Умберто
НОБИЛЕ
КРАСНАЯ
ПАЛАТКА
воспоминания
о снеге
и огне
воспоминания
«еж
потно
Умберто
НОБИЛЕ
Умберто Нобиле (р. 1885 г.) —
известный итальянский конструктор
дирижаблей и полярный исследова-
тель. Свой первый, трансполярный
перелет он совершил на дирижабле
«Норге» в 1926 г., участвуя в экспе-
диции, возглавлявшейся знаменитым
норвежским полярным исследовате-
лем Руалом Амундсеном. В 1928 г.
Нобиле удалось, несмотря на пре-
поны, чинимые фашистскими властя-
ми, снарядить на средства частных
лиц и общественных организаций
вторую полярную экспедицию на ди-
рижабле «Италия». Дирижабль по-
терпел катастрофу. В спасательных
работах участвовали смельчаки из
многих стран, но решающую роль
сыграли советские полярники, ледо-
кол «Красин».
Фашистские власти Италии с по-
мощью специально подобранной ими
комиссии по расследованию причин
катастрофы свели счеты с Нобиле:
его признали виновным и вынудили
подать в отставку.
Scan Kreyder -10.10.2015
STERLITAMAK
Umberto Nobile
LA TENDA
ROSSA
memorie di neve e di fuoco
Milano 1970
Умберто
НОБИЛЕ
К РАС НАЯ
ПАЛАТКА
воспоминания
о снеге
и огне
Вступительная статья и редакция
доктора географических наук,
проф. А. Ф. ТРЕШ НИКОВА
Издательство «Прогресс». Москва 1975
Перевод с итальянского Ю. А. ДОБРОВОЛЬСКОЙ
Редакция литературы по истории
10605-453
Н 006(01)-75
© Перевод на русский язык
«Прогресс», 1975
64-75
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
Эта книга, уважаемый читатель, автобиографическая
повесть выдающегося итальянского конструктора дири-
жаблей и полярного исследователя Умберто Нобиле, на-
писанная им в 1967 году.
Советские читатели знают Нобиле как начальника
известной полярной экспедиции на дирижабле «Италия»
в 1928 году. Катастрофическая гибель дирижабля в Арк-
тике и события, разыгравшиеся при спасении участников
экспедиции, привлекли тогда внимание широких кру-
гов общественности во многих странах мира. С тех пор
прошло 46 лет. За эти годы в полярных странах было
много трагических и героических событий, более круп-
ных и не менее драматических, однако о событиях, свя-
занных с воздушной экспедицией на «Италии», продол-
жаются споры, пишутся статьи, книги и снимаются ху-
дожественные фильмы. Совсем недавно на экранах мира
демонстрировался цветной художественный советско-
итальянский фильм «Красная палатка».
Хотя этот фильм художественный и в нем много вы-
думано и присочинено его авторами, на что, безусловно,
они имели право, назвав фильм «художественным», «о
они рискнули назвать героев этого фильма подлинными
именами людей, многие из которых живы и поныне и яв-
ляются участниками событий, имевших место в дейст-
вительности. Это прежде всего сам начальник экспеди-
ции Умберто Нобиле. Ему сейчас 90 'лет. Свою автобио-
графическую книгу, написанную .несколько лет назад (в
1967 году), он назвал так же, как назван художествен-
ный фильм — «Красная палатка».
В своей книге Нобиле уделяет много внимания экс-
педиции на дирижабле «Италия», но он описывает так-
© Издательство «Прогресс», 1975.
5
же свою жизнь до этой экспедиций й После нее. Мало
кто из советских читателей знает, что Нобиле после дра-
матических событий 1928 года в 1931 году участвовал
в советской полярной экспедиции на ледоколе «Малы-
гин», а затем работал в Советском Союзе до 1936 года
консультантом Дирижаблестроя. После второй мировой
войны, в 1946 году, он был избран в Италии депутатом
в Учредительное собрание по списку Итальянской ком-
мунистической партии как независимый.
Еще в юные годы Нобиле влекло к идеям социализ-
ма, а после того, как он испытал на себе всю мерзость,
коварство и бесчеловечность фашистского строя, он про-
никся симпатией к людям другого лагеря — коммуни-
стам. В этой связи следует вспомнить об отношении фа-
шистского правительства к экспедиции на «Италии». В
письме к читателям журнала «Смена» 1 в конце 1972 го-
да Нобиле писал:
«...политический режим, господствовавший в то время
в моей стране, режим, возникший на насилии и 15 лет
спустя приведший страну к краху, задушил правду об
истории экспедиции, прибегнув к обману, коррупции, к
самым низким интригам, с тем чтобы опорочить начи-
нание. В результате фашистской пропаганды экспедиция
предстала в глазах всего мира в совершенно искажен-
ном свете».
В дальнейшем большое влияние на Нобиле оказа-
ли жизнь в Советском Союзе и общение с советскими
людьми. Об этом свидетельствуют строки Нобиле в дан-
ной книге:
«В России меня особенно интересовал грандиозный
переворот в жизни и сознании людей, Октябрьская рево-
люция. Я находился под обаянием этой атмосферы на-
каленных страстей, где все силы, все помыслы были на-
правлены на строительство нового общества, основанно-
го на тех самых идеалах, которыми я увлекался в юно-
сти. Какое великое дело — открыть перед молодежью,
юношами и девушками независимо от их социального
происхождения все пути, тем самым создавая, если
можно так выразиться, огромный заповедник новых сил,
свежей энергии, в котором страна могла щедро черпать
ресурсы, необходимые для прогресса во всех областях
науки, искусства, техники, спорта!»
1 Журнал «Смена», 1973, Xs I, стр. 25.
И наконец, сравнение жизни в Советском Союзе и в
США, куда Нобиле уехал из Италии вскоре после воз-
вращения из СССР и где он прожил с 1939 по 1944 год,
еще более укрепило его симпатии. Вот что он пишет об
этом: «Какой парадоксальный контраст составляли со-
ветское ’ общество, проповедующее материализм и в то
же время восхваляющее и прививающее духовные цен-
ности, и американское общество, хоть и основанное на
великих идеалах Линкольна, но практически оценива-
ющее человека не по уровню культуры, а по количеству
имеющихся у него денег, неважно каким образом добы-
тых!»
Но вернемся к 1946 году, к выборам в Учредитель-
ное собрание. За кандидатуру Нобиле в Учредительное
собрание боролись и христианские демократы, но их не-
честные махинации и уловки не понравились Нобиле и
он отверг их предложение, хотя это впоследствии стоило
ему исключения из состава членов папской академии
наук. Итальянские коммунисты не ставили никаких
условий Нобиле, не требовали от него изменения обра-
за мыслей или ограничения дружеских связей с буржу-
азными деятелями послевоенной Италии. Поддержи-
вая кандидатуру Нобиле в Учредительное собрание, они
лишь хотели, чтобы он высказался в пользу республи-
канской формы правления, что соответствовало
его убеждениям. Об этом говорит и письмо к Нобиле
Пальмиро Тольятти, датированное 18 апреля 1946
года:
«Я очень рад Вашему решению, свидетельствующему
о том, что Вы сумели побороть предрассудки, которые,
к сожалению, еще так живучи и так вредят делу воз-
рождения нашей страны, ее политическому и морально-
му единству. Мы гордимся тем, что в наших списках
стоит имя человека, который прославил страну своим
талантом, своим трудом, своим мужеством...»
В этой книге Нобиле приводит письмо Пальмиро
Тольятти полностью. Правда. Нобиле не был и не стал
коммунистом. В 1948 году Учредительное собрание за-
кончило свпю деятельность, были объявлены выборы в
новый парламент, но от предложения выдвинуть вновь
свою кандидатуру Нобиле отказался. Он занялся снова
научными исследованиями в области воздухоплавания.
Но он сохранил и в последующие годы симпатии к ком-
мунистам.
7
«В глубине души мне было приятно констатиро-
вать,—пишет Нобиле, — что у коммунистов в отличие от
других партий не было интриг. Личные интересы всегда
подчинялись интересам коллективным, и эта дисциплина
мне импонировала».
Много страниц в этой книге уделено описанию опе-
раций по спасению двух групп воздухоплавателей после
аварии дирижабля «Италия»: одной, оказавшейся на
дрейфующей льдине к северо-востоку от Шпицбергена в
красной палатке, и второй, унесенной к востоку с обо-
лочкой дирижабля. Сам Нобиле оказался в первой груп-
пе. Во время возвращения с Северного полюса на Шпиц-
берген дирижабль начал стремительно терять высоту.
Передняя гондола — рубка управления — ударилась о
лед и оторвалась от корпуса дирижабля. Удар был страш-
ной силы, гондола развалилась, и на лед были выбро-
шены десять участников экспедиции. Нобиле получил пе-
реломы руки и ноги, Мальмгрен был контужен в плечо,
у Чечони сломана нога, а моторист Помелла погиб. Ос-
тальные шесть человек получили лишь ушибы. Потеряв
гондолу, дирижабль взмыл вверх и улетел на восток
с остальными шестью участниками полета. Это была
так называемая группа Алессандрини.
После падения Нобиле сразу пришел в себя, посмот-
рел вверх и увидел, как дирижабль, осев на корму, го-
нимый ветром, удаляется на восток.
Что явилось причиной катастрофы, никто не знает до
сих пор.
Этого не знает и Нобиле. Может быть, один из кор-
мовых газовых клапанов вследствие обледенения не за-
крылся плотно и произошла быстрая утечка газа, а мо-
жет быть, лопнула одна из стальных труб остова кормы
и продырявила оболочку. Эти предположения Нобиле
так и остаются лишь предположениями. Основную часть
дирижабля и улетевших с ней шесть человек так и не
обнаружили. Точное место катастрофы вследствие пло-
хой погоды и ошибок в радиопеленгах вспомогательного
итальянского судна было неизвестно. К счастью, на лед
выпали не только палатка и часть продовольствия, но и
коротковолновая радиостанция. Правда, только через
много дней настойчивых передач сигналы SOS были
услышаны в селе Вознесенье-Вохма Архангельской об-
8
ласти радиолюбителем Шмидтом, а йотом И раДисТаМИ
вспомогательного судна «Читта ди Милано».
Сразу же, как только разнеслась весть о катастрофе,
на поиски людей, попавших в беду, были снаряжены
спасательные экспедиции из разных стран. Советский
Союз одним из первых начал спасательные операции,
послав в район катастрофы самые мощные в то время
ледокольные суда: «Красин», «Малыгин», «Г. Седов».
На борт ледоколов были взяты самолеты, и лучшие
летчики того времени Б. Г. Чухновский (здравствующий
и поныне), М. С. Бабушкин и их экипажи совершили
много поистине героических полетов в Арктике в поис-
ках попавших в беду людей.
Экспедиция под руководством Р. Л. Самойловича на
ледоколе «Красин» спасла всех оставшихся в живых лю-
дей первой группы, за исключением самого Нобиле, ко-
торого ранее вывез со льдины шведский летчик Лунд-
борг. Читатели хорошо знают о подвиге советских лю-
дей в этой эпопее, об этом написано много статей
и книг.
Вторую группу, группу Алессандрини, так и не на-
шли. Первыми прекратили поиски итальянцы, а затем
и другие, все, кроме советских людей. После спасения
первой группы ледокол «Красин» ушел в Норвегию для
ремонта полученных во льдах повреждений, а затем снова
вернулся в Арктику в предполагаемый район падения
основной части дирижабля. «Красин» плавал до поздней
осени 1928 года, он прошел на север от Шпицбергена
и достиг рекордной по тому времени широты свободного
плавания — 81 градуса 47 минут северной широты на
20 градусов 31 минуту восточной долготы. С борта «Кра-
сина» в это второе плавание была обследована аквато-
рия между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа,
являвшаяся «белым пятном» на географических картах.
Выполняя обширный комплекс океанографических и ме-
теорологических наблюдений, участники советской экс-
педиции самым внимательным образом осматривали
ледяные поля и тщательно следили за каждым темным
пятном на них. В месте предполагаемого возможного
приземления второй группы итальянской экспедиции
лед за лето растаял, зыбь с открытой воды свободно
распространялась под молодым льдом. Даже если люди
и уцелели при посадке на лед, то, вероятней всего, они
утонули вместе с остатками дирижабля. Время было
упущено.
9
А ВеДЬ руководство экспедиции На «Красине», не-
смотря на существенные поломки корабля, хотело про-
должить поиски группы Алессандрини, и на это было
получено разрешение Советского правительства, при ус-
ловии если руководители итальянских спасательных опе-
раций пришлют два итальянских гидроплана, имевших-
ся на Шпицбергене, для обследования района с воздуха.
Но капитан Романья, получив указание фашистского
правительства Италии, отказался послать самолеты.
«Гак был утрачен благоприятный шанс выяснить судь-
бу пропавших и спасти тех из них, кто, возможно, был
еще жив», — пишет Нобиле в уже упоминавшемся пись-
ме к читателям журнала «Смена». Он заключает это
письмо словами: «На фоне этих гнусных поступков еще
ярче сверкает легендарный подвиг «Красина», подвиг,
который останется в анналах истории полярных иссле-
дований непревзойденным примером солидарности лю-
дей».
Поход ледокола «Красин» в 1928 году описан подроб-
но в книге начальника экспедиции Р. Л. Самойловича
под названием «На спасение экспедиции Нобиле», из-
данной четвертым изданием Гидрометеоиздатом в
1967 году.
При спасательных операциях экспедиции Нобиле по-
гиб экипаж французского самолета «Латам» и вместе с
ним знаменитый норвежский полярный исследователь
Руал Амундсен. Жизненные пути Нобиле и Амундсена
переплелись за два года до этого в связи с полетом на
дирижабле «Норге» от Шпицбергена на Аляску через
Северный полюс, и, к сожалению, эта встреча закончи-
лась враждой между ними.
Экспедицию на «Норге» и взаимоотношения с Амун-
дсеном Нобиле описывает в начале этой книги. Первым
взял в руки перо, отравленное ядом вражды, знамени-
тый норвежец. Первое время после перелета через Се-
верный полюс Амундсен воздерживался от резких пуб-
личных выпадов в адрес Нобиле. Начала этот спор бур-
жуазная пресса. Мелкие недоразумения между людьми,
неизбежные в трудной экспедиции, тем более людьми
разных национальностей, были преподнесены в буржуаз-
ной прессе как враждебные стычки между норвежцами
и итальянцами. Эти измышления со всей категорично-
стью опроверг сам Амундсен в книге о полете, опубли-
кованной вскоре после возвращения в Норвегию (<Den
Ю
Froste Flukt over Polhowet». Oslo, 1925—1926). Вот что
он писал по этому поводу:
«Наш полет возможно было совершить только при
величайшем дружелюбии, и мы заверяем вралей из за-
граничной сенсационной прессы, что более спокойного и
мирного места, чем «Норге» во время полета, никогда
не существовало. Да будет нам позволено заявить здесь
без околичностей и самым категорическим образом, что
за время всего полета мы ни разу не слышали ни одного
невежливого слова, не видели ни одной кривой физио-
номии. Да и каким образом можно было выбрать на ссо-
ры время? Один этот вопрос кажется нам вполне до-
статочным, чтобы повергнуть в прах все злостные из-
мышления такого рода» 1.
Появились многочисленные статьи, ставившие под со-
мнение руководящую роль Амундсена при перелете.
В них говорилось, что Амундсен был не более чем пас-
сажиром и наблюдателем, что Нобиле не только создал
дирижабль, но и умело провел его из Рима к Шпицбер-
гену, а затем и через Арктический бассейн.
Даже некоторые норвежские газеты вслед за италь-
янскими стали славословить Нобиле, умаляя заслуги
Амундсена.
Амундсен был человеком замкнутым и самолюбивым,
он был избалован славой, и поэтому ему было обидно,
что его ставят ниже неопытного новичка-полярника.
Ведь всю жизнь он стремился быть первым в полярных
делах. За короткое время Амундсен стал врагом Но-
биле. Через год в книге «Mitt liv som Polaforsker» (Os-
lo, 1927) 1 2 в главе VIII о трансполярном перелете на
«Норге» он рисует поведение Нобиле только черными
красками. Чешский физик Франтишек Бегоунек, участ-
ник экспедиции на дирижабле «Италия», хорошо знав-
ший Амундсена, в книге «Трагедия в Ледовитом океа-
не», изданной на русском языке в 1962 году Издатель-
ством иностранной литературы, говорит, что Амундсен
был несправедлив в своих резких отзывах о Нобиле. Он
пишет: «Это оттолкнуло от Амундсена многих почитате-
лей, в том числе и на его родине, в Норвегии» (страни-
ца 224).
1 Р. Амундсен, Первый полет над Северным Ледовитым
океаном, изд. Главсевморпути, 1936, стр. 267.
2 См.: Р. Амундсен, Моя жизнь, изд. Главсевморпути, 1936.
Да, Амундсен не был объективен в оценке Нобиле.
Но скажем прямо, и Нобиле не был вполне объективен
по отношению к Амундсену, как видно из этой книги.
И лишь героическая смерть Амундсена смягчила не-
приязнь Нобиле. «Амундсен периода «Латама», ринув-
шийся спасать потерпевший крушение экипаж «Италии»,
перечеркнул и для себя и для меня ту скверную главу
своей книги»,— пишет Нобиле.
Но вернемся к событиям того времени. Амундсен за-
мкнулся и упорно обходил молчанием планы итальян-
ской экспедиции. Лишь косвенно в своей книге «Моя
жизнь» он давал понять, что у Нобиле нет достаточного
полярного опыта, чтобы найти выход, в случае если ди-
рижабль потерпит аварию и участники экспедиции ока-
жутся на дрейфующих льдах.
26 мая 1928 года, на следующий же день после того,
как «Италия» замолчала, норвежское министерство обо-
роны созвало совещание специалистов для обсуждения
вопроса о помощи «Италии». Был приглашен и Руал
Амундсен. Руководить спасательными операциями было
поручено летчику Рисер-Ларсену (Рийсер-Ларсену).
Вскоре Рисер-Ларсен улетел на небольшом самолете-
разведчике на Шпицберген. Амундсену участвовать в
операциях не предложили. Это не могло не обидеть его.
Ведь не было человека опытнее его в полярных делах.
Однако то, что прямого предложения ему не сделали,
скорее всего, объяснялось тем, что всем было хорошо
известно его отрицательное отношение к Нобиле. Кроме
того, он высказал мнение, что следует послать большой
гидросамолет, а такого у норвежцев не было.
Но, что бы там ни было, Амундсен был не из тех,
кто может оставаться в стороне, когда люди попали в
беду. Он забыл о своих антипатиях. К тому же среди
экипажа «Италии» были люди, вместе с которыми он
летал на «Норге». Это были веселые итальянские пар-
ни, к которым Амундсен сохранил самые теплые чувст-
ва. Это был швед Мальмгрен, который еще до полета
на «Норге» участвовал в дрейфе «Мод» в Восточно-Си-
бирском море. Это был чешский ученый Бегоунек, кото-
рый с таким энтузиазмом изучал процессы, происходя-
щие в атмосфере Арктики. И Амундсен решил готовить
свою экспедицию, поручив своему другу летчику Дит-
рихсону подыскать подходящий гидросамолет. Дитрих-
сон такой самолет нашел. Это была летающая лодка
12
«Дорнье-Валь» последней модели. Но тут встал постоян-
ный проклятый вопрос: где достать деньги на покупку
самолета и экспедиционного снаряжения? Амундсен об-
ратился к своему американскому другу, миллионеру
Линкольну Элсуорту. Тот согласился дать деньги, но
предложенная им сумма составляла лишь четвертую
часть того, что требовалось.
От покупки самолета пришлось отказаться. Амунд-
сен обратился к своим соотечественникам через печать
с призывом вносить пожертвования на спасательную
экспедицию. Но времени было мало, а добровольные
взносы поступали туго. Предложение неожиданно при-
шло из Франции. Знаменитый летчик Рене Гильбо в это
время готовил самолет для полета через Атлантический
океан. Услыхав о катастрофе «Италии» и призыве Амунд-
сена, Гильбо предложил ему двухмоторный гидроплан
«Латам-47» и свой экипаж для спасения терпящих бед-
ствие. Амундсен телеграфировал согласие, и французы
тотчас вылетели. Уже сам по себе перелет из Франции
в Норвегию через Северное море был по тому времени
выдающимся событием. Вскоре пилоты Гильбо, Де Кю-
вервиль, радист Валетт и механик Брази предстали пе-
ред Амундсеном в Бергене, где была назначена встре-
ча, и доложили о готовности лететь дальше. Амундсен
решил стартовать из Тромсё.
18 июня самолет был готов лететь на север. В бен-
зобаки было залито 3400 литров бензина — этого долж-
но было хватить на 4 тысячи километров. Здесь к эки-
пажу присоединился летчик Дитрихсон. В 16 часов само-
лет поднялся со спокойной водной глади бухты, сделал
круг над Тромсё и полетел на север. В 17 часов 40 ми-
нут от радиста «Латама» поступил запрос на радиостан-
цию Ингей, вблизи Тромсё, о состоянии льдов в районе
острова Медвежьего. Это была последняя радиосвязь с
«Латамом». Запрашиваемые сведения были переданы,
но радист не сказал, зачем они нужны. Связь с само-
летом прервалась навсегда.
Прошли дни, недели. Никто не хотел верить, что
Амундсен погиб. Ведь он находил выход из самых труд-
ных положений. Все надеялись, все ждали, что несо-
крушимая воля и энергия помогут Амундсену выйти
победителем и на сей раз.
Шесть недель норвежский военный корабль «Нор-
деншельд», исследовательское судно «Микаэль Саре».
13
французский крейсер «Страсбург», советское экспедици-
онное судно «Персей» и множество самолетов вели по-
иски «Латама». Вылетая из Тромсё, Амундсен никому
не сказал о маршруте полета. Но тогда многие были
уверены, что «Латам» взял курс на восток, куда были
унесены остатки дирижабля с группой Алессандри-
ни. Когда ледокол «Красин», загрузившись углем в
Бергене, уходил на спасательные работы, со шлюпок
и моторных лодок норвежцы кричали советским моря-
кам:
— Спасите Амундсена! Верните нам нашего Амунд-
сена!
Вспоминая эту трогательную сцену, начальник экс-
педиции на «Красине» профессор Самойлович записал в
дневнике: «С волнением и грустью смотрел я на них
и прислушивался к этим печальным призывам. О, если
б это только от нас зависело!» Ч
По пути к Шпицбергену Самойлович приказал капи-
тану ледокола отвернуть поближе к острову Медвежь-
ему. «Мы шли по спокойному морю, делая по 11 с лиш-
ним узлов, и с каждым часом все ближе подходили к
тому району, где могла случиться катастрофа с Амунд-
сеном, — читаем мы в книге Самойловича. — Я дал
распоряжение зорко следить за поверхностью моря; это
было все, что мы в то время могли сделать. Ведь уже
прошло свыше десяти дней после того, как была полу-
чена последняя радиограмма с «Латама»2.
28 июня «Красин» прошел в виду острова Медвежь-
его. Свинцовые волны и угрюмые темные скалы ничего
не поведали советским морякам. 31 августа вечером ры-
баки норвежского судна «Бродд» недалеко от маяка
Торсвог выловили поплавок с надписью «Латам-47».
Значит, Руал Амундсен и его спутники погибли в вол-
нах Баренцева моря.
Как это произошло? Никто не знает.
И еще одно трагическое событие, связанное с экспе-
дицией на «Италии», интересует и волнует людей —
смерть шведского физика Финна Мальмгрена. Его судь-
•JU. JI W I.. ..I.IH.I J I'J • 111Щ1. wim
1	P. Л. Самойлович. На спасение экспедиции Нобиле, Л.,
Еидрометеоиздат, 1967, стр. 62.
2	Там же, стр. 70.
14
ба» пожалуй, самая загадочная и непонятная с тоЧкй
зрения здравого смысла и общечеловеческой морали.
Финн Мальмгрен — молодой шведский физик. В 1922
году он принял участие в экспедиции Р. Амундсена на
судне «Мод». Амундсен решил повторить дрейф «Фра-
ма» Нансена через Арктический бассейн. Как известно,
в конце прошлого столетия «Фрам», вмерзший во льды
в северо-восточной части моря Лаптевых, был вынесен
в пролив между Шпицбергеном и Гренландией. Тогда
Нансен, видя, что судно дрейфует южнее Северного
полюса, предпринял вдвоем с Иогансеном отчаянную
попытку пройти до полюса на собаках, но это оказалось
непосильной задачей. Они повернули на юг с 86-й па-
раллели и вышли на Землю Франца-Иосифа, где их по-
добрала английская экспедиция. Амундсен рассчитывал,
что если судно вмерзнет в лед восточнее того места, где
вмерз «Фрам», то оно продрейфует севернее — ближе к
Северному полюсу или прямо через него.
Но предположения Амундсена не оправдались. Судно
«Мод», вмерзнув в лед в северной части Чукотского мо-
ря, дрейфовало вдоль северной окраины Восточно-Си-
бирского моря и вышло из дрейфа через два года север-
нее Новосибирских островов. При дальнейшем плавании
через южную часть Восточно-Сибирского моря судно
встретило непроходимый лед и застряло у острова Че-
тырехстолбового, где простояло еще один год и в 1925 го-
ду пришло iB Ном на Аляске. Сам Амундсен в дрейфе
и зимовке не участвовал, он покинул судно и увлек-
ся воздушной экспедицией, намереваясь пролететь на
самолете с Аляски на Шпицберген через Северный
полюс.
Судном «Мод» командовал капитан Вистинг, а науч-
ную программу вели океанограф Харальд Свердруп и
геофизик Финн Мальмгрен. Научные труды этих ученых
стали потом классическими в области полярной гидро-
метеорологии. В частности, исследования Мальмгрена
по физике и термине морских льдов многие годы были
основополагающими.
Талантливого ученого и приятного человека Амунд-
сен пригласил участвовать в полете на «Норге». А потом
Мальмгрен соблазнился предложением Нобиле лететь
на «Италии». Что толкнуло шведского ученого в третий
раз испытать коварную полярную судьбу? Он пользо-
вался заслуженным уважением и славой в родной Шве-
15
ции, его избрали на должность приват-доцента универ-
ситета. Он был любим и собирался жениться на внучке
знаменитого шведского полярного исследователя Анне
Норденшельд. Но он был не только ученый, но и спорт-
смен. Его влекла романтика дальних странствий, жела-
ние еще раз сразиться с природой Арктики, собрать до-
полнительный научный материал об этой еще мало ис-
следованной области Земли. Благородное честолюбие:
быть первым в трудном и неизведанном деле и еще раз
пролететь над Северным полюсом. Это подтверждают и
слова Нобиле.
Описывая в этой книге свои чувства и состояние
спутников после сбрасывания над полюсом итальянско-
го флага и дубового креста, врученного папой Пием XI,
Нобиле отмечает, что он был благодарен, когда Мальм-
грен подошел к нему, пожал руку и сказал: «Немного
есть людей на свете, которые могут сказать, как мы, что
дважды побывали на Северном полюсе». Даже в наши
дни, когда на Северном полюсе побывали сотни людей
на самолетах, подводных лодках, когда над полюсом ле-
тают тысячи пассажиров на современных воздушных лай-,
нерах, эта точка все еще привлекает честолюбивых спорт-
сменов и они стремятся пройти туда на собачьих упряж-
ках, на механических санях и даже на лыжах с рюк-
заком за плечами, бросая свои дела и покидая люби-
мых. А в то время побывать на полюсе, да еще дважды,
было событием, сравнимым в наши дни разве что с по-
летами на Луну. Вот почему Мальмгрен полетел, пре-
небрегая даже тем обстоятельством, что его друг и ку-
мир Руал Амундсен был в жестокой ссоре с началь-
ником экспедиции на дирижабле «Италия».
При падении на лед Мальмгрен сильно ушиб плечо,
и его правая рука не действовала. В первые часы он
был в мрачном настроении и, как свидетельствует Но-
биле, даже хотел покончить с собой. Как все люди с по-
вышенным чувством ответственности перед собой и
людьми, он преувеличивал свою вину в постигшем их не-
счастье. Дело в том, что он как специалист интерпрети-
ровал прогнозы погоды, передаваемые для экспедиции
из бюро погоды в Тромсё. Когда дирижабль был в рай-
оне Северного полюса, был сильный южный ветер,
встречный в случае возвращения на Шпицберген. Ноби-
ле высказал мысль лететь в Канаду, к устью реки
Маккензи, где, по сообщениям радистов, была хоро-
16
шая безветренная погода. Но Мальмгрен отсоветовал,
так как, по его предположениям, в ближайшие часы ве-
тер должен был изменить направление и стать попут-
ным. Нобиле послушался совета и повернул воздушный
корабль к Шпицбергену. Ветер действительно изменил
направление, но после катастрофы. Был ли в такой сте-
пени виноват Мальмгрен, как он сам считал? Вот что
пишет в этой связи Нобиле: «Как бы там ни было, един-
ственное, что можно утверждать с уверенностью, — это
то, что первопричиной катастрофы была непогода. Мо-
жет быть, катастрофы удалось бы избежать, если бы мы,
прибыв на полюс, взяли курс, как я хотел, к устью Мак-
кензи, через район, где, по имевшимся у нас метеороло-
гическим данным, стояла безветренная погода. Потом
эта мысль очень мучила Мальмгрена. Я это понял два
дня спустя, 27 мая, когда он, лежа рядом со мной, из-
нывая от боли в руке, вдруг задал мне вопрос, не счи-
таю ли я, что все обошлось бы хорошо, если бы мы на-
правились к побережью Канады. И тут он мне признал-
ся, что, советуя мне возвращаться в Кингсбей, он руко-
водствовался не только своей уверенностью в том, что
ветер скоро изменит направление, но и желанием, кото-
рое высказали ему Мариано и Цаппи, вернуться в Ита-
лию до наступления лета, что было маловероятным, ес-
ли бы мы взяли курс к устью Маккензи. Сам Маль-
мгрен, задержавшись, не сумел бы прочитать намечен-
ный на август курс лекций в университете в Упсале».
Из приведенной выше цитаты вытекает, что в случае
полета в Канаду удалось бы избежать катастрофы. Для
такого утверждения нет необходимых оснований. В то
время не было метеорологических станций на обширном
Канадском арктическом архипелаге; и на более длин-
ном пути от полюса до Маккензи, чем от полюса до
Шпицбергена, могла встретиться еще более плохая по-
года. Хорошая погода на северном берегу Канады тоже
еще ни о чем не говорила: она могла испортиться за
долгий полет туда дирижабля. Там не было спаса-
тельных судов, причальных мачт. А катастрофа могла
произойти и на пути от полюса до канадского побе-
режья, где вообще невозможно было бы оказать какую-
либо помощь потерпевшим.
Анализируя этот эпизод с точки зрения наших сегод-
няшних знаний, думаю, что самым правильным решени-
ем было то, которое было принято, то есть возвращаться
17
йа Шпицберген. И Мальмгрен И катастрофе не ИИИоВат.
Кроме того, за командиром или начальником экспедиции
остается право принять свое решение, даже вопреки со-
ветам. Это в итоге: и утверждает Нобиле. Он пишет:
«Я не знал, что ему ответить. Мне не хотелось, что-
бы мой товарищ терзался, думая, что из-за своей на-
стойчивости он стал невольным виновником катастро-
фы. И я его успокоил, сказав, что он не виноват, что в
конце концов я мог и не последовать его совету». В по-
следующие дни Мальмгрен стал снова деятельным и
жизнерадостным. К лагерю пришел медведь, и Мальм-
грен, единственный из всех на льдине встречавший ое-
лых медведей ранее, убил его из пистолета.
Льдина сначала придрейфовала близко к небольшо-
му острову. Как потом выяснилось, это был остров
Фойн. Остров оыло видно в оинокль и даже простым
глазом, но потом ветер стал относить льды к юго-восто-
ку и остров исчез. Попытки связаться с внешним миром
по радио в течение недели успеха не имели. Многие
впали в отчаяние. Наиболее здоровые члены экспеди-
ции — старшие офицеры Цаппи и Мариано — разрабо-
тали план ухода из лагеря к земле пешком по льдам.
Когда они изложили этот план Нобиле, он сначала
воспротивился, так как желание наиболее здоровых лю-
дей покинуть раненых и больных показалось ему пре-
дательством. Но когда Мальмгрен поддержал эту идею,
то Нобиле сдался после мучительных сомнений. Было
решено, что пойдут к земле Цаппи, Мариано и Мальм-
грен.
Впоследствии многие осуждали Нобиле за то, что он
отпустил эту группу. Ведь он мог приказать прекратить
разговоры на эту тему вообще. Но я считаю эти обви-
нения безосновательными. Радиосвязи с внешним миром
не было, и надежда установить ее с помощью маломощ-
ного коротковолнового передатчика была минимальной.
Из переговоров базисного судна «Читта ди Милане» с
Римом, которые они ловили по рации регулярно, следо-
вало, что их будут искать совершенно в другом месте.
Приближалось лето, и лед таял, к тому же льдину с
лагерем сносило к юго-востоку в более теплые воды.
Во всяком случае, решение Мальмгрена идти к зем-
ле было продиктовано самыми лучшими чувствами —
попытаться дойти до земли, найти людей (он считал, что
на земле они встретят охотников или спасательные пар-
18
тии) и оказать помощь товарищам, оставшимся на льди-
не. Ведь вряд ли кто-либо упрекнул бы и Нобиле и
Мальмгрена, если бы группа дошла до берега и осуще-
ствила план спасения остальных. Правда, Мальмгрен
не исключал и печальный исход. Когда Нобиле в ходе
доверительной беседы с Мальмгреном попросил его вы-
сказать откровенно мнение о судьбе уходящих и остаю-
щихся, то он ответил, что, возможно, обе партии погиб-
нут. Но надежда должна жить в душе настоящего чело-
века, несмотря на полную безнадежность, а Мальмгрен
был настоящим человеком. Он надеялся. Когда вместе с
тройкой решил уходить четвертый — радист Бьяджи, то
Мальмгрен, по словам Нобиле, заявил, что, если Бьяд-
жи пойдет, он останется.
— Почему? — спросил Мальмгрена Нобиле.
Тот ответил:
— Я не могу вернуться в Швецию и сказать, что
бросил в беспомощном состоянии главу экспедиции и
еще одного раненого. Это не по-джентльменски. Нет.
Если Бьяджи уйдет, то я останусь. Ведь в нем ваша
единственная надежда на спасение.
Значит, Мальмгрен верил в спасение, несмотря на
безнадежность положения.
Бьяджи вскоре сам решил остаться, у него была
лишь минутная слабость. Вскоре его сигналы SOS сна-
чала услышал радиолюбитель из-под Архангельска, а
затем радист «Читта ди Милано». Бьяджи как радист
выполнил свою миссию отлично.
Трое ушли. Далее Нобиле в своей книге говорит об
их походе мало. Мальмгрен в пути погиб. Бегоунек в
своей книге «Трагедия в Ледовитом океане» определен-
но высказывает свои антипатии к Цаппи. Так Цаппи пе-
ред походом потребовал отдать уходящим половину па-
латки. Бегоунек расценивает это требование как невы-
полнимое и бессмысленное. Далее Цаппи уговаривал
единственного радиста Бьяджи покинуть с ними красную
палатку. И лишь категорический ультиматум Мальмгре-
на помешал этому.
Далее о походе по льдам троих мы знаем только
из рассказов Цаппи вскоре после спасения его и Мариа-
но советской экспедицией на ледоколе «Красин». Они
продвигались очень медленно, карабкаясь по тороси-
стым льдам и преодолевая разводья. У Мальмгрена бы-
ла плохая обувь, и в первые же дни похода он отморо-
19
зил правую ногу и шел с большим трудом. Однажды он,
переползая через торос перед полыньей, соскользнул с
его крутого склона и полетел прямо в воду. Отчаянным
усилием ему удалось выбраться на льдину, и, мокрый,
он с трудом продолжал двигаться за спутниками. Но
вскоре он заявил, что не может больше двигаться, и
просил итальянцев оставить его на льдине. Цаппи рас-
сказывал, что Мальмгрен отдал им свою долю продук-
тов и одежду, попросив выкопать ему в снегу яму, где
он собирался заснуть вечным сном. И итальянцы поки-
нули его. Это было 12 июня 1928 года, на двенадцатый
день пути. Они перебрались на другую, более прочную
льдину и отдыхали на ней 20 часов. После этого они
увидели Мальмгрена еще раз на соседней льдине. Он
стоял, опираясь на глыбу льда, около вырытой для него
ямы. Значит, он был не так еще бессилен. Но итальян-
цы не вернулись. Этот поступок Цаппи и Мариано до
сих пор не может найти оправдания. Впоследствии Цап-
пи, пытаясь объяснить этот поступок, ссылался на то,
что они пожертвовали Мальмгреном ради спасения ос-
тавшихся в красной палатке. И комиссия, созданная
фашистским правительством Италии, их оправдала, от-
метив, что они выполнили свой долг по отношению к
остальным.
Возмущение людей поступком Цаппи и Мариано бы-
ло тогда настолько сильным, что высказывалось мнение,
будто они попросту раздели его, отобрали у него про-
дукты и бросили. А некоторые даже высказывали совсем
чудовищное предположение, что они его съели. Во всяком
случае, даже если Мальмгрен просил бросить его и от-
дал им свою долю еды и одежды, то они не имели мо-
рального права выполнить его просьбу. Они обязаны
были подождать, пока он умрет. Итальянцы двигались
еще месяц по льдам, пока их не спасли красинцы. Ма-
риано был без сил, а Цаппи самостоятельно поднялся по
трапу «Красина», и вид его был не особенно истощен-
ным, а когда он раздевался, то снял с себя несколько
курток, сказав, что одна из них принадлежала Мальм-
грену. Высокомерие и эгоистическое поведение Цаппи
не могли не вызвать антипатий у советских людей на
«Красине».
Бегоунек в своей книге задает вопрос: «Как могло
случиться, что опытный полярник Мальмгрен погиб,
тогда как Мариано выдержал трудный поход? И почему
20
Мальмгрен, во всем такой обязательный и пунктуаль-
ный, не передал мои письма Цаппи?»
Нобиле обходит в своей книге эти обстоятельства
молчанием. Но уже один тот факт, что Цаппи по воз-
вращении в Италию под нажимом Бальбо изменил к
Нобиле отношение и высказывался в комиссии против
него, ясно говорит о том, что за человек был этот италь-
янский офицер. После экспедиции Цаппи сделал при
Муссолини блестящую карьеру: он «был назначен консу-
лом в Китае и дослужился до посла», как свидетельст-
вует в конце книги Нобиле. Цаппи умер в 1961 году. Ма-
риано тоже сделал карьеру, он был назначен Муссолини
префектом Палермо, а после высадки союзников в Си-
цилии ушел в отставку. Мариано, по-видимому, больше,
чем его спутника, мучила совесть: впоследствии он на-
звал своего сына именем Мальмгрена — Финн.
И наконец, последний вопрос этой истории, волную-
щий многих людей до сих пор и ставший «гвоздем» пси-
хологического настроя художественного фильма «Крас-
ная палатка».
Имел ли моральное право Нобиле первым покинуть
льдину при спасении? Прежде чем ответить на этот воп-
рос, сделаем краткий обзор происшедших тогда событий.
При ударе гондолы дирижабля об лед 25 мая 1928
года у Нобиле были переломы правой ноги и правой
руки, ушиблены голова и грудная клетка. При таких
тяжелых травмах он не потерял сознание и даже уви-
дел, по крайней мере он пишет об этом в книге, как
оболочка дирижабля улетела, гонимая ветром.
Этот драматический момент описывает Бегоунек
в своей книге «Трагедия в Ледовитом океане». Он пи-
шет:
«Люди, выброшенные на лед, с трудом поднимались
и стряхивали снег с лица и одежды. Только двое про-
должали лежать — Нобиле и Чечони. У обоих при па-
дении были сломаны ноги. Между тем облегченный ди-
рижабль носом вверх тяжело поднимался в хмурое не-
бо. Его оболочка покоробилась, место, откуда была вы-
рвана гондола, походило на разорванную грудь огром-
ной птицы. На мостике, у левого мотора, неподвижно,
словно изваяние, стоял Ардуино. Может быть, он раз-
мышлял: не спрыгнуть ли ему вниз, к своим друзьям?
21
Но времени для размышлений было мало. Дирижабль
быстро поднимался и через несколько секунд исчез в
низких облаках, унося с собой шесть человек».
При катастрофе убило моториста Помеллу. Он нахо-
дился в задней моторной гондоле, которая стукнулась
о лед первой, и ее оторвало. Вследствие этого облегчен-
ная корма поднялась и об лед стукнулась передняя,
командирская гондола. Помеллу нашли мертвым на
льду, неподалеку от обломков моторной гондолы. Он был
в сидячем положении со снятым с одной ноги ботинком.
Наружных ран на его теле не было. Мальмгрен полу-
чил сильный ушиб плеча. Остальные выброшенные на
лед отделались сравнительно незначительными ушиба-
ми, царапинами и испугом.
Вскоре на льдине были найдены палатка, продоволь-
ствие, радиостанция и другие вещи, выпавшие вместе
с людьми. Потом Мальмгрен убил медведя. Жизнь на
льдине стала налаживаться. Но в конце дня 30 мая трое-
ушли к маячившей на юго-западе земле, на льдине ос-
талось шесть человек, из них двое тяжелораненых —
Нобиле и Чечони. Они не могли двигаться. Каждый пе-
реживал трагедию по-своему. Но никто уже не верил
в спасение. Нобиле терзался мыслью, что он и Чечони
стали обузой для остальных здоровых людей. Связаться
с внешним миром по радио долго не удавалось. И в эти
дни он даже обдумывал план, согласно которому Виль-
ери, Трояни, Бегоунек и Бьяджи должны были оставить
его и Чечони на льдине, а сами попытаться дойти до
берега, если их льдина придрейфует близко к нему. Он
не сомневался, что итальянцы сделают так, как он ска-
жет.
И действительно, Трояни ответил, что он поступит
так, как прикажет командир. Но чех Бегоунек на воп-
рос, пойдет ли он к берегу, ответил: «Я не совсем пони-
маю, зачем вы задаете этот вопрос. Я прибыл сюда с
вами и только с вами уйду отсюда». Характерно, что,
находясь в таком, казалось, безнадежном положении,
Бегоунек возобновил свои исследования космических лу-
чей. Его прибор выпал из гондолы вместе с другими
вещами и оказался неповрежденным.
8 июня они наконец связались по радио с «Читта
ди Милано» и передали точные координаты своей льди-
ны. Хотя спасательные операции начались еще раньше,
но их собирались искать в другом месте.
22
Первыми начали поиски йа СаМоЛеТаХ Норвежские
летчики Лютцов-Хольм и Рисер-Ларсен. Лютцов-Хольм
совершил первый полет вдоль северо-западных берегов
Шпицбергенского архипелага, полагая, что «Италия»
потерпела катастрофу где-то здесь. Но вскоре стало из-
вестно, что уцелевшие люди дрейфуют на льдине к се-
веро-востоку от Шпицбергена. Оба норвежских летчика
несколько раз летали в районе острова Фойн, к востоку
от которого дрейфовал лагерь Нобиле, но красной па-
латки не обнаружили. Потерпевшие бедствие на льдине
слышали шум и даже видели самолеты, а 17 июня оба
норвежских самолета не долетели до лагеря двух-трех
километров и повернули обратно. На льдине пускали
ракеты и зажгли дымовой сигнал, но летчики их не за-
метили. А затем норвежские летчики переключились на
.безрезультатные поиски самолета Амундсена. 19 июня
люди на льдине видели еще один самолет. Это был
итальянский гидроплан под управлением летчика Мад-
далены, но и он, не долетев до лагеря четыре километ-
ра, не нашел палатку и вернулся обратно. На самолете
не было радиостанции. Лишь на следующий день, ког-
да на самолете была установлена рация, Маддалена
пролетел над лагерем и сбросил несколько пакетов с
продуктами. После этого итальянцы пролетали над лаге-
рем еще раз на двух летающих лодках и, как пишет
Нобиле, «завалили нас разной провизией». К спасатель-
ным операциям подключились шведские летчики на че-
тырех самолетах. Руководил операциями шведской спа-
сательной экспедиции летчик, капитан Торнберг. Он ба-
зировался на небольшом паровом ледокольном судне
«Квест».
20 июня три шведских гидроплана совершили поиско-
вый полет над льдами к северо-востоку от Шпицберге-
на. Торнберг знал, что дрейфующему лагерю Нобиле
итальянцы сбросили продовольствие, и. поэтому прика-
зал шведским летчикам обследовать с воздуха место,
где, по сообщению Нобиле, мог упасть улетевший дири-
жабль. Шведы полагали, что Амундсен направил фран-
цузский самолет в этот район — к группе Алессандри-
ни. Они пролетели дальше лагеря Нобиле на 20 миль
и ничего на дрейфующих льдах не обнаружили, ника-
ких признаков обломков дирижабля и людей. Шведские
летчики сделали также несколько кругов в районе ост-
рова Фойн, пытаясь найти группу Мальмгрена, но также
ее не нашли. Самолеты благополучно вернулись на
«Квест».
Было решено, что, как только позволят условия, на
льдину, где был лагерь Нобиле, сядет небольшой само-:
лет летчика Лундборга на лыжах. Об этом сообщили в
лагерь Нобиле, и здесь была подготовлена и размечена
посадочная площадка.
24 июня над дрейфующим лагерем появились два
самолета. Один из них на лыжах сел на соседней ров-
ной льдине. Это был летчик Лундборг. После взаимных
приветствий Лундборг заявил, что имеет указание вы-
везти Нобиле, мотивируя это тем, что он должен руко-
водить поисками остальных участников экспедиции. Но-
биле вначале отказался, сказав, что первым полетит ра-
неный Чечони. Но Лундборг заявил, что Чечони слишком
тяжел, а на самолете находится еще шведский наблюда-
тель. Этот кульминационный момент Нобиле подробно
описывает в книге.
Нобиле отказывался. Лундборг настаивал, заявив,
что в ближайшие сутки эвакуирует всех. Нобиле обра-
тился к своим товарищам с вопросом, как ему посту-
пить. Все ответили, что будет лучше, если полетит Но-
биле. Даже больной Чечони согласился, чтобы Нобиле
улетел первым. Правда, в своей книге Бегоунек пишет
по этому поводу: «У меня мелькнула мысль, что гене-
ралу следовало бы остаться на месте до конца, как ка-
питану тонущего корабля. Но тотчас же я передумал
и не сказал ни слова. Ведь Нобиле — больной человек
с незажившим переломом, неспособный ходить, он, так
же как и Чечони, является балластом для остальных.
Впоследствии я часто горько сожалел, что не последо-
вал первому побуждению и не предостерег его от ошиб-
ки». И далее Бегоунек пишет, что «Трояни в несколь-
ких словах выразил свое согласие, а позже, как и я,
сожалел о том, что не обдумал всего и не отговорил Но-
биле от его намерения».
Многие потом обвиняли Лундборга, что он обманул
остающихся, а в фильме «Красная палатка» он изобра-
жен каким-то злодеем, якобы не собиравшимся снова
вернуться за остальными. Но это не так. Он просил пе-
ред взлетом, чтобы Чечони сразу же доставили к поса-
дочной площадке, дабы не задерживать второй вылет.
Нобиле улетел и был благополучно доставлен сначала
в береговой лагерь у бухты, в которой стояло швед-
24
ское судно, а затем его переправили на гидросамолете
на итальянское судно «Читта ди Милано».
Старшим на дрейфующей льдине Нобиле перед отле-
.том назначил Вильери. С этого момента эта группа ста-
ла называться во всех сообщениях, книгах и описаниях
«группа Вильери». Но молодой шведский летчик Лунд-
борг не смог выполнить свое обещание. Он вернулся к
лагерю на льдине один, но при посадке самолет задел
за торос и скапотировал. Летчик не пострадал. Но само-
лет был изуродован. Лундборг был удручен и, как пи-
шет Бегоунек, несколько раз повторял: «Что скажет те-
перь генерал! Я обещал ему, что доставлю вас всех в
течение сегодняшней ночи!»
В последующие дни погода была нелетной, поверх-
ность льда интенсивно разрушалась. Лундборг сильно
нервничал, предлагал идти по льдам к берегу и даже
хотел идти в такой поход один.
6 июля на льдину сел шведский летчик Шиберг на
маленьком самолете и вывез Лундборга. От дальней-
ших полетов шведские летчики на этом ненадежном
самолете отказались. Капитан Торнберг по просьбе Но-
биле вызвал из Швеции другой самолет, оснащенный
лыжами, и он прилетел на Шпицберген, но к этому вре-
мени надобность в его полетах отпала. Кроме шведов
и итальянцев, на Шпицберген прибыл финский пилот
Сарко на самолете с лыжными шасси под названием
«Турку». Сарко совершил несколько пробных полетов
над Шпицбергеном. Но льдина разрушалась, над ней
стояли туманы, а на ее поверхности образовались снеж-
ницы, садиться на льдину стало рискованно. В довер-
шение всего перестал работать радиоприемник. Связь
с внешним миром снова прервалась. К счастью, недале-
ко был ледокол «Красин», и на него возлагались все
надежды.
10 июля экипаж советского самолета «Красный мед-
ведь» под командованием Б. Г. Чухновского во время
полета обнаружил к северу от острова Брох Цаппи и
Мариано. 12 июля они уже были на борту «Красина».
В этот же день была подобрана группа Вильери.
После этого на Нобиле посыпались обвинения в пло-
хой организации экспедиции, и особенно в том, что он
не имел права покидать льдину первым.
Как только Нобиле оказался на борту итальянского
судна «Читта ди Милано», капитан Романья сказал ему.
*	V
25
что его поступок может встретить осуждение. Когда Но-
биле вернулся в Италию, то фашистское правительство,
в частности сам Муссолини и его правая рука Баль-
бо, решили свалить всю вину за неудачу экспедиции
целиком на Нобиле. Была создана специальная комис-
сия. Нобиле обвинили в неправильном управлении ко-
раблем в момент перед катастрофой, в трусости и эго-
изме в связи с его вылетом со льдины первым, в негра-
мотном конструировании дирижабля и в других «пре-
ступлениях».
Эти обвинения были опубликованы в итальянских
газетах и отдельным изданием в виде выводов следст-
венной комиссии. Но познакомиться с материалами оп-
росов комиссии Нобиле в то время не дали. Он подал
в отставку, и она была немедленно принята.
В 1964 году реакционные элементы в Италии, веро-
ятно, в отместку за статьи Нобиле о жизни в СССР и
сближение его с итальянской компартией вновь опуб-
ликовали доклад следственной комиссии, в котором по-
втопялись обвинения в адрес Нобиле.
По настоянию Нобиле была создана правительствен-
ная комиссия, котопая реабилитировала его полностью,
а звание генерала было восстановлено еще в 1945 году.
Но это официальное оправдание. А как относимся мы
сейчас к факту вылета Нобиле из дрейфующего лагеря
первым?
«Капитан покидает судно последним» — такова тра-
диция и закон на морском флоте. Но ведь льдина не
корабль. Опыт полярных экспедиций показывает, что
начальник экспедиции должен быть там, откуда легче
управлять экспедицией и откуда в случае необходимости
легче оказать помощь или спасение, если участники экс-
педиции попадут в беду.
В ситуации, сложившейся на льдине, Нобиле да и
некоторые его товарищи считали, что он будет полез-
нее там, на базовом корабле экспедиции. Ибо его опыт,
его авторитет могли сыграть решающую роль в спасе-
нии остающихся в красной палатке и унесенных на ос-
татках дирижабля.
По поводу своего отлета со льдины Нобиле пишет
в этой книге: «Гораздо больше мужества требовалось
для того, чтобы лететь, чем для того, чтобы остаться.
Но в конце концов я все же убедил себя, что согласиться
с Лундборгом, утверждавшим, что меня ждут в связи с
26
Поисками двух других групп,— мой прямой долг. Я не
мог отказаться. Я должен был лететь».
И Нобиле был прав.
Иногда для человека нужно меньше мужества, что-
бы умереть, чем остаться жить. Ведь человеку не без-
различно мнение людей, даже после его смерти. Умри
Нобиле на льдине, он остался бы героем в памяти чело-
вечества. Нобиле это знал и все же предпочел героиче-
ской гибели жизнь и обвинение в трусости ради спасе-
ния других. И не вина Нобиле в том, что фашистское
правительство отказалось послать итальянские гидроса-
молеты на помощь «Красину», когда он договорился с
начальником советской экспедиции Р. Л. Самойловичем
идти па неисправном ледоколе разыскивать во льдах
группу Алессандрини. Самойлович на это имел указание
Советского правительства. Это было бы сделано все
равно, если бы даже не было просьб Нобиле. И тем не
менее надо ясно сказать, что Нобиле сделал все, что
мог, для спасения оставшихся на льдине.
В июне 1969 года в городе Тромсё, на севере Нор-
вегии, был открыт монумент. На гранитном постаменте
вознеслась ввысь стела, на одной стороне которой золо-
тыми буквами написано:
«Воздвигнута Умберто Нобиле, начальником экспеди-
ции, по случаю 40-летней годовщины, при покровитель-
стве Итальянского Географического общества».
На постаменте выбиты слова: «Здесь на этом камне
соединены имена тех, кто погиб при катастрофе дири-
жабля «Италия», и тех, кто отдал свои жизни для их
спасения. В память о славном подвиге, благородных
стремлениях и братстве людей».
На другой стороне стелы имена погибших:
«28 мая 1928 года члены экспедиции на дирижабле
«Италия» — Ренато Алессандрини — Этторе Ардуино—
Аттилио Каратти — Каллисто Чокка — Уго Лаго —
Финн Мальмгрен — Винченцо Помелла — Альдо Понт-
ремоли.
18 июня 1928 года — Руал! Амундсен — Рене Гиль-
бо — Гильберт Брази — Альбер Де Кювервиль — Лейв
Дитрихсон — Эмиль Валетт, погибшие в Баренцевом
море во время самоотверженного полета для спасения
членов экспедиции «Италия».
27
29 сентября 1928 года — Пьер Луиджи Пенцо — ТуЛ-
лио Крозио—Джузеппе Делла Гата, погибшие на фран-
цузской земле при возвращении на родину после поле-
тов в поисках «Италии» и Амундсена».
Тромсё — город в Норвегии, расположенный далеко
за Полярным кругом (69 градусов 39 минут северной
широты), являлся отправным пунктом многих известных
экспедиций. На его центральной площади норвежцы воз-
двигли памятники Нансену и Амундсену. Теперь к ним
прибавился монумент в память о погибших при ката-
строфе дирижабля «Италия» и тех, кто погиб, спасая
их. В число членов комитета основателей этого мону-
мента в Тромсё Нобиле включил автора этого преди-
словия как представителя советских полярных исследо-
вателей. Это было сделано в знак того, что Советский
Союз внес самый весомый вклад в дело спасения потер-
певших крушение членов экспедиции на дирижабле
«Италия».
Л. Ф. Трешников
L РАННИЕ ВОСПОМИНАНИЯ О СНЕГЕ И ОГНЕ
МОЯ СЕМЬЯ
Я родился зимой 1885 года в Лауро, живописном
городке, раскинувшемся вокруг старинного княжеского
замка на зеленых холмах Ирпинии, неподалеку от Ве-
зувия. Моего отца, заведывавшего конторой по регист-
рации юридических актов, спустя год или немногим
более после моего появления на свет перевели с повы-
шением в другой город, покрупнее, так что у меня не
осталось детских воспоминаний, связанных с местом мо-
его рождения. Из рассказов близких я знаю, что тогда
же в доме вспыхнул пожар; нас с матерью вынесли
прямо на заснеженную улицу. В это время мимо про-
ходила цыганка; приблизившись к моей матери, она
предсказала ей, что сыну ее еще не раз придется прой-
ти через испытание огнем и снегом. В самом деле, эти
две стихии всю жизнь имели для меня огромную притя-
гательную силу.
После каждого очередного повышения в должности
отец переезжал на новое место. Семья тем временем
росла: мой брат Донато родился в Эболи, откуда родом
и мои родители, две сестры — Ирене и Ромильда — в
Салерно; еще одна сестра, Эльмерина, — там же, где и
я, в Лауро. Из Лауро мы переехали в Сант-Анджело-
деи-Ломбарди, где родились самая младшая из сестер,
Ида, и самый младший брат Амедео.
Сант-Анджело-деи-Ломбарди расположен в центре
Ирпинии, в горах, на высоте 800 метров над уровнем
моря. Зима там очень суровая. Наш дом выходил на
обширный склон, после первых же снегопадов застила-
емый белоснежным покровом. Снег доставлял нам, ребя-
тишкам, большую радость; мы набирали его полный
поднос и добавляли вскипяченного с сахаром вина; полу-
29
чался изысканнейший напиток, которым мы отмечали
наступление зимы.
^тром, когда распахивались окна, открывалось заво-
раживающее зрелище: с навесов и водосточных труб
свисали длинные, прозрачные веретена бесчисленных со-
сулек. Эта красивая, сверкающая ледяная бахрома со-
хранилась в памяти на многие, многие годы, причем ку-
да более красивой и сверкающей, нежели была в дей-
ствительности.
Отец мой — человек высокого роста и крепкого
сложения — был хорош собой. Правда, волосы у него
были редковатые, зато усы пышные, а под нижней гу-
бой— бородка клинышком. Зимой, выходя из дома —
мы тогда жили в горном городишке, — он надевал ши-
роченную черную пелерину из толстой шерстяной мате-
рии, придававшую ему величественный вид. По воскре-
сеньям отец брал меня за руку и размашистым шагом
направлялся в церковь; я семенил рядом, стараясь не
отстать.
Он был очень строг. Как-то раз — мне было тогда
восемь лет, — вместо того чтобы идти в школу, я от-
правился с приятелем гулять. Отцу об этом сообщили.
Когда к концу дня я вернулся домой, он ждал меня в
дверях и всыпал по первое число. Больше он меня ни-
когда не наказывал: взбучка навсегда отбила у меня
охоту к подобным проказам.
Мать, как бы уравновешивая внушительную фигуру
отца, была женщина миниатюрная. У нее были краси-
вые глубокие черные глаза, маленькие нежные руки.
Как ни странно, отца я помню еще со времен Сант-
Анджело-деи-Ломбарди, когда мне было два-три года,
мать же мне тогда совсем не запомнилась, — может
быть, потому, что после тяжелых последних родов дол-
го болела и не могла уделять много внимания нам,
детям.
Я хорошо помню, как она уводила меня вечером —
мне было тогда лет шесть или семь — в спальню, ста-
вила на колени помолиться и укладывала спать, забот-
ливо укрыв одеялом. Еще больше я любил засыпать у
нее на руках, пока они с отцом о чем-то беседовали. До
чего же сладко было спать, прижавшись к ее груди!
Моя мать была родом из зажиточной, патриархаль-
ной крестьянской семьи. Мне рассказывали, что глава
семьи, дед Джованни, садился за стол в окружении не
менее чем тридцати домочадцев. Как почти все девушки
Южной Италии того времени, никакого образования моя
мать не получила. Но зато каким живым умом, каким
здравым смыслом наделила ее природа! Знакомые жен-
щины и подруги, чуть что, бежали к ней за сове-
том. Острая на язык, живая, она в то же время отли-
чалась удивительной мягкостью. Работая не покладая
рук по дому, она вырастила семерых детей. Перетру-
дившись, не раз заболевала. Однажды ей вскрывали
флегмону на правой руке. Мне было тогда восемь лет.
Пока в соседней комнате хирург делал операцию, я от-
чаянно молил мадонну сделать так, чтобы мама поско-
рее выздоровела.
К родителям я, как и все мои братья и сестры, обра-
щался на «вы». Здороваясь утром, уходя из дома или
возвращаясь, а также отправляясь вечером спать, я це-
ловал у отца и матери руку. Этому глубокому уваже-
нию сопутствовала не менее глубокая привязанность,
которую я открыто так никогда им и не выказал. Как
горько я сожалел об этом после их смерти! Это сожале-
ние не покидало меня всю жизнь.
Моя мать умерла в Капуе в 1916 году; непосильный
труд и заботы безвременно свели ее в могилу. Меня
тогда вызвали из Рима. В смятении наблюдал я за ее
долгой агонией. Никогда не изгладится из моей памяти
ее предсмертный хрип в последние часы. Она была еще
очень красива, сохранила свежий цвет лица, черные
волосы.
Мне был тогда тридцать один год. Смерть матери
сразу состарила меня на много лет.
Год спустя я потерял и отца. Он сидел у себя в кон-
торе, внезапно почувствовал недомогание и попросил
одного из служащих принести ему чашку кофе. Когда
служащий, вернувшись, увидел, что отец сидит, уронив
голову на руки, он решил, что тот спит. Но он не спал—
он был мертв.
Мой отец был человеком прямым, справедливым и
всей своей жизнью являл нам пример чистоты и поря-
дочности. Необходимость работать, чтобы содержать
семью, уже много лет как отпала; мы с братьями на-
стаивали, чтобы он ушел на покой, но он даже слышать
об этом не хотел и продолжал работать, не позволяя
•I
себе ни дня передышки. Всего за год до этого, в том же
доме, где я увидел его в последний раз бездыханного,
он держал на руках во время крестин мою дочь Марию.
Он был счастлив, я тоже. Это мое последнее воспоми-
нание о нем.
Как я уже говорил, нас было семеро: четыре сестры
и три брата. Сестры совсем не походили друг на друга.
Старшая, Ирене, любимица отца, отличалась сильным,
властным характером, но властный характер был и у
меня, поэтому мы с ней часто ссорились. Она играла
на мандолине. Это приятное воспоминание: я не раз слы-
шал, как отец ей вторил, тихонько напевая:
За городской стеной живет пичужка,
Среди колючек домик свой свила...
Ирене знала много красивых старинных неаполитан-
ских песен.
Она вышла замуж, когда мне было лет пятнадцать-
шестнадцать; у нее родилась прелестная девочка —
Ольга. В четырехлетием возрасте — она тогда гостила у
нас Ольга заболела капиллярным бронхитом. Сестра
всю жизнь, с детства, отличалась незаурядным мужест-
вом и с поразительной силой духа перенесла все выпав-
шие на ее долю несчастья. Она потеряла двух красав-
цев сыновей, погибших в расцвете лет; они были очень
дороги мне оба — Нандино, скоропостижно скончавшийся
в двадцать лет от общего заражения крови, и второй,
Альфредо, сразу после окончания университета сложив-
ший голову на войне в Албании (его убило вражеским
снарядом, прямым попаданием). Видя, как ее дочь по-
гибает от удушья в ужасных мучениях и ничего нельзя
сделать для ее спасения, пала духом даже такая силь-
ная женщина, как Ирене. Не в силах наблюдать за ду-
шераздирающей агонией ребенка, она вышла из комна-
ты, оставив бедную девочку на мое попечение. Но что
я мог сделать!? Малышка скончалась у меня на руках.
Впервые в жизни я видел смерть так близко. Было
ужасно видеть, как гибнет такое нежное, прелестное
существо.
Моя вторая сестра, Ромильда, с юных лет любила
петь за работой. Слушать ее было одно удовольствие.
К тому, кто от природы наделен даром, которого сам ты
32
лишен, всегда влечет неудержимо; и я со своим замкну-
тым характером находился под обаянием открытого
нрава Ромильды. Она пела, чтобы дать выход заложен-
ной в ней радости жизни.
Бедная сестричка! По натуре она была самая ласко-
вая из всех. Но и ей судьба уготовила много невзгод.
В 1943 году, когда близился конец второй мировой вой-
ны, она жила довольно спокойно в Капуе в собственном
доме, с мужем Мариано и сестрой Эльмериной. Мариа-
но был уже не молод, но еще вполне бодр. В сентябре
налетели американские самолеты и в их дом попала
бомба; какие-то шаромыжники растащили имущество,
и всем троим, так же как и другим капуанцам, остав-
шимся без крова, пришлось укрыться в одной из гале-
рей старинной крепостной стены. Они прожили там не-
сколько недель, питаясь скудным пайком, который Эль-
мерина получала за свою работу в местной больнице.
Однажды Мариано упал и сломал себе ногу; найти кого-
нибудь, кто бы наложил гипс, не удалось; Мариано, бес-
помощный, лежал на земле.
Утром 5 октября, накануне вступления англо-амери-
канских частей в Капую, Ромильда ушла в город полу-
чить по карточке свой мизерный хлебный паек. Неожи-
данно у входа в галерею появился немецкий патруль.
«Кошт heraus! Auf! Auf!» 1 — кричали солдаты. Им было
приказано очистить и взорвать галерею. Находившиеся
в убежище триста человек заторопились к выходу, каж-
дый думал о себе. Остались только моя сестра Эльмери-
на с Мариано, который не мог двигаться. Эльмерина по-
пыталась его тащить, но сдвинуть с места такого рос-
лого, плотного, тяжелого человека, как Мариано, ей
было не под силу; она умоляла двух немецких солдат
помочь ей, один было сделал шаг в ее сторону, но дру-
гой его одернул. В галерее все еще гулко раздавалось:
«Auf! Auf!» Сделав последнее отчаянное усилие, Эльме-
рина все же подтащила шурина к выходу и даже выта-
щила его наружу, но преодолеть последнее препятст-
вие— несколько ступенек вверх — она не смогла. Один
из укрывавшихся в галерее капуанцев, назначенный от-
ветственным за убежище, бросился ей на помощь, одна-
ко немцы помешали, схватили его и увели. В полном
смятении и ужасе Эльмерина кинулась в город, на пло-
1 «Выхоли! Живо! Живо!» (нем.)
9 У. Нобиле
33
щадь Джу дичи, за Ромильдой — за помощью. Никто не
согласился помочь: ни муниципальные стражники, ни
карабинеры — из страха, что их тоже арестуют. Отча-
явшись, сестры побежали обратно, но дорога была пере-
крыта и добраться до Мариано они не смогли. Вечером
им сказали, что немцы его пристрелили. Наутро сестры
отправились на поиски трупа Мариано, чтобы предать
его земле, но на этот раз дорогу перекрыли войска со-
юзников. Тело бедного Мариано пролежало несколько
недель на обочине, рядом с трупами людей и животных,
тоже пристреленных нацистами перед приходом союзни-
ков.
Эту печальную историю я узнал только в 1945 году,
после освобождения Рима. При первой же возможности
я помчался в Капую и привез обеих сестер к себе домой,
в Рим. Сломленная горем, Ромильда спустя несколько
месяцев скончалась: не выдержало сердце. Это была са-
мая добрая, самая славная из моих сестер.
ГОДЫ УЧЕНЬЯ
Семья наша была многочисленная, однако отцовско-
го заработка вполне хватало на жизнь и на то, чтобы
дать детям образование; хватало даже тогда, когда нам,
братьям, пришлось уехать в Неаполь учиться в гимна-
зии, лицее, а позднее — в университете и когда расходы
значительно возросли.
Читать и писать я начал учиться в Теано, в частной
школе, принадлежавшей трем сестрам. В государствен-
ную школу я пошел восьми лет, когда моя семья обос-
новалась во Фраттамаджоре, довольно крупном город-
ке, процветавшем благодаря выращиванию конопли.
Разговаривали там с жутким местным акцентом, ковер-
кая неаполитанский диалект до неузнаваемости, хотя до
Неаполя было километров десять, не больше.
Учителем моим в этой школе был толстяк по проз-
вищу Волынщик. Добрейший человек: если надо было
кого-нибудь из нас наказать, он легонько ударял прови-
нившегося указкой по ладони. Единственное живое вос-
поминание об этом школьном годе — это вкусные горя-
чие кукурузные лепешки, которые мы покупали у входа;
в суровые зимние дни мы ими согревались. Их так и
называли «грелками».
34
В четвертом классе у нас появился новый учитель,
некий Фимманб. В отличие от первого он был тощий
и очень нервный. Фиммано имел обыкновение вызывать
к доске по двое. Как-то в середине года я стоял с дру-
гим учеником у доски, за спиной учителя. Мой напарник
мне шепнул:
— Сделай так! — и нацелил указательный палец в
спину учителя. Я выставил палец, озорник меня толк-
нул, и я налетел на учителя, ткнув его пальцем в зад-
нее место. Что тут было! Фиммано обернулся ко мне,
как фурия. Я в испуге бросился бежать из класса, он—
за мной. В руке он держал длинную трость, служившую
ему указкой. Поскольку догнать меня он не мог — я уже
мчался вниз по лестнице, — он метнул мне вслед свою
трость. Хотя Фиммано промахнулся, ходить в школу я
с того дня отказался. Со мной стал заниматься мой брат
Донато.
Он был старше меня на одиннадцать лет, кончал
юридический факультет Неаполитанского университета
и был необычайно строгим учителем. Донато занимался
со мной грамматикой, математикой, латынью, хотел, что-
бы я понимал его объяснения с лёта и тотчас повторял
услышанное. Когда я ошибался, он с иронической улы-
бочкой, приторно-ласково говорил:
— Повтори, повтори, как ты сказал?
Я, как правило, снова ошибался и получал подза-
тыльник. Но, должен признать, такой метод обучения
дал неплохие результаты, ибо год спустя, не кончая
начальной школы, я успешно сдал экзамены во второй
класс лицея имени Джамбаттисты Вико, лучшего лицея
Неаполя. В этом лицее я проучился семь лет...
Первые годы я жил на улице Салайола, в одном из
самых простонародных районов Неаполя. Улица, точнее,
переулок был такой узкий, что хозяйки могли развеши-
вать выстиранное белье на веревках, перекинутых с бал-
кона на балкон на противоположную сторону. Увешан-
ная этими разноцветными гирляндами, улочка -выгляде-
ла весьма живописно.
Мои родители по совету племянника, учившегося в
Неаполе, поселили меня на всем готовом у одной своей
старой землячки, высокой, худой женщины с морщини-
стым, но еще миловидным лицом. Звали ее «кума Ра-
фела», хотя она вовсе не приходилась нам кумой. С ней
жили две ее молоденькие племянницы: черненькая Кар-
2*
35
мела, косая на один глаз, Но симпатичная; ина каждое
утро уходила на работу, была мастерицей у портнихи;
и белокурая веснушчатая Анна, которая вела теткино
хозяйство. Квартира находилась на пятом этаже, куда
вела темная узкая лестница со стершимися от времени
каменными ступеньками. Комната у меня была крохот-
ная, в ней помещались только кровать, два стула и сто-
лик для занятий. Столовой и гостиной служила сосед-
няя комнатка, дверь из которой вела в просторную
спальню, где спали кума Рафела и обе племянницы. В
“холодные зимние вечера, после ужина, мы садились во-
круг жаровни, — медной посудины, вделанной в круглую
низкую деревянную колоду, — и девушки с удовольстви-
ем болтали с нами, со мной и с другим постояльцем,
доном Паскуалино. Дон Паскуалино, землемер кадаст-
рового управления, был молод, хорош собой и одевался
по последней моде, а посему кума Рафела относилась
к нему весьма настороженно: даже лежа в постели, она
следила за нами, глядя в большое зеркало, стоявшее на
комоде, как раз напротив двери в спальню. Глядя в то
же зеркало, я наблюдал, как она то и дело садилась
на кровати, проверяя, что делают племянницы.
Поступив в лицей имени Джамбаттисты Вико, я по-
началу был далеко не примерным учеником. Но как-то
раз я поссорился на перемене с одноклассником, счи-
тавшимся у нас первым учеником. В пылу ссоры он бро-
сил:
— Заткнись! Сам знаешь, что тебе до меня далеко.
Я холодно возразил:
— Да, по отметкам! Но догнать тебя не так уж труд-
но. В будущем году я тебе это докажу.
Этот мальчишеский вызов, подогрев мое самолюбие,
обозначил решительный поворот в моей едва начавшей-
ся школьной карьере. На следующий год я стал зани-
маться с таким рвением, что в конце концов обогнал
задаваку. Заслуга моя была не так уж велика, потому
что, сказать по правде, парень был упрям как осел и не
очень умен. Правда, обладал исключительной памятью,
настолько безупречной, что, когда его спрашивали по
математике, он повторял слово в слово то, что написано
в учебнике, включая примечания типа «смотри страницу
такую-то».
36
Характер мой сформировался именно в годы ученья
в гимназии и лицее. Я очень любил читать. В девять или
десять лет я впервые прочел «Отверженных». По правде
говоря, описания, особенно если затянутые, я пропускал:
меня 1. чтересовала только фабула. Меня приводили в
восторг перипетии, связанные с баррикадой в Сен-Дени,
пленяли образы Анжольраса и маленького Гавроша.
Когда наступали летние каникулы, я всякий раз снова
и снова перечитывал эту книгу. Позднее к Виктору Гю-
го добавился Толстой, чьи книги оказали на меня боль-
шое влияние.
«Воскресенье» и «Война и мир» взволновали меня до
глубины души. «Крейцерова соната» и «Для чего люди
одурманиваются?» произвели огромное впечатление.
Этой последней книге я обязан своим отвращением к
спиртному и к табаку: до 45 лет я не пил и всю жизнь,
если не считать нескольких коротких периодов, обходил-
ся без курения.
Зачитывался я и другим писателем тех дней — Золя,
но его жестокий реализм никогда не брал меня по-на-
стоящему за живое; исключение составило его послед-
нее незаконченное произведение «Истина».
Наряду с любимыми писателями я читал* все, что по-
падалось под руку, в том числе скучнейшие книги вроде
«Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» [Макиа-
велли]. Я регулярно ходил в библиотеку — специально,
чтобы не пропустить ни одной новой книги Д’Аннунцио,
привлекавшего меня музыкальностью и образностью
своей прозы, новизной языка. Из тогдашних итальян-
ских поэтов я особенно увлекался Джозуэ Кардуччи, а
также Сальваторе Ди Джакомо, которого часто встре-
чал в библиотеке, где он служил.
Из всех предметов, преподававшихся в гимназии и
в лицее, я больше всего любил латинский язык. Учил
я его со страстью. Объяснялось это, видимо, главным
образом тем, что латынь у нас в лицее преподавал за-
мечательный педагог. Его звали Тарантини. Это был вы-
сокий, тучный священник с красивым, круглым, всегда
тщательно выбритым лицом; на занятия он неизменно
приходил во фраке. Все мы его уважали и любили. Он
меня выделял из всех, говорил, что у меня склонность
к латыни. Особенно я блистал знанием синонимов, ион
часто меня по ним гонял. Когда при переводе какого-
либо отрывка возникали трудности, он неизменно обра-
37
щался ко мне и чаще всего признавал мой вариант пра-
вильным. Из-за этой его привычки я однажды, сам того
не желая, доставил ему большое огорчение. Проверив,
как один из учеников перевел кусок из Тацита, он спро-
сил мое мнение. Я дал другой вариант, он с ним не
согласился и предложил свой, который я, разумеется,
принял. Не мог же я претендовать на то, что понимаю
Тацита лучше учителя! До сих пор все шло гладко. Но
немного погодя, отвлекшись беседой с соседом по пар-
те, я вдруг услышал:
— Нобиле! Прочти, как ты перевел эту фразу.
Я встал с тетрадкой в руках, но в тетрадке ничего
не было написано; к тому же я просто не знал, о каком
отрывке идет речь, иначе бы я худо-бедно что-нибудь
сымпровизировал прямо с листа. Я растерялся. Сознать-
ся, что прослушал, что не только не написал перевода,
но даже не знал, о каком отрывке идет речь, мне не
хотелось, и я решил выиграть время: стал настаивать
на своем варианте перевода предыдущего отрывка. Ви-
димо, разнервничавшись, я -при этом говорил таким то-
ном, что учитель возмутился еще больше.
— Как! — воскликнул он. — Ты еще упорствуешь?
Выйди вон!
Я задел его самолюбие и выглядел в его глазах на-
халом.
Но Тарантини был отходчив: через несколько дней
я снова стал его любимцем. Сколько раз мне хотелось
выложить ему начистоту, почему я тогда упорствовал,
но не хватило духу.
Совсем другого склада был преподаватель греческо-
го в четвертом и пятом классах. Его звали Дзапполи,
он тоже был священник. В греческом языке он разби-
рался неважно, поэтому, перед тем как одобрить чей-
нибудь перевод, смотрел на меня, согласен я или нет.
Но человек он, в сущности, был неплохой. Единствен-
ное, чего я не мог ему простить, — это отвратительной
привычки, стоя за кафедрой, плевать себе под ноги.
Как я уже говорил, любимым моим предметом была
латынь, но нравилась мне и математика. Преподавал ее
у нас в лицее Де Франческо, приват-доцент из универ-
ситета, отличавшийся олимпийским спокойствием. Войдя
в класс, он взбирался на кафедру и несколько минут
пребывал в молчаливом размышлении, после чего, как
бы стряхнув с себя это подобие летаргии, начинал урок.
38
/4
Меня он вызывал редко,— был убежден, что я много
занимаюсь и знаю предмет, что отнюдь не соответство-
вало действительности: будучи уверен, что меня не
спросят, я занимался спустя рукава.
Я с детства привык спорить, самостоятельно мыслить
и никогда не принимал на веру ничьих мнений и суж-
дений. Немало огорчений я причинил этим нашему учи-
телю словесности — достойнейшему человеку, внешней
представительности которого немало способствовали усы
и великолепная окладистая борода.
Однажды он задал нам классное сочинение на тему
«Сопоставьте Леопарди1 и Мандзони1 2». Я густо исписал
четыре страницы — превознес до небес Леопарди и ру-
гал Мандзони, не подозревая, какую бурю навлекаю на
свою голову. Написано сочинение было хорошо, но идеи,
которые я в нем высказывал, были далеко не ортодок-
сальными. Разразился настоящий скандал. На следую-
щий день меня вызвал директор лицея.
— Преподаватель Руберто доложил мне о твоем со-
чинении. Учти, так говорить о Мандзони, как говоришь
о нем ты, непозволительно. Следовало бы тебя строго
наказать. На сей раз я этого делать не буду, так как,
надеюсь, больше это не повторится.
Однако я закусил удила и справиться со мной ока-
залось не просто. Даже после такого строгого преду-
преждения в моих отношениях с преподавателем словес-
ности, в сущности, ничто не изменилось. Когда в следу-
ющий раз он дал сочинение на тему о роли школы в
жизни юношества, я заявил, что все зависит от того,
каков учитель. «Слово maestro — учитель, — писали,—
происходит от латинского magis — более, то есть ука-
зывает на то, что обучающий более сведущ, нежели
обучаемые, а это далеко не всегда так». Делая подоб-
ное заявление, я вовсе не имел в виду нашего славного
Руберто, но все равно с моей стороны это было дер-
зостью. Поэтому я нисколько не удивился, прочитав под
своим сочинением, когда оно мне было возвращено в ис-
правленном виде, следующее: «Талант у тебя есть, но
1 Леопарди, Джакомо (1798—1837)—итальянский	поэт.—
Прим. ред.
2 Мандзони, Алессандро (1785—1873)крупнейший итальян-
ский писатель XIX века, автор переведенного на русский язык ро-
мана «Обрученные».— Прим. ред.
39
употребляешь ты его во зло». Тем не менее отметку мне
Руберто поставил хорошую — 9.
Однако судьбе было угодно, чтобы именно этот дрян-
ной мальчишка, «употреблявший во зло свой талант»,
четверть века спустя растрогал добряка учителя чуть не
до слез: когда я после экспедиции на «Норге» («Норве-
гия») прибыл в Неаполь, он вместе с другими моими
старыми учителями и однокашниками вышел встречать
меня на мол.
В ту пору, еще лицеистом, я зачитывался книгой
Нансена «Среди льдов, во тьме», выходившей отдельны-
ми выпусками в прекрасном иллюстрированном издании,
хотя, конечно, ни о какой полярной экспедиции не по-
мышлял. Но вот что любопытно: когда мне было девять
лет, я, видимо, насмотревшись на сверкавшую позумен-
тами капральскую форму двоюродного брата, отбывав-
шего в кавалерии военную службу (которая длилась
тогда ни много, ни мало пять лет) и часто приходившего
к нам в гости, писал на стенах дома свое имя и перед
ним звание «генерал». Странно, потому что в этом воз-
расте моей заветной мечтой было стать революционным
трибуном (безразлично каким — политическим или ре-
лигиозным). Именно в этом я упражнялся, взбираясь
на стол и обращаясь с речью к воображаемой толпе.
В пятнадцать лет я часто погружался в многочасо-
вые раздумья о смысле жизни. Какова цель жизни? Как
и почему существует Вселенная, столь ничтожную часть
которой мы собой являем? Сказать, что ее создало ка-
кое-то высшее существо, значило не сказать ничего, все
равно что подменить одну тайну другой. Безгранична ли
Вселенная или у нее есть пределы? Естественно, мне
было легче принять идею Вселенной, которая простира-
ется безгранично, чем согласиться с существованием не-
коего законченного мира. Ибо, размышлял я, если суще-
ствует предел, то что за ним? При попытке же вообра-
зить, что Вселенной не существует, мною овладевала
полная растерянность. Как это может быть и что там
вместо нее?
Порой я ломал себе голову над этими вопросами
целые дни напролет. Кончалось тем, что я терялся в до-
гадках и решал: лучше отступиться, человеческий разум
не в силах эти проблемы решить, поскольку надо, чтобы
40
ой СйаЧала объяснил себя самое. В результате всех ЭТИХ
раздумий во мне укоренилось сильное религиозное чув-
ство, с тех пор никогда меня не покидавшее.
Сейчас, когда я пишу эти строки, мне нелегко вос-
становить свой тогдашний образ мыслей, мир своих
чувств, свои поступки. Я хорошо запомнил лишь одно:
всем своим существом я ненавидел всякое насилие, дес-
потизм, злоупотребление властью и был в любую минуту
готов восстать против того, что считал социальной не-
справедливостью. Я принимал очень близко к сердцу
беды и страдания окружавших меня людей. Это было
время, когда промышленные рабочие работали по де-
сять, одиннадцать, а то и по четырнадцать часов в день,
когда наши крестьяне на юге страны, уходя на работу,
брали с собой кусок хлеба и луковицу, а вечером, при-
дя с работы, в лучшем случае довольствовались тарел-
кой фасолевого супа. Эта беспросветная нужда, сосед-
ствовавшая с излишествами богачей, казалась мне аб-
солютно нетерпимой.
Живя в таком окружении, при моем обостренном
чувстве справедливости, я не мог не увлечься идеями
социализма — «пламенной идеей справедливости и ми-
лосердия», как пел Джозуэ Кардуччи — получившими
распространение в Италии в начале века. Может быть,
сейчас слова Кардуччи звучат банально, но тогда они
меня волновали. Мы, группа школьников, создали кру-
жок социальной культуры и начали усиленно посещать
митинги социалистов.
В тот период в Неаполе существовала также много-
численная группа анархистов во главе с Франческо Са-
верио Мерлино, известным адвокатом, у которого была
вилла на Позиллипо. Самым популярным и единствен-
ным из них, кого я близко знал, был Какоцца — чело-
век с романтической внешностью, с острой бородкой,
неизменный участник всех митингов. Он первым подни-
мался на трибуну, громовым голосом взывал: «Люди!»—
и обрушивал на правительство целую лавину обвинений
и яростных выпадов, тут же пресекаемых блюстителем
1 Кардуччи, Джозуэ (1835—1907)—итальянский поэт.—• Прим,
ред
41
порядка — комиссаром полиции, который брал Какоццу
за руку и стаскивал с трибуны, приговаривая: «Ну хва-
тит, хватит, Какб!»
Однажды комиссар зазевался и против обыкновения
по прервал Какоццу на первых же словах. Тот с удив-
лением обернулся в его сторону, не будучи готовым к
закому обороту дела, пролепетал еще две-три фразы и
сошел с трибуны сам.
Первое время я жил в Неаполе один. Позднее, когда
мой брат Амедео и сестра Ида тоже стали учиться в
гимназии, отец снял для нас квартиру.
Неаполь был в ту пору поистине живописным. Трам-
ваи ходили по рельсам, но на конной тяге; перед кру*
тыми подъемами к паре лошадей пристегивали третью;
открытые с обеих сторон трамвайные вагоны почему-
то назывались жардиньерками; ступеньки для входа и
выхода тянулись вдоль всей внешней стороны трам-
вая.
Прямо посреди улицы Форчелла — по ней проходил
мой путь в школу — жарили рыбу, в большом количе-
стве варили спагетти; ели их стоя, прямо руками, по-
неволе запрокидывая голову.
Под портиком театра Сан-Карло сидели в ряд, каж-
дый за своим столиком, писцы и, по просьбе солдат
и кормилиц писали письма.
На площадях, возле больших рисованных афиш бро-
дячие актеры-барды воспевали подвиги Ринальдо.
В портовых кварталах в те времена еще имелось не-
сколько парикмахерских, где побриться стоило каких-
нибудь два сольдо и где во время бритья применялся
так называемый «шарик во рту»; шарик этот был, ду-
мается мне, из слоновой кости; побрив клиента с одной
стороны, брадобрей предлагал перекатить шарик под
другую щеку.
Не менее интересно выглядели тогдашние неаполи-
танские «пижоны». Изысканно одетый, в сдвинутом на-
бок котелке, засунув большие пальцы рук за края жи-
лета под мышками, такой щеголь разгуливал по Вика-
рии или Васто, простонародным кварталам Неаполя, как
у себя дома.
Забавно было встречать на улицах и даже в центре
города коз.
42
«Синьора, спускайте корзинку!» — и моя сестра
спускала на веревке с терраски нашего пятого этажа
корзинку с посудиной для молока. Парень тут же до-
ил козу, и сестра поднимала корзинку, не замечая
того, что подглядел однажды я: из какого-то сосуда,
спрятанного в рукаве куртки, парень ловко подливал в
молоко воды.
Окончив лицей, я поступил в университет, на инже-
нерно-математический факультет. Добрейший мой учи-
тель Тарантини, уверенный, что я продолжу занятия ла-
тынью, был огорчен моим выбором. Он спросил, какова
причина такого решения, но дать ему определенный от-
вет я не смог. Я прилежно занимался латинским язы-
ком потому, что он мне нравился, вот и все, а теперь
перешел к математике.
На первом курсе я находился под обаянием проектив-
ной геометрии и с удовольствием слушал рассуждения
профессора Дель Ре о том, чем кончается Вселенная —
линейчатой квадрикой или еще какой-нибудь чертовщи-
ной. Дель Ре, очень знающий ученый, посоветовал мне
ознакомиться с такой системой пространственного изо-
бражения, где за точку может быть принята прямая.
НЕАПОЛЬ ПОД ПЕПЛОМ
В 1906 году произошло сильное извержение Везувия,
почти полностью разрушившее все городки и села, рас-
положенные на склонах вулкана. Мы с матерью и бра-
том Амедео, учившимся в лицее, жили тогда на пятом
этаже старого-престарого дома на длинной, узкой улице
Антикалья, параллельной улице Трибунали.
О предстоящем извержении возвестили 8 апреля про-
должительный грохот и подземные толчки, следовавшие
один за другим с интервалом в несколько минут и со-
трясавшие дома во всех городках, разбросанных на гор-
ных склонах, вплоть до побережья: в Торре-Аннунциате,
Торре-дель-Греко, Сан-Джорджо-а-Кремано, Боскотре-
касе, Резине, Оттаяно [Оттавиано]. Кроме уже действо-
вавших, разверзались все новые и новые кратеры, из-
вергавшие лаву. Потом начал падать пепел; за не-
сколько часов он запорошил весь Неаполь. Экипажи с
трудом продвигались: колеса утопали в толстом слое
пепла.
43
К потокам лавы — в ночное время она алела, прида-
вая еще большее очарование ландшафту на берегу за-
лива,— мы давно привыкли, но дождь из пепла, это было
нечто новое. Поначалу это показалось нам забавным,
однако уже на следующий день, видя, какие «сугробы»
пепла громоздились на крышах, на такую нагрузку не
рассчитанных, мы забеспокоились. Надо было их сме-
сти. Мы с братом участвовали в расчистке крыши наше-
го дома.
Вечером мы отправились пешком в Торре-Аннунциа-
ту посмотреть на извержение вблизи. Зрелище было
фантасмагорическое. Столб добела раскаленной породы
взмывал из кратера в небо, раскрывался в форме кроны
сосны и рассыпался по всей округе. Внутри столба свер-
кало белое, красное, желтое пламя, освещая все вокруг,
до самого горизонта.
В Неаполь мы вернулись поздно ночью поездом, ко-
торый удалось сдвинуть с места лишь после того, как
колею очистили от пепла. На следующий день мы вер-
нулись туда же: поток лавы подступал к Боскотрекасе.
С виду он был похож на реку камней, ибо на поверхно-
сти плыли куски остывшей лавы. Река эта текла так
медленно, что казалась неподвижной. По ней можно
было даже ходить, но какую огромную разрушительную
силу она в себе таила! Если на пути ее стоял дом, поток
лавы легонько на него напирал и подминал под себя как
былинку: охваченный пламенем, в белом облаке извест-
ки, дом рушился.
На следующий день положение в Неаполе ухудши-
лось. Дождь из пепла становился все гуще и гуще, стоя-
ла удушающая жара. Особенно мрачное зрелище явля-
ли собой длинные узкие улицы района, где мы жили.
У редких, торопливо шагавших прохожих был озабочен-
ный вид. Конка больше не ходила. То и дело слышались
глухие удары: это падали с крыш глыбы пепла.
Утром десятого ситуация еще более ухудшилась. Из
городков в окрестностях Везувия поступали вести о ка-
тастрофах. Боскотрекасе был почти полностью разру-
шен, Торре-Аннунциате грозила серьезная опасность,
Сомма была погребена под пеплом. В Оттаяно груды
остывшей лавы достигали высоты третьего этажа. Под
градом раскаленных камней жители бежали, прикрывая
головы кастрюлями, котелками, но несколько сот чело-
век все же остались погребенными под обломками.
44
Надо было уезжать из Неаполя. Будь мы с братом
одни, мы бы, вероятно, остались и, пока возможно,, на-
блюдали бы за ужасающим зрелищем. В крайнем слу-
чае в последний момент как-нибудь выкарабкались бы.
Но с нами была мать, и это меняло дело. Решили вы-
ехать на следующее утро в Капую, где нас ждали отец
и сестры.
Как сейчас помню, было это в среду. Я отправился
в почтовое отделение неподалеку от нашего дома за
деньгами. Улицы выглядели мрачно, устрашающе; про-
стые люди целыми процессиями стекались к собору про-
сить, чтобы вынесли статую святого Дженнаро, покро-
вителя города. Дошедшие до отчаяния простоволосые,
полуодетые женщины, громко рыдая, читали молитвы и
время от времени выкрикивали: «Мы хотим святого
Дженнаро, нашего святого Дженнаро, только он может
нас спасти!» Наконец я добрался до почтового отделе-
ния. Никогда не забуду выражение лица молодой жен-
щины в окошечке. У нее был блуждающий взгляд. Вы-
давая мне деньги, она расплакалась.
На вокзал мы отправились пешком, раскрыв зонты,
чтобы хоть немного уберечься от пепла: он сыпал так
густо, что на расстоянии нескольких метров ничего не
было видно. У Порта Капуана, где останавливался заго-
родный трамвай, народ облеплял битком набитые ваго-
ны, кое-кто даже взбирался на крышу. Меня поразил
вид одного крестьянина, остановившегося посреди доро-
ги: он в недоумении смотрел перед собой, словно не
зная, что делать. Казалось, Неаполь и впрямь будет., по-
гребен под пеплом, как был погребен две тысячи лет
назад город Помпеи.
Вокзал кишмя кишел людьми. Царила полная нераз-
бериха. Поезда отходили один за другим, билетов не
требовалось. Мы сели в первый попавшийся вагон и к
вечеру наконец добрались до Капуи. У нас. дома было
полно народу: приехали наши старые друзья, бежавшие
из Нолы,— семейство Пиментель Фонсека, потомки Элео-
норы, героини партенопейской революции 1799 года1.
1 В январе 1799 года в Королевстве обеих Сицилий неапащь
танские республиканцы, свергнув при Поддержке йойск французской
Директории бурбонскую монархию, провозгласили Партенопейскую
республику. Свое название она получила от древнег©’ наименования
Неаполя.— Прим, ред.
45
Я НАЧИНАЮ ЗАРАБАТЫВАТЬ НА ЖИЗНЬ
По окончании университета, двадцати трех лет от
роду, я сразу же столкнулся с проблемой: как зарабо-
тать на жизнь. Я больше не хотел находиться на ижди-
вении отца. В последние годы ученья я старался сокра-
тить его расходы на мое содержание: давал уроки, в том
числе студентам младших курсов. Один из них, некий
Гароцци, из очень богатой египетской семьи, платил мне
10 лир за урок — по тем временам большую сумму, если
учесть, что на питание и на квартиру в Неаполе у меня
уходило тогда всего 35 лир в месяц, при том, что ком-
ната у меня была большая, обставленная старинной ме-
белью (я снимал ее у вдовы антиквара).
После окончания университета мне предложили ехать
в Германию работать в АЭГ («Альгемайне электрици-
гэтсгезелльшафт»), но я не захотел уезжать далеко от
дома, от больной матери. Ломбарди, директор электро-
технического училища, не прочь был взять меня в асси-
стенты. Но от этого пришлось отказаться, так как ас-
систентская ставка проблемы денег не решала. В конце
концов я решил подать документы на конкурс, объяв-
ленный каким-нибудь государственным ведомством.
Я выбрал два: государственное железнодорожное
ведомство и гражданское дорожно-мостовое управле-
ние— и на обоих конкурсах занял первое место. Остава-
лось лишь выбирать. Железнодорожное ведомство пред-
писывало мне заниматься электротягой, где я мог ис-
пользовать свои знания в области электротехники. Но
любовь к матери снова взяла верх. Гражданское дорож-
но-мостовое управление направляло меня в свое неапо-
литанское отделение, и я принял их предложение.
Впрочем, проработал я там недолго и год . спустя
перешел в генеральную инспекцию железных дорог, где
предо мной открылась совершенно новая область — ав-
томобильный транспорт. В ту пору он только начал раз-
виваться. Чтобы войти в курс дела, я вместе с одним
коллегой занялся изучением автомобильного дела, но
вскоре выяснилось, что нам была отведена совсем скром-
ная роль, не требовавшая специальной подготовки и
даже высшего образования. В наши обязанности входила
Проверка автомобилей, которая производилась весьма
поверхностно; новые же машины вовсе в ней не нуж-
дались. Кроме того, мы должны были экзаменовать бу-
46
дущйх водителей. Мне все это вскоре надоело, хотя пла-
тили очень прилично.
В 1910 году в Неаполь прилетел на своем биплане
«Фарман» французский летчик Кине. Летные испытания
производились в Неаполе впервые. Происходило это на
старом Марсовом поле, расположенном на холме Под-
жореале, где обычно устраивались бега. Поехал взгля-
нуть на полеты и я. Для лучшего обозрения я взобрался
на крышу старинного здания — так называемой Ротон-
ды (теперь ее уже нет). Велико было наше волнение,
когда хрупкое сооруженьице из холста и дерева с чело-
веком на борту оторвалось от земли и полетело над на-
шими головами. Должно быть, именно под впечатлением
от этого полета я на следующий год начал изучать воз-
духоплавание и подал документы на конкурс, объяв-
ленный военным министерством,— набирали слушате-
лей в училище, готовившее специалистов по сооружению
воздухоплавательных аппаратов. Это училище было от-
крыто в тот год на бульваре Юлия Цезаря в Риме. Здесь
возникли мастерские, впоследствии преобразованные в
завод по сооружению и испытанию воздухоплавательных
аппаратов, директором которого я стал несколько лет
спустя.
Итак, в начале 1911 года я переехал в Рим. Лекции
нам читали прекрасные специалисты, например Артуро
Крокко, в ту пору капитан инженерных войск. Выпуск-
ные экзамены я сдал лучше всех, поэтому Крокко счел
своим долгом предложить мне остаться работать на за-
воде— заняться сооружением дирижаблей. Я, однако,
не согласился, так как в это время моя мать тяжело
болела и мне не хотелось окончательно порывать с до-
мом. Поэтому я вернулся на прежнее место в Неаполь.
По правде говоря, без всякого восторга: после такого
нового дела, каким было тогда воздухоплавание, снова
заниматься железнодорожным транспортом у меня не
лежала душа, а автомобилями и подавно. От этой рабо-
ты меня избавило на сей раз министерство обществен-
ных работ. В Савоне была построена большая канатная
дорога, протяженностью в 19 километров, для доставки
пшеницы из савонского порта на железнодорожную
станцию Сан-Джузеппе, в Лигурийских Апеннинах. Для
Италии это был совершенно новый тип сооружения, и
47
министерство, не знай, как организовать приемные йены
тания, создало специальную приемочную комиссию, а
меня назначило ее секретарем. Практически на меня
взвалили всю работу. Я обосновался в Турине, в Кас-
телло дель Валентино, в лаборатории председателя ко-
миссии профессора Гуиди. Пришлось производить бес-
конечные расчеты, ставить опыты. Испытания, произве-
денные на месте, нас с профессором Гуиди вполне удов-
летворили.
С тех пор на протяжении нескольких десятков лет
канатные дороги оставались одним из моих излюблен-
ных хобби.
II. ДЕСЯТЬ ЛЕТ ТРУДА И БОРЬБЫ
ПЕРВЫЕ ГОДЫ СЛУЖБЫ В АВИАЦИИ
Для нас, молодых, первая мировая война, разразив-
шаяся летом 1914 года, была тяжелым ударом. После-
дователи социалистического учения, мы были твердо
уверены, что вооруженный конфликт между народами
Европы невозможен, что народы откажутся сражаться
друг против друга в братоубийственной войне. Когда
же невероятное свершилось, мы стали уповать на то,
что хотя бы наша страна останется в стороне от крово-
пролития.
Но дело повернулось иначе, так как одержали верх
как скрытые, так и явные силы, стремившиеся втянуть
нейтральную Италию в войну. Два итальянских города
все еще находились тогда под австрийским господством,
поэтому националистам — сторонникам войны не трудно
было, разжигая давнюю ненависть к Австрии, влиять на
настроения молодежи. Кампания за вступление Италии
в войну, поддержанная масонами, охватила всю страну.
15 мая 1915 года во дворе нового Неаполитанского уни-
верситета состоялся большой студенческий митинг. При-
сутствовал на нем и я. Артуро Лабриола, известный
социалист, принадлежавший к левому крылу партии,
пустил в ход все свое бурное красноречие и, к величай-
шему восторгу всех собравшихся, доказывал необходи-
мость вступления Италии в войну. Девять дней спустя
Италия объявила о своем вступлении в войну.
Я не был военнообязанным, но теперь, когда война
была объявлена, мне казалось, что долг каждого италь-
янца— отдать все свои силы делу победы. Я чувствовал,
что не могу спокойно сидеть дома в то время, как сотни
тысяч моих сверстников собираются на фронт. Минимум,
что я мог сделать,— это предоставить себя в распоряже-
ние военного министерства, чтобы меня использовали в
49
авиации. Так я й сделал. Просьбу Мою уважйли й ий-
правили в Рим для прохождения службы в батальоне
инженерных войск, где я встретил много старых знако-
мых, в том числе капитана Крокко, лейтенантов Верду-
цио и Прассонэ.
Меня направили на военный завод по сооружению
и испытанию воздухоплавательных аппаратов и сразу
подключили к разработке проекта дирижабля объемом
2600 кубических метров для военно-морского флота.
Работами руководил Вердуцио. Дирижабль предназна-
чался для разведки в районе прибрежных вод в целях
борьбы с подводными лодками и потому был обозначен
буквой «Е» L После дирижабля «Е» я занимался дири-
жаблем «V» объемом 17 тысяч кубических метров, так-
же сконструированным Вердуцио. «V» по сравнению с
дирижаблями, построенными Крокко и Риккальдони,
знаменовал собой шаг вперед. Но первый образец, по-
гибший где-то в море во время боевой операции в авгу-
сте 1915 года, обнаружил крупные недостатки, устра-
нением которых я и занялся.
Одновременно с этой конструкторской работой мне
поручили читать лекции о двигателях внутреннего сго-
рания в Чампино офицерам-дирижаблеводителям, а
позднее — курс лекций по воздухоплаванию ста двадца-
ти шести курсантам школы гражданской авиации, соз-
данной в Риме при Колледжо романо. Лекции эти были
впоследствии опубликованы в виде научно-популярного
издания с предисловием Артуро Крокко.
Утром 7 сентября 1915 года меня разбудил телефон-
ный звонок: мне было велено немедленно явиться в
Винья-ди-Валле, чтобы вместе с одним английским офи-
цером принять участие в полете дирижабля «М»; пред-
стояло произвести пробное бомбометание и стрельбу из
пулемета, установленного на специальной площадке. Это
был мой первый полет; большого впечатления он на ме-
ня не произвел, потому что мы поднялись не выше
600 метров.
Вслед за этим полетом последовали другие, в зоне
военных действий, в Ферраре, с целью испытать кое-ка-
1 Е — начальная буква итальянского слова esplorazione — реко-
гносцировка, разведка. — Прим, перев.
50
кие изменения, внесенные мною в конструкцию дирижаб-
ля «V-2». Во время первого из этих полетов, 11 февраля
1916 года, мы достигли высоты 1500 метров и скорости
65 километров в час; эти результаты нас разочаровали,
мы предполагали, что поднимемся на большую высоту
и добьемся большей скорости.
Мы намеревались подняться в воздух после полудня,
но потом изменили свои планы и поднялись утром. Это
было счастливое решение, потому что в три часа дня мы
заметили в небе три вражеских самолета, для которых
наш дирижабль, окажись он в этот момент в воздухе,
был бы отличной мишенью. Самолеты направились бом-
бить Кодигоро, городок километрах в 40 от Феррары.
Когда поступили сведения, что вражеские бомбы произ-
вели некоторые разрушения, мы направились на место
бомбежки и обнаружили четыре воронки глубиной поч-
ти в два метра и диаметром в четыре. Одна бомба взо-
рвалась посреди улицы и убила трех зазевавшихся про-
хожих.
Вернувшись из Феррары, я выступил с предложением
создания нового дирижабля взамен старого, типа «Е»,
который по своим данным уже не удовлетворял требо-
ваниям, предъявлявшимся военно-морским флотом к ди-
рижаблю, предназначенному для борьбы с подводными
лодками. Новый дирижабль получил наименование «О»1.
Проект был разработан мною в содружестве с Уго Пе-
ше, талантливым инженером, много лет проработавшим
в конструкторском бюро завода. Результаты были хоро-
шие. Увеличив объем всего на тысячу кубических метров
и поставив вместо одного мотора два, мы добились того,
что полезная нагрузка достигла 1300 килограммов про-
тив 800, которые мог поднять «Е». Возросла и макси-
мальная скорость — с 70 до 91 километра в час, а также
продолжительность полета — при работе лишь одного
мотора она равнялась 30 часам, то есть на 50 процентов
превышала возможности дирижабля «Е».
В течение 1917—1918 годов было сооружено пятна-
дцать дирижаблей нового типа, большая часть для во-
енно-морского флота. Два дирижабля купила Аргентина
для своего военно-морского флота и один США для
1 От osservatore (итал.) — наблюдатель. — Прим, перев.
51
своего флота. Приемные испытания этого последнего
дирижабля состоялись в Соединенных Штатах в 1919
году.
Два дирижабля из переданных в распоряжение
итальянского морского флота («0-5» и «0-6») постигла
печальная участь: 4 декабря 1918 года они вылетели из
Рима и должны были приземлиться на промежуточном
аэродроме в Гротталье, вблизи Таранто, но попали в
сильную бурю, «0-6» упал в море, «0-5» ввиду нехватки
горючего попытался приземлиться на промежуточном
аэродроме в Сан-Вито, однако из-за сильного ветра по-
садка не удалась: в трех метрах от земли дирижабль
наткнулся на крышу дома, командир и штурман, оба
военно-морские офицеры, выпрыгнули и спаслись; на
борту остался лишь майор Анджело Берарди, опытный
военный летчик, летевший в тот раз простым пассажи-
ром. Дирижабль, внезапно облегченный, взмыл вверх и,
подюняемый ветром, исчез в облаках. В конце концов
он тоже упал в море.
В первые военные годы на заводе служил мой ста-
рый товарищ по университету, тогда лейтенант инженер-
ных войск Мессина, человек беспокойного нрава и очень
вспыльчивый. Как-то раз произошла у него — из-за чего,
не знаю — стычка с директором завода подполковником
Петруччи. В пылу спора были произнесены обидные сло-
ва, дело явно шло к дуэли, что в те времена для офице-
ров было чревато серьезными последствиями: драться
на дуэли было строго запрещено воинским уставом, но
отказ от дуэли повлек бы за собой еще более тяжкое
дисциплинарное взыскание.
Мессина просил меня быть его секундантом. Я скре-
пя сердце согласился. Состоялось несколько встреч с се-
кундантами противника. Мы пытались уладить спор
мирным путем, но безуспешно. Стало ясно: дуэли не
избежать.
Можно себе представить, в каком я пребывал волне-
нии. Я хорошо знал вспыльчивый характер своего дру-
га, легко терявшего самообладание, и боялся, не натво-
рил бы он беды — он мог тяжело ранить своего против-
ника, тот был старше по возрасту, менее ловок, хуже
подготовлен и к тому же отец семейства. Я для соб-
ственного успокоения предложил, чтобы за поединком
52
наблюдал специалист по дуэлям. Мы обратились к са-
мому прославленному, жившему в Риме Аджезилао
Греко. И слава богу, потому что благодаря своему опы-
ту и авторитету Греко сумел предотвратить плохой ко-
нец: всякий раз как молодой Мессина начинал слишком
горячиться, )он разнимал дуэлянтов. Поединок кончился
тем, что Петруччи получил легкое ранение в руку, после
чего противники помирились. Мессине, однако, пришлось
уйти с завода.
Но для меня история с дуэлями не кончилась. Год
или два спустя химик из Института аэронавтики Джино
Галло (впоследствии профессор Пизанского универси-
тета), едучи в вагоне железной дороги, схватился по ка-
кому-то пустяковому поводу с другим пассажиром —
промышленником из Рима. Спорщики вошли в раж, об-
менялись сначала взаимными оскорблениями, а затем
и визитными карточками. Вскоре профессор Галло по-
лучил вызов и обратился ко мне с просьбой представлять
его интересы. В качестве второго секунданта мы выбра-
ли Прассонэ.
Поскольку на сей раз речь шла о вполне мирных
штатских людях, спор удалось уладить. Как-то вече-
ром мы встретились с секундантами противника в доме
одного из них, некоего синьора Вентуры (он жил в боль-
шой квартире около площади Фонтанелла-ди-Боргезе),
чтобы обсудить это несложное дело. Однако не обошлось
без трудностей, так как наш молодой хозяин был край-
не озабочен тем, чтобы все строго соответствовало ко-
дексу рыцарской чести, иначе, говорил он, не пришлось
бы вместо наших дуэлянтов драться нам самим. Когда
мы пришли к соглашению, Вентура громовым голосом
позвал: «Человек!» Я думал, сейчас явится лакей в
ливрее, но вошла хилая старушонка. «Подай ликеры!»
Старушка удалилась и вскоре вернулась с подносом, на
котором стояло четыре стакана и бутылка с жалкими
остатками какого-то ликера. «Что вы предпочитаете? —
спросил хозяин дома.— Кюрасао, коньяк, бенедиктин,
стрегу?» Все смущенно молчали. Тогда я, взглянув на
этикетку полупустой бутылки, попросил налить всем
Кюрасао.
Стало быть, все обошлось наилучшим образом: вме-
сто дуэли на следующий вечер в ресторане «У Розетты»
на площади Пантеона состоялся ужин, в котором при-
няли участие и наши дуэлянты.
5.3
Назначение меня на пост заместителя директора за-
вода в декабре 1917 года знаменовало решающий пово-
рот в моей судьбе дирижаблестроителя, так как именно
после этого, получив большую свободу действий, я смог
отдать в,се свои силы устранению серьезных недочетов,
которыми страдали наши дирижабли: они были недо-
статочно компактны, в некоторых частях недостаточно
прочны, оказывали при полете большое сопротивление
движению, имели слишком низкую скорость и малый
коэффициент полезного действия.
Завод находился на бульваре Юлия Цезаря, возле
казармы батальона инженерных войск — колыбели
итальянского воздухоплавания. Проекты разрабатыва-
лись в конструкторском бюро, где работала небольшая
группа отличных чертежников. Один из самых сильных—
Джакомо Гарутти — через несколько лет ушел от нас
в самолетостроение, но в 1932 году снова вернулся к
дирижаблям и поехал со мной работать в Россию. Са-
мый молодой — Никола Де Мартино — отбывал на за-
воде воинскую повинность. Когда он отслужил положен-
ный срок, я предложил ему остаться работать вольно-
наемным, он согласился и вскоре стал моим самым
верным и преданным помощником. Но наиболее способ-
ным из всех был, несомненно, Агостино Каратти, брат
моториста, участвовавшего в полярных экспедициях. Он
был таким мастером своего дела; что я назначил его
руководителем бюро и, не задумываясь, поставил под
его начало людей с высшим образованием, хотя у него
самого диплома не было, университета он не кончал,
до всего дошел сам. Звание инженера ему присвоили за
трудовые заслуги.
Из конструкторского бюро чертежи металлических
конструкций направлялись в отлично оборудованные
механические мастерские, которыми твердой рукой и со
знанием дела управлял майор Альфредо Бруно; для
практического осуществления проекта в его распоряже-
нии имелись такой отменный мастер, как Тедескини, и
бригада не менее квалифицированных рабочих. Чертежи
оболочки шли в аэростатную мастерскую, которую воз-
главлял майор Аворио. Когда после войны Аворио ушел
с завода и открыл свое дело, то наша мастерская оста-
лась практически на полном попечении простого мастера
Скаччати; офицера я поставил над ним только для про-
формы.
54
Сборка й испытаний сооружавшихся в Риме дири-
жаблей происходили в Чампино. Именно там летом
1918 года был подготовлен для воздушного флота Вели-
кобритании дирижабль «М», которому англичане при-
своили кодовое название «SR-1» (Semirigid-1) Ч Для
наблюдения за работами и для участия в испытательных
полетах в Рим прибыл майор Ральф Кокрейн (впослед-
ствии маршал авиации). Он прожил в Чампино три ме-
сяца. Когда «SR-1» был готов, Кокрейн улетел на нем
в Англию с остановкой во Франции. Это был первый ди-
рижабль, изготовленный нами для правительства другой
страны.
ОТ ДИРИЖАБЛЯ «РОМА» К «N-1»
После того как 4 ноября 1918 года было подписано
перемирие, заказы, которые завод получал от армии и
флота Италии и на которых он держался, прекратились.
В этот период, помимо нескольких сот солдат, завод на-
считывал 600—700 рабочих, в том числе много высоко-
квалифицированных. Нельзя было допустить, чтобы из-
за недостатка работы эти ценнейшие кадры разбрелись
кто куда; нашей авиации это нанесло бы непоправимый
урон. Вот почему я постарался перевести производство
на гражданские рельсы. За советом и помощью я обра-
тился к генералу Морису.
В начале 1919 года стала вырисовываться перспек-
тива заключения соглашения между нашим заводом и
«ФИАТ». Однажды в сопровождении генерала ко мне
на завод пожаловал сенатор Джованни Аньелли. Он
спросил у меня, можно ли сооружать дирижабли, спо-
собные совершать регулярные пассажирские рейсы меж-
ду Римом и Буэнос-Айресом. Я обещал этот вопрос изу-
чить. Но, проведя небольшие подсчеты, я сразу убедил-
ся, что понадобился бы воздушный корабль емкостью
по меньшей мере 100 тысяч кубических метров, для со-
оружения его нужно было два-три года, а то и больше,
работать над проектом, проводить предварительные ис-
пытания. С ходу сконструировать и соорудить такую
махину, не пройдя через стадию сооружения дирижабля
среднего объема, значило ринуться очертя голову в не-
1 Полужесткий (англ.)- — Прим, перев.
55
известность. Я даже слышать об этом не хотел, и вся-
кие разговоры на эту тему прекратились.
Но идея Аньелли запала мне в душу. Пусть невоз-
можно соорудить дирижабль объемом 100 тысяч кубиче-
ских метров, но ведь поменьше, на 30—35 тысяч можно.
Я был уверен, что смогу. Такого объема, по моим расче-
там, было бы вполне достаточно, чтобы осуществить
упомянутый перелет без пассажиров. Но для этого надо
было набраться решимости и окончательно отказаться
от старого дирижабля примитивного типа, с гондолой
(служащей одновременно рубкой управления и помеще-
нием для моторов), подвешенной с помощью сложной
системы строп к внешней металлической арматуре, ко-
торую Крокко сохранил и в дирижаблях последней кон-
струкции «А-1» и «А-2». Оба эти дирижабля потерпели
катастрофу и погибли. Дирижабль типа «V», сконструи-
рованный Вердуцио, и дирижабль Форланини были, ко-
нечно, классом выше, но еще далеко не удовлетворяли
требованиям, которые, на мой взгляд, были вполне вы-
полнимы, а именно, чтобы дирижабль был компактным,
прочным, обтекаемой формы, быстроходным, с большой
продолжительностью полета. Я думал, что этих пока-
зателей можно легче всего добиться, укрепив нижнюю
часть оболочки за счет килевой фермы из стальных труб
с вершиной, направленной вниз. Впереди, к носовой ча-
сти, эта ферма расширялась бы, давая место гондоле
управления, а по обе стороны дирижабля, в центре и в
кормовой части, она несла бы на себе, связанные с ней
стальными трубами, шесть моторных групп по три с
каждой стороны. Внутри килевой фермы были бы при-
креплены бензобаки и баки для воды-балласта.
Я изложил Прассонэ эту схему, и он ее одобрил. Мы
вместе обсудили детали. Так родилась идея дирижабля
объемом 34 тысячи кубических метров, самого крупно-
го полужесткого дирижабля в мире.
В ту пору на заводе часто бывал молодой миланский
промышленник Челестино Узуэлли, небольшого роста,
энергичный, шустрый человек с упругой походкой, хоро-
ший спортсмен с сильно развитой авантюристической
жилкой. Он построил несколько небольших дирижаблей
и всякий раз с невероятными приключениями сам ими
управлял. Ему хотелось сооружать дирижабли и впредь,
причем большего размера. Он часто заговаривал о пер-
спективах, которые открывались перед дирижаблями в
56
области пассажирского транспорта. Прослышав о нашей
идее большого полужесткого дирижабля, он загорелся
и предложил субсидировать этот проект. Так возникло
сообщество Нобиле — Прассонэ — Узуэлли; мы испро-
сили согласие итальянского правительства и вскоре его
получили. Позднее по предложению Прассонэ к нашей
группе присоединился Артуро Крокко, принявший актив-
ное участие в разработке проекта, но ни разу не поже-
лавший участвовать в испытательных полетах.
Новый дирижабль окрестили «Т-34», что могло озна-
чать и «Трансатлантический объемом 34 тысячи кубиче-
ских метров» и «Тонн-34», ибо таков был примерно его
полный вес, складывавшийся из мертвого веса самого
дирижабля и полезной нагрузки.
Когда проект был готов, сооружать дирижабль по
распоряжению правительства было поручено заводу, ко-
торым я с июля 1919 года руководил как полновласт-
ный директор. Весной следующего года новый воздуш-
ный корабль был готов. Летом мы пооизвели испытания:
совершили двадцать пять вылетов. Результаты были хо-
рошими; оставляли желать лучшего только моторы. Мо-
торы были нового типа, изготовленные фирмой «Ансаль-
до» в конце войны и еще не доведенные до кондиции.
Мы с ними намучились. Во время одного из полетов,
когда мы возвращались из Палермо, в результате целого
ряда неисправностей вышли из строя пять моторов из
шести, пришлось несколько часов лететь на одном мо-
торе. В тот раз прямо во время полета мы заменили в
одном из моторов цилиндр. Проделать такую штуку на
самолете было бы немыслимо.
«Т-34» (впоследствии он получил официальное назва-
ние «Рома») был продан итальянским правительством
армии США. Можно было бы переправить его в Амери-
ку своим ходом, но в то время я еще не был пилотом;
американские же офицеры во главе с майором Джоном
Торнеллом, прибывшие в Рим за дирижаблем, тоже не
располагали соответствующими полномочиями. В их
присутствии «Рома» был демонтирован и упакован в
ящики для отправки в Америку, где сборку предстояло
произвести уже без помощи итальянцев. Незадолго до
демонтажа, в марте 1921 года, было произведено не-
сколько учебных полетов для американских офицеров.
Во время одного из этих полетов на борту находилось
пятьдесят два человека, в том числе посол США в Риме
57
(поэт Роберт Ундервуд Джонсон) и принц датский Виг-
го, четвертый сын короля Кристиана. Мы направились к
югу, прошли над Кассино и над Капуей, где я сбросил
небольшой парашют с письмецом для дочки (она в это
время жила там с матерью), и проследовали к Неаполю.
Над Неаполитанским заливом мы пролетали при осле-
пительно ярком солнце, затем обогнули остров Капри,
который я видел впервые в жизни, хотя прожил двадцать
лет в Неаполе. На обратном пути подали обед; произно-
сились застольные речи, тосты.
В Америке «Рома» был снова собран; сборкой зани-
мались в ангаре Ленгли-Филда те самые офицеры, кото-
рые присутствовали при демонтаже в Чампипо. Было
произведено три испытательных полета; во время по-
следнего, состоявшегося 21 декабря 1921 года, из Ленг-
ли-Филда в Боллинг-Филд близ Вашингтона, дирижабль
получил еще одно крещение: за ним было закреплено
его итальянское название. Испытания прошли нормаль-
но, если не считать треволнений во время второго по-
лета, когда оторвалась дюралюминиевая дверца одной
из моторных гондол, а оторвавшись, угодила в винт мо-
тора, который сломался с треском разорвавшейся бом-
бы. Осколками винта пробило прорезиненную ткань од-
ной из диафрагм, отделявших в итальянских дирижаб-
лях один отсек от другого. Повреждение было устранено
в пути.
После испытательных полетов американские власти
распорядились заменить гелий, которым до того време-
ни заполнялась оболочка, водородом, а шесть моторов
Ансальдо — таким же количеством американских типа
Либерти. Впоследствии обе эти замены оказались для
воздушного корабля роковыми. Новые моторы увеличи-
ли его скорость и одновременно динамическую нагрузку
на его структуры, особенно на плоскости хвостового опе-
рения. Водород воспламеняется, гелий — нет.
4 февраля 1921 года «Рома» вылетел в четвертый по-
лет для испытания новых моторов. На борту находи-
лось сорок пять человек. Три четверти часа все шло
хорошо, потом внезапно оборвался стальной трос, с по-
мощью которого управляют рулем высоты. Дирижабль
зарылся носом и ввиду большой скорости, несмотря на
то что был сброшен весь имевшийся в наличии балласт,
стал стремительно снижаться. Поскольку он летел на
малой высоте, то вскоре достиг земли. Тем не менее ни-
58
чего страшного, возможно, и не произошло бы, не ока-
жись поблизости линии передачи тока высокого напря-
жения; «Рома» об нее ударился, полыхнуло пламя, раз-
дался оглушительный взрыв — и прекрасного воздушного
корабля не стало. Из сорока пяти человек, находивших-
ся на борту, спаслись лишь одиннадцать, те, что успели
спрыгнуть на землю. Остальные сгорели. Среди погиб-
ших был командир корабля майор Торнелл и капитан
Мэбри, летавшие со мной в Италии.
После сооружения дирижабля «Рома», происходив-
шего, как я уже говорил, в 1919—1920 годы, у меня на-
чался период очень интенсивной работы, период новых
исследований, новых проектов, новых экспериментов.
В это время выявились все черты моего характера, хо-
рошие и дурные.
Рисер-Ларсен, мой товарищ по экспедиции «Норге»,
писал обо мне так: «Это человек спокойный, неизменно
сосредоточенный на чем-то важном, связанном с рабо-
той. Улыбается он редко, и потому его улыбка как по-
дарок».
Что верно, то верно. Характер у меня замкнутый, я
всегда погружен в себя, бываю резок, властен и порою
груб даже с людьми, которых люблю. Моя жена Кар-
лотта говорила, а мои сестры подтверждали, что обра-
щаюсь я с людьми по-медвежьи. Частенько я и сам заме-
чал, что меня побаиваются, и это вовсе не доставляло
мне удовольствия. Таковы некоторые отрицательные сто-
роны моего характера. Вполне вероятно, что есть у меня
и другие недостатки, еще более неприятные, и что в те
десять лет упорных трудов и борьбы я из-за них нажил
себе немало врагов. Но были у меня и хорошие стороны,,
сыгравшие большую роль в моей жизни в те трудные
десять лет и в еще более трудные последующие годы.
Я имею в виду прежде всего свою одержимость работой,
доходившую до того, что я сплошь и рядом пренебрегал
элементарными житейскими удобствами, а подчас жерт-
вовал и благополучием семьи. Мне были свойственны
стремление прокладывать новые пути, упорство в дости-
жении поставленной цели, в преодолении препятствий,
противодействующих и враждебных сил; я справедливо
относился к подчиненным, решительно защищал их за-
конные интересы, за что они платили мне благодарно-
стью и, помогая мне осуществлять мои проекты, рабо-
тали с величайшим подъемом.
59
К этому времени я ориентировал завод на выпуск
продукции для иностранных правительств, так как рас-
считывать на новые заказы итальянской армии и флота,
особенно в первые послевоенные годы, не приходилось.
Я привлек внимание зарубежных технических кругов к
успехам, достигнутым нами за последние годы, в своих
выступлениях в Париже в 1921 году на первом между-
народном конгрессе по воздухоплаванию и несколько лет
спустя на таком же конгрессе в Лондоне. Кроме того,
я опубликовал несколько статей в английских и амери-
канских технических журналах. Результаты не заставили
себя ждать. Нашей работой заинтересовались многие
правительства 1.
Как я отмечал выше, аргентинский военно-морской
флот заказал нам два дирижабля типа «О». Установил
с нами контакт и военно-морской флот Испании, выра-
зивший намерение приобрести два дирижабля типа «О»
и еще два меньшего объема.# воспользовался этим, что-
бы впервые испробовать крестообразное хвостовое опе-
рение, разработанное мною для наших полужестких ди-
рижаблей еще в 1920 году, с тем чтобы поставить его
вместо прежнего, которое, согласно моему мнению, не
разделяемому теми, кто его придумал, составляло самое
слабое место сооружаемых нами дирижаблей. Убежден-
ный в своей правоте, я твердо решил претворить эту
идею крестообразного хвостового оперения в жизнь, и,
когда представилась возможность осуществить такой
эксперимент — в небольших масштабах — на средства
иностранного правительства, я этой возможности не упу-
стил: в течение нескольких дней составил предваритель-
ный проект дирижабля объемом всего 1500 кубических
метров, как того желал военно-морской флот Испании.
Назвал я его так же, как назывался наш завод: «SCA»1 2.
Как только между итальянским и испанским прави-
тельствами был заключен контракт, мы приступили к
работе, и через несколько месяцев дирижабль был
готов.
1 С 1919 до 1922 года, то есть в годы наибольшего беспорядка
в Италии, военный завод по сооружению и испытанию воздухопла-
вательных аппаратов построил и продал иностранным правительст-
вам дирижаблей и прочей авиационной продукции более- чем на
14 миллионов тогдашних итальянских лир.
2 <SCA> — Stabilimento Costruzioni Aeronautiche — завод по
сооружению воздухоплавательных аппаратов.
60
При испытательных полетах миниатюрный «SCA»
доказал, что идея крестообразного хвостового оперения
была удачной. Оставалось испытать новую систему на
дирижабле большого размера. Это был «OS» объемом
5 тысяч кубических метров, который мы построили для
итальянского военно-морского флота. В полете он тоже
показал себя хорошо; таким образом, я мог считать, что
вопрос о внедрении крестообразного хвостового оперения
в применении к нашим дирижаблям полужесткого типа
решен окончательно.
Но самой заветной моей мечтой было построить та-
кой дирижабль, который по своим летным данным и,
главное — по скорости, радиусу действия и экономично-
сти мог бы соперничать с последним воздушным кораб-
лем немецкой фирмы «Цеппелин» «Бодензее», получен-
ным Италией в счет военных репараций и переимено-.
ванным в «Эсперию». Будущий дирижабль нового типа
я обозначил буквой «N». Проект первого образца
«N-1», начатый в конце 1921 года, был завершен в пер-
вые месяцы 1922 года. Мы не приступили к сооружению
только потому, что ждали заказа итальянского военно-
морского флота, выразившего желание иметь такой ди-
рижабль.
ПОРОСЕНОК-ПАРАШЮТИСТ
В течение этих четырех лет, с 1918 по 1922 год, я за-
нимался не только новыми дирижаблями, но и другими
проблемами воздухоплавания, в частности проблемой
парашюта.
Во время первой мировой войны парашютами пользо-
вались офицеры, обслуживавшие привязные аэростаты,
которые армия держала в зоне военных действий для
наблюдения за противником. Артиллерия противника
очень часто обстреливала эти аэростаты наблюдения, и
находившимся в гондолах офицерам приходилось пры-
гать с парашютами. Но по вине французских парашю-
тов, которыми была оснащена тогда итальянская армия,
произошло немало несчастных случаев, потому что эти
парашюты очень часто не раскрывались. Надо было со-
орудить другой парашют, безотказный. Задачу эту по-
ставил передо мной один мой старый университетский
товарищ. Я ею занялся и нашел такое решение: обшил
61
край шелкового купола алюминиевыми колечками: при
натягивании подвесной стропы они располагаются го-
ризонтально, образуя отверстия, сквозь которые неиз-
бежно врывается воздух. Это простейшее приспособле-
ние сработало на славу. Применяя в качестве мертвого
груза мешки с песком, я проделал несколько десятков
бросков с аэростатов наблюдения; парашют раскры-
вался неукоснительно. Оставалось произвести опыт с
живым существом, и я остановил свой выбор на поро-
сенке. Купили свинушку, надели на нее постромки и с
борта дирижабля сбросили ее над аэродромом Чампино.
На испытании присутствовало много солдат, очень на-
деявшихся на неблагополучный исход опыта: если бы
бедное животное разбилось, их ужин в тот вечер был бы
обильнее обычного. Но поросенок приземлился в цело-
сти и сохранности и даже ничуть не испугался. Более
того, неведомое дотоле переживание, видимо, вызвало
у него повышенный аппетит; не успели снять с него
постромки, как он уже рванулся к еде, которую я велел
для него приготовить в награду за услугу.
Героем другого эксперимента был лейтенант амери-
канского военно-морского флота Эмерсон, прибывший
к нам за дирижаблем «О», который мы построили по
заказу правительства Соединенных Штатов. В тот раз я
счел нужным сам проследить за процедурой складыва-
ния парашюта. Лейтенант Эмерсон был большим ори-
гиналом. Среди прочего он хвастался, что никогда не
пьет воды, чему вполне можно было поверить, во всяком
случае в Риме он ничего, кроме вин Кастелли, не упот-
реблял. Он выразил желание испытать парашют над
морем в Анцио, держа под мышкой лодочку, которую
я по его просьбе для него соорудил. Эмерсон был убеж-
ден, что, достигнув воды, сможет взобраться в лодку и
добраться до берега. Но у меня такой уверенности не
было, и я без его ведома распорядился, чтобы поблизо-
сти курсировал моторный катер. Предосторожность эта
оказалась как нельзя более уместной, потому что Эмер-
сон, достигнув воды, не смог освободиться от парашю-
та; его протащило несколько сот метров по морю, так
как ветер был сильный и воспользоваться лодочкой не
было никакой возможности. Тут подоспел моторный ка-
тер, и лейтенант был спасен. Вечером за ужином, разот-
кровенничавшись, он признался, что впервые за свое
пребывание в Италии напился воды.
62
Этот парашют, первый парашют итальянской кон-
струкции, заменил в итальянской армии прежний, фран-
цузский. В 1919 году я приступил к решению другой
проблемы: как спустить на парашюте всю гондолу, под-
вешенную к аэростату наблюдения, вместе с двумя офи-
церами на ее борту. Эта проблема тоже была решена
успешно. Достаточно было прокрутить и отвести книзу
ручку, как гондола отделялась от аэростата, а из специ-
ального чехла выходил и раскрывался большой пара-
шют. Спускаться таким образом на землю, без тяжелого
ранца за спиной, было даже приятно. Первым испытал
это устройство работавший у меня отличный офицер —
лейтенант Цеци в казарме аэростатчиков на Трионфале.
Парашют моей системы применялся и в дальнейшем. Год
спустя я его видоизменил, чтобы им можно было поль-
зоваться с самолета на большой скорости. Он был ис-
пытан в полете и дал хорошие результаты.
Вечно в поисках нового, я занялся также самолетами.
В ту пору в Италии крылья изготовлялись из дерева и
полотна; такая примитивная конструкция оказывала
большое сопротивление движению. На мой взгляд, сле-
довало от нее отказаться и придать самолету более
компактную, более обтекаемую форму. Почему бы не
использовать для сооружения самолета сталь? Эта
мысль прочно засела у меня в голове. Наконец я ре-
шился поделиться своими соображениями с Вердуцио и
Капрони. Был вычерчен и сконструирован образец кры-
ла, который подвергли испытанию на нагрузку. Резуль-
таты были хорошие. Так родился проект первого в Ита-
лии самолета из металла. Я работал над ним вместе с
Вердуцио и Капрони до лета 1922 года. Самолет был
построен на предприятии Капрони, получил сокращен-
ное наименование «Са-73» и хорошо зарекомендовал
себя в полетах.
ПЕРИОД БОРЬБЫ
Когда я думаю сегодня об огромном объеме и ин-
тенсивности работы, проделанной мною после переми-
рия и до лета 1922 года, я сам удивляюсь, как мне это
удалось среди хаоса, царившего тогда в итальянской
авиации. Это были годы беспорядка, неразберихи и кор-
рупции, когда приходилось вести острую борьбу одно-
временно на несколько фронтов. Одним из самых позор-
63
ных явлений, наблюдавшихся тогда в Италии, где после
перемирия воцарилась какая-то полуанархическая атмо-
сфера, был разгул спекуляции; спекулянты «шли на
абордаж» — старались скупить по смехотворно низким
ценам военные заводы и склады. Нацелились они и на
завод по сооружению воздухоплавательных аппаратов.
Предприятие было прекрасно оснащено, склады ломи-
лись от всевозможных материалов и ценнейшей готовой
продукции. Несколько групп промышленников, весьма
неразборчивых в средствах, стали домогаться от прави-
тельства санкции на продажу завода частным лицам.
Нажим был столь сильным, что созданное незадолго до
этого Главное управление гражданской аэронавтики
дало свое согласие и добилось соответствующего реше-
ния Совета министров. Декрет о ликвидации завода был
уже готов, но я успел вмешаться и воспрепятствовать
его осуществлению. Я упорно боролся за то, чтобы не
разогнали наших опытных рабочих, чтобы наши склады
и машинное оборудование не попали в руки бесчестных
спекулянтов.
Борьба была очень острая. Дело дошло до того, что
мое сопротивление пытались сломить с помощью заман-
чивых обещаний. Одну из таких попыток предпринял
некий высокопоставленный офицер технической службы
авиации, к тому времени уже ушедший с действительной
службы; позднее фашистское правительство сделало его
членом Государственного совета. Так вот этот господин
вошел как-то в мой кабинет и посоветовал отступиться,
прекратить борьбу. Дескать, правительство все равно
уже решило завод продать, а посему мне было бы куда
выгоднее войти в долю с промышленной группой, кото-
рую он представлял. Он назвал имена нескольких пред-
принимателей. Будущие владельцы намеревались рас-
ширить завод за счет производства новых изделий. Мне
был обещан директорский пост и солидное жалованье.
Что касается сооружения воздухоплавательных аппара-
тов, то мне предоставлялась возможность развивать эту
отрасль производства по своему усмотрению. От меня
же требовалось одно: помочь осуществить сделку и глав-
ное— обеспечить, чтобы им по умеренной цене продали,
кроме всего прочего, и склады. Он назвал даже цифру:
десять миллионов.
Я холодно ответил, что хранившееся на складах
сырье стоило в десять раз дороже и что я всеми силами
64
буду отстаивать завод. На этом мы расстались. Больше
я его не видел.
Возможно, однако, что я бы пал в этой неравной
борьбе, если бы не великодушная помощь генерала Мо-
риса. Всегда готовый вступиться за правое дело, он
ринулся в бой с молодым задором. В 1921 году мы с
ним особенно сблизились. Он не щадил ни себя, ни
своих друзей и дрался бок о бок со мной сколько было
сил.
Я познакомил его с Филиппо Турати, старым лидером
итальянских социалистов, возглавлявшим в ту пору пар-
ламентскую комиссию по авиации и неоднократно приез-
жавшим со многими другими депутатами — членами ко-
миссии к нам на завод и в Чампино знакомиться с на-
шей работой.
Как политического деятеля я знал Филиппо Турати
с юных лет. Я следил за развитием его идеологических
споров с Энрико Ферри1 и проникся к нему глубоким
уважением. К уважению теперь добавилось чувство бла-
годарности за помощь, которую он с такой готовностью
и благородством оказал мне во время острой борьбы
за сохранение завода.
Благодаря помощи Турати эта длительная борьба
наконец увенчалась успехом. Завод оставили в покое,
и он продолжал, как прежде, интенсивно работать.
В АКРОНЕ, ОГАЙО
Летом 1922 года военно-воздушный атташе посоль-
ства США в Риме полковник Чейни сообщил мне, что
в Пентагоне решили поручить фирме «Гудйир тайр энд
раббер компани» (город Акрон, штат Огайо) проекти-
рование и сооружение полужесткого дирижабля и что
фирма., новичок в этом деле, просит меня о сотрудниче-
стве. В самом деле, в августе того же года я получил
от инженера Крафта, начальника авиационного отдела
фирмы, документацию — общий чертеж дирижабля и
1 Ферри, Энрико (1856—1929) — итальянский криминалист, про-
фессор уголовного права, развивал идеи реакционной антрополо-
гической школы уголовного права. В 1919 году был назначен пред-
седателем комиссии по составлению проекта Уголовного кодекса,
многие положения которого вошли затем в фашистский итальян-
ский Уголовный кодекс 1930 года.— Прим, ред.
3 У. Нобиле
65
кое-каких конструктивных деталей — с просьбой озна-
комиться и высказать свое мнение. Примерно в то же
время и от той же фирмы «Гудйир» в Рим прибыл инже-
нер Чарлз Циммерман, которому было поручено озна-
комиться с итальянским дирижаблестроением на месте
и предложить мне поехать в Америку, чтобы оказать ин-
женерам фирмы помощь в проектировании дири-
жабля.
Кратковременная поездка в Америку меня даже при-
влекала, и я был рад, когда полковник Чейни известил
меня, что он добился от итальянского правительства раз-
решения на мое двухмесячное пребывание в Акроне.
В конце сентября 1922 года я сел в Неаполе на паро-
ход и отправился в Бостон. Политическое положение в
Италии было далеко не ясным, но, сказать по правде,
никаких предчувствий по поводу того, что вскоре должно
было произойти, у меня не возникало.
Я приехал в Акрон в середине октября. В городе
был праздник: отмечали открытие большого нового виа-
дука. По улицам шествовал очень длинный и весьма жи-
вописный кортеж, нечто вроде парада, отражавшего дея-
тельность города в различных отраслях производства,
деятельность учебных заведений, религиозных общин,
политических организаций. В то время Акрон насчиты-
вал 200 тысяч жителей и, как все американские города,
имел business district — деловой квартал с высокими,
тесно прижатыми друг к другу зданиями, где распола-
гались конторы и магазины, с людными, оживленными
до поздней ночи улицами. Вокруг этой центральной ча-
сти на многие километры раскинулись среди зелени ты-
сячи симпатичных, по большей части деревянных доми-
ков с покатыми крышами. Повсюду бросались в глаза
явные признаки процветания и материального благопо-
лучия, резко контрастировавшие с нищетой, царившей
в ту пору в Европе, особенно в Германии. В какой
нужде жили тогда все слои населения Германии, я по-
нял из беседы с одним молодым преподавателем немец-
кого университета, приехавшим в Америку для сбора
средств в пользу бедствовавших профессоров немецких
университетов.
В Америке я все время был среди молодых специа-
листов. Работая бок о бок с ними в «Гудйир» и встре-
чаясь с ними в клубе при гостинице, где я жил, я до-
вольно хорошо познакомился с их образом мыслей и
£6
действий. Они мне, в общем, нравились: это были про-
стые, откровенные, сердечные люди, не придававшие
значения социальным различиям, чинам и званиям, очень
экспансивные, лишенные какой-либо чопорности. Здоро-
ваясь, они никогда не снимали шляпы. «Мы бы не сде-
лали этого, даже встретив президента Соединенных
Штатов»,— уверяли они меня. Шляпу они снимали, толь-
ко когда здоровались с женщинами, которым в амери-
канской жизни действительно отведено привилегирован-
ное место.
Вскоре я убедился, что, как правило, молодые амери-
канцы Акрона, помимо своих американских дел, об ос-
тальном мире имели весьма смутное представление и это
невежество делало их даже самонадеянными. Они были
убеждены, что Америка и все американское — лучшее
в мире.
Итальянцев во время своего пребывания в Огайо я
встретил немного, но без труда убедился в том, что луч-
шими из них были рабочие. Я познакомился с одним та-
ким человеком, работавшим на заводе «Гудйир». Он при-
шел ко мне через несколько дней после моего приезда.
Родители его были итальянцами, а сам он родился в
Америке. Обратился он ко мне на «ты».
— Я рад, что ты приехал,— сказал он.— Покажи
этим американцам, на что способны итальянцы!
Непривычно было видеть вокруг много негров; ис?
пользовали их большей частью на черной работе — слу-
хами, носильщиками. Темнокожая девушка прибирала
мою комнату, темнокожий человек приходил будить меня
по утрам. Но я видел негров и в библиотеке, за книгой.
Отношения между неграми и белыми были сердечными,
однако негров держали в изоляции. Закон запрещал
белой женщине выйти замуж за негра; если белый появ-
лялся на людях в обществе негритянки, на него смотре-
ли с презрением. Меня это поражало: в такой демокра-
тической стране, как Америка!
В бытовом отношении жить было очень легко, но
имелись любопытные ограничения, которые заставляли
призадуматься. Так, например, некоторые домовладель-
цы запрещали жильцам держать кошек. Ну, это куда
ни шло, особенно если нет мышей. Но бывало и хуже:
сплошь и рядом не сдавали квартиры тем, у кого были
дети!
Работа консультанта на «Гудйир» оказалась интерес-
3*
67
ной, она дала мне возможность узнать и оценить серьез-
ность, с какой молодые американцы относились к своим
обязанностям. Они были пунктуальны, точны, времени
зря не теряли.
Мне было странно видеть, как в разгар зимы — на
улице шел снег — они работали без пиджаков, в одних
рубашках. Поначалу меня очень удивила также их
странная привычка класть ноги на стол, когда их со-
зывали для обсуждения какого-нибудь важного вопро-
са. Но в конце концов эта их непринужденность, это пре-
небрежение этикетом стали просто вызывать у меня
улыбку и даже понравились.
При желании я мог продлить свое пребывание в Аме-
рике на несколько месяцев; кто-то из руководителей
«Гудйира» уже спрашивал меня, не соглашусь ли я
остаться на целый год. Но через восемнадцать дней по-
сле моего приезда в США политические события в Ита-
лии стали стремительно развиваться. 28 октября (я нахо-
дился в то время в Питсберге) газеты на первых поло-
сах под аршинными заголовками «Италия на осадном
положении» подробнейшим образом, на семи колонках,
сообщали о фашистском «походе на Рим» и о том, что,
если бы не отказ короля, фашисты ввели бы в стране
военное положение.
Эти события вынуждали меня как можно скорее за-
кончить работу консультанта по сооружению дирижабля
«SR-1». Из Италии я получал телеграммы и письма, в
которых мои сотрудники просили меня немедленно вер-
нуться, так как надо было отстаивать завод'от новых
происков, снова возникла опасность его ликвидации.
В одном из этих писем меня уведомляли, что в авиа-
ционном ведомстве после прихода к власти фашистов
царит полнейший хаос.
Я решил ехать. Тем не менее моя работа консультан-
та по созданию проекта американского дирижабля не
прекратилась, она продолжалась и в Италии. Инженеры
«Гудйира», несмотря на разделявшее нас расстояние,
держали меня в курсе всех своих работ и испытаний, все
время выясняли у меня то одно, то другое. Они продви-
гались весьма осмотрительно и закончили проект лишь
к концу 1923 года. К сооружению дирижабля они при-
ступили в следующем году.
68
ПРИ ФАШИЗМЕ
Я вернулся в Италию через Шербур на «Мажести-
ке», который вышел из Нью-Йорка 5 января 1923 года*
В Риме я застал тягостную атмосферу. Работники за-
вода, особенно рабочие, жили под страхом репрессий.
Работали с тяжелым сердцем. Не решались разговари-
вать, боялись, что донесут; В этих условиях я снова взял
руководство в свои руки, призвал всех к строжайшей
дисциплине и решил не допустить, чтобы царивший на
улицах беспорядок проник и на завод. Однажды непо-
далеку, на бульваре Юлия Цезаря, произошло кровавое
столкновение между фашистами и антифашистами, пос-
ле чего к заводским воротам подошел офицер фашист-
ской милиции и потребовал, чтобы его впустили, так
как он должен произвести обыск и найти зачинщика.
Я запретил его впускать. Такая энергичная мера произ-
вела оздоровительное действие. Рабочие почувствовали,
что их не дадут в обиду, и с новой энергией принялись
за работу.
Борьба была тяжелая. Потребовалось немало уси-
лий, чтобы не дать разрушить старые налаженные ма-
стерские. Крокко делал все, чтобы сорвать давно обещан-
ный мне военно-морским флотом заказ на сооружение
дирижабля <<N-1>, проект которого я разработал за год
до этого, и предлагал строить вместо этого полужесткий
дирижабль объемом 120 тысяч кубических метров, про-
ект которого был подготовлен им самим в содружестве
с Узуэлли. Тогда я, воспользовавшись неразберихой в
Управлении аэронавтики, где воцарились сквадристы \
своей властью запустил в производство новый воздуш-
ный корабль, которому три года спустя было суждено
достигнуть Северного полюса. Когда мы приступили к
работе, я отправился к генералу Читтадини с просьбой
пригласить короля посетить завод. Король приехал, о
визите писали в газетах. Таким образом, я поставил
Артуро Мерканти, который занял тогда пост главного
интенданта авиации, перед свершившимся фактом. Не-
смотря на это, мои противники вновь стали настаивать
на том, чтобы передать завод в частные руки. На сей
раз Филиппо Турати не смог мне помочь. Мы с ним по-
1 Члены боевой фашистской организации.— Прим. ред.
69
видались, обсудили политические события, С грустным
удовлетворением воспринял я его слова:
— Вы были правы. Надо было договориться с Джо-
.литти 1. Если бы мы это сделали, Муссолини не стоял
бы сегодня у власти.
1923 год был для меня годом величайшего напряже-
ния. Все вокруг знали о моих антифашистских настрое-
ниях. Враги мои не упускали случая напомнить о моих
связях с Турати и другими левыми депутатами, демон-
стрировали фотографии, на которых я стоял рядом с ни-
ми на аэродроме в Чампино. В архиве Главного интен-
дантства на меня было заведено объемистое досье; меня
пытались обвинить в том, что я всегда покровительство-
вал «красным» рабочим завода и преследовал «белых».
Генерала Мерканти настраивали против меня; не зная
истинного положения вещей, он рвал и метал.
К счастью, в том же году начальником Главного ин-
женерного управления авиации был поставлен генерал
Гуидони, с которым я познакомился за год до этого в
Америке, в бытность его военно-воздушным атташе
итальянского посольства в Вашингтоне. Гуидони был не
только знающим инженером, но обладал твердым харак-
тером и умел противостоять давлению свыше. При нем,
поскольку он защищал меня с тыла, я мог работать
относительно спокойно. То был второй плодотворный
период, когда я не раз испытывал большое удовлетворе-
ние от сделанного. Дирижабль «N-1» удался на славу:
он был красив по форме и развивал скорость, какой не
достигал ни один другой итальянский дирижабль; бен-
зина он расходовал при равной скорости наполовину
меньше, чем «А» — последний дирижабль конструкции
Крокко, примерно того же объема, что и «N-1».
Но в сентябре 1924 года, когда я находился в Лон-
доне, одна из римских газет начала поносить Гуидони;
во время этой травли были взяты под обстрел и пост-
роенные мною воздушные корабли. Критике, отнюдь не
объективной, подвергся прежде всего «N-1». Писали да-
же, что этот дирижабль не способен перелететь через
Апеннины, потому-де он и не смог совершить полет из
1 Джолитти, Джованни (1842—1928) — политический и госу-
дарственный деятель Италии, представитель итальянского либера-
лизма. В 1920—1921 годах — премьер-министр. Вначале одобрил
приход фашистов к власти, но в 1924 году перешел в оппозицию.—
Прим. ред.
70
Рима в Фиуме [Риека], как того требовал главный ин-
тендант авиации.
Однако именно этот воздушный корабль совершил
два года спустя полет от Рима до Аляски.
Я СТАНОВЛЮСЬ пилотом
Несправедливые нападки задели меня за живое и
послужили окончательным толчком к тому, чтобы я ис-
полнил свое давнее намерение научиться самому пило-
тировать мною сконструированные и под моим руковод-
ством построенные воздушные корабли.
Это было моим заветным желанием с давних пор. Я-то
знал, на какие перелеты способен «N-1», если бы им
управлял человек, досконально его изучивший! Но у ме-
ня не было диплома на звание пилота, и я решил его
получить, а для тренировки воспользовался «Мг» — са-
мым маленьким полужестким дирижаблем в мире.
Должен сказать, что если я был удовлетворен кон-
струкцией «N-1», то в еще большей степени мне нравил-
ся «Мг». Этот дирижабль объемом каких-нибудь 1000 ку-
бических метров был рассчитан всего на двух человек —
пилота и моториста, но я так расположил механизмы
управления, что при желании пилот мог сам запустить
мотор и сам же регулировать его работу, не покидая
своего места у штурвалов. Конструкция была такова, что
рационально использовался каждый квадратный деци-
метр командной рубки. Летать на таком дирижабле зна-
чило пройти поистине отличную выучку. Как правило,
я брал с собой моториста, но иной раз летал и один.
Передо мной находилось управление рулем направле-
ния, справа — рулем высоты и управление газовыми и
воздушными клапанами; слева, сбоку — управление мо-
тором; тут же, под рукой, канат, дернув за который
можно было вмиг сбросить гайдроп для приземления. Все
эти операции требовали быстрой реакции, которой я
всегда обладал и обладаю еще и поныне, а также уме-
ния мгновенно принимать решение.
На этом дирижабле-малютке я много раз приземлял-
ся и приводнялся без всякой помощи с земли и совер-
шил уйму весьма интересных полетов: стартовал со дво-
ра Казармы Кавура, то есть прямо в городе, и возвра-
щался туда же нередко уже после наступления темноты.
7.1
Один раз я посадил дирижабль на площади Сьены, по-
среди Виллы Боргезе. Однажды мне захотелось сделать
приятное генералу Морису, и я приземлился возле его
виллы на Монте-Марио. Генерал и его славная жена,
синьора Мими, встретили меня радостными возгласами.
Одним из самых трудных полетов оказался полет из
Рима в Ези через Апеннины. Со мной в качестве мотори-
ста летел лейтенант Цеци. Нашей конечной целью было
приземление на аэродроме Ези, но на последнем отрезке
пути, мы уже летели над городом, нас обволок, полно-
стью лишив видимости, густой туман. Бензин был на ис-
ходе, а ветер гнал дирижабль в сторону Адриатического
моря, где бы мы, конечно, пропали. Оставалось одно:
немедленно, любым способом приземлиться. Мы пошли
сквозь туман вниз к земле, но перед самой посадкой
ударились о дерево. Гондола опрокинулась, при этом
меня, стоявшего у штурвалов, выбросило, а мой това-
рищ, управлявший мотором, уцепившись за тросы под-
вески гондолы, сумел удержаться. Избавившись от моего
веса, маленький дирижабль снова взмыл кверху в гу-
стой туман. До меня донесся голос Цеци, звавшего на
помощь. Как я ни был оглушен падением, я все же на-
шел в себе силы подняться и, обнаружив, что вместе
со мной из гондолы выпал гайдроп, конец которого был
прикреплен к носу дирижабля, ухватился за него обеими
руками и попытался удержать дирижабль. Но трос был
тонкий и скользил с такой скоростью, что разрезал мне
ладони. Удержать его не хватало сил, он продолжал
скользить вдоль двух кровавых борозд, образовавшихся
на моих ладонях. Пришлось его выпустить.
По счастью, в этот момент я сообразил нагнуться,
схватить конец троса, еще волочившийся по земле, и
быстро обмотать его вокруг дерева. Этого оказалось до-
статочно, чтобы приостановить дальнейший подъем ди-
рижабля. За происходившим, не смея шелохнуться, на*
блюдало несколько местных крестьян. Я крикнул им,
чтобы они помогли мне спустить дирижабль, после чего
мы все вместе прочно закрепили его на земле.
Удостоверившись, что мой товарищ по полету и воз-
душный корабль вне опасности, я отправился в боль-
ницу: израненные ладони были в довольно тяжелом со-
стоянии. А на следующее утро, когда туман рассеялся,
72
й, Несмотря на То Что у Меня былй забинтойайЫ рукй,
встал за штурвал и довел дирижабль до аэродрома, на-
ходившегося в нескольких километрах от места нашей
вынужденной посадки. По возвращении в Рим я слег
и пролежал несколько недель: руки у меня не действо-
вали.
В ту пору я принял участие в конкурсе, объявлен-
ном Главным инженерным управлением авиации, на
создание такого механизма, который позволил бы само-
лету садиться на палубу морского судна. Сконструиро-
ванная мною система была опробована летчиком Де
Бернарди; она оказалась удачной и, как я полагаю, была
внедрена. Позднее, вернувшись к своему давнему замыс-
лу, возникшему еще в 1921 году, я вместе с Гуидони
занялся изучением вертолета, но успел разработать про-
ект и сконструировать лишь одну из больших дюралю-,
миниевых лопастей. Подоспела экспедиция «Норге», ра-
бота была прервана и больше уже не возобновлялась.
ПЕС МУССОЛИНИ
Этой моей многоплановой деятельности в годы, когда
фашистский режим набирал силу, мешали возобновляв-
шиеся время от времени нападки на завод и на завод-
ских работников. Однако с помощью Гуидони мне уда-
валось их отражать. Жертвой одной из таких нападок
чуть не стала наша собака по кличке Муссолини.
Собак у нас на заводе было множество: две «офици-
альные», полагавшиеся, так сказать, по штату, или, го-
воря военным языком, «строевые», они охраняли завод
в ночное время. Но были еще и другие, приблудные, и
все благоденствовали — солдаты и рабочие их баловали.
Один из этих псов, появившийся на свет незадолго до
«похода на Рим», получил кличку Муссолини. Всеми
обласканный, он целыми днями разгуливал по цехам,
мастерским и жил припеваючи. В том, что его так на-
звали, не было ничего удивительного: у наших рабочих
вошло в привычку давать щенкам имена политических
деятелей, о которых в тот момент много говорилось. Еще
одну собаку звали Бомбаччи— был такой очень извест-
ный в те времена политический деятель в Италии,
19
История с йсом Муссолини, которая в течение иоч^
Ти целого месяца занимала и беспокоила высокое авиа-
ционное начальство,— это не только забавный анек-
дот, но и красноречивое свидетельство фашистских
нравов.
Признаться, мне никогда не приходило в голову,
что, закрепив за псом его кличку, мы причиняли Муссо-
лини, ставшему к тому времени главой правительства,
неудовольствие или даже наносили ему оскорбление.
Но главный интендант авиации придерживался иного
мнения.
Мерканти был не робкого десятка, однако на сей
раз он струсил — решил, что не оберется неприятностей,
если не примет энергичных мер и не предаст пса Муссо-
лини остракизму. О существовании злополучного пса он
узнал от работавшего на заводе фельдшера, который
ежедневно ходил к нему массировать ногу, сломанную
во время авиационной катастрофы во Франции. Фельд-
шер по молодости лет и по дурости счел своим долгом
заверить главного интенданта, будто мы на заводе на-
строены столь антифашистски, что в насмешку над Бе-
нито Муссолини назвали так собаку. С этого доноса
и началась война против пса по кличке Муссолини. Од-
нажды на мое имя за подписью Мерканти пришло офи-
циальное письмо, в котором мне предписывалось убрать
собаку с завода. Но прогонять собаку, которая родилась
и всю жизнь прожила на заводе, мне не хотелось, и я
пропустил указание мимо ушей. О моей недисциплини-
рованности тотчас узнали в министерстве, и приказ был
отдан вторично, причем в таких решительных выраже-
ниях, что игнорировать его я уже не мог.
Я сделал первую попытку удалить пса Муссолини
с завода — отправил его в нашу мастерскую на Монте-
Марио, расположенную в парке, возле виллы Меллини.
(Там сейчас астрономическая обсерватория.) Но вече-
ром, обманув бдительность сторожей, пес вернулся во-
свояси.
Тогда я предпринял вторую попытку: вызвал рабоче-
го, который был особенно привязан к этой собаке, и
спросил:
— Ты не мог бы взять Муссолини к себе домой?
— Конечно! — ответил он.
Рабочий этот жил в Монте-Ротондо, в двадцати пяти
километрах от завода. Я решил: расстояние дальнее,
74
пес не вернется. И Муссолини препроводили в Монте-
Ротондо.
Я думал, что сложный вопрос наконец решен. Но не
тут-то было. Два дня спустя мне сообщили, что пес вер-
нулся. Как он нашел дорогу, как преодолел опасный
переход через весь город, одному богу известно.
Сделав во исполнение приказа все, что в пределах
разумного можно было сделать, я счел, что совесть моя
чиста, и предоставил псу жить там, где он родился и
вырос.
Но секретная служба информации сработала еще
раз: некоторое время спустя меня вызвал к себе генерал
Гуидони и показал телефонограмму, полученную от глав-
ного интенданта.
— Это приказ,— заявил он.— Категорический. Убери-
те собаку с глаз долой, иначе мы наживем неприятности.
— Невозможно!—возразил я. — Я уже не раз пы-
тался, не получается. Так что вы уж меня увольте, я
этим заниматься больше не собираюсь. К тому же соба-
ку преследуют несправедливо! — добавил я, нисколько
не краснея, хотя говорил заведомую ложь. — Ее зовут
не Муссолини, а Музолино. Что в этом плохого?
Гуидони пристально на меня посмотрел и, улыбнув-
шись, подхватил:
— Ах, вот как! Тогда совсем другое дело. Подайте
мне рапорт в письменном виде!
Я написал рапорт и, чтобы окончательно покончить
с этой историей, сочинил приказ, который велел выве-
сить в дирекции. В приказе торжественно объявлялось
о зачислении в штат завода собаки по кличке Музолино.
Так пес Муссолини, переименованный в Музолино, офи-
циально вошел в штатное расписание военных кадров
завода и получил пожизненное право на харчи и место
под крышей.
III. ЭКСПЕДИЦИЯ НА «НОРГЕ»
МОЙ ПРОЕКТ ЭКСПЕДИЦИИ НА СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС
Мысль о том, чтобы добраться до полюса на дири-
жабле моей конструкции, впервые возникла у меня ран-
ней весной 1924 года, когда Руал Амундсен приехал в
Италию, чтобы побывать в Марина-ди-Пизе. Там долж-
ны были заказать два гидроплана «Дорнье-Валь»,
на которых Амундсен намеревался осуществить летом
экспедицию на Северный полюс. Он решил воспользо-
ваться на сей раз летательным аппаратом, а не собачьи-
ми упряжками, хотя собачьи упряжки были его коньком
и именно на них он достиг Южного полюса. Действи-
тельно, двигаться на север от Свальбарда по ледовому
паку, беспрестанно гонимому морскими течениями и ве-
трами, было делом куда более рискованным, нежели по
неподвижному льду, покрывающему Антарктиду.
Во время пребывания Амундсена в Италии состоя-
лись переговоры (не могу сказать, по чьей инициативе —
Норвегии или Италии) о том, чтобы в экспедиции участ-
вовал еще третий гидроплан, управляемый итальянски-
ми авиаторами. В итоге этих переговоров 9 апреля меж-
ду главным интендантом авиации Артуро Мерканти и
Амундсеном было заключено соглашение; со стороны
Амундсена в переговорах участвовал также его соотече-
ственник Хокон Хаммер. Согласно этому соглашению,
итальянское правительство должно было принять уча-
стие в экспедиции — послать такой же гидроплан, как те
два, что были заказаны норвежцами; третий гидроплан
тоже предполагалось строить в Марина-ди-Пизе. Оста-
ваясь собственностью итальянского правительства, он
должен был лететь под норвежским флагом. Экипаж
предполагался из итальянцев, но право утвердить канди-
датуру пилота предоставлялось Амундсену.
76
16 мая господин Хокон Хаммер снова приехал в
Италию — узнать, как идет строительство гидропланов.
Оказалось, что один гидроплан уже готов и даже сдан
итальянскому правительству; пилотом его назначили, не
проконсультировавшись с Амундсеном, летчика Локател-
ли (весной того года Локателли был избран в парла-
мент и вошел в его фашистскую фракцию). Хаммер вы-
яснил и другое: Муссолини, недовольный тем, что осве-
щать работу экспедиции было поручено газете «Коррье-
ре делла сера», потребовал аннулировать контракт и за-
менить его другим, с его собственной газетой «Пополо
д’Италиа».
Таким образом, два пункта соглашения от 9 апреля
были нарушены.
Хокон Хаммер много раз встречался с Артуро Мер-
канти, чтобы найти компромиссное решение, но безре-
зультатно. Поэтому вопрос об участии итальянцев в
экспедиции отпал, а сама экспедиция была отложена
Амундсеном на следующий год.
Чтобы как-то обосновать невыполнение итальянским
правительством соглашения с Амундсеном, 3 июля в
итальянских газетах было опубликовано официальное
сообщение, в котором говорилось, что комиссия из уче-
ных и инженеров, изучившая по поручению Королевско-
го географического общества проект Амундсена и вопрос
об участии в его экспедиции итальянских летчиков, при-
шла к следующему выводу: успех экспедиции зависит
не столько от ее научной организации, не столько от
опыта и мужества ее смелых участников, сколько от не
поддающихся предвидению благоприятных обстоя-
тельств. Иными словами, итальянское правительство со-
чло это предприятие слишком рискованным, а поэтому
аннулировало взятое на себя три месяца назад обяза-
тельство.
Тогда-то, размышляя над этой проблемой, я и при-
шел к выводу, что для географических исследований ди-
рижабль подходит гораздо больше, чем самолет. То, что
предполагалось осуществить с помощью гидроплана
«Дорнье-Валь», можно было сделать лучше и с боль-
шими шансами на успех с помощью «N-1». Учитывая
большую продолжительность полета этого воздушного
корабля, добраться на нем до Северного полюса, выле-
тев из Кингсбея на Свальбарде, было нетрудно. Другое
дело, что трудности могли возникнуть при перелете из
Рима до Кингсбея, ведь их разделяет большое расстоя-
ние, и «N-1» мог покрыть его лишь с двумя или тремя
посадками.
Я загорелся этой идеей и обсудил ее с некоторыми
друзьями, в частности с Челестино Узуэлли. Тот ухватил
мою мысль на лету и воспользовался ею, чтобы снова
поставить передо мной вопрос о создании полужесткого
дирижабля объемом 120 тысяч кубических метров, про-
ект которого он разработал вместе с Крокко. Узуэлли
уверял, что такой большой дирижабль в состоянии со-
вершить беспосадочный полет от Рима до самого Север-
ного полюса. Но его аргумент меня не убедил; чтобы ле-
теть на Северный полюс на таком воздушном корабле,
необходимо было сначала его построить, для чего, как я
полагал, надо было решить задачу со многими неизвест-
ными, преодолеть серьезнейшие препятствия.
В тот год я был очень занят на заводе и об экспеди-
ции на полюс больше не думал. Я вернулся к этой мы-
сли год спустя, когда Амундсен предпринял попытку до-
браться до полюса на двух гидропланах, построенных в
Марина-ди-Пизе. Самолеты вылетели 21 мая, радиосвя-
зи у них не было, и в течение многих дней о них никто
ничего не знал. Именно в те дни, когда весь мир жил в
тревоге за судьбу Амундсена и его товарищей, я снова
обратился к своему проекту экспедиции на Северный по-
люс и начал облекать его в более конкретную форму.
Мы могли использовать второй образец дирижабля
«N-1» объемом 19 тысяч кубических метров, к сооруже-
нию которого наш завод приступил незадолго до этого.
Если соорудить на Шпицбергене 1 базу с ангаром и ос-
настить ее всем необходимым, можно систематически со-
вершать с нее радиальные вылеты, исследуя, таким об-
разом, неизученные полярные зоны.
Проект был заманчивым и, как мне казалось, имел
много шансов на успех. Я изложил его друзьям, мы об-
судили возможность проведения по всей стране сбора
денег по подписке, чтобы обеспечить таким образом хо-
тя бы часть необходимых средств. Недостающую сумму
нам дали бы пресса и кино. Пока я разрабатывал тех-
нические детали проекта, один из моих сотрудников по
1 Шпицберген — старое название архипелага, который норвеж-
цы называют сейчас Свальбардом. Я буду пользоваться и старым
и новым наименованием.
78
МоеМу поручению собирал сведения о Свальбарде, ч!б*
бы решить, где удобнее всего устроить базу. Это было,
повторяю, между концом мая и первыми числами июня
1925 года, до того, как Амундсен и его пять товарищей
вернулись в Норвегию, достигнув 87 градуса 44 мину-
ты северной широты, где они были вынуждены спу-
ститься на лед, так как уже израсходовали половину за-
хваченного из Кингсбея бензина.
Несмотря на неудачу, Амундсен не признал себя по-
бежденным. Вернувшись на родину, он тоже пришел к
мысли о возможности использовать дирижабль и обра-
тился с этой целью к фирме «Цеппелин». Он поехал в
Германию, имел несколько бесед с доктором Эккенером,
но ни к какому соглашению они не пришли.
ВСТРЕЧА С АМУНДСЕНОМ
Так обстояло дело, когда я неожиданно получил от
Амундсена телеграмму, в которой он просил меня встре-
титься с ним в Риме для «важной и конфиденциальной
беседы». Вслед за этой телеграммой два дня спустя при-
шла другая: Амундсен просил, чтобы я сам приехал в
Норвегию, поскольку неожиданно возникшие обстоятель-
ства мешали ему выехать в Италию.
Ни в той, ни в другой телеграмме не уточнялось, о
чем пойдет речь, но догадаться было нетрудно. Я был
счастлив, что Амундсену пришла в голову та же мысль,
что и мне. Если бы мы договорились, это намного облег-
чило и приблизило бы осуществление проекта. Я предпо-
лагал, что во время нашей встречи будет заложена ос-
нова итало-норвежской полярной экспедиции.
Получив у генерала Бонцани, тогда заместителя глав-
ного интенданта авиации, разрешение на поездку в Нор-
вегию для переговоров с Амундсеном, я 25 июля прибыл
в Осло. Первое совещание состоялось в тот же день на
небольшой вилле Амундсена на Бунне-фьорде. Присутст-
вовал лейтенант норвежского флота Рисер-Ларсен —
один из пилотов, сопровождавших Амундсена во время
его майской экспедиции. С Рисер-Ларсеном я уже встре-
чался за год до этого в Риме: он приезжал просить мое-
го разрешения совершить полет на «N-1».
Амундсен сразу приступил к делу, спросив мое мне-
ние относительно возможности применить итальянский
79
дирижабль для полярной экспедиции. Я ответил, что вот
уже год, как всесторонне изучаю этот вопрос, и в заклю-
чение выразил уверенность в том, что дирижабль типа
«N» объемом 19 тысяч кубических метров отлично пре-
одолеет не только пространство от Свальбарда до Север-
ного полюса, но при наличии ангара в Кингсбее сможет
выполнить целую серию полярных вылетов. Я был убеж-
ден, что итальянское авиационное ведомство охотно
согласилось бы принять участие в экспедиции — по-
слать сооружавшийся в тот период двойник дирижаб-
ля «N-1».
Амундсен прервал меня, заметив, что прямого уча-
стия итальянского авиационного ведомства не требуется:
Норвежский аэроклуб, который брал на себя финанси-
рование экспедиции, намеревался дирижабль купить.
Таким образом, дирижабль полетит под норвежским
флагом.
— Тем лучше,— ответил я.— Это намного упростит
дело. Не надо будет бояться, что нам помешают. И под-
готовка пойдет быстрее.
До этого момента все шло гладко. Серьезная труд-
ность возникла, когда Амундсен перешел к обсуждению
плана экспедиции. Он не хотел, чтобы производился це-
лый ряд разведывательных вылетов с возвращением вся-
кий раз на исходный пункт, а лишь один полет — из
Свальбарда через полюс к Берингову проливу. Задача,
которую он хотел разрешить, состояла в том, чтобы оп-
ределить, существует ли — а он считал это возможным —
на огромном неисследованном пространстве, простираю-
щемся от Северного полюса до северных берегов Аляски,
еще один континент, или же там нет ничего, кроме Ле-
довитого океана.
Признаться, в первый момент такой неожиданный и
дерзкий замысел меня сразил. От Кингсбея до мыса Бар-
роу на северном берегу Аляски не менее 3500 километ-
ров, и я вовсе не был уверен, что от такого небольшого
воздушного корабля, как «N-1», можно требовать так
много.
Но, поразмыслив, решил, что если взять на борт не
более шестнадцати человек, то можно рискнуть. Новый
дирижабль объемом 19 тысяч кубических метров был по
сравнению с первым образцом уже намного облегчен, и
я мог облегчить его еще больше, дабы увеличить полез-
ную нагрузку настолько, чтобы обеспечить продолжи-
80
тельность полета, необходимую для задуманного Амунд*
сеном плана.
Но тут возникло новое и еще более серьезное затруд-
нение: Амундсен настаивал на необходимости осущест-
вить экспедицию ближайшей весной. Завершить за та-
кой короткий срок сооружение нового воздушного ко-
рабля и подготовить его к вышеозначенному полету бы-
ло абсолютно невозможно. Для этого надо было вос-
пользоваться готовым дирижаблем, а в наличии имелся
только «N-1», находившийся в ведении итальянского во-
енно-морского флота.
Но «N-1», не обладал продолжительностью полета,
достаточной для такого дальнего перелета. Для его со-
оружения были использованы в целях экономии мате-
риалы, уже лежавшие на наших складах и более тяже-
лые, чем надо. Кроме того, он имел прекрасно оборудо-
ванную, просторную, но слишком тяжелую пассажир-
скую кабину; следовательно, полезная нагрузка его была
ниже предусмотренной. Использовать этот дирижабль в
том виде, как он был, для полета на 3500 километров
через Северный полюс представлялось совершенно не-
мыслимым.
Для того чтобы приспособить «N-1» к такому переле-
ту, надо было существенно уменьшить его собственный
вес, что было отнюдь нелегко, поскольку следовало од-
новременно усилить и, стало быть, утяжелить кое-какие
части, прежде всего купол носового усиления, изменив
его таким образом, чтобы можно было пришвартовать
дирижабль к верхушке врытой в землю мачты. Таких
причальных мачт, необходимых для пополнения запасов
в пути, понадобилось бы по меньшей мере две: одна на
западном или северном побережье Норвегии, вторая в
Кингсбее.
Проблемой швартовки дирижабля к мачте я зани-
мался на протяжении многих лет, но пока еще ее не ре-
шил. Правда, для дирижаблестроения такие мачты не
были новшеством, одна уже имелась в Англии, были и
в других странах, но все они отличались сложной кон-
струкцией и обходились втридорога. У себя, в Италии,
мы тоже возвели и опробовали такое сооружение, но я
им остался недоволен. Теперь мне предстояло заняться
этой проблемой вплотную — в течение нескольких меся-
цев сконструировать и построить такую мачту, которая
обошлась бы недорого, могла бы быть быстро сооруже-
@1
На, была бы проста для пройзйеДения необходимых Ма-
невров и надежна.
Предстояла не менее серьезная работа по изучению
поведения различных частей и механизмов воздушного
корабля при длительном воздействии на них низких тем-
ператур и по изысканию способов, с помощью которых
можно было бы их оградить от результатов этого неже-
лательного воздействия. Вставал также вопрос о марш-
руте, о подготовке баз, о подборе и обучении экипажа,
наконец, надо было решать проблему приземления на
Аляске, без всякой помощи с земли; эта проблема была,
видимо, самой трудной.
Кончался июль. Минимум месяц должен был уйти
на подписание соглашения с итальянским правительст-
вом. Вылететь из Рима надлежало в конце марта или в
первых числах апреля.
Следовательно, на всю работу оставалось каких-ни-
будь шесть месяцев, а проделать ее надо было хорошо,
без просчетов, потому что времени для их устранения
уже не оставалось.
Учитывая все это, я должен был бы ответить Амунд-
сену, что совершить перелет через полярный бассейн ве-
сной 1926 года не представляется возможным. Навер-
ное, всякий другой на моем месте так бы и сделал, но мне
не хотелось его разочаровывать и, кроме того, я так меч-
тал, чтобы наш воздушный корабль совершил арктиче-
скую экспедицию... И я подумал, что если отдать этому
делу все силы, то в содружестве с работниками римско-
го завода, на помощь и энтузиазм которых я мог твердо
рассчитывать, я успею осуществить все работы и сделать
необходимые приготовления. Так я решил, что могу
взять на себя ответственность за трудное дело, которого
от меня требовали. И ответил Амундсену согласием.
Встреча наша оказалась удачной. Великий полярный
исследователь нашел аэронавта, готового предпринять
вместе с ним попытку пролететь над неисследованным
районом, простирающимся за Северным полюсом;
этой экспедицией он хотел завершить в 1926 году свой
славный путь первооткрывателя. Я же встретил че-
ловека, благодаря инициативе и престижу которого мож-
но было немедленно осуществить на нашем дирижабле,
пусть под норвежским флагом, еще более смелый аркти-
ческий перелет, чем тот, о котором я думал больше
года.
В?
СОГЛАШЕНИЕ С ИТАЛЬЯНСКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ
Итак, вопрос об экспедиции был решен. Насколько
смелым было это решение, можно судить по тому, что в
том же году в Германии планировалась точно такая же
полярная экспедиция с той лишь разницей, что для ее
осуществления, по мнению комиссии ученых и экспертов
во главе с Нансеном, требовался дирижабль «Цеппелин»
объемом 135 тысяч кубических метров, то есть в семь
раз больший, чем наш «N-1».
Норвежский аэроклуб окончательно взял на себя фи-
нансирование экспедиции после того, как американец
Линкольн Элсуорт пообещал внести из личных средств
125 тысяч долларов. Уже 1 сентября 1925 года в Риме
между итальянским правительством в лице Муссолини,
за два дня до этого назначенным министром авиации, и
Норвежским аэроклубом, который представлял Амунд-
сен, было подписано соглашение. Аэроклуб покупал ди-
рижабль «N-1», который мы обязались передать ему пос-
ле того, как будут внесены изменения, необходимые, с
моей точки зрения, для осуществления на нем полярной
экспедиции. Нам же поручалось управление воздушным
кораблем и подготовка всего необходимого для полета,
включая базы для пополнения запасов; в отношении баз
Норвежский аэроклуб обязался нам помочь. Кроме того,
он должен был обеспечить одежду, запас продовольст-
вия и материалы, необходимые в случае высадки на
лед,— рюкзаки, лыжи, оружие.
Подчеркиваю, что по этому соглашению обязательст-
во, которое взяло на себя итальянское правительство,
сводилось к продаже Норвежскому аэроклубу дирижаб-
ля и к предоставлению в его распоряжение техников, ра-
бочих и оборудования, необходимого для баз. Следова-
тельно, экспедиция как была, так и осталась начинанием
норвежцев.
Д'АННУНЦИО ХОЧЕТ ЛЕТЕТЬ НА СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС
Сообщение о предстоящей экспедиции вызвало в
Италии много толков, критических замечаний и сомне-
ний. Все специалисты по дирижаблям или люди, считав-
шие себя таковыми, высказались против. Кое-кто уверял,
что «N-1» никогда не одолеет перелет из Рима до Сваль-
де
барда, а уж о том, чтобы пересечь Северный полюс, и
говорить нечего; не известно даже, долетит ли он до
Франции.
Валле, самый лучший и самый авторитетный италь-
янский пилот по вождению дирижаблей — он был тогда
в звании полковника,— официально высказал мнение,
что у дирижабля «N-1» слишком маленький объем, что-
бы одолеть такой перелет даже при благоприятных ме-
теорологических условиях. Он предлагал снарядить чи-
сто итальянскую экспедицию на полужестком дирижаб-
ле объемом 120 тысяч кубических метров, спроектиро-
ванном Крокко и Узуэлли. Этим планом он поделился
с Габриеле Д’Аннунцио, который 12 сентября 1925 года
писал: «Твое предложение словно гроздь винограда для
утоления моей жажды ныне и вовеки». Д’Аннунцио меч-
тал, по крайней мере так рассказывает в своей книге
Валле, сойти на лед и остаться на Северном полюсе в
полном одиночестве. В беседе с Артуро Крокко поэт
говорил: «Я намерен остаться на полюсе, вы меня там
высадите. Такой человек, как я, не может умереть и ле-
жать в гробу. Я должен уйти в таинственную глубь ле-
генды, я стану осью Земли».
Несколько дней спустя Муссолини спросил Крокко,
явившегося обсудить с ним свою затею:
— Нет ли несовместимости с экспедицией Нобиле—
Амундсена?
— Нет,— ответил Крокко,— поскольку экспедиция
Нобиле — Амундсена осуществится на год раньше.
В самом деле, никакой несовместимости не было: на-
ша экспедиция была осуществлена весной 1926 года, а
об экспедиции Д’Аннунцио никто больше не заговаривал.
Однако в том, что для планируемой полярной экспе-
диции «N-1» слишком мал, был убежден не только пол-
ковник Валле. Того же мнения придерживались почти
все итальянские пилоты, водившие дирижабли. Они бы-
ли настолько уверены в своей правоте, что за несколько
дней до вылета «Норге» из Рима подали Муссолини —
министру авиации — рапорт, в котором просили не раз-
решать полет, поскольку нас-де ждет неминуемая ката-
строфа.
Но вопреки ожиданию экспедиция прошла успешно,
и Валле, тогда начальник Академии аэронавтики в Ли-
84
йорно, честно признав свое заблуждение, издал к све-
дению Академии документ, начинавшийся словами:
«Фантастический трансполярный перелет, замысел и
осуществление которого очень многим казались чистей-
шим безумием, ныне стал реальностью».
Косвенно подал голос и Д’Аннунцио. После моего
возвращения в Рим в первых числах сентября его до-
веренное лицо Хост-Вентури пришел ко мне на завод
подсказать, чтобы я послал поэту телеграмму по случаю
седьмой годовщины событий в Ронки Ч По его словам, я
тем самым дал бы Д’Аннунцио повод в ответном посла-
нии воздать хвалу экспедиции «Норге». Но я предпочел
от этой чести уклониться.
ПОЛЕТ «НОРГЕ»
Мы вылетели из Рима 10 апреля 1926 года, имея на
борту двадцать одного человека. Взяв курс на Ленин-
град, мы прибыли туда вечером 15 апреля после двух
остановок — одной в Пулеме (Англия), другой в Осло.
По тем временам это был замечательный перелет: целых
4300 километров! Особенно запомнились мне стремитель-
ный полет над бескрайней снежной и лесистой русской
равниной, пустынной и такой величественной в час за-
ката, и приземление близ Гатчины. Дело было поздно
вечером, и нас встречали, выстроившись в две сходив-
шиеся углом шеренги, советские солдаты. Из-за неис-
правности электростанции на летном поле и в ангаре не
было света; солдаты произвели операции при белом от-
свете снега молча, соблюдая образцовый порядок.
В России я был гостем Советского правительства.
Как только мы приземлились, меня отвезли на санях в
гатчинский императорский дворец и поместили в комна-
ту, которую когда-то занимал Керенский. Из-за снегопа-
да, задержавшего работы на базе Ню-Олесунн, наша ос-
тановка продлилась двадцать дней, в течение которых
советские люди оказывали всем нам, и мне в особенно-
сти, тысячи знаков внимания.
Из Гатчины мы вылетели 5 мая в 9 часов 30 минут
утра. После примерно восьмичасовой остановки у мачты
1 Ронки — городок, откуда 12 сентября 1919 года легионеры
под командованием Д’Аннунцио двинулись на завоевание Фиуме.—
Прим порее
85
Вадсё мы пересекли Баренцево море и 7 мая в 6 часов
40 минут утра прибыли в Кингсбей.
На борту нас было девятнадцать человек: девять
итальянцев, семь норвежцев, два русских и один швед.
Сточасовой полет — мы проделали 7200-километровый
путь от Рима — спаял даже такой разношерстный эки-
паж.
В Кингсбее мы застали, кроме Амундсена, Элсуорта
и моего брата Амедео, также Ричарда Эвелина Бёрда,
тогда лейтенанта американского флота, и его пилота
Беннетта, которые намеревались долететь до Северного
полюса на самолете. Они вылетели на следующий день
после нашего прибытия, в ночь на 9 мая. Их «Фоккер»
был оснащен лыжами. Когда пятнадцать с половиной
часов спустя они вернулись на базу, то на вопрос, до-
стигли ли они полюса, они ничего не ответили, но на сле-
дующий день стали уверять, что достигли. Много лет
спустя этим делом заинтересовался профессор универси-
тета в Упсале Лильеквист. Изучив технические данные
самолета и метеорологические условия, преобладавшие
в том районе в день полета, он пришел к заключению,
что достичь полюса за пятнадцать с половиной часов бы-
ло невозможно. Если этот вывод верен, то первым воз-
душным кораблем, пролетевшим над Северным полюсом,
был дирижабль «Норге».
В Кингсбее мы пробыли четыре дня — меняли один
мотор и устраняли поломку в хвостовом оперении, про-
исшедшую во время перелета над северной Россией, где
мы попали в сильную болтанку. Перелет через Полярный
бассейн мы начали И мая в 9 часов 50 минут по грин-
вичскому времени, имея на борту шестнадцать человек.
Командиром корабля, как и во время перелета Рим —
Свальбард, был я; старшим офицером и штурманом —
Рисер-Ларсен; в состав экипажа входили также капитан
и лейтенант норвежского военно-морского флота Готт-
вальд и Хорген Вистинг, в прошлом старший комендор
норвежского флота, радист Сторм-Юнсен и метеоролог
Мальмгрен из университета в Упсале; итальянцы Чечо-
ни, Ардуино, Каратти и Помелла отвечали за моторы, а
Алессандрини — за оборудование. Кроме того, обязан-
ности моториста исполнял также норвежец Омдал. Та-
ким образом, экипаж состоял из тринадцати человек —
шести итальянцев, шести норвежцев и одного шведа. Три
участника экспедиции — Амундсен, Элсуорт и журна-
86
лист Рамм— не имели отношения к управлению воздуш-
ным кораблем. Амундсен взял па себя наблюдение за
районом, над которым мы пролетали.
12 мая в 1 час 30 минут по гринвичскому времени мы
без труда достигли Северного полюса и сбросили три
флага: норвежский, американский и итальянский. Затем
мы полетели над неисследованным районом, примерно
вдоль 150-го градуса западной долготы. Метеорологиче-
ские условия были хорошие, если не считать тумана,
при прохождении сквозь который на некоторых внеш-
них, особенно металлических, частях дирижабля образо-
валась ледяная корка.
Это нас сильно тревожило, потому что куски льда,
время от времени отрывавшиеся под напором ветра, по-
падали в винты моторов, после чего ударялись о корпус
дирижабля и причиняли повреждения, которые надо
было немедленно устранять. Наконец 13 мая в 7 часов
35 минут мы пересекли северное побережье Аляски, прой-
дя полпути от мыса Барроу до Уэйнрайта. В 8 часов
20 минут мы увидели первых эскимосов. Одетые в свои
парки, они стояли как вкопанные, опустив руки, и с
удивлением глазели на наш дирижабль.
Пролетев над неисследованным районом, где. мы ни-
чего, кроме Ледовитого океана, не обнаружили, мы
должны были сесть в Уэйнрайте, однако было решено
следовать дальше. У нас еще оставалось много бензи-
на, и мы вполне могли добраться до Нома, где во вре-
мя приземления нам была бы оказана всяческая по-
мощь.
Третий, и последний день полета был очень мучитель-
ным. В Беринговом проливе погода изменилась, сильный
ветер и густой туман вынудили нас изменить маршрут.
Физическая выносливость экипажа подверглась жесто-
кому испытанию; особенно туго пришлось мне, так как
за последние семьдесят шесть часов я отдыхал всего ча-
са два. Были такие тяжелые моменты, когда катастро-
фы удавалось избежать лишь благодаря моему самооб-
ладанию и быстроте, с какой экипаж, несмотря на уста-
лость, выполнял мои распоряжения. Наконец после дол-
гого и мучительного, как наваждение, полета сквозь гу-
стой туман, окутывавший горы Аляски, мы заметили не-
большую эскимосскую деревушку, возле которой и реши-
ли приземлиться. Погода, видимо, ухудшалась, небо над
нами почернело, не прекращалась сильная болтанка.
87
Когда мы Пересекали Покрытое льдом побережье, нача*
лась сильная килевая качка градусов на тридцать. Со-
здалось настолько опасное положение, что Рисер-Лар-
сен посоветовал мне снять холст, покрывавший стальной
остов рубки управления, созвать экипаж, скомандовать,
чтобы все расположились с внешней стороны кабины,
держась за поручни, затем дать дирижаблю опуститься,
в статическом равновесии и, как только он коснется
земли, спрыгнуть всем вместе на лед, предоставив воз-
душному кораблю лететь по воле ветра. Такое решение
было слишком опасным для людей, его можно было при-
нять лишь в самом крайнем случае, с отчаяния L Я рас-
порядился по-иному: велел приземляться, пользуясь
средствами, припасенными еще в Риме.
Эта посадка, осуществленная без какой-либо помощи
с земли, после долгого и опасного перелета, вызвала вос-
хищение не только у Амундсена и Элсуорта, но и у спе-
циалистов «Гудйир Цеппелин корпорейшн», президент
которой Личфилд прислал мне несколько дней спустя те-
леграмму с приглашением приехать в Акрон, штат
Огайо, в качестве гостя фирмы.
Чтобы восстановить ощущения, испытанные в конце
этого перелета с Европейского континента на Американ-
ский, приведу страничку из моих тогдашних записей:
«Я не мог ступить шага с того места, где мы при-
землились. Сердце неистово билось. Теперь мои мысли
обратились к Италии, к родным местам, которые мы
оставили больше месяца назад, к близким, в тревоге
ожидавшим вестей. «Где мы?»—спросил я. Кто-то отве-
тил: «В Теллере, в ста милях от Нома». Потом подошел
Готтвальд и сообщил: «В деревне есть радиотелеграф,
но нет радиста». Значит, мы могли оповестить мир о
благополучном исходе экспедиции, радировать в Ита-
лию о том, что наше фантастическое приключение
окончено и что мы целы и невредимы. Мысли вихрем
проносились в голове. От смертельной усталости, гото-
1 Любопытно, что говоря об этом памятном приземлении, Лин-
кольн Элсуорт в своей книге «Beyond Horizons» (The Book League
of America, New York, 1938) приписывает ответ Рисер-Ларсена мне,
а мой — Рисер-Л арсену, то есть приписывает нам роли диаметраль-
но противоположные тем, какие мы играли в действительности.
Амундсен же в книге «Му Life as an Explorer» (William Heinemann
Ltd, London, 1927, p. 186) полностью подтверждает мой рассказ.
Это типичный пример того, как без злого умысла можно исказить
факт, если знаешь о нем понаслышке.
SB
вой вот-вот овладеть мной в последние часы полета, не
осталось и следа. Душевные и физические силы мои
находились в состоянии перевозбуждения, чувствитель-
ность обострилась до предела. Сердце пылало огнем.
А вокруг, словно для контраста, все дышало миром
и покоем. В крошечном селенье царила торжественная
тишина. Немного озадаченные эскимосы сохраняли спо-
койствие, они стояли и смотрели на нас, на огромное
летающее чудовище, севшее на лед лагуны. Никакого
волнения в связи с нашим внезапным появлением с неба
они не выказали. Холодная ночь, сплошь серое небо
привносили нотку грусти.
Все пережитое казалось таким далеким. Кингсбей
маячил где-то далеко-далеко и во времени и в прост-
ранстве. Полет к Северному полюсу над бескрайними
ледяными просторами, церемония сбрасывания флагов,
густой туман без конца и без края, прибытие на долго-
жданный берег, первые эскимосы — все осталось позади.
Эти трое суток были так насыщены событиями, что
едва умещались в памяти, словно было прожито не три
дня, а три года. Столько наслоилось чувств, впечатле-
ний, воспоминаний! Все представлялось таким далеким,
будто этих изумительных трех бессонных суток и не бы-
ло вовсе. Все пережитое казалось давним сном».
АМУНДСЕН
Причина ссоры. Этот перелет из Кингсбея в Теллер
(5300 километров) через Северный полюс явился одним
из самых значительных достижений воздухоплавания
за всю его историю. Смелость, с какой группа людей
ринулась на небольшом воздушном корабле навстречу
неведомым тайнам огромных, дотоле не изведанных
пространств, вызвала восхищение во всем мире. В этой
связи Адольф Хуль, профессор университета в Осло и
директор Норвежского института исследования Шпиц-
бергена и Северного Ледовитого океана (ныне Норвеж-
ский полярный институт), писал:
«Нельзя отрицать, что авиационный фактор решил
успех экспедиции и что, следовательно, наибольшей
славы заслужил Нобиле, который сконструировал, по-
строил и вел этот воздушный корабль. Но в то же вре-
мя неопровержимо и то, что экспедиция, как таковая.
89
явилась плодом многолетних усилий Амундсена, пред-
принимавшихся под сенью норвежского флага и по его
инициативе» L
Славу заслужили все. Прежде всего инициатор экс-
педиции Амундсен, который, хоть и не участвовал в под-
готовке и проведении перелета, дал экспедиции свое
имя прославленного полярного исследователя. Заслужил
ее и я, построивший воздушный корабль, подготовив-
ший его к полету, командовавший им в течение ста семи-
десяти одного часа на протяжении 13 тысяч километ-
ров, обучивший команду, обеспечивший базы вдоль евро-
пейской части маршрута. Заслужил ее Норвежский
аэроклуб, помогавший создавать эти базы и взявший на
себя ответственность за материальную сторону экспеди-
ции. Заслужил своим щедрым денежным вкладом
Элсуорт. Следовательно, можно было ожидать, что пос-
ле удачного завершения экспедиции каждому будет воз-
дано по заслугам и что экипаж сохранит ту солидар-
ность, которая была проявлена им во время всего пе-
релета от Рима до Теллера.
Но, к сожалению, все было не так; между Амунд-
сеном и мною возник острый конфликт, и здесь необ-
ходимо рассказать, как он зародился и развивался.
Разногласия после полярных экспедиций, предприня-
тых представителями разных стран, нередко возникали
и раньше, но мало когда они принимали такую острую
форму, как в нашем случае. Я полагаю, что причина
была заложена в самой природе экспедиции, однако
сыграло свою роль и то, что мы с Амундсеном, челове-
ком, отличавшимся особым складом ума, сильным, суро-
вым характером, мало склонным к чувствительности,
были очень разными людьми, настолько непохожими,
словно жили на разных планетах.
Разумеется, нельзя судить о великом человеке по
одному высказыванию, но, чтобы показать нашу несхо-
жесть и различное восприятие некоторых вопросов, со-
шлюсь на статью Амундсена об экспедиции на Южный
полюс, которую он совершил на собачьих упряжках...
«Мы нашли, что отбивные из собачатины — это прос-
то объеденье. Мы их не жарили,— у нас не было ни ско-
вородки, ни масла; выяснилось, что гораздо проще и
скорее варить. К тому же, получился прекрасный суп,
1 «Nuova Antologia», anno LXXXIX, Roma, maggio 1950, p. 30.
90
мы его буквально проглотили, после чего принялись за
мясо. И сразу поняли, что наши сомнения относитель-
но его качества необоснованны. Быть может, с точки
зрения человека, страдающего отсутствием аппетита, оно
было недостаточно нежным, но на наш вкус — превос-
ходным. Я съел на обед целых пять отбивных и, остань-
ся в кастрюле еще, не отказался бы от добавки» Ч
Легко себе представить, что питаться мясом своих
собак участникам экспедиции пришлось только в силу
тяжкой необходимости, но совершенно непостижимо
подробнейшее описание приготовлений к обеду, чуть ли
не смакование удовольствия, с каким они поглощали это
мясо. Ведь они ели тех самых собак, которые так пре-
данно им служили и во многом содействовали счастли-
вому исходу экспедиции!
Нам с Амундсеном не представилось ни возможности,
ни времени, чтобы «притереться» друг к другу. От под-
готовительных работ он полностью устранился, так что
поговорить о них после наших переговоров в Осло летом
1925 года нам так больше и не пришлось. В Риме мы
виделись всего два раза: в конце августа 1925 года,
когда Амундсен приезжал подписывать соглашение с
итальянским правительством, и в марте 1926 года во
время официальной передачи нам воздушного корабля.
Обе встречи были краткими и свелись к обмену несколь-
кими вежливыми фразами. Однако именно во время
одной из этих встреч, происходившей в гостинице «Брис-
толь» на площади Барберини, Норвежский аэроклуб,
сам того не желая, заронил семя раздора, предложив,
чтобы в знак признания проделанной мною работы экс-
педиция получила официальное название «Трансполяр-
ного перелета Амундсена — Элсуорта — Нобиле».
Предложение было принято, и соответствующее ре-
шение, зафиксированное в виде документа, подписанно-
го Амундсенам и Элсуортом в присутствии Рисер-Лар-
сена и представителей Норвежского аэроклуба господ
Томмессена и Сверре, на следующий день было торже-
ственно оглашено на церемонии передачи нам воздушно-
го корабля в Чампино.
Первый параграф этого документа гласил: «По све-
дениям, поступившим от председателя Норвежского аэ-
роклуба, им от господина Элсуорта получено сообщение,
1 «World’s Work», New York, September 1927, p. 130.
91
В KotopoM Говорится, что Господин Элсуорт с большой
радостью согласился с тем, чтобы имя полковника Но-
биле было включено в название экспедиции. Председа-
тель заявил, что аэроклуб, горячо поблагодарив госпо-
дина Элсуорта за то, что он пошел ему навстречу, и
желая воздать должное итальянскому правительству и
конструктору воздушного корабля за все то, что ими
было сделано для экспедиции, решил присвоить ей сле-
дующее название: «Трансполярный перелет Амундсена —
Элсуорта — Нобиле»».
В своих воспоминаниях «Му Life as ап Explorer» 1
Амундсен, говоря об этом решении, пишет, что оно было
принято «только в угоду национальной гордости италь-
янцев», и добавляет: «После вывода «N-1» из Италии
никто не собирался делать Нобиле рекламу». И дей-
ствительно, в книге, которую Амундсен написал вместе
с Элсуортом «The First Crossing of the Poiar Sea»
(George H. Doran, New York, 1927) 1 2, официальное на-
именование экспедиции нигде не фигурирует.
Значит, для Амундсена римский документ был чис-
той формальностью, выполненной «в угоду националь-
ной гордости итальянцев». Римское решение было дей-
ствительно только в Италии, а за ее пределами теряло
силу. Да и в Италии оно действовало тоже лишь в мо-
мент передачи нам дирижабля итальянским правитель-
ством 3. Словом, речь шла об уловке, о своеобразном
розыгрыше, чтобы нас умаслить, и автором ее Амунд-
сен изобразил Норвежский аэроклуб. Но президент аэро-
клуба доктор Томмессен, депутат парламента и дирек-
тор крупной газеты Осло, решительно опроверг эту
версию Амундсена, написав мне, что это утверждение
было «а blanc Не», то есть неприкрытой ложью.
Поведение Амундсена в Кингсбее. Толкование, ко-
торое Амундсен дал документу, приравнивавшему меня
к нему самому и к Элсуорту, свидетельствует о том,
что этого-то он как раз и не хотел. Как видно из его
1 См. русский перевод: Р. Амундсен, Моя жизнь, М., 1959.
2 См. русский перевод: «Перелет через Ледовитый океан»,
М., 1927.
3 См.: R. Amundsen, Му Life as an Explorer, p. 197—198.
Все последующие цитаты также взяты из этой книги; в противном
случае это оговорено.
92
же заявления, Амундсен, подписывая решение, заведо-
мо намеревался вне Италии с ним не считаться. Дейст-
вительно, всякий раз, как представлялся случай, он ста-
рался публично показать, что не только не считает меня
равным Элсуорту, но ставит даже ниже кое-кого из нор-
вежцев.
В Кингсбее он поселил меня и других итальянцев в
бараке для шахтеров. Мне досталась крошечная комна-
тенка; я был, однако, вполне ею доволен. Недоволен
был капитан Нильсен — командир корабля «Хеймдал»,
который по окончании экспедиции писал:
«В Кингсбее Амундсен и Элсуорт заняли единствен-
ную имевшуюся там виллу, а когда прибыл Нобиле, ему
отвели место в бараке. Совершенно очевидно, что Амунд-
сену следовало предложить ему место на своей вилле,
как он это сделал в отношении Рисер-Ларсена».
Сказать по правде, если Амундсен полагал нанести
мне тем самым удар по самолюбию, то он ошибся, так
как я его даже не заметил; в те четыре дня, что мы
прожили в Кингсбее, у меня были дела поважнее, чем
разбираться, где и как поселили Рисер-Ларсена и меня.
Зато я обратил внимание на поведение Амундсена в
день отлета из Кингсбея, так как по его вине в момент
отправления была поставлена под угрозу безопасность
воздушного корабля. Все уже было готово. Я наметил от-
лет на ночной час, чтобы можно было достигнуть мак-
симальной подъемной силы и, следовательно, обеспечить
наибольшую полезную нагрузку, но поднялся сильный
ветер, который дул под углом к оси ангара, а высту-
пающие части воздушного корабля находились менее
чем на полуметровом расстоянии от стен ангара. Я мно-
го раз видел, как итальянские дирижабли, даже в менее
опасных условиях, ударялись о стену ангара и получали
серьезные повреждения. Поэтому я отложил отлет на
несколько часов в надежде, что ветер стихнет. К трем
часам ветер ослаб. Пока итальянцы делали последние
приготовления, я послал Омдала, норвежского моторис-
та, за моряками с «Хеймдала» и за шахтерами, чтобы
они помогли нам сманеврировать, и просил предупре-
дить Амундсена, чтобы он и Элсуорт прибыли к пяти
утра для посадки. Но я прождал их напрасно, в пять
они не явились, тем временем поднялась температура
воздуха, а с ней — давление газа; пришлось открыть
клапаны. Подъемная сила снизилась, и я должен был
93
Скрепи сердце выгрузить 200 литров бензина. Я устал,
день был трудный. За эту бессонную ночь, проведенную
в холодном ангаре, в нетерпеливом ожидании, я изнерв-
ничался. К шести утра я совсем извелся и решил прилечь
тут же, на полу, в командной рубке. Кто-то, проходя
мимо, укрыл меня. Около семи, когда я проснулся и
вышел посмотреть, что с погодой, снова дул ветер и
опять под прямым углом к ангару.
Уже подходили люди помочь нам маневрировать, а
Амундсена с Элсуортом все не было; они появились со
своим багажом лишь много позднее и поднялись на
борт. Естественно, что я был в плохом настроении и осу-
дил такое поведение в самый момент вылета. Всякий
другой на моем месте, учитывая, какая на мне лежала
ответственность, вышел бы из себя; я же сумел сдер-
жаться и лишь заметил Рисер-Ларсену, что из-за их
опоздания теперь надо ждать, пока стихнет ветер, что
имело свою отрицательную сторону: температура воз-
духа продолжала повышаться и подъемная сила все бо-
лее уменьшалась.
К счастью, ветер стал ослабевать. Воспользовав-
шись затишьем между двумя порывами, я приказал
Рисер-Ларсену вывести дирижабль из ангара и дал ему
соответствующие инструкции. Руководить этой операци-
ей, поскольку, как я уже сказал, осуществляли ее нор-
вежские горняки и моряки, должен был норвежец;
итальянцы же под моим началом должны были им по-
могать. Ветер прижимал воздушный корабль к стене
укрытия, и людям стоило большого труда его удержи-
вать. Это были тревожные минуты. Стукнись дири-
жабль об ангар, и экспедиция была бы сорвана. Но на-
конец «Норге» оттащили на открытое место. Я вздохнул
с облегчением.
Амундсен, никогда такой операции не наблюдавший,
ничего не понял, однако в своих мемуарах на странице
173 счел нужным заметить, что я стоял себе спокойнень-
ко в сторонке и ничего не делал, в то время как Рисер-
Ларсен отдавал приказы. А вот что написал по этому
поводу очевидец, капитан «Хеймдала»:
«Итальянцы работали как звери. Общеизвестно, что
в день отлета Нобиле и его товарищи, работавшие всю
ночь, прождали Амундсена и других норвежцев больше
двух с половиной часов, потому что те завтракали. Ког-
да же Амундсен наконец прибыл, он спохватился, что
94
забыл сапоги, и мне пришлось отрядить матроса с
«Хеймдала», чтобы он срочно их разыскал и доставил.
Тем временем потеплело, и Нобиле пришлось выгрузить
часть бензина».
На борту «Норге». На борту воздушного корабля в
течение семидесяти одного часа полета от Кингсбея до
Теллера между мною, Рисер-Ларсеном и другими нор-
вежцами царили полное взаимопонимание и согласие,
впрочем, так же как и на протяжении всего пути из
Рима. С Амундсеном и Элсуортом, впервые вступивши-
ми на борт дирижабля в Кингсбее и не имевшими ка-
сательства к управлению воздушным кораблем, у меня
не было никаких дел. Амундсен взял на себя наблюде-
ние за местностью — он сам это признает в своей книге
на странице 176:
«На борту моя задача была самая легкая. Осталь-
ные члены экипажа заботились о том, чтобы дирижабль
двигался вперед, и двигался в нужном направлении. Мои
же функции ограничивались функциями исследователя,
который должен был наблюдать местность, над которой
мы пролетали, изучать ее географические особенности
и прежде всего разобраться, нет ли каких-либо призна-
ков наличия новой земли».
В передней части командной рубки, у окошка, я ве-
лел поставить для Амундсена прекрасное, изготовленное
по специальному заказу из стальных трубок плюшевое
кресло. Таким образом, он мог со всеми удобствами
наблюдать за неисследованными местами, над которы-
ми мы пролетали. На третий день, чтобы было удобнее
спать, он расположился в задней части кабины, где и
проводил затем большую часть пути.
Во время /всего перелета у меня не было случая по-
говорить ни с ним, ни с Элсуортом, да я бы и не мог,
поскольку должен был сосредоточить все свое внимание
на управлении дирижаблем, на преодолении трудностей
и опасностей, то и дело возникавших перед нами, осо-
бенно в два последних дня пути. Амундсен и Элсуорт
заговорили со мной только в Теллере, после приземле-
ния: они рассыпались в благодарностях. Особенно горя-
чо благодарил меня Элсуорт.
— Мой дом в Нью-Йорке,— говорил он,— к вашим
услугам. Моя вилла во Флоренции — тоже.
95
Амундсен поспешно покидает Теллер. По причинам,
которые так и не удалось установить, радиоаппаратура
«Норге» после перелета через Северный полюс переста-
ла работать, так что к моменту нашего прибытия в
Теллер мир почти трое суток не имел от нас вестей и
уже тревожился о нашей участи.
Но в Теллере оказался радиотелеграф, и наш радист
Сторм-Юнсен под руководством большого знатока этого
дела капитана Готтвальда быстро наладил связь. Нако-
нец-то я мог послать привет жене, которая, конечно,
очень беспокоилась. Но мое краткое послание вопреки
обещанию не было передано ни вечером, в день при-
бытия, ни на следующее утро. Когда я вполне вежливо
выразил Готтвальду свой протест, вмешался разъярен-
ный Амундсен и крикнул что-то радисту по-норвежски.
В итоге мою телеграмму жене передали лишь после всех
сообщений, приготовленных Амундсеном для печати.
В тот же день Амундсен и Элсуорт в сопровождении
Вистинга и Омдала выехали в Ном, не уведомив меня,
даже со мной не попрощавшись. Это странное отноше-
ние ко мне Амундсена, столь не вязавшееся с изъявле-
ниями благодарности, имевшими место накануне, не мог-
ло не сказаться на поведении других норвежцев. Оно
объясняет также дурацкий инцидент, происшедший по
вине журналиста Рамма и описанный самим Амундсеном
в его воспоминаниях на странице 204.
В Теллере во время демонтажа дирижабля и приве-
дения в порядок материалов — в тот день мне нездоро-
вилось и я прилег — мои работники пришли мне сказать,
что моторные гондолы, еще остававшиеся на льду, им
впятером до берега не дотащить. Я поднялся с постели
и пошел просить Рисер-Ларсена, чтобы он велел своим
людям помочь итальянцам. Поэтому во второй половине
дня норвежцы и итальянцы собрались, чтобы выпол-
нить эту операцию всем вместе. Меня лихорадило, но я
решил при этом присутствовать, хотел удостовериться,
что все будет сделано как надо. Выстроившись в ряд,
все взялись за канат, привязанный к гондоле, и стали
ее тянуть к берегу. Вдруг Рамм, журналист, оставив
свое место, подскочил ко мне и нагло закричал:
— А вы почему не работаете?
Я ничего ему не ответил, приостановил работу и от-
пустил всех норвежцев. Итальянцы закончили дело свои-
ми силами.
96
Нобиле в 1924 году,
до полярных экспедиций.
Цеха и мастерские завода по сооружению воздухоплавательных аппара-
тов, близ Тибра. Вид сверху. (На этом предприятии, руководимом Нобиле,
были сконструированы и сооружены «Норге» и «Италия».)
Дирижабль «N-1» над Чампино.
Рубка управления дирижабля «N-1» (первоначальный вариант).
Спальный отсек на дирижабле «N-1».
Воздушный корабль «N-2».
Полужесткий дирижабль «А1г» объемом 1000 кубических метров,
управляемый Нобиле, садится па озеро Браччано.
«Норге» на аэродроме Чампино. Вид с кормы.
«Норге», направляющийся из Рима в трансполярный перелет
(10 апреля 1926 года).
Прибытие «Норге» в Осло.
«Норге» у причальной мачты в Осло
Расчистка снега вокруг ангара вблизи Гатчины.
«N-1» («Норге») в гатчинском ангаре.
Советская молодежь осматривает «Норге» (ангар в Гатчине).
Советские солдаты . около рубки управления «Норге» (ангар в Гатчине).
Советские специалисты оп-
ределяют чистоту водорода,
заполняющего отсеки «Нор-
ге» (ангар в Гатчине).
«Норге» летит над Невским проспектом Ленинграда.
Ангар в Кингсбее.
Сигнализация дымом при посадке «Норге» в Кингсбее.
«Норге» прибывает в Кингсбей.
«Норге» в Кингсбее
Рабочие-итальянцы в Кипгсбее.
Амундсен здоровается с Бёрдом после его полета на «Фоккере» к полюсу
Амундсен направляется к «Норге».
«Норге» отправляется в трансполярный перелет.
Амундсен и Нобиле на «Св. Виктории» после завершения экспедиции
па «Норге».
«Читта ди Милано»
«Читта ди Милане» в Кингсбее.
Аэродром в Есссритце.
Понтремоли и Мальмгрен
производят измерения
магнетизма.
«Италия» па приколе в Вадсё. Начальник местного гарнизона поднялся
в рубку управления, чтобы приветствовать Нобиле.
«Хобби», затертый во льдах.
Несколько дней спустя Рисер-Ларсен пришел ко мне
с просьбой дать ему бортовой журнал, чтобы выписать
кое-какие данные, необходимые Амундсену и Элсуорту
в Номе для отчета, который они готовились послать в
«Нью-Йорк тайме».
Это известие меня удивило. Ведь соглашение, за-
ключенное в Осло между Норвежским аэроклубом и
мною, содержало пункт, по поводу которого было испро-
шено и получено специальное согласие Элсуорта. В нем
ясно говорилось: «Окончательный отчет об экспедиции
будет составлен Амундсеном, Элсуортом и Нобиле сов-
местно с другими лицами, которых они сочтут нужным
привлечь для этой работы. Достигнута договоренность,
что техническую и аэронавигационную сторону проде-
ланной работы осветит Нобиле».
Надо отметить, что, касаясь этого момента (на стра-
ницах 148—156), Амундсен утверждает, будто я попро-
сил предоставить мне аэронавигационную часть отчета,
дабы обеспечить себе доход от публикации статей и
книги. Но такое утверждение совершенно ни на чем не
основано, поскольку в соглашении абсолютно ясно ска-
зано, что я отказываюсь в пользу Аэроклуба от какого-
либо вознаграждения за доклады и публикации, касаю-
щиеся экспедиции.
Удостоверившись, что Амундсен и Элсуорт не выпол-
няют взятых в Осло обязательств, я потребовал у Аэро-
клуба объяснений.
28 мая Томмессен ответил мне, что он направил
Амундсену телеграмму, в которой напомнил ему о нашем
договоре, заключенном в Осло, и просил меня как можно
скорее написать аэронавигационную часть отчета, чтобы
разослать ее газетам.
31 мая три руководителя Норвежского аэроклуба
доктор Томмессен, майор Сверре и инженер Брюн — те-
леграфировали также Элсуорту, приведя им же одобрен-
ный текст соответствующей статьи договора. Амундсен
приводит эту телеграмму в своей книге на странице 193;
в ней есть следующие небезынтересные слова:
«Считаем неосторожностью и отсутствием щепетиль-
ности оспаривать право Нобиле на сотрудничество. Газе-
ты, связанные с нами соглашением, выражают неудо-
вольствие по поводу скудости материала, полученного
после экспедиции. Для разнообразия мы должны отра-
зить также ее аэронавигационный аспект».
4 У. Нобиле
97
В самом деле, исключив из отчета аэронавигацион-
ную часть, Амундсен и Элсуорт мало что могли расска-
зать читателям.
Когда работа по разборке воздушного корабля в Тел-
лере была окончена, я решил, что пора ехать в Ном, и
обратился к Рисер-Ларсену с просьбой телеграфировать
Амундсену, чтобы он прислал за нами транспорт, но тот,
к моему удивлению, ответил уклончиво. Это побудило
меня принять предложение, которое несколько дней спус-
тя мне сделал капитан Росс из Coast Guard Service \
обещавший подъехать на своем катере к краю ледового
припая. Норвежцы присоединиться отказались, и я уехал
с одними итальянцами.
По этому поводу Амундсен тоже говорит неправду,
утверждая (на странице 202), будто я сам обратился к
береговой охране с просьбой прислать за нами катер.
В ту пору я даже не знал о ее существовании, но капи-
тан Росс был ирландским католиком; возможно, здесь
кроется объяснение, почему он проявил инициативу, по-
слав мне телеграмму и предоставив себя в мое распоря-
жение.
Размолвка в Номе. В Номе местное население
устроило нам очень радушную встречу. Но когда я вы-
брал себе комнату в единственной имевшейся в городке
гостинице, хозяин сказал, что Амундсен уже заброниро-
вал ее для Рисер-Ларсена. Для меня у него осталась
лишь полутемная комнатушка. Повторилось примерно
то же, что имело место до полета, в Кингсбее, и на что
я тогда не обратил внимания. На этот раз я обратил
на это внимание. Амундсен задумал унизить меня в гла-
зах местных жителей. Он и Элсуорт остановились в
«Лог хат» (то есть в резиденции, которую город содер-
жал для особо почетных гостей, как поясняет Амундсен
на странице 202); Рисер-Ларсену отвели лучшую комна-
ту в гостинице, а мне — закуток.
Я бы не стал заводить речь о таком пустяке, если бы
о нем не рассказал сам Амундсен.
На другой день, встретив на улице Элсуорта, я сказал
ему, что, публикуя вдвоем с Амундсеном рассказ о пере-
1 Береговая охрана (англ.).
98
лете, они нарушают один из основных пунктов нашего
соглашения. Он попросил, чтобы я сам зашел к Амунд-
сену и переговорил с ним на этот счет. Мы направились
вместе в «Лог хат».
Амундсен описывает эту встречу по-своему (страница
205), опуская такую существенную вещь, как то, что в
конце разговора, когда я напомнил им о подписанном в
Осло соглашении, и он и Элсуорт полностью признали
мою правоту. «You are right»1,— сказал Амундсен и
предложил мне немедленно сделать описание аэронави-
гационного аспекта экспедиции, с тем чтобы приложить
его к их отчету и отправить в «Нью-Йорк тайме» за тре-
мя подписями.
Обрадованный и успокоенный, я тотчас принялся за
дело, привел в порядок свои записи и, когда все было
готово, уведомил о том Элсуорта, обещавшего мне
устроить на завтра еще одну встречу с Амундсеном. Но
ни тот, ни другой не откликнулись. Поэтому, когда я
встретился случайно с Элсуортом на телеграфе, я выска-
зал ему свое недовольство, после чего он проводил меня
к Амундсену.
Этот второй, и последний, разговор был крайне не-
приятным. Поначалу Амундсену, видимо, стало очень не-
ловко; на мое требование дать ход решению, которое мы
приняли во время предыдущей встречи, он отвечал
уклончиво. Но в конце концов грубо заявил, что ни он,
ни Элсуорт и в мыслях не имели, чтобы я писал аэро-
навигационную часть отчета. У меня лопнуло терпение,
я возмутился таким явным нарушением взятых на себя
обязательств. Эти мои слова возмущения Амундсен в
своей книге на странице 206 называет «emotional
oration»1 2.
3 июня я телеграфировал Норвежскому аэроклубу:
«Очень сожалею, но должен уведомить Вас, что, не-
смотря на все мои старания сохранить добрые отношения
с Амундсеном и Элсуортом, они отказываются соблюдать
наше соглашение. Кроме того, они меня неоднократно ос-
корбляли. Я вынужден отныне вместе с другими италь-
янцами от них отделиться».
5 июня Норвежский аэроклуб ответил:
«Мы телеграфировали Элсуорту, что не можем обой-
1 «Вы правы» (англ.).
2 «Взволнованной речью» (англ.).
4*
99
тись без Вашей статьи; просим Вас ее написать и вы-
слать для отправки газетам».
Лишь после этого требования я послал в «Коррьере
делла сера» свой рассказ с просьбой перевести причи-
тавшийся мне гонорар Аэроклубу. Стало быть, утверж-
дение Амундсена, будто я еще раньше, из Теллера, начал
«посылать материалы в печать», абсолютно не соответст-
вует действительности. Без предварительного согласия
Норвежского аэроклуба я не опубликовал ни одной
статьи, не прочел ни одной лекции.
Я встретился с Амундсеном еще раз на пароходе,
увозившем нас в Сиэтл. Мы не обменялись ни слсйвом.
Но в Сиэтле на банкете, устроенном в нашу честь мест-
ными властями, я, отбросив все свои обиды и претен-
зии, произнес речь, в которой воздал хвалу Амундсену
как главе и инициатору экспедиции. За столом мне
отвели почетное место рядом с ним, и это очень ему не
понравилось. Он сам признает (страницы 214—215),
что выразил организаторам приема свое неудовольствие
по этому поводу. Вот что он пишет:
«Я дал им понять, что у Элсуорта были все основа-
ния делить со мной поровну все почести, воздаваемые
экспедиции. Нобиле же следовало поместить рангом
ниже».
Однако несколько дней спустя там же, в Сиэтле, пе-
ред тем, как распрощаться, Амундсен впервые со дня
нашего знакомства сделал благородный жест, чем очень
меня обрадовал. Он пожелал увидеться со мной, чтобы
выразить свое сожаление по поводу того, что произошло
между нами в Номе. Он сказал:
— You understand, it was not my fault, but Ells-
worth’s! 1
Но любезное заявление, сделанное мне Амундсеном,
сгладило наши разногласия с норвежцами лишь внеш-
не. То, что в Сиэтле итальянцы и норвежцы раздели-
лись в тот момент, когда нам предстояло пересечь всю
Америку, чтобы вернуться домой, только растравило и
усугубило взаимное недовольство. А ведь когда мы при-
были в Ном, Амундсен поначалу высказал пожелание,
чтобы экспедиция и на пути обратно оставалась единым
1 «Вы же понимаете, виноват был не я, а Элсуорт!» (англ.).
100
коллективом. С этой целью он даже велел портному
снять мерку со всех шестнадцати участников перелета
и сшить каждому нечто вроде униформы синего цвета,
чтобы в ней явиться в Сиэтл. Идея была хорошая, я ее
одобрил. Жаль, что из-за обострения разногласий
Амундсен от нее отказался.
Поездку по Соединенным Штатам, выехав из Сиэт-
ла, норвежцы и итальянцы совершали врозь; и тех и
других торжественно встречали и провожали соотечест-
венники. Наше длительное турне сопровождалось боль-
шой шумихой, умело организованной посольством Ита-
лии в Вашингтоне и итальянскими консульствами. Таков
был приказ Муссолини — воспользоваться удобным слу-
чаем, чтобы провести политическую пропагандистскую
кампанию среди десяти миллионов итальянцев, прожи-
вающих в Соединенных Штатах. Произошло то, что
неизбежно должно было произойти: и итальянцы и нор-
вежцы стали возвеличивать свои заслуги в успехе экс-
педиции, нередко преуменьшая при этом заслуги других,
и зерно раздора пускало все более глубокие корни в
душе и тех и других.
Судьба соглашения, заключенного Амундсеном с
Норвежским аэроклубом. Однако когда 2 августа я при-
был в Италию, то был приятно удивлен, получив от
Амундсена такую телеграмму:
«В момент, когда Вы вступили на итальянскую зем-
лю, хочу выразить Вам свою горячую благодарность
за Ваше блестящее сотрудничество, содействовавшее
осуществлению самого замечательного перелета, какой
знает история мира.
Руал Амундсен»
В тот же день он прислал мне из Бердрукка пись-
мо, в котором просил подготовить описание воздухо-
плавательной и технической стороны перелета, чтобы
включить его в подготавливавшуюся к изданию книгу.
Но, к сожалению, месяц спустя все переменилось. По
поручению Амундсена один норвежский адвокат пись-
менно уведомил меня, что на титульном листе книги,
озаглавленной «The First Crossing of the Polar Sea»
будут значиться только имена Руала Амундсена и Лин-
1 «Первый перелет через Ледовитый океан» (англ.).
101
кольна Олсуорта и что о перелете Рим — Кингсбей на-
пишет вместо меня племянник Амундсена — молодой че-
ловек, которого я взял тогда на борт лишь для того,
чтобы сделать приятное полярному исследователю.
Это значило, что соглашение, заключенное со мной в
Осло, было полностью разорвано.
Муссолини в этой связи написал мне: «Письмо, на-
правленное Вам адвокатом Алексом Нансеном из Осло,
подтверждает, что вашему сотрудничеству в книге «The
First Crossing of the Polar Sea» хотят отвести смехо-
творно малое место, не соответствующее тому решаю-
щему вкладу, который Вы и ваши товарищи итальянцы
внесли в трансполярный перелет. Соглашение явно на-
рушено, однако о том, чтобы затевать тяжбу, нечего и
думать; нельзя, чтобы столь высокий подвиг трепали в
залах заседаний иностранного суда».
Далее Муссолини призывал меня поторопиться с
публикацией в Италии моей книги об экспедиции.
Внезапная перемена в поведении Амундсена меня
огорошила. Как я ни ломал себе голову, не мог найти ей
объяснения и сообразил, в чем дело, лишь много позд-
нее, когда доктор Томмессен сообщил мне, что Амундсен
как раз в эти дни разорвал свое соглашение с Норвеж-
ским аэроклубом, а посему уже не считал своим долгом
выполнять обязательства и по отношению ко мне.
Амундсен пишет об этом разрыве в своей книге
(страницы 217—220). По его словам, Аэроклуб не при-
лагал никаких усилий для того, чтобы обеспечить про-
дажу в Америке фильмов об экспедиции, на которых
Амундсен рассчитывал заработать 75 тысяч долларов.
Поэтому он в конце концов заявил, что отныне будет
заботиться о своих интересах сам.
Нет никаких сомнений, что в этот период Амундсена
крайне тяготила мысль о долгах, оставшихся неоплачен-
ными еще со времени предыдущих экспедиций. Этим
можно объяснить ярость, вспыхнувшую в нем против
Аэроклуба, не проявившего, по его мнению, достаточной
настойчивости, чтобы продать фильм об экспедиции, а
Амундсен надеялся получить от продажи фильма значи-
тельную сумму. Но это не объясняет, почему он обру-
шился на меня, не имевшего к этому делу ни малей-
шего отношения, почему без всяких объяснений отказал-
ся от обязательства, которое сам, по своей инициативе,
взял на себя в письме всего за месяц до того.
102
Сегодня я убежден, что истинную причину странного
поведения Амундсена по отношению ко мне, поведения,
недостойного благородного человека, каким он был, сле-
дует искать именно в финансовых затруднениях: они
приковывали его к Элсуорту, вынуждали совершать не-
корректные поступки, и все ради того, чтобы угодить
этому человеку, чью финансовую помощь он рассчиты-
вал получать и в дальнейшем.
Если бы на обложке книги Амундсена и Элсуорта
стояло бы еще и мое имя, как то было предусмотрено
нашим соглашением, это не умалило бы, а увеличило
престиж Амундсена. И воспротивился этому, несомнен-
но, Элсуорт, полагавший, что его денежный вклад в
экспедицию дает ему право рассматривать «N-1» как
такси, а его командира — как шофера.
Президент Аэроклуба в том же письме, в котором
он сообщал мне о том, что Амундсен разорвал с ним
соглашение, по своей инициативе предоставил мне пра-
во опубликовать книгу и читать об экспедиции лекции.
Пользуясь этим правом, я дал согласие американ-
скому менеджеру, рекомендованному мне итальянским
консульством в Нью-Йорке, прочитать цикл лекций в
Соединенных Штатах в ноябре — декабре 1926 года.
Сама затея была неудачная, так как ездить из города
в город и повторять примерно одно и то же — труд тя-
желый и неблагодарный. Никакой выгоды от этой по-
ездки я не получил, поскольку — вопреки тому, что ут-
верждает Амундсен (страница 220),— весь сбор от лек-
ций я передал Приюту для детей-сирот аэронавтов в
Лорето.
Текст лекций был опубликован в августовском номе-
ре журнала «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин» за 1927 год
под названием «Navigating the „Norge” from Rome to the
North Pole and Beyond» В этой статье, написанной со
скрупулезной объективностью, я никого не критиковал
и признавал великие заслуги Амундсена, отмечал, что
это он задумал экспедицию и, дав ей свое славное имя,
возвысил ее значение. Но я считал своим долгом также
подчеркнуть, что технический и денежный вклад Ита-
1 «За штурвалом «Норге» от Рима к Северному полюсу и да-
лее» (англ.).
103
лии сыграл решающую роль в удачном исходе экспе-
диции.
Амундсен отреагировал на публикацию «Нэшнл
джиогрэфик мэгэзин» чрезвычайно бурно: напечатал в
нью-йоркском журнале «Уорлдс уорк» летом 1927 года
резкую и несправедливую статью, где наряду с явной
неправдой говорил об эпизодах, якобы происшедших во
время перелета, а в действительности либо вовсе не
имевших места, либо представленных в искаженном
виде. Журнал с этой статьей прислал мне король Вик-
тор-Эммануил III, сопроводив его просьбой написать
ответ.
Хотя в моем ответе и чувствовалось возмущение, я
никого не оскорблял, ничего не выдумывал, не клеветал.
Правда, в конце я сказал, что Амундсен, после того как
он подал идею экспедиции и дважды съездил в Рим,
лично в подготовке перелета больше не участвовал. Это
была чистая правда, о которой я до той поры умалчи-
вал и охотно продолжал бы молчать и впредь, если бы
Амундсен своими тяжкими оскорблениями сам бы меня
не спровоцировал.
Окончательную и наиболее серьезную форму напад-
ки Амундсена приняли в его книге воспоминаний «Моя
жизнь», которую я уже неоднократно цитировал. По
словам Амундсена, он написал ее в декабре 1926 года,
а иадал в конце 1927 года, но я о ней узнал лишь два
года спустя.
Из 269 страниц, составляющих книгу, целых 95, то
есть более трети, занимает глава, в которой автор на-
падает на меня и с не меньшей яростью на Норвежский
аэроклуб, не пожелавший нарушить подписанное им
соглашение.
Капитан авиации, немецкий социал-демократ Вилли
Майер в своей книге, озаглавленной «Der Kampf urn
Nobile»1 (Radetzki, Berlin, 1931, S. 81—125), докумен-
тально опровергает клеветнические измышления Амунд-
сена.
Что касается меня, то, если не считать немногих
строк в уже цитированной выше книге «Му Polar
Flights»2, я по сей день так и не дал исчерпывающего
ответа на книгу Амундсена. Мне бы следовало это сде-
1 «Борьба вокруг Нобиле» (нем.).
* «Мои полярные полеты» (англ.),
104
5	.	•
лать давно, но помешал трагический инцидент: нор-
вежский исследователь, движимый самыми благородны-
ми побуждениями, вылетел на помощь потерпевшему
бедствие экипажу «Италии» и погиб. Однако сегодня,
когда я пишу эти воспоминания, я не могу не вспом-
нить об этом. Я хотел бы избавить себя от этой тяже-
лой обязанности, отослав читателя к книге Майера, но
опять-таки не могу: она не переведена на другие язы-
ки, а в оригинале ее абсолютно невозможно достать, так
как нацисты ее изъяли и уничтожили.
Основных документов об экспедиции на «Норге» че-
тыре: соглашение итальянского правительства с Норвеж-
ским аэроклубом; соглашение Аэроклуба со мной; под-
писанное Амундсеном и Элсуортом римское соглашение,
давшее экспедиции официальное наименование «The
Amundsen — Ellsworth — Nobile Transpolar Flight»
(«Трансполярный перелет Амундсена — Элсуорта — Но-
биле») и, наконец, соглашение, заключенное по оконча-
нии экспедиции Аэроклубом и итальянским правитель-
ством, об урегулировании финансовых вопросов.
Согласно этому последнему соглашению,, итальянское
правительство покупало дирижабль «Норге», уже не
представлявший ценности после того разгрома, который
учинили американские охотники за сувенирами, а так-
же брало на себя многие расходы, чем давало Аэро-
клубу возможность расплатиться с долгами. Таким
образом, в конечном итоге Италия субсидировала экспе-
дицию больше всех.
Все это Амундсен игнорировал. Если верить тому,
что он пишет, можно подумать, что все расходы на экс-
педицию ограничились теми 125 тысячами долларов, ко-
торые дал Элсуорт; в действительности же, как я дока-
зал в своей статье в «Уорлдс уорк», вклад итальянско-
го правительства, хотя и сделанный в косвенной форме,
превышал эту цифру почти вдвое; без финансовой под-
держки Италии экспедиция бы не состоялась.
Амундсен оправдывает свой полемический тон фан-
тастическим утверждением (страница 221), будто я пос-
ле завершения экспедиции «публично и неоднократно»
заявлял, что идею перелета через Северный полюс по-
дал не кто иной, как... Муссолини! Он пишет: «Во время
своих выступлений в Соединенных Штатах Нобиле
105
неоднократно заявлял, что первоначально идею о полете
«Норге» высказал Муссолини». Но у меня даже в мыс-
лях не было утверждать такую идиотскую вещь, и
моя статья в «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин», воспроиз-
водящая текст моего выступления, служит тому дока-
зательством.
В своих выступлениях и в статье, опубликованной в
«Нэшнл джиогрэфик мэгэзин», я напомнил (не вижу,
почему бы я не должен был этого сделать), что, когда
я встретился с Амундсеном в Норвегии в 1925 году, я
уже год как думал об арктической экспедиции на од-
ном из построенных мной дирижаблей. Но это не имеет
ничего общего с потрясающим утверждением Амундсе-
на. В Италии никто и никогда не пытался оспаривать
заслуги Амундсена как инициатора трансполярного пе-
релета, а я — меньше, чем кто бы то ни было.
Свидетельство тому — мое заявление в Сиэтле, мои
статьи, опубликованные накануне экспедиции, и статьи,
появившиеся вскоре после ее завершения в «Коррьере
делла сера», статья в «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин» й
моя книга об экспедиции на «Норге».
Эпизод в Кивалине. Критические замечания техни-
ческого характера, которые Амундсен отпускает на мой
счет, не имеют никакого веса, поскольку в воздухопла-
вании, и в частности в дирижаблях, он не разбирался.
О том, что он не дал себе труда хотя бы поверхностно
ознакомиться с «N-1», даже когда стал писать в своих
воспоминаниях главу «The Flight of the «Norge» («По-
лет «Норге»), говорит следующее: описывая дирижабль,
Амундсен уточняет (на странице 135), что это был
«•soft-nosed gas bag», то есть аэростат с мягким носом,
в то время как носовая часть «N-1» была усилена проч-
ным металлическим куполом из стальных труб.
Этим объясняется, видимо, его непонимание и игно-
рирование проделанной мною огромной работы и его
пространные высказывания о сугубо навигационных мо-
ментах, которые компетентному человеку дали бы осно-
вание меня похвалить, ему же, зачастую излагающему
факты в искаженном виде, служат лишь поводом вы-
ставить меня в смешном виде.
Типичным примером может служить эпизод в Кива-
лине.
106
В последний день полета «Норге» пришлось преодо-
левать бурю, бушевавшую над Беринговым проливом.
Сильный боковой ветер вынуждал воздушный корабль
резко менять высоту, метров на 50 и более. Регулиро-
вать высоту полета было очень трудно, мучительно, и
мне пришлось почти все время самому стоять у управ-
ления рулем высоты. Из-за густого тумана мы потеряли
ориентировку и снова очутились в открытом море, по-
том взяли курс на берег и в конце концов до него до-
брались. Но в каком пункте мы находились, мы не
знали. Увидев какое-то селение, мы решили, что это Ки-
валина, но, дабы удостовериться, что это так, Рисер-
Ларсен, следивший за курсом, предложил мне поднять-
ся над полосой тумана, чтобы замерить высоту солнца.
Мы находились в это время в гористой местности, по-
этому я из осторожности замедлил ход. Став легче, ди-
рижабль поднялся сквозь пелену тумана; постепенно
разрежаясь, она становилась все светлее и светлее. По-
явилось солнце, и Рисер-Ларсен замерил его высоту.
Тем временем, согретый солнечными лучами, газ стал
резко расширяться. Я видел, что давление быстро воз-
растает, и открыл клапаны. Но этого оказалось недоста-
точно. Возникла серьезная опасность, и не оставалось
иного выхода, как тотчас снизиться, причем динамичес-
ки, то есть снова усилив работу двигателей. Я отдал
соответствующее распоряжение. Но поскольку воздуш-
ный корабль довольно сильно осел на корму и ввиду
небольшой скорости не слушался руля высоты, в пер-
вые мгновения усиления работы двигателей он неизбеж-
но задрал бы нос еще выше и, стало быть, скорость
восхождения возросла. Поэтому я приказал Готтвальду
и еще одному норвежцу, стоявшим поблизости от меня
в командной рубке, залезть в киль и быстро пробрать-
ся в носовую часть; благодаря их весу нос дирижабля
опустился бы. Норвежцы, однако, не поняли приказа,
вернее, слова мои они поняли, но, зачем надо было про-
бираться в носовую часть, не сообразили и не двигались
с места. Времени терять было нельзя.
«Go to the bow!» 1— громко повторил я.
Готтвальд, уже взобравшись на лестничку, которая
вела из командной рубки во внутреннюю часть воздуш-
ного корабля, продолжал растерянно на меня смотреть
1 «Идите в носовую часть!» (англ.)
107
и не двигался с места. А между тем давление газа в
отсеках возросло еще больше, красные столбики мано-
метров быстро полезли вверх: 50, 60, 70, 80 миллимет-
ров... Управление было включено на спуск, а дирижабль
все поднимался и поднимался. Через несколько минут
клапаны автоматически открылись бы, началась бы ка-
тастрофическая утечка газа или того хуже. Момент
был напряженный: видя, что по-английски они меня не
.понимают, я крикнул по-итальянски: «Бегите в носовую
часть!»—и сопроводил свои слова энергичным жестом.
Норвежцы, наконец, поняли, чего я от них хочу, и побе-
жали в носовую часть. Нос опустился, дирижабль начал
спускаться, давление уменьшилось. Я вздохнул с облег-
чением: катастрофы удалось избежать.
Этот эпизод свидетельствует о присутствии духа и о
находчивости командира, проявленных им в критичес-
кий момент. А вот что пишет об этом (на странице 179)
Амундсен:
«Нобиле попытался опустить носовую часть «Норге».
Но воздушный корабль не слушался руля. Тут Нобиле
совершенно потерял голову. Заливаясь слезами, ломая
руки, он закричал: «Бегите в носовую часть! Бегите в
носовую часть!» Три наших норвежца ринулись под об-
шивку и своим весом заставили нос дирижабля опус-
титься».
Энергичный тон, каким я отдал распоряжение: «Беги-
те в носовую часть!», в рассказе Амундсена превратил-
ся ни более ни менее как в рыдание, а решительный
жест, с помощью которого я указал двум норвежцам
направление, в каком они должны были двигаться,— в
жест отчаяния. Но нелепее всего звучит фраза: «Нобиле
совершенно потерял голову». По логике вещей человек,
который «потерял голову», отдает ошибочный приказ.
Но мой приказ был правилен. Амундсен сам невольно
признает это, когда заявляет, что, после того как нор-
вежцы выполнили приказ, носовая часть «Норге» опус-
тилась.
Элсуорт и приземление в Теллере, Как мы видим,
ни книга воспоминаний Амундсена, ни мемуары Элсу-
орта не могут служить основой для достоверной исто-
рии перелета на «Норге». Что касается книги Элсуорта,
достаточно привести всего один пример.
108
Я уже рассказывал, что, когда я решил приземлять-
ся в Теллёре, Рисер-Ларсен, тревожась из-за непогоды
и, видимо, предполагая, что мне будет трудно призем-
литься с помощью мешка, который я подготовил и опро-
бовал еще в Италии, предложил мне план действий, для
членов экипажа крайне опасный, а для воздушного ко-
рабля губительный. Как я уже говорил, я с ходу отверг
предложение Рисер-Ларсена и осуществил посадку сво-
им способом. Приземление прошло благополучно. Элсу-
орт же пишет в своей книге следующее:
«Не полагаясь на то, что местные жители смогут
удержать «Норге», Нобиле задумал прорвать матерча-
тую оболочку, покрывавшую с боков рубку управления,
и приказать всем членам экипажа одновременно спрыг-
нуть на землю. Рисер-Ларсен, памятуя о том, что воз-
душный корабль уже обошелся экспедиции в 40 тысяч
долларов, хотел, чтобы все мы, один за другим, выпрыг-
нули из дирижабля через дверь кабины и чтобы, спрыг-
нув, каждый хватался за гайдроп. Мы с Амундсеном
поддержали Рисер-Ларсена, и его предложение взяло
верх» *.
Такое беспардонное искажение фактов можно объяс-
нить только одним: в минуты, предшествовавшие при-
землению, в атмосфере всеобщего возбуждения по по-
воду окончания путешествия, Элсуорт недопонял наш
разговор и действительно подумал, что экстравагантная
идея принадлежала мне. Так, повторяю, можно объяс-
нить ошибку, но поистине непростительна и достойна
сожаления придуманная на пустом месте версия о том,
будто Элсуорт, Амундсен и Рисер-Ларсен втроем обсу-
дили и отвергли приписанную мне идею.
Описывая этот эпизод, опять-таки на свой лад, три-
надцать лет спустя, Элсуорт, прежде чем чернить меня,
обязан был проверить факты. И тогда он с удивлением
обнаружил бы, что даже Амундсен в своих воспомина-
ниях (страница 186) подтверждает: странная идея при-
надлежала Рисер-Ларсену, а не мне!
Путь в тумане, после Кивалины. После Кивалины,
в ночь с 13 на 14 мая, мы шли четыре часа в ужасаю-
щих условиях. Местность была гористая, а лететь надо
1 L. Ellsworth, Beyond Horizons, New York, 1938, p. 227.
109
было очень низко, чтобы держаться ниже полосы гус-
тейшего тумана. Мне пришлось взять на себя управле-
ние рулем высоты, так как ни у кого из норвежцев не
было достаточного опыта, чтобы справиться с таким
трудным положением. Это был адский труд, требовав-
ший постоянного нервного напряжения, неослабного
внимания. Приходилось управлять и одновременно
смотреть в окошко, чтобы вовремя заметить препятст-
вия, вдруг выплывавшие из тумана. Порой мы пролета-
ли всего в нескольких десятках метров от земли; радио-
антенна два раза ударялась и ломалась. Я страшно
устал. С момента отлета я ни разу не присел отдох-
нуть; порой мне казалось, что я не выдержу, но усилием
воли брал себя в руки и стоял на месте как пригвож-
денный.
Чтобы облегчить себе этот непосильный труд и обес-
печить большую оперативность маневрирования, я при-
звал на помощь Рисер-Ларсена: велел ему встать у окна
и, осматривая местность впереди нас, предупреждать
меня о приближавшихся препятствиях. Увидев сквозь
туман возвышенность, он должен был крикнуть: «Up!»1,
а если опасность столкновения была особенно велика,
сопроводить этот возглас взмахом руки.
Вот как описывает Амундсен в своих воспоминаниях
(страница 178) этот момент полета:
«Воздушный корабль, того и гляди, мог налететь на
торосы под нами, еще секунда — и мы бы разбились. Ри-
сер-Л арсен почувствовал опасность. Нобиле же, види-
мо, ничего не заметил и застыл на месте, бледный
от ужаса. Тогда Рисер-Ларсен подскочил к штурвалу,
оттолкнул Нобиле и взял управление кораблем в свои
руки».
Подумать только, что тот же человек в конце своей
статьи в «Нью-Йорк тайме» писал:
«Как прекрасно было чувствовать под ногами твер-
дый, неподвижный лед! Первое, что мы сделали,— это
поблагодарили Нобиле; благодаря ему мы вышли целы-
ми и невредимыми из этого великого приключения».
А позже, в книге «The First Crossing of the Polar
Sea», он признавал:
«Этого приземления не забыть вовек. Оно было блис-
1 «Выше!» (англ-)
ПО
тательным, и мы низко кланяемся командиру корабля
за спокойствие и точность, с какими он его осуществил».
«The man who slept by far the most» L Амундсен как
бы в оправдание той легкости, с какой он в течение
четырех-пяти месяцев перешел от восхищения команди-
ром корабля к издевательствам над ним, утверждает,
что итальянцы преуменьшили значение работы, выпол-
нявшейся на борту во время перелета норвежцами. Ни
один итальянец этого не делал; только один журналист,
участвовавший в перелете из Рима в Ленинград, ста-
раясь лишний раз подчеркнуть наши заслуги, счел нуж-
ным заметить, что подготовка к полету на всех этапах
была полностью возложена на итальянских рабочих. Так
оно, бесспорно, и было, и журналист видел это своими
глазами. Члены экспедиции — норвежцы приходили в
ангар лишь тогда, когда дирижабль был готов к отлету,
и поднимались на борт свежие, отдохнувшие. Но жур-
налист вовсе не хотел тем самым умалить значение
работы, выполнявшейся на борту норвежцами,
работы, достойной всяческой похвалы, что и было мною
отмечено в моей книге об экспедиции1 2. «На борту
корабля норвежцы выполняли свои обязанности бле-
стяще».
Но и тут Амундсен вносит путаницу. Журналист го-
ворил о работе на земле, а он ведет речь совсем о дру-
гом: о работе в полете, и в заключение говорит грубую
ложь:
«Эти газеты заявили, что всю работу выполняли
итальянцы, норвежцы же все время спали. В действи-
тельности же — при том, что никому на борту не уда-
лось урвать более нескольких часов тревожного сна, и
то по очереди,— единственный человек, который спал,
и спал больше всех, был сам Нобиле».
Сохранился черновик бортового журнала, в котором
я отмечал час за часом все перипетии полета; он дока-
зывает, что за трое суток полярного перелета я смог
отдохнуть всего два часа. Шестьдесят девять часов, про-
веденные мною без сна во время перелета, добавляются
таким образом к двадцати семи часам бодрствования
1 «Человек, который спал больше всех» (англ.)
2 См.: U. N о b i 1 е, In volo alia conquista del segreto polare,
p. 134.
Ill
перед вылетом; стало быть, из девяноста шести часов
я спал менее четырех.
Да будет мне позволено сказать, что в течение всей
своей жизни я отличался и отличаюсь теперь, когда
пишу эти строки, недюжинной физической выносли-
востью, особенно проявлявшейся в периоды напряжен-
ной работы или особой ответственности. Выносливостью
же, которую я проявил во время трансполярного переле-
та на «Норге», я вправе даже гордиться.
«The semitropical race»В Кингсбее, перед транс-
полярным перелетом, итальянцы в редкие -минуты досу-
га иной раз ходили на лыжах, просто так, для развле-
чения. И, как полагается новичкам, часто падали.
Амундсен и на этот раз не упустил случая, чтобы ска-
зать следующее (страница 166):
«Просто смех берет, как подумаешь, что у людей
этой полутропической расы, не имеющих ни малейшего
понятия, как надо приспосабливаться к холодному кли-
мату, -мог родиться замысел самостоятельной экспеди-
ции, требующей от новичков такого непременного усло-
вия, как умение в случае надобности выжить на льду».
Когда Амундсен писал эти слова, он забыл, что упо-
мянутые им люди «полутропической расы» первыми в
лице Себастья-но и Джованни Кабото (Кабот) предпри-
няли в 1497 году попытку открыть северо-западный путь
в Азию, а в 1900 году (экспедиция герцога Абруццкого)
побили нансеновский рекорд санного похода к полюсу;
и, уж конечно, Амундсен не мог предположить, что два
года спустя, в 1928 году, два итальянца, совершая не-
забываемый переход через полярные льды без саней и
без лыж, проявят большую жизнеспособность, чем уро-
женец Севера.
История одной военной униформы. Амундсен подроб-
но и со всей серьезностью, почти на трех страницах сво-
ей книги, рассуждает о военной форме, в которой мы —
Ардуино, Каратти и я — приехали в Сиэтл. Он говорит
(страница 215):
«Во время полета над Ледовитым океаном, когда,
по его же словам, каждый лишний фунт веса мог ока-
1 «Полутропическая раса» (англ.).
112
затъся роковым для жизни всех членов экипажа, он
припрятал тяжелые, громоздкие итальянские военные
мундиры, причем не только для себя, но и для других
своих соотечественников».
Все это — плод чистейшего воображения. Никакого
мундира я на борту «Норге» не прятал, а носил его на
себе, под шерстяным свитером, как другие носили
гражданский костюм, и весил он, конечно, не больше.
В Сиэтл мы приехали в яркий солнечный день, мне
стало жарко, и я сбросил толстый шерстяной свитер.
Так на свет божий появился полковничий френч, причем
довольно сильно потрепанный, а вовсе не сверкающий
позументами, как утверждает Амундсен. Не моя вина и
отнюдь не заслуга моего мундира, что симпатичная
итальянская девушка, преподнесшая мне букет цветов,
не желая того, вызвала у Амундсена такое раздражение,
что он написал (страница 213):
«Здесь Нобиле насладился в миниатюре тем триум-
фом, к которому готовился; мундир составлял часть
этих приготовлений».
Вся история не стоит выеденного яйца, но, раз моя
униформа дала Амундсену повод обвинить меня в эгоиз-
ме, двуличии и тщеславии, я вынужден уточнить, как
обстояло дело.
«Hired captain» *. Амундсен неоднократно настаивал
на том, что меня следует рассматривать как обычного
капитана корабля, нанятого им и Элсуортом. Приведу
одну из формулировок, которые он использовал, чтобы
охарактеризовать мой вклад в экспедицию (страница
146):
«Контракт, который заключила с ним [с Нобиле]
экспедиция, уточнял размер его заработка и, соответст-
венно нашему всегдашнему желанию, отводил ему роль
наемного служащего».
Но контракт, о котором говорит Амундсен, был за-
ключен не с ним и Элсуортом, а с Норвежским аэро-
клубом. Аналогичные контракты, естественно иначе
сформулированные, были заключены и с другими чле-
нами экспедиции, норвежцами и итальянцами. Согласно
этим контрактам, все норвежцы, включая Амундсена,
1 «Наемный капитан» (англ.).
113
получали от Аэроклуба заработную плату. В отношений
итальянцев дело обстояло иначе, они должны были по-
лучить не заработную плату, а премию, причем только
в случае удачного исхода экспедиции. Следовательно,
если бы по пути через Европу, над Баренцевым морем,
над Северным Ледовитым океаном или над Беринговым
проливом мы попали бы в катастрофу, то ничего, кроме
морального урона, нанесенного провалом экспедиции,
нам бы не досталось. Стало быть, Амундсен не имел
права говорить о нас, как о «hired employee» («наем-
ных служащих»).
Кроме того, вопрос о премии поставил не я, предло-
жение это выдвинул Аэроклуб, после чего договорились
о размерах премии, которую следовало выплатить пяти
участвовавшим в экспедиции итальянским рабочим. Бо-
лее того, согласно контракту, как уже говорилось выше,
я должен был безвозмездно сотрудничать в составлении
отчета об экспедиции, а также передать Аэроклубу пра-
во на получение гонораров за мои лекции и статьи, что,
наверняка, составило значительную сумму, если верно,
что за лекции, которые Рисер-Ларсен прочел после экс-
педиции 1925 года, как он сам мне говорил, им было
получено 40 тысяч норвежских крон.
В сущности, причитавшуюся мне премию Аэроклуб
выплатил бы мне именно из этой суммы.
Вывод. Выдвинув идею трансполярного перелета и
заключив соглашение с Норвежским аэроклубом, кото-
рый взялся обеспечить финансовую сторону экспедиции,
Амундсен, желавший этой экспедицией увенчать свою
карьеру полярного исследователя, уехал в Америку, что-
бы прочесть там цикл лекций; как он говорит в своей кни-
ге, эти лекции были нужны ему для погашения долгов,
оставшихся после предыдущей экспедиции на самолетах.
Когда он вернулся из Америки, мы, итальянцы, и Нор-
вежский аэроклуб уже подготовили экспедицию до
мельчайших деталей. Аэроклуб позаботился о сооруже-
нии в Кингсбее специального ангара, построенного по
нашим чертежам, и об установке трех причальных мачт,
изготовленных в Риме. Он подготовил также одежду для
полета, запас продовольствия и снаряжение, необхо-
димое для перехода по льду. Я по своей инициативе
взял на себя ответственность и внес в конструкцию воз-
114
душного корабля требовавшиеся изменения, оснастил
его всем необходимым, испытал, позаботился о техни-
ческой оснастке баз, о том, чтобы провести инструктаж
норвежцев относительно полета.
Экспедиция в том виде, в каком она планировалась
и как была осуществлена, являла собой достижение
воздухоплавания, первое достижение такого рода; огром-
ный опыт полярного исследователя, которым Амундсен
с полным основанием гордился, мог пригодиться лишь
в случае вынужденной посадки на лед Полярного
моря L Успех предприятия, в сущности, зависел от того,
насколько хорошо будет организована навигационная
сторона дела, та, от которой Амундсен полностью от-
странился. Однако это не мешало мне считать его ини-
циатором и главой экспедиции и относиться к нему с
должным уважением. Все усилия Амундсена изобразить
меня как наемного пилота и не более оказались тщет-
ными, обстоятельства все время складывались так, что
«наемный пилот» должен был действовать исключитель-
но по собственной инициативе, на свой страх и риск, и
явился полновластным, практически не контролируемым
хозяином положения и во время подготовки, и во время
проведения полета. Если бы экспедиция завершилась
катастрофой, все нападки, вся критика обрушились бы
на меня, а, конечно, не на Амундсена и не на Элсуорта.
Если у кого-нибудь есть сомнение на этот счет, пусть
он вспомнит о том, что было после катастрофы, про-
исшедшей с «Италией».
Для Амундсена было в порядке вещей попросить
нас, итальянцев, свозить его на одном из наших дири-
жаблей на Северный полюс, а оттуда через неисследо-
ванные районы доставить на берег Аляски. Я, конечно,
был счастлив, что он обратился именно к нам для вы-
полнения этого грандиозного замысла, но осуществить
его с помощью такого небольшого дирижабля, как
«N-1», о котором писали, будто он неспособен доле-
теть даже от Рима до Фиуме, значило сделать великое
дело, осуществить смелый воздухоплавательный экспе-
римент. Вот что должен был признать Амундсен, осо-
бенно если учесть, что до этого он уже пытался для
реализации своей идеи обращаться к Германии, как-
1 Полярное море — название Северного Ледовитого океана,
употреблявшееся в 30-е годы. — Прим ред.
115
никак располагавшей таким дирижаблем, как «Граф
Цеппелин», по размерам более чем в пять раз превы-
шавшим наш «N-1».
В 1925 году эпоха великих полярных экспедиций на
кораблях и на санях кончилась, началась эпоха воздуш-
ных экспедиций. Амундсен интуитивно это понял — честь
и хвала ему за это, так же как и за то, что он был
инициатором экспедиции на «Норге». Однако я не ос-
корблю его памяти, отметив тот факт, что, если бы на
последнем этапе перелета «Норге» его не было бы с
нами, как не было во время перелета от Рима до Шпиц-
бергена, экспедиция все равно кончилась бы успешно.
А вот без нас, итальянцев, и без Норвежского аэро-
клуба, без Рисер-Ларсена и других норвежских офице-
ров, работавших на борту «Норге», полет бы не сос-
тоялся.
Нет, не прав был Амундсен, нарушив обязательство,
подписанное им в Риме, и соглашения, заключенные в
Осло. Не прав он был и когда утверждал, что я сыграл
менее важную роль, чем Элсуорт. Он не должен был
этого делать! Как мог он оценить денежный вклад аме-
риканца выше, чем мое сотрудничество? Без последнего
экспедиция бы не состоялась, а необходимую финансовую
помощь, вероятно, удалось бы найти и в другом месте.
Я просил Амундсена об одном: разрешить мне опи-
сать навигационный аспект экспедиции, с тем чтобы
опубликовать его за нашими тремя подписями. Я имел
на это право в соответствии с соглашением; к тому же
это было в его интересах и в интересах Элсуорта, пос-
кольку, сохраняя за собой заслуженное звание инициа-
торов экспедиции, они бы разделили со мной честь под-
готовки и успешного проведения полета. И не возникло
бы трений, омрачивших прекрасное, большое дело.
Капитан Майер в уже упомянутой книге говорит
следующее (страницы 112—113):
«Да и тон, в каком Амундсен ведет полемику против
Нобиле, которого он раньше хвалил, по правде говоря,
не достоин великого норвежца. Это напоминает поток
ругательств, извергаемых гомеровскими героями перед
тем, как схватиться за оружие...
Наряду с большими заслугами обессмертивший себя
национальный герой Севера имел —да и как могло быть
иначе?—значительные недостатки и слабости. Где мно-
го света, там и тень. По-человечески Амундсен очень
116
виноват Перед Нобиле,— тщательное исследование воп-
роса это подтвердило,— и поистине трагично, что судь-
ба помешала ему ясно и открыто перед всем миром
признать свою неправоту и выправить положение. Если
бы он не погиб, у него хватило бы на это и смелости,
и характера».
Говорили, будто в последний период жизни Амунд-
сена его душевное состояние было не совсем уравнове-
шенным. Возможно. Несомненно, что он был желчен,
вечно всеми и всем недоволен. Но Амундсен периода
«Латама», ринувшийся спасать потерпевший крушение
экипаж «Италии», перечеркнул для себя и для меня ту
скверную главу своей книги. Тем не менее для других
эта книга существует, и мой долг по отношению к моим
итальянским товарищам по работе, по отношению к моей
стране содействовать восстановлению исторической ис-
тины, описав события так, как они происходили на са-
мом деле.
Мне было очень горько ворошить в памяти нашу
злополучную ссору, но, после того как я выполнил эту
тяжелую миссию, лучшим заключением для моих воспо-
минаний об экспедиции на «Норге» может послужить
рассказ Одда Арнесена Ч Вот он:
«Вечером 26 мая 1928 года в Осло Амундсен сидел
на банкете, который Географическое общество устроило
в честь Уилкинса и Эйелсона, прибывших в Норвегию
после того, как они пролетели на самолете над Аркти-
кой, от мыса Барроу до северного побережья Свальбар-
да. За столом с Амундсеном сидели Отто Свердруп,
Гуннар Исаксен, Трюгве Гран и другие. Вдруг — теле-
грамма. Поздравительная? Нет. Это было немногослов-
ное сообщение об исчезновении «Италии». У всех уча-
стников банкета имелся большой опыт по части поляр-
ных дел, все они не раз смотрели смерти в глаза. За
столом воцарилась тишина. Зачитали телеграмму. По
лицам людей, сидевших за столом, было видно, что из-
вестие произвело глубокое впечатление. Позднее, во
время торжественной церемонии, у Амундсена спроси-
ли, примет ли он участие в спасении потерпевших бедст-
вие итальянцев. «Right away» 1 2,-^~ сухо произнес Руал
Амундсен. Люди, присутствовавшие на празднестве, по-
1 См.: Odd Arnesen, Roald Amundsen som han war. Gylden-
dal Norsk Forlag, Oslo, 1929, p. 195.
2 «Без промедления» (англ.).
117
том рассказывали, что никогда не видели его таким
красивым, что никогда его лицо, изрезанное глубокими
морщинами, обрамленное золотистыми волосами, не
было таким мужественным. Когда он произнес эти сло-
ва, вокруг головы его, казалось, засиял ореол. Сверд-
руп, тоже человек немногословный, сказал:
— Решено».
Так немногими словами, произнесенными в тот вечер
в Осло, этот сильный и смелый человек предрешил свою
участь. Несколько недель спустя ему было суждено ис-
чезнуть в полярном небе, чтобы стать легендой.
МУССОЛИНИ И ЭКСПЕДИЦИЯ НА «НОРГЕ»
Из Нома я уведомил главу итальянской авиации ге-
нерала Бонцани, что в Сан-Франциско сяду на пароход
и поеду в Японию руководить сборкой «N-З»— воздуш-
ного корабля, построенного на нашем заводе в Риме
для японского военно-морского флота. Обязательство
было давнее, взятое за много месяцев до этого; после
моего назначения командиром «Норге» я его аннули-
ровал, к великому огорчению друга Такео Ямагаты,
офицера японского военно-морского флота, из аристо-
кратической семьи, в ту пору атташе посольства Япо-
нии в Риме. Однако мне еще в Номе сообщили, что во-
преки ожиданиям к сборке «N-З» в Японии даже еще
не приступали — из-за пожара, во время которого в ан-
гаре Чампино сгорела оболочка дирижабля. Стало быть,
я успел бы приехать в Японию до начала работ, и япон-
ское посольство в Риме убедительно меня об этом про-
сило.
Но в ответ на мою телеграмму Бонцани передал мне
приказ Муссолини поездку в Японию отложить, а вместо
нее совершить вместе с пятью моими итальянскими то-
варищами по экспедиции турне по итальянским «коло-
ниям» в Соединенных Штатах, уже подготовленное по-
сольством Италии в Вашингтоне. Поездка по стране
должна была закончиться в Нью-Йорке, где нам пред-
стояло сесть на пароход и выехать в Италию.
Мы покинули Америку в конце июля и на борту
«Бьянкамано» 2 августа, в яркий солнечный день, при-
были в Неаполь. Залив был усеян сотнями белых пару-
сов; в небе кружили стаи самолетов, а вдали, со стороны
118
Рима, вырисовывался профиль Двух наших Дирижаблей.
Толпы людей на пристани и на улицах Неаполя устрои-
ли нам триумфальный прием. Во дворце мэрии мне
было присвоено звание почетного гражданина города,
в котором я провел годы ученья.
На следующий день состоялась еще одна очень доро-
гая моему сердцу церемония: меня пожелали поздра-
вить старые товарищи по лицею и лицейские препода-
ватели. Во второй половине дня я выехал в Рим. Сразу
по приезде меня отвезли во дворец Киджи1, где меня
ждал Муссолини, занимавший тогда среди прочих и
пост министра иностранных дел. С балкона, выходивше-
го на площадь Колонна, запруженную народом до самых
крыш, он представил меня ликующей толпе.
Оказывая нам все эти почести, правительство раз в
кои веки выражало чувства народа, хотя с самого нача-
ла было ясно, что оно в целях пропаганды старалось
изобразить нашу полярную экспедицию как свое фа-
шистское дело.
В ЯПОНИИ
Пора было отправляться в Японию для сборки «N-З»,
выполнить обещание, данное Ям агате, который тем вре-
менем занял пост церемониймейстера при император-
ском дворе.
Я ехал через Америку и прибыл в Иокогаму в конце
января 1927 года. В Касаумигауре (час езды поездом
от Токио), на аэродроме военно-морского флота, где
должна была происходить сборка воздушного корабля,
мне дали небольшую квартиру, обставленную по-евро-
пейски, но без всякого отопления. Как только я вошел,
один из двух приставленных ко мне матросов доложил,
что ванна готова. Я отправился в ванную комнату, по-
грузился в воду и... выскочил как ошпаренный! Вода до-
стигала не менее 45—50 градусов. Позднее мне объяс-
нили так:
— Принимайте дважды в день очень горячую ванну;
накопленного таким образом тепла вам хватит на це-
лый день.
1 Резиденция министерства иностранных дел Италии.— Прим,
перев.
119
Для меня это было новостью — никогда я не слышал
о .подобной системе отопления!
Этот инцидент сразу помог мне понять значение
ванны в жизни японцев: люди победнее принимали ван-
ну один раз в день, богатые — по два, а то и по три.
Однажды, зайдя в общественную баню в Цутиуре,
очень живописном городке неподалеку от аэродрома, я
по ошибке забрел в женское отделение и увидел совер-
шенно нагих женщин всех возрастов, от двух лет и
старше. Я смутился, они же не выказали никаких при-
знаков стеснения; только одна девушка не спеша под-
нялась и пошла за полотенцем, чтобы прикрыться.
Цутиура был типично японским городком: никаких
зданий, никаких сооружений западного типа. Дома из
деревянных рам, затянутых бумагой, под ногами циновки.
Сидели на полу. Когда вы входили в ресторан, хозяйка
вместе со служанкой встречала вас в дверях, чуть не
распростершись ниц в знак приветствия. У городка
всегда был праздничный вид, особенно по вечерам, ког-
да вдоль улиц перед лавками зажигались бесчисленные
разноцветные фонарики. Как на ярмарке.
Хозяева магазинчиков обращались с покупателями
необычайно почтительно. Как-то раз я зашел в магазин
купить материи на кимоно. Хозяин не знал, кто я, но
вышел мне навстречу, отвешивая низкие поклоны, и
для начала предложил чашку чаю. Лишь после этого
он спросил, что мне нужно.
Пребывание в Японии оказалось любопытным и ин-
тересным. Особенно поразили меня две вещи: душевная
тонкость женщин («Если бы человечество было дере-
вом, то цветком на нем была бы японка»,— прочитал
я где-то) и сдержанность мужчин. Понять японцев прак-
тически невозможно, настолько непохожи на наши их
мироощущение и поведение.
Переводчиком у меня состоял морской офицер, майор
Отани. Он всегда улыбался. Однажды, когда пошел
дождь, он заметил, что у меня нет плаща. Я объяснил
ему, что за несколько недель до этого забыл свой плащ
в поезде, когда ездил в Токио. Через два дня Отани
вручил мне мой плащ, сказав:
— Его нашли. Но он очень грязный и старый,— и за-
смеялся.
120
В другой раз, придя на работу, он с самым веселым
вадом возвестил:
— Знаете, газеты пишут, что де Пинедо во время по-
лета где-то в Америке упал в озеро, самолет пропал.
Эта странная манера сообщать о несчастном случае
и улыбаться меня покоробила, но я ничего не сказал.
Некоторое время спустя Отани на несколько дней исчез.
Вернувшись, он, весь сияя, объяснил:
— У меня умер отец. Пришлось съездить домой.
Только тогда я понял, что для японца сообщать дур-
ную весть смеясь — признак хорошего воспитания: не
надо расстраивать других.
Среди многих воспоминаний особенно запечатлелся
в моей памяти один эпизод, характеризующий душев-
ную тонкость японок. Как-то, находясь в Токио в гости-
нице «Императорская», я получил письмо, написанное
японскими иероглифами; в конверт было вложено золо-
тое колечко. Мне было любопытно, от кого оно, и я по-
просил Отани перевести.
— Оно от девушки,— сказал он,— которая хочет вы-
разить вам свою симпатию и восхищение; не зная, чем
еще выразить свои чувства, она решила послать вам
свою единственную более или менее ценную вещь.
Поступок девушки меня тронул, я хотел тотчас ска-
зать ей спасибо и отблагодарить каким-нибудь образом
за подарок, но Отани заметил:
— Это невозможно. Ей ничего нельзя послать, даже
поблагодарить невозможно: в письме нет ни обратного
адреса, ни имени; вместо подписи девушка поставила
название цветка.
В Японии мне тоже не удалось уклониться от при-
глашений, выступлений и всякого рода церемоний. Даты
и детали уточнял Отани.
Однажды он мне сказал:
— Генерал Нобиле, в воскресенье вам придется вы-
ступить перед учащимися начальных школ Токио. Под-
готовьте краткую речь. Я переведу ее на японский, а вы
прочтете.
Я прочитал свою речь в большом зале, перед двумя
тысячами ребят. Адский труд — произносить слова, так
не похожие на наши, не понимая как следует их зна-
чения; сверх того, у японских слов зачастую больше од-
121
кого ударения. Но ребятишки получили удовольствие.
Когда я кончил, они вскочили и стали размахивать
трехцветными флажками. Картина была радостная и
забавная.
Сборка дирижабля закончилась 26 марта, а 6 апре-
ля, в среду, был произведен первый вылет. После первой
попытки подняться, прерванной из-за проливного дож-
дя, доверху затопившего командную рубку, мы пред-
приняли вторую. Все прошло хорошо, только полу-
чили повреждение два киля. Устранив поломку, мы че-
рез несколько дней пролетели над Токио, где дирижабль
ждали с огромным нетерпением.
Мы произвели шесть испытательных полетов, и с от-
личными результатами. После завершения испытаний
воздушный корабль был передан японцам, которые про-
сили меня консультировать их во время первых поле-
тов. Дело было нелегкое, учитывая, как трудно нам
было объясняться друг с другом, но я не мог им отка-
зать. Все обошлось, однако некоторые полеты могли
кончиться очень скверно, так как, несмотря на мои не-
однократные протесты, при вылете и при посадке к нам
очень близко подлетали учебные самолеты. Достаточно
было одному из них допустить малейшую ошибку, и про-
изошла бы катастрофа.
В конце моего пребывания в Японии миссионеры-
салезианцы с острова Кюсю, самого южного острова ар-
хипелага, пригласили меня провести с ними несколько
дней в Миядзаки. Я приехал туда вечером. Как во всех
японских домах, в гостинице постель мне приготовили
на полу, расстелили тонкий матрас — и все. Погода была
хорошая. Каково же было мое удивление, когда, про-
снувшись поутру, я увидел, что лежу на берегу озерца,
а вокруг зелень. Оказывается, .пока я спал, легкие рамы,
составлявшие стены комнаты, убрали.
На следующий день прибыл монах-франциска-
нец, француз, пригласить меня побывать и в их мис-
сии в Кагосиме, еще более южном городке на острове
Кюсю.
— Вы нам нужны позарез,— сказал он.
Монах так настаивал, что в конце концов пришлось
уступить.
122
Когда мы приехали в Кагосиму, францисканец меня
предупредил, что вечером мне придется выступить.
— Есть важные вещи, которые надо сказать япон-
цам. Если их скажете вы, это произведет большее впе-
чатление.
Я возразил, что у меня не осталось времени для под-
готовки.
— Не беспокойтесь,— ответил монах.— Говорите, что
вам вздумается, по-итальяноки, я переведу.
«Монах что-то темнит,— подумал я.— Ведь он совсем
плохо понимает по-итальянски». Вечером, когда я уви-
дел, что собралось несколько тысяч японцев, я заколе-
бался, выступать ли, но все-таки собрался с духом и
заговорил, утешая себя тем, что никто из присутствую-
щих не знает итальянского языка. Я довольно уверенно
говорил о том о сем минут двадцать, после чего монах
стал переводить; по крайней мере, если верить его сло-
вам, таково было его намерение. Представившись пуб-
лике, он выступал около часа, с большим воодушевле-
нием и жаром.
О чем он, ссылаясь на меня, рассказывал гражданам
Кагосимы, я так никогда и не узнал, но те наградили
и его и меня долгими аплодисментами.
Летом 1927 года я сел на пароход в Кобе и отпра-
вился в Тяньцзинь. В итальянской концессии мне пока-
зали тюрьму и дом для курителей опиума, где, кроме
хозяина, я приметил только десятилетнюю девочку,
проданную ему за гроши родителями, и лежавшего на
большой кровати осоловевшего старика. В японской
концессии меня повели отдать визит последнему пред-
ставителю маньчжурской династии принцу Пу И, выра-
зившему желание со мной познакомиться. Это был мо-
лодой человек двадцати одного года, высокий, худоща-
вый, в очках, в узковатом костюмчике европейского
покроя. Японцы держали его «про запас», на случай
если понадобится занять трон Манчжоу-Го.
Он был со мной отменно любезен, пожелал подарить
свою фотографию и широкую шелковую желтую лен-
ту, на которой были начертаны в виде великолепных
идеограмм стихи из древней китайской книги, понять
которые, как мне объяснил его секретарь, способны счи-
танные люди, и в их числе принц.
123
Из Тяньцзиня я поехал в Пекин, где прожил две или
три недели гостем итальянского посланника. Пекин,
так же как весь Северный Китай, еще находился под
властью могущественного генерала Чжан Цзо-линя.
Представление о методах, с помощью которых генерал
поддерживал общественный порядок, я получил, когда
мы проходили мимо театра и гид мне сказал:
— Если бы вы приехали на несколько дней раньше,
вы бы увидели над входом голову солдата, обезглав-
ленного за то, что он хотел войти в театр без билета.
Тяжелое впечатление произвело на меня в Китае
зрелище величайшей, жестокой нищеты. Бросался в гла-
за контраст .между роскошной европейской частью го-
рода, где были расположены посольства и дипломати-
ческие миссии, и китайским городом. Какие-то люди
стояли возле сверкавших огнями ресторанов, прижав-
шись лицами к стеклам окон.
— Что они делают? — спросил я — Ждут, чтобы им
вынесли поесть?
— Что вы, нет!—ответил мой спутник.— Они голод-
ны, но они ничего не ждут и никто им ничего не даст.
Они довольствуются тем, что смотрят, для них и это
уже благо.
IV. ПОЛЕТЫ «ИТАЛИИ» И ПЕРИПЕТИИ
КРАСНОЙ палатки
БАЛЬБО И ЭКСПЕДИЦИЯ НА ДИРИЖАБЛЕ «ИТАЛИЯ»
Я дошел до кульминационной точки своей биогра-
фии— до экспедиции на дирижабле «Италия», самого
драматического, наиболее насыщенного эмоциями и пе-
реживаниями периода моей жизни.
Сразу же уточню, что идея полярной экспедиции под
итальянским, а не под норвежским флагом не имела ни-
какого отношения к моим распрям с Амундсеном. Она
была задумана и осуществлена вовсе не в пику Амунд-
сену, как утверждали некоторые, по той простой причи-
не, что мысль об этой экспедиции родилась до того, как
возникли распри.
Что меня побудило после триумфального завершения
экспедиции на «Норге» снова предпринять попытку про-
никнуть в ледовую полярную пустыню? Стремление до-
стичь еще больших результатов: я чувствовал, что могу
полнее использовать летные возможности наших дири-
жаблей.
Как я уже рассказывал \ впервые эта мысль пришла
мне в Теллере, сразу после приземления. Подумав о
том, что можно летать из Скандинавии в Токио и Сан-
Франциско через Северный Ледовитый океан, я сказал
Рисер-Ларсену:
— Мы должны снарядить еще одну экспедицию. На-
шим перелетом мы практически доказали, что дири-
жабль— самый подходящий воздухоплавательный аппа-
рат для исследования неизведанных районов, а ведь еще
столько надо сделать!
1 См.: Umberto Nobile, L’«Italia» al Polo Nord, Monda-
dori, Milano, 1930.
125
— Верно,— согласился Рисер-Ларсен.— Но Амунд-
сен этим перелетом завершил свой путь полярного ис-
следователя. Поставил точку. Он уходит на покой.
— Ну что ж, а мы продолжим! — сказал я.— Было
бы грешно не использовать ангар, построенный в Кинг-
сбее, мачты, установленные в Осло и в Вадсё.
Я изложил ему свою идею: экспедицию возглавим мы
двое, но дирижабль полетит под итальянским флагом;
необходимые средства соберем в Италии.
Мы условились вернуться к этому разговору, но он
так и не состоялся, потому что несколько недель спустя
в Номе между Амундсеном и мною произошла описан-
ная выше размолвка.
На обратном пути в Италию, после экспедиции на
«Норге», мысль о новой экспедиции не выходила у меня
из головы. Мы могли бы использовать воздушный корабль
объемом 55 тысяч кубических метров, строившийся в
это время у нас на заводе; он был в три раза больше
«Норге» и мог совершать куда более дальние беспоса-
дочные перелеты, чем 5 тысяч километров, которые про-
летел над полярным районом «Норге». Но, вернувшись
в Италию, я получил от Муссолини приказ готовить
этот воздушный корабль для перелета из Рима в Рио-
де-Жанейро. Я был вынужден заняться подготовкой это-
го рейда, и от идеи новой полярной экспедиции, во вся-
ком случае на какое-то время, пришлось отказаться.
Проект дирижабля объемом 55 тысяч кубических
метров был мною разработан во всех деталях и давно
находился в производстве. Оставалось лишь кое-что до-
делать. Перед отъездом в Японию я отдал необходимые
распоряжения, чтобы работа шла полным ходом и в мое
отсутствие. В случае возникновения каких-либо труднос-
тей меня должны были информировать, я сумел бы их
разрешить даже на расстоянии.
Так обстояли дела, когда в первых числах ноября
1926 года вместо генерала Бонцани пост заместителя
министра авиации занял Бальбо.
О Бальбо я знал только, что он был одним из тех,
кто осенью 1922 года командовал походом фашистских
отрядов на Рим; а в августе 1923 года, через несколько
месяцев после моей первой поездки в Америку, я слы-
шал его имя в связи с убийством в Ардженте священни-
ка дона Джованни Минцони, руководителя организации
рабочих-католиков; и больше ничего. Но три года спус-
126
тя, осенью 1926 года, после экспедиции на «Норге», Бальбо
появился в летных кругах — стал ездить с аэродрома на
аэродром, стараясь заручиться расположением и под-
держкой пилотов. Как мне стало известно, в этих поезд-
ках его сопровождал один офицер, пилот, водивший ди-
рижабли, с которым у меня были нелады из-за того,
что я не хотел и не мог помочь ему обеспечить милан-
ской фирме «Форланини» военные заказы на сооруже-
ние дирижаблей. Впоследствии, в период экспедиции на
дирижабле «Италия», этот человек стал начальником
канцелярии у Бальбо.
Приход к руководству авиацией квадрумвира1—
а было это, как я уже говорил, в момент, когда я нахо-
дился далеко от Италии, — не предвещал мне ничего
хорошего. Тревожные признаки появились сразу же:
Бальбо начал свою деятельность с того, что удалил из
Рима нескольких лучших рабочих завода (я по-прежне-
му оставался его директором) под тем предлогом, что
они «красные». В январе 1927 года мой секретарь писал
мне: «Создается атмосфера недоверия, вражды, холод-
ности по отношению к Вам. Проводится в жизнь точный,
хладнокровно продуманный план, направленный на соз-
дание такого положения, которое Вы после возвращения
сочли бы нетерпимым для своей дальнейшей службы в
аэронавтике».
Два месяца спустя, 6 марта, в итальянское посоль-
ство в Токио пришла на мое имя шифровка с указа-
нием: «Расшифруйте лично». Бальбо сообщал мне,
что с согласия Муссолини от перелета Рим — Рио-де-Жа-
нейро решено отказаться, а посему сооружение ново-
го воздушного корабля он распорядился приоста-
новить.
Что Муссолини отменил приказ, данный мне за шесть
месяцев до этого, меня не волновало: ведь замысел это-
го перелета принадлежал ему, а не мне. Расстроило и
удивило меня другое — приказ приостановить сооруже-
ние воздушного корабля, над которым я работал уже
много лет и который должен был знаменовать еще один
шаг вперед в нашем дирижаблестроении.
1 Квадрумвиры— четверка фашистских главарей (Бальбо, Бьян-
ки, Де Боно и Де Векки), руководивших «походом на Рим».—
Прим. ред.
127
Я телеграфировал Бальбо — просил его пересмотреть
свое решение — и одновременно послал телеграмму ге-
нералу Морису, чтобы он тоже вмешался в это дело.
Но я так ничего и не добился. Решение осталось в силе.
Позднее Бальбо распорядился разобрать на части
уже готовые конструкции дирижабля и продать их как
металлолом, то есть пресек всякую надежду использо-
вать этот воздушный корабль для новой арктической
экспедиции. Пришлось поэтому вернуться к «N-4» —
родному брату «Норге», тому самому, о котором я го-
ворил Амундсену во время нашей встречи в Осло летом
1925 года.
Возвращаясь в Италию, я знал, что окажусь во
враждебном окружении, но действительность превзошла
все мои ожидания. Я сразу попросился на прием к Мус-
солини, хотел услышать от него самого, по каким сооб-
ражениям он отменил свое решение от 15 сентября 1926
года и велел приостановить сооружение дирижабля. Он
назначил мне встречу, но, когда я явился во дворец
Киджи, передал через начальника канцелярии, что бу-
дет лучше, если я предварительно побываю у Бальбо.
С Бальбо лично я знаком не был. Передо мной пред-
стал человек лет тридцати — тридцати пяти, представи-
тельной наружности и могучего сложения, с живыми, но
холодными глазами, с коротко подстриженными усами
и острой бородкой, к тому времени уже вошедшими в
моду среди его почитателей в авиации. На нем был мун-
дир генерала фашистской милиции. Всем своим обликом
и повадками он почему-то наводил на мысль о наход-
чивом и решительном, бесстрашном и неразборчивом в
средствах кондотьере.
Бальбо принял меня без всякого радушия, но и без
явной враждебности. Я ждал, что он повторит предло-
жение, которое сделал мне за год до этого Бонцани,
желавший, чтобы я возглавил инженерное управление,
ведавшее сооружением воздухоплавательных аппаратов.
Но Бальбо ни словом об этом не обмолвился, а лишь
спросил, что бы я хотел делать.
На какое-то мгновение я заколебался: у меня было
сильное искушение сказать ему, чтобы он направил
меня в Вашингтон военно-воздушным атташе; для него
это было бы неплохим способом от меня избавиться.
128
Но я тут же подумал, что отказаться от новой полярной
экспедиции, просить, чтобы тебе дали спокойную, удоб-
ную и к тому же прибыльную должность, значило поп-
росту смалодушничать. И я заговорил с ним о своем
плане. Он был ошарашен. Видимо, подобного заявле-
ния он не ожидал и обещал подумать.
ВОПРОС ОБ ЭКСПЕДИЦИИ РЕШЕН
Когда я встретился с Бальбо вторично, он принял
мое предложение, но поставил условием, чтобы экспеди-
цию финансировали частные лица и курировало Италь-
янское географическое общество.
Пока было принято окончательное решение, прошло
несколько месяцев. Наконец в октябре 1927 года Баль-
бо вызвал меня к себе в Виминал 1 и, сияя от радости,
объявил, что Муссолини дал свое согласие на экспеди-
цию.
Позднее мне передавали, что, когда Бальбо доби-
вался от председателя кабинета министров решения об
экспедиции, в тесном кругу близких ему людей он го-
ворил:
— Пусть отправляется! Наконец-то мы от него изба-
вимся.
Через несколько дней после свидания с Бальбо я
встретился в его присутствии с Муссолини. Когда я за-
говорил о своих планах, Муссолини меня прервал:
— Я бы предпочел, чтобы вы готовили перелет в
Южную Америку. Я по сей день не отказался от этой
идеи.
Я открыл рот от удивления. Ведь в шифрованной те-
леграмме, направленной мне в Токио, Бальбо писал, что
глава правительства согласен с его решением отказать-
ся от этого перелета. Я не удержался и заметил:
— Но, ваше превосходительство, вы же сами рас-
порядились приостановить подготовку!
Муссолини ничего не ответил, и я стал излагать ему
программу новой экспедиции. Он внимательно меня вы-
слушал и сказал:
— Может быть, не следует во второй раз искушать
судьбу. Хотя я понимаю, сколь важна такая экспедиция
1 Виминал — резиденция правительства.— Прим. ред.
5 У. Нобиле
129
с научной точки зрения. Вернемся к этому разговору на
будущей неделе.
Но разговор состоялся лишь накануне нашего вылета.
Итак, вопрос об экспедиции был решен. Ничто не
смогло изменить моего намерения. Одна милая фран-
цуженка, с которой я подружился в Токио, где она пре-
подавала французский язык императрице, как-то сказа-
ла мне: «Никогда не следует повторять дело, которое
однажды увенчалось успехом». Но ни возражения дру-
зей, ни советы близких, взывавших к моему благоразу-
мию, не могли возобладать над моим честолюбием.
Я не послушался даже человека, которого любил боль-
ше всего на свете,— свою жену, хотя так хотел изба-
вить ее от новых тревог и волнений.
Я когда-то писал:
«У каждого в жизни своя судьба, предначертанная
собственным характером и обстоятельствами. Мне на
роду было написано вечно воевать — с людьми и с
обстоятельств ам и».
И дальше:
«Притягательная сила полярных просторов для вся-
кого, кто побывал там хоть раз, непреодолима. Это
ощущение полной свободы духа, это отрешенность от
каких-либо материальных забот, кроме тех, что необхо-
димы для поддержания жизни. Это обесценение идей,
принципов, чувств, в цивилизованном мире кажущихся
такими существенными, важными; деньги, золото и про-
чие ценности становятся настолько ненужными, что впо-
ру их выбросить без всякого сожаления. Человеческие
законы больше не существуют, существуют только зако-
ны природы и беспредельное одиночество, когда чувст-
вуешь себя полновластным хозяином всего своего суще-
ства. Все это, испытанное хоть раз, никогда не забы-
вается и обладает притягательной силой, перед которой
невозможно устоять».
Из этого внутреннего побуждения, а также из непре-
одолимого стремления завоевать для своей страны еще
одно первенство и родилась полярная экспедиция на
дирижабле «Италия». Но родилась она не под счастли-
вой звездой. Я не сообразил, что Бальбо дал свое согла-
сие на экспедицию только потому, что не знал, что со
мной делать. Меня должно было бы насторожить уже
одно то, что по его настоянию экспедиции был придан
частный характер, финансировалась она частными лица-
130
ми. Он не собирался палец о палец ударить, чтобы
всерьез мне помочь; это выяснилось вскоре же, в ходе
подготовки, когда он не разрешил погрузить на «Читта
ди Милано»—базисный корабль экспедиции — два гид-
росамолета, которые в Кингсбее в случае чего очень бы
нам пригодились. Точно так же он помешал — я еще
скажу об этом ниже,— чтобы в экспедиции участвовали
офицеры-дирижаблисты из авиационного ведомства, ко-
торые могли мне оказать ценную помощь.
ПРОГРАММА И ПОДГОТОВКА ЭКСПЕДИЦИИ
10 октября 1927 года председатель Географического
общества князь Скалеа сообщил главе правительства,
что город Милан готов финансировать экспедицию. Два
дня спустя Бальбо написал мэру Милана Беллони, что
Муссолини дал свое «добро». Следовательно, несмотря
на то что вокруг нас воцарилась явно враждебная ат-
мосфера, можно было приступать к подготовке экспеди-
ции. Полтора месяца спустя, 29 ноября, Ческо Томазел-
ли писал мне из Милана:
«Целая волна злословия по Ваше.му адресу захле-
стнула город. Говорят, что безумие — тратить миллионы
на это гиблое дело, что Вы без Амундсена ничего не
добьетесь».
И далее:
«Позвольте мне дать Вам искренний совет: в этом
сражении Вы — один против целого полчища врагов, а
в одиночку можно разве что защитить честь знамени,
но не победить».
Через два дня Томазелли дал мне знать, что Белло-
ни собирается в Рим — повидаться с Бальбо и Муссоли-
ни и «прощупать их умонастроение». В письме от 3 де-
кабря Томазелли подкрепил свою аргументацию новы-
ми фактами:
«У нас по-прежнему ходят пессимистические слухи.
Утверждают, например, будто в Норвегии настроены
против экспедиции, будто нынешних руководителей
Аэроклуба скоро сбросят, что, по мнению многочислен-
ных отечественных каналий, равносильно окончательно-
му крушению Вашего плана».
Однако я на эти сигналы Томазелли не реагировал.
Я был с головой погружен в подготовку экспедиции и
5*
131
продолжал делать свое дело. Прежде всего надо было
заняться составлением программы географических изыс-
каний. С этой целью я имел в Берлине беседу с Фрить-
офом Нансеном — президентом «Аэроарктики», между-
народного общества по изучению Арктики. Присутство-
вали и другие лица, в частности капитан Брюне, про-
фессор Берсон и профессор Самойлович. Нансен заявил
мне, что после экспедиции на «Норге» самой важной проб-
лемой, которую предстояло решать в Арктике, было ис-
следование Северной Земли; к тому времени был изучен
лишь кусок ее восточного побережья. Кроме этого вы-
лета, я планировал еще один — к берегам Гренландии и
Канады, и третий — в район самого полюса, где в слу-
чае благоприятных метеорологических условий предпо-
лагал осуществить высадку на лед, чтобы предпринять
океанографические и магнитные исследования. Каждый
полет должен был длиться два-три дня.
Оснащая экспедицию, я учитывал опыт предыдущих
экспедиций, прежде всего навигационный опыт «Норге».
В полярное снаряжение входили сани, каяки \ надув-
ные лодки, лыжи, канадские сапоги, меховая одежда,
соответствующая обувь, шерстяное белье, спальные
мешки, палатки, запас продовольствия, оружие и все
необходимое для оказания помощи при несчастном слу-
чае. Все это было отобрано тщательнейшим образом, t
в соответствии с советами самого Нансена, с которым
у меня состоялась еще одна длительная встреча на его
вилле в Осло. Нансен просил своего старого товарища
по экспедиции на «Фраме» Отто Свердрупа заняться
вместе с профессором Адольфом Хулем подготовкой и
закупкой всего необходимого. Помог нам своим опытом
и Трюгве Гран, участник экспедиции Скотта на Южный
полюс.
После катастрофы некоторые зарубежные журналис-
ты, а вслед за ними и всеми уважаемые писатели, вы-
сказывавшиеся об экспедиции на «Италии» только на ос-
новании того, что они вычитали из газет, утверждали,
что она была плохо подготовлена. Это неверно; напро-
тив, она была отлично подготовлена. Достаточно при-
вести свидетельство Мальмгрена — молодого шведского
ученого, участника нескольких арктических экспедиций,
лично помогавшего нам в нашей подготовительной ра-
1 Лодки из тюленевой кожи.— Прим ред.
132
боте в Риме. Он заявил, что ни одна экспедиция не Го-
товилась с такой тщательностью, как наша 1.
В добротности оснащения экспедиции мы убедились
после падения воздушного корабля на льдину: достаточ-
но было случайно обнаружить лишь незначительную
часть захваченных нами запасов продовольствия, снаря-
жения и инструментов, чтобы люди красной палатки
смогли выжить и спастись.
Столь же, а может быть, и еще более дотошно гото-
вилась научная сторона экспедиции — при участии трех
молодых ученых, двое из которых, Мальмгрен из уни-
верситета в Упсале и Понтремоли из Миланского уни-
верситета, погибли во время экспедиции; а третий, Бего-
уиек, живет окруженный почетом и уважением в Праге,
занимая пост вице-президента Академии наук. Его перу
принадлежит наиболее важная часть книги «Научные
результаты экспедиции на «Италии» на Северный по-
люс», опубликованной в 1929 году на немецком языке
издателем Юстусом Пертесом (город Гота), а несколь-
ко лет спустя на итальянском издательством «Монда-
дори». В своем предисловии к этой книге профессор
Берсон и профессор Брейтфус, специалисты в этой об-
ласти, писали:
«Нельзя не воздать должное экспедиции на «Ита-
лии», слава ее бесспорна: то был подвиг первооткрыва-
телей. Если «Норге» показал, что и небольшие дирижаб-
ли могут совершать тысячекилометровые полярные пере-
леты, то «Италия» представила нам доказательство того,
что даже маломощные воздушные корабли в состоянии
проводить в Арктике довольно важные геофизические и
географические исследования».
Через несколько месяцев профессор Отто Башин,
инспектор Географического института в Берлине, ком-
ментируя книгу, писал:
«Катастрофа, происшедшая с воздушным кораблем
«Италия» после того, как он завершил свои полеты на
Северный полюс в мае 1928 года, дала повод для рез-
ких нападок на всю экспедицию и на ее руководителя
генерала Умберто Нобиле. Тем самым зачастую созда-
валось впечатление, будто экспедиция была плохо под-
1 См. письмо поверенного в делах Норвегии в Риме, опублико-
ванное в книге: Umberto Nobile, Posso dire la verita, Monda-
dori, Milano, 1945, 3a ed., p. 301.
133
готовлена, проведена легкомысленно, а потому не имела
никакой научной ценности. Данный труд приводит дока-
зательства того, что экспедиция была организована от- ‘
лично и что все разумные меры для ее благополучного
исхода были приняты».
ПОДБОР ЭКИПАЖА
Подобрать -мотористов и такелажника на сей раз
оказалось даже легче, чем для «Норге», потому что все
пятеро итальянцев, участвовавших в прежней экспеди-
ции, с восторгом согласились принять участие в новой.
Недоставало только одного моториста вместо норвежца
Омдала. Из многих претендентов я выбрал Чокку, ко-
торый много раз летал со мной в Италии; он проявил
себя прекрасным знатоком своего дела и обладал ис-
ключительной физической выносливостью. Жизнь пока-
зала, что лучшего выбора я сделать не мог.
Главным над мотористами, в обязанности которого
входило следить за заправкой моторов бензином и мас-
лом, я поставил младшего лейтенанта Ардуино, во время
экспедиции на «Норге» выполнявшего эту работу вместе
с Чечони настолько хорошо, что на сей раз, по моему глу-
бокому убеждению, он мог справиться с ней один. Ввиду
этого участие в полетах Чечони представлялось необяза-
тельным. Но он мог нам понадобиться на нашей поляр-
ной базе в Кингсбее, в случае если бы пришлось менять
или чинить мотор, как это было с «Норге». Поэтому я
решил отправить его вместе с моим братом Амедео и
капитаном альпийских стрелков Сорой в Тромсё, где бы
они сели на норвежское китобойное судно «Хобби». (Мы
наняли это судно для перевозки на Свальбард материа-
лов, необходимых для приведения базы в состояние го-
товности.) Но Чечони, когда я сообщил ему о своем ре-
шении, очень расстроился и стал горячо настаивать на
том, чтобы я разрешил ему участвовать в полярных по-
летах. Я в конце концов согласился, подумав, что в слу-
чае серьезной аварии в пути присутствие такого умело-
го механика, как Чечони, может оказаться очень цен-
ным. На борту дирижабля его главной задачей было
следить вместе с Трояни за работой руля высоты. Троя-
ки был молодой инженер, которого Географическое об-
щество по моему настоянию с 1 декабря 1927 года зачи-
134
слило в штат экспедиции. Он работал со мной до этого
в течение четырех лет, и я был очень им доволен. Во
время многочисленных полетов, которые он совершил
вместе со мной в Италии и в Японии, он накопил боль-
шой опыт регулировки высоты полета дирижабля, и я
решил поручить ему это дело.
До сих пор при отборе людей не встретилось никаких
трудностей. Трудности возникли, когда понадобилось по-
добрать двух офицеров, которые могли бы подменять
меня во время подготовки дирижабля к полету и во вре-
мя самого полета. Я надеялся иметь рядом с собой опыт-
ного офицера-дирижаблиста, которому я мог бы доверить
командование кораблем, как своему помощнику, чтобы
на сей раз мне не приходилось выстаивать на ногах все
время полета, как это было на «Норге», где не нашлось
пи одного человека, достаточно сведущего и опытного,
чтобы меня замещать. Было крайне желательно иметь
такого помощника командира, которого бы я давно знал,
на которого мог бы положиться и который был бы мне
предан. Среди офицеров, бывших моих учеников в Чам-
пино, имелся один, отвечавший всем перечисленным тре-
бованиям; это был майор Пио Ревелло, в то время слу-
живший начальником аэропорта в Понтедере. Я спросил,
хочет ли он со мной лететь. Он загорелся: «Еще бы!» Но
когда Ревелло отправился к начальнику канцелярии ми-
нистра авиации за разрешением, ему ответили, что ни он,
ни любой другой пилот-дирижаблист итальянского воен-
но-воздушного флота такого разрешения не получит.
Это меня не удивило.
Пришлось обратиться в военно-морской флот. Адми-
рал Сирианпи, в ту пору заместитель министра, прислал
мне на выбор четырех офицеров, вызвавшихся лететь со
мной добровольно. Сириании особенно рекомендовал ка-
питанов 3-го ранга Мариано и Цаппи; на них я и остано-
вил свой выбор. Но среди четырех офицеров был еще
лейтенант Вильери, который тоже мне понравился, хоть
и не был дирижаблистом. Я взял и его. Интуиция, в дан-
пом случае умение разбираться в людях, сослужила мне
хорошую службу и в этот раз.
Однако стоявшая передо мной задача — подобрать
опытного дирижаблиста, на которого я мог бы положить-
ся как на помощника капитана, так и не была решена,
потому что из морских офицеров диплом на вождение
дирижабля имел один Цаппи, но стаж службы на флоте
135
был у него меньше, чем у Мариано, а нарушать суборди-
нацию не полагалось. Во избежание осложнений я решил
помощника командира формально не назначать и сделал
Мариано просто старшим офицером корабля, чтобы он в
случае надобности меня заменил. Так оно и случилось,
когда после падения на дрейфующую льдину я разбился
и, казалось, был при смерти.
Укомплектовав экипаж, полного удовлетворения я,
однако, не испытывал. Дело в том, что группа, которой
предстояло помогать мне в рубке управления, была да-
леко не так однородна, как на «Норге». Слишком вопи-
ющий контраст являли собой грубоватость Чечони, не
кончавшего никакого учебного заведения, и утончённое
воспитание морских офицеров. Результат такой неодно-
родности не замедлил сказаться. Между Мариано и Цап-
пи, с одной стороны, и Чечони — с другой, а также, хотя
и в меньшей степени, между Трояки и Чечони необходи-
мого контакта не установилось из-за трудного характера
Чечони, который все время ворчал и критиковал всех
подряд, особенно морских офицеров. Когда мне доводи-
лось слышать это самому, я его одергивал, но — ведь он
был моим товарищем еще со времен «Норге»,— видимо,
недостаточно строго. Мариано, считавший, что я слишком
снисходителен к Чечони, как-то раз, обращаясь к Троя-
ки, заметил:
— У нас на флоте хороших механиков, таких, как
Чечони, сколько угодно, но никто бы не потерпел, чтобы
они неуважительно относились к офицерам.
В состав экспедиции вошли восемнадцать человек, из
них семеро участвовали в экспедиции на «Норге», а
именно: Мальмгрен, Чечони, Ардуино, Каратти, Помелла,
Алессандрини и я. К этим семерым добавились, кроме
Бегоунека и Понтремоли, о которых я говорил выше, три
морских офицера — Мариано, Цаппи и Вильери, инже-
нер Трояни, два радиста — Бьяджи и Педретти — и два
журналиста — Томазелли из «Коррьере делла сера» и
Лаго из «Пололо д’Италиа». По моим расчетам, журна-
листы должны были участвовать лишь в перелете из
Рима в Кингсбей; и действительно, перед первым же
полярным полетом я с ними распрощался. Но их газеты
заявили такой бурный протест финансировавшему экс-
педицию Миланскому комитету, с которым у них было
136
подписано соглашение, что мне пришлось уступить, и
брать журналистов по очереди в следующие два полета.
Как бы то ни было, я твердо решил, что на борту не дол-
жно находиться больше шестнадцати человек, поэтому
перед вторым полетом оставил на базе одного из трех
ученых, а перед третьим— одного из радистов.
Жизнь каждого члена экипажа была застрахована.
Я добился также, чтобы была установлена премия, под-
лежавшая выплате по прибытии на Свальбард, и еще
одна, сумма которой вырастала в соответствии с коли-
чеством часов, проведенных в полете севернее параллели,
проходящей через Кингсбей. Таких часов мы налетали
сто тридцать четыре. Поначалу я предусмотрел эти пре-
мии лишь для Чечони, Ардуино, Каратти, Помеллы, Чок-
ки, Алессандрини, Педретти и Бьяджи, а позднее они бы-
ли распространены также на трех морских офицеров.
Не должны были получать страховые премии только трое
ученых и, разумеется, я сам.
Инженер Трояни был на особом положении, так как,
помимо страховой премии, должен был получать ежеме-
сячно заработную плату (3 тысячи тогдашних лир) и
командировочные (1500 лир). В книге, которую Трояни
недавно выпустил, говоря о деньгах, которые Географи-
ческое общество уплатило ему после возвращения из экс-
педиции, он пишет: «Полученной суммы нам едва хва-
тило на три года при скромном образе жизни». Не ду-
маю, чтобы это утверждение было вполне точно. Полу-
ченная Трояни страховая премия равнялась 130 тысячам
лир. А в тридцатые годы жалованье майора итальянской
армии составляло 18 тысяч лир в год, включая надбавку
за выслугу лет; следовательно, полученных денег могло
хватить на восемь лет.
ПОЛЕТ ЧЕРЕЗ ЕВРОПУ
Уезжая из Италии, я уладил свои личные дела так,
как если бы покидал родину безвозвратно. Все мысли,
все заботы о собственных делах остались позади; с этой
минуты я жил только ради экспедиции, сосредоточил на
ней все свои душевные силы. Потому-то все наши пери-
петии, вплоть до мельчайших подробностей, так глубоко
137
запечатлелись в моей памяти. Тем не менее, описывая их
сейчас — а мне представляется, что я обязан это сде-
лать,— я бы не хотел целиком полагаться на память;
по прошествии сорока лет я бы не сумел сделать свой
рассказ таким же живым и точным, как сразу после воз-
вращения в Италию. Поэтому, излагая факты, я вы-
нужден ссылаться на то, что написал тогда Г
Порой я буду вдаваться в подробности. В тех необы-
чайных трагических обстоятельствах, в каких оказались
две группы людей, потерпевших кораблекрушение, в ка-
ких они жили бок о бок в ледяной пустыне, каждый,
сталкиваясь с неумолимыми силами природы, реагировал
по-своему, в соответствии со своим характером, воспита-
нием, семейным положением. Возможно, именно эти под-
робности и интересуют читателя.
Экспедиция состоялась в апреле — мае 1928 года.
В эти месяцы метеорологические условия в Европе и в
Арктике были отвратительные. Когда мы со своим воз-
душным кораблем уже находились в Германии, совет-
ские метеорологи, владевшие особыми статистическими
методами прогноза погоды на длительный срок, дали мне
знать, что весной в районе полюса атмосферные условия
будут абсолютно неблагоприятными. Поэтому они сове-
товали отложить экспедицию. Но их предупреждение
пришло слишком поздно: экспедиция уже разворачива-
лась полным ходом.
Мы вылетели из Милана в ночь с 14 на 15 апреля в
1 час 55 минут в направлении Штольпа [ныне Слупск.—
Ред.], города на побережье Балтийского моря. Когда мы
пересекали карстовые Альпы, мощным порывом ветра
сломало киль. Позже, над Судетами, на нас обрушилась
гроза. Мы летели в тумане, едва различая землю. Вне-
запно пошел густой град, повредивший ребро винтов.
Сквозь стену града блеснули первые зигзаги молнии.
Гроза окружила нас со всех сторон. Электрические раз-
ряды следовали один за другим — справа, слева, впере-
ди, позади. В любую секунду в воздушный корабль могла
ударить молния, тогда он со своими 19 тысячами куби-
ческих метров водорода рухнул бы, объятый пламенем.
Чтобы уменьшить опасность, я приказал лететь на малой
высоте, метрах в ста — ста пятидесяти от земли. Так мы
1	Речь идет о двух книгах: «L’“Italian al Polo Nord» и «I risul-
tati scientifici della spedizione dell’“Italia” al Polo Nord».
138
и летели между гор сквозь грозу: завидев возвышенность,
поднимались, потом снова снижались, все время меняя
курс, чтобы не наткнуться на вершину холма, сквозь гу-
стой туман вдруг выраставшего перед нами.
Этот полет по-над самой землей среди беспрерывно
сверкавших молний и оглушительных раскатов грома
был крайне опасным. Воздушный корабль и его экипаж
выдержал это весьма тяжелое испытание блестяще.
В 7 часов 50 минут 16 апреля мы опустились на поле
в Ессеритце; сманеврировать нам помогли немецкие сол-
даты, вызванные из гарнизона Штольпа,
В Штольпе мы простояли несколько дней. Надо было
устранить повреждения, полученные во время перелета,
и дождаться, пока «Читта ди Милано» — судно, предо-
ставленное нам итальянским флотом и переправлявшее
на Свальбард снаряжение и запасы, прибудет в Кинг-
сбей. Оно задержалось в Тромсё, так как бухта была
еще скована льдом.
2	мая мы быди готовы лететь дальше. Поздно вечером,
за несколько часов до отлета, жена настояла, чтобы мы
с ней зашли в пустую церквушку. Она встала на колени
и начала молиться. Я остался стоять рядом с ней. Меня
тронула сосредоточенность, с какой она молилась; и глу-
бокая нежность к ней, моей дорогой подруге, охватила
мою душу при мысли о том, сколько ей уготовано волне-
ний, а может быть, и горя, и все из-за меня, из-за моего
неуемного честолюбия.
Жена не расставалась со мной до момента отлета.
Когда я обнял ее в последний раз, на поле, при свете
зари, у меня тоскливо сжалось сердце. Но на этом все
кончилось, самая тяжелая минута осталась позади. Ког-
да мы простились, у меня отлегло от .сердца: ведь я за-
ранее настроил себя на то, что больше ее не увижу;
отныне в мыслях и в душе не оставалось места ни для
чего иного, кроме экспедиции на «Италии».
Мы отбыли 3 мая в 3 часа 28 минут. В девять часов
следующего дня мы пришвартовались к мачте в Вадсё,
на северном побережье Норвегии, чтобы пополнить за-
пасы бензина и водорода. Там мы попали в сильную вью-
гу; пострадали металлические конструкции кормы. После
тридцатишестичасовой стоянки, когда вьюга немного
улеглась, мы продолжили свой путь через Баренцево мо-
139
ре при очень ветреной погоде к Кингсбею на архипелаге
Свальбард.
6 мая в 12 часов 45 минут мы прибыли на свою
полярную базу, где нас ждал «Читта ди Милано».
Известие о нашем благополучном прибытии в Кипг-
сбей после такого опаснейшего перелета вызвало в Ита-
лии взрыв восторга. Я получил десятки телеграмм.
ПОЛЯРНЫЕ ПОЛЕТЫ
В Кингсбее мы сразу же начали готовиться к полетам
на полюс.
Как я уже говорил, наша программа предусматрива-
ла по меньшей мере три вылета: один к Северной Земле
и один или два — на полюс и в примыкающий к нему
район. Так и было: мы совершили именно три полета,
но первый длился немногим более восьми часов, так как
на подходах к Нордкапу и без того плохие метеороло-
гические условия ухудшились; это обстоятельство, а так-
же неисправность, обнаруженная в рулевом управлении,
побудили меня вернуться на базу.
Во время второго полета, длившегося без перерыва
почти трое суток — над северными островами Земли
Франца-Иосифа и в районе Северной Земли,— мы иссле-
довали зону в общей сложности около 50 тысяч квадрат-
ных километров, куда никогда не проникал взгляд чело-
века, и налетали более 4 тысяч километров, из них 730 в
районе Северной Земли. Мы достигли почти 92 градуса
восточной долготы и обнаружили признаки, свидетель-
ствовавшие о том, что земля где-то совсем близко, но
сильный, порывистый ветер, мешавший нам двигаться
вперед, а также густой туман, вызвавший среди прочего
значительное обледенение, лишили нас возможности идти
дальше. Я решил вернуться. Мы взяли курс на Новую
Землю, добрались до мыса Флиссингского на ее восточ-
ном побережье, затем, следуя вдоль этого побережья,
долетели до Мыса Желания, откуда повернули назад и,
следуя вдоль западного побережья, прибыли к мысу
Нассау, а оттуда направились к мысу Ли-Смита на Севе-
ро-Восточной Земле в архипелаге Свальбард. Когда мы
летели над мысом Брун, небо, до этого беспросветно-се-
рое, вдруг очистилось и ослепительно яркое солнце ос-
ветило бескрайние ледяные просторы Северо-Восточной
140
Земли, материковая часть которой исследовалась впер-
вые. Во время этой последней частит пути, когда мы ле-
тели под голубым небом, на высоте чуть менее трех
тысяч метров, над чудесными, причудливой формы го-
рами Свальбарда, сплошь покрытыми белейшим снегом
и льдом, мы приободрились, усталости как не бывало;
после трех суток, проведенных без сна в трудах, мы
чувствовали такой прилив сил, словно только что вы-
летели.
18 мая в 10 часов 20 минут, после шестидесятидевяти-
часового полета, мы приземлились в Кингсбее.
Этот полет, завершившийся так удачно, несмотря на
неблагоприятные атмосферные условия, длился примерно
столько же, сколько трансполярный перелет, совершен-
ный «Норге». Но он был намного сложнее, поскольку мы
были вынуждены возвращаться на исходную базу, в то
время как в ходе полета на «Норге» мы в известных
пределах были вольны сами выбирать место, где закон-
чить полет. Поэтому с навигационной точки зрения вто-
рой полярный полет «Италии», учитывая также относи-
тельно небольшие габариты этого воздушного корабля,
следует считать одним из самых смелых полетов того
времени. Что касается географических изысканий, то мы
установили следующее: в районе, над которым мы проле-
тели, земель не было, но 16 мая в 23 часа 15 минут,
когда я из-за непогоды распорядился возвращаться
назад, мы находились всего километрах в пятидесяти от
западного побережья Северной Земли; еще бы час лета,
и мы оказались бы первыми, кто ее увидел.
21 мая, после нескольких дней передышки, мы присту-
пили к подготовке следующего полета; для уточнения
даты отлета я ждал лишь, чтобы Геофизический институт
в Тромсё дал мне благоприятный прогноз погоды.
Тут уместно раз и навсегда опровергнуть выдумку,
приписывавшую мне намерение достичь Северного полю-
са именно 24 мая L По существу, день каждого вылета
1 Это утверждение содержалось в статье, сфабрикованной га-
зетой Муссолини и разосланной органам печати всего мира за моей
подписью, как если бы я был ее автором. Чтобы составить себе
141
устанавливали метеорологи Тромсё, оповещавшие нас о
том, что атмосферные условия благоприятствовали вы-
полнению того или иного предусмотренного нашей про-
граммой полета.
На этот раз нам предстояло, согласно программе,
достичь мыса Бриджмена на северной оконечности Грен-
ландии, а оттуда взять курс на полюс, следуя примерно
вдоль 27 градуса западной долготы. Нашей целью было
исследовать еще не изученный район севернее Грен-
ландии.
На полюсе при наличии благоприятных метеороло-
гических условий мы должны были сбросить якорь и спу-
стить на лед группу из двух или трех человек, которые
произвели бы океанографические замеры и измерили бы
земной магнетизм. Для этой операции все было подготов-
лено тщательнейшим образом. Среди прочего я велел
подготовить небольшой коротковолновый радиопередат-
чик и два непромокаемых мешка, в которые по моему
указанию и под моим наблюдением было упаковано
все необходимое для трехнедельной стоянки на льду.
Один из этих мешков упал вместе с нами на льдину;
его содержимое плюс радиопередатчик спасли нам
жизнь L
Запасной радиопередатчик состоял из аппарата, на-
строенного на волну длиной около 32 метров; вместе с
антенной, но без аккумуляторов он весил 25 килограм-
мов. Перед отъездом рация была многократно испытана
и по моему указанию поставлена в радиорубку, чтобы
находиться под рукой. С помощью этого аппарата, обна-
руженного на льду после катастрофы, мы и установили
связь с цивилизованным миром.
представление о сумме, полученной за эту фальшивку, напомню,
что американские агентства печати платили тогда семь долларов за
каждое написанное мною слово [24 мая — день вступления “Италии
в первую мировую войну.— Прим, перев.].
1 Помимо содержимого этих двух мешков, на борту имелись
480 килограммов всякого снаряжения (палатки, меховые спальные
мешки, санки, надувные лодки, сигнальные ракеты, лыжи, спаса-
тельные пояса, оружие, боеприпасы, лекарства, рюкзаки, одежда
и пр.), а также 460-килограммовый запас продовольствия, состо-
явший главным образом из пеммикана [сушеная спрессованная
смесь из мяса, овощей и жиров.— Ред.] и шоколада. Большая часть
этих вещей, размещенных между секциями металлической армату-
ры, осталась на борту воздушного корабля, который после нашего
падения исчез в полярном небе.
142
Мы вылетели 23 мая в 4 часа 28 минут. На борту
находились шестнадцать человек: трое ученых — Понтре-
моли, Мальмгрен и Бегоунек, три морских офицера —
Мариано, Цаппи и Вильери, инженер Трояни, старший
механик Чечони, мотористы Ардуино, Помелла, Каратти
и Чокка, такелажник Алессандрини, радист Бьяджи и
журналист Лаго.
Первая часть перелета, от Кингсбея до северного по-
бережья Гренландии, прошла без помех, если не считать
непрерывного тумана. Оттуда мы взяли курс на Север-
ный полюс, следуя, как я уже оказал, вдоль 27 градуса
западной долготы. Вскоре после мыса Бриджмена, всего
во второй раз со времени нашего отлета из Рима, очис-
тилось небо. Так при голубом небе и сверкающем солн-
це, от которого в рубке управления сразу все повеселе-
ло, при сильном попутном ветре мы в состоянии радост-
ного возбуждения неслись к полюсу. Все были на верху
блаженства. Лица сияли. Мы летели над районом, на
который впервые устремлялся взгляд человека: справа
от нас проходил маршрут «Норге», слева — Пири *. Ви-
димость была сверхотличная, километров на сто во все
стороны, но никаких признаков земли на горизонте не
появлялось.
Я был поистине счастлив, что после восьмичасового
полета в тумане, в значительной степени отравившем
нам первую часть пути, установилась такая замечатель-
ная видимость. Но сильный ветер с юга, хотя и содейст-
вовавший нашему продвижению к полюсу, наводил меня
на серьезные размышления. Ведь на обратном пути, при
возвращении в Кингсбей, он будет дуть нам навстречу...
Такая перспектива мне не улыбалась. Я по своему долго-
му опыту знал, что за адский, подчас невыносимый труд
бороться с сильным противным ветром, если он дует
много часов подряд да еще сопровождается туманом;
я всегда инстинктивно его избегал.
Поэтому я собирался, прибыв на полюс, направить
корабль к устью Маккензи, на побережье Канады. Ме-
теорологические сводки, получаемые нами по радио,
предсказывали на этом направлении туманную, но зато
безветренную погоду.
1 Пири, Роберт Эдвин (1856-—1920) — американский полярный
путешественник, прошедший в 1909 году в район Северного полюса
на собачьих упряжках.— Прим. ред.
143
Мысль о том, чтобы направиться к устью Маккензи,
засела у меня в голове уже давно, я даже имел необхо-
димую договоренность на случай посадки и утром в день
отлета прихватил с собой все, что могло понадобиться
для полета по этому маршруту: карты, навигационные
книги, основные сведения об этом районе.
Я поделился своим замыслом с Мальмгреном. Он стал
меня отговаривать:
— Этот ветер долго не продержится. К тому времени,
как нам надо будет возвращаться, он стихнет; не прой-
дет и нескольких часов, как задует другой, с северо-
запада.
Я поддался его уговорам. Что могло быть логичнее,
чем спросить мнение метеоролога? То было моим дол-
гом. А раз я спросил, то не принять его мнение в расчет
уже не мог.
Около 22 часов небо внезапно преобразилось: впере-
ди, на горизонте, на расстоянии часа или двух часов
лета, появилась гряда темных туч, достигавшая километ-
ровой высоты; она четко выделялась на фоне голубого
неба. Немного погодя нам встретилось густое облако ту-
мана; мы поднялись над ним, чтобы не потерять из виду
солнце. Мы находились на 88 градусе 10 минутах север-
ной широты.
Тем временем морские офицеры продолжали наблю-
дать за солнцем. Мы все более приближались к цели.
Возбуждение на борту возрастало.
В двадцать минут первого ночи в начале дня 24 мая
офицеры, с помощью секстанта наблюдавшие за солн-
цем, крикнули:
— Есть!
Воздушный корабль «Италия» летел над полюсом.
Мы стали спускаться, прошли сквозь пелену тумана
и, медленно кружа, приблизились к ледяной поверхности.
Когда до нее оставалось метров сто, мы сбросили наш
флаг, а вслед за ним — большой дубовый крест, вручен-
ный нам папой Пием XI; к верхушке креста я велел при-
вязать трехцветную ленту, чтобы удобнее было следить
за ним при спуске.
Совершая этот несложный ритуал, я на мгновение
почувствовал, что меня переполняет гордость. При сни-
жении дирижабля моторы стихли и мы расслышали ме-
лодичные и грустные звуки старинной народной песни
144
«Колокола Сан-Джусто» (в командной рубке стоял не-
большой граммофон). Мысленно мы перенеслись туда, в
нашу Италию, домой. Все были взволнованы. У многих
на глазах стояли слезы. Цаппи крикнул:
— Да здравствует Нобиле!
Я был ему за это благодарен, как был благодарен
Мальмгрену, когда он подошел ко мне, пожал руку и
сказал:
— Немного есть людей на свете, которые могут ска-
зать, как мы, что дважды побывали на Северном полюсе.
Действительно, немногие: всего семеро. Шесть италь-
янцев и один швед.
КАТАСТРОФА
Мы покинули полюс в 2 часа 20 минут и, держась
тысячеметровой высоты, направились вдоль 25 градуса
восточной долготы. Спустя некоторое время небо заво-
локло тучами, солнце скрылось. Под нами стелился гус-
той туман, которому не видно было конца.
Мы летели сквозь белесую мглу и тучи, ориентируясь
только по компасу; но, не имея возможности при таком
сильном ветре контролировать по земле отклонение от
курса и скорость полета, мы могли совершить грубые
ошибки и сбиться с пути. Поэтому в 10 часов 20 минут
я решил преодолеть пелену тумана и спуститься. На вы-
соте 200—300 метров, обнаружив под собой лед, мы смог-
ли сделать первые замеры и установили, что сильный
ветер, дувший с юго-запада, отнес нас к востоку. Мы
продолжали лететь под полосой тумана; время от вре-
мени налетал шквальный ветер со снегом и мы переста-
вали различать простиравшуюся под нами ледовую по-
верхность. Проникая сквозь швы рубки управления, ветер
издавал протяжный свист. Мы слышали, как под сильным
напором воздуха трепыхалась ткань, покрывавшая весь
металлический каркас корабля от носа до кормы.
Люди молча выполняли свои обязанности. Подъем,
чувство радости, охватившие экипаж на пути вперед,
пропали. Время от времени раздавался сильный треск,
подобный взрыву: это куски льда, с силой отбрасываемые
винтами, ударялись об обшивку. Повреждение обнаружи-
вали и прорванное место немедленно заделывали.
145
Льда на поверхности воздушного корабля наросло
больше, чем когда-либо. Во второй половине дня 24 мая
обледенение усилилось, потом на короткое время прекра-
тилось, а вечером возобновилось с еще большей силой.
Бьяджи снял с антенны радиопередатчика и повесил в
качестве трофея в углу радиорубки ледяной цилиндр
диаметром 4—5 сантиметров.
Продвигались мы медленно. Навстречу дул ветер, си-
ла которого в среднем равнялась 36 километрам в час,
но иногда достигала и 50. Прогноз, сделанный Мальмгре-
ном до того, как мы достигли полюса, будто в течение
нескольких часов ветер изменит направление и будет
содействовать нашему возвращению на базу, а не ме-
шать нам, не оправдался. Напротив, казалось, что ветер,
дувший по-прежнему с юга, крепчает.
Но Мальмгрен не сдавался. Он просил ускорить ход.
— Давайте выберемся поскорее из этой зоны, и дело
пойдет на лад,— просил он.
Я согласился. Обычно у меня работали только два
мотора: один из боковых и задний. Я велел увеличить
число оборотов и одновременно подключить третий мо-
тор. Таким образом, скорость самого воздушного кораб-
ля равнялась 100 километрам в час, но объективно, по
отношению к земной поверхности, она едва достигала
62 километров, из чего следовало, что за последние часы
ветер не только не утих, но усилился.
25 мая около 3 часов, обеспокоенный большим рас-
ходом горючего и тем, что с увеличением скорости кон-
струкции дирижабля подвергались слишком большой
перегрузке, я решил сбавить скорость до нормальной.
Однако Мальмгрен, крайне озабоченный метеорологиче-
скими условиями подошел ко мне и сказал:
— Мы медленно двигаемся. Мешкать здесь опасно.
Погода может испортиться еще больше. Надо как можно
скорее выходить из этой зоны.
Тогда я выбрал из двух зол то, которое счел мень-
шим: снова увеличил число оборотов моторов.
Так мы и шли на трех моторах. Вокруг неистовство-
вала буря.
Утром 25 мая, тридцать часов спустя после того, как
мы покинули полюс, жестокое сражение с ветром все еще
продолжалось без единой передышки. Мы двигались с
146
трудом, нас кидало из стороны в сторону, держаться
заданного курса становилось очень трудно. Часто шквал
оказывался сильнее рулевого и дирижабль сносило
вплоть до 30 градусов.
Ветер и туман. Туман и ветер. И так без конца. Да
еще время от времени снежный шквал.
В рубке управления каждый молча делал свое дело.
У некоторых был утомленный вид. Сырость, промозглый
холод, серая мгла давили на психику. Ведь мы шли в та-
ких условиях уже целые сутки. Через туман, стелившийся
над нами, не проникало ни одного луча света, а внизу
лед — унылая, однообразная картина.
Наблюдение за центральным мотором было поручено
Помелле, за .правым —Чокке, за левым — Каратти. Стар-
ший моторист, младший лейтенант Ардуино, ходил туда-
сюда по мостику, регулировал подачу бензина и масла,
следил за работой моторов. В рубке управления Мариа-
но, Цаппи и Вильери следили за курсом, Мальмгрен по-
могал им справляться с рулем направления. Рулем высо-
ты занимались по очереди Трояни и Чечони. В радиоруб-
ке неутомимый Бьяджи все время вел прием и передачу.
В задней части рубки управления, где на столе, кроме
навигационных приборов, была установлена научная ап-
паратура, возился со своими инструментами, как всегда,
спокойный и невозмутимый Бегоунек. Понтремоли и жур-
налист Лаго уже несколько часов как забрались в мехо-
вые спальные мешки в кормовой части воздушного ко-
рабля и спали. Алессандрини, такелажник, участвовав-
ший со мной в экспедиции на «Норге», выполнял мои
приказания — курсировал между рубкой управления и
внутренней частью корабля.
Я же наблюдал понемногу за всем. Но с некоторых
пор внимание мое сосредоточилось на указателе скорости
и па радиопеленгации; ввиду неопределенности нашего
положения они приобрели решающее значение. Северное
побережье Свальбарда, которое мы должны были уви-
деть много часов назад, все еще не появлялось.
Положение было весьма сложное, однако трудности
лишь вызывали у меня прилив новой энергии. Несмотря
на то что я не спал по меньшей мере двое суток, уста-
лость ничем не давала о себе знать. Я делил свое время
между штурманским столом, указателем скорости и ра-
диорубкой. Получив от Бьяджи данные пеленга, собран-
ные нашим базисным кораблем, я наносил их на карту.
147
Время от времени я заглядывал в переднюю часть рубки
управления посмотреть, все ли в порядке.
В 9 часов 25 минут я находился в дверях радиоруб-
ки, ожидая последних известий, когда внезапно Трояни,
стоявший в это время у руля высоты, крикнул:
— Заело руль!
Я ринулся к нему и увидел: Трояни изо всех сил пы-
тается повернуть штурвал, чтобы приподнять нос дири-
жабля, но безуспешно. Управление, видимо, не сраба-
тывало.
Мы находились на высоте 250 метров; воздушный ко-
рабль резко опустил нос -и шел вниз. При включенных
моторах мы бы через несколько минут очутились на льду.
Но меня это не обеспокоило. Дирижабль был очень ле-
гок, и достаточно было выключить моторы, чтобы спуск
прекратился. Я, не теряя ни секунды, отдал приказ. Вы-
глянув в окно и увидев, что все три винта остановились,
я вздохнул с облегчением. Опасность миновала. Скоро
снижение прекратится и дирижабль пойдет вверх.
В этот момент морские офицеры, находившиеся в
задней части рубки и не знавшие, что воздушный корабль
в статическом равновесии, без всякого приказа выброси-
ли четыре канистры бензина, которые я перед отлетом
велел поставить в углу рубки управления. Я не мог не
отругать их за такое бессмысленное сокращение баллас-
та и горючего.
Пока воздушный корабль медленно поднимался вверх,
Вильери резким ударом высвободил руль высоты. Тем
не менее я велел Чечони разобрать механизм управле-
ния, чтобы проверить, в порядке ли он.
Поча Чечони возился, дирижабль продолжал подни-
маться. Я уже давно открыл все воздушные клапаны,
так что давление газа упало ниже нуля. Теперь оно на-
чинало увеличиваться и я все время поглядывал на ма-
нометры.
Вскоре мы вошли в полосу тумана. Пока продол-
жался подъем, я видел: манометры показывают медлен-
ное увеличение давления. Вдруг я заметил, что в послед-
нем кормовом отсеке давление стало намного выше, чем
в других. Я выпустил из него немного газа, чтобы урав-
нять давление во всех отсеках.
На высоте 900 метров мы вышли из полосы тумана
и перед нами открылся голубой небосвод. Морские офи-
церы измерили высоту солнца над горизонтом.
148
Тем временем Чечони закончил свою работу. Разо-
брав механизм управления руля высоты, он ничего не-
нормального в нем не обнаружил. Возможно, руль
заело потому, что где-то внутри образовался лед. Убе-
дившись, что руль высоты работает бесперебойно, я в
9 часов 55 минут распорядился включить два мотора —
центральный и левый. Мы снова легли на курс и не-
сколько минут шли над полосой тумана, вглядываясь в
даль, надеясь увидеть перед собой белые вершины
Свальбарда. Но безрезультатно.
Тогда я решил снова опуститься на ту высоту, ко-
торой мы придерживались до недавнего времени. Что-
бы контролировать скорость и отклонение от курса, не-
обходимо было увидеть лед.
Мы опять погрузились в туман и стали медленно
снижаться до тех пор, пока ясно не различили под со-
бой ледовое море. Мы находились примерно на 300-
метровой высоте.
Я тотчас замерил скорость. Обнаружилось, что ветер
ослаб, поэтому запускать третий мотор не было необ-
ходимости. Меня это обрадовало: уйдет меньше бензи-
на да и конструкции корабля не будут подвергаться
чрезмерной нагрузке.
На борту воцарился полный порядок.. Каждый занял
свое место. Рулем направления занялся Мальмгрен;
Цаппи время от времени давал ему указания. Чечони
остался возле управления руля высоты. Рядом с ним
находился Трояни, наблюдавший за газовыми маномет-
рами и воздушными клапанами.
В задней части рубки вместе со мной возле штур-
манского стола находились Мариано и Вильери; Бего-
унек по-прежнему занимался своими измерениями.
Понтремоли и Лаго весь эпизод с рулем высоты про-
спали.
Мы шли на высоте от 200 до 300 метров. Дирижабль
был по-прежнему легким, а потому, чтобы придержи-
ваться одной и той же высоты, необходимо было идти,
довольно резко опустив носовую часть. В 10 часов
30 минут я снова приказал измерить скорость. Когда
это было сделано, я перешел в переднюю часть рубки
и заглянул в правое окно, расположенное между меха-
низмами управления руля направления и руля высоты,—
хотел посмотреть, на какой мы находимся высоте. В это
время я услышал взволнованный голос Чечони:
149
— Мы отяжелели!
Резко обернувшись, я посмотрел на приборы.
Дирижабль сильно осел на корму. Инклинометр по-
казывал наклон 15 на 100. Несмотря на это, мы быстро
снижались.
Опасность нам грозила большая и в самый ближай-
ший момент: под нами, совсем близко, белел лед. Я тот-
час отдал соответствующие распоряжения: увеличить
число оборотов двух работавших моторов и включить
третий, еще больше осадить дирижабль на корму. Я на-
деялся таким образом добиться динамической подъем-
ной силы, достаточной для того, чтобы компенсировать
внезапное утяжеление.
В этот момент у меня мелькнуло подозрение, что
утяжеление было вызвано утечкой газа на корме. Впол-
не вероятно, что клапаны последнего кормового отсека,
которые я незадолго до этого открывал, обледенели
и закрылись не совсем плотно. Я крикнул Алессанд-
рини, чтобы он сбегал на корму и удостоверился, так
ли это.
Между тем мотористы выполнили мои приказы: По-
мелла и Каратти увеличили число оборотов своих мото-
ров до максимума, а Чокка с поразительной быстротой
включил третий мотор. Дирижабль увеличил скорость
и настолько осел на корму, что вещи, стоявшие в рубке
управления, поползли назад. Однако достигнутая ди-
намическая подъемная сила оказалась недостаточной
для того, чтобы приостановить спуск. Это подтвержда-
ли приборы, с которых я не спускал глаз. Более того,
создалось впечатление, что мы снижаемся быстрее
прежнего.
И тогда я понял, что больше ничего нельзя сделать.
Попытка динамически компенсировать большое утяже-
ление дирижабля не удалась и даже ухудшила дело.
Падение на лед было неизбежным, оставалось лишь
смягчить его последствия.
Я отдал необходимые распоряжения: остановить мо-
торы, чтобы дирижабль при толчке не воспламенился,
и сбросить единственный оставшийся в нашем распоря-
жении балласт — цепь из бронзовых шаров весом около
400 килограммов, привязанную веревкой к носу дири-
жабля. Сбросить балласт я приказал Чечони, а Цаппи
поставил на его место у руля высоты. Это было все, что
можно было сделать. Приказы были отданы быстро и
150
абсолютно спокойно. А льдина тем временем со страш*
ной быстротой приближалась.
Увидев, что Чечони никак не может высвободить
цепь, я крикнул ему:
— Скорее! Скорее!
Потом, заметив, что левый мотор, к которому был
приставлен Каратти, еще не остановился, я высунулся
в окно и крикнул что было мочи — голос мой прокатился
по всей льдине:
— Останови мотор!
Я слышал, что мои слова как эхо повторил Мариано
из другого окна. В этот момент моторная гондола на
корме находилась всего в нескольких десятках метров
от земли. Я вернулся на свое место в рубку.
Я успел лишь встать у руля направления между
Мальмгреном и Цаппи; Мальмгрен, повернув ко мне
ошеломленное лицо, бросил штурвал; я его перехватил,
но воздушный корабль был уже неуправляем. Я видел,
как стремительно приближаются ледяные торосы. Еще
мгновение — и воздушный корабль стукнулся об лед.
Раздался ужасающий треск. Я почувствовал удар в го-
лову. Было такое ощущение, будто меня сжали, сдави-
ли. Совершенно отчетливо, ио без малейшей боли я
услышал хруст собственных костей. Потом что-то обру-
шилось на меня сверху и я упал вниз головой. Я инс-
тинктивно зажмурил глаза и с предельной ясностью,
хладнокровно подумал и даже, кажется, произнес про
себя: «Все кончено». Это было 25 мая в 10 часов 33 ми-
нуты.
Страшный миг продолжался всего две-три минуты.
Выяснение причин катастрофы было поручено не-
сколько месяцев спустя в Риме одному дирижаблестрои-
телю, моему недругу, конструировавшему дирижабли
давным-давно устаревшего типа. У этого господина не
было никакого опыта вождения дирижаблей, он ни разу
в жизни не ступал на борт таких воздушных кораблей,
как «Норге» и «Италия», и, по-своему восстановив
обстоятельства катастрофы, сделал вывод: была
совершена ошибка, при посадке дирижабль надо было
ставить против ветра... Как будто в момент внезапного
падения на лед мы могли произвести нормальную по-
садку!
Никто по сей день не в состоянии с уверенностью
сказать, что вызвало внезапное, необратимое утяжеле-
151
иие воздушного корабля. Когда возникло тревожное по-
ложение, я подумал, что дело в газовых клапанах одно-
го из кормовых отсеков, которые, обледенев, закрылись
не до конца. Это явление не раз наблюдалось у наших
и у английских дирижаблей, потому-то я и крикнул
Алессандрини, чтобы он сбегал в верхнюю часть и про-
верил, так ли это. Но снижение было таким стремитель-
ным, что он не успел выполнить приказ. Не исключает-
ся и другое: сломалась одна из стальных труб метал-
лического остова кормы и при этом продырявила газо-
вместилище.
Какова бы ни была причина катастрофы, ясно,
что последствия утяжеления не оказались бы столь
губительными, если бы я, увидев, что Чечони не
может высвободить цепь — балласт, смог это сделать
сам при помощи простого механического устройст-
ва; но такого устройства дирижабль, к сожалению,
не имел.
Как бы там ни было, единственное, что можно ут-
верждать с уверенностью,— это то, что первопричиной
катастрофы была непогода. Может быть, катастрофы
удалось бы избежать, если бы мы, прибыв на полюс,
взяли курс, как я хотел, к устью Маккензи, через район,
где, по имевшимся у нас метеорологическим данным,
стояла безветренная погода. Потом эта мысль очень
мучила Мальмгрена. Я это понял два дня спустя, 27
мая, когда он, лежа рядом со мной, изнывая от боли
в руке, вдруг задал мне вопрос, не считаю ли я, что
все обошлось бы хорошо, если бы мы направились к
побережью Канады. И тут он мне признался, что, сове-
туя мне возвращаться в Кингсбей, он руководствовался
не только своей уверенностью в том, что ветер скоро
изменит направление, но и желанием, которое вы-
сказали ему Мариано и Цаппи, вернуться в Италию
до наступления лета, что было маловероятным, ес-
ли бы мы взяли курс к устью Маккензи. Да и сам
Мальмгрен, задержавшись, не сумел бы прочитать
намеченный на август курс лекций в университете в
Упсале.
Я не знал, что ему ответить. Мне не хотелось, чтобы
мой товарищ терзался, думая, что из-за своей настойчи-
вости он стал невольным виновником катастрофы. И я
его успокоил, сказав, что он не виноват, что в конце
концов я мог и не последовать его совету.
152
ГРОМКОЕ «УРА!» НА ЛЬДИНЕ
Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на глыбе льда
посреди ужасающего пака. Я перевел взгляд на небо.
Дирижабль, осев на корму, гонимый ветром, удалялся
влево. На месте рубки управления зияло жуткое от-
верстие, из которого свисали клочья ткани и веревки,
торчала арматура. Уцелела только левая стена рубки.
Я заметил, что оболочка кое-где сморщилась.
На боку израненного, исковерканного корабля отчет-
ливо виднелись черные буквы: «Италия». Я не мог ото-
рвать от них глаз, пока дирижабль не скрылся в тумане.
Только тогда я почувствовал, что ранен: болели сло-
манные правая нога и правая рука, лицо, верхняя часть
черепа; сильнейший удар пришелся на грудную клетку,
колющая боль пронзала грудь. Вдруг я услышал голос
Мариано, спрашивавшего у кого-то:
— Где генерал?
Только тогда я огляделся вокруг. Я никогда в жизни
не видел такой жуткой льдины, такого бесформенного,
беспорядочного нагромождения торосов, тянувшегося до
самого горизонта.
Справа от меня метрах в двух сидел Мальмгрен,
немного дальше — громко стонавший Чечони. Ос-
тальные были на ногах: Мариано, Бегоунек, Трояни,
Вильери, Бьяджи. На первый взгляд они были целы
и невредимы. Только у Трояни были кровоподтеки
на лице.
Там и сям валялись обломки, мрачно серевшие на
снежной белизне. Прямо передо мной ярко-красная по-
лоса указывала, в каком направлении мы падали. Она
походила на кровь, хлынувшую из огромной раны. Это
была жидкость, содержавшаяся в стеклянных шарах, с
помощью которых определялась высота полета дири-
жабля по отношению к поверхности земли.
Я был спокоен. Голова работала четко. Теперь я
чувствовал, что ранения у меня тяжелые; особенно тес-
нило грудь, было трудно дышать. «Видимо, оборвалось
все внутри,— подумал я.— Скоро умру».
Я был этому рад: по крайней мере не увижу отчая-
ния и медленной агонии своих товарищей. Надеяться
им было не на что: ни продовольствия, ни палатки, ни
радио, ни саней — все исчезло вместе с дирижаблем.
Вокруг валяются лишь бесполезные обломки. В этой
153
страшной ледяной пустыне их ждет гибель, верная ги-
бель.
Я повернулся, посмотрел на них. На сердце у меня
лежал тяжелый груз печали. Потом я им сказал:
— Ничего не поделаешь, дети мои. Но не поддавай-
тесь отчаянию. Не падайте духом. Не дайте несчастью
сломить вас.
И я мягко призвал их обратить свои мысли к богу.
В эти незабываемые первые мгновения, когда, каза-
лось, смерть была совсем близко, других слов, других
мыслей у меня не нашлось. И вдруг меня охватило
сильное волнение, во мне словно все перевернулось, что-
то поднималось из глубины души, из глубины всего мое-
го существа, такое, что было сильнее страданий изуве-
ченного тела, сильнее мысли о близкой смерти. И из
истерзанной груди вырвалось неудержимое, громогла-
сное:
— Да здравствует Италия!
Товарищи подхватили мой клич.
В этот величайший миг все личное отошло на зад-
ний план. Не было ни мыслей о далекой семье, ни со-
жаления об уходящей жизни. Я забыл о жене, о доче-
ри— обо всем. Оставалось одно: Италия. Потом все
мои помыслы снова обратились к товарищам.
ЗАТЕРЯННЫЕ ВО ЛЬДАХ
Справа от меня, на том же месте и в той же позе,
поддерживая левой рукой правую, молча сидел Мальм-
грен. На хмуром, землистом, немного опухшем от удара
лице застыло выражение мрачного отчаяния. Голубые
глаза глядели прямо вперед, словно в пустоту. Мысли
его были далеко. Казалось, он не замечает стоящих вок-
руг товарищей.
Я решил поговорить с ним и ласково сказал:
— Делать нечего, мой дорогой Мальмгрен! Надо
смириться.
Нелегко это для деятельного человека. Он посмотрел
на меня и ответил:
— Nothing, but die. Му arm is broken k
1 «Делать нечего, остается только умереть. У меня сломана
пука» (англ.).
154
И вдруг Мальмгрен встал. Он не мог держаться пря-
мо, из-за покалеченного плеча горбился. Снова обра-
щаясь ко мне, он проговорил:
— General, I thank you for the trip. I ge under the
water! 1
И с этими словами направился прочь.
Я его остановил:
— Нет, Мальмгрен, вы не имеете права так посту-
пить. Мы умрем, когда будет угодно господу. Подождем.
Прошу вас, останьтесь.
Никогда не забуду взгляд, каким он посмотрел на
меня тогда. Мне показалось, что он выражал удивление.
Может быть, его смутила мягкая убежденность, прозву-
чавшая в моем голосе. На секунду он остановился, ви-
димо заколебавшись, и затем снова сел.
Внезапно в кромешной тьме блеснул луч света; я ус-
лыхал крик Бьяджи:
— Походная рация цела!
Он обнаружил нашу маленькую запасную радио-
станцию, погруженную на борт на тот случай, если при-
дется сойти па лед.
В душе забрезжила надежда. Если удастся устано-
вить радиосвязь, еще не все потеряно, мои товарищи
еще могут спастись.
Я подозвал Мариано и сказал ему:
— Я при смерти. Думаю, мне осталось жить каких-
нибудь несколько часов. Я уже ничего не могу для вас
сделать. Сделайте вы все возможное для спасения то-
варищей. Даст бог, вернетесь в Италию. Было бы очень
горько, если бы наша страна потеряла таких людей,
как вы.
Он мягко ответил:
— Да, генерал, будьте спокойны, не все потеряно.
Есть рация, скоро свяжемся с «Читта ди Милано». Мы
нашли ящик с продуктами. Можно надеяться.
Я потрепал его по щеке и ласково повторил:
— Даст бог, спасетесь.
И только тогда вспомнил о своих:
— Когда вернетесь в Италию, позаботьтесь о моей
дочке и о детях моих сестер.
1 «Генерал, я благодарен вам за наше путешествие. Я пойду
топиться» (англ.).
155
— Да, генерал, не беспокойтесь. Будет сделано,—
ответил Мариано. И добавил:
— Я всегда вас любил. По-своему. Но всегда.
Я порадовался оптимизму и энергии, которые Мариа-
но проявил в эти тяжелые минуты.
Во время этого разговора мой взгляд вдруг остано-
вился на большом темном свертке, застрявшем среди
торосов метрах в 10—15 впереди меня. Это был один
из двух прорезиненных мешков, куда я с помощью Понт-
ремоли упаковал все, что могло пригодиться в случае,
если двое или трое из нас спустятся на полюсе. Я ука-
зал на него Мариано:
— Прикажите вскрыть этот мешок. Вы найдете в
нем драгоценные вещи: палатку и продовольствие. Там
есть также меховой спальный мешок, велите, пожалуй-
ста, принести его сюда; если удастся, помогите мне в
него лечь, чтобы я мог спокойно умереть.
Меня знобило. На мне не было, как на других, теп-
лой летной одежды, подбитой цигейкой. Чтобы ничто
не стесняло движений, я надел только жилет из ангор-
ской шерсти и шерстяной свитер. Брюки были те же,
что и всегда, какие я 'носил в Риме. Только ноги были
в тепле: я был обут в оленьи сапоги.
Но теперь сапоги страшно давили мне на раны.
Товарищи вскрыли мешок. Кроме всего прочего, в
нем имелся пистолет кольт с сотней патронов, ракет-
ница, ящичек спичек, штурмовка и несколько пар
«финско» (специальной обуви).
Принесли спальный мешок и осторожно меня в него
уложили. Дело было нелегкое: я находился на верхуш-
ке тороса; ровного места, где бы я мог вытянуться, не
было, раненая нога и рука при малейшем движении
причиняли адскую боль. Кое-как устроившись в меш-
ке, я вспомнил о Титине. Славная собачонка весело
носилась по льду, предовольная тем, что наконец
обрела свободу и твердую почву под ногами. Я
позвал ее к себе, но она сделала вид, что не слышит,
и продолжала носиться, виляя хвостом и принюхи-
ваясь.
Я попросил кого-то из товарищей позаботиться о ней,
залез с головой в мешок и, лежа неподвижно на спине,
стал ждать смерти.
Прошло с полчаса, а может быть, и больше. Но
смерть не приходила; напротив, вернулась жизнь. Покой
156
оказал благотворное действие: последствия сильного
удара в грудь ощущались меньше. Мысли мои снова
обратились к товарищам. Я высунул голову из спально-
го мешка посмотреть, что они делают. Мариано, Виль-
ери, Трояни, Бегоунек бродили среди торосов и подби-
рали остатки снаряжения. Бьяджи, приладив импрови-
зированную антенну, принялся радировать. Чечони все
еще сидел и громко стонал. Перехватив мой взгляд,
он крикнул:
— Генерал! Я сломал ногу.
Я заметил, что он ее как мог перевязал.
Мальмгрен, мрачный, с землистым лицом, оставался
все в той же позиции. С другой стороны от меня, слева,
лежал Цаппи. У него было слегка -поранено лицо. Он
жаловался на боль в груди:
— Как вы думаете, генерал, у меня сломано ребро?
Вильери, Трояни и Мариано спорили, где лучше по-
ставить палатку. Ставить надо было как можно скорее,
задул ветер, похолодало.
Наконец место для палатки выбрали: это была ле-
довая плита площадью примерно пятьдесят квадрат-
ных метров, пониже того места, где лежал я.
Когда установили палатку, меня перенесли. Это было
мучительно. Я с трудом удерживался, чтобы не кри-
чать,— такую острую боль причиняли мне переломы.
Втащив в палатку, меня уложили вдоль стены напро-
тив входа.
Потом перенесли и уложили рядом со мной Чечони.
Я попросил, чтобы спальный мешок, в котором я лежал,
разрезали в длину. В таком раскрытом виде он служил
ложем нам обоим.
Тем временем Мариано, Вильери, Бегоунек и Троя-
ни продолжали разыскивать съестные припасы. Двенад-
цать коробок, содержавших наш двухсоткилограммовый
запас пеммикана, перед вылетом из Кингсбея были раз-
ложены по отсекам. Две из них, находившиеся над
рубкой управления, при ударе дирижабля о лед выпали
и были обнаружены. Нашлось также несколько коробок
шоколада. К вечеру набралось около семидесяти кило-
граммов пеммикана и шоколада. При дневном рационе
в 300 граммов на человека этого могло хватить на 25
дней.
Бьяджи радировал первый призыв о помощи, пытал-
ся связаться с «Читта ди Милано», но безуспешно.
157
Позднее все собрались в палатке. Мариано велел
выдать каждому по 250-граммовой плитке пемми-
кана. Кое-кто с явным отвращением попробовал его
грызть. Ни Чечони, ни я к своей порции не притрону-
лись: совсем не хотелось есть.
Мне рассказали про Помеллу: его нашли мертвым
на льду неподалеку от обломков моторной гондолы; он
сидел, ботинок с одной ноги был снят. Никаких следов
страдания на лице его не было, никаких видимых ран
не обнаружили.
Я очень любил Помеллу, и тем не менее в этот тра-
гический вечер весть о его гибели меня почти не рас-
строила. Ему повезло: внезапная смерть избавила его
от долгой агонии, видимо уготованной нам.
Мы стали гадать, что приключилось с остальными
шестью товарищами. Потом все улеглись спать вповал-
ку, сгрудившись вдевятером на крошечном пятачке.
Снаружи дул ветер; зловеще, ритмично хлопали стены
палатки. Чечони метался, стонал, потом усталость взяла
свое. Сморило и меня. Я уснул.
Я проспал глубоким сном несколько часов, несмотря
на колющую боль в ноге и в руке, от которой я то и
дело просыпался.
Когда я открыл глаза, все по-прежнему лежали один
на другом и спали. Четырехместной палатки нам было
явно мало. Треть места занимали мы с Чечони —
ведь мы лежали, вытянув переломанные ноги, а на ос-
тавшемся пространстве должны были уместиться осталь-
ные семеро и, сверх того, аккумуляторы от рации, кото-
рые я велел внести, чтобы уберечь от мороза. Един-
ственным преимуществом этой тесноты было то, что так
было теплее.
Мариано, Вильери, Бегоупек и Трояни, проснувшись,
снова отправились па поиски съестного и других вещей,
могущих оказаться полезными. Так были обнаружены
среди торосов инструменты для астрономических наб-
людений— два или три секстанта, один искусственный
ртутный горизонт, таблицы вычислений, хронометры.
Имелось, стало быть, все необходимое для определения
высоты солнца в те редкие минуты, когда оно выгля-
дывало из-за туч. Мы определили свое местонахожде-
ние: 81 градус 14 минут северной широты и 25 градусов
25 минут восточной долготы.
Цаппи, еще страдавший от боли в ребре, но уже
158
бодрый и активный, сначала помог Бьяджи проверить,
хорошо ли работает рация, а затем пустил в ход меди-
цинские знания, приобретенные им по моему настоя-
нию в Риме: принялся перевязывать Чечони сломанную
ногу. Он тщательно зафиксировал ее с помощью двух
деревянных дощечек, затем перевязал «бинтами», наре-
занными из прорезиненной ткани, покрывавшей рубку
управления. После чего он взялся за меня. Сказать по
правде, мне было как-то странно беспокоиться о ноге,
не видя для себя никаких шансов на спасение. Но я
предоставил Цаппи делать то, что он считал нужным.
Более того, почувствовав, что концы берцовой кости
в месте перелома сдвинулись, я сам их соединил как
надо.
Затем Цаппи и Бьяджи с помощью Чечони приня-
лись искать причину повреждения рации, вынули одну
за другой и осмотрели все детали. Когда повреждение
было устранено, Бьяджи снова стал радировать призыв
о помощи, подготовленный Мариано. Отстукав текст,
он переключался на прием, но ответа не было. Никто
нас не слышал.
В этих занятиях прошел весь день, серый и тоскли-
вый. На обед раздали по куску шоколада, больше ниче-
го. Почти у всех еще сохранился со вчерашнего дня
кусок пеммикана. Я не ел и на этот раз.
Отсутствие ответа на наши призывы о помощи
ввергло моих товарищей в глубокое отчаяние. Весь оп-
тимизм первых часов, когда Бьяджи, обнаружив чудом
уцелевшую рацию, принялся радировать SOS, улетучил-
ся. Отрезвление было тягостным.
К наступлению ночи все находились в подавленном
состоянии, пали духом. Погода, все такая же ужасная,
как и накануне, соответствовала нашему настроению,
усугубляла его. Во второй раз мои товарищи, устав,
сгрудились в палатке, улеглись вповалку и заснули.
С тех пор у меня начался долгий период бессонницы.
Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы спо-
койно выносить смятение Чечони, порой, казалось, те-
рявшего рассудок. Он никак не мог смириться с мыслью
о неминуемой смерти, бросался мне на шею и с глаза-
ми полными ужаса спрашивал, есть ли хоть какая-
нибудь надежда. Я старался его ободрить, успокоить.
159
В ту ночь спавших разбудил какой-то шум, похо-
жий на обвал, словно что-то обрушилось на нашу па-
латку.
Кто-то крикнул:
— Все наружу!
Нас с Чечони подхватили под мышки и, волоча по
снегу, вытащили из палатки. К этому времени шум
стих. Потом мы поняли, в чем дело: это ударялись друг
о друга сталкиваемые ветром и морскими течениями
льдины. Но теперь все снова успокоилось, затихло. Шел
небольшой снег.
Меня снова поразил странный, отталкивающий вид
льдины, на которой мы находились.
Забравшись в палатку, все уснули. Не спали только
Бьяджи и я.
В установленный час он выходил,. передавал наш
отчаянный призыв о помощи, затем немедленно возвра-
щался, садился у приемника — приемник втащили в па-
латку и поставили в угол, у входа,— и надевал наушни-
ки. Проходило несколько минут: ни звука. Я пристально
смотрел на радиста:
— Ну как, Бьяджи, ничего?
— Ничего.
Устав, он кое-как пристраивался возле своего ящич-
ка прикорнуть до следующей попытки.
Палатка снова погружалась в мрачную тишину; от
ритмичного хлопанья ткани под напором ветра стано-
вилось еще тоскливее.
С тяжелым сердцем смотрел я на спящих товарищей.
Что с ними будет? Кто умрет с голода первым?
Так начинался этот кошмар, длившийся час за ча-
сом, нескончаемо всю ночь.
И все же отдых подействовал на общее настроение
благотворно. Утром 27 мая все проснулись, более чем
когда-либо полные решимости выстоять.
Правда, наши призывы о помощи, передававшиеся
регулярно через каждые два часа, оставались без отве-
та. Но я призывал к терпению: рано или поздно нас
услышат, а пока надо сделать все возможное для того,
чтобы усовершенствовать наш передатчик. Прежде всего
надо было убедиться в том, что наши передачи действи-
тельно происходят на волне 32 метра, хотя Бьяджи уже
160
Рабочие-итальянцы в Кингсбее.
«Италия» у причальной мачты в Кингсбее
Нобиле из окошка воздушного корабля наблюдает за маневром
(человек в капюшоне—Романья).
«Италия» в ангаре Кингсбея.
Мариано, Нобиле, Романья, Цаппи на борту «Читта ди Милане».
Итальянцы*, прибывшие в Кингсбей на судне «Читта ди Милане» (на пе-
реднем плане три представителя Итальянского студенческого альпинист-
ского клуба).
Вильери, Цаппи, Амедео Нобиле в Кингсбее.
Вильери наблюдает за очисткой снега, скопившегося на верхней части
воздушного корабля.
Тень «Италии» на льдине.
«Италия» в полете.
Накануне вылета па полюс. В центре Мариано, Цаппи, Вильери.
Нобиле среди моряков п рабочих в Кингсбее.
Плавучие льды в Кингсбее.
«Италия» поднимается в воздух, чтобы лететь па полюс.
«Италия» вылетает из Кингсбея по направлению к Северному полюсу
(23 мая 1928 года).
Мальмгрсп наносит мете-
орологические данные на
карту, прикрепленную к
внешней стене радиоруб-
ки.
Передняя часть рубки управления (видны штурвалы руля направления
и руля высоты).
Передняя часть рубки управления.
Задняя часть рубки
управления. В глуби-
не Бегоунек и журна-
лист Лаго.
Вид на заднюю часть рубки управления.
Сбрасывание флага на Северном полюсе.
Навигационная карта, которой пользовались в момент
катастрофы. Была обнаружена на льду.
Летчики, участвовавшие в операциях по спасению экипажа «Италии»
(Маддалепа, Рисер-Ларсен, Пенцо).
Мадда лена (в белом свитере) сообщает Амедео Нобиле о своем
полете над красной палаткой.
Руал Амундсен и
Дитрихсон садятся на
«Л атам-47» в Бергепс.
Дитрихсон, Амундсен, Гильбо, Вистинг в Бергене.
Бегоунек, Бьяджи, Вильери у красной палатки.
Бьяджи, Лундборг, Вильери у красной палатки.
Бегоунек помогает Нобиле удержаться на ногах, чтобы он мог
поздороваться с Лундбергом.
«Красин» во льдах к северу от Свальбарда.
Самойлович, один из трех
руководителей экспедиции
на «Красине».
Мариано и Цаппи, спасенные «Красиным»
проверял; он настроил нашу станцию на станцию Сан-
Паоло, работавшую на той же волне.
Пока суд да дело мы решили навести порядок в сво-
ем хозяйстве.
Продовольствия набралось порядочно, но поиски сле-
довало продолжать. Несколько коробок пеммикана и шо-
колада были обнаружены в снегу в 100—150 метрах от
нашей стоянки. Может быть, где-то валялись еще, надо
было срочно искать.
Мы обсудили, кто что будет делать.
— Генерал пусть ведает питанием,— предложил Ма-
риано.
Я согласился: это было единственное, что я мог де-
лать в своем состоянии. Я установил часы приема пищи
и дневной рацион: 250 граммов пеммикана и несколько
ломтиков шоколада.
Предстояло позаботиться о питьевой воде.
Мальмгрен, к этому времени окончательно пришед-
ший в себя, добровольно предложил свои услуги:
— Этим займусь я.
Проблема воды была одна из самых важных, и раз-
решить ее было не так просто, как могло показаться сна-
чала. Приходилось отыскивать пресноводный лед и за-
тем растапливать его.
Мальмгрен запасся пустой канистрой из-под бензина,
набивал ее льдом и ставил на огонь.
Первые несколько раз огонь разжигали бензином —у
нас было две полные канистры. Но за отсутствием го-
релки большая часть тепла улетучивалась без пользы.
Поэтому ради экономии бензина я велел разжигать ко-
стер щепками и тряпками.
И все-таки питьевой воды всегда не хватало. Боль-
ше всего хотелось пить.
Драгоценную влагу раздавали во время еды; меркой
служила крышка от термоса; переходя по кругу, она
постепенно чернела от грязи,—особенно побывав в закоп-
ченных руках «поваров». После употребления импрови-
зированный стакан все в том же виде бросали обратно
в посудину с водой.
Я часто думал о том, что мы будем делать, ког-
да кончится горючий материал и мы не сможем добы-
вать себе воду. Вот тогда-то я понял, что можно изны-
вать от жажды даже в окружении целого моря льда
и снега.
6 У. Нобиле
161
В тот день, 27-го, мы впервые поели горячего супа
из пеммикана. Это было важным событием в нашей жиз-
ни на льдине. Подготовка к нему, проводившаяся под ру-
ководством Мальмгрена, оказалась довольно кропотли-
вой и длительной, хотя требовалось всего лишь пригото-
вить воду и согреть ее настолько, чтобы в ней раство-
рились три плитки пеммикана. Эта процедура, столь
несложная дома, на кухне, на льдине задала всем рабо-
ты и потребовала целых два часа.
Наконец суп сварился.
Мы четверо суток не ели и не пили горячего, поэто-
му, когда дымящуюся жестяную посудину внесли в па-
латку, ее встретили радостными возгласами.
Мариано, стоя на коленях в центре около опорной
стойки, начал разливать суп; остальные окружили его
плотным кольцом.
Поварешкой служила крышка термоса с приделан-
ной к ней в виде ручки деревянной палкой. Суп налива-
ли в цилиндрический сосуд из никелированного металла
емкостью около пол-литра; во время нашего благоден-
ствия это была всего лишь крышка объемистого термоса,
в котором мы во время полета держали кофе. «Мерка»
переходила от одного к другому, делала полный круг.
Если после этого в жестянке оставался суп, его опять
делили поровну. Картина была на редкость забавная.
Не знаю почему, мне все время упорно лезло в голо-
ву сравнение с логовом бандитов или со стойбищем пер-
вобытных людей. Должно быть, навевал подобные мыс-
ли внешний вид моих грязных, небритых товарищей с
меховыми шлемами на головах. От элегантных молодых
людей, какими я знал их в Риме, не осталось и следа.
Этот первый суп из пеммикана показался нам очень
вкусным. Трояни в Риме варил его на пробу для своей
собаки, но та, по его словам, есть отказалась; теперь же
мы смаковали эту желтоватую бурду, как лакомство.
Особенно нравился нам привкус гороха.
Надо было оказаться в нашем положении, чтобы по-
нять всю ценность этой сушеной прессованной смеси из
мяса, овощей и жиров.
После того как был убит медведь и я велел пока от
пеммикана воздержаться, все очень огорчились. С тех
пор я выдавал пеммикан только в особых случаях, что-
бы несколько разнообразить меню, уступая настойчи-
вым просьбам большинства.
162
В тот день к вечеру мои товарищи закончили сбор
продовольствия. Произвели инвентаризацию. Вот что у
нас имелось: 71 килограмм пеммикана, 41—шоколада,
9 — сухого молока, 3 килограмма сливочного масла,
коробка сахара килограмма на три, небольшой кусок сы-
ра «Проволоне» и коробка мясного экстракта «Либиг».
Помнится, эта коробка мясных консервов была обна-
ружена в рюкзаке бедного Помсллы, а кусок сыра
остался от последнего обеда на борту дирижабля.
Итак, мы располагали запасом продовольствия, дос-
таточным для того, чтобы продержаться 45 дней. Сорок
пять дней—это нс мало, многое могло произойти за это
время.
В конечном итоге Мальмгрен оказался прав, выска-
зывая предположение, что на пути, по которому мы возв-
ращались с полюса, южный ветер должен был сменить-
ся северным. Жаль только, что его прогноз подтвердил-
ся с опозданием на сутки. В самом деле, начиная с ве-
чера 25 мая ветер все время дул с северо-запада. Под
воздействием этого ветра ледяная плита, на которой
стояла наша палатка, вместе с окружающими льдами
двинулась к юго-востоку.
В течение всего дня 27 мая в установленное время
мы продолжали передавать сигнал бедствия — SOS.
«Читта ди Милано» нас не слышал и твердил одно: «По-
лагаем, что вы находитесь близ северного побережья
Свальбарда, между 15 и 20 градусами восточной долго-
ты. Крепитесь. Мы организуем помощь».
Легко сказать. «Крепитесь!» Пока что они искали нас
совсем не там, где мы находились.
Мы долго прикидывали, почему до них не доходят
наши сигналы и пришли к заключению, что «Читта ди
Милано» не прилагает достаточных усилий, чтобы нас
услышать: послушает в течение нескольких минут каж-
дые два часа, как было условлено для передачи нашей
сводки во время полета, и сразу же переключается на
передачу в Рим пространных сообщений газетчиков.
Один из морских офицеров заметил:
— Им следовало бы пока отставить возню с газета-
ми и слушать только нас.
В тот вечер, в 21 час, мы отчетливо расслышали об-
зор печати, передававшийся римской радиостанцией Сан-
Паоло, и с того раза слушали его регулярно, каждый
6*
163
день. Передача радиостанции Сан-Паоло стала важней-
шим событием дня, не считая еды. Мы с нетерпением
дожидались 21 часа, чтобы узнать, что происходит в
Италии, как там восприняли наше исчезновение, что
делается для нашего спасения. Но чаще всего нас пос-
тигало разочарование. Об интересовавших нас вещах
почти всегда сообщалось очень скупо; больше всего го-
ворилось о торжественных церемониях и речах, которые
нас либо вовсе не трогали, либо расстраивали, так как
лишний раз подчеркивали бедственность нашего поло-
жения.
Так наступила третья ночь на льдине.
ЧЕЧОНИ И ЕГО САНКИ
Утром 28 мая, на третий день после катастрофы,
солнце выглянуло из-за туч и мы смогли определить
наше местонахождение. Наши координаты были 80 гра-
дусов 49 минут северной широты и 26 градусов 20 ми-
нут восточной долготы. За двое суток нас отнесло на
26 миль к востоку-юго-востоку. Я даже засомневался в
точности наших астрономических выкладок, настолько
неправдоподобно быстрым показался мне наш дрейф.
Появление на горизонте островов Карла XII, которых
раньше совсем не было видно, подтверждало правиль-
ность наших вычислений.
То, что здесь такое сильное течение, нас поразило.
Даже Мальмгрен был озадачен. По его мнению, ско-
рость, с которой мы, по нашим подсчетам, дрейфовали,
была поистине из ряда вон выходящей. Он считал, что
нас прибьет к Земле Франца-Иосифа. Это предсказание
подкреплялось навигационной книгой «Arctic pilot» \
единственной книгой, подобранной на снегу; впрочем, в
нашем положении только она одна меня и интересовала.
Установив, что мы дрейфуем в восточном направле-
нии, и видя, что наша рация не в силах заставить ус-
лышать наши призывы о помощи, Мариано и Цаппи на-
думали сделать попытку добраться всем вместе пешком
до побережья. Затея была нелепая, но оба они были
здоровы, полны энергии и, естественно, предпочитали
действовать, вместо того чтобы сидеть сложа руки и
ждать смерти.
1 «Арктическая лоция» (англ.).
164
Ё тот же день, 28 мая, после обеда Мариано загово-
рил об этом в палатке с Мальмгреном. Тот, указывая
на меня и на Чечони, спросил: «С ними?»
Поскольку Мариано утвердительно кивнул головой,
Мальмгрен возразил:
— Нет, это невозможно.
Немного погодя Цаппи и Мариано пришли погово-
рить со мной. Они считали наше положение безнадеж-
ным. Нас относило все дальше и дальше от того района,
где «Читта ди Милано» производил розыски. На радио
рассчитывать нечего, нашей походной рации явно не под
силу связаться с внешним миром.
На этот счет я не разделял их пессимизма. Однако,
поскольку они яспо сформулировали свое предложе-
ние — чтобы некоторые из нас, из числа наиболее креп-
ких предприняли во главе с Мальмгреном попытку доб-
раться до побережья и выслать нам помощь,— я отве-
тил, что соберу всех, мы это предложение обсудим и
примем сообща решение.
После ухода Мариано и Цаппи мне пришлось успо-
каивать Чечони, который от одной мысли, что мы с ним
можем остаться одни, настолько разволновался, что по-
терял покой.
— Нет, не надо их отпускать. Как можно бросать ра-
неных! Если уходить, то только всем вместе. Черт бы
побрал эту сломанную ногу!
Если бы не нога, он бы показал, как это делается.
Когда бы только один генерал не мог ходить, он бы
взвалил его себе на плечи и — ходу! Впрочем... что из
того, что сломана нога, руки-то здоровые, сильные. Надо
соорудить санки. Кто-нибудь повезет его, а он поволочет
за собой на веревке генерала.
Бедный Чечони! Он сильно упрощал задачу. Я пос-
тарался растолковать ему, почему его план невыполним.
Пробираться по такому льду с двумя ранеными немыс-
лимо. С другой стороны, если считать положение без-
надежным, то наш долг — отпустить товарищей: пусть
те, кто может идти, идут. Было бы непростительным эго-
измом заставлять их жертвовать собой ради нас. Что ка-
сается нас двоих, надо положиться на провидение. Если
мы останемся вдвоем, я буду о нем заботиться, делать
перевязки, помогать сколько будет сил.
При мысли, что мы можем остаться одни, Чечони не
выдерживал и начинал плакать, как малое дитя.
165
В эту минуту никому не могло прийти в голову, что
то, что он считал величайшим несчастьем, в конце
концов сыграло решающую роль в спасении его само-
го и всех других. Не будь у Чечони сломана нога,
позднее, когда было почти единогласно решено, что един-
ственный выход — тронуться в путь, я бы, несомнен-
но, стал энергично настаивать на том, чтобы все,
кто может, отправились в путь, и тогда все бы мы по-
гибли.
Разговор наш состоялся вечером. Мальмгрен, гово-
ривший также от имени Мариано и Цаппи, решительно
заявил:
— Всякая надежда на радио, можно считать, отпала.
В то же время нас все дальше и дальше относит от Се-
веро-Восточной Земли. При таком положении единствен-
ный шанс для нас спастись — это выслать патруль в на-
правлении Нордкапа, навстречу спасательным экспеди-
циям.
— Кто пойдет?
Отозвался Мариано:
— Я бы охотно взял на себя такое поручение.
— Сколько вас будет?
На этот раз ответил Цаппи:
— По меньшей мере четверо: трое офицеров и Мальм-
грен. Мальмгрен, как специалист-полярник, был бы от-
личным проводником.
Мальмгрен согласился и предложил, чтобы с нами,
ранеными, остались Бегоунек, Трояни и Бьяджи.
Тут взял слово Бегоунек. Меня даже удивила реши-
мость, прозвучавшая в его голосе. Он говорил сухо, от-
рывисто:
— Что касается меня, я охотно останусь с генералом.
Но я настаиваю, чтобы остался и один из морских офи-
церов. Необходимо, чтобы у нас был кто-нибудь, кто уме-
ет определять местонахождение. В противном случае от-
падает надобность и в радисте.
Я согласился. Замечание Бегоунека было резонным.
Трояни, Бьяджи и Вильери молчали.
Заговорил Чечони.
Нет, не надо разделяться. Надо идти всем вместе.
Небольшими переходами, по километру, по два в день,
тоже можно добраться до берега. Из обломков рубки он
может соорудить двое санок: одни для себя, другие для
генерала.
166
Он говорил горячо, в голосе его звучали проситель-
ные нотки. Уход наиболее крепких означал, по его мне-
нию, утрату всякой возможности спасения, и он хотел
убедить, уговорить, чтобы нас не бросали, лелеял совер-
шенно несбыточную надежду на то, чтобы уйти всем
вместе.
Тогда и я высказал свои соображения.
Конечно, можно попытаться соорудить из обломков
рубки санки или нечто похожее на санки, ио пусть Че-
чони не обольщает себя надеждой, что по такому льду,
как тот, на котором мы находимся, можно перевозить
раненых. Санки могут пригодиться для того, чтобы, как
советовал Мальмгрен, перенести стоянку в более безо-
пасное место. Что касается предложения Мальмгрена,
Мариано и Цаппи, то с таким серьезным решением спе-
шить, по-моему, не следует. Надо подождать еще хотя
бы несколько дней. Может быть, наш призыв все же
будет услышан и необходимость разлучаться для нас
отпадет.
На следующий день, 29 мая, в 21 час, прослушав пе-
редачу радиостанции Саи-Паоло, мы возобновили наш
разговор. Чечони продолжал горячо возражать против
предложения Мариано и Цаппи, те же уверяли, что
нельзя терять времени.
Я предложил отложить решение до тех пор, пока
«Хобби» не подойдет к Нордкапу; может быть, тогда
они нас услышат.
— Да, но пока что продукты тают,— возразили Ма-
риано и Цаппи.
Довод был веский. Я на какое-то время умолк. По-
том снова взял слово:
— И все-таки лучше подождать еще несколько дней.
Пусть Чечони сам убедится, что его идея двинуться всем
вместе неосуществима. Он сегодня соорудил нечто похо-
жее на санки. Завтра мы их испытаем — перенесем нашу
стоянку на 500 метров. Посмотрим, с какими трудностя-
ми мы столкнемся на деле.
Мариано и Цаппи покачали головами:
— Нет, всем вместе по этому льду двигаться невоз-
можно. Вы только посмотрите, что это такое, походите
по нему! Это не лед, а ужас какой-то; все время прихо-
дится подниматься, спускаться, карабкаться на уступы,
рискуя в любой момент сорваться в расщелину. Нелепо
даже думать о том, чтобы везти по нему такого грузно-
167
го человека, как Чечони. Лучше не медлить больше с ре-
шением и не терять времени.
— Хорошо,— сказал я.— Но какую цель ставят перед
собой уходящие? Добраться до берега и выслать помощь
оставшимся? Выполнимо ли это? И доберетесь ли вы
вовремя? И как нас можно будет отыскать? Ведь не
известно, куда нас за это время отнесет!
Было уже поздно. Решили перенести разговор на сле-
дующий день, а пока лечь спать. Мальмгреи, все преды-
дущие ночи укладывавшийся вдоль стены палатки спра-
ва от входа, в этот вечер, чтобы поудобнее устроить
свою ушибленную руку, сменил место и лег у наших с
Чечони ног. Вскоре все спали. Чечони временами стонал.
Мариано лежал некоторое время с открытыми глазами,
потом тоже заснул.
Я один бодрствовал. Чечони, спавший чутко и беспо-
койно, то и дело просыпался, конвульсивно хватал ме-
ня за руку, цеплялся за меня, как за якорь спасения.
Время от времени кто-то тихо переговаривался, о чем-
то просил, уговаривал. И снова в палатке воцарялась
тишина.
Дул легкий ветер, он слегка надувал шелк палатки,
и это ритмичное похлопывание, похожее на плеск вол-
ны о берег, казалось, убаюкивало спавших.
МЕДВЕДЬ
Лежа без сна с тысячью мыслей в голове, я следил,
не блеснет ли сквозь тучи солнце. Двойной шелк па-
латки был достаточно тонок, сквозь него вполне можно
было разглядеть солнечный диск. Увидев солнце, я бы
сразу попросил Цаппи измерить его высоту, чтобы ус-
тановить, где мы находимся.
И вот солнце выглянуло.
Я сделал знак Чечони разбудить спавшего рядом
с ним Цаппи. Цаппи в свою очередь растолкал Мариа-
но, и они вместе вышли из палатки. Прошло всего
несколько минут, как вдруг Цаппи просунул голову в
отверстие входа и взволнованно прошептал:
— Медведь!
Все проснулись.
Мальмгрен сел и решительно попросил у меня пис-
толет:
168
— Give me the pistol, I go to hunt it h
Я дал ему пистолет и патронов. Он его зарядил И,
попросив нас не шуметь, вышел. Остальные последова-
ли за ним. С чьей-то помощью выбрались из палатки и
мы с Чечони.
Было холодно, но холод не чувствовался, так как по-
года стояла тихая, дул слабый норд-вест. Солнце снова
скрылось за облаками, полностью затянувшими небо.
Воздух был чист и прозрачен; струился тот самый мяг-
кий, нежный свет, который я столько раз наблюдал по-
лярными ночами и при котором так отчетливо видна
разница между белизной снега и голубизной ледяных
торосов.
Медведь находился метрах в 20—30 от нас, со сто-
роны островов. Мальмгрен снова шепнул:
— Тише! Не шевелитесь!
И, крепко зажав в руке пистолет, пошел вперед.
Мы молча сгрудились у входа в палатку. Все были
вооружены. Мариано и Цаппи, следовавшие крадучись
на некотором расстоянии за Мальмгреном, прихватили
кинжал и топорик, в свое время найденные на льду; ос-
тальные тоже вооружились чем могли: кто напильником,
кто гвоздем, кто куском стальной трубы — и стояли за-
таив дыхание, не шевелясь, не сводя глаз с медведя.
Я крепко прижал к себе Титину, чтобы она не залаяла.
Девять вооруженных мужчин против одного медведя,
который с безмятежным видом стоял и смотрел на нас,
явно без всякого намерения напасть! Сцена была выра-
зительная и, в сущности, даже немного комичная. При
всей трагичности нашего положения я не мог удержать-
ся от улыбки.
Красивое животное остановилось за ледяной глыбой
и с любопытством, медленно покачивая головой, смот-
рело в нашем направлении. Мальмгрен подходил все
ближе, ближе... Прогремел выстрел. Я видел, как Мальм-
грен, а за ним Мариано и Цаппи. ринулись вперед. Кто-
то крикнул:
— Попал!
И один за другим раздались еще два выстрела.
Бедный медведь, раненный первой же пулей, пытал-
ся убежать, но рана была смертельна. Сделав несколь-
1 «Дайте мне пистолет, я пойду подстрелю его» (англ.).
169
ко шагов, он рухнул на лед. Тушу тут же освежевали и
разрубили на куски.
— Надо это сделать, пока он еще теплый,— сказал
Мальмгрен.
Мы с Чечони кое-как своими силами забрались об-
ратно в палатку.
Настроение было самое радужное. Теперь, когда в
нашем распоряжении оказались минимум 200 килограм-
мов свежего мяса, положение коренным образом меня-
лось.
Мы молча дождались возвращения товарищей; они
были возбуждены, руки у всех в крови. Даже Трояни и
тот разговорился, он с удовлетворением рассказывал,
как сложно было разделывать тушу и как отличились в
этом трудном деле он и Цаппи.
Это важное событие, происшедшее в ночь с 29 на
30 мая, через пять суток после катастрофы, подняло наш
дух, развязало языки.
Тот любопытный факт, что в пустом желудке убито-
го медведя оказалось несколько полосок бумаги с печат-
ным текстом на английском языке, дал обильную пищу
нашему воображению. Никому не пришло тогда в голо-
ву, что медведь проглотил несколько страниц одной из
наших навигационных книг. Это выяснилось лишь позд-
нее.
УХОД ТРОИХ
На следующее утро Цаппи мне сказал, что медлить
с их уходом больше нельзя. Упорство его весьма меня
озадачило, потому что теперь, после того как был убит
медведь, такой аргумент, как нехватка еды, отпал. Нем-
ного позже я понял, в чем дело: в то утро мы оказались
совсем близко — примерно милях в пяти — от острова
Фойна, и добраться до него представлялось совсем не-
трудным.
Для Цаппи, так же как и для других, мысль о том,
что нас относит все дальше и дальше, становилась на-
важдением. На радиосвязь он уже давно не возлагал
никаких надежд и считал, что единственная возмож-
ность спастись — это добираться пешком. Идея эта на-
столько им овладела, что ни мои возражения, ни протес-
ты Чечони, ни соображения Бегоунека не только на не-
170
го не действовали, но приводили в еще более нервное
состояние.
В то утро я понял, что отговорить его невозможно. Он
хотел идти. Я не мог долее противиться его жела-
нию — это выглядело с моей стороны непростительным
эгоизмом инвалида. Я больше не стал возражать и сог-
ласился. Уходить собрались Мариано, Цаппи и Мальм-
грен.
Мариано и Цаппи вышли из палатки готовиться в
путь. Мальмгрен остался и лег у моих ног.
Мы лежали и молчали.
Я первым нарушил молчание — попросил Мальмгре-
на высказать мне откровенно свое мнение о том, какая
судьба ждет тех, кто уходит, и тех, кто остается.
— They do not understand,— сказал он, имея в виду
тех двоих, что вышли из палатки,— how difficult and
dangerous is a march on this pack L
И, подумав немного, добавил:
— Несколько лет назад целиком погибла одна немец-
кая экспедиция, несмотря на то что она была отлично
экипирована.
— Ну а мы? — спросил я.
— You will have the drift, that will carry you toward
east1 2.
Он снова помолчал и потом, понизив голос, словно не
хотел, чтобы его услышал кто-нибудь, кроме меня, зак-
лючил:
— Both parties will die3.
Мальмгрен произнес эти слова с тем же спокойстви-
ем, с каким я их выслушал. Немного погодя вышел из
палатки и он — помочь товарищам в их сборах.
Вошли Вильери и Бегоунек. Вильери сел слева от ме-
ня, около Чечони, Бегоунек — у входа. Примерно полча-
са спустя пришел явно чем-то расстроенный, хмурый
и мрачный Бьяджи и уселся в угол напротив меня. Я
спросил:
— Что с тобой, Бьяджи?
— Я тоже мог бы идти,— ответил он.
Стало быть, он считал, что больше шансов на спа-
сение у тех, кто уйдет, нежели у тех, кто останется.
1 «Они не понимают, как труден и опасен переход через этот
пак» (англ.).
2 «Вы будете дрейфовать в восточном направлении» (англ.).
3 «Обе группы погибнут» (англ.).
171
Раз так, мне стало ясно, в чем заключается мой долг;
надо выполнить его немедленно, без колебаний: предло-
жить уйти и ему тоже, всем, кто пожелает.
И я, не выказав удивления, без тени сожаления лас-
ково ему сказал:
— Ну что ж, иди, дорогой! Если ты считаешь, что те-
бе лучше идти, иди. Я не против; более того, если ты
твердо решил, я сам тебя прошу, иди.
Я говорил с ним так дружески, что он просиял и от-
правился готовиться в путь.
После ухода Бьяджи Вильери, до сих пор нс произ-
несший ни слова, тихо проговорил:
— Тогда и я пойду.
Это было логичным. Если уходил Бьяджи, то незачем
было оставаться и Вильери.
Слова Вильери окончательно убедили меня в том,
что, по мнению моих товарищей, лишь у тех, кто уйдет,
только у них были какие-то шансы на спасение. Впро-
чем, теперь, когда не оставалось никого, кто мог бы ра-
дировать призывы о помощи, такой же вывод напраши-
вался и у меня. Тогда я громко позвал в палатку Мальм-
грена, Мариано, Цаппи и твердо сказал им:
— Бьяджи пойдет с вами. Но раз ваш уход признан
единственной возможностью спастись, то, на мой взгляд,
все, кто на ногах, тоже должны к вам присоединиться.
Остаемся мы с Чечони. Во время перехода в случае необ-
ходимости вы разделитесь на две группы.
Мариано и Цаппи стали возражать; они считали, что
оставлять раненых одних нельзя.
— Нет, — сказал я.— Вы о нас не беспокойтесь. Че-
чони угомонится. Я о нем позабочусь. Но я желаю, что-
бы каждый, кто хочет идти, ушел. Сейчас я опрошу всех
по очереди.
Я начал с Вильери. Он какое-то время смущенно
молчал, потом вдруг решился и невозмутимо заявил:
— Ведь уже постановили, что пойдут трое. Зачем же
снова возвращаться к этому вопросу...
Бегоунек и Трояни подтвердили свое намерение:
— Мы останемся с генералом.
Следовательно, кроме троих, хотел идти один Бьяд-
жи.
— Хорошо,— сказал я.— Идите готовьтесь.
Мариано, Цаппи и Бьяджи вышли, но Мальмгрен
остался.
172
Помолчав немного, он с решительным видом улегся
у моих ног.
— Well, if they leave, I will remain 1,—объявил он.
Я взглянул на него с недоумением:
— Почему, Мальмгрен?
— Я не могу вернуться в Швецию и сказать, что бро-
сил в беспомощном состоянии главу экспедиции и еще
одного раненого. Это нс по-джентльменски. Нет. Если
Бьяджи уйдет, то я останусь. Ведь в нем ваша единствен-
ная надежда на спасение.
Прошло всего несколько минут, и вернулся Бьяджи.
Он остановился у входа, потом сел по-японски, лицом ко
мне.
— Господин генерал, простите меня,— с улыбкой
проговорил он.— Это была минутная слабость. Никуда я
не уйду. Ведь я еще могу вам понадобиться для радио-
связи.
Простота, с какой он сказал это, меня тронула. На
такого прямодушного человека можно было положиться.
Позднее Трояни и сам Бьяджи пересказали мне раз-
говор, который у них состоялся поодаль от палатки и
который побудил Бьяджи изменить свое решение. Цап-
пи откровенно заявил, что «такой крепкий, выносливый
парень, как Бьяджи, будет очень полезен в пути, так что
надо его взять». Но Мариано возражал и уговорил Бьяд-
жи остаться.
Перед уходом Мариано попросил, чтобы я составил
и дал ему с собой письменный рапорт о происшедшем.
Я счел это не обязательным и предложил:
— Доложите устно.
Пока длились последние приготовления, остававшие-
ся принялись писать письма родным. Все, кроме Трояни,
который, не испытывая в этом потребности, отдал мне
свою авторучку.
Это была незабываемая сцена. Под крышей красной
палатки вдруг сконцентрировались все наши мысли о
далеких семьях. Воцарилась благоговейная тишина, на-
рушаемая лишь скрипом карандашей по бумаге. Вилье-
ри писал матери, Бегоунек — сестре и невесте, Бьяджи
и Чечони — женам.
Я внимательно на них посмотрел. У Бегоунека, всегда
такого спокойного и невозмутимого, настолько, что я
1 «Хорошо, если они уходят, я остаюсь» (англ.).
173
вообще считал его неспособным расчувствоваться, по ще-
кам текли слезы. Он писал и плакал. Плакали и дру-
гие. Единственным, кто сохранял невозмутимость, был
Трояни, аккуратно завертывавший в бумагу деньги, ко-
торые он собирался отослать жене.
Рядом со мной был Чечони. Бедняга набросал нес-
колько строк и так разволновался, что не мог продол-
жать. Я посмотрел, что он написал: это был вопль от-
чаяния, полный тоски по родным и близким, с которыми
он уже не надеялся больше увидеться.
— Нет, так не надо. Кто сказал, что мы здесь ум-
рем?— уговаривал я его.— Надо написать иначе. Дай-
те я напишу, а вы перепишете.
Потом я принялся за свое письмо жене. В душе моей
царило полное спокойствие. Я исписал семь страничек,
наставляя ее, как жить, давая советы, как воспитывать
дочку, просил беречь здоровье. И в заключение утешал,
просил, в случае если я не вернусь, спокойно отнестись
к моей кончине. Я писал:
«Даст бог, мы еще обнимем друг друга; кто зна-
ет, может быть, свершится чудо. Но если этому не бы-
вать, не плачь обо мне, а, напротив, гордись своим
мужем; будь уверена, я до конца спокойно выполню свой
долг».
Мы вручили письма уходившим.
Час расставания был близок. •
Когда все было готово, трое уходивших вошли в
палатку. У всех было тяжело на душе. Мы в последний
раз поели вместе: по три таблетки сухого молока и по
нескольку кусков сахара.
Потом Мариано, протиснувшись между мною и Че-
чони, сел рядом со мной. В глазах его стояли слезы. Он
вдруг обратился ко мне со следующими словами:
— Господин генерал, у меня нет с собой даже образ-
ка божьей матери.
Я на секунду растерялся, потом вспомнил, что у ме-
ня где-то в кармане есть образок на цепочке, подаренный
в Италии, перед отлетом. Я его нашел и повесил на шею
Мариано.
После Мариано подошел обнять меня Цаппи. Он был
тоже очень взволнован. Наконец, пришел черед Мальм-
грена. Молодой швед с виду казался спокойным. Он
крепко пожал мне руку; я сам, поддавшись порыву, об-
нял его.
174
Когда прощание окончилось, трое вышли, а осталь-
ные — вслед за ними, помочь навьючить вещи.
Я расслышал последние слова привета. Вот они тро-
нулись. Пошли...
— Счастливого пути!—крикнул я.— С богом!
Вильери, Трояни и Бьяджи какое-то время провожа-
ли их взглядом, потом вернулись в палатку.
Никто из нас не сказал пи слова.
ШЕСТЕРО В КРАСНОЙ ПАЛАТКЕ
С уходом троих кончился кошмар, мучивший нас пос-
ледние трое суток; проблема давать или не давать сог-
ласие на их план держала нас в мучительном напряже-
нии. Беспрестанно возникавшие споры, упорство тех, кто
предлагал идти, и возражения противников ухода, нетер-
пение одних и недовольство других — все это создало в
нашем маленьком лагере нервозную обстановку, усугу-
бившую постоянную тревогу по поводу непрекращавше-
гося дрейфа и молчания радио. Неопределенность поло-
жения возрастала, а споры разгорались еще из-за Че-
чони, упрямо настаивавшего на том, что идти можно
только всем вместе, и не соглашавшегося ни на один
вариант, если он предполагал дробление наших неболь-
ших сил.
С уходом троих всему этому был положен конец.
Отныне наша участь решена: надо сидеть на месте и
ждать.
Расставание с товарищами далось нам, конечно, не-
легко, но были у него и свои положительные стороны;
так, я получил возможность снова полностью взять в
свои руки руководство, хотя бы моральное, пашей не-
большой группой потерпевших крушение. Ни у кого не
было больше идей, предложений, желаний, которые про-
тиворечили бы моим. Оставшиеся со мной итальянцы
были самые податливые и покладистые, а может быть,
и наиболее ко мне привязанные. Заставить их слушать-
ся не составляло труда.
Но с того дня я был для них не столько начальни-
ком, сколько отцом. Все тесно сплотились вокруг меня,
мы сблизились, зажили единой семьей.
Первые несколько часов после разлуки с товарища-
ми мы чувствовали себя еще более одинокими, затерян-
175
ными в этой жуткой ледяной пустыне, еще более бес-
помощными перед могучими силами природы, во влас-
ти которых мы очутились. Ушли двое самых крепких, а
с ними Мальмгрен, единственный опытный полярник.
Нас оставалось всего шестеро, из них двое тяжелора-
неных, обреченных на неподвижность; четверым осталь-
ным никогда не доводилось жить во льдах. И несмотря
на это, мы заметно приободрилйсь.
Вечером я подготовил краткое сообщение на италь-
янском и французском языках и вручил его Бьяджи со
словами:
— С завтрашнего дня будешь передавать ежедневно,
в течение часа.
Я, конечно, всем сердцем желал ушедшим товари-
щам добраться до материка, по что они, спасшись са-
ми, сумеют выручить и нас, я вовсе не надеялся. Нашу
единственную надежду надо было возлагать на радио;
нам не оставалось ничего иного, как радировать и ра-
дировать до тех пор, пока кто-нибудь не откликнется.
Я был уверен, что рано или поздно наш призыв о по-
мощи будет услышан. А что нам не отвечал «Читта ди
Милано», то это свидетельствовало лишь о том, что они
там недостаточно внимательно нас слушали; возможно,
решили, что нас уже нет в живых или что мы лишены
возможности установить радиосвязь.
ОСТРОВА ФОЙН И БРОХ
Настроение наше, столь тяжкое и подавленное в те-
чение первой недели жизни на льдине, в последующие
дни выправилось еще и благодаря улучшившимся атмо-
сферным условиям. Ветер, пять дней гнавший нас на
юго-восток, наконец прекратился; подул ветерок с восто-
ка, который стал толкать нас на запад, все больше при-
ближая к островам Фойн и Брох. 3 июля, произведя вы-
числения, мы выяснили, что находимся всего в 4 милях
к северу-северо-востоку от Фойна и в 5,5 милях к севе-
ро-востоку от Броха. В тот день мы подошли к этим
двум небольшим островам ближе, чем когда-либо.
В последнее время эти острова составляли главную
тему наших разговоров. Когда солнце не появлялось, а
176
бывало это по многу дней подряд, два островка были
единственным ориентиром, с помощью которого мы мог-
ли хотя бы приблизительно установить свое местона-
хождение.
Направление, в каком мы их видели, и расстояние
до них давали нам представление о том, куда нас отно-
сит; иначе мы не могли бы это установить. Утром, едва
открыв глаза, а то и ночью, когда не спалось, мы спра-
шивали у дежурного:
— Видны ли острова? С какой стороны? На каком
расстоянии?
Те же вопросы многократно задавались в течение
дня.
Но вскоре мы отдали предпочтение острову Фойн:
он всегда был ближе, чем Брох, и в конце концов ста-
ли по-свойски называть его просто «островом». Целый
месяц «остров» служил нам маяком, центром притяже-
ния, точкой, куда устремлялись наши желания и наши
надежды, вожделенной целью самых смелых и нелепых
планов пешего похода, объектом для возведения воздуш-
ных замков, тем добротным и прочным куском земли,
до которого мы мечтали в один прекрасный день до-
браться без особых усилий, скажем с помощью попутно-
го течения, которое бы подтолкнуло нас и даже вынесло
на берег; наконец, «остров» был для нас тем местом
на горизонте, где рано или поздно мы ожидали увидеть
дымок судна с нашими спасителями на борту.
От «острова» зависело наше настроение. Оно меня-
лось в зависимости от того, ближе он был или дальше.
Когда его белесые очертания выступали на горизонте
отчетливо, мы были веселы. Когда он удалялся, мы
мрачнели. Когда же он вовсе исчезал из вида, нами
овладевал беспросветный пессимизм; в эти черные дни
мы чувствовали себя особенно одинокими и покинутыми
в бескрайней белой пустыне. Когда мы удалялись от
«острова», все вокруг становилось серым, однообразным,
безмолвным, печальным, исчезали все приметы жизни.
Когда же мы приближались, привлеченные запахами
нашего лагеря, к нам прилетали чайки. Они садились
вокруг на ледяные торосы и часами наполняли воздух
своими хриплыми криками.
Даже такие незначительные признаки жизни дейст-
вовали на нас благотворно, мы чувствовали себя менее
одинокими. Может быть, даже сами того не желая, мы
177
прикидывали, что покуда рядом есть жизйь, то, даже
исчерпав свои припасы, мы сможем продлить и свою.
Там, на льдине, мы были подвластны неумолимому
закону борьбы за существование. В нас проснулся пер-
вобытный, жестокий инстинкт, повелевающий уничто-
жить чью-то жизнь ради продления своей.
Однажды, когда еще не замерзла ближайшая по-
лынья, вынырнули погреться на солнышке тюлени. Опо-
вестил об этом Бьяджи, у которого уже возник какой-то
план. Но симпатичные животные, к счастью для себя,
скрылись под водой и больше не показывались.
Навещали нас снова медведи, как правило, когда мы
находились поблизости от острова Фойн. Второй визит
состоялся ночью, как и первый. В ту ночь дежурил Бьяд-
жи, остальные спали в палатке. Вернее, спали все, кроме
меня: я по обыкновению лежал с открытыми глазами.
Вдруг Бьяджи ворвался с криком:
— Медведь! Где пистолет?
Пистолет находился у меня под рукой, висел на ше-
сте, подпиравшем крышу палатки. Этот шест использо-
вался нами для самых разных целей. Наверху была
подвешена найденная после катастрофы картинка с изо-
бражением мадонны из Лорето — покровительницы аэро-
навтов, под ней — пистолет, а под пистолетом — неболь-
шой календарь, где мы отмечали дни, прожитые на льди-
не, еще ниже — «финско», вечером их вешали на шест
сушить.
Услышав, что Бьяджи понадобился пистолет, я со-
рвал его с гвоздя и подал (забыв при этом о сломан-
ной ноге, я оперся на нее — боль была адская). Схватив
пистолет, Бьяджи выбежал из палатки. Мы слышали
два или три выстрела и возглас Бьяджи:
— Убежал!
Медведя он обнаружил, когда тот возился с огнету-
шителем в полуметре от моей головы.
В третий раз медведь наведался к нам вечером. Толь-
ко мы собрались ужинать, как вдруг раздался ярост-
ный лай Титины. Все выбежали посмотреть, что случи-
лось. Титина гналась за медведем, который имел неосто-
рожность к ней приблизиться, и прекратила преследова-
ние лишь после того, как он нырнул в воду и поплыл.
Славная собачушка! Она скрашивала нам существова-
ние на льдине, довольствуясь малым: то погложет мед-
вежью кость, то доест остатки моей порции мяса, которые
178
я складывал для нее в ботинок. Мы с ней были нераз-
лучными друзьями уже четыре года. На льдине, когда
вечером, поужинав и прослушав сводку радиостанции
Сан-Паоло, я хотел, чтобы она легла рядом со мной,
Титина пристраивалась у Бегоунека на животе, как на
мягкой теплой подушке.
С 3 по 6 июня наша моральная стойкость подверг-
лась жестокому испытанию. Снова подул, не прекраща-
ясь ни на минуту, северо-западный ветер и понес нас
к юго-востоку. Остров Брох вскоре скрылся из вида.
Фойн тоже быстро отдалялся.
При сильном ветре, когда оба острова исчезали из
вида, мы ощущали дрейф почти физически; ощущение
это особенно усиливалось бесконечным хлопаньем тка-
ни палатки под напором ветра. Создавалось полное
впечатление, что мы плывем под парусом!
В сущности, так оно и было: льдина двигалась имен-
но потому, что ветер оказывал напор на все ес неровно-
сти, напор бесшумный, но мощный; в долгие часы бес-
сонницы это ритмичное, зловещее хлопанье надувавшей-
ся и опадавшей шелковой ткани мучительно отдавалось
в мозгу.
Бьяджи продолжал выстукивать призыв о помощи;
я по-прежнему настаивал на том, чтобы он вел переда-
чи подолгу. Он нервничал, впадал в уныние; порой, ка-
залось, он сомневался в собственных способностях. Ра-
дио молчит, а мы все дрейфуем и дрейфуем на юго-вос-
ток! Снова начинался кошмар. Все настойчивее вспоми-
налось пророчество Мальмгрена, и я мысленно представ-
лял себе жест, каким он показал мне на карте наш путь
в направлении Земли Франца-Иосифа.
Видя, что товарищи мои приуныли, встревожены, я
старался их подбодрить. Надо верить в провидение. Ведь
уцелели же мы до сих пор благодаря счастливому сте-
чению обстоятельств, почти чуду, так зачем же отчаи-
ваться? В это время миллионы людей молятся за нас,
а я верю в действенность молитв, особенно детских. И я
поделился воспоминанием детства, рассказал, с каким
жаром я девятилетним ребенком молил мадонну помочь
моей матери, когда хирург в соседней комнате делал ей
операцию — вскрывал флегмону. Не может быть, раз-
мышлял я вслух, чтобы жаркая мольба, исходящая от
179
невинного сердца, осталась втуне, чтобы многие миллио-
ны мыслей и сердец, обращенных к нам со всех сторон
света, не оказали своего благотворного влияния на нашу
судьбу. Живее всех откликался на уговоры, с помощью
которых я старался скрасить эти долгие, жуткие дни,
Чечони. Но я видел, что проясняются лица и у Вильери
и у Бьяджи.
Только одного Трояии не удавалось вывести из со-
стояния мрачного пессимизма; сколько я ни старался,
мне так и не довелось увидеть на его лице улыбку. Он
скрупулезно выполнял все поручения, выполнял удиви-
тельно ревностно и умело, но не столько потому, что ве-
рил в пользу своих усилий, в то, что они помогают нам
выстоять, сколько потому, что того требовала дисцип-
лина.
Сказать по правде, ничего удивительного не было в
том, что не все мои товарищи переносили выпавшие на
нашу долю тяжелые невзгоды с таким же спокойствием,
как я. Готовясь в экспедицию, они в отличие от меня,
видимо, не взвесили риск, с каким она была сопряже-
на, и не приняли в расчет возможность катастрофы.
А отсюда как раз и проистекало мое спокойствие. Пере-
жив мучительный период колебаний, когда быть или не
быть экспедиции зависело от моего решения, я обрел
покой и уладил свои личные дела так, как если бы мне
больше никогда не пришлось свидеться с родными. Ги-
бель была одним из возможных или, скажем, вероятных
вариантов. Перед вылетом из Кингсбея я неизменно
говорил себе: «Может быть, на этот раз мы не вернем-
ся»— и относился к такой перспективе, как к чему-то
вполне естественному. Впрочем, этот постоянный риск
составлял, по-моему, одну из притягательных сторон на-
шей эпопеи.
— В конце концов,— говорил я своим товарищам,—
мы можем здесь спокойно умереть. Долг свой мы вы-
полнили, и итальянцы это знают. Мы летали сто три-
дцать четыре часа над полярным куполом, почти исклю-
чительно над неисследованными районами. Большая
часть научных наблюдений спасена, поручение папы
Римского мы тоже выполнили; на полюсе рядом с кре-
стом развевается трехцветное знамя.
Правда, это всего лишь символы, по символы красо-
ты и поэтичности предпринятого нами дела.
Так говорил я своим товарищам, лежа в углу палат-
180
ки, раненый, прикованный к месту. Да, я всем сердцем
чувствовал: в том, что мы совершили, была поэзия. Поэ-
зия была в наших перелетах и в сухих цифрах, накоп-
ленных благодаря многочасовому терпеливому, героиче-
скому труду Понтремоли и Бегоунека. Поэзией была и
полная тревог и опасностей жизнь, которую мы вели вот
уже почти два месяца.
— Да,— продолжал я, обращаясь к товарищам,— мы
выполнили свой долг. Наши соотечественники будут
нам за это благодарны, они окружат теплом наши
семьи. А нашим близким наградой за горечь утраты бу-
дет гордость за нас — за выполненное нами благородное
дело — и почтительное сочувствие всего человечества.
Эти слова, я сразу замечал, действовали на моих
товарищей умиротворяюще, так как, видимо, отвечали
их собственным, невысказанным чувствам. Я видел: у
всех, даже у Трояни, просветленные лица.
Вильери и Бегоунек, тоже озабоченные, а порой и
удрученные, никогда не выказывали признаков того не-
преодолимого пессимизма, во власти которого все время
находился Трояни, хотя им было так же скверно, как
и ему. Все мучились из-за отсутствия подходящей обуви.
Ходить по снегу в часы дежурства в промокших «фин-
ско» стало просто невыносимым.
Дежурство на ветру и стуже, которое по очереди не-
сли трое из шестерых, было, конечно, малоприятной обя-
занностью, особенно когда надо было прерывать сон,
чтобы подменять товарища. Стоять на морозе одному и
в течение двух-трех часов наблюдать за образовываю-
щимися во льду трещинами, смотреть, чтобы нас снова
не застали врасплох медведи, становилось все труднее
и труднее. Вильери и Трояни, чтобы скоротать время,
принимались копать снег в надежде откопать еще что-
нибудь из продовольствия или какую-нибудь полезную
вещь. Бегоунек, напротив, стоял как вкопанный, особен-
но после того раза, когда он, выйдя за пределы нашей
ледовой площадки, угодил в полынью и весь промок.
Нешуточная неприятность для человека, которому не во
что переодеться! С тех пор он простаивал на одном ме-
сте все свое дежурство. Не слыша его шагов, я начинал
беспокоиться, не попал ли Бегоунек еще в какую-ни-
будь передрягу, и время от времени спрашивал:
— Ничего нового, Бегоунек?
— Ничего,— невозмутимо отвечал он.
181
Самым веселым — если можно назвать веселостью
живость, какую каждый старался противопоставить ок-
ружавшей нас гнетущей, удручающей атмосфере,— был
Бьяджи. Надежду на радио он утратил, но верил в на-
шу счастливую звезду, может быть, считал, что если
все же придется идти, то шансов добраться до берега
у него больше, чем у кого бы то ни было.
Однажды поутру — правда, в тот день мы еще виде-
ли острова и погода стояла тихая — до моего слуха до-
неслась мелодия народной песни. «Джина, моя красави-
ца Джина»,— распевал Бьяджи. Его хорошее настроение
передалось остальным настолько, что запел даже Троя-
ни, продемонстрировавший голосовые данные, каких я
у пего никогда не предполагал.
На радостях я расщедрился и велел выдать обоим
певцам по лишней порции сахара; к тому же хотелось
их поощрить, чтобы они повторили свой музыкальный
номер еще когда-нибудь. Но в последующие дни уже
ничто не могло их заставить запеть, даже виды на столь
щедрое вознаграждение; ледовая пустыня так больше
и не услышала их голосов.
Причину нашего удрученного состояния я уже ука-
зывал: с 3 до 6 июня проклятый ветер относил нас все
дальше к юго-востоку. Мы с тревожным нетерпением
ожидали, когда же пробьется свозь тучи солнечный луч,
чтобы Вильери мог измерить высоту солнца и опреде-
лить наше местоположение: все надеялись услышать, что
дрейф приостановился или изменил направление. Но
проходили дни, а солнце все не показывалось. Когда же
немного светлело, мы видели, что остров Фойн все более
отдаляется. Внимательно глядя в бинокль на юг, уже
можно было различить на горизонте береговую полосу
мыса Ли-Смита. Куда нас в конце концов унесет? Мо-
жет быть, через несколько дней мы окажемся возле мыса
Ли-Смита, минуем его и поплывем на восток, неумолимо
отдаляясь от Свальбарда? Вот тогда, видимо, всякая на-
дежда на то, что радио может связать нас с культур-
ным миром, отпадет.
Что же делать? — задавал я себе тревожный вопрос.
Мы, два инвалида, не вправе рисковать жизнью осталь-
ных. Если никакой надежды на радио не останется, мы
обязаны их отпустить, пусть они попытаются спастись,
182
Добраться до берега. Слов йет, такой переход, сопря-
женный с огромными трудностями и массой непредви-
денных препятствий, не имел почти никаких шансов на
успех, но для наших четырех здоровых товарищей это
последняя надежда.
И я решил, что, когда мы приблизимся к мысу Ли-
Смита, окажемся в десятке миль от берега, я прикажу
Вильери, Трояни, Бегоунеку и Бьяджи оставить нас и
отправиться в направлении материка. Что касается Че-
чони, я бы сделал все, приложил бы все усилия, чтобы
он воспринял это решение как можно безболезненнее.
Впрочем, Чечони вел себя гораздо спокойнее, так
что перспектива остаться с ним один на один уже не
тревожила меня, как прежде. Казалось, он смирился со
своей участью. С уходом троих самый тяжелый кризис
он, видимо, преодолел и достиг какого-то душевного рав-
новесия. Я считал, что теперь мне будет нетрудно уго-
ворить его остаться со мной вдвоем.
Я с ним поговорил, терпеливо изложил свои сообра-
жения. Чечони было запротестовал, но настолько вяло,
что я убедился: в конце концов он согласится.
Затем я спросил мнение Бегоунека и Трояни. Что до
Вильери и Бьяджи, их незачем было даже спрашивать;
я был уверен, что они сделают то, что я прикажу.
Трояни ответил:
— Я поступлю так, как вы скажете.
Его ответ мне понравился.
Бегоунек на мой вопрос, чувствует ли он себя в си-
лах предпринять долгий переход, решительно ответил:
— Я не совсем понимаю, зачем вы мне задаете этот
вопрос. Я прибыл сюда с вами и только с вами уйду
отсюда.
Ответ Бегоунека меня немного дезориентировал.
Я уже не раз убеждался в непреклонности характера
молодого ученого. Заставить его отказаться от своего
намерения было бы нелегко. Но я подумал, что время
терпит, еще успею: мыс Ли-Смита еще далеко.
Об этом ответе Бегоунека, так же как о всем его по-
ведении на дрейфующей льдине, у меня осталось самое
теплое воспоминание. В самые трудные минуты он со-
хранял исключительное самообладание, невозмутимое
спокойствие. Ни слова жалобы, ни раздраженного же-
ста. Более того, в последние дни я часто видел улыбку
на его лице, особенно когда ему надо было получить
183
у меня разрешение на кусочек масла, чтобы сварить
медвежатину.
Полуголодный, вечно с грязными, прокопченными
дымом руками, почти босой, Бегоунек не забывал о сво-
их приборах. Он разыскал их в снегу, привел некоторые
из них в порядок и возобновил прерванные катастрофой
наблюдения. Когда я несколько дней спустя спросил,
может ли он произвести какие-нибудь замеры, он сделал
мне приятный сюрприз, сказав:
— Mais, oui, mon General, j’ai repris les observations
il у a quelques jours b
ЧУДО, ИМЕНУЕМОЕ РАДИО
Несмотря ни на что, я продолжал верить в радио,
а потому настаивал, чтобы Бьяджи упорно передавал
«SOS». Особенно по вечерам, в 8 часов по Гринвичу,
когда бесчисленное множество радиостанций, именно
на волне 32 метра, слушали сигнал точного времени,
передаваемый с Эйфелевой башни в Париже. Я продол-
жал твердить своим товарищам: убежден, что рано или
поздно кто-нибудь нас услышит. Но когда они спраши-
вали, на чем конкретно основана моя уверенность, отве-
тить им я затруднялся.
Сообщение, передаваемое нами по-итальянски и по-
французски, а иногда и по-английски, гласило:
«SOS. Италия. Нобиле. На дрейфующей льдине близ
острова Фойн северо-восточнее Шпицбергена, широта
80 градусов 37 минут, восточная долгота 26 градусов
50 минут. Невозможно передвигаться ввиду отсутствия
саней, двое ранены. Дирижабль пропал в другом месте.
Отвечайте на волне 32».
И вот внезапно, в тот самый момент, когда мы совсем
отчаялись — наша льдина неумолимо дрейфовала на
юго-восток,— пришло известие, которого мы так страст-
но ждали почти две недели, день за днем, час за часом,
известие, приведшее в смятение наш маленький, зате-
рянный во льдах лагерь и возродившее в наших сердцах
почти угасшие надежды.
Это было вечером 6 июня.
1 «Конечно, мой генерал! Вот уже несколько дней, 'как я про-
должаю наблюдения» (франц.).
184
Бьяджи, с наушниками на голове, как всегда, запи-
сывал в тетрадь последние известия радиостанции Сан-
Паоло. Вдруг он воскликнул:
— Нас услышали!
И стал произносить вслух то, что записывал:
— Советское посольство уведомило итальянское пра-
вительство...
Дальше сообщалось, что молодой русский радиолю-
битель по фамилии Шмидт вечером 3 июня в Архан-
гельске1 частично перехватил наш SOS.
На следующий день, 7 июня, часов около одиннадца-
ти, я велел Бьяджи радировать наш призыв о помощи
непрерывно в течение часа.
Бьяджи возле палатки радировал, Вильери и Бегоу-
нек спали, Трояни готовил обед; он, как повелось, при-
нес Чечони несколько ломтей медвежатины, чтобы тот
нарезал их мелкими кусочками — так легче было варить,
ведь надо было экономить горючее,— и пошел разводить
костер.
Я, чутко прислушиваясь к работе Бьяджи, молча ле-
жал и смотрел, как добросовестно, ловко орудуя нож-
ницами, выполняет Чечони задание.
Поглядывая время от времени на часы, я заметил,
что передача длится дольше, чем предполагалось. Впер-
вые, выполняя мое распоряжение, Бьяджи изменил своей
пунктуальности. Не знаю почему, но меня это обрадо-
вало. Прошло еще четверть часа; Бьяджи вошел в па-
латку и, наладив приемник, стал слушать.
Вдруг я услышал, как он повторяет: «Приняли ваше
сообщение» и слово «Франц». Но этой фразе он не при-
дал никакого значения, снял наушники и сказал:
— Это «Читта ди Милано» переговаривается с ра-
диостанцией Сан-Паоло.
А вечером, перехватив радиограммы, которые жур-
налисты посылали из Кингсбея в Италию, мы узнали,
что в то самое утро, 7 июня, «Читта ди Милано» рас-
слышал некоторые слова нашего призыва о помощи.
8 июня мы передали данные о своем новом местона-
хождении: за последние пять дней нас отнесло еще на
20 миль к юго-востоку.
Вечером сводка радиостанции Сан-Паоло не принесла
нам никаких важных вестей, и Бьяджи, сняв наушники,
1 В селе Вознесенье-Вохма Северного края.— Прим. ред.
185
заговорил о чем-то постороннем. Немного погодя он
снова принялся слушать в надежде перехватить какие-
нибудь сообщения печати. Вдруг он подскочил с кри-
ком:
— Нас вызывают!
И в атмосфере всеобщего волнения начал расшифро-
вывать текст. Радиостанция Сан-Паоло сообщала нам,
что «Читта ди Милано» услышал наш SOS:
«„Читта ди Милано” хорошо вас слышал сегодня
утром и получил ваши координаты. Сообщите номер во-
енного удостоверения Бьяджи».
Затем после паузы — «Италия! Италия!» — и заново
все сообщение.
Как ласкали наш слух эти слова! Мы больше не мог-
ли сдерживаться, радость выливалась через край. Чудо,
именуемое радио, свершилось. Я позвал в палатку Троя-
ни. Лица у всех сияли, вмиг разгладились морщины.
Как это было прекрасно — увидеть наконец, что мои
замызганные, грязные, оборванные товарищи смеются!
Смех озарял бородатые лица, покрытые коростой двух-
недельной грязи. Я мысленно вознес благодарность тому,
кто даровал нам этот час радости.
Нарушив распорядок дня, мы тут же устроили себе
необычный обед: пять кусков сахара, десять таблеток
сухого молока и 50 граммов шоколада. Мы никогда не
позволяли себе таких излишеств.
Мало того, я вспомнил, что, несмотря на шутливые
возражения Чечони, обещал выдать Бьяджи в день, ког-
да нам ответят, целую плитку шоколада. Эти 450 грам-
мов шоколада, щедрая награда за его нелегкий труд,
полагались ему по праву. И я без колебаний поручил
Вильери вручить премию. Бьяджи взял шоколад, начал
медленно разворачивать обертку. К восхищению, с ка-
ким все на него смотрели, примешивалась и малая
толика зависти. Такая огромная порция казалась
фантастическим богатством. Бьяджи стало не по
себе, и он благородно уступил половину плитки това-
рищам.
Так был отпразднован торжественный момент уста-
новления связи с внешним миром после четырнадцати
дней безуспешных усилий. В палатке то и дело слыша-
лись смех, разговоры, комментарии. Генерал был прав:
186
радио все-таки заговорило! Трояни еще раз задал мйе
трудный вопрос:
— Вы — мастер угадывать. Скажите, увидимся ли
мы со своими семьями?
Ответить было очень трудно.
Уже одно то, что нас услышали, что мы связались
с внешним миром, надо рассматривать как величайшее
везение. А спасемся мы или нет — это другой вопрос.
Я уже давно размышлял о трудностях, которые встанут
на пути тех, кто захочет оказать нам помощь; мои това-
рищи, видимо, об этом не задумывались. Мне не хоте-
лось, чтобы они рисовали себе слишком радужные пер-
спективы и чтобы дальнейшие события застали их врас-
плох.
— Нам предстоит еще немало тревог и волне-
ний, надо быть готовыми ко всяким неожиданностям, к
тяжелым испытаниям. Еще не все позади,— внушал
я им.
И в самом деле, один период невзгод и мучений кон-
чился, начался другой. Но пока мы так радовались, что
даже перестали обращать внимание на ненавистный
дрейф, па то, что нас неумолимо относило все дальше
и дальше на юго-восток.
Весь следующий день, 9 июня, мы находились в при-
поднятом настроении. Никогда еще наш крошечный ла-
герь не жил такой бурной трудовой жизнью. Привыч-
ные обязанности выполнялись с особым рвением. Каза-
лось, внезапное соприкосновение с внешним миром
удвоило нашу энергию. Но именно в тот знаменатель-
ный день чуть не сгорела наша палатка.
Надо было подготовить сигнальные огни «Вери». Спе-
циальный сигнальный пистолет, как я уже говорил,
был обнаружен в мешке вместе с палаткой. Проверив
его, мы убедились, однако, что патроны слишком боль-
шого калибра; чтобы вогнать патрон в ствол, надо было
обжать сам патрон и расширить ствол. Этим делом за-
нялся Чечони. Вдруг одна из гильз взорвалась, вспых-
нуло пламя и загорелась лежавшая поблизости ткань.
Я набросил на нее свой френч, и пожар был погашен.
Если не считать, что прожгло в одном месте палатку и
что у меня от резкого движения разболелась сломанная
йога, мы отделались легким испугом. Да и тот пришел
187
лишь позже, при мысли об опасности, грозившей нашей
палатке: мы ее нежно полюбили, она стала для нас род-
ным домом.
Вечером 11 июня «Читта ди Милано» оповестил нас,
что в Кингсбей направилась шведская экспедиция из
трех самолетов и базисного судна «Квест». Норвежский
пароход «Хобби», который мы зафрахтовали в марте,
чтобы переправить в Кингсбей персонал для подготовки
базы, тоже вышел нам на выручку и находился теперь
возле острова Моффеп; на борту «Хобби» находился Ри-
сер-Ларсен с двумя небольшими самолетами и двумя
собачьими упряжками.
Из Италии вылетел гидросамолет «S-55», его вел Ум-
берто Маддалена; вскоре должен был вылететь второй,
«Дорнье-Валь» — «Марипа-П» с летчиком майором Пье-
ром Луиджи Пепцо. Из Архангельска должен был выйти
и направиться к восточному берегу Свальбарда совет-
ский ледокол «Малыгин» с летчиком Бабушкиным и
двумя самолетами на борту, один из которых — двухмо-
торный, большого радиуса действия. Через несколь-
ко дней отправлялся в путь еще один, более мощный
ледокол — «Красин»; пройдя вдоль западного бе-
рега Свальбарда, он должен был постараться дойти до
места катастрофы, к северу от Северо-Восточной Зем-
ли. Финляндия тоже выслала одномоторный самолет
«Турку» с лыжами; Германия предложила людей
и машины.
Таким образом, мы имели почти полное представле-
ние об экспедициях, которые Италия, Норвегия, Россия
и Финляндия готовили для спасения потерпевшего ка-
тастрофу экипажа «Италии». Но спасти нас было
очень непросто. Там, где нас постигла катастрофа, сре-
ди бесконечного нагромождения ледяных торосов, наша
палатка была лишь неприметной точечкой, затерявшейся
между бесчисленными выступами этого хаотического
скопления стиснутых ледовых глыб, изрезанных бесчис-
ленными полыньями. Летчикам, даже если они будут
знать паши координаты, очень трудно нас обнаружить.
Если же выйдет из строя наша рация, то поиски палат-
ки в ледовой пустыне будут иметь столько же шансов
на успех, сколько бывает шансов на выигрыш в азарт-
ной игре.
188
13 июня ветер изменил направление — задул с севе-
ро-востока— и нас понесло снова к острову Фойн.
Накануне он дул так сильно, что в нескольких мет-
рах от палатки образовался канал шириной 7—8 метров.
Раздайся он вширь еще больше, он поставил бы под
угрозу наш лагерь. Я распорядился, чтобы дежурный не-
отрывно за ним наблюдал. Опасность возникла 14 июня
во второй половине дня. Несколько кусков льда еще
раньше отошли от нашей льдины и дрейфовали посреди
канала; теперь то же произошло с ледовой плитой, гра-
ничившей с нашей.
Сигнал тревоги подал Трояни. Все высыпали наружу;
мы с Чечони тоже кое-как выползли из палатки. Когда
мы увидели, что творится вокруг, мы сразу решили, что
благоразумнее перенести стоянку на то место, где упал
медведь, метров на сорок. Все принялись перетаскивать
продовольствие. Мы с Чечони сидели на льду.
Я огляделся вокруг. До этого у меня не было случая
как следует рассмотреть жуткое место, на котором сто-
ял наш лагерь: я выходил из палатки всего два раза
на несколько минут — один раз в ту ночь, когда тронул-
ся лед, и во второй раз, когда убили медведя.
Представившееся мне мрачное зрелище поразило ме-
ня. Ледяная площадка, на которой мы прожили восем-
надцать дней, загрязнилась, подтаяла. Там и сям стоя-
ли лужи, повсюду валялись обломки, покореженные
куски труб, тряпье, части инструментов. Неподалеку от
меня, на снегу, осталось несколько красноватых пятен—
живое напоминание о катастрофе.
Было что-то сумрачное, гнетущее и в самой атмо-
сфере. Небо было серое. Медленно падали редкие
хлопья снега.
Я попытался сам дотащиться до новой стоянки: у мо-
их товарищей был такой безнадежно грустный вид, мне
хотелось избавить их от необходимости меня перетас-
кивать. Но, продвинувшись на каких-нибудь несколь-
ко метров, я очутился на краю полыньи. Нет, одному
мне не добраться. И я, с тяжелой душой, вернулся
обратно.
Холод и сырость давно меня измытарили, но то, что
я оказался не в силах сам дотащиться до места, особен-
но остро дало мне почувствовать невыносимую тяжесть
положения, в каком я жил все эти дни. И откуда-то из
глубины памяти всплыл в эту минуту отчаяния образ
189
нищего, попадавшегося мне по дороге в Школу,— гряз-
ного, оборванного старика с длинной всклокоченной бо-
родой и усохшей ногой, покрытой гнойными язвами.
МАННА НЕБЕСНАЯ
Наконец 15 июня непогода, длившаяся почти без
перерыва два месяца, со дня нашего вылета из Милана,
кончилась; начались замечательные солнечные дни. Де-
сять дней подряд небосвод был голубой, воздух прозрач-
ный. Такое затишье, что я с горечью подумал: если бы
во время наших полетов стояла такая прекрасная по-
года, мы бы долетели до Северной Земли и сделали
посадку па полюсе, к которой так долго и тщательно
готовились.
Все эти десять дней местоположение красной палат-
ки оставалось почти неизменным: к востоку от острова
Фойн. Как и следовало ожидать, близость к земле сно-
ва порадовала нас посещением медведей.
Первый раз это было днем. Дежурил Трояни. Ос-
тальные отдыхали в палатке. Вдруг Трояни просунул в
отверстие входа голову и спокойно, таким тоном, каким
слуга оповещает о приходе нежданного гостя, сообщил:
— Пришел медведь.
Бьяджи вооружился пистолетом и вышел.
Несколько минут спустя послышались два выстрела
и голос Трояни:
— Он ранен, но уходит.
Бьяджи был вынужден стрелять, потому что медведь
подошел к тому месту, где был похоронен Помелла, и
начал разрывать снег: уже обнажилась рука. После это-
го случая я поручил Бьяджи захоронить труп в море —
сбросить в полынью. Пока он выполнял эту печальную
миссию, мы мысленно помянули покойного товарища.
17 июня, во второй половине дня, произошло боль-
шое событие: мы увидели два небольших самолета, ле-
тевших по направлению к нам, с юга. Двух наших сиг-
нальных выстрелов из ракетницы и дымового сигнала
летчики (Рисер-Ларсен и Лютцов-Хольм) не заметили
и, не долетев до нас два или три километра, повернули
обратно.
В этот день Маддалена и Мерканти со своим* «S-55»
находились в Вадсё, а в Тромсё прибыли шведский гид-
190
росамолет «Упланд», финский одномоторный самолет с
лыжами «Турку», а на следующий день французский ги-
дросамолет «Латам-47», пилотируемый летчиком Гиль-
бо. Два дня спустя туда же прилетел Пенцо на самолете
«Марина-П». Вместе с Гильбо на «Латаме» прилетели
Руал Амундсен, Дитрихсон, Де Кювервиль, Брази и
Валетт. Старый норвежский первопроходец, забыв о сво-
ей ссоре со мной, благородно отправился нас спасать.
К несчастью, он и его товарищи погибли в Баренцевом
море; через несколько недель там был найден один из
поплавков их гидросамолета.
Вечером 18 июня Маддалена прилетел в Кингсбей, а
утром 19-го, в 4 часа 25 минут, «S-55» уже вылетел и в
7 часов 05 минут появился на пашем горизонте. Он не
долетел до пас километра четыре и, не разглядев палат-
ки, вернулся.
Я посоветовал «Читта ди Милано» поставить в гид-
росамолете Маддалены радиоустановку, но они уже са-
ми до этого додумались и вернули на «S-55» радиоап-
паратуру, которую по неизвестной причине по прибытии
самолета в Кингсбей сняли.
20 июня в 6 часов «S-55» снова вылетел из Кингсбея
и вскоре после 8 часов появился в нашем поле зрения.
С помощью условных радиосигналов мы смогли за не-
сколько минут подвести его к нашему месту. Он снизился
и пролетел над нами на высоте сотни метров: сидевшие
в кабине люди, высунувшись, приветственно махали нам
руками. Это был очень волнующий момент. Мои товари-
щи кричали, смеялись. Титина совсем обезумела и с
лаем носилась по льду. Самолет пролетел и скрылся
вдали; рокот моторов стих. Мы в тревоге провожали его
взглядом, надеясь, что он вернется. И он действительно
вернулся, но спутал направление. Мы видели, как он
развернулся, сделал еще один заход, очевидно, искал
нас, но слишком отдалился и потерял палатку из вида.
Мы снова начали передавать сигналы, через полча-
са самолет опять нас услышал, и мы снова подвели его
к нашему месту: он приближался, нас увидели. Проле-
тая у нас над головой, по условному сигналу нам сбро-
сили груз — несколько пакетов попадали в разные места,
среди торосов.
Два дня спустя «S-55», пилотируемый Маддаленой,
снова пролетел над палаткой, но на этот раз вместе с
«Марина-П», пилотируемым Пенцо. Они завалили нас
191
разной провизией. То была поистине манна небесная.
И послали нам ее, пренебрегая опасностями, два смелых
итальянских летчика, чьи имена запечатлены в наших
сердцах.
ШВЕДЫ ПРИЗЕМЛЯЮТСЯ НА ЛЬДИНЕ
Вечером того же дня, в 19 часов 30 минут по Грин-
вичу, произошло еще одно большое и неожиданное со-
бытие: прилетели два шведских самолета и, обнару-
жив по нашему дымовому сигналу палатку, сбросили
пять пакетов, каждый из которых был привязан к не-
большому красному парашютику.
На желтоватой бумаге, вложенной в один из пакетов,
было написано:
«От шведской экспедиции. Восточная группа. Если
можете найти посадочную площадку для самолетов с
лыжами (минимум 250 метров), разложите красные
парашюты против ветра в форме буквы
Площадка, вполне подходившая для посадки неболь-
шого самолета, была уже найдена не далее чем в
150 метрах от палатки. Но как дать знать об этом швед-
ской экспедиции, если вот уже три дня, как радиосвязь
с «Читта ди Милано» разладилась?!
Радио было нашим спасением, но и величайшей му-
кой. Всякий раз, когда нам не отвечали, у нас порти-
лось настроение; если же молчание затягивалось, мы
впадали в уныние. В палатке воцарялось тягостное
молчание, потом начинались критика, выпады, обвине-
ния. У нас сложилось полное впечатление, что на «Чит-
та ди Милано», несмотря на наши настояния, еще недо-
статочно отдают себе отчет в том, как важно слушать
наши вызовы, наши просьбы, наши советы.
Особенно наши советы. Во мне снова проснулся че-
ловек действия. Мне не нравилось, как ведутся спаса-
тельные работы. «Читта ди Милано» терял золотое вре-
мя, не пользовался исключительно хорошей погодой, не
делал всего того, что, по-моему, можно было сделать,
чтобы положить конец этой трагической истории и спа-
сти всех потерпевших катастрофу. Я дошел до того, что
за час до прибытия летчиков готов был сказать своим
товарищам: нечего нам больше рассчитывать на спаса-
телей; давайте дождемся подходящего момента и попы-
таемся выбраться отсюда сами.
192
Утром 23 июня удалось передать на «Читта ди Ми-
лано» часть радиограммы, в которой я подытожил по-
ложение дел, после чего радио опять умолкло, снова
началось томительное ожидание.
И вот наступил вечер 24 июня. В 20 часов 55 минут,
в это время мы обычно устанавливали связь с «Читта
ди Милано», никаких сообщений не поступило. Мы мол-
ча принялись за ужин. Внезапно все вздрогнули: до на-
шего слуха донесся тихий гул.
Вильери и Бьяджи выскочили из палатки, прислуша-
лись: гул усилился, звук доносился все отчетливее — та-
кой знакомый всем нам ритмичный стрекот.
— Самолеты!
Мы были вне себя от возбуждения. За нами летели
шведы.
Волоча больную ногу, выполз из палатки и я, а вслед
за мной Чечони. Теперь ровный гул моторов доходил
совершенно ясно. Я озирался, всматривался в голубое
небо, надеясь увидеть самолеты, но мешали торчавшие
вокруг торосы. Вильери, Бьяджи, Бегоунек взобрались
все вместе на высокую глыбу льда и вглядывались в го-
ризонт.
— Вон они!
К нам шли два самолета. Ровный рокот моторов ста-
новился все громче. Я велел подать дымовой сигнал.
Поднялся столб густого черного дыма. Оба самолета
сделали вираж. Они нас заметили. Я послал Вильери и
Бьяджи разложить сигналы посадки, они побежали, а
в это время самолеты стали кружить над нами. Один
из них, гидросамолет, держался повыше и делал боль-
шие круги; второй постепенно снижался, примериваясь
к посадочной площадке.
Я не сводил с него глаз. Вот он летит над площад-
кой, снижается, касается льда, исчезает за торосами и
вдруг опять взмывает вверх. Может быть, ему трудно
сесть? Потом, я сообразил: летчик хотел установить со-
стояние посадочной площадки. Он сделал еще один
круг, потом еще один и снова пошел на снижение.
Я следил за его манипуляциями затаив дыхание. Вот
он летит почти касаясь льда. Приземлился. Останавли-
вается. Видно было медленное вращение пропеллера,
слышался замедлявшийся стук мотора. Прошло не-
сколько минут. Затем Бегоунек сообщил мне, что к нам
направляются Вильери, Бьяджи и какой-то иностранец.
7 У. Нобиле
193
Я с нетерпением ждал их прихода и одновременно
подгонял Чечони, чтобы он скорее заканчивал свои при-
готовления к отлету. Наконец они подошли. У иност-
ранца, одетого в форму летчика, была приятная внеш-
ность: грубоватое, но открытое лицо, светло-голубые
глаза. Я слышал, как Вильери сказал ему по-английски:
— Вот генерал.
Иностранец почтительно откозырял и представился:
— Лейтенант Лундборг.
В ответ я поблагодарил его от нас всех, но слов мне
показалось мало: я попросил меня поддержать и обиял
его, после чего снова лег.
Лундборг начал с того, что сказал:
— Генерал, я прибыл за всеми вами. Посадочная
площадка отличная. В течение ночи я переправлю всех.
Вы должны лететь первым.
— Это невозможно,— ответил я. И, показав ему на
Чечони, добавил:
— Сначала возьмите его. Я так решил.
Лундборг возразил:
— Нет, мне приказано доставить первым вас, пото-
му что вы должны дать указания относительно поисков
остальных участников экспедиции.
Действительно, дня за два или за три до этого ко-
мандование «Читта ди Милано» запросило у меня ин-
струкции для розыска пропавшего дирижабля, но я не
смог их дать из-за плохой радиосвязи. Я решил, что
слова Лундборга, видимо, связаны с этим запросом и
что летчики хотят воспользоваться для этой цели исклю-
чительно благоприятными атмосферными условиями. Тем
не менее, хоть я и был убежден, что принесу больше
пользы товарищам, находясь на судне «Читта ди Мила-
но», нежели на льдине, мысль о том, чтобы вернуться на
землю первым, была для меня неприемлемой. И я твер-
до стоял на своем:
— Прошу вас, возьмите сначала его. Так я решил!
Лундборг возражал:
— Генерал, не настаивайте! Мы переправим вас на
нашу воздушную базу, неподалеку отсюда, так что я
смогу скоро вернуться за остальными.
Поскольку я продолжал настаивать на том, чтобы он
взял Чечони, он резко оборвал меня, сказав:
— Нет, сейчас я не могу его взять. Он слишком груз-
ный. Мне пришлось бы оставить здесь своего товарища,
194
а этого я сделать не вправе. Попозже я вернусь один и
тогда смогу взять вашего Чечони. К тому же, пока мы
его дотащим до самолета, пройдет много времени, а мед-
лить нельзя. Прошу вас, идемте! В течение нескольких
часов я переправлю всех. Поторопитесь, пожалуйста!
И он указал мне на самолет со все еще вращавшим-
ся пропеллером.
— Прошу вас, не задерживайтесь! — заключил он.
Я обратился к товарищам. Вильери и Бегоунек ста-
ли уговаривать меня лететь. Бьяджи сказал:
— Лучше, если вы полетите первым. Нам будет спо-
койнее.
Чечони добавил:
— Летите вы! Что бы ни случилось, по крайней мере
будет кому позаботиться о наших семьях.
Я потащился в палатку, чтобы спросить мнение
Трояни.
— Так будет лучше. Летите вы!
Тогда я решился.
Мне это было нелегко. Гораздо больше мужества
требовалось для того, чтобы лететь, чем для того, что-
бы остаться. Но в конце концов я все же убедил себя,
что согласиться с Лундборгом, утверждавшим, что ме-
ня ждут в связи с поисками двух других групп, — мой
прямой долг. Я не мог отказаться. Я должен был
лететь.
Жизнь подтвердила, что это решение оказалось для
моих товарищей спасительным.
— Оставьте здесь все, что можно. Чем меньше вес,
тем лучше,— сказал Лупдборг.
Я стянул с себя толстый свитер, снял вязаный шлем,
оставшись с непокрытой головой, снял также тяжелые
оленьи сапоги. Что захватить с собой? Ничего, кроме
фотографии Марии. Может, взять две тетради с черно-
выми записями радиоприемов и передач? Да, тетрадки
надо прихватить.
Я обнял трех товарищей, стоявших около палатки.
Потом Вильери и Бьяджи взяли меня, один — за руки,
другой — за ноги. До самолета было не больше 150 мет-
ров, но тащить меня по ледяным глыбам пака было
так тяжело, что им то и дело приходилось останавли-
ваться. Под конец выбежал навстречу товарищ Лунд-
7*
195
борга — Шиберг и меня погрузили в кабину. 51 дал
последние наставления Вильери и сказал ему.
— На оставшиеся часы возьмите командование ла-
герем на себя.
Самолет развернулся (Вильери и Бьяджи помогали)
и встал против ветра. Мотор увеличил число оборотов,
и лыжи заскользили по снегу. Я сидел позади Шиберга.
Почувствовал: оторвались, взлетаем. Я выглянул: под
нами простирался пак, жуткая дрейфующая льдина, на
которую мы упали месяц назад. Я пытался разглядеть
палатку, но вначале не смог, мне показал ее Шиберг.
Ничтожно малое пятнышко, клочок грязной ткани, с
трудом различимый среди белизны льдов. У меня сжа-
лось сердце, когда я подумал, что товарищи мои еще
там, на этом небольшом куске льда, затерянном среди
многих ему подобных. Единственным признаком жизни
были белые и красные флажки, нанизанные фестоном на
радиоантенну.
Я задумался и долго смотрел вниз. Ночной холод
пронизывал до костей. Резкий ветер, обдувавший мое за-
росшее грязное лицо, создавал ощущение омовения.
Живо вспомнилась катастрофа, последние тревожные
часы полета. Сколько за эти тридцать дней пережито
событий, неописуемых мук! Но эпопея подходила к
концу. Скоро шестеро обитателей красной палатки
один за другим снова приобщатся к цивилизованному
миру.
Мы приближались к острову Фойн, нашему маяку
в этой страшной ледовой пустыне. Я обернулся, чтобы
рассмотреть его получше: холмистый массив, покрытый
снегом. В одном углу — небольшое зеркало чистой во-
ды. Шиберг показал мне на карте:
— Здесь, в южной части острова, на пространстве в
несколько миль мы обнаружили следы людей, а даль-
ше — многочисленные следы медведей.
Мои мысли обратились к трем товарищам, покинув-
шим нас 30 мая.
Стало холодно. Шиберг заботливо уложил меня на
пол кабины, укрыл. Я попросил его показать мне на кар-
те, где мы приземлимся, и, крепко прижав к себе Ти-
тану, чтобы она не запуталась в тросах управления, стал
ждать конца этого фантастического перелета. Не прошло
и часа, как мотор сбавил скорость. Пошли на снижение.
Толчок—и лыжи зашуршали по снегу: мы приземлились.
196
Я выглянул: место было пустынное, заснеженное.
К нам направлялись двое или трое в форме иностран-
ных летчиков. Они радостно приветствовали меня, по-
могли спуститься и потом на руках тащили чуть не пол-
километра до берега моря, где стояли на приколе два
гидроплана.
По мере того как мы приближались к берегу, слой
снега становился все тоньше, пока наконец не обнару-
жилась галька; меж камней там и сям валялись желто-
ватые щепки, выброшенные прибоем.
На берегу нас дожидались еще два или три молодых
летчика; лагерь был разбит прямо под открытым небом.
Один из них разогревал на маленькой горелке еду. Не-
подалеку на земле лежали спальные мешки. Посередине
весело трещал костер.
Меня уложили; заметив, что я озяб, повязали на шею
шарф и осторожно, стараясь не дотрагиваться до ран,
втиснули в спальный мешок. Все до одного проявляли
величайшую заботливость: меня накормили, напоили,
кто-то даже угостил сигаретой. После семилетнего пере-
рыва я закурил.
Странная передо мной открывалась картина. Мне
казалось, я вижу сон: вокруг меня ходили и улыбались
высокие голубоглазые люди, смутно напоминавшие ка-
ких-то мифологических героев.
Начальник, его звали Торнберг, сказал:
— Я счастлив, что вы здесь. Это было необходимо.
Мы столкнулись с большими трудностями. С вами дело
пойдет на лад. Мы сможем продолжить поиски группы
Мариано и начать разыскивать тех, что улетели на ди-
рижабле. Ваше присутствие облегчит нашу задачу:
«Читта ди Милано» скоро прибудет в Виргобей; через
несколько часов сюда придет «Квест». Вместе с капита-
ном мы решим, что делать дальше.
Я слушал его довольно рассеянно: мои мысли были
с пятерыми, оставшимися в палатке. Они ждали воз-
вращения Лундборга.
— When do you go? 1 — спросил я его.
— Скоро,— ответил Лундборг, и его обожженное
солнцем лицо озарилось улыбкой. Он встал и сказал:
— Я пошел.
1 «Когда вы полетите?» (англ.)
197
Я смотрел, как он удалялся вместе с другими, и мыс-
ленно посылал ему свои наилучшие пожелания.
Торнберг, Кристелль и другие, сказав мне: «Спокой-
ной ночи!», залезли в свои меховые спальные мешки и
заснули. Небольшой костер из желтоватых поленьев
продолжал гореть.
Но мне не спалось. Я был взбудоражен. Чем даль-
ше, тем больше я нервничал, нетерпеливо поглядывал то
на часы, то на шведов и удивлялся, как они могут спо-
койно спать.
В царившей вокруг глубочайшей тишине я отчетливо
слышал их ровное дыхание и аккомпанемент — плеск
воды около гидропланов.
Вдруг начался переполох, кто-то вскрикнул; заго-
релся спальный мешок, слишком близко придвинутый
к огню. Когда небольшой пожар был ликвидирован,
снова воцарилась тишина.
А тревога моя все росла. И вдруг — я даже вздрог-
нул — до моего слуха донесся гул мотора. Я разбудил
Кристелля, он высунул голову из мешка, сел. В небе
появился гидросамолет, сопровождавший Лундборга.
Кристелль взглянул на него, невозмутимо произнес:
— «Фоккер» капотировал,— и как ни в чем не бы-
вало снова улегся.
Для меня это было страшным ударом. Значит, я ото-
рван от своих. Сколько им придется еще сидеть
там, неизвестно. И Лундборг тоже в плену. Невыра-
зимая тоска схватила меня за сердце. Потом я взял
себя в руки. Нельзя терять ни минуты. Необходимо
изучить ситуацию и принять решение сейчас же. Дейст-
вовать.
Я обратился к Торнбергу, пододвинувшемуся побли-
же ко мне. Его мягкий, задумчивый взгляд внушал мне
глубокую симпатию.
— Что можно предпринять еще? Есть ли у шведской
экспедиции другие самолеты на лыжах, которые могли
бы туда слетать?
Нет. Однако имелся финский одномоторный самолет.
Только его надо было привести в порядок. Но лучше
всего было бы попросить, чтобы прислали из Италии три
небольших самолета туристского типа. Подошел бы и
английский «Мот». В заключение Торнберг заверил ме-
ня, что шведское правительство со своей стороны сделает
все, что в его силах.
198
Потом я сказал Торнбергу, что моим товарищам надо
кое-что послать — у них, например, кончается пеммикан.
Торнберг обещал доставить в тот же вечер.
После этого, не желая терять драгоценное время, я
попросил переправить меня на борт «Читта ди Милано».
Один из гидросамолетов был наготове, и мы тотчас же
вылетели — Торнберг, Кристелль и я — в Виргобей, где
стояло на приколе итальянское базисное судно «Читта
ди Милано».
В ВИРГОБЕЕ
Из всего, что было по прибытии в Виргобей, мне за-
помнился лишь довольно печальный вид сероватых, ме-
стами покрытых снегом гор, обступивших полукругом
небольшую бухту, с которой связано воспоминание об
экспедиции Андре \ и забитая матросами верхняя па-
луба «Читта ди Милано».
За нами пришла моторная лодка. Меня перенесли
в нее на руках и отвезли на судно. Команда встретила
меня громкими «ура!». Сердце мое сжимала смертная
печаль, даже этот горячий прием не смог ее умерить.
Мне запомнилось лицо одного из офицеров: он смот-
рел на меня глазами, полными слез, а журналист Апон-
тэ насильно поцеловал мне руку.
Меня отнесли в каюту. Я мельком, впервые за по-
следние тридцать четыре дня, увидел себя в зеркале:
лицо было страшное, неузнаваемое, заросло длинной се-
доватой щетиной. Только тогда я увидел, что одет в во-
нючее отрепье, заметил, что кожа посерела, почувство-
вал тошнотворный запах своей одежды, всю эту грязь,
скопившуюся за тридцать суток, которые я пролежал
на льду.
Помывшись, я тотчас вызвал к себе Торнберга, Кри-
стелля и командира корабля. Мы приняли решение: те-
леграфировать в Рим просьбу прислать небольшие са-
молеты, оснащенные лыжами, а пока приладить лыжи к
1 Андре, Соломон Август (1854—1897)—шведский инженер,
применивший воздушный шар для исследований в Арктике. В 1897
году вместе с двумя спутниками вылетел со Шпицбергена, наме-
реваясь достигнуть Северного полюса; экспедиция погибла.—
Прим, ред.
199
финскому одномоторному самолету. Я напомнил Торн-
бергу о его обещании незамедлительно выслать в лагерь
гидросамолет — доставить пеммикан и другие предметы
первой необходимости.
Три дня спустя, 29 июня, Лундборг радировал мне
из красной палатки: «За вчерашний и сегодняшний день
некоторые участки лагеря пришли в очень скверное со-
стояние. Вода, скопившаяся под снегом, ухудшит состоя-
ние льда еще более. Лишь в одной части лагеря лед по-
прежнему плотный, но погода теплая, и я не знаю,
сколько времени он еще будет пригоден для посадки.
Хочу спросить вас, господин генерал, нельзя ли нам
тронуться в путь в направлении Большого острова и не
сможет ли кто-либо из летчиков сбросить нам продо-
вольствие, чтобы мы продержались до прихода ледо-
кола. Таков мой вопрос к вам, господин генерал. От-
ветьте мне — если не сегодня, то самое позднее завтра.
Вы, наверное, можете помочь нам советом, подсказать,
как нам лучше поступить».
Меня глубоко тронуло, что шведский летчик, иностра-
нец, обращал этот душераздирающий крик о помощи
именно ко мне, возлагал ответственность за столь серь-
езное решение на меня. Я понимал его нетерпение. Он
переживал такой же кризис, какой мои товарищи пере-
жили в первые дни после катастрофы. В самом тоне его
послания слышалась тревога, отчаяние и в то же время
неудержимое желание, настоятельная потребность дей-
ствовать.
В своем ответе я отговаривал его от всякой попытки
пешего похода и сообщал, что скоро на льдине призем-
лится самолет.
КАК ОБЕЗГЛАВИЛИ БЬЯДЖИ.
ПОЧЕМУ «ЧИТТА ДИ МИЛАНО» НЕ СЛЫШАЛ НАШИХ SOS
Покидая льдину, я оставил на себе лишь самую не-
обходимую одежду, но зато прихватил обе тетради, в
которые записывались все получаемые и отправляемые
радиограммы. Эти тетради хранили яркие свидетельства
тревог и волнений, пережитых нами на льду, они ясно
показывали, как тяжело нам было чувствовать себя от-
резанными от мира. Я захватил эти тетради с собой,
так как хотел быть уверенным, что они не затеряются.
200
Вполне естественно, что, как только я прибыл на
борт «Читта ди Милано», первейшей моей заботой было
добиться улучшения радиосвязи. Абсолютно необходимо
было сделать так, чтобы недостатки, которые я заметил
и на которые безуспешно указывал, больше не повторя-
лись. я слишком хорошо знал, что значит для горстки
людей, очутившихся на полоске дрейфующего льда, звать
и не получать ответа, чтобы мириться с подобным по-
ложением.
Я пригласил в свою каюту капитана судна Романью
и в самых мирных выражениях указал ему на то, что
радисты «Читта ди Милано» обязаны с неотрывным вни-
манием следить за передачами красной палатки; только
при этом условии они смогут услышать сообщения моих
товарищей и знать их нужды. Слушать надо по многу
раз в день.
Мое замечание пришлось явно не по вкусу. В ответе
Романьи прозвучала полная уверенность в том, что ра-
диослужба на его судне поставлена наилучшим образом.
Он даже удивился, что кто-то может думать иначе.
Тогда мне пришлось свои претензии конкретизировать:
— Почему же вы нас не слышали в течение первых
двенадцати дней после катастрофы, когда мы радиро-
вали вам непрерывно, часами, рискуя разрядить акку-
муляторы? Почему вы не услышали наш призыв о по-
мощи, а русские с гораздо более далекого расстояния,
из Архангельска, засекли?
Романья возразил:
— Но, по логике вещей, господин генерал, мы имели
полное право считать и мы действительно сочли, что вы
лишены возможности пользоваться радио, а потому по-
лагали бесполезным вас слушать.
Я был ошарашен.
— Сами посудите, господин генерал: в последний раз
мы имели связь с «Италией» 25 мая в 10 часов 30 минут.
Потом вы внезапно умолкли. Мы стали размышлять:
можно ли объяснить ваше молчание неисправностью пе-
редатчика? Нет, такое предположение маловероятно,
поскольку на борту есть запасной радиопередатчик.
Стало быть, причина не в повреждении радиоаппарату-
ры. Тогда чем же объяснить, что вам не удалось пере-
дать даже сигнал бедствия? Дело ясное: вышел из строя
радист. Так мы пришли к логическому выводу о том, что
Бьяджи умер.
201
— Каким же образом это могло произойти?!
Недоумение мое возрастало. Все-таки любопытно,
как они себе представляли безвременную кончину Бьяд-
жи. Я весь обратился в слух.
— А вот как. Мы, господин генерал, решили, что
Бьяджи выглянул из окна радиорубки, в этот момент
оторвавшаяся вертушка угодила ему в голову и — на-
смерть L
Этот разговор, приведенный мною слово в слово, про-
изошел, как я уже говорил, в день моего прибытия на
судно, однако тема была настолько животрепещущей,
что мы волей-неволей возвращались к ней во все по-
следующие дни. И всякий раз капитан «Читта ди Ми-
лано» повторял:
— По логике вещей, господин генерал, мы не могли
думать иначе.
Уверенность в гибели Бьяджи укоренилась в созна-
нии Романьи так прочно, что ее не мог поколебать даже
эпизод, происшедший вечером 29 мая.
Эпизод этот настолько показателен, что необходимо
привести его в точности так, как его не раз описывал
мне радист Педретти и подтверждали другие свидетели.
Вечером 29 мая в 16 часов 55 минут или в 18 часов
55 минут Педретти дежурил в радиорубке судна «Читта
ди Милано». Рядом с ним находился старший радист
Баккарани. Вдруг Педретти встрепенулся: он поймал
слово «Италия», а немного погодя слова: «Отвечайте
через Идо, 32, К».
То были начало и конец радиосообщения, которое
Бьяджи передавал в первые дни после падения на лед.
«Идо» было условным обозначением римской радиостан-
ции Сан-Паоло, которую мы, как известно, слышали
всегда вполне прилично. Потому-то мы и решили про-
сить «Читта ди Милано» отвечать нам через римскую
радиостанцию на волне 32 метра: «Отвечайте через Идо,
32». «К» на радиоязыке значит «Перехожу на прием.
Отвечайте».
Педретти подскочил на месте, схватил Баккарани за
руку и воскликнул: «Радирует «Италия!»—«Да нет же,—
решительно возразил Баккарани,— быть этого не может.
Это, наверное, Могадишо».
1	Романья неоднократно повторял это несусветное объяснение
перед следственной комиссией.
202
Радиостанция в Могадишо, на Бенадире, действитель-
но имела обыкновение ежедневно связываться с рим-
ской Сан-Паоло.
Уверенность в том, что мы не в состоянии устано-
вить радиосвязь, была так глубока, что за ниточку на-
дежды, которую подали эти несколько услышанных
слов, никто не ухватился. Предположение, что это мог-
ли быть мы, было отвергнуто без малейшего колебания:
оно показалось столь нелепым, что радировать в Мо-
гадишо и проверить, действительно ли оттуда вызы-
вали в этот момент Сан-Паоло, никому не пришло в
голову. Всякий другой за эту нить надежды ухватил-
ся бы и не бросил, пока не произвел бы доскональ-
ную проверку. Но на «Читта ди Милано» не возникло
ни тени сомнения. Это были не мы. Ведь Бьяджи
умер!	1
А в памятный вечер 29 мая в красной палатке шел
спор, должны ли Мальмгрен, Мариано и Цаппи уходить
или не должны. Цаппи рьяно настаивал на уходе, он
был уверен, что связаться по радио с «Читта ди Милано»
нам никогда не удастся.
Если бы в тот вечер Романья передал сообщение та-
кого содержания: «Сегодня вечером мы расслышали
часть вашего SOS. Завтра в такое-то время мы прило-
жим все усилия, чтобы связаться с вами. Будьте вни-
мательны», в красной палатке прекратились бы всякие
разговоры об уходе, все потерпевшие катастрофу оста-
лись бы вместе, Мальмгрен бы не умер, Мариано не по-
терял бы ногу и ни Бальбо, ни другому фашистскому
иерарху не удалось бы внести раскол в нашу группу
девяти и натравить двух из нас на остальных.
ВСТРЕЧА С РИСЕР-ЛАРСЕНОМ
2	июля на судне «Браганца», возвращавшемся с
Нордкапа в Виргобей, прибыл мой старый товарищ по
экспедиции «Норге» Рисер-Ларсен и с ним Лютцов-
Хольм. Они получили из Норвегии приказ прервать по-
леты вдоль побережья Северо-Восточной Земли, где они
разыскивали группу Мариано, отправиться в Кингсбей
и там сесть на «Хобби», судно, которое направлялось на
поиски Амундсена, вдоль западного побережья Сваль-
барда.
203
Мы расстались с Рисер-Ларсеном в июле 1926 года
в Сиэтле после экспедиции на «Норге». С тех пор, если не
считать мимолетной — холодной и формальной — встречи
в Осло во время подготовки экспедиции на «Италии», мы
больше не виделись. Ссора с Амундсеном духовно нас
отдалила; меня это очень огорчало, я был искренне при-
вязан ко всем своим норвежским товарищам по переле-
ту из Рима в Теллер, а к Рисер-Ларсену, с которым по-
знакомился еще до экспедиции, в 1924 году, особенно.
Что касается меня, то, когда радио принесло на дрей-
фующую льдину известие, что мой старый дорогой то-
варищ по «Норге» ринулся нам на помощь, острота дав-
нишнего неприятного конфликта уже сгладилась. С ка-
ким глубоким волнением следил я из красной палатки
за его смелыми попытками добраться до нас!
Встреча с Рисер-Ларсеном — один из самых памят-
ных эпизодов моей жизни на судне «Читта ди Милано».
Я лежал с температурой. Все мои мысли были обращены
к товарищам — к тем, в палатке, и к пропавшим без ве-
сти, как вдруг дверь каюты распахнулась, знакомый
голос произнес:
— How do you do, my dear Nobile? 1 — и великан-
летчик стиснул меня в своих объятиях.
Я обнял его, сказав:
— Дорогой, дорогой мой Рисер-Ларсен! — И не вы-
держал — прослезился. Не сдержался и мой старый
друг. Я впервые видел, как он плачет. Мне хотелось так
много сказать ему тогда, но я не смог. Хотелось выра-
зить ему свою признательность, сказать, какие глубокие
чувства связывали меня с ним и с другими товарищами
по «Норге», объяснить, как я был удручен происшедши-
ми между нами недоразумениями, как тяжело пережи-
вал то, что сказал обо мне Амундсен, и с каким сожа-
лением, вынужденно защищался; мне хотелось выразить
ему свою благодарность за рыцарский поступок, кото-
рым Амундсен и он зачеркнули мелочи прошлого. Все
это я хотел сказать ему. Это хотели сказать ему мои
мокрые от слез глаза.
Несколько минут спустя в каюту вошел Лютцов-
Хольм. Мне очень хотелось лично познакомиться с
этим замечательным летчиком; по радио я следил за
всеми перипетиями его смелых полетов. На прощание я
1 «Как ваши дела, мой дорогой Нобиле?» (англ.)
204
предложил норвежцам выпить, чтобы снова услышать,
как они скажут мне:
«Сколь!» 1— слово, которое я так хорошо запомнил
когда-то.
На следующий день после моего прибытия на «Чит-
та ди Милано», 24 июня, я поспешил запросить через по-
сланника Италии в Осло сведения о «Красине». Как раз
накануне советский ледокол вышел из Бергена. Я связался
по радио с начальником экспедиции профессором Самой-
ловичем, которого Советское правительство уполномочи-
ло установить со мной контакт, и спросил, за сколько
дней он предполагает дойти до дрейфующей льдины с
красной палаткой. 30 июня Самойлович мне ответил:
«Невозможно указать точно, не зная условий льда.
Прошу сообщить, насколько там тяжел лед. Прошел
Фореланд. Скорость двенадцать узлов».
Я сообщил требуемые данные: в районе местонахож-
дения палатки лед обычно достигал двухметровой тол-
щины. 1 июля «Красин», прорубая себе путь во льдах,
двигался со скоростью от 4 до 5 узлов в час, русские
увидели Нордкап и группу Семи Островов. Здесь воз-
никли первые серьезные трудности.
В намерения Самойловича входило пройти между
островами и мысом, но 2 июля плотный заслон льда
вынудил ледокол вернуться назад и попытаться обойти
с севера Росс — самый северный остров этой группы.
Льды здесь были не так непроходимы, и «Красину»,
хоть и медленно, но удалось их преодолеть. Однако на
следующий день, 3 июля, он застрял. Обнаружив, что
при неоднократных попытках пробиться была сломана
лопасть гребного винта левой машины и поврежден ме-
ханизм рулевого управления, «Красин» остановился.
Тем временем капитан Торнберг не мешкал. Он
поразительно быстро получил из Швеции небольшой,
оснащенный лыжами самолет «Мот» и подготовил его
к полету.
Чтобы выяснить состояние посадочной площадки, во
второй половине дня 5 июля два шведских гидросамоле-
та пролетели над красной палаткой, заодно сбросив за-
пас продовольствия и кое-какие вещи. В 2 часа ночи
6 июля Торнберг и Кристелль на самолете «Ганза» по-
вели за собой к красной палатке «Мот», пилотируемый
1 «Ваше здоровье!» (норе.)
205
Шибергом. Шиберг без труда приземлился и вывез
Лундборга.
Все ожидали, что шведский летчик вскорости вернет-
ся на льдину и захватит остальных, но вышло иначе.
Обитатели «Читта ди Милано», разумеется, восприняли
это очень болезненно и осыпали шведов упреками.
Много лет спустя Кристелль рассказал мне, как было
дело. Торнберг распорядился, чтобы Шиберг перебро-
сил Лундборга на материк, неподалеку от острова Эс-
марка, где был устроен склад горючего, откуда они оба
по очереди должны были слетать и переправить одного
за другим всех членов экипажа «Италии». Однако при-
каз этот выполнен не был: Лундборг заявил, что не
может лететь один, а Шиберг отпросился у Торнберга,
ссылаясь на усталость и на то, что мотор «Мота» не вну-
шал ему полного доверия.
В тот же день, 6 июля, Торнберг вместе с Лундбор-
гом приехали на «Читта ди Милано» поговорить со мной.
Я горячо настаивал на том, чтобы он рискнул органи-
зовать еще несколько посадок и вывез пятерых италь-
янцев со льдины.
Торнберг слушал и, видимо, обдумывал мои слова.
Наконец, должно быть убедившись в моей правоте, он
спокойно сказал: «Хорошо. Будем приземляться еще».
И поскольку «Мот» был в аварийном состоянии, обе-
щал немедленно затребовать в Швеции небольшой не-
мецкий самолет «Клемм-Даймлер», тоже оснащенный
лыжами. Он сдержал слово. 12 июля этот самолет сел
на лед в Бухте Мурчисона, готовый лететь на дрейфую-
щую льдину спасать людей, оставшихся в красной па-
латке. К счастью, надобность в этом уже отпала.
Вынужденная задержка «Красина» во льдах север-
нее группы Семи Островов и прекращение шведами по-
пыток спасти пятерых оставшихся на льдине итальян-
цев, ввергли обитателей «Читта ди Милано» в крайний
пессимизм, столь же не обоснованный, сколь не обосно-
ван был в предыдущие дни их безудержный оптимизм.
Вот почему именно тогда, 6 июля, командир корабля
Романья пришел ко мне с сообщением, что «командова-
ние морского флота, видимо, отдаст приказ Вильери и
его товарищам тронуться пешком к побережью, бросив
Чечони». Я запротестовал:
— Вы этого не сделаете! Вас Осудит весь цивилизо-
ванный мир.
206
Слава богу, этот рйзговор болЬШе не возобновлялся.
Мысль о том, чтобы приказать Вильери, Бьяджи, Бе-
гоунеку и Трояни бросить Чечони и отправиться в путь,
свидетельствовала о том, как велико было уныние, ко-
торое, как я уже говорил, охватило итальянцев на «Чит-
та ди Милано» в результате последних событий.
Признаться, был момент, когда казалось, что сама
судьба ожесточилась против всех тех, кто пытался ока-
зать помощь жертвам катастрофы. Амундсен и
Гильбо пропали. Русский летчик Бабушкин, вы’летевший
с «Малыгина» в рекогносцировочный полет, не вернулся.
О Мариано, Цаппи и Мальмгрене — никаких вестей.
«Красин» зажат льдами близ Нордкапа. О капитане
альпийских стрелков Сора, который 18 июня смело ри-
нулся по направлению к острову Фойн, ни слуху ни
духу. И без того трагическое положение все более
осложнялось.
Но в то время как на борту «Читта ди Милано» по-
теряли всякую надежду на то, что «Красин» еще сможет
двигаться вперед (особенно мрачно был настроен ко-
мандир Романья, твердивший: «Да что он может сде-
лать! Скоро он израсходует уголь, должен будет вер-
нуться за новым запасом и встать на ремонт»), я не от-
чаивался. Советские люди так легко не сдаются.
Вечером 6 июля я радировал Самойловичу: «Прошу
сообщить, продвигаетесь ли вы вперед или нет». На сле-
дующее утро я снова запрашивал: «Буду вам очень
благодарен, если вы уведомите меня, каковы ваши пла-
ны и главное, сможете ли вы достичь палатки».
7 июля в 17 часов 15 минут Самойлович мне ответил:
«Наш трехмоторный самолет «Юнкере» в настоящий
момент уже на льду. Сегодня ночью Чухновский поле-
тит искать резервную воздушную базу на побережье.
Затем будет предпринят второй полет для выяснения
ледовых условий дальнейшего похода «Красина» и для
ориентирования места группы Вильери. «Красин» будет
ждать результатов этих рекогносцировочных полетов и
по возможности продвигаться вперед. Прошу сообщить
планы других экспедиций».
Радиограмму принес мне в каюту сам командир
Романья. Я продиктовал ответ:
«Возлагаем все наши надежды на «Красина». Поэто-
му просим вас сделать все возможное, чтобы как можно
скорее добраться до палатки».
207
РАЗВЯЗКА ТРАГЕДИИ
Утром 11 июля палатка находилась на широте 80
градусов 29 минут и долготе 28 градусов 27 минут. За
последние дни ее отнесло еще на 15 миль от берега.
Таким образом, факты подтвердили, какой грубой ошиб-
кой было бы заставить группу Вильери добираться пеш-
ком до материка.
Вскоре, в тот же день, поступило потрясающее изве-
стие:
«Вчера, во вторник 10 июля, самолет с «Красина»
четыре часа летал поблизости от северного побережья
Северо-Восточной Земли и на обратном пути заметил на
небольшом торосе группу из трех человек: двое размахи-
вали флагами, третий лежал. Их координаты: 80 граду-
сов 43 минуты северной широты и 25 градусов 45 минут
восточной долготы. Внезапно сгустившийся туман по-
мешал летчику обнаружить «Красина» и вынудил по-
вернуть к побережью; около мыса Платена ему удалось
сесть. Но при посадке самолет получил некоторые по-
вреждения. Пятеро людей, находившихся на борту, до-
стигли берега».
В 10 часов 50 минут 11 июля, рассказывает Самой-
лович, «Красин» поднял якорь и, невзирая на аварийное
состояние рулевого управления и сломанную лопасть
винта, на всех парах двинулся вперед. Торосистый лед
достигал почти двухметровой толщины, и ледокол дви-
гался с трудом. Условия улучшились к полуночи, когда
«Красин» миновал острова Карла XII; появились мно-
гочисленные каналы, облегчавшие проход.
На борту состояние было напряженное. Все высыпа-
ли на палубу — только машинная команда оставалась
у топок и машин — и с напряженным вниманием вгля-
дывались в горизонт. Самойлович объявил денежную
премию тому, кто первым увидит людей, замеченных
Чухновским. Но дело было не в премии, моряки горе-
ли желанием увидеть, как дело, предпринятое их ледоко-
лом, увенчается успехом. То один, то другой участник
экспедиции, указывая рукой, утверждал, что он видит
группу людей. Но при ближайшем рассмотрении тем-
ная точка оказывалась торосом или загрязненной льди-
ной.
Время от времени раздавался звук сирены. «Красин»
шел все дальше и дальше в мелкобитом льду, то под-
208
миная под себя льдины, то их расталкивая, оставляя
за собой широкую ленту темной воды.
— Человек! Человек! Вижу человека! — вдруг вскри-
чал вахтенный Брейнкопф. Он был спокойным, положи-
тельным моряком, но и на его лице от волнения появи-
лись красные пятна.
Известие вмиг облетело весь ледокол. Самойлович
посмотрел в бинокль. Впереди на большом расстоянии
виднелась фигура человека, размахивавшего руками. На
сей раз сомнения не было: это был человек. Среди все-
общего ликования в 5 часов 20 минут «Красин», издав
протяжный гудок, направился к этой черной точке.
В 6 часов 40 минут он был от нее на расстоянии 300 мет-
ров.
Теперь человек был виден ясно. Он отчаянно жести-
кулировал, делая «Красину» знак остановиться. Второй
человек лежал на льду и, по всей видимости, изо всех
сил пытался приподняться и сесть. Третьего нигде не
было видно. Вдруг стоявший на ногах поднес бинокль к
глазам и закричал:
— «Красин», welcome!1
«Красин» остановился. Спустили штормтрап. По нему
сошли Брейнкопф, секретарь экспедиции Иванов, док-
тор Средневский, а за ними — многие из команды с ве-
ревками, досками, лестницей и носилками. Моряки бро-
сились бежать по льду, но, как ни торопились, до места,
где находились те двое, до льдины размером 8 метров
на 10, добрались не скоро. Иванов, подбежавший пер-
вым, бросился к стоявшему на ногах:
— Мальмгрен? — спросил он.
Человек ответил:
— Нет, я команданте Цаппи.
— А где Мальмгрен?
Цаппи сказал что-то по-итальянски и указал рукой
вниз, под льдину.
На соседней льдине, отделенной от первой неширо-
кой полоской чистой воды, из разорванных лоскутов бре-
зента была сложена фраза: «Help Food Zappi Mariano»1 2.
Моряки тут же уложили Мариано на носилки. Цаппи
отказался от помощи, он утверждал, что еще достаточ-
но крепок.
1 «Красин», добро пожаловать!» (англ.)
2 «Помощи, пищи Цаппи Мариано» (англ.).
209
Цаппи, пишет Самойлович, был «высокий, крепкий
человек в грязном, засаленном полярном костюме, оброс-
ший густой бородой; другой... Мариано, лежал на льди-
не, на рваном одеяле. От слабости он не мог говорить,
только глаза лихорадочно блестели на худом, измож-
денном лице, обрамленном рыжеватой бородкой».
Медленно и осторожно подвигались к кораблю люди.
Это было нелегкое дело. Приходилось через воду пере-
бираться по доскам, а с тороса на торос переползать по
лестнице. Вот они подошли к борту ледокола. Носилки
с Мариано были краном подняты на палубу. Цаппи же,
цепко хватаясь за поручни, самостоятельно поднялся по
штормтрапу.
Я стоял в это время около штормтрапа, пишет Самой-
лович, «когда Цаппи кто-то сказал, что я начальник экс-
педиции, он рванулся ко мне, схватил обеими руками
мою руку и долго держал ее, глядя мне в глаза с какой-
то особой, я бы сказал животной благодарностью. Тем
временем Мариано, который лежал на носилках рядом
на палубе, обнял мою ногу левой рукой, желая хоть
таким образом выразить свою признательность».
И дальше: «Ко мне подошел один из кочегаров, пот-
ный, весь в угле, он только что вылез из кочегарки.
— А ведь спасли все-таки! — сказал он улыбаясь;
и я не удивился, когда заметил, что катившиеся слезы
проложили две светлые полоски на его щеках, запачкан-
ных угольной пылью.
Мариано под наблюдением доктора Средневского
был отнесен в лазарет. Цаппи я пригласил в кают-ком-
панию. Он шел по палубе вразвалку, неловко качаясь
на ослабевших ногах, а когда спускался вниз по трапу,
то неуклюже перебирал ими, как человек, отвыкший хо-
дить после долгой болезни.
Я усадил Цаппи в глубокое кресло... Я сел рядом с
ним, и он быстро стал рассказывать... как много лише-
ний они перенесли, что они уже тринадцать суток ничего
не ели.
Я перебил его:
— А Мальмгрен, где же Мальмгрен?
— C’etait un homme1,— сказал Цаппи.— Он умер
месяц тому назад,— прибавил он после некоторого мол-
чания.— Дайте мне есть, я очень голоден».
1 «Это был настоящий человек» (франц.).
210
Цаппи и Мариано были подобраны «Красиным»
12 июля в 7 часов на 80 градусе 30 минутах северной
широты и 26 градусах 7 минутах восточной долготы. Са-
мойлович сразу сообщил мне об этом следующей радио-
раммой:
«Команданте Цаппи и команданте Мариано на бор-
ту Красина. Мальмгрен умер месяц назад. Идем группе
Вильери. Просьба сообщить их место».
Действительно, час спустя после того, как «Красин»
взял на борт Цаппи и Мариано, он снова тронулся в
путь, к красной палатке. Около 11 часов на подступах
к острову Фойн вахтенный начальник заметил на бере-
гу двух людей, размахивавших руками. Это были капи-
тан Сора и его товарищ Ван-Донген, голландец, управ-
лявший собаками. 18 июня Сора, Ван-Донген и датчанин
Варминг на санях, запряженных девятью собаками, вы-
ехали из залива Беверли, намереваясь добраться до
острова Фойн, а оттуда — до красной палатки. Но у мы-
са Нордкап Варминг заболел и его оставили. Двое
других поехали дальше и 4 июля достигли острова.
Здесь они застряли: продовольствие кончилось, при-
шлось пристрелить и съесть почти всех собак. Впрочем,
не имея координат красной палатки, они все равно не
знали бы, в каком направлении ее искать.
Самойлович и заместитель начальника экспедиции
Орас, обсудив вопрос, надо ли останавливаться, чтобы
брать на борт этих двух людей, решили не терять вре-
мени и идти к красной палатке, а Сору и Ван-Донгена
захватить на обратном пути. Но шведы, уведомленные
«Красиным», в тот же вечер выслали на остров три гид-
росамолета, в том числе одномоторный финский, пилоти-
руемый летчиком Сарко, и перебросили Сору и Ван-
Донгена на материк. Оставшихся в живых двух собак
покинули на острове.
Как только я получил известие, что русские взяли
курс на палатку, я решил обеспечить хорошую радио-
связь и направил товарищам в красную палатку такое
послание:
«Начиная с этой минуты и вплоть до того момента,
когда вы установите контакт с «Красиным», мы будем
вас вызывать на 55-й минуте каждого часа. Как только
вы увидите ледокол, сообщите нам пеленг и данные о
разделяющем вас расстоянии, чтобы облегчить поиски
вашего местонахождения».
211
Ведь если бы «Красин», не заметив палатки, про-
шел дальше, надо было немедленно предупредить Са-
мойловича, иначе создалось бы опасное положение. Слу-
чилось так, как я предполагал. Два часа спустя крас-
ная палатка радировала: «Видим «Красина» на расстоя-
нии примерно десяти километров на юго-запад от нас».
Значит, ледокол был на неверном пути.
Передав тотчас эти данные «Красину», мы помогли
ему сориентироваться. В 20 часов советские моряки, к
своей великой радости, увидели высокий столб дыма над
большой ледовой площадкой, той самой, где приземлял-
ся Лундборг и куда была перенесена красная палатка.
Через полчаса «Красин» остановился в сотне метров
от палатки. С судна сошло несколько человек. Площад-
ка— почти правильный четырехугольник длиной около
350 и шириной 120 метров — была покрыта рыхлым сне-
гом, готовым в любую минуту растаять. Глубокие следы
пересекали ее во всех направлениях. В нескольких мес-
тах были расстелены трехцветные флаги — сигналы для
летчиков. Неподалеку от палатки стояла большая надув-
ная резиновая лодка, а дальше, метрах в сорока, вид-
нелся остов капотировавшего шведского самолета с тор-
чавшими вверх хвостом и лыжами. Фанерные крылья са-
молета пошли в ход: из них в палатке сделали настил,
чтобы теплее было спать. Между палаткой и самолетом
торчала радиомачта.
В 20 часов 45 минут Вильери, Бегоунек, Трояни, Че-
чони и Бьяджи взошли на ледокол. Последним поднялся
на борт Бьяджи; он передавал составленную Вильери
радиограмму, содержавшую среди прочего привет и луч-
шие пожелания «любимому генералу Нобиле».
Уже с борта «Красина» Вильери мне радировал:
«Примите заверения преданности и уважения. Почти-
тельный поклон».
Трояни в свою очередь добавил:
«Благодарю вас и шлю горячий привет. По-прежнему
бесконечно вам предан».
Теперь, когда «Красин» подошел к красной палат-
ке, настал удобный момент обследовать окружающий
пак. Именно там надо было искать следы воздушного
корабля, исчезнувшего в тумане утром 25 мая. Нельзя
было упускать этой возможности: ведь пак дрейфует,
212
следовательно, после ухода «Красина» снова найти ме-
сто стоянки красной палатки было бы практически не-
возможно.
Я радировал Самойловичу — попросил его сделать
остановку и поискать; пропавший дирижабль. Самойло-
вич согласился и запросил для рекогносцировки гидро-
самолеты.
Но, к сожалению, из Рима пришел приказ: итальян-
ским гидропланам вылеты прекратить. И хотя у Торн-
берга стояли наготове самолеты, которые он мог послать
на место красной палатки, Романья радировал «Краси-
ну», чтобы он немедленно доставил спасенных итальян-
цев в Кингсбей. В оправдание этого непостижимого ре-
шения на борту «Читта ди Милано» стали усиленно
распространять новую версию катастрофы: будто воз-
душный корабль сгорел дотла, а посему-де всякие поис-
ки бесполезны.
Этот вывод основывался на заявлении Цаппи. Цаппи
сказал: «Я считаю, что дирижабль погиб вместе с остав-
шимися на борту членами экипажа; помимо того, что он
наверняка упал с большой высоты, он, безусловно, сго-
рел; ведь мы же видели столб дыма».
Но ни Цаппи, ни другие мои товарищи вовсе не ви-
дели, чтобы дирижабль упал, охваченный пламенем;
мы лишь заметили дым, причем в первый момент даже
подумали: уж не сигнал ли это?
Так, выдав предположение за достоверный факт,
итальянское правительство распорядилось прекратить
розыски дирижабля и, следовательно, отказаться от вся-
кой попытки установить, что стало с шестью членами
экипажа, унесенными с оболочкой дирижабля «Италия»
утром 25 мая 1928 года, хотя в тот момент эти розыски
имели максимальные шансы на успех и условия для
летчиков были наиболее безопасными.
Я по сей день, сорок лет спустя, убежден, что, обсле-
довав район вокруг красной палатки, летчики нашли бы
обломки дирижабля «Италия». Я не думаю, что дири-
жабль сгорел в воздухе. Если же он воспламенился при
падении на лед, то содержавшиеся в нем 15—16 тысяч
кубических метров водорода вспыхнули бы мощным пла-
менем, которое на фоне серого неба, какое было в тот
день, наверняка не укрылось бы от внимания моих това-
рищей. Кроме того, тысячи метров двойной и тройной
прорезиненной ткани, из которой была сделана оболоч-
213
ка дирижабля, при сгорании дали бы огромное коли-
чество дыма, различимое куда лучше и дольше, нежели
тонкая полоса, которую заметил Бегоунек и о которой
вспоминали потом другие товарищи.
Во всяком случае, даже если допустить, что пожар
действительно произошел, выделенного им тепла (боль-
шая часть которого рассеялась бы в воздухе) было не-
достаточно, чтобы растопить лед более чем двухметро-
вой толщины. Уж металлический-то каркас с прикреп-
ленными к нему опустевшими бензобаками должен был
остаться на льду!
МАРИАНО И ЦАППИ
С борта «Красина» Цаппи радировал мне так:
«Мальмгрен, отморозив ногу и совершенно обессилев,
14 июня отказался идти дальше. К моменту, когда нас
подобрали, мы двенадцать суток ничего не ели. Состоя-
ние Мариано удовлетворительное, мое хорошее».
Подробности жуткой одиссеи, пережитой им и его
двумя товарищами, Цаппи сначала изложил журнали-
стам, находившимся на «Красине», а позднее, более чет-
ко, в рапорте, который он составил для командования
итальянского военно-морского флота. В поезде по до-
роге в Италию он дал мне его прочесть. Несколько ме-
сяцев спустя, когда Цаппи допрашивала следственная
комиссия, о которой я скажу ниже, он добавил новые
факты.
Вот вкратце его рассказ.
Покинув красную палатку, Цаппи, Мариано и Мальм-
грен направились к острову Фойн, находившемуся в то
время на расстоянии примерно десяти миль.
Группу возглавил Мариано, но вскоре он уступил
руководство Мальмгрену. Они шли без единой останов-
ки целый день. Когда они остановились на ночлег, у
Мальмгрена случился первый нервный припадок: он ме-
тался, говорил несуразные вещи, видимо не сознавал,
что делает. Его напоили горячим шоколадом, после чего
он пришел в себя и заверил, что все прошло, не о чем
беспокоиться.
Еще через несколько дней руководителем группы
стал Цаппи. Он шел первым и выбирал дорогу, придер-
живаясь указаний Мальмгрена. Лед был весь изрезан
214
трещинами и узкими каналами, через которые прихо-
дилось перепрыгивать. Один из каналов оказался очень
широким; чтобы его преодолеть, они взобрались на дрей-
фовавшую вдоль него льдину, но переплыть канал не
удавалось; многократные попытки оказались безуспеш-
ными, при этом каждый раз приходилось возвращаться
метров на 100—200 обратно и искать другой путь. Эта
беспрерывная ходьба взад-вперед по сильно изрезанно-
му льду очень их вымотала; несмотря на низкую темпе-
ратуру, им стало жарко, они даже вспотели, меховые
брюки пришлось снять. Обессилев, они останавливались
отдохнуть, но, как только чувствовали озноб или когда
одолевала сонливость, отправлялись дальше.
Надежда быстро добраться до острова отпала. После
четырех или пяти суток ходьбы они не только не прибли-
зились к нему, но отдалились. Встал вопрос, не вернуться
ли в красную палатку. Однако и она исчезла из вида,
ее не удавалось обнаружить даже с помощью бинокля.
Не слышно было и лая Титаны, как в первые два дня.
Отыскать теперь палатку было крайне трудно. Можно
было бы идти по своим же следам. Но они столько кру-
жили, столько раз возвращались. К тому же следы час-
тично замело снегом. В итоге решили все же держать
путь на остров.
Выбившись из сил, они устраивали стоянку: соору-
жали из сухого снега траншею. Это было не просто.
Надо было перевернуть чуть ли не кубический метр сне-
га. Такая работа требовала больших усилий, на которые
был способен только Цаппи; у Мальмгрена не действо-
вала контуженная рука, а у Мариано на второй день
пути от соленой воды на ладонях вздулись волдыри.
Когда траншея была готова, Мариано и Мальмгрен
бросались в нее ничком, Цаппи освобождал их от груза
и помогал натянуть меховые штаны. Перед сном Цаппи
снимал для просушки ботинки и носки, чего двое других
не делали. После сна опять-таки он, Цаппи, помогал
Мариано и Мальмгрену взвалить на себя ношу.
Поначалу казалось, что Мариано не выдержит труд-
ностей пути, но потом стало ясно, что первым рухнет
Мальмгрен, уже слегка отморозивший одну ногу. Цаппи
старался как мог ему помогать; чтобы ему было легче
идти, взял себе часть его груза. Но все было напрасно:
Мальмгрен уже не верил в возможность добраться до
земли и хотел поставить точку. «Стукните меня топором
215
по голове!» — попросил он однажды. Цаппи беспокоило
настроение Мальмгрена. Когда они останавливались на
ночевку, Цаппи прятал под себя ножи и топорик, боял-
ся, как бы Мальмгрен не потерял самообладание и не
натворил беды.
В таком состоянии они продолжали путь. Мариано
был утомлен и подавлен, но особенно плох был Мальм-
грен: становилось все очевиднее, что он долго не про-
держится. «Он обессилел,— рассказывает Цаппи.— Лицо
распухло, исказилось. Его знобило, состояние обморо-
женной ноги ухудшалось, видимо, начиналась гангрена.
Иначе чем можно было объяснить, что от нее так сквер-
но пахло... Со временем стали издавать тяжелый запах
и его брюки... Ложась спать, мы с Мариано укрывались
одеялом, а Мальмгрена укладывали, чтобы ему было
теплее, между нами «валетом», так что его ноги нахо-
дились на уровне наших голов; и тогда мы чувствовали
этот скверный запах, видимо вызванный начинавшейся
гангреной».
Так они дотянули до 12 июня. Прошло две недели
со дня их ухода из красной палатки, как раз столько,
сколько, по подсчетам Мальмгрена, требовалось для то-
го, чтобы добраться до Нордкапа, от которого они, на-
против, отдалялись.
В этот день, когда они остановились на отдых,
Мальмгрен рухнул на лед и совершенно спокойно ска-
зал своим двум товарищам, чтобы дальше они шли од-
ни. Он идти больше не мог и не хотел.
«Мы не придали особого значения его словам,— рас-
сказывает Цаппи,— тем более после того, как он не раз
просил, чтобы мы его прикончили ударом топора. В от-
вет я попросил его пройти еще несколько метров — до
ближайшей заснеженной площадки. Но он заупрямился
и отказался. Сняв башмак и показывая на отморожен-
ную ногу, он сказал:
— Вы же видите, я не могу идти, у меня отморожена
нога.
Он попросил соорудить ему траншею, положить ря-
дом несколько кусков пресного льда, засыпать снегом
с ног до головы, а голову прикрыть курткой».
Цаппи понял, что на этот раз Мальмгрен действи-
тельно решил дальше не идти.
«Спирта у меня больше не было,— рассказывает Цап-
пи.— Будь у меня спирт, я бы дал ему глотнуть )хля под-
216
нятия духа. Мы уговаривали его поесть пеммикана, но
он отказался. Он сказал, что хочет одного: умереть.
Я понял, что мы ничего не можем больше для него сде-
лать. Оставаться рядом с ним бессмысленно. Чтобы най-
ти какой-то выход из положения, я предложил Мариано:
«Сделаем так, как хочет Мальмгрен. Пойдем на засне-
женную площадку и там его подождем. Придет так при-
дет, а нет — уйдем»». Дальше Цаппи пишет так: «И тог-
да я сделал ему возле глыбы пресноводного льда тран-
шею и частично закидал его снегом. После этого он ве-
лел нам уйти. Он хотел отдать Мариано кольцо, пода-
ренное ему по случаю присуждения ученого звания док-
тора, но палец так распух, что оно не снималось. Он
просил отрезать палец, но мы отказались».
Цаппи и Мариано постояли возле Мальмгрена еще
какое-то время, потом двинулись на заснеженную пло-
щадку, сказав ему, что пробудут там сутки. Если он
передумает, он сможет к ним присоединиться.
Пройдя метров 40—50, они присмотрели место с не-
большим углублением во льду, решили тут остановить-
ся, соорудили траншею и легли.
Прошло часов двадцать. Цаппи встал и пошел взгля-
нуть на Мальмгрена. Тот вылез из своего укрытия и сто-
ял, прислонившись к торосу. При виде Цаппи он крик-
нул: «Что вы тут делаете?» Цаппи ответил: «Отдыха-
ем». Мальмгрен добавил: «Уходите!»
Цаппи комментирует это так: «Откровенно говоря,
когда я увидел, что Мальмгрен вылез из укрытия, меня
охватило не только чувство жалости, но и опасение, что
сейчас все начнется сызнова, что мы опять объединим-
ся и опять будем вынуждены говорить о том, чтобы
расстаться. Я подумал: лучше бы мы его не видели,
пусть бы он окончательно смирился со своей участью.
Когда Мальмгрен скрылся за торосом, я снова улегся
в траншею с мыслью, что лучше к нему не ходить, так
же как ему лучше не ходить к нам. Ведь вся история
повторится снова, а выдержать это еще раз было выше
наших сил».
Цаппи и Мариано пролежали так еще четыре или
пять часов, потом начали готовиться в путь.
Перед уходом Цаппи задал себе вопрос — должен ли
он сходить посмотреть, что стало с Мальмгреном. За-
чем? Очень может быть, что он утопился в полынье.
Что он был полон решимости покончить с собой, было
217
очевидно. «Когда он кричал нам: «Уходите!», когда уго-
варивал попытаться дойти до твердой земли,— пишет
Цаппи,— в его словах мне все время слышалось другое:
„Оставьте меня одного!"» Цаппи и Мариано снова тро-
нулись в путь, но им не стало легче. Мариано тоже ос-
тался без сил и находился в удрученном состоянии. Цап-
пи его подбадривал, говоря: «Мы должны постараться
дойти до земли. Там отыщем птичьи яйца, тогда будет
совсем другое дело».
Через два или три дня у Мариано стало плохо с гла-
зами— началась снежная слепота, и им пришлось оста-
новиться. Они соорудили очень удобную траншею, в ко-
торой провели двое суток, укрывшись с головой одеялом,
так что ни холод, ни сырость не проникали.
К концу вторых суток Цаппи вылез и увидел, что на
горизонте, совсем близко появился остров Фойн, кото-
рого давно не было видно. Он уговорил Мариано сде-
лать еще одну попытку достигнуть земли, и они трону-
лись в путь. Солнце припекало так сильно, что Цаппи
пришлось снять меховую куртку и даже свитер. Еще
немного—и они бы добрались до долгожданного остро-
ва, но в последний момент, когда они находились не бо-
лее чем в 800 метрах от берега, им преградило путь
большое водное пространство.
17 и 18 июня над ними, на высоте нескольких сот
метров, пролетел самолет. Они решили, что он летит по
направлению к красной палатке. В последующие дни
пролетело еще пять самолетов, но ни один их не за-
метил.
Тем временем дрейф снова приблизил их к острову
Фойн. Тогда Мариано сказал: «Должен же уцелеть хоть
один участник экспедиции. Постарайся спастись ты. Мне
хватит куска пеммикана. Я хочу умереть здесь». Цаппи
согласился. Оставил ему плитку пеммикана, кусок шер-
стяного одеяла и отправился в путь. Но состояние льда
вынудило его вернуться обратно. То была последняя по-
пытка.
После 22 июня они уже не трогались с места. Соору-
дить траншею было невозможно, не было снега; Цаппи
построил укрытие из кусков льда.	/
Запас еды подходил к концу. 30 июня, месяц спустя
после того как они покинули красную палатку, был съе-
ден последний кусок пеммикана. Таким образом, они
жили без еды десять дней, по словам Цаппи.
218
10 июля, услышав гул мотора, Цаппи выбежал из
укрытия. Это был Чухновский. Он заметил двух человек
на льду, помахал им рукой. Мариано и Цаппи надея-
лись, что он скоро вернется и сбросит им продовольст-
вие. Но самолет больше не прилетел, и они снова впали
в уныние. Наверное, разбился, решили Цаппи и Мариа-
но. Оставалась единственная надежда, что кто-нибудь
полетит спасать тех, кто летел на самолете, и что те
сообщат координаты двух людей, затерянных во льдах.
Далее Цаппи рассказывает:
«Тогда Мариано мне сказал: «Цаппи, я умру, а ты
держись. Сначала высоси мою кровь, потом съешь мозг.
Постарайся, чтобы желудок приноровился. Кто-то из
экспедиции должен спастись»».
Эти стоические слова Мариано, пересказанные Цаппи
иностранным журналистам на «Красине», впоследствии
дали повод для нелепых обвинений в людоедстве.
Через несколько дней Цаппи и Мариано были достав-
лены на борт «Читта ди Милано». Когда я встретился
с Цаппи, меня поразило, как бодро он выглядел после
всего пережитого. Признаться, я никогда не предпола-
гал в нем той энергии, которую он проявил. Еще через
несколько дней я смог повидаться и с Мариано. Он ле-
жал после операции — ему пришлось ампутировать ногу;
неимоверные страдания оставили глубокий отпечаток на
его лице. Он рассказал мне, как они шли. У меня сжима-
лось сердце, когда я слушал, на какие ужасные муки
они себя обрекли.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ
22 июля, согласно приказу из Рима, «Читта ди Ми-
лано» вышел из Кингсбея и направился в Нарвик, где
я и мои товарищи должны были сойти на берег. Неза-
долго до отплытия ко мне еще раз заглянул Пенцо и
откровенно заявил:
— Мы с Маддаленой сожалеем, что не могли сде-
лать больше. Рим запретил нам дальнейшие вылеты.
Прощаясь с храбрым летчиком — к сожалению, мы
с ним виделись тогда в последний раз,— я снова выразил
свою глубокую благодарность ему и его товарищу.
219
26 июля мы прибыли в Нарвик, где нас ждали два
железнодорожных вагона, специально присланные из
Парижа, чтобы везти нас в Италию. На поезд мы сели
прямо с парохода, перешли по трапу.
Согласно приказу итальянского правительства, к нам
никого не подпускали и сами мы ни в коем случае не
должны были выходить из вагона. Так создалась рас-
пространенная немецкими газетами легенда о «заплом-
бированном вагоне».
В Нарвике мне принесли в вагон кипу газет, из ко-
торых я узнал, что писала о нас в течение последнего
месяца европейская печать. Я не имел об этом даже
отдаленного представления, на меня это обрушилось как
гром среди ясного неба. Оказывается весь месяц, покуда
я сидел на «Читта ди Милано» и всеми силами боролся
за спасение своих товарищей, подлецы всего мира обли-
вали меня грязью. Я думал, что не переживу этого. Мне
стало так тоскливо, так тошно, меня охватило такое
отвращение к жизни, к людям...
Но в Виндельне, на первой же шведской станции, ко
мне подошла голубоглазая светловолосая девочка и,
нежно улыбаясь, преподнесла букет цветов.
От волнения у меня сдавило горло. Я с трудом про-
бормотал слова благодарности. Ее звали Эбба Хаг-
гстрём, вовек не забуду этого имени.
Мы проехали всю Швецию, от Виндельна до Маль-
мё, и всюду население оказывало нам горячий прием.
Все больше людей собиралось на вокзалах к приходу
нашего поезда, чтобы выразить нам свою симпатию и
солидарность. Цветы, приветственные возгласы, теплые
письма.
В Копенгагене опять море цветов и целая толпа
взволнованных людей, которые громко выражали нам
свои чувства. Какая-то девушка протиснулась сквозь
толпу и вручила мне небольшой вышитый платок.
— Это для вашей дочки! — сказала она.— Работа мо-
ей бабушки. Она не спала всю ночь, чтобы успеть закон-
чить к вашему приезду.
Рядом с ней юноша с серьезным, строгим лицом про-
тягивал мне записку: «Простите нас, генерал, что мы на
какое-то время поверили тнусным выдумкам газет...»
Наконец мы прибыли в Италию. Священник отец
220
Джанфранчески, возвращавшийся вместе с нами на
родину, сделал в своем дневнике следующую запись:
«В 3 часа 30 минут нас разбудила толпа людей; они
сначала окружили вагон, а потом ворвались, требуя,
чтобы им показали Нобиле и его товарищей. Тем при-
шлось встать и одеться — другого выхода не было, хотя
спать они легли всего часа за два до этого. Мы на италь-
янской границе, в Бреннере... На каждой станции нас
встречает восторженная толпа. Как это ему ни трудно,
генерал со всеми здоровается, пожимает сотни протяну-
тых рук. Масса цветов. В купе генерала цветы уже не
помещаются. Большая толпа встречает поезд и в Вероне.
Фотоаппараты, море цветов, речи, приветственные воз-
гласы, поцелуи. Тут и простые люди, и богатые господа,
и власти... В Эмилии особенно горячо встречают членов
экспедиции рабочие. Энтузиазм царит неописуемый.
Многие взбираются на крышу вагона; не довольствуясь
рукопожатием, непременно хотят генерала расцеловать.
А у него еще не зажила сломанная рука, так что ему
все это дается нелегко. Кричат не только «Ура!», но и
«Бог вас хранил и да хранит вас впредь...»
В 23 часа 10 минут мы прибыли в Рим. Вокзал пере-
полнен. Нобиле подходит к окну вагона и стоит, выпря-
мившись, не шевелясь, на виду у кричащей, аплодирую-
щей, взволнованной толпы. Нобиле растроган. Он воз-
вращается в купе и садится на мое место. Пришел гу-
бернатор Рима. В коридоре я встретил достопочтенного
Сирианни; он меня узнал, пожал мне руку. Стало быть,
власти явились. Я могу идти».
Итак, вечером 31 июля после жуткой четырехмесяч-
ной эпопеи мы прибыли в Рим. За вокзалом, на площа-
ди Чинкуэченто, на площади Терм, на всех близлежащих
улицах толпились люди, те самые люди, которые час за
часом, напряженно следили за трагическими перипетия-
ми экспедиции на «Италии», переживали, что от нас нет
вестей, с тревогой ждали, когда же будет налажена
помощь; они разделяли наши чувства, понимали всю
низость возведенной на нас клеветы и пришли, чтобы в
бурном порыве чувств выразить нам свою солидарность.
Эта манифестация итальянского народа, состоявшая-
ся вопреки воле правительства, явилась достойным за-
вершением экспедиции на «Италии».
V. ФАШИСТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО
И ЛЮДИ ИЗ КРАСНОЙ палатки
ПОЗИЦИЯ ФАШИСТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА
ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ
На следующий день после нашего приезда в Рим вы-
яснилось, что восторженная встреча, устроенная нам
итальянским народом, неприятно поразила правитель-
ство. Ведь был отдан приказ, чтобы к нам никто близ-
ко не подходил. На всех вокзалах и станциях, где дол-
жен был останавливаться наш поезд, были выставлены
кордоны из солдат с наказом не подпускать к нам толпы
встречающих. Но начиная с первой же станции люди
прорывали кордоны, подбегали и бурно выражали нам
свою солидарность. Тогда Муссолини распорядился, что-
бы нас встречали и представители властей. На вокзал
в Риме он послал в качестве своего представителя Фран-
ческо Джунту, заместителя председателя Совета мини-
стров. Через несколько дней Джунта мне рассказывал,
что на вокзале ему разорвали фрак, такое было там
столпотворение, давка. Вернувшись с вокзала и показы-
вая Муссолини разорванную полу, он сказал: «Тебя бы
на мое место...»
Но больше всех сразил этот горячий прием квадрум-
вира Бальбо.
О равнодушии, проявленном Бальбо после катастро-
фы, и о позиции, занятой итальянским правительством,
я уже говорил в своей книге «Posso dire la verita»
(«Я могу сказать правду») (страницы 52—62). Здесь я
добавлю лишь некоторые подробности, часть которых
стала известна из документов, получивших огласку толь-
ко в последние годы.
После того как наш дирижабль исчез где-то в поляр-
ном небе, тревога итальянцев о нашей судьбе достигла
222
апогея. Когда в атмосфере лихорадочного ожидания
вестей выяснилось, что итальянский морской флот, не
теряя времени, приступил к организации поисков про-
павшего дирижабля — среди прочего нанял два кито-
бойных судна «Хобби» и «Браганцу»,— все вздохнули с
облегчением. Командир «Читта ди Милано» тоже про-
явил похвальную расторопность: вечером 25 мая, обес-
покоенный отсутствием известий о дирижабле, направил
посланнику Италии в Осло телеграмму, в которой под-
черкнул необходимость организовать воздушную раз-
ведку.
Посланником Италии в Норвегии был тогда граф
Сенни, очень порядочный человек, еще во время моей
поездки в Норвегию для подготовки экспедиции оказав-
ший мне большую помощь. Я к нему относился с боль-
шим уважением, и, думаю, он ко мне тоже. Поэтому,
когда наступил момент действовать, он, естественно, не
жалел сил. Его контакты с норвежским правительством
дали свои плоды: норвежцы немедленно организовали
спасательную воздушную экспедицию. 27 мая, через два
дня после катастрофы, в норвежском министерстве обо-
роны состоялось совещание, в котором участвовали
Амундсен, Свердруп, Исаксен и Рисер-Ларсен. Последне-
му поручили возглавить экспедицию; для участия в ней
привлекли также летчика Лютцова-Хольма. 29 мая
Лютцов-Хольм уже прибыл в Тромсё и погрузился со
своим самолетом на «Хобби». Действовать оперативнее,
чем действовало норвежское правительство, было невоз-
можно.
Весь мир (волновался за нас, и все, кто могли помочь,
с готовностью предлагали свои услуги. В Париже иссле-
дователь Антарктиды Шарко заявил, что готов сам от-
правиться на поиски. Профессор Самойлович из Ленин-
града, где он руководил Институтом по изучению Севе-
ра, утром 28 мая связался по телефону с Москвой, с
Совнаркомом, и настоял на необходимости немедленно
отправить на поиски «Италии» один из крупных совет-
ских ледоколов.
В тот же день Уилкинс и Эйелсон телеграфировали
Муссолини:
«Узнав, что норвежское правительство назначило на-
чальником спасательной экспедиции Рисер-Ларсена, мы
уверились, что дело в надежных руках. Тем не менее,
если вы сочтете, что наши машины и наши люди могут
223
оказаться нашему другу Нобиле полезными, мы предо*
ставляем себя в ваше распоряжение».
На следующий день телеграмма из Москвы, опубли-
кованная итальянскими газетами, извещала, что Совет-
ское правительство официально уведомило итальянское
правительство о своей готовности оказать максимальную
помощь в розысках воздушного корабля генерала Но-
биле на советской территории. Чуть позже, в тот же день,
из сообщения ТАСС выяснилось, что в России создан
под председательством Уншлихта специальный комитет
помощи генералу Нобиле 1. Сообщалось также, что был
отдан приказ всем советским радиостанциям и коман-
дирам судов внимательнейшим образом следить, не по-
ступят ли радиосигналы с воздушного корабля «Ита-
лия».
Швеция тоже действовала энергично. 29 мая газеты
сообщали, что командующий военно-воздушным флотом
Швеции генерал Амундсон получил от министерства
обороны приказ приступить к подготовке спасательной
экспедиции и что два самолета шведского морского
флота уже готовы вылететь в Тромсё.
Таким образом, в первые же три-четыре дня после
исчезновения «Италии» правительства Норвегии, Шве-
ции, Советского Союза выразили желание организовать
воздушные спасательные экспедиции. Молчала только
итальянская авиация, вернее, молчали Муссолини и
Бальбо. Бальбо в эти дни отправился в круиз по запад-
ной части Средиземного моря (Орбетелло — Эльмас —
Полленца — Лас Алькасарес — Порто Альфакес —
Берре — Орбетелло) и предварительно распорядился,
чтобы сообщения, касавшиеся «Италии», газеты давали
«под сурдинку», а освещали бы прежде всего его поезд-
ку. И действительно, в «Коррьере делла сера» от 27 мая
известие о начавшемся накануне круизе дано на первой
странице на четырех колонках под большим заголов-
ком, в то время как сообщения о подготовке в Кингсбее
первых поисковых экспедиций напечатаны на последней
странице.
Тут подняло голос общественное мнение. Выразите-
лем его стал Артуро Мерканти, созвавший вечером
1 29 мая 1928 года при Осоавиахиме был создан - Комитет по-
мощи дирижаблю «Италия».— Прим. ред.
224
30 мая в Миланском автомобильном клубе (он был его
председателем) представителей ряда городских учреж-
дений и авиационных фирм, чтобы обсудить срочные ме-
ры для немедленной организации итальянской воздуш-
ной спасательной экспедиции. Было решено собрать не-
обходимые средства частным образом, путем подписки.
Совещание закончилось тем, что была направлена Мус-
солини следующая телеграмма (ее подписали Мерканти,
Адамоли, Пиццини, Майнони, Даль Фаббро, Перетти-Ка-
пе, Мадзини, Джампаоли):
«В обстановке растущей тревоги, когда с часу на
час решается вопрос жизни или смерти шестнадцати че-
ловек, в Милане, городе, во имя которого Нобиле заду-
мал и осуществил свою героическую эпопею, представи-
тели Автомобильного клуба, Аэроклуба, Воздушной ли-
ги, авиационных компаний Изотта — Фраскини, «SIAI»
и Бреда... убежденные в том, что самолет — самое под-
ходящее средство для розысков пропавшего экипажа,
постановили немедленно снарядить на собственные сред-
ства хотя бы один гидросамолет дальнего радиуса дей-
ствия, который мог бы быть использован в случае на-
добности в помощь Рисер-Ларсену, как он о том офи-
циально просил.
Наше постановление принято на случай, если прави-
тельство еще не предприняло своих мер или если оно
сочтет нужным присовокупить наш вклад к своему. Счи-
тая наиболее подходящим для этой цели военный само-
лет «S-55», имеющийся в распоряжении фирмы «SIAI»
в Сесто-Календе, просим разрешить забрать его оттуда,
с тем чтобы немедленно подготовить к вылету, а для
этого по возможности откомандировать пилота Мадда-
лену, одного механика и одного радиста».
Муссолини дал согласие, однако осуществить свое
благородное начинание миланцам было нелегко. Требо-
валась виза Бальбо, а он смотрел на это дело косо и
соблаговолил дать свое разрешение лишь много дней
спустя.
В первые тринадцать дней после исчезновения «Ита-
лии» ни одного заявления Бальбо с упоминанием о спа-
сательных работах в печати не появлялось. Вернувшись
из круиза, он дал 3 июня пространное, более чем на га-
зетную полосу, интервью, в котором подробнейшим об-
разом живописал свое путешествие и ни единым словом
не обмолвился об экспедиции «Италии».
8 У. Нобиле
225
В тот же день газеты сообщили, что шведское пра-
вительство официально уведомило итальянский кабинет
министров о предстоящем вылете на Свальбард трех
шведских военных самолетов. На следующий день из
России пришло волнующее известие, вселившее в сердца
итальянцев надежду на то, что члены экипажа «Ита-
лии» еще живы: молодой русский радиолюбитель Шмидт
из Вознесенья-Вохмы Двинской губернии перехватил на
короткой волне несколько слов радиопередачи: «SOS,
Italia, Nobile». Это были начальные слова всех радио-
передач, которые мы вели на дрейфующей льдине. В со-
общении из Москвы указывалось, что в России готовят
к отправке на место катастрофы два ледокола.
В Риме узнали о том, что в России услышан наш
призыв о помощи, из экстренного выпуска одной газеты.
Продавцов этой газеты осаждали толпы людей. Прохо-
жие собирались на улицах кучками и комментировали
радостную весть. В редакциях газет беспрерывно тре-
щали телефоны: граждане просили подтвердить досто-
верность последнего известия.
Но ничто не могло заставить Бальбо нарушить свое
молчание. Тем временем как раз в один из этих дней в
министерство иностранных дел пришла телеграмма мар-
киза Капраники, посланника Италии в Финляндии. На
ней стояла дата — 3 июня. Телеграмма гласила:
«Его величество король Норвегии, прибывший сюда
[в Хельсинки.— У. Н.] с официальным визитом, дал
аудиенцию главам дипломатических миссий. Он говорил
мне о своей большой заинтересованности судьбой воз-
душного корабля «Италия». Когда я выразил ему нашу
благодарность за помощь, которую Норвегия оказывает
поисковым работам, он заметил, что, как ему кажется,
у правительства короля [Италии. — У. //.] своя точка
зрения относительно организации этих поисков; он же
считает, что необходимо поисковые работы ускорить».
Возможно, что эта телеграмма (по вполне понятным
причинам она не была опубликована) несколько встрях-
нула Муссолини, а рикошетом и Бальбо. Факт таков,
что на следующий день Бальбо решился наконец дать
ход миланскому начинанию и через начальника своей
канцелярии послал Мерканти письмо, содержание кото-
рого позднее резюмировал так: «Я направил Мерканти
энергичнее письмо, где указал, что отпускаю Маддале-
ну и Канью с большой неохотой, так как это наши луч-
226
шие летчики». Далее Бальбо добавлял: «Само собой
разумеется, что этот самолет не из самых подходящих,
но пусть это остается на совести Миланского комите-
та; кроме того, прошу запомнить: дело надо делать
серьезно, без амулетов, крестов и прочих рекламных
штучек».
Мерканти дал мне прочесть это письмо у меня в
каюте на судне «Читта ди Милано». Когда Бальбо его
писал, он был уверен, что мы все погибли, однако это
не помешало ему употребить следующие выражения (я
цитирую по тогдашней записи):
«...Королевский воздушный флот никакой ответствен-
ности за эту экспедицию не несет. Более того, я пред-
сказывал, что дело кончится катастрофой. Экспедиция,
организованная якобы с научными целями (sic!), в дей-
ствительности была не чем иным, как попыткой Нобиле
взять реванш».
Что за реванш, не уточнялось. Далее следовало:
«Это не исключает того, что для спасения несчастных
товарищей Нобиле будет предпринято все возмож-
ное».
Обо мне — ни слова. Но если бы Бальбо возражал
против экспедиции, она бы ни за что не состоялась. Ведь
он сам, я уже рассказывал об этом в одной из преды-
дущих глав, разговаривал с Муссолини о моем замысле
и уговорил Муссолини одобрить мой план. В случае
удачного исхода экспедиции он бы хвастался ею, теперь
же, после катастрофы, он пытался изобразить ее как
мой личный каприз, которому он, могущественный квад-
румвир, не смог воспротивиться!
Как бы там ни было, даже после того, как Бальбо
конфиденциально заявил Мерканти, что итальянское
правительство сделает все возможное для оказания по-
мощи моим товарищам, ни о какой экспедиции от мини-
стерства авиации не было и речи вплоть до 7 июня,
когда Советское правительство подтвердило итальянско-
му правительству, что действительно 3 июня был частич-
но услышан наш сигнал бедствия, наш SOS. Это сооб-
щение вынудило Бальбо направить Мерканти телеграм-
му, на сей раз выдержанную в вежливом тоне, с поже-
ланием успеха его начинанию. В этой телеграмме Баль-
бо в первый раз намекнул на возможность — не более,
8*
227
чем на возможность! — прямого участия итальянского
министерства авиации в спасательных работах в форме
воздушной экспедиции.
Подтверждение того, что Шмидт расслышал наш
SOS, появилось в итальянских газетах в тот же день,
7 июня, в виде подробного сообщения отдела печати со-
ветского посольства в Риме. В нем говорилось, что осо-
авиахимовский комитет помощи Нобиле проверил, дей-
ствительно ли радиолюбитель Шмидт перехватил не-
сколько слов из нашего призыва о помощи. Сведения
подтвердились, сомневаться в их достоверности не было
оснований.
Это сообщение, появившееся в итальянских газетах,
сыграло решающую роль в трагедии, постигшей людей,
потерпевших катастрофу. Вот что заявил следст-
венной комиссии 10 ноября 1928 года заместитель ми-
нистра морского флота адмирал Сирианни:
«Пятого или шестого я прочитал, что русский радист
Шмидт перехватил радиосигнал: «Италия. SOS. Ноби-
ле. Земля Франца-Иосифа». Я тотчас велел запросить,
кто такой этот радист, на какой волне он перехватил
сигнал «Италии» и в чем он <в точности заключался. Я
узнал, что радист Шмидт — человек серьезный, что ра-
диоприемник у него ламповый и что слушал он на вол-
нах 33 и 35 метров. Выяснить, слышал ли он позывные
«Италии» снова, мне не удалось.
Я информировал командира корабля Романью о том,
что сведения, исходившие от Шмидта, заслуживают до-
верия в отличие от североамериканских, оказавшихся
сплошной мистификацией. Я отдал приказ командиру
Романье, чтобы он сократил полярные передачи 1, еже-
дневно давал бы вместо них общую сводку о здоровье
экипажа и сосредоточился на приеме. Было установлено
три радиоаппарата: один на корабле, один на барже и
один на берегу».
Вскоре после приказа Сирианни «Читта ди Милано»,
начавший наконец внимательно следить за эфиром, при-
нял наше сообщение и установил с нами связь. Он мог
это сделать на много дней раньше, не дожидаясь при-
1 «Полярными» назывались частные радиограммы, посылаемые
членами экипажа судна своим семьям. Их передавалось множество,
сам Сирианни это признал, и они отнимали у радистов «Читта ди
Милано» по многу часов в день
228
каза из Рима; стало быть, когда люди в красной палат-
ке ругали радиослужбу базисного корабля экспедиции,
они имели на то все основания.
Известие о том, что экипаж «Италии» установил
связь с внешним миром, полученное в Италии 8 июня,
побудило Бальбо ускорить подготовку официальной спа-
сательной экспедиции итальянского воздушного флота.
Вот тогда-то и снарядили самолет «Марина-П». Летчи-
ками назначили Пенцо и Крозио. Сообщая об этом
12 июня Муссолини, Бальбо писал:
«В последние дни в Риме выходят один за другим
экстренные выпуски газет, которые без конца трубят
о катастрофе. Серьезные люди полностью одобряют по-
зицию министерства и говорят, что если бы Нобиле по-
слушал тебя и официальные органы воздушного флота,
мы бы сейчас не имели всех этих неприятностей. Есть,
конечно, и шуты, которые долдонят, будто воздушный
флот недостаточно энергично организует спасательные
мероприятия. Но что мы еще можем сделать? Шпицбер-
ген не в Средиземном море! Если ты считаешь, что надо
сделать благородный жест, хотя бы ради того, чтобы
отвлечь внимание публики, я готов подменить второго
пилота и завтра утром вылететь в Кингсбей сам. Такой
поступок члена правительства произвел бы большое впе-
чатление на зарубежных антифашистов, не упускающих
ни одной возможности, чтобы нас обругать. К тому же,
я полагаю, мое присутствие на Шпицбергене было бы
небесполезным. Теперь, когда ты знаешь все, решай.
Буду тебе признателен, если ты сообщишь мне о своих
соображениях на сей счет».
В этом письме Бальбо содержится подтверждение
того факта, что, по мнению итальянской общественности,
министерство авиации до того времени не проявляло ни-
какого беспокойства о судьбе воздушного корабля «Ита-
лия». Что касается готовности Бальбо вылететь вместо
Крозио, то речь шла, как он сам признает, не более чем
о «благородном жесте», подсказанном отнюдь не благи-
ми намерениями, а только пропагандистскими соображе-
ниями.
В упомянутой выше телеграмме, которую Бальбо
7 июня направил Мерканти, говорилось, что он, Бальбо,
ведет переговоры с Уилкинсом, чтобы заручиться его
229
согласием на непосредственное участие в предполагае-
мой официальной экспедиции, организуемой итальян-
ским правительством. Зато ни слова о предпо-
лагаемых контактах между итальянским правительством
и Амундсеном нет, хотя Амундсен предложил свои услу-
ги в качестве руководителя спасательной экспедиции
уже 26 мая. Известно,, что 27 мая норвежское прави-
тельство оповестило графа Сенни о готовности Норве-
гии при условии возмещения расходов взять на себя
ответственность за организацию крупной спасательной
экспедиции во главе с Амундсеном, о чем тот был уже
уведомлен. Далее говорилось, что, если итальянцы пред-
почтут взять ответственность за организацию экспеди-
ции на себя, норвежцы готовы предоставить любую
посильную помощь. Ответ на это великодушное пред-
ложение пришел вечером 27-го: итальянское пра-
вительство благодарило норвежское правительство
за уже подготовленную экспедицию, но просило нор-
вежскую сторону пока дальнейших действий не предпри-
нимать 1.
После того как был получен этот отказ итальянского
правительства, Амундсен решил сам снарядить экспе-
дицию на гидросамолете, при финансовой поддержке
Элсуорта, и с этой целью отправил летчика Дитрихсо-
на, своего товарища по экспедиции 1925 года, в Герма-
нию договариваться с Люфтганзой о покупке одного
«Дорнье-Валя». Но Элсуорт пожертвовал всего 2 тыся-
чи долларов, купить за такие деньги самолет было, ра-
зумеется, невозможно, а добыть недостававшую сумму
в Норвегии Амундсену не удалось. Обескураженный
денежными затруднениями — итальянские газеты писа-
ли о них 5 июня, публикуя телеграмму из Осло, —
Амундсен совсем было отказался от попыток органи-
зовать спасательную экспедицию. Но 13 июня пред-
седатель франко-норвежской торговой палаты в
Париже, прочитав во французских газетах об отказе
Амундсена, взялся изыскать необходимые средства и
нашел их.
Так была организована экспедиция на гидросамоле-
те «Латам».
1 См.: Gunnar Hovdenak, Roald Amundsens siste ferd,
Gyldendal Norsk Forlag, Oslo, 1934.
230
МОЙ ОТЛЕТ С ЛУНДБОРГОМ
И СООБЩЕНИЕ АГЕНТСТВА СТЕФАНИ
О причинах, вызвавших мой отлет с Лундборгом, я
уже говорил, когда рассказывал о нашей жизни на дрей-
фующей льдине. Ничего добавить к этому я не могу да,
признаться, и не хочу: я всегда считал ниже своего до-
стоинства муссировать эту тему. Я всегда был убеж-
ден, что мое решение лететь с Лундборгом никто, кро-
ме моих товарищей по красной палатке, критиковать не
вправе, а они, напротив, полностью его одобрили и сами
уговаривали меня лететь Я не сомневался в правиль-
ности своего решения и после инцидента, случившегося
с Лундборгом. Я был настолько далек от этих мыслей,
что, когда командир корабля Романья, действуя соглас-
но приказам из Рима, намекнул мне на то, что мой по-
ступок может встретить осуждение, я его успокоил, ска-
зав: «Не бойтесь, ни у кого не повернется язык бросить
подобное обвинение генералу Нобиле»1 2.
И действительно, никому из офицеров и матросов
«Читта ди Милано», что бы они ни говорили впослед-
ствии, при моем появлении на корабле даже в голову
не пришло критиковать меня за то, что меня перепра-
вили первым; никто из них не был настолько глуп, что-
бы спутать палатку с тонущим кораблем, никто не мог
подумать, что я улетел с Лундборгом по эгоистическим
мотивам. Все они встретили меня горячими изъявления-
ми симпатии. Ситуация резко переменилась, — да и
могло ли быть иначе при фашистских порядках?—лишь
когда «Читта ди Милано» получил сообщение агентст-
ва Стефани, о котором сейчас пойдет речь.
Кстати, когда шведы распространили известие о том,
что меня сняли с дрейфующей льдины, ни в Европе, ни
в других частях света не было сказано ни слова осуж-
дения по моему адресу. В комментариях самых серьез-
ных газет ничего, кроме похвал и поздравлений, не со-
держалось. Достаточно процитировать лондонскую «Дей-
ли телеграф», которая в редакционной статье от 25 ию-
1 В этой связи я хочу напомнить замечание, сделанное мне
адмиралом Сирианни после моего возвращения на родину. Он
заявил, что предпочел бы, чтобы я принял решение об отлете само-
лично, не опрашивая товарищей.
2 Из показаний Романьи перед следственной комиссией 8 де-
кабря 1928 года.
231
ня писала: «Весь мир поздравит генерала Нобиле, а так-
же мужественных и умелых людей, полетевших его
спасать». В самом деле, ничего, кроме похвал, мы не
заслуживали. А люди в красной палатке и те, кто их
спасал, были заинтересованы в том, чтобы я как можно
скорее был там, где организовывалась помощь.
Как я уже говорил, все переменилось — и на кораб-
ле «Читта ди Милано», и в некоторых органах зарубеж-
ной печати — только после того, как Стефани, итальян-
ское официозное агентство печати, распространило в
Италии и за границей сообщение, которое повторяло
полученное от шведов известие и добавляло: «Причины,
по которым генерал Нобиле переправлен первым, не
известны». Бессовестная ложь! Причины были очевидны
хотя бы потому, что я указал их в телеграмме, которую
послал итальянскому правительству сразу после своего
прибытия на «Читта ди Милано». Лицемерный коммен-
тарий, добавленный в сообщении агентства Стефани, в
котором явственно звучало порицание моей переправки
на судно, не мог не восстановить против меня и против
всей экспедиции некоторую часть иностранной прессы,
в первую очередь ту, что была враждебна Италии.
Впоследствии комментарий Стефани тяжело отразился
на членах экспедиции, в частности когда после спасения
Мариано и Цаппи выяснились подробности перехода,
предпринятого ими через льды вместе с Мальмгоеном.
Атмосфера была уже отравлена фашистским сообщени-
ем от 25 июня, поэтому газеты сразу подхватили самые
нелепые измышления по адресу двух офицеров италь-
янского флота и обрушили на них ту самую ярость, ко-
торую двумя неделями раньше обрушили на меня.
Эпизод моего отлета со льдины был использован
Бальбо, чтобы меня опорочить, столь пропагандистски
ловко, что кое-кто и по сей день склонен думать,
будто, уступая настояниям Лундборга, я проявил сла-
бость. То была не слабость, то был акт мужества. Я от-
вечал за членов экспедиции, и я был обязан помочь
им спастись. Никто из них не сказал бы мне спасибо,
если бы я ради красивого жеста загубил им жизнь.
Профессор Хуль, находившийся на борту «Красина»1,
писал по этому поводу следующее1 2 3:
1 По просьбе советского полпреда в Норвегии А. М. Коллоптай
д-р А. Хуль был взят в экспедицию в качестве гостя. — Прим. ред.
3 См.: «Nuova Antologia», anno LXXXIX, Roma, maggio 1954.
232
«Останься тяжелораненый командир на льдине, ЭТО
не увеличило бы шансы на спасение других членов экс-
педиции. Если бы Нобиле покинул льдину последним, у
него не было бы никакой возможности руководить спа-
сательной экспедицией; такой поступок оыл бы и бес-
полезным, и неоправданным».
Понял это и командир шведской экспедиции Торн-
берг. Когда Лундборг заявил, что ему приказали вы-
везти первым меня, он не лгал. У него действительно
имелся такой приказ. В заявлении, собственноручно на-
писанном Торноергом, говорится:
«Капитан Лундборг получил приказ переправить
первым одного из раненых. Я предоставил ему самому
решать, кого из двоих он возьмет, но подчеркнул, что
желательно спасти первым генерала Нобиле, потому что
таким образом мы будем иметь ценную информацию,
необходимую для спасательных работ».
С моей стороны было вполне естественным предпо-
ложить, что шведское командование действует с согла-
сия итальянского. Но, как я узнал позднее, согласия
между ними не было, отношения сложились неважные.
Хотя могли й должны были быть хорошими, если верить
заявлению, сделанному заместителем министра военно-
морского флота адмиралом Сирианни следственной ко-
миссии на заседании от 10 ноября 1928 года. Вот это
заявление:
«Признаю: если бы я знал, что около палатки при-
землится самолет, я бы отдал генералу приказ — пер-
выми должны быть эвакуированы Чечони и он. Я впол-
не мог отдать такой приказ, поскольку знал, что из-за
двоих раненых не могут тронуться с места все осталь-
ные».
В действительности было великим счастьем, что пос-
ле инцидента, помешавшего Лундборгу переправить на
берег остальных обитателей красной палатки, я очутил-
ся на корабле «Читта ди Милано». Никто другой так
энергично, как я, не смог бы добиться немедленного
улучшения радиосвязи с палаткой, ни у кого не было
такого авторитета, никто, так как я, не сумел бы уго-
ворить шведов и русских ускорить помощь. Я не был
для них чужим человеком, особенно для русских; ведь
в 1926 году, во время экспедиции на «Норге», я был
их гостем в Ленинграде, они хорошо меня знали. С на-
чальником советской спасательной экспедиции Самой-
ловиЧем меня связывали давние и теплые дружеские
отношения. Незадолго до экспедиции на «Италии» мы
с ним виделись в Берлине, где обсуждали программу
наших полетов. Следуя инструкциям, полученным из Мо-
сквы, Самойлович 29 июня, как только «Красин» подо-
шел к Кингсбею, установил со мной радиосвязь. С того
дня он общался только со мной, минуя командира «Чит-
та ди Милано», с которым знаком не был. Романья по-
неволе признал этот факт, когда заявил следственной
комиссии (в своих показаниях от 7 декабря 1928 года,
стр. 156):
— Генерал был в прекрасных отношениях с Самой-
ловичем.
Именно мои добрые отношения с начальником со-
ветской экспедиции способствовали тому, что трагедия
закончилась благополучно.
Вечером 6 июля на судне «Читта ди Милано» все
были убеждены, что «Красин», застрявший во льдах со
сломанным винтом и малым запасом угля, не сможет
двинуться дальше. Романья без конца мне повторял, что
в сложившейся обстановке рассчитывать на советский
ледокол нечего, «ему придется возвращаться в Норве-
гию, в Ставангер, ремонтировать винт и рулевое управ-
ление, запасаться углем». Но в это самое время я обра-
тился к Самойловичу с просьбой идти дальше и Самой-
лович приказал выгрузить на лед самолет Чухновского
и лететь на поиски красной палатки. А через пять дней,
как я уже рассказал об этом в предыдущей главе, «Кра-
син», пренебрегая неисправностями и нехваткой угля,
смело ринулся сквозь льды и спас семь моих товарищей.
Если взглянуть на факты объективно, сейчас, по про-
шествии сорока лет, надо признать, что моя деятель-
ность на судне «Читта ди Милано» после того, как капо-
тировал самолет Лундборга, имела решающее значение
для спасения моих товарищей. Окажись на моем месте
кто-нибудь другой, ему бы ни за что не удалось скло-
нить русских двинуться дальше на неисправном ледоко-
ле. А если бы «Красин» пошел в Ставангер, он смог бы
вернуться на прежнее место не ранее, чем семь-восемь
дней спустя, когда в том районе бушевала сильнейшая
буря. Чухновский смог бы вылететь лишь во второй по-
ловине июля. Но было бы слишком поздно: Мариано
давно не было бы в живых, а что до красной палатки,
кто знает, куда бы ее унесло за это время!
234
СТРАННОЕ ЗАСЕДАНИЕ В ВИМИНАЛЕ
Теперь вернемся к событиям, развернувшимся в Ита-
лии, пока я находился на судне «Читта ди Милане».
В конце июня в Риме состоялось несколько заседа-
ний министров, где Бальбо всячески меня поносил. Об
одном из этих заседаний, состоявшемся в Виминале, в
кабинете квадрумвира Бьянки, тогда заместителя мини-
стра внутренних дел, существует доклад, сохранивший-
ся в Центральном государственном архиве, в досье с
моим именем, поступившем из архива Муссолини.
Кроме Бьянки, присутствовали Чиано, Бальбо, Тура-
ти, Сирианни и Джунта. Обсуждался вопрос о том, «в
каком тоне должна писать обо мне печать». После по-
луторачасового спора «иерархи», все еще не придя к
единому мнению, вышли в приемную, где их ждали
созванные для инструктажа журналисты, и продолжали
спорить еще полчаса уже в их присутствии. В числе
журналистов были Польверелли, Амикуччи, Форджес
Даванцати, Маравилья, Фьоретти, Маттеи, Капассо,
Явиколи, Джесси. Эта перепалка государственных му-
жей в присутствии газетчиков выглядела весьма непри-
глядно. С одной стороны, Бальбо, настаивавший чуть
ли не на моем расстреле, с другой — Джунта, считав-
ший, что ради доброго имени Италии печать должна
по-прежнему меня превозносить. «Принимая во внима-
ние характеры главных спорщиков, — говорится в до-
кладе, — можно легко себе представить, как этот не-
скончаемый спор протекал».
В итоге Бальбо все же взял верх над Джунтой: он
был сильнее.
Комментарий Стефани к шведскому сообщению во-
зымел свое действие, разумеется, и в Италии, как того
добивался тот, кто его инспирировал. Надо было всеми
средствами попытаться подорвать мой престиж. Дошло
до того, что газета «Коррьере падано» сообщила пора-
зительную ноёость, будто я сломал ногу, бросившись
опрометью навстречу севшему на лед шведскому само-
лету. Эта инсинуация наводила на серьезные размыш-
ления, тем более что падуанская газета уже несколько
недель знала, как знали все, что я сломал ногу в мо-
мент, когда дирижабль ударился об лед.
235
Более того, мои недруги надеялись, что перелом ноги
я попросту симулировал, поэтому в августе, после моего
возвращения в Италию, Бальбо распорядился, чтобы
мне сделали рентген и установили, был перелом или не
был. Вот почему, публикуя свою книгу ««Италия» на Се-
верном полюсе», я включил в нее фотокопию рентгенов-
ских снимков.
Теперь наконец о телеграмме, посланной Муссолини
в Стокгольм. Итальянский посланник в Стокгольме ин-
формировал правительство о неблагоприятном впечат-
лении, которое произвели в Швеции подробности смерти
Мальмгрена; посланник приводил неодобрительные вы-
сказывания по адресу двух итальянских морских офи-
церов. Муссолини в своем ответе от 16 июля предложил
посланнику передать шведскому правительству, что ни-
какого расследования по поводу этого эпизода не тре-
буется; чтобы составить о нем суждение, достаточно
выслушать рассказ двух офицеров, из коего видно, что
Мальмгрен совершил «высочайший, благородный акт
добровольного самопожертвования, дабы двое других
могли выполнить свой долг по отношению к потерпев-
шим катастрофу членам экипажа «Италии». Это
не значит, однако, — говорилось далее в телеграмме,—
что расследования не будет вовсе; не касаясь прекрас-
ного, ничем не омраченного эпизода с троими, итальян-
ское правительство намерено произвести тотальное рас-
следование всего хода полярной экспедиции».
Огласив сей непостижимый документ, фашистское
правительство ясно определило свою позицию. С одной
стороны, безоговорочная защита двух морских офице-
ров, как тому и следовало быть, а с другой, клевета на
экспедицию и ее начальника, отданных на съедение
Бальбо.
На следующий день после нашего возвращения в Рим
ко мне домой пришел Дино Альфьери, тогда депутат
парламента, и сказал, что группа из семидесяти депута-
тов и сенаторов, и он в их числе, предоставляет себя
в мое полное распоряжение на случай, если я захочу
выступить против тех, кто порочит нашу экспедицию. Я
сразу смекнул, в чем дело: это были враги Бальбо, же-
лавшие воспользоваться удобным случаем, чтобы свести
с ним счеты.
Но зачем мне была поддержка этих депутатов и се-
наторов? Я уже наметил себе линию повеления, ясную
236
и простую: потребовать объяснений у Муссолини, толь-
ко у него, по поводу всех этих нападок на экспедицию
с целью нанести удар мне. Больше ничто меня не инте-
ресовало. Встревать в склоки фашистских главарей у
меня не было ни малейшего желания. Несколько дней
спустя в газетах появилась малюсенькая заметка, в ко-
торой говорилось, что вопрос о расследовании отпал:
итальянский народ сам рассудил, кто прав. Но не тако-
вы были намерения Бальбо. Сразу после нашего воз-
вращения (горячий прием, оказанный нам итальянским
народом, видимо, тоже сыграл свою роль) Бальбо стал
нажимать на некоторых моих товарищей по экспедиции,
постарался вбить между нами клин. Он вызвал к себе,
в министерство авиации, Цаппи. Что он ему наговорил,
я не знаю, но факт таков, что с того момента отноше-
ние ко мне Цаппи в корне изменилось. Давая мне в
поезде, по дороге в Италию, прочесть свой рапорт мини-
стерству морского флота, он пообещал: «В Риме я сам
занесу вам копию». На следующий день после нашего
приезда он прислал моей жене цветы, я был очень ему
благодарен за такой знак внимания, но домой ко мне
так и не пришел и вообще больше не появлялся. На-
жим, прямой или косвенный, Бальбо оказал и на Чечо-
ни; как и следовало ожидать, это тоже дало свои пло-
ды: Чечони, у которого было столько причин быть мне
благодарным и который вплоть до нашего приезда в
Рим был ко мне очень привязан, будто подменили.
Другим результатом давления, оказанного на Цаппи
и на Чечони, явилось то, что они сблизились. Как я уже
отмечал, во время экспедиции Цаппи и Чечони вечно не
ладили между собой. Чечони считал, что он не обязан
подчиняться двум морским офицерам, а потому много
раз, начиная с нашего пребывания в Штольпе, на Бал-
тийском море, отказывался выполнять их распоряже-
ния; Цаппи и Мариано на него жаловались, так что мне
приходилось вмешиваться и как можно тактичнее, что-
бы не вносить разлада, ставить Чечони на место. Но до-
биться, чтобы они сдружились, мне так и не удалось.
Один тон морских офицеров, всегда отменно любезный,
но чаще всего холодный, сдержанный, действовал Чечо-
ни на нервы. Он отводил душу тем, что постоянно на
них ворчал. Совершенно не разбираясь в навигацион-
ном деле, которым те занимались, он ругал их за пло-
хую работу, попрекал ошибками, якобы допущенными
237
из-за недостатка усердия с их стороны, при выборе
курса.
Трояни после нашего возвращения в Рим рассказал
мне, что слышал однажды, как Чечони бестактно срав-
нивал работу Мариано и Цаппи с работой Рисер-Лар-
сена, который на «Норге» тоже ведал навигационными
делами. Чечони не имел права проводить такое сравне-
ние хотя бы потому, что во время полетов «Норге» на-
ходился внутри металлической арматуры воздушного ко-
рабля и, следовательно, не мог знать, что происходит
в рубке управления, где появлялся лишь изредка по
моему вызову за инструкциями.
На дрейфующей льдине — и до ухода офицеров, и
после того, как они предприняли попытку добраться до
берега в поисках помощи, — Чечони не скрывал своего
враждебного к ним отношения, все время на них напа-
дал.
Еще больше он распоясался после спасения — на
борту «Красина», на борту «Читта ди Милано» и на об-
ратном пути в Италию.
В Копенгагене, после того как итальянский послан-
ник граф Виола, у которого я жил, высказал мне свое
недоумение по поводу грубых нападок Чечони на Цаппи
и Мариано, свидетелем коих он оказался, мне пришлось
сделать Чечони выговор.
Так что было чему удивиться, узнав, что Цаппи и
Чечони, отдалившись от меня, вдруг стали закадычны-
ми друзьями!
ПОСЛЕДНЯЯ БЕСЕДА С МУССОЛИНИ
Через несколько дней после моего прибытия в Рим
меня вызвал Муссолини. Он принял меня в Виминале.
Прошло больше двух с половиной месяцев с тех пор,
как я сломал ногу, но мне все еще приходилось ходить
с палкой. Как только передо мной распахнули дверь,
Муссолини услужливо вышел мпе навстречу и, улыба-
ясь, спросил:
— Как дела, дорогой Нобиле? Я вижу, вы еще хро-
маете.
Он сделал мне знак сесть на стул, стоявший около
его рабочего стола, сам взял другой, поставил рядом с
моим и начал расспрашивать об экспедиции, о том, как
238
произошла катастрофа и при каких обстоятельствах
ушли Мальмгрен, Мариано и Цаппи. Во время всей бе-
седы он был любезен и радушен — сплошная предупре-
дительность. Под конец Муссолини сказал:
— Ладно, дорогой Нобиле, я думаю на сегодня хва-
тит. Понадобится, я вас вызову.
И встал, дав понять, что аудиенция окончена.
Я тоже встал, хотя не намеревался уйти так просто,
предварительно не высказав Муссолини то, о чем давно
собирался ему сказать. Я должен был попросить у него
объяснений. Мое возмущение методами, применявшими-
ся правительством ко мне лично и ко всей экспедиции,
в те дни достигло предела. Они довели меня до белого
каления еще на «Читта ди Милано», но теперь по приез-
де в Рим, когда я узнал о поведении итальянского пра-
вительства во всех подробностях, прочитал газеты, уяс-
нил позицию Бальбо, ознакомился с кое-какими офици-
альными документами, я был обязан заявить протест.
Промолчать было бы с моей стороны трусостью. В Ви-
минал я отправился полный твердой решимости выска-
зать все и даже прихватил с собой некоторые наиболее
важные документы.
То, что Муссолини был со мной любезен, чуть не лас-
ков, не могло умерить мое негодование. Ведь меня окле-
ветали не с глазу на глаз, а публично, перед всем ми-
ром. Я должен был объясниться. Обвинение, вначале
выдвинутое в завуалированной форме, а затем ловко,
по-иезуитски распространенное по всему свету, будто
я пожелал спастись первым, было настолько подлым,
что я оказался бы поистине трусом, если бы умолчал о
нем в разговоре с человеком, которого все вокруг меня
считали всемогущим. Его долгом было защитить меня,
но он этого не сделал, а отдал на съедение врагам, по-
зволил втоптать в грязь имя экспедиции, а если впослед-
ствии и изменил свое отношение, то, видимо, лишь пото-
му, что столкнулся с неожиданной, неудержимой симпа-
тией, проявленной ко мне после возвращения на родину
итальянским народом. Нет, я не мог смолчать. Фашист-
ское правительство обошлось со мной самым недостой-
ным образом, и я должен был заявить протест, чего бы
это мне ни стоило. Последние три года я жил на острие
ножа, в постоянной борьбе и настолько отрешился от
житейских дел, что уже не мог руководствоваться сооб-
ражениями осторожности или приличиями, не мог удо-
239
ЬбльСТЙоваться изъявлейияМи народной солидарности й
любезным приемом, который оказывал мне сейчас глава
правительства. Слишком глубоко укоренилось во мне
сознание, что я до конца выполнил свой долг; я был
слишком преисполнен гордости тем, что, к счастью для
своих товарищей, сумел сохранить величайшее спокой-
ствие духа — ив момент катастрофы, и в жуткие не-
дели, прожитые на льдине, — чтобы молча проглотить
нанесенное мне оскорбление. Я должен был высказать-
ся, и я это сделал, без обиняков, бесстрашно. Перед ухо-
дом из дома я отобрал документы, с особой нагляд-
ностью иллюстрирующие гнусные приемы, которые бы-
ли ко мне применены.
— Ваше превосходительство, — сказал я, — а теперь
разрешите высказаться мне.
Мы остановились посреди кабинета.
— Пожалуйста, — отозвался Муссолини.
И я заговорил. Продемонстрировал ему один за дру-
гим прихваченные из дома документы: выдержку из
письма Бальбо, адресованного Мерканти, телеграмму
итальянскому посланнику в Стокгольме, копию статьи
из французской газеты «Матэн», перепечатавшей самые
пошлые измышления по моему адресу со ссылкой на
слова высокопоставленного деятеля фашистской партии,
статью из «Коррьере падано». Наконец, я подошел к са-
мому больному для меня вопросу: показал Муссолини
сообщение агентства Стефани, где правительство утвер-
ждало, что не знает, по каким мотивам я покинул дрей-
фующую льдину первым.
— Как же так?! Разве я не направил вам простран-
ную телеграмму с изложением всех подробностей? —
спросил я.
Муссолини засуетился, стал извиняться:
— Ваша телеграмма пришла позже. Вон они лежат,
можно проверить.
— Допустим, — продолжал я. — Но перед тем как
публиковать подобное заявление, правительство обязано
было выслушать меня. Какая нужда была распростра-
нять по всему миру заявление, которое могло иметь
только одну цель — восстановить против меня зарубеж-
ную печать? Даже если кто-либо в правительстве и по-
смел заподозрить меня в том, что я вылетел первым из
желания спастись, даже если усомнился в моем муже-
стве, то, памятуя о благе родины, следовало меня при-
240
крыть, защитить от людской молвы, а уж потом, по воз-
вращении, спросить с меня отчет за мои поступки. От
правительства требовалось одно: стоять горой за экспе-
дицию, а оно сделало как раз обратное: спровоцировало
нападки и оскорбления.
Я дошел до исступления. Горечь копилась в моей
душе давно, много недель подряд. Долго сдерживаемое
возмущение вырвалось наружу. Я сам не заметил, как
повысил голос, забыв, что человек, к которому я обра-
щался, давно отвык, чтобы с ним разговаривали в . та-
ком тоне; многие годы никто не решался его критико-
вать, да еще в таких резких выражениях. Во время это-
го разговора мы продолжали стоять посередине комна-
ты. Вдруг я увидел, что Муссолини побледнел, направил-
ся к своему столу и молча уселся в кресло. Справа от
него стоял стакан — видимо, с каким-то лекарством. Он
отпил глоток, затем нажал кнопку. Появился дежурный.
— Проводите генерала! — приказал он.
И коротко попрощался.
Так кончился наш разговор. Это была моя последняя
встреча с Муссолини.
ПОДЛАЯ МАХИНАЦИЯ
К Муссолини я пошел потому, что он меня вызвал.
К Бальбо же, возглавлявшему военно-воздушный флот,
я должен был идти сам, попросившись, как полагается
у военных, «на доклад».
Однако я этого не сделал, несмотря на то, что Виль-
ери, явно по чьему-то высочайшему наущению, возмож-
но адмирала Сирианни, всячески меня уговаривал. Я
этого не сделал, так как считал для себя недостойным
проявлять уважение к человеку, столь открыто выка-
завшему мне свою враждебность.
Естественно, я отдавал себе отчет в том, какие это
будет иметь последствия, и последствия действительно
не замедлили сказаться.
Начиная с сентября я практически жил в Риме узни-
ком, хотя по службе ничего не делал — вход в мой
кабинет на заводе мне был запрещен. К великому не-
годованию моих друзей — они первые догадались и дали
знать мне,—за моим домом было установлено наблюде-
ние: два или три полицейских агента в штатском еле-
241
дили, кто ко мне ходит. Наконец, у меня лопнуло тер-
пение — до коих пор со мной будут обращаться, как
с опасным преступником! Я отправился к Джунте и за-
явил решительный протест. Джунта сказал:
— Я поговорю с самим.
На следующий день он мне передал: Муссолини за-
явил, что ему об этой слежке ничего не известно, что
он прикажет ее отменить.
В самом деле, слежка прекратилась. Но несколько
дней спустя, выглянув в окно, я снова обнаружил возле
угла своего дома шпиков. Как-то раз (дело было в вос-
кресенье, в ноябре) мне понадобилось съездить в Неа-
поль навестить больную жену. Мой отъезд засекли, и на
следующий день я получил письменное предписание ни
под каким видом из Рима не отлучаться.
О расследовании по делу экспедиции поговаривали
еще в июле, до нашего возвращения в Рим. «Фашист-
ские иерархи,— рассказывает журналист Гаэтано На-
тале \ — не простили Нобиле, что он предпринял экс-
педицию вопреки их воле, и настаивали на расследова-
нии. Когда этот слух дошел до Джолитти, он комменти-
ровал его так: „Расследование? Для этого надо сначала
как минимум побывать на месте преступления../4»
Некоторое время к этой теме больше не возвраща-
лись. После трогательного приема, оказанного нам при
возвращении на родину, газеты писали, что никакого
расследования не будет: итальянский народ сказал свое
слово. Но позднее, осенью, когда отголоски восторжен-
ной встречи стихли, выяснилось, что расследование во-
преки всем ожиданиям все-таки будет.
Оповестило об этом агентство Стефани. Заместитель
председателя Совета министров депутат Джунта сразу
же вызвал меня к себе и сказал:
— Пусть эта комиссия нисколько вас не беспокоит.
Сам (так он именовал Муссолини) мне говорил, что,
согласно его указаниям, комиссии поручено лишь уста-
новить факты, касающиеся трагической гибели Мальм-
грена и работы спасательных экспедиций; вас это не
коснется. Когда будете давать показания, не вдавайтесь
в подробности. Ограничьтесь общими сведениями.
1 См.: Gaetano Natale, Le opposizioni (в подборе «Джо-
литти тридцать лет спустя», опубликованном в «Osservatore Politico
Letterario», Milano, luglio 1958).
242
На первый взгляд следственная комиссия, большинст-
во членов которой были офицерами морского флота,
действительно была создана лишь для того, чтобы снять
с Мариано и Цаппи обвинения, выдвинутые против них
зарубежной печатью, обвинения столь серьезные, что
для их отвода сочли необходимым дополнительно ввести
в комиссию человека, пользовавшегося большим весом,
а именно Франческо Пуйя, в декабре 1928 года, то есть
уже после начала работы комиссии, назначенного сена-
тором. Комиссию в таком составе, вне всякого сомнения,
можно было считать вполне компетентной для изучения
эпизода, связанного с переходом через льды, поскольку
в нее входили два члена экспедиции герцога Абруццко-
го — Каньи и врач Кавалли. Но судить о навигацион-
ной стороне дела она ни в коей мере не могла, ибо ни-
кто из ее членов не знал, что такое дирижабль; исклю-
чение составлял только адмирал Денти ди Пираино,
много лет назад раза два летавший по нескольку часов
на устаревшем, примитивном дирижабле, совершенно не
похожем ни на «Норге», ни на «Италию», которых он
в глаза не видел. А человека, который имел бы хоть
какой-нибудь аэронавигационный опыт в полярных рай-
онах, в комиссии вообще не было. Эта некомпетентность
комиссии Каньи в вопросах воздухоплавания была не-
давно признана и главным итальянским экспертом по
дирижаблям генералом военно-воздушных сил Джузеп-
пе Валле, который заявил:
«Так была создана комиссия, в полетах на дирижаб-
лях и в полетах над полярными льдами, на мой взгляд,
не компетентная. Произвести обследование «на месте»
она не могла, объективными доказательствами не рас-
полагала, возможности рассмотреть реальные, конкрет-
ные данные тоже была лишена» L
Таким образом, у меня не было никаких оснований
сомневаться в правдивости заверений, сделанных мне
Муссолини через Джунту. Мне в голову не могло прий-
ти, что он меня обманет. Поэтому я послушался совета
Джунты и, когда комиссия меня допрашивала, опустил
все обстоятельства, которые могли быть истолкованы
не в пользу кого-либо из моих товарищей.
Меня допрашивали четыре раза. Ни на одном из до-
просов не высказывалось критических замечаний и тем
1 См. статью в «Giornale d’Italia», 15—16 aprile 1966.
243
более обвинений по моему адресу, ни разу мои пока-
зания не сопоставлялись с показаниями других допра-
шиваемых. Скажу больше. Комиссия все время стара-
лась сделать так, чтобы у меня не возникло впечатле-
ния, будто мне хотят за что-то попенять, обвинить меня
в чем-то. До меня доходили высказывания членов ко-
миссии, всякий раз подтверждавшие впечатление, сло-
жившееся у меня во время допросов.
И я всему этому верил. А как обстояло дело в дей-
ствительности, я узнал лишь много лет спустя, получив
доступ к протоколам комиссии. Бальбо с самого начала
дал ей ясно понять, к каким выводам в отношении меня
она должна прийти. Отвечая на вопросы комиссии 13 но-
ября 1928 года, он заявил (привожу текстуально стено-
графическую запись), что я «опасный честолюбец»,
«имеющий в своем личном распоряжении целую органи-
зацию». что я «располагаю разветвленной сетью поли-
тических и личных связей, с помощью которых продви-
гаю свои идеи», что «в глазах простого итальянского
народа, да и не только народа, я стал легендарной лич-
ностью», Далее Бальбо добавлял, что «мои друзья пусти-
ли слух, будто глава правительства завидует славе но-
вой восходящей звезды», И в заключение заявил: «Рис-
куя показаться однообразным, я буду снова и снова по-
вторять, что в Италии создали ореол человеку, который
строил далеко идущие планы; вы не можете себе даже
представить, какие страшные вещи он замышлял [szc/]».
После заявлений подобного рода могла ли комиссия
решить иначе» чем того хотел Бальбо? Четыре месяца
спустя, когда решение комиссии стало известным, сек-
ретарь комиссии Вочино на собрании офицеров и слу-
жащих военно-морского министерства признал: «Ко-
миссия не могла принять иного решения: когда она
приступила к работе, Бальбо просил иметь в виду,
что Нобиле — честолюбец и политически опасный
человек» 1.
Конечно, если учесть могущество Бальбо (говорили,
что Муссолини и тот его побаивался), то можно понять,
что ему не осмелилась бы перечить даже комиссия из
абсолютно беспристрастных, независимо мыслящих лю-
дей, никак не связанных с фашизмом. Но в данной ко-
миссии, члены которой были отобраны самим Бальбо
1 См.: U. N о b i I е, Posso dire la verity, p. 79.
244
и заместителем министра морского флота, ни о беспри-
страстности, ни о независимости суждений не могло
быть и речи. Достаточно сказать, что Денти ди Пираи-
но, еще задолго до того, как его ввели в комиссию, в тот
момент, когда я был еще на Шпицбергене, внес Муссо-
лини предложение, чтобы надо мной устроили суд еще
на корабле «Читта ди Милано» и расстреляли на месте.
Де Пинедо, единственный, кто представлял в комиссии
воздушный флот, подавно не мог не выслуживаться пе-
ред Бальбо, своим непосредственным начальником, не
мог не выполнять его указаний. Этот старался больше
всех, ополчился против меня яростнее, чем все осталь-
ные члены комиссии.
Среди прочего ему предстояло рано или поздно от-
читаться перед Бальбо за крупную сумму, собранную по
подписке итальянцами Соединенных Штатов на строи-
тельство самолета, который должен был заменить раз-
битый во время его последнего перелета самолет «Сан-
та-Мария». Сооружать новый самолет не понадобилось,
так как итальянская авиация предоставила ему другой,
точь-в-точь такой же, как тот, что разбился, но деньги
(около 33 тысяч долларов) Де Пинедо так и не вернул.
Не отдал он их и на благотворительные цели, как того
желала одна из газет, организовывавших подписку, —
«Прогрессе итало-американо», самая крупная газета на
итальянском языке, выходящая в США. Рано или позд-
но эта афера должна была выплыть наружу. И выплы-
ла: скандал разразился через несколько месяцев после
завершения работы комиссии Ч
Наконец председатель комиссии Каньи, который, как
повествует его биограф Джорджо Пини1 2, выговорил
себе у фашистского правительства весьма высокоопла-
чиваемую должность комиссара независимого консор-
циума порта Генуи, тоже не мог действовать по своему
разумению на виду у такого могущественного «иерар-
ха», как Бальбо.
1 См. в № 12 и 15 еженедельхшка «Темпо» статью Ламберти
Соррентино «Почему Де Пинедо не женился на Джованне Савой-
ской?», где приводится письмо, датированное 20 сентября 1929 го-
да, в котором Бальбо предлагал Де Пинедо передать полученные
им деньги итальянской больнице в Нью-Йорке и приюту для сирот
летчиков з Лорето.
2 См: Giorgio Pini, Vita di Umberto Cagni, Mondadori,
Milano, 1937, p. 429.
245
Это подтверждается откровенным признанием, сде-
ланным командующим альпийскими войсками генера-
лом Оттавио Цоппи в беседе с Ческо Томазелли, кото-
рый предал его слова огласке в «Доменика дель кор-
рьере» от 5 февраля 1961 года в статье, озаглавленной
«Тяжелое обвинение». Вот эти слова:
«В конце 1928 года, когда расследование шло пол-
ным ходом, меня вызвал к себе в министерство авиа-
ции Бальбо. Он начал с того, что сообщил: председа-
тель комиссии адмирал Каньи почти ежедневно являет-
ся к нему докладывать о работе комиссии. Я, не сдер-
жавшись, чертыхнулся:
— Черт-те что!
— То есть как «черт-те что»? Что вы хотите этим
сказать? — насторожился Бальбо.
Я понял, что дал маху, и постарался вывернуться:
— Я хотел сказать, ваше превосходительство, что со
стороны адмирала Каньи это знак большого и более
чем заслуженного к вам уважения».
Значит, у высокопоставленного чиновника Пуйи бы-
ли все основания заявить генералу Морису после огла-
шения выводов комиссии, что «комиссия в таком составе
была заведомо враждебна Нобиле». Прав оказался и
директор агентства Стефани Каппеллетто, который, ком-
ментируя сообщение своего агентства о назначении
следственной комиссии, заявил: «Это чистая формаль-
ность. Выводы давно сделаны» Ч
Слов нет, если бы я все это знал, я бы сразу про-
зрел, но я по простоте душевной продолжал ве-
рить всему, что мне твердил, со слов Муссолини, Джун-
та, продолжал верить, даже когда в январе 1929 года
гонения на меня усилились. За мной по-прежнему шпио-
нили, приказ о невыезде не отменяли. Дошло до того,
что префект Рима запретил мне присутствовать на спек-
такле Национального театра в Доме солдата, куда меня
настойчиво приглашали.
Возмущенный всем этим, я направил 25 января
1929 года в президиум Совета министров письмо, в ко-
1 Это заявление сделал и неоднократно повторял инженер
Джованни Галларати из Милана. 30 июня 1930 года оно было под-
тверждено им в письменной форме.
246
тором потребовал объяснений. В ответ Четыре дня спу-
стя Джунта собственноручно написал мне следующее
любопытное послание:
«Дорогой генерал,
Его превосходительство председатель Совета минист-
ров был, как всегда, столь любезен, что с интересом
прочитал письмо, которое Вы мне направили, и сказал:
«Передай Нобиле, что, когда король спросил меня на-
счет предстоящего обеда в Квиринале, я ему ответил,
что следовало бы пригласить Нобиле». Итак, решено:
Вы будете обедать в Квиринале. В остальном старай-
тесь относиться к преходящим трудностям так же не-
возмутимо, как относились до сих пор. Время работает
на Вас. Сердечный привет.
Джунта»
Приглашение ко двору на 6 февраля действительно
прибыло, но я, разумеется, не пошел.
Продолжался также саботаж научных успехов экспе-
диции, начавшийся еще в Кингсбее, когда командир
«Читта ди Милано», ссылаясь на то, что есть приказ из
Рима (то есть Бальбо) «не акцентировать научные ус-
пехи экспедиции», помешал передать радиограмму, в
которой чешский ученый Бегоунек сообщал о некото-
рых результатах своих исследований.
Привести в порядок научные материалы экспедиции
мне не дали: их изъяли вместе с фото- и киноматериала-
ми, которые я, приехав в Рим, отдал проявлять в фото-
лабораторию завода по сооружению воздухоплаватель-
ных аппаратов. Это были ценнейшие материалы, пред-
ставлявшие к тому же исторический интерес. Что с ни-
ми стало, не знаю.
Любопытнее всего было то, что после изъятия у ме-
ня этих материалов 22 февраля 1929 года заместитель
председателя президиума Совета министров мне пи-
сал:
«Глава правительства разрешил отправить научные
материалы экспедиции на выставку истории науки, ко-
торая в скором времени откроется во Флоренции».
Далее он добавлял:
«Премьер-министр поручил Вам приступить к отбору
и систематизации материала».
Но, как я уже сказал, материал у меня отобрали,
поэтому выполнить это поручение я не мог.
247
В самом начале Марта 1929 года, уже после того,
как выводы комиссии были представлены Муссолини,
стали происходить очень странные вещи.
Неожиданно, без всяких видимых причин канцеля-
рия министерства авиации приказала заводу по соору-
жению воздухоплавательных аппаратов снять печати,
преграждавшие мне доступ в мой кабинет. Видимо, тем
самым мне хотели дать знать, что против меня больше
ничего нет и что я могу свободно входить в комнаты,
в которых столько лет проработал.
Тогда же в столичных кругах прошел слух, что ко-
миссия завершила свою работу и что выводы полностью
в мою пользу. В авиационных кругах говорили даже,
что между мною и Бальбо произошло примирение и что
в скором времени меня ждет производство в генерал-
лейтенанты.
Доктор Берг, известная шведская журналистка, мно-
го лет жившая в Риме, зашла ко мне рассказать о раз-
говоре, услышанном ею в одной из римских гостиных;
она сама слышала, как министр Беллуццо и заместите-
ли министров Боттаи и Лейхт утверждали, что решение
комиссии в мою пользу.
Газета Бальбо «Коррьере падано», та самая, которая
меня поносила, вдруг начала публиковать хвалебные
статьи. Канцелярия министерства авиации обратила вни-
мание римского корреспондента газетного треста Херста,
князя Пиньятелли, на эти статьи, причем в таких выра-
жениях, которые побудили Пиньятелли телеграфировать
в Нью-Йорк о том, что выводы комиссии носят вполне
приемлемый для Нобиле характер. Мне рассказал об
этом сам Пиньятелли, побывавший у меня несколько
дней спустя.
Незадолго до того, как выводы комиссии были пред-
ставлены Муссолини, Джунта мне сообщил, что у гла-
вы правительства есть для меня добрые вести и что по-
этому он просил меня отложить на несколько дней пуб-
ликацию статьи о научных результатах экспедиции, ко-
торую в свое время сам рекомендовал мне написать для
американских газет. После чего произошло самое по-
трясающее.
Я был в гостях, обедал у генерала Мориса на Монте
Марио. Около часа дня меня позвали к телефону. Зво-
нил префект Беер. Вот его слова:
— Я уже звонил к вам домой, но мне сказали, что
вы здесь. У меня для вас хорошие новости: сегодня ко-
миссия представила свои выводы главе правительства,
они полностью в вашу пользу. Горячо вас поздравляю.
Как было не поверить? Как я мог усомниться в сооб*
щении, которое исходило от канцелярии председателя
Совета министров и подтверждалось всеми слухами,
курсировавшими накануне?
Тут я должен хотя бы вкратце описать то, что я
назвал «махинацией», ибо то была действительно махи-
нация, другого слова не подберешь. Сорок лет я спра-
шивал себя, почему при тогдашнем режиме, когда любо-
го человека можно было согнуть в дугу, Бальбо счел
нужным, чтобы провести меня, прибегнуть к такой запу-
танной, низкой интриге, втянуть в нее массу доброволь-
ных и невольных пособников, многих высокопоставлен-
ных лиц и самого Муссолини.
Ответ на этот вопрос, мучивший меня столько вре-
мени, я наконец обнаружил в показаниях Бальбо след-
ственной комиссии, наиболее примечательные отрывки
из которых я привел выше. Из этих показаний выте-
кает, что в его представлении я был очень могуществен-
ным человеком, который в открытом бою не дал бы се-
бя победить. Чтобы меня сломить, по его мнению и по
мнению его советчиков, требовался хитроумнейший план.
«
Внезапно, утром 4 марта 1929 года, выводы комиссии
были преданы огласке; газеты, которые принес мне до-
мой мой бледный от волнения секретарь, напечатали их
крупным шрифтом на первой полосе. Прочитав их, я ре-
шил, что это дурной сон. Меня обвинили в том, что я
якобы совершил ошибку в кораблевождении и что мой
отлет со льдины с Лундборгом, учитывая мое тогдаш-
нее моральное и физическое состояние, понятен, но не-
простителен.
Комиссия, члены которой во время допросов не про-
изнесли ни единого слова, содержавшего хотя бы на-
мек на осуждение моего отлета со льдины или на не-
правильное управление кораблем в момент катастрофы,
нанесла мне удар в спину. Оказывается, эта вежливость,
эта предупредительность, приглашение ко двору, обеща-
ние отослать во Флоренцию собранный экспедицией на-
учный материал, интерес к тому, что печаталось за гра-
ницей, — все это понадобилось им для того, чтобы я не
249
насторожился, чтобы не смог себя вовремя защитить.
Им надо было поставить меня перед свершившимся
фактом, опубликовать в газетах выводы комиссии до
того, как станет известно, что эти выводы не в мою
пользу.
Я был вне себя от возмущения и отреагировал не-
медленно: написал Муссолини яростный протест против
обвинения в вымышленном просчете при управлении
дирижаблем, о котором я впервые слышал. Второго вы-
пада относительно моего вылета с Лундборгом я не за-
хотел даже касаться, настолько он был абсурдным и
подлым.
Муссолини на другой день послал ко мне своего
начальника канцелярии по министерству авиации, ко-
манданте Пеллегрини, который при встрече со мной был
настолько смущен, что не мог говорить. Тем не менее
он сказал, что, по мнению главы правительства, мне
будет трудно оставаться на действительной службе и
что он советует мне просить перевести меня на службу
во вспомогательные войска.
Я ответил, что никогда такого прошения не подам, а
прошу передать главе правительства, что считаю мето-
ды, примененные ко мне, недостойными, беспрецедент-
ными. О выдвинутых против меня обвинениях я не имел
ни малейшего понятия и узнал о них лишь из сообще-
ния агентства Стефани. На этом я с Пеллегрини рас-
прощался, предупредив, что еще до наступления вечера
Муссолини получит от меня письменный ответ.
В действительности решение мое уже созрело. Просить
о переводе во вспомогательные войска, чтобы иметь пра-
во на пенсию, значило бы среди прочего хотя бы частич-
но признать обоснованность выдвинутых против меня
обвинений. Я чувствовал потребность дать волю своему
негодованию. Я предпочел швырнуть в лицо Муссолини
и Бальбо свою авиационную карьеру и вечером того же
дня подал в отставку, то есть просто-напросто отказал-
ся и от поста, и от звания. С оперативностью, дотоле в
анналах итальянского государства не наблюдавшейся,
всего два дня спустя был подписан и издан королевский
декрет о том, что моя отставка принята.
Я полагал, что, уволившись из авиации и сняв с себя
вериги военной дисциплины, я смогу бросить все силы
на то, чтобы разбить выдвинутые против меня обвине-
ния. Но для этого требовалось знать содержание докла-
250
да комиссии и протоколы, на которых ой основывался.
Я потребовал разрешения на ознакомление с материа-
лами комиссии у Муссолини, затем у секретаря фашист-
ской партии, требовал снова и снова, но тщетно.
КНИГИ ОБ ЭКСПЕДИЦИИ
Об экспедиции на «Италии» в разных странах опуб-
ликовано до сегодняшнего времени более двухсот книг.
Но главными были и остаются те, что были написаны
в 1929—1930 годах четырьмя обитателями красной па-
латки: Бьяджи, Вильери, Бегоунеком и мною. К ним сов-
сем недавно, с опозданием более чем на треть века, до-
бавилась книга Трояни, описывающая все те же собы-
тия. Среди прочих неизбежных неточностей в ней есть
утверждение, будто по моему настоянию в контракт
Трояни с Географическим обществом был включен
пункт, запрещавший ему в течение трех лет какие-либо
публикации без особого на то разрешения Географиче-
ского общества или начальника экспедиции.
Такой пункт, действительно, имелся, но он был сфор-
мулирован совершенно одинаково в контрактах, заклю-
ченных со всеми другими членами экспедиции, и настоял
на его включении не я, а финансировавший экспедицию
Миланский комитет, который оставил право на все пуб-
ликации за собой. Полагаю, что для издания книг Виль-
ери и Бьяджи разрешение было получено у того же Ми-
ланского комитета через издателя Мондадори. Меня об
этом даже не уведомили. Более того, о книге Бьяджи,
появившейся в литературной записи журналиста Азверо
Гравелли, я узнал только после ее выхода в свет. Я по-
спешил приобрести два экземпляра и не без удовольст-
вия отметил, что книга посвящена мне. Однако через
несколько дней книга Бьяджи исчезла с витрин книж-
ных магазинов: дело в том, что издатель получил при-
каз снять посвящение, что и было сделано; след изъятия
остался в нумерации страниц.
В связи с выходом книги Вильери, написанной при-
мерно в тот же период, опять-таки возникли трудности.
17 ноября 1928 года автор писал Мондадори, что ему
советуют воздержаться от опубликования книги до того,
как будет получено разрешение главы правительства.
Разрешение в конце концов было получено, но лишь
251
после toto, как рукопись прошла строжайшую цензуру,
вымаравшую каждое слово, каждую фразу, где, по мне-
нию цензора, слишком хорошо говорилось обо мне и
критиковался за плохую радиослужбу «Читта ди Мила-
но». Издатель Мондадори, возмущенный, что на него
тоже оказывают нажим, требуя этих купюр, прислал мне
первоначальный машинописный экземпляр рукописи,
который я по сей день храню в своем архиве. Недавно
я давал его сверить, фразу за фразой, с текстом книги.
При этом сопоставлении выявились критерии, которых
придерживался цензор. Интересно привести несколько
примеров.
В первоначальной рукописи, говоря о падении дири-
жабля на лед, Вильери писал:
«Я смотрю вперед на носовую часть. Нобиле молни-
еносно принимает меры, требующиеся в таких случаях.
Он подзывает Алессандрини и отправляет его в верхнюю
часть дирижабля....» и т. д.
Наречие «молниеносно» не понравилось цензору, он
его вычеркнул.
На странице 12 рукописи читаем:
«Генерал служил для нас примером. Он проявил не-
сравненное величие духа. Он поддерживал в нас надеж-
ду. я помню об этом сегодня и буду помнить всегда; это
воспоминание согревает мне душу».
Фашистскому цензору не по вкусу все это высказы-
вание, а посему он его изьял целиком. Впрочем, выра-
жение «несравненное величие духа» ему, видимо, понра-
вилось, потому что он его сохранил, но переадресовал
Мальмгрену. На соответствующей странице книги (стра-
ница 31) читаем:
«Мальмгрен со свойственным ему несравненным ве-
личием духа преодолел слабость», что как раз не соот-
ветствовало действительности. Известно, что Мальмгрен
после катастрофы не раз пытался покончить с собой.
Впрочем, спасибо цензору за эту перестановку; тем са-
мым он, сам того не ведая, воздал Мальмгрену за ту
похвалу, которую Мальмгрен воздал мне, когда сказал
Бегоунеку: «Генерал поистине великий человек, слиш-
ком хорошо понимающий, сколь мелки окружающие его
люди» !.
1 Francesco Behounek, Il naufragio della spedizione No-
bile. Bemporad. Firenze, 1930, p. 87—88
252
Часто производится хитрая замена отдельных слов.
Так, всякий раз, говоря о радиослужбе, Вильери отме-
чает, что «„Читта ди Милано“ нас не слушал». Это вы-
ражение заменено другим: «„Читта ди Милано“ нас не
слышал», что, в сущности, тоже было верно; если он нас
не слушал, то не мог и слышать.
Сегодня приятно констатировать, что, публикуя кни-
ги Вильери, Бьяджи и мою, издатель Арнольдо Монда-
дори вел себя, как мужественный человек. Особенно не
советовали ему издавать мою книгу. Миссию выразите-
ля воли Бальбо и других фашистских «иерархов» взял
на себя писатель Антонио Бельтрамелли. 3 сентября
1928 года он написал Мондадори письмо, в котором по-
братски отговаривал его публиковать книгу Нобиле.
«Официально тебе препятствий чинить не будут, но
иерархам ты доставишь неудовольствие», — предупреж-
дал он.
Тем не менее Арнольдо Мондадори твердо стоял на
своем, о чем с законной гордостью вспоминает на стра-
нице 132 книги «Пятидесятилетие издательской деятель-
ности Арнольдо Мондадори».
Итак, Антонио Бельтрамелли не сумел помешать вы-
ходу моей книги, однако это нисколько не умалило его
заслуг в глазах фашистских «иерархов»: несколько ме-
сяцев спустя он был назначен академиком Италии, чего
очень желал и домогался.
мои книги
После возвращения на родину, несмотря на гонения
и травлю, я работал не покладая рук. С ноября 1928 го-
да я собрал и привел в порядок свои записи; можно бы-
ло приступать к письменному изложению событий. Рас-
сказ свой об экспедиции я написал в два-три месяца
карандашом. По мере того как я его писал, я частями
отдавал его переводить на английский язык. Как только
оба варианта, итальянский и английский, были готовы,
я отправил рукописи издателям для опубликования.
Книга на итальянском языке, озаглавленная «„Ита-
лия” на Северном полюсе», была набрана и к сентябрю
1929 года сверстана, но потом дело застопорилось. Мне
сообщили, что верстка уже несколько месяцев валяется
у Муссолини на столе и что он никак не может решить-
253
ся дать согласие на ее выпуск. Я просил заняться этим
делом самого Мондадори. Он сказал, что президиум Со-
вета министров требует некоторые места снять, другие
изменить. Поначалу я воспротивился, но Мондадори
резонно заметил, что будет куда хуже, если книга не
выйдет вовсе; лучше уж внести поправки, на которых
настаивает канцелярия председателя Совета министров.
В конце концов издатель меня уговорил и я внес тре-
буемые изменения. Изъятые куски можно при желании
прочесть в иностранных изданиях, не подвергшихся
правке.
Наконец в январе 1930 года книга вышла. Но, как
дал понять моей жене генерал Морис, опубликование ее
было разрешено лишь для того, чтобы дать повод для
новых нападок на меня, еще более резких, чем раньше.
Так и случилось.
Нечего и говорить, что Бальбо всячески препятство-
вал распространению моей книги в Италии. Журналы,
отважившиеся поместить положительные рецензии, были
«призваны к порядку»; библиотекам учебных заведений
запретили держать книгу на полках.
Но еще до того, как мой рассказ об экспедиции был
опубликован в Италии, Юстус Пертес в Готе издал в
конце 1929 года на немецком языке книгу «Подготовка
и научные результаты полярной экспедиции на «Ита-
лии»», о которой я говорил в начале четвертой главы
этих воспоминаний. Я много над ней поработал, отре-
дактировал свой доклад, согласовал доклады своих со-
трудников.
Первоначально большая часть книги была написана
по-итальянски. Но ее итальянское издание появилось
лишь девять лет спустя благодаря вмешательству Чиа-
но, в ту пору министра иностранных дел.
ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ ФАШИСТСКОЙ ПЕЧАТИ
Когда агентство Стефани возвестило о скором выхо-
де в свет полного текста доклада следственной комис-
сии, я находился в Швеции.
В Стокгольм меня пригласило шведское Географиче-
ское общество сделать доклад об экспедиции. В тот са-
мый день, когда я прибыл в шведскую столицу, газеты
перепечатали сообщение Стефани. Итальянское агент-
254
ство распространило его по всему свету. Совпадение,
видимо, было не случайным: кое-кто надеялся замутить
воду и восстановить против меня шведов, но получилось
как раз наоборот: шведы приняли меня подчеркнуто
горячо, даже восторженно. Большой зал, в котором я
выступал, был набит до отказа, собрались самые вид-
ные люди нации, крупнейшие политические деятели, во-
енные. Мне торжественно вручили медаль Андре, отме-
тив, что шведское Географическое общество оказало
столь высокую честь всего пять раз.
Вернувшись в Италию, я стал ждать обещанного до-
клада комиссии. Публикация его почему-то задержива-
лась. Наконец долгожданный документ появился. Ему
пожелали придать как можно более широковещатель-
ный характер, для чего мобилизовали всю фашистскую
печать. По распоряжению правительства полный текст
доклада был напечатан в один и тот же день всеми га-
зетами под аршинными заголовками, как будто речь шла
о важном событии дня, а не о документе годичной дав-
ности. Было приказано выпустить его также отдельной
книжкой тиражом в несколько десятков тысяч экземпля-
ров — разумеется, за счет государства, — причем
два издания: одно, роскошное, без указания цены, а
другое, дешевое, по пяти с половиной лир за штуку. И
то и другое тысячами бесплатно раздавали по всей
Италии.
В части, касавшейся меня лично, документ состоял
из всякого рода фальшивок; кроме того, он возводил
клевету на всю экспедицию в целом. Каких только не-
былиц в нем не рассказывалось, лишь бы меня опоро-
чить! В частности, утверждалось, будто я не имел права
на вождение воздушного корабля, словно не было коро-
левского указа, который возлагал на меня командова-
ние дирижаблем «Норге», словно этот указ не был под-
креплен трехсотчасовым полетом над полярными льда-
ми. В документе говорилось, будто на «Италии» не бы-
ло бортового журнала. Явная ложь: бортовой журнал
был, я храню его по сей день. Отрицалось даже мое ав-
торство как конструктора воздушных кораблей, совер-
шивших трансполярные перелеты; авторы документа де-
лали вид, что им не известно подписанное Муссолини
за два гона до этого торжественное признание моих за-
слуг, содержавшееся в королевском указе о производст-
ве меня в генералы. В нем сказано:
255
«Старший офицер, обладающий обширной, замеча-
тельной технической культурой, специализировавшийся
на сооружении дирижаблей; он сконструировал и пост-
роил полужесткий дирижабль «N-1» («Норге»), коим
сам твердой и умелой рукой управлял во время опас-
ного трансполярного перелета».
Величайшей несправедливостью было и то, что комис-
сия опорочила научную работу экспедиции, причем это
совпало с лестными отзывами, только что полученными
из-за границы.
VI. ПЯТЬ ЛЕТ В РОССИИ
ПРИГЛАШЕНИЕ ИЗ МОСКВЫ
Осенью 1929 года ко мне домой, в Рим, неждаиио-
негаданно пожаловал с визитом один русский генерал
в сопровождении заведующего отделом печати советско-
го посольства узнать, не соглашусь ли я поехать в Рос-
сию, развернуть и возглавить дирижаблестроение. Я от-
ветил согласием. Но когда зашла речь о предстоявших
трудностях, я просил учесть следующее: в Советском
Союзе в ту пору еще не было специалистов в этой обла-
сти, ни рабочих, ни инженеров, и, чтобы добиться уров-
ня, достигнутого нами в Италии на основе двадцатилет-
него опыта, потребовалось бы очень много времени. Что-
бы ускорить дело, я посоветовал: пусть Советское пра-
вительство приобретет у итальянского правительства
дирижабль «N-б»; он послужит образцом, отправной
точкой для дальнейшей работы.
Сооружение «N-б» было завершено римским заводом
летом 1928 года, года полярной экспедиции на «Ита-
лии». Но 27 июля, как раз накануне моего возвраще-
ния из экспедиции, Бальбо в своем качестве заместите-
ля министра авиации распорядился прекратить сооруже-
ние дирижаблей, и готовые части «N-б» были отправлены
на склад. Я предполагал, что итальянское прави-
тельство не упустит случая от них избавиться и на вы-
годных условиях продаст Советскому правительству.
Генерал ушел, сказав, что даст ответ после того, как
свяжется со своим правительством.
И действительно, несколько месяцев спустя торгпред-
ство СССР в Италии запросило завод, нет ли у него
для продажи дирижаблей полужесткого типа. Узнав об
этом запросе, канцелярия министерства авиации поспе-
шила отдать приказ: готовые конструкции дирижабля
«N-б» немедленно ликвидировать. Ликвидировать значи-
257
9 У. Нобиле
ло разбить на куски, превратить в металлолом. Надо
полагать, что рабочая сила, понадобившаяся для этой
разрушительной работы, обошлась дороже суммы, вы-
рученной от продажи металлолома.
Когда готовые конструкции были уничтожены, мини-
стерство авиации получило полное право ответить, что
дирижаблей для продажи нет.
После этого гнусного эпизода о дирижаблестроении
в России я уже больше не помышлял. И вдруг в июне
1931 года, собравшись ехать в Коцебек-ан-Ко, я встре-
тился в Риме с Александром Каппинским, уважаемым
президентом Академии наук СССР, с которым позна-
комился в Ленинграде весной 1926 года. Карпинский
приехал в Италию на Международный геологический
конгресс вместе с дочерью Евгенией. (Она была, как и
отец, геологом.) Карпинский мне сказал:
— Вы нужны в Москве. У пас хотят строить дири-
жабли типа «Норге» и «Италия».
И добавил:
— Через несколько дней мы будем в Берлине, оста-
новимся в небольшой гостинице «Атлас», на берегу
Шпрее. Когда вы управитесь со своими делами во Фран-
ции, приезжайте к нам туда.
Таким образом, я встретился с Карпинским снова,
уже в Берлине, где через несколько дней после приезда
получил телеграмму из Москвы от Самойловича. Самой-
лович хотел, чтобы я не откладывая ехал в Москву и
принял участие в походе «Малыгина» — судна водоиз-
мещением 1620 тонн, которое под руководством профес-
сора Визе отправлялось тем летом в район Земли Фран-
ца-Иосифа. Далее в телеграмме Самойловича говори-
лось:
«За это по возвращении Вы поживете четыре—шесть
педель в России, чтобы дать кое-какие советы относи-
тельно сооружения дирижаблей. Советское правительст-
во возместит Вам все расходы».
Путешествие к Земле Франца-Иосифа на ледоколе,
да еще на «Малыгине», который за три года до этого
во главе с тем же профессором Визе отправился к нам
на выручку в район Свальбарда, меня прельщало; не
менее заманчивой представлялась м«не и перспектива
вернуться к дирижаблестроению. Я согласился не колеб-
лясь. Проводив дочь Марию до итальянской границы
я вернулся в Берлин, чтобы вместе с моими русскими
258
друзьями выехать в Финляндию, а оттуда поездом в Ле-
нинград.
В третий раз я приехал в Советский Союз, и в тре-
тий раз мне был оказан радушнейший прием. В Ленин-
граде, в Арктическом институте — таких институтов бы-
ло тогда всего два (второй в Кембридже, в Англии),—
меня ждали Самойлович, который был в то время его
главой, и Визе. Визе изложил мне программу экспеди-
ции, к которой по моей просьбе добавил еще один
пункт: обследование северного побережья Земли Алек-
сандры, куда, возможно, нами же обнаруженным к се-
веру от мыса Ли-Смит течением могло прибить облом-
ки «Италии». К сожалению, осуществить эти поиски не
удалось: пролив возле острова Артур был блокирован
льдами.
Из Ленинграда «Красной стрелой», роскошным,
удобным, новейшим поездом, состоявшим из одних
спальных вагонов, я выехал в Москву, чтобы встретить-
ся с Гольцманом, начальником ВОГВФ (Всесоюзное
объединение гражданского воздушного флота), обычно
именуемого русскими просто Аэрофлотом. С Гольцманом
мы условились, что, вернувшись из экспедиции, я оста-
нусь несколько недель в Москве, чтобы потолковать с
русскими инженерами о некоторых проблемах дирижаб-
лестроения.
Вечером 17 июля я выехал в Архангельск, где в устье
Двины нас ждал «Малыгин». Мы снялись с якоря утром
19 июля и взяли курс на Землю Франца-Иосифа. В Ар-
хангельск мы вернулись месяц спустя, утром 20 авгу-
ста Ч
Это путешествие укрепило меня физически, но осо-
бенно благотворно оно подействовало на мое душевное
состояние: плыть по Северному Ледовитому океану на
борту того самого ледокола, который за три года до это-
го пришел нам на помощь, снова вернуться во льды, к
которым меня так неудержимо влекло, чувствовать во-
круг себя атмосферу горячей симпатии, дружбы — все
это помогло мне забыть горькие часы, пережитые после
1 Описание этого путешествия, взятое из моего дневника,
содержится в моей книге «Addio, «Malyghin»!», Mondadori, Milano,
1948.
9*
359
второй полярной экспедиции. В моей кипучей жизни,
полной труда и борьбы, путешествие на «Малыгине»
явилось как бы «вставным эпизодом», состоявшим из
безмятежного отдыха. Омрачало его лишь глубокое со-
жаление по поводу невозможности достичь Земли Алек-
сандры.
Стоя на якоре в бухте Тихой, около острова Гукера,
«Малыгин» встретился с «Графом Цеппелином» — не-
мецким воздушным кораблем, на котором годом раньше
я летал по приглашению Эккенера из Фридрихсхафена
в Исландию. 27 июля к вечеру при отменной погоде
«Граф Цеппелин» медленно спустился и сел на свобод-
ную ото льда морскую гладь. Красавец корабль отра-
жался в ней как в зеркале. На Оорту, кроме Эккенера,
находились Самойлович, Брюне и Элсуорт, мой товарищ
по экспедиции на «Норге», которого я не видел цять
лет. Мы с ним тепло поздоровались.
Обменяв почту, «Граф Цеппелин» продолжил свой
полет к Северной Земле — через неведомые просторы,
над которыми мы, итальянцы, в 1928 году пролетели
первыми.
В МОСКВЕ
Снова приехав в Москву, я задержался там с 20 ав-
густа до 30 сентября: я должен был выполнить свои обя-
зательства перед Гольцманом. В течение этого периода
я ежедневно имел долгие собеседования с представите-
лями Дирижаблестроя — учреждения, только что соз-
данного при Аэрофлоте. Мы говорили об организации
воздушных баз и крупных строительных площадок. Рас-
смотрели мы также проект мягкого дирижабля емкостью
2200 кубических метров, сконструированного инженера-
ми ЦАГИ. Он нуждался в кое-каких изменениях. Были
ли они внесены, не знаю; во всяком случае, дирижабль
был построен и пущен в эксплуатацию под девизом
«В-1».
В конце сентября начальник ВОГВФ Гольцман и на-
чальник Дирижаблестроя Пурмаль сделали мне офици-
альное предложение поселиться в России, по меньшей
мере на четыре года, чтобы руководить осуществлением
грандиозной программы строительства дирижаблей мо-
его типа. Они предложили мне также стать консультаи-
260
том ио всем техническим вопросам, касавшимся прак-
тического применения уже построенных дирижаблей.
Я ответил, что с радостью возьму на себя это дело
и буду нести за него ответственность, если мне предо-
ставят средства, необходимые для осуществления наме-
ченной программы, и, само собой разумеется, если
итальянское правительство не будет вставлять мне пал-
ки в колеса.
Несколько дней спустя Пурмаль вместе с работни-
ком Дирижаблестроя инженером Лейтейзеном повез ме-
ня смотреть место, где предполагалось строить мастер-
ские и сборочные ангары. Место это находилось на бе-
регу длинного, узкого пруда и потому называлось Дол-
гопрудная. Добираться до него надо было по Дмитров-
скому или по Ленинградскому шоссе.
На мой взгляд, выбрано оно было очень неудачно:
я сразу отметил, что почва там глинистая, хороших
подъездных путей нет, и обратил на это внимание своих
спутников. Но те возразили, что в их распоряжении име-
ется только этот участок. В те времена на Долгопруд-
ной не было ничего, кроме леса и опытной сельскохозяй-
ственной станции; пять лет спустя, когда я покидал Со-
ветский Союз, там выросли мастерские, лаборатории,
ангар и целый поселок с населением в несколько тысяч
человек — инженеры и рабочие с семьями.
30 сентября был подписан договор о моем сотрудни-
честве с Дирижаблестроем. Он предусматривал соору-
жение первого дирижабля, пригодного для арктической
экспедиции, и других дирижаблей, согласно плану
ВОГВФ, объемом тысяча, 7 тысяч и 37 тысяч кубиче-
ских метров.
Подписав договор и условившись, что окончательно
он будет сформулирован после моего возвращения в Со-
ветский Союз, я выехал в Италию готовиться к новой
работе.
Но в Италии я столкнулся с трудностями, и немалы-
ми. У Муссолини по отношению ко мне была не чиста
совесть, и он, естественно, обрадовался, что я покидаю
Италию. Но что со стороны Бальбо я встречу враждеб-
ный отпор, в этом можно было не сомневаться. Еще ле-
том, после того как Муссолини дал согласие на мое уча-
стие в ледовом походе «Малыгина», Бальбо попытал-
261
ся мне помешать, направив Советскому правительству
через посольство СССР в Риме официальный протест по
поводу сделанного мне приглашения, но Советское пра-
вительство не обратило на него никакого внимания. Те-
перь, осведомленный итальянским посольством в Моск-
ве о моем договоре с советским воздушным флотом,
Бальбо сделал все возможное, чтобы воспрепятствовать
его осуществлению, iho опять-таки ничего не добился.
В конце концов благодаря вмешательству Джунты, по-
прежнему выказывавшего мне свое дружеское располо-
жение, Муссолини понял, что за границей произвело бы
очень скверное впечатление, если бы мне не разреши-
ли поехать в Россию заниматься своим прямым делом—
дирижаблестроением, которым в Италии я больше за-
ниматься не мог. В середине октября мне было офици-
ально сообщено, что со стороны итальянского прави-
тельства «нет никаких возражений против того, чтобы
я ехал в СССР в качестве консультанта ВОГВФ».
Однако препятствия или, во всяком случае, рогатки
еще не были устранены с моего пути, так как Бальбо
решил помешать Советскому Союзу приобрести на рим-
ском заводе некоторые важные элементы дирижабель-
ных конструкций, еще уцелевшие на складах. Узнав, что
есть намерение их закупить, Бальбо тотчас распорядил-
ся их продать как металлолом по смехотворно низкой
цене L
ПЕРВЫЕ МОСКОВСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
После того как по представлению Аэрофлота подпи-
санные Гольцманом и мною договоры были завизирова-
ны Сталиным, меня в январе 1932 года снова вызвали
в Москву, чтобы составить окончательный текст согла-
шения и, главное, изучить план предстоящих работ. В
этот раз я снова имел дело с начальником Дирижабле-
строя Пурмалем. В дирижаблях он не разбирался, но
был простым, честным человеком, и с ним было приятно
иметь дело. Пурмаль ознакомил меня с планом, в .кото-
ром фигурировала сногсшибательная цифра: в течение
ближайших пяти лет построить четыреста двадцать пять
1 См.: U. Nobile. Posso dire la verita, p. 127—128.
262
дирижаблей различного типа и объема. Лейтейзен, пе-
реводивший нашу беседу, пояснил:
— У нас уже скопилась длиннейшая очередь. Каж-
дый день приходят представители разных предприятий
и просят дирижабли для своих нужд. В некоторых рай-
онах, страдающих от бездорожья, дирижабли хотят ис-
пользовать даже во время посевной. Производственная
программа, которую мы наметили, едва-едва удовлетво-
рит уже поступившие заявки.
Я удивленно на него посмотрел и спросил, имеет ли
он представление, какие нужны средства, чтобы за пять
лет построить такое несметное количество дирижаблей,
тем более что начинать предстоит с нуля.
— Прикинули ли вы, во сколько это примерно обой'
дется?
— Нет, — ответил он, — подсчитайте вы.
Произвести такой расчет экспромтом было нелегко;
я назвал на глазок сумму, выражавшуюся во многих
сотнях миллионов рублей. Лейтейзен заметил:
— За деньгами дело не станет. Сколько понадобит-
ся, столько достанем.
— Так ведь речь идет не столько о самих деньгах,—
возразил я, — сколько о том, что на них приобретается:
нужны оборудование для мастерских, лабораторий, ан-
гары, потребуются квалифицированные рабочие, пилоты,
материалы...
2 мая 1932 года я с помощью небольшой группы ин-
женеров, техников и рабочих, поибывших со мной из
Италии, приступил к работе в Москве. Надо было на-
чинать с самого начала, создавать все заново. Практи-
чески не существовало ни мастерских, ни оборудования,
ни ангаров, зато в конструкторском бюро имелась уйма
молодых инженеров, несколько чертежников и копиров-
щиков. Правда, и там нуждались в самом необходимом.
Мне пришлось, например, выписать из Германии чер-
тежные столы; не было ватмана — чертили на оборот-
ной стороне старых географических карт, извлеченных
с какого-то склада. Не было подходящих помещений.
Конструкторское бюро временно разместили в большом
двухэтажном деревянном доме: на первом этаже устро-
или маленькую мастерскую с одним или двумя станка-
ми. а второй этаж, с очень низким потолком, отвели пол
263
чертежный зал: сбоку, налево от входа, имелись три
комнатушки; две из них предназначались мне и моему
заместителю.
Помещение это находилось на окраине Москвы.
Меньше чем через год мы переехали в центр, на верх-
ний этаж Петровского пассажа, а оттуда наконец на
Долгопрудную. Поначалу бюро разместили в деревян-
ном бараке, где через два дня на третий выходило из
строя отопление, так что не всегда можно было рабо-
тать.
Сначала мне дали восемьдесят инженеров, почти
сплошь молодых. Число их с каждым годом росло, так
как УКД (Учебный комбинат Дирижаблестроя) насчи-
тывал целых пятьсот учащихся и окончивших курс обу-
чения надо было как-то использовать. Такой избыток
инженеров в конструкторском бюро в конце концов
стал не подмогой, а помехой, потому что у каждого
молодого инженера имелись свои новые идеи, которые
он хотел непременно реализовать, не задумываясь над
тем, что это может застопорить общее дело.
Хуже всего было то, что «никогда нельзя было знать,
будет ли тот или другой из них работать постоянно на
данном участке. Они то и дело просили меня перевести
их с уже освоенной работы на другую, незнакомую. По
их словам, они это делали для того, чтобы повысить
свою квалификацию. Возражать даже в интересах об-
щего дела я не мог; согласно советским порядкам, они
имели на это право.
Я, естественно, не раз обращал внимание руководи-
телей Дирижаблестроя на замеченные мною неполадки,
но безрезультатно. А ведь у нас в бюро имелся специ-
альный отдел, именуемый «рационализаторским», при-
званный как раз изыскивать наиболее рациональные
методы организации труда! Отдел этот, несмотря на все
мои замечания, так и не указал на необходимость под-
готовки постоянных кадров инженеров и рабочих, что
для нашего дела было абсолютно необходимым.
24 мая 1932 года, вскоре после того, как я присту-
пил к техническому руководству Дирижаблестроем, ме-
ня официально ознакомили с новым пятилетним пла-
264
йом, уже не таким фантастическим, как предыдущий, но
тоже неосуществимым: он предусматривал сооружение
пятидесяти восьми полужестких и жестких дирижаблей,
из коих два объемом ни более ни менее как 250 тысяч
кубических метров.
Когда я заметил Пурмалу, что мы в Италии и фирма
«Цеппелин» в Германии, даже располагая отлично обо-
рудованными предприятиями и квалифицированными
кадрами, не могли бы выполнить за пять лет и пятой
доли этого плана, он возразил: то, что невозможно в
капиталистических странах, вполне осуществимо в Со-
ветском Союзе, где темпы можно наращивать сколько
угодно.
После долгих споров я наконец обязался руководить
проектированием и сооружением трех полужестких ди-
рижаблей, на первом из которых, совсем малогабарит-
ном, советские инженеры, рабочие и пилоты должны бы-
ли научиться дирижаблестроению итальянского типа.
Затем предполагалось построить дирижабли объемом
19 тысяч и 55 тысяч кубических метров. Кроме того, я
должен был создать проект жесткого дирижабля типа
«Цеппелин» объемом 100 тысяч кубических метров. К
этой работе добавилось позднее создание проекта еще
двух полужестких дирижаблей; поскольку они предназ-
начались для военных целей, то должны были летать
на очень большой высоте.
«В-5» — первый сконструированный нами полужест-
кий дирижабль емкостью 2100 кубических метров—был
сооружен между сентябрем 1932 года и январем 1933 го-
да. Оболочка из прорезиненной ткани была изготовлена
в Москве, а металлические части — в Долгопрудной,
в деревяннном бараке, где были установлены два ста-
рых токарных станка и несколько других, тоже весьма
маломощных. В этой примитивной мастерской трое-чет-
веро квалифицированных рабочих из Италии, которым
помогали советские рабочие, совершили чудо: за каких-
нибудь несколько месяцев, прибегая ввиду отсутствия
станков и необходимых приспособлений к разного рода
хитроумным ухищрениям, работая по вине никуда не
годной системы отопления почти при нулевой темпера-
туре, они создали металлические конструкции дирижаб-
ля. Сборка началась в феврале при двадцатиградусном
265
морозе, в деревянном ангаре — времянке без всяких
приспособлений.
Необходимого оборудования не было на Долгопруд-
ной еще очень долго. 1ак, в августе 1934 года, когда мы
собирали дирижабль объемом 19 тысяч кубических
метров, в нашем распоряжении имелась одна раздвиж-
ная лестница, да и та расшатанная.
Первое время не хватало и хороших рабочих. Дело
объяснялось просто: если они на Долгопрудную и попа-
дали, то из-за скверно налаженного быта — нехватки
жилья, часто плохой питьевой воды, плохой столовой —
долго не задерживались.
В довершение всего московское бюро и мастерская
на Долгопрудной вначале не имели телефонной связи.
Для решения простейших вопросов или для деловых
указаний мне приходилось пользоваться автомобилем.
От Москвы до Долгопрудной по Дмитровскому шоссе не
более 25 километров, но, чтобы съездить туда и обрат-
но, надо было потратить минимум полтора часа в один
конец. Иной раз добраться до Долгопрудной было не-
возможно из-за снежных заносов. Еще хуже обстояло
дело, когда с шоссе надо было сворачивать на просе-
лочную дорогу, которая вела к летному полю и мастер-
ским: в снежную погоду и в распутицу она становилась
совершенно непроезжей. Особенно досаждала грязь.
Липкую глинистую почву, когда снег начинал таять, так
развозило, что нельзя было ступить шагу. Чтобы ходить
из помещения в помещение, приходилось настилать де-
ревянные доски.
Казалось бы, первое, что надо было сделать при
таких условиях, — это построить хороший подъездной
путь и сеть внутренних дорожек, чтобы ускорить и уде-
шевить переброску материалов. Но дороги были проло-
жены только в первые месяцы 1935 года, после того как
были выстроены мастерские, ангары и большая часть
зданий.
МНОГОТРУДНЫЙ ПОЛЕТ ДИРИЖАБЛЯ «В-3»
Советские дирижаблестроители приобрели значитель-
ный опыт сооружения мягких дирижаблей (так называе-
мых «дирижаблей под давлением»). Первым таким ди-
рижаблем был, если не ошибаюсь, «Комсомольская
правда» объемом 2500 кубических метров. Он летал
266
много, но имел крупные недостатки. Вслед за ним не-
сколько месяцев спустя появился первый дирижабль
серии «В»—«В-1» объемом 220 кубических метров, по-
строенный в Москве в мастерских ЦАГИ; его макси-
мальная скорость составляла 92 километра в час, а про-
должительность полета при крейсерской скорости —
16 часов. Для дирижабля такого незначительного объе-
ма это были вполне приличные показатели. Потом были
построены в Ленинграде «В-2» и «В-3» объемом 5 ты-
сяч и 6500 кубических метров, тоже дирижабли устарев-
шего типа, очень удобные, однако, для тренировки пило-
тов.
Этими дирижаблями мне заниматься не пришлось,
если не считать кое-каких советов по поводу сооруже-
ния «В-1». Но в августе 1932 года мне довелось летать
на «В-3». Этот дирижабль, после того как летом он был
опробован и совершил несколько небольших вылетов в
окрестностях Ленинграда, получил приказ начальника
Дирижаблестроя Пурмаля совершить полет до Москвы.
Приемочная комиссия, признав неправильным положе-
ние хвостового оперения, лететь не советовала. По тре-
бованию Пурмаля, придававшего этому перелету боль-
шое значение, я выехал в Ленинград, чтобы изучить
вопрос на месте, и пришел к выводу, что хвостовое опе-
рение расположено правильно. Решили лететь, я тоже:
мне казалось, что я обязан подкрепить высказанное
мною мнение своим участием в перелете.
Вечером 25 августа дирижабль «В-3» был готов к
вылету. На мой взгляд, метеорологические условия скла-
дывались неблагоприятно, и, учитывая важность пере-
лета, я советовал его отложить. Но моему совету не по-
следовали.
Экипаж состоял из восьми человек. К моему удив-
лению, штурмана, участвовавшего во всех предыдущих
полетах и подготовившего этот полет, в последний мо-
мент отстранили и заменили начальником эксплуатаци-
онной службы Дирижаблестроя профессором Канище-
вым.
Я советовал командиру корабля взять на борт не
менее 1200 литров бензина и 500-килограммовый бал-
ласт, сократив число людей, но он поступил как раз
наоборот: в момент отлета выгрузил несколько канистр
с бензином и часть балласта, чтобы прихватить полит-
работника и журналистку.
267
Мы вылетели в 21 час 30 минут. Ночь была абсолют-
но темная. Через несколько часов на нас обрушился
проливной дождь. Хвостовая часть отяжелела, дири-
жабль, начав стремительно набирать высоту, сразу под-
нялся с 500 до 800 метров и лишь благодаря быстрой
реакции рулевого вернулся на нормальную высоту.
Канищев для определения курса пользовался только
компасом; поскольку видимость внизу была плохая, а в
командной рубке горел яркий свет, мы не заметили, как
ветер переменил направление и нас сильно отнесло
вправо. Таким образом мы миновали Москву, не уви-
дев ее: столица осталась слева.
Когда рассвело, вдали показался город. Пролетая
над ним, командир по моему совету снизил дирижабль,
чтобы прочесть название железнодорожной станции. Мы
находились в Туле, в 200 километрах к югу от Москвы.
Мы повернули обратно, взяли курс на Долгопрудную и
прибыли туда в 9 часов 30 минут, то есть ровно через
двенадцать часов с момента отлета из Ленинграда.
Командир попытался приземлиться, но не сумел, так как
пошел на посадку, облегчив дирижабль на 700—800 ки-
лограммов. В этот момент остановился единственный
действовавший мотор (второй был поврежден и не ра-
ботал) и дирижабль начал быстро подниматься кверху,
в полосу густого тумана. Давление газа в оболочке воз-
росло. Открыли клапаны, но этого оказалось недоста-
точно: давление продолжало увеличиваться. К счастью,
до того как оно достигло опасной черты, механик сумел
завести мотор и мы опустились на нормальную высоту.
Командир приказал рулевому идти круговым марш-
рутом, что было ошибкой, так как из-за тумана контро-
лировать курс по земле было невозможно, ветер неиз-
бежно отнес бы нас далеко в сторону. Вдобавок именно
в этот момент один из механиков доложил, что бензина
остается всего на три четверти часа!
Когда мы вышли из полосы тумана, Долгопрудная
скрылась из глаз. Ветер отнес нас куда-то к югу от Мо-
сквы, куда в точности — неизвестно. Мы могли бы ле-
теть на север, придерживаясь попавшейся нам на пути
двухколейной железной дороги — она наверняка вела
в Москву, — но командир предпочел сбросить над на-
селенным пунктом послание, в котором просил местных
жителей указать ему стрелкой московское «направление.
Получив сигнал, мы, с трудом одолевая встречный ве-
268
тер, снова тронулись в путь. Минут через двадцать, ког-
да остатки бензина были на исходе, где-то в углу гон-
долы нашлось еще 80 литров горючего. Полетели
дальше. Но вот кончился и этот дарованный судьбой
бензин, а до Долгопрудной еще далеко. Боясь оказать-
ся во власти ветра, командир решил приземлиться около
какой-нибудь деревни.
Позвали в рупор местных жителей. Сбежалась целая
толпа крестьян; сбросили канат, те за него ухватились,
но сильный ветер вырвал канат из рук. Тогда рулевой
высоты взял руководство маневром на себя, проявив при
этом недюжинные способности командира. Я ему по-
мог — в нужный момент дал команду остановить мотор,
и мы благополучно приземлились.
Как только гондола коснулась земли, командир
спрыгнул и, бросив все как есть, отправился в деревню
телеграфировать начальству. Пока рулевой высоты с
помощью остальных пришвартовывал дирижабль, руле-
вой направления, один из мотористов и я оставались на
всякий случай на борту.
Уже пришвартовавшись, мы обнаружили в гондоле
еще 45 литров бензина. Видимо, порядка на борту было
маловато. Как бы там ни было, теперь у нас хватало
горючего, чтобы долететь до Долгопрудной даже при
противном ветре.
Через час появился командир, он потихоньку брел
из деревни. Ему доложили обстановку: если лететь, то
немедленно; пока суд да дело, давление в газовмести-
лище снизилось, вскоре в оболочке появятся вмятины, и
тогда с ветром не совладать. Командир долго колебал-
ся, потом предоставил решение Канишеву.
Наконец все-таки решили лететь. Но драгоценное
время было упущено. Ткань дирижабля под напором
ветра начала вибрировать. Дирижабль много раз опу-
скался настолько низко, что чуть не касался голов сто-
явших внизу людей; гондола сильно ударялась о землю.
Создалось опаснейшее положение и для дирижабля, и
для экипажа. Канищев распорядился выпустить газ.
Этот полет явился для «В-3» своеобразным испыта-
нием: дирижабль прошел 1200 километров, достиг высо-
ты около 2 тысяч метров; никаких мйнусов, вызванных
положением хвостового оперения, замечено не было.
При подготовке и проведении полета было допущено
много ошибок, объяснявшихся главным образом недо-
269
статочной опытностью экипажа. Но, несмотря на это, не-
смотря на опасные моменты, многотрудный перелет
«В-3» окончился без существенного ущерба для дири-
жабля. Что касается экипажа, то он отделался ночевкой
в лесу, но дело было летом и спать под открытым не-
бом было даже приятно.
ПРОЕКТЫ, РАЗРАБОТАННЫЕ КОНСТРУКТОРСКИМ БЮРО
Проектирование полужесткого дирижабля объемом
19 тысяч кубических метров, получившего название
«В-6», началось в сентябре 1932 года. По типу он дол-
жен был походить на «N-4», но предполагалось внести
много существенных изменений, чтобы улучшить данные
дирижабля, учесть специфику имевшихся материалов и
методов производства, какими мы располагали на Дол-
гопрудной. Для составления проекта мы могли использо-
вать десяток общих схем итальянского дирижабля, но
для всех деталей надо было сделать чертежи, всего око-
ло трех тысяч, причем часть из них можно было выпол-
нять, лишь дождавшись результатов испытаний, а про-
извести эти испытания можно было не раньше, чем че-
рез четыре или пять месяцев. Раз так, было ясно, что
проект будет готов не ранее, чем в марте следующего
года. Однако Дирижаблестрой, настроенный, как всегда,
оптимистически, составляя план, пометил этой датой не
начало работ, а сборку, что было неосуществимо, так
как мастерские, где предстояло строить дирижабль, су-
ществовали лишь в проекте, а ангар, в котором должна
была происходить сборка, был бы готов в лучшем слу-
чае через полтора года.
Тем временем в трудных условиях, о которых я гово-
рил выше, мы сумели завершить сооружение «В-5»,
первого советского полужесткого дирижабля, созданно-
го под моим руководством. Оболочку изготовляли в Мо-
скве; ввиду отсутствия соответствующего оборудования
необходимые выступы на гидростатической модели мы
сделать не смогли, поэтому я предвидел трудности с
монтажом. Весь период между 18 февраля, когда в анга-
ре начались работы с оболочкой, и 26 февраля, когда
я внезапно заболел, я ездил в Долгопрудную в среднем
через день давать указания на месте.
270
Наконец Небольшой дирижабль, заДумайный как экс-
периментальный образец — советские инженеры и ра-
бочие, сооружая его, должны были освоить наши мето-
ды работы, а советские пилоты научиться с ним обра-
щаться, — был готов; 23 апреля 1933 года он был сдан
в эксплуатацию. Во время своих многочисленных поле-
тов «В-5» продемонстрировал хорошие данные и вполне
отвечал своему второму назначению. Таким образом, эту
работу с полным основанием можно считать первым
удачным результатом моего сотрудничества с советски-
ми дирижаблестроителями.
Однако оболочка, изготовленная из прорезиненной
ткани плохого качества, скоро износилась, в результате
чего наполнявший ее водород стал загрязняться. После
многих тренировочных полетов дирижабль пришлось
разобрать. Решили, пока изготовят новую оболочку, хра-
нить гондолу и металлические части в деревянном анга-
ре на Долгопрудной. В августе 1934 года в ангар удари-
ла молния и он сгорел (об этом я еще расскажу ниже);
во время пожара погибли и части «В-5».
Пока сооружался «В-5», шла работа и над проектом
«В-6». К концу января 1933 года, за четыре с половиной
месяца, работа была на две трети выполнена. Чтобы
завершить ее, ждали лишь, чтобы были проведены испы-
тания гидростатического образца и конструкций из хро-
момолибденовых труб. И те и другие запаздывали по
причинам, не зависевшим от конструкторского бюро.
В целом с мая 1932 года по январь 1933 года мы
работали интенсивно, исключительно быстро выполняя
намеченный план. В эти девять месяцев конструкторское
бюро проделало обширную и сложную работу. Помимо
того, что мы спроектировали дирижабль на 19 тысяч ку-
бических метров, мы начали заниматься жестким дири-
жаблем на 100 тысяч кубических метров и приступили
к проектированию полужесткого на 55 тысяч кубических
метров. Кроме того, были разработаны предварительные
проекты еще двух полужестких дирижаблей, одного на
29 тысяч, другого на 100 тысяч кубических метров,
рассчитанных на большую высоту полета. Второй, спро-
ектированный по моей инициативе, должен был летать
на высоте 11 тысяч метров и выше.
271
В КРЕМЛЕВСКОЙ БОЛЬНИЦЕ
Проект дирижабля объемом 19 тысяч кубических
метров был закончен в августе 1933 года, с опозданием
на четыре месяца против намеченного мною срока, что
объяснялось главным образом тем, что я тяжело забо-
лел и долго не ходил на работу.
Ночью с 26 на 27 февраля 1933 года у меня вдруг нача-
лись сильнейшие боли, я всю ночь не сомкнул глаз и
утром чувствовал себя совершенно разбитым. Боли не
унимались, я едва держался на ногах. Я понимал, что
надо бы полежать, но как раз на это утро было назна-
чено важное совещание, на котором предстояло решить
некоторые технические вопросы, а главное—установить
порядок сборки «В-5». Отсутствовать я чне мог и, как
обычно, отправился на работу. В четыре часа дня я
рухнул на стол с дикими болями. Прибежал мой заме-
ститель и отправил меня домой. Жил я один. Ночью у
меня поднялась температура, я метался в жару, бредил.
Утром, как только пришла домашняя работница Нюра,
я попросил ее вызвать по телефону врача. Через не-
сколько часов пришел врач из кремлевской больницы.
Увидев, в чем дело, он пожал плечами и ушел, сказав,
что незамедлительно пришлет хирурга.
Пришел хирург. Осмотрел меня, покачал головой и,
думая, что я по-русски ничего не понимаю, сказал Ню-
ре, что случай очень тяжелый, надо немедленно делать
операцию, но вряд ли я выживу. Он позвонил в боль-
ницу и вызвал главного хирурга. Так во второй полови-
не дня я познакомился с Очкиным — симпатичным, до-
вольно элегантно одетым голубоглазым блондином с от-
крытым лицом, лет сорока. Он тоже меня осмотрел и,
улыбаясь, сказал по-немецки:
— Сейчас же соперируем.
С помощью трех итальянцев, приехавших ко мне до-
мой,. я спешно привел в порядок свои дела. Написал
письмо жене и дал указание, что делать с моими соба-
ками, Титиной и Марианной, в случае если я не вер-
нусь из больницы.
Подъехала машина «скорой помощи», меня уложили
на носилки и увезли. Нюра стояла в дверях, оцепенев
от ужаса; соседи по дому высыпали во двор и молча
расступились, пропуская машину.
Через несколько минут мы уже были в больнице.
272
Меня перенесли в палату; пришел врач готовить меня
к операции, после чего меня сразу отвезли в операци-
онную.
Это была большая белая комната, наводненная све-
том. В центре вокруг операционного стола я увидел
стоявших в ряд четырех человек в ослепительно белых
халатах с поднятыми кверху руками в перчатках. Меня
положили на стол, кто-то чем-то накрыл мне голову.
Лицо мое словно оросило эфирным дождем, после чего
я почувствовал, будто проваливаюсь куда-то, мягко по-
гружаюсь в пропасть.
Когда я открыл глаза, я увидел перед собой началь-
ника Дирижаблестроя Фельдмана и нашего доктора
Сандлера. Я спросил у них:
— Как вы поживаете?
И снова закрыл глаза.
Операция была серьезная. Очкин, вскрыв брюшную
полость и обнаружив, что она заполнена гноем, тотчас
сделал еще один надрез сзади для дренирования. Слу-
чай был запущенный, Очкин и другие хирурги сделали
самый мрачный прогноз.
Журналисты, особенно американцы, сразу же ринув-
шиеся в больницу за новостями, поспешили телеграфи-
ровать, что я при смерти. Один из них, чтобы опередить
коллег, даже передал, чго я уже умер. Таким образом,
несколькими неделями позже я имел удовольствие про-
читать любезный некролог, напечатанный в мою честь
одной из газет Соединенных Штатов. Сообщила о моей
смерти и одна газета в Будапеште; заголовок, занимав-
ший целую страницу, гласил: «Нобиле умер в Москве,
Д’Аннунцио — в Гардоне». В действительности Д’Ан-
нунцио умер целых шесть лет спустя.
В течение недели я находился между жизнью и
смертью, причем ближе ко второй, нежели к первой. Де-
ло дошло до того, что моя старая переводчица Эстер
Иосифовна спросила:
— Позвать священника?
На следующий день медсестра впустила в мою пала-
ту высокого представительного человека в церковном
облачении. Это был монсиньор Эжен Неве, епископ,
живший во французском посольстве: он пришел меня
причастить.
Несколько месяцев спустя моя медсестра Елизавета,
вспоминая об этом визите, сказала:
273
— Была больший сенсаций.
В самом деле, священника в кремлевской больнице
еще никогда не видывали. Это было в первый и, навер-
ное, в последний раз.
Первые три или четыре дня, когда с минуты на ми-
нуту ждали конца, к моему изголовью непрерывным
потоком шли друзья, знакомые, начальство — вход
был свободный, попрощаться со мной впускали в лю-
бое время. Потом, видя, что я не умираю, доступ за-
крыли.
Меня лечили, за мной ухаживали так, как не лечили
бы и не ухаживали бы, наверное, ни в одной другой
части света. Ни на минуту не оставляли одного, ни днем,
ни ночью. Каждое утро и каждый вечер много дней под-
ряд у моей постели собирались на консилиум лучшие
хирурги и терапевты Москвы. Приходил много раз и
врач Горького, доктор Левин.
Больница была оснащена первоклассным медицин-
ским оборудованием, содержавшимся в образцовом по-
рядке. В палатах и коридорах много воздуха, все начи-
щено до блеска, сделано со вкусом. Лечили скрупулез-
нейшим образом. Каждые два-три дня у меня брали
кровь на анализ; в случае малейшего недомогания при-
ходил врач-специалист. Таким образом я сдружился со
всеми врачами отделения: доктором Полячиком, докто-
ром Котляровым, доктором Кантором, доктором Гинз-
бургом. Симпатичнее всех были Очкин и профессор Ро-
занов, хирург, оперировавший Ленина.
Возле меня по очереди дежурили медсестры Вера и
Елизавета, обращавшиеся со мной заботливо и ласко-
во, как родные. С Елизаветой и ее мужем я впоследст-
вии очень подружился.
Дисциплина в больнице была строжайшая, порядок
образцовый. Посетители — их пускали в определенные
часы, во второй половине дня, три раза в неделю, —
должны были при входе надевать свежевыстиран-
ные белые халаты, застегивавшиеся до подбородка. Моя
палата — чистенькая комнатка, выкрашенная снизу зе-
леной, сверху белой краской,— находилась в угловой
части здания. Лежа на кровати, я видел в окне немного
неба и купол ближней церкви. Попозже, во второй по-
ловине дня, в окно заглядывало солнце. Я столько меся-
274
цев его не видел, что радостно было чувствовать, как
оно тебя обволакивает золотистыми лучами.
Я вышел из больницы через полтора месяца, 14 ап-
реля, накануне пасхи, здоровым человеком. За несколь-
ко дней до этого профессор Розанов, придя взглянуть
на меня в последний раз, осмотрел зарубцовывавшиеся
швы и, легонько похлопывая меня по животу, сказал
по-русски:
— Теперь тут хоть танцуй.
И по-французски добавил:
— Vous etes tin cas tres interessant 4
Я спросил почему.
— Parce que vous etiez deja un peu mort1 2, — ответил
он и ушел, как всегда жизнерадостный, улыбающийся.
Уходя из кремлевской больницы, я уносил с собой
незабываемое воспоминание о том, как любовно и уме-
ло меня лечили. Мало нашлось бы в Европе больниц
с таким оборудованием, с таким отличным медицинским
обслуживанием, а уж что касается теплоты и бескоры-
стия, с какими врачи и медсестры обращаются там с
больными, то кремлевская больница просто уникальна.
СНОВА ЗА РАБОТУ
Выписывая меня из больницы, врачи советовали мне
съездить на поправку в Италию, но в конструкторском
бюро я застал критическое положение и счел своим дол-
гом немедленно приступить к работе.
Тяжелое положение я обнаружил и на Долгопруд-
ной. Новые мастерские, которые, как официально заявил
в январе 1933 года начальник строительства, должны
были быть готовы к 1 апреля, еще даже не начинали
строиться. Что касается ангара, то его металлические
конструкции по-прежнему валялись по всему летному
полю. Одного этого зрелища было достаточно, чтобы
отбросить всякую надежду на сооружение «В-6» до кон-
ца 1933 года, несмотря на то что конструкторское бюро
1 «Вы — очень интересный случай» (франц,),
2 «Потому, что вц уже стояли одной ногой в могиле» (франц.).
275
в последних числах августа отправило на Долгопруд-
ную почти все чертежи.
Наконец в начале 1934 года за несколько месяцев на
Долгопрудной были построены прилично оборудованные
механические мастерские и аэростатная мастерская.
Удалось также поставить металлический ангар, достав-
ленный из Бердичева. По моему требованию его на два
метра приподняли и на несколько отсеков удлинили,
чтобы поместился спроектированный нами дирижабль
объемом 55 тысяч кубических метров. Освещение, одна-
ко, еще не провели, поэтому, работая в ночную смену,
приходилось давать свет снаружи, с помощью фап. Так
продолжалось еще в 1936 году, когда я уезжал из Рос-
сии.
В августе 1934 гола металлический ангар был готов
и началась сборка «В-6». Я отдавал работе все силы.
За несколько недель до этого, в июле, у меня случилось
большое горе: скоропостижно скончалась жена. Я выле-
тел в Рим, надеясь застать ее в живых, но опоздал на
три дня. Вернулся я в отчаянном состоянии, и только
работа 'над завершением «В-6» в какой-то степени по-
могла мне отвлечься от мыслей о тяжелой утрате. Я
ушел в работу с головой.
КОНЕЦ «В-7»
Одновременно с «В-6» сооружался дирижабль «В-7»
объемом 9500 кубических метров, проект которого был
разработан группой советских инженеров пот руковод-
ством инженера-итальянца, который перешел работать
в УКД. Я не имел никакого отношения ни к проекту,
ни к сооружению этого дирижабля. Это был полужест-
кий дирижабль; металлическая ферма его, такой же тре-
угольной формы, как и у «В-6», имела вершину, обра-
щенную вверх, — соответственно старому решению, при-
мененному в Италии на дирижабле «V» и в Америке на
дирижабле «SR-1», но мною, по некоторым соображе-
ниям забракованному. Строился «В-7» из дюралюми-
ниевых панелей; эту конструкцию разработал и
вычертил по моему поручению инженер Г арутти
в июне — июле 1932 года, когда мы полагали, что вряд
ли получим профилирующие трубы из специальной ста-
ли, которым я отдавал предпочтение. Кстати, Гарутти
276
в письменном рапорте жаловался, что конструкторы
«В-7» использовали его чертежи, не соблаговолив ука-
зать, кем они были изготовлены.
Первый полет «В-7» был назначен на вечер 10 ав-
густа 1934 года. В тот день, окончив работу немного
раньше, чем обычно, я вышел вместе с рабочим Виллой
из металлического ангара, где собирали «В-6», чтобы
ехать домой. Покуда я ждал машину, которая должна
была отвезти нас в Москву, я встретил профессора Ка-
нищева, приехавшего на Долгопрудную испытывать но-
вый дирижабль. Он сказал, что вылет отложили из-за
плохой погоды.
— Скверная погода!—заметил он.
Я взглянул на небо: с утра было ясно и безоблачно,
но теперь с юго-запада надвигалась огромная туча. Ве-
тер был слабый. В 17 часов 45 минут я выехал с Дол-
гопрудной, а через полчаса, когда мы ехали по Дмит-
ровскому шоссе, хлынул дождь. Я посмотрел направо,
в сторону Долгопрудной. Сверкнула молния: грозовая
туча разрядилась.
Около 22 часов мне позвонила домой моя секретарша
Мела и сообщила, что деревянный ангар и находивший-
ся в нем дирижабль «В-7» полностью уничтожены: в ан-
гар угодила молния.
На следующее утро по дороге на Долгопрудную я
спросил у шофера, были ли во время пожара жертвы,
но некий Марк из Дирижаблестроя, тоже ехавший в ма-
шине, сделал ему знак не сообщать мне подробностей.
Подробности я узнал на месте: грозовая туча, обойдя
металлический ангар, разрядила свой заряд на деревян-
ный: металлическая арматура стойки стабилизатора сра-
ботала, как громоотвод. По счастью, человеческих жертв
не было; немногие люди, которые находились в ангаре,
успели выбежать, отделавшись ранениями и ожогами.
Все, что было в ангаре, сгорело.
На заводском дворе в то утро стояла суета: сажали
цветы к празднику авиации, который должен был
состояться на следующий день. Эти праздничные приго-
товления странно контрастировали с подавленным,
озабоченным видом молодых инженеров. «Будем ли
строить дирижабли и дальше?» — спрашивали они
себя.
— Я думаю,— заявила мне, как всегда смеясь. Ме-
ла, — что сейчас начнутся ужасные вещи. Многие ко-
277
миссии указывали, что ангару нужен громоотвод, но так
ничего и не было сделано.
— Флаксерману не миновать тюрьмы, — добавляли
другие.
Флаксермана я знал с 1931 года, он был моим заме-
стителем, а позднее стал начальником Дирижаблестроя.
Он меня уже вызывал, но меня не было на месте. Я к
нему пошел около 14 часов. Войдя к нему в кабинет, я
заметил на диване в глубине комнаты человека в воен-
ной форме цвета хаки; это был офицер ГПУ.
В 14 часов 30 минут весь персонал пригласили в ди-
рекцию. Вскоре зал был полон. Председательствовал тот
самый Марк, который ехал со мной из Москвы. На ли-
цах присутствующих можно было прочесть неуверен-
ность и тревогу. Во время собрания у всех был очень
удрученный вид, что не помешало, однако, расхохотать-
ся, когда из дирекции было велено перейти в зал, а по-
том снова вернуться в помещение дирекции. Офицер
ГПУ, которого я приметил раньше, представленный как
начальник политотдела Аэрофлота, встал и начал гово-
рить. Голос у него был громкий, лицо энергичное. Он
предложил на рассмотрение товарищам четыре вопроса:
что произошло, причины катастрофы, необходимость со-
средоточить все усилия на сооружении «В-6», долг каж-
дого внести свой вклад в ликвидацию недостатков в ра-
боте Дирижаблестроя, главным образом путем критики
руководства и подчиненных. После него коротко высту-
пил Флаксерман. К концу собрания все как-то успокои-
лись. Пропуска в металлический ангар, где шла сборка
«В-6», были отобраны; заверили, что работа возобно-
вится через девять дней.
Но к первому сентября комиссия, занимавшаяся рас-
следованием дела о пожаре, еще не закончила свою ра-
боту. Предсказанные Мелой «ужасные вещи» еще не на-
чались, и, хотя причина несчастного случая была ясна.—
молния!—по-прежнему говорили, что виновных отдадут
под суд. Милиция Долгопрудную уже не покидала и так
строго охраняла все входы и выходы, что однажды у
меня потребовали пропуск на сопровождавшую меня
собачонку.
Подавленное настроение инженеров Дирижаблестроя
развеяла двадцатая годовщина комсомола. На Красной
площади состоялся парад, и, как всегда в дни праздни-
ке
ков, но Москве нельзя было ни проехать, ни пройти.
Поэтому я остался дома любоваться из окна нескончае-
мой колонной демонстрантов. Люди весело шагали, не-
сли на плечах шесты, к которым были прикреплены
портреты Ленина, Сталина и других советских вождей,
лозунги, алые полотнища с призывами. Многие несли
модели различных машин и приборов; на этот раз, кро-
ме нарисованных на картоне самолетов и дирижаблей,
виднелись небольшие парашюты, а вперемежку с ними
множество воздушных шариков, похожих на венециан-
ские, так что создавалось впечатление, будто это празд-
ник игрушек. Все были веселы. Когда колонна останав-
ливалась, а это происходило очень часто, так как дви-
гаться вперед было трудно, молодежь тотчас принима-
лась петь и плясать. Очень живописное и приятное это
было зрелище.
Наконец пришло время «ужасных вещей». Но, на-
сколько я знаю, все свелось к долгому судебному раз-
бирательству, где подверглась обсуждению вся органи-
зационная сторона работы Дирижаблестроя.
ПОЛЕТЫ «В-6»
«В-6», сборка которого началась в августе 1934 года,
к концу октября был готов к полету. Он превосходил
итальянскую модель не только по форме, но и по своим
летным качествам. Крейсерская скорость была доведена
с 80 до 93 километров в час, а полезная нагрузка, не-
смотря на большой размер рубки управления, вмещав-
шей двадцать человек, была на 700 килограммов боль-
ше, чем у «Италии». Советские инженеры остались очень
довольны этим дирижаблем, а я тем более: еще бы, ведь
увенчались успехом двухлетние многотрудные усилия!
Первый испытательный полет состоялся 5 ноября.
Командовал дирижаблем, естественно, я сам. Экипаж
состоял из одних новичков, к тому же обремененных па-
рашютами, которые, согласно дирижаблестроевским пра-
вилам, надели, точнее, повесили на грудь все, кроме
меня. Полет длился час сорок минут. Приземлялись в
темноте, так как прожекторов на летном поле не было;
тем не менее все прошло хорошо.
Второй полет состоялся 7 ноября при сильном вет-
ре, зато светило яркое солнце. На этот раз я чувство-
вал себя более уверенно и спокойно: парашюты исчез-
ло
ли. Мы летали над самой Москвой, на высоте 300 мет-
ров, пролетели над Красной площадью, над Кремлем,
над площадью Свердлова, над Лубянкой, над Москвой-
рекой; сверху при ярком солнце все это выглядело очень
красиво.
Во время одного из многих, но недолгих последую-
щих полетов была достигнута высота 3500 метров. Толь-
ко весной 1935 года мы смогли совершать более дли-
тельные перелеты. 21 апреля мы вылетели с Долгопруд-
ной в 12 часов 30 минут на Москву, а оттуда полетели
в Ленинград, куда прибыли в 23 часа. Пролетев над
ангаром вблизи Гатчины, мы направились в обратный
путь. В 9 часов утра следующего дня мы уже снова
были над Москвой, но продержались в воздухе, чтобы
продолжить испытания, до 17 часов. Навстречу нам с
Долгопрудной вылетел самый старый советский дири-
жабль «В-1» объемом 220 кубических метров, тот, что
был построен в мастерских ЦАГИ. В 18 часов после
тридцати с половиной часов полета мы благополучно
приземлились.
Еще более важным был полет, состоявшийся 16—18
мая, во время которого мы за сорок два часа слетали
без остановок из Москвы в Архангельск и обратно. Мы
вылетели вечером 15 мая 1935 года в 22 часа. Лететь
было трудно из-за встречного ветра. Скорость ветра до-
стигала 40—50. километров в час, поэтому в Архан-
гельск, до которого от Москвы по прямой не более ты-
сячи километров, мы прибыли только на следующий
день в 14 часов. На обратном пути ветер, как назло,
изменил направление и снова дул нам навстречу. На
Долгопрудную мы прилетели 18 мая в 14 часов. Внизу
бушевал ветер до 45 километров в час, но приземлились
мы благополучно.
Домой я вернулся предовольный, хотя устал смер-
тельно, потому что за весь перелет смог соснуть всего
минут двадцать. Все члены экипажа держались отлич-
но, не хватало только тренировки.
По окончании испытательных полетов, когда экипаж
получил соответствующую подготовку, командиром
«В-6» назначили Панькова — серьезного, спокойного че-
ловека лет тридцати, которого я обучал водить этот
дирижабль. Он родился в деревне Ставропольского
края, в бедной крестьянской семье и в юности работал
в поле. Потом поступил рабочим на текстильную фабри-
280
ку, после чего его послали учиться в Москву, в Тек-
стильный институт. В 1930 году он начал заниматься
дирижаблями, участвовал в сооружении небольшого
мягкого дирижабля «Комсомольская правда», а впо-
следствии сам начал летать и стал командиром «В-6».
За период с лета 1935 года до лета 1936 года, когда
было решено этот дирижабль разобрать — заменить
износившуюся оболочку, дававшую большую утечку
газа, — «В-6» под командованием Панькова ни одного
значительного полета не совершил. Такая малая актив-
ность самого крупного советского дирижабля объясня-
лась в тот период не столько нежеланием начальства
взять на себя ответственность за важный перелет, сколь-
ко организационными недостатками наземной службы.
Наземное маневрирование производили рабочие ма-
стерских вместе с несколькими десятками солдат; надо
сказать, производили наилучшим образом под руковод-
ством людей, набивших руку на этом деле. Но на рабо-
чих можно было рассчитывать только днем, в рабочее
время, а это значило, что нельзя было ни вылетать, ни
приземляться ранним утром и ночью. Дирижаблям же
рекомендуется производить подъем и посадку именно
в эти часы. Кроме того, нередко случалось, что и днем
рабочие не могли выйти на поле: бывали заняты или,
если дело было зимой, из-за отсутствия подходящей
одежды — валенок, рукавиц, тулупов. А ведь в России
с метеорологической точки зрения самое благоприятное
для полетов дирижаблей время года—это как раз зима.
К тому же разрешение на полет давала метеороло-
гическая станция, работники которой, обслуживавшие
авиацию, привыкли придавать большое значение туману
и видимости и, напротив, недооценивали силу ветра. Бы-
вало, дирижабль уже готов к отлету, команда для ма-
неврирования тоже в сборе, а метеостанция в последнюю
минуту запрещает вылет только потому, что на высоте
400—500 метров скопилась значительная облачность.
«В-7-БИС» ТЕРПИТ КАТАСТРОФУ
Дирижабль «В-7» после пожара в августе 1934 года
был построен заново под названием «В-7-бис»; в перво-
начальную конструкцию были внесены некоторые изме-
нения.
281
Советские инженеры собрали его весной 1935 года
самостоятельно: итальянец, руководивший проектом, вер-
нулся в Италию. Во время испытательных полетов выя-
вились кое-какие недостатки; самым серьезным и не-
устранимым была малая продолжительность полета:
«В-7-бис» не мог летать больше десяти часов и подни-
маться выше 1000 метров. Как военный дирижабль (а
он был построен именно для военных целей) он был
абсолютно непригоден.
Среди прочих дефектов я обнаружил, что неверно
установлены газовые манометры, в результате чего они
показывали гораздо большее давление газа, нежели
оно было в действительности. Советские инженеры
и пилоты этого не заметили, поэтому дирижабль не-
сколько раз летал при сильно пониженном давлении, от-
чего оболочка сильно деформировалась; при неспо-
койной атмосфере это могло легко вызвать перелом
фермы.
Я в это время находился в отпуске, в Италии. Когда
я вернулся в Москву, меня просили установить причину
деформации оболочки. Я подсказал простейший выход
из положения: не открывать во время полета передние
окна рубки управления или же переставить манометры
так, чтобы вывести их из-под действия встречного вет-
ра. Советские пилоты стали придерживаться первого
совета, таким образом, «В-7-бис» смог беспрепятственно
продолжать свои испытательные полеты.
Но, как я говорил, радиус действия этого дирижабля
был относительно невелик, а заданная крейсерская ско-
рость его — 100 километров в час — была слишком
велика для дирижабля такого размера; с другой сторо-
ны, был завышен вес некоторых конструкций. Оба эти
обстоятельства явились причиной того, что продолжи-
тельность полета дирижабля оказалась очень малой. Эти
дефекты плюс тогдашняя малоопытность советских пи-
лотов и недостаток осторожности с их стороны и приве-
ли к катастрофе, происшедшей в ночь с 23 на 24 ок-
тября в Ленинграде, куда дирижабль отправился на
ученья.
«В-7-бис» вылетел из Гатчины в Петрозаводск, по
прямой это всего 330 километров. На обратном пути
пилот плохо подсчитал, сколько у него в запасе бензи-
на; к тому же он не сумел регулировать его расход в
полете и остался без единой капли горючего. Дирижабль
282
находился в это бремя в сотне километров от Ленин-
града. В течение нескольких часов он был в свободном
полете, но управляли им не так, как полагалось; плохо
были выбраны также место и время приземления. По-
садку произвели ночью и задели электрические прово-
да, в результате чего дирижабль загорелся и был
полностью разрушен. Один член экипажа, штурман,
погиб.
После «В-7-бис» летом 1936 года был построен
«В-8» — дирижабль того же типа и размера, но с неко-
торыми изменениями, подсказанными опытом. Он был
сооружен и смонтирован исключительно советскими ра-
ботниками и, по-видимому, с неплохими результатами,
но унаследовал первоначальный недостаток: отсутствие
правильного соотношения между скоростью и полезной
нагрузкой; скорость была слишком велика, а полезная
нагрузка недостаточна.
ПОЛЕТ «В-6» В СВЕРДЛОВСК
Согласно пятилетнему плану Дирижаблестроя, пер-
вая воздушная линия сообщения на дирижаблях долж-
на была соединить Москву с Мурманском. В этой связи
предполагалось возвести в Петрозаводске причальную
мачту, а в Мурманске — ангар, причальную мачту, мас-
терскую для производства водорода и другие вспомога-
тельные службы. В 1932 году была даже назначена ко-
миссия, чтобы на месте определить, что потребуется для
оборудования этих баз. Но комиссия так на место и не
выехала; о линии Москва — Мурманск больше не за-
говаривали.
Впрочем, по крайней мере в бытность мою в России,
ни эта транспортная воздушная линия, ни какая-либо
другая не были введены в действие по той простой при-
чине, что отсутствовали базы, которые могли бы обес-
печить хранение дирижаблей и их снабжение. Других
ангаров, кроме двух металлических на Долгопрудной
(одного большого, другого поменьше, почти постоянно
занятых строившимися или ремонтировавшимися дири-
жаблями) и ангара в Гатчине, под Ленинградом, так и
не появилось.
Разговор о том, что «В-6» будет курсировать между
Москвой и Свердловском, велся уже в 1934 году. Нако-
283
нец осенью 1937 года, перед тем, как открыть эту ли-
нию, был осуществлен первый пробный перелет.
Утром 8 сентября воздушный корабль под командо-
ванием Панькова вылетел с Долгопрудной и взял курс
на Свердловск (бывший Екатеринбург на Урале); на
борту было двадцать человек. Примерно за пять часов
«В-6» долетел до Арзамаса. Атмосферные условия были
хорошие. Корреспондент «Правды» с борта дирижабля
радировал:
— Нас отделяют от Москвы целых 400 километров, а
мы даже не заметили, как их пролетели. Пассажиры рас-
положились в просторной кабине, в удобных крес-
лах; ночью можно вытянуть ноги и спать. Одни читают
книги и журналы, другие играют в шахматы. Кто-то
захватил даже патефон. Гул моторов доносится в каби-
ну приглушенным, так что вполне можно разговари-
вать.
Далее он с большим оптимизмом добавлял:
— Уже первая часть пути показывает, какое блестящее
будущее открывается перед этим замечательным видом
транспорта.
От Арзамаса «В-6» летел со скоростью 90—100 кило-
метров в час. Через несколько часов вдали показалась
сверкавшая на солнце Волга, а слева — столица Татар-
ской республики Казань. Когда дирижабль пролетал над
городом, корреспондент дал следующую телеграмму:
— Мы летим на восток, в районе, где ни один дири-
жабль еще не летал. Погода по-прежнему прекрасная.
Видимость хорошая. Ветер попутный. Командир, штур-
ман, радист, рулевые, мотористы — каждый занят своим
делом. На этих молодых ребят приятно смотреть, они
полны энергии, полностью поглощены своей работой.
Большинство из них — комсомольцы или члены партии,
есть и беспартийные. Некоторые только что окончили
институт.
Вечером, когда воздушный корабль приближался к
Уралу, атмосферные условия изменились. В 22 часа
15 минут корреспондент сообщал:
— Летим на высоте 450 метров. До Свердловска оста-
лось 250 километров. Опаздываем из-за сильного встреч-
ного ветра. Вот уже несколько часов, как стемнело, но
внутри весь дирижабль — командная рубка, пассажир-
ская кабина, моторные гондолы — освещен десятками
электрических лампочек. Члены экипажа, не несу-
284
щие вахту, залезли в свои меховые спальные мешки и
спят.
Чуть дальше Красноуфимска на воздушный корабль
обрушился циклон — шквальный ветер с дождем, кро-
мешная тьма. Наконец, преодолев Урал и выйдя из цик-
лона, 10 сентября во второй половине дня, после трид-
цатипятичасового перелета, «В-6» приземлился в Сверд-
ловске. Вскоре после полуночи он вылетел обратно в
Москву.
«В-6» УСТАНАВЛИВАЕТ МИРОВОЙ РЕКОРД
ДЛИТЕЛЬНОСТИ ПОЛЕТА
29 сентября, через три недели после полета в Сверд-
ловск, «В-6», под командованием все того же Панькова,
продемонстрировавшего хорошие способности команди-
ра, вылетел из Долгопрудной в длительный полет с
целью побить рекорд «Норге» — итальянского дирижаб-
ля того же типа и той же емкости, совершившего в
1926 году беспосадочный трансполярный перелет от
Свальбарда до Аляски, который длился семьдесят один
час. На борт погрузили 5700 литров бензина. Экипаж
состоял из шестнадцати человек. Заранее был составлен
график дежурств, согласно которому каждому полага-
лось восемь часов работы и непременно шесть часов сна
в сутки. Бессменно работали только радист Сидоров и
метеоролог Д. И. Градус, который не только составлял
синоптическую карту погоды, но еще выполнял обязан-
ности спортивного комиссара и ответственного за пита-
ние. Утром он раньше всех вылезал из спального мешка,
чтобы приготовить шестнадцать порций еды и питья для
членов экипажа; миссия эта очень ему подходила, так
как он до двадцати одного года работал пекарем.
В течение более чем двадцати часов воздушный ко-
рабль летел в заданном направлении. Второй день пути
оказался самым трудным. Стояла сплошная облачность,
лишь время от времени среди туч образовывался про-
свет, сквозь который можно было разглядеть еще зеле-
ные поля, кое-где тронутые осенней ржавчиной. Из-за
сильного ветра лететь было трудно. Вдобавок начался
дождь; рубка управления протекала; это было неприят-
но, но нет худа без добра: собрали 100 литров воды.
1 октября решили изменить маршрут и лететь по ветру.
Миновали Иваново, Калинин, Ржев, Курск, Воронеж,
285
После чеТо установилась хорошая повода, если не счи-
тать небольшого тумана по утрам.
Один за другим оставались позади города, над кото-
рыми «В-6» сбрасывал прикрепленные к флажкам при-
ветственные послания: Новгород, Иваново, Калинин,
Брянск, Курск, Пенза, Воронеж. Над Пензой пролетали
уже ночью; возник вопрос, как сделать, чтобы флажок
с посланием увидели; разрешил его радист — прикре-
пил к флажку лампочку.
Этим полетом над европейской частью Советского
Союза, в радиусе примерно 700 километров от Москвы,
над городами, селами, реками, озерами, «В-6» побил
рекорд, установленный «Норге».
3 октября, возвращаясь обратно, Паньков радировал:
— Сначала мы летели при неблагоприятных атмо-
сферных условиях: при проливном дожде и шквальном
ветре, достигавшем 70 километров в час, но все конст-
рукции корабля вполне выдержали испытание. Эки-
паж вел себя блестяще, работал без перерыва по двад-
цать-тридцать часов в тумане, при сильном ветре, про-
ливном дожде. Мы побили рекорд «Норге».
Окрыленный успехом, экипаж решил перевыполнить
задание. Вечером 3 октября «В-6» пролетел над аэро-
дромом Долгопрудной, где все было готово к его при-
землению: ворота ангара распахнуты, люди* в сборе.
Но полет был продолжен, чтобы побить рекорд
«LZ-127». Паньков радировал:
— Мы продлим полет на сутки, чтобы завоевать пер-
венство среди воздухоплавательных аппаратов любого
типа по длительности беспосадочного полета, без за-
правки.
И действительно, 3 октября, в полночь, «В-6» нале-
тал свой сто тридцатый час; рекорды английского
«R-34» и немецкого «LZ-127» были побиты.
Теперь «В-6» мог бы и приземлиться, но ни у кого
из членов экипажа не было желания, и Паньков в ра-
диограмме командованию просил разрешения продлить
полет до утра 5 октября. Командование разрешило, но
лишь до 17 часов 4 октября. Таким образом, «В-6» про-
должал летать над окрестностями Москвы. Во второй
половине дня он пролетел над городом. Паньков расска-
зывает:
— Делая последние записи в бортовом журнале^ я
поглядываю в окна. На улицах и площадях Москвы
286
люди останавливаются, смотрят на нас, приветственно
машут руками. В небе появляется еще один дирижабль,
на нем — большое красное полотнище, на котором мы
читаем слова привета. Навстречу нам летят и самоле-
ты. Приближается момент посадки, мы готовимся к
приземлению. Группами, один за другим, зачерпываем
из радиаторов горячей воды для бритья. Пассажирская
кабина превращается в парикмахерскую. Тщательно
побрившись, оглядываем друг друга, приводим в поря-
док рабочие комбинезоны и летные костюмы, поправля-
ем друг на друге лямки парашютов.
4 октября в 17 часов 15 минут «В-6» приземлился
на Долгопрудной, продержавшись в воздухе сто трид-
цать часов двадцать семь минут. Все рекорды длитель-
ности полета дирижаблей любого типа были побиты.
Советский Союз восторженно встретил известие о по-
беде, одержанной советским воздушным кораблем. Дочь
пионера астронавтики Циолковского, поздравляя эки-
паж дирижабля и командира Панькова с блестящим ус-
пехом, писала, что в связи с этой победой ей особенно
отчетливо вспомнилась уверенность ее отца в том, что
советские дирижабли будут самыми лучшими в мире.
КАТАСТРОФА
20 мая 1937 года четыре советских самолета при-
землились на Северном полюсе, чтобы основать там
дрейфующую станцию. После того как дрейфующая
станция была оборудована, самолеты улетели на свою
базу на острове Рудольфа, оставив на льдине четырех
человек; главным был назначен Папанин.
Папанин! Когда я прочел его имя в газетах, на ме-
ня нахлынули картины и воспоминания шестилетней
давности. Я встречал этого человека на борту «Малы-
гина», где ему, по крайней мере формально, было по-
ручено возглавлять почтово-телеграфную службу. В
этом крепком, коренастом, приземистом человеке соче-
тались бычья сила и удивительная мягкость. Мне вспом-
нилось, как на ледоколе морозной ночью, когда я вы-
шел с непокрытой головой на палубу взять на пробу
морской воды, он подошел и заботливо протянул мне
меховую шапку и теплые сапоги. Всегда веселый, с от-
крытым. пышущим здоровьем лицом, на котором све-
287
тились живые глаза, он был для всех добрым товари-
щем. Шутил он и с нами, иностранцами, жестами, так
как ни одного языка, кроме родного, не знал.
Папанин так и остался бы в моей памяти самой
живописной фигурой на «Малыгине», даже больше —
одним из самых симпатичных людей на ледоколе, если
бы я не видел, как безжалостно он охотился за такими
мирными и безвредными животными, как белые медве-
ди.
Тогда меня удивило, что такой человек, как Папа-
нин, благодаря революции из простого механика на ми-
ноносце превратившийся в генерала армии (четыре ром-
ба в петлице), занимал на ледоколе столь скромный
пост. Но теперь, прочитав о его новом назначении, я
сообразил, что та поездка была для него лишь началом
новой, блестящей карьеры.
Как известно, дрейфующая станция 21 мая (ее коор-
динаты тогда были 89 градусов 26 минут соверной ши-
роты и 78 градусов восточной долготы) начала дрейф, дви-
гаясь зигзагами в среднем юго-юго-западном направле-
нии. Вначале, когда станция находилась поблизости от
полюса, скорость дрейфа была невелика (примерно од-
на морская миля в сутки), затем постепенно увеличи-
лась; в феврале 1938 года, когда льдина начала тре-
скаться, скорость дрейфа достигла 12—13 миль в сут-
ки. Продолжать эксперимент дальше, не подвергая серь-
езной опасности людей дрейфующей станции, стало не-
возможным, и Советское правительство отдало приказ
приступить к их спасению. В Мурманске были мобили-
зованы три ледокола: «Таймыр», «Ермак» и «Мур-
ман».
В те дни «В-6» готовился к длительному перелету
Москва — Новосибирск. Как только пришло известие,
что группа Папанина в опасности, представитель экипа-
жа попросил у правительства разрешения произвести
тренировочный полет по маршруту Москва — Мур-
манск— Москва с тем, чтобы в случае удачного исхода
полететь на папанинскую дрейфующую станцию и спас-
ти четырех папанинцев. Правительство приняло это
предложение.
5 февраля вечером «В-6» вылетел с Долгопрудной и
взял курс на Петрозаводск. На борту было девятнад-
цать человек, в том числе метеоролог Градус, участво-
вавший в стотридцатичасовом полете, и штурман Ритс-
288
лайд, который в предыдущем году летал на одном из
самолетов, использованных для создания на полюсе
дрейфующей станции. Командовал воздушным кораблем
Гудованцев; помощником командира летел Паньков.
Неизвестно, из каких соображений в этот раз пред-
почли назначить командиром более молодого пилота,
наверняка не имевшего никакого опыта вождения «В-6»;
несмотря на многие заслуги и большое мужество Гудо-
ванцева, это было, конечно, ошибкой.
Во время полета воздушный корабль регулярно под-
держивал связь с Москвой, Ленинградом и другими
радиостанциями. От Москвы до Петрозаводска полет
проходил в трудных условиях, при низкой облачности,
порой при снегопаде. Металлические части дирижабля
обледенели. За два часа до прибытия в Петрозаводск
туман настолько сгустился, что пришлось почти вплоть
до самого города лететь вслепую.
За Петрозаводском погода продолжала оставаться
неблагоприятной, но Градус считал, что она скоро вы-
правится. Действительно, три часа спустя облака под-
нялись и видимость увеличилась до нескольких десят-
ков километров. Воздушный корабль летел при попут-
ном ветре со скоростью, превышавшей 100 километров
в час. Однако через три часа облака снова опустились,
видимость быстро ухудшилась. Пошел снег. Небо по-
темнело. Несмотря на снежную бурю, «В-6» шел по
своему курсу, тщательно контролируемому Мячковым
и Ритсландом.
В 18 часов 56 минут Гудованцев сообщил, что полет
протекает нормально. В этот момент воздушный корабль
находился в 39 километрах от Кандалакши. То была
последняя радиограмма, полученная от «В-6». После это-
го радиостанция дирижабля не действовала, на много-
численные вызовы больше не отвечала.
Около 19 часов люди, наблюдавшие с земли за по-
летом воздушного корабля возле железнодорожной
станции Белое море, в 19 километрах к северу от
Кандалакши, услышали сильный глухой взрыв, после
чего гул моторов стих и воздушный корабль исчез из
глаз.
На место были немедленно высланы команды лыж-
ников, оленьи упряжки. 7 февраля на рассвете одна из
команд обнаружила «В-6»: он упал в 18 километрах от
станции Белое море. Были найдены тринадцать трупов,
Ю У. Нобиле
289
среди которых с трудом удалось опознать командира
корабля, его помощника, главного механика и трех мо-
тористов. Остались в живых два инженера и один мото-
рист. Другие два моториста, а также Почекин получили
легкие ранения.
Вот что рассказал Почекин о последнем этапе этого
трагического полета:
— Сначала мы летели на высоте 300—350 метров, как
мне показалось, слишком низко, о чем я сказал коман-
диру Гудованцеву, и тот приказал Панькову подняться
выше. Мы поднялись до 400 метров и полетели дальше.
Внезапно я услышал крик штурмана Мячкова: «Сейчас
наткнемся на гору!» Паньков тотчас приподнял носо-
вую часть, чтобы поднять дирижабль, и приказал мне
повернуть штурвал направо. Через несколько секунд
послышался шум: дирижабль скользил по деревьям. И
тут раздался треск: мы наткнулись на откос.
Я очутился под грудой лома, образовавшегося из
металлических частей рубки управления и килевой фер-
мы. Сверху все было покрыто оболочкой дирижабля.
Внезапно я увидел пламя, вспыхнул пожар. Я отбежал
и рухнул в какую-то глубокую яму, где уже находились
Новиков, Устинович, Матюнин и Воробьев. Они были
так потрясены, что не могли выговорить ни слова. Не-
много придя в себя, мы разожгли костер, чтобы при-
влечь к себе внимание. На следующий день на рассве-
те на место катастрофы, происшедшей в лесу близ Про-
ливов, прибыла группа лыжников во главе с лесником
Никитиным; они оказали нам первую помощь».
На место катастрофы из Мурманска немедленно вы-
ехала следственная комиссия; опа подтвердила рас-
сказ Почекина: воздушный корабль из-за плохой види-
мости и слишком малой высоты полета ударился о
холм.
Неделю спустя в Москве состоялись торжественные
похороны тринадцати погибших. Мимо урн с их прахом,
выставленных в Колонном зале Дома Союзов, непре-
рывной вереницей шли люди — мужчины и женщины
разного возраста и социального положения. Каждые
пять минут сменялся почетный караул из друзей, родст-
венников погибших, орденоносцев. Во второй половине
дня друзья взяли урны на плечи и понесли их на Ново-
девичье кладбище. В морозном воздухе звучала печаль-
ная музыка — играл военный оркестр.
29Q
. Так завершилась история самого крупного дирижаб-
ля, построенного в Советском Союзе, дирижабля, кото-
рый лишь за четыре с половиной месяца до этого
поставил мировой рекорд длительности полета.
Так завершилась летная карьера молодого пилота
Панькова.
Папанина и его трех товарищей спасли 19 февраля
1938 года, к вечеру; их сняли со льдины ледоколы
«Мурман» и «Таймыр», когда дрейфующая станция до-
стигла 70 градусов 54 минут северной широты и 14
градусов 48 минут западной долготы между восточным
побережьем Гренландии и островом Яп-Майеп.
МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ГОД В РОССИИ
По окончании моего контракта с Аэрофлотом, срок
которого истекал 30 апреля 1936 года, я согласился
продлить свою работу в Дирижаблестрое еще па год.
В течение этого года я преимущественно консультиро-
вал, поэтому работа протекала очень спокойно. После
благополучного окончания опытных полетов «В-6», окон-
чательного завершения проекта полужесткого дирижаб-
ля объемом 55 тысяч кубических метров и проекта
жесткого дирижабля, начатого в 1932 году, я смог уде-
лять много времени изучению некоторых частных
вопросов, связанных с будущими работами, и напи-
санию книги о сооружении и использовании дирижаб-
лей; книги этой от меня настойчиво требовал Аэро-
флот.
Весной 1936 года я читал также лекции на русском
языке молодым слушателям института в Тушино. Когда
курс лекций подходил к концу,—он вызвал большой ин-
терес и принес мне огромное удовлетворение,— Кулик,
один из советских инженеров, с самого начала присмат-
ривавшихся к моей работе, тоже присутствовавший на
лекциях, лукаво заметил, что благодаря этим лекциям
я обогатил русский словарь. В самом деле, когда я
наталкивался на термин, которого не знал по-русски,
то, вместо того чтобы прерывать изложение, произносил
итальянское слово на русский лад и в надежде, что ме-
ня поняли, шел дальше!
Когда в конце 1936 года я покидал Россию, работа
на Долгопрудной благодаря усилиям Дирижаблестроя
10*
291
шла полным ходом. Имелись Два металлических ан-
гара, один большой, другой поменьше, много прилично
оборудованных мастерских, каменные здания — конторы
и жилые дома, хорошо снабжаемые продовольствен-
ные магазины, многокилометровые подъездные пути.
Ввиду нехватки помещений экспериментальные мас-
терские еще находились в Москве, а институт, готовив-
ший инженеров-дирижаблистов (УКД),— все еще в
Тушино.
Организация дела улучшилась. Планов работы, не
имевших под собой реальной базы, больше не возника-
ло. Составлявшие их инженеры преодолели примитив-
ный, упрощенческий подход к делу и стали реалистами,
что позволяло им видеть практические трудности, кото-
рые могли затормозить выполнение плана. Однако все
еще недостаточной была техническая дисциплина, не
совсем сформировалась руководящая верхушка, кото-
рая обладала бы достаточными знаниями и ясным пред-
ставлением о том, что надо делать; еще не было опыт-
ных начальников, которым подчиненные могли бы' пол-
ностью доверять, и рядовых работников, на которых в
свою очередь могли бы положиться начальники. Все
еще наблюдались своего рода фетишизм в отношении
к инженерам и недооценка технического авторитета ра-
бочего; рабочий не был помощником конструктора или
строителя, кем, по-моему, -ему надлежит быть, а лишь
простым исполнителем его воли, чаще всего даже не
знавшим, для чего предназначена обрабатываемая им
деталь.
Следует полагать, что эти недостатки, столь естест-
венные поначалу, по мере .приобретения опыта исчеза-
ли. Впрочем, дирижаблестроение в России вскоре при-
остановилось, так же как в Англии, Германии, Италии
и даже в Америке. В США после катастроф, происшед-
ших с «ZR-2», «Шенендоа», «Акрон», «Мекон», от со-
оружения крупных дирижаблей отказались; военно-мор-
ской флот США сохранил для защиты от подводные
лодок лишь стаю мелких дирижаблей, но и те сегодня
исчезли.
А жаль! Если есть на свете страна, где дирижабли
могли бы развиваться и получить широкое и эффектив-
ное применение, то это именно Советский Союз, с
его метеорологическими условиями, исключительно бла-
гоприятными для их навигации, и обширнейшей, пре-
292
имущественно равнинной территорией, где отдалённость
одного населенного пункта от другого, особенно на се-
вере Сибири, так затрудняет строительство шоссейных
дорог и железнодорожных магистралей. Дирижабли, в
первые десятилетия нашего века одерживавшие блестя-
щие успехи, творившие смелые дела и терпевшие тра-
гические катастрофы, оставили неизгладимую память
о себе в истории побед человеческого разума, в истории
познания мира. Но когда выяснилось, что для военных
нужд они не приспособлены, участь их была решена.
Тогда-то и начался их закат.
Ныне их звезда закатилась, и, хотя кое-где еще есть
группы энтузиастов, прилагающих отчаянные усилия,
чтобы их возродить, дирижабли, надо думать, навсегда
ушли в прошлое. В эпоху, когда самолеты летают со
скоростью, превышающей скорость звука, в эпоху ракет
и искусственных спутников, дирижабль стал анахрониз-
мом. Никаких реальных надежд на то, что дирижабль
возродится, хотя бы как туристский вид транспорта, нет.
А когда окончательно вымрет поколение дирижабле-
строителей и пилотов, посвятивших дирижаблям все
свои силы, внесших свой вклад в создание этого первого
в мире средства воздушного сообщения, тогда надежды
не останется вовсе.
Длительный срок моего пребывания в России кон-
чился, я вернулся в Италию, вернулся с чувством жи-
вейшей благодарности к стране, которая приютила ме-
ня в трудную пору моей жизни. В своей работе мне
пришлось сталкиваться с большими трудностями, но
зато и жизненный опыт мой намного обогатился. Я глу-
боко, как мало кто другой, узнал новый мир, его хоро-
шие и теневые стороны. Живя в этом новом мире, я
забыл о том, как несправедливо со мной поступили на
родине. Я словно помолодел. В душе снова ожили идеа-
лы юности. Совершенно освобожденный от житейских
забот, я мог посвящать все свое внимание сверхчелове-
ческим усилиям, которые прилагали вокруг меня совет-
ские люди: пусть не сразу, через многие ошибки, но они
создавали общество, в котором перед каждым молодым
человеком независимо от социального происхождения
открыты все пути для выявления своих способностей,
для труда на благо себе и всему коллективу.
293
В Италию я ехал поездом. Со мной были черный кот
Маленький и четыре собаки. В дороге ни один пассажир
не отважился войти в наше купе, так что я был пол-
ностью предоставлен самому себе, своим воспоминаниям
и мыслям о будущем. Заканчивался целый период мо-
ей жизни, несмотря ни на что счастливый, и открывал-
ся другой, полный неизвестности.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИТАЛИЮ
Я вернулся в Италию к рождеству 1936 года. За
пять прожитых в России лет я отвык думать о неспра-
ведливостях, проявленных ко мне фашистским прави-
тельством после экспедиции на «Италии», и вот теперь
снова оказался в обстановке, где все мне напоминало
об этом.
Мне стало особенно не по себе, когда я увидел из-
менения, происшедшие после захвата Абиссинии [Эфио-
пии.— Ped.]. Престиж Муссолини возрос, многие анти-
фашисты сложили оружие. Особенно тягостное впечат-
ление произвело на меня то, что Артуро Лабриола, ста-
рый неаполитанский социалист, которого я знал с юных
лет и с которым меня связывали дружеские отношения,
Артуро Лабриола, эмигрировавший в Бельгию и затем
переехавший во Францию, склонил голову перед Мус-
солини— назвал завоевание Абиссинии «славным под-
вигом». Даже старик Морис и тот восхвалял эту затею,
а моя по-юношески восторженная дочь Мария сдала
государству все свои золотые и медные вещи и купила
большой трехцветный флаг: в день, когда Муссолини
провозгласил основание империи, она выставила его в
окне.
В этой приподнятой атмосфере, столь не похожей
на ту, что царила во времена убийства Маттеотти, я чув-
ствовал себя чужим. Но надо было преодолеть инстинк-
тивное отвращение, охватывавшее меня при соприко-
сновении с людьми, и искать работу; ведь мне нужно
было содержать свою семью и семью овдовевшей млад-
шей сестры. Находясь в России, где мне хорошо плати*
ли, я мог делать это с размахом; теперь же в Италии у ме-
ня оставалось лишь жалованье университетского профес-
сора (кафедру в университете Неаполя я сохранял все
эти годы за собой), а его хватить не могло. Надо было
294
искать дополнительную работу в области, в которой я
располагал наибольшим опытом, то есть в авиации.
Я надумал обратиться к Джанни Капрони, которого
знал со времен первой мировой войны и с которым за
шестнадцать лет до этого работал над проектом само-
лета из металла. Но он меня опередил — сам по своей
инициативе, через общих друзей дал мне знать, что
собирается предложить мне пост директора авиацион-
ного завода, построенного им в Болгарии. Капрони вы-
звал меня, чтобы обсудить этот вопрос. Я принял его
предложение. Но немного погодя Капрони передумал:
по какой причине, он мне сначала не сказал, но впос-
ледствии все же открылся, со всей откровенностью при-
знался мне: у него есть серьезные основания опасаться,
что если он возьмет меня на работу, то навлечет на се-
бя гнев фашистских главарей.
— Я бы очень хотел с вами сотрудничать, но для
этого нужен приказ Муссолини. В противном случае я
ничего не смогу сделать.
О том, чтобы добиться согласия Муссолини, который
среди прочего, по крайней мере номинально, был тогда
и министром авиации, позаботился генерал Морис, дей-
ствовавший через отца Такки Вентуру. По его словам,
узнав о том, что я ищу работу, Муссолини заявил:
— Правильно. Я распоряжусь.
Возможно, что он действительно отдал распо-
ряжение предоставить мне работу, но, видимо, настоль-
ко вяло, что до Капрони оно шесть месяцев не доходи-
ло. Морис снова нажал, и только после этого началь-
ник канцелярии министра вызвал Капрони, чтобы раз-
решить ему использовать меня в качестве своего со-
трудника при условии, однако, что я не буду допущен
к руководству авиационными заводами (то есть к делу,
которое я, по иронии судьбы, умел делать лучше все-
го),— словом, велел держать меня на вторых ролях.
Так, чуть ли не тайком, без упоминания где-либо
моего имени, я проработал три или четыре месяца. Я
разработал и даже запатентовал кое-какие новые идеи,
на имя Капрони, разумеется, дабы фамилия Нобиле в
случае чего не помешала внедрению этих изобретений
в производство. Среди прочего я придумал, как выво-
дить самолет из штопора, и разработал проект самоле-
та, который мог транспортировать торпедный катер или
танк. (Эта идея через несколько лет была частично реа^
295
лизована за границей по инициативе других конструк-
торов.)
В конце концов я все же убедился, что полулегаль-
ная работа, при которой я не располагал производст-
венной базой, чтобы претворять свои идеи в жизнь —
создавать опытные образцы,— не могла дать никаких
конкретных результатов, и я решил от йее отказаться.
Единственное утешение в это трудное время сплош-
ных разочарований я находил в дружбе дорогих моему
сердцу людей, главным образом славной, высокообразо-
ванной женщины, немецкого археолога Эрмипии Шпай-
ер, родом из старинной еврейской семьи, четыре столе-
тия назад поселившейся в Германии, во Франкфурте. Я
познакомился с ней в 1930 году — с ней и госпожой
Мэрит Шелер, сестрой дирижера Фуртвенглера, когда
обе они работали в немецком Археологическом инсти-
туте, руководимом профессором Куртиусом. В то время
и та и другая оказали мне большую помощь в моих от-
ношениях с капитаном Вилли Майером, обратившимся
ко мне за информацией для своей книги «Der Kampf
um Nobile» («Борьба вокруг Нобиле»).
После прихода Гитлера к власти Эрминия Шпайер,
будучи еврейкой, вынуждена была уйти из института,
но вскоре она нашла себе работу в ватиканском музее.
Я обрадовался за нее, решил, что тетерь нацистская по-
лиция до нее не доберется. Но дело обернулось иначе.
Весной 1938 года я несколько недель безвыходно
просидел дома с радикулитом. Однажды ночью—я еще
был не совсем здоров — раздался звонок: пришла Анна-
лизе Рисе, молодая женщина, на протяжении нескольких
месяцев жившая у Эрмннии Шпайер. Бледная, взвол-
нованная, она сообщила мне, что час назад к ним на-
грянула полиция и что Эрминия арестована.
Я встал и собрался идти ее выручать. Что я мог сде-
лать для бедной Эрминии ночью, я, признаться, сам не
знал. Но надо было действовать. Я позвонил своему
давнишнему другу, всегда остававшемуся для меня
близким человеком, адвокату Иньяцио Лодато. Ипьяцио
явился тут же (он жил в нескольких шагах от моего
дома), и мы вместе отправились в комиссариат госу-
дарственной полиции Трастевере.
— Мы лишь выполнили приказ квестуры [полицей-
ского управления],— ответили нам. —Причина ареста
нам не известна.
296
Мы отправились в квестуру, на площадь Колледже
Романо.
— Ничего нельзя сделать,— заявил нам дежурный
чиновник. —Приказ министерства.
Наутро я припомнил, что один из начальников поли-
ции, доктор Барлетта, приходился дядей молодому ин-
женеру, который часто захаживал ко мне поиграть в
шахматы. Я позвонил своему партнеру по шахматам,
и мы с ним отправились в Виминал. Барлетта принял
меня любезно.
— Мы ничего не можем сделать,— сказал он. —В
связи с предстоящим приездом Гитлера в Рим гестапо
прислало нам список лиц — полторы тысячи имен,— под-
лежащих аресту. Мы выполнили указание скрепя серд-
це, но все же выполнили. Как им возразишь...
Я возмутился:
— Синьорина Шпайер — археолог и работает в Вати-
кане. Какую она может представлять опасность?!
— Вы правы, однако для нацистской полиции это не
довод.
В конце концов итальянский здравый смысл все же
взял верх и было найдено решение. Я подал следующую
мысль: пусть Эрминия Шпайер выедет в Швейцарию
на отдых.
— Если вы письменно обязуетесь обеспечить выезд
синьорины из Италии на несколько недель, я дам при-
каз ее выпустить,— сказал Барлетта.
Вскоре приказ был готов. Я, ликуя, схватил бумаж-
ку и отправился в тюрьму Мантеллате. Пришлось не-
много обождать. Наконец появилась Эрминия. Она сия-
ла от счастья, что выбралась па свободу после жуткой
ночи, проведенной в обществе проституток.
— Впрочем, они хорошо ко мне отнеслись, заботли-
во,— сказала она.
После неудачной попытки работать у Капрони я
предпринял еще несколько, уже не в авиации, а в дру-
гих областях, но если ничего не вышло с Капрони, ко-
торый был мне другом, то с другими предпринимателя-
ми подавно не могло получиться. Все боялись, что, взяв
меня на работу, разгневают не терпевших меня Бальбо
и Фариначчи и повредят себе.
Горькое это было для меня время.
297
Пока я жил в России, а также вследствие этого имя
Мое обросло легендами. Именно из-за того, что меня хо-
рошо знали, передо мной закрывались пути, которые
безвестному человеку были бы открыты.
Что было делать? Приспособиться к незаметному су-
ществованию, терпеть еще большие лишения, чем те, к
которым я уже привык? Обречь па лишения дочь или
отказать в помощи сестре, которая еще так нуждалась
в моей поддержке, чтобы поставить на ноги детей? Мо-
жет быть, поселиться где-нибудь в укромном местечке
в Неаполе, ходить в университет — читать полагающие-
ся несколько лекций в неделю — и тем ограничиться?
Кафедра моя была низведена до жалкого состояния.
Пока меня не было в Италии, отделение самолетострое-
ния ликвидировали и мой курс сделали факультатив-
ным. Лаборатории, в которой студенты могли бы про-
ходить (Практику, у меня не было; сколько я ни бился,
добыть средства, необходимые для создания хотя бы
скромной лабораторной базы, так и не удалось. Передо
мной закрывались все двери. Практически мне даже за-
претили сопровождать студентов на промышленные
предприятия, так что в конце концов я пришел к выво-
ду, что читать курс тоже не стоит: даже если кто-ни-
будь из студентов и извлечет из него пользу, одно то,
что он мой ученик, помешает ему пробиться.
Я не видел никакого выхода из создавшегося поло-
жения. Никакой надежды на скорое освобождение от
фашизма на горизонте не маячило. После завоевания
Абиссинии фашистский режим укрепился; казалось, ему
не будет конца. Я уже тогда был уверен, что нас мо-
жет избавить от него только проигранная война. Но
как я мог желать своей стране войны, желать -ей воен-
ного поражения? С другой стороны, у меня больше не
хватало сил оставаться в Италии. Жить в этих услови-
ях мне стало невыносимо. На каждом шагу, при сопри-
косновении с каждым новым человеком — я видел это
уже по тому, как ко мне обращались,— вновь оживали
призраки прошлого, бередившие мучительные воспоми-
нания о (причиненных мне несправедливостях. Надеять-
ся, что со временем ненависть ко мне уляжется и я смо-
гу потребовать сатисфакции, не было оснований.
И я невольно стал подумывать о том, чтобы снова
покинуть свою страну и свою дочь. Я обратился к папе
Пию XI, рассказал ему о своих тревогах, огорчениях и
298
трудностях. Папа выслушал меня с присущей ему бла-
гожелательностью и сказал:
— Мы это возьмем на себя.
Некоторое время спустя меня вызвал кардинал Па-
челли, тогда занимавший пост статс-секретаря, и сооб-
щил, что кардинал Манделэйн предлагает мне пере-
ехать в Чикаго, чтобы возглавить факультет само-
летостроения «Лыоис хоули нейм скул оф эйроно-
тикс» в Локпорте, близ Джолиета. Я согласился и в
конце июня 1939 года уехал в Северную Америку, на
сей раз с намерением остаться там навсегда. Если бы
не вторая мировая война, я, быть может, жил бы там
и поныне.
VII, В АМЕРИКЕ
ШКОЛА В ЛОКПОРТЕ
В конце июня 1939 года я сел в Неаполе на паро-
ход «Граф Савойский». Со мной была Тотошка, симпа-
тичная собачонка, родившаяся от Титины за шесть лет
до этого в Москве и ни за что не желавшая со мной
расставаться. Несмотря на хорошую солнечную погоду,
тихое голубое море, путешествие было грустным. Ни-
когда еще мне не было так тяжело расставаться с ро-
диной, с близкими, особенно с дочерью Марией. Ведь
и на этот раз, даже еще в большей мере, чем в прош-
лом, отъезд из Италии был вызван тяжкой необходи-
мостью.
В Нью-Йорк я прибыл в первых числах июля. В
порту меня встречали два человека, приехавшие из Чи-
каго; они помогли мне уладить таможенные формаль-
ности. Меня удивило, что за собаку надо было платить
налог. Возник спор:
— Сколько вы за нее заплатили при покупке?
— Нисколько. Она родилась в моем доме.
— Во сколько вы ее оцениваете?
Я не знал, что сказать, и лишь пожал плечами.
— Иначе говоря, за какую цену вы бы ее продали?
— Я бы не отдал ее даже за миллион долларов,—
ответил я.
Таможенник рассмеялся и взял с меня полтора дол-
лара.
Стояла гнетущая, удушающая жара, и Нью-Йорк, с
его бешеным темпом жизни, как и прежде, когда я там
бывал, показался мне городом-адом. Но мы в столице
долго не задержались, поехали прямо в аэропорт. Там
для Тотошки пришлось купить деревянный ящик с за-
решеченным окошечком, задернутым занавеской. Край-
не возмущенная, она запротестовала, но делать было
300
нечего: ее заперли в ящик и унесли в багажное отделе-
ние, расположенное возле кабины летчика. Тотошка
продолжала лаять и там; однако, услыхав рев про-
пеллера, испугалась и затихла. Это был ее первый
полет.
В Буффало во время остановки я ее выпустил и дал
немного размяться. Перед вылетом ее снова заперли
в ящик и унесли в багажное отделение. Но на этот
раз она лаяла так громко и настойчиво, что четверть
часа спустя ко мне подошел один из членов экипажа и
спросил, как я считаю, не угомонится ли она, если я
возьму ее к себе. Я ответил утвердительно, и Тотошка
продолжала полет, уже сидя у меня на коленях. Так в
нарушение всех правил Тотошка добилась своего.
За шесть или семь часов, проведенных в прохлад-
ном самолете (мы летели над каскадами Ниагарского
водопада; что за великолепное зрелище!), я немного
отдышался, вышел из подавленного состояния. Но в
Чикаго было еще душнее, чем в Нью-Йорке. Все обли-
вались потом.
Нас встречали с десяток журналистов и десятка два
фоторепортеров, при виде Тотошки они очень обрадова-
лись. Я подумал, что эта шумная встреча была органи-
зована заранее, чтобы создать рекламу локпортской
школе; меня это покоробило.
Вечером мы приехали в Локпорт, где меня на не-
сколько дней, пока не была готова квартира при школе,
приютил директор мистер Уилсон.
Локпорт представлял собой тогда поселок с несколь-
кими тысячами жителей; тем не менее ему оказана
честь фигурировать в атласе, видимо, потому, что горо-
док был основан еще во времена первых пионеров. На
плоской, однообразной, серой равнине, простирающейся
к югу от Чикаго, этот раскинувшийся на холмах горо-
док даже радовал глаз. На main street, то есть главной
улице, что тянется вдоль подножия холма, расположе-
ны преимущественно магазины и учреждения; большин-
ство жилых домов разбросано по склонам. Двухэтаж-
ные деревянные домики утопают в зелени, окружены
лужайками.
Неподалеку проходит большой заболоченный канал;
через канал переброшен подвесной мост, проходя по
301
которому надо было не дышать или затыкать нос: в ка-
нал спускали нечистоты и вонь стояла невыносимая.
Сразу после моста начинается шоссе 66; направо оно
ведет в Чикаго, палево — в Джолиет, знаменитый тем,
что там имеется государственная тюрьма. На первой
миле в чикагском направлении находилась авиацион-
ная школа, в ту пору называвшаяся «Льюис хоули нейм
скул оф эйронотикс»,— одно из многих учебных заведе-
ний Организации католической молодежи (CYO).
Тому, кто знает эту школу сегодня как Льюис кол-
ледж с его комплексом внушительных зданий, с аэро-
портом, где имеется ангар на пятьдесят коммерческих
и частных самолетов (четырнадцать самолетов и верто-
летов принадлежат самому колледжу), возможно, будет
интересно узнать, какой она была много лет назад.
Школа имела большое летное поле, два ангара с
семью или восемью самолетами, небольшие мастерс-
кие и здание с учебными (помещениями и весьма при-
митивными лабораториями. Чуть дальше высилось кра-
сное кирпичное сооружение, надпись на котором гласи-
ла: «Lewis Memorial» 1—его приспособили под гимнасти-
ческий зал, где проводились спортивные занятия. На
расстоянии 200 — 300 метров от пего стоял дом, где
жили учащиеся и инструкторы; там же находились сто-
ловые.
Кроме колледжа, имелся лицей (High School), вы-
пускники которого предназначались для обучения лет-
ному делу. Набирали в эту бесплатную школу только
детей неимущих родителей. Желающих поступить
было много, отбор производился с помощью intelligence
test — тестов умственных способностей. После моего
приезда предполагалось создать факультет авиастрое-
ния и с части учащихся брать плату за обучение; пла-
ту за обучение установили очень высокую (в 1500 дол-
ларов в год, вдвое большую, чем в университете города
Нотр-Дам), с тем чтобы выходцы из богатых семей ча-
стично возмещали расходы за обучение неимущих.
Курс обучения в колледже длился четыре года, при-
чем уклон был сугубо практический. Учащихся обучали
не только летному делу, но и ремонтировать самолеты,
на которых они летали. За четыре года они столько раз
собирали, разбирали, чинили и модифицировали сами
1 «Мемориал Льюису» (англ.).
302
СйМолеты и оборудование к ним, что к концу обучений
приобретали практический опыт, который могли немед-
ленно применить на любом авиационном заводе. Един-
ственное, чего им не хватало,— это теоретической под-
готовки, необходимой для конструирования и соору-
жения новых типов самолетов. Впрочем, особой потреб-
ности в молодых специалистах такого профиля в Сое-
диненных Штатах тогда не было.
Меня поразил такой новый для меня факт, что в
школе, кроме повара и садовника, не было никакого
обслуживающего персонала: студенты почти все делали
сами. Они помогали на кухне, прибирали спальни, де-
журили в столовой, делали уборку в мастерских, в клас-
сных помещениях. В их обязанности входило также сле-
дить за исправностью водопровода, электросети, цент-
рального отопления. В итоге после курса обучения,
пройденного в лицее и в колледже, у молодого челове-
ка могли быть серьезные пробелы в общей культуре,
но он приобретал такой обширный практический опыт,
что мог самостоятельно справиться с любым делом, ра-
ботать и за плотника, и за водопроводчика, и за маля-
ра, и за механика.
В ДЖОЛИЕТЕ
Когда возник вопрос о выборе жилья, я какое-то
время не мог решить, где мне лучше обосноваться: в
Чикаго или в Джолиете. Из Джолиета ездить в школу
было гораздо ближе, чем из Чикаго; па автомобиле
всего несколько минут, но культурная жизнь была там
скудная, в Чикаго в этом отношении я мог иметь все,
что пожелал бы. Я стал искать подходящую гостиницу
и остановил свой выбор на недавно построенном отеле,
расположенном в красивом месте, на берегу озера. Но
когда я вошел справиться об условиях, я прочитал в
холле такое объявление: «No Jews and no dogs admit-
ted» Я не еврей, однако никакого намерения расста-
ваться с Тотошкой у меня, конечно, не было. И я ре-
шил поселиться в Джолиете, где мне не предъявляли
подобных требований.
1 «Евреи и собаки в гостиницу не допускаются» (англ.).
303
ИТАЛИЯ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ
Однажды в столовой школы в Локпорте кто-то меня
спросил:
— Вы читали последнюю статью Людвига в «Чика-
го америкэн»?
«Чикаго америкэн» была газетой херстовского кон-
церна и, следовательно, принадлежала к так называе-
мой желтой прессе. Она уже несколько недель публи-
ковала серию статей под заголовком «Гитлер: гений
или безумец?». С самого начала было ясно, что для себя
автор этот вопрос уже решил: Гитлер — маньяк, при-
чем маньяк самого опасного для человечества свойства.
К тому же выводу он без труда подводил и своих чита-
телей.
Причиной, побудившей задать мне упомянутый
вопрос, было то, что в своей последней статье Людвиг
проводил сравнение между Гитлером и Муссолини, при-
чем сравнение это было целиком в пользу итальянского
диктатора, к которому автор питал нескрываемую сим-
патию, в ту пору разделяемую многими американ-
цами.
10 июня 1940 года, около полудня, я сидел и рабо-
тал в одной из комнат школы, когда за мной прибежал
старшекурсник Том.
— Идемте! Выступает Муссолини!—позвал он.
Я последовал за Томом в столовую, где вокруг ра-
диоприемника собралась группа молодежи. Раздавался
хриплый голос Муссолини, выступавшего перед толпой
с балкона на площади Венеции.
Меня охватило тягостное недоумение, я просто ока-
менел. На протяжении многих месяцев мы в Америке
тешили себя надеждой, что Италия останется в стороне
от военного конфликта. Но вот произносятся роковые
слова, которые ввергают мою страну в пучину войны.
Студенты стали меня расспрашивать, что говорит Мус-
солини. Я не ответил. Они поняли и больше не настаи-
вали.
Я встал и вышел на воздух.
Через несколько часов я услышал по радио слова
Рузвельта о том, что Италия нанесла Франции «удар
ножом в спину».
304
С тех пор как я приехал в Америку — с лета преды-
дущего года,— я дышал полной грудью. После двух с
половиной лет духовного гнета в Италии я просто упи-
вался воздухом свободы. Я жадно набросился на книги,
журналы и газеты, где после стольких лет мог видеть
столкновение самых различных мнений.
Моя личная свобода, однако, была сильно ограниче-
на. Я мог читать все, что хотел, но не мог выражать
все, что думал. С одной стороны, меня обуревало жела-
ние открыто осудить диктаторский режим, семнадцать
лет угнетающий Италию, а с другой — мучило опасе-
ние повредить своим близким. Репутация жертвы фа-
шизма, установившаяся за мной в Соединенных Шта-
тах еще до моего приезда туда, ставила меня в труд-
ное положение. Я старался избегать встреч с журнали-
стами, но в стране, где меня так хорошо знали, скрыть-
ся от них было практически невозможно. Всякий раз,
когда в печати появлялись материалы с упоминанием
об обстоятельствах моей жизни, я оказывался в затруд-
нительном положении. Особенно нелегко мне пришлось
в связи с интервью, появившимся в газете города Сент-
Луис и перепечатанным затем одним авторитетным аме-
риканским журналом и европейской прессой; в интер-
вью приводились мои далеко не лестные высказывания
о фашистском режиме. Теперь, с вступлением Италии
в войну, дело еще более осложнялось. Потом наступи-
ли дни величайшего позора: нападение на Грецию, по-
ражение в Албании. Все итальянцы, жившие в Америке,
переживали все это как непоправимое несчастье, как
личное бесчестье. Мне стало еще горше, когда в январе
1941 года я узнал, что в числе первых итальянцев, пав-
ших в Албании, был сын моей сестры. Напрасно загуб-
лена в расцвете лет молодая жизнь.
В конце лета 1940 года по приглашению ректора
Нотрдамского университета отца О’Хара я поехал в
Нотр-Дам, штат Индиана, договариваться о курсе лек-
ций по воздухоплаванию. Этот университет с собствен-
ной железнодорожной станцией и почтовым отделением
уже тогда представлял собой целый городок, населе-
ние которого составляли около четырех тысяч студен-
тов и преподавателей. Он находился в нескольких кило-
метрах от Саут-Бенда, стоял весь в зелени и занимал
305
обширную площадь. Там имелись тридцать ййть вну-
шительного вида зданий, богатейшая церковь, большой
стадион и даже озеро. Факультеты, лаборатории, гимна-
стический зал, жилые помещения, поликлиника — все
было сделано с большим размахом. Повсюду царил бе-
зупречный порядок.
Отец О’Хара сам повел меня осматривать универ-
ситет; ему хотелось показать мне прежде всего лабора-
тории нового биологического факультета, построенного
в 1937 году и обошедшегося примерно в полмиллиона
долларов, а также картинную галерею, где имелись
картины итальянских мастеров. Под конец мы посети-
ли библиотеку, насчитывавшую около двухсот тысяч
книг.
— У нас есть специальный отдел Данте, — ска-
зал О’Хара, вводя меня в читальный зал, где за
книгами сидело несколько молодых монахинь. — Из
одиннадцати известных дантовских инкунабул1 у нас
есть девять.
В его голосе прозвучала нотка гордости.
Дантовская коллекция Нотр-Дама меня удивила, но
еще более сразило меня то, что один из преподавателей
читал в этом университете специальный курс о Данте;
на его занятиях прочитывалась и комментировалась
каждая песнь «Божественной комедии».
Когда я снова приехал в Нотр-Дам в феврале 1941
года, чтобы прочесть, как было условлено, курс лекций,
университетский городок был покрыт снегом. Жизнь
там протекала спокойно, сосредоточенно, так что пре-
бывание в Норт-Даме составило бы одно из самых при-
ятных воспоминаний моей жизни, если бы не вести из
Италии, все время напоминавшие о горе и бессмыслен-
ных страданиях, причиняемых войной моей родине и
моей семье.
Когда я вернулся в Джолиет, начался самый труд-
ный период моей жизни в Соединенных Штатах. С мо-
мента вступления Италии в войну к итальянцам стали
относиться с нескрываемой враждебностью. Итальян-
ские магазины и итальянские рестораны в Чикаго и в
Джолиете разом лишились большей части своей клиен-
1 Первые печатные книги.— Прим. ред.
306
туры, я тоже почувствовал перемену в отношении к се-
бе в школе Локпорта.
Надо было принимать решение. Я внимательно сле-
дил по газетам и периодике за позицией федерального
правительства и за изменением общественного мнения
и убеждался, что рано или поздно Соединенные Штаты
вступят в войну на стороне Англии. Было совершенно
ясно, что Рузвельт исподволь подготавливает американ-
ский народ к этому шагу; и общественное мнение, по-
началу исключавшее прямое участие в вооруженном
конфликте, постепенно перестраивалось. Что будет со
мной и с моей дочерью, у которой к тому же в это вре-
мя стало плохо со здоровьем, если мы на долгие годы
окажемся вдалеке друг от друга? Я решил уволиться
из школы в Локпорте и уехать.
Но это было не так просто. Путь через Атлантиче-
ский океан был закрыт. Имелся другой, через Японию
и Россию, но гораздо более дальний и дорогостоя-
щий. Я все же решил его испытать и уже собрался
ехать в Сан-Франциско, чтобы сесть на пароход,
отходивший в Иокогаму, когда один журналист, немец-
кий эмигрант, директор газеты, выходившей на его
родном языке в Джолиете, посоветовал мне не торо-
питься.
— Подождите,— сказал он. —Посмотрите, как сло-
жатся отношения у России с Германией. Мне кажется,
что там назревают перемены.
Мое счастье, что я последовал его совету: вскоре,
22 июня 1941 года, Гитлер напал на Россию. Если бы
я выехал, в Советском Союзе меня бы, чего доброго,
интернировали.
Оставалась одна возможность: вылететь самолетом
в Рио-де-Жанейро, а оттуда самолетом же в Италию.
Но до Бразилии можно было добраться только круж-
ным путем, через Чили и Аргентину. Меня заверили,
что особых трудностей у меня не встретится, что ниче-
го, кроме кое-каких формальностей, меня не ждет. Од-
нако в Нью-Йорке, когда я обратился в Центральное
бюро воздушных сообщений, мне сказали, что итальян-
цам без особого разрешения госдепартамента билеты
не продаются. Тогда я написал в Вашингтон; мне отве-
тили, что пока пи один итальянец оставить Соединен-
ные Штаты не может и что правила, регулирующие отъ-
езд, будут оглашены позднее.
307
Последние месяцы 1941 года были очень мучитель-
ными. Большую часть времени я провел в Рочестере у
свого двоюродного брата Чиччилло. 7 декабря, в день
нападения на Перл-Харбор, вынудившего США объ-
явить войну Японии, а потом и Германии, я находился
в Джолиете. Затем последовало объявление войны Сое-
диненным Штатам Италией — акция бессмысленная и
нелепая, намного ухудшившая положение итальянцев в
Америке. Как и все другие мои соотечественники, не
имевшие американского гражданства, я был объявлен
enemy alien — гражданином вражеского государства и
наряду со всеми должен был явиться в джолиетское
почтовое отделение, где находилось бюро, которому бы-
ло поручено собрать о нас предписанные законами све-
дения.
В комнате за столом сидела машинистка; она быст-
ро заносила в бланк сведения, сообщаемые регистри-
руемым, затем передавала бланк служащему, который
наклеивал на удостоверение личности фотографию и
снимал отпечатки пальцев.
Ожидая своей очереди, я приглядывался к собрав-
шимся. Их было человек десять, почти все итальянцы.
По разговорам чувствовалось, что они встревожены.
Зачем понадобилась регистрация, они не понимали и
опасались, что это лишь начало, что в дальнейшем по-
следуют невесть какие строгости. Большинство их были
пожилые люди; может быть, они не стали американски-
ми гражданами только потому, что не умели читать и
писать. Но в Америке они прижились, и мысль о том,
что их могут заставить уехать, очень страшила. Кое-кто
из них меня узнал. Сознание, что меня тоже заставили
регистрироваться, их успокоило.
Я управился за полчаса. Отпечатки моих десяти
пальцев на двух картонках, наверное, по сей день хра-
нятся в архиве ФБР в Вашингтоне. А отпечаток боль-
шого пальца правой руки красовался на выданном мне
удостоверении личности. Машинистка и служащий обо-
шлись со мной, как и со всеми, кто заходил до меня,
любезно и даже сердечно. Закон объявил нас врагами,
но для американского гражданина это не основание
для того, чтобы грубить или утратить привычную жиз-
нерадостность.
Регистрация в качестве enemy alien сопровождалась
некоторыми, вполне терпимыми ограничениями личной
308
свободы. Запрещалось иметь оружие, фотоаппараты и
коротковолновые радиоприемники; перед тем как поки-
нуть постоянное местожительство, нужно было полу-
чить разрешение полиции. При выполнении этих правил
власти полагались на честность самих регистрируемых.
Ни о каком контроле, за исключением случаев подозре-
ния в шпионаже, мне слышать не доводилось. Лично я
скрупулезно выполнял все -предписания. Ни оружия, ни
фотоаппарата у меня не было, а с радиоприемником
решилось просто: в полиции сказали, чтобы я снял ре-
гулятор коротких волн — и дело с концом.
Приближалось рождество; я решил съездить в Ро-
честер, штат Нью-Йорк, к Чиччилло, и отправился в
полицейский участок за разрешением. Сержант принял
меня с обычным веселым благодушием, сказал: «Поез-
жайте!», но письменного разрешения на выезд не выдал.
Это доставило мне несколько неприятных минут, когда
из-за небольшого дорожного инцидента в штате Индиа-
на меня остановила полиция. В центре какого-то город-
ка я подъехал к перекрестку; впереди меня ехал грузо-
вик, я не заметил красного света и преспокойно поехал
дальше. Вдруг путь мне преградила полицейская ма-
шина. Я с удивлением спросил, в чем дело. Полицей-
ский объяснил, в каком я повинен нарушении, и пред-
ложил следовать за ним к судье.
Судья был владельцем лавки; там же, в его торго-
вом заведении, и состоялся суд. Лавочник встал, снял
свою мягкую шляпу, произнес полагающуюся формулу
и открыл судебное заседание. Полицейский изложил об-
винение.
— Что вы имеете сказать в свое оправдание?—спро-
сил меня судья.
Я привел свои соображения: •
— По-моему, светофор висит слишком низко, его
трудно разглядеть.
Довод мой признали неудовлетворительным, сочли
меня виновным и приговорили к пяти долларам штра-
фа.
— Я еще поступил с вами по-божески,—улыбаясь,
добавил судья, когда подписывал протокол. Я промол-
чал, заплатил свои пять долларов и поспешил уехать,
решив, что дешево отделался: спроси у меня судья удо-
стоверение личности, ему пришлось бы посадить меня в
тюрьму и, сколько бы я просидел, не известно.
309
Из Рочестера я написал монсиньору Чиконьяни, апо-
столическому делегату в Вашингтоне (сейчас карди-
нал— статс-секретарь Ватикана) с просьбой похлопо-
тать в госдепартаменте о моем отъезде. Ему ответили,
что ко мне нет никаких претензий и что я при желании
могу остаться в Америке. Но абсурдно было предпола-
гать, что я могу на это решиться! Я не мог этого сде-
лать. Среди прочего мне трудно было заработать па
жизнь. Школу в Локпорте вот-вот должны были за-
крыть, а может быть, уже закрыли: летное поле, ма-
стерские, здания были отданы в распоряжение военно-
морского флота для подготовки пилотов. Работы в авиа-
ционной промышленности я бы тоже не получил — раз-
ве что объявил бы о своем намерении просить амери-
канское гражданство.
В своем ответе монсиньору Чиконьями я просил его
сделать все возможное, чтобы помочь мне поскорее уе-
хать.
Наконец в начале мая 1942 года — я все еще нахо-
дился в Рочестере — государственный секретарь Хэлл
сообщил мне, что в мае отправляется в Европу через
Атлантический океан шведское судно «Дроттингхольм»
и что, если я захочу, то смогу на нем уехать. Я ответил
согласием и выехал в Джолиет улаживать свои дела.
«Дроттингхольм» отплывал из порта Нью-Йорка. В
качестве сборного пункта для отъезжавших enemy ali-
ens назначили остров Эллис. Я совершил ошибку — по-
ехал туда за несколько дней до отхода судна справить-
ся, когда мне следует быть на месте: меня задержали
и уже больше на берег не отпустили. Пришлось позво-
нить мисс Рисе, молодой еврейке, с которой я познако-
мился еще в Италии, чтобы опа упаковала в гостинице
мои вещи и доставила йх на пароход. Таким образом,
я двое суток провел в заточении, впервые в жизни по
команде становился в строй, ел и ложился спать. В
день отъезда нам всем велели раздеться догола и одно-
го за другим обыскали.
Так я покинул Америку. Приехал я в Соединенные
Штаты за три года до этого с большими надеждами и
множеством планов, по они не оправдались; эти три го-
да были самыми пассивными в моей жизни; последний
же, прожитый с неотступной мыслью о родине, втяну-
той в войну, о сгущавшихся над Италией тучах, был
одним из самых мучительных.
310
Пересечь Атлантику было очень сложно, пароходу
все время приходилось менять курс, чтобы избежать
подводных лодок. Наконец после недолгой остановки в
Лиссабоне я прибыл в Италию.
Шли последние дни мая 1942 года. Положение я за-
стал ужасающее. Страшная коррупция разъедала стра-
ну сверху донизу и грозила утопить всех и вся в море
грязи. Пока наши солдаты гибли на фронтах, в тылу
фашистские главари продолжали бесчестно обогащать-
ся.
По приезде я просто из чувства долга еще раз на-
писал в министерство авиации, что предоставляю себя
в его распоряжение и готов выполнять любое поручение
в зоне военных действий. Ответа не последовало.
Вместо этого 22 августа меня пригласили в один из
отделов главного штаба министерства авиации «для бе-
седы по вопросам авиационной техники». Во время этой
беседы мне был предъявлен документ, датированный
4 июня 1942 года, присланный из Вены и озаглавлен-
ный: «Беседа с генералом Нобиле. К. К. Сокол». Доку-
мент представлял собой длиннейший список вопросов
относительно выпуска военных самолетов разных ти-
пов в Соединенных Штатах и в Канаде, поставок само-
летов Китаю и России, состояния авиационной про-
мышленности в ряде стран Латинской Америки.
В Америку я ездил совсем не для того, чтобы зани-
маться подобными вещами. В своем ответе я ограничил-
ся тем, что сказал: американский промышленный потен-
циал огромен и, на мой взгляд, данные, касающиеся
выпуска военных самолетов и артиллерии, которыми
располагал мой собеседник генерал Раффаэлли, намно-
го занижены.
В то лето я свозил свою дочь на несколько дней в
Стокгольм. Когда мы вернулись в Рим, ко мне зашел
мой земляк Джованни Прециози, тоже родом из Ирпи-
нии. Я знал его давно и питал к нему чувство благодар-
ности за то, что в 1928 году, будучи главным редакто-
ром неаполитанской газеты «Медзоджорно», он встал на
мою защиту и даже опубликовал мою статью, чем при-
вел в негодование Бальбо и Фариначчи. Заговорили о
войне. Я выразил уверенность в том, что, несмотря на
продвижение немцев в России, страны оси, надо пола-
311
гать, войну проиграли, и изложил ему свои соображе-
ния. Прециози удивился:
— Как? Значит, ты не веришь в немецкое секретное
оружие?
Я ничего о нем не слышал, и Прециози поведал мне,
что немцы уже давно готовят некое таинственное ору-
жие, которое скоро собираются пустить в ход; оно яко-
бы обладает страшной силой и обеспечит победу над
англо-американцами. Я было не поверил Прециози, но
позднее узнал, что сведения эти он получил от самого
Муссолини и что доля правды в них есть.
Как раз в это время Муссолини назначил Прециози
министром без портфеля — уж за какие заслуги, не
знаю. Знаю только, что в последние годы фашизма он
стал одним из идеологов антисемитизма в Италии, воз-
можно самым оголтелым из всех. Во времена «респуб-
лики Сало» он из Рима переехал в Милан. Там в 1945
году его застал крах фашизма. Прециози решил покон-
чить счеты с жизнью: выбросился из окна своего дома.
Жаль, что он уговорил покончить с собой и жену, к его
политическим делам совершенно непричастную. И вог
рядом с ним на мостовой — бездыханное тело еще мо-
лодой, красивой женщины.
Через несколько месяцев после моего возвращения
домой, в октябре, моя дочь вышла замуж. Теперь ничто
не удерживало меня на родине. Сидеть сложа руки и
смотреть, как моя страна катится в пропасть, было не-
стерпимо. Знакомые из министерства иностранных дел
предложили мне поехать в Стокгольм, где собирались
создать Институт итальянской культуры. В Швецию я
бы -поехал охотно, у меня там было много друзей, но за-
артачились фашистские «иерархи». Наконец мне пред-
ложили поехать в Испанию — установить контакт с ис-
панскими университетами и договориться о чтении лек-
ций. Я принял предложение и в феврале 1943 года вы-
ехал в Мадрид. В течение нескольких месяцев я жил в
Испании — в Мадриде и в других городах. Я все время
следил за ходом военных действий: союзники наступали
в Тунисе, бомбили итальянские города, бомбили Рим.
Мысль о дочери, о родных, о том, что им среди прочего,
наверное, трудно прокормиться, не давала мне покоя,
не оставляла ни времени, ни желания вникать в то, что
312
делалось вокруг меня, в испанской столице и в городах,
где мне приходилось бывать. Конечно, явные признаки
нищеты и насилия от моего внимания не укрылись. В
Мадриде, на центральных улицах, бросалось в глаза
огромное количество нищих, многие из них были сле-
пые. То и дело доходили слухи о политических процес-
сах, часто заканчивавшихся расстрелами.
Наступило лето. И тут внезапно из Рима пришла
весть о падении Муссолини. Меня распирало от радо-
сти, и, поскольку в Мадриде не было никого, с кем я
мог поделиться своими чувствами, я телеграфировал в
Неаполь Бенедетто Кроче. Он был одним из тех немно-
гих людей в Италии, кто иа протяжении стольких лет
пи разу не склонил головы. Естественно, что в эту ми-
нуту я с благодарностью обратил свои мысли именно
к нему.
VIII. ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ ФАШИЗМА
В РИМЕ, ОККУПИРОВАННОМ НЕМЦАМИ
Вернувшись в Рим, я удивился, что в городе все
спокойно. Арест Муссолини и известие о создании пра-
вительства под председательством маршала Бадольо
были восприняты римским населением с чувством ог-
ромного облегчения. Диктатуре, продержавшейся двад-
цать один год, пришел конец. С лацканов пиджаков
исчезли фашистские значки, лица людей отражали спо-
койствие, его не могли нарушить даже лишения. (Хлеб —
к тому же отвратного качества — выдавали по 100 грам-
мов на человека.) Самая читаемая в Риме газета «Мес-
саджеро», из фашистской сразу превратившаяся в ан-
тифашистскую, для чего понадобилось сменить лишь
главного редактора, 27 июля, говоря о толпе, до отказа
заполнившей площадь перед Квирипалом, чтобы при-
ветствовать короля, писала: «Теперь народ не надо сго-
нять на митинги, энтузиазм царит подлинный, без лож-
ного пафоса».
13 августа около 11 часов утра — я находился в это
время в министерстве просвещения — завыли сирены
воздушной тревоги. Налетевшие со стороны моря само-
леты союзников стали бомбить один из кварталов горо-
да. Все кинулись бежать. Мне представлялось малове-
роятным, чтобы бомба попала в наш квартал, посколь-
ку мы жили неподалеку от Ватикана. Но моя дочь Ма-
рия ждала ребенка, я боялся, что опа разволнуется,
как бы не начались преждевременные роды. Я не мог
отогнать от себя эту мысль и решил немедленно идти
домой — естественно, пешком, так как транспорт не ра-
ботал. Высоко в небе гудели самолеты. Откуда-то изда-
лека доносился гром зенитной артиллерии и время от
времени грохот взрыва. Осколки крошили здания, на
мостовую сыпались куски штукатурки. Опустевшие
средь бела дня улицы [производили тягостное впечатле-
314
ние. Навстречу «попадались лишь редкие полицейские;
они делали мне знак остановиться, но я был полон ре-
шимости как можно скорее добраться до дома и с не-
зависимым видом, неопределенно махнув рукой, как бы
давая понять, что у меня тоже есть пропуск, шел даль-
ше. Вполне вероятно, что они принимали меня за свое-
го. Наконец я добрался до дома и бросился искать
дочь. В подвале, нашем импровизированном бомбоубе-
жище, ее не было. Я поднялся в квартиру. Как всегда,
спокойная и улыбающаяся Мария открыла мне дверь и
сказала:
— Оставаться в убежище было просто невозможно.
Набилось слишком много парода.
Ребенок — славная девочка — родился несколько
дней спустя и заполнил пустоту, образовавшуюся за
девять лет до этого со смертью моей жены. Мы назва-
ли ее тем же именем — Карла. А ровно через два года
родился ее братишка — Умберто.
Теперь, когда фашизм пал, я счел, что наступило
время просить новое правительство исправить неспра-
ведливость, преследовавшую меня после экспедиции па
«Италии»: то было моим правом и моим долгом. Я был
знаком с маршалом Бадольо, еще когда он возглавлял
Национальный совет научных изысканий, и попросился
к нему на прием. Он принял меня в своей вилле, пода-
ренной римскими городскими властями после похода в
Эфиопию, отнесся ко мне очень тепло, сказав, что счи-
тает мое требование справедливым и вскоре перегово-
рит о нем с министром авиации Сандалли. Действитель-
но, несколько дней спустя, 5 или 6 сентября, мне сооб-
щили по телефону, что меня желает видеть начальник
канцелярии министра. Этого генерала я знал с конца
первой мировой войны, он у меня учился в Чампино.
Мы с ним обсудили, как лучше добиваться того, чего я
хотел. Я предложил назначить новую комиссию для
рассмотрения моего дела. Тут нашу беседу прервал те-
лефонный звонок; мой собеседник, выслушав с помрач-
невшим лицом сообщение, сказал:
— Англо-американские войска занимают Калабрию.
Вечером 8 сентября Бадольо по радио объявил, что
Италия заключила с Англией и США перемирие. 9 сен-
тября американская седьмая армия высадилась в Са-
315
лерно. Днем позже король и Бадольо поспешно поки-
нули Рим и отправились на Юг, не оставив военным и
гражданским властям четких распоряжений.
В течение нескольких дней Римом никто не управ-
лял. Тем временем немцы двинулись к столице и 11-го
ее заняли. С ними вернулись и рвавшиеся к власти
итальянские фашисты. На следующий день радио пере-
дало, что, к несчастью для Италии, капитан Отто Скор-
цени освободил Муссолини из его заключения в Кам-
по-Императоре. 25 сентября из газеты «Мессаджеро»,
вторично сменившей главного редактора, мы узнали,
что в Северной Италии создана фашистская «республи-
ка Сало».
С возвращением фашистов и оккупацией города не-
мецкими войсками в Риме началось страшное время
насилия, репрессий, тяжелых лишений и всякого рода
бесчинств. Каждый день на улицах устраивались обла-
вы— хватали молодежь и отсылали служить в фашист-
скую армию, в команды «Arbeitsdienst» (трудовая по-
винность). Чтобы уберечь хотя бы часть римской моло-
дежи, большое число молодых ребят включили в вати-
канскую гвардию. Этот мирный военный корпус, пожа-
луй, никогда не был таким многочисленным, как в этот
период. Я и сам в меру своих сил его умножал, поль-
зуясь связями, которые у меня как члена папской ака-
демии имелись в ватиканских кругах.
Вообще работы у меня в ту пору хватало. Среди
прочего по настоянию одного старого депутата-социали-
ста я участвовал в нескольких подпольных сходках, где
предполагалось разработать основы конституции буду-
щего демократического государства. Но вскоре я понял,
что эти собрания пока ничего дать не могут. Были, иа
мой взгляд, другие дела, не допускавшие отлагательст-
ва, пусть сугубо личного свойства, но я должен был
ими заняться. Прежде всего надо было укрыть от гес-
тапо все ту же немецкую еврейку, ученого-археолога, ко-
торую я в мае 1938 года, накануне приезда Гитлера в
Рим, ухитрился вызволить из тюрьмы Мантеллате. Те-
перь, во время оккупации немцами Рима, ее приютил
женский монастырь на окраине города. Но ей каждый
день приходилось проделывать длинный путь до вати-
канского музея, где она работала. Останови ее эсэсов-
ский патруль и признай в ней немецкую еврейку, ника-
кая служба в Ватикане ее бы не спасла. Мы раздобыли
316
для неё почтовое удостоверение личности, из которого
следовало —согласно моему утверждению и утвержде-
нию моего друга полковника артиллерии,— что она чи-
стокровная итальянская гражданка и что ее имя и фа-
милия совпадают с именем и фамилией моей племянницы.
Потом надо было подумать, как спрятать мужа мо-
ей дочери — офицера авиации, после создания «респуб-
лики Сало» отказавшегося отправиться со своей частью
на север, и одного из моих племянников, тоже офицера.
Я устроил для них тайник: попросил знакомого рабо-
чего из Ватикана замуровать дверь одной из неболь-
ших комнат нашей квартиры. Проникнуть туда можно
было лишь ползком, через отверстие, проделанное в
нижней части стены комнаты, где спали дочь, ее муж
и ребенок. Отверстие было отлично замаскировано, но,
конечно, от собак ищеек, с которыми обычно ходили
фашистские полицейские, оно бы не укрылось.
В этот тайник я велел перенести для верности боль-
шую часть своих сувениров о памятных экспедициях, в
том числе красивую шкатулку с папиросами, подарен-
ную мне в мае 1926 года накануне отлета на Северный
полюс. Первоначально папирос было тысячи две, но
большую часть я раздал еще в Теллере товарищам по
экспедиции, так что оставалось всего две-три сотни; все
эти годы я их бережно хранил.
Тайник, однако, не понадобился: пи итальянская, ни
немецкая полиция ко мне домой так и не пришла. Поль-
зовался им только мой племянник Витторио; он прово-
дил там большую часть времени — читал, курил. К мое-
му великому огорчению, он выкурил почти все мои рус-
ские папиросы; когда я спохватился, было уже поздно.
Один раз ночью нам показалось, что тайник все же со-
служит службу, выполнит свое назначение, но то была
ложная тревога — кончилось тем, что мы хохотали до
упаду. Посреди ночи меня разбудил стук лифта, он еще
тогда действовал; я слышал, что лифт остановился на
нашей площадке. «Началось»,— подумал я, соскочил с
кровати и побежал будить зятя.
— Скорее иди, прячься!—торопил я его. --Кто-то
стоит за дверью.
О Витторио я не беспокоился, он уже был в тайни-
ке, спал крепким, сном.
Я пошел открывать. Но это не были ни фашисты, ни
нацисты. Передо мной стоял швейцар нашего дома, ему
317
срочно понадобился врач для внезапно заболевшей доч-
ки. Я вздохнул с облегчением и вернулся сказать Ос-
вальдо, чтобы он вылез из тайника и пошел посмотреть,
что с девочкой. Но, открыв дверь спальни, я увидел,
что он преспокойно сидит на кровати и не спеша натя-
гивает брюки. Оказывается, он еще не прятался!
Однако случались в нашем доме и более обоснован-
ные волнения.
25 сентября фельдмаршал Кессельринг издал при-
каз, предписывавший гражданам сдать свое оружие;
нарушителям приказа грозило очень строгое наказание
вплоть до смертной казни. У меня дома хранился ре-
вольвер «кольт»—память о полярной экспедиции на
«Италии». Я не счел нужным о нем сообщать и оставил
лежать, где он лежал. Как-то вечером (тогда комендант-
ский час начинался с пяти) из окна дома, в котором я
жил, выстрелили в проходивших по улице немецких
солдат. Начался большой переполох. Нацисты и фаши-
сты ринулись обыскивать одну за другой все сто квар-
тир дома. Я с минуту колебался: то ли спрятать ре-
вольвер, то ли нет, и если прятать, то куда, по потом
решил, что ничего делать не стану, и сел ждать немцев.
К счастью, обыска у нас не было.
Люди очень бедствовали в эти восемь месяцев не-
мецкой оккупации. Чтобы добыть семье пропитание,
мне приходилось время от времени совершать ночные
поездки в Гроттэ-ди-Кастро, городок километрах в ста
от Рима, где жил один мой приятель, занимавшийся
сельским хозяйством и достававший мне муку и овощи.
Крестьяне денег не брали, в обмен на продукты проси-
ли шерстяные вещи, белье, ткани, ботинки, сапоги. Так
что приходилось расставаться даже с одеждой, которую
я хранил как память о полярных экспедициях. Ездил я
туда па малолитражке «Балилла», купленной в 1942 го-
ду у одного врача-еврея, вынужденного уехать из Ита-
лии. За городом, чтобы машину не приметили самолеты
союзников, все время кружившие в небе над окрестно-
стями Рима, приходилось ехать с погашенными фара-
ми; дорога была забита грузовиками и тапками, так
что поездки были не из приятных.
Отсутствие жиров побудило меня и моего племянни-
ка Витторио проделать один оригинальный экспери-
318
мент. Дома у нас стояла бутыль касторки, и я посове-
товал Витторио пожарить на ней оладьи. Все нашли их
очень вкусными и спрашивали, откуда мы взяли олив-
ковое или сливочное масло. Незадолго до конца обеда
мы неосторожно раскрыли свой секрет. Как и следова-
ло ожидать, в результате самовнушения всем или почти
всем «показалось, что началось расстройство желудка,
которого в действительности наверняка не было.
Овощи, зелень стали редкостью, ценились на вес зо-
лота. Горох и бобы ели неочищенными, вместе с кожу-
рой. Овощи, которыми в Италии обычно кормили сви-
ней, например тыква, казались изысканным кушаньем,
лакомством. Мы познакомились с самыми странными
разновидностями растительной пищи, с сырами подо-
зрительного происхождения, такой консистенции, что
под ножом они скрипели. Был момент, когда вдруг по-
явилось в изобилии мясо: крестьяне, опасаясь реквизи-
ций, забивали скот. Продавалось это мясо не в магази-
нах, а с рук, его носили в чемоданах по домам. Зрели-
ще отвратительное! Хуже всего, что однажды по горо-
ду разнесся слух, будто в одном случае муниципальная
лаборатория установила, что мясо человечье! Слух на-
верняка не имел никаких оснований, но, после того как
он дошел до нас, мои домашние в течение нескольких
месяцев решительно от этого продукта питания отказы-
вались.
Городского транспорта становилось все меньше и
меньше, потом вовсе не стало. Надолго исчезли даже
велосипеды, боялись, что их реквизируют; приходилось
ходить через весь город пешком. Выключили электро-
энергию, значит, перестали работать и лифты. Электри-
ческий свет пришлось заменить допотопными керосино-
выми лампами, употреблявшимися во времена моего
детства, или даже ацетиленом. Прекратилась подача
газа для кухонных плит; выведенный из строя бомбеж-
кой, не работал водопровод. За водой приходилось спу-
скаться на улицу, выстаивать длинные очереди у ко-
лонки. Иной раз ходил «по воду и я. Несколько утешало
меня то, что мне частенько попадался навстречу в яр-
кой полосатой пижаме мой прославленный сосед по
дому — Артуро Карло Емоло, тоже направлявшийся
(как мне казалось, не без гордости в осанке) с двумя
большими кувшинами за водой. Сказать по правде, та-
319
щить на наш шестой этаж тяжелые ведра с водой было
не ахти как весело.
Словом, все достижения материального прогресса
последнего полстолетия пошли насмарку. Мы вернулись
к примитивному образу жизни.
Но была у этой медали и своя оборотная сторона.
Вынужденная физическая нагрузка, необходимость вви-
ду отсутствия транспорта много ходить пешком благо-
творно влияли на здоровье. Полезным оказалось — всем,
кроме детей,— и недоедание. Многие из моих друзей,
некогда цветущих толстяков, исхудали до того, что
одежда висела на них как на вешалке, зато физически
они чувствовали себя прекрасно. Никто больше не жа-
ловался на шечень. Мне рассказывали даже, что у од-
ного морского офицера без всякого лечения прошла
застарелая болезнь — амёбиаз.
Изменилось к лучшему и общественное поведение.
Опасности и лишения сблизили людей, пробудили чув-
ство солидарности. Различие между богатыми и бедны-
ми стерлось: все мы были одинаково бедны. Помню, я
часто провожал одну нашу приятельницу, дочь генера-
ла военно-морской инженерной службы, профессора
университета, за супом для семьи, выдававшимся бес-
платно на раздаточном пункте, куда наверняка ходила
и ее бывшая прислуга.
Имел свои преимущества комендантский час. Сосе-
ди по дому сдружились, стали собираться и проводить
сообща долгие вечера: слушали передачи Лондонского
радио, читали вслух, учили языки, а чаще играли в кар-
ты или в шахматы.
ПОБОИЩЕ В АРДЕАТИНСКИХ ПЕЩЕРАХ
Тем временем в городе продолжались облавы — охо-
та за молодыми, аресты, угон в плен. Всякая попытка
сопротивления беспощадно подавлялась. Поэтому у
всех нас вырвался вздох облегчения, когда наконец ра-
дио сообщило, что 22 января 1944 года англо-американ-
ские войска высадились в Неттуно.
В марте Рим бомбили еще трижды. Последняя,
двадцать четвертая бомбардировка была 18 марта. Че-
рез пять дней, я находился в это время на Монте Ма-
рио у генерала Мориса, на весь город прогрохотал
320
Па борту «Красина». Слева направо: Самойлович, Эгги, Цашш, профес-
сор Хуль, доктор Джудичи.
«Красин» возле красной палатки
Моряки с «Красина» вблизи красной палатки.
Чухиовский и Орас на «Квесте».
На «Квесте»: Орас, Торнберг,
Лундборг, Чухиовский.
Нобиле возвращается в Италию. Прошел слух, что вагон, в котором
он должен ехать, по приказу фашистского правительства будет
запломбирован.
Вопреки приказу Муссолини толпы парода наводняли перроны всех
вокзалов, где останавливался поезд.
Возвращение «Красина» в Ленинград. Толпы парода встречают ледокол
приветственными возгласами.
Одна из собак геофизической станции на острове Гукера.
«Граф Цеппелин» сел в бухте Тихой, чтобы обменяться почтой
с «Малыгиным», 1931 год.
Па мысе Флора, возле обелиска, воздвигнутого в память о погибших участ-
никах экспедиции герцога Лбруццкого, профессор Визе, начальник экс-
педиции па «Малыгине», н Нобиле читают надписи, оставленные в метал-
лической трубке, которая была вложена в углубление обелиска темп, кто
побывал здесь.
С хирургами кремлевской больницы в 1933 году (слева направо: профессор
Розанов, Нобиле, доктор Очкин, доктор Иолячпк п медсестра Елизавета).
Мария Нобиле со своими собаками в подмосковном лесу.
Нобиле и его внук Умберто в 1952 году в Риме.
Памятник, который Побило воздвиг в Тромсё погибшим
членам экипажа «Италия» и участникам спасательных
экспедиции.
взрыв. Это было покушение на улице Разелла. Позднее,
к вечеру, выяснились подробности: два бойца Сопротив-
ления взорвали бомбу на улице Разелла, по которой
проходил отряд немецкой полиции. Было убито трид-
цать два человека.
Начался неописуемый кошмар. Прошел слух, что
Гитлер хочет взорвать весь квартал. Его отговорили.
Но в тот же вечер из немецкого генерального штаба
пришел приказ расстрелять в течение двадцати четы-
рех часов за каждого убитого немца десять итальянцев
из числа заключенных, находившихся в фашистских и
нацистских тюрьмах. То ли по ошибке, то ли намерен-
но фашистская полиция доставила на пятнадцать за-
ключенных больше; таким боразом, число жертв страш-
ного побоища дошло до трехсот тридцати пяти. Среди
них было двое ребят — один пятнадцати, другой сем-
надцати лет — и пятьдесят семь евреев, упрятанных в
тюрьму только за то, что они евреи.
Среди этих несчастных оказался, между прочим,
Альдо Финци, храбрый летчик, во время «первой миро-
вой войны, в 1918 году, летавший с Габриеле Д’Аннун-
цио над Веной. Член фашистской партии со дня ее ос-
нования. он был избран в 1921 году депутатом парла-
мента. Я с ним познакомился как раз в тот момент, ко-
гда он отправлялся на первое заседание только что из-
бранной палаты депутатов; я шел с авиаконструктором
капитаном Вердуцио через площадь Парламента, и Фин-
ци попался нам навстречу. Я слышал, как он сказал
капитану: «Сегодня мы готовы на всё. Муссолини отдал
приказ: в случае чего открывать стрельбу тут же, в зале
заседаний». После «похода на Рим» Финци был назна-
чен заместителем министра внутренних дел и занимал
этот пост до 1924 года. Потом исчез с политической аре-
ны. А в 1942 году, поскольку он был евреем, его исклю-
чили из фашистской партии и посадили в тюрьму.
После страшной трагедии, разыгравшейся в Ардеа-
тинских пещерах, в Риме стали ждать прихода союзни-
ков с еще большим нетерпением. С величайшим волне-
нием следили мы по передачам Лондонского радио за
ходом военных действий к югу от столицы.
Наконец 4 июня войска союзников подошли к горо-
ду, а на следующий лень заняли его. Население ликова-
| | У. Нобиле
321
ло. Вечером несколько воинских частей, которым пред-
стояло разместиться в казармах на бульваре Милиции,
промаршировали по нашей улице.
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Приход союзников в Рим был поистине памятным,
долгожданным событием. Наконец-то кошмар, мучив-
ший город на протяжении одиннадцати месяцев, рассе-
ялся, кончилось фашистское господство, длившееся
немногим меньше двадцати одного года и иска-
лечившее жизнь целому поколению. Началось возрож-
дение.
Началось оно и для меня. Я снова обрел полную сво-
боду. Я мог наконец рассказать то, о чем дотоле был
вынужден молчать, и без промедления взялся за свою
книгу «Я могу сказать правду», основную часть которой
уже давно написал и хранил как зеницу ока. Я извлек
свои записи и с большим усердием взялся за работу.
Чтобы издать книгу, надо было преодолеть два пре-
пятствия: во-первых, получить разрешение союзничес-
ких властей, но это было проще простого, так как дела-
ми печати ведал мой старый приятель, шотландский
журналист полковник Манро. Второе препятствие оказа-
лось сложнее: в Риме не хватало бумаги. У издателя
Мондадори бумаги не было вовсе, я должен был добыть
ее сам. Я решил обратиться в Ватикан: у них в недос-
строенной церкви на площади Евклида имелся целый
бумажный склад.
Мне в порядке исключения разрешили приобрести
нужное количество бумаги. Но чем платить? Денег ед-
ва хватало на домашние расходы. Надо было что-ни-
будь продать, и я решил пожертвовать «Балиллой», кото-
рую сумел уберечь от реквизиции: не отдать ни немец-
ким нацистам, ни итальянским фашистам. Я поручил
своему бывшему денщику, служившему шофером в ми-
нистерстве авиации, подыскать мне покупателя. На сле-
дующий же день он пришел и сказал, что нашел. Я в
этот момент сидел за письменным столом, занимался
своей книгой и, не подымая глаз, спросил:
— Сколько он дает?
Он назвал цифру. Цена оказалась низкая, но для ме-
ня бумага была важнее автомобиля, и я сказал:
322
— Идет.
И книга была напечатана.
Она открывалась длинным письмом Бенедетто Кро-
че, который среди прочего писал: уверенность в том, что
Нобиле стал жертвой фашизма, «давно укоренилась в
сознании итальянцев». Книга сразу же имела большой
успех. Весь тираж — около пяти тысяч экземпляров (а
для Рима это много) —разошелся меньше, чем за месяц.
Издатель решил немедленно выпустить второе издание;
оно в течение недели тоже разошлось.
Год спустя книга вышла в Милане, в новом, расши-
ренном на несколько глав издании, в которое были вклю-
чены некоторые документы. Это третье издание, вышед-
шее еще большим тиражом, чем первое, за полгода то-
же было полностью распродано.
Моя литературная работа в течение двух лет, после-
доваших за вступлением союзных войск в Рим, не све-
лась только к этой книге. Новая, столь долгожданная
атмосфера свободы меня окрыляла. В голове бродило
столько мыслей, раньше из опасения репрессий подавляв-
шихся! Я испытывал неудержимую потребность дать им
выход, ведь теперь у меня были все возможности расска-
зать о том, что я делал, видел, думал в годы, проведен-
ные вдали от Италии, особенно в России и в Америке.
Так были написаны и одна за другой опубликованы нес-
колько книг: дневник, который я вел во время путешест-
вия на «Малыгине» к Земле Франца-Иосифа, книга вос-
поминаний о России и еще третья — «Человечество на
распутье» с предисловием философа Гуидо де Руджие-
ро, обращенным к итальянским читателям, и коммента-
риями двух известных политических деятелей, людей
разных взглядов,— Эйнауди и Террачини1 (я очень
сблизился с ними обоими, особенно с Террачини, в пе-
риод Учредительного собрания).
1 Эйнауди, Луиджи (1874—1961)—итальянский экономист и
политический деятель, президент республики в 1948—1955 годах.
Террачини, Умберто (р. 1895) — видный деятель итальянского
рабочего движения, член Руководства Итальянской коммунисти-
ческой партии. В 1947 году был председателем Учредительного
собрания.— Прим. ред.
11*	323
СМЕРТЬ ПИОНЕРА ВОЗДУХОПЛАВАНИЯ
Во время немецкой оккупации я часто бывал на Мон*
те Марио у генерала Мориса, старого пионера итальян-
ского воздухоплавания, к которому я был много лет глу-
боко привязан. Давно мучившая его болезнь в послед-
нее время стала быстро прогрессировать. Он отрастил
бороду, это придало его облику какую-то новую одухот-
воренность. Временами у него начинали дрожать руки.
Дрожь становилась все чаще, сильнее, я унимал ее,
мягко сжимая его руки в своих. Почти не замечая это-
го, он не отнимал рук и продолжал говорить. Мы сиде-
ли на балконе, с которого открывался вид на город. Вре-
мя от времени вдали слышался гул канонады. Морис не
утратил прежней живости, речь его, как всегда, была
проникнута тем тонким юмором, который так был ему
свойствен, видимо, унаследован от далеких английских
предков.
В сентябре 1944 года, после того как я отнес ему
свою подготовленную к печати книгу, я виделся с ним
много раз. Он сказал мне, что пора действовать, про-
сить правительство, возглавлявшееся нашим давниш-
ним знакомым Бономи, о пересмотре заключения следст-
венной комиссии, созданной фашистским правительством
в 1928 году в связи с экспедицией на «Италии». В тот
день, после тяжелого приступа стенокардии, Морис выг-
лядел усталым, но голова, как всегда, была ясная, па-
мять безупречная. Лежа в постели, он продиктовал мне
письмо на имя Бономи и сказал:
— Отпечатай его сам на машинке и принеси мне
завтра.
На следующий день, когда я принес письмо, он ве-
лел кое-что исправить.
— Это выражение не годится. Слишком резкое. Про-
изведет плохое впечатление. Лучше напиши так.— И он
диктовал мне исправленный вариант. Дальше шла фра-
за, которую он находил, напротив, недостаточно сильной
и решительной. Такая ясность мысли у больного стари-
ка, проведшего бессонную ночь, была поистине порази-
тельной.
Уходя от него в тот день, я, как обычно, обнял его
на прощанье. Он на несколько секунд прижал меня к
себе, потом спокойно проговорил:
— Скоро справедливость восторжествует, пришло
324
время воздать тебе должное. Жаль, что я не смогу по-
радоваться вместе с тобой, меня уже не будет.
Я увидел, что в глазах его стоят слезы, и ушел, взвол-
нованный до глубины души.
На следующий день вечером, несмотря на то что ему
было трудно держать в руках перо, Морис пожелал сам
подписать письмо, выправленное, как он велел. Утром
19 сентября я уже собрался ехать к нему на Монте Ма-
рио, но мне позвонили и сообщили, что он скончался.
Предсказание дорогого старца сбылось. Справедли-
вость, которую он просил воздать мне в последние ча-
сы своей жизни, восторжествовала. Высшая аттеста-
ционная комиссия министерства авиации под председа-
тельством генерала воздушной эскадры Аттилио Матри-
карди получила задание рассмотреть мое дело. Она про-
работала три или четыре месяца, расследовала, опраши-
вала, изучала все поступившие в ее распоряжение до-
кументы и пришла к выводу, что я должен быть вновь
зачислен в кадры авиации со званием, полагающимся
согласно выслуге лет.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Весной 1946 года, двадцать один год назад, в моей
жизни неожиданно открылся период политической дея-
тельности, если можно так назвать работу, которую я
вел в Учредительном собрании с 1946 по 1948 год.
Политикой я интересовался лишь как наблюдатель,
но в этом качестве приобрел, живя в России и в Амери-
ке, недюжинный опыт. Само собой разумеется, что у
меня были свои взгляды и симпатии, всегда побуждав-
шие меня солидаризироваться с неимущими классами,
с левыми партиями. Но в силу своего характера и тем-
перамента я никогда не мог подлаживаться к другим;
мысль о том, чтобы вступить в партию, даже в такую,
которая отражала бы мои взгляды, всегда была для
меня неприемлемой. Дело в том, что в одних вопросах
я занимал более правую позицию, чем либералы, а в
других — более левую, чем коммунисты. При таком по-
ложении было бы нелепо рассчитывать, что я могу свык-
нуться с партийной дисциплиной. Я бы ни за что не от-
казался от права свободно мыслить и свободно выра-
жать свои мысли.
325
В 1946 году был объявлен всенародный референдум —
предстояло избрать форму правления, сделать выбор
между монархией и республикой; тогда же предстояли
выборы в Учредительное собрание. Я собирался выпол-
нить свой гражданский долг; естественно, проголосовать
за одну из передовых партий, но не более. У меня даже
в мыслях не было, что я могу стать одним из кандидатов.
Хотя бы потому, что не в моем характере выступать пе-
ред избирателями — обеспечивать себе голоса.
Как-то весной того года, поутру, три видных неапо-
литанских деятеля — адвокат Джулио Родино, секретарь
неаполитанской организации христианско-демократиче-
ской партии, инженер Ориго и еще один человек, имя
которого я запамятовал,— приехали ко мне в Рим про-
сить, чтобы я выставил свою кандидатуру в Учредитель-
ное собрание и фигурировал в неаполитанском списке
их партии. Я. не. ждал подобного предложения, но уга-
дать, чем оно было вызвано, не составляло труда: мое
имя, популярное в Италии, особенно в Неаполе, помогло
бы христианским демократам набрать побольше голосов.
Я не знал, что ответить. Перспектива участвовать в из-
бирательной кампании отнюдь меня не привлекала. Так
я им и сказал, добавив, что, если мне все же пришлось
бы баллотироваться, я бы предпочел быть кандидатом
от округа, откуда родом моя семья — Салерно и Авел-
лино. «В этом округе за меня проголосуют, даже если
я ни разу не выступлю перед избирателями»,— подумал
я. Я ответил неаполитанской делегации, что, прежде
чем согласиться на их предложение, мне надо подумать
и что через несколько дней я сам поеду в Неаполь и со-
общу им о своем решении.
Но на следующий день мне был нанесен еще один
визит, столь же неожиданный, как и первый. Пришли
два представителя коммунистической партии — секре-
тарь римской федерации ИКП Эдуардо Д’Онофрио и
Альдо Натоли — и сказали, что им поручено предложить
мне баллотироваться по их списку в качестве независи-
мого.
— Мы считаем, что вы должны внести свой вклад в
создание конституции нашей страны. Мы не просим вас
разделять наши взгляды, вы сохраните свои и полную
свободу их выражать. Мы даже не просим вас участво-
вать в избирательной кампании. При желании вы смо-
жете выступить с докладами по проблемам науки и тех-
326
ники — по своему выбору. Большего от вас не потре-
буется.
Это предложение было гораздо яснее и вразумитель-
нее, нежели то, которое сделали мне христианские де-
мократы, но оно запоздало. Я рассказал коммунистам
о вчерашних посетителях, о том, что обещал поехать в
Неаполь, разобраться на месте и принять решение. Толь-
ко в случае, если я дам им отказ, я смогу подумать о
предложении коммунистической партии.
Тут я должен пояснить, каким образом коммунистам
пришло в голову предложить мне как независимому
стать кандидатом от их партии. В России я Тольятти
никогда не встречал, как не встречал и других италь-
янских коммунистов; внимание римских коммунистов
привлекла ко мне, как я узнал позднее, серия статей, ко-
торые я опубликовал за год до этого в газете «Пополо».
С главным редактором этой газеты Гуидо Гонеллой
мы познакомились во время немецкой оккупации. Как я
уже говорил, в то время я часто наведывался в Вати-
кан, где у меня было множество друзей. Там-то мне и
доводилось встречаться с Гонеллой, сотрудничавшим
тогда в «Оссерваторе романо», который жил со своей
семьей (красавицей женой и целым выводком славных
детишек) в небольшой квартире в городе Ватикане.
Во время одной из этих встреч Гонелла стал меня рас-
спрашивать о моей жизни fe России. Я поделился с ним
своими впечатлениями и некоторыми наблюдениями.
Он выслушал меня с живейшим вниманием, потом
сказал:
— После освобождения Рима будет основана католи-
ческая газета, я буду ее главным редактором. Мне бы
хотелось опубликовать несколько статей о том, что вы
видели в России. Обещайте мне, что напишите.
Я обещал.
В июне 1944 года, когда Гонелла был назначен глав-
ным редактором «Пополо», он напомнил мне о моем
обещании. Я написал несколько статей. Он прочел их
одну за другой в моем присутствии, они ему очень по-
нравились, и он их напечатал. В этих статьях, говоря о
советском образе жизни, я объективно отмечал и хоро-
шее и плохое, но благодарность, которую я испытывал
к Советскому Союзу, заставила меня невольно подчерк-
нуть хорошие стороны и сгладить плохие. Вышло так,
что статьи понравились и коммунистам, они скупили не-
327
сколько тысяч экземпляров газеты для распространения
в провинции. Святой престол, узнав об этом факте, вы-
разил Гонелле свое неудовольствие, после чего тот выз-
вал меня к себе. Естественно, было решено больше та-
кие статьи не публиковать. Вместо этого я написал для
«Пополо» ряд статей о своем пребывании в Соединен-
ных Штатах, а статьи о России стал печатать в либе-
ральной газете «Рисорджименто», главным редактором
которой был Паннунцио.
Как я и обещал Родино, вскоре я отправился в Неа-
поль. В резиденции ХДП я встретил других христиан-
ско-демократических лидеров, в том числе Гаву. Дол-
жен признаться, что первое впечатление у меня сложи-
лось неблагоприятное. Было совершенно очевидно, что
партия пожелала включить мое имя в уже готовый спи-
сок, чтобы набрать побольше голосов, но кандидатам,
уже фигурировавшим в списке, это не доставляло ника-
кой радости, так как одно место в Учредительном соб-
рании они почти наверяка бы потеряли. Кроме того, они
считали меня, и не без оснований, чужеродным элемен-
том; они прекрасно знали, что, несмотря на мои связи с
Ватиканом и мои религиозные чувства, все мои полити-
ческие симпатии на стороне левых партий.
Понимая еще меньше, чем раньше, как мне надлежит
поступить, я пошел за советом к Энрико Де Николе, кото-
рого знал много лет. Когда я рассказал ему о двух пред-
ложениях, Де Никола, не колеблясь, сказал:
— Не стройке никаких иллюзий. Я хорошо знаю, ка-
кая здесь, в Неаполе, сложилась обстановка, какие тут
плетут интриги. Вам следует поговорить с ними начис-
тоту. Подите к Родино и узнайте, насколько решитель-
но партия поддерживает вашу кандидатуру. Если нет,
то откажитесь и примите предложение коммунистов. В их
партии не личные интересы решают дело. Если они вам
сказали, что хотят вас видеть с ними в Учредительном
собрании и что будут уважать ваши идеи, значит, так
они и сделают.
В разговоре с Родино я по совету Де Николы спро-
сил, будет ли мое имя фигурировать среди первых в их
списке. Родино откровенно признал, что это невозмож-
но. Это значило, что перевес голосов я должен был
обеспечивать себе сам, выступая с речами перед изби-
328
рателями всего округа. Никакого желания заниматься
этим у меня не было; кроме всего прочего, я бы попрос-
ту не знал, о чем говорить. Ну, ругал бы фашизм, а
дальше что? Свои соображения о социальных преобра-
зованиях мне пришлось бы оставить при себе. Гаве я
сказал, что сообщу ему свое решение из Рима, однако
про себя я его уже принял.
Я совсем было собрался в дорогу, когда мне дали
знать, что ко мне из Авеллино едут два делегата хрис-
тианско-демократической партии. Они явились ко мне в
мою квартиру на Вомеро, на улице Раваскьери. Я не
был с ними знаком. Они объяснили, что их партия пору-
чила им установить со мной связь. Одного из них, моло-
дого человека лет 25, звали Сулло.
Депутат парламента Фьорентино Сулло сейчас муж-
чина в соку, а в ту пору он был худощавый, тощий. Сул-
ло с некоторым смущением разъяснил мне, что список
депутатов от округа Авеллино — Салерно уже составлен
и менять его нежелательно. Я понял, к чему он клонит:
включение моего имени в готовый список значило, что
им пришлось бы пожертвовать из-за меня одним из сво-
их кандидатов; вполне понятно, что им этого не хоте-
лось. К вящему спокойствию молодого Сулло я отказал-
ся принять участие в списке, в котором фигурировал он.
Вернувшись в Рим, я послал телеграмму-молнию:
«Адвокату Сильвио Гаве. Христианско-демократическая
партия, улица Толедо, 143, Неаполь:
По зрелом размышлении, к сожалению, вынужден от-
казаться от чести быть включенным в ваш список. Бо-
юсь поставить в затруднительное положение вас и се-
бя. Благодарю. Сердечный привет и наилучшие пожела-
ния.
Умберто Нобиле».
Будь я благоразумным человеком, приняв такое ре-
шение, я должен был бы выбросить из головы всякую
мысль о том, чтобы баллотироваться в Учредительное
собрание. Но теперь, когда, с одной стороны, христиан-
ские демократы, с другой — коммунисты настроили ме-
ня на определенный лад, мною овладел демон полити-
ки. Коммунисты говорили мне: «Такой человек, как вы,
обязан внести свою лепту в новую конституцию». Спору
нет, по многим социальным, нравственным и даже эко-
номическим вопросам у меня имелась совершенно ясная
позиция, сложившаяся за долгие годы раздумий в Рос-
329
сии и в Америке. За границей, свободный от проблем
личной жизни, я все свое внимание сосредоточил на ок-
ружавшей меня среде.
В России меня особенно интересовал грандиозный пе-
реворот в жизни и сознании людей, Октябрьская рево-
люция. Я находился под обаянием этой атмосферы на-
каленных страстей, где все силы, все помыслы были на-
правлены на строительство нового общества, основанно-
го на тех самых идеалах, которыми я увлекался в юнос-
ти. Какое великое дело — открыть перед молодежью,
юношами и девушками независимо от их социального
происхождения все пути, тем самым создавая, если мож-
но так выразиться, огромный заповедник новых сил, све-
жей энергии, в котором страна могла щедро черпать
ресурсы, необходимые для прогресса во всех областях
науки, искусства, техники, спорта. А как содействует
нравственному здоровью молодых то, что в советском
обществе нет места тем, кто хотел бы наживаться на
порнографических изданиях, на пошлых театральных
представлениях, на развращающих фильмах, как это
происходит у нас! Там не стало возможности спекулиро-
вать на некоторых пороках, и вот похоже, что исчезли
и сами пороки. В самом деле, в советских больших го-
родах не существует, как на Западе, злачных кварталов,
где сосредоточены отбросы общества, проституция, пре-
ступность.
Какой парадоксальный контраст составляли совет-
ское общество, проповедующее материализм и в то же
время восхваляющее и прививающее духовные цен-
ности, и американское общество, хоть и основанное на
великих идеалах Линкольна, но практически оцениваю-
щее человека не по уровню культуры, а по количеству
имеющихся у него денег, неважно каким образом добы-
тых! «How much is he worth?» — «Сколько этот человек
стоит?» — спрашивают в Америке. В США, стране с от-
личной организацией промышленности, организовано
все, даже порок. Я был потрясен, узнав однажды, что
там есть предприятия, специализирующиеся на произ-
водстве оборудования и инструментов для воров и, как
любое другое предприятие, рекламирующие свою продук-
цию! Я бы никогда не поверил, что может быть рекла-
ма, восхваляющая достоинства новых устройств для
взламывания сейфов или для выведения из строя, систе-
мы сигнализации, если бы не видел ее своими глазами:
330
фотографии этих реклам занимали как-то целую стра-
ницу одной из крупнейших газет Чикаго, «Чикаго три-
бюн», первой обратившей на них внимание.
О проблеме войны и мира у меня тоже было свое
мнение. Я долго, годами раздумывал о ней, читая и пе-
речитывая книги Г. Уэллса, особенно последнюю его
книгу, опубликованную в 1939 году «The Fate of Man» —
«Судьба человека». В этой книге английский мыслитель,
считающийся с полным на то основанием одним из ве-
личайших умов третьего десятилетия нашего века, про-
водил смотр сил, толкавших к войне, и доказывал, что
во избежание уничтожения человечества необходимо соз-
дать Всемирное государство. В то время (а сегодня, ви-
димо, еще в большей мере, чем тогда) идея Всемирного
государства выглядела утопией. Но создание политиче-
ски и экономически объединенной Европы представля-
лось мне достижимым, и свободные народы Европы
должны были бы к этому стремиться.
Вооруженный этими идеями, уже много лет как соз-
ревшими в моей голове, опытом и наблюдениями, накоп-
ленными во время долгого пребывания в Советском Сою-
зе и в Соединенных Штатах, странах — антиподах тог-
дашнего экономического и политического мира, я чув-
ствовал себя достаточно подготовленным к тому, чтобы
участвовать в составлении новой конституции. И я, на-
конец, решил, что если меня выберут в Учредительное
собрание, то я и в самом деле смогу поработать на поль-
зу родине.
Решиться принять предложение коммунистов мне бы-
ло не так-то просто. Я провел в нерешительности еще не-
мало дней. Д’Онофрио догадывался о причинах моих
колебаний.
— Будьте спокойны,— сказал он мне.— Мы вовсе не
требуем, чтобы вы пожертвовали ради нас своими дру-
жескими связями. Мы уважаем ваш образ мыслей. Един-
ственное, что нам от вас надо,— это чтобы вы поддержа-
ли республиканскую форму правления.
Это не представляло для меня никаких трудностей;
я всегда, с юных лет был убежден, что по идее рес-
публиканская форма правления выше монархической.
Рим времен республики привлекал меня куда больше,
нежели Рим императорский. Хотя сегодня я склонен ду-
мать, что в некоторых случаях «коронованную респуб-
лику», поистине демократическую — типа британской,—
831
можно предпочесть, скажем, такой республике, какая
не раз имела место в не столь далекие времена во
Франции.
Побуждаемый Д’Онофрио и другими очень близки-
ми мне людьми, а главное подталкиваемый своим ста-
рым либерально настроенным другом, доктором Вирд-
жинио Энрико, к которому я часто обращался за сове-
том и который на сей раз, сам того не ведая, сошелся
во мнении с Де Николой («Если вам обеспечивают не-
зависимость суждений, соглашайтесь. Ни у кого это не
вызовет удивления, так как ваш образ мыслей всем из-
вестен»), я преодолел свое предубеждение и в конце
концов дал согласие.
Это решение принесло мне большое удовлетворение,
но и много неприятностей, которые я поначалу не пред-
видел. То обстоятельство, что в России коммунисты из
уважения к моим религиозным чувствам пустили в крем-
левскую больницу, когда я был при смерти, католическо-
го епископа, отнюдь не было и не могло быть достаточ-
ным основанием для Ватикана стерпеть, чтобы член
папской академии фигурировал в списке коммунистов,
даже как независимый.
Как только мое решение принять предложение ком-
мунистов получило огласку, секретарь папской акаде-
мии Сальвиуччи, ныне папский канцлер, примчался ко
мне и стал уговаривать снять свою кандидатуру. Я от-
ветил, что уже не могу этого сделать. Тогда он повел
меня в государственный секретариат к монсиньору Мон-
тини. Тот принял меня, как всегда, по-отечески. Я обрисо-
вал ему положение вещей, объяснил, что решил принять
предложение коммунистов и что отступать поздно. Если
баллотироваться кандидатом от коммунистов несовмес-
тимо с принадлежностью к папской академии наук,
мне не остается ничего иного, как выйти из академии.
Так и было сделано.
18 апреля 1946 года я получил от Тольятти, тогда
министра юстиции, следующее письмо:
«До сих пор я не хотел никоим образом вмешивать-
ся в вопрос о Вашей кандидатуре из опасения, чтобы
мое вмешательство не было истолковано как нажим. Я
очень рад Вашему решению, свидетельствующему о том,
что Вы сумели побороть предрассудки, которые, к
332
сожалению, еще так живучи и так вредят делу возрож-
дения нашей страны, ее политическому и моральному
единству. Мы гордимся тем, что в наших списках стоит
имя человека, который прославил страну своим талан-
том, своим трудом, своим мужеством и от которого все
мы с уверенностью ждем еще многого в будущем. Осо-
бенно радует меня то, что Ваше участие в нашем списке
от Рима и от Салерно и, если Вы захотите, в нашем об-
щеитальянском списке послужит укреплению связей
между передовой частью трудящихся, объединенных в
нашей партии, и теми группами интеллигенции, выдаю-
щимися деятелями науки и культуры, чей труд необхо-
дим для экономического, политического и морального
восстановления нашей родины.
Буду рад, как только у меня высвободится время,
повидаться с Вами.
С сердечным приветом
Тольятти»
Я был избран значительным большинством голосов
от избирательного округа Лацио, а также от избира-
тельного округа Салерно-Авеллино и, наконец, по обще-
национальному списку. Де Никола оказался прав: ком-
мунисты сдержали данное мне слово.
В Учредительном собрании я работал добросовест-
но, не щадя сил, был одним из самых активных. В «Ак-
тах Учредительного собрания», в томе, посвященном дея-
тельности депутатов, мои выступления занимают целых
четыре колонки.
Когда возникал какой-нибудь важный вопрос, я от-
правлялся изучать его в библиотеку. Признаться, мало
кто ходил рыться в книгах. Однажды я застал в библио-
теке Витторио Эмануэле Орландо, видел как он в свои
восемьдесят шесть лет сам лазил на стремянку доставать
книгу.
Я с самого начала и до конца был упорным против-
ником областного устройства. Если бы регионализм оз-
начал интерес к прошлому родного края, к его тради-
циям, обычаям, к родной природе, к старинным легендам,
к местным диалектам и песням, я бы тоже был региона-
листом. Но те, кто ратовал за областное устройство, име-
ли в виду совсем другое. Особенно увлекались идеей ре-
333
гионализма христианские демократы и в силу давней
традиции небольшая группа республиканцев — настоль-
ко, что они не видели заложенной в этой идее опаснос-
ти, грозившей единству и экономике страны.
Итальянский народ, говорил я, не требует дробления
страны на двадцать две автономные области с правом
или без права издавать законы по вопросам, которые
лишь на первый взгляд имеют местное значение, в дей-
ствительности же интересуют всю страну. Если бы под
областным устройством подразумевалась коренная де-
централизация административных функций государства,
никаких возражений бы не было. Но, насколько можно
судить, речь идет лишь о раздувании бюрократического
аппарата, что вызовет неизбежное дублирование: сеть
из двадцати двух бюрократических аппаратов наложит-
ся на общегосударственную, а это неминуемо приведет
к распаду национального единства.
Я выступал против развода, меня настораживал при-
мер Соединенных Штатов Америки, где в 1945 году од-
на из трех супружеских пар разводилась, где сплошь и
рядом возникали такие сложные и странные отношения
в семьях, между детьми и родителями, что семейные ус-
тои практически были полностью подорваны. На мой
взгляд, разрешение развода неизбежно вылилось бы в
Италии в побуждение к разводу.
При этом я не отрицал, что бывают вопиющие слу-
чаи, когда в интересах общества, ради его нравствен-
ного здоровья следовало бы предоставлять супругам
свободу, но не в форме развода, а путем аннулирования
брака. Я имел в виду случаи, приводившиеся в том же
зале Монтечиторио \ когда солдаты, вернувшись с фрон-
та, обнаруживали, что домашний очаг их разрушен по
вине женщины, которая в отсутствие мужа, ежедневно
рисковавшего жизнью на войне, изменяла ему самым
отвратительным образом и не выказывала ни малейших
признаков раскаяния даже тогда, когда он выражал ве-
ликодушную готовность ее простить. В таких случаях
следовало бы предоставлять разрешение на аннулирова-
ние брака, чтобы дать возможность несчастному чело-
веку, ставшему жертвой недостойной женщины, создать
себе на законном основании новую семью.
1 Монтечиторио — здание, в котором происходят заседания
итальянского парламента. — Прим. ред.
334
Опираясь на поддержку Эйнаудй, я выступил в зй*
щиту мелких сбережений :— внес предложение, чтобы из
текста будущей конституции была изъята фраза: «Рес-
публика покровительствует мелким сбережениям», казав-
шаяся мне не только пустопорожней и напыщенной, но
противоречащей фактам. Наполнить ее содержанием
мог лишь закон о возмещении ущерба, понесенного
вкладчиками в результате инфляции; ведь случаев,
когда мелкие сбережения за несколько лет полностью
улетучивались, наблюдалось великое множество. Стоит
ли говорить, что, несмотря на крики «Браво!», доносив-
шиеся по окончании моего выступления со скамей левых
партий, моя поправка была отвергнута и статья была
включена в первоначальном виде, в результате чего
итальянский вкладчик, в 1946 году одолживший респуб-
лике 100 тысяч лир, сегодня владеет клочком бумаги,
стоимость которого с большой натяжкой равна одной
десятой вложенной суммы. Ничего себе «покровительст-
во мелким сбережениям»!
Отсюда видно, что свободой слова, обещанной мне
коммунистами — а свое обещание они выполняли скру-
пулезно,— я пользовался вовсю. Сидевшая рядом со
мной симпатичная брюнетка — депутат Мария Маддале-
на Росси — шутливо мне призналась как-то:
— Когда ты идешь выступать, мы сидим как на игол-
ках: никогда не знаешь, что тебе взбредет на ум сказать.
Я не только выступал свободно, но и голосовал сво-
бодно. Когда в Учредительном собрании обсуждались
временные статьи конституции и возник вопрос, разре-
шить ли проживание в Италии представительницам са-
войского королевского дома, я был одним из двух или
трех депутатов левых партий, поднявших руки «за». По-
скольку результат голосования оказался неопределен-
ным, стали переголосовывать вставанием; я встал и
стоял, несмотря на то, что мой сосед слева и мой сосед
справа изо всех сил тянули меня за рукава, тщетно пы-
таясь усадить на место. Однако и переголосовка не да-
ла ясных результатов. Тогда председатель собрания
решил провести голосование в третий раз, путем «пере-
саживания»: тот, кто был «за», должен был пересесть
на скамьи правых. Пересели трое: Витторио Эмануэле
Орландо, Франческо Северио Нитти и я.
Я описываю эти мелкие эпизоды, чтобы показать, как
я дорожил независимостью своих мнений и действий и
335
как чувствовал свою малую пригодность к парламент*
ской жизни. Я отдавал себе отчет в том, что мое поведе-
ние иной раз может поставить группу депутатов, рядом
с которыми я сидел, в затруднительное положение. Вот
почему, когда Учредительное собрание завершило свою
работу, я поставил точку на своей столь неожиданно на-
чавшейся политической деятельности и, когда в 1948 го-
ду были объявлены выборы в новый парламент, откло-
нил предложение выставить свою кандидатуру еще раз,
любезно сделанное мне Д’Онофрио.
Таким образом, моя политическая карьера длилась
всего два года, с 1946 но 1948 год.
Коммунистам я был благодарен за то, что они чест-
но сдержали данное мне слово и предоставили полную
свободу высказываться и действовать совершенно неза-
висимо. «У Вас нет по отношению к нам никаких обя-
зательств»,— не раз говорил мне Тольятти. В глубине
души мне было приятно констатировать, что у комму-
нистов в отличие от других партий не было интриг. Лич-
ные интересы всегда подчинялись интересам коллектив-
ным, и эта дисциплина мне импонировала.
Таким образом, я смог вернуться к своим занятиям
и, чтобы наверстать упущенное время, отдался им цели-
ком. Среди прочего, года три-четыре я усиленно работал
над книгой по воздухоплаванию. Это было время полно-
го душевного спокойствия. Я работал сутки напролет и
не чувствовал усталости. Когда книга подошла к концу,
меня увлекла новая проблема — «механика сверхразре-
женных газов», за границей, особенно в Германии и Аме-
рике, явившаяся предметом многих исследований и опы-
тов, в Италии же пока не изученная. Шел 1953 год. Пер-
вый искусственный спутник еще не был запущен русски-
ми; вышеупомянутая тема (я отразил ее в конце своей
книги) имела прямое отношение к полету на высотах,
которых спутнику вскоре предстояло достичь.
Двенадцать лет я ничем иным, кроме как своим пред-
метом, не занимался. Летом 1959 года, когда моя уни-
верситетская карьера подходила к концу, Арнольдо
Мондадори решил выпустить в сокращенном виде две
мои книги об экспедициях на «Норге» и «Италии»; из
789 страниц надо было сделать 286. Работа была нелег-
кая и порой неблагодарная. Книга вышла в июне 1960 го-
да; первое издание разошлось в несколько месяцев.
336
ОБ ОДНОМ ПЕРЕИЗДАНИИ
Вечером 21 августа 1964 года мне позвонил мой брат
Амедео и сообщил: в газете «Паэзе сера» появилась
статья под заголовком «Наступило время, и пристраст-
ное заключение следственной комиссии признано не-
справедливым. Почему же снова публикуется старый до-
клад о полярной экспедиции Нобиле?»
Так я узнал невероятную вещь: что более, чем через
тридцать лет после его опубликования, был снова на-
печатан, да еще за государственный счет, документ, кото-
рый давным-давно был авторитетными инстанциями оп-
ровергнут. Напечатал его отдельной книжкой журнал
военно-морского флота, о чем в номере 7—8 за 1964 год
было помещено широковещательное, броское объяв-
ление. Книжка была бесплатная, всякому желавшему ее
получить достаточно было обратиться в редакцию журна-
ла. В объявлении говорилось, что документ переиздан,
дабы удовлетворить многочисленные запросы читателей,
поступившие в связи с недавним появлением несколь-
ких публикаций по этому вопросу.
То был намек на книгу инженера Трояни (стало быть,
можно было говорить не о «публикациях», а об одной-
единственной публикации), одного из участников эпопеи
красной палатки, в тот год обнародовавшего свой ва-
риант истории экспедиции.
В его рассказе допущено много неточностей, есть да-
же несколько ошибок, вполне объяснимых, впрочем, так
как речь идет о событиях тридцатишестилетней давнос-
ти. Приведу только один пример. Из моей книги, из книг
Вильери и Бьяджи, а также показаний Мариано след-
ственной комиссии известно, что сразу после падения на
лед я, раненный, превозмогая боль, громко крикнул:
«Да здравствует Италия!»—и все товарищи подхвати-
ли мой клич. Я по праву горжусь своим поведением, ибо
оно показывает, что в те, как мне казалось, последние
мгновения моей жизни все мои помыслы были устремле-
ны к родине. Трояни же в своей книге приписывает мой
возглас другому человеку; он пишет: «Я вижу, как Ма-
риано поднимает руку и слышу его крик: «Да здравст-
вует Италия!» Мы хором ему вторим».
На этом я свое краткое отступление заканчиваю и
возвращаюсь к вопросу о публикации «Ривиста марит-
тима». Узнав о ней, я немедля отправился за объясне-
337
ниями к главному редактору адмиралу Витторио Пра-
то. Адмирал весьма любезно мне сообщил, что лично
он против перепечатки возражал, но что на редакцию
был оказан сильный нажим и пришлось уступить. Одна-
ко он обратил мое внимание на то, что при перепечат-
ке были опущены все отзывы комиссии, касавшиеся тех
членов экипажа «Италии» и тех участков спасательных
экспедиций, которые состояли на действительной службе
в авиации и флоте. По каким мотивам это было сдела-
но, он мне не сказал, но я подумал: военно-морскому
флоту понадобилось тридцать пять лет, чтобы наконец
сообразить, что в своем постановлении обо мне комис-
сия прибегла к явным фальсификациям.
Адмирал Прато добавил, что журнал готов опубли-
ковать мое письмо, придав ему ту же типографски брос-
кую форму, какая была придана объявлению, оповещав-
шему о переиздании доклада комиссии. И в самом деле,
в следующем номере журнала появилось написанное
мною письмо, в котором я напоминал, что давным-дав-
но на основании документов неопровержимо доказано:
доклад комиссии, назначенной фашистским правительст-
вом, в той части, которая касалась меня, полон утверж-
дений, противоречащих действительности.
Так, в 1964 году повторилась история, происшедшая
в 1930, когда, как я уже рассказывал, был напечатан и
распространен за счет государства доклад следственной
комиссии, явившийся, по словам тогдашнего министра
военно-морского флота, «откликом на недавнее появле-
ние нескольких книг о гибели воздушного корабля «Ита-
лия»». В ту пору шла речь о книге Бегоунека и о моей.
Теперь о книге Трояни. С той, однако, разницей, что Бе-
гоунек и я писали свои книги, не зная доклада комис-
сии; следовательно, он мог содержать новые факты, ко-
торые в наших книгах не упоминались. Книга Трояни,
напротив, вышла через тридцать четыре года после опуб-
ликования доклада, который был известен автору дос-
конально; факт таков, что Трояни в специальном прило-
жении пункт за пунктом опровергает выводы комиссии.
На это опровержение можно было ответить новыми фак-
тами и доводами, но не публиковать же заново sic et
simpliciter1 весь доклад!
В действительности и в злополучной книге Трояни, по-
1 Так и просто (лат.).
338
мимо упомянутых опровержений, не говорилось ничего
такого, что уже не было бы сказано в других опублико-
ванных до этого работах. Но автор, излагая некоторые
факты, сопроводил их такими едкими комментариями и
в таком презрительном, обидном для своих товарищей
по экспедиции — морских офицеров — тоне, что их возму-
щение и реакция итальянского военно-морского флота
вполне объяснимы. Поэтому, если бы «Ривиста маритти-
ма» перепечатал те куски доклада следственной комис-
сии, где поведение морских офицеров получило высокую
оценку, все было бы понятно. Будь это так, никто бы не
возражал, а я со своей стороны был бы только рад; я
всегда говорил, что морской флот, взяв под защиту сво-
их офицеров, лишь выполнил свой долг. Неоправданным
было другое, то, что в перепечатанный доклад комиссии
вошли и те его части, которые порочили других членов
экспедиции, а тем самым ослаблялись и аргументы в за-
щиту офицеров.
Перепечатать за счет итальянского государства и
бесплатно раздавать желающим документ, включая те
его части, в которых глава экспедиции, а с ним и вся
экспедиция в целом подвергались грубым нападкам,
словно после 1930 года не была доказана полная непра-
вомерность подобных обвинений, это было поистине во-
пиюще! Против таких методов я обязан был восстать,
и я это сделал сначала в форме опубликованного в жур-
нале письма, а позднее — направив еще одно письмо
министру обороны. (Тогда этот пост занимал Андреот-
ти.) Я потребовал, чтобы «раз и навсегда было офици-
ально заявлено, что упомянутый документ [доклад след-
ственной комиссии] в части, касающейся моей персоны
и в целом всей экспедиции на «Италии», является кле-
ветническим». Далее я добавлял: «На склоне жизни я
имею право, я обязан потребовать, чтобы была открыто
перечеркнута негативная часть этого документа, в кото-
ром отчетливо просматривается заведомое желание опо-
рочить в чисто политических целях экспедицию и ее ру-
ководителя».
Я отдал письмо моему дорогому, ныне покойному
Другу Федерико Командини для передачи Андреотти.
Андреотти ему сказал:
— Нобиле прав.
Однако прошел целый год, прежде чем он собрался
отдать распоряжение, чтобы комиссия под председатель-
339
ством генерала воздушной эскадры и начальников архив-
ных управлений министерства авиации и министерства
военно-морского флота рассмотрела материалы поляр-
ной экспедиции — согласно моей просьбе, лишь в части,
касавшейся моих действий как главы экспедиции. Об
этом своем решении Андреотти сообщил мне 8 октября
1965 года.
Новая комиссия представила отчет весной прошлого
(1966) года. Министром обороны был тогда Роберто Тре-
меллони. 12 мая, воспользовавшись тем, что исполнилось
сорок лет со времени первого полета на полюс, министр
устроил мне довольно торжественный прием, весьма вы-
соко отозвался об обеих полярных экспедициях и доба-
вил, что назначенная Андреотти комиссия не сочла нуж-
ным возобновлять расследование, так как изданный в
1945 году декрет демократического правительства о мо-
ем возвращении на действительную военную службу и
присвоении следующего звания с избытком удовлетворя-
ет высказанные мною пожелания. (Некоторое время
спустя министр прислал мне письменное подтверждение
этих слов через своего начальника канцелярии адмира-
ла Микали-Барателли.) Кроме того, министр сообщил
мне, что он отдал приказ изъять из обращения все эк-
земпляры переизданного доклада следственной комис-
сии, чему я очень обрадовался; в таком приказе косвен-
но содержалось признание, что этот документ, в части,
касавшейся меня, более не действителен. На том завер-
шился и этот эпизод.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Рассказ мой о наиболее важных событиях моей жиз-
ни подходит к концу. Я поведал о них потому, что мое
имя да и я сам связаны с двумя полярными экспедиция-
ми, которые по разным причинам взволновали мир; о
них ходили всякого рода легенды, их надо было развеять,
надо было восстановить подлинные факты.
Об этих экспедициях до сих пор продолжают писать
и публиковать книги; порой это чистая импровизация
или фантазия, но есть среди них и неплохо документи-
рованные, добросовестно скомпилированные работы. По
телевидению в Италии, а чаще за границей время от вре-
мени передают документальные фильмы. Так, телевизи-
онные программы, посвященные полярным экспедициям,
были переданы и затем многократно повторены в Герма-
нии, Голландии, Англии. Через несколько месяцев после
выхода этой книги состоится телевизионная передача в
Чехословакии. Снимается также художественный фильм,
в производстве которого примут участие итальянцы и
русские \ Еще один фильм скоро выйдет на экраны в
Германии. Но ни один фильм, ни документальный, ни
художественный, никогда не сможет воспроизвести эти
две экспедиции во всем их драматизме и величии.
Я убежден, что, готовя и осуществляя ту и другую
экспедиции, я достойно представлял свою страну. К со-
жалению, вторая экспедиция проходила на фоне царив-
шей у нас в стране политически враждебной атмосферы,
которая возымела свое губительное действие, бросила
на экспедицию тень и по крайней мере на какое-то вре-
мя ее омрачила.	;
Я боролся с враждебными силами и проявил при этом
всю свою энергию, но одновременно и все недостатки
своего характера. Сегодня, оглядываясь назад, я начи-
наю думать, что часть моих злоключений объясняется
именно моим гордым, зачастую слишком властным и не-
терпимым характером; благодаря ему во мне жили
стремление к великим свершениям, сознание, что они
мне по плечу, но из-за него же я нажил себе много вра-
гов.
Однако сегодня враги забыты. Я никогда не был
1 Имеется в виду совместный советско-итальянский фильм
«Красная палатка».— Прим, перев.
341
злопамятен; не потому, что по-францискански склонен к
всепрощению, а просто оттого, что по прошествии перио-
да, во врмея которого я наживал себе врагов, проходи-
ла и злость.
Жизнь моя близится к своему естественному концу.
Если бы я даже мог это забыть, мне все чаще и чаще
напоминают об этом грустные известия об уходе доро-
гих друзей, тех, кого я любил и кто любил меня, вели-
ких. людей, которых я встречал и почитал, товарищей, с
которыми работал и боролся, страдал и радовался. Ви-
дя, как они уходят один за другим, я тоже замечаю, что
стал стар, и мне вспоминаются трогательные строки То-
маса Мора:
Когда друзей я вспоминаю
Единый, тесный круг,
Что на глазах моих растаял
И — никого вокруг
(Так листья в пору листопада
Уносит ветер без пощады),
Себя я чувствую тогда
Одним, как перст, в банкетном зале,
Где уж давно отпировали,
Гирлянды пышные увяли,
И все ушли, кроме тебя.
Но я не одинок. Меня согревает любовь двух моло-
дых, одинаково мне дорогих женщин и — почему бы и
нет? — привязанность собаки, которую я подобрал щен-
ком семь лет назад в парке Виллы Боргезе.
Одна женщина—это Мария, которая во времена
«Норге», еще совсем ребенком, узнав, что я отправляюсь
на Северный полюс, а оттуда на Аляску, водя пальцем
по географической карте, говорила:
— Добраться дотуда ничего не стоит. Совсем недале-
ко!
Мария сохранила былую красоту ясных глаз, лучи-
стую улыбку, звонкий голос. Смотреть на нее, слушать,
как она говорит,— одно удовольствие. Когда она уезжа-
ет, я очень скучаю по ней.
Вторая — она сейчас мне ближе всех — это Гертруда,
тоже красивая и милая. Мы познакомились двадцать че-
тыре года назад в Испании, а позднее вновь встрети-
лись в Италии. Однажды вечером в Анакапри, глядя с
вершины горы Соларо на заход солнца над Неаполи-
342
тайским заливом, я почувствовал, что мы непременно
будем вместе. Она сказала:
— Может быть, сегодня увидим зеленый луч.
Никакого зеленого луча мы не увидели, зато в душе
проклюнулся росток — зародилось желание не разлу-
чаться до конца моих дней. Несколько лет спустя Герт-
руда заняла место, опустевшее после смерти моей пер-
вой дорогой подруги, той, с кем я делил радости и не-
взгоды, той, что в горе, в разлуке со мной умерла. Мы с
Гертрудой поженились. Так кончился для меня период
одиночества, затянувшийся на четверть века. Гертруда
принесла мне свою молодость и желание быть со мной
до конца моей жизни, я же взамен мог предложить ей
только свою любовь и воспоминания о прошлом.
ЧТО СТАЛО С ЭКИПАЖЕМ «ИТАЛИИ»
Никаких следов Алессандрини, Ардуино, Каратти,
Чокки, Лаго и Понтремоли, моих дорогих товарищей,
исчезнувших на борту «Италии» в полярном небе, и по
сей день не обнаружено. Кто знает, быть может, насту-
пит день, когда где-нибудь на обледеневшем побережье
Земли Франца-Иосифа обнаружатся обломки, которые
прольют свет на их страшную трагедию. Ведь, удаляясь,
гонимые ветром, от места катастрофы, они наверняка по-
думали, что мы, упавшие на льдину, погибли, а у них,
оставшихся на борту, с запасом продовольствия и со
всем оборудованием, еще есть шансы на спасение. Одна-
ко судьбе было угодно, чтобы наша восьмерка спаслась,
а они вместе с воздушным кораблем канули в таинст-
венную неизвестность, стали легендой.
Из восьми человек, вернувшихся на родину, единст-
венный иностранец, Бегоунек, живет в Праге и занима-
ет, как я уже говорил, видное положение в чехословац-
ком научном мире. Он женился на той самой девушке,
которой писал письма со льдины. Из трех морских офи-
церов после экспедиции только Вильери остался служить
на флоте. Впоследствии он вышел в отставку в чине
контр-адмирала и до сих пор является президентом Меж-
дународного океанографического института в Монако.
Цаппи, еще до экспедиции подавший документы для
зачисления на дипломатическую службу, по возвраще-
нии на родину был назначен консулом в Китае и дослу-
343
жился до посла. 3 июля 1961 года, когда он руководил
работой по демаркации границы между Югославией и
Италией, он скоропостижно скончался.
Мариано, ныне адмирал, после экспедиции был на-
значен префектом. В 1943 году, к моменту высадки со-
юзников в Сицилии, он занимал этот пост в Палермо,
после чего ушел в отставку. Сейчас он живет в Риме,
очень деятелен, но пережил большое горе — утрату сы-
на, которому в память о Мальмгрене дал имя Финн.
Трояни в 1932 году поехал вместе со мной в Россию,
где прожил до 1934 года. Вернувшись в Италию, он по-
шел работать на авиационный завод. После войны эмиг-
рировал в Бразилию. Несколько лет назад вернулся в
Италию.
Чечони в 1928 году снова стал работать старшим ме-
хаником в военно-воздушном флоте, купил себе непода-
леку от Рима ферму и в конце концов полностью на
нее переключился. Скоропостижно скончался 17 октября
1960 года.
Бьяджи, когда он вернулся после войны из Индии,
где находился в плену, был уволен в отставку в чине
старшего матроса. Поскольку пенсии на жизнь не хвата-
ло, он несколько лет работал на бензоколонке на шоссе
Остьензе в Риме. Умер в Риме 1 ноября 1965 года.
Было еще два человека, которых можно считать чле-
нами экспедиции: Ческо Томазелли и радист Педретти,
принимавшие участие в перелете из Рима на Свальбард,
а затем в длительном трансполярном перелете к Север-
ной Земле. Томазелли, вернувшийся к своей журналист-
ской и писательской деятельности, умер 1 ноября 1963
года. Педретти в 1943 году был произведен в лейтенан-
ты, умер в 1956 году в звании капитана.
Вот и все. Я всегда надеялся, что когда-нибудь во-
круг меня соберутся все оставшиеся в живых участники
экспедиции на «Италии». Особенно мне хотелось видеть
Мариано. И вот неожиданно, три дня назад, когда я
уже перестал ждать, пришла добрая весть: Мариано
попросил разрешения меня повидать.
Сегодня утром мы встретились. Мы наконец обня-
лись— в первый раз после пережитых на полюсе страш-
ных приключений. Встреча состоялась у могилы моей
жены Карлотты. Обнимая меня, Мариано прошептал:
344
— Сорок лет прошло...
Потом мне захотелось съездить вместе с ним в При-
ма-Порта, где похоронен его сын Финн Пьеро, скончав-
шийся двадцати девяти лет от роду, четыре года назад.
Там нас ждала госпожа Мариано. Мы вошли в часовню.
Взяв из моих рук цветы, которые я принес для ее сына,
и ставя их перед могилой, жена Мариано прослезилась.
Мы оба тоже были взволнованы до слез.
Место там очень красивое, чуть пологое, сплошь по-
росшее зеленью; вокруг тишина, покой.
Прощаясь, я сказал:
— Скоро увидимся. Нам надо много сказать друг
другу.
— Да, очень много,— ответил Мариано,— много хо-
рошего.
— Да, хорошего,— согласился я.
В голубом, безоблачном небе сияло весеннее солнце,
оно согревало не только воздух, а проникало внутрь, в
самое сердце, и так тепло, так светло было на душе.
Рим, 22 февраля 1967 года
ОГЛАВЛЕНИЕ
Вступительная статья...............:...................... 5
I.	Ранние воспоминания о снеге и огне
Моя семья................................................ 29
Годы ученья .......................................... 34
Неаполь под пеплом.................................... 43
Я начинаю зарабатывать на жизнь....................... 46
II.	Десять лет труда и борьбы
Первые годы службы в авиации............................. 49
От дирижабля «Рома» к «N-1»........................... 55
Поросенок-парашютист.................................. 61
Период борьбы......................................... 63
В Акроне, Огайо....................................... 65
При фашизме........................................... 69
Я становлюсь пилотом.................................. 71
Пес Муссолини......................................... 73
III.	Экспедиция на «Норге»
Мой проект экспедиции на Северный полюс.................. 76
Встреча с Амундсеном.................................. 79
Соглашение с итальянским правительством............... 83
Д’Аннунцио хочет лететь на Северный полюс............. 83
Полет «Норге»......................................... 85
Амундсен.............................................  89
Муссолини и экспедиция на «Норге».................... 118
В Японии..............................................119
IV.	Полеты «Италии» и перипетии красной палатки
Бальбо и экспедиция на дирижабле «Италия» ....	125
Вопрос об экспедиции решен........................... 129
Программа и подготовка экспедиции.................... 131
Подбор экипажа....................................... 134
Полет через Европу................................... 137
Полярные полеты...................................... 140
Катастрофа............................................145
Громкое «ура!» на льдине............................. 153
Затерянные во льдах..............................  .	154
Чечони и его санки................................... 164
Медведь...............................................168
Уход троих........................................... 170
346
Шестеро в красной палатке............................ 175
Острова Фойн и Брох...................................176
Чудо, именуемое радио................................ 184
Манна небесная........................................190
Шведы приземляются на льдине..........................192
В Виргобее............................................199
Как обезглавили Бьяджи. Почему «Читта ди Милано»
не слышал ваших SOS..............................200
Встреча с Рисер-Ларсеном..............................203
Развязка трагедии.....................................208
Мариано и Цаппи.......................................214
Возвращение на родину.................................219
V.	Фашистское правительство и люди из красной палатки
Позиция фашистского правительства после катастрофы .	222
Мой отлет с Лундборгом и сообщение агентства Сте-
фани ............................................231
Странное заседание в Виминале.........................235
Последняя беседа с Муссолини..........................238
Подлая махинация......................................241
Книги об экспедиции...................................251
Мои книги.............................................253
Всеобщая мобилизация фашистской печати................254
VI.	Пять лет в России
Приглашение из Москвы.................................257
В Москве..............................................260
Первые московские впечатления.........................262
Многотрудный полет дирижабля	«В-3»..................266
Проекты, разработанные конструкторским бюро . . .	270
В кремлевской больнице................................272
Снова за работу.......................................275
Конец «В-7»...........................................276
Полеты «В-6»..........................................279
«В-7-бис» терпит катастрофу...........................281
Полет «В-6» в Свердловск..............................283
«В-6» устанавливает мировой рекорд длительности полета 285
Катастрофа............................................287
Мой последний год в России............................291
Возвращение в Италию..................................294
VII.	В Америке
Школа в Локпорте..................................	.	300
В Джолиете............................................303
Италия вступает в войну...............................304
VIII.	После падения фашизма
В Риме, оккупированном немцами........................314
Побоище в Ардеатинских пещерах........................320
Возрождение...........................................322
Смерть пионера воздухоплавания........................324
Политическая деятельность.............................325
Об одном переиздании..................................337
Заключение............................................341
Что стало с экипажем «Италии» ...	 343
Умберто Нобиле
КРАСНАЯ ПАЛАТКА
Редакторы Н. В. Рудницкая,
И. В. Яблочкина
Художник А. В. Алексеев
Художественный редактор В. А. Пузанков
Технический редактор Р. Ф. Медведева
Корректор Р. М. Прицкер
Сдано в производство 4.7. 1974 г.
Подписано к печати 26.3. 1975 г.
Бумага 84Х108‘/з2. тип. № I. б’А бум. л
Печ. л. 18,48+2,2 п. л. вклеек.
Цена 1 р. 32 к. Заказ 5173
Издательство «Прогресо
Государственного комитета
Совета Министров СССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли
Москва Г-21, Зубовский бульвар, 21
Московская типография № 5 Союзполиграфпрома
при Государственном комитете Совета Министров СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
Москва, Мало-Московская, 21
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРОГРЕСС"
ВЫХОДЯТ В СВЕТ:
НЕРУ Дж. Взгляд на всемирную историю.
В 3 томах. Т. 1, 2. Перевод с английского.
ГОТОВИТСЯ К ПЕ ял ТИ:
НЕРУ Дж. Взгляд на всемирную историю.
В 3 томах. Т. 3. Перевод с английского.
Издаваемая на русском языке в трех томах
книга крупного государственного и обществен-
ного деятеля Индии Дж. Неру (1889—1964)
представляет собой сборник его писем дочери
Индире в 1931—1933 гг. (Постскриптум напи-
сан в ноябре 1938 г.) В них автор последова-
тельно излагает свои взгляды не только на
историю Индии, но и на историю всего челове-
ческого общества с древнейших времен до
30-х годов XX в.
В первом томе изложение событий доведено
до начала вторжения в азиатские страны евро-
пейских держав-колонизаторов. Второй том
охватывает период, заканчивающийся первой
мировой войной. Третий том начинается с пись-
ма, посвященного Февральской революции в
России, и заканчивается изложением (в Пост-
скриптуме) событий, предшествовавших второй
мировой войне.
Рекомендуется: широкому кругу читателей,
всем интересующимся всеобщей историей.
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРОГРЕСС"
ГОТОВИТСЯ К ПЕЧАТИ:
ДЗЕЛЕПИ Э. Секрет Черчилля. (О планах под-
готовки третьей мировой войны.) Пер. с франц.
Автор книги — прогрессивный бельгийский
журналист. В своей книге он разоблачает по-
литику консервативных кругов Англии, возглав-
лявшихся У. Черчиллем, в конце войны и пер-
вые послевоенные годы,— политику, направлен-
ную на подготовку и развязывание третьей ми-
ровой войны. В книге приведен обширный фак-
тический материал. Автор ссылается на доку-
менты, ранее не вводившиеся в научный оборот
в исторической литературе.
Рекомендуется:	специалистам-историкам,
лекторам-международникам, преподавателям и
студентам вузов.
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРОГРЕСС"
ГОТОВИТСЯ К ПЕЧАТИ:
Канделоро Дж. История современной Ита-
лии. Т. VI (1871—1896). Пер. с итал.
В фундаментальном труде «История совре-
менной Италии» известного итальянского исто-
рика-коммуниста дается марксистское изло-
жение новой и новейшей истории Италии от
начала XVIII века до второй половины XX ве-
ка. Пять томов этого труда вышли в издатель-
стве «Прогресс» в 1958—1971 гг.
В шестом томе освещены важнейшие собы-
тия в истории двадцатипятилетнего существо-
вания Объединенного итальянского государст-
ва: борьба за власть между крупными обуржу-
азившимися помещиками, с одной стороны, и
промышленниками, финансистами и торговца-
ми — с другой; усиление рабочего движения
которое начинает играть центральную роль в
общественной и политической жизни Италии;
первые колониальные авантюры итальянского
империализма.
Рекомендуется: историкам-специалистам и
всем желающим подробнее ознакомиться с ис-
торией Италии.
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРОГРЕСС*
ГОТОВИТСЯ К ПЕЧАТИ:
ЖОРЕС Ж. Социалистическая история
Французской революции. В 6-ти томах. Под ред.
и с комм. А. Собуля, Т. I, кн. 1. Пер. с франц.
Автор классического фундаментального тру-
да по истории Великой Французской револю-
ции XVIII века Жан Жорес (1859-1914) -
известный французский историк, политический
деятель, один из руководителей социалистиче-
ского движения во Франции, борец против ми-
литаризма и войны.
Новое издание этого труда, осуществленное
французским коммунистическим издательством
«Эдисьон сосиаль», дополнено историческими,
библиографическими и иными материалами,
внесенными видным историком-марксистом
Альбером Собулем.
В первом томе рассмотрены причины рево-
люции и освещены события 14 июля 1789 г.,
создание и роспуск Учредительного собрания,
принятие Конституции 1791 г.
Рекомендуется: историкам-специалистам и
всем интересующимся историей Франции.
Scan Kreyder -10.10.2015
STERLITAMAK
Осенью 1931 г. по приглашению
Советского правительства Нобиле
приехал на 5 лет в Москву, где ра-
ботал консультантом Дирижаблест-
роя. Затем он преподавал аэронавти-
ку в США. После падения фашизма
приговор фашистской комиссии был
аннулирован. В 1946 г. во время вы-
боров в Учредительное собрание Но-
биле был избран депутатом по спис-
ку икп.
В последние годы Нобиле посвятил
себя литературной деятельности, его
перу принадлежит множество статей
и около десятка книг.
Цена 1 р. 32 к.


Прошло около полувека со времени полярной экс-
педиции Умберто Нобиле на дирижабле «Италия»,
а о ней все еще пишут, ставят фильмы, спорят, изда-
ют книги на многих языках мира. Опубликованные
в 1969 г. воспоминания инициатора и главного уча-
стника этого памятного события генерала У. Нобиле —
«Красная палатка» — являются ценным свидетель-
ством этих событий. В них обстоятельно изложена
история полярной экспедиции на «Италии» и ее дра-
матического окончания.
Дирижаблестроитель, пилот, полярный исследова-
тель, Нобиле, предстает в этой книге и как одаренный
литератор, владеющий искусством говорить о серьез-
ных вещах живо и занимательно. Рассказ о детстве
и юности, о годах учения, о начале трудового пути,
когда «выявились все черты характера, хорошие и
дурные», подводит читателя к пониманию поведения
Нобиле в поворотный для всей его жизни момент, в
трагические дни лета 1928 г., когда сконструирован-
ный и пилотируемый им дирижабль «Италия» потер-
пел катастрофу во льдах Арктики. В книге описаны
перипетии неравной борьбы У. Нобиле с фашистскими
властями в последующие годы и его жизнь сначала в
СССР, где Нобиле увлеченно работал консультантом
Дирижаблестроя, а затем в США.
Много интересного и поучительного найдет чита-
тель в истории о том, как девять оставшихся в живых
членов экспедиции на «Италии» боролись с ледовой
стихией, о «чуде, именуемом радио», об уходе из крас-
ной палатки троих и о гибели Мальмгрена, о спаса-
тельной экспедиции на ледоколе «Красин» и о совет-
ских летчиках, самоотверженно пришедших на по-
мощь людям на дрейфующей льдине.