пути

Советский писатель Москва
1966

Р 2
Б 87

Владимир Британишский окончил Ленинградский
горный институт. По специальности он инженергеофизик. За девять лет работы в экспедициях он
объездил Сибирь и Дальний Восток, побывал в Са­
янах, на Полярном Урале.
Первый сборник стихов В. Британишского — «По­
иски»— был издан в 1958 году. В 1961 году изда­
тельство «Советский писатель» выпустило лириче­
скую книгу поэта «Наташа». Тогда же он был при­
нят в Союз писателей.
«Пути сообщения»—третья книга стихов Влади­
мира Британишского.

7-4-2
175-66

***
Взаимопонимание людей —
настойчиво желаемое чудо!
Потемки заполняли душу чью-то,
и вдруг светает,
вдруг светает в ней!
Писать ли письма, как писал Фурье
(и каждый вечер ждал в условном месте)?
Стучать ли в стену, как стучат в тюрьме:
ведь одиночество страшнее смерти?
Крутить ли чаще телефонный диск:
подышишь в трубку —
задрожит мембрана?
Хвататься ли за карандаш и кисть?
Держаться, как стареющий артист,
за крики поощренья —
«Бис!» и «Браво!»?
3

От сердца к сердцу отыщу ли путь?
Найду ли в спектре нужные частоты,
чтоб донести —
пускай не смысл, не суть,
а только часть,
ну хоть чуть-чуть,
хоть что-то?

— Ау!
Но эхо только: ха-ха-ха!
Лишь междометья захламляют воздух.
И вдруг родятся связные слова,
единственные, как пароль и отзыв.
Чужой, перестающий быть чужим,
ты отвечаешь:
«Понял тебя, понял!..»

Как физик одержим единым полем,
так я всеобщим братством одержим.

Чудак!
Ведь мир не богом сотворен,
и логики в нем
биться — не добиться!
Но нужен, нужен физику закон.
А мне —
договорившихся сторон
диалектическое, но единство!

ИЗ ДОМА В ДОМ

Не тешился я шуткой злой,
не трогал птичьих гнезд,—
укутав бережно золой,
живые угли нес.

Война лишила нас огня
стандартных коробков,
людей сегодняшнего дня
швырнув на дно веков.
Но братство теплилось и там,
в обычае простом:
я принял сам
и передам
тепло из дома в дом.

И вот оно уже в избе.
И часть того тепла,
чтоб развести огонь,
к себе
соседка унесла.
5

Взойдут над избами дымы,
спокойны и стройны...
Живу.
Мне жизнь дана взаймы,
до будущей войны.
Мой главный долг,
мой давний долг
мне снится в эту ночь.
Все, что старухи звали «бог»,
в руках тот мальчик нес.
Вернешься в детство, как домой,
и оглядишься в нем:
от сердца к сердцу — путь прямой,
как путь из дома в дом.
1955

В ДОРОГЕ

Как будто крышку рояля,
открыл я верхнюю полку.
И музыка заиграла,
пока ее не захлопну.
И вот вдоль моей постели,
душевных моих недугов,
проходят леса и степи,
чтоб мне не болеть,
не думать.
И вот я уже глупею,
стало быть, выздоравливаю...
Не ты ли была колыбелью —
первым моим корабликом?

О, моя вечная лодка!
И руки мои — как весла.
А поезд идет так ходко.
И музыка льется, льется.
7

О, моя верхняя полка!
Мое заветное древо!
Я сплю,
и почти бесплотно
мое счастливое тело...
I960

СТАРУХИ

Откуда в памяти их столько вдруг взялось,
крючком или на спицах что-то вяжущих?..
И выцветший ковыль старушечьих волос
на шеях высохших —
как будто в узких вазочках.
Вхожу в дома
(а мало тех домов),
где сохранились в неприкосновенности
и допотопные журналы мод
и даже подлинные драгоценности...

Старухи, переставшие стареть
и смерть
на завтра
день за днем откладывающие!
Я их еще успею рассмотреть,
пока они не отбыли на кладбище.
9

Те самые, что окружали детство
старушечьими ахами и страхами.
В кого пошел и вышел,

им известно.
Кем буду я,
предсказано старухами.
Им приносили на хвостах сороки
семейных сплетен и земных судеб
смешную смесь...
Вот собрались старухи
судить-рядить...
Беседуют сидят...

Пророчили мне в будущем
удачи,
в счастливчики меня упрямо прочили.
Я был тогда худущий и ледащий,
но — волосат! И все приметы прочие!

Винить ли вас,
так много мне суливших
и все предвидевших,
от сих до сих?
Наверно, я действительно счастливчик,
хоть всяких благ житейских не достиг!
10

Да, да, счастливчик я!
Спасибо вам, старухи!
Я к вам зайду еще!
Я помню адреса!..

Мне машут, машут вслед
трясущиеся руки,
как зябких тундр
кривые деревца.
1961

СЕВЕР

Я ощутил полярный круг:
как на бочонке жесткий обруч,
он тесно стягивает ребра,
он туго сдавливает грудь.
Пускай побродит молодежь!
В Сибирь!
На выдержку,
как в погреб!
Когда в бутыли перельешь,
бутыли не удержат пробок!
Для нас готовы ярлыки
и год рождения проставлен.
Вино простое
станет старым —
и только ахнут знатоки!
12

Пусть вымерзнет из нас вода,
пусть вымрет мерзость,
зависть выстынет!
Пусть испаряются слова
и остаются только истины!
19(10

ИСКАТЕЛИ

В развернувшемся небе таяли
облака.
Становилось ясно,
что природа необитаемая
примет нас.
Что она согласна.

Значит, в путь!
Награды и звания —
нас ничто не обременило.
Нам успех предвещали знаменья —
это явно во всем сквозило:
там, где нужно, мелели речки,
путь являлся на бездорожье
(или это яснее, резче
стали тропы, давно заросшие?!..)
Вот мы бродим, что-то находим,
что во тьме томилось веками.
Только чаще всего приходим
Налегке, с пустыми руками.
14

И, глядишь, сыновья эти блудные
приостыли, поуспокоились--в города возвратились людные,
возвратились туда и устроились.
В города, где есть электричество
(как обидно его лишаться!),
где ложатся в два или в три часа,
где в постели свои ложатся!
Только в городе небо для путника
слишком бледно и слишком буднично.
Слишком улицы прямолинейны.
Слишком люди счастливосемейны.

Мы уже не юноши, клюнувшие
на приманку: дальние страны.
Мы усталые люди, клянущие
поясницу свою и суставы.
И все явственнее, все внимательнее
в нашем сердце шумы прослушиваются...
Но зовет нас что-то ненайденное,
вдруг приснившееся, вдруг проснувшееся.

Ты прости нас, цивилизация
с абажуром и чистыми прбстыньками!
Не хотим тебе навязаться
неуклюжими бедными родственниками!
Не жалей нас — не надо фальши!
А пошли нас опять
подальше!
1955—1965

ФАРФОР

Уже пора войти в вагон,
в отъезд, в разлуку, в горький опыт.
(Беспомощный, почти нагой,
фарфор уходит в горн, в огонь,
храня свой подглазурный кобальт,
свой синий, свой лазурный кобальт.)

Когда б я будущее знал,
о нас, о судьбах наших общих!
(Как хрупок он казался нам!
Как стойко принимает обжиг!)
1956

16

СПИНА ТОВАРИЩА

Л. А.

Когда мой товарищ идет впереди,
все, что я вижу,— его спина.
Она не сгорблена — распрямлена.
Она приказывает: иди!
Вперед! — приказывает она.
Когда мой товарищ идет за мной
и вязнет в болоте, ступив не с ноги,
плашмя упадет он
и только спиной
кричит
(я оглядываюсь):
помоги!
Мы спали вплотную, спина к спине.
Мы спаяны были, близнец к близнецу.
Много ли толку в таком спанье
в сыром и холодном сентябрьском лесу!
; В. Британишский

17

Но все, что было тепла и сна
(умеешь ходить — отдыхать умей!),
спина спасительная принесла,
братски прижавшаяся к моей.

Мы вышли в деревню на несколько дней.
Мы баню натопим теперь для себя.
В тайге мы только мечтали о ней,
ногтями соленые спины скребя.
Баня! Языческий праздник спин!
Мы заслужили его сполна.
Я семьдесят семь потов смыл —
и стала белой твоя спина.

Как в бане,
красным, белым каленьем
нас в поле калили зной и озноб.

Но прочны спинного хребта каменья.
Камень — каждый его позвонок.
1957

♦ * *

Нам снятся сны:
вот-вот ее, сейчас
догонишь,
вожделея и зверея,
но женщины, бегущие от нас,
все время превращаются в деревья,
и вот уже столпился целый лес:
лес девственниц —
лес лиственниц.
Лечь на спину,
раскинув руки, лечь —
и вы над нами выситесь.
Нагие ваши стройные тела
восходят к небу.

Мы — как земля, что хлеб уже дала
и просит снегу.
И падает, и тает этот снег,
а нам все мало, мало.
19

И нежности глубоководный свет
фосфоресцирует туманно...
Мы молоды.
Мы спим.
Мы видим сны.

***
Не охотник я, а геолог.
Я зверей без нужды не бил.
Если лося убил,— значит, голоден был.
Глухаря,— значит, голоден был.
Я ходил лосиными тропами
так, что лось меня не слыхал.
Погостил, никого не тронувши,
там, где камешки ест глухарь.

Вы,

кто смерти желает зверю,
попадает белке в глаз,—
вижу озеро, вижу сверху
лебединую эту гладь!
Вы,
кто держит в руке синицу —
только клювик из кулака! —
вижу синее небо снизу,
журавлиные облака!
21

Я тайги прошел половину,—
оглянусь: о чем пожалеть?
Не таит на меня обиду
ни один таежный жилец.
1960

***
Когда Тезей, Персей и Геркулес
обрушились на хищников и хищниц,
почувствовал
зверьми обильный лес:
явилась человеческая личность!
Явилась личность!
Дождались ее!
Но не пора ли заповедать зверя?
Зверье — как дефицитное сырье.
Как быстроутекающее время.
Железного ружья голодный блеск
в почти пустом лесу
и в чистом поле...

Герои! Не творите лишних зверств!
Не браконьерствуйте хотя бы, что ли!

23

ВЕСНА В ЗАПОЛЯРЬЕ

Весна.
Сверканье снега синего —
все нестерпимей, все больней,
как будто вся земля усыпана
глазами хрупкими
людей.
Мерцают звездочки нетленные —
миллионы человечьих глаз,
как те угасшие вселенные,
чей свет идет еще до нас.

Глаз человека — легче пули.
Он беззащитен, как слеза.
Он — как снежинка:
пальцем ткнули —
и он растает без следа!
Он должен быть лелеем лаской.
Зеница ока.
Свет очей.
24

О, этих глаз надзор негласный
над смутной совестью моей!
Как больно!
Щуримся и слепнем.
Нас видеть отучала ночь.

Весна.
Как будто пытка светом.
И ясный день — что острый нож.
I960

ВОРКУТА

То ли уголь из-под снега,
то ли снег из-под угля...
Упрощенная, как схема,
черно-белая земля.
Шахта, шахта, снова шахта —
Рудник, Центр, Второй район...
Самый смысл всего ландшафта
многократно повторен.

Ни фасада, ни личины,
ни парадного крыльца:
город лишнего лишили,
чтоб видней — черты лица!..
За два дня командировки
(жаль, что срок такой короткий!)
полюбил я Воркуту
за большую прямоту!
1959
26

ЖИЛЕЦ

Святой угодник в горнице
пристроился в углу.
Он приоделся с гордостью
в блестящую фольгу.

Старуха общежитие
сдает
на пять кроватей —
в бюджете ощутительны
пятьсот рублей квартплаты!

А это — даровой жилец.
Хоть комната и тесная,
чего уж угол-то жалеть,
живи, интеллигенция!
Вот мы приедем с буровой,
чумазы и замаслены,—
а из угла глядит святой,
угрюмый и неласковый.
27

Молчит он столько лет подряд
чего он тем надумал?
Сойди, старик!
За стол к нам сядь!
Оставь свой темный угол!

Ты за столом садись послом
от бывшего всевышнего —
за водкой в магазин пошлем,
споем во всеуслышанье.
Ты произнес бы первый тост
и нас бы поприветствовал...
А с грешниками —
сам Христос
трапезничать не брезговал!
I960

***
Сотоварищи! Сочеловеки!
Сопечалясь и совеселясь,
на соседние локти и плечи
полагаюсь.
На смежность и связь.
Но стоят рядом с новыми старые.
Но, как ветра, как света струя,
дальнодействуют на расстоянии
разлученные с нами друзья.
Справедливы они и правдивы
(а особенно, если — вдали!)...

Так луна подымает приливы
даже в каменной тверди земли.
Телефон.
Телеграф.
Телевизор.
Телепатии жажда — в душе.
29

Будь волшебник,
не духа б я вызвал —
друга вызвал бы.
Вот он уже!

Километры.
Десятилетия.
Но Сибирь
и просторы пустынь —
лишь пространство для сил дальнодействия,
тех, что Ньютон пытался постичь!

СТОЛБЫ

Столбы.
Через овраги, буераки,
взлетая вверх по взгоркам, по буграм,—
столбы.
Как восклицательные знаки.
Как мачты среди бури телеграмм.
Столбы: чтоб не было пространство пусто.
Столбы: чтоб время не тянулось тускло.
Как знаки препинанья — чтоб споткнуться:
прочтешь — и выбьешься из колеи.
Столбы: как посохи — словам в дорогу.
Как костыли — слабеющему богу.
Не за высокий рост им эта честь:
за то, что в мир несут благую весть.
Благую весть, а иногда плохую.
Правдивую, нелживую, живую.
Такую,
какая есть.
31

Нет никакой.
И в проводах — покой.
Сухое дерево — под жаждущей рукой.
Нет никакой —
столбы, столбы одни
стоят, как некорчеванные пни!
1956

***
Я иду — мешок с костями.
Я тащу мешок с камнями.
Вы хоть что-нибудь таскали,
кроме мелочи в кармане?

Если — да,
то к вам, идущим,
обращаюсь,
к длинным, тощим.
Мы в мешках заплечных тащим
то, что в жизни мы отыщем.

Хорошо, что так немного
весят малые крупицы
истины,
крупицы смысла,
павшие на дно ковша!
3 В. Британншский

33

Что поесть,
во что обуться,
чем от холода укрыться —
это важно,
это тело,
остальное все — душа.

Она — прозрачная, как пленка,
легче легких всех пластмасс,
но очень прочная и плотная,
как палатка или плащ.

Между двух крылатых елок
растяну прозрачный полог:
послужи ты нам, душа,
как защита от дождя!
А после вчетверо сложу
и еще раз вчетверо,
в кулаке ее сожму —
и смотреть-то не на что!

Снова косточки столкнутся,
друг о дружку стукнутся.
Худощавы ходоки —
такая конституция!

Я иду — мешок с костями.
Я тащу мешок с камнями.

Наши души, будто стяги,
развеваются над нами.

***
Завязывал я дружбу жадно.
Затягивал я петлю туго.
Жжет, режет,
но одна и та же
веревка —
и меня и друга.

Я жить хотел по договору,
а приходилось — по вербовке.
Но я все годы, всю дорогу
носил обрывок той веревки.
Носил, как орденскую ленту.
Носил, как бинт, присохший к ране.
А все твердят, что дружбы нету,
что в жизни — это не в романе.

35

***
Если разговаривающие не находятся
в родстве, то форма приветствия
будет просто «мой друг».

Морган, ((Древнее общество»

Пешком, на самолете и в седле,
стреляя дичь,
от комаров спасаясь,
геологи копаются в себе.
Копаются.
Такая уж специальность!
Привыкшие внедряться внутрь земли,
мы ковырялись в душах, как могли,
и наконец такой достигли глуби,
где человечности зимуют клубни
и корневища — те, что нас сплели.

Под слоем старых, истощенных слов
дошли до сути,
36

незаметной сверху,
что лишь товарищества древний ствол
возносит всех нас,
будто ветви,
к свету.
Не толчея базарных мелких «я»,
идущих на взаимные уступки,—
мы языки единого огня.
Единого!
Покуда не потухли!
Мы в глубь себя всегда устремлены.
Тайга.
Живой души не встретишь месяц.

Встречаемся.
Взгляни со стороны —
себя во мне,
меня в себе
заметишь!
1961

одиночки
...и даже слабые, если двое.

Маяковский

Слепые и глухие шли в артели.
А зрячестью кичащиеся люди
объединяться вовсе не хотели:
надеялись, что в одиночку — лучше!
Кто послабей, в единстве многоликом
искал замену богатырской силе.
Здоровяки — путем единоличным
предпочитали.
И деньгу копили.

Они назло не слепли и не глохли
и пребывали здравы-невредимы.
И сами ли оберегались,
бог ли
их отличить хотел перед другими,
38

но все у них удачно получалось,
и жили они все благополучно:
и на аванс им что-то причиталось,
и кроме этого была получка.

Лишенные физических дефектов,
избегнув материального ущерба,
женились,
выводили деток,—
детки
любили их сыновне и дочерне.
И подрастали сыновья и дочки,
поражены микробом эгоизма...
Так в мире продолжались одиночки,
хоть это, безусловно, не годится.
1960

* * ♦

Люблю сказанья о титанах,
о чем-то давнем и родном,
о малых силах, сочетанных
во всемогуществе одном.

Воспоминанья от пророчеств
не отделяю:
лишний труд!
Времен прошедших не воротишь —
пускай грядущие грядут!

40

***
Вот стихи,
что искренность — лучше лжи,
что убить человека — грех,
а за други своя живот положи,
как порядочный древний грек.
Я и сам сознаю
банальность свою,
повторение общих мест.
Но за что купил, за то продаю.
Будто хлеб за общим столом крою...
Не работающий — да не ест!

41

* * *
А был ли хоть один
не бравший взяток
чиновник николаевских времен?
Наверно, был пяток или десяток.
И жаль, что мы не знаем их имен.

Традициям
нужна подольше давность,
чтобы покрепче утвердиться впредь.
Так нужен дому каменный фундамент,
как будто в землю дом ушел на треть.

42

***
У бухгалтера дочь умерла.
Он остался бобыль бобылем.
В опрокинутой комнате тянет холодом из угла
и нестираным пахнет бельем.

Он вдовец.
Чай на плитку поставит — станет слышно, как чайник
кипит в этом доме пустом.
Он доест,
крошки на пол стряхнет,
дверь запрет
и пойдет на работу пешком.
И опять будут двигаться материальные ценности:
теодолиты, электромоторы.
С подотчета на подотчет эта ниточка тянется:
основные средства никуда не денутся,
пока их не спишет начальник конторы.
43

А в обеденный перерыв —
женатые будут смеяться,
аккуратно сложат в карман бумагу, в которой принесли
бутерброды.
Он пойдет в буфет,
купит два пирожка с мясом
и спрячет лицо под низко надвинутые брови.

А разбитые теодолиты так все и числятся целыми,
сгоревшие электромоторы переходят из графы в
графу.
И сходится все до копейки, до самой мельчайшей
мелочи,
в бесконечных скоросшивателях, стоящих в большом
шкафу.
1958—1960

* * *

Вот старинная песня: о розе.
Ничего, что она — по-латыни:
ведь среди непонятного текста
повторяется главное слово:
роза.
Как чужой,
как белок чужеродный,
в гущу модных вхожу,
старомодный.

Аскетичность моя непонятна.
Патетичность моя неуместна.
Постоянство мое нетипично.
Я тебя обнимаю покрепче.
Обними меня тоже —
покрепче!

45

* * *
Памяти геофизиков
Павла Воронова и Эдуарда Рейтборда

В памяти друзья не умирают —
только обобщаются слегка.
Обрамляет лица их орнамент
хвойной ветвью общего венка.
Кедра стилизованные шишки,
лося округленные рога...
В общий ритм вплетаются мальчишки:
шапка,
волосы,
РУка,
нога...

Катера становятся ладьями.
Словно колесницы — трактора.
А друзей мы видим в идеале:
скрытая раскрылась красота.
46

Вижу весла и велосипед.
Черные, как смоль,
как смерть,

как пламя,
волосы
(и жесткие, как правда).
Все надеюсь Воронова Павла
встретить снова и повеселеть.
Отменяю кораблекрушенье
у полярных скал небытия!
Отменяю головокруженье
женщины, теряющей тебя!
И не катер пламенем охвачен
над холодной северной рекой:
это мной условно обозначен
твой огонь,
твой яркий непокой!
Изгнана случайная нелепость,
и продолжен прерванный полет.
Начинается высокий эпос:
Павлик,
Павел Воронов плывет!
Падали, тонули и горели
самолеты, катера, леса...
47

По земному шару
параллели —
как античной вазы пояса.
Шар земной — как ваза расписная,
где герои изображены.
Я стою с указкой,
поясняя,
но перехожу за рубежи
толкований принятых...

ТРОПА

Чуть приметная тропа —
чуть примятая трава.
О прошедших не трубит.
Вслед идущих не торопит.
Вдруг куда-то поворотит —
или путь нам сократит,
или жизнь нам укоротит?
Или в топях нас утопит,
или выпутаемся?
Тропы топчет чей-то опыт.
Чей? — допытываемся.
Чуть приметная тропа —
чуть примятая трава.
Вслед идущие повторят
те же самые слова.
1957
4 В. Британишский

49

ПРАКТИКАНТ

Ничего, что не очень плечистый.
Пуда два нагрузили — живой!
Только ходят и ходят ключицы,
будто ребра у клячи худой.
Мне прислали студента в отряд —
будет практика парню!

Над студентом доценты мудрят,
черепную коробку сверлят,
чтоб внедрить туда нужную правду.

Наша правда — доходит сама
до любых закоулков ума.

Поручили мальчишке костер —
ничего: кочегарит!
Поручили общий котел —
ничего: кашеварит!
Инструмент мы доверили пальцам его —
оказалось: по росту...
50

Снова сменится ватник на изящное пальтецо,
простота в разговоре — на студенческую
страсть к парадоксу.
Он протянет, прощаясь, пятерню своих
пальцев зябнущих.
Мы сдадим его на руки няньке-науке...

Он зовет меня в гости.
У него такая коллекция бабочек!
Прошлым летом собрал.
На даче.
На юге.
I960

4*

***
Европа вспоминаться перестала —
я полностью переселился в Азию.

От ледохода и до ледостава
опять природа год перелистала
и перелицевала лето на зиму.
Я наблюдаю перелеты птиц.
Не ожидаю перемены лиц.
О, лица постоянные друзей,
людей, всегда живущих по-людски!
Я краткой биографии своей
на них читаю лучшие куски.

Мне не хватает пальцев на руке,
чтоб сосчитать вас.
Рук, чтоб вас обнять.
Себя, чтоб вам раздать
и налегке
на поиски себя уйти опять.
52

Вот так и жить:
вдали от городов,
деля с друзьями радость и тоску...

О, лица незабвенные врагов!
Как редко я их вижу:
в отпуску!

♦ * *
А между личностями — нет пустот.
Нет промежутков.
Четкой нет границы.
Есть только постепенный переход
одной в другую и наоборот.
И тщетны все попытки оградиться.

Я не могу создать в душе уют
и самолюбованию предаться.
Колотят в дверь ногами.
Стекла бьют.
То крикнут: — Выручай!
То крикнут: — Братцы!

Брат — это я. И, стало быть, я тот,
кто должен все уладить и устроить.
Ведь между личностями нет пустот
и даже самых тоненьких прослоек!
54

ОЧЕРЕДИ

В больших дворах,

из одного в другой,
многоголовые и разношерстные,
тянулись очереди за мукой —
томительные, медленные шествия.
Домохозяйки
занимали очереди,
а позже подходили постепенно
все сыновья и дочери,
все родичи
преклонных лет,
до пятого колена.

Стояли рядом старые и малые.
Сидели на руках у них грудные.
И люди, ждавшие небесной манны,
считали номера очередные.
55

Зато уж после праздник был такой!
Ведь пироги случалось есть не часто.
А праздник иначе не мог начаться,
когда б не очереди за мукой.
1.958

♦**
Соседи по лестничной клетке!
Вам в тягость ли каменный плен?
Сидите, как в крепости крепкой,
вдали от лесов и полей.
Мне легче живется:
я езжу.
И снова, как в прошлом году,
я в глушь уезжаю в медвежью,
в звериные дебри,
в тайгу.

В звериные, в темные дебри,
туда, где исток бытия,
где спаяны дружбою древней
мои молодые друзья.

И снова, как в прошлые годы,
найду я в работе моей
пьянящую радость свободы
и полного братства людей.
57

Соседи меня утешают,
жалеют, беднягу, меня
и выпить меня приглашают
стаканчик сухого вина.

Ну что ж, почему и не выпить
за мой предстоящий отъезд!..
Соседи!
Стревожить бы,
сдвинуть,
Сорвать их с насиженных мест!

***
Я таскаю всю зиму меховую пилотскую куртку.
Это наша спецовка,
удобна она и проста.
Так бродяга Геракл все таскал свою львиную шкуру,
ту проклятую шкуру, что вовсе к нему приросла.

Ах, экзотика наша!
Романтика чертова наша!
Я их с кожей готов отодрать,
приезжая на месяц домой.
Все мы люди как люди.
Героизм нам не нужен ни на что.
Он ведь — только спецовка, чтоб мы не замерзли зимой.

Вот я прямо с вокзала бегу в обувной магазин,
чтобы улицу Росси
не топтать сапожищами.
Мне ее фотографии младший брат посылал заказным.
О прекрасные улицы!
Вы — будто спящие женщины!
59

Но встречаю знакомых.
Им нужно, как видно, другое.
Что Растрелли и Росси!
Им тошно от этих имен!
Я актер.
Я на сцене.
Я весь месяц играю героя:
в бороде и в унтах,
и полярная куртка на нем!
1961

***
Я в отпуске.
Я гость.
Я эгоист.
За стол присядем —
будто я в президиуме.
Мне мать старается обедом угодить.
Отец и брат ко мне предупредительны.
И ломтиками режут мне лимон,
и коньяку пододвигают рюмку —
я чокаюсь, протягивая руку.
Но я уже отрезанный ломоть.

Мы обсуждаем быт,
бюджет семьи
и живописи каверзные свойства.
А предо мною — Северная Сосьва:
январь, а все дымятся полыньи!

Вон — лошади заметны на снегу.
Вон — лыжники.
61

А кто — сейчас увидим.
Наверно, это Яков Чусовитин
из двухнедельной вылазки в тайгу.

Я дома.
Я в гостях.
Я отпускник.
Я маменькин сынок еще.
Я Вова.
Как мог я эти годы жить без них!
Как мыслить я могу уехать снова!
Мне прилепиться б к этим старикам,
к их ритуалу,
к быту,
к их бюджету.
И не блуждать и не метаться там,
где ничего устойчивого нету.

Я сплю...
(Прозрачны сны мои.)
Я сплю...
(И редкостны, как двойники кристаллов.)
Не царства ли Сибирского послу —
такой прием у петербуржцев старых?
Я сплю, как в детстве, лежа на спине.
Во мне проходит плоскость симметрии.
И Ленинград срастается во мне
с просторами пережитой России.
1961

КОМАНДИРОВОЧНЫЕ

В командировке были, весь тут сказ.
Всю жизнь в командировке.
В дальней местности.
Срок давности — шесть месяцев для вас.
Для нас его продлили: равен вечности.
И все свое мы получить должны:
квартиру, сохраненную по броне,
друзей своих, что с детства нам верны,
невянущую молодость жены
и вечную любовь ее, до гроба.
А с нас не спросишь, взятки гладки с нас:
в командировке были, весь тут сказ.

Вот он, кто жил на месте весь свой век,
чтоб место без людей не пустовало,—
он виноват, он и держи ответ
за все, что было здесь, и все, что стало.
63

А с нас не спросишь, взятки гладки с нас.
К нам никаких претензий не имейте!
Но жаль, что жизнь дается только раз.
Еще б разок пожить!
Пожить — на месте!

ОДИССЕЙ

Волшебницы и нимфы — мимо, мимо!
А Пенелопе — больше сорока.
Но он отвергнет все соблазны мира.
Войдет, принявши образ старика.

Потом свои заметки путевые
издаст и десять раз переиздаст.
В скольких домах ему постель стелили!
Каких не подавали редких яств!

Еще осталось лет пятнадцать — двадцать,
чужбиною пресытившись вполне,
писать да пить, да привирать да хвастать
и гонорары приносить жене.

1Д5 В. ВританишскиЙ

65

ЛЕНИНГРАД

В один ручей войти не можешь дважды.
В один и тот же город — не вернешься.
Больному ностальгией нет надежды
избавиться от вечного невроза.

Кварталы девятнадцатого века,
еще не обреченные на слом!
Спасибо вам, что остается нечто
устойчивое
в городе родном.

Отечества вдыхаем сладкий дым,
внезапно понимая, что мы ищем:
тождественность себя себе самим,
бывавшим здесь и снова быть имеющим.

Консерватизм приходит в тридцать лет.
И начинаешь вдруг искать примет
не нового, не нынешнего — нашего!
Приеду, а соседний сломан дом
(о, два двора, с помойкой во втором!).
И что-то светлое в душе погашено.
66

***
Разбредаются звезды созвездий.
Распадаются узы и связи.
Я упрямо сцепляю их вместе,
эти звенья,—
в глазу и в мозгу

Я добился: связал их и спутал,
я, строитель заоблачных замков.
И сознанья невидимый купол
в некой точке, как в полюсе, замкнут.
Это — центр?
Или просто отверстье?
Бездна светится голубовато.
И меня отделяет от смерти
лишь упругий брезент балагана.
Ненадежно, почти как палатка,
это временное сооруженье.
Но впервые
подобью порядка
подчинились мои впечатленья.
5 В. Британишский

67

Может, сердце во мне разорвется.
Может, разум во мне раздвоится.
Но пока что еще удается
удержать ощущенье единства!

***
Во всем теперь ищу краеугольного,
тяжелого, такого, чтоб не сдвинуть.
Как глыба камня. Как семья. Как родина.
Как суша для того, кто жил на льдинах.
Такого, чтоб могла взлететь фантазия
и вновь коснуться колесом бетона.
Библиотека — так фундаментальная.
Словарь — так минимум четыре тома.
Во всем теперь ищу непреходящего,
стабильного, такого, чтоб навечно.
Неважно, что произошел от ящера,
а ящер — от бессмысленного нечто.
Спасаюсь в схему радостно, как в схиму,
торжественно и даже просветленно...

Но, как змея, и эту шкуру скину,
чтоб нового опять искать канона!
5*

69

КОСМОНАВТЫ

Космонавты!
Птенцы в скорлупе!
Как цыплят, вас считают по осени:
возвратитесь в своем корабле
или в вечность послами вы посланы?

Так детей подымают отцы
над толпой, над собой и над временем.
Так мальчишки глядят — молодцы! —
с высоты высоченного дерева.
Так для юноши нет аксиом,
если он не проверит на опыте:
может, все сочинил астроном,—
простодушно ушами не хлопайте!..
Космонавты!
Птенцы в скорлупе!
Вы — как будущее поколенье.

Как вам дышится?
Пульс?
А давленье?
Как живется в таком далеке?
70

***
Распущу я красок масляных
на масле на льняном —
напишу красивых мальчиков
с высоким, умным лбом!

Мне художник позавидует —
засучит рукава.
Станут девушки заигрывать,
глядеться в зеркала.
А портреты эти выставят,
повесят на стене:
видно, мальчики поистине
удались на славу мне!..

Что мне слава!
Что мне деньги!
Я ведь думал о другом:
выйдут ли мои студенты
с умным лбом
и добрым ртом?
71

МРАМОР

Ваяют.
Но воруют мрамор с кладбищ:
выносят за ворота под полой.
Что говорить, искусство — не для слабых
работающих только головой!

Проходит юноша, могучий в мышцах,
не клонит атлетической спины —
могильных плит и памятников бывших
проносит потаенные пуды.
О скульпторы! Красавцы и спортсмены!
Античность воплощенная сама!
Не знаю, сколь бесспорны и бессмертны
продукты вашей силы и ума.
Но, может, от соседства с вашим телом,
пока тащили, спрятав под пальто,
в том камне, безнадежно омертвелом,
вновь родилось вторичное тепло?
72

В МУЗЕЕ

1. Пейзаж Нестерова

А нестеровский благостный рыбак
отнюдь не поглощен уженьем рыбы:
он суетные усмирил порывы
и прославляет в рыбах и грибах,
цветах и птицах
лишь творенье божье...

Но дернет окунь,
поплавок тревожа,—
улыбка на монашеских губах!
2. Псковский складень

Псковский складень в старом стиле.
В четырех его квадратах
четверых изобразили,
строгих, мудрых, бородатых.
73

Нимбы всем равновеликие
выдать мастер постарался.
Из-под нимбов, разноликие,
на меня — четыре старца.

Может, правда — нечто среднее:
тот левей, а тот правей?
Сколько разных точек зрения
из-под яростных бровей!
Помиритесь! Согласитесь
на взаимные уступки!
Да царит бесстрастный синтез
в вашем сердце и рассудке!

Но — молчат.
И, видно, каждый
лишь в упрямстве укрепился.
Усмехаясь: жди, мол, как же!
Открестясь от компромисса!
1957

***
В дни больших потрясений
бывает чему удивиться.
Но они затмевают
рассудительный взор очевидца.
Громогласное время
трубит ему в самое ухо.
Но истории ход
он рисует убого и узко.

Вот отхлынут события —
и в изящно отточенной фразе,
будто камни на дне,
обнажатся причинные связи.
Крупный почерк прибоя
рисуется как на ладони...

Но не ходит волна
в пересохшем навек водоеме.
1959
75

ВЫСТАВКА СТЕКЛА

Для фруктов чаша.
Ваза для варенья.
Сосуд для меда...
Выставка стекла.

О, радость мысленного заполненья
пустых пока что форм,—
как ты светла!
Просторные, как детское сознанье,
прозрачные, как детское сознанье,
где люди не толпятся
и тела
ушедших
не покоятся покуда...
Как ты чиста,
стеклянная посуда!
О, только не служи сосудом зла!
76

**♦
Философы, не верьте островам!
Платон, не отправляйся в Сиракузы!
Господь не зря Утопию скрывал,
плывущих мимо искривляя курсы.

Пусть даже есть там пресная вода,
плодовые деревья
и туземцы,
чья непосредственность и нагота
в прекрасном будущем вполне уместны,—
философы, не верьте островам!

Как верил тот Мабли, аббат крамольный,
стремясь душой на некий остров вольный
от старых и давно постылых стран.
Не верьте!
Но Никита Муравьев
зовет с собою в лучший из миров,
77

на чудный остров,
на Алатырь-камень.
Там так щедра природа, что даров
хватает всем.
Там все дается даром.
Там нет царей, цепей, тюремных камер.
Там нет цензуры, церкви.
Наконец —
цивилизации!
Нет, нет и нет!
Там дикари в младенчестве безгрешном.
(Отметим в скобках с мыслями Руссо
его фантазий близкое родство —
все можно объяснить влияньем внешним!
Но за идею Муравьев — страдал.
Сам.
Лично.
И не прятался за кем-то.)

Философы, не верьте островам!
Но верят вновь.
Упрямо.
Беззаветно.

мысль
Той птице, что свила гнездо
под хрупким черепом моим,—
ей там давно тесным-тесно,
и что ей, собственно, с того,
кто именно ее вскормил!

Она — как в той бутылке дух.
Ей эта камера мала.
Она стихи читает вслух
про узника и про орла.

Живет, как в клетке, как в гробу,
под жестким черепом моим.
Четвертый глаз долбит во лбу,
наскучив третьим — теменным.

Проклюнет,
как птенец яйцо,
тот легкий купол костяной,
как тряпку, отшвырнет лицо
и — распрощается со мной!
79

золото
Сюда идут вдвоем.
Приводят девочек
и жен своих, усталых и всеведущих,
с морщинками у век, слегка припухших,—
на выставку античных побрякушек.
Здесь — золото,
зеленое, как желчь.
Сейчас расширятся зрачки у женщин!
Что стоящего в жизни?
Только — вещь!
А в золоте вещь обретает вечность.

Здесь — золото.
Здесь дозу получил —
и ты неизлечим.
Здесь — излученье.
Здесь силится одна из старых сил
вернуть свое старинное значенье.
80

А девочки веселые блестят
дешевенькими стеклышками брошек.
А мальчики смеются и острят
про стариков и глупую их роскошь.

***
Мне дверь открыл стареющий мужчина.
Он звал.
Но встречей — был обременен.
Мы долго ощущали молчаливо
эту распавшуюся связь времен.

Потом он спорил,
так непримиримо,
но с кем?
С людьми, которых не вернуть?
И поучал,
но все куда-то мимо,
куда-то в прошлое,
в себя,
вовнутрь.
Нельзя любить!
Обуза — то, что любим!
Все это лишнее: друзья, семья!..
82

И все твердил:
— Не доверяйте людям! — ч
И повторял:
— Надейтесь на себя!
А я смотрел, как много в нем убито,
и там, где раньше в нем любовь была,
сплошная, беспросветная обида
в глазах большими бельмами легла.

Я шел домой:
— А мы какими будем?
Неужто нас ожесточит судьба? —
Мне слышалось:
— Не доверяйте людям! —
И чудилось:
— Надейтесь на себя!
Из многих спин согнут тугие дуги.
Иные переломятся хребты...

Я все шепчу:
— Он просто был не в духе.
Он просто был...

Шепчу.
До хрипоты.
1958

СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ

Жильцы попроще в холодке сидели:
играли в карты, в домино стучали.
А мудрецы — усидчиво потели
и ничего кругом не замечали.
Они потели от избытка мысли,
горячим потом и холодным потом.
Им приходилось протирать подмышки
гигиеническим одеколоном.

И капли пота падали на книги,
страницы докторских и кандидатских.
А головы, склоненные над ними,
пылали страстью, как тела на танцах.

Безумные, в прыщах от воздержанья,
мужи трудились, голые по пояс.
А жены терпеливо ожидали,
когда попить-поесть они попросят.
84

Вот истощится нервная система —
и органы другие превозмогут!
А время протекало постепенно.
Так в этом доме понимали отдых.

6 В. Британишский

РЕБРО

Когда б мне, господи, твои труды,—
управившись со звездами и солнцем,
я б выломал все ребра из груди
и женщину из каждого бы создал.

Пусть то, что было клеткою грудной,
для сердца моего решеткой крепкой,
кому-нибудь
на миг, хотя бы краткий,
свободою покажется самой.
Возлюбленная верная жена
и просто мотылек в том парном танце —
надежней, чем ребро, кольчуга, панцирь,
она спасет от пули и ножа.

Она спасет от самого себя,
от веры, от сомненья, от безверья.
От смерти (ржавого ее серпа).
От славы (жалкого ее бессмертья).
16

♦ * *
Вначале были книги.
Но из книг,
быть может, я бы так и не возник
и этой плоти не имел и пола —
аскет, пророк, вместилище глагола,—
но прозвучал в пустыне женский крик.

И вот на мне — мужское естество,
потешное, как рыцарские латы.
Мужской любви в груди моей тесно.
И душу свою прячешь ты чуть что
в мои мохнатые, худые лапы.
В ночные наши, тихие часы
я грешен:
я не чувствую тщеты
всего мирского,
женского,
мужского.
И все-таки
вначале было слово:
на всю пустыню прокричала ты!
6*

87

♦ * *
Раскрытым ртом —
к раскрывшемуся рту,
самозабвенно,
до блаженной боли...

Мою частичность и неполноту
своей незавершенностью дополни!
Двойное сердце — как двойной орех.
Но это удвоенье — не уродство.
Недаром первороден этот грех,
в котором нам бессмертие дается.

Любимая!
как странно жить — в любви:
без всех покровов,
внешних, зряшных, лишних,
без рамок тех, в которые ввели,
со склада выдав тело, имя, личность.
88

Прогрызть, прорезать плотный тот мешок,
завязанный, затянутый так туго,
что жили бы и жили друг без друга:
сверчок-шесток
и
сверчок-шесток.
Всем существом —
к другому существу!
Лицо в твои колени слепо тычу.
Моей души отдельной нищету
насыть собою и прими как пищу!

***
Копая землю, с давних пор
находят черепки повсюду:
ведь в ритуал семейных ссор
всегда входило бить посуду!
Но стоит склеить черепки,
и вдруг —
воскресшие из праха,
векам прошедшим вопреки,
друг друга ищут две руки...
Не веришь?
Но ведь правда! Правда!

90

* * *
Геофизику Юрию Поликарпову

Мы топор и лопату кладем про запас —
пусть спасет нас их древняя сила.
А без них мы, наверно, пропали б не раз
там, где наша машина ходила.

Вот лежат они сзади, как брат и сестра,
и железо звенит о железо.
А машина летит по шоссе, как стрела,
до развилки у ближнего леса.

Там лесная дорога вступает в права.
И, в сторонку отставив приборы,
инженеры встают, закатав рукава,
на борьбу с анархизмом природы.

Я божусь, чертыхаюсь и снова божусь,
на тяжелую вагу всем телом ложусь —
выволакиваю на сушу
обессилевшей техники тушу.
91

Грязь летит мне в лицо,
как на пестик пыльца...

Мой товарищ ломает краюху,—
этот хлеб, заработанный в поте лица,
будто чашу, пускаем по кругу.
Современность диктует фасоны бород
и одежды чудного покроя.
Но едва только сходим мы с гладких дорог,
просыпается что-то другое.
Где-то сзади, среди топоров и лопат,—
слышу сквозь интеллект инженера! —
первобытная верность и честность
лежат,
и железо звенит о железо.
1961

* * *
Берегу здоровье —
забываю зло.
Все, что было черным, ржавеет, становится рыжим,
смешным и домашним.
Все, что было розовым, наоборот, расцвело:
например, новорожденные, на радость своим мамашам.
Вижу только розовое:
вижу лицо жены.
Не вижу черного:
кругов под ее глазами.

Но забытое нами
громоздится в огромные сны,—
будто горы темнеют, до самого неба, за нами.
Стараюсь не вспомнить.
Хотя бы вслух не назвать.
Но оно возвращается, как перстень, проглоченный рыбой.

Забываю зло.
Никогда не оглядываюсь назад.
Пусть трагический черный переходит в комический рыжий!
93

* * *
Тот холостяк, худой и злющий,
конструктор челюсти моей,
клыки ввинтил на всякий случай,
чтоб было все как у людей.

Жую, орудую клыками,
как ложкой, вилкой и ножом.
Клыки томятся пустяками,
в безделье жалком и смешном.
Клыки — момент декоративный.
Как зерна жемчуга в венце.
Чтобы законченной картиной
была улыбка на лице.
Но если смерть разденет череп,
который я всю жизнь скрывал,
и все клыки мои ощерит,
и хищный им придаст оскал,—
94

прикроите этот срам землею,
не смейте на него смотреть:
лишь то, что жило, было мною
а это зубы скалит — смерть!

***
От зверя — к человеку.
В облака.
Вверх,
отрывая от земли колеса.
Попытка взлета.
Как ты коротка,
истории бетонная полоска!

Хочу дерзнуть, а зверь во мне скулит.
Хочу рискнуть, а зверь слабеет брюхом.
Я знаю, что рассудок победит.
Он чувствует, что мы на землю рухнем.

Я мыслю.
Он обходится чутьем,
звериным, допотопным, стародавним.
И мне звериным чудится числом
серийный номер на крыле стандартном.
96

Но обороты двигатель набрал,
и я отбрасываю суеверья.
И я рискую: пан или пропал.
Взлетаю — пан!
И — забываю зверя.

***
Устану — к небу взор не вскину,
а снова под ноги уткну.

Нас небо прижимало книзу,
и все-таки мы шли — к нему.
Мы все излазали низы,
мы ползали в болотной жиже,
и тела белого зимы
коснулись ласковые лыжи.

Казалось, в глубине страны —
иные времена и даты:
летательные аппараты
еще не изобретены.
...Он сядет на озерный лед
или замерзшее болото.
98

И шум винта.
И шлем пилота.
И, наконец, желанный взлет.
И вот в пространство голубое
вписалось белое крыло.
Сопротивленье лобовое
нас подняло и понесло.

Всем телом ощутили мы
с ветрами гордое боренье
и крылья,
взятые взаймы
по договору об аренде.
1961

***
Невооруженными глазами
я гляжу на красоту земли.
Как это друг другу зла желали?
Враждовали?
Были злы?

Не всевидящ я и не всеведущ,
не берусь советовать,
а все ж —
если вещи перед взлетом взвесишь,
ненависть
с собою не возьмешь.
Где-то низко остается низость.
Тяжесть с сердца сняло как рукой.
Где-то близко все, что с детства снилось.
Ну, еще бы!
С вышины такой!

100

ПЕСЕНКА О ВЕРТОЛЕТАХ

Размахались ветряные мои мельницы,
так что крылышки их тонкие звенят.
Как я мог им, легкомысленным, довериться,
если столько уже падало ребят!
За кого мы принимаем их, безумствуя,
этих пляшущих на солнце мотыльков!
Упадешь — и прекратится эта музыка,
а тебя уже не склеят из кусков.
Кто пешком, тот не споткнется: смотрит под ноги.
И останется живым среди живых.
И все лошади, все рыцари, все подвиги —
лишь сюжеты его песенок смешных.

А над нами — только крылышки фанерные,
только крылышки бумажные почти,
только техника, которой мы поверили,
только сказка, за которой мы пошли!
7 В. Британишский

101

***
Пусть мастер, запаявши все углы,
ножом начертит рюмочку на гробе,
чтоб не швыряли грубо по дороге
и вообще посмертно берегли.
Я столько лет метался взад-вперед
в обширном и пустом пространстве русском —
так пусть пилот не тяготится грузом,
который он на этот раз везет.

Я в грудь не принял смертного свинца —
так пусть обнимет он меня снаружи.
Так пусть земля расступится поглубже,
поближе к сердцу примет мертвеца.

102

***
Снова — плоскость крыла.
Снова—поступь винта.
Снова чувствую плотность твою,
пустота!

Безрассуден и счастлив,
как в море пловец,
потерявший на время
свой ТЯГОСТНЫЙ 23".
Снова — плоскость земли.
Снова — тяжесть сапог.
Только время
все так же не терпит пустот.

Я иду по земле,
пробираюсь пешком —
небеса
на ходу подпираю плечом!
103

* * *

Зреет рожь,
розовеет,
рдеет.
Свет идет изнутри зерна.
Все — оттуда:
утро и вечер.
Степь, как в праздник, озарена...
Хлеб мой —
тело мое будущее!
Золотое мое, нетленное!
Мое движущееся, думающее,
мое любящее тело!

Отлетит пустая полова —
шевельнешь ты рукой-ногой!..

Сколько неба над тобой
голубого,
над счастливой твоей наготой!..
1961
104

* * *
Льну — длинный день
и долгие дожди.
А мне?
Какие льготы мне нужны?
Мне лично?
Минимум каких удобств?
Поесть, поспать, порой — переобуться.
Вслед армии плетущийся обоз
обычно — только лишняя обуза.

Я тороплюсь.
Я дождь и зной стерплю.
Жму напрямик — не обойду, не выжду.
Льны — мну,
хлеба — топчу,
леса — рублю.
Мне можно все:
ведь я сквозь землю вижу!
105

Но если душу я продам хоть раз,
пусть друг мой превратится в сослуживца,
пускай от солнца мой ослепнет глаз,
от ветра и от пыли заслезится!
Но если я единожды солгу,
я бесполезен в нашем трудном деле:
что под землей увидеть я смогу?
Лишь древний ад,
невидимый доселе!
1961

ПРЕДКИ

С- вы, с надеждами и нуждами,
полунагие,
на пороге
неузнанной и необузданной,
неназванной еще природы.

О, незапамятные пращуры,
толпящиеся за плечами!
Какие злаки повыращивали!
Каких зверей поприручали!

Мы и назвали, и познали,
и кое-что в хозяйстве нажили,
но те же звери,
те же злаки —
за новыми словами нашими.
107

Беру я робко, будто пасынок,
пшеничный хлеб
и шерсть овечью:
ведь их касались пальцы пращуров —
вдруг отпечатки их замечу?
1960

***
Ледник ушел,
и голая земля
открылась нам от моря и до моря.
Но женщины, дай бог им всем здоровья,
уже умели сеять семена.

Голым-голо на всем материке.
Тревожились мы, ждали первых всходов.
Вдруг зернышко сгниет
или иссохнут
все соки в этом жалком стебельке?

Но град не бил,
и солнце не пекло —
благоприятная была погода.
Голым-голо вокруг.
Светлым-светло.
Так начиналась новая эпоха.
109

НАДПИСИ НА ПОЛЯХ

1. Тэйлор, «Первобытная культура»

Мы им — лошадь, пшеницу, ружье и топор,
а они нам — картошку, табак и гамак.
Но картошка давно обрусела с тех пор
в огородах,
в подвалах,
в сердцах и умах.
И лежит, как младенец, моряк в гамаке,
лесоруб и рыбак табачищем пропах.
А в Америке, в дальнем ее далеке,
пахнет хлебом
и кони пасутся в степях.

Мы похожи на хлеб свой, на лошадь свою,
на картошку свою, на ллахорку свою,
и на всех краснокожих в далеком краю,
и на всех чернокожих в далеком краю.
110

2. Керам, «Боги, гробницы, ученые»
У корабля истории — отсеки:
чтоб не тонули разом все вока.
Положим, тонут греки,
но ацтеки —
ацтеки на поверхности пока!
Период ломки долог ли, короток,
но разом вся не рушится культура:
каркас межвековых перегородок —
как в железобетоне арматура.
Творец вещей имел простой расчет:
мол, были б кости — мясо нарастет!

$*$
Курганы, кладбища, захороненья,
скелетов позы, высота холма —
по ним теперь другие поколенья
хотят понять,
чем жизнь была полна.
Стремленье к счастью так ли их томило?
Какие вдохновляли образцы?
По милости богов или помимо
надеялись бессмертье обрести?

В гробницах нет людей,
в глазницах — глаз.
Что комментарии!
Без них все просто!..
Но здесь — лишь смерть.
А все живое — в нас:
их поиски,
их жажда,
их упорство!
112

СОДЕРЖАНИЕ

«Взаимопонимание людей...»..........................................
3
Из дома в дом
................................................................
5
В дороге
..............................................................................
7
Старухи
..............................................................................
9
Север
..................................................................................12
Искатели
..................................................................................14
Фарфор........................................................................................16
Спина товарища......................................................................... 17
«Нам снятся сны...».............................................................. 19
«Не охотник я, а геолог...»............................................... 21
«Когда Тезей, Персей и Геркулес...»
....
23
Весна в Заполярье.................................................................. 24
Воркута........................................................................................26
Жилец
...
«Сотоварищи! Сочеловеки!..».............................................29
Столбы........................................................................................ 31
«Я иду — мешок с костями...»............................................. 33
«Завязывал я дружбу жадно...».......................................35
Пешком, на самолете и в седле.......................................
36
Одиночки.................................................................................. 38

2

113

«Люблю сказанья о титанах...».......................................40
«Вот стихи...»
41
«А бь:л ли хоть один...».................................................... 42
«У бухгалтера дочь умерла.. »........................................ 43
«Вот старинная песня: о розе...»......................................45
«В памяти друзья не умирают...»......................................46
Тропа.......................................................................................... 49
Практикант.................................................................................50
«Европа вспоминаться перестала...»
...
52
«А между личностями — нет пустот...»
...
54
Очереди.................................................................................... 55
«Соседи по лестничной клетке!..»......................................57
«Я таскаю всю зиму лАеховую пилотскую куртку...»
59
«Я в отпуске...»..........................................................................61
Командировочные...................................................................63
Одиссей
65
Ленинград..................................................................................66
«Разбредаются звезды созвездий...»
....
67
«Во всем теперь ищу краеугольного...»
...
69
Космонавты..............................................................................70
«Распущу я красок масляных...»......................................71
Мрамор.......................................................................................72
В музее....................................................................................... 73
1. Пейзаж Нестерова..............................................73
2. Псковский складень...................................... 73
«В дни больших потрясений...»......................................75
Выставка стекла
76
«Философы, не верьте островам!..»
....
77
Мысль..........................................................................................79
Золото.........................................................................................80
«Мне дверь открыл стареющий мужчина...»
82
Свободное время...................................................................84
114

Ребро...........................................................................................86
«Вначале были книги...».......................................................87
«Раскрытым ртом...»............................................................. 88
«Копая землю, с давних пор...»...................................... 90
«Мы топор и лопату кладем про запас...»
91
«Берегу здоровье...».............................................................93
«Тот холостяк, худой и злющий...»
....
94
«От зверя—к человеку...»................................................ 96
«Устану — к небу взор не вскину...»...................................... 98
«Невооруженными глазами...»
....
100
Песенка о вертолетах
....
101
«Пусть мастер, запаявши все углы...»
.
102
«Снова — плоскость крыла...»........................................... 103
«Зреет рожь...».....................................................................104
«Льну—длинный день...».................................................. 105
Предки...................................................................................... 107
«Ледник ушел...».................................................................. 109
Надписи на полях................................................................. 110
1. Тэйлор, «Первобытная культура»
110
2. Керам, «Боги, гробницы, ученые»
111
«Курганы, кладбища, захороненья...»
.
112

Британишский
Владимир Львович

ПУТИ СООБЩЕНИЯ
М., «Советский писатель», 1966, 116 стр.
Тем. план выпуска 1966 г. № 175

Редактор В. С. Фогельсон
Художник В. И. Левинсон
Худож. редактор В. В. Медведев
Техн, редактор Т. С. Ступникова
Корректор Т. И. Воронцова

Сдано в набор 24^11 1966 г.
Подписано к печати 16/VI 1966 г.
А 13685. Бумага 70х 1081/32.
Печ. л. 35/8 (5,07). Уч.-изд. л. 2,54.
Тираж 10 000 экз. Заказ № 43
Текст отпечатан на бумаге тип. № 1.
Цена 17 коп.
Издательство «Советский писатель»
Москва К-9, Б. Гнездниковский пер., 10.
Тульская типография Главполиграфпрома
Комитета по печати
при Совете Министров СССР
г. Тула( проспект им. В. И. Ленина, 109

17 коп.