Библиотечка
БИБЛИОТЕЧКА ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
В. ИВАННИКОВА
ПРОИСШЕСТВИЕ
НА ЧУМКЕ
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
Москва — 19 5-6
ПРОИСШЕСТВИЕ НА ЧУМКЕ
Николай любил Леночку нежно и бережно. Он
не стремился заполучить ее на танцы или прой-
тись подручку с видом покорителя по примор-
скому бульвару. Ему было достаточно просто ви-
деть ее. Это происходило отнюдь не от робости.
Нет, старший матрос Николай Гривцов был как
раз не робким, а что называется лихим парнем.
Отличный физкультурник, ловкий и неутомимый
в работе, от полного достатка молодости и здо-
ровья, целеустремленно направленных флотской
жизнью, доброжелательно ко всем настроенный —
вот каков был Николай Гривцов.
Собственно, отношение к Леночке и не проти-
воречило его характеру; легко и весело помогал
он слабым товарищам, опекал, баловал ребяти-
шек в базе. Ну, а уж Леночку, белокурую, хруп-
кую Леночку, он готов был надежно оградить от
грубых толков или косых взглядов. Поэтому-то
он и встречался с ней чаще всего на Чумке —
уединенном и диком месте на берегу моря.
Больница, где Леночка работала медицинской
сестрой, стояла на окраине города, недалеко от
Чумки. Леночке удобно. А он отправится к ней,
ради нее, хоть на край света.
...Николай на ходу вскочил в автобус с не-
плотно закрывающимися дверцами, извинился пе-
1*	3
ред кондукторшей. О том, какой белоснежной
была его форменная одежда и каким сияющим
был он сам, говорить не стоит — он ехал на сви-
дание с Леночкой после месячной разлуки...
Кондукторша снисходительно улыбнулась, ото-
рвала билетик. Автобус петлял по немощеным,
крутым и узеньким улочкам окраины. Николай,
стоя рядом со свободным сиденьем,» подпрыгивал
на ухабах, что, впрочем, не мешало ему быть за-
нятым своими мыслями.
Он думал о Леночке и не мог не думать
о только что закончившемся учебном походе. По-
года держалась штормовая, поход был трудным.
Что не сумел отмыть добела Николай, так это
руки: в трещинки на коже ладоней, вокруг жест-
ких желтых мозолей, всосалась чернота.
Как возьмешь такой лапищей нежные Леноч-
кины пальчики? Как осмелишься дотронуться до
золотых кос? Возьмешь и дотронешься. А как —
и сам не заметишь. И она не заметит. Будет
обоим очень и очень хорошо.
Скорей бы, скорей это было! Николай взглянул
на часы. Время близилось к четырем.
Леночка освобождается в шесть.. Но иногда,
в дни его увольнений, в четыре она может выбе-
жать из главного корпуса, махнуть косынкой ему,
Николаю, несущему вахту ожидания на противо-
положной горе, у развалин старой крепости.
Он не в силах пропустить этот миг, не увидеть
этот безмолвный приветственный знак!
Иногда Леночка занята в операционной и в че-
тыре не появляется. Он ждет до шести: не тор-
чит у развалин — так у них условлено,— спу-
скается к морю, огибает скалу, ждет на той сто-
роне...
— Приехали, товарищи,— провозгласила кон-
4
дукторша.— Кто желает обратно — поедем через
двадцать минут.
Николай один зашагал по тропинке в горы.
Когда автобус тронулся в обратный путь, фигура
матроса маячила цочти на вершине, у полуразва-
лившейся крепостной башни.
Сердце замирало в груди Николая, конечно, не
потому, что он взбирался бегом. Самым главным,
самым важным, отчего, казалось, зависела вся
жизнь, был сейчас ответ на вопрос — выйдет ли?
Леночка не вышла.
Николай до рези в глазах всматривался в ква-
дратик больничного двора. Два санитара про-
несли пустые носилки. Прокатили в кресле боль-
ного. Из одного корпуса в другой проследовало
несколько человек в халатах и докторских ша-
почках.
Часы показывали четверть пятого.
Леночки не было. Она занята в операционной,
Николай оторвал взгляд от далекого квадратика,
Он подождет до шести...
«Настроение оттого, что любимая девушка за-
нята серьезным делом, ведь не должно испор-
титься»,— убеждал он себя.
И все же настроение испортилось.
Вокруг знакомые места. Припорошенный веко-
вой пылью, серый, ноздреватый известняк горы.
На нем бурые плиты гранита — тверже, чем
твердь земная, хотели когда-то люди сделать кре-
постные стены. Обрушились стены, развалились
постройки. Уцелело и высится над руинами лишь
основание башни, возле которого стоит Николай.
На тесаных плитах преддверья полустертые време-
нем, трудноразбираемые слова и свежие надписи.
Николай читает выцарапанное «Люба и Петя»
и ему становится опять и легко и весело.
5
Что ж это никогда не приходило в голову на-
писать: «Лена и Николай»?
Он достает нож, выбирает подходящий камень.
Вон тот, обомшелый... Высоко? Не беда. Николай
карабкается, подтягивается, пристраивается на
одной ноге и начинает работу. Она подвигалась
медленно. Написав слово «Лена», Николай взгля-
нул на часы, присвистнул и, не раздумывая,
спрыгнул вниз. У них же договор с Леночкой —
не торчать на виду, а он проторчал целый час.
Он напишет «Николай» с санкции Леночки сле-
дующим заходом, а сейчас — к морю.
Николай бежал с горы, будто за ним кто
гнался. Он привык держать слово, и даже не-
вольное, неумышленное нарушение досадовало.
Может (хотя этого никогда не бывало), в то
время, пока он тут старался над неподатливым
равнодушным камнем, там нетерпеливо ждала
его Леночка?
За поворотом тропинки перед глазами Николая
открылось море. И как бы он ни спешил, он все
же, как всегда, на миг остановился, вновь потря-
сенный и очарованный.
Море. Это не только голубой простор — беспре-
дельное величие и красота. Это сразу — полная
грудь воздуха. Это сразу — ты омыт живитель-
ной свежестью. Это сразу — ты стал вдвое силь-
ней. Так воспринимал родное Черное море стар-
ший матрос Николай Гривцов.
Налево, на рейде, стояли корабли, и горы были
опоясаны зелено-белыми ярусами садов и домов.
Направо, отгораживая Чумку, врезалась в море
хмурая скала. Прямо у ног с тихим рокотом на-
бегали на камни, обросшие рыжими водорослями,
легкие волны.
Леночки, конечно, не было. «Да и не могло
б
быть,— думал Николай, подавляя вспыхнувшее
разочарование.— Она еще занята там, у себя
в больнице. Только 17.20. Еще сорок, пятьдесят
минут ожидания».
Невдалеке, над камнем, скрывающем рыбо-
лова, очертила серебряный круг выуженная рыба.
Николай искал занятия на томительные сорок,
пятьдесят минут — он направился к рыболову.
Коричневый мальчонка — выгоревшие трусики
не отличались от загоревшего тела — собирал
удочки.
— Одни собаки ловятся, хоть пропади...— ища
сочувствия, сразу же сообщил он подошедшему
Николаю.
— Что же ты их? Обратно? — осведомился Ни-
колай, не обнаружив в ведерке у рыболова ника-
кой добычи.
— С чего бы мне быть таким добрым на со
бак? — прищурился мальчуган.— От собаки этой
никакого проку — не съедобная, а сама сожрет
любую приманку, добрую рыбу отгонит. Собак
надо изничтожать!
Он запустил руки в неглубокую впадину с во-
дой, повозился, повоевал с кем-то невидимым и
вытащил пучеглазую рыбину.
— Ого, ого, какая здоровая! — воскликнул Ни-
колай. Мальчуган был польщен.
— Не таких еще лавливал,— небрежным то-
ном, но расплываясь в улыбке, заметил он. Рыба
в это время извернулась и вцепилась ему в па-
лец.
— Смотри-ка, до крови,— сказал Николай.—-
Отцепляй, или я давай отцеплю.
— Никакая сила ее теперь не отцепит,— махая
рукой с висящей на пальце рыбой, восторженно
орал мальчишка.— Никакая! Задохлась от зло-
Т
сти. Мы что делали? В ремень она так вопьется
или, скажем, в тряпку. Мы ее в воду. Думаешь,
уйдет. Не может, говорю, со злости пасть раз-
жать. Одно слово, собака!.. На, тебе! На!
Мальчишка ударил рыбой по камню, потом
схватил свободной рукой другой камень и ударил
им по рыбе. Она оторвалась от пальца, шлепну-
лась на гальку, разок подскочила и замерла.
— А, верно, здоровая! — победно сказал маль-
чишка.— Ну, я пошел. Пока.
Он подобрал свои удочки и деловито зашагал
по тропинке в гору, к городу.
Николай тоже сказал «пока», постоял, посмо-
трел на распластанную, недвижимую рыбу и не
спеша двинулся по берегу, в обход скалы, на
Чумку.
Глыбы камня нависали над узенькой тропкой.
По камню змеились трещины, и казалось — не
только от дуновения ветра, от звука может обру-
шиться вниз сокрушительная громада.
Николаю представлялась на тропинке люби-
мая — крохотная грациозная фигурка — и ста-
новилось страшно за нее. «Надо уговорить Ле-
ночку перенести наши встречи в другое место»,—
в который раз решал Николай. Однако, встретив-
шись с ней, он как бы Принимал ее под свою за-
щиту и о решении куда-то перенести встречи —
ему с нею было хорошо везде — попросту забывал.
А сейчас без нее лезла в голову всякая чепуха.
Вспоминались рассказы старожилов о Чумке.
Будто она так потому и названа, что в давние
времена, в периоды страшного чумного мора, со
всего города свозили сюда трупы, складывали на
берегу штабелями... Разгулявшиеся волны уно-
сили покойников для погребения в открытое
море...
8
Мрачное место, мрачные мысли. И все потому,
что Лены нет.
Тропинка, теснимая скалою, оборвалась, юрк-
нула в воду. Чтобы не дотрагиваться до выпи-
рающей пыльной известковой стенки, Николай
начал перепрыгивать с голыша на голыш, балан-
сируя, сосредоточенно глядя себе под ноги. Так
с потупленным взглядом он и обогнул скалу, очу-
тился в самом центре Чумки.
В первую минуту Николай не заметил, что
в этой тесной, мрачной, как подземелье, всегда
безлюдной бухточке сейчас он — не один. А тот,
кто был здесь — невысокий, немолодой уже чело-
век в железнодорожной форме,— сразу же уви-
дел Николая, будто знал, что он должен прийти,
ждал его и вместе с тем очень не рад его приходу.
Он скользнул по стройной фигуре моряка злым
взглядом, сделал еле уловимое движение уйти,
передумал и, уже не таясь, хлопнул в ладоши,
будто отряхивая руки, а потом с независимым
видом заложил их за спину.
Услыхав хлопок, Николай поднял голову.
Шагах в двадцати, на камне, где они часто си-
живали с Леночкой, стоял человек в такой позе,
которая ясно говорила, что он уходить отсюда не
собирается.
«Через пятнадцать минут придет Леночка, надо
этого субъекта спроваживать поскорей. Но как?
Может, он тоже назначил свидание...» Николай
стал рассматривать незнакомца с пристрастием.
Низкоросл и некрасив. Но расфранчен: новые
гимнастерка и брюки. Неизвестно, почему в груди
Николая поднималась самая настоящая непри-
язнь к этому опрятно одетому железнодорожнику.
«Вырядился, так и иди себе на люди, на буль-
9
вар,— думал Николай о незнакомце,— нечего
здесь отсвечивать».
Но тот упорно не уходил и, судя по всему, так
же, если не больше, чем Николай, хотел остаться
один. Сначала он стоял с безразличным видом,
потом начал нетерпеливо постукивать каблуком,
потом спрыгнул с камня, спустился к пушистой
гряде высохших под солнцем водррослей, пере-
шагнул через нее и затопал прямо по воде.
— Нырнешь, спасать не буду,— удивляясь
тому, как хрипло и зло прозвучал собственный
голос, крикнул Николай.
Незнакомец не ответил, продолжая топтаться
в воде.
Это было уж вовсе ни на что не похоже!- Нико-
лай в несколько прыжков преодолел расстояние,
разделявшее их.
— Ты что ж, даже говорить не хочешь?
— А что тебе сказать? Иди своей дорогой...
Я, может, делом занят...
— Делом? Оно и видно...
— Ты нашей службы не знаешь.
«А ведь и в самом деле не знаю»,— подумал
уже примирительно Николай. Ему стало стыдно,
что он ни с того ни с сего накинулся на чело-
века.
Железнодорожник между тем вылез на сухую
гальку.
— Правда, шел бы ты, куда идешь...— лениво
процедил он.
Не ожидай Николай Леночку, он не преминул
бы воспользоваться советом. Но сейчас ему не-
куда уходить — он ждет Леночку. Он так и сказал:
— Я тут должен встретиться с девушкой. По-
нятно?
Незнакомец прищурился, опять прихлопнув, по-
10
тер руки — у него была такая привычка, сразу
же отмеченная Николаем.
— Вот так совпадение,— сказал он.— Я ведь
тоже девочку жду. Ты что же думал: мне доли
нет?
— Нет, почему же... Не думаю я так. Всякому
своя доля. Но знаешь, если бы я тебя попросил
все-таки уйти. Я не могу... Моя Лена будет вот-
вот...
— Твоя Лена? — железнодорожник ухмыльнул-
ся.— А не слишком ли долго ты, моряк, в пла-
ванье был?
Бывает с человеком: что-то его беспокоит, он
что-то делает неизвестно почему и как. А потом
вдруг, в одно мгновенье, все покажется ясным:
и причина беспокойства и причина сначала было
совершенно беспричинных поступков. Вот так
мгновенно осенило Николая: измена! Ждал он
любимую. Имена вырезал. «Лена и Николай»
хотел вырубить навек... Успел только «Лена» вы-
резать... А после оказывается не «Николай» —
другое имя надо ставить. Вон его имя...
— Как тебя звать? — стискивая кулаки, про-
хрипел Николай.
— Это тебе еще зачем? — переменился в лице
незнакомец.
— Говори. Говори. Я в бабкин поминальник
тебя запишу, как прикончу.
И откуда такие отжившие слова брались у Ни-
колая Гривцова, двадцатидвухлетнего юноши,
матроса комсомольца?! Черной душной тучей на-
двинулась на него ревность, помутила разум. По-
мимо воли, он подкреплял возникшую и принятую
за истину догадку случайными обстоятельствами.
Лена не показалась в четыре из-за того, чтобы
позднее беспрепятственно встретиться с другим.
11
И на кого променяла? Недаром как взглянул на
него — возненавидел. Разделаться с ним, из-
бить — против этого властно возникшего желания
Николай не в силах был устоять.
Набычившись, он двинулся на врага. Увидев
перекошенное лицо Николая, железнодорожник
попятился:
— Постой! Погоди!..
— Кишка тонка? — взревел Николай.— Я тебя
за Лену отделаю до блеска, собака...
Собака. Конечно же,— собака, какую только
что видел Николай пойманною мальчишкой ры-
боловом. Как парень ловко разделался с гадиной,
когда она его укусила: об камень, камнем... Те-
перь вон она валяется вверх пузом...
— Сейчас я тебя,— приговаривал Николай.
Незнакомец отступал, неуклюжими прыжками
пятился, пока не уперся в стенку. Рука его, что-
то судорожно сжимая, зашарила за спиной по
известняку. Лоб пересекли морщины — он ста-
рался, но никак не мог дотянуться до еле замет-
ной трещины, прорезающей скалу. Николай
в остервецении не замечал его усилий. Он лез
с кулаками. Тогда незнакомец скривил губы в за-
искивающей улыбке.
— Товарищ дорогой, так я ж не твою Лену
жду. Маню или Катю жду. Мне все равно...
Николай остановился. Незнакомец выбросил
руки из-за спины, хлопнул, отряхнул привычным
жестом, начал одергивать гимнастерку. И в глаза
Николаю тут бросились сигнальные флажки, ка-
кие бывают у всех проводников, но только без
палок — просто маленькие цветные полотнища,
заткнутые у него за пояс. Это их он только что
пытался спрятать в расщелине...
Николай сразу поверил сказанному «не твою
12
Лену», сразу понял, что догадка о Лениной из-
мене — отвратительная чушь. Но это не примирило
его с незнакомцем. На смену ревности, которой
он успел уже мучительно устыдиться, встал во-
прос. Этот вопрос встал бы раньше, не поддайся
он, комсомолец Гривцов, унижающему и его са-
мого, и Леночку унижающему и оскорбляющему
чувству. Вопрос был: зачем в форме и даже
с флажками, словно при исполнении служебных
обязанностей, явился этот «железнодорожник»
в уединенную бухточку?
— Будем, значит, вместе ждать: ты — Маню,
я — Лену... — хитря, выгадывая время для того,
чтобы во всем разобраться уже без ошибки, ска-
зал Николай.
— Зачем же вместе? — противник начинал
нервничать.— Или ты уйди. Или я уйду.— Он
резко повернулся.
Он 1мог действительно уйти. Еще несколько
шагов, и скала скроет его.
— Погоди! — Николай схватил незнакомца за
рукав. Тот рванулся и обрушил на голову Нико-
лая удар такой силы, что, будь матрос послабей,
он упал . и не поднялся бы; противник на это и
рассчитывал. Но Николай устоял на ногах и дал
сдачи.
Драка. Матрос Гривцов затеял драку — вот что
будут говорить... Что бы ни говорили — они дра-
лись. Сначала Николай на предательский боксер-
ский удар отвечал приемами бокса. Потом про-
тивники сцепились мертвой хваткой, упали и по-
катились по камням, по гальке, по колючим от
соли сухим водорослям, к воде.
Последнее, что слышал Николай, восприняв
как приказ:
— Держи его, друг. Держи!
13
И еще ему показалось, что он видит сквозь
внезапно возникший перед глазами туман свой
корабль и товарищей, спешивших на помощь.
...А потом, очнувшись, он увидел Леночку.
В косынке, повязанной по самые брови, в халате,
застегнутом у самого горла, с бледным серьезным
лицом, она склонилась над ним и сказала:
— Лежите. Не двигайтесь.
— Лена...— прошептал Николай. Голоса у него
хватило почему-то лишь на шепот.
— Коленька,— счастливо вздохнула девушка.
Был поздний вечер. Они лишь вдвоем бодр-
ствовали в палате.
...После беспамятства Николай впал в крепкий
исцеляющий сон. Он не слышал, как его принесли
в больницу, как зашили глубокую ножевую рану
на спине, как перелили кровь — он много потерял
своей. Он ничего не знал.
И Леночка, хоть это и запрещалось строгими
больничными законами, рассказывала и расска-
зывала.
Из ее рассказа Николай узнал, что это не по-
казалось, а на самом деле подоспели к нему на
помощь товарищи. Не на свидание с Маней или
Катей, а для передачи шпионских сведений на
иностранный торговый пароход явился на Чумку
человек в форме железнодорожника. Он не знал,
что за ним следили пограничники. Ему явно ме-
шал только Николай...
— Ты вел себя как герой,— сказала Леночка.
Потом, боясь как бы Николай не воспринял эти
слова идущими от нее лично, добавила: — Это
все говорят... Понимаешь, офицер-пограничник,
самый главный, он тут сидел, пока тебе делали
14

операцию, и все мне говорил — меня в опера-
ционную не пустили,— все говорил: «Вы этого
героя на ноги поставьте поскорее. Пусть он бла-
годарность за пролитую на благо Родины кровь
в строю получает, а не на госпитальной койке».
Понимаешь?
Николай лежал, ошеломленный понятым.
— Тебе плохо, Коленька? — забеспокоилась де-
вушка.
— Нет. Нет. Хорошо! — Николай рывком, как
здоровый, приподнялся и почувствовал резкую
боль в спине. Не обращая на нее внимания, он
повторил: — Хорошо! — потом взял руку Ле-
ночки, прижался к ладони горячей щекой и ска-
зал:— Только ты прости меня, Лена. Простишь?
— Простить тебя? Да в чем, в чем же ты ви-
новат? — засмеялась Леночка.
Николай молчал. Он знал, что о происшествии
на Чумке и о том, что он никакой не герой, он,
как выйдет из госпиталя, сейчас же расскажет
товарищам, своему командиру, тому офицеру по-
граничнику, о котором упоминала Леночка.
Ну, а ей, Лене, он всю правду долго не посмеет
рассказать.
ОДНАЖДЫ В ПУСТЫНЕ
Старшина Хромов вышел из палатки, стара-
тельно — не налетели бы москиты — заправил по-
лотнище у входа, и когда кинул взгляд перед со-
бой, то невольно остановился.
Долго ли он пробыл у командира? Десять ми-
нут. И за этот короткий срок из серого сумрака
успело родиться многоцветное сияющее утро.
Солнце взошло где-то за горами — его не было
видно. Но свет сгустил синеву неба, зажег не-
стерпимым белым пламенем снеговые вершины
гор, загнал туман в расщелины и окрасил в каж-
дой по-своему: где в молочно-багровый, где
в оранжевый, где в фиолетовый цвета. Зелень
кустарника перед палаткой даже будто бы по-
блекла в столь яркой гамме.
— Ну, и красота! — не удержавшись, восклик-
нул Хромов. Вообще-то он не был склонен к гром-
кому выражению чувств и потому, наверное, тут
же оборвав себя, торопливее обычного зашагал
по крутой каменистой тропинке вниз, где под ска-
лами стояли машины. От командира старшина
получил приказание отправить одну трехтонку на
зимние квартиры — чёрез пустыню в город.
Подъем еще не сыграли: шоферы спали в па-
латке возле машин. Хромов тихо («пусть люди
доберут положенное») разыскал, разбудил ефрей-
2 Происшествие на Чумке
тора Бориса Нечитайлова. Тот вскочил в одних
трусах и спросонья замер, приложив руку к не-
покрытой голове.
— Оденетесь,— улыбнулся Хромов,— найдете
солдата Сатарова и будете срочно готовить ма-
шину к рейсу.
— Слушаюсь,— видя, что старшина в хорошем
настроении, теперь уже явно для смеха прищелк-
нул голыми пятками Нечитайлов. Он оконча-
тельно проснулся, понял, что раз его разбудили
в необычное время, значит, предстоит выполнять
необычное задание, и очень этому обрадовался.
Конечно, предстояло что-то из ряда вон выхо-
дящее; ведь Хромов сказал: «Дорога хоть вроде
бы и знакомая... Но я сам поеду с вами».
После ухода старшины Нечитайлов быстро, как
по тревоге, оделся, плеснул в лицо не успевшей
остыть за ночь тепловатой воды и помчался бу-
дить Сатарова — всегдашнего своего спутника
в дальних поездках.
Солдаты стрелкового подразделения распола-
гались в горах, выше стоянки машин метров на
семьсот. И вот, поднимаясь в гору, Борис заду-
мался над тем, почему же старшина поедет
с ними? Уж не потому ли, что ему, водителю Не-
читайлову, после того ЧП не доверяют?
Воспоминание о чрезвычайном происшествии,
виновником которого был он, как кнутом, хлест-
нуло Бориса.
Это случилось, когда часть только что выехала
на учения в горы, на край пустыни. Ефрейтор Не-
читайлов получил, как и сейчас, ответственное
задание. Нужно было разведать, откуда удобнее
подвозить воду: из колодца, затерявшегося в пе-
сках, или из родника, бьющего в предгорье.
Да, лучше бы не вспоминать!.. А вспоминается
18
все в мельчайших деталях. Он помнит и какое*
белесое, выгоревшее от ранней жары небо было
над головой, и как он скучал, глядя от нечего де-
лать в это небо... Помнит, как прибежал Сатаров
и позвал его к командиру. И как командир пре-
дупреждал о сложности поручения, говорил о не-
обходимости быть бдительным, не упускать из
внимания и мелочей... Помнит: они с Сатаровым,
редчайшим знатоком здешних мест, поехали к ко-
лодцу. Ныряли, ныряли по пескам и... приехали
к пустому. Он, Борис, едва не побил друга, ко-
торый начал было объяснять, что так иногда бы-
вает: через песчаное море стремятся люди к спа-
сительному острову — колодцу, а вода из колодца
ушла, и гибнут люди от невыносимой, неутолен-
ной жажды. Да, да, он тогда чуть не отколотил
Сатарова, хотя и высоко ценил его умение по-
всякому поводу рассказать какую-нибудь притчу.
Да ведь притча притче рознь: что же хорошего
в том, что люди гибнут... Словом, он страшно ра-
зозлился тогда. И со злости так вел машину, что
она, словно загнанный конь, запалилась, стала...
Лучше не вспоминать!
С той поры, казалось, он успел загладить свою
вину, отличной работой искупить проступок...
В первую минуту, когда старшина Хромов сего-
дня разбудил его и приказал готовиться к рейсу,
он искренне обрадовался: трудное задание — по-
четное задание. А сейчас вот идет — мелкие ка-
мешки выскальзывают из-под ног и скатываются
с глухим шумом вниз,— и глухая тревога закра-
дывается в сердце: «Сам поеду с вами»,— сказал
старшина. Значит, что же? Не доверяют?
Ефрейтор Нечитайлов отнюдь не любезно раз-
будил солдата Сатарова. Но тот не обратил вни-
мания на дурное настроение товарища.
2*
19
— Умный человек берет пищу в дорогу в соб-
ственном курджуме,— похлопав себя по животу,
хитро прищурился он.— Сначала позавтракаем,
да? — и свернул к кухне.
Однако удвоенная по приказанию старшины
порция вкусной жирной каши не улучшила поло-
жения: Борис оставался мрачным и во- время зав-
трака, и снаряжая машину, и трогаясь в путь.
Но молчать долго, когда под боком отличные
собеседники, оказалось выше сил Бориса. Сна-
чала он адресовался к старшине с вопросами де-
лового характера. Хромов отвечал сдержанно.
Борис не ошибся, подозревая, что старшина не от-
пустил его одного в связи с незабытым ЧП. Да,
у командира с Хромовым шел разговор об этом
случае. Шел он примерно в таком духе: Нечитай-
лов — водитель отличный, но человек невыдер-
жанный. Глаз за ним нужен да глаз! Не недове-
рие, не опека, а неустанная проверка. Понятно,
не ради одной проверки поедет с Нечитайловым
старшина. Но будет и проверять... Так решили.
Хромов проверял сейчас и самого себя. Он лю-
бил Бориса — земляка, односельчанина, вырос-
шего, словно младший братишка, на глазах, не-
поседливого парня — и потому считал, что к нему
надо быть особенно требовательным. На вопросы
Бориса Хромов отвечал сухо, несколько раз на-
помнил:
— Больше внимания, товарищ водитель!
Хотя в душе любовался, с каким искусством
вел тот машину в первозданном каменном хаосе.
Наконец, они выбрались на ровную дорогу
в предгорье. Старшина сверился по карте, прики-
нул, сколько времени они будут ехать до пово-
рота на равнину. Около часа. Он смежил веки,
собираясь вздремнуть.
20
— Знаешь, Нечитайлов, вот тут за горами...—
совершенно некстати подал голос Сатаров.
— Перерыв в разговоре,— одернул его Борис.
— Да вы мне не мешаете.— Хромов не хотел
стеснять солдат.
Но они все же замолчали.
Пока ехали вдоль горного хребта и на дорогу
из непрогреваемых солнцем ущелий веяло про-
хладой, можно было на славу отдохнуть. Стар-
шина даже всхрапывал по временам. Сатаров от-
кинулся назад, закрыл глаза, губы раздвинул
в блаженной улыбке и тоже замер.
Борис, чуть гордый тем, что может обеспечить
покой товарищу и командиру, уже перестал му-
читься вопросом, почему же старшина едет
с ними. Едет — значит едет. Его, шофера, дело —
так вести машину, чтобы, раз люди спят, их не
качнуло и чтобы, проснувшись, они могли ска-
зать: «Ого, куда мы маханули».
Но вот дорога резко свернула. Солнце ударило
в лица, заставив Бориса на миг зажмуриться,
а его спящих спутников открыть глаза. Хромов
взглянул на часы, на карту и заговорил словами
самому неведомых стихов:
— Вперед, вперед, все ближе к цели!
Сатаров же, не поняв, что он целый час про-
спал, будто продолжая неторопливое повествова-
ние, произнес:
— ...Тут, за горами,— долина Белого Потока...
— До чего же человеку неймется рассказать
свою байку,— засмеялся Борис.— Где «тут, за
горами?» Мы от них уже час, как свернули, друг.
Проспал царство небесное!..
— На байки вы, я вижу, Нечитайлов, больший
специалист... Ну, какой час? — сказал Хромов,
заметив, что Сатаров смущенно заерзал на си-
21
денье.— А о долине Белого Потока я что-то слы-
хал. Да запамятовал. Вы, может, расскажете, Са-
таров?
— Песня, сказка о долине Белого Потока
есть,— смущаясь теперь уже оттого, что он все
еще несвободно говорит по-русски, сказал Сата-
ров.
— Ну, вот и расскажите!
— Сказок, присказок у них больше, чем песку
в пустыне. И он все знает! — посчитал своим дол-
гом засвидетельствовать Борис.
По просьбе спутников Сатаров рассказал им
старую легенду.
Несколько сот лет назад не знала земля места
богаче и плодороднее, чем долина Белого Потока.
Здесь росли пальмы и виноград, хлопок и рис.
Рос тростник, сердцевина которого была слаще
меда... Белый Поток — бурливая, полноводная
река, протекавшая по долине, несла сказочное
плодородие земле.
Люди дивились силе и щедрости воды, ее не-
утомимой работе.
Но однажды в горах, откуда Белый Поток низ-
вергался в долину, раздался страшный грохот.
Потемнело небо. Поползли друг на друга могучие
скалы. Сдвинулись с места горы и преградили
путь воде. Ушла она куда-то в глубину камен-
ных великанов, и плодородная долина преврати-
лась в сухую, бесплодную пустыню.
А на том месте, где раньше Белый Поток на-
чинал спускаться в долину, кто-то нашел про-
зрачные, словно воздух, камни. Старики гово-
рили, что это священные камни, оставленные Бе-
лым Потоком как залог его непременного возвра-
щения к своему старому руслу.
22
Но когда это произойдет, легенда не говорит,—
закончил свое повествование Сатаров.
— Совсем не говорит? — требовательно спро-
сил Борис.
— Совсем! — как эхо, откликнулся Сатаров.
— К легенде вашей, товарищ Сатаров, жители
долины, наверное, уже конец сочинили. Построили
там водохранилище или канал. Не пропадать же
доброй земле!..— заключил Хромов.
— Канал хорошо! Нет канала в долине. Нет
воды — нет риса, нет сладкий тростник! — замо-
тал головой Сатаров.
— Что же там теперь сеют? Люди-то там жи-
вут? Колхоз-то там есть? — заинтересованный
действительностью больше, чем легендой, вы-
спрашивал Хромов.
— Люди есть. Колхоз есть. Баранов пасут,—
пояснил Сатаров.
— Значит, животноводческий,— вмешался Бо-
рис.— А не загибаешь ли ты, друг? Овец растить
тоже вода нужна.
«Конечно, вода для всего нужна,— мысленно
продолжал рассуждать он.— Вода и для машины
нужна. И для нас куда больше требуется ее в та-
кую жару... Хорошо, что мы запаслись вдосталь».
И, придерживая руль локтем, водитель потянулся
за фляжкой, пристроенной им над спинкой си-
денья.
— Пить на остановке! Остановка запланиро-
вана...— Хромов взглянул на часы, пошевелил гу-
бами, что-то подсчитывая: — запланирована через
два часа.
Нечитайлов покорно положил обе руки обратно
на руль. Пить ему сразу захотелось с невероят-
ной силой. Как это только терпят Сатаров и сам
Хромов? От раскаленного песчаного моря, по ко-
23
торому неслась машина, зной поднимался тяже-
лыми волнами, затоплял кабину, мгновенно вы-
сушивал пот на лицах, спирал дыхание.
«Чего ради ждать два часа? Почему не глот-
нуть разок?» — в душе возмущался Борис, от-
лично зная, что пить нельзя. Но он, как часто
с ним бывало, встречая сопротивление своим же-
ланиям, начинал злиться и, злясь, терял здравый
смысл и, пожалуй, даже власть над собой. По-
этому, чтобы ненароком не нагрубить старшине,
он покрепче сжал зубы.
А Хромов и сам что-то хмурился, молчал.
Один Сатаров наслаждался жизнью. Словно бы
и мало радости было в жаре, в пустынном ланд-
шафте — сером, как песок, небе и сером, как
небо, песке,— а солдат считал все это прекрасным
и старался обратить внимание заскучавших спут-
ников на все милое его сердцу.
— Саксаул,— толкал он под бок Нечитайлова.
— Ну? Не видал я его, что ли?..
— Саксаул понимать надо,— философствовал
Сатаров.— Саксаул пески держит. Саксаул плов
готовить можно.
— Угостил бы я тебя тем пловом. Дерево ж...
— Дерево саксаул сруби, костер положи. Джей-
рана застрели,— Сатаров указал на вымахнув-
шее на гребень бархана грациозное животное.—
Котел положи. Плов получится, тебя палкой не
отгонишь...
— Хитер,— Борис облизал пересохшие губы.—-
А рис ты из той долины захватил, где теперь его
не сеют. Так, что ли?
Сатаров только было раскрыл рот для ответа,
как старшина хлопнул себя по лбу и воскликнул:
— Вспомнил! Все время вот вертелось, покоя
не давало... А сейчас вспомнил. Я, оказывается,
24
читал о долине Белого Потока. Экспедиция там
работала. Ценные ископаемые искала. Нашли
флюорит... Это такие прозрачные, прозрачней
стекла, камни. Правильно вы сказали, Сатаров,
как воздух. В оптике незаменимы. Для прицель-
ной установки, например, идут...
Поговорили о флюорите. Вернее, старшина рас-
сказал солдатам обо всем прочитанном им о гео-
логической экспедиции. Борису понравилось даже
само название: флюорит.
«Прозрачный, как воздух, камень... И каких
только диковинок нет на свете! — думал он.—
И до всего-то люди докапываются». Он даже
слегка позавидовал осведомленности Хромова и
Сатарова. Причем поэтический рассказ приятеля
ему пришелся больше по вкусу, чем суховатый,,
книжный — старшины.
Машина мчалась между рябых барханов; и
саксаул, и кустики верблюжьей колючки попада-
лись все реже. Сатаров начал с беспокойством
поглядывать по сторонам.
— Ветер был,— наконец, сказал он.
— Жаль, что его сейчас нету,— откликнулся
Борис.
— Очень плохой ветер был. Дорогу песок за-
сыпал.
— Где ты видишь? Дорога, как дорога. Не жа-
луюсь. Только скука берет. Еду, еду и никого,
кроме тебя, не встретил. А ты мне уже надоел...
Сатаров улыбнулся шутке друга и тут же
властно положил руку на руки водителя.
— Стой!
Борис и сам видел, что надо останавливаться:
порядочный участок пути был занесен песком.
— Да, тут пробуксуешь до завтрашнего...
Сатаров опять-таки оказался прав: свежая рябь
25
на барханах свидетельствовала о недавно пронес-
шейся буре. Буря нагнала песку на вообще-то не-
плохую грунтовую дорогу; первым путникам надо
было ее расчищать. Хромов приказал вооружиться
лопатами.
Солнце палило нещадно. Песок так раскалился,
что жег ноги сквозь подошвы сапог. Поработали
полчаса, и пропотевшие гимнастерки покрылись
искрящейся соляной коркой.
Когда песчаный занос был ликвидирован, Хро-
мов разрешил напиться и поесть. Борис от еды
отказался и, хоть это было и не в первый раз на
его глазах, с почтительным удивлением смотрел
на Сатарова, который, поработав, не разомлел,
от еды не устал — уписывал себе хлеб с вяленым
мясом за обе щеки...
— Вот что значит местный житель! — Хромов
также отметил завидную выносливость солдата.
Подождав, пока тот закончит трапезу, он заклю-
чил: —- Ну, поехали!
Ехали долго в молчании. От жары даже у Са-
тарова воспалились веки, потрескались губы. И,
пожалуй, теперь бы старшина не остановил Не-
читайлова, разрешил бы напиться... Даже боль-
ше: старшина поймал себя на мысли, что он раз-
решил бы задержаться, отдохнуть в тени.
Тень? Нигде ее нет ни клочка. Солнце в зените.
И это лишь кажется, что песок — не песок,
а озеро с прохладной водой...
— Вы знакомы, товарищи, с таким явлением,
как мираж? — спросил Хромов и объяснил, что
такое мираж.
Сатаров привел несколько примеров, когда ми-
раж сбивал путников с направления, уводил, в сто-
рону от караванных троп...
«Все знает парень»,— весь во власти какой-то
26
сонной истомы, лениво думал Борис. Он слушал,
молчал и вел машину просто по инерции — так
его разморило.
И вдруг он впился взглядом вдаль, дернул Са-
тарова за рукав и воскликнул:
— А это как, по-твоему, не мираж?
На горизонте маячили два всадника.
Они пересекли дорогу, повидимому, не обра-
щая внимания на приближающуюся машину или
просто не заметив ее. Зато солдаты и старшина,
никого за весь день не встретившие, с любопыт-
ством начали разглядывать их.
Всадники ехали стремя ё стремя. Казалось,,
мирно беседовали. Уже можно было определить,,
что это мужчина и женщина. Он в белом ко-
стюме. Она в праздничном наряде: под солнцем
переливался всеми цветами радуги шелк платья,
сверкало шитье тюбетейки.
— Любезная парочка,— сказал Хромов.
— Разрешите тормознуть, товарищ старшина?
А то ненароком помешаем,— ухмыльнулся Борис.
Нет, далеко не мирно беседовали эти случайно
увиденные солдатами люди. Мужчина вдруг резко
схватил за повод коня спутницы, попытался
увлечь от дороги,— они ехали напролом по пес-
кам. Женщина вырвала повод, повернула коня
обратно... Руки мужчины вцепились в ее платье...
Она стала вырываться.
— Гони! — крикнул Хромов Борису.— Надо
помочь человеку.
— Что это? Может, местное явление? — расте-
рянно спрашивал Борис у Сатарова.
Тот не замедлил с ответом. Полуприкрыв глаза
тяжелыми темными веками, он спокойным тоном,
будто рассказывая одну из своих бесчисленных
сказок, произнес:
27"
— В старое время так жен добывали. Увозили
насильно. А теперь кому надо? Закон запрещает!
А мужчина тем временем стаскивал женщину
с седла.
— Гони! — кричал Хромов.
Борис жал что называется на всю железку. Но
ехать по дороге дальше не имело смысла. Пере-
секши ее, всадники удалились метров на триста
в зыбучие пески. Лошади и те шли медленно, по-
тому что увязали при каждом шаге.
— Товарищ старшина,— предостерег Сата-
ров,— машйна потонет. Одной женщине помо-
жем, втроем горе получим: десять дней тащить
надо будет.
Борис отлично понимал, что Сатаров опять
прав: сверни с дороги — и машина забуксует, за-
сядет в песчаном разливе. Не будь старшины,
который занял совершенно иную позицию, с не-
присущей ему горячностью крича «гони», он, Бо-
рис, пожалуй, положился бы на заключение дру-
га — не ехать, раз не проехать. Повздыхали бы
вместе: «Какие случаи среди белого дня слу-
чаются. И закон запрещает, а молодец свое гнет:
тащит себе невесту. Бескультурье!» — и поехали
бы мимо — решайте, мол, сами свои дела, наше,
мол, дело сторона.
А сейчас старшина приказывал — повертывай
в эту сторону! И все силы ефрейтора Нечитай-
лова обратились на выполнение приказания. При-
чем в голове пронеслась первая критическая
мысль по адресу товарища: «Ишь, поэтическая
душа, счет повел: одна женщина — троим десять
дней работы...»
Но машину нельзя было провести по пескам.
— Стой! — крикнул Хромов.— Мы к ним пе-
шими доберемся.
28
Он открыл дверцу и еще на ходу машины
спрыгнул, побежал к борющимся, толкущимся на
месте всадникам. Борис, отпихнув замешкавше-
гося Сатарова, бросился за старшиной.
Двести, триста метров — разве это расстояние
для здоровых, молодых людей! Но и Хромову, и
Нечитайлову, бегущему за командиром след
в след, каждый шаг давался с невероятным тру-
дом. Ноги вязли в песке, будто кто схватывал
сапог так, что хоть оставляй его или вытаскивай
обеими руками за ушки. Горячий воздух вставал
невидимой, но вполне осязаемой стеной — не пу-
скал дальше.
А женщина уже кричала, звала на помощь.
Старшина и ефрейтор рвались вперед изо всех
сил. Пот катил градом у них по лицам, и было
до такой степени жарко, что озноб охватывал
тело.
Если б время позволяло, сибиряк Нечитайлов
непременно бы вспомнил, как он однажды в по-
лую воду бежал, спасаясь от разбушевавшейся
реки. Ноги вязли в снежном месиве, хоть выта-
скивай валенки руками, а тело распалилось, не-
смотря на ледяной ветер... Как сейчас: жара,
а озноб — даже зубы стучат...
Однако предаваться воспоминаниям было ре-
шительно некогда.
Человек в белом, видя, что военные прибли-
жаются, что с женщиной ему не удается сладить,
решился на крайнюю меру. Он начал ожесто-
ченно настегивать лошадей. Конь его спутницы
под первыми ударами присел, потом прыгнул,
взвихрив песок. В сером вихре мелькнуло что-то
яркое: ни старшина, ни Борис не разобрали —
что. Они следили взглядом за неожиданно по-
мчавшимися лошадьми. Очевидно, те вырвались
29
на твердую почву такыра и теперь быстро удаля-
лись, нахлестываемые человеком в белом.
А где же его спутница?!
— Товарищ старшина! — прокричал, задыхаясь,
Борис.— Ее сбросило... Сбросило...
В опадающем песчаном вихре обозначилось яр-
кое пятно — платье сбитой на землю женщины.
Она не поднималась. Жива ли?
Но когда старшина, а вслед за ним Борис при-
близились вплотную, то увидели, что женщина
не только жива, но и, пожалуй, невредима. Она
сидела на корточках, выбирала из песка, склады-
вая в тюбетейку, небольшие разноцветные ка-
мешки и была вся поглощена этим занятием.
— Хоть бы ты объяснила, красавица, Что про-
изошло?! — воскликнул озадаченный Борис. Он
почитал себя и командира в некотором роде спа-
сителями, а спасенная уделяла им ноль внима-
ния — даже обидно!..
Женщина выпрямилась, повернулась и оказа-
лась действительно красавицей, причем очень мо-
лоденькой: под тонкими гордыми бровями сияли
два черных глаза, свежие губы могли поспорить
с вишневым атласом тюбетейки, а зубы — с жем-
чугом ее узора. Ни растрепанные волосы, ни
пыль, осевшая на влажный лоб и щеки, не пор-
тили прекрасного лица.
— Ну и ну! — присвистнул Борис и попятился.
— Что произошло? — повторил старшина во-
прос, поведя рукой широко вокруг.
Всадник с лошадьми уже скрылся за барханом
на горизонте. Солнце попрежнему палило пустын-
ную, безмолвную равнину. И старшине даже на
миг почудилось, что, может, ничего и не про-
изошло.
Но женщина заговорила горячо и быстро. На-
30

верное, рассказать ей надо было о многом. Она
произнесла, сопровождая мимическими объясне-
ниями, целую речь, из которой, хоть в ней и по-
падались отдельные знакомые слова, военные
ровно ничего не поняли.
А Сатаров все еще продолжал лениво бежать
к месту происшествия.
— Пойдем к машине, Борис,— сказал Хро-
мов.— Здесь уже делать больше нечего.
— А как насчет камешков? Может, гражда-
ночка их не все собрала? — откликнулся Нечи-
тайлов, кладя в тюбетейку к другим таким же
поднятый им полупрозрачный, будто молоком об-
литый, осколок.
Ни он, ни старшина не подозревали, что это и
есть флюорит, не подозревали, что они сами
стали участниками события, где быль чудесным
образом переплеталась со старой сказкой.
Девушка прижала к груди, как сокровище,
свою тюбетейку и закивала головой, показывая
в сторону машины.
— Рядовой Сатаров, считайте, что вы опоздали
в строй и заслужили наказание,— жестко сказал
старшина доковылявшему наконец-то солдату.
И они все вместе двинулись обратно.
— Тепа,— шепотом резюмировал Борис,— пер-
вое взыскание схватил, отличник!
Сатаров растерянно заморгал, заикаясь, начал
было переводить по слову то, что ему говорила
девушка, но Хромов остановил.
— Выслушайте сначала весь рассказ. Потом
передадите в общих чертах. И пошли быстрее!
Мы замешкались,— обратился он к Борису,— на
целый час.
— Нагоним, товарищ старшина,— заверил Бо-
рис.— Да неужто провозились час?
32
— Здесь... и там, когда расчищали дорогу.
В общей сложности,— уточнил старшина.
Пока они добирались к машине, девушка рас-
сказывала.
...Она из селения Соныаксай, куда приезжали
в нынешнем году ученые из самой Москвы. Иска-
ли, собирали что-то. Она с подругами тоже на-
шла в горах диковинку.
— Вот,— девушка ласково, любуясь, погладила
камешки, покоящиеся в тюбетейке.
Но нашла, когда ученые уже уехали. Надо до-
гнать, показать, отдать! Председатель колхоза
тоже сказал: «Надо, поезжай». Кстати в город
собрался гостивший у них инструктор по хлопко-
водству.
— А хлопок разве у них растет? — поинтере-
совался Хромов.
Нет, хлопком никогда их колхоз не зани-
мался. Ошибочно инструктор заехал... С ним и
отправилась она в город. В пути — срам и глу-
пости — он начал говорить, что полюбил ее, что
возьмет в жены, если она покажет сокровище,
которое везет в город. «Пусть посылка следует
по назначению»,— отвечала она. Тут его словно
бешеный шакал укусил: с дороги он потянул ее
в пески, сказал, что знает караванную тропу.
А она видит: никакой тропы нет, лошади увязают
по брюхо... и, может, за тем вон барханом ей
просто смерть...
— Очень могло быть! — вставил замечание Бо-
рис, которому нетерпелось утвердиться спасите-
лем юной красавицы.
...Да, неизвестно, чем бы все кончилось, если б
они не пришли на помощь... Увидев машину, но
смекнув, наверное, что шофер не сунется в пески,
«инструктор» обнаглел: схватил за повод ее коня,
3 Происшествие на Чумке	33
полоснул ножом по курджуму с драгоценной по-
клажей. Все рассыпалось... Но она все подобра-
ла — не беда. Вот только кони...
— Не о конях толк,— горько сказал старши-
на.— Конокрада поймать легче, чем того, кого
мы упустили... «Инструктора» этого самого...
— А что же, он?..— задохнулся Борис от
страшной догадки.
— Ничего мы, конечно, пока не знаем... Во
всей этой истории разберутся люди поумнее нас
с вами. Садитесь, поехали! — заключил старшина.
Борис не задавал больше вопросов, хотя, тре-
вожные и острые, они вставали без счета в мозгу.
Он вообще сразу примолк и даже Сатарову, ко-
торый вознамерился сесть на свое прежнее место,
рядом с водителем, жестом показал, чтобы он от-
правлялся в кузов.
Старшина дал девушке мешочек для камней,
усадил ее в кабину. Хотел было сам садиться ря-
дом, но передумал, обошел машину, стал на под-
ножку со стороны шофера и, занося ногу в ку-
зов, сказал Борису:
— Если что, я тебе постучу.
Борис согласно кивнул.
Доехали до города они без приключений.
Ну, а о том, как ловили «инструктора» по хлоп-
ководству, интересующегося ископаемыми, будет
другой рассказ.
джигит
Ефрейтор Андрей Остапчук вместе со своим
напарником преследовал неизвестного.
Горная тропинка то вилась по склону, то ны-
ряла в ущелье, то карабкалась на кручу. Незна-
комец был проворен и ловок. Он шел очень бы-
стро, сторожкой походкой охотника.
Андрей Остапчук не знал, что это шпион, за-
брошенный к нам иностранной разведкой. Об
этом знал лишь командир, разославший на по-
иски шпиона пограничников. Но Остапчук готов
был все силы положить, чтобы точно выполнить
приказ — подойти к неизвестному незаметно и за-
держать его.
По внешнему виду незнакомец,— конечно, бе-
лудж. О белуджах Андрею было известно немно-
гое: в здешних местах они, выходцы из сопре-
дельной страны, редки.
Белая рубаха незнакомца, перехваченная у та-
лии витым кушаком, напомнила Андрею одежду
Гюли, девушки из колхоза, расположенного непо-
далеку от заставы. Гюли — дочь чабана и сама
отличный чабан, уважаемая всеми колхозница.
А этот? Раз уж отдан приказ взять его, то ясно:
он — тот, кто имецуется на границе словом «на-
рушитель»...
3*	35>
Нарушитель и, теперь почти по пятам за ним,
двое пограничников спустились в долину.
Хансай, горная река, разлился перед ними. За
Хансаем бродили отары овец и находилось до-
вольно далеко от колхоза жилище колхозного ча-
бана.
Уж Андрей-то знал здешние места и здешних
жителей... А этому «гостю» идти сюда незачем;
как шакал, метнется небось от жилья...
Пограничники притаились за небольшим высту-
пом скалы. Сейчас нарушитель повернет от реки...
Тогда перебежать вон туда, отрезать ему дорогу
и скомандовать: «Стой!..»
Хансай — весь в белой пене — с грохотом ка-
тил камни по своему гранитному ложу. Густая во-
дяная пыль плыла над потоком. Луч солнца про-
низал эту пелену; бесцветные до того брызги
стали желтыми, оранжевыми огнями. И в оран-
жевые, желтые тона окрасилась белая одежда
белуджа; по тонкой жердине, переброшенной
над потоком, он начал перебираться на противо-
положную сторону. Жердь гнулась, опускалась
до самой воды под грузным телом.
«Окунуться бы тебе»,— подумал Андрей; пред-
положение, что нарушитель обязательно свернет
в сторону от жилья, не оправдалось...
И тут жердь в самом деле с хрустом треснула.
Обломки ее нырнули в пучину, вынырнули и,
кружась и вставая торчмя, понеслись прочь. Бе-
лудж мокрый выбирался на берег.
— Вернетесь назад, к отделению! — бросил
Остапчук товарищу.— Сообщите: вышли на рав-
нину... Я за ним сейчас вброд...
Солдат повернул обратно в горы.
Сам Андрей пробежал немного вниз по тече-
нию, где речка была уже, да еще поперек ле-
36
жали огромные валуны — можно попытаться пе-
репрыгнуть с одного на другой. Здесь он подо-
ткнул полы шинели и шагнул в поток.
Вода ударила под колени, залилась в сапоги,
обдала холодом. Андрей понял, что ошибся, рас-
считывая на валуны... От них его сразу отнесло.
В горной реке не поплывешь — иди, цепляясь за
дно... Подошвы скользили по обкатанным водою
голышам...
Андрей знал, что не он один следит за нару-
шителем. Знал, что граница родной страны на
крепком замке, не выпустят товарищи-погранич-
ники того, кого не следует выпустить. Но ведь
командир ему, Остапчуку, приказал взять этого
проклятого белуджа. Все силы Андрей приложит,
чтобы выполнить приказ.
Каждый шаг давался Андрею с огромным тру-
дом. «Сапоги надо снять во что бы то ни ста-
ло»,— решил он, укрепился на одной ноге, под-
нял другую, наклонился... И не устоял. Поток
ударил его камнем по ноге, в бок... подхватил и
понес...
* *
-х-
Вся посуда перечищена и блестит нестерпимо.
Гюли провела рукавом по теплой — так долго
она его терла — глади подноса и закрыла глаза.
Длинные ресницы отяжелели. Вот, как только не-
чего делать, она плачет. И зачем ее в эти дни
скорби освободили от работы?
Девушка отбросила поднос и заходила, заме-
талась по комнате.
Перед мысленным взором вставала страшная
картина. Отец ее, объезжая отары, свалился
в пропасть, разбился насмерть... Гюли подняла
уже холодеющее мертвое тело...
37
Многим приходится хоронить самых дорогих,,
самых близких. Гюли пришлось похоронить един-
ственного родственника.
Двенадцать лет назад, гонимые из Белуджи-
стана свирепой нищетой, только двое из целой
семьи — она и отец — добрались сюда, где на-
шли жизнь и счастье.
Жизнь и счастье! Как любит Гюли смотреть
в синее небо и знать, что никто не ударит ее за
это! Как проворны ее тонкие руки, когда стрижет
она овец и вяжет в тюки колхозное богатство,
свое богатство — пушистую шерсть. Как радостно
неутомима она в работе, которую не приходится
продавать за кусок черствой лепешки, что бро-
сали ей бывало, словно собаке, в пыль. Как хо-
рошо в праздник, пройдя по кишлаку, удивить
всех нарядом, блистающим ярче снега на верши-
нах гор. Как необходимо обо всем этом расска-
зать... Однажды, когда ее чествовали на колхоз-
ном собрании, она попробовала рассказать о чув-
ствах, переполнявших сердце. Сбивчивым полу-
чился ее рассказ. Жила она с отцом на отшибе,,
с людьми встречалась редко, была необщи-
тельна... Вот и сейчас, кажется, не с кем поде-
литься горем...
Обессилевшая от слез, Гюли опустилась на
груду одеял и затихла, забылась.
Сколько прошло времени, она не смогла бы
сказать. Она проснулась, будто ее толкнули. Под-
няла голову и видит: посреди комнаты стоит че-
ловек — с длинной белой рубахи его, перехвачен-
ной витым кушаком, стекает вода. Гюли не встре-
чала здесь людей, которые одевались бы так же,
как она с отцом. Пришелец по одежде был ее
соплеменником. И, может быть, поэтому она —
женщина — не задала ему первая вопросов...
38
Незнакомец все же ответил на эти незаданные
вопросы. На родном наречии белуджи он сказал,
что пришел издалека, что путь его был труден,
что он просит гостеприимства.
Гюли встала, расправила одеяла, достала ле-
пешку, разломила, положила на поднос. Все де-
лала молча.
Пришелец завернул мокрое полотно рубахи,
присел на пятки, отщипнул лепешки и стал рас-
спрашивать девушку. Прежде всего он спросил,
где старшие. Гюли рассказала, что только вчера
похоронен отец, что вместо него — новый чабан.
Начался перегон отар на летние пастбища. Скоро
она останется совсем одна...
— Куропатка недолго, бывает одинокой...— за-
метил незнакомец, и под черными усами блеснули
в улыбке его белые крупные, как у волка, зубы.
Он продолжал расспросы.
Гюли ответила осторожно:
— Сначала скажи мне, кто ты?
Незнакомец не собирался откровенничать.
— Я брат твой, разве ты не видишь?
— Откуда ты пришел и зачем?
— Кара-Кумы не были мне преградой, раз ты
в горе...
— Почему мокро твое платье?
Гюли не смотрела ни на пришельца, ни на
одежду его, мокрую до пояса. Потупившись, она
смотрела на темные следы, расползающиеся по
глинобитному полу.
«Девчонка, оказывается, болтлива и любопыт-
на...» И человек с зубами волка решил поймать
эту девчонку на приманку, соблазнявшую жен-
щин, которые встречались ему в его проданной
за мелкую монету шалой, бездомной жизни. Он
39
полуприкрыл глаза тяжелыми веками, облизал
губы и вкрадчиво сказал:
— Такое сокровище, как ты, стерегут злые со-
баки... Я бросился в поток... Лучше вода, чем их
клыки.
— Собаки стерегут овец,— без улыбки отвела
Гюли льстивую речь.— Скажи мне, кто ты и от-
куда?
Такая настойчивость могла бы взбесить даже
самого «хозяина», предупреждавшего, что во всех
случаях надо быть мягче воска и слаще меда...
С большим усилием пришелец заставил себя про-
изнести не злым, а только властным тоном:
— Женщина, закрой дверь и прекрати вопросы!
Гюли покорно пошла к дверям. Она пошла по-
корно потому, что в женщинах ее племени ве-
ками . воспитывалось безропотное повиновение
властному голосу мужчины. Гюли шла так, как
давно разучилась ходить,— втянув голову в пле-
чи, ступая только на носки. Несколько шагов по-
казались ей длинной, мучительной дорогой...
Пришелец посмотрел вслед девушке и разва-
лился на одеялах.
Он считал себя уже хозяином этого жилища.
Он думал, что если он двое суток не спал, то мо-
жет отоспаться сейчас... На удивление ловко и
удачно он проделал путь, который такие, как ощ
должны считать путем смерти. Девчонка, во-
время похоронила отца: возможно, что со стари-
ком, на которого был расчет, как на соплемен-
ника, единоверца, пришлось бы все-таки сложнее.
А с нею просто: «Женщина, слушай, что тебе
скажет мужчина». И вот она идет, ступая только
на носки, втянув голову в плечи. Он может ото-
спаться всласть — она будет отгонять от него
москитов.
40

Человек с зубами волка самодовольно ухмыль-
нулся, пододвинул к себе подушку. Гюли тотчас
же принесла, подложила другую. Усталость сва-
лила пришельца. Уверенность, что Гюли — жен-
щина, как все женщины их. племени по ту сто-
рону границы, и не смеет соваться в мужские
дела, убаюкала...
Гюли постояла, прислушиваясь к тяжелому
храпу, и выскользнула за порог.
За порогом (собственно, порога-то и не было,—
была какая-то невидимая черта, которой Гюли
с облегчением отделилась от того, кто остался
в комнате) сияло утро. Под белосиним куполом
неба бушевал океан зеленой поросли. Трава стала
уже такой высокой, что в ней тонули отбиваю-
щиеся от общего массива ягнята. Вон откатился
один и пропал. Вон так же другой, третий... Ча-
баны сидели у догорающего костра; пламени не
было видно, только седой столбик дыма тянулся
вверх. Пойти разве к ним, сказать... Что сказать?
Ягнята не заплутаются, не пропадут... А больше
о чем же говорить Гюли с чабанами?
Гюли вздохнула и, как отзвук своего вздоха,
услышала тихий стон. Может быть, показалось?
Гюли прислушалась. Хансай с грохотом катил
камни по своему гранитному ложу. Конечно, по-
казалось... Слышен только неумолчный, привыч-
ный голос потока.
Возвращаться в комнату, где спит незнакомец,
одетый в одинаковую с ней одежду, говорящий
с нею на одном языке, но внесший тоскливое смя-
тение в ее душу, не хотелось. Гюли пошла к реке.
На повороте тропинки, ныряющей дальше
в овраг, ничком лежал человек в солдатской
форме. Вот так же лежал отец, свалившийся
в пропасть...
42
Гюли опустилась на колени, приподняла тяже-
лую голову лежащего, заглянула в лицо... Это'
был знакомый человек. Это был солдат с погра-
ничной заставы.
Андрей открыл глаза, чуть шевельнулся, и опять
страшная боль пронизала тело. Он еле сдержал
рвущийся из горла стон. Распухшая нога не да-
вала идти. Он полз, подтягивая ее — огромную,
чугунную, наполнявшую все существо болью, от
которой то и дело пропадало сознание... Вот и
сейчас... Кто это перед ним? Гюли? Чепуха!.. Это
нарушитель в одежде белуджа... Ему надо не-
медленно подсечь ноги!
— Подсечь ноги! — крикнул Андрей, приподнял-
ся, схватился за автомат и снова упал лицом вниз.
Гюли не стала поднимать его. Прижав ладони
к вискам, она стояла над распростертым телом,
стояла не шевелясь. Что он сказал? Что сказал
оберегающий эти горы, эти луга, эти виноград-
ники, эти отары, этот дымок над костром? Что
сказал солдат с пограничной заставы?
Она не поняла его слов... Но она смотрела на
его мокрую одежду и вспоминала следы на полу
своей комнаты...
Она не поняла слов. Но она поняла: этот че-
ловек гнался за зверем... и, значит, очень был тот
зверь опасен, раз человек бросился за ним в по-
ток и бился насмерть... С кем бился? Тот, кто оста-
вил следы на полу комнаты, не носит на себе сле-
дов борьбы... Может, все перепутала ее голова?..
Гюли еще крепче прижала ладони к вискам,
стояла, вспоминала...
Незнакомец, развалившийся сейчас на ее оде-
ялах, вел себя с нею, как хозяин, тот, что бросал
ей (годы такого не изгладили из памяти) зара-
ботанную лепешку в пыль, прямо в пыль, словно
43
собаке. Незнакомец лгал, сказав: «Я — брат
твой». Какой же он брат, если заставил ее вби-
рать голову в плечи, словно от удара камчи?
Что же она стоит здесь, раздумывает, сомне-
вается? Она не поняла слов настоящего своего
брата, пострадавшего, может быть, ради того,
чтобы ей не страдать... Она не поняла его слов,
но что ей надо делать, она поняла!
Гюли повернулась и, будто ничего и не видела
на тропинке у обрыва, пошла обратно к своей
кибитке.
На кровле, над входом, среди сизой листвы и
алых цветов мака, лежали скатки тонких тугих
веревок. Гюли взяла одну скатку, привычным
движением намотала веревку на левую руку от
Кисти до локтя. Прядь длинных черных волос
соскользнула с плеча, запуталась в веревке.
Гюли подобрала волосы под повязку, засунула
за пояс край широкой рубахи; так обычно она
готовилась к трудной работе — стрижке овец.
Пришелец, утомленный долгой дорогой, спал
как убитый. Может, будить его и не стоило...
Слово «джигит» не подходит к девушке. Но
Гюли могла остановить скачущего коня. Тело ее,
закаленное трудом, было сильно и ловко. Сердце
уже не знало сомнений.
Гюли приблизилась к непрошенному гостю и,
как это умеют делать со строптивыми баранами
искусные чабаны, одновременно набросила, затя-
нула намертво две петли на руках его и ногах.
Потом она выскочила за дверь. Она думала,
что ей придется бежать далеко — на заставу. Но
у порога ее дома уже стояли люди с заставы.
Гюли начала рассказывать им о том, что произо-
шло, и, хотя она ни одного слова не сказала по-
русски, все поняли ее речь.
НЕВИДИМОЕ СРАЖЕНИЕ
Повесть
1.	ВМЕСТО ПРОЛОГА
Это свидание состоялось в начале Великой
Отечественной войны, когда гитлеровские войска
только что захватили Украину, Оккупанты спе-
шили обжиться на чужой земле: они кромсали ее,
«благоустраивали» по-своему, заливая слезами и
кровью наших детей и женщин,
В Это-то время и состоялось это свидание,
*	-х-
*
Барон Закс пропустил впереди себя приезжего,
одетого в эсэсовскую форму, и плотно прикрыл
тяжелые двери, не гармонирующие с простым
стилем комнаты.
Впрочем, отсутствия гармонии Закс не заме-
чал. Он пленился идеей привезти двери из Льво-
ва, бетонные плиты, которыми устлан двор, из
Новороссийска, литые чугунные лестницы — из
города, название которого не упомнить, но все
равно издалека. Затея себя оправдала: поместье
45
Закса на украинской земле выглядело солидно,,
будто настоящий замок.
Хозяин и гость прошли, сели, завели разговор.
Закс мог служить эталоном среднего чина гер-
манской разведывательной службы — он был
исполнителен, изворотлив, хитер. Его предупре-
дили, что требования прибывшего к нему неиз-
вестного должны быть удовлетворены. И Закс го-
тов был их удовлетворить.
— Могу ли я найти женщину, которая поедет
туда, в Россию,— здесь ведь уже Германия, не
так ли? Поедет и будет там жить, выполняя
наши задания? — спросил гость.
— Я боюсь показаться нескромным,— оскла-
бился Закс.— Но для того, чтобы подобрать под-
ходящую кандидатуру, хотелось бы знать, в чем
будут заключаться эти задания?
— В чем? — Гость минуту помедлил.— Жен-
щина должна жить, по возможности, в большем
количестве мест. И всюду распространять на-
строение уныния. Понимаете: она — беженка без
крова и семьи, у нее все в прошлом и ничего впе-
реди... Понимаете?
Вместо ответа Закс позвонил и отдал распоря-
жение позвать номер 319. Когда женщина, чи-
слившаяся под этим номером, была доставлена,
Закс опять-таки молча указал на нее гостю; он
предполагал, что она как раз та, кто требуется.
Женщина была, действительно, олицетворением
скорби. В темных провалах глазниц огромные
зрачки горели лихорадочным огнем. Полуседые
волосы обрамляли изможденное лицо. Углы не-
когда пухлых губ были резко опущены. После по-
тери дочери Софья Семеновна Могилевская пла-
кала не осушая глаз.
Все случилось до ужаса просто. Война докати-
46
лась до их городка. Хотя муж — военный инже-
нер — писал: «Эвакуируйся, эвакуируйся»,— Софья
Семеновна не успела этого сделать. Обстрел она
пересидела в подвале. Когда город заняли немцы,
она думала вообще отсидеться. На улицу выхо-
дить было незачем — продуктов хватило бы на-
долго.
Но Алла — непоседливая, шаловливая девочка.
Она выбежала за калитку. Мать бросилась почти
вслед. Но было уже поздно. Ребенок исчез.
«Не видали ли вы девочку в синем платье и
вязаной шапочке?» — с этим вопросом обезумев-
шая мать после того, как она обошла весь полу-
разрушенный притихший город, явилась и в воен-
ную комендатуру. Она обратилась по-немецки.
Поэтому ею заинтересовались, стали расспраши-
вать. Наивная женщина думала, что ей хотят
помочь. Она рассказывала и рассказывала.
А Закс — теперешний, ее господин — смотрел на
нее и смотрел.
Сколько — полгода, год тянется пытка? Она
потеряла представление о времени, обо всем. Ею
владеет лишь мысль, что в руках Закса — ее дитя.
Он показывал фотографию. На ней Алла! Алла
в своем синеньком платьице — только на голове
не шапочка, а широкая лента — стоит где-то
в лесу! Закс сказал: «Она у меня в надежном ме-
сте, и лишь абсолютным послушанием вы заслу-
жите возможность встретиться с ней».
Софья Семеновна старалась быть послушной.
Она была у Закса вроде прислуги: мыла, шила,
переводила, не вникая в смысл переводимого.
Плакать ей не запрещали. И она плакала ночи
напролет, ибо дни проходили, а встречи с дочкой,
по мнению Закса, она все не заслуживала. Что
еще ему надо?!
47
— Что угодно? — заученно сказала Софья Се-
меновна, явившись по вызову.
Она не знала, что числится под номером 319.
Она не знала, что Закс — один из руководителей
шпионской школы. Она не знала, что он рекомен-
дует ее сидящему с ним эсэсовцу в качестве вос-
питанницы этой школы. Она ничего не знала. Она
думала, как всегда, только об Алле своем един-
ственном ребенке — и, как всегда, жадно ждала,
а может, сейчас доведется что-нибудь услышать
о ней.
Несчастную женщину держали в повиновении
ложной надеждой. Она никогда не смогла бы
встретиться с дочерью. Девочку расстреляли. Ни
бомба, ни мина, ни шальная пуля оборвала юную
жизнь — ребенка убили, целясь именно в него.
Расстреляли и перед расстрелом сфотографиро-
вали.
Алла Могилевская, шести лет, вышла за ка-
литку родного дома в городе, захваченном гитле-
ровцами.
Знакомая улица заканчивалась знакомым скве-
риком. Алла направилась туда. А в сквере, ока-
зывается, все переменилось: на центральной пло-
щадке рядами высились холмики, похожие на
могилы,— Алла не догадывалась, что это и были
могилы немецких офицеров.
Светило солнце. Под ветром трепетали на мо-
гилах ленты венков. Одна оторвавшаяся лежала
на песке. Алла подняла ее, отряхнула, сняла с го-
ловы шапочку и стала прилаживать находку
в волосы.
В это время кто-то большой, черный подошел
сзади, схватил за плечи. Зазвучало сразу не-
сколько сердитых голосов. Алла поняла, что ее
ругают за то, что она взяла ленту, хотят нака-
48
зать: ее поставили под дерево, сказали «стой
смирно». Она послушно опустила руки вдоль тела
и вдруг улыбнулась, потому что один черный
дядька нацелился на нее фотоаппаратом, а сни-
маться она любила. Другой закричал: «Быстрее.
Казнь должна свершиться». И щелкнул чем-то
не похожим на фотоаппарат.
Труп девочки тоже сфотографировали.
Но это фото Закс, понятно, не показывал
Софье Семеновне. Он держал мать в рабском по-
виновении ложной надеждой на встречу с до-
черью.
Номер 319 не понравилась приезжему. После
недолгой беседы Софье Семеновне приказали
удалиться. Когда она вышла, гость уставился на
хозяина далеко не ласковым взглядом.
— Я просил бы, чтобы меня понимали луч-
ше,— процедил он.— Мне нужна особа, которая
жила бы в России, выполняя наши задания, как,
скажем, десять женщин. Разве я выразил свою
мысль неясно? Повторяю: она должна соединять
в себе способности десятерых. Документами деся-
терых снабдите ее вы.
— И еще?
— У вас есть такая женщина? На сегодня нам
больше не о чем говорить.
Заксу оставалось только молча поклониться.
Чуть поспешнее, чем обычно, он снял телефонную
трубку и сказал:
— Попрошу зайти ко мне фрау Генц.
Велла Генц. Цвет его школы.
Велла была дочерью свиного магната. До войны
жила в Америке. Но Германия, по ее определе-
нию, была страной, где Генцам довелось «стано-
виться на ноги». Эта фраза повторялась, чтобы
4 Происшествие на Чумке	49
окрасить в чувствительные тона возвращение
в Европу. На самом же деле Велла Генц стреми-
лась быть ближе к войне в поисках приключений.
Это привело ее и к Заксу. Ловкая, способная, она
знала русский язык. В школе она стала числиться
специалистом по России.
Вот кого предлагал теперь Закс своему требо-
вательному гостю.
Явившись, Велла произнесла ту же фразу, что
и Софья Семеновна:
— Что угодно?
Закс был в восторге от эффекта — гость даже
приподнялся навстречу вошедшей и первый раз
улыбнулся хозяину. Внешнее сходство Генц
с только что забракованной номер 319 было ра-
зительным: та же статность, те же темные глаза
и чувственный рот, та же корона жестких, только
не седых, а черных волос над лбом.
Это сходство создавало перспективу. Оно побу-
дило Закса взять из комендатуры и возиться вот
уже сколько времени с Могилевской. Оно... да, да
сразу оценено гостем.
Велла смиренно заявила, что она сделает все,
что ей прикажут.
— Весьма немногое,— сказал приезжий.— Са-
мое важное: обжиться там. Вы бежали от них, от
наци,— он ткнул пальцем в сторону Закса.— Вы
жительница западных областей. Жена сражаю-
щегося на фронте. Иногда еврейка. Иногда — как
это? — белорусска или украинка. Проберетесь на
восток: Азия, Урал. У вас нет родных и знако-
мых. Заведете их. Больше! Всяких!
Закс услужливо улыбнулся.
— Некоторые знакомства фрау я обеспечу. Ба-
рак, предназначенный к ликвидации: польки,
50
еврейки, украинки. Те, кто не хотели быть покор-
ными.
— Они, должно быть, недостаточно несчастны,—
заметил приезжий.— Старайтесь сделать всех во-
круг себя несчастными, фрау. Несчастными, рас-
терянными, унывающими. Тогда они покорятся.
Тогда мы победим!
Он вскочил с кресла и привстал на цыпочки,
стараясь казаться выше, чем был на самом деле.
Закс и Велла согласно закивали головами.
2.	КАМЕННАЯ БАБА
Маша Попова работала на моторостроительном
заводе. Завод этот эвакуировался на Урал в пер-
вые месяцы войны.
У Маши давно умерли родители, заводской
коллектив был ее семьей. Война многих вырвала
из дружной заводской семьи. Взять хотя бы ме-
ханический цех; ребята, как и жених Маши —
Андрей, ушли на фронт, многие девушки оста-
лись в Москве. С заводом поднялись в основном
солидные, женатые люди.
И Маша, несмотря на то, что была занята
с утра до ночи, на первых порах все же очень
скучала. Не нравилось ей на новохМ месте. Дело
было, конечно, не в том, что жить пришлось в на-
скоро сколоченном холодном бараке — сама лю-
бые лишения перенесла бы. Но из московских
белостенных корпусов со стеклянными крышами
станки, что должны были работать с ювелирной
точностью, попали в задымленное, низкое, тесное
помещение. Территория завода была не огоро-
жена, и предъявление пропуска в проходной
стало пустой формальностью, ведь с горы, у под-
4*
51
ножья которой приютились заводские постройки,
всякий мог попасть куда вздумается. Это вызы-
вало беспокойство.
И люди здешние не особенно понравились
Маше.
Девушка не могла понять, что ей, москвичке,
довелось уже пережить события, воспитавшие
в ней боевые качества. Она видела иссеченное
прожекторными лучами тревожное московское
небо и ядовитого паука — вражеский самолет,
пойманный в перекрестие этих лучей над Крас-
ной Пресней или Замоскворечьем — районами,
улицами, домами родной Москвы. Она слышала
зудящий звук мотора вражеского самолета и гро-
хот взрывов вражеских бомб. Она дежурила на
крыше, следила за небом и землей. Падала за-
жигалка— тушила. Зажигался где-то свет — ста-
ралась установить точно — где? Иногда оказыва-
лось случайно незатемненное окно. Иногда
орудовал пособник врага, трудноуловимый в ла-
биринте переулков и этажей.
Конечно, ничего этого не видели уральцы. За-
стыли здесь в тишине горы, покрытые лесом.
Одна безлесная, голая, как зовут ее, Черная гора
над заводом по ночам была, правда, страшной,
По опоясывающей ее узкоколейке возили на от-
валы шлак; еще горячий, он пламенел, затухал и
вновь разгорался, словно мигали чьи-то чудовищ-
ные глаза. Но ведь это только так казалось Маше,
а местные жители привыкли и внимания даже не
обращали.
На новый в их местах завод многие уральцы
пришли работать сразу. Старшим мастером одной
из смен в механическом цехе стал седобородый
старичок. О нем ходила слава как о непревзой-
денном токаре. Маша всегда смотрела на умель-
52
цев с благоговением; ей захотелось учиться имен-
но у этого старичка, и она, наконец, упросила на-
чальника отпустить ее из конторы на станок.
Однако первое же знакомство разочаровало де-
вушку. В обеденный перерыв, прервав на полу-
слове объяснение, мастер бойкой рысцой по-
мчался к своей конторке и вышел оттуда с эма-
лированным бидончиком в руках.
— Обед, обед, красавица,— сказал он Маше.—
У тебя ноги молодые, резвые. Беги-ка в столовую
и мне очередь займи.
Кормили в столовой не очень богато. Зачем же
старому мастеру, у которого дом — полная ча-
ша, было идти туда?
А он ходил, ежедневно ходил.
А специалист он был, действительно, прекрас-
ный. И учитель тоже. Он обучал десятки моло-
дых людей. Машу он отличал как наиболее спо-
собную и старательную.
Но Маша однажды не вытерпела; глянула, как
мастер засеменил в столовую, не стала получать
свой обед — побежала к секретарю цехового парт-
бюро, сказала, чуть не плача:
— Обыватель он, распоследний обыватель.
Обед ему не нужен, а он получает, в очереди
стоит. «Раз,— говорит,— мне положено — отдай!»
И о многом, о многом еще, в том числе о не-
огороженной территории завода — «кто хочет, тот
разгуливает»,— горячо говорила девушка.
— Думаю в военкомат пойти. Пусть меня на
фронт пошлют,— заключила она.
Секретарь поднял на Машу воспаленные от не-
досыпания глаза. Был он по профессии шлифов-
щиком, смену стоял у станка и бессменно испол-
нял секретарские обязанности, куда входило все —
53
от разговора с этой вот девушкой до обеспечения
старого мастера кашей.
— Знаешь что, товарищ Попова,— сказал се-
кретарь,— я не думал, что ты такая несознатель-
ная. В партию мы хотели тебя принимать, а ты,
получается, и комсомолка не так, чтобы очень
хорошая.
Маша вспыхнула, хотела обидеться. Но секре-
тарь душевно растолковал ей, что, если взялась
она за дело, нужное фронту — учится на токаря
и учится успешно, — то надо это дело делать:
победа на фронте подготовляется в тылу! И ника-
кой не обыватель старый мастер — зачем кру-
пинку в гору раздувать и за ней самого важного
не видеть?
А когда ушла Маша, секретарь подумал, что
права она: плохо, что заводской двор — проход-
ной. Ну, да ведь все кругом свои, советские люди.
А тес, предназначенный на забор, истратили на
жилые бараки — как без них обойдешься?
V	*
*
Целый год Маша работала по двенадцать,
четырнадцать часов в сутки, и все ей казалось,
что делает она мало. Училась она, не отходя и от
работающего в первую смену, и от работающего
во вторую.
Теперь даже странно вспоминать «училась»,
сама учит — стала токарем пятого разряда.
И вместе с этой высокой квалификацией, на сме-
ну беспокойной мысли о незначительности своей
доли в общем труде, пришел ровный накал: надо
делать больше и для этого сохранять силы.
Отдыхать? Да, и отдыхать.
54
Вот так в одно из воскресений она и попала в
таинственное, безлюдное, прямо-таки сказочное
место. Карабкалась она, тоненькая в исстиранном
платьице девчонка, карабкалась в гору. Медно-
стволые, темноверхие сосны стояли здесь так
густо, что вершины горы Маша достигла неожи-
данно: перебралась через мшистый теплый ка-
мень и дальше некуда — кроны деревьев все еще
тянутся, уходят в небо, а у ног поляна. Простор-
ная поляна. С горы будто срезан и сброшен ку-
да-то гигантский верхний конус; остался нижний,
усеченный. Поляна ровная, круглая, покрытая
травой.
Нигде ни тропочки. Маша шагнула в сторону —
в траве по щиколотку мокро и холодно. В страхе
девушка скачками ринулась вперед. Пришла в себя,
только очутившись на огромном валуне. Валуны
были и тут и там, по всей поляне. Как чьи-то ту-
гие мускулы, спасительно выступала их твердь из
мокрой травы.
С валуна на валун Маша добралась до озерка
на середине поляны. Вода в озерке ключевая —
холодная, чистая. Глубоко, а камешек на дно ля-
жет — видно.
Маша попила, умылась, подставила лицо
солнцу и ветру. Вот тут чувствуется, что ты на
горе: ветер прорвался сквозь сосновый заслон,
горный, властный и ласковый ветер, смахнул ка-
пельки влаги с лица, обнял тело.
Ни на минуту за весь этот год не забывала
Маша об Андрее, всегда он был с нею, в ее душе.
А сейчас то ли безлюдье, непривычное одино-
чество, то ли эта ласка ветра нестерпимой болью
стеснили сердце. «Отдыхать, называется, пошла,
набираться сил»,— с иронией подумала Маша и
решила сразу же идти обратно.
55
Валуны по другую сторону озерца лежали чаще.
И девушка пошла обратно другой дорогой. Окру-
жающая красота и тишь вскоре успокоили Машу;
с горы она спускалась весело и беззаботно, как
птица, скакала и скакала вниз между смолистых
сосен.
По пути ей попалась избушка, вросшая в зем-
лю, но построенная добротно, из толстых бревен,
с кровлей из плитчатого камня. Вспомнилось: ста-
рожилы рассказывали, что это кров для заблу-
дившихся, застигнутых непогодой путников. Вну-
три припасены дрова, вода, соль, в довоенную
пору, безусловно, и хлеб. А может, и сейчас хлеб
там есть, очень дорогой, нормированный, предна-
значенный для спасения от смерти — не иначе.
Маша решила зайти посмотреть, как там все
внутри, и только свернула к избушке — застыла,
замерла на месте. Навстречу ей шла женщина,
огромная, толстая, в бесформенном платье из се-
рой мешковины, похожая на тех каменных баб —
идолов, которых видела Маша в степи по дороге
сюда, на Урал. И глаза у этой живой, идущей ей
навстречу женщины были, как у каменной бабы,
неживые, уставившиеся в одну точку, сквозь
Машу, вдаль.
Не стала Маша заходить в избушку. С чув-
ством неудовлетворенности («красота вокруг ка-
кая, а у меня на уме всякие глупости») верну-
лась она домой.
Соседка по комнате, эвакуированная из Минска
жена офицера Ольга Ивановна, спросила, как
удалась прогулка. Маша рассказала о встрече
«ну, прямо, с каменной бабой, даже страшно...»
Ольга Ивановна привлекла к себе Машу.
— Девочка милая, живете здесь год и так вся
в работе, что ничего, кроме своего станка, не
56
знаете. Ведь эта ваша «каменная баба» — мест-
ная дурочка. Безобидная, говорят... Жила нищен-
ством. А сейчас будто бы на заводе работает...
Маша неприметно отстранилась от Ольги Ива-
новны. Девушку удивляло, что ее соседка в такие
трудные для Родины дни не работала. Не рабо-
тала, да еще пыталась как-то оправдать это:
«У меня муж сражается с врагом».
«Да, несчастная дурочка работает, а вы,' Ольга
Ивановна, умница, бездельничаете»,— хотелось
сказать Маше, и, чтобы не сказать этого, она по-
спешила закончить разговор:
— Не получился, словом, у меня выходной. Ни-
куда я теперь больше не пойду.
3.	НЕ ВЕРНУЛСЯ С ЗАДАНИЯ^
Старшина Андрей Мысов проводил своего зем-
ляка капитана Сергея Осокина в полет.
Утро было свежее, росистое; по седой траве
аэродрома тянулись широкие и узкие тропинки —
следы самолетов и людей. Последнюю тропку,
сбивая росу тяжелыми сапогами, прокладывал
Андрей: он всегда первым приходил и последним
уходил с поля.
Неторопливый, размеренный в движениях, Ан-
дрей был влюблен в свое дело авиамеханика.
Письма Маши, ее гордость за него, фронтовика,
он воспринимал с конфузливым недоумением:
«Чудная, какие мы тут герои?» Но в моменты
опасности — жесточайшая ли бомбежка, переба-
зирование ли под обстрелом противника — был
действительно храбр, стоек и неутомим.
Месяц назад часть начала получать новые са-
молеты. Это событие ознаменовалось для Андрея
событием и личного свойства. С первой партией
57
машин в часть приехала делегация рабочих. Один
из делегатов — седобородый старичок — после
официальной церемонии разыскал старшину Мы-
сова, отозвал в сторону и, хлопнув его по плечу,
сказал:
— А ведь я тебя, парень, плясать могу заста-
вить.
— Можете,— с готовностью согласился Ан-
дрей,— хороши машинки!
— Не об этом речь,— воскликнул старичок,—
не об этом! — Он чуть отодвинулся от Андрея и
поклонился ему вдруг низко, низко.— Поклон
тебе, привет от твоей невесты Машеньки.
Это было так неожиданно. Андрей знал адрес
Маши — Урал. Знал, что она работает на заводе.
Но что ее руками сделаны детали авиационных
моторов, которые попадают теперь к нему, Ан-
дрею, в руки — мог ли он такое предположить?
Седобородый старичок подробно рассказал Ан-
дрею, как живет Маша, как ее — «золотую де-
воньку» — все любят.
До чего же от стариковского рассказа хорошо
Андрею стало! Как будто бы одному старшине
Л1ысову дорог факт: его невеста Маша принима-
ла участие в создании боевого самолета; он, ме-
ханик, готовит этот самолет к полету; его друг
летит на нем и громит врага. А если подумаешь —
из этих вот, кажется, тончайших, поначалу непри-
метных нитей складывается большое единство
советских людей.
Летный день разгорался. Самолеты уходили и
возвращались с заданий. Иные задерживались
в неудобном, опасном военном небе. Иные приле-
тали п сразу же задавали уйму работы техникам
и работникам медицинской службы.
Капитан Осокин с задания не вернулся. Под.
58

вечер стало известно, что его самолет сел на вы-
нужденную, не дойдя до цели, не приняв на себя
ни одного вражеского выстрела. Просто отказали
моторы. И тут, когда инженер части инженер-
майор Могилевский садился в По-2, чтобы лететь
к месту этой необычной посадки, старшина Мы-
сов отважился тоже на необычный, неожиданный,
с точки зрения строгих авиационных правил, по-
ступок. Он пробежал вблизи от винта, когда раз-
далась уже команда «Контакт!» Воздушный по-
ток сорвал с него пилотку и унес далеко в поле,
а он, отлично зная, что ему не перекричать гул
мотора, все-таки отчаянно закричал:
— Товарищ инженер-майор, возьмите меня
с собой!
Самолет безответно ушел в небо. Андрей го-
рестно опустился на пыльную жесткую аэродром-
ную траву.
* «
*
Уже в воздухе инженер-майор Могилевский по-
думал, что он зря поторопился. Сведения об Осо-
кине ведь не были уточнены. Командир эска-
дрильи возвратившихся с задания пикировщиков
сообщил, что у машины Осокина отказали мо-
торы и капитан сел в таком-то районе. Ну, а сам
Осокин до сих пор не указал свои координаты.
«И зря, конечно, зря он, Могилевский, принял ре-
шение лететь на поиски. Ведь слова начальника
штаба о том, чтобы старший инженер занялся
этим делом, может, не следовало понимать как
необходимость лично ему, инженер-майору Моги-
левскому, отправляться в опасный по существу
полет. Благоразумнее было бы подождать воз-
вращения отсутствующего — вечно он сам в воз-
духе — командира части и поступать согласно его
60
распоряжениям. Конечно же, так было бы благо-
разумнее»,— рассуждал про себя Могилевский.
Каждый оборот винта усиливал его тревогу.
Могилевский передвинул планшет на колени,
стал рассматривать карту. «Очищен ли этот
район от противника? — думал он.— Или, как
часто бывает, справа и слева наши войска про-
двинулись далеко вперед, а там, куда мы летим,,
полным-полно немцев».
Инженер-майор в волнении сдвинул очки на
лоб и зачем-то выглянул за козырек — глаза
мгновенно заслезились. Сквозь пелену слез смо-
трел Могилевский на закат. Вечерняя заря дого-
рала. Облака стали багройыми. По небу затрепе-
тали языки оранжевого пламени. Это было по-
хоже на зарево боя на западе, прямо по курсу.
Могилевский решительно открыл планшет, вы-
хватил листок бумаги, карандаш, чиркнул не-
сколько слов, передал пилоту. Тот поднял плечи.
Могилевский нашел его вопрошающий взгляд
в смотровом зеркальце и утвердительно несколь-
ко раз кивнул — он давал распоряжение изменить
курс, держать на аэродром ночных бомбардиров-
щиков. «Все равно ночью мы никакого Осокина
не найдем»,— в оправдание своего приказа думал
Могилевский, хотя до ночи было еще далеко.
— Постарайтесь засветло устроиться с ночле-
гом. Покушать мы что-нибудь сообразим,— пер-
вое, что сказал Могилевский пилоту на земле.
Пилот был несколько обескуражен непонятным
распоряжением о перемене курса, решением но-
чевать здесь и вместе с тем польщен заботой ин-
женера.
— Что вы, товарищ инженер-майор,— сказал
он, краснея и неловко переминаясь,— какой мне
ночлег, кроме как под крылом?
61
— Ну, ну, молодой человек,— покровитель-
ственно улыбнулся Могилевский.— Отдых для на-
копления сил необходим. Завтра нам с вами пред-
стоит работенка. Идите и отдыхайте.
Сам Могилевский остался у самолета. Он полёз
в кабину за автоматом, зацепил там за что-то
ногтем мизинца и сломал его. Это незначительное
происшествие вконец расстроило инженер-майора.
Сокрушенно качая головой, он долго рассматри-
вал свой мизинец с обломанным ногтем. Потом
спохватился, вылез из кабины, закинул автомат-
за плечо, поправился — взял его на грудь и начал
вышагивать взад и вперед, как часовой.
Охранять самолет Могилевскому не было ника-
кой необходимости. Хозяева аэродрома намек-
нули, что у них в охране стоят рядовые и можно
даже выделить специального человека к машине
инженер-майора, зачем же ему самому ночь не
спать. Но Могилевский сказал: «Я и так не
усну».
Да и в самом деле ему было не до сна.
Привыкший держаться на людях уверенно, он
чувствовал сейчас давящую неуверенность и ру-
гал себя за скороспелое решение лететь на поиски
Осокина. Два года войны он, Могилевский, мо-
жет быть, и жив-здоров лишь потому, что не лез
по украинской поговорке «раньше батьки в пек-
ло». Все считали его за этакого трудягу-работягу,
ибо видели всегда суетящимся, мечущимся по
стоянке от самолета к самолету. Он, не жалея,
тратил силы на «доставание и обеспечение», охот-
но попадаясь в такие моменты на глаза началь-
ству. Не так давно, получая медаль, он скромно
сострил:
— Если бы на фронте награждали орденом
62
Трудового Знамени, я бы его, будьте уверены, по-
лучил.
Он считал себя тружеником и не лез в герои.
И только это чрезвычайное происшествие с осо-
кинским самолетом сбило его с раз навсегда за-
нятой позиции: вместо того, чтобы послать дру-
гого, он отправился на розыски самолета Осокина
сам. «Хорошо, что во-время опомнился, сел
здесь»,— думал Могилевский. А на сердце у него
все-таки кошки скребли.
Аэродром, где приютился По-2, граничил с ро-
щицей, противоположная его сторона уходила
в открытое поле. Там, вдалеке, на равном рас-
стоянии друг от друга, в трех местах что-то горе-
ло,— возможно, специально разведенные опозна-
вательные костры. Пламя иногда разгоралось так
ярко, что сумрак в роще сгущался до черноты;
деревья шумели под ветром в этой тьме зловеще.
Зябко поеживаясь, Могилевский ходил взад и
вперед, и им овладевали невеселые думы. Са-
мому себе он вынужден был признаться, что тру-
сит сейчас, прислушиваясь к вою ветра в темней
роще, что струсил, приняв решение не разыски-
вать Осокина, а сесть на чужом аэродроме в рас-
чете провести время, отсрочить возможную ветре-*
чу с опасностью, встречу с врагом, которой до
сих пор он удачно избегал. Да ему и не положено
встречаться с врагом. Не положено вот так вы-
шагивать, замирая от каждого шороха. Не слу-
чайно ведь ему сказали, что могут выставить
часового — рядового, а он, инженер-майор, знаю-
щий больше, чем десять рядовых, вместе взя-
тых, должен спать. Он всегда старался спать
по ночам. Ему совершенно незнакома, например,
окружающая обстановка. Вдалеке горят костры,
может, им не полагается гореть?
63
Ночные бомбардировщики ушли на задание
и сразу поле будто вымерло, не с кем переки-
нуться словом. А для успокоения хотелось бы
поговорить с кем-нибудь. Что все-таки случилось
с самолетом Осокина? Загадочная история: сел
на вынужденную, не получив ни единой цара-
пины. Может, сдали не моторы, а летчик? Ну,
а если допустить — моторы. Кто готовил маши-
ну? Механик, старшина Мысов. Взысканий пока
не имел. Может, заслужил сейчас?
За показавшуюся нескончаемой ночь Могилев-
ский передумал многое. Утром ему стало из-
вестно, что члены экипажа Осокина выбрались из
болота, куда капитан вынужден был посадить ма-
шину. Получив точные координаты, инженер-
майор быстро разыскал место вынужденной по-
садки, а к вечеру управился с осмотром самолета
и составлением технического акта.
* «-
*
Капитан Климчук привык, что к нему прихо-
дили и в ночь и в за полночь. Но инженер-майор
Могилевский прилетел совсем уж в неположен-
ное время. На зорьке, утром, у хаты, где ночевал
Климчук, раздалось урчание мотора. По-2 сел на
крошечном «пятачке» между плетнем хаты и под-
ступающим к ней подсолнечным полем.
Климчук натянул сапоги, вышел поглядеть,
в чем дело. Он не думал, что это к нему.
— Вас, именно вас, мне и нужно,— сказал
Климчуку инженер-майор, спрыгивая с крыла са-
молета.— Где мы с вами можем поговорить на-
едине?
Климчук не любил суетящихся людей. Он не
спеша отошел чуть в сторону, наклонил высокий
54
стебель подсолнуха, вышелушил из шляпки не-
сколько семечек, сказал:
— Здесь будет вполне удобно. Я вас слушаю.
Могилевский полез в планшет, достал карту,
несколько листов кальки — она заменяла, неви-
димому, бумагу и была исписана витиеватым по-
черком с обеих сторон — и рассказал, что он
только что с места вынужденной посадки пики-
рующего бомбардировщика.
— На вынужденную летчик (запишите его фа-
милию) капитан Осокин пошел в самый крити-
ческий момент: отказали моторы. Когда были
осмотрены моторы, вот акт осмотра,— инженер-
майор протянул свою исписанную с двух сторон
кальку,— оказалось, что в одном деталь но-
мер 0234, будто сточенная кем-то по диаметру,
разболталась во втулке. Машину готовил к по-
лету механик (запишите фамилию) старшина
Мысов.
Только к вечеру покончил Климчук с этим де-
лом. Хотя можно ли это назвать — покончил?
Майор Могилевский настаивал на том, чтобы
старшина Мысов был немедленно арестован. Но
капитан, подумав, сказал:
— Пока этого делать не следует. Пока вы мо-
жете лишь отстранить Мысова от исполнения обя-
занностей.
Могилевский поспешил выполнить этот совет.
Климчук перебирал в памяти случаи, когда ему
приходилось сталкиваться с подозреваемыми во
вредительстве. Несмотря на выработавшуюся про-
фессиональную привычку быть объективным и
бесстрастным, он, Климчук, каждого такого пре-
ступника лично ненавидел и в каждом находил
именно то, за что можно ненавидеть. Тупая же-
стокость, органическая потребность пятнать, га-
5 Происшествие на Чумке	65
дить, рушить все светлое, наглость и, наконец,
слезливая трусость, когда пойман с поличным,—
все это бывало в каждом.
И ничего этого не было у Мысова.
По вызову к Климчуку явился ладный, моло-
дой, с открытым взглядом человек. Пилотка си-
дела на голове аккуратно, гимнастерка заправ-
лена, как положено, доложил о прибытии четко.
Но лицо какое-то серое. И в глазах — боль и
тоска.
Он показал себя прекрасным знатоком тех-
ники. Он не допустил и не мог по характеру сво-
ему допустить оплошности. Перед полетом он осма-
тривал моторы? Климчук заставил рассказать
подробно, как осматривал. И Мысов, мгновенно
оживившись, сбив пилотку на затылок, чтобы
не мешала, заглядывая под стол и за стол, повер-
тывая то чернильницу, то карандаш, рассказал.
Климчук протянул старшине детали, приведшие
к аварии.
— А что вы скажете об этом?
— Люфт очень большой,— сказал Мысов.
— Допустим такой люфт?
— В десятки раз меньший недопустим, това-
рищ капитан.
— Как же вц не заметили?
Чудес не бывает на свете: в воздухе никто не
мог снять с металлической детали несколько де-
сятых миллиметра, тут нужно было действовать
резцом или напильником.
— Кто это сделал, старшина Мысов?
В состоянии невероятного смятения Андрей от-
ветил:
— Виноват, товарищ капитан.
«Заладил: «виноват, виноват»,— с досадой ду-
мал Климчук.— Повиниться, брат, еще успеешь.
66
А вот кто же испортил детали, это ты знаешь?
Если нет — почему не знаешь? Почему?»
Капитан шагал по полю, заросшему полынью,
рвал и давил сочные стебли сапогами. Терпкий
запах поднимался плотной волной, лез в горло,
в нос. Выбрать другую дорогу не было возмож-
ности, Климчук торопился. Сегодня ночью дол-
жен был тронуться вперед второй эшелон, капи-
тану надо быть на месте.
Так, с горьким привкусом во рту, он и явился
в штаб.
4.	ВСТРЕЧА У БОЛОТА
Вспыхнувшая антипатия Климчука к Могилев-
скому нашла бы существенное подкрепление
в рассказе Сергея Осокина об одних сутках, ко-
торые последовали за его вынужденной посадкой
и которые инженер-майор Могилевский «пробол-
тался» на аэродроме ночных бомбардировщиков.
Но капитан Осокин рассказать об этом не
смог.
Что же случилось с капитаном?
Вылетел он на задание на совершенно исправ-
ном самолете, в отличном настроении. Такое на-
строение владело всеми воинами фронта, двинув-
шимися в наступление на врага.
Садясь в самолет, Осокин по обыкновению
спросил у стоящего около стремянки старшины
Мысова:
— Ну, как?
Тот ответил:
— Как часы, товарищ капитан.
И, действительно, моторы в начале полета рабо-
тали великолепно. А потом произошло непонят-
ное. Линия фронта едва обозначилась вдалеке
5*
67
дымами и пожарами, как без всякой причины
в своем, спокойном небе правый мотор вдруг
сдал, вышел из строя, будто его прошила пуле-
метная строчка.
На одном моторе можно было лишь попробо-
вать дотянуть до более или менее сносной поса-
дочной площадки. Однако и этого Сергею не уда-
лось сделать: стал сдавать второй мотор. Он был
вынужден сесть, где пришлось — на опушке леса,
у болота, возможно, на земле, где еще рыщет
враг.
Командир уводил эскадрилью к заданной цели.
Стрелок-радист осокинской машины успел при-
нять его приказание «действовать по обстановке».
Садились трудно. Когда отказали моторы и ка-
питан принял решение идти на посадку, всем
стало ясно: малейшая оплошность — и, как гово-
рится в невеселой шутке, «собирайте нас по ча-
стям». Надежда теперь была лишь на мастерство
командира.
Сергей будто сросся со штурвалом. На ногах,
казалось, не стало унтов — так чутко прильнули
ступни к педалям. Глаза ощупывали каждую
пядь стремительно проносящейся внизу земли.
Для посадки в распоряжении была Кочковатая
луговина, покрытая жухлой травой, сбегающая
к болоту. В одном месте кочки собрались в гряду.
Между этой грядой и кромкой леса полукиломе-
тровая полоса.
Садиться тут!
Колеса ударили о грунт. Самолет, как охромев-
шая птица, скачками проковылял и замер, почти
упершись в деревья на опушке. Хотя «замер» не
то слово — он весь содрогался, как содрогались
и люди от минувшего напряжения. От толчка при
посадке радиостанция вышла из строя.
68
Сергей первым выпрыгнул из кабины, неловко
прошелся: теперь и унты и вся одежда стала
ощутимой, мешающей, сковывающей движения.
Тишина оглушала.
Что таилось в этой тишине лесной глухомани?
Он, командир, капитан Осокин должен был
разгадать, определить — его подчиненные стояли
рядом, ждали распоряжений.
Теснимый наземными войсками, враг отступал.
Линии фронта, строго говоря, не было. Могло
случиться, что в лесу остались гитлеровцы. С воз-
духа лес темнел небольшим пятном с просвета-
ми — полянами. А сели на одну из них и видно,
что поляна-то километра два в поперечнике. Зна-
чит, лес велик и может укрыть немало врагов.
Сергей вынул пистолет и улыбнулся несерьез-
ности своего жеста. Тишина. Вблизи, во всяком
случае, никого нет. В разведку идти некогда. Луч-
шим решением было: одного из экипажа оставить
у самолета, остальным немедленно пробираться
на аэродром. Сергей решил остаться на месте
сам. Надо доставать не пистолет, а карту, поточ-
нее определяться на местности, отсылать людей.
Все было сделано за полчаса. Разработан при-
мерный пеший маршрут. Самолет замаскирован
ветками и травой. В крепком пожатии стиснуты
руки товарищей. И капитан Сергей Осокин остал-
ся один.
Он ясно представлял: на западе за стеной
осеннего леса — железная дорога. Они летели
бомбить станцию на юго-западе — там враг, точ-
но. А вдоль железнодорожного полотна? А на ро-
каде, на севере? А в лесу?
В лесу темень и тишь. Деревья — сосны, елки,
осины, березы вперемешку — растут не часто, но
так переплетены кустарником, что не пройти.
69
«Гитлеровцы тем более не сунутся в такую
глушь»,— заключил Сергей, оглядев лес, прой-
дясь по опушке вдоль всей своей «посадочной
полосы». Потом он вернулся к самолету, влез на
крыло, стал осматривать болото. Оно начиналось
на поляне, за грядой поросших мхом кочек, и ухо-
дило в лощину, которую, словно излучину реки,
обступили купы ветел. На противоположной сто-
роне поляны был уже не лес, как казалось свер-
ху, а еще более непроходимые места.
«И хорошо, и плохо» — резюмировал Сергей,
думая уже о том, как он будет выводить самолет
из этой ловушки.
Перевалило за полдень. Погода, с утра почтй
летняя, резко переменилась. Отовсюду прогля-
нула осень: скучились и потемнели облака, без
солнца сразу поблек багрянец листвы. Ветер по-
гнал из болотистой лощины клочья тумана.
Сергей забрался в кабину. Ни на минуту не
прекращая наблюдения, он считал себя все же
обязанным экономить силы. Подготовленный
своей немалой летной практикой к любым испы-
таниям в воздухе, привыкший мгновенно и без-
ошибочно на них реагировать, он чувствовал себя
не так прочно на земле.
Он попытался принять такую позу, при кото-
рой не напрягались бы мускулы и тело отды-
хало. Но мозг попрежнему работал напряженно.
Мучительней всего была загадка: что стряслось
с моторами? Вернее, с одним — правым? Вспо-
мнилась стереотипная фраза механика Мысова
«как часы». Раз он так сказал, значит, моторы
будут работать безотказно.
«Какая тут к лешему безотказность!» — думал
Сергей.
«Сплоховал механик, что ли?» — Опять и опять
70
вставал тревожный вопрос, хотя капитан не до-
пускал мысли, что старшина Мысов — человек, на
которого можно положиться, как на самого себя,
мог что-то недосмотреть.
Прошло часа три. Тучи сгущались все больше,
спускались все ниже. Разбушевался ветер. Туман
наплывал на поляну волнами, гребни которых клу-
бились и серели, будто это был не туман, а дым.
За туманом Сергей не разглядел слабого стол-
бика настоящего дыма, из-за шума, поднятого
ветром в чаще, не расслышал урчания мотора:
к противоположной стороне поляны подошел и
остановился у самой топи легкий танк.
Самолет, замаскированный травою и ветками,
и танк, укрывшийся в лозняке, стояли наискосок,
в километре друг от друга.
В танке приглушили мотор. Открылась крышка
люка: на броню вылез танкист с биноклем в ру-
ках. Он стал рядом с башней и поверх желтых,
мечущихся по ветру метелок камыша начал осма-
тривать местность. Все его внимание было погло-
щено редким ельничком за лощиной. Приближен-
ное линзами бинокля, в ельничке просматрива-
лось железнодорожное полотно. Рельсы были
такого рыжего цвета, что безошибочно можно
определить — проржавели. Железнодорожным пу-
тем, вероятно, давно не пользовались.
«Не восстанавливали»,— отметил офицер-тан-
кист. Ведя биноклем дальше, он обнаружил сле-
ды взрыва: разметанные шпалы, скрюченные
рельсы. Отправляясь в разведку, об этой бездей-
ствующей ветке он узнал еще от старика царти-
зана, который взялся провести танкистов-развед-
чиков среди болот. Старик так и сказал:
— Объяснить я вам не сумею, а провести
с моим удовольствием.
71
Забавный старикан. Лет ему за семьдесят, а по-
движен, как юноша. Соскочил с брони, где сидел,
сказал, хитровато прищурясь:
— В один момент я ногами тропку найду,—
и скрылся в кустах.
Командир танка вел биноклем уже по второму
заходу, по мысленно проложенной черте, гораздо
более близкой, чем железная дорога в ельнике.
В поле зрения попадали кочки, кочки и кочки.
Невольно вставал вопрос: «Откуда же проход
выищется? Не для человека, который может пры-
гать с кочки на кочку, а для танка? Впрочем,
здесь и человек не больно-то распрыгается. Где
дед? Куда пропал?»
И в то же мгновение дед нашелся. Сначала,
метрах в ста от танка, с какой-то чудной, красно-
ватой кочки взлетели вороны. Потом рядом с этой
кочкой прилегли мечеобразные листья гигантской
болотной травы, и на них, словно на помост, встал
старик.
Он махал рукой, он звал к себе.
Красноватая кочка оказалась тушей убитой
гнедой лошади, из задней части которой были,
повидимому, совсем недавно вырублены куски
мяса.
— Немцы продукт добывали,— пояснил ста-
рик.— Кониной они впопыхах пробавляются!
Командир танка, молодой офицер, не хуже
своего проводника знал, в какой спешке и смяте-
нии удирает враг. Старик прав, о панике свиде-
тельствует искромсанная конская туша: нарушен
«хваленый» порядок, застревают, бросаются обо-
зы, грабить теперь боязно, «завоеватели» доволь-
ствуются протухшей кониной.
Но танкисту сейчас было не до . рассуждений.
Ему было поручено разведать силы противника
72
в селе, за лесом. Предполагалось, что в этом
труднопроходимом, заболоченном лесу гитлеров-
цев нет. Однако предположение не оправдалось.
Убитая лошадь свидетельствовала о том, что тут
недавно орудовали немецкие повара. Куда они
направились, кого собирались кормить? Все это
заставило танкистов с особой тщательностью
осмотреть место, где они вначале искали только
проход для машин.
Так офицер-танкист обнаружил самолет. И ка-
питан Осокин увидел танкиста, будто вынырнув-
шего из трясины.
Офицеры просемафорили друг другу руками.
Танкист понял, что летчик сел на вынужден-
ную, что он — один и от своей машины никуда не
уйдет.
Танкист рад был бы выручить товарища, по-
павшего в беду. Он вспомнил, какую помощь на-
земным войскам оказывали летчики. Перед ним
на мгновение встала недавняя картина: солдат-
пехотинец, проводив взглядом уходившие в сто-
рону противника бомбардировщики, сказал: «Вот
сейчас там дадут! Вот дадут! — и тихо, с вели-
чайшей любовью и тревогой в голосе, добавил: —
только бы все возвратились, орлы!»
А что может сделать он, командир танка, для
одного из них — орла не только в небе, но и на
земле? «Видать, храбрый, самоотверженный па-
рень,— думал танкист об Осокине,— не оставляет
боевую технику. А ведь в лесу — фашисты. Чем
отобьется от них?»
Пробраться к самолету можно только окруж-
ным путем. Сколько километров в этом пути?
Для человека — два, три, а для танка все десять!
Сейчас нечего и пробовать! Сейчас для него са-
мое главное — выполнение поставленной задачи,
73
и надо, значит, свертывать не вправо, к самолету,
а влево, где старик отыскал гать.
Танкист постарался дать понять летчику, что
ему не дадут долго «загорать».
Сергей Осокин понял, что танкисту нельзя за-
держиваться, что танк должен уйти, как утром
уходили самолеты эскадрильи по заданному кур-
су, что ему, остающемуся на месте, надо держать
ухо востро: в лесу — танкист предупреждал —
враги. И хотя Сергею догадка насчет этого не-
однократно приходила в голову, сейчас от созна-
ния, что это именно так, нервы напряглись до
крайности. Конечно, свои не оставят его, но когда
подойдут свои?
По сигналу командира разведчики собрались
в танк, и, пыхнув дымком, теперь заметным, по-
тому ли что над лощиной прояснилось, или по-
тому что Сергей следил за ним, танк ушел.
Серый день незаметно клонился к вечеру.
Сергей, конечно, не мог знать, что офицер-тан-
кист, познакомившийся с ним через топь на рас-
стоянии, сделает для его спасения все, что только
можно сделать для самого близкого, родного че-
ловека. Капитан надеялся главным образом на
помощь из собственной части. Он представлял,
как командир части отдаст короткое .приказание
и как начнет суетливо распоряжаться инженер-
майор Могилевский. Скорей всего, инженер при-
шлет на По-2 механика. Лучше бы — Мысова!
А может, лучше никого не ставить под удар?
Где-то здесь, рядом — фашисты. Если они су-
нутся к самолету, Сергей один сумеет сделать то,
что неизбежно придется делать и вдвоем и
втроем,— он сумеет дорого обойтись врагу!
Командир танка, верно оценив .обстановку —
только танкисты, двинувшись немедленно в за-
74
планированный рейд, могут подоспеть на выручку
к летчику,— спешил. Результаты его разведки
ускорят дело. Ускорить разведку! Он стоял
в башне с откинутым люком и, обняв за плечи
старика-проводника, кричал ему в самое ухо:
— Веди нас скорее, дед. Поаккуратнее, дед!
Надо отдать ему должное, дед знал местность.
Разведчики благополучно пробрались по тряской
гати, незамеченными приблизились к селу, уста-
новили то, что нужно было им установить.
К вечеру танковое подразделение разгромило
противника в разведанном селе, взяло в обхват
прилегающий к селу лес; автоматчики начали
прочесывать чащу.
Офицер-танкист, обнаруживший Осокина, с раз-
решения командира поспешил на замеченную по-
ляну, к летчику.
Самолет, замаскированный ветками, стоял на
месте, почти у самых деревьев на опушке.
Танкист крикнул:
— Выходи, друг!
Никто не отозвался.
Темнота затопляла поляну: скоро в двух шагах
ничего не стало видно. Пришлось отложить
поиски до утра. Танкист кричал еще и еще, но
в ответ не раздавалось ни звука.
Однако и наутро поиски не дали результатов.
Самолет стоял, казалось бы, в полной исправно-
сти — огромная красивая птица, в каждом изгибе
своего тела таящая стремительную силу. От са-
молета к топи вел след — притоптанная трава.
Были обнаружены и другие следы: будто к по-
ляне шла целая вражеская рота. На соснах у са-
молета, на уровне человеческого роста, сбита
кора — стреляли. А может, это стреляли по гит-
леровцам наши пехотинцы?
75
Летчика во всяком случае ни живого, ни мерт-
вого найти не удалось.
К исходу дня из авиационной части прилетел
инженер-майор. Он моментально договорился,
танкисты «в порядке боевого взаимодействия»,
как он выразился, вытянули самолет на ровную
площадку, выставили к нему часовых. Инженер
исписал несколько листов бумаги —- составил акт,
дал его подписать свидетелям и офицеру, видев-
шему Осокина в том числе.
«Проявил бы оперативность пораньше,— поду-
мал тот,— глядишь, уцелел бы человек».
В памяти всплывала одинокая фигура летчика
и его жест, категорически отрицающий предло-
жение уйти от самолета. Он оставался на посту.
И танкисту горько было сознавать, что он не су-
мел помочь человеку.
5.	ЖЕНА ВОЕННОГО
Маша слегла с температурой сорок, в жесто-
чайшем бреду. В большей степени, чем болезнь,
сломили девушку переживания. От Андрея пере-
стали приходить письма. Томимая дурными пред-
чувствиями, Маша послала в часть запрос и не
получила ответа. Что же случилось с Андреем?
Пропал без вести? Погиб?
«Конечно, погиб...— горестно решила Маша и
не плакала, а только все шептала, звала про
себя: — Андрей, Андрей». Друзья даже не знали,
как утешить ее.
Друзей у Маши было много. Когда она забо-
лела, у ее постели дежурили девушки — подруж-
ки с завода и соседки. Приходил, проведывать
секретарь цехового партбюро и мастер, тот, что
76
был с делегацией в Действующей Армии и привез
ей последнее письмо от Андрея*
Какое радостное, какое хорошее было письмо!
Андрей писал, что как эстафету приняли фронто-
вики дорогой подарок с Урала. И пусть верят не-
весты, матери, сестры: их труд, помноженный на
ратный труд солдат, принесет победу.
Не только труд, не только силы, а и жизнь
пришлось отдать ее жениху. Все понимали, как
тяжело Маше. Но никто не мог понять, что еще
не давало ей покоя. В бреду она твердила о ка-
кой-то каменной бабе. Но никто же не знал, что
перед тем, как Маше слечь, с ней произошел вот
какой случай.
Однажды, справившись в который уж раз на
почте о письмах и получив ответ: «вам, дорогая,
опять ничего нет», Маша, в отчаянии, сама не по-
нимая зачем, пошла мимо завода, прочь из по-
селка. Ноги вязли в грязи. Мелкая осенняя мо-
рось мочила непокрытые косы.
Шла Маша, шла, карабкалась в гору, будто
надеялась, что станет легче, если доберется она
до вершины.
И добралась. Огляделась и поняла, в какую
даль попала. Та самая гора, верх с которой
словно срезан, а нижний, усеченный конус вен-
чает поляна с озером. На противоположном скло-
не — Маша знает по весенней своей прогулке —
избенка для притомившихся путников. «Зайти,
что ли, чтобы не мокнуть под дождем»,— безраз-
лично подумала Маша, лишь сейчас заметив
дождь, и двинулась краем поляны. Дождь, соб-
ственно, кончался. Стало светлее. Избушку Маша
увидела издалека; кровля ее масляно блестела,
как шляпка переростка гриба, притулившегося
у корней сосны.
1Т
Бывает у человека состояние такой смятенно-
сти, что идет он, сам не зная куда, да еще так
спешит, что не может остановиться ни на секунду.
Маша бежала к избушке, будто за ней гнались.
Но то ли она была легка на ногу, то ли сосны
шумели, заглушали шаги, приблизилась она
к двери неслышно и заглянула в щелку под при-
толкой. В полумраке помещения, дохнувшего ей
в лицо теплой прелью, маячили две человеческие
фигуры.
В первый момент ни страха, ни любопытства
Маша не испытала. Просто, вдруг обессилев, она
прислонилась лбом к скользкому от дождя ко-
сяку. Когда глаза привыкли к темноте, фигуры
обозначились яснее. И тут рука Маши сама потя-
нулась ко рту зажать возглас удивления: в избе
были Ольга Ивановна и «каменная баба».
Чему удивилась Маша? Ольга Ивановна не
скрывала, что она трусиха и неженка. «В лес за
дровами? Да разве я в состоянии? — говорила
она.— Заблужусь. Пропаду!» А сейчас в какую
даль, в какую глушь попала! Ведь не принесла
же ее сюда на руках «каменная баба»? Зачем
они вообще здесь в такую непогодь обе?
На эти вопросы Маше не удалось получить от-
вета. Женщины не произносили ни слова. «Ка-
менная баба» ела. хлеб. А Ольга Ивановна де-
лала какие-то странные движения, словно сеяла
муку.
Впрочем, что за дело Маше до всего этого?
Андрюша, Андрей. Еле волоча ноги, опять вся
заполненная своим горем, девушка побрела от
избенки в поселок, к заводу.
Она не доработала смены: прямо от станка,
всю в жару, без сознания, ее отвезли в больницу.
Она поминала в бреду какую-то «каменную бабу»
78
да называла Ольгой Ивановной то одну, то дру-
гую женщину, приходившую к ней.
А Ольга Ивановна проведать Машу не смогла:
получила вызов из Москвы, собралась срочно и
уехала.
* *
Войска фронта, развивая наступление, стреми-
тельно продвигались вперед. Авиационный полк
снова сменил аэродром. Ремонтные мастерские и
технический состав расположились в освобожден-
ном от врага украинском хуторе. Какой-то фа-
шистский новоиспеченный помещик пытался здесь
организовать нечто похожее на средневековый за-
мок: окружил постройки забором, вырыл под-
валы, двор замостил бетонными плитами.
На приволье украинской земли хутор выглядел
уродливой заплатой — ни к чему были и высокий
забор, и подвалы-подземелья. А инженер-майору
Могилевскому понравилось, хотя в последнее
время ему немногое приходилось по душе,— Мо-
гилевский тяжело переживал личные неприят-
ности.
Они начались вскоре после происшествия с са-
молетом Осокина.
Командование и раньше замечало недостатки
инженер-майора. Он любил и умел пользоваться
заслугами окружающих, умел показать себя при-
частным к хорошим делам, которых не делал,
а ответственность за плохое свалить со своих
плеч. Глупость, трусость и подлость в характере
Могилевского чувствовались, но были расплыв-
чаты, трудноуловимы, и лишь при чрезвычайном:
происшествии с самолетом Осокина они расцвели,
как говорится, пышным цветом. Командир полка
79
не отдал Могилевского под суд, но запросил
в армии нового инженера.
Вот почему, когда все в части были полны ра-
достью боевых успехов, Могилевский пребывал
в весьма мрачном настроении. Единственно, что
ему понравилось, это отведенный техникам хутор;
юн сказал «порядок!» — и, насуетившийся задень,
получив у почтаря письма, пошел отдыхать.
Письма Могилевскому были: одно от жены,
другое от девушки из медсанбата. Разглядывая
знакомые почерки на конвертах, он чувствовал,
что ему интересно Люсино письмо (он успел, как
сам определял, «уже закрутить любовь») и без-
различно письмо от Сони — жены. Они не виде-
лись с начала войны. Она эвакуировалась (он
долго не знал этого) сначала в Ташкент, потом
переехала на Урал, потом в Москву — лечить дочь.
Больная дочка. Она связывает его с Софьей
Семеновной навсегда. А душевная их связь давно
ослабла, потерялась. Держит он письмо, которое
не хочется читать, да и читать-то по существу не-
чего. Описание мелких бытовых дел. Так и есть:
«С военторгом устроилась, мне как жене офи-
цера...» Молодец Соня, но все-таки это скучно!
В дверь постучали. Вошел сержант и доложил,
что при повторном осмотре в подвальном поме-
щении обнаружен труп женщины. Могилевскому
не хотелось идти, но идти было надо.
— Что ж, отправимся в это помещение,— ска-
зал он.
За мастерскими — бывшей конюшней — одна
из плит, устилавших двор, была сдвинута и на
месте ее зияла черная дыра.
Лестница вела в огромный пустой подвал.
У стены на полу виднелось тело женщины в вет-
хих лохмотьях. Копна седых волос закрывала
80
лицо. Могилевский наклонился, приподнял воло-
сы, и у него потемнело в глазах.
— Товарищ инженер-майор,— услышал он от-
куда-то издалека голос сопровождавшего его сер-
жанта,— на волю бы вам, голова, наверно, за-
кружилась.
— Да, я пойду,— с трудом шевеля одеревенев-
шим языком, произнес Могилевский и направился
к выходу.
На дворе ему стало еще хуже. Никогда ему не
было так плохо. В подвале он увидел труп Сони.
Лицо ее, пусть постаревшее до неузнаваемости^
он узнал бы из миллиона. И он узнал: мертвая —
его жена! Любит он ее или не любит, страшно,,
что она мертва. И до ужаса непостижимо; в кар-
мане его гимнастерки лежит письмо, написанное
ею неделю назад в Подмосковье. Неделю назад!
Гораздо раньше она умерла здесь — трупа уже
коснулось тление.
Опять среди ночи инженер-майор Могилевский
будил капитана Климчука.
— А может, вам показалось, все-таки со стра-
ху? — сказал Климчук, выслушав пространное
объяснение Могилевского с частым повторением:
«тут я не стыжусь бояться». Сказал и пожалел:
неприятен ему Могилевский до крайности, но слу-
чай, действительно, страшный.— Пойдемте, по-
смотрим все на месте,— заключил он.
— Нет,— взмолился Могилевский,— я больше
к ней не в силах подойти. Посмотрите сами... На
левой руке у нее через всю ладонь шрам. Бру-
сок масла она положила разрезать — такая при-
вычка была — на ладонь. Нож соскользнул.
И эта, и много других вспомнившихся инже-
нер-майору примет были обнаружены, когда
Климчук и врач осматривали труп, протоколиро-
6 Происшествие на Чумке	81
вали мельчайшие детали. Сомнений в личности
погибшей не оставалось. Жена офицера Софья
Семеновна Могилевская умерла от истощения на
территории, временно захваченной гитлеровцами.
Кто же написал от ее имени письмо и опустил
в московский почтовый ящик? Кто и зачем вы-
давал себя за . жену инженер-майора Могилев-
ского? Командование решило отправить Могилев-
ского . повидаться с этой женщиной. Ему был пре-
доставлен отпуск якобы по семейным обстоятель-
ствам, и он поехал в Москву.
Семьи теперь у него не было ни в Москве, ни
где-либо в другом месте. Но был адрес семьи:
Новая улица в подмосковном дачном поселке.
Идти от станции пришлось долго и полем и ле-
сом. Сгущались сумерки. В окнах домов, разбро-
санных по лесу, зажигались, огни и мгновенно
скрывались за маскировочными шторами. Инже-
нер-майор налазился по грязи, подсвечивая фо-
нариком, пока в одном доме ему -не ответили:
«Могилевская? Да, живет здесь».
Входную дверь открыла какая-то старуха.
— Софья Семеновна! — крикнула она.— К вам
пришли.
Открылась еще одна дверь, и на пороге появи-
лась женщина.
— Ко мне? Проходите, пожалуйста.
«Похожа? — мысленно спрашивал себя Моги-
левский.— Да, такая же большая, полная фи-
гура. Корона жестких, будто завитых волос над
лбом. Похожа, но мне от этого не легче».
Он прошел и без приглашения сел на стул,
обвел взглядом комнату. Он искал ребенка, дочь.
Около печки стояла пустая детская кроватка.
— Вы с фронта? Может, с весточкой от му-
жа? — спращивала женщина. Она подошла к сто-
82
6*
лу, вывернула фитиль в лампе. И так же, как
в комнату волной хлынул свет, с лица женщины
волной сошла живая краска.
— Вы Могилевский?! — шепотом спросила жен-
щина.
— Да,— подбадривая себя, закричал Могилев-
ский во весь голос.— Я-то Могилевский! А вы
кто?
— Я знала, что это когда-нибудь произой-
дет,— не отвечая на вопрос, медленно, как бы
сама с собой, заговорила женщина.— Но я не ду-
мала, что это будет выглядеть так. С криком,
с шумом... Я думала, что в один прекрасный день
я обниму Соню, возвращу ей дочь. А вы благо-
дарно пожмете мне руку.— Она положила ладонь
на рукав шинели майора.— Скажите, вы не на-,
шли ее? Неужели ее убили?
— Убили,— словно эхо, отозвался Могилев-
ский.
Губы женщины дрогнули, по щекам побежали
слезы.
— Боже мой, боже мой, значит, я никогда ее
больше не увижу. Значит, ни к чему мой обман.
Да разденьтесь же вы, сядьте! Я должна вам все
рассказать.
Она рассказала, как вместе с Соней она бежала
из занимаемого гитлеровцами города. Ее дочь
была убита шальной пулей. Если бы не Соня,
она не двинулась бы дальше. Соня тащила ее, не
бросила... Но в одном селе они попались-таки
врагу. Ее, больную, не взяли, а Соню оторвали
от помертвевшей от испуга дочурки, погнали
куда-то, успела только крикнуть: «Береги дитя,
я вернусь!» Она выполнила завет подруги. Вся
ее жизнь — заботы о несчастной сумасшедшей
девочке. Сейчас та в клинике. Очень ли уж плохо
84
она делала, что получала деньги Могилевского
по аттестату — они шли на ребенка,— что поль-
зовалась своей способностью писать любым по-
черком? Женщина придвинула лист бумаги и
мгновенно скопировала оба почерка: так она пи-
сала ему, а он так отвечал. Правда?
Могилевский улыбнулся сухими губами:
— Точно.
Она надеялась: пройдет страшное время, вер-
нется Соня. Теперь же она поручает себя его ве-
ликодушию. Оценит он наилучшие ее побужде-
ния? Она одинока. Никого, кроме его дочери, ее
воспитанницы, для нее в целом мире.
«Чего не бывает»,— думал растроганный Моги-
левский.
Позже, давая показания следователю госбез-
опасности, он сказал:
— Несчастная она, эта женщина, одна, как
перст, и чудачка: потеряла свой паспорт, взяла
чужой. Женщины вообще не понимают, что такое
документы.
Не понимал что-то очень серьезное сам инже-
нер-майор.
Он многое не понимал в жизни. Больше всего
занятый собственной особой, безразличный к об-
щему делу, он все рассматривал с точки зрения
«везет, не везет». Он не умел осуждать себя,
а когда его осуждали другие, считал, что нача-
лось невезенье. Последнее время — целая полоса:
сместили с должности, погибла жена, а женщину,
которая по доброте душевной взяла на себя за-
боту о его дочери, подозревают в каких-то тяж-
ких грехах. Ну, что ж, что пользовалась его день-
гами и документами покойной жены. Он лично
к ней никаких претензий не имеет.
85
Так Могилевский и заявил вызвавшему его сле-
дователю.
— Вы не имеете, зато мы имеем,— сказал на
это следователь.— И не только к гражданке, но-
сившей вашу фамилию, мы имеем претензии, но
и к вам, инженер-майор.
До окончания следствия по сложному делу не-
известной Могилевский был задержан, а потом
лишен звания по суду.
Но до окончания дела женщины, выдававшей
себя за Могилевскую, было еще далеко.
6.	БОЕВАЯ ДРУЖБА
Капитана Осокина около месяца не было в ча-
сти.
Инженер-майор Могилевский, вернувшись с ме-
ста вынужденной посадки осокинекого самолета»
рисовал себя чуть ли не очевидцем его гибели.
Посчитав выгодным настоять на отстранении ме-
ханика Мысова от работы, Могилевский не риск-
нул бросить тень и на летчика. Наоборот, он рас-
пространялся о геройстве Осокина.
— Да, это был человек кристальной чистоты.
Непревзойденного мужества.— Могилевский сы-
пал готовыми формулировками.— Вокруг него
сжималось кольцо врагов. Он предпочел смерть
героя, нежели плен! Мы не нашли его трупа, ве-
роятно, раненный, он бросился в болото... Можете
мне поверить, я видел его.
— Что ты видел? — обрывали Могилевского
собеседники.— Видел, как погиб Осокин?
— Я видел болото. Жуткую топь, откуда
с риском для жизни мне привелось вызволять са-
молет!
86
— Ну, вот о машине, которая по твоей вине
там застряла, ты и говорил бы.
Но Могилевский почитал за лучшее прекратить
разговор, если он так оборачивался: «по его
вине». Никем еще не доказано, по чьей вине са-
молет пошел на вынужденную...
Командование настойчиво отыскивало следы
капитана Осокина: были разосланы запросы
в штабы наземных частей и соединений, действо-
вавших на этом участке фронта. И вот пришел
ответ, в котором сообщалось, что капитан Осокин
находится на излечении в госпитале, куда его до-
ставили автоматчики, отбившие раненого бесчув-
ственного летчика у гитлеровцев. В госпиталь не-
медленно вылетел заместитель командира полка
по политической части. Он вез много теплых пи-
сем от товарищей Сергея.
Сергей не нуждался в восхвалениях Могилев-
ского, но тот почти точно нарисовал картину его
поведения на болоте.
Да, враги окружили, поляну, куда капитан по-
садил самолет. Намерения их были неизвестны.
Сергей знал, верил, что вот-вот должны по-
дойти свои. Не ради же красного словца сигна-
лил танкист: «Жди, держись, выручим». Его за-
дача сейчас — отвлечь внимание гитлеровцев от
самолета.
Осокин оттащил пулемет за кочки, прямо в бо-
лото. Трудно было установить его там. Зыбкая
почва прогибалась под ногами летчика. Еще силь-
нее подалась она под грузным стальным телом
пулемета. Лопнул моховой покров, в трещинах за-
пузырилась ржавая вода. Сергей снял с себя
комбинезон, подмостил под пулемет, дал первую
очередь. Пулемет чуть не вырвало из рук. При-
цельный огонь не получался. Но по воплям, раз-
87
давшимся из леса, можно было судить, что стре-
лял он не зря.
Гитлеровцы сначала прятались за деревьями,
потом в азарте стали выскакивать на поляну; они
отлично понимали, что противник у них — один
человек, но он был не заметен среди кочек, ка-
залось, стреляла сама земля.
У Сергея кончались патроны. Он был ранен.
Болото засосало комбинезон, подбиралось к пуле-
мету. Тогда летчик, уже не страшась быть уви-
денным, лег грудью на кочку, попытался втащить
туда же пулемет. Но пулемет вырвался из осла-
бевших рук, встал торчмя, качнулся, и трясина
мгновенно сомкнулась над ним.
Сергей поджал на кочку ноги, вынул пистолет,
выстрелил. Показавшийся огромным гитлеровец
упал совсем недалеко. Сознание капитана мути-
лось, он стал мучительно соображать, сколько вы-
стрелов может сделать еще, чтобы оставить по-
следний для себя.
В это время стрельба в лесу вдруг участилась.
Что-то загрохотало, заскрежетало.
«Танкист привел своих»,— подумал Сергей и
тотчас же силы оставили его.
В госпиталь его привезли в беспамятстве, но
за месяц выходили. Замполит стал часто наведы-
ваться, наказывая санитаркам и сестрам:
— Вы, девушки, скорее его на ноги подни-
майте!
И вот, поправившись, капитан Осокин вернулся
в часть. Месяц словно бы и небольшой срок, но
на фронте многое переменилось. В основном пе-
ремены были радостные: наши войска настолько
продвинулись вперед, что пикирующим бомбар-
дировщикам пришлось сменить аэродром. При-
были новые люди. Отмечались новые успехи.
88
Но чем был несказанно огорчен Сергей, это
смещением Мысова с должности механика.
На фронте отношения капитана^ Осокина и
старшины Мысова из давно забытых по суще-
ству связей ребят односельчан выросли в настоя-
щую дружбу.
Что они могли вспомнить из поры детства?
Разве то, как Сергей задирал рохлю Андрюшку
Мысова.
Андрей всегда копался с постройкой каких-ни-
будь приспособлений. Течет ручей. Андрей пере-
кроет его двумя кирпичинами, посредине на пал-
ке укрепит лопастное колесо, и вот тебе мельница!
Ребята смотрят, молчат в восхищении. А Сер-
гей обязательно спросит:
— Сколько, спец, в твоем колесе спиц?
Андрей заморгает, засопит и ничего не отве-
тит — в счете он был не силен. Ребята предста-
вят его таким же моргающим в классе у доски,
и очарование умельца сразу пропадает.
— Спец, сколько спиц? Спец, сколько спиц?
Так его дразнили.
Сергей Осокин учился прекрасно. После деся-
тилетки он отлично закончил авиационное учи-
лище и так же отлично проявлял себя в боях
Великой Отечественной войны. «Растущий офи-
цер»,— говорили о нем.
Мысов из родного камского села (недаром фа-
милии там приречные: Мысовы да Осокины)
гоже подался в город. Работал на заводе. При-
звали в армию — стал авиамехаником и на
фронте встретился с земляком.
Нет, они не вспоминали о детстве. Они подру-
жились потому, что их сроднило общее дело —
беспощадно бить ненавистного врага, гнать его
прочь с родной земли. И Мысов и Осокин впла-
вь
дывали в это дело все свои силы. Они проверили
друг друга и убедились, что делают его на со-
весть, хорошо!
Капитан приводил на аэродром самолет, и ме-
ханик будто читал точно и ярко написанную
книгу. Вот пулеметная строчка — нападали вра-
жеские истребители, заходили и с хвоста, и с го-
ловы. Вот рваные пробоины от осколков зенит-
ных снарядов. Плотна была стена зенитного огня!
Капитан бесстрашно шел в самое пекло — вот
еще пробоина и еще. Сбросил бомбы, и когда
повернул обратно,— опять истребители. Горел.
Сбил пламя. Дотянул на одном моторе.
— Ну как, надо в тыловой «госпиталь» или
хватит твоего «медсанбата», старшина?
Спрашивал Осокин, наперед зная, что Мысов
ответит:
— Подправим сами, товарищ капитан.
И подправлял. Не отходил от машины, пока не
мог сказать:
— Материальная часть в порядке. Можно бить
фашиста!
Это была совершенно не уставная фраза, но
офицер Осокин разрешал старшине произносить
ее и даже, больше того, с нетерпением ждал,
когда она будет произнесена. Ведь это означало,
что самолет отремонтирован превосходно, будет
служить, как новый — старый, опробованный,
родной самолет.
На крепкой деловой вере была основана их
дружба. И когда Осокину сказали, что старшина
Мысов отстранен от исполнения обязанностей
механика, а Могилевский даже намекнул, что,
мол, тут дело пахнет вредительством, Сергей
страшно возмутился, вскипел. Потом стих и все
ходил мрачный, неразговорчивый, раздумывая.
90
С одной стороны, не верилось, что человек, с ко-
торым он сидел за одним столом, дышал одним
воздухом, дружил, воевал и в котором никогда не
ошибался, мог оказаться вредителем — врагом.
С другой стороны, Сергей отлично понимал, что
только с целью вредительства можно было при-
вести мотор в такое состояние, в каком он вышел
из рук Мысова и попал в его, Сергея, руки.
Капитан видел деталь,;которая вышла из строя,
что и повлекло за собой поломку. С этой детали,
словно бархатным напильником, было снято не-
сколько десятых миллиметра металла. Малая ве-
личина, губящая большую машину.
«Да что машину! — горько думал Сергей.—
Выходит, Мысов людей хотел загубить. Тех, кто
конструировал самолет. Тех, кто делал его. Тех,
кто собирался летать на нем. Вот что, выходит,
задумал Андрей Мысов!»
Капитан попробовал поговорить со старшиной.
Но Андрей, подавленный всем случившимся^
только тяжко вздыхал. Он сидел перед Сергеем,
как преступник, опустив голову, и его руки дро-
жали. Пытаясь унять дрожь, он то засовывал их
подмышки, то обнимал ими локти.
— Андрей! — почти крикнул Осокин.— Долго
ли ты будешь вот так?
— Как, товарищ капитан? Договаривайте. Те-
перь все равно.
— Не строй из себя раскисшую бабу.— Уже не
сдерживаясь, закричал Осокин.— Не все равно.
Всем нам не все равно. Говори, как получилось?
Андрей поднял голову и спросил, глядя прямо
в глаза капитану:
— Сережа, а ты мне веришь?
— Да! — просто ответил Сергей.
— Вот и хорошо. Мне легче будет. Вот
91
здесь,— Андрей положил ладонь на левую сторо-
ну груди.— А как все получилось, не знаю. Все
думаю. Мозги уж, наверное, пересохли. Никак
понять не могу.
Надо было что-то предпринять. С кем-то иску-
шенным в столь неясных делах поговорить и по-
советоваться. Сергей обратился к замполиту.
— Поедем-ка к следователю,— сказал зампо-
лит.— Могилевский ведь настаивал даже на аре-
сте Мысова, да следователь отрезал: «данных
нет, чтобы арестовывать». А делом этим он за-
нимается. Тебя еще не вызывал? Нет. Ну так мы
сами к нему и поедем.
В дороге Осокин в который раз повторял:
— Не могу поверить, товарищ подполковник,
что Мысов — гад. Знаю его с детства. Да не
в этом счастье — сейчас знаю, на войне. И про
то, как любит он машину, знаю. И про то, как
радовался новой технике. И как гордился: «моя
Маша все это делает».
— Какая Маша?
— Ну, это, может быть, и лишнее. Невеста его,
товарищ подполковник. К существу это не отно-
сится.
Но и о невесте Маше, и о многом другом,
будто бы не относящемся к существу дела стар-
шины Мысова, расспрашивал Осокина капитан
Климчук.
Он сам не очень верил в то, что старшина Мы-
сов — враг. Но для того, чтобы доказать против-
ное, следователь должен был точно, опираясь на
факты, а не на предположения, объяснить: по-
чему мотор нового самолета неожиданно отка-
зал в воздухе?
И следователь искал факты. Его работа была
похожа на труд таежного старателя: чтобы до-
92
быть хоть один полезный факт, необходимо было
поднять и перемыть сотни пудов руды сложных
человеческих взаимоотношений.
* *
*
Подполковник Линев имел право задержать
женщину, проживающую по чужим документам,
и он задержал ее. Но от этого дело Елены При-
мак,, как она назвала себя, не стало яснее.
Линев отлично понимал, что никакая она не
Примак, точно так же как и не Могилевская
На допросе, моргая красивыми ресницами, время
от времени пуская слезу, она повторила жалост-
ную историю, на которую мог пойматься только
тот, кого называют шляпой. «Несчастная она,
одна, как перст, и чудачка», — вспоминал Линев
разглагольствования Могилевского.
История, рассказанная Примак следователю,
была в более убедительном варианте.
— Не говорите ему,— подразумевая Могилев-
ского, восклицала задержанная.— Это убьет его.
Девочка, его единственное дитя, умерла. А я, су-
дите меня, я преступница, я получала его деньги
по аттестату для того, чтобы жить.
Правдоподобно? Вполне. Как будто ему, Ли-
неву, здесь и делать нечего.
Который по счету рассвет встречал у окна
своего рабочего кабинета подполковник Линев,
думая — в чем же тут загвоздка?
Подполковник отдернул штору. Из сияющей,
искрящейся морозной дымки вставали знакомые
здания. Москва! Родная, суровая военная Мос-
ква. Далеко отогнан враг, но висят в небе аэро-
статы воздушного заграждения,, на дорогах, у за-
став — противотанковые рогатки, окна перекре-
93
щены бумажными наклейками. Из каждой квар-
тиры кто-то — отец, муж, брат, сын — сражается
на фронте.
Он, Владимир Линев, на фронте не был. Он не
сбрасывал на врага бомбовый груз. Не давил его
гусеницами. Не брал на мушку. Здесь, у окна,
за письменным столом, над папками «Дело №»,
он принимает участие в Великой Отечественной
войне, в справедливой освободительной войне
против фашизма.
Подполковник отошел от окна, склонился над
бумагами. Ничего интересного в квартире Моги-
левской не найдено. Только обрывок письма
с подписью «Маша» остановил внимание Линева.
«Надо задержанную спросить, кто такая Ма-
ша?» — решил тогда подполковник.
•»
*
Если бы арестованная, назвавшаяся Еленой
Примак, не боялась выдать себя, она грызла бы
от злости собственные пальцы. Не суметь спра-
виться с добросердечным,, раскисшим от пережи-
ваний майором! Она же была готова к встрече и
не с таким простаком.
Правда, ее подвели: уничтожили, но не бес-
следно Могилевскую — супруг нашел ее труп.
Однако супруг-то этот таков, что бери его го-
лыми руками: приехал, все рассказал. Чуть бы
погуще сентиментальность, потрагичнее вздохи,
покрупнее слезы, и он не ушел бы от нее. А то
ушел и где-то так же, как у нее, все рассказал.
И вот она арестована за проживание по чужим
документам. Глупо! Глупо!
Велла Генц (это была она) не допускала
мысли, что ее могут заподозрить в чем-либо еще.
Целый год она отлично играла трудную роль.
94
Вместе с массой эвакуированных она пробралась
на Восток. Жила в Ташкенте. Заводила знаком-
ства, присматривалась. Однажды явившемуся
к ней, произнесшему условную фразу незнакомцу
сообщила незначительные сведения: что выраба-
тывается и сколько рабочих — отдельно мужчин
и женщин — на ближайших предприятиях. Полу-
чила новое задание. Надо было ехать на Урал,
на моторостроительном заводе найти подходя-
щего человека. Ни в коем случае самой.
Урал. Новое обличье. Найден нужный человек,
его руками осуществлено вредительство. Вызов
в Москву. Новые задания. И вдруг является
этот идиот Могилевский — супруг, которому сле-
довало быть убитым на фронте и уж во всяком
случае не следовало находить свою убитую жену.
Та должна была просто исчезнуть. Неаккуратный
старый осел Закс!
Арестованная Примак-Могилевская беззвучно
ругалась. Что там — ругалась! Она была готова
от злости грызть собственные пальцы.
Перед подполковником Линевым одна труд-
ность возникала за другой. На вопрос, есть ли
у нее знакомая по имени Маша, Прцмак недо-
уменно пожала плечами: «не припомню».
Отказывается. Значит, надо непременно Машу
разыскать.
«Могилевская» получала деньги по аттестату
и писала письма «своему» супругу (каждый раз
воспоминание о майоре Могилевском вызывало
у Линева досаду — переписывался, растяпа, с чу-
жим человеком, как с собственной женой), живя
в Ташкенте, в маленьком городке на Урале, по-
следние два месяца — в Москве.
Подполковник Линев отправил своих помощни-
ков в Ташкент и на Урал.
95
1. ОПЯТЬ ДЕТАЛЬ НОМЕР 0234
По сведениям синоптиков погода изо дня в день
была нелетной. И правда: плотные сизые облака
нависали над полями, дорогами, в лесу, казалось,
задевали верхушки деревьев. Летать-то, конечно,
летали и в непогодь, но как радовались ясному
дню!
Капитан Осокин, хоть и просыпался до света,
первым делом тянулся к окну. Ночевать прихо-
дилось все в хатах с палисадниками: рябина или
акация обязательно росла у окна. Разберет Сер-
гей в серых сумерках — мечутся по ветру полуго-
лые ветви,— сразу насупится и закурит. Вообще-то
капитан не курил, но папиросами обзаводился:
для товарищей и для себя в горькую минуту.
А тут папиросную коробку даже в чемодан на
самое дно сунул — солнце вставало на чистом
небе.
Капитан быстро оделся и вышел из дома. На
улице обдало тем легким, бодрящим морозцем,
которому и всегда-то радуешься, а после слякоти
тем более. Сергей зашагал к штабу.
Как и во всех прифронтовых деревнях и селах,
народ на улице зря не болтался. В глубине дво-
ров, под деревьями, в укрытиях уже кипела на-
пряженная жизнь, а на улице было пусто. Лишь
с въезда к штабу шел какой-то незнакомый лет-
чик. Лица его Сергей еще не мог разглядеть, но,
по выработавшейся привычке схватывать част-
ности и по ним определять целое, определил:
в шинели, значит, не здешний, кто же из своих
оденется в шинель? А что летчик — тоже нет
сомнения: идет — ноги будто связанные, это от
унтов.
Впрочем, мысль о незнакомце лишь мгновение
96
занимала Сергея: голова была полна планами на
предстоящий день.
Незнакомец тоже, видимо, был занят своими
мыслями. У штаба, на глазах часового, он —
младший лейтенант, не отдав чести капитану,
хотел пройти в калитку прежде него. Сергей
Осокин не был формалистом, но юнец вел себя
нахально.
— Товарищ младший лейтенант!
Младший лейтенант опомнился, отступил на
шаг, потянул руку к фуражке, потом вдруг улыб-
нулся, сорвал фуражку с головы: над бронзовым
лицом по белому незагоревшему лбу змеился ро-
зовый шрам.
— Фесенко? Радист! — вскричал Сергей.
Они обнялись, отошли от калитки в сторону.
Перед капитаном Осокиным стоял его бывший
стрелок-радист Петр Фесенко. Возмужал чело-
век, стал офицером.
— Пилот или штурман? — спросил Сергей.
— По вашим стопам пошел, товарищ капитан!
Радостно возбужденный неожиданной встречей,
сверкая в улыбке ровными зубами и до синевы
ясными белками глаз, Петр рассказал, при-
знался сразу же, что он всегда брал пример со
своего первого командира — капитана Осокина.
Сделать машину столь же послушной, как делал
тот, летать самому, быть в ответе за технику и
экипаж — добился он своего! После госпиталя —
Петр потрогал шрам — учился, практиковался,
получил назначение в часть.
— Моя работа впереди.
— У нас? Пойдем я тебя представлю началь-
ству,— сказал Сергей и хотел было покровитель-
ственно обнять Петра за плечи, да почувствовал,
что неудобно. Подрос молодец и в плечах раз-
7 Происшествие на Чумке	97
дался. И одет с иголочки. Капитан отметил ладно
пригнанную шинель, новенькую фуражку и даже
часы на руке с толстым, граненым, похожим на
фонарь кабины, стеклом.
Осокин поймал себя на мысли, что он любуется
Петей, как, скажем, старший брат, увидев после
долгой разлуки прочно ставшего на ноги млад-
шего братишку.
А что Петр Фесенко прочно стал на ноги, вы-
яснилось в ближайшие, наполненные боевой стра-
дой дни.
Младшего лейтенанта назначили в звено ка-
питана Осокина.
Фесенко летал, бомбил отлично.
После одного вылета, когда пришлось «обра-
батывать» ответственную и трудную — малую
цель, Сергею невольно вспомнился последний вы-
лет с Петром в качестве члена экипажа. Как
тогда он, скоординировав стрельбу с маневром,
ловко прошил гитлеровца пулеметной очередью,
как стойко держался раненый!
Сегодня слаженность у звена была, словно
у единого экипажа. Поражена точечная цель,
заткнуты пасти зениткам. Они над своей террито-
рией, они возвращаются, чтобы взять новый за-
пас бомб.
— Как живы? — спросил Осокин ведомых. Пра-
вый отозвался сразу —живта! Младший лейте-
нант Фесенко замешкался с ответом. Потом в
шлемофоне раздался его тревожный голос:
— Один мотор не работает. Второй забарах-
лил тоже.
И через минуту:
— Отдаю приказание экипажу прыгать с па-
рашютами.
98
7*
«Что случилось? Попаданий в мотор у него же
не было. Или были? Не доложил».
— Планируй. Планируй.
От самолета Фесенко оторвались две тяжелые
капли.
«Нет командирской выдержки. Зачем заставил
прыгать?» — обозлился Сергей. Он повел свбю
машину резко на снижение. Он хотел осмотреть
землю, выбрать место для посадки. Он кричал,
надрывался:
— Планируй. Планируй! Сядешь.
Но самолет Фесенко свечою пошел вниз.
Катастрофа произошла километрах в сорока от
аэродрома, на только что очищенной от врага
территории. Осокин точно засек место падения
самолета — он снижался чуть ли не до бреющего.
Он видел членов экипажа Фесенко, они призем-
лились в овраге, там белели комки брошенных
парашютов, и бежали по седому полю к черной
гигантской воронке — открытой могиле их само-
лета и командира.
Капитан зафиксировал в памяти овраг, и лесок
с одной стороны поля, и безлюдную деревеньку —
с другой. От деревни не было даже проселочной
дороги, грейдерная тянулась вдалеке за лесом,
несколько машин на ней остановилось, люди, по-
видимому, пытались определить, куда упал само-
лет.
Сергей точно заметил — куда. Он, редко гля-
дящий на землю,— в воздухе свои дороги — сей-
час разглядывал наземные ориентиры. Приказал
штурману прокладывать наземный маршрут.
По этому маршруту через час капитан ехал
100
обратно с замполитом и новым, назначенным
вместо Могилевского, инженером полка.
Изрытая окопами, оплетенная колючей прово-
локой, заминированная расстилалась вокруг
земля. Во многих пунктах аэродромную автома-
шину останавливали, регулировщики шутили:
— Чего ищет небо на земле?
На грейдерную дорогу у леса саперы машину
не пустили, объяснив:
— Тут такая минная посадка, что взлетишь —
не сядешь.
По обочинам и в кустах медленно и плавно,
словно иллюзионисты, ходили солдаты со щупами.
Сергей шагнул, взял ближайшего сапера за бор-
та шинели и голосом, почти заискивающим, сказал:
— Проведи, друг.
Солдат вытянул, прислонив к кусту щуп, руки
по швам.
— Товарищ гвардии капитан, опасно,— ска-
зал он. Потом, взглянув в наполненные тоскою
глаза Сергея, подумал: «может, брат его гроба-
нулся, ишь как он заскучал. А я «опасно». Тут
уж о себе не думаешь». И добавил: — Пойдемте,
товарищ гвардии капитан.— Сапер упорно назы-
вал летчика «гвардии капитан», хотя гвардей-
ского значка у того не было.— Держитесь след
в след.
Они прошли наискосок через кусты: солдат
впереди, Сергей за ним. Потом Сергей отослал
солдата, пошел дальше один, наконец, побежал
туда, где маячили две фигуры. Это члены эки-
пажа Фесенко стояли у останков командира.
Не хотелось верить, что нет Пети Фесенко, воз-
мужавшего младшего братишки. Нет даже тела
его — одну руку нашли. Руку, которую они сей-
час, по обычаю, погребут, насыпят могильный
8 Происшествие на Чумке	101
холмик и напишут матери, что ее сын, павшии
смертью храбрых, похоронен там-то.
Сергей снял шапку, наклонился и отпрянул:
на оторванной по локоть руке уцелели часы
с толстым, граненым, как фонарь кабины,
стеклом.
Фонарь кабины. Фонарь кабины?
— Что же осталось от самолета? — спросил
Сергей.
Штурман и стрелок радист в один голос отве-
тили:
— Ничего. Всмятку! И моторы на два метра
В землю ушли.
— Раскопать!
Приказание было неожиданным и непонятным.
Ведь выкопаешь только обломки, металлолом. Но
Сергей не посчитал нужным ничего объяснить, он
сам еще не все понял.
В душе он сразу оборвал нахлынувшую печаль.
«Младший братишка. Письмо старухе-матери:
погиб смертью храбрых». Похоронную напишут
без него, капитана Осокина. Его дело разо-
браться, почему погиб летчик его звена, младший
лейтенант Фесенко.
Петр Фесенко был способен на подвиг. Еще
юнцом, истекающий кровью, он не оторвал рук
от пулемета. Дальше — его поведение здесь: вы-
зывался не раз на внеочередной полет, летал и
бомбил отлично. Пилот без году неделя, а уже
намечался своеобразный летный почерк: напри-
мер, шел на зенитки, казалось очертя голову, а
на самом деле расчетливо поражая врага. И, на-
конец, этот последний вылет. Должно быть, он
заслонил над целью товарища или его, Осоки-
на — командира. С завидным хладнокровием вел
подбитую машину обратно. И в минуту смертель-
102
ной опасности подумал не о себе, о подчинен-
ных: «отдаю приказание прыгать». Вот они жи-
вые люди его экипажа, спасенные им.
Он был способен на подвиг. Не кривя душой
о нем можно написать «погиб смертью храбрых».
А погиб он нелепо!
«Один мотор не работает, второй забарахлил
тоже», — вспоминал Сергей последние слова
Петра.
— Почему вдруг забарахлил мотор? Откопать.
Установить, почему забарахлил, почему отказал?!
Подошедшие, в сопровождении саперов, инже-
нер и замполит сняли шапки перед ворохом ело-
вых лап, на которых лежали останки погибшего.
Постояли минуту в молчании.
— Ты приказал откапывать машину. Дело! —
сказал замполит Осокину.— Ведь ты тоже са-
дился на вынужденную,— подполковник не дого-
ворил фразы, взвешивая основательность осенив-
шей его догадки.
— Товарищ подполковник, о своей вынужден-
ной я и не вспомнил. А стоило бы вспомнить.
Тогда тоже отказали моторы.
— Аналогия сомнительная,— вмешался инже-
нер.— Вы, капитан, насколько мне известно, не
приняли на себя ни единого выстрела. Погибший
летчик был под огнем. Но не станем гадать. От-
копаем, посмотрим.
Все взялись за лопаты.
Командир саперов несколько раз конфузливо
обращался к офицерам-летчикам:
— Мы бы сами управились. Нам земля и ло-
пата — дело привычное.
Но и без привычки Осокин, в частности, ра-
ботал сноровисто, без роздыха — им овладело
лихорадочное нетерпение. Ему почему-то каза-
8*
103
лось, что стоит лишь откопать, извлечь детали
разбитого самолета, и все станет ясно.
Раскапывали до вечера.
Легкие снежинки, обещающие упасть на землю
и непременно растаять, успели покрыть поле —
не растаяли, и от этого светлого покрова долго
держались сумерки. Однако продолжать работу
было уже нельзя — темно.
— Поехали, капитан,— настойчиво сказал зам-
полит, отбирая у Сергея лопату.— Я понимаю
тебя: Фесенко славный парень, воспитанник твой.
Тяжело терять таких в бою, от руки врага. А тут
даже и не понять отчего? Хочешь понять?! Так
и мы вот с инженером хотим. И поймем! Завтра
будет день. А сейчас поехали.
Они возвратились на аэродром ночью.
Часы Фесенко Сергей решил починить (они
стояли) прежде, чем отсылать с прочими вещами
родным. Он взял их с собой.
— Ужинать, капитан, пошли вместе? — спро-
сил замполит.
— Спасибо, товарищ подполковник, поем дома.
Разрешите идти?
— Иди. Только чтобы поел обязательно.
Полная луна плыла в небе. Изредка на нее
набегали прозрачные облака. Тогда лунный свет
тускнел, но было все равно хорошо видно.
«А не стоило бросать раскопок, к утру, гля-
дишь, управились бы,—подумал Сергей и тут же
себя одернул: — подполковнику виднее. Чего я,
как нетерпеливый мальчишка?»
Товарищи по квартире — в просторной хате
с мазанным полом — уже спали. Не зажигая
огня, Сергей вытащил из-под лавки свой чемодан,
раздвинул белье, положил часы Фесенко на
104
самое дно. Под руку попались папиросы. Сергей
выкурил подряд две. Потом сказал почти
вслух:
— Это ты напрасно. Не куришь вообще. Ну и
не кури! Завтра летать.
Он лег и, здоровый сильный человек, сморен-
ный пережитым, мгновенно уснул.
Утром он летал ведомым командира полка,
было большое дело. А после обеда в столовой
к нему подошел инженер и сказал:
— Я просил бы вас, товарищ капитан, зайти
в мастерскую.
Когда Сергей зашел туда, первое, что он уви-
дел, был картер мотора. Ни старым, ни новым
его нельзя было назвать, он был весь какой-то
окаленный.
— Достали? — спросил Сергей инженера, кив-
нув на картер, хотя он понял сразу, что это с са-
молета Фесенко.
— Да, достали и привезли. Но не в этом суть.
Инженер взял две детали, скаленные, как и
картер,— соединил их вместе. Сергей в свое
время изучал мотор, но сейчас — убей его, он не
назвал бы их. Он опять вдруг очень взволно-
вался: неисправность аналогичных деталей при-
вела к поломке его самолет.
Инженер между тем покачивал соединенные
детали,— они ходили, подчиняясь усилиям его
узловатых рабочих пальцев,— и возмущенно го-
ворил:
— Видите, какой безобразный люфт. Учтем де-
формацию в результате удара, учтем некоторый
износ. Некоторый, понимаете? Незначительный.
А тут же полмиллиметра в диаметре не хва-
тает.
105
— Простите,— перебил его Сергей, не отводя
глаз от деталей.— Точно — катастрофа произо-
шла поэтому?
— Точно сейчас не скажу. Один мотор выве-
ден из строя в бою. Но другой-то отказал ведь
тоже. Нужен химический анализ металла этих
деталей. Не свят же дух снял нехватающие пол-
миллиметра?
— А человек? Техник, например.
— Во время капитального ремонта, когда пе-
ребирается мотор — возможно. Но, по-моему, это
праздный вопрос. Моторы на самолете Фесенко
не перебирались.
— А на каком-нибудь другом?
— Не понимаю вас. Причем тут другой?
У Сергея голова шла кругом. Его вынужден-
ная посадка, подозрения, упавшие на Мысова,
о чем может не знать инженер — новый в полку
человек, и гибель Фесенко — все это связывалось,
переплеталось, запутывалось.
Из мастерской капитан Осокин пошел разыски-
вать замполита — он решил не выкладывать ин-
женеру закравшегося в душу сомнения. Теперь
эти сомнения имели уже целую историю, в кото-
рой новому человеку было бы трудно разобраться
и которая, по всей вероятности, требовала тайны,
а не огласки.
Службы полка были раскиданы на большой
площади, и пока Сергей от мастерской добрался
до штаба, расположенного в селе за речкой, он
имел время подумать.
Вспоминалось, что когда он вернулся в полк и
спросил, что с его машиной, подлечил ли ее ме-
ханик, ему ответили, что Мысов отстранен от
дела, а самолет в порядке — в моторе заменены
детали, приведшие к поломке.
106
Всем сердцем Сергей протестовал против обви-
нения, предъявляемого Мысову. Лишь съездив
к капитану Климчуку, он немного успокоился —
увидел, поверил: Климчук докопается до истины.
Тот рассказывал, как бывший начальник Мысова
инженер-майор Могилевский выдвигал веские до-
воды, представлял вещественные доказатель-
ства.
Конечно, все требовало тщательной проверки
и проверялось и при Могилевском и после, когда
в связи с какой-то странной семейной трагедией
инженер-майора отчислили из соединения.
И вот новое звено — на одном моторе самолета
погибшего Фесенко были детали с тем же дефек-
том, что и на его, осокинском, самолете. Инженер
сказал, что моторы самолета Фесенко не переби-
рались. Так ведь и его тоже не перебирались.
Это же совершенно новая техника, полученная
прямо с завода.
Осокин убыстрил шаг.
Как на грех, замполита в штабе не оказалось.
— Сейчас, если очень нужно, его можно за-
стать на квартире,— сказал дежурный.
Замполит был больше чем нужен Сергею, он
был просто необходим! Своему непосредствен-
ному начальнику, командиру эскадрильи, капи-
тан Осокин привык докладывать лишь определен-
ные вещи: то и то сделано, то и то будет сделано
и свои' соображения — как. Только замполиту ре-
шил Сергей признаться, что он потерял вдруг
ориентировку, что он не знает, правильные ли
мысли ему приходят в голову.
Замполит собирался куда-то. У хаты, где он
квартировал, стоял легковой автомобиль с заве-
денным мотбром. Когда капитан, получив разре-
107
шение войти, переступил порог, замполит, прини-
мая его за шофера, сказал:
— Сейчас, сейчас, Вася. Через десять минут
мы должны быть уже там.
— Простите, товарищ подполковник. Доклады-
вает капитан Осойин.
— A-а, тебя-то мне и надо,— воскликнул зам-
полит обернувшись. Он складывал какие-то бу-
маги в портфель, который странно было видеть
в его руках боевого летчика.— Проходи. Садись.
Помещение было маленькое, а вещи стояли
громоздкие. Весь правый угол занимали иконы
в тяжелых дубовых киотах. Рядом выпячивался
пузатый комод. В полкомнаты расползлась кро-
вать под лоскутным одеялом. На лавке были на-
валены узлы — садиться некуда.
— Садись на кровать,— сказал подполковник.
Совершенно обескураженный Сергей опустился
на кровать, предполагая, что потонет в пухови-
ках. Но на кровати лежало что-то жесткое, как
камень.
Дома у замполита они долго не задержались.
Не давая Сергею начать волнующее, прямо-таки
жгущее его повествование, подполковник рас-
спрашивал о погоде, о том, вкусен ли был обед.
Собрав, наконец, бумаги в портфель, он крикнул:
«Вася, я ушел»,— надел шинель и предложил Сер-
гею прогуляться. На улице хохотнул:
— Понравилось мое ложе? В старину монахи-
отшельники сооружали такое для смирения плоти.
Только они — из булыжников, а у меня из чистой
пшенички.
На капитана и жилище замполита и несколько
странные слова в другое время произвели бы
большее впечатление. Но сейчас он был захлест-
нут совершенно иными мыслями, озабочен догад-
108
ками, которые, казалось, должны быть или не-
медленно поддержаны, или отметены.
Он начал рассказывать о том, что привело
к катастрофе самолет Фесенко.
— Ты хочешь сказать —та же причина, что и
твой,— резюмировал в конце за Сергея зампо-
лит.— Не надо поспешных выводов, капитан.
В этом деле прежде всего хладнокровие. И факты.
А факты, кажется, у нас уже появляются. Их
надо анализировать и сопоставлять спокойно, ка-
питан, без лихорадки нетерпения. А ты весь
горишь! Куда же это годится?
Сергей попытался протестовать.
— Мне твое состояние понятно,— прервал его
замполит.— Мы привыкли, теперь, на третьем
году войны, можно говорить — привыкли и научи-
лись бить врага в открытом бою. А к коварству
вражьему все привыкнуть не можем. Допустим,
что и к твоей машине и к фесенковской враг руку
приложил. Не будем уподобляться Могилев-
скому... Бдительность, капитан, это иногда так:
зашел в хату, увидел постель из мешков с пше-
ницей, поинтересуйся, почему и кем она устроена.
Ведь пшеница — продукт в этих местах, ограб-
ленных врагом, во-первых, редкий. Во-вторых, на
собственных боках проверяю, для подстилки не-
подходящий. Бдительность — внимание к боль-
шому и малому, к видимому и невидимому. По-
нятно?
Замполит и Сергей Осокин тут же отправились
к Климчуку. Внимательно, не перебивая, выслу-
шал Климчук обоих.
— Ну, и какие же выводы делаете лично вы? —
спросил он у Осокина, когда тот окончил свой
рассказ.
— Вывод пока только один,— сказал Сергей.—
109
Где-то близко возле нас ходит враг, которого еще
никто не видел.
— Невидимый враг и .видимое вредительство,—
задумчиво произнес Климчук, прохаживаясь по
просторной горнице. Он подошел к своей сумке,
лежавшей на столе, достал оттуда чертежи авиа-
ционного мотора.— Во всяком случае,— сказал
Климчук,-— завтра машинам не придется подни-
маться в воздух.
— Что вы, товарищ капитан! — усмехнулся
Осокин.— Синоптики на неделю дали такую лет-
ную погоду, какую, кажется, за всю войну не да-
вали!
— Синоптикам легче,— ответил Климчук.—
Они имеют дело только с облаками. А у облаков,
как известно, нет. моторов, которые могут неожи-
данно отказать. Сколько в полку новых ма-
шин? — повернулся он к замполиту.
— Почти две эскадрильи.
— Я только что получил копию приказа коман-
дира дивизии: эти «почти две» эскадрильи завтра
останутся на земле. Будут самым основательным
образом осмотрены моторы каждой машины.
— Вот как? — даже присвистнул Сергей.
— Да. Это необходимо,— твердо сказал Клим-
чук.
Когда прощались, хозяин доверительно взял
под руку Сергея и спросил:
— Как ваш земляк?
— /Мысов?
— Мысов. Вы ему все-таки по-дружески посо-
ветуйте: невесте надо писать. И почаще. Невеста,
знаете, в жизни один раз бывает. А он ,ей около
двух месяцев — ни слова.
— Что же писать? — мрачно отозвался Сер-
гей, недовольный неожиданно веселым настрое-
110
нием следователя.— На месте Андрея и я бы не-
весте не писал. Веселого мало!
— Да вы не злитесь на меня, капитан!—те-
перь уже открыто засмеялся Климчук.— А прямо
от меня заезжайте к своему другу — механику.
И, кроме всего прочего, посоветуйте ему хоро-
шенько выспаться:- завтра у него будет ой как
много дела!
— Товарищ Климчук! — просиял Осокин.—
Дорогой мой, почему же -молчал?
— Вот говорю.
— Значит, с Андреем — полный порядок?
— Полный. С завтрашнего дня приступает к
исполнению своих обязанностей.
Всю обратную дорогу капитану Осокину каза-
лось, что машина едет недостаточно быстро, и он
нетерпеливо вертелся на своем месте.
— Да не егози ты,— проворчал замполит, за-
нятый своими мыслями.— Никуда твой механик
не денется! Написать письмо успеет.
Капитан Климчук в тот вечер тоже отправил
на Урал только не личное, а повторное секретное
письмо.
8. ДЕЛА УРАЛЬСКИЕ
Помощник Линева, Николай Иванович, ехал на
Урал впервые. А название городка, где ему пред-
стояло выполнить поручение начальства, он до
того вообще никогда не слыхал. Поэтому первое,
что он сделал, это запасся десятком популярных
брошюр. Было необходимо не оказаться в нуж-
ную минуту профаном, а также просто интересно
узнать о незнакомом крае.
Николай Иванович был еще совсем молодым
человеком. К его стройной фигуре как нельзя
111
лучше шла военная форма. И он форму очень
любил. Но, получив распоряжение, оделся в штат-
ское и вознаграждал себя только тем, что мог
представляться «Николай Иванович». Называть
себя по имени и отчеству ему тоже очень нра-
вилось.
Ехали долго.
Вагон, куда попал Николай Иванович, оказался
спокойным, купированным. Попутчики — два по-
жилых солдата, следовавшие после госпиталя
в Сибирь на поправку, тихими, привычными
к госпитальному режиму голосами обменивались
сводками здоровья. А третий отсыпался, должно
быть, за долгие месяцы недосыпания.
Николай Иванович был поглощен чтением.
Лишь перед нужным ему городком завязался
общий разговор.
— А знаешь, земляк,— сказал солдат, поправ-
ляя на шее марлевую повязку.— Баба на расстоя-
нии куда дороже.
— Это вы о чем? — свесился с верхней полки
соня-пассажир.
— Оно верно! — сказал второй солдат.
Николай Иванович отложил книгу.
Заинтересовавшая всех тема вылилась в рас-
сказ солдата с повязкой на шее. Он поведал спут-
никам, как один его приятель — понимай он
сам — переписывался с незнакомкой.
— Думал, она молоденькая, раз подпись ста-
вит: «Клава», даже без отчества. Однако вышло —
в моих годах. И с лица невидная — фотокарточку
присылала. Словами же своими в душу запала на
всю жизнь. И оттого, что она вдали и скучает,
жалко ее. А раз пожалел, считай — дороже ее
нету!
112
Николай Иванович составил себе программу
действий еще тогда, когда получал задание. Он
скопировал обрывок письма, по которому должен
был найти его отправительницу.
Копия на бумажке выглядела так:
Она лежала в бумажнике Николая Ивановича.
А план действий начинался с того, что нужно-
разыскивать в школах и учреждениях городка де-
вушек по имени Маша. Почему девушек? По ло-
гике, родственной логике рассказчика — солдата:
если подписывается просто «Маша» — значит
молодая.
Николай Иванович подумал, что случайная бе-
седа в вагоне доказала его наивность. И он на-
чал в который раз все мысленно пересматривать,
перекраивать. Хотелось действовать безоши-
бочно.
Поезд остановился у шлагбаума. Предположив,
что на станции поезд может и не остановиться,
Николай Иванович соскочил на землю, припоро-
шенную снежком, и пошел вдоль линии.
Безлюдье и тишь казались прямо-таки неесте-
ственными. Железную дорогу обступали горы, по-
крытые хвойным лесом.
«Где же город? Сколько сдуру мне еще шагать
придется?» — подумал Николай Иванович, когда
113
его обогнал состав. Но последний вагон вдруг со-
всем близко юркнул за поворот, и путник решил,
что досадовать пока рано.
Действительно, обогнув гору, он попал сразу на
улицу, застроенную одноэтажными бараками.
В конце ее виднелись заводские здания, высокие
трубы. Городок обещал быть далеко не таким,
каким представлялся на основе прочитанных до-
военных описаний.
Он оказался большим и густонаселенным.
Николаю Ивановичу повезло — он устроился
на ночлег довольно легко и сразу же познако-
мился с первой Машей в городе. Собственно, и
проситься ночевать он стал в-том доме, где услы-
шал это имя.
Не спеша он шел по улице, приглядывался
к редким прохожим, миновав бараки, рассматри-
вал дома, принадлежащие, невидимому, частным
владельцам, и вдруг услыхал крик:
— Марья, что ты дверь расхлобыстала? Марья!
На пороге крохотного домишки, подступившего
к тротуару вплотную, появилась скособоченная
женщина. Она остановилась, крикнула еще раз
«Марья!» — хотя никого, кроме незнакомца, кото-
рого мудрено было принять за Марью, вблизи не
было, и хотела закрыть дверь. Но Николай Ива-
нович, притронувшись к шапке привычным же-
стом военного, задержал ее:
— Хозяюшка, нельзя ли у вас переночевать?
— Бездетным? — задала хозяйка вопрос в свою
очередь.
Николай Иванович улыбнулся, ответил:
— Я один,— и был впущен в дом.
Они миновали рубленые сени, вошли в до-
вольно просторную, тоже неоштукатуренную ком-
нату с печкой посредине и швейной машинкой
114
у окна. На полу и стульях лежали вороха зато*
товок и уже сшитого солдатского белья.
— У меня уже есть постоялица. И так одна
живет. Вам надолго ли? — спросила хозяйка.
Николай Иванович объяснил, что ненадолго,,
ему только поспать в тепле — он приложил озяб-
шие руки к изразцам печи.
— Я никого не стесню,— заверил он.
— Кого же вы, этакий красавец, стесните! Рас-
полагайтесь как вам будет удобно.— И она за-
суетилась с явным намерением угодить при-
шельцу.
Дело принимало неожиданный и нежелатель-
ный для того оборот. Но молодой человек имел
столько драгоценного чувства юмора, сколько
даже не положено иметь в его возрасте. И самое
главное, находясь вдалеке от начальника, он сам
глядел на свои поступки вроде бы глазами под-
полковника Линева. Он все время контролировал
себя вопросом, а как бы поступил в данных об-
стоятельствах подполковник, что бы посоветовал
сделать? Это шло не от неуверенности в собствен-
ных силах, а от очень большого уважения к опыту
Линева.
Поэтому сейчас Николай Иванович, задав себе
мысленно вопрос и ответив на него, почел за
лучшее остаться. Он ухмыльнулся по своему
адресу: «ну, ну, покоритель сердец», снял пальто
и шапку, повесил у двери на чрезвычайно высоко
прибитую вешалку и, для укрепления первого
знакомства, попросил у хозяйки чаю.
— Приложение к чаю будет мое,— сказал он,
доставая из чемоданчика сахар.
— Марья,— опять, как давеча, закричала хо-
зяйка.— И где тебя нечистая носит?
Словно в доказательство того, что ее никто ни-
115
где не носит, Марья тут же открыла дверь и во-
шла, заслонив собою весь дверной проем.
Она была огромна. Несмотря на холод, на ней
было надето лишь платье из мешковины, под-
поясанное веревкой, да рваный платок. Лицо ее
тупое, серое, с неживыми глазами, было под стать
телу в мешковине, какое-то каменное'.
«Вряд ли подобное существо подписывается
«Маша», да и вообще пишет письма»,— подумал
Николай Иванович.
— Эта у меня так живет,— пояснила хозяйка.—
Вы не обращайте внимания. Она сейчас самовар
вздует,— и, как глухой, показала вошедшей на
самовар, на воду, на угли на загнетке, пыхнула
ртом. Та принялась выполнять приказание. Нико-
лай Иванович спросил:
— Что она? Не слышит?
— Да нет, слышит. Только она с дурью. Лучше
понимает, когда покажешь. Вам на завод надо?
Она проведет, когда чаю попьем. Она на заводе
работает. В вечерней смене.
— Кем же?
— Кем, как не чернорабочей, оглобля негра-
мотная.
«Нет, «оглобля» к ней не подходит,— запроте-
стовал в душе Николай Иванович.— Каменный
памятник она какой-то. Истукан. Во всяком слу-
чае, первая Маша — не наша».
В тот же день он начал разыскивать других
Маш.
А чернорабочая термического цеха в вечернюю
смену в тот день не вышла. Она сказалась боль-
ной, замотала, мыча, голову рваным платком,
улеглась на кучу тряпья в сенях, где спала и ле-
том и зимой, словно ее каменные мускулы не чув-
ствовали холода.
116
На работу она не пошла из-за мучительного
беспокойства. Вчера, когда в отделе кадров ей
вручили анкету и долго объясняли, как при по-
мощи грамотных родственников эту анкету запол-
нить, она насторожилась, разволновалась до того,
что опрокинула в цеху бак, который и четверым
не под силу было сдвинуть.
Она все думала — зачем и почему ее застав-
ляют заполнять анкету. Что о ней узнали и что
хотят узнать? Тупая по натуре, она, однако, была
далеко не такая дурочка, за какую себя выда-
вала. Просто эта личина оказалась самой удоб-
ной для раскулаченной, высланной, затаившей
злобу на всех и вся бабы.
Она помнила, как с малолетства складывала
в обитый жестью сундук холсты на приданое.
Как, подросши, выходила в поле, что расстила-
лось перед ней холстом, набирала полную грудь
воздуха и выдыхала «это мое».
У нее отобрали и сундук, и поле, потому что,
несмотря на свою недюжинную силу, одна ни об-
работать поля, ни наткать полный сундук по-
лотна она не могла. Это делали за нее другие —
полдеревни, ходившие у нее в батраках.
Она отчетливо помнила все факты своей био-
графии, потому что' ничего, кроме собственного
убогого существования, ее никогда не интересо-
вало.
Пятнадцать лет назад она приехала в этот го-
родок к своей дальней родственнице, рассказала
выдуманную жалостную историю и получила
приют. А, прикинувшись дурочкой и как нельзя
лучше сжившись с этой ролью, у сердобольных
обывателей получала щедрое пропитание. Война
ударила ее по желудку — она вынуждена была
пойти работать. Никто не спросил при поступле-
117
нии документов, а хлебную карточку ей выдали.
Работала: все равно, что исхаживать «за кусоч-
ками» неблизкие расстояния, что ворочать тя-
жести. Но хлеба и по рабочей карточке для нее
было ничтожно мало. Хлебом купила ее одна
эвакуированная — накормила один, другой раз
досыта. Она готова была человека убить за не-
ожиданно объявившуюся благодетельницу. Но та
потребовала другое. Марья выполняла требуе-
мое, отлично поняв, что расплачивается не только
с благодетельницей, но и с обидчиками, с теми,
кто когда-то отобрали у нее поля и сундук.
Она, каменная, на долгие годы затаившая
злобу, мстила. Теперь же в ужасе тряслась:
«а вдруг узнали?» Она не пошла на работу, ле-
жала на куче тряпья, обдумывала — куда по-
даться?
* *
*
Николай Иванович связался с соответствую-
щими работниками, показал кому нужно обры-
вок бумаги с подписью «Маша», попросил по-
мощи в розысках и сам повел кропотливую ра-
боту.
Найти, во что бы то ни стало найти Машу, ко-
торая писала в Москву женщине, проживавшей
в городке под фамилией Могилевская.
В военкомате Могилевская действительно полу-
чала деньги по аттестату от мужа. Но, оказы-
вается, деньги выдавались ей по паспорту без
прописки, прописана Могилевская Софья Семе-
новна здесь никогда не была.
А Елена ПриМак была прописана? Такой тоже
не значилось в паспортном столе. Работники это-
го учреждения признались, что многие эвакуиро-
ванные жили без прописки. Если нужно непре-
118
менно найти Могилевскую и Примак, то лучше
всего — посоветовали ему — расспросить жителей
в предполагаемом районе жительства этих граж-
данок.
«В каком, к черту, предполагаемом? — хоте-
лось крикнуть Николаю Ивановичу.— Знал бы
я этот «предполагаемый». Выходит, арестованная
ловко заметала следы. Ее корреспондентка Маша,
может, не столь продувная бестия»,— думал он,
и ходил, знакомился, расспрашивал всех, нося-
щих это имя.
На второй день приезда он попал на донорский
пункт, которым заведовала, как ему сообщили
в райздравотделе, «самая старшая медсестра,
почти врач» Мария Соломоновна.
Пункт помещался в домике, похожем на обык-
новенный жилой — маленьком, трехоконном, с ла-
вочкой у ворот. Внутри все блистало чистотой,
пахло медикаментами, и Николай Иванович —
человек от роду здоровый — от подобной обста-
новки слегка даже оробел.
Мария Соломоновна вселила в него надежду,
она могла переписываться с Могилевской.
— Вы из Москвы? — воскликнула она при зна-
комстве.-— Чудесно. Я вас замучаю расспросами.
Там у меня полным-полно родственников. И, по-
верьте, о каждом хочется знать.
Она не имела времени сразу побеседовать
с приезжим — на пункте был «час-пик», она при-
нимала новичков. И Николай Иванович сидел,
ждал.
Веселой стайкой вошли девочки — ученицы
старших классов. Самая крепкая из них, розово-
щекая толстушка озиралась с опаской. Девочки
вызвали из кабинета заведующую.
119
— Мы нисколько не боимся. Мы готовы и
горды отдать свою кровь защитникам Родины,—
произнесли они заученные, повидимому, слова
с таким искренним чувством, что у Николая
Ивановича озноб прошел по телу.
— А вот она,— продолжали девочки, указывая
на румяную товарку.
— Если ты боишься — не надо,— сказала Ма-
рия Соломоновна.— Ты подумай, как будет недо-
волен тот раненый, кому пойдет твоя кровь.
Кровь трусихи. Он-то ведь пролил в бою, защи-
щая тебя, кровь храбреца.
Старушка не только справляла свои обязанно-
сти, она разъясняла каждому приходящему, что
на донорском пункте ценится лишь кровь патрио-
тов.
Николаю Ивановичу Мария Соломоновна не
оказалась полезной. Нет, у нее в Москве не было
ни родных, ни знакомых Могилевских. Она ни-
когда не подписывалась «Маша», всегда «М. Пев-
знер», и, наконец, у нее был совершенно другой
почерк.
Николай Иванович продолжал поиски. Он по-
оывал в школах, швейных мастерских, на моторо-
строительном заводе.
На заводе ему рассказали о деле, взволновав-
шем руководство. С фронта, из авиационной ча-
сти пришел сигнал: некоторые моторы с их за-
водской маркой не выдерживают и сотой доли
положенного им века — катастрофически изнаши-
ваются.
— Налицо вредительство. Это вам ни какая-
нибудь Маша. Так-то, юноша,— назидательно за-
120
кончил разговор с Николаем Ивановичем началь-
ник секретного отдела.
Срок командировки москвича подходил к кон-
цу. С еще большей настойчивостью он продол-
жал, казалось бы, бесплодные поиски.
9. „СДЕЛАТЬ НАС НЕСЧАСТНЫМИ
НЕЛЬЗЯ44
Маша Попова выздоравливала медленно: она
потеряла так много сил, что теперь почти целыми
днями лежала в постели. Выздоровление могло
затянуться, если бы в один прекрасный день она
не получила весточки с фронта.
Маша спала, когда сестра принесла письмо, и
та не решилась ее разбудить. Проснувшись, Маша
долго-долго глядела на конверт со штампом по-
левой почты, лежавший на одеяле. Адрес был
написан рукой Андрея. Сначала Маша подумала,
что она все еще продолжает спать, и, боясь на-
рушить это сладкое видение, не решалась взять
конверт. Потом она осторожно повернула голову
к окну и увидела знакомую до мельчайших по-
дробностей улицу: линию одноэтажных домов,
дорогу, по которой медленно двигалась колонна
тяжело груженных машин, крытых брезентами.
Пробежал мальчишка,— одно ухо солдатской
ушанки стоит торчком, другое весело скачет
в такт движениям мальчика. Из яслей напротив
вышла женщина и остановилась на крыльце, ожи-
дая кого-то.
Да нет, это не сон! Маша поспешно схватила
конверт и распечатала его. Сначала ничего не
Могла понять: буквы, буквы, рукой Андрея пи-
санные крупно и аккуратно, со старанием. А из
9 Происшествие на Чумке	121
букв никак не получались слова. Маша отло-
жила письмо, закрыла глаза и перед ней встал
ее любимый. Такой, каким она его видела послед-
ний раз перед разлукой: немного грустный и
взволнованный. Должно быть, от волнения он
все время поправлял на лбу волосы, хотя они
были в полном порядке. Милый Андрюшка!
Маша открыла глаза, начала читать. Письмо
было просто замечательным — ласковым, полным
любви. Чудак, мог бы не оправдываться: разве
она не понимала, что на фронте бывают и такие
времена, когда не только письма написать — воды
некогда напиться.
Большую радость доставила Маше и приписка,
сделанная капитаном Осокиным. Капитан хвалил
Андрея за умение и знания, за то, как он бе-
режно и любовно относится к технике, которую
производит для фронта она, Маша.
Весь день Маша находилась под впечатле-
нием письма Андрея, у нее было такое настрое-
ние, что все казались преотличными людьми.
К вечеру в палату зашел какой-то неизвестный
молодой человек, тоже очень славный. Ему дали
слишком короткий халат, вроде кацавеечки, и он
все старался натянуть его на колени, когда сел
около Машиной постели.
Он представился:
— Николай Иванович.
Маша ждала, что он скажет дальше, и ду-
мала — почему это дали такой смешной ха-
лат?
— Я пришел в неудобное время,— извинив-
шись, сказал Николай Иванович.— Но я обещал
разыскать вас, Маша, во что бы то ни стало.
— Да зачем же было мучиться? Все, наверное,
знают, что я в больнице. Вы новый комсорг цеха?
122
Мне девушки говорили, что новый комсорг соби-
рается прийти.
— В том-то и дело, Маша, что я не сразу узнал
ваш настоящий адрес. И, кроме того, еще воз-
можна ошибка.
— Ничего не пойму! Говорите вы какими-то
загадками. Да откуда вы?
— Я из Москвы.
— Из Москвы? — просияла Маша.— От Ольги
Ивановны? Привезли мне привет? А может быть,,
даже письмо?
— От Ольги Ивановны?
— Конечно, Ольги Ивановны. А я уже собира-
лась поругать ее. Уехала, и ни слова. Хоть бы
ответила на мои письма.
— Ну, значит, вы та самая Маша!
Ночью Николай Иванович связался по теле-
фону с Линевым. Подполковник был чрезвычайно'
обрадован тем, что таинственная Маша нашлась
и не скрыл своего огорчения по поводу того, что
она находится в больнице.
— Надолго? — спросил он.
— Что надолго? — не понял Николай Ивано-
вич.
— Болезнь, я говорю, надолго ее задержит
в больнице?
— Вот этого я еще не знаю, товарищ подпол-
ковник.
— Напрасно, Николай Иванович. Выясните и
доложите.
Некоторое время трубка молчала. Слышался
только шорох замерших проводов. Николай Ива-
нович испугался, что его разъединили и уже при-
готовился было грозно прикрикнуть на телефо-
нистку, как вновь раздался голос Линева:
— Во всяком случае, Николай Иванович, ваша
9*	123
командировка автоматически продлевается до
полного выздоровления Поповой. В Москву вы
должны возвратиться вместе с нею.
х- х-
х-
Первое, что сказала Маша при знакомстве
с подполковником Линевым, было:
— Знаете, как я рада, что к вам попала. Те-
перь все станет на свое место.
— Думаю, да,— улыбнулся Линев.— Думаю,
расставим все по местам, если вы захотите по-
мочь по-настоящему. А вы ведь захотите.
— Да! — Маша задохнулась от волнения и
гордости.— Конечно. Все, что сумею.
Она старательно вспоминала все касающееся
Ольги Ивановны — ее просили не упускать мело-
чей. Она рассказала о «каменной бабе» — привя-
зала же это прозвище к человеку! Та, действи-
тельно, слабоумная, а все же работает в цехе
чернорабочей, силищи невероятной.
У Маши было много друзей. Но только в бреду
вырвались у нее слова о «каменной бабе». Придя
в сознание, Маша не посчитала возможным по-
делиться с кем-нибудь своими неясными опасе-
ниями. Что, собственно, особенного в том, что
Ольга Ивановна перед отъездом — она все время
собиралась в Москву, ждала вызова — пошла по-
бродить по окрестностям, спасалась от дождя под
крышей, кормила хлебом встретившуюся ей там
«каменную бабу».
Ольга Ивановна часто говорила: «Как уеду,
Машенька, вы мне пишите: главный почтамт, до
востребования — еще неизвестно, где жить буду».
Маша написала Ольге Ивановне два письма.
Неудобно же молчать, раз просили.
124
И вот приходит к Маше Николай Иванович,
спрашивает, кому она писала в Москву? Что ж,
это не секрет. Все свои, заводские, здесь; писала
бывшей соседке по комнате, Ольге Ивановне
Петровой, она из Минска, эвакуированная, жена
офицера.
Слово за словом. В результате Маша поняла,
что ей помогут разобраться во всем неясно бес-
покоящем и что она в чем-то может помочь. Она
охотно поехала в Москву.
— О вас, Маша, я знаю больше, чем вы ду-
маете,— сказал ей подполковник Линев.— И
о вас, и о вашей замечательной работе, ваших
моторах и даже о вашем Андрее. Давайте сразу
договоримся: вы здесь — моя помощница. Мой
товарищ по работе. Мы с вами вместе обязаны
взять коварного врага с поличным.— И он стал
рассказывать то, что в интересах дела должна
была знать Маша.
Пока подполковник говорил, Маша все больше
и больше бледнела. Ей вдруг стало страшно: что
она прохлопала, что проглядела?
— Что с вами, Маша? — заметив ее волнение,
спросил Линев.
— Для меня все будто новым светом освети-
лось! — воскликнула девушка, вскочила с кресла,
оперлась о стол Линева сжатыми в кулаки ху-
денькими руками.— Вам лучше знать. Но и я до-
гадываюсь: тут вредительство с фашистской сто-
роны. Бьют наши — посмотрите-ка сводки! —
бьют их в открытом бою. Они давай невидимо,
втихую гадить. Вредительство! Самая что ни на
есть людоедская, фашистская уловка! Но только
сделать нас несчастными нельзяf — убежденно
заключила девушка.
— Самое главное,— сказал Линев,— ни в чем
125
не отступать от правды. Я и не сомневаюсь, что
вы говорите правду. Но мы с вами должны сей-
час суметь уличить одну особу во лжи. Приведите
арестованную Примак! — отдал он распоряжение.
— Можно напиться? — спросила Маша.— Я
все-таки очень волнуюсь!
Подполковник Линев, если не по годам, то по
жизненному опыту, безусловно, годился бы Маше
в отцы. Однако, передавая стакан, он чуть не
расплескал воду на паркет.
— Я тоже волнуюсь,— доверительно сказал он.
Бесшумно открылась дверь. В кабинет вошла
дородная женщина с короной черных, тщательно
уложенных волос на голове.
Маша торопливо поставила стакан.
— Ольга Ивановна! — воскликнула она.— Вот
не ожидала,— и осеклась. «Ни в чем не отступать
от правды»,— сказал подполковник. Правда ли,
что, все время говоря об Ольге Ивановне, она,
Маша, не ожидала ее увидеть здесь? Правда!
Правда, потому что велико наше доверие к жи-
вущим рядом людям. Жена офицера Ольга Ива-
новна Петрова, пусть даже несколько странная,
и арестованная Примак, коварный враг! Не ожи-
дала Маша такого.
Вошедшая не дрогнула ни единым мускулом.
— Я не Ольга Ивановна,— сказала она.— Вы
ошиблись, девушка. Ошибаться не стоит.
— Я болела, Ольга Ивановна. Изменилась, вот
вы и не узнаете,— настаивала Маша.— Да ну же,
я Маша Попова.
Гладкий белый лоб под короной волос по-
крылся морщинами — арестованная делала вид,
что силится вспомнить.
— Маша Попова? Что-то...
— Не припомню, скажете,— подхватил Ли-
126
нев.— Ваша игра уже не достигает цели, черес-
чур однообразна. Подумайте об этом на досуге.
Уведите, товарищ сержант, арестованную.
— А если я имею что сказать?
— Скажете, когда спросят.
— Не советую разговаривать со мной таким
тоном,— арестованная вместо того, чтобы идти
к двери, сделала два шага по направлению к Ли-
неву.
— Держите ее! — не сладила с собой, закри-
чала Маша.— Разве не видите, что она шпионка.
— Уведите арестованную! — спокойно повто-
рил Линев.
А Маша, когда закрылась дверь, прижала вдруг
к лицу ладони, наклонилась к самым своим ко-
леням и горько-горько заплакала.
— Что, что случилось, Маша? — подошел к ней
Линев.
— Ах, какая же я дура! — бормотала Маша
сквозь слезы.— Слепая.
Подполковник осторожно взял Машины руки,
отвел их от мокрого лица и, глядя ей прямо
в глаза, сказал:
— Это хорошо, Маша, что вы поняли, как
иногда нам дорого обходится чрезмерная довер-
чивость.
* •»
*
Маша прожила в Москве больше двух недель
и все никак не могла находиться по улицам, на-
смотреться на родной город. Маша любила Мо-
скву так же, как любят человека — до самозабве-
ния. А военная Москва казалась ей дороже преж-
ней.
И все-таки, освободившись от дел, девушка
торопилась на Урал. Однако выехать оказалось
127
не так просто: с вокзалов Москвы уходило огра-
ниченное количество пассажирских поездов. Маша
пробовала постоять в очередях у билетных касс,
но безрезультатно. Но вот к ней явился Николай
Иванович.
— Послушайте, Маша,— сказал он,— вы ка-
кая-то неуловимая. Хожу, хожу к вам и никак не
могу застать дома. Где это вы пропадаете?
— Ой, знаете, я все эти дни бродила по Мо-
скве. Смотрела на дома, на людей.
— Думаю, что сердце ваше навечно принадле-
жит Москве. Я сам москвич и прекрасно вас по-
нимаю. Может быть, вы хотите остаться здесь?
Работы сколько угодно, а с формальностями
можно решить вопрос быстро.
— Что вы,— испугалась Маша.— Я люблю
свой завод и возвращусь в Москву вместе с ним.
Только с ним, Николай Иванович!
— Я так и думал. Но почему же вы до сих
пор не побеспокоились о билете?
— Уже беспокоилась,— грустно вздохнула
Маша.
— Быстро не получается?
— Не получается.
— Вот наказание за то, что теряете связь
с друзьями. Вам уже давно заказан билет.
— Давно заказан? — ахнула Маша.— Николай
Иванович, я могу вас поцеловать от радости!
Я так вам благодарна!
— А при чем здесь Николай Иванович? — сму-
тился молодой человек.— Я выполняю приказа-
ние подполковника Линева.
— Ага, а если бы не было приказания, так вы
бы не побеспокоились обо мне?
— Да разве я виноват, что подполковник от-
дал приказание? — возмутился Николай Ивано-
128
вич.— Я бы и сам все сделал. Теперь же, раз
приказание отдано — надо докладывать.
— И доложите, что я страшно благодарна
вам — только не забудьте это сказать — и то-
варищу Линеву. Постойте, постойте, Николай
Иванович, дайте досказать. Благодарна прежде
всего не за билет, а за то, что вы помогли мне,
моим товарищам — всему заводу, моему Андрею
и его товарищам на фронте. Понятно?
— Понятно, понятно! — засмеялся Николай
Иванович.
Однако забота подполковника Линева не огра-
ничилась заранее заказанным билетом. Когда на-
ступила минута ехать на вокзал, за Машей была
прислана легковая машина. Николай Иванович
предупредительно распахнул дверцу.
— Знаете что, Николай Иванович? — сказала
Маша, когда тронулась машина.— Я вот возьму
да и напишу обо всех ваших любезностях своему
Андрею. Вы ведёте себя слишком подозрительно.
К моим услугам машина, любезно открытая
дверца. Чего доброго, на дорогу преподнесете
килограмм шоколадных конфет.
Николай Иванович до корней волос покраснел
и, не зная куда деться от неловкости, положил
Маше на колени бумажный пакет.
— Это...— сказал он и повернул голову к окош-
ку,— это и есть конфеты, только, кажется, не шо-
коладные.
— Опять приказание? — улыбнулась Маша.
— Нет, собственная инициатива!
Оба весело рассмеялись. И поняли, что их свя-
зывает хорошая, прочная дружба.
— Скажите, Николай Иванович,— серьезно
спросила Маша.— Если не секрет, привезли «ка-
менную бабу» в Москву?
129
— Нет, это не секрет. Привезли. На вашем за-
воде, Маша, бдительность была не на высоте.
Поэтому «каменную бабу» и допустили в ответ-
ственнейший цех в качестве чернорабочей. Каза-
лось бы, ну что может сделать эта женщина, при-
кидывавшаяся дурочкой? А она делала то, чему
ее научила ваша бывшая соседка — когда удава-
лось, в термическую ванну сыпала особый поро-
шок. Коварные пылинки разрушающе действо-
вали на металл — он изнашивался преждевре-
менно. Надо такой-то детали работать сто часов,
а она исправно служит лишь десять. Одна такая
деталь попадалась из тысячи. Но вы понимаете,
к чему это вело?
Маша подняла голову и глухо сказала:
— Очень хорошо понимаю, Николай Иванович.
Одна деталь — человеческая жизнь. Отказал мо-
тор в воздухе, и... Мне это подполковник уже рас-
сказывал. Потому-то я и просила вас поблаго-
дарить его за себя, за Андрея, за всех советских
людей. Ну, а моя бывшая соседка?
— Что же, Маша, вы правы: товарищу Линеву
пришлось немало потрудиться-, стягивая воедино
все нити обвинения. Ваша бывшая соседка ника-
кая не Петрова Ольга Ивановна, так же как и не
Могилевская. Она жила в нашей стране под раз-
ными именами, как это делают шпионы... Ну, вот
и вокзал, Маша. Помните, как до войны на Ком-
сомольской площади было светло?
— И все равно чудесная наша Москва! — под-
хватила Маша.— Ничего нет лучше на свете.
Молодые люди говорили о любимом городе,
пока поезд, в который села Маша, не отошел от
перрона. Маша стояла на площадке и махала ру-
кой Николаю Ивановичу. И он махал ей, и что-то
говорил, чего она уже не могла расслышать.
130
Поезд, набрав скорость, долго мчался вдоль
московских улиц, проскакивал через мосты, под
которыми шли трамваи, миновал несколько гро-
мад заводов и снова поровнялся с жилыми до-
мами столицы, словно никак не мог расстаться
с городом славы великого народа.
БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Валентина Степановна Иванникова родилась в 1911 году
в деревне Ламская Пальна Орловской области. С семна-
дцатилетнего возраста начала трудовую жизнь — работала
токарем на моторостроительном заводе. В 1938 г. закон-
чила Литературный институт им. А. М. Горького Союза
советских писателей СССР. С той поры работает в воен-
ной печати; в годы Великой Отечественной войны — во
фронтовой газете «За честь Родины».
Начала печатать рассказы в журналах с 1937 года.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Происшествие на Чумке...................... 3
Однажды в пустыне......................... 17
Джигит..................................... 35
Невидимое сражение . ...................... 45
К ЧИТАТЕЛЯМ!
Военное Издательство просит
присылать свои отзывы об этой
книге по адресу: Москва, К-104,
Тверской бульвар, 18, Управление
Военного Издательства.
Валентина Степановна Иванникова
Происшествие на Чумке
Редактор 3. А. Александрова
Художник В. Г. Магдебуров
Художественный редактор Г. В. Гречиха
Технический редактор Е. Н. Слепцова
Корректор А. Л4. Смирнова
Сдано в набор 9.1.56 г.
Подписано к печати 23.3.56 г.
Формат бумаги 70Х921/32 41/* печ. л. =s
= 4,973 усл. п. л. 4,961 уч.-изд. л.
Г-24062
Военное Издательство Министерства
Обороны Союза ССР
Москва, Тверской бульвар, 18
Изд. № 1/8395.
Заказ № 48
2-я тип. им. К. Е. Ворошилова Управления
Военного Издательства
Министерства Обороны Союза ССР
Ленинград, 65, почтовый ящик № 343
Цена 2 р. 10 к.