Текст
                    Спасибо, что скачали этот файл с сайта SHAMARDANOV.RU! Приходите ещё!
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
ОТДЕЛ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА
РЕДКОЛЛЕГИЯ
академик | М. А. КОРОСТОВЦЕВ | (ответственный редактор) доктор исторических наук Г. М. БОНГАРД-ЛЕВИН доктор исторических наук И. М. ДЬЯКОНОВ доктор исторических паук Г. Ф. ИЛЬИН
кандидат исторических наук Э. А. ГРАНТОВО КИЙ кандидат исторических наук Т. В. СТЕПУГИНА
Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации
Часть первая
МЕСОПОТАМИЯ
Нод редакцией
II. М. ДЬЯКОНОВА
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА • 198.3
9(М)03
И 90
1.	Культовая глиняная статуэтка из Чатал-Хююка, первая половина VI тысячелетия до н. э.
(гл. I, ил. 12а)
2.	Каменные статуэтки из Теллъ ас-Сав-вана, VI тысячелетие до н. э.
(гл. I, ил. 16)
3.	Ритуальные каменные сосуды с инкрустацией, из Урука, XXVIII в. до н. э.
(гл. II, ил. 37)
4.	Шумерские ювелирные изделия, около 2500 г. до н. э.: убор знатной дамы из гробницы Пу-аби в Уре (гл. III, ил. 49а)
5.	Шумерские ювелирные изделия, около 2500 г. до н. э.: золотая голова быка, украшение арфы из «царского» рание-династического погребения в Уре (гл. III, ил. 496)
6.	Шумерское войско середины III тысячелетия до н. э. в бою (реконструкция М. В. Горелика), по изображениям на «штандарте» из Ура, «Стеле коршунов» из Нгирсу (Телло) и по археологическим находкам оружия (см. ил. 57—59) (гл. III, ил. 60)
7.	Победный пир, перламутровая инкрустация «штандарта» из Ура, середина III тысячелетия до н, э.
(гл. III, ил. 74а)
S. Праздник во дворе дома состоятельного горожанина в Уре, начало II тысячелетия до н. э. (реконструкция М. В. Горелика): костюмы и утварь по археологическим находкам, терракотовым рельефам, росписям и скульптуре из дворца Зимри-Лима в Мари (см. ил. 123, 1316, 1326); архитектурная реконструкция по Л. Вулли (гл. V, ил. 98)
И
0504010000-001
013 (О2)-83
БЗ-94-85-81
© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983.
9.	Среднеэламская скульптура: золотая статуэтка царя-адорснта из Суз, вторая половина II тысячелетия до н. э.
(гл. V, ил. 112а)
10.	Среднеэламская скульптура: голова эламита, раскрашенный камень, конец II — начало I тысячелетия до н. э. (гл. V, ил. 1126)
11.	Стенопись в храмовом помещении дворца Зимри-Лима в Мари, XVIII в. до н. э.
(гл. VII, ил. 123)
12.	Богослужение в святилище богини Иштар дворцовой во дворце Зимри-Лима в Мари, XVIII в. до н, э. (реконструкция М. В. Горелика), по материалам раскопок дворца в Мари: зала № 26, стенописи (см. ил. 123), скульптуры (см. ил. 131), находки утвари (см. ил. 125) (Рога—атрибут божества; предполагается, что жрицы выступают в роли богинь).
(гл. VII, ил. 124)
12а (гл. I)
16 (гл. 1)
37 (гл. II)

49а. (гл. Ill)
496 (гл. Ill)
00 (гл. Ill)
74а (гл. Ill)
98 (гл. V)
112а (гл. V)
1126 (гл. V)
123 (гл. VII)
124 (гл. VII>
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
I
Развитие исторической науки — непрерывный поступательный процесс. Накапливается новый материал, возникают новые идеи, уточняются или пересматриваются прежние оценки и концепции. Это делает необходимым создание обобщающих работ, целью которых являются подведение итогов научных исследований, суммирование достижений, рассмотрение вновь открытого материала и переоценка уже ранее известного.
Предлагаемая вниманию читателя серия книг «История древнего Востока» — четвертый по счету обобщающий самостоятельный научный труд, посвященный древним цивилизациям Азии и Африки, изданный в Советском Союзе.
Замечательный труд акад. Б. А. Тураева «История древнего Востока», написанный в 1911—1913 гг. и с небольшими дополнениями переиздававшийся и после 1917 г. (3-е издание — 1924 г., 4-е — 1935—1936 гг.), не утратил своего значения и поныне: широкий научный диапазон автора, его глубокая эрудиция, мастерское изложение и огромная насыщенность книги фактическим материалом — все это и сейчас привлекает внимание ученых и всех интересующихся историей и культурой Востока.
Вторая «История древнего Востока», изданная в нашей стране, принадлежит основателю советской школы историков древнейших цивилизаций акад. В. В. Струве. Он был первым крупным ориенталистом, который подошел к осмыслению исторического процесса на древнем Востоке с позиций историко-материалистической теории и впервые на основании большого фактического материала поставил вопрос о рабовладельческом характере древневосточных обществ. Его труд выдержал два издания (в 1936 и 1941 гг.).
Из работ, которые стали новым шагом вперед в развитии науки, третьей по счету следует назвать коллективный труд Академии наук СССР «Всемирная история». Здесь в I и частично во II томе (1955—1956) в научно-популярной форме изложена вся история древнего Востока. В теоретическом отношении работа базировалась преимущественно на концепциях акад. В. В. Струве, развитых и уточненных в соответствии с научным уровнем, достигнутым ко времени издания.
В результате ускорения темпов развития науки в наши дни целый ряд из выдвигавшихся ранее выводов в значительной степени устарел: появилось множество новых источников, вещественных и письменных, расширивших и углубивших наши познания; значительно усовершенствовалась за прошедшие годы и методика исследования источников. Кроме того, в первых работах наших историков, как мы теперь понимаем, упрощалась задача теоретического объяснения отдельных фаз и этапов исторического процесса.
Предлагаемая читателю «История древнего Востока» отражает современное состояние советской науки о древнем Востоке. Книга основана на материалах но-
2 Заказ Кв 1238
17
От редколлегии
вейших открытий в области древней истории, археологии, лингвистики и литературоведения и рисует картину наших научных знаний в концу 70-х годов XX в. Она предназначена для широкого круга читателей, интересующихся историей, адресуется также студентам и преподавателям высших учебных заведений исторического и вообще гуманитарного профиля. Но эта работа — не учебное пособие в собственном смысле слова. Ее цель — изложить достаточно полно накопленные к настоящему времени знания об истории цивилизаций Азии и Северной Африки в соответствии с требованиями современной науки. Поэтому редакционная коллегия и авторы надеются, что данный труд представит интерес и для специалистов по древнему Востоку и смежным дисциплинам.
II
Понятие «древний Восток» в науке менялось. Так во «Введении» к своему курсу Б. А. Тураев писал: «История древнего Востока — первая глава истории человечества, история цивилизаций, генетически предшествовавших эллинству и христианству». Географически он относил понятие «древний Восток» к району, который «простирается от Кавказского хребта и Средней Азии до Персидского залива, Южной Аравии, страны африканских озер, от рубежа Ирана и Индии до Геракловых столпов».
В. В. Струве, исходя из принципиально иных общих положений и новых фактов, ставших известными науке, включил во второе издание своей «Истории древнего Востока» Индию и Китай и тем самым широко раздвинул географические рамки «древнего Востока».
Затем в территориальные рамки «древнего Востока» были включены также Закавказье и Средняя Азия. Такое расширение границ «древнего Востока» закономерно опирается на фундаментальные положения исторического материализма: названные районы непосредственно входят в ареал древних цивилизаций и по характеру социально-экономического строя относятся в целом к тому же типу, что и «традиционные» древневосточные общества Азии и Африки.
Что же такое «древний Восток» в нынешнем понимании этого термина, какими рамками следует ограничить его историю и каково занимаемое им место во всемирной истории человечества?
История древнего Востока — это история древнейших классовых обществ на нашей планете. В Европе лишь цивилизации, возникшие на островах и полуостровах Эгейского моря, могут быть по древности сравнены с некоторыми относительно более поздними из древневосточных цивилизаций.
История древнего Востока — это вместе с тем и один из важнейших этапов в культурном развитии человечества, эпоха появления различных наук, литературы, философской мысли, изобразительного искусства. Именно здесь, на древнем Востоке, впервые была создана письменность, в том числе и алфавитное письмо, в измененном виде сохранившееся до сих пор. Письменность способствовала взаимному обогащению народов достижениями культуры. Не только античность и средневековье, но и новая и новейшая эпоха унаследовали от древневосточных цивилизаций многие открытия в астрономии, математике, географии, архитектурные и строительные приемы. Особенно велико было воздействие древнего Востока на античный мир, культура которого явилась, в свою очередь, основой современной европейской культуры.
Всемирно-исторический процесс есть последовательная смена общественноэкономических формаций, через которую проходит человечество в целом. Однако человеческие общества развивались в различных условиях и поэтому неравномерно. Это проявлялось и во времена первобытнообщинного строя, и при переходе к следующей формации, характеризуемой антагонизмом классов.
Почему же самые древние в мире классовые общества возникли на Востоке? Уже сама постановка этого вопроса предполагает, что ответ на него должен со
18
От редколлегии
держать в какой-то мере освещение влияния географической среды на исторический процесс.
Любое человеческое общество живет и развивается в конкретных природных условиях и находится с ними во взаимодействии, которое так или иначе проявляет себя на протяжении всей его истории; при этом, чем ниже технический уровень развития общества, тем сильнее влияет на него географическая среда. Раньше перешли от доклассовой структуры общества к классовой те народы, которые жили в условиях, более благоприятных для развития производительных сил. Под словом «благоприятные» надо в данном случае понимать прежде всего особенности природной среды, способствующие производству не только продукта, необходимого для поддержания жизни всего коллектива, но ж прибавочного продукта, который поступает сначала в распоряжение, а затем и в собственность тех, кто захватывает руководство обществом и его производственной деятельностью.
Прибавочный продукт создает возможность образования общественных классов, противостоящих друг другу в процессе производства и в своем отношении к собственности на средства производства. Безусловно, создание прибавочного продукта облегчалось там, где почва была мягче, плодородней и в достаточной мере увлажнялась дождями или разливами рек, а климат содействовал минимальным жизненным потребностям (не требовалось, например, теплой одежды, обуви, топлива и т. п.), где природа (при низкой технической вооруженности общества) щедрее вознаграждала человеческий труд, наконец, где существовала возможность наряду с земледелием развивать скотоводство, продукты которого способствовали быстрейшему и рациональному удовлетворению жизненных потребностей людей, и тем самым увеличивалась возможность создания прибавочного продукта.
Всем вышеперечисленным условиям удовлетворяли многие территории в зоне северных субтропиков Азии и Африки. В частности, население Ближнего Востока, родины многих полезных злаков и диких животных, поддающихся приручению, к концу IV тысячелетия до н. э. имело уже 4—5 тыс. лет земледельческого опыта. Это позволило использовать прибрежные, легкие для обработки наносные земли даже таких рек, как Нил и Евфрат. Именно долины этих рек и стали древнейшими очагами классовых обществ и цивилизаций. По-видимому, позднее цивилизации возникли также в долинах рек Инда и Хуанхэ.
Разливы рек облегчали организацию искусственного орошения. Создание крупных ирригационных сооружений требовало совместных усилий огромных масс людей, направляемых сильной властью, которую общинные органы управления контролировать уже не могли. Чем важнее становилась эта задача, тем больше отрывалась власть от народа. Накопление богатств по мере развития скотоводческого, земледельческого, ремесленного производства приводило к войнам, а войны — к усилению власти вождя и его вооруженных сил, противостоящих традиционной родоплеменной военной организации. Все эти обстоятельства способствовали тому, что в ряде обществ возникающие государства приобретали форму деспотии. Впервые древневосточная деспотия сложилась в Египте, затем в Месопотамии и других странах. Недеспотические формы государства также были известны древнему Востоку.
Население стран, примыкавших к бассейнам великих рек, хотя и создавало собственные цивилизации, естественно, воспринимало многие черты культуры и даже государственных институтов, созданных жителями долин этих рек.
В. В. Струве поставил перед собой задачу выяснить, обладают ли все эти общества типологическим социально-экономическим единством. В своих многочисленных работах он пришел к выводу, что общества древнего Востока с точки зрения формационной принадлежности действительно однотипны. Изучение источников позволило В. В. Струве показать, что рабство на древнем Востоке не только существовало, но и играло ведущую роль. Поскольку древний Восток хронологически предшествовал цивилизации Греции и Рима, рабовладельческий характер которых не вызывал сомнений, напрашивалось заключение, к которому он и пришел: общества древнего Востока принадлежали к той же, что и Греция и Рим, рабовла
19
2*
От редколлегии
дельческой социально-экономической формации. Концепция о рабовладельческом характере обществ древнего Востока породила многолетние бурные дискуссии. Против этой концепции выступали сторонники феодализма на древнем Востоке и те, кто придерживался гипотезы о «азиатском способе производств*а» *.
Противники концепции о древневосточных обществах как о рабовладельческих зачастую исходят из одной стандартной установки: раб обитает в казарме, лишен семьи и всякого имущества, работает в каменоломне, эргастерии или латифундии под бичом надсмотрщика, эксплуатируется на износ. Однако в действительности рабство, рассматриваемое во времени и пространстве, — явление многообразное. Рабы не были однородны даже в пределах западного античного мира: афинский скиф-стражник, римский виллик, раб на пекулии, раб-викарий, спартанский илот — все они были рабы, хотя и разные. Самые различные формы рабской зависимости существовали и в странах Востока.
Но было и нечто общее, присущее всем категориям рабов: все они занимали то место в производстве, которое определили им их хозяева, все были людьми с экспроприированной личностью, чужой собственностью (отдельного лица, храма, государства); экономически это означало, что раб не был собственником своей рабочей силы и результатов своего труда, а политически — что он стоял вне гражданского общества и не обладал правосубъектностью.
В древности при низкой технической вооруженности общества использование предметов и орудий труда происходило главным образом за счет мускульной силы человека. Это определяло особую заинтересованность в непосредственном захвате рабочей силы в ее натуральной форме. Этим же объясняется то, что ранние формы эксплуатации, как правило, сопровождались внеэкономическим принуждением, а главная из них — рабовладельческая — основывалась на прямом присвоении личности труженика: «В лице раба похищается непосредственно орудие производства» [Введ., 1, с. 724]. «В азиатской и классической древности преобладающей формой классового угнетения было рабство, то есть не столько экспроприация земли у масс, сколько присвоение их личности» [Введ., 8, с. 348—349].
Итак, для рабовладельческого способа производства характерна решающая роль собственности на основную производительную силу общества — человека, низведенного до уровня средства производства, одушевленного орудия труда.
К. Маркс выявил две основные формы рабства, определив их терминологически как «античное» и «патриархальное». Первую он связывал с товарным производством, вторую — с натуральным.
Из этого, надо сказать, следует, что патриархальное рабство — более примитивная форма, чем античное; оно было и стадиально ранним, хотя продолжало существовать наряду с античным даже в самых развитых рабовладельческих обществах. Термин «античное рабство» обязан своим происхождением тому обстоятельству, что древнее товарное производство до сих пор лучше всего изучено в странах античного мира — Риме и Греции. Патриархальное рабство названо так по типу хозяйства, в котором рабы входят в состав патриархальной семьи и участвуют в общем производственном процессе вместе с остальными ее членами. Отсюда вытекают определенные особенности в отношениях между свободными и рабами; обычно такое рабство имело место в тех случаях, когда производство велось только для удовлетворения нужд этой семьи.
И та и другая формы рабства могли существовать в любой стране на соответствующей стадии исторического развития. Однако обозначающие их термины приобрели со временем у некоторых историков не то значение, которое придавал им К. Маркс: античное рабство стало толковаться как рабство в античном мире, противостоящее патриархальному рабству восточных стран. Если встать на эту точку зрения, придется признать, что рабство в Европе повсеместно было одного
* Против этих концепций, как мы полагаем, убедительно свидетельствует изложенный в данном издании материал. К их оценке мы вернемся в заключении ко всему изданию.
20
От редколлегии
типа, а на Востоке — другого, и только в Европе существовало «настоящее», развитое рабство, а на Востоке — лишь примитивное.
Однако, как уже подчеркивалось, рабство в Европе не было однотипным. Даже в период расцвета рабовладения в маленькой Греции непохожими были, например, Афины и Спарта. Очень различными были формы рабства и в странах древнего Востока — от вполне развитых до весьма примитивных. Да и сами типы эксплуатации, охватываемые каждым из этих понятий, отличались большим разнообразием. Таким образом, в действительности рассматриваемые термины рабства не имеют регионального значения. Однако поскольку повод для превратных толкований все-таки остается, то будет уместным заменить термин «античное» на другой, также довольно употребительный в нашей литературе — «классическое» рабство.
Под классическим рабством мы понимаем форму рабства, связанную с товарным производством; при этом раб, используемый в хозяйстве господина, полностью лишен правосубъектности и непосредственных правовых связей как со средствами производства, так и с другими людьми. Под патриархальным рабством имеется в виду форма рабства, связанная с натуральным хозяйством; при этом рабы или используются в хозяйстве господина как члены рабовладельческой фамилии, или их допускают к ведению индивидуального хозяйства с уплатой господину части производимой продукции; в первом случае патриархальные рабы вместе со свободными членами семьи могли участвовать в одном производственном процессе, несмотря на то что свободный выступал здесь как собственник, а раб — как собственность; во втором случае собственники не обязательно были частными лицами, ими могли быть государство, община, храм. Естественно, что в государственном секторе характер эксплуатации принимал совершенно особые формы: рабы иной раз получали известную долю хозяйственной самостоятельности, государство могло переуступить право на их эксплуатацию должностным или даже частным лицам. Этот вид рабства, впервые открытый в странах Запада (Спарта, Фессалия) и обозначаемый там как илотия, имел, как полагают ряд советских историков, огромное и до сих пор недостаточно оцененное значение и на древнем Востоке, особенно на Ближнем Востоке, где своеобразные формы зависимости типа илотии уживались даже со значительным развитием товарного хозяйства в более поздний период рабовладельческого общества. На роль рабства типа илотии на Востоке первым обратил внимание в ряде своих научных выступлений В. В. Струве, однако он не развил эту теорию в своих печатных работах.
Следует отметить, что подневольные работники типа илотов в обыденной жизни нередко настолько отличались от частных рабов, что многие древние народы терминологически выделяли их из остальных рабов (например, вавилоняне), в то же время другие (например, греки, хетты) четко включали их в общее понятие «рабы». Однако, как ни важно осмысление какого-либо явления самими древними, для современного историка важнее выявить объективное экономическое содержание данной категории людей. С этой точки зрения рабов типа илотов, лишенных собственности на средства производства и обычно считавшихся собственностью государства — их господина, следует относить к тому же эксплуатируемому классу, что и частных рабов. При патриархальном рабстве формы рабовладельческой эксплуатации менее определенны и четки и классовые антагонизмы обычно не столь остры, как при рабстве классического типа.
Что касается количества «классических рабов» на древнем Востоке, то в отношении большинства восточных обществ мы не знаем, сколько было таких рабов, и потому не можем утверждать, что их было обязательно много. Именно это обстоятельство служило одним из аргументов для тех, кто подвергал сомнению рабовладельческий характер древневосточных обществ. Однако рабовладельческие отношения не могли быть всюду одинаковыми ни по своему характеру, ни по числу эксплуатируемых лиц.
Некоторые историки полагают, что раз нет достаточных данных о преобладании рабского труда классического типа непосредственно на полевых работах в земле
22
От редколлегии
делии — главном виде древнего производства, значит, общество нельзя считать рабовладельческим. Между тем домашнее хозяйство сельских жителей в древности в своей основе было натуральным и включало почти все производственные процессы, кроме непосредственно полевых работ: помол зерна и его предварительную очистку, доставку воды, уход за скотом, изготовление молочных продуктов, заготовку кормов и топлива, прядение, ткачество и т. п. Таким образом, даже утверждение, что рабский труд применялся главным образом в домашнем хозяйстве, не опровергает тезиса о рабовладельческом характере данного общества.
В древних классовых обществах Азии и Африки, а нередко и в Европе наряду с рабами было множество зависимых, подневольных людей разных категорий, оторванных от средств производства и работавших в силу внеэкономического принуждения; не будучи в* строгом смысле рабами, даже патриархальными или типа илотов, эти люди тем не менее в принципе могут рассматриваться как категория, близкая классу рабов. Хотя их личность еще не окончательно экспроприирована, но грань между ними и «полными» рабами очень нечеткая. Во всяком случае, продукт их труда создавался фактически в условиях рабовладельческого способа производства, и им в процессе социально-экономического развития было в дальнейшем уготовано подлинное рабство. Если по ряду причин господствующему классу не вюегда удавалось превратить их в «полных» рабов, то именно к этому рабовладельцы всегда стремились; именно «полное» рабство было для них оптимальной формой эксплуатации, определяло психологию общества, формировало общественные, семейные отношения и т. д.
Хорошо известно и то, что в составе эксплуатируемых рабовладельческого общества имелись разные категории работников, в том числе и такие, которые хотя и были лишены собственности на средства производства, но сохраняли весьма вначительную степень правоспособности. Некоторые историки предлагают обозначать всех эксплуатируемых рабовладельческого общества как «древних подневольных людей рабского типа», а термин «раб» применять только к тем эксплуатируемым работникам, которые считались прямой собственностью рабовладельца и были лишены не только собственности на средства производства, но и всякой юридической правоспособности. Однако эта точка зрения, хотя и поддерживается рядом советских историков, не может считаться общепринятой.
В странах древневосточных и в странах греко-римского мира существовала одна и та же общественно-экономическая формация, а также одни и те же фазы развития общества. Но эти фазы развития рабовладельческой формации те и другие страны проходили в разное время. Древневосточные классовые общества и цивилизации возникли из недр доклассового общества много раньше античных, на значительно более низком уровне развития производительных сил, и развивались они по сравнению с античными обществами и цивилизациями гораздо более медленными темпами. Именно в различии исходных уровней и темпах развития заключается объяснение того, что Греция и Рим дали образцы завершенности социальных процессов в эпоху древности. Но это вовсе не свидетельство того, что античный мир и древневосточный мир относились к разным формациям, а Восток и Запад качественно противостоят друг другу.
Даже в пределах такой более однородной общественно-экономической формации, как капитализм, наблюдаются разные типы развития. Тем более это верно в отношении древних обществ, гораздо более зависевших от природных и других внешних факторов существования. Разнообразие путей развития стран древнего мира вовсе не ограничивается противопоставлением Восток—Запад, восточная древность— западная античность, но вполне конкретно прослеживается и в пределах самого древнего Востока (как и в пределах древнего Запада). При этом рубеж между обществами разных типов нельзя провести по границе континентов. Так, общество Финикии типологически ближе к ряду олигархических и монархических обществ Греции, а у Карфагена больше сходства с Римом, чем с Египтом или Месопотамией, и т. д. Многообразие типов развития внутри одной и той же рабовладельческой формации обусловлено и характеризуется разной степенью участия в про
22
От редколлегии
изводстве «классических» или патриархальных рабов и свободных лиц; различным соотношением государственного и общинно-частного секторов экономики; местом, которое в данном обществе занимают подневольные труженики типа илотов и частные рабы; ролью товарного производства и обмена, частного рабовладельческого предпринимательства и централизованного распределения продукта рабовладельческого производства, а также темпами освоения ведущих производственных процессов; наличием или отсутствием сословно-кастовых перегородок в обществе и т. д.
Что касается временных границ древнего Востока, то их можно указать приблизительно — как эпоху между концом IV тысячелетия до н. э. и серединой I тысячелетия н. э. Точная и единая хронологическая грань между восточной древностью и средневековьем (т. е. временем, когда рассматриваемые страны и народы вступают в феодальную формацию) не может быть указана. В большинстве случаев это III—V вв. н. э.
По многим причинам практически невозможно излагать историю древних цивилизаций Азии и Африки во всех ее частях так, как излагается история Греции или Рима, не говоря уже о новой истории Европы. Разные периоды истории в странах Востока нам известны далеко не в равной степени. Имеются довольно продолжительные периоды, об истории которых наши сведения скудны или совсем отсутствуют. Это в высшей степени досадное обстоятельство объясняется состоянием источников и случайностью археологических находок. Например, о господстве гиксосов в Египте не сохранилось почти ничего достоверного, тогда как, скажем, от времени правления в этой стране XVIII династии дошло множество источников, дающих возможность изложить достаточно подробно историю Египта того времени. Экономическую историю городов Месопотамии начала II тысячелетия до н. э., в которых тексты документов записывали на глиняных плитках, мало поддающихся разрушению, мы знаем довольно хорошо; история Месопотамии последних веков до нашей эры, когда писали на быстро разрушающемся пергамене, нам почти неизвестна. Часто весьма неточны (в особенности для некоторых периодов и стран) наши сведения о древней хронологии, поскольку не существовало постоянных эр, т. е. точек отсчета времени, и нередко появление новых фактов заставляет исследователей полностью пересматривать, казалось бы, давно и точно установленные хронологические даты. Источники, особенно наиболее древние, часто написаны сложными и неоднозначными системами письмен; постоянно продолжающаяся работа над текстами нередко приводит к необходимости давать новые переводы источников, пересматривать ставшие привычными формы чтения имен собственных и названий городов и стран. Читатель должен иметь это в виду и не сетовать на то, что заученное им когда-то в прошлом приходится теперь переучивать.
В нашей «Истории древнего Востока» освещается в основном история стран древней цивилизации Азии и Северной Африки. История тех стран, в которых одновременно с этой цивилизацией еще не возникло гражданское общество с делением на классы и сформировавшимися государствами или где все это произошло только в самом конце периода древности (например, Япония, Корея), нами не рассматривается.
III
Изучение истории древнего Востока имеет не только академический интерес. Поскольку в ведущих странах древнего Востока процесс возникновения общественных институтов, характерных для классового общества, происходил ранее всего и, стало быть, без какого-либо взаимодействия с уже сложившимися до того цивилизациями (как это было в древней Европе), постольку он происходил здесь в наиболее чистом виде. Поэтому при изучении его мы сталкивались с вопросами, имеющими важнейшее общетеоретическое и практическое значение: здесь рассматриваются проблемы особенностей исторического развития народов Востока,
23
От редколлегии
появления имущественного и общественного неравенства, возникновения классов, государства, моногамной семьи, зарождения современных религий, этнических общностей, важнейших достижений культуры. То или иное решение любого из этих вопросов имеет отнюдь не отвлеченный характер: прямо или косвенно оно всегда связано с идеологией современных классов в странах Азии и Африки и политическими платформами их партий. Вокруг многих из этих вопросов идет острая и незатихающая идеологическая борьба.
К этому надо добавить, что многие факты истории древности, толкуемые произвольно, к сожалению, используются для оправдания и обоснования экспансионистских и гегемонистских устремлений в политических кругах некоторых современных государств. Как ни нелепы с научной точки зрения попытки обоснования претензий на те или иные современные национальные границы фактами вековой, а то и двух-, трех- и пятитысячелетней давности, такие попытки нередки в современном мире. Злободневной и ответственной задачей востоковедной науки является выяснение исторической истины и опровержение ее фальсификации и спекуляций, построенных на превратно истолкованных исторических фактах.
Далеко не каждому известно, что границ в современном смысле древние государства вообще не имели (если, конечно, исключить мелкие первичные государства, ограниченные естественными рубежами долины реки или даже небольшого оросительного канала); лишь временами предел суверенной власти государства совпадал с крайней точкой, до которой доходило его войско, и то только пока оно там находилось: уход завоевателей, как правило, сопровождался восстановлением независимости города или области, только что вынужденной было заплатить завоевателям дань. Показать преходящий, исторический характер этнических комплексов и политических объединений — царств и империй, необоснованность претензий на вечное превосходство одного какого-либо народа или одной культуры над другим народом или другой культурой — это задача всех ученых, ощущающих ответственность за прогресс и само существование человечества, за сохранение мира и безопасности народов.
Объективное исследование историко-культурного развития народов Востока в эпоху древности приобретает в наши дни особую научную и политическую значимость. Распад колониальной системы, создание в Азии и Африке независимых государств, играющих значительную роль в судьбах современного мира, обострили интерес в самых широких кругах общественности этих стран к их далекому прошлому. Передовые ученые Востока стремятся по-новому осмыслить ход развития своих стран, обращаются к культурному наследию своих народов, черпают вдохновение в тех замечательных достижениях, которых добились древневосточные цивилизации. Они выступают против попыток исказить подлинный ход исторического развития народов Востока, умалить их роль в истории мировой культуры.
Одной из важнейших задач советских востоковедов является борьба против ненаучных, тенденциозных взглядов на историю древнего Востока, объективный показ вклада каждого народа в общую сокровищницу человеческой цивилизации. «История древнего Востока» ставит своей целью также удовлетворить естественный интерес широких кругов советских читателей к древнему прошлому восточных народов, включая и народы нашей Родины.
IV
Предлагаемая вниманию наших читателей коллективная монография в трех книгах является обобщающим трудом, в котором объединили свои усилия многие советские востоковеды разных специальностей; у них различные творческие индивидуальности, они не всегда единодушны в оценке значения и характера некоторых социальных и культурно-исторических явлений, имевших место в древности. Каждый из них излагает и трактует основные факты и проблемы, разумеется, так, как он считает правильным и необходимым и как ему подсказывает его научная совесть; в тех случаях, когда в советской науке имеются расхождения по важным
24
От редколлегии
вопросам, они отмечаются в тексте или самими авторами, пли редакционной коллегией. Но читатель легко заметит, что, несмотря на известные расхождения во мнениях, авторы являются научными единомышленниками в основном и глав* ном — все они руководствуются теорией исторического материализма.
Авторам и редакционной коллегии казалось, что широкому и в то же время достаточно квалифицированному читателю, на которого рассчитано данное издание, будет поучительно ознакомиться с творческой лабораторией ученых и их индивидуальными мнениями и включиться в споры, в которых рождается истина.
Коллективный монографический труд «История древнего Востока» состоит, как мы уже говорили, из трех книг. Первая (в двух частях) — под названием «Зарождение классового общества и первые очаги цивилизации» — охватывает период от глубочайшей древности до конца II тысячелетия до н. э. Здесь рассказывается о возникновении и самом раннем периоде существования древнейших оча-roBi древневосточной цивилизации, расположенных в долинах Тигра и Евфрата (ч. I), Нила, Инда и Хуанхэ (ч. II). Несмотря на первоначальную относительную изолировнность этих очагов друг от друга, возникновение их было обусловлено общими причинами, а сами они имели много сходных черт. В этих очагах переход к более прогрессивным формам земледелия и скотоводства, к широкому использованию металлов, развитие профессионального ремесла и торговли, возникновение центров цивилизации — городов — раньше, чем где бы то ни было, определили перестройку архаической системы общественных отношений и возникновение классов и первых государств. В основном по внутренним причинам, но также и под значительным воздействием упомянутых древнейших очагов ускорялся процесс классо-образования и в странах соседних или близких к ним, особенно на Ближнем Востоке, а к концу рассматриваемого периода — и в Южной Европе.
Вторая книга будет посвящена периоду от XI—X до V—IV вв. до н. э., т. е. времени «возникновения и развития ранних древневосточных империй». Это время ознаменовалось очевидным прогрессом во всех областях материальной и духовной культуры, ростом рабовладения, возникновением классовых обществ и государств на новых территориях. Наиболее заметными чертами в политической истории этого периода были борьба за гегемонию в масштабах целых географических регионов, возникновение в процессе этой борьбы все более и более крупных государственных образований, а в конце эпохи — державы Ахеменидов, объединившей под своей властью почти все древние государства Ближнего и Среднего Востока.
Третья книга посвящена поздним древневосточным империям и начинается с истории образования и быстрого распада империи Александра Македонского (конец IV—III вв. до н. э.). Здесь в основном рассматриваются проблемы эллинизма и истории Ближнего Востока в эллинистический и римский периоды, включаются главы, посвященные тем странам Востока, в которых социальные и культурные институты эллинизма были усвоены и поглощены местными традициями и которые затем противостояли политическим и социальным силам эллинистического и римского «Запада». Вторая часть третьей книги посвящена образованию поздних империй в Индии, Китае и других странах Востока.
Важные события этой эпохи серьезно изменили политическую карту древнего мира и тесно связали историю народов всех трех континентов; история древнего Востока доводится здесь до III—V вв. н. э., иными словами, в третьем томе освещается последний период древности. В это время районы древневосточной цивилизации сливаются в сплошную зону от Атлантического до Тихого океана. Укрепляются и усложняются экономические и политические связи между ними. Культура древности достигает наивысшего расцвета. Вместе с тем в ведущих странах начинается кризис рабовладения и зарождение феодальных отношений. Осложнение внутренней социальной и политической обстановки приводит к ослаблению этих стран. До этого племенная периферия рабовладельческого мира была главным образом объектном грабежа и захватнической политики, хотя наносила и серьезные ответные удары. Теперь, казалось, весь племенной мир пришел в движение и рабовладельческие империи начинают «разваливаться» одна за другой.
25
От редколлегии
Мы оставляем древний мир в этой напряженной обстановке, когда многие события, знаменовавшие собой развитие нового общества, уже произошли, а другим, не менее драматическим, еще предстояло произойти. Формирование феодального общества в Азии и Африке лежит за пределами нашей темы.
Традиционным для книг по общей истории древнего Востока являлся прежде всего вводный раздел, посвященный истории науки. Однако накопление новых открытий, часто не только не уступающих по значению первым прославленньш открытиям, но и превосходящих их, делает написание такого раздела в рамках нашей «Истории древнего Востока» и в объеме, соответствующем характеру изложения в ней, практически невозможным. История открытий на древнем Востоке — это теперь уже тема отдельной большой книги.
Примечания к сообщаемым фактам даются (в виде ссылки на номер соответствующего исследования в библиографии к разделу) лишь в тех случаях, когда эти факты относятся к еще малоизвестным в литературе или считавшимся спорными обстоятельствами (некоторые авторы предпочли вовсе отказаться от примечаний). Остальные обоснования тех или иных приведенных в «Истории» положений читатель найдет в литературе, перечисленной в библиографии.
В наши дни стремительного научно-технического прогресса бурными темпами растут и углубляются знания и в области гуманитарных наук, в том числе по истории и культуре древнего Востока. Постоянно увеличивается приток научной информации, уточняются и пересматриваются ранее принятые положения и факты, применяются принципиально новые методы исследования уже имеющихся материалов. Осуществляется координация, взаимосвязь и интеграция различных гуманитарных дисциплин и общественных наук с естественными и техническими. Это закономер пое явление в развитии современной науки нашло свое отражение и при написание настоящего издания. В его подготовке приняли участие историки, филологи, лин гьисты и литературоведы, а также археологи, этнографы, искусствоведы и др.; были использованы выводы, полученные с применением методов математики, физики, биологии и т. д.
Издаваемая «История древнего Востока» — плод работы коллектива ученых Института востоковедения АН СССР, в ней принимали участие также ученые востоковедных институтов союзных республик, гуманитарных институтов АН СССР, других научных учреждений страны, профессора и преподаватели МГУ и ряда других высших учебных заведений. Предлагаемый читателю обобщающий труд «История древнего Востока» рецензировали акад. Б. Б. Пиотровский, акад. Ю. В. Бромлей и д-р ист. наук В. Н. Никифоров.
Редколлегия выражает глубокую признательность представителям советской научной общественности, чьи критические замечания и советы учтены при подготовке данного издания.
Понятно, что в выпускаемом нами издании не все вопросы истории и культуры древнего Востока освещаются одинаково подробно. Это объясняется не только характером издания, но и современным уровнем наших знаний о тех или иных явлениях и событиях далекого прошлого народов Востока. Многие проблемы еще ждут своей дальнейшей разработки, а некоторые изложены в качестве наиболее приемлемых в настоящее время гипотез. Мы надеемся, что данный труд будет способствовать дальнейшему развитию советской исторической науки и привлечет внимание как специалистов-историков и представителей смежных дисциплин, так и всех, кто интересуется древней историей и культурой народов Востока, внесших огромный вклад в мировую цивилизацию.
♦ * *
Авторами первой части первой книги — «Месопотамия» являются: д-р ист. наук И. М. Дьяконов (гл. I § 1, 8, 11, 12, 13; гл. II; гл. III § 1—8; гл. IV § 1—6; гл. V § 1—4, 6, 7; гл. VI; гл. VII), канд. ист. наук В. К. Афанасьева (гл. I § 9, 40, 13; гл. II § 7; гл. III § 9; гл. IV § 7, 8; гл. VII), д-р ист. наук В. М. Массон гл. I § 2—6, 9, 10), канд. ист. наук В. А. Якобсон (гл. V § 5), канд. ист. наук К. X. Кушнарева (гл. I § 7).
26
От редколлегии
Хронологическую таблицу выполнил В. А. Якобсон.
Библиография подготовлена авторами глав под редакцией канд. ист. наук Т. Н. Савельевой.
Карты составлены Т. В. Степугиной по эскизам И. М. Дьяконова (Передняя Азия), В. М. Массона и Э. А. Шмуйлович (эпоха первобытнообщинного строя).
Иллюстрации подобраны канд. искусств. М. В. Гореликом и Т. В. Степугиной по рекомендациям авторов глав; научно-художественные реконструкции на основе древних памятников исполнены М. В. Гореликом.
Научно-организационную работу осуществляла ответственный секретарь издания канд. ист. наук Т. В. Степугина.
Глава I

ПРЕДЫСТОРИЯ ДРЕВНЕВОСТОЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Началом истории человечества была эпоха первобытности, громадная по временной протяженности. В эту эпоху на Афро-Азиатском континенте произошло выделение человека из животного мира и формирование человеческого общества с присущими только ему закономерностями развития. То был очень длительный и сложный процесс, и постоянное ускорение его заметно только современным исследователям: изменения происходили слишком медленно, чтобы их могло почувствовать каждое поколение самих древнейших людей или даже несколько последовательных, еще близких друг к другу поколений.
Эпоха первобытного общества, предшествовавшая эпохе сложения общественно-экономических классов, делится на два этапа, которые было предложено назвать ступенями присваивающей экономики и производящей экономики. Обозначения эти неточны, так как уже на первой стадии (период дикости, по Л. Г. Моргану — Ф. Энгельсу) осуществляется производство в виде изготовления орудий, затем поиска и собирания растений, охоты, ловли рыбы и, наконец, первоначальной обработки добытого с целью превращения его в пригодный для потребления продукт (например, разделка туши, обработка огнем, раскалывание орехов и т. п.); мало того, даже и такая экономика предполагает не только производство, но и воспроизводство хотя бы части орудий.
Вторую стадию первобытной экономики (период варварства, по Л. Г. Моргану и Ф. Энгельсу) отличает производство и воспроизводство не одних только орудий, но и самого продукта, будь то в земледелии, скотоводстве, ремесле, в то время как раньше продукт непосредственно присваивался (охота, собирательство). Поэтому правильнее говорить о начальной стадии производства и воспроизводства только орудий при присвоении продукта (собирательство, охота) и стадии первобытного
28
Предыстория древневосточных цивилизаций
производства и воспроизводства как орудий, так и продукта (земледелие, скотоводство). Археологи обычно предпочитают периодизацию по технологическому признаку, так как характер технологии обнаруживается прямыми археологическими методами, между тем как экономический характер общества выявляется лишь путем исторической интерпретации найденного материала. Первой стадии первобытной экономики по археологической периодизации соответствуют древнекаменный век (палеолит, время от появления первого человеческого вида, изготовлявшего орудия труда, до окончательного становления человека современного типа), а также среднекаменный век (мезолит).
В период среднекаменного века на Африканском и Азиатском континентах, а также в некоторых частях Европы складываются предпосылки для перехода к земледелию и скотоводству. В IX—VI тысячелетиях до н. э. в азиатских, а затем и африканских областях Ближнего Востока и ближайших к нему регионах Балканского полуострова начинается переход ко второй стадии первобытной экономики — земледельческо-скотоводческой— и к новокаменному веку (неолиту), а затем и к веку металла; здесь же ранее всего, начиная примерно с 3000 г. до и. э., возникает первое классовое общество и цивилизация. В других областях Азии, а также Европы эпоха неолита, а затем и начало цивилизации наступали на одно, два, а то и три тысячелетия позже. Поэтому в настоящей книге, посвященной истории древнейших цивилизаций, нам предстоит обратить основное внимание именно на Ближний Восток.
1. География древнейшего Ближнего Востока
Начнем с описания природной среды. Главная трудность для исследователей здесь состоит, пожалуй, в том, что природные условия, господствовавшие на Ближнем Востоке до IV тысячелетия до н. э., не поддаются достаточно точной реконструкции, хотя археологические, палеонтологические и геологические исследования уже дают нам для этого некоторые опорные данные. Великое оледенение Северной Европы и Азии продолжалось, надвигаясь и отступая, вплоть до X—IX тысячелетий до н. э., и соответственно в более южных краях до тех пор климат был сухим и более прохладным, а уровень вод океанов и морей, вероятно, то стоял значительно ниже, чем теперь (на несколько десятков метров), то повышался; на месте пустынь часто были степи, распространение лесов имело иную конфигурацию, чем позже, а сухие русла посреди субтропических пустынь, сейчас лишь на время весенних дождей ненадолго заполняющиеся потоками, тогда еще нередко были настоящими реками. Иным был и животный мир; так, львы водились по всему Ближнему Востоку, а слоны, во всяком случае в Сирии, — вплоть до конца II—начала I тысячелетия до н. э. Широко были распространены ныне вымерший дикий бык (тур), а также, вероятно, дикие предки домашних овцы, козы, осла и т. п.
Более детальная характеристика природной среды этого района до IV тысячелетия до н. э., как мы уже говорили, носила бы весьма приближенный характер, поэтому описание, которое читатель найдет ниже, соответствует в основном состоянию природной среды в следующую эпоху— IV—II тысячелетий до н. э. и позже — время образования и развития древнейших цивилизаций.
Ближним Востоком условно называют земли между Каспийским, Черным, Средиземным морями и Индийским океаном, а также смежные земли Северной Африки. Он распадается на африканскую часть и азиат
29
Глава 1
скую часть, или Переднюю Азию; обе части отделены друг от друга длиннейшей сбросовой впадиной Красного моря, которое в северном своем продолжении, омывая жаркий, гористый и пустынный Синайский полуостров, разветвляется на два узких рукава — Суэцкий залив, отделяемый от Средиземного моря Суэцким перешейком (который теперь перекопан каналом), и залив Акаба.
Африканская часть древнего Ближнего Востока занимала северо-восточный угол Африканского континента, почти сплошь покрытый тропическими каменистыми и отчасти щебенистыми пустынями, которые пересекаются грядами песков — длиной в сотни километров — с барханами до 300 м в высоту. Эту пустыню с юга на север прорезает на тысячи километров узкая зеленеющая полоска вдоль огромной реки Нил, впадающей в Средиземное море широкой дельтой. От азиатской части Ближнего Востока Египет отделен пустынями Суэцкого перешейка, Синая и Южной Палестины.
Всю южную половину азиатской части Ближнего Востока (Передней Азии) занимает громадный Аравийский полуостров, лежащий между Красным морем, Индийским океаном и Персидским заливом. В центре его и вдоль побережья Красного моря, а также у Персидского залива, в том месте, где в него вдается полуостров Оман, тянутся горы; на юго-западе горной зоны водный режим более благоприятен (обусловленные регулярными муссонами периодические сезоны дождей, наличие подземных источников и горных потоков); земли здесь местами плодородны, растительный мир достаточно богат, и даже имеются небольшие леса. В остальном Аравийский полуостров, почти лишенный водных источников, сейчас занят огромными каменистыми или песчаными пустынями, и лишь там и сям у бьющих из-под земли ключей и в защищенных от песчаных бурь долинах встречаются маленькие обитаемые оазисы. Однако вплоть до IV тысячелетия до н. э. и на полуострове значительная часть территории была, видимо, занята степями, где паслись стада дикого рогатого скота; овцеводством на полуострове стали заниматься позже.
К северу от Аравийского полуострова, между Средиземным, Черным и Каспийским морями и Персидским заливом, расположена северная часть Передней Азии, издревле наиболее населенная; она и будет прежде всего привлекать наше внимание.
В сердцевине этой части Передней Азии лежит климатическая зона пустынь и полупустынь, которая делится на две неравные части Евфратом, текущим с северо-запада на юго-восток, с Армянского нагорья в Персидский залив. Восточнее, параллельно Евфрату, несет свои воды Тигр. Область между Евфратом и Тигром называется Месопотамией ♦; более протяженная часть зоны расположена к западу от Евфрата — это Сирийская пустыня.
Центральная пустынная и полупустынная зона севера Передней Азии окружена с трех сторон горными районами Палестины, Ливана, Сирии (к которой на северо-западе примыкает полуостров Малая Азия, или Анатолия), Армянским и Иранским плато.
Горы, расположенные вдоль Средиземного моря, образуют климатический заслон, у подножия которого, непосредственно на побережье, узкой полосой тянутся земли, обильно орошаемые приносимыми с моря дождями.
Побережье Палестины занято плодородной узкой полосой Саронской равнины; вдоль него к востоку тянется более сухое, но все же орошаемое и дождями, и подземными источниками плато, обрезаемое с севера поперечной долиной Ездраелон (Изреель) у подножия тянущегося в том же
* Месопотамия по-гречески значит «Междуречье».
30
Предыстория древневосточных цивилизаций
направлении хребта Кармел; к северу от него плато продолжается вплоть до подножия горы Хермон, почти всегда покрытой снегом. К востоку от плоскогорья, в очень глубокой и узкой впадине, изолированной от окружающей страны и в древности густо заросшей лесом, кустарником, папирусом, течет через два озера * с севера на юг река Иордан, впадая в большое густосоленое Мертвое море, лежащее в той же впадине, ниже уровня океана; берега его совершенно пустынны, а воды и в самом деле безжизненны. К востоку от впадины Иордана тянется гористая, а затем более ровная степь, постепенно переходящая в пустыню.
Более плодородно, чем Палестина, побережье к северу от нее (древняя Финикия). Низкие прибрежные горы сейчас, как и в древности, покрыты вечнозеленой средиземноморской растительностью: здесь всегда хватало влаги и тепла, росли дуб, лавр, олеандр, маслина, пиния, яблони. Параллельно побережью с юга на север тянется высокий горный хребет Ливан, еще восточнее — хребты Хермон и к северу от него — Антиливан; между Ливаном и Антиливаном замкнута долина реки Эль-Литани, впадающей в море на юго-западе (область Келесирия), а между Ливаном с его северным продолжением, горами Ансария, и отрогами Антили-вана — долина реки Оронт (Аси) * **, текущей с юга на север; нижнее течение Оронта в древности образовывало цепь озер и болот, окаймленных пышными лугами. Ливан и Антиливан, а также хребет Аманус к северу от впадения Оронта в Средиземное море были сплошь покрыты дубовым, пиниевым, сосновым, кипарисовым и кедровым лесом; выше, на границе альпийских лугов, рос древовидный можжевельник. По восточную сторону Антиливана расположены лавовые массивы и отдельные оазисы, тянущиеся в глубь пустыни (из них важнейшие — большой оазис Дамаска и менее значительный, но впоследствии знаменитый в истории оазис Тадмор, или Пальмира).
Если мы будем двигаться на северо-запад от Сирии, минуя жаркую, но плодородную Киликийскую низменность, лежащую напротив богатого в древности медью острова Кипр, и пройдем там, где с окружающих лесистых гор Тавра сбегают в залив Александретта (Искендерон) реки Джейхан и Сейхан, и далее через глубокие извилистые ущелья Тавра, мы попадем в глубь полуострова Малая Азия, или Анатолия, окруженного Средиземным, Эгейским и Черным морями. Полуостров этот представляет собой некоторое подобие перевернутой тарелки, где возвышенное плоское «донце» отрезано от моря на севере и юге ободком «поддона». «Поддон» этот образуют горы Понтийского Тавра на севере и Малоазийского на юге***; на западе долины рек Герм (Гедиз), Каистр (Карасу) и Меандр (Большой Мендерес) открывают Малую Азию теплым и влажным ветрам Эгейского моря, через которое ряды островов перебрасывают «мост» к Балканскому полуострову, мысам Греции и к большому острову Крит, лежащему к северо-западу от дельты Нила. В центре нагорья Малой Азии сухая степь. В самом засушливом районе центра полуострова, между изгибами реки Галис (Кызыл-Ирмак) на востоке и реки Сангарий (Са-карья) па западе, лежит соленое мелководное озеро Туз. Гористые северный и южный края полуострова, обращенные к Черному и Средизем
♦ Хула (Мером), ныне в значительной мере осушенное, и Тивериадское, или Генисаретское (иначе Галилейское), озеро.
** Здесь и ниже, в тех случаях, когда приводятся двойные названия, вначале стоят древние названия, иногда заимствованные из трудов античных географов и историков. Современные географические наименования при этом даются в скобках. Использование в научной литераторе, посвященной древнему Востоку, названий, почерпнутых из сочинений представителей греко-римского мира, объясняется главным образом традицией.
*** На юго-востоке к горам Малоазийского Тавра изнутри примыкает высокий вулкан Аргей (Эрджияс).
31
Глава I
ному морям, точно так же как и долины, которые открыты на запад, к Эгеиде, представляют области средиземноморской вечнозеленой лесной растительности. У северо-западного угла полуострова очень узкие проливы Геллеспонт (Дарданеллы) и Босфор и расположенное между ними маленькое море Пропонтида (Мраморное) отделяют Малую Азию от Европы.
В древности Малая Азия была богата золотом (на западе), серебром, свинцом и открытым позже железом (на северо-востоке) и медью (на юго-востоке).
В восточной части полуострова горные хребты сближаются между собой, и начинается Армянское нагорье, которое собрано в складки высоких, местами снежных гор, тянущихся в общем широтном направлении и разделяемых продольными долинами рек: на юге — долиной Тигра (с запада на восток), в центре — долинами притока Евфрата Арацани (Мурад-су), самого Евфрата в верхнем течении (оба с востока и на запад) и Аракса (снова с запада на восток). Кое-где эти долины расширяются, образуя замкнутые высокогорные равнины, кое-где сужаются до труднопроходимых ущелий. В глубине древности часть долин и гор была сплошь покрыта лесом; сейчас лишь в складках южного края нагорья сохранились кустарниковая и лесная растительность типа маки, а также дубпяк, сосна; большая часть гор покрыта степной растительностью (астрагаловые, каменистые с почти безлистными кустиками, ковыльные и другие степи). Во впадине в центре нагорья большое горько-соленое озеро Ван. Уже в глубокой древности в равнинных частях долин, в том числе и в Ванской, условия были благоприятны для земледелия, а на степных нагорьях — для скотоводства. Высокие вулканические горы центра и севера нагорья служили местом добычи обсидиана (вулканического стекла) —важнейшего сырья для режущих изделий в VII—IV тысячелетиях до н. э.
На севере Армянского нагорья, над плодородной низменностью долины Аракса, возвышается величественная снежная шапка Арарата. За Араксом начинается самая северная из областей Ближнего Востока — Закавказье; хребет Большого Кавказа отделяет его от зеленых степей Восточной Европы. В природном отношении древнее Закавказье можно было бы грубо разделить на три зоны. На западе, вдоль всего черноморского побережья, тянулась полоса почти непроходимых субтропических лесов, перевитых плющом и лианами, уходившая на Понтийское побережье полуострова Малой Азии; в Черное море здесь текут небольшие речки: на севере — Кодори, в центре — Риони и на юге — Чорох. Сплошные заболоченные леса делали долину Риони — древнюю Колхиду — малопригодной для заселения. В центре Закавказья расположена горная страна, соединяющая Большой Кавказ на севере с Малым Кавказом на юге, в излучине Аракса. Через нее на восток бегут река Кура и ее притоки. В горах южнее Куры расположено пресноводное озеро Севан, которое соединяется рекой Занга (Раздан) с Араксом. Наконец, низменная, восточная часть Закавказья, соответствующая центральной и юго-восточной частям нынешней Азербайджанской ССР, рано превратилась в область сероземных полупустынь и пустынь, хотя ее и пересекают долины Куры и Аракса, вливающихся общей дельтой в Каспийское море.
Иранское плато входит в Ближний Восток только своей западной частью; восточная же часть, вплоть до краевых горных зон, которые, охватывая нынешний Афганистан, сбегаются к северо-востоку — к Пами-ро-Гипдукушскому высокогорному узлу, традиционно относится к Среднему Востоку. Здесь к Иранскому плато примыкают: с севера — степи и пустыни Средней Азии за Каспийским морем, пересекаемые великими реками Оке (Амударья)и Яксарт (Сырдарья), а с востока — долина Инда
32
Предыстория древневосточных цивилизаций
и его притоков, отделенная пустыней Тар и степями от тропических лесов остального Индостана.
Иранское нагорье по своему строению напоминает Малую Азию: сухое внутреннее «дно», занятое пустынями, солончаками и пересыхающими солеными озерами, отгорожено от морей и соседних стран горными хребтами; однако полосы горных хребтов здесь шире и выше. Реки или текут в центр нагорья и там пересыхают, или прорываются по узким ущельям — либо на запад, впадая в Тигр, текущий вдоль края плато к югу, в сторону Персидского .залива, либо на север, к Каспийскому морю (река Кызылузен — Сефидруд). Вдоль побережья Каспийского моря, отгороженного от внутренних пустынь огромной стеной хребта Эльбурз, растет густой субтропический лес. Эта северная краевая полоса гор сближается с западной краевой полосой гор в северо-западной части нагорья, образуя высокие горные узлы, глядящие в северном направлении на долину Аракса и Куры и на сухую низменность Восточного Закавказья. Южнее этих горных узлов, между обеими полосами гор, есть холмистое понижение, которое отгорожено от остального плато поперечным хребтом; здесь лежит большое горько-соленое озеро Урмия. Западная горная зона (горы Загроса), окаймляющая Иранское плато со стороны Месопотамии, тянется в общем юго-восточном направлении; она похожа по строению на горную страну Армянского нагорья, продолжением которой и является. Склоны гор, обращенные к закату солнца, до которых через седловины сирийских хребтов долетают влажные ветры Средиземного моря, покрыты колючими кустарниками и низкорослым лесом: дубняком, миндалем, фисташковым деревом, кизилом и т. п. Очень сходны и северные склоны Копетдага — краевого хребта, отделяющего Иранское плато от юго-западной части Средней Азии. У северного подножия этого хребта, между горами и пустыней, земледельческо-скотоводческие культуры развились почти столь же рано, что и в странах Передней Азии. Несколько восточнее Копетдага, в долине реки Теджен (Герируд), открывается понижение, через которое из северных степей в различное время двигались в Иран и Индию степные народы.
В юго-западной части Иранского нагорья краевые хребты Загроса отступают, образуя «подкову» вокруг жаркой низменности древнего Элама (Хузестан), через которую к Персидскому заливу текут, образуя общую дельту, реки Керхе, Диз и Карун. Отходя все далее к востоку, а затем к юго-востоку, горы Загроса переходят в горную зону, окаймляющую Иранское нагорье с его южной стороны; склоны гор, обращенные к внутренней пустыне, бесплодны; на тех же, что обращены к Персидскому заливу, сравнительно высоко в горах растут грабы и буки, а еще выше расположены альпийские луга и над ними — сухие степные нагорья; нижний, покатый край гор и холмистая низменность, тянущиеся вдоль залива, расположены в жаркой полосе с усиленным испарением, к тому же здесь летом дуют сильные сухие и горячие ветры из аравийской пустыни. Поэтому южное побережье Ирана — тоже пустыня, и лишь вдоль русел речек, сбегающих с гор, лежат оазисы, в которых к III—II тысячелетиям до н. э. стала распространяться культура финиковых пальм. Однако посреди горной зоны, в древней Персиде (Фарс), где текут небольшие реки и расположено пересыхающее озеро Нейриз, есть зеленые долины.
Столь же пустынно и низменное аравийское побережье Персидского залива с Бахрейном и полуостровом Катар, хотя в древности именно здесь, как считают, была родина финиковой пальмы*. Несколько менее
♦ По палеоботаническим и лингвистическим данным, финиковая пальма, вероятно, происходит из Африки и на побережье Персидского залива попала не ранее VI—IV тысячелетий до н. э.
3 Заказ № 1238	33
Глава I
бесплодным оно становится лишь кое-где на полуострове Оман, открытом зимнему муссону с Индийского океана и отгороженном высокими горами от пустыни.
Для развития первых цивилизаций Ближнего Востока наибольшее значение вначале имела полоса земли, окаймлявшая горные области Палестины, Сирии, Армении и Ирана, — так называемый Плодородный полумесяц. Вдоль полукольца гор, на западе — с обеих сторон, а затем — только с внутренней, расположены холмистые районы, покрытые травами, кустарниками и рощами, пригодные для развития земледелия и оседлого скотоводства, а в сторону широкого языка пустынь и полупустынь, вдающегося внутрь этого полукольца, тянутся и сейчас, как тянулись в древности, степи — все более сухие, лишь вдоль границы Плодородного полумесяца буйно цветущие ранней весной тюльпанами и крокусами, в остальное же время года выжигаемые солнцем, а ближе к пустынной полосе всегда покрытые лишь кустиками полыни и постепенно редеющими колючками, становясь, чем дальше, тем безжизненней. Кое-где можно встретить скопление комочков беловатого съедобного лишайника «манны» (леканоры), переносимых ветром по пустыне. Однако эти степи прорезаны сетью вади — почти круглый год сухих русел, прорытых редкими зимневесенними ливнями; здесь сравнительно близки подпочвенные воды. Такие степи, по крайней мере с VI тысячелетия до н. э., служили местом обитания скотоводов, полуоседлых и бродячих.
Чтобы представить себе весь Плодородный полумесяц, нужно мысленно обойти полукруг гор Ближнего Востока. От долины Нила на юго-западе Плодородный полумесяц отделен более чем двухсоткилометровой полосой пустыни, лежащей между восточным рукавом дельты Нила, Средиземным, Мертвым и Красным морями; отдельные зеленые участки начинались приморской Саронской равниной, пятнами растительности на нагорьях Палестины, плодородной диагональной долиной Ездраелон. К северу от Палестины, параллельно зеленому финикийскому побережью и горным лесам Ливана, тянулась плодородная долина Оронта, а за Антиливаном лежал Дамасский оазис; затем Плодородный полумесяц проходил через Северо-Западную Сирию — здесь зелено не только сирийское побережье и орошаемые части соседней Киликийской равнины, но плодородны и внутренние районы, где от устья Оронта со Средиземного моря веют влажные ветры; переправившись через Евфрат, мы попадаем в зону сухих степей и полупустынь, но в древности травяные степи и маки, возможно, занимали не только предгорья по левому берегу Тигра, но и холмистую местность в верховьях левых месопотамских притоков Евфрата — Белйха и Хабура; во всяком случае, зимой здесь выпадает достаточно осадков, чтобы цвела степь и возможно было неполивное земледелие; к тому же во многих местах близки и подпочвенные воды. От долины верхнего Тигра, образующей границу между Армянским нагорьем и Месопотамией, восточный «рог» Плодородного полумесяца раздваивается: удобные для земледелия земли тянутся к югу, с одной стороны — по Тигру, по нижним отрезкам долин левых притоков Тигра — Большого и Малого Забов, Адема (Эль-Узайма) и Диялы — и по «гумусовым» степям предгорий; с другой — по притоку Евфрата Хабуру и далее тонкой ниточкой вдоль Евфрата. Вся эта страна в древнейшее время была покрыта низкорослыми травами, а в предгорьях — и кустарниками; здесь уже с VII—VI тысячелетий до н. э. стали появляться земледельческие культуры.
Продолжением Плодородного полумесяца на юго-востоке считаются области нижнего течения Тигра и Евфрата (Нижняя Месопотамия) и Хузестан (эти страны особые по своим экологическим условиям, и их не нужно смешивать с другими плодородными землями Ближнего Востока).
34
Предыстория древневосточных цивилизаций
Все пространство между реками Евфрат и Тигр, т. е. Месопотамия в широком смысле этого слова, делится с севера на юг на несколько природных районов.
В пределах сухой субтропической зоны расположена Верхняя, или собственно, Месопотамия; она охватывает два природных района: на севере ее простирается холмистая страна, куда влажные ветры со Средиземного моря приносят достаточно обильные зимние дожди для ранних посевов и где в древности местами росли кустарники. Несколько далее к югу лежит второй район — сухие степи, но и здесь вдоль речных долин, у источников, с подветренной стороны холмов можно сеять хлеб, почти или совсем не пользуясь искусственным орошением, а в степи достаточно растительности для прокорма стад. Самая крайняя к югу, сравнительно увлажненная полоса этого района расположена по южным склонам поперечной гряды холмов Джебель-Синджар; тут проходит граница сухой субтропической и сухой тропической зон, а далее к югу начинается третий район Месопотамии — «гипсовая» пустыня с ничтожным количеством годовых осадков. Она тянется по обе стороны Евфрата на протяжении около 200 км.
За полосой «гипсовой» пустыни, примерно южнее широты нынешнего Багдада, начинается четвертый район — нанесенная реками (аллювиальная) низменность Нижней Месопотамии. Здесь Евфрат и Тигр резко сближаются и в древности текли почти параллельно друг другу, на близком расстоянии, поэтому Нижнюю Месопотамию часто называют также Двуречьем (или Южным Двуречьем) в отличие от Междуречья, т. е. Верхней, или собственно, Месопотамии. Для глаза переход к новому району малозаметен — и там и здесь тянется пустыня; однако здесь после земли совершенно бесплодной мы вступаем в область потенциально очень плодородных почв, по крайней мере такой эта земля была в глубокой древности. Но плодоносить она могла только при систематическом орошении речными водами; иначе нещадно палящее солнце превращало ее в пустыню уже в нескольких шагах от реки.
Таким образом, низовья двух больших рек — Евфрата и Тигра — целиком расположены в зоне пустынного климата. В эпоху, когда в Палестине и на склонах Загроса люди уже жали первые злаки деревянными серпами с кремневыми зубьями, значительная часть нынешней равнины Нижней Месопотамии находилась еще под покровом моря, поднявшегося после таяния ледников на севере; однако ежегодные разливы месопотамских рек постепенно заполняли северную часть Персидского залива илом. В низовьях Евфрата и Тигра из иссушенного ила создавалась плоская низменность. Перепад уровня реки между северным и южным пределами Нижней Месопотамии составлял 1 м на 1000 м русла, и гладкая поверхность равнины была причиной того, что Евфрат и его рукава, а в самых низовьях и Тигр при своих разливах часто меняли направление, затопляя огромные пространства и оставляя другие места без воды, так что болота и зарастающие тростником мелководные озера всюду соседствовали с иссохшими от палящего солнца просторами — пустынными, часто песчаными, развеваемыми ветром. Сама низменность с запада окаймлена обрывом — старым берегом моря, за которым дальше, вплоть до самого Иордана, тянется зимой и весной сухая степь, а летом — красновато-желтая пустыня. С северо-востока к Нижней Месопотамии (Двуречью) подступали такие же выжженные солнцем, лишь ранней весной кратковременно зеленевшие степи; их пересекала только долина самого южного из левых притоков Тигра — Диялы, где условия были пригодны для создания речного орошения.
Наводнение начинается в Двуречье весной (март—апрель), когда в горах Армении тает снег и обильно идут дожди. Первым разливается
35
3*
Глава 1
Тигр, на две недели позже — Евфрат. В отличие от Нила наибольший разлив рек Месопотамии наступает еще до созревания большей части хлебов, поэтому нормальный земледельческий цикл работ возможен здесь лишь в том случае, если воды своевременно будут отведены в каналы и бассейны, где они могут сохраняться для поливки хлебов после осеннего посева. Однако Тигр на значительном протяжении течет в высоких берегах, что требует для отвода воды водоподъемных устройств, которых у жителей Нижней Месопотамии не было еще ни в IV, ни в III, ни даже во II тысячелетии до н. э. Вследствие этого, а также ввиду большой скорости течения воды Тигра долгое время для орошения полей не использовались *, и первые селения, а затем и города возникли в Нижней Месопотамии только вдоль Евфрата и его рукавов и искусственных каналов и, кроме того, за Тигром, в долине Диялы.
Но должны были пройти тысячелетия, пока полуболотистые, полупустынные низовья Евфрата и Тигра, к тому же еще отрезанные от внешнего мира полосой пустыни, с трудом проходимой для двигающихся пешком мужчин, женщин и детей, вообще привлекли внимание человека: семь-восемь месяцев в году здесь не выпадает дождь, температура воздуха летом не падает ниже 30°, а часто достигает 50° и более, причем тени нет нигде; земледелие до укрощения рек было невозможно, в болотистые лагуны и озера приливы Персидского залива и муссонные ветры заносили горько-соленую воду, а в тростниковых зарослях кишели дикие звери и реяли мириады комаров. Однако, когда в результате развития скотоводства и земледелия население Плодородного полумесяца начало расти, а земледельческие поселения стали все более выдвигаться в сторону степи, некие, неизвестные нам племенные группы, может быть теснимые своими соседями-врагами, ушли из таких селений в Нижнюю Месопотамию, где им сразу же пришлось применить какой-то ранее накопленный опыт создания каналов, потому что без искусственного орошения полей в этом жестоком климате человек неминуемо бы погиб. Правда, возможно, что земледелие здесь велось первоначально путем отвода воды с залитых естественными разливами пространств и их засева, но и эти простейшие мелиорационные мероприятия требовали наличия предварительных навыков копки канав и полива всходов. Вероятнее всего, первые люди прибыли сюда через долину Диялы, а также из соседнего Элама.
Низовья переплетающихся русел рек Керхе, Диз и Карун (древний Элам) во многом очень сходны с низовьями Евфрата; здесь даже еще жарче. Существенная разница в том, что Элам окаймлен полукругом гор и поэтому был доступнее для заселения земледельчески-скотоводческими племенами, издавна жившими на их склонах. В период первого освоения низменности жители Элама, вероятно, могли также спасаться в этих горах от жары, засухи и наводнений и держать там свой скот.
Две из эламских рек — Карун и Керхе ** впадали в Персидский залив под углом в 90° по отношению к устьям Тигра и Евфрата, постепенно создавая перед ними барьер наносов, способствовавший образованию лагуны; затем уже ил из всех пяти рек постепенно заполнил эту лагуну; со временем мели превратились в плоские острова и перешейки, а сама лагуна — в цепи озер и болот; все это густо заросло непроходимыми тростниками, которые частично и отгородили Элам от Двуречья.
В настоящее время Двуречье и низменность Хузестана выглядят совсем иначе. Лагуна полностью занесена илом, и от нее остались лишь
♦	По аналогичным причинам и начало использования для земледелия вод Куры и Аракса в их нижнем течении, а также Амударьи и Сырдарьи задержалось по сравнению со временем освоения вод Нила и Евфата на тысячи лет.
♦	♦ Третья — Диз — вливается в Карун.
36
Предыстория древневосточных цивилизаций
отдельные пересыхающие озера; берег моря отступил далеко на юг. Евфрат и Тигр не текут, как в древности, параллельно, а от широты Багдада к югу расходятся в стороны и затем снова сближаются, так что Верхняя и Нижняя Месопотамия образуют как бы «восьмерку» и далее сливаются в одну реку Шатт эль-Араб, которая и впадает в Персидский залив. В Шатт эль-Араб впадает и Карун. Земли между Тигром и Евфратом по большей части превратились в мертвую пустыню — отчасти из-за постепенного разрушения оросительной системы за время длительного чужеземного владычества, отчасти из-за засоления почвы вследствие нерационального орошения начиная уже с древних времен: при увлажнении полей речными водами влага частью уходит в землю, частью испаряется, а содержащиеся в ней соли остаются в верхнем слое и постепенно покрывают землю коркой, на которой злаки расти уже не могут.
Такова была сцена, на которой разыгрывалась драма создания первых цивилизаций. Одновременно цивилизация сложилась и в долине Нила, отделенной Синайским полуостровом и пустыней от юго-западного конца Плодородного полумесяца. Степи и горы Средней Азии и Казахстана, степи и речные долины Северо-Западного Индостана, громадная, широкая стена великанских снежных хребтов Гималаев, огромные нагорья и пустыни Центральной Азии, лессовые равнины Северного Китая с их лиственными лесами, тропические леса Южного Китая, Индии, Бирмы, Таиланда, Вьетнама и Индонезии, острова Японии — все эти области начали свою историю цивилизации в разное время, но в большинстве случаев несколько позже Ближнего Востока.
Об этих остальных странах древнего Востока речь пойдет в других книгах «Истории древнего Востока».
На этих страницах география Ближнего Востока описана такой, какой она была в древности, и сам Ближний Восток разделялся нами на историко-географические области: Ливию, Египет *, Палестину, Сирию, Финикию, Малую Азию, Армению, Закавказье, Иран с Эламом, Верхнюю и Нижнюю Месопотамию, Сирийско-Аравийскую пустыню и Аравийский полуостров. Эти исторические области не совпадают с современным делением на государственные территории, в основном, хотя и не целиком, определяемые национальным, а не географическим размежеванием. Африканская часть Ближнего Востока — Египет и часть древней Ливии — занята ныне Арабской Республикой Египет. В Палестине че-респолосно расположены арабские территории и территории, принадлежащие государству Израиль, а ее степная заиорданская часть целиком входит в состав Иордании. Большая часть финикийского побережья и часть Ливанских гор с Келесирией входят в государство Ливан; государство Сирия занимает не всю историко-географическую область Сирии, зато включает часть финикийского побережья и большой клин в степях Месопотамии за Евфратом вплоть до реки Тигр. Полуостров Малую Азию, все Армянское нагорье, вплоть до Арарата, Котурского перевала и гор Загроса, включая часть горной страны Южного Закавказья, а также низменность, прилегающую к заливу Искендерон, часть историко-географической области Сирии и северный край Месопотамии теперь занимает Турция. Закавказье входит в территорию Советского Союза: западная зона и северная часть центральной — в состав Грузии, южная часть центральной — в состав Армении и отчасти Азербайджана, к которому преимущественно относится восточная закавказская зона. Ирану принадлежит вся та часть Иранского нагорья, которая входит в понятие «Ближний Восток», и некоторая область далее к востоку,
♦	Отнесение к Ближнему Востоку других стран в Северной Африке спорно.
37
Глава I
а также бывший Элам, но часть Загроса принадлежит Ираку, занимающему в основном пустынную область долины Тигра и Евфрата и Нижнюю Месопотамию, включая землю, нанесенную реками в течение поздней древности и средневековья у Персидского залива. Ираку же принадлежат восточная п центральная части Сирийской пустыни. Большую часть Аравийского полуострова занимает Саудовская Аравия, вплоть до Кувейта, граничащего с Ираком, а южная и юго-западная историко-географические области полуострова вошли в состав Йеменской Арабской Республики и Народной Демократической Республики Йемен. На восточном побережье ныне расположены Оман, Объединенные Арабские Эмираты и др.
2. Человек древнекаменного века на Афро-Азиатском континенте
Прежде чем рассказать о возникновении первых цивилизаций в Азии, и в частности в Передней Азии, которой посвящена настоящая книга, уместно, вероятно, было бы вначале рассмотреть вкратце вопрос о том, как шло становление п развитие человека и человеческого общества на этой территории до начала цивилизации. При этом, учитывая несомненно дальние передвижения первых сообществ человека в течение десятков тысячелетий первобытной эпохи, мы, естественно, не можем здесь ограничить наше изложение материалами лишь одной, интересующей нас части континента; такое изложение не дало бы представления об историческом процессе. Нам придется коснуться и Дальнего Востока и даже Африки: многие исследователи сейчас склонны думать, что именно Африка была едва ли не главным очагом возникновения человечества.
Для возникновения человека — существа, отличающегося от всех других видов животного мира способностью не только к биологическому, но и, главное, к общественному развитию, — нужны были условия среды, менявшиеся в направлении, благоприятном для возникновения и распространения семейства гоминид — наиболее высокоразвитых из всех млекопитающих. Такие условия сложились в геологическую эпоху так называемого плейстоцена в тропической зоне земли — на Индийском субконтиненте и особенно в Африке южнее Сахары. Так, в Африке около Ил. 1 3000 000—2 300 000 лет назад обитало несколько видов ныне вымерших человекообразных обезьян — австралопитеков. передвигавшихся чаще на двух задних конечностях, чем на четырех, и питавшихся в числе прочего и мелкими животными. Некоторые исследователи допускают даже, что австралопитеки в отличие от ныне живущих человекообразных обезьян широко и постоянно пользовались камнями и палками. Однако данных об изготовлении австралопитеками орудий труда, т. е. о производстве, нет.
Но здесь же, в Тропической Африке, в ущелье Олдувай, неподалеку от озера Танганьика, найдены были кости некоего человекоподобного существа, названного презинджантроп и жившего около 1750 000 лет назад. Изучение костных остатков показало, что это существо характеризовалось прямой походкой и обладало развитыми передними конечностями, близкими по строению руке современного человека. Более того, 2 в том же слое земли были обнаружены и каменные изделия из грубо-оббитых галек, изготовление которых, безусловно, предполагает целенаправленную трудовую деятельность. Последнее обстоятельство позволило дать виду презинджантропа также название Homo habilis («человек умелый»). Многие исследователи допускают, что именно этому существу
38
Предыстория древневосточных цивилизаций
принадлежит почетное место древнейшего подлинного человека (архан-тропа) *.
Со времени изготовления первых орудий труда начинается самый ранний период древнекаменного века (палеолита)—нижний палеолит. Орудия древнейшего галечного типа встречены по всей Африке, в Палестине и Сирии, в Венгрии, в Индии; допускается их наличие и в Малайе.
Австралопитеки — наиболее близкородственные древнейшему человеку виды гоминид — не исчезли с появлением Homo habilis, а продолжали существовать рядом с ним, и лишь позднее эта тупиковая ветвь развития полностью вымерла.
К сожалению, об общественных формах существования нижнепалеолитического человека мы ничего не знаем, однако ясно, что он, как и его предки, гоминиды, жил определенным образом организованными сообществами. Питался олдувайский человек животными (чаще небольшими), птицей, рыбой, вероятно, наряду с плодами и кореньями. Систематически охотиться на больших животных стали позднее, по мере совершенствования и самого человека, и его групповой организации, а также прогресса в формах орудий труда и способах их изготовления, но еще в эпоху нижнего палеолита. Со временем появляются двусторонне обработанные каменные ручные рубила, по-видимому универсальные по своему назначению орудия, применявшиеся, в частности, при разделке туш убитых животных. Возможно, уже с самого начала неизменным спутником охотника было деревянное оружие, остатки которого, естественно, не сохранились. Археологические культуры ручных рубил носят название шелля и ашеля — по местам их первых находок в Западной Европе, хотя эти орудия обнаружены с тех пор в самых разных местностях земли **. Однако и с их появлением галечные орудия исчезают не сразу. Многие исследователи даже выделяют Северную Индию, Китай и Юго-Восточную Азию в особую зону нижнепалеолитической эпохи по преимущественному распространению здесь галечных орудий наряду с ручными рубилами.
Именно в пределах этой зоны еще в 1891—1893 гг. была сделана на Яве (Индонезия) нашумевшая находка костных остатков питекантропа, или обезьяночеловека; в настоящее время антропологи классифицируют этот вид как Homo erectus («человек прямоходящий»). О жизни яванских питекантропов известно очень мало, поэтому для историка интереснее другие находки, сделанные в пещерах и гротах в местности Чжоу-коудянь под Пекином. Здесь около 300 000 лет назад обитали люди, получившие в науке название синантропов (букв, «китайский человек»)'; Ил. 3 это разновидность того же Homo erectus ***. Правая рука синантропа несла большую трудовую нагрузку, чем левая. Кострища очагов свидетельствуют об использовании огня. Синантропы употребляли в. пищу дикие ягоды и плоды, в том числе и дикую вишню, но основную пищу им доставляла охота. Множество костей, заполняющих их древние убежища и расколотых для извлечения костного мозга, служит ярким доказательством того, что они жили охотой. Из кварца эти древние люди изготовляли рубящие орудия галечного типа и использовали также обра-
* Некоторые исследователи считают Homo habilis одним из видов австралопитеков; находка в Олдувае датируется различно — вплоть до 2 000 000 г. до н. э.; недавно объявлено о находке в местности Канапой, в Кении, локтевой кости существа, близкого к Homo habilis, но предположительно жившего еще на 500 000 лет раньше. — Ре д.
** Археологические культуры, как правило, обозначаются по месту первой или наиболее важной находки.
♦♦♦ В Китае найдены и более древние остатки человека позднеплейстоценовон геологической эпохи; они старше синантропа, но моложе олдунайского человека п известны хуже, чем чжоукоудяньские.
39
Глава I
1.	Австралопитек (реконструкция по Р. Заллингеру)
2.	Орудия олдувайского человека
3.	Группа синантропов
4.	Орудия времени среднего палеолита и их изготовление (реконструкция)
5.	Образцы палеолитических каменных орудий
зующиеся при этом отщепы. Видимо, в общинах древних охотников уже сложились довольно сложные трудовые навыки и традиции. Усовершенствование орудии и приемов охоты позволило расширить круг возможной добычи. Здесь это были преимущественно олени, но встречаются также кости антилопы, лошади, кабана, бизона, буйвола и даже носорога и слона. Синантропы не гнушались и мясом своего «собрата» — человекообразной обезьяны, а судя по расколотым человеческим костям, им не был чужд и каннибализм.
Есть основания предполагать *, что и Индия была одним из очагов становления человеческого рода. Во всяком случае, простейшие каменные орудия, относимые археологами к периоду нижнего палеолита, свидетельствуют, что человек проживал во многих районах Индии по крайней мере полмиллиона лет назад. Основными центрами палеолитических культур здесь были районы внутренней части Деканского плоскогорья в Южной Индии и предгорья Гималаев в Северной. Характерное орудие южного ареала — рубило миндалевидной формы из кварцита; типичным (хотя и не единственным) орудием северного ареала являлось рубящее орудие, изготовлявшееся из крупных речных галек, обколотых с одного конца. Находки в нижнепалеолитических стоянках Южной Индии больших количеств золы указывают на использование огня. Техническая вооруженность была все еще очень низкой и давала возможность человеку жить здесь только простейшим собирательством (сбор плодов, ягод, яиц, выкапывание съедобных корней и пр.) и ловлей животных. Основными местами расселения человека были всхолмленные районы Южной Индии и предгорья Северной, потому что здесь было суше, чем в долинах крупных рек — болотистых, заросших джунглями, изобиловавших опасными хищниками, а животный и растительный мир был если не богаче, то разнообразнее; к тому же здесь было много поделочного камня, а пещеры представляли собой надежные естественные убежища.
На Африканском материке древний человек осваивал саванны, размещая свои стойбища у водных источников. Такова, например, стоянка Олортесайл в Кении, где жили охотники, промышлявшие гиппопотамов, диких лошадей, кабанов и павианов. На Ближнем Востоке и на Кавказе люди находили укрытие в многочисленных пещерах и под скальными навесами. Здесь мы обнаруживаем порой следы деятельности охотников,
* Текст данного абзаца составлен по материалам Г. Ф. Ильина. — Ред.
40
Предыстория древневосточных цивилизаций
41
Глава I
предпочитавших сосредоточить свои усилия на одном каком-либо виде животных, например на пещерном медведе. Человек освоил в эту эпоху и Среднюю Азию; сравнительно многочисленным по тому времени было, видимо, население Палестины и Сирии, где в некоторые периоды нижнего палеолита существовал более влажный климат по сравнению с современным и росло больше лесов. Здесь в то время водились носорог и трогонтериевый слон, многочисленные стада диких лошадей, газелей, ланей и оленей.
Технический опыт и трудовые навыки накапливались и передавались очень медленно, и весь период нижнего палеолита занимает огромный отрезок времени, по продолжительности составляя большую часть истории человечества. Все же темпы этого очень медленного развития постепенно нарастали, и уже в пределах палеолитической эпохи мы замечаем явственные черты некоторого убыстрения прогресса. Так, палеолитические охотники Сирии и Палестины времени ашеля высоко развили технику двусторонне обработанных орудий и начали переходить к новым приемам обработки камня — скалыванию длинных отщепов и пластин и их вторичной отделке. Эта техника знаменовала уже начало повой исторической эпохи — времени среднего палеолита, или мустье (в пещере Мустье, на юге Франции, были сделаны одни из первых находок орудий этого типа).
Эпоху мустье можно отнести приблизительно ко времени 60 000— 30000 гг. до н. э. Центр технического прогресса теперь явственно перемещается в зону между 30 и 50° северной широты. В Китае, в провинции Шаньси, раскопано несколько среднепалеолптических стоянок, что свидетельствует об интенсивности заселения этого района человеком в тот период. Лучше исследованы среднепалеолитпческие стоянки на Ближнем Востоке, в Южной Европе и в Северной Африке. Североафриканские культуры начинают оказывать заметное влияние на все более отстающую в своем развитии Тропическую и Южную Африку. В большинстве регионов прогресс человеческой культуры был отчасти осложнен, а частично и стимулирован холодным дыханием периодически повторяющихся оледенений, надвигавшихся на Северную Европу и Азию. Ухудшение природных условий потребовало от человека использования более совершенных орудий, призванных обеспечить ему выживание в этих новых для него условиях. В свою очередь, изготовление орудий, потребовавшее теперь постоянной целенаправленной деятельности и координации рук, глаз и мозга, сопровождалось дальнейшим морфологическим развитием человека. В это время появляются неандертальцы, или палеоантропы — как полагают многие исследователи, близкие предки человека современного типа (название «неандертальцы» происходит от долины Неандерталь близ Дюссельдорфа, где в 1856 г. была сделана первая из опубликованных находок останков человека этого вида) *.
Технический прогресс мустьерского времени особенно заметен в изготовлении кремневых орудий; теперь их делают уже из пластин и отщепов, скалываемых с каменного желвака, или ядрища, и подвергаемых затем дополнительной обработке с помощью ретуши (мелких насечек). По сравнению с грубыми гальками и даже с массивными ручными рубилами здесь налицо явная экономия и труда, и исходного материала. Пластинам и отщепам с помощью ретуши придавалась различная форма, приспосабливаемая к функциям орудий. Археологи насчитывают до
* Некоторые зарубежные ученые в настоящее время относят Homo neander-thalensis к особому вымершему виду, а непосредственным предком современного человека, Homo sapiens, считают нижнепалеолитического Homo erectus. Однако бесспорных останков раннего Homo sapiens времени среднего палеолита пока, по-видимому, не обнаружено. — Ред.
42
Предыстория древневосточных цивилизаций
60 разновидностей мустьерских орудий; в частности, так называемый остроконечник, вероятно, в ряде случаев использовался как наконечник копья или дротпка. Широкое распространение скребков указывает на систематическую обработку шкур; из них, как сейчас становится все более ясным, изготовлялась настоящая одежда. Это позволяло человеку уверенно чувствовать себя теперь уже не только в жаркой климатической зоне, но и в прохладных областях. Повсеместно мы находим охотничьи общины, специализирующиеся преимущественно на добыче одного-двух видов животных. Так, обитатели пещеры Тешик-Таш на юго-западе Узбекистана охотились главным образом на горного козла, а их современники из Аман-Кутана под Самаркандом добывали в основном муфлонов. Горные охотники Курдистана в эпоху мустье промышляли преимущественно животных, позднее подвергшихся одомашниванию, — барана и козла.
Охотничьи общины, располагавшие своп основные стоянки в больших светлых пещерах Палестины, Северного Ирака, Турции, Узбекистана, представляли собой относительно высокопроизводительные коллективы, каждый из которых был крепко спаян и организован на основе каких-то, неизвестных нам тесных внутренних связей. В этом отношении особенно интересны результаты раскопок в пещере Шанидар в Ираке, где были обнаружены скелеты трех неандертальцев, погибших под обрушившимся сводом пещеры. Один из них оказался принадлежащим однорукому мужчине в возрасте около 50 лет. Детальное изучение показало, что правую руку он потерял еще в юношеском возрасте и впоследствии, продолжая участвовать в трудовых действиях своего коллектива, постоянно переносил какие-то предметы в зубах, отчего они сильно стерлись с внутренней стороны. Охотничье хозяйство, таким образом, достигло уже уровня, позволявшего прокормить неполноценного члена коллектива, а если правильно восстановлена история этой жизни, она свидетельствует о сплоченности и чувстве товарищества, царивших в коллективе. Есть основания полагать, что отдельные охотничьи общины, связанные, очевидно, родством, объединялись (вероятно, также по принципу родства) в более крупные сообщества, условно называемые «предплеменами». Отдельное «предплемя» занимало пространство в 50— 200 км; такова, надо полагать, была охотничья территория, необходимая для поддержания существования и воспроизводства всего сообщества. Определить каждую такую территорию можно на основании единообразия технических приемов в обработке орудий в ее пределах. Это позволяет выделять всякий раз особую археологическую культуру или ее локальные варианты. Например, в Палестине и Сирии для мустьерского времени известно до 12 таких вариантов и подвариантов. Иногда общины различной производственной традиции попеременно посещали одни и те же места, удобные для временных стоянок. Между разными группами могли происходить как обмен производственными навыками, так и столкновения; у одного из погребенных в палестинской пещере Мугарет эс-Схул на бедренной кости сохранились следы раны, нанесенной деревянным копьем.
\ Одним из показателей повысившегося уровня развития неандертальского общества служит появление погребений. На террасе перед пещерой Мугарет эс-Схул было обнаружено десять погребений неандертальцев; тела захоронены в скорченной позе и, видимо, в специально вырытых могильных ямах; в Узбекистане погребение мальчика в пещере Тешик-Таш было обложено рогами горного козла, т. е. того самого животного, которое в основном и добывалось местными охотниками. Перед нами явное свидетельство зарождения погребального обряда и, возможно, также зачатков тотемистических представлений о животных-предках, по
43
Глава I
дателях охотничьей добычи, которым поэтому подобает почитание. Во всяком случае, человек уже начал размышлять о жизни и смерти.
Сосуществование многочисленных и высокоразвитых культур в Передней Азии поры среднего палеолита свидетельствует о медленном, но все более интенсивно шедшем процессе развития, накопления и дальней-Ил. 4 шей передачи общественного опыта в области технологии. Орудия из камня и кости становятся более разнообразными, специализированными и являются результатом вполне осознанной трудовой деятельности. Человек обнаруживает основательные познания технических свойств камня, дерева, кости. Лучшая техническая вооруженность позволяет ему переходить к более планомерной эксплуатации готовых природных пищевых ресурсов и к организованной охоте. Все это предвещает возникновение более сплоченных и устойчивых коллективов и в следующую эпоху.
Заключительный период в истории охотников древнекаменного века, так называемый верхний палеолит, относят приблизительно к 35 000— 10000 гг. до н. э.*. В этот период господствует уже человек современного типа — Homo sapiens, причем некоторые антропологи склонны придавать особую роль в процессе возникновения этого вида Передней Азии еще среднепалеолитического времени**.
Человек был первым и остается пока единственным на нашей планете живым существом, способным к труду и к производству орудий труда, а поэтому и к общественному развитию, но с возникновением производства еще не прекратилось действие фактора биологической изменчивости: от Homo habilis нижнего палеолита до Homo sapiens верхнего палеолита типы человека морфологически менялись настолько сильно, что с биологической точки зрения их приходится считать различными видами, хотя, возможно, и развивавшимися последовательно друг из друга. Изменения были вызваны благоприятными генетическими мутациями, закрепленными в ходе приспособления к условиям внешней среды. Но эти изменения сопровождались и все усиливавшимся влиянием на процесс формирования человека как самого труда, так и вызванного им общественного развития, которое постепенно делало биологические механизмы приспособления к меняющейся среде все менее необходимыми. Последним, биологически уже малозначительным, а в общественном отношении практически безразличным генетическим изменением морфологии человека было возникновение в эпоху верхнего палеолита больших рас внутри одного вида Homo sapiens, после чего сколько-нибудь существенных изменений в анатомии и физиологии человека не происходило. Общественное развитие человека в процессе производства полностью вытеснило биологическое развитие.
Современная советская антропология делит все нынешнее человечество на три большие расы: 1) экваториальную, или негроидно-австралоидную, 2) евразийскую, или европеоидную, 3) азиатско-американскую, или монголоидную***. В создании первобытных обществ, а затем и цивилизаций древнего Востока участвовали все эти три расы. Они, в свою оче-
* Естественно, что в некоторых областях земли верхний палеолит начался тогда, когда в других господствовала еще культура среднего палеолита.
*♦ См. примеч. на с. 42. Сопоставление верхнепалеолптического черепа, найденного недавно в большой пещере Ниа, на северо-западе острова Калимантан, с другими находками позволяет отнести и Юго-Восточную Азию пе только к зоне, где совершилось превращение гоминид в Homo erectus, но и к зоне сложения Ното sapiens. Такой точки зрения придерживается, в частности, советский исследователь Южной п Юго-Восточной Азии П. И. Борисковский.
♦♦♦ Таксономически к расам «первого порядка» следует, по-видимому, отнести и малочисленную бушменскую (палеоафриканскую) расу в Южной Африке. Некоторые антропологи, исходя из генетических особенностей (распространение групп крови и т. п.), выделяют не три-четыре, а шесть или восемь рас «первого порядка» [56]. — Ред,
44
Предыстория древневосточных цивилизаций
редь, делятся на целый ряд рас «второго порядка», или малых рас. В историческом развитии человечества народы почти всегда складывались из разных малых, а иногда и больших рас. В течение десятков тысячелетий происходила метисация человечества, и в своем творчестве в области материальной и духовной культуры ни одна из рас не имела преимущества перед другими. Временное ускорение или замедление исторического процесса, происходившее в отдельные периоды и в определенных областях, зависело от конкретного хода общественного развития, а также от природной внешней среды; географическая среда, в свою очередь, в зависимости от ее характера неодинаково воздействовала на жизнь людей на различных ступенях развития общественного производства. Для создания народных характеров, которые сами по себе подвержены изменениям, также имела значение не расовая принадлежность, а исключительно сами конкретные традиции истории, народа, постепенно складывавшиеся и менявшиеся в ходе развития народа от эпохи к эпохе.
Важная историческая роль Ближнего Востока, Северной Африки и Южной Европы в эпоху верхнего палеолита несомненна, но верхнепалеолитические памятники известны также и на Дальнем Востоке, и в Индии, и в других регионах Азии и Африки.
В это время наблюдаются значительные изменения в технике изготовления кремневых орудий. Теперь от исходного ядрища отделяются Ил- 6 тонкие прямые пластины правильной формы с параллельными сторонами, а обработка этих пластин значительно совершенствуется. Сами орудия состоят из тонких пластин различной формы, в том числе и в виде так называемых геометрических микролитов (треугольники, сегменты, трапеции), вставлявшихся в костяную или деревянную рукоятку. Такие наборные вкладышевые инструменты были намного совершеннее прежних орудий труда. Помимо того специально для обработки кости, дерева и рога начинают применяться многочисленные каменные резцы. На основе этих технических достижений совершенствуется охотничье оружие, появляются гарпуны, копьеметалки и, видимо, кое-где даже лук со стрелами.
Верхнепалеолитические культуры охотников и рыболовов, во многом различающиеся по своим особенностям, известны нам во всех основных областях Востока. Недавно появилось сообщение о том, что найдены стоянки племен, собиравших растения и растиравших их на зернотерках не позже XIV—XII тысячелетий до н. э. (если судить по данным радиоуглеродного анализа). Эти стоянки — Тушка, Баллана — обнаружены в долине Нила между 23 и 22° северной широты. К более позднему, но все еще верхнепалеолитическому времени относится себильская культура в Верхнем Египте и Нубии, известная по остаткам стоянок (Ком-Омбо), располагавшихся по берегам озер. Жители этих стоянок совмещали охоту на эквидов (животных из семейства лошадиных), быков и газелей с ловлей рыбы и собиранием моллюсков, а найденные здесь терочные камни указывают на использование и какой-то растительной пищи. В Палестине и Сирии специалисты насчитывают шесть фаз последовательного развития верхнепалеолитической культуры, на протяжении которых шло совершенствование кремневых орудий и постепенное изживание архаических традиций, унаследованных от мустьерского времени. Особая, так называемая барадостская культура, отличающаяся некоторой грубостью кремневых орудий, была распространена в Курдистане, где охотничьи общины занимали пещеры (Шанидар) и скальные навесы (Гари-Ард-жепё), освоенные еще в мустьерское время. Основной охотничьей добычей здесь, как и прежде, были козлы, бараны и олени, в горных речках ловили рыбу, собирали раков и съедобных улиток.
45
Глава I
Обычно считается, что в пору верхнего палеолита складывается родоплеменная общинная система организации людей. Нижне- и среднепалеолитические сообщества людей называют первобытным стадом. Однако несомненно, что даже самые первобытные из них были объединены родством, и наблюдение над современными обезьянами заставляет думать, что в этих сообществах существовали определенный порядок и дисциплина. В обезьяньем стаде шла борьба из-за самок, иногда кровавая, но промискуитета в нем не было, и нет оснований думать, что первым результатом очеловечения обезьяны было введение беспорядочных половых сношений, с которыми стадо начало мириться. Для верхнепалеолитического же времени нужно, очевидно, думать не о стаде, а о более высокой степени организации человеческих коллективов, объединяемых по принципу родства. Данные этнографии заставляют думать, что огромную роль в дисциплинировании коллективов п прекращении беспорядочных сражений из-за женщин сыграло установление брачных табу между определенными возрастными и родственными группами.
К сожалению, археология пока бессильна выяснить эти вопросы. Зато мы знаем, что верхнепалеолитическое время характеризуется наивысшим развитием таких хозяйственных процессов, как охота, рыболовство и собирательство. Максимум возможностей, которые давал достигнутый уровень развития орудий труда, обусловливавший именно эти виды экономической деятельности, был к тому времени уже создан, во всяком случае в передовых районах. И дальнейшее совершенствование подобной экономики могло идти лишь по линии все большей региональной специализации.
Пионерами новых, непроторенных дорог стали племена, обитавшие на территории Ближнего Востока.
В первобытную эпоху истории для определения путей развития экономики, равно как и темпов и самого характера развития человеческого общества вообще, огромное значение все еще сохраняла внешняя среда; поэтому естественно, что с конца верхнего палеолита нагорья и предгорья Ближнего Востока как родина целого ряда полезных злаков (однозернянка, полба, ячмень, позже мягкая пшеница) и легко одомашниваемых животных (крупный и мелкий рогатый скот) на долгий срок утверждают свое значение главного культурного центра Старого Света. Здесь исподволь подготавливается переход от начальной стадии производства и воспроизводства только орудий к стадии производства и воспроизводства также и продукта — к земледелию и скотоводству.
Касаясь вопроса развития мироощущения человека этой эпохи и одного из его существенных проявлений — искусства, следует отметить, что на Ближнем Востоке пока не обнаружены достоверные памятники верхнепалеолитических росписей на стенах пещер, которые так восхищают исследователей памятников Европы, относящихся к этому же времени. Пещерная роспись верхнего палеолита, характеризуемая высокой экспрессией и необычайной точностью в изображении животных, обнаружена пока помимо Европы только на Урале и в Монголии. Возможно, в этом нашли свое отражение местные различия больших культурных зон верхнепалеолитического периода. Дело в том, что изображения убиваемых животных, наносившиеся па стены скал глубоко во мраке пещер, имели в первую очередь магическое назначение (что никоим образом не должно мешать нам рассматривать эти изображения как памятники искусства, поскольку объективно они включают в себя специфически художественное начало; как известно1, определение объективной сущности того или иного явления не должно базироваться на субъективных представлениях его создателей [12, с. 175 и сл.]). Можно думать, что верхнепалеолитические племена других стран выработали другие об-
46
Предыстория древневосточных цивилизаций
ряды, с помощью которых они пытались сделать свою охоту более добычливой: могли, например, изготовлять фигурки животных из дерева или кожи или рисовать их прямо на земле, и тогда нельзя ожидать, чтобы они дошли до нас.
Магическое же значение наряду с эстетическим имели, очевидно, и верхнепалеолитические личные украшения, главным образом различные бусы и подвески из просверленных раковин, кости или зубов диких животных. Быть может, найденные, например, на себильских стоянках в долине Нила орудия для толчения и растирания охры свидетельствуют о существовании здесь обычая ритуальной раскраски тела.
3. Возникновение и становление экономики производства и воспроизводства продукта
С начала перехода Ближнего Востока к новому периоду своей истории — эпохе среднекаменного века (мезолита), которая характеризуется значительным усовершенствованием каменных орудий труда, изготовляемых путем скола и ретуши, и датируется временем приблизительно 10000— 8000 гг. до н. э., мы наблюдаем в ряде областей зарождение новых хозяйственных способов добывания пищи — земледелия и скотоводства. Раньше всего это удалось установить для Палестины и Сирии, где мезолит генетически развивался на основе местных верхнепалеолитических традиций. Здесь в тех же пещерах и гротах, которые давали еще в мустьерский период приют охотникам древнекаменного века, в X—IX тысячелетиях до н. э. размещались стоянки людей натуфийской культуры. Это были в основном по-прежнему охотники на газелей и рыболовы, о чем свидетельствуют как кости животных и рыб, находимые в культурных наслоениях, так и орудия труда, среди которых много костяных крючков и гарпунов. Но у натуфийцев появляется и новое орудие — жатвенный нож, рабочее лезвие которого образовывали тонкие кремневые пластины, вставлявшиеся в костяную рукоятку. В пещере ил. 7 Мугарет эль-Вад обнаружено свыше тысячи кремневых вкладышей от таких ножей. Имеются здесь и каменные терки и ступки. Совершенно ясно, что древние жители пещеры по меньшей мере практиковали сезонные сборы дикорастущего ячменя и пшеницы-однозернянки, широко распространенных в окрестных долинах и нагорьях. Такие сборы, вероятно, составляли важную сферу хозяйственной деятельности натуфийцев, а злаковые растения — существенную часть их пищевого рациона. Но не исключено, что натуфийцы уже делали и первые попытки выращивать злаки. К сожалению, сами остатки злаков, которые позволили бы окончательно решить этот вопрос, в натуфийских памятниках пока не обнаружены.
Собака становится теперь верным товарищем древних охотников, но вопрос о возможном приручении натуфийцами каких-либо других животных пока остается открытым.
Древние натуфийцы жили не только в пещерах. Известен целый ряд натуфийских стоянок открытого типа. На одной из них, расположенной на берегу озера Хула, в верховьях Иордана, даже найдены остатки жилищ, представляющих собой овальные полуземлянки диаметром от 5 до 6 м, стены которых облицованы внутри смесью глины с песком и мелкими камнями; поверх обмазки иногда находят остатки красной краски. Натуфийские памятники лучше всего изучены в Палестине, есть в Ма-
47
Глава I
6. Деревянный серп с кремневыми вклады-шами, IX тысячелетие до н. э. (реконструкция)
7. Роговая скульптурная ручка натуфийского пожа, IX тысячелетие до н. э.
лой Азии. На нагорьях Малой Азии и Загроса в изобилии росли съедобные дикие злаки.
Стоянки мезолитического человека в Египте обнаружены в Хелуане (Нижний Египет), Восточной пустыне, оазисе Лакейта (долина Вади-Хаммамат) и далеко на юге, в Эль-Кабе. И хотя следы начальных ступеней развития земледелия здесь проследить трудно, мезолитическая культура на территории Египта обнаруживает тесную связь с непосредственно следующей за ней земледельческой культурой неолита; так, длительность существования эль-кабской культуры определяется в 1500 лет, причем она продолжала существовать, как было установлено радиоуглеродным методом, и в VI тысячелетии до н. э., т. е. в эпоху неолита, когда она уже приобрела явные черты земледельческой культуры. Кроме того, кремневая индустрия эль-кабской культуры, характеризуемая в основном использованием геометрических микролитов, сходна с еще верхнепалеолитической себильской, которая была распространена там же в VIII—VII тысячелетиях до н. э. (селение Себиль отстоит от Эль-Каба всего на 60 км). Из этого со всей очевидностью следует, что земледельцы Египта эпохи неолита унаследовали все навыки по изготовлению и употреблению вкладышевых орудий — серпа, наконечников стрел и копий, — в свою очередь приобретенные их предшественниками еще в мезолите.
Животный и растительный мир мезолитической поры в Северной Африке был чрезвычайно богат. Нил и озера изобиловали рыбой и животными; в долине Нила (тогда еще сильно заболоченной) и в прилегающих к ней саваннах водились хищники, травоядные и птицы — добыча охотников. Человек собирал плоды сикомора и некоторых видов пальм, сладкие побеги папируса, семена льна и других растений, выкапывал корневища абиссинского банана; все это он подвергал обработке, растирая на терочных камнях. Охотникам-собирателям, знакомым с обработкой растений, было позже нетрудно перейти и к систематическому возделыванию злаковых — сначала, вероятно, однозернянки, а потом грубого ячменя и полбы.
Те же явления, но в иной историко-географической области прослеживаются и в окраинных горных областях Иранского нагорья — в Курдистане. В верхних слоях пещеры Шанидар найдены предметы культуры североиракского мезолита XI—IX тысячелетий до н. э., а в нескольких километрах от пещеры, в самой долине на берегу речки, располагалось и открытое поселение того же времени — Зави-Чеми-Шанидар. Вероят-
48
Предыстория древневосточных цивилизаций
4 Заказ № 123»
Глава I
но, это остатки летнего стойбища, тогда как в зимнее время его обитатели находили приют в традиционном убежище человека каменного века — в пещере. Основным занятием обитателей этого сезонного стойбища была охота на сравнительно крупных копытных животных — барана, бе-зоарового козла и оленя, — дополняемая собиранием улиток. Вместе с тем, по заключению зоологов, здесь уже начали приручать овцу [126, с. 2].
Итак, потомки мустьерских охотников Курдистана стали, по-видимому, первыми пастухами мира. Разумеется, скотоводство еще отнюдь не стало основой хозяйственной деятельности шанидарцев, но это был первый важнейший шаг па пути перестройки всей экономики в целом. Труднее судить о роли растительной пищи в их рационе. Скорее всего для ее обработки служили те зернотерки, песты и ступки, которые в изобилии найдены на стоянке Зави-Чеми-Шанидар. На целом ряде других стоянок североиракского мезолита обнаружены еще и кремневые вкладыши серпов.
Некоторое время происхождение этой североиракской культуры оставалось неясным. Но теперь, с открытием переходных памятников, прослеживается ее местное происхождение из барадостской культуры верхнепалеолитического времени. Все еще преобладающие многочисленные архаические кремневые орудия, обработанные скалыванием и ретушью, в североиракском мезолите дополняются уже шлифованными каменными изделиями, в частности теслами и топорами. Разнообразные бусы и подвески изготовлялись из шлифованного камня и кости, а одна бусина сделана даже из самородной меди. Как и в эпоху палеолита, кладбища располагались около пещер; скелеты нередко несут следы окраски тела охрой, а некоторых людей хоронили с украшениями и орудиями труда.
Натуфийская культура и североиракский мезолит — лишь два наиболее известных ранних археологических комплекса Ближнего Востока, в которых отмечено зарождение экономики производства и воспроизводства продукта; позже сложился аналогичный центр и в Египте (эль-кабская культура). Следует полагать, что при новых исследованиях будет открыт целый ряд других местных очагов этого процесса, который постепенно охватил одну за другой все области от Средиземноморского побережья до Каракумской пустыни. Так, весьма рано в юго-восточном Прикаспии была одомашнена коза; вкладыши серпов обнаружены в одном из мезолитических памятников Дагестана. Но именно стоянки Му-гарет эль-Вад и Зави-Чеми-Шанидар наиболее ярко характеризуют первые шаги экономики нового типа.
Вскоре огромные последствия этих, казалось бы, малозаметных перемен (первые злаки в пище, появление первых одомашненных животных) сказались в полной мере во всех областях жизни и быта древних людей. С VIII—VII тысячелетий до н. э. начинается эпоха неолита (новокаменного века) по археологической (технологической) классификации. Неолит характеризуется господством в материальной культуре шлифованных каменных, костяных и деревянных орудий, а позже и глиняной посуды. В эпоху неолита скотоводческо-земледельческая экономика производства и воспроизводства продукта начинает решительно преобладать.
Переход к этому типу экономики в период мезолита, а затем и неолита происходил также и в других областях Старого Света — на Индийском субконтиненте и в Юго-Восточной Азии, но о нем будет подробнее рассказано в другой книге, в связи с возникновением в этих регионах позднейших развитых земледельческих культур.
50
Предыстория древневосточных цивилизаций
4. Иерихон и Чатал-Хююк
Особенно замечательны культурные достижения двух групп раннеземледельческих неолитических племен древнего Востока — палестинской и анатолийской. Культура первой из них складывалась на основе местного мезолита натуфийского типа, который, как мы видели, уже далеко продвинулся в сложном и длительном процессе становления экономики производства и воспроизводства продукта. Блестящим отражением достигнутых успехов является так называемый докерамический неолит Иерихона VIII—VII тысячелетий до н. э., открытие которого археологом К. Кеньон в свое время стало научной сенсацией. Само поселение Иерихон в VIII тысячелетии до п. э. состояло из небольших, частично заглубленных в землю, овальных в плане глинобитных домов; характер сооружений определенно свидетельствует об их происхождении из хижин и полуземлянок предшествующей эпохи. В VII тысячелетии до н. э. здесь появляются уже прямоугольные строения с тщательно обмазанным полом, нередко окрашенным в красный и кремовый цвет. Но особенно примечательны укрепления Иерихона. Поселение окружала стена из бутового камня толщиной 1,7 м и сохранившаяся на высоту до 4 м. Перед нами, безусловно, один из древнейших образцов первобытной фортификации. Из бутового камня была возведена и башня высотой Ил. 8 8 м, имевшая, видимо, культовое назначение [98, с. 6—8].
Открытие укрепленного селения на рубеже между мезолитом и неолитом явилось для археологов большой неожиданностью: до тех пор предполагалось, что стычки между столь первобытными племенами были не более чем случайными драками из-за охотничьих угодий или из-за женщин, и это подтверждали и этнографические наблюдения над наиболее архаичными племенами земли. Но, как видно, в Палестине VIII— VII тысячелетий до н. э. условия жизни были настолько тревожными, что жителям приходилось тратить очень много времени и на сооружение мощных укреплений.
Возможно, возникновение их свидетельствует об определенном уровне разделения труда как внутри поселений, расположенных на границе тогда еще лесистой горной зоны и сухой степи, на подходах к воде, так и между жителями этих поселений и обитателями степи; различие в образе жизни могло приводить и к столкновению их жизненных интересов.
В прочих своих проявлениях, доступных археологам, культура Иерихона довольно архаична и бедна. В находках господствуют кремневые и костяные орудия труда. Использовались, вероятно, и деревянные орудия, но они не сохранились. Глиняной посуды еще нет, но и число каменных сосудов весьма невелико. Довольно невыразительна и мелкая скульптура. Правда, превосходны глиняные маски, которые в со- Ил. 9 ответствии с требованиями какого-то сложного погребального ритуала надевались на черепа. Хозяйственной основой этой своеобразной культуры были земледелие, охота и разведение мелкого рогатого скота, значение которого, видимо, со временем возрастало. Во всяком случае, в Иерихоне VII тысячелетия до н. э. кости козы имеют уже бесспорные вторичные признаки одомашненной особи. В одном из небольших поселков этого же времени найдены зерна ячменя — как дикого, так и окультуренного — и пшеницы однозернянки и двузернянки (полбы), еще близкой к диким видам. Однако уже и столь ранние формы экономики воспроизводства продукта позволяли, как видно, древним общинам уделять время и силы фортификационному строительству, так поразившему археологов.
4*
51
Глава I
8.	Культовая башня в Иерихоне, VIII тысячелетие до н. 9.
9.	Глиняная маска на черепе, Иерихон, VII тысячелетие до н. а.
Еще более разносторонней является культура группы раннеземледельческих племеп на юге Малой Азии. Здесь в VIII—первой половине VII тысячелетия до н. э. были распространены памятники иерихонского типа: поселки с лощеными полами в домах и захоронениями черепов под полом. В этих поселках найдены зерна как культурных, так и дикорастущих злаков. Малая Азия и отчасти Загрос были, видимо, родиной гибридных пшениц (полбы и мягкой), а также дикого и раннего культурного ячменя. Однако в течение VIII и части VII тысячелетия до н. э. преобладало еще собирание диких злаков, которыми и поныне изобилуют нагорья. Но из домашних животных представлена только собака.
На основе такой комплексной экономики, включавшей охоту, собирательство и земледелие, складывается оседлая земледельческая культура Чатал-Хююка второй половины VII—первой половины VI тысячелетия до н. э., открытая Дж. Меллаартом. Обнаруженные здесь памятники материальной культуры оставлены многочисленной группой племен, поселившейся на равнине Коньи, в центре Малой Азии. Древние земледельцы равнины выращивали 14 видов растений, среди которых главную роль играли разные виды пшеницы, ячмень и горох. В скотоводстве ведущее место занимало разведение овец и коз, но, по-видимому, уже началось и приручение крупного рогатого скота. Такая устойчивая земледельческо-скотоводческая экономика способствовала стремительному расцвету всей культуры в целом. Вся конийская равнина была густо заселена: известны остатки 22 поселков раннеземледельческих общин. Их центром, своеобразной древней столицей, и было скрытое двумя холмами селение Чатал-Хююк, руины которого занимают Ил. 10 территорию 12 га. Поселок состоял из многочисленных небольших глинобитных домов, тесно примыкавших друг к другу так, что образовывались значительные жилые массивы. Святилища, вероятно родовые, по своим размерам не отличались от жилищ и располагались вперемежку среди обычных строений. Как кажется, каждая группа из трех-четырех домов имела свое собственное святилище, богато украшенное росписями и глиняными рельефами.
Ил. 11 Оружие и орудия труда обитатели Чатал-Хююка изготовляли из камня и кости. Особенно популярен был обсидиан; острые режущие края обломков этого вулканического стекла, добывавшегося на Армянском нагорье, способствовали высоким рабочим качествам изделий. Обсидиан в большом количестве шел на кинжалы, наконечники дротиков
52
Предыстория древневосточных цивилизаций
8
9

Глава 1
10.	Реконструкция селения и одного из святилищ, Чатал-Хююк, VI слой, около 5900 г. до н. э. (по Меллаарту)
11.	Памятники культуры из Чатал-Хююка и Хаджилара:
а)	керамический расписной сосуд, Хаджилар, I слой, 5500—5200 гг, до н. э.;
б)	керамическая печать, Чатал-Хююк, около 6000 г. до н. э.;
в)	обсидиановый нож с рукоятью в виде змеи, дерево и чешуйки кремня, Чатал-Хююк, первая половина VI тысячелетия до й. э.
и стрел; мелкие пластинки из него вставлялись в роговые рукоятки серпов. Поразительно, что жители Чатал-Хююка уже были знакомы с медью и свинцом и изготовляли из них различные украшения [116, с. 217 и сл.]. Вероятно, каменные и костяные орудия по своей производительности еще полностью соответствовали уровню развития чатал-хююкской экономики, хотя «открытие металла», казалось бы, уже произошло — этому в немалой степени способствовало изобилие рудных месторождений, позже, в эпоху письменной истории, прославивших Малую Азию. Сравнительно мало была распространена глиняная посуда, Ил. 11 хотя мастерством керамистов чаталхююкцы владели. Глиняные изделия в домашнем обиходе заменяла деревянная утварь, обнаруженная на Ча-тал-Хююке в поразительном изобилии и разнообразии. Интересно наличие костяных ложечек — они впервые появляются как раз у раннеземледельческих племен, начинавших широко применять именно варку пищи, тогда как палеолитические охотники, видимо, в основном ограничивались поджариванием мяса на углях или на вертеле.
Чатал-Хююк является блестящим образцом высокого уровня развития культуры раннеземледельческих племен. Признаки увеличения благосостояния и даже досуга мы замечаем здесь буквально во всех областях. Недаром в женских погребениях обнаруживаются многочисленные и разнообразные украшения и предметы туалета. Среди последних имеются даже обсидиановые зеркальца, появление которых для земледельческой эпохи столь же показательно, как и появление первых ложек.
Многочисленные святилища поражают убранством интерьера, где многоцветные росписи сочетались с глиняными барельефами и горельефами, порой покрытыми затейливым орнаментом. В этой древнейшей настенной живописи как бы сошлись две эпохи, два мира представлений и образов. Многочисленные охотничьи сцены, где с трепещущей жизненной выразительностью проявились мастерство и наблюдательность анималистов, близко знакомых с жизнью животных, — это уходящая эпоха охотников каменного века. Вместе с тем в мир изобразительного искусства все решительнее вторгаются условный символизм и ритмичная орнаментальность, характерные для всего искусства ранних земледельцев. Фигуры животных схематизируются, теряют значение самостоятельного элемента композиции, становятся составной частью орнаментальных схем. О высоком художественном мастерстве свидетельствуют и превосходные глиняные и каменные статуэтки обнаженных пол-
54
Предыстория древневосточных цивилизаций
11В
I
55
Глава 1
12.	Культовые глиняные статуэтки:
а)	из Чатал-Хююка, первая половина
VI тысячелетия до н. э.;
б)	из Хаджилара, вторая половина VI тысячелетия до н. э.
ных женщин. И, что особенно существенно, все это не отдельные уникальные образцы: одних святилищ с богатым внутренним убранством в разных слоях Чатал-Хююка насчитывается свыше тридцати.
Вопрос о характере культовых представлений древних чаталхююк-цев еще недостаточно изучен. Важное место в них занимал образ пышнотелой плодовитой женщины-матери, покровительницы животных и растений. Нередко она изображается в круглой скульптуре то с молодым Ил. 12 леопардом у груди, то сидящей на троне из двух леопардов, а в одном случае и рожающей младенца. Огромную роль играл культ быка. Его изображения и символы — то в виде красочных фресок, то в виде глиняной бычьей головы, то, наконец, просто бычьих рогов и черепа — особенно часто встречаются в чаталхююкских святилищах [116—118].
5. Первые земледельцы гор Загроса
К VII тысячелетию до н. э. в горах Загроса, на территории Курдистана, когда-то освоенного еще палеолитическими охотниками, складывается неолитическая культура типа Джармо. Оставившие эту культуру племена были, бесспорно, земледельцами и скотоводами. Поселки культуры Джармо широко разбросаны по горным долинам и на плоскогорьях, в местах, удобных для посева злаковых культур п выпаса стад. Таковы поселения Джармо и Телль-Шемшара в Ираке, Тепе-Сохраб и Тепе-Гу-ран в Иране. Со временем отдельные общины появляются на окраинах Месопотамской низменности (Темир-хан в Ираке). Но подлинным очагом этой культуры явились именно горные районы, здесь была зона произрастания диких злаков, а довольно обильные на склонах осадки достаточно обеспечивали влагой также и первые культивируемые посевы ячменя и мягкой пшеницы. Здесь же находился и район обитания горного козла, барана и кабана, на которых человек охотился с незапамятных времен. Прирученные, эти животные со временем и образовали стада скотоводов Загроса. Итак, земледелие и скотоводство были основным источником существования загросских племен этого времени. Разумеется, такие традиционные отрасли хозяйства, как охота и собирательство, еще сохраняли, особенно на ранних этапах развития,
56
Предыстория древневосточных цивилизаций
57
Глава I
свое значение, но они уже не играли решающей роли в рационе питания.
В культуре Джармо интересным образом сочетается новое и старое, прогрессивное и архаическое. Кремневые и костяные орудия за-гросских племен — это почти полностью наследие североиракского мезолита. Тут и разнообразные проколки, иглы и вкладышевые орудия. Но среди последних на первое место выдвигается уже серп, не прямой жатвенный нож, как у патуфийских племен, а изогнутый серп — орудие^ приспособленное к его новой функции, достойный спутник первых земледельцев. Наследием прошлого является п многочисленный набор скребков, связанных с обработкой шкур. Видимо, плетение и ткачество, бесспорно уже существовавшие с появлением искусственно разводимого льна около 6000 г. до н. э., не смогли еще значительно потеснить традиционные занятия, связанные с выделкой кож. Но облик культуры в целом теперь определяли уже не архаические черты.
Переход к земледелию привел к оседлости, в связи с чем появля-Ил. 13 ется глинобитное строительство. Дома, построенные из глины с примесью соломы, становятся надежным убежищем загросских племен, которым теперь не было необходимости скрываться от стужи в горных пещерах. Пока еще очень скромное, но сравнительно устойчивое благосостояние и даже стремление к некоторому уюту характеризует интерьер этих домов. Массивные очаги служили и для обогревания помещений, и для выпечки хлеба; каменные подпятники для оси дверной створки в углу входного проема указывают на существование деревянных дверей; пол нередко окрашивался в красный цвет. Обработка растительной пищи требовала значительного количества посуды, в которой не нуждались палеолитические и мезолитические охотники. И эта посуда появляется — сначала каменная, а затем и глиняная, украшенная незатейливыми узорами, нанесенными краской *. Новые способы получения продуктов питания оставляли довольно много свободного времени, особенно в невегетационный сезон. Не удивительно, что появляются разнообразные каменные и, глиняные фишки, предназначавшиеся для какой-то игры. Показа! ельно и широкое распространение небольших фигурок, изображающих женщин, а также различных животных. Изготовлявшиеся, видимо, с культовыми целями, эти статуэтки вместе с тем указывают па начинающийся и здесь расцвет искусства малых форм.
Решающий рубеж в создании экономики воспроизводства продукта был пройден, и хотя еще медленно, но начинается процесс всестороннего использования открывшихся перспектив.
6. Среднеазиатские земледельцы и скотоводы
К числу древнейших очагов земледелия и скотоводства принадлежит и Средняя Азия. Здесь, на юго-западе страны, на узкой полоске предгорной равнины, зажатой между скалистыми отрогами Копетдага и бескрайним морем каракумских песков, в VI тысячелетии до н. э. располагались племена, оставившие культуру, названную археологами джей-тунской. Сейчас памятники этого типа найдены и в Северо-Восточном Иране, так что речь, очевидно, идет о целой большой племенной общности ранних земледельцев, аналогичной загросской группе [25, с. 177].
Как и у обитателей загросских поселений, в культуре джейтунских
* Лингвистические данные указывают на то. что по крайней мере в Африке первые сосуды делались из тыквы. — Ред.
58
Предыстория древневосточных цивилизаций
племен явственно сочетается новое и старое, прогрессивное и архаическое. Земледелие и скотоводство теперь уже стали прочной основой экономики нового типа. Отпечатки зерен ячменя и пшеницы на глине, сотни кремневых вкладышей серпов, важнейшего орудия древних земледельцев, говорят об этом со всей определенностью.
Джейтунские поселения располагались не на плоскогорьях и в горных долинах, где количество осадков обеспечивало устойчивый урожай, а в засушливой полосе, что вынуждало жителей прибегать к каким-то видам искусственного орошения полей. Скорее всего использовались паводковые разливы небольших речек й ручьев, стекающих с Копетдага. Определенные успехи были достигнуты и в скотоводстве. К основным домашним животным -- козам и овцам — на позднем этапе джейтунской культуры прибавился и крупный рогатый скот.
Новые виды хозяйственной деятельности, особенно земледелие с начальными формами искусственного орошения, в корне изменили весь облик жизни и быта. Временные стоянки, располагавшиеся в пещерах, или стойбища под открытым небом уступили место прочным, долговременным поселкам из глинобитных строений. Правда, эти поселения были Ил. 14 невелики: число их обитателей не превышало, самое большее, 150— 200 человек. Однако прогресс, достигнутый в постройке жилищ, очень показателен. Дома, раскопанные на самом городище Джейтун, да и в других поселениях джейтунской культуры, представляют собой однокомнатные строения площадью 20—25 кв. м. В каждом из них имелся массивный глинобитный очаг, пол покрывали известковой обмазкой, окрашиваемой в красный или черный цвет. Иногда так же окрашивали изнутри и стены жилищ. Появляется в сравнительно небольшом количестве и столь характерная для раннеземледельческих культур глиняная посуда, еще грубая, но уже украшавшаяся несложной росписью. Примесь мелкорубленой соломы к глине, шедшей на изготовление посуды, указывает на разностороннее использование земледельцами выращиваемых ими злаков.
Однако признаки относительного благополучия в условиях нового типа хозяйства не должны скрывать от нас и черт глубокого архаизма, пережиточных традиций, уходящих корнями в глубину каменного века. Архаизмом является большая роль охоты на джейранов и куланов, особенно на раннем этапе развития джейтунской культуры, соответствующая обычаям степных охотников эпохи мезолита и верхнего палеолита. Все орудия труда изготавливались джейтунскими племенами из камня и кости: перед нами яркий пример земледельческого неолита, но сами типы кремневых орудий и техника их изготовления тесно связаны с достижениями еще мезолитического времени. Наконец, весьма показательно продолжающееся изготовление большого числа специализированных орудий из кости и кремня — всевозможных скребков, проколок и т. п., предназначавшихся для обработки шкур, хотя ткачество, надо полагать, уже зародилось и здесь *.
Исследователи джейтунских памятников считают, что хозяйственной ячейкой общества в это время могла быть малая семья**. Во вся-
* Если были известны лен пли другие подобные растения; шерсть нельзя было ткать, пока не было орудий для ее стрижки, разве что овец и коз можно было «брить» обсидиановым или кремневым скребком. — Ред.
** С этим выводом автора трудно согласиться. Несомненно, что маленькие дома ранненеолитических земледельцев Джейтуна, Чатал-Хююка и т. п. служили жилищем для парных семейно-брачных ячеек, но хозяйственной и социальной ячейкой общества должна была быть большесемейная, или родовая, община. На это, между прочим, указывает и существование в Чатал-Хююке одного общего святилища на каждые три-четыре дома. — Ред.
59
Глава I
13. Аксонометрия и реконструкция неолитического жилища в Джармо, VII тысячелетие до н. э. (по Брейдвуду)
14. План раннеземледельческого поселения, Джейтун, VI тысячелетие до н. э.
ком случае, именно на нее рассчитаны небольшие дома, образующие древние поселки, а находки орудий труда свидетельствуют о том, что в каждом доме его обитатели занимались и обработкой шкур, и изготовлением кремневых орудий, и деревообделочными работами. Вместе с тем такой вид хозяйственной деятельности, как полуполивное земледелие, побуждал к развитию коллективных форм труда, что и обусловило существование земледельческих общин, остатками чьих поселков и являются исследуемые памятники. Скорее всего обитателей этих поселков связывали между собой какие-либо родственные узы. Своеобразными символами внутреннего единства общинных коллективов были святилища, использовавшиеся также и как места общих собраний. На Песседжик-депе, одном из городищ джейтунской культуры, такое святилище, обнаруженное почти в центре древнего поселка, по своей планировке было близко к обычным жилым домам, но почти вдвое превосходило их по своим размерам. В святилище сохранились остатки многоцветной стенной росписи, изображавшей различные геометрические фигуры, копытных животных и хищников кошачьей породы. Наряду с росписями Чатал-Хююка это один из древнейших в мире памятников подобного искусства. Терракотовые женские фигурки, находимые на джейтунских поселениях, свидетельствуют также о развитии культа женского божества — покровительницы плодородия. Окраска полов жилых строений и ряд элементов в глиняной посуде и кремневых орудиях указывают на связи джейтунской культуры с земледельцами загросской группы. Однако в целом джейтунская культура весьма своеобразна, что, надо полагать, объясняется ее формированием на основе культуры местного мезолитического населения Юго-Западной Средней Азии и Северного Ирана.
Джейтунские поселки представляли собой как бы северо-восточный фланг оседлых земледельческо-скотоводческих племен. В других областях Средней Азии столь древние памятники оседлой земледельческой культуры отсутствуют. Там в VI—IV тысячелетиях до н. э. были распространены архаические культуры охотников, рыболовов и собирателей. Правда, в ряде мест одомашнивание мелкого рогатого скота началось также и здесь, по крайней мере с VI тысячелетия до н. э. Об этом свидетельствуют результаты раскопок стоянок гиссарской культуры, распространенной главным образом в горных областях Западного Таджикистана [38, с. 146]. Но начавшееся одомашнивание животных ско-
60
Предыстория древневосточных цивилизаций
61
Глава I
рее всего было здесь лишь элементом хозяйства нового типа при продолжающемся господстве охотничье-собирательской экономики. Во всяком случае, гиссарская культура долго сохраняет весьма архаический облик. Для нее, в частности, характерно большое количество галечных орудий, притом что совершенно отсутствуют керамика и глинобитные строения.
7. Первые земледельцы Закавказья
Географическое расположение Закавказья в пределах северных границ огромного переднеазиатского мира в большой мере предопределило исторические судьбы населявших его племен. К сожалению, не все даже узловые звенья древней истории Кавказа могут быть сейчас восстановлены. Так, известные еще в малом числе неолитические памятники выглядят «булавочными уколами» на карте VII—VI тысячелетий до н. э. И все же мы знаем, что неолитические племена к этому времени перешли и здесь к новому типу хозяйства; однако по-прежнему большое место занимают охота, рыболовство и другие промыслы. Особую «статью дохода» составляла добыча обсидиана, месторождениями которого богато Армянское нагорье. «Обсидиановые пути» через горы и пустыни тянулись к поселениям Передней Азии, отстоящим на сотни километров от мест добычи. Наступала эпоха расширения обмена и укрепления межплеменных связей.
В V—IV тысячелетиях до н. э. в Закавказье складываются два комплекса с локальными чертами новой, энеолитической материальной культуры*. Особенности этих комплексов были обусловлены их географическим расположением и некоторыми особенностями хозяйства. Северный (типа Шому-тепе), локализующийся в бассейне реки Куры, характеризуется примитивной гончарной продукцией, изощренной техникой изготовления предметов из кости, широким набором каменных изделий для обработки шкур и разделки туш животных. Этот чисто местный комплекс выглядит более архаичным, чем южный, и несет на себе сильный отпечаток неолитической эпохи. Южный комплекс (типа Кюль-тепе), расположенный в бассейне реки Араке, имеет значительно более развитой характер. Наличие лощеной, иногда расписной посуды, медных изделий и т. п. приближает его по облику к энеолитическим культурам остального переднеазиатского мира.
В тот период в долинах и на равнинах Закавказья находились небольшие поселки, располагавшиеся группами недалеко от воды. Отсутствие оборонительных сооружений свидетельствует о мирном характере жизни. Дома строились из глины и сырца и имели форму маленьких круглых или овальных купольных построек, тесно лепившихся друг к другу. Иногда для увеличения полезной площади два таких дома, вероятно принадлежащих сородичам, соединяли дверным проемом (Ими-рис-гбра). Очаги и кладовочки размещались снаружи, подле домов. Со временем, когда старые дома рушились, площадки выравнивали и на них сооружали новые постройки. Из таких строительных горизонтов наращивался уровень поселений; на Шулаверис-гбра, например, пять строительных горизонтов составляли толщину культурного слоя в 6 м; 14 горизонтов на Кюль-тепе образовали толщину 9 м.
* Под энеолитом (медно-каменным веком), или медным веком, в науке обычно понимается довольно длительный исторический период (с VI тысячелетия до н. э.), предшествующий эпохе освоения бронзы (сплава меди и олова), в течение которого наряду с продолжающимся использованием каменных орудий стали применять п медные.
62
Предыстория древневосточных цивилизаций
Жители поселков занимались преимущественно земледелием, которое, судя по археологическим остаткам, предстает перед нами в достаточно развитой форме. Вокруг поселков засевались наиболее удобные участки. В местах, где для выращивания посевов влаги было недостаточно, сооружались искусственные каналы. Один из участков ирригационной сети распознан археологами около поселка Арухло; частью этой сети оказался глубокий «мокрый» ров, заполнявшийся во время паводковых разливов и служивший своеобразным водоемом. Поля засевали ячменем, пшеницей, просом, полбой, практиковались и смешанные посевы (ячмень—пшеница). Выращивались многолетние садовые культуры (виноград). Другим важным занятием было скотоводство; хотя в состав стада входили почти все виды домашних животных, преимущественно разводили крупный рогатый скот, который легче было обеспечить кормами на близлежащих угодьях. В местах, покрытых лесами, а их было еще много, большим подспорьем служила охота на кабанов, лисиц, косуль, оленей и др. Продолжалась интенсивная добыча обсидиана. Этот вид сырья все еще пользовался спросом в более южных странах. Оттуда в Закавказье шла красочная посуда (Техут, Кюль-тепе, Гпнчи), поделки из бирюзы, печати и др.
Глиняная посуда, найденная в раскопках, еще совсем примитивна; на этой стадии ее изготовление проходило в рамках хозяйства каждой семьи. Орудия были каменными, материалом для них служили обсидиан и кремень, в зависимости от близости месторождений. Изделия из металла еще очень редки [15; 16; 30; 35].
8. Мир в эпоху, предшествовавшую древневосточным цивилизациям
Приведенное выше описание культур Иерихона и Чатал-Хююка, предгорий Загроса, Средней Азии и Закавказья свидетельствует о том, что в эпоху мезолита и раннего неолита произошло отделение обществ, основанных на производстве и воспроизводстве не только орудий, но и продукта производства, от обществ с первичной производящей экономикой, где производились и воспроизводились лишь орудия производства, а продукт непосредственно присваивался из самой природы. Но внутри обществ, начавших создавать продукт в процессе скотоводческого и земледельческого производства, еще далеко не сразу полностью развилось общественное разделение труда; к тому же перед нами такие земледельческо-скотоводческие общества, которые не утратили еще связи и с охотой как видом производства и даже с собирательством.
Об окончательном становлении экономики нового типа можно твердо говорить только тогда, когда начинается первое великое общественное разделение труда: выделение пастушеских племен из массы земледельческо-скотоводческого и охотничьего населения. Это разделение не следует представлять себе в виде кратковременного события, совсем напротив, это был очень постепенный процесс, и мы на древнем Востоке застанем «чистых» скотоводов-кочевников но ранее как к концу II тысячелетия до н. э., а что касается земледельцев, то их производство так никогда полностью и не обособилось от элементов скотоводства; некоторые исследователи полагают, что, чем древнее земледельческое общество, тем большее место занимают элементы скотоводства как в самом производстве, так и в мировоззрении и общественном устройстве этого общества.
63
Глава J
В ряде областей Ближнего Востока культуры, которые принято называть собственно земледельческими, противостоящие культурам пастушеских племен, возникают, видимо, в VI—V тысячелетиях до н. э. Разумеется, все время надо иметь в виду, во-первых, что так называемые земледельческие культуры не были «чисто» земледельческими и скотоводческое производство создавало исключительно важную часть продуктов потребления (в частности, именно мясное и молочное питание наряду с регулярностью земледельческого производственного процесса и обеспечивало этим культурам уровень жизни, несравнимый с существовавшим в период первичной первобытной экономики), и, во-вторых, что пастушеские племена того времени не были и не могли быть кочевыми: не имея транспортных животных (кроме разве что осла), они не могли уходить далеко о г воды или совершать регулярные перекочевки и всегда концентрировались вокруг более или менее постоянной базы в каком-либо оазисе или у реки, где обычно имели и посевы. Но эти племена нельзя назвать и по-настоящему оседлыми, так как именно потому, что они были не способны на регулярные перекочевки, их скот постепенно уничтожал и вытаптывал скудные южные пастбища и сами эти племена время от времени вынуждены были отселяться на новые места — благо планета наша в те времена была населена очень редко.
В горных областях при благоприятных условиях позже стало создаваться скотоводство, основанное на регулярном летнем отгоне скота на горные пастбища, но этот тип хозяйства широко развился, по-видимому, лишь с введением коневодства во II тысячелетии до н. э., т. е. немногим ранее, чем кочевое скотоводство степей.
В VI—V тысячелетиях до н. э. и еще тысячелетиями позже на большей части суши, покрывающей земной шар, особенно в сплошных многотысячекилометровых пространствах лесов Северной Европы, Северной и Юго-Восточной Азии, в Африке южнее Сахары, на многих пустынно-степных просторах Старого Света и на всем протяжении обеих Америк и Австралии, люди еще множество поколений занимались собирательством и охотой. Лишь в полосе сухих субтропиков Северного полушария, как мы уже видели, никак не позже VIII тысячелетия до н. э. люди одомашнили овец и коз и стали употреблять в пищу дикие злаки; в благоприятных условиях, например на горных склонах, где было достаточно дождевой воды или влаЛ или можно было запруживать ручьи, а также в отдельных оазисах они стали переходить также к земледелию; они вскоре научились выращивать гибридные злаки — двурядный и шестирядный ячмень, а также эммер (полба — вид пшеницы). В VI тысячелетии до н. э. сеяли уже и лен, умели прясть льняную кудель и ткать на примитивном ручном станке; одежды из шкур стали отходить в прошлое. Примерно с VII тысячелетия до н. э. научились лепить, а позже и обжигать глиняную посуду. Это искусство постепенно распространилось по всему Старому Свету.
Освоение долин великих рек и возникновение здесь древнейших очагов цивилизаций стало возможным благодаря коренному изменению в технической вооруженности человека, изменению в орудиях труда, происшедшему с наступлением века металлов.
Первым металлом, который стал использоваться в производственных целях эпизодически еще с VI тысячелетия до н. э., была медь (а затем и ее сплавы), вследствие того что существовали ее месторождения в самородном виде; по этой же причине очень рано появились украшения из золота и серебра; очень долго продолжал использоваться и камень (эпоха энеолита). Даже при всем своем несовершенстве (мягкость, высокая температура плавления) медь дала возможность создать несравненно более совершенные орудия труда и оружие: лопаты, то-
64
Предыстория древневосточных цивилизаций
поры, серпы, ножи, пилы, стамески, резцы, шилья, иглы, наконечники для копий и стрел, кинжалы — и принципиально новые конструкционные материалы: гвозди, заклепки, листовой металл, проволоку, трубы и т. д. Использование металлов вызвало применение ранее неизвестных технологических процессов: плавки, ковки, сварки, паяния. Они неизмеримо ускорили и облегчили производство самих орудий труда и позволили многократно переделывать (путем повторной отливки) испорченные изделия, тогда как сломавшиеся каменные почти всегда приходилось выбрасывать.
Появились новые возможности в обработке дерева, кости, кожи, камня, а это привело к перевороту во всей хозяйственной жизни. Возникли металлообработка, плотничье и столярное дело, резьба по дереву, кости и камню, решительно изменились гончарное дело (появление гончарного круга), производство транспортных средств (изобретение колеса. сооружение мореходных судов), строительное дело (деревянное и каменное зодчество). Именно с наступлением века металлов оказалось возможным второе великое общественное разделение труда — отделение ремесла от земледелия. Поднялись города, затем выделились общественные классы, и возникли государство, науки, литература, расцвели искусства, т. е. создалось все то, что и знаменует собой цивилизацию. Не везде наступление века металлов имело одинаковый эффект, но общее его значение в истории человечества было именно таким.
Как мы видели, переход от первичной экономики присвоения продуктов природы и производства и воспроизводства только орудий к земледелию и скотоводству произошел ранее всего в Передней Азии, преимущественно в ее горных районах и предгорной полосе. Здесь же отмечено самое раннее использование металлов. Однако отнюдь не эти области стали основным центром последующего прогресса. Урожаи в этих районах были и неустойчивы, и сравнительно невелики. Лишь выход земледельцев в плодородные долины великих рек сухой тропической зоны Азии и Африки привел к бурному расцвету производительных сил и к переходу на следующую ступень развития общества — на стадию цивилизации. И дело было не только в особом плодородии вновь освоенных здесь земель. В новой природной среде, при отсутствии достаточного количества осадков, человеком была создана принципиально новая форма сельскохозяйственного производства — ирригационное земледелие. Искусственное орошение полей по мере его постепенного совершенствования не только обеспечивало более устойчивые и обильные урожаи. В условиях ирригационного земледелия в результате оказавшихся жизнеспособными мутаций сформировались новые, более продуктивные сорта злаковых культур. Установлено, что древние зерна пшеницы и ячменя в областях поливного земледелия Нижней Месопотамии в несколько раз больше таких же зерен в районах без искусственного орошения.
Были значительно улучшены породы скота — по-видимому, частично за счет перехода на зерновой фураж, как об этом свидетельствуют уже самые ранние письменные документы (правда, дошедшие от времени лишь на несколько тысячелетий позже). Не удивительно, что накопления, достаточные для создания цивилизации, раньше всего начали возникать именно здесь, в долинах великих рек, и прежде всего в Нижней Месопотамии и в Египте. Археологические материалы достаточно определенно рисуют сложную картину освоения древними племенами этих областей и создания фундамента цивилизации.
Гораздо меньше, чем о так называемых земледельческих культурах, знаем мы по археологическим материалам о племенах пастушеских; первые сведения о них чаще доходят до нас из лингвистического анализа
3
Заказ № 1238
65
Глава 1
15. Каменные ступки из Телль ас-Саввана, VI тысячелетие до н. э.
16. Каменные статуэтки из Теллъ ас-Саввана, VI тысячелетие до н. э.
древнейших известных нам языков, и эти сведения датируются пе позже VI—V тысячелетий до н. э. Кроме того, начиная примерно с этого же времени в Малой Азии, Палестине, Сахаре и Аравии появляются наскальные изображения сначала дикого, а затем и домашнего скота.
9. Первые земледельцы Нижней Месопотамии и Элама
В VII тысячелетии до н. э. земледельческо-скотоводческие племена гор Загроса начинают расселяться в поисках новых пространств для своих полей и новых пастбищ для скота. Возможно, при этом впереди шли именно пастушеские племена, знакомые с земледелием, но занимавшиеся в основном выпасом стад. Их поселки первыми появляются на окраинах Месопотамской низменности. Таково, например, поселение Али-Кош в предгорьях Загроса в Юго-Западном Иране [93]. Его обитатели жили в неказистых глинобитных хижинах, разводили коз, а в качестве растительной пищи довольствовались в основном дикими растениями, хотя и были знакомы с окультуренными пшеницей и ячменем. Однако главная линия развития культуры проходила не здесь. В долинах притоков Тигра, а затем и в Верхней Месопотамии по Евфрату мы находим ту оседлую культуру земледельцев и скотоводов, которая, по существу, лежит в основе всех последующих достижений цивилизации Двуречья.
Эта культура, относящаяся к VI тысячелетию до н. э., получила название Хассуны. Долгое время уровень ее развития также представлялся весьма архаическим, но раскопки арабских археологов на поселении Телль ас-Савван, около Багдада, и советских ученых на Ярым-тепё, к западу от Мосула, позволили кардинальным образом пересмотреть это представление. Происхождение самой хассупской культуры довольно сложно. В ней отчетливо выступают западные элементы, восходящие к раннеземледельческой культуре Северной Сирии и Юго-Западной Малой Азии. Вместе с тем могут быть прослежены связи и с культурой древнейших земледельцев-скотоводов Загроса. Поселения хассунской культуры распространены на территории Северной Месопотамии и областей к востоку от Тигра, а их южная граница достигает района Багдада. Спускаясь вниз по течению Тигра, древние земледельцы вступали в зону, где количество осадков было недостаточно для выращивания устойчивых урожаев. В ре-
66
Предыстория древневосточных цивилизаций
67
5*
Глава I
17. Расписная керамика стиля Самарръц V тысячелетие до н. 8.
зультате именно здесь, едва ли не впервые в мире, начали применяться ранние формы искусственного орошения. Скорее всего это была задержка паводковых вод запрудами и плотинами, а также проведение первых, пока еще небольших каналов.
Ил. 15 При раскопках городища Телль ас-Савван обнаружено большое количество зерен культурных растений, в том числе четырех видов ячменя, трех видов пшеницы и одного вида льна. Показательно наличие шестирядного ячменя, характерного именно для областей поливного земледелия. На другом памятнике, расположенном на среднем течении Тигра, — Чо-га-Мамй — найдены даже остатки самих древних каналов. Высокого уровня достигло и скотоводство. Если горные пастухи довольствовались разведением коз и овец, то здесь был приручен и крупный рогатый скот. Таким образом, основу хозяйства составляли развитое скотоводство, а также земледелие, по крайней мере отчасти поливное. Орудия труда в большинстве своем еще изготовлялись из кремня, других камней и кости. Поля обрабатывались деревянными мотыгами с массивными каменными наконечниками, а урожай снимали с помощью серпов, у которых мелкие кремневые вкладыши образовывали зубчатый рабочий край. Появляются и медные изделия, но они еще не получили широкого распространения. Это были главным образом небольшие бусины, и лишь в одном случае найден медный ножичек.
Уровень жизни хассунских племен был все же достаточно высок, особенно по среднему течению Тигра. Дома в поселениях все чаще возводились из сырцового кирпича. На Телль ас-Савване раскопками было вскрыто последовательно пять слоев построек, имевших регулярный план. Отдельно располагалась крупная постройка, предположительно святилище. Богатым инвентарем отличаются и найденные на этом городище погребения. Почти в каждом из них находилось по нескольку сосудов, выточенных из камня, и каменных же женских статуэток. Сосуды, как и статуэтки, из желтовато-кремового слоистого алебастра теплого тона отличаются изяществом и разнообразием форм: миниатюрные грушевидные, реповидные, биноклеобразные, на ножках и без них, в виде различных предметов (например, лодочки) и животных. Выполненные с удивительным мастерством, они свидетельствуют о высокоразвитом художествен-Ил. 16 ном вкусе их создателей. Статуэтки трактованы суммарно и обобщенно. Древний мастер подчиняет формы, поверхности, объемы главной задаче — подчеркнуть в изображаемом объекте его функцию, передать его
68
Предыстория древневосточных цивилизаций
69
Глава I
18. Халафская культура:
а) распространение памятников халафской и других синхронных культур:
1)	халафские памятники,
2)	отдельные находки халафской керамики,
3)	памятники сиро-киликийской культуры, испытавшей халафское влияние,
4)	прочие памятники,
5)	область первоначального распространения сиро-киликийской культуры,
6)	южная граница территории сплошного распространения хур-ритского языка во II тысячелетии до н. э. (по И. М. Дьяконову);
б) глиняная статуэтка, V тысячелетие до н. э.
внутреннюю сущность и назначение. В фигурках подчеркнуто женское начало. Глаза инкрустированы битумом и белой раковиной, голову венчает высокий убор (видимо, связанный с фаллическим культом; можно сравнить обычай некоторых примитивных племен надевать на девушку, вступающую в брак, головной убор в форме фаллоса). Предположительно эти статуэтки, как и каменные фаллосы, найденные в тех же погребениях, были символами возрождения жизни и плодородия, т. е. имели чисто функциональное магическое назначение. В некоторых из могил были обнаружены амулеты-печатки, возможно свидетельствующие о стремлении к магическому обереганию собственности.
Однако наиболее типичным и характеризующим эту культуру явлением следует считать керамику. Керамические изделия, обнаруженные в самом поселке на городище Телль-Хассуна, довольно однообразны по форме: в большинстве своем это плоскодонные сосуды типа шаровидной амфоры с короткой прямой шейкой или же широкие чаши. По большей части они обожжены, но несовершенно и в результате этого имеют бледно-розовую окраску. Многие из них покрыты процарапанным узором «насечкой». Эту архаическую керамику в более поздних слоях сменяют сосуды так называемой стандартной хассунской керамики, покрытые ангобом * или лощеные, с простыми прямолинейными узорами, нанесенными черно-коричневой краской. Полосы узора могут сочетаться с нарезными линиями, треугольниками, колосьями.
Высшим этаном развития культуры Хассупы, однако, является ступень Самарры, которую некоторые исследователи даже выделяют в самостоятельную культуру, отличную от Хассуны.
Ил. 17 Расписная керамика из поселения Самарра была обнаружена в некрополе и, видимо, являлась частью погребального инвентаря. Опа анго-бирована, обожжена до бледно-розовой, часто зеленоватой окраски (обжиг производился при средней температуре, по встречаются как обожженные, так и необожженные вещи), украшена «плетеным» орнаментом, расположенным по зонам, — прием, присущий корзинному плетению и. возможно, выдающий происхождение здешней керамики.
* Ангоб — декоративное, часто цветное керамическое стекловидное покрытие, наносимое на поверхность глиняного сосуда и закрывающее цвет или сглаживающее грубость структуры его материала.
70
Предыстория древневосточных цивилизаций
71
Глава I
19. Полихромная керамика халафского стиля из Арпачии, V тысячелетие до н. э.
Посуда очень разнообразна по форме: тут и миски, и чашки, и горшки с горлышком и без него, с загнутыми и пезагнутыми краями. Особенно много тарелок. Узор значительно более сложный и изысканный, чем на керамике из Хассуны. Как бы по концентрическим кругам изображены птицы, козлы, женщины с развевающимися волосами, соединенные тонкими линиями с кружащимися скорпионами. Вихревое, центростремительное движение часто подчеркнуто не только односторонним направлением узоров, но и центральным изображением (розеткой, квадратом, свастикой). Безусловно, все эти изображения имели сложный магический смысл и были связаны с погребальными обрядами.
Именно племена самаррской группы начинают последний этап освоения Месопотамии; они двигаются дальше на юг по Тигру и Евфрату в заболоченные области Южного Двуречья.
Здесь, приблизительно на 31° северной широты, находится городище Абу-Шахрайн, раскопки которого позволили восстановить историю завершения этого процесса. Установлено, что в древности городище лежало на берегу Персидского залива, а самые ранние слои культуры Абу-Шах-райна (Эреду) — XIX—XV * — синхронны Хассуне III—V (так называемому хассунско-самаррскому периоду). Здесь в развалинах глинобитных домов была обнаружена керамическая посуда; характер и расположение узоров близки самаррскому стилю; преобладают мелкие формы сосудов — кубки, миски, тарелки. Керамика монохромна, изящна, обычно шоколадно-коричневого или черного, изредка красного цвета и покрыта прямоли-
* Как известно, археологи обычно именуют археологические культуры по месту первой находки ее памятников, но, к сожалению, пользуются иногда древним, а иногда современным названием места. Для историка это часто очень неудобно: например, говоря в дальнейшем об исторических городах Эреду или Уруке, пришлось бы каждый раз оговаривать, что этот Эреду и этот Урук не имеют отношения к археологическим «культурам Эреду» и «Урук»; нам даже довольно достоверно известно, что «Урук» периода археологической «культуры Урук» Уруком не назывался. Поэтому в целях единообразия мы называем в настоящем томе все культуры по названиям современных городищ и вместо «культура Эреду» пишем «культура Абу-Шахрайна», а вместо «культура Урука» — «культура Варки», и т. д.
Стоящие рядом с названием археологической культуры римские цифры обозначают каждая слой раскопок, соответствующий определенному уровню развития данной культуры, и датируют этот уровень в системе относительной хронологии. Обычно принято вести возрастание цифр последовательно от самого нижнего культурного слоя (I) вверх, однако бывает и наоборот (как в случае Абу-Шахрайна). — Ред.
72
Предыстория древневосточных цивилизаций
Глава I
нейным мелкоштриховым узором в виде решеток, маленьких треугольников или зигзагов между горизонтальными линиями.
К концу VI тысячелетия до н. э. освоение земледельцами Нижней Месопотамии было завершено и начался период развития ирригации и интенсификации производства.
В то время как в Нижней Месопотамии закладывались основы будущей шумерской цивилизации, обстановка на севере коренным образом изменилась. Первоначальных жителей — хассунские племена — в V тысячелетии до н. э. сменяет население, оставившее культуру, названную Ил. 18 археологами халафской. Помимо Северной Месопотамии халафские памятники распространены также на севере Сирии, встречаются они и на Армянском нагорье (Тилькй-тепё, около озера Ван). Происхождение халафской культуры не вполне ясно. Возможно, в Верхней Месопотамии ее носителями были частично ассимилированные местные хассунские племена. Во всяком случае, традиции оседлой земледельческо-скотоводческой экономики сохраняются. Халафские племена возделывали ячмень и пшеницу, разводили мелкий и крупный рогатый скот. Последний, судя по всему, приобрел особенно большое значение: изображения бычьих голов очень популярны в халафском искусстве. Не исключено, что бык олицетворял важное божество халафских племен.
Значительного развития достигают здесь различные ремесленные производства, особенно гончарное дело и металлургия. При раскопках одного из халафских поселений, Арпачйе, удалось проследить на протяжении пяти-шести последовательных слоев весь ход развития керамического производства; это развитие завершилось появлением в самом верхнем слое великолепной двуцветной керамики. В Арпачйе же были найдены остатки гончарных печей и раскопан даже «дом гончара», где, видимо, и работал мастер, вероятно получавший свою долю в урожае за то, что обслуживал всю общину; может быть, у него оставалось достаточно изделий и для обмена. (Керамика этого поселка, сделанная из прекрасно отмученной глины, отличается особо тонким черепком, что, возможно, определяется качеством местной глины.)
Ил. 19 Полихромная керамика, которая и определила первоначально название всего этого круга культур (все они обозначались как «культуры крашеной керамики»), удивительно изящная и тонкая по выделке, сменила в халафской культуре более древнюю группу халафской же монохромной керамики, значительно более грубой и неуклюжей, обычно серой, коричнево-черной, реже черной и красной расцветок. Она довольно разнообразна по форме, узоры па посуде преимущественно орнаментальны (преобладает цветочный и геометрический орнамент: ромбы, клеточки, кресты, розетки), но самое сильное впечатление производит не композиция узора, а использование богатства цветовых сочетаний. Теплые разнообразные оттенки желтых и коричнево-красных тонов фона в сочетании с черно-коричневым, красным, красно-коричневым, коричнево-желтым узором воспринимаются зрительно очень мягко и поражают изяществом. Обычно краски наносились на шероховатую неполированную поверхность и затем, в процессе обжига в печи, под воздействием химических процессов становились блестящими, глянцевыми. Состав красок по большей части известен: все это естественные красители и их сочетания. Фигуры животных и людей, которые также встречаются на халафской керамике, выполнены условно и обобщенно и большей частью образуют орнаментальный фриз. Попадаются сосуды в форме животных; встречаются и фигурки животных, вылепленные из глины, и очень условные фигурки женщин с преувеличенно подчеркнутыми признаками близящегося материнства (полные бедра, живот, налитые груди); но при этом нет головы или она едва намечена. Это говорит о функциональном, магическом на
74
Предыстория древневосточных цивилизаций
значении фигурок и о метафорической передаче с их помощью общей идеи плодородия, которое, по-видимому, пытались магически вызвать.
В эпоху культуры Халафа мы можем наблюдать еще одно интересное явление: некоторые предметы в форме розетки, пуговицы, квадрата и т. д., которые мы могли бы считать украшениями — подвесками и бусинами, оттискиваются на глине (и эти оттиски обнаружены); следовательно, перед нами не украшения, но печати или же украшения, но используемые и как печати; они, видимо, сочетали в себе магический амулет и знак собственности. Изготовлены эти печати-украшения из мягких пород камня, просверлены насквозь и украшены узором — геометрическим орнаментом или фигурой животного, выполненной в условной манере.
О прогрессе металлургии свидетельствуют довольно крупные медные изделия, в числе которых имеются кинжалы и долото, обнаруженные в самом поселении Телль-Халаф.
Одновременно происходит формирование сходной по уровню развития культуры и к востоку от Нижней Месопотамии, в Хузестане. Эта равнинная область, орошаемая крупными реками Карун и Керхе, географически является продолжением Месопотамской низменности, и недаром история располагавшегося здесь впоследствии государства Элам теснейшим образом была связана с историей Нижней Месопотамии. Спускавшиеся с гор общины пастухов и земледельцев стали, как уже упоминалось, появляться на окраинах этой равнины по крайней мере уже в VII тысячелетии до н. э.; поселение Али-Кош рисует картину постепенной эволюции культуры этих первых хлебопашцев. Во второй половине VII тысячелетия до н. э. у них появляются бусы из кованой меди, а в первой половине VI тысячелетия до н. э. — глиняная посуда, украшенная расписными узорами. На территории будущего Элама известен целый ряд памятников с остатками нарядной керамики, украшавшей быт скотоводческо-земледельческих общин или сопровождавшей этих земледельцев в загробный мир. По характеру орнаментации, достигающей все большей степени совершенства, археологи выделяют три фазы развития этой керамики — Джафарабад, Джовй и Бендебаль, — охватывающие вторую половину VI и все V тысячелетие до н. э. К сожалению, широких раскопок поселений этого времени в Хузестане не производилось. Но по распространению памятников можно заключить, что скотоводческо-земледельческие племена осваивают в этот период весьма обширную территорию, а это было бы здесь невозможно без применения искусственного орошения. В целом, как и в соседней Нижней Месопотамии, тут намечается коренной сдвиг в основе тогдашней экономики — в земледельческом и скотоводческом хозяйстве,
10. Сложение и расцвет убайдской культуры. Ранняя культура в Сузах
Основание древними земледельцами Нижней Месопотамии поселения на месте городища Абу-Шахрайн, па самом юге страны, означало, по существу, конец периода экстенсивного распространения земледельческой культуры. Дальше идти было некуда, дальше начинались соленые воды Персидского залива, и общественные силы были переключены на то, что современные экономисты именуют внутренними ресурсами. В результата начинается очень постепенное формирование той сложной системы ирригационного земледелия, которая явилась основой могущества и богатства исторического Шумера.
75
Глава I
20.	Распространение убайдской культуры: а) карта распространения убайдских памятников;
1)	убайдские памятники,
2)	отдельные находки убайдской керамики,
3)	халафские памятники, испытавшие влияние Убайда,
4)	прочие памятники;
б)	сосуд периода Убайд (IV тысячелетие до н. э.)
Равнина Нижней Месопотамии бескрайняя, совершенно плоская Х)т горизонта до горизонта; там, где ее заливает вода, она образует болотистые озера с тростниковыми зарослями, а где нет воды — она серая, бесплодная. Зеленеют лишь орошенные поля и ряды финиковых пальм, протянувшиеся вдоль валов, которые образуются из ила, извлекаемого со дна каналов при их почти ежегодной чистке. Среди нынешней равнины Ирака, как и Нижней Месопотамии два, три, четыре тысячелетия назад, на совершенно ровной поверхности через каждые несколько километров возвышаются глиняные холмы-геллгг. Это остатки городов, столетиями существовавших здесь, но вследствие заиливания близлежащего канала и засоления окрестных почв покинутых людьми. Древние вавилоняне верили, что эти города были разрушены великим потопом, и называли телли «холмами потопа» (тилъ-абубим). Но в VI—V тысячелетиях до н. э. теллей еще не было, селения едва приподнимались на пядь-дру-гую над плоскостью, и систематические разрушительные наводнения, впоследствии объединенные памятью людей в образ единого великого потопа, все еще продолжались. Чаще всего обиталища жителей Нижней Месопотамии эпохи начала культуры Абу-Шахрайна до культуры Варки образовывали небольшие открытые скопления глинобитных или тростниковых хижин на искусственном всхолмлении вокруг небольшого святилища.
Однако в конце VI тысячелетия до н. э. Абу-Шахрайн отнюдь не был -единственным обжитым местом в Нижней Месопотамии. Находки характерных фрагментов расписных черепков показывают, что аналогичные поселки располагались и выше по Евфрату, в районе Телль аль-Мукайяра и Варки. Поэтому можно заключить, что территория Нижней Месопотамии была освоена уже довольно широко. Правда, мы почти ничего не знаем о системе земледелия, но скорее всего оно могло давать уже сравнительно обильный урожай, хотя, вероятно, еще довольно непостоянный.
Своеобразным отражением роста получаемого продукта является неизменное увеличение размеров святилища в Абу-Шахрайне. В самых нижних слоях это небольшое однокомнатное строение с пьедесталом для .алтаря, подобное святилищам Чатал-Хююка, не отличающееся по размерам от жилых строений. В слое XVI планировка святилища становится более сложной; строение, обнаруженное в слое XV, по площади почти втрое превосходит предшествующие и с известными основаниями уже может быть названо настоящим храмом. Начиная со слоя XIV того же
76
Предыстория древневосточных цивилизаций
Глава I
21.	Убайдская 'культура на севере Месопотамии:
а)	план храма в Тепе-Гавре, XIII слой, около 3200 г. до н. э.;
б)	орнамент керамики из Тепе-Гаеры
городища (теперь будем называть его по-шумерски Эреду [г], пли Эреду), мы уже переходим от собственно абу-шахрайнского периода к следующему.
Дальнейший прогресс происходит в первой половине и середине V тысячелетия до н. э., когда в Нижней Месопотамии распространяется керамика типа Хаджи-Мухаммед. Генетическая связь ее с посудой древнейшего Абу-Шахрайна бесспорна, и мы, по существу, имеем два звена одной цепи. Многочисленные находки кремневых вкладышей серпов, сделанные на одном из поселений (Рас аль-Амийа), показывают, каково было главное занятие его обитателей. Заметим, что стадо поселка в основном составлял крупный рогатый скот, тогда как пастухи горных и предгорных районов в это же время по-прежнему разводили преимущественно овец и коз. Один из последовательно возводившихся на одном и том же месте храмов в Эреду (Абу-Шахрайне), относящийся к данному периоду, приобретает вид постройки с чередующимися выступами и нишами внешних стен, поставленной на искусственную платформу. Это свидетельствует о формировании характерных черт древней месопотамской архитектуры.
Так на основе традиций культур Абу-Шахрайна и Хаджи-Мухаммеда в Нижней Месопотамии в последней трети V тысячелетия до п. э. складывается убайдская культура, сыгравшая большую роль в истории древнего Востока.
Центрами убайдских поселений были монументальные храмы на платформах, возможно уже игравшие роль центров административной и хозяйственной координации. Храмы Эреду достигают особенно больших размеров и сложной внутренней планировки в период позднего Убайда — в первой половине IV тысячелетия до н. э. Так, храм Эреду (Абу-Шах-райн) VI (на платформе) имеет размеры 26,5X16 м. Мощное строение с толстыми стенами — храм или «дом вождя» — раскопано и в другом убайдском поселке — в Телль-Укайре.
Люди, жившие в хижинах вокруг святилища, кормились рыболовством и охотой, сеяли эммер (полбу), ячмень, лен, сезам (кунжут), может быть, и коноплю, сажали финиковую пальму, разводили овец различных пород, коз, свиней, ослов и крупный рогатый скот. Борясь с едва управляемой стихией ежегодно разливающейся реки, используя воду, оставшуюся после разлива в мелководных озерах, они еще в период Абу-Шахрайна впервые применили здесь принесенный ирригационный опыт,
78
Предыстория древневосточных цивилизаций
216
79
Г лава I
22.	Шумерская керамика периода Убайд из Южной Месопотамии, IV тысячелетие до н. э.
стали рыть в мягком грунте небольшие канавы и сеять хлеб. Исключительно тяжелые условия жизни между знойной пустыней и болотами и, вероятно, высокая смертность отчасти искупались для них невероятным плодородием почвы. Жилища их были не только глинобитные и из сырцового кирпича, но, по-видимому, часто и из тростника. Вплоть до настоящего времени в болотах низовьев Евфрата помещения для людей и хлева для скота сооружают таким образом: вырубают в середине участок тростника и образовавшееся пространство застилают циновками, а с боков несрубленные стволы тростника пригибают к середине и связывают в виде арочного потолка. Строят и просто небольшие тростниковые шалаши. В древности селения здесь часто разрушались разливами; чтобы наводнения не затопляли жилищ и для их большей сухости, стали из тростника настилать целые платформы (о них рассказывалось впоследствии в вавилонских легендах о сотворении мира) и уже на этих платформах возводить дома из сырцового кирпича. Соответственно городища здесь являются не глиняными (араб, телль), а зольными холмами (араб. ишан).
Наши знания о древнейших жителях Нижней Месопотамии еще очень ограниченны, потому что часть их поселений сейчас ушла на двухметровую глубину, под позднейшие аллювиальные наносы, и трудно определить, где находились древние постройки. На месте других поселений строились и позднейшие селения, и города. По мере того как сырцовые здания разрушались, новые возводились на выровненном слое сырцовой глины, и холм, на котором строились новые сырцовые дома, постепенно рос, иногда на десятки метров, поэтому докопаться до самых древних слоев холма, лежащих ниже уровня окружающей почвы, нелегко, к тому же эти слои сейчас нередко расположены ниже поднявшегося уровня грунтовых вод.
Тем не менее обнаруженный материал представляет надежное свидетельство того, что в этих древнейших поселках параллельно с развитием земледелия и скотоводства шел процесс развития ремесел. Превосходная Ил. 22 убайдская керамика, часто особого, зеленоватого оттенка (из-за пере-обжига) с коричневатым или коричнево-черным геометрическим орнаментом, характеризуется стандартными формами. Они предполагают наличие художественного канона, причем сам их набор чрезвычайно разнообразен; появляются и совершенно новые: сосуды типа «чайник», типа «черепаха» (с длинными ручками и широким сливом) и т. д. В конце
80
Предыстория древневосточных цивилизаций
6 Заказ № 1238
81
Глава I
23.	Печати из Тепе-Гавры, слои XIII—XI, вторая половина IV тысячелетия дон. а.
периода начинает использоваться ранняя форма гончарного круга — круг с медленным вращением. В ряде могил были обнаружены глиняные модели лодочек, по форме близкие наипростейшим лодкам, используемым и современным населением, а в данном случае, видимо, характеризующие определенную ступень развития мифологического мировоззрения Ил. 24 (переправа через воды смерти в загробный мир?). Но наиболее интересны в этом плане глиняные статуэтки убайдской культуры: неестественно вытянутые фигурки нагих стройных женщин и реже мужчин с деформированным лицом, напоминающим не то заячью, не то лягушечью морду. Руки отведены от туловища и либо положены на талию, либо — у женщин — прижимают к груди ребенка. На плечах — налепы-прорези, так же трактованы и глаза (как удалось установить К. Оберхуберу, в плечи вставлялись зерна кунжута, в глаза — финиковые косточки). Возможно, в этом образе уже представлена синкретическая идея плодородия всех зримых форм жизни на земле — растительного, животного и человеческого мира.
Ил. 23 Широко распространяется в этот период искусство глиптики, т. е. резьбы на каменных и других печатях. Появляются новые формы печатей-штампов (например, чечевицеобразная), новые варианты орнамента, изображения животных (главным образом козлов и собак); впервые в глиптике начинают изображать человека, но всегда только в связи с животными.
Украшения были из ракушек и цветных камней. Из кремня или обсидиана делали ножички, пилки, скребки. Несомненно, изготовляли различные шерстяные и льняные ткани, плели тростниковые циновки и корзины, а из больших тростниковых стволов сооружали ладьи с высокими форштевнем и ахтерштевнем. Щели между тростниковыми стволами промазывали естественным асфальтом — киром; он же употреблялся для закрепления рукоятей различных орудий.
Бесспорен прогресс и в области металлургии, хотя металл в низовьях Евфрата был труднодоступен и металлические предметы, еще в древности пускавшиеся в переплавку, до нас дошли в небольшом числе. От периодов культур Абу-Шахрайна и раннего Убайда медных изделий почти вовсе не найдено; позже появляются рыболовные крючки, шилья и т. п. из кованой меди, а также горн. Однако терракотовые модели убайд-ских проушных топоров самых различных форм свидетельствуют о широком распространении техники литья. Отсутствие рудных источников
82
Предыстория древневосточных цивилизаций
83
6*
Глава I
24.	Пультовые шумерские глиняные статуэтки периода Убайд, IV тысячелетие до н. э.:
а)	из Ура*
б)	из Эреду
на аллювиальной равнине приводило к усиленным поискам различных заменителей. Так, серпы, это важнейшее орудие древних земледельцев, изготовлялись обычно из терракоты с кремневыми или обсидиановыми зубцами. Специальное исследование таких серпов показало, что они были отнюдь не моделями орудий, а действенным и эффективным инструментом.
Как ни скромна эта утварь, создание ее требовало уже обмена с соседними странами: в Нижней Месопотамии, кроме как по кромке пустыни, не было камня и совсем не было металла и леса. На это обстоятельство всегда указывают, подчеркивая, что Двуречье издревле нуждалось в ввозе, но для получения ввозных продуктов нужен хоть какой-то встречный вывоз, а бедность страны сырьем делала на первых порах вывоз чего бы то ни было затруднительным. Общины Плодородного полумесяца сами были такими же скотоводческо-земледельческими, как и общины Двуречья, а при ненадежности раннего нижнемесопотамского земледелия вопрос о фондах для обмена разрешать, вероятно, было не так легко. Вот почему в слоях культур Абу-Шахрайна и Убайда в Нижней Месопотамии так мало меди, хотя эти культуры произошли от энеолити-ческих культур соседних стран Ближнего Востока. Однако совсем без обмена даже люди времен культуры Абу-Шахрайна прожить бы не смогли. Если рассматривать предметы убайдской культуры с точки зрения возможных мест расположения источников сырья и материалов, из которых они были сделаны, нужно отметить, что кремень имелся в Сирийской пустыне, обсидиан — не ближе Северной Месопотамии, главным же источником его добычи были вулканические горы Армянского нагорья; асфальт (битум) добывался на среднем Евфрате (около совр. Хита), на среднем Тигре (около совр. Мосула) и между реками Малый Заб и Адем (около совр. Киркука). Камень и худшие сорта леса можно было добыть в горах Загроса (а известняк — и в пустыне). Медь, вероятно, поступала с полуострова Оман в Аравии (из древнего Магана?) или из Малой Азии. Не позже V—IV тысячелетий до н. э. в Нижнюю Месопотамию попадают и предметы роскоши: серебро — из Малой Азии, золото — из Индостана, оттуда же прибывал красный камень — сердолик, а из Афганистана — синий камень — лазурит. Кое-что из этого можно было, вероятно, достать путем организации экспедиций в пустыню или в горы, но остальное, очевидно, надо было выменивать. Значит, с самого начала приходилось создавать какой-то обменный фонд, а он, пожалуй,
84
Предыстория древневосточных цивилизации
24а	24о
85
Глава 1
мог состоять только из продуктов земледелия. И в самом деле, если преодолеть трудности, вызываемые необходимостью дренажа почвы и ее ирригации, то земля Двуречья давала совершенно небывалые по тем временам урожаи. Уже упоминалось, что в новых условиях тропического аллювиального земледелия некоторые культурные растения дали стойкие полезные мутации: наряду с двурядным ячменем в VII—VI тысячелетиях до н. э. появился — очевидно, путем отбора мутировавших форм — шестирядный (сначала еще мелкий). Правда, нет данных о том, чтобы старым центрам земледельческих энеолитических культур, обладавшим запасами камня, дерева и металла, например культуре Самарры или Ха-лафа, требовался ввозной хлеб из Нижней Месопотамии (да и в последующие века она вывозила в другие оседлые районы Ближнего Востока больше ткани, чем хлеб), но весьма вероятно, что посредниками в обменной торговле были пастухи степной полосы, выменивавшие в расположенных далее на север селениях Плодородного полумесяца продукты скотоводства на металлы, обсидиан и т. п., а затем, в свою очередь, менявшие их на хлеб в Нижней Месопотамии, где его было больше. Кроме того, жители ее, несомненно, могли пускать на обмен свои льняные ткани, циновки и корзины.
Но независимо от состояния меновых сношений следует подчеркнуть, что древнейшее население Нижней Месопотамии составляло хотя и окраинную, но часть общей этнокультурной зоны, охватывавшей весь Ближний Восток, и развитие складывающегося здесь общества шло в едином русле с общественным развитием на всей его территории. Культура Убайда и последовавшая за ней культура Варки в различных местных вариантах были общими для всех земледельческих областей Передней Азии.
Мало того, в пору своего расцвета в IV тысячелетии до н. э. убайдская культура сама становится центром широкого культурного влияния, следы которого мы обнаруживаем почти повсеместно. В Верхней Месопотамии даже формируется своеобразный археологический комплекс, названный «северным Убайдом» и представляющий собой соединение местных, халафских традиций и южного влияния, которое прослеживается в керамике и Северной Сирии, и на юго-западе Ирана, а отдельные импульсы достигают Закавказья и как будто даже Средней Азии. Однако сам механизм этого воздействия остается не вполне ясным. В ряде случаев, возможно, сыграли свою роль упомянутые выше торговые связи с внешним миром, развивавшиеся обитателями убайдскпх поселков. Иногда с товарами, быть может, передвигались и люди, образовавшие небольшие колонии в чужеземных странах. Во всяком случае, в убайд-ское время культурный центр Передней Азии прочно и надолго закрепляется в Нижней Месопотамии. Обильный урожай, который могло давать ирригационное земледелие, позволил обитавшим здесь племенам создать культуру, в то время едва ли не наиболее значительную на всем Ближнем Востоке.
Как мы видели, целый ряд признаков, и прежде всего характер расписной керамики и некоторые черты мелкой терракотовой скульптуры, указывают па генетические связи Убайда с более ранними комплексами Месопотамии, в том числе с Самаррой. Однако наряду с такой преемственностью в области материальной культуры имеются и черты существенного различия, прежде всего в погребальных обрядах. И Хассуна, и Халаф, и целый ряд других ранних скотоводческо-земледельческих культур знают исключительно скорченное положение тела в погребениях. В убайдских некрополях умершие, напротив, лежат в вытянутом положении. В соседнем Эламе в конце V—начале IV тысячелетия до н. э. также распространяются погребения с вытянутыми костяками, тоже как бы
86
Предыстория древневосточных цивилизаций
прерывая более древнюю традицию верований о загробном мире. Возникает предположение, что эти перемены связаны с приходом нового населения, смешавшегося с аборигенами, носителями культуры хассунско-самаррского типа, и усвоившего, в свою очередь, целый ряд культурных достижений последних.
Ниже мы подробно рассмотрим гипотезу об идентификации этого пришлого населения с племенами ранних шумеров, сейчас же лишь отметим, что, кто бы ни были подлинные создатели убайдской культуры, достигнутый ими уровень развития постепенно начинал выводить общество за рамки первобытного строя. Создание и поддержание все усложняющихся оросительных систем требовали объединения усилий нескольких общин. Функцию хозяйственного руководства ими, видимо, принимала на себя, во всяком случае частично, храмовая организация, и без того уже объединявшая в культовом отношении ряд мелких общин. Способствуя их слиянию воедино, храм в то же время противостоял массе членов общины. Если судить по более поздним периодам, то и скотоводческое хозяйство концентрировалось главным образом вокруг храмов. Определенный рост общего благосостояния, развитие торговли и обмена способствовали первым начаткам накопления и имущественного расслоения общества. Этому в немалой степени способствовало ускорение экономического развития, особенно в результате отделения ремесла от земледелия. Изделия, изготавливавшиеся убайдскими мастерами, несут уже отчетливые признаки высокого мастерства ремесленников-профессионалов. Когда с середины IV тысячелетия до н. э. начинается новый период, так называемой культуры Варки, эти признаки становятся вполне очевидными. Нарядную расписную керамику сменяет гладкая серая и красная посуда четких форм, вся изготовленная на гончарном круге. Гончар-ремесленник уже не тратил времени на то, чтобы наносить па посуду магические узоры.
Сходные черты отчетливо выступают и в последовательно сменяющихся культурах соседнего Элама. Период расцвета скотоводческо-земледельческой культуры с зарождающимися ремеслами здесь представлен археологическими комплексами типа Сузы А (первая половина IV тысячелетия до н. э.). В долинах Каруна и Керхе в это время существует несколько десятков поселений. Центральное из них, Сузы, становится довольно крупным поселком, достигая в длину почти 800 м. Его окружала глинобитная стена, за которой располагалось кладбище. Керамика, Ил. 25 обнаруженная в некрополе, была вылеплена от руки и сделана специально для погребений: тонкие стенки сосудов пропускают воду. Вся керамика хорошо лощенная, светлого тона, переходящего от кремового в желтоватый или зеленоватый; орнамент черный, коричневый, фиолетово-красный: крест, вписанный в донышко, шашечный узор, свастика, ломаные линии, «гребенка» — стилизованное изображение козьего стада. Среди более редких изображений — копье на подставке (возможно, алтаре), собаки, птицы, есть даже сильно геометризированная фигура человека. Встречаются сложные комбинации животного, растительного и геометрического орнамента. Таким образом, в целом для росписи этих сосудов характерны геометризм, строго выдержанная орнаментальность, тонкое чувство формы и, по-видимому, достаточно глубокое содержание: изображения на сосудах дописьменного периода являлись для древнего человека (как при известных условиях и сейчас для нас) источником информации — роспись на сосудах можно воспринимать как рассказ древнего земледельца, скотовода, охотника о своих верованиях, непосредственно связанных с его жизнью и занятиями, рассказ, который может быть расшифрован.
Но древний обычай расписывать погребальные сосуды постепенно исчезает и здесь. Зато растут успехи металлообработки: из меди изготов-
87
Глава I
М, Сосуды периода Сузы
IV тысячелетия до н.
А, Элам, конец э.
лялись плоские топоры, долота, иглы и зеркала. Во второй половине IV тысячелетия до н. э. и в Эламе, как и в Нижней Месопотамии, происходит отделение ремесла от земледелия. Появляется гончарный круг, и гладкие сосуды форм культуры Варки полностью вытесняют расписные бокалы и чаши. Топоры с поперечным лезвием, бесспорно, отливались в специальных формах. Искусным произведением ремесленников-профессионалов были и медные булавки с навершием в виде фигуры какого-либо животного. Центрами поселений становятся монументальные культовые комплексы; остатки террасы храма были обнаружены в самих Сузах. Производственный фундамент цивилизации уже сформировался, и следующим шагом должны были стать коренные перемены в самой социально-экономической структуре общества.
Между тем в Верхней Месопотамии и к востоку от реки Тигр в IV тысячелетии до н. э. возможности земледелия и скотоводства в тех примитивных формах, которые сложились здесь в предшествующую эпоху, исчерпываются и темпы развития замедляются. Соответственно все более заметным становится влияние формирующейся цивилизации Нижней Месопотамии, основанной на более богатых возможностях речной ирригации на наносных землях.
В первой половине IV тысячелетия до н. э., как уже говорилось, складывается культура, получившая название «северного Убайда» и представляющая собой соединение местных, халафских традиций и южных, собственно убайдских элементов. По многим признакам этот период мало отличается от предыдущего. Как и в халафское время, посуда по-преж-Ил. 216 нему изготовляется от руки и покрывается расписным орнаментом. Металлические орудия продолжают употребляться наряду с каменными. Вместе с тем все более широкое распространение печатей пуговицеобразной формы может указывать на развитие каких-то видов оберегаемой собственности.
Однако, несмотря на начавшееся отставание Верхней Месопотамии от Нижней, и здесь заметны свидетельства происходящего общественного прогресса. В одном из сравнительно небольших поселков (городище Тепе-Гавра) наблюдается постепенное, но неуклонное увеличение размеров святилища, бывшего естественным центром всякой ранней скотоводческо-земледельческой общины. Первоначально небольшое здание, размером 10,5X7 м (Гавра XVIII), позднее превращается в своеобразный акрополь в центре поселка, где на площади около 1000 кв. м располагаются три храма, являющиеся яркими памятниками уже монументальной
88
Предыстория древневосточных цивилизаций
25
89
Глава 1
Ил. 21а архитектуры (Гавра XIII). Это свидетельствует и о возросших производственных возможностях местного общества, и о наличии в нем обособляющейся верхушки, осуществляющей в числе прочего жреческие функции.
Во второй половине IV тысячелетия до н. э. происходящие изменения становятся все более заметными и ощутимыми. Прежде всего это проявляется в развитии ремесел. Постепенно входит в употребление гончарный круг; использующие столь эффективный инструмент мастера-керамисты производят посуду стандартных форм, лишенную каких-либо украшений. К концу IV тысячелетия до н. э. заметно увеличивается число медных орудий, появляется даже медный серп. Становятся известными и сплавы меди с другими металлами. Мастера-ювелиры изготовляют различные золотые украшения. Наконец, весьма показательно распространение глиняных моделей двух- и четырехколеспых повозок, свидетельствующих о широком применении в быту и хозяйстве тягловой силы животных (ослов и волов).
Происходит и процесс социальной дифференциации общеетва: выделяется особый тип гробниц, сложенных из сырцового кирпича или каменных плит и содержащих богатый погребальный инвентарь, в том числе каменные сосуды, булавы, разнообразные украшения из золота и электра (сплава золота с серебром), бусы из лазурита, сердолика и бирюзы. В одной из гробниц было обнаружено 25 тыс. таких бус. Претенциозной роскошью отличается подвеска в виде насекомого, сделанная из золота и лазурита. Очевидно, это были могилы знатных; в отличие от них рядовых общинников хоронили в простых ямах. Следует иметь в виду, что даже по тому времени Гавра была сравнительно небольшим поселком или городком.
В конце IV тысячелетия до п. э. в бассейне верховьев реки Хабур (городище Телль-Брак) из простой деревни халафскпх земледельцев вырос крупный центр городского типа площадью 50 га. К концу IV—началу III тысячелетия до н. э. здесь был возведен монументальный «храм священного ока», интерьер которого украшал наборный фриз из сланца и известняка с золотой опояской, закрепленной серебряными гвоздями с золотыми шляпками.
Отметим, однако, что в III тысячелетии до н. э. в Нижней Месопотамии была уже развитая раннеклассовая цивилизация, между тем как Верхняя Месопотамия в начале этого тысячелетия, если не считать отдельных очагов, по-видимому, не перешагнула еще грани первобытной эпохи. Письменность (заимствованная из Шумера) появляется здесь (на среднем Евфрате) лишь к середине III тысячелетия до и. э.
Дальше по пути к цивилизации продвинулось тем временем общество другой речной долины Ближнего Востока — долины Нила, — о котором будет рассказано в другой книге.
11.	Создатели
земледельческих культур
Ближнего Востока: земледельцы, пастухи и первые ремесленники
Кто были создатели всех этих земледельческих культур, как они выглядели и на каких языках говорили? Ответить на эти вопросы пока довольно трудно. В основном они, очевидно, принадлежали к так называемой европеоидной большой расе и в составе нее — к средиземноморской
90
Предыстория древневосточных цивилизаций
малой расе *, но возможно и участие балкано-кавказской (ассироидно-арменоидной) малой расы ** и др. Но для историка расовая принадлежность этих народов и племен говорит мало, так как к этим же расам принадлежали все последовательно сменявшие друг друга народы Ближнего Востока вплоть до сего дня — результат слияния различных пришельцев с автохтонами. О языках же раннеэнеолптических земледельцев мы можем только догадываться. По всей вероятности, они принадлежали к архаическим, мало связанным между собой языковым группам. Подобные группы существовали изолированно и позже, вплоть до новейшего времени; так, письменные источники свидетельствуют о сохранении в Восточной Малой Азии вплоть до рубежа III и II тысячелетий до н. э. хаттского, или протохеттского, языка, по-видимому типологически близкого весьма архаическим реликтовым языкам Северо-Западного Кавказа и Западного Закавказья и лишь отчасти грузинскому; сохранение по сей день совершенно изолированного и такого же сложного и архаичного языка бурушаски в горах на границе Афганистана и Пакистана свидетельствует о том, что подобные языки были в прошлом очень широко распространены.
Некоторой аналогией языковой ситуации на Ближнем Востоке эпохи неолита и энеолита может служить обстановка, сложившаяся к XIX в. (и отчасти существующая по сей день) на Новой Гвинее и в Австралии. Европейские исследователи застали жившие здесь племена на стадии раннего неолита. И в то время как оседлые папуасы Новой Гвинеи говорили на множестве разных языков, родство которых между собой не удалось установить, принадлежность языков бродячих степных охотников-австралийцев к одной лингвистической семье еще явственно прослеживалась. В условиях многосотлетней изоляции оседлых общин их языки обособлялись настолько, что почти полностью теряли связь с языками соседей, между прочим, в связи с тем, что различные слова, входившие в состав собственных имен, после смерти их носителей табуировались.
Некоторые данные о языках племен, создавших культуры Хассуны и Самарры, Халафа и Убайда, а также Файюма в Египте, возможно, могут быть реконструированы.
Лингвисты, изучающие названия поселений Нижней Месопотамии шумерской эпохи (топонимику) и собственные имена божеств и людей (ономастику), считают возможным выделить на этой территории существование одного или даже двух языковых пластов, предшествовавших сложению шумерского языка раннеисторического периода (III тысячелетие до н. э.). Из тех же пластов заимствована и некоторая часть шумерской сельскохозяйственной и ремесленной терминологии. Если один из этих пластов, «протоевфратский», устанавливается очень ненадежно, то второй, «прототпгридский», выделяется более определенно: его следы особенно явственно прослеживаются в названиях и именах не только Северной Месопотамии и области за Тигром, но также и в ряде мест Нижней Месопотамии. «Прототпгридский» язык условно называют «банановым», так как многие принадлежащие к нему имена собственные имеют структуру, напоминающую английское слово banana «банан»: Кубаба, Бунепе, Забаба, Билулу и т. п. Откуда этот языковой субстрат мог проникнуть на территорию, впоследствии занятую шумерским языком?
Первые небольшие и редкие поселения в жаркой и в то же время почти отрезанной пустынями от окружающего мира низменности Нижней Месопотамии начали появляться, как мы видели, уже в VI тысяче-
* Смуглые люди с прямыми или волнистыми волосами, прямым носом.
** Смуглые люди с курчавыми волосами, выпуклым носом, развитым третичным волосяным покровом.
91
Глава 1
летии до н. э.; по своему характеру они были сходны с поселениями самаррской культуры предгорий Загроса и долин среднего Тигра и Диялы, хотя были много беднее их, в особенности медными изделиями, которые у первых жителей Двуречья почти отсутствовали. Впоследствии первые общины земледельцев низовьев Евфрата были, как полагают, поглощены пришельцами-шумерами; затем сюда из Верхней Месопотамии пришли восточные семиты. И в том и в другом случае речь идет не о завоевании с вытеснением прежних жителей, а скорее о мирном проникновении. Так, шумеры III тысячелетия до н. э. сохранили память о горном происхождении своих злаков, между тем злаки были занесены с пред-горьев в Нижнюю Месопотамию, несомненно, не шумерами, а еще самыми первыми ее обитателями, и, для того чтобы предания древнейших жителей стали достоянием шумеров, смешение шумеров с ними должно было произойти более или менее мирно. Впрочем, действительно ли шумеры были лишь вторыми пришельцами в Нижней Месопотамии и не говорили ли по-шумерски уже и самые первые его жители — вопрос, который не может считаться окончательно разрешенным. Если согласиться с мнением крупнейшего шумеролога А. Фалькенштейна, шумеры, видимо, пришли сюда, находясь еще на уровне каменного века, так как терминология металлического производства была заимствована ими из другого, более древнего языка-субстрата (уруду «медь», зимбар, забар «медный сплав», тибира «медник», симу (г) * «кузнец»; ср. также: нагар «ремесленник, плотник» и, может быть, мар «мотыга» и апин «плуг»). Не следует, впрочем, слишком увлекаться поисками «дошумерских» слов в шумерском: знания наши пока не всегда достаточны для того, чтобы их надежно выделить. Но то, что пока было предложено считать субстратными словами в шумерском, рисует нам носителей этого языка-субстрата— будь то «банановый» («прототигридский») или «протоевфрат-ский» народ — как оседлых земледельцев-скотоводов, хорошо знакомых и с металлургией. Вполне возможно, что с носителями «бананового» языка следует отождествить хассунские племена, во всяком случае их са-маррскую группу. Если субстратных языков действительно было два, то второй можно было бы отождествить с языком халафских племен. Однако в настоящее время все подобные отождествления не могут выходить за пределы самых первичных гипотез или даже простых догадок [II, 44].
Откуда появились сами шумеры, до сих пор остается еще совершенно загадочным. Их собственные предания заставляют думать о восточном или юго-восточном происхождении (древнейшим своим поселением они считали Эреду — шумер. Эре-ду[г] — «Добрый город» — самый южный из городов Двуречья, ныне городище Абу-Шахрайн; место возникновения человечества и его культурных достижений шумеры относили к острову Дильмун, т. е. к Бахрейну в Персидском заливе; важную роль в их религии играли культы, связанные с горой). С археологической точки зрения вероятна связь древнейших шумеров с территорией Элама, хотя не обязательно с историческими эламитами, а, возможно, с каким-то доэламитским населением; но ощущаются и точки соприкосновения с халафской и особенно самаррской культурами Северной Месопотамии. Об антропологическом типе шумеров можно до известной степени судить по костным остаткам, но не по их скульптуре, как полагали европейские ученые в прошлом, так как она, видимо, сильно стилизована и подчеркивание некоторых черт лица (большие уши, большие глаза, нос) объясняется не физическими чертами народа, а требованиями культа **. Изучение костных остатков позволяет заключить, что шумеры
* Ср. примем. па с. 114.
** Большие уши и глаза были символами мудрости.
У2
Предыстория древневосточных цивилизаций
IV—III тысячелетий до н. э. принадлежали к тому же антропологическому типу, который всегда господствовал в Месопотамии, т. е. к средиземноморской малой расе европеоидной большой расы. Если у шумеров в Южном Двуречье существовали предшественники, то, очевидно, и они принадлежали к тому же антропологическому типу. Это и не удивительно: в истории очень редко случается, чтобы новые пришельцы полностью истребляли старых жителей; гораздо чаще пришельцы брали жен из местного населения. Пришельцев могло быть и меньше, чем местных жителей. Поэтому, даже если шумеры в действительности пришли издалека и издалека же принесли и свой язык, это могло почти никак не отразиться на антропологическом типе древнего населения Нижней Месопотамии.
Что касается языка шумеров, то и он продолжает пока оставаться загадкой, хотя мало есть языков на свете, с которыми не пытались установить его родство: тут и суданские, и индоевропейские, и кавказские, и малайско-полинезийские, и венгерский, и многие другие. Долгое время распространена была теория, относившая шумерский к числу тюрко-монгольских языков, однако довольно многочисленные приводившиеся сопоставления (например, тюрк, тэнгри «небо, бог» и шумер, дингир «бог») были в конце концов отвергнуты как случайные совпадения, так как оказалось невозможным установить закономерные соответствия между отдельными фонемами сравниваемых языков; к тому же сравнение не подтверждается историческим изучением самих тюрко-монгольских языков. Также не был принят наукой и длинный список предлагавшихся шумеро-грузинских сопоставлений. Нет никакого родства и между шумерским и его сверстниками в древней Передней Азии — эламским, хур-ритским и др. Впрочем, поскольку шумерский язык отделен от почти любого «кандидата» в родственные с ним языки многими тысячами лет и километров, постольку статистическая вероятность нахождения достаточно надежных языковых «увязок» так или иначе весьма мала.
Культурная преемственность в той мере, в какой она прослеживается в материальных памятниках, заставляет считать, что шумерами были по крайней мере уже создатели убайдской культуры на юге Двуречья конца V—начала IV тысячелетия до н. э.; с возникновением иероглифической письменности на грани IV и III тысячелетий до н. э. мы имеем уже бесспорные доказательства, что население Нижней Месопотамии было шумерским*, и если некоторые ученые датируют появление шумеров более поздним временем, то эту точку зрения следует признать устаревшей.
По крайней мере со второй четверти III тысячелетия до н. э. в северной и центральной частях Нижней Месопотамии зарегистрированы и восточносемитские имена собственные, а в самом шумерском языке есть некоторое количество слов, которые были заимствованы из семитского языка, по-видимому, еще раньше, даже значительно раньше.
Восточные семиты говорили на одном из языков обширной семьи родственных между собой языков — афразийской, или, как ее еще называют, семито-хамитской. Все языки этой семьи восходят к протоафразий-скому языку, существовавшему не позже VII тысячелетия до н. э. на сравнительно небольшой территории, по-видимому в Северной Африке, но, во всяком случае, не по обе стороны Красного моря, как полагали
* Таким доказательством является применение ряда иероглифов, изображающих конкретные предметы, для передачи абстрактных шумерских слов, омонимичных названиям предметов, например знака GI «тростник» для gi4 «возвращать», GIG «черный» для gig «пшеница» и др. Однако встречающиеся указания на написание имени шумерского бога d En-lfl уже в иероглифике времени Джемдет-Насра неверны (по устному сообщению А. А. Ваймана).
93
Глава I
некоторые исследователи, так как море образовывало бы непреодолимый барьер между населением по обе его стороны п единого праязыка не могло бы сложиться.
Протоафразийский разделился на несколько ветвей в эпоху раннего неолита; так, мы знаем, что из него выделилась в числе прочих кушитская ветвь (происходящие из нее языки распространены сейчас в Судане, Эфиопии, Сомали, Кении и Танзании); нам известно, что эта ветвь отделилась от другой ветви протоафразийского — семитской (достоверно существовавшей уже как отдельная ветвь к IV тысячелетию до н. э. в Передней Азии) — в то время, когда протоафразийцы еще пользовались кремневым оружием, но знали пшеницу (вероятно, дикую) и некоторых домашних животных. Файюмская культура Египта второй половины V тысячелетия до н. э., вероятно, принадлежала еще к третьей ветви протоафразийцев — египетской. Если родиной протоафразийцев действительно была еще не окончательно опустевшая тогда Сахара, то к файюм-скому же или несколько более раннему периоду следует в таком случае отнести и прохождение носителей прасемитской ветви протоафразийского языка через Верхний Египет, пустыню к востоку от долины Нила и Суэцкий перешеек в Переднюю Азию. Еще не порванными египетско-семитскими контактами, возможно, отчасти объясняются и азиатские культурно-хозяйственные связи файюмской культуры. Амратская и особенно герзейская культуры Египта IV тысячелетия до н. э. были уже, несомненно, собственно египетскими и по языку (об этих культурах подробно рассказано в книге, посвященной истории древнейшего Египта).
Таким образом, древнейшую историю племен — носителей афразийских языков можно в порядке рабочей гипотезы представить себе следующим образом. Примерно в VIII—VII тысячелетиях до н. э. они жили скорее всего в степях, непосредственно прилегавших к Сахаре, еще не полностью превратившейся в пустыню; как все ранние охотники-пастухи, они не знали регулярных сезонных перекочевок, и у них существовало подсобное земледелие. Корни слов, сохранившиеся не в одном каком-нибудь, а в нескольких различных ветвях афразийских (семито-хамитских) языков, а стало быть, восходящие еще к протоафразийскому, показывают, что племена, говорившие на протоафразийском языке, имели домашний скот (по-виднмому, коров и коз), умели жать злаки и пользовались мотыгами. Но именно мясная и молочная пища, которую им •обеспечивало скотоводство, была, вероятно, определяющей для их хозяйства.
С высыханием и оскудением сахарских степей афразпйцы (семпто-хамиты) начали расселяться. Двинулись в глубь Африки и растворились в темнокожем населении тропиков, передав ему свой язык, так называемые чадцы, а затем кушиты *. На восток ушли племена семитской группы, еще сохранявшей контакты с крайними из кушитских племен, а затем от них отделились и между VI и началом IV тысячелетия до и. э. прошли далее на восток через долину Нила в Переднюю Азию.
Такая подвижность всех этих племен указывает на то, что скотоводство у них стало преобладать над земледелием **. Однако еще
* К чадским языкам принадлежит, например, хауса — один из важнейших языков Нигерии, Нигера и т. п.; к кушитским — сомалийский и многие другие языки.
** Еще раз подчеркнем, что ранних пастухов надо четко отличать от кочевников. Они были тесно связаны с определенными источниками воды, у которых они засевали свои поля и недалеко от которых пасли свои стада, не меняя пастбищ до истощения, и затем перемещались на новые места. В то же время легкая подвижность мешала длительной изоляции этих племен и способствовала созданию однородных говоров на большой территории.
94
Предыстория древневосточных цивилизаций
в IV тысячелетии земледелие у семитов, судя по лингвистическим исследованиям П. Фрондзароли [II, 25], было развито весьма высоко. Вслед за семитами ушли и затем осели в долине Нила египтяне; уже немного знакомые с неполивным земледелием, они осушили Нильскую долину и вскоре перешли к высокопродуктивному для того времени орошаемому земледелию. На территории Северной Африки, к западу от Нила, остались древние ливийцы, или берберы, также в основном перешедшие к скотоводству*. Так образовалось пять ветвей афразийской, или семито-хамитской, семьи языков.
На территории Передней Азии в течение V—IV тысячелетий до н. э. семиты почти повсюду находили условия, пригодные для возделывания полей п выпаса стад. Во второй половине IV тысячелетия до н. э. здесь оказался возможен массовый переход больших племенных групп к полукочевому овцеводству. Этому способствовало то, что в Передней Азии овца уже была давно приручена, а климат здесь хотя господствовал и более сухой, чем в предыдущие тысячелетия, однако степей-пастбищ пока было больше, чем пустынь, овцы же в условиях сухого климата — животные достаточно выносливые. В сравнительно более густонаселенных районах Плодородного полумесяца — на родине древнейших земледельческих культур — семитоязычные, преимущественно земледельческие или скотоводческо-земледельческие, племена, очевидно, смешивались с многочисленными древними этносами; как это обычно бывало в истории, однородный язык пастухов, переходивших к оседлости, быстро вытеснял языки ранних земледельцев. Это происходило оттого, что мелкие земледельческие общины меньше имели между собой контактов, вследствие чего развивались очень разнообразные и часто очень замысловатые по строению языки и говоры. Пастушеские же племена, хотя тоже занимались попутно земледелием, сохраняли в силу своей подвижности довольно единообразный язык и переносили его на большие пространства; он становился повсюду языком взаимного понимания, и одно это уже, в свою очередь, стимулировало в нем закрепление более простых и четких средств речевого общения. Чисто местные, изолированные говоры вытеснялись общепонятным языком пастушеских племен. Все это значит, что первоначальных носителей семитских языков нельзя прямолинейно отождествлять с предками народов, которые говорят на семитских языках сейчас (т. е. на арабском, иврит, эфиопском и пр.). Точно так же и праипдоевропейцев, живших в IV тысячелетии до п. э. в широколиственных лесах юго-восточной Европы **, нельзя считать пи единственными, ни даже главными предками народов, говорящих на индоевропейских языках ныне, — испанцев, итальянцев, французов, англичан, немцев, скандинавов, славян, греков, армян, иранцев и др. Нынешние народы, говорящие на этих языках, — в физическом смысле потомки не столько тех племен, которые говорили на протосемитском или протоиндоевропейском языке, сколько множества племен и народов, воспринявших семитские или индоевропейские языки в течение тысячелетий.
На основании применения специальной языковедческой методики (впрочем, еще недостаточно надежной), так называемой глоттохронологии пли лексикостатистики, некоторые ученые считают возможным, что носители семитских языков вплоть до середины IV тысячелетия до н. э. еще не распались на отдельные, потерявшие между собой контакт пле-
* Ныне берберы живут разбросанно во всех государствах Северной Африки. Некоторые исследователи относят берберский и даже египетский языки к семитским, отождествляя, таким образом, понятие «семитские языки» со всей северной группой афразийских языков. Однако эта точка зрения не принята большинством лингвистов.
** Таково мнение большинства лингвистов, хотя существуют и другие гипотезы.
95
Глава I
мена. Лишь в последней трети IV тысячелетия до н. э. из общей массы семитоязычных племен первыми выделились восточные семиты — вероятно, в связи с переселением на территорию Месопотамии.
Данные П. Фрондзароли показывают, что в IV тысячелетии до н. э. семитоязычное население не было чисто скотоводческим, но имело и высокую неолитическую земледельческую культуру (правда, сам Фрондзароли относит протосемитов к энеолиту, но общие протосемитские термины для металлов не могут быть реконструированы). Как неолитическую п в значительной мере земледельческую нужно представить себе и культуру восточных семитов, которые продвинулись в Месопотамию, однако именно степное скотоводство и приспособленность к странствиям отличали их от местных, более древних земледельцев. Об этом свидетельствует характер слов, заимствованных из семитских * в старошумерский язык: * накида «главный пастух», *капара «подпасок», *тамкара «торговый агент» (вероятно, тогда еще странствующий торговец), эра[д] «раб» [букв, «низведенный (с гор)»], *машкана «временный полевой стан», *тамхара «битва в открытой местности, схватка», *ракаба «гонец», *мата «равнина», *шаду «плоскогорье», *сум «честнок», а также *кара[м] «виноградная лоза» — растение, не росшее на юге Двуречья. Как видно, в Верхней Месопотамии и в Северной Сирии, где на холмах Плодородного полумесяца лоза произрастала, семитоязычные племена на рубеже IV и III тысячелетий до и. э. были уже оседлыми. Впрочем, и в Нижней Месопотамии первые носители восточносемитских имен (ясно читающихся в документах, особенно на севере и в центре страны, примерно с 2600 г. до н. э., но, вероятно, бытовавших тут и гораздо раньше) точно так же принадлежат к оседлому земледельческому населению, как и носители имен шумерских. (Достаточно ясно и шумерские имена читаются в текстах почти с того же времени, но в отличие от семитских они более широко распространены были во всех частях Нижней Месопотамии.)
Вот все, что пока можно сказать о древнейшем этническом составе населения Ближнего Востока.
12.	Общественный строй земледельческого населения Передней Азии накануне возникновения цивилизаций
Нам мало известно об общественном строе людей конца неолита и раннего энеолита; о нем можно судить лишь по позднейшим пережиткам у народов древности, обладавших письменностью, а главным образом по аналогиям с более отсталыми из племен, наблюдавшихся этнографами XIX—XX вв. Сами по себе такие аналогии законны, так как задержка в техническом развитии некоторых племен из числа известных к концу XIX в. вполне может быть объяснена неблагоприятными условиями внешней среды и не свидетельствует о принципиальном внутреннем различии между отставшими и передовыми **.
* Это мог быть восточносемитский язык, впоследствии называвшийся аккадским, а также самый северо-восточный из западносемитских языков—недавно открытый «эблаптский» (название условное), поскольку некоторые из приведенных слов (например, карам- в значении «лоза») отсутствовали в аккадском.
** Вспомним, что примерно из двух миллионов лет человеческой истории на всю эпоху цивилизаций приходится от пяти до полутора тысяч лет, так что в масштабах всей человеческой истории отставание было не столь уж значительным.
96
Предыстория древневосточных цивилизаций
Но в то же время следует учитывать, что на ранних ступенях развития человечества окружающая среда играла в развитии общественной жизни огромную роль, а эта среда, конечно, была далеко не одинакова для отсталых племен тропических лесов и пустынь XIX в. н. э. и для земледельцев VIII—IV тысячелетий до н. э. К тому же к XIX в. на земном шаре не оставалось ни одного племени, не испытавшего влияния других, часто более развитых племен и народов. Поэтому этнографические аналогии далеко не представляют для нас точных моделей развития собственно древних обществ. Все же на основании изучения технических возможностей раинеэнеолитических земледельцев по дошедшим памятникам их материальной культуры с привлечением упомянутых пережитков и аналогий мы можем прийти к следующим выводам относительно населения Ближнего Востока до конца IV тысячелетия до н. э.
Внутри каждой общины, несомненно, уже выделялись лица, различавшиеся по профессиональной деятельности и поэтому пользовавшиеся неодинаковыми ритуальными и материальными преимуществами, однако ни одно хозяйство не могло еще производить продукта сверх того, который необходим для поддержания и сохранения жизни всего коллектива, включая нужных коллективу руководителей и т. п., и затрат на расширенное воспроизводство; всякое хозяйство вообще с трудом создавало продовольственные резервы п в любое время легко могло погибнуть от природных или социальных бедствий (недород, болезни, стычки с соседями) . Следовательно, общество раинеэнеолитических земледельцев не могло делиться на антагонистические социально-экономические классы, из которых один жил бы за счет другого. Каждый человек, занимаясь хозяйством, был в тесной кооперации с теми людьми, которым скорее всего можно было доверять, прежде всего с теми, кто поклонялся общим предкам, т. е. с родичами. Род как совокупность лиц, ведущих родство от одного предка (по материнской или отцовской линии; на древнем Ближнем Востоке практически только по отцовской), определял наследование личного движимого имущества и осуществлял собственность на землю, отстраняя от нее всех, кто не входил в данный коллектив. Но для поддержания коллективной родовой собственности на землю необходим был и коллективный труд на земле, а он при индивидуальном характере орудий земледельческого труда был почти неосуществим, кроме как на копке каналов. С развитием земледелия центр хозяйственной жизни перемещался в большесемейные и соседские общины; последние объединялись уже не столько по родовому, сколько по территориальному признаку. Однако некоторые сохранявшиеся черты первобытного уравнительного землепользования (как это было в родовых общинах) требовали регулярных переделов общинной земли. Мы действительно застаем такие переделы в эпоху письменной истории, но более на неполивной, чем на искусственно орошаемой, земле. Вероятно, сеть оросительных каналов ограничивала возможности переделов крупных участков. Отметим, что для поддержания относительно высокого уровня жизни большое значение для земледельческих племен имело одновременное занятие скотоводством. Но оно тоже зависело от благоприятных природных и социальных условий и могло преуспевать только благодаря постоянной тесной кооперации между близкими группами людей.
7 Заказ № 1238
Глава 1
13.	Сознание людей накануне возникновения цивилизаций.
Познание мира и рождение искусства
Мы переходим к сложной и до сих пор весьма неоднозначно решаемой современными исследователями проблеме особенностей психики древних людей и их творческой жизни. Изложенное ниже выражает точку зрения авторов, но читатель должен ясно представлять себе, что она далеко не единственная.
Пережитки, сохранившиеся у позднейших народов древности, и аналогии с тем, что наблюдалось у первобытных народов, доживших до XIX в., в сопоставлении с дошедшими до нас изделиями людей раннего неолита северных субтропиков и с данными исторической лингвистики позволяют нам отчасти судить и об их сознании.
Сознание человека мезолита и неолита, а тем более раннего энеолита уже далеко продвинулось в эмоциональном и мыслительном восприятии мира. Однако выражение абстрактных обобщений, отчасти из-за неразработанности языковых средств, давалось еще с трудом. Основным способом обобщения оставалось эмоционально окрашенное сопоставление явлений по принципу метафоры, т. е. выделения обобщающего признака путем совмещения и условного отождествления двух или более явлений, для которых данный признак оказывается общим (солнце — птица, поскольку и оно и птица парят над нами; земля — мать). Так возникали мифы, ставшие не столько даже метафорическим истолкованием явлений, сколько эмоциональным переживанием их. В обстоятельствах, где проверка общественно признанным опытом была невозможна или недостаточна для тогдашних условий (например, за пределами технических приемов производства) или когда отношение к явлению было обусловлено нерассуждающей эмоцией, действовала, очевидно, и симпатическая магия, поскольку она засвидетельствована и в позднейшие исторические времена. Под симпатической магией здесь понимается неразличение (в суждении или в практическом действии) степени важности логических связей, Так, связи по сходству, по смежности и метонимические связи (например, связи части и целого) при известных обстоятельствах практически воспринимаются как равноценные причинной связи и даже как связи-отождествления (не уничтожай волос человека — убьешь самого человека; не разбивай медного зеркала — погибнет тот, чье изображение в нем было; или наоборот: сожги волос врага — умрет враг; пронзи рисунок зверя — убьешь зверя на охоте).
В то же время уже стал ощущаться факт существования некоторых закономерностей, имевших касательство к жизни и труду человека и определявших «поведение» природы, животных и предметов. Но этим закономерностям не было еще объяснения, кроме признания, что они поддерживаются разумными действиями каких-то могущественных существ, в которых метафорически обобщалось существование миропорядка. Сами же могущественные существа мыслились — или, вернее, эмоционально переживались — не как идеальное «нечто», не как дух, а как материально действующие, а следовательно, вещественно существующие, поэтому предполагалось возможным воздействовать на их волю, например задобрить. Важно отметить, что действия логически обоснованные и действия магически обоснованные тогда воспринимались как одинаково разумные и полезные для жизни человека, в том числе и для производства. Разница состояла в том, что логическое действие имело практическое, эмпирически-наглядное объяснение, а магическое (ритуальное,
98
Предыстория древневосточных цивилизаций
культовое) — объяснение мифологическое: оно представляло собой в глазах древнего человека повторение некоего действия, совершенного божеством или предком в начале мира и совершающегося при тех же обстоятельствах и поныне. Исторические изменения реально не ощущались в те времена замедленного общественного развития, и стабильность мира воспринималась как следствие правила: делать так, как делали боги или предки в начале времен. К таким-то раз навсегда созданным или создавшимся действиям и понятиям логический критерий практической проверки был еще неприменим. Магическая деятельность, т. е. попытки воздействовать на олицетворенные закономерности природы эмоциональным, ритмическим, «божественным» словом, жертвоприношениями, обрядовыми телодвижениями, казалась чем-то столь же нужным для жизни общины, как и та работа, которая только и представляется нам теперь рациональной.
Однако в эпоху новокаменного века (неолита), видимо, уже появилось и ощущение наличия неких общих, абстрактных связей и закономерностей в окружающей действительности. И не это ли обстоятельство выразилось, например, в преобладании геометрических абстракций в изобразительной передаче мира чловека, животных, растений, движений? В изображении ведущее место взамен беспорядочного нагромождения магических рисунков животных и людей, пусть даже очень точно и наблюдательно воспроизведенных, занял абстрактный орнамент. От этого оно не теряло еще своего магического назначения и в то же время не обособлялось и от повседневной деятельности человека: художественное творчество сопутствовало домашнему изготовлению нужных в каждом хозяйстве вещей — будь то посуда, одежда, цветные бусы или идольчики божеств либо предков, но особенно, конечно, вещей напоказ, например предназначавшихся для культово-магических праздников или изготовлявшихся для погребения (считали, что покойник сможет пользоваться ими в другом, загробном мире; понятие небытия еще долго было невообразимой абстракцией). Работа по изготовлению предметов как домашнего хозяйства, так и культового назначения была творческой, и древнего мастера эмоционально вело и направляло художественное чутье вне зависимости от того, осознавал он это или нет. Само это чутье, этот вкус развивались в процессе работы. Конечно, наши впечатления от памятников древнего искусства (а тем более размышления о них) подчас произвольны и субъективны. Мы невольно исходим в наших рассуждениях из ошибочных позиций — позиций нашего мировосприятия, при помощи наших критериев пытаемся решить, что же именно являлось тогда произведением искусства, а что нет. Но в наше время слишком велика и резка грань между рассудочным, научным познанием объекта и художественным, эмоциональным постижением своего отношения к нему, и мы слишком часто невольно расчленяем то, что тогда было нерасчленимо. И все же, как бы подчас мы ни ошибались, особенность искусства вообще, его «заразительность» такова, что чувство, зафиксированное в слове ли, в зрительном ли образе, способно уже заразить эмоцией и нас.
С ее помощью мы иногда можем проникнуть в чуждый нам мир восприятий, хотя его первоначальный смысл постигаем смутно. Именно поэтому те памятники древней материальной культуры, которые мы воспринимаем эстетически и эмоционально, духовны и эмоциональны в высшей степени, ибо они запечатлели, как бы законсервировали для нас эмоциональность давно ушедших людей.
Не касаясь специально разнообразных теорий возникновения искусства, поскольку это не входит в нашу задачу, мы хотим обратить внимание читателя на попытки объяснить некоторые решающие физиологиче-
99
7*
Глава I
ские предпосылки происхождения искусства так называемым «эффектом воронки», связанным с устройством нашей нервной системы.
«Мир вливается в человека, — пишет Вяч. Вс. Иванов в своей работе, составленной по материалам покойного советского психолога Л. А. Выготского, — через широкое отверстие воронки тысячью зовов, влечений, раздражений, ничтожная их часть осуществляется и как бы вытекает наружу через узкое отверстие. Эта неосуществившаяся часть Жизни должна быть изжита. Искусство, видимо, и является средством для такого взрывного уравновешивания со средой в критических точках нашего поведения» *. Иначе говоря, по выражению другого советского физиолога — Л. С. Салямона, «количество поступающих в кору головного мозга сигналов превосходит физическую возможность их словесного (или, добавим мы, даже изобразительного) выражения» [40, с. 286]. Все оттенки воспринятых ощущений не могут быть выражены протокольной характеристикой или зарисовкой воспринятого, это принципиально неосуществимо по многим причинам, в том числе в силу ограниченной скорости ответной реакции по сравнению с непрерывной изменчивостью мира и ограниченности каналов, по которым эта реакция следует, по сравнению с огромным количеством воспринимаемых ощущений. Простого обилия слов недостаточно для выражения каждого эмоционального состояния. «Избыток раздражений, характеризующий эмоциональную корковую реакцию, приводит к дополнительным рефлекторным ответам» [40, с. 303] — в виде пения, пляски, ритмического слова, создания красочного рисунка и т. п. При этом человек пытается косвенно передать свое первоначальное эмоциональное состояние, а именно вызывая у слушателя или зрителя побочные ассоциации с нужной ему эмоцией; эти ассоциации, хотя бы в виде тех же метафор, тоже эмоциональны. Однако в силу ограничения, налагаемого на человека «эффектом воронки», он может достаточно точно передавать только свои абстрактные понятия об объекте — для этого необходимо лишь создать нужные термины; свое же эмоциональное отношение к объекту он способен передавать в полноте только ассоциативно, т. е. с помощью искусства, косвенно вызывающего в зрителе или слушателе «наведенную» эмоцию. Вот почему в древности, когда рациональные средства познания мира еще были мало разработаны, мировоззрение носило эмоционально-метафорический характер и было так тесно связано с мифом, с обрядом, а также с культом, который ведь тоже строится на эмоциях страха или желания, на страстном стремлении вырвать желаемое благо у не управляемых человеком и рассудочно не постигнутых им мировых сил.
Мы, безусловно, должны признать, что восприятие мира древним человеком, жившим еще в нерасчлененном единстве с природой, было во многих смыслах эмоциональнее нашего (хотя эта эмоциональность и не осознавалась как нечто отдельное от познания). Мир, в котором жил древний человек, был гораздо необъятнее и загадочнее, чем наш мир. Угрожая и вознаграждая одновременно, он постоянно должен был воздействовать на нервную систему человека таким образом, что настоятельная потребность освободиться от этих впечатлений, вначале, может быть, бессознательно, а затем уже и сознательно (но оба эти состояния могут и сосуществовать), явилась одним из стимулов для самовыражения в искусстве — как коллективном, так и индивидуальном. Весьма вероятно, что ум и чувства древнего человека развивались таким образом, что восприятие мира, окружающей действительности было неравномерным: то, что имело более непосредственное отношение к жизненно важ-
* Сама идея «воронки» принадлежит известному физиологу Шеррингтону (см. [I, 10]).
100
Предыстория древневосточных цивилизации
ному в существовании человека и в соприкасавшейся с ним природе, воздействовало на воображение больше и яснее, а что-то, еще не понятое как жизненно важное, оставалось неувиденным, и, таким образом, на пути древнего человека предстояло великое множество открытий (как, впрочем, и на нашем сейчас). На каком-то этапе эти открытия обобщались как в художественных образах, так и мировоззренчески. Мы можем попытаться обозреть и определить с наших позиций некоторые этапы этих открытий и обобщений. Они будут очень расплывчаты и приблизительны не только потому, что наши знания неполны, обрывочны и факты часто неразличимы для нас в деталях, но и потому, что, как мы уже замечали, изменения в жизни древних людей происходили слишком медленно, чтобы одно или даже несколько поколений, связанных еще между собой памятью, сами могли их почувствовать. Здесь единственной путеводной нитью могла бы оказаться для нас возможность проследить развитие принимавшейся безоговорочно традиции, ибо роль ее на самых ранних порах была бесконечно велика: от соблюдения определенных правил, воспринимавшихся как установленные с начала мира (т. е. от соблюдения самого предусмотренного порядка действий, в том числе обрядов, словесных формул, затем композиций, пропорций, цвета и т. д.), зависела магическая действенность изображаемого. Но тут-то случайность и хронологическая прерываемость материала ограничивают нас снова.
Наиболее полный материал может дать, пожалуй, только керамика.
Искусство керамики, которая по самому своему происхождению, безусловно, имитативна и функциональна (ладони, сложенные горстями, половинка ореха, тыква, плетенка и т. д.), будучи самым простым п элементарным видом искусства, в процессе развития превращается в одно из искусств наиболее отвлеченных. Постепенно забывая о своем имитативном происхождении, оно поэтому становится гораздо более свободным в выражении форм, чем, скажем, скульптура. Недаром керамика была названа «кристаллизацией человеческой мысли».
Главное, что поражает нас в расписных глиняных изделиях периодов Хассуны — Халафа, — это богатство и разнообразие орнамента, игра красок, цвета, умение скомпоновать и соединить узор и цвет в наиболее гармоничные для восприятия сочетания. По сравнению с посудой Халафа керамика Убайда как будто несколько беднее в этом отношении — однообразнее вариации орнаментов, менее богата цветовая гамма. Но зато на первый план выступают бесконечное многообразие и причудливость форм. На смену игре красок — игра форм, любование формой, которое вызывает превращение утилитарного предмета в памятник искусства (причем важным стимулом оказывается в данном случае такой уровень развития мировоззрения, который заставляет лепить посуду специально для погребений, т. е. создавать предметы, не предназначенные для употребления в быту, перестающие существовать для живых зрителей).
Керамические изделия неолита и раннего энеолита демонстрируют нам, таким образом, одну из важных ступеней художественного обобщения. И основным показателем этого обобщения является ритм. Чувство ритма так же присуще человеку, как слух, зрение и осязание, но, видимо, открыл его в себе человек не сразу и тем более не сразу сумел воплотить его образно. В палеолитических изображениях мы почти не ощущаем ритма. Он появляется только в неолите как стремление упорядочить, организовать пространство. По расписной посуде разных эпох мы можем видеть, как учился человек обобщать свои впечатления от природы, группируя и стилизуя представавшие перед его глазами предметы и явления так, что они превращались в стройный геометризованный растительный, животный или абстрактный орнамент, строго* подчиненный
101
Глава 1
26. Культовое глиняное изображение фаллообразной головы из Ша'ар ха-Галан, Палестина, VI тысячелетие до н. э.
чувству ритма. Начиная от простейших точечных и штриховых узоров Хассуны и кончая сложными, симметричными, как бы движущимися изображениями Самарры и Халафа, все композиции органично ритмичны. Ритм красок, линий и форм как бы воплотил в себе двигательный ритм — ритм руки, медленно вращающей сосуд во время лепки (позднее — гончарный круг), и, может быть, ритм сопровождающего его напева. Искусство керамики дало также и возможность зафиксировать в условных образах свою мысль, ибо даже самый абстрактный узор несет в себе информацию. Информация эта, однако, если она не была поддержана устной традицией, уже через несколько поколений неминуемо должна была утратиться или передаваться уже в искаженном виде (что хорошо прослеживается, скажем, на керамике Сузы А, где мы видим, как «гребенка» — условное изображение козьего стада — постепенно превращается в схематический, орнаментальный узор, и этот процесс ускоряется неумелым, небрежным выполнением).
С еще более сложной формой обобщения (но уже не только художественного порядка) мы сталкиваемся при изучении неолитической и раннеэнеолитической скульптуры. Статуэтки, вылепленные из глины, смешанной с зерном, и найденные в местах хранения зерна и в очагах (как, например, в Калаат-Джармо), с подчеркнутыми женскими и специально материнскими формами, фаллосы и фигурки бычков, очень часто попадающиеся рядом с человеческими фигурками, синкретически вопло-Ил. 26 щали понятие земного плодородия. Наиболее сложной формой выражения этого понятия кажутся нам убайдские мужские и женские статуэтки со зверообразной мордой и налепами-вкладышами для вещественных образцов растительности на плечах и в глазах. Мы не можем еще назвать эти фигурки божествами плодородия, скорее это ступень, предшествующая созданию образа божества — покровителя общины. Существование такого образа мы можем предполагать в несколько более позднее время, исследуя развитие архитектурных сооружений, где эволюция идет по линии: алтарь под открытым небом — храм.
Печати и оттиски их на глиняных пломбах, закрывавших сосуды и корзины, демонстрируют развитие понятия о собственности и ее охране, где сложные магические ассоциации сочетаются с чисто практическим стремлением пометить особой меткой свое добро. Однако разрешаются все эти задачи, как мы видим, при помощи художественных средств, воплощаются в художественных образах и, подчиняясь религиозно-маги-
102
Предыстория древневосточных цивилизаций
Глава I
27. Нарты природных зон Ближнего Востока (по П. М. Долуханову): а) в VII—VI тысячелетиях до н. э.;
б)	в VI—V тысячелетиях до н. э.:
1)	селища неолитического типа,
2)	донеолитические стоянки,
3)	русла рек и береговая линия,
4)	сбросовая впадина с озерами,
5)	зона маки,
6)	сухая степь и полупустыня,
7)	горно-степная растительность,
8)	заболоченная местность с озерами,
9)	горная лесо-кустарниковая зона,
10)	степь,
11)	вечнозеленая растительность средиземноморского типа
ческому восприятию мира, с надеждою таким образом на мир воздействовать; одновременно эти образы служат и развитию эстетического чувства.
Если бы мы решили дать условное определение этому этапу художественной эволюции общества, то, может быть, его следовало бы назвать «природа, мир вокруг меня». Мы наблюдаем здесь в первую очередь развитие экстравертных сторон человеческого творчества — основной интерес направлен на окружающий мир, вовне. Интереса человека к самому себе, к собственному образу, несмотря на имеющиеся человеческие изображения, в этот период мы не встретим, ибо не всякое изображение есть образ.
Мы могли бы также назвать этот этап периодом бессознательной информации, сигналов, почти равных тем, которые посылает нам природа. Сознательных намерений эстетического воздействия по большей части вообще не было. Совершенно новый этап начнется с периода изобретения письменности, но и он не сразу и не исключительно будет тем периодом «сознательной передачи информации», с которым придут первые начатки отделения религиозно-магического воздействия на человека от эстетического, а эстетически-эмоционального познания — от познания рационалистически-научного. Пройдет добрая тысяча лет, прежде чем человечество сумеет только еще оценить и начать использовать могущество созданного им нового орудия передачи познания.
Ил. 27 Итак, в полосе сухих субтропиков Северного полушария люди прошли между IX и IV тысячелетиями до н. э. важные шаги по пути своего развития, намного обогнав своих сотоварищей, обитавших в лесной зоне как на севере, так и на юге.
Примитивное земледелие, которым занимались создатели всех упомянутых выше культур, требовало тяжелейшего труда, но вместе со скотоводством оно было большим благом для человечества, потому что, как ни скромен был все еще пищевой рацион, однако постоянный голод перестал быть в эпоху энеолита непременным спутником жизни людей; оседлая жизнь и более регулярное питание в течение многих столетий в конце концов приводили к довольно заметному превышению рождаемости над смертностью. Зона обитания скотоводческо-земледельческих племен стала сравнительно густо покрываться селениями и постепенно расширяться.
104
Предыстория древневосточных цивилизаций
276
105
Глава I
Однако, сколь ни относительно велик был прогресс, достигнутый раннеэнеолитическими культурами предгорий и Плодородного полумесяца, ни одна из них ни в VI, ни даже в IV тысячелетии до н. э. не смогла перешагнуть важнейший рубеж, за которым начинается создание прибавочного продукта. Если общество создает прибавочный продукт, то это позволяет части общества освободиться от тяжелого физического производительного труда, возложив его на остальную часть. За этим рубежом начинается эпоха цивилизации, которая была куплена ценой возникновения классового общества, антагонизма общественно-экономических классов. Наиболее благоприятные природные условия, которые позволили ранее всего перейти этот неизбежный в развитии всякого общества рубеж, как оказалось, были налицо именно в низовьях больших речных долин субтропической и тропической зон, несмотря на то что освоение их человеком вначале было делом очень трудным. Наносная, богатая илистыми минеральными отложениями, легкая почва при условии орошения исключительно благоприятна для выращивания злаков, в ней можно было рыть каналы и бассейны даже мягкими медными или деревянными орудиями; жаркий климат, способствующий высоким урожаям на увлажненной земле и снижению потребностей человека в одежде, в жилище и даже в питании, — все это позволяло уже на грани каменного и медпо-каменного веков обрабатывать сравнительно много земли, получать с нее большие урожаи и создавать запасы продуктов сверх строго необходимого для содержания самих работников и их малолетних детей. Но, конечно, сначала надо было укротить реки.
Так или иначе, история первых подлинных цивилизаций мира IV— II тысячелетий до н. э. — это в первую очередь история долины Евфрата (Нижней Месопотамии, или Южного Двуречья, ныне в Ираке), долины Керхе и Каруна (Элама) и долины Нила (в Египте), а затем уже сопредельных с ними стран. Немного позже или почти одновременно возникла классовая цивилизация в долине Инда (ныне в Пакистане), однако письменные памятники этой цивилизации скудны и до сих пор не расшифрованы. Недостаточно ясен ход создания китайской цивилизации, возникшей в бассейне реки Хуанхэ лишь с середины II тысячелетия до н. э. (а также догреческой, возникшей несколько раньше).
В которой из трех речных долин — в Эламе, в Двуречье или в Египте — рубеж цивилизации был перейден раньше всего, еще не совсем ясно (возможно, что в Египте), но так как ранняя история сложения такого классового общества, которое возникло спонтанно и без влияния более древних классовых обществ, яснее всего освещена документальными данными для долины Евфрата, то целесообразнее начать описание этого процесса на материале Месопотамии.
Глава II
ПРОТОПИСЬМЕННЫЙ
ПЕРИОД
В ДВУРЕЧЬЕ
1. Нижняя Месопотамия накануне переворота в технике ирригации
Как ни заметен для исследователей-археологов прогресс от уровня производства и культуры какого-либо одного, более раннего городища до культуры другого, отделенного от первого столетиями, все же нужно признать, что, начиная с первого заселения Нижней Месопотамии и почти до конца IV тысячелетия до н. э., т. е. в течение всей эпохи культур Абу-Шах-райна и Хаджи-Мухаммеда, Убайда и Варки, технологический прогресс в сельском хозяйстве и ремесле на знойной равнине рек Евфрат и Тигр был все еще медленным и недостаточным для решительных перемен. Правда, ко времени культуры Варки Нижняя Месопотамия дотянулась до уровня остальных энеолитических земледельческих областей и даже поднялась выше многих из них, однако качественного изменения еще не произошло.
Недавние археологические обзорные разведывательные работы [12; 13; 26; 31; 32] показали, в какой степени и каким образом страна была освоена людьми в середине IV тысячелетия до н. э. Так, по разные стороны городища Варки (шумерской Э-Аны * — центрального населенного пункта той округи, средоточием которой впоследствии стал город Урук) было разбросано свыше 100 мелких деревень или хуторов — вероятно, в каждом случае с населением порядка нескольких десятков человек.
* Поскольку для читателей правильное произношение древневосточных имен собственных часто представляет большую трудность, мы решили при первом упоминании имени и в указателе привести правильное ударение (в тех случаях, когда оно нам известно). Здесь и ниже ударения на аккадских именах собственных даются в соответствии с теорией Б. Ландсбергера, на шумерских — по А. Фалькен-штейну и И. М. Дьяконову, на хурритских — по И. М. Дьяконову, для ранних западносемитских имен мы исходили из теории ударения на предпоследнем слоге, кроме долгих; место ударения ряда имен собственных, в том числе части шумерских, неизвестно даже гипотетически.
107
Глава II
Поселения представляли собой несколько глинобитных или тростниковых хижин и располагались вдоль временных дамб и веерообразно расходящихся естественных проток, которые образовались на сравнительно небольших осушенных площадях. Со всех сторон они были окружены пространствами малярийных болот и выжженной пустыни. Каждая отдельная группа хуторов или деревень образовывала одно целое с центром в несколько большем населенном пункте такого же типа, а все группы населенных пунктов данной округи тяготели к общему культовому центру в Э-Ане. С небольшими различиями тот же^ тип расселения был характерен для всех освоенных местностей по течению нижнего Евфрата. Очевидно, система больших, отводимых от реки искусственных каналов еще не была создана.
О характере общества, населявшего такие округи из мелких хуторов или деревень, мы непосредственно сейчас не можем узнать ничего. Но путем экстраполяции сведений, дошедших из более позднего Шумера, с учетом аналогий из архаичных обществ, наблюдавшихся этнографами, можно сделать определенные умозаключения.
Прежде всего эти деревни, хотя и состояли, по-видимому, из отдельных хибарок, не могли быть скопищами малых изолированных семей, не связанных друг с другом родством. Хозяйство любой земледельческой семьи столь раннего периода было до такой степени уязвимо для всевозможного рода бедствий, что выстоять в борьбе с ними в одиночку, без поддержки других, ни одна из них не смогла бы. Исторически такую поддержку в период до создания более сложных организаций эпохи классов и государства могли давать только объединения хозяйств ближайших родичей на основе кровнородственных связей. Общины, объединяющие несколько родственных семей, известны нам документально из Шумера III тысячелетия до н. э. Тогда они были патрилинейными (т. е. основанными на счете родства по мужской линии), патрилокальными (т. е. жена селилась в общине мужа, а не наоборот) и патриархальными (т. е. подчинялись полной власти старшего мужчины в роде). Вероятно, то же самое нужно представить себе и в отношении предполагаемых родовых общин Шумера IV тысячелетия до н. э..
Это следует из некоторых явлений, наблюдавшихся у жителей Шумера исторической эпохи, но которые по самому своему характеру должны были возникнуть в результате длительного складывания традиций, например из некоторых особенностей шумерских терминов родства и из такой черты шумерского быта, как существование табу на «мужское» произношение для женщин. Несомненно, в частности, «женский» язык Шумера эме-саль сохраняет некоторые архаические черты, исчезнувшие в «мужском» языке шумеров исторического периода, и, значит, существовал еще в доисторический период *. Против толкования шумерских до
* Само выражение эме-салъ не значит буквально «язык женщин»; дословное значение спорно. По-аккадски этот говор назывался уммисаллу, что является простой транскрипцией шумерского слова, или лишан-целйтим «язык скособоченный». Многие современные исследователи переводят эме-саль как «изысканный язык» и т. п. и считают его социальным или даже локальным диалектом, не имеющим отношения к делению на мужской и женский пол. Однако эти исследователи игнорируют большой этнографический материал, показывающий, что среди отсталых народов довольно широко распространено табу на «мужское» произношение для женщин и что характер различия между «мужским» и «женским» языком в подобных случаях точно такой же, как в шумерском, и касается главным образом фонетики, в меньшей мере — лексики и в незначительной- морфологии. С этим согласуется и то, что в шумерской письменной литературе на эме-сале еоставлены в эпических текстах речи богинь и других женских персонажей, а также их услуг, по всей вероятности евнухов, а из гимнов — обращенные к некоторым женским божествам. Характерно также, что в аккадский язык из эме-саля .заимствованы главным образом термины повседневного быта и хозяйства. Тексты,
108
Протописьменный период в Двуречье
исторических общин как патриархальных и в пользу существования у шумеров матриархата в период, непосредственно предшествовавший историческому, приводят чаще всего два довода: во-первых, в шумерской религии исторического периода большую роль играли женские божества — создательницы мира, богов и людей, богини плодородия, которые впоследствии отошли на задний план; во-вторых, в историческом Шумере засвидетельствованы следы обычая многомужества. Однако при том образе мышления, когда господствовали метафорически-мифологические обобщения (о чем мы говорили выше), вполне естественно, что народ, в такой степени, как шумеры, зависевший от капризов природы, должен был придавать большое значение богиням плодородия независимо от того, был ли строй его общества патриархальным или матриархальным. Почему в дальнейшем, в семитский период истории Двуречья, богини были оттеснены на задний план — об этом речь пойдет ниже. Что же касается приобретения несколькими мужьями одной жены, то это вовсе не свидетельствует о высоком положении женщин; такой обычай известен как у некоторых матриархальных, так и у некоторых патриархальных племен и определяется экономическими соображениями, а в общественном мнении племени может быть связан как с подчеркнутым уважением к жене нескольких мужей, так и с подчеркнутым неуважением.
Мы склонны думать, что шумерские родовые общины в течение всего времени, насколько можно проследить в глубь веков их существование на осушенных территориях вдоль естественных ответвлений и русел дельты Евфрата, были общинами патриархальными.
Итак, более чем за три тысячи лет, прошедших со времен ас-Саввана, в Южном Двуречье в историческом отношении мало что изменилось. Протекло более ста поколений. За это время стали употреблять больше медных изделий, несколько изменялись формы глиняной посуды и с нее исчез расписной орнамент. Посуду стали делать на гончарном круге, что, может быть, указывает на начавшееся выделение в общине ремесленников-профессионалов. Возможно, приходили новые племена и менялся язык.
Но в этой стране вредоносных болотных болезней характер изнурительного земледельческого труда под палящим солнцем с помощью очень несовершенных орудий оставался прежним. Очевидно, на одном уровне существовал и характер взаимоотношений между людьми, а также понятий, унаследованных от бесчисленных поколений предков.
Однако в позднейших археологических слоях эпохи культуры Варки (конец IV тысячелетия до н. э.) уже можно наблюдать заметные и сравнительно быстрые изменения. Ранее селения были беспорядочно разбросаны вдоль ответвлявшихся от Евфрата естественных рукавов, воды которых, вероятно, частью разбирались на орошение полей, частью же бесполезно пропадали, заболачивая окрестную равнину. При этом не было разработанной системы отвода паводка в бассейны, и поэтому число и время возможных поливок зависели только от самого паводка, а не от нужд выращивания злаков. Урожаи были недостаточно высокими, а главное — недостаточно регулярными. Теперь же селения, обнаруживаемые археологическими методами, начинают то там, то сям вытягиваться в линию, несомненно, вдоль древнего искусственно прорытого канала, поначалу длиной в десяток-другой километров. Этнографические параллели
записанные на эме-сале, все поздние, но это, конечно, не доказывает позднее происхождение самого «женского языка»; напротив, он, несомненно, представляет собой очень архаическое явление, связанное с практикой магического табуирова-ния, что подтверждается рядом фонетических и других особенностей, сохранившихся только в языке эме-саль.
109
Глава II
показывают, что в легкой почве подобные каналы вполне могут быть прорыты кооперирующимися небольшими первобытными общинами или их группами.
Но одновременно с этим несколько уменьшается само число селений за счет роста некоторых из них, видимо более важных в каком-то отношении. Заметно начинает расти и изменяться центральное селение всей округи — именно то, где находилось главное святилище. В самом конце периода культуры Варки (VI слой) была обведена стеной Э-Ана — священный участок местной богини, известной в историческую пору Шумера под именем Иннин или Инаны — богини утренней звезды, плодородия и распри. В поселениях были крупные гончарные мастерские. Так, на одном из городищ найдены остатки специализированной мастерской, где трудились многочисленные профессиональные ремесленники-гончары. Она датируется еще самым началом культуры Варки. Здесь обнаружены обширные отвалы производственных отходов и даже сам гончарный круг — тяжелый диск из обожженной глины. Также и характер нерасписной, хорошо обработанной на круге посуды четких, вполне определенных типов указывает на отделение ремесла от земледелия в период Варки. Тогда же в значительном количестве на глиняных пробках сосудов, где хранились зерно и утварь, появляются откатки цилиндрических печатей с магическими изображениями, служившими как оберег для предметов собственности.
2. Образование первых ирригационных систем
Со слоями V и IV b на городище Варки (около 3000 г. до н. э.) мы Ил. 28 вступаем в новый исторический этап, условно называемый Протописьмен-ным периодом. Правда, первый найденный (в Э-Ане) архив письменных документов относится лишь к следующему слою IV а. По мнению виднейшего шумеролога А. Фалькенштейна, это первые памятники письменности вообще, которая, как он полагает, была изобретена именно тогда и именно в том виде, в каком предстает в этих документах. Однако, как нам кажется, не исключено, что данная письменность имела еще несколько более древний прототип. Во всяком случае, слои V и IV b на городище Варки по всей совокупности черт, характеризующих общественную, производственную и духовную жизнь и деятельность людей того времени, уже не относятся к тому, что археологи называют «культурой Варки» и о которой речь шла выше. Земледелие начинает основываться на использовании воды из специально прорытых длинных магистральных каналов и на продуманной постоянной системе орошения полей. На смену ручной мотыге приходит простейший плуг, в который, вероятно, запрягали ослов. Все это позволило увеличить площадь обрабатываемой земли. Магистральные каналы одновременно служили и транспортными путями, по которым на тростниковых ладьях перевозили людей и грузы. По-видимому, именно в это время шумеры начали получать со своих полей сказочные по тем временам урожаи. Благосостояние общин быстро росло, одновременно росла и концентрация населения к культовому центру всей округи, тяготевшей к каналу. Таким образом, резко меняется структура расселения — людям было, очевидно, безопаснее вместе: появилось богатство, которое можно было похитить и которое стоило защищать. Переселение жителей из мелких (родовых?) деревень под стены центрального храма всей окрути стало характерным процессом для всего Протопись-менного периода.
110
Протописьменный период в Двурепье
Как видно, историки древнего Востока напрасно раньше не принимали во внимание шумеро-вавилонскую традицию, согласно которой создание храмов предшествовало созданию городов.
Ко времени, соответствующему слоям V и IV b Варки, относятся и древнейшие, достаточно сохранившиеся части храмов в священной ограде Э-Аны. Это уже весьма значительные сооружения (одно из них — вероятно, храм Инаны, покровительницы округи Урука, — имело размеры 75X29 м).
На более низко расположенной примыкающей террасе находился еще один весьма интересный архитектурный комплекс — так называемое Красное здание. Это большой, замкнутый стеной двор (около 600 кв. м) с двумя (?) узкими обороняемыми входами, со стенами, украшенными трехцветной орнаментальной мозаикой, имитирующей плетеную циновку. Перед двором расположена своего рода возвышающаяся площадка из сырцового кирпича, как бы эстрада, вероятно крытая, на которой водружены приземистые круглые столбы или колонны, также с цветной «штифтовой» мозаикой.
Раскапывавшие Варку археологи не дали этому ансамблю никакого истолкования; он довольно неопределенно представлялся им «культовым». Ил. 29 Однако, может быть, перед нами место для народных собраний (двор) и заседаний общинного совета старейшин (приподнятая площадка-возвышение, или «эстрада»). Обстановка совершенно согласуется с тем, как рисуются эти органы самоуправления общины в позднейших шумерских литературных памятниках: правитель-жрец отдельно совещается с советом, а народ при этом лишь присутствует — видимо, в некотором отдалении — и, когда к нему обращаются, поддерживает предложение правителя криком хэам «да будет» (но, может быть, провозглашает и наам «да не будет») [30].
За исключением одного несколько схожего сооружения, о котором речь пойдет ниже, архитектура древнего Двуречья, насколько она нам известна, не дает аналогий описанному ансамблю. Он не имел будущего в этой архитектуре, что, быть может, стоит в связи с усилением власти вождя в ущерб власти народного собрания и даже олигархического совета. Эти общинные органы отнюдь не исчезли, и мы будем встречаться с ними на протяжении всей древней истории Передней Азии, но они вошли в общую систему уже государственной администрации, и в дальнейшем, надо думать, в Шумере более не считалось целесообразным так торжественно оформлять их заседания.
В слое IV а в Варке (Э-Ана) мы вновь видим остатки двух храмов примерно на том же самом месте и примерно того же самого плана, но иначе ориентированных. Методом анализа радиоактивного углерода один из них датируется с предполагаемой возможной ошибкой в 85 лет в ту или иную сторону около 2815 г. до н. э., но радиокарбонные даты пока еще не всегда абсолютно надежны, и более вероятной нам представляется дата не позже 2900 г. до н. э.*.
Однако между храмами теперь не было ни двора народного собрания, ни возвышения для совета.
Такие храмы в Протописьменный период имели уже обширные хозяйства, специально выделенные им общиной, хозяйства столь сложные, что понадобилось найти особое средство для ведения учета.
♦ При условии, если за основу принять (как мы это и сделали в настоящем томе) хронологическую «среднюю» систему С. Смита—М. Сидерского—В. В. Струве; при «краткой» хронологии У. Олбрайта возможна прямая увязка с радиокарбонной датой 2815 г. до н. э.±85.
111
Глава II
28. Древнейшие шумерские письменные документы: ранний этап Протописьменного периода, около 3000—2800 гг. до н. э.:
а)	Государственный Эрмитаж;
б)	из Урука, собрание О. Харрасовитца 29. Двор с «эстрадой» (может быть, место заседания совета старейшин?) в «Красном здании» в Э-Ане, первый этап Протописьменного периода, вскоре после 3000 г. до н. э.: а) деталь интерьера;
б) полуколонна с керамической мозаикой;
в) реконструкция
3. Изобретение шумерской иероглифической письменности
Идея передачи мыслей с помощью рисунков и условных значков приходила в голову независимо друг от друга и в самое разное время людям многих неолитических племен. Однако, казалось, не было возможности передавать этим способом стройное изложение мыслей так же систематично, как оно передается звуками речи, образующими слова и грамматические показатели языка. Отдельные значки или картинки долго еще, вероятно, изобретались произвольно, от случая к случаю. Но даже когда для передачи понятий и стало складываться нечто вроде постоянной си-Ил. 30а ст е мы знаковых обозначений, это не было еще настоящей письменностью, т. е. системой графической передачи связной звучащей речи.
В этом смысле не были письменностью и первые шумерские знаки [1; 5; 8; 21]: ими нельзя еще было ни однозначно передавать каждое слово речи, ни различать падежи, вид, лицо и другие грамматические формы слов, ни подсказывать их звучание в каждом отдельном случае, ни даже отличить одно слово от другого, сходного с ним по значению. Каждый знак был скорее приблизительной подсказкой говорящему, средством или сигналом для лучшего запоминания и воспроизведения какого-то сообщения. Знаки представляли собой конкретные рисунки предметов, животных и людей; с их помощью нельзя было, например, написать слово «принести» так, чтобы оно отличалось от «приходить»: то и другое подсказывалось «читающему» рисунком человеческой ноги. Тем более нельзя было написать «баран» так, чтобы отличить эту форму слова от формы «бараном» или «барану», либо «принес» от «принесу» или «принести», либо «прийти» от «приди», а «пошел» от «пойду» и т. д.
Знаки выдавливались на плитке из чистой глины (так называемой таблетке или табличке) тростниковой палочкой; выдавленные ребром ее среза черточки складывались в рисунок бараньего рога («баран»), или ноги («приходить, ходить, идти, пойти», «приносить»), или колоса, или плуга, или звезды, или головы человека, или полукруга (изображавшего небосвод), заштрихованного черточками; обратной, закругленной стороной палочки или отдельной круглой палочкой выдавливались на глине кружки и полукружия, означавшие цифры. Лицо, принимавшее
112
Протописьменный период в Двуречье
28а
286
29а	296
29в
8 Заказ № 1238
113
Глава II
30а. Шумерская письменность: развитие клинописи
отчет о расходе в храме, должно было сообразить, что знак ноги, четыре полукружия и знаки колоса и бараньего рога намекают (только намекают!) на сообщение «принес четыре меры ячменя для баранов» — это вытекало из обстоятельств, из того, кто и в чем отчитывался. Если же на глине были выдавлены кружок, грубое изображение козьего вымени и зачерненный полукруг, то можно было понять, что сообщение здесь такое: «десять черных (темных) коз». Неважно, что тот же зачерненный полукруг мог бы в других случаях означать «ночь», «чернота», «болезнь» (а также «болеть», «заболел», «болею») и многое другое, — в данном случае по самой обстановке, в которой происходило дело, становилось ясно, что речь идет об отчете за расход коз, и потому не возникало сомнений в выборе нужных для соответствующего сообщения слов и их падежей и т. п.
Однако и при общей ясности обстоятельств дела возникали трудности, для разрешения которых нужно было идти на некоторые ухищрения. Как, например, по грубому рисунку на глине отличить колос ячменя (ше) от колоса пшеницы (г^[г]) *? Или как передать содержание глагола «вернули, возместили (недостачу)»? (Корень этого глагола — ги\ что касается лица и числа, то заботиться об их выражении пока еще не приходило в голову.) И тогда вместо колоса пшеницы рисовали все тот же зачерненный полукруг, изображавший «ночь» (нги[г]); но так как в отчетном документе о зерне ни о какой ночи речи быть не могло, то условно принимали этот знак за знак «пшеницы» (ги[г], или гиб). А чтобы привести на ум читающего слово мунанебги «там ему их вернул», рисовали тростник (ги). Таким образом, иногда прибегали к способу ребуса. Это очень важно для историка, так как показывает, на каком языке говорили пользовавшиеся этой протописьменностью. Звучание слов «вернуть» и «тростник» может случайно совпадать и не в одном языке, но если используется одинаковое звучание многих пар разных по значению слов, то это возможно только, если пишущие говорили на том языке, где все эти пары слов совпадают по звучанию. Таким языком был шумерский.
* В транскрипции шумерских слов мы помещаем в квадратных скобках те звуки, которые к концу существования шумерского языка произносились лишь перед следующим гласным (или, напротив, перед согласным), но в ранние периоды языка они произносились всегда, и мы не знаем, в какой именно период шумерской истории они начали отпадать.
114
115
00
								<				ПРОТОПИСЬМЕННЫЙ ПЕРИОД	
	««		>>									РАННЕ- ДИНАСТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД	
									R			ВАВИЛОНСКАЯ СКОРОПИСЬ	II - 1 ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ДО Н. э
	ч	t	V VV	ж		fl		fl		ц		АССИРИЙСКАЯ СКОРОПИСЬ	
к Плуг	Колос	Тур	Горы	Рыба		Звезда		Колышек для крепления циновки	Левая рука	Нога		ЧТО ИЗОБРАЖЕНО	
„Плуг" „Земледелец" „Пахать"	„Ячмень"	„Герой"	„Гора" „Страна"	„Рыба"		„Небо" „Бог"		„Колышек" „Строить"	„Левый"	„Ходить" „Стоять" „Приносить"		ЧТО ОЗНАЧАЕТ	СЛОВЕСНОЕ ЗНАЧЕНИЕ
Апин Энгар У РУ	Ше	Шул	Кур Гин Кур	ЗНАМЕН ПОСЛЕ НАЗВАНИЙ РЫБ	Куа Ха	ЗНАМЕН ПЕРЕД ИМЕНАМИ БОГОВ	Ан Дингир	Гаг Ду	Каб Куб Губ	Ду Гин Ара Губ Тум		ПО-ШУМЕРСКИ	
Эпинну Иккару Эрешу	Шеу	Этлу	Шаду Мату		Нуну		Шаму Илу	Сиккату Бану	Шу мел у	Алану Узуззу Вабалу		ПО-АККАДСКИ	
Пин	Ше	Шул	Кур Гин Шад Шат Мад Мат Над Нат Лад Лат		Ха		Ан	Г аг Нан Ду	Каб Кап Губ Гуп Хуб Хуп	Ду Гин Губ Гул Ра Тум		СЛОГОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ	
Протописьменный период в Двуречье
Глава II
Существовали и другие трудности для передачи или, вернее, для подсказывания сообщений. Например, иногда бывало удобнее помещать два простых рисунка рядом, чем вырисовывать один сложный. В дальнейшем, когда пришлось вводить в систему письменности обозначения новых понятий, новых рисунков старались не создавать, а соответствующее слово писали комбинацией уже существовавших рисунков, которые передавали содержание нужного слова косвенно, описательно. С появлением титула правителя — энси — это слово стали воспроизводить на письме сочетанием знаков: 1) для «жезла, палки» (что означало также «начальник»), 2) для «углового кирпича» (?) и 3) для «рога» (слово рог» — си звучало так же, как корень глагола «насыпать, закладывать основание»). Таким образом, вождь-энси описательно обозначался как «начальник, закладывающий краеугольный камень», хотя само слово «энси» точно такого значения в прямом смысле не имело.
Ил. 306 Знаки были идеограммами, т. е. передавали понятия: либо отдельное понятие, либо любое из некоторой группы понятий. Звучащие слова, как таковые, эти знаки в принципе не передавали, хотя, конечно, каждое понятие по-шумерски выражалось определенным и по-определенному звучавшим словом. Не понятийными, а словесными знаками (логограммами) являлись только те, которые применялись, когда какое-либо слово приходилось передавать по способу ребуса, т. е. только исходя из его звучания, сходного с каким-нибудь другим словом, которое можно было передать конкретным рисунком (как если бы мы для слова «мука» изобразили бы куль муки). Если же ребусный способ передачи слова оказывался ненужным, то о воспроизведении его звучания совершенно не заботились.
В шумерском языке много одинаково звучащих слов — омонимов, но они обычно передавались разными знаками, в зависимости от их значения, а не звучания. Например, глаголы ду «строить», ду «идти», ду[г] «говорить», ду{г] «быть хорошим» и ду[я] «открывать» писались разными рисунками; зато тум «приносить», ара «ходить», ду «идти», ген «идти, направляться» изображались одним и тем же рисунком ноги.
По мере того как требовалось записывать все более сложные сообщения, рисуночное письмо усложнялось; этот процесс происходил уже в следующий за Протописьменным период, но имеет смысл коснуться его здесь же, чтобы уже больше не возвращаться к сложной теме древне-шумерского и аккадского письма.
Для передачи простейших хозяйственных сообщений хватало и описанных выше простейших средств. Но более сложное сообщение иногда может оказаться совершенно непонятным, если не передать на письме падежей существительных, приставок и окончаний глагола, а также наречий, выражающих обстоятельства действия. Тогда опять стали прибегать к принципу ребуса; например, если глагольная форма (от ген «идти») звучала инеген «пришел туда» или гена «пришедший», то в первом случае писец мог нарисовать сосуд для «кунжутного масла» (и) перед знаком «ноги» (в смысле ген «идти»), а во втором — после знака «ноги» нарисовать знак «камень» (на); здесь эти знаки применялись в их звуковом значении (как силлабограммы). Однако корень слова писали всегда только идеографически, если только это было возможно (причем идеограмма могла быть простой или составной), а из грамматических показателей еще очень долго обозначали (ребусным способом) далеко не все, а только те, которые почему-либо казались более важными для подсказки правильного прочтения сообщения. Лишь после 2500 г. до н. э. стали отмечать уже большинство грамматических показателей, так что и мы можем более или менее связно читать и переводить довольно
116
Протописьменный период в Двуречье
сложные повествовательные и даже поэтические тексты *. Но в шумерском тексте только тогда стали писать в принципе все морфологические показатели (однако же с непоследовательными пропусками и ошибками), когда сам живой шумерский язык вымер и сохранялся лишь как ученый язык грамотеев. Тогда знание этого языка перестало впитываться с молоком матери, и человек не мог уже в процессе чтения сам автоматически подставлять все не обозначенные специальными начертаниями префиксы, суффиксы п т. д. Но одновременно писцы стали делать грамматические ошибки в шумерском языке, который был для них уже не родным. Однако произошло все это только во II тысячелетии до н. э.
Поэтому, чем древнее шумерская надпись или документ, тем труднее нам их читать, т. е. труднее подставить отрезок шумерской речи под далеко не полно отражающие ее рисунки. Но чем позднее период развития шумерской письменности, тем содержание текстов становится сложнее и разнообразнее, а тем самым все труднее выбрать единственно правильное чтение для каждой идеограммы из двух-пяти, а иногда даже десяти возможных, труднее и толковать эти идеограммы, несмотря на сравнительно более точную передачу грамматической стороны шумерской речи.
Одновременно с усложнением системы письма с точки зрения содержания ее знаков происходило упрощение их форм. Вырисовывать каждый знак со всей необходимой для его узнавания подробностью было нелегко, а писать приходилось со временем все больше и все быстрее. К тому же на вязкой глине плохо получались кривые линии. Постепенно каждый знак превратился в комбинацию прямых черточек. Черточку делали нажимом ребра среза прямоугольной палочки, которую держали не вертикально, а так, что один угол среза входил глубже и оставлял более широкий след на одном конце нажима; поэтому черточки превратились в клинообразные углубления, а шумерские иероглифы — в клинопись. На камне еще некоторое время продолжали вычерчивать рисунки, но на глине шумерские иероглифы стали клинописью почти тогда же, когда сама система знаков обратилась в подлинную письменность, иначе говоря, когда стали систематически обозначать знаками не только понятия, но и грамматические показатели тех слов, которые эти понятия выражали, т. е. примерно с середины III тысячелетия до н. э.
Рисунки в их «клинописном» облике стало невозможно отождествлять с изображенными предметами, да это и не пытались делать: любой знак стал просто условным сочетанием особым образом расположенных углубленных клиньев, причем с каждым столетием их сочетания все более упрощались — до полной неузнаваемости; возникали различные пошибы, скорописи, разные почерки, но принципы сложившейся шумерской письменности более не менялись.
Такое письмо было придумано для шумерского языка. Однако уже в первой половине III тысячелетия до н. э. его стали приспосабливать и для чтения по-восточносемитски, или по-аккадски, как этот язык стал называться позже, а затем и для чтения на одном из западносемитских языков — «эблаитском» (в Северной Сирии). Сплошь рисуночную запись можно было, в сущности, использовать для подсказывания сообщения в принципе на любом языке, чему мешали лишь отдельные ребусные знаки, понятные только на том языке, где, например, «вернуть» и «тростник» звучало одинаково (ги), но по-восточносемитски эти слова зву-
* К этому же времени условились также при некоторых словах писать, но не произносить знак, обозначавший более общую категорию понятий, к которой данное слово относится. Например, писали «дерево 4-плуг» для слова «плуг», но «человек 4-плуг» для слова «пахарь». Такие знаки называются детерминативами.
117
Глава II
Зоб. Шумерская письменность: структура клинописного текста
чали туррум и канаум, и, не зная шумерского языка, понять было бы невозможно, почему они изображены одним и тем же знаком. Написанный таким образом текст подсказывал лишь шумерское чтение. Поэтому для чтения по-восточносемитски стали более широко пользоваться ребусными написаниями для служебных слов и грамматических показателей. Например, в надписи одного из древнейших царей города Ура, где знаки еще не клинописные, а представляют собой линейно упрощенные рисунки, встречается выражение «его жена» — по-шумерски это было бы дам-ани. Если бы надпись предназначалась для чтения по-шу-мерски, писец нарисовал бы знак женщины слитно со знаком, восходящим к изображению почетного места для сидения, и это значило бы «жена» дам, а потом нарисовал бы сосудик для масла — ни. Но так как было задумано, чтобы надпись читалась по-семитски, где выражение «его жена» звучало ассат-су, то вместо сосудика ни писец пририсовал другой значок, о котором теперь уже неизвестно, что именно он первоначально изображал, однако его употребляли для шумерского глагола зу «знать» или су. Поэтому можно было догадаться, что составной знак «жена» надо читать не дам (по-шумерски), а ассат (по-семитски), а все вместе — ассат-су.
Постепенно для писания по-аккадски ребусные (звуковые, фонетические) знаки стали применять все шире, причем даже и для корней.
Ведь если написано а-са-су, то гораздо легче догадаться, что это аккадское ассат-су «его жена», чем если написано ЖЕНА-sz/, и нужно еще ломать голову, значит ли это ассат-су «его жена» или что-нибудь по-шумерски, например дам-зу «жена твоя».
Однако вплоть до конца существования клинописи любой писец имел право вставить в аккадский текст шумерскую идеограмму или целое шумерское выражение, которое всякий раз надо было, однако, читать по-аккадски (такие написания называются гетерограммами). Причина заключалась в том, что аккадские слова в фонетической (силлабографической) записи много длиннее шумерских идеограмм, а когда писали на тяжелых и громоздких глиняных плитках, то приходилось экономить место. К тому же шумерский язык был и оставался священным языком культа и знания. И вот молодым писцам приходилось наизусть заучивать огромные шумеро-аккадские словари. Полный список всех шумерских гетерограмм с их аккадскими соответствиями, составленный современным ученым, занимает на бумажных страницах несколько томов, а древние словари
118
Протописьменный период в Двуречье
306
.ЕСЛИ У ЗАВИСИМОГО ЧЕЛОВЕКА РОДИТСЯ ХОРОШИЙ ОСЕЛ. ЕСЛИ ЕГО СТАРОСТА	
СКАЖЕТ ЕМУ: Я ХОЧУ ЕГО У ТЕБЯ	КУПИТЬ..."
1 sub-lugal-ra	2 ansu Sag5-(g) а	3 й - па - tu
„подверженного-	осел добрый	пусть ему родится
хозяину“-для	
4 ugula-ni	5 ga-S6-Sam	6 u-na-dugd
староста-его	да-у-(тебя)-куплю	пусть-ему - скажет
6	5	4	3	2	1	
U	да	ugula	и й	anSu	<V> Sub	
па	se И	,ni	па	¥ Sag	lugal	
	ад		м			jlj
dug4	Sam		tu	да		га
Y Й й	па слоговые знаки(см. в третьем столбце	да слоговой знак(см. во втором	had „ палка” gidru „скипетр“	/ч Y Й т? й	па слоговые знаки; пиктографи* ческая основа	anSu „осел”	ru „метательная палица” Sub „кидать” „(подвергать*	
	столбце внизу)	sig ft бить		ER ¥ gtSimmar „финиковая	I	
вверху)	se слоговой	ugula „староста “	неясна		лигатура из	
	знак;как идеограмма -eSe „канат”	ni слоговой		пальма ”, Sag5 „сладкий”	№ gal „большой” и	
ка						
„рот inim „ слово “ dug.	л м §ат	знак; как идеограмма -рисунок сосуда для	tud „рожать” (упрощенная идеограмма	да слоговый знак;как	1й „чел	овек”
„ говорить ” (голова человека с заштри -кованным I	ртом)	„покупать” (рисунок мерной лопатки + рисунок ячменного колоса)	масла	родов)	идеограмма-„молоко” (рисунок горшка)	га слоговой знак; как идеограмма-„ударять” (рисунок ба -рана+ рисунок рога)	
119
Глава 11
записывались на глиняных «таблицах», более похожих на кирпичики.
Аккадские клинописные тексты, если они записаны достаточно четким почерком, обычно читать довольно легко, но многозначность силла-бограмм и гетерограмм и здесь создает для современного исследователя известные затруднения, и иногда ученым приходится вновь и вновь отказываться от ставших уже привычными чтений слов и собственных имен, когда они оказываются ошибочными.
Описанное нами развитие клинописи относится к позднейшим временам по сравнению с теми, которые занимают нас сейчас, поэтому вернемся к Нижней Месопотамии рубежа IV и III тысячелетий до н. э. — начала Протописьменного периода (ПП I).
4. Начальный
этап
Протописьменного периода
Хотя шумерская иероглифическая письменность Протописьменного периода — еще не вполне письменность и мы еще не можем читать любой отдельно взятый шумерский иероглифический документ того времени, однако из всей совокупности таких документов в сочетании с изображениями на печатях и рельефах уже можно извлечь довольно определенные исторические выводы. Прежде всего само существование архива показывает, что хозяйство общины и ее храма настолько усложнилось, что понадобился его учет. По-видимому, большинство документов из городища Варки слоя IVa — расходные записи с изображением предметов расходования: ячменя, эммера, пшеницы *, шерсти, кунжутного масла, овец и другого скота разного возраста и пород, рыбы и т. п. — с указанием количества израсходованного и объектов, на которые оно было израсходовано, или лиц, которым оно было выдано. Наряду с этим есть и записи учебные, предназначавшиеся для зазубривания: перечни знаков и их сочетаний, объединенные по характеру значений, например перечень знаков, обозначающих профессии и должностных лиц.
Изучение рисуночных знаков и первые результаты расшифровки отдельных документов, проделанной в Ленинграде А. А. Вайманом, дали историкам многое. Так, мы узнали, что шумеры наряду с ячменем сеяли много эммера и пшеницы. Это показывает, что воды орошения еще не привели, как позже, к засолению почвы, которое пшеница плохо переносит, а значит, и урожаи должны были быть очень высокими. Уже сажали финиковую пальму, хотя широкое распространение ее в Нижней Месопотамии относится к более позднему времени, разводили крупный рогатый скот (причем коровы были комолые), а также овец, ослов, коз, свиней, собак, большое значение имело рыболовство в реках, каналах и соленых лагунах, меньшее — охота на газелей, оленя, на дикого быка — тура, на льва. Иероглифы, изображающие сосуды, перекликаются с археологическими находками керамики, но здесь мы узнаем, какие именно сосуды предназначались для молока, какие — для пива, для благовоний, для жертвенных возлияний, для сыпучих тел; как их переносили — иногда на голове, иногда во вьюках. Иероглифические рисунки сохранили нам изображения металлических орудий и горна, найденных также и ар-
* Различать в архаических текстах виды злаков по употребленным рисункам нельзя; это стало возможным лишь в результате довольно сложных логических операций, проделанных дешифровщиком (для каждого вида злаков существовали свои обозначения мер).
120
Протописьменный период в Двуречье
хеологами, но главное — они сохранили для нас внешний вид предметов из давно разрушившихся материалов, а следовательно, не поддающихся реконструкции на основе археологических данных: прялок, лопат и мотыг с деревянными рукоятями, примитивного плуга, саней для перетаскивания груза по заболоченным местам, четырехколесных повозок на сплошных колесах, канатов, рулонов ткани, тростниковых ладей с высоко загнутыми носами, тростниковых загонов и хлевов для скота, тростниковых эмблем богов-предков и многого другого.
Исследование содержания документов, насколько оно нам доступно, показывает, что мы имеем дело с обществом, в котором уже произошло не только первое разделение труда (на земледельцев и пастухов), но и второе (выделение из общей массы земледельческого населения ремесленников, специализирующихся в различных областях производства). Однако еще и тысячелетием позже ремесленники не столько продавали свои изделия, сколько сдавали их храму или дворцу, а в вознаграждение получали паек продуктами или земельный надел. На раннем этале Протописьменного периода ремесленники в документах упоминаются сравнительно редко — возможно, потому, что они еще не были сосредоточены в храмовом хозяйстве и не полностью профессионализировались. (Заметим, что названия ремесленников в шумерском языке по большей части заимствованы из другого, дошумерского языка неолитической эпохи.)
В столь уже сложно организованном обществе надо предполагать и начавшееся расслоение на социально-экономические классы, однако более определенные данные об этом дошли до нас только от второго этапа Протописьменного периода. На первом этапе это расслоение, по-видимому, не приняло еще отчетливых форм. Как социальную категорию люден более высокопоставленных, чем прочие, можно выделить лиц, обозначаемых идеограммой «ткань»; они, видимо, назывались ник (?) *. Действительно, на печатях этого времени боги и знатные воины изображены одетыми в полотнище-юбку на голое тело, с повязкой на голове, а вождь или правитель-жрец (которого, вероятно, тогда называли эвен, а позже — эн) — Ил. 31 в особой, торчащей вперед, словно накрахмаленной, полупрозрачной, как бы клетчатой юбке, между тем как рядовые воины и охотники нередко изображаются нагими. Впрочем, нагими, бритыми и бритоголовыми изображаются и все участники различных культовых действий, — очевидно, выбривание волос было условием культовой чистоты. (Интересно, что бритыми уже изображены и мужские культовые фигурки эпохи Убайда и даже ас-Саввана; бриться тогда приходилось, несомненно, обсидиановыми или кремневыми скребками.)
Как недавно доказал А. А. Вайман, рабы многократно упоминаются уже в документах Э-Аны IVb; они обозначаются знаком «гора» (или «чужая страна»), иногда с добавлением знака «мужчина» или «женщина». Таким образом, «раб» и «рабыня» — это, собственно, «чужестранцы» (по-шумерски эра[д], или урду и нгёме). В отдельных документах Э-Аны (следующего периода) упомянуты сотни рабов и рабынь [2, с. 138—148], хотя чаще в документах названо от одного до пяти рабов или рабынь. Пока неясно, было ли хозяйство храма целиком обособлено от хозяйства общины, существовало ли оно за счет собственной рабочей силы или же обслуживалось (поочередно или другим каким-либо порядком) всем населением вообще, как это предполагал А. И. Тюменев [9, с. 63]. Неясно также, в какой мере использовался рабский труд. По-
* Как нин в классической шумерской клинописи читается знак «женщина 4-4-ткань» со значением «госпожа», но, как видно из ряда имен божеств, в древнейшем шумерском «нин» могло означать «господин». Возможно, в этих случаях первоначально и рисовали только знак «ткань». Другие исследователи предлагают читать этот знак, когда он применяется к мужчине, как нам.
121
Глава II
31.	Ритуальные сцены с участием, жреца-вождя , изображения на печатях из Урука, второй этап Протописъменного периода, около 2800 г. до н. э.: а) жрец на^праяднике урожая;
б) жрец-вождъ в священной лодке Инаны
32.	Избиение пленных, оттиск печати второго этапа Протописъменного периода, около 2800 г, до н. э.
хоже, что в храмовых документах Протописъменного периода рабы упоминаются только в связи с их пригоном (например, с острова Дильмун) или с передачей из рук в руки, а не в связи с процессом труда. Относительно труда рабов-мужчин ничего не говорится и в более поздних шумерских текстах. Быть может, это указывает на то, что пригнанные рабы по прибытии на место вливались в ряды рабочего персонала храмовых хозяйств, который, надо полагать, и тогда, как и позднее, строго говоря, не находился на рабском положении.
В последнем обстоятельстве нет ничего удивительного. Шумерское войско Протописъменного периода не знало никакого оборонительного оружия * (судя по изображениям, воины выходили сражаться нагими или в одних набедренных повязках), а из оружия наступательного применялись каменные булавы и медные топорики или тяпки, реже дротики, метательные палицы (?) и медные кинжалы. Был, правда, также и лук со стрелами, но по каким-то причинам он не пользовался большой популярностью в Шумере (по всей вероятности, для изготовления луков достаточной убойной силы не было хорошего гибкого и прочного материала в этой безлесной стране, да и по соседству с ней).
Такое оружие не могло обеспечить содержание пленных мужчин в рабстве; любое орудие труда, доверенное пленному, — мотыга, лопата, кирка — могло бы в его руках превратиться в оружие, мало уступавшее в эффективности вооружению войска победителей. Следовательно, чтобы Ил. 32 удержать в повиновении работающих пленных мужчин, понадобилось бы по меньшей мере вдвое-втрое превосходящее число вооруженной стражи. Поэтому рабов было мало: пленных мужчин почти поголовно убивали, проламывая им головы (что и изображено, между прочим, на храмовых печатях этого времени), а в рабство уводили по большей части женщин и подростков. Дети от рабынь, рожденные в домах их новых господ или в храмовом хозяйстве, подрастая, вливались в число прочих работников на равных основаниях: только это могло заставить их трудиться и не бунтовать. Но так как рост производительности труда, вообще говоря, позволял власть имущим пользоваться постоянно увеличивающимся при-
* На изображениях этого времени не видно ни шлемов, ни щитов. По А. А. Вайману, идеограмма сах&р (видимо, из восточносемитского цухар-<«п> рок, оруженосец»), возможно, обозначает большой тростниковый щит, однако и такой щит, конечно, был не очень надежной защитой.
122
Протописьменный период в Двуречье
31а
32
123
Глава II
33.	Реконструкция храма в Телль-Укайре, второй этап Протописьменного периода, около 2800 г. до н. э.
34.	Остатки настенной росписи храма в Телль-Укайре, около 2800 г. до н. э.
бавочным продуктом, то, как мы увидим ниже, изыскивались и другие способы эксплуатации труда помимо прямого обращения в рабство.
Однако в Протописьменный период рабы и рабыни все-таки были и существовало хоть и плохо вооруженное, но все же как-то обученное войско (и надо думать, что оно было организовано не хуже храмового персонала, а в его среде уже имелась система рангов, носители которых получали значительно различавшиеся нормы вознаграждения как продуктами, так и металлом). Все это говорит о многом, и прежде всего об изменившемся характере взаимоотношений не только внутри общества Южного Двуречья (это ясно само собой), но и между каждой его общиной и окружающим миром. Конечно, и раньше возникали ссоры с соседями и драки, кончавшиеся убийствами, скажем по подозрению в колдовстве, сглазе или из-за женщин. Но особых материальных ценностей, из-за которых могли бы возникать побоища, не было, и притом каждая община — вся — была слишком занята непрерывным тяжелым трудом для поддержания жизни. Если в общину заходил странствующий ремесленник или торговец, то, во всяком случае, не как враг. Конечно, степень царившего между общинами мира не следует и преувеличивать, но скорее всего вплоть до периода культуры Варки включительно войны едва ли были постоянным явлением. Вблизи друг от друга — это мы знаем документально об отношениях между близкими соседями в Передней Азии более позднего времени — селились, вероятно, лишь родичи, связанные друг с другом совместным происхождением, совместным культом и необходимой взаимопомощью. Более отдаленные соседи в Нижней Месопотамии обычно были защищены друг от друга достаточным пространством труднопроходимой пустыни и болотами. Не случайно еще в течение всего Протописьменного периода, т. е. когда зачатки классового общества и государства уже сложились, шумерские поселения не окружались стенами. Но рост производства и увеличение прибавочного продукта уже привели к усложнению общественной жизни; появились, с одной стороны, группа людей, связанных с управлением и т. п. и не участвующих непосредственно в производстве, но приобретших тем или иным способом больше благ, чем другие, с другой — определенные группы населения, по той или иной причине не удержавшиеся в составе общин и готовые отдать себя в услужение первой группе. Значит, было не только что охранять и что грабить, но было кому охранять и кому грабить. Межобщинные драки и побоища стали превращаться в военные походы. Это, в свою очередь, в корне меняло характер жизни.
124
Протописьменный период в Двуречье
125
Глава II
Правда, среди некоторых исследователей существует мнение, что в пределах Нижней Месопотамии в Протописьменный период еще царил мир, а военные походы, изображенные на храмовых печатях, были направлены в чужие страны. Это мнение основывается на отсутствии в тот период городских стен вокруг поселений Двуречья. Но поселения могли остаться без стен по самым различным причинам, например потому, что уровень сельскохозяйственного производства не позволял надолго отрывать много рабочих рук от земледельческих и оросительных работ, а набеги соседей-врагов (как это было еще и много позже) были немноголюдными и т. п. И в то же время весь горький опыт прошлой истории человечества показывает, что вражда всегда начиналась между ближайшими соседями. С возникновением имущественного неравенства мир между соседями становится очень редким явлением.
5. Второй этап Протописьменного периода.
Возникновение общественных классов
Второй этап Протописьменного периода (-2850—2750 гг. до н: э.) представлен на городище Варка (т. е. в Э-Ане) археологическими слоями Ш/П; тот же этап хорошо известен также по городищу Джемдет-Наср на севере Южного Двуречья — это городище навсегда было покинуто жителями в конце периода и потому оказалось в наше время легкодоступным для непосредственного изучения. Древнее название его неизвестно, а современное употребляется археологами иногда для обозначения всего Протописьменного периода в целом, а иногда — его второго этапа. На севере страны расположено еще одно городище того же вре-Ил. 33 мени — Телль-Укайр, с храмом на возвышенной террасе и с древнейшими Ил. 34 стенными росписями, изображающими зверей и культовую процессию.
Сохранились также храмы в поселениях долины Диялы — в Эшнуне и Тутубе. Кроме того, второй этап Протописьменного периода (ПП II) представлен древними слоями и на многих других городищах, однако эти слои по большей части обнаружены археологами только в шурфах.
На юге страны Э-Ана в период ПП II достигла расцвета, .заняв до 9 га площади. На месте распавшейся от времени сырцовой архитектуры храмов V и IV слоев был воздвигнут сначала небольшой, но затем увеличенный храм, помещенный на высокой платформе, подобно храмам в Эреду и Телль-Укайре. По-видимому, этот так называемый Белый храм был посвящен богу неба Ану.
Хозяйственные документы храмовых архивов из Э-Аны Ш/П слоев и из Джемдет-Насра представлены теми же типами, что и раньше. В числе обозначений получателей продовольственных и других выдач теперь часто встречаются названия кузнецов, плотников, камнерезов, строителей и других ремесленников. Имеются также записи о выдаче земельных наделов. Группа таких текстов недавно была расшифрована А. А. Вайманом. В одном из них говорится о распределении лежащих вдоль канала земель общей площадью 233 бур, или, если считать, что меры земельной площади имели в этот период то же значение, что и в более позднем Шумере, около 1500 га; две трети земли, т. е. около 1000 га, были выделены верховному жрецу-правителю (эвен, позже эн); оставшаяся треть, т. е. около 500 га, предоставлена пяти лицам: верховной жрице (по-старошу-
126
Протописьменный период в Двуречье
мерски, вероятно, эвенмин) — около 122 га, затем второму по старшинству жрецу — прорицателю или шаману (ишйб) — около 64 га, главному торговому посреднику (шаб-галь) — около 103 га, главному судье (??) [нин (??)-ди(?)] — около 95 га и еще около 100 га, возможно, военачальнику или начальнику лиц, добровольно или иначе отдавших себя под покровительство храма, которых мы с известной долей условности будем называть «клиентами» (чтение титула неясно).
По имеющимся данным, с таких площадей держатели наделов должны были получать ежегодные урожаи соответственно порядка до 2 млн. л (около 12 тыс. ц) на верховного жреца и от 300 тыс. л (около 1800 ц) до 130 тыс. л (около 980 ц) на остальных должностных лиц; не исключено, что огромный надел эвена, с которого могли кормиться десятки и сотни лиц, именно и составлял собственно храмовую территорию или ее основную часть. Кем были выданы остальные наделы — храмом или непосредственно общиной, неясно. Но зато ясно другое. Если урожай с собственно храмовой земли мог расходоваться в значительной мере на то, что считалось общинными нуждами (например, на умилостивление общинных богов плодородия, межобщинный обмен, содержание работников, занятых общественно полезным трудом, скажем во время копки каналов или строительства), то нет сомнения, что урожай с наделов должностных лиц, не состоявших на службе храма, оставался в распоряжении самих держателей наделов. Однако пока трудно установить, куда шел излишек дохода с таких наделов: на содержание родичей данных лиц, или на содержание просто подчиненных им людей одной с ними профессии, или же на содержание работников, занятых в земледелии или ремесленном производстве в хозяйствах держателей наделов. Именно последнее представляется нам наиболее вероятным, хотя при этом в составе людей, кормившихся с надела, могли быть не только пахари, па' стухи и ремесленники, но и другие люди, подчиненные должностному лицу, например у жрецов — младшие жрецы и дружинники, у главного торгового посредника — странствующие торговцы; не исключено, что с тех же наделов кормились и родичи самих должностных лиц — держателей земли и что они-то, собственно, и составляли ядро людей, подчиненных им.
При любом решении этих вопросов, даже если пересчет цифр документов на наши меры площади оказался бы правилен только приблизительно, документы времени второго Протописьменного периода с бесспорностью открывают историку, что уже началась новая эра в истории человечества.
Для обработки площади в десятки и сотни гектаров при существовавших тогда орудиях труда (если даже использовался плуг с упряжкой ослов или волов, медный, а не глиняный, с кремневыми вкладышами серп и тому подобные усовершенствованные по тому времени орудия труда) нужны были многие десятки и сотни людей. Это означает существование в то время простейшей, но широкой по охвату кооперации. Естественная кооперация в первобытном обществе организовывалась общинно-родственными коллективами, но здесь дело идет уже явно о чем-то ином: о кооперации большой массы работников, подчиненных хозяйству, которое они не могут контролировать, будь то хозяйство храма или видного должностного лица общины. Были ли эти работники выделены этому храму или должностному лицу самой общиной или вербовались из младших членов своей же или других семейных общин, либо из числа беглых жителей соседних «номов», либо из пленных — установить это сейчас пока трудно. Но наличие таких громадных владений указывает на весьма далеко зашедшее имущественное расслоение общества. Ведь ясно, что рядовые жители в округе Э-Аны и Джемдет-Насра
127
Глава II
имели тогда, каки вовсе позднейшие времена, лишь ровно столько земли, сколько могли обработать вместе со своими близкими и сколько требовалось им для поддержания жизни. Но и этого мало. Наличие зависимых работников в больших хозяйствах храма и должностных лиц, какова бы ни была форма их зависимости (определить ее в настоящее время трудно), указывает также на уже очень существенное социально-классовое расслоение, на появление слоя общества, исключительно занимающегося культом, организацией военного дела, обменом и администрацией и живущего за счет труда другого слоя общества, создающего наряду с необходимым и прибавочный продукт.
Существенные изменения в общественной жизни, наблюдаемые в Протописьменный период, явились результатом резкого повышения урожайности п производительности труда, достигнутых в сельском хозяйстве в результате успешного орошения больших пространств очень плодородной наносной почвы (причем не только в земледелии, но и в скотоводстве). Это позволило не только улучшить рацион питания людей и создавать накопления, но, вероятно, и начать кормить часть скота ячменем. Однако надо подчеркнуть, что речь идет не вообще об орошении (земля здесь орошалась уже тысячелетиями, без орошения здесь просто не могло быть хлеба), а о продуманной и эффективной ирригационной системе или системах. Такая система была основана, с одной стороны, на создании бассейнов для накопления вод весеннего паводка, а во-вторых, на создании магистральных каналов большого протяжения с постоянными узлами плотин. Другими словами, это была система, благодаря которой воды весеннего паводка регулярно (раз в три-пять недель) могли использоваться для поливки возделываемой земли, а пе расходовались бесцельно [43, с. 212 и сл.].
Документальные данные свидетельствуют о происшедшем социальном перевороте лишь для второй половины Протописьменного периода, но, как мы уже упоминали, надо полагать, что классовое расслоение шумерского общества началось уже с этапа ПП I. Границы образующихся классов были еще, конечно, крайне нечеткими. Даже дети рабынь еще и много позже вливались в храмовых хозяйствах в общую массу работников, которые за рабов не считались. В бытовом отношении между различными категориями трудового населения и даже людьми, принадлежавшими к возникавшей верхушке общества, было очень мало разницы. Ил. 35 Мужчины, как и прежде, чаще всего ходили босыми и нагими: юбка-на-бедренник, видимо, служила у них признаком состоятельности или даже знатности. Все они носили бороды (брились только перед жертвоприношениями в храмах) и длинные, отброшенные на плечи волосы, перевязан-Ил. 36 ные на лбу тесьмой. Женщины обворачивали бедра куском полотна, а иногда носили еще и накидку, оставляя правое плечо открытым; волосы они тоже откидывали назад. Бусы из раковин и чаще мягких (стеатит), но изредка (особенно в соседнем Эламе) и из более твердых и полудрагоценных, привозных каменьев — сердолика и лазурита — свидетельствуют Ил 39 0 Дальних обменных связях. О том же говорят и найденные образцы оружия, орудий труда и сосудов из привозной меди и других металлов, хотя п каменные орудия вовсе еще не вышли из употребления. Большую роль в быту и в культе играла наряду с керамической и каменная посуда. Ил. 37 Очень скромными были жилища, по большей части, вероятно, типа хижин, ясно сохранившиеся остатки которых — правда, нечасто — обнаруживаются до сих пор археологами.
Таким образом, бытовой и технический уровень развития общества Шумера Протописьменного периода по сравнению с позднейшими историческими эпохами был весьма невысок, и только исключительно благоприятные почвенные условия и низкий прожиточный минимум позволили
128
Протописьменный период в Двуречье
при новой системе орошения добиться создания прибавочного продукта. Как только он стал создаваться, появились и первые признаки сложения классового общества. Одновременно наблюдаются и первые признаки сложения государства.
Как известно, государство есть организация, создаваемая для поддержания существующего социально-экономического порядка в обществе, разделенном на классы с противоположными интересами, причем создаваемая тем классом, который в этом обществе господствует, и в его интересах. Характерными чертами государственной организации являются территориальный, а не кровнородственный принцип организации населения, наличие отделенной от народа администрации и отделенной от народа вооруженной силы, а также налогов на их содержание.
Преобладание территориального принципа организации над еще долго сохраняющимся кровнородственным было подготовлено в Протописьменный период происходившим в это время интенсивным сселением жителей из деревень (вероятно, родовых) в центр округи — в то, что стало в дальнейшем «городом» [12, карта; 13], хотя следует учитывать, что «город» в древности всегда был центром не только и даже не столько ремесла и торговли, сколько сельскохозяйственного производства.
Наличие в это время отделенной от народа администрации непосредственно подтверждается самим существованием храмового архива и перечнем упоминаемых в нем должностных лиц. Высшим из них был эвен, или эн, верховный правитель-жрец, обязанностью которого было представительствовать за общину перед божеством (а не наоборот, как часто утверждают и как, может быть, было позже) и возглавлять ирригационные и культовые действия общины для обеспечения плодородия. Наряду с ним, как мы уже знаем, действовали и другие важные должностные лица общины. Можно также предполагать наличие совета старейшин — вероятно, из представителей основных патриархальных родов общины.
Далее, наличие отделенного от народа войска (в виде дружины вождя-правителя) лишь угадывается гипотетически; быть может, косвенным свидетельством его существования является упоминание в документах порабощенных мужчин и женщин, хотя, конечно, они могли быть захвачены и ополчением в составе всех общинников, способных носить оружие.
Что касается налогов, то в тех условиях не только о денежном, но, пожалуй, и о регулярном натуральном налоге вряд ли приходится думать. Возможно, что были какие-либо поборы и что жертвоприношения могли носить более или менее обязательный характер. Однако, по всей вероятности, существовал налог отработочный — в виде обязанности населения (в целом или только лиц, специально выделяемых от каждо!1 семьи или группы семей) обслуживать своим трудом храм и должностных лиц администрации. Здесь, конечно, не имеется в виду труд на ирригационных работах, безусловно существовавший и отнимавший немалую часть сил и времени населения. Но это были не отработки на содержание администрации или господствующего класса в целом, а труд на поддержание самого существования общества. Впрочем, следует заметить, что в сознании людей того времени отработочный налог в пользу общинных вождей и храма вряд ли противопоставлялся общественно полезным повинностям, которые мы причислить к налогам не можем.
Для правильного понимания общества Протописьменного периода истории Шумера, и в особенности складывавшейся, по-видимому, классовой структуры, нам нужно было бы иметь представление о существовавших тогда отношениях собственности. К сожалению, о них нам пока ничего определенного не известно, и приходится базироваться на этнографических аналогиях — несколько шатком основании, ибо аналогия,
9 Заказ № 1238	129
Глава II
35.	Мужские костюмы Протописъменного и начала Раннединастического периода (реконструкция М. В. Горелика): а) жрец или храмовой слуга, с изображения на сосуде из Урука (Э-Аны) (см. ил. 46);
б)	вождъ-жрец, с печати из Урука (см. ил. 31а);
в)	вождъ-жрец, с рисунка на глиняной табличке из Нгирсу (Телло), около 2700 г. до н. э.;
г)	знатный мужчина, по каменной статуэтке из храма Аб-у в Эшнуне, начало Раннединастического периода; д) борец, по каменному рельефу из долины р. Диялы, начало Раннединастического периода;
е) знатный мужчина, по медной статуэтке, хранящейся в Лувре, начало Раннединастического периода
36.	Женские одеяния Протописъменного периода (реконструкция М. В. Горелика):
а) знатная женщина, по каменным статуэткам из Тутуба (Хафадже), начало 3000 тысячелетия до н. э.; б) жрица в одежде богини, по изображению на сосуде из Урука (Э-Аны) (см. ил. 46);
в) повседневный костюм, по каменной статуэтке из Тутуба (Хафадже), начало III тысячелетия до н. э.
как известно, не доказательство, а образцов общества, в точности аналогичных раннешумерскому, этнография не знает.
Судя по имеющимся все же некоторым аналогиям и по косвенным данным из более позднего Шумера и соседних наиболее архаических обществ, вся плодородная земля и вода вплоть до конца первобытного общества обычно считались собственностью всей общины (тем более что сделать землю плодородной можно было только общим трудом на ирригационных работах, повторяемых так или иначе ежегодно). Пищевые продукты же, одежда и другое движимое имущество были собственностью отдельных членов общины — не только глав большесемейных общин, но и отдельных мужчин, глав малых семей, составлявших большую семью. Причина этого лежит в том, что труд в это время, несомненно, носил уже в основном индивидуальный или мелкогрупповой характер (например, плуг обслуживался двумя-тремя работниками) и этим работникам (или, вернее, старшему мужчине) доставались и плоды их труда. (Речь идет, конечно, не о рабском труде.) Можно с довольно большой уверенностью считать, что к началу письменного периода так же обстояло дело и в шумерском обществе. Следовательно, те огромные наделы, которые стали выдаваться важнейшим должностным лицам общины, точно так же как и небольшие наделы ее рядовых членов, должны были в принципе считаться частью общинной собственности, лишь выделенной им во владение из общего фонда. Общность фонда могла идеологически осмысляться как принадлежность богу или богам общины, хотя ясных данных об этом нет.
Во всяком случае, вся земля общины, даже если она действительно мыслилась как принадлежащая богу, была вовсе не тождественна земле, особо выделенной храму: начиная с этапа ПП II время от времени встречаются отдельные документы, обычно написанные на камне или на глиняных предметах особенной, заметной формы, содержание которых отлично от содержания учетных документов храма; в них, по-видимому, речь идет о передаче земли от храма частным лицам или от одних частных лиц Ил. 38 другим. Есть в числе прочих камень, где изображен сопровождавший подобную передачу обряд. Эти документы для нас пока малопонятны, но из аналогичных текстов последующих периодов выясняется, что речь идет о земле больших семей, находившейся за пределами храмовых хозяйств. Уже в Протописьменный период в таких документах упоминаются (видимо, как часть платы за землю) и рабы мужского пола, которые в хра-
130
Протописьменный период в Двуречье
35г	35д
131
9*
Глава II
37.	Ритуальные каменные сосуды с ин-крустацией, из Урука, XXVIII в. до н. э.
38.	Таблетка Блау — древнейший документ об отчуждении земли, с изображением обряда ее передачи, 2900—2800 гг. до н. э.
39.	Изображение культовых сцен на печатях Протописьменного периода, 2900— 2800 гг. до н. э.
мовых хозяйствах ни тогда, ни много позже заняты не были. (Даже если в храм и приводили рабов, их там не содержали в прямом смысле как рабов.) Слово «раб» (эрг[д], уру[ду]) было заимствовано в шумерском из семитского йарду [л*], уарду [л*], что значило, как уже говорилось, примерно «нисшедший», «низведенный» (с гор).
Таким образом, патриархальные большие семьи (как мы увидим^ образовывавшие более крупные объединения родового характера), очевидно, имели свои хозяйства за пределами храмов. Но уже с самого раннего времени храм и его хозяйство играли центральную экономическую, политическую и идеологическую роль в Шумере.
6. Конец
Протописьменного периода.
Люди и общество
Быстрый расцвет Шумера в Протописьменный период и переход его обществом грани, за которой начинаются цивилизация, классовое общество и государство, были, как мы видели, обусловлены созданием правильной эксплуатации больших магистральных каналов. Однако, пока постройка таких каналов с соответствующей системой бассейнов и плотин не была завершена — а строилась она, очевидно, стихийно, без единого плана и цели, — разрушительные наводнения время от времени еще происходили; отложения ила, нарушающие последовательность археологических слоев даже начала III тысячелетия до н. э., наблюдались археологами на нескольких городищах. Но при этом с несомненностью видно, что единой катастрофы одновременно по всей стране не былой если шумеры сохранили эпическую легенду о великом потопе, то лишь вследствие того, что в легендах подобного рода исторический опыт многих поколений всегда конденсируется, сосредоточивается в виде одного драматического сказочного события.
Согласно позднейшей шумерской традиции их государственность восходила ко времени до великого потопа. В конце III тысячелетия до н. э. был составлен «Царский список» — нечто вроде истории Шумера в виде перечня царей, правивших страной, образуя династии *, якобы последо-
* См. примеч. к с. 163.
132
Протописьменный период в Двуречье
37	37
38
39	39
133
Глава 11
вательно существовавшие в различных городах с того момента, когда в начале времен «царственность спустилась с неба». История эта делится на эпоху перед Великим потопом, когда «царственность» будто бы временно опять было «вознеслась на небо», и после потопа. Первые «после-потопные» династии отождествляются на основании находки подлинных надписей некоторых перечисляемых в списке правителей уже с тем периодом, который следовал за Протописьменным — с так называемым Раннединастическим. Таким образом, для древних шумеров Прогописьменный период был «допотопным» и отделялся от последующих времен легендарным событием потопа.
Современные историки нередко просто отбрасывают «допотопную» часть «Царского списка», как лишенную всякого значения. Действительно, с одной стороны, не все города, где якобы правили «допотопные» династии (Эреду, Бад-тйбира, Ларак, Сйппар, Шуруппак), представляли сколько-нибудь значительные поселения в Протописьменный период, а с другой — в списке не упомянуты другие, самые важные центры этого периода, такие, как У рук — Э-Ана, Киш, Лагаш и неизвестные по названию города, находившиеся на месте городищ Джемдет-Наср, Телль-Укайр и др. Царям приписаны баснословные числа лет правлений, вплоть до 43 200, а между тем нам известно, что сам титул «царь» (шумер, лугалъ «большой человек», «хозяин») до второй половины Раннединастического периода в государственной практике не употреблялся. Последним «допотопным» царем в списке назван герой эпической поэмы-сказки о потопе Зиусудра, царь малозначительного в Протописьменный период Шуруп-пака. Цредполагается, что «допотопная» часть «Царского списка» была досочинена к нему позднее с целью включить в пего героев различных популярных мифов и легенд.
Однако все же в одном историческая традиция шумеров, отразившаяся в создании «допотопной» части «Царского списка», оказалась права: шумерская государственность старше Рапнединастического периода, с которым отождествляются первые «послепотопные» династии.
Между Протописьменным и Раннедипастическим периодами в большинстве областей общественной жизни и культуры Шумера проходит довольно явственная грань. Исследователи отмечают к концу этапа Джем-дет-Насра определенный культурный упадок, который нередко предположительно связывается с переселением новых племен в северные и центральные районы Южного Двуречья, а именно племен, говоривших на восточносемитском языке. Некоторые ученые заходят так далеко, что считают миф о великом потопе простым иносказанием для восточносемитского вторжения, «затопившего» страну, что, однако, лишено всякого основания: уж очень отдаленной, притянутой за волосы кажется подобная метафора. Несомненно, древние верили в реальность водного потопа. Если действительно на рубеже Протописьменного и Раннединастического периодов происходили какие-либо социальные или стихийные бедствия, то они могли привести к повреждению ирригационной сети или к запущенности оросительных и мелиоративных работ и уже как следствие этого могли возникать местные затопления, которые, быть может, и заставили вспомнить сказание о потопе, несомненно гораздо более древнее.
Но никаких определенных данных о социальных катастрофах, случившихся в это время (вроде массового этнического передвижения), у нас нет, а об упадке культуры к концу Протописьменного периода можно говорить лишь с большими оговорками. Менее тщательное исполнение резных амулетов и изображений па одной группе печатей, вероятно, объясняется просто все большей массовостью изготовления этой продукции в связи с повышением благосостояния; изменения в архитектуре, воз
134
Протописьменный период в Двуречье
можно, связаны с техническими и отчасти социальными новшествами; разрушение отдельных храмов или их перемещение может объясняться местными военными действиями и т. п.
Заметим, что у нас нет решительно никаких данных в пользу того, что восточносемитские племена появились в Месопотамии лишь на рубеже следующего, Раннединастического периода. Напротив, применение к сравнительному изучению семитских языков лексико-статистического (глоттохронологического) метода X. Рабином [42] и — что важнее, поскольку глоттохронологический метод не очень надежен, — определение лингвистическими методами характера материальной и социальной культуры общесемитского периода в работах П. Фрондзароли [25] показали, что восточносемитский обособился от общесемитского праязыка уже около 3300 г. до н. э.; именно к этому времени следует отнести отселение восточных семитов в Месопотамию. Правда, нам действительно известно, что отдельные восточносемитские имена собственные появляются среди шумерских впервые лишь на первом этапе Раннединастического периода в храмовом архиве из Ура. Но так как и шумерские имена собственные впервые надежно читаются тоже только в этом же архиве, то мы не можем утверждать, что семитоязычного населения не было в некоторых частях Двуречья уже и раньше.
Лингвистическими исследованиями П. Фрондзароли установлено, как мы уже видели, что протосемитские племена не были просто бродячими скотоводами. Как ни важно было скотоводство в их хозяйстве, они занимались и подсобным земледелием: такие термины, как «мотыга», «пшеница», «виноград» и др., восходят к протосемитскому периоду. Возможно, что отделение восточных семитов совпало — по времени, если не в точности по племенному членению, — с отделением «чистых» скотоводов сирийской степи от скотоводческо-земледельческих племен Месопотамии. Во всяком случае, достоверно известно, что к середине Раннединастического периода население, по языку восточносемитское, вполне мирно и оседло жило вместе с шумерами на всей территории от центральной части Нижней Месопотамии и к северу, полностью слившись с местным населением во всех отношениях, кроме языка. Вот все, что мы знаем положительно. Хотя при таких условиях, конечно, нельзя исключить, что некое вторжение семитоязычных полускотоводов на юг Двуречья произошло действительно именно на рубеже Протописьменного и Раннединастического периодов, но это не кажется особенно вероятным. Конечно, вряд ли можно сомневаться, что в разных местах страны происходили стычки между общинами, в том числе шумерскими и шумерскими, семитскими и семитскими и шумерскими и семитскими, но вражды между этносами не было и не могло быть, потому что целостные этнические массивы такого масштаба просто не осознавались как единства и совместная принадлежность могла восприниматься только на уровне общины или группы родственных родов — племени.
Нужно сказать, что в последующие времена пастушеские племена неоднократно вторгались в Нижнюю Месопотамию. Чем далее, тем более массивными оказывались подобные вторжения и тем более важные имели они исторические последствия. Очевидно, это зависело и от средств передвижения вторгшихся пастушеских племен (в конце III—начале II тысячелетия до н. э. они передвигались пешком и на ослах, в конце II—начале I тысячелетия до н. э.— на верблюдах, в I тысячелетии н. э.— на верблюдах и лошадях), от их вооружения, совершенствовавшегося от тысячелетия к тысячелетию, и, пожалуй, самое главное, от их численности. Численность же зависела от характера производства. До одомашнивания верблюда и лошади подвижные пастушеские племена были вынуждены держаться в узкой полосе вдоль рек и в оазисах, часто были не чужды
135
Глава II
40. Изменения в расположении системы каналов Евфрата в Нижней Месопотамии в IV—начале III тысячелетия до н. э.: 1) городища и каналы Протописъменного периода;
2) городища и каналы конца III— начала II тысячелетия (О н. э.;
3) городища и каналы касситского времени
подсобному земледелию и в благоприятных случаях легко переходили к оседлости. Степь и пустыня могли прокормить лишь очень малочисленное население. С одомашниванием верблюда и особенно лошади стали возможны регулярные перекочевки, стали доступны отдаленные оазисы, отрезанные широким поясом пустыни, и число кочевников стало расти. Однако все это произошло лишь двумя тысячелетиями позже. Итак, численность пастушеских племен возрастала от тысячелетия к тысячелетию.
Говорившие в IV—III тысячелетиях до н. э. па восточносемптском языке предполагаемые бродячие пастухи должны были бы быть пешими, слабо вооруженными и вряд ли в тех экономических условиях были многочисленны. Значит, то обстоятельство, что вся северная часть Нижней Месопотамии в течение III тысячелетия до п. э. приняла их язык, должно объясняться не массовостью вторжения восточных семитов-скотоводов, а какими-то особыми причинами.
Можно высказать следующую гипотезу: восточносемитские по языку племена жили в стране очень рано, по крайней мере со второй половины IV тысячелетия до н. э., фактически до полного завершения первого разделения труда; поэтому, подобно всем ранним пастушеским племенам, в том числе своим предкам — протоафразийцам, они были не только скотоводами, но и земледельцами. (Это и подтверждается исследованием прото-семитского языка, реконструируемого лингвистическими методами.) Правда, они были земледельцами особого рода — непрочно оседлыми. Но именно полуземледельческий род занятий позволил восточпосемитским племенам какой-то своей частью вместе с шумерами принять участие в технологическом перевороте в области орошения, ознаменовавшем переход к Протописьменному периоду, и с самого начала они составили часть оседлого населения северной области Нижней Месопотамии. Это не мешает тому, что часть не только западпо-, по и восточпосемптских племен могла оставаться пастушеской и что на рубеже Раннедипастпческого периода могли происходить их передвижения, временно нарушавшие ход истории отдельных оседлых общин, и т. д. Заметим, однако, что в III тысячелетии до н. э., даже в свете письменной истории, пастушеских восточносемитских по языку групп пока не обнаружено.
Необходимо иметь в виду, что для долины реки Диялы и примыкающих к пей районов Южного Двуречья вполне можно допустить сохранение в Протописьменном периоде и еще одного этноса, а именно того
136
Протописьменный период в Двуречье
137
Глава II
субстратного энеолитического этноса, которому шумеры были обязаны многими словами своего языка, связанными с ремеслами и металлургией [44]. Как уже упоминалось, это, по-видимому, были носители «прототиг-ридского», или так называемого «бананового», языка. На «банановом» языке все еще говорили в Верхней Месопотамии и в предгорьях Загроса в конце III—начале II тысячелетия до н. э.; весьма вероятно, что на нем же говорили создатели культуры Самарры. Несколько населенных пунктов с названиями, возможно, именно на этом языке сохранилось в Нижней Месопотамии III—II тысячелетий до н. э. Интересно, что к тому же языку принадлежат имена некоторых божеств Нижней Месопотамии, в особенности северной ее части (Забаба — главный бог важной общины Киш и др.), но также, возможно, и южной (Инана, или Иннин [и], — главная богиня Э-Аны, т. е. Урука).
Таким образом, представляется вероятным, что на рубеже IV и III тысячелетий до н. э. в северной части Южного Двуречья и в долине Диялы (в стране Ури, или Ки-Ури, по шумерской терминологии) соприкасались три совершенно разных языка: восточносемитский, «банановый» и шумерский (возможно, даже четыре, если считать предполагаемый «протоевфратский»). В подобных случаях обычно возникает потребность в языке взаимного понимания — lingua franca; на основании же других исторических примеров известно, что в качестве lingiia franca, как правило, избирается язык, понятный на наибольшей территории, а на такой территории чаще всего понятен язык наиболее подвижного населения, в частности пастушеского. Вот почему к середине III тысячелетия до в. э. «банановый» язык перестал быть в Нижней Месопотамии живым: видимо, его носители с течением времени полностью слились здесь с населением, говорившим по-восточносемитски (как это позже случилось и с шумерами). По той же причине в Раннединастический период мы застаем восточносемитский язык в качестве языка оседлого населения северной части Нижней Месопотамии наряду с шумерским, пока тоже сохранявшимся на севере благодаря тесным связям с югом. Конечно, надо еще раз подчеркнуть, что приведенное объяснение представляет собой лишь гипотезу.
Мы не знаем, как далеко на северо-запад простирался ареал распространения восточносемитского языка, но представляется весьма вероятным, что почти вся Северная Месопотамия говорила по-восточносемитски. В настоящее время, как выяснилось в результате работ итальянской экспедиции П. Матиэ и его группы в Сирии к западу от Евфрата и исследований И. Е. Гельба, западносемитское или промежуточное между западно- и восточносемитским по языку оседлое население обитало в III тысячелетии до н. э. в Северной Сирии и отчасти на среднем течении Евфрата.
Так или иначе, общий ход развития Нижней Месопотамии не был задержан предполагаемыми передвижениями восточносемитских племен в первой четверти III тысячелетия до н. э. Определяющим для дальнейшей истории страны явилось окончательное сложение сети магистральных каналов, которая просуществовала без коренных изменений до середины II тысячелетия до н. э.
В самом общем приближении можно предполагать, что эта система каналов имела во второй половине Протописьменного периода следующие Ил. 40 очертания [31; 32; ср. 12; 13; 26]: те места, по которым ныне несут свои воды Евфрат, ниже г. Хилле, и Тигр, ниже города Кут аль-'Амара, были, по-видимому, либо совершенно пустынцы, либо заболочены, либо заняты лагунами; если часть речных вод сюда и проникала, то они текли дальше к морю среди сплошных тростниковых зарослей и болот. Древнее русло Евфрата приблизительно совпадало с нынешним только до точки на
138
Протописьменный период в Двуречье
против современного Багдада; далее главное русло Евфрата поворачивало по сравнению с нынешним восточнее и шло затем на юго-восток, примерно посередине между Тигром и современным руслом Евфрата. При этом только в средней части Нижней Месопотамии, выше Ниппура, древний Евфрат (шумер. Буранун) тек по одному руслу, а выше и ниже разветвлялся. В северной части страны он разделялся в Протописьменный период по крайней мере на два протока: Буранун западнее и Ир-пина восточнее (а позже — даже на четыре параллельных протока, не считая двух или трех магистральных каналов, отходивших на юго-запад, воды которых разбирались на орошение, не доходя до лагун). В южной части страны Евфрат разветвлялся тоже на два протока: Буранун западнее и Итурунгаль восточнее. Между ними была расположена пустыня — «Высокая степь» (шумер. Ан-эден). Оба русла затем соединялись в заболоченном пространстве или озерах (?) ниже нынешнего городища Варки; ниже этих болот или озер (?), через которые протекал южный отрезок Евфрата, была расположена система плотин, управлявшая стоком евфратской дельты, состоявшей из нескольких русел, на самом западном из которых находился город Эреду, а на среднем — Ур. Далее, гораздо севернее нынешней береговой линии Персидского залива, начиналась морская лагуна.
Кроме того, был еще канал, отходивший от Итурунгаля к юго-востоку. В позднейшие времена он назывался И [д]-Пина-гена и орошал область Лагаш. В раннединастпческое время он был (приблизительно посередине) соединен другим каналом, шедшим в направлении север— юг (примерно вдоль нынешнего русла Шатт аль-Хай—Шатт аль-Кар), с современным основным руслом Тигра; в древности же этот канал сам считался нижним течением Тигра; существовал ли он уже и в Протописьменный период или же возник только в Раннединастический, не вполне ясно.
С сетью главных каналов были связаны и основные центры образования государств—«города». Они вырастали на месте первоначальных групп деревень (родовых?), которые концентрировались па отдельных осушенных и орошенных площадях, отвоеванных у болот и пустыни еще в предшествующие тысячелетия. «Города» образовывались путем сселения жителей покидаемых деревень в центр. Однако до полного переселения всей округи в один «город» дело чаще всего не доходило, так как жители такого «города» не могли бы обрабатывать поля в радиусе более чем 15 км и уже освоенную землю, лежавшую за этими пределами, пришлось бы бросать. Поэтому в одной округе обычно возникало три-четыре или более связанных между собой «города», но один из них всегда был главным: здесь располагались центр общих культов и администрация всей округи. Такую округу по образцу соответствующего греческого термина, привившегося в египтологии, можно условно назвать «номом»; по-шумерски она называлась ки. Концентрация жителей к центрам «номов» была большей на юге и меньшей на севере, особенно в долине Диялы, где, по-видимому, система орошения носила несколько иной характер (множество более мелких каналов?) и где поэтому деревни и в последующий период не только не исчезали, но количество их росло в связи с освоением новых территорий.
Каждый «ном» был полем образования первичного государства — того, что принято обозначать как «город-государство», но что, может быть, правильнее было бы называть «номовым государством», так как оно включало не один город, а чаще несколько соподчиненных больших территориальных общин-«городов». Каждый «ном», по-видимому, еще до концентрации населения в «городах» создавал собственный магистральный канал (или продолжал уже проложенный выше канал на еще один
139
Глава 11
значительный отрезок далее вниз в том случае, если расположенные выше общины не могли полностью использовать всю его воду). И каждый «ном» существовал как экономическая и политическая единица до тех пор, пока этот канал поддерживался.
Важнейшая для существования «нома» задача централизованного руководства ирригационной системой обусловила возрастающую социально-экономическую роль храма в жизни общества Протописьменпого периода.
Для более позднего времени истории Шумера у пас есть документальные данные о том, что организация оросительных работ входила в обязанности жреца-правителя. Есть все основания полагать, что так обстояло дело и в Протописьменный период. Хотя в хозяйственных архивах храмов различных периодов нет сведений о непосредственной связи храмового хозяйства с большими ирригационными работами, но у нас есть косвенные данные о наличии такой связи: чем больше значения в каком-либо обществе древности имела речная ирригация, тем более важными оказываются и жреческие функции вождя и тем более значительную социальную и экономическую роль играл в таком обществе храм.
Однако социально-экономическая роль древнейших шумерских храмов не ограничивалась тем, что верховный жрец стоял и во главе администрации «номовой» общины, и во главе ирригационной системы. Храмы имели обширное земледельческое, скотоводческое и ремесленное хозяйство, которое позволяло создавать большие запасы хлеба, шерсти, тканей, каменных и металлических изделий, и все это, может быть, в тот период, как и позже, еще пополнялось добровольно-обязательными жертвенными дарами (а фактически родом налога). Но не нужно себе представлять древнейший шумерский храм как некое подобие средневекового монастыря: скапливавшиеся в нем богатства в виде хлеба и весьма многочисленного скота не шли в пользу жрецов. Напротив, все главнейшие должностные лица, выполнявшие культовые обязанности, получали свои особые значительные земельные участки либо по должности, либо просто как знатные члены своей общины. Ценности же, которые скапливались на храмовых складах, предназначались для других целей: можно предположить, что они служили, во-первых, запасным фондом для всей общины на случай неурожая или войны; во-вторых, безусловно, обменным фондом для международной торговли; в-третьих, для жертвоприношений; в-четвертых, для содержания служебного и рабочего персонала храма. Содержание персонала было, однако, даже и позднее лишь наименьшей из статей расхода храмового хозяйства.
Что за лица (в смысле социального положения) получали выдачи от администрации храмов Протописьменпого периода и получали ли они их за свою службу или трудовую деятельность на пользу только храма или же всей общины, пока не вполне ясно. Среди них существовала известная иерархия; так, помимо уже упоминавшихся высоких должностных лиц «нома» имелись старосты или начальники в каждой профессии, а работники делились на группы по три человека во главе со старшим («головой» cam).
Многочисленность выдач показывает, что в храмах были накоплены уже довольно значительные богатства. Конечно, они постепенно становились сильной приманкой, на которую зарились знать и жрецы-правители, но захват храмовых хозяйств удался правителям лишь много столетий спустя.
Следует при этом заметить, что и жертвоприношения не были простой непроизводительной тратой продуктов труда, имевшей целью идеологическое воздействие на население. Только часть жертвенных животных, во множестве скапливавшихся в хозяйствах храмов, сжигалась для
140
Протописьменный период в Двуречье
богов и предков (на городище Варки найдены специальные ямы для всесожжении такого рода); остальное съедали сами участники жертвенного ритуала. Мало того, жертвоприношения были еще в течение тысячелетий вообще почти единственным источником мясного питания: ни мясо, ни даже по большей части рыба не входили в нормальный повседневный рацион подавляющего большинства населения древнего Востока — как свободных, так и рабов *. Поэтому жертвоприношения, например подобные изображенному на гигантском алебастровом кубке из Э-Аны слоя П1, всегда были подлинным праздником для людей. А сам обычай регулярно жертвовать животных богам, вероятно, возник оттого, что питаться одному, а особенно есть такую редкую и лакомую пищу, как мясо, и не поделиться с могущественными и капризными божествами казалось и непристойным и опасным. Таким образом, храм и соответственно правитель-жрец были для того времени как бы «подателями» столь существенной для жизни мясной пищи.
В остальном общество «номов» Протописьменного периода характеризуется еще крайней нечеткостью социального расслоения. Из общей массы равноправных членов общин только еще начал выделяться тонкий слой знати, имевшей большие наделы земли, па которых трудились не только члены патриархальных семей этой знати, но, как мы видели, очевидно, и вспомогательная рабочая сила. Однако всем этим знатные люди обладали лишь в качестве должностных лиц общины. Рядовые граждане общин, как правило, принадлежали к тем же родам, что и знать (или к аналогичным), и вряд ли могли считать себя социально чуждыми знати.
К Протописьменпому периоду могут быть отнесены следующие «номы»: (1) «ном» долины Диялы, центр — Эшнуна (ныне городище Телль-Асмар; общинное божество — Тйшпак); сюда же входил еще целый ряд «городов»; (2) предположительно сложившийся уже в это время «ном» Сиппар [ныне Абу-Хабба; общинное божество — Уту (Шамаш)] выше раздвоения Евфрата на собственно Евфрат и Ирнину; он включал несколько поселений и примыкал к центральномесопотамским степям; (3) безымянный «ном» на канале Ирнина, позднее имевший центр в городе Куту [ныне Телль-Ибрахйм; общинное божество — Неунугал (Нёргал)]; в Протописьменный период центрами этого «нома» были города под нынешними городищами Джемдет-Наср и Телль-Укайр; (4) «ном» Киш па Евфрате, где тот протекал параллельно Ирнине, центр — Киш (ныне Телль-Ухаймир; общинное божество — Забаба); сюда же относился несколько более поздний город Хурсанг-калама; (5) «ном» Кеш(?), центр — современное городище Абу-Салабих на отрезке Евфрата ниже его соединения с Ирниной; (6) «ном» Нйппур [ныне Нйффер; общинное божество — Энлйль (Эллиль)] в верхней части отрезка Евфрата, ниже отделения Итурунгаля; (7) «ном» Шуруппак (ныне Фара; общинное божество — Шуруппак) на средней части этого отрезка; он, по-видпмому, всегда зависел от соседних «номов»; (8) «ном» Урук на нижттей части этого отрезка с центром в Э-Ане;Урук [ныне Варка; общинные божества — Ан (Ану) и Иннин, или Инана (Иштар)] состоял из слившихся поселений Э-Ана, Урук и Куляба; к этому же «ному» относились возникшие позже (?) города Ларса [м] у соединения с Итурунгалем (ныне Сёнкере;
* Надо полагать, что вне храмовых хозяйств, у членов общин, как и в III— II тысячелетиях до н. э., могли иметься в ограниченном количестве рабочий скот, козы, овцы, а также свиньи (на употребление свиного сала отнюдь еще не было наложено табу, хотя, возможно, оно шло не столько в пищу, сколько на умащение). Но и этого скота было недостаточно для сколько-нибудь регулярного мясного питания членов общин, и в лучшем случае он мог обеспечить мясо для редких праздничных жертвенных пиршеств.
141
Глава 11
общинное божество — Уту (Шамаш), Куталлу (ныне Телль-Сыфр), а также Бад-тибира на Итурунгале; (9) в дельте Евфрата, ниже Урука, находился «ном» Ур (ныне Телль аль-Мукайяр; общинное божество — Нанна [р]) с центром в городе Уре и с меньшими поселениями — Муру, Эреду [ныне Абу-Шахрайн; общинное божество — Энки (Хайа, позже Эйя)], безымянным поселением на городище Убайд и др.; (10) на верхнем отрезке Итурунгаля, выше отделения И-Нина-гены, находился «ном» Адаб [ныне Бисмайя; общинная богиня — Дингирмах]; (11) на нижнем— «ном» Умма (ныне Йоха; общинный бог—Шара), смыкавшийся с «номом» Урука около Бад-тибиры; (12) на русле канала между собственно Тигром и И-Нина-геной, вероятно, уже тогда находился «ном» Ларак; (13) на И-Нина-гене был расположен обширный «ном» Лагаш с городами Нгирсу, Лагаш, Нина, или Сираран, гаванью Гуаба на берегу лагуны и др.
До сих пор не совсем ясно местоположение (14) «нома» Акшак, или Укушук; обычно его отождествляли с позднейшим Описом и помещали на реке Тигр, против впадения Диялы, а также с Кешем. Шумерские надписи Раннединастического периода называют еще не менее десятка городов, имевших собственных правителей, но из них большинство входило в уже перечисленные «номы»; часть же была расположена на каналах, вырытых уже после конца Протописьменного периода.
Из городов шумеро-восточносемитской культуры, находившихся вне Нижней Месопотамии, важно еще отметить (15) Мари на среднем Евфрате (около современного города Абу-Кемаль, ныне в Сирии) (ныне Телль-Харйри; общинные божества — Даган и Иштар?); (16) Ашшур на среднем Тигре (ныне Кала'ат-Шеркат; общинный бог — Ашшур) и (17) Дер по дороге от долины Диялы в Элам (ныне аль-Бадра; общинное божество — Иштаран).
Общие очертания лагуны Персидского залива, к которой несли свои воды реки Нижней Месопотамии, также вырисовываются в результате новейших исследований. Она в целом приблизительно соответствовала современным болотистым озерам (хор) эль-Хаммар и Саннйя, но занимала несколько большую площадь; так, берег ее находился в 45 км южнее Нгирсу (городище Телло), а затем она подходила с востока двумя рукавами почти к самому Уру и к Эреду, обходя длинный полуостров. Южный конец лагуны, вероятно, соединялся с широкой морской протокой, которая в уменьшенном виде существует и ныне и обходит остров Бубиян.
Район, где сейчас стоят иракские города Басра и Фао, был занят барьерной мелью, нанесенной водами эламских рек.
Важно обратить внимание на то, что наряду с «номовыми» центрами государствообразования в Двуречье еще и в последующий период сохранились следы существования объединения другого типа, характерного для позднепервобытной эпохи, но из которого государство обычно непосредственно не вырастает, а именно союза общин или племен.
Действительно, несмотря на отсутствие государственного единства Южного Двуречья, несмотря даже на отсутствие полного культурного единства (что проявляется в существовании местных противоречивых культов, местных мифологических циклов, местных и часто сильно различающихся школ в скульптуре, глиптике, художественном ремесле, в местных диалектах), есть и черты культурной общности всей страны, распространявшиеся даже не только на шумеров, но отчасти — и с течением времени все более — и на людей семитского языка. К этим чертам принадлежат общее самоназвание — «черноголовые» (по шумерски санг-нгйга, по-восточносемитски (цалъмат-каккадим) общий для всего Двуречья культ верховного бога Энлиля в Ниппуре, с которым были (с са-
142
Протописьменный период в Двуречье
мого начала или постепенно?) соотнесены все местные общинные культы и все генеалогии божеств; распространение больших, по-видимому, храмовых цилиндрических печатей с реалистичными изображениями охоты, религиозных процессий, умерщвления пленных и т. п. и известные общие типологические черты стиля в глиптике вообще, а также в скульптуре. Наиболее интересно, что система шумерской письменности при всей ее сложности и при разобщенности отдельных политических центров практически тождественна * на юге Нижней Месопотамии, в Э-Ане, на севере, в Джемдет-Насре, и даже еще севернее, на шумерском по культуре известном городище Хабуба-Кабира, у крупной плотины на Евфрате. Тождественны и использовавшиеся учебные пособия — перечни знаков, без изменений переписывавшиеся вплоть до второй половины III тысячелетия до н. э. Создается впечатление, что письменность была изобретена единовременно, в одном центре и оттуда в готовом и неизменном виде распространена по отдельным «номам» Двуречья. На территорию «бананового» и семитских языков письменность в этот период еще не дошла.
Создание письменности было вызвано нуждами хозяйственного учета в храмовых хозяйствах. Древнейшие учебные пособия позже приписывали авторам, носившим титул «санга» * **. По-видимому, сама система храмов с их хозяйствами была связана с общешумерским культовым союзом, который, очевидно, координировал разнообразие местных культов и при этом повсюду распространял письменность. Зону влияния союза, если исключить более северные поселения шумерских колонистов, можно соотнести с зоной интенсивного сселения родовых (?) деревень к местным культовым центрам, т. е. с местностями в пределах от ответвления канала Ирнина на севере до «нома» Ура-Эреду в дельте древнего Евфрата на юге. По-видимому, на эту зону и распространилось название Шумер или Ки-Шумер (по Т. Якобсену, Шумер — только форма языка эме-саль, а на «основном» шумерском языке страна называлась Ки-Нйнгир, Ки-Энги; это, однако, спорно).
Таким образом, уже в Протописьменный период, а может быть, и еще раньше существовало некое полуофициальное межобщинное, а потом межгосударственное *** объединение — культовый союз всех общин Шумера. Возможно, первоначально это был племенной союз шумеров; в историческое время племенное деление шумерского этноса уже не ощущалось, но, вероятно, следы его сохранились в некоторой неоднородности местных шумерских диалектов, хотя возможно и то, что диалекты в шумерском языке — просто результат большой изолированности отдельных «номов».
Центром культового союза был Ниппур (шумер. Нибуру, ныне Ниффер); возможно, что первоначально именно «ном» Ниппура и назывался Шумером. В Ниппуре находился Э-кур — храм общешумерского бога Энлиля. Энлиль чтился как верховный бог еще в течение тысячелетия всеми шумерами и восточными семитами, хотя Ниппур никогда не представлял собой политического центра ни в историческое время, ни, судя по шумерским мифам и легендам, в доисторическое.
♦ Если отвлечься от частных особенностей, складывавшихся постепенно в местных писцовых школах.
** Впоследствии это был титул верховного жреца, но в периоды ПП и РД Т и II он, по-видимому, означал просто «писец-учетчик» (по устному сообщению Л. А. Ваймана), возможно, знак читался шита.
*** Высказывались мнения о существовании в период ПП II первой общемесопотамской империи; однако нет никаких реальных данных о политическом единстве Верхней и Нижней Месопотамии в этот период, да оно и теоретически невероятно.
143
Глава II
7. Идеология, культура и искусство Протописьменного периода
Когда мы употребляем выражения «земля, принадлежащая богу» и т. п., мы тем самым как бы a priori предполагаем, что к этому времени в Шумере уже была развита идея индивидуального божества. Хотя прямых данных для подобного суждения применительно к описываемому времени у нас мало, однако есть косвенные соображения в пользу правомерности такого предположения. Антропоморфные фигурки женщины-матери и подобные им, восходящие к неолиту и энеолиту, еще не обязательно рассматривать как отражение сложившегося мироощущения, в котором могущественные сверхчеловеческие существа — боги — управляют силами природы. Места находок таких фигурок (очаг, хранилище зерна и т. п.) указывают скорее всего на попытку магически, через смутно сознаваемую метафорическую ассоциацию, повлиять на рождение злаков с помощью образов людского материнства. Но антропоморфизация сил природы даже в этом случае свидетельствует и о первых попытках осмыслить или, пожалуй, скорее эмоционально прочувствовать ее закономерности.
Только в человеческой деятельности древнейшие люди наглядно усматривали признаки целесообразной закономерности действий и отсюда принимали как нечто естественное, что там, где ощущается, по-видимому, целесообразная закономерность, там и в природе нужно предполагать наличие человекоподобной воли и поступков. Поэтому обожествление природных сил в виде их антропоморфизации есть одна из первых ступеней осознания их закономерности; в то же время этнографические параллели подсказывают, что представления о надмирных, индивидуальных божествах существовали уже в эпоху неолита — эпоху, когда осознание закономерностей мира проявилось и в изобразительном искусстве (в виде ритмизации и орнаментализации воспроизведения окружающей действительности). Все это заставляет думать, что представления об индивидуальных божествах, во всяком случае и в Протописьменный период, и ранее, уже* существовали в Шумере. На это указывают характер культа божества вод в последовательно возводившихся храмах Абу-Шахрайна (в частности, остатки жертвоприношений в виде рыбы), однородный с культом почитавшегося здесь же в III тысячелетии до н. э. и позже антропоморфного божества Энки, символом которого была рыба; наличие в Э-Ане Протописьменного периода антропоморфного скульптурного изображения богини Э-Аны — Иннин-Инаны наряду с ее символическим изображением (фетишем) в виде тростниковой или соломенной эмблемы; принципиально сходное архитектурное оформление храмов времен культуры Абу-Шахрайна и позднейших храмов шумерских антропоморфных божеств.
Мы можем с некоторой осторожностью предположить, что антропоморфные божества плодородия к концу IV тысячелетия до н. э. имелись в каждой общине Шумера, обладавшей собственным храмом, и в каждой из них было особое, свое божество, как это имело место и позже, в III тысячелетии до н. э. Какие бы атрибуты ни приписывались тому или иному «главному» местному богу или богине — покровителям общины, любой из них был непременно и божеством, обеспечивавшим общине плодородие; именно благодаря этому бог играл ведущую роль в обрядовой жизни общины, а его храм — центральную политическую и экономическую роль в ней. Так как плодородие было залогом жизни, то его именно как раз и нужно было в первую очередь добиваться от божества путем молитв и обрядово-магических действий. Однако имена различных божеств пока еще ненадежно читаются в ранних хозяйственных текстах храмов Ниж-
144
Протописьменный период в Двуречье
ней Месопотамии, а перечень их имен нам известен лишь с периода Рап-недипастического II (из раскопок на городище Фара).
К сожалению, письменных источников собственно Протописьменного периода совершенно недостаточно для построения всех необходимых нам выводов о религии и культах Нижней Месопотамии того времени. Здесь приходится прибегать к экстраполяции фактов, известных нам о шумерской религии и храмах в последующие периоды, и к аналогии с некоторыми наблюдениями этнографического характера над типологически более или менее сходными обществами. Действительно, в шумерских исторических, религиозных и других текстах, дошедших до нас в записях второй половины III и начале II тысячелетия до н. э., мы находим данные о местных общинных мифах, культах и пантеонах, об отсутствии взаимной нетерпимости, магические запреты, предшествовавшие идее запретов этических, а также данные о характере питания населения и о характере жертвоприношений. Так как все это еще очень похоже на первобытные верования и культы, насколько они нам известны по этнографическим данным, то мы вправе предположить то же положение и для того промежуточного между развитой древностью и первобытностью периода, каким являлся Протописьменный. Риск ошибиться сравнительно невелик, ибо все изложенное верно в общих чертах и для всех других древнейших религий Западной Азии.
К тому же у пас не только нет оснований предполагать коренные различия между мировоззрением и верованиями шумеров в Протопись-менпый и в следующий, Ранпединастический период, но, напротив, если отвлечьёя от возвышения или упадка отдельных культов в связи с возвышением или упадком той или иной общины или других второстепенных, главным образом политически обусловленных, изменений, есть все основания считать мировоззрение и культовые обычаи шумеров в эти два периода принципиально сходными, если не тождественными. А так как роль храма и храмового хозяйства была в социально-экономической жизни Шумера важнейшей уже в Протописьменный период, то мы не можем откладывать рассмотрение вопроса о шумерской религии до той главы, где в пашем распоряжении уже будет вполне адекватное количество источников по этой проблеме, а вынуждены, допуская некоторый анахронизм, рассмотреть вопрос культа и верований в первом приближении уже здесь.
Колыбелью своей культуры шумеры считали остров Дильмуп (по-аккадски Тельмун, ныне Бахрейн в Персидском заливе), а древнейшим центром собственно Шумера слыл Эреду [г] —«Добрый город», расположенный при впадении Евфрата в Персидский залив (ныне городище Абу-Шахрайн); господином и покровителем Эреду был Энки, владыка мирового пресноводного океана и подземных вод, а также владыка всяческой мудрости, бог-творец. Расцвет города Эреду падает на начало IV тысячелетия до и. э.; затем постепенно, может быть, потому, что залив все время медленно отступал, а устье Евфрата и Тигра заиливалось и заболачивалось, Эреду терял свое реальное значение, но до самого конца древнемесопотамской цивилизации оставался культовым центром *, а Энки — одним из главных шумерских божеств. Следующим крупным центром вверх по Евфрату был Ур, где почитали бога Луны Наннара, он же Нанна, или Зуэн. Севернее Ура, в Э-Ане-Уруке-Кулабе, чтили сразу трех богов (каждый из них, возможно, первоначально был богом какой-то определенной территориальной общипы), позднее слившихся — Инану, или Иннин, олицетворение планеты Венеры, богиню плодородия, плотской любви и рас-
* По крайней мере считался таким теоретически; на практике центр культа Энки был, видимо, перенесен па окраину соседнего Ура.
Ю Заказ № 1238	45
Глава II
при; Ана, владыку небосвода, отца Инаны, и брата ее Уту, бога Солнца. Все они, так же как и Энки, были одновременно космическими божествами и потому почитались всюду, где жили шумеры. Богом одного из древнейших шумерских городов, Ниппура (который, как уже упоминалось, во второй половине IV тысячелетия до н. э., видимо, стал центром древнейшего культово-племенного союза в Нижней Месопотамии), был Энлиль — «Господин Дуновение (Ветра)», хозяин всего, что находилось на земле. Он также почитался в стране повсюду.
Наряду с этими главнейшими общешумерскими божествами, к которым можно отнести еще богиню-мать всего живого Нинхурсанг (имевшую, впрочем, параллели в различных других «номовых» богинях), существовали божества чисто местные — покровители отдельных общин, как правило почитавшиеся каждый вместе со своей супругой (или супругом) и сыном. Упоминая какой-либо шумерский «город» (общину), мы нередко будем называть и его главное божество.
Все упомянутые божества кроме прочих мифологических свойств обязательно обладали даром порождать изобилие и плодородие, а некоторые из них были еще и покровителями (может быть, считались и предками) того или иного рода. Но наряду с этими богами почитались и низшие божества — боги—прислужники главных божеств, боги — олицетворения отдельных явлений и даже священных предметов. Кроме того, каждый человек имел свою богиню-хранительницу лама, культ которой, возможно, был связан с культом плаценты, «рождающейся» вместе с человеком, и сверхъестественного спутника, часто злого (уду [г]). Существовали также антропоморфизованные Несчастья и Болезни (асак и др.). Вся жизнь человека была поэтому окутана сетью магических обрядов, оберегов и кол-доьства. Правда, в письменной литературе эта сторона жизни древних жителей Месопотамии впервые находит отражение на многие столетия позже, но не приходится сомневаться, что верования такого рода жили и до того.
Древний миф был не только попыткой понять и прочувствовать мир, не только и не столько метафорой, передающей его закономерности, но часто и попыткой воздействовать на мир с помощью вытекающих из мифологических, метафорических ассоциаций магических действий, которые тогда казались в определенных областях жизни равноценными средствам рациональным. Поэтому и в верованиях и в культе — как дома, так и в храме — наиболее важную роль играл магический ритуал.
Идеологическое воздействие храма, мифа, обряда, жертвоприношения, жреческого авторитета на население (нельзя сказать на «верующее население», потому что неверующих не было ни тогда, ни еще тысячелетиями позже) имело в древнейшие периоды истории Ближнего Востока совсем иной характер, чем в позднейших религиях. Само собой понятно, что религия освящала существующий порядок. Иначе и быть не могло, хотя бы потому, что во главе всех культов стоял правитель государства. Но это не могло быть иначе еще и потому, что при медленности общественного развития того времени мысль об общественных переменах вообще никому не приходила в голову и что, наконец, религии как продуманной системы взглядов, противостоящей какой-то другой системе или системам, не существовало: то, что мы называем религией шумеров, было совокупностью довольно беспорядочных и смутных представлений относительно существующего мироустройства и эмоций, связанных с этими представлениями (главным образом страха и желания получить какие-либо блага), а также действий, которые, по тогдашнему убеждению, были необходимы для сохранения каждым человеком своего места в этом мироустройстве. Следует, однако, иметь в виду, что имеющиеся источники
146
Протописьменный период в Двуречье
не позволяют современным исследователям со всей ясностью разобраться в особенностях мировоззрения и мироощущения древних.
Во всяком случае, и представления, и обрядовые действия были унаследованы ими от бесконечных поколений предков, и этого наследия не мог разрушить индивидуальный опыт: несоответствие опыта вере свидетельствовало для древних лишь о нарушении каких-то магически важных условий совершения определенного действия, а не об ошибочности веры. Убеждал только коллективный опыт всего общества, а он считался воплощенным в традициях предков. Древний человек был обращен лицом к прошлому: «чужой день» (у[д]-кур) значило по-шумерски то, что еще неизвестно, что где-то таится и может настигнуть нас, это то, что мы называем «будущим», а «убежавший день» (у[д]-рйа) означало то, что нам уже известно, но что обогнало нас и ушло туда, куда идем и мы, т. е. «прошедшее» *. Итак, вера не столько освящала и отражала существующий порядок, сколько сама была неотъемлемой частью этого порядка. Отказаться от совершения тех или иных действий, предписываемых культом, показалось бы столь же нелепым, как отказаться от того, чтобы есть, пить, рожать детей и возделывать землю.
Если официальные культы что-либо и освящали, то прежде всего само существование именно данной территориальной общины или объединения территориальных общин со своими пределами и обычаями, в том числе государственными и правовыми установлениями. Главный местный бог мыслился одновременно и как создатель мира и жизни на земле вообще, и как создатель данной общины, ее устройства и плодородия ее полей. Все члены общины и все те, кто был причастен к службе в ее храмах, были само собой разумеющимися участниками культа ее богов, чужакам же в этом культе делать было нечего. Религия еще не ставила себе целью идеологически воздействовать на эксплуатируемый класс с целью сохранять его в покорности, напротив, во многих древних обществах религия прямо отлучала рабов от общинных культов как чужаков, в подчинении же их держали прямым принуждением. Так ли обстояло дело в самом древнейшем Шумере, мы не знаем, но принцип «Общинный культ — только для членов общины», несомненно, существовал и здесь. Религиозный культ являлся тем началом, которое идеологически объединяло всех, пользующихся благами в общине, против всех враждебных им природных и социальных сил. Это идеологическое объединение зиждилось на том, что культ, основу которого составляло умилостивление бога или богини, и прежде всего пропитание их жертвами, сулил общине благосклонность этого могущественного божества, а значит, процветание и благополучие во всех делах и начинаниях. И именно как начало, объединяющее всех пользующихся в данной общине социальными и имущественными благами, которые пе должны быть доступны другим, религиозный культ и выполнял свою специфическую социальную роль. Но из этого вытекала и такая характернейшая черта древних религий, как полная терпимость к не своим культам, коль скоро они совершаются не на территории своего божества. Отсюда — факт существования в более позднем Шумере множества божеств, совершенно сходных по своим функциям. Например, демиургами (творцами мира, богов и людей) были и Энки в Эреду, и Энлиль в Ниппуре, и богиня Дингирмах в Адабе, и богиня Нгатумду[г] в Лагаше, и богиня Нинхурсанг. Как мы знаем, они же были и божествами плодородия, но не только они: божествами плодородия, нередко убиваемыми, но затем возрождавшимися, были Ду-
* По-аккадски и того яснее: махрйу «передний» значило «прошлый», а вар-кйу «задний» значило «будущий». Ср. по-русски: «предки» — это те, кто обогнал нас и находится «впереди».
147
10*
Глава II
му-зид-ана, или Думузи (позже Таммуз) в Бад-тибире и Кулабе, Шара в Умме, богиня Инана, или Ипнин, — в Уруке и др., а по существу, все главные общинные божества. Хотя боги различных общин Шумера связывались мнимыми генеалогическими узами, а некоторые космические божества почитались повсюду, однако божества каждой общинной округи составляли отдельный пантеон во главе со своим особым «городским» главным богом-покровителем, свой особый цикл сказаний и свои особые религиозные культы. При этом ни одна община не отвергала и не отрицала культа соседней, а, напротив, стремилась у себя уделить место и соседским богам, чтобы обеспечить и их благосклонность.
Сосуществование и признание одновременно самых различных космогонических и иных мифов в соседствующих общинах, а при их слиянии сосуществование этих мифов в пределах одного объединения кажется нам нелогичным и противоречивым. Но тогда это никого не смущало, так как объяснение мира мифом было чем угодно, но только не рационалистическим построением; в нем преобладали эмоциональные и ассоциативные моменты.
Поскольку в области идеологии пока еще ничего, кроме освящения нарождающегося строя общины-государства, не требовалось, в том числе не требовалось еще и особого идеологического давления па широкие массы, и религия сохраняла преимущественно свои первобытные магические функции, постольку не выработались и религиозно-этические понятия; например, вместо понятия «грех» мы находим в шумерской религии лишь понятия «ритуальная нечистота» или «нарушение магического табу».
Необходимо учесть еще одно обстоятельство, важное для понимания всей идейной жизни древности. Исторически прогрессивными во все эпохи мы считаем те идеи, которые содействовали развитию нового, более совершенного экономического строя, создававшего простор для развития производительных сил и для подъема благосостояния и раскрытия духовных возможностей более многочисленной части общества, чем это было возможно при предшествующем социально-экономическом строе. Но в эпоху возникновения первого классового общества — и распада нераздельной первобытной массы всех членов общины — этим новым, более совершенным экономическим строем, который позволил по крайней мере части общества вырваться из тисков изнурительного труда и вечно угрожавшего всем голода, был строй эксплуататорского древнего общества, которое мы называем рабовладельческим. Поэтому все, что содействовало укреплению этот о-т о строя, было исторически прогрессивно, а не то, что тянуло назад, к первобытности (хотя ей и было свойственно первобытное равенство — перед голодом).
Но лишь тысячелетиями позднее создались особые философские учения— как материалистические, таки идеалистические, — соответствовавшие нуждам прогрессировавшего рабовладельческого строя; разница же между магическими обрядами первобытности и культами древнего Шумера была невелика. Она заключалась прежде всего в том, что этими культами утверждалось особое благоволение богов к власти представителя общины — жреца-правителя, чей род даже возводился к богам (как, впрочем, и многие другие роды). Правда, об этом у нас имеются прямые данные только от периода, последовавшего за Протописьменным.
Если, как было отмечено выше, можно предположить, что вся земля считалась божьей, ибо она была общей, то, во всяком случае, очевидно, божьей, а поэтому общей считалась и земля храмов. Следует сразу же оговориться, что в храме того времени еще нельзя видеть организацию, лишь паразитирующую на обществе и имеющую целью внушить ему ложные идеи к вящей пользе господствующего класса. Прежде всего
148
Протописьменный период в Двуречье
храмы и храмовые хозяйства возникли, как мы видели, задолго до сложения общественно-экономических классов. Нужно ясно представлять себе, что природа для древних была местом приложения закономерных действий божеств и потому, естественно, все функции воздействия на природу в масштабе территориальной общины, воздействия рационального или магического, поручались одним и тем же должностным лицам — представителям всей общипы. По той же причине и глава любого «дома», т. е. любой семьи или рода, обязательно имел и жреческие функции в пределах своего «дома». Следовательно, культы, совершавшиеся как дома, Ил. 39 так и в храмах, были идеологической деятельностью, отражавшей интересы всех граждан общины, а складывающиеся социально-экономические классы с фактически уже противоречивыми интересами идеологически еще не противопоставляли себя друг другу. Это наступило позже.
Важнейшей частью осуществления культа богов в храмах являлись жертвы заклания, о которых мы уже говорили выше. Во всем остальном он состоял из прочих жертвоприношений, магических обрядов, песнопений. В этом продолжались традиции, выработавшиеся еще в эпоху первобытности. Не было ни «народного» мировоззрения, ни «народных» культов, противостоящих официальной религии, разве что мелкие культики, не отразившиеся в обрядности главных храмов. Что касается рабов, то они вообще не принимались в расчет в религиозно-магической организации шумеров, пока они не входили в состав патриархальной семьи или храмовой клиентуры наряду с прочими.
Таким образом, шумерская религия основывалась на общинных культах, т. е. принадлежала к древнейшему типу религий. Но ко времени первых династий в Нижней Месопотамии и на протяжении дальнейшей истории страны эти культы, видимо, претерпевали известные, постепенно все более существенные изменения.
Характер общества Шумера Протописьменного периода и его мировоззрение нашли соответствующее отражение в области художественного творчества. Правда, словесное художественное творчество этого периода (и почти всего следующего) нам совершенно неизвестно, по зато у нас есть довольно много сведений об изобразительном и прикладном искусстве.
Начало периода Варки археологи условно определяют находкой керамики нового типа в XIV слое пробного шурфа, заложенного во дворе Э-Апы, т. е. храмового комплекса на городище Варка. Здесь на смену расписной, монохромной убайдской керамике с типичным белым или зеленоватым (из-за переобжига) фоном, по которому коричневой или черно-коричневой краской выполнен геометрический или растительный орнамент, приходит нерасписная красная, серая или желтовато-серая посуда, покрытая стекловидным поливом (ангобом). В отличие от керамики предыдущего времени, сделанной вручную или на медленно вращавшемся Ил. 41 гончарном круге, керамика раннего периода Варки выполнена уже на быстро вращавшемся гончарном круге и очень скоро полностью вытесняет посуду, вылепленную от руки. Меняется и форма керамики: типичные убайдские сосуды в виде «чайника» и «черепахи» уступают место чашкам и кувшинам с ручками.
Если бы так случилось, что до нас дошла только керамика и по ней одной пришлось бы судить о культуре новой эпохи, могло бы создаться впечатление, будто в период Варки наряду с несомненным техническим прогрессом наблюдается упадок художественного гончарного мастерства по сравнению с предшествующей, убайдской эпохой, не говоря уже о вершинах, достигнутых гончарами в период культуры Халафа. И если говорить только о керамике, то, возможно, так оно и есть. На
149
Глава II
протяжении всей эпохи древности мы не встретим такой сочной и богатой полихромной росписи, с таким сложным и причудливым разнообразным орнаментом, как на изделиях из Самарры и Халафа, не обнаружим и такого изобилия форм, которым поражает эпоха Убайд. Но если об искусстве неолитического и раннеэнеолитического периодов мы имеем представление в первую очередь и почти исключительно по керамике, то новую эпоху знаменует расцвет искусства во многих областях сразу.
Наивысшего расцвета эта новая археологическая культура, которую мы уже можем уверенно назвать в своей основе шумерской или по крайней мере протошумерской, достигает в Протописьменный период. Памятники ее, отличающиеся необычайным обилием и разнообразием, находят по всей Нижней Месопотамии *, захватывают они и Верхнюю Месопотамию, и район по Тигру **.
К крупнейшим достижениям Протописьменного периода следует отнести расцвет храмостроительства и искусства глиптики, появление новых форм пластики, новых принципов изобразительности и изобретение письменности.
Самым древним культовым помещением, которое нам известно в настоящее время, был крошечный «храм» в Абу-Шахрайпе XVI, построенный из длинных, призматической формы глиняных кирпичей — одна только целла божества, вокруг которой под открытым небом собирались его почитатели. К периоду Убайд (Абу-Шахрайн, или Эреду VII) в результате семи последовательных перестроек это святилище превратилось в обширный храм размером 24x12,5 м, который стоял на искусственной платформе, включавшей в себя остатки более древних святилищ. Наружные стены храма и платформы были украшены равномерно отстоящими друг от друга выступами (этот прием впервые встречается в Абу-Шахрайне XII слоя, в начале периода Убайд, и повторяется при каждой последовательной перестройке). Сам храм состоял из трех частей: центральной — длинного двора-целлы, где помещалось изображение божества, и двух боковых по обеим сторонам нефа, состоявших из четырех симметричных приделов. На одном конце целлы располагался алтарь, на другом — стол для жертвоприношений. Примерно такую же планировку имеет храм, обнаруженный на севере, в Тепе-Гавре (храм Тепе-Гавра XIX, очень близкий храму Абу-Шахрайна VII, но гораздо меньшего размера — предельная длина целлы составляла 8,15 м).
Таким образом, уже к концу периода Убайд на севере и на юге Месопотамии формируется определенный тип культового строения, где закрепляются некоторые строительные принципы, которые становятся традиционными для почти всей позднейшей месопотамской архитектуры, а именно: 1) постройка святилища на одном месте (т. е. все более поздние перестройки включают в себя все предшествующие, и здание, таким образом, никогда не переносится); 2) высокая искусственная платформа, на которой стоит центральный храм и к которой с двух сторон ведут лестницы или пандусы; впоследствии, может быть именно в результате обычая строить храм на одном месте, взамен одной платформы мы уже встречаем три, пять и, наконец, семь, одну над другой, с храмом на самом верху — так называемый зиккурату возможно, превращение храма
* Памятники культуры периода ПП IT найдены в Абу-Шахрайне (Эреду), Телль аль-Мукайяре (Уре), Варке (Э-Апе—Уруке), Телло (Нгирсу), Зургуле (Нине— Сираран), ал-Хиббе (Лагаше), Фаре (Шуруппаке), Бисмайе (Адабе), Ниффере (Ниппуре) и севернее — в Джемдет-Насре, Телль-Ухаймире (Кише), в долине Диялы — в Телль-Асмаре (Эшнуне) и Хафадже (Тутубе) и др.
** Джераблус (Каркемиш), Хабуба-Кабира, Телль-Брак, Телль-Ахмар (Тиль-Барсиб), Чагер-Базар, а также Куюнджик (Ниневия) и Тепе-Га^ра.
150
Протописьменный период в Двуречье
на платформе в зиккурат в значительной мере связано как с этим строительным моментом, из которого и возникло стремление строить высокие храмы, подчеркивая тем самым древность и исконность происхождения общины, так и с желанием приблизить святилище к небесному обиталищу бога; 3) трехчастная планировка храма с центральным помещением, представляющим собой открытый сверху внутренний дворик, вокруг которого группируются боковые пристройки (на севере Нижней Месопотамии такое помещение могло быть крытым нефом); целла божества сначала была частью двора, а потом отдельным помещением на его продолжении, также с боковыми помещениями; 4) членение наружных стен храма, а также платформы (или платформ) контрфорсами или пилястрами, выступающими на равном расстоянии друг от друга и образующими правильное чередование ниш и выступов.
Уже для архитектуры периода ПП I вполне типичен длинный трехчастный храм с центральным двором, который фланкируется по обеим сторонам лестничными клетками и серией однообразных боковых помещений. Двор, целла перед ним и боковые помещения объединялись в разных комбинациях.
Храмы могли возводиться на цоколе из привозного известняка. Та- Ил. 42 ков был Белый храм в священном округе Э-Аны (слой V), о котором выше уже шла речь. Он имел в длину 75 м (название было дано ему раскапывавшими его археологами из-за белой известняковой террасы и такой же цокольной части его стен).
В Э-Ане слоя V плоскости стен из сырцового кирпича разбиты нишами; внутри храма длинный Т-образный двор, в головную часть которого открываются замкнутое помещение — святая святых божества — и два боковых помещения (в них, видимо, находились лестницы, ведшие на плоскую крышу); между двором и наружными стенами храма ряд закрытых помещений, вероятно хозяйственного назначения; снаружи во двор ведут входы, по четыре с каждой стороны. Перпендикулярно к Белому храму был расположен второй, несколько меньший храм, на более низкой террасе, а также соединяющий эти храмы двор с «эстрадой» — так называемое «Красное здание», предположительно, как мы уже говорили, двор для народных сходок и совета; часть его стен с орнаментальными массивными полуколоннами, а также столбы на «эстраде» были украшены трехцветной (черной, красной и белой) мозаикой из конусообразных «гвоздей» или «штифтов». Их узор имитировал связки тростников и тростниковое плетение. На «эстраду» со двора вверх вели лесенки, а с нее по бокам — выходы, один из них — в соседний храм, составлявший еще одну часть архитектурного ансамбля. Интересно, что этот соседний храм хотя и был по своему устройству совершенно аналогичен описанному выше, но его восемь боковых входов вели только на террасу, лежавшую выше двора с мозаикой, вровень с приподнятой площадкой, поэтому практически войти в храм можно было только с «эстрады» или из строений позади нее (они, к сожалению, не сохранились). Другая особенность этого храма — довольно большое замкнутое помещение позади главной культовой целлы (размером около 45 кв. м), сообщавшееся не с собственно храмом, а только с «эстрадой». По-видимому, для происходивших на ней действий это помещение играло роль вспомогательного.
В последующем слое IVa опять обнаруживаем два стоящих рядом храма, один из которых имеет размеры 83X53 м, а второй (сохранившийся гораздо лучше) — 55X22 м. Фасад большего из храмов украшен чередованием выступов и ступенчатых ниш. В стороне находился еще один храм, стены которого, возведенные на известняковом фундаменте, были сложены из глыб природного гипса, причем снаружи и внутри
151
Глава II
41.	Керамика IV тысячелетия до н. э.: а) из Туту ба (Хафадже) и Теллъ-Аграба;
б)	из X ассуны
42.	Белый храм в Э-Ане, ранний этап. Протописъменного периода, вскоре после 3000 г. до н. э.:
а) реконструкция внешнего вида; б) реконструкция интерьера
украшены «штифтовой» мозаикой. Это едва ли не единственное каменное культовое здание в истории древней архитектуры Двуречья (напомним, что на всей равнине Нижней Месопотамии камня нет).
Таким образом, от святилищ убайдского времени эти храмы отличаются в первую очередь размерами (Белый храм почти в 7 раз больше убайдских), более сложной и архитектоничной планировкой, что выражается в отказе от замкнутости убайдского плана с четырьмя угловыми комнатами и в стремлении создать монументальный и величественный комплекс сооружений.
По-видимому, уже в период Варки IV начинают применяться «рим-хены» (плоские, топкие кирпичи), получившие наибольшее распространение в период Варки III. Впервые постройка из «римхенов» была обнаружена на городище Джемдет-Наср.
В это же время появляются кирпичные колонны и полуколонны, большей частью украшенные мозаикой из каменных или глиняных раскрашенных обожженных конусов, вставленных в сырцовые степы. Так были украшены стены ряда храмов округи Э-Апы (где разноцветные конусы втыкались не только в поверхность колонн, но и в стены храма; по такому же принципу было сооружено упоминавшееся «Красное здание» — помещение для собраний?).
Монументальные храмовые постройки периодов Варки IV и Варки III (или Джемдет-Насра) были обнаружены не только в Э-Ане,. но, как уже упоминалось, в Эреду, в Джемдет-Насре, а также в ряде других городов; так, в Телль аль-Мукайяре (Уре), в районе террасы зиккурата, были найдены развалины здания, декорированного цветными конусами, в Телль-Укайре был обнаружен храм, на стенах которого сохранились следы росписей — геометрический орнамент фигуры барса, часть культового шествия.
К сожалению, гораздо меньше нам известно о частных домах этого времени, но; судя по имеющимся скудным данным, они представляли собой глинобитные многокомнатные дома с открытым внутренним двориком, которые довольно беспорядочно группировались вокруг храмовой ограды и главного храма. Последний, таким образом, доминировал над селением.
С возникновением цивилизации в Двуречье развитие изобразительного искусства вступает в новую фазу. Не случайно наш рассказ об искусстве Протописьменного периода начинается с описания керамики: появление керамики нового типа и ее особенности свидетельствуют о пе-
152
Протописьменный период в Двуречье
153
Глава II
43.	Сцены с изображением животных на печатях Протописъменного периода, первая половина III тысячелетия до н. э.
44.	Шумерская цилиндрическая печать с навершием в виде баранчика и с изображением бога Пастуха, 2900— 2800 гг. до н. э.
45.	«Стела охоты» из Урука, первая половина III тысячелетия до н. э.
реходе от лепки и росписи посуды как одного из промыслов патриархальной семьи, которым занимались наряду с прочими делами, видимо, женщины, более склонные к работе, требующей спокойной сосредоточенности, к изготовлению керамики в специальных гончарных мастерских (об остатках таких мастерских в Арпачии, а позже в Телль аль-Мукайяре мы уже говорили), т. е. к появлению особой отрасли хозяйства, которая почти целиком оказывается в руках мужчин (кроме’ мелкой гончарной работы по дому). Этот переход, начавшийся уже к концу периода Халаф, знаменует наступление эпохи отделения ремесла от земледелия и специализации ремесел, оказавшей огромное влияние и на развитие искусства.
Искусство нового периода, разумеется, не ограничивается керамикой как основной (хотя уже и в эпоху неолита не единственной) областью художественного творчества; оно становится богаче и разнообразнее в целом. Глиптика, искусство резьбы на печатях, — «открытие, честь которого принадлежит человеку эпохи Халаф», а расцвет ее «как искусства самостоятельного, сознающего свои возможности, датируется только эпохой Убайд, точнее, концом этой эпохи» [14, с. 17],— вступает в новый знаменательный этап своего развития. С концом периода Убайд, в слое Варки V, появляется новая форма печатей — цилиндрическая, которая в Протописьменный период получает все большее распространение, с тем чтобы к началу III тысячелетия до н. э. окончательно вытеснить печати-штампы почти на два тысячелетия.
Ил. 43 В цилиндрической глиптике Протописьменного периода обычно различают четыре группы печатей (как по содержанию, так и в стилистическом отношении).
К первой группе относят большие печати, выполненные очень тщательно, с пластичными, глубоко врезанными изображениями. Тема печатей этой группы — культовые сцены перед храмом, изображение животных, идущих рядами друг за другом из хлева или в него, нападение диких зверей на стада. Печати с такого рода сценами характерны для Нижней Месопотамии, особенно для Варки (Э-Аны).
Вторая группа печатей, также распространенная в Варке, но, видимо, включившая в себя и многие чужие мотивы, содержит геральдические, тяготеющие к орнаментальным композиции, где изображены фантастические существа, например львы со змеиными головами или другие смешанные существа.
154
Протописьменный период в Двуречье
43
43
44	45
155
Глава II
46.	Культовый каменный сосуд из Э-Аны (Урука), с изображением процессии жертвоприношения богини Инаны, второй этап Протописъменного периода, около 2800 г. до н. э.
Третья и четвертая группы распространены исключительно на севере Нижней Месопотамии, и главным образом в районе реки Диялы,, хотя печати третьей группы встречаются также и в Э-Ане. Это, как правило, очень маленькие, большей частью из коричневого, красноватого или белого камня, довольно широкие и короткие цилиндры, на которых весьма схематично изображаются однородные группы: звери, рыбы, сосуды или скорчившиеся фигурки, по-видимому женщины, занятые какой-то работой. Все эти глубоко врезанные изображения выполнены круглым сверлом (бутеролью) почти без последующей обработки. Печати четвертой группы, наоборот, тонкие, продолговатые, напоминающие длинные бусины. Они покрыты геометрическим или цветочным и также глубоко врезанным орнаментом. Чаще всего в основу композиции берется четырехлепестковый цветок или «мальтийский крест».
Любую из этих печатей можно было откатать на глине столько раз, сколько нужно, и получить при этом многократно повторяющуюся и в то же время законченную композицию — геральдическую, симметричную или тянущуюся в виде фриза-ленты. Изобретение цилиндра оказалось, таким образом, не просто удачной находкой новой, необычной формы. Именно эта форма обеспечила глиптике длительное самостоятельное существование как одного из наиболее распространенных и массовых видов искусства Месопотамии. Действительно, сравнительно маленькие размеры печати позволяли использовать любой попадавшийся под руку кусочек мягкого камня или раковины, что было очень существенно для страны, бедной камнем. Далее, форма цилиндра позволяла мастеру на сравнительно небольшой поверхности разместить большое число фигур, которые к тому же можно было бесконечно увеличивать благодаря откатке по глине. И есть все основания думать, что именно глиптика, ее сюжеты и мотивы, а также техника работы с мелкими фигурами оказали влияние и на развитие «большой пластики» Месопотамии: па всем протяжении шумерской истории в рельефе сохраняется рассказ-повествование, который как будто бы берет свое начало от повторяющегося узора глиптического фриза.
Пластическое искусство раннего Шумера тесно связано с глиптикой. Печати-амулеты — фигурки или головки животных, — которые были так распространены в Протописьменный период, можно считать формой, соединяющей глиптику, рельеф и круглую скульптуру. Функционально все такие предметы — печати. Но если печать сделана в виде фигурки
156
Протописьменный период в Двуречье
46
157
Глава II
47.	Каменная голова богини Инаны из храма Э-Аны, второй этап Протописьменного периода, около 2800 г. до н. э.
животного, то одна ее сторона плоско срезана и на ней в глубоком рельефе вырезаны дополнительные изображения, предназначенные для отпечатывания на глине и, как правило, связанные с главной фигурой; так, на обратной стороне головы льва, исполненной в довольно высоком рельефе, вырезаны маленькие фигурки львов, на обороте фигуры барана— рогатые животные или человек (видимо, пастух). Есть случаи, когда большую цилиндрическую печать венчает скульптурная фигура Ил. 44 животного. Но подобного рода фигурки появляются и отдельно, вне связи с глиптикой.
Стремление как можно точнее передать изображаемую натуру, особенно когда речь идет о представителях животного мира, характерно для искусства Нижней Месопотамии этого периода. Маленькие фигурки домашних животных — телят, бычков, баранов, коз, — выполненные в мягком камне (серпантин, известняк, песчаник и т. д.), разнообразные сцены из жизни домашних и диких животных на рельефах, культовых сосудах, печатях поражают прежде всего точной передачей пропорций и форм тела, так что легко определяется не только вид, но и порода животного, а также позы, движения, переданные живо и выразительно, а часто и удивительно лаконично. Однако настоящей круглой скульптуры в искусстве раннего Двуречья почти нет — большинство фигур сзади плоско срезаны, тяготеют к горельефу (исключение составляют как раз маленькие фигурки животных), скульптор не отрывается от плоскости, поэтому объем и плоскость большей частью соединены: фигуры львов поставлены на тулово сосуда но краям носика-слива, как бы охраняя его, баранчик лежит на плоском верхнем срезе большой цилиндрической печати, как на земле, и т. д. Наиболее излюбленная форма — фигуры в очень высоком рельефе, а отдельные части — даже в рельефе, приближающемся к круглой пластике; это создает видимость постепенного отрыва от плоскости. Благодаря такому приему, при небольших размерах изображений, они тем не менее кажутся тяжеловатыми, монументальными.
Другой характерной чертой раннешумерского искусства является его повествовательность. Каждый фриз на печати, каждое рельефное изображение — рассказ, который можно прочесть по порядку. Рассказ о природе, о животном мире, но главное — рассказ уже о человеке. Ибо только в период Джемдет-Насра появляется в искусстве тема человека и только тогда это искусство становится особо привлекательным и для нас. Мы
158
Протописьменный период в Двуречье
159

Глава II
уже говорили о ранних изображениях человека — они встречаются даже в палеолите, — равно и о том, что еще нельзя воспринимать такие изображения как образ человека в искусстве. Человек присутствует в неолитическом и энеолитическом искусстве как часть природы, его сознание еще не выделило его самого из природы, он еще не всмотрелся в самого себя. Поэтому для раннего искусства и характерен синкретический образ чсловеческо-животно-растительный (как, скажем, уже упомянутые фигурки с лягушачьими чертами и ямочками для зерен и косточек на плечах или женщина, кормящая звереныша) или человеческо-фаллический (т. е. человек-фаллос или просто фаллос как символ размножения).
В раннем шумерском искусстве Протописьменного периода мы уже можем наблюдать, как человек начал выделять себя из природы. Отделив себя от нее и сосредоточив на себе внимание, он рассказал себе самому о себе. Человек появляется в сценах обыденной жизни, и мы видим его ухаживающим за коровами — пасущим и доящим их; он появляется как охотник-пастух, защищающий свои стада от нападения хищников, и как строитель храмов, как владыка-победитель и как жрец, совершающий культовые действия. Как будто бы человек сказал о себе впервые «я», точнее, «мы — люди», выделив себя из мира природы. Но это «я — мы» было не чисто человеческим, индивидуализированным «я», но «мифологизированным». Оно было божеством, увиденным в образе человека, героем-предком, и тем самым каждое «я» состояло с ним в родстве.
Образ человека отныне преобладает в искусстве, и, естественно, перед нами встает проблема: можем ли мы понять принцип древнего Ил. 45 изображения человеческой фигуры на плоскости, в рельефе, в скульптуре?
Одним пз лучших дошедших до нас памятников ранпешумерского Ил. 46 искусства является культовый алебастровый сосуд из Урука размером около 1 м в высоту. Поверхность сосуда разделена пустыми полосами на три регистра, и изобразительное повествование читается снизу вверх. Двумя волнистыми линиями изображена река. По берегам ее крупные колосья — поле. Рядком идут бараны. Они изображены в профиль, однако глаза даны в фас. В следующем, втором ряду — вереницы обнаженных людей с дарами и жертвами, в последнем — культовое празднество: богиня-жрица и жрец в парадном одеянии встречают процессию, возглавляемую, видимо, другим жрецом в длинной одежде со шлейфом, который несут слуги. Большинство фигур дано однотипно: лицо в профиль, туловище в трехчетвертном пли полном развороте, ноги в профиль, но глаз в фас.
Есть, однако, и чисто профильные изображения. Оттиск одной печати времени Джемдет-Насра представляет группу обнаженных людей в различных позах: одни скорчились будто от удара, другие распластались ниц, третьи присели на корточки. Позы, движения людей переданы очень живо и непринужденно. Тут же рядом стоит человек в длинной юбке с палкой. Его фигура выполнена в позе, более обычной для искусства того времени: лицо и ноги — в профиль, глаз — в фас. Таким образом, в изображении подчеркнуто и передано существенное и типическое, наиболее четко и недвусмысленно воспринимаемое и воспроизводимое, и объект передан художником не буквально, а обобщенно. Художник передал его легко узнаваемые признаки, подчеркнул наиболее типическое и характерное, избежал случайного поворота и позы. То же самое происходит в изображениях животных, ландшафта: река — две волнистые линии, рыба — в профиль, птица — в профиль, по с двумя крыльями. Итак, канон? Да, во всяком случае, путь к нему. Как мы уже видели, условные «канонические» изображения чередуются с фигурами, выполненными в ином приеме, со свободными позами, живыми поворотами, слу-
160
Протописьменный период в Двуречье
чайными ракурсами. Наряду с идеализирующей, обобщенной манерой в передаче черт можно увидеть подчеркивание конкретных, может быть, даже индивидуальных черт, как это мы встречаем в знаменитой скульптурной женской голове из Урука, вероятно, в изображении богини Ил. 47 Инаны, где соединение типизации, обобщения с определенной индивидуальностью облика и делает это произведение привлекательным для нас *. Время зарождения цивилизации в Месопотамии представляется нам как время поисков, нащупывания своего пути, накопления опыта, и поэтому памятники этого искусства иногда производят впечатление относительной «свободы» творчества от канона, который только еще складывался.
Искусство Нижней Месопотамии Протописьменного периода предстает перед нами, таким образом, как качественно новый этап в отношении человека к окружающему его миру. Не случайно памятники культуры этого периода оставляют впечатление пробуждения человеческой энергии, осознания человеком своих новых возможностей, попытки утвердить себя в этом мире, который он осваивает все больше и больше.
Новый период, новый этап в открытии мира, кажется, можно определить формулой «я и мир». Но это «я» было в то же время божеством, божеством антропоморфным, т. е. таким, которое можно было мысленно создать, только остановив внимание на себе самом. Таким образом, на смену неолитическому мировосприятию, которое нам кажется преимущественно экстравертным, т. е. обращенным вовне, приходит мировосприятие более интровертное, обращенное на самого себя (это, естественно, не следует понимать как голую и хронологически последовательную схему). Даже в стремлении конкретизировать и копировать формы, окружающие человека, мы видим зачатки интроверсии, которая переносится и на окружающее, ибо взглянув на себя более пристально, человек начинает смотреть и на окружающее другими глазами и ему на какое-то время кажется: мир понятен, его можно передать, воспроизвести более или менее точно. Может быть, здесь и лежит причина отхода от абстрагирующей, условной стилизации, характерной для памятников неолитического изобразительного искусства? Другое дело, что через некоторое время человек снова поймет, что мир непонятен и гораздо сложнее, чем ему показалось на какое-то мгновение (это мгновение могло длиться несколько столетий!). И все же идея ясности, осязаемости мира, как бы воздвигнутого руками человека, присутствует и в искусстве Протописьменного периода явственно и зримо.
* Весьма вероятно, что фигура богини была просто нарисована на стене святилища и лишь голова, сзади плоско срезанная для пригонки к стене, выступала рельефно из плоскости.
И Заказ № 1238
Глава III

РАННЕДИНАСТИЧЕСКИЙ
ПЕРИОД В ДВУРЕЧЬЕ
И ЭЛАМЕ
1.	Исходные данные для относительной и абсолютной хронологии периода
Единство культурного развития Южного Двуречья от Протописьменного и еще более ранних периодов к Раннединастическому и последующим очевидно; однако, как мы уже отмечали, на грани между этими двумя периодами лежит явственный и довольно резкий археологический рубеж. Помимо отмирания прежних художественных стилей в области изобразительного искусства наиболее заметны изменения в области архитектуры. Вместо прежних тонких сырцовых кирпичей правильной формы («римхен») начинают применяться странные плоско-выпуклые («плано-конвексные») кирпичи. Меняется план храмов, причем святая святых и примыкающие вспомогательные помещения становятся как бы менее доступными для массы почитателей божества. На городище Варки были разрушены «нижние» (т. е. не поставленные на террасы) храмы и более не восстановлены. Конец первого этапа Раннединастического периода знаменуется сооружением оборонительных стен вокруг города.
Все эти изменения едва ли могут быть объяснены массовым вторжением семитоязычных пастушеских племен, да и само такое массовое вторжение вряд ли вероятно, хотя, конечно, какие-то племенные передвижения могли происходить и сыграть свою роль в исторических событиях того времени. Однако нам представляется, что главными причинами изменений, происшедших между Протописьменным и Раннединастическим периодами, были две: первая — это более резкое расслоение общества, приведшее к первым социальным конфликтам, вторая — наступление периода войн «номовых» государств друг против друга — либо с целью грабежа, так как в это время происходит громадный рост богатства, либо с целью овладения головными плотинами каналов и источниками водоснабжения.
Для восстановления истории Раннедпнастического периода (РД I — около 2750—2615 гг. до н. э.; РД II — около 2615—2500 гг. до н. э.;
162
Раннединастический период в Двуречье и Эламе
РД III — около 2500—2315 гг. до н. э.) у нас имеются наряду с археологическими и более разнообразные, чем в предыдущий период, письменные источники, а главное — более удобочитаемые. Сюда относятся: от времени РД I, II, III—хозяйственные архивы и юридические документы, причем к концу периода поддающиеся уже вполне связному переводу; от времени РД II и III — надписи правителей, сначала посвященные только храмостроительству и оросительным работам, потом, сперва бегло, а затем и подробнее, упоминающие также военные и другие события. Кроме того, в нашем распоряжении есть составленный позже (XXI в. до н. э.) уже упоминавшийся «Царский список» [46].
«Царский список» мог бы дать нам хронологическую канву для истории Раннединастического периода, однако, для того чтобы его вообще можно было рассматривать как исторический источник, необходимо понять его происхождение и построение. Для этого надо ответить на следующие вопросы: зачем был составлен «Царский список», каковы были источники, которыми пользовался его автор, как он их использовал (т. е. каков был метод, примененный им при составлении списка), каково соотношение «Царского списка» с другими сохранившимися данными, какова вероятность наличия в нем ошибок и каков их характер.
Целью составления «Списка» было внушение мысли, будто единая царская власть, осуществлявшаяся над всей страной царями III династии Ура (2111—2003 гг. до н. э.), божественного происхождения, что она якобы в начале времен спустилась с неба как некая эманация и через непрерывную последовательность законченных династий *, каждая из которых была всякий раз единственной, перешла в конце концов к тому царю, при котором был составлен «Список» (вероятно, Ур-Намму, 2111—2094 гг. до н. э.; позднее «Список» был доведен до следующей династии — Ис-сина, — правившей в XX—XIX вв. до н. э.). В действительности же даже самого царского титула в начале Раннединастического периода не существовало и различные династии, упоминаемые «Списком» как правившие последовательно друг после друга, чаще всего правили параллельно. Это, несомненно, было в какой-то степени известно и автору «Списка», и он пользовался условным приемом: если из эпоса или из доступных надписей явствовало, что некий царь В из династии М победил царя А из династии N, то вся династия М помещалась в «Списке» после династии N. Правители, носившие в действительности другие титулы, всегда тоже названы в «Списке» «царями». Вообще же схема, по которой составлен «Царский список», следующая:
Б городе N А стал царем, х лет правил,
В — у лет правил, С — z лет правил и т. д. п царей s лет правили.
Город N был поражен оружием, царственность его перешла в город М. В городе М D стал царем и т. д.
Иногда рядом с именем царя приводится краткое описание его деяний, главным образом по эпическим преданиям, например: «Этана, пастух, поднявшийся на небо, стал царем, 1500 лет правил», или «Эн-Мен-барагесй, который согнул оружие Элама, стал царем, 900 лет правил», или: «В Э-Ане Мескианггашер, сын (бога) Уту, стал жрецом (эн) и
* Здесь и ниже в главах об истории древней Месопотамии мы пользуемся общепринятым в ассириологической историографии термином «династия». Однако следует иметь в виду, что этот термин означает не обязательно какой-либо единый царский дом, но и любой последовательный ряд царей, правивших подряд в одном городе или местности. «Династию» может составлять и один царь, если следующий перенес столицу в другое место.
163
11*
Глава 111
царем (лугаль), 324 года правил» и т. д. Конечно, чем позже, тем реже встречаются фантастические цифры продолжительности правлений и «справки» о царях сказочного содержания.
Заметим, что «Список», сообщая о переходе «царственности» от «пораженного оружием» города N к городу М, никогда не утверждает прямог будто это событие произошло именно при последнем царе города N, хотя большинство читателей, несомненно, понимали дело именно таким образом. Но избранная формула не могла считаться бы искажающей истину и в тех случаях, если читатель знал точно, что столкновение между городами N и М задолго предшествовало окончательному падению династии N.
Далее, если один представитель династии N заведомо потерпел поражение от царя династии О и лишь другой, более поздний — от царя династии М, то составитель «Списка» помещал династию О после династии N и до династии М, но при этом указанная в «Списке» продолжительность правлений либо последних царей династии N, либо первых царей династии М искусственно «удлинялась», с тем чтобы они могли как бы «дотянуться» друг до друга «через голову» династии О. При этом, однако, синхронность О с концом N и с началом М прямо не оговаривалась. Любыми средствами автор «Царского списка» стремился добиться впечатления непрерывности единой линии правителей от потопа до III династии Ура («допотопные» династии, как полагают, были добавлены к «Списку» позднее). Источниками для составления «Списка», несомненно, послужили эпические и вообще устные предания отдельных «номов», однако не всех: правители такого важного «нома», как Лагаш, не были включены в «Список» по политическим соображениям, о которых будет сказано в гл. IV *. Лагашиты попытались впоследствии составить свой собственный царский список [IV, 73]. Он очень интересен для понимания того, как вообще составлялись подобные списки, так как действительная последовательность правителей Лагаша нам хорошо известна по многочисленным найденным там подлинным надписям и архивным документам. Оказывается, что к XIX в. до н. э. в Лагаше уже не помнили точного порядка своих древних правителей XXVI—XXII вв.: некоторые были забыты вовсе, а имена или последовательность других перепутаны. Надо думать, что и устная традиция прочих «номов», которой пользовался составитель на полтораста лет более древнего урского «Царского списка», была ненамного достовернее.
Вероятно, автор «Царского списка» использовал также и надписи древних правителей, особенно те, которые хранились в самом Уре и в центральном святилище Шумера — Э-куре в Ниппуре; списывание древних надписей в Ниппуре считалось, по-видимому, и позже деломг достойным благочестивого и ученого писца. Но насколько недостаточен сам по себе этот источник, мы можем судить опять-таки по лагашскому списку: ведь в Лагаше сохранялось множество древних надписей — даже до нас дошли десятки!
Наконец, автор «Царского списка» мог в некоторых случаях пользоваться списками «датировочных формул». Начиная с РД III (а может быть, и раньше) в некоторых «номах» (например, в Уруке) была введена система датировки деловых документов по наиболее важному событию каждого года; чтобы разбираться во взаимном соотношении датированных таким образом документов, приходилось вести списки событий-датировок («датировочных формул») —нечто вроде первичной летописи.
* Нам известно о вражде Ура с Лагашем в начале правления III династии Ура (XXI в. до н. э.), но ничего не известно о причинах, которые заставили бы исключить Лагаш из «Списка» в более ранний или более поздний период. Поэтому нам кажется невозможной более поздняя дата «Царского списка», предлагаемая некоторыми исследователями.
164
Раннединастический период в Двуречье и Эламе
Есть основание думать, что еще раньше, чем был составлен дошедший до нас «Царский список», составлялись по тем же (или таким же) источникам и более ранние списки правителей. Они-то главным образом и легли в основу канонического «Царского списка».
Анализ его показывает, что составитель использовал по крайней мере пять источников, которые могут быть реконструированы следующим образом.
А. Кишский список царей. Видимо, он включал разнородные материалы и первоначально открывался эпическим героем Этаной. Затем к началу кишского списка (перед Этаной) был прибавлен перечень местных семитских родоначальников и тотемов (?), который по своему происхождению, видимо, не имел отношения к перечню «царей». Для всего кишского списка — как до, так и после Этаны — характерны фантастические цифры продолжительности правлений. Современному историку приходится заменять эти цифры приблизительным подсчетом по поколениям. К кишскому списку мы предположительно относим кроме I—IV династий Киша также династии Авана и Хамази.
Б. Урукский список энов и царей. Ранняя часть списка, очевидно, легендарна, но в дальнейшем для него характерны правдоподобные цифры продолжительности правления «царей». Список базировался в основном на счете поколений с некоторыми поправками, где это было возможно и необходимо, а в конечной части (но не позже II династии Урука), вероятно, был использован перечень введенных к тому времени «датировочных формул».
К этому списку мы предположительно относим все династии Урука я Ура; к нему же восходит и один из вариантов списка царей Аккаде, правивших всей страной, в том числе и Уруком. Урукский и кишский списки, использованные в окончательном «Царском списке» вперемежку, в основном правильно отражают, каждый в отдельности, северную и южную исторические традиции, но перечисленные в том и другом списке лица правили в действительности параллельно.
В. Какие-то дополнительные северные источники для династий Мари, Акшака, Аккаде. Это могли быть частично местные списки того же типа, что (А) и (Б), а также отдельные надписи, хранившиеся либо вНиппуре, либо в Уре, либо в Кише, а для династии Аккаде — «датировочные формулы». Эта линия (или линии) традиции, использованной составителем «Царского списка», наименее ясна.
Г. Официальный список вождей племени кутиев, господствовавших над Двуречьем. Он не входил в состав источников (А), (Б) и (В), так как отсутствует в некоторых изводах «Царского списка».
Д. Эпический и другой литературный материал, хронологически не привязанный к документальным источникам.
Современный историк может использовать лишь даты, восходящие к источнику (Г) и к источникам (Б) и (В) в их поздней части, да и то с осторожностью, памятуя о возможных ошибках составителя и искажениях при переписке. Пример исключения из «Царского списка» всех династий Лагаша заставляет подозревать, что в исходных данных «Списка» могли быть произведены и другие купюры по политическим мотивам. Там, где «Царский список» не основан на списках «датировочных формул», возможны пропуски отдельных имен, забытых устной традицией.
Дошедшие до нас подлинные надписи и документы, относящиеся к рассматриваемому периоду, позволяют установить одновременность (синхронизм) многих правителей, упомянутых в разных местах «Царского списка». При сопоставлении его реконструируемых источников с этими синхронизмами выясняется, что как кишский, так и урукский
165
Глава 111
источники, каждый в отдельности, дают практически непрерывный ряд правителей, если не считать небольших пробелов, которые образовались потому ли, что какие-то имена были забыты устной традицией, или потому, что какие-то правители были преднамеренно пропущены по тем или иным соображениям.
Таким образом, «Царский список» наряду с известными в настоящее время подлинными надписями и другими независимыми источниками позволяет в некотором приближении воссоздать сопоставительный список правителей различных «номов» и соответственно относительную хронологию Раннединастического периода.
Точкой отсчета для всей абсолютной хронологии Нижней Месопотамии и остальной Передней Азии начиная с середины II тысячелетия до н. э. и в глубь веков является древнее астрономическое наблюдение над восходом планеты Венеры по отношению к восходу Солнца, относящееся к правлению вавилонского царя Аммицадуки. Наблюдения вавилонских астрономов могут быть привязаны к абсолютной астрономической дате, но, к сожалению, одна и та же конфигурация отношения планеты Венеры к Солнцу повторяется каждые 275 лет, а кроме того, запись наблюдения позволяет толковать ее несколько по-разному, что дает дальнейшее расхождение на 64 года в ту или другую сторону. В настоящее время для определения даты правления Аммицадуки приняты астрономические датировки 1646—1626 гг. до н. э. ±64 (сдвиг на 275 лет неприемлем, по данным археологии) *. В этой книге, следуя предложению западных исследователей С. Смита и М. Сидерского и советского ученого В. В. Струве [V—VII, 13; 90] и учитывая археологические данные синхронизмов с царями Ассирии и Египта, для времени правления Аммицадуки принята средняя датировка, т. е. именно 1646—1626 гг. до н. э. Конечно, неточности древних хронологических записей и наших документальных сведений допускают еще дополнительные небольшие колебания в определении более ранних дат; например, для Саргона Древнего, царя города Аккаде, на основании веских соображений нами принята датировка 2316—2261 гг. до н. э. [IV, 28, рец. Ь], хотя некоторые исследователи, опираясь даже на ту же исходную дату для Аммицадуки, находят возможным датировать его несколько раньше, например 2340—2285 гг. до н. э. Таким образом, начало царствования Саргона, по разным хронологическим системам, может определяться приблизительно от 2340 + 64 = 2404 гг. до н. э. до 2316—64 = 2252 гг. до н. э. Даты более ранние, чем правление Саргона, определяются либо радиоуглеродным методом, дающим довольно большой предел ошибок, либо приблизительно, по поколениям. Между Саргоном Древним и временем самого раннего пз установленных синхронизмов в пределах РД периода (между Гильгамешем из I династии Урука и Акой, или Агой, последним правителем I династии Киша) в урукском источнике помещается 16—18 имен, а в кишском—15—16. Сравнение с разными позднейшими достоверными списками царей показывает, что 15—20 правлений обычно занимают, если исключить особо бурные и смутные времена, приблизительно 250—300 лет (т. е. 15—17 лет на одно правление). Это означает, что конец I династии Киша относится (если исходить из системы Смита—Сидерского—Струве) к какому-то моменту между ~2615 и —2550 гг. до н. э. (или между [2340 + 64 = 2404] +300 = = 2704 г. до н. э., что не вяжется с данными радиоуглеродных датировок, и [2316—64 = 2252] +250 = 2502 г. до н. э., что с археологической точки зрения, пожалуй, слишком поздно). Мы, вероятно, менее всего ошибемся, если условно примем для конца I династии Киша (он соответствует примерно также и концу периода РД I) округленную дату
♦ Предложены и некоторые другие определения даты правления Аммицадуки.
166
Раннединастический период в Двуречье и Эламе
— 2615 г. до н. э., которая неплохо согласуется и с радиоуглеродной датой для Протописьменного периода (слой IVa в Уруке —2815 г. ±85, но скорее ближе к 2900 г. до н. э., причем не исключена и несколько более ранняя дата).
2.	Первый этап Раннединастического периода
Анализ как «Царского списка», так и археологических данных показывает, что двумя главнейшими центрами Нижней Месопотамии с начала Раннединастического периода являлись: на севере — Киш, господствовавший над сетью каналов группы Евфрат — Ирнина, а на юге — поочередно Ур или Урук (город, возникший на месте Э-Аны). По-видимому, ирригационные системы этих двух южных «номов» были тесно связаны между собой, так что возвышение Ура происходило только в периоды господства его и над расположенным выше Уруком: в периоды гегемонии Урука Ур терял свое самостоятельное значение. В то же время Урук обычно доминировал над сетью каналов группы Евфрат — Итурунгаль. Вне влияния как кишского, так и урукского центров обычно находились Эшнуна и прочие города долины Диялы, с одной стороны, и Нгирсу-Ла-гаш и другие подчиненные ему города на канале И-Нина-гена — с другой.
Как раз в начале РД I Урук либо в результате социальных смут, либо, может быть, и племенных передвижений находился в упадке, а Ур переживал пору своего первого возвышения, не сохранившуюся в памяти позднейших поколений и потому не отраженную в «Царском списке», — так называемый период Архаического Ура. Он освещен в документах двух храмовых архивов, из которых один найден в самом Уре, в священной ограде бога Нанны [16; 68], а другой — в небольшом, еще существовавшем к тому времени невдалеке от Ура поселении сельского типа [69].
Археологическое обследование древней дельты Евфрата («пома» Ура) интересующего нас времени [II, 32] показало, что непосредственная округа самого города Ура, расположенная по одному с ним руслу, занимала около 90 кв. км. На этой территории кроме Ура (около 20 га площадью) находились городок, обнесенный стенами (Муру, около 8 га), и один — без стен (городище Убайд), а также ряд хуторов или деревушек из нескольких домов. Население округи предположительно составляло около 6 тыс. человек, из них 2/3 жили в Уре, почти 7з — в Муру и на месте нынешнего городища Убайд и лишь сотни две людей жили на хуторах. Район древнего центра Эреду, расположенного несколько в стороне, был уже почти оставлен жителями из-за изменения русла каналов и береговой линии, но здесь все же продолжалась кое-какая жизнь, поскольку Эреду еще сохранял значение важного культового центра особо почитаемого бога Энки — божества подземных вод и того Мирового океана, на котором, как предполагалось, плавала Земля.
Во главе храмового хозяйства, видимо, стоял писец-санга, имевший собственный, отдельный от храмового штат ремесленников и т. п. В составе хозяйственного персонала храма существовала довольно развитая иерархия; упоминаются также различные культовые должности, в том числе женщины-иеродулы, а также врачеватели (а-зу). Хозяйство обслуживалось постоянным персоналом работников — земледельцев, садоводов, рыбаков, пивоваров и различных ремесленников; пастухов в храме было мало. Всего персонал храмового хозяйства насчитывал несколько сот человек. Сохранился список 23 рабов и 12 рабынь, по возможно, что это были частные рабы управителя храма. Поля храма (или бога Нанны, аша[г]-Наннара} делились на «жреческие» (ашаг-эна), «поля-кормления»
167
Глава III
(аша[г]-шукум} или аша[г]-курум) и «поля возделывания» (ашаг-уру). Это подразделение храмовых земель характерно для всего РД периода, причем доход с жреческих полей шел непосредственно храму, «поля-кормления» раздавались мелкими наделами членам хозяйственного персонала за службу или работу, а «поля возделывания» — разным лицам за небольшую долю урожая. По-видимому, сходное подразделение храмовых земель существовало и в Архаическом Уре, хотя, возможно, там в состав «жреческих полей» входили и большие наделы видных культовых и административных должностных лиц. При этом, однако, наделы ряда довольно высокопоставленных людей хотя и упоминаются в том же храмовом архиве, но не обозначены ни как «поле бога Нанны», ни как «жреческие поля» (например, надел главы народного собрания — кен-галя). Во всяком случае, земельные владения храма были в принципе уже отделены от земельного фонда общины; так, среди старост артелей работников встречаются «старосты храма» (ну-банда-э-галъ) и «старосты общины» (ну-банда-уру) *, вероятно, последние возглавляли группы общинников, трудившихся на храм в порядке повинности. Но связь храма с общинной администрацией все еще была самая тесная. Титул «царь» пока неизвестен (слово лу-галъ, которое впоследствии стало значить, между прочим, и «царь», тогда еще означало «большой человек» и специально «хозяин», например дома, раба; неясно, употреблялось ли оно и как термин для должностного лица, но, во всяком случае, сколько-нибудь важного сановника с таким титулом не было).
Если верить «Царскому списку», то современниками Архаического Ура были правители I династии Киша, якобы основанной легендарным Этаной, летавшим, согласно сказанию, на небо. Возможно, что именно правители Киша впервые приняли на себя титул «хозяин» (лугаль), что впоследствии стало значить «царь», и попытались установить военную гегемонию над другими «номами», вплоть до юга страны; по крайней мере позже титул «лугаль Киша» был равнозначен понятию «царь-гегемон», стоявший выше правителей отдельных «номов». Лугали были военными вождями, а не жрецами, хотя, приняв функцию правителя, всякий вождь, в том числе и военный, тем самым принимал на себя ответственность за благополучие общины, неотделимую от жреческих обязанностей.
От предпоследнего из царей I династии Киша — Менбарагеси — дошли две надписи — первые царские надписи в истории [34]. Обе они найдены в долине Диялы; по данным «Царского списка», «Эн-Мепбара-гесй» ходил в поход и на Элам, куда дорога шла из долины Диялы через город Дер (ныне Бадра), а затем горные перевалы в эламскую область Аван — по-видимому, в долине реки Сеймерре.
Сын Менбарагеси, Ака, или Ага, был согласно эпической традиции современником легендарного Гильгамеша, правителя Урука. По легенде, Ака через послов потребовал, чтобы Урук принял участие в предпринятых Кишем ирригационных работах. Совет старейшин Урука предлагал Гильгамешу примириться и исполнить требование Аки, но Гильгамеш, поддержанный народным собранием, отказался покориться. Народное
* Следует различать шумерские слова uru «поселение», «община», «город» и uru4 «возделывать», особенно «возделывать чужую землю из доли урожая». Эти термины не имеют между собой ничего общего, кроме случайного созвучия. Согласно принятому среди шумерологов правилу значки ударений и цифровые знаки условно сопровождают транскрипцию клинописных знаков, омонимичных по звучанию, но обозначающих различные понятия. Из приведенного примера читателю должно быть ясно, что в шумерском языке было по крайней мере четыре различных знака, звучащих предположительно одинаково — «уру», но обозначающих четыре совершенно несхожих понятия.
168
Раннединастический период в Двуречье и Эламе
собрание объявило эна * Гильгамеша военным вождем — лугалем. Ака прибыл с войском на ладьях, спустившись вниз по Евфрату, но начатая им осада Урука кончилась поражением кишцев. Гегемония над Нижней Месопотамией перешла к Гильгамешу.
В «Царском списке» Гильгамеш (Бйльгамес) принадлежит к I династии Урука. Ко времени правления ее первых пяти полумифических царей легенда отнесла все события, память о которых сохранилась из глубокой древности до позднейших времен. Так, первый из них, Мескианг-гашер, по легенде сын бога Солнца Уту, правил в качестве эна (эвена) будто бы еще не в Уруке, а в Э-Ане, т. е. когда уже существовала священная ограда с храмами, ио не было еще самого города: историческая обстановка, известная нам в действительности от гораздо более раннего периода культуры Варки и начала Протописьменного периода. Титул лу-галя, которым в добавление к титулу эна величает его «Царский список», вероятно, приписан составителем последнего. Сын Мескианггашера, Эн-Меркар, построил будто бы уже город Урук и был в нем царем (но в эпосе он — эн). Далее «Царский список» помещает другого эпического героя или полубога—«пастуха» Лугальбанду, а затем еще божество — «рыбака» Думузи из города Кувари (или Шубари) в «номе» Ура («Список», видимо, отличает его от канонического Думузи-Таммуза, который, согласно «Списку», тоже был пастухом, но правил в «допотопные» времена в Бад-тибире); наконец, следует «Бйльгамес, чей отец был демон (инкуб), эн Кулабы» (одного из поселений в «номе» Урука).
Обо всех этих персонажах были сложены и в конце III тысячелетия до н. э. записаны полуэпические, полусказочные ритмизованные песни-легенды; некоторые из них теперь найдены. Из них известно, например, будто бы Эн-Меркар тягался с эном города Аратты (далеко к востоку, где-то между Эламом и Индией), требуя от него поставки материалов для постройки храма Инаны в Уруке, а тот, в свою очередь, требовал в обмен хлеба. Оба жреца-вождя через своих послов загадывали друг другу хитрые загадки, обещая исполнить требование, если загадка будет решена. Одна из загадок Эн-Меркара оказалась столь трудной, что его посол не смог ее запомнить, и пришлось изобрести письменность (на самом деле, как мы знаем, письменность была изобретена в предшествующий, Протописьменный период).
Известно также несколько сказочных повествований о приключениях Лугальбанды. Особенно многих сказителей вдохновляли подвиги Гильгамеша; именно о нем, между прочим, говорилось, что он обнес Урук стеной — для этого его граждане были вынуждены нести небывалую еще повинность — и ходил походом в Сирию, на Ливан («Гору бессмертного») за кедрами. Действительно, городская стена Урука длиной 9 км, возможно объединившая три первоначально самостоятельных поселения — Уну [г], или собственно Урук, Э-Ану и Кулаб, была построена именно около этого времени, на рубеже РД I и РД II.
До нас дошло также позднейшее шумерское сочинение о последовательных разрушениях и восстановлениях храма Тума-аль, или Туммаль, посвященного богине Ниплиль в Ниппуре, возможно опиравшееся на подлинные надписи, находившиеся в этом храме. Среди строителей Тум-маля названы Гильгамеш и его сын Урнунгаль, или Урлугаль. Однако различные версии «Истории Туммаля» перечисляют царей-строителей в разном порядке, и одна из версий помещает Гильгамеша гораздо позже, чем в «Царском списке».
Ясно, что устная эпическая традиция шумеров сгущала и концентрировала воспоминания о давних исторических событиях, которые в ней
* Э н — культовый глава «нома», то же, что ранее эвен.
169
Глава 111
связывались с именами небольшого числа героев — от Зиусудры, героя сказания о потопе, через Эн-Меркара и Лугальбанду и до Гильгамеша. Большая часть этих героев была искусственно соединена в «Царском списке»