззаботную, пустую жизнь, которую
вели все зажиточные женщины мусульманских городов.
Она спала, вкусно ела, наряжалась. Иногда Рабия рас­
сказывала мужу, что была в гостях или сама прини­
мала подруг. Когда Хусейн находил время посидеть с
ней, она, казалось бы, со вниманием выслушивала все,
что он ей говорил, но иногда ученый невольно замечал,
что его красавица среди самого горячего разговора лег­
ким жестом прелестной ручки прикрывала зевоту.
Это огорчало Хусейна. Он пытался увлечь ее свои­
ми интересами, поручал ей переписку небольших трак­
татов или переводы. Сначала Рабия охотно исполняла
его просьбы, потом стала отлынивать и наконец за­
явила, что она не хочет портить свои глаза. Чем дольше
они жили вместе, тем острее чувствовал молодой уче­
ный, что Рабию ничто не увлекает, кроме тряпок, дра­
гоценностей и пустой болтовни. Как не похожа была она
на деловитую, целеустремленную, всегда занятую Гулнору! Иногда Хусейн задумывался над тем, зачем
нужно было его жене столько учиться, если все ее зна­
ния лежат втуне и даже к книгам ее никогда не тянет...
1 А б у — отец. А б у-А ли — отец Али. Полное имя ученого
по-русски звучит примерно так: «Отец Али Хусейн сын Абдаллаха сына Сины»,

310

И все же он нежно любил свою Рабию, любил за
красоту и приветливость, за то, что она создала ему
семью и подарила сына.
Но если у Хусейна так мало времени было для
семьи, еще меньше его было для родных. Гулпора от­
давала все свои силы мужу и работе, став первой в
Ургенче женщиной-хакимом. Махмуд унаследовал от
дяди своей жены большой дом на другом конце города
и переехал туда со всеми своими домочадцами. Даже
мать редко бывала у Хусейна, так как по очереди гости­
ла у детей.
От старой большой семьи с. Хусейном остался толь­
ко Джафар, названый брат, любимый ученик, ставший
к тому же и близким другом.
Из мальчика вырастал обещающий и смелый уче­
ный. Под руководством Абдуссамада он обучился грече­
скому, а дядя Рабии познакомил его с основами китай­
ского языка. Во всех других науках он почти догнал
своих учителей. В Джафаре ученый видел будущего по­
мощника для занятий со старшими учениками медресе.
Но не успели еще открыть медресе, как положение
в стране резко изменилось. Даже обособленность Хо­
резма, высившегося до сих пор как тихий остров среди
бушующего моря мятежной и воинственной Средней
Азии, не могла уже спасти его от посягательств все
более наглевшего султана Махмуда.
Внезапно прибывший из Газны посол предложил
хорезмшаху Ма’муну всенародно прочесть в Ургенче
хутбу1 с упоминанием имени султана Махмуда. Это
было сделано в мягкой и деликатной форме, но в сущ­
ности такая хутба означала бы признание Ма’муном
зависимости Хорезма бт газнийского владыки. Как* ни
был смущен и напуган этим неожиданным и дерзким
притязанием хорезмшах, он, после некоторого колеба­
ния, нашел в себе силы отвергнуть требование посла.
Тогда бархатная лапа тигра выпустила свои когти. Хо­
резмшах получил от Махмуда письмо, в котором требо1 Хутба — молитва, которую читал представитель прави­
теля области. В этой молитве обычно упоминался более крупный
властитель, которому он был подчинен,
311

вание облекалось уже в резкий, не допускающий возра**
жений тон.
Ибн-Сина и ал-Бируни, в свое время решительно
отговаривавшие шаха от прочтения хутбы, были при­
глашены во дворец, чтобы прослушать там письмо сул­
тана Махмуда, доставленное его послом и везиром
Майманди...
Везир хорезмшаха, все тот же Абу-л-Хусейн Сухейли, осанистый старик, несколько более бледный, чем
обычно, вошел в приемный зал дворца в сопровожде­
нии своего помощника и любимца Махмуда ибн-Сины.
Их встретили угрюмые, суровые лица представителей
хорезмийской знати. Слухи о письме султана распро­
странились так широко, что все приглашенные знали уже,
о чем будет речь. Хорезмшах, еще более смущенный
и растерянный, чем его везир, едва войдя в зал, сразу
же сделал знак приступить к чтению.
$
Длинное вступление слушали безучастно, помня,
что дипломатический этикет требует многословия, и
оживились только тогда, когда чтец дошел до основ­
ного.
«...В этом вопросе о хутбе хорезмшах оказал бы по­
виновение нашей воле, зная, чем для него может кон­
читься это дело, но его люди не позволили. Я не упо­
требляю выражения «гвардия и подданные», так как
тех нельзя назвать гвардией и подданными, которые в
состоянии говорить повелителю: делай это, не делай
того! В этом видны слабость и бессилие власти, так
оно и есть. На этих людей я разгневался, долгое время
пробыл здесь в Балхе и собрал сто тысяч всадников и
пехотинцев и пятьсот слонов для того, чтобы наказать
мятежников, оказывающих сопротивление воле госуда­
ря, и поставить их на истинный путь. В то же время
мы разбудим эмира, нашего брата и зятя, и покажем
ему, как надо управлять государством; слабый эмир не
годится для дела...»
Смуглое, узкое, подвижное лицо шаха во время чте­
ния письма то бледнело, становясь серым, то покрыва­
лось темно-красными пятнами. Глаза его горели, брови
хмурились, но он спокойно сидел, только руки, судо­
рожно сжимавшие и скручивавшие кончик узорного
312

пояса, выдавали его возмущение. Требования султана
Махмуда Ма’мун ибн-Ма’мун выслушал молча. Но
знавшие его понимали, какая буря бушевала в его
груди.
Условия султан Махмуд ставил такие:
«Хорезмшах все же прочтет хутбу на имя султана
Махмуда Газневи либо пришлет достойные его, Мах­
муда, подарки и деньги, которые потом тайно буду*
отосланы обратно хорезмшаху, так как он, Махмуд,
настолько богат, что в них не нуждается, либо хорезм­
шах вышлет к Махмуду лучших вельмож, факихов и
имамов с просьбой о милости, чтобы при возвращении
люди Махмуда видели степень покорности Хорезма и
его правителя...»
Наглость султана возмутила всех. Придворные, со­
ветники и военачальники хорезмшаха зашумели, тре­
буя отпора посягательствам самоуверенного завоева­
теля.
Сам шах и его везир, зная решительность султана,
готовы были пойти на большие уступки, лишь бы от­
купиться от войны. Военачальники же считали, что
война при всех условиях неизбежна, и предлагали не
медлить, а ударить неожиданно по стоящим в лагере
войскам противника. Хусейн ибн-Сина и ал-Бируни вы­
сказались за посылку подарков и немедленное предель­
ное усиление обороны страны.
— Хорезм укреплен достаточно, — говорили они.—
На своем пути султан, если он решится на нападение,
встретит множество крепостей и укрепленных городов.
Неужели же народ, одушевленный идеей спасения своей
страны, не отстоит ее?
— Отстоит, — подтвердили те из военачальников,
которые присоединялись к мысли об обороне.
Основное — не вступать в открытую войну и не впу­
скать врага в пределы страны, — такое решение каза­
лось для всех самым разумным.
Но через несколько дней присутствовавшие на чте­
нии письма узнали, что шах все'же не внял голосу бла­
горазумия и принял предложение небольшой кучки
своих советников прочесть хутбу на имя султана, но не
в Ургенче и Кяте, а в Фераве и Несе, городах, совсем
313

недавно вошедших в состав Хорезмийского государ­
ства.
С горечью узнали об этом ученые, собравшиеся на
очередном маджлиси улама во дворце. Все они прекрас­
но поняли, что такая половинчатая мера никак не
удовлетворит султана.
— Если шах уступил султану в одном, он никогда
не сможет ему ни в чем отказать, — говорил Бируни,
когда они возвращались с Хусейном с собрания. — Хутба на имя султана, произнесенная даже в одном городе,
ставит всю страну в зависимость от тирана! Я уверен,
что этот шаг — начало тяжелых бедствий для страны!
Везир султана Махмуда Ахмад ибн-Хасан Майманди, привезя письмо своего повелителя хорезмшаху, за­
держался на неопределенное время в Ургенче.
По обычаю, его должен был бы принимать у себя
везир Ма’муна — Абу-л-Хусейн Сухейли. Но общее на­
родное недовольство притязаниями султана Махмуда,
слухи о которых широко распространялись по Хорезму,
было столь велико, что хорезмшах поместил везира
Майманди в одном из своих укрепленных дворцов в
предместье Ургенча и предложил ему вооруженную
охрану. Майманди, осмотрев дворец и найдя его доста­
точно надежным и неприступным, удовольствовался
своей собственной, довольно многочисленной свитой.
Что делал Майманди и чего он выжидал, никто не
мог понять. Гостя об этом не спрашивали, а сам он мол­
чал и, как видно, не собирался пока что покидать Хо­
резм.
Простые люди, поглядывая на проезжавшего по ули­
цам чужеземца, любили вспоминать старинную пого­
ворку: «Первый день гость — благо, второй — докука, а
третий — несчастье».
Но косые взгляды хорезмийцев не пугали надоед­
ливого гостя. Он упорно продолжал чего-то выжидать
и выглядывать, — возможно, ждал распоряжений свое­
го повелителя султана Махмуда.
Присутствие Майманди было неприятно и хорезм­
шаху и всем его советникам. Да и народ Хорезма чув­
314

ствовал себя так, словно в его родной дом влез согля­
датай.
Майманди в сопровождении приехавшего с ним
сына, секретарей и вооруженных всадников разъезжал
по окрестностям Ургенча, ни с кем не разговаривая, но
к чему-то приглядываясь. Об этих поездках было много
разговоров в городе. В кругу близких хорезмшаху лю­
дей не раз поднимался вопрос о том, как бы повежли­
вее выпроводить засидевшегося гостя.
Бируни приходилось часто ездить по родной стране,
что очень соответствовало его беспокойному характеру
и стремлению все узнать и во всем принять участие.
Иногда ему удавалось уговорить Хусейна ибн-Сину,
или, как он его стал звать после рождения сына, АбуАли, оставить временно работу и на день-другой вы­
ехать из Ургенча в деревни и поселки Хорезма.
Ранним осенним утром, возвращаясь из одной та­
кой поездки и подъезжая уже к самому Ургенчу,
ученые встретили группу всадников во главе с Май­
манди.
— Высматривает, как удобнее будет захватывать
Ургенч, — озлобленно заметил Бируни. — Совершенно
нечего ему делать около водохранилища, а он каждый
день навещает его, так же как и большой арык. В голове
этого шакала, наверное, таится план, едва начнутся во­
енные действия, оставить Ургенч без воды... Но мы
тоже не так просты, как ему бы этого хотелось!.. — В го­
лосе Бируни звучало едва скрываемое бешенство.
Ибн-Сина попытался было его успокоить, но общее
нервное настроение передавалось и ему. И он вместе
со своим другом готов был видеть дурные замыслы в
подозрительном поведении незваного гостя. Поэтому
с такой неприязнью посмотрел он на кавалькаду разря­
женных иноземцев.
Везир султана Махмуда узнал придворных ученых,
ближайших советников хорезмшаха, и на ходу ответил
на их поклоны, но не остановился, как следовало по за­
конам вежливости, а так быстро промчался мимо, что
Ибн-Сина с трудом разглядел даже лица его спутни­
ков. Одно из них показалось ему необыкновенно знако­
мым. Он поехал дальше, разговаривая с ал-Бируни, но
315

напряженно вспоминая лицо, мелькнувшее перед ним, и
знакомую родинку над правой бровью.
«Рустам», — чуть не вскрикнул Абу-Али, внезапно
поняв, что мелькнувшее перед ним красивое молодое
лицо, без сомнений, принадлежало его бывшему ученику
Рустаму, сыну имама Саида.
Рустам исчез из Ургенча вскоре после замужества
Гулноры. Говорили, что он куда-то уехал. Потом кра­
сильщик Устад, часто навещавший ученого, рассказы­
вал, что видал Рустама в свите султана Махмуда. Имам
же Саид уверял, что Рустам стал врачом и живет в
Кяте.
Судьбы учеников обычно были очень дороги АбуАли. Он часто обучал их даром, потом устраивал им
должности, давал рекомендации, следил за дальнейшей
жизнью и широко помогал чем только мог. Но по отно­
шению к Рустаму у него никогда не пропадало какое-то
чувство настороженности, да и сам Рустам никогда и ни
о чем не просил учителя. Так пути их разошлись. Все
же мысль о Рустаме почему-то ни на миг не оставляла
Абу-Али, пока он ехал к дому.
«Что получилось из этого безусловно одаренного
юноши?» — раздумывал он, вспоминая его острый ум
и жадность к знанию.
Дома Рабия встретила мужа необычно возбужден­
ная и потому особенно красивая.
Сердце Абу-Али забилось сильнее, когда он протя­
гивал к ней руки. Его не только как мужчину, но и как
художника очаровывал этот экзотический китайский
цветок, расцветший на хорезмийской почве.
— Ты ничего не замечаешь на мне особенного? —
спросила Рабия, медленно поворачиваясь перед мужем.
Абу-Али внимательно осмотрел ее.
Вся грудь молодой женщины была покрыта пре­
красными, тончайшей индийской работы, украшениями
из жемчугов.
Широкое ожерелье, как молочно-белая кольчуга,
охватывало ее шею, большие серьги сияли мягким бле­
ском и спускались до самых плеч.
Ученый понимал, что украшения эти являются боль­
шой ценностью,
316

Глаза Рабии сияли, и вся она была так хороша,
жемчужный отблеск так гармонировал с цветом ее
кожи, что Абу-Али отступил на несколько шагов, что­
бы полюбоваться своей красавицей.
— Я вижу у тебя новые и очень красивые уборы,
дорогая. Откуда это?
— Это ты мне подарил, Хусейн.
— Я? Ты шутишь!
— Я уверяю тебя, что ты!—Рабия смеялась, раду­
ясь удивлению мужа.
— Боюсь, что если я продам все свое имущество и
себя в придачу, и то не смогу купить тебе, мой милый
Друг, таких драгоценностей, — шутя заметил Хусейн. —
Очень жаль, но это так...
— И все же это вещи твои, и я надеюсь, что ты мне
их даришь.
— Объясни, Рабия,— серьезно попросил Абу-Али,—
в чем дело?
— Тебе их прислали в подарок сегодня рано утром
и оставили вместе с письмом.
— Кто принес?
— Два молодых человека. Моей матери не было
дома, и я не могла их принять, но Рахмат сказал, что
они очень жалели, не застав тебя. Вот письмо... Тебя
вечером зовут куда-то... Я не совсем поняла...
Для Абу-Али, как для врача, часто лечившего бо­
гатых и даже очень богатых людей, подарки не явля­
лись чем-то необычным, но на этот раз стоимость ве­
щей удивила его.
Он раскрыл письмо, глядя не на него, а на радост­
ное личико Рабии, не отходившей от серебряного китай­
ского зеркала.
Но первые же строки заставили Абу-Али поблед­
неть и закусить губу.
— Опять приглашение! Как не надоест это сул­
тану?..
— Не правда ли, я .очень хороша в этом уборе? —
щебетала Рабия, не глядя на мужа. — Я сейчас поеду
во дворец. Я ждала только тебя, чтобы показаться...
Интересно, как вытянутся мордочки у сестер нашего
шаха, когда они поглядят на меня! Я понимаю, что
317

тщеславие не очень хорошее качество, но что делать,
если я люблю во всем быть первой! — Рабия притвор­
но вздохнула и искоса взглянула на мужа.
Абу-Али сидел на краю тахты в тяжелом раздумье.
Забытое письмо валялось на ковре у его ног.
— Хусейн, — окликнула его Рабия, — повелитель
мой, я сейчас еду во дворец...
— Рабия!—словно очнувшись, воскликнул АбуАли. — Рабия, я очень прошу тебя, посиди сегодня
дома.
— Почему?
— Я еще не знаю, как объяснить тебе, — замялся
Абу-Али, — но подожди пока показывать эти драгоцен­
ности...
— Почему ты говоришь «эти»? Разве они не мои?
— Я боюсь, что нам придется их вернуть.
— Вернуть! Ни за что! Разве они не тебе присла­
ны? В письме же ясно написано, что их посылают тебе
от всей души...
— Рабия, я еще не знаю, что потребуют от меня
за них...
— Ну, я думаю, что за них можно сделать все» что
угодно! Это такая ценность!..
— Рабия, я повторяю тебе, что я еще ничего не
знаю. Я только прошу тебя подождать до завтра.
— Хусейн!—Рабия подошла к нему вплотную, так
что рук его касался легкий холодок драгоценностей. —
Хусейн, если ты меня любишь, ты должен сделать все,
чтобы убор остался у меня. Я погибну без него! Я ни­
когда в жизни ничего так не хотела! Слышишь, Ху­
сейн? Дай мне слово, что ты сделаешь все, чтобы оста­
вить мне жемчуга...
Хусейн, слушая ее, печально кивал головой.
— Ты хочешь, чтобы я шел на все? Даже на убий­
ство, даже на воровство? Так ты хочешь?
— Ты говоришь глупости, Хусейн! Убор уже у нас,
а ты его не крал и никого не убивал... Подумай, как
сделать, чтобы его не отдавать. Да и вообще, что за
смешной разговор! Тебе же его подарили, а ты подарил
мне! Он мой, и я никому его не отдам! Даже тебе!
— Я его тебе не дарил, Рабия! — резко сказал Абу^
318

Али, вставая. — Его прислали мне, и я им буду распо­
ряжаться. Если это будет возможно, ты получишь его,
если невозможно, то мы его вернем тому, кто прислал...
Ты поняла? А сейчас лучше всего сними и спрячь его.
— Я тебе сказала уже, Хусейн, что убор мой! —так
же жестко ответила Рабия, и глаза ее засверкали, но
уже не радостью, а гневом. — Это первая вещь, внесен­
ная тобою в дом, которая достойна моей красоты и
моего богатства. А ты из-за какого-то каприза хочешь
ее у меня отнять...
— Значит, если даже приобретение это поведет к
моей гибели?..
— Убор уже приобретен. А, кроме того, такие люди,
как ты, не погибают из-за пустяков. Я еду во дворец...
— Ты сегодня не выйдешь из дому! — властно и
резко заявил Абу-Али, покидая помещение жены.
Он был ошеломлен и поражен. Впервые за два года
у них произошло столкновение, показавшее Хусейну
Рабию совсем с новой стороны. Тихая и нежная
женщина, оказывается, могла быть и жадной и настой­
чивой. Он почувствовал, что в душе его что-то надорва­
лось.
Абу-Али захлопнул за собою дверь рабочей комна­
ты и попытался заняться делом, но при всей его вы­
держанности ему трудно было сосредоточиться. Он ме­
рил шагами комнату. Открыл сундук, подсчитал нахо­
дившиеся там деньги, подошел к полкам с книгами, но
ничего не тронул и прошел через большой коридор в ту
часть дома, где находилась детская.
Крошечный Али узнал его, улыбнулся своим беззу­
бым ротиком и залепетал что-то, норовя поймать свои­
ми слабыми ручонками мягкую бородку отца.
Абу-Али прижал малыша к сердцу и осторожно по­
ложил опять в колыбельку.
— Я куплю ей жемчуга, если только от этого зави­
сит ее счастье, — пробормотал он, выпрямляясь, — а эти
отошлю назад.
Абу-Али решительно шагнул в комнату жены.
— Рабия, — окликнул он,— Рабия, где ты?
— Госпожа уехала во дворец, — отозвался голос
прислужницы,—она не скоро вернется.
319

Возмущенный и разгневанный Абу-Али впервые в
жизни вынужден был доставать деньги на покупку, ко­
торую считал нелепой и безнравственной. Однако он
заехал к Устаду, решив посоветоваться только с ним,
с этим простым и преданным ему человеком. Вместе с
Устадом они сначала заехали к ростовщику, а затем
отправились по лавкам ювелиров.
Ни одно из предложенных им украшений даже от­
даленно не напоминало роскошных ценностей, захвачен­
ных Рабией.
— Во что бы то ни стало надо достать такие же
украшения, — деловито говорил Хусейну Устад. — Изпод земли надо вырыть! Пусть эти газнийские разбой­
ники не думают, что могут купить честного человека
за горсть камешков! Зайдем-ка тут к одному старичку,
у него, я слыхал,, были когда-то хорошие индийские
жемчуга...
К счастью, этот ювелир хотя и с трудом, но собрал
серьги и ожерелье, в какой-то степени напоминавшие
своей работой и качеством жемчуга подарок.
Всех денег Абу-Али и Уста да едва хватило на то,
чтобы оплатить эту покупку.
Уже совсем к вечеру, так и не дождавшись Рабии,
Абу-Али поехал к Ахмаду ибн-Хасану Майманди, куда
его приглашало письмо, приложенное к подарку.
Въезжая в ворота загородного дворца, Абу-Али
опять заметил мелькнувшую за одной из колонн строй­
ную фигуру Рустама, но юноша не посчитал нужным
подойти к учителю.
«Он, видимо, прижился здесь», — с досадой поду­
мал Абу-Али, и старое недоверие, которое он всегда
испытывал к Рустаму, вспыхнуло с новой силой.
У везира султана Махмуда был гость. Ахмад ибн­
Хасан Майманди принимал посла халифа, присланного,
собственно, не к нему, а к хорезмшаху. Но это не уди­
вило ученого, он уже слышал, что все хорезмийские и
приезжие чалмоносцы считали своим долгом оказывать
внимание Майманди.
Несмотря на то, что хозяин был занят, Абу-Али
приняли с почетом и провели в приемную комнату.
Майманди сидел напротив седобородого имама в зе­
320

леной чалме и усиленно угощал его какими-то особыми
изделиями индуса-повара, привезенного им с собой из
Газны.
Комната была пропитана таким густым ароматом
розового масла и каких-то курений, что у Абу-Али, во­
шедшего со свежего воздуха, закружилась голова. Спе­
циально для него слуга принес шелковый коврик и гру­
ду подушек.
Обращение Майманди было таким же мягким, как
его подушки.
Хозяин усиленно уговаривал гостей испробовать ис­
кусство повара. Высушенные в бараньем жиру розовые
лепестки, начиненные орехами куропатки, засахаренные
корни лотоса, невиданные в Хорезме фрукты — все это,
видимо, доставляло большое удовольствие имаму и сов­
сем не радовало Абу-Али.
Видя, что угощение затягивается, а Майманди даже
и не думает переходить к делу, Абу-Али нарушил
этикет и, прерывая тонкую болтовню везира, спросил
его:
— Я вижу, ты совсем здоров, достопочтенный Ах­
мад ибн-Хасан, о чьем же здоровье ты хотел поговорить
со мной?
Майманди прикрыл глаза, наклоняя голову, и при­
жал руку к сердцу.
— О здоровье того, кто мне дороже всего мира. Но
не будем портить ужина делами.
Абу-Али глядел на него в упор.
— Я понял из письма, что дело спешное.
— Когда ты здесь, то оно уже не так спешно, что­
бы из-за него студить наш плов...
Ужин тянулся еще добрый час. Слуги подавали
напитки, которые хотя и назывались то шербетом, то ро­
зовой водой, то соком лотоса, но явно состояли из вы­
держанного вина с пряностями и ароматами. Майманди
усиленно подливал гостям. Большая бородатая голова
имама уже с трудом держалась на худой жилистой шее,
и зеленая его чалма тяжело переваливалась с одного
плеча на другое.
Когда Майманди понял, что имам уже не собесед­
ник, он подсел к ученомус
21

Смирнова-Ракитина

321

— Скажу тебе по секрету, уважаемый Абу-Али, что
наш велцкий султан Махмуд, повелитель Газны, Герата
и еще многих и многих городов, чувствует себя плохо«
Ему нужен врач, которому он мог бы доверять.
Абу-Али слушал молча.
— Ему нужен врач, советник и близкий друг«. Та­
кого врача у нас в Газне осыпали бы золотом и поче­
стями,— продолжал елейным голосом везир, присталь­
но глядя на Абу-Али. — Для такого врача мы уже
строим дворец из мрамора, яшмы и ляпис-лазури. Туда
будет перевезена лучшая библиотека страны...
Абу-Али продолжал молчать, ничем не выражая
своей заинтересованности.
— Слава этого врача прокатилась бы по всему му­
сульманскому миру. Только у нас в Газне он мог бы понастоящему, не думая о завтрашнем дне, заниматься
наукой. Сотни переписчиков размножали бы его трак­
таты и книги, — продолжал Майманди. — Как ты дума­
ешь, друг мой, слава не такая уж плохая вещь для уче­
ного?
— По-моему, настоящий ученый равнодушен к сла­
ве. Когда он делает то, что приносит пользу для чело­
вечества, его обязательно оценят если не современни­
ки, то потомки. А потом, не всегда ученый пишет то,
что бывает угодно повелителю.
— И зря! Только угодное повелителю имеет цен­
ность. Вот возьми нашего замечательного поэта Унсури. Зачем ему думать о потомках, если он так возвели­
чен нашим султаном Махмудом?.
Абу-Али засмеялся.
— Это ты совершенно прав, достопочтенный Ахмад
ибн-Хасан, потомки, конечно, не стали бы заботиться
о славе Унсури...
— Слава и благоволение государя — это стена, за­
щищающая жизнь и свободу ученого от самых тяжелых
обвинений, — продолжал Майманди, словно бы не поняв
насмешки Абу-Али. — Если бы я был ученым и врачом,
я возрадовался бы приглашению из Газны. Только там,
под солнцем благосклонности, могут расцветать талан­
ты выдающихся людей.
— Мы все высоко чтим султана Махмуда как покро­
322

вителя ученых и поэтов, — вежливо ответил Абу-Али,—
но климат Газны слишком суров для наших равнинных
жителей. Я знаю врачей, которые, несмотря на солнце
благосклонности, зачахнут в горах. И я боюсь, что
тебе не найти здесь доктора для великого султана
Махмуда.
Майманди поджал губы и покосился на похрапываю­
щего имама.
'
— Я хочу попросить тебя, мой друг, поговорить кое
с кем из здешних медиков. Возможно, они захотят по­
кинуть Хорезм, где их могут ожидать большие неприят­
ности.
— К сожалению, я не знаю врачей, которым я бы
мог порекомендовать уехать из Хорезма.
Глаза Майманди сверкнули гневом.
— Я пригласил сегодня тебя, Абу-Али, — начал он
снова, уже значительно суше, — собственно, для того,
чтобы оказать тебе услугу.
— Я очень тронут таким вниманием.
Ученый поклонился.
— До меня дошли слухи, что на тебя готовится до­
нос халифу, который, конечно, повлечет за собою суд,
Абу-Али пожал плечами.
— Я ни в чем не чувствую себя виновным.
— Однако то, в чем тебя обвиняют, как будто имеет
под собою почву.
— Если ты знаешь, скажи: в чем меня обвиняют?—
прямо спросил Абу-Али. — Мне кажется, что я веду
себя не хуже любого другого правоверного мусульма­
нина. Я исповедую единство, соблюдаю молитвы и по­
сты, плачу на церковь все, что полагается. Я всегда го­
тов встать в защиту нашей истинной веры. Что можно
еще требовать от правоверного?.
Майманди усмехнулся.
— Можно быть правоверным и все же грешить про­
тив самой сущности нашей веры. Но я не обвиняю
тебя, — замахал он руками. — Не подумай этого! Нет!
Нет! Я просто говорю по слухам...
— Так что же говорят слухи?
— Слухи говорят разное, — уклончиво ответил везир. — Говорят, что ты протягиваешь руку помощи
21*

323

иноверцам охотнее, чем мусульманам . Ты устраиваешь
дела язычников, в то время как твои единоверцы гионут в нищете...
— Я никогда никому не отказывался помочь, но,
мне кажется, это мое дело, на что я трачу свои деньги!
— Ну еще бы! Все мы тратим, на что хотим, но
необязательно делать это при свидетелях... Впрочем,
это только глупые слухи! Говорят также, что ты... — но
этому я уж совсем не верю, — преступаешь законы и
позволяешь себе резать человеческие трупы...
Абу-Али побледнел, но не выдал своего волнения.
— Ты ведь знаешь, — продолжал Майманди, — чем
бы это грозило, если бы нашлись свидетели? Я наде­
юсь, их нет, и это просто зловредные измышления вра­
гов... Потом,—Майманди помолчал, как бы собираясь
с мыслями, — потом говорят, что ты, преподавая фило­
софию, излагаешь свои мысли, подрывающие устои ко­
рана. Твоя философская система будто бы ставит под
сомнение подлинность изложенного в коране сотворе­
ния мира, вносит смуту в юные, неокрепшие умы...
Абу-Али встал.
— Я не буду больше затруднять тебя, достопочтен­
ный Ахмад ибн-Хасан, и отнимать у тебя время. Я не
стою такого пристального внимания столь высокочти­
мой мною особы, как ты, тем более что на дворе уже
ночь, а мне еще надо доехать до города.
Майманди встал его проводить и, поручая у двери
секретарю, сказал, глядя на гостя:
— Ты что-то бледен, Абу-Али. Тебе, очевидно, не­
здоровится? Я думаю, что чистый горный воздух Газны, даже против твоей воли, был бы для тебя гораздо
более полезен, чем чрезмерно жаркий климат Хорезма.
Он был бы полезен и для твоей прекрасной супруги.
Кстати, говорят, она сегодня блистала во дворце ка­
ким-то удивительным жемчужным убором?
— Да, — небрежно бросил Абу-Али. — Неужели и
о таких пустяках говорят? Я купил ей недавно у Насра, ювелира из Несы, жемчужные украшения, доволь­
но хорошей работы. Женщины любят побрякушки... —
И, выходя уже из двери и словно бы неожиданно вспо­
мнив что-то, обернулся к Майманди и сказал:—Твои
324

секретари, завезя письмо, забыли у меня какой-то
ящик, я пришлю его завтра со слугой.
На дворе было совершенно темно. Секретарь везира
и двое слуг с фонарями проводили Абу-Али до его
коня. Ученый вскочил и поехал к воротам. Одновре­
менно с ним откуда-то из глубины двора выехали еще
всадники. Случайный луч фонаря осветил походное сна­
ряжение и запасных лошадей. Мелькнул он и по лицу
передового. Абу-Али заметил только родинку над пра­
вой бровью.
/Абу-Али первым выехал из широко распахнутых
ворот.
— Остановись, Ибн-Сина, — тихо окликнул его явно
измененный голос. — Тебе не придется ехать в сторону
Ургенча... Тебя ждет султан Махмуд,— значит, надо по­
ворачивать к Газне...
Кто-то из всадников засмеялся.
— Господин Хусейн, — послышался другой голос,
знакомый, хрипловатый голос Устада. — Мы ждем тебя,
господин Хусейн...
Глаза Абу-Али начали привыкать к темноте, и он
смог разглядеть, как из придорожной канавы выбегали
темные фигуры и окружали его лошадь, оставляя ей
одну дорогу — в Ургенч.
Это же разглядели и всадники.
— Прочь, базарная рвань!—закричал кто-то из
отряда и попытался двинуть лошадей на толпу.
— Правильно мы сделали, что решили подождать
тебя здесь, господин, — шепнул Устад и крикнул всад­
никам:— Довольно вы погостили у нас в Ургенче, пора
вам в Газну! Ваша дорога свободна... Поезжайте!..
Но те, вместо того чтобы ехать, вытащили нагайки
и рванулись к окружившим Абу-Али людям. Тогда за­
свистели камни, которыми запаслись его защитники, и
лошади шарахнулись куда-то в сторону.
— Кто с тобой?—спросил Абу-Али Устада, накло­
няясь к нему.
— Мои соседи, столяры, медники, портные, — то­
ропливо ответил тот, — но это не важно. Господин Ху­
сейн, скачи скорее в город, прошу тебя. Мы их пока
немного задержим. О нас не думай, мы здесь знаем
325

каждый куст. Нас они не тронут. Они за тобой охо­
тятся... — и Устад ударил коня Абу-Али.
Тот взвился было на дыбы, потом выправился и
помчался по дороге к городским воротам.

В один из ближайших вечеров, накануне открытия
медресе, в доме Абу-Али собрались его друзья.
Едва только первая чаша обошла пирующих, как
легкий, но тревожный стук в калитку заставил хозяина
покинуть стол. Юный вёадник нетерпеливо ждал его,
сдерживая рвущуюся лошадь.
В сумраке улицы, особенно густом после освещен­
ных комнат, Абу-Али едва узнал одного из своих уче­
ников, сына везира Сухейли — Ибрагима. Отказавшись
войти, он наклонился к самому уху Абу-Али и зашеп­
тал, настороженно вглядываясь в окружающую тьму:
— Учитель! Хорезмшах, да будут бесконечно его
годы, получил сегодня письмо из Багдада. Он прочел
его отцу, а отец рассказал мне. Великий халиф Кадир
от всей души советует хорезмшаху согласиться на твой
и Абу-Сахля Масихи отъезд в Газну, куда вас уже
неоднократно приглашал султан Махмуд и где вас ждут
великие и богатые милости. Ваш отказ от поездки ха­
лиф готов рассматривать как нежелание хорезмшаха
пойти навстречу измученному болезнями собрату. —
Юноша произнес все это, как хорошо вызубренный
урок, затем продолжал проще:—Я выехал погулять, а
лошадь моя, по привычке, повернула к твоему дому,
дорогой мой учитель, и я решил рассказать тебе эту
маленькую новость. — Ибрагим улыбнулся и мягко кос­
нулся плеча Абу-Али. — Халиф требует от хорезмшаха
немедленного ответа...
Глаза юноши смотрели серьезно и печально, не со­
ответствуя белозубой улыбке, с которой он умчался,
едва тронув повод своего коня.
Так же беззаботна была и улыбка Абу-Али, когда
он вошел обратно в дом, в ту комнату, где сидели за
столом его друзья.
Оживленная беседа, прерванная на мгновение появ­
лением хозяина, возобновилась снова. Один из присут-

326

ствующих почему-то вспомнил к слову о гибели послед­
него эмира Бухары — Мунтасира, преданного огузами,
пригласившими его в свое становище. Рассказчик даже
процитировал стихи эмира, которые он сочинил за не­
сколько дней до своего конца:
Я часто слышу: «Для чего ты бежишь от жизненных даров?
Ты мог бы жить в хоромах пышных, среди узорчатых ковров».
Ужель на музыку и пенье сменю я меч и трубный зов?
Ужель не лучше конский топот бесед застольных и пиров?
Кипенье крови на кольчугах всегда я предпочесть готов
И пьяным поцелуэм кравчих, и таинству хмельных пиров.
Поля сражений, свод небесный — вот лучший трон мой,
лучший кров.
Стрела и лук — мои тюльпаны и лилии моих садов1.

Абу-Али прислушался к рассказу и вспомнил свою
юность и тоненького, стройного мальчика — поэта и
воина, умевшего только смеяться и пировать, послед­
него Саманида, потерявшего Бухару, а с ней вместе и
отечество.
/ Абу-Али шутил, поднимал тосты за своих друзей,
а в голове у него неотступно стояла новость, сообщен­
ная Ибрагимом.
«Неужели все же придется ехать в Газну, к Мах­
муду, к этому правоверному фанатику? Ехать туда —
это значит не сметь никогда ничего сказать по-своему,
не сметь заниматься науками, не угодными правовер­
ным имамам, каждую мысль свою ломать в угоду неве­
жественному султану или его советникам. Вместо того
чтобы искать нужную народу истину, быть игрушкой
в руках ханжи! Нет, я не могу! Я не могу вместо исти­
ны поминать все время имя аллаха! Я не могу оправ­
дывать и называть священной войной грабительские по­
ходы на Индию! Не могу я жить при дворе, где даже
вздыхать надо по-правоверному, где каждое слово, ска­
занное тобой, взвешивается на весах пророка Мухамме­
да, где свои нравы, свои обычаи и где правят страной
чалмоносцы-богословы и губители всякой свободы!»
Повеселевдпие друзья отрывали Абу-Али от его дум.
И все же он все время снова возвращался к ним: (
1 Перевод В. Левика,

327

«Как тяжело бежать из своего дома! Из страны, ко­
торой ты никогда не делал ничего дурного, которую ты
полюбил как родную, которой готов отдать все свои
силы! Как тяжело бросать семью, неоконченные дела...
Рабия, должно быть, не будет особенно тосковать
обо мне, — горько подумал ученый. — Она никак не мо­
жет забыть той глупой истории с жемчугами... А ма­
ленький Али?.. Как печально думать, что я его какоето время не буду видеть! Надо постараться поскорее
устроиться и вызвать семью к себе...
Но как много незавершенного приходится мне
оставлять в Хорезме! Сколько начатого, подготовлен­
ного, задуманного и несвершенного!.. Медресе еще не
открыто. Незаконченным, правда, осталось уже немно­
гое. Это все сделают ал-Бируни и Джафар... Но сколько,
помимо этого, невоплощенных трудов, сколько начатых
опытов!»
Хусейн попробовал объективно, со стороны погля­
деть на годы своего пребывания в Хорезме. И он уви­
дел только труд, постоянный, напряженный труд.
«Здесь, в Ургенче, я вырос как ученый-философ,
как химик, как врач, здесь впервые я начал препода­
вать. Бухара — это эпоха моего ученичества, а Хорезм —
зрелости. Сейчас, когда я полон сил, когда я могу пол­
ной рукой раздавать накопленные мною знания, я вы­
нужден бежать, бежать, как последний преступник!
Кто, кроме меня, допишет мои трактаты, доведет до
конца начатые исследования о свойствах лекарств, о
составе спиртов, о перегонке воды?.. Хорошо еще, что
я успел окончить свой философский справочник. Он по­
может студентам нашего медресе... Все мои работы, ко­
торые надо размножить, оставлю Джафару. Он отдаст
переписчикам и проследит за этим... Кое-какие руко­
писи возьму с со^ой. Не забыть бы наброски к «Книге
знаний», — может быть, в дороге я сумею додумать за­
держивающий меня вопрос о классификации наук...
Надо взять также начатое мной медицинское сочинение,
там многое надо еще проверить...»
Абу-Али старался думать об отъезде спокойно, поделовому, но сердце его щемило. Чтобы отвлечься от
мрачных мыслей, он внимательно оглядывал своих го328

стеи, подливал вино и изредка покрикивал на зазевав­
шегося слугу.
«Вот Абу-Наср Арран,—с легкой завистью думал
ученый, глядя на сидящего напротив него толстого, упи­
танного человека. Жирный плов размазался по его ру­
кам, по тройному подбородку, глаза совсем утонули в
розовом довольном лице. — Хорошо ему! Он может за­
ниматься своими расчетами даже в самой 'Мекке, все
равно дважды два будет четыре. С этим согласен даже
сам пророк! Не плохо и ал-Хаммару, который так го­
рячо спорит со своим соседом, что его смуглое лицо сов­
сем покраснело, а черные глаза мечут молнии. Он бу­
дет лечить только правоверных и не поможет, если ря­
дом будут гибнуть сотни неверных. А каково, например,
моему другу, вечному скитальцу, старому христианину
Абу-Сахлю Масихи, который и так всю жизнь ищет
пристанища своему свободомыслию и не может изменить
своего мировоззрения? Он, конечно, будет моим спут­
ником. Не ехать же ему, христианину, в Газну!»
Под видом того, что ему нужно распорядиться о
вине, Абу-Али вышел из комнаты и, разыскав Рахмата
и Абу-л-Касыма, сказал им:
— Готовьте мои вещи, друзья. Мы с тобой, Рахмат,
должны выехать до рассвета. Торопитесь, но пусть пе­
чать молчания ляжет на ваши уста...
Глубокой ночью довольные гости покинули дом АбуАли. Только ал-Бируни и Абу-Сдхля хозяин задержал
под каким-то предлогом.
— Друзья, — обратился к ним Абу-Али, едва за
остальными гостями захлопнулись ворота, — у меня
дурные новости. Что вы скажете, как нам поступить?
Рассказ Абу-Али был краток. Ал-Бируни задумал­
ся. Положение, безусловно, было серьезным. Растеряв­
шийся хорезмшах мог отправить ученых к султану на­
сильно.
— Если бы это было еще год-два тому назад,—
сказал Абу-Али, — я был бы уверен, что Ма’мун нас не
выдаст, но события последнего времени сильно пошат­
нули его характер.
С этим пришлось согласиться и ал-Бируни. Хорезм
перестал быть неприступной крепостью.
329

— Ваше спасение в том, чтобы уехать, не выслу­
шав приглашения в Газну из уст самого хорезмшаха...—
задумчиво сказал ал-Бируни. — Я же, когда вы уедете,
постараюсь сделать все, чтобы вам можно было поско­
рее вернуться...
Абу-Сахль принял неприятную новость спокойно,
предупредив только, что поедет без слуги.
— Мне не впервой менять свое пристанище, — по­
смеиваясь, сказал он, — В наше время жизнь ученого
почти вся проходит в пути...
Решение друзей было твердым: уезжать, уезжать не­
медленно, пока хорезмшах сам не передал им пригла­
шения султана и просьбы халифа. Уехать и скрыться от
милостей непрошеного покровителя — султана Газны!
На всякий случай ал-Бируни написал Ибн-Сине ре­
комендательное письмо в Джурджан, к тамошнему сул­
тану Кабусу ибн-Вушмагиру, у которого прожил много
лет.
Опять чуть брезжил рассвет, разбрасывая голубые
и розовые пятна в воды бесчисленных арыков Ургенча.
Опять смутно вырисовывались силуэты дворцов, мече­
тей и тополей на сероватом предутреннем небе, когда
маленький караван покидал город.
Абу-Али всех своих домашних оставлял пока на на­
сиженном месте в Хорезме, на попечении брата. Рабия
спокойно приняла отъезд мужа. В ее гороскопе была
предсказана кратковременная разлука с мужем...
На переднем верблюде ехал Рахмат.
Абу-Али обернулся к городу, как он сделал это две­
надцать лет назад, покидая Бухару. Ему так же горестна
была и эта разлука. Он словно чувствовал, что никогда
не вернется сюда, в этот тихий уголок, где в спокойном
труде прожил столько дней.
А впереди, куда он с надеждой ^обратил свой взор,
его ждали новая жизнь, новые встречи, новые нравы...

ЧАСТЬ III

ругом, куда ни взглянешь, жел­
тые песчаные барханы и синее
небо — унылая, однообразная
картина. Песок раскален так, что на него страшно сту­
пить, с безоблачного неба все льются и льются потоки
расплавленной синевы, от которой больно глазам, а тело
немеет й делается мучительно тяжелым.
Во всем этом желтом море песка только крошечный
островок тени, который бросает растянутый на палках
плащ. Под ним, на коврике, — больной. Лицо его по­
чернело от страданий и жажды, глаза закрыты. Отки­
нутая левая рука, толстая, как бревно, неповоротливая,
синяя, лежит рядом, словно самостоятельное существо,
не имеющее никакого отношения к исхудавшему, изму­
ченному телу.
Третий день лежит здесь несчастный старик, на три
дня задержалось путешествие. Давно уже уехал Рахмат
333

на поиски воды и лекарств, но его все нет, и неизвестно,
когда он вернется, а вернувшись, застанет ли больного
в живых...
Над умирающим склонился Ибн-Сина. Он сам стра­
дает от жажды, но все его помыслы сосредоточены
только на том, чтобы облегчить мучения друга. Его
взгляд прикован к тяжело вздымающейся груди стари­
ка, к слабому биению жилки на его виске.
В сотый раз вспоминает он эту несчастную исто­
рию...
Путники уже значительно углубились в безводные
пески Кара-Кумов, лежащие на пути к Мерву, когда
навстречу им попался отряд бродячих огузов. Види­
мо, они возвращались откуда-то с набега и везли бога­
тую добычу. Маленький караван с жалкой кладью не
мог их прельстить. Впрочем, отчего же не пошуметь и
не попугать путников? Двое огузских разбойников по­
гнались за верблюдами Ибн-Сины. Увидав, что те до­
статочно быстроходны, они скоро отстали. Но на проща­
ние огузы выпустили по стреле. Одна из них, звеня и
вздрагивая, глубоко впилась в руку Абу-Сахля. На
солнце рана быстро нагноилась, рука одеревенела, и на­
чалось то, чего так боялся Хусейн, — заражение крови.
И вот, зная, как и чем можно это вылечить, он сидит
рядом с другом, тщетно ожидает Рахмата и клянет себя
за то, что в спешке не захватил нужных лекарств.
«Почему же так долго не возвращается Рахмат? Мо­
жет быть, он заблудился, не нашел колодца и сам поги­
бает в пустыне? Может быть, его убили или захватили
в плен встречные кочевники?» — эти лихорадочные
думы тревожат Хусейна. Он уже знает, что положение
Абу-Сахля безнадежно, слишком много времени прошло
с тех пор, как его ранили. Но вода могла бы немного
облегчить его страдания...
Иногда Ибн-Сина отходит от больного, взбирается
на песчаный бугор и смотрит вдаль.
Солнце больно слепит глаза. На горизонте ничего
не видно — пески, пески и пески...
Хусейн снова подходит к старику и видит, как без­
звучно шевелятся его пересохшие, потрескавшиеся гу­
бы. Наклонившись, он различает слово «пить»5
334

«Чем напоить его? — мучительно думает Ибн-Сина. — Неужели Рахмат не привезет воды?»
Но старик уже явно не дождется Рахмата. Запек­
шиеся рот и горло не дают ему дышать.
Сердце Хусейна разрывается. Он еще раз озирает­
ся вокруг в поисках помощи. Взор его падает на вер­
блюдов, обессиленно развалившихся на песке. В голове
молнией проносится мысль. Он торопливо достает из
вьюка пиалу, вынимает кинжал и, не задумываясь, вон­
зает его в шею верблюда. Тот вскидывает головой, кри­
чит и пытается подняться на ноги. Но красная пени­
стая струя бьет из надсеченной артерии и наполняет
пиалу. А через мгновение Хусейн подносит сосуд к гу­
бам умирающего.
Абу-Сахль делает несколько глотков, и подобие ти­
хой улыбки появляется на его лице.
— Благослови тебя Христос, сын мой, — говорит он
более внятно. Старик силится сказать еще что-то, но
жизнь уже покидает его.
Хусейн допивает пиалу и сам валится без чувств на
край ковра.
Когда вернулся Рахмат, солнце стояло уже над са­
мым горизонтом. Верблюды, разбрелись по пустыне и
только темными точками маячили вдали... Над малень­
ким становищем летали черные коршуны, а на ковре
рядом лежали мертвый Абу-Сахль и обессилевший Ху­
сейн. Вода, привезенная Рахматом, оживила ученого, а
покойника могла только омыть.
Рахмат, торопливо собрав верблюдов, стреножил их
и уснул мертвым сном. Могилу Абу-Сахлю выкопал
сам Ибн-Сина.
Под утро, едва поднялась на небе поздняя луна,
Рахмат двинул остатки каравана вперед, через море пе*
ска, к неведомым, далеким берегам.
Четверо суток измученные путники добирались до
хорасанского города Абиверда \ Там путники прожили
несколько дней в маленькой комнатке караван-сарая,
1 Абиверд — один из древнейщих городов Хорасана.
335

пока не окрепли настолько, что смогли продолжать путе­
шествие.
Без сожаления покинули они этот пыльный, обож­
женный солнцем, овеянный пустынными ветрами горо­
док и тронулись в Несу.
Еще в Бухаре Ибн-Сина много слышал об этом го­
роде, а в Ургенч часто приезжали купцы и ученые из
Несы, так что даже среди своих знакомых Хусейн на­
считывал немало тамошних жителей. На их помощь и
добрый отзыв он мог твердо рассчитывать.
Неса пленила его с первого взгляда. Город тонул
в зелени. Улицы тянулись одна за другой, словно сплош­
ные зеленые коридоры, изредка перерезанные серебря­
ным ножом ручья или арыка. И жители понравились
Хусейну. Здесь было много образованных, начитанных
людей, к тому же ощущалась нужда в медиках. Чего же
было еще искать!
Прожив в Несе некоторое время, Ибн-Сина привык
к городу и серьезно решил осесть в нем.
Рахмат, которому Неса тоже пришлась по душе,
разыскал для хозяина небольшой уютный домик в ти­
хом и тенистом квартале. Никто не мешал здесь учено­
му. Он писал все свободное от посещений больных
время.
За последние годы общение с таким замечательным
математиком, как ал-Бируни, толкнуло Ибн-Сиыу на
серьезные занятия геометрией. Живя в Несе, он углу­
бился в изучение Эвклида. Для учеников, которые, как
всегда, очень быстро появились у Ибн-Сины, он написал
несколько статей о математических теоремах, о парал­
лельных линиях на сфере, об углах. Геометрия подска­
зала ему мысль заняться исследованием земли, — так
появилась его статья «Об экваторе».
Ученики жадно вслушивались в новые для них мыс­
ли. Они списывали статьи и трактаты учителя в десят­
ках экземпляров и рассылали их ученым Хорасана, Мавераннахра, Хорезма, Азербайджана. В ответ нередко
приходили объемистые тома научных сочинений, кото­
рыми собратья делились со своим главой — шейхом,
как начали уже называть Иби-Сину, не считаясь с его
336

сравнительной молодостью. Письма учеников и почи­
тателей, летевшие в Несу из самых отдаленных уголков
Среднего Востока, просили объяснений и продолжения
научной работы. Все это толкало ученого на дальнейшие
исследования.
Пожалуй, давно ему не работалось так спокойно, как
в Несе.
Тревожила только судьба семьи. Хотя горькое чув­
ство к Рабии, оставшееся после случая с жемчугами, не
покидало его, Ибн-Сина начинал все сильнее и сильнее
скучать без нее, без маленького Али и без своего воспи­
танника и брата Джафара.
Но пока Хусейн и Рахмат раздумывали о том, от­
правлять ли караван за семьей из Несы, где легче было
достать верблюдов, или собирать его на месте в Хорез­
ме и какой снимать дом, все изменилось.
Как-то под вечер Рахмат, просунув в дверь рабочей
комнаты ученого свое веселое широкоскулое лицо с тща­
тельно подбритыми стрелками выхоленных усов, доло­
жил, что какой-то почтенный старик хочет видеть ува­
жаемого Абу-Али ибн-Сину.
Старик оказался хорезмийским знакомым, богатым
человеком, давно уже сменившим свою профессию юве­
лира на чалму имама.
— Приветствую тебя, сын мой, — сказал старик в
ответ на почтительный поклон ученого. — Радуйся! Я
пришел к тебе с хорошими вестями!—говоря это, он
протянул Абу-Али свиток.
Тот развернул. На него глянуло его же собственное
лицо, довольно ловко нарисованное бойким художни­
ком. Несколько пониже замысловатым стилем придвор­
ного писаки сообщалось, что всякий, кто встретит изо­
браженного на портрете великого и знаменитого ученого
Абу-Али Хусейна ибн-Абдаллаха ибн-Сину, пусть со­
общит ему, что в Газне ждут его пресветлые очи сул­
тана Махмуда, жаждущего осыпать достославного вра­
чевателя великими милостями.
Ученый постарался не подать виду, как неприятно
поразило его это послание. Ему даже удалось выразить
на лице великую радость по случаю столь лестного к
нему внимания всемогущего газнийского владыки и
22

Смирнова-Ракитипа

337

заверить старика, принесшего свиток, что он не замедлит
воспользоваться оказанной ему милостью.
Разговаривая, улыбаясь и угощая гостя поданными
Рахматом сластями, ученый все время ломал себе го­
лову, куда же ехать ему теперь, чтобы скрыться от на­
зойливого внимания султана Махмуда.
Едва старик, уверенный, что он принес Ибн-Сине
благую весть, удалился, Хусейн позвал Рахмата, и после
непродолжительного совещания оба решили, что пора
собирать вещи.
Покидая гостеприимную Несу, Ибн-Сина говорил
всем, что едет в Газну. Его ли была вина в том, что
лошади, на которых в этот раз решили совершить свое
путешествие Хусейн и Рахмат, пошли совсем в другую
сторону и вместо Газны привезли их в Нишапур?
— Ты не ошибся, уважаемый, что прибыл к нам в
Нишапур, — говорил Ибн-Сине болтливый хозяин кара­
ван-сарая, подавая ему обед. — Нет в мире города, где
бы так любили ученых, так почитали бы их! Не прой­
дет и дня, как, прослышав о твоем приезде, на яркий
свет твоей учености соберутся все наши и приезжие уче­
ные. Я вот слышал, что в хане у Ибн-Рахима остано­
вился один знаменитый улем, великий знаток всех наук.
Он учен, как сто тысяч учеников медресе, не во гнев
тебе будь сказано! О нем все знают. На всех базарах
говорят только о нем, его чтут ремесленники и купцы.
Он, наверное, захочет познакомиться с тобой, уважае­
мый!
— А как зовут этого знаменитого улема?
— Его зовут Абу-Саид, — шепотом, наклонившись
к самому уху постояльца, сказал хозяин. — Только ты
не говори о нем никому из богословов, они его ненави­
дят...
Ибн-Сина вспомнил, что кто-то из хорезмийских дру­
зей рассказывал ему об этом прославленном старце —
суфии Абу-Саиде, чтимом ремесленниками и городской
беднотой.
Говорливый хозяин продолжал:
— А у Ахмета, что держит карайан-сарай близ се­
338

верных ворот, живет уже третий месяц приезжий. Он
такой ученый, такой ученый... — хозяин закатил глаза к
небу, — даже с Ахметом разговаривает по-ученому!
Деньги ему платит только после того, как посоветуется
со звездами. «А то, говорит, боюсь, как бы эти мо­
неты не принесли несчастья». Но я думаю, деньги ни­
когда несчастья не приносят. Как думаешь ты, поч­
тенный?
Ибн-Сина задумчиво кивнул головой.
Словоохотливый хозяин вполне этим удовлетворил­
ся и вышел из комнаты. Хусейн долго слышал, как он
продолжал толковать теперь уже Рахмату о каких-то
знаменитостях, населяющих город и местные каравансараи.
Рахмат посвистывал, сидя перед дверью, а хозяин
разливался соловьем, рассказывая, будто в городе не
проходит дня без собрания ученых. Будто шейхи, има­
мы и улемы постарше изо дня в день собираются во
дворце мухтасиба и ведут такие мудрые беседы, что
слушать их приходят не только начальники местных
диванов, но и сам правитель области.
— Много у нас ученых в Нишапуре, — неожиданно
плаксивым тоном завершил хозяин, — а по правде ска­
зать, толку от этого никакого. Спорят друг с другом у
мухтасиба, дерутся в соборной мечети, а црт старший
сын мой умирает, и нет у нас доктора, чтобы его выле­
чить! Сколько я денег переплатил за последний месяц,
сколько табибов приглашал — ничто ему не помогает! —
И хозяин стал усиленно сморкаться.
— Эх, ты, — услышал Абу-Али голос Рахмата, —
да тебе не реветь надо, а плясать от радости! Ты, на­
верное, не знаешь, что лучший в мире врач посетил
твой дом?
Абу-Али передернуло от такого хвастовства Рах­
мата, но, услыхав о больном, он немедленно вышел из
комнаты.

Хозяин не преувеличивал. Сын его действительно
был тяжело болен. Месяц назад он вылил себе на жи­
вот и на ноги миску кипящей воды. Ожоги на ногах
кое-как затянулись, но на животе образовались язвы, и
22*

339

началось воспаление. Мальчик, видимо, плохо сознавал
окружающее; исхудалое, измученное лицо его даже не
шевельнулось, когда ловкие пальцы Абу-Али припод­
няли смрадные тряпки, которыми были прикрыты раны.
Сердце билось часто, но слабо, можно было с уверен­
ностью сказать, что если не принять мер, то немного
дней останется на жизненном счету ребенка.
Ибн-Сина не первый раз встречался с ожогами и их
последствиями. Прежде всего он легко и ловко, едва
касаясь ран, промыл их крепким китайским чаем. Маль­
чик не стонал, тело его было неподвижно, как мертвое,
и только раз он открыл огромные черные глаза, мутным
взглядом обвел комнату, людей, светильники и опять
погрузился в забытье.
Попросив чашку самого свежего меду, Абу-Али за­
перся в своей комнате и запретил себя беспокоить. Из
меда, белков и масла он приготовил лекарство и тороп­
ливо вернулся в душную, полную мух кладовку, где
лежал мальчик.
«Кажется, стал спокойнее!—радостно отметил АбуАли, легко касаясь запястья ребенка. — Он должен
жить! Должен жить хотя бы в память... Абу-Сахля», —
подумал он и горестно вздохнул.
Светильник колебался в руках Рахмата, с ужасом
глядевшего да изъязвленное тело ребенка, и бросал при­
чудливые тени на потолок и стены конурки.
Долго провозился с мальчиком Абу-Али, снова про­
мывая, а затем смазывая душистой белой мазью
раны, и наконец, позвав хозяина, решительно заявил
ему:
— Переведи сына в лучшую комнату из всех, какие
у тебя есть. Здесь он задохнется.
— Но лучшую комнату занял ты, о великий!
— Переведи меня в другую.
— Но все другие заняты, господин.
— Ну, тогда я перейду в эту, а сына переведешь
в мою.
— Ради моего сына, ради сына какого-то каравансарайщика ты, великий табиб, перейдешь в эту яму?
— Его надо спасти. Понимаешь? Здесь он погибнет.
Хозяин заплакал, засуетился, бросился кого-то
340

упрашивать, с кем-то ссориться, а Абу-Али, наклонив­
шись к мальчику, с радостью заметил, что его бессо­
знательное состояние переходит в спокойный сон.
Весть о резком улучшении в здоровье обреченного
сына трактирщика пронеслась по Нишапуру. Все тя­
желобольные, бросив доморощенных медиков и знаха­
рей, повалили к новому врачу.
Во дворе караван-сарая с раннего утра появлялась
толпа стонущих, кричащих людей, ожидающих выхода
Абу-Али. Многих из них приносили на носилках, иные
приползали сами. С утра до вечера возился Ибн-Сина
с больными, бесплатно леча, а порой кормя их, так как
в большинстве своем пациенты были жалкими бедня­
ками, у которых не только не было серебряных дирхе­
мов для врача, но и медных грошей на обед.
Еще раньше больных пришли к Ибн-Сине услышав­
шие о его приезде местные люди науки. Имя ученого
многим оказалось знакомо. Перед ним открылись все
двери. Приветливо приняли его меценаты, местные нишапурские богачи. В доме мухтасиба нашлось за столом
почетное место рядом с хозяином. На публичных диспу­
тах, до которых нишапурцы были большими охотника­
ми, имя Ибн-Сины привлекало людей не меньше, чем в
Ургенче и Несе.
А когда было объявлено, что предполагается встреча
Абу-Али со знаменитым суфийским проповедником
Абу-Саидом Мейхенским, жившим в Нишапуре, —
это оказалось событием, переполошившим весь город.
Двор соборной мечети, где всегда происходили научные
споры, был забит нишапурцами с раннего утра.
Нарядный, в богатом кафтане, веселый Ибн-Сина
первым пришел на диспут. Вскоре появился и Абу-Саид, в грубой одежде бродячего дервиша, с лохматой се­
дой бородой. Оба они имели своих поклонников, при­
верженцев и учеников. Обоих их приветствовали гром­
кими, долго не смолкающими криками.
Абу-Саид, прославленный на Востоке философ и
поэт, был далек от изнеженной городской жизни. В сво­
их произведениях, обращенных главным образом к
341

довольно просвещенному ремесленному населению горо­
дов, он проповедовал воздержание, непротивление
судьбе, строгость и чистоту жизни. Взгляды его были
смутны, проникнуты верой в таинственные связи с не­
здешним миром, поэзия мрачна, а язык, которым он вы­
ражался, полон туманных намеков.
Ибн-Сина во всем был ему противоположностью.
Он всегда и прежде всего требовал от науки твердых
положений, доказательств, основанных на опыте. Пре­
красный оратор, он не прочь был лишний раз напомнить
об обязательной, по его мнению, практической про­
верке всякого научного положения жизненными приме­
рами.
На диспуте оба ученых проявили себя так различно
и непримиримо, что седобородые нишапурские мудрецы
только покрякивали да почесывали затылки, не зная,
чью сторону принять, а молодые слушатели даже много
времени спустя после окончания этой встречи, ставшей
в городе исторической, доказывали правоту собеседни­
ков кулаками.
Абу-Али и Абу-Саид во время спора подняли мно­
жество разнообразных вопросов — от греческой фило­
софии до физического закона свободного падения тел,
от астрономии до влияния металлов на человеческий
организм, от поэзии до музыки, удивив всех своими
знаниями.
Но эти знания не сближали их. Присутствующие
жадно слушали, чувствуя разницу их взглядов, но не
сознавая того, что ученым никогда не убедить друг
друга в своей правоте. Перед Абу-Али с каждым сло­
вом старого суфия все яснее открывалась сущность
этого мистического проповедника, взирающего на мир
сквозь таинственную дымку поэзии. Так же Абу-Саид
видел в молодом ученом чуждый ему способ восприятия
жизни только через опыт и через факты действитель­
ности. В глазах присутствующих каждый из спорящих
был искренен и достоин уважения. У каждого были свои
почитатели и последователи, которые громкими криками
выражали свой восторг.
— Жизнь коротка, — утверждал Абу-Саид, — и нет
смысла тратить ее на борьбу с тем злом, которое мы
342

видим вокруг себя. Все равно исправить его «е в челове­
ческих силах. Все наши помыслы должны быть направ­
лены на усовершенствование своего духа, на то, чтобы
сделать его достойным великой радости слияния с бо­
жественным началом, частью которого он является. Это
единственная цель всего сущего!
— Жизнь настолько длинна, — горячо возражал
Абу-Али, — что человек может успеть сделать гораздо
больше, чем это нужно для его спасения.
— Чтобы спасти свою душу, не нужно ни работать,
ни воевать! Это вносит в нее ненужные тревоги и со­
мнения. Душа должна быть спокойна и гармонична, —г
убежденно твердил суфий.
— Спокойная и гармоничная душа будет в совер­
шенном мире, а создать такой мир может только сам
человек с помощью ясной головы и крепких рук. Только
просвещение и труд могут улучшить жизнь человека и
приблизить его к совершенству.
Искушенный в спорах Абу-Али старался высказы­
вать свои мысли, насколько мог, тоньше и завуалиро­
ваннее, так, чтобы богословы, присутствующие на дис­
путе, не вздумали бы обвинить его в ереси.
К счастью, они, очевидно, не отличались особенной
сообразительностью, так как только один из поклонни­
ков Абу-Али, более вдумчивый, чем другие, и более
других понявший свободомыслие ученого, тихонько обра­
тился к нему за подтверждением”своих догадок. Улы­
бающийся Ибн-Сина отозвался стихами:
За безбожье свое пред собою одним я в ответе.
Крепче веры моей не бывало на белом свете.
Но коль д^же единственный в мире и тот «еретик».
Значит, нет, говорю, правоверных в нашем столетье 1.

Уходя с диспута, шейх Абу-Саид сказал своим уче­
никам про своего противника:
— То, что я вижу, он знает.
До Абу-Али донеслись эти слова, и он заметил:
— А то, что я знаю, он видит...
После диспута собрались для веселой застольной бе1 Перевод И. Сельвинского.

М3

седы, которая затянулась на всю ночь, в богатом, госте­
приимном доме мухтасиба Али ибн-Муслима. Беседе
сопутствовали цветистые газеллы и острые находчивые
ответы в стихах.
За ужином разгорелся спор о вине: добро ли оно
или зло и есть ли грех в его употреблении, как это
утверждает коран? Гости, высказав свое мнение, обра­
тились к Абу-Али ибн-Сине.
— Ну что же, — начал он, приподнимая свой ку­
бок,— вот мое мнение:
Вино враждует с пьяницей, а с трезвым дружит, право.
Немного пьем — лекарство в нем, а много пьем — отрава!
Не пейте неумеренно: наносит вред безмерный.
А будем пить умеренно, поможет нам на славу!.. 1

Бурные овации встретили этот экспромт.
— Друзья мои!—закричал один из восторженных
поклонников Ибн-Сины.—Я не хочу, чтобы вино стало
моим врагом, и я не хочу его пить, как яд! Бросайте
чаши, друзья! И дадим покой нашему прекрасному —
да цветет его жизнь, как роза, — хозяину!
И гости стали шумно расходиться.
Выходя из-под гостеприимного крова Али ибн-Му­
слима в ненастную осеннюю ночь, утомленный диспу­
том и шумным сборищем, Абу-Али прочел своим спут­
никам прекрасные стихи Фирдоуси:
Лицо свое ночь залепила смолой,
И ярких планет не видать ни одной,
Луна приготовилась было в поход,
Чертог свой оставив, дошла до ворот,
Но мрачен был мир, и поблекла луна,
От страха совсем исхудала она,
Венец ее светлый погас и исчез,
Покрылося прахом пространство небес... 1

— Живет где-то великий человек, старик уже, и вся
его трудная жизнь — как прекрасная песня, а нас окру­
жает благополучие и довольство, мы спорим о вещах,
которые не стоят даже строчки его стихов, и сочиняем
сами плохие стихи, — добавил Ибн-Сина, прощаясь со
своими спутниками.
1 Перевод С. Липкина.
344

Оставшись один, он долго не мог уснуть, шагал по
комнате, присаживался к маленькому столику, где ле­
жали письменные принадлежности, записывал стихо­
творные строки и тут же раздраженно зачеркивал их.
«Какой я поэт, — с горечью подумал он. — Разве
могут мои жалкие строки сравниться с великими про­
изведениями Рудаки или Фирдоуси? Даже Абу-Саид
как поэт во много раз выше меня. Нет уж, Хусейн, за­
нимайся лучше своими науками! Воспевать розы и лю­
бовь, видно, не твое дело!»
Ибн-Сина готов был уже бросить калам и отодви­
нуть чернильницу, но неожиданно почувствовал, что
мысль его, метавшаяся в поисках слов, нашла наконец
свое стройное и строгое выражение, и рука забегала по
бумаге, записывая четверостишие:
Плохо, когда сожалеть о содеянном станешь,
Прежде чем ты, одинокий, от мира устанешь.
Делай сегодня то дело, что выполнить в силах,
Ибо возможно, что завтра ты больше не встанешь

Наутро Ибн-Сина принял своих больных и отпра­
вился к базарным кварталам навестить одного бедного
медника.
На площади, где читались и вывешивались объяв­
ления, большая толпа еще издали привлекла его вни­
мание. Подойдя ближе, он услышал свое имя, громко
повторявшееся всеми.
«Султан Махмуд! — понял он сразу и, приблизив­
шись к толпе,. разглядел знакомое объявление со свэим портретом. — Удивительно, что правители Нишапура согласились вывешивать послания султана, — с до­
садой подумал Абу-Али. — Кроме того, они прекрасно
знают, что я здесь, вызвали бы меня и сообщили, чего
же проще! Но, может быть, это сделано для того,
чтобы снять с себя ответственность, а мне дать воз­
можность самому выбирать дорогу... За эти два месяца
я, признаться, надеялся, что Махмуд забудет обо
мне...»
Посетив больного и оставив ему лекарство, ученый
поспешил домой. Когда он заметался по своей комнате,
1 Перевод С. Линкина.
345

обдумывая, куда же ему ехать дальше, просторы Азии
показались ему необычайно ограниченными. Постоянное
внимание султана Махмуда становилось мучительным и
надоедливым. Абу-Али перебирал в памяти известные
ему области, вспоминал рассказы друзей, побывавших в
различных городах. Так мало оставалось мест, пока
еще не подвластных султану Махмуду, что Ибн-Сина
приходил в отчаяние. Везде было трудно вольнодум­
цам! «А ехать в Газну, — твердил про себя ученый,—
это значит продать свою мысль в рабство...»
Его отвращение к этому разбойничьему гнезду —
Газне — подкреплялось еще и возмущением, которое
вызывал в нем султан, все решительнее и решительнее
накладывавший свою лапу на Хорезм. Из писем родных,
а особенно прозорливого и вдумчивого Бируни Ибн­
Сина понимал, чего можно было ждать от султана Мах­
муда. Недаром Абу-р-Райхан писал: «Мы каждый день
ждем новых притязаний султана. То ему нужна еще
одна хутба, прочитанная в больших городах Хорезма,
и для его успокоения мы с хорезмшахом слоняемся из
города в город только затем, чтобы послушать в тече­
ние десяти минут имама, который подтверждает аллаху
и всем прихожанам, что нет никого более достойного
быть защитником славы пророка на земле, чем великий
султан Махмуд. То султан обижается, что его сестре,
супруге шаха, не оказывают должного почтения. То он
требует выдать ему Абу-Насра Аррана за то, что тот,
посвящая свою книгу по математике «доброжелательно* владыке», назвал так шаха Ма муна, а не его. И за
все это должен отвечать народ Хорезма, выкладывая
свои гроши на подарки для умилостивления богатейшего
из султанов... Я, — заканчивал свое письмо Бируни,—
только и думаю о том тихом пристанище, где смогу до­
живать свои дни, подальше от владык. Я изучаю сейчас
санскрит и индийские наречия. Говорят, в лесах южной
Индии, куда не доходил еще султан и куда, надо ду­
мать, не дойдет, есть места, где можно прожить от­
шельником...»
«Не последовать ли и мне примеру Бируни? —
горько усмехаясь, подумал Ибн-Сина. — Все равно мне
не жить в ловушке, в которую меня заманивают. Я не
346

хочу, чтобы султан Махмуд заявил мне так же, как го­
ворил это неоднократно другим: «Если хочешь, чтобы
счастье было с тобой, то говори не по своей науке, а го­
вори, что соответствует моему желанию».
Но все же куда ехать? Где он, тот лес, в котором
можно жить отшельником? Где же найдется пристанище
скитальцу?..»
К счастью, Ибн-Сина вспомнил, что у него где-то
должны быть рекомендательные письма, написанные
ал-Бируни правителю Джурджана Кабусу ибн-Вушмагиру. Ученый решил еще раз попытать счастья в скита­
нии.
Оставив Рахмата с вещами и книгами в Нишапуре,
сам он в жалкой одежде дервиша, один, без спутников,
верхом на верблюде, пустился в путь в отдаленные при­
каспийские владения эмира Ибн-Вушмагира.
Ученый знал, что правитель Джурджана, бывший
прежде сильным и независимым государем, теперь тоже
платит дань султану Махмуду. Но отдаленность
Джурджана от Газны позволяла Ибн-Сине надеяться,
что султан не подумает искать его там, во всяком случае
до тех пор, пока ему не донесут его шпионы...
В тюках, подвешенных к бокам верблюда, два-три
халата, запас провизии, несколько любимых книг, на­
чатая рукопись и кувшинчики с самыми ценными, ред­
кими лекарствами — вот и вся кладь, с которой ученый
решил еще раз начать новую жизнь.
Веселость и бодрость духа не оставляли его.
«Нет, султан, не поймать тебе меня в твой золотой
силок!» — насмешливо думал ученый, покачиваясь на
спине верблюда. Невольно сами собой стали склады­
ваться строки стихов:
О, если бы я знал, кто я и что такое
И вслед за чем кружусь на свете, как шальной,
Мне счастье ль суждено, — тогда б я жил в покое,
А если нет, тогда б я слезы лил рекой... 1
1 Перевод С. Липкина.

347

Последняя строка ему не понравилась: лить слезы
было не в его характере. Он подбирал другие слова, но
впереди замаячило селение, верблюд прибавил шагу, и
пришлось переделку четверостишия отложить.

Солнце склонялось к западу, когда на улицах
Джурджана появился запыленный усталый путник на
запыленном усталом верблюде. Глаза всадника смот­
рели остро и внимательно, а сам он был так статен и
полон сил, что было ясно — усталость смоется бесслед­
но под первой же струей холодной чистой воды.
Любопытным оком окинул приезжий тихие улицы
города, до которых ветер доносил свежее соленое дыха­
ние моря, разукрашенные нарядной росписью построй­
ки, пальмы и агавы, лимонные и апельсинные деревья,
растущие на улицах. Все было такое незнакомое, неви­
данное, что путник невольно подумал:
«Так вот куда занесло тебя, Хусейн! Так вот оно —
то место, где тебе, изгнаннику и скитальцу, еще раз пред­
стоит начинать существование!»
Он медленно поехал вперед, забыв об усталости,
жадно вглядываясь в то новое, что щедро раскрывал
перед ним незнакомый город.
Ученый нашел себе пристанище в доме бедного ре­
месленника и отрекомендовался ему как Хусейн ибн­
Абдаллах, врач из Несы. Ему не хотелось сразу же, не
осмотревшись, нести во дворец рекомендательное письмо
ал-Бируни.
В Джурджане были свои врачи, которых жители
знали много лет, и, какие бы они ни были, у них был
свой круг клиентов, обращавшихся к ним в случае бо­
лезни. Хусейн ибн-Абдаллах был просто не известным
никому человеком из небольшого провинциального го­
рода.
Не раз нужда стучалась к нему в дверь, но он не
унывал. Посмеиваясь, вспоминал пословицу: «Деньги
как птицы, улетают и прилетают», а затем затягивал
кушак потуже и садился за рукопись.
Комнатка ученого находилась прямо над мастерской
хозяина, а единственное окошко ее выходило на базар348

ную площадь. С раннего утра начинались крики тор­
говцев и стук молотков в мастерской. Сначала Абу-Али
казалось, что ничто ему не мешает. Он полно и радост­
но пользовался своей свободой. Наконец-то он мог вы­
сказать свое осуждение «лжецам науки» — астроло­
гам — и подвести итоги занятиям астрономией. Еще и
еще раз возвращался он к «Большому сочинению» Клав­
дия Птолемея, известному под арабским названием
«Альмагест». Он думал о молодежи, о своих учениках.
«Альмагест» состоял из тринадцати томов, был сложен,
его надо было сократить и дать в более доступном изло­
жении. Слишком уж труден был тот путь, по которому
шел он сам, изучая эту книгу. Работая над «Альмаге­
стом», Ибн-Сина не раз вспоминал ал-Бируни и его от­
рицательное отношение к системе Птолемея, часто слу­
жившее причиной их резких столкновений и споров. Он
с интересом ждал теперь обещанной работы Бируни по
астрономии, но пока не считал его утверждение доста­
точно обоснованным, хотя некоторые сомнения зарожда­
лись и у него самого.
Нигде и никогда Абу-Али не работал так быстро и
плодотворно, как в Джурджане. Каждый день он успе­
вал написать сорок — пятьдесят страниц.
Усталый он поднимался из-за стола, и только тогда
шум и гам за стенами комнаты достигали его сознания.
Часто являлась мысль — возможно, не будь этого шума,
незаметно, но постоянно раздражавшего его мозг, он
уставал бы гораздо меньше. Это наблюдение он отметил
для себя, рассчитывая, при возможности, проверить дей­
ствие постоянных раздражителей на человека.
Ученого начинало неодолимо тянуть в тишину, на
простор. Абу-Али брал тогда с собой две-три лепешки,
если они у него были, и отправлялся за город, к морю.
Стены Джурджана скоро оставались позади. Синее
безбрежное море раскидывалось перед глазами. Кругом
были тишина и простор, о которых мечтал Ибн-Сина.
Он шел дальше, в рыбачье селение, раскинувшееся на
берегу среди высоких камышей. Загорелые полуголые
рыбаки уже знали его и радостно приветствовали. Он
сумел стать желанным и дорогим гостем. Жители посел­
ка с первого же знакомства полюбили его за простоту,
349

за мудрость, способность разрешить все их вопросы и
помочь во всех сомнениях. Этим простым людям каза­
лось, что он знает все на свете.
Так удивительно было им, бывалым рыбакам, всю
жизнь прожившим у моря, избороздившим его вдоль и
поперек на легких фелуках с обвисшими черными пару­
сами, узнать от этого городского человека новый способ
крепления мачт, действительно делавший их суденышки
более стойкими и гибкими в борьбе с непогодой. Ученый
вычитал об этом еще в юности в изорванной, полу­
истлевшей рукописи какого-то греческого морехода. А из
старого перевода древней египетской энциклопедии за­
помнил он, как солить рыбу в глиняных, особым обра­
зом обожженных чанах. Правда, сначала ему пришлось
самому обжигать посуду, платить последние гроши за
рыбу и соль, но зато уже через несколько недель селе­
ние прославилось замечательной сельдью.
Ученого радовала такая передача знаний от наро­
дов народам, от поколений — поколениям.
Но Ибн-Сина не только солил рыбу и ставил пару­
са. Он лечил всех больных на джурджанском побере­
жье, научил людей пользоваться белой полынью, чтобы
выгонять глистов, мучителей рыбачьего населения. Да
и мало ли чему научил своих новых знакомых этот уди­
вительный, веселый и спокойный человек!
Он не чинился с ними, проголодавшись, садился ря­
дом с пропахшим морем стариком и ел из одной с ним
миски уху или похлебку и так же просто растирал ему
потом ломившую к непогоде поясницу.
По дороге в город Ибн-Сина находил в пышной зе­
леной степи множество незнакомых растений, свойства
которых надо было узнать. С ворохом трав он приносил
в свою унылую комнатку запахи моря и степи.
Но недолго длилась эта спокойная полуголодная
жизнь. Несколько удачных исцелений тяжелых боль­
ных — и имя нового врача стало повторяться в городе
с почтением. Теперь уже Хусейн ибн-Абдаллах не за­
тягивал пояс в час обеда, зато счастливое одиночество
тоже кончилось. Приехал из Несы Рахмат. Появились
знакомые, поклонники, ученики.
Оглядываясь кругом, ученый с удивлением заме­
350

чал, что город становится своим, обжитым и жизнь снова
входит в свое привычное русло. Кроме того, он понимал,
что о нем уже так много стали говорить в городе, что
дальше скрываться неудобно, пора идти во дворец пред­
ставлять свои рекомендации султану. Этого очень не
хотелось Абу-Али. Жизнь при дворах слишком хорошо
была известна ему. К тому же он не рисковал явиться
к повелителю области под вымышленным именем, а на­
звав себя, мог быть уверен, что это скоро станет извест­
но в Газне.
Но судьба позаботилась сама. У эмира заболел лю­
бимый племянник, Ибн-Сине удалось его вылечить, и
правитель Джурджана потребовал представить ему
искусного врача.
С трепетом шел к нему ученый. Он знал, до какой
степени от приема зависело его будущее.
Эмир, худой высокий старик, напоминавший внеш­
ностью своей борзую собаку, благожелательно улыба­
ясь, поблагодарил доктора за излечение его любимца.
Усадив врача около себя, он принялся расспра­
шивать о способе, которым тот определил болезнь
юноши.
/
Эмир слушал, внимательно вглядываясь в красивое,
одухотворенное лицо врача, и вдруг воскликнул:
— Я узнаю тебя, сын мой! Ты Абу-Али ибн-Сина!
Твой портрет прислал мне султан Махмуд.
У Абу-Али упало сердце.
«Все кончено!—подумал он. — Волей-неволей при­
дется ехать в Газну».
Но эмир, словно прочитав его мысли, обнял, неожи­
данно ласково и по-отечески потрепал по плечу.
— Здесь ты под моим покровительством. Не тре­
вожься. Ты останешься у меня. Я сам буду, если пона­
добится, хлопотать за тебя.
Для правителя скромного Джурджана иметь при
своем дворе такого известного ученого, как Абу-Али
ибн-Сина, было, конечно, большой удачей. Кроме того,
он свято хранил старые иранские традиции, по кото­
рым полагалось покровительствовать наукам и искус­
ствам. А к тому же эмир сам пытался писать и склонен
был причислять себя к великому братству ученых.
351

— Я поселю тебя в одном из моих домов, — пообе­
щал эмир, — и назначу своим придворным врачом. Кро­
ме того, ты сможешь посещать меня по вторникам и пят­
ницам, мы будем обсуждать книгу, над которой я уже
давно работаю.
Абу-Али понял, что это являлось в глазах эмира
наивысшей честью.

Даже менее наблюдательному человеку, чем Ибн­
Сина, не могло не броситься в глаза, что в Джурджане
жизнь для большинства населения была так же тяжела,
как и в других княжествах Средней Азии. А может
быть, и еще тяжелее, так как сам эмир по своей натуре
был жестоким и черствым человеком.
Бывая в окрестных деревнях, рыбачьих поселках,
бедных городских кварталах, Абу-Али видел хмурые,
угрюмые лица, слышал прорывавшиеся иногда слова
гнева и отчаяния. Но даже самые обездоленные, не­
счастные, угнетенные покорно склоняли голову под
ярмо, страшась свирепых расправ, на которые были так
скоры чиновники эмира.
«Как же должно быть устроено общество, чтобы
люди жили хорошо и счастливо, не бедствовали, поль­
зовались правами и свободой и не поедали друг друга,
как волки?» — нередко задумывался ученый, но не на­
ходил пока ответа на мучивший его вопрос.
Он вспоминал историю древней Греции с ее давно
отошедшими в прошлое демократиями. Но и тогда одни
люди пользовались властью, богатством, всеми благами
мира, а другие работали на них и голодали. Платон ви­
дел идеал общественного устройства в отмене личной
собственности для правителей и воинов, в общности
жен и имущества, в общественном воспитании детей.
Но основой его системы было все то же рабовладение.
Бесправные рабы должны были работать на это обще­
ство. Любимый философ Ибн-Сины — Аристотель тоже
оправдывал рабство, считал его необходимым для до­
машней и общественной жизни, ибо, по его словам, без
рабов граждане не могли бы пользоваться досугом для
развития своих добродетелей. И для Аристотеля, для
352

этого величайшего ученого, человек, обращенный в раб­
ство, являлся лишь вещью, собственностью хозяина. Да
и только ли рабам трудно жилось в античном мире?
Ибн-Сине приходило на ум, что вряд ли можно считать
преступлением, когда народ восстает против жестоких и
несправедливых порядков.
«Как было бы хорошо, если бы народ сам выбирал
своего правителя», — думал Ибн-Сина. В идеальном го­
сударстве, о котором он иногда позволял себе мечтать,
правитель обязательно должен был быть выбранным
всем народом.
Но в Джурджане, как и во всем тогдашнем мире,
никому и в голову не приходила возможность избрания
правителя. Замена старого тирана его сыном, несколько
более мягким человеком, казалась самым смелым людям
пределом народных чаяний.
Ибн-Сина не раз пытался указать эмиру на безвы­
ходное положение народа, но тот кивал на везира и пе­
реводил разговор. Перед везиром же нечего было и за­
икаться об этом. Ловкий джурджанский купец, сумев­
ший втереться в милость и доверие эмира, он думал
лишь о том, как бы угодить повелителю и приумножить
свои богатства.
Казна государства всегда была пуста. Сколько бы
денег ни собирали в нее с населения, она оставалась не­
насытной. Дорогие прихоти повелителя, многочисленное
войско, прожорливая свора чиновников, которым по существу-то совершенно нечего было делать в маленькой
стране, постоянные дары багдадскому халифу и газний­
скому султану поглощали без остатка все, что удавалось
собрать. Разорялось сельское хозяйство, приходили в
упадок торговля и ремесла, народ становился все беднее
и беднее.
В стране начинались волнения.
Однажды Ибн-Сина отправился по делам за не­
сколько фарсахов от столицы. В деревушке, к которой
он подъехал, царило смятение, совсем не свойственное
тихим деревенским поселениям. Незаметно остановив­
шись в тени деревьев, он стал свидетелем происшествия,
навсегда запавшего в его память.
Среди площади, около убогой сельской мечети, сидел
23

Смипнппя-Ря иитик

353

на верблюде государственный чиновник — арбоб, сбор­
щик налогов. Возле него уже стояли арбы с зерном, ле­
жали тюки шерсти и молитвенные коврики, толпились
овцы* и жеребята. Это был налог, собранный с жителей.
Но у некоторых крестьян ничего получить не удалось.
В их дворах, как видно, давно уже было пусто. С этими
чиновник разделывался по-своему. Тут же, на площади,
его подручные, навалившись на виновного, били его
длинными палками. Над всем селением стоял стон изби­
ваемых, вопли женщин и детей.
Ибн-Сина, возмущенный самоуправством сборщиков,
собрался было вмешаться, когда из боковой улички вы­
бежали десятка три крестьян с кетменями, серпами,
кольями и ринулись к тому месту, где происходила рас­
права. Перепуганные неожиданным нападением, сбор­
щики бросили палки и пустились наутек. Смертельно
бледный чиновник с трудом повернул верблюда и после­
довал за ними. Вслед ему полетел град камней. Видно
было, как увесистый булыжник ударил его в спину. Не
оглядываясь, нахлестывая изо всех сил верблюда, он
вылетел за околицу. Чалма его упала и валялась в гря­
зи. За ним еще долго неслось грозное улюлюканье.
А тем временем крестьяне не торопясь растаскивали по
домам мешки с зерном, тюки с шерстью, разводили по
дворам скот.
До Ибн-Сины и раньше ^доходили слухи о том, что
подобные истории частенько происходят в джурджанских деревнях. Даже появление воинских отрядов не
обуздывает, а разжигает недовольство.
Ученый знал, что говорить по этому поводу с эми­
ром бесполезно, но все же счел себя обязанным поднять
голос.
Случай скоро представился. Ученого вызвали во
дворец.
Эмир сидел в комнате, где обычно принимал совет­
ников, ссутулившийся, больше, чем всегда, похожий на
старую больную обезьяну.
Застарелая подагра давно скрючила его руки и ноги.
Выправить их не могли бы никакие лекарства. Порошки,
мази и ванны уменьшали боли во время припадков и по­
зволяли эмиру двигаться без посторонней помощи. Это
354

было все, чем могла ему помочь медицина. В этот день
больному было легче, и Абу-Али решил не откладывать
разговора о положении в стране.
При первых же его словах эмир нахмурился.
— Ты, конечно, большой ученый, — сказал он,—
но что понимают ученые в управлении государством?
Даже я не могу решить, прав ли,ты, когда так мрачно
смотришь на дело. Мне мало приходится выходить из
дворца, но у меня есть везир, который все видит и все
знает. Это мои глаза и мои уши. ^Человек он верный,
испытанный и слепо мне предан. Почему же я должен
больше верить тебе, чем ему?
— Я боюсь, повелитель, что твоя доброта опускает
пелену на твои очи, — настаивал ученый. — Везир не
все говорит тебе, что он видит.
— Значит, не все нужно говорить. Он умный
слуга.
— Как бы этот умный слуга не наделал глупостей,
которых уже нельзя будет исправить...
— Я подумаю, не сделать ли тебя везиром, — на­
смешливо сказал эмир, — но где порука, что на тебя
тоже не будут жаловаться?
— Повелитель. — воскликнул Ибн-Сина, — умоляю
тебя, не думай, что я претендую на должность везира!
— Если ты будешь меня расстраивать пустяками,
быть тебе везиром! —пригрозил старик.
— Эти пустяки могут дорого обойтись тебе, о пове­
литель!— воскликнул ученый.
Но эмир остановил его властным движением руки
и, взяв со столика свою рукопись, заставил собесед­
ника прослушать целую новую главу.
Чтение продолжалось долго. Эмир смаковал на­
писанные им строки и сиял от удовольствия. Время
от времени он бросал пытливый взор на Ибн-Сину,
ожидая от него похвал и восхищения. Ученому ниче­
го не оставалось, как пробормотать несколько слов о
широте интересов и прекрасном стиле автора. Но,
принуждая себя ко вниманию, он думал о том, что сле­
пота эмира обрекает его на печальную участь.
Он оказался пророком. Через несколько дней вол­
нения уже охватили всю страну. И в самой столице, как
23*

355

Ибн-Сина узнал позднее, возник заговор с целью низ­
ложения эмира и возведения на трон его сына Ману­
чехра.
До рассвета сидел Ибн-Сина за работой. Давно
яачатый им труд о строении земли требовал своего за­
вершения.
«Могла существовать двоякая причина образова­
ния гор. Они произошли либо от поднятия земной ко­
ры, которое могло быть следствием сильного землетря­
сения, либо от действия вод, которые, пролагая себе
новый путь, оставляли долины и просачивались сквозь
слои, представлявшие разные степени плотности, иногда
очень мягкие, иногда очень твердые. Ветры и воды раз­
лагали одни из этих слоев, а другие оставляли непри­
косновенными», — писал он и в увлечении работой не
заметил, как подошло утро.
Взглянув случайно в окно, он обратил внимание на
то, что вся земля покрыта инеем и скована морозом,
таким редким и удивительным в Джурджане. Но еще
удивительнее было необычное волнение на улицах.
Люди куда-то бежали с саблями, топорами, кольями.
— Что происходит в городе?—обратился Ибн-Си­
на к Рахмату, который, зевая, вошел к нему в комнату.
Но только что проснувшийся слуга знал об этом не
больше, чем его хозяин.
— Сейчас я узнаю, — на ходу ответил он и выбе­
жал.
Ибн-Сина ждал Рахмата, но мысли его были прико­
ваны к работе, и он снова взял в руки калам.
«Большинство земных возвышений произошли вы­
шеописанным образом. Требовался весьма продолжи­
тельный период для производства всех этих перемен, во
время которых сами горы могли несколько уменьшиться
в объеме...»
Появление сильно возбужденного Рахмата вновь
оторвало его от работы.
— Толпа ворвалась во дворец и схватила эмира.
Теперь его ведут в тюрьму. Может быть, нам лучше
уложиться и поскорее уехать?
356

Ибн-Сина не успел еще ответить, как в комнату вбе­
жал один из его учеников.
— Учитель!—задыхаясь от быстрой ходьбы, вос­
кликнул он. — В Джурджане дворцовый переворот.
Эмир свергнут. Заговорщики обшаривают город в по­
исках его приближенных, которым удалось спрятаться.
Пожалуй, тебе, как любимцу бывшего повелителя, луч­
ше покинуть город.
Но Ибн-Сина спокойно покачал головой.
— Я простой ученый, я никем и ничем не управ­
ляю, — ответил он. — Не думаю, чтобы у меня здесь
были враги. Слишком мало я заметен...
— В таком случае, учитель, не выходи сегодня из
дому. Это ты должен нам обещать.
— Я работаю и не собираюсь выходить, — заметил
ученый и снова уселся за рукопись, не подозревая
даже, что молодежь Джурджана, под предводительством
его учеников, охраняла дом.
Ибн-Сина снова взялся за перо.
«Но то, что главной причиной такого рода перемен
была вода, доказывается существованием ископаемых
остатков водных и других животных, находимых
на многих горах...» — писал он, стараясь не обращать
внимания на шум и крики, доносившиеся с улицы.
Восстание окончилось через два дня.
На джурджанский престол сел старший сын султа­
на— Манучехр. Ибн-Сина знал его мало, но не ждал от
него ничего особенно хорошего ни для страны, ни для
себя лично.
Друзья Ибн-Сины все же уговорили его уехать на
время из Джурджана и посмотреть, как поведет себя
Манучехр по отношению к султану Махмуду.
Слух о смерти в тюрьме старого эмира застал Ибн­
Сину уже в дороге.
После долгих совещаний решено было ехать в Дихистан!. Оставив дождливый, промозглый зимний
Джурджан, путники вскоре достигли чудесных зеленых
1 Дихистан находился на побережье Каспийского моря, близ
нынешнего Гасан-Кули.
357

полей и цветущих садов Дихистана. Но здесь их под­
жидал более опасный враг, чем все местные эмиры, —
малярия, которая заставила Ибн-Сину и Рахмата очень
скоро повернуть обратно в Джурджан.
— Зря ты так настаивал на поездке, — ворчливо
корил Рахмата ученый. — Здесь я впервые в жизни
заболел, что для меня особенно неприятно. Врач дол­
жен быть здоров, иначе как же ему будут доверять
свое здоровье люди!
Рахмат виновато отмалчивался. А ученый, чего с
ним никогда не бывало раньше, продолжал брюзжать
всю дорогу от последнего дихистанского селения до
первого джурджанского караван-сарая, куда путники
приехали к ночи.
Только здесь повеселел Ибн-Сина. Приветливый хо­
зяин и его молоденькая, розовая, словно цветок, дочка
встретили приезжих, как самых дорогих гостей.
Это был первый день, когда ученого не лихорадило.
Но он чувствовал себя усталым от поездки, слабым,
разбитым. Ощущение это было ему совершенно незна­
комо, и он долго не мог уснуть этой ночью.
Впервые задумался Ибн-Сина о том, что ему уже
скоро будет тридцать пять лет, что молодость прошла
и наступила зрелость. За плечами у него долгие годы
работы, книги, ученики, но нет ничего, что сопутствует
зрелости каждого обыкновенного смертного. Жена и
сын далеко, нет семьи, нет обеспеченности, нет даже
постоянной крыши над головой. Но обо всем этом АбуАли думал легко, без печали. Только на одну минуту
грустно сжалось его сердце, когда он неожиданно, слов­
но в полусне, вспомнил подругу своих детских лет, ма­
ленькую Мариам, — ее, именно ее, напомнила ученому
молоденькая дочка хозяина.
Память о Мариам никогда окончательно не гасла
в его сердце, а сегодня он совсем ясно представил ее
себе такой, какой видел в последний раз в доме Софиат.
Круглое нежное личико ее, загорелое, розовое, с тон­
кой, словно восковой, кожей, представлялось ему как
живое, и казалось, вот-вот он услышит звонкий де­
вичий голос: «Хусейн, о чем грустишь ты, свет очей
моих?»
358

Может быть, он действительно был светом ее очей
и по молодости не понимал этого? Хусейн вспомнил,
как ревновал ее к молодому брату эмира, который скры­
вался в доме ее матери, как, стиснув зубы, гнал самую
мысль о ней и с головой погружался в книги. И еще
припомнил он какой-то поздний вечер, тихий двор Софиат, луну, разливавшую голубовато-молочный свет,
и тень Мариам на гладкой глиняной стене. Она вышла
запереть за ним ворота и остановилась немножко по­
болтать. Как она была мила и ласкова в тот вечер и как
сердце Хусейна тянулось к ней, но он посмел только,
словно невзначай, прислониться к стене так, чтобы тень
Мариам упала на него.
«Где-то она теперь и что с ней?—подумал Ибн­
Сина печально. — Ведь ей, наверное, почти столько же
лет, сколько мне, она зрелая женщина». Но слова
эти никак не подходили к той девушке, которая жила в
самом заповедном уголке памяти ученого.
Лето Ибн-Сина решил провести в знакомом рыба­
чьем поселке на берегу моря.
В нескольких шагах от селения, на возвышенном
берегу, там, где уже начиналась густая тенистая роща
ореховых, каштановых и грушевых деревьев, старые
друзья ученого, рыбаки, в неделю слепили ему неболь­
шой саманный домик.
Это скромное жилье пришлось по душе и Ибн-Сине
и Рахмату. Здесь окружающую тишину нарушали толь­
ко отдаленный плеск волн, разбивавшихся о прибреж­
ные камни, и тихий шелест ветра, пробегавшего по вер­
шинам деревьев.
Целыми днями ученый мог работать без всякой
помехи. Рано утром он выносил свои письменные при­
надлежности под сень деревьев и оставлял их только
тогда, когда глаза его едва могли отличить белую бума­
гу от черных строчек.
В этот час рыбаки, ес\и они не уезжахи на ночную
ловлю, поднимались к домику Ибн-Сины и усаживались
на горячих камнях, согретых жарким дневным солнцем.
Ученый охотно присоединялся к ним и вел долгие не­
торопливые беседы.
На берегу малиновыми огнями горели костры — хо­
359

зяйки готовили ужин. Легкий аромат дыма доносился
сюда и смешивался здесь с густым, крепким запахом
ореховой листвы. Ибн-Сина был совершенно счастлив
этой простой жизнью, ему было достаточно общения с
простодушными и простосердечными рыбаками.
На всю округу единственным грамотным человеком
был мулла. Раз в неделю утром Хусейн и Рахмат
могли видеть, как где-то вдали на морском берегу
появлялась маленькая точка. Постепенно преодолевая
песчаные барханы, точка эта росла, приближалась, пока
не превращалась в маленького всадника на маленьком
осле.
Впервые Ибн-Сина встречал такого священнослу­
жителя. Он не был ни заносчивым, ни жадным. Он со­
вершал свои богослужения и требы, не ожидая оплаты,
а если получал ее, то смущенно кланялся и благослов­
лял дающего. Выцветшие подслеповатые глаза ста­
рика приветливо глядели на всех. Для каждого он на­
ходил теплые слова, каждого знал по имени. Даже рав­
нодушные к исламу рыбаки охотно нагружали его кор­
зину свежей рыбой.
Пока не было Ибн-Сины, старый мулла, по мере
своих сил и скромных знаний, лечил больных, давал
житейские советы и даже пытался кое-кого из особенно
сметливых мальчишек обучать грамоте.
Появление Ибн-Сины он рассматривал как особен­
ную удачу и для селения и для себя. Ученость Абу-Али
вызывала глубочайшее восхищение старика, а то, что тот
снисходил до разговора с ним, простым деревенским
муллой, повергало его в трепет. Закончив в селении
свои немногочисленные дела, старик поднимался к до­
мику Ибн-Сины, за ним плелся его ослик, привязанный
к хозяину, как собака. Чтобы не мешать ученому, мулла
скромно усаживался в тени и вел тихие, вдумчивые
разговоры с Рахматом. Рахмат покровительствовал ста­
рику, считая, что тот не умеет жить, как подобает ду­
ховному лицу, и нередко до ученого доносились отрывки
его поучительных высказываний:
— Ты, отец, построже с ними, построже. А то они
совсем забудут, что должны платить часть доходов на
церковь. Ты посмотри на себя, — разве в таком старом
360

халате прилично ходить мулле? А ты им все долги
прощаешь...
Мулла что-то бормотал в ответ.
— Разве можно все спускать этому народу? Ты
человек образованный, а они невежды!
— Все мы зубья одного гребня, — успокаивал мулла
расходившегося Рахмата. — Аллах осуждает стяжа­
телей...
Ибн-Сина прерывал работу, чтобы прислушаться
к разговору.
Если судить о Рахмате по его высказываниям и по­
учениям, которые он любил произносить при каждом
удобном случае, могло создаться впечатление черст­
вого пройдохи и скупца. Но хозяин знал, что трудно
найти на свете другого такого добряка и простака, как
его старый друг Рахмат. И вот сейчас его нисколько не
удивило, что перед своим отъездом мулла оказался об­
лаченным в новый небесно-голубой халат Рахмата.
Как-то мулла нарочно дождался вечера, когда АбуАли кончал свою работу.
— Не дает мне покоя мой племянник, — жалобно
сказал старик, разводя руками. — Рассказал я ему про
тебя, и сам не рад. Все пристает, чтобы я упросил тебя
прочитать на свободе его трактат «О преподавании ло­
гики младшим ученикам медресе».
Ибн-Сина протянул руку:
— Давай, давай, отец, прочту с удовольствием.
Старик вытащил из мешка пухлую рукопись и пе­
редал ученому.
— Ты уж прости меня. Знаю, что тебе и так не­
когда, а он, видишь, сколько бумаги исписал...
— Если исписал с толком — это не страшно. А кто
он, твой племянник?
— Я думал, из него мулла выйдет, будет мне сме­
на, а он остался надзирателем в медресе. Не хочет по
духовной части идти. Сейчас у меня в деревне гостит.
— Возьми его с собою в следующий раз. Я прочту
и поговорю с ним.
Через неделю на далеком берегу, у самого горизонта,
появились две точки.
— Ну, Рахмат, — весело крикнул Ибн-Сина, — к
361

нам едут гости! Мулла везет племянника. Готовь по­
хлебки побольше! У ребят из медресе аппетиты хоро­
шие!
К середине дня ослик довез наконец своего муллу
до селения. Рядом с ним шагал долговязый, несклад­
ный парень лет двадцати двух — двадцати трех.
Его попорченное оспой лицо не было красивым, а
густые брови придавали ему даже какую-то мрачную
диковатость. Но стоило юноше поднять глаза и улыб­
нуться, как все лицо озарялось чудесным светом доб­
роты и простодушия. Светло-карие глаза сияли, свер­
кали белые, как кипень, зубы, и сердца собеседников
раскрывались навстречу этой улыбке.
— Он у меня уже вдовец, — грустно сказал мулла,
представляя ученому племянника, — и даже сынишка
маленький остался. Не повезло ему. У него длинное
имя —Абу-Убейд ал-Джузджани, — словно извиняясь,
продолжал мулла, — но его все с детства зовут АбдулВахид. Так и ты зови его, достопочтенный Ибн-Сина.
Ты скажи ему два-три слова о его работе, и мы уедем.
Не будем тебе мешать.
Однако Ибн-Сина задержал гостей надолго. Весь
оставшийся день проговорил он с Абдул-Вахидом. Разъ­
яснял ошибки общего построения трактата, хвалил за
точность языка и ясность изложения.
— У тебя толковая голова, Абдул-Вахид, — ласково
закончил он разговор. — Когда я устроюсь на зиму в
Джурджане, разыщи меня. Я рад буду с тобой побесе­
довать.
Пока Ибн-Сина разговаривал с Абдул-Вахидом,
Рахмат с горечью разглядывал свой бывший халат и
поучал муллу.
— Неужели уж так плох был цвет халата, что ты
решился отдать его своим деревенским дуракам кра­
сильщикам? — ворчал он.
Халат действительно из небесно-голубого превра­
тился в серо-синий, с пятнами, подтеками и разво­
дами.
— Да ведь я стар для голубого, — оправдывался
мулла, — все пальцами показывали. Жену засмеяли,
говорят: «Твой старик, наверно, задумал еще раз же362

литься». Вот я и отдал перекрасить. Ты уж не сердись,
дружок.
— А так не смеются разве? Ты ходишь полосатый,
как тигр. А ведь ты почтенный человек! Мне бы ска­
зал. Я б тебе сам перекрасил. Ведь как-никак я был
старшиной цеха красильщиков...
Рахмат явно привирал. Старшиной цеха, перед са­
мым их отъездом из Хорезма, выбрали компаньона
Устада. Но Рахмат, должно быть, считал, что египтя­
нин ему всем обязан, а потому он может поделиться
успехами своего товарища.
Рахмат поворачивал муллу в разные стороны, сер­
дито разглядывая безобразную работу деревенского
ремесленника. Наконец, вытащив свой рваный рабочий
халат, бросил его старику.
— Снимай! Перекрашу!
Где-то в заповедных мешочках у Рахмата хранились
великолепные краски Устада. Одолжив у рыбачки боль­
шой котел и разведя под ним костер, Рахмат засучил
рукава и занялся делом. Несколько уроков, данных ему
Устадом, пригодились. После кипячения и прополаски­
вания в морской воде, к счастью старика, а заодно и
Рахмата, выяснилось, что халат приобрел ровный, соч­
ный, сине-фиолетовый оттенок.
— Вот видишь, как надо красить!—похвалялся
Рахмат, отжимая халат и вешая его в тени. — Всего часполтора — и готово, а твой красильщик два дня мучил
один халат.
Восхищенный своей удачей, Рахмат расхвастался на все
селение. К вечеру ему натащили груду линялого тряпья.
Все ближайшие дни Ибн-Сина с удивлением наблю­
дал, как руки Рахмата то синели, то краснели, то зеле­
нели.
О своей деятельности красильщика Рахмат помал­
кивал. Но Абу-Али быстро догадался, в чем дело, за­
метив, что все молодые рыбачки поселка стали щеголять
в ярких платьях.
К концу августа в селение приехал старый знако­
мый и почитатель Ибн-Сины богатый купец — кармат
Абу-Мухаммед аш-Ширази, давно уже проживавший
363

в Джурджане. Он никогда не забывал того, что юный
Хусейн ибн-Сина много лет тому назад помог ему вы­
браться из бухарской тюрьмы. Узнав о приезде Ибн­
Сины в Джурджан, он решил, что сам аллах послал
ему случай расплатиться с долгом, и не оставлял уче­
ного своей дружбой и вниманием.
— Мой почтенный друг!—воскликнул он, входя в
дом и приветствуя глубоким поклоном Ибн-Сину. —
Я приехал за тобой. Слава аллаху, ты можешь безбояз­
ненно вернуться в Джурджан.
— Садись, уважаемый Абу-Мухаммед! .Рад видеть
у себя дорогого гостя. Ты, вероятно, устал с дороги?
Чем прикажешь потчевать тебя?
Хусейн хлопнул в ладоши. Но, предупреждая его
приказание, Рахмат уже вносил в комнату дастархан
и кувшин с холодным шербетом.
Аш-Ширази не терпелось выложить привезенные
им новости. Наскоро помыв руки и отхлебнув несколько
глотков освежающего напитка, он стал рассказывать о
цели своего приезда.
— Вряд ли ты удивишься, уважаемый Ибн-Сина,
если я скажу тебе, что казна нашего милостивого по­
велителя не стала богаче, чем при его покойном отце,
да пребывает его душа в раю. Наемники потребовали
от него давно просроченного жалованья. Эмиру Ману­
чехру пришлось занять у нашего купеческого товарище­
ства немало денег. Понятно, что теперь он не может нам
ни в чем отказать. Относя деньги во дворец, я сказал
эмиру, что собираюсь дать образование своим сыновьям
и намереваюсь пригласить для этой цели одного извест­
ного ученого. Эмир спросил меня, кого именно. Я на­
звал тебя. Сначала он, видимо, колебался, а затем все
же дал свое согласие. Как видишь, все улажено.
— Манучехр сегодня согласился, а завтра султану
Махмуду достаточно будет нахмурить брови, чтобы по­
велитель Джурджана оробел и отказался от своего
слова.
— Ну, султану Махмуду сейчас не до того. Он дви­
нулся в новый поход и думает только о том, сколько
драгоценностей и другой богатой добычи там захватит.
Поэтому дело только за тобою. Собирайся! Я хотел бы
364

увезти тебя сегодня. Дом, который я обещал выстроить
для тебя, готов. В нем ты найдешь все удобства, ти­
шину и спокойствие. В нем ничтб не будет мешать тебе
заниматься наукой.
Как ни отговаривался Хусейн невозможностью
собраться в столь короткий срок, аш-Ширази проявил
настойчивость и согласился отложить отъезд лишь на
несколько дней. Он сам помогал Рахмату упаковывать
скромные пожитки ученого, связывать его книги и ру­
кописи, грузить их на верблюдов, которых привел с
собою.
Ибн-Сине хотелось вернуться в Джурджан, и вме­
сте с тем было жалко покидать свой тихий деревенский
домик, где ему так хорошо работалось и где быстро
подвигался вперед давно задуманный им труд — энци­
клопедия медицинских знаний «Ал-Канон».
Вечер перед отъездом Ибн-Сины в город казался
особенно длинным. И без того немногоречивые, рыба­
ки были как-то особенно молчаливы, они только взды­
хали, слушая слова ученого. Снизу, из селения, их зва­
ли к ужину. Прибегали босоногие, полуголые дети, но
рыбаки только отмахивались и оставались на месте,
словно боялись пропустить то золотое слово, которое
откроет им смысл жизни, сделает их счастливыми и спо­
койными. Разошлись после полуночи. Ибн-Сина и ры­
баки расставались с таким чувством, словно приобрели
что-то очень нужное для них.
Ибн-Сина остановился в дверях своей хижины и
жадно вдыхал влажные запахи моря. Он раздумывал
над превратностями своей судьбы, кидавшей его с места
на место. Вот он снова возвращается в Джурджан. На­
долго ли? Как знать, не придется ли ему через месяц
или два опять бежать оттуда в поисках более надежного
прибежища? Когда же, наконец, кончатся его скитания,
прекратится его одиночество и он снова заживет со
своей семьей?
— Рахмат!—тихо окликнул он.
— Я здесь, хозяин, — послышалось из темноты. —
Я тебе нужен?
Ибн-Сина не сразу ответил. Он опустился на боль­
шой камень у порога, на котором любил сидеть по вече365

рам, и несколько минут молчал. Полный месяц встал
над морем и протянул серебристую дорожку по его чуть
покрытой рябью глади. Вдали маячил темный силуэт
парусного судна. От берега доносился легкий размерен­
ный шелест прибоя.
— Рахмат, — тихо начал Абу-Али, — когда мы
устроимся в городе, съезди в Ургенч! Надо привезти
госпожу и мальчика... Зачем нам дальше жить врозь?
— Съезжу, съезжу, Хусейн, и обязательно их при­
везу. Хватит тебе мыкаться одному! Вот только устрою
тебя в новом доме.
Предназначенный для Ибн-Сины дом аш-Ширази
выстроил в глубине своего довольно большого сада, от­
гороженного от улицы глухой стеной. Окна и двери
просторной и светлой постройки выходили на широкую
террасу с резными деревянными колоннами, замыкав­
шую с трех сторон внутренний дворик. Посреди него
находился четырехугольный каменный водоем с чистой
проточной водой. Вокруг заботливой рукой были наса­
жены кусты роз и глициний. Старый раскидистый чи­
нар, распластавший свою широкую вершину над крас­
ной черепичной крышей, давал тень даже в самые жар­
кие дни. Покой и тишина царили кругом. Ученый сразу
почувствовал, что здесь ему будет хорошо и спокойно
работать.
Комнаты были убраны тонкими коврами и белыми
войлочными кошмами, на которых стояли восьмиуголь­
ные столики арабской работы. Показывая ученому по­
мещение, аш-Ширази говорил ему:
— Ты, конечно, достоин настоящего дворца, но при­
ми от меня то, что позволяют мне мои скромные сред­
ства, и знай, что все это я сделал от чистого сердца.
Он буквально сиял, видя, что дом привел в восхи­
щение Ибн-Сину.
Купец заботливо предусмотрел и ту половину, где
должен был разместиться «гарем» ученого. Только Рах­
мат был озадачен и опечален, не найдя ни в доме, ни во
дворе ничего напоминавшего кухню. Но аш-Ширази по­
спешил разъяснить, что всю еду им будут приносить от

366

его собственного, аш-Ширази, поцара и что Абу-Али
может без церемонии пользоваться услугами всей его
многочисленной дворни.
Поселившись в новом доме, Ибн-Сина, не теряя вре­
мени, ушел с головой в работу. Он писал свой обшир­
ный труд «Ал-Канон», продолжая в то же время исправ­
лять и пополнять тот курс философии, который он со­
ставил еще в Ургенче для своих учеников. Мирное и
спокойное течение жизни заставляло его забывать о
возможных новых притязаниях на его особу султана
Махмуда, тем более что аш-Ширази неустанно твердил
ему, что повелитель Газны всецело занят своим индий­
ским походом.
Но более осторожный и практичный Рахмат не за­
бывал о бдительности, тем более что для этого были
причины. Все домочадцы аш-Ширази с тревогой погова­
ривали о том, что либо их собираются обокрасть, либо
за кем-то в доме следят. Многие из них встречали тол­
кавшегося около дома какого-то мрачного человека в по­
тертой одежде, который при встрече с кем-либо из них
так поспешно удалялся, что никто не успевал его толком
разглядеть. Поведение этого соглядатая каждый день
горячо обсуждалось во дворе богатого дома. Сыновья
аш-Ширази предлагали затравить его собаками, слуги
собирались устроить облаву и посчитать его косточки,
но никто еще не выработал определенного плана и ни­
кто не мог понять причин странного поведения бродяги.
Больше всех тревожился Рахмат. В глубине души,
никому не сознаваясь, он подозревал, что это посланный
султана Махмуда и что следит он за Абу-Али. Начи­
налась зима, подходил день отъезда Рахмата в Хорезм,
а появление газнийского лазутчика могло изменить все
их планы.
I
«Ну что, если хозяину придется опять куда-нибудь
уезжать? А я тут привезу хозяйку с мальчиком... Нет,
нам это никак не подходит!..»
Утвердившись в мысли, что «это никак не подхо­
дит», Рахмат решил выпытать у неизвестного, что же
ему нужно.
Наблюдатель появлялся в самое неопределенное вре­
мя, поэтому Рахмат отправился на охоту к вечеру и
367

спрятался за первым же углом. Теплые дни поздней
осени сменились туманными и промозглыми. За те два
часа, что Рахмат простоял на улице, он замерз и промок
так, что готов был бы отложить свою попытку до сле­
дующего дня, но неожиданно заметил нескладную, скрю­
ченную от холода фигуру наблюдателя.
Холод прибавил решимости Рахмату. Он бросился
к опешившему незнакомцу и крепко схватил его за ха­
лат.
— Наконец-то я поймал тебя, разбойник! Что ты
здесь высматриваешь? Давно тебя надо было собаками
затравить!—Рахмат сыпал словами, словно надеялся
ими согреться. — Сейчас я сведу тебя к судье, наси­
дишься в тюрьме, бродяга!
Он на минуту умолк, захлебнувшись собственным
красноречием.
— Отпусти меня, господин, я не разбойник и не
грабитель, — испуганно и умоляюще прошептал задер­
жанный.
Рахмат всмотрелся. Едва различимые в темноте, на
него простодушно глядели знакомые светло-карие глаза.
— Фу-ты, неужто Абдул-Вахид?
— А это ты, Рахмат?—облегченно вздохнул тот и
засветился своей широкой улыбкой.
— Ну и дурак же ты!—от всего сердца вымолвил
Рахмат. — Ну и дурак! Что ты здесь делаешь? Ведь мы
тебя давно за грабителя посчитали, только не знали,
как поймать! Счастье твое, что на меня'нарвался, Дру­
гие слуги тебя бить собирались. Что ты здесь околачи­
ваешься?
— Я поджидал, надеялся, как-нибудь учитель вый­
дет или хоть с тобой поговорить удастся.
—\А что же в дом-то не зашел?
— Стеснялся. Дом богатый, а я, видишь, на что по­
хож? Думал, учителю будет неприятно, если я к нему
приду. А повидать его хотелось. Я в деревню собира­
юсь. В медресе у меня место отняли.
Между тем у ворот усадьбы собралась целая толпа
слуг, уверенная, что Рахмат поймал злоумышленника.
Велико было их изумление, когда они услышали мирную
беседу двух друзей.
368

— А ну, разойдитесь! — крикнул Рахмат.—Хорошо
же вы гостей встречаете!
С этими словами он ввел Абдул-Вахида в новый
дом, где жил Абу-Али.
— На тебя одного надежда, — через несколько дней
горячо убеждал Рахмат Абдул-Вахида. — Я уезжаю, а
новый слуга у нас неопытный, пока меня не будет,
смотри за хозяином во все глаза, прошу тебя. Он у меня
такой, что, если ему не дадут есть, сам не попросит...

Рахмат только зря проехал несколько сот фарсахов
и чуть не погиб в стычке с кочевниками в песках КараКумов. Рабия встретила его не особенно приветливо,
едва спросила о муже, а ехать в Джурджан отказалась
под предлогом болезни матери, которую якобы сейчас
никак не может покинуть. Все красноречие, с каким
Рахмат описывал ей состояние Хусейна, его одиноче­
ство, тоску и желание видеть семью, пропало даром.
«Приеду, когда выздоровеет мать», — упорно твердила
она. Если бы не настояния Рахмата, возможно, она
ограничилась бы передачей устного привета мужу и не
написала бы ему даже письма.
Письмо это теперь лежало перед глазами Абу-Али,
и он перечитывал его в десятый раз с грустным чув­
ством. Писала Рабия так, как говорила. Голос ее в раз­
говоре, казалось, звучал издалека. Таким же было и
письмо. Обычные слова в нем как бы обволакивала лег­
кая туманная дымка, заставлявшая сомневаться в
искренности чувств. Сожалея, что разлука чрезмерно
затянулась и что маленький Али уже плохо помнит
отца, Рабия обещала обязательно приехать к мужу, как
только поправится мать, но тут же давала понять, что
далекий и чужой Джурджан нисколько ее не соблаз­
няет. Некоторые выражения были полны любви и ла­
ски, в других сквозили холодность, отчужденность и
равнодушие. Кто поймет женское сердце?
Ибн-Сина сидел задумчивый и расстроенный, в со­
тый раз спрашивая себя, имеет ли он право подвергать
семью всем превратностям собственной судьбы только
потому, что не хочет покориться воле султана? А
24

Смирнова-Ракитина

369

может быть, ему следует самому съездить в Ургенч, пови­
дать Рабию и склонить ее к поездке? Но в привезенном
Рахматом письме брат Махмуд предупреждал об опас­
ности возвращения в Хорезм, где шах и его сановники
трепещут перед повелителем Газны и не смеют ни в чем
ему отказать.
Рахмат, как умел, утешал хозяина.
— Рабия любит тебя больше всего на свете. Она
бы непременно приехала, если бы не болезнь матери.
Но ведь это лишь небольшая отсрочка. Твоя теща еще
такая крепкая, что ее замуж можно выдать. Она скоро
поправится, и тогда госпожа поспешит сюда. Махмуд
обещал отправить ее с опытными и честными караван­
щиками. Да если ты захочешь, я опять съезжу за ней.
Прошу тебя, не расстраивайся. Все будет хорошо!
Хусейн делал вид, что верит Рахмату. Но внутрен­
ний голос говорил ему, что в его семейной жизни прои­
зошла непоправимая трещина и что ему уже никогда
больше не суждено соединиться с женой, которую он
продолжал любить. На душе у него было тяжело, но
усилием воли он взял себя в руки. Прочь житейские
огорчения! Его удел — служение науке. Запрятать по­
глубже в себе личные переживания и работать, рабо­
тать, ничем не отвлекаясь! Только раз, в ночь приезда
Рахмата, вырвался у него из-под пера горький вздох
страдающей, обиженной души:
Все, что скрыто в словах, мне подвластно,
Тайны вселенной постиг я прекрасно.
Ну, а тебя хорошо ли познал я?
Стало мне ясно, что все мне неясно

Аш-Ширази торжествовал.
То, что его гостеприимством пользуется знамени­
тый ученый, которого так хотел бы и не может, не­
смотря на все свое могущество, заполучить султан Газ­
ны, переполняло гордостью сердце ловкого купца. И это
не было пустым тщеславием. Ведя торговлю с отдален­
ными странами, умея соблюдать свои интересы и при­
умножать и без того немалое состояние, аш-Ширази
1 Перевод С. Липкина,

370

был сравнительно образованным человеком, с широки­
ми взглядами, весьма почитающим науки. Он искренне
любил Абу-Али, проявлял к нему постоянную предупре­
дительность и часто вел с ним долгие беседы. Особенно
благоговел он перед философией, которую Ибн-Сина
называл наукой высшего порядка, «наукой наук», но,
будучи практического склада, ум купца был мало подго­
товлен для восприятия отвлеченностей. Однажды ашШирази попросил своего гостя написать'для него трак­
таты с изложением своих философских идей, и Ибн­
Сина схватился за эту мысль, учитывая, что эти книги
послужат его новым вкладом в науку. Так были напи­
саны две небольшие работы: «Появление и возвраще­
ние» и «Совокупные наблюдения». В них он старался,
насколько возможно проще и доступнее, передать крат­
кую историю философии.
В свободные от этой работы часы он, по просьбе
Абдул-Вахида, диктовал ему книгу по логике, где также
старался изложить и этот предмет в возможно более
ясной и доступной форме.
Не желая даром пользоваться гостеприимством ашШирази, Ибн-Сина добросовестно занимался образова­
нием его сыновей — двух смышленых, хотя и озорных
подростков — Омара и Хасана. Отец просил ученого не
тратить на них много времени, но Хусейн любил обу­
чать молодежь, передавать ей свои знания. Не мудрено,
что к его ученикам присоединилось несколько их това­
рищей, а с ними еще какие-то юноши, жаждавшие по­
слушать известного ученого. Так мал-енький домик .вско­
ре превратился в настоящую школу, как это, впрочем,
было повсюду, где бы ни жил Ибн-Сина. Самым усид­
чивым и усердным из учеников все же был Абдул-Ва­
хид, который старался впитать каждое слово учителя.
Абу-Али, оговариваясь, иногда называл его Джафаром
и при этом не исправлял своей ошибки.
По Джафару Абу-Али скучал, пожалуй, больше, чем
по своему родному брату Махмуду. Сообщения с Ур­
генчем становились все труднее, и письма от Джафара
приходили редко. Но каждый раз, когда они получа­
лись, ученый радовался. Юноша подробно писал ему
о своих успехах. Теперь он уже был мударрисом, писал
24*

,

^71

трактаты, которые тоже посылал учителю и другу, под­
нимал в письмах большие и важные вопросы. Вместе с
тем его послания всегда дышали нежным и теплым чув­
ством к названому брату.
Ибн-Сина мысленно сравнивал Джафара с АбдулВахидом. Этот деревенский парень, несомненно, любил
его и был ему предан не меньше, чем Джафар. Но какая
разница между ними! Из Джафара, безусловно, выйдет
большой ученый. А Абдул-Вахид при всей своей стара­
тельности и любви к знанию не пойдет дальше порядоч­
ного учителя, будет таким, каким был покойный Натили. Тут уж Абу-Али ничего не мог поделать. Способ­
ности Абдул-Вахида были посредственными.
Летели недели и месяцы. Миновала мягкая южная
зима. Зазеленела прикаспийская степь. Кусты дикого
миндаля на холмах покрылись нежным розовым убо­
ром. Выходя на утренней заре в сад, Абу-Али любо­
вался свежей листвою роз и набухавшими молодыми бу­
тонами. Прогуливаясь по аллеям, он подолгу следил за
четою аистов, облюбовавших новую черепичную крышу
и теперь хлопотливо свивавших на ней гнездо из тро­
стинок и ивовых прутьев. Потом он возвращался в ком­
нату, где столики были завалены стопами исписанной
бумаги. Оба трактата, которые он писал для аш-Ширази, были закончены. В свою очередь Абдул-Вахид пере­
писал своим твердым, аккуратным почерком уже не
одну главу из «Ал-Канона». Новые идеи зрели в голове
ученого. Он готовился снова засесть за большую работу,
когда в его жизни наступил еще один перелом.

Ранней весной на четвертый год своего пребывания
в Джурджане он получил послание от правительницы
Рея — Сайиды, приглашавшей «светоча знания, досто­
почтенного Абу-Али Хусейна ибн-Сину» к своему дво­
ру, обещая ему покровительство и всяческие блага.
Рей — небольшое княжество к югу от Каспийского
моря1 тоже привлекало внимание султана Газны. У Ху­
сейна не было никакого желания ехать туда, и, возмож1 Рей — город в нынешнем Иране, близ Тегерана.

372

но, он вежливо отклонил бы любезное приглашение,
если бы его не встревожил один разговор, происходив­
ший в его присутствии в доме аш-Ширази.
Купец часто собирал своих друзей и всегда упраши­
вал Абу-Али быть его гостем на этих пирушках. Хозяин
не жалел ни вкусных яств, ни крепкого джурджанского
вина, и беседа принимала оживленный характер, языки
развязывались.
Однажды в разгар ужина аш-Ширази сказал:
— К сожалению, наш Манучехр начинает отходить
от нас. У меня верные сведения, что султан Махмуд
обещал ему крупную сумму денег. После того как султан
вновь поживился в Индии, ему не жалко золота, только
дает он его не даром. Каждый мешок монет стоит по­
лучающим его эмирам еще одной доли их самостоятель­
ности. Откровенно скажу, достопочтенные, меня это
беспокоит. Неужели эмир не понимает, что ему выгод­
нее иметь дело с нами?
Купцы и саррафы, собравшиеся за столом, задум­
чиво покачивали головами.
— Эмир жаловался своему ближайшему советнику,
будто мы взяли слишком большую власть над ним и он
не чувствует себя хозяином в Джурджане, — заметил
один из гостей.
— Он будет еще меньше чувствовать себя им, когда
Махмуд займет его столицу и посадит на место Ману­
чехра своего наместника, — произнес старый, седоборо­
дый сарраф. — Эмир Кабус был дальновиднее. Вы по­
мните, как он умел составлять долговые расписки?
Ибн-Сина, молчаливо сидевший рядом с хозяином,
перестал прислушиваться к словам саррафа. Ему было
вполне достаточно сказанного. Все, что говорилось,
несомненно, сущая правда. Но если Джурджан из вас­
сального эмирата превратится в простую провинцию
газнийского султана, ученому уже не миновать цепких
лап Махмуда. «Нет! Надо уезжать отсюда, пока не
поздно».
Ибн-Сина тихо встал из-за стола и вышел, не про­
щаясь. Вернувшись к себе, он написал письмо прави­
тельнице Рея, в котором принимал ее приглашение.
В тот же вечер он велел Рахмату отправить письмо
373

с первой оказией. После этого он долго сидел задумав­
шись. Итак, его скитания продолжаются. А он еще со­
бирался привезти сюда семью!.. Что сулит ему теперь
новая перемена местожительства? Он знал, что Сайида
чувствует себя довольно самостоятельно в своем ма­
леньком владении. Она умеет ладить с Махмудом, и тот
пока что не будет ссориться с ней из-за ученого. Но на­
долго ли она сохранит свою относительную независи­
мость? А когда эта независимость кончится, ему при­
дется пуститься в новый путь...

Пять крупных рыжих верблюдов, опустившись на
колени, ждут у дома. Они медленно жуют жвачку, с
равнодушным и скучающим видом поводят своими змеи­
ными головами, глядя на суетящихся вокруг них людей.
Рахмат командует слугами купца, указывая им, что и
как грузить. На земле лежат крепко перевязанные рем­
нями кожаные и ковровые вьюки. Зорко следя за ра­
ботой, Рахмат в то же время не перестает ворчать:
— Приглашает к себе такого ученого, а верблюдов
небось не прислала. Пришлось здесь нанимать втридо­
рога. Хорошо, хоть денег не пожалела! В дороге немало
расходов будет. Не понимают эти правители да прави­
тельницы, какую честь делает им Хусейн! Три раза за
нами гонцов посылали, пока он согласился ехать! Те­
перь, наверное, эта Сайида плачет от счастья, что за­
получила к себе такого великого человека, которого сам
султан Махмуд не смог сманить всем своим золотом...
А трогаемся-то мы все же слишком поспешно. Что там
дальше будет, еще не известно. Может, только зря
встревожились. Жить здесь было недурно!..
Его бормотанье прерывает Хусейн, появившийся на
крыльце. Через сад спешит аш-Ширази. Купец огор­
чился отъездом друга, но отговаривать его не стал.
В последнее время лицо аш-Ширази становилось все
озабоченнее. По-видимому, его дурные предчувствия
относительно поведения Манучехра сбывались.
— Твой отъезд, достопочтенный Абу-Али, — гово­
рит он, — подобен затмению солнца. Крылья черного
горя распростерлись надо мной. Но лучше мне расстать­
374

ся с тобою, чем видеть, как тебя насильно повезут в
Газну. Да будет путь твой счастлив и благополучен, а в
Рее да найдешь ты конец своим скитаниям!
— Иншаллах, добрый друг! И прими мою великую
благодарность за твое гостеприимство! Память о тебе
никогда не покинет меня.
Вьюки погружены и надежно увязаны. На двух вер­
блюдах уже уселись Рахмат и Абдул-Вахид. Аш-Ширази прощается с Хусейном и помогает ему поудобнее
устроиться на третьем.
Завидя поднятые палки погонщиков, верблюды ле­
ниво поднимаются с колен. Звенят бубенцы, и неболь­
шой караван трогается в путь.
В Рее Ибн-Сину ожидали великие почести. Началь­
ник близкой от столицы крепостцы, через которую про­
езжал караван, послал гонца предупредить правитель­
ницу, и за полфарсаха от городских ворот путников
встретила пышная свита. Скромного ученого смутила
эта торжественность, зато Рахмат так и сиял. Поравняв­
шись с Абдул-Вахидом, он то и дело толкал его в бок,
чтобы тот не упустил ни одной подробности происхо­
дившей церемонии. Так в сопровождении богато одетых
всадников на убранных дорогою сбруей лошадях въехал
Ибн-Сина в город.
Поселили его в самом дворце, где ему было отведено
просторное помещение, и едва он привел себя в порядок
с дороги, как нетерпеливая правительница пожелала его
видеть.
О Сайиде Абу-Али слышал много, но представлял
ее совсем иной. Трудно было поверить, что эта грузная
пожилая женщина, тяжело опирающаяся на палку, и
есть та самая решительная и гордая правительница, а
которой ходили целые легенды.
Из первых же слов Сайиды Абу-Али понял, что
хотя, приглашая его в Рей, она и руководилась тщеслав­
ным желанием иметь при своем дворе знаменитого уче­
ного, но в первую очередь ее побуждала к этому прямая
нужда в хорошем враче.
— Я уже два месяца жду тебя, почтенный, — ска­
375

зала она, не поднимая глаз. — Мой сын измучился сам
и измучил всех. Я думала, ты скорее отзовешься на мое
приглашение...
— Меня задержали дела, госпожа, — мягко ответил
ученый, — но сейчас я весь к твоим услугам.
— Ты знаешь, конечно, что повелитель Рея, мой
сын Маджд, болен? Он всегда был трудным для воспи­
тания мальчиком. С его старшим братом, теперешним
повелителем Хамадана, было легче. Он слушался меня
беспрекословно, а этот вечно возражал и старался жить
своим умом, но ума-то у него и не хватало...
Сайида, усадив около себя Абу-Али и угощая его,
как добрая деревенская хозяйка, вареньями и шербета­
ми собственного изготовления, старалась внушить ему,
что вся беда Маджда в том, что он не слушался матери,
умничал и не’был так почтителен, как его старший брат
Шаме.
Абу-Али слушал, молчал, но внутренне посмеивался.
Далеко за пределами Рея было прекрасно известно, что
так восхваляемый Сайидой Шаме недолюбливал мать,
жалел слабовольного и кроткого брата Маджда и только
недавно выпустил свою мамашу из заключения, куда
запер ее за слишком властное вмешательство в жизнь
сыновей и их семей.
— Маджд и женился против моей воли,—жалова­
лась Сайида. — Поехал в гости к своему брату, увидал
там сестру его жены, уговорил Шамса женить его, а
Шаме ни в чем не мог никогда отказать мальчику, и
Маджд привез мне невестку. А разве я ее ждала? Разве
я давала разрешение на это? Нет! Никто со мной не
посчитался. И это уважение к матери, которая вынян­
чила и воспитала его!
— Разве твоя невестка, госпожа, оказалась плохой
женщиной? — осторожно спросил Абу-Али, удивляясь
резкости ее высказываний.
Сайида пожала плечами.
— Я не жалуюсь на нее. Но как он смел жениться,
не спросив у матери? Вот его аллах и наказывает!
— У невесты, наверное, было не плохое родство? —
осведомился ученый, понимая, что Сайида жаждет про­
должения этого разговора.
376

— Еще бы плохое! Она же племянница султана
Махмуда!
— Так чего же лучше? Пошли аллах каждому та­
кую жену!
Но Сайида уже несколько лет носила в душе обиду
и не желала так легко с ней расставаться.
— После женитьбы Маджда словно подменили. Он
стал совсем молчаливым и целые дни сидит в своих
покоях. Его трудно даже на охоту послать, а уж в по­
ходы он совсем перестал ходить.
— А до женитьбы?
— До женитьбы ему не за кого было прятаться!
— Что же с ним сейчас?—Абу-Али старался пере­
вести разговор на болезнь правителя, но мать еще долго
жаловалась на строптивый характер и непослушание
сына, доведшие его до болезни. И сейчас он не слу­
шается ни врачей, ни ее и никак не выздоравливает.
Абу-Али надоели в конце концов сетования старухи,
и он решил их прервать, схитрив.
— Боюсь, что. заслушавшись твоей благосклонной
беседы, госпожа, — сказал он внушительно, — я упущу
час и склонение звезд, благоприятствующие первому
осмотру больного, а тогда придется его отложить на че­
тыре дня.
Сайида всполошилась.
— Идем, идем, я сама провожу тебя к моему маль­
чику.
Маджд уд-Даула, правитель Рея, худой, измучен­
ный человек лет тридцати трех — тридцати пяти, уже
несколько месяцев страдал тихим душевным расстрой­
ством. Целые дни лежал он неподвижно на тахте, почти
не принимая пищи и не разговаривая. Изредка слуги
поднимали его и сажали к окну. Он глядел безучаст­
ным взором на расстилавшиеся перед ним пышные цвет­
ники дворцового сада, по аллеям которого расхаживали
красивые девушки, данные ему матерью в наложницы, и
крупные слезы непрерывным ручьем катились из его
глаз.
На все вопросы окружающих о том, что с ним, что
он чувствует, Маджд лишь прижимал исхудалые руки
к груди и отвечал:
377

— У меня тает сердце.
То же ответил он и Абу-Али равнодушным, слабым
голосом, не проявляя никакого интереса к появлению
незнакомого человека, но продолжал напряженно и му­
чительно к чему-то прислушиваться.
Жена его, жирная круглолицая тюрчанка, дремав­
шая на тахте, вздрогнула, когда в комнату вошла Сайида. Она едва подняла веки больших иссиня-черных,
круглых, как сливы, глаз и с ненавистью поглядела на
свекровь.
В комнате было жарко, тихо и сонно. Только в углу
надоедливо жужжала муха, попавшая в паучьи тенета.
Абу-Али взял из рук удивленной Сайиды палку и,
шагнув в сторону, разорвал паутину. Муха замолчала и
торопливо вылетела в окно. Врач услыхал, как больной
облегченно вздохнул и утомленно опустил веки. Для
Абу-Али каждый больной, кем бы он ни был, тотчас
делался близким ему человеком, ученый напрягал все
силы своего ума, знаний и опыта, чтобы освободить его
от страданий. За излечение Маджда Абу-Али взялся
с обычным своим увлечением. Сайида сразу же почув­
ствовала твердую руку врача и не вмешивалась больше
в лечение. Болезнь правителя была запущенной и труд­
ной. Здесь соединилось все — слабоволие и беспомощ­
ность, непосильное для его слабых плеч бремя правле­
ния, резкий, угнетающий характер матери, а также об­
щая душевная неуравновешенность.
Перед Абу-Али стояла задача вылечить человека и
внушить ему уверенность в себе. Абу-Али никогда не
применял в таких случаях сильных лекарств, но действо­
вал различными способами, благодетельно влияющими
на всю психику больного, — беседами, гимнастикой, про­
гулками, ваннами, диетой — и таким образом шаг за ша­
гом, последовательно и упорно боролся с заболеванием.
Сайида с удивлением смотрела, как одушевлялось
лицо ее сына, как загорались его глаза. И она со своей
стороны делала все, чтобы Абу-Али почувствовал себя
в Рее как дома. Она окружила его таким почетом и вни­
манием, что даже Рахмат был доволен.
— Не зря мы ехали, здесь нас уважают побольше,
чем в Джурджане,— сказал он как-то Абу-Али.
378

Ранним осенним вечером Абу-Али В1 сопровождении
Абдул-Вахида возвращался с далекой прогулки. Рахмат
плелся сзади с целой охапкой трав.
Крики и вопли, доносившиеся из одного окраинного
домика, заставили их остановиться и постучать. Только
после долгого ожидания ворота приоткрылись, выгля­
нула заплаканная, оборванная старушонка.
— Что у вас за несчастье? — мягко спросил АбуАли.
— Аллах покарал нас!—закричала старуха. — Сын
две недели назад вернулся и сразу же заболел. Вчера
он умер, а сегодня заболели его жена и два сына. Про­
ходите, путники, минуйте поскорее проклятый дом!
Но Абу-Али легонько оттолкнул старуху и вошел
вместе с Абдул-Вахидом во двор. В глубине его, под
навесом, прикрытый легкой темной тканью, лежал покой­
ник. Около него, вопя и раздирая одежды, стояли пятьшесть женщин. Одна из них привалилась к покойнику
и гладила его лицо, выкрикивая какие-то невнятные, пу­
таные слова.
Абу-Али подошел ближе.
Лицо мертвого, сплошь покрытое струпьями, заста­
вило учителя и ученика переглянуться.
— Пройдем к больным, — вздохнув и покачав голо­
вой, сказал Абу-Али.
Осмотр лежащих в забытьи женщины и ее сыновей
подтвердил его опасения.
— Завезли опасную форму оспы, — сказал он пе­
чально. — Если не принять мер, то заболеет половина
города. 'Мы останемся здесь.
— А твоя работа, учитель? А правительница Сайида? А сын ее? —удивленный решением Абу-Али, спро­
сил Абдул-Вахид.
— Работа подождет, а болезнь ждать не будет. Что
же касается правительницы, то она, надеюсь, поймет,
как важно нам остаться и помочь этим несчастным. Ну,
а если не поймет это, то поймет, что значит допустить
черную оспу в город. Хорошо, что Рахмат еще не захо­
дил сюда.
Подойдя к воротам, Абу-Али крикнул несколько
слов Рахмату.
379

— Слушаюсь, хозяин, — донеслось в ответ.
Абу-Али наложил запоры на ворота.
— Нельзя никого выпускать отсюда! — решительно
сказал он Абдул-Вахиду и старухе, испуганно глядев­
шей на него. — Иначе разнесут заразу.
— Какая зараза, что ты? Аллах с тобой! — закри­
чала старуха. — Мулла сказал, что это наказание бо­
жье, а он лучше тебя знает, чем мы прогневили всевыш­
него!
— Наказание за темноту, — пробормотал
АбуАли. — Счастье еще, что дом стоит на отлете.
Рахмат точно выполнил приказ Абу-Али. Он прошел
к Сайиде и получил ее разрешение на все меры, назна­
ченные ученым.
Прежде всего Рахмат собрал отряд городских страж­
ников и, расположив их вокруг дома, запретил коголибо выпускать со двора без разрешения Абу-Али. За­
тем привел в помощь Абу-Али четырех рябых жителей
города и, наконец, привез корзины с продуктами, ле­
карствами и дровами.
Ученый разложил посредине двора костер и поручил
Абдул-Вахиду подсыпать туда резко пахнущий и дымя­
щий порошок.
Спокойно и уверенно Абу-Али навел порядок среди
взволнованных и недоумевающих женщин. Приказал
рябым похоронить ночью покойника, выкопав глубокую
могилу на краю заброшенного кладбища.
Две недели, бросив все свои дела, ни разу не выйдя
за пределы двора, ученый оставался в жалкой хижине
бедняков. Еще две женщины заболели через несколько
дней, а старухи и трех плакальщиц болезнь не косну­
лась.
Мальчиков и одну из женщин удалось отстоять, но
двоих отнесли на кладбище.
На этом оспа в Рее прекратилась. Однако Абу-Али
попросил правительницу разослать по городу глашатаев
и прочитать его объявление.
Громко стучал барабан, призывая жителей Рея на
площади. Ясноголосые посланные повторяли заученные
ими слова Абу-Али:
— «...Оспа — заразная болезнь, она никогда не воз­
380

никает самостоятельно. Заболевание оспой происходит
вследствие заражения особым ядом, который находится
в оспенных прыщах и, высыхая, долго сохраняет свою
заразность. Этот яд может носиться в воздухе.
Если увидите оспенного больного, не подходите к
нему, а немедленно сообщайте мне и принимайте ука­
занные мною меры...»
— Если бы Ибн-Сина не был придворным врачом
Сайиды, — сказал один мулла другому, — я бы показал
ему, как божье наказание, ниспосланное аллахом, назы­
вать заразной болезнью!..

Дома его ждала^ новость. Пришли письма из Хорез­
ма. Как ни сдержан был Абу-Али, но все же руки его
дрожали, когда он раскрывал большие листы бумаги.
Вести были печальные. Брат Махмуд в своем письме
описывал события в Хорезме и гибель хорезмшаха
Ма’муна, о которой Абу-Али смутно слышал уже перед
своим отъездом из Джурджана. Нерешительность шаха
в его отношениях с султаном Махмудом, на которую в
свое время указывали ему Абу-Али и ал-Бируни, по­
вергла страну в волнения и привела к заговору и вос­
станию войск. Взбунтовавшиеся воины подожгли дворец
и убили затворившегося в нем шаха Ма’муна. Правле­
ние его племянника Абу-л-Хариса Мухаммеда ибн-Алу
продолжалось всего четыре месяца.
Султан Махмуд, под предлогом мести за зятя, по­
шел войной на Хорезм, захватил его и назначил своего
правителя — нового хорезмшаха Алтунташа.
«...Как правильно сделал ты, дорогой брат, что во­
время уехал из Ургенча, — писал Махмуд. — Твоя душа
не перенесла бы всех тех ужасов, смертей и разгромов,
которые выпали на нашу долю. Сейчас Ургенч спокоен,
спокоен, как человек, которого покинула его душа. Ни­
кого из людей, оживлявших город, не осталось, всех
увезли в Газну. Даже Абу-р-Райхана ал-Бируни, делав­
шего все, чтобы задержаться в Хорезме, вызвали к сул­
тану Махмуду доложить ему историю гибели хорезм­
шаха. Но, видно, доклад затянулся надолго, так как Бируни прислал уже за своей семьей. Посланные привезли
от него для пересылки тебе объемистое письмо, но я
381

хочу передать его только с очень верной оказией. При­
дется тебе немного подождать.
Сам я работаю под началом нового везира, хожу по
два раза в день в мечеть, слушаю газнийских проповед­
ников и мечтаю о том, чтобы уехать куда-нибудь, как
уехал ты...»
Дальше Махмуд писал о родных, о матери, старею­
щей и скучающей без любимого старшего сына, о дея­
тельной Гулноре, о Салихе, постоянно куда-то надолго
уезжающем.
Второе письмо было от Джафара. Хорошее, умное
письмо. Абу-Али вчитывался в строки, и перед ним
вставал образ его любимого воспитанника и брата. Сна­
чала— ободранный, маленький, худенький, большегла­
зый мальчик, таскавший топливо для жалкого огонька
в степи под Бухарой, потом — прилежный, усидчивый
юноша, смелый врач и, наконец, педагог, к которому
теперь перешло руководство научными занятиями сту­
дентов ургенчского медресе.
«Что может быть для учителя радостнее, чем иметь
таких учеников, как Джафар? — подумал Абу-Али, са­
дясь писать ответ в первую очередь «своему мальчику
Джафару». — Как я желаю ему познать такое же сча­
стье, какое он дал мне!»
В конце письма Джафара было несколько строчек,
написанных старательным детским почерком. Сердце
Абу-Али сжалось, и крупная слеза размыла коротень­
кое обращение: «Милый мой отец».
Вторая новость ждала Абу-Али во дворце. Взволно­
ванная и перепуганная Сайида сказала ему, что султан
Махмуд с большим отрядом войск стоит близ границ
Рея. Пока что он сообщил правительнице, что не прочь
побывать у нее в гостях.
Сайида готовилась к встрече, боясь не угодить могу­
щественному соседу.
Ученому совсем не хотелось встречаться с султаном.
Ничего хорошего от такой встречи он не ждал. Ему уда­
лось убедить правительницу отпустить его хотя бы на
время. Сайида согласилась на это с условием, что он по­
едет только в Хамадан, к ее старшему сыну Шамсу удДаула, а затем вернется опять к ней.
382

Абу-Али сжился с Реем, и у него не было причин
окончательно расставаться с этим благодатным краем.
Если бы султан Махмуд не оказывал такого внимания
Рею, здесь можно было бы обосноваться надолго.
Султан Махмуд легким пинком разбудил спавшую
в ногах постели молоденькую наложницу. Девушка
встала. Тень ее, искаженная мигающим светом малень­
кого ночника, заколебалась на нарядных занавесях рос­
кошного ложа повелителя. Сунув ноги в шитые золотом
туфли, едва раскрывая сонные глаза, позвякивая запя­
стьями, она попятилась к выходу, низко кланяясь вла­
дыке Азии.
Султан проводил ее сытым, ленивым взглядом и,
крикнув слуге: «Аббас!», снова опустил веки. Ни мо­
лодость, ни красота уже не прельщали владыку. В его
шатрах бывали женщины получше — знатные, богатые,
еще более юные, но и их султан никогда не удостаивал
воспоминанием. В этой девчонке было только одно до­
стоинство— ее имя Айша. Так звали четыреста лет
назад любимую жену пророка. Этого султан никогда не
забывал.
За имя только и держали девушку в гареме, иначе
давно надо было бы подарить ее кому-нибудь из сыно­
вей или племянников.
Благодарная повелителю за его равнодушие, де­
вушка выскользнула из шатра. Как ни странно, ни Аб­
бас, ни кто другой из слуг ее не встретил.
В предрассветном сумраке раннего утра лагерь был
еще неподвижен и тих. Палатки, тесным кольцом окру­
жавшие шатер повелителя, стояли закрытые. Из бли­
жайших доносился могучий храп телохранителей сул­
тана. На окраине лагеря сменившиеся часовые разду­
вали костры, и искры золотыми колосьями взлетали к
посиневшему небу.
Часовых, охранявших вход в шатер, сморил тяже­
лый предутренний сон, и они полегли около погасавшего
костра, привалившись друг к другу в напряженных, не­
естественных позах.
Только один из них, не поддавшийся сну, молодой,
383

круглолицый, краснощекии, топтался около ковра, заве­
шивающего вход, стараясь побороть сонливое одиноче­
ство.
— Аббас пошел будить повара, госпожа, — шепнул
он, очень довольный появлением собеседницы. — Он
сейчас придет и проводит тебя, госпожа. — Стражник
пристально вглядывался в закутанную легким хиджа­
бом женскую фигурку, ежившуюся от предутреннего хо­
лода.— Айша!—вдруг воскликнул он, схватив ее за
край покрывала. — Ужели это ты, сестрица Айша?
— Такин!—простонала девушка и, положив руку
на губы юноши, тихонько потянула его за угол.
Телохранитель, совсем не думая о том, что ему
нельзя отлучаться, двинулся следом за ней.
В тот же миг быстрая тень, только и ждавшая, ко­
гда вход к султану останется совсем без охраны, рвану­
лась к шатру. В тусклых вспышках костра можно было
разглядеть, что высокий худой мужчина на секунду по­
медлил, словно колеблясь, затем неслышно скользнул
внутрь.
— Аббас!—гневно крикнул султан, приняв вошед­
шего за слугу, не откликнувшегося на первый раз.
В то же мгновение вошедший бросился на него с вы­
соко поднятым кинжалом.
Махмуда спас случай. Неизвестный споткнулся в по­
лутьме о складку ковра, пошатнулся, и кинжал вонзился
не в грудь, а в плечо султана.
Вопль боли и страха разнесся над лагерем. Он пере­
полошил немногих бодрствовавших, поднял на ноги
дремлющих и разбудил спавших.
Такин бросился обратно к шатру. За ним бежала
взбудораженная криком стража. Все они ворвались в
шатер, но в первое мгновение не могли ничего разоб­
рать — там было темно, слышались только стоны ране­
ного султана.
Убийца не медлил. Ударив изо всех сил кулаком по
лицу вцепившегося в его одежду султана Махмуда, он
опрокинул светильник и выбрался из шатра, скользнув
ужом под его стенкой.
Пока растерявшаяся стража старалась уяснить, что
произошло, и подать помощь пришедшему в себя разъ384

яренному повелителю, неизвестный скрылся в ближней
роще, где его ожидал конь.
Посланная погоня вернулась ни с чем. След убийцы
пропал в недалеких горах.
Ярости Махмуда не было предела. Аббасу немедлен­
но отрубили голову. Часовых лагеря подвергли пытке,
телохранителей из утренней смены арестовали, отложив
казнь до выздоровления султана. Во все концы были
разосланы воины Махмуда.
Рана султана не внушала опасений, но придворные
врачи, целым отрядом двигавшиеся за войском повели­
теля, сбились с ног, стараясь ему угодить.
На второй день после покушения, не доверяя их ис­
кусству и опасаясь, что кинжал мог быть отравленным,
султан распорядился послать в Рей за Ибн-Синой.
Прошло уже два дня после отъезда Абу-Али, когда
в Рей прискакал гонец от Махмуда. Он загнал коня и
сам, едва войдя в покои правительницы и протянув ей
послание, повалился без чувств от усталости. Письмо,
которое он привез, было кратким. Везир султана сооб­
щал, что Махмуд ранен, и требовал немедленно при­
слать знаменитого хакима Ибн-Сину.
Перепуганная Сайида раскаивалась уже в том, что
отпустила своего ученого. Невыполнение просьбы ка­
призного соседа в подобных обстоятельствах могло до­
рого обойтись. Но ей оставалось лишь ответить ему, что
Абу-Али нет в городе. Одновременно она вызвала за­
державшегося в Рее Абдул-Вахида. Рассказав ему, в
чем дело, она послала его догнать и вернуть с дороги
ученого.
Абдул-Вахид низко ей поклонился, но, выходя из
дворца, пробормотал про себя: «Как бы не так...» Через
несколько минут, взяв на конюшне лучшего скакуна, он
мчался по дороге в Хамадан.

Верблюды Ибн-Сины и Рахмата мягко ступали по
проторенной тысячелетиями дороге в Хамадан, которая
то подымалась в горы, то круто спускалась в долину,
петляя по склонам между скал и стремительных пото­
ков. Вокруг путников громоздились высокие вершины,
25 Смирнова-Ракитин»

385

и трудно было представить себе, как переберутся через
них неуклюжие на вид верблюды.
Изредка близ дороги попадались селения. Серые
глиняные хижины их, словно ласточкины гнезда, лепи­
лись к скалам. Козы и овцы, цепляясь копытцами за
выступы обрывов, разыскивали себе пропитание там,
где, казалось, могли быть только одни камни.
На ночь путники останавливались на высоких, гор­
ных пастбищах. Абу-Али не любил узких, зажатых меж
теснинами долин. Они душили его.
— Если мы будем ночевать там, мне будет сниться
Газна, — смеясь, говорил он Рахмату.
А на широком просторе, ограниченном только синей
каймой дальних снеговых вершин, веял постоянный ве­
тер, разнося легкий запах нагретой земли и душистых
подсыхающих трав.
На третий день путники въехали в глубокое ущелье.
Здесь стояла постоянная полумгла от высоких отвес­
ных утесов. Дорога шла вдоль узкого выступа. АбуАли, удобно устроившийся на вьюках, спокойно читал,
предоставив своему верблюду следовать за верблюдом
Рахмата.
— Хусейн, — окликнул ученого слуга, — посмотрика: внизу, справа, что-то чернеет.
Ибн-Сина оторвался от книги и поглядел вниз. На
берегу речонки лежала не то лошадь, не то верблюд.
Сверху разглядеть было трудно, тем более что над этим
местом кружились коршуны.
— А вдруг там человек, нуждающийся в помощи?—
продолжал Рахмат. — Ты поезжай потихоньку вперед^
а я на всякий случай спущусь. Склон впереди совсем
пологий...
Но когда он стал спускаться вниз, Абу-Али после­
довал за ним. Увлечение книгой сразу уступило чувству
долга.
На валунах у речки действительно был труп коня.
Подъехав вплотную, путники увидели лежащего рядом
человека. Судя по неестественной позе и смертельно
бледному лицу, его можно было счесть за мертвеца, и
Рахмат собирался уже повернуть верблюда, но АбуАли остановил его.
386

•— Да он, должно быть, еще жив! Птицы не реша­
ются спуститься.
Он быстро соскочил с верблюда и подошел к чело­
веку.
— Рахмат! — взволнованно
воскликнул
он. —
Смотри!..
Слуга попятился, когда вгляделся в лицо несчаст­
ного путника.
— Господин Салих! Не может быть!—закричал он
не своим голосом. — Откуда он тут взялся?
— Это в самом деле Салих, — тихо произнес АбуАли, пытаясь с помощью Рахмана высвободить ногу
несчастного из-под мертвой лошади, — и, кажется, он
еще жив...
Действительно, изредка слабое дыхание вздымало
грудь Салиха, но он был без сознания. Тело его похо­
лодело, и казалось, что коршунам недолго оставалось
ждать добычи.
Пульс раненого почти не улавливался. Абу-Али по­
слушал еле слышное биение его сердца и привычными
руками стал исследовать тело, ища главные поврежде­
ния.
Их оказалось немало. Левая рука и левая нога ви­
сели как плети. Они были сломаны. Но, кроме того,
очевидно, падая, раненый ударился головой о камни.
Можно было опасаться трещины в черепе или сотря­
сения мозга.
Для Абу-Али сразу же стало ясно, насколько тяже­
ло положение раненого.
— Рахмат, — сказал ученый, — ты помнишь, мы
только что проезжали мимо брошенных палок от шатра.
Съезди сейчас же за ними, а пока что дай ящик с лекар­
ствами.
Он влил в горло Салиха несколько капель вина и
стал приводить его в чувство. Когда Абу-Али на миг
оторвал глаза от больного и взглянул вверх, в сторону
дороги, он заметил возвращавшегося уже Рахмата, ехав­
шего рысью за каким-то всадником. Оба спустились
вниз по откосу, и тогда только Абу-Али узнал приехав­
шего.
25*

387

— Это я, учитель! — воскликнул Абдул-Вахид, со­
скакивая с коня. — Садись скорее и скачи в горы. В се­
дельной сумке провизия и деньги. Тебя разыскивают
воины султана Махмуда. Я обогнал их всего часа на
полтора-два...
Абдул-Вахид, задыхаясь и торопясь, передал учи­
телю события последних дней.
— Я не могу оставить Салиха, — твердо заявил
Абу-Али. — Я должен быть при нем.
— Хозяин, — заметил, чуть не плача, Рахмат, — ведь
он же вот-вот умрет. Клянусь тебе, я похороню его, как
правоверного. Я не отойду от него ни на минуту, пока
аллах не примет его душу...
— Как бы ни было безнадежно его состояние, я не
покину его.
— Но мы вместе останемся с Рахматом, — умоляюще
заговорил Абдул-Вахид.
— Вы не врачи. Вы не сможете ни помочь ему, ни
облегчить последних минут.
— Так что же делать?—растерянно пробормотал
Абдул-Вахид.
— Помоги нам соорудить шатер, большего сейчас
сделать нельзя.
Спорить с учителем было безнадежно. Абдул-Вахид
и Рахмат прекрасно знали, что когда глаза Абу-Али
становились такими спокойными и холодными, как сей­
час, это значило — решение принято, и не в человече­
ских силах его отменить. Оставалось лишь терпеливо
исполнять приказания ученого. Сам он задумчиво стоял
над Салихом, и только побледневшее лицо да крепко
сжатые губы говорили о его волнении.
«Будь что будет, — думал он, — но я не могу оста­
вить Салиха».
Рахмат и Абдул-Вахид разбили шатер под самой
скалой и с большими предосторожностями перенесли
туда на растянутых плащах Салиха. Верблюдов загнали
в расщелину.
Абу-Али снова склонился над своим бесчувственным
другом.
— Учитель, — заглядывая в шатер, шепотом произ­
нес Абдул-Вахид, — скачут! Это посланцы султана!
388

Смуглое лицо его ясно выражало беспокойство и
смятение.
— Молю тебя, учитель, — если они нас заметят, то
не выходи из шатра, что бы они ни говорили... Да раз­
реши сменить твою богатую чалму на старенькую чалму
Рахмата.
Абу-Али неохотно подчинился выдумке ученика.
Ему было вовсе не до того, чтобы заниматься какими-то
переодеваниями. Он досадливо махнул рукой и снова
занялся Салихом.
— Рахмат, — торопливо говорил Абдул-Вахид,—
становись скорее рядом со мной и плачь! В шатре уми­
рает твой хозяин Абу-Али, а рядом с ним его ученик.
Мы с тобой — слуги. Ты понял, друг?
— Понять-то понял, но, по-моему, они проехали
мимо.
Абдул-Вахид прислушался.
Действительно, лошадиный топст, повторенный
звонким эхом ущелья, затихал.
— Велик аллах! Неужели они нас не заметили?
— С дороги-то видно только дохлую лошадь, — рас­
судительно заметил Рахмат, — а их интересуют люди,
не падаль... К тому же они несутся сломя голову.
Тяжелый стон прервал его рассуждения. Абу-Али
привел Салиха в чувство.
Больной дышал хрипло и с трудом. Глаза сквозь
едва приподнятые веки в упор глядели на Абу-Али.
— Неужели это ты, Хусейн? —прошептал он, снова
впадая в беспамятство.
Несколько суток, не смыкая глаз, боролся Ибн-Сина
за жизнь друга. Не имея под рукой ничего, что могло
бы заменить лубки, ученый пустил в ход тяжелые ко­
жаные переплеты тех немногих книг, которые были у
него с собой. Согнутые желобами, они отлично поддер­
живали сломанные кости Салиха.
Только к концу третьего дня появилась некоторая
надежда на то, что врач выйдет победителем из этого
поединка со смертью.
Поручив спокойно спавшего теперь Салиха заботам
Абдул-Вахида, Абу-Али позволил себе немного отдох­
нуть и прилечь около больного. Пережитое напряжение
389

мешало ему уснуть по-настоящему. Стоило Салиху про­
бормотать во сне что-нибудь, как врач мгновенно стря­
хивал с себя дремоту, которая больше размаривала,
чем освежала.
— Я должен был отомстить... — шептал Салих, — я
поклялся. Моя душа горела...
«Ах, вот в чем дело!—подумал Абу-Али. — Неда­
ром мне показалось таким странным появление в этих
местах Салиха! Надо его поскорее увезти отсюда...»

Перед Абу-Али встало множество вопросов. Он пре­
красно понимал, что пристанище в ущелье было местом
временным и ненадежным. Путники ничем не были за­
щищены здесь, кроме случайности.
Правда, труп коня, едва от него отошли, был мгно­
венно расклеван птицами, а голые кости не редкость
возле глухих дорог. Однако любой путник мог спустить­
ся к реке за водой и наткнуться на их шатер. Кто может
поручиться, что он будет другом, а не врагом?
К тому же Абу-Али до сих пор не знал, что было
причиной несчастного случая, происшедшего с Салихом.
Но все равно, Салиха надо было увозить и прятать.
Дворец эмира Шамса не годился для этого. Как-никак
он зять Махмуда. Кто его знает, не поспешит ли он вы­
дать прибывших к нему гостей, чтобы заслужить ми­
лость своего всесильного родственника!
Едва Салих почувствовал себя немного лучше, по­
явилась возможность его перевезти. Рахмат разведал
дорогу на Казвин. Передвигаясь первое время только
ночами, путники достигли этого небольшого городка.
Здесь можно было надеяться прожить некоторое
время в безвестности и покое.
Через две недели Салих начал, прихрамывая, дви­
гаться по комнате. Абу-Али ни о чем не расспрашивал
его, ожидая, что тот начнет разговор сам.
Действительно, как-то утром, когда Рахмат и Аб­
дул-Вахид отправились на базар, Салих дрожащим, не­
уверенным голосом окликнул Абу-Али.
— Хусейн, я снова обязан тебе своей жизнью! Чем
я смогу расплатиться с тобой? Да ниспошлет мне ал390

лах возможность сделать для тебя хотя бы десятую до­
лю того, что сделал для меня ты...
— Полно, стоит ли об этом говорить, — прервал его
Абу-Али. — Я прошу тебя рассказать мне, каким обра­
зом ты очутился в пропасти.
— Я попал в обвал. Лошади подбило камнем ногу,
и мы с ней вместе свалились на всем скаку.
Абу-Али облегченно вздохнул.
— Хорошо еще, что это не дело людских рук. Но,
вообще, подумай только, какому риску ты подвергал
Гулнору и всю семью, если бы тебя схватили и дозна­
лись, кто ты...
— Клянусь, никакая пытка не заставила бы меня
назвать свое имя!
— Тебя могли опознать те, с кем ты встречался в
Газне. Но теперь это дело прошлое. Надеюсь, с этим все
кончено. Ты обещаешь?
Салих, нахмурив брови, глядел в сторону.
— Ты обещаешь? — настойчиво повторил АбуАли.— Вспомни о Гулноре...
— Обещаю! — вздохнув, произнес Салих.
— Я думаю, — слегка улыбнувшись, продолжал
ученый, — что тебе надо вернуться домой, в Ургенч.
Позже, если я сумею где-нибудь обосноваться, вы все
приедете ко мне и привезете с собой Али...
Скорбная нотка, с которой было <фоизнесено имя
Али, заставила насторожиться Салиха.
— Ты молчишь, — продолжал Абу-Али, — щадя ме­
ня. Но из письма брата Махмуда я знаю, что Рабия до­
билась развода, заявив, что я без всяких причин поки­
нул домашний очаг. Наверное, она вышла уже за дру­
гого. Об этом Махмуд умалчивает, но я умею читать
между строк... Я не осуждаю ее. Она молодая женщина
и не создана для одинокой жизни и самопожертвования
Но мальчика я должен воспитывать сам и сделать его
не балованным купеческим внучком, а нужным челове­
ком... Не вечно же будут длиться мои скитания...
Салих последовал совету Абу-Али. Как только здо­
ровье ему позволило, он уехал в Ургенч, тем более что
и друг его оставил Казвин, получив приглашение пого­
стить у хамаданского дихкана Кадбанувейха.
391

С отъезда из Рея прошло более двух месяцев, а до
Хамадана Абу-Али до сих пор не добрался. Ехать с та­
ким запозданием к эмиру было неудобно. Выручил Кадбанувейх, направивший Абу-Али с письмом к своему
большому другу, богатому купеческому старейшине Ха­
мадана Махмуду ад-Дину.

Все хамаданские ученые, бросив свои занятия, с
утра собрались в садовом павильоне, перепуганные из­
вестием об ухудшении здоровья повелителя. Они тол­
пились в тесном маленьком помещении и не могли прий­
ти в себя от противоречивых слухов, не суливших ни­
чего доброго.
Маленький придворный математик, круглый как
шар, взъерошенный, как перекати-поле, первым не вы­
держал томительной неизвестности и бросился во дво­
рец.
— Так ты думаешь, почтенный Ильяс, что мы ходим
по краю пропасти, — тихо спрашивал он врача хамаданского эмира, задержав его в дальнем углу дво рцового ко­
ридора.— Ты думаешь, что мы в любую минуту можем
лишиться нашего высокого покровителя?
— Тише, тише, — Ильяс замахал на него рукой,—
здесь даже стены имеют уши!—И шепотом, совсем на
ухо, продолжал?2—Аллах велик, и пути его неисповеди­
мы, но у повелителя, да прославится его имя, пятый
день такие боли в желудке, что мы разводим руками.
Его всего раздуло, ничто не помогает, и сам мудрейший
Убайдаллах не знает, что предпринять. Второй врач со­
ветует сделать прокол, он убежден, что это водянка, а
Убайдаллах колеблется. Кому же хочется рыть себе мо­
гилу своими руками!
— А помнится, в прошлом году великий, повели­
тель тоже страдал желудком?
— В прошлом году болезнь захватили сразу, и от­
вары сельдерейного семени помогли ему. А сейчас дело
плохо. Ох, плохо, почтенный друг! — И врач проше­
ствовал дальше длинными дворцовыми коридорами.
А математик уже покатился обратно, чтобы поско­
рее сообщить услышанное собратьям.
392

Новости, принесенные математиком, только увели­
чили общее уныние.
— Жизнь повелителя — наша жизнь, — задумчиво
заметил поэт, — смерть его грозит нам если не гибелью,
то весьма большими превратностями.
— Неужели нет никаких средств? — раздраженно и
желчно обратился старый законовед Абу-л-Осман к ма­
тематику, словно тот должен был отвечать за врачей. —
Неужели нельзя спасти его?
— Спасти можно, — ответил за математика при­
дворный философ, — но пойдут ли на это врачи?
— О каком средстве говоришь ты, о достопочтен­
нейший?— повернулись к философу все головы.
— Я-то средства не знаю, но мне сказали, что к нам
в Хамадан, к Махмуду ад-Дину, прибыл Абу-Али ибн­
Сина.
— Абу-Али ибн-Сина!—чуть не хором закричали
ученые. — Как, неужели Абу-Али здесь? И за ним еще
не послали?
— Так вам Убайдаллах и пошлет!—засмеялся
поэт. — Он его пригласит в последнюю минуту, а потом
заявит, что Абу-Али уморил повелителя.
— Но как же быть, как дать знать повелителю, что
здесь Абу-Али и что только он может помочь ему? —
волновался законовед.
А математик уже бежал к покоям эмира.
Окольными путями добился он того, что ему вызва­
ли любимого слугу повелителя. Сообщив ему о прибы­
тии Абу-Али, он настоятельно повторил несколько раз:
— Так не забудь, Сафар, что это я первый узнал
о приезде Абу-Али и, трепеща о здоровье повелителя,
да будет благословенно его имя, прибежал сообщить об
этом. Ты не забудешь?
Спохватившись, побежали ко дворцу и остальные
ученые, пытаясь через знакомых слуг передать сообще­
ние о приезде Абу-Али прямо самому повелителю Шамсу уд-Даула или его родным, минуя врачей, стеной сто­
явших около его кровати.
К вечеру сообщение дошло по назначению, а ночью
настойчивый стук в ворота дома поднял купца Махму­
да ад-Дина и его гостя.
393

— Достойного и мудрого врача Абу-Али ибн-Сину
требуют во дворец к пресветлым очам повелителя, да
будет его имя прославлено вовеки! — закричал послан­
ный.
— Эти дураки, — задыхаясь, раздраженно обратил­
ся Шаме уд-Даула к введенному к нему Абу-Али, —
хотят меня уморить!—он указал на стоящих в ногах
кровати врачей. — Редко я встречал таких ослов! Пятые
сутки я болею, а они все совещаются, и все их средства
только усиливают боли. Ой, больно мне! Уберите сей­
час же припарки и убирайтесь вон! — неожидан­
но закричал он и в изнеможении откинулся на по­
душки.
Врачи засуетились, а Абу-Али подошел к главному
медику Убайдаллаху ат-Тейми и почтительно приветст^овал его. Тот церемонно поклонился и на все рас­
спросы Абу-Али со скрытой издевкой отвечал:
— Ты мудрее и ученее нас, почтенный Абу-Али, ты
сам увидишь все. Зачем тебе слушать мои глупые объ­
яснения?— Снова поклонившись, он на мгновение при­
пал к постели повелителя и Важно удалился.
«Берегись, Абу-Али, — насмешливо подумал ученый,
провожая его глазами, — не бери чаши из рук Убайдаллаха!»
За главным медиком постепенно удалились и осталь­
ные. Абу-Али остался один около стонущего и кряхтя­
щего эмира. Он знал, что десятки глаз смотрят на них во
все щели из-за всех занавесок и ковров, развешанных
по стенам.
Не торопясь он достал из принесенного с собою
ящичка порошки и дал принять один из них эмиру. Ко­
гда тому стало несколько легче, он рассказал Абу-Али
о своей болезни, поминутно ругая врачей.
— Ты неправ, о великий! Убайдаллах ат-Тейми
большой врач, и у него много знаний, — великодушно
пытался защитить соперника Абу-Али.— Он сделал все,
чтобы помочь тебе, и помог бы, если бы не язва, по­
явившаяся у тебя в кишечнике, которую он сразу не за­
метил. Излечив ее, мы излечим и желудок. Начнем
пока что вот с этого лекарства, о премудрый!—Абу394

Али ловким движением влил в рот эмира темную паху­
чую жидкость.
Тот невольно поморщился, глотая ее, но промолчал
и постепенно тихо заснул.
Сорок дней провел Абу-Али около постели Шамса
уд-Даула. От любого другого больного можно было бы
отлучиться, но не от Шамса. Как только Абу-Али хотя
бы ненадолго уходил, эмир тотчас устраивал себе ка­
кую-нибудь пирушку, за которую потом расплачивался
новыми болями, корчами, коликами.
Находясь при эмире, Абу-Али невольно присутство­
вал при докладах его приближенных, при решении мно­
гих государственных дел. Так он познакомился с поло­
жением страны и убедился, что оно совсем не блестяще,
так же как и состояние эмирской казны.
В покоях Шамса Абу-Али постоянно сталкивался с
государственным казначеем Тадж-ул-Мулком. Это был
хитрец с ласковым лицом и нежным голосом. Он вертел
Шамсом, как хотел. Делая вид, что печется только о де­
лах Хамадана и о счастье самого повелителя, он, ссы­
лаясь на отсутствие денег в казне, раздавал жалованье
только тем чиновникам и военачальникам, которые
умели его благодарить, и доводил до отчаяния честных,
но несообразительных. Тадж постоянно занимался ка­
кими-то тайными махинациями, и не всегда расписки,
находившиеся в его канцелярии, соответствовали по­
длинному положению вещей. Хаджибы хамаданского
войска ненавидели его лютой ненавистью, ходили жа­
ловаться Шамсу, но казначей считал нужным снабжать
отряды деньгами только перед походами. Добрые отно­
шения у него были лишь с хаджибом личной охраны
повелителя.
После одной из постоянно повторяющихся ссор изза денег, недополученных войском, Шаме резко отвер­
нувшись от казначея и хаджиба, подошел к Абу-Али.
— Я плохо чувствую себя, друг мой, — сказал он,
искоса поглядывая, как почтительно кланяются, уходя,
его приближенные. — Эти солдаты и казначеи совсем
закрутили мне голову! — воскликнул он затем, бросаясь
на тахту. — Напои меня чем-нибудь, чтобы боль про­
шла, мне надо поговорить с тобой.
395

-— Чем же мне поить тебя, повелитель, если ты, как
мне передавали вчера, ел не то, что полагалось...
Эмир поглядел на него гневными глазами.
— Мне надоели твои приказания. Я эмир и не по­
зволю, чтобы со мной так обращались. Ты можешь
командовать больными из простолюдинов, а не госуда­
рями.
— Когда меня зовут к больному, я не спрашиваю,
родился ли он во дворце или в последней лачуге. Я по­
могаю ему так, как велит мне моя совесть и моя наука.
Только им я и повинуюсь во всех случаях, — с достоин­
ством ответил Абу-Али.
Эта благородная независимость подействовала даже
на Шамса. Он задержал врача и покорно выслушал все
его советы.
— Придется мне тебя слушаться, — посмеиваясь, за­
говорил эмир. — Через месяц я должен быть здоров,
как самый здоровый солдат моего войска.
— Через месяц ты не будешь еще так здоров, но бу­
дешь чувствовать себя лучше, и то, если будешь меня
слушаться.
— А я говорю, что я должен быть совсем здоров!
Что ты за доктор, если не можешь вылечить своего по­
велителя!
— Я не аллах, а только врач, — сухо заметил АбуАли, — и не могу в такой короткий срок восстановить
то, что ты разрушал годами.
— Что за придворные у меня! —вздохнул Шаме.—
Один говорит, что не может ковать деньги, другой уве­
ряет, что не может усмирить своих воинов, третий не
может вовремя вылечить меня! Зачем вы все мне тогда
нужны? Видно, мне самому надо быть и казначеем, и
хаджибом, и врачом!
Шаме злился.
Абу-Али спокойно, размеренными движениями со­
бирал свои инструменты. Он знал, что у эмира за по­
следнее время создалась привычка все рассказывать
ему, и сейчас ждал, когда же он объяснит причину свое­
го дурного настроения.
— Мне надо идти в поход! — выпалил наконец
Шаме, глядя в упор на Абу-Али. — Ты это понимаешь?
396

Ученый молчал.
— Ты слыхал сегодня,— и это не первый уже раз,—
о том, что происходит в моей казне. Только поход мо­
жет пополнить ее. Так вот через месяц, не позже, я дол­
жен выехать из Хамадана. Понятно? Что же ты об этом
думаешь?
— Что касается твоего здоровья, то думаю, что, со­
блюдая все предписания, ты сможешь руководить вой­
ском. Но мне непонятно, государь, почему ты видишь
в войне единственное средство пополнить казну?
— А откуда же еще можно достать золото, хлеб,
скот, товары? Ты сам слышал здесь доклады везира.
Население обеднело, лето было неурожайным, сборщики
податей не в силах взыскать недоимки. Да и налоги
уже собраны за два года вперед.
— Вот это-то и плохо. Если хозяин, желая снять
плоды, срубит яблоню, то на следующий год у него не
будет ни дерева, ни яблок. Подати надо не увеличивать,
а облегчать. Тогда и в казну потечет больше дохода.
Когда налог высок, его в силах уплатить только десять
человек, а девяносто других разорятся и уже ничего не.
будут вносить. А когда он легок — будут платить все
сто. И с них ты понемногу возьмешь больше, чем с де­
сяти. А будут налоги легче — купцы больше ввезут то­
варов, ремесленники изготовят больше изделий. Тогда
война тебе не понадобится. Кроме того, надо позабо­
титься и об орошении земель —у вас, в Хамадане, на
это мало обращают внимания, а от этого зависят уро­
жаи. Да что мне говорить тебе то, что ты должен знать
лучше всех...
— Я боюсь, что ты-то говоришь о том, в чем мало
смыслишь, — грубо прервал его Шаме. — Пока я буду
вводить орошение, поощрять развитие торговли и реме­
сел, мои войска взбунтуются и разбегутся. А ты же
сам знаешь, что нет проку от мечей, если нет людей.
Соседи воспользуются этим и захватят Хамадан. Сей­
час мои солдаты требуют денег и обязательно поднимут
мятеж, если им не заплатить... Лучше скажи мне: уда­
чен ли будет мой поход? Ты ведь знаешь небесную
науку? Благоприятствуют ли светила моему выступле­
нию?
397

— Я немного действительно разбираюсь в движении
планет, могу высчитать, когда каждая из них завершит
свой круг и окажется в том или ином созвездии. Но я
не верю, чтобы они были способны управлять события­
ми и судьбами людей на Земле.
— Ну, это мне сделает мой астролог. В этом деле
он, как видно, понимает больше тебя...
Шаме серьезно готовился к походу, действительно
не хотел болеть, и Абу-Али мог теперь доверить его
своим помощникам.
Пора было ему по-настоящему устраиваться в Хамадане.
По распоряжению эмира Абу-Али предоставили не­
большой хороший и удобный дом, недалеко от дворца.
Едва переехав туда, ученый засел за рукопись. Наблю­
дение за болезнью Шамса уд-Даула пополнило его зна­
ния о желудочных заболеваниях. Он напряженно сле­
дил за действием различных лекарств на организм по­
велителя и записывал все признаки болезни, состояние
сердца и пульса, характер сна, настроение больного,
периодичность припадков и многое другое. Сопоставив
все эти наблюдения с тем, что он замечал ранее у дру­
гих больных, Абу-Али решил собрать все их в одно
целое. Так зародилась его «Книга о коликах» — «Китаб-ул-куландж», предназначенная для врачей.
Отдыхая от работы, Абу-Али охотно бродил под
вечер по узким, беспорядочно разбросанным улицам
Хамадана. Городок раскинулся у подножия гор, по­
этому улицы его то стремительно лезут вверх, то ска­
тываются вниз. Редкая из них проходит прямо корот­
кий путь от площади к площади. А площадей в городе
множество, на них вырыты общественные колодцы,
около которых кипит жизнь. По вечерам здесь собира­
ются окрестные жители поговорить о событиях дня, по­
судачить о соседях и пожаловаться на тяготы жизни.
Абу-Али любил пройти по площадям медленным ша­
гом, прислушиваясь к разговорам. Часто заходил он в
старенькие мечети, где царил покой гробниц, с любо­
пытством осматривал толстые высокие стены города,
строительство которых терялось в глубине веков. Среди
398

камней он находил обломки еще более древних зданий
или с удивлением останавливался перед мощными
каменными глыбами, сохранившими барельефы с изо­
бражениями крылатых быков, лурпстанских колесниц,
сказочных чудовищ с телами животных и лицом чело­
века.
Привлекали ученого и ремесленные рабады. Здесь
в последние недели чувствовалось особое оживление в
рядах кузнецов и оружейников. Всем было уже известно
о предстоящем походе. Начальники отрядов и дихканы,
собирающиеся принять участие в войне, покупали и за­
казывали оружие. До позднего вечера горели горны,
слышались частые удары молотов. Мастера спешили
заготовить щиты и шлемы, выковать побольше мечей и
копий. Не всегда можно было так заработать! Лихора­
дочно работали и седельщики, вырезывая из дерева
ленчики, набивая волосом кожаные подушки седел, сши­
вая сбрую и переметные сумы.
Эти приготовления к войне вызывали грусть и воз­
мущение в душе Абу-Али. Гораздо радостнее было
смотреть на мастерство переписчиков-каллиграфов,
украшавших затейливыми узорами страницы книг, или
на искусных ковровщиц, йод быстрыми руками которых
распускались яркие цветы, обрамленные причудливым
орнаментом.
Правду сказать, не всегда Абу-Али после этих про­
гулок возвращался домой. Хамаданские знакомые на­
перебой зазывали к себе прославленного ученого.
Мужественная красота Ибн-Сины, которому шел
уже четвертый десяток, его величественное спокойствие
мудреца, вдохновенное лицо и одиночество привлекали
местных краравиц. Не от одной получал он записочки
и знаки внимания, которые заставляли покачивать го­
ловой скромного Абдул-Вахида.
Как-то ему попалось небрежно брошенное учителем
четверостишье:
Душа, ты связана с желанием и страстью,
Спеши: мгновению обязана ты властью,
Любви не покупай, богатств, чинов не требуй.
Кто счастья не ценил, тот близится к несчастью

1 Перевод С. Липкина.

399

Приготовления эмира к походу заканчивались. Каж­
дый день в город прибывали закупленные у кочевников
верблюды, стягивались отряды гулямов из дальних
гарнизонов и крепостей. Это были буйные недисципли­
нированные воины. Они обирали местных жителей и
торговали на городских базарах награбленным. Все
ждали с нетерпением дня, когда эта свора покинет Хамадан. В свою очередь эмир поджидал дихкан с ратни­
ками, которых им полагалось выставлять от каждого
поместья. Большинство из них сообщило, что не явятся,
так как опасаются нападения соседей. Эмир слал гон­
цов за гонцами, но скоро убедился, что все способные
носить оружйе уже собраны и ждать больше нечего.
Абу-Али с отвращением посматривал на разнопле­
менное отребье, собравшееся под знаменами хамаданского эмира. Он, так же как и все население города,
ждал того дня, когда эта банда тронется в поход. Но
накануне отъезда Шаме уд-Даула вызвал его к себе и
приказал быть с ним в пути.
Ученому вовсе не хотелось отрываться от своих ра­
бот — от «Книги о коликах» и одновременно начатой
«Книги о сердечных лекарствах».
— Зачем я тебе?—спросил он эмира. — В военных
делах я ничего не смыслю и не могу быть тебе полез­
ным.
— Я хочу иметь с собой своего врача. Аллах зна­
ет, не станет ли мне в походе хуже. К тому же меня мо­
гут ранить.
— Но у тебя есть твой постоянный походный врач
Убайдаллах ат-Тейми.
— Я перестал ему верить. Ты поедешь со мной.
Делать было нечего. Абу-Али и Рахмат собрались
быстро.
Путь на Керманшах лежал через' горную, трудно­
проходимую страну. Он то поднимался на покрытые
снегами перевалы, то вился по узким ущельям, где все­
гда можно было ждать неприятельской засады. Люди
и животные быстро теряли силы. Кони разбивали но­
ги об острые обломки скал. Их холки были сбиты, спи­
ны покрыты ссадинами. Воины большую часть пути
шли пешком. Шаме, рассчитывая застать противника
400

врасплох, вел войско кружными путями — едва прото­
ренными горными тропами. Но его гулямы начали гра­
бить и убивать, как только вышли за пределы Хамадана. Тогда недовольные и обиженные жители селений
бросились в Керманшах к эмиру Аназу и сообщили ему
о передвижении воинов Шамса.
Правитель Керманшаха давно относился к соседу
настороженно и подготовился к обороне лучше, чем
Шаме уд-Даула к наступлению.
Замысловато задуманный, но плохо организованный
поход был заранее обречен на провал. Этого не видел
только Шаме уд-Даула.
После первых же дней пути и первых же стычек
войска хамаданского правителя оказались без провиан­
та и боевых припасов. Приходилось идти по голодной
и пустынной области. Плодородные земли были отго­
рожены полосой укрепленных селений Аназа, его умело
построенной обороной. Это предрешило исход событий.
Неудачи тяжело подействовали на правителя Хамадана.
У него снова начались боли, он свалился в маленькой
грязной горной деревушке, служившей последние два
дня местом расположения его ставки.
Но самая неприятная неожиданность была впереди.
Не прошло и суток после первого поражения, как выяс­
нилось, что гулямы Шамса уд-Даула охотно сдаются в
плен солдатам Аназа.
— Здесь мы хоть голодать не будем!—заявляли
они, разузнав у местного населения, что последние годы
в Керманшахе были очень урожайными.
Разъяренный Шаме уд-Даула призвал к ответу сво­
их военачальников. Старший хаджиб, человек несдер­
жанный и грубый, в ответ на упреки Шамса заявил
прямо:
— Солдат босой и с голодным брюхом — не солдат.
Мы предупреждали тебя, но ты больше слушал своего
казначея, который считает, что чем воин голоднее, тем
он злее...
Колики довели Шамса до исступления, но он не же­
лал оставаться один — все время призывал подчинен­
ных, требовал отчетов, объяснений, описания битв и
стычек.
26

Смирнова-Ракитина

401

Абу-Али грустно глядел на эту бесполезную суету
и, должно быть, яснее всех видел причины, породившие
такие печальные последствия. Лишь поздно ночью, со­
всем изнемогши от боли и волнения, правитель Хамадана допустил к своей особе врача.
— Ты, наверное, радуешься?—скрипнув от боли
зубами, спросил он у Абу-Али, принявшегося за лече­
ние.
Тот усмехнулся.
— У меня нет причин радоваться.
— Ну как же! Ты же убеждал меня не предприни­
мать похода! Грозил поражением, грозил болезнью...
Твои предсказания сбылись.
— Я никогда не радуюсь чужому несчастью, пове­
литель. То, что я говорил, подсказывал мне мой здра­
вый смысл. Ты же поступал по своим соображениям.
Если я оказался прав, то нисколько не злорадствую по
этому поводу, наоборот, готов приложить все силы к
тому, чтобы помочь тебе делом и советом.
— Так что же, по-твоему, надо сейчас предпринять?
— По-моему, надо положить тебя на носилки и,
пока темно, унести отсюда. Я боюсь, что если ты еще
здесь задержишься, то останешься совсем без войска.
Посмотри, сколько твоих гулямов, забыв свой долг,
перешло к противнику. Если Аназ не сумасшедший и
не трус, он на рассвете начнет наступление. Надо его
опередить. Пошли также немедля небольшой отряд,
чтобы проверить дорогу на Хамадан.
— Аназ не будет наступать завтра, он не успеет
еще подготовиться. Кроме того, завтра мы сами долж­
ны продолжать наступление, — возразил Шаме.
— Ты спрашивал мое мнение, повелитель, я сказал
его тебе. Ты ведь все равно будешь поступать так, как
находишь нужным...
Эмир довольно долго лежал неподвижно, закрыв
рукой впавшие, окруженные синевой глаза.
Не будь он болен, Шаме и не подумал бы спраши­
вать совета у такого далекого от военных дел человека,
как Абу-Али. Он искренне считал себя великим стра­
тегом и воином по той простой причине, что почти все­
гда его походы до сих пор кончались успешно.
402

В этот раз противник оказался гораздо более силь­
ным и подготовленным, но Шаме не хотел считать
причиной поражения недостаточную продуманность
своего похода. Для него причиной неудачи была толь­
ко болезнь. Будь он здоров, поход наверняка окон­
чился бы победой. Не замечал он и того, что народ
Керманшаха, сплотившийся вокруг Аназа, отстаивал
свою родную землю, свои родные дома, — это прида­
вало ему ту силу, которой не было у наемных воинов
Шамса.
Никакие увещевания Абу-Али не доходили до эми­
ра. То, что ясно было ученому, оставалось совершенно
неубедительным для правителя. Для него гораздо важ­
нее оказалось сообщение о том, что еще один его отряд
переметнулся к противнику, — это решило дело. Он
понял, что действительно надо отступать. Шаме сделал
вид, что болезнь его еще ухудшилась, отдал приказание
военачальникам слушаться распоряжений доктора, как
его собственных, и спокойно принял известие о том, что
носилки приготовлены и ждут повелителя.
Покидая непокорную землю Керманшаха, Шаме не
знал, как примут его, побежденного, в Хамадане. Не
плохо было бы иметь человека, на которого можно сва­
лить всю вину за неудачный поход. Среди хаджибов
такого виновника найти было трудно, за ними стояла
армия, которая не дала бы в обиду своего. Только не
искушенный в придворных интригах ученый, не имев­
ший еще влиятельных друзей в Хамадане, всегда мог
при нужде стать костью, брошенной недовольным. С
такими мыслями Шаме возвращался в свою столицу.
Уже по дороге в Хамадан Абу-Али заметил, что
Шаме уд-Даула необыкновенно внимателен к нему. Это
было мало свойственно грубоватому и самонадеянному
правителю.
Можно было подумать, что болезнь смягчила его
характер и сгладила его упрямство. Но осторожный
Абу-Али слишком хорошо разгадал правителя, чтобы
поверить этому.
Он не раз замечал, что его распоряжения нравятся
26*

403

Шамсу своей деловитостью и точностью. Хитрый прави­
тель, даже тогда, когда ему стало значительно лучше,
продолжал жаловаться на недомогание, уклонялся от
решений, связанных с отступлением от Керманшаха,
предоставляя заниматься этим Абу-Али и хаджибам.
До сих пор Шаме искренне считал, что делает благо­
деяние ученому, приближая его к себе, и только много­
кратная помощь Абу-Али, без которой правитель погиб
бы, заставила его изменить мнение об ученом. Эмир
решил, что если возвращение в Хамадан совершится
благополучно и не придется Абу-Али объявлять винов­
ником неудачного похода, то стоит его привлечь к
управлению государством.
На одном из привалов Шаме уд-Даула неожиданно
для Абу-Али стал уговаривать его принять пост везира
Хамадана.
— Ты видишь, государство рушится... Войско мое
разбегается. Казна моя пуста. Помоги нашей несчаст­
ной стране и ее несчастному правителю... — Шаме хит­
рил и старался сыграть на доброте и доброжелатель­
стве Абу-Али.
Пост везира совершенно не привлекал ученого, но
он понимал, что Шаме прав в своих жалобах. Хамаданский народ был голоден, разорен, несчастен. На
чудной, плодородной земле из года в год погибал уро­
жай. Неразумное, недальновидное хозяйничанье опу­
стошало города. Все мало-мальски состоятельные люди
старались уехать отсюда, чтобы не быть вынужден­
ными давать эмиру никогда не возвращавшиеся ссуды.
Абу-Али прекрасно отдавал себе отчет и в том, что
ему, чужому здесь человеку, никогда сразу не понять
всех взаимоотношений, столетиями создававшихся меж­
ду эмиром и его народом. Абу-Али отказался, объяснив
все свои доводы правителю. Шаме принял отказ по
виду совершенно равнодушно, но в глубине души он
твердо решил назначить ученого везиром.
Это прекрасно понял Абу-Али. Уезжать ему из Ха­
мадана не хотелось, и он поставил себе задачей как сле­
дует подготовиться к своей будущей должности, если
уж отказаться не удастся.
404

Прошло больше недели, как Абу-Али вернулся в
Хамадан. Абдул-Вахид был вне себя от радости по
поводу возвращения учителя и Рахмата.
Добродушный парень суетился, стараясь всем уго­
дить, многое делал невпопад, но упрекнуть его или по­
смеяться над ним ни у кого не хватало духу. Оставшись
один, он занимался перепиской глав из «Ал-Канона», и
сейчас на столике в комнате ученого лежали высокие
стопки бумаги, радующие глаз четкостью каллиграфи­
ческого почерка.
Один за другим появлялись хамаданские друзья,
ученики и знакомые Абу-Али, прослышавшие о его
приезде. Ученый все еще не мог прийти в себя, все еще
не мог поверить в то, что он дома, а не в походе. Мно­
гое в жизни он повидал, помнил вторжение в Бухару
илекханов, стычки на улицах родного города, помнил
частые казни на площадях Бухары и Ургенча, видал
раненых, умирающих, но впервые во весь рост встала
перед ним жестокая бессмыслица войны.
Пылающие деревни, дикая резня, крики погибаю­
щих — все это казалось ему настолько противоречащим
рассудку, настолько бесчеловечным, что Абу-Али даже
во сне стал видеть потоки крови и искалеченных людей.
Как никогда остро, понимал он, что война ничего не мо­
жет изменить, никак не способна улучшить жизнь и
ведет людей не к благу, а ко злу.
Шаме уд-Даула после своего возвращения в город
дня не мог прожить без Абу-Али. Ученого вызывали
во дворец с утра. Шаме заставлял его присутствовать
при совещаниях, встречах, разговорах с везиром, каз­
начеем и даже принимать вместе с ним послов.
Эта честь мало радовала Абу-Али, но он понимал,
что Шаме знакомит его с делами.
Прежний везир Хамадана, хитрый и алчный ста­
рик, приходился родственником казначею Тадж-улМулку. Понимая, что ему не сохранить больше почет­
ного и выгодного места, он разузнавал и разведывал
об Абу-Али все, что только можно было разузнать и
разведать. Но вредить ему пока что остерегался, так
как его останавливало внимание, проявляемое к его
сопернику султаном Махмудом. Ни он, ни Тадж-ул405

Мулк еще не разобрались в характере этого внимания
и опасались «любимца» султана и эмира.
В один из ближайших дней эмир Шаме прислал за
Абу-Али особенно рано и твердо заявил ему:
— Отныне ты будешь везиром! Купцы и саррафы
сказали мне, что дадут заем только в случае твоего на­
значения.
Чувствуя, что надо либо принимать пост, либо по­
кидать Хамадан, Абу-Али почтительно склонился пе­
ред повелителем.
— Я готов согласиться, если ты разрешишь мне
предварительно ознакомиться с делами государства.
— Разрешаю! — махнув рукой, заявил Шаме, до­
вольный тем, что уломал наконец строптивого ученого.
Едва Абу-Али приступил к этому ознакомлению,
как для него совершенно ясна стала картина тех хищничеств и злоупотреблений, которые совершал его пред­
шественник. Бывший везир беззастенчиво присваивал
себе значительную часть государственного дохода,
умножая свое и без того крупное состояние. Родственни­
кам и друзьям он раздавал богатые поместья. В дива­
нах царило взяточничество и казнокрадство. Кадии ре­
шали дела в пользу тех, кто больше давал. Хаджибы,
не стесняясь, пользовались деньгами, отпущенными
для войска.
Только сейчас понял Абу-Али, за какое тяжелое
дело он взялся.
Купцы и ремесленники Хамадана приняли назначе­
ние Абу-Али везиром как свою победу. Купеческий
старейшина Махмуд ад-Дин самолично привел во дво­
рец караван ослов с деньгами, обещанными правителю,
и сказал Абу-Али:
— Наше купечество верит тебе. Первый раз мы
даем взаймы повелителю, зная, что этот заем послужит
на пользу Хамадану. Если хоть часть этого золота бу­
дет истрачена на проведение дорог, на охрану наших
караванов, на устройство оросительных каналов, оно
вернется к нам сторицей. Не дозволяй же ему бесплод­
но распыляться...
Но как только распространилась весть, что в казне
получены деньги, сейчас же на них оказалось множеств
406

во претендентов. Первыми явились хаджибы, следом
за ними прибежал векиль дворца: жены и дочери по­
велителя требовали деньги на наряды, драгоценности,
домашние расходы. Оказалось, что даже наследник пра­
вителя двенадцатилетний Сама уд-Даула и тот наделал
долгов.
Абу-Али, отказавшись выдать хотя бы динар, от­
правился к эмиру.
У эмира уже находились оба хаджиба, которым уче­
ный ничего не дал. Первый из них — рябой, коротко­
ногий иранец с изрезанным шрамами лицом — отвер­
нулся к окну, сделав вид, что не заметил прихода АбуАли; другой — высокий, стройный курд с роскошными
усами, хаджиб личной охраны эмира, — наоборот, нагло
поглядел на нового везира и кивнул ему головой, как
своему короткому знакомому. Пестрые шелковые хала­
ты хаджибов, расшитые пояса, покрытое золотом и
драгоценными камнями оружие придавали им торже­
ственный и внушительный вид.
Но едва Шаме уд-Даула обратился к Абу-Али с
вопросом о причинах задержки жалованья войску, в
зал вошел Тадж-ул-Мулк.
Тадж придал своему лицу самое любезное и радо­
стное выражение, на которое только был способен, и
сладким голосом приветствовал везира.
— Я прах у твоих ног, о Абу-Али I Я готов не спать
ночи, лишь бы стать твоим верным помощником...
Абу-Али передернул плечами. Его и раздражал и
смешил этот продувной придворный, сумевший сделать­
ся совершенно необходимым во дворце. Пока что
Тадж-ул-Мулк оставался казначеем и правой рукой
Шамса во всех его затеях. Ходили слухи, что в гареме
его почитали наравне с повелителем; во всяком случае,
он обязательно присутствовал на всех семейных советах
во дворце, куда никого другого никогда не допускали.
Ученый с усмешкой поглядел на его смазливое лицо не
то евнуха, но то сильно пожившего мальчика и в сотый
раз спросил себя, сколько же ему лет — тридцать или
шестьдесят?
— Ибн-Сина,—обратился к везиру Шаме уд-Даула, — распорядись, чтобы выдали деньги хаджибам.
407

— Государь,—ответил Абу-Али, видя, что Таджул-Мулк поеживается, — хаджибы, должно быть, ошиб­
лись. Судя по распискам, они требуют гораздо большую
сумму, чем им причитается.
— Солдатам не плачено больше чем за год, — уг­
рюмо заявил начальник войска. — Они вот-вот взбун­
туются.
— Прости меня, хаджиб, — заметил Абу-Али,—
совсем еще недавно, в месяц Мухаррема, ты по­
лучил для них жалованье за полгода. Вот твоя
расписка.
Хаджиб повертел в руках клочок бумаги, поглядел
искоса на Тадж-ул-Мулка и, ничего не говоря, отошел
в сторону.
Курд, поводя огромными глазами и покачивая сво­
ей перетянутой талией, подошел к Абу-Али.
— Ну, моей-то расписки нет, — насмешливо протя­
нул он, — подавай-ка деньги!
— И твоя расписка нашлась, — спокойно произнес
ученый.
— Денег в этом году я не получал и расписки ни­
какой не давал, — стоял на своем хаджиб. — Вот уж
десять месяцев, как мои солдаты без жалованья...
— Так вот твоя расписка годовой давности, — до­
ставая бумагу, произнес Абу-Али. — Год назад ты по­
лучил жалованье на две тысячи двести человек. А всем
известно, что в личной охране повелителя...
— Тысяча!—воскликнул, вмешиваясь в разговор
Шаме. — Всегда была и есть тысяча!
— О чем же говорить? У тебя есть чем заплатить
твоим воинам.
Лицо эмира исказилось гневом.
— Как!—воскликнул он, поворачиваясь к хаджибам. — Вы осмелились жаловаться мне, когда вами все
давно получено! И вы смели мне грозить бунтом! Что­
бы завтра же все было роздано. Если хоть один солдат
останется без жалованья, хаджибу снесут голову! По­
нятно?
Оба хаджиба молча вышли из зала. Начальник вой­
ска исподлобья мрачно поглядел на везира, а курд,
смеясь, помахал ему на прощанье рукой.
408

Тадж-ул-Мулк, молча прислушивавшимся к этому
разговору, дождался, когда хаджибы вышли из комна­
ты, и вкрадчиво заметил эмиру:
— Стоило ли тебе так гневаться, повелитель! Хад­
жибы, конечно, присваивают себе деньги солдат, но это
всегда и везде так было. Зато ты можешь полагаться
на них. Не надо вооружать их против себя. Тем более
что везир у нас — человек неопытный. Он привык об­
ращаться с науками, а не с людьми. Ему еще надо по­
учиться, как поддерживать отношения с нужными тебе
подданными.
— Ты покровительствуешь мошенникам хаджибам!—разъярился эмир. — Это ты выдавал им деньги
не вовремя и прикрывал их штуки!—Шаме уд-Даула
кричал на казначея, не обращая внимания на присутст­
вие Абу-Али. — Я заставлю проверить все дела! Не
допущу я, чтобы меня водили за нос! Хаджибы и так
сожрали все государство...
Шаме едва успокоился. Но, успокоившись, потребо­
вал вина и, несмотря на протесты Абу-Али, выпил
два кубка подряд.
— А я все думаю о твоем юном наследнике, пове­
литель,— завел разговор Тадж-ул-Мулк, заметив, что
Шаме уд-Даула начал приходить в благодушное нан
строение. — Скучно ему, бедняжке! Он такой способный,,
развитой мальчик, и сверстники его ему не подходят.
Какой ты счастливый отец, о повелитель, что около
тебя расцветает такой розан!
Абу-Али уже достаточно наслаждался видом этого
«розана», избивавшего нагайкой своих несчастных то­
варищей и ленившегося выучить три-четыре строчки ко­
рана. Абу-Али, занимаясь с ним, знал, чего стоило дер­
жать в узде этого юного головореза. Но наследник
Сама был слабостью Шамса уд-Даула, отца четырна­
дцати дочерей. Тадж-ул-Мулк часто пользовался ею.
Стоило похвалить мальчика, отец тут же приходил в
хорошее расположение духа.
— Мне говорили, что у нашего достопочтенного АбуАли есть сын такого же возраста, как наш общий
любимец, — продолжал казначей задушевным тоном. —
Сын такого отца, наверное, образованный и воспитан409

ный мальчик. Не подойдет ли он в сотоварищи по
ученью твоему наследнику, повелитель?
Абу-Али насторожился. Очевидно, Тадж-ул-Мулк
решил с ним завести крепкую дружбу, если бросал та­
кую кость.
— Мой сын далеко, — заметил ученый, — о нем по­
ка говорить не приходится.
Шаме поднял на него хмельные глаза,
— Где же он? — В Хорезме, у моих родных.
— В Хорезме? Пустяки! Пошлем за ним хорошего
человека.
— Я думал через некоторое время вызвать не толь­
ко сына, но и всех остальных — брата с семьей и сестру
с зятем, если ты, конечно, разрешишь, повелитель. Вы­
зову, как только получу свое жалованье...
— Разрешаю! Вызывай кого хочешь! Казначей, да­
вай подпишу распоряжение на выдачу ему жалованья.
Тадж-ул-Мулк засуетился, разыскивая письменные
принадлежности.
— Кого ты хочешь привезти сюда, уважаемый везир?—обратился он к Абу-Али. — Мне надо знать,
куда и какой караван надо посылать за ними. У меня
много знакомых караванщиков... Перечисляй своих род­
ных, сейчас самое время... — И Тадж-ул-Мулк подмиг­
нул ученому.
Абу-Али было неприятно неожиданно оказаться
сообщником казначея, но он подавил в себе это чувство,
понимая, что без его помощи не сможет сейчас пере­
везти своих близких.
Тадж-ул-Мулк записал Махмуда и Салиха. Имя
последнего было ему знакомо.
— Сын известного бухарского саррафа?,
Абу-Али кивнул головой.
— Его можно будет устроить моим помощником,
а брата, я тебе советую, возьми к себе в диван. Свой
человек никогда и нигде не помешает...
Когда Абу-Али выходил из покоев правителя, весь
дворец за его спиной уже говорил о том, что Шаме
уд-Даула недоволен хаджибами, потому что они съели
государство, что новый везир решил устроить проверку

410

войсковых дел, снять большинство военачальников и
главным хаджибом — хаджиб ал-худжаб— сделать свое-«
го брата.
Тадж-ул-Мулк, которого не стеснялись расспраши­
вать, ничего не подтверждал, но и ничего не отрицал.
Он только таинственно улыбался и пожимал плечами.
Прямо от повелителя он прошел к его старшей супруге,
удрученной хозяйственными заботами и многочислен­
ными дочерьми, постарался развеселить ее. Посидев там
немного, улизнул к наложнице Шамса.
Тадж-ул-Мулк всегда предпочитал разговаривать
с женщинами. Они больше понимали его и, главное,
не требовали абсолютно точного пересказа событий и
разговоров. Им было даже интереснее, если жизнь не­
много приукрашивалась.
Слухи, разбегавшиеся по всему городу, рисовали
Абу-Али ненавистником военных, защитником кресть­
ян, ремесленников и купечества.
В значительной степени это было правдой, и эта
правда подтверждалась действиями везира. Но никто
не знал его подлинных взглядов, да никто особенно ими
и не интересовался. Слухи катились, вырастая, как снеж­
ный ком, и на каждую крупицу истины приходились
сотни выдумок.
— Он хочет Хамадан, наш прекрасный Хамадан,
превратить в гнездо черни и торгашей!—шипели во
дворце. — Он околдовал повелителя. Везира нельзя
ничем купить... Везир так глуп, что сам отказывается
от подарков и денег, да и другим не позволяет брать.
С таким везиром не разбогатеешь...
— Он продался купчишкам, — уверяли богатые по­
мещики.— Он собирается из Хамадана сделать базар!
— Он посягает на войско, он предает Хамадан! —
вопили хаджибы, больше всего боявшиеся потерять
свои выгодные и видные должности.
Купцы и ремесленники облегченно вздохнули при
назначении Абу-Али, но они еще не имели достаточ­
ной силы, чтобы стать ему твердой опорой, а против­
ники везира успели уже сплотиться.
Хаджибы так и не выполнили приказания эмира о
выдаче жалованья войскам из тех средств, которые они
411

считали своими. Зато они подкупили нескольких сот­
ников и десятников и научили их сеять среди солдат
слухи, будто Абу-Али отказался выдавать деньги на
войско, что он собирается разослать столичный гарни­
зон по отдаленным пограничным местечкам, а то и вовсе
распустить по домам. Какие-то подозрительные муллы
бродили по казармам и лагерям, внушая воинам, что
Ибн-Сина чернокнижник и еретик, околдовавший пове­
лителя, что он не верит в коран и собирается жечь
священные книги. Невежественные солдаты легко под­
давались на эту удочку. В войсках росло недовольство.
Государственные заботы оставляли для научной ра­
боты только ночь. Однако «Ал-Канон» рос, все больше
расширялась и естественнонаучная энциклопедия «Кни­
га исцеления (души)».
Абу-Али радовался тому, что обещанные ученикам
и почитателям книги так успешно и быстро движутся
к завершению. Всякий труд, результаты и пользу ко­
торого он чувствовал, казался ему гораздо легче и
проще.
До глубокой ночи сидел он за рукописью, дополняя
и исправляя написанное накануне,
Сейчас он вспоминал книгу ал-Фараби о древних
философах. Не во всем он был с нею согласен, но ло­
гичная последовательность мыслей замечательного уче­
ного всегда пленяла Абу-Али.
Он писал, и в то же время ухо его воспринимало
доносящийся с улицы шум. До него все яснее доходил
гул какой-то толпы и даже отдельные выкрики.
— Рахмат! — негромко окликнул Абу-Али, не от­
рываясь от работы. — Кажется, где-то по соседству по­
жар. Сходи посмотри!
Рахмат, привыкший спать чутко, немедленно вско­
чил, вышел, но гут же вернулся.
Его круглое лицо было бледным.
— Хозяин, — сказал он дрожащим голосом, — к
нам в ворота стучат какие-то солдаты... Похоже не то
на мятеж, не то на вторжение неприятеля. Я сейчас вый­
ду к ним, а ты постарайся уйти через заднюю калитку...
412

Но Ибн-Сина, не слушая Рахмата и проснувшегося
Абдул-Вахида, вышел на крыльцо.
Действительно, кто-то уже ломал ворота. Через за­
бор бросали камни, стараясь попасть в окна дома. Шум
все усиливался, словно море подошло сюда, к самым
дверям тихого жилища везира.
Абу-Али попробовал окликнуть ломившихся, наде­
ясь на то, что присутствие хозяина, быть может, обра­
зумит толпу. Но голос его потонул среди рева возбуж­
денных голосов. Ученый понял, что если кто и услы­
шит его, то не для того, чтобы слушаться. Было оче­
видно, что не затем пришли сюда эти люди, не этого
хотят.
Он вернулся было в комнаты, чтобы успокоить сво­
их растерявшихся домашних, но застал их за лихора­
дочной деятельностью. Рахмат запирал сундуки с до­
машним скарбом, видимо считая его очень ценным.
Абдул-Вахид торопливо собирал рукописи и засовывал
их в мешки. Он знал, что именно это было самым важ­
ным для его учителя.
Абу-Али, несмотря на их уговоры, снова вышел на
крыльцо. За прошедшее короткое время все уже успело
измениться.
Мятежники взломали калитку и ворвались во двор.
Здесь они рассыпались по дворовым постройкам. От
их пылающих смоляных факелов по стенам и деревьям
плясали зловещие тени. Метавшиеся по двору люди
своим мрачным обличием не отличались от этих теней.
Абу-Али спокойно и прямо стоял на ступенях. При­
глядевшись, он разобрал, что почти все нападавшие
были солдатами городского гарнизона. В толпе прята­
лись и несколько мелких военачальников. Не принимая
участия в прямом грабеже и взломах, они больше под­
зуживали и покрикивали. «Руби его, руби!» — кричали
наиболее голосистые. Но во всей властной фигуре уче­
ного, освещенного неверным пламенем факелов, было
такое непоколебимое спокойствие, что толпа невольно
остановилась и не смела приблизиться даже к порогу.
— Кто разрешил вам врываться в мой дом? Что
вам здесь надо?—Голос Абу-Али прозвучал повели­
тельно. Резкие металлические нотки, появлявшиеся в
413

нем, когда ученый сердился, теперь оказали свое дейст­
вие. Шум мгновенно притих. — Это что — мятеж? По­
звать сюда немедленно начальника этой своры!
Поведение Абу-Али, видимо, озадачило толпу и за­
ставило ее оглянуться на своих зачинщиков. Узнав в
лицо подстрекателей-сотников, Абу-Али насмешливо
назвал их по имени.
— Чего же вы боитесь? Подходите, скажите, что
вам надо...
— Где наше жалованье? Почему ты хочешь услать
нас из города?—раздалось несколько голосов.
Абу-Али попытался было ответить, но солдаты за­
галдели так, что голос ученого потонул в общем крике.
В толпе появились неизвестно откуда взятые веревки,
солдаты сгрудились, и Абу-Али был схвачен десятком
рук.
Однако спокойствие и выдержка ученого спасли его.
Солдат, видимо, смущало навязанное им насилие над
этим спокойным, величественным везиром. Они даже не
пытались его повалить, ударить или вообще проявить
излишнюю грубость. Один из вожаков связал ему руки
и тут же повел в тюрьму под конвоем десятка солдат.
Арест произошел так быстро и так слаженно, что
причиной его могло быть только чье-то распоряжение,
очевидно исходившее из дворцовых кругов.
Город спал. Абу-Али проходил по улицам, высоко
подняв голову и презрительно глядя на своих конвои­
ров. В его ушах звучали строки из книги о философах
древности: «Спокойствие — мудрость сильного».
А дома едва Рахмат и Абдул-Вахид успели вынести
книги и рукописи, как воины взломали запертые двери,
и все имущество везира было разграблено, расхищено,
разбито...
Не теряя времени, старшие хаджибы известили
Тадж-ул-Мулка, что их общий замысел — убить АбуАли и свалить вину на самоуправство солдат — прова­
лился. Казначей помчался во дворец, приказал разбу­
дить эмира и, подведя его к окну, указал на площадь,
кишевшую возбужденными гулямами.
— Вот до чего довел их наш бедный друг АбуАли,— с великим сокрушением сказал Тадж-ул-

414

Мулк. — Говорил я ему, чтобы он не восстанавливал
против себя этих бунтарей. А сейчас или они его убьют,
или тебе, о повелитель, придется казнить его. Иначе
как бы не повернулось недовольство воинов против твое­
го дворца... Как мне жаль этого несчастного ученого!..
До смерти перепуганный эмир Шаме готов был пой­
ти на что угодно, но в этот момент в опочивальню
вбежал векиль дворца.
— Новая беда, о повелитель!—воскликнул он.—
Вторая толпа собралась на базаре и движется сюда.
Ко дворцу идут купцы, ремесленники и хаммалы. Они
прослышали, что жизнь везира в опасности, и соби­
раются его выручать...
Этой новости эмир вовсе не ожидал. Не ожидал ее
и Тадж-ул-Мулк. Поняв, что в дело ввязалась большая
сила и возникла угроза резни, от которой может по­
шатнуться трон, хитрый казначей на мгновение расте­
рялся. С большим трудом нашел он выход из положе­
ния. Он посоветовал эмиру пообещать хаджибам не до­
пускать ученого к власти и пока что держать в тюрьме,
народ же постараться убедить, что тюрьма в настоящее
время самое надежное убежище для ученого.
Эмиру не оставалось ничего другого, как послушать­
ся совета Тадж-ул-Мулка. С этим решением повелителя
пришлось примириться и горожанам, вставшим на за­
щиту своего везира.
Абу-Али так и не узнал никогда, чего стоило бога­
тым и влиятельным друзьям его освобождение.
Все полтора месяца, что он провел в тюрьме, они
пытались добиться для него свободы любым путем —
подкупом тюремщиков, подготовкой побега или прось­
бами, обращенными к повелителю, пока не нашли евну­
ха, взявшегося за хорошую мзду добыть распоряжение
эмира о мнимой высылке ученого из Хамадана.
Совершенным бедняком вышел Абу-Али из тюрь­
мы. Поздним вечером скромно постучался он у дверей
одного из своих хамаданских знакомых — Абу-Сада
ибн-Дахдука, который, как он знал через Рахмата, при­
глашал его к себе.
415

— Пустишь ли ты меня в свой дом? Скроешь ли
бедняка, потерявшего все?—тихо спросил Абу-Али у
хозяина.
Тот вместо ответа раскрыл объятия.
Престарелый шейх Абу-Сад вел свое происхожде­
ние от Хусейна, сына четвертого халифа Али 1, и счи­
тался духовным главою местных шиитов. Совершая в
течение многих лет постоянные паломничества в Кер­
белу2, к могиле своего пращура, он завел там обшир­
ные торговые связи и составил себе крупное состояние.
Последнее время он жил на покое, окруженный учени­
ками и почитателями. Ибн-Сина, которого он принял
не только по рекомендации почтенных и богатых местных
купцов, но и из личного к нему уважения, мог чувство­
вать себя здесь в полной безопасности. Даже сам эмир
никогда не рискнул бы нарушить неприкосновенность
дома Абу-Сада, из опасения вызвать восстание всего
шиитского населения страны.
О том, где находится Абу-Али, не знал никто, кро­
ме Абдул-Вахида и Рахмата. Жил ученый в саду, в боль­
шой, заплетенной виноградом беседке, и целые дни пи­
сал. Он начал книгу о восточной мудрости, но одно­
временно с ней написал несколько трактатов, которые
Абдул-Вахид уносил для переписки в тот жалкий окра­
инный домик, где он проживал в ожидании изменения
судьбы своего учителя.
— О, как я понимаю теперь суфиев и их последо­
вателей!— шутя говорил Абу-Али своему верному уче­
нику. — Я и сам, пожалуй, готов стать проповедником
нищенства! Не иметь ничего — значит стряхнуть с себя
все обязанности. Может быть, действительно в этом и
кроются корни счастья? Никогда у меня не было более
спокойной жизни, чем сейчас и тогда, когда я жил в
Джурджане бедняком... Никогда я не мог так плодо­
творно работать. Никогда мне в голову не приходили
такие простые и такие нужные мысли! Смотри, рукопи­
си мои растут, — Абу-Али жестом показал на груду
исписанной бумаги. — Я заканчиваю уже третий трак1 Зять пророка.
2 Кербела — священный город шиитов.

416

тат, он будет называться «Расследование спорных
положений». Разобрав несколько случаев, когда хамаданские факихи вынесли неправильные решения, я попро­
бовал вспомнить свои занятия законоведением и, ду­
маю, пришел к более справедливым выводам... А в сво­
бодное время, знаешь ли ты, друг мой, чем я зани­
маюсь?
Абдул-Вахид вопросительно поглядел на учителя.
Тот достал с полки странный инструмент, формой своей
напоминающий разрезанную пополам тыкву с очень
длинным стеблем. Вдоль всего инструмента были натя­
нуты струны.
-т- Вот над чем я бился. Это гиджак так он будет
называться, — улыбаясь, сказал Абу-Али и протянул
инструмент ученику.
Тот осторожно взял его и почувствовал, что кузов
еле заметно дрожит в руках от каждого сказанного по­
близости от него слова — так легко и отзывчиво
оказалось дерево, из которого он был выдолблен. Сам
инструмент, казалось, готов был запеть от легчайшего
прикосновения пальцев. Возвращая его, Абдул-Вахид
просительно поглядел на учителя. Абу-Али понял его
и еще раз улыбнулся мимолетной ласковой усмешкой,
которая одинаково относилась и к ученику и к своему
новому созданию.
— Я никогда не думал, шейх-ур-раис 2, — почтитель­
но заметил Абдул-Ва;<ид, пока учитель доставал смы­
чок, — что ты умеешь держать нож деревообделочника.
А оказывается, и нож и дерево покоряются тебе так же,
как покоряется всякое знание.
Тихий вечер спускался над Хамаданом. Посинело
небо. Выше поднялись розовые закатные облака. Тем­
ными стали купы деревьев. К ночлегу понеслись легкие
птичьи стаи. Тихо-тихо, словно ветер, пролетевший по
вершинам деревьев, запел в руках Абу-Али гиджак.
Абдул-Вахид, присевший на ступеньках беседки у
ног Абу-Али, видел, наверное, почти то же, о чем ду­
мал, играя, его учитель, — широкие просторы родных
1 Гиджак — музыкальный инструмент.
2 Ш е й х- у р-р а и с — старшина ученых, прозвище Абу-Али.
27

С.мипмлпй-Рякитимя

417

степей, синие дали неба, далекую юность и какую-ни­
будь Мариам или Ширин, протягивающую тонкие,
нежные руки...
Долго играл Абу-Али, пока луна не поднялась, по­
серебрив вершины деревьев, пока из дому не пришел
хозяин звать к ужину. Тогда только поднял голову Аб­
дул-Вахид и едва слышно прошептал:
— Этим можно лечить душу и исцелять всякое го­
ре, учитель!..
А через какой-нибудь час, за вечерней трапезой, хо­
зяин дома сказал:
— Тебя, о достопочтенный Абу-Али, разыскивают
по всему городу: Шаме уд-Даула жаждет тебя видеть.
Он опять болен, и без тебя никто не может ему помочь.
Меня расспрашивали сегодня, не знаю ли я, где тебя
можно найти.
Абу-Али помолчал несколько минут. В душе его бо­
ролись чувство долга врача и обида на Шамса, кото­
рый не сделал ни единого шага к тому, чтобы преду­
предить или подавить заговор ' мятежников или по
крайней мере позаботиться о немедленном освобожде­
нии своего везира из тюрьмы. Слово евнуха оказалось
весомее в глазах эмира, чем все труды и знания уче­
ного. Эмир, видимо, относился к Ибн-Сине, как к лю­
бому другому своему придворному. Быть может, даже
других он предпочитал, так как лучше понимал их не­
скрываемую корысть, останавливаясь в недоумении пе­
ред непонятной бескорыстностью и человеколюбием уче­
ного, за которыми всегда можно было подозревать мол­
чаливое осуждение правителя. И вот этот человек,
недавно предавший его, сейчас, ища спасения от неду­
гов, снова жаждет видеть его.
Абу-Али поднял склоненную голову. Долг врача,
как всегда, победил.
— Если повелитель болен, я обязан быть у его по­
стели, — решительно сказал он. — Завтра я сам пойду
во дворец. Сегодня моя последняя свободная ночь. И я
в твоем распоряжении, друг, — поклонился он хозяину.
— Пошли за музыкантами, — крикнул тот слуге, —
и дай знать друзьям!
418

Возвращение Абу-Али во дворец было встречено
так, словно бы ничего не случилось. Больной эмир вор­
чал, ныл, жаловался, как обычно, на всех окружающих,
а после своего выздоровления опять навязал Абу-Али
пост везира. Он как ни в чем не бывало уверял его в
своем особом расположении. Истинная причина этого
расположения заключалась, пожалуй, в том, что купе­
чество, доказавшее свое доверие ученому и поддержав­
шее его во время опалы, снова пообещало эмиру заем
в случае восстановления Ибн-Сины на посту везира.
Абу-Али не мог забыть, что своим освобождением он
обязан купцам. Делать было нечего, — чтобы отпла­
тить за услугу, пришлось принять эту хлопотливую
должность.
Но теперь в его душе не было той горячности, с ко­
торой он раньше занимался делами государства. Он
убедился, что здесь, в Хамадане, все его усилия, на­
правленные на улучшение жизни народа, встретят по­
стоянное сопротивление придворных. Знатные тупицы
никогда не задумаются над тем, как вывести страну
из тяжелого полуголодного существования. Абу-Али
одному не пробить стены косности и непонимания. К
тому же трудно забыть обиду, нанесенную ему прави­
телем.
Дни Абу-Али проводил за работой во дворце или
в своем диване. Но по вечерам к нему сходились гости.
Он любил собирать у себя местных ученых и моло­
дежь, которая тянется к знаниям. Все это были люди,
которые хотя бы отчасти понимали его. Многие из мо­
лодых людей Хамадана слушали его лекции в глухие
ночные часы —единственно свободное время ученого.
Иные гости приходили в дорогих одеждах, другие
в скромных затрепанных халатах, — хозяин одинаково
радушно встречал как тех, так и других. За его столом
хватало места и для старого философа, и для юного
талиба медресе.
Но ночные часы были так быстротечны в сравне­
нии с суетливым днем! Как ни был мил воздух собра­
ний, посвященных науке, искусствам, государство вла­
стно требовало внимания. Своих забот ни на кого не
переложишь, ответственности везира с себя не сбро­
27*

419

сишь. Приходилось возвращаться к постылым обязан­
ностям первого сановника страны.
Казна опять была пуста. За время отсутствия АбуАли никто не побеспокоился об ее пополнении, хотя это
и было прямой обязанностью Тадж-ул-Мулка. Власти
забросили начатые было оросительные работы. В Хамадане повторился недород.
Присмиревшие после возвращения Абу-Али на пост
везира военачальники снова начали поднимать голову
и уговаривать эмира собраться в поход, соблазняя его
недалеким и богатым Таримом.
— Я знаю, что ты против войны, — не глядя уче­
ному в глаза и криво усмехаясь, сказал как-то
Шаме. — Я и не собираюсь советоваться с тобой об
этом. Я пойду в поход, взяв с собою Убайдаллаха атТейми, а ты останешься здесь. Я хочу быть уверенным
в том, что страна моя в верных руках.
Голос эмира задрожал, и Абу-Али услышал в нем
подлинное, непритворное волнение. Он всмотрелся в
лицо Шамса. Оно было болезненным, бледным, одутло­
ватым.
«Ему уже, кажется, недолго ходить в походы, и, ве­
роятно, он чувствует это», — подумал ученый, а вслух
произнес:
— Ты совсем не думаешь о своем здоровье, пове­
литель, между тем годы идут, и ты не становишься здо­
ровее.
Эмир Шаме махнул рукой.
— Мне надоело голодать и пить твои микстуры.
Удачный поход вылечит меня лучше, чем все врачи...
Я хочу, — немного помолчав, начал он снова, — чтобы
гы приглядел здесь за Тажд-ул-Мулком. Иногда мне
приходит в голову, что он не прочь был бы передать
трон моему сыну, не дожидаясь времени, назначенного
аллахом. Уж слишком он оплел мальчика и слишком
вошел к нему в доверие. Такие вещи бесцельно не де­
лаются. Сама привязан к тебе, поговори с ним... Может
быть, он перестанет слушаться Таджа...’
— Я давно предупреждал тебя об этом, повелитель.
Боюсь, не поздно ли сейчас...
— Я знаю, — ответил Шаме, виновато поглядывая
420

на Абу-Али. — Я знаю, ты всегда бываешь прав. Зря я
не слушался тебя раньше, когда я был сильнее и страна
моя тоже была сильнее и богаче... Вернувшись из по­
хода, я буду править по-другому...
Это был один из последних разговоров Ибн-Сины с
эмиром.
Уже через несколько дней Шаме объявил о выступ­
лении в поход.
На равнине под стенами Хамадана выстроилось
войско, готовое в путь. Звуки барабанов и карнаев1
оглашали огромную площадь, занятую отрядами эмира.
Плясали на месте застоявшиеся кони, сдерживаемые
тугими поводьями. Солнце играло на мёдных и сталь­
ных шлемах, щитах и металлических украшениях лоша­
дей. По дороге, уходившей на юго-запад, тянулась
нескончаемая вереница обозных верблюдов, посланных
вперед, чтобы не задерживать движения войска.
Из городских ворот выехал крупной рысью отряд
всадников. Это были Шаме, его приближенные, хаджибы и телохранители. Эмир сидел довольно прямо на
своем золотистом жеребце, но невдалеке стояла крытая
повозка, в которую повелитель должен был пересесть
по дороге. Его пышный тюрбан, алый бархатный чапан,
меч и сбруя коня сверкали бесчисленными драгоценно­
стями, так же как и одежда его свиты. Все это прида­
вало походу вид увеселительной прогулки. Сзади эмира,
поднятое лихим наездником, развевалось яркое шелко­
вое знамя, шитое золотом.
Эмир дал повод коню, и тот легко вынес его вперед.
Оглушительно завыли карнаи. Гарцуя перед неподвиж­
но стоящими войсками, Шаме выхватил свой меч и
трижды взмахнул им в воздухе. Тысяцкие отдали ко­
манду, повторенную сотниками, десятниками, и войско
двинулось.
Мимо Абу-Али промчались командиры. Один из
них, сверкнув зубами и белками глаз, помахал ему ру­
кой. Ученый узнал хаджиба личной охраны эмира.
1 К а р н а й — длинная, до двух метров, медная труба, по ре­
гистру и тембру близкая к тромбону.

421

Везир провожал Шамса до первого села. При про­
щании эмир не напомнил ему о своей просьбе, но так
поглядел на него, что Абу-Али понял все без слов.
Глаза Шамса выражали тревогу.
Абу-Али почтительно поклонился, прижимая руку
к груди. Шаме несколько повеселел.
— Я верю тебе, — шепнул он, выходя из палатки,
где происходило прощание.
Не прошло и десяти дней, как тело Шамса уд-Дау­
ла — раздутый, полуразложившийся труп того, кто
почти двадцать пять лет правил Хамаданом, — солда­
ты на руках принесли в столицу.
Похоронный поезд сопровождали войска, самоволь­
но прервавшие поход и устремившиеся назад — прися­
гать новому повелителю: маленькому сыну Шамса—г
Сама уд-Даула.
Похороны и присяга были как бы личным торже­
ством Тадж-ул-Мулка. Все эти дни он вел себя так
важно и многозначительно, словно присягали ему, а не
наследнику эмира. Он не скупился на самые доброже­
лательные улыбки и обещания. Он даже похлопал по
плечу Абу-Али и уверил его, что они прекрасно будут
работать вместе. Не зря Тадж-ул-Мулк столько лет
обвораживал женское население дворца. Вдова Шамса
уд-Даула безоговорочно передала юного правителя за­
ботам Тажд-ул-Мулка. Бывший казначей стал самым
важным лицом в государстве.
Абу-Али не стал дожидаться, когда хитрый царе­
дворец начнет отказываться от своих обещаний, и по­
старался, не принося присяги, скрыться из дворца.
Оставаться дома было слишком рискованно, а уезжать
пока что было еще некуда, к тому же он надеялся^ что
приедут же наконец приглашенные им в Хамадан род­
ные.
Старый друг Махмуд ад-Дин помог Абу-Али
скрыться. В скромном доме торговца благовониями
ал-Аттара ученый на какое-то время почувствовал себя
в такой же безопасности, как когда-то в доме АбуСада ибн-Дахдука.
Махмуд ад-Дин, тайно посещавший Абу-Али, пере­
давал ему пожелания купечества и ремесленного сосло-

422

вия Хамадана увидеть именно его везиром и руководи­
телем молодого правителя.
— Я хочу уйти от государственных дел, — твердо
говорил Абу-Али, — мое дело — наука. В ней я силен,
а придворные происки мне чужды, я не умею и не хочу
в них разбираться. Все мои мысли только о том, чтобы
дождаться родных и уехать с ними куда-нибудь в тихое
далекое место.
— Придется тебе бежать, — решил Махмуд ад­
Дин. — Пока что напиши правителю Исфагана Ала
уд-Даула. Он покровительствует ученым, в его дворце
ты найдешь себе тихое пристанище... Дай мне письмо,
я его отошлю с верным человеком...
Абу-Али, не раздумывая долго, поступил так, как
советовал друг. Когда он написал письмо, ему показа­
лось, что он сделал самый решительный шаг, на кото­
рый только был способен. Успокоившись на этом, АбуАли сел за работу.
В доме ал-Аттара у него не было ничего, даже ли­
ста своей бумаги, не говоря уже о книгах или записях.
Хозяин принес ему пачку толстой самаркандской бу­
маги и несколько тростинок — больше Абу-Али ни
в чем не нуждался. Он сел за работу. Большим под­
спорьем была его замечательная память. Каждая книга,
которую он однажды прочитал, отпечатывалась в ней
навсегда. Ему не нужны были ни выписки, ни справки,
совершенно безошибочно помнил он каждое слово.
Живя в чужом доме, не уверенный даже в завтраш­
нем дне, он работал, не думая ни о чем другом. «Труд
для меня — жизнь, — повторял Абу-Али, — все осталь­
ное— только существование!»
Так в доме ал-Аттара были закончены им самые
большие разделы давно задуманной философской и
естественнонаучной
энциклопедии — «Китаб-аш-Шифа» — «Книги исцеления (души)». Один из разделов
был посвящен теологии, другой — естествознанию. В нем
Ибн-Сина подвел окончательные итоги всем псевдонау­
кам — астрологии, алхимии, магии. Здесь же он изло­
жил свои геологические воззрения и коснулся многих,
происходящих от неизвестных причин, явлений при­
роды.
423

В то время, пока Абу-Али скрывался в доме алАттара, после трудного, долгого, утомительного путеше­
ствия до Хамадана добрался наконец Махмуд ибн-Сина. Он приехал один со случайным купеческим карава­
ном, приехал повидаться с братом и разведать, нельзя
ли перебраться из Ургенча в Хамадан. Уже в дороге
он узнал от встречных купцов о событиях в столице.
Они сообщили ему, что везир отказался от своего по­
ста и исчез из города. Махмуд не верил в то, что АбуАли уехал, не оставив ему никакой весточки. Но но­
вости заставили Махмуда быть крайне осторожным.
Он остановился в средней руки караван-сарае и на­
звался чужим именем. Не торопясь, исподволь, он ста­
рался узнать, где брат и что с ним, пока в конце концов
не разыскал купца, которого Абу-Али предупредил о
предстоящем прибытии своего брата Махмуда.
Поздно ночью Махмуд ибн-Сина пробирался за слу­
гою купца по узким извилистым улицам Хамадана.
Луна уже зашла, и город был погружен в густой мрак.
Казалось, что они идут по бесконечному подземному
лабиринту, и Махмуд удивлялся тому, как его прово­
жатый находит без фонаря те переулки, куда надо было
сворачивать. Наконец слуга тихо постучал в какую-то
калитку, она немедленно открылась, и пришедших про­
вели в дом.
Братья, не видевшиеся почти десять лет — со вре­
мени отъезда Хусейна из Ургенча, бросились друг другу
в объятия и от волнения долго не могли произнести
ни слова. Первым пришел в себя старший. Он усадил
Махмуда и пристально оглядывал его, не узнавая в по­
старевшем, утратившем былую живость сорокалетием
человеке того Махмуда, каким помнил его ранее. Тут
ему пришло в голову, что и сам он, наверное, сильно
изменился. На лице его появилась горькая усмешка.
Махмуд привез много новостей. Их добрая мать, ко­
торую они оба так любили, недавно умерла. До послед-,
ней минуты она вспоминала о своем милом Хусейне и
просила аллаха дать ей радость увидеть его хотя бы
на миг. Али вырос, прекрасно учится, часто говорит об

424

отце, но Махмуд побоялся брать его с собой, опасаясь,
как бы с ним чего не случилось в дороге. Джафар счи­
тается сейчас одним из самых выдающихся ученых
Ургенча, но не чувствует себя счастливым. С тех пор
как Хорезм стал простой провинцией Газны, на уста уче­
ных там наложен крепкий замок.
— Ну, а Салих... Гулнора?
— Их нет в Ургенче. После своего возвращения
Салих занялся торговлей, и ему повезло. Но когда
Махмуд Газнийский захватил Хорезм, Салих загрустил
и не захотел оставаться там. В это время снаряжал­
ся большой караван в русскую землю, и Салих отпра­
вился с ним. Добравшись до Новгорода, он открыл там
лавку и стал богатым кунцом. Гулнора поехала с ре­
бенком к мужу. Живется им неплохо, но они сильно
скучают по родным местам. В последнем письме Салих
просил передать тебе сердечный привет и называл тебя
своим спасителем.
Ибн-Сина ждал с нетерпением, когда Махмуд заго­
ворит о Рабии, стесняясь первым задать вопрос. Но вот
наконец он услышал и о ней.
Опасаясь растравлять сердечную рану брата, Мах­
муд в свое время лишь глухо писал о ее браке. Теперь
он рассказал ему обо всем, чего тот не знал до сих пор.
Рабия вышла замуж за того самого везира Махмуда
Газнийского, который когда-то привозил Абу-Али дра­
гоценные украшения. Именно благодаря ему она так
легко добилась развода с первым мужем. Счастлива ли
она? Трудно сказать! В натуре Рабии столько проти­
воречивого, своеобычного. Она все еще прекрасна. На
нее с восхищением смотрят мужчины, а юноши посвя­
щают ей пылкие газеллы. Но она сама не знает, чего
хочет. Порою ею овладевает печаль, и кажется, что она
грустит о столь легкомысленно утраченном счастье с
Хусейном.
Всю ночь проговорили братья, вспоминая прошлое,
обсуждая будущее, и расстались лишь на рассвете, ко­
гда Махмуду надо было незаметно покинуть дом.
Между ними было решено, что, как только Абу-Али
получит ответ из Исфагана, они вместе отправятся туда.
Осуществить принятое решение помешал братьям
425

все тот же Тадж-ул-Мулк. Одно из писем Ала уд-Даула к ученому попало ему в руки. В ту же ночь солдаты
правителя ворвались в дом ал-Аттара и захватили там
Ибн-Сину.
На высокой обрывистой скале несколько столетий
тому назад построили хамаданцы крепость для защиты
подступов к столице. Толстые высокие стены с бойни­
цами, тяжелые подъемные ворота на ржавых скрипучих
цепях и несколько построек внутри этих стен — казар­
ма для немногочисленного гарнизона, дом коменданта
и тюрьма, где много лет томился старый помешанный
человек, преступление которого давным-давно было за­
быто.
Вот и все, что должно было стать домом для АбуАли.
Едва ученый очутился в предоставленном ему поме­
щении, в уме его начали складываться горькие строки:
Вхождение мое в эту крепость явно, как ты сам видишь,
Но совершенно сомнительно дело моего выходя из нее.

Это дело действительно было совершенно сомни­
тельно, если судить по тому несчастному, который мно­
гие десятилетия оставался здесь, потеряв не только
молодость и память, но и рассудок. Кто знает, не суж­
дена ли такая же участь и Ибн-Сине?
Но ученый не позволял себе долго задумываться
над этим. Он писал целый день, поднимаясь с
рассветом, и только к вечеру, когда спускалась прохлада,
выходил на крепостную стену. Тихо водя смычком по
струнам гиджака, задумчиво глядел Абу-Али на синев­
шие горы, на белую шапку Эльвенда \
Постепенно сгущались тени, чернее становились леса
на горных склонах, на небе одна за другой зажигались
звезды, напоминая узнику те далекие дни, когда они с
Натили поднимались по ветхим ступеням соседнего ми­
нарета. Как многое изменилось с тех пор! Сколько лю­
дей ушло из жизни!.«
1 Эльвенд — горная вершина в Иране,
426

Тюремщик Хай ибн-Якзан, старый спокойный чело*
век, много испытавший в жизни, полагая, что Абу-Али
пытается по звездам определить день своего освобожу
дения, говорил ему:
— Не искушай судьбу, сын мой! Судьба сама най­
дет тебя, и ты от нее не уйдешь... Разве могут звезды
сказать тебе о будущем? Пытать судьбу у звезд — это
забава богатых, это заработок базарных астрологов!
— Нет, отец, — улыбается Абу-Али, — я говорю со
звездами не о будущем, а о прошлом.
— Прошлое тоже когда-то было будущим, как бу­
дущее в свое время станет прошлым. И хотя звезды
видели прошлое и увидят будущее, они все равно ни­
чего не расскажут. Им мало дела до нас!
Хай ибн-Якзан был простым, неграмотным воином,
но в разговорах с ним Абу-Али сам обретал то спо­
койствие, которым веяло от старика. Большой, грузный,
заросший густой пегой щетиной, он напоминал своей
внешностью добродушного медведя, и только серьезные
и вдумчивые глаза говорили о том, что под этой стран­
ной наружностью живет большая душа.
Старик был бесхитростен и словоохотлив. Он стра­
дал бессонницей и радовался, что есть человек, с ко­
торым можно за разговорами провести хотя бы часть
ночи. Так познакомился Абу-Али с жизнью этого про­
стого солдата, выходца из бедной горной деревушки,
участника множества походов Шамса и его отца, чело­
века, повидавшего в жизни столько, сколько редко вы­
падает на чью-нибудь долю.
Все виденное и пережитое им старик рассказывал
с такими точными подробностями, что Абу-Али хоте­
лось дословно записать все его рассказы, но, пораз­
думав, он отбирал лишь главное. Так в уме его по­
степенно сложилась философская повесть «О Хайе,
сыне Якзана». В ней он рассказал о зарождении и росте
души простого, близкого к природе человека, сумев­
шего познать сущность окружающего его мира. Работа
над повестью в большой мере скрасила однообразие
жизни узника. Не будь ее, заточение могло бы быстро
превратиться в пытку.
День за днем проходили месяцы, и ни один звук
427

внешнего мира не доходил до Абу-Али. Но нет покоя в
маленьких странах, затерянных среди могущественных
соседей, и нет прочности в тронах их правителей. Както утром Хай сообщил ученому, что поблизости идет
война, хамаданские солдаты сегодня ночью разбивали
лагерь под стенами крепости, а на рассвете двинулись
дальше в сторону Исфагана. Абу-Али понял, что это
первая весть о свободе.
Действительно, не прошло и недели, как крепость
Фараджан, где Ибн-Сина доживал четвертый месяц,
оказалась приютом самых знатных людей Хамадана.
Исфаганский правитель Ала уд-Даула, в несколько
дней выиграв войну, вошел в Хамадан, а бежавший
оттуда Сама уд-Даула и его опекун Тадж-ул-Мулк
укрылись в крепости. Правители страны и заключенный
ими узник оказались в равном положении.
Бывший казначей сразу же рассчитал, что хорошее
отношение исфаганского эмира Ала уд-Даула к АбуАли может помочь побежденному правителю Хамадана
в предстоящих переговорах с победителем.
— Я надеюсь, достопочтенный Абу-Али, что тебе
оказывали все полагающееся почтение? Надеюсь,
что ты не нуждался здесь ни в чем?—сразу же обра­
тился. Тадж-ул-Мулк к ученому, сияя одной из нежней­
ших своих улыбок. — Мы хотели найти тебе убежище,
где никто не мог бы тебя тронуть пальцем. Мне так
памятно нападение на твой дом взбунтовавшейся
черни!
Тадж-ул-Мулк прошел в свое помещение, не дожи­
даясь ответа ученого, но Абу-Али понял, что с этих
пор должен считать свое пребывание в крепости не за­
ключением, а заботой о сохранении его жизни, прояв­
ленной повелителем.
Делать было нечего — приходилось терпеть ту пау­
тину коварства, которую неустанно плел лукавый Таджул-Мулк, тем более что Абу-Али не в силах был чемнибудь помешать ему.
Во время мирных переговоров Абу-Али виделся с
Ала уд-Даула только во дворце, в присутствии множе­
ства свидетелей. Тадж-ул-Мулк сделал все, чтобы не
допустить их встречи с глазу на глаз. Однако знаки
428

уважения, проявленные победителем по отношению к
ученому, показали всю бесполезность ухищрений быв­
шего казначея.
Через доверенного человека исфаганский правитель
передал Абу-Али несколько приветственных слов и
просьбу подождать его возвращения из похода на со­
седние эмираты, когда он сможет наконец с честью
принять у себя дорогого гостя.
Благоволение Ала уд-Даула решило отношение к
ученому. Едва закончились переговоры, Тадж-ул-Мулк
и Сама уд-Даула с почетом водворили ученого в Хамадане.
Тадж-ул-Мулк предложил Абу-Али занять тот дом,
из которого два года назад его уводили в тюрьму
взбунтовавшиеся наемники правителя Шамса уд-Даула.
С тех пор дом стоял необитаемым, разбитые окна его
остались невставленными, двери — сорванными с пе­
тель, а по пустым комнатам гулял набегавший степной
ветер. В такое жилье нельзя было переезжать. Но
добрые друзья вновь пришли на помощь, оказав уче­
ному приют на все то время, пока скрывавшийся в го­
роде Махмуд вместе с учениками восстанавливал раз­
рушенное гнездо.
Наконец общими усилиями полуразваленный дом
стал приходить в порядок и даже напоминать свой луч­
шие времена. Теперь надлежало собрать уцелевшее от
разгрома имущество, разбросанное по домам добрых
соседей и знакомых. Абдул-Вахид с помощью Рахмата
и одного из любимых учеников Ибн-Сины — Алише­
ра — перетащил уже библиотеку ученого. Втроем они
разбирали привезенные книги и расставляли по пол­
кам.
— Как разносторонни знания нашего учителя!—
говорил Абдул-Вахид Алишеру, разглядывая каллигра­
фически переписанный том. — Я только что собирал
листки его трактата «О сердечных болезнях», а сейчас
у меня в руках «Книга о птицах». Ты вынул из ящика
«Книгу по географии, о государствах и частях света»,
а дальше у тебя лежат, я вижу, страницы статьи «Об
углах». Ты погляди только на эти полки, которые мы
429

уже почти заполнили! Сколько труда вложено в каж­
дую книгу и сколько надо было познать, чтобы осуще­
ствить этот труд!
Алишер подошел к полке и принялся разглядывать
стоящие рядами книги.
— Вот его «Универсальная астрономия», о которой
он говорил нам на занятиях, вот два тома «Книги о
благодеянии и зле», а подле нее «Введение в музы­
кальное искусство», — показывал Алишеру Абдул-Ва­
хид. — А вот статьи, которые с радостью бы сожгли
многие лжеученые.
Он опустился на ковер и разложил прямо перед
собой мятые листы рукописи, только что вытащенные из
мешков, принесенных Рахматом.
— Одна из статей опровергает бред звездочетов
и астрологов, а во второй учитель осмеивает веру в та­
лисманы, амулеты, заговоры, колдовство. Он пишет,—
Абдул-Вахид тревожно огляделся кругом, но, убедив­
шись, что никого чужого нет, продолжал: — «Пророче­
ства, столь распространенные в среде мусульманских
святых и духовенства, вызываются не чем иным, как
душевными заболеваниями, и не имеют в себе ничего
божественного...» Неудивительно, что, высказывая
такие мысли, нашему учителю приходится писать пре­
дисловия, как в послании «О душе»: «Я их тайны от­
крыл, чтобы поучить моих наиболее близких учеников...
Но я запрещаю моим друзьям и моим ученикам, кото­
рые признали бы мое учение, сообщать мои мысли
людям незрелым, а также хранить рукопись в ненадеж­
ном месте...» Рахмат, — окликнул слугу Абдул-Вахид, —
смотри-ка, я кладу все это вот сюда! В случае чего,
убирай в первую очередь.
Книг было очень много. Уже заняты были все полки,
а оставался еще один большой неопорожненный мешок.
Абдул-Вахид развязал его и извлек на свет пухлые
томики в желтых и красных сафьяновых переплетах.
— Это что?—спросил, наклоняясь над ними, Али­
шер.
— «Канон врачебной науки», самая большая ра­
бота учителя, — ответил Абдул-Вахид и принялся пере­
листывать
страницы. — Вот
первая книга — здесь
430

сначала анатомия, далее физиология человеческого тела,
признаки болезней, правила питания больного, преду­
преждение болезней и общие правила лечения. Вторая
книга посвящена учению о простых лекарственных ве­
ществах и их действии. Учитель много раз говорил
ученикам о своих взглядах на лекарства: «Для каждой
болезни надо искать соответствующие лекарства, — при­
вел он на память слова учителя, — они должны испра­
вить недостатки, восстановить равновесие соотношений
в организме...» Вот видишь, здесь, в третьей книге, учи­
тель описывает отдельные болезни и их лечение. Эта
часть охватывает разные области медицины. В четвер­
той— хирургия и общее учение о повальных болезнях
и лихорадке. А это пятая книга, — Абдул-Вахид пока­
зал начатую рукопись. — Она будет самой трудной.
В ней учитель собирается изложить свои наблюдения
над действиями сложных лекарственных веществ и про­
тивоядий. Если б ты только знал, сколько пришлось
учителю произвести всяческих опытов, чтобы начать ее
писать...
Пока Алишер с Рахматом искали место для
«Ал-Канона», Абдул-Вахид раскрыл «Книгу исцеле­
ния», известную ему почти что дословно. Сколько раз
он переписывал ее, а все же теперь с удовольствием
прочел первые строки: «Следует, чтобы мы приступили
к изучению естественной истории...» Далее он помнил
наизусть: «Здесь мы изберем тот способ, по которому
пошла философия последователей школы Аристотеля,
и употребим усилия в трудном вопросе. Мы видели
многих людей науки, которые, когда трактуют о делах
неважных и о вопросах, правильность которых легко вы­
ясняется, тратят на это все свои силы, приводя разные
доводы и другие средства исследования. Когда же они
касаются действительно трудного вопроса и предметов,
требующих продуманных доказательств, то быстро ос­
тавляют их. Мы надеемся пойти по другому пути...»
Большинство книг Абу-Али были переписаны Абдул-Вахидом и поэтому известны ему до последней
точки. Но оставались и такие, которые были написаны
до их знакомства, прочесть эти книги как следует до
сих пор не хватало времени»
431

Абдул-Вахид вынул одну из них и, с любопытством
перелистав изложение «Начал геометрии Эвклида»,
стал разглядывать чертежи, рисунки.
«Это тоже для нас, учеников, составлял Абу-Али, —
подумал он. — Это его джурджанская работа. Он рас­
сказывал как-то, что принялся за нее, живя у медника
на базаре. Но что это? —Абдул Вахид вынул несколько
тоненьких листочков. — Вероятно, учитель хотел допол­
нить книгу...»
Абдул-Вахид прочитал первый листок, чтобы опре­
делить, к какой главе он относится. На узкой, мелко
исписанной страничке стоял заголовок:
„ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АБУ-АЛИ ХУСЕЙНА ИБН-АБДАЛЛАХА
ИБН-СИНЫ, РАССКАЗАННОЕ ИМ САМИМ“

Удивленный Абдул-Вахид читал дальше. Он нико­
гда не слыхал от учителя, чтобы тот вел записи о
своей жизни. Но как это хорошо, как важно для уче­
ников и для потомков! Жаль только, что все здесь так
кратко изложено. Немного о детстве, об учении, о ста­
реньком наставнике Натили. Изложение обрывается на
возвращении из Дихистана в Джурджан.
«В Джурджане ко мне присоединился Абу-Убейд
ал-Джузджани. И я сочинил о своем положении касы­
ду с таким двустишием:
Когда я стал великим, нет для меня простора,
Когда цена мне возросла, где найду я спрос?..»

Абдул-Вахида очень тронуло упоминание о нем, он
уже так привык к своему прозвищу, что готов был за­
быть свое настоящее имя — ал-Джузджани. «А вот
учитель не забыл... Он, наверное, забросил эту запись
и не станет ее продолжать, но не зря он последним упо­
мянул мое имя, — подумал Абдул-Вахид, — продолжать
надо мне...»
Прошло немало времени. Немало воды утекло по
арыкам Бухары, Хорезма, Исфагана...
Абдул-Вахид сидит на коврике перед светильником,
подвешенным на тонких серебряных цепочках к потол­
ку. На ладони он держит листок бумаги и быстро во-

432

дит по нему каламом. Задумавшись, он перечитывает
последнюю фразу: «Так прошло некоторое время, и все
это время Тадж-ул-Мулк обольщал его чудесными обе­
щаниями. Затем шейх понял, что ему необходимо бе­
жать в Исфаган, и он покинул Хамадан вместе со мной,
своим братом и двумя слугами. Чтобы нас не узнали и
не задержали, мы переоделись в бедные одежды су­
фиев...»
Абдул-Вахид вспоминает, как после тяжелого и дол­
гого пути подъехали они наконец к Исфагану.
Он вспоминает, какая толпа встречала их у ворот
города. Ему говорили потом, что люди собрались здесь
с утра — поглядеть на великого ученого, которого давно
ждали. Приветственные крики народа провожали АбуАли до дворца, до того самого момента, когда он, бро­
сив поводья слуге, легкой походкой прошел впереди
своих спутников, по коврам, раскинутым через весь
двор.
Дальнейшее Абдул-Вахид не берется записывать, не
расспросив предварительно учителя. Все это было скры­
то от его глаз. Ворота дворца, широко открытые перед
учителем, закрылись перед его скромным учеником.
А дело было так: в распахнутых дверях дворцовой
палаты, поджидая Абу-Али, стоял сам Ала уд-Даула —
исфаганский правитель.
Был он уже немолод, но гибок и строен, как юноша.
Узкое лицо его, тонкие стрелки усов под горбатым то­
ченым носом и серые острые глаза делали внешность
его необычной и запоминающейся. Он встретил АбуАли со всем почетом, который только мог оказать, не те­
ряя своего достоинства. Он усадил его рядом с собой,
надел ему на палец свой перстень с огромным изумру­
дом и на выражения благодарности, высказанные АбуАли, ответил:
— Ты — князь философов, султан медиков и халиф
ученых! Тебе, как никому, о почтенный и мудрый АбуАли, подобают все почести! Я прошу тебя, Абу-Али,
принять звание придворного медика, но помнить, что
это только начало пути, по которому ты пойдешь около
меня. Теперь поезжай смотреть свой новый дом, а ве­
чером ты мне будешь нужен.
28

Смирнова-Ракитина

433

Так же торжественно Абу-Али проводили из дворца
правителя в отведенные ему палаты, расположенные на
набережной Зенде-Руд, в огромном саду, ступени ко­
торого спускались к самым водам реки.
Вечером Абу-Али был самым почетным гостем пира,
устроенного в его честь Ала уд-Даула.
Сидя рядом с эмиром и окидывая взором присут­
ствующих, Абу-Али заметил несколько знакомых лиц.
Вот напротив сидит, все такой же круглый, математик
ал-Келеви, еще при жизни Шамса уд-Даула покинув­
ший Хамадан, немного правее его — поэт Балами, быв­
ший одновременно с Абу-Али в Рее и воспевавший в
каждом своем произведении правительницу Сайиду.
«Как-то она теперь без своего певца?»—подумал
Абу-Али и улыбнулся, решив, что, пожалуй, она сама
выгнала его за однообразие его касыд.
А дальше, через пять человек от поэта, чье это такое
знакомое тяжелое, большое лицо? Три подбородка под­
пирают его, глаза еле прорезаются сквозь узкие щели
век, бесформенный нос, как ягода инжира, синеет сре­
ди раскормленных щек.
«Да ведь этой мой старый друг — Убайдаллах атТейми! — вспоминает Абу-Али, усмехаясь. — Опять я у
него стою поперек дороги. Но, видимо, мое существова­
ние не отбивает у него охоты покушать».
Легкое прикосновение руки повелителя прерывает
мысли ученого.
— Слушай!
Из-за тонкой занавеси, опущенной в конце зала, раз­
даются звуки лютни и чей-то молодой, звонкий, как ру­
чей, голос поет. Вслушавшись, Абу-Али узнает свои
стихи. Поистине эмир превзошел себя в оказанном уче­
ному внимании...
Но возраст и перенесенные испытания говорят свое.
Много чести — много усталости. А удел смертного —
это труд до последнего издыхания. Без сожаления
оставляет Абу-Али затянувшийся пир, чтобы с утра на­
чать обычную трудовую жизнь.
Проходит несколько месяцев, и вот уже течет она
здесь, в Исфагане-, в том же озарении светильника мыс­
ли, как это было в Бухаре, Хорезме, Несе, Нишапуре,
434

Рее, Хамадане — везде, куда скитания забрасывали
ученого.
— Рахмат, — тихо окликает своего слугу Абу-Али.
— Я, хозяин!
— Пора одеваться.
— У меня все готово.
В чуть брезжущем свете раннего утра Абу-Али
встает. Рахмат подает ему таз с прохладной водой. АбуАли моется, делает гимнастику, одевается.
На дворе уже рассвело. Начатая рукопись и чер­
нильница приготовлены заботливым Рахматом. Впере­
ди еще часа два до прихода учеников, которым препо­
дает Абу-Али. А утро — самое лучшее время для ра­
боты.
За эти два часа Абу-Али успевает написать целую
главу. Он весел, доволен и с воодушевлением начинает
беседу, лишь только сходятся ученики.
Сегодня она посвящена истории права, и Абу-Али
вдохновенно рассказывает ученикам о спартанце Ли­
курге и его законах. Завтра он будет говорить с
ними о музыке, а послезавтра, быть может, о звездном
небе...
Вместе с молодежью покидает он комнаты. *
У ворот дома, на полянке под тенью густых деревьев,
на скамьях, на камнях и просто на земле сидят сотни
людей, ожидающих его выхода.
Крестьяне, ремесленники, городская беднота, путни­
ки, пришедшие за многие десятки километров повидать
великого Абу-Али, — все ждут его с нетерпением.
Здесь калеки и больные, но здесь же и здоровые, кото­
рым нужно не лечение, а совет или помощь. Несколько
в стороне стоят люди познатнее: богатые купцы, поме­
щики, чиновники, которым не хочется смешиваться с
толпой, хотя они и знают, что Абу-Али ни для кого не
делает исключения, — все, кто обращаются к нему,
равны для него, будь то водонос или сановник. Абу-Али
в сопровождении Абдул-Вахида и двух-трех учеников
обходит ожидающих. Разбитая параличом девушка,
юноша с вывихнутым плечом, эпилептик, трясущаяся
от старости и голода старуха, старик, который уже пять
лет судится с соседом, брошенный на произвол судьбы
28*

435

чесоточный ребенок — все находят у Абу-Али внимание
и помощь...
Время приближается к полудню.
Из нижних окон дома Абу-Али, где расположены
кухни, слышен стук ложек, ножей, какие-то крики. Окно
внезапно открывается, и повар, огромный толстый тюрк
Дурды, с большим черпаком за поясом, истошно кри­
чит:
— Эй! Кто сегодня задумал пообедать? Подходи!
Всех угощаю!
Приглашение дважды повторять не приходится. Бед­
няки посетители бросаются к окну. Каждый день в
доме ученого готовят на всю эту огромную семью.
Абу-Али с учениками тоже садится обедать в тени
деревьев. После обеда надо ехать во дворец, к прави­
телю...
Абдул-Вахид день за днем продолжал свои бесхит­
ростные записи о жизни учителя: «...И он стал одним
из приближенных и доверенных Ала уд-Даула... Когда
эмир предпринял новый поход...»
— Чем ты занимаешься, мой друг?—услышал он
однажды у себя за спиной голос учителя и вздрогнул,
как пойманный на месте преступления подросток.
Ибн-Сина уже несколько минут как вошел в ком­
нату и читал через плечо ученика написанное им.
— Учитель, я продолжаю описание твоей жизни, ко­
торое ты сам начал, а затем бросил, — смущенно объ­
яснил Абдул-Вахид.
— Стоит ли тратить на это время?—На лице уче­
ного мелькнула мягкая улыбка. — Я не пророк Му­
хаммед! Это его жизнь правоверные должны знать во
всех подробностях. Но какой интерес увековечивать под­
робности жизни скромного ученого, который стоит бес­
конечно дальше от аллаха, чем его пророк?
— Но ведь ты сам начал... — смущенно произнес
Абдул-Вахид, — я думал, ты не будешь сердиться...
Абу-Али потрепал его по плечу.
— Я начал потому, что мне захотелось вспомнить
ту тропинку, по которой я шел в молодости. А тебе это
зачем?
— Шейх, то, что ты сделал для науки и человече­
436

ства, будет жить века. Быть может, через тысячу лет
потомки прославят твое имя и твои дела. Они захотят
знать, кто же был великий Абу-Али ибн-Сина, откуда
он родом, как он жил и работал, какие события были
в его жизни.
— Если это будет так, как ты говоришь, то когданибудь появятся люди, которые обо мне напишут на
основании моих книг и трудов.
— Но как тогда они узнают о том, что стиралось из
человеческой памяти веками?
— Они сами домыслят подробности, и если это ока­
жутся люди, которым будут дороги мои труды, их до­
мысел будет близок к действительности.
Эмир Ала уд-Даула делал все, чтобы прославиться
в качестве знатока и почитателя наук и искусств. У него
находили приют скитальцы — философы, математики,
медики, алхимики, астрологи. Но больше всего он бла­
говолил к Абу-Али.
Первый из первых, шейх-ур-раис, наставник уче­
ных, — таков был титул, полученный Ибн-Синой при
дворе Ала уд-Даула. Но это первенствующее положе­
ние среди сравнительно малознающих людей совсем не
льстило ему. Постоянно вспоминал он совместную ра­
боту с ал-Бируни в Хорезме, то недолгое время, когда
рядом с ним стоял не ученик, а соратник.
Очень редко доходили до Абу-Али сведения о вели­
ком хорезмийце, еще реже — его письма. Уже двена­
дцать лет, как ал-Бируни жил в Газне, при дворе сул­
тана Махмуда. Вызвав его для доклада о последних
днях хорезмшаха Ма’муна ибн-Ма’муна, султан так и
не отпустил его от себя. Изредка удавалось ученым пе­
реслать друг другу свои работы. Абу-Али передал с вер­
ным человеком первые три книги «Ал-Канона», а от
Бируни получил начало его замечательной работы об
Индии, которую тот писал все эти годы со времени того
похода султана, в котором ему пришлось впервые уча­
ствовать.
Абу-Али, как никто, понимал огромную ценность
этого труда, ему хотелось бы обсудить его со знающими
437

людьми, но таких нет вокруг него. Ученики, которых он
обучал, может быть, со временем оценят вклад ал-Бируни в науку, но сейчас ум их молод и незрел.
Но все же отсутствие друга и сподвижника не об­
рекало Абу-Али на полное одиночество. С первого же
дня приезда ученого в Исфаган Ала уд-Даула отдал
приказ всем ученым, законоведам, философам в пят­
ницу ночью собираться в его дворце для чтений и дис­
путов. Сам Ала уд-Даула постоянно присутствовал на
этих собраниях и, не стесняясь, спрашивал ученого о
том, что ему оставалось непонятным.
— Я обращаюсь к такому же эмиру, как я сам, —
говорил правитель, посмеиваясь. — Абу-Али — повели­
тель ученых, как я — повелитель простых смертных...
Абу-Али кланялся, слушал любезности Ала удДаула, но не верил им. Он на долгом опыте убедился,
что это одни слова. Эмир никогда не откажется от сво­
ей власти над ученым, как и над простым смертным.
На одном из собраний Абу-Али прочитал выдержки
из философского справочника, который он начал писать
на своем родном языке дари, на том языке, на котором
говорило все население Исфагана и его правитель. Ала
уд-Даула был польщен и обрадован. Арабский язык
знал он посредственно, это затрудняло понимание им
научных вопросов. А сейчас, с помощью справочника,
он, пожалуй, сможет понимать все тонкости разногла­
сий в философских спорах, сможет и сам ввернуть коекакие свои замечания.
Как было не ценить такого придворного!.. Но АбуАли писал на дари не в угоду эмиру, а для того, чтобы
его труды были доступны более широкому кругу лю­
дей. Даже среди его исфаганских учеников было не­
сколько человек, слабо знавших арабский и вместе с
тем стремившихся к науке и подававших большие на­
дежды.
Начиналась осень. Теплая, сухая, наполненная за­
пахами яблок, винограда, вянущей листвы.
В первую же пятницу после возвращения эмира из
очередного похода Абу-Али собрался во дворец не­
сколько раньше, чем обычно. Он выехал из дому, пока
еще было светло, в сопровождении Рахмата. Обе лоша­
438

ди медленно зашагали вдоль длинной пустынном
улицы.
Из-за ближайшего поворота навстречу им появился
всадник и придержал коня, почтительно кланяясь АбуАли.
— Ты не узнаешь меня, Хусейн?—спросил он ти­
хо и, обратившись к спутнику ученого, продолжал: —
И ты, Рахмат, навсегда забыл меня?
Абу-Али и его слуга внимательно всмотрелись в
лицо всадника. Ему было лет пятьдесят. Окладистая
русая борода говорила о том, что он чужеземец, тем
удивительнее была его чистая, правильная речь.
Абу-Али отрицательно покачал головой. Среди
его знакомых не было никого, похожего на этого всад­
ника.
Тогда тот добродушно улыбнулся и шутливо ска­
зал:
— Еще бы вам меня узнать! Тридцать с лишним
лет прошло с тех пор, как моя рука оставила на тебе,
Рахмат, вот этот шрам под глазом!
— Так ты Якуб! —закричал Рахмат, подъезжая
вплотную к старому товарищу и хлопая его по плечу. —
Здорово же ты вырос!
Так неожиданна оказалась эта встреча пожилых
усталых людей, помнивших дни общей юности. Они
внимательно разглядывали друг друга, пытаясь сыскать
под слоем лет следы знакомых черт и с трудом находя
их. Перед мысленным взором Абу-Али мгновенно воз­
никло смеющееся личико сестры Якуба — Мариам.
— Где же твоя мать, наша няня Софиас?—спро­
сил он.
— Умерла лет десять назад.
— А Мариам? —чуть дрогнувшим голосом прогово­
рил Абу-Али. — Жива она? Замужем? Где живет?
— Мариам в Мерве, там же, где и я. Ты спраши­
ваешь, замужем ли она?—Якуб засмеялся. — Да она
перед моим отъездом выдала замуж внучку. Муж ее
купец, но дела его идут плохо. Я помогаю ей, чем могу...
Ну, простите меня, друзья, я покидаю вас. Мой кара­
ван сейчас уходит. Я не хотел быть назойливым, Ху­
сейн, и не шел к тебе во дворец, ждал здесь. Старый
439

знакомый как старое платье — сброшено и никогда не
понадобится. Прощайте!
— Мне не хочется прощаться с тобой, Якуб! Дай
слово, что когда приедешь опять в Исфаган, то придешь
ко мне! А сейчас потерпи минуту. — Абу-Али тороп­
ливо отвязал от пояса тяжелый кошелек. — Отдай это
Мариам, — сказал он и, внезапно сняв с пальца кольцо
с изумрудом, бесценный подарок Ала уд-Даула, протя­
нул и его. — Это отдай тоже...
— Не опоздаем ли мы во дворец, о достопочтенный
и мудрый Абу-Али?—раздался сзади чей-то вкрадчи­
вый голос.
Оглянувшись, ученый увидел неслышно подъехав­
шего Убайдаллаха ат-Тейми.
— Да, пора спешить, — сухо ответил он и, крик­
нув: — Прощай, Якуб! —тронул лошадь.
С неприятным чувством приближался он ко двору
повелителя.
«Видел ли этот проныра, что я отдал кольцо повели­
теля? И когда он воспользуется случаем устроить мне
гадость?» — с тревогой думал Абу-Али.
Подъезжая к воротам, он отстал немного и шепнул
Рахмату:
— Возвращайся домой, сложи рукописи, книги и ве­
щи, отдай их Абдул-Вахиду и собирайся со мной в до­
рогу.
Рахмат понимающе кивнул головой, а Абу-Али про­
ехал следом за Убайдаллахом в дворцовые ворота.
Когда после бурных ночных споров и обильного
ужина приглашенные покидали дворец, с ученым неза­
метно поравнялся поэт Балами.
— Я должен тебя предупредить, уважаемый АбуАли,— шепотом сказал он. — Повелитель, да будет
благословенно его имя, я сам слышал, говорил Убайдаллаху, что не видит у тебя на руке своего перстня,
а людей, которые не умеют ценить его подарков, он го­
тов убивать своими руками...
— Благодарю тебя, друг, — ответил Абу-Али, — я
не забуду твоей услуги.
«Перстень только придирка, — думал он по доро­
ге, — повелителю надоело делать вид, что он уважает

440

и ценит меня. Он, по-моему, давно уже ждет случая
показать мне свои зубы... Ну что же! Мне не привы­
кать к скитаниям! Они больше подходят мне, чем уни­
зительное положение опального царедворца. Как хорошо
бы уйти, исчезнуть, раствориться среди простых бедных
людей, жить с ними и для них! Но, увы, это невозмож­
но: меня всюду узнают, везде я против своей воли ста­
новлюсь заметным!»
Дома у Рахмата все уже было готово в дорогу.
Снова на плечи великого ученого, привычно легкого
на подъем, надето скромное дорожное платье, снова он
беглец, бездомный скиталец, на рассвете покидающий
город...
Абу-Али недолго пробыл в Рее, куда направил свои
стопы его верблюд. Повышенная настороженность уче­
ного оказалась на этот раз излишней. Она объяснялась
горьким опытом общения с эмирами. Но деспотичный
Ала уд-Даула, быть может, ни к кому не относился
так доброжелательно, как к Ибн-Сине, он успокоился
только тогда, когда с почетом вернул ученого к себе в
Исфаган.
Идут годы. Все больше растет слава Абу-Али алХусейна ибн-Сины. Все шире расходятся по всему во­
сточному миру его замечательные книги, воспитываю­
щие новые поколения образованных людей. У него есть
ученики и почитатели в Багдаде, Дамаске, Египте. Уче­
ные стекаются в Исфаган со всего Среднего Востока
послушать шейха-ур-раиса. Ему пишут, посылают ру­
кописи, спрашивают советов. Он приносит славу малень­
кой стране, давшей ему приют.
Эмир Ала уд-Даула понимал это. Ни разу ни в чем
не упрекнув ученого, он неизменно благоволил к нему
и окружал заслуженным почетом.
Но гораздо больше радовало Абу-Али другое. Ала
уд-Даула постепенно начинал понимать настоящую цен­
ность науки. Он с готовностью поддерживал начинания
Абу-Али, поручал ему серьезные, большие работы, в
глубине души, может быть, рассчитывая на то, что они
прославят еще больше Исфаган, а заодно и его самого.
441

Его наследник, ставший учеником Абу-Али, участвовал
во многих замыслах и работах ученого. Он занимался
в лаборатории, созданной Ибн-Синой, помогал ему, ко­
гда эмир поручил Абу-Али проварку старых календа­
рей. Это было большое дело. Для наблюдений за
звездами, с целью составления новых календарных таб­
лиц, в саду дворца по плану ученого выстроили обсерва­
торию. С помощью Абдул-Вахида Абу-Али создал та­
кие точные наблюдательные инструменты, каких не
было еще ни у одного астронома.
Досаждали только походы. Абу-Али никак не мог
примириться с войной, с завоеваниями, никогда не ждал
от них ничего доброго. В этом он старался убедить и
правителя, но тщетно. Тем тяжелее ему было всякий
раз прерывать свою научную работу и сопровождать
Ала уд-Даула.
К тому же годы скитаний и напряженного труда
начинали сказываться на здоровье. Абу-Али было уже
за пятьдесят, по утрам он видел в отполированном
металле зеркала бледное утомленное лицо с сединой на
висках и отеками под глазами. Стан его понемногу
становился тучным.
Иные походы, будучи навязаны обстоятельствами,
приносили много испытаний. Так произошло после
смерти старой приятельницы Абу-Али — правительни­
цы Рея Сайиды. Словно бы только этого и ожидая,
султан Махмуд быстро подвел свои войска к Рею и
прочно присоединил его к своим владениям. Положение
Исфагана сразу же осложнилось. Абу-Али приходилось
напрягать весь свой жизненный опыт и способности,
чтобы помочь Ала уд-Даула поддерживать хорошие от­
ношения с Мас’удом, сыном Махмуда, — наместником
Рея. И все же воинственный Мас уд, предприняв поход
на Исфаган, занял его. Все это произошло так внезапно,
что успели покинуть город только эмир и ближайшие
его советники. Даже семьи их остались в Исфагане, в
том числе часть семьи самого правителя и его сестра —
красавица Заира.
Ала уд-Даула с приближенными заперся в крепости.
Они сидели там, ожидая ответа от Мас уда на письмо,
сочиненное Абу-Али. Ученый вложил в него все свое
442

знание человеческой души и слабостей тщеславного
Мас уда. В ответ Ала уд-Даула получил сообщение, что
Мас’уд женится на Заире и по этому случаю возвра­
щает ее брату исфаганский престол.
Сравнительно /покойно минули следующие два
года. Но вот в Исфаган пришли вести о смерти султана
Махмуда. Смерть султана, постоянно стремившегося
быть покровителем Абу-Али и так осложнявшего его
жизнь, совсем не обрадовала ни правительство Исфагана, ни самого Абу-Али. Она только внесла лишние
беспокойства. Мас’уд наследовал отцу, становился сул­
таном Газны, а наместником Рея назначил Абу-Сахля
Хорасанского — дурного соседа, более заинтересованно­
го в завоевании Исфагана, чем в поддержании с ним
добрых отношений.
Все чаще и чаще происходили стычки исфаганских
войск с газнийскими, пока наконец войска Сахля не
ворвались в город.
Смятение и ужас охватили исфаганцев. Никем не
сдерживаемые гулямы жгли дома, грабили жителей, рас­
таскивали лавки, громили базар. Правительство и
богачи скрылись из города, имущество их попало в
руки победителей.
Через некоторое время оправившиеся от первого ис­
пуга исфаганские войска внезапным ударом выбили
противника из города и из страны. Исфаган был очи­
щен, он мог приступить к восстановлению. Но какое
бедствие испытал народ! Как разорены были жители!
Дом Абу-Али разграблен так же, как и другие. Все
имущество расхищено. Но главное — погибли книги,
рукописи, которых никому и никогда не повторить.
На этот раз беда была непоправимой. Абу-Али уже
не мог утешаться любимой поговоркой: «Не та беда,
которую можно исправить деньгами». Такую беду ника­
кими деньгами не исправишь...
Ученый подошел к своему дому. Как потухшие глаза
слепца, стояли пустые проемы окон. Он медленно во­
шел в двери, обошел одну за другой все комнаты. За­
навеси и ковры содраны, стенная живопись закопчена
до неузнаваемости, на полу грязь, сено, камни. В углу
валяется один из сундуков, где хранились книги, он
443

открыт и сломан. Сломаны и все остальные помещения,
где лежали рукописи и книги. Абу-Али, сгорбившись,
как старик, стоит у притолоки своей рабочей комнаты.
У него еще таилась какая-то надежда, что он найдет
хотя бы отдельные листы последней своей работы, в
которую им вложены все силы его зрелого, умудренного
годами и опытом ума, — «Китаб-ул-инсаф» — «Книги
справедливости». Но ничего нет. Плоды многолетнего
упорного труда исчезли. Только легкий ветер гонит по
двору «бгорелые обрывки бумаги.
Постарев на десять лет, выходит Абу-Али из дому.
Никакие слова сочувствия, которые пытается сказать
ему Рахмат, не могут сгладить утрату. Слишком много
души было отдано работе над этой последней руко­
писью...
Опять это щемящее чувство одиночества. Абу-Али
недоумевает — откуда оно? Разве не окружен он всегда
людьми? Разве нет у него преданных друзей, любящих
учеников? Разве это не восполняет все утраты имуще­
ства, даже, наконец, рукописей?.. И внезапно давно со­
зревшая в глубине сознания мысль озаряет мозг. Он
слишком далеко ушел вперед от своего времени. Рядом
с ним никого нет, кто выхватил бы из его рук горящий
факел знания и продолжал бы освещать путь следую­
щим поколениям. Ученики, как ни старался он поднять
их до себя, не оправдали его надежд. Только один Джа­
фар мог бы стать преемником его, но он далеко. А кру­
гом так много недругов! Чалмбносцы с их невежествен­
ным теологическим бредом, суфии с их изуверским мра­
кобесием, лжеученые, астрологи, алхимики — все они
жалкие недоучки, все они сплотились против него, что­
бы вырвать из рук и затушить огонь, который должен
гореть, освещая путь человечеству Все они, как совы,
боятся света и жаждут тьмы. Его смерть будет для них
победой.
Мысль о смерти, которая почему-то все чаще и
чаще приходит на ум Абу-Али, снова просыпается
в нем.
Но он гонит ее. Нет, он еще крепок, он еще стойко
сопротивляется болезням.
444

Однако и это крепкое здоровье поддается.
С самого утра Абу-Али плохо себя чувствует. Опять
боли в желудке и одышка.
«Годы дают себя знать! Пятьдесят шесть лет — не­
ужели это старость?—думает он грустно. — Так мало
сделано и так мйого задумано, что не хочется даже ве­
рить, что смерть близка, что она почти у самого по­
рога».
Словно в подтверждение его мыслей, снова начи­
наются резкие колющие боли.
Грелки, припарки — все это делает ему молодой ста­
рательный врач. Но около ученого нет Абдул-Вахида —
он уехал в поход с повелителем. Абу-Али не особенно
доверяет приставленному к нему ученику и другу ста­
рого Убайдаллаха ат-Тейми, но делать нечего, прихо­
дится терпеть. Хорошо еще, что за каждым движением
врача внимательно следит старый ворчун Рахмат. А тут
еще, как на грех, гонец привез приказ эмира Ала удДаула выезжать к нему в Айзедж.
Закрыв глаза, Абу-Али вспоминает все лекарства и
те смеси из них, которые могут ему помочь. Рахмат по­
лучает распоряжение кормить его главным образом сы­
рым яичным белком, выбросить все лекарства нового
доктора и подать из рабочей комнаты синий сосуд с
жидкостью.
Врач недоволен распоряжениями Абу-Али — Убайдаллах учил совсем не так лечить желудочные заболева­
ния. Но спорить с великим медиком не приходится. Че­
рез четыре-пять дней Абу-Али поправляется настолько,
что выезжает на зов повелителя. Однако в дороге его
сваливает новый припадок, настолько сильный, что у
него уже не хватает сил следить, чем и как его лечат.
А врач, помня наставления своего учителя, вводит в же­
лудок ученого вдвое больше семян сельдерея, чем нуж­
но, и еще усиливает этим кишечные изъязвления.
Так странно представить себе Абу-Али, этого боль­
шого, вечно деятельного человека, беспомощно лежащим
в маленькой низенькой комнатенке случайного каравансарая. Он, всю жизнь делавший столько добра, такой
отзывчивый к другим, в страшных мучениях лежит те­
перь среди равнодушных и чужих людей. Как печально
445

сложилась жизнь1 Ученики либо уехали из Исфагана,
либо находятся сейчас в походе вместе с эмиром, брат
Махмуд — в Хамадане. Молодой врач, приставленный
к ученому, разделяет неприязнь своего учителя Убайдаллаха ат-Тейми к Абу-Али, вороватые слуги не ждут
его выздоровления, а Рахмат, единственный преданный
человек, все время бегает по поручениям врача.
Абу-Али делается все хуже. Боли усиливаются.
— Надо дать ему опий, — говорит врач одному из
слуг и лениво капает в чашу черную густую жидкость.^—
Десять или пятнадцать — это не важно, — замечает он,
когда падают лишние капли, и, передав сосуд слуге, вы­
ходит из комнаты.
Тот, недолго думая, капает еще.
— Двадцать или тридцать — это тоже не важно, это
даже лучше, скорее помрет... — бормочет он и входит к
Абу-Али.
Однако силы ученого еще не сломлены. Они спра­
вились с ядом. Окружающие безучастно молчат. Один
Рахмат, чувствуя заговор равнодушия, недоброжела­
тельства и подлости, создавшийся вокруг его хозяина,
самовольно увозит его в Исфаган.
Вернувшийся из похода Ала уд-Даула застает уче­
ного лежащим в постели, но по-прежнему деятельного и
погруженного в научные работы.
С повелителем появился и Абдул-Вахид. Абу-Али
как будто бы начинает понемногу выздоравливать. Во
всяком случае, когда повелитель собрался в начале лета
в захваченный им Хамадан, Абу-Али едет его сопро­
вождать. Но опять по дороге его укладывает в постель
припадок.
Прекрасным летним утром въехал в Хамадан побе­
дитель— Ала уд-Даула в сопровождении великолепной
свиты. А вечером, когда все улицы города были залиты
светом костров, факелов, плошек, когда ревели в честь
завоевателя карнаи, четверо рабов внесли в город па­
ланкин с безнадежно больным ученым.
Проститься с умирающим пришли все, кто его знал
в Хамадане. Брат Махмуд стоит у его постели, держа
руку больного.
Но последние поручения Абу-Али дает не ему, а
446

старому своему слуге, другу и спутнику, знающему его
жизнь лучше всех других.
— Тебе, милый мой* друг Рахмат, поручаю я испол­
нить мою просьбу, — говорит Абу-Али рыдающему ста­
рику.— Отпусти рабов, дав им денег, а остальное иму­
щество, кроме того, что я оставил тебе, раздай бедня­
кам. Но торопись! Я хочу умереть нищим и свободным.
— Что приготовить для тебя, шейх? — в отчаянии
спрашивает Абдул-Вахид, все еще не теряющий веры во
всесилие врачебного искусства учителя. — Какое тебе
дать лекарство?
Но ученый лишь слабо машет рукой.
— Раз хозяин, ведающий управлением тела, с рабо­
той не справляется, лечиться бесполезно... — говорит он.
А потом, собравшись с силами, произносит шепотом,
с легкой усмешкой на худом обтянувшемся лице:
От праха черного и до небесных тел
Я тайны разгадал мудрейших слов и дел.
Коварства я избег, распутал все узлы,
Лишь узел смерти я распутать не сумел... 1

Над тем, чтобы распутать этот узел, ученые бьются
не одно тысячелетие. И все же он до сих пор не распу­
тан. Но вечной будет признательность людей к тому,
кто на заре нашей культуры всю свою жизнь посвятил
борьбе с болезнями и смертью, кто отдал все силы пыт­
ливого ума овладению знанием и передаче этого знания
последующим поколениям, кто жил в бурную и жесто­
кую пору, сумев поднять и сохранить высокие идеалы
гуманизма.
В Хамадане в 1952 году, в дни, когда весь мир от­
мечал тысячелетие со дня рождения Абу-Али ибн-Сины,
над его скромной могилой воздвигнут новый мавзолей,
говорящий о том, что до сих пор человечество хранит в
своей благодарной памяти образ замечательного ученого,
прославленного во всем мире под именем Авиценны.
1 Перевод С. Липкина.

Ташкент, 1942,—Москва, 1954

ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть I. Бухара................
Часть II. Хорезм

5

.... 175

Часть III. Скитания .... 331

Смирнова-Ракитина
Вера Алексеевна

ПОВЕСТЬ ОБ АВИЦЕННЕ
И., „Советский писатель“,
1963, 448 стр.
Редактор К. С. Иванова

Худом. редантор В. В. Медведев
Техн, редантор М. А. Ульянова
Корректоры Л. А. Матасова
и В. Н. Стаханова

Сдано в набор 10)Х/ 1962 г.
Подписано в печать 19)111 1963 г.
Бумага 84\1 С8432. Печ. л. 14,0 (22,96)
Уч.-изд. л. 22,53. Тирам 75000 энз.
Заказ № 1714, Цена 78 коп.
Издательство Советский писатель,
Москва, К-9. Б. Гнездниновсний пер., 10

Типография им. Володарского
лепипграо, Фонтанна, 57

78 нол.