В. П.

ГРИГОРЬЕВ

БУДЕТЛЯНИН
В. П. ГРИГОРЬЕВ

В. П, ГРИГОРЬЕВ

БУДЕТЛЯНИН

ЯЗЫКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
Москва 2000

ББК 83.3(2Рос=Рус)6
Г 83

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
(РГНФ)
проект 99-04-16077

Григорьев В. П.

Г 83

Будетлянин. - М.: Языки русской культуры, 2000. - 816 с. (Studia poetica).
ISBN 5-7859-0102-1
В книге собраны работы автора, посвященные творчеству Велимира (Вик­
тора Владимировича) Хлебникова (1885-1922) и написанные в 80-90 годы.
Хлебников - сложный и трудный поэт, недооцениваемый нашей культурой.
Для конца XX и начала XXI века он интересен также как ученый и мыс­
литель. Филологическому (лингвистическому и литературоведческому) ана­
лизу различных аспектов его идиостиля (индивидуального стиля), критиче­
скому разбору противоречивых оценок этой по-своему «знаковой фигуры»
столетия автор посвятил вошедшие в данный том монографии, статьи об ос­
новных исповедуемых поэтом «началах», или принципах, авангарде, слово­
творчестве, хронотопе и «воображаемой филологии» Хлебникова, его этике
и смехе, отношениях с Маяковским и др. В особом разделе рассмотрено
влияние Хлебникова на творчество позднего Мандельштама. К юбилею Пуш­
кина написана статья «Хлебников и Пушкин».

ББК 83.3(2Рос=Рус)6
На 2й с. обл. - конструкция А. Родченко 1920-1921 годов.

Outside Russia, apart from the Publishing House itself (fax: 095 246-20-20 c/o
M153, E-mail: koshelev.ad@mtu-net.ru), the Danish bookseller G-E'C GAD (fax:
45 86 20 9102, E-mail: slavic@gad.dk) has exclusive rights for sales of this book.
Право на продажу этой книги за пределами России, кроме издательства «Языки
русской культуры», имеет только датская книготорговая фирма G ■ Е * С GAD.

© В. П. Григорьев, 2000

Моей жене Т. Ю. Строгановой
и нашим искренним.
Помогайте, звонари, я устал.
'

Зангези, X.

СОДЕРЖАНИЕ

От автора. .....................................

9

Условные сокращения ......... ............... . .. 12

Прикосновение к будущему..........................

14

Веха — чудо XX века...............................................................

17

I. ОЧЕРКИ
Грамматика идиостиля. В. Хлебников

Предисловие ............................................................................................................... .... ... 57

Введение.........................

61

К мотивам выбора темы......................................................................................................61
Хлебников и филологический эксперимент ..................................
66
Хлебников в цитатах и сопоставлениях . . ................ 74
Легенды о Хлебникове............................. . -.........................
83

Самовитое слово....................................................... »,...............................................................98
«Единый смертных разговор»..........................

».......................... 109

Гнездо «языков» и образ языка..................................................................................... »
Образ числа.........................................................................................................

• * • •

116

143

Созвучия и раззвучия. «Великое скрябинское начало». ................................................ 151
Несколько оппозиций

160

Хлебников и Пушкин..........................................

169

«Еще раз, еще раз...».................................................................................................................... 18$

Заключение.................................................................................................................................Юб
Словотворчество и смежные проблемы языка поэта...............................................

206

Предисловие...........................................................................................................................

206

• ■

209

'.....................

220

»Испытания» хлебниковских экспериментов............................................................

220

Обличения и »апологии» Хлебникова................. ..................................................

225

К проблеме формотворчества............................................................................

234

Из истории хлебниковианы.........................................................................................

242

Слово- и мифотворчество..................................................................................................
Словотворческие «начала» в их эволюции .................................................. . . . .

250

Способы словотворчества
..........................
Существительные..........................................................................................................
Суффиксация (293), Префиксация (308), Префиксально-суф­
фиксальные существительные (309), Субстантивация (309),

293
293

Введение..................................................
Словотворец перед лицом критики и филологии.............................

266

гжание

6

Словосложение (309), Суффиксально-сложные существитель­
ные (312), Аббревиация (313), Сращение (314), •Ословление» (314), Скорнение (315), Парные слова (316), Составные
наименования (317)
Прилагательные.............................................................
317
Наречия . ....................................................
. . . . 320
Степени сравнения ................. ........................................ 320
Глаголы ,............................................................................................................................... 321
Общие статистические данные..................... 321
Эстетика словотворчества..........................................................................
323
Ладомир (329), Смехачи (334), Записки стыдесной земли (339),
Наимал (347), Красивейишна (350), Будетляне и творяне (353),
Сыновеет ночей синева (356), Зангези (362), 236 избранных
неологизмов Хлебникова (371)

Заключение................................................................................................................................... 377
Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля......................................................... 383

II. СТАТЬИ 1980 — НАЧАЛА 1990 ГОДОВ
Воображаемая филология Велимира Хлебникова............................................................. 445

К диалектике воображаемой филологии...............................................................................459

Заумец и Главздрасмысел

............................................................................................................. 467

Хлебников и авангард................................................................................................................. 475
Феномен Хлебникова................................................................................................................. 481

Из наследия Хлебникова............................................................................................................. 489
О квазигильбертовских проблемах велимироведения.................................................... 495
О хлебниковских кандидатах в интертексты...................................................................... 503
III. ХЛЕБНИКОВ В РАЗНЫХ РАКУРСАХ

«Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить внимание»............................... 511

В. Хлебников: «Настоящий голод пространства»............................................................. 530
«Где время цветёт, как черёмуха...»....................................................................................... 537
Хлебников и современность, II................................................................................................ 542

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова...................................................................... 550
В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного ...........

560

«Хлебников шутит...», I. Homo ludens...................................................................................571
Принцип как заязыковой интертекстЗ................................................................................... 578

Будетлянство и кубофутуризм
(от «Гилеи» к Предземшарам).....................................................................................582
Поэзия, политика и политиканство
(об одной странице в “Русской мысли” № 4201)....................................................

594

«Заботясь о смягчении нравов...»........................................................................................... 603
Хлебников и Пушкин................................................................................................................. 612

Содержание

1

IV. ХЛЕБНИКОВ и МАНДЕЛЬШТАМ
«Впереди не провал, а промер...»
(Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам)........................................

637

Промер .....................................................................................

650

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам.
Подступы к теме, I........................................................................................................658

Подступы к теме, II. . ....................................................................

665

Подступы к теме, Ш
...................................................................................................... 672
Поздний Мандельштам: Хитрые углы
(«Ода» Сталину или/и Хлебникову?)...................................................................... 682
V. РАЗНОЕ

Национальное и интернациональное
в идиостиле В. Хлебникова....................................................................................... 703
Об изучении поэтического языка..........................................

705

Северянин и Хлебников.......................................................................................................... 713
О «синтезе поэзии, философии и науки»
в современном авангарде (совм. с О. И. Северской)............................................ 716
(Оппонирую Р. В. Дуганову).................................................................................................. 719

Образ волны в творчестве Хлебникова.................................................................................725
В. Хлебников и русская культура XX века........................................................................ 727

От самовитого слова к самовитому словосочетанию
(А. Белый, В. Хлебников, О. Мандельштам)......................................................... 731
К поэтике и эстетике авангарда............................................................................................. 737
(Оппонирую О. Г. Ревзиной)..................................................................................................741
Литература.......................................................................................... ...................................... 747

Указатель имен........................................................................................................................... 771

Указатель отдельных слов, словоформ, основ,
словосочетаний, оппозиций и фразеологизмов................................................. 793
Указатель произведений Хлебникова................................................................................ 801
Указатель архивных материалов......................................................................................... 808

От автора
«Мы жили лето разобщенные с Москвой, и теперь всё в ней таинст­
венно для меня»,—писал Хлебников О. М. Брику из Харькова в начале
1920 г. и продолжал: «Но главная тайна, блистающая, как северная
звезда, это—изданы мои сочинения или нет? (...) И вдруг вы пришле­
те мне толстый пушкинский том? С опечатками, сырой печатью?
Правда, хорошо было бы?» (НП, 384). Том, как известно, не вышел в
свет. Посмертных изданий было немало, но ощущение неисполненного
долга перед Будетлянином, как называл себя Хлебников, живо и сегодня.
Том под названием «Будетлянин» содержит не произведения Хлеб­
никова, а мои работы о нем, работы разных лет. Все они объединены
образом поэта как поэта-мыслителя и поэта-ученого. За пределами
книги осталось немало моих работ, напрямую обращенных к его твор­
честву или не так очевидно связанных с ним. Предпочтение при отбо­
ре получили малотиражные и/или малодоступные работы, и/или те, в
которых было больше малоизвестных материалов поэта, и/или позд­
нейшие статьи. Более полный перечень работ автора по проблемам
велимироведения помещен в сводном (но далеко не исчерпывающем)
списке всей литературы к наст. изд. Том сопровождают несколько ука­
зателей, значение которых для читателя-филолога не нуждается в
разъяснениях.
«Нет ничего легче как писать предисловие к чужой книжке, и до­
вольно трудно писать- его к собственной»,—так начиналось предисло­
вие к книге Ю. Н. Тынянова «Архаисты и новаторы» (1928). За семь­
десят лет вторая часть тезиса не утратила справедливости. В том же
году блестящая статья Тынянова «О Хлебникове» открывала знамени­
тый пятитомник великого поэта—настоящего «чуда XX века».
Ю. Н. стал первым велимироведом, который открылся мне в ранней
довоенной юности, первым учителем на всю жизнь. Так мечталось:
хоть немного, но пойти дальше него по уже в ЗО-е годы оставленному
им пути—и эта мечта всё жива. Призн&юсь здесь, что именно поэтому
Ю. Н. Тынянов почитаем мной чуть-чуть выше, чем даже Р. О. Якоб­
сон, увлечение которым началось много позже.
Это Якобсон назвал Хлебникова «наибольшим мировым поэтом ны­
нешнего века» [Янгфельдт 1992 : 21]. Но прав ли был Бенгт Янгфельдт, озаглавив свою известную книгу «Якобсон-будетлянин»? Сей­

10

В. П. Григорьев. Будетлянин

час мне кажется, что, по существу, это сильное преувеличение: кроме
Хлебникова, будетлян без кавычек мир еще не обретал. Разве что позд­
ний Мандельштам мог бы претендовать на титул полубудетлянина. Соот­
ветственно я позволил себе в этом томе слово Будетлянин в применении к
самому Хлебникову всюду воспроизводить с прописной начальной бук­
вой, хотя до середины 90-х годов и не был в этом последователен.
Знакомством с экземпляром пионерских «Подступов к Хлебникову»
Р. О. Якобсона (1921) я обязан А. А. Реформатскому, незабвенному
«Сан Сану», учителю многих и разных лингвистов, оставшемуся для ме­
ня Учителем до конца дней и живым другом Якобсона. Но это случилось
уже после войны, которая, коротко говоря, «отложилась тяжело» (А. Межиров). «Грамматика идиостиля» (1983) уже не застала Реформатского в
живых. Этот том, будем надеяться, выйдет в свет к столетию Учителя.
Хлебниковым (и Тыняновым) были пронизаны и первая книга ав­
тора «Словарь языка русской советской поэзии. Проспект...» (1965) и
«Поэтика слова» (1979). В 1998 г. начала осуществляться другая мечта:
увидел свет лексикографический первенец—первый выпуск (неважно,
что «пробный») «Словаря русской поэзии [первой половины] XX века»
(А—А-ю-рей). В десятку поэтов—источников базы данных Словаря на­
равне с девяткой других вошел и Хлебников. Выпуск был окрещен, он
получил достойное и ответственное хлебниковское имя: САМОВИТОЕ СЛОВО.
Представленные в этом томе работы публиковались или готовились
к печати в самое разное время, в самых разных изданиях, по самым
разным редакторским нормам. Подвергнуть их теперь полной унифи­
кации значило бы во многих случаях существенно не только изменить
«план выражения», но так или иначе задеть и содержание взглядов ав­
тора, не остававшихся неизменными. Автор не счёл возможным серь­
езно править ранее опубликованные тексты. Если это второе их изда­
ние, то не улучшенное: прошлое так и должно служить современно­
сти. Дополняют их несколько не печатавшихся пока нигде или нахо­
дящихся в печати работ. Доступ к этим последним для читателя-спе­
циалиста и сегодня может быть затрудненным в силу разных ориента­
ций и неустойчивости издательских проектов и несовершенства даже
интернетовской информации. В текстах исправлены без оговорок не­
сколько частных фактических неточностей, несколько—с разъяснения­
ми (в угловых скобках) разных обстоятельств.
Обобщать на современном уровне собранные здесь факты, наблю­
дения и утверждения—это особая задача. В полупублицистической
форме подступы к ней пунктирно намечены в написанной для этой
книги статье «Веха—чудо XX века». Большинство работ сопровождают
краткие «Постскриптумы» (по модели, уже опробованной в «Языках
русской культуры»). Как справедливо заметил М. Л. Гаспаров, «начав
переработку, трудно ее кончить». Поэтому же сохранился и ряд по­
вторений в цитатах и ссылках, неизбежных при «автономизации» ма­
териалов. Надеюсь, что читатель простит мне эти и иные повторы.
Неологизмы поэта (так же как и некоторые современные «словечки»)
выделялись курсивом и при повторах.

От автора

11

Книга, видимо, разочарует многих из тех, кто выше всего ценит
«разборы» конкретных и уже известных текстов Хлебникова. Такие
здесь есть, но их немного. Ими занимаются почти все ныне работаю­
щие велимироведы. Свою задачу я видел и вижу прежде всего в том,
чтобы вводить в научный оборот как можно больше разнообразных по
своему значению, но неизвестных рукописных материалов поэта,
фрагментов, разбросанных по самым разным «единицам хранения» в
его архивах. На этой базе я старался, так сказать, «культурологически
охватить» и «лингвоэстетически осмыслить» Хлебникова как целое,
как Личность, как драматически недооцененную «знаковую фигуру»
XX века. При решении этой задачи понадобились и средства «поли­
стилистики и полижанристики». Они тоже стали, в духе самого Будетлянина, орудием познания «земного» и «небесного» поэта (см.: ОР
РНБ, 25 : 6 об.). Думаю, что эти средства вполне равноправны с любы­
ми другими, потребными здесь для метафорического доказательства
лишь по видимости шутливого варианта так наз. «теоремы Гельфан­
да»: «Красота не может (и не должна.—В. Г. ) пропасть». Сделанную
«поправку» провоцирует тот же поэт, который с юных лет следовал заве­
ту «Хоти невозможного» (ср.: РГАЛИ, 60 : 138 об., 78 : 18, 93 : 9).
В 1912 г. Будетлянин размышлял над вопросом, «что будет Я, когда
делимое его—единица» (стих. «Числа»; Твор., 79). Здесь ощущалось
влияние важных этических формул Толстого. В то же время вместе с дру­
гими «гилейцами» он уверенно держался «на глыбе слова ‘мы’ среди моря
свиста и негодования» («Пощечина общественному вкусу»). К апрелю
1922 г. от этого старого 'мы' уже ничего не осталось. В стих. «Я вышел
юношей один...» Хлебников вспоминал, как ему «хотелося друзей, хотелося себя» (это -ся меня не смущает: в поэзии оно полистилистически жи­
вет еще и сегодня). «Теперь я ухожу»,— предчувствует поэт и как бы из
будущего смотрит на движущееся настоящее, в котором он с уверенно­
стью, словно пишет об уже происшедшем, прозревает: «И вместо Я /
стояло—Мы!». К этому новому Мы плывет в сверхповести «Зангези» бус
человечества (диал. «большой корабль») вместе с alter ego Будетлянина.
На глыбе или у глыбы такого особенного Мы Хлебникова, кажется, нахо­
димся сегодня и «мы с вами».
Статью «Веха — чудо XX века» я обращаю к исполняющемуся 100летию со дня рождения А. А. Реформатского. Раздел I книги хотелось
бы посвятить нашей общей памяти об инвалидах Великой Отечест­
венной войны, полузабытых после 50-летия Победы и Властями, и
Обществом. Раздел II — моим ближайшим коллегам по Институту рус­
ского языка РАН и прежде всего сотрудникам нашего Отдела стили­
стики и языка художественной литературы. Раздел III—-Н. Д. Арутю­
новой: ряд конференций, организованных ею и группой «Логический
анализ языка» (ИЯз РАН), явился стимулом для анализа разных сто­
рон творчества Будетлянина. Раздел IV — М. Л. Гаспарову: его иссле­
дованиям не только в области мандельштамоведения автор особенно
многим обязан. Раздел V посвящается сразу двум отрядам филологов:
велимироведам-астраханцам, по всем понятным мотивам, и москвичам-имлийцам («Догадайтесь почему!»).

Условные сокращения

Хл
ОМ
М
Сев

—
—
—
—

В. В. Хлебников
О. Э. Мандельштам
Маяковский
И. Северянин

АиФ
АН
БАС

—
—
—

БСБП
БСЭ5
ВГ
ВЛ
Вл.А.
ВФ
ВЯ
ГИИ
ГПБ
ДН
ДС
Изв.
ИМЛИ
ИРЯз
ИЯз
КЛЭ
кн.
ЛГ
ЛО
М. г.
МК
МСБП
НГ
НЗ

—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
__

«Аргументы и факты»
Академия наук
«Словарь современного русского литературного
Т. 1—17. М.;Л., 1950—1965.
«Библиотека поэта» (большая серия)
Большая советская энциклопедия (3-е изд.)
автор (В. П. Григорьев)
«Вопросы литературы»
Вл. А. Успенский
«Вопросы философии»
«Вопросы языкознания»
Государственный институт искусствознания
Государственная публичная библиотека = РНБ
«Дружба народов»
«Доски судьбы»
«Известия»
Институт мировой литературы имени Л М. Горького
Институт русского языка имени В. В. Виноградова
Институт языкознания
«Краткая литературная энциклопедия»
книга
«Литературная газета»
«Литературное обозрение»
милостивый государь
«Московский комсомолец»
«Библиотека поэта» (малая серия)
«Независимая газета»
«Неприкосновенный запас»

языка».

Условные сокращения
НЛО

нм
нп
ОЛЯ
ОР

—
—

—•

—

пел
РАН
РГАЛИ
РЛ
РМ
РНБ
PO
PO ГПБ
СЛЯ
СП
СРНГ

сс
ст.
стих.
ст. ст.
СЯП
Твор.
УФН
ЦГАЛИ
etc.
RL

—
мм»

•—

—
=

——
—
—
——

—

—
—
—-

——
—

SB

13

«Новое литературное обозрение»
«Новый мир»
«Неизданные произведения» [Хл 1940]
Отделение литературы и языка
Отдел рукописей » PO
«Проблемы структурной лингвистики»
Российская академия наук
«Российский гос. архив литературы и искусства» (б. ЦГАЛИ)
«Русская литература»
«Русская мысль»
Российская национальная библиотека
Рукописный отдел « ОР '
ОР РНБ
Серия литературы и языка
«Собрание произведений» [Хл 1928— 1933]
«Словарь русских народных говоров»
«Собрание сочинений» [Хл 1968—1972]
статья
стихотворение
старого стиля
«Словарь языка Пушкина»
«Творения» [Хл 1986 а]
«Успехи физических наук»
«Центральный гос. архив литературы и искусства» (будущий
РГАЛИ)
и т. д. или/и и т. п.
«Russian literature»

Ссылки на архивные материалы, как правило, даются сокращенно:
указывается единица хранения и, после двоеточия, лист рукописи в фон­
де РГАЛИ (фонд 527, оп.1) или ОР РНБ (фонд 1087).

Прикосновение к будущему
Виктор Владимирович Хлебников (1885—1922) занимает в культуре
XX века особое место. Это был необыкновенный человек. Уникальность
его удивительной личности ощущали все, кто с ним прямо или косвенно
соприкасался. Друзья и последователи—среди них Маяковский и Асеев,
Татлин и Митурич, Тынянов и Яхонтов, Заболоцкий и многие другие
деятели искусства—нежно любили его, даже не во всем принимая или
понимая то, чему он посвятил свою жизнь. Недруги и оппоненты по-сво­
ему страстно старались зачеркнуть весь смысл деятельности этого поэта-мыс­
лителя, фантаста, экспериментатора, естествоиспытателя и обществоведа.
Каждый из нас имеет право на избирательность любви к художникам
слова. Но чтобы от общедоступного «нравится—не нравится» перейти к
обоснованию своих оценок, необходимо по крайней мере понять язык
этого поэта, воплощающий его поэтический мир. Решение подобных за­
дач почти всегда требует известных усилий. Мир Хлебникова сложен и
прост в одно и то же время, как и его язык, его «самовитое слово», как и
огромный мир, его окружавший.
Пожалуй, никто другой в искусстве XX века не задавался такими гло­
бальными проблемами, столь «безумными» идеями. Сам Хлебников на­
звал их «осадами времени, слова и множеств». Ему хотелось «оседлать
Рок», «утопить войну в чернильнице», определив основные ритмы в исто­
рии человечества, «стать звонким вестником добра». Он отыскивал «бес­
конечно малые», или «наималы», в художественном и обыденном слове,
чтобы можно было «перелить земли наречья в единый смертных разго­
вор». Вдохновляемый образом Лобачевского, он создал своего рода «во­
ображаемую филологию». Можно найти у него и аналогии с «периоди­
ческой системой» Менделеева, творчеством Пикассо, смелыми градо­
строительными идеями. Постоянно вникая во взаимосвязи между при­
родными структурами и процессами, политической историей и развитием
науки и искусства, Хлебников ввел для идеи развития, смены во времени
важное понятие «метабиоз» (парное к «симбиозу»), говорил, имея в виду но­
ваторскую музыку Скрябина, о «великом скрябинском начале», о борьбе
противоположностей, «раззвучиях», диссонансах в природе и обществе.
Отец, В. А Хлебников, лесовод и орнитолог, в 1919 году один из осно­
вателей знаменитого Астраханского заповедника, мечтал увидеть сына
продолжателем своего дела. Он привил ему, родившемуся в калмыцкой
степи, в «Конецарстве», умение восхищаться природой «вплотную и вро­
вень» (Ю. Н. Тынянов). Юношей Хлебников побывал с геологической
экспедицией в Дагестане (1903), с орнитологической—на Урале (1905).

Прикосновение к будущему

15

Образы коня, птиц, деревьев, цветов, камней станут важнейшими для
поэта; возвышаясь до символов, они сохранят всю естественнонаучную
точность. М. А. Дудин метко назвал его стихотворения «вольными птица­
ми», это—«птицы» особого рода. Перед нами особый «заповедник бу­
дущего», в котором осмыслены природные факты, экологические пробле­
мы, социальная борьба, история и современность. А воплощает их — сплав
слов редкой красоты, он и обусловил, как отмечал А В. Луначарский, «со­
вершенное своеобразие» поэта, по-своему осуществившего мечту отца.
Предельно свободный от давления быта, от всякого «вещизма», ред­
кий бессребреник, Хлебников многим казался человеком не от мира сего.
На самом деле решающую роль во всех его позднейших устремлениях
сыграли события 1905 года—позор Цусимы и Декабрьское вооруженное
восстание в Москве. По анкетным данным, это—не окончивший курса
студент Казанского и Петербургского университетов. Посвяти он себя математике, биологии или филологии, которым он обучался, его одарен­
ность, несомненно, позволила бы ему прославить свое имя в любой из
этих наук. Приобщаясь к ним, Хлебников, однако, уже ощущал себя со­
циальным поэтом и ставил перед собой задачи, разрешимые лишь путем
синтеза методов художественного и общенаучного познания.
И позднее, хлебнув царской солдатчины и отвергнув «дикие бреды
войны до победы», он без колебаний принимает и как поэт-ученый
«вплотную и вровень» наблюдает, осмысливает и описывает события ок­
тября— ноября 1917 года в Петрограде и Москве, победу Советской в­
ласти в Астрахани в 1918 году. Ему удается побывать в Иране перед паде­
нием Гилянской республики в 1921 году, он участвует—через окна
РОСТА—в борьбе с Врангелем и страшным голодом в Поволжье—с Волгохулъством. Поразительно, что за полтора года до начала гражданской
войны Хлебников точно предвидит ее. В конце своей жизни, пробуя «углу­
бить в завтра» целостную систему своих «прообразов», идеи судьбоделия и
судьбопашества, он дает человечеству общий ориентир—первое десятиле­
тие XXI века как время возможного распространения Советской власти
на весь земной шар. Но предупреждает: «Мировая революция требует
мировой совести», а «будущее уходит от лени».
Этим замахом, стремлением охватить всё мироздание и исторический
процесс в его перспективе обусловлены особенности хлебниковского
языка, многие его детали. Убежденный интернационалист, Хлебников
предпочитает для себя русский народный и славянский корнеслов греко­
латинскому. Запрет на «западные» слова естественно развязал стихию
словотворчества (и метафоричность, иносказательность языка). Отсюда у
этого «короля неологизма» слова будетляне вместо «футуристы», числя.р
вместо «математик», умнечество («интеллигенция»), а также смехачи и смеюнчики, времири (ср. снегири), мечтежники, нехотяи, какнибудцы, вружба,
лгавда и дружево. Отсюда и такие слова-образы, как творяне (ср. дворяне),
поец (ср. боец и пою; «поэт»), Аадомир (образ будущего) или Зангези (герой
«сверхповести»; ср. Ганг и Замбези).
От неологизмов особенно важно отличать у Хлебникова множество диа­
лектных слов. Крылышкуя, золотописъмо и лебедиво— неологизмы, но
зинзивер — это народное название большой синицы. Стихотворение «Море»
все построено на словах профессиональной речи каспийских рыбаков:

16

В. П. Григорьев. Будетлянин

котора — барка, ямура—яма, музуры—матросы, кукарачь—на корточках,
Ьилъ и охан— виды сетей и т. п.; многие из них есть в словаре Даля. Псев­
доним Хлебникова Велимир—имя южнославянского происхождения.
Перед создателями этой пластинки—авторами композиции В. Персиком
и В. Климовым, перед режиссером В. Косенковой стояла нелегкая задача:
отобрать представительный круг текстов Хлебникова и донести до нас обая­
ние его исключительной поэтической свободы, уроки его этики и эстетики,
его устремление к будущему. Это—первая композиция с подобной задачей.
Сделан важный шаг в интерпретации содержательных связей между смыс­
лом и звуком в его произведениях, положено начало соревнованию истол­
кования творчества поэта в звучащем слове. Слушатели приобщаются к мно­
гомерному искусству поэта, к пониманию красоты его слова, к незаурядной
личности Будетлянина. Стоит обратить внимание и на интересный опыт
Ф. Иванова, нашедшего ненавязчивые тембровые краски русских народных
инструментов, сопровождающих интонационные решения В. Персика.
Весной 1919 года Хлебников напоминал нам о том, что «родина твор­
чества— будущее. Оттуда дует ветер богов слова». Наше прикосновение к
образу будущего, запечатленного поэтом, только еще начинается. Благо­
даря искусству чтецов мы полнее ощущаем этот образ.
P. S. В 1986 г. фирма «Мелодия», немного не успев к юбилею поэта, вы­
пускала грампластинку «И войско песен поведу...». Это были стихи, фраг­
менты из поэм, проза Хл в исполнении Виктора Персика. Меня попросили
написать текст для конверта, украшенного «Графической азбукой» П. В. Митурича (1919). Так возникла эта заметка, адресованная максимально широ­
кому читателю. Сегодня она предстает как некий документ эпохи и, пожа­
луй, сохраняет немного грустный пафос пропаганды творчества Будетляни­
на: в 1986 г. надежды на то, что в голове у Общества что-то щелкнет и у него
«откроются глаза» на значение Хл, еще были связаны с «перестройкой», но
уже ощущалось, что всесилие Ка—этого хлебниковского символа «застоя» не
скоро уступит силе всепобеждающего Эля—символа «народовластия и люб­
ви» (см. [ВГ 1993 а]). Ни И. Смоктуновский, ни А. Демидова, ни М. Неёлова,
ни М. Козаков, ни С. Юрский, ни А Филиппенко, ни Р. Клейнер, ни
С. Крючкова не заинтересовались Хл, чья душа—сама «по грядущему чти­
ца»—жаждет и звучащего слова. Театр, кино, ТВ, анимация, искусство кли­
па тоже в долгу перед Вехой. В 1992 г. режиссером Л. А Буслаевым и мною
был подготовлен ТВ-фильм о Хл—«Звук миров». Его неоднократно демон­
стрировали. Но ни Конкурентов, ни Оппонентов он не обнаружил.—Фирмы
с именем Аадомир в 1986 г. еще не существовало, не было у верлибристов и
журнала Воум! Но где и сегодня тот банк или фонд, та фирма, те замки миро­
вого торга, что не побоятся хоть каких первых инвестиций, чтобы будущее,
предсказанное Хл, не уходило от нас? Из-за нашей лени? нечувствия? небла­
годарности? трусости? Следующая далее ст. «Веха—чудо XX века»—тоже по­
пытка сделать Хл «видимым», но в целом рассчитана—по контрасту време­
ни, объема, содержания и стиля—на более искушенного (в том числе—тер­
пимого к полистилистическому дискурсу) читателя. Ср. также здесь ниже
промежуточные разноуровневые опыты популяризации в статьях «Феномен
Хлебникова» (1995) и «В. Хлебников и русская культура XX века» (1989;
опубл, в 1992).

Веха—чудо XX века1
Русь Велимира, Анны и Марины2.
И творчество, и чудотворство.

А небом, избранный певец (...)
—Вы — не Достоевский (...)
— Ну, почем, знать, почем знать (...)

Меньше чем за год до своей кончины Хлебников написал такие горь­
кие слова (Твор., 167):
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим.
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Это была правда. Пусть не вся, но лгавда ее не подстилала. Фальшь Веха
презирал. Он попытался еще успеть хотя бы вчерне завершить «Зангези»
и «Доски судьбы» —свои итоговые произведения разных жанров, иногда
даже кажется: противостоящих одно другому [Вроон 1996]. Каждое из
них явно обладает своей эстетикой, но оба они— единой природы, уст­
ремленности и, как всегда у Хл, единого авангардного (не авангардист­
ского!) пафоса. В каком-то смысле они равновелики, равномасштабны— эти
разные ипостаси развивающегося и многомерного, но единого идиостиля.
Веха с юности «хотел невозможного» и, можно сказать, по-своему до­
бился его. И. Анненский в 1907 г. признавался в любви к «печальному»,
но и «нежному» слову невозможно— Хл за пятнадцать последующих лет,
что были ему отпущены, как бы снял здесь принципиальную коллизию
1 Веха — один из псевдонимов Хлебникова. — В этой статье не ставится задача
обосновать новыми материалами и новыми аргументами тезис, вынесенный в ее заг­
лавие. Она выросла из статьи, заказанной автору в начале 1998 г. газетой «Известия».
Предполагалось вслед за статьей Д. Данина о такой знаковой фигуре века, как Нильс
Бор, обратиться и к личности Хл. Та моя статья показалась редакции, видимо, спра­
ведливо, «слишком трудной». Теперь, в ином контексте, ее версия должна появиться
в сб. ст. к столетию С. И. Ожегова [ВГ 2000 б]. Многие из тем, которые затрагиваются
здесь ниже, нашли более или менее подробное рассмотрение в других работах из
наст, изд., а также в ст. [ВГ 1998 в].
2 Слова Анны Каменьской. — Цит. во вступ. заметке Наталии Астафьевой к пере­
водам стихов польской поэтессы. — ИЛ, 1999, № 2. С. 76.

18

В. П. Григорьев. Будетлянин

между словом и делом. Не только настойчивой реализацией «осады слова»
(того самого— самовитого; вроде бы знаменитого, но недопонятого, ка­
жется, даже филологами) в своей нежной и, вместе с тем, суровой лирике,
эпике, пьесах и публицистике (если мы вправе так дробить единую для
всего множества жанров глубинную эволюцию идиостиля Будетлянина).
«Дело» прорастало в разных его «дискурсах». Слово Хл отлилось и слово­
творчеством на службе идее равнебна, и эстетикой числа, и звездным, язы­
ком, и главным, казалось поэту, делом его жизни—открытием основного
закона времени. Это было, строже говоря, предложение своей версии та­
кого закона. Но других, конкурентоспособных версий у него нет. А «за­
кон» этот—этапный опыт поиска онтологического Единства мира (если
не сама находка), в развитие «положительного всеединства» Вл.Соловьёва, уже на новом уровне, синтеза естественнонаучных и гуманитарных,
философских и социальных знаний и представлений первых десятилетий
XX века (ср. [Киктев 1992]).
Импульс поискам «закона» был задан Дарвином и Толстым (ср. [Арензон
1985]), мыслителями Запада и Востока, российской традицией «всемирной
отзывчивости», но скорее всего—тремя «факторами»: 1) воображаемой
геометрией Лобачевского, 2) воображаемой логикой Н. Л Васильева, тоже
«казанца» (по университету, где учился Хл) и 3) непосредственным шоком
от гибели броненосца «Петропавловск» в 1904 г. (ср. отклик Вехи в «Детях
Выдры» на трагедию «Титаника»). Пространство Лобачевского (Твор., 281)
было первоначальной основой «воображаемой филологии» и «воображае­
мой истории» Хл и всего его «воображаемого мировидения», третируемо­
го как беспочвенная «утопия». Подход Лобачевского был распространен
на весь, так сказать, «невозможный возможный мир» во всех его виртуаль­
ных манифестациях, частных проявлениях, формах движения материи и
духа, в принципе—на любые духовные, гуманитарные сферы: ранний
интерес к природе, философии, физике, математике, физиологии, стереохи­
мии, этологии etc. естественно разрастался, захватывая глубины всемирной
социальной, военной, религиозной etc. истории, равно как и обжигающую
современность людских «множеств», или «толп»—народных масс.
«Сеятелей очей» — и очень разных—нашлось немало. Среди них были и
скорострельные критики 10-х годов, и ранние опоязовцы вроде Шклов­
ского, которым застил свет «заумный язык», мнимая беспредметность не­
ологизмов Будетлянина, и погромщики сталинской поры, и заведомые
скептики или^и лентяи—нехотяи последующих десятилетий. Многим могла
бы, конечно, помочь открыть «общий смысл» Хл-поэта статья-жемчужина
Тынянова в пятитомном собрании произведений Вехи (1928—1933). Но уже
приходилось отводить глаза и от более актуального—страшного. Лучший
друг советских интеллектуалов не высказался об «одном из поэтических учи­
телей» нашего «лучшего, талантливейшего»—и слава Богу? Для Сталина Хл
не составлял проблемы; даже став в 1950 г. «языковедом», податься в велимироведы он как великий трагико-фарсовый прагматик, так сказать, «Главздрасмысл» в кавычках, не решился (а жаль: вот была бы картина...). У
Жданова — просто руки не дошли. Хрущеву—хватило Пастернака...
На современность тоже полезно взглянуть как бы «глазами Вехи», от­
влекаясь от собственных приоритетов в «политполе», экстраполируя на

Веха—чудо XX века

19

политическую злободневность (в той мере, в какой это вообще возможно)
политические убеждения именно Хлебникова, проецируя их на лексикон
политобозревателей и прессы. Тем более, что в годы лысенкования или
янаевщины, зюганизации или жириновщины «лубочное самодержавие», «ка­
зенное православие», «мертвенная народность» А. Шилова и даже различ­
ные «шуты Марычевы» (А Гельман) оказывались интереснее Вехи как
властям, так и обществу.

***

Разговор о Хлебникове можно начать с Ломоносова, Пушкина, Блока,
Мандельштама и Маяковского, но можно (и стоило бы) с Лобачевского,
Эйнштейна, Бора и сэра Роджера Пенроуза3. Можно с проблем «Поэт и
природа» или «Поэт и политика», а можно (и было бы нужно—упрек не
только философам) с Пифагора и Платона, Лао-цзы и Христа, Спинозы,
Канта и Вл. Соловьева, Леонардо и Татлина, Кропоткина, Нансена или
Ленина. Хл придумал слово Платономерия, и он всегда любому из сотен
своих выдающихся «провиденциальных собеседников» (ОМ) находил
особую -мерию, собственный своеобразный, независимый (и разительно
отличный от «шкловского» или «михалковского» etc. мнимогамбургских
счетов), чуткий и бескорыстный, целеустремленный «будетлянский счет».
Но сам Веха культурой не «измерен», не принят ею во весь его народный,
национальный рост, самосгоянья как бы не удостоен, обществом ни к чему
Высокому и Актуальному не причислен. Даже А. И. Солженицыным не
взят на заметку, не обсужден. В толпе заполонивших сегодня речь неиз­
вестных Будетлянину (чуравшемуся «западного» корнеслова) «новых рус­
ских» слов типа билборд, блокбастер, бойфренд, брейк-бит, бутик (его-то Веха
знал с детства), VIP, гей, ГИБДД, гомо советикус, дефолт, дилер, импичмент,
истеблишмент, киллер, лейбл, масскульт, нон-стоп, оффшор, памперс, пиаровский,
поп-икона, промоушн, римейк, секонд хэнд, хит-парад, шлягер, эксклюзив etc.
(не будем вдаваться в их функции, типологию и этимологию) самовитое
слово Хл не смотрится, в шуме тусовок, раскруток и презентаций его не
слышно. Элитарные «черти»-культуртрегеры стали в кружок по другому
поводу, спинами к Вехе, оброка платить ему не желают. Понятно, почему
его слово остается вне внимания наших любителей великосветских
«обойм», но под присмотром городового из «Синих оков» (Твор., 370):
Свисток в ушах, ведь пишется живое слово,
А с этим ссорится закон
И пятит свой суровый глаз в бока!

Закон. Государство. Интеллектуальная, но на круг малоинтеллигент­
ная «элита». Именно стыдеса Вехи занимают наше властное ничто и наше
умнечество (Твор., 103, 580) куда меньше, чем думские или газетные, или
ТэВэшные словеса. А Веха только-только еще начинает восприниматься как
некий Небесничий (ср. [Санкина 1998]), идеальный творянин, первый Предземшар, неоцененный мечтежник и (Главздрасмысл) в одном лице.
3 Популярное нем см.: Hard’n’Soft, 1998,№ 10. С. 52—57.

20

В. П. Григорьев. Будетлянин

***
Той «беспочвенности», которую в 1905 г. по-своему воспел Лев Шестов, а
мы в конце века, пусть по-другому, ощущаем в самых разных ее изводах
и коллизиях, Хл сумел противопоставить богатейшую Почву доступной
ему тогда мировой культуры—опыт Лейбница и Моцарта, Менделеева и
Минковского, Скрябина, Пикассо и русских народных говоров (ставших
для него и важной моделью словотворчества)4. 1914 год, когда появился,
в частности, русский перевод «Творческой интуиции» Анри Бергсона, за­
стал Хл вполне сложившимся поэтом-мыслителем, уже накопившим и
собственный разнообразный опыт естественнонаучных и гуманитарных
исследований. Интуиция, а то и, как он выражался, безумь, не входила у
него в конфликт с интеллектом (разумом, умом, или разумъю—«сестрой»
безумие см.: СП, 2, 264 и «Зангези»), а образы—с понятиями.
Он—ровесник и вместе с тем, можно сказать, даже поэтический пред-,
предшественник Нильса Бора, соратник и в некоторых отношениях те­
невой конкурент Ф. де Соссюра, прямой предтеча ОПОЯЗа. В день смерти
Хл (в возрасте 36 лет) Илье Пригожину шел еще шестой год, только что
родился Юрий Лотман. Трудно сомневаться в том, что сопоставления твор­
чества Хл с их деятельностью позволят углубить наше понимание не только
«пред-, предсинергетического, но и «пред-», а то и прямо-таки «семиосферного» у Вехи5. Ср. в стих. «Ручей с холодною водой...» (Твор., 147; 1921):
Аул рассыпан был, казались сакли
Буквами нам непонятной речи.

Потому на ум и приходит такой образ личности Хл, как небывалый,
«чудесный сплав» неклассической поэзии с неклассической наукой и не­
классической, разве лишь по форме непрофессионально философской
системой мировоззрения.
Но шкала оценок, какие получал в нашем веке и продолжает получать
Будетлянин, раздвинута до предела. Напомню о существующем здесь
беспримерном коловращении: «гений» (а таким Хл воспринимали и вос­
принимают многие видные деятели культуры; среди них Давид Бурлюк
и Роман Якобсон, но, например, и Д. В. Сарабьянов, и ряд музыковедов),
«ствол века» и «самый чистый голос моего времени» (H. Н. Пунин), «сума­
сшедший» (М. Горький, И. Бунин и др.), «честнейший рыцарь», но и вро­
де бы «поэт для поэтов» (Маяковский), «безумный, но изумительный»
(Ахматова), «чужой» (Пастернак, 30-е годы; позднее признал, что недо­
оценивал Веху), «поэт для эстетов» (Б. Яковлев, 1948), «любимый поэт»
4 В наст. изд. многократно упоминаются самые разные «собеседники» Хл (см. ука­
затель имен). Их достаточно полная «сводка» пока не только не осмыслена «культуро­
логией», но еще и не представлена ею всеобщему систематическому обозрению для
последующего анализа.
5 Кажется, не только сама по себе семиотика или XVIII и XIX вв., но и занятия Бло­
ком помешали Лотману «погрузиться» в Хл— благодарнейший для его штудий «матерьял»: уже функции «звездного языка» в «Зангези», похоже, провоцируют разговор о
«третичных моделирующих системах». Определенная «ослепленность» Блоком заметна и
в концепциях 3. Г. Минц, И. Б. Роднянской, многих других исследователей и критиков,
отвергающих с порога или не желающих замечать «парадигму Хл».

Веха — чудо XX века

21

(М. Захаров, 90-е годы), «вселенское мышление» (Бахтин), «особый слу­
чай» (В. Вейдле), «смутное камлание» (И. Роднянская), «утопист» (очень
многие), «мистик и националист» (А. Гольдштейн), «языковое сума­
сбродство», «лицемер», «графоман», даже «наркоман» etc. (включая и
недостойные, лживые непристойности старейшего опоязовца, опубли­
кованные в ЛО в 1993 г J Недаром Хл когда еще побаивался Шкловско­
го. Однако, следуя Вехе и его «Детусе...», «страшных имен мы не будем
бояться»—Твор., 151).
Пейоративы—сегодня это слишком очевидно—связаны с общенауч­
ной или/и «сердечной» недостаточностью оценщиков. Но и «мелиоративы»
предстают перед нами скорее ощущениями и догадками, чем выводами
на основе всесторонних разысканий. Оценки всё еще замкнуты в частных
парадигмах и вкусовых аксиологиях, их противоречивость как бы сохра­
няется под спудом Культуры, не привлекая к себе ее высокого внимания.
«Парадигмы гонимых»—Ахматовой, Бердяева, Бродского, о. Сергия Бул­
гакова, А. Введенского, Вас. Гнедова, Гумилева, Вяч. Иванова, И. Ильина,
Кручёных, Кузмина, А. Лосева, Мандельштама, Набокова, Пастернака, о.
Павла Флоренского, Хармса, Цветаевой...—доминируют, хотя иной раз,
трезво или, чаще, наскоками, подтачиваются «отдельными авторами», хотя
и не столь жестко, как «парадигма Маяковского».
Веха в самом деле так и не был «запрещен» властями—и слава Богу;
его художественные произведения как-никак печатались и печатаются—
и никто в общем-то не против; 100-летие со дня его рождения пришлось
на самое начало «перестройки» и, по критериям 1985 г., было относи­
тельно достойно отмечено; уже использованная в этом томе работ о Будетлянине литература наглядно показывает, насколько «международен»,
широк и разнообразен интерес филологов к Вехе,— чего же боле?
«Боле»? Да вот всё еще на очень разных «языках», со странно разными
установками и концепциями, подходами к интерпретациям, гипотезами,
инерциями и предрассудками прощается с Вехой наше столетие. Конечно, в
какой-то степени это «нормально», что «языки», установки etc. перед лицом
сложного явления чаще всего не сводятся к некоторому удовлетворяю­
щему всех ученых «единству противоречий». Даже двухсотлетний Пуш­
кин такого единства не достиг. Однако внутренние и чисто внешние про­
тиворечия вокруг фигуры Хл нередко противоречивы, по старой формуле,
«кричаще». Оставаясь в режиме «диалога глухих» (если не «слепоглухоне­
мых»), они привычно игнорируют давно доступные факты, удручают пред­
взятостью и откровенным «окамененным нечувствием» (Иоанн Златоуст).
«Боле»? Но по-прежнему неисчислим перечень видных отечественных
«мастеров культуры», для которых Веха—это или «полный нуль», или
всего лишь отдельные редкие отходы от его «неполной нормальности»
(Арс. Тарковский, мн. др.)6. И неисчислим перечень «учреждений культуры»
6 Вот полуогорчительная цитата из любимого Ф. Искандера: «Говорят, Хлебни­
ков — гениальный поэт. Сомневаюсь. У Хлебникова есть прекрасные строчки. Иног­
да строфы. Но у него нет почти ни одного законченного прекрасного стихотворения.
В чем дело? Он в стихах не может создать эмоциональный сюжет. Стихи — или сразу
удар! — и постепенно звук затихает. Или чаще всего постепенно накопляется опре­
деленное настроение и взрыв в последних строчках. У Хлебникова— ни того, ни

22

В. П. Григорьев. Будетлянин

с нехотяями из круга так называемых «организаторов науки», не желаю­
щими профессионально присмотреться к Хл. По сохраняющейся легенде,
он, видите ли, человек «не от мира сего». На поверку же, этот, в глазах
многих, недостойный внимания «неприкасаемый» живо, страстно тяготел
к «горячим точкам» мира как «больший реалист, чем многие трезвые прак­
тики» [Урбан 1979: 176]. Это был великий ходок Пума (его прозвище),
X. В. (еще один яркий и показательный псевдоним Вехи7), переплывавший
в Крыму трехверстный залив Судака и любивший езду на неуках—этих
«необузданных конях чужих конюшен» (Твор., 641).
«Боле»? А если даже не погромные и издевательские—вполне при­
стойные, благонамеренные и «терпимые», устоявшиеся за десятилетия
аксиологии с признанием Хл лишь «так сказать» (по выражению А. Белого)
существенно искажают реальную картину движения духовных завоеваний
XX века? Если не исключено, что мы проглядели Будетлянина как нашу
российскую действительно великую культурную гордость и «национальную
идею»? Если, увлеченные блеском «элитных» писательских и иных
обойм, мы вольно или невольно эту уникальную (даже на фоне Блока,
Маяковского, того же А. Белого etc.) заязыковую личность, эту нашу гор­
дость мирового масштаба сами бездумно оттеснили на некую обочину?
По опыту и убеждению автора, так оно и есть. Лишь отчасти—это «на­
ша беда»; нашей нравственной вины (филологов, конечно, и литературове­
дов прежде всего, но и методологов, философов etc., вплоть до политологов
и общества в целом) здесь не меньше. Пожалуй, главной из этих «вин» пока
следует назвать упорное, в течение примерно двух последних десятилетий,
сохранение пропасти между лингвистами и литературоведами. Причем «ли­
тераторы» на своем берегу легко минуют понятия языка и идиосгиля, а язы­
коведческий берег слишком подавляют необъятная общесемиотическая
природа словесного языка и «культурное разнообразие» его функций,
чтобы лингвисты могли «соборно» выступить на деле жесткими инициатора­
ми доминантного для всей филологии «наведения мостов». Дел, разумеется,
и без этого хватает. Со своей стороны, стиховедение озабочено, например,
и трудоемкой статистикой. Лингвистическая поэтика, со своей—не менее
трудоемкой лексикографией, обнаруживая стремление самостоятельно воз­
выситься до «лингвистической эстетики». При всём этом есть же у нас и за­
мечательные настоящие филологи по обоим берегам зияющей пропасти...
В этих условиях, в той или иной мере, постепенно стали особо остро ощу­
тимы «дискриминация и апартеид», которым Веха подвергается там, где он
прямо-таки просится как полноценный и незаурядный участник многих рас­
пространившихся в СМИ «разговоров» на общие темы Культуры или «ито­
гов XX века» и более конкретные— «Серебряного века», «авангарда» etc. Ес­
ли б о Вехе молчала только явно «неинтеллигентная интеллигенция»—куда
другого. Следствие его неполной нормальности. У него прекрасная строчка всегда в слу­
чайном месте случайно прихваченная словесным потоком. Но “Зверинец” — гениален!
Тут звериная клетка стала формой, не дающей поэту растекаться» (НМ, 1998, № 4. С. 43).
7 Не здесь обсуждать возможный аллюзионный смысл такого перевертня (В. X. >
X. В.) и свидетельства особой харизмы Хл. Он еще не прочитан, а читательское вни­
мание к его харизме затруднено и необъятностью самой хлебниковианы, ее разномерностью и противоречивостью.

Веха — чудо XX века

23

ни шло. Но и лучшие наши «ведущие», журналисты да и литературные кри­
тики, как правило, игнорируют его, явно не зная о нем мало-мальски доста­
точно и поэтому (невольно?) пренебрегая им. Никакого отклика не вызвал у
них и недавний спорный опыт культуролога [Библер 1993].
Вас. Розанов, те же Набоков и Бродский, Г. Иванов, более-менее очевид­
ные зиц-автопародисгы Дм. А. Пригов, К. Кедров и маститый акад. А. Т. Фо­
менко (запросто «схлопнувший», к вящей радости слепо верующих, хроноло­
гию всей Культуры8), пока интересуют СМИ куда больше, чем «загадка» Хл,
которая занимала Тынянова и ОМ, Н. Берковского и Вл. Маркова, но и се­
годня остается загадкой культурологии. Между тем последней давно уже
стоило бы переосмыслить, обратив к себе, и вопрос Хл «Гонимый—кем, по­
чем я знаю?» (Твор., 77; 1912), и его же слова о «литературоведческом бере­
ге» пропасти в стих. «Саян» (Твор., 128; 1920—1921):
И пропасть что ему молчала
Пред очарованной горой? —

и то стих. «Одинокий лицедей», с которого мы начали,— можно сказать, на­
батное для всех, кто подводит сейчас «духовные итоги» века.
***
Пренебрежение к Вехе оборачивается и пренебрежением к Ман­
дельштаму.
В январе 1937 г., в самый канун или разгар работы над («Одой Ста­
лину»), ОМ написал известное стих.:
Средь народного шума и спеха,
На вокзалах и пристанях
Смотрит века могучая веха
И бровей начинается взмах.

Неясно, знал ли ОМ, что Веха — псевдоним Хл в 1918 г. (Твор., 708—709).
До тщательного сопоставления процитированного стих, и ряда других стих,
из окружения «Оды» с поэмой Хл «Ночной обыск» (кто возьмется за эту ра­
боту?) мы не можем уверенно говорить и о том, что такие детали «портретов
Сталина» у ОМ, как «могучие глаза мучительно добры» и «бровей начинает­
ся взмах», напрямую связаны с образом Русалки (или/и «Числобога»)—alter
ego Хл в его поэме (в устах моряка Старшого):
— Русалка
С туманными могучими глазами, —■

8 Невинно не подозревающий о наличии как «воображаемой истории» Будетлянина
(или совсем другой «истории» — с акад. Марром), так и пособий по «Введению в языко­
знание». Кстати, сердцебиение случая (по выражению Вехи; его запомнил Дм. Петровский)
и Odium et Amor fati заявляют о себе в важной, казалось бы, и для А Т. Фоменко
оппозиции вера/мера и в понятии верояркости, предложенном Хл (см. корень вер- в словаре
(Перцова 1995]). Верующего в «новое учение об истории» ведущего ТВ-3 Андрея
Максимова Веха мог бы сопоставить с «курящим» Рюриком Роком (СП, 5,260).

24

В. П. Григорьев. Будетлянин

и иконным ликом там же. От этого лика моряки ждут «взмаха ресница­
ми»,— и он в самом деле «взмахивает* ими, «как птица крыльями» (Твор.,
329,327), пророча гибель «святым», как они думают о себе, «убийцам»9.
Тем не менее есть достаточно иных оснований предполагать, что после
бесед с Хл весной 1922 г. в Москве у ОМ начали всё шире раскрываться гла­
за на смысл творчества Вехи и весь образ этого ранее не очень близкого ему
поэта. Если так, то и слово веха у позднего ОМ не должно рассматриваться
историками литературы исключительно в «сталинском контексте», а строка в
стих. «Где связанный и пригвожденный стон?..»:
Он эхо и привет, он веха—нет—лемех10 —

заслуживает особого внимания и потому, что специалисты по ОМ ми­
нуют вопрос о том, кем же может оказаться здесь этот он. Стоит лишь допус­
тить, что личные и указательные местоимения у ОМ в 1937 г. тайно облече­
ны и не совсем обычной в поэзии «двойной» функцией (а ведь местоименная
неопределенность есть и у Вехи: «Ладомир» и др.)—и уже на этом этапе по­
является идея особой близости ОМ к Хл. Возможно, кто-то скажет, что эта
(еще проблематичная) близость «вершин будетлянства и акмеизма» если и
крепнет, то уже в очевидно «поставангардном» пространстве. Но в ответ воз­
никает мысль о том, что в «авангардном» XX веке следует различать два
«авангардных» течения: АВАНГАРД и авангард—и о еще длящемся (при
временном торжестве полустёба), пусть латентном периоде «настояще­
го Авангарда»11.
* * *

Прежде чем чуть подробнее коснуться здесь сюжета «Хл и Авангард»,
невозможно не затронуть некоторых спорных проблем «полистилистики»
и «полижанристики». Уникальное множество идиолектов—художествен­
ные и иные «языки», с которыми работал Веха, более-менее известны,
как и его опыты «смешения» жанров и стилей. Постмодернистская рас­
христанность и в этом отношении не имеет ничего общего с настойчивыми
поисками и глубокими находками Вехи. Чего стоят одни только его «сверх­
повести» и «сверхпоэмы» или рукописи «Досок судьбы». Менее знакомы
филологам его «монтажные» приемы и функции взаимодействия у него
внешне достаточно разных, но единонаправленных дискурсов12. Почти
вовсе не изучены Хл-публицист, Хл как литературный и художественный
критик и вся—открыто или скрыто критическая и разнообразно
полемическая—последовательно «оппонентская» основа его идиостиля.
9 Ср. у Блока в «Двенадцати»: «Черная злоба, святая злоба...//Товарищ! Гляди / В
оба!». — Очень нелегко выявляемой связи между Хл и ОМ посвящен в наст. изд. особый
раздел.
10 Отвлекаемся от текстологических проблем с возможным многоточием в конце этой
строки.
11 В наст. изд. едва ли не все работы автора, начиная примерно с 1992 г. (а не только
со ст. [ВГ 1994 а]), исходят из подобных, но не всегда развернуто эксплицируемых пред­
положений. Готовится к печати ст. [ВГ 2000 а].
12 О них см. [Grübel 1986] и, кажется, более спорную ст. [Вроон 1996].

Веха — чудо XX веха

25

Та же первая сверхповесть Хл «Дети Выдры» вобрала в себя, кажется,
все возможные тогда в литературе жанры и стили—начиная от героичес­
кого орочского («орочонского») мифа и сказаний об Александре Македон­
ском, включая воинскую повесть в духе «Тараса Бульбы», лирические мо­
нологи, фарсовые сцены и кончая шутовским по видимости диалогом
(Ганнибала и Сципиона) в царстве мертвых на темы современности
(«подрыв» учений «Чарльза и Карла»), коллективным «Воплем» разнооб­
разных «духов великих», призываемых на помощь «бедствующему» авто­
ру, и элементами пародии на своих сподвижников и себя самого. (Ср. по­
явление терцин в стих. «Змей поезда» и влияние перевода А. К. Толстым
баллады «Эдвард» на стих. «Семеро».)
.
Поэтому в мысленном эксперименте, скажем, по-разному важные для
Вехи имена Гайаваты, Гурриэт эль-Айн, Христа, Нансена, Д. Бурлюка и
Ленина вполне непринужденно могли бы сегодня под его пером обнару­
житься (без какой-либо эпатажной цели, а по необходимости искомых
поэтом сходств и различий) в одном контексте (или, возможно, «сверх­
тексте») с Сахаровым, Пригожиным и принцессой Дианой, Л Солжени­
цыным, Булатом Окуджавой и Галиной Старовойтовой, ЧВС, Кириенко,
Примаковым и Скуратовым. И показывал бы он их действительно «вплот­
ную и вровень», без всякого высокомерия, но и без какого-либо жанрово­
стилистического или любого иного придыхательного подобострастия.
Свободно «смешивая» стили и жанры и таким образом невольно эпати­
руя властителей «общественного вкуса» (и в наше «имлийское» время),
его «полистилистика» вместе с тем не без ошибок, но неплохо разбира­
лась в вопросе по существу: «Кто есть кто?»
Культурно-исторический круг интересов Вехи не только не противо­
стоял политологическому, но постоянно пересекался с ним. «Разговорной»,
т. е. диалогической, основе идиостиля Хл, в котором, по точному замечанию
ОМ, многое восходило к «пушкинской болтовне», и раньше противостояло,
и сегодня противостоит другое—«монологизм», кто бы его ни проявлял:
от Николая II до М. С. Горбачёва, Б. Н. Ельцина, Ю. М. Лужкова etc., от
старых до новых думцев, от ОЛЯ РАН и РГГУ до С. Доренко или Н. Ми­
халкова... Жесткая жанровая и стилевая дифференциация, всё еще со­
храняющаяся в нашей «массовой» vs. «специальной» печати, с их темни­
ками и «партийным монологизмом», дополнительно объясняет силу потен­
циальных оппонентов Хл, на деле нисколько не заинтересованных в диало­
ге с ним. Конечно же, не один только Веха испытывал органическую потреб­
ность в Оппоненте, а не в тех оппонентиках, что могут лишь провещать о
нем нечто непрезентабельное—и немедленно переходят к «очередным де­
лам». Но, кажется, он испытывал ее постоянно, как бы «природно», и силь­
нее, чем другие. По этому признаку Хл и оказывается интеллигентнейшим
первоумнейшиной. Для нашего века уже одно это было и остается чудом.
Обнаружив у Вехи склонность к «смешению»—предметному, жанро­
вому и стилевому «метабиозу», т. е. смене «здесь и сейчас» темы и угла зрения
на объект (ср. [Успенский 1973] и строчки «Воззвания...»: «Вы недовольны,
о, государства / И их правительства»—Твор., 611), велимироведы в той
или иной мере оказываются перед аналогичной проблемой собственного
«языка и стиля». Проникновению в многомерное творчество Вехи пре­

26

В. П. Григорьев. Будетлянин

пятствуют архаические взгляды «большой печати» на строгие нормы стилей
и жанров и якобы запретные предметные области (как если бы то же ис­
кусствознание было вне общих для всех забот, проблем политики etc.).
Это также мешает выявлению сути идей Хл, и она предстает перед общест­
вом обуженной, а то и искаженной. При этом практика ТВ, разномастных
газет, да и солидных журналов легко допускает довольно-таки панибратское
похлопывание по плечу поэта-мыслителя, упоминание имени Вехи мимохо­
дом, как бы в рассеянии (но ср. [Лейтес 1973, Данин Д979, Нагибин 1983];
Вехе заметно недостает и хороших публицистов), те же фигуры умолчания.
Свежий пример этих последних. Кажется, давно показана ошибоч­
ность представлений В. Гофмана и Г. О. Винокура, в ЗО-е и 40-е годы
считавших, что «основным содержанием» (!) поэзии Хл является язык1*, И
вот в 1997 г. бесстрастно, без тени сомнения в истинности еще более силь­
ного и странного тезиса цитируются «Лекции» Набокова: мол, «всякая ве­
ликая литература—это феномен языка, а не идей»14. Методологию и ло­
гику подобных хлестких НЕ / А Хл отвергал еще будучи студентом Ка­
занского университета, отведавшим там и «воображаемой логики»
Н. А. Васильева Но что такое безумный Будетлянин15 в сравнении с «самим»
Набоковым (или же Бродским и всей «Академией мировой элиты»16)?
Парадигма Хл по-прежнему оказывается в состоянии «круговой оборо­
ны». Поэтому велимироведу так трудно удержаться от желания во многих
случаях «бросаться в бой на защиту Хл». Слишком уж часто приходится, хо­
тя бы и в одиночку, вступаться за него, оберегать его от беззастенчивых на­
падок, элементарнейшей некомпетентности, того же «окамененного нечувствия». Ниже в насг. изд. читатель найдет несколько случаев «защиты Вехи» от
грубых или, наоборот, элитарно-изящных унижений (на радость обывателю
или/и некоему избранному «культурному сообществу»).
13 См. об этом в наст. изд. «Грамматику ид иостиля».
14 Цит. в серьезной ст.: Аверин Б. Набоков и набоковиана И В. В. Набоков: pro et
contra <...> Антология. СПб., 1997. С. 857. Ср. логику ИЛИ..., ИЛИ...: «Либо белое
дело — зло, а красное —- добро, либо — наоборот» (Зубов А. Сорок дней или сорок лет
И НМ, 1999, № 5. С. 140). — В последние годы автор неоднократно прибегал к обо­
значениям (по активной и важной модели Хл) заязык и заязыковая личность (ср. ут­
вердившийся квазитермин языковая личность) и даже вполне терпимо относился к
опечатке типа идеостиль вместо идиостиль (кстати, см. [Мильков 1999: 186; сн. 39]).
Поэтому же кажется всего лишь эффектной красивая и популярная теперь метафора
Бродского: «От всего человека вам остается часть речи». Остается и не менее важное:
с трудом уясняемая «заречь».
15 Даже О. Седакова недавно в контексте, казалось бы, сочувственном по отноше­
нию к Хл, не остранила этот эпитет: «Статуи, писал безумный Хлебников, суть основ­
ной язык, которым власть говорит с народом» (Знамя, 1999, № 4. С. 136). Подобен ли
Хл «безумному Батюшкову»?
16 Зураб Церетели — ее «действительный член», согласно информации И. Петровской
(Изв., 8 мая 1999). С другой стороны, если А Ф. Лосев — это «великий русский мыслитель
XX столетия» (Татьянин день, № 27, декабрь 1998. С. 32), то к Хл я бы применил, при
всей условности подобной «раздачи слонов», эпитет величайший.— Дорогого стоит
недавний раздумчивый ответ М. Л. Гаспарова на вопрос «Главное, на Ваш взгляд,
событие мировой литературы этого столетия»: «Может быть, Велимир Хлебников?» (ИЛ,
1998, №7. С. 246).

Веха — чудо XX века

27

Но см. и эпиграф к этому тому. Ограничимся подходящей здесь общей
констатацией, воспользовавшись, возможно и небесспорными, словами
незаурядного музыкального критика (внука такого лингвиста— ученого и
педагога, как А. А. Реформатский). И сегодня Хл существует где-то вне
«выбора между, условно говоря, Ильёй Глазуновым и Казимиром Мале­
вичем, иными словами, между искусством для массового вкуса и искусст­
вом для искусства»17. Вехе нужна какая-то иная шкала. Так что недоста­
точной кажется и смелая—под пером искусствоведа—оценка вклада Хл
в мировую культуру как «не меньшего, чем вклад Малевича или Кандин­
ского» [Сарабьянов 1998 : 106]'8.
Недостаточной она представляется прежде всего потому, что вербаль­
ный дискурс этих художников заметно уступает и в гносеологической глу­
бине, и в эстетической мощности языка слов, который они используют,
Логосу Хл19. Вместе с тем именно для «случая Вехи» особенно заметно, на­
сколько важна сама идея подобных сопоставлений и хотя бы прикидочных (на первых порах) оценок. Дело в том, что в филологии сохраняет
понятный авторитет тезис, согласно которому «оценка—не дело науки20».
Если мы примем его, придется отвергнуть и подход Д. В. Сарабьянова,
и его предварительный вывод о статусе Вехи, не говоря уже о «ненаучности» нашего заглавного тезиса о возможности метафорического «чуда» в
ХХ-то веке. Больше того, потеряло бы строгий смысл и обсуждение «кри­
зиса науки об искусстве» (на него определенно указывает книга Сарабья­
нова21). Однако по-своему этим «кризисом» затронута и филология: про­
пасти затрудняют развитие лингвистической эстетики и интеридиостилистики с неизбежными в них асимметриями при сопоставлениях идио­
стиля Вехи с идиостилями Кузмина и Цветаевой, Хармса, Маяковского
etc. (см. в этой связи [Очерки 1995, Гик 1998, Явинская 1999]). «Кризис»
17 Поспелов Петр. Главный жанр в театре — балет. С точки зрения члена жюри // Изв.,
13 апреля 1999. С. 7. — Нетрудно догадаться, почему Глазунов «не любит», по его призна­
нию, Веху: ведь он верит подделке— «Велесовой книге». А вот вопрос о том, почему Бу­
детлянин в известном инскрипте Малевичу не просто каламбурил, называя того Казнимиром, — это тема для специальной монографии.
18 Сравнивая «соцветия» художников (Кандинский, Ларионов, Гончарова, Малевич,
Татлин, Филонов) и поэтов (Хл, Маяковский, Крученых, Бурлюк), Д. В. Сарабьянов
делал вывод: «когорта живописцев выглядит внушительнее и— по международным
меркам — авторитетнее», — а для Будетлянина была сделана процитированная оговорка.
19 «Борьба с логоцентризмом», модная в шкалах постмодернизма, на наш взгляд,
вполне сравнима с временным «помрачением умов» (по Чехову или Гоголю). Искусство­
ведам же не стоило бы переоценивать известный тезис Вехи 1912 г.: «Мы хотим, чтобы
слово смело пошло за живописью» (НП, 334; ср. [Альфонсов 1982]). Это был призыв к
«отстающим» поэтам. Сам Хл шел своим «самовитым» путем. Живопись Казнимира (см.
примеч. 17) отстоит дальше от Логоса Хл, чем от зауми Крученых. До сих пор у нас нет
развернутого комментария к заметке Вехи «Открытие художественной галереи» (Твор.,
617—619; 1918), намеченным там представлениям о «начале краски» и «начале черты», о
«течениях живописного анализа» с очевидной установкой на идею «синтеза» (ср. идею
«великого скрябинского начала», а также верлибристскую практику позднего Хл).
20 См. полемику с М. Л. Гаспаровым в работе [ВГ 1998 д]. Важно при этом помнить
о близости наших оценок Хл (см. выше примеч. 15).
21 Ср. послесловие к его книге: [Ревзин 1998 : 419 — 429].

28

В. П. Григорьев. Будетлянин

проявляется и в том, что уникальный дискурс Вехи, не только насквозь
полистилистический и полижанровый, но и невероятно разнообразный
по его интонемам (о типах интонем см. [Николаев 1998]), почти никак не
сказался на упомянутой практике наших изданий. Они всё еще проник­
нуты тем «чопорным дифференцированием» науки и искусства, которое
вызывало насмешки уже у Тынянова. Необходимую, после Хл, свободу от
абсолютизации квазитеории «трех стилей» XX века—художественного,
научного и публицистического—при случае подавляет уцелевший цензороидный клан догматиков от «литредактирования»: они видят в ней
лишь принципиально предосудительное то самое «смешение жанров и
стилей», якобы обведенных—каждый—каменной стеной и наглухо изо­
лированных друг от друга.
В то же время все мы неосторожно заглатываем без заметного кри­
тического сопротивления, например, такой пограничный (между Нау­
кой, Художеством и Публицистикой), совершенно ложный, если вду­
маться, приписываемый Вехе статус «культовой фигуры русского футу­
ризма и всего левого модернистического искусства “серебряного ве­
ка’’22». До какого-то действительного «культа Хл» тогда было очень да­
леко, еще довольно далеко, судя по всему, и нам. «Карты» десятков
деятелей культуры сегодня усиленно разыгрываются, и это неплохо,
если отвлечься в отдельных случаях от привкуса в них «пиаровских («
PR) раскруток» и повадок иных «культовых режиссеров». «Карту Ве­
хи» разыгрывали разве что Д. Бурлюк, а затем такие «модернисты»,
как В. Татлин и П. Митурич, если не принимать в расчет ревностьлюбовь Маяковского и Кручёных да некоторые из ухищрений А. Туфанова. Подчеркнем, что вместо «культа» Хл налицо, скорее, «дискри­
минация и апартеид». Начало «эпохи Хл» еще впереди.
* * *

Для понятия «Авангард с прописной буквы» и определения «истинного мас­
штаба творческой личности» (газетный штамп) Вехи исключительно важно
преодолеть одну исследовательскую инерцию. Слова будетляне и футуристы
она использует как абсолютные синонимы, а глубинную и острую динамич­
ную оппозицию будетлянствс/(кубо)футуризм обходит стороной23. Не
22 А эту оценку содержит не выпад Б. Гройса или И. Роднянской, давних «борцов
с Вехой», — спокойная статья А Арьева (Звезда, 1999, N 2. С. 157). — С «Серебряным
веком» и «модернизмом» как этикетками-спутниками «авангарда», дело обстоит не
лучше. «Модернизм» (включая «декаданс»), после жестокой борьбы с ним, а затем и
агонии «соцреализма», принял дезориентирующую приставку «пост-». Для кого-то и
Хл — «модернист», но так и «модернизм» становится «всеобщей смазью», покрыва­
ющей Веху вместе с 3. Гиппиус... — Ср. также новое представление о «Серебряном
веке» [Данин 1999]: его начало определяют деятели, родившиеся не ранее 1889 г.
(Ахматова); Анненский, Блок, Хл и Татлин в него не попали. Исключение— Кузмин — впрочем, поэт «не первого ряда гениев Серебряного века». Таким образом
Веха вытесняется куда-то в «третий ряд». И это — у Данина...
23 Как пример типичной искусствоведческой работы см. [Горячева 1999]. Ср. [ВГ
1999 б]. В словах Бахтина (1973) о футуристах-«пигмеях» [Беседы 1996: 125] видят,
можно думать, всего лишь необдуманную резкость.

Веха — чудо XX века

29

менее коварно другое расхожее словоупотребление: слова авангардизм и
авангардисты функционируют как «всеобщая смазь» для объединения лю­
бых «деятелей авангарда», сколь бы различными по существу ни были их
устремления24. Проблему составляет определение рабочего понятия «аван­
гард», разумных границ его хронотопа25.
Именно здесь сходятся масштабы «авангардизмов» Вехи и нежногорлого,
соловьиного {для него) Пушкина. Веха представлял Авангард в самом вы­
соком (и необходимом) значении этого слова, обычно относимого лишь к
некоторым течениям в искусстве XX века. Пушкиным была решена задача
создания русского литературного (нормативного) языка нового времени,
и пока не видно сколько-нибудь серьезных мотивов для пересмотра тех
основ и завоеваний нашего «стандартного» (конечно, не по «Русскому
стандарту» Н. Михалкова) языка, которыми общество успешно пользуется и
в конце XX века. С «языком художественной литературы» дело обстояло
и обстоит не так однозначно: заложенные тем же Пушкиным основы «по­
этического языка» нового времени, далеко не исчерпав своих потенций,
оказались уже для поколения Брюсова и своеобразным «эстетическим
шлагбаумом» (по В. Ходасевичу; см. ниже): ими традиция перекрывала
пути «новаторам»—и «реформаторам», и «революционерам». Спустя сто
лет уже более или менее отчетливо видна картина длительного сосущест­
вования, взаимодействия, противостояния и относительно самостоятель­
ного развития, огрубленно и условно говоря, трех «парадигм» в поэзии
XX века: Пушкина, Блока и Хл (если отвлечься от самостоятельных и яр­
ких путей даже таких поэтов, как Анненский или Кузмин, Маяковский
или Есенин, Пастернак или Цветаева).
Совершая конструктивную «поэтическую революцию» при самом ак­
тивном участии в поисках новых языков литературы и искусства в целом
широких кругов Авангарда и авангарда, Веха остается и сейчас неосоз­
нанным главой этой революции. Она пережила своих «Бурбонов», «замо­
розки», «оттепели» и «застои», свои «нерасцветшие надежды» и «квазиста­
билизации», помнит своих адептов и отступников, большевиков и раньшевиков. Не Пушкин и не Блок—лишь прошлецы всех видов, среди «властей»
или «обывателей», противостоят сегодня Будетлянину. И всё же револю­
ция «под руководством Хл» свершилась. Дело теперь—за скорейшим
«воскрешением» Вехи (не по Карабчиевскому) во всех достойных ипоста­
сях этого чуда и целиком (не по Н. Фёдорову, чуждому Вехе), а не «чисто
эстетически»—только как поэта.
Из нашего времени Гоголь естественно выглядит «кем-то очень похо­
жим» на «будетлянина XIX века» и в острых глазах «нейтрала» от Авангарда
[Федин 1973 : 353]. Чехов оказывается не только «последним классиком», но
24 Естественно, что при этом легко смешиваются различные словарные значения
слов, а памятный пейоратив советских времен — комсомольский авангардизм если и
присутствует в подсознании, то лишь как некое подобие «отрицательного языкового
материала» (Л. В. Щерба). Им пренебрегают практически все пишущие об «авангарде» (в
«Знамени», НЛО etc.).
25 Ср. недооцениваемое допущение Вяч. Вс. Иванова, согласно которому «револю­
ционный характер» новейшей физики «позволяет считать и ее частью авангарда» [Рус­
ский авангард 1994 : 9].

30

В. П. Григорьев. Будетлянин

и «предвозвестником» авангарда [Шах-Азизова 1993] (ср. [Вайль, Генис
1991])26. Кризис «поэтического языка» ощущал уже ранний Брюсов, этот
«академический авангардист» (по М. Л. Гаспарову); кризис символизма (в
рамках «авангарда» или вне их), как известно, не замедлил; «ненависть» к
«старому [поэтическому] языку» и, как минимум, насмешки над ним с начала
10-х годов сближали Хл и ОМ независимо от шумных манифестов, груп­
повых пристрастий и различий в способах преобразования того опыта,
что был накоплен искусством к началу XX века, включая и Пушкина, и
Блока (и даже вопреки едва не состоявшейся между ОМ и Вехой дуэли).
Сотни поэтов по-своему «преодолели символизм», а позднее футуризм
или имажинизм, ЛЕФ, ЛЦК, соцреализм, соцарт или концептуализм etc., а
ныне бьются «в тисках постмодернизма?». Но вот желающих всерьез «преодо­
леть будетлянство», а для этого хотя бы углубиться в то, что было под пест­
рой поверхностью «футуризма», и вникнуть в это по-настоящему, похоже, не
обнаружилось. Кроме того же Тынянова—перед «годом великого перело­
ма» — и того же ОМ в его последнее пятнадцатилетие. Только их, при нема­
лых заслугах десятков исследователей, творчество Вехи занимало как целое:
и как своего рода «эстетический пароль», но также как необъятное, никем
уверенно не угаданное и не разгаданное чудо, как «ветер богов слова», дую­
щий, по Хл, из будущего (Твор., 37; «Свояси», 1919). И на Авангард...
К сожалению, и в 1999 г. исследователей, которые сосредоточились бы
в основном на выявлении сущности будетлянства как явления Авангарда,
на Будетлянине, его ид иостиле и его словах «как таковых», велимирове*
дение (мне важно именно так именовать науку о Хл, ставшую мировой),
не знает, не имеет. Это не вина замечательных ученых, «вплотную» зани­
мавшихся Вехой или как-то связанных с ним отдельными, иногда очень
значимыми и глубокими обращениями к его творчеству. Это—беда, но и ви­
на нашего российского Общества—и «истеблишмента», и «элиты» в РАН, ву­
зах или журналистике, и всех родов «руководителей», и полномочных «на­
родных представителей»—странной властной смеси первоумнейшин и доумцев.
Несомненно одно: мы не очень ясно представляем себе ни что же это та­
кое—авангард, ни как конструктивно и адекватно интерпретировать нечто
явно неполно известное нам о том, что мы называем этим словом, и прежде
всего о принципиальных и многомерных напряжениях даже в самых узких
из всех возможных референтных рамок авангарда. А если так, то и идей но­
вейшей «онтологической поэтики» [Карасёв 1995] для познания авангарда и
Вехи недостаточно. Ее следовало бы дополнить «близнецом-сестрой» —«по­
этикой гносеологической», «эстетической гносеологией» (в обоих значениях
26 Вайль и Генис обратили внимание на некоторую близость между Лермонтовым
и Хл (с. 85) в связи с их интересом к тому, что позднее выражала идея «евразийской
двойственности» России, и к проблеме соотношения свободы воли с Судьбой. До
«зангезийства» Вехи и сопоставления сада у Чехова с садами у Хл, начиная с «Зверин­
ца», авторы не дошли. Чеховские Треплев и Трофимов— это мнимые будетляне
(с. 187; впрочем, у авторов— полуостраняющие кавычки). Между тем пушкинский
Пророк становится Лицедеем у Хл [Фарино 1988], а чеховский Сад — Земным шаром.
Трезвому Лопахину, вырубающему вишни, чужд «безумец» Предземшар-Главздрасмысел, воспевший сад сестер Синяковых и звавший детей «героев» Чехова в такое буду­
щее, «где время цветет, как черемуха».

Веха — чудо XX века

31

слова гносеология) и сериями фронтальных соположений-анализов авангард­
ных идиосгилей во всех их измерениях, в том числе—заязыковых.
Это касается множества аспектов проблемы, представленных совер­
шенно по-разному в публикациях об авангарде, связаны ли они с взаимо­
действием мастеров Логоса, звука, краски, линии, действия, объема, мас­
сы, движения, сцены, кадра и ритма друг с другом или с проблемами
пространства и времени, парадигмами естественнонаучного мышления,
нравственно напряженного мировоззренческого пафоса или с идеология­
ми социального и политического спектра в их противоборствах.
* * *

Устойчивы обвинения авангарда в прокладывании им дороги террору и
тоталитаризму. Борис Гройс, один из застрельщиков таких «разоблачений»,
нашел подражателей и продолжателей даже на ТВ, на канале «Культура»,
так что давние обличения знаменитой коляски у Эйзенштейна27 получили
поддержку и развитие. К Эйзенштейну были подверстаны и Шостакович,
и Веха с его «звездным языком», и Татлин с его Башней. Дескать, вольно
или невольно они подготовили сталинщину. Оппонента этой точке зре­
ния Канал не нашел, да и искал ли? Веха остался внакладе.
Или проблема традиций. Кажется интересной попытка показать, что
настоящий авангард должен открывать нешуточную традицию, что, на­
пример, обэриутам такой значимой традиции создать не удалось28. Соположим этой попытке тоже во многом близкое нам убеждение Г. Айги:
ведь «авангардность вообще присуща культуре как таковой, литературе
как таковой29». И тогда, с одной стороны, рамки Авангарда в русской
культуре придется расширить хотя бы до времен Пушкина. С другой—
возникнет вопрос о том, прав ли был Д. Бурлюк, полагая в 1913 г., что и Хл
находился к Пушкину «под прямым углом», и не прямое ли кощунство—ви­
деть в курчавом челе «подземного быка», что «кроваво чавкало» etc. из цитиро­
ванного нами выше стих. «Одинокий лицедей»— ...Пушкина?30.
27 Напомню стих, любимого мною А. Межирова «Авангард представлялся всег­
да...» с его странным аргументом: «Нет, недаром у Геббельса наш “Броненосец" ис­
торг / Настоящий восторг». Нацисты любили и Моцарта; Веху «любит» Лимонов; сов­
сем по-разному Хл был «чужд» Пастернаку, Твардовскому, «сломанному» позднему
Заболоцкому... Нет обязательной прямой связи между стилевыми пристрастиями
(вкусами) и политическими взглядами. Когда мы слышим недаром, (или не случайно,
как заметил Л Я. Шайкевич) невольно возникают сомнения: доказательства-то обыч­
но отсутствуют. Межиров, кажется, недооценивает и свой собственный вклад в Аван­
гард (см. также [ВГ 1993 б]).
28 Злобина А. Случай Хармса, или Оптический обман И НМ, 1999, №2. — Ср.
[Жаккар 1995].
29 Об этом недавно напомнил другой пропагандист Вехи. Это — практик и теоре­
тик русского поэтического авангарда: [Бирюков 1998 : НО]. Заметим, что имя Кручё­
ных для Г. Айги и С. Бирюкова почти столь же значимо, как имя Хл. Понятие «аван­
гард» у них всё-таки несколько измельчается: анализ «Технологии» авангарда оттес­
няет на задний план анализ его «Идеологии». Это проявляется еще сильнее в работе
[Янечек 1999]. —См. и примеч. 24.
30 Ср. заметку А. Парниса в «Русской мысли» № 4256, 4—10 февраля 1999 и нашу
ст. [ВГ 1998 г.].

32

В. П. Григорьев. Будетлянин

С третьей—стоит обдумать и то, почему выражение бросить (кого-то
или что-то) с Парохода современности превратилось в общенародный фра­
зеологизм, обозначающий (с дозой иронии) акт безответственного ванда­
лизма, а упомянутое предупреждение поэта—«пушкиниста» и «антиВеховца»—В. Ходасевича: Пушкина хотят превратить в некий «эстетичес­
кий шлагбаум» (для поисков нового)—затерялось где-то в среде знатоков,
если не на задворках культуры31. С четвертой—традиции Кручёных, Гне­
дова и Зданевича или Терентьева представляются традициями на фоне
мощного потенциала ТРАДИЦИИ Вехи, но они развиваются, «оплодо­
творенные» технологиями андеграунда, концептуализма, визуальной по­
эзии, постмодернистскими изысками etc., а Хл всё дожидается своего ча­
са. Из этого следует, что и «авангардность» «Авангардности» рознь. Так,
Логос Хл и, к примеру, опыты Ры Никоновой полярны уже по отноше­
ниям авторов именно к слову. Ср. Miscellanea и неоднозначный образ Хл
в кн. [Бирюков 1998]. Еще сильнее «праведную ревность» велимироведа
мог бы вызвать не менее поучительный [Второй Терентьевский сб. 1998].
См. также [Янечек 1999, УегЬлюд 1999].
Были взлеты, но были и падения авангарда. Он сильно был задет раз­
ными «оккультными увлечениями» (см. в этой связи [Dalrymple Hender­
son 1983, Фили 1992]). Были у него и «тупиковые ветви». Осторожно упо­
мяну, опуская оговорки, Рерихов, «Амаравеллу», немалое у обэриутов,
кое-что у Д. Андреева, не говоря уж о постмодернизме как целом—пото­
ке, размывшем границы между (авто)мистификациями и (авто)пародиями. Это— весь противостоящий Авангарду торжествующий декаданс кон­
ца XX века... Оппонент может сказать, что и Веха стал такой же тупико­
вой ветвью. Хотелось бы узнать о системе возможных здесь доказа­
тельств. «Жажду Оппонента» и интеридиостилистических работ с анали­
зом таких тем, как «Хл и Брюсов», «Хл и А. Белый», «Хл и “чинари”» etc.
О том, что традиции Хл живут, в какой-то части кое-где и кое в чем
понемногу побеждают оппонентов (и даже осознаются ими), говорят,
кроме прочего, и дружный уход поэтов к «сложному стилю» поэтического
языка [ВГ 1979 : 88-—101] от беллетризма «полублоковской вьюги» (А. Межиров), внимание к Хл обэриутов (отчасти и чинарей)', пульсирующий ин­
терес к Вехе у шести- и «девятидесятников» (у Клюева, Есенина, Тарков­
ского, Твардовского и мн. др. он не проснулся), «органика» Хл (чтобы это
ни означало) у Е. Шварц32 и др., а также постановки «Чет-Нечет-Театра»
(«Русского молодежного театра») А. Пономарева. В свете оппозиции вера/мера о том же свидетельствует и общее очищение «метафизики» авангарда
от теософии, гностицизма, антропософии, всякого оккультизма, эзотери­
ки в «космизме», мифогенетических и апокалиптических ожиданий33.
Отдельно стоит вопрос о совместимости «мифопоэтического мышле­
ния» в собственном смысле словосочетания с понятием Авангарда. Вправе
31 См. в наст. изд. статью о «Принципе единой левизны».
32 Анпилов А. Светло-яростная точка // НЛО, № 35 (1/1999). С. 366.
33 Исследуя Авангард, будем помнить о том, «что сказал Белинский незадолго до
смерти: для русского человека слабая книга с хорошим замыслом всегда будет доро­
же книги блестящей с замыслом сомнительным» (Адамович Георгий. Одиночество и
свобода [1955]. СПб., 1993. С. 25).

Веха — чудо XX веха

33

ли мы, исходя из лучших побуждений и получая небесполезные резуль­
таты, но как бы забывая о «рационализме» Хл (начиная от его известной
юношеской «герценовской» клятвы найти «законы времени», включая
стих. «Единая книга» с его метабиотической идеей «синтеза вер», 1920, и
кончая «Зангези» и «Досками судьбы», 1920—1922), настаивать, что в
творчестве Хл—этом уникальном сплаве рационального и образного—
доминирует именно «мифопоэтическая основа»? [Гарбуз 1989] (ср. в этой
связи [Башмакова 1987 и ВГ 1983, 1986 а, 1990 а]). Метафора Будетляни­
на о пути искусства от арифметики к алгебре предполагает отрицательный от­
вет: свободно обращаясь к опыту множества верований и мифов, но не
столько у них, сколько у природы, истории и искусства учась ничуть не
страшиться «дисгармоник», Хл и в возникающих у него коллизиях меж­
ду поэтической «гармонией», т. е. знакомой публике «классикой», и
необходимой поэту новейшей «алгеброй», не жертвовал последней, а
и в ней самой, и при ее помощи находил новую «гармонию»,— если
угодно, основы парадигматики, синтагматики и эпидигматики [Шме­
лев 1973 : 191] нового искусства.
Недостает «только» специалистов по «традиции Хл». А она ждет под­
робных исследований на международном уровне: сходств и различий в
мировидении, стилях мышления и идиосгилях как Хл и Гумбольдта, По­
тебни, Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра, так и Хл и Тагора, Уэллса,
Нансена, Рассела, Бубера, Эйнштейна, Джойса, Бора, Пригожина, Мар­
тина Лютера Кинга и др. Добавим имена Толстого, Чехова, Блока и ОМ
(а также опоязовцев и споры с ними и с Хл), Л А. Фридмана, Н. Д. Конд­
ратьева и А. Л. Чижевского, Л И. Солженицына, А. Д. Сахарова и, ска­
жем, Я. С. Друскина, H. Н. Моисеева и С. В. Мейена... — и мы обозначим,
в первом приближении, некое контурное идейное и эмоциональное поле
«духовного наследия» века (совершенно безотносительно к технополи­
тическому «однофамильцу» в нашей Думе), его «принципов» или «пара­
дигм», и вместе с тем — поле Авангарда в нашем смысле слова и «поле Ве­
хи» для современных методик «проективизма».
«Конца» у такого Авангарда не может быть «по определению», как не­
возможны, в этом ряду, «смерть Бога», «конец Истории», «конец» Челове­
ка, Слова, Искусства etc. Умирают футуристики, акмеистики, имажинистики etc. и авангардистики (постмодернистские в том числе). Апокалипсис
Авангарду не грозит. Ему (и Вехе, кроме уже сказанного) мешает иное.
Во-первых, это слабое осознание оппозиции Блок / Хл. Парадигму Блока
Веха вовсе не отвергал, но подчинял ее своим задачам, для решения ко­
торых Слова и Мысли Блока было явно недостаточно. Приверженцы
Блока «за счет Хл» не принимают во внимание и еще одну асимметрию.
Парадигма Маяковского стала со временем официальной; постепенно и
Блок вошел в школьные программы; их собрания сочинений доступны
всем желающим. Но Общество всё еще не располагает достаточно пред­
ставительным изданием текстов Хл34. О вузовских спецкурсах или дефек­
тах школьных программ нечего и говорить (материалы автора к спецкур­
су по Хл [ВГ 1996 е] не уместились в наст. изд.).
84 Еще в 70-е годы могли бы быть подготовлены компьютерные базы данных по
Блоку и Хл. См. об этом [ВГ 1993 а : 170, 122].
2 - 1826

34

В. П. Григорьев. Будетлянин

Во-вторых, исследования Авангарда, в широком смысле слова, конечно,
нуждаются в жанрах «Хл и...» и «... и Хл», но, пожалуй, больше всего—в
постановке проблемы «Авангард sub specie budetljanstvi». Поэт-филолог
А. Кушнер недавно предложил читателям «Нового мира» (1997, № 12)
свою попытку спроецировать творчество ряда поэтов XX века только на тек­
сты И. Анненского. Вполне удачной, с позиций лингвистической эстети­
ки и интеридиостилистики, назвать ее трудно35, но, подкупая самой иде­
ей и тонкими наблюдениями, автор статьи по-хорошему провоцирует и дру­
гих на подобные опыты «проективизма» в общей печати. Тем более жаль,
что сам Хл, видимо, не очень интересен А. Кушнеру даже как Оппонент.
***

Началу XX века—старым «Вехам» и Первой мировой войне, Лиге на­
ций, Коминтерну и «Детской болезни “левизны” в коммунизме», сменове­
ховцам и евразийству, «модернизму» и «соцреализ(ь)му», разным видам
преходящего «пафоса» — нео-неопозитивистского или неомистического,
пост- и просто структуралистского или ультрасемиотического, тем более—
претенциозного постмодернистского, но и любого теперь уже как бы
«классического», шире—радикальным или консервативным установкам
сами собой сопоставляются «наработки» Вехи с присущим им по-своему
последовательным «пафосом». Попробуем сжато указать на них.
Это, во-первых, малоизвестные обществу осады, которые проводил Ве­
ха. Из основных «осад» отметим три: общефилософскую (и в то же время
индивидуально-личностную) «осаду времени», общечеловеческую (но и
конкретно-филологическую) «осаду слова» и собственно социальную (и
общеисторическую) «осаду множеств» (или «толп», по его же выраже­
нию). Во-вторых, это синтез онтологии и гносеологии Хл—неверифицированный, но множество раз фальсифицированный «основной закон време­
ни». Его опора — обнаруженные (?) Вехой «скрепы» мироздания, а они
представляют собой «степени двоек и троек», «двойцовые и тройцовые време­
на», в их переплетениях и осложнениях, и общий тезис: «Проволока мира—
число» (Твор., 493; ср. о категории Отношения—СС, 3, 512 = ДС, 40)36.
35 Едва ли в 1909 г. Анненский «один оставался человеком»; едва ли «буржуазный
привкус красоты» заведомо «лучше», чем «дионисийство и соборность». К чему иро­
ния над «судьбоносными» темами? Они-то не виноваты в том, что символисты с ними
не справились; что же— «лучше» шабли? «Изящество» рифмовки Анненского? Чем
«хуже» его эшафодажа Еврипил Вяч. Иванова? Наличие в идиостилях слова злоба сбли­
жает поэтов слабо, а вот об идее и слове невозможно у Анненского и Хл автор умолчал.
36 Цит. из «Зангези». — Наше «культурное сообщество» пугливо-заботливо обхо­
дит этот «закон Вехи». Не только акад. Фоменко со товарищи, но и их оппоненты от­
махнулись от вопроса о «схлопывании» истории языков. Это отчасти напоминает
горький опыт М. С. Горбачёва— серию его попыток строить «новое мышление»
(вещь крайне необходимую и сейчас), игнорируя проблемы «нового языка». Заметим,
что Чижевский, Тойнби, Марк Блок, акад. Конрад и Л. Гумилёв по разным причи­
нам, но тоже обходились без Вехи — их потенциального Оппонента. — В наст. изд.
представлены смелые размышления Хл о том же «великом скрябинском начале» —
музыке и «музыке» созвучий и раззвучий. На мой взгляд, они еще недооценены и в важ­
ной для велимироведения и культурологии работе [Гервер 1998].

Веха — чудо XX века

35

В-третьих, это (на мой взгляд, великий, но не замечаемый в суете вокруг
авангарда) творческий «принцип единой левизны»37, противостоящий, в
частности, философии Малевича—супрематизму как «искусству чистых
форм». Замечательно, что этот принцип связывает Хл не только с тем, что
можно назвать «принципом единой полноты» у Пушкина, но и с миссией,
подобной миссии «африканского самовола» (по Цветаевой), теперь уже в
XX веке38. Вехе пришлось работать в условиях острого кризиса националь­
ной словесной Культуры, углубленного кризисом социальным и усугубляв­
шего его. Многообразие частных художественных решений, предложенных
общечеловеческой Культуре в этом столетии, всё же, насколько можно су­
дить, так и не сняло собственно языковой проблемы и идиостилевых/идеостилевых напряжений в том безудерже пристрастий «общест­
венного вкуса», для которого Хл если и остается «пощечиной», то уже не­
ощутимой и преданной убийственному возмездию-полузабвению.
При этом категория «левизны» у Хл приобретает значение, выходя­
щее далеко за пределы одной только лингвистической эстетики, эписте­
мологии и эвристики. Она охватывает и традиционную оппозицию левые/
правые в сфере политики (видимо, всегда, «по определению», воображае­
мой) и, более того, существенно коррелирует с современными размышле­
ниями на тему о «необходимости менять тип развития цивилизации»
[Данилов-Данильян 1998 : 22]. Со времен «Детской болезни “левизны” в
коммунизме» и борьбы Сталина с «левыми» и «правыми» идеологическая и
политическая карта «города и мира» неузнаваемо изменилась. Тем не менее
клички «левые» и «правые» в нашем обиходе применяются так, как будто не
происходило никакой перемены векторов и смены полюсов. «Левые» сего­
дня тянут нас назад, в старину, «правые» (включая «правый центр»)—на­
строены на нечто «похожее на капитализм», однако «с человеческим ли­
цом»3®. Между тем среди многих «видов ума» в «Зангези» один из самых
существенных—Лаум «социалистический ум». Это он отвращает
антиВеховцев—прошлецов с их «право-левой» фразеологией, независимо от то­
го, «центристский» ли перед нами «ни6этшэсоциализ№ или виртуальная ТВкомпания Жрутошовер».
А СМИ заученно преподносят нам дезориентирующий номенклатур­
ный расклад этикеток «левые» и «правые». Так, например, согласно
обычному газетному штампу, «не прекращает попыток навязать средст­
37Читать: «новизны». Иными словами, «левое» («новое») по мысли без «левого» («но­
вого») по слову, т. е. по языку, — попросту невозможно. Вопрос о взаимодействии «но­
вого» и «старого» Хл не возводил в принцип, но при этом настойчиво искал и
«старые мысли», освоил и «приемы пассеизма».
38 Веха заслуживал бы имени «астраханского самовола». Для контекста Цветаевой
см. и ст. АФРИКАНСКИЙ в работе [Самовитое слово 1998], и ст. ПУШКИН в работе
[Григорьев, Колодяжная, Шестакова 1999].
39 Оскал этого последнего особенно остро могли почувствовать «инвалиды ВОВ»:
уже преданных при Сталине; еще уцелевших, их и при «отеческом» хозяйственнике
Лужкове сумели-таки «помножить на нуль», лишив ряда льготных лекарств, по су­
ществу — ограбив к 54-летию Победы. (Сюжет для Солженицына.) Так — в Москве.
Что же «в захолустье»? Вспоминается Хл среди «эпилептиков» — инвалидов Граж­
данской войны (см.: СП, 5, 324 и «Зангези».)

36

В. П. Григорьев. Будетлянин

вам массовой информации свою идеологию» именно «левая» часть дум­
цев и всего политического спектра. Но сбросим на минуту эту инерцию и
подумаем: чего же это действительно левого, т. е., нового, по Вехе (и тра­
диционной политической логике начала века с его ситуацией), предлагают
нам уста тг. Зюганова и Шандыбина, видного «социалиста» г-на Брынца­
лова, «новых большевиков» и «нопасаранцев» из НПСР? Все эти квазилевые вчерахари~уж такие НЕ-будетляне—с портретами Сталина и гула­
говскими кастрюлями в рядах сторонников КПРФ. Страшно далеки они
и от идеала «Ладомира», и от выброшенной с Парохода нашей «левопра­
вой» Современности работы «Развитие социализма от утопии к науке»
(Ф. Энгельса, если кто забыл). Далеки, как, по-другому, «второй русский
авангард» с его стилизаторской декадентской игрой—и от величия (мас­
штаба) высокой Игры Авангарда.
С другой стороны, разве не легковесна игра и на значениях слова пра­
вый у наших «правых»—тоже очень разного толка? Начиная от неиз­
менно «правого» г-на ЧВС40, включая «праволевого центриста» (правого
или левого полусреднего?) г-на Лужкова и кончая юным «Правым де­
лом»41, разных сортов «яблочниками», «независимыми», «регионалами»...
Кто там у нас еще «более правый»? Пожалуй, люди, похожие отчасти
на г-на Скуратова, отчасти на г-на Баркашова, отчасти же и на правящего
Селифана, хорошо знавшего, «где право, где лево!», но и на черноногую
девчонку Пелагею: «справа» от брички Чичикова оказался трактир, а в
его меню—поросенок «с хреном и со сметаною». Левого без кавычек (т. е.
нового для цивилизационной теории и практики),—будетлянства как та­
кового просто не существует для нынешних гоголевских «господ боль­
шой руки, живущих в Петербурге и Москве» (теперь—и не только там),
со всеми их «имениями, заложенными и незаложенными» и «планами
улучшений на иностранную и русскую ногу». Как не существовало для
(«левых»? «правых»?) Бунина и Горького, Набокова или С. Михалкова.
Как не существует для всевластных администраций, Президента РФ или
отвергнутого им С. В. Кириенко, букета из откровенно антихлебниковских (и аитичеховских) «Русского стандарта», «Сибирского цирюльника»
(«брадобрея», по ОМ) и придворнейшего Фонда культуры. А Веха на свой
лад, в упоминавшемся «Воззвании...» (Твор., 610; 1917) как бы беспоко­
ился о том, каким станет «Отечество» Ю. М. Лужкова:
Зачем отечество стало людоедом,
А родина его женой?

40 Формула «Хотели как лучше...» универсальна: ее мог бы породить и монструоз­
ный Пол Пот, и просвещенный, но «излишне самоуверенный» М. С. Горбачёв (по его
признанию; см.: Знамя, 1998, № 9. С. 164), и генерал Кадорна времен Первой миро­
вой войны, и его инкарнация в образе лихого генерала-«Мерседеса» (странно не раз­
жалованного в «простые топорники», как М. С. Паниковский), и «правые» обожатели
импичмента. «Хотел, как лучше...» и Хл, но вот «получилось» у него, как никогда.
41 Игра углубляется известным интертекстом от 22 июня 1941 г. («Наше дело пра­
вое <...>»), вовсе не воспринимаемым теми, что «живут в беспамятстве» (ИльфИ.,
Петров Е. Собр. соч. Т. 5. М. , 1961. С. 214).

Веха — чудо XX века

37

«Мертвым душам» в России XX века (и собственным ранним увлекав­
шим поэта националистским мотивам) Веха уже в «Детях Выдры» откро­
венно противопоставил «духов великих» всех времен и народов. Этих
«духов» он, напомним, всю жизнь собирал на «Совет» (ремарка о нем вен­
чает первую сверхповесть), не заигрывая с «атакующим классом», а рас­
сматривая и его, и весь народный улей (Твор., 149; 1921) с общечеловече­
ской точки зрения, как он ее понимал. Мысль о чем-то отдаленно похо­
жем на Совет у Хл, «через головы поэтов и правительств», кажется, досту­
чалась, к сожалению, слишком поздно, перед самоубийством, и к «дву­
рушнику» Маяковскому, весьма далекому от «двурушничества» ОМ. А по­
степенно выясняется,— и от Вехи как человека и мыслителя, от его будетлянства: нельзя не посчитаться здесь со свидетельствами Р. О. Якобсо­
на, хорошо знавшего обоих поэтов (см. [Янгфельдт 1992 : 45], и грудой
затененных до времени фактов. Диалог, так сказать, «единого левого»
большевика Хл с «левым монологистом» Лениным в поэме «Ночь в окопе»
(1920) был беспрецедентным. И ведь он до сих пор никем не продолжен
и даже не проанализирован как некий урок42.
В-четвертых, это «наработки» Вехи вокруг идеи предземшаров—этих
достойнейших духовных вождей будетлян, строителей виртуального «го­
сударства времени», или Общества (или еще пафоснее: Сообщества не го­
сударств, а Народов, люда, Людостана), противостоящего «соборному лю­
доедству» в реальных «государствах пространств»43. Предземшары образуют
«Правительство Земного шара» (ПЗШ; оно «уже существует»,—настаивал
Хл), которое сейчас можно было бы определить как «теневую ООН всея
Земли». Керенский в ПЗШ не задержался: как и Вильсон, он не оправдал
надежд; «правителям» доступ в ПЗШ перекрывается; надежды—на об­
щество, народ, «человечество, верующее в человечество» (Твор., 631; ст.
«Наша основа», 1919), людей, лучших прежде всего по новой и доброй
мысли. Понятно, что эти «воображаемая социология» и «воображаемая
политология» Хл далеки от сухого гиперинтеллектуализма профессиона­
лов, но так уж у позднего Вехи сошлись этика, поэзия и политика.
И то не ложь — и это истина! —

42 Диалог рассмотрен нами в главе о Хл, подготовленной для коллективной «Ис­
тории русской литературы XX века» (ИМЛИ РАН). Пока опубликована «журнальная
версия» главы; о диалоге см. [ВГ 1998 в : 145—149]. С Лениным Веха разошелся и
как с мыслителем, не испытывающим потребности в собеседнике-Оппоненте. Едва
ли Хл был знаком с критикой А. Богдановым книги «Материализм и эмпириокрити­
цизм» сразу по ее выходе.
43 См. [Перцова 1995 : 439] и Твор., 611. Обратим внимание 1) на задачу сплош­
ной референтной интерпретации всего словаря Хл; она требует особой полноты при­
влекаемого материала: ограничиться данными одного только словотворчества или,
наоборот, пренебречь ими как «ворожбой» (например, оторвать у Хл «язык любви» в
«Ладомире» от его же «полета» и ненависти к «истины купцам» [Смирнов 1986 : 22—
26]) — почти одинаково опасно в представлениях о необыкновенном идиостиле Ве­
хи; 2) на «квазибудетлян» среди футуристов и других «участников будетлянских изда­
ний», которых Хл в апреле 1916 г. перевел в метафорический разряд марсиан
(Твор., 603).

38

В. П. Григорьев. Будетлянин

писал Хл в стих. «Я и ты» (СП, 3, Ц5; 1919?). Немало лет понадобилось
поэту, чтобы, разбираясь в хитросплетениях различных мировидческих,
жизненных и политических позиций, ввести в «любовное» стих, такую
строчку—как бы воспоминание о студенческих годах в Казани, связан­
ных с «воображаемой логикой» Н. А. Васильева. Формула «Мы не врачи,
мы боль» (Герцен), по существу, отвергается как недостаточная. Ее усили­
вают своего рода «логика Иисуса» (И..., И...), сознание, слова и действия
поэта как мыслителя-врачевателя. Клятва Хл в начале русско-японской
войны, стала этической компонентой всего творчества поэта. Позже ее
воплотят образы «Войны в мышеловке» (1915—1919—1922) и «спичек
судьбы» из стих. «Как стадо овец мирно дремлет...» (1921). А в 1918 г. Веха
поразил обсуждавших—в духе времени—«Декларацию прав поэта» сво­
им предложением принять и «Декларацию обязанностей поэта» [Спас­
ский 1935 : 197]44.
В-пятых, это хлебниковские «утопии». На стимул «Хл» слово утопия
будет одной из самых стереотипных реакций у «просвещенного консер­
ватизма» наших дней. Но после работ В. Чаликовой (см. [Дубин 1995];
ср. [Stobbe 1982, Sottili 1995—1996]) само понятие «утопического» как оп­
позиционного «научному» и «прагматичному» нуждается в значительных
коррективах. Его сближение с высокой категорией Воображаемого оче­
видно. «Утопии» Вехи с идеей правительства едва ли не заслуживают
«специальной защиты» от утомительных утопий «практических полити­
ков», перед поспешными и прямолинейными обличениями так наз. «уто­
пического вектора» у Авангарда [Горячева 1999 : 286—287].
Хл постоянно противостоял и самодовольному консерватизму цар­
ских, и «истеблишменту» советских, теперь и постсоветских времен. Дос­
таточно внимательно перечитать хотя бы его статью «Учитель и ученик»
(1912), те же «Дети Выдры», послеоктябрьские поэмы «Ночь в окопе»,
«Ночной обыск» и «Председатель Чеки», его «утесы из будущего» (в них
обычно и видят лишь «утопии», достойные надсмешки) — о «государстве
времени», «ударах сердца», «основном законе времени», «Досках судьбы»,
«спичках судьбы» и «конских свободах» — или без предвзятости обсудить
ранний тезис-образ «общего множителя, соединяющего меня, Солнце,
небо, жемчужную пыль», поздний («совсем безумный») образ-тезис:
«Два—движет, трется—три» (Твор., 61, 179)—etc., чтобы объяснить по­
дозрительное отношение к их автору со стороны не только «государств
пространства» или «властей», но и любой считающей себя самодостаточ­
ной «элиты», условного «приличного общества», формульной «прогрес­
сивной общественности».
В-шестых, Веха оставил нам свое учение о самовитом слове. Казалось
бы, с 1914 г., когда в печати появилась великолепная тройственная фор­
мула Хл: «Слово—пяльцы; слово—лен; слово—ткань»,— уже опоязовцы, а
вскоре и члены Московского и Пражского лингвистических «кружков»,
многие из их продолжателей или оппонентов вполне могли бы оценить
ее общенаучное значение в ряду концепций Гумбольдта, Потебни, Сос44 Любопытно, что Хл предвосхитил недавние попытки ООН наконец-то начать
обсуждение декларации обязанностей человека.

Веха — чудо XX века

39

сюра, Трубецкого, Виноградова, Бахтина, Винокура, Лосева, их учеников
etc. Между тем заумь (причем не столько в понимании Хл, сколько в практи­
ке Кручёных) заслонила самовитое. слово—словом заумным, «беспредмет­
ным» или ничего конкретно не говорящим, размыто оценочным «божествен­
ным», И в тесном кругу велимироведов—при скептическом, а то и воору­
женном нейтралитете прочих филологов—парадоксально сосуществуют как
бы абсолютно автономные точки зрения на самовитое слово Хл: работы
[Vroon 1983 a; Grygar (Грыгар) 1986; ВГ 1983,1986а, 19946; Дуганов 1990], что­
бы указать лишь на несколько характерных примеров, образуют проблем­
ное поле, пока не обнаруживающее решения, которое удовлетворяло бы не
только авторов отдельных позиций, слабо соотнесенных в прямых диалогах.
Сама образная формула Вехи остается невостребованной, хотя, по су­
ществу, будучи переведена на общепонятный язык, она элементарно про­
ста. Любое слово, по Хл,— это не только готовый итог того, что за время
жизни этого конкретного слова было выращено в нем культурой народа
и представлено в таких толковых словарях, как словарь Ожегова—Шве­
довой («лен»). Вместе с тем слово—и орудие, средство преобразования
других, уже наличных слов в семантические и материальные неологизмы
(«пяльцы»; ср. с ними теории «тропов и фигур»). Но и этого мало. Сло­
во— это и новый результат разных применений «пяльцев» ко «льну» во
взаимодействующих контекстах (в том числе и эвристически значимых)
динамичной художественной или/и научной речи («дискурса»). Это—сло­
во как «ткань». Здесь-то и идет полускрытый спор поэтов «за каждое сло­
во», вырастающий в то, что называют «борьбой за стиль», за победу сво­
его идиостиля45.
В-седьмых, и на этом мы оборвем наше перечисление, следует назвать
ряд общенаучных методов поэта, минуя которые невозможно (по Тынянову)
оценить его мораль—«внимания и небоязни». Веха был «новым зрением»—
именно так обозначил его метод Тынянов, вероятно, самое главное во всей
парадигме Хл. Но не был услышан. Внимание к золотописьму тончайших жил
у кузнечика40 Веха сочетал с глобальным и космическим размахом поля сво­
его зрения. Не претендуя на звание присяжного эрудита, не будучи легко­
весным всезнайкой, он поражал своих собеседников неожиданностью и ши­
ротой связей—Отношений внутри открывшегося ему Единого, единства ми­
роздания. Задолго до Гагарина он как будто уже мог взглянуть на всю эту
нашу «маленькую глобальную деревню» из Космоса47 и через столько веков
после Демокрита искать свои атомы—наималы.
45 «Слово— ткань». Эта сторона слова, независимо от Хл (и его «серийного» и
«штучного» словотворчества), явно связана для нас с идеей Бахтина об «аббревиатуре
высказывания». Она же легла в основу идеи зкспрессемы как парадигмы высказыва­
ний. См. [ВГ 1965, 1979 а, 1998 е]. Очевидна связь формулы самовитого слова также с
широким понятием поэтического языка, оппозицией идиолект/ идиостиль, виртуаль­
ным понятием «идеостиль», эстетикой стихотворной строки, лингвистической эстети­
кой etc., вплоть до и нтеридиостилистики.
46 Не забудем, что кузнечик (и зинзивер) — это и областное название широко рас­
пространенной большой синицы (Твор., 55, 661). Ср. поющую стрекозу в басне Кры­
лова как имя кузнечика-насекомого.
47 См. стих. «Гонимый — кем, почем я знаю?..» и чудесавлъ, т. е. мистерию, «Взлом
Вселенной» (СП, 3, 93 и [Хлебников 1986 б : 202]).

40

B. IL Григорьев. Будетлянин

Свободу совмещения искусства (или науки) и жизни в конкретных
текстах—вот что принес с собой Хл. Его предтечи в этом (от Ломоносова
до Л Белого) такой свободой, видимо, не располагали. Вообще говоря,
остается аксиомой: соперничать с реальной действительностью искусство
не способно (почти «по определению»). «Гносеологическая эстетика» Вехи,
поэта-мыслителя, кажется, ставит эту аксиому под некоторое сомнение:
способно, как будто внушает он нам; а если так, то и должно. Плоскости
I и XVI в «Зангези» («Птицы» и «Падучая») представляют собой точную
звукозапись картин реальности. В стих. «Ночь в Персии» автор создает
какой-то совершенно безыскусный «клип», который «верно до точки» со­
храняет то, что «стерли» море и время. И это—не пресловутые «гётев­
ские мопсы», не «натурализм»: функции подобных «снимков», занимав­
ших Хл с юных лет [Зубкова 1988], могут оказаться достаточно сложными в
рамках некоторого «гипертекста», но сами «снимки» уже исчезнувшей реаль­
ности остаются с нами и как некие «документы» — чего? Жизни, биогра­
фии, времени, мысли и/или полноты проявления чувств. Поэт с выдаю­
щимся воображением чуть ли не сурово, прямо-таки по-толстовски избе­
гает «поэтических способов» преобразования реальности, «стилизаций» в
духе М. Кузмина (еще в 1909 г. он для Хл—magister среди символистов),
сделанности в духе Набокова или Бродского. Этот поздний «Авангард­
ный реализм» Вехи бывает ошеломляюще безыскусным.
В свое время Станиславский, попробовав вывести на сцену «реальную
старуху-крестьянку», отказался от этой затеи48—Хл смело выводит на
«сцену» своего стих, случайно оказавшегося рядом с поэтом старикаиранца и увековечивает его, как, кстати, и жука-«собеседника», далеко
улетевшего от жука из «Евгения Онегина». Здесь откликнулись раннее
экологическое внимание Вехи к микро- и макромиру49 и более поздняя
«эмчеэсовская» бдительность поэта (ср. в «Ладомире» шишак пожарного
для ликвидации космических катастроф).
Беспрецедентный сплав художественного и научного у Хл характеризует
широта его проблемных связей. Эта книга, надеюсь, даст представление о
«сплотке» образов-понятий в его идиосгиле. Современники не задумывались
о системе «осад», но их поражала сама способность поэта задаваться столь
«непосильными вопросами» (Гоголь) и как-никак, находить на них (не очень
понятные; как у Сократа?) ответы. Образ «Судьбы в мышеловке»—это вер­
сия ответа на «вечный» вопрос о соотношении свободы воли и жесткого де­
терминизма, а прогноз, согласно которому земляне обязаны будут в принци­
пе найти решения глобальных проблем примерно к 2005—2009 гг. можно
рассматривать и в качестве новой версии антиапокалиптического историче­
ского оптимизма, отвергающей «на корню» новомодные заросли разного ро­
да мророческих «концов»50. Ученый и мыслитель не нуждаются в создании
48 Об этом недавно напомнил В. Кичин (Изв., 27 мая 1999). —Так сошлось, что в
тот же день и рассказ в МК об опытах Н. Д. Колпакова с «Р-волнами» могла бы укра­
сить ссылка на юношеские опыты Хл с «чувствами деревьев».
49 Ср. фильм биологов-французов о насекомых— «Микрокосмос» (Изв., 28 мая
1999 г.) и «бабочку Хл-Брэдбери». О биологических идеях Вехи, а также об их значе­
нии для биогерменевтики см. [Дымшиц, Чебанов 1991].
50 В известном стих. Б. Слуцкого «Физики и лирики» «величие степенно / отступа­
ет в логарифмы». Хл — и «лирик», и «физик». Любопытно совпадение слов: по одной

Веха —« чудо XX века

41

второй действительности (если речь не идет о компьютерной «виртуал­
ке» etc.)—им достаточно охватить и понять первую. Сильнейшее вообра­
жение Хл-поэта не позволяло ему поступать только как Хл-мыслителю и
Хл-ученому^ Но между ними не было противоречий, хотя «полистилистические напряжения» не могли не возникать.
Итак, мы кратко обрисовали или просто упомянули семь (по сути, го­
раздо больше, учитывая тематические и проблемные ветвления и стыки)
сфер, которых касался гений Хл. Есть и восьмая, на наш взгляд, едва ли
не самая важная: сфера «принципов XX века». Далее мы задержимся и на
ней. Пока же назовем еще раз несколько тем или проблем, которые ожи­
дают заметок, статей и книг многих десятков авторов. Это, например: Хл
и Авангард51; взаимодействие «осад»; «основной закон времени» и система
хлебниковских «начал», или разного рода принципов; «принцип единой ле­
визны» и категория Левого (нового); предземгиары и пересмотр взглядов на
«утопическое» у Вехи; его методы и пересмотр взглядов на «противоречия» у
него; «самовитое слово» как всего лишь одно из «чудес» Хл...
Чтобы приоткрыть запасник проблем, назовем еще темы «будетлянства» и, если угодно, «зангезийства» (как его позднейшей версии52); образы
Рока и Судьбы у Хл; Хл и (нежногорлый, соловьиный) Пушкин; Хл и ОМ;
за-языковая личность Хл, путь к которой открывает лишь охват всего язы­
ка поэта и его словотворчества (нынешнее право на которое, культура ко­
торого и наука о котором обязаны своим бытием именно Вехе—перво­
проходцу XX века; ср. также его термин-образ скорнение и выросшее из
него в 80-е годы понятие «квазификс»); понятие и образ метабиоза (см.:
[Бабков 1987, 1990, 1999); Хл и Тютчев; Хл и Достоевский; Хл и Л. Тол­
стой; Хл и Н. Бор; Хл и М. Элиаде... Оборвем перечень, исчерпать его не
входит в нашу задачу. В наст. изд. он представлен достаточно открыто и
широко для критического обсуждения, а как таковой его охватывают цен­
тральные проблемы: «Хл и современность» и «Парадигма Хл в XXI веке»
(ср. тему «Авангард и традиции»; см. выше).

***
Маяковский, «будетлянин-отступник», тем не менее в 1922 г. догады­
вался, в некрологе Вехе, что его «поэтическая слава» не может служить
из (тоже символических) формул Вехи, «время — логарифм пространства»! Отметим
и малый, биографический ориентир: 2005 г. — это 120-тилетие со дня рождения Бу­
детлянина.
51 Судя по новейшим проекциям авангарда на Пушкина и даже мягкому, но на­
стойчивому обличению «поэтического экстремизма» пушкинской же «поэтической
корректностью» (см. об этом [Мильков.1999]; ср. самовола у Цветаевой), до «филологи­
ческого синтеза» нам пока далеко. О том же говорят и опыты «целостного описания
идиостилей» [Очерки 1995].,Но наметки «синтеза Сарабьянова», опыт «легитимиза­
ции авангарда» искусствоведами и «общезначимого» его понимания [Ревзин 1998] у
нас уже есть. Тем более необходима «легитимизация» Вехи. Но обсуждая «квадрат
Сарабьянова»: традиция — авангард — революция — (религиозная) философия, —
Г. И. Ревзин не дополняет его до «Пентагона» за счет важных, с нашей точки зрения,
обращений к парадигме Хл-неавангардиста.
52 И как оппозиции современному западному «мондиализму».

42

В. П. Григорьев. Будетлянин

мерой его «значения». У любого скепсиса (недоуменного, высокомерного,
предвзятого, ограниченного, ленивого etc.), как и у моды, кажется, есть
свой «период полураспада» (ср. [ВГ 1965: 31 и др.]). Mysterium
tremendum («трепет перед тайной», по Вас. Зеньковскому) испытывают
перед Вехой всё больше людей и у нас, и за рубежом. От покойного пат­
риарха современного развитого итальянского велимироведения А. М. Рипеллино (чтобы обозначить лишь одну из многих «овелимиренных»
стран Европы53) до X. Барана и Р. Вроона (активно работающих извест­
ных ученых США). Этот трепет разнообразен и, возможно, не всегда
осознается. Но ощущение какой-то не дающейся в руки тайны личности
распространено и среди тех из «рядовых» читателей Вехи, пока не очень
многочисленных, кто уже находится под обаянием эстетики его стиха, и
среди переводчиков, профессионально и напрямую сталкивающихся с
проблемой глубинного смысла творчества Хл.
Примерами переводческих опытов могут служить плодотворные уси­
лия Анны Каменьской, Северина Поллака, Яна Спевака и Адама Помор­
ского (Польша), Н.-О. Нильссона (Швеция), Петера Урбана (ФРГ), Веры
Николич и Боры Чосича (Югославия). Большие усилия для адекватной
передачи на родном языке, в частности, смыслов «Зангези» приложили
Акош Силади (Венгрия), Пол Шмидт и Шарлотта Дуглас (США), Карла
Соливетги (Италия). В начале 1999 г. в Бухаресте вышли «Opéré alese»
Вехи в переводе Александра Иванеску. Анализ этих и многих других, не
упомянутых здесь, но часто не менее поучительных опытов перевода тек­
стов Вехи представляет собой еще одну проблему и задачу54.
Таким образом налицо и некоторая обратная «всемирная отзывчи­
вость» на творчество Хл. Тем неотступнее велимироведа преследуют во­
просы: в чем же причины того, что у себя на родине Хл остается фигу­
рой второго плана? Почему он маргинализован, а не «национализиро­
ван» как некое ценнейшее народное достояние и (всюду слышимое) «ду­
ховное наследие»? Ради чего его «разводят» и с Пушкиным, и с Блоком, и
с Пастернаком, и с Бродским, помещая Веху по ту сторону какого-то не­
видимого барьера? Чем объяснить полное невнимание «культурного со­
общества», например, к такой публикации Введения к «Доскам судьбы»,
как [Арензон 1985]? Дело ведь не в том, чтобы Веху ввести в обойму мод­
ных писателей. Дело—в осознании причин апартеида, пусть не злобного, а
лишь привычного и застарелого. Дело в том, чтобы отстоять право Вехи
на равнебен—на то, чтобы попытки рассматривать его творчество вро­
вень с любым другим не отводились, под шаткими предлогами, как наро­
читая апологетика, панегирическая мысль и заведомые акафисты55.
53 Ср. запись Хл об овелимирении Земного шара (см. Указатель слов).
54 Ср. также темы типа «Джойс на русском языке и Хл на английском».
55 Но отравленной смеси из самоупоения Э. Радзинского, полулгавды о Вехе, его
перевираемых стихов и пошлейшей рекламы всего этого как раскрытой «тайны поэта
Велимира Хлебникова» мы отведали на ОРТ, 29 июня 1999 г. Годовщину смерти Будетлянина любители «православия, самодержавия и народности» сумели отметить не
только своей «мнимой причастностью к тайне», но и «клиповым мышлением» (выра­
жения А. Архангельского, хотя и по иному поводу: Изв., 24 марта 1999). Ср. [ВГ
1998 а] в наст. изд.

Веха — чудо XX веха

43

Вероятно, типология причин небрежения к Вехе могла бы предста­
вить немалый интерес для культурологов и психологов. Но самые разные
мотивы неприятия Будетлянина на практике слиты в едином потоке-по­
ловодье. И мы не станем здесь противополагать друг другу в этом навод­
нении так наз. субъективные и объективные факторы. Они не так уж дис­
кретны, и перед нами действительно «клубок причин».
На первом месте, возможно,—элементарная человеческая лень («буду­
щее уходит от лени»,— предупреждал Веха). Казалось бы, «век кризисов»,
включая кризисы в ООН, в системе послевоенных отношений между «госу­
дарствами пространств», в СНГ и НАТО после краха СССР, в среде нового
поколения отцов российской демократии etc., должен привлечь внима­
ние к «государству времени». Но нет, идеи Вехи, «страшные» своей не­
обычностью, отпугивают, как когда-то пугала прошлецов сегодня почти
тривиальная «глупая вобла воображения» у Маяковского. Наше время не
готово обсуждать эти идеи всерьез даже как «утопии». И даже великий
Колмогоров, знавший немало строк Вехи наизусть, остановился перед ним в
некоторой недоумении, ограничившись естественным правом на нелюбовь к
любому этому поэту (его языку и мысли? эстетике? этике? воображению? ме­
ре?— Нет ответа. Ср. [Успенский 1999] и в наст. изд. [ВГ 1999е]).
Харьков и Баку—города славы Хл. В его жилах текла и запорожская
(а также армянская) кровь. Но культурологи Украины и Азербайджана
пока недалеко ушли от русских и российских, а краеведам и иным куль­
турным силам Астрахани и Казани, Калмыкии и Ульяновска, Дагестана и
Урала, обеих наших столиц, Нижнего и Великого Новгородов, Саратова
и Ставрополья (не говоря уж об Иране и, по другим основаниям, о Сибири
и Дальнем Востоке) или не до Вехи «как целого», или вообще не до него. Интерес к «беспредметности» и «абсурдизму» теснит непривычный, но
вполне предметный мир Хл. «Стиль вольной мысли» искреннего Вехи то­
нет в беспределах и симулякрах постмодернизма, а до излюбленного им
«стиля свободной дискуссии» общество, видимо, еще не доросло (при
всех призывах со стороны социологов; Ю. Левада и др.). По А. Лурье, в
Хл не было ни грана «буржуазности»—А. Кушнер готов защищать «бур­
жуазность» Анненского. Нападая на «фрагментарность» Хл, его «незавер­
шенку», часто оставляемые им «строительные леса» текста и неизбеж­
ные— на пути к новой гармонии—«дисгармоники», упускают из виду такой
фундаментальный в искусстве принцип, как «non-finito», и слова позднего
ОМ о «кусочках», которых уже достаточно для того, чтобы афоризмы Вехи
просились на «медную доску». И разве не показал юбилей Пушкина, что его
творчество разлито в народе прежде всего отдельными строками, образами,
афоризмами, сентенциями? Возводить же парадигму или только словотвор­
чество квазиархаиста Хл к опытам Шишкова, хоть и пошло, но, разумеется,
спокойнее, чем по-новому, без предвзятости сопоставлять целостные миры
гениев русской словесности, забыв на время о достойном адмирале.
Добавим сюда лавину иных предрассудков, инерцию моды, стойкий
культ Н. Фёдорова56 и культ развлекаловки, игрищ и профанацию высо­
кой Игры, низведение эвристики в искусстве до басенных лягушиных
56 Ср., впрочем, «антифёдоровские» позиции в работе [Налимов 1994].

44

В. П. Григорьев. Будетлянин

потуг в погоне за «новым», самоуверенность, самодовольство etc., харак­
терные для многих интеллектуалов, их зашоренность на специалитетной,
«флюсовой» делянке, социальную глухоту и «вечную мерзлоту» властите­
лей не столько дум, сколько экранов, журналов и газет. Митрофанов и
Киркоров, Пригов и Брынцалов, Курицын etc.—«герои дня» и «звезды»
пользуются спросом. Строки Вехи: «Еще раз, еще раз / Я для вас—/ Звез­
да»—меркнут на фоне их имен и ликов, их «ки(т)ча» или назойливых
«Еще раз» в устах не одного только ЧВС. Пожалуй, Хл слишком крупен,
слишком отличен и как поэт-мыслитель, и как поэт чувства от созвездия
уже освоенных за долгие годы поэтов чувства и разума, чтобы его язык,
его мысль в многомерной системе «осад» могли быть охвачены однимединственным сознанием даже самого великого читателя и такого же
(еще не родившегося?) исследователя как-то мимоходом, а не планомер­
ной осадой существа творчества Вехи.
Да мы пока и не знаем всего его наследия. А много ли найдется, гото­
вых провести годы в архивохранилищах? И мы еще не осознали, какой
тяжелый удар велимироведению нанес (невольно?), уходя от нас,
Н. И. Харджиев тем, что закрыл на 25 лет доступ к рукописям Хл из сво­
его архива. Держатели других рукописей Хл не слишком спешат ввести
их все в научный оборот. Недобрую роль в течение многих лет играли и,
прошу прощения, перебранки среди самих отечественных велимироведов, и любители себя в Хл. Ни одна из наших институций не «реклами­
рует» Будетлянина, а соотнести с ним вне всякой «рекламы» глубокие
идеи таких прославленных деятелей века, как, скажем, Чехов или Чес­
тертон, почему-то всё недосуг57.
Будетлянина неоднократно предавали при жизни и после его смерти.
Порой даже кажется: это не очень хотят замечать и оценивать и потому,
что в конце века уже вся Культура подсознательно ощущает свою винов­
ность перед своим поэтом. И то сказать: до мыслителя ли Вехи, если и
мыслитель Чехов (а не еще один писатель, автор пьес etc.) не так уж хо­
рошо Культурой расслышан и освоен. Изваяние Вехи своей работы
Вяч. Клыков установил в районе первоначального захоронения поэта
(якобы на так и не найденной ранее его могиле), вопреки воле
М. П. Митурича—племянника Хл [Вестник 1996 : 79]. Это показательно
как торжество «культурного» беспредела и мародерства, спокойно приня­
тое обществом. «Два брюнета и толстый актер»—невинные мародерчики
в чеховской «Попрыгунье»—к концу века забронзовели, став оплотом ок­
репшего «мелиемельского мавродеризма».
Со всех сторон раздаются призывы к здравому смыслу—Главздрасмысел Веха явно видится разоблачителем смысла, который обходится без
нового языка, и потому в союзники не привлекается. То же можно ска­
зать о любви к идее «странных сближений»: столько раз их поминали в
57 Чехов, как бы предваряя явление Вехи, размышлял: Умный говорит: «<...> ис­
коренять ложь сразу опасно; пусть она существует пока, лишь с некоторыми поправ­
ками». А гений: «это ложь, стало быть, это не должно существовать» (Соч. Т. 17. М.,
1980. С. 80). Ср. с этим мысль Честертона: «мелкий писатель довольствуется искусс­
твом, крупный — лишь всем на свете» (О настоящих поэтах и прозаиках И ДН, 1995,
№ 7. С. 168), — и слова Хл в «Ладомире»: «Лю — блю — весь — мир — я».

Веха — чуде XX века

45

дни пушкинского юбилея, что они по инерции подавили мысль о Не­
странном сближении—Хл с Пушкиным. Никому она не пришла в
голову—ни А. Архангельскому, ни И. Виноградову, ни В. Непомнящему,
ни Л. Парфёнову, ни «Эху Москвы», ни «Русской мысли», ни толстым
журналам. Причина: в самом светлом поле общественного сознания об­
раза настоящего Хл-Будетлянина нет как нет, хотя свидетельства глубо­
кой близости Вехи с Пушкиным представлены уже достаточно давно.
А причина этой причины? Обычное равнодушие? «Месть» сегодняш­
него англизированного общества поэту за отказ от «западного» корнесло­
ва? За (мягкую!) иронию над янки, которые «носят штанами звездное не­
бо», над англоязычной Темзой, «где серая скука» («Единая книга»; Твор.,
466)? Или, может быть, страх, что из Хл как «поэта с историей» (по Цве­
таевой) некто захочет учинить подобие нового национального мифа, а то
и «национальной идеи»? Так что, может быть, здесь проглядывает даже
сочувствие Вехе: как бы «жемчуга с любимых мною лиц» нам не при­
шлось «узнать на уличной торговке!» («Всем», 1922). Упомянутые множа­
щиеся «раскрутки» пошлых мистификаций, связанных с именем Хл? И
всё-таки не пресловутая ли наша «партийность»? В чересполосице ны­
нешних партий, движений и ориентиров «партийность» Хл выделяется
славным противоречием между этимоном—основой pars, -tis «часть» и
обращенностью Вехи к Целому, Единому, Всему.
Есть, кажется, две очень серьезные причины неприятия Будетлянина
(опять же не говоря о священнейшем праве на эстетическое неприятие
поэта; при не слишком приятной обязанности эксплицитно мотивиро­
вать свою позицию за пределами группы единочувственников, где пози­
ция может потребовать и серьезных коррективов). Первая—двойная:
рынок, эта, на сегодня, говорят, «естественная форма человеческого об­
щежития» (из газет), и Ленин. Веха клеймил приобретателей, от имени
изобретателей, а в «Ладомире»— и банковскую систему, «замки мирового
торга», готовый, как и «проклятьем заклейменный», их «обратить однаж­
ды в пепел». Каково это читать сегодня любым «рыночникам»? «Государ­
ственникам» безрыночное «государство времени»—тоже «не в масть»: им
оно в лучшем случае покажется смешным. Слова, бичующие «жаркие со­
блазны выгоды», не могут не оттолкнуть от Вехи не одних узко понимае­
мых «новых русских»58, но и почти все новые номенклатуры, аппаратчи­
ков, чиновничество. Это касается как «правых», так и большинства квазилевых: потенциальные «антиВеховцы», они сомкнутся в трудно диффе­
ренцируемом единстве против Хл, этой кости в горле для «политическо­
го класса России» (М. Соколов). Сплотит свои ряды против него и элитар­
ное приобретательство: подумать только—Веха, этот противо-Разин (стих.
«Я видел юношу-пророка...»; 1921), исповедовал «начало противоденег»
(СП, 5, 162, 308) еще в 1915 г.!
С Лениным дело обстоит не лучше. Одни не простят Вехе полемику с
ним «на равных», другие, наоборот, подумают: да о чем вообще имело смысл
всерьез спорить с злодеем «Володькой»... К тому же на «поклонение» Хл
58 Ср., кстати, пророческую иронию Хл. Сиделец в его пьесе «Чертик» (Твор,, 403)
говорит: «В обширном небе узнать поднос с пивной закуской — / Обычай новоруссхий\»
(Курсив мой. —В. Г.)-

46

В. П. Григорьев. Будетлянин

единству как бы бросается тень и от «единства мира в его материальности», и
от «народ и партия едины»—идеологических вариаций тех обвинений Вехи
в будущем тоталитаризме, о которых у нас уже шла речь.
Так поединок с приобретателями и прибоем рынка (даже в годы нэпа),
полемика с Лениным, «большевизм» и мировидение Вехи отвергаются
поодиночке в разные пореволюционные годы, а сегодня—на уставший
от «нестабильности» взгляд—обманно выглядят голыми фантазиями или
маргинальным чудачеством небесталанного и вообще-то более или менее
симпатичного бессребреника, но «с приветом». Нам бы разобраться с Са­
харовым и Солженицыным, издать бы всё то, что касается «большой чет­
верки» («большой десятки»?) поэтов «Серебряного века», узников «фило­
софского парохода», Малевича, Кручёных, Гуро... А как отстали мы от
Запада: сколько замечательных мыслителей надо переводить! В свое
время дойдут руки и до Хл. Тогда-то его беспокойным любителям и
покажут истинное место Вехи где-то за спинами очевидных светочей
культуры. И эта «очередность» — не совсем прихоть и не просто конъ­
юнктура: причин для «оттяжек» более чем достаточно, и необыкно­
венная эстетика (отдельного слова, звука, числа etc.), как мы видели,—
возможно, и не самая главная.
Другая причина еще острее и показательней, но не столь очевидна.
Это— «Хл и религия». Здесь переплетены сложные и часто достаточно
деликатные соображения59. И поздний Веха вполне терпимо и с уваже­
нием отнесся бы, например, к вере в «провиденциальное задание» бого­
избранной России, получившей от-Господа самую высокую из всех воз­
можных миссий60. Но «вера в меру» у Хл снимает оппозицию «рождест­
венской» (на Западе) и «пасхальной» (для Востока) культур61, а добро­
вольный «костер из вер» в стих. «Единая книга» как бы противостоит ка­
ждой отдельной вере во всём множестве остальных реальных верований.
И это «как бы» превращает Хл в такого «Оппонента всех», который неже­
лателен, вредоносен и неприемлем для нетерпимых. Спокойнее — не об­
ращать на Веху внимания.
Пока мы настойчиво реставрируем формулу «православие, самодержавие,
народность», а это позиция и Фонда культуры, называемая независимостью
«в политическом отношении» (ср. неологические опыты Хл: намодержавие и
нашедержавие), или закрываем глаза на последствия такой пропаганды под
киношным, мэрским и тэвэшным соусом, у православного по рождению, но
отпавшего от «истинной веры» поэта-вольнодумца нет никаких шансов ус­
лышать полноценный Диалог настоящего Авангарда с «просвещенным кон­
серватизмом» и «поборниками русскости»62. Их нестранное сближение с
59 Ср. категорический вывод: мол, новую гармонию может создать только Бог;
своими силами «безблагодатный» художник не может, не уподобляясь безумцу (Мела­
мед И. Совершенство и самовыражение// Континент 95. 1998, № 1. С. 331).
60 Непомнящий В. Пушкин через двести лет И ЛГ, 2 июня 1999. С. 10—11.
61 Понятна роль интегральной части у излюбленной поэтом оппозиции вера/мера,
но она-то, насколько мне известно, и не обсуждалась в литературе о «мифопоэтическом»
мышлении Хл. О его оппозиции Восток / Запад см. в работах [Тартаковский 1986, 1987].
62 О последних см., например: Чудакова М. Российское общество в воротах XXI ве­
ка (статья вторая) // НЗ, 1998, № 2.

Веха — чудо XX века

47

«нопасаранцами» возрождает зловещий сегодня тезис великого писате­
ля: «Атеист не может быть русским человеком» атеист тотчас перестает
быть русским»,—блестяще опровергнутый не менее русским, русским
до глубины костей, антинационалистом (и «атеистом», по Достоевско­
му?) Вехой63. Он тоже может быть назван «всечеловеком», если вспом­
нить слово, которое Достоевский применил к Пушкину, но будетлянские пушкиноты и ночь, что «смотрится, как Тютчев», придали бы ква­
зитермину всечеловех еще более объемный смысл, умноженный культу­
рой (включая науку) XX века.

***
Хронотоп замечательных слов Анны Каменьской, вынесенных в этой
статье в эпиграф, всё-таки существенно ограничен, Веха нуждается в зна­
чительном расширении контекста: имени Русь — до материка и всего че­
ловечества, имен Ахматова и Цветаева — до всей мировой культуры XX
века, не оторванной и от веков-предшественников. Речь идет не только и
не столько о множестве поэтов и многообразии поэтик, сколько о духов­
ных завоеваниях века в их целом64. «Два века ссорить не хочу», но и веку
Пушкина не подведены пока настоящие итоги, а его глубокие «Лики» не вы­
явлены в общей системе представлений о принципах, связанных с творчест­
вом мыслителей класса Гете и Гегеля, Дарвина и Маркса, Торо и Уитмена,
Достоевского, Толстого, Бакунина, Лобачевского, романтиков и символи­
стов, импрессионистов и позитивистов, Кропоткина и Короленко etc.
Что из того, что мировое признание Достоевского, Толстого, Чехова
«выше по рейтингам», чем Пушкина? А если искать «независимые» и от
языка рейтинги десятка «художников», десятка «ученых» и десятка «муд­
рецов» века? Они пересекутся? В XIX веке Пушкин действительно был
образом «нашего всего», но система принципов Пушкина (и его языка) в
проекции на творческие принципы (и язык) его современников и мысли­
телей всё новых поколений динамична. Оценки поэта-мыслителя со вре­
менем неизбежно меняются. Он вынужден управлять языком ради заязыха своих принципов. Лишь до какой-то точки, какого-то потолка «язык
управляет поэтом» (И. Бродский), это— общелитературный националь­
ный язык. Принципы и эвристика поэта-мыслителя, поэта-мудреца, в от­
63 Тема «Хл и Достоевский» поэтому заслуживает особого исследования. Неброс­
кая «экзистенциальная глубина» Вехи сказалась в его внимании не только к смыслу
деятельности Иисуса и Богоматери, но и образам Алёши и Ивана Карамазовых (ср.
непрямую близость «безумца» Зангези к «идиоту» Мышкину etc.). В 1921 г. он всё
еще пытался справиться с вариантами «неподдающейся» заключительной строки из
стих. «О, достоевскиймо...» (безмерное, безмирное, замерное, замирное, замгрное; см. их
провокативное подробное обсуждение: [Дуганов 1990: 95—113]; впрочем, от­
ношения между ними, по-видимому, так и остались для Хл не вполне ясными. Это
стих. — не «заклятие именем», как полагал Р. В. Дуганов, а некоторая медитация:
императивности в стих. нет. Известной параллелью вниманию Вехи к достоевскиймо,
пушкинотам и «ночному» имени Тютчев могло бы служить соположение творчества (и
имен) Пушкина, Баратынского и Тютчева в работе [Белый 1922]).
64 Их сопровождают «раззвучия» — духовные потери, утраты ценностей и побива­
ние камнями ЛЕВЫХ без кавычек. Но речь сейчас у нас о другом.

48

В. П. Григорьева Будетлянин

личие от впечатляющих вкладов в экспрессемы и демонстративных эпистем вполне достойных поэтов-интеллектуалов и поэтов-эмоционалов, за­
висят от языка иначе: ими управляет прежде всего что-то, что можно бы­
ло бы назвать межъязыковым сознанием65. В этом смысле «непереводи­
мый» Пушкин предстает как один из главных «принцепсов» своего (да и
нашего российско-советского) века. Веха, как хочется подчеркнуть, оста­
ется едва ли не главнейшим принцепсом века ХХ-го.
По существу, принципам, или началам, Хл посвящена вся эта книга,
хотя идея «принципов XX века» сложилась у автора сравнительно недавно.
В разных местах отдельных наших публикаций речь идет о сопоставле­
нии самых разнородных, на первый взгляд, принципов, даже за форму­
лировки которых их провозвестники часто не отвечают. Вот примеры
«принципов»: «принцип интеллигентности» Чехова, «принцип помощи
делом» Ф. Нансена, «принцип ненасильственного сопротивления» Толсто­
го и Ганди, «принцип самоограничения» П. Кропоткина, «принцип пре­
клонения перед жизнью» А. Швейцера, «принцип относительности»
А. Эйнштейна, «принцип дополнительности» Н. Бора, «принцип красоты»
П.-А.-М. Дирака, а также, конечно же, как и многие другие, достаточно
древний, но в рамках (нео)позитивистской парадигмы заигравший по-но­
вому «принцип интуитивного озарения» (ср. идеи Р. Пенроуза), «прин­
цип открытого общества» (от К. Поппера до Дж. Сороса и др.) etc.
Обнаруживается некоторое «поле принципов», система и структура
которого неясны, так что, по Бору, уже поэтому они не могут претендо­
вать на полную и даже сколько-нибудь продвинутую истинность [Мигдал
1990: 15]. Но ведь наша задача—лишь указать на существование фило­
логической задачи для «неалгоритмического интеллекта». Так или иначе,
но упомянутые нами принципы, кажется, хорошо коррелируют с извест­
ной и неясной разве что в деталях системой принципов Вехи — «принци­
пом разговора», «принципом единой левизны», принципом «самовитого
слова», воображаемой историей и «государством времени» Хл, которое в
поле его принципов выступает, если угодно, как важный синоним всеоб­
щего «гражданского общества», независимого от «государств пространст­
ва»66. Заметим, что идея «государства времени» посыпала нафталином и
даже похоронила с почетом любые проекты ограниченных «националь­
ных идей» в развитых обществах (но только «в принципе»: реальность
его не слышит). Ср. также судьбу «экологического принципа», воплощен­
ного в образе «бабочки Хл-Брэдбери», но не бабочек Набокова67.
65 Слово дискурс, кажется, могло бы быть принято интеридиостилистикой именно
с таким семантическим и когнитивным дифференциалом. Во всяком случае, возника­
ет образ «принципа как заязыкового интертекста». Об этом в наст. изд. есть отдельная
статья. Ср. тему диссертации [Булатова 1999].
66 Ср., однако, сарказм Льва Разгона: «Какое же это общество, если у него подоб­
ный парламент?» (Изв., 1 апреля 1998) — и откровения Толстокожего, по собственному
признанию, градоначальника в MK (11 июня 1999).
67 «Еще раз»: названия «принципов» (или «начал») здесь и в других местах этой
книги часто условны. Собственные имена, приводимые нами при них как бы в ка­
честве авторов-собственников того или иного «принципа», надо думать, показатель­
ны, но не эксклюзивны: «соавторство» напрашивается во многих случаях. Особая за­

Веха — чудо XX бека

49

Попробуем пойти дальше и обозначить идею «новейшего» поля прин­
ципов. Здесь могут быть названы такие имена, как М. Бубер («принципы
Отношения, Диалогизма и анархической мысли», почти совпадающие с
тем, что особо дорого было и Хл), А. И. Солженицын (не осознанная им,
но явная близость писателя-мыслителя к Вехе по ряду «принципов»68
особенно любопытна), А. Д. Сахаров («принципы конвергенции, “межрегиональности”» и др.). Упомянем и другие имена, видимо, менее извест­
ные: Я. С. Друскин («принцип религиозного сомнения»69, С. В. Мейен
(он предложил «принцип сочувствия»70, С. С. Хоружий (новое обоснова­
ние «принципа оббжения»: [Хоружий 1991]). Связи между именами и
«принципами» в их общем поле, как минимум, тернарны, они осложнены
рядом модальностей, «презумпцией возможной собственной неправоты»,
а кроме того идеями их естественной динамики, особой «коэволюции»
etc. и деятельностью таких «знаковых» фигур и имен XX века, как
В. И. Вернадский, Римский клуб, И. Пригожин, мать Мария, мать Тере­
за, Я. Корчак, Мартин Лютер Кинг, Greenpeace...
Так складывается разобщенное пока сообщество «новых и старых»
предземшаров XX века. Понятно, что в него могли бы войти и критики
(Чехова, Вехи etc.), но лишь те, кто реализует себя как «Оппонента по
Мейену». Предземшары — это не чья-то «команда», собираемая правите­
лем или политиком накануне выборов,—это, вспоминая раннего Хл, го­
лос «земли»: «О, дайте мне уста! Уста дайте мне!» (Твор., 579; ст. «Курган
Святогора», 1908). Так возникает и ширится (?) негосударственная, но
Общественная тень ООН — упомянутое теневое правительство всея Зем­
ли из неуков (Твор., 359; «Уструг Разина», 1922), непокорных, в духе и
образах Вехи, коней Пржевальского (НП. 343; (Полемические заметки
1913 г.)). Тень — важное слово Хл. Еще до идеи предземшаров в наброске
«Сон» его занимал вопрос: «Возможно ли так встать между источником
дача — сопоставление нашей искомой системы принципов с сакральными текстами
[начиная от Вед и Библии (ср. интерес Хл к Лао-цзы или Панъ-гу и изречения Дзонкавы
в «Ладомире») и учитывая как бехаизм, так и пресловутый Ныо-эйдж].
68 Это и стремление «обустроить» мир, и «принцип самоограничения и подвижни­
чества», и нелюбовь к парадоксам, и очевидный заочный спор их взглядов на язык,
словарь и словотворчество, на веру и меру. Солженицын, прямо как по заказу велимироведения, отлит в виде идеального Оппонента для Хл. Однако, судя по всему, и для
Солженицына Вехи в нашей культуре не существует. Кажется, не было Хл как феномена
и для А Шнитке, нет для М. Ростроповича etc., но тема «Хл и Солженицын» особенно
важна. Ни то, ни другое имя, жаль, не прозвучало на ТВ у Киры Прошутинской,
однажды вроде бы озаботившейся, правда, как-то на бегу, идеей самоограничения.
69 Согласно «чинарю» Друскину, уже в 70-е годы «для нас особо живо экзистенци­
ально встал неприличный евангельский вопрос: веришь ли в то, во что ты утвержда­
ешь, что веришь?» [«...Сборище 1998» : 650]. Теме этого вопроса, в духе памятной
«оттепельной» ст. В. Померанцева, можно дать и такой поворот: «Об искренности в
аваигарддзл/е»,— сформулировав вместе с тем и «принцип (критерий) искреннос­
ти». — О ёрничестве наших дней см. ст.: Полянка П. Д. А. Пригов. Дело о новом Пуш­
кине И АиФ, № 22. Июнь 1999.
70 См. [Шрейдер 1994:61—68J. Ср.: Александров Вл. [проф. Йельского университета].
«Семиосфера» Лотмана и разновидности человеческой личности И Звезда, 1998,
Ne 10. С. 183.

50

В. П. Григорьев. Будетлянин

света и народом, чтобы тень Я совпала с границами народа?» (СП, 4, 74).
Тень и не могла не охватить незаметно весь Земной шар, а частные, но
значимые опыты Хл со словами лгавда, вружба, стыдеса, другие фундамен­
тальные для него понятия (ср. неологизм равнебен) — не получить неза­
висимого, уже не словотворческого, но категориального, хотя и моноло­
гического развития в призыве «жить не по лжи» и общем пафосе поздне­
го Солженицына.

»**
«Кто является Пушкиным наших дней? — Маяковский. Кто — Тол­
стым?— Шолохов» etc.— насколько помню, может, и не столь прямоли­
нейно, но спрашивали себя и нас и за нас же не одно десятилетие отвеча­
ли разного рода «гиганты мысли и ювелиры формы» (Е. М. Галкина-Фе­
дорук). И вот в дни пушкинского юбилея опять не дает покоя старая за­
ноза: ищут фигуру, «сущностно сродную» Пушкину (М. Соколов)—и ведь
правильно делают,—но не находят. Не нашлось ее и среди «Ликов сто­
летия», представленных акад. Ю. Поляковым и «Независимой газетой»
как «общая смазь», вне эволюции вкусов, вне «духовных доминант», т. е.
«принципов» начальных и завершающих десятилетий века71. В этих
условиях почти ожидаемым парадоксом прозвучало заглавие яркой статьи
«Наследие без наследника» (Л Архангельский. Изв., 5 июня 1999), отметив­
шей юбилей. Не прибегая к встречным парадоксам, подчеркнем имена
двух наследников — Чехова (или он — не «и XX век»?) и Хл.
Мимоходные апологеты Будетлянина мирно уживаются с его апартеи­
дом по инерции—настоящих же апологий Вехи, защищающих его твор­
чество от непростительного забвения или/и дешевых нападок, в СМИ
практически нет. Верный угол сердца к поэту-мыслителю (Твор., 182; стих.
«Еще раз, еще раз...», 1922) Культуре никак не удается взять. И опять, и
опять мы вместе с пятой властью разбиваемся «о камни, / О подводные
мели», вместо того чтобы прочитать наконец (где?) спокойное—в самом
деле sine ira et studio— «журналистское житие» Вехи, в котором были бы
учтены (среди всего первостепенного и прочего) также и немаловажное в
устах Вяч.Иванова свидетельство о «святости» Хл. (Ср. полезный опыт:
ст. [Санкина 1998]).
С некоторых пор более-менее известны основные периоды его творче­
ства и грани, отмечающие сущностные перемены в движении его идиостиля. Это 1904—1905 гг. (война и революция), 1908—1910 (первые пуб­
ликации, разрыв с «Аполлоном», начало сближения с будущими «гилейцами»), 1916—1917 («Воззвание Председателей Земного шара», две рево­
люции), конец 1920 г. (вслед за «Ночью в окопе», «Ладомиром» и стих.
«Единая книга» открытие «основного закона времени»). Посмертное
инобытие его идиостиля связано и с беседами Хл и ОМ в Москве вес­
ной 1922 г., а затем пятнадцатилетним вживанием ОМ, практически в
71 НГ, 14 ноября 1998. Прилож. «Фигуры и лица», № 18 (уточнение списка НГ от
19 сентября). Пока в подобных списках Веху «затирают» по-разному: «культовая фи­
гура» Н. К. Рериха, «деятели искусства» Горький, Джойс и Кандинский, «философы»
Лосев, Честертон или Шпенглер etc. Напомним и о недавней ст. [Данин 1999], в ко­
торой имя Вехи уж должно было бы быть.

Веха —• чудо XX века

51

одиночестве, в творчество Будетлянина. Это только несколько вех для
обсуждения72, и конечно, это — «мой Хл». Но у него мне всё отчетливее
слышится и «поступь нового века»—уже не того, прихода которого
ожидали Блок и А. Белый сто лет назад.
Пушкинская и блоковская парадигмы в литературе живы и сейчас, но
явно недостаточны для всего того, что не только встречает, но и прово­
жает нас на сломе тысячелетий. Хотелось бы стать свидетелем начала
торжества Хл и его парадигмы уже в 2001-м году. Но этого не'случится,
если мы вступим в новый век без нового и более полного ответа на ос­
тавленный нам юбилеем вопрос «Что такое Пушкин?» (И. Виноградов) и
не зададимся смежным вопросом «Что же такое Веха?» уже сейчас. По­
нятно, что Гоголя лишь в очень узком «самовитом» смысле и вполне ус­
ловно Федин мог назвать «будетлянином» XIX века. Но без всякой ус­
ловности и остро встает вопрос: «А каким может/должен быть ‘Будетлянин
XXI века’?» Или мы не ощущаем пока потребности в новом Лобачевском
художественной (и научной) мысли? «Новом Пушкине» и «новом Будетлянине» в одном лице? Кстати, много ли лет осталось до 120-летия Вехи,
этого Волеполка — этого очевидного антипода «Святополков окаянных»73?
Будем всё же надеяться, что «окамененное нечувствие» в отношении к
Вехе въелось в нас не слишком глубоко.
Слово чудо, которым мы старались не злоупотребить, разумеется, силь­
но скомпрометировано сегодня разного рода «мирами чудес» (Анжелики
Эффи etc.). Пошлость была врагом не только Чехова, но и Хл. Что такое
«чудо» — это в конечном счете вопрос соглашения. Что такое шлягер на
страшный текст ОМ о «кандалах цепочек дверных» :— уже не только во­
прос о вкусе А. Пугачёвой и чувстве стыда у поклонников ее культа. Но
тому, что на слова «Призраков» Хл (СП, 2, 184 — 186) группа «АукцЫон»
исполняет хит, велимироведу остается только радоваться. В основание
предстоящего нам «культа Хл» он может положить разве что свою ме­
даль «За отвагу» (за бои на Новгородчине в 1943 г.), завещая ее музею Хл в
Астрахани и тем самым отмечая таким доступным и непритязательным
способом память о «человеке подвига», беззаветную смелость и самоот­
верженность Вехи (и то если это «не противоречит видам правительства»).
Хочется, чтобы люди прониклись духом, значением и формой хотя бы
двух неологизмов Хл — пугающим у слова Никогдавлъ (СП, 3, 73; стих.
«Леляною ночи...», 1920; ср. нихогдавелъ— Твор., 436; «Зангези») и неж­
ным у слова Снежимочка (Твор., 381; «Снежимочка»; 1908). Чтобы Обще­
ство прониклось задачей «явления Вехи народу», чтобы его «Начала» были
всесторонне рассмотрены в качестве кандидатов в культурологические
«Заповеди» нового времени.
Когда-то так и Не была написана о Вехе ст. «Семантика vs. эстетика»
(но см. тезисы [ВГ 1997 в]). Сегодня Хл вызывает желание обсудить тему
«Эстетика vs. гносеология». В 60-е годы был выдвинут и такой аргумент
72 Подробнее см. [ВГ 1998в]. Стоит отметить и такое признание поэта: «Я был не­
бесным <—> стал земным в 28 лет» (ОР РНБ, 25 : 6 об.; т. е. в 1913 г.). О словотворческих
периодах у Хл см. в наст. изд. ст. «К диалектике воображаемой филологии».
73 СП, 5, 248. Впрочем, это— коллективная ст. «Буква как таковая» (1913); в ней
явно доминирует стилистика Кручёных.

52

В. П. Григорьев. Будетлянин

против «структурализма»: «В ответ на слова ‘мне это чуждо’ бесполезно
протягивать человеку папку с математическими выкладками, надежно
удостоверяющими художественную ценность произведения искусства»74.
Но даже если нам «не чужды» 10-20 текстов Хл, это не означает, что мир
Вехи открыт для нас. Пожалуй, и 100 «лучших», на чей-то взгляд, его ве­
щей не решают дела в принципе. И не потому, что остаются еще незавер­
шенные наброски, фрагменты, материалы архивов, «кусочки», значение
которых нередко вполне сопоставимо с «каноническими» текстами Хл.
Неизмеримо важнее, что остаются нерешаемыми все противоречия меж­
ду различными нашими глубокомысленными или легкомысленными рас­
суждениями об этом мире.
Кто готов в этих противоречиях разбираться, догадываясь, что Будет­
лянин потребует от него всей жизни? В. Б. Катаев недавно опубликовал
работу о «сложности простоты», имея в виду Чехова. Не одним лишь велимироведам нужна и «дополняющая» книга— о «простоте сложности»
Хл (ср. [Нильссон 1991]. Такую «единую книгу» мог бы создать специаль­
ный «Институт Велимира Хлебникова» как центр мировой науки о Будетлянине. Но едва ли уже родился властный лоббист подобной идеи, не
говоря о потенциальном спонсоре. Пока налицо лишь разрозненные уси­
лия рассеянных по свету энтузиастов и ожидающий издателя набросок
«Материалов к спецкурсу “Велимир Хлебников”».
За 15 лет, считая от 100-летия Хл, в России появилось более миллиона
экземпляров различных изданий его произведений, и похоже на то, что
спрос далеко еще не удовлетворен. Сильно отставая от него, тем не менее
прорастает и потребность общества в Ясности понимания того, что же
это такое — Веха. Говорят, путь к культуре лежит через мещанство. Но
как взаимодействуют Авангард и авангард, так, видимо, сосуществуют
Культура и культура. Однако на огромном пространстве между их полю­
сами пока что не слышно ни об особом успехе «Призраков» у «АукцЫона», ни об опере «Ночной обыск» или фильме «Ночь в окопе», или клипе
«Единая книга», ни о продолжателях опытов Г. Свиридова или М. Пе­
карского, ни о конкурентах Вл. Яхонтова с его театром одного актера
или опытов «Чет-Нечет-Театра» А. Пономарёва. Сотни, если не тысячи
великолепных строк вводят Хл в поле «великих поэтов XX века», но чте­
цы, концертные залы и ТВ-аудитории не слышат и десятков, разве что
кто-нибудь, мимоходом и перевирая, приведет несколько строк Будетлянина. Мы же в заключение позволим себе, перефразируя акад. Сахарова,
осторожно предположить, что в XXI веке в России «проживать вторую
жизнь» будут и с Пушкиным, и с Хлебниковым.
Так хотелось здесь поставить точку, но жизнь заставляет, полистили­
стика позволяет, а полижанристика предлагает умерить пафос последней
фразы самоиронией и сарказмом из микрожанра «В последний час». Ока­
зывается, «Высшая аттестационная комиссия решила исключить филосо­
фию из экзаменов кандидатского минимума». Так определили две трети
членов пленума ВАК во главе с министрами и академиками75. Что-то те­
перь будет? Бедный «мыслитель-непрофессионал» Веха! То-то, готовя к
74 [Роднянская 1964 : 199). Ср. [Поэт и слово 1973 : 86—92].
75 См.: Лесков С. Философия объявлена лженаукой И Изв., 8 июля 1999.

Веха — vjm)o XX века

53

печати «Доски судьбы», он не хотел показывать рукопись «академиче­
ским кругам» (мы заканчивали соответствующей цитатой «Грамматику
идиостиля» еще в 1983 г.). Так что если теперь автор не доживет до выхо­
да в свет этой книги, напишите, пожалуйста, на его могильной плите:
«Умер от РАН». И, чтобы напомнить также о начале этой статьи: может
быть, наш «Логос», такой в хорошем смысле раскованный «философсколитературный журнал», найдет в себе смелость обсудить хотя бы только
«травмы рождения», но рождения шедевров-чудес Вехи—этого никем и
из философов не видимого «одинокоголицедея»? (Кроме разве Бахтина...)
Так неужели был он «на самом деле» всего лишь таким, одним из мно­
гих и многих, каким показал его нам Вл.Смирнов 16 июля 1999 года на
ТВ-3? А об Авангарде и месте, которое занимает в нем Веха, «молодое по­
коление» станет судить по новейшей книге [Баевский 1999]?
Что касается высоко чтимых «Известий», то им, уже в «самый-самый
последний момент», удалось нанести автору настоящей статьи неожидан­
ный удар предновогодней публикацией. Разделываясь с «фоменкиадой»,
газета на той же самой полосе и на 95% всерьез воспела президен­
та... «академии астрологии» (Изв., 24 декабря 1999. С. 10). В 20—30-е го­
ды говорили: «Смена смене идет...» Но Хл может торжествовать: какая
блестящая иллюстрация к «принципу метабиоза»!

I. ОЧЕРКИ

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

Предисловие

«Потрудитесь освоить язык поэта!* —- эта первая заповедь, кажется,
давно и надежно вошла в моральный кодекс исследователей поэтического
творчества и критиков, обсуждающих значение художника слова для на­
ших дней. Однако ее-то чаще всего и нарушают не только в сутолоке
журнально-газетных оценок, но и в нарочито контрастных сопоставлениях
и даже столкновениях различных «возможных миров» поэзии на страницах
иных филологических книг.
Иначе и быть не может: чтобы «освоить язык поэта», надо, в частно­
сти, овладеть «грамматикой» этого «языка». Но едва ли где-нибудь, кроме
самих стихов, можно найти такую «грамматику». Выявлена ли, описана
ли она филологами с достаточной детализацией хотя бы по произведениям
одного только поэта? Известны ли «сопоставительные грамматики» такого
рода? Установлены или по крайней мере обсуждались ли принципы со­
ставления описательных грамматик для поэтических идиолектов? Нет
необходимости множить подобные полуриторические вопросы, чтобы
подсказывать читателю один за другим отрицательные ответы на них и
обосновывать достаточно очевидную мысль о значительности задачи, ко­
торую ставит эта небольшая по объему книга,— представить в сжатой
форме круг проблематики «грамматики идиостиля».
Видимо, нет необходимости подробно говорить о том, что работы, свя­
занные по замыслу с традицией, которую в начале века открыл (или от­
кровенно обозначил) «Опыт грамматики языка А. С. Пушкина» Е. Ф. Буд­
де (см. об этом Виноградов 1959:8—9), имеют своим объектом не сам
идиостиль, а преимущественно историческую грамматику и лексиколо­
гию языка по материалам соответствующего идиолекта (Виноградов
1958:4 и 7). Компоненты же идиостиля «не адекватны элементам языко­
вой системы» (там же, с. 9), т. е. нормированного литературного языка.
«Для стиля писателя особенно характерен индивидуальный синтез форм
словесного выражения и плана содержания» (там же, с. 10).
«Идиолект это система речевых средств индивидуума, формирующаяся
на основе усвоения языка и развивающаяся в процессе жизнедеятельно­
сти данного индивидуума» (Щукин 1978:9). Автор процитированного оп­

58

В. П. Григорьев. Будетлянин

ределения не аргументирует в явной форме предпочтение, отдаваемое
термину идиолект, кроме всего прочего, и тем фактом, что с ним соотно­
сится (квази)термин идиостиль. Но несомненно, это соотношение сущест­
венно для укрепления в метаязыке филологии обоих названных терминов.
Лингвистическую реальность идиолекта сейчас уже едва ли кто-ни­
будь станет подвергать сомнению (см. там же, с. 11—13). Что касается ре­
альности идиостиля, то его «литературоведческая реальность», ощущае­
мая читателями специфичность индивидуальных стилей, насколько из­
вестно, вообще не ставилась под сомнение. Лингвистическая же реаль­
ность идиостиля устанавливается «по определению»: всякий идиостиль
как факт современной литературы является в то же время и идиолектом.
Лингвистические и лингвопоэтические аспекты проблемы идиостиля бу­
дут нас здесь занимать прежде всего.
Словосочетание грамматика идиостиля, вынесенное в заглавие книги,
нуждается в некоторых разъяснениях.
Уже давно у слова грамматика, кроме основных для него терминоло­
гических значений (грамматика как грамматический строй языка и как
его описание), приобрело популярность и устойчивость своего рода «об­
разное» употребление, которое можно проиллюстрировать хотя бы ссыл­
ками на рассказ «Грамматика любви» И. Л Бунина и на недавно переве­
денную у нас книгу Д. Родари «Грамматика фантазии» (М.: Прогресс, 1978)*.
Филология располагает здесь своей и особо значимой для нашей темы
традицией. Так, уже Г. Г. Шпет рассматривал поэтику как «грамматику
поэтического языка и поэтической мысли» (1923, 2:67, 3:40). В опоязовской линии исследований характерно настойчивое предпочтение Б. М.
Эйхенбаумом названия «морфологический метод» двусмысленному «фор­
мальному» (1969 6:75; ср. также Реформатский 1922). Та же тенденция
прослеживается и в установке пионерской работы В. Я. Проппа 1928 г.
(см. Пропп 1969 : Предисловие)2. Известность приобрело высказывание
Л. В. Щербы, анализировавшего в работе 1942 г. «Литературный язык и
пути его развития» первые строки стихотворения Брюсова «Родной
язык» и следующим образом определившего «мировую поэтическую тра­
дицию» (1957:132) «(.../ Это своего рода “грамматика поэзии” (я мужест­
венно решаюсь на святотатственное соединение этих двух терминов, так
как твердо убежден, что когда наши поэты и литературоведы поймут, что
такое настоящая грамматика, то вполне согласятся со мной)».
В словах Щербы позволительно, кажется, усмотреть призыв не столь­
ко к изучению грамматической структуры поэтического объекта (см. Ви­
ноградов 1971:47—48), а прежде всего к объективности и «строгости»
1 См. рецензию Т. А. Ладыженской и Т. И. Тамбовкиной в журнале «Рус. язык в
школе» (1980, № 1) Ср. такие словосочетания, как арифметика любви, вынесенное в
название книги повестей и рассказов В. Шугаева (М.: Сов. Россия, 1979) и рассчитан­
ное на восприятие «в бунинском ключе», и анатомия лжи в современной публицистике.
2 Даже налитпостовцы спокойно относились к названиям типа «Морфология
литературных стилей» (см.: На лит. посту, 1926, № 1, с. 55). Такое употребление
терминов не игра в «универсализм», способная якобы подорвать основы науки (см.:
Вопр. лит., 1981, № 8, с. 198); оно вполне традиционно и явно необходимо обществу
(см.: Психология процессов художеств, творчества. Л.: Наука, 1980, с. 220—273).

Грамматика идиостиля, В. Хлебников

59

описания художественной речи. Ясно, что, например, Грамматика 1970
только один из возможных способов представления грамматического
строя русского языка; и все же требования к «грамматической строгости»
описаний по крайней мере на порядок выше тех «вольностей», которые
типичны для многих эссеистских, а то и просто произвольно-бездоказа­
тельных высказываний относительно различных «поэтических тради­
ций» и идиосгилей, т. е. индивидуальных стилей.
В то же время позиция, предполагаемая точкой зрения Щербы, удоб­
на тем, что позволяет не затрагивать специально те проблемы идиостиля,
которые непосредственно не связаны с требованиями описания поэтиче­
ского идиолекта. Почему же в таком случае словосочетанию поэтический
идиолект здесь предпочтен однословный термин идиостилъ? Потому, что
установка в описании поэтического идиолекта, по убеждению автора, долж­
на быть установкой именно на идиостиль, на его специфические проблемы.
Предлагаемое читателю описание— это все же пока, скорее всего, сво­
его рода «введение» в грамматику идиостиля, а не сама грамматика как
таковая, претендующая на определенную полноту. Но это и не «очерки»,
т. е. ряд хоть и связанных друг с другом темой, но относительно произ­
вольно выбранных фрагментов описания. Автор стремился к последова­
тельности изложения, ограничиваемого не только объемом и пределами
компетенции, но также и замыслом посвятить следующую книгу специ­
ально проблемам словотворчества у «Лобачевского слова».
Здесь же основное внимание будет сосредоточено на проблематике
более общего плана. Это — методология подходов к различным «безум­
ным», в частности экспериментальным, идеям поэта, существенным, как
и непосредственный жизненный опыт носителя уникального идиостиля,
как и его, поэта, нравственные и общеэстетические позиции и творче­
ский опыт, для поисков решений в обсуждениях многих из глобальных
проблем современности3. Это — обсуждение некоторых вопросов исто­
риографии и оценка ряда результатов, полученных «острым и наблюда­
тельным» художником слова4. Это, наконец, — введение в научный обо­
рот материалов (в том числе архивных), не привлекавших внимания лин­
гвистов (и филологов вообще), но важных, по убеждению автора, для сис­
темного и непредвзятого построения грамматики идиостиля.
Последнее обстоятельство следует подчеркнуть. Парадоксально, пора­
зительно и все же, видимо, это так: автор оказывается первым и пока
единственным из советских лингвистов, кто систематически познакомил­
ся со значительной частью рукописного наследия поэта, имя которого в
недавнем приветствии Правления Союза писателей СССР названо пре­
красным5. Тем не менее имя это пока еще не очищено от далеко не без­
обидных легенд и двусмысленных «защит», например, такого, «мовистского» толка: «Несомненно [!], он [т. е. “будетлянин”) был сумасшедшим.
Но ведь и Магомет был сумасшедшим. Все гении более или менее сума­
сшедшие» (Катаев 1978: 112). Вы переворачиваете страницу этого «венца» и,
3 См.: Фролов И. Т. Философия глобальных проблем. — Вопр. филос., 1980, № 2.
4 Машинский С. Певучий мир. [Рец. на кн.: Петников Г. Утренний свет]. — Лит. га­
зета, 17 июля 1968 г„ с. 6.
5 См.: Бобков С. Астраханцы Хлебникову. — Вопр. лит., 1976, № 9, с. 315.

60

В. П. Григорьев. Будетлянин

познакомившись с переработанной и контаминированной, но не улуч­
шенной версией воспоминаний Д. Петровского (о которых здесь будет
сказано в своем месте), не верите своим глазам: «Впрочем, за достовер­
ность не ручаюсь» (там же, с. 114). Возникает вопрос: кто сумасшедший?
Или, словами «будетлянина»: Где сумасшедший дом? В стенах или за сте­
нами? (Хл III, 49). Таким образом несомненно в подобных оригинальных
идиостилях приобретает дополнительное значение ‘недостоверно’, чтобы
не сказать резче, поскольку «двойной счет» в семантике ключевых слов
превращает идиолект в опасный бумеранг. По сравнению с ним самые
сложные эксперименты «будетлянина» кажутся чем-то вроде кроссвордов
«Вечерней Москвы», мовистский же бумеранг, легко выхрдящий из пови­
новения, ставит немало легендарных шишек заинтересованным читате­
лям, возможно, и без особого желания автора.
Заметим в заключение, что указанная выше проблематика актуальна и
в свете задач, стоящих сейчас перед логикой, методологией и философией
науки. Так, в докладе советских философов А. Т. Григоряна и В. С. Кир­
санова «Математика и эволюция классической механики», предложенном
недавно представительному международному форуму, проводилась
мысль о том, что с течением времени «математика стала чем-то вроде ге­
неративной грамматики, имеющей решающее значение в процессе поро­
ждения новых концепций и идей». Ведь еще в прошлом веке имела ме­
сто тенденция превратить историю в ряду других общественных наук в
строгую и даже точную научную дисциплину. «Вопрос, возможно ли это, и
если да, то в какой мере и в каком смысле, в наши дни становится особен­
но актуальным»,— считают советские философы6.
Если же от глобальных и общенаучных проблем, занимающих ученых,
обратиться к влиятельному уровню современной журналистики, чутко,
хотя и не всегда строго улавливающей актуальные темы прикладного ха­
рактера, то вот, в завершение и как бы в защиту одного «странного» тезиса
Хлебникова: «По-видимому, язык так же мудр, как и природа, и мы толь­
ко с ростом науки учимся читать его» (Хл V, 231) — еще одна цитата:
Лат. слово permanens ‘постоянный, неизменный’ и в то же время ‘не­
прерывно длящийся, непрерывно протекающий’ могло послужить, по
догадке физика, своего рода «подсказкой» при выработке общей теории
относительности, а некоторые инженеры прямо декларируют «лингвис­
тический» метод изобретательства7.

6 См.: Кедров Б. М., Маркова Л. А., Полторацкий А. Ф. Общая характеристика и ос­
новные итоги [VI Международного] конгресса [по логике, методологии и философии
науки]. — Вопр. филос., 1980, № 3, с. 10 и 7.
7 Пухначев Ю. Копилка метафор. — Знание-—сила, 1979, № 8, с. 48.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

61

Введение

Мы ленивы и нелюбопытны (...)

Пушкин

Будущее уходит от лени.

Хл V, 268

К мотивам выбора темы

Обсуждать проблемы, существенные для грамматики идиостиля, едва
ли целесообразно вне установки на системное описание конкретного ху­
дожественного идиолекта, (1) достаточно близкого к современности (что­
бы на первых порах такое описание не осложнялось особыми трудностями
исторической реконструкции нормализованного фона), (2) сыгравшего (а
желательно— и все еще играющего) значительную роль в истории поэти­
ческого языка (ПЯ) в XX в. и (3) представляющего его, ПЯ, «сложный»
стиль (а не «простой» или «беллетристический»; см. ВГ 1979 а : 88 и след.),
а желательно—даже «максимум сложности».
Этим условиям в высокой степени отвечает творчество Хлебникова,
«честнейшего рыцаря» поэзии (М XII, 28), идиостиль которого к тому же
исследован мировой филологией еще очень недостаточно. Обращает вни­
мание и очень значительный разброс оценок, касающихся отдельных
произведений поэта, исповедуемого им словотворчества, его поэтики в
целом, смысла его деятельности вообще. Полемика вокруг фигуры Хлеб­
никова, попытки провозгласить его «королем поэтов» (в иронических ка­
вычках или всерьез), столкнуть его тем или иным способом с Маяков­
ским, одним из его «поэтических учеников», а то и просто списать по ве­
домству «модернизма» во многом определяются как раз очевидной слож­
ностью хлебниковского идиолекта. Впрочем, эта-то сложность и пред­
ставляется ряду филологов малопривлекательным качеством поэта, хотя
она тем более нуждается в понимании, предваряющем любые оценки.
По поводу такого рода предубеждений следует заметить, что в науке
«принцип простоты (предпочтительны теории с минимальным числом
допущений) может иметь лишь эвристическое значение, и в ходе разви­
тия науки каждая теория рискует оказаться в итоге “слишком простой”»
(Костюк 1978:150). В каких коррективах нуждается это положение при­

62

В. П. Григорьев. Будетлянин

менительно к поэтическому творчеству, в частности, к такому, которое
все пронизано особой «поэтической филологией*, можно будет устано­
вить не априори, а в результате построения сопоставительной грамматики
«хороших и разных» идиостилей. Идее «одемьянивания» поэзии, конечно,
нет необходимости противопоставлять идею ее «овелимиривания»; просто
надо возможно более полно описать и понять «полюс Хлебникова» (между
прочим, Хлебников утверждал, что 10 марта 1917 г. началось овелимирение
земного шара: ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 91, л. 8).
Если сравнительно недавно ученые начали обсуждать пути создания
различных теорий множеств, в основания математики вводить понятие
случая, а в модальную логику — «контрфактические» допущения (см. там
же, с. 151, 156), то, по (небесспорному) замечанию Ю. Н. Тынянова, уже
давно «случайное стало для Хлебникова главным элементом искусства»
(1928:25), а его своеобразная филология демонстрирует развитие различ­
ных, но явно контрфактических семантик до уровня возможных миров,
ставших поэтической действительностью. Сейчас кажется почти триви­
альной мысль о том, что «тексты, особенно литературные тексты, сами
создают свой семантический мир, а не комбинируют готовый набор сем,
существующий где-то вовне» (Келемен 1977: 122—123); Хлебников же,
строя свой «безумный мир», еще не мог рассчитывать на пощаду: «власт­
ное ничто» (III, 25) легко отражало «печально непохожих», а параллель
Хлебников— Эйнштейн, намеченная Мандельштамом (см. ниже), вызовет
недоумение даже у иных сочувствующих и в восьмидесятые годы (но ср.
Гор 1968:189, Харджиев 1970:119 и др.).
У самого Хлебникова имя Эйнштейна сопрягается с именем Пикассо.
В черновиках «изумительнейшей», по слову Маяковского (XII, 27), поэмы
«Ладомир» читаем:
Это будет земной Пикассо (...) / Это будет земной людопир (...)/ Людомир он земной Пикассо (...)/ Туда, где Гайавата, / Иди, Ариабхатта. /
Звени, теченье Рейна, / Учением Эйнштейна (ЦГАЛИ, Ф. 527, on. 1, ед.
хр. 9, л. 2, 4, 4 об.). И далее: Это будет земной светомир (...) (там же, л. 9;
см. также л. 10 об. и л. 12).
Отвергая (на тех же и соседних листах этой рукописи) обвинения кри­
тиков в подражательстве (Бальмонту, Уитмену и др.), Хлебников говорит
о том, что противопоставляемое им склонению и спряжению скорнение представляет собой «лучи согласн(ых), соеди(няющие) все слова»;
что существуют «два счета величия» — один имеет в виду «бытословные
одежды», другой же— «числа в рубахах Эйнштейна»; что «в разных верах
земли» добро совпадает со временем, а пространство— со злом и что свет
«как наибольший враг пространства во времени» есть «времяносец все­
ленной». Как бы ни относиться к этим размышлениям, с трудом выявляе­
мым в рукописных набросках, несомненно одно: «лучевая» природа
«звездного языка» у Хлебникова своим неметафорическим основанием
имеет преобразованное поэтом «учение Эйнштейна». Ясно, однако, что
цитированная рукопись нуждается в особенно тщательном комплексном
исследовании в контексте множества других «мировоззренческих» руко­
писей- поэта, подготовкой которых к печати пока никто не занимается.
«Поэтического возрождения Лермонтов еще не дождался, а изучение
всегда следует за возрождением», — писал в 1922 г. Б. М. Эйхенбаум

тика идиостиля. В. Хлебников

63

(1969 а:408). Теперь, когда издана «Лермонтовская энциклопедия» (М.,
1981), приведенная оценка, естественно, устарела. Но совсем недавно она
была бы полностью применима к Хлебникову, тем более, что действи­
тельное положение последнего в истории русской поэзии тоже «еще со­
вершенно не выяснено — и вопрос, действительно, очень сложен» (там
же). С Хлебниковым, пожалуй, даже исключительно сложен.
Сейчас, в преддверии 100-летия со дня рождения поэта, пожалуй,
можно уже сказать, что «возрождение» набирает темпы и, следует под­
черкнуть,— в тесном переплетении с изучением.
«Каждый настоящий писатель (как и ученый) открывает что-то новое,
неизвестное — и это важнее всего, потому что свидетельствует о новых
методах мышления. И критик должен замечать это и удивляться, а не де­
лать вид, что он все это давно предвидел и угадал или что ничего особен­
ного в этом нет и что это в сущности даже не очень хорошо, потому что
н1адо было сделать не так, а этак» (Эйхенбаум, 1969 б : 380).
Когда писались эти слова, их автор уже мог опираться на тезис
Ю. Н. Тынянова (1928:24) о том, что «Хлебников был новым зрением».
Наверное, права Л. Жадова (1976:107), называя Хлебникова поэтом?{еным — характеристика, которая восходит к той же замечательной статье
ынянова, открывавшей пятитомное собрание произведений поэта, и с
которой перекликается позднейшая оценка Хлебникова таким прозаи­
ком, как Всеволод Иванов: «Мне думается, что поэзия и наука для моего
отца были частями единого познания мира, суть которого— поэзия. (...)
О своих занятиях теорией относительности отец вспоминал в речи, ска­
занной в ноябре 1960 года по случаю 75-летия Хлебникова, которого он
считал одним из величайших поэтов (в архиве отца осталось собрание
хлебниковских рукописей, полученных им от Крученых). Достоевского,
Хлебникова, Джойса и Пруста он в разговорах со мной называл среди
наивысших вершин литературы, добавляя, что он удивляется, как после
таких взрывов можно писать по-старому. Если кто не понимает Хлебни­
кова, пусть его изучит, сказал в речи о Хлебникове отец. Литература была
для него не менее серьезным занятием, чем современная физика и мате­
матика, — на нее требуется затратить не меньше, если не больше, умст­
венных усилий»1.
К этому можно добавить глубокую мысль Тынянова, который в 1924 г.
осуждающе писал, что «наша культура построена на чопорном дифферен­
цировании науки и искусства» (1977:166). В чисто научном плане и сей­
час еще кажется, что своей «гаммой будетлянина» «Хлебников продолжал
(...) традицию древнего синкретического искусства (...) и числовой ма­
гии, решая проблему времени в духе архаического представления о его
цикличности» (Иванов 1974:49). Но позволительно усомниться в том,
что это— достаточный критерий для оценки всего написанного Хлебни­
ковым о времени. Как известно, «до появления теории относительности
вообще не существовало специальной науки о времени, подобной науке о
пространстве (геометрии)» (Зобов и Мостепаненко 1974:13). Хлебникова
1 Иванов Вяч. Вс. Пространством и временем полный. — В кн.: Всеволод Ива­
нов — писатель и человек. Воспоминания современников. 2-е изд., дополи, М.: Сов.
писатель, 1975, с. 348—349.

64

В. П. Григорьев. Будетлянин

же занимала прежде всего этика истории, интерес к которой пробудила в
нем Цусима. Кроме того, по воспоминаниям заслуженного деятеля ис­
кусств РСФСР А. Н. Андриевского, Хлебников считал в высшей степени
условным и относительным различие между образом и понятием, ибо в
каждом понятии «незримо присутствует образ», и в каждом образе заключен
«кусочек понятия». Поэтому-то Хлебников и требовал равноправия искусст­
ва с наукой во всей сфере познания и изменения мира (см. Дубовик 1976).
Существует, напомним, и такая— вполне конструктивная— точка зре­
ния: «Быть может, любая наука должна начинаться с метафоры и завер­
шаться алгеброй; и, возможно, без метафоры она никогда не достигла бы
алгебры» (Black 1962:242). «Законы времени», открытые Хлебниковым,—
это «поэтические законы», но без них, видимо, неполноценна сейчас и
«алгебра времени».
Если «сама жизнь Хлебникова— пример бескорыстного служения по­
эзии» (Степанов 1975:6), то напрашивается и такая мысль. По отноше­
нию к творчеству поэта (не в смысле «нра»/«не нра», а по мотивировкам
внимания к нему или отвержения его) можно в наши дни в какой-то сте­
пени измерить нравственную температуру самой филологии — аргумен­
ты ее суждений как науки помножить на ее «ответственную волю к пони­
манию чужого» (Аверинцев 1969:100). И не только филологии, но и ли­
тературы, в которой, как увидим, присутствует далеко не однозначный
образ поэта и которая по-прежнему с легкостью множит или поддержи­
вает легенды о нем совсем в духе несколько безответственного и гипери­
роничного «мовизма» (даже при вполне сочувственной общей оценке
поэта— см., в частности, Катаев 1978:25—26, 111—114, 139, 144), так что
Хлебников как-то незаметно оказывается сведенным к уровню «буки рус­
ской литературы» — Алексея Крученых (о нем см. Харджиев 1975 и Nils­
son 1978). Такова уж инерция «мовестиля»...
Вместе с тем в 80-е годы, видимо, никого уже не удивит признание,
что кому-то доставляет неизъяснимое наслаждение просто читать страни­
ца за страницей стихи Хлебникова2. Можно попытаться осмыслить здесь
и личный опыт. Даже сознавая, что в ряде случаев скользишь по поверх­
ности, почти всегда тем не менее ощущаешь загадочную глубину хлебни­
ковских текстов. Едва ли не каждый из них содержит блестящую образ­
ную находку, и, задержавшись на ней, уже не думаешь ни о «темных мес­
тах» (над ними ломаешь голову после, при анализе), ни о пресловутом
«инфантилизме» автора (хорошо бы все мы подольше оставались немного
детьми, и такими «детьми»), ни о других укусах сердитых критиков.
Ничего, кроме благодарности, не испытываешь и к интуиции тех пио­
неров-издателей, которые, нередко грубо ошибаясь, торопились как можно
полнее собрать, спасти от забвения и уничтожения, ввести в оборот «все
написанное» Хлебниковым. И успели: пять томов «Собрания произведений»
2 Конечно, не одни только заведомо и обнаженно экспериментальные типа «По­
мирал морень, моримый морицей...» (II, 44). Обращаясь к ним, нелепо рассчитывать
на незамутненное и непосредственное эстетическое удовольствие. Как правило, вос­
хищение вызывают и они, но его природа — иная: восторг перед результатами почти
необъятной и еще не понятой системы строго и свободно поставленных филологи­
ческих опытов.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

65

под ред. Ю. Тынянова и Н. Степанова да «Неизданные произведения»
под ред. Н. Харджиева и Т. Грица (тиражами от 2500 до 5000) — цены
им нет, а в наши дни — особенно. (Свою роль сыграли и выпуски «Неиз­
данного Хлебникова», стеклографические раритеты работы А. Круче­
ных.) Не будь пятитомника, наверное, не вышел бы в свет в Малой серии
«Библиотеки поэта», в 1940 г. хлебниковский однотомник, и не было бы
такого факта в одной читательской биографии: в вещевом мешке зеленого
восемнадцатилетнего солдата, тяжело раненного под Старой Руссой, нежно
обнялись с противотанковой гранатой два поэтических томика—Пуш­
кин и Хлебников3.
Кроме моря, здесь нет никого

(Труба Гуль-муллы, 12)

Одной этой строчки, этого «свободного стиха» с уникально-лапидар­
ным олицетворением моря и самоустранением, кажется, достаточно, чтобы
почувствовать, еще не зная: перед нами настоящий Поэт. Не версифи­
катор, не беллетрист, не строчкогон — нечто подлинное, исходящее
странным светом, необычным, но привлекательным. Поэт, забывающий
о себе (и потому сам нуждающийся в чем-то вроде «Охраняется государ­
ством»)4, не «царь природы» и не столько ее чуткий «соглядатай», «друг»
или «старший брат», сколько ее ровесник, близнец, может быть, полпред,
какое-то существо особого рода, особого «соя» (любимое Хлебниковым
слово), как бы явно ощутимый намек на того гармонического человека, и
социального и природного в их единстве, о приходе которого так пекут­
ся крупнейшие специалисты в области современной футурологии. Вероят­
но, в молодые годы многие читают Хлебникова «ощупью» от афоризма к
афоризму. Возможно, так читал когда-то поэта и Николай Асеев, любив­
ший цитировать отточенные хлебниковские строчки и четверостишия,
иногда— и яркую прозу, но не исчерпавший и десятой, а может, и сотой
доли запасов, которым еще предстоит войти в наш эстетический (и не
только эстетический) обиход.
3 Нашелся человек, положивший вещмешок на волокушу. Гранату извлекли в
медсанбате. Спустя год, уже на 2-м Прибалтийском фронте кто-то извлек и оба томи­
ка из пропавшего мешка. Дальнейшая судьба этих книг, если вообще возможно ее
проследить, представила бы некоторый (сравнительный) интерес для современных
издателей. Ведь полезно бы было издавать и распространять Хлебникова в обмен,
скажем, на тонну, а не на 20 кг макулатуры, как оценивается сейчас издателями и
торговыми работниками Пушкин (см.: Лит. газета, 17 сент. 1975 г., с. 11). Ориентиро­
вочный подсчет показывает, что это может сохранить тысячи гектаров леса.
Кстати, не этот ли выпуск Малой серии «Библиотеки поэта» (уж не тот ли самый
экземпляр? Сроки совпадают) попал в руки будущему поэту Е. Евтушенко, когда
«ошеломив» его, «мальчишку/едва 11-ти лет», ему дали томик Хлебникова, который
он тогда «молчаливо прижимал» к сердцу. Стихотворение 1955 г., посвященное
этому событию, вошло в книгу «Идут белые снеги» (М.: Худож. лит., 1969, с. 24—25).
К сожалению, поэт умолчал о том, что же было дальше, и оставалось только гадать,
как относится к Хлебникову Евтушенко— взрослый поэт (вплоть до его статьи о
Н. Глазкове в «Лит. Грузии»).
4 «В няньке», как писал Б. Ромашов в своих странных и показательно-высокомер­
ных заметках о Хлебникове «Звезды не могут погаснуть» (М.: Искусство, 1966, с. 238).
3 - 1826

66

В. П. Григорьев. Будетлянин

Постепенно, не очень заметно и разными путями эти запасы начина­
ют осознаваться. Хлебникова цитируют все чаще. Но не слишком ли час­
то наше потребительское цитирование скользит все по той же поверхно­
сти источника? Какова его действительная глубина? Как проникнуть ту­
да? Или Хлебников исчерпывается одним плоскостным подходом, а
третьего измерения, не говоря уж о «четвертом», —■ полностью лишен
этот «одинокий лицедей»?
Эти вопросы — одни из многих, возникающих у филолога при перво­
начальном обращении к творчеству Хлебникова. Ряд подобных вопросов
давно поставлен, но все еще как следует не обсужден. Причин такого по­
ложения немало. Нет недостатка и в мнимых ответах. Будетлянская ме­
тафора: «(...) я— корень из нет единицы»— обернулась горькой ирони­
ей. Конечно, прав был Маяковский, требуя «Живым статьи! Хлеб живым!
Бумагу живым» (XII, 28). Но ведь так заканчивался некролог Хлебнико­
ва, и это был упрек современникам живого поэта. А в том, что творчество
Хлебникова живет, вопреки стольким попыткам предать гражданской
казни самое имя поэта, сомнений быть не может.

Хлебников и филологический эксперимент
«Слово — пяльцы; Слово — лен; Слово — ткань (...)» (см. ВГ
1979:142). Уже в самом начале творческого пути Хлебников нашел эту
четкую формулу своего личного отношения к слову. Позднейшие много­
численные статьи поэта по мере накопления им собственного поэтиче­
ского опыта лишь развивали и детализировали ее общий принцип. Как
бы ни относиться к этому опыту, сама формула поражает как зрелостью
заключенной в ней диалектики филологической мысли, так и афористич­
ностью выражения.
Метафорическая характеристика, которую дает Хлебников трем ипо­
стасям поэтического Слова, прозрачна и в отличие от многих стихотвор­
ных метафор допускает (без особо значимых потерь смысла) перевод на
повседневный язык и язык современной филологии. В первом прибли­
жении значение формулы таково: слово не только готовый продукт исто­
рического развития или нечто кем-то произведенное и предназначенное
для использования («ткань»), не только материал для поэтических и
иных преобразований («лен»), но и инструмент этих преобразований
(«пяльцы»)5. Небезразличен, очевидно, и порядок перечисления ипостасей:
на первое место поставлено именно творческое отношение к слову. Зна­
менитый тезис Вильгельма фон Гумбольдта: язык — «энергейа», а не «эргон»
(т. е. деятельность, а не продукт)— получает в тезисе поэта существенное
расширение и одновременно конкретизацию с учетом развития языка
5 Проф. Генрик Баран из Ныо-Йоркского университета обратил мое внимание на
то, что в одной из неопубликованных рукописей Хлебников сопоставляет «пяльцам»
такие консонантные сочетания, как б-р и м-л, а «ткани*— корни (б)е(р), (б)о(р) и
(м)о(л), (м)е(л) соответственно. Любопытно, что в этой же рукописи рядом с метафо­
рой «пяльцы» метафорическим же синонимом к ней выступает более современный
«станок» (ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 60, л. 40 об.).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

67

как орудия образной мысли и с особым вниманием именно к слову как
важнейшему средству собственно поэтической деятельности и всякого
творческого отношения к языку.
Филологизм Тредиаковского, Пушкина или Брюсова — филологизм,
традиционный для русских поэтов, — претерпевает в XX в. любопытные
изменения. С одной стороны, например, у А. Белого, он находит выход в
ряде конкретных, в частности стиховедческих, работ выдающегося обще­
научного значения. Это уже не явление возрожденческого универсализма,
характерного, скажем, для Ломоносова, и не энциклопедичность интере­
сов, которая была необходима Пушкину как родоначальнику русского
литературного языка новой эпохи и основоположнику русского реализма.
Здесь мы имеем дело с поэтами— теоретиками поэтического языка XX в.
и с поэтами — исследователями художественных фактов в их системе, будь
это система «мастерства Гоголя», одного только русского четырехстопного
ямба или «всего лишь» частной лексической сферы. В этом ряду показа­
тельны, например, статья «Пушкин, Тютчев и Баратынский в зритель­
ном восприятьи природы», написанная Л Белым в 1916 г., этюды поэти­
ческого самоанализа типа «Как делать стихи» Маяковского, специальные
пушкиноведческие работы поэтов (более «академичные», как у Ахмато­
вой, или «субъективные», как у Цветаевой), или, наконец, «Разговор о
Данте» Мандельштама, где обобщены и многолетние раздумья поэта-уче­
ного над проблемами поэтической семантики, художественного смысла.
Это — собственно научное, независимо от индивидуально-эмоциональ­
ной формы, объективное познание различных сторон словесного творче­
ства, большей частью в его общепризнанных вершинах. Такой филоло­
гизм может быть назван реалистическим. С другой стороны, в те же са­
мые годы развивается— именно Хлебниковым— филологизм иного рода.
Он не отделен от реалистического филологизма непреодолимым рвом:
лучшее тому доказательство— высокие его оценки не только такими по­
этами, как Маяковский или Мандельштам, но и такими филологами, как
Тынянов или Якобсон. Можно было бы назвать этот особый род филоло­
гизма фантастическим, однако, не в осудительных значениях «являю­
щийся фантазией» или «несбыточный, невероятный», а лишь в более спо­
койном смысле, «похожий на фантазию». Предпочтительнее все же опре­
делить его как «поэтический» или же, учитывая многозначность и этого
эпитета, как филологизм «экспериментальный». Отважно эксперименти­
руя на себе, поэт получил уникальную возможность обнаружить в совре­
менном ему поэтическом языке новые и многообещающие выразитель­
ные возможности, широко использовать их с различным эстетическим
эффектом и даже описать некоторые из результатов своего опыта в не­
обычных для современников терминах экспериментальной филологии. По­
ка сравнительно небольшая часть языковых экспериментов Хлебникова на­
шла отражение в литературе, (Показательны здесь работы типа Weststeijn
1978 и Vroon 1975. Новую книгу Р. Вроона автор еще не мог учесть).
Хлебников и эксперимент— большая тема, значение которой выходит
далеко за рамки и поэзии, и филологии и которая может быть раскрыта
лишь в специальной работе по теории научного и художественного по­
знания XX в. в их взаимосвязях. Но то, что филологизм Хлебникова
имел экспериментальный характер, кажется несомненным уже сейчас, ес­

68

В. П. Григорьев. Будетлянин

ли не в абсолютном начале научного исследования его творчества, то в исхо­
де причудливо затянувшейся дебютной стадии, при переходе к систематиче­
скому и интенсивному изучению места этого поэта в литературном процессе
и в мировой филологии, когда становится, наконец, понятно, что без разра­
ботанной истории поэтического языка история поэзии предстает лишенной
важнейшего качества ее, поэзии, эстетического развития и бытования.
В литературно-художественной критике последних десятилетий и сре­
ди высказываний «мастеров о мастерах» представлены чуть ли не все воз­
можные оттенки отношения к художественному эксперименту. Вполне
естественно, что при этом почти обязательным, если не единственным
объектом оценок оказывается своеобразное творчество Хлебникова, ко­
торый хорошо сознавал, что он «белый ворон» русской поэзии (см. его
стихотворение под условным заглавием «Конь Пржевальского»).
Известный поэт Кайсын Кулиев занял здесь категорическую и в общем
довольно нетерпимую позицию: «А вот эксперименты... Они должны ос­
таваться в мастерской художника. У Хлебникова, например, я люблю не
эксперименты, а его прекрасные стихи!»6 Это— последовательное, но од­
ностороннее, как представляется, развитие точки зрения, сформулиро­
ванной еще в известных словах Маяковского (1922): «Хлебников— не по­
эт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников — поэт для произво­
дителя» (XII, 23). Но известны и иные оттенки в оценках, характерные
скорее для прозаиков, которые обычно не ставят перед собой чисто фор­
мальных, экспериментальных, «хлебниковских» задач, но умозрительно
могут считать проблему чисто языкового эксперимента, вплоть до слово­
творчества, очень важной для литературы7.
Можно ли примирить разноречивые акценты в таких высказываниях
следующими словами писателя С. Залыгина: «Хлебников был писателем
для Маяковского. Маяковский был писателем для миллионов»8 — или
убеждением такого прозаика, как Ю. Трифонов, согласно которому хлеб­
никовская поэзия «пришла все же к массовому читателю—через Маяков­
ского, Асеева, а затем Евтушенко, Вознесенского»?9 Неужели между Хлеб­
никовым и читателем навсегда останется средостение из других поэтов —
продолжателей и популяризаторов, — а прямые читательские контакты с
этим поэтом попросту нецелесообразны в эстетическом плане по самой
природе хлебниковского творчества? Едва ли. Автора этих строк как читате­
ля (причем еще до того, как он стал профессиональным лингвистом) многие
произведения Хлебникова всегда «заражали» и «заражают» непосредствен­
но, в том числе и такие, где совершенно невозможно отделить «прекрасное»
от «эксперимента». Да и растущие тиражи изданий Хлебникова, с негодова­
нием подсчитывавшиеся в свое время Б. Яковлевым10, говорят о другом.
6 Кулиев К. Поэзия — жизнь! — Лит. газета, 1 янв. 1975 г., с. 5.
7 См. в частности: Ответы на анкету «Литература и язык». — Вопр. лит., 1967, № 6.
Ср. в 70-е годы словотворческие опыты Ю. Нагибина.
8 Залыгин С. От науки — к литературе. — Вопр. лит., 1966, №2,с. 181.
9 См.: Вопр. лит., 1971, № 4, с. 244.
10 Яковлев Б. Поэт для эстетов. — Новый мир, 1948, № 5, с. 212. -— Еще и позднее
Хлебников именовался «литературным пигмеем» (см. Наумов Е. И. Семинарий по Ма­
яковскому, 2-е изд. М.—Л., 1953, с. 38).

килматика идиостиля. В. Хлебников.

69

Так или иначе, но хлебниковский идиолект должен рассматриваться и
(хотя и не прежде всего) как полноправный лингвопоэтический экс­
перимент. В этом аспекте творчество Хлебникова представляет собой
явление чрезвычайно важное для лингвистики: его тексты, можно ска­
зать, задолго до современных нам идей модальной логики (С. Крипке,
Я. Хинтикка и др.) изобилуют фактами, которые как бы напрашиваются
на интерпретацию в рамках «семантики возможных миров». Но именно
потому, что эксперименты, осуществляемые поэтом, относятся не к обще­
нормативной языковой, а к собственно эстетической области словопреобразования, они неотделимы от его идиостиля, входят в него как неотъем­
лемая часть. Это не значит, что читатель Хлебникова лишается «права на
избирательность любви»,— можно, конечно, подобно Кайсыну Кулиеву и
противопоставлять эксперименты в узком смысле слова «прекрасным
стихам» поэта. Не исключено, однако, что и эксперименты могут заслу­
жить оценку «прекрасные». К сожалению, осмыслены эти эксперименты
пока почти исключительно на любительском уровне «нравится/не нра­
вится». Вероятно, не будет преувеличением сказать, что даже совсем не­
давно открытая поэзия декабриста Г. С. Батенькова, интересного поэтаэкспериментатора, но очень отдаленного предтечи XX в., интерпретиро­
вана и оценена в наши дни в целом (в результате исследования Илюшин
1978) на базе более высокой филологической культуры (и с человеческой
отзывчивостью, предполагаемой ею)11, чем значительно сильнее задеваю­
щая нашу эпоху поэзия Хлебникова, споры о которой ведутся вот уже
семьдесят лет.
Слова Маяковского о «производителе», цитированные выше, вероят­
но, надо понимать сейчас в том смысле, что «поэтом в душе» должен стать
и читатель, что нельзя бездумно «глотать» сложные поэтические произве­
дения и что граница между потребителем и производителем может быть
подвижной. Напомню, что Хлебников называл себя «изобретателем» в
противовес «приобретателям». «Производитель», остающийся всего лишь
«приобретателем», — это, конечно, не та фигура, которую имел в виду
Маяковский. Как бы то ни было, хочется толковать слова Маяковского
таким образом, что необходимо (со)творческое, непотребительское отно­
шение к любым текстам Хлебникова.
Но даже в таком примирительном подходе к экспериментам перед
филологией все равно останется трудный вопрос. В самом деле, ведь не­
обходимо еще как-то определить, выделить и описать именно те «жизне­
стойкие элементы в экспериментальной работе над словом у Хлебникова,
Асеева, Тычины, Лахути, Заболоцкого, Чиковани», которые «были взра­
щены на национальной почве и потому оплодотворяли поэзию», если
воспользоваться цитатой из недавней работы критика Ал. Михайлова12.
«Жизнестойкость» и «национальную почву» как раз чаще всего и отрица­
ли у Хлебникова. Да и сейчас, например, совсем иная, глобальная харак­
теристика, декларирующая, что «язык хорошо известного поэта Хлебни­
11 См рец. на кн.: Илюшин 1978: Немзер А. Голос услышан. — Вопр. лит., 1980, №
2, с. 264.
12 Михайлов Ал. Тысячелистая книга поэзии (Из опыта поэтического развития
народов СССР). М., 1972, с. 7.

70

В. П. Григорьев. Будетлянин

кова оторвался от русского языка», кажется ее авторам— математикам—
элементарно несомненной13.
Ситуация еще более запутается, если вспомнить недвусмысленное
признание Бориса Пастернака в его автобиографии «Люди и положе­
ния»: «Люди, рано умиравшие, Андрей Белый, Хлебников и некоторые
другие, перед смертью углублялись в поиски новых средств выражения,
в мечту о новом языке, нашаривали, нащупывали его слоги, его гласные
и согласные»14.
Я никогда не понимал этих розысков. По-моему, самые поразитель­
ные открытия производились, когда переполнявшее художника содержа­
ние не давало ему времени задуматься и второпях он говорил свое новое
слово на старом языке, не разобрав, стар он или нов.
Так, на старом моцартовско-фильдовском языке Шопен сказал столько
ошеломляюще нового в музыке, что оно стало вторым ее началом"15.
Автор этих слов выглядит убежденным противником эксперимента.
Однако как раз «поиски новых средств выражения» резко отличали язык
книги Пастернака «Сестра моя — жизнь». «Неслыханная простота» да­
лась и этому поэту далеко не сразу. К тому же известно, насколько не
«второпях», а «задумываясь» и прибегая к собственно филологическим
разысканиям, работал Пастернак над своими переводами, когда проблема
языка неизбежно обнажалась. Несомненно, что «крайний» путь Хлебни­
кова оказался ближе и понятнее Маяковскому, Мандельштаму и Забо­
лоцкому, чем Пастернаку, ближе Багрицкому, чем Ахматовой, ближе
Цветаевой, чем Есенину, ближе Сельвинскому, чем Луговскому, и, конеч­
но, ближе Асееву, чем Твардовскому, а в предшествующем поколении —
ближе Вяч. Иванову и особенно А. Белому, чем, например, позднему
Брюсову16, Блоку17, Волошину, Ходасевичу или Д. Бедному. Но в подоб­
ных противопоставлениях существенны, пожалуй, лишь отдельные
«крайние точки» индивидуальных стилей, чаще же всего сквозь резкие
или заметные различия проступают в той или иной мере значительные
сходства в языковом новаторстве, иногда даже вопреки заявлениям от­
дельных поэтов (и критиков) или прямой полемике между «школами». В
13 Налимов В. В., Мульченко 3. М. К вопросу о логико-лингвистическом анализе
языка науки. — Проблемы структурной лингвистики. 1971. М.: Наука, 1972, с. 541.
14 В отношении Хлебникова (как, впрочем, и Белого) это неверно: «мечта о новом
языке» овладела поэтом с его первых шагов в литературе. Надо сказать, что и моло­
дой Пастернак почти одновременно с Хлебниковым и Маяковским очень активно
«нащупывал» пути использования в поэзии, например, так называемых звуковых ме­
тафор. Именно эти три поэта, как показывают исследования, ввели в русскую поэзию
XX в. старый, но по-новому и более глубоко осмысленный прием — паронимическую
аттракцию, т. е. сближение в тексте близкозвучных слов типа овчарка встала, заворчав (у
Хлебникова), наш бог бег (у Маяковского), ведьм в дыму — видимо-невидимо (у Пастернака).
15 Пастернак Б. Люди и положения. — Новый мир, 1967, № 1, с. 220.
16 Но ср. его экспериментальные подражания Хлебникову, впрочем, очень дале­
кие от оригиналов, в кн.: Лит. наследство, т. 85. Валерий Брюсов. М.: Наука, 1976, с.
37, 58—61.
17 Вспомним, однако, его слова: «Подозреваю, что значителен Хлебников» (цит. в
статье Лейтес 1973: 224).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

71

случае с Пастернаком стоит задуматься, насколько верно он оценивал
свой собственный опыт и путь в искусстве слова, когда (как в приведен­
ной цитате) акцентировал отличия вне их соотношения со сходствами.
Было бы непростительной ошибкой просто принять на веру категориче­
ское самоотлучение поэта от «нового языка», как и панегирик «старому»:
старое и новое очень сложно сплетены в любом творчестве.
Так, почти каждая из известных (выше приведена лишь небольшая
часть) оценок хлебниковских экспериментов вызывает желание спорить,
уточнять, объяснять — разбираться в сущности самого явления поэтиче­
ского эксперимента вообще и хлебниковского экспериментального
филологизма — в частности. Пока же споры не лишены и трагикомиче­
ского элемента. Стоит, допустим, одному критику заметить: «Поэтиче­
ский эксперимент необходим. Важна даже такая сложная лаборатория
стиха, какая была у Велемира [sic!] Хлебникова»18,— как в поэтов-экспе­
риментаторов тут же вонзится напитанная ядом эпитетов стрела, напри­
мер, в виде печально обличительной статьи П. Палиевского «Экспери­
ментальная литература» с ее сарказмом по поводу «созданных и рассеян­
ных в будущее форм, то есть какой-то странной и неблагодарной работы
на литературу в целом» (1966:79). Мол, успел поэт сам воплотить все, что
задумал, исчерпать себя и обрубить концы — его счастье. Не успел —
пусть пеняет на себя: не рассеивай форм, никто в них не нуждается, ведь
мы, критики, легко определяем «художественный вес по абсолютной
шкале» (! там же).
Между прочим «народ-языкотворец» тем и занимается, что «рассеивает в
будущее» языковые формы, содержательные, как любые формы языка.
Поэты, не успевшие извлечь из найденных ими форм всего потенциаль­
но присущего им содержания, тоже как будто не подходящий объект для
иронии. Что же касается «абсолютной шкалы», которой вот уже столько
лет владеет втихомолку известный критик, то у нее есть и иные словес­
ные обозначения. Нередко разные обертки оставляют неизменным ста­
рое патентованное средство. Категоричность суждений может выступать
и в форме риторического вопроса, в частности такого: «Разве не был, на­
пример, талантлив Велемир [sic!] Хлебников? А что осталось от его твор­
чества по серьезному счету?»19
Итак, «абсолютной шкале», оказывается, предшествовал «серьезный
счет». Почему же и та и другой— понятия достаточно строгие— не были
предъявлены для всеобщего сведения в виде результатов скрупулезного
анализа, допускающего проверку и критическое обсуждение, а просто
спускаются «экспериментаторам», читателям и филологам в форме неко­
торого откровения, нормативистского предписания? Никто никого, разу­
меется, не может— да и не хочет— заставить любить Хлебникова и даже
просто ценить. Но стоит ли во что бы то ни стало заставлять нас прези­
рать спорного (но выдаваемого за бесплодного) поэта, лишенного воз­
можности ответить любителям «шкал» и «счетов»? Конечно, и «плюсо­
18 Урбан А. Возвращение., вперед.—В кн.: День поэзии. Л.: Сов. писатель, 1964, с. 6.
19 Грибачев Н. Днем с огнем... — В его кн.: Полемика. М.: Сов. писатель, 1963, с. 165. —
Еще в 1925 г. Луначарский писал о «совершенном своеобразии» Хлебникова (см.
Харджиев 1975а). Это «осталось», но это-то и понимается с таким трудом.

72

В. П. Григорьев. Будетл янин

вые» оценки нуждаются в аргументации, но в отличие от «минусовых»
они призывают к пониманию, предполагают дальнейшие исследования,
не довольствуются нынешним положением дел в хлебниковиане.
Так, например, оценки Хлебникова Мандельштамом, при всей прису­
щей им заостренности, представляются куда более перспективными, чем
филиппики его антагонистов. Ср., в частности, следующий пассаж из статьи
«Буря и натиск»20. Хлебников представлен в ней как «какой-то идиотиче­
ский Эйнштейн», не умеющий различить, что ближе — железнодорож­
ный мост или «Слово о полку Игореве». «Поэзия Хлебникова идиотична,
в подлинном, греческом, неоскорбительном значении этого слова. (...)
Каждая его строчка начало новой поэмы. Через каждые десять стихов
афористическое изречение, ищущее камня или медной доски, на которой
оно могло бы успокоиться. Хлебников написал даже не стихи, не поэмы,
а огромный всероссийский требник-образник, из которого столетия и
столетия будут черпать все, кому не лень».
Между тем и научная филология пока не выработала общепринятого
и четкого отношения ни к поэтическому эксперименту вообще, ни к экс­
периментальному филологизму поэтов. Понятие так называемой поэти­
ческой этимологии (ср. заносчивый нос у Маяковского) утвердилось в науке,
но, пожалуй, именно как некоторое изолированное явление с очень огра­
ниченными возможностями21. Показательно, однако, что само это поня­
тие возникло в результате анализа поэтической практики Хлебникова в
ранней работе Р. О. Якобсона (1921). Позднее Ю. Н. Тынянов обобщил
опыт Хлебникова в известной формуле об открытой поэтом «новой се­
мантической системе» (1928:26)— понятии явно филологическом, но не
получившем еще необходимой развернутой аргументации и даже скольконибудь подробного описания, невозможного без опоры на описание языкаобъекта, т. е. языка хлебниковских произведений, точнее—многомерно­
го идиолекта этого уникального поэта22.
С формулой Тынянова непосредственно перекликается знаменитая
оценка Хлебникова Маяковским как «Колумба новых поэтических мате­
риков, ныне заселенных и возделываемых нами» (XII, 23). При всей яр­
кости этого образа до сих пор остается неясным, в чем же собственно со­
стояло «колумбианство» Хлебникова, что конкретно он «открыл», на ка­
ком «языке» (или «языках») говорил этот удивительный Колумб, он же —•
еще более удивительный абориген открытой им Вест-Индии далекой,
оказавшейся столь близкой позднейшей поэзии. Пока не поняты и строго
20 Мандельштам О. Буря и натиск. — Рус. искусство, 1923, № 1, с. 75—82. — Дру­
гие, столь же высокие оценки Мандельштамом Хлебникова см. в статье: Дымшиц А.
«Я в мир вхожу...» (Заметки о творчестве О. Мандельштама). — Вопр. лит., 1972, №
3, с. 76; статья вошла также в кн.: Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Сов. писатель,
1973 (БСБП).
21 Ср.: Тимофеев Л. И. Художественная форма и вопросы методологии. — Филол.
науки, 1977, № 6.
22 В этой связи и в связи с развитой выше критикой П. В. Палиевского ср. раз­
мышления биолога о «пространстве логических возможностей» и о «семантике
впрок» в области биологии {Мейен С. Воображаемая или невообразимая биология. —
Знание — сила, 1978, № 3, с. 47—48).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

73

не описаны «материковый» и «островной» языки Хлебникова, очевидно,
что любые его оценки будут носить интуитивный, если не произвольный
характер. Принимая или отвергая упомянутую формулу Тынянова, ис­
следователи должны сделать упор не столько на очевидном «новом» и
«семантическом», сколько на «системе», на охвате целого хлебниковского
«языка», как бы сложно и противоречиво, многоярусно и многообразно
это целое ни представало воображению.
Здесь, пожалуй, главная трудность научного подхода к идиостилю
Хлебникова. Не говоря уже о трагическом положении дел с достоверной
текстологией его произведений (несмотря на усилия таких ученых, как
Н. Л. Степанов и прежде всего— Н. И. Харджиев), а также с множеством
текстов, остающихся неразысканными или неизданными, и отвлекаясь от
объективных трудностей интерпретации и комментирования поэзии и
прозы Хлебникова, надо подчеркнуть основное препятствие для успеш­
ного осмысления и освоения его творчества—почти полное отсутствие са­
мой первоначальной систематизации материалов хлебниковского идиолек­
та. Исключения, подобные работе Косгецкий 1975, очень немногочисленны
Не только психика (деятельность, личность) «имеет и свою вне-сознательную модификацию» (Шерозия 1978:776), но и язык. В поисках
«звездного языка» Хлебников (но не Крученых) в известной мере пред­
восхитил современные эксперименты по выявлению того «подъязыка»,
который соответствовал бы подсознанию. Не вдаваясь здесь в обсужде­
ние этой еще не освоенной лингвистикой темы, отметим, что сохранив­
шаяся среди рукописей поэта статья «Ответ Фрейду»23 имеет прямое от­
ношение к экспериментальной филологии, хотя опыты «звездного языка»
развивались в основном и независимо от попыток познания «бессозна­
тельного» в психологии начала XX в.
Чтобы стало возможным обсуждать идиолект и идиостиль Хлебникова
(и соответственно— его художественное творчество) как типологиче­
ские явления, необходимы, как минимум «цитатные суммы» для отдель­
ных слов, используемых поэтом. Однако начатая было в Московском уни­
верситете штата Айдахо (США) работа по подготовке конкорданции к
произведениям Хлебникова, насколько известно, не получила развития.
Поэтому ситуацию в хлебниковиане нельзя считать удовлетворительной,
хотя, казалось бы, мы, кроме уже названных исследований, располагаем
и такими обобщающими (и очень разными по методологии) работами,
как Гофман 1936, Lönnqvist 1979, Markov 1962, Mirsky 1975, Степанов
1975, Харджиев 1967 и 1975, Holthusen 1974, а также обнадеживающим мно­
жеством публикаций Г. Барана, Р. Вроона, Р. В. Дуганова, Вяч. Вс. Иванова,
М. В. Панова, 3. Паперного, А Е. Парниса, Э. В. Слининой, В. И. Струнина,
П. И. Тартаковского, Цв. Тодорова, Б. А Успенского, Л. Шнитцер, Р. Якоб­
сона и ряда других авторов. К большинству этих работ будет повод обра­
титься далее по ходу обсуждения различных проблем «грамматики»
хлебниковского идиостиля.
Поздний Хлебников «с ужасом» осознал, что он «никем не видим»,
23 ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 9. — Статья эта привлекает внимание многих за­
рубежных исследователей. Заглавие ее условно и спорно.

74

■

В. П. Григорьев. Будетлянин
Что должен сеятель очей идти
(Ш, 307)

Несмотря на то, что функцию таких «сеятелей» уже в течение десяти­
летий выполняют многочисленные и, как правило, вполне квалифициро­
ванные, а то и выдающиеся исследователи, «урожайность» их деятельно­
сти пока не очень велика. Тем временем с хлебниковских текстов «снима­
ются пенки» и вне исследовательской практики, в частности в литературе—
как художественной, так и научно-популярной.

Хлебников в цитатах и сопоставлениях
Известно признание Маяковского: «Я в долгу перед бродвейской лампионией (...)». Хлебников не оставил «долгов», он написал обо всем, «ус­
пел» охватить все, что хотел, хотя и не так, как смог бы в дальнейшем. И
этой широте поэтического охвата мира он обязан тем, что так много
этапных сборников стихов в послесимволистской русской поэзии XX в.
своими художественными идеями и ключевыми словами пересекается с
его творчеством. Существенно, например, что «Камень» и «Бег времени»
находят (или представляют собой) отзвук в образе времышей-камышей,
его утопиях типа «Мы и дома», «Город будущего» или «Время—мера мира»;
«Волны» вызывают в памяти «Море», образ «гаммы будетлянина» и строчку
Волны, синие борзые; «Персидские мотивы»— «Трубу Гуль-муллы»; «Лад»—
«Ладомир» и многое другое; даже «Книга про бойца» имеет переклички с
«Ночью в окопе»; и т. д. Понятно, что у дервиша русской поэзии, в жиз­
ни часто не имевшего шубы, в стихах почти нет поэтизации блоковской
или «полублоковской» вьюги, но строчка Русь — ты вся поцелуй на морозе! (V,
67) связывает Хлебникова и с зимними мотивами у поэтов XX в.
Вспомним также, что, с одной стороны, пролеткультовские «кузнецы»
перекликаются с «Кавэ-кузнецом», а с другой — «Госплан литературы» в
чем-то вульгаризует и заключительные строчки «Ладомира»: Черти не
мелом, а любовью, I Того, что будет, чертежи (...) Если к тому же поис­
кать, кто еще из русских писателей (выдвинул) слово, давшее название
журналу («Смехач»), то место Хлебникова в самом первом ряду русских
поэтов XX в. будет обозначено с несколько большей точностью, чем это
обычно для академических курсов истории русской литературы.
По воспоминаниям Ю. Анненкова, Блок говорил, что поэзию Хлебни­
кова недостаточно только читать: ее следует изучать24. Насколько проти­
воречиво и неполно восприятие творчества Хлебникова в истории отече­
ственной культуры, видно как из разноголосицы его оценок (часто бездо­
казательных), так и из того факта, что огромный корпус черновых руко­
писей поэта ожидает не только издания, но и элементарного прочтения
специалистами. Во всяком случае, нет сколько-нибудь значительных сиг­
налов того, что философы, историки, математики, физики и— что особен­
24 А. Вознесенский добавлял к этому, что «без Хлебникова нельзя в наше время
писать стихи» (см. ВГ 1975 а: 69).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

75

но парадоксально— лингвисты уже стремились охватить рукописное на­
следие Хлебникова как материалы, нуждающиеся в системном описании
и конструктивной критике в каждой из соответствующих специальностей
и в комплексе глобальной модели мира поэта.
Понятна в этих условиях преимущественно интуитивная тяга к образу
«таинственного» Хлебникова. Этот образ особенно характерно, открыто и
наглядно присутствует, например, в недавней книге стихов поэта-фило­
лога Юрия Минералова «Эмайыги» (Таллин: Ээсти раамат 1979). Здесь и
эпиграфы из Хлебникова, и другие упоминания его имени, и множество
случаев «внутреннего склонения слов», или паронимической аттракции,
и, наконец, стихотворение «Хлебников».
В этой связи тем более уместно напомнить из немалого количества
стихотворений, посвященных Хлебникову, хотя бы такие, как «Сон»
Н. Асеева, «Хлебников и черти» Л. Мартынова, «Велимир Хлебников в
казарме» С. Маркова, «Перепохороны Хлебникова» Б. Слуцкого, а из
довоенных-— «Хлебников в Персии» С. Гудзенко и «Хлебников в 1921 году»
М. Кульчицкого25. Важнейшее место в этом ряду занимает глава «Хлеб­
ников» в поэме Н. Асеева «Маяковский начинается».
Самостоятельная задача— выявить упоминания Хлебникова в поэзии,
например, у А Ахматовой эпиграф из «Войны в мышеловке» в ранней ре­
дакции «Поэмы без героя» (Падают Брянские, растут у Манташева./Нет
уже юноши, нет уже нашего— см. Хл II, 247), а также эпиграф из «Жути
лесной», превратившийся в заглавие-стихотворение «Подвал памяти»
(1940), строчка И птицы Хлебникова пели у воды у Н. Заболоцкого в стихо­
творении 1936 г. «Вчера, о смерти размышляя» или у него же образ «за­
рытого в новгородский ил» поэта в «Торжестве земледелия»
(1929—1930), эпиграф «Русь! Ты вся— поцелуй на морозе» (см. Хл V, 67)
к циклу М. Кульчицкого «Самое такое (стихи о России)» или строчка Хлеба
нет, но зато есть Хлебников! у О. Сулейменова в стихотворении «Жажда».
Эпиграфы из Хлебникова коварны. Своему стихотворению «Лермон­
тов. 1841» Михаил Дудин предпослал хлебниковские строки из стихотво­
рения «На родине красивой смерти, Машуке...» (III, 181):
Глаза убитого певца
И до сих пор живут, не умирая,
В туманах гор.

«Это был отчаянный со стороны автора поступок, — пишет критик, —
взять такой эпиграф. Он, емкий и глубокий, съел все огромное стихотво­
рение Михаила Дудина, которое — в лучшем случае! — выглядит рас­
шифровкой его»26.
Менее опасны и становятся привычными эпиграфы из Хлебникова в
работах публицистов. Ср., например, обзор некоторых книг «новых фи­
25 Одно из самых ранних—стихотворение Р. Ивнева «В. Хлебникову» (Киев, 1919).
26 Озеров Л. Письма о поэзии. III. Поэтическая экономия. — Вопр. лит., 1970, № 3,
с. 151. — Ср. также четверостишие И. Шкляревского (сб. «Лодка». М.: Современник,
1977. с. 257): Земные взоры Пушкина и Блока /устремлены с надеждой в небеса./А
Лермонтова черные глаза/ с небес на землю смотрят одиноко, — подтвержда­
ющее справедливость убеждения Вознесенского (см. сн. 24).

76

В. П. Григорьев. Будетлянин

лософов», предваряемый строчками «из В. Хлебникова»: «Мыслитель,
скажи что-нибудь веселенькое! Толпа хочет веселого. Что поделаешь —
время послеобеденное»27. Показателен также «спрос» на эпиграфы из
Хлебникова в научно-популярной литературе. Так, в работе историка
Г. А. Федорова-Давыдова, изобилующей явными и скрытыми цитатами
из произведений поэта, выразительно использована целая серия хлебни­
ковских афористических строк в функции эпиграфов (1968:5, 13, 28—30,
41—42, 45, 56, 73 и др.).
Прямых ссылок на Хлебникова в широко известных стихотворениях
ряда поэтов может и не быть, но роль хлебниковского идиостиля тем не
менее может признаваться очень значительной, а то и исключительной.
Вот, например, два подробных высказывания об оценках Хлебникова
Маршаком (характерно здесь и недоумение в связи с синтезом «хлебни­
ковского» и «пушкинского»): «С большой силой, азартно, как никогда не
умел читать свои, он [Маршак] прочел нам Хлебникова. Особенно темпе­
раментно, незабываемо его “Сад”. (...) я почувствовал всю красоту этой
поэзии, всю жизнь не понятных для меня стихов. Происходило мгновен­
ное чудо превращения. Неясное прежде мгновенно становилось в его чте­
нии прекрасным, б.. .с он сказал, что Хлебников устроил “блокаду”. Слово
уже так истрепалось, все испошлилось, сносилось, стерлось. Надо было все
начать сначала— дать слову обратный ход, затормозить речь. То же самое,
по словам Маршака, делал своими ранними стихами и Маяковский» 28.
«Не правда ли, это странно, что такой традиционалист, как Маршак,
поэт, в котором пушкинское начало всегда было очень сильным, так ув­
лечен был Хлебниковым, но таково свидетельство самого Маршака. Я
часто от него это слышал. Города возникают на скрещении путей. Эта
мысль все больше занимает меня теперь»29.
Не одинок в то же время, конечно, и такой приверженец Пушкина,
как поэт А. Решетов, полагающий, что не имеет смысла тратить «ученую
эрудицию, чтобы представить экспериментальную работу Хлебникова, в
том числе преобладающие у него опыты узколабораторного значения,
как новаторство в русской поэзии»30. Но вопреки подобным предостере­
жениям перед филологической наукой все отчетливее вырисовывается
задача разобраться в любых опытах Хлебникова, в том числе и с£мого
«узколабораторного значения». Ведь теперь уже почти классические кир­
сановские навсегданъица и никударики, пожалуй, были бы невозможны без
хлебниковских Никогдавля и этот.
Вообще же в наши дни внимательный читатель встречается с Хлебни­
ковым в самых неожиданных местах. Вот четверостишие, автор которого
27 Каграманов Ю. Между Валгаллой и пригородным поездом. — Новый мир, 1979,
№ 6, с. 264; см. также с. 271.
28 Субботин Вас. Школа характера. М.: Сов. Россия, 1979, с. 82—83.
29 Там же, с. 129. — Показателен также один из тезисов доклада «пушкиниста»
Э. Багрицкого в начале 20-х годов: «3. Освобожденное слово: В. Хлебников» (см.:
Бондарин С. Эдуард Багрицкий — Новый мир, 1961, № 4, с. 139).
30 Решетов А. Перед лицом Пушкина. М., 1974, с. 26. Цит. по статье: Стенник Ю. В. Пушкин и советская поэзия. — В кн.: Русская советская поэзия. Традиции
и новаторство. 1946—1975. Л.: Наука, 1978, с. ПО.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

77

очень далек — в своей «поэтике простоты» — от будетлянской «поэтики
сложности»:
Много ль мне нужно—краюшка хлеба.
Щепотка соли

Да под задумчивым русским небом
Дорога в поле.

(«Много ль мне нужно—краюшка хлеба...», 1959)

Эти строки Н. Рыленкова всякому, кто знаком с Хлебниковым хотя бы
по изданию его стихотворений и поэм в малой серии «Библиотеки поэта»
(1960), сразу же напомнят первоисточник51 :
Мне много ль надо?
Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!
(«Каменная баба»)32

Эти же строки приобретают иное, хореическое обличье в устах героякомпозитора, «низенького седого человека в потертом пальто», из «Бег­
лых встреч» К. Паустовского: «Человек я одинокий, мне не много надо.
Как сказал некий поэт: “Только корку хлеба, кружку молока да вот это
небо, эти облака”». Первоисточник поэта, как видим, живет полуфольклорной жизнью.
Другой пример, пожалуй, еще более неожиданный. В рассказе Ю. На­
гибина «Как был куплен лес», казалось бы, ничего общего не имеющем ни с
прозой, ни с поэзией Хлебникова, тот же читатель обнаруживает такую
фразу: «Другой собеседник был ей [Надежде Филаретовне фон Мекк] не­
видим и неведом». Но ведь это уже было сказано раньше Хлебниковым...
о Разине:
Он невидим и неведом
Быстро катится по водам.
Он был кум бедноты,
С самой смертью на ты.
(«Уструг Разина»)

Неважно сейчас, с чем мы имеем дело в подобных случаях (а их не так
мало) — с независимым ходом авторской мысли или с подсознательным
заимствованием. Едва ли можно предположить здесь (кроме прямой,
пусть неточной цитаты у Паустовского) умышленные аллюзии на хлебни­
ковские тексты. Как бы то ни было, даже не выходя на поверхность, не­
31 Цитируемый, кстати, и в «Основах теории литературы» Л. И. Тимофеева (М.:
Учпедгиз, 1971, с. 32).
32 Четверостишие известно и в иных вариантах (см., в частности, Катаев 1978:112).
Вот один из них, едва ли не лучший: Нам много ль надо?/Нет: ломоть хлеба,/С ним
каплю молока^А солью будет небо/И эти облака (из первоначальной редакции поэмы
«Вила и Леший»).

78

В. П. Григорьев. Будетлянин

которые строчки Хлебникова присутствуют в современной литературе
как бродило33. Задавшись же целью фиксировать прямые или перифра­
стические упоминания имени поэта в нашей печати, можно поразиться,
насколько разнообразны поводы для этих упоминаний — от хлебников­
ских нехотяев в книге психиатра Вл. Леви «Охота за мыслью» (М. : Мол.
гвардия, 1967, с. 278, 283—284) до обсуждения перспектив современной
физики в журнале «Вопросы философии» (1968, № 11), где в связи с про­
ектом «сферы Дайсона» сближены имена Хлебникова, Циолковского и
Н. Федорова34, и до очерка Ст. Лакобы «Ночь и глаза дождя» о художнице
В. Д. Бубновой, жившей много лет в Японии и высоко ценившей поэзию
«Лобачевского слова» (см. ж. Лит. Грузия, 1980, № 2, с. 123 и след.).
«Слова поэта суть уже его дела», — сказал Пушкин. Не только полуфольклорные и афористические черты поэзии Хлебникова, но и его ле­
гендарный образ и все его творчество открыты огромному множеству со­
временных общественных проблем. Даже нынешнее «неполное призна­
ние» его роли позволяет предположить, что будет возрастать уже замет­
ная популярность ряда строк этого поэта как потенциальных эпиграфов
на разные случаи жизни. Не исключено, что, как когда-то было с «Горе от
ума» Грибоедова, пусть не половина, но все же значительная часть хлеб­
никовских строк войдет не в пословицы, так в эпиграфы. По точному за­
мечанию Ю. Тынянова, Хлебников не «искал», он «находил».
Однако здесь скрыта проблема, не менее сложная, чем словесная форма
хлебниковского наследия. Лишь устойчивым абсолютизированием таких
характеристик Хлебникова, как «не только невежда, но и психически боль­
ной» и т. п., как человек, творивший «словесный хаос, стремясь выразить
только мучительную путаницу своих узко и обостренно индивидуальных
ощущений»35, можно объяснить отсутствие видимого интереса к хлебни­
33 См. в том же сб. «Лодка» И. Шкляревского (с. 151): Сошли на землю небеса! (о во­
де). Здесь ощутима строчка из поэмы «Поэт» Хлебникова: Сошли ли наземь образа? (о гла­
зах). «Внутренняя форма» экспрессемы сойти нашим талантливым современником, ка­
жется, не учтена. Другой случай: параллель отпеть ‘лентяй’ в «Море» Хлебникова (“Завтра
море будет отеть”) — отик лодырь, разгильдяй’ из интервью с выдающимся современ­
ным прозаиком (см. Распутин В. Быть самим собой. — Вопр. лит., 1976, № 9, с. 149).
34 Исходя из «моральных» соображений иные «разводят» Н. Федорова и Хлебни­
кова; о последнем, например, С. Калмыков беззастенчиво пишет, что животным он,
кажется, «сочувствовал гораздо больше, чем людям» ('Вечное солнце 1979:27). О бли­
зости Хлебникова и Циолковского писали Заболоцкий (см. публикацию А. Павловс­
кого в ж. Рус. лит., 1964, № 3) и Г. Гор (1968 : 189). В обобщающей работе: Семенова С. Г.
Николай Федорович Федоров: Жизнь и учение. — Прометей, т. 11. М.: Мол. гвардия,
1977 —сопоставление Федорова с Хлебниковым отсутствует.
35 См. в этой связи Анфимов 1935, книгу Вл. Леви «Я и мы» (изд. 2-е, М.: Мол.
гвардия, 1973, с. 65), статью М. Горького «О бойкости» («Правда», 28 февр. 1934) и
его же письмо А. Камегулову (конец сент. 1930 г.; см. Вопр. лит., 1964, № 12, с.
103). — Отвратительный образ спекулирующего на собственном сумасшествии поэта
рисует в своей чудовищной по методологии и этике статье «К понятию гения» П. Палиевский (сб. Искусство нравственное и безнравственное. М.: Искусство, 1969), лег­
коверно «опирающийся» на очевидно «злобные» воспоминания Бунина и более чем
сомнительные воспоминания Д. Петровского, охарактеризованные В. В. Хлебнико­
вой, сестрой поэта, как «лживые» (в присутствии отца поэта В. Л Хлебникова Пет­
ровский, по ее словам, уверял ее, что родители поэта давно умерли!! — см. ЦГАЛИ,

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

79

ковским идеям, скажем, со стороны экологов. Насколько известно, при
обострении проблем охраны природы в дискуссиях о взаимосвязи био­
сферы с социальной историей имя этого поэта не упоминалось. Между
тем, пожалуй, самое неожиданное открытие Хлебникова эколог и рядо­
вой читатель, да и филолог, со временем обнаружат в соответствующим
образом прокомментированном произведении поэта, известном под за­
главием «Влом вселенной»36. Его сюжет показывает, что ситуация, обо­
значаемая в популярной литературе как «бабочка Брэдбери», была впер­
вые описана Хлебниковым, причем — почти невероятно! — с помощью
аналогичного образа «бабочки», так что ситуацию эту по справедливости
следовало бы именовать «бабочкой Хлебникова— Брэдбери»37.
Хлебников действительно был одним из первых, кто всем своим твор­
чеством указывал на важность для человека самого пристального вгляды­
вания в «среду обитания» без какой-либо дискриминации живого и не­
живого, на необходимость вчитаться в «рукопись мира», чтобы произ­
вольно не нарушить равновесия, не подорвать единства человека и при­
роды (см. ВГ 1976). Хлебников относился к природе как серьезный есте­
ствоиспытатель; поэтому вполне правомерно сопоставление его имени и
имени такого выдающегося ученого, как академик Вернадский, которое
недавно предложил писатель-фантаст Геннадий Гор (1968:181). «Разум
мировой» — это не синоним, но своеобразный предтеча ноосферы, харак­
теризуемый стремлением покорить не природу, а Рок!
Настойчивые, хотя пока и спорадические сопоставления имени Хлеб­
никова с именами различных деятелей русской и мировой культуры,
проводимые по разным поводам в литературе, сами по себе знаменатель­
ны, обычно интересны и, как правило, перспективны. В дополнение к
уже сказанному здесь можно привести, не заботясь о систематизации,
краткую и, разумеется, не исчерпывающую сводку таких сопоставлений.
При случае будем отмечать и их источник (не всегда первый).
Хлебников и Пушкин (Тынянов 1928, Слинина 1970 а и мн. др.; см. ниже
специальный раздел), и Гоголь (Белый 1934, Федин 1973), и Грибоедов
(Якобсон; см. Хл IV, 339 и НП, 398), и ученые XVII в. (Гофман 1936), и Не­
красов (Степанов I960)38, и А. К. Толстой (Степанов 1928), и Вл. Соловьев
(Харджиев 1970), и Ахматова (Мейлах 1974:205), и многие другие39.
ф. 527, on. 1, ед. хр. 171, л. 1). Отмежевавшийся от этого «памфлета» рецензент сбор­
ника А. Нуйкин все же полагал, что в отношении Хлебникова «стрелы автора летят, в
общем-то, в цель»!! (Новый мир, 1971, № 1, с. 206—207). С. Калмыков в той же анто­
логии «Вечное солнце» (1979 : 36) на «основании» тех же воспоминаний Петровского
заявляет, что «в Хлебникове поражает его моральная глухота, нравственная нечувстви­
тельность». Так «приобретатели» мстят «изобретателю» и после его смерти.
36 Правильнее, видимо, «Взлом Вселенной»: слово взлом присутствует в тексте
(слова влом в нем нет). Это удивительное произведение характеризует особая точка
зрения — взгляд на наше мироздание как бы со стороны. Небесная сфера «взламы­
вается» не изнутри, а извне!
• 37 Ср. также раннее стихотворение Хлебникова «Сон лихача»: Зачем я сломил /Тело и
крыле/ Летевшей бабурки [мотыля] /Плачет село/ Над могилой девчурки (НП, 134).
38 См. также: Фоняков Илья. Наш Некрасов. — Сибирские огни, 1971, № 12, с. 160—161.
39 Это, в частности. Тредиаковский, Шевченко, Фет, Блок, А. Белый, Вяч. Иванов,
Мандельштам, А. Веселый, Есенин, Асеев, Тихонов, Заболоцкий, Вагинов, Гудзенко,

80

В. П. Григорьев. Будетлянин

Вероятно, самое спорное из такого рода сопоставлений принадлежит
Р. Якобсону ( 1962: 632), находящему сходство между творчеством Хлеб­
никова, Стравинского, Пикассо, Джойса, Брака и Корбюзье. Любопытно,
что подобная же аналогия, но «от противного», со знаком минус (анало­
гия «псевдогениев») недавно была выдвинута и П. Палиевским (1966 :
79). В последнем случае именно безоговорочный «минус» вызывает и несо­
гласие и необходимость в отпоре. Так что и эта тема остается открытой.
Но этого мало. В более или менее общей форме уже поставлены и такие
темы, как Хлебников и Скрябин (Харджиев 1970:97-98), и детская литерату­
ра (Faryno 1967), и архетипы Юнга (Аверинцев 1970:136; отчасти Панченко
и Смирнов 1971), и «Искусство поэзии» Верлена (Дуганов 1974), и интерлин­
гвистика (Гофман 1936 и др.)40, и перевод (работы И. Тауфера, Вяч. Вс. Ива­
нова и др.) и т. д.41. Легко было бы продолжать и выше приведенные сопос­
тавления указаниями разного рода. Это могли бы быть отдельные факты,
подобные тому, что, например, Хлебникова и Пастернака непосредственно
сближают такие строчки, как Я ведь такой же, сорвался я с облака (...) или Вы­
сокой раною болея (...), с одной стороны, и Я ведь тоже упал с облаков или «Высо­
кая болезнь» (заглавие) — с другой. Была бы уместна и более полная сводка
тем типа «Народно-поэтическое у Хлебникова», «Хлебниковская Волга»,
«Тема труда у Хлебникова» (ср. у него строчки Умночий и рабочий—два друж­
ные крыла—НП, 104; Мы, Труд Первый и прочее и прочее (...)—в стихотворе­
нии «Кавэ-кузнец», стихотворение «Н(о)вруз труда» и мн. др.). Несомненно
полезными оказались бы и сопоставления имени Хлебникова с не названны­
ми выше писателями (Ломоносовым, Лермонтовым, Тютчевым, Л. Толстым,
Кольцовым, Чернышевским..., Метерлинком, Брюсовым, Траклем, Д. Тома­
сом, Каммингсом...), хотя бы с минимальной аргументацией или/и прямыми
ссылками на известные и неопубликованные тексты поэта (см. в этой связи
указатели в книге Markov 1962).
Исчерпывающие сводки соответствующих материалов необходимы,
поскольку филология заинтересована в том, чтобы выявить у Хлебникова
притяжения и отталкивания в рамках интересовавшей его мировой куль­
туры42 и тем самым определить его роль в культуре наших дней. Чтобы
это стало возможным, должны быть с единой точки зрения внимательно
прочитаны все хлебниковские тексты. Еще раз напомним ныне, к счаКульчицкий, Кс. Некрасова, Мартынов, Вознесенский, Сулейменов, Соснора; Гаман,
Уитмен, Пирс, Уэллс, Т. Манн; мыслители Востока (от Конфуция и Цзонкабы до
Ариабхаты и Баба).
40 Для истории культуры представляет интерес и сопоставление Хлебников —
Марр как в его фактических коррелятах (ср. хлебниковскую брошюру 1915 г. «Битвы
1915—1917 гг. Новое учение о войне» и «Новое учение о языке» Н. Я. Марра), так и в
общих устремлениях к «единому мировому языку».
41 См., например, точку зрения, согласно которой Хлебников является прототи­
пом Чудакова в «Бане» Маяковского (Якобсон 1973 и Дуганов 1979 б).
42 Назовем лишь несколько имен из огромного круга деятелей мировой культуры,
упоминаемых в тех рукописях поэта, которые хранятся в ЦГАЛИ: Маркс, Энгельс,
Ленин, Аменхотеп IV, Будда, Платон, Христос, Мэн-цзы, Зороастр, Магомет, Савона­
рола, Кант, Бакунин, Разин, Пугачев, Рублев, Боттичелли, Леонардо, Дебюсси, Скря­
бин, Пифагор, Коперник, Кеплер, Декарт, Лейбниц, Ньютон, Лобачевский, Менде­
леев, Минковский, Щерба...

.................

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

81

стью, устаревшие слова Б. М. Эйхенбаума: «(...) многое в творчестве Лер­
монтова не только не оценено, но даже и не прочитано так, как должно
было бы быть прочитано (..-)»43. Как нельзя более точно они объясняют при­
чины слабостей современного хлебниковедения. Мнения Блока и Маяков­
ского («Поэзию Хлебникова (...) следует изучать»/«Хлебников— не поэт для
потребителей») не противоречивы, а дополнительны, но для филологиче­
ского изучения особенно необходимо непредвзято прочитать поэта44.
Альтернатива непредвзятому прочтению одна — произвол. Он, впро­
чем, сказывается и тогда, когда поэты — последователи Хлебникова с
наилучшими намерениями пытаются сами, не дожидаясь профессиональ­
ных филологов, разобраться в поэтике старейшего из Председателей
Земного шара. Асеев еще в 1959 г. назвал Хлебникова «Баратынским два­
дцатого века» (см. Асеев 1961:16). Позднее Л. Мартынов (1973:67-68) по­
делился с читателями журнала «Юность» своими разысканиями в области
хлебниковского пушкинианства. Он обнаружил «пристрастие» Хлебнико­
ва к отдельным образам и стилистике Баратынского, а через них — к об­
разам и настроениям Пушкина. К сожалению, филологическая достовер­
ность устанавливаемых Л. Мартыновым параллелей невелика. Сопостав­
ления (в частности, между поэмами «Эда» и «Шаман и Венера») проводят­
ся им на уровне отдельно взятого слова или — что не лучше — по самому
общему сходству ситуаций и чувств. Доказательного обоснования того,
что отмечаемые сходства — нечто большее, чем простая случайность, в
статье Л. Мартынова нет. Другце дело, что эта статья заслуживает внима­
ния как попытка утвердить связи Будетлянина с классикой. Но связь
Хлебников — Пушкин едва ли нуждается в опосредовании именем Бара­
тынского. Во всяком случае Э. В. Слинина (1970 а) в работе, оставшейся
Л. Мартынову неизвестной, исследовала эту связь без обращения к по­
средничеству автора «Эды».
Отметим здесь же четыре параллели, которые могут обозначить на­
правления дальнейших углубленных исследований.
1. Хлебников и Достоевский. Это — «параллель с классикой». Как
будто еще не привлекала внимания сентенция в «Детях Выдры» (5-й парус),
предшествующая известному четверостишию о ритмах («метрах») Вселенной:
И мы живем (,) верны размерам,
И сами войны суть лады.
Идет число на смену верам
И держит кормчего труды.

43 Эйхенбаум Б. М.. Литературная позиция Лермонтова, 1. — В кн.: Лит. наследст­
во, т. 43—44. М., 1941, с. 3.
44 А как мы порой «воспроизводим» Хлебникова! В юбилейный год в солидном
журнале цитируются по памяти «хлебниковские» строчки: Когда умирают люди —
плачут. Чуть менее «потребительское» отношение к поэту легко подсказало бы и
автору (А. Когану) и редакции (Вопр. лит., 1975, № 5), что смысл действительных
строк Хлебникова: (...) Когда умирают люди— поют песни— прямо противоречит
утверждению, что известные строчки С. Гудзенко Когда на смерть идут— поют,/а
перед этим можно плакать опровергают, якобы, мысль Хлебникова и т. д. Да, во
фронтовых записях Гудзенко строчка Хлебникова искажена (может быть, сказалась
«ночь в окопе»). Но в том-то и дело, что вопреки этому, стихи обоих поэтов глубинно
схожи. (А критик не увидел сходства и «среди бела дня» в мирное время.)

82

В. П. Григорьев. Будетлянин

Сентенция, которую мы имеем в виду, представляет собой аллюзию на
знаменитую сцену из «Братьев Карамазовых»:
Опасно видеть в вере плату
За перевоз на берег цели,

Иначе вылезет к родному брату
Сам лысый черт из темной щели 43.

2. Хлебников и Рерих. Это— одна из «параллелей в культуре XX
века»; в отличие от первой (ср. достоевскиймо— Хл II, 89, а также Дуга­
нов 1974), она как будто вообще не отмечалась. Дело, конечно, не в таких
частных совпадениях, как ранний интерес Рериха к птицам, его любовь к
творчеству А. К. Толстого, или планы Хлебникова относительно построй­
ки круго-Гималайской железной дороги (Хл V, 156), а в «сокровенной
мысли» Рериха «о синтезе всех видов творческого устремления»46. Ведь
Рерих искал и узнавал «объединительные знаки между древнейшими
традициями Вед и новыми формулами Эйнштейна»47.
3. Хлебников и Яхонтов. Это—параллель того же плана, цо специ­
фическая для советской культуры. Литературная композиция В. Н. Яхонто­
ва «Поэты» (раздел «Поэты представляются») включала в себя текст из сти­
хотворения Хлебникова «Ручей с холодною водой...» (1921), начиная со слов
Прощайте все! Прощайте, вечера (...) и до конца (Кувшин на голове/Печальнооких
жен/С медлительной походкой)®. Эту композицию артист исполнял в сезоне
1935—1936 гг. В набросках планов на 1937—1938 гг. В. Н. Яхонтов, намечая
в июле 1937 г. перспективу, перечислял в одном ряду имена Пушкина (в ча­
стности «Медный всадник»), Гоголя («Мертвые души»; вместе с И. В. Ильин­
ским— Чичиковым!), Крылова, Державина и Хлебникова49. Характерно, что
по словам исследователя, специально изучившего архив В. Н. Яхонтова и
Е. Е. Поповой, Хлебников даже был их «любимым поэтом»50.
4. Хлебников и Хармс. Это— параллель, характерная для «школы
Хлебникова» в более узком смысле. Параллели с обэриутами отмечались
неоднократно (см., в частности, Турков 1965, Македонов 1968 и др.), но в
данном случае речь идет о творческом и веселом использовании Хармсом
49 С Достоевским (и, конечно, не только с ним) Хлебникова связывает и такая
«текстологическая» деталь; глагол насмехаться и соответствующее гнездо оба
употребляют в просторечном варианте надсмехаться-, ср.: Их звали, насмешниками, или
надсмешниками, потому что они мало чем брезгали (Бесы) и текст хлебниковского
«Памятника» (см. ниже).
46 См.: Сидоров В. Рерих и его литературное наследие. — В кн.: Рерих Н. К. Избран­
ное. М.: Сов. Россия, 1979, с. 6 и др.
47 Там же. с. 161 (Сердце Азии, II, Шамбала).
48 За ним следовали тексты таких поэтов, как И. Сельвинский, В. Гаприндашвили
(в перев. Н. Тихонова), Н. Мицишвили (в перев. Б. Пастернака) и др. (ЦГАЛИ, ф.
2440, on. 1, ед. хр. 8, л. 41—48).
49 ЦГАЛИ, ф. 2440, on. 1, ед. хр. 44, л. 32.
50 См.: Крымова Наталья. Есенин и Яхонтов. — Неделя, 1978, № 8(936), с, 10, —
(Ср. также образ Яхонтова в так называемой «Оде Сталину» О. Мандельштама. —
Корректурное дополнение 1999 г. —В. Г.)

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

83

в неподписанном стихотворении «О том, как мы на трамвайном языке
разговаривали» (ж. «Чиж», 1935, № 1) звукообразов из «Зангези» Хлебни­
кова: Бруву, Руру и Гаум, Баум, Биум, Баум5l.
Однако, где сопоставления— там и легенды.
Легенды, о Хлебникове

В свое время Ю. Н. Тынянов с полным основанием выступил против
манеры обращения к творчеству поэта в жанре, который он выразительно
обозначил «и Хлебников»52. Вместе с тем с каждым годом все определен­
нее обнаруживается, как мы видели, многообразие необходимых тем ин­
вертированного типа «Хлебников и». К сожалению, Велимироведение все
еще не создало мало-мальски подробной картины Велимироздания. Л это,
в частности, означает, что нет даже сколько-нибудь детальной летописи
жизни и творчества поэта. Здесь хотелось бы обратить внимание на гео­
графию диахронии интересующего нас идиостиля (т. е. его носителя, жи­
во откликавшегося на специфику мест пребывания — России, Украины,
Татарии, Ирана, Урала и Кавказа, Поволжья и Закавказья и т. д.).
В список городов, особенно тесно связанных — непосредственно или
своими окрестностями — с жизнью и творчеством Хлебникова, кроме Аст­
рахани, Москвы, Петербурга— Петрограда—Ленинграда и Новгорода,
естественно войдут и такие, тоже, казалось бы, развитые в филологиче­
ском отношении современные города, как Казань, Харьков, Баку, Сара­
тов, Ростов-на-Дону, Ярославль, Нижний Новгород— Горький, Тверь —
Калинин. (При стремлении сделать этот список исчерпывающим вспом­
нятся также Киев, Одесса, Симбирск— Ульяновск, Царицын— Волго­
град, Пятигорск, Ровно, Дубны, Херсон, Сурож—Судак, Пермь...). Между
тем ни в одном из названных городов (и где бы то ни было) нет скольконибудь широко организованного, хотя бы краеведчески ограниченного
объединения хлебниковедов55. Впрочем, кажется, Астрахань так запо­
здавшей организацией Дома-музея Хлебниковых, наконец-то, разрушает
эту дурную бесконечность. Не в последнюю очередь существовавшее в
течение по крайней мере пятидесяти лет положение связано со стойко­
51 На это стихотворение внимание автора обратил М. Л. Гаспаров.
52 См.: Тынянов 1928 : 19 и заглавие вступительной статьи Л. Шнитцер к изданию
Khlebnikov 1967: «Хлебников без и».
53 И вот некоторые из последствий. В новейшей монографии, выпущенной ИМЛИ
[Дикуиплна Н. И. Октябрь и новые пути литературы: Из истории литературного движения
первых лет революции 1917—1920. М.: Наука, 1978), о Хлебникове речь вообще не идет.
«Поэма оказалась средоточием важнейших проблем предреволюционной и
революционной эпохи», — пишет Л. К. Долгополов (1964: 142) и далее — в ряду других
произведений— упоминает и поэмы Хлебникова: «Война в мышеловке», «Прачка
(Горячее поле)», «Невольничий берег». Этот достаточно произвольный перечень
сопровождается обычным «и др.», но о специфике хлебниковских поэм исследователь не
говорит ни слова. Несколько более подробно о нескольких поэмах Хлебникова пишет
А Н. Лурье (1975). Тем не менее никаких конкретно-исторических анализов наша фи­
лология работам Markov 1962 и Lönnqvist 1979 пока не со- и не противопоставила (но см.
Карпов 1973, Дуганов 1979 а и отчасти Степанов 1975).

84

В. П. Григорьев. Будетлянин

стью легенд, окружающих фигуру поэта и его идиостиль. Вопрос этот
сложен и настолько важен, что заслуживает предварительного, но систе­
матического рассмотрения. Из множества больших и малых Легенд здесь
удастся остановиться лишь на нескольких (см. также выше о статье
П. В. Палиевского «К понятию гения»).
Сейчас уже видно, насколько опрометчивым в лингвистическом отноше­
нии было стремление ряда исследователей 20-х годов противопоставить не­
многочисленные «классические стихи» Хлебникова «мучительному мусору»
его словотворчества (Винокур 1924:224). С читательской точки зрения
Г. О. Винокур был почти совершенно прав, когда утверждал, что «стихи пи­
шутся не для ученых: мы стали слишком историками, мы отвыкли от кон­
кретного поэтического восприятия,—от той непосредственности, которая
одна только способна ввести нас в сердцевину поэтического слова» (там же, с.
225—226). Но только «почти». Потому что нельзя ученому стать «слишком ис­
ториком», а «непосредственность», как хорошо известно, необходимое, но не­
достаточное условие полноценного восприятия поэзии XX века в очень суще­
ственной ее части. Нужно овладевать языком поэта, проникаться им, понимать
его. Винокур—читатель Хлебникова подавил Винокура-филолога и резуль­
таты такого порабощения, как увидим, оказались поучительно-печальными.
Вообще овладение хлебниковским идиостилем во всех его разновид­
ностях и в целостном единстве оказалось чрезвычайно трудоемким, даже
драматичным процессом, и нельзя сказать, что в нашем обществе или хотя
бы только в филологии этот процесс уже в основном завершен. Но пока­
зательно, как неуклонно развенчивается «дурная традиция», твердящая о
«малопонятности многих вещей Хлебникова»; при ближайшем рассмот­
рении она, как правило, действительно, «оказывается глубочайшим за­
блуждением критиков» (Иванов 1967:170). Винокур еще писал (1924:
222) о «мрачных провалах хлебниковского косноязычия» — в 70-е годы
критика, говоря о том, какой путь в поэзии избрала Ксения Некрасова,
условно именует этот «путь Хлебникова»—уже «высоким косноязычием»54.
Изменился сам коннотативный ореол слова косноязычье; сравните:
Косноязычье вовсе не порок!
Застигнутый полупонятным зовом.
Пусть корчится измученный пророк
В борении с рождающимся словом.
(...)
Лишь пустяки легко выходят в свет!

(...)
И если мысль действительно нова,
То надо говорить с азов учиться...
Ворочаются трудно жернова —
Но льется тонкой струйкою мучица55.
54 Сахаров Вс. [рец. на кн.:] Ксения Некрасова. Стихи (...) 1973 (...)— Новый мир,
1974, № 5, с. 285 (реминисценция).
55 Винокуров Е. Характеры. М.: Сов. писатель 1965, с. 116 (стихотворение «Косно­
язычье»).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

85

Говорилось (и много раз) об отсутствии у Хлебникова в его опытах
чувства меры. Вот одно из типичных высказываний, в подтексте «опи­
рающееся» на Маяковского: «Вспомним трагедию Велимира Хлебникова—»
гипертрофированное внимание к форме и беспечность по отношению к
содержанию сделали его только поэтом для поэтов, а не для читателей»56.
Сравните, однако: «Что такое в конце концов это пресловутое чувство
меры? Его не было у Бальзака, не было у Рабле, не было у Сервантеса, но
зато им в совершенстве обладали многие вполне посредственные худож­
ники. Есть ли чувство меры (...) у самого Гоголя, наконец? А Достоев­
ский? А “Клим Самгин”? (...) полотна Врубеля. (...) Поэт В. А. Пяст, Друг
Блока, (...) сказал очень точно: “Понять Мейерхольда трудно только по­
тому, что его трудно вместить”»57. Имя Хлебникова не названо, однако
аргументация легко распространяется и на него.
Что касается пресловутого «поэта для поэтов», то вот превосходное
(пусть не бесспорное) рассуждение таджикского поэта Мумина Каноата
(1977 ; 4): «Уже высказывалась мысль о том, что В. Хлебников давно пере­
стал быть “поэтом для поэтов”. Хотелось бы еще раз обратить внимание
на то, что вместе с В. Хлебниковым в русскую поэзию пришло понима­
ние слова как первоосновы стиха наперекор мелодике. Причем пришло с
Востока (...) В. Хлебников по существу достиг того, о чем мечтал Гете, —
западно-восточного синтеза в поэзии»58.
Винокур не был одинок. Для 30-х годов характерна оценка языкового
новаторства Хлебникова как «одной из самых крайних и систематически
проведенных тенденций к обособлению поэтического языка и его отры­
ву от общего языка на основе фетишистского отношения к средствам вы­
ражения и своеобразного лингвистического иллюзионизма» (Гофман
1936:3), Практика хлебниковского творчества опровергает это категори­
ческое утверждение: (1) идиолект Хлебникова не одномерен, но установ­
ка на «общий язык» присутствует даже в самых крайних экспериментах по­
эта; речь может идти лишь о расширении границ поэтического языка; (2)
«фетишистское отношение к средствам выражения» оказывается фикцией,
поскольку главной для Хлебникова всегда была установка на содержание
(см. ВГ 1976:184 и Урбан 1979:160—161)59; (3) что касается «лингвисги56 Осетров Евг. Хорошие стихи не так легко писать... —В сб.: Время, суди! М., 1967, с 53.
57 Гладков А. Воспоминания, заметки, записи о В. Э. Мейерхольде. — В кн.: Тарус­
ские страницы. Калуга: Кн. изд-во, 1961, с. 295— 296.
58 Следует сочувственная ссылка на интересную и полезную статью
П. Тартаковского (1977а), вполне выдерживающую сопоставление с монографией
Mirsky 1975.
59 Квазиформалисг Хлебников, надо полагать, непременно возражал бы современ­
ному исследователю, утверждающему, что «(...) редактируя впоследствии лицейские
стихи, Пушкин ограничивался усовершенствованием их формы, не касаясь содержа­
ния» (Курсов Б. Судьба Пушкина. — Звезда, 1975, № 11, с. 150). Конечно, это не более
чем неудачное выражение, но именно опыт Хлебникова, как никакой другой, преду­
преждает о невозможности работать «только над формой» или «только над содержа­
нием». Исходя в теории из постулата о «единстве», на практике мы нередко довольно
беззаботно отступаем от него. Глубокое знакомство с поэтикой Хлебникова и ее ос­
мысление могут сделать нас более бдительными в этом отношении и свести на нет
наблюдаемые здесь ножницы.

86

В. П. Григорьев. Будетлянин

ческого иллюзионизма», то в «Подражаниях Корану» к стихам Земля
недвижна— неба своды,/Творец, поддержаны тобой/Да не падут на сушь и воды/И
не подавят нас собой Пушкин, как известно, сделал такое примечание; «Пло­
хая физика; но зато какая смелая поэзия!» (Это—единственный случай упот­
ребления Пушкиным слова физика; см. СЯП IV, 784.) В случае Хлебникова
недостаточной была бы аналогичная защита: «Плохая лингвистика, но.,.»,
потому что мы имеем дело и с великолепной «поэтической семантикой», и с
поэзией беспримерной отваги, в чем-то поучительной и для лингвистики.
Можно довольно точно определить время, когда стали крепнуть ле­
генды о Хлебникове, кульминацией которых была уже упоминавшаяся
статья Б. Яковлева (1948). От методологии этой статьи велимироведение
не вполне оправилось и поныне, однако некоторые из легенд о Хлебни­
кове уже произрастали задолго до ее появления.
Не далее, как в 1928 г., В. Друзин, признавая Хлебникова «крупнейшим
поэтом XX века» и провозглашая, что поэт проник «в глубины структуры
слова», вполне резонно заключал, что «языковое богатство Хлебникова
требует специально-лингвистического анализа»60. Не дожидаясь, однако,
результатов такого анализа, тот же автор всего полтора года спустя писал
о «квасном патриотизме» поэта, принципе «утверждения нелепостей»,
«мистичности этой поэзии», «подлежащей критической переработке»61.
Эти полтора года в самом деле стали переломными в отношении к
Хлебникову. «Заумь» становится жупелом для исследователей, вопреки
спокойному и принципиальному разъяснению Ю. Н. Тынянова (1928:
25): «Его языковую теорию, благо она была названа “заумью”, поспешили
упростить и успокоились на том, что Хлебников создал “бессмысленную
звукоречь”. Это неверно. Вся суть его теории в том, что он перенес в по­
эзии центр тяжести с вопросов о звучании на вопрос о смысле». Тем не ме­
нее до сих пор самоуверенное «разоблачение нелепостей» хлебниковско­
го словотворчества нет-нет и дает о себе знать62. Причем не только как
выражение своего рода идиосинкразии, но и как академически бесстраст­
ное изложение «объективных фактов» и якобы вытекающих из них оценок.
Примером компромиссного плана может служить и раздел, посвящен­
ный Хлебникову в работе Русская литература 1972 г. Говоря о «заумном
60 См. Звезда, 1928, № 9, с. 136—138 (рец. на т. 1 «Собрания произведений
В. Хлебникова»).
61 См. Звезда, 1930, № 3, с. 226—227.
62 См., например: Ревякин 1974. Ср. также: Тагер 1952: 228 и Благой ДД- Мысль и
звук в поэзии. — В кн.: Славянские литературы. VII Международный съезд славис­
тов. Варшава, август 1973 г. Доклады советской делегации. М.: Наука, 1973, с. 117
(здесь утверждается, что в «заумном языке» нет слов!). Анахронистическая попытка
«свести счеты» с глубиной тыняновского подхода принадлежит тому же В. Друзину в
статье «Проблема концепций» (Октябрь, 1972, № 4), отмеченной явным сектантством (см.
ВГ 1975 а): К чести нашей филологии, статья эта не нашла, кажется, квалифицированных
единомышленников. Верно было сказано, что «слово, каким его впервые показал
Хлебников, (...) требовало для себя формул высшего порядка» (Лившиц 1933 :48). Ставить
под сомнение необходимость изучения структуры хлебниковских неологизмов, как это
порой делается (см.: Хованская 3. И. О семиотическом анализе литературно-художест­
венного текста. — Сб. научн. работ МГПИИЯ, вып. 78, 1974, с. 49 и 59), значит тянуть
нашу филологию «к мамонту», к напостовцам, назад, как мог бы сказать Маяковский.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

87

языке», 3. С. Паперный, даже не вспоминает о Тынянове, не считая нуж­
ным принять его взгляды на заумь или опровергнуть их. Зато утвержда­
ется, что «заумный язык Хлебникова — не просто бессмысленный, в нем
своя внутренняя последовательность» (с. 341). «Последовательная бес­
смыслица», кажется, едва ли не хуже непоследовательной. Однако на са­
мом деле бессмысленным является такой скорострельный подход к слож­
ной проблеме. Что понимает 3. С. Паперный под «заумным языком», как
этот последний соотносится со «звездным», читателю осталось неясным63.
И вот уже совсем недавно такой внимательный к подлинному смыслу
творчества Хлебникова литератор, как А. Урбан, выступает пропаганди­
стом опасно-невинного убеждения, что хлебниковская «теория и практи­
ка “заумного” языка лежит на поверхности и лучше всего описана и сис­
тематизирована» (Урбан 1979 : 158—159). Где же это? Оказывается, в ра­
ботах Гофман 1936 и Степанов 1975:123—153. Спору нет, и та и другая
работа внесли свой вклад в дело «описания и систематизации». В то же
время необходимо осознать, что не только Гофман, но и Степанов всего
лишь прикоснулись к этой задаче, а не будучи лингвистами, по-видимому, не могли и сформулировать ее с достаточной полнотой, детализацией
и пониманием значимости, присущей проблеме словотворчества. Едва ли
не с работы Костецкий 1975 началась действительная систематизация по­
ка еще ничтожной части того огромного материала, который ждет своего
осмысления, но пока не извлечен из печатных и рукописных текстов по­
эта (ср. также Vroon 1975, Wetsteijn 1978 и ВГ 1981). Но еще достаточно
силен, как мы видели, и нигилистический стереотип подходов к «заумно­
му речетворчеству», нашедший недавно столь показательное по беспо­
мощности филологического анализа и предвзятости выводов отражение
в упомянутой статье Ревякина (см. выше сн. 62).
По мере изживания экстремистских попыток «бросить» Хлебникова «с
Парохода современности» крепнут голоса, трезво оценивающие этого «Рази­
на со знаменем Лобачевского логов» и в наши дни как поэта не только осо­
бенно сложной, но во многом еще и не разгаданной творческой судьбы
(Струнин 1977 :61). Трезвость различных голосов этого рода, впрочем, от­
носительна. Пример 3. С. Паперного не единичен. Так, говоря о том, что
Хлебников «стремился создать математизированную философию истории, в
основе которой лежало представление о цикличности временного развития
вселенной и человечества», В. И. Струнин, как кажется, по инерции стиля
мышления, характерного для многих упоминающих о «ДоскаХ судьбы», ут­
верждает: «Нет необходимости доказывать утопичность устремлений Хлеб­
никова» (там же, с. 62). Но почему же? Разве кто-нибудь уже доказал общую
неправомерность «представлений о цикличности»? И разве родственные по
духу идеи А. Л. Чижевского, признанные теперь с таким запозданием64, от­
63 Оговоримся, что 3. С. Паперный заканчивает признанием «загадочности» фигуры
Хлебникова (с. 343), а ничтожный объем раздела едва ли позволял автору полностью
избежать вульгаризаций или существенных упрощений. Последние, кстати, присутс­
твуют и в монографии хлебниковеда Степанов 1975.
64 См., например, Чижевский А. Л. Земное эхо солнечных бурь. 2-е изд. М.: Мысль,
1976. — Ср. справедливые слова: «Хлебников оказался в своих “сумасшедших” фанта­
зиях большим реалистом, чем многие трезвые практики» (Урбан 1979 : 176).

88

В. П. Григорьев. Будетлянин

вергались с порога не с той же убежденностью в отсутствии «необходимо­
сти доказывать»?
В этой связи, а также в предвидении роста внимания к Хлебникову
стоит заметить, что «мода на поэта» может оказаться не менее опасной,
чем замалчивание его реальной роли в творческих исканиях советской
поэзии. «Мода» неспособна сама по себе критически отделять легендарное
от реального и достаточно строго установленного. Ей свойственны к тому
же дополнительные системы запретов, оговорок, предубеждений. Страх
перед «модой», с другой стороны, может привести к стремлению заранее
определить границы «прикосновений».
Так, А. Дымшиц, справедливо выступавший против «эстетической од­
носторонности и кособокости» в отношении к этому поэту (см. ВГ 1975а:
11), требовал отделить Хлебникова от «хлебниковщины», «лучшее в на­
следии поэта — от потуг формалиствующих эпигонов, только компроме­
тирующих его имя и творчество своими “прикосновениями”»65. Едва ли,
однако, это требование предполагает решение каких-то специфических
проблем; ср., с одной стороны, Есенина и «есенинщину» — проблему дей­
ствительную, но в данном случае — далековатую; с другой — возможные
проблемы типа Маяковский и «маяковщина» и даже Пушкин и «пушкинщина» как конкретизации общей проблемы бездарного эпигонства.
Едва ли, скажем, мы должны рассматривать «по этому ведомству»
творчество поэта, в явной форме использующего опыт «звездного языка»
Хлебникова, пусть соответствующие стихи эстетически оставляют нас
почти равнодушными: Слова на «го» обозначают нечто/возвышенное: /го­
лова, го-ра,/го-лубизна, го-дина, го-рдосгь, го-сть. И, значит — го-род Уес­
ли на го-ре (В. Соснора. Крокодиловы слезы, 2)66.
Это касается и «переводческой моды». Внимания здесь заслуживает та
точка зрения, которую изложил недавно в интервью румынский поэт и
переводчик Александр Иванеску: «На мой взгляд, — говорил он, — нуж­
но переводить, кроме классиков, те произведения современной литерату­
ры, которые завтра станут классикой благодаря своему духовному
содержанию и своим языковым новшествам. Для меня это относится пре­
жде всего к поэзии. Сейчас я работаю над переводами стихов Велемира
(увы, опять Велемира. — В. Г.) Хлебникова и вижу, как этот поэт влияет на
современный поэтический мир» 67.
До сих пор не развенчана одна из наиболее опасных в лингвистиче­
ском плане легенд. Не кто иной, как Г. О. Винокур, известный своей фи­
лологической проницательностью, счел возможным присоединиться —
почти безоговорочно (1943:19)— к тезису, развивавшемуся в работе Гоф­
ман 1936: «Самая характерная черта хлебниковского творчества заключа­
ется в том, что главным героем его поэзии является язык: не элементом,
не материалом, а основным содержанием, нередко единственным (...)» (с.
235). Авторитет Винокура освятил для лингвистов эту беспрецедентную
аберрацию, как бы выводящую поэта за пределы «нормальной литерату­
65 Дымшиц А. В великом походе. М., 1962. с. 324. Цит. по кн.: Молдавский Дм. Ни­
колай Асеев. М. ; Худож. лит., 1965, с. 135.
66 Соснора В. Триптих. Л.: Лениздат, 1965, с. 59—60.
67 Лит. учеба, 1980, № 2, с. 217 (подчеркнуто мною — В. Г.).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

89

ры» в область метаязыкового творчества. При этом не помогали вполне
искренние признания указанных исследователей о «глубоком художест­
венном интересе», который представляет поэзия Хлебникова, о его «не­
скольких очень значительных» художественных произведениях и т. п.
Ведь метаязык — в общем-то не предмет для занятий добропорядочных
лингвистов, интересующихся языком самой поэзии, а не языком как
«единственным» (!) ее героем. А литературовед послушно повторяет «тво­
римую легенду»: мол, занятый «революцией в области слова», Хлебников
ни о чем другом и не помышлял (Перцов 1966:46—47),— хотя и призна­
ет далее, с полезной и характерной непоследовательностью, что «даже са­
мые трудные страницы поэзии (всего наследия! — В. Г.) Хлебникова ждут
своего вдумчивого читателя (исследователя! — В. Г.)» (там же, с. 59).
На самом деле, как уже приходилось писать (ВГ 1976),—точка зрения
Гофмана и Винокура— это очень сильное преувеличение. Его отчасти
объясняет верное убеждение самого Гофмана в том, что «Хлебников с не­
бывалой остротой выдвинул (...) почти все основные проблемы языка по­
эзии, необычайно обострил чувство языка и внимание к нему» (1936: 237).
Другие причины указанной аберрации следует искать в особенностях разви­
тия нашей филологии, на протяжении ряда лет слишком легко «закрывав­
шей» проблемы. Главный предмет размышлений поэта, как правильно от­
мечал 3. С. Паперный,—время (Русская литература 1972:338).
Нет никаких оснований говорить и о «пресловутой теории зауми»
(Степанов 1975:6) даже в виде уступки легковерному редактору.
Строго говоря, «теории» построения «зауми» в хлебниковском, а не в
этикеточно-пошлом смысле слова «заумь» не существовало. «Вообра­
жаемую филологию» Хлебникова отличает от «воображаемой геомет­
рии» Лобачевского, ее «прообраза» и «катализатора», как раз отсутст­
вие строгости, потребной для собственно научной теории, но размы­
вающей свои границы в поэзии68.
Было бы ошибкой, полемизируя с Гофманом и Винокуром, недооце­
нить язык как героя и орудие хлебниковской поэзии. Отвергая легенду,
искажающую мировоззрение Хлебникова, стоит заметить, что одним из
самых главных героев язык должен стать именно для исследователей
творчества поэта как путь к познанию сущности его вклада в искусство и
науку о нем. Ниже будут приведены соответствующие материалы.
С другой стороны, основной легенде Гофмана— Винокура противоре­
чат и иные столь же ошибочные их высказывания. Так, (1) В. Гофман
(1936:240) заявлял, что «Хлебников был не началом нового, а скорее
концом старого». Здесь сказались нарочитые поиски архаизирующих
тенденций у поэта, всегда и явно устремленного в будущее, откуда, по
его убеждению, «дует ветер богов слова» (II, 8)69. Хлебников как бы пред­
68 Это надо иметь в виду, когда обращаешься к «лингвистической теории» Хлеб­
никова (ср. заглавие важной статьи Костецкий 1975).
69 «Архаичность» Хлебникова подчеркивали в начале 20-х годов И. А Аксенов
(1921 : 86), Б. М. Эйхенбаум (1969 а : 84) и др., в 30-е годы В. Гофман писал, что «язы­
ковая позиция Хлебникова насквозь, принципиально архаистична» (1936 : 214). Ср.
также убеждение, что «у Хлебникова неологизмы выступают в облике архаизмов»
(Панов 1971:178), и мысль об «арха-неологизме» как об архаизме, который «сливает-

90

В. П. Григорьев. Будетлянин

восхитил концепцию доктора технических наук летчика-космонавта
СССР Константина Феоктистова — стараться «достигать нового, исполь­
зуя возможно больше старого. (...) Обычно стремишься к тому, чтобы из
уже созданных вещей, как из детского конструктора, сложить нечто но­
вое»70. В то же время не архаическая, а прямо-таки «эн-тэ-эровская» по­
зиция Хлебникова уже в самом начале 10-х годов свидетельствуется хотя
бы этим двустишием из «Детей Выдры» (II, 165):
Нас просят тщетно: мир верни,
Где нет винта и шестерни.

Лишь невниманием исследователей к текстам Хлебникова можно объ­
яснить живучесть легенды о Хлебникове-архаисте.
Так, (2) уже независимо от Гофмана, Г. О. Винокур выдвинул порази­
тельное обвинение против Хлебникова — обвинение в «презрении к сло­
ву» (1! 1943:19), которое сейчас как-то неудобно и опровергать71. Слово­
творчество Хлебникова ученый назвал «разрушением слова как средства
выражения мысли», хлебниковские эксперименты, по его мнению, при­
водили к «дематериализации» слова. Отсюда же — обвинения поэта в
«антиисторическом, варварском бунте» и «чистом нигилизме» (там же, с.
18—20). Хлебников как бы приравнивался к Крученых.
Намного глубже в этом отношении оценил Хлебникова такой замеча­
тельный (и сам пока недооцениваемый) филолог, как Р. В. Иванов-Разум­
ник, который в своей книге «Творчество и критика» писал о «влюблен­
ности поэта в слово» (1922 :227).
Попутно упомянем об одной частной легенде, практически уже разо­
блаченной,— о том, что слово летчик придумал Хлебников. «Литератур­
ная газета» опубликованием заметки Рождественский 1979:5 сделала по­
лезное дело, разъяснив перед миллионной аудиторией поэтам К. Ваншенкину, А. Вознесенскому и Б. Слуцкому их заблуждение. (К тому же в
середине 10-х годов Хлебников еще употреблял слово летчик в значении
‘самолет’— II, 229). Казалось бы, все в порядке. Но опровергая одну ле­
генду, «ЛГ» не избежала другой, подозревая, впрочем, вместе с известными
филологами, каждый художественный неологизм («окказионализм») в
претензии на то, чтобы непременно, материально или только семантиче­
ски (скажем, в случае метафоры), но войти в обыденный (общелитератур­
ен с неологизмом» (Паперный 1972:340, 343). Точнее, кажется, оценка будетлянства
как «новотворчества, вскормленного великолепными традициями русской древнос­
ти» (Вел. 1922 :25). Ср. Самойлов 1982:226—239 и др.
70 См.: Лит. газета, 6 ноября 1974 г., с. 8.
71 Г. О. Винокур не обратил внимания ни на автоиронический стиль высказыва­
ний поэта о «звуковой кукле», «всяких дательных падежах» и о «тряпочках слов» (V,
234—235), ни на многозначность его метафор, ни на то, что вся аргументация Хлеб­
никова в защиту не кручен ыховской «зауми», а собственного «звездного языка» осно­
вывается как раз на грамматических понятиях, пусть и переосмысленных в духе
«воображаемой филологии». Можно ли было бы обвинять Лобачевского в «презре­
нии» к прямой линии? Ср.: Пусть Лобачевского кривые/Украсят города (Хл I, 184). — Не­
критически следовал Винокуру в этом отношении Е. Б. Тагер (1952 : 228 и др ).

плотика идиостиля. В. Хлебников

91

ный, нормированный) язык. Этот иллюзионизм живуч в журналистике,
несмотря на многократные разъяснения лингвистов.
Но сами лингвисты, не опровергнувшие в явной форме утверждение о
«лингвистической маниакальности» поэзии Хлебникова (Винокур 1943 :
19; ср. Перцов 1966:59 и Урбан 1979:177), оказались повинными в том,
что именно язык, феноменальный язык этого поэта остается недооценен­
ным и попросту неисследованным. Свою роль здесь сыграла последняя
из легенд, на которой мы вынужденно еще задержим внимание читателя
и которая как бы фокусирует в себе другие важнейшие легенды,— миф о
противостоянии Хлебников/Маяковский.
Это— чрезвычайно разветвленный миф, богатый самыми печальными
методологическими предрассудками и последствиями. Он захватывает
своими постулатами не одного Маяковского, но в известной мере и Асеева,
которого тоже порой стремятся если не противопоставить Хлебникову,
то хотя бы «оторвать» от него.
Так, например, Дм. Молдавский думает, что в поэме «Маяковский на­
чинается» Асеев, пожалуй, преувеличивает влияние Хлебникова и на
Маяковского, и на самого себя и что «в годы исканий» дед поэта был для
него «ориентиром более постоянным, чем (...) В. Хлебников»72. Любопытно,
что, вопреки этим предположениям, как раз глава о Хлебникове в поэме
«Маяковский начинается» оценивалась Фадеевым как «своего рода поэти­
ческий шедевр»73.
Можно сослаться и на такой факт. Сразу же по выходе в свет книги
«Маяковский начинается» автор ее, Николай Асеев, сделал дарственную
надпись на экземпляре книги, предназначенном Каменскому: «Дорогому
и единственному Василию Васильевичу Каменскому, капитану корабля,
на котором адмиралом эскадры поэзии прошел сквозь жизнь Велимир
Хлебников, где дальнобойным орудием поворачивался Володя Маяков­
ский, на котором я взбирался юнгой на мачты. Н. Асеев»74.
Надо обладать особо изощренной и избирательной глухотой, чтобы
игнорировать недвусмысленные и хорошо известные свидетельства Асеева
о своем собственном отношении к Хлебникову и о «почти благоговейном»
отношении к нему Маяковского (Асеев 1961:280).
Тем не менее застоявшаяся легенда все еще злодействует.
Посмотрим, как в последние годы сопоставляются идиостили Хлебни­
кова и Маяковского, например, в журнале «Филологические науки». Пря­
мо скажем — удивительно необъективно для дипломированных филоло­
гов. Так, еще до начала какого бы то ни было собственного исследования
Б. П. Гончаров (1976:10) уже формулирует грубо ошибочный общий вы­
72 Молдавский Дм. Николай Асеев. М.: Худож. лит., 1965, с. 99 и 10. — О воздейст­
вии Хлебникова на раннего Маяковского см., в частности: Метченко 1940 и Альфон­
сов 1978: 142—143.
73 См.: Лит. газета, 24 ноября 1940 г. — Цит. по указанной книге Дм.
Молдавского (с. 115—116).
74 См.: Гинц С. Василий Каменский. Пермь: Книжное изд-во, 1974, с. 125. — Вл. Гу­
сев писал о «коэффициенте Маяковского у Кирсанова и Смелякова (1969 :64). Не
менее важно было бы недвусмысленно определить для длинного ряда поэтов «коэф­
фициент Хлебникова».

92

В. П. Григорьев. Будетлянин

вод: «(...) моменты, разделяющие Маяковского и Хлебникова, значитель­
но более существенны, чем объединяющие их». Что-то, впрочем, этих по­
этов, оказывается, и сближало: «обостренное чутье слова, внимательное
отношение к еще не использованным возможностям языка
интерес к
народному творчеству {...), глубокий интерес к будущему С..)» (там же).
Но тут же начинаются всякого рода «хотя», оговорки (и оговорки к ого­
воркам типа хотя... тем не менее), имеющие целью во что бы то ни стало
развести «учителя» и «ученика» по разным идейно-эстетическим классам
и увековечить местничество, навсегда пресекая (слушайте!) «попытки бе­
зоговорочного сопоставления в одном ряду творческих и эстетических
позиций Маяковского и Хлебникова» (15)75.
Попробуем, в методологических целях, извлечь из статьи Б. П. Гонча­
рова переполняющие ее оппозиции, сознавая, конечно, что эта процеду­
ра — методически — может быть сопоставлена с чем-то вроде нарочитой
литературоведческой «какографии», надеемся, впрочем, не слишком за­
разительной. Вот что, примерно, мы получили бы:
Целостность поэтической системы/отсутсгвие такой целостности (10);
правильное/неправильное отношение к поэтическому экспериментатор­
ству (10—11); верный/неверный подход к использованию ресурсов «об­
щенародного языка» (11); «глубоко содержательная художественно-выра­
зительная сисгема»/«во многом» отсутствие таковой (12); нехарактерность
«крайнего субъективизма» и «произвола»/характерносгь таковых (12 —13);
«лишь отдельные окказиональные слова»/«возведение [правда, лишь “по­
рой”] принципа окказиональности в абсолют» (14); принцип «максимально
возможной выразительности»/недооценка «базиса» — коммуникативной
функции языка (14— 15); борьба за читателя/«поэт для производителя» (15);
использование «всех ресурсов национального языка»/попытка выработать
новый язык, «резко отъединенный от общенародного» (16).
Подкрепляется такое жесткое, чтобы не сказать бессмысленное и бес­
хозяйственное, противопоставление не системным анализом самого
языка (а ведь претенциозный подзаголовок статьи гласит: «К проблеме
концепции слова» (слова!)), а предвзятым цитированием отдельных вы­
сказываний, взятых вне их системы и поэтому подчас лишающих какого
бы то ни было смысла само это противопоставление «бузины» и «дядьки»,
75 Этот дурной и во всяком случае афилологический «тон» имеет давнюю историю.
Не углубляясь в фатальные для этой многомерной оппозиции 30-е годы, отметим
только, кроме работ А. Метченко (1936, 1940 и др.), также послевоенные работы Тагер
1952, Паперный 1953 (ср. Паперный 1971 и Русская литература 1972) и Тимофеева 1962.
Как уже отмечалось, даже книга Г. О. Винокура о языке Маяковского обидно и сильно
затронута нарочитым столкновением «примерного Маяковского и «отпетого» Хлебнико­
ва, характерным и для главы «Особенности языка Маяковского в кн. Тренин 1937.
Винокур, впрочем, уже в 1924 г. (собираясь вместе с Асеевым издавать собрание
сочинений Хлебникова) настаивал, что Хлебников и Маяковский— антиподы, и
противопоставил их традиции. Как установила P. М. Цейтлин (1965:21—22),
Г. О. Винокур не изменил по существу этой точки зрения и в своих позднейших
высказываниях о Хлебникове, хотя по-прежнему признавал его «истинным поэтом».
Ср. также недоказуемое грубо ошибочное утверждение о том, что «в историческом
пафосе Хлебникова революция не играла никакой роли» (Перцов 1966:51; очевидно,
имеется в виду лишь 1905 г., но и это неверно).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

93

как это наглядно продемонстрировано в заключительном абзаце статьи,
в котором Хлебникову как бы антитетически отказывается и в использо­
вании «ресурсов национального языка», и в поэзии, «индивидуальной по
своей форме», и даже в «отчетливом устремлении в светлое будущее» (16).
Как бы в обход настоятельных рекомендаций Б. П. Гончарова, В. Шклов­
ский в недавней беседе с корреспондентами «Комсомольской правды» всетаки безоговорочно сопоставил «такие замечательные» имена, как Горький,
Блок, Маяковский, Хлебников, Мейерхольд, Ахматова, Асеев, Тынянов, Эй­
зенштейн76. Если последовать внушениям Б. П. Гончарова, то задача иссле­
дователя свелась бы к подгонке избранных цитат под готовый заранее тезис.
Даже намек на мысль о том, что в каких-то отношениях поэтический мир
Хлебникова может оказаться глубже или шире, или оригинальнее и пер­
спективнее и т. п. поэтического мира Маяковского, должен быть, с позиций
Б. П. Гончарова, с негодованием отвергнут. Между тем стоит вспомнить хо­
тя бы благоговейную строчку Заболоцкого И птицы Хлебникова пели у воды. А
у Маяковского в «Рабочим Курска...» — соловьишки... И Асеева Маяковский
ревновал к «птичкам»77, но Асеев-то остался верен обоим своим учителям, а
вот филология почему-то должна, согласно Б. П. Гончарову, исповедовать
здесь «или-или». Хотя тот же Маяковский в некрологе «В. В. Хлебников» не­
двусмысленно сказал о своей поэтической близости «Колумбу»-первооткрывателю, о глубинной общности их «концепций слова».
А вот и другое, но столь же неизбежно-необходимое нарушение «за­
прета Гончарова»; «Имя Хлебникова неизменно возникает рядом с име­
нами Маяковского, Асеева, Пастернака, Заболоцкого, Мартынова, Слуц­
кого, Сосноры... Он возвышается над ними огромной загадочной тенью.
Его поэзия значима и для поэтов совершенно другого характера и сти­
ля, как Мартынов и Тарковский. Причем для всех он— один из предше­
ственников» (Урбан 1979; 158; подчеркнуто мною. — В. Г.).
Любителям выискивать у Маяковского середины 20-х годов свиде­
тельства его «отступничества» от учителя, намеки на переоценку им отно­
шения к Хлебникову следует лишний раз напомнить содержание и загла­
вие статьи «Вас не понимают рабочие и крестьяне». Она написана Мая­
ковским в 1928 г., и творчество Хлебникова по-прежнему играет важную
роль в системе авторской аргументации против легковесной демагогии
критиков. Отбиваясь от них, поэт и писал, что искусство не рождается
массовым— оно массовым становится (М XII, 165). Нет, вероятно, другого
поэта, который бы так нуждался в понимании этой истины читателями и
исследователями, как Хлебников.
Представляя позицию Маяковского в докладе «Левей Лефа» (29 сент.
1928 г.) как решительный отказ от идей «самовитого слова»78, не учитывают
76 Коме, правда, 24 ноября 1979 г.
77 См.: Асеев 1961: 275. — Внимание Хлебникова к разным жанрам фольклора, по-видимому, существенно превосходившее известный интерес Маяковского, заслуживает спе­
циального изучения.
78 В изложении доклада в ж. «Жизнь искусства» (1928, № 41), естественная мысль о том,
что «самовитое слово», т. е. эпоха «Пощечины...», представляет собой «пройденный этап,
к которому Леф уже не может вернуться и делать его критерием своей работы» (см. М
ХИ, 505—506), представлена как одновременное осуждение «отвлеченного изобрета­

94

В. П. Григорьев. Будетлянин

того, что одновременно в авторизованной поэтом статье, известной под
названием «О Лефе», говорилось: «Изобретательство, новаторство—- оста­
ются нашим лозунгом.
Мы— а остальные тем более— забыли, что лаборатория — это жизнь
и мозг всякого ремесла» (М XII, 184).
Больше того. Тогда же, в уже цитированной статье «Вас не понимают
рабочие и крестьяне», именно стихи Хлебникова Маяковский недвусмыс­
ленно назвал «семенами и каркасами массового искусства» (М XII, 165).
Тем яснее становится устойчивое и далекое от всякой фетишизации отно­
шение Маяковского и к опытам Хлебникова с «самовитым словом». Ут­
верждая в некрологе 1922 г., что «Хлебников дает только метод правиль­
ного словотворчества», Маяковский до конца не изменил этой своей пози­
ции. Хотя в собственном творчестве он воспользовался лишь частью хлебни­
ковских «уроков», зато тем быстрее сумел довести их до массового читателя79.
Характерна справедливая оценка Брюсова, согласно которому «в сфере язы­
ка» Маяковский «с умеренностью применял принципы Хлебникова»90.
Внося в том же 1928 г. поправки в текст автобиографии «Я сам», напи­
санной в год смерти Хлебникова, Маяковский оставил без изменений в
главе «Пощечина» знаменательные слова: «В Москве Хлебников. Его тихая
гениальность тогда была для меня совершенно затемнена бурлящим Да­
видом» (М I, 21).
Нельзя сказать, что попыткам насаждать мнимые или чрезмерные ан­
тагонизмы между крупнейшими советскими поэтами пока противостоят
лишь известные работы Н. И. Харджиева (см., в частности, Харджиев
1970; см, также Новое о Маяковском 1958:84, 86 и Перцов 1966:63). К
сожалению, итоговая работа Степанов 1975 фактически просто обходит
такого рода антагонизмы, как бы не замечает их остроту. Между тем мир­
ного сосуществования с агрессивно-ложной методологией быть не должно.
И научное, и художественное познание терпят немалый ущерб из-за того,
что в нашей филологии столь часто «по отношению к Маяковскому брали
тон адвокатский (как будто он в этом нуждался!), по отношению к лите­
ратурным современникам— прокурорский» (Паперный 1963:20)81. «Эс­
тельства» Хлебникова. Не так просто, однако, установить и (иногда очень различный) тот
смысл, который разными современниками вкладывается в сочетание «самовитое слово».
См. в этой связи ВГ 1979 а : 35 и др. Видимо, перспективен взгляд на «самовитое слово»
как на предтечу того смысла, который вкладывается сейчас в понятия экспрессемы, «сло­
ва в поэтической функции» и т. п. См. ниже.
79 Ср., например, море мора у Хлебникова (V, 211) и «Левый марш» или голов кавуны
ХХл II, 177) и головы кочан (М X, 69). Правомерным, хотя, возможно, преждевремен­
ным, представляется и вопрос о том, насколько глубоко Маяковский понимал «вооб­
ражаемую филологию» и вообще значение хлебниковской деятельности. Несомнен­
но, что понималось и принималось им далеко не все из того, что сейчас вызывает особый
интерес к образу Хлебникова. Однако мы лишены возможности развивать здесь эту тему.
Брюсов В. Вчера, сегодня и завтра русской поэзии__Печать и революция, 1922, кн. 7, с. 57.
81 Однако и сам Паперный не удержался на уровне этого своего справедливого выска­
зывания и, например, в статье «Неготовами дорогами» (Вопр. лит., 1964, №11; с. 55 и др.;
см. также выше о работах Русская литература 1972 и Паперный 1971) сохранил инерцию
пристрастий к неглубоким образным противопоставлениям, в частности, «гимнасти­
ческих упражнений» Хлебникова «рукопашному бою» Маяковского. См. еще ВГ 1965:43.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

95

тетическое единодушие» в отрицании обедняющих искусство «метафизи­
ческих противопоставлений», «этих следов убогой, сектантской рапповщины», к чему призывал в начале 70-х годов А. Л. Дымшиц82, увы, в отноше­
нии Хлебникова еще не реализовано.
Правильным, продуктивным и перспективным представляется подход,
который продемонстрировал поэт Николай Ушаков в книге «Седьмое поле»;
отрывки из нее недавно были опубликованы83. Это—спокойное сопос­
тавление разных поэтических миров без какой-либо дискриминации: «У ка­
ждого своя, отведенная жизнью поэтическая территория— свои глаза».
У Блока—«своя губерния, своя Россия, свои итальянские города,—не бу­
нинский Стамбул (...), не степь с языками лиманов
не хлебниковское
устье Волги, не его Каспий— Персия». И далее к сопоставлению привлека­
ются имена Маяковского, Ахматовой, Есенина, Пастернака, Сельвинского...
При этом сопоставление ни в малейшей мере не означает выравнива­
ния. «Конечно, не все поэты равно внимательны и чутки к слову. У Хлеб­
никова, Блока, Маяковского, Есенина, Демьяна Бедного, Багрицкого,
Пастернака, Цветаевой, Асеева, Светлова, Тихонова, Мартынова, Смеля­
кова, у лучших наших молодых поэтов свои “взаимоотношения” с язы­
ком, у каждого поэзия по-своему “отстаивается словом”» — этот перечень
«по-разному чутких» из рецензии на книгу Н. Асеева «Лад» (Паперный
1963:310) по справедливости возглавляет Хлебников. Подобное «главен­
ство» не означает, что именно он — «лучший», но по феноменальной чут­
кости к слову не только в конкретном контексте, но и в системе русского
языка как почти необъятного для отдельного поэта творческого целого—
от отдельного говора до языка всей предшествующей литературы и от
новейшего выражения «Даешь!»84 до славянских древностей — именно
этот филологический (не только эстетический) феномен исключителен. В
признании этого факта, по-видимому, уже достигнуто некоторое интуи­
тивное единодушие, которое нуждается лишь в экспликации, подлинно
научных обсуждениях, критическом испытании верифицируемых гипо­
тез и в аргументах материалами, опровергающими предвзятые мнения.
Как предупреждал Пушкин, «односторонность есть пагуба мысли» (письмо
к П. А. Катенину, февраль 1826 г.).
82 Дымшиц А. Человек— людям.— Новый мир, 1972, №3, с. 260. См. также ВГ
1975 а: 11.
83 Ушаков Н. Седьмое поле. Публикация Льва Озерова. — Вопр. лит., 1979, № 7, с.
193—194.
84 Л. Боровой в книге «Путь слова» (1960:207), разыскивая первые случаи приме­
нения в нашей литературе знаменитого даешь\, не обнаружил более раннего факта,
чем отмечавшееся еще А. Мазоном и А. М. Селищевым четверостишие Хлебникова
из «Зангези» (III, 354):
Если в пальцах запрятался нож,
А зрачки открывала настежью месть —
Это время завыло: даешь,
А судьба отвечала послушная: есть.

Факт, существенный и для развенчания дешевых легенд об отрыве поэта от
жизни и т. п.

96

В. П. Григорьев. Будетлянин

Маяковский сам, едва ли не первым, подчеркнул важность сохранения
в отношении Хлебникова «правильной исторической перспективы» и
произнес в том же некрологе столь ответственное слово учитель. Спустя
несколько лет Ю. Тынянов сформулировал вывод: учиться на этом поэте
«можно, только (...) изучив его методы. Потому что в этих методах— мо­
раль нового поэта» (1928:30 = 1965:299). В самом деле, пора их изучить
и извлечь из них этические уроки. И опять-таки нас не должны смущать
обилие полученных Хлебниковым позднее оценок типа «солипсист»,
«псевдогений», «идеалист и реакционер», «словесный жонглер» и т. п.,
применявшиеся к нему обоймы фразеологизмов со словечками «тщился»,
«гомункулусы», «самоцельное», «всячески третировал», «механически»,
«анархически», «беспредметная», «путаные», «формалистические трюки»
и др. В трясине отлучений тонули голоса и прямых учеников, в том числе
«горлана-главаря», и выдающегося филолога, тоже прошедшего через не­
обоснованные обвинения в формализме.
Сегодняшний интерес к Хлебникову вызван не чьим-то произволом
или «рецидивами формализма». «Воображаемая филология» развернута
поэтом в будущее, ориентирована непосредственно на нашу современ­
ность. Она— сильнейший аргумент в полемике не только с примитивными
обличениями кибернетики и структурных методов «самодвижением» или
«алгебры» — «гармонией», но и с еще более новомодными удручающими
филиппиками против «арьергардного филологизма», утвердившегося,
оказывается, в нашей культуре85. Можно предположить и более результа­
тивное воздействие на эту культуру прочного освоения всеми нами «во­
ображаемой филологии» Хлебникова. Ее этика сделала бы просто невоз­
можным даже кратковременное господство односторонне насаждаемых
антифилологических доктрин: она учит нелицеприятным поискам и не­
пременному привлечению к полемике оппонентов. Оппонентов, разуме­
ется, не игрушечных: чеховский образ гг. Белова, Чернова и Краснова с
этой этикой несовместим. Наоборот, представляется вполне правомер­
ным вывод, согласно которому «Хлебников был смелее других и поэтому
оказался реалистичнее» (Урбан 1979 :171).
Не было «двух путей», противостоящих друг другу, которыми шли,
якобы в разные стороны, лишь изредка сближаясь, Маяковский и Хлеб­
ников, а была общая дорога, преодолевал которую каждый из них посвоему, присущей ему походкой («походкой идиостиля»), со своими дос­
тижениями и человеческими слабостями и со своими, не исключающими,
а дополняющими друг друга результатами. Даже в К. Бальмонте или
И. Северянине, неправильно было бы видеть одну только прямую проти­
88 См., например, претензии Александра Проханова в ж. «Литературная учеба»
(1980, № 3, с. 100—102). До сих пор современному филологизму (просто филологизму, без украшающих или устрашающих эпитетов) приходилось вести разъяснитель­
ную работу лишь, так сказать, «на фронте П, Палиевского» (см. его начатые в 60-е го­
да, неоднократно и аргументированно опровергнутые, но упорно навязываемые и
ныне, «в режиме глухоты», нападки на «структурализм» и «научность»). Л Проханов
открыл теперь «второй фронт». Писатель как своеобразный антипод-союзник не мог
не прийти в конце концов на помощь критику; тем не менее «успехам» в борьбе с филологизмом, т. е. с подлинным знанием, не позавидуешь.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

97

воположность «будетлянам». Как ни однозначны прозвище Игорь Усыплянин
и пренебрежительная форма Бальмонтик, встречающиеся в текстах Хлеб­
никова (V, 267 и 193), должно быть принято во внимание также то, что
объективно связывает его с творчеством и этих поэтов, а не только вре­
менных «прямых учителей» М. Кузмина (Хл V, 287), Вяч. Иванова, С. Го­
родецкого или А. Ремизова (см. НП, 469). Не исключено, например, что
строчки типа чуждый чарам черный челн именно своей бесперспективно­
стью, в глазах Хлебникова, укрепили его в мысли об особой значимости
начального согласного в слове“6. Ср. также правдоподобное предположе­
ние о том, что в 1909 г. Бальмонт нравился Маяковскому ”. Контрасту
между поззами и былинами (у Хлебникова — в значении ‘поэмы’) следует
сопоставить и несколько неожиданное огрезыпе (НП, 270; 1916 г.) в ряду
других форм типа очикажитъ, омамаены, овладивосточить и т. п. (НП, 195;
II, 217; I, 289). Можно вспомнить, что А. В. Луначарскому рифма мебель —
фешенебелен в «Мистерии-Буфф» представлялась «какой-то северянинской»““, а Н. И. Харджиев в 1958 г. высказал предположение о воздейст­
вии Северянина на некоторые словотворческие опыты Маяковского
(1970:232).

86 А не только идеи Бодлера и Малларме о звуковых соответствиях (Хл V, 275)
или неоднократно упоминаемые им народные заговоры (II, 316; НП, 153, 406; см.
также работы Г. Барана).
87 Перцов В. Товарищ Константин. — В кн. Маяковский: Материалы и исследова­
ния. М.: Худож. лит., 1940, с.1 П.
88 См.: Февральский А. «Мистерия-Буфф»: Опыт литературной сценической исто­
рии пьесы. —-Там же, с.223. Б. Лившиц (1933:161) упоминает об увлечении Маяковс­
кого «Громокипящим кубком».
4 - 1826

98

В. П. Григорьев. Будетлянин

Самовитое слово

Перечень легенд о Хлебникове сказанным выше далеко не закрыт.
Одним легендам может положить конец лишь настойчивая историко-ли­
тературная и текстологическая работа. Другим— растущий интерес лин­
гвистов к словотворчеству Хлебникова и их исследовательская деятель­
ность, в трудно проходимых джунглях этого влекущего к себе материка.
Но отложим пока торение собственной тропы в этом огромном мире до
отдельной монографии. Сейчас же необходимо перейти непосредственно
к лингвистическим характеристикам «самовитого слова».
Здесь Хлебников не был первооткрывателем. Его хорошо известная
любовь к Гоголю, возможно, объясняется и тем, что именно Гоголь едва
ли не первый так свежо и глубоко удивился «драгоценности нашего языка.
Иной раз название слова, — писал он, — драгоценнее самой вещи, кото­
рую называют». Замечательные гоголевские слова недавно и очень уместно
напомнила поэт Татьяна Реброва в диалоге с поэтом Ларисой Васильевой1.
Эта кажущаяся неожиданной мысль хорошо подкрепляет оценку К. Фе­
диным Гоголя как «будетлянина» XIX в. (1973:353). И она же, очевидно,
лежит в основе хлебниковских раздумий о «самовитом слове».
Было время, когда, привычно разводя Маяковского и Хлебникова по
разным эстетическим епархиям, последнего именовали «алхимиком слова»
(Паперный 1953:107). Это звучало резко уничижительно, поскольку писа­
лось задолго до «реабилитации» ряда «алхимиков» и до перевода на рус­
ский язык книги Я. Парандовского «Алхимия слова» (1972). Сейчас можно
пожалеть, что эта книга оставляет в стороне едва ли не самое интересное
в поднятой автором теме: именно русскую поэтическую «алхимию» и ее
значимость для «химии» русской поэзии XX века.
Прошло около 20 лет, и вот 3. С. Паперный уже сочувственно обсуж­
дает иные образные характеристики поэта: «освободитель слова», пре­
одолевший сферу «словесного тяготенья», как писали о Хлебникове в раз­
ное время его соратники, и сам признает в той же и здесь — очень удач­
ной, образной манере, что поэт «осуществил своего рода расщепление
словесного ядра» (Русская литература 1972:340). Однако, не будучи подкре­
плен анализом материала, образ этот много теряет в своей убедительности.
1 См.: Лит. учеба, 1980, № 3, с. 66. —Аналогичные идеи, высказанные Новалисом,
цитировались (в переводе Г. Петникова) в некрологе Вел. 1922:24.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

99

Если посмотреть на «самовитое слово», на «слово как таковое» без
предвзятости, окажется, что оно и является той «самостоятельной силой,
организующей материал чувств и мыслей», которую имел в виду Маяков­
ский, утверждая, что Хлебников создал целую «периодическую систему
слова» (М XII, 24).
Известно немало попыток раскрыть смысл «самовитого слова» более
детально, чем это делают заведомые критики Хлебникова. Первые опыты
такого рода восходят еще к пионерской, но теперь уже сильно устарев­
шей работе Якобсон 1921. Понимая под «самовитым словом» попросту
то, что само слово становится «главным фактом и героем поэзии» (ср. точку
зрения В. Гофмана и Г. Винокура), Вл. Марков (1962:6—7) тем не менее
перечисляет различные реализации этого понятия: 1) неологизмы, кото­
рые как бы провоцируются самой структурой русского языка; 2) заумь
(т. е. «звездный язык» Хлебникова), принципиально отличная от «анар­
хистской» зауми Крученых; 3) установка на «звукообраз», т. е. развитие
приема, известного как «звуковая метафора», наконец, 4) пресловутая «ту­
гая фактура» футуристического письма. Не останавливаясь на детальной
критике этой очень приблизительной классификации, можно заметить,
что понятие «самовитого слова» нуждается не только и не столько в упо­
рядочении охватываемого им материала, сколько в правильном онтоло­
гическом обобщении. Совсем недавно в работе, специально посвященной
слову сановитый (Шмелева 1975), не нашлось места даже для упоминания
имени Хлебникова2. Эту ошибку лишь отчасти исправила статья о «самовитом слове» В. Хлебникова (Маринчак 1978), подводящая широкого чи­
тателя к лаборатории «слова как такового» и комментирующая его с пози­
ций теории массовой коммуникации, речевого воздействия, звукового сим­
волизма. Такой комментарий необходим, однако сейчас этого уже слиш­
ком мало. Достойно сожаления, что в небесполезной статье В. А. Маринчака, если воспользоваться ее обидной для поэта концовкой, мы имеем
дело лишь с «предчувствием открытия» (с. 62). По слишком поспешному
заключению автора, у Хлебникова «достижения нет, но есть дорога». Как
ни важна «дорога метода», все же эта фраза прямо противоречит тому,
что утверждал Тынянов (Он не «искал», он «находил»; «новая семантиче­
ская система»— Хл 1, 24 и 26), и уже раскрытой, пусть пока небольшой,
части достижений поэта-ученого3.
Сам Хлебников определял в 1919 г. свое «первое отношение к слову» как
слово «самовитое», как слово «вне быта и жизненных польз» (II, 9). Формули­
ровка эта — источник многих недоумений, недоразумений и опроверже­
ний—ни в какой мере не позволяет приписывать поэту взгляд на результа­
ты словотворчества как на что-то лишенное значения, смыслового содержа­
ния, концептуальной или/и художественной идеи. Ни одно из хлебников­
ских новообразований не может быть названо обессмысленным.
Он всегда экспериментировал именно с планом содержания (ср. ВГ
1976:184 и Урбан 1979:160—161). Поэтому противопоставлять его «мни­
мое» словотворчество «подлинному» словотворчеству Маяковского, как
2 В статье о суф.-ач (Кабанова 1979) не упомянуты даже смехачи.
3 Нельзя не заметить, что в хлебниковиане постоянно и особенно сильно дает о се­
бе знать игнорирование исследователями значительных пластов «истории вопроса».

100

В. П. Григорьев. Будетлянин

это неоднократно делалось (см., например, Тагер 1952:228 и т. д.), зна­
чит принимать за «самоочевидное» обман зрения. «Быт» и «жизненные
пользы», своеобразно понимаемые, просвечивают буквально в каждом из
неологизмов Хлебникова4.
Конечно, так называемые «птичий язык», «безумный язык» и «язык бо­
гов» (см. «Зангези» —III, 318—321, 339, 345—346, 387; «Мудрость в сил­
ке»— II, 180; «Ночь в Галиции»—II, 200—201; «Ка»—IV, 65—67; «Боги» —
IV, 260—267; «Пружина чахотки» —IV, 268—271; глюм— ЦГАЛИ, ф. 527,
on. 1, ед. хр. 64, л. 20 об. и т. п.), на первый взгляд, могут показаться лишен­
ными всякого смысла. Но (1) это— не авторская речь, а виды чистой звуко­
записи, сознательное воспроизведение, прямая транскрипция «речи персо­
нажей». Поэт, несомненно (!), имеет в виду, что и эти «языки» обладают, как
теперь говорят, «знаковой природой», имеют смысл, но не берется их толко­
вать, переводить в более членораздельную форму, интерпретировать.
Кроме того, (2) такие случаи остаются на самой периферии хлебников­
ского словотворчества. В сложной структуре авторского идиолекта и
идиостиля они требуют минимального комментария как «заумь», непо­
средственно граничащая с эпатажной «заумью» футуристов, но по уста­
новкам и функциям все же отличная не только от бессмысленных набо­
ров типа скум / вы со бу / р л эз и т. п. у А. Крученых5 или от знаменитого ю
у Василиска Гнедова, но кое в чем и от квазииноязычной звукописи,
практиковавшейся тем же Крученых и рядом других футуристов6. (Заме­
тим попутно, что типология русской «зауми» ожидает своего беспристра­
стного исследователя-лингвиста. Попытки, уже предпринимавшиеся:
Markov 1962, Левитина 1971, Mirsky 1975; см. о нем ниже,— заслужива­
ют продолжения и принципиального усовершенствования).
Основные же способы хлебниковского словотворчества так относятся
к обычным продуктивным способам русского словообразования, как, поль­
зуясь выражением поэта в его статье 1908 г. «Курган Святогора» (НП,
323), «доломерие (т. е. геометрия) Лобачевского» к «доломерию Евклида».
Именно они составляют основу той «науки словотворчества» (V, 228), о
которой мечтал и которой занимался Хлебников до самых последних
дней (и от чего был очень далек Крученых со своей в основном «нигили­
стической» «заумью»)7.
В упомянутой статье И. Н. Шмелева, никак не используя важнейшее
для ее задачи словоупотребление Хлебникова, тем не менее достаточно
хорошо разъяснила общий смысл слова самовитый: ‘имеющий самостоя­
4 Неверно, что проповедь «самовитого слова» неизбежно связана с «искусством
для искусства» (Перцов 1966:47). Пример Хлебникова как раз четко опровергает
этот агрессивный тезис.
5 О «зауми» Крученых см., впрочем: Nilsson 1978, Харджиев 1975 б и Арватов
1928:127 и след. См. также листовку А. Е. Крученых и Н. И. Кульбина «Декларация
слова как такового» (19 апреля 1913 г.) с ее стихотворением из одних гласных («Отче
наш...») и пример «го оснЬг кайд» на «свободном языке».
6 Пример — строка лулла лалла лолла лу как «заумный» образ финского языка в сти­
хотворении Е. Гуро «Финляндия» (см. Nilsson 1978: 145 — 146).
■ 7 Именно этот вид «зауми» попал в 1914 г. под огонь критики Бодуэна (1963:11, 240 —
245; заметки «Слово и “слово”» и «К теории “слова как такового” и “буквы как таковой”»).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

101

тельную ценность, значение’8. Это вполне отвечает тому смыслу, который
вкладывал в слово самовитый сам предводитель будетлян. За те благоглу­
пости, которыми «самовитое слово» обрастало под пером его «дешевых
разносчиков», Хлебников если и несет ответственность, то совсем не в
той степени, которая ему приписывалась иными из «скорострельных»
критиков. Именно здесь, в этой ключевой проблеме, особенно сущест­
венно рассматривать этого поэта без сакраментальных «и»9.
«Самовитое слово» Хлебникова— это слово, не оторванное начисто от
«быта и жизненных польз», а слово, противопоставленное им, не ограни­
чивающееся ими, а связанное с «бытом» отношением «дополнительно­
сти», не скованное своими словарными, всеобщими, ничейными значе­
ниями и потому способное «отрешиться от призраков данной бытовой
обстановки», взорвать с помощью словотворчества «глухонемые пласты
языка», проложить «путь из одной долины языка в другую» (V, 229).
Критерием ценности и, так сказать, истинности идиостилевых, инди­
видуальных способов словотворчества, применяемых Хлебниковым,
должны служить сами результаты художественной практики, а не отвле­
ченно лингвистические, хотя сами по себе необходимые, соображения о
«научности» или «ненаучности» («нормативности»/«ненормативности»,
«продуктивности»/«непродуктивности» и т. д.), скажем, тех значений, ко­
торые поэт приписывал в словах начальным (а затем — любым: см. «Зан­
гези»)10 согласным звукам (буквам) — «простым именам языка», или тех
чередований, которые он так виртуозно семантизировал. Небоука как кон­
курент астрономии, числяр — математика, взорваль — бомбы, лгавда как
структурно подчеркнутый антипод правды, Иваний и славянин. как метафо­
рические обозначения существенных («химических») вкладов в систему че­
ловеческих знаний, крикуны в значении ‘критики’, афоризмы класса «Мы
времякопы в толпе нехотяев», метонимии типа Скрябин ‘музыка’ или Мен­
делеев ‘химия’ или главнеб как квазиноменклатурное имя собственной «бы­
товой должности», а Волеполк (<Святополк) как замена имени Велимир—
этот ряд находок можно продолжать— по известным и неопубликован­
ным (ЦГАЛИ) текстам Хлебникова— на десятках страниц.
Кажется, что лишь самые необычные по структуре из его окказионализ­
мов нуждаются в развернутых комментариях, большинство — как бы говориг само за себя языком не столько «науки», сколько «искусства» словотворче­
ства. Однако все обстоит здесь совсем не просто и для издателя, и для читате­
ля. Поскольку многое в идиостиле Хлебникова признается эстетически цен­
ным, даже чисто перечислительные опыты словотворчества, столь обильные
и в самых ранних из дошедших до нас рукописей поэта11, и в его послерево­
8 Полезные материалы к уяснению смысла понятия «самовитое слово» содержатся в
статье Tschiievskij 1972 а, где, в частности, есть ссылка на укр. несамовитий ‘исступлен­
ный, сам не свой, бешеный’.
9 По утверждению Б. Лившица (1933:129), Хлебников не принимал непосредственного
участия даже в составлении знаменитого манифеста из «Пощечины общественному вкусу».
10 Примеры см. ВГ 1976 : 190, сн. 13.
11 В первую очередь должна быть тщательно изучена объемистая «тетрадь 1908 г.», из
которой усилиями (очень разного качества) друзей поэта—футуристов и таких филоло­
гов, как Н. Л. Степанов и Н. И. Харджиев, опубликована лишь очень малая доля матери­

102

В. П. Григорьев. Будетлянин

люционном наследии12, следует рассматривать по крайней мере как чернови­
ки, как необходимую поэту творческую стадию. Это—этапы, без которых мы
не имели бы ни «изумительных», по оценке Маяковского (XII, 27) поэм «Ладомир» и «Царапина по небу», ни уникальной сверхповести «Зангези», ни де­
сятков других признанных произведений Хлебникова. Он не всегда убирал
«леса», но из этого следует (минимум как предположение), что «леса» у него
часто приобретают особо значимую конструктивную и эстетическую функ­
ции. Поэтому, если действительно пора «освободить» Хлебникова от «лесов»
(см. Спасский 1935:198), то работа эта должна быть поистине ювелирной.
Многие художники слова неоднократно возвращаются к уже опубли­
кованным текстам своих произведений, дорабатывают и перерабатывают
их. Хлебниковский — принципиально динамический — метод заставлял
автора постоянно развивать уже изложенное, зафиксированное, размы­
вать границы между «первоначальным толчком» и «окончательной версией»,
так что практически любой его текст обрастал «вариантами», мог «циклизироваться», насыщаться разного рода реминисценциями, перерастать в
новое произведение13 и т. д. Это очень неудобно, с точки зрения тексто­
лога, и непривычно, с точки зрения читателя-приобретателя, обычного
непосредственного эстетического восприятия. Маяковский даже— слиш­
ком категорично— писал о том, что законченность напечатанных вещей
Хлебникова— «фикция» (М XII, 23) и что его «надо брать в отрывках,
наиболее разрешающих поэтическую задачу» (XII, 25). Скажем иначе:
Хлебников, будучи сам «новым зрением» (Тынянов 1928:24), требует,
чтобы и читатель взял «верный угол сердца» к нему (см. Хл III, 314).
Очень важно также иметь в виду, что словотворчество Хлебникова не
отделено китайской стеной от других особенностей— характеристик его
идиостиля. Этим тривиальным, на первый взгляд, обстоятельством вы­
зывается совсем нетривиальное требование к исследователю так или иначе
соотнести, например, бросающиеся в глаза хлебниковские материальные
окказионализмы с его же не менее многочисленными семантическими
окказионализмами— метафорами, метафорическими перифразами, фак­
тами паронимической аттракции, переосмыслением имен собственных,
перевертнями и т. п. В. Марков в работе 1962 г. и попытался учесть в ка­
кой-то мере это требование (см. его упомянутую выше классификацию).
Однако ни те, ни другие хлебниковские окказионализмы не описаны пока
даже как относительно автономные подсистемы. Чисто словесная пере­
оценка первых и недооценка вторых не способствуют прорыву заколдо­
ванного круга в исследовании хлебниковского идиостиля как целого.
Все это и означает, что уже в рамках «первого отношения к слову», ко­
гда Хлебников стремился «найти, не разрывая круга корней, волшебный
алов. См. ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 60.138 л., почти сплошь заполненных «невеличкописью» (зам же, л. 7) Хлебникова.
12 Здесь можно было бы назвать, кроме опубликованных текстов, десятки единиц
хранения в архивном фонде поэта, хранящемся в ЦГАЛИ. Другие архивохранилища
также содержат разнообразные принадлежащие ему словотворческие материалы.
13 Ср. в воспоминаниях С. Спасского (1935:197): «Стихи превратились в доклад» —
свидетельство, может быть, несколько прямолинейное, предельной «жанровой свободы».

Грамматика идиостиля. В. Хлебникоь

103

камень превращенья всех славянских слов, одно в другое — свободно
плавить славянские слова» (II, 9), подход исследователя к этой «плавке»
должен быть предельно осмотрительным, учитывающим и ее экспери­
ментальность, и метафоричность14, и динамизм отдельных результатов, и
общеэстетические требования к самому исследовательскому подходу, и
возможную «возмущающую роль» исследователя.
Особую трудность здесь создает рано обнаружившееся убеждение Хлеб­
никова в том, что «собирание русского языка не окончено» и что необходимо
«заглядывать в словари» других славянских языков с тем, чтобы «выбрать
многие прекрасные слова, именно те, которые прекрасны» (V, 298)15. Так, он
предлагает выбрать «чешское слово жас вместо русского ужас» как «понятное
само по себе» [V, 302; ср. ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 125, л. 25; ед. хр. 60, л.
51 (дзяды), 52 об. (шума ‘лес’), 79, 92 об., 106 об., 131 и др.]. В «Девьем боге»
он использовал «полабское слово» Леуна (см. II, 7 и IV, 182) как замену для
Луны, поскольку стремился «взять славянское чистое начало в его золотой
липовости» (II, 7). Не только В. Брюсов, но и современные читатели и иссле­
дователи легко могут «ошибочно увидеть в этом словотворчество» (там же).
Да и сам Хлебников— в черновиках— «расщепляет» Леуну, превращая ее в
духе взаимодействий между элементарными частицами в пару новых слов
Леун — Праун (ед. хр. 60, л. 93) с прозрачной, но не жесткой семантикой.
Аналогично дело обстоит с восточнославянскими, древнерусскими и диа­
лектными словами (ср., например, дор III, 82, маунь III, 25, бабр III, 46, чи
III, 43 и 171, мова 111,56, лелека III, 84, месяц молодик III, 109, месяц сенозарник III, 113 и др., такие стихотворения, как «Море»— III, 188, или
драматические произведения, как «Снезини»— IV, 153 и «Снежимочка» —
НП, 64; и т. п.).
Не стремясь к сколько-нибудь полному перечислению десятков и со­
тен относящихся сюда слов, отметим еще только полноту хлебниковского
стремления охватить русский язык во всех его богатствах. Рядом с брашна
III, 16, половчин III, 51 и рифмой предрек—рек III, 123 мы находим у него
огромные пласты современных ему просторечия и жаргонов. Метафори­
ческие зенки III, 56 и пренебрежительное надармака III, 313 соседствуют
не только с винтарями III, 50, братвой и годком III, 126—127, жратвой, у
мамыньки и др. НП, 56 — 63, матюгом III, 108, почечуем III, 295, знашъ
III, 299, призывом шарапай III, 112 и т. п., но и с «высоким». Характерна
в этом отношении речь хлебниковских персонажей. Одна из «сестер-мол­
ний» (III, 167), например, говорит о себе: Я (—) слово бог и вслед руга­
14 Ср. работу Опыт 1973 : 427, где слово-метафора электролектор, примененное к
трактору в известном контексте из «Рабочим Курска...» Маяковского (V, 165), — не­
возможный для Хлебникова окказионализм— при лексикографической обработке
не получило характеристики Нов. Эта «ошибка» вызвана тем обстоятельством, что ин­
дивидуальная метафора, казалось бы, предполагает наличие в общем языке прямого
нормативного значения, но материальный окказионализм как целое (да еще компо­
зит) такового лишен по природе, но здесь явная метафора (метафорическая перифра­
за), поэтому составители предпочли помету Мтф помете Нов. Между тем и многие ок­
казионализмы Хлебникова рождаются именно как метафоры,
15 Славянская тема в творчестве Хлебникова недавно была основательно исследо­
вана в литературоведческом плане в работе-публикации Парнис 1978.

104

В. П. Григорьев. Будетлянин

тельство кого-то cmepeaQ что догоняет собакой лающей кошку на дереве.
И кроме того я мечтательство16.
Из материалов, хранящихся в ЦГАЛИ, также приведем несколько ха­
рактерных сниженных слов. Например, в «Гроссбухе» (ед. хр. 64, л. 7) со­
держатся черновые записи к поэме «Труба Гуль-муллы» и/или связанным с
ней стихотворениям. Среди них есть следующее двустишие со словом жиган'.
И вот я изгнанник жиган
У подножья сверкающих гор/

Там же, среди других черновиков (л. 9 об.), находим редкое слово наутыкп:
«Великий бык! Бодай меня»,—
Я небу крикнул наутык.

Ср. также важный и для общей истории просторечия факт (там же, л.
38 об.): Он из-за нее стрелялся, /чтоб доказать, что не слабо. И еще (ед.
хр. 41, л. 1 об.): нет ни копья ‘ни копейки’; дурака валять. Наконец: А ведь
я сыграл бы в ящик (ед. хр. 46, л. 4).
И опять-таки характерно соседство почти скоморошьего:
И ныне нонче
Так проповедь закончу—

со строчкой:
Осьминогов на гребнях горят очеса18.

В словотворческом плане «первому отношению к слову» отвечает ог­
ромное множество окказионализмов. Оставляя их анализ до особой рабо­
ты, подчеркнем, что уже в начале 1908 г. (а возможно, и еще раньше) у
Хлебникова появляются образования типа бозничий (< возничий) и мленник, (<пленник) (НП, 89 и 103), провоцирующие его более поздний по­
иск «звездного языка». Их не следует смешивать с образованиями типа
облакини (НП, 115), плескиня (НП, 90), смехини, слепини (НП, 64), в кото­
рых суф. -иня служит средством олицетворения различных природных и
человеческих стихий, очень частыми у раннего Хлебникова.
В то же время для осознания существа общего отношения Хлебникова
к слову и к собственному идиостилю важно выяснить, чего в этом идиостиле нет. «Все без исключения литературные школы нашего времени
живут запрещениями: этого нельзя, того нельзя, это банально, то смешно.
Хлебников же существовал поэтической свободой, которая была в каж­
дом данном случае необходимостью»,— писал Тынянов, имея в виду «по­
16 Просторечие и жаргон в хлебниковских стихотворениях и поэмах («Прачка»,
«Ночной обыск» и мн. др.) — благодарная тема для исследования процессов обмир­
щения русского поэтического языка в XX в. «Зангези» с его «Плоскостью XVI» («Па­
дучая») представляет собой дальнейшее развитие достижений «Двенадцати».
17 Известное Далю (с пометой «северное»).
18 У Хлебникова здесь »осьминогов (ед. хр, 25, л. 7 об. и 8). — Это в черновиках по­
эмы «Синие оковы» (1922).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

105

этическое честное слово» Хлебникова и заканчивая свою статью о нем
(1928:30). Это тонкое и правильное в целом наблюдение и противопос­
тавление нуждается лишь в двух оговорках: 1) свобода любого поэта все
же до известной степени ограничена природой того языка, которым он
пользуется (см. В Г 1965:24); 2) что касается Хлебникова, то его идио­
стиль обнаруживает некоторые сознательные самоограничения, хотя поэт
и не всегда последовательно проводил их на практике. Они заслуживают
того, чтобы задержать на них внимание читателя.
Это удивительно, но одна из самых существенных и характерных осо­
бенностей хлебниковского идиостиля не только не подчеркивается, но
даже не всегда и упоминается в хлебниковиане (см., например, Степанов
1975). Естественно, что она и не комментируется сколько-нибудь подробно.
Речь идет о господствующем на всем творческом пути поэта запрете на
корни западноевропейских языков, в том числе на интернациональный
греко-латинский корнеслов. Действительно, Хлебников едва ли не един­
ственный в большой поэзии России XIX— XX вв. «восточник», противо­
стоящий не только многочисленным современным «западникам», но и уз­
ким эпигонам славянофильства. Не совсем точно поэтому говорить без
серьезного переосмысления о его «славянофильско-восточнической ори­
ентации» (Метченко 1940:53); Хлебников стремился к синтезу, к смягче­
нию односторонних увлечений, и, скажем, в области имен собственных у
него упомянутый запрет не действовал19.
Другая особенность ограничивающего порядка, насколько известно,
совсем не упоминавшаяся в литературе, хотя и она существенно отличает
Хлебникова от очень многих его современников, — это чрезвычайная ос­
торожность в использовании общенародной фразеологии. В опублико­
ванных текстах Хлебникова фразеология в широком смысле (не считая
цитат) встречается крайне редко. В материалах, хранящихся в ЦГАЛИ,
точно так же фразеологию приходится буквально выискивать по капле.
Кроме двух просторечных фразеологизмов, упомянутых выше (дурака ва­
лять и сыграть в ящик), заслуживают быть упомянутыми еще лишь еди­
ницы. Это — (А все-таки) бабушка надвое сказала (ед. хр. 64, л. 90 об.), (ворон/Летел) за тридевять земель (там же, л. 92), сопоставление варианта
нормативной и преобразованной поговорок Все на свете ведет в Рим и Все
на свете ведет в Пекин и Токио (ед. хр. 83, л. 9; 1920 г.), открывает Америку
(ед. хр. 82, л. 43) и т. п. Лишь один из них (за тридевять земель) — в набро­
ске стихотворного текста.
Причины такого отношения Хлебникова к фразеологии ясны только
отчасти. Очевидно, главной причиной является основная установка по­
эта именно на слово «как таковое», а не на более крупные словесные
блоки. С этим связан и интерес Хлебникова к «бесконечно малым» худо­
жественного слова, к дифференциальному, а не интегральному исчисле­
нию в рамках «воображаемой филологии»20. Правда, «Введение» к «Зан­
гези» по видимости противоречит этому тезису: «Повесть строится из
слов как строительной единицы здания» (III, 317), однако каждая из
19 Подробнее об ономастике Хлебникова см. ВГ 1976.
20 Ср. такое высказывание самого Хлебникова: «Государство (—) интеграл (,) мы
(т. е. поэты] — дифференциалы)» (ед. хр. 9, л. 3 об.).

106

В. П. Григорьев. Будетлянин

плоскостей «Зангези» — это именно «плоскость слова», причем «слова
разного строения». Иначе говоря, интерес к строению слова затмевал для
Хлебникова интерес к структурам разного рода словосочетаний.
И это понятно, если учесть, что и «звездный язык» имел дело с «про­
стыми именами языка» (V, 203), с «разложением слова» (V, 198). Хлебни­
ков мог написать «Слово о Эль» (III, 70) и многие подобные пассажи, а
также посвятить множество экспериментов отдельным корням и настой­
чиво воспроизводить и по-разному использовать свои излюбленные
«ключевые» слова. Но не фразеологизмы, особенно сращения, идиоматика
которых лишь затемняла и без того затемненный смысл «самовитых слов».
«Вне быта»—это, очевидно, означало: и «вне нормативной фразеологии».
Как и почти все у Хлебникова, не следует понимать «запрет на фразео­
логию» слишком буквально. Это ограничение, а не запрет. Поэтому пусть
чаще в метафорически преобразованном виде, но й фразеологию поэт до­
пускает в свой идиолект. Ни полноценные идиомы типа вылететь в трубу
(III, 117), ни цитатные вкрапления вроде «Эх, не жизнь, а жестянка!»
(III, 130— «Иранская песня») не являются запретными для идиостиля
Хлебникова. И все-таки фразеология не казалась, очевидно, ему необхо­
димой как фон для его собственной окказиональной идиоматики. Боль­
ше того, она могла бы в какой-то степени мешать восприятию свежих ав­
торских афоризмов, метафор и перифраз, приходить с ними в столкновение
как клишированная образность, затасканная, с точки зрения будетлянской
эстетики, бытом, а отчасти и предшествующей поэтической традицией.
Конечно, отвлеченно говоря, жаль, что хлебниковский идиостиль, так
сказать, искусственно «обеднен» не только за счет корней западноевро­
пейских языков и европеоидных Fremdwörter, но и за счет исконно рус­
ской идиоматики, такой колоритной и своеобразной. Но последователь­
ность поэта (если мы правильно улавливаем его нигде не эксплицирован­
ные мотивы) внушает уважение своей отвагой, к тому же не педантич­
ной, а идущей на известные компромиссы.
Ниже мы увидим, что еще одно ограничение его поэтики — «ограни­
чение на юмор» лишь кажущееся. У Хлебникова, идиостиль которого, на
первый взгляд, напоминает скорее Л. Толстого, а не Гоголя или Пушки­
на и Маяковского по тому или иному отношению художника к игре слов,
по видимой несколько тяжеловесной серьезности, на самом деле немало
каламбуров, автоиронии и прочих атрибутов «моцартианства». Види­
мость и сущность расходятся и в этом пункте. Здесь лишь покажем, как в
подготовительных материалах для «Досок судьбы» каламбур строится у
него не просто на почти запретном «латынском» материале, но как раз на
материале фразеологическом — поговорочном. Воспроизведем этот ка­
ламбур сначала в смешанном макароническом написании, как он зафик­
сирован в рукописи ЦГАЛИ (ед. хр. 87, л. 81):
ex ungue Ньютопеш,—

т. е. русскими буквами: эксунгвэ ньютонэм).
Возможно, что дальнейшее обследование почти неохватного без конкорданций и специальных словарей хлебниковского (в том числе неопуб­
ликованного) наследия выявит все же некоторую фразеологическую под­

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

107

систему, более значимую в его идиостиле, чем это представляется сейчас.
Тем не менее примеры, которыми мы располагаем, говорят пока лишь о
значимости сопряжения редких фразеологизмов с каламбуром (или —
шире —• с категорией «юмористичного»). Ср. еще один случай примерно
такого же рода: скрываться в бегах — полуфразеологическое устойчивое
сочетание — преобразуется Хлебниковым в паронимическое по отноше­
нию к нему остраняющее высказывание: в богах нынче скрывается (ед. хр.
60, л. 40)21. Здесь, еще в 1908 г., на слабо фразеологизированном мате­
риале поэт как бы лишний раз проверяет свое убеждение в «красоте сме­
ны двух подобнозвучных слов, из коих первое (— ) название, второе {— )
образ» (там же, л. 41 об.), столь важное для опытов Хлебникова в области
парономасии и словотворчества.
Своеобразным завещанием Хлебникова, обращенным к будущим ис­
следователям проблем «самовитого слова», являются следующие его сло­
ва, относящиеся, как можно думать, к апрелю 1922 г. (ЦГАЛИ, ф. 527, оп.
1, ед. хр. 73, л. 8): «Те, кто принимают слова в том виде, в каком они по­
даны нам разговором (читай: нормированным, литературным языком. —
В. Г.), походят на людей, верящих, что рябчики живут в лесу голые, по­
крытые маслом и сметаной (...)» Это еще один, «иронико-орнитологиче­
ский», вариант тезиса, включенного в статью «Наша основа» (V, 229):
«Отделяясь от бытового языка, самовитое слово так же отличается от жи­
вого, как вращение земли кругом солнца отличается от бытового враще­
ния солнца кругом земли». Настойчивое подчеркивание занимавшей
Хлебникова мысли тем не менее не избавило ее от искаженного бытова­
ния в среде исследователей.
Так, например, совершенно неверно, что «наиболее полно» принцип
«самовитого слова» реализован в «Заклятии смехом» (Перцов 1966:48)22.
Это — вовсе не «крайний “казус” хлебниковского творчества» (там же, с.
49), примеры куда более «левых» произведений и в раннем творчестве
поэта общеизвестны. Но только в конце пути Хлебников сформулировал
принцип, который он назвал «принципом единой левизны» и который
противопоставил обычной практике, где (как сам писал присущими боль­
шинству его «мировоззренческих» черновиков «намеками слов») «левое
по мысли право по слову, левое по слову право (по) мысли» (ЦГАЛИ, ф.
527, оп. 1, ед. хр. 80, л. 47)2S. Впрочем, еще в 1908 г. он писал, что «с
правдой левда спрядена» (там же, ед. хр. 60, л. 92 об.). А если перевести
его поэтические убеждения на язык современной нам филологии, следует
21 Другой случай — с преобразованием каламбура: Три да три — будет дырка мы
укажем ниже, при обращении к поэтике числа.
22 Эта и некоторые другие подобные «широковещательные декларации», в част­
ности рассуждения о «человеческом контрреволюционном материале», а также «усмешеч­
ки» и «элемент цинизма» (все это выражения В. Перцова: с. 49, 52, 53, 64 — 65) — портят
его, казалось бы, благожелательную и своевременную статью. (См. о ней ВГ 1976. Как
уже говорилось, понятие известной «самоценности» слова лежит в основе той
концепции поэтики слова, которую развивал автор в монографии ВГ 1979 а).
23 «Право», видимо, не в смысле ‘истинно*. — Любопытно, что этот же лист содер­
жит набросок футурологического вероятностного предсказания: «7 ноября 1917 го­
да (—) Советская власть (...) (через) 2’2 (дней) съезд народов Азии (,) через 213 дней
съезд народов Земного шара».

108

В. П. Григорьев. Будетлянин

особо подчеркнуть, что словотворчество Хлебникова неотделима от по­
стоянно проводимого им морфологического и квазиморфологического
анализа уже существующих (в основном русских, славянских и «восточ­
ных») слов и потому может быть правильно понято и оценено, действи­
тельно, лишь в системе поэтического идиолекта и идиостиля.
Здесь самая пора сказать и о «втором отношении» Хлебникова к сло­
ву— о стремлении «найти единство вообще мировых языков, построен­
ное из единиц азбуки», о «пути к мировому заумному языку» (П, 9). Связь
этих «двух отношений к слову» очевидна. Ее определяет выход за пределы
славистики в «мир как стихотворение» (V, 259), к опытам «звездного языка».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

109

«Единый смертных разговор»

Несомненно, что «звездный язык» поэта, описанный пока лишь в
фрагментах и без необходимой детализации и учета эволюции хлебни­
ковских взглядов (см. лучшую работу о «звездном языке» — Костецкий
1975)1, далек от классической научно-филологической обоснованности
как общепризнанного достижения младограмматической традиции в ис­
следованиях языка. Однако при этом должны быть приняты во внима­
ние по крайней мере следующие соображения.
1) Юношеская эпатажная установка на «разрушение языков» оберну­
лась поисками «единого смертных разговора» (I, 198 и 186), т. е. приобре­
ла конструктивный смысл. Как характеристика хлебниковского идиости­
ля «звездный язык» представляет собой существенное средство поэтиче­
ского выявления и подкрепления семантических ассоциаций. В своих
лучших произведениях Хлебников дал впечатляющие образцы эстетиче­
ского отношения к языку; озарил своеобразным светом индивидуально­
неповторимую поэтическую историю языка, как она рисовалась Будетлянину; создал значительное в художественном отношении многооб­
разие фактов истории поэтического языка, которые невозможно иг­
норировать, как показывают исследования, и в истории литературы2, но ко­
торые особенно интересны для истории русского поэтического языка XX в.
2) Кризис младограмматизма в XX в. особенно наглядно обнаружился
в области интерлингвистики — науки о языках как средствах междуна­
родного общения. Бодуэн мог возмущаться эпатирующими «будетлянами», но он же негодовал — и столь же справедливо — по поводу методо­
логической недостаточности младограмматической аргументации против
искусственных языков’. Между тем «звездный язык» Хлебникова — это
1 Некоторые соображения о «звездном языке» см. также в статьях: ВГ 1976 и Кед­
ров 1982.
2 Не стоит переоценивать случаи болезненной «идиосинкразии» в отношении
«звездного языка», сказавшейся, например, на методике и стиле статьи Ревякин 1974.
Они знаменуют собой достаточно распространенное «топтание на месте» перед слож­
ным объектом исследования.
’См. Бодуэн 1963: II, 139— 140 и 144— 160, где автор несколько по-профессор­
ски «разоблачает будетлян»; см. также статью ВГ 1960, в которой рассматривается
принципиальное и последовательное отношение Бодуэна к интерлингвистике.

но

В. П. Григорьев. Будетлянин

прежде всего факт интерлингвистики (ср. Гофман 1936) и должен рас­
сматриваться в контексте соответствующей теории и истории. Опыт
Хлебникова здесь представляется уникальным: если не ошибаюсь, неиз­
вестен какой-либо иной проект подобного языка, интенсивно разрабаты­
вавшийся поэтом в процессе художественного творчества (а не в качест­
ве хобби) и, что особенно существенно, как поэтический язык, в кото­
ром лишь постепенно вычленялось ядро— язык общенормативный, «для
быта и жизненных польз»4.
В связи со сказанным необходимо остановиться на теме «Хлебниковинтерлингвист». Как оказалось, интерлингвистические интересы Хлеб­
никова были весьма разнообразны. Фактически интерлингвистикой про­
питан почти любой его текст, множество высказываний из этой области
находится среди его черновых заметок, а о его «интерлингвистической
ревности» свидетельствует такая запись дневникового характера, относя­
щаяся к самым последним годам жизни поэта: «Алексей КручСеных) подлаявший недавно мировой язык делаю (...) дичь будет (.../» (ЦГАЛИ, ед.
хр. 93, л. 1 об.). В заметках для себя Хлебников делал и такие сопоставле­
ния: «Что лучше— всемирный язык или всемирная бойня?» Из этого, впро­
чем, не следует, что в создании «мирового языка» он видел единственную
возможность избежать мировой войны, как полагает С. Мирский (1975 :59).
Нельзя сказать, что творчество Хлебникова совсем не изучалось с ин­
терлингвистической точки зрения — в той или иной мере этот аспект
присутствовал почти в любом обращении к деятельности поэта, посколь­
ку «единый смертных разговор» (1, 486— «Ладомир») составляет едва ли
не основной ее пафос. Однако ни Бодуэн, ни Марр, ни Дрезен, ни
Бокарев — вообще никто в отечественной интерлингвистической
традиции не проявлял особого интереса к Хлебникову. Не исключено,
конечно, что будут найдены новые материалы, например, в архиве
Л. П. Якубинского, лингвиста, занимавшегося словотворчеством Хлебни­
кова5, с одной стороны, и автора статьи «Ф. де Соссюр о невозможности
языковой политики» (1931), принципиально важной в истории интер­
лингвистики, — с другой. Но пока в собственно интерлингвистическом
плане мы не располагаем обобщающей работой о Хлебникове.
Тем существеннее, что современная структурная лингвистика, даже
без прямых внушений «космоглотгики» (подходящий здесь термин
Н. В. Юшманова и др.), приходит к необходимости анализа «лингвисти­
ческой теории» Хлебникова. А. Г. Костецкий (1975) дал такой анализ,
обобщив материалы девяти статей поэта, в которых тот разрабатывал так
называемую «заумь», или «азбуку ума», или «азбуку понятий», или «звезд­
ный язык», т. е. идею мирового языка как «собирателя человеческого ро­
да» (V, 217). В итоге мы располагаем сводным «словарем» хлебниковской
«азбуки ума». Остается, правда, сложная задача корректировки и дополне­
4 Тексты на этом языке, охарактеризованные самим Хлебниковым как «первый
крик младенца» и «первый набросок», см. в статье «Художники мира!» (1919), в поэме
«Царапина по небу» и в «Зангези» (песни «звездного языка»). Ниже мы приводим и
кратко комментируем один текст.
5 Ср. информацию В. Татлина в газете «Жизнь искусства» в 1923 г.: «Фонетик Якубинский расскажет о словотворчестве Хлебникова».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

111

ния этой реконструкции путем анализа таких произведений поэта, как «Сло­
во о Элъ», «Ледяною ночи, леляною грусти...», «Царапина по небу», «Занге­
зи»6 и т. п., а также других статей Хлебникова и материалов его архива.
Работа Степанов 1975 полностью игнорирует Хлебникова-интерлин­
гвиста. Единственная в нашем литературоведении попытка рассмотреть
«языковое новаторство Хлебникова» под интерлингвистическим углом
зрения — это работа Гофман 1936. Согласно Гофману, однако, «лингвис­
тические “открытия” Хлебникова были сделаны не позднее XVII в.» (с.
209)7. С этой точки зрения, перед нами просто «своеобразное сочетание
формально подхваченных философско-лингвистических исканий XVII в.
и философско-лингвистических принципов символистов» (с. 235) и вооб­
ще «Хлебников был не началом нового, а скорее концом старого» (с. 240).
Тем самым Хлебников-интерлингвист рисуется как «идейный реставра­
тор», в котором было больше от «пассеизма» (прошлого), чем от «футуриз­
ма» (будущего).
Критика концепции Гофмана — особая задача, которая здесь не ста­
вится. Можно только заметить, что работа эта неисторично объединяет
ранние и поздние высказывания Хлебникова, что она не опирается на
разбор языковой и интерлингвистической практики поэта, что сейчас
она во многом устарела и неприемлема как со стороны самого перечня
обвинений («бегство от действительности», «лингвистический иллюзио­
низм», «порочный творческий метод» — с. 237 и т. п.), так и со стороны
маррисгской аргументации и фразеологии, наконец, что Гофман, в отли­
чие от Костецкого, слишком прямолинейно суров и необъективен в сво­
их оценках лингвистических «теорий» поэта, усматривая «маниакаль­
ность», «фетишизм», «реакционность» и «декаданс» там, где уместнее, оче­
видно, была бы большая терпимость к «поэтической модели мира» и к ее
автору— фантасту.
В недавней работе западногерманского слависта, посвященной теме
Востока в творчестве Хлебникова (Mirsky 1975), есть небольшой раздел
(5.2 — с. 59—66) «Всемирный язык и поэтическая утопия», в котором
предпринята интересная попытка показать иерархическую структуру то­
го, что нерасчлененно обозначается как «заумный язык», эволюцию этого
понятия и его функциональное расширение от «всеславянского языка»8
до языка, общего для человека и природы. Проведенный С. Мирским
анализ лишний раз показывает, что как ни важен для Хлебникова язык,
роль его велика, но производна как у средства, необходимого для того,
чтобы прочесть «единую книгу» мироздания.
Выше отмечалось, что Хлебников стремится избегать неславянских
апеллятивов (исключений не так уж мало, но по отношению к западноев­
6 См. краткий «Словарь звездного языка (общего всей звезде, населенной людь­
ми)», поясняющий текст «Царапины по небу» и составленный самим поэтом (III,
376 — 377).
7 «XVII в.» — это Декарт, Вилкинз, Лейбниц и др. видные мыслители, которые
внесли существенный вклад в историю интерлингвистики. Интерес Хлебникова к
Декарту и особенно к Лейбницу документирован.
8 О котором поэт писал Вяч. Иванову в 1908 г. (НП, 354). Ср. интерес Хлебникова к
Крижаничу, связанный с этим же кругом вопросов (V, 182). См. также Markov 1962 : 88.

112

В. П. Григорьев. Будетлянин

ропейским заимствованиям это именно исключения, а апеллятивы широ­
ко понимаемого Востока разрешены). Однако имена собственные именно
как «интерлингвистический слой языка» (Топоров 1962:5) обычно вхо­
дят в тексты поэта в своей общенормативной форме.
На «путь к мировому заумному языку» Хлебников становится уже в
1912—1913 гг. «Самовитого слова вне быта и жизненных польз», с кото­
рым связано любимое поэтом «мыло словотворчества» (V, 154), самого по
себе уже недостаточно. «Второе отношение к слову» Хлебников формули­
рует не как «свободную плавку», а как целенаправленные поиски «един­
ства вообще мировых языков, построенного из единиц азбуки» (II, 9). Но
для этого надо определить единицы. Вот образчик рассуждения Хлебни­
кова: «Ч значит оболочка (.../ Ч есть не только звук, Ч есть имя, недели­
мое тело языка. Если окажется, что Ч во всех языках имеет одно и то же
значение, то решен вопрос о мировом языке: все виды обуви будут назы­
ваться че ноги, все виды чашек — че воды — ясно и просто» (V, 235—
236)9. Здесь же даны предпосылки, или допущения, из которых исходит
заумный (т. е. «звездный») язык: «1. Первая согласная простого слова
управляет всем словом — приказывает остальным. 2. Слова, начатые од­
ной и той же согласной, объединяются одним и тем же понятием (.../».
Допущения— чрезвычайно сильные, сравнительному языкознанию, дей­
ствительно, есть от чего «прийти в ярость» (V, 189), опровергнуть их ни­
чего не стоит, семантика гласных «фонем-морфем» у Хлебникова едва на­
мечена, синтаксис, как увидим ниже, совершенно не разработан, кон­
кретная лексика— тоже, главное же— сама идея воспроизведения в пла­
не выражения сущности вещей, стремление преодолеть «проклятие» про­
извольности языкового знака обрекали «звездный язык» как проект ис­
кусственного международного языка на неудачу10.
Вот один из немногих текстов на «звездном языке»: «Вместо того, что­
бы говорить: “Соединившись вместе, орды гуннов и готов, собравшись
кругом Аттилы, полные боевого воодушевления, двинулись далее вместе,
но встреченные и отраженные Аэцием, защитником Рима, рассеялись на
множество шаек и остановились и успокоились на своей земле, разлив­
шись в степях, заполняя их пустоту”,— не следовало ли сказать:
“Ша+со (гуннов и готов), вэ Аттилы, ча по, со до, но бо+зо Аэция, хо Ри­
ма, со мо вэ+ка со, ло ша степей+ча”»,— замечает Хлебников, оговариваясь,
что гласные звуки здесь случайны и служат благозвучию (V, 220).
.
Таким образом орфоэпические и интонационные стандарты оставля­
ются на будущее (напомним, что эти опыты «еще первый крик младен­
ца», как признает их автор)11. Проблема орфографии решается двояко —
9 Че воды и т. п. легко трансформируется в *водо-Че и т. д. Таким образом, «азбука
ума» — это «азбука особых аффиксов», а своих особых корней «звездный язык» не имеет.
10 Однако стоит заметить, что проблема произвольности далека от безусловно
окончательного и всеобъемлющего решения, которое закрыло бы путь любым «ере­
тическим» соображениям и опытам.
11 Оппозиция буква/звук нейтрализована; принято орфографическое представи­
тельство, но из текстов видно, что орфография отражает что-то вроде закона откры­
тых слогов; происходит подравнивание формы: ло, со, по..., но ко, ча, ша, вз.

....... ...............

.......... Грамматика идиостиля. В. Хлебников

как проблема русской транскрипции некоторого единого для всего чело­
вечества текста и как проблема построения письменных знаков иерогли­
фического типа—- «немых денег на разговорных рынках»; так, Ba рисует­
ся поэту в виде круга и точки в нем (понятие «вращения»), Зэ — вроде
упавшего К: зеркало и луч (понятие «отражения»), Элъ — как круговая
площадь и черта оси (понятие перехода движения точки по прямой в
движение по поперечной плоскости) и т. д. В морфологии любопытно ис­
пользование одного (!) только родительного падежа. Остается без ответа
вопрос о том, как быть со словами типа степи, гунны, готы и под. и как
различать грамматические число и время. Обращают на себя внимание
оставляемый без перевода союз но, многофункциональный знак +; синтактико-семантические затруднения при попытке обратного перевода
также очевидны.
Интересно, но до последнего времени не было известно, как Хлебни­
ков-интерлингвист относился к эсперанто. А. Е. Парнис недавно разы­
скал среди сохранившихся рукописей поэта важную заметку, в которой
отмечается, что эсперанто «очень строен, легок и красив, но беден звука­
ми и не разнообразен» и что в нем «избыток омонимии и скудень синони­
мии». Заметку продолжают подсчеты такого рода: «Число размещений по
1, 2, 3 из 30 равно приблизительно 25000 слов (30+30.29+30.29.28). 25
тысяч корней было бы более чем достаточно для какого угодно богатого
корнями языка». Из этого видно, что Хлебников делал прикидки приме­
нительно и к чисто априорным принципам построения мирового языка.
Следы еще одной прикидки сохранились в другой неопубликованной за­
метке Хлебникова, текстом которой автор обязан также любезности
А. Е. Парниса. Этот трудно транскрибируемый текст выглядит примерно
так: «Язык-музыка. Всякий музыкальный звук есть единица, музыкальное
слово. Все музыкальные сочетания звуков (исключая какофонические) по
2, 3, 4, 5 становятся словарем понятий. Задача музыки— говорить и петь,
объяснять ее чувства на инструменте, избегая какофонии. Это новое
пение— мышление и наиболее красивое (подобное стихам) составит но­
вую отрасль искусства.
Если 8 музыкальных тонов, то 8+8.7+8.7.б+8.7.6.5 = 2080. Итак, около
двух тысяч музыкальных слов для обозначения основных понятий из 1, 2, 3,
4 музыкальных тонов. Из этого числа размещений не следует исключать не­
благозвучные сочетания, так как они могли бы обозначать злые, дурные по­
нятия и на их фоне роскошным цветом еще более расцвели бы понятия доб­
ра, красоты, любви, достигающие наибольшей соблазнительности».
Очевидно, что Хлебникову остался неизвестным проект сольресоль12.
Нет также каких-либо следов знакомства поэта с другими проектами XIX—
XX вв., кроме воляпюка. Что касается эсперанто, было бы странно ожи­
дать от Хлебникова, занятого выращиванием («превращением») всемир­
ного языка из русского корнеслова, что он примет европоцентристский
проект Заменгофа (можно думать, что цитированные заметки относятся к
первой половине 10-х годов), он— «евразиец» и космист.
12 См. о нем: Дрезен Э. За всеобщим языком: Три века исканий/С предисл. акад.
Н. Я. Марра. М.; Л.: Госиздат, 1928, с. 89—91.

114

В. П. Григорьев. Будетлянин

.........

;

«Звездный язык» Хлебникова обладает одной особенностью, интерес­
ной в словообразовательном отношении. Он динамичен в том смысле,
что все время впитывает в себя аналитический и синтетический опыт
хлебниковского словотворчества. Поскольку «азбука ума» выявлена, поэт
может ввести новое допущение о том, что каждая из согласных корня, а
не только начальная, является единицей этой азбуки и что таким обра­
зом слова, начатые одной и той же согласной, не просто объединяются
одним и тем же понятием, но и оказываются ареной борьбы противопо­
ложностей, столь социально значимой, что поэт даже называет ее «Паны
и холопы в азбуке» (Ш, 80). Отсюда такие поэтические высказывания,
как Хлап или холоп — опора для холи, Холоп — двигающая сила/Холи пана, а
«Пан это (...)/Парами праздный паровоз,/Уход Пэ: его нет» (поскольку Эн
имеет значение небытия) и когда в слово пан «пришло Эль любви, лебе­
дя, лелеки,/Леля, лани, Лаотзы, Лассаля, ЛенинаУЛуначарского, Либк­
нехта», то Пан — пал! (III, 83— 85). Иначе говоря, каждый неодноконсо­
нантный корень может рассматриваться поэтом как сложный, а «основосложение» — как главный способ словообразования в рамках мирового
заумного языка.
Может, но не непременно должен. Известно, что перечень «языков»,
которыми пользовался Хлебников как подъязыками русского языка, и
пользовался в одно и то же время, — достаточно внушителен. При этом
«стиль мышления», характерный для его творчества, удивительным обра­
зом сочетал строгость и последовательность рассуждений в естественно­
научном и точном знании со свободой и гибкостью поэтического взгляда
на мир, в том числе и на задачу «прорыва в языки». Возможно и «соеди­
нение звездного языка и обыденного», как в первой части «Царапины по
небу», и их раздельное использование, а между художеством и экспери­
ментом, повторим, нет непроходимых граней.
«Звездный язык» прорастает в словах русского языка, словотворчество
тоже опирается на реальные языковые структуры, преобразовывая и пе­
реформировывая их по потребностям поэта. «Звездный язык» и слово­
творчество готовы были слиться в аналитических и синтетических проце­
дурах, но лишь один случай соположения окказионализма виель ‘крыло
бабочки’ с единицами «звездного языка» Эль и Вэ (III, 139; там же лиелъ)
как будто позволяет видеть здесь не обычное для поэта производное от
свирель типа хотелъ, зовель и т. п., а своеобразный композит из «простых
имен языка»: В+А. Соотнесение трех основных семантических полей, из
которых берутся слова для определений «фонем-морфем» в «азбуке ума»
(см. Костецкий 1975:38),— «пространства», «движения» и «математиче­
ских понятий», с последними опытами Хлебникова в области так назы­
ваемых «релятивных окказионализмов» (см. Vroon 1975), т. е. окказиона­
лизмов с корнями из местоимений, союзов, предлогов и частиц, говорит
о том, что «звездный язык» уже был готов включить в свой «севооборот»
и собственное словотворчество Хлебникова. (Об оппозиции корней нет-,
от- и тот- / эт- и лет- / или как своеобразной временной парадигме, как
«спряжении корней» для создания образа времени см. ВГ 1981).
Слово севооборот употреблено не для оживления стиля. Это слово из
студенческой публикации поэта «Опыт построения одного естественно­
научного понятия», также выявленной А. Е. Парнисом. Севооборот —- одна

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

115

из иллюстраций отношений «метабиоза», противопоставляемого по
признакам пространства и времени «симбиозу», понятия, которое объе­
диняет, по Хлебникову, «поколения кораллов внутри какого-нибудь
атолла и поколения людей внутри народа». «Точно так же в “верую” во­
инствующего пангерманизма входят отношения метабиоза между сла­
вянским и германским миром»—еще один пример из указанной статьи.
Не располагая никакими прямыми доказательствами, невозможно ут­
верждать, что понятие метабиоза Хлебников распространял и на отноше­
ния между отдельными единицами в рамках собственного языкового
строительства. Тем не менее безусловное для поэта единство человека и
природы, установка на «конские свободы и равноправие коров» (I, 193),
сравнение современного многообразия языков, которые «разъединяют»,
с «когтем на крыле птиц» (V, 265) и выдвижение идеи «звездного языка»
как языка общего «для всех» и т. д. — все это позволяет думать, что «еди­
ный смертных разговор» будет связан отношениями метабиоза с сущест­
вующими языками. В историософии Хлебникова представляется несо­
мненным метабиотическое основание его устойчивого интереса к скифам,
с одной стороны, и к запорожцам — с другой (ср. Чертомлыцкий курган
и Чертомлыцкую сечь). Эсперанто же и язык птиц симбиотичны.
Проект «звездного языка» уникален и может заставить нас внести
уточнения в наши интерлингвистические типологии. Это язык, предна­
значенный для всех живых существ, призванный заменить существую­
щие ныне языки, т. е. невспомогательный, язык одновременно и научно­
фантастический, т. е. искусственный, и поэтически-естественный, язык
апостериорный в этом последнем смысле, но априорный в глазах крити­
ков-интерлингвистов, язык с полным набором функций, но представляю­
щий интерес прежде всего как поэтическое творчество, а не как прагма­
тическая значимость.
Бегло рассмотренный опыт Хлебникова — первого поэта-фантаста-интерлингвиста, как и весь образ и жизненный путь этого удивительного
человека, учит нас Филологии и Экологии— вниманию к взаимосвязям и
любви к пониманию чужого 13.

13 Вариант текста этого раздела опубликован: ВГ 1982 б.

В. П. Григорьев. Будетлянин

116

Гнездо «языков» и образ языка

От «первого» и «второго» отношений Хлебникова к слову, как оказа­
лось, тянется немало нитей в разных направлениях. Интерлингвистиче­
ский аспект нами отнюдь не исчерпан: уже было отмечено исследовате­
лем (Mirsky 1975:62), впрочем с некоторыми попутными преувеличения­
ми, что число в идиостиле Хлебникова— это и проблема «мирового язы­
ка». Но число занимало поэта и в иных связях. Тем самым необходимо
будет дальше уделить внимание поэтике числа.
Обнаружилось также, что и музыка занимала Хлебникова как модель
«мирового языка». И опять-таки интерлингвистика не покрывает у него
«музыкальное». Посмотрим в этой связи далее и на «музыкальный» ас­
пект его идиостиля.
Неожиданное понятие метабиоза напомнило нам о хлебниковской ис­
ториософии, орнитологических интересах, о поэте-фантасте-, о том же,
впрочем, говорили и другие уже затронутые выше темы. Таким образом
возникают темы судьбы, птиц в ряду иных «ключевых образов», тема
фантастики и др. Придется в дальнейшем обратиться и к ним.
Все-таки главной — в принятом нами плане исследования и
изложения — оказывается линия, связывающая два «отношения» Хлеб­
никова к слову, которые он сам наметил и которые выше мы постарались
раскрыть, с целым «гнездом языков», с многомерным «образом языка» в
его творчестве. Поэт сам неоднократно и по разным поводам по-разному
перечислял эти «языки», которыми он пользовался не только в поэзии и
прозе, но и в опытах возведения здания «воображаемой филологии».
Вот наиболее полный перечень «языков» из черновых записей поэта:1
1. Числослово2
2. Заумный язык
3. Звукопись
4. Словотворчество
5. Разложение слова
6. Иностранные слова
1 С искажениями он был впервые напечатан в работе Степанов 1928: 60. Воспро­
изводим его с поправками по «Гроссбуху» (ед. хр. 64, л. 52).
2 Ср. также числоимена (V, 20).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

117

7. Даль
8, Жестокие слова
9. Нежные, сладкие слова
10. Косое созвучие
И. Целинные созвучия
12. Вывихи слова
13. Перевертень
14. Народные слова
15. Общеславянские слова
16. Звездный язык
17. Вращение Слова
18. Бурный язык
19. Безумные слова
20. Тайные (слова).

Пополним эту авторскую сводку иными наименованиями «языков», не
слишком заботясь на первых порах о случаях явной синонимии и воз­
можной омонимии в обозначениях. Уже на л. 57 об. в «Гроссбухе» встре­
чаем (21) Грубый язык и (22) Нежный язык3, на л. 62 об. — (23) Двуумный
слог, на л. 65—(24) Личный язык, на л. 69—(25) Звукопись временем краски и
(26) Радужную речь, на л. 73—(27) Язык двух измерений (или двоякоумный)
и (28) Косой перезвон речи (косые голоса)4, на л. 88 об.—(29) Созвучия слог, на
л. 93—(30) Старые речи3. Кроме того, на л. 42 известное стихотворение
«Кормление голубя» (III, 45) имеет заглавие, которое напрашивается в
ряд «языков» (ср. нежные или жестокие слова),— (31) Страстное, а другой
текст на том же листе имеет заглавие (32) Птичьи речи; л. 20 об. содержит
стихотворение под заглавием (33) Безумный язык, а на л. 40 об. над вари­
антом известного текста на «звездном языке» (III, 330—332) написано
(34) Скорнение согласных— этот характерный термин хлебниковской грам­
матики не привлекал внимания исследователей (ср. склонение, спряже­
ние)13. Заметим, что наряду с «безумным языком» Хлебников упоминает в
другом месте и «якобы безумные речи» (ед. хр. 89, л. 11 об.); по-видимо3 Оба они — заглавия известных текстов, опубликованных в Хл V, 75.
4 Н. Л. Степанов был неправ, синонимизируя (27) и (28) в примечаниях к Хл Ш,
378; они относятся к разным явлениям. Со стихотворением «Сыновеет ночей сине­
ва...» (III, 104) связан лишь (28), очевидно, имеющий в виду паронимическую аттрак­
цию и диссонансные рифмы.
5 Это, возможно, заглавие стихотворения «Завода слова духовенство...» (III, 146),
в котором, кстати, содержится несколько видовых наименований (обозначим их че­
рез 30'): усталые слова, усталые белые речи (ср. молодые (речи), да и нет речей), a также,
так сказать, собирательных: завод слова, завод речей, стадд слова, мешок слов. Здесь же ве­
ликолепен афоризм: (...Откроется мешок молчания,) Чтоб в двух словах был водопад И па­
дал с кручи смысл. Ср. заглавие статьи Струнин 1977 и выражения рабочие завода песни
и грузы слов в стихотворении «В тяжелых сапогах...» (III, 144).
6 Ср. эту оппозицию «склонение, спряжение/скорнение» в явном виде (ед. хр. 9, л.
5 об. и 11 об.) и там же (л. 8 об.) пророчество о «гибели языкСов) через скорнение» и
разъяснение термина как относящегося к «звездному языку»: «это лучи согласн(ых), соеди(няющие) все слова», О скорнении см. В Г 1982 в.

118

В. П. Григорьев. Будетлянин

му, они заслуживают особого места в нашем перечне, но, поскольку о них
можно думать и вне терминологического ряда «языков», присвоим им но­
мер со штрихом. Итак, (33') Якобы безумные речи \
Обратившись к другим текстам (и единицам хранения), мы можем по­
полнить и этот перечень, продолжая нумерацию «языков». Так, в ед. хр.
95, л. 14 мы обнаруживаем краткий список (1922) из семи номеров8: чи­
словой язык9, заумный, звездный, звукопись, словотворчество, обыден­
ный, Даль. Пять из них легко идентифицируются с номерами 2, 16, 3, 4 и
7, поэтому не будем без нужды умножать количество «сущностей». Мож­
но было бы, очевидно, отождествить и (35) Числовой язык с номером 1, но
будем осторожны. Очень существенным оказывается здесь (36) Обыден­
ный язык, как будто не нуждающийся в специальном указании, однако не
вполне ясно, что скрывается за этим обозначением в наши дни, и тем
больше внимания оно требует в рукописях Хлебникова.
Вспомним, кстати, еще один перечень — семи «видов поэтического
языка», использованных в «Зангези» (см. III, 387 и Степанов 1928:60, где
со ссылкой на «черновики 1909—1912 гг.» — ??— говорится о семи «плос­
костях слова»): звукопись— птичий язык, язык богов, звездный язык, за­
умный язык — «плоскость мысли», разложение слова, звукопись, безум­
ный язык. Согласимся, что птичий язык предполагает отмеченные выше
под номером 32 птичьи речи, приняв к сведению, что это— вид звукописи1,
четыре других наименования не нуждаются пока в комментариях10 ;
включаем в нумерацию (37)-Язык богов11 и делаем вывод, что у «заумного
языка» как отличного от «звездного» один из видов именуется поэтом
«плоскость мысли»12.
7 Хлебников, очевидно, различал «безумный язык» и «безумные мысли». См. его
заявление о «Девьем боге» как о памятнике «безумной мысли» (II, 10).
8 На него в 1978 г. обратил внимание автора проф. Г. Баран. В этом списке указа­
ны (но не заполнены) также номера 8 и 10.
9 Ср. запись «Числовые вещи Зангези» (ед. хр. 65, л. 2) и признание: «В последнее
время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной,
так, как я ее вижу, и оттуда, откуда ее вижу» (II, 11). См. также контекст выражения
числоречи (V, 157) и ниже сн. 14. Нет необходимости особо выделять «язык уравне­
ний», о котором писал Хлебников в письме к В. Э. Мейерхольду (V, 319).
10 Ср., однако, условное название статьи (Разложение слова) (1915—1916) в V, 198
и комментарий к ней (V, 350) По-видимому, название статьи не очень подходит к ее
содержанию — рассказу об Л, X и V как о «простых именах языка» (см. V, 203 и след,
и НП, 346).
11 Его следует отличать от «старинного глубокого языка богов, которые пользова­
лись числами математики» (ед. хр. 60, л. 70—71). Ср. также помету «Боги заумью 19
XI 1921» (ед. хр. 97, лл. 6 и 9).
12 Впрочем, таково название девятой «плоскости» в композиции печатного текста
«Зангези» (III, 334). О значении, которое вкладывает поэт в слово плоскость, можно
судить по краткой записи в черновиках: «два смысла — плоскость»; характерен ге­
ометрический образ. К «языкам» под номерами (23) и (27) ср. в этой связи «речь,
дважды разумную, двоякоумную«двуумную» (ед. хр. 72, л. 1). Последняя запись
дважды воспроизведена в стимулирующей работе Lönnqvist 1979: 56 и 159, в кото­
рой цитируются и внимательно обсуждаются и многие другие ценные архивные
тексты поэта.

шатика идиостиля. В. Хлебников

119

Едва ли будет ошибочным предположение, что запись Хлебникова
«Поединок слов» с пометой «К Зангези» (ед. хр. 65, л. 2), относится к той
самой десятой «плоскости» этой «сверхповести», или «заповести», как на­
зывал ее автор (III, 317), где «Эм ворвалось в владения Бэ, чтоб не боять­
ся его, выполняя долг победы» (III, 338)13. Как бы то ни было, в наш пе­
речень должен войти и (38) Поединок слов.
В тетради с записями поэта, относящимися к 1912—1913 гг., есть сло­
восочетание Равенство слов (ед. хр. 63, л. 6). На том же листе обращает
внимание помета Преломляющий Я. Нет оснований безоговорочно утвер­
ждать внутреннюю связь между этими записями. Тем не менее мы долж­
ны принять к сведению провозглашение принципа «равенства слов», из
которого в известной мере позволительно извлечь следствие о своеобраз­
ном «равенстве», в глазах «преломляющего» поэта, различных «языков»,
которые питали его идиостиль. Опять-таки мысль поэта и наш коммента­
рий нельзя понимать как неразличение потенций и тем более функций
отдельных «языков» в конкретном идиостиле и за его пределами. Мысль,
которую хочется сформулировать и подчеркнуть, сводится к необходимо­
сти одинаково серьезно и осторожно подходить к любым высказываниям
Хлебникова о языке, речи, «языках», слоге, слове и т. д., видеть в них
проблему, а не конгломерат (разрозненных и легковесных) фраз, требую­
щих и заслуживающих нелегкого анализа и стремления осмыслить в них
далеко не тривиальную систему «воображаемой филологии».
Отвергать с порога как «явно некорректные», с точки зрения класси­
ческой науки о языке, многие утверждения поэта вроде «битва звуков»
или «двусмыслие как начало двупротяжения слова» (ед. хр. 63, л. 14 об. и
15), или «Слава слова и слава солнца. Сияние слов. Солнечная природа
слов. (...) в основе наречий лежит разное отношение к западу и востоку, к
лучам восходящего солнца (...) сознание как счет» (ед. хр. 78, л. 11 об.),
или вроде того, что в 10-е годы «(...) песни распались, как трупное мясо,/На простейшие частицыУИ на черепе песни выступила/Смерть веще­
го слова,/Лишь череп умного слова (...)». (III, 93.— «Взлом Вселенной»),
или квазиэпатирующие словосочетания и фразы «ословление чисел», «ос­
вободитель от языка» и «Художник числа приходит на смену художнику
слова (...)» (ед. хр. 85, л. 28 об. и 46 об.) и, было бы бесхозяйственно.
13 Другие предположения (что это можно отнести к иным — VI—VIII «плоскос­
тям» или к «панам и холопам в Азбуке» в «Царапине по небу» — III, 80) отводятся на
том основании, что речь-то идет о поединке слов (ср. могатырь — богатырь, могач —
богач, моги-боги), а не «воинов Азбуки», воюющих, конечно, внутри слов «обыденного»
языка (ср. также порох— плаха, бороться — болото и т. п. — III, 327—329; см. ВГ 1976:
190), но олицетворяющих этой борьбой общественную жизнь, социальную историю и
Гражданскую войну. См. также ниже.
и Ср. даже такое, «безумное», но последовательное в рамках «воображаемой фило­
логии» соответствующее рассуждение, озаглавленное «Пути» (ср. ДС, 34); приводим
отрывок: «(...) дробное отношение к познаваемому миру было предписано называни­
ем его словами, потому что в каждом слове, называющем ту или иную часть мира,
скрыт множитель особого отношения к ней, особо выделяющий ее из ряда ей подоб­
ных и вносящий постепенно растущую погрешность в ход мысли. (...) Лекарство от
этой болезни, некоторой чумы мыслей, свирепствующей до сих пор в знаниях прош­
лого, когда вещи были поименованы, ословесены, но не точны, не уравнимы и не

120

В. П. Григорьев. Будетлянин

Но продолжим наш перечень. В него придется включить и то, что сам
поэт обозначил, как (39) Мелкая колка слов (ед. хр. 27, л. 11), к которой он
«перешел», после того как «сказал “стой” крупным времявладен(и)ям
слов». Несомненно, что от нее существенно отличаются те (40) ^Бесконеч­
но малые» художественного слова, которые Хлебников хотел найти в
«Госпоже Ленин» (см. II, 10). Займут свое место и (41) Крепкие, дебелые сло­
ва (русского языка), которые, по выражению поэта, «были изгнаны со
страниц “Весов”» (V, 193), и (42) Внутреннее склонение слов (V, 17J. —
«Учитель и ученик»)15, и так называемая (43) Волшебная речь, т. е. «загово­
ры и заклинания», «заумный язык в народном слове» (V, 225), и (44) Опе­
чатка (V, 233).
Остается добавить в перечень «языков» немного. Из «Царапины по не­
бу» — (45) Соединение звездного языка и обыденного с подзаголовком «Про­
рыв в языки» (III, 75) 16 и (46) Обнаженный костяк слова (III, 80), из «По­
этических убеждений» — (47) Разложение речи на аршины, стук счета, и на
звериные голоса (V, 106), наконец, — три «языка» из неопубликованных ма­
териалов. Это — (48) Язык имен собственных, соотнесенный с ним (49)
Язык речей (так! Ед. хр. 86, л. 28) и (50) Оривая речь, опыты которой связа­
ны с так называемыми «релятивными» окказионализмами (ед. хр. 50, л. 8
и 8 об.; см. также Vroon 1975 и ВГ 1981). Для полноты добавим также
подзаголовок (51) Корявый слог из стихотворения «Признание» (III, 293)
и явно синонимическое обозначение «звездного языка» — (52) Алгебраиче­
ский язык (ед. хр. 14, л. 5, где упоминается и «звездное письмо»).
Высказывания, даже очень яркие, подобные строчкам (III, 25):
В года изученных продаж,
Где весь язык лишь дам и дашь, —■

мы оставляем, само собой разумеется, за пределами настоящих «языков»,
хотя нет сомнений, что наш перечень не может быть с уверенностью за­
крыт как исчерпывающий17. Как только посчитаешь, что уже включил в
соизмеримы,— это переменить знак нашего отношения к ним, вместо
поставить
“+”, сделать их, умножив отношение на -1, безымянными и точными. Лишить имени
и назвать числом» (ед. хр. 85, л. 46—46 об.; далее—фраза о художниках числа,
цитированная выше). Однако поэт Хлебников продолжает великолепно использовать и
«чуму мыслей». Мораль? Поэт и филолог должны быть не менее бесстрашны, чем физик
или математик. Эта тема, как и цитированный пассаж, заслуживают специального
обсуждения. Выше (сн. 9) была указана параллель в V, 157; ср. еще V, 158.
15 В статье «Наша основа» Хлебников называет внутреннее склонение слов «видом
словотворчества» (V, 234).
16 Это своевременно напоминает читателю, что «языки» могут существовать и не в
«чистом» виде.
17 Оценок языка, образов речи, характеристик слова, разного рода метавысказы­
ваний у Хлебникова чрезвычайно много. Несколько примеров: упругий говор чисел
(III, 94), слово разностопное (НП, 25), сдое жениховство, горелки слов и песен прятки (ед.
хр. 64, л. 100 об.), жидкое состояние языка (ед. хр. 118, л. 22), лев речи (ед. хр. 33, л. 3; в
V, 44 — ошибка: «лев ночи»), тайные глыбы языка (III, 333), алгебра слов (III, 332), бла­
говест ума (III, 337), спящие боги речи (III, 338), звукопись весны (II, 78); в «Зангези» ва­
риант соответствующего текста озаглавлен просто звукопись и др. под.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

121

него все заслуживающее внимания, обнаруживаешь, что упущено что-то
еще, скажем, (53) Сопряжение корней (II, 302), и т, д. И все-таки приходит­
ся на чем-то остановиться.
Таким предстает перед нами на почти необозримой поверхности
«языковой» аспект хлебниковского идиостиля. Выявить целых «пятьде­
сят три языка» было нелегко, но, пожалуй, еще труднее разобраться в
этой полуметафорической и, кажется, совершенно непоследовательной
авторской классификации. В самом деле, даже если отвлечься от проблем
языка/речи, языка/слога (т. е. «стиля»), не преодоленных и современной
классической лингвистикой и филологией в целом, то возникает уже на
первых порах множество вопросов не менее головоломных. Чем, к при­
меру, косое созвучие отличается от вывихов слова и его вращения"? Почему
Даль и народные слова отделены друг от друга? Разве словотворчество не
следовало бы распространить и на звукопись или на разложение слова, или
на те же вывихи? Вообще — возможно ли — имеет ли смысл и допустимо
ли в качестве исследовательского подхода — представить этот «заумный
хаос» в логически беспристрастном и иерархически организованном по­
рядке? Разве именно порядок, иерархия и «будничный рассудок» не бы­
ли отброшены Хлебниковым в его занятиях языком? Не являются ли
«синонимичность» и «омонимичность» высказываний, обозначений и ок­
казионализмов поэта их неотъемлемым родовым свойством? Не огрубим
ли мы образную мысль филологической интерпретацией?
Мы знаем, однако, и иного Хлебникова— тонкого биолога, системати­
ка, студентом опубликовавшего три (или даже четыре! см. ниже) работы,
которые оказали влияние и на поэта-филолога. В 1907 г. увидела свет его
заметка о разновидности кукушки 18. Она включена в библиографиче­
ский указатель, изданный Научной библиотекой им. Н. И. Лобачевского
Казанского университета. Об этом можно было бы и не говорить, если бы
не обнаружилось, что в этом указателе не разграничены работы отца и
сына Хлебниковых. Статья В. А. Хлебникова «О когтях на крыльях птиц»
(опубликована в «Трудах Об-ва естествоиспытателей при Казанском ун­
те», т. 41, вып. 2, 1908) и его же «Список птиц Астраханской губернии»
(см. «Протоколы заседаний» того же Об-ва, 1890/1891. Приложение №
121) окружают в Указателе две заметки студента В. В. Хлебникова —
уже указанную (о кукушке) и неизвестную, опубликованную как «Отчет о
поездке на Урал летом 1905 г.» в тех же протоколах (1906/1907, засед.
405). Именным указателем обе эти публикации приписаны отцу19.
18 Хлебников В. О нахождении кукушки, близкой к Cuculus intermedius Vahl, в Ка­
занском у. Казанской губ. — Протоколы заседаний Общества естествоиспытателей
при имп. Казанском ун-те, 1906/1907. Приложение № 240. Казань, 1907. 2 с. — Над
заглавием одного из оттисков этой заметки, хранящихся в ЦГАЛИ (ф. 527, оп. 1, ед.
хр. 99), рукой отца, ученого-орнитолога В. А Хлебникова, написано: «Мое благосло­
вение» (в подлиннике: благословление; эта описка как бы символизирует дальней­
ший путь поэта к «Слову о Эль» и к «знакам уравненья между работами и ленью» (I,
200). — В работе Степанов 1928:8 выходные данные статьи указаны неточно.
19 См.: Мишина Е. М. Систематический указатель статей к периодическим издани­
ям Казанского гос. ун-та. 1815—1947 гг. (Кроме «Ученых записок», «Известий Об-ва архе­
ологии, истории и этнографии» и «Казанских известий»). Казань, 1960, с. 90 и 275.

122

В. П. Григорьев. Будетлянин

Орнитологические наблюдения 1905 г., которые В. В. Хлебников про­
водил совместно с братом Александром, стараниями последнего были
позднее тоже опубликованы w. Текст этой статьи любопытен и тем, что
содержит ссылки на записи в дневнике «брата» от 5 июня 1905 г, (с. 7-8),
в другом месте в статью включено еще одно примечание от первого лица
о наблюдениях 1909 г. «под Киевом, около Святошина» (с. 12). В обоих
случаях неясно, кто из братьев цитируется. Лишь из косвенных данных —
переписки между братьями (см. Хл V, 289—290; НП, 362—363 и 471)
можно предположить, что цитируются записи Велимира. На это как буд­
то указывают и стилевые особенности фрагментов.
О третьей (или четвертой) работе Хлебникова-биолога, имеющей
принципиальное значение, уже шла речь выше (с. 114). Насколько из­
вестно, сам Хлебников нигде на нее не ссылался. Однако в его собрании
произведений она должна занять одно из самых почетных мест и полу­
чить всесторонний комментарий. Здесь в связи с проблемами хлебников­
ских «языков» и отношения поэта к строгим структурным схемам под­
черкнем, что оппозиция симбиоз/метабиоз, по-видимому, должна рас­
сматриваться как подчиненная более общей и главной, в глазах Хлебни­
кова, оппозиции пространство/время. Еще в 1904 г. он писал в статье
«Пусть на могильной плите прочтут...», излагая в форме эпитафии зани­
мавшие его задачи: «Он нашел истинную классификацию наук, он связал
время с пространством, он создал геометрию чисел» (НП, 318). А в «Дос­
ках судьбы», лишь «первый лист» которых вышел при жизни автора,
Хлебников утверждал, что в них «дана найденная опытом количествен­
ная связь начал времени и пространства. Первый мост между ними» (ДС,
9). Сохранив любовь к классификации и к систематизации, он и в «Дос­
ках судьбы» прибегает к тем же самым структурным схемам («поясняю­
щей таблице»), что и в статье 1910 г. «Опыт построения одного естествен­
нонаучного понятия». Теперь они выглядят так (ДС, 10—11; вносим эле­
ментарную редакционную правку):

У величин пространства
В основании

Сковывающая тройка
или двойка
Бесконечный рост чис­
ла (числовая воля)

В показателе степени
4-

+
У величин времени

В основании
Скованная двойка или тройка
Бесконечный рост числа

В показателе
степени

4-

4-

80 Хлебниковы В. В. и А. В. Орнитологические наблюдения на Павдинском заво­
де. — ж. Природа и охота, [М.], 1911, кн. XII (декабрь), с. 1—25.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

123

Если на шлифовку своих классификаций у Хлебникова не хватало вре­
мени, то все-таки по существу он с первых шагов и до последних был од­
ним из первых отечественных структуралистов (без кавычек и в строгом,
неуничижительном смысле этого еще «двоякоумного» обозначения).
Сказанного достаточно, чтобы решиться на попытку прояснить, хотя
бы в некоторой степени, сходства и различия между хлебниковскими
«языками», даже не прибегая к образу Хлебникова-«математика», числяра, который писал в 1921 г. Маяковскому: «В числах я зело искусил себя.
И готов построить весну чисел, если бы работал печатный станок» (V,
318). (Строгость числовых выкладок— дополнительный, но очевидный
аргумент в наших сомнениях, поэтому о нем можно не распространяться)21.
Прежде всего, чтобы облегчить задачу себе и читателю, необходимо
дать словами Хлебникова единый, общий перечень «языков». Вот он в
относительно полном, повторяю, виде:
1. Числослово. Числоимена
2. Заумный язык
3. Звукопись
4. Словотворчество
5. Разложение слова
6. Иностранные слова
7. Даль
8. Жестокие слова
9. Нежные, сладкие слова
10. Косое созвучие
11. Целинные созвучия
12. Вывихи слова
13. Перевертень
14. Народные слова
15. Общеславянские слова
16. Звездный язык. Звездное письмо
17. Вращение слова
18. Бурный язык
19. Безумные слова
20. Тайные слова
21. Грубый язык
22. Нежный язык
23. Двуумный слог. Речь двуумная
24. Личный язык
25. Звукопись временем краски
26. Радужная речь
27. Язык двух измерений (или двоякоумный). Речь двоякоумная

21 Отметим лишь, что неоднократно среди многочисленных математических вы­
кладок в рукописях поэта встречается самокритическая оценка «неверно!» При всех
эпатажных декларациях Хлебников оставался строгим в своих изысканиях. Суро­
вый — одно из ключевых слов его поэзии. А в одном месте мы находим у него и такой
призыв к самому себе: «Еще проверить (...) Еще раз! Больше честности» (ед. хр. 87, л. 83).

124

В. П. Григорьев. Будетлянин

.........

...... ......... ...........

28. Косой перезвон речи (косые голоса)
29. Созвучия слог
30. Старые речи (усталые слова)
31. Страстное
32. Птичьи речи. Птичий язык
33. Безумный язык (ср. «якобы безумные речи»)
34. Скорнение (согласных)
35. Числовой язык. Числовое письмо. Числоречи
36. Обыденный язык
37. Язык богов. «Боги» заумью
38. Поединок слов
39. Мелкая колка слов
40. «Бесконечно малые» художественного слова
41. Крепкие, дебелые слова
42. Внутреннее склонение слов
43. Волшебная речь. «Заумный язык в народном слове»
44. Опечатка
45. Соединение звездного языка и обыденного
46. Обнаженный костяк слова
47. Разложение слова на аршины, стук счета, и на звериные голоса
48. Язык имен собственных
49. Язык речей
50. Оривая речь
51. Корявый слог
52. Алгебраический язык
53. Сопряжение корней

Кое-что в этом перечне разъяснить и проиллюстрировать можно сразу
же. Так, например, (21), (22), (26), (31), (51) сравнительно легко поддают­
ся систематизации. «Грубый» (21) и «нежный» (22) «языки», как уже
было сказано, вынесены поэтом в заглавия; они сводятся к использова­
нию слов и выражений типа на, дубина, в зубы, оглобля или, напротив, та­
ких, как неженки-беженки (см. V, 75). Особого интереса они, может быть,
заслуживают в качестве членов бинарного противопоставления, показы­
вающего, что Хлебников не пренебрегает на шкале стилистических про­
тивопоставлений самыми контрастными средствами выражения. Однако
более яркой иллюстрацией «грубого» была бы XVI плоскость «Зангези» с
ее откровенной речью припадочного (III, 345—346)22, а интонационная и
лексическая нежность глубже и нагляднее представлены в стихотворе­
нии «Детуся! Если устали глаза быть широкими...» (III, 149).
Мы не нашли у Хлебникова прямых указаний на необходимость пол­
ноправного противопоставления этих двух «языков» еще двум обозначе­
ниям в перечне, составленном им самим,— «жестоким словам» (8) и
«нежным, сладким» (9). С оговоркой о желательности более тонкого
специального анализа всех соответствующих текстов рискнем все же
22 Ср. также XVII плоскость (III, 347), где использованы грубо-просторечные реп­
лики персонажей «Ночного обыска» (I, 227—228 и др.).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

125

идентифицировать номера (8) и (21), с одной стороны, и номера (9) и
(22)—с другой. Поэту, по-видимому, было важно лишь отличать эти
«слова» от «языков» как отдельные сигналы — одну из стилевых примет
многопланового текста от целостных языковых слоев, определяющих об­
щую стилевую направленность некоторого стихотворения.
«Радужная речь» (26)— это черновое заглавие одной из «песен зву­
кописи», вошедших в «Зангези»: Лели-лили снег черемух, Заслоняющих вин­
товку и т. д. (Ш, 344). Как вид звукописи она и должна тем самым рас­
сматриваться ниже.
«Страстное» (31) отчасти тоже разъяснено было выше. Оставшаяся в
черновиках характеристика стихотворения «Кормление голубя» едва ли
может претендовать на факт «языка», поскольку не обнаруживает какихлибо собственно языковых признаков, отличающих его от многих других
лирических вещей Хлебникова23. Гораздо больше прав на титул «страст­
ного языка» заслуживал бы отрывок из стихотворения «О, черви земля­
ные...» (см. НП, 153 и Баран 1979 а):
Темной славы головня.
Не пустой и не постылый.
Но усталый и остылый,
Я сижу. Согрей меня.
На утесе моих плеч
Пусть лицо не шелохнется,
Но пусть рук поющих речь
Слуха рук моих коснется.

(Это — редкий случай сплава виртуозной паронимии, головокружи­
тельных метафор, относительно выдержанного четырехстопного хорея и
непринужденных— вплоть до глагольной— рифм. Он просится в хре­
стоматию и ждет специального стиховедческого комментария.)
Наконец, «корявый слог» (51) даже названием не претендует на
факт «языка». Он представляет собой подзаголовок стихотворения «При­
знание», обращенного к Маяковскому (Ш, 293), в котором встречаются и
смелые окказионализмы (остроглазье, провопли), и нарочито сниженные в
стилистическом плане элементы разной природы (барахло, хам, папаша,
цыц, по Рософесорэ, в лоб), и их впечатляющее метаязыковое объединение
(на скороговорок скорословаре, переосмысление слова хам как аббревиату­
ры). Напрашивается вывод о том, что «корявый слог» можно без особой
натяжки интерпретировать как реализуемое ‘просторечие’ при всех со­
храняющихся и поныне разногласиях относительно истолкования сущ­
ности этого явления. Сказать что-либо определенное об отличиях «корявого
слога» от «грубого языка» в понимании самого Хлебникова затруднительно.
Однозначно раскрывается сущность «перевертня» (13). Это — па­
линдромон), т. е. «слово, стих или фраза, одинаково читаемые по буквам
слева направо и справа налево»24. Хлебников предполагал включить (ви­
23 См. в этой связи стихотворения «Мрачное» (II, 96) и «Опыт жеманного» (II, 101).
24 Квятковский А, П. Поэтический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1966, с. 190'.
см. также: Кирсанов С. Поэзия и палиндромон, — Наука и жизнь, 1966, №7. — Заме­

126

В. П. Григорьев. Будетлянин

димо, частью) свою палиндромическую поэму «Разин» в текст сверхповес­
ти «Зангези». Замысел остался неосуществленным, но и «Разин», и ран­
ний «Перевертень» (I, 202—215 и II, 43) сохраняют самостоятельное зна­
чение как опыты выявления выразительных возможностей этой парадок­
сально афористической формы, потенциально, по-видимому, самой афо­
ристической формы из всех известных русской поэзии (в отличие, ска­
жем, от японской).
Трудности создания в перевертнях осмысленного эстетически впечат­
ляющего текста нарастают лавинообразно при увеличении количества
слов в предложении и предложений в целостном тексте. Жесткие фор­
мальные ограничения (даже с учетом допустимых фонетико-орфографи­
ческих «вольностей») ориентируют поэта и читателя на семантическую
диффузность и неоднозначность. Теснота и единство стихового ряда
здесь особенно выигрышно проявляются в форме моносгиха, претендую­
щего на выразительность пословицы. (Ср. полученный в эксперименте
перевертень-призыв: «Сам дошел и доводи лошадь масс»)25.
Указанные преимущества и трудности хорошо демонстрируют началь­
ные строки «Разина»:
Я Разин со знаменем Лобачевского логов.
Во головах свеча, боль; мене ман, засни заря 26.

Этот феноменально пространный единый стих при всей его виртуоз­
ности неоднороден. Первая его часть имеет все признаки полноценного
стихового («верлибр») выражения и содержания. Она афористична и от­
вечает сущности мировоззренческих устремлений поэта. Она и осталась в
поэзии, ее можно и хочется цитировать. Вторая, «зеркальная», часть се­
мантически отмечена лишь в разных рамках хлебниковского «языкового»
многообразия, хотя интонационный аккомпанемент диффузной семанти­
ке, контрастной (по отношению к первой части) стилистике и эмоцио­
нальной погашенное™ впечатляет или способен впечатлять читателя. В
этой части автору с огромным трудом удалось свести концы с концами,
но ценой значительных художественных потерь.
Примечательно, что среди черновиков «Разина» (ед. хр. 13, л. 1) есть
вариант, в котором сразу за процитированными идет короткая блестя­
щая строка:
тим, что слово одинаково в определении перевертня надо понимать с оговоркой: стро­
го зеркальное отражение, как правило, недостижимо. Неизбежные формальные и се­
мантические «вольности» в практике перевертней еще не описаны. См.: Григо­
рьев В. П. Графика и орфография у А. Вознесенского. — В кн.: Нерешенные
проблемы русского правописания М.: Наука, 1974, с. 170—171.
25 «Вольности»: с//сс, «безударные» она эквивалентны, е в [о] эквивалентно о.
Хлебниковские строки-перевертни нередко значительно расширяют этот перечень.
26 Слова мене ман В. Марков (1962 : 158) понимает как ‘тягу к переменам’. Предпочти­
тельнее, кажется, видеть в мене дат. п. местоимения я, который могли провоцировать у
Хлебникова формы типа укр. до мёне. Ср. во всяком случае распространение форм дат. п.
менё ‘мне’ в русских говорах, картину которого дает В. Г. Орлова (см.: Образование
севернорусского наречия и среднерусских говоров М.: Наука, 1970, с. 177—181).

...........................

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

127

Я — Разин и заря!

Надо было выбирать; возможно, любой другой поэт предпочел бы
этот лапидарный вариант, внешне безупречный и по-своему простой,
точный и выразительный. Хлебников же отверг его как неточный по
мысли и не побоялся упреков, избрав более сложный и богатый ассоциа­
циями путь, сопряженный с очевидными разноуровневыми изъянами.
Зато первая строчка осталась как вдохновенное дитя несовершенного пе­
ревертня, хотя слово логов недооценивают (см. Кедров 1982).
В черновиках «Разин» истолковывается как «Разин в обоюдотолкуемом
смысле» и «Заклятье двойным течением речи, двояковыпуклая речь» (Хл
I, 318 и Lönnqvist 1979:56; с незначительными разночтениями). Мы не
ввели в наш перечень эти обозначения как самостоятельные «языки».
Здесь важно подчеркнуть, что они лишь по наружности сближаются с
«языками» (23) и (27).
Можно отметить в «Разине», кроме того, ряд существенных для хлеб­
никовского мироощущения строк. Это, прежде всего Мы, низари, летели
Разиным., интересная тем, что включает в себя материальный окказиона­
лизм; это Топора ропот — строка, предвосхитившая классику В. Шефнера
(Наоборот прочтите ропот / И обозначится топор)', это строки Мабыдъ ды­
бам.,/Молим о милом, где орфографическая «вольность» связана с исполь­
зованием укр. мабуть, которое поэт воспринимал, очевидно, лишь со слуха.
Обращение к словотворчеству и нелитературной лексике несколько
расширяет возможности перевертня, однако даже в хлебниковском идиостиле он занимает вполне подчиненное место среди средств выявления
потенций «самовитого слова». Тем не менее эта его функция должна быть
четко осознана, потому что даже Маяковский, стремясь «оправдать» у
Хлебникова «длиннейшую поэму, читаемую одинаково с двух сторон»,
писал, что это, мол, «конечно, только сознательное штукарство— от из­
бытка» (М XII, 25)27. «Штукарство» не просто «мало интересовало Хлебни­
кова»,— оно вообще не было ему свойственно. Перевертни, как и все ос­
тальные «языки», участвовали в решении единой задачи, для которой сам
Маяковский нашел точную характеристику, — Хлебников был занят соз­
данием и действительно создал целую «периодическую систему слова» (М
XII, 24). Как увидим дальше, перевертни «откликнулись» у поэта и в дру­
гих «языках»28.
Закончим обсуждение перевертня старой цитатой из В. Шкловского,
рассказывавшего о состязании акынов в Казахстане: «Последняя песня в
состязании может быть спета на любую тему, но сложена она должна
быть так, чтобы ее можно было спеть спереди назад и сзади наперед и
27 Маяковский контаминировал поэму «Разин» со стихотворением «Перевертень»,
откуда он взял и иллюстрацию: Кони. Топот. Инок./Но не речь, а черен он. В «При­
мечаниях» к некрологу «В. В. Хлебников» (XII, 546) это обстоятельство несколько за­
тушевано.
28 В. Марков (1962:27 и 157), работа которого содержит ряд наблюдений над «Ра­
зиным» (с. 156—160), связывает перевертни с «палиндромическим сюжетом» в драме
Хлебникова «Мирскбнца» (IV, 239). См. также комментарий Хлебникова к «Перевер­
тню» в «Свояси» (II, 8—9).

128

В. П. Григорьев. Будетлянин

чтобы она при этом не изменялась. Такую песнь из русских поэтов мог
бы сложить только Хлебников» 29.
В литературе, посвященной Хлебникову, немало внимания было уде­
лено его обращениям к «иностранным словам», «Далю», «народным сло­
вам» и «общеславянским словам». С точки зрения развития русского по­
этического языка это были отдельные расширения его «словесной базы» (ес­
ли воспользоваться, переосмыслив, заглавием одного из выступлений Мая­
ковского) в целях «расширения пределов русской словесности» (НП, 341).
Под «иностранными словами» (6) явно понимаются главным обра­
зом не «западноевропейские», а «материковые», «восточные слова», хотя
Хлебников, повторим, не был здесь последовательным ригористом в от­
ношении таких слов, как поэт, гиератический, катеты, радио, интернацио­
нал, логарифм, формула, аккорд (особенно в заметках «для себя»). Собствен­
ные имена при этом как «интерлингвистический слой языка» (Топоров
1962:5) использовались без каких-либо ограничений30. Для «восточных»
слов позволим себе просто сослаться на работы Mirsky 1975, Тартаковский 1977а и 19776, Парнис 1967, Лощиц и Турбин 1966, Гофман 1936.
Однако, несмотря на обилие литературы, и только что указанные, и осо­
бенно стимулирующие работы Иванов 1967 и Парнис 1978, 1980 показа­
ли, насколько необходимо и здесь специальное обобщающее, системати­
ческое исследование лингвиста.
Для изысканий, связанных с работой над «звездным языком», Хлебни­
ков неоднократно обращался к словарю Даля. Публикуя в 1928 г. одну
из неизданных статей поэта, Н. Л. Степанов приводит в «Примечаниях»
(V, 350—351) пространные разъяснения диалектных слов, использован­
ных в этой статье (слова на Ха и на Че). Вероятнее всего, что «Даль» (7) и
«народные слова» (14)— это, с точки зрения Хлебникова, взаимосвя­
занные, но разные источники его идиостиля. «Даль» фиксирует очень
ценное, в глазах поэта, но прошлое в народном языке; «народные слова» —
это тот живой и постоянно обновляемый источник, который служит по­
эту моделью в статье «Курган Святогора» (1908): «Русское умнечество
[т. е. интеллигенция], всегда алчущее прав, откажется ли от того, которое
ему вручает сама воля народная: права словотворчества.
Кто знает русскую деревню, знает о словах, образованных на час и жи­
вущих веком мотылька» (НП, 323).
И в одические интонации «Ладомира» вполне органически вплетают­
ся голоса слов и выражений типа который дён, ожин, киюра, кокорины, в ло­
ни годы (рифма: выгоды). Несомненно, что «Даль» в узком смысле слова31
не был прямым источником этих словоупотреблений.Точно так же «на
почве Даля» не удалось с достаточной полнотой проявить сгусток диа­
29 Шкловский В. Встречи. М.: Сов. писатель, 1944, с. 80.
30 Ср., впрочем, кальку Международник в значении ‘пролетарский гимн’ в поэме
«Ночь в окопе» или Любяшка ‘Венера’, Мясник ‘Марс’ и даже Марфа ‘Земля’ в «Досках
судьбы». Подробнее см. ВГ 1976 и 1981.
31 Оговорка необходима, так как у Хлебникова известно и метонимическое ис­
пользование фамилий для обозначения таких областей искусства и науки, как музыка
и химия (см. ниже).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

129

лектных слов в стихотворении «Море» (III, 188—190; см, о них Опыт
1973:444—451). Не исключено, что «Море» написано под живым впечат­
лением от бури на Каспии и от непосредственного общения с помора­
ми32. Как справедливо отметил Б^ Лившиц (1933:47), у Хлебникова «весь
Даль с его бесчисленными речениями крошечным островком всплыл сре­
ди бушующей стихии».
В то же время недостаточно противопоставлены у Хлебникова источ­
ник «корявого слога» и «народные слова». Безоговорочно представить их
как оппозицию просторечия и диалектного языка едва ли возможно; тем
более, что Хлебников не выделяет как отдельный «язык» жаргоны, но тот
же «Ночной обыск» изобилует и жаргонизмами. При другом классифика­
ционном подходе в этом кругу «языков» следует рассмотреть и «бурный
язык» (18), в котором Н. Л. Степанов (1928:61), пожалуй, справедливо
видел «аффективную речь» (ср. запись о «горении речи и поту(хании)»—
ед. хр. 27, л. 11 об.; связана с «Зангези»).
С другой стороны, к этому же комплексу «языков», естественно, долж­
ны быть отнесены и «крепкие, дебелые слова» (41), также ориентирован­
ные на просторечие, на «народные слова» и на «корявый слог» (ср. еще
записи форм: женатики и суседок— ед. хр. 98, л. 32 об.).
Сложнее обстоит дело с «общеславянскими словами» (15). Ком­
ментарий к этому хлебниковскому «языку», не должен быть тривиаль­
ным. Здесь речь идет явно не об этимологически строгом смысле соответст­
вующего термина лингвистики. К «общеславянским словам» следует, види­
мо, отнести и древнерусские, и старославянские архаизмы, и любые вкрап­
ления в тексты поэта из других славянских языков. Некоторые оговорки не­
обходимы, пожалуй, для украинского, роль которого в творчестве Хлеб­
никова особо существенна и давно ожидает внимания украинистов33. По­
лонизмы у него встречаются неоднократно, однако преимущественно до
середины 10-х годов; это же относится к сербизмам и болгаризмам34.
Естественно, что понятие «архаизмы» для Хлебникова может не совпа­
дать, как и понятие «обыденный язык» (36), с нашими современными
представлениями о «реликтовых формах» и о «литературном языке» (в
его протяженной «синхронии»). Поскольку в перечне «языков» не выде­
лены как особый слой «старые (устарелые) слова», возможно, что поэт,
особенно в материалах для «Азбуки ума», т. е. для «звездного языка», рас­
сматривал «архаизмы» как полноправные «славянские слова», которые,
как отмечалось, он собирался «свободно плавить». Противопоставлялись
при этом не просто «архаизмы» и, скажем, «неологизмы» или стилистиче­
ски нейтральная лексика, а целостный идиостиль поэта (и идиостили
32 Ср. эпизод, рассказанный Т. Вечоркой: Крученых А. Записная книжка Хлебни­
кова. М., 1925, с. 24.
33 Здесь характерны также многочисленные обращения поэта к образу-символу
Мавы и упоминания о Галиции. Истолкованию подлежат и понятия «русского» и «ве­
ликорусского» (НП, 342) в их соотношениях с «малороссийским» (V, 121—128 и др.);
ср. руссы (V, 129) и т. п.
34 См. богатый материалами комментарий к недавно обнаруженному усилиями
А Е. Парниса рассказу Хлебникова «Закаленное сердце (Из черногорской жизни)»: Париис 1978.

130

В. П. Григорьев. Будетлянин

близких ему современников, соратников) —«языку, взятому взаймы у
пыльных книгохранилищ, у лживых ежедневных простынь’5, чужому и
не своему языку» (V, 223)36.
Поэтому субъективное восприятие и функциональное использование
«архаизмов» Хлебниковым, например, множество встречающихся у него
рифм типа железо— березы (НП, 206) или звезды — подъезда (НП, 207) или
змея — ея (НП, 202) и т. п., а также строчки типа: Пусть голос прочь бе­
жит, хоть нет у гласа ног (НП, 184) или сочетание в соседних строчках ок­
казионализма умночий и архаизма рекла (НП, 104)37, ряд ненормативных
синтаксических конструкций и т. п., следует четко отличать от их («арха­
измов») объективного кодифицируемого статуса в современном русском
литературном языке. Можно уже сейчас решиться на (пока, конечно, не­
достаточно обоснованное) заключение: «свободно плавя» славянские слова,
Хлебников стремился и к стилистической плавке «великорусского и русско­
го языков, к «напитку общему», объединяющему не только «высокое» и «сни­
женное», «нежное» и «грубое», но и хронологически далекое и близкое.
Чтоб два конца речей
Слились в один ручей (...)

(III, 143)38

Во всяком случае примечательно, что «архаизмы» Хлебникова практи­
чески не выполняют, если не считать некоторых цитат (ср.: Будь добр,
бози, ми (...) в «Ладомире»—I, 197), функции стилизации— исторической
или комической39. В этом отношении можно провести параллель
Хлебников — Радищев, конечно, с учетом огромных различий в общей
«языковой политике» того и другого40.
35 Т. е. газет.
36 Вариант «Пощечины общественному вкусу» (листовки): «существовавшему язы­
ку» (М XIII, 247) — имел в виду поэтический язык отвергаемой, стихотворной тради­
ции, а не литературный язык в его нормативном, «обыденном» аспекте.
37 Ср. также излюбленные поэтом и хорошо известные сознательные анахрониз­
мы в «Внучке Малуши», «Училице», «Детях Выдры» «Ка», «Богах» и др.
38 Дело, конечно, не только в «речах», дело и в таких «реалиях», стоящих за ними,
как: Черт, Бог, невеста и чумаУЗачатие и мор (,) и вера (,) и божба (...) (Ш, 145) и
огромное множество других, в том числе противопоставленных на временной оси,
поскольку Хлебникову, как и его герою Ка, «нет застав во времени» (IV, 47). Ср. так­
же III, 146—148.
39 См.: Шмелев Д. Н. Архаические формы в современном русском языке. М.: Учпед­
гиз, I960, с. 108 и след. Ср. также материалы и комментарии, в изобилии представ­
ленные в работе Markov 1962 : 42, 50, 56-—57, 64 и мн. др.
40 Ср. неопубликованные записи и выписки Хлебникова (ед. хр. 98, лл. 45—76),
связанные с колядованием, Великим Четвергом, строчками: Жаворонки прилетели
(,)/На головку (...) сели; И гора на ней же народ стояша двинется с полморя (...); Око
десное аки звезда восходяща заутра в море синем, а другое (—) лев в пустыне; Ой,
жги, урви, говори!; Уж вы шашки курвашки мои (,)! /Разменяйте вы гумашки мои;
Дивьяк некий/альбо привидение во тьме ночной; Святой! А си бози что сделали
(нрзб) сами делани суть; Ту вниду и вымоюсь (,) от меня приимут болезни тяжкие
(.../; Завет храню я твой последний (,)/Не плачу, но скорблю всегда; Что не котом

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

131

Такая почти неограниченная свобода обращения с инославянскими и
архаическими формами приводит иногда к невозможности однозначной
интерпретации «объективного» стилистического эффекта некоторых тек­
стов Хлебникова и в то же время к особому усилению стилистической экс­
прессии. Ср., например, глубину коннотаций, привносимых в текст формой
дорози,— очевидно, «украинской», но омонимичной с «древнерусской»:
Русь, ты вся поцелуй на морозе!
Синеют ночные дорози.
(V, 67)

Причем, едва ли Хлебников сознательно задавался здесь эксперимен­
тальной целью получить подобную стилистическую двуплановость. Ника­
ких оснований подозревать поэта-виртуоза в том, что форма дорози пона­
добилась ему «для рифмы», конечно, нет. Остается предположить, что эта
форма входит в норму его идиостиля как стилистически равноправная
остальным словоформам, использованным в стихотворении.
Относительно «старых речей (усталых слов)» (30) можно утвер­
ждать, что с этим обозначением поэт связывал нечто вроде штампов,
клише, затасканных формульных выражений как в собственно художест­
венной речи, так и в повседневном общении, — вообще трафареты обще­
ния, для которых Хлебников предлагал использовать «язык зрения», по­
скольку «слух устал». Языки же, мечтал он, «останутся для искусств и ос­
вободятся от оскорбительного груза» (V, 158). С одной стороны, эта идея
связана с надеждами, возлагаемыми на «число», а с другой — с «языком
речей» (49) и «языком имен собственных» (48), в свою очередь также не­
посредственно связанными с «числовым языком»— (35), о котором будет
сказано ниже, как и о «числослове» (1).
Обратимся к следующей группе «языков». В авторский перечень вхо­
дят «тайные слова» (20). Они как будто не находят у Хлебникова пря­
мых иллюстраций за исключением сопоставлений общеизвестного харак­
тера крылышкуя — ушкуй (У, 194) или таинственный— воинственный. Сю­
да, возможно, следует отнести и высказывание поэта о словах как «живых
глазах для тайны», когда «через слюду обыденного смысла просвечивает
второй смысл...» (V, 269). Ср. вариант: «Слово особенно звучит, когда че­
рез него просвечивает иной “второй смысл”, когда оно стекло для смут­
ной и закрываемой им тайны, спрятанной за ним. Тогда через слюду и
тебя я укатывала Q / Не урядливым гребнем чесывала (...); Или на земле лежа ниц
как на жене играл (—) 3 пятка покаяния — и другими материалами, относящимися к
самым последним месяцам жизни поэта. По-видимому, эти выписки можно отнести к
источникам, из части которых выросло стихотворение «Святче божий!..» (его
наброски см. там же, л. 48 об.); другой их частью Хлебников уже не успел
воспользоваться. Проповеднические интонации, всегда занимавшие его, переме­
жаются в выписках с игровыми и частушечными. Хлебников не стилизовал образ
своего «лиро-эпического я» под пророка, а ощущал себя им, «ртом человечества».
Впечатляют головокружительные переходы в выписках от древностей к современ­
ности и обратно. Глухая и не вполне разборчивая ссылка на «Чтения МОИДР» (л. 73)
как будто указывает направление дальнейшей работы исследователей.

132

В. П. Григорьев. Будетлянин

блеск обыденного смысла светится второй, сверкая темной избой в окно
слов» (ед. хр. 72, л. 1). «Знаменитая тройка Гоголя,— продолжает Хлеб­
ников, связывая слово с художественным образом, — (...) звучала своим
художественным шорохом слов так сильно лишь потому, что в нем сквозь
конскую тройку сквозила и светилась быстрая “тройка дней”, катившая
Россию к Мукдену. Но то, что по дороге от Искера было открыто сердцу,
не было еще ясно разуму. (...) Это речь дважды разумная, двоякоумная =
двуумная. Обыденный смысл лишь одежда для тайного» 4‘.
Тем самым мы связали с «тайными словами» еще два «языка» — «язык
двух измерений» (27) и «двуумный слог» (28). Что касается послед­
него, то в черновиках им озаглавлена запись: Когда будила заря/Стая во­
рон кружилась над шкурой мамонта/5 сентября) 1919 Буденный у Воро­
нежа разбил Мамонтов(а) и Шкуро (ед. хр. 64, л. 62 об.). Этот замысел
реализован в стихотворении «Какой остряк, какой повеса...», в котором,
по-видимому, издатели контаминировали разнородные тексты, но в том
числе и строки: И вдруг Воронеж,/Где Буденный :/Легли, разбиты, шку­
рой мамонта —/Шкуро и Мамонтов./Вдали Воронеж./Умейте узнавать уг­
лы событий/В мгновенной пене слов (III, 211). Сопоставив слова этого от­
рывка, мы поймем, что имел в виду Хлебников, заявляя: Прообраз в зав­
тра углублю./Пока мне старцы не перечат; Пророка посохом шагает/То,
что позже сбудется,/Им прошлое разбудится (там же). Ср.: вороны— Воро­
неж, будить— Буденный— сбудется и т. д.42. Это «фундаментально-мисти­
ческое» убеждение Хлебникова восходит к дореволюционным записям
поэта о том, что «в клине скрыт кол, (в) длине (—) дол», что «в речениях есть
опись хода дел» (ед. хр. 125, л. 20 об.), что «слова были подобием мира»
(там же, л. 25 об.), и к статье «Учитель и ученик», где утверждается, что
«только рост науки позволит отгадать всю мудрость языка, который мудр
потому, что сам был частью природы» (V, 172; ср. V, 230—232 и критику
в работе Гофман 1936). В то же время ему нельзя отказать в значитель­
ных образных потенциях и реализациях, стимулируемых все той же «во­
ображаемой филологией».
«Созвучия слог» (29), как выясняется из контекста, не имеет отно­
шения к «перезвону речи». Это— зачеркнутая автором метафора в описа­
нии революции 1905 г. в XVIII плоскости «Зангези»: Это два было вре­
мени богом/И событья звенели созвучия слогом Q/Точно два удара/В ко­
ваные блюда (ед. хр. 64, л. 88 об.; ср. III, 353).
Не совсем понятно, что имел в виду Хлебников, предваряя сочетанием
«Личный язык» (24) текст: Гзи-гзи, зосмерчь./Пак, пак, кво!/Лиоэли! Лиоэли!
(...) (ед. хр. 64, л. 65). Некоторое сходство отдельных его звукосочетаний с
«Грозой в месяце ау» (V, 73) и классическим «Бобэоби...» (II, 36) позволяет
рассматривать все эти тексты как разные проявления «личного языка» — от
чистой «зауми» до «зауми» живописующей и звукописной. Сам же он, хоть и
в зародыше, представляет собой примитивное словотворчество.
В этом же ряду разъясняются «безумный язык» (33) и «безумные
слова» (19). Соответствующие контексты читатель найдет, например, в
41 Цит. частично в работе Lönnqvist 1979:56.
42 Ср. ВГ 1976:192 и др.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

133

«Зангези» (III, 343-344), где есть и слово безумствовать и «безумные сло­
ва» разного типа: петер (< ветер), божестваръ, умножаръ, верхарня и др. В
черновиках мы находим множество аналогичных «пробных» текстов. Все
это •*- не только виды «словотворчества», но и виды «заумного языка»; в
то же время в каком-то смысле это и «якобы безумные речи», поскольку
Хлебников полагал, что «есть путь сделать заумный язык разумным» (V,
235)—’ через «разложение слова» и «звездный язык».
«Оривая речь» (50) разъясняется просто как гнездо слов-производ­
ных от орать в экспериментальных контекстах, в целом представляющих
собой поздний этап словотворчества Хлебникова, преемственный и раз­
витой по отношению к знаменитым «Смехачам» (ср. в орограде, оратенько,
орины, оребен и др.). Как явный вид словотворчества здесь мы подробнее
рассматривать «оривую речь» не будем.
«Бесконечно малые» художественного слова (40) представлены
в «Госпоже Ленин» и в «Происшествии в помещичьей усадьбе среднего
достатка» (НП, 300—301). По существу, это не расщепление слова на его
части как элементы «звездного языка», а расщепление сознания, ощуще­
ний и восприятий. В лингвистическом смысле слова (40) неправомерен в
ряду прочих наших «языков».
Оставшиеся «языки», среди которых находятся самые важные для
Хлебникова «числовой» и «звездный», а также «словотворчество» и «косое
созвучие», теперь уже легче представить в соподчинении разновидностей
и синонимике внутри отдельных групп «языков». Остановимся сначала
на тех, которые здесь удастся лишь кратко разъяснить в их отношениях к
другим без детализации и почти без примеров.
Начнем со «словотворчества» (4). Рассказом о нем открывается ста­
тья «Наша основа» (V, 228). Как отмечалось, с ним связаны «безумный
язык», «личный язык», «оривая речь». Несомненно также, что «слово­
творчество» пронизывает и такие самые сложные образования, как
«звездный язык», «заумь», «числовой язык». Это, так сказать, — главное
средство хлебниковского идиостиля, важнейший способ его существова­
ния и развития на всех этапах. Но понятно, что это — способ языкотвор­
чества, но не сам «язык» или «языковой» слой: это — структурный ярус,
определяющий лексику того или иного «языка», однако не сама лексика.
В грамматике идиостиля «словотворчество» — это актуализированные
специфические способы словообразования. У Хлебникова они приобре­
тают такую роль, что мы не можем здесь мимоходом дать о его изощрен­
ном и сложном для анализа «словотворчестве» сколько-нибудь целостное
представление. Сделаем лишь три замечания.
1. Именно со «словотворчеством» связаны в нашем перечне «поединок
слов» (38), за которым скрывается, по-видимому, особый и неединообраз­
ный способ словосложения, пока не упоминавшийся в литературе о поэте
(сонзори, мразнеги, тучлапа, спорвер, и др.)43, и «сопряжение корней»
(53), но о них мы здесь не будем распространяться сверх того, что было
сказано выше (с. 119 и след.).
2. У Хлебникова— в духе времени— немало аббревиатур и сложносо­
кращенных слов, не только общераспространенных {РКП, Чека, военмор,
43 Ср. раннюю запись (1908 г.); «Сопряжение) в борьбе» (ед. хр. 60, л. 6).

134

В. П. Григорьев. Будетлянин

исполкомы) или переосмысленных (главлес), но и оригинальных (Главздрасмысел, Советы Азийского материка ® Азматери, советпослы). В нашем
сводном перечне такого рода «сокращения» вполне заслуживали бы от­
дельного номера — (54), но в свете вышесказанного нет необходимости
без конца увеличивать число «языков», так сказать, в двойных кавыч­
ках44. (К третьему замечанию мы подойдем чуть позже).
Для другой группы «языков», которые на поверку тоже оказываются
не «языками», а лишь способами словопреобразования, в хлебниковском
метаязыке нет родового имени. Мы бы предпочли такое обозначение,
как паронимия, но оно, будучи «грецизмом», не отвечает духу и форме
иных «языков»— составляющих нашего объекта— уникального идиости­
ля в его лингвопоэтическом аспекте — и слишком выбивалось бы из но­
менклатуры, принятой поэтом (впрочем, ср. «алгебраический язык»). Ос­
тается принять в качестве родового название «внутреннее склонение
слов» (42), генетически наиболее древнее в этой группе (см. «Учитель и
ученик»— 1912 г.), хотя оно и связано с неосуществившимися надеждами
Хлебникова на то, что ему удастся найти для «чередований» гласных (в
неродственных корнях!) столь же убедительные (в его глазах!) семанти­
ческие корреляты, что и для согласных, сначала только начальных, а
позднее — в любой позиции в слове, и в конце жизни как будто было им
почти полностью оставлено в пассивном запасе терминологии45.
Остальные «языки» этой группы окажутся тогда элементарными прие­
мами установления квазиродства «корней» и слов. «Косое созвучие»
(10) и синонимичный ему «косой перезвон речи» (28) могут быть ин­
терпретированы как «вокалический тип» паронимии (ВГ 1979 а : 280) с
расподоблением гласных. «Целинные созвучия» (11)— как случаи
«поэтической этимологии» без каких-либо «чередований» (там же, с.
280—281 и ВГ 1975 б и 1977).
Большую трудность соотнесения с материалом представляют «вывихи
слова» (12). Возможно, что сюда относится экспериментальное стихотво­
рение «Пен пан» (II, 218) с его «обратными» рифмами типа о бесе— о себе
и нечет— течений, но оно написано еще в середине 10-х годов и в общем
не представляется продуктивным в наследии поэта. К подобным относи­
тельно редким фактам, кажется, ближе такое обозначение, как «враще­
ние слова» (17).
Здесь мы можем, наконец, сформулировать обещанное третье замеча­
ние к «словотворчеству».
3. «Вывихи слова» (12)— это все же, скорее, те многочисленные у
позднего Хлебникова окказионализмы, которые получили в литературе
название «релятивных» (Vroon 1975; ср. ВГ 1981): ончина (< кончина),
отобняк (сособняк) и под. (III, 281). Возможно, что сюда же относится и
более значительное множество окказионализмов типа вервонцы (<червон­
цы), весничий (<лесничий и т. п., изобилующие в статье «Наша основа» и
44 «Звездное письмо», по мнению Хлебникова, полезно и «для сокращения слов»
(ед. хр. 14, л. 5).
45 См. соображения о «внутреннем склонении слов» и о словотворчестве Хлебни­
кова в работах Харджиев 1970 и Якобсон 1921.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

135

в «Зангези» (могатство могачей и мн. др.). Вопрос этот, однако, не должен
считаться достаточно проясненным.
«Разложение слова» (5) у Хлебникова явно противостоит «скорнению согласных», как анализ «по азбуке ума» — процессу преобразования
консонантов в значимые квазиморфемы, «фонемы-морфемы», т. е. в ту же
самую «азбуку ума», или «звездный язык». «Как таковое», оно не может
претендовать на ранг «языка» и должно быть осмыслено в рамках того
многоаспектного явления, которое Хлебников называл «звездным язы­
ком». «Царапиной по небу» и «Зангези» отнюдь не исчерпываются воз­
можные иллюстрации такого анализа. Сошлемся на следующие строчки
из отброшенных вариантов «Зангези» (ед. хр. 64, л. 89 об.):
Эр России из Пресни летит.
Чтобы Пресня стала песня.

Время песни настало:
Судьба нарастала О
Это Пресня восстала.

Так слово Пресня «разлагается» на Эр и песня 46.
Очевидно, с «разложением слова» более или менее синонимически
связаны, во-первых, «мелкая колка слов» (39), о которой см. выше, вовторых, «разложение слова на аршины...» (47), где аршины— это
попросту ‘составные части’, т. е. консонанты из «азбуки ума», в-третьих,
«обнаженный костяк слова» (46), т. е. структура слова сточки зрения
«звездного языка», иначе говоря, — совокупность составляющих слово
консонантных «фонем-морфем».
В результате проведенного анализа мы получили возможность сосре­
доточиться на четырех «главных языках», составляющих основной (вме­
сте со «словотворчеством» как принципом) лингвистический «спецификум» хлебниковского идиостиля. Не случайно три из них открывают про­
странный авторский перечень «языков» и все четыре— более сжатый се­
мичленный перечень (см. выше).
«Звукопись» (3) естественно охватывает не только «звукопись вре­
менем краски» (25)— III, 344: «Но вот песни звукописиО где звук то
голубой, то синий, то черныйО то красный», — но и «птичьи речи»
(32), например «утренние речи птиц солнцу» (111, 319), или «птичий
язык» (III, 387). Сюда же относится, как отмечалось выше, и «Гроза в ме­
сяце ау» (V, 73), возможно, характеризуемая и как «личный язык». По­
следнее обозначение с осторожностью можно было бы распространить на
все звукописные опыты, поскольку они как «субъективный язык», оче­
видно, противопоставлялись «объективному», в глазах Хлебникова,
«звездному языку». Однако исключение пришлось бы сделать для
«птичьих речей»: ведь они представляют собой не столько «звукопись» в
строгом смысле слова, сколько «звукозапись» птичьих голосов, опираю­
щуюся на опыт орнитологии, а не на личный произвол примитивного
46 Понятно, что речь идет о Московском восстании 1905 г.

136

В. П. Григорьев. Будетлянин

словотворчества, как это имеет место в «языке богов». Не только кукуш­
кино «ку-ку», но и «тьорти едйгреди» вьюрка или «цы-цы-цы-сссыы» ов­
сянки (III, 318-319) вовсе не являются выдумкой Хлебникова.
Есть у «птичьих речей» и особый лингво-экологический» что ли, ас­
пект. Они непосредственно не соотнесены с почти неохватным множест­
вом образов птиц в остальном творчестве поэта, но их включение в «Зан­
гези» на равных правах с голосами людей и богов отвечает давней его
мечте о насыщении русского языка голосами птиц и его усилиям:
Породе русской вернуть язык
Такой,
Чтоб соловьиный свист и мык
Текли там полною рекой.

Так он писал в неоконченной поэме «Жуть лесная» летом 1914 г. (НП, 239).
Говоря о звукописи, хочется напомнить и тыняновские слова о том,
что «переводя лицо в план звуков, Хлебников достиг замечательной кон­
кретности:
Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры...

Губы— здесь прямо осязательны— в прямом смысле.
Здесь— в чередовании губных б, лабиализованных о с нейтральными э и
и — дана движущаяся реальная картина губ; здесь орган назван, вызван
к языковой жизни через воспроизведение работы этого органа» (Тыня­
нов 1977:313)*7.
Тем более дифференцированно должна быть рассмотрена хлебниковская
«заумь», хотя сам поэт пользовался этой этикеткой для нестрогого обозначе­
ния самых разных сторон своего идиостиля, вплоть до «звездного языка».
В более строгом смысле «термина» хлебниковский «заумный язык»
(2) охватывает всего лишь незначительную часть интересующего нас
идиостиля. Сюда должна быть отнесена, во-первых, конечно, «волшебная
речь» (43), то, что поэт называл «священным языком язычества»,— все эти
заклинания класса Магадан, нагадан, выгадан, пиц, пац, пацу, т. е. «верени­
цы набора слогов, в котором рассудок не может дать себе отчета» и кото­
рый является «как бы заумным языком в народном слове» (V, 225)48. Вовторых, «заумный язык» — это «язык богов» (37), который представлен
как в «Зангези» (III, 319—321)49, так и в пьесе «Боги» (IV, 259—267)50.
47 Ср. в комментарии М. О. Чудаковой к этому изданию оппозицию Тынянов/ Ви­
нокур в отношении к творчеству Хлебникова (Тынянов 1977 : 477). В «Бобэоби...»
очевидна реминисценция из «Гайаваты» {Миннивава.'— пели сосны), как отмечал еще
К. И. Чуковский в кн. «Футуристы» (Пг., 1922, с. 44).
48 Заметим, что этот контекст связан с общим рассуждением поэта о «понятности
стихов»: «Впрочем, я совсем не хочу сказать, что каждое непонятное творчество пре­
красно. Я намерен сказать, что не следует отвергать творчество, если оно непонятно
данному слою читателей» (V, 226).
49 Речь Велеса из «Зангези» цитировалась в ВГ 1966:496.
50 В пьесе — в гораздо более развернутом виде, чем в «Зангези». Любопытно, что
в пьесе боги общаются друг с другом на своеобразной смеси «божественного» и чело­

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

137

В-третьих и в-четвертых, «заумный язык» распространяется на рассмот­
ренные выше «безумный язык» (33) и «личный язык» (24). Как видим, да­
же в общей сложности-— это относительно незначительные вкрапления в
идиостиль, однако именно они привлекали внимание критики и публи­
ки, вырастая до масштабов легенды о Хлебникове-заумнике.
Нельзя обойти молчанием тот факт, что слово заумный (ср. заумь и заумник) еще в большей степени, чем слово самовитый (см. выше), обреме­
нено предвзятым словоупотреблением и односторонним пониманием.
Литературный язык, разумеется, не может обойтись без словосочетаний
типа заумная терминология (или заумный доклад; как известно, и Хлестаков
«любил иногда заумствоваться», а слово заумь (не заумь!) совершенно не­
обходимо не только в разговорной речи, но и в кодифицируемых сферах
нашего общения. Однако хлебниковское употребление слова заумный ин­
дивидуально. Этот эпитет — всего лишь дифференцирующее определе­
ние в квазитермине заумный язык. «Заумным» в бытовом значении этого
слова «заумный язык» является лишь с точки зрения бытового «здравого
смысла», неприменимой в данном случае. Сам Хлебников, подчеркивая,
что «есть способ сделать заумный язык разумным» (V, 235), пришел к од­
ной из «безумных идей» нашего века— к идее «звездного языка». Однако
не только в статьях и черновиках, но и в художественном творчестве он
дал впечатляющие содержательные примеры овладения «заумью», ее
подчинения эстетически значимому смыслу (который, как правило, мо­
жет далеко расходиться со «здравым») и художественной дисциплине.
После всего сказанного о других «языках» вернемся к надолго прерван­
ной теме и попробуем кратко эксплицировать «звездный язык» (16). Без до­
полнительных комментариев ясно, что абсолютным синонимом к нему вы­
ступает «алгебраический язык» (52), при помощи которого поэт изображает
«бой в звездном письме»: В Ха облаков летают летчикиО/Ла дыма над землейО/Ла крови возле шашкиОлЪ месяца в зе(н)ице мертвеца (ед. хр. 14, л.
5)51. По его словам, «звездный язык относится к бытовому, как действия над
величинами алгебры к действиям над именованными числами» (ед. хр. 14, л.
2). Немного дальше (л. 5) Хлебников и именует «звездный язык» алгебраиче­
ским, а в другом месте называет язык будущего «алгеброй, так как за каж­
дым звуком скрыт некоторый пространственный образ» (ед. хр. 93, л. 4).
Не приходится сомневаться и относительно другого «языка», связан­
ного со «звездным» и включенного нами в общий перечень. «Опечатка»
веческого языков (Юнона: Ханзиопо! Мне холодно — IV, 261 — и т. п.). В уста древ­
него мексиканского бога вложена такая реплика: Мап! Мап!/Брагавйро цигарбО Ша­
лишь, малой! Не балуй! (IV, 264), — Ункулункулу известны славянские корни:
Перчь! Харчь! Зорчь! (IV, 261), — а в реплике Леля мы находим двусмысленное
высказывание: Бух, бах, бох, бур, бер, барУЭх, гиль (,) ох! (IV, 266). Речи других
богов также свидетельствуют о том, что им знакомо «косое созвучие» (ср. у Эрота:
Эмч, амч, умч — IV, 265 и др.). Ср. и Мезерезе 6ольчича\
51 Там же на л. 3 есть дополнительный аргумент против попытки связать оппози­
цию твердость/мягкость с разными «фонемами -морфемами» Эль (см. Седакова 1971 :
276 и след.); «Словарь: Ла ( — ) площадь, поперечная движению, то же Ли» (всюду в
контекстах «звездного языка» унифицируем написания «квазиморфем» — даем их
курсивом и с прописной буквы). Таким образом Элъ, Ла нЛи — это абсолютные сино­
нимы, разные обозначения одного и того же компплексного смысла.

138

В. П. Григорьев. Будетлянин

...........

(44), пишет Хлебников, «рожденная несознанной волей наборщика,
вдруг дает смысл целой вещи и есть один из видов соборного творчест­
ва»; поэтому она «может быть приветствуема как желанная помощь худож­
нику. Слово цветы позволяет построить мветы, сильное неожиданностью»
(V, 233)52. В опечатке поэт приветствует прежде всего «свободу от данного
мира» (там же), т. е. возможность выйти и за пределы обыденного языка.
Тем не менее все без исключения тексты на «звездном языке» — это не
свободные от обыденного языка «чистые» эксперименты, а тексты, пред­
ставляющие собой «соединение звездного языка и обыденного»
(45). При этом «обыденный язык» выступает не только в роли метаязыка
по отношению к «звездному» или соучастника, например, в «колоде пест­
рых словесных плоскостей» в «Зангези»— III, 321, но и как его необходи­
мый союзник, помощник, партнер, больше того — как его основание, с
которым он в будущем, по мысли поэта, окажется уже не симбиотически,
а метабиотически связанным53.
Выше уже достаточно было сказано о том, как Хлебников понимал
«скорнение согласных» (34). Еще в 1908 г. он сформулировал «закон
забвения происхождения словесной глыбы и равенства сложной состав­
ной словесной глыбы изначальному словесному “наделу” (,..)» (ед. хр. 60,
л. 15 об.). Это— раннее изложение идеи «звездного языка», неясной пока
и самому поэту, хотя термин скорнение, кажется, должен бы был появить­
ся уже тогда. А вот позднейшее изложение идеи: «(...) все слова, начатые
с одной согласной, написаны одним почерком разума, одни(ми) чернилам\и) звука» (ед. хр. 9, л. 12 об.)54.
Идея «звездного языка» и «скорнения согласных» прояснялась, судя
по рукописям поэта, лишь постепенно, и даже «Наша основа» еще изла­
гает предварительный этап «языкотворчества». Вот признание самого
Хлебникова: «“Звездный язык” и тяготение к нему как крайней степени
обобщения наступил для меня через З8 С^ней) = 18 лет после вещей
“Девьего Бога”, где тяготение к цельномух,) живущемуО как растениеО
языку» (ед. хр. 74, л. 52)55. Правда, уже в 1913 г. в неизданной тогда ста­
тье мы находим набросок Азбуки (V, 189). Примерно в 1916 г., однако,
Хлебников все еще настойчиво пытается обобщить данные о «внутрен­
нем склонении слов», работая и над «чередованиями» гласных (крик— крак
= и/a и т. п. — ед. хр. 62, л. 29). Лишь к 1917 г. он полностью сосредото­
52 Хлебников не семантизирует слово мветы, но другие примеры на той же стра­
нице «Нашей основы», аналогичные по структуре, объясняются: «(...) слово бритва да­
ет право построить мритва, орудие смерти» и т. п. Мветы могут быть связаны с мовой,
омовением и т. д.
53 Решаемся здесь говорить за Хлебникова, лишний раз желая подчеркнуть значе­
ние его идеи «метабиоза».
54 Следует иметь в виду, что «скорнение» применялось Хлебниковым и в более
широком смысле, охватывающем и «все движения» обычного корня, как, например,
корня смех- в «Смехунчиках» (так! ед. хр. 9, л. 5 об.).
55 Поскольку запись относится к 1922 г., «вещи» «Девьего Бога» (о котором Хлеб­
ников писал, что этот «выстрел творчества», «возникший случайно и внезапно как
волна», «может служить для изучения безумной мысли» — П, 10), очевидно, следует
датировать 1904-м годом!

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

139

чивается на «азбуке», на семантизации согласных, каждая из которых,
как он убежден на основании своих разработок 1915—1916 гг., «скрывает
вполне точный простран{ствен)ный словообраз» (V, 314). С этим он свя­
зывает личный интерлингвистический идеал преодоления «много-языка»
(там же) и в 1921 г. провозглашает «Вы, запутавшиеся в языкахО учи­
тесь мыслить движением» (ед. Хр. 89, л. 8)66. Ср. также III, 333. В позд­
нейших рукописях мы находим такую нераскрытую запись: «Язык как
пространство (,) язык как время» (ед. хр. 77, л. 54).
Не забудем, что идеей «звездного языка» пронизаны и многие другие
«языки», принципы и «приемы» поэта. Не говоря уж о «словотворчестве», и
«разложение слова», и «мелкая колка слов», и «разложение слова на арши­
ны...», и «обнаженный костяк слова» не могут рассматриваться в изоляции
от этой идеи. Косвенно с ней связан и комплекс «языков» (т. е. «приемов»),
объединяемых «косым созвучием», хотя дистанция от опытов типа В высь
весь вас звала (НП, 121) до консонантных «чередований» кажется значитель­
ной и лишенной «пересадочных станций». На самом деле «косое созвучие»
прямо указывает на консонантный инвариант при вокалических преобразо­
ваниях, который собственно и лежит в основе «скорнения согласных».
Не переоценивая аналогий с «обыденной речью», укажем все же на три
разрозненных любопытных параллели со «звездным языком» и со слово­
творчеством Хлебникова из совершенно различных источников наших дней:
1 ) ряд лазер —> мазер газер (гамма-лазер)57;
2) «Сегодня на даче холодно и Антон попросил:
- Папа, зажги гречку!
"
Ясное и экономное слово гречка — это печка, которая греет!» (детская
речь из коллекции Л. Куклина)58 ;
3) «(...) Мебель, хренебель, рестораны» (в просторечии Александра
Ивановича Кирпикова, героя «Живой воды» Владимира Крупина)59.
Эти факты не говорят о том, что поэзия Будетлянина предсказала терминотворчество НТР или предвосхитила словотворчество разговорной и
детской речи. Они лишь свидетельствуют о еще не реализованных в ши­
роких масштабах потенциях «обыденного языка» и, возможно, о некото­
рых пока неясных тенденциях его дальнейшего развития.
В фонде Хлебникова в ЦГАЛИ мы обнаружили любопытные материалы,
касающиеся попытки поэта популяризировать идеи «звездного языка» с по­
мощью кино. Это краткие неразвернутые наброски, из которых процитиру­
ем беглую запись замысла: «Сценарий полотно идет слово ряд пехотинцев
56 Имея в виду семантическое поле движения, из которого вербуются определе­
ния ряда единиц «звездного языка» (см. Костецкий 1975 : 38). Ср. письмо Г. Н. Петникову от октября 1919 г. (V, 315).
57 Знание — сила, 1978, № 3, с. 3.
58 Наука и жизнь, 1979, № 10, с. 132.
59 Новый мир, 1980, № 8, с. 30. •— Ср. также происхождение псевдонима Гайдар,
по воспоминаниям сестры писателя Н. Поляковой. Стимулами были слово айда, лю­
бовь Гайдара к словам «с буквой р», таким, как рубин, Рубикон, рабкрин, РВС, Байдары;
слово гайдар ‘всадник, едущий впереди; всадник, смотрящий вперед’, в которое вхо­
дит айда и которое начинается с той же буквы, что и Голиков, а кончается на любимую
букву/» (см. Новый мир, 1963, № 5, с. 279).

140

В. П. Григорьев. Будетлянин

заглавный звук на коне или аэроплане с шашкой указывает путь, за ним ря­
довые звуки слова пехотинцы» (ед. хр. 93, л. 4, см. также л. 6 и 3 об.).
Последний из «языков» нашего перечня— это «числовой язык» (35).
Как и в ряде других случаев, ему сопоставлено «слово» этого «языка» —
«числослово» (1), или «числоимена».
И. Поступальский в рецензии на том второй «Собрания произведений»
Хлебникова (1930:190—191) полагал, что нет принципиальной разницы ме­
жду поэтикой числа у Хлебникова, с одной стороны, и обращениями к числу
у таких поэтов, как 3. Гиппиус (стихотворение «Числа»: \...) Как имена вто­
рые, нам даны/Божесгвенные числа. (...) Никто сплетенья чисел не рассек./А
числа, нас связавшие навек, — / 2, 26 и 8) и К. Бальмонт (стихотворение
«Числа» в сб. «Зарево зорь»). Но сходств здесь не больше, чем между вполне
традиционным стихотворением Бальмонта «Чет и нечет» (1899), а также его
же книжкой «Поэзия как волшебство (1915), с одной стороны, и «числословами» 2П и Зп в поэзии Хлебникова или «звездным языком»— с другой60.
Мало общего и между отношением к числу у Хлебникова и той число­
вой поэтикой, которая широко практиковалась в Средние века и была, в
частности, систематически проведена Данте в «Божественной комедии»,
где, к примеру, размещение слов amore, fiamma и Grazia определялось,
как недавно показал М. Хардт, символически понимаемым числом, соот­
ветствующим порядковому номеру песни, стиха и терцины, а общему
числу употреблений некоторого слова могла придаваться символическая
значимость, осложняемая тайным языком «гематрии», т. е. суммировани­
ем числовых значений у букв некоторого имени, и т. п.61
Пожалуй, некоторой параллелью к Данте может служить поэма «По­
эт», рассчитанная ровно на 365 строк (подробности см. в работе Lönnqvist
1979:69—70; опубликованный вариант поэмы имеет 457 строк; см. также
Анфимов 1935). О том, что Хлебникова интересовал Данте, свидетельст­
вует краткая запись, относящаяся к 1921 г.: «Данте было близко число 7.
Вирг(илию— ) 71» (ед. хр. 92, л. 32 об.). Может быть, что во время встреч
Хлебникова с Вячеславом Ивановым в Баку также шла речь о Данте. Ср.
такую запись для себя: «(...) 1 янв(аря) 1921 Вяче(слав) Ива(нов) предло­
жил писать космическ(ую) поэ(му)» (там же, л. 48 об.).
Хлебниковское отношение к числу следует рассматривать и оценивать
в связи с прокладывающим себе дорогу в XX в. взаимодействием лин60 Подобного рода мнимые параллели не оставлены нашей филологией. Так, от­
мечая «вызывающее поведение» есенинского «лирического героя» (речь идет об
«Инонии»), известный исследователь неожиданно обращается к Хлебникову, кото­
рый, по его словам, «тоже не стеснялся в выражениях» и «выступал с такими ухарски­
ми стихами» (как тут же цитируемые строчки из «Ночного обыска»): «Потом святого
вдрызг напоим (...)» и т. д. (Базанов В. Г. Разрушение легенды. — Рус. лит., 1980, № 3,
с. ПО). Однако дистанция между «лирическим героем» «Инонии» и подлинным «ли­
рическим героем» «Ночного обыска», недвусмысленно остраняющим строчки, вло­
женные в уста персонажей-матросов и некритически приписанные В. Г. Базановым
«внутреннему я» поэта, огромна. С тем же успехом можно было бы сделать Блока
ответственным за «Уж я ножичком (...)» и т. п.
61 См.: Hardi М. Poetik und Semiotik: Das Zeichensystem der Dichtung. Tübingen:
Niemeyer, 1976 и рецензию пишущего эти строки (Изв. АН СССР, СЛЯ, 1979, № 1).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

141...........

гвистики и поэтики, которое опирается и на поиски самим искусством со­
ответствий между «точным» и «поэтичным», если воспользоваться выра­
жением В. Гюго, который даже утверждал, что «число играет в искусстве
такую же роль, как и в науке»62. Хлебниковский идиостиль — это «край­
ний» случай проспективного сближения научных и научно-фантастиче­
ских идей с поэтическими прозрениями, осложненный своеобразием це­
лостной идейно-художественной системы.
«Основное число человечества по Хлебникову — 317» (Спасский
1935:201). Здесь мы имеем типичный случай самоуверенной неправды,
«тщательно перевранной», как выражался Хлебников (V, 257), идеи. И
мы до сих пор не опровергли этой благонамеренной приблизительности,
потому что, как и ее автор, не удосужились познакомиться хотя бы с «Доска­
ми судьбы», не говоря уж об архивных фондах. Но даже на уровне 10-х го­
дов можно было бы задержаться на строчках из «Детей Выдры» (II, 165):
Вы те же 800, 6 и пять 63
Зубами блещете опять,
Их, вместе с вами, 48,
Мы, будетляне, в сердце носим,
И их косою травы косим.

В этой работе не ставится задача излагать в деталях и анализировать
«гамму будетлянина» в ее истоках и результатах, в противоречиях ее очень
сложной эволюции и перипетиях последующих оценок. Укажем ниже толь­
ко на главное в интересующем нас аспекте; пока же подчеркнем неправо­
мерность неразличения этапов, которые прошло хлебниковское учение о
времени: грань декабря 1920 г., когда был «открыт основной закон времени»
(см. НП, 385 и 386; V, 315—319, а также ряд цитат в этой работе), является
важнейшей; даже статья «Наша основа» написана до «открытия закона». Рас­
суждать об «основных числах» у Хлебникова без обращения к «Доскам судь­
бы» и рукописным материалам 1921—1922 гг. бессмысленно.
Прежде всего, однако, необходимо сказать несколько слов о последних
двух «языках» из нашего перечня. Это— «язык имен собственных» (48)
и «язык речей» (49). Оба они— разновидности «числового языка».
В ЦГАЛИ, в фонде Хлебникова, в отдельной единице хранения (ед.
хр. 86) собраны разрозненные листы, в основном представляющие собой
записи для «Досок судьбы» (но не только!) и относящиеся опять-таки
лишь главным образом к 1920—1922 гг. (на отдельных листах, написан­
ных по старой орфографии, мы находим отрывки из дневников еще сту­
денческой экспедиции поэта на Урал!). Лист 28, на котором упомянуты и
кратко описаны «языки» (48) и (49), следует отнести самое позднее к
1918 г., но, имея в виду и старую орфографию, и параллель в одном из
хлебниковских «Предложений» 1915—1916 гг. (V, 158), едва ли мы оши­
бемся, если скажем, что оба эти «языка», позднее не упоминаемые, еще
дореволюционная идея поэта
62 Цит. по: Моруа А. Олимпио... М.: Худож. лит., 1971, с. 62.
63 Исправляем описку или опечатку: тире вместо очевидной запятой (365 ± 48!).
64 Об этом свидетельствует и осуждение на л. 28 «длинных речей» в Государствен­
ной Думе, которые предлагается заменить называнием «№ своего отношения к пред­
мету». Ср. также V, 158.

142

В. П. Григорьев. Будетлянин

«Язык имен собственных» должен включать в себя «все мифы и исто­
рии» таких общеизвестных персонажей, как Лейли, Медлум (т. е. Меджнун), Дафнис. Хлоя и т. д. Каждому имени приписывается некоторое чис­
ло, так что «(...) написав в карманной книге 17 и 13, я предлагаю быть
Дафнисом и Хлоей». Филемон получает число 333, Бавкида — 444,
Отелло— 99, Астарта— 77, Дон Жуан— 8865, Нарцисс— 77, Ио— 551 и
т. д. Каждый человек получает справочный словарь с именем против чис­
ла и объяснением и даже фонарик, чтобы оживленные «числовые бесе­
ды», как их хочется назвать, не затруднялись бы и вечерней темнотой.
Этот «язык» охватит буквально все в указанной части антропонимов — от
послания Ассурбанипала (т. е. Ашшурбанипала) вассалу и речи Цезаря до
письма Татьяны Лариной. Еще в начале 10-х годов Хлебников утвер­
ждал, что «(...) осязание числа есть великий переводчик не имеющих ни­
какого родства языков» (НП, 311). И вот теперь он мечтает о том, как
«номерами ведется быстрый разговор между всем племенем Земного шара».
Соответственно «язык речей» состоит из набора стандартных вопросов
и ответов, как бы мы теперь сказали, в типических ситуациях разговор­
ной речи (или лучше — общения). Насколько можно понять, основной
том словаря этого «подъязыка» охватывает в левой своей части все соот­
ветствующие реплики всех языков, или, как пишет автор, «всеобщее об­
ращение», а в правой — даются «определения в подлиннике» (?) и еди­
ный для всего человечества номер — 1383, 7, 9 и т. п. Другой том строится
как «перевод основного тома на все переречия [!] земли, вступившие в союз».
Мотивом к разработке обоих «подъязыков» является следующее про­
стое и ядовитое соображение: «По большей части то, что говорится,
очень глупо и нравственно некрасиво»66. Перед нами не что иное, как ис­
кусственный вспомогательный международный язык — проект, который
Хлебников не разрабатывал в подробностях, но который проливает но­
вый свет на рассмотренные выше интерлингвистические идеалы поэта.
То, что это— проект «вспомогательного языка», подчеркивает сам ав­
тор, раскрывая идею защиты настоящего языка от банальностей: «Язык
останется для сложных отношений, не поддающихся числу67, литературы
художественной, отвлеченных трудов» (ср. V, 158).
Не противоречивым, а дополнительным относительно этого проекта
выступает и совсем иная идея Хлебникова, также лишь намеченная в
черновиках «Царапины по небу» (ед. хр. 14, л. 8 об.): «2(-я) система счис­
ления: берется 365 разных слогов и числа обозначаются этими слогами».
65 То же число по недосмотру приписано и Аполлону.
66 Автор добавляет: «Это удобно для телеграмм. (...) посылается логическое число,
умное число, вещее число с подписью: такой-то. Особые книги для торговца,
ученого, дипломата». Некоторые другие детали для краткости опускаем.
Небезынтересно, что в письмах к родным Хлебников дважды прибегает к формуле
«Всем всё» (V, 303 и 317), причем первый раз в письме от 11 июня 1915 г., а второй
раз мотивирует: «Письма не счета и нет ничего скучнее, как точное перечисление».
67 Это — очень характерная оговорка, даже несколько неожиданная в контексте
других высказываний поэта, граничащих с «магией чисел» (см. ниже). Сохранилась
такая «равновесная» запись Хлебникова: «Слово о числе и наоборот» (ед. хр. 122, л. 1).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

143

Образ числа

Здесь нет места входить во все подробности использования Хлебнико­
вым чисел, «числоимен». Это — слишком значительная и сложная тема,
требующая вмешательства математиков. Нам пришлось бы анализиро­
вать и ранние сводные работы Хлебникова, в частности, его почти неис­
следованную брошюру «Время — мера мира», и различные трудно обо­
зримые упоминания чисел в разных стихотворных и прозаических кон­
текстах, вплоть до таких, где фигурирует образ бога времени Числобога
(IV, 82—84)1 и до «Досок судьбы», и целостные стихотворения, целиком
посвященные числам. Еще в 1913 г., например, было опубликовано его
небольшое замечательное стихотворение «Числа». Поскольку оно не во­
шло в издание Хлебников I960 и мало доступно современному читателю,
приведем его здесь полностью по тексту Хл П, 98 (сняв тире после слова
даруете и точку после слова зеницы):
Я всматриваюсь в вас, о числа,
И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах,
Рукой опирающимися на вырванные дубы.
Вы даруете единство между змееобразным движением
Хребта вселенной и пляской коромысла.
Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы.
Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы
Узнать, что будет Я, когда делимое его—единица.

Ограничимся одной этой целостной цитатой, хорошо демонстрирую­
щей поистине пристальный интерес Хлебникова к числу в дополнение к
тому, что было сказано на эту тему по ходу изложения выше2. Однако
* См. также загадочные чертежи, на одном из которых наряду с «Ка» и другими
названиями фигурирует и Числобог (ед. хр. 33, л. 1). Показателен и Числоводск как
контаминация Кисловодска и образа Лобачевского (НП, 194).
2 Подробный комментарий к «Числам» читатель найдет в работе Lönnqvist 1979:
34 — 39. Одно из ключевых в поэзии Хлебникова слов — коромысло/коромысел здесь,
как правильно отмечает Барбара Лённквист, совмещает минимум три значения,
объединяемые колебательным движением разных, но одинаково важных для поэта
реалий: чаши весов (ср. образ судьбы), коромысла с ведрами, «подпрыгивающими»
во время движения человека, и стрекозы. Возможно, что существенно и четвертое
значение, привлекаемое Лённквист: в диалектах коромысел ‘Большая Медведица’.

144

В. П. Григорьев. Будетлянин

число — один из «ключевых образов» хлебниковского идиостиля, так что
необходимо остановиться подробнее на некоторых деталях, существен­
ных для нашей темы.
В отличие от «теории», которую развивал Хлебников, работая над
«звездным языком», теория пульсирующей Вселенной3 с численными
значениями для колебаний самой различной природы в разных формах
существования и движения материи, а также в событиях духовной жизни
отдельного человека и человечества в целом была настоящей теорией,
теорией без кавычек, хотя и со своими плюсами и минусами. Ее мифопо­
этические истоки и связи с числовой магией недавно были предметом
разностороннего анализа в работе Иванов 1974, отдельные положения
которой здесь нет необходимости повторять. Хлебниковский идиостиль
не может быть описан без учета того, что в нем очень значительное место
занимает «работа числоуглем» (там же, с. 49)4. Ее объясняет его убежде­
ние в том, что «строгие столбы времени» в самом мироздании сделаны
«лепкою чисел» (ед. хр. 64, л. 92). Поэт не только мог назвать таблицу чи­
словых связей между войнами «стихами из войн» (Иванов 1974:48), но и
написать верлибром довольно пространный текст о «числах времени», от­
даленно напоминающий своими анафорами «Где (...)/Где (.../» его же за­
мечательный «Зверинец» (1909; НП, 285—288; ср. IV, 27—30)5.
Его интересовало, как связаны друг с другом «зенит и надир народов»,
и он прослеживает «судьбы отдельных народов, озаренные кострами вре­
мени в 3“ дней», совсем в духе современных двоичных противопоставле­
ний верха и низа выявляя, где и когда в этих судьбах (и не только в них)
«высокое становится низким, глубокое высоким» (цитаты из ДС, 17). «В
обычном словесном изложении человечество походит на белую груду, на
вороха сырых, свеженабранных листов печати, еще не собранных в кни­
гу. Малейший ветер заставит их разлететься в стороны. Но есть способ,—
утверждает Хлебников, — сверстать эти разрозненные белые листы в
строгую книгу, применив способ измерения рождений людей с судьбой
одной и той же кривизны.
Подобные рождения, как прочная проволока, хорошо скрепляют го­
товые рассыпаться страницы будущей книги» (ДС, 21).
Эта идея развивалась Хлебниковым еще до того, как он сформулиро­
вал закон «двойцовых» и «тройцовых» времен. Ему казалось необходи­
мым уже в 1919 г. «отметить красоту того, что Карл Маркс приходит че­
3 Ср. хлебниковский синоним для Вселенной — Миромах (ед. хр. 83, л. 3) и
заметку: «Событие движется винтом {...)» (там же, л. 5 об.).
4 В тексте статьи Вяч. Вс. Иванова смысловая опечатка в цитате, сохраняющаяся
и в «невыправлен ной машинописи соответствующего текста из неосуществленного
сборника статей Отдела изобразительных искусств Наркомпроса РСФСР
“Интернационал искусств”» (1919 г.; ЦГАЛИ, ф. 665, on. 1, ед. хр. 32, л. 41): «работая
число углем (...)» Ср. «Стихи (из войны)» в ед. хр. 87, л. 53 (ф. 527).
5 И Н. Л. Степанов, и Н. И. Харджиев печатали «Зверинец» среди прозаических
вещей Хлебникова. Едва ли это правильно: если сам поэт называл «Зверинец» то
стихотворением, то стихотворением в прозе (см. НП, 454 и V, 287), этого
недостаточно, чтобы вопреки характерным признакам свободного стиха считать этот
текст прозой. Не считаем же мы Уитмена «прозаиком».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

145

рез 365.8 лет после Будды и через 365.5 лет после Иисуса» (ф. 665, оп. 1,
ед. хр. 32, л. 40). Здесь нет отождествления принципиально различных
фактов истории, простой циклизации, поскольку еще в 1918 г. Хлебни­
ков противопоставлял «арифметическое неравенство места, занимаемого
в порядке» — «алгебраическому тождеству людей» (ед. хр. 112, л. 2 об.);
сразу же после «открытия закона времени»6 он развивает ту же тему, за­
мечая, что «мы живем в столетие арифметики народовО Мы должны создать
алгебру народов» (ед. хр. 82, л. 71 об.). В то же время «каждый человек имеет
свое личное число» (ед. хр. 78, л. 18), поэтому «искусство сочетания личных
чисел людей с мировой правдой” чистых законов времени есть замочная
скважина современности, ждущая прочного ключа» (ед. хр. 78, л. 18)7.
Примечательно, что впервые противопоставление элементарных чи­
словых действий в арифметике — более высоким абстракциям алгебры
появляется у Хлебникова много раньше, в первой половине 10-х годов, и
применительно не к «гамме будетлянина», уже тогда занимавшей его (см.
«Учитель и ученик», «Дети Выдры» и др.), а к явлениям эстетическим:
«От арифметики к алгебре в искусстве» (ед. хр. 125, л. 25 об.), — таким
представляется ему путь не одного только искусства слова. Мы не долж­
ны видеть в этом высказывании простую метафору, так как, если занятия
числом, как мы знаем, и мешали до известной степени занятиям словом,
то лишь недолго, а в последние годы интегративные, синтезирующие
опыты в его творчестве развивались нарастающими темпами. Собирая
«урожаи чисел» (III, 95), Хлебников ощущал «запах вещей числовой» (III,
344), потому что, по его же выражению, «проволока мира число» (III, 352).
Профетически провозглашаемое им «числовластие» (ед. хр. 77, л. 50
об.)8 с одной стороны, оставляло место для автоиронии, постоянных со­
мнений, отраженных, например, не только в структуре и «сюжете» «Зан­
гези», но и в таком контексте, непосредственно примыкающем к тезису о
числе как «проволоке мира»:
Что это? Истины челны?
Иль пустобрех?
Востока и (З)апада волны
Сменяются степенью трех9.

С другой стороны, это не мешало Хлебникову настойчиво прослежи­
вать «числовластие» все на новом и новом материале (от химии до музы­
ки и фонетики) и в характерной для его идиостиля манере совмещать во
всеохватывающем философском тезисе (который не может быть про­
сто обойден, а нуждается в серьезном и детальном «отрицании отрица­
6 «Странно, — писал поэт, — открытие закона времени (от)учило меня от куре­
ния. Я курил от нетерпения, ожидая этого открытия» (ед. хр. 82, л. 70). Там же (л. 85)
такая автохарактеристика: «Все-таки добился своего, разбойник».
7 Ср. еще «чудеса личных чисел» (ед. хр. 46, л. 2 об.), заметку о «неравенстве чисел
(;) 3 + 1 не равно 22» (ед. хр. 92, л. 20) и четко изложенную цель в записи начала 1921 г:
«Дать очерк жизни человечества на Земном шаре не краской слов, а строгим резцом
уравнений (—) вот моя задача» (ед. хр. 92, л. 9).
8 Здесь же — источник кальки: «аритмократия».
9 В III, 352 — «запада».

146

В. П. Григорьев. Будетлянин

ния»)10 стиль научного изложения с «прозой поэта» и даже с гимназиче­
ским каламбуром. Наиболее ярко и полно это проявилось в следующем
пространном и весьма существенном рассуждении из «Досок судьбы» (с.
40), еще всерьез не обсуждавшемся критикой:
«Как кажется, вселенная грубо сделана топором возведения в степень и если мы
будем располагать живые числа в виде степеней наименьших трех чисел, мы увидим,
что лучи власти окружают высоко стоящие числа, скрепы у потолка степени.
Отсюда сияние лучей власти. По мере спуска от потолка скрепы к ее полу, они ут­
рачивают знаки власти и из “образов бога” делаются лучиной для самовара.
Но тайны игры степеней известны очень мало; это нетронутая земля.
Изучая снова, мы увидим, что законы вселенной и законы счета совпадают.
Самое величественное падение сов! свидетелем которого был когда-либо наш ста­
рый Земной шар, наш дедушка’1.
Свод истин о числе и свод истин о природе один и тот же.
Это так.
Многие соглашаются: бывающее едино. Но никто еще до меня не воздвигал жерт­
венника перед костром моей мысли, что если все едино, то в мире остаются только
одни числа, так как числа и есть ничто иное, как отношение между единым, между
тождественным, то, чем может разниться единое».

Уже в этом фундаментальном отрывке «образность» как органическая
составляющая изложения обязана почти всем прежде всего самому «об­
разу числа», чрезвычайно разноликому в творчестве поэта. Во многих
других случаях эта третья сторона «числовластия», его эстетический ас­
пект, распространяется на очень широкий круг важных для поэта обра­
зов, в том числе ключевых. Так, взаимопроникновение образов коня и
числа порождает строчки о том, как «Знакомые боги/Приветливо заржут/Из конюшни числа» (ед. хр. 64, л. 101 об.). С «великими числами»
связан и образ Сивки Шара Земного, она же— приятель белогривый, а через
него и друг, Вова, т. е. Маяковский, которому поэт (совпадающий с «лири­
ческим героем») говорит: «Дай пожму твое благородное копытце!» (III,
299). Числа проникают в самые неожиданные образы. Любопытная про­
заическая (тоже не вспоминаемая)12 «Булла о ветровой войне» Хлебнико­
ва, посвященная изысканию средств против применения немецкими вой­
сками отравляющих газов в первой мировой войне, против ветрочумы (ед.
хр. 105, л. 3), напоминает о себе в позднем стихотворении «Ззыз—жжа!..»
строчками, в которых число выступает как образ сравнения (III, 280):
10 Сошлемся на уже цитированную заметку Дубовик 1976 и предоставим все­
объемлющую критику концепции числа у Хлебникова, не исчерпанную работой Ива­
нов 1974, специалистам. Наша задача— лишь обратить внимание на относящиеся
сюда материалы и по возможности полно собрать их воедино. Ц. Тодоров (1970: 103),
называя хлебниковское учение о числе самой странной частью его доктрин, говорит,
что оно лишь на первый взгляд представляет собой новую версию мифа о вечном
кругообороте. (...)
” Каламбур: совпадение>падение сов — Н. И Харджиев объясняет как общеизвест­
ный гимназический. Приношу благодарность Р. В. Дуганову за эту информацию.
Здесь мы имеем яркий случай «вращения слова» (см. выше). Ср. еще: «Падение сов (,)
странное и загадочное (,) удивило меня» в «Ка» (IV, 58).
’
12 Причина, видимо, не только в том, что «Булла» не окончена, но и в том, что она
обременена шовинистическими высказываниями. Однако из песни слова не выкинешь.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

147

Завтра ни одно не подымется веко,
Ни у одного человека...
А воздух сладкий, как одиннадцать.
Стал ядовитым, как двадцать семь13.

Наконец, еще один пример из многих напрашивающихся. Каламбур­
ная пословица Три да три будет дырка обсуждается и развивается в руко­
писях таким образом: «А что будет, милостивые государи мои, три да три
в степени три да три? Дырка? Нет— падение самодержавия. Прибавьте
это шесть в шестой к 30 VI 1789 во Франции, 66 дней, и вы получите 13
Ш 1917 для России» (ед. хр. 72, л. 1 об.). И Хлебников добавляет: «Ток,
соединивший числовой и словесный смысл пословицы, смысл, падающий
с уровня слова на уровень числового мира, дает ей игру и делал ее забав­
ной в свое время» (там же; ср. ед. хр. 87, л. 124)14.
«Образ числа» присутствует и в «заумном», казалось бы, выражении
времена-yглееоды, поскольку счет этих времен, по Хлебникову, можно
представить в виде 2п+2&'1 (ед. хр. 72, л. 10 об.). Он фиксирует даты смер­
ти выдающихся исторических деятелей, сопоставляет их и прокламиру­
ет: «Число и смерть! Правда, есть что-то неожиданное в этом сопоставле­
нии? (...) число помогает сорвать покров тайны с лица смерти (чадру
смерти)» (ед. хр. 74, л. 5). В духе «звездного языка» в черновиках «Трубы
Гуль-муллы» появляются такие строки, варьирующие опубликованный
текст (ср. 1, 233 и ед. хр. 19, л. 5):
Только «Мой» не сказала дева Ирана... —
Только «Мой» не сказало иранское два.

В связи с недавно прошедшим юбилеем Куликовской битвы отметим
и набросок Хлебникова, в котором сопоставляются Куликово поле и взя­
тие Москвы Тохтамышем 26 августа 1382 г.: «Ты потянулась к свободе (,)
как цветкуО чтоб в ноздри втягивать запах(,) пить из колоколов (,) и Тохтамыш поджег тебя через б(-ую) степень трех» (ед. хр. 92, л. 44)15.
Соображения, уже высказанные в работе Lönnqvist 1979:39— 41 отно­
сительно роли в творчестве Хлебникова выражения
, позволяют,
почти не повторяя материалов, приведенных там, лишь сослаться на не­
которые другие контексты, имеющие отношение к этой проблеме и необ­
ходимые для будущего комплексного ее истолкования. В «азбуке ума» ма­
тематическим образом для Эль является именно
, символизирующее,
13 Рукописи Хлебникова позволяют предполагать здесь авторскую описку или
ошибку публикатора. В сопоставлениях молекулярных весов различных веществ
Хлебников обнаруживает «ядовитую» роль чисел 23 и 37. Впрочем, за 27 говорит его
простое разложение на «смертельные тройки»: З3 Сладкий, как 11, разъясняется в свя­
зи с тем, что 11=32 + 2 = 23 + 3, т. е. «11 (— ) примиритель трех и двух» (ед. хр. 96, л.
6; ср. также ед. хр. 83, л. 19, 19 об., 22 и 25 и Lönnqvist 1979 : 57 — 58).
14 См. подробнее у Лённквист (1979: 54).
15 Ср. еще: Мельник времен/Из костей Куликова/Плотину построил, холм черепов./Окрик несется по степи: «Стой!»/Это Москва часовой./(.../ Выросла в шлеме суг­
робов Москва./Сказала Востоку: «Ни шагу!» (III, 349; слегка подправляем транскрип­
цию). Там же, с. 350: Чем Куликово было татарам/Гем грозный Мукден был для русских.

148

В. П. Григорьев. Будетлянин

по Хлебникову, «переход движения из движения по черте в движение по
площади, ему поперечное, пересекающее путь движения» (V, 207). «По­
любив выражения вида
, которые отвергали прошлое,— писал Хлеб­
ников еще в 1908 г.,— мы обретаем свободу от вещей» (НП, 321). По сви­
детельству А. Лейтеса (1973:226), благодаря мнимым числам, поэт с осо­
бой силой чувствовал, что «помимо людей положительного и отрицатель­
ного существования есть немало таких, кого следовало бы назвать людь­
ми мнимого существования. Это люди-амфибии, двоякоживущие
люди, кто, присутствуя среди нас, живет и поступает так, словно отсутст­
вует» (ср. там же, с. 227)16.
С выражением
, связаны некоторые пугающие высказывания
Хлебникова. Еще куда ни шло, когда он называет V=T, «своеобразным
множителем» для перехода из плоскости времени в плоскость простран­
ства и плоскость веса и наоборот (ед. хр. 77, л. 47). В этом «начале особо­
го выключателя», возможно, увидят смысл специалисты по математиче­
ской физике, думает читатель. Да и сам поэт не всегда и не во всем оболь­
щался (см. Хлебников 1975: 199):
Ведь уже трепещет буря,
Полупоймана числом.

Полупоймана1 «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь». Если так было
в 1915 г., может быть, и это «начало» 20-х годов всего лишь «малый вы­
ход бога огня и его веселый плеск» (II, 8)? «Ну, что ж, — ответил бы
Хлебников,— мы еще в самом начале пути...» Но «мнимых чисел звальник» (ед. хр. 60, л. 137 об.; жальник ‘кладбище’?)17, не оставлявший поэта
со студенческих лет (ср. там же, л. 92 об.: «Я— мнимое число»), не просто
привлекал и сопровождал его, а пронизал все творчество. Как ни необыч­
но звучит это утверждение, но V-T — тоже один из ключевых образов
Хлебникова. С ним тесно связана повесть «Ка» и примыкающая к ней
проза (IV, 47—86); предложение «избрать 1915 год годом новой эры» со­
провождается идеей «обозначить года посредством чисел плоскости
a+bV=T (...)» (V, 158); V-Г обсуждается и переосмысливается в перепис­
ке (V, 307—308 и др.); себя поэт и позднее называет «веселым корнем из
нет единицы» (III, 170) или относит это определение только к своему «от­
влеченному строгому рассудку» (V, 93); не обходится без внимания к
мнимым величинам и «Свояси» (II, 8)18; не исключено, что за краткой за­
писью: «7 августа 1920 во сне меня посетили Лагранж и Эйлер» (ед. хр.
93, л. 23 об.) — перифрастически и метонимически скрывается — наряду
с другими — все тот же образ19.
Было бы опрометчиво считать -/-Г чем-то вроде «основного числа». В
«единой формуле мира» оно не представлено, но если общее понятие
числа для Хлебникова—это «камень мыслителей» нового времени (ед. хр.
1в Ср. прямые свидетельства поэта (V, 127 и др.).
17 Ср. в письме 1911 г.: «Я, может быть, перейду в Археологический. Обдумаю»
(НИ, 363).
18 Там, впрочем, явная описка или опечатка.
19 В записи, относящейся, по-видимому, к июлю 1920 г., признание: «Пьянею чис­
лами» (ед. хр. 93, л. 8 об.).

.атика идиостиля. В. Хлебников.

149

75, л. 4 об.), то
— один из краеугольных камней. «Кроме рождения и
смерти в жизни есть третья точка {—) расцвет деятельности, несомненно
идущая в направлении чОГ ко всей жизни (боковая ось жизни)» (ед. хр.
75, л. 9), — писал ОН, полагая, что «вообще говоря, на площади судьбы
люди могут относиться друг к другу или как +1/+1, или как +1/-1, или
как V4 /1 и т. д. Так, Кромвель - Цезарю Октавиану (-1), Солон =
Гракху (V^T ), Разин » Теллю (+!)»- Вводится величина со, равная VÖ
для Евклида,
для Лобачевского и Гаусса, V+Ï для Римана. Мысль
поэта развивается стремительно: «Показатели судьбы п у Пифагора и Ке­
плера безусловно равны друг другу и +1. (...) Если отвлеченные судьбы
Лобачевского и Римана образуют прямой угол, то где же этот угол у Эра­
тосфена и Архимеда? — спрашивает он20. — Эратосфен путем повторения
деления и выбрасывания делящихся нашел лишенные делителей про­
стые числа21. Напротив, Архимед искал бесконечно делящееся и никогда
не разделенное число пи» (там же, л. 9—10 об.). Одна из последних фор­
мул Хлебникова включает выражение (—1 )ПЬ, которое при различных зна­
чениях п «будет то временем, то пространством». В его глазах указанное
выражение представляет собой «мировую скрепу» (ед. хр. 95, л. 15).
В 1908 г. он предлагал издавать «Ежемесячник пространства и числен­
ного изучения химии» (ед. хр. 125, л. 3 об.)22. К 1922 г. он обнаружил, что
«тройка ( — ) серп событий (;) гривою чисел волнует» (ед. хр. 64, л. 104),
он исследовал (см. там же, л. 58 об.)
(...) Столетия за сеткой чисел,
Как будто от ужала пчел.

К этому же времени, сопоставляя рус. ночь и укр. нгчь, пол. gory и рус.
горы, Хлебников со ссылкой на экспериментальные данные Л. В. Щербы
сделал вывод о том, что «языки отличаются показателями степеней числа
колебаний гласной» (ед. хр. 76, л. 8— 9), и предполагал объединить тако­
го рода закономерности в особом листе VIII «Досок судьбы», озаглавив
его «Малые небеса азбуки». Он считал установленным, что не только «не­
бо вещества», но и «грамматика» (т. е. в данном случае— фонетика) «вхо­
дит в единую формулу мира» (там же, л. 4 об.).
В 1916 г. Хлебников еще не подчинил себе эти звучные числозы (ед. хр.
86, л. 74), а в 1919 г. было совсем свежо воспоминание (в «Каменной ба­
бе»—III, 33—34):
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бедным миром пронеслись.
20 Сопоставляются даты рождения и/или смерти названных и других ученых. Ср. ед.
хр. 82, л. 41 об., где сопоставляются также судьбы Мирзы Баба, Иисуса и Магомета.
21 В другом месте (ед. хр. 87, л. 100) Хлебников говорит об «однажды, дважды,
трижды и бесконечно простых числах». Последние — это 1, 2, 3.
22 Не имея возможности останавливаться здесь на «весовых созвучиях» (т. е. соот­
ношениях молекулярных весов), отмечу лишь вывод; «В небе вещества те же законы,
что и в большом небе» (ед. хр. 74, л. 14) и укажу на другие места в рукописях, сущест­
венные для этой темы: ед. хр. 77, л. 48 об., 44 об., 50, 54 об., 57, 59.

150

В. П. Григорьев. Будетлянин

Теперь он уже слышит упругий говор чисел («Взлом Вселенной» —Ш,
95), беседует с числами, любовно перебирает не только «числоимена», но
и эпитеты чисел: негочисло, верочисло, мирочисло, числокаменные капища
(IV, 310). Но от поэмы «Сердца прозрачней, чем сосуд.,.» (1912) к «Занге­
зи» протянулось четверостишие (Ш, 357; ср, НП, 25 и примечания
Н. И. Харджиева):
Если кто сетку из чисел
Набросил на мир.
Разве он ум наш возвысил?
Нет, стал наш ум еще более сир!

Эти строчки не комментируются. Между тем за ними, хоть и еле-еле,
но все же угадываются или, может быть, лучше сказать, они оказываются
в контексте сомнений поэта в том, что его «законы времени» и другие ус­
танавливаемые числовые соотношения и закономерности выглядят как
слишком жесткие, прямолинейно детерминирующие будущее. Понятие
вероятности не использовалось поэтом в явной форме, а многие исследо­
ватели утверждали, что в картине мира Хлебникова, и особенно в «делах
на Земле», как он выражался, фактически нет места случайности.
Вопрос этот, естественно, весьма важен для объективной характеристики
и мировоззрения поэта, и воплощающего это мировоззрение его идиостиля.
Ниже мы увидим, что вероятность все-таки присутствует в его поэти­
ческой картине мира. Сейчас же сошлемся на набросок прямого обсужде­
ния Хлебниковым вопроса о «прозрачном будущем»: «Могут спросить,—
пишет он (ед. хр. 82, л. 12 об.),— что это? Сдача року? Опуск [так] знаме­
ни человека? Отнюдь нет. Посмотрим взаимные [?] силы [?]. Отнюдь нет.
Измерим противников»25. Выше (л. 4) он говорит об «играх чисел», но не
развивает своего ответа на предусматриваемые сомнения и ниже возвра­
щается к прерванному ими ходу мысли. Его занимает прежде всего, на­
ряду со «словом как таковым»,— «число как таковое» (ед. хр. 82, л. 41
об.), потому что «и звезды это числа, и судьба это числа, и смерти это чис­
ла, и права это числа. Счет бога, измерение бога. “Мы богомеры” написа­
но на знамени» (ед. хр. 83, л. 29). И он настойчиво повторяет главное:
«Мир есть естественный ряд чисел и его тень. Мера, победившая веру
(...)» (ед. хр. 71, л. 19); «Вера в сверхмеру— бога сменится мерой как
сверхверой» (ед. хр. 82, л. 17об.).
Сомнения пока откладываются. Главную же мысль поддерживают все
новые аргументы: «Если бы человек менял свои размеры от размеров
электрона до размеров вселенной, но оставался измеряющей единицей,
его спутниками были бы одни и те же числа. Мир чисел не менялся бы от
выбора единиц. Следовательно, законы числа остались (бы) одни и те же.
При этом некоторые числа входили бы как постоянные спутники, другие
врывались и исчезали в бесконечности как кометы. Эта наличность чисел
в кругу данных опыта образует небо чисел» (ед. хр. 82, л. 71).
Он думает о «словаре чисел» (ед. хр. 82, л. 67). Но и тут он видит еще
не преодоленные препятствия. Оказывается, что не только недостает
25 Текст не вполне разборчив.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

I5Î

«знаков для передачи движений величин времени и до построения тако­
вых, до знакотворчества нельзя будет передавать эти движения» (ед. хр,
87, л. 65 об.), но больше того— «можно быть недовольным убогостью сло­
варя живых существ и приступить к существотворчесгву.
Назовем, — продолжает поэт,— существом А то, которое к прошлым и
будущим векам человечества относится как к пространству и шагает по
нашим столетиям, как по мостовой.
Его душа будет мнимой по отношению к нашей, и его время дает пря­
мой угол по отношению к нашему» и т. д. (ДС, 34).
Вот где объединились старый Ка, новые «законы времени» и «ДГ. Вместо
поклонения Платону Хлебников
Платономерию (ед. хр. 89, л. 45).

Созвучия и р а з з вучи я.

«Великое скрябинское начало »

Чтобы «образ числа» (да и «образ языка») не остался у нас незакончен­
ным, нам придется вернуться к теме «Хлебников и музыка», но уже не в
интерлингвистическом ее аспекте, а, так сказать, в «звуковысотном».
Мы не собираемся демонстрировать и обсуждать многочисленные
контекспА, показательные как свидетельства разнообразия музыкального
мира, нашедшего отражение в идиостиле Хлебникова. Это— особая за­
дача, решение которой, возможно, обнаружит немало неожиданного, по­
скольку поэт слышал и «музыку сфер», лад мира, и пение птиц, и то, как у
трубачей на «Празднике труда» (III, 54)
Звуки, облаку соседи,
Рвутся в небо лебедей!1

Ему был внятен и гром, балалайки (III, 125), и голос, ржаной, как колос,
каким кузнец «пел по-сельскому у горна» (III, 89):
«Ты не куй меня, мати,
К каменной палате.
Прикуй меня, мати,
К девич(ь)ей кровати».

«Голоса и песни улицы» из поэмы «Настоящее» (III, 264— 266) инте­
ресны тем, что написаны будто сразу для многоголосного пения. Кажет­
ся, что композитору остается только записать нотными знаками мелодию,
1 Ср. анализ сложной музыкально-композиционной формы «Праздника труда»
Хлебникова (не учитывающий, правда, стихотворения «Н(о)вруз труда» — Ш, 124 и
черновиков; см. ед. хр. 64, л. 101 об.) в сб. «Поэзия и музыка» (М.: Музыка, 1973, с.
212—215). Там же (с. 267) отмечена «рефлективность поэтической формы», связыва­
емая исследователем с именем Хлебникова и обнаруживаемая в опыте многих поэтов
XX в. (см. в этой связи Винокур 1959 : 392).

152

В. П. Григорьев. Будетлянин

уже определенную словами, причудливыми обрубками слов и их сочета­
ниями, а затем раздать партии исполнителям:
На о, на о царей
Берет,
Кладет
Народ
Молб,
Молбтобоец ()
Царё,
Царей
На обух,
Пусть (у)
Спокбятся
В Сибй,
В Сибирских су (,)
Cyrpö Q
Сугробах белых 2.

Неудивительно поэтому, что текстами Хлебникова начинают все боль­
ше интересоваться современные композиторы. На музыку положено сти­
хотворение «Когда умирают кони...» (II, 97. С. В. Аксюк), романсом стал
отрывок из стихотворения «А я...» («Ветер утих...»— V, 10. А. С. Абрамский). Г. В. Свиридов написал песню «Юным»; в ее основе— стихотворе­
ние «Мне спойте про девушек чистых...» (II, 275). Музыковеды видят
заслугу Г. В. Свиридова и в том, что «фактически первым ввел он в боль­
шую музыку Пастернака и Хлебникова»3.
В самом деле, хлебниковские «песни» слишком долго оставались и ос­
таются вне пристального внимания композиторов (переосмыслим его
строчку— НП, 256)
И ждут прихода гостя-лада.

Едва ли мы ошибемся, предсказывая хлебниковским текстам большое
музыкальное будущее. Идея «лада» пронизывает не только поэму «Ладомир» (см. ВГ 1976:198), а все творчество поэта и пронизывает не просто
тематически, но и воплощается в значительном количестве текстов, где
словесные «консонансы» иногда тесно переплетаются со словесными же
«диссонансами», также ожидающими своей музыкальной транскрипции.
Богатство хлебниковских интонаций таково, что просто бросается в гла­
за, но пока еще не нашло адекватного по широте «интонационного язы­
ка» музыки—от кантатно-ораториального до «музыкально-речевых инто­
наций», характерных для современной песни, и интимной фразировки
арии-монолога4. Увлекательной, но более сложной задачей представляет­
2 Приводим отрывок в слегка измененной транскрипции.
3 Сохор А. Свиридов м русская литература. — В кн.: Рассказы о музыке и музыкан­
тах/ Популярные очерки. Вып. 2. Л. ; М.: Сов. композитор, 1977, с. 228.
’4 См.: Алексеева Л. О некоторых тенденциях в советской песне 60—70-х годов. — В
кн.: Советская музыкальная культура: История, традиции, современность. М.: Музы­
ка, 1980,с. 136—154.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

153

ся перевод на язык музыкальной драматургии ряда крупных произведе­
ний Хлебникова, нередко обнаруживающих и качества оперных или ба­
летных либретто. Одним из первых претендентов на такой перевод мог­
ла бы стать поэма «Ночной обыск» — редкая по силе конфликта и его
трагического разрешения, а также по нравственной диалектике «пламен­
ных лет» революции.
Эта поэма интересна и в другом отношении. В ней важное место зани­
мает эпизод с пианино, но нет слов фортепиано или пианино-, как «запад­
ные» они нарушали бы речевое единство поэмы5. В то же время образ
выбрасываемого из окна инструмента с перебитыми струнами, которые
«умирать полетели» (I, 262), сопоставляется с образом одной из птиц, лю­
бимых Хлебниковым, — грача, которого тут же «снимают» выстрелом из
винтовки. Ср. объединение этих образов ( 1,264): — А ловко ты /Прикладом
вдарил. /Как оно запоет./3азвенит, заиграет и птицей, умирая, полетело.
Образы певца и пения у Хлебникова—• ключевые. С ними по-разному
соотносятся и излюбленная в раннем творчестве свирель (см. и III, 76 и
др.)в, а также образы звуколюдей (III, 78 и др.), гаммы будетлянина (V, 237
и др.) и скрипземшаров (V, 161). Последний образ разъясняется переходом
поэта от идиллических свирели и волынки, управляющих лишь некото­
рой полупасторальной ближайшей округой, к уподоблению «председате­
лей земного шара»7 — космическим скрипачам. В «Ладомире» этот образ
приобретает эпическое звучание (1, 188):
Смычок над тучей подыми,
Над скрипкою земного шара
И черным именем клейми
Пожарных умного пожара.

В «Царапине по небу» образ скрипача сочетается с «гаммой будетля­
нина» (в ее ранней редакции), попыткой ввести в «законы времени» чис­
ла л и е, образом звуколюЬей (III, 78):
Скорее учитесь играть на ладах
Войны без дикого визга смерти —
Мы звуколюди!
Батый и Пи! Скрипка у меня на плече! 8

Имя или образ Пифагора неоднократно появляется у Хлебникова и
обычно в связи с темой музыки. Так, в «Досках судьбы» поэт напоминает:
«Некогда древние бросали на таз тяжести в 3 и 2 раза большие одна дру­
гой и узнавали в рожденных гулах знакомые прекрасные и дурные цепи
5 Ср. также: И черная дощечка / За белою звучит (I, 261: ‘клавиши') в речи персо­
нажа из этой драматической и драматизированной поэмы.
6 Ср. еще турок волынки (Ш, 323), Так пляшем мы, пастухи людей и человечества,
играя на волынке (III, 17), жалейка (II, 255) и Хлынула вдруг лава народов/СвирепоЙ
свирелью/ —- Ветер людей (III, 76).
7 Ср. предземшары (V, 165. 167) и предземшарвеликая (III, 296).
8 В поэме «Прачка (Горячее поле)» — каламбур в неавторской речи: (...) Мы богатеи
желтых червонцев на дереве./Мы скрипачи зубной боли (...) (Ш, 257). О звуколюдях
см. также ДС, 24.

154

В. П. Григорьев. Будетлянин

звуков», — и он подчеркивает, что «аршином звука является не число
ударов волн [т. е. колебаний], а число показателя сг(е)пени; оно дает “це­
ну звука”». Ведь «некрасивые звуки построены на тройке (1, 3, 9, 27,
81...), красивые, нежные (,) приятные для человеческого слуха G— ) на
двойке, на в два раза ббльших тяжестях (1, 2, 4, 8, 16...)»9 (с. 32). И если
«Пифагор слышал звезды, как звуки, а в звуках искал звездных небес, это
потому, что в его сознании показатель степени мог быть отрицательным
и положительным.
Его ощущени(я) года переходили в звуки и наоборот; у большинства
людей он только положительный» (с. 46).
Но, повторим, у нас нет намерения (и места) углубляться в эту сторону
творчества Хлебникова. Здесь нужен музыковед, которому, можно пола­
гать, будут интересны и нижеследующие наблюдения.
Хорошо известно, что Хлебниковым интересовался Скрябин. Вот от­
рывок из «Воспоминаний о Скрябине» Л. Сабанеева10:
«Пощечина общественному вкусу» имела «хотя и юмористический, но огромный
успех у Скрябиных. Хохотали над (ней] до упаду, и отдельные цитаты из этого ше­
девра были выучены наизусть и повторялись, а некоторые выражения оттуда попали
даже в обиход скрябинского языка. А. Н. [Скрябин] однако за смехом и курьезными
подробностями футуристических вымыслов сумел подметить и нечто положительное
в области “словотворчества". В частности ему определенно понравились стихи Хлеб­
никова и некоторые его “новаторства” в области изобретения новых слов.
“Это смешно, это карикатурно,—сказал А. Н. — но в этом есть верная мысль.
Можно творить новые слова, как мы творим в музыке новые гармонии и формы.
Слово должно стать гораздо более текучим, чем оно сейчас. Сейчас языки закамене­
ли, они не движутся и не живут. Что может быть ужаснее нашего интеллигентского
языка, вот этого, которым написаны передовицы в “Русских ведомостях"!?.. Это же
ужас сплошной!.. Языку надо вернуть его былую свободу, когда каждый творил слова
и по-новому именовал предметы и понятия... И у Игоря Северянина есть уже это
словотворчество, но он так слащав... Я хочу ввести в текст “Предварительного дейст­
вия" много новых слов, конечно, не таких, как тут... У меня будут такие слова, как
любвийньгй, молнийный...”
Он сказал эти слова как-то сладко и вкрадчиво.
“Правда, эти окончания дают совсем иное ощущение?”
Заговорив о языке и словах, Скрябин долго фантазировал на эту тему. Раз у меня
с ним был длинный разговор по этому поводу, вызванный, кажется, тоже реминис­
ценциями из Хлебникова и его всяких летелей и лебедив...
“В языке, — говорил А. Н.—есть законы развития вроде тех, которые в музыке...
Слово усложняется, как и гармония, путем включения каких-то обертонов... Мне по­
чему-то кажется, что всякое слово есть одна гармония...”»11.

9 См. также в рукописях: «Мой последователь Пифагор (от будущего к прошлому)
был прав, бросая (...) красивые и злые созвучия» (ед. хр. 78, л. 18).
10 Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. М.: ГИЗ, 1925, с. 249 — 250.
11 В сокращении цитировано в Харджиев и Тренин 1970:98. Н. И. Харджиев как
параллель к разным фактам «внутреннего склонения слов» Хлебникова приводит
пример из текста «Предварительного действия» Скрябина: Мы по тропам, по изрытымУ Тропам трупами покрытым (...) (там же, с. 102 и 319). Можно добавить указание
на сопоставление Хлебниковым тех же самых слов: Трое свинцовыми Тропами/Сделаны
трупами (III, 172) или тропы и трупы и трупеса с тропесами (ед. хр. 46, л. 5).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

155

Этот интерес оставался бы простой, может быть любопытной, но не
более, деталью творческой биографии Скрябина, если бы не отчетливо
выраженный в рукописях Хлебникова его встречный, настойчивый и ме­
тодологически заостренный, интерес к существу революционизирующего
творчества композитора.
Замечательный музыкант и ученый Б. Л. Яворский, кстати, долгое
время остававшийся недооцененным12, писал в 1926 г., что «Скрябин и
революция неразделимы, что Скрябин есть преддверие новой культуры,
он немыслим без нее и она без него, то есть Скрябин есть самое совре­
менное в эволюции человечества С..)»13. Сравним с этой оценкой ряд
хлебниковских высказываний.
Творчество Скрябина привлекает его прежде всего своими диссони­
рующими интервалами (созвучиями); некоторые из них Скрябин впер­
вые в истории музыки применил в форме этюда (ноны и септимы)14. Сейчас’уже достаточно твердо установлено, что новая трактовка диссонанса,
а именно — свободное его применение и образование новой аккордики,
т. е. снятие принципиальных запретов на любые типы звукосочетаний, —
это одна из трех закономерностей гармонии первой половины XX в.18.
Разумеется, Скрябин не был здесь изолированным явлением, у него бы­
ли предшественники, среди них — Мусоргский и Лист; возможно, что
имена Прокофьева или Стравинского16 в большей мере, с большей пол­
нотой отвечали бы той роли, которую Хлебников отводил деятельности
Скрябина, прерванной неожиданной смертью композитора, но нас зани­
мает не то, насколько прав здесь был поэт в своем выборе, а то, чем
именно был вызван этот выбор.
Верный себе, Хлебников метонимически обозначает проблему— Скря­
бин и 1917 год в одном ряду с проблемой Менделеев и 1917 год^ (ед. хр. 77,
л. 48) и проводит параллель между «диссонансами в искусстве Скрябина»
(там же, л. 51) и «диссонансом эсеров и большевиков» (там же, л. 50), а
также некоторыми «весовыми аккордами», или «весовыми созвучиями»
(л. 54). Он намечает, хотя и не развивает даже аналогию между молеку­
лярными весами («весовыми созвучиями») эфира и спирта, с одной сторо­
12 См. интересную и для лингвиста статью: Баевский В. Миросозерцание Яворского
и некоторые тенденции современной культуры. — В кн.: Советская музыкальная
культура..., с. 156— 174.
13 См.: Яворский Б. [Сочинения], т. 1. Статьи, воспоминания, переписка. 2-е изд.
М., 1972, с. 338—339. Цит. по статье: Из рукописного наследия Б. Яворского/Публикация Л. Масленковой. — В кн.: Советская музыкальная культура.... с. 179.
14 Михайлов М. Александр Николаевич Скрябин. 1872— 1915. Краткий очерк
жизни и творчества, 2-е изд. Л.: Музыка, 1971, с. 131. — В музыковедении диссонанс
противостоит консонансу, в филологии — ассонансу (консонанс здесь выступает как
синоним диссонанса; ср. диссонансная рифма и ассонирующие созвучия).
15 Холопов Ю.: Очерки современной гармонии: Исследование. М.: Музыка, 1974, с. 24.
16 См.: Тюлин Ю. Современная гармония и ее историческое происхождение. — В
кн.: Вопросы современной музыки. Л.: Музгиз, 1963, с. 123 и др.
17 Мы уже говорили, что имена здесь — метонимии музыки и химии, «небес зву­
ков* и «небес вещества», по иным обозначениям поэта.

156

В. П. Григорьев. Будетлянин

ны (37.2 и 23.2), и той ролью, которую «веселящие числа» 37 и 23 играют
«в ту пору, когда народ сбрасываете себя вековые оковы» (л. 49 об. и др.)18>
Зато связь музыка/революция ставит перед ним основной вопрос:
«Почему звуковой раздор, спор, кажется прекрасным в дни революции(?)» (л. 49 об.). Полного ответа здесь на него мы не находим, но из не­
разборчивых заметок все же видно, что, по мнению Хлебникова, к этому
вел путь развития «всего русского искусства», из представителей которо­
го можно разобрать лишь имена Скрябина, Бурлюков и Крученых. Это
не должно показаться переоценкой двух последних имен. Во-первых, по­
тому, что здесь речь идет не о качественных оценках, а о типических, в
некотором смысле, явлениях; их же Хлебников умел усматривать и «в са­
мых звероподобных существах». Во-вторых, и Бурлюк, и Крученых полу­
чили у поэта более развернутую оценку как деятели в других текстах
(см., в частности, III, 289— 292; Хлебников 1923:31; НП, 176— 178). Втретьих, и это главное, Хлебников вполне мог бы поставить здесь имя
Маяковского или свое имя, или имя Пикассо (выходя за пределы Рос­
сии), как он это неоднократно и делал в подобных случаях.
Еще до того, как были открыты «законы времени», чередования «чета
и нечета», не позднее 1918 г., Хлебников отметил в своей нотной тетра­
ди, предназначенной для «записи постоянных мира» (ед. хр. 79, л. 6 об.),
что он приходит «к утверждению великого Скрябинского начала, прони­
зывающего (...)». Далее, к сожалению, неразборчиво (не исключено, что
«толпы»), но можно догадаться, что имеется в виду стремление Скрябина
к синтезу искусств19, понимаемое здесь, по-видимому, значительно более
широко, как установка на выявление самых общих законов, управляю­
щих вселенной, поскольку далее сказано: «Здесь мы присутствуем при
трупе Св(ободной) воли Q предсмертная кровать Св(ободной) воли.
Улавливается господствующий звук земного шара (:) 365±48 единиц {...)»
(там же). Выше, на л. 3, находится нераскрытая запись «Скрябин и 317.
Серафим Саровский и радий». Оставляя в стороне вторую часть, можно
предположить, что Скрябин обнаружил в своем творчестве какие-то зако­
номерности, отвечающие занимавшим тогда Хлебникова уравнениям, или
(и) как бы посмертно избирается одним из Председателей земного шара.
Еще в одной из черновых записей Хлебникова есть помета: «Сделано
ко дню смерти Скрябина и Езерского» (ед. хр. 86, л. 28 об.). Чтб сделано,—
неясно, если только речь не идет о набросках «языка собственных имен» и
«языка речей», занимающих предыдущую страницу. Но красноречив сам
факт: день смерти Скрябина (27 апреля 1915 г.; или годовщина смерти?) —
это дата особо выделяемая Хлебниковым и не как материал для выкладок в
духе «числового языка», а как некий значимый для поэта рубеж20.
Остается раскрыть, какие именно интервальные коэффициенты зани­
мали Хлебникова у Скрябина и в «небе звуков» вообще. Он упоминает,
18 На л. 49 об. есть и неразборчивый набросок о причинах этого, связанных с тем, что
«умирают красивые шумы», а их место занимают «раззву(чия)», т. е. «разорванные шумы».
19 Показательно, что, работая над текстом «Мистерии», одно время «Скрябин ду­
мал о создании некоего “синтетического” языка, но в конце концов отказался от этой
идеи, ограничившись родным русским языком (...)» (Михайлов М. Указ, соч., с. 125).
20 Фамилию Езерского нам идентифицировать не удалось.

шмматика идиостиля. В. Хлебников

157

во-первых, «изгнанные» интервалы (ед. хр. 77, л. 50): 7/4 («натуральную»
малую септиму), 11/8 и 13/8, т. е. такие, которые, как показали поздней­
шие исследования «зонной ррироды» нашего слуха, или незначительно
отличаются по своим звуковым качествам от малой септимы (случай 7/4),
или, наоборот, резко отличны соответственно от кварты и увеличенной
кварты (случай 11/8), малой сексты и большой сексты (случай 13/8) 12звукового равномернотемперированного строя21. Те же исследования об­
наружили, что даже в этих двух последних случаях воспринимаются час­
тотные интонации или предыдущего, или последующего интервалов22.
Во-вторых, Хлебников упоминает диссонансы 15/8 и 9/8 (там же). Он
объясняет, однако, «изгнание» не «изгнанных» интервалов, а именно дис­
сонирующих, которые часто встречаются у позднего Скрябина. Этот па­
радокс можно объяснить тем, что объяснения даются, собственно, не «из­
гнанию» диссонансов вообще, а лишь их статусу в дореволюционную
эпоху. Новаторство Скрябина тем самым лишь возрастает в глазах поэта.
Так. по его мнению, большая «секунда 9/8 есть утоплениеО это целый
образ О река, опрокинутый челнок, тонущий человек.» Почему же? Ока­
зывается, «весовые объемы [т. е. молекулярные веса] воды и кислорода
относятся как 9/8. Таким образом мы можем сопоставить химию и звуки.
(...) мочевина, — продолжает он, — имеет вид 15.4, отношение ее к ки­
слороду 23 » 15/4, т. е. видоизмененная септима (15/8). Понятно, почему
септима, — заключает Хлебников (имеется в виду большая септима), —
изгнана из музыки. Жидкая зола жизни (,) моча(,) враждебна воздушным
дровам ее (— ) кислороду. (...) первую разгадку красивых и некрасивых
звуков дает химия» (ед. хр. 77, л. 59)24.
В современной теории консонансов и диссонансов еще далеко не все
ясно. В последнее время развивается системно-семиотический подход к
этой проблеме в ее музыкально-акустическом аспекте25. Своеобразная
«поэтическая семиотика» Хлебникова неизменно присутствует в его «во­
ображаемой филологии» и, как мы видели, поэта интересует не столько
«горизонталь», «синтаксис» и композиция, сколько «вертикаль», аккор­
ды26, их «семантика» и «прагматика» как элементов в системе социологи21 См.: Багадуров В. И. и др. Музыкальная акустика/Общ. редакция Н. А. Гарбузова.
М.: Музгиз, 1954, с. 215 и др.
22 Отмечено также, что «созвучие 13/2 не употребляется в музыке» (ед. хр. 77, л. 53).
23 Формула которого 222 (ед. хр. 77, л. 50).
24 Ср. «социологическую» аналогию: И если щека скрипача/Повторяет звук Дебюсси
О/Так и паденье царей/Повторило кривукУЗемлетрясения на небеси (ед. хр. 64, л. 89).
25 См.: Медушевский В. В. Консонанс и диссонанс как элементы музыкальной знако­
вой системы. — В кн.: VI Всесоюзная акустическая конференция. М., 1968, секция
консонанса; ср. Гаспаров Б. М. Некоторые вопросы структурного анализа музыкально­
го языка. — Труды по знаковым системам, IV. Тарту, 1969; Он же. К проблеме изо­
морфизма уровней музыкального языка (на материале гармонии венского классициз­
ма). — Труды по знаковым системам, VII.TapTy, 1975; Он же. Некоторые дескриптив­
ные проблемы музыкальной семантики. — Труды по знаковым системам, VIII.
Тарту, 1977; Гершкович Ф. Тональные истоки шенберговой додекафонии. — Труды по
знаковым системам, VI. Тарту, 1973.
26 «Очень приятен аккорд C-dur», — отмечает он (ед. хр. 94, л. 29).

158

В. П. Григорьев. Будетлянин

веских, или даже историософских фактов. Не составит никакого труда по­
пытка попросту усмотреть и здесь в Хлебникове некоего предтечу ны­
нешних додекафонистов, «серийной техники», алеаторики, «сонорников»
и т. п.27. Собственно для этого потребовалась бы элементарная трансфор­
мация образа «поэта-формалиста» («модерниста» и т. д.), привычного и по
ряду филологических опусов, в область его музыковедческой ипостаси и
далее— в сферу общей эстетики.
Но это было бы попыткой с негодными средствами. Хлебников не не­
сет никакой ответственности за стремления, скажем, Я. Ксенакиса, ро­
дившегося в год смерти поэта, «к предельной формализации» музыки. И
если Ксенакис (или кто-либо другой из современных авангардистов) вы­
ступает за аксиоматизацию музыкального творчества, в котором все эле­
менты связаны, с его точки зрения, «числовой логикой», и предлагает вы­
явить эту последнюю28, то ясно, что эти идеи не вдохновлены влиянием
хлебниковских рукописей. В то же время, хотя уже Скрябин, например,
был обрадован тем, что его гармонии, и в частности «прометеевское шестизвучие», имеют строгое акустическое обоснование 2Э, современное со­
ветское музыковедение, если не ошибаемся, не ставит перед музыкаль­
ной акустикой или математикой задачи исследования «числовой логики»
(в развитие идей Г. Гельмгольца, X. Римана и Н. А. Гарбузова, и ряда
других ученых) мира музыкальных звуков, а соответствующие идеи
Хлебникова остаются неизвестными, почему мы и остановились на них
относительно подробно. (В ущерб возможным здесь рассказам об интере­
се поэта к «небу вещества» — к «весовым созвучиям» в химии или к «азбу­
ке неба»— астрономии).
«Числовую логику» мироздания Хлебников стремился обнаружить и в
мире созвучий. Хотя в «Досках судьбы» он не предполагал как будто по­
святить им специальный «лист», неизвестно, не привели бы его и те вы­
кладки, которые были продемонстрированы выше лишь как одно из про­
явлений «числового языка», к более углубленным занятиям музыкой и ее
«языком»30. Как бы то ни было, окончательно судить о «языке музыки», в
понимании Хлебникова, и о «языке химии» — тоже следует с учетом мне­
ния специалистов— музыковедов и химиков с выраженным интересом к
математике и знанием ее. Участие философов в этой оценке также, конеч­
но, не только желательно, но и необходимо, как и в оценке всего насле­
дия поэта.
27 При желании, вырвав из контекста всего творчества Хлебникова, можно было
бы истолковать запись 1908 г.: «Да будет подобен язык музыкальной машине» (ед.
хр. 60, л. 57 об.), — как призыв к замене языка «кодом» и к «электронной музыке».
28 См.: Шнеерсон Г. Статьи о современной зарубежной музыке. Очерки. Воспоми­
нания. М.: Сов. композитор, 1974, с. 22.
29 См.: Сабанеев Л. Указ, соч., с. 114—115 и Холопов Ю. Указ, соч., с. 180.
30 Насколько можно судить, Хлебников еще в 1915 г. предполагал проверить на
музыке и уже начал проверять на химии (молекулярные веса хлорофилла и динами­
та!) свою идею о связи «величин природы» и искусства с общим допущением о том,
что пространство и время — прерывные величины, а не «бездырные» (ед. хр. 62, л. 2,
8, 26 об. и др.). Ср.: «(...) в день сдачи Перемышля [в 1915 г.] вторгся в химию» (V,
268). Пафос заметки 1904 г. (НП, 318 — 320) еще в понятии непрерывности.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

159

Сделаем, в заключение, три замечания.
1. Вот что, уже после романа Д. Гранина «Эта странная жизнь» (М.,
1974), было написано о долго не обращавшем на себя внимания А. А. Любищеве, «оказавшемся нужным новому кругу читателей»: «Он сам вызы­
вал на спор с ним. В его мыслях интересны именно спорность, динамич­
ность, выявление острых углов там, где, казалось бы, все додумано до
конца и принято общественным мнением науки. Очень часто точка зре­
ния Любищева — это тот самый антитезис, без которого обленившийся
тезис не может сам перейти в синтезис. Отсюда обострения»31.
При очень многих и существенных различиях в творческом пути, в
идиостиле и в других отношениях между двумя деятелями отечествен­
ной культуры представляется содержательной известная аналогия в их
устремлениях. «Гениальным я назвал бы того, кто сумел понять ложность
запрета», — писал об А. А. Любищеве как герое повести Д. Гранина из­
вестный советский ученый-геолог С. В. Мейен32. Можно оспаривать здесь
предикат «гениальный», но бесспорно, что по указанному критерию
Хлебников, много сделавший именно в области «снятия запретов», впол­
не сопоставим с Любищевым.
2. В 1969 г. Любищев сформулировал постулаты, прямо перекликаю­
щиеся с «Досками судьбы» Хлебникова, «предшественника Пифагора», и
с его «музыкой сфер»: «Полезно всем ученым проникнуться подлинно
диалектическими принципами: 1) всегда рассматривать все возражения
противной стороны; 2) не признавать окончательных истин в последней
инстанции; 3) помнить, что история науки неоднократно показывала воз­
вращение по спирали к казалось бы окончательно отвергнутым постула­
там. Такими постулатами в настоящее время являются два положения
Пифагора: (1) числа управляют миром и (2) Вселенная не Хаос, а Космос»33.
3. Энциклопедизм Хлебникова, «почти невероятный в XX веке» (Пер­
цов 1966:46; ср. ВГ 1976:199— 200), заставляет исследователя и крити­
ка с особым вниманием отнестись к таким словам поэта: «У судей могут
быть все права, кроме права быть младенчески невинными в тех облас­
тях, которых они касаются» (V, 275).

31 Шрейдер Ю. А. А. А. Любищев как структуралист. — Труды по знаковым систе­
мам, IX. Тарту, 1977, с. 134.
32 См.: Вопр. лит., 1975, № 1, с. 68.
33 Любищев А. А. Понятия системности и организменности / Предварительный на­
бросок. — Труды по знаковым системам, IX. Тарту, 1977, с. 141. В непосредственной
связи с Хлебниковым отметим здесь также работу П. А Флоренского «Пифагоровы
числа» (1922) и его интерес к идее прерывности (Труды по знаковым системам, V.
Тарту, 1971, с. 501—512).

160

В. П. Григорьев. Будетлянин

Несколько оппозиций

Особую и важную проблему составляет выявление основных оппози­
ций в художественном мире Хлебникова, определяющих его творческую
индивидуальность. Выше некоторые из них были неоднократно упомя­
нуты. Это, например, фундаментальная оппозиция пространство/время, с
которой связаны многочисленные высказывания того типа, что обнару­
живается в отрывке «Кто он, Воронихин столетий...» (V, 105):
Лишь я, лишь я заметил то, что время
Доныне крепостной пространства *.

Сюда же может быть отнесена и оппозиция симбиоз/метабиоз, о кото­
рой подробнее шла речь выше и которая представляет собой осложнен­
ное противопоставление синхронии и диахронии. Характерно, что и это
последнее противопоставление у Хлебникова диалектично: в отличие от
соссюровской дистинкции здесь наблюдается не столько противопостав­
ление и разобщение, сколько единство подходов, олицетворяемое как в
фантастическом существе Ка (опирающемся на древнеегипетскую мифо­
логию)2, так и в ряде других образов, сопрягаемых в творчестве поэта:
поэт и русалка, Вила и Мава и т. д.
В то же время даже там, где Хлебников как будто полностью погло­
щен именно единством, хотя и очень сложным, занимающего его объек­
та, имеющего конкретные наглядно-образные реализации, или сугубо от­
влеченного, «общего», оказывается, что и в таком объекте он обнаружи­
вает и заостряет оппозитивность его структуры. Мы видели, что это про­
изошло с миром чисел, где противопоставляется алгебра— арифметике и
где Хлебникова занимает «число как таковое». Еще определеннее анало­
гичная оппозиция выступает в мире слов, из которого извлекается про­
тивопоставляемое «бытовому» слову «слово как таковое». Но и в мире
1 См. также черновики этого стихотворения (ед. хр. 56, л. 9 и др.), где углубляется
образ «строгого зодчего времени» и подробнее обрисовывается связь Хлебников —
Разин. Другое место из того же стихотворения (И брось кольцо, где надпись есть эр.
пэ. — /Иль: Раб Пространства, пространства раб) имеет очень существенную парал­
лель в ряде записей в «Гроссбухе», где часто встречается аббревиатура П. Р. (л. 5, 6, 6
об., 9, 9 об., 10 об., 11, 12, 13, 37, 42 об., 52, 56,61 и др.).
2 См.: Сыркин А. Я., Топоров В. Н. О триаде и тетраде, — Третья летняя школа по
вторичным моделирующим системам. Тезисы. Тарту, 1968, с. 113.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

161

природы для Хлебникова существенны не только со- и противопоставле­
ния, скажем, весны, лета, осени и зимы или весеннего и осеннего равно­
денствия (в их упомянутых выше связях с днями рождения «друзей ра­
венства»-— ед. хр. 85, л. 13 об.). Так, образ весны применительно к дея­
тельности будетлян, как ее воспринимал Хлебников, появляется у него в
характерной строчке (V, 104):
А мы весна как таковая 3

Некоторые из хлебниковских оппозиций вполне очевидны, посколь­
ку, скажем, антиномия изобретателей и приобретателей зафиксирована и
развита в образах ряда уже опубликованных текстов. К тому же оппози­
ции у Хлебникова обычно движутся толпой. Так, в «Трубе марсиан»
(1916.— V, 151—154), например, мы находим, кроме главного призыва
«Пусть Млечный путь расколется на Млечный путь изобретателей и
Млечный путь приобретателей», такие оппозиции: время/просгранство,
будетляне/«люди прошлого», юноши/старшие возрасты (которые утонули
в думах о семьях и законах торга и у которых одна речь: «ем» — с. 152),
завтра/вчера (характеризуемое и как перья дурацкого сегодням как кост­
лявые руки), черные паруса времени (или крылатые паруса времени) / якобы
ваше знамя (убийцы Пушкина и Лермонтова)4, «наша свистящая надмен­
но» греза/груз и грязь «донебесных людей».
Та или иная оппозиция может варьироваться в других текстах с на­
стойчивостью и впечатляющим разнообразием. К оппозиции юно­
ши/старшие возрасты подстраивается,* например, в «Письме двум япон­
цам» (V, 154—155) такое образное уточнение: «Ведь у возрастов разная
походка и языки. Я скорее пойму молодого японца, говорящего на старо­
японском языке, чем некоторых моих соотечественников на современ­
ном русском». Однако напрашивающееся противопоставление слов и по­
нятий отечество/сынечество не заостряется до разрыва: «(...) будем хра­
нить их обоих», — пишет Хлебников там же. Из множества других фак­
тов такого рода сошлемся только на оппозиции зеркальное зарево поезда/липовый лапоть (III, 23) и государства прошлого (или государства пространств)!над­
государство звезды (III, 19—21 )5.
Сохранился набросок стихотворения или, может быть, небольшой по­
эмы, посвященный «борьбе предлогов из и при» (ед. хр. 33, л. 2 об.). Он
интересен тем, что представляет собой образную рефлексию поэта над
языком не в более позднем ее обличии «звездного языка» или экспери­
ментов типа этавль— нетавль и под. (см. ВГ 1981), а в относительно ран­
3 Ряд оппозиций в хлебниковском творчестве рассмотрен в специальном разделе
работы Лённквист (1979 : 41—50).
4 Ср. подымая прапор времени в «Манифесте председателей земного шара» (III,
17. — «Только мы...»), там же (с. 23) образ знамени.
5 Первая из этих оппозиций любопытна и как дополнительный аргумент в раз­
венчании легенды о якобы лежащем в прошлом идеале Хлебникова. Вторая — су­
щественна для не исследованной и не затрагиваемой здесь темы его «поэтической
анархии». Ср., в частности, многочисленные упоминания поэтом имен Кропоткина и
Бакунина, его прозрачную кальку в сочетании голубое знамя безволода (III, 23) и извест­
ную строчку: Нас отразило властное ничто (III, 25. — «Моих друзей летели
сонмы...»). Ср. в наметках «Ладомира»: Пало властное ничто (ед. хр. 64, л. 49 об.).
6- 1826

162

В. П. Григорьев. Будетлянин

нем, середины 10-х годов, варианте противопоставления непреобразованных слов и морфем «бытового языка». Приведем три характерных от­
рывка из этого наброска 6 :
Хвостом по ребрам колотя (,)
Из молньей кинул(ся) на при(.) (...)
Да(,) он в пещере дикой рос
И вымя диких коз сосал (...)
(...) лукавый при.
Теперь не то (...)
И пляска при с кровавыми ножами
Над умирающим врагом, над труп(ом) из
Его уделом было. Теперь не то7.

Здесь легко угадывается одна из самых главных оппозиций в поэтиче­
ском мире Хлебникова — хорошо известная оппозиция изобретателей и
приобретателей.
Другие оппозиции как бы растворены в разных текстах поэта. Слож­
ность заключается не в том, что они недостаточно эксплицированы Хлеб­
никовым, — нет, оппозитивный метод четкого формулирования занимав­
ших его идей, восприятие мира как единства и борьбы противоположно­
стей выражены у него почти всегда ясно и ярко, даже в заостренной фор­
ме, чаще всего полемически. Трудно, однако, охватить все эти оппозиции
в их целостном многообразии, системе и вариативности, чтобы предста­
вить их, подобно «языкам», не поодиночке, а в объективно связывающих
основаниях как проявлениях хлебниковской сути, той «настоящей и
большой правды, до которой так хочется доискаться, когда думаешь о
нем» (Лейтес 1973:225).
Претендовать на полный охват оппозиций такого рода пока прежде­
временно. Наши усилия направлены лишь на непредвзятую постановку
вопроса о роли этих оппозиций для всесторонней оценки мировоззрения
поэта, как оно обнаруживается в образных структурах его идиостиля, и
на частичную и очень предварительную сводку относящихся сюда мате­
риалов, преимущественно архивных.
Вот несколько таких оппозиций, извлекаемых из черновых записей и
других текстов Хлебникова.
Имеет много параллелей словотворческое противопоставление eepoàaтелей (Будды, Иисуса, Мэн-цзы, Савонаролы и др.) — меродателям (ед. хр.
74, л. 39). Еще больше фактов противопоставления слова — числу. В
январе— феврале 1921 г. поэт записывает: «Дать очерк жизни человече­
ства на земном шаре не краской слов, а строгим резцом уравнений — вот
6 Текст записан очень неразборчивым почерком по старой орфографии. Некото­
рые чтения, например, слово ножами, приводятся предположительно.
7 Неожиданно этот рефрен (Теперь не то) всплывает в черновиках поэмы «Прачка»
(«Горячее поле»), где особенно заострено противопоставление старых богов и бога­
тых новому, всемирному (это место неразборчиво в рукописи) богу и народу. Ср.:
Давно ли босяки/Паршивою рукой./ Шершавою шурша,/Молились небесам?/И ка­
ялись: труп я!/Вылечи струпья!/Боже, боже!/Теперь не то!/Годы войны его [бога] рас­
стреляли (,) он решето (ед. хр. 18, л. 5 об.).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

163

моя задача» (ед. хр. 92, л. 9). В канун открытия Хлебниковым «основного
закона», в августе 1920 г., он замечает, что у него «совершенно исчезли
чувства к значениям слов. Только числа» (ед. хр. 93, л, 16)8. Уже после
этого открытия неоднократно упоминается поэтом «Начало борьбы трех
и двух» (ед. хр. 77* л. 14; см. также ДС и Lönnqvist 1979). Говоря о «мирах
времени», поэт записывает и такое противопоставление: «Кричали тру­
пы: три, три, три, Кричали девы; два, два, два» (ед. хр. 82, л. 65). Одна из
самых сжатых формулировок «основного закона» выглядит так: «Зп —
смерть, 2П— жизнь, Зп • 2П — гармония, Зт— 2П, (где) т>п,— борьба» (ед.
хр. 77, л. 55 об.). Там же (л. 45) говорится, что «(...) нам нужно понять
мир как поприще борьбы 3 и 2»9.
Противопоставление трех и двух воплощается в целой гамме мифопо­
этических образов, изобилующих в «Досках судьбы» и в «Собрании про­
изведений» (особенно в т. 3 и 5). Рукописи поэта также богаты ими. Ср.,
например: «Добро (,) расти из луковицы двух прекрасным луком дела./Трата и труд (,) и трение (,) теките из озера три» (там же, л. 43) и текст
стихотворения в «Досках судьбы» (с. 28; то же V, 38). Приведем два от­
рывка из «Гроссбуха», ярко показывающие образные потенции веры
Хлебникова в меру:
1. В самый разгар кулаков/Клялся быть верным войне Милюков./(...)/Раненый бился
на куче соломы./Через три в пятой [степени дней] пришли исполкомы./Через три в пятой
правительство Ленина./Новый судьбы перелом ./Он вам знаком (ед. хр. 64, л. 92 об.).
2. (...) через два в 14-ой/Дней после паденья цепей крепостных/Двинулись те, на
чьем теле/Много дыр нашитоУК дворцу и отцу-батюшке, чтоб увидел народ, ему дать
очки,/За лаской и тенью закона/Под руководством Гапона./Сбросивший право поме­
щика/ Сбросит и иго царя./Братья, или делать нечего./Алая вспыхнет заря (ед. хр. 64,
л. ЮЗ об.)19.

Хлебников верил, что «открыв чистые законы времени, мы перестаем
нуждаться в войне как грубом измерении мировых сдвигов, переходя к
изящным и нежным измерениям посредством вычисления или к числу
вместо драки» (ед. хр. 78, л. 12 об.)11. Эта оппозиция драка/число также
очень существенна для его идиостиля. Она ярко проявляется в конце
«Ладомира», а в поэме «Труба Гуль-муллы» анархистские иллюзии поэта не
8 Ср. в письме сестре от 2 января 1921 г.: «Я забыл мир созвучий; их я как хворост
принес в жертву костру чисел. Но еще немного и мне вернется священная речь» (V,
317). Или в письме Маяковскому от 18 февраля 1921 г.: «Песни молчат» (V, 318). Или
еще: «Переворот от числа к слову в воскресенье 14 марта 1921 г.» (ед. хр. 92, л. 43 об.).
9 См. также формулировку «основного закона времени» в письме Хлебникова
П. В. Митуричу от 14 марта 1922 г. (V, 324), цитируемую и подробно прокомменти­
рованную вместе с другими высказываниями поэта о «чете и нечете» в работе Иванов
1974 : 45—49. По-видимому, к тому же закону относится запись Хлебникова: «Magna
veritas mundi» (ед. хр. 83, л. 34).
10 Оба отрывка приводим с упорядоченной орфографией и пунктуацией.
11 Ср. в «Нашей основе»: «Перед вами будетлянин со своей “балалайкой”. На ней
прикованный к струнам трепещет призрак человечества, А будетлянин играет; и ему
кажется, что вражду стран можно заменить ворожбой струн» (V, 239. Какова утопия,
но какова и паронимия!)

164

В, П. Григорьев. Будетлянин

помешали ему противопоставить «Завоевание хлеба» Кропоткина «покоре­
нию неба» как новой задаче (см. также черновики поэмы— ед. хр. 19, л. 5).
Известно, что Хлебникова чрезвычайно привлекал образ Разина (см.
Vroon 1975). Тем не менее себя поэт неоднократно называл и «Разиным
напротив» или «Разиным навыворот» (I, 234)’2. В черновиках же мы обна­
ружили наметки иной оппозиции Разин— Петр I (ед. хр. 85, Л. 9). С дру­
гой стороны, в поэме «Прачка. Горячее поле» Петр I и Петербург проти­
вопоставлены «в венце навоза пишете» и Москве. Но и в пределах пред­
революционного Петербурга — Петрограда Хлебников сталкивает «два
города», между которыми идет «война»: Война трудов, обеда,/Война
одежд, речей, движений./Два города в упор сгрелками/Друг в Друга целятся/Стволами ненависти (III, 243 — 246). От войны обеда из этого от­
рывка протягивается нить к более развернутому контрасту обедов в сти­
хотворениях «Три обеда», «Обед» и «Голод», которые имеют в виду уже
послереволюционную действительность (и в частности голод в Повол­
жье), и к «ростинскому» стихотворению «Трубите, кричите, несите!», це­
ликом построенному на оппозиции сытые/голодные.
Таким путем, вероятно, можно было бы показать, что творчество
Хлебникова не только буквально все пронизано оппозициями в глубин­
ном или преходящем единстве их составляющих, но и связывает их в не­
кое диалектическое целое системой динамических взаимопереходов. Это
не значит, конечно, что у него нет или не может быть изолированных оп­
позиций, но указать их нелегко, поскольку Хлебникова занимали не про­
сто такие глобальные соотношения, как материя — дух, объект — отно­
шение, время — пространство, земля — космос, природа — общество,
прошлое— настоящее— будущее или Восток— Запад и т. п., но весь
мир в единстве противоположностей. Поэтому так настойчиво по­
вторяют у него «сестры-молнии» (III, 167 и 170):
Мы едины, мы равны,
Дети правды и волны.
(...)
Мы равенство миров, единый знаменатель.
Мы ведь единство людей и вещей,
(...)
Повсюду единство мы — мира кольцо 13.

Идиостиль Хлебникова оппозитивен насквозь. Оппозитивный метод
мышления пронизывает его творчество настолько, что, например, обра­
тив внимание на выражение хабеас корпус, он немедленно сопоставляет
ему будущий хабеас анимам, необходимый как дополнение в структуре
его мира, и предвидит возможность того, что через 218 дней после 25 ию­
12 В стихотворении «Я видел юношу пророка...» (III, 305) — Противо-Разин. Ср.
образ людей как противозмей (ДС, 12), оппозицию цари/противоцари (ед. хр. 73, л. 12)
и основную оппозицию событие/противособытие (ДС, 6).
13 На значение ключевого образа молнии справедливо указано в работе Дуганов
1976. Однако, конечно, является чрезмерным утверждение о том, что «в этом симво­
ле в свернутом, концентрированном виде содержится все богатство хлебниковской
эстетики» (там же, с. 437).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

165

ня 1215 г„ а именно 14 апреля 1933 г., наступит подходящее время в ио
торий человечества для этого желанного поэту акта (см. ед. хр. 82, л. 67;
в рукописи—латинским шрифтом). Сопоставив высотные характеристи­
ки русских гласных (по Л. В. Щербе) и обнаружив в «небе азбуки» раз­
личные числовые закономерности14, Хлебников попутно рассматривает
уже словесную оппозицию уа/ау и говорит, что в ней звучат «голос мла­
денчества и голос соснового серебряного бора» (ед. хр. 85, л. 5), а в дру­
гом месте на всякий случай записывает столбиком: уакающее врем.я/аукающее (ед. хр. 50, л. 8). Герой поэмы («Председатель Чеки»!) говорит о себе:
Мне кажется, я склеен/Из Иисуса и Нерона (ед. хр. 64, л. 38) и т. д.
Что касается собственно лингвистических оппозиций, то уже в 1908 г.
Хлебников наряду с сериями окказионализмов типа вьгсочий, широчий,
красочий, умночий (ср. рабочий), лепочий и т. п. (ед. хр. 60, л. 103, 104, 113
об.) начинает строить и более глубокие экспериментальные серии типа
возмогла/возбогла (там же л. 39 об.) или по-божески/можески (там же, л. 40),
гороба/голоба/волоба (л. 41 об.), пленник/мленник (л. 87 об.), пирожки/мирожки (л. 88),рванъ/звань (95 об.), дух/бух «одухотворение виновника (...) быти»
(л. 97 об.), слово/бово/жово/рово/ново (л. 98), холод/волоб/молод/голод (л. 112),
полноводны/волноводны (л. 132), тайны/пайны/райны/чайны (л. 135 об.) и человек/зеловек/маловек/чаровек (л. 132). К ним подчас может быть приложена
хлебниковская же оценка: «слова, а мысли нет» (л. 133), но симптоматич­
но, что они строятся как «минимальные пары» в фонологии и предвосхи­
щают «Зангези», все нагляднее выявляя «элемент мнимости в языке» (л.
57 об.), позднее столь ярко продемонстрированный Хлебниковым в ква­
зиморфемах «звездного языка», т. е. в его «простых именах» — согласных.
Сами эти поиски связаны с утверждением поэта, что «мир стремится к
простоте» (ед. хр. 88, л. 5 об.). К простоте же, несмотря на сложный мета­
форический план ряда его текстов, стремился и Хлебников. Только ис­
ключительные обстоятельства, в которых происходило и все еще проис­
ходит знакомство массового читателя с его творчеством, придают этому
естественному утверждению налет парадоксальности. Вместо первооче­
редной важности текстов поэта к читателю в изобилии поступали отпуги­
вающие своей необычностью и незаконченностью наброски, эксперимен­
ты, а то и вообще не предназначавшиеся для печати черновики.
Между тем достаточно элементарная текстологическая акрибия и не­
предвзятый целостный комментарий к самому важному в Хлебникове в
наши дни могли бы снять сохраняющееся напряжение и недоумение во­
круг его имени. Стоит лишь овладеть своего рода «ключом» к поэту, и на
фоне его знаменитых стихов «Свобода приходит нагая...» (II, 253) о «са­
модержавном народе» получит полное эстетическое признание и такая
достойная «Избранного» Велимира заготовка 1921 г., как (самодержавие^
намодержавие, нашедержавие (ед. хр. 92, л. 9).
В параллель же к борьбе приставок при- и из-, о которых шла речь вы­
ше, и в поучение гонителям «зауми» можно в заключение упомянуть не­
опубликованный «разговор», озаглавленный «Заумец и доумец» (ед. хр.
14 «15 июня 1920 г. я нашел, что 4 о = 7 у, открыл кратность в азбуке. Так нача­
лась полоса числа после сыпняка» (ед. хр. 97, л. 4).

166

В. П. Григорьев. Будетлянин

117, лл. 1, 1 об.)15. Как бы мы ни относились к историософии Хлебникова
(она еще фактически не исследована), следует признать, что в Таких его
высказываниях, как «Число 317 (...) часто соединяет “косые события”|
т. е. такие, в которых часть признаков повторяется, а часть заменяется
противоположными» (ед. хр. 77, л. 16), как бы просвечивает (явно невоз­
можное) знакомство с «Основами фонологии» H. С. Трубецкого или с
идеями фонологической парадигматики.
Хлебников привык к нелегкому социальному статусу «дервиша» и «бе­
зумца» и даже как бы освоился с именем «безумца», сам неоднократно в
разных оттенках значений применяя его к себе. Оппозиции — рацио­
нальны и рационалистичны, однако хлебниковские оппозиции нередко
настолько необычны, неожиданны и по видимости абсурдны, что люди,
лишенные воображения, просто отвергают их с порога как нечто абсо­
лютно чуждое их стилю мышления и их социальному статусу. Сам Хлеб­
ников, конечно, считал, что его речи — это «якобы безумные речи» (см. в
нашем перечне «язык» (33) и ед. хр. 89, л. 11 об.), но его не встретившая
понимания «Речь в Ростове-на-Дону» (V, 260 и 354— 355)16, вызвала у не­
го такое неопубликованное четверостишие, заостренно противопоставив­
шее «безумца» эстетически и социально чуждой ему части слушателей
(ед. хр. 64, л. 5):
Чавкая сладости (,) слушали люди
Речи безумца (.)
Снежные белые груди (,)
Лысина думца17.

При жизни Хлебникова и до сих пор его имя выступало и выступает
во множестве хлестких оппозиций, обязанных как его гонителям, так и
друзьям, а отчасти и ему самому. Сохранились наброски коллективного
письма «Группы друзей Хлебникова» в редакцию «Литературной газеты»,
датируемого 1929 г., целью которого был призыв «сохранить все остав­
шееся после Хлебникова» (ф. 527, on. 1, ед. хр. 174, л. 1). Группа эта не­
формально объединяла Р. П. Абиха, Асеева, Брика, Ильфа, Катаева, Кир­
санова, Крученых, Б. Левина, Маяковского, Олешу, Евг. Петрова и неко­
торых других лиц. Опираясь на ее поддержку, А. Е. Крученых подгото­
вил средствами «малой печати» несколько десятков выпусков «Неиздан­
ного Хлебникова», часть которых способствовала изданию «Собрания
произведений», а часть лишь изредка цитируется в литературе (см., на­
пример, Иванов 1974:46 и др.). Было бы полезно возродить на современ­
15 Текст его недостаточно разборчиво написан, неокончен и не совсем понятен.
Кажется, все же можно полагать, что заглавной оппозиции заумец/доумец соответству­
ет в конце текста любопытное ироническое прсгтвопосгавленнеЗангези/Главздрасмысел]
16 Н. Л. Степанов датирует эту речь 1921 г., хотя очевидно, что подлинной датой
является 1920 г., упоминаемый в комментариях (V, 355).
17 Ср. белые чванные груди (Ш, 243) и частое у Хлебникова противопоставление
«пастухов мысли» «пастухам денег». Из черновых записей сюда относится ед. хр. 94,
л. 17. Там же, л. 45, упоминание, в связи со «взрывом вселенн(ой)», атомной бомбы, а
на л. 46 об. любопытно такое беглое противопоставление: «Для меня полет букашки
больше говорит о времени, чем жирн(ая) книга ученого».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

167

ной основе деятельность подобной группы, поскольку Комиссия по литера­
турному наследию Хлебникова при Союзе советских писателей не коорди­
нирует усилия хлебниковедов и пока практически ничего не сделала для
опубликования его рукописей и отпора печатным оппозициям, в которых
он и поныне пребывает у части нашей критики и о которых речь шла выше.
Это не значит, конечно, что надо некритически сохранять противо­
поставления иного рода, в которых Хлебников порой противопоставля­
ется чуть ли не всей русской литературе как превзошедший все и вся ге­
ний. Наоборот, как подчеркивалось в начале работы, как раз его связи с
крупнейшими явлениями искусства слова, науки и культуры в самом ши­
роком объеме этих понятий сейчас особенно важно непредвзято исследо­
вать. Хлесткие противопоставления конца 20-х годов, по-своему понят­
ные, должны уступить место изучению Хлебникова в реальном простран­
стве русской литературы. Некоторые соображения к теме «Хлебников и
Пушкин» ниже будут представлены. Не менее актуальной явилась бы те­
ма «Хлебников и Маяковский», на которой также особенно сильно сказа­
лась «возмущающая роль исследователей». Но ее мы вынуждены оставить
за пределами настоящей работы18.
Чтобы продемонстрировать те «перекосы со знаком плюс» в суждени­
ях о значении Хлебникова, которые мы имели в виду, напоминая об от­
дельных выступлениях его друзей, приведем без комментариев неболь­
шую заметку Ю. К. Олеши, датируемую декабрем 1928 г. и под заглавием
«О В. Хлебникове» хранящуюся в ЦГАЛИ (ф. 527, on. 1, ед. хр. 161):
«В ответ на одну из анкет Вс. Иванов написал, что учиться прозе следует ныне у
академика Павлова и В. Хлебникова.
Я всецело поддерживаю эту мысль. Молодой писатель, мечтая о новой русской
прозе, не должен продолжать традиций так называемой великой русской литерату­
ры. Этот соблазн губителен, и горе тому, кто поддается вышеуказанному соблазну.
На мой взгляд, великие русские писатели (кроме Гоголя) плохо изображали, напри­
мер, природу. Знаменитый изобразитель природы Тургенев не изображал ее, а
описывал — совершенно не впечатляюще. Дело, конечно, вкуса. Гоголь написал о
дорогах, которые расползались, как раки, и о сломанной березе в саду Плюшкина,
которая стояла как обломок колонны. Тургенев же писал: “Легкий ветерок пробежал
по ржи. Малиновка вспорхнула” и т. д. Он передавал то, что видел, — и это не есть
поэтическое искусство, — потому что поэзия начинается галлюцинацией. Проза
Хлебникова — образец умения изображать. Я поражаюсь удивительной простоте так
называемой непонятности Хлебникова. Нет ничего лучше двустишия Хлебникова:
И в царстве синих незабудок
Она оставила рассудок19.

18 Попытка рассмотреть тернарную оппозицию Блок/Хлебников/Маяковский пред­
принята в указанной работе Дуганов 1976. Она представляется весьма интересной и по­
учительной, хотя в ряде моментов и излишне, иногда, может быть, преждевременно кате­
горичной. Схематизм противопоставлений сказался, на мой взгляд, в частности, в недо­
оценке интегральных признаков оппозиции, а утверждение о том, что «смысловая на­
сыщенность» хлебниковского слова не освещена у поэта «живым человеческим голосом,
личным чувством» (с. 436), к сожалению, просто дезориентирует читателя. См. ниже.
19 Цитируется первоначальная редакция поэмы «Вила и Леший» (см. Хлебников
1936:485).

168

В. П. Григорьев. Будетлянин

Это, впрочем, из стихов, а из прозы Хлебникова “Зверинец” считаю ше­
девром. “Олень — испуг, цветущий широким камнем”20—это академия
для прозаиков. Пролетарские писатели призывают своих последователей
учиться у классиков: Тургенева, Толстого.
Ложь! Гибель!!
Только у Хлебникова!
Если вообще нужно учиться у кого-либо. Главное — таАант и здоро­
вье».
Резкое несогласие с Олешей в связи с его «перехлестами» — оценками
«традиций» и их «продолжения», тургеневского и толстовского творчест­
ва, с его необычным употреблением слова галлюцинация, его эмоциями
по поводу двух, может быть, далеко не лучших из возможных здесь при­
меров изобразительного искусства Хлебникова и т. д. не должно отпуги­
вать читателя. Делая поправку на особенности многих идиостилей конца
20-х годов (и «стиля эпохи»), мы все же оказываемся и перед проблемой
действительных «уроков Хлебникова», и перед задачей выявления реаль­
ного соотношения традиций и новаторства в его творчестве, и даже пе­
ред частным, но небезынтересным вопросом о том, как отразилась хлеб­
никовская «академия» в творчестве самого Олеши.
Подлинная оппозиция предполагает не только различия, но и сходст­
ва, «дифференциальные признаки» находятся в ней в единстве с общей
частью— «основанием для сравнения». Задача заключается в том, чтобы
верно определить и те, и другие.
Однако одно дело — осознать задачу и совсем другое — создать усло­
вия для ее успешного решения. Идиостиль Хлебникова необходимо со­
поставлять с другими крупнейшими поэтическими идиостилями XX в.,
но чтобы такие сопоставления были корректными и продуктивными, они
должны опираться на монографические описания. С другой стороны,
описание отдельно взятого идиостиля заведомо не может быть в этом
смысле чисто имманентным, поскольку сам объект описания содержит в
себе существенные реакции на иные поэтические миры и на их оценки.
В случае Хлебникова одной из таких реакций, естественно, оказывается
реакция на творчество и восприятие современниками Будетлянина клас­
сиков русской поэзии. В первую очередь речь должна идти об отноше­
нии Хлебникова к Пушкину и его наследию. Тем более, что не только
школьник, но и студент, да и все мы твердо помним, кого предлагали
«бросить с Парохода современности». Оппозиция Хлебников/Пушкин
подсказывается и изнутри хлебниковского идиостиля. Не обольщаясь
тем, что нам удастся в небольшом разделе даже только поставить и бегло
осветить множество связанных с этой оппозицией вопросов, требующих
рассмотрения иногда очень сложных подтем, попробуем все же выделить
в проблеме «Хлебников и Пушкин» несколько аспектов ее дальнейшего
углубленного исследования.
20 У Хлебникова: Где олень лишь испуг, цветущий широким камнем (НП, 285; И,
27). «Задиристое», по словам Л. Славина, предисловие Олеши опубликовано в кн.:
Хлебников В. Зверинец... М., 1930 (тир. 130 зкз.).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

169

Хлебников и Пушкин

(Несколько соображений к постановке проблемы)

1. Невозможно не считаться с инерцией, в рамках которой само сопос­
тавление имен Хлебникова и Пушкина способно вызвать у иного читате­
ля если не возмущение как нечто, граничащее с кощунством1, то недо­
умение: творчество этих поэтов, мол, несоизмеримо; какой смысл в со­
поставлении такого поэта, как Пушкин, «наше все», — и «белого ворона»,
«одинокого лицедея», презираемого многими «псевдогения»? Ведь и сей­
час еще, как мы видели, автору выражения «иже с нами» то, что осталось
от творчества Хлебникова «по серьезному счету», представляется исче­
зающе малым, а право на исследование его идиостиля, «языка Хлебнико­
ва», приходится отстаивать в накладной борьбе не с «расширителями
проблем»2, т. е. философами, а со своими же братьями— филологами.
Достойно сожаления, что к этому сопоставлению лишь как к слегка
сдобренной антитезе прибегают и самые уважаемые поэты, но это так.
«Мы знаем, что психические заболевания могут обострить восприятие, но
в целом они обедняют личность. У нас в руках свидетельства распада,
обеднения личности нескольких писателей такого рода. Хлебников не
напрасно назван “честнейшим рыцарем” поэзии, однако многое у него
просто рассыпалось...
Обратный пример, пример душевного здоровья— Пушкин»3.
Специалист-психиатр проф. В. Я. Анфимов, обследовавший Хлебнико­
ва в тяжелейшем для него 1919 г., был осторожнее в заключениях своей
статьи «К вопросу о психопатологии творчества» (1935). Он, в частности,
задавался вопросом, не потерявшим остроты и сейчас: общество ли надо
защищать от Хлебникова или наоборот? Сам же Хлебников, скрывав­
1 Ср. реакцию столичной и провинциальной «желтой» прессы на два
полемических доклада Д. Бурлюка «Пушкин и Хлебников» в 1913 г. (см. НП, 466— 67).
2 См.: Глушаков Е. Шестилетний Саша — «расширитель проблем». — Лит. газета,
1980, 1 окт., с. 13.
3 Тарковский А. «Я полон надежд и веры в будущее русской поэзии». Беседу вел
К. Ковальджи. — Вопр. лит., 1979, № 6, с. 203. — Ср. значимое соположение имен у
Заболоцкого: И голос Пушкина был над листвою слышен^И птицы Хлебникова пели
у воды (Заболоцкий Н.А. Стихотворения и поэмы. М.: Сов. писатель, 1960, с. 77),—
цитируемое в иной связи в работе Слинина 1970 б : 52). Сопоставление Хлебникова
и Заболоцкого на метрическом уровне см. Савченко 1971.

170

В. П. Григорьев. Будетлянин

шийся от мобилизации белых в «Сабурке», спрашивал: «Где сумасшед­
ший дом? В стенах или за стенами?» (III, 49). Но почему бы не указать не
менее яркие, но столь же «доказательные» свидетельства «распада, обед­
нения личности»—случаи Достоевского или Золя? Не будем продолжать
перечень подобных фактов «обеднения личности». Петь осанну Пушкину
в этом регистре, когда творческое наследие Хлебникова по-настоящему
не собрано, плохо издано и как следует не раскрыто в его бесспорных
достижениях и «сумасшедших идеях», не просто невеликодушно и
расточительно— унизительно прежде всего для «солнца русской поэзии».
Не хочется развивать этот малоприятный аспект нашей темы, каким бы
злободневным он ни выступал; коснулись мы его лишь по необходимости
противостоять доморощенному психоанализу.
Но возникает и фигура скептика, назойливо твердящего о «бессмысли­
це» в творчестве Хлебникова в противовес пушкинской «ясности»4. Если
тексты поэта никак не затрагивают чье-либо эстетическое чувство (а право
читателя на субъективное неприятие любого поэта не приходится оспари­
вать), то и филологу остается повторить вслед за Хлебниковым (III, 285):
Точно спичка о коробку,
Не зажжешься о меня5.

Выше речь шла и о разъяснениях Тынянова относительно «бессмыс­
лицы» и «новой семантической системы». Через перечень «языков» мы
старались показать, как именно — в общих чертах — устроена эта систе­
ма. Здесь же сошлемся на самого Пушкина:
«Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи» (ПСС, т. 11. М.,
1949, с. 53). В грузинской песне «есть какая-то восточная бессмыслица,
имеющая свое поэтическое достоинство» (ПСС, т. 8, кн. 1. М. , 1938, с.
457—458). Говоря о трудностях перевода Мильтона, Пушкин писал о не­
обходимости передачи языка «темного, запутанного, выразительного,
своенравного и смелого даже до бессмыслия» (ПСС, т. 12, М., 1949, с.
144)6. Эту подтему нетрудно и полезно было бы и продолжить, но огра­
ничимся ссылкой на то, что, скажем, такая тема, как «Хлебников и Го­
голь», не содержит в себе уже почти ничего неправомерного в чьих бы то
ни было глазах, поскольку этих художников явно роднит словесное «буй­
ство», а «будетлянство» Гоголя признано не только Белым (1934:9, 215,
312 и др.), но и Фединым, цитированным выше. «Ладно, Гоголь— еще
куда ни шло, но Пушкин... Пушкин!»
Ссылки на то, что оба поэта «творили в этой России и в этом русском
языке» (по слову Пушкина), в самом деле, здесь недостаточно. Стереотип
резкого противо-, а не спокойного исследовательского сопоставления
творчества Пушкина и Хлебникова освящен уже упоминавшейся знаме­
4 Как писал Б. А. Ларин (1974 : 50), цитируя далее Хлебникова, «поэзии нет бес­
смысленной, есть непонимание ее».
5 Ср. анализ ряда стихотворений Хлебникова в работе Б. А. Ларина «О лирике
как разновидности художественной речи» (1925) в кн.: Ларин 1974 : 54—101.
6 Эти цитаты собраны и прокомментированы во вступительной статье Ю. Лотмана
«Поэзия 1790—1810-х годов» в кн.: Поэты 1790—1810-х годов. Л.: Наука, 1971, с. 24.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

171

нитой фразой о «Пароходе современности»^ которая до сих пор бумеран­
гом бьет по «ниспровергателям». Однако давайте спросим себя, подпи­
сался бы Хлебников под словами Маяковского: «Я люблю вас,/но живо­
го,/а не мумию» (VI, 54)? Все, что мы знаем о Хлебникове, говорит за ут­
вердительный ответ на этот вопрос.
Дело в том, что если не все из подписавших манифест из «Пощечины»,
то Хлебников несомненно уже тогда понимал фразу о «Пароходе совре­
менности» примерно в том же духе, как и тезис о праве поэтов на «непре­
одолимую ненависть к существовавшему до них языку» (М XIII, 245),
смысл которого был разъяснен выше (ср. Харджиев и Тренин 1970:250).
Хлебников «бросал» не Пушкина как поэта, а его образ в обывательском
(«приобретательском») представлении. Недавно было обнаружено, что в
1909 г. студент Хлебников входил в состав известного Пушкинского се­
минария проф. С. А. Венгерова в Петербургском университете (см. Парнис 1978:232, сн. 35)7. Но еще один из «гилейцев»— Б. Лившиц свиде­
тельствовал о том, что будетляне спали «с Пушкиным под подушкой»
(1933:222). А вот цитата из поэмы «Олег Трупов», над которой поэт рабо­
тал, очевидно, в 1915 г. (V, 48)8 :
Как голубь, если налетается,
Вдруг упадает в синий таз,
Я верю, Пушкина скитается
Его душа в чудесный час.

И вдруг, упав на эти строки,
Виет над пропастью намеки.
Платком столетия пестра (,)
Поет—моей душе сестра8.

Претензия Хлебникова на поэтическое родство с Пушкиным доста­
точно явно противоречит названному стереотипу; можно здесь же напом­
нить о набросках стихотворения «Сумасшедший арабО забытый пре­
красным писателем Пушкиным, в записанном сне (.../» (V, 68)9, о стихотво­
рении «Тверской» (1914) с его образом пушкинского памятника (НП, 262) и
об отрывке из поэмы «Шаман и Венера» (1912), который Н. Л. Степанов уже
отметил как «пушкинский» (1928:47; ср. с. 63—64; см. 1,107—108):
Всходило солнце. За горой
О чем-то роща лепетала.
От сна природа пробудилась,

7 В этой работе указаны и другие существенные факты, свидетельствующие о ран­
нем и пристальном интересе Хлебникова к Пушкину. (К сожалению, автор не удер­
жался от некоторых малоубедительных параллелей, впрочем, частного характера,
аналогичных тем, которые выше мы обсуждали в связи с заметкой Леонида Марты­
нова). Добавим, что в 1908 г. Хлебников экспериментировал со словами типа (люд­
ская) велъ и хоть (конская), хиль, миль, глаголь и (птичья) свисть, отчасти, возможно,
навеянными пушкинской молвью (ед. хр. 60, л. 45 об., 54, 64 об.).
8 Было бы интересно установить, в какой мере связаны с Пушкиным так называ­
емые «архаизирующие тенденции» в языке Хлебникова. Эта задача потребовала бы
выявления и сопоставления у поэтов форм типа упадает и euern, фонетического и лек­
сико-семантического анализа ряда рифм, ритмико-синтаксических клише или реми­
нисценций (ср. Волга воет, Волга скачет и т. д. в «Уструге Разина» — I, 250 и Вьюга
злится, вьюга плачет в «Бесах» у Пушкина) и других особенностей поэтики.
9 Строчка Пушкин нам жалок (II, 290) не может быть истолкована однозначно
ввиду диффузности местоимения нам.

172

В. П. Григорьев. Будетлянин

Младой зари подняв персты.
Венера точно застыдилась

Своей полночной наготы.

Это не подражание, не стилизация, не подобие «окончаний» пушкин­
ской «Русалки» или «Египетских ночей», а предельно свободное владение
поэтическим языком иной исторической эпохи, его использование для
решения своих задач10. Имея в виду литературные традиции, «распахну­
тые настежь» перед творчеством Хлебникова, Ю. Тынянов справедливо
писал (1928:27), что «Пушкин входит в новый строй [поэта] не в тех ока­
менелых неразжеванных сгустках, которыми щеголяют стилизаторы, а
преображенный:
Видно, так хотело небо
Року тайному служить,
Чтобы клич любви и хлеба
Всем бывающим вложить»11.

Такого рода сопоставления отдельных строк, конечно, мало что дают
собственно пушкиноведению, разве лишь в аспекте «традиции и новатор­
ство», так примитивно и предвзято или неполно освещавшемся в некото­
рых статьях из недавних сборников с одноименным подзаголовком12. Но
для теории и истории литературы и для хлебниковедения они сущест­
венны. Достаточно сказать, что имя Пушкина — прямо или перифрастичес­
ки — упоминается Хлебниковым чаще, чем имя Маяковского, и это харак­
терно, поскольку отношения между будетлянами тоже вовсе не были идил­
лическими, так что полемикой и здесь пронизан ряд упоминаний.
Наконец, напомним, что тема «Хлебников и Пушкин» в 70-е годы уже
получила известную разработку в ряде статей, из которых следует на­
звать хотя бы две— Слинина 1970 а и Якобсон 1976. Э. В. Слинина про­
анализировала некоторые высказывания Хлебникова и о Хлебникове и
указала на основания для постановки указанной темы, которыми мы от­
10 См. также многочисленные пушкинские и иные «эхо», обнаруживаемые в дру­
гих поэмах Хлебникова (Markov 1962:41, 71, 77, 87, 91, 107, 140—141 и др.). Г. О. Ви­
нокур, признавший, несмотря ни на что, несомненным присутствие у Хлебникова
«пушкинского», отмечал и в его прозе пушкинские «поразительную чистоту линии,
легкой и четкой», «синтаксическую скупость», «ровную фразу» (1924: 226). См. в этой
связи Парнис 1978 : 248, сн. 75. Еще раньше о пушкинском начале в поэзии Хлебни­
кова писал О. Мандельштам; об этом недавно напомнил Н. Л. Степанов (1975:
114—115; ср. 118—120).
11 Ю. Тынянов цитирует поэму «И и Э» (I, 90) Ср. хлебниковские ссылки (не все­
гда прямые) на «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан», «Руслана и Люд­
милу», «Полтаву», «Евгения Онегина», «Египетские ночи», «Анчар», «Пророка», «Пев­
ца», «Поэта» («Пока не требует...»), «Песнь о вещем Олеге» (I, 162, 248; II, 170, 176;
III, 8, 24, 95, 182, 281 (опечатка; надо: Онегиным волн), 354, 365; IV, 66; V, 33, 47, 108,
134—136, 210, 271—272; НП, 30, 341; ДС, 11. См. также Парнис 1978 : 247).
12 Русская советская поэзия. Традиции и новаторство: 1917—1945. Л.: Наука, 1975;
1946— 1975. Л.: Наука, 1978. См. особенно прессу, которую получил второй из сборников.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

173

части воспользовались выше13. Тем самым было положено начало научно­
му сопоставлению творчества этих художников. Р. О. Якобсон в своей
трехстраничной заметке указал на параллель между «Игрой в аду» Кру­
ченых и Хлебникова, с одной стороны, и пушкинским отрывком 1821 г.,
где потусторонние силы тоже играют в карты — и «С.) не (из) (?) денег, А
только б вечность проводить!»14.
2. Неудача Л. Мартынова в установлении параллели между контекста­
ми со словом ночлег у Пушкина и Хлебникова (см. выше с. 81)15 не должна
разочаровывать и удерживать от настойчивых и систематических поис­
ков не всегда явных, но действительно существенных реальных словесно­
образных связей Хлебникова с Пушкиным. Для нашей темы важно, в ча­
стности, указать на достаточно очевидную связь финала поэмы «Сельская
дружба» (1, 142) с пушкинскими «Цыганами»— связь не сводимую к уче­
нической реминисценции и заслуживающую специального исследования в
контексте хлебниковского пушкинианства в этой поэме и за ее пределами.
Но голубь их скитаний хром16,
Отныне сломанным крылом
Дрожит и бьется (,) узник пыли.
Так тяжко падает на землю
Свинцом пронзенный дикий гусь.
Но в их сердцах устало внемлю
Слова из книги общей: «Русь».

Вот то место из пушкинских «Цыганов», которое может стать исход­
ным пунктом для сопоставления поэтики и проблематики обеих поэм:
13 Вывод Э. В. Слининой о том, что «антипушкинизм Хлебникова был очень отно­
сительным» (с. 124) построен на непредвзятом системном подходе к текстам поэта и
подкупает независимостью от стереотипов. Возможно, компонент анти в «антипуш­
кинизме» дальнейшие исследования снимут вообще; сейчас же эта статья представля­
ет для них хорошую основу.
14 Слово игра скрывает сложный ключевой образ в идиостиле Хлебникова. С мно­
жеством прямых употреблений этого слова ср. измененную цитату в «Три обеда»: Се­
годня я, а завтра ты (III, 197) — и, особенно, отрывок, озаглавленный «С богом в же­
лезку» (ед. хр. 42, л. 10 об.): Насыпал горкою червонцев рок (,)/А я червовой девою(,)
как нож в бок./Он сделал серыми синие глаза(: / — ) Нехорошие поступки(,) резкие
(.)/А я вынул туза/В серебряном блеске.
15 Имелись в виду «Страшно и скучно...» Пушкина и «Шаман и Венера» Хлебнико­
ва: Здесь новоселье,/Путь и ночлег — (...) Прося у желтого ночлега (1, 104). Ср. неко­
торые параллели в кн.: Поляков М. Вопросы поэтики и художественной семантики.
М.: Сов. писатель, 1978, с. 125.
16 В этом образе представлены герои поэмы — Иван и Борис (утонувший в р. Ос­
тер, которую он поклялся «двенадцать раз, не отдыхая, переплыть»). Голубь «хром»
на крыло! Образ голубя, пара крыльев которого символизирует дружескую близость
героев, единство друзей, проходит через всю поэму; ср.: Они прослыли голубки (К
природе образы близки) и Так голубь порою крылами двумя В время вечернее мчит­
ся и серое. (...) Но голубь летит все ж единый (I, 137 и 135). Но в сцене нападения де­
ревенских парней на Бориса Иван, этот «грез священник», уже действует, как «хищ­
ник в стае голубей» (I, 140— 141); слово голубь тем самым оказывается эстетически
неоднозначным, а образ Ивана — подчеркнуто многомерным.

174

В. П. Григорьев. Будетлянин
Так иногда перед зимою,
Туманной утренней порою,
Когда подъемлется с полей
Станица поздних журавлей
И с криком вдаль на юг несется.
Пронзенный гибельным свинцом
Один печально остается,
Повиснув раненым крылом.

'

Дело здесь не только в развернутых сравнениях, одинаково вводимых
союзом так, в параллелях крылом. — крылом., гусь — журавль, особенно яв­
ной свинцом пронзенный— пронзенный (...) свинцом и в частных рифмен­
ных, ритмико-интонационных и синтаксических совпадениях. Сущест­
венно было бы выяснить место хлебниковской поэмы в целом его творче­
ства, в оппозициях город/деревня, судьба/воля и т. п.
Напомним, что внимательное изучение словоупотребления Пушкина,
в частности таких слов и понятий, как свобода, воля, покой, счастье и др.,
позволило недавно по-новому истолковать смысл пушкинских «Цыганов»
(см. Бочаров 1974). О «Сельской дружбе», несмотря на ее внешнюю про­
стоту, известно пока так мало (ср. Markov 1962), что рассчитывать в бли­
жайшее время на ее всестороннее истолкование, видимо, не приходится.
Разумеется, не следует пренебрегать и установлением параллелей ме­
жду отдельными стихами, словами и словоупотреблениями у обоих по­
этов. Если слово ночлег— в сопоставлении Л. Мартынова— представляет­
ся мало показательным, это не значит, что нет иных, более убедительных
совпадений. Так, например, единственный раз встречающийся у Пушки­
на багрец (Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото оде­
тые леса (...)) может и должен быть сопоставлен с хлебниковским багрецом в
самом начале поэмы «Поэт», посвященном смене времен года (I, 145):
Как осень изменяет сад,
Дает багрец, цвет синей меди,
И самоцветный водопад
Снегов предшествует победе,
И жаром самой яркой грезы
Стволы украшены березы,
И с летней зеленью проститься
Летит зимы глашатай — птица17.

Не менее показательной представляется перекличка между известной
строчкой Пушкина: Как жарко поцалуй пылает на морозе! и уже цитиро­
ванной хлебниковской: Русь, ты вся поцелуй на морозе! (V, 67). Еще од­
ним примером ритмико-синтаксических (и интонационных) сходств, де­
монстрирующим не сознательное прямое заимствование, а непроизволь­
17 Мы обрываем цитату; далее в этом развернутом сравнении появляется так, вво­
дящее вторую часть параллелизма — «праздник масляницы вечный», который «хоро­
нит день недолговечный, хоронит солнца низкий путь», и т. д. Эту поэму сам Хлеб­
ников называл «лучшей», а написал он ее как реакцию на тест при психиатрическом
обследовании... См. Анфимов 1935.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

175

ную и тем более показательную «стиховую память», может служить рито­
рический вопрос из «Ночи в окопе»: Кто победит в военном споре? (I,
175),— как бы восходящий к строчке из «Клеветникам России»: Кто усто­
ит в неравном споре (...))? Ср. также жуков в «Евгении Онегине» и «Ночи
в Персии» (V, 36—• 37), которую хотелось бы процитировать полностью и
которую следовало бы включать в хрестоматии; невидим и неведом (см. вы­
ше с. 77) и неведомые дорожки с невиданными зверьми и т. п.18
3. Но родство по духу («души — сестры») не сводится к интонацион­
ным и образным сходствам, перекличкам, аллюзиям и т. п. Как раз суще­
ственнее, может быть, определить и такие темы и образы, в развитии и
решении которых Хлебников как бы творчески оспаривал Пушкина,
противопоставлял ему свои художественные идеи. Такого рода оппози­
ции — это тоже форма связи между поэтами разных эпох, сосуществова­
ния корневого и нового, традиций и новаторства. Здесь особенно инте­
ресен важнейший для Хлебникова образ рока, судьбы.
Известно, что этот образ глубоко занимал и Пушкина. В мае 1826 г. он
писал Вяземскому. «Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись
на нее, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной,
которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто.
Делать нечего, так и говорить нечего»19. С этим взглядом явно контра­
стируют убеждения Хлебникова, который и сам шел в жизни «судьбе по­
перек» (I, 234) и герои которого во времена Разина борются «с чертом и
судьбой» (1, 251), а в годы Гражданской войны произносяттакие монологи20:
И пусть конина продается,
И пусть надсмешливо смеется
С досок московских переулков
Кривая конская головка, —
Клянусь кониной, мне сдается,
Что я не мышь, а мышеловка21.

Типичные для Пушкина сочетания со словами рок, судьба и их
производными— это, начиная с «Цыганов», такие, как
18 Важно выявить также переклички Хлебникова с Лермонтовым, которо­
го футуристы не предавали анафеме в манифестах. Здесь тоже, конечно, существенны
не только такие строчки, как: Бежит туда быстрее лани (I, 145), но и знаменательные
обличения типа: «Якобы ваше знамя — Пушкин и Лермонтов — были вами некогда
прикончены как бешеные собаки за городом, в поле!» (V, 153) — и кавказские образы
(см., в частности, III, 181—182 — стих. «На родине красивой смерти — Машуке...»).
Эти факты учитываются А. Е. Парнисом, автором соответствующей статьи в «Лермон­
товской энциклопедии» (М., 1981).
19 Упомянуто в работе И ванов-Разумник 1922 : 71—72 (в статье о Ремизове).
20 Имя этого героя поэмы «Ночь в окопе» не названо (см, 1, 176), однако едва ли
могут быть доказательные сомнения в том, что Хлебников имеет в виду Ленина.
Фамилия Ульянов лежит в основе метонимического окказионализма ульяня (земной
шар), а имя Ленин сопоставлено с именами Ломоносов и Пушкин (ед. хр. 80, л. 36—37).
21 Ср. в «Тезисах к выступлению» (V, 258): «Определение Судьбы как мыши». См.
также Мышелов и Судьболов (НП, 275 и 451 — 452). Форму надсмешливо принимаем в
транскрипции Р. В. Дуганова (1979 а : 467).

176

В. П. Григорьев. Будетлянин
(...) И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.

Это — и многочисленные сближения типа рока самовластье, судьбы за­
кон или судьбины произвол. Разумеется, Пушкин может и иронизировать
над самовластьем и произволом, может прибегать к соответствующему
обороту и в сатирических целях (как в последнем случае). Но, как прави­
ло, Пушкин, даже презирая судьбу (как в «Предчувствии»), смиряется пе­
ред ней, а фразеологизм на произвол судьбы нередко сохраняет в его слово­
употреблении всю силу своих лексических компонентов (способных пе­
ремещаться и далеко еще не окостеневших; см. примеры в «Словаре язы­
ка Пушкина», т. IV, с. 423).
Судьба в образе обезьяны присутствует и у Хлебникова (Так обезьяна
скалит зубы человеку— III, 215). Но никакого смирения перед судьбой —
ни общечеловеческой, ни личной — Хлебников не обнаруживал22. Бого­
борец и «Судьболов», он искал «уравнения рока», набрасывал на мир, на
вселенную, «сетку из чисел», предлагал людям «безопасные спички судь­
бы» и задавался вопросом (см. III, 21,357, 180 и 295):
Если я обращу человечество в часы
И покажу (,) как стрелка столетия движется,
Неужели из нашей времен полосы
Не вылетит война (,) как ненужная ижица?

Называя себя «всадником оседланного рока» (III, 22), поэт не был в
своем отношении к судьбе таким уж «одиноким лицедеем» среди поэтов
XX в. и в орбите общественных движений, стремившихся познать зако­
ны истории и овладеть ими. Однако привычная для обыденного созна­
ния полная покорность перед судьбой, обывательское нежелание или не­
умение выслушать и, может быть, прислушаться к поэту, заставляли
Хлебникова активно полемизировать со своими оппонентами (III, 295):
Я знаю, что вы(-—) правоверные волки,
'

Пятеркой ваших выстрелов пожимаю свои,
Но неужели вы не слышите шорох судьбы иголки,
Этой чудесной швеи?

Судьба в образе чудесной швеи не противоречит образу судьбы как мы­
ши. Благодаря «основному закону времени» он мог думать, что «теперь
так же легко предвидеть события, как считать до 3» (НП, 385) 2S.
Полагая, что в результате построения своей «гаммы будетлянина», он
познал закономерности исторического развития, те повторяющиеся
«стежки», которые искони приписывались «неведомой судьбе», Хлебни?
ков субъективно ощущал себя в ряду не одних только поэтов, но и фило­
софов и революционеров. Отсюда идет его образ «кумачевого ковра» и
его призыв (V, 65; ср. Степанов 1975:250):
22 По воспоминаниям Н. Чуковского (1963:277), из «несмиряющихся» был и За­
болоцкий, вероятно, не без влияния хлебниковского творчества.
23 Ср. однако: «(...) следующий разгром, если ему суждено быть, падает на 28
сентября 1921 года» (ед. хр. 77, л. 16; выделено мною. —В. Г.),

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

'

177

Люди! Над нашим окном
В завтрашний день
Повесим ковер кумачовый.
Где были бы имена Платона и Пугачева.
Пророки, певцы и провидцы!
Глазами великих озер
Будем смотреть на ковер,
Чтоб большинству не ошибиться!

Поймать судьбу, как мышь, и держать ее в мышеловке— это и означа­
ет узнать ее законы, «Доски судьбы», чтобы действовать в соответствии с
«ритмами времени»24. Так, примерно, можно объяснить и объединить
различные образы судьбы у Хлебникова.
4. Сделаем здесь небольшое отступление, не покидая темы судьбы.
По отношению к судьбе Хлебникову, кажется, более близко творчест­
во Блока. Эта близость выявляется не столько в прямых словесно-образ­
ных перекличках между поэмами «Двенадцать», с одной стороны, и «На­
стоящее», «Ночной обыск» или «Горячее поле» — с другой (см. Степанов
1975:219)25, сколько в общем для обоих поэтов внимании к теме истори­
ческого возмездия (а также революционной этики).
Темой возмездия пронизана и одна из самых легко читаемых поэм
Хлебникова— некрасовски прозрачная «Ночь перед Советами», и значи­
тельно более сложная поэма «Ночь в окопе», и многие другие вещи. Ри­
суя прошлое Волги в поэме «Хаджи-Тархан», он видит здесь коней отмще­
нья водопой (I, 118), но и описывая «Город будущего» (III, 63) Хлебников
между прочим упоминает планетарий, где
Сорвать покровы на показ
Дворец для толп упорно волит,
Чтоб созерцать ряды созвездий
И углублять закон возмездий.

Однако уже блоковский Христос — образ для Хлебникова неприемле­
мый26. В его пантеоне любые боги — всего лишь эмблематические метони­
мии народов и «вер», а, например, в «Ладомире» тот, кто с небес «смотрел на
земные пожары», получает эпитет, предельно противопоставленный поэти­
ческому Христу Блока: кто-то блдженно-дураческий (1,188). Творяне, шествую­
щие по «ночному Невскому», идущие вдаль таким же «державным ша­
гом», что и двенадцать у Блока, не нуждаются, с точки зрения Хлебнико­
ва, в каком бы то ни было божественном благословении и водительстве27.
24 Хлебниковские идеи близки интересу и вниманию к природным ритмам («цик­
лам»), которые проявляют к ним в последние годы социологи разных стран. См. о
солнечных циклах в 11,5 лет — ед. хр. 9, л. 9 об.; ср. Чижевский А. Л. Указ. соч.
25 Ср. Малкина 1938:40, где говорится о полемичности «Ночного обыска» в отно­
шении «Двенадцати». Ср. также известное сходство между «Балаганчиком» Блока
(1905) и «сверхповестью» Хлебникова «Зангези» (плоскость XX «Горе и Смех»).
26 Но см. «Сестры-молнии» (III, 155 и след.), «Азы из Узы» (V, 24) и некоторые
другие тексты Хлебникова.
27 То же можно было бы сказать и о моряках из «Ночного обыска», однако их
судьба уже явно находится в руках «закона возмездий». Независимо от того, прав ли

178

В. П. Григорьев. Будетлянин

Революционный Петроград (и Москва) у Хлебникова— это «(...) го­
род, что оглоблю бога сейчас сломал о поворот С. J», поэтому и возникает
вопрос: «Кто всадник и кто конь? Он город или бог?» (1, 192— 193). С од­
ной стороны, «застава к алому чертогу» будет «сорванною с петель, и по­
перек желанья бога» (I, 176), с другой—
Опять волы мычат в пещере,
И козье вымя пьет младенец,
И идут люди, идут звери
На богороды современниц.

Эти богороды (I, 193)— символическая метафора, может быть, кощунст­
венная с позиций поэтического мира Блока, но естественная в кругу
своеобразного «политеистического атеизма» Хлебникова, не склонного
отдавать предпочтение какой-либо одной системе верований (кроме, ко­
нечно, собственной; ср.: «(...) Идет число на смену верам (...)»— II, 163).
Судьба, бог и небо синонимизируются Хлебниковым28, но в рамках его ме­
тафорической системы каждое из этих слов четко сохраняет и свое пря­
мое значение. В предстоящей «всеобщей борьбе за полет в небеса» (III,
298) человек должен осуществить призыв поэта (1,199):
Как муравей, ползи по небу,
Исследуй его трещины (...)

Но это— не просто предвидение НТР, «века спутников» и т. п. Мысль
поэта заострена и против «сциентизма», против переоценки техники в
ущерб всей полноте человеческого. Его «Ладомир» завершается недву­
смысленным этическим императивом:
Черти не мелом, а любовью
Того, что будет, чертежи.
И рок, слетевший к изголовью,
Наклонит умный колос ржи 29.

был П. В. Митурич в истолковании формулы З6 +36, вынесенной в эпиграф к поэме (I,
325), следует обратить внимание на «взмах ресницами» (I, 269), «шевеление усами» (I, 273)
той «девушки, но с бородой* (I, 271), к которой направлены пьяные речи «Старшбго».
Эти жесты проецируются на образ самого поэта и на два места в рассказе «Октябрь на
Неве» (IV, 110 — 111 ; ср. Хлебников 1980: 110 — 111), где использован образ статуи ко­
мандора не столько в оперном, сколько в пушкинском варианте (ср.: Как тяжело пожатье
каменной десницы. — IV, ПО). «Убийцы святые» хотят «победить бога» и говорят ему:
«Спаситель! Ты дурак», — но икона — лишь видимость: судьбой управляет не христианс­
кий бог, а Числобог. Отвага Старшого сопоставима не только с образом Дон Гуана, но и с
фантастической сценой «Смерть будущего» (III, 100 — 101): «Стою, кручу усы и все как
надо», — заключает перед лицом смерти Старшой (1,273), на которого устремлены и «гла­
за передрассветной синевы» самого поэта.
88 Ср. во «Взломе Вселенной»: Напилок и небо! Какая встреча, Какое свидание на
балу слов (III, 97).
89 Ср. в начале 10-х годов в «Детях Выдры» триаду вопросов в связи с «чудом тех­
ники» — пароходом: Морские движутся хоромы, / Но, предков мир, не рукоплещь, / До
сей поры не знаем, кто мы: / Святое я, рука иль вещь? (II, 164; ср. II, 229).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

179

В целом, как мы видим, блоковское мироощущение в очень неболь­
шой степени сближается с хлебниковским30. «Проходя “сквозь” симво­
лизм,— пишет Р. В. Дуганов (1974:427),— Хлебников оказывался ближе
к Достоевскому, Пушкину, Тютчеву, чем к своим непосредственным
предшественникам (субъективно в ранний период — даже Мучителям”)».
Хотя с аргументацией в работе Р. В. Дуганова и трудно согласиться, этот
его тезис в общей форме следует принять31.
5. Образ города, «сломавшего оглоблю бога», образ «оседланного рока» и
вопрос «Кто всадник и кто конь?» вплотную подводят нас к «Медному всад­
нику», к его проблематике и ее продолжению у Хлебникова. Было бы очень
интересно собрать воедино и рассмотреть в эволюции творчества поэта все
хлебниковские контексты употребления слов одного из важнейших для него
семантических полей— поля ‘лошадь’: конь, кобылица, всадник, удила, узда, ноно, неук, игрень, табун, ръкак, иверни, Конецарство, Сивка и др32. Вместе с пери­
фразами «образа коня» они, надо думать, пролили бы дополнительный свет
и на связи Будетлянина с идеями «Медного всадника». Как бы то ни было,
следует отметить в «петербургской повести» Пушкина по крайней мере три
места, особенно близких к идеям, занимавшим Хлебникова.
Во-первых, это вопрос о смысле жизни; неужели она в самом деле
(...) ничто как сон пустой.
Насмешка неба над землей?

Ср. характерное слово насмешка (см. выше сн. 21 и III, 314), а также
признание Хлебникова: «Первое решение искать законов времени яви­
лось на другой день после Цусимы, когда известие о Цусимском бое дош­
ло в Ярославский край, где я жил тогдаС.)
Я хотел найти оправдание смертям» (ДС, 4).
Характерна и параллель, приводимая далее поэтом: «Я помню весну
севера и звон удил и стремян, их катали на лошадях в особой бочке по
полю, чтобы дать ржавому железу серебристый блеск удил и сбруи. По­
корные клячи севера тянули за собой бочки со своими цепями».
30 Хлебникову была чужда идея «родового возмездия» за «отщепенство», которую
усматривают у Блока (см. Белый 1934 : 297).
31 Несогласия касаются ряда вопросов, и их изложение потребовало бы слиш­
ком много места. Замечу только, что едва ли стихотворение «О, достоевскиймо...»
представляет собой «Заклятие именем» (с. 418), что в «Гроссбухе» есть еще один ва­
риант последней строки без корня -мер-, но с игрой на омонимичности корней слов
Mip и мир (ед. хр. 64, л. 8 об.) и что числоимена не могут быть отнесены к согласным и
гласным (с. 425). Это не мешает признать достоинства статьи — попытки разобраться
в поэтической системе Хлебникова. Кстати, вопреки мнению И. Роднянской (Дружба
народов, 1980, № 9, с. 247), все существенные контексты хлебниковских стихов и не­
обходимые конситуации, важные для их понимания, будут разысканы и установле­
ны. Их неясность в ряде случаев — не злая воля поэта, а уникальный результат без­
заботности его окружения — друзей, ранних издателей, критиков, всех нас, а также
особенностей его биографии, которая, несмотря на предостережение Тынянова (I,
29), продолжает «давить его поэзию» и под пером талантливых, но не во всем велико­
душных рецензентов.
32 Некоторые относящиеся сюда материалы рассмотрены в работе Holthusen
1974 : 28—53.

180

В. П. Григорьев. Будетлянин

Во-вторых, это сам образ всадника, «мощного властелина судьбы», ко­
торому Пушкин задает другой вопрос:
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?

В-третьих, наконец,— в тесной связи со вторым вопросом Пушкина—
это смиренная фраза-признание Александра I, цитируемая в поэме:
«С божией стихией
Царям не совладеть».

Все три указанных места могут быть сопоставлены с различными кон­
текстами из произведений Хлебникова, а не только с теми, которые уже
приведены выше. Но, может быть, самое перспективное сопоставление
(впрочем, не замеченное его автором) было сделано недавно в одной пи­
сательской статье, посвященной толкованию «Медного всадника». Пред­
ложенное в ней объяснение смысла поэмы сводится к тому, что «тот конь,
которого Петр поднял на дыбы, теперь самоуправно скачет сам», к чет­
кой формуле: «конь хозяин, а не всадник» (Гранин 1968:218).
Интересные догадки писателя не вызвали у него, однако, никаких ас­
социаций с текстами Хлебникова, хотя бы с такими строчками из «Ладомира» (I, 187):
Столицы взвились на дыбы,
Огромив копытами долы.
Живые шествуют—дабы
На приступ на престолы.

Но прежде всего, конечно, следует напомнить тот вопрос Хлебникова:
«Кто всадник и кто конь? Он город или бог?» — который относится к ре­
волюционному Петрограду и который как бы провоцирует ответ, най­
денный Граниным применительно к пушкинскому Петербургу времен
«Медного всадника».
Конь в поэме Пушкина — если и «хозяин», то слепая сила. Конь у
Хлебникова— это сам город, вставший на дыбы и сбросивший всадника,
всесильную судьбу, бога, самодержца. Это город-конь, превратившийся в
«буйных воль косяк» (I, 191), город, который само «божество сковал в
подковы» (I, 192).
В том же «Ладомире» есть одно темное место (I, 194).
Кто знал — нет зарева умней,
Чем в синеве пожара конского,
Он приютит посла коней
В Остоженке, в особняке Волконского.

Неясно, о чем здесь идет речь, — о некоторых ли нераскрытых еще
фактах биографии Хлебникова, или о символике переезда в Москву Со­
ветского правительства. Но несомненно, что посол коней и пожар конский
связаны с революцией в Петрограде. Как бы то ни было, петербургское
наводнение, описанное в «Медном всаднике» и упоминаемое Хлебнико­

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

181

вым в стихотворении «О, город — сон, преданье самодержца...» (НП, 138),
т. е. восстание стихий (а также бунт и сумасшествие Евгения у Пушкина), ус­
тупило место в хлебниковском творчестве восстанию коня против всадника
—> восстанию, символизирующему социальную революцию, не свободную от
стихии (см. «Горячее поле» и тему Петербурга, осложненную оппозициями
Петербург/Москва и Запад/Восток), но свершающуюся закономерно.
Медный всадник в другом месте у Хлебникова, в прозе (V, 129), полу­
чает характерную оценку—-в 1916 г. применительно к первым дням ми­
ровой войны: солдаты «верили, что у них есть кто-то, вождь. Был ли у
нихон? Или вставивший ноги в стремена, скачущий мертвый всад­
ник был принят за вождя счастья?» (выделено мною. — В. Г.). И показа­
тельно, что еще до революции, тогда же (и там же, в повести «Ка2») у
Хлебникова появляется образ конелюда (V, 132) и памятника Пушкину
(V, 135; ср. также «Семеро»— II, 116).
6. В знаменитом стихотворении Пушкина «Из Пиндемонти» (1836)
сформулирован пушкинский идеал счастья, свободы и прав (который, ра­
зумеется, не может быть изолирован от жизни поэта, от итогов творче­
ского пути, подведенных в других произведениях):
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там(...)

Хлебников был, пожалуй, первым русским поэтом, который сумел осо­
бенно полно в самые трудные годы осуществить этот идеал. «Голубой
бродяга» (I, 199) скитался всю свою сознательную жизнь и всю ее посвя­
тил творчеству и только творчеству, в каждый ее момент занимаясь тем и
там, чем и куда его увлекал «свободный ум». Отнюдь не аскет, но человек
предельно свободный от тирании быта, Хлебников подчинял свою лич­
ность одним лишь прихотям творческих приливов и отливов, закономер­
ности смены которых, кстати, ему тоже хотелось отыскать. Командировка
в Персию или работа в РОСТА при этом вполне отвечали его идеалам в
новой действительности (см. Парнис 1980). Как и Пушкин, он не терпел
лишь одного— чтобы’им помыкали.
Тема судьбы, образ коня, те несколько примеров, которые удалось
привести и бегло прокомментировать в этих заметках, — очень немногое
из того, что со временем покажет, как сложно и как своеобразно Хлебни­
ков связан с Пушкиным, как поэзия и проза «Гуль-муллы» вписываются в
круг и развитие идей, занимавших русскую поэзию XIX— XX вв. Чтобы
понять этого Дон-Кихота русского стиха во всей его противоречивой и
привлекательной сущности, необходимо «всего лишь» непредвзято опи­
сать хотя бы самые крупные из занимавших его тем и идей. Несомненно,
что в творчестве и в личности Хлебникова есть что-то роднящее его с ос­
новным образом Чаплина: неприспособленность к «нормальной» жизни,
беззащитность, инфантилизм Чарли, внешняя сторона его поведения,
вызывающего насмешки, но причастного к главному и в то же время не­
уловимо тонкому в человеческом существе, и постоянная борьба за под­
линно человеческое в себе и других.

182

В. П. Григорьев. Будетлянин

И снова вспоминаются хлебниковские слова: «Одна из тайн творчества
— видеть перед собой тот народ, для которого пишешь (...)» (V, 298). В
этом своеобразном видении заключена огромная притягательная сила,
которая влечет к поэту читателей и исследователей. Именно здесь мы об­
наруживаем идею, объединяющую всех подлинных мастеров слова —
разных дарований, разных эпох и культур.
Связь Хлебникова с «соловьиным» и «нежногорлым» (ед. хр. 80, л. 37)
Пушкиным пока, пожалуй, полнее всего раскрыли не филологи, а близ­
кий поэту художник В. Е. Татлин. По уверенной художественной догадке
он написал портрет Хлебникова на фоне виднеющегося в отдалении
пушкинского памятника (см. фронтиспис в НП и Данин 1979). Для нас
это — подходящий повод, чтобы, оставив в стороне другие относящиеся
к теме материалы33, перейти к краткому разбору оригинального хлебни­
ковского «Памятника»— стихотворения «Еще раз, еще раз...»

33 Кратко перечислим их классы. Это— 1) интерлингвистические интересы Пуш­
кина, известные по записи П. И. Бартенева со слов П. В. Нащокина (см. замечание о
«букве л»): 2) неопубликованные записи Хлебникова о том, что в его душе, пожалуй,
«умер Бодлер, но остался Уитмен», а «Верлен доп(олняет) По и Пушкина» (ед. хр. 9,
л. 11 об.), и о том, что в «Анчаре» «приемами Пикассо взят тот же самодержец» (что и
в «Полтаве»! — ед.хр. 74, л. 51); 3) образ Разина у Хлебникова и Пушкин о Разине; 4)
сопоставления отдельных выражений типа подам до ног-, 5) интерес Хлебникова к
имени Пушкин и исторические анекдоты, связанные со сменой фамилии Хлебников изза ее ассоциаций с барышом и по другим мотивам (так, один Хлебников стал Бардом;
см.: Селигцев А. М. Смена фамилий и имен. — Труды по знаковым системам, V. Тарту,
1971, с. 497 и 499).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

183

«Еще pas, еще раз...»

По свидетельству Д. Козлова, хорошо знавшего Хлебникова по совме­
стной работе в пятигорской РОСТА и заинтересованным беседам с по­
этом, оставившего известные и проницательные воспоминания о встре­
чах с ним (1927:180), Хлебников говорил: «Пушкин потому гармония,
что равно принадлежит прошлому, настоящему и будущему». Лад, гармо­
нию Хлебников стремился отыскать в мироздании, но нет никаких осно­
ваний сомневаться в его искренности, когда он сожалел о том, что о неко­
торых вещах «может говорить только намеками слов» (П, 11). Слишком
сложным оказалось мироздание, чтобы хлебниковский идиолект мог
стать гармоничным в том смысле, который мы вкладываем в наши оцен­
ки пушкинской гармонии как некоторого идеала.
Тем не менее хлебниковский идиостиль характеризуют и тексты, к ко­
торым приложим критерий классической гармонии. Одно из таких про­
изведений поэта заслуживает особого внимания как предсмертный при­
зыв ко всем нам еще раз прислушаться к существу самоотверженного
творчества, посвященного людям. Это— стихотворение без заглавия, ко­
торое далее мы будем условно называть «Памятником». Опубликованное
впервые в посмертном сборнике Хлебникова «Стихи» (1923:6), оно на­
брано там курсивом и фактически служит посвящением-эпиграфом к ос­
тальным текстам. В конце 20-х годов «Памятник» был включен в «Собра­
ние произведений» (III, 314), на которое мы и будем ориентироваться в
нижеследующих заметках *.
1. Текст.
1. Еще раз, еще раз,
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
5. Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим

1 Текст «Памятника» в сб. «Стихи» изобилует опечатками и содержит незначи­
тельные графические разночтения.

184

В. П. Григорьев. Будетлянин

10. Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни
И камни будут надсмехаться
Над вами.
Как вы надсмехались
15. Надо мной.

2. Это— поистине удивительное стихотворение. Написанное в разгар
НЭПа, оно обращено к современникам, но вместе с тем как бы включает
в себя все значимое в прошлом творчестве поэта, а как предупреждение
адресовано будущему, т. е. и нашим дням.
В предельно сжатой форме поэт подводит здесь итоги своему пути, в
последний раз предостерегает «приобретателей», устремленных к «обще­
ству потребления», и говорит с читателем на таком языке, который как
будто понятен всем и каждому, будучи «прост», как общедоступная прав­
да и почти как прозрачная проза, но в то же время внятен лишь тем, кто
способен «взять верный угол» по отношению и к этому языку, и к правде
хлебниковского творчества, и к этике нового общества. Не ощущается
никакой установки на одних только «производителей». Пророческие,
почти библейские интонации передают и сознание трагизма собственно­
го положения, и усталую убежденность в нужности всем людям сделанно­
го им, и надежду быть услышанным, понятым, надежду на читателя, от
которого только и зависит теперь возможность разрешающего драмати­
ческую коллизию катарсиса. Этим интонациям гармонически отвечает
верлибр, классиком которого навсегда останется Хлебников.
Пятнадцать строк не содержат ни одного специфически будетлянского материального или семантического окказионализма. Семантика обна­
жена, кажется, что образ автора непосредственно, без каких-либо стихо­
вых «инфраструктур» (Мунэн 1975) вырастает перед читателем подобно
вполне материальному, но загадочному видению. Идея стихотворения
выражена напрямую, средствами, за которыми, как правило, стоит мощ­
ная и общепризнанная, отчасти даже архаичная, традиция — от тех же
библейских интонаций (ср. вообще нередкое у поэта горе с дат. п.), явст­
венных аллегорических параллелей и общекультурных символов до на­
стойчивых, главным образом лексических, повторов. По внешности в
тексте нет ничего общего ни с «Бобэоби», ни со «Смехачами», почти
ничего — с соседствующим в «Собрании произведений» текстом «Занге­
зи». Однако внешняя простота стихотворения обманчива: за ней скрыва­
ются не только многообразные внетекстовые связи, но и нетривиальные
принципы организации самого текста.
И все-таки воспринимается стихотворение действительно как неожи­
данно простое. Ведь фоном (а не только скрытым содержанием) для него
служит множество других хлебниковских текстов, постижение даже эле­
ментарного смысла которых часто требует очень значительной и трудной
работы по их декодированию. Может быть, очевидная, хотя и относи­
тельная простота этого стихотворения и была причиной того, что непо­
средственно доступный смысл «Памятника» не вызвал особого интереса у
хлебниковедов как в каком-то измерении маргинальный текст, не заслу­
живающий комментариев и толкований, понятный «сам по себе».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

185

По-видимому, примерно таким ходом рассуждений исследователя
можно объяснить отсутствие какого-либо упоминания о «Памятнике» и в
книге Степанов 1975. «Незадолго до смерти, — пишет Н.Л. Степанов,—
Хлебников создает ряд стихотворений, свидетельствующих о трагиче­
ском предчувствиии скорого конца и болезненном переживании своего
одиночества. Такие стихотворения, как “Я видел юношу-пророка...”, “Я
вышел юношей один...**, “Одинокий лицедей”, “Не чертиком масленич­
ным..,”, “Всем”, во многом отличны от всего творчества Хлебникова. В
них он пишет о себе. Это человеческий документ, обнаженный в своей
искренности и порыве отчаяния» (с. 238—239)2.
«Еще раз, еще раз...» не указано среди перечисленных здесь стихотво­
рений, возможно, и потому, что его суровый пафос существенно отличен
от цитируемых Н. Л. Степановым далее заключительных строк «Одино­
кого лицедея» (III, 307):
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим:
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Однако «Памятник» вполне мог бы занять место в этом ряду, посколь­
ку и здесь внимание поэта сосредоточено на отношении «автор — чита­
тель». «Самоощущение себя как непризнанного пророка» (Степанов
1975:240), несомненно, сказывается и здесь, правда, ударение поэтом
сделано именно на пророчестве, а не на минутном отчаянии, как в «Оди­
ноком лицедее» или — по другому поводу (в связи с «прополкой рукопи­
сей»)— во «Всем».
Существенны поиски Хлебниковым основного образа стихотворения
(я— звезда). В стихотворении «Я вышел юношей один...» обнаруживается
«данковский» образ Горело Хлебникова поле. /И огненное я пылало в темноте
(III, 306), вера в то, что одинокое авторское Я уже превратилось в Мы, и
любопытная оценка своего исторического значения в призыве заключи­
тельных строк:
Иди, варяг суровый (Нансен,)
Неси закон и честь.

Еще ближе к «Памятнику» стихотворение «Не чертиком масленич­
ным...» (III, 311 — 312), где «одинокий лицедей» уступает место «одино­
кому врачу в доме сумасшедших» и возникают мотивы противопоставле­
ния «кораблей» поэта и его оппонентов, «напоминания про звезды», про­
рочества опасностей и неизбежного возмездия «приобретателям»:
Колокол Воли,
Руку свою подымаю
Сказать про опасность.

2 Слово отчаяние все-таки представляется чрезмерным. Хлебников, как обычно,
фиксирует не только «приливы», но и кратковременные «отливы духа». Это требует
внесения поправок в поспешные характеристики умонастроений и эмоциональных
установок поэта.

186

В. П. Григорьев. Будетлянин

Далекий и бледный
Мною указан вам путь,
А не большими кострами
Для варки быка
На палубе вашей (...)
Тучи меня закрывали (...)

Особенно же интересен в этом отношении черновик «Русские десять
лет меня побивали каменьями...» (V, 109), непосредственно связанный с
«Памятником»3. Палубу и звезду здесь уже объединяет общий образ сверк­
нувшего сверху луча, к которому необходимо найти верный угол бега по полю
морей, и развиваются образы неподвижной, «божьей» звезды и моряка', по­
следнему за незнание,/За ошибку в задаче, за ленивое не могу! эта звезда ста­
вит двойку бури и кол подводного камня. Поэт уже отождествляется со звез­
дой: Я далек и велик (,) и неподвижен', при этом Чем судно громаднее,/Тем тя­
желее звезда, а речь идет, понятно, о корабле Земного шара или, как ми­
нимум, государства4.
Этот черновой вариант более чем в шесть раз превышает (по количе­
ству слов) окончательный текст «Памятника». Соотношение достаточно
красноречивое. Из набросков, в которых едва ли не каждая фраза могла
быть развернута поэтом если не в самостоятельное произведение, то в
его полноценную строфу или фрагмент, оказались удаленными все обра­
зы и ассоциации, не обязательные для главной мысли Хлебникова. Зато
эта главная мысль теперь настолько, можно сказать — публицистически,
заострена и в то же время художественно усилена и обнажена, что выра­
жающий ее текст воистину, если воспользоваться формулой Маяковского,
«не разорвешь— железная цепь» (М XII, 24).
3. Обратимся к образу автора, т. е. к «одному из тех центральных
стержней, которые создают соизмеримость и единство различных эле­
ментов “языка и стиля” художественного произведения»5. Заметим, кста­
ти, что тема «Образ автора в творчестве Хлебникова», исследование отно­
шения лирического и эпического Я к личности поэта, кажется, обещает
весьма нетривиальные результаты. Что называется, невооруженным гла­
зом видны почти нераздельная слитность в хлебниковском Я поэтическо­
го и реально-исторического, непосредственное отражение в образе авто­
ра и в «лирическом герое» биографической индивидуальности поэта во
всей ее многообразной отдельности.
Поэтому выглядит неожиданным такое заключение исследователя
проблемы эпического в творчестве Хлебникова: «Попытаемся предста­
вить себе образ Хлебникова по его художественным произведениям. Нам
это едва ли удастся. В то же время литературная личность или, как чаще
говорят, лирический герой Блока или Маяковского предстает перед на­
шим воображением с легкостью; более того— образы этих поэтов со вре­
3 И, кстати, тоже не упомянутый Н. Л. Степановым.
4 Ср, развитие традиционного образа: Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля у О. Мандельштама и аналогичные примеры в работе: Шме­
лев Д. Н. Слово и образ. М.: Наука, 1964, с. 34—37.
5 Шмелев Д. Н. Слово и образ, с. 111.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников.

187

менем выступают еще рельефней, существуют уже почти независимо от
их литературного дела.
Хлебникова же нельзя отделить от его слова, рассказать о нем «своими
словами», тогда как литературная личность Блока или Маяковского (при
всем их различии) свободно выходят из текста, и в этом, конечно, особая
сила их воздействия на читателя» (Дуганов 1976:436). Это противопос­
тавление автор доводит до предела, видя для Хлебникова такую «опас­
ность»: «смысловая насыщенность его слова, не освещенная живым
человеческим голосом, личным чувством, всегда затрудняла непо­
средственное восприятие» даже таких произведений, как поэма «Поэт»
(там же; выделено мною. — В. Г.).
Здесь многое вызывает сомнения, многое нуждалось бы в раскрытии.
Непонятно прежде всего, что имеется в виду под «свободным выходом из
текста». «Лирического героя» всех трех поэтов объединяет естественная
невозможность описания «литературных личностей» в изоляции от слож­
ной жизни слов в произведениях, созданных реальными поэтами. Разли­
чительным признаком мог бы служить больший или меньший зазор меж­
ду «литературной» и «реальной» личностью, но тогда становится не со­
всем понятным противопоставление Хлебникова Маяковскому, а этот по­
следний и Блок не кажутся такими уж единообразными.
«Образ Хлебникова», или, если такова мысль Р. В. Дуганова, «литератур­
ную личность» поэта, иначе, как по его произведениям, представить себе
нельзя. Поражает именно ничтожное расстояние, которое отделяет в этом
случае образ поэта как эстетический факт от В. В. Хлебникова как человека,
создавшего этот и многие другие «артефакты». Дело, по-видимому, в том и
заключается, что «образ Хлебникова» значительно более сложен, чем при­
вычные нам представления о поэтах, в лингвопоэтическом, художествен­
ном, мировоззренческом и, это хочется подчеркнуть, нравственном отноше­
ниях. Трудность, с какой «предстает перед нашим воображением» литера­
турная (и реальная) личность Хлебникова, специфична; прежде всего это
связано с особенностями объективной «грамматики» его идиостиля на всем
множестве произведений поэта. «Памятник» в этом множестве если и ис­
ключение, то не такое уж редкое: поэтику предельной сложности поэт свое­
образно переплетает, «чередует»— и это достаточно известно— с поэтикой
непосредственно воспринимаемой простоты и всеобщей доступности.
Следует также иметь в виду, что «литературная личность», которая по
слову Ю. Н. Тынянова, «выпадает из стихов» (см. там же) — это нередко
псевдолитературная личность. С этой точки зрения, мы фактически еще
почти не знаем «литературной личности» Хлебникова, его настоящего об­
раза. Те клички, под которыми он нередко проходит в писаниях о нем
как будто серьезных людей: «заумник», «формалист», «сумасшедший» (ср.,
кстати, образ «идиота» Мышкина и образ его автора, еще недавно — «ре- •
акционера», чуть ли не «эпилептика»), «поэт для поэтов», «поэт для эсте­
тов» и т. п., — это как раз «выпавшие» из реального творчества мифы на
потребу «масскульта».
Мы уже цитировали выше стихотворение «О, черви земляные...». Его
подробный анализ увел бы нас в сторону6, но и без специальной интер­
6 См. разбор этого стихотворения: Баран 1979 а.

188

В. П. Григорьев. Будетлянин

претации ясно, что в нем обычная «смысловая насыщенность» хлебни­
ковского слова во всяком случае освещена и «живым человеческим голо­
сом», и неподдельно «личным чувством». Это же относится к «Детуся!..»,
к «Ладомиру», к десяткам других произведений поэта. Не увидеть этого
и в «Памятнике» просто невозможно. Убеждение Р. В. Дуганова в про­
тивном или даже допущение им «смысловой насыщенности» подлинно
художественного слова вне участия в этом «личного чувства» различной
интенсивности, содержательности и направленности, вне полноценного,
а не ущербного7 образа автора, — разделить трудно. Оно применимо раз­
ве что к квазиэстетическим объектам — многочисленным (ранним преж­
де всего) экспериментам Хлебникова, имеющим стихотворную форму, но
не претендующим на статус самостоятельного «опуса».
Ведь следствием из допущения Р. В. Дуганова— независимо от жела­
ния исследователя— в самом деле была бы допустимость совершенно оттал­
кивающего в эмоциональном плане образа автора. В нашей конкретной си­
туации «образ Хлебникова» предстал бы еще более искаженным, поскольку
под его мнимую монструозность подводится подобие солидной теории8.
Между тем этот образ требует особо бережного отношения, заботы и
внимания не меньших, чем, скажем, образы Мышкина, Дон-Кихота или
Чарли, Чехова, Ильфа или Зощенко, Холдена Колфилда, Лайонела Тенненбаума или Симора Гласса. Не сознательное «отчуждение», а беззащит­
ность перед искажениями облика Человека в мире и своего собственного
образа другими истолкователями объединяет эти образы, сходные своей
глубинной гуманистичностью, как бы по-разному они ее ни исповедова­
ли. Образ Хлебникова стоит в этом ряду образов героев и писателей.
Подлинный герой поэта не Язык (см. выше), а Человек как достойный
представитель Человечества, уже близкого к тому «разуму мировому», ко­
торый должен, по Хлебникову, царить во Вселенной и который поэт по­
сильно раскрывает людям. Очевидный утопизм ряда устремлений
Хлебникова — это лишь изнанка творческого и нравственного максима­
лизма, исповедуемого им со страстью и последовательностью пророка,
которого не хотят выслушать. Минуты отчаяния вызваны людской
глухотой — естественно, что, подобно чеховскому извозчику, будешь го­
тов обучать «чистым законам времени» не людей, а «порабощенное племя
коней» (ДС, 4; НП, 385).
Если бы можно было искусственно и наглухо изолировать социально­
экономические и политические законы развития человеческого общества
и его науку от его эстетической и этической эволюции, то под таким уг­
лом зрения не только «Доски судьбы», но и «Ладомир», и «Памятник», да
и многое другое в русской поэзии, выглядели бы как никчемный поэти­
ческий произвол, фантастическая забава, детская игра. Но поэт-фантаст,
«предсказавший» революцию и Гражданскую войну (см. Лейтес 1973), бе­
зоговорочно осудивший «вымирающего белого» с его «нечистыми мастя­
ми» (I, 177), работавший в РОСТА и «написавший столько песенУЧто их
7 Ср. признания Дарвина о редукции у него с годами эстетического чувства.
8 Повторю, что содержание статьи Р. В. Дуганова вовсе не сводится к защите ука­
занного и совершенно ошибочного, на мой взгляд, тезиса.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

189

хватит на мост до серебряного месяца» (II, 246), заслуживает не вульгар­
но-социологического, а системного анализа, стремления проникнуть в за­
коны, по слову Пушкина, «им самим над собою признанные». Да и пре­
словутый хлебниковский «инфантилизм» — явление гораздо более слож­
ное, чем то, которое обычно имеют в виду, применяя к поэту этот расхо­
жий термин. В свое время сложность и глубину «детского слова» Хлебни­
кова, его «почти инфантильного» «нового зрения» настойчиво подчерки­
вал Ю. Н. Тынянов (1965:289, 291 — 292, 295, 298— 299). Заметим, что
отсюда тянутся непрямые, конечно, связи с образами мудрых детей у Сэ­
линджера, а известная оценка Маяковским Хлебникова как «честнейше­
го рыцаря» поэзии—это прежде всего этическая оценка.
Таким образом, «Памятник» оказывается не только в контексте споров
вокруг самого хлебниковского творчества, но и в контексте ряда других
произведений поэта и даже в самом широком контексте мировой литера­
туры. Во всяком случае образ автора в «Памятнике» — это лицо, насле­
дующее черты многих образов пророка в истории русской поэзии. Хотя
прямых реминисценций здесь нет, а интонация «Памятника» совершен­
но индивидуальна, тем не менее фигура авторского Я, поэта-пророка, вы­
зывает из памяти соответствующие классические образы и строки из дру­
гих произведений самого Хлебникова. Вот один из возможных примеров
(III, 95):
Мой разум Q точный до одной энной,
Как уголь сердца, я вложил в мертвого пророка вселенной (...)

Поэтически преображая картину лермонтовской дуэли, он дважды
подчеркивает пророческое в облике «певца железа» (пророческие очи — с
звуковым повтором— и пророческая душа: III, 181 — 182). Ср. также образ
Будущего в «Ладомире», когда «Земли повторные пророки/Из всех пись­
мен изгонят ять» (I, 185): здесь реформа графики и орфографии выступа­
ет как вселенский символ, косвенно связанный с внутренним монологом
Ленина в поэме «Ночь в окопе»— I, 175— 177). Не стремясь исчерпать
напрашивающиеся разнообразные и характерные примеры, сошлемся еще
только на то, что в поэме «Труба Гуль-муллы» поэт смотрит на себя со
стороны как на чадо горных пророков, а в другом месте отделяет себя от них
в любопытном соположении: Собакам, провидцам, пророкам/И мне/ Морем
предложен обед/Рыбы уснувшей/На скатерти берега (I, 233 и 239— 240).
В свете этих и многих других фактов хлебниковский «Памятник» —
это не столько пророчество в сакральном смысле слова, сколько провиде­
ние будущего, в частности наших дней, опирающееся на убеждение в
важности того, что сделано поэтом для всех нас, а не только для несколь­
ких друзей. Поэтому-то образ автора здесь ближе всего не к «Пророку»
Пушкина, а к «Я памятник себе...» Именно пушкинский «Памятник» ока­
зывается самым непосредственным фоновым текстом для восприятия «Па­
мятника» Хлебникова В этой связи приобретают дополнительный смысл, в
частности, и размышления о памятнике Пушкину в прозе Хлебникова (V,
135), а также татлинский портрет поэта, о котором мы уже упоминали.
4, Свободный стих, которым написан хлебниковский «Памятник», рез­
ко отличает его от классического метра пушкинского, но сближает со сти­
хом многих других произведений Хлебникова, особенно тех, что написа­

190

В. П. Григорьев. Будетлянин

ны в послереволюционные годы. Оставляя до специального стиховедче­
ского анализа хлебниковский верлибр во всех его подробностях9, выска­
жем лишь несколько попутных замечаний.
1) Исключая раритеты, акцентный стих Маяковского «укладывает» все богатство
своего синтаксического строя в три — четыре излюбленных сочетания «ступенек ле­
сенки» (Гаспаров 1974: 439). Поздний Хлебников прибегает и к акцентному стиху
(ср. «Союзу молодежи»), но характернее для него, кажется (впредь до строгого обсле­
дования), свободный стих и непринужденно контаминируемые формы того и друго­
го. Это противопоставляет его Маяковскому, который лишь однажды воспользовался
свободным стихом (там же, с. 447), да и то, видимо, в результате убедился в полной
его непригодности для митинговых агитационно-ораторских интонаций и, наоборот,
в неприспособленности своей творческой индивидуальности к «измене» акцентному
стиху в пользу свободного стиха, потенциально гораздо более разнообразного по ин­
тонационным контурам и не связанного сколько-нибудь жесткой схемой. С другой
стороны, Хлебников, один из предшественников Маяковского в области акцентного
стиха (поэмы «Журавль» и «Змей поезда», драма «Маркиза Дэзес», сатира «Петер­
бургский “Аполлон”», стихотворения «Крымское», написанное, по Хлебникову,
«вольным размером», «Памятник»10 и ряд других), до конца сохранивший, как сказа­
но, интерес к нему, все увереннее пользуется и свободным стихом. Начиная со спор­
ного «Зверинца» и стихотворений «Люди, когда они любят...», «Закон качелей ве­
лит...» и под., а также ряда вкраплений верлибра в более урегулированные стихи, он
проводит его через два отрывка из «Войны в мышеловке» (II, 245 — 246 и 251 — 252)
к фрагментам в «Ладомире» («Туда, туда, где Изана(м)и....»), «Прачке», «Ночи перед
Советами» и «Ночном обыске» и, наконец, к господству в «Трубе Гуль-муллы» и к
чистым, верлибрам «Единой книги», «Голода», «Слова о Эль», «Морского берега», та­
кого шедевра, как «Ручей с холодною водой...» и десятков других стихотворений и
набросков (в том числе — неопубликованных).
2) Возникает вопрос об источниках хлебниковского верлибра. Обычно—в связи с
«Зверинцем»—указание на Уитмена. К этому можно добавить предположения о воз­
действии Верхарна и французских поэтов, М. Л. Михайлова, М. Л Кузмина,
А. Л Блока. Вероятно и косвенное (и более широкое) влияние полиметрических пе­
реводов на русский язык античных авторов. Так, М. Л. Гаспаров высказывает пред­
положение о том, что в позднейшем стиле Хлебникова могли сохраниться отголоски
«несомненно читанного им» перевода на русский язык папирусного текста поэмы
«Персы» (о битве при Саламине; обнаружен в 1902 г.), написанной около 400 г. до
н. э. греческим «декадентом» Тимофеем, стихи которого двести лет спустя стали
«предметом школьного обучения». Указанный перевод, осуществленный филологомклассиком Д. П. Шестаковым и опубликованный в Казани в то время, когда там
учился Хлебников (еще студент-естественник), и в самом деле местами звучит «почти
по-хлебниковски», например: Там смерть несли и слитки из свинца/ И льна пучки,
пылавшие огнем/ На трости, укротительнице стада./ И много жизней пало в жертву/
Медноголовым, тонкокрылым/ Летевшим с тетивы натянутой, змеям/ И грива изум­
рудная морей/ Как кровь, алела/ Потоками огня от кораблей/ И с криком вопль ме9 Кажется странным, что современные споры о природе русского свободного стиха
практически ведутся без обращения к анализу опыта Хлебникова (см.: Баевский 1972 и
литературу при статье «Свободный стих» в БСЭ3, т. 23, с. 88—89) В то же время его вер­
либры по справедливости признаются «прекрасными» (Иванов 1972:205).
10 Хл И, 85—88. С ним не следует смешивать наш условный «Памятник».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

191

шалея. С J Там с резким воплемУ Безумьем мысли/ Охваченный внезапно,/ Грозил
досыта вар вар УГроз ил со скрежетом зубов/ Безумец морюУ Губителю измученного
тела (...) (строки 26-^35, 76—82)11.

Тяготение акцентного стиха Хлебникова к ямбу и не к полиметрическим, а к «полиритмическим* структурам (Гаспаров 1974:459—460), делает наблюдение
М. Л. Гаспарова значимым не только для выяснения генезиса верлибров Хлебнико­
ва, но и для их системно-функционального анализа в непосредственно наблюдаемой
эволюции идиостиля поэта.
3) Замечательна мысль Ю. Н. Тынянова (1965:114) о том, что «выдвигая одни
слова, пряча и сближая другие», верлибр «как бы перераспределяет семантический
вес предложения», что он является «переменной» системой не только в метрическом,
но и в семантическом отношении. Конечно, у больших поэтов и вне верлибра мы на­
блюдаем «совершенную независимость мысли от ритмического влияния» — это отме­
чал в 1940 г., например, у Ахматовой в письме к ней Пастернак. Но преодоление
ритмической инерции в классическом стихе, дольниках, тактовике и разных видах
акцентного стиха совершается в известном конфликте между заданным метром и ис­
комой семантикой (не говоря уже о затратах на рифменные инфраструктуры—см.
Мунэн 1975). Свободный же стих, переводя силлабику и тонику в ранг ритмических
«тенденций», освобождает их от статуса «доминант» и сохраняет единственную «кон­
станту»— ритмическое ожидание концевой стиховой паузы. Свобода свободного сти­
ха в том и заключается, что искомая семантика создается в нем в условиях поэтиче­
ской свободы от счета слогов и ударений, что смысл стиховых рядов и воплощающие
его лексические единицы, синтаксические конструкции и интонационные контуры
замкнуты напрямую, без слоговых и акцентных средостений. Поэтому в верлибре
возможно все, что нужно поэту,—и слово любой длины, и усложненный синтаксис, и
любое тончайшее интонирование, но также и любая метрическая схема отдельного
стиха, и тропика, и рифма, и любые виды повторов и параллелизмов. Автор верлиб­
ра свободен от каких бы то ни было внешних ограничений, кроме одного—необхо­
димости учитывать резко возросшую функцию концевых пауз12. За этим стоит силь­
ное внутреннее ограничение—задача компенсировать свободу от «риторических
костылей» строгой соотнесенностью друг с другом всех стиховых рядов произведе­
ния в плане содержания и в плане выражения. Единственная метрика свободного
стиха—«метрика пауз» ориентирует поэта и на нетривиальность мысли, которую
здесь не заменишь ничем, и на абсолютный интонационный слух — внимание к тому,
как взаимодействуют и образуют ли действительное единство стихотворные строки,
т. е. графические воплощения целостных стиховых единиц, приобретающих здесь
особую роль.
4) Уже Тынянов исследовал стихотворную строку как явление не только ритмиче­
ского, но и смыслового стихового ряда, причем были выявлены его общеизвестные
11 См.: Шестаков Д. «Персы» Тимофея. Вновь открытый памятник древнегречес­
кой поэзии. — Уч. зап. Казанского ун-та, 1904, № 12 (отд. оттиск), с. 84—85; Гаспаров М. Л.
Древнегреческая хоровая лирика. — В кн.: Пиндар. Вакхилид. Оды, Фрагменты. Из­
дание подготовил М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1980, с. 858—359 (серия «Литературные
памятники»); Он же. Примечания. —Там же, с. 492—493.
12 Определения верлибра как «безрифменного стиха неравного размера» (Баевс­
кий 1972 : 66), как «нерифмованного акцентного стиха типа "Александрийских пе­
сен” Кузмина» (Гаспаров 1974 : 446) и как стиха с «графической установкой», вследст­
вие чего (!) возникают «межстиховые паузы» (В. С. Баевский, В. А. Сапогов — БСЭ3,
т. 23, с. 88), представляются предварительными и нуждающимися в критическом со­
гласовании в ходе дальнейших исследований.

192

В. П. Григорьев. Будетлянин

теперь семантические характеристики — «единство» и «теснота». Однако само поня­
тие стихового ряда, полученное как бы вне классической проблематики стиховеде­
ния (метрики, ритмики, строфики и т, д.), хотя и с ее учетом, в дальнейшем относи­
тельно слабо использовалось стиховедами и, в частности, в изучении верлибра, при­
влекавшего (в широком смысле квазитермина) особое внимание Тынянова (1965:
61 — 73 и др.). Не нашло подходящего места это понятие и в лингвистической таксо­
номии. Между тем семантика слова в стихотворном языке не автономна. Слово как
строевая единица языка поэзии реализует свои потенции прежде всего в рамках сти­
хового ряда (стихотворной строки) как тесного единства и строевой единицы-—«сти­
хового фразеологизма» — того же языка. Верлибр лишь особо и непосредственно
подчеркивает эту конструктивную роль соотнесенности своих относительно автоном­
ных единиц—стиховых рядов. Исследование синтаксической и семантической
структуры стиховых рядов верлибра, уточнение при этом понятия «переноса» и вы­
явление его функций, инструментальный анализ интонации свободного стиха — вот
лишь несколько задач, нерешенность которых ощущается при обращении к хлебни­
ковскому «Памятнику». Вернемся к нему.

5. «Памятник» начинается на первый взгляд несколько необычным
бессоюзным сложным предложением, строго организованным силлаботонической метрикой и единственной в стихотворении рифмой (раз —
вас). Однако уже на слове звезда «анапест» обрывается13, чтобы вновь поя­
виться в строчках И звезды и О подводные шли, опять исчезнуть и, нако­
нец, завершить стихотворение строчкой Надо мной, ритмически возвра­
щающей читателя к началу, а семантически — в последний раз напоми­
нающей о действительном соотношении «верха» и «низа», «над» и «под» —
звезды и подводных мелей, поэта, авторского Я, и его гонителей, «надсмешников» (см. выше).
Поэт (начал с «анапеста»; похоже, что так), но уже строка 1 синтакси­
чески и интонационно необычна. Запятая в ее конце требует «качалов­
ской паузы», гораздо более значительной, чем запятая в ее середине: не­
обходимо резко отделить совершенно самостоятельное первое предложе­
ние, вводное (и как бы заглавное) по отношению ко всему остальному
тексту, но прежде всего ко второму предложению (строчки 2иЗ)— пре­
дельно лапидарной формуле, сосредоточившей в себе основной смысл
«Памятника». Эта концевая запятая равносильна, так сказать, «шепотно­
му» восклицательному знаку и двоеточию, вместе взятым. Подразумева­
ется: ‘еще раз говорю вам нижеследующее’. Теперь строчка 1 — с единст­
венным в стихотворении и потому тоже существенным контрастным
внутристрочным повтором — естественно воспринимается и в смысле ‘в
последний раз говорю’.
На небольшом пространстве стихотворения множество различных
лексических повторов. Основная оппозиция я/вы лишь внешне обнару­
живает перевес местоимений второго лица: союзниками и единомышлен­
никами автора выступают и трижды повторенные камни, не просто оли­
цетворяемые, но как бы и отражающие закаменелость, бездушие оппо13 «Хореическое» прочтение, в принципе как будто возможное, повидимому, всту­
пало бы в противоречие с интонациями «трехсложных» строк 5 (цезурованной), 7, 8,
11. Эта инерция захватывает и короткие строки 6, 13, 15.

тика идиостиля. В. Хлебников

Î93

нентов, и тот моряк, упоминаемый и как о«, об опыте которого напомина­
ет поэт. Повторяются звезда, разбиться, взявший и надсмехаться, но в раз­
ных формах; повторяются горе и соответствующая конструкция; повторя­
ется неверный угон. Не повторяются всего лишь 11 словоупотреблений из
общего количества 48, представленных в «Памятнике». Если же не счи­
тать строевых и полусгроевых слов для, своей, ко, будут, как и сделать ре­
зонную скидку на связку моряк— он, то окажется, что только три (!) сло­
весных блока (4 слова) выделены отсутствием лексических повторов.
Мало того. Из этих слов подводные мели семантически соотнесены и соположены с камнями, а формы (своей) ладьи и сердца занимают эквива­
лентные места в однотипных синтаксических конструкциях. Таким обра­
зом, не считая нескольких «монтажных» элементов, все слова стихотворе­
ния охвачены разными видами смысловых повторов.
Обратим внимание на единственную, кажется, стилистическую оппо­
зицию: высокому слову ладья (бросающему свой стилистический ореол и
на связанное с ним сердце) противостоят сниженные формы надсмехаться
и надсмехались. В тексте «Памятника» эти последние варианты, просто­
речный характер которых дружно отмечается современными словаря­
ми14, несомненно, уместнее нейтрально-литературного насмехаться. Они
поддерживают морфемное противопоставление над-/под-, благодаря которо­
му в тексте контрастно сближаются такие далекие с позиций одного только
нормативного языка слова, как подводный и надсмехаться. Замена на насме­
хаться разрушила бы усиливающий оппозицию повтор «аЗсмехатъся над в
строчках 12—15, аккомпанирующий в них противопоставлению будущего и
прошедшего (для Хлебникова— и реального настоящего) времени.
Мы уже говорили о том, что в поэтике Хлебникова элементы просто­
речия нередко обогащают и его авторскую речь в одном ряду с диалек­
тизмами, архаизмами и отдельными фактами жаргонов, а словотворчест­
во поэта и его семантические окказионализмы еще более подчиняют сти­
листические характеристики слов литературного языка внутренним зада­
чам художественного идиостиля (см. выше с. 130). Сошлемся здесь на
близкий по времени к «Памятнику» опыт «Зангези».
Когда подвергающийся надсмешкам Зангези, двойник поэта, в прозаи­
ческом монологе говорит: «Поскоблите язык— и вы увидите пространст­
во и его шкуру» (III, 333), то в общем несущественно, какое из значений
слова шкура лежит в основе этой метафоры — ‘кожа животного’ или про­
сторечное ‘кожа человека’. Ведь речь Зангези, в полном согласии с идиосгилем самого Хлебникова в его необъективированных образами персо­
нажей текстах, свободно допускает и такие слова, как бус ‘большой ко­
рабль’ (в метафоре)15 или зой ‘эхо’ (III, 339). Однако резко сниженное,
грубое просторечие других персонажей противостоит речи автора и глав14 В Толковом словаре русского языка под ред. Д. Н. Ушакова— еще решитель­
нее: «Неправ, вм. насмехаться». Вариант надсмехаться отсутствует у Пушкина и Бара­
тынского, но напомним, что Достоевский в «Бесах» использовал и форму надсмешники
применительно к людям, которые «мало чем брезгали».
15 Поскольку Хлебников остался за пределами источников Словаря русских на­
родных говоров под ред. Ф. П. Филина, в нем отмечена только форма ж. р. буса.
7 - 1826

194

В. П. Григорьев. Будетлянин

кого героя; ср. На том свете я примаю от трех до шести (III, 347). Вместе с
тем, например, слово шайка поэт может применить к своим друзьям и к се­
бе (свободы шайка в «Ладомире»— I, 188) так же свободно, как и слово сонм
(Моих друзей летели сонмы — III, 25)16. Совершенно неисследованная стили­
стика Хлебникова (в узком смысле парадигм литературного языка) и его сти­
листические преобразования— тоже весьма многообещающая тема.
Слово ладья, с другой стороны, соотнесено не только со словом сердце,
но и со словом звезда — основным образом стихотворения, и это также
смягчает оппозицию ладья/надсмехаться. Все, что содержится в тексте по­
сле первой точки, — это лишь разъяснение вынесенной в начало главной
мысли автора. Поэт разъясняет еще раз, но на этот раз —- самыми просты­
ми и доходчивыми средствами, на грани «суровой прозы», однако нигде
не переступая эту грань, которая тем внушительнее интонационно под­
черкнута. Оставлены в стороне не только словотворчество (хотя оно несо­
мненно присутствует как фон), изощренная тропика, но и, что, пожалуй,
самое неожиданное, собственно звуковая, вне лексических и грамматиче­
ских повторов, сколько-нибудь заметная звуковая организация текста.
Пожалуй, в любом другом хлебниковском произведении формы ко мне и
камни, попадающие на концы соседних стихов, служили бы сигналом паронимического сближения или по крайней мере использовались бы как
оригинальные рифмы (диссонансные и разноударные). Здесь паронимическая инерция тоже оказывается лишь фоном, звуковая перекличка не
то что пробуксовывает или не срабатывает (камни, как сказано, не ней­
тральны в их отношениях ко мне и вам), но, как обычно у Пушкина, оста­
ется в некотором пред пароним ическом найряжении, непосредственный
и самостоятельный семантический эффект из нее не извлекается. Этот
«нулевой прием» сильнейшим образом подчеркивает установку автора на
содержание, выражаемое предельно простой поэтикой, на прямой, ни­
чем не затрудняемый контакт с читателем.
Поэт как бы говорит своим «Памятником»: о том, что могу выразить
просто, я пишу просто. Займитесь же и тем, что невозможно выразить
проще, чем это получилось у меня в остальном моем творчестве. И в под­
тексте присутствуют многие стихи с аналогичными воззваниями, например,
увещевающее обращение в «Единой книге»: Да ты небрежно читаешь/
Больше внимания,/ Слишком рассеян и смотришь лентяем, / Точно уроки
закона божия (III, 69. Исправляем пунктуацию; ср. Лейтес 1973:231).
В отличие от пушкинского «Памятника» главная мысль автора не
разъясняется путем последовательного обобщения различных идей и дел
поэта, особенно дорогих ему. Весь смысл собственной деятельности
16 С этим последним стихотворением связан интересный анализ мены точек зре­
ния в текстах Хлебникова: Успенский 1973. Ср. динамику местоимений: моих (дру­
зей), их (семеро и сто), (испустили стон) мы, нас, их (грезный кубок), вы (= обраще­
ние), (Ужели) нас (спросите тоже, куда) они? Б. А. Успенский считает, что мы здесь
никак не соотносится «с тем я, которое фигурировало раньше» (с. 123). Едва ли это
справедливо: поэт явно «летел» вместе со своими друзьями, а заключительная форма
нас соответствует не только форме моих, но и форме мы середины стихотворения. Ср. еще
не использованный Б. А. Успенским пример: Вы недовольны, о государства / И их прави­
тельства (...) (III, 20—21).

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

195

Хлебников сосредоточил в одном-единсгвенном слове-образе звезда'7. Это—
символ, проходящий через все его творчество в контекстах очень широ­
кого образного диапазона. Ср. мифологическую метаморфозу в «Медлуме
и Лейли», где в звезды превращаются влюбленные; бытовую метафору
созвездье в «Алферове»; реальные звезды и солнце (т. е., говоря прозой, за­
нятия математической астрофизикой), оставляемые поэтом ради «девуш­
ки в день Троицы» устраиваться пока как они хотят (самая большая из
всех возможных для Хлебникова жертв) в «А я...»; символические обра­
щения к тем, чей застенок там{) на звездах, т. е. к глобально-метафориче­
скому созвездью человечью, призывы-гиперболы Бей по плечу созвездье Псов и
Свободу пей из звездного стакана, обещания «демиурга» перековать созвездье
заново, чтобы все увидели лицо Свободы, звездами закрытой, в «Ладомире»;
наконец, такую близко связанную с «Памятником» символическую само­
оценку И в звездной охоте/Я звездный скакун в «Трубе Гуль-муллы».
Если в начале пути, еще нащупывая задачи предстоящего творческого
самоотвержения, Хлебников признавался в буйном желании (II, 15):
Мы желаем звездам тыкать,
Мы устали звездам выкать (...), —

то, подводя итоги, он спокойно и символически отождествляет себя со
звездой, равноправной с той, по которой ориентируется моряк. Оппози­
ция мы/звезды, тем самым снимается вместе с оппозицией «тыканья/выканья» в самоудовлетворенном и гордом, характерном для «памятников»
поэтическом «яканье»: Я— звезда. Естественно, что звезды между собой
«на ты». Ср. в «Ну, тащися. Сивка...» (III, 299) о Маяковском:
Кто меня кличет из Млечного Пути?
[А? Вова!
В звезды стучится]
Друг! Дай пожму твое благородное копытце!]

В бытовом плане Хлебников предстает и в «Памятнике» как «одино­
кий лицедей», но поэтическая звезда его не одинока. Растет и неформаль­
ная «группа друзей Хлебникова». Мотивы «отчаяния» были связаны не с
личной судьбой, а с тревогой за судьбу общего дела и людей «печально
непохожих», которых так часто в прошлом бездумно отражало «властное
ничто», как писал он в 1916 г. (III, 25).

17 Поэтому, в частности, едва ли стоит считать самым представительным символом
хлебнйковского творчества слово молния (см. Дуганов 1976:437). Вспоминаемая
Р. В. Дугановым (с. 429) ранняя хлебниковская формула «Юноша Я — Мир» (IV, 35)
как нельзя лучше соответствует формуле «Я — звезда».

196

В. П. Григорьев. Будетлянин

Заключение

Хлебниковский идиостиль ставит перед исследователем такое множе­
ство проблем, что ограниченный круг вопросов, которые пришлось пред­
почесть другим и удалось затронуть в этой работе, неизбежно является
субъективно окрашенным. Понимая это, автор все же надеется на чита­
тельский интерес к избранным им темам и к неизвестным архивным ма­
териалам, характер которых определил ряд разделов работы.
В процессе подготовки книги автор остро ощущал отсутствие теорети­
ческих и практических решений многих неотложных задач велимироведения. Наиболее существенными представляются следующие.
1. Создание текстологически полноценного собрания произведений
Хлебникова. Кроме планируемого в Большой серии «Библиотеки поэта»
однотомника, необходимо издать, как минимум, трехтомное «Избран­
ное», куда бы вошли критически отобранные все основные произведе­
ния, включая и «Доски судьбы», и другие особо ценные опубликованные
и не публиковавшиеся ранее тексты последних лет жизни поэта. Много­
численные ранние стихотворные поисковые наброски, перегрузившие
даже такое ценное издание, как НП, должны быть выборочно представ­
лены в «Приложениях» к трехтомнику.
2. Необходимым дополнением даже к текстологически уязвимому, но
относительно легко корректируемому и пока наиболее полному изданию
Хлебников 1968—1972 должна была бы стать современная конкорданция
по текстам поэта. Значение таких «словарных полуфабрикатов» хорошо
известно1. Конкорданция к Хлебникову сделала бы осуществимой, минуя
колоссальные затраты ручного труда исследователей, постановку многих
важных тем из круга не одной только лингвопоэтической проблематики.
3. «Воображаемая филология» Хлебникова, несмотря на значительную
литературу, так или иначе связанную с ее исследованием, только еще на­
чинает изучаться как целостная система. Сохранение и дальнейшая кон­
кретизация этой задачи в конечном счете определяет постановку множе­
ства более частных, но важных тем, многие из которых были упомянуты
по ходу изложения в этой книге. Может быть, стоит лишь еще раз под­
1 См.: Григорьев В. П. [рец. на кн.:] A concordance to the poems of Osip Mandelstam.
Ed. by Demetrius J. Koubourlis. Ithaca; London: Cornell UP, 1974—Изв. АН СССР,
СЛЯ, 1975, № 3, c. 286, 288.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

197

черкнуть значение собственно стиховедческих обращений к наследию
поэта. Роль изучения «поэтической семантики» его произведений будет
еще проиллюстрирована ниже.
4. Автор не самообольщается мыслью о том, что ему удалось покон­
чить t «легендами о Хлебникове». Некоторые из них имеют тенденцию
активизироваться. В новейшем их варианте послереволюционным по­
эмам Хлебникова «в целом» отказано в праве находиться в русле «поло­
жительного опыта советской эпической поэзии». Методология подобных
гальванизаций опирается, естественно, не на данные филологического
анализа, а на широковещательные, но безответственные заявления вроде
того, что эти поэмы представляют собой «бесформенный поток ассоциа­
ций. Их можно читать с любого конца, в любом порядке строф и строк, и
ничего не изменится»2. Так читая, и вычитывают, что хотят, видя в сво­
их обличениях поэта некий социальный заказ, но не замечая, что загряз­
няют этосферу, нравственную среду нашего общества. Однако образная
составляющая творческой деятельности «апеллирует не к индивидуаль­
ному опыту того или иного субъекта, а к некоторым всеобщим структу­
рам практики и культуры», и во всяком случае субъект понимания дол­
жен быть свободен от«идиосинкразических свойств», но не от способно­
сти «по крайней мере мысленно проделывать определенные операции»3.
Это полностью приложимо и к пониманию Хлебникова. Задача развен­
чания сохраняющихся легенд, вредящих познанию реального, а не вы­
мышленного образа поэта, требует давать отпор каждому легковесному
наскоку на него, как и любой попытке создавать «отретушированного»
Хлебникова, и остается в ряду других задач велимироведения.
5. Необходимо продолжить собирание и концентрацию в архивохра­
нилищах страны всего рукописного наследия поэта. Индивидуальное
владение его рукописями и отсутствие обмена микрофильмами между ар­
хивами препятствует работе исследователей. Сама собой разумеется по­
требность в скорейшей публикации и введении в научный обиход важ­
нейших из уже известных материалов. Приближающаяся юбилейная
дата— 100-летие со дня рождения Хлебникова—должна стать призывом
к ликвидации этой филологической задолженности перед поэтом и наукой.
Обращение к рукописям позволит внести еще не одну поправку в уже
опубликованные тексты Хлебникова, в том числе и поправки весьма со­
держательные для исследователей связей поэта с современниками. Так,
например, правильное чтение известных строк о поэмах Верхарна и «ла­
рях» Уитмена (V, 270): «Поэмы Верхарна. Лиры Уитм(ена) и (нрзб). Эпос
Блока. Проза Уэллса» (ед. хр. 64, л. 104) обнаруживает имя Блока в очень
важном контексте4.
2 Выходцев П. С. В поисках нового слова: Судьбы русской советской поэзии двадца­
тых — тридцатых годов XX в.М.: Современник, 1980, с. 48. Ср. самодовольное «поби­
вание» не одного только Хлебникова в сб. «Контекст— 1979» (М.: Наука 1980, с. 194,
208 и др.).
3 Юдин Б. Г. Объяснение и понимание в научном познании. — Вопр. философии,
1980. № 9, с. 58.
4 По «Гроссбуху» можно отчасти восстановить и историю «многозовного» имени
Зангези: см. варианты Чангара, Чанзара, Чангили, Зенгези, Чангези и Мангези (и «про-

198

В. П. Григорьев. Будетлянин

На этом можно прервать перечень задач и обратиться к краткому под­
ведению итогов, более тесно связанных с темами настоящей книги5. И
здесь автор не самообольщается надеждами на то, что ему удалось доста­
точно полно обрисовать «грамматику» избранного идиостиля.
Все же, по-видимому, стала более явной связь идиостиля Хлебникова с
его мировоззрением, его языком и тем, что мы назвали «воображаемой
филологией». Эту связь обнаруживают не только те отдельные заметки и
статьи поэта, где авторская рефлексия направлена на занимавшие его
идеи или на «характерные особенности» его поэтики. Ее можно просле­
дить и по таким стихам поэта, которые по инерции противопоставляются
экспериментам, но оказываются с ними в одном ряду в «езде в незнае­
мое». Иногда здесь возникают заведомо спорные, и тем более любопыт­
ные, параллели. Ограничусь одним сближением уже известных читателю
цитат. Метаязыковой формуле Хлебникова («Слово — пяльцы; Слово —
лен; Слово— ткань (.../») следует сопоставить обнаженно мировоззренче­
ское четверостишие из 5-го паруса «Детей Выдры», где перифраза парохода
неожиданно вызывает триаду вопросов, ответы на которые (как и члены
триады в формуле), очевидно, не исключают друг друга, но, кроме того,
1) напоминают нам о Цусиме как исходной точке размышлений поэта на
эту тему, проходящих через все его творчество, и 2) своей афористически
четкой формой заставляют нас ощутить системность хлебниковского мышле­
ния и его увлеченность «вечными вопросами» в их связях и опосредствованиях, а не отдельно взятыми «темами» числа, языка, времени или судьбы:
Морские движутся хоромы,
Но, предков мир, не рукоплещь,
До сей поры не знаем, кто мы:
Святое я, рука иль вещь?

«Светоносный опыт» Хлебникова пока не стал в полной мере «плодо­
носным» (пользуемся выражениями Ф. Бэкона) в смысле его сознательно­
го освоения филологией и самой поэзией. Напрашивается мысль, что,
может быть, следует отличать не только в науке, но и в искусстве, не
только в устремлениях ученого, но и в установках и достижениях поэта
«фундаментальное» от «прикладного»6. Хлебников представляет собой в
этом смысле «поэта-фундаменталиста», идиостиль которого формировал­
ся и развивался в процессе новаторских поисков и открытия фундамен­
тальных образных полей и потенций поэтического языка, а не последо­
вательным использованием и развитием уже известных поэзии структур,
идей и способов их выражения. «Прикладные» достижения Хлебникова
изводящие» глаголы зовем, чаем и мангсм-, ед. хр. 64, лл. 42, 42 об, 44, 44 об.). — См.
письмо Ю. Н. Тынянова к П. В. Митуричу от 23 апреля 1927 г., в котором отмечается
огромная заслуга художника, сохранившего наследие Хлебникова (ед. хр. 339, л. 4).
(Нрзб) на л. 104 «Гроссбуха», — видимо: Мариенгофа.
5 Из тем, почти полностью оставленных за ее пределами по условиям места, заслу­
живают упоминания, в частности, такие: «Разговорная речь в творчестве Хлебнико­
ва», «Хлебников и фольклор», «Хлебников как поэт-фантаст».
6 См. в этой связи материалы, опубликованные в журнале «Вопросы философии»,
1980, №8, с. 97—117.

юмматика идиостиля. В. Хлебников

199

очень значительны и более или менее общепризнаны7. Но его «фунда­
ментальность» слабо осознана и по-настоящему не осмыслена критиче­
ски, поскольку филология сравнительно немного сделала для ее выявле­
ния. Конечные результаты и воздействия поисковых работ поэта и сей­
час еще трудно предсказать.
С этой точки зрения, дальнейшие исследования хлебниковского идио­
стиля следует рассматривать как фундаментальные во внутридисциплинарной иерархии самой филологии.
Кажется, непосредственно к идиосгилю Хлебникова относятся слова
М. Рыльского; «(.../ не нужно же, наконец, требовать, чтобы все поэты
были непременно ясны, “как стакан воды”. Бывает же — признаемся в
этом!— и пленительная неясность»8. И не только «пленительная»; как ут­
верждает математик, нечеткость (в смысле теории нечеткости) «свойст­
венна не только естественному языку, но и языкам науки», в том числе и
языку самой математики9, мы бы добавили — поэтическому языку в це­
лом не может быть несвойственна. Хлебниковский идиостиль интересен
и тем, что он предвосхитил те задачи, которые строгая наука поставила
много лет спустя.
Поэта волновали всю жизнь «загадка времени» и «загадка языков» (ед.
хр. 125, л. 76). Это не предопределяло однозначно набор ключевых словобразов его идиостиля, но «созидающее пламя Хлебникова» 10 захватило,
отправляясь от этих первотолчков, огромное пространство действитель­
ности и даже за неключевыми, казалось бы, образами у него скрывается
порой актуальная и сейчас конструктивная проблематика. Так, напри­
мер, его занимал и вопрос об эффективности нерутинного производства
и творчества вообще. Решение, которое он предлагал, как легко видеть,
утопично, но вместе с тем злободневно, в нравственном плане предвосхи­
щая нелегкие поиски путей борьбы с администрированием. Остановимся
на этом примере.
В свое время была опубликована статья Хлебникова «Радио будущего»
(IV, 290 — 295). Как предполагал Н. Л. Степанов, первоначальным на­
броском этой статьи является текст Хлебникова под заглавием «Роста бу­
дущего», сохранившийся среди бумаг поэта (см. там же, с. 340). Но сохра­
нился и еще один отрывок (видимо, того же 1921 г.), тема которого хотя
и связана с радио, выходит, однако, в область излюбленных поэтом «от­
влечений» и «несвоевременных» обобщений. Приводим его в несколько
упрощенной транскрипции”.
7 Так, например, в сб. «Меж Непрядвой и Доном» (М.: Современник, 1980), опуб­
ликованном к 600-летию Куликовской битвы, стихи Хлебникова естественно оказы­
ваются в самом высоком поэтическом кругу.
8 Рыльский М. Слово о поэте. — В кн.: Петников Г. Заветная книга. Симферополь:
Крымиздат, 1961, с. 4.
9 См.: Орлов А. И. Задачи оптимизации и нечеткие переменные. М.: Знание, 1980,
с. 7 и др. (Серия «Математика, кибернетика», № 8).
10 См. публикацию А. Борщаговского «Строки автобиографии (Из писем Леонида
Первомайского)». — Вопр. лит., 1980, № 8, с. 214.
” Упрощения касаются орфографии и пунктуации. Сам текст представляет осо­
бый интерес и как некоторый конспект, в котором почти стерты границы между вер-

200

В. П. Григорьев. Будетлянин

«(...) 2) Необходимо труду вернуть его природу чуда. Разве это не чудо—новый
воздушный мозг, опутывающий землю? То, что мы находили под крышкой черепа,
теперь сами строим для земли и всего рода людей как мозг нового существа. Необхо­
димо быть осторожным со словом приказ такой-то. Потому что высшие виды труда не
подчиняются приказу, и вместо них приказ получает подделку из низшей области
труда. Сейчас наблюдается детская игра в приказы. Здесь есть другой путь12. Как од­
на струна своим звучанием вызывает звучание другой, одинакового с ней числа коле­
баний, одинаково настроенной, так и высокие трудовые волны одного человека са­
мим своим звучанием могут без приказа вызывать одинаковые по высоте трудовые
волны соседей. Это—зажигательное действие пороховых струн труда. Действует в про­
странстве. Примером не использовано до сих пор. Таким образом, для того чтобы труд
мог бы подняться на высшие струны своей жизни, нужно, чтоб общ(ественный) строй
отказался от приказа как завещанного рабским и военным бытом. Нужно дать место
и простор вдохновению и зажигательным примерам. Тогда на смену приказному
строю придет вдохновенный строй, где люди будут вдохновлять друг друга для высших
видов труда. Приказ есть наследие дикарского военного быта. Струны увел(ичивают) си­
лу труда. Идемте в замки, построенные из глыб ударов сердца»13 (ед. хр. 64,л. 102 об.).

Рассказывают, что при обсуждении весной 1918 г. «Декларации прав
поэта» Хлебников заметил: «Декларация прав— это не все. (...) Нужно
прибавить декларацию обязанностей поэта». «И только к одному праву, —
вспоминает Спасский (1935:197),— не мог он не устремиться:— Пусть пре­
доставят поэтам бесплатный проезд. По всем путям сообщения». Но несо­
мненно, что поэт последовательно отстаивал также право на построение воз­
можного мира, связанного с действительностью реализацией потенций по­
этического языка, и последовательно осуществлял это право, в таких мас­
штабах— едва ли не первым в истории новой литературы (ср. Иванов 1982).
Будучи в этом отношении рационалистом, Хлебников в то же время
стремился учитывать подсознательные импульсы творчества, тонко про­
тивопоставляя «волевой рассудочный нажим» в ритмической организа­
ции идиостилей Брюсова и А. Белого— «очаровательной погрешности»,
«свободе от ударных слогов», свободе «не искусственной, а невольной» в
стихах тринадцатилетней Милицы (НП, 338—339).
А. Лейтес утверждает, что Хлебников в 1920 г. «не был знаком с основ­
ными произведениями Маркса, Энгельса, Ленина» (1973:235)14. Для это­
либром и прозой или во всяком случае форма колеблется между подобием стихотвор­
ных строк и не всегда подчиняющимися им прозаическими интонациями. Ср. в этой
связи не изученные стиховедами опыты Хлебникова с ритмически организованной
прозой (НП, 294—295, 314—316 и др.).
12 Здесь в тексте двоеточие и незачеркнутое слово как. Следующее предложение
начато с новой строки.
13 Последнее предложение приписано карандашом. Также карандашом на полях
написано: «Костяк Зангези». Около строк о «воздушном мозге, опутывающем землю»,
приписано: «что некоторые звуки в 64 раза увеличивают силу пальца». Однако в ма­
шинописном экземпляре статьи «Роста будущего» (ед. хр. 113, л. 4) с правкой поэта
это утверждение зачеркнуто. Заключительный образ варьирован в «Ладомире».
14 См., однако, там же свидетельство о чтении Хлебниковым «Детской болезни "левиз­
ны” в коммунизме», а о том, что поэт обращался и к другим работам классиков марксизмаленинизма, свидетельствуют (хотя и косвенно) данные его творчества на разных этапах.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

201

го времени иные его увлечения (как, впрочем, и Есенина) действительно
затрудняли ликвидацию «односторонности» его эрудиции. Так, несо­
мненно, что интерес к экзотической школе чань-буддизма, который раз­
деляли с Хлебниковым лишь немногие из его современников, в частно­
сти, Р. Роллан, Г. Гессе, Т, Манн, Г. Малер, А. Матисс (см. Завадская
1977:4), отвлекал поэта от многих других важнейших идей современно­
сти в сторону тоже, конечно, немаловажной оппозиции Восток/Запад (ср.
Конрад 1972). Однако «басма Маркса» всегда оставалась для Хлебникова
определенным, хотя и неадекватно понимаемым ориентиром в его поис­
ках «законов времени». См. также ниже пример образа «человека с ружь­
ем» и характеристику поэта как человека, «очень ценившего Ленина»,
«мониста» и «безусловного материалиста» (Козлов 1927:185).
Если обратиться теперь к интуитивно определяемым словам-образам,
ключевым для идиостиля Хлебникова15, то окажется, что в их круг, кро­
ме неоднократно упоминавшихся выше, таких, как время, слово, число,
судьба {Рок), свобода {воля), люди, человечество, творчество, лад, мир, война, не­
бо, звезда, море, луч, звук, город, конь, дерево, игра, русалка {вила), птицы (чрез­
вычайно детализированный и конкретизированный образ) и др., входят
многочисленные и разноплановые слова-образы типа жизнь и смерть, де­
вы и юноши, знамя, камень, тополь, черемуха, незабудка, жемчуг, лететь, си­
ний и голубой, суровый и т. д. Каждое из них могло бы явиться предметом
специального исследования. Замечательно, что к ним примыкают не
только множество имен собственных, но— в известной мере— и некото­
рые «строевые слова» типа где (а отчасти даже и), а также разветвленная
система хлебниковских междометий.
«У Хлебникова конь — одно из тех слов, которые, если только их при­
открыть и рассмотреть, дают огромное историческое представление, и са­
мое щедрое, кажется, из всех таких слов», — пишет Л. Боровой
(1960:401). С поправкой относительно «самой большой щедрости» это
очень верно 16. Следует только всегда помнить, что различные образы
Хлебникова тесно переплетаются, как, например, в следующем отрывке
(ед. хр. 64, л. 103):
Но дерево чета и нечета
Пестрее уральского кречета.

Особенно ясно это видно на примерах, давно обращавших внимание
своей афористичностью и перифрастичностью— характерными чертами
хлебниковского идиостиля. Афоризмы, перифразы, каламбуры, потенци­
альные цитаты из него— самостоятельная тема (как и все множество тро­
пов). Здесь мы ограничимся выборкой нескольких по-разному впечат­
ляющих контекстов:
Горы мирно лежат, на лапы морды свои положив (...)

(III, 185)
15 За каждым из них скрываются иногда весьма сложные семантические парадиг­
мы и различные словообразовательные гнезда.
16 Однако далее, в иллюстративных контекстах, на протяжении 14 стихотворных
строк Л. Боровой допустил почти десяток ошибок-опечаток...

В. П. Григорьев. Будетлянин

202

Орлы из мух с крылами из слюды,
Зеленой вестники беды
(III, 208)
’

Дикие бреды войны до победы
(ед. хр. 64, л. 91)

Что там впереди?
Это человек с ружьем17
(ед. хр. 64, л. 90 об.)

И сумрак, как седой камчатский бобр,
Одел красавицу Неву
(III, 255)
Служебным долгом внизу река шумела (...)
(III, 136)
Священное море давало белью отпущенье в грехах
(ед. хр. 64, л. 40; о стирке)

По полю к тополю топот копыт
(ед. хр. 14, л. 4; ср. III, 84)

И чечеткам не чета(,)
Прилетели кречета

(ед. хр. 98, л. 40)

Напомним о Хлебникове-сатирике (ед. хр. 64, л. 91; о временщиках
XVIII в.):
А в голубом шелку кобыл
Забыл? —

и о почти нетронутых пластах хлебниковского юмора:
«Раб! Иди и доложи,
Что госпожа набрала вишен,
И позови сюда ковер»

(1,302)
Уж выпит коренник,
А рядом пристяжная!
(ед. хр. 64, л. 31; ср. III, 108—111)

Закончим эту выборку рядом прозаических примеров и несколькими
другими характерными фактами хлебниковской поэтики.
Жизнь есть частное числа дел и количества времени (НП, 331); Орга­
низму вымысла нужна среда правды (ед. хр. 60, л. 137; 1908); Миров(ая)
рев(олю)ция требует мировой совести (ед. хр. 95, л. 1; 1922); Заря буду­
17 Ср. «Двенадцать» Блока и пьесу Погодина, а также ленинскую идею о «челове­
ке с ружьем».

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

203

щего мирно пасется рядом с тенями прошлого (ед. хр. 118, л» 22); Неиме(и) всех длинО соединяйтесь! (IV, 309)18; красные будетляне (ед. хр. 49,
л. 6 об.); мыслящая печь (III, 157, 163 и др.; о человеке); белодолов черногор­
цы полюбили {..à (ед. хр. 60, л. 87 об.); невинное смехотворство (там же, л.
109 об.); взорвалъ ‘бомба* (ед. хр. 63, л. 6); отрицанцы, брюховеры, гнилолюбы и тухлоумцы (IV, 309 и 311); весничий (ед. хр. 27, л. 9); Чортородский
(ед. хр. 125, л. 42); рифма Ломоносов—мериносов (ед. хр. 80, л. 36) и т. п.
Все это лишь в малой степени отражает особенности идиостиля, кото­
рые привлекают в наши дни к Хлебникову не только читателей, но и са­
мых разных поэтов’9.
Хлебниковский идиостиль на разных структурных ярусах характери­
зуют и такие факты, как самоповторения, в которых в свое время графи­
ня Е. П. Ростопчина видела «недостаток» Лермонтова по сравнению с
Пушкиным20; особое взаимодействие «звездного языка и обыденного», в
результате чего, с точки зрения «звездного языка», не только каждый ок­
казионализм в его пределах представляет собой потенциальный компо­
зит, но вообще — таким композитом оказывается любое слово языка (ра­
зумеется, кроме одноконсонантных); отмеченная выше любовь к словам
типа Дондол, Донстепъ; ид иоорфография, охватывающая широкий класс
написаний и тогда, когда Хлебников стал в целом следовать реформе
1918 г.: окончания -аго, -яго, и -ыя, -in; безконечный, разсказ; Asin, одиноюй,
столетге, преют; скрипачь; лице; и т. п., а также въелось, съешь, прошедчге, сумасшедчш и нек, др.21 ; знаки скандирования в рукописях первых лет
творчества; частые сокращения слов (Лунач(арск1й), МандеСльштам) и
под.); особенности графики (ф в виде греч. «фи» и др.).
Можно высказать осторожное предположение, что источником имени
Велимир явилась не непосредственно южнославянская антропонимия, а
статья Я. Головацкого «Червоннорусская литература»22, знакомство Хлеб­
никова с которой более чем вероятно при его интересе к Галиции. Автор
статьи рассказывает, как в начале 30-х годов XIX в. русские студенты
Львовского университета составили кружок с целью возрождения галицко-русской литературы. Они приняли славянские имена. «Явились Руслан
(Маркиан) Шашкевич, Далибор (Иван) Вагилевич, Ярослав (Яков) Головацкий, впоследствии к ним присоединились Вел им ир Лопатынский, Миро­
слав Илькевич, Богдан (Иван) Головацкий и другие» (с. 201; выделено
18 Модель пролетарского призыва была весьма продуктивной в первые годы по­
сле революции. Ср.: «Внешкольники всех специальностей — объединяйтесь!» (Григо­
рьев П. Н. Революция во внешкольном образовании. М., 1919, с. 56).
19 В телевизионных передачах, посвященных в последние годы Хлебникову,
участвовали племянник поэта известный художник М. П. Митурич, В. Б. Шкловский,
поэты Д. Н. Кугультинов, Д. С. Самойлов, А. А Вознесенский, Р. И. Рождественский
и С. С. Наровчатов, прочитавший, между прочим, стихотворение «Еще раз, еще раз...»
20 «Тот же стих, та же строфа или идея вставлены в совершенно разные пьесы», —
недоумевала она в 1858 г. (Цит. по: Вестник Европы, 1888, апрель, с. 511).
21 Ср. написание некоторых имен собственных; Мохавира (Махавира), Дзонкава
(Цзонкаба), Моногатори (Моноготари), Щербина (Щерба), Шпенгель (Шпенглер), Пирри
(Пири), Вронский (Воронский) и ряд других.
22 В кн.: Поэзия славян / Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1871.

204

В. П. Григорьев. Будетлянин

мною.— В. Г.). Если так, то украинский компонент хлебниковского идио­
стиля и всего его творчества получает, кроме биографических и иных
объяснений, также своего рода «этимологический» и «культурно-истори­
ческий» подтексты 23.
Загадка хлебниковского псевдонима (см. Парнис 1978:22824) не един­
ственная. Остается немало неясностей и помимо неё, иногда существенно
затрудняющих понимание текстов, в том числе таких значительных, как
«Саян» (см. ВГ 1976:196). Одни загадки постепенно проясняются (см.
Иванов 1967, Парнис 1967, Баран 1973, 1974 и 1978), но на их место вы­
двигаются другие. Стоит, например, установить, что выражение Ни Немоевского в «Царапине по небу» (III, 85) связано с резким отрицанием
историчности евангельского Пилата этим исследователем раннего хри­
стианства25, как рукописи поэта обнаруживают разного рода упоминания
о «Великом Четверге» (ед. хр. 39, л. 4; ед. хр. 98, л. 54 об., 56),— возмож­
но, замысле самостоятельного произведения, или о Владимире Бессмерт­
ном— лице, неоднократно встречающемся в записях поэта (и во «Всех луч­
ших воспоминаньях...» Р. Райт), но не упоминаемом хлебниковедами.
На этой «вопросительной» ноте и целесообразно пока закончить на­
бросок характеристики разных сторон «грамматики идиостиля». Мы за­
вершим ее общей оценкой хлебниковского слова, принадлежащей само­
му «небудетлянскому» из будетлян, двумя риторическими вопросами и
двумя последними цитатами из рукописей поэта.
«Слово, каким его впервые показал Хлебников, не желало подчинять­
ся законам статики и элементарной динамики, не укладывалось в сущест­
вующие архитектонические схемы и требовало для себя формул высшего
порядка. Механика усложнялась биологией. Опыт Запада умножался на
мудрость Востока» (Лившиц 1933:48).
Что иное как не «самовитое слово», если освободить его от мистифици­
рующих коннотаций, по существу имел в виду Г. О. Винокур, когда он
писал об «обращенности на само себя» поэтического слова в контексте и
называл это свойство «рефлективностью» (1959:392)? Примеры, которые
там же приводил Винокур (с. 393), — это, в частности, факты паронимической аттракции, особенно изобилующей у Хлебникова (см. В Г 1975 б,
1977 и 1979).
23 Воспользовавшись поводом, напомним, что по признанию тесно связанного с
Украиной русского поэта Н. Ушакова, выражение «по запаху врага» в стихотворении
«Взрыв на Зверинце» (1930) заимствовано им у Хлебникова (Ушаков Н. Стихотворения и
поэмы. Л.: Сов. писатель, 1980, с. 666). Если бы все литераторы были так щепетильны...
24 Высказанное там же (с. 224) предположение, что Хлебников был членом студен­
ческого «кружка славяноведения» в Петербургском университете, можно сопоставить
с наброском программы более позднего «Славянского вечера» в рукописях поэта (ед,
хр. 63, л. 9), который указан в качестве «ответственного распорядителя». На вечере
намечались речи Вячеслава Иванова и Сергея Городецкого. Возможно, что надо
учесть и псевдоним Ха 13 (ед. хр. 85, л. 28).
25 См.: Немоевский А. Бог Иисус. Происхождение и состав евангелий. Пг., 1920;
Ельницкий А. А. Понтий Пилат в истории и в христианской легенде. — Прометей, 9.
М.: Мол. гвардия, 1972, с. 316.

Грамматика идиостиля. В. Хлебников

205

О многих ли поэтах, как о Хлебникове, можно сказать, что сделанное
им в такой степени способствовало «повышению эстетической активно­
сти словесного материала»?26
Поэт не надеялся на свое скорое признание консервативными учены­
ми. Подготавливая текст «Досок судьбы», он писал: «Прошу эти записи
[?] не показывать академическим кругам, но если можно напечатать, то
напечатайте» (ед. хр. 77, л. 25 об.).- Сохранилась и другая запись: «5 IV
(19)22 болен; точка счастья; валят гости; все есть. Ухаживают» (ед. хр.
125, л. 78)эт. Спустя три месяца его уже не было в живых. Точка счастья... —
одна из самых последних попыток поэта поймать в строгие сети числа
прихотливые ритмы человеческого духа.
Хорошо знавший Хлебникова в тяжелейший для него период, когда
голодный и больной поэт собирал умирающих беспризорных в питатель­
ные пункты, писал для «Стенной РОСТА» (тираж 1200 экз., аудитория —
вся Терская губерния) и даже читал лекции в университете, — руководи­
тель Пятигорского отделения РОСТА Д. Козлов имел все основания за­
ключить: «(...) приходится поразиться духовной силе этого человека.
А эту силу он воплотил в своих творениях...» (1927:188 и др.).
Его творения все еще нуждаются в организации вокруг них «поля по­
нимания» (Ст. Рассадин), того поля, которое так ощутимо, например, при
обращении нашей филологии к впечатляюще ясному и сложному испан­
цу Лорке28, но в котором иной раз с порога отказывают незаурядной
сложности и ясности русского Хлебникова.
P. S. Эта книга вместе со следующими за нею книгой и очерком дают
общее представление о развитии взглядов автора в 80-е годы. В 90-е их
(взгляды) должна была бы объединить и скорректировать новая моно­
графия типа работы [Lanne 1983], но не краткой главы [Ланн 1995] или
чуть более пространной [ВГ 1998 в]. Однако их корректировали иные
жанры: раздумья над завершающей книгой «Очерков...» (1995), россыпь
статей о Хл и ОМ, о Хл и Авангарде, об иных и очень разных проблемах
велимироведения. Пока всё это не дозрело до обобщения в виде новой
книги (см. также эпиграф к наст. изд.). О состоянии пути к намечающим­
ся обобщениям читателю скажет пафос ст. «Веха— чудо XX века». А здесь —
слова благодарности за отклики, исключительно благожелательные,
М. Л. Гаспарову [1985, ВЯ], С. Бирюкову [1985, ЛО], X. Барану [1986 а,
Рус. мысль], М. А. Дудину, В. Н. Топорову, Я. И. Гину, М. Ю. Лотману и
мн. др. «Жажда Оппонента» у автора уже проснулась, но еще подремыва­
ла: она не осознавала себя в канун 100-летия Будетлянина и в надеждах
на его скорое прославление.

26 Гей Н. Искусство слова. М.: Наука, 1967, с 61.
27 Напоминаем, что все архивные материалы, использованные в работе, хранятся
в ЦГАЛИ, ф. 527, on. 1 (фонд Хлебникова).
28 См. вступительную статью Г. В. Степанова к изданию: Garcia Lorka Federico.
Prosa. Poesia. Teatro. M.: Progreso. 1979.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта
Предисловие
Заглавие этой книги принадлежит не автору, отражая коллективный
опыт ряда видных филологов-русистов, причастных к ее подготовке и из­
данию. Прочитав заглавие, читатель вправе спросить: «Какого поэта? Ко­
го именно? Поэта вообще, любого Поэта?» — Нет, вполне конкретного,
замечательного Поэта, которым мы вправе гордиться, но уж очень особо­
го, отличного от всех других и «лица необщим выраженьем», и посмерт­
ной судьбой. В 1985 г. исполнилось сто лет со дня его рождения, но самое
имя Хлебников все еще окружено легендами, мифами и недомолвками.
Например, мифами о сомнительной идеологии, ущербной эстетике и не­
высокой морали, якобы присущих ему и где-то кем-то когда-то будто бы
уже доказательно разоблаченных как явно «не наших», «декадентских»,
«модернистских» и т. д., как любил говорить Хлебников.
Евг. Богат в статье «Баллада о часах» (Лит. газ., 1982, 15 сент.) уместно
напомнил незаурядную мысль о том, что время исчисляют не часами, а
ударами сердца. Чего бы стоило, кажется, назвать при этом во всеуслы­
шанье все то же имя? Но нет, мысль приписана местоименному «одному
полузабытому поэту». Где справиться на этот счет заинтригованному чи­
тателю? Оправданны ли подобные стилистические недомолвки, когда
речь идет о Будетлянине? Да и оценка полузабытый—слово несколько
неопределенное. По справедливости полузабыт или, может быть, по на­
шему недомыслию? Кем-то забыт «на все сто», кто-то помнит «на все две­
сти», а кому-то, пожалуй, и впрямь хочется, чтобы вспоминали вполголо­
са и в четверть силы.
А вспоминают все чаще, вспоминают непроизвольно, непринужденно,
и поводы к мобилизации хлебниковских идей лишь на самой поверхно­
сти оказываются неожиданными. Глубинное же течение нашей культуры
закономерно воскрешает и активизирует наследие уникального Поэтамыслителя, Поэта-филолога, Поэта-фантаста. Так, совершенно естествен­
но одна из любимых мыслей Хлебникова используется в острой беседе
писателя на трудную тему о нравственности и смысле жизни: «Один хоро­
ший человек сказал когда-то, что человечество делится на изобретателей и
приобретателей. В реальности, конечно, посложней, есп» масса промежуточ­
ных категорий, по главный водораздел проходит, пожалуй, именно здесь:
одни стремятся больше создать, другие—больше взять» (Жуховицкий Л, О
черном хлебе, о белом хлебе.—Юность, 1983,№ 1,с. 103).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

207

Впрочем^ Хлебников уже давно получал и такие лестные оценки, как
«гений», «Колумб новых поэтических материков», «великолепнейший и
честнейший рыцарь», один из «учителей». Не случайно так называл его
В. В. Маяковский, один из основоположников социалистического реализ­
ма, не отрекшийся от Поэта и этих оценок, вопреки тоже бытующей ле­
генде, до конца своих дней. Памятником Хлебникову стало слово творяне, как назвал он в 1920 г. «новую общность людей»,—слово, которое не­
давно напомнил «творянин» Андрей Вознесенский в повести «О» и, лю­
бовно, «творянски» обдумав, призвал на борьбу с «упырями» атомного ве­
ка, рекомендовал не только сотням тысяч читателей «Нового мира»
(1982, № 11, с. 135—137 и др.), но и всем будетлянам, строящим новый
мир. Трудно сомневаться, что Хлебников—одно из «прекрасных имен»
(Вопр. лит., 1976, № 9, с. 315), составляющих славу русской поэзии в XX в.
Тем не менее застарелые мифы и легенды о Хлебникове дают о себе
знать. Поэтому автор идет на компромисс с заглавием, как раньше пошел
на компромисс с эпиграфом: книгу «Поэтика слова» (М. : Наука, 1979) от­
крывает безымянный эпиграф-афоризм «Слово—пяльцы; слово—лен;
слово—ткань»; лишь на с. 142 названо имя творца этого глубокого вы­
сказывания. Такой уж статус у Поэта «имянерек». Понятно, что подобно
любому Поэту, по знаменитым словам Пушкина о Ломоносове, Хлебни­
ков меньше всего нуждается в «мелочных почестях модного писателя!»
Но вот внимания к его опубликованным текстам и как следует даже не
обследованному, а не только неизданному рукописному наследию нашего
Поэта нашей филологии очень недостает.
Всю свою недолгую жизнь (1885—1922) он до предела отдал творчест­
ву, над которым еще предстоит думать и думать. В предыдущей книге
«Грамматика идиостиля» (М.: Наука, 1983) автор стремился представить
в виде ряда очерков сложную и неоцененную систему «воображаемой фи­
лологии» Хлебникова в ее связях с другими занимавшими его идеями.
Словотворчество как целостная область, охватывающая исключительно
разнообразное множество специальных опытов и эстетически значимых
текстов Поэта, было сознательно оставлено (в основном и в существен­
ных деталях) за пределами той книги.
Ниже предлагаются некоторые идеи о сущности и значении слово­
творчества Хлебникова в связи с другими актуальными для нашей фило­
логии проблемами. Своими итогами и эта книга не претендует на безус­
ловность выводов, но результатами конкретных анализов и полемикой со
стереотипами она дополняет «Грамматику идиостиля». Автору не удалось
в сколько-нибудь достаточной мере воспользоваться богатыми материа­
лами недавно опубликованной книги Рональда Вроона (см. ниже в разде­
ле «Литература»); тем интереснее, надо полагать, окажется сопоставление
и синтез наших анализов на уже определившемся новом этапе развития
велимироведения.
Проблемы, которые обозначены в заглавии как «смежные» со слово­
творчеством, отобраны не по очерковому «принципу метонимии»: все
они обнаруживают глубинную связь или непосредственно со словотвор­
чеством Хлебникова, или со словотворчеством как явлением художест­
венного языка вообще. Этим вызвано, например, обращение в книге к
формотворчеству в его связях со словотворчеством. Важную проблему

208

В. П. Григорьев. Будетлянин

«мифологического» у Хлебникова необходимо было затронуть, в частно­
сти, потому, что ей подчинены и «воображаемая филология» в целом, и
конкретные факты хлебниковской неологии. Характерно противоречи­
вые оценки «осады слова», которая занимала поэта, точно так же соотно­
сятся с противоречиями принципиальных обличений и «апологий* в ак­
туальной истории хлебниковианы.
Следует оговорить и такое обстоятельство. Научному велимироведению как будто неизвестна целостная фигура своеобразного Дюринга, ко­
торая олицетворяла бы претенциозность разного рода ниспровержений
поэта. Но нельзя недооценивать негативную роль множества разрознен­
ных пассажей о Хлебникове и в публицистике, искажающих его образ. В
полемике с ними приходится прибегать и к элементам публицистическо­
го стиля, в принципе вполне совместимого со строго научным. Автор на­
деется, что в следующей его работе (о семантических преобразованиях у
Хлебникова) этого уже не придется делать.
Книга готовилась к 100-летию со дня рождения Хлебникова, однако
ее выход в свет задержался. Автор почти не имел возможности упомянуть
многочисленные отклики на юбилей поэта в общей и специальной печа­
ти и другие мероприятия, посвященные памяти Будетлянина. Осмысли­
вая по горячим следам эти акты популяризации творчества Хлебникова
(как и значимое отсутствие откликов), еще раз убеждаешься в существен­
ной роли, которую уже сыграл, играет и будет играть «Лобачевский сло­
ва» в искусстве и филологической науке—во всей передовой культуре
XX века.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

209

Введение

...немогузнайка, кюхельбекерно, рукавоспустие, цыцарь, головотяпы, мордолизация, безголовцы, угреет, оплечь, бездарь, клененочек,
водь, громадье, крикогубый, Колоколамск,
рывень, боровиково, невставальный, околокожевники, Лесалки...

Будешь дахарь — будешь и взяхарь

Почти все слова, вынесенные в первый эпиграф, и поучительный ком­
ментарий к ним, к способам их создания, читатель найдет в книге «Рож­
дение слова» (Лопатин 1973)—наиболее полном и популярном пособии
по русскому словотворчеству (ср. также: Земская 1973:217—240 и Алек­
сандрова 1980)'. Они представляют множество индивидуальных новооб­
разований разных типов и разных судеб, различных эпох, стилей и жан­
ров. Эти примеры в разной степени характерны для их создателей, но в
целом достаточно наглядно, хотя и только пунктиром, говорят об активи­
зации авторского окказионального словообразования в русской художе­
ственной литературе и публицистике XX в.
Для второго эпиграфа выбрана говорящая сама за себя калужская по­
словица. В плане выражения она любопытна тем, что слова дахаръ и взяхаръ напоминают о квазизаумных словах махари к дахари (рядом со знаха­
ри) в плоскости ХШ сверхповести Хлебникова «Зангези» (III, 341) и о
близких к ним словах в других его текстах. Ср. ранние снахаръ и мечтахарь (V, 256; 1912), а в 20-е годы золотахари (III, 205; в тексте опечатка),
плакахари (IV, 309), вчерахари (66:6 об.)2.
* Ссылки на «Литературу» (см. в конце (тома)) даются по схеме: фамилия автора
(или сокращенное название коллективного труда), год издания и после двоеточия
страницы.
2 В ссылках на издание Хлебников 1928—1933 указывается только том (римскими
цифрами) и после запятой страница; в ссылках на издание Хлебников 1940 место то­
ма занимает аббревиатура НП; соответственно «Доски судьбы» указаны как
ДС. Ссылки вида (66: 6 об.) обозначают единицу хранения и лист рукописи в фонде
Хлебникова в ЦГАЛИ (указания на этот фонд—ф. 527, опись 1 — в ссылках спуска­

210

В. П. Григорьев. Будетлянин

Суворовское немогузнайка стало фактом просторечия (в широком смыс­
ле понятия), хотя мотивационная формула «Не могу знать» и ушла в про­
шлое. Пушкинское кюхельбекерно остается на уровне историзма-каламбура
как свидетельство творческой свободы, сопровождавшей становление
норм русского литературного языка в начале XIX в. Рукавоспустие В. Одо­
евского помнят сейчас лишь немногие, как и лесковское цыцарь (ср. ры­
царь)3. Зато диалектное по происхождению слово-прозвище головотяпы
само уже может «забыть» своего «второго отца»—Салтыкова-Щедрина,
став достоянием разговорной речи и ожеговского словаря. Это же с ого­
ворками относится к бездари И. Северянина, неожиданно (ср. его грезерок
и лесофей) обогатившего наш повседневный словарный запас. Мордолизация—речевая самохарактеристика чеховского персонажа, любопытная
как пример переразложения и появления в непритязательном словечке
играющего корня л из- (ср. у Чехова и Мордегундию). Слово безголовцы —
напротив—полемическая характеристика, которую дает В. И. Ленин
философам—противникам материализма. В сатирическом Колоколамске
И. Ильфа явно просвечивает название города Волоколамска как произво­
дящая основа (ср. Волконский—Болконский у Л. Толстого). «Незаметный не­
ологизм» оплечь даже филологи до недавнего времени считали устаревшим
и (обще)поэтическим словом литературного языка, а не созданием А. Блока.
Почти не воспринимается как новация и блоковское утреет среди дру­
гих немногочисленных и гармоничных новообразований поэта. Куда бо­
лее резко подает своих околокожевников да еще рядом с возлескорн яками
А. Межиров—поэт, в основном следующий блоковской традиции, но в
этом случае использовавший словотворческий контраст. Совсем нехарак­
терным раритетом выглядит шутливое невставальный у М. Исаковского.
Клененочек и водь—примеры из более развитого в словотворческом отно­
шении идиостиля Есенина. А крикогубый и громадье—лишь два из не­
скольких тысяч окказионализмов Маяковского, которые, благодаря ши­
рокой пропаганде его творчества и их относительной изученности, узна­
ются в существенной части и вне контекста. Печать характерности сохра­
няют новообразования Л. Мартынова форовиково, мятичи и др.) и А. Воз­
несенского (Лесал ки и т. п.)4.
Пожалуй, только три—четыре слова из нашего перечня — асеевский
рывень (ср. ливень), ильфовский Колоколамск, лесковский цыцарь (вспом­
ним его же Волдавию) да недавние Лесалки (ср. русалки) непосредственно
напоминают об окказиональных типах словотворчества, принципиаль­
ных для творца плакахарей и вчерахарей, «самовитое слово» которого пред­
ставляет особый лингвистический и эстетический интерес, но остается
пока полем жестокого столкновения филологов—историков, теоретиков,
методологов, критиков. Разноголосице в определении реального содер­
ются.) Сокращенные обозначения других архивов: PO ГПБ и PO ИМЛИ, а также все
другие фонды, фрагменты, описи и т. д. последовательно фиксируются ссылками (см.
«Условные сокращения»).
3 Еще менее известны некоторые из находок, приписывавшихся перу А К. Толс­
того (ср., например, невпорушка и жандармия в «Федорушке»), — поэта, ценимого
Хлебниковым.
4 См. ВГ 1976: 183.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

211

жания «самовитого слова», возможно, положит конец новый «психологи*
ческий климат вокруг “дерзких” по форме произведений», уже победив*
ший, по предположению А. Бочарова, в 70-е годы попытки «связывать
любую “затрудненность” художественного построения, любую усложнен­
ность речи с “веяниями” модернизма и элитарности»5.
Вместе с тем критик отмечает, что живое, динамичное развитие лите­
ратуры обогнало темпы его критического осмысления. Это касается, в ча­
стности, таких произведений, «целиком построенных на смещении ре­
ального», как «До третьих петухов» В. Шукшина, а в целом—обнаружи­
ваемой у многих художников слова «тяги к ирреальности» и даже «новой
тенденции более свободного обращения с фактами реальности» 6.
Но до окончательной победы еще далеко, полемики явно хватит и на
80-е годы. Что же касается Хлебникова, то едва ли страсти улягутся и к
90-м годам. Хотя, с другой стороны, стихотворение «Хлебников и черти»
(1964) Л. Мартынов уверенно закончил строчками, как бы идиллически
рисующими бесспорное признание поэта (и все же выдержанное в «ирре­
альном» прошедшем времени, своего рода «прошедшем будущем»):
Это было незадолго до его смерти,
Много прежде, чем он встал на пьедестал7.

«Пьедестала», даже метафорического, нет не в последнюю очередь из-за
того, что многие оценки и здесь обгоняют исследовательскую деятельность,
ставятся до вживания в реальную «затрудненность» и «усложненность».
Для понимания всего дальнейшего необходимо подчеркнуть, что дело
вовсе не в том, чтобы «влечь» Хлебникова к «якобы предстоящему ему
увенчанию и признанию»: так еще совсем недавно, вопреки очевидности,
оценивалась известным критиком позиция Тынянова (Турбин 1981:175).
5 Бочаров А. Цвета нашего спектра.—Лит. газ., 1981, 3 июня.
6Там же. — В самом деле, под «реализмом» нередко понимают литературу, ориен­
тированную лишь на беллетристический и простой стили ее языка, все же, что ори­
ентируется на сложный стиль, относят к модернизму. Но если верно, что для полно­
ценного развития литературы и соответственно для прогресса ее языковой системы
необходима стилевая политика, которая в полной мере учитывала бы особенности
развития каждого из стилей языка художественной литературы объективно, незави­
симо от критических антипатий, присущих ему (см. ВГ 1979 а: 88— 101), то сама оп­
позиция реализм/модернизм в таком ее примитивном понимании, как оппозиция простота/сложность, оказывается неадекватной — односторонней и предвзятой, игнорирующей
связанные с этими стилями три главных стилевых течения новейшей литературы.
Показательно, что так называемый мифологический стиль, прочно занявший в
последнее десятилетие видное место в рамках мировой реалистической литературы,
рождался при активном творческом участии все того же «модерниста». (Прозвище,
которое так же узко ему, как заячий тулупчик Пугачеву, а рутинно понимаемый «реа­
лизм»—автору «Мастера и Маргариты»). Хлебников—реалист, но не «реалист»,
он — Будетлянин, а не «собака вчерашнего» (Ш, 102) «с мордой, упершейся в быт».
Сложный стиль так же необходим подлинному реализму и тем более социалистичес­
кому реализму, как невозможен был бы без беллетристического стиля любой из сов­
ременных противостоящих социалистическому реализму методов (ВГ 1979 а).
1 Мартынов Л. Стихотворения и поэмы, т. 2. М.: Худож. лит, 1965, с. 155.

212

В. П. Григорьев. Будетлянин

И не одного только Тынянова. Оказывается, начиная с него, велимироведение шагнуло «на слишком уж проторенный путь апологетики,
апологии, конечной целью которой закономерно является триумф
апологетизируемого: победа с последующим его увенчанием—скажем, с
включением триумфатора в ряд классиков: Пушкин—Лермонтов—Тют­
чев— Некрасов—Блок—Хлебников...» (там же, с. 174). Между тем «ху­
дожественно герметичный» поэт и «должен подвизаться где-то среди по­
лузабытых поэтов-легенд...» (там же). В апологетике ни Хлебников, ни
любой другой поэт, конечно, не нуждаются. Но если он в самом деле
«был гениален» (там же, с. 175), то предстают по меньшей мере два во­
проса: ( 1 ) что означает этот сильный предикат, если не «приобщение по­
эта к пантеону классиков отечественной словесности, узаконенных авто­
ритетов, властителей наших дум» (там же, с. 184); (2) если Хлебников
принципиально непонятен, «действительно мало понятен» (там же), то
каким путем получен тот же самый предикат?
Одно из трех. Или Хлебников может быть «понят» лишь критиком, но
не «любителем поэзии», объяснить которому поэта нельзя (нецелесооб­
разно или невозможно),—тогда по-своему «герметичным» становится не
столько поэт, сколько критик. Или мы вправе говорить всего лишь о за­
датках «гениальности», но не о поэте как состоявшейся личности, худож­
нике-творце— и тогда эта личность должна «подвизаться» где-то среди
объектов психологии, психиатрии или психоанализа, а филологам оста­
нутся сокрушения по поводу неосуществленных возможностей; в этом
случае сама тема статьи В. Н. Турбина лишалась бы смысла как филоло­
гическая. Или же «гениальность» характеризует и результаты творчества
Хлебникова, множество доступных нам его текстов (недостаточно исполь­
зованных В. Н. Турбиным)8—тогда, куда бы мы ни предпочли включить
Хлебникова, в ряды «классиков», «авангардистов», «чудаков» и т. д., наша
обязанность адекватно понять то, что им сделано, сказано, выражено, и
донести это понимание до читателя.
В такого рода «апологиях», апологиях понимания, Хлебников и
нуждался и все еще нуждается. Именно понять Хлебникова стремились в
20-е годы и Якобсон, и Маяковский, и Мандельштам, а не только Тыня­
нов, при всех различиях их подходов к Будетлянину, и многое, пожалуй,
даже главное в нем, было уже тогда коллективными усилиями и в поле­
мических заострениях понято. Ниже будет сделана попытка подробнее
разобраться в хлебниковиане 20—80-х годов. Пока же, забегая вперед,
можно сказать, что «непонятность» Хлебникова—это следствие и нашей
непонятливости, непонимания действительно сложной реальности хлеб­
никовского творчества. «Противоречит себе» не Тынянов (там же, с. 184),
а именно В. Н. Турбин, взявший на себя труд понять кое-что у непонято­
го, но по инерции настаивающий на том, что он «непонятен». В «крити­
ке» Хлебникова современная филология испытывает потребность, конеч­
но, не меньше, чем в его «апологиях». К сожалению, критика, которую
поэт получал до сих пор, сама слишком часто оказывалась неадекватной.
Уникальным полем словотворческих опытов творчество Хлебникова
сделало настойчивое и как будто по меньшей мере парадоксальное
8 См. хотя бы ВГ 1983 (по указателю) и 1982 в.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

213

стремление поэта стать «первым русским, осмелившимся говорить порусски» (НП, 322; 1908), далекое от изоляционизма, хотя на первых по­
рах не свободное от шовинистических ноток (знакомых в те годы и Мая­
ковскому), последовательное желание
Породе русской вернуть язык
Такой,
Чтоб соловьиный свист и мык
Текли там полною рекой.
(НП, 239; 1914),

чтобы отечественную словесность залило «водополье жизни» (НП, 364;
1913), подавляемое «людьми словесной промышленности» (НП, 334;
1912). Именно с этим связан сознательный (и неабсолютный) запрет
Хлебникова для себя на использование греко-латинского корнеслова,
развязавший стройную стихию его собственного словотворчества.
Поэт, обнаруживший, что «нет путейцев языка», «нет науки словотвор­
чества», «нет счетоводных книг расходования народного разума» (V, 228),
хотел взять на учет и то, как «в деревне около рек и лесов до сих пор
язык творится, каждое мгновение создавая слова, которые то умирают, то
получают право бессмертия» (V, 233). Ведь «словотворчество есть взрыв
языкового молчания, глухонемых пластов языка» (V, 229). Хлебникова
занимают и те «слабые значения слов», которые остаются вне поля зре­
ния современной ему филологии. В основание Своей «воображаемой фи­
лологии» он естественно помещает «языководство» (V, 234), дополняю­
щее нормативное языковедение.
Хлебниковские будетляне, смехачи, нехотяи и некоторые другие его на­
ходки вполне могли бы занять место в ряду образцов словотворчества,
вошедших в наш эпиграф, а отчасти пополнивших и литературный язык.
Но большинство слов в эпиграфе—это слова юмористические, как бы
полусерьезные, привязанные к контекстам сатирико-характерологиче­
ские оценки (ср. те же невпорушка и жандармия у А. К. Толстого). Хлебни­
ков же относился к своей словотворческой деятельности исключительно
серьезно, иногда может показаться—слишком серьезно, размышляя о
ней не столько применительно к тому или иному контексту, сколько на
уровне языка как системы. Это не мешало Будетлянину при случае ка­
ламбурить, а его остроумие заслуживает специального исследования9. И
все же, начав с отстаивания для поэзии «права словотворчества» (НП,
323), он быстро осознал необходимость «науки словотворчества» и стре­
мился выработать ее основные принципы, основания, «начала».
Сейчас уже смешно оспаривать право поэзии на новые слова: это
право—одно из основных прав всей литературы XX в., мало того, неотъ­
емлемое право каждого «нового человека» нашей эпохи как «человека
творящего»10. Должны быть решительно отвергнуты как ни на чем не ос­
9 В 1908 г. он писал о «невинном смехотворстве» (60: 109 об.), а серьезное социаль­
ное преобразование: самодержавие—намодержавие—нашедержавие (92: 9; 1921) в лю­
бом другом идиостиле могло бы расцениваться как удачная игра слов.
10См.: Кузьменко Ю. Мера истины. М., 1971, с. 327—328; Иезуитов А.Н. О критерии
прогресса в литературе. — В кн.: О прогрессе в литературе/Под ред. А.С.Бушмина.

214

В. П. Григорьев. Будетлянин

нованные, и противоречащие известным фактам заявления, согласно ко­
торым Хлебников якобы пытался «отвлечься от сложности мышления со­
временного человека», а у его языковых исканий «идеалистическая осно­
ва» (Степанов 1960:24 и 13) или будто бы «самовитое слово» несовмести­
мо с понятием «Красоты слова» и знаменует «отказ от его образного зна­
чения в искусстве» (Перцов 1966:49)п.
Сложнее обстоит дело с «наукой словотворчества». Не вполне ясно, в
какой мере возможна эта наука в строгом смысле слова. Даже формула
Маяковского (1922:25), по которой «Хлебников дает только метод пра­
вильного словотворчества», может быть оспорена как чрезмерно нормативистская. «Правильное словотворчество» — это contradictio in adjecto.
«Хорошеукой», т. е. «хорошей наукой» (НП, 176)12, может быть, очевидно,
лишь описательная и интерпретирующая, но не предписывающая наука
о словотворчестве, все более глубоко проникающая в образные потен­
ции, выразительные возможности языка, обобщая опыт словотворчества
во всех его проявлениях, но никого не обязывающая: «Делай только так».
Ограничиться этим, однако, тоже, по-видимому нельзя. Словотворче­
ство как творчество должно иметь свою эстетику, свою аксиологию. А
значит, те принципы, основания и «начала», которые пытался наметить
Хлебников, могут обсуждаться и за пределами его собственного идиости­
ля, без ограничения только его опытом, его практикой, как положения,
принимаемые или отвергаемые общей эстетикой словесного творчества,
эстетикой социалистического реализма. Для понятия «эстет(ик}» Хлебни­
ков опробовал слово миловед (125:15). «Науку словотворчества» мы могли
бы считать и важным разделом милописи, или милоуки (IV, 310), или *милознания™, т. е. эстетики в ее лингвопоэтических аспектах.
Вопросы, связанные с «наукой словотворчества», поможет решить
дальнейшее обсуждение ее «начал», которые выдвинул поэт, не сведя их
воедино. Что же касается искусства словотворчества, то знакомство с ру­
кописями Хлебникова не оставляет сомнений, что в его лице мы имеем
дело с глаголоведом, и словознатцем (60:1 и 98), стоящим перед филологами
в одном ряду с Маяковским. Довести это искусство до широкого
читателя — нелегкая, но благодарная и интересная задача нашей филоло­
гии, которая до сих пор недостаточно сделала для повышения культуры
Л.: Наука, 1977, с. 107. — Нам придется отвлечься от сопоставления хлебниковских
неологизмов с «новыми словами разового употребления» и другими словотворчески­
ми фактами, регистрируемыми в серии «Новое в русской лексике* (см., в частности,
третий выпуск этой серии: Словарные материалы—79/ Под ред. Н. 3. Котеловой. М.:
Русский язык, 1982). Но задача такого последовательного сравнения остается как од­
на из существенных (как и подготовка »Ненового в русской лексике» — для 900-х,
10-х, 20-х годов и т.д.).
п Ср. выражение С. Васильева: «самовитое» народное слово (Вопр. лит., 1966, №
1,с. 18).
12 Или «наукой о хорошем». Ср. ряд: ценоука, волеука, вероука, силоуха, небоука, илиука, времяуха в поздних рукописях (125: 15, 23; 66: 5) и пробы: летоука (V, 254), изука и
заука—в рукописях 1915—1916 гг. (32: 1).
,s Под «звездочкой» приводятся реконструируемые формы, не встречающиеся в
рукописях и опубликованных произведениях Хлебникова.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

215

словотворчества в текущей литературе. Видимо, культурой словотвор­
чества и следовало бы именовать эту комплексную область, где литера­
турный процесс может и должен в порядке обратной связи получить от
филологов существенные обобщения, обоснованные оценки и корректи­
вы его собственных поисков14.
Подобрать из хлебниковского творчества точные аналоги по лингвис­
тическим критериям ко всем неологизмам, включенным в эпиграф, едва
ли удастся15. При огромном разнообразии типов неологизации, использо­
ванных поэтом, в том числе беспрецедентных, таких, как «скорнение», он
вовсе не стремился охватить и опробовать все вообще возможные или из­
вестные типы, модели, способы, виды словотворчества. Его поэтика, как
и поэтика любого другого художника слова, несомненно и неизбежно бы­
ла избирательной. Но по лингвоэстетическим критериям в ряд к неоло­
гизмам из эпиграфа можно поставить сотни хлебниковских находок. Не­
которое по необходимости ограниченное множество их будет представ­
лено в разных частях этой работы. Здесь же продемонстрируем в предва­
рительном порядке несколько фактов из опубликованных текстов и руко­
писей поэта. Но сначала—один несловотворческий контекст, примеча­
тельный по компрессии выражения, которая играла большую роль во
всем его идиостиле.
В рукописном «Гроссбухе» Хлебникова находится такое двустишие
(64:58 об.):
Морской водой наполнив рот,
Лежат на дне отцы сирот.

Не так легко определить собственно языковые характеристики особо­
го эстетического эффекта, связанного с необычно концентрированным
выражением, казалось бы, естественной и простой мысли, но отличаю­
щейся образной стереоскопичностью взгляда на ситуацию. Сочетанием
14 Для атмосферы, в которой Хлебников пошел на запрет для себя «западных»
слов, характерен такой факт. На заседании Комитета (или Совета) Союза ревнителей
русского слова 11 мая 1895 г. А А Шахматов полагал необходимым «пересмотреть
употребляемые ныне иностранные слова и подыскать соответственные им слова рус­
ские, которые легко могли бы заменить первые» {МоЬзалевский Л. Б. А А Шахматов и
Союз ревнителей русского слова. — В кн.: А. А. Шахматов. Сборник статей и материа­
лов / Под ред. акад. С. П. Обнорского. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1947, с. 462).
15 Вопреки стремлениям ряда лингвистов строго разграничить употребление слов
неологизм и окказионализм ниже будет по возможности последовательно использовать­
ся филологическое понятие и обозначение неологизм. Как в принципе, так и по своей
«внутренней форме» оно более отвечает словотворческой установке Хлебникова не
только и даже не столько на отдельно взятый контекст, на конкретный случай слово­
употребления, сколько на поэтический язык — его систему, функции и потенции. Ок­
казионализм же больше подходит нормативистам и тем, кто смотрит на художествен­
ную речь исключительно сквозь призму литературного языка. Любая строчка и лю­
бое слово поэта в идеале претендуют как бы на века, хотя «словесная руда» — реаль­
ная плата за «единое слово»—может доминировать как в черновиках, так и в публи­
куемых текстах. Это распространяется и на «материальные», и на «семантические»
неологизмы. Странно, что в энциклопедии «Русский язык» (М., 1979) нет статьи «Ок­
казионализм» (нет там и статьи «Словотворчество»).

216

В. П. Григорьев. Будетлянин

отцы сирот Хлебников далекое Цусимское сражение, в котором как бы
только что погибло столько русских моряков, неожиданно и мгновенно
сближает с их семьями, с их детьми, еще не знающими о постигшей их
судьбе16. В двух словах с минимальным контекстом запечатлены образы
«отцов и детей», «живых и мертвых», «павших и живых». Это одни из са­
мых сильных строк в наследии поэта, знаменующих диалектику его ми­
ровосприятия на шкале «простота—сложность». Они служат своеобраз»
ным ориентиром в анализе его словотворчества, тем идеалом предельна
сжатой содержательности, к которому Хлебников стремился (конечно,
далеко не всегда достигая такого же «простора мысли» при «тесноте
слов») и в работе над разными типами неологизмов.
Почти не привлекали к себе внимания многочисленные у поэта эпите­
ты (но см. Харджиев 1970 и Vroon 1983). К образам детей он обращался
не только в связи с Цусимой, неоднократно и почти всегда впечатляюще,
в последние годы—и к «детям страны советованной» (77:55; 1921). Осо­
бенно много у Хлебникова сложных прилагательных, которые тоже за­
служивают специального исследования на фоне других идиостилей в рус­
ской поэзии XX в.: тяжело-гордый путь (60:76; 1908,—(возможно, и) о
своем будущем пути), сердито-добрый (НП, 221), мокроогненные очи (II,
294), широкобелые шатры (64:100 об.), меч коротко-голубой (I, 251) и т. д.17
Объемистая хлебниковская тетрадь 1908 г. изобилует образованиями
типа водь, воздушь и дувь (НП, 93 и 272). Это—будь, вель, выль, глаголь, зовь,
лють, миль, немь ‘немцы’; родь ‘нация’; свисть, сердь, славь ‘славяне’; хиль,
хоть (60:3 об., 12, 13, 16 об., 24, 45 об., 54, 55 об., 58 об., 64 об., 65)18.
Среди них встречаются и отприставочные неутомь, приступь, узывь (60:20
об., 44, 88). Ср. в других источниках: бывь, инь, немь, неть, низъ, нудь,
сказь, стыди, тленъ (II, 263, 275, 278; III, 282; V, 59, 91, 96; НП, 106, 117,
202, 271), сонь (63:6), неумь, разумь и безумь (II, 264), а также формы мн. ч.
вели и яси облаков (II, 267, 278). В основном этот тип привлекал Хлебни­
кова в ранние годы творчества, однако такому слову, как инь, нашлось
место в сложной системе «релятивных» новообразований для фиксации
образа движения времени1 л
Гораздо меньше привлекало Хлебникова глагольное словотворчество.
Случаи типа страстничать (I, 169), охолопиться (III, 263), оснегурить (V,
16 О роли Цусимы для мироощущения и всего дальнейшего творчества Хлебнико­
ва см. П, 10 и 1П, 94; ДС; Vroon 1980: 77 и ВГ 1976: 196. — Строго говоря, нет осно­
ваний напрямую связывать отцов сирот с Цусимой, тем более только с ней. Но цити­
руемые черновики, относящиеся к работе Хлебникова над образом Разина, перепол­
нены обобщениями на «столетия за сеткой чисел», а встречающаяся там же строчка
со словом военмор позволяет с уверенностью отнести отцов сирот и к XX в., прежде
всего—к Цусиме.
17 Разнобой в орфографии вызван и непоследовательностью поэта, и слабостями
его текстологии, и собственно нормативными трудностями. См.: Букчина Б. 3., Кала­
куцкая Л. П. Слитно или раздельно? Опыт словаря-справочника. 3-е изд. М.: Рус.
язык, 1982, с. 3—6 и 10—16.
18 Хлебников называет эти опыты «словообразованием через отсечение» (60: 44).
См. также ВГ 1983 (по указателю).
19 Подробнее см. Vroon 1975 и ВГ 1981:221 и др.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

217

93), причастия типа пророгожен (I, 237) остаются на периферии его экспе₽иментов, хотя и заметны в текстах известных стихотворений и поэм,
нездовой и обратный словари ко всем доступным текстам поэта позво­
лили бы представить в их полноте, единстве, разнообразии и эволюции
такие группы’слов, как (страна) обессъгнена (V, 15), сынеет и отцеют
(41:4), сыновеет (Ш, 104), сыновитый (60:43 об.), сыненок (1У, 323), сыновенцы (IV, 311), сынечество (V, 155), сынева (53:3 и 4; 1922), с одной сто­
роны, и лукавец, небесавец, любавица, дерзавица, смеявица, летавица (II, 19,
56,69,403, 265; V, 253)—с другой.
Лишь немногие из субстантивных неологизмов Хлебникова, состав­
ляющих основную массу его новообразований, оказываются изолирован­
ными явлениями и не входят в более или менее длинные ряды произ­
водных лексем, аналогичных по основе и/или по модели. На фоне цельнооформленных слов не следует недооценивать и множество номинаций
типа времыши-камыши (II, 275), бары-забавнички (III, 232) и девушка-чудочко (I, 287), а также еще более обширную группу образований типа солнцеременъ (II, 166) или дом-тополъ (IV, 283), в которых нет компонентов-не­
ологизмов20.
Различные типы сложных слов с присущей им и в общем языке ком­
прессией синтаксиса и семантики очень широко представлены у Хлебни­
кова: самотлеванщина (60:26), первоумнейшины (63:8), времякопы (III, 87),
брюховеръг (IV, 309), царепад (III, 213), какнибудцы (117:3)21, остроглазы
(III, 293). Заметно возрастание их роли в поздних текстах поэта, где об­
наруживаются и разнообразные аббревиатуры: советпослы (82:51 и 65:3;
1921), главнебы (ДС, 42), Главздрасмысел (117:1 об.), предземшары (V, 167)
и скрипземшары (V, 161). Ср. также радиоклубы (IV, 293) со снятием запре­
та на «западные» корни.
В разделе об эволюции словотворчества Хлебникова будет рассмотрен
любопытный «этап предлогов-приставок» на пути к «звездному языку» с
его консонантами-морфемами. Обычных же'приставочных образованийокказионализмов у Хлебникова сравнительно немного. Они (если от­
влечься от «Зангези») представлены такими словами, как предволя (V,
275), продума (V, 71), противо-Разин (III, 305), вдолъморские пути (НП, 344).
Сложные и аффиксальные неологизмы часто сближены в эксперимен­
тах, грезьбище (60:87 об.) и солнечное лучбище могут оказаться в одном ря­
ду с женским Всеучбищем (II, 73), которое заставляет вспомнить и позд­
нейший сверхуниверситет (!120:2). Впрочем, некоторые из суффиксаль­
ных неологизмов вполне автономны от сложений. Так, грустиночка (НП,
251), золотые глазята подсолнухов (НП, 55), светинка ‘фотон’ (9:3 об.,
1920) и другие подобные образуют определенно самостоятельное подмноже­
20 Ср. также (к) богу-могу и т. п. (I, 250). О таких парных словах, интересовавших
Хлебникова как принадлежность мусульманского Востока, см., в частности: Дурново Н.
Мелкие заметки по русскому языку: 4. Еще о парных словах.—ЖМНП, ч.
CCCXXXXI, 1902, № 6, отд. 2, с. 265 — 268. — Ср. также: Журавлев А. Ф. Технические
возможности русского языка в области предметной номинации. — В кн.: Способы но­
минации в современном русском языке. М.: Наука, 1982, с. 85 — 86.
21 Ср. словечко коекакеры (Биленкин Д. Тень совершенства. —Знание — сила, 1982,
№ 5, с-47).

218

В. П. Григорьев. Будетлянин

ство; в других подмножествах объединяются числяр (V, 226) и мысляр (41:4
и 66:6 об.; 1922), времянин и времянка (II, 282; со значением лица!) и т. д.
Самыми «заумными» (в обывательском, но не в строгом хлебниковском
смысле слова) представляются исключительно многочисленные неоло­
гизмы с особенно редкими, непродуктивными аффиксами и квази(аф)
фиксами, а также неологизмы с переразложением. Между тем их мет­
кость впечатляет часто ничуть не менее, чем эстетика более привычных.
Понятно вместе с тем, что здесь, в области, которую поэт впоследствии
обозначил широким и по-разному понимаемым термином скорнение (см.
ниже), особенно много не удовлетворявших самого экспериментатора
опытов, но здесь же мы обнаружим и множество несомненно удачных на­
ходок, прозрений и перспектив.
В работах ВГ 1976и1981 было дано общее представление и о некото­
рых из подобных неологизмов с преимущественным акцентом на мате­
риале имен собственных. Имена нарицательные можно пока проиллюст­
рировать таким ограниченным—для «Введения» — и только алфавитно
упорядоченным перечнем слов—представителей, как правило, целых
рядов неологизмов: весничие (27:9; 1920—1922), звучей (60:129), летерик
«туч» и «единства» (III, 308; IV, 311), мечтежники (60:133), млаоуга
(111:74), моляна (I, 287; II, 78)22, мророки ‘каркающие черное писатели’
(125:15), мучеба (IV, 15 и 20; НП, 64), небеди (V, 233), нравда (V, 232), поец
(III, 39; V, 2S2), равнебен (II, 190; 41:2 об.), словля (НП, 283),улетавль (III,
73)23, хоролева (11,281).
Наконец, надо упомянуть об оставшихся только в самых поздних ру­
кописях неологизмах-пробах спорвер, верлад, летлюди (65:3) и близких к
ним образованиях полусложносокращенного типа людлучи (V, 314), люд-лу­
чи (58:4) и людволны (88:5). Хлебников думал и об «ословлении чисел»
(86:28), а не только об использовании «числового языка». Можно сказать,
что в последние месяцы жизни его занимали новые способы «ословления»
генитивных и атрибутивных словосочетаний. Смерть застигла его в самом
начале новой серии экспериментов, которые еще предстоит обнародовать.
Те же факты словотворчества и творчества Хлебникова, с которыми
читатели, критика и филология более или менее знакомы, оказались по­
лем для самых полярных суждений. Подчеркнем, что эти суждения слабо
связаны друг с другом четкой диалогической формой, тем более—откры­
той дискуссией. Суровые оценки отдельных неологизмов нередко рас­
пространяются на всю деятельность поэта. С другой стороны, общими
оценками его творчества как целого почти исчерпывалось изучение соб­
ственно словотворческой идеологии Будетлянина. Как обличениям, так и
«апологиям» Хлебникова заметно недостает настоящей опоры на всю сис­
тему его неологических экспериментов. Они никак не осмыслены и в об­
щеэстетической проблематике формотворчества. Не намечены основные
вехи в истории понимания того дела, которому посвятил свою жизнь че­
ловек, стремившийся стать «звонким вестником добра» (II, 112),— вехи в
истории изучения творчества поэта. Все это необходимо хотя бы кратко
22 Слово моляна было известно как термин. См.: Этнографии, обозрение, кн. 15,
1982, с. 116.
25 Это слово вынесено в заглавие статьи Данин 1979.

Словотворчество w смежные проблемы языка поэта

219

обсудить, прежде чем можно будет непредвзято разобраться в идеях,
объединяющих многотысячную массу самих неологизмов. Выясняя, как
же выглядит словотворец перед судом критики и филологии, попытаем­
ся вносить по ходу дела в предлагаемые нам ориентиры и отдельные по­
правки, имеющие, на наш взгляд, общеметодологический интерес24.

24 Такой интерес вызывает и поправка, согласно которой вовсе не Крученых, а
Хлебников «называл лилию выдуманным сочетанием звуков еуы» (Будагов Р. А. Писа­
тели о языке и язык писателей, М. , 1984, с. 243).

220

В. П. Григорьев. Будетлянин

Словотворец перед лицом, критики и филологии

«Испытания» хлебниковских экспериментов
Хлебников показывал нам в языке
такие стороны, о которых мы не по­
дозревали
Брик 1944—1978 :230

Словотворчество вызывает традиционный интерес у лингвистов. Правда,
лишь немногие поэты и прозаики стали объектами пристального внимания
исследователей в этом аспекте—Лесков, Щедрин (см., в частности, работы
Л И. Ефимова и М. И. Приваловой), А. Белый, Маяковский (см. Винокур
1943 и множество статей), Есенин, Северянин и некоторые другие. Экстен­
сивный охват неологического материала, однако, много шире этого краткого
перечня. Так, например, известна диссертация, автор которой на базе около
восьми тысяч окказионализмов из разных стилистических пластов русской
речи (в основном XX в.) стремился уяснить «сущность окказиональности» и
сделал убедительный вывод, что «значение окказионализмов как изобрази­
тельного средства в современной речи растет»1.
В то же время именно Хлебников, который один мог бы удвоить мате­
риал такой диссертации (в работе Vroon 1983 использовано лишь около
2250 неологизмов), а разнообразием способов словотворчества особенно
любопытен, пока остается где-то на периферии исследований, посвящен­
ных специфике языка художественной литературы, а неологизмы этого
поэта зачастую трактуются с позиций элементарного нормативизма или
квазиэстетической догматики. Это—неизбежные, но неестественные
следствия (1) подходов к словотворчеству исключительно с мерками об­
щелитературного языка, не учитывающими закономерностей языка по­
этического, или/и (2) не преодоленных противоречий взгляда на поэти­
ческий язык (в широком смысле) как на стиль литературного языка (см.
ВГ 1979 а), или/и (3) утверждения, что «категория окказиональности
свою конкретную реализацию находит в пределах лишь литературного, а
не общенародного языка», и вместе с тем размывающего этот тезис
признания «окказионализмов как некодифицированных лексических
элементов общенародного языка»2.
1 Лыков А. Г. Русское окказиональное слово.—Автореф. докт. дисс. М., 1972, с. 5;
см. также: Он же. Современная русская лексикология: Русское окказиональное слово.
М.: Высшая школа, 1976.
s Лыков А. Г. Указ, автореф., с. 13 и 41 (подчеркнуто мною.—В. Г.).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

221

Ряд такого рода причин невнимания к Хлебникову и более или менее
бесспорных следствий из этого ряда нетрудно продолжить и ниже к ним
неоднократно придется обращаться по ходу изложения материала. Но
это в общем естественная в развитии любой дисциплины полемика во­
круг тех или иных теоретических положений и односторонних оценок,
устоявшихся недооценок некоторой группы фактов, переоценок отдель­
ных авторитарных высказываний и т. п. К сожалению, в случае с Хлебни­
ковым невозможно не коснуться и таких причин пренебрежения к нему,
которые вызывают активный человеческий протест в рамках проблемы
«наука и нравственность».
В письме к Л. Н. Толстому от 12 июля 1891 г. H. С. Лесков упоминал о
солдате Ефиме—«типе», который, по его собственным словам, был два
года «на испытании в умственности и выпущен по безумию»3. Под такого
«типа» порой пытались подверстать и поэта. В 1916—1919 гг. Хлебников
несколько раз, в разных особо тяжелых обстоятельствах тех лет, прохо­
дил через подобные «испытания» (см., в частности, V, 305—313; Ш,
47—52, 374; I, 14; Степанов 1975:155—158, 181—182): «по безумию» или
освобождался от солдатчины, или оставался в «Сабурке», где врачи «за­
щищали» его от «общества» (см. Анфимов 1935:71), а не общество от него.
Доверчивый и голодный, полупрочитанный и полудопускаемый в «хо­
рошее общество» Хлебников был при жизни беззащитен перед очеред­
ным «испытанием», которому его подвергли, к примеру, имажинисты в
Харькове, после сумасшедшего дома «Сабуровой дачи», в 1920 г. (см. Райт
1966:268 и выразительную фотографию в заметке Парнис 1975 б)4, и
слишком долго оставался беззащитным в своей посмертной судьбе.
Именно потому, что некоторые тени от «испытаний» все еще лежат на от­
ношении к творчеству и словотворчеству Хлебникова со стороны истори­
ков и методологов литературы, на оценках филологией его роли в разви­
тии поэтического языка, нельзя обойти молчанием и влиятельное мно­
жество «тенелюбивых» высказываний разных, но особенно последних лет
и особенно при оценке продолжающихся дискуссий вокруг формотворче­
ства и хлебниковианы в целом (см. ниже).
Как увидим, «тени» и «свет» распределены в хлебниковиане очень нерав­
номерно и часто как бы не замечают друг друга. Признания вроде того, что
«безумца» отличала «поразительная языковая интуиция» (Перцов 1966:58),
которая не могла не найти выражения и в словотворчестве Хлебникова, «че­
ловека исключительного дарования» (Г. О. Винокур; ЦГАЛИ, ф. 2164, оп. 1,
ед. хр. 111, л. 1 об.), фантастическим образом уживаются с дискриминацией
неологического наследия поэта (порой у тех же самых исследователей). «Ве­
ликий языкотворец», в глазах Маяковского (см. Райт 1966:269), в иных но­
вейших аксиологиях не дотягивает и до уровня плимутрока5.
Поэтому и необходимо «погрузиться» в почти необозримое неологическое наследие поэта, посмотреть на его интуицию и дарование прежде
всего с позиций лингвиста, не нормативистских, а таких, которые учиты­
* Лесков H. С. Собр. соч. в одиннадцати томах, т. 11. М.: ГИХЛ, 1958, с. 495.
4 У Р. Райт вечер 19 апреля, когда была устроена шутовская «коронация Предсе­
дателя Земного шара», отнесен по ошибке не к 1920, а к 1921 году.
5 См.: Вопр. лит., 1975, № 8, с. 113.

222

В. П. Григорьев. Будетлянин

вают и специфику языка художественной литературы. Без этого невоз­
можно понять эстетику реального хлебниковского «слова как такового».
При всех различиях в оценках словотворчество Хлебникова отчетливо
осознается каждым, кто знаком с публиковавшимися текстами поэта, как
одна из самых характерных черт его идиостиля. Три наиболее известных,
пожалуй, стихотворения поэта—«Смехачи», т. е. «Заклятие смехом», «Бобэо­
би...» и «Кузнечик» («Крылышкуя...») изобилуют неологизмами. Однако в
этих ранних стихотворениях были, по признанию автора, лишь «узлы
будущего—малый выход бога огня и его веселый плеск» (II, 8). В самом де­
ле, ко времени «Зангези» (1920—1922) отдельные «узлы» превратились в ог­
ромную «сеть» замысловато связанных друг с другом «языков», серий неоло­
гизмов и авторских комментариев к «узлам» и к самой «сети». Интуиция под­
сказывает, что несомненному единству всех опытов Хлебникова в области
словотворчества отвечает, соответствует, предлежит некоторая последова­
тельная, хотя и очень непростая логика их эволюции.
Даже с учетом всех ограничений, неизбежных для малой серии «Биб­
лиотеки поэта», издания «Стихотворений и поэм» Хлебникова в этой се­
рии в 1940 и 1960 гг. дают совершенно несоразмерное реальности пред­
ставление о словотворческой ипостаси его творчества. Мало того. Наибо­
лее полные собрания сочинений Хлебникова рубежа 20—ЗО-х и рубежа
60—70-х гг.6 охватывают далеко не все разнообразие этой стороны его
деятельности и почти никак не систематизируют соответствующие мате­
риалы. Между тем обращение к архивам сразу же обнаруживает, что об­
щее количество неологизмов Хлебникова превосходит известное множе­
ство неологизмов Маяковского на целый порядок (104 против 103), к тому же
в типологическом отношении хлебниковская система словотворчества пред­
стает как значительно более сложная. Настоящие «испытания», т. е. исследо­
вания, этой системы в ее специфике только начинаются (см. Vroon 1983).
Понятно, что в этих условиях попытка охватить неологическое насле­
дие Хлебникова во всем богатстве его проблематики и его деталей,
стремление немедленно исчерпать это богатство были бы и в наши дни
обречены на неудачу. Не случайно, что неологизмы Будетлянина обычно
обсуждались филологами как бы попутно: не «как таковые» с задачей вы­
явить законы, «признанные» здесь «над собою» самим поэтом, а скорее
мимоходом, в той или иной связи с другими задачами—изучения ли его
творчества в литературоведческих аспектах, оценки ли его фигуры с об­
щеэстетических позиций или анализа на его материале лингвистических,
прежде всего словообразовательных проблем. Но если роль многих суще­
ственных деталей в рецепте того «мыла словотворчества» (V, 154), кото­
рое занимало Хлебникова, пока и не может быть установлена с достаточ­
ной уверенностью, то место самого словотворчества среди «языков», ха­
рактеризующих своеобразие идиостиля этого поэта, в принципе поддает­
ся выявлению. Как бы то ни было, но на фоне уже выявленной системы
таких «языков» (см. ВГ 1983 и 1982 а) задача описать структуру хлебни­
ковских неологизмов, дать некоторое представление об их эстетике и об
6 Напомним, что мюнхенское фототипическое издание воспроизводит, кроме пя­
титомника и ранних публикаций, не вошедших в него (не всех!), также однотомник
НП 1940 г.

Словотворчестве и смежные проблемы языка поэта

эволюции словотворческих опытов и идей поэта сейчас уже не кажется
неразрешимой.
Не только достижения, но и слабости филологической хлебниковианы
укрепляют в мысли о правомерности и своевременности постановки та­
кой задачи.
Неологизмы Хлебникова анализировались исследователями с весьма
различными целями, начиная со стремления определить сам статус не­
ологизма в поэзии, а некоторые из неологизмов поэта представить как
«беспредметные» (Якобсон 1921:39 и след.; ср. Гриц 1940:453)7 и с об­
щей критики и разоблачения его «языкового новаторства» уже в работах
Винокур 1924 и Гофман 1936. Естественно, что тезисы о принципиаль­
ной близости или, наоборот, поэтической далекости Хлебникова и Мая­
ковского искали и ищут аргументов в сопоставлении хотя бы некоторых
фактов их словотворчества (ср. Тренин 1937, Винокур 1943, Тимофеева
1962 и Харджиев 1970)8. Понятно и то, что новейшая литературоведче­
ская монография о Хлебникове (Степанов 1975) не могла обойти насущ­
ных проблем «самовитого слова» и представила читателю (пусть в самом
общем виде лишь образцами, иллюстрациями) также неологические ма­
териалы из опубликованных текстов поэта 9.
Какие же задачи решаются с привлечением хлебниковских неологиз­
мов? Прежде всего следует отметить (1) детальную проверку общетеоре­
тических предположений, касающихся законов членимости русского сло­
ва на морфемы, путем выявления морфемного строения слов, созданных
Хлебниковым (Панов 1971). При этом неологизмы выстраивались и в их
типологической соотнесенности, и в собственной эволюции, т. е. в их ис­
тории в рамках идиостиля. Работа М. В. Панова—это (до новейшей кни­
ги Р. В роона) наиболее полное по охвату материала и наиболее глубокое по
его интерпретации исследование неологизмов поэта. Последующие работы
так или иначе, независимо от наличия прямых ссылок, соотносятся с ней.
Это, например, (2) попытка построить в тезисной форме типологию
новообразований Хлебникова (Левитина 1971); (3) опыт интерпретации
так называемых «релятивных» неологизмов при исследовании текстов
«разинского цикла» (Vroon 1975); (4) и (5) анализ нескольких групп собст­
венных имен и связанных с ними апеллятивов в словотворчестве поэта
(ВГ 1976 и 1981); (6) обсуждение языковых экспериментов Хлебникова
под углом зрения мотивированной связи между звучанием и значением
7 «Беспредметных» неологизмов Хлебников не создавал: «Он никогда не мыслил
слова вне того предмета или факта, которые оно должно было обозначить» (Брик
1944—1978:230).
8 От вульгарных противопоставлений, все еще имеющих хождение в литературе о
Маяковском, здесь можно отвлечься (см. ВГ 1983). Краткую критику взглядов
Г. О. Винокура на неологизмы Хлебникова см. в работе Минералов 1981. (Эта крити­
ка, впрочем, обременена очень спорным пафосом «борьбы с экстремизмом» в науке).
9 В этом отношепин Н. Л. Степанов не смог в достаточной мере превзойти первый
набросок; «введения в велимироведение», который представляет собой работа Якобсон
1921, сейчас уже сильно устаревшая, но сохраняющая роль «первоначального накоп­
ления» фактов и идей для концептуальной характеристики всего творчества Будетлянина; см. также отдельные замечания о словотворчестве Хлебникова в кн.: Markov 1962.

224

В. П. Григорьев. Будетлянин

(Weststeijn 1978); (7) осмысление ряда хлебниковских неологизмов как
«моделей аддитивного словопроизводства» (Александрова 1980); (8) клас­
сификация неологизмов поэта по ступеням «неологичности» и по степени
употребительности аффиксов, предпринятая в рамках общей проблемы
понимания нестандартного текста (Перцова 1981).
Перечень таких задач и работ не замкнут. Его легко расширить за счет
отдельных фрагментов из многих публикаций 70-х (Holthusen 1974, Костецкий 1975, Mirsky 1975, Lönnqvist 1979; а также работы Г. Барана,
Р. В. Дуганова, А. Е. Парниса, Е. Фарыно, Н. И. Харджиева и др.) и нача­
ла 80-х годов, в частности, ознаменованных за рубежом изданием специ­
ального выпуска журнала «Русская литература» (Russian Literature 1981).
Особого разбора заслуживала бы работа Vroon 1983, первая монография
о словотворчестве Хлебникова, но здесь она может быть лишь упомянута.
Существенно, что хлебниковские неологизмы постепенно находят ме­
сто и в общих курсах словообразования (Земская 1973), и в научно-попу­
лярных работах (Земская 1963, Лопатин 1973). Роль отдельных иллюст­
раций из Хлебникова, в них, впрочем, еще очень незначительна, и
опять-таки это можно лишь отчасти объяснить недостаточной изученно­
стью системы словотворчества у «Лобачевского слова» 10 Вместе с тем,
констатируя наличие достаточно длинного ряда «отрицательных» оценок
хлебниковским неологизмам (вплоть до обличений «заумного речетворчества» п>, приходится признать, что чем меньшим количеством фактов,
аргументов и аналитических процедур располагало или оперировало
разбирательство, тем легче выносился приговор «мучительному мусору»
словотворчества поэта (Винокур 1924:224), его «презрению к слову» (Ви­
нокур 1943:19; поразительное по несправедливости обвинение), а в не­
давнем прошлом—его «мертворожденным словоновшествам»12
Выше упоминались в основном новейшие лингвистические работы.
Самое беглое сопоставление их с отдельными литературоведческими убе­
ждает в том, что «литература вопроса» содержит серьезные противоречия
в общих оценках и трактовке хлебниковского словотворчества. Это за­
ставляет расширить угол зрения на проблему как в ее современном со­
стоянии, так и в ее истории.

10 Н. Л. Степанов (1975:123) связывает эту принципиальную оценку Хлебникова
только с именами Асеева и Маяковского, конкретно—с воспоминаниями H. Н. Асе­
ева в сб. «В. Маяковский в воспоминаниях современников» (М.: Гослитиздат, 1963, с.
405). Между тем она, кажется, впервые была высказана в статье Ю. Н. Тынянова «О
Хлебникове» в 1928 г. (1, 25 и Тынянов 1965:292).
11 Ревякин А. И. О заумном «речетворчестве»: Из истории поэтического языка. —В
кн.: Современные проблемы литературоведения и языкознания. М.: Наука, 1974.
12 Шанский H. М. Лексикология современного русского языка. М.: Просвещение,
1972, с. 163.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

225

Обличения и «апологии» Хлебникова
Но между ищущих огня

Ищите, люди, и меня

Пожалуй, именно в многочисленных и непрекращающихся «обличе­
ниях» Хлебникова ярче всего сказывается «прямолинейно-социологиче­
ский взгляд на задачи художественного творчества»1. Он серьезно трево­
жит нашу современную критику как проявление некоей «общей модели
предвзятого восприятия литературы», которое не учитывает всей сово­
купности фактов художественного развития, выключает произведения из
контекста и навязывает автору требования и представления, ни в целом,
ни в частностях не отвечающие «объективному звучанию его творчества»2.
Разделяя эту тревогу, следует подчеркнуть, что такого рода предвзятость в
отношении одного значительного художника слова не может не исказить и
всю картину литературного процесса, как она рисуется тем или иным
критиком—«историком современной литературы»3 или литературоведом.
Соответствующие последствия для представления общей картины «языко­
вых процессов» в литературе очевидны и не менее значительны.
Поверхностное прочтение стихов Николая Глазкова, замечает совре­
менный критик, приводит к ложному взгляду на Глазкова как на «поэта
для поэтов». «Последнему отчасти способствовала декларация Глазковым
своей внутренней связи с творчеством Велимира Хлебникова:
Куда идем? Чего мы ищем?
Какого мы хотим пожара?
Был Хлебников. Он умер нищим,
Но Председателем Земшара,
Стал я. На Хлебникова очень.
Как говорили мне, похожий:
В делах бессмыслен, в мыслях точен.
Однако не такой хороший...
1 Ковский В. В масштабе целого: Литературный процесс и позиция крити­
ка.— Вопр. лит., 1982, № 10, с. 107.
2 См. там же.
3 Там же, с. 109.
8 - 1826

226

В. П. Григорьев. Будетлянин

Известно, что Велимир Хлебников,—продолжает критик,—представ­
лялся современникам “тихим гением”, к тому же чувство юмора вовсе не
свойственно его стихам. Думается, Николай Глазков походит на Хлебни­
кова скорее внешними атрибутами: отсутствием погони за легким успе­
хом, частыми публикациями (непреднамеренная двусмысленность—В. Г.),
склонностью к словотворчеству»4. Так Глазков независимо от намерений
критика оказывается «защищенным» от «поэта для поэтов», легендарный
статус которого сам по себе не вызывает никаких сомнений.
Словотворчество—«внешний атрибут» и т. п.
«Поверхностное прочтение» поэта-современника—факт достойный
сожаления. Однако следует полностью осознать, что, как писал
Н. Я. Берковский в 40-е годы, а мы вправе повторить многие его слова и
сейчас, в 80-е, «не прочитан» и Хлебников, «он—богатство, которое еще
не израсходовано». Не прочитан потому, что это—поэт, «тропа к которо­
му загромождена», ведь он вовсе не «поэт для поэтов», его поэзия «сильна
прежде всего своим содержанием»; его стремления и вкусы «отличались
величайшей натуральностью», «появился человек с лицом простым, яс­
ным, появилось существо естественное и доверчивое, провинциал, вол­
гарь, россиянин», на фоне декадентствующих «явление странное и мало­
постижимое»; «он и на самом деле был прост, не притворялся земляком
князя Святослава и героев “Слова о полку”, поэтом с древней полевой
свирелью, но и на самом деле был тот, за кого он себя выдавал. И эта
подлинность создавала непонимание, искали маски и актерства, не нахо­
дили и удивлялись» (1985:340—341)5.
Оценивая итоги почти сорокалетнего изучения поэтического языка
Маяковского, В. В. Тимофеева полагала, что «основное месторождение
почти еще не затронуто, ценность имеющихся там запасов определена
весьма приблизительно» (1962:31). На поэтический язык Хлебникова
этот образ заведомо не распространялся. Казалось, что и «месторождения»-то нет, поскольку «время со всей очевидностью доказало (...) бес­
плодность “языковой инженерии”», что перед нами «искусство, оторван­
ное от жизни народа, замкнутое в самоценных словесных экспериментах»
(там же, с. 181), и т. п.
Между тем образ «месторождения» в неменьшей степени применим и
к поэтическому языку Хлебникова, а «ценность имеющихся там запасов»
сознательно и бессознательно искажена примитивной методикой опреде­
ления «запасов» на глазок. Можно было прислушаться к совсем иным
оценкам со стороны Мандельштама, Маяковского, Тынянова, раздава­
лись голоса и других оппонентов этой методики. Так, тот же Н. Я. Бер­
ковский говорил, что «труд Хлебникова над русским словом, разведки
вглубь его, поиски скрытых смыслов и связей языка, стремление сохра­
нить русское слово от порчи, борьба с теми, кто был небрежен к не­
му,—все это рвение настоящего “сына отечества”, желание в слове и че­
рез слово увидеть свою страну и свой народ в неизвестных и неясных
еще свойствах их, желание услышать неуслышанное. Для Хлебникова
4 Пластов М. Первозданность. —Лит. обозрение, 1980, № 10, с. 67.
5 В этом последнем утверждении Н. Я. Берковский не предвидел точки зрения
П. Палиевского, о которой будет сказано ниже.

....

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

227

слово было откровением нации, он допытывался и как филолог и как по­
эт, что содержит это откровение, в собственной своей работе стихотворца
и поэта он хотел быть верным ему. “Слова из книги общей: Русь”, гово­
рит Хлебников (заключительная строка поэмы “Сельская дружба”; ис­
правляем неточность в цитате.—В. Г.) о том словаре, которым пользует­
ся литература. Иначе: жизнь народная и народное слово для Хлебникова
составляют одно, отражают Друг друга (.../ Национальное и всемирное
были дли него полны взаимностью друг к другу» (Берковский 1985:342).
В своей «апологии» Н. Я. Берковский представил многочисленные со­
ображения о реальных «запасах» хлебниковского творчества, подлежа­
щих филологической разработке. Кое-что из его соображений нуждалось
в корректировке, но в целом это была программа дальнейших исследова­
ний, естественно, предполагавшая прежде всего тщательное прочтение
наследия поэта, овладение его «мечтаемым языком», как в те же годы, но
с иных позиций говорил Г. О. Винокур (см. об этом ниже). Вместе с тем
словотворчеству Н. Я. Берковский дал лишь самую общую оценку, не
входя в детали и ограничившись указанием на его важную роль для по­
нимания эстетики Хлебникова. Н. Я. Берковского занимали не столько
процессы развития самого поэтического языка, сколько то, ради чего
включился в эти процессы Хлебников. Но процессы эти существенны
для поэтики и эстетики, так как через них мы познаем сходства и разли­
чия в представительных идиостилях эпохи.
Не только у Маяковского и Асеева, но и в «Улялаевщине» и «Пушторге» И. Сельвинского, в его каламбурах типа генерал, от юбилерии, в «Рос­
сии, кровью умытой» А. Веселого, внимательно изучавшего словотворче­
ский опыт Хлебникова, в прозе и поэзии М. Цветаевой, чье слово почти
всегда и во многом «по-хлебниковски» напряжено в своей морфологиче­
ской структуре и чья паронимия еще ждет исследователя, в стихах
О. Мандельштама с их близкими Хлебникову эпитетами типа нечаянно­
раздольный, остроласковый, таинственно-раздольный, черноречивое или дее­
причастием большевея, даже в новейших поисках «красного словца»
Ю. Нагибиным (опахнутые веем средневековья; в обым, отвоеванный у
твердели участок и т. п.6) следует видеть за своеобразиями идиостилей
также и общий процесс «буйного морфологического цветения» (Мандель­
штам 1923—1928:47) русского поэтического языка в XX в. как реакцию
на «отвердение морфологической лавы под смысловой корой» (там же).
Мандельштам одним из первые среди наших поэтов и филологов еще
в 1922 г. понял, что «представление о реальности слова как такового жи­
вотворит дух нашего языка», основывается на «принципе внутренней
свободы» (1928:32)7. В этом он—единомышленник и Маяковского, и
Тынянова, которые в своих проницательных «апологиях» Хлебникова,
казалось бы, сделали невозможным взгляд на его словотворчество как на
изготовление форм, «годных для любого содержания», как на «освобож6 Нагибин Ю. Островитянин. Сон о Юхане Боргене. — Иностр, лит., 1976, № 11, с.
182—190.
7 По-видимому, к 1913 г. относится знаменитый афористический тезис о том, что в
поэзии «слово как таковое» обладает «чудовищно уплотненной реальностью» (Ман­
дельштам 1919: 69).

228

В. П. Григорьев. Будетлянин

дение» слова от жизненных задач, отвергли понимание «самовитого сло­
ва» как требования самоцельности искусства и освобождения слова от
смысла. Но восторжествовали на десятилетия как раз жесткие и неспра­
ведливые характеристики деятельности Будетлянина8. Лишь в 60-е годы
начинает постепенно вновь пробивать себе дорогу мысль, что «Хлебни­
ков-языкотворец может быть верно понят лишь в том случае, если он бу­
дет оценен как социальный поэт \...)» (Перцов 1966:67). Сам «путеец языка»
выступал против «искусства для искусства» еще в 1912 г.: «Свобода искусства
слова всегда была ограничена истинами, каждая из которых частность жиз­
ни. Эти пределы в том, что природа, из которой искусство слова зиждет чер­
тоги, есть душа народа. И не отвлеченного, а вот этого именно» (НП, 334).
У Хлебникова не было тех «чисто головных экспериментов», которые
В. Марков, как и многие другие любители и ценители поэта, стремился
отделить от его «действительно поэтических достижений» (1962 : V)9. Фи­
лологов надолго буквально ослепил броский, но глубоко неверный тезис
В. Гофмана, убежденного в слепоте поэта «на счет социальной природы
языка». Гофман пренебрег аргументами Мандельштама, Маяковского и
Тынянова (о которых ниже будет сказано подробнее) и даже полагал, что
Хлебников хочет «обладать словом на правах частной собственности» (!).
Тезис в самом деле был по-своему великолепен: «Самая характерная чер­
та хлебниковского творчества заключается в том, что главным героем его
поэзии является язык: не элементом, не материалом, а основным содер­
жанием, нередко единственным» (Гофман 1936:235 и 236). Поддержан­
ный авторитетом Г. О. Винокура (1943:19), этот тезис мог бы, вообще го­
воря, сделать Хлебникова специфической «гордостью» лингвистов и вы­
звать «бурный поток» исследований такого небывалого «героя». Однако
он глубоко ошибочен в своей основе, а в контексте других высказываний
Гофмана и Винокура сыграл совсем иную роль, отнюдь не стимулирую­
щую исследования словотворчества поэта (см. ВГ 1983 и 1982 а).
Контекстом же действительным, ключевым для понимания словотвор­
чества Хлебникова, являются «три осады: осада времени, слова и мно­
жеств» (IV, 82), занимавшие его всю сознательную жизнь.
Идейно-эстетическая сущность творчества Хлебникова требует не
только самого внимательного историко-литературного анализа (работа
Степанов 1975 еще очень далека от необходимой полноты и глубины ос­
мысления даже известных фактов; ср. рецензию Baran 1978 б), но прежде
всего—предваряющего лингвопоэтического исследования, без которого
то же словотворчество останется «мешающим» грузом, противостоящим
«достижениям». Между тем, как справедливо заметил знакомившийся с
рукописями поэта уже в 1911 г. Б. Лившиц, «обречены на неудачу всякие
попытки пронести грань между поэтическими творениями Хлебникова и
8 См.: Метченко А. И. Ранний Маяковский. — В кн.: Владимир Маяковский. Сбор­
ник 1-й /Под ред. Л Л. Дымшица и О. В. Цехновицера. М. ; Л.: Изд-во АН СССР,
1940, с. 22, 15, 44 и др. — Ср. отчасти по контрасту тезис Л Горнфельда, будто бы у
Хлебникова не оказалось силы на «создание новых форм творчества»: Г-д [Горнфельд А.].
Некролог. В. Хлебников.—Лит. записки, 1922, № 3, с. 13.
9 Красноречивы выступления Хлебникова против «волевого рассудочного нажи­
ма» и «головной выдумки» (НП, 338 и 361).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

229

его филологическими изысканиями» (1933:47). «Воображаемая филоло­
гия» Хлебникова слишком тесно связана с образной тканью его стихотво
рений и поэм, с вниманием к «небесной глаголице» (I, 299), с характер­
ными для него преобразованиями различных традиционных мифологем,
созданием новых и с эволюцией всего его творчества от первых шагов,
когда «у русского подъезда» он «стал, как часовой» (НП, 207), до умудрен­
ного опытом интернационалиста Зангези.
«Человеческий язык», по Хлебникову, «трепещет как огонь» (НП, 210).
Он так же неуловим; чтобы овладеть этой стихией, и приходилось поэту
погружаться «в самую гущу русского корнесловия» (Мандельштам
1922 —1928:31). Хлебников ощущает в себе родство с Прометеем
(64:70; «Дети Выдры» и др.), но чтобы сосредоточиться, ему «необходи­
ма была для творчества внутренняя тишина. Тема, родившаяся в нем, за­
хватывала его целиком. Ведь он тогда не замечал ничего кругом!..»10. Па­
мятной строчке-заглавию у А. Вознесенского: «Тишины!» — предшествует
такой же возглас Хлебникова в рукописи 1908 г. (60:64 об.). Еще более
«неутомимому разведчику в недрах слова» (Дымшиц 1972:93), чем Ман­
дельштам, ему было ясно, что «пророческому косноязычью», к которому,
вслед за Гумилевым, призывали поэтов имажинисты 11 (см. Гофман
1936:176) и о котором безотносительно к Хлебникову много позднее ска­
жет Е. Винокуров, что оно «вовсе по порок» для «измученного пророка» в
его «борении с рождающимся словом», — этому косноязычью необходим
«сеятель очей» (III, 307), т. е. умный популяризатор, друг-критик, фило­
лог, способный понять поэта и объяснить его другим, поддержать его
призыв к будущему Людостану и к современникам, не поддавшимся на
«упреки дураков» (НП, 205) поэту:
(...) между ищущих огня
Ищите, люди, и меня.

(НП, 240).

Одинаково далекий от обоих членов нынешней модной оппозиции
«эстрадная/тихая» поэзия, Хлебников понимал, насколько «жестоко же
есть противу рожна прати», но, в отличие от апостола Павла-Савла, упо­
вал не на веру, а на эксперимент. А. Блок писал в «Возмездии»: «Стихий­
ных сил не превозмочь» — Будетлянин попытался подчинить себе многие
из этих сил. Недаром корню (и квазикорню) бог- в «Зангези» противопос­
тавлен мог-: никакого смирения перед роком он не испытывал. Свой се­
мейный и казанский университетский опыт математика и естествоиспы­
тателя Хлебников помножил на последовавшее затем приобщение в Пе­
тербурге к экспериментальной филологии Л. В. Щербы, на идеи Эйн­
штейна и Минковского, на достижения классического и нового искусства.
Результатом явилась беспрецедентная поэтическая модель мира, в кото­
рой словотворчество было следствием важнейшего рассчитанного и лишь
10 Матюшина О. Окрыленные люди. Л.: Лениздат, 1967, с.118. Об этом же речь
идет во многих воспоминаниях близких Хлебникову лиц.
11 Ср. строчки Эудженио Монтале: Запинаться, идти по пути / наибольшего со­
противления—/ чтобы вывести язык / из оцепенения (перев. Е. Солоновича). См.:
Лит. обозрение, 1981, № 1,с.6О.

230

В. П. Григорьев. Будетлянин

на первый взгляд «безумного» допущения, бегло зафиксированного в ру­
кописи начала 10-х годов: «Я буду думать как бы не существовало других
языков кроме русского» (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 26, фрагм. 4, л. О/)12*
В 1928 г. Мандельштам, как бы оценивая уже результаты этого допу­
щения, писал, что чтение Хлебникова можно сравнить с особо «величест­
венным и поучительным зрелищем13: так мог бы и должен был бы разви­
ваться язык-праведник, не обремененный и не оскверненный истори­
ческими невзгодами и насилиями. Речь Хлебникова до того обмирщена,
как если бы никогда не существовало ни монахов, ни Византии, ни ин­
теллигентской письменности. Это—абсолютно светская и мирская рус­
ская речь, впервые прозвучавшая за все время существования русской
книжной грамоты. Если принять такой взгляд, отпадает необходимость
считать Хлебникова каким-то колдуном и шаманом. Он наметил пути
развития языка» (1928:49; подчеркнуто мною—В. Г.)14. Можно сказать,
что хлебниковское допущение—это антитеза нормативизму и натурализ­
му, это та же самая «реалистическая условность», которая отличала по­
этику и эстетику Маяковского и Мейерхольда, или своеобразная разно­
видность общих для всех этих художников устремлений.
В роли «сеятеля очей» выступал, как известно, не один Мандельштам.
В упомянутом докладе о Хлебникове Н. Я. Берковский писал, что все его
языковые реформы в сущности «сводились к тому, чтобы сделать русские
слова еще более русскими, чем они есть, и, следовательно, усвоить их на­
роду, а совместно и все понятия и вещи, стоявшие за этими словами»
(1985:356). Прекрасно были показаны Берковским также народность, ис­
торизм и эпичность творчества Хлебникова. Однако любому сеятелю
нужны подходящая погода и почва, чтобы своевременно появились всхо­
ды и мог быть собран урожай15.
Пусть кажется преувеличенным мнение, что Хлебников—это «самый
своеобразный поэт нашего столетия» (Якобсон 1970:15). Дело не в эпи­
тетах, которыми следовало бы или хотелось бы предварять его имя. Дело
в том, в частности, что Хлебников действительно «нашел неисчерпаемые
резервы поэтического словообразования» (Урбан 1979:177). Здесь при­
дется оставить в стороне тему о влиянии Хлебникова на всю литературу
XX в. и тем более—только иноязычную (или о «параллелях» в ней к его
12 Там же (фрагм. 1, л. 13) Хлебников говорит о «геометрии истории», а ед. хр. 24 (того
же примерно времени) содержит набросок «значкового языка» и соображения автора на
этот счет (всего—26 лл.), где между прочим обсуждается возможность «свести все
понятия к немногим чисто геометрическим операциям на логическом поле» (л. (1б),
ставится вопрос о «строении» готовых и «творчестве новых» понятий (л. (9) и (12)).
13 Превосходящим, по Мандельштаму, «чистую радость» от «мирской речи» при
чтении «Сестры моей—жизни».
14 Преувеличения (у Хлебникова немало славянизмов, встречаются иноязычные слова
и т. п.) и особые созначения, связанные в языке самого Мандельштама с Византией и ин­
теллигенцией, очевидны, но здесь не так существенны, как принципиальная оценка.
15 По ряду языковых характеристик, и прежде всего по сосредоточению на «русском
корнеслове» Хлебникова можно было бы назвать одним из самых народных наших
поэтов XX в., если бы понятие народности не требовало комплексной меры. Будь
своевременно проведен конкурс (как мысленный эксперимент) на замену «безобрйзных
беэббразностей» типа фиаско, апогей и фаланга, Хлебников был бы в числе лауреатов...

Словотворчество и смежные проблемы языка пота

231

творчеству), но один факт стоит привести, поскольку «вопрос о творче­
ском развитии хлебниковских традиций приобретает международный
резонанс», а в ряду «революционных поэтов-новаторов» имя Хлебникова
сближается с именами Элюара и Арагона (Перцов 1966:67—68).
Не только в структурном отношении и поверхностно-образном смыс­
ле, но и в глубинно-эстетическом и философском планах представляется
знаменательным кортасаровское слово закатолов, за которым, конечно,
далеко не прямолинейно и все-таки надо, по-видимому, усматривать не­
что большее, чем перевод заглавия одного из рассказов латиноамерикан­
ского писателя, стремящегося, как и Хлебников, «приблизить будущее»16.
Второй компонент -лов—характернейшая примета ряда новообразова­
ний у Будетлянина, а их первые компоненты—одни из наиболее значи­
мых среди ключевых образов его творчества: солнцелов—НП, 170, 370,
374, 452; III, 87, V, 303; 43:5 и др.; конелов— III, 220 (ср. «Ночь в окопе»);
Крысолов — II, 280; мышелов и судьболов—НП, 275; П, 254 (ср. «Войну в
мышеловке»); царелов—64:91 об.; оковоловы — I, 299 (ср. «Синие оковы»);
см. также ДС. Чтобы просто отметить и другие направления сопоставле­
ний, назовем ст.-сл. искропытъне как «хлебниковское» слово (впечатление
историка языка) и не-врал-не-лги-я в «Моби Дик» Г. Мелвилла (М., 1967, с.
162; перев. И. Бернштейн).
В разделе об «эстетике словотворчества» оно будет рассмотрено и как
своеобразный «минус-прием», как парадокс: в полуканоническом корпусе
произведений, которыми Хлебников представлен в наши дни в сознании
широкого читателя, процент словесных новообразований у него много
ниже, чем у Маяковского. Но прорицания двадцатилетней давности от­
носительно того, будто бы само время доказало бесплодность «языковой
инженерии», были легковесными. Сейчас показания Времени, и не толь­
ко на фоне «генной инженерии»17, но и в свете нового статуса интерлин­
гвистики, а также в кругу фактов современного литературного процесса,
выглядят несколько иными.
«Приближать будущее»—это объединяло Хлебникова с Маяковским пре­
жде всего. Одна из задач углубленного изучения творчества Маяковско­
го—сопоставление «образа будущего» в его произведениях18 с «образом бу­
дущего» в произведениях Хлебникова19. «Прозвание “архаиста”, данное
Хлебникову, величайшее недоразумение» (Берковский 1985: 354)20. Тем бо­
16 См.: Лит. газета, 1982, 29 сент., с. 15.
17 Ср. идею Ф. Г. Добржанского (1963) о природе мутаций как ошибках саморепродукции (экспериментально подтвержденную в 1968 г.) и идею Хлебникова о зна­
чении опечаток. См. в этой связи статьи Н. В. Пилипенко и В. Н. Сойфера и H. С. Юли­
ной (Вопросы философии, 1976, № 2; 1979, № 8).
18 См. статью Ф. Н. Пицкель (Поэт и социализм 1971) и рецензию Л. Соболева на
кн.: Пицкель Ф. Н. Маяковский: Художественное постижение мира, М.: Наука,
1979.—Лит. обозрение, 1981, №1, с. 55.
19 Ср. заметный шаг в этом направлении—статью Дуганов 1979 б.
20 Сам Хлебников решительно возражал против восприятия его как архаиста (см.
Березарк 1965). Ошибочному тезису В. Перцова: «Будущее для Хлебникова в прош­
лом— (...) отсюда и его обращение к корневым, древним, исконным истокам языка»
(1966:53)—противостоит установка поэта: «Прообраз в завтра углублю (...)» (III, 211)-

232

В. П. Григорьев. Будетлянин

лее, что многое из возможных и необходимых параллелей лежит на самой
поверхности. Так, словам о новом быте, «помноженном/на электричество и
коммунизм», соответствуют хорошо известные строчки из «Ладомира»:
И будет молния рыдать,
Что вечно носится слугой,
И будет некому продать
Мешок от золота тугой.

Или: ЗЕФЕКА Маяковского и тот же Ладомир, мечта героев «Бани» об
овладении временем и Хлебников как возможный прототип Чудакова
(см. Дуганов 1979 б); явное сходство ряда новообразований у обоих по­
этов (см. Харджиев 1970)21; обнаженная прямота прозы Маяковского:
«Моя революция»—и менее заметное, но не менее значимое местоиме­
ние мы в «Ладомире»:
В день смерти зим и раннею весной
Нам руку подали венгерцы..

Или: «Славьте, молот и стих,/землю молодости» — и «юноши веселые»
и такие строчки все из того же «Ладомира»:
Славься, дружба пшеничного злака
В рабочей руке с молотком!

«Поэтическая тема Маяковского, несомненно, не могла быть рассказа­
на, если бы не языковое новаторство, к которому она толкала Маяковско­
го» (Винокур 1943:22). Но это еще более верно для Хлебникова, одной
из важных тем которого, хотя отнюдь не «главным героем» (Гофман), был
язык как неотъемлемая часть социальной действительности и как ее во­
площение, память о ней и орудие ее изменения. За многими высказыва­
ниями поэта, за кажущимся «жонглированием словом» открываются зна­
чительные социальные и глобальные проблемы. В уста сапожника из по­
эмы «Горячее поле» вкладывается многозначительный каламбур (III, 249):
Недаром, приделай -атый —
Из бога выйдет богатый.
В один гроб закопать их лопатой!
21 Но словотворчество их противопоставлялось не только Г. О. Винокуром, но и
литературоведами, которые полагали, что у Хлебникова не живые слова, а слова-«гомункулусы», чисто «механическое составление корня слова и суффиксов», что он «ме­
ханически складывал и “перемножал” любые корни, приставки, суффиксы» (Папер­
ный 1953:105, 106, 137). Масштабность такого экспериментатора, как Хлебников, от­
мечал В. Перцов (1966: 71), однако тут же отвергал попытки «видеть золото в том,
что есть только руда», ополчался на неведомых «старых дев» от мистики, претенду­
ющих на этот «творческий хаос экспериментатора». Полемичность вокруг творчества
поэта—дело обычное. Остается тем не менее вопросом, на основании каких данных
сам В. Перцов отделял «золото» от «руды» и «космос» экспериментатора от «хаоса».
Под «рудой» и «хаосом» он явно имел в виду не черновики.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

233

Собственные убеждения Хлебников выразил в таком афоризме: «Вера
в сверхмеру—бога сменится мерой как сверхверой» (82:17 об.).
Эти и многие другие концентраты идей, наблюдений, образов, неожи­
данных сближений, так часто у Хлебникова получающих выражение в
словотворческих опытах, позволяют назвать его таким же «гением неоло­
гизма», каким мы привыкли считать Маяковского22. Даже Г.О. Винокур,
который склонен был видеть в словоновшесгве Хлебникова всего лишь
«грамматические упражнения», «гипертрофированное (...) развитие грамма­
тической аналогии» и некий «сборник хлебниковских лингвистических ша­
рад», оценивал приставочные глаголы Маяковского с вы- и из- как «некото­
рые примеры разгаданных хлебниковских загадок, воплощенных в подлин­
ную форму (.../» (Винокур 1929:308—309). Различия между двумя поэтами
весьма существенны, но они не больше, чем различия между Маяковским и,
скажем,Твардовским или Заболоцким, или Тихоновым, или Д. Бедным...
Общая устремленность Маяковского и Хлебникова к «третьей дейст­
вительности» будущего заставляют вспомнить убеждение Горького в том,
что «без нее мы не поймем, что такое метод социалистического реализ­
ма»23. Такую устремленность Маяковского мы привыкли связывать с поня­
тиями гиперболы и фантастики. Фантастики у Хлебникова не меньше, чем у
Маяковского, гиперболой же, подобной излюбленному средству поэтики
Маяковского, он пользуется гораздо реже, зато слов столь же и даже еще бо­
лее «гротескных»24 у Хлебникова много больше. Это объясняется особой ро­
лью, которую в мировосприятии Будетлянина играет мифология разного
рода—от античной и славянской до собственно лингвистической.
Тем более важно разобраться даже в самых «гротескных» словотворче­
ских опытах Хлебникова. Существенно в этой связи, что, по воспомина­
ниям Горького, В. И. Ленин говорил ему об эксцентризме: «Тут есть
какое-то сатирическое или скептическое отношение к общепринятому,
есть стремление вывернуть его наизнанку, немножко исказить, показать
алогизм обычного. Замысловато, а—интересно!»25. Ни клоунада, ни за­
остренно сатирическая гиперболизация в словотворчестве Хлебникова
не превалируют над другими способами изображения словом. Однако на
фоне некоей усредненной нормы словотворчества в русской поэзии
XIX—XX вв. и даже одного только второго десятилетия XX в. новообра­
зования Хлебникова в своей массе выглядят эксцентричными, гротеск­
ными, особо непривычными. Маяковскому, как полагают, была присуща
«гипербола опережения действительности» (Поэт и социализм 1971:49),
для Хлебникова место гиперболы в этой формуле заняли бы словотвор­
чество и мифология.
О лингвистической мифологии Хлебникова необходимо говорить под­
робнее. Но это станет возможным лишь после того, как на его словотвор­
чество будет брошен свет современных суждений о более широкой про­
22 См.: Калинин А. В. Лексика русского языка. М.: Изд-во МГУ, 1966, с.119.
23 Горький А. М. Собр. соч., т.27, с.419.
24 Термин Э. И. Ханпиры.
25 См. по этому поводу статью: Овчаренко А. Продолжение спора. — Новый мир,
1971, №5, с.251.

234

В. П. Григорьев. Будетлянин

блеме формотворчества и о некоторых других смежных проблемах. Об­
ращение к ним необходимо и для темы настоящего раздела, которая, как
увидим, далеко не исчерпана уже сказанным.

К проблеме формотворчества
«Мера научности»

Исследование словотворчества Хлебникова не может проводиться вне
обращения не только к общей экстралингвистической действительности,
но и к разнообразным литературоведческим и литературно-критическим
работам. Ясно, однако, насколько противоречивы и отягощены инерцией
эстетические и индивидуально-психологические оценки экспериментов
поэта. В «Грамматике идиостиля» автор уже затрагивал эту тему, но про­
блема инерционных противоречий и в критике, и в академической науке
остается и требует более подробного обсуждения и более широкого и
глубокого осмысления.
В убеждении, что «притягательная сила самовитого слова» непремен­
но должна противостоять и только противостоять «реальному жизненно­
му материалу», П. Ульяшов, обсуждая недавно творчество Тимура Зульфикарова, выносит в конец своей критической статьи ударную, как ка­
жется критику, цитату из «О, рассмейтесь...» Хлебникова, называет это
стихотворение, в назидание поэту-современнику, всего лишь «забавной
страницей» в истории литературы, всерьез же видит здесь «ложное, чисто
формальное новаторство, самоцельные эксперименты со словом»1. Мож­
но было бы полностью согласиться с С. Соложенкиной, полагающей, что
П. Ульяшов просто устал «вникать в очевидно чуждую ему поэтическую
систему» Т. Зульфи карова2, если бы все же не остался без ответа по суще­
ству очередной, пусть косвенный выпад против Хлебникова и его слово­
творчества. Может быть, наша критика «устала вникать» в этот стореотип?
Однако за стереотипом восприятия словотворчества Хлебникова как
формализма «самоцельных экспериментов со словом» скрывается вовсе
не одна только психологическая несовместимость творчества поэта с ис­
поведанием веры того или иного конкретного критика-аксиолога. Корни
стереотипа уходят достаточно глубоко в почву или подпочву теоретиче­
ских и методологических контроверз современной науки об искусстве
слова. Стереотип остается стереотипом, но как бездумный трафарет и
шаблон он-то и требует осмысления как в свете точных и полных данных
о творческом наследии Хлебникова, так и в контексте указанных контро­
верз. Последние тоже обсуждались автором в «Поэтике слова» и ряде
других работ. Но здесь они существенны даже независимо от того, какую
именно поэтику—лингвистическую, анти- или полулингвистическую—
отстаивают исследователи.
В самом деле. Понятие словотворчества, представляющееся в собст­
венно лингвистическом аспекте более или менее ясным и определенным,
1 Ульяиюв П. Словесное марево?—Лит. газета, 1982,3 марта, с.4.
2 Соложенкина С. Радость чистых красок.—Там же.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

235

оказывается как бы под вопросом, как только задаешься целью осмыс­
лить его с общефйлологических и эстетических позиций. Больше того,
это понятие начинает выглядеть прямо-таки подозрительным, если принять
на веру все то, что в последние годы сказано в нашей литературе о формо­
творчестве, прежде всего в связи с продолжающейся полемикой по пово­
ду социалистического реализма как «открытой системы». Поэтому приходит­
ся хотя бы кратко затронуть эту смежную с нашим предметом проблему.
Разумеется, соответствующая сложная проблематика оказывается
«смежной» лишь для настоящей работы и лишь в рамках непосредствен­
но решаемых в ней задач. В общем плане «проблему формотворчества»
мы обязаны признать относящейся к самой сердцевине того круга вопро­
сов, которые составляют суть эстетики социалистического реализма, реа­
лизма и эстетики как фундаментальных понятий нашей филологической
идеологии. Претензия на новое слово в этой области потребовала бы спе­
циальной работы и во всяком случае весьма пространных экскурсов в ос­
новную литературу предмета и сам литературный процесс. Здесь, одна­
ко, необходимо и достаточно указать лишь на некоторые слабости в от­
дельных суждениях об «открытой системе» и формотворчестве.
В 1924 г. Ю. Н. Тынянову казалось, что квазиэстетическая аналогия:
«форма—содержание = стакан—вино»—в силу ее очевидной вульгарно­
сти, механистичности и попросту неадекватности, некорректности уже
окончательно преодолена (см. Тынянов 1965:27). Это была иллюзия. В
1982 г. известный теоретик социалистического реализма предлагает нам
без всякого обсуждения истории вопроса принять «четкую» и «образную»
формулу: «Бутылка-то всегда найдется, было бы вино—налить в нее»8.
Он «категорически против того, чтобы стеклотару (даже затейливую!) це­
нили выше, чем вино!» Поэтому решение проблемы формы и содержа­
ния рисуется ему в таком строгом порядке: прежде всего следует сосредо­
точить внимание «на открытиях: человека и человеческого мира (...) А уж
вслед за тем—на вопросах формы» (с. 129). «Первоочередное внимание к
формотворчеству» (или к «формовосприятию сторонних явлений») представ­
ляется Ю. Л Андрееву крупным «изъяном» для теоретика (с. 127—128).
Даже на минуту приняв возрожденную аналогию и метод «образного
суждения» о бутылке и вине, чувствуешь, что со следствиями здесь не все
в порядке4. Так, вопреки категорическим настояниям Ю. А. Андреева,
почему-то хочется, к примеру, такую «затейливую стеклотару», как вене­
цианское стекло, все-таки «ценить выше», чем букет заурядного кагора, а
может быть, и незабвенного «Двина». При некоторых обстоятельствах
глубокий смысл, конечно, способно приобрести и иное, менее образное
суждение-призыв: «Не теряйте время даром—похмеляйтесь солнцедаром»,—но (1), как известно, и «стеклотара» имеет, по прейскуранту, не­
кую самостоятельную ценность, (2) даже о содержимом бутылки мы су9 Андреев Ю. А. Метод живой, развивающийся: К методологии изучения социалис­
тического реализма. — Рус. литература, 1982, № 1, с. 129 (Цитируется Л. Леонов.
Точка зрения Тынянова не упомянута). Далее ссылки на статью приводятся в тексте.
4 Хотя «принять» означает забыть и о том, что писал Мандельштам в «Разговоре о
Данте»: форма—не оболочка, а выжимка, «форма выжимается из содержания-кон­
цепции» (см. Дымшиц 1972:90).

236

В. П. Григорьев. Будетлянин

дим прежде всего по некоторым внешним признакам—этикетке, цене и
т. п., а (3) разливать «солнцедар» в мейссенский фарфор или «Двин»— в
рутинные «склянки темного стекла из-под импортного пива» как будто
никому еще не приходило в голову. Но оставим алкогольные образы как
то ли излишне изысканные, то ли чрезмерно натуралистические и черес­
чур «упершиеся в быт»5. Получить из давно уже пустой «бутыли», или
стакана, справедливо осмеянного Тыняновым, несколько капель драго­
ценной влаги на пользу проблеме формы и содержания в литературе со­
циалистического реализма вряд ли удастся.
Обратимся к «изъяну первоочередности». Можно понять, почему, на­
пример, Т. Мотылеву подкупило «положение Д. Ф. Маркова о социали­
стическом реализме, как открытой, непрерывно обогащающейся системе
художественных форм»6. Стопроцентное внимание к содержанию невоз­
можно без такого же внимания к форме. Это справедливо применитель­
но и к отдельному художественному произведению, и к идиостилю, и к
творческому методу. «Приоритет содержания», «первенство содержа­
ния», «будущее в его научном виде» (с. 133, 131),—кажется, о чем спорить?7
Но если мы, говоря о своеобразии социалистического реализма, ограни­
чимся такого рода содержательными формулами, а на форму, при всех
оговорках о ее значении, будем все еще глядеть как на «фиоритуры сти­
ля» (с. 130), то никогда не сведем концы с концами.
Заметим также, что обогащение, развитие художественного мышле­
ния вообще требует не просто форм, «адекватных, конгениальных» кон­
кретному «осваиваемому талантливым автором содержанию» (с. 130), но
и развития художественного языка как сложной системы изобразитель­
ных и выразительных средств, содержательных уже и еще до того, как
они поступили во всеобщее распоряжение. Ведь отношения между худо­
жественным мышлением и художественным языком отнюдь не идилли­
ческие. Талантливый художник может ощущать (чаще всего так и быва­
ет) недостаток в средствах познания, их несовершенство—и этого дос­
таточно, чтобы признать за ним право на эксперимент в эстетическом ос­
воении мира. (А раз так, то словотворчество Хлебникова в принципе не
должно рассматриваться как выражение какого-то экстраординарного
«экстремизма»; это—опять же в принципе—«высокая норма», нормальная
«высокая болезнь»). Шире: именно «план содержания» в художественном ме­
тоде, в эстетической системе окажется недоступным или искаженным в на­
шем восприятии, если мы станем устанавливать его, стремясь отодвинуть
во второй эшелон—так или иначе недооценивая—«план выражения».
5 Ср. высмеивающуюся еще у Брокгауза—Ефрона, но популярную и в недавние
60-е годы аналогию: «способы изложения — рамка к портрету». См. о ней: Григо­
рьев В. П. К спорам о слове в художественной речи. — В кн.: Слово в русской советс­
кой поэзии. М.: Наука, 1975, с. 15 и др. Там же (с. 9)—критика «скрытобутылочного»
тезиса о том, что содержание не входит в стиль.
6 Мотылева Т. Нравственная проблематика как сфера проявления партийнос­
ти.— В кн.: Социалистический реализм сегодня. М.: Наука, 1977, с. 362. См. также:
Андреев Ю. А. Указ, соч., с. 128.
7 Впрочем, как раз Хлебников позволил бы уточнить последнюю формулировку,
См. его идею о предвидении и «предволе» художника (V, 275).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

237

Поэтому «изъян первоочередности» на практике и выкидывает не учи­
тываемый Ю. А. Андреевым диалектический фортель: невниманием к со­
держанию оборачивается как раз невнимание к форме—к языку, формо­
творчеству, словотворчеству и т. д. Поэтому, в частности, методологиче­
ски (и фактически) неправомерно интерпретировать горькое и максима­
листское, но честное и глубокое убеждение требовательного к себе не­
удачника Треплева в «Чайке»: «Нужны новые формы. Новые формы нуж­
ны, а если их нет, ничего не нужно»—как «особую готовность “новато­
ров” эпохи модернизма разрушать»8. Поэтому же пафос «первоочередно­
сти» в статье так односторонне-прямолинеен: заявить в 1982 г., что мы-де
«ни в коей мере не против изучения выразительных средств в литературе
(...) Но (...)» (с, 129), и далее обозвать форму «стеклотарой» означает, если
воспользоваться другими словами критика, в самом деле «уводить в ту­
пик», чтобы затем «наверстывать упущенное» (с. 134). Такого рода
редукционизм—это, пожалуй, сейчас самый опасный—методологичес­
ки—из всех возможных в эстетике взглядов на «план выражения»9.
Преодолеть поверхностную оппозицию «формализм/содержанизм»,
невольно заостренную Ю. А. Андреевым, можно и нужно путем система­
тического анализа конкретной эволюции доступных исследователям
«форм», воплощающих искомые «содержания», формированных «сущно­
стей», т. е. идейных прорывов в будущее. Но противоречия, о которых
упоминалось выше, не снимаются одними только «правильными» форму­
лировками даже в распространенных справочных изданиях. Так, недос­
таточным оказался бы и справедливый сам по себе тезис, согласно кото­
рому в идейном и художественном наследии Хлебникова культура XX в.
имеет дело с «серьезным опытом новаторского формотворчества», и этот
опыт лишь «демагогически» может быть «причислен к формализму»10.
8 Небольсин С. К вопросу о классических традициях. — В кн.: Контекст—1979. М.:
Наука, 1980, с. 200.
9 Хлебников—явный «антиформалисг», однако не в том смысле, который прида­
вал этому слову Г. О. Винокур, полагавший, что поэт мечтал о «языке бесплотном, в
котором не было бы формы самой по себе (...)», т. е. формы «по Фортунатову» (см. ци­
таты из доклада Винокура 29 ноября 1945 г. в кн.: Цейтлин P. М. Григорий Осипо­
вич Винокур. М.: МГУ, 1965, с. 22.—Текст доклада хранится в ЦГАЛИ: ф. 2164, оп.
1, ед. хр. 111, л. 1 —13). Ни «вражды к форме», ни «ненавистнического отношения к
материи», ни злобы ко «всяким дательным падежам» Хлебников не испытывал, как и
не стремился «к освобождению содержания от формы» (л. 4, 4 об.).
10 См.: КЛЭ, т. 8: Сов. энциклопедия, 1975, ст. 58. Имя Хлебникова в этом контек­
сте не упоминается. Выше же в статье «Форма и содержание» (ст. 53 — 54) язык худо­
жественной литературы выводится за пределы «формы» и из «первоэлемента» разжалуется в некий «материал», т. е. как бы идентифицируется с общедоступным и нор­
мированным языком. К критике идей П. В. Палиевского относительно формотвор­
чества здесь уже можно не возвращаться (см. ВГ 1979 а, 1983 и др.). Но небесполезно
напоминать о неправомерном противопоставлении «не..., а...*: «Поэт выбирает не
лингвистические формы, а заложенный в них смысл, содержание, оценки» (Медведев П.
В лаборатории писателя. Л.: Сов. писатель, 1971, с. 301). Критику ряда положений
М. М. Бахтина см.: Григорьев В. П. Лингвистика. Поэтика. Эстетика: О разных подхо­
дах к поэтическому языку. — В кн.: Стилистика художественной речи. Саранск, 1979.
См. также недоумения А. Урбана (1979 : 160—161) по поводу возможностей «экспе­
риментов с содержанием», т. е. с «планом содержания».

238

В. П. Григорьев. Будетлянин

Не секрет, что инерцию рассуждений критика П. Ульяшова (и не од­
ного его) поддерживает еще одна стереотипная оценка, приставшая едва
ли не ко всему наследию поэта,—клеймо «модерниста». Конечно, мож­
но назвать немало работ, в которых такое клеймо игнорируется или ощу­
щается в незначительной степени. Но с ними сосуществуют другие рабо­
ты, усилия авторов которых направлены на безусловное сохранение
клейма, а то и на его подновление.
Так, степень элементарного внимания к «модернисту» и уровень собствен­
но филологической акрибии при проведении подобных нигилистических, но
претендующих на ранг безусловных процедур характеризуют, к примеру, не
только самоуверенный тон сенсационных «обличений» поэта как «пророка»
и «страдальца» из подполья (!), но и игнорирование замечательной статьи
Ю. Н. Тынянова «О Хлебникове»11. «Мораль нового поэта», его методы и его
«новое зрение», о которых писал Тынянов (1965:299 и 290)12, по-прежнему
наталкиваются на «комплекс собственной полноценности» критиков.
«(...) Слово управляет мозгом, мозг—руками, руки—царствами»,—
писал Хлебников в 1914 г. (V, 188). Казалось бы, естественно связать это
высказывание о «самовитом слове» с павловской идеей второй сигналь­
ной системы, во всяком случае—трактовать его как вполне реалистиче­
ское. Но приводится эта цитата почему-то как иллюстрация хлебников­
ского модернизма (и модернизма вообще), хотя Будетлянина-то уж никак
нельзя назвать «разочарованным» в «рационалистических способах» ре­
шения вопроса о «месте личности в жизни космоса»13. Ни пессимистиче­
ской «мифологемы Судьбы», ни индетерминизма, ни «маленького челове­
ка»— излюбленного персонажа модернистов, ни «отрицательного отно­
шения к логически-повествовательному началу в поэтическом произведе­
нии»14 мы у Хлебникова не найдем. Что касается мифотворчества, то оно
(1) не является родовым свойством модернизма, а (2) хлебниковская лин­
гвистическая и иная мифология еще не изучена ни с фактической, ни с
эстетической, ни с мировоззренческой стороны. (Пока, до специального
раздела можно отметить, что система его поздних мифологем—явление
совсем особого рода; ее воплощает, в частности, образ Зангези и соответ­
ствующая сверхповесть как некоторый итог поисков «лада мира».)
Творчество Хлебникова дает немало доказательств содержательной
активности художественных форм, а его словотворчество—это прежде
всего (не только!) яркий пример «продуктов саморазвития формы», кото­
рые укрепляют в убеждении, что «граница между модернизмом и реализ­
мом» и в данном случае «оказывается проблематичной»19, а не проведен­
11 См.: Небольсин С. Указ, соч., с. 208, 194, 200. — Ниже мы увидим и нравственные
оценки подобных примеров.
12 Его оценки творчески использованы и развиты в работе: Зверев А. В защиту
Клода Лантье.—Лит. обозрение, 1982, № 10, с.26—27. Ср. также критику Ю. Андре­
ева в статье: Анастасъев Н. Диалог: Советская литература и художественный опыт XX
века. — Вопр. лит., 1983, № 3, с.64—69.
13 См. КЛЭ, т. 4. М.: Сов. энциклопедия, 1967, ст. 905.
14 См. там же, ст. 906 — 910.
15 Там же, ст. 911. — Ср. также попытку творческих определений «модернизма» и
«авангардизма» (как его разновидности) в статье: Архипов Ю. Арно Шмидт, или блеск

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

239

ной неким «всеологом» окончательно и бесповоротно16. Не забудем, что у
«сомнительного» формотворчества есть далеко не пейоративный, но бо­
лее широкий по смыслу синоним: «способы образной выразительности», —а
в том, что они могут обогащать реализм, сейчас уже смешно сомневаться.
Лишь безусловное противопоставление мифотворчества и экспери­
мента реализму, обескровливание эстетической системы путем ампута­
ции выразительных средств, которые вполне могут работать и на реа­
лизм, и на социалистический реализм, «позволяют» отдавать Хлебникова
«модернизму», а порой все еще «охранять» от «Лобачевского слова» лите­
ратуру социалистического реализма17. «Отлучая» поэта от реалистической
эстетики, как бы заранее снимают вопрос: не является ли «самовитое сло­
во» Хлебникова уже в предреволюционные годы тоже способом «освобо­
ждения от пут буржуазной эстетики», средством выражения «идеи рево­
люции прежде всего»? (Поэт и социализм 1971:100)18.
Из сказанного ясно, насколько актуальной и методологически важной
была бы специальная работа на тему «Почему Хлебников не модернист?»
Это—как раз один из «нерешенных вопросов изучения русской литера­
туры рубежа XIX—XX веков», которые стали недавно темой статьи
В. И. Кулешова,19 заслуживающей того, чтобы задержать внимание чита­
теля. В ней есть раздел «Как нужно изучать “их” теории» (с. 63—67).
«Они»—это символисты, акмеисты, футуристы. Такой заголовок раздела
представляется несколько странным: слово их в кавычках едва ли нужда­
ется, а вот слову теории кавычки, возможно, и не помешали бы. Во вся­
ком случае, даже «воображаемая филология» Ххебникова (имя которого,
к сожалению, не вызвало у автора статьи никакого интереса в связи с за­
нимающей его проблемой, хотя «концепция» Д. Бурлюка, например, ока­
зывается у В. И. Кулешова на одном уровне с концепцией А. Белого, яв­
лением совсем иного порядка и иной глубины)—эта, пожалуй, самая
наукообразная концепция в поэзии начала XX в.,—может быть названа
«теорией» с значительной мерой условности, не в строгом смысле слова.
«Воображаемую филологию» отличает от «воображаемой геометрии», ее
прообраза и катализатора, как раз отсутствие строгости, потребной для
собственно научной теории, но размывающей свои границы в поэзии.
Это надо иметь в виду при обращении к «лингвистической теории» Хлеб­
никова (ср. заглавие важной статьи Костецкий 1975).
. и нищета эксперимента.—Лит. учеба, 1982, № 5, с. 148. — Определения не лишены
противоречий. «Словотворчество» авангарда называется «сугубо формальным», «вы­
разительные средства» и «язык» отнесены на «технический, что ли», «малый счет»,
«пессимизм» — признак «модернизма», однако не признак «авангардизма». Но важен
тезис о том, что «авангард авангарду рознь. Хлебникова нельзя не отличать от Крученых
(...) Во всяком случае, нет ничего непродуктивнее слепого огульного разноса» (там же).
16 Даже если принять как истину характеристику, даваемую модернизму М. Лиф­
шицем (см.: КЛЭ, т. 9. М.: СЭ, 1978, ст. 469), окажется, что ни один из постулируемых
им признаков к творчеству и биографии Хлебникова неприменим.
17 См,: Русская советская поэзия. Традиции и новаторство, 1946—1975. Л.: Наука,
1978, с. 18 и др.
18 Цитируемые слова отнесены автором (Л. Л. Евстигнеевой) к Маяковскому.
19 Вопр. лит., 1982, № 8, с. 50—74.

240

В. П. Григорьев. Будетлянин

С нестандартным заглавием связана гораздо более серьезная проводи­
мая В. Кулешовым аналогия между подходом В. И. Ленина к эмпириок­
ритикам и подходом самого автора статьи к «модернистам». Она пред­
ставляется неправомерной. Философские ухищрения Э. Маха стоят, оче­
видно, не больше, чем соответствующие построения, скажем, Вяч. Ива­
нова. Однако статьи «Маха конус», «Маха принцип» и «Маха число» в
БСЭ говорят о том, что подобной же уверенности разграничений, осно­
ванной на конкретных анализах «теорий», филологам все еще недостает.
А ссылки на тот факт, что они имеют дело с более сложной реальностью, чем
физики, не должны служить бессрочной методологической индульгенцией.
Дело не в «резкости» характеристики «эстетических теорий модерни­
стов»— В. Кулешов просто объявляет их «окрошкой, лишенной убеди­
тельной логики и объективно-познавательного значения» (с. 63). Дело в
том, что вместо филологического и эстетического анализа этих «теорий»
обнаруживается смешение идеологии, методологии и конкретных твор­
ческих методов и концепций. Суровая оценка выносится заранее и к спо­
койному анализу оцениваемой системы во всех ее значимых деталях,
противоречиях и возможных действительных ценностях уже не располага­
ет, на него не ориентирует. Вокруг слова изучать в заголовке раздела возни­
кают еще одни — невидимые, но тем не менее хорошо ощутимые кавычки.
Примеров реализации идей о «мере научности» немало20. Рассматрива­
ется эволюция футуризма с целью дать представление о закономерности
историко-литературного развития21. Предвзятость подхода видна с пер­
вых абзацев статьи: если футуризм—одно из «художественных направле­
ний», то как следует отнестись к тезису о том, что «футуризм возник на
границе русской культуры, выпав из нее» (с. 11), что футурист—это «лич­
ность, выпавшая из истории» (12), что футуристы стремились «упразд­
нить пространство» (каковы!), а время считали своей «вотчиной» (12), что
«отношения футуристов к мирозданию лихорадочно бесплодны» (13), что
для них характерно «напряженно-алчное отношение к бытию» (15), что
Хлебников мечтал «воплотиться в книге стихов, читатели которой стали
бы ее материалом», а сам «упорно разрабатывал теорию футуризма» (и
после 1915 г.) и неоднократно писал «об эстетическом превосходстве чис­
ла над словом» (14—17), что «слово в его художественной значимости ока­
зывалось безразличным поэту» (14) и другие подобные тезисы, противо­
речащие фактам, которые были доступны автору статьи, но которыми он
считает возможным пренебрегать.
В. Кулешов невольно, казалось бы, но тоже как бы освящает подоб­
ный подход. Конечно, общий пафос его статьи как раз в призыве к изу­
чению, к движению вперед. Но тем красноречивее здесь фигура умолча­
ния в отношении Хлебникова. Отдать ли его «модернизму»? (П. В. Палиевский числит его в авангардистах; не пора ли путем изучения и обобще­
ния фактов сделать по-настоящему рабочими понятия «модерна» и «аван­
гарда», переведя клички на уровень терминов или отказавшись от все­
20 См., в частности, ВГ 1983 о работах П. В. Палиевского.
21 Казанцев А. И. Закономерность историко-литературного развития: Эволюция
одного художественного направления,—Филол. науки, 1981, № 1. Ссылки на статью
приводятся в тексте.

Словотворчество и смежные проблемы Языка поэта

241

объемлющих пейоративов?) Почему бы не поискать у Будетлянина и не­
которые элементы социалистического реализма? Социалистического ис­
кусства? «Социалистического романтизма»? Сам он не признавал себя
идеалистом (см. Лейтес 1973, Козлов 1927)—представляютли его эстети­
ческие взгляды ту же самую «окрошку»?22.
Без тщательного и очень трудоемкого исследования на подобные во­
просы не ответишь. Да филология и не располагает пока здесь всесторон­
не обоснованными ответами. Но В. Кулешов как будто и не задавался
этими вопросами, поэтому неясно, солидарен ли он с оценкой поэтиче­
ского мира Хлебникова как «философской утопии» материалиста (см. Ур­
бан 1979 и Лейтес 1973:228), считает ли такую оценку достаточной? Или
же, напротив, вслед за С. Небольсиным готов предать Хлебникова дека­
дансу? Так или иначе, он упустил случай выразить свое отношение и к
«загадке Хлебникова», и к проблеме формотворчества. Это, на мой
взгляд, существенно снижает уровень необходимой смелости и ограничи­
вает желательную широту в постановке затрагиваемых автором проблем.
Обойдя молчанием одну из ключевых филологических «загадок века»,
вокруг которой поломано столько «идеологических копий», В. Кулешов
лишил свою статью и той ясности, без которой не может быть достигнут
оптимально продуктивный и системный «порядок обсуждения».
Если вернуться теперь к проблеме формотворчества, как ее предста­
вил Ю. А. Андреев и как она выглядит после нашего краткого экскурса в
проблемы, смежные с ней, то в качестве промежуточного итога может
быть сформулирован такой вывод. Изучение словотворчества Хлебнико­
ва исключительно существенно в методологическом плане прежде всего.
Обращаясь к эмпирии его словотворчества, мы оказываемся на перекре­
стке проблем, важных и для теории социалистического реализма, попа­
даем в область таких «формальных элементов», за эволюцией которых,
как это было ясно Ю. Н. Тынянову уже в 20-е годы (1977:523), скрывает­
ся «эволюция функций». Она-то и связывает «план выражения» и «план
содержания», языковые формы—с их ненормативной семантикой, что
оправдывает формотворчество поисками «приращений» художественного
смысла у все новых и новых содержательных форм. Тем самым снимают­
ся и упомянутые выше недоумения Л. Урбана (1979:160—161).
В этой связи может получить реальное объяснение, если не «оправда­
ние», и хлебниковская «заумь» как крайний случай содержательного фор­
мотворчества. Но она оказывается, к сожалению, слишком крепким
орешком для литературоведов. Так, в разделе «Ранние формалистиче­
ские тенденции в теории словесного творчества» из главы «Идеалистиче­
ские течения в русском литературоведении конца XIX—начала XX в.» в
новейшем академическом издании23 просто упоминаются в связи с име­
нем Хлебникова (очевидно, судя по заглавиям, «идеалиста» и «формали­
ста») всего лишь фантастический «“заумный язык” самовитых слов и чи­
сел, графиков и парабол» и т. д. (с. 237) да трактат «Слово как таковое»
22 Между прочим, если уж Хлебников — «модернист», то такой, который отвечает
оксюморонному понятию «социалистический модернизм».
23 Русская наука о литературе в конце XIX —начале XX в. М.: Наука, 1982, с.
234—249) (автор раздела—В. И. Гусев).

242

В. П. Григорьев. Будетлянин

(1913), вошедший в пятитомник Хлебникова, но по сомнительности его
значительного авторского участия подозрительный как одно из крученыховских (в основном) изделий. И это «изучение их теорий» на академиче­
ском уровне. Исследователь не поинтересовался ни реальным «теорети­
ческим» наследием Хлебникова, ни его «теорией зауми», ни ее местом в
системе «воображаемой филологии», не пытаясь разобраться в противо­
речивых оценках «идеалиста»24.
Из истории хлебниковианы
(...) Колумбом новых поэтиче­
ских материков (...)

Хлебниковиану открывают три «апологии» поэта, в разной мере со­
храняющие свое значение в наши дни. Знаменательно, что авторами
этих «апологий» выступили молодые деятели культуры начала XX в.: (1)
будущий крупнейший лингвист Р. О. Якобсон, (2) виднейший поэт и со­
ратник Хлебникова—Маяковский, (3) выдающийся теоретик и историк
литературы и сам замечательный художник слова—Ю. Н. Тынянов.
Известно по воспоминаниям, насколько трудно было людям предше­
ствующих поколений, воспитанным на традициях классической поэзии,
«проглотить» даже глупую воблу воображения Маяковского1. Тем большими
оказывались трудности восприятия «слова, каким его впервые показал
Хлебников», требовавшего от читателя и исследователя «формул высше­
го порядка» (Лившиц 1933:48). Не к предубежденным отрицанием и старованцам (IV, 309—311), нехотяям (III, 341), стархам мысли (84:2; 1920)2,
былятам (60:8; 1908), ранъшевихам (III, 308), прошлецам (IV, 276, 278) и
старостам, а к юностам (III, 204), весничим и небесничим (27:9; 1921), дер­
закам (63:7; 1912—1913), будочетам (82:63; 1920), будведям (117:3 об.;
1920—1921), будесникам (IV, 309) и младыхам (III, 343), к жителям Города
Будрьгх (IV, 2/9) было направлено это слово, услышанное и оцененное
лишь немногими из них, притом скорее интуитивно, чем в результате
строгих процедур доказательного для всех анализа.
Монография Якобсон 1921 вызывает сейчас в основном лишь истори­
ческий интерес. Задуманная как вступительная статья к не осуществлен­
ному «мафовцами» собранию произведений Хлебникова, она характери­
зует ранний опоязовский подход к творчеству этого поэта и вместе с тем
обозначает общее начало систематических обращений филологии к «за­
гадке Хлебникова» и споров вокруг нее. Поучительным было бы исследо­
вание разнообразных оценок Хлебникова в работах разных лет у членов
24 В следующем разделе утверждается, что Хлебников проявлял «пренебрежение
к коммуникативной функции языка» (с. 250; «доказательство»—-та же «заумь»).
1 См.: Десницкий В. Память поэта. — В кн.: Маяковскому. Л., 1940, с. 39. Ср. ВГ
1979а:231.
2 Старки — необычное для Хлебникова слово. Как стерх ‘белый журавль’, так и
ряд патриарх, монарх и под. в качестве производящих основ более чем сомнительны.
Несмотря на акцентологические затруднения, производящую основу приходится ви­
деть и слове верхи. Вопрос об ударении у Хлебникова будет затронут ниже.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

243

О ПОЯ За—таких, как Б. М. Эйхенбаум, В. Б. Шкловский, Л. П. Якубинский\ а также детальное сопоставление с монографией Якобсона оценок
Хлебникова в те же и ближайшие годы у В. В. Виноградова, Г.О. Виноку­
ра, В.
Жирмунского, М. М. Бахтина, Б. А. Ларина4 и других ученых
(см., например, рецензию—-Виноградов 1922—1976:464, автор которой
справедливо констатировал, что Якобсоном не сделано «попытки устано­
вить пути движения словесных и образных ассоциаций в поэтическом
“языковом мышлении” Хлебникова»), Наконец, перспективен взгляд на
эту монографию и с учетом разноречивых позиций отдельных филологов
в последующие годы—40-е (ср. Винокур 1943 и 1945 и Берковский 1945)
и в 70-е (ср., в частности, Харджиев 1970, Степанов 1975 и рецензию
Baran 1978 б, Панов 1971, Паперный 1971, Lönnqvist 1979 и Vroon 1983).
Вместе с тем работа Якобсон 1921 содержит множество наблюдений
над отдельными особенностями хлебниковского идиостиля. По существу,
в ней мы находим набросок некоторой первоначальной программы ис­
следований поэтического мира Хлебникова, которая была предложена
начинающим филологом, но пока не осуществлена полностью (ср. Гоф­
ман 1936, MarKov 1962; Faryno 1967, Слинина 1970 a, Holthusen 1974,
Mirsky 1975, Костецкий 1975, Александрова 1980, работы Р. В. Дуганова,
А. Е. Парниса, Г. Барана, Р. Вроона, М. Грыгара, В. Вестстейна и др.), не
превзойдена какой-либо более совершенной, детальной и всесторонней.
Многочисленные обращения Р. О. Якобсона к творчеству Хлебникова в
разной связи на протяжении! 20 — 70-х годов делают актуальной и обоб­
щающую тему «Якобсон как велимировед» (см., в частности, Jakobson 1973).
Не менее важная и гораздо более актуальная, но редко вспоминаемая
«апология» поэта—некролог: Маяковский 1922. Это—огромной силы
концентрат аргументов и тезисов, касающихся творчества Будетлянина,
его роли в искусстве XX в.» его исключительной преданности поэзии и
слову5, его глубокого человеческого обаяния и абсолютного бессребреничества—живого упрека «поэтическим дельцам». Основной постулат Мая­
ковского: «Поэтическая слава Хлебникова неизмеримо меньше его значе­
ния»,—сейчас вполне можно повторить, как и подавляющее большинство
других, содержащихся в некрологе утверждений, например, глубокую
мысль о том, что Хлебников создал целую «периодическую систему слова» (с.
24), или догадку о его «методе правильного словотворчества» (с. 25)6,
Повторения сами по себе, конечно, не продвигают нас вперед по пути
реального развития и уточнения отдельных тезисов некролога, в кото5 Ср., в частности, интерес Л. П. Якубинского к теме «Словотворчество Хлебнико­
ва», засвидетельствованный в информации В. Е. Татлина в газете «Жизнь искусства»
(1923, № 18).
4 Включая и скрытую (возможно, не осознанную автором) позднейшую полемику
с Хлебниковым: «Крестьяне не сочиняют языка, а твердо, уверенно и прямо пользу­
ются своей языковой традицией» (Дарин Б. О наследстве и живых источниках литера­
турного языка.—Лит. учеба, 1934, № 7, с.102).—Ср. известные высказывания Хлеб­
никова о диалектном словотворчестве (V, 233; НП, 323 и др.).
5 Об этой преданности говорится и в рецензии на издание «Зангези», написанной
человеком совсем иных эстетических идеалов—К. Локсом. См.: Печать и револю­
ция, 1923, кн. 1, с. 217.
6 См. выше, во «Введении», комментарий к этой догадке.

244

В. П. Григорьев. Будетлянин

ром как бы независимо от лингвиста Якобсона поэт Маяковский наметил
своеобразную и яркую программу исследований творчества Хлебникова.
Но филологи не только в 30-е годы (Гофман 1936, Метченко 1936), но и
до сих пор далеко не всегда считаются с ней, списывая подчас весь нек­
ролог на «грехи» футуристической молодости автора и групповщины в
первые послереволюционные годы7.
Кажется парадоксальным, что эта попытка большого поэта-«ученика»
оценить по достоинству творчество другого большого поэта-«учителя» все
еще не получила (за 60 с лишним лет) полноценного и общепризнанного
критического анализа с учетом всех других обращений Маяковского к
творчеству Будетлянина. Не имеет смысла представлять отношения меж­
ду Маяковским и Хлебниковым как идиллические. Неправомерен и односторонен тезис Маяковского «Хлебников—поэт для производителя»,
подвергались сомнению и некоторые другие из его утверждений об «учите­
ле» как в самом некрологе, так и за его пределами (например, о том, что из­
дание сочинений Хлебникова может его «угробить», что он «не поэт для по­
требителей», что у него нет поэм и т. п.; см. также (здесь ВГ 1999 д).
Тема «Маяковский и Хлебников» (как и тема «Хлебников и Маяков­
ский») слишком значительна в самых разных отношениях—историко-ли­
тературном, методологическом и других,—чтобы можно было удовлетво­
риться простым сосуществованием подчас диаметрально противополож­
ных позиций в ее трактовке. А они пока сосуществуют, чаще всего даже
не пересекаясь, если не считать аллюзий, бездоказательных оценок иных
взглядов как «субъективных» и т. п. и многозначительных умолчаний
или снисходительных касаний и некролога (Маяковский 1922), и авто­
биографии «ученика», авторизованной для переиздания в 1928 г. («Я
сам», где «тихая гениальность» Хлебникова противопоставлена «бурля­
щему Давиду» и «футуристическому иезуиту слова»)8, и поэмы Н. Асеева
«Маяковский начинается» (1940), и многочисленных более или менее
«субъективных» воспоминаний (Л. Ю. Брик, О. М. Брика, Д. Бурлюка,
В. Каменского, П. В. Митурича, Р. Райт, С. Спасского, Т. Чурилина и др.),
и отнюдь не взаимоисключающего «ферментирующего влияния» (Ю. Н. Ты­
нянов) обоих поэтов на современную советскую поэзию, и, наконец,
трудного пути реальных достижений исследовательской хлебниковианы,
а это—десятки серьезных, пусть не безошибочных работ9. Что же касает­
ся продолжающихся попыток «побить» Хлебникова Маяковским и любой
ценой односторонне противопоставить их эстетические принципы, идиостили, «концепции слова», то предвзятость таких подходов в 80-е годы
7 Стоит иметь в виду, что, доживи Хлебников до 1928 г., ему не пришлось бы, как
Маяковскому, «реабилитировать Рембрандта». Ср. то, что он писал о Леонардо в 1918 г.
(Парнис 1980).
8 Этот последний образ охотно вспоминается, когда надо одним махом разделать­
ся с «заумным речетворчеством», а не только с Крученых. Слова же о «тихой гениаль­
ности» не служат препятствием для выражения ужаса: как это можно связывать «по­
иски Маяковским нового слова» с «опытами Хлебникова» (Тимофеева 1962 ; 309).
9 Даже в работе Харджиев 1970, автору которой велимироведение обязано осо­
бенно важными приобретениями, мы находим несколько недостаточно убедитель­
ных сопоставлений Маяковского и Хлебникова (впрочем, частных).

Словотворчестве и смежные проблемы языка поэта

245

уже очевидна. См. об этом, в частности, ВГ 1983 (раздел «Легенды о
Хлебникове»). Но очевидность эта еще далеко не всеобщая.
Если в монографии Н. Л. Степанова (1975) имена Маяковского й
Хлебникова последовательно сближаются, хотя это сближение не опира­
ется на специальное исследование и остается далеким от систематично­
сти, то в работе 3. С. Паперного «Маяковский и “революция слова”»
(1971) противопоставление тех же имен следует тенденции, последова­
тельно заявившей о себе в книге Тимофеева 1962 (а позднее еще усилен­
ной в статье Гончаров 1976). Странно читать сейчас о том, что и во время
революции «Хлебников тихо и отрешенно пребывает среди мира земли и
неба», что жизнь для него «не столько злободневна, сколько всевечна» (?),
что после революции жизнь, якобы с его точки зрения, «возвращается в
свое изначальное благодатное состояние» (Паперный 1971:112). Эти те­
зисы произвольны и недоказуемы, им противоречат не только факты
биографии поэта и вся система его творчества (Цусима, «крикливое воз­
звание» к славянам, понятие «метабиоза», «звездный язык», словотворче­
ство, «основной закон» времени, «Ночь в окопе», «Ладомир», Персия, Рос­
та и пр.), но и такие прямые высказывания, как требование перехода «от
землепашества к судьбопашеству и судьбоделию» (86:47), к судъбознанию,
судьбоплаванию и судьбомерию (ДС, 3).
Невозможно согласиться с установкой на столкновение «учителя» и
«ученика» — примитивного и эстетически чуждого нам «двоечника» Хлеб­
никова с твердым «хорошистом» Маяковским. Некритически усвоив абсо­
лютно не доказанный, но популярный тезис о том, что направление ра­
боты Хлебникова над словом было противоположно линии Маяковского
(Тимофеева 1962 :312, 221), естественно—по логике тезиса—подгонять
под эту нехитрую антиномию любые факты, произвольно извлекаемые
из мпогозначной поэтики и эстетики Будетлянина, не задаваясь вопро­
сом об адекватности такого представления и корректности используемых
процедур «анализа».
Возникает своего рода ослепление схемой. Самого тонкого (в других
ситуациях) исследователя оно доводит до произвола в истолковании эле­
ментарных стихотворных строк. Так, четверостишию Хлебникова, кото­
рым он, постоянно призывавший подчинить веру—мере, т. е числу, расче­
ту, афористически завершает «изумительнейшую», по словам того же
Маяковского, поэму «Ладомир»:
Черти не мелом, а любовью
Того, что будет, чертежи.
И рок, слетевший к изголовью,
Наклонит умный колос ржи, —

■

где декларируется необходимость и нравственного, а не только техниче­
ского критерия в строительстве нового мира,—этой концовке, оказыва­
ется, недостает, по мнению 3. С. Паперного, куда более глубокого пафоса
строк Маяковского:
По чертежам
деловито
и сухо

246

В. П. Григорьев. Будетлянин

строим

завтрашний мир.

Как будто деловитость и сухость—это исчерпывающие и даже безус­
ловные характеристики коммунистического строительства. Как будто от­
ношение самого Маяковского к будущему сводилось к этим двум атрибу­
там. И как будто «деловитая» мера™, образы числяров или полетов знахаря,
который «уравненьям вверил озими» в том же «Ладомире», и т. д., а так­
же «сухой» метафорический мел и столь же метафорические (и не метафо­
рические) чернила, т. е. все то же число, в поэтическом мире Хлебникова
просто помноженные на любовь (ср. чисел нежные кривые—Ш, 157), на
идею «бабочки Брэдбери», на «Песню песней», что «в небо просится», на
согласный хор Волги, Миссисипи и Ганга, на Астарту, восхищенную Хо­
кусаем, и т.д., ит. п.—как будто все это дает хотя бы малейший повод
для такого поучения поэту, как раз свободному от многих из прямоли­
нейных лефовских иллюзий: «Чертить одной любовью—мало» (Папер­
ный 1971: 113; это говорится как бы от имени Маяковского)“.
По несправедливости с этой энтимемой-заключением (четверостишие
из «Ладомира» не приведено критиком) трудно, кажется, соперничать.
Но она выглядит чуть ли не безобидной, ворчливой, а впрочем, добро­
душной наставницей, если сопоставить ей безапелляционного су­
дью—недавно обнародованный обобщающий тезис, согласно которому
поэмы Хлебникова (вдумайтесь!) «можно читать с любого конца, в любом
порядке строф и строк, и ничего не изменится»12. Что так нельзя изучать
«их» теории и тексты—ясно. Как следует их изучать—практического и
четкого методологического ответа на этот вопрос пока нет и у исследова­
телей, не избегающих скороспелых противопоставлений. И снова полез­
но вспомнить Мандельштама, в 1924 году предвидящего 1982-й: «Шутка
сказать—прочесть стихи!»—так, как они написаны, а не так, «как позволяют
умственные способности»—«Выходите, охотники: кто умеет?» (1928:15). В
этой актуальнейшей статье «Выпад» речь идет и о «чудовищной неблагодар­
ности» к поэтам, которые, как Маяковский и Хлебников,— «навсегда», и о
чудовищной же «поэтической неграмотности» (там же, с. 12,15, 16).
Таким образом, работы о Маяковском и его «поэтическом языке», о
Маяковском и «революции слова», «концепциях слова» и «поисках нового
10 Ср.: (....) Мы входим в город Солнцестана, / Где только мера и длина (Город бу­
дущего, 1920).
“ Обращение к рукописям Хлебникова показало бы к тому же, что поэт рассмат­
ривал и другой вариант строки: «Чертите мелом или кровью (...)» (9:11). Ясно, что
«меру» и «мел», по Хлебникову, должна направлять любовь как противоположность
делячеству.
12 Выходцев П. С. В поисках нового слова: Судьбы русской советской поэзии двад­
цатых-тридцатых годов XX века. М.: Современник, 1980, с. 48. — Вспомним, как 9
апреля 1930 г. некий студент по фамилии Крикун поразил Маяковского, заявив, что
у него в одном стихотворении—полторы страницы повторов тик-так (см.: Перцов
В. Маяковский, Жизнь и творчество, 3-е изд. М.: Худож. лит., т. 3 (1925—1930), 1976,
с. 188). Хлебникову удалось напророчить: вместо критики, он предлагал употреблять
слово крикуны (9: 6 об.). «Нет ничего более страшного для человека, чем другой чело­
век, которому нет до него никакого дела» (Мандельштам 1928:17).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

247

слова» дают очень мало, если вообще что-либо дают для реального пони­
мания революционизирующей роли нового отношения к слову у Хлебнико­
ва13. В своеобразных «филологиях», которые исповедовали поэты первых де­
сятилетий XX в., неправомерно искать только различия. Сами эти различия,
пока непредвзято не установлены сходства (а это дается очень нелегко; кро­
ме работы Харджиев 1970, здесь мы почти ничем не располагаем; проблема
сходства между Ахматовой и Есениным, Маяковским и Цветаевой, Хлебни­
ковым и Мандельштамом и т. д. по существу только начинает ставиться14), не
могут быть полноценно выявлены и зачастую оказываются мнимыми.
Мы снова обнаруживаем, насколько методологически важным может
стать тщательное исследование словотворчества Хлебникова как для объ­
ективной оценки «учителя», так и для прояснения сопоставительных и
типологических проблем. Специфика языка Маяковского искажается ме­
тодикой произвольных и спорадических столкновений его «филологии»
и эстетики с неверно интерпретированными и вырванными из неизвест­
ного исследователю или игнорируемого им контекста «языков», «вообра­
жаемой филологии» и эстетики Хлебникова. Такое сравнение «идеализи­
рует» одного поэта за счет другого, на деле принижая обоих15.
Это и делает особенно актуальным давний некролог (Маяковский 1922).
Третью «апологию»—статью Ю. Н. Тынянова «О Хлебникове» (1928),
перепечатанную (с некоторыми разночтениями) в сборнике Тынянов
1965, критики, «мимоходом» вспоминающие Хлебникова лишь с целью
противопоставления «скверного» — «хорошему», как правило, просто об­
ходят. Но и сама по себе эта статья тоже не стала предметом специально­
го историко-критического исследования. Ее судьба драматична. Углуб­
лявшая отдельные оценки Хлебникова Мандельштамом (1919, 1922, 1923
и 1928), она все еще остается где-то в «запасниках» филологии. Не встре­
чая в последнее десятилетие прямых и серьезных опровержений, ее
идеи и выводы не стали и подлинным стимулом для их проверки и уг­
лубления. Ее блестящим предикатам: Хлебников был «новым зрением»,
«Лобачевским слова» — и призывам изучать методы поэта, его
мораль—наша филология без разбирательства предпочла в лице многих
своих представителей иные выводы: о том, что Хлебников был «не нача­
лом нового, а скорее концом старого» (Гофман 1936:240), что хотя ему и
было свойственно «художественное чувство слова», его «очень путаные
рассуждения» о словотворчестве просто не заслуживают того, чтобы вни­
кать в них (см. Тимофеева 1962:270—271 и 147).
15 Конечно, заслуживает поддержки тезис о том, что «Хлебников утверждал новую
морфологию, которая отвечает на вопрос: не как построены слова, а как их строить»
(Паперный 1971:122). Но задача-то и состоит в раскрытии «новой морфологии» (ср.
точку зрения Винокура; см. в предыдущем разделе сн. 9) и объективной оценке ее роли.
14 Автор касался ее в статье «О задачах лингвистической поэтики» (Изв. АН
СССР. Сер. лит. и яз., 1966, № 6).—Следует учитывать и то, что в работе Н. И. Харджиева рассматривается не взаимодействие позиций поэтов, их установок, не соотношение их
поэтических миров, а главным образом их влияние друг на друга.—См. еще статью: Пья­
ных М. «Как живой с живыми говоря»: Маяковский, его современники и последователи
(Звезда, 1983, № 2), где тема «Маяковский и Хлебников» полностью обойдена.
15 Уже приходилось об этом писать. См.: Григорьев В. П. Словарь языка русской со­
ветской поэзии. Проспект... М.: Наука, 1965, с.43.

248

В. П. Григорьев. Будетлянин

Показательно, что эта линия конфронтации с Тыняновым обходится
без упоминания его точки зрения, его аргументов, его программы иссле»
дований творчества Хлебникова как «новой семантической системы»,
«нового слова поэзии», нового «словесного зрения», «нового строя слов и
вещей», как «поэтической свободы, которая была в каждом данном слу­
чае необходимостью» (Тынянов 1965:288—293)16. Попытки последовате­
лей Тынянова обратить внимание на значение этих и других его тезисов
(Степанов 1975, Каверин 1977, Гор 1982 и др.) пока не получили полно­
ценной поддержки и признания, настоящего развития и конкретизации
на всем корпусе хлебниковских текстов17. Вопреки Тынянову доминиру­
ют как раз попытки отлучить поэзию и прозу Хлебникова от вершинных
достижений советской литературы, а его «воображаемую филоло­
гию»— от теории литературы и языка и от передовой эстетической тео­
рии18. Как и в случае со статьей Маяковский 1922, налицо особого рода
дискриминация—дискриминация игнорированием, связанным с тем,
что филологи подчас не ощущают самый «вкус слова» (ср. ВГ 1979 б и 1983).
В отличие от Маяковского Тынянов по существу не касается пробле­
мы хлебниковского словотворчества. Можно даже предположить, что
собственно словотворческие эксперименты поэта не вызывали у него та­
кого же интереса, как «новая семантическая система» в ее основных эсте­
тических измерениях. Так или иначе, но тезис Г.О. Винокура о «мучи­
тельном мусоре» новообразований Хлебникова он не опровергал. Однако
он не поддался и соблазну принять этот тезис на веру, проницательно
указав на легковесность обвинений поэта в «зауми» (в расхожем значении
слова). Установка на «смысл стихового слова» (1965:77) помогла Тыняно­
ву сначала обнаружить общую «семантическую заостренность» Хлебнико­
ва и показать интенсификацию значений суффиксов в «Смехачах»
(1965:125 и 152), затем—осознать смысловую роль «подчеркивания час­
тей слова», которое может делать их, по выражению Маяковского, «фан­
тастическими» (Тынянов 1965:166), и, наконец, сформулировать «всю
суть» хлебниковской «теории», которая заключалась в том, что «он пере­
нес в поэзии центр тяжести с вопросов о звучании на вопрос о смысле»
(Тынянов 1965:292). Отсутствие такой «установки на смысл» приводит
одних литературоведов и много лет спустя после Тынянова и Маяковско­
16 Некоторые коррективы к последнему утверждению Тынянова см.: Григорьев В. П.
Словарь языка русской советской поэзии..., с. 33.
17 Можно указать, и то с оговорками, лишь несколько небольших литературовед­
ческих статей, считающихся в этом вопросе с Тыняновым (например, Перцов 1966,
Струнин 1977). Но даже на работе Урбан 1979 сказалось недостаточное внимание к
Тынянову, современное его «приятие так сказать» (А. Белый).
18 Характерно и очень знакомо по собственному опыту такое признание: «Уже в
последние годы его [Симонова] жизни мы, несколько литературоведов, задумали
сборник статей о творчестве Велимира Хлебникова. Надо искать авторитетного за­
щитника. Кто же? Ясно, Константин Михайлович» (Паперный 3. «Сплошная ледо­
кольная работа»—Лит. обозрение, 1981, № 6, с. 107). При всех недостатках обраще­
ний к Хлебникову автора этих воспоминаний (см. выше), нельзя не сказать, что эти
недостатки—продолжение несомненных достоинств. Но от кого и почему понадо­
бился сборнику «авторитетный защитник»? Перефразируя Хлебникова, здесь все та
же знакомая ему коллизия заумцев и доумцев (117:1).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

249

го к обвинениям Хлебникова в мифическом «жонглировании» мифиче­
ским «слово-звуком»19, а других—-к смирению перед этим отнюдь не без­
обидным мифом.
Кратко остановившись на трех «апологиях» Хлебникова, мы опять
столкнулись с проблемами теории и методологии, далеко выходящими за
рамки собственной проблематики словотворчества, и с проблемами исто­
рии нашей филологии, отраженными в ее сегодняшних контроверзах.
Едва ли необходимо множить свидетельства особой актуальности хлебни­
ковского словотворчества как предмета исследования. Переходя непо­
средственно к этому предмету и уже имея некоторый опыт в обобщении
данных «воображаемой филологии» Хлебникова (ВГ 1982 а и 1983), автор
видит необходимость начать анализ с обсуждения общей проблемы «ми­
фологического» в его творчестве.
Поясним такое выдвижение проблемы, далеко выходящей за рамки
хлебниковского словотворчества, на первый план. Правомерность и це­
лесообразность ее анализа в непосредственной связи с неологией, как
уже отчасти отмечалось в Предисловии, обусловлена особой ролью мифо­
поэтического элемента в мировосприятии Будетлянина. Во-первых, оче­
видно, что именно «мифологическое» в широком смысле определяло
многие из оснований той системы, которую мы называем «воображаемой
филологией» Хлебникова, и, в частности, едва ли не большинство его
словотворческих «начал», реконструируемых ниже в специальном разде­
ле. Во-вторых, несомненной мифопоэтической окраской характеризуется
существенное множество конкретных неологизмов поэта. В-третьих, сло­
вотворчеством глубоко затронута сама система мифологем в разных тек­
стах Хлебникова. Он не просто производил «учет богов» в различных ре­
альных «верах», а, как увидим, применял к ним особую «меру» не только
в плане содержательной идеологии, подчиняя их своим собственным «бо­
гам» и героям, но и в плане выражения, преобразуя для «пантеона» творян
уже известный сакральный и профанический именослов и создавая новый.

19 Метченко А. Поэма о вожде. — В кн.: Творчество Маяковского. М.: Изд-во АН
СССР, 1952, с. 20.

250

В. П. Григорьев. Будетлянин

Слово- и мифотворчество

Назовем верояркостью число последо­
вателей данной веры
Из рукописи (72 : 16 об.; 1922)

В статье «Буря и натиск» О. Мандельштам назвал Хлебникова «граж­
данином всей истории» (см. Гор 1982:157). Как ни метко это было сказа­
но, следует подчеркнуть, что вместе с тем Будетлянин был и сопричаст­
ником всей мифологии. Гражданин и сопричастник, он претендовал на
большее (на «владение» историей и мифологией, в духе известных слов
Пушкина о том, что история народа принадлежит поэту.
Мифология самого Хлебникова как. целостная система «нелинейных»
преобразований различных факторов мировой культуры заслуживает
подробного специального и комплексного исследования. Это одна из
наиболее актуальных тем велимироведения1, неоценима ее роль для по­
нимания мировоззрения поэта, для выявления основ социологии и эсте­
тики его творчества, и в то же время это—редко посещаемая исследова­
тельская целина. То, что уже сделано в этой области, сводится к отдель­
ным указаниям на общую роль мифологического элемента в творчестве
Хлебникова и лишь на отдельные источники его мифологем (Степанов
1975, Baran 1973, 1978 а, и др.). Однако система этих мифологем не изу­
чена, не введена в научный обиход. Так что, касаясь, например, образа
русалки в русской литературе, фольклористы просто игнорируют хлебни­
ковскую поэму «Русалка» (публикуемую под названием «Поэт»)2, не гово­
ря уж о других произведениях Будетлянина, для которого образ русалки
был куда более важен, чем для любого другого русского писателя8.
По существу, тема мифологии Хлебникова еще не ставилась достаточ­
но широко, поэтому неудивительно, что и в новейшей энциклопедии
«Мифы народов мира» имя Будетлянина почти не упоминается. Правда,
в статье «Литература и мифы» творчество Хлебникова получает краткую
характеристику в мифопоэтическом плане. «Своеобразной формой поэти­
1 Такой же разработки ожидает и «дополнительная» тема—категории случая в
творчестве Хлебникова. Ср. тезисы Тынянова о том, что поэт «открывает новый
строй, исходя из случайных смещений», что «случайное стало для Хлебникова глав­
ным элементом искусства» (1, 25; ср. Тынянов 1965: 292).
2 См., например: Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фоль­
клоре. М.: Наука, 1975, с. 87—91.
3 Теперьобраз русалки получил определенную интерпретацию в работе Lönnqvist 1979.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

251

ческого мышления стала мифология для В. Хлебникова—пишут
Ю. М. Лотман, 3. Г. Минц и Е. М. Мелетинский (авторы статьи).—Он не
только пересоздает мифологические сюжеты многих народов мира (“Де­
вий бог”, iибель Атлантиды”, “Ка”, “Дети Выдры”, “Вила и Леший”), но
и создает новые мифы, пользуясь моделью мифа, воспроизводя его струк­
туру (“Журавль”» “Внучка Малуши”, “Маркиза Дэзес”)»4.
Легко заметить, что упомянуты здесь лишь ранние вещи Хлебникова
(самая поздняя—«Ка», 1915)5. Но его мифотворчество не только не за­
канчивается серединой 10-х годов—наоборот, тогда-то оно и расцветает
по-настоящему,—но и не сводится к простому пересозданию сюжета или
воспроизведению модели мифа.
Более или менее полный перечень одних только произведений Хлеб­
никова, которые имеют традиционно-мифологическую основу, был бы
весьма пространным, если не огромным, и потребовал бы особого и спе­
циального комментария. Задачу, необходимую и достаточную для целей
настоящего раздела в рамках проблематики книги, можно сформулиро­
вать с ограничениями: продемонстрировать, без претензий на исчерпы­
вающие данные, круг мифологических интересов Хлебникова, направле­
ния его мифопоэтического внимания, по возможности в непосредствен­
ной связи с фактами словотворчества. При этом важно, чтобы собственно
славянский материал, особенно обильный в его текстах 900-х и 10-х го­
дов, не заслонил общий смысл обращений поэта к мифологемам разного
происхождения и их функции в иерархии этого своеобразного пантеона
под пером атеиста и богоборца.
Филологи давно уже всматриваются в явление «крутой ремифологиза­
ции» в литературе XX в. Миф несколько неожиданно оказался «некоей
емкой формой или структурой», способной воплотить «наиболее фунда­
ментальные черты человеческого мышления и социального поведения, а
также художественной практики». Естественно, что при этом обратила на
себя внимание и сама поэтика мифологизирования в XX в., правда в ос­
новном на материале романа6. Обсуждая и осмысливая своеобразную
«мифологику» современной литературы и ее «мифологический стиль», а
также «мифологическое стилевое направление в советской литературе»,
обнаруживая, что, скажем, «в произведениях Кортасара ощутимо присут­
ствие тайны», исследователи обобщают свои наблюдения в тезисе о
«правде мифа, способной молодеть»7. В этой связи вполне закономерно
упоминается и имя Хлебникова.
Следует указать на одну знаменательную перекличку. Анализируя ряд
произведений мифологического стиля, М. Эпштейн и Е. Юкина попутно
замечают, что в них «жизнь, малая в эмпирическом плане, оказывается
великой в плане идей»8. Аналогичная мысль глубоко занимала Хлебнико­
4 Мифы народов мира, т. 2. М.: Сов. энциклопедия, 1982, с.63.
5 Образ Ка представлен у Хлебникова в разных текстах и формах. См., в частнос­
ти: III, 127; IV, 78 и др.; ДС; 9:4 об.
6 Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976, с.10—11.
1 Эпштейн М., Юкина Е. Миф и человек. — Новый мир, 1981, Ne 4, с.244—247.
* Там же, с. 246.

252

В. П. Григорьев. Будетлянин

ва. Мысль о «величии духа», «обратном величии малого», «отрицательном
божестве» и «ничтожестве» поэта—«полубожества» с «копьем времени» в
руке, с успехом противостоящего «перьям государственных критиков»,
«копьям пространства», так как диалектика мира такова, что в нем неред­
ко «малое больше великого» (9:10 об., 12, 12 об. и др.)9.
Не совсем безболезненно категория мифологического находила себе
место среди других категорий, которыми пользуются филологи, рассуж­
дая, в частности, о фантастической литературе. Довесок «научно-» к этой
последней явно противоречил попыткам теоретически и практически оп­
равдать возрождение «донаучного» мифологического взгляда на мир. Ху­
дожественная футурология, «фантастоведение», «фэнтази»10—и седая ар­
хаика, «пустая форма» мифотворчества, столкнувшись (или выражаясь
мягче, соприкоснувшись), породили множество проблем, недоуменных
реплик и критических недомолвок (ср., например, оценки критикой про­
изведений Т. Пулатова), а в перехлестах—даже «жажду беллетризма»
(ср. известную по дискуссиям позицию Л. Аннинского).
Лишь постепенно становится очевидным, что не только научная фан­
тастика «удовлетворяет повышенные потребности современного созна­
ния в нестандартном, оригинальном воображении»11. В самом деле, как
писал в предисловии к роману «И дольше века длится день» Чингиз Айт­
матов, «фантастическое—это метафора жизни, позволяющая увидеть ее
под новым, неожиданным углом зрения». С другой стороны, «энергия
мифа—это, можно сказать, то, что питает современную литературу ог­
ромной первозданной поэзией человеческого духа, мужества и надежды.
\...) Миф, включенный в реализм и сам ставший реальностью мироощу­
щения человека,—свежий ветер, наполняющий паруса времени и лите­
ратуры, устремляющий их в будущее»12.
Хлебников был одним из тех художников, кто особенно остро ощущал
эту энергию мифа, кто находился у истоков (повторим слова А. Бочарова)
«новой тенденции более свободного обращения с фактами реальности»15.
Архаика, которая многим из обращавшихся к творчеству Будетлянина
заслоняла реальный смысл его произведений и которая до сих пор не­
редко даже возводится в основной пафос его мировоззрения, играла у
Хлебникова отнюдь не «самовитую» роль, служила целям, устремленным в
близкое и далекое будущее, работала на занимавшие поэта главные «оса­
ды»— времени, слова, числа14. Когда же поэт непосредственно обращался к
9 Ср. в «Гроссбухе»: «Я больше божеств (...) Я дешевле и удобнее богов. Не ем
жертв. Не требую войск и законов (...)» (64:62 об.).
16 См.: Воздвиженская А. Продолжая споры о фантастике. — Вопр. лит., 1981, Хе 8,
с. 202 и след.
11 Бритиков А. Ф. Проблемы изучения научной фантастики. — Рус. литература,
1980, № 1, с. 199.
12 Чингиз Айтматов. — Владимир Коркин. Час слова. — Дружба народов, 1982, №
12, с. 254. — Образ парусов времени известен Хлебникову (V, 151). См. также ВГ 1982 а.
15 См. выше Введение, текст к сн. 5 и 6. — Ср. наблюдения Т. Грица: «В творчес­
тве Гоголя Хлебникова интересовала украинская мифология, (...) свобода переходов
от плана реального к фантастике (...)» (НП, 457).
14 Поэтому неверным было утверждение, будто Хлебников «звал назад от буржу­
азного мира, a не вперед» (Тимофеев Л. Книги о Маяковском. — Новый мир, 1941, № 1,

Словотворчество и смежные проблемы языка позта

253

будущему, то многие из его идей и предвидения лишь на поверхностный
взгляд могли восприниматься как оторванные от жизни мифы. О несколь­
ких «колах из будущего» этого фантаста-реалиста здесь стоит упомянуты
К архитектурным идеям Хлебникова уже было привлечено внимание
сегодняшней аудитории (Жадова 1976), а в собственно словотворческом
плане нам придется к ним обращаться ниже. Нелишне напомнить, что
предстоит осмысление и экологических идей поэта, в частности выдвинуто­
го им закона для «Лебедии будущего» (IV, 289): «Было поставлено правилом,
что ни одно животное не должно исчезнуть (...) Крылатый творец твердо
шел к общине не только людей, но и вообще живых существ земного шара.
И он услышал стук в дверь своего дома крохотного кулачка обезья­
ны»15. Понятно, что за этим образом обезьяны следует видеть, скажем, и
нынешних дельфинов; строчки о липе, которая в «Ладомире» будет «по­
сылать своих послов в совет верховный», необходимо соотнести с совре­
менными «красными книгами»; от «конских свобод и равноправия коров»
в том же «Ладомире» тянутся нити не только к Свифту и в Индию, но и к
Заболоцкому, а также к нашим дням,—в частности, и в том смысле, что
здесь содержится призыв ко всем нам услышать, наконец, настойчивый
«стук в двери» нашего дома, которые остаются закрытыми для Будетлянина.
Таким образом, хлебниковские мифологемы—это мифологемы особо­
го рода. Не только его «своеобразный лингвистический иллюзионизм»
(Гофман 1936:3) должен быть освобожден от заведомо пейоративных
оценок, изучен, понят и описан именно как совершенно своеобразная
система. Но понять эту систему нельзя в изоляции от всего хлебников­
ского мифотворчества и от других его «осад».
Известно, что Хлебников широко использовал различные инославян­
ские слова, такие, например, как' полабское Леуна, а весной 1919 г. в
«Свояси» отметил, что «В. Брюсов ошибочно увидел в этом словотворче­
ство» (П, 7). Однако с мифотворчеством подобные квазинеологизмы по­
эта несомненно связаны16. Можно даже при некоторых существенных
оговорках утверждать, что словотворчество и мифотворчество у
Хлебникова—не просто две принципиально значимые, но вполне авто­
номные стороны его идиостиля, лишь иногда сближающиеся одна с друс. 210; ср. близкие идеи у В. Гофмана и В. Перцова). Л. И. Тимофеев выдвинул и дру­
гие странные тезисы: о том, что одним из основных мотивов творчества Хлебнико­
ва был руссоизм, что поэма «Ночь перед Советами» — это в основном всего лишь
«вольный пересказ» (!) рассказа Короленко «В облачный день», что стихотворение
«Не шалить!» не идет далее (!) ассоциации революции с Пугачевым, а как общий вы­
вод - что роль Хлебникова в истории нашей поэзии, оказывается, «необычай­
но преувеличена» (там же, с. 207, 210, 209). Сейчас, вместо полемического противопо­
ставления («необычайно преуменьшена»), достаточно сказать, что эта роль по-преж­
нему часто оценивается произвольно, на вкус и на глазок.
15 См. также концовку утопии «Утес из будущего» (IV, 298—299).
16 Иногда они связаны и со словотворчеством. Ср. с той же Леуной такие образова­
ния, как леунности (П, 276, 279; НП, 96), Леун иПраун (60: 93), а в общем плане, на­
пример, глагол перунничатъ (V, 106), парное к Перуну имя Черун, паронимически ас­
социируемое с чертом (V, 301), и наречие эхнатенственно (III, 8). Важный образ Эхнатона (Аменхотепа IV) характерно сочетает в творчестве Хлебникова черты истори­
ческие—религиозного реформатора—и мифологические—учения о Ка.

254

В. П. Григорьев. Будетлянин

гой, а настолько прочно сросшиеся ветви его «мирового дерева», что
разъединить их и изолировать без ущерба для обеих невозможно. Это
особенно очевидно для раннего периода «Снежимочки», «Девьего бога»,
«Песни Мирязя» и других опытов (периода, некорректно именуемого
словотворческим). Но это же справедливо и для периода «Ладомира» и
«Зангези», если учитывать все множество текстов, в том числе рукописных.
Три постоянные «осады», которые вел поэт, нашли выражение и в
своеобразных мифологических именах. Одно—Числобог ‘бог времени’
(IV, 82)17—было найдено и , введено в пантеон в середине 10-х годов.
Позднее Хлебников предпочитает обозначение более прямолинейное—
времени бог (64:104), а конкретные боги уравнения, т. е. выдающиеся мате­
матики, вытесняют Числобога из позднейших рукописей (75:9 и след, и
др.). Ср. также ключевое не только для перевертня «Разин» и «Ладомира»
имя Лобачевского (НП, 278 и др.) и его словотворческую перифразу-мифо­
логему Числоводск (НП, 194). Другое имя связано с «осадой» слова и пред­
ставлено, кроме раннего и тривиального глаголовед (60:1 ; 1908), двумя
словосочетаниями: в прозаическом «Свояси» это боги слова (II, 8), а в по­
эме «Труба Гуль-муллы»—характерно гордая и вместе с тем несамоуничижительно-скромная оценка, отнесенная Хлебниковым к себе, в проти­
вопоставлении Разину, слова божок (I, 234).
В глазах самого Хлебникова его «осады» неравноправны по отноше­
нию к мифологии. В 1920 г. он специально подчеркивает, что для него
существенны «числа в рубахах Эйнштейна», «сорвавшие с себя притче­
вые священные оболочки», «мифологич(еские) одежды» (9:10 об.)18. То­
гда же, в канун открытия своего основного закона времени, он провоз­
глашает такое противопоставление меры и веры, в иных выражениях из­
вестное с начала 10-х годов: «Счет чисел, счет времени—вот очи бога» (83:4
об.). Ср. в ДС: Очи Перуна/Я продырявил в рогоже столетий (III, 386).
К мифам как явлениям словесности отношение иное. В 1908 г. Хлеб­
ников предлагает организовать «Общество украшения Крыма мифом»
(60:106 об.). Обсуждавшийся несколько позднее «язык имен собствен­
ных» (см. подробнее ВГ 1982 б) должен был охватить имена из «всех ми­
фов и историй» (86:28). А в конце 10-х годов над этой задачей, которая
тоже впечатляет своей масштабностью, надстраивается другая, обращен­
ная уже не к относительно простой каталогизации, а к непосредственно­
му «созданию мировых мифов» (112:2 об.), — не частных и региональ­
ных, но именно мировых. Судя по всему, имелись в виду мифологиче­
ские герои, такие, как Орфей или Гайавата, и общая мечта «овселенить
свой род, свое дедовство» (V, 265), т. е. прошлое России.
*7 И, естественно, «бог числа», т. е. чисел, которыми можно зафиксировать законы
времени (ср. 365 ± 48 и подобные числовые формулы, впоследствии подчиненные рядам
двоек и троек, 2 п и 3 ”. Ведь «(...) время необыкновенно сближается с природой чисел, то
есть с миром прерывных, разорванных величин» (V, 242; выделено мною—В. Г.).
18 Текст очень неразборчив. Далее следует фраза: «На холсте чертят [?] Максвелл
[?] и Пикассо», а на л. 11—вариант будущего финала «Ладомира»: Чертите мелом
или кровью/Того, что будет, треугольники!/И верность первому условью/Держите в
сердце, грез невольники! — уже цитированный выше по другому поводу. Первое усло­
вье— это, по-видимому, строгие законы времени, их «мера», их «чертеж», их «осада».

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

255

Сам Хлебников и выступает как исключительно последовательный поэт-мифотворец до конца своих дней.
Венцом этой его деятельности оказался образ Зангези, вобравший в
себя огромный опыт обращений поэта к мировой истории и мифологии.
Успех начальной проповеди Зангези среди его слушателей вспугивает
богов (III, 337), т. е. человечество, освобожденное от старых верований,
как бы остается наедине с самим собой, «человечеством, верующим в че­
ловечество» (V, 242). Казалось бы, торжествует второй член изначальной
хлебниковской оппозиции вера/мера (60:96), а в позднейшем противопос­
тавлении— меродатели над веродателями (74:39). Тем не менее Зангези—
это новейший мифологический герой (при всей его близости к автору), а ис­
ториософия «Зангези» несет на себе явный мифопоэтический отпечаток.
Мифологизируются события древней и новейшей истории и связи ме­
жду ними, а исторические ситуации получают, с точки зрения современ­
ного читателя, явно «гиперсемиотические» оценки19. И не только истори­
ческие ситуации, но и самые заурядные бытовые. Ср. в стихотворении
«Ручей с холодною водой...» (III, 136):
Аул рассыпан был, казались сакли
Буквами нам непонятной речи.

Примеры легко умножить за счет самых разных областей научного
знания и явлений повседневного быта, но достаточно напомнить о двух
оставленных Хлебниковым без последствий для «Досок судьбы» попыт­
ках найти закономерности в пространственном положении столиц евро­
пейских государств (1912; см. V, 173—174) и в «мнимом отношении» по­
верхностей кровяного шарика и Земного шара (1915; см. 97:5 и 2 об.)
или о найденном в 1916 г. «законе 365-ричности рождений» (93:26)20.
Вместе с тем Хлебников упорно отстаивает и эмпирическую достовер­
ность своих законов времени, и всеобщую значимость обнаруженных им
соотношений типа «Зп—смерть, 2П—жизнь, 3П,2П—гармония, 3“— 2П—
борьба» (при m>n; 77:55 об., 1921). Защищая свой «новый Коран, Коран
чисел», поэт предвидит, что «равнодушный разум бросит этим уравнени­
ям презрительную кличку случайности (...)» (77:54)21. И нельзя не при­
знать, что за 60 с лишним лет, прошедших со времени открытия «закона
Велимира Хлебникова», равнодушный разум доминировал в обращениях
к «закону», препятствуя подлинному анализу категорий необходимого и
случайного, условного и безусловного, реального и воображаемого в
творчестве, слово- и мифотворчестве поэта-фантаста-философа.
Одна из особенностей хлебниковского идиостиля—исключительная,
может быть, даже беспримерно и, пожалуй, парадоксально высокая час19 См.: Топоров В. Н. Письмена. — В кн.: Мифы народов мира, т. 2. М.: Сов. энцик­
лопедия, 1982, с. 314.
20 В «Грамматике идиостиля» уже цитировались слова Хлебникова, восхищенного
«красотой того, что Карл Маркс приходит через 365 • 8 лет после Будды и через 365-5
лет после Иисуса» (тезисы статьи «Колесо рождений» из неосуществленного коллек­
тивного сборника «Интернационал искусств»; ЦГАЛИ, ф. 665, on. 1, ед. хр. 32, л. 40).
21 В другом месте этот «новый Коран» именуется «новым Благовестом» (50: 5), т. е.
Евангелием.

256

В. П. Григорьев. Будетлянин

тотность корня бог- и соответствующего семантического поля. Это обу­
словлено противоположными мотивами: 1) явно выраженным настойчи­
вым и устойчивым богоборческим пафосом поэта22 и 2) его стремлением
произвести своего рода «учет богов земного шара» (IV, 309)23. Понятно,
что немалую роль играли при этом и собственно словотворческие устрем­
ления, результатом которых было множество номинаций-преобразова ­
ний, «божественных» и «антибожественных» неологизмов.
Уже в 1908 г. начинающий Будетлянин, с одной стороны, явно сочув­
ствует «мечтежникам о боге, не знающем лика» (60:133), с другой—обду­
мывает «грезоль о сое богов» (60:131)24. Поэт был убежден, что не только
«звезды—братья! горы—братья!» — но и «боги — братья!» (III, 39). По­
этому богоборчество не оборачивалось дешевым богохульством, «учет бо­
гов» не превращался в неизменно скучное для Хлебникова простое пере­
числение, и ни одна из «вер» не подвергалась заведомой дискриминации.
«На равных» сопоставлялись единобожие и многобожие, ортодоксия и
сектантство, основоположники и реформаторы. Над богами можно иро­
низировать, но в то же время за ними стоят культуры разных народов,
поэтому имена богов—это и метонимии отдельных регионов в Единой
книге человечества.
Неудивительно, что написанная серьезной «заумью» 19 ноября 1921 г.
пьеса «Боги» (IV, 259 и след.; ср. 97:6) мирно и полуиронически соседст­
вует с набросками «Открытого письма Богу», к которому поэт обращался
как к своего рода коллеге, сотруднику, предшественнику: «Любезный
Бог (...) вы были любезны взять на себя труд (...)» (75:31 об.). Это письмо
(один из последних текстов поэта (предназначалось для листа VII «Досок
судьбы» с предположительным заглавием «Мера—лик мира».
Среди божеств и мифологических героев у Хлебникова необходимо
различать, как это следует и из сказанного выше, богов и героев «реаль­
ных», с одной стороны, и созданных его собственным воображением, с
другой25. О языке богов мы можем судить по той же пьесе «Боги» и по од­
ной из плоскостей «Зангези» (III, 319—321)26. О языке или языках, на ко­
торых говорят такие боги, как Бог смерти (НП, 271)27, Пчелиные боги (V,
70), азуры ‘боги жизни’ (89:8; 1921; азу ‘жизнь’), Жар-бог (II, 264), Кажь-бог
(60; 62), Делес (60:66; ср. Велес), Леший бог ‘бог воздухоплавания’ (V,
22 Ср. уже упоминавшееся отчасти место в «Гроссбухе»: «Я удобен, как перочин­
ный ножик, и потому сильнее божеств. Возьмите меня вместо ваших небес. Черточки
(т. е. числа, уравнения, написанные поэтом “на берегу южного моря”; основной “за­
кон времени” Хлебников вывел в Баку.—В. Г.)—боги судьбы, созданные мной»
(64:62 об.).
28 Ср. еще: «(...) со скрипом по верам кочуя (...)» (НП, 270).
24 Сой—болт, ‘вид, род; порода’. В другой связи Хлебников определяет сой как
«общую кровь потомков», как людей общего племени, которые «связаны общей прав­
дой и нравами и идут со» (НП, 332).
85 Кроме того, можно в ряде случаев обнаружить аллюзии на светские тексты.
Так, едва ли словосочетание пища богов (III, 19) независимо от творчества Уэллса.
86 О месте «языка богов» в системе хлебниковских «языков» см. подробнее ВГ 1982 а
и ВГ 1983.
87 Ср. важное место в «Маркизе Дезэс»: «Бог от смерти и бог <уг смерьте!» (НП, 87).

.......

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта........................

257

254; он же—Стрибог), Мгродел (60:66), Бог XX века (II, 226)28, бог землетруса (64:48), небесничие (64:41; Хл 1982:166), моги (III, 837-339) и т.п.,
прямых указаний, как правило, нет, но очевидно, что это или русский
язык (а для первых лет творчества—язык(и) славян), или «звездный
язык» (точнее—«соединение звездного языка и обыденного» (III, 75)29.
Однако для мифологического словотворчества Хлебникова в целом,
кроме «Зангези» и ряда специальных текстов, этот вопрос не представля­
ется существенным. Важно лишь, что в таком словотворчестве использу­
ются русские по преимуществу корни. Ср.: богевна в обращении к марки­
зе Дэзес (НП, 82), боженята (ср. диал.), которые живут в божелесье
(125:43), божичи (II, 163; НП, 324), возможно, впрочем, заимствованные
у Афанасьева (см. ниже), божоги (60:13 об.)30, ляля боженя (64:6), по всей
вероятности, владеющая белорусским языком31, огнебоги (II, 18), божестр
(II, 192; ср. Днестр) и Перунепр (II, 199; ср. Днепр), богесо ‘синклит богов’
(60 :40), бозняк ‘сонм родственных богов’ (60:39 об), глагольную форму
божел (60:40), обожелые глаза (II, 18), богочий (60:131 об.; подобноумночему и красочему, по разъяснению поэта ‘делающий, повинуясь оте’—
60:113 об.; ср. рабочий), бозничий (НП, 89; ср. возничий), божеса (Хл
1982:166; ср. небеса) и т. п.
В тетради 1908 г. поэт пишет о себе: Людин Богович звался я (60:50
об.),—но это, так сказать, в высоком стиле пробного стихотворного кон­
текста. А в оголенном словотворческом ряду, перевернув несколько стра­
ниц той же тетради, мы находим корень бог- совсем с иными соседями:
пегаш, лягаш, богат, могаш. (62:61)!32 В 20-е годы пафос самобожеств (IV,
309) приводит к гордым строчкам (III, 357):
Ежели скажут: ты бог,
Гневно ответь: клевета.
28 В стихотворении под таким названием Хлебников едва ли не впервые в русской
поэзии «воспел» мачту высоковольтной электропередачи как зародыш и символ той
самой НТР, которая так мощно захватила вторую половину нашего столения.
29 В одной из тетрадей 1921 г. Хлебников дважды обращается к одной и той же
идее: «Первичное богословие Египта как обожествленная азбука» и «Боги как обо­
жествленная азбука» (с параллелями между Лиго, Ладо и другими словами на
Эль)— 89:5 об., 64 об. Вариация на ту же тему — 86:22 об. Ср. еще: боги великие звука
(III, 359), звуки (—) зачинщики жизни (III, 293), звуколюди (III, 78), звукоеды (III, 62 и V,
88), звуко-листья и корне-смысл (V, 189).
30 Производящей основой, очевидно, явилось слово острог, ср. контекст: Божогов
высокие стены (..).
31 Хлебников называет Лялю «северным божеством Белоруссии» (V, 212; ср. V,
308). Однако вместе с Саири (?) поэт собирал «для ласковой Ляли», очевидно, слова
самых разных языков (П, 294). См. также стихотворение «В лесу (Словарь цветов)».
32 Этот ряд, как и упоминавшиеся моги (ср. еще: «моги! где вы?»—27:27), показы­
вает, кроме всего прочего, насколько рано возникли у Хлебникова семантические и
идеологические оппозиции, нашедшие выражение в противопоставлении корней бог­
и мог- в X плоскости «Зангези», где между прочими присутствуют моженята и могенята, могатьгръ (!) и можество. Ср. также глагольную форму можествовал (III, 202),
всеможие и безможие (53:9 об.; 1921), а из ранних опытов—глагольную форму возбогла
и наречие по-можески (60:39 об.). Понятно, что к этому ряду примыкают и слова типа
могач (III, 205; НП, 159 и 324) и дажемогесник (III, 338).
9 ~ 1826

258

В. П. Григорьев. Будетлянин

Мне он лишь только до ног!

Но вместе с тем Зангези и его alter ego именуются высоким словом божестварь (III, 342 и 281), речь идет о божествинах и дело близится к божествежу (III, 342; ср. крестины и мятеж, чертеж; в «Ладомире» слова мя­
теж и чертеж рифмуются).
Взаимодействие мифо- и словотворчества широко захватывает у Хлеб­
никова и область словосложения. Сравнительно слабо представлены по­
граничные образования типа неженки(-)боженки (64:57 об.), хотя ср. времъгши-камыши, а отчасти и к богу-могу, о подобных фактах в структурном
плане еще придется говорить ниже. Зато изобилуют и говорят сами за се­
бя идеологией отбора сочетаемых основ такие слова, как боголом (V,91 ) и
боголомный (125:23)33, (два) богоеда (НП, 275), (мы) богомеры (83:29), осо­
бенно же феноменальный неологизм богороды в «Ладомире» (I, 193):
Опять волы мычат в пещере,
И козье вымя пьет младенец,
И идут люди, идут звери
На богороды современниц34.

Полезно здесь же напомнить о группе иронических, полуиронических
и даже драматических фразо- и словопреобразований35, существенно раз­
личных по структуре и контекстным функциям, но объединяемых тем же
семантическим полем. Это—1) показательный своей автоиронией неологический фразеологизм в богах нынче скрывается (60:40); 2) идея починки
бога в поэме «Горячее поле (Прачка)» (III, 239; ср. предложение «выстру­
гать» (нового всемирного?) бога—в ее черновиках; 18:21 и 5 об.); 3) яр­
кий неологизм Волгохулъство в набросках стихотворения о засухе и голоде
в Поволжье (42:4); 4) наречие ногомольно (II, 239); 5) каламбур на основе
фамилии известного художника, знакомого поэту, в частности, по Ниж­
нему Новгороду, — Чертородский (125:42).
Далеко не исчерпав материалы по корню бог-, а лишь наметив выше
некоторые характерные для Хлебникова мифотворческие моменты в их
связях с его словотворчеством и идейными устремлениями, приходится
еще более бегло остановиться на нескольких примерах из огромного раз­
нообразия, которое предоставляет его наследие для обсуждения указан­
ных проблем в контексте всего литературного процесса в XX в.
Оказывается почти необозримым множество «славянских» и иных
«мифонеологизмов» в их весьма непростой эволюции судя по рукописям
и печатным произведениям поэта. Иллюстрациями здесь могут служить
33 Там же характерное инороки (ср. пророки).
34 По условиям места и композиции приходится ограничиться указанием на су­
щественную для более полного раскрытия темы хлебниковского мифотворчества
«связь-оппозицию» богоборческих мотивов «Ладомира» (1920) с образом Богородицы
в поэме «Поэт» (Хлебников чаще называл ее «Русалкой»), написанной в том же Харь­
кове, но еще 16—19 октября 1919 г. Не менее важным представляется развитие
взгляда на поэму «Шаман и Венера» как на первоначальную постановку проблемы,
которую поэт решал в «Русалке», где им уже был найден синтез «праздника научного
огня» и «изгнанниц» из мира сухого рацио.
33 Идея преобразования была выражена поэтом в явной форме (V, 265).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

259

прежде всего сотни мифологических «проб» из тетради 1908 г. (лишь ма­
лая часть их опубликована) и отдельные «образцы» из других рукописей
и известных изданий.
Несомненно, что Хлебников был знаком со знаменитым трехтомни­
ком А. Н. Афанасьева. Поэтому вполне возможно, что, например, словообраз облакини (НП, 115) не просто возникает у поэта по аналогии с др.рус. берегиня (берегыня), но и непосредственно восходит к тексту «Поэти­
ческих воззрений славян на природу». Во всяком случае указатель имен к
первому изданию этого труда (где, кроме берегини, есть, в частности, горыня, Дубыня и Лесиня), включает очевидную перифразу того же самого
смысла—облачные жены и &ewS6. Ряд Времиня (НП, ПО) и времыня (НП,
271), восходиня (60:83), древини (IV, 12), езиня (НП, 241), Звездыня (60:6),
лесини (IV, 11), навини (НП, 408), небесиня (И, 31), плескиня (НП, 90), седыня воды (64:41)37, Славиня и Словиня (60:57), снеговики (60:15), Шарыня и
Горыня (60:62) и т. п. у Хлебникова очень велик38.
Примерно то же можно сказать о ряде образований на -ич: небич, водич
(П, 269), тьмич, облачич, звездич, яснич, сказчич, сказич, деннич, нощич, грезич, былинич (II, 263), снегич (60:53 об,), ворожич, морочич (60:131), немотичи и немичи (II, 187) и т. п.39,—с оговоркой о менее четко выраженном
мифологическом характере образований с этим суффиксом.
Круг корней часто повторяется, ср.: Снезини (IV, 153 и след.) и Снежимочко (НП, 64—75); Славяной (II, 264; (Водяной), Славодей (НП, 70)40 и Славун
(60:116); водич (см. выше) и Водняга (60:58); Сомовой и Самовик (60:18); Чумноусэп, Чумнозуб, Чумнобог (IV, 189—191); Древолюд и древинщ и т. п.
На этом фоне относительно монотонных экспериментов оказываются
выделенными образования с более редкими корнями типа яркого и акту­
ального злобничий ‘дух войны’ (60:17) или особенно краткие безаффиксные неологизмы, например, замечательное слово бух ‘одухотворение ви­
новника (...) быти’ (60:97 об.), вошедшее в стихотворение «Зеленый
леший—бух лесиный...» (II, 92). Появляется даже воображаемое славян­
ское племя — «пожарное семя» будь (60:45 об.; ср. чудь).
Производятся опыты с разложением таких имен, как Мокошь, и выде­
лением квази(аф)фиксов типа -ошь, производящих слова вроде верошь*1 и
под. (II, 270—277; НП, 112—ИЗ), или с оживлением морфемы -вит в
имени Световит: Теневит, струевит и т. п. (60:81). Другие имена славян­
ских или балто-славянских богов и низших божеств используются как та36 У Афанасьева представлены также Белбог и Чернобог, у Хлебникова—Белобог и
Чернобог (60:60 об.).
37 Этот пример почти наверняка связан с омонимичным суф. -иня/-ыня (пустыня и
т. п.), и опубликованный текст (III, 342) только подтверждает такое решение Р. Вроона (1983:54). Вместе с тем хочется подчеркнуть, что за рамками данных реальных кон­
текстов Хлебников мог бы использовать слово седыня и в нашем мифологическом ряду.
38 Как почти всегда, поэт не придавал особого значения оппозиции строчных и
прописных букв. См. ВГ 1976.
39 Ср. еще песнич, зоричи, лесичи, отмеченные (за счет некоторых других) Р. Врооном (1983:57).
40 Известно, что Хлебников сближал основы слов славяне и слава.
41 Хотя прообразом может служить и пустошь. См. Vroon 1983:65—67 и 131.
9*

260

В. П. Григорьев. Будетлянин

.......................

................................

новые, например. Вила, Мава, Морана, Подога (IV, 83—84; V, 114, 179,
182, 308 и др.), особенно часто—Перун, но к ним добавляются имена типа
Ховун (II, 288; НП, 69, 397), Всесущиня (IV, 163). Находят свое место и особые
существа вроде конебесов (IV, 78) или конелюда (IV, 132), связанные с важней­
шим для Хлебникова словом и образом конь, ср. также ужасокрыл (IV, Ц).
Что касается людей, будетлян, то имя им не только упомянутые разру­
шительные боголомы, но и созидающие судьботесы (139:1 об.; 1917), небо*
робы и небоделы (60:14). Это люди, которые молитве противопоставляют
волитву (60:56), готовы бороться с ней даже при помощи болитвы (80:40;
1919). Особо значим по активности, лишь отчасти объясняемой настой­
чивостью поэта в борьбе со слепой верой, и по многообразию словотвор­
ческих экспериментов квазисуффикс, выделенный Хлебниковым в слове
молебен. О такой словотворческой и семантической находке, как равнебен
(41:2 об. и стихотворение «Война—смерть» — II, 190) см. ниже и в дру­
гом месте (ВГ 1982 а). Другие слова этого ряда представлены группой ок­
казиональных замен театральных иностранных терминов: вождебен, деебен, казебен, княжебен, ряжебен, силебен, созерцебен, хилебен (У, 256,
300)42—-и серией проб в том же стихотворении «Война—смерть»: гилебен,
единебен, селебен, силебен, сулебен, сумнебен (II, 190—191). Через стадию
1915—1916 гг. (синебен и ниебен— 32:1 об.) этот ряд продолжается в се­
рии поздних опытов: лжебен (125:15), нетебен, огнебен и плещебны (III, 202
и след.; ср. 41:2 и 42:6), могебен (III, 337—339), вездебен, оребен, тебебен и
этебен (50:8—9 об., 11 об.—12 об.; 1921).
В уста упомянутой Всесущини поэт вложил реплику-вопрос, который
глубоко его волновал: «Можебная страна велика, и кто узнал рубежи?»
(IV, 163),—вопрос этот в последние годы жизни Будетлянин перевел по
отношению к себе в императивный план: «Хоти невозможного» (93:9 и
78:18)4S. Понимать хлебниковский афористический императив не следу­
ет слишком прямолинейно. Контекстом для интерпретации афоризма
должно служить, например, следующее четверостишие из «Иранской
песни» (III, 130):
Верю сказкам наперед:
Прежде сказки — станут былью,
Но когда дойдет черед,
Мое мясо станет пылью.

Кое-что из неопубликованных записей также помогает осознать об­
щий смысл хлебниковского завета. Так, в 1920 г. у «глашатаев будущего
человечества Уитмена и Леонардо» поэт выделяет «острое ощущение со­
борного человечества и изобретение летательных снарядов» (85:12).
Примерно в это же время появляется в рукописях краткая заметка: «Те­
атр невозможного» (2 / : 11 об.). Но уже в 1908 г. поэт следующим образом
характеризовал свою деятельность: «В долины невозможного я неуставающий бегун» (так! 60:138 об.). Эта самохарактеристика тесно связана у
42 Ср. также сомнительные улыбен (П, 218) и сугубен (II, 191).
43 Неизвестно, знал ли Хлебников при его документированном интересе к Леонар­
до прямо противоположный завет флорентийца: «Не надо желать невозможного»
(цит. по кн.: Зубов В. П. Леонардо да Винчи, М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1962, с. 136).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

261

Хлебникова с «началами» словотворчества (интерпретацию которых чи­
татель найдет в специальном разделе)—с обсуждением собственных не­
ологизмов, снятием нормативных словообразовательных ограничений и
последовательным введением все новых и новых словотворческих посту*
латов (правил, законов, принципов). Однако «воображаемая филология»
и непосредственно «лингвистическая мифология» Будетлянина развивались
лишь как составляющие того синтеза всех трех занимавших его «осад», кото­
рый нашел прерванное смертью предварительное завершение в архитекто­
нике различных «плоскостей» сверхповести «Зангези» и в ее заглавном обра­
зе слововеда, мифотворца, пророка, поэта и «судьбопашца». Хлебников стре­
мился решать задачи, казалось бы, вообще не имеющие решений.
«Хотя невозможного», поэт называл себя и Верославом, для которого
«время есть сборник законов» (83:12; 1920—1921). Это выглядит пара­
доксом, но дело в том, что преодоление различных мифологических и
собственно религиозных вер представлено у Хлебникова в двух формах.
«Разрушая веры простой постановкой задачи О время свято (,/ простран­
ство (—) зло» (14:8 об.; 1920—1921), поэт фактически выступал богобор­
цем, атеистом, предлагающим «меру как сверхверу» в «основной закон
времени». Вместе с тем Хлебникова живо занимали любые известные в
истории попытки объединения вер и церквей, факты веротерпимости и
т. п. Можно даже видеть в нем сторонника своеобразного «экуменического»
движения, переосмысленного «пантеизма», исповедника «всебожия», но осо­
бого—такого, где «люди и божества вместе», как Хлебников писал в начале
1913 г. А. Е. Крученых, ставя задачу «сделать прогулку в Индию» (V, 298).
Это, повторим, мир атеиста, который изучает «вер спор» и видит за
ним «звук воль» (V, 266). Мир, где русалка равноправна с Богоматерью и
ищет защиты у поэта (см. поэму «Поэт»), где Перун способен, так сказать,
по соседству и по праву славянского первородства «толкнуть разгневанно
Христа» (НП, 17 и II, 31) 44 и где «изречения Дзонкавы» (т. е. Цзонкабы,
реформатора буддизма в XV в., основателя ламаизма)45 оказываются чемто существенным и для «славянки с русою косой» из поэмы «Ладомир».
В «Ладомире», при самой злободневной социальной ориентации авто­
ра, вплоть до антирелигиозного пафоса, революции в Венгрии и выступ­
ления В. И. Ленина с балкона особняка Кшесинской, именно боги, мифо­
логические герои и исторические деятели, а также персонифицирован­
ные реки, созвездия, животные и растения, библейские и иные образы
общими усилиями и как бы на равных правах создают с минимальными
вкраплениями «звездного языка» мифологизированную картину будуще­
го, где молния вечно «носится слугой» и где великие реки от имени своих
народов говорят: «Люблю весь мир я», т. е. мыслят глобально.
44 Но и христианство непосредственно интересовало Хлебникова. См. в этой связи
незавершенную поэму «Сестры-молнии» (III, 159—101) и ее рукописи (4:1 —4, 38:1 и 1
об.), такие записи, как «образ Христа. Его великанская тень на столетья» (83:13), поиски
уравнений «друзей равенства» в самые разные эпохи (85:13 об.), функции слов образ и об­
раза в поэме «Ночной обыск» и в ряде других поэм и стихотворений Будетлянина и т. п.
45 Отмечены и такие транскрипции этого имени: Зонхава, Цзонхава и даже Чзонхава
(Васильев В. Религии Востока. — ЖМНП, ч. CLXVI, апрель, 1873, с. 307 и 308; послед­
няя форма—очевидно, опечатка).

262

В. П. Григорьев. Будетлянин

Следуя по тексту этой поэмы, упомянем, в частности, такие имена-об­
разы, как костер, бог, созвездья Водолея, (Гончих) Псов и Девы и созвездье че­
ловечье (см. ВГ 1982 б), Лобачевский и Разин, Трудомир (ср. Навруз труда и
день мирового Байрама — III, 124—125), молния, (земли повторные) проро­
ки, липа, (падшие) боги (в образе сравнения), (с алыми крылами) лебедь,
столицы (в образе коня, взвившегося на дыбы), Гайавата, сообщество
рек—Волга, Янтцекиянг (т. е. Янцзы), Миссисипи, Дунай и Ганг, Песня Пес­
ней, Кремль, Коненков и Шевченко, снова Разин, Гурриэт Эль Айн, сообщест­
во богов—Изанаги (должно быть Идзанами, ошибка поэта; см. ВГ
1976:196), Перун, Эрот, Шангти (т. е. Шан-ди), Амур, Маа-эма, Тиэн (Тиен,
Тянь), Индра, Юнона, Цинтекуатль (т. е., по-видимому, Кецалькоатль), Ункулункулу, Тор и Астарта и параллельный ряд—Моногатори (т. е. Моногатари), Корреджио (Корреджо), Мурильо, Хоккусай (Хокусай), наконец,—
конские свободы и равноправие коров, (свобода) Неувяда, злак, молот(ок), гря­
дущего творцы (ср. выше творяне), будетляне, парус, птица звезд, уравненья,
Баян, русалка, Печора, Нева, удары сердца, рок и колос ржи.
Не будем повторять здесь то, что попутно говорилось о «Ладомире» в
других местах этой работы. Но и в нашем беглом перечне (и в целостном
тексте поэмы) мы находим образы славянской, индийской, греческой и
римской46, японской, китайской, финноугорской (эстонской), индейской,
древнееврейской, мексиканской, зулусской (бантуязычной), скандинав­
ской и финикийской мифологии. Обобщенной параллелью к ним являет­
ся образ «Единой книги» в одноименном стихотворении (III, 68), напи­
санном верлибром, где к рекам «Ладомира» добавлены Нил, Замбези, Обь
и Темза, а веры, уступающие место этой книге, представлены черными Ве­
дами, Кораном, Евангелием и книгами монголов (т. е. ламаизмом) и шама­
низмом. В 1920 г. Хлебников, таким образом, решает проблему, постав­
ленную им почти в бурлескном плане еще в поэме «Шаман и Венера».
Можно и нужно подробнейшим образом произвести «учет богов» и их
различных функций в творчестве самого Хлебникова. Однако это задача
специального исследования. Нам достаточно указать (1) на то, что инте­
рес поэта к верам — отнюдь не чисто этнографический интерес, (2) на то,
что этот интерес вырастал из общеэкологических интересов Хлебникова,
и (3) на «синтез вер», нашедший выражение и в неологизме Зангези.
Уже в «Зверинце» Хлебников высказывает такую идею: «Где мы начи­
наем думать, что веры—затихающие струи воли, разбег которых—виды./
И что на свете потому так много зверей (разных видов.—В. Г.), что они
умеют по-разному видеть бога» (НП, 286). С течением времени, как мы
видели, Будетлянин не только поставил «конские свободы» в прямую за­
висимость от социальных преобразований, но и предвосхитил современ­
ное экологическое мышление, в частности, образом «бабочки Хлебнико­
ва-Брэдбери» во «Взломе Вселенной» (см. ВГ 1982 а)47.
Без комментариев и ссылок на тексты Хлебникова отметим, что такие
мифологические имена, как Заратуштра (у Будетлянина: Заратустра, Зар46 «Запрет» на «западные» корни не распространялся у Хлебникова на собствен­
ные имена. См. ВГ 1976.
47 Существенна здесь и проза Хлебникова: «Николай», «Охотник Уса-гали» и «Есир».

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

263

дешт, Зороастр), Ормазд и Ахриман, Кава (Каве-кузнец), Махди (Мехди)48,
Деджжаль, Пань-гу (Паньгу), Ману, Пан (ср. картину Врубеля) и др., доста­
точно широко представленные в позднем творчестве Будетлянина, слу­
жат необходимой основой для объяснения его ранних и очень разнооб­
разных «мифологических проб» в виде ли стихотворения на тему о Фие­
сте и Атрее (НП, 46—50), обращений ли к орочонским мифам («Дети
Выдры», а также НП, 143, 257, 291 и др.; ср. Вагап 1973), к вишнуизму
(стихотворение «Меня проносят на слоновых...»; ср. Иванов 1967), к Ни­
зами (см. «Медлум и Лейли», т. е. «Лейли и Меджнун», — НП, 209—212),
к финно-угорским (Майневайнен, т. е. Вяйнямейнен, — НП, 267; ср. об­
раз девушки-лосося — II, 217), мордовским (НП, 215 и след.) или «угрорусским» (НП, 260, 448 и др.)49 верованиям. Вне широкого «экуменического»
контекста эти «пробы» остаются непонятными, как и образ древневави­
лонского бога луны Сина (см. Хл 1982.164—167), как и своеобразная
«перелицовка» на славяно-русский лад мотивов лермонтовского «Демо­
на» (стихотворение «...И она ответила тихо...» — НП, 251; 1911?) или об­
разы Суэ и Суа (III, 9)—трансформации фактов мифологии чибча-муисков на территории современной Колумбии, или, наконец, образы Бальдра и Локи (Бальдур и Локки) в рукописях поэта (9:10, 11).
Мало того, сами славянофильские истоки хлебниковского внимания к
отечественной мифологии (и ее преобразования) приобретают на этом
фоне со временем совсем иное, новое социальное измерение, окрепшее в
годы войны и революции. Раннюю «Снежимочку» сменяет «Война в мы­
шеловке» с ее переходами от отчаяния перед ужасами кровавой бойни к
утверждению «самодержавного народа» и от Судьболова в образе нечисто­
го духа (рус. диал. дёдер— II, 254) к «уравнениям Минковского», «песнезову Маяковского» и «нетерпению меча стать мячом», к усилиям
поэта—«все зорче и зорче ! Шиповники солнц понимать точно пение»
(II, 253, 255—256, 258), т. е. «пленить змея» судьбы, войн, «глупости воз­
растов старших» и «распутать нить человечества» (II, 256, 246). Итоговый
образ «спичек судьбы» (III, 180 и 347) — это и «стадо ручное богов» (III,
179) как результат «осады времени».
Несомненно, что синтезирующие поиски Хлебникова в области мифо­
логии были строго направленными. Его внимание привлекли, конечно,
не только следующие «две черты каждой веры земного шара» — интерес
определялся и собственно литературными, эстетическими момента­
ми,—но главным образом то, что в них можно обнаружить такие равен­
ства: «жизнь, разум, добро= время; смерть, зло\...)=пространство»
(118:10). Из этого наблюдения поэт делал далеко идущие выводы, ка­
сающиеся, в частности, основания Государства Времени. На образном же
уровне именно в связи с тремя измерениями пространства и необходимо­
стью четвертого—временного измерения для всего существующего следует
трактовать такой контекст в стихотворении «Чу! Зашумели вдруг облака...»
(III, 176—177), где речь идет о «конских верах» и «белогривом спасителе»:
Эй, любители средних чисел!
Вместе сложите две ноги человека

48 В социальном плане Хлебникова занимало и созвучие Моздока с Марксом (Ш, 134).
49 Ср. стихотворение «Мавка» у А. Н. Толстого.

264

В. П. Григорьев. Будетлянин

И четыре копыта бога.
Буду трехногий, будет и конь о трех ногах.
Что делать мне с третьей ногой белогривых и бурных коней?
На что она мне, третья нога, человеку? Зачем три ноги?
Так же нужны кому трехногие кони?
Костылям? Живодерне за городом, может, татарам?

В этом же духе надо понимать текст из «белой книги», написанной
«глаголицей старой», в стихотворении «Святче божий!..» (III, 309):
«Бойтесь трех ног у коня,
Бойтесь трех ног у • юдей!»

Несколькими годами ранее в публицистической форме начала «Трубы
марсиан» (1916) используется близкий образ: «Мозг людей и доныне скачет
на трех ногах (три оси места)! Мы приклеиваем, возделывая мозг человечест­
ва, как пахари, этому щенку четвертую ногу, именно—ось времени» (V, 151).
И в то же время продолжалась и усиливалась социальная струя богобор­
чества, нашедшая выражение и в известных строчках «Ладомира» о боге, по­
хожем на цепь, и в голосах «Настоящего»: А где бог бедных? (...} Наш бог в
кулаке! (III, 276—277), и в лапидарных образах «Прачки» (III, 248):
Толстый купчина — божище.
Богиня, божок.

В дополнение к сказанному о разноязычных мифологиях извлечем не­
сколько примеров из рукописного наследия Хлебникова на фоне его
опубликованных произведений. Так, поэта живо занимала фигура ин­
дийского религиозного философа и поэта, реформатора индуизма Шанка­
ры (89:3 об.)50. Важно при этом иметь в виду, что победа индуизма над
буддизмом в Индии, связываемая с деятельностью Шанкары, не означала
для Хлебникова недооценки буддизма. В декларации «Азосоюз» (1918)
поэт называет Астрахань местом, соединяющим три мира—«треугольни­
ки Христа, Будды и Магомета» (112:3)51. Интерес к Арджуну (один из гу­
ру у сикхов, конец XVI — начало XVII в.) связан у Хлебникова и с «глав­
ной книгой» сикхизма «Адигрантх» как попыткой объединения индуизма
и ислама52 ; ср. в «Войне в мышеловке»: Будда или Аллах (II, 248). В пове­
сти «Есир» упомянуты в одном ряду (по очевидной значимости для авто­
ра) Шанкара Ачарья, Ашока, Нанак, Кабир, Говинда (т. е. Говинд Сингх,
последний гуру сикхов) и национальный герой маратхов Шиваджи (у
Хлебникова: Саваджи). Ср. стихотворение «О, Азия! Себя тобою мучу...»
(III, 123), где сопоставлены Махавира (основатель джайнизма; в тексте:
Мохавира), Заратуштра и Шиваджи.
Такого рода сравнения и сопоставления необходимо продолжать, кор­
ректировать и осмысливать. Здесь может оказаться существенным и бег­
50 См. также «Есир». Возможно, что имя Шанкара отразилось в титуле чангара Зан­
гези (III, 324). См. ниже.
51 См. близкий мотив в поэме «Хаджи-Тархан» (1912).
52 Характерна описка Хлебникова: в рукописи Арджун назван «соединителем ис­
лама и буддизма» (75:6; 1922).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

265

лое упоминание о «Любитине этрусков» (86:22 об.), т. е. о Либитине рим­
лян, и имя Лао-цзы (основателя даосизма), которое представительствует
в важнейшем контексте из «Царапины по небу» (III, 84). Избранный ли­
тературный ряд имен: Шекспир, Гомер, Литайбо (т. е. Ли бо, китайский
поэт VIII в.), Калидаса (V в.) и Пушкин (93:3 об.) соотносится не только
с оценкой Хлебниковым собственного творчества, но и с объединением
«вер» и материков. Даже манихейство не осталось вне поля зрения поэта:
«солнечного пророка» Сураика Мани (III в.) он рассматривал в ряду Со­
крат—Ян Гус—Ванини—Баб (74: II)53.
В 1922 г., работая над «Досками судьбы», Хлебников сформулировал
парадоксальное, на первый взгляд, для меродателя понятие верояркости
(см. эпиграф). Свое учение он в самом деле противопоставлял «верам», но
хорошо сознавал, насколько важна и для него растущая среда привер­
женцев, может быть, еще не понимающих до конца всего круга идей Бу­
детлянина и потому еще просто «верующих» в предлагаемую им «меру»
или/и в его «утесы из будущего», или/и в подлинные глубины его слово­
творчества и т. д.

53 Этот ряд продолжен именами Аввакума, Дж. Бруно и др. (74:11 об.).

266

В. П. Григорьев. Будетлянин

Словотворческие «начала» в их эволюции
Организму вымысла
среда правды

нужна

Из рукописей (60 : 137; 1908)

Подобно тому, как собственно мифологический материал приходится
извлекать из самых различных текстов поэта, приводить этот материал в
систему и интерпретировать в соответствии с общими принципами хлеб­
никовского творчества (тоже не лежащими на поверхности), так же и
принципы, или «начала», его словотворчества в достаточно полном виде
мы вынуждены реконструировать, исходя не только из всего многообра­
зия самих неологических фактов и их ориентировочной систематизации,
но и из различных метавысказываний самого Хлебникова в разные годы.
Попытка общей интерпретации всего доступного исследователю корпуса
текстов поэта с целью выявить основные «начала» (законы, принципы)
его «науки словотворчества» облегчается тем, что уже сделано в этой об­
ласти прежде всего благодаря работам Панов 1971 и Vroon 1983, выпол­
ненным, однако, на жестко ограниченном материале. Со своей стороны,
мы, не накладывая на предпринимаемую здесь попытку каких-либо огра­
ничений, особое внимание будем уделять метавысказываниям Будетля­
нина, многие из которых остаются неизвестными.
Словотворческие замыслы Хлебникова и воплотившее их беспример­
ное множество неологизмов необходимо исследовать по законам, кото­
рые провозгласил сам поэт. Каковы же эти законы?
Сколько-нибудь подробного, а тем более систематического и последо­
вательного изложения своих взглядов на словотворчество Хлебников
нам не оставил. Не приходится переоценивать в этом смысле и статью
«Наша основа» (1919), которая содержит некоторые общие словотворческие
тезисы и иллюстрации, но представленные таким образом, что они перепле­
тены с другими, занимавшими поэта в это время идеями и «осадами», отчас­
ти даже заслонены ими, и во всяком случае недостаточно развернуты, не де­
тализированы и не прояснены даже для читателя-филолога.
Тем не менее законы можно выявить, но лишь путем скрупулезного
сопоставления отдельных текстов, заметок, формул и экспериментов по­
эта на протяжении всего известного нам его творческого пути.
Согласно одному месту в рукописи Хлебникова 1922 г. он начал зани­
маться «чистыми вещ(ами) славянск(их) яз(ыков)» и словотворчеством за

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

267

«З8 (дней) « 18 лет» до 1919 г.» когда были эксплицированы основы
«звездного языка», т. е. в 1901 г. (9713 об.). В 1908 г.» как увидим, начи­
нающий поэт уже располагал некоторой исходной системой словотворче­
ских идей как фундаментом всей своей дальнейшей экспериментальной
практики. Исходя из того, что право словотворчества вручает русскому
умнечеству, т. е. интеллигенции, «сама воля народная» (НП, 323), Хлебни­
ков рано распространил на свои поиски чистой «сущности русского язы­
ка» (60:96 об.) общее—позднёе выраженное—убеждение в том, что «(...)
вдохновение есть ток от всего ко мне, а творчество есть обратный ток от
меня ко всему (...)» (118:22 об.; 1921). Этой заинтересованностью во
«всем», т. е. и в широкой аудитории непредвзятых соотечественников,
было продиктовано сильнейшее ограничение, наложенное поэтом на
систему своего идиостиля: «Я буду думать как бы не существовало других
языков кроме русского», — цитированное выше.
Это нежесткое для себя, но последовательное для экспериментов огра­
ничение на греко-латинский корнеслов и на явные заимствования из не­
славянских и невосточных языков можно рассматривать как одно из ос­
новных «начал» в словотворческой идеологии Хлебникова, которое опре­
делило его известное «первое отношение к слову», позволившее ему «сво­
бодно плавить славянские слова» (II, 9). По существу он не изменял это­
му «началу» до конца своих дней, но значительно обогатил его другими
явными и неявными «началами». Разобраться в иерархии и эволюции
этого и других словотворческих «начал» Хлебникова—одна из задач на­
стоящего раздела.
Итак, мы отметили I начало1 — ограничение на заимствования. Оно
же может быть сформулировано, как мы видели, и в ряду допущений. То­
гда оно предстает как «право словотворчества», как «свобода плавки»
слов, поскольку это, по убеждению Хлебникова, «не противореч(ит) духу
русского языка» (60:16), а «все, что не против(но) духу русского) яз(ыка),
дол(жно) во(йти в)» ту «поэму» (? 60:60; нрзб.), которая занимала поэта в
1908 г. и под которой, возможно, надо понимать не какое-то определен­
ное произведение, а некий еще синкретический, но уже глобальный за­
мысел, проспект, «прозор» всей последующей деятельности Будетлянина.
Отвлечемся на время от хронологии отдельных «начал», чтобы под­
черкнуть, что сам Хлебников употребляет слова закон, правило, начало (ча­
ще Начало) и даже «западное» слово принцип2 без какой-либо заметной
дифференциации их значений. Так, например, рукописи содержат крат­
кие наметки любопытного в разных отношениях «принципа единой ле­
визны», как бы раскрытого в двуедином тезисе: «Левое по мысли право
по слову. Левое по слову право (по) мысли» (80:47; 1921). Существо этого
принципа заслуживает специального исследования. Ограничимся выну­
жденно кратким комментарием-предположением.
Проблема понимания того, что хотел выразить своим принципом
Хлебников, на первый взгляд, связана с интерпретацией слова право.
1 В соответствии с практикой самого поэта (правда не в «осаде слова», а в «осаде
чисел»—см., например, 77:14,45 и 47; 78:18) обозначаем «начала» римскими цифрами.
2 Ср. запись: «Пр(инцип) До(пл)ер(а) и глаза (...)» (50:12 об.)

268

В. П. Григорьев. Будетлянин

Можно, вообще говоря, подозревать локальную игру на двух значениях
этого слова. Тогда идея принципа выглядела бы примерно так: револю­
ция (левое без кавычек!) еще не оценила по достоинству необходимости
критического отношения к устаревшей {«правой») поэтике многих из ее
певцов; между тем новаторская поэтика несет с собой и содержательные
истины («правоту мысли»), что, однако, не обязательно, поскольку среди
ее представителей возможны и реакционеры («правые»).
Эта заманчивая интерпретация все-таки грешила бы очевидным ана­
хронизмом, рисуя Хлебникова, пожалуй, в излишне мифологизирован­
ном образе «миловеда», искушенного в эстетических баталиях последую­
щих десятилетий. К тому же она лишала бы Хлебникова тех иллюзий от­
носительно «левого» искусства, которые в 1920 г. были свойственны Мая­
ковскому и ряду других близких Хлебникову людей, выделяла бы его из
их среды. Не закрывая пути любым возможным интерпретациям, не хо­
чется принимать связанное с огрублением мысли поэта еще более прямо­
линейное прочтение тезисов в детерминистском смысле с квантором
(все)общности, а слбва право в обоих случаях—со значением ‘истинно’3.
Тогда на первый план выступает симметрия тезисов, единство языка и
мышления, асимметрия же сведется к игре на неожиданном значении
слова право, не соотносимом в обыденном языке с левым, а смысл принци­
па— к «переоценке формы» или же к сентенции: передовая мысль всегда
истинна по средствам ее воплощения; свежее, новое слово не может не
нести с собой и новой истины. Вспомним Блока: Ведь сердце радоваться
радо / И самой малой новизне (1914).
При дальнейшем осмыслении «тезисов» Будетлянина должно быть
принято во внимание и другое его высказывание, относящееся к 1920 г.
и существенно подрывающее намеченную выше интерпретацию. Особен­
ность записи, которая имеется в виду, состоит в том, что Хлебников обсу­
ждает в ней, во-первых, совсем иной тезис—идею «одинокого сознания»,
из чего автор заключает, что «время—одного измерения» (82:43). Вовторых, аргументация распространяется со словесного на всякое искусст­
во. В-третьих, сама запись далека от афористической формы и имеет ха­
рактер беглого наброска, затрудняющий понимание мысли поэта и ее
связи с «принципом единой левизны». Вот этот набросок: «(...) одна тай­
на в уравнении, одно неизвестное, руководит вещим, делает искусством.
Если стара краска, ее очерк ищет будущее, удар кисти, способ мазка. Ес­
ли очерк стар, краска рвется в неизвестное, свежа, горит неизвестное и
змеиными переливами открывает Америку. Если слово старо, то мысль
ищет новое. Если слово пожар новым [?], мысль стара. Один и тот же ум
может быть по очереди в разных искусствах, но сразу не может (быть) два
новых, оно будет непонятно. (...) два неизвестных одним уравнением не
измерим. (...) Так как сознание одиноко, время—одного измерения»
(там же).
Как бы то ни было, но «принцип единой левизны» заслуживает наше­
го внимания как II начало. С ним явно связаны и еще два высказыва­
ния Хлебникова, относящиеся к 1921 г. В черновиках «Трубы Гуль-мул3 Автор уже предлагал иную версию: перед нами не «тезисы», а констатация обыч­
ной практики, отвергаемой поэтом (ВГ 1983: 74).

......

Словотворчество и смежные проблемы языка позта

269

лы» есть принципиально важное замечание (1) «Слова в узде у мысли»
(19; 12), а опыты с «оривой речью» (см. ВГ 1983—по указателю) и с не­
ологизмами типа тебебен, всегдавли, чаристели, этоты и под. поэт увенчи­
вает призывом (2) «Слово, меньшей, дума, болыпёй» (50:13). Этот при­
зыв, в свою очередь, очевидно, сопоставим с признанием, обобщающим
опыт работы над «Зангези» и тоже сформулированным как некий принцип:
«Я сказал “стой” крупным времявладениям слов. Я перешел к мелкой
колке слов» (27:11). Но характерно, что уже в 1908 г. Хлебников, по-своему
оценивая известное явление опрощения как демотивации слова, изложил
«закон забвения происхождения словесной глыбы и равенства сложной со­
ставной словесной глыбы изначальному словесному “наделу” (...)» (60:15 об.).
Мы вправе понять позицию Хлебникова как стремление всеми силами
сопротивляться опрощению и, наоборот, всячески использовать в своих
целях другую общеязыковую закономерность—переразложение, прида­
вая ей при помощи ряда последовательных допущений ведущую роль в
собственных опытах словотворчества. В самом деле, из «закона забвения»
поэт легко вывел следствия, в явной или неявной форме изложенные им
позднее в статье «Наша основа», но несомненные для него и в том же
1908 г., когда он, еще раз говоря о «законе забвения прошлого (у) слова»,
фиксировал для себя задачу семасиологического порядка—о «совпа­
дении значений» и «совпадении объемов» (60:21 об.). Рядом с неологиз­
мом голубонь Хлебников записывает сентенцию: «Слова, а мыслей) нет»
(60:133), — подчеркивая от противного нацеленность своих эксперимен­
тов именно на семантику, на план содержания4.
Уже здесь, выводя «закон забвения», обдумывая борьбу с опрощением
и право на переразложение, а все это можно обозначить как Ш начало,
Хлебников сталкивается с проблемой снятия запретов и нарушения норм
литературного («обыденного») языка—проблемой более ответственной и
сложной, чем система принятых ограничений на корнеслов. Перед ним
возникает задача построения своего рода лингвистической мифологии, и,
обсуждая первые итоги собственных словотворческих экспериментов, Хлеб­
ников находит подлинно афористическую форму еще для одного— IV н а чала: «Организму вымысла нужна среда правды» (60:137). Произвол в сло­
вотворчестве бессмыслен. Необходимы поиски «элемента мнимости в языке»
(60:57 об.)—в самом языке, а не вне его и такой «мнимости», которая была
бы сопоставима с «воображаемой геометрией» Лобачевского и позволила бы
построить что-то вроде «воображаемой филологии» (см. ВГ 1982 а).
Этот элемент было нетрудно обнаружить. По существу Хлебников с
самых первых шагов более или менее интуитивно следовал языковой
аналогии, снимая словообразовательные запреты частеречевого характе­
ра (Vroon 1983:69) и свободно переразлагая и «переплавляя» любые об­
разцы слов, избираемые для опытов, так что со временем почти каждое
«исконно русское» слово нормированного языка могло для него стать сло­
вотворческим прообразом. Поэтому неудивительно, что среди многих со­
тен неологизмов в тетради 1908 г. обнаруживается и предельно сжатое
обозначение V начала — «аналогия» (60:91 об.).
4 Это глубоко понял Тынянов, акцентируя в опытах Хлебникова «вопрос о смыс­
ле». Напомним еще раз о недавних сомнениях А. Урбана (1979:160—161).

270

В. П. Григорьев. Будетлянин

IV и V начала заставляют еще раз вспомнить о завете, который цити­
ровался в предыдущем разделе. Слово вымысел для Хлебникова означало
нечто близкое к призыву «Хоти невозможного» и к «долинам невозмож­
ного». Аналогию поэт представлял, словотворчески преобразовывая, в
частности, «омут птиц» (свиязь —> Днестрязь, Днепрязь, милязь, восходязь,
пламязь и др.)5, как «тягу в неизвестное», как «воронку из явного в тай­
ное» (60:83 и 83 об.). Дело специалистов-логиков установить здесь или
отвергнуть параллель между далеко идущими, аналогическими опытами
Хлебникова и так называемыми «невозможными возможными мирами»
(Я. Хинтикка), возможными как построения эпистемологии, но лишь с
нарушениями требований логики. Как бы то ни было, «логику» обыден­
ного языка поэт считал себя вправе нарушать именно с помощью аналогии.
Нет необходимости говорить о том, что понимание Хлебниковым ана­
логии было весьма широким и далеко отстояло от современных взглядов
на механизм и результаты ее действия. Так, согласно концепции, пред­
ставленной в одной из недавних работ, «аналогия выступает в языке не
как фактор регулярности, а, напротив, как фактор, способствующий вве­
дению в речь, а потенциально в язык таких образований, которые нару­
шают структурно-семантическую целостность и определенность той сло­
вообразовательной модели, на которую они опираются и наслаиваются»6.
Тенденции к регулярности в литературном языке с этой точки зрения
постоянно противостоит тенденция к экспрессивности, одним из спосо­
бов реализации которой является как раз аналогия7. Тенденция к экс­
прессивности ведет к нарушению закона конденсации, т. е. препятствует уст­
ранению семантической и формальной расчлененности наименований8.
Хлебникова, очевидно, не занимали сами но себе категории регуляр­
ности и экспрессивности в литературном языке. Аналогию же он рассмат­
ривал как инструмент словотворчества. Уже на первых страницах тетра­
ди 1908 г. он записывает задачу, которую преследуют его опыты, — «вос­
становление утраченных слов» (60:3 об.), а далее находит для этой зада­
чи «историческое» обоснование, говоря о «полноте языка»: с его точки
зрения, «каждый корень изна(чально) все формы обр(азовывал)» (60:35
об.). «Смехачи» и возникли как некоторый побочный продукт VI нача­
ла — «восстановления утраченных слов» и «полноты языка».
Аналогия была для Хлебникова не только средством достижения оп­
ределенной экспрессивности, как в нормированном языке, а также спе­
цифической экспрессивности художественной речи в рамках собственно­
го идиостиля (ср. заглавия типа «Заклятие смехом» и любой из рядов соз­
даваемых им неологизмов), но и излюбленным инструментом восстанов­
ления в ранний период творчества «изначальной» регулярности и полно­
ты языка, способом построения «звездного языка» и множества «аграмма5 Ср. шилохвость —» смертнохвость, тетеревятник -> мирятник, ястреб —> ястмир и
т. п. (60: 74 и др.), известные жарири, времири, любистели и т. д. (часть такого рода об­
разований описана в работе Vroon 1983).
6 Шмелев Д.Н. Введение. — В кн.: Способы номинации в современном русском
языке. М.: Наука, 1982, с. 15.
7 Там же.
8 Там же, с. 40—41.

.................

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта............

271

тических» образований (по терминологии Р. Вроона в его работе 1983 г.)—
в те же и последующие годы.
VI начало оказалось одним из наиболее важных в «воображаемой фи­
лологии». С ним связано и оригинальное понятие «скорнения», зафик­
сированное поэтом, по-видимому, лишь в 1920 г., когда осмыслялись в
системе и почти все другие «начала» и «языки» (см. ВГ 1983), но отнесен­
ное прежде всего именно к «Смехачам», где, по словам поэта, «берется в
отличие от спряжения и склонения по падежам чистый корень, и корень
делает все движения, доступные для него» (9:5 об.)9.
Идея языховодства проходит через все творчество Хлебникова. Естест­
венно, что в статье «Наша основа» он не отказывается от идеи «восстанов­
ления», но дает несколько иную формулировку этого VI начала, говоря о
задаче «населить (...) вымершими или несуществующими словами оску­
девшие волны языка. Верим,—добавляет поэт,—они снова заиграют
жизнью, как в первые дни творения» (V, 234). Однако принцип аналогии
требовал конкретизации, а III и VI начала—определения процедур, с
помощью которых осуществляется право словотворчества. Эти конкрет­
ные процедуры получили у Хлебникова название позднее. Он обозначил
их в «Гроссбухе» как «разложение слова» (I, 60=64:52). Не случайно в
обоих известных перечнях «языков» (см. еще III, 387) эта номинация
приводится поэтом сразу же вслед за таким «языком», как «словотворче­
ство». Хотя оба перечня относятся к последним годам жизни Хлебнико­
ва, когда на первый план вышел «звездный язык», принцип «разложения
слова»—VII начало — практически использовался в широких масшта­
бах и в опытах 1908 г., так что по существу VII начало должно быть от­
несено уже к этому раннему периоду.
Сейчас, когда важнее всего ввести в научный оборот возможно более
широкий круг хлебниковских текстов, тезисов и отдельных фрагментов,
не лишним будет отметить в связи с VII началом еще одно высказывание
поэта, касающееся дискретности/непрерывности. Речь идет о «дробном
отношении к познаваемому миру» (86:46)10 и о «волне миров, луче ми­
ров» т. е. «тех точек, на которых в итоге знаний остановилась наша
мысль», или, иначе, «узлов дробности» (86:72, 1920?). В дальнейшем, при
осмыслении всего сделанного Хлебниковым и выработке общей и обще­
значимой концепции его мировоззрения, идея «разложения слова», оче­
видно, должна быть оценена и с точки зрения эволюции научною метода
в познании процессов дискретной природы. Ведь даже математика не за­
готовила впрок хороших методов их описания и анализа (H. Н. Моисеев,
цит. у Ю. В. Скачкова).
9 Напомним (ВГ 1982 в), что следует различать термины-омонимы скорнение1 и
скорнение2; о последнем речь пойдет дальше, как и о скорнении3.
10 Следует иметь в виду, что этот фрагмент связан в рукописи с иным, односторон­
не заостренным у Хлебникова тезисом, согласно которому «художник числа прихо­
дит на смену художнику слова» (86:46 об.). Ср. более широкий тезис об отношении
числового языка к языку слов (86:28), цитированный в ВГ 1983 и ВГ 1982 а:34, а
также тот факт, что в математике вплоть до настоящего времени преимуществен­
но разрабатывались концепции непрерывности (Скачков Ю. В. Научный метод: Воп­
росы его структуры. — Вопр. философии, 1983, № 2, с.36).

272

В. П. Григорьев. Будетлянин

На первых же страницах тетради 1908 г. появляются неологизмы, по­
строенные на фонемных противопоставлениях начальному согласному
образца-прообраза. Так, на основе прилагательного мудрый возникает
словосочетание будрое дитя (60:2). Преобладают, впрочем, «грамматиче­
ские» и «неграмматическне» (по Р. Вроону) неологизмы типа (гордыня—>)
острый я, высыня (60:3), будеписъ (60:7), былята и быльняк (60:8), неборобы и недоделы (60:14) и т. п. Но постепенно накапливаются случаи, по­
добные (радуга—») младуга и сладуга (60:11 и 20), (дощатый -э) нощатгяй
(60:36), (по-божески ->) можески (60:40) и ((пре/возмогла ->) возбогла (60 :
39 об.). Заметно, что к некоторым из подобных опытов восходят далеко от­
стоящие во времени отдельные факты из проповеди Зангези (III, 337—339).
«Разложение слова» иллюстрируется непосредственными примерами
членений: гол.одъ, вол.одъ, гор.одь (60:33) — и развивается указанием на
«красоту смены двух подобнозвучных слов, из коих первое \—) название,
второе \—) образ» (т. е. неологизм, 60:41 об.) н. Эта последняя формули­
ровка, обобщая уже наметившуюся практику, открывает пути огромному
количеству последующих неологизмов десятых и двадцатых годов и тем
самым должна быть особо отмечена как синтезирующее VIII начало (в
отличие от VII начала—аналитического). К этому началу нам придется
вернуться после обсуждения XVII и XVIII начал, в связи с необходимостью,
как было сказано, расщепить термин-понятие скорнение на три (!) омонима.
VIII начало обнаруживает у Хлебникова важнейшую естественно-на­
учную и общенаучную параллель. Через два года, в 1910 г., в органе Рус­
ской академической корпорации Петербургского университета12 «Вести
студенческой жизни» (вып. 1, 15 марта)13 помещена неподписанная, но
несомненно принадлежащая перу Будетлянина статья «Опыт построения
одного естественно-научного понятия». В оглавлении она поименована
как Mexaßtoq. Некоторые подробности содержания статьи читатель най­
дет в книге ВГ 1983. Здесь необходимо лишь подчеркнуть связь понятия
метабиоза (ср. симбиоз) как последовательности во времени и тождества
в пространстве с понятием смены, принципиальным для VIII начала.
«Стихи живут по закону Дарвина» (ср. V, 270), — много позднее запи­
шет поэт (9:13 об; ср. 9:8 об.), размышляя о законах времени как смены
событий и о связях событий в природе и обществе. VII и VIII начала не­
посредственно вели Хлебникова и к идеям «звездного языка», прорас­
тающего в словах родного языка, и к «гамме будетлянина». В собственно
же словотворческом плане закон аналогии находил применение в сотнях
непривычных неологизмов, которые прорастали в «нечленимых» осно­
вах. При этом не только снимались и частеречевые ограничения, но и
нейтрализовалась оппозиция продуктивность/непродуктивность, поскольку
для окказионального словообразования «в принципе все средства про­
дуктивны» (Лопатин 1973 :114), а также нарабатывалась, выражаясь со­
и Ср. аналогичную идею, относящуюся тоже к 1908 г.: «Давать понятию, заклю­
ченному в одном корне, очертания слова другого корня. Чем первому дается образ,
лик второго» (НП, 453).
12 Конечно, «императорского Санкт-Петербургского».
13 Начиная с вып. 1 (IV) издание называлось «Вестник студенческой жизни» (19
сентября 1910—29 декабря 1911).

Словотворчество в смежные проблемы языка поэта

273

временным языком общенаучных представлений, «семантика впрок» (см.
Мейен 1978:47—48).
Хлебников стремился всюду, где только возможно, снимать лексиче­
ские (морфемные) и мотивационные ограничения на регулярность слово­
творческих процессов. Естественно, что к его неологизмам неприменимы
понятия унирадиксоида и унификса. С позиций литературного языка мы
должны, очевидно, говорить о квазиосновах и квазиаффиксах («квази­
фиксах»), которые Будетлянин использует в более или менее простран­
ных словотворческих рядах, но приставка уни- в любом случае была бы
неправомерна, так как даже за некоторым «образованием по конкретно­
му образцу» (Земская 1973:236)'*, оказавшимся у Хлебникова почему-ли­
бо единичным, следует подразумевать «и т. д.», или «и т. п.», т. е. метод
образования, потенциально возможный ряд, просто не занесенный им в
«свой словарь».
В известном споре А. И. Смирницкого с Г.О. Винокуром Хлебников,
надо думать, был бы на стороне первого. «Конечно, между корнем и аф­
фиксом есть существенное различие, и соответствующее различие имеет­
ся между рядами, определяемыми общностью корня, и рядами, опреде­
ляемыми общностью аффикса,—мог бы сказать он, хотя и по-своему,
вместе с А.И. Смирницким, — но эти различия не имеют принципиаль­
ного значения для самого членения основ или целых слов. Такое члене­
ние само по себе есть вообще деление сложной единицы языка на более
простые единицы, в частности—на элементарные значащие звуковые от­
резки, т. е. на единицы-морфемы»15. Для членения основы («разложения
слова») поэту вполне достаточно включить ее «в один ряд»16. Нечлени­
мых слов для него практически нет (оговорки—тривиальны)17. Слово ра­
дуга Хлебников членит независимо от слова дуга-, младуга содержит в себе
квазификс -уга, камыши служат прообразом для времыши, и квазификс
-ыш лишь чисто внешне подкрепляется омографическим -ыш в словах ти­
па вкладыш или катыш. И т. д. Иначе говоря, во всех случаях словотвор­
чества «по конкретному образцу» возникает своего рода полный «слово­
творческий квадрат»: неологизм соотносит свою основу не только с (квази)основой прообраза, но и с полноценной основой языка (млад-, врем- и
т. д.)18, а квазификс возникает «по определению» сразу в прообразе и не­
ологизме, т. е. минимум в двух словах.
С VIII началом может быть сопоставлен один из фрагментов недати­
рованной рукописи Хлебникова (в школьной тетради, видимо, самого на­
чала 10-х годов или даже конца 900-х), озаглавленной «Значковый язык».
14 Термин Н. А. Янко-Триницкой.
15 Смирницкий А. И. Лексикология английского языка. М.: Изд-во лит-ры на
иностр, языках, 1956, с. 63—64.
16 Ср. там же, с. 63.
17 Можно сказать, что, по Хлебникову, в языке вообще нет «плохо» членимых ос­
нов. Просто мы еще не сумели подобрать ключи к каждому корню и каждой основе
языка, не сумели обнаружить связывающее их единство.
18 Естественно, что Хлебников далеко не всегда считается и с морфонологически­
ми ограничениями (ср. врем-/врем’- и т. п.). Морфонология его словотворчества дол­
жна быть рассмотрена в специальной работе.

274

В. П. Григорьев. Будетлянин

Среди набросков, развивающих идею «немого языка», т. е. письменного
языка, с помощью которого «жалкий означающий19 лай, символический
вой человеков нашего времени» мог бы быть заменен «символической му­
зыкой во времени горнего человека» (PO ГПБ, ф. 1087, ед, хр. 24, л. (14
об.)), размышляя о «творчестве новых понятий» и собираясь с этой целью
привлечь и «числа в подспорье, но не чрезмерно» (там же, л. (12), Хлеб­
ников в поисках принципов «строения понятий» делает такую запись
(там же, л. (9))20 :
%
«1) быть в разных местах, но в одно время
1) быть в разных местах и в разное время
2) быть в одном месте и в разное время
2) быть в одном месте и в одно время».

Первая и третья строчки в этой записи охватывают отношение симбиоз/метабиоз (по Хлебникову). Вторая и четвертая строчки характеризуют
такие признаки хлебниковского «хронотопа», которые учитываются, ка­
залось бы, лишь для полноты. Тем не менее сразу же можно высказать
догадку о том, что четвертая строчка допускает и собственно словотвор­
ческую интерпретацию: в неологизмах, непосредственно отвечающих
VIII началу, например (если ограничиться материалами 1908 г.), в словах
типа волитва, Делес, мирожки, небедь, бух, звучей, наймы, нежчина (60:56,
66, 88, 96 об., 97 об., 129, 135 об., 136), налицо не просто и не только
«смена» одного слова (прообраза) другим (неологизмом), но и сосущество­
вание их «в одном месте и в одно время». В таких неологизмах в той или
иной мере присутствует семантика образца, ср.: молитва, Велес, пирожки,
лебедь, дух, ручей, тайны, мужчина. Смысл неологизма может подкреплять­
ся семантикой образца, как в случае мечтежники*—мятежники, усиливать­
ся ею или избираемыми коннотациями исходного слова (мятежники для
Хлебникова—отнюдь не пейоратив; ср. определение в Словаре Ушако­
ва), но может и противостоять ей, антонимически отталкиваться от нее, как в
случае мечтожество^ничтожество (60:132 об., 133; ср. чтожества—66:5).
Вторую строчку обсуждаемой матрицы, по-видимому, тоже удастся ин­
терпретировать в словотворческом смысле, но для этого необходимо об­
ратиться к следующему IX началу, не менее, чем предыдущее, принци­
пиальному для поэта.
Метабиотическое VIII начало подчеркивало смену, преобразование,
динамику, активное творческое действие и его эстетическую оценку
(«красоту»). Метабиоз как бы не просто противопоставлялся симбиозу, а
возвышался над ним, приобретал некий приоритет. Впрочем, «смена»
могла рассматриваться и как стихийный, а не сознательно направляемый
процесс21, однако на первый план выступала диахрония, новое, неизвест­
ное подчиняло себе старое, данное, известное. Хлебниковская диалекти­
ка требовала при сохранении ведущей роли творчества, преобразования
19 Слово, любопытное перекличкой с лингвистической терминологией послесоссюровской эпохи.
20 Индексация матрицы признаков не кажется простой опиской.
21 Вторая формулировка VIII начала, цитированная в сн. 11, устраняла предполо­
жение о стихийности.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

275

подчеркнул» и симбиоз нового и старого в языке вообще и в идиостиле по­
эта в частности. Так возникает IX начало, уравновешивающее VIH и про­
возглашающее «равенство слов» перед «Преломляющим Я» (63:6)22.
«Равенство»—понятие, разнообразно представленное в текстах Хлеб­
никова, начиная от таких неологизмов, как равнец (II, 293), равночество и
равнечество, равнак, равнядь и уравнядь (63:7), и кончая афоризмом из «на­
чал», посвященных законам времени: «Научные уравнения (=) есть един­
ственная дорога к бытовому уравнению в гражданском общежитии»
(78:18; 1922),—или остраненным парадоксом относительно «равнопра­
вия равенства и неравенства»: «Неравенство: И я! и я! и мне дайте равен­
ство» (91:4, 1921). Хлебникова постоянно волновала «мирового равнебна
волна» (41:2об.) 23, всюду, где только удавалось, он пытался вводить «ра­
венства знаки, две длинных черты» (т. е. =; 41:6) между далековатыми
фактами и событиями в природе и обществе, особое внимание обращая
на деятельность революционных мыслителей—«отцов равенства» (19 :6
об.; 1921) и декларируя «дарование молодым Государством Времени ра­
венства (илийства), равноправия гражданам державы [?] времени перед
законом тождественной правой природы его граждан [?]» (66:5; 1922)24.
Соответственно в мире слов при всем их разнообразии, приняв упомя­
нутое выше ограничение на греко-латинский корнеслов, Хлебников стре­
мился обнаружить и использовать выразительные возможности любых
разрядов лексики — высокой и сниженной, нормативной и окказиональ­
ной, литературной и диалектной, неологической и архаичной, славян­
ской и восточной. Это нашло отражение и в тех общих задачах, которые
он в явной форме ставил перед собой:
(...) Чтоб два конца речей
Слились в один ручей (...)

(III, 143),

а что касается слов как таковых, то
(...) Чтоб в двух словах был водопад
И падал с кручи смысл.
(III, 147).

В его глазах слова, как бабочки, «машут равенства крылами» (там же),
а в черновиках этому отвечают другие образы: «слов жениховство», «го­
релки слов и песен прятки» (64:100 об.). Мало того, даже
22 Мы реконструируем это начало из двух номинаций, соседствующих в рукописи.
Формула «Преломляющий Я» повторена (63:6 об.) На л.6 находится, между прочим,
такое преобразование, как «бомба = взорвалъ». Вся рукопись отнесена в ЦГАЛИ к 10-м
годам (1912—1913 гг.). Не исключено, что по крайней мере некоторые ее листы за­
полнялись еще в конце 900-х годов.
23 Слово равнебен, уникальное в словотворческом отношении, представляет собой
миниатюрный сплав хлебниковской гносеологии, этики и эстетики. В нем, коротко
говоря, следует различать «прообраз» молебен, идею равенства небу (с наложением основ),
равенства как меры в противовес вере, социального равенства и, в контексте других
высказываний поэта, эстетического (потенциального) равенства слов (см. ниже).
24 Текст очень неразборчив. Возможно, что реконструируемая здесь запись явля­
ется контаминацией вариантов выражения и развития идеи.

276

В. П. Григорьев. Будетлянин

(...) Слова, что могут «улю-лю»
Кричать (желанью моему), —
Все принимаю и пойму, —

добавляет Хлебников (там же), заканчивая набросок. Такой симбиотиче­
ский подход к реальным словам, наряду с метабиотическим принципом
словотворчества, получает подтверждение и в «Царапине по небу», где
демонстрируется «соединение звездного языка и обыденного» (III, 75), и
в «Зангези», где автор без дифференциации определяет слова как «глыбы
ума, понятий клади» (III, 356 и НП, 187), а во «Введении» говорит в при­
сущей ему метафорической манере и о «малом камне равновеликих слов»,
и о «разноцветных глыбах слов разного строения» (III, 317).
Обращаясь к лексике текстов Хлебникова в целом (см. ВГ 1983)^ легко
признать, что укр. чи, легини и дорози для него в некотором смысле равно­
правны с тюрк, саул или чох, а слова ночь или заря — со словами Всеучбище
(слово университет, однако если не запрещено: ср. «Идеальный пролетар­
ский университет»—125:37, то все же менее желательно как западное)25,
большевики ‘анархисты’/ рус. диал. отеть ‘лентяй’, ст.-сл. млат н мрежи,
нов. Даешь!, разг, спозаранок, прост, большаки или зенки и т. д.
После сказанного, возвращаясь к второй строчке оставленной на вре­
мя матрицы, мы понимаем, что признак «быть в разных местах и в раз­
ное время» не является препятствием для осуществления принципа «ра­
венства слов» и деятельности «Преломляющего Я». Наоборот, этот при­
знак вполне отвечает как принципу «полноты» (см. VI начало), так и ряду
нижеследующих начал.
В первую очередь в этой связи следует назвать X начало, которое отли­
то Хлебниковым в чеканной форме афоризма, имеющего, как было пока­
зано раньше (ВГ 1979 а: 142), общелингвистическое значение: «Слово—
пяльцы, слово—лен, слово—ткань» (60:40 об.). В качестве иллюстраций
(или в развитие) принципа поэт рассматривает двухконсонантные конст­
рукции («пяльцы», или «станки») б-р и м-л, из которых возникает «ткань»
вроде (б)е(р), (б)о(р), (м)о(л), (м)е(л) и (м)-(л)и и (там же; кавычки Хлебнико­
ва). К этим рядам совсем не сводится смысл формулы X начала, но сейчас
важно подчеркнуть, во-первых, известное «равенство» всех двухконсо­
нантных слов или основ (см. IX начало) и, во-вторых, связь X начала с XI
началом, которое сам поэт назвал «учением о наималах языка», или «на­
хождением простое языка» (PO ГПБ, ф, 1087, ед. хр. 25, л. 1 и 1 об.), а в
нашем перечне можно обозначить как поиск «наималов».
Уже упоминавшийся выше «словарь частиц» отражает ранний этап та­
кого поиска—этап «предлогов-приставок». Согласно статье «Учитель и
ученик» (1912) «простейшие слова» сохранились в предлогах (V, 172), в
другой статье Хлебников пишет, что предлоги ко, до, во, по, со «суть имена
движений» (НП, 331), в одном из стихотворений этого же периода есть
неологизм начери (род. п.), по-видимому, восходящий к форме дочери (II,
95) и в таком случае сталкивающий предлоги до и на. «Словарь частиц»
включает, как легко заметить, некоторые из будущих элементов «звезд25 Сопоставим: Высший Учебен будетлян (V, 156) и высшеучебные парнишки (НП,
239) — ‘студенты’.

..

.... Словотворчество и смежные проблемы языка позта

277

кого языка»: му ‘малый’» 6а, про, па ‘якобы’, го, су, же (же-сть, же-ле-зо), бо
‘причина’, бы, ко, бу, про, пре, при, че ‘оболочка’, пру, пры, во, то ‘следствие’,
ту, ку, до, со, но, по, не, на, от, из, вы, шу, жа, ше, ла, ле, аю и т. п. Иллюстра­
циями служат опыты вроде мулюди ‘карлики’, муум, гоум, воум, праум (ср.
«Зангези»), сольза ‘выгоды общения’, нельза ‘запрет, невозможность’, толы
за (ср. V, 60), куземцы, куумцы, изец (ср. отец), боюз, тоюз (ср. союз), выщек
‘скула’, сулоб ‘нависающая часть лба’, проус ‘впадина между усами’ и т. п.
(PO ГПБ, ф. 1087, ед.хр. 26,23; PO ИМЛИ, ф. 139, on. 1, ед. хр. 20, л. 1 об.)26.
Характерен «фонологический» вывод, сделанный Хлебниковым в ито­
ге сопоставления слов колоть и молоть- «Ясно, что разница значения
должна быть приписана различию Ки М» (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 23,
фрагмент 9). Вывод* который непосредственно подводил к идее «фонемморфем» в «звездном языке», быстро показавшей в глазах поэта свое пре­
имущество перед идеей «предлогов-приставок» и «частиц».
Примерно в это же время, в самом начале 10-х годов (до 1913 г.), у
Хлебникова обнаруживается попытка приписать некоторые значения
двухконсонантным начальным сочетаниям: «кр ‘быть острым’: край», «гл
‘лишенный обычного’; глаз ‘без кожи’, голый, голод ‘без пищи’» (63:9
об., 11 об.)27, но она оставляется (до XVI начала!), а поиск «наималов»
приводит к совершенствованию в течение десяти лет структуры «звезд­
ного языка». Отсылая читателя за сводной информацией об этом «языке»
к работам Костецкий 1975, Vroon 1983 и ВГ 1983, отметим еще одну из
ранних формулировок идеи «наималов» и принципа «равенства слов».
Хлебников начинает рассматривать слова как «токи от ассоциативных
(...) звук(овых) центров» (63:10)28.
Последующие начала связаны прежде всего со «звездным языком»
разных редакций и разными этапами углубления в его структуру.
Так, XII начало провозглашает особую роль в слове начального кон­
сонанта. Не только в статье «Наша основа» (1919), но уже в статье «Учи­
тель и ученик» (1912) утверждается мысль о том, что «первая согласная
простого слова управляет всем словом—приказывает остальным», а «сло­
ва, начатые одной и той же согласной, объединяются одним и тем же по­
нятием (...)», так что в языке «каждый согласный звук скрывает за собой
некоторый образ и есть имя» (V, 235 — 236) 29. Результатом было построе­
ние «азбуки ума», т. е. системы «фонем-морфем», представленной в раз­
вернутой форме, например в «Зангези», но сложившейся за несколько
лет до «сверхповести».
Вслед за этим или почти одновременно делается новое допущение.
Теперь уже не только начальная согласная слова, а каждая из согласных
26 См. также «Вступительный словарик односложных слов» (НП, 345).
27 Ср.: «г-н: гнать, гной; г-л: голь, гиль; г-р: грыжа, грею?, горе, горб, гроб» и по­
пытку приписать значение г: «Г—корень подневольного паденья» (63:15 об.).
28 Приходится прибегнуть к конъектуре. В тексте: «Слова как токи от ассоциатив­
ных сь звуков центров». Ср. выше: «chjv = съ; сын=придаток».
29 Кроме Эф. С самого начала был «отвергнут ферт, встречающийся в русском язы­
ке лишь в птичьем простом филине и в человеческом простофиле.» (PO ГПБ, ф. 1087,
ед. хр. 25, л. 2).

278

В. П. Григорьев. Будетлянин

корня в некоторых контекстах анализируется по «азбуке ума». Имя Пуш­
кин на этом этапе рассматривается как символ отрицания войны («пу­
шек»), так как Эн в «звездном языке» имеет значение отрицания. Хотя от­
личие от XII начала может показаться не таким уж принципиальным, но
по сравнению с общей идеей 1912 г. текст «Царапины по небу» дает мно­
го существенно нового в «разложении слова», почему имеет смысл отме­
тить соответствующий переход к особо «мелкой колке» слов на консонан­
ты независимо от их позиций как XIII начало (см. ВГ 1976,1982 в, 1983).
Еще на этапе «предлогов-приставок» Хлебников совершенно в духе
будущего XIII начала рассматривал такие слова, как дед, дело, дети, деятъ
и дева, в качестве сложных слов (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 23, фрагмент 7).
На новом этапе по смыслу XIII начала каждая неодноконсонантная сло­
воформа потенциально напрягается как сложение, композит из «звездных»
корней30. Это следствие заслуживает того, чтобы назвать его отдельным XIV
началом, формулу которого запишем как «Единицесложение. Анализ».
XIV начало связано с предельным разложением слова и вместе с тем
предполагает, что осуществляемый поэтом анализ адекватен некогда
имевшему место процессу словообразования —сложения самых обычных
словоформ обыденного языка из единиц «звездного языка» (пан—пар—
пал и т. п.)31. Естественным было стремление Хлебникова соотнести с этим
«словообразованием» собственное словотворчество, попытаться самому
строить из корней «звездного языка», складывать из единиц «азбуки ума»
некоторые более крупные единицы. Здесь, пусть на очень ограниченном
материале, необходимо различать два существенно разных начала.
Во-первых, внимательное чтение «плоскости мысли IX» в «Зангези»
обнаруживает определенный синтез этапа «предлогов-приставок» и этапа
«фонем-морфем». Производя «смотр всех родов разума» (III, 334 и след.),
Хлебников-Зангези предлагает слушателям-читателям перечень слов со
второй частью -ум. В качестве первых компонентов здесь на равных пра­
вах выступают морфемы «обыденного языка» — предлоги-приставки и
другие элементы «словаря частиц»: вы-, но-, о-, из-, да-, ну-, бы-, пра-, во- и
др.—и «единицы азбуки»: го-, ла-, вэ-, хо~, зо- и т. д. Так, ноум ‘спорящий
ум, говорящий первому «но»’, стоит в одном ряду с зоум ‘отраженный ум’
и вэум ‘ум ученичества и верного подданства, набожного духа’. В соум ‘ра­
зум-сотрудник’ значения префикса и «воина азбуки» совпадают, сливают­
ся. Это промежуточное XV начало отметим как сочетание, объединение
«словаря частиц» и «азбуки ума».
Во-вторых, среди тех же неологизмов один обращает на себя особое
внимание. Это глаум, ‘ум, который «с вершины сходит в толпы ко всем. Он
расскажет полям, что видно с горы»’ (II, 336)32. Го, или Гэ, в словаре
30 Ограничение «неодноконсонантная» не следует понимать как исключение од­
ноконсонантных словоформ. Ср. в высшей степени значимое для Хлебникова загла­
вие «Азы из Узы» (V, 24) и такие высказывания, как «Аз из уз вышел» (84:5 об.), или
игру на междометиях ах, ух, эх, их, ох в финале поэмы «Горячее поле» (III, 260). О
«внутреннем склонении слов* см. ниже.
31 См. подробнее ВГ 1982 б: 157—159.
38 В тексте на этой странице ошибочно напечатано дважды лаум, вместо глаум во
втором случае (ср. III, 335, где лаум и глаум разграничены).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

279

«звездного языка» означает высшую точку, вершину (см. III, 333 и 377, а
также Костецкий 1975). Соответственно гоум—это ум, «высокий, как эти
безделушки неба, звезды, невидимые днем. У падших государей он берет
выпавший посох Го»' (Ш, 336)33.Лаум определяется там же как ум «широ­
кий, разлитый по наиболее широкой площади, не знающий берегов себе,
как половодье реки», а в черновиках—как «социалистическая} мысль»
(125:16). Таким образом в глаум мы имеем дело с объединением Го и Ла в
виде Гла-. Это—несомненное проявление иного принципа, особого XVI
начала, которое по аналогии с XIV началом вырдзим формулой «Единицесложение. Синтез».
Другой известный, но сомнительный случай реализации этого начала—
слово виелъ (см. ВГ 1983—по указателю). В нем можно подозревать не
обычное для поэта производное от свирель (ср. хотель, зовель и др.), не
структуру типа ви (ться) + ель, а объединение Вэ и Эль как «единиц азбу­
ки». Но только подозревать, потому что безусловных доказательств тако­
го синтеза нет.
Глаум любопытен и в сопоставлении с некоторыми «наималами» из XI
начала. Не кажется простой случайностью, что в начале 10-х годов Хлеб­
ников уже анализировал смысл сочетания гл (как ‘лишенный обычного’)
и начального г (как ‘подневольное паденье’), отступив перед не удовле­
творившими его результатами. Теперь, оставляя в стороне эмпирию слов
голь, гиль, глаз и голод, поэт находит средство словотворчества, уже незави­
симое от массы слов, не укладывающихся в систему «азбуки ума». Как пи­
сал О. М. Брик (1978:231), Хлебников создавал «смысловые созвездия
слов» (на М, В, С, К и т. д.), но при этом ему были безразличны слова, ко­
торые не входят в созвездие (для К Брик упоминает, например, кисель,
курица, колбаса^. Образный инвариант «фонемы-морфемы», можно ска­
зать, социально и философски заострен. Так, революция помогла Хлеб­
никову найти словотворческий образ и для «социалистической мысли»
(лаум), и для отношений властителя дум с половодьем свободного от «го­
сударей» народа (глаум). Невозможно считать случайностью, что именно
глаум стал первым (и остался единственным) образцом для предстоявшей
серии словотворческих опытов, прерванных смертью поэта.
Утвердившись в системе «наималов», Хлебников оказался перед необ­
ходимостью по-новому осмыслить VI начало. «Смехачи» уже были извест­
ным преобразованием классического понятия «словообразовательное
гнездо», направленным на «восстановление утраченных слов». Но «ко­
рень» в соответствующем понятии «скорнение» оставался нормальным
корнем «обыденного языка» и лишь вхождение «Смехачей» в область по­
этического языка превращало нормативное словообразовательное гнездо
33 Можно привести еще два примера на Го- из рукописей 20-х годов: Гогород будет
пуст (57:2; о «высоком» городе будущего, в котором «на высоте одной версты / то со­
ты города пусты»; ср. Жадова 1976) и гознамя (82:65 об.).
34 Вместе с тем «невхождение» неабсолютно. Ср. контекстно-антонимические «за­
мены», т. е. «смены», бури—булкой и под. (III, 328) и сосуществование коума ‘спокой­
ного, сковывающего (ума), дающего устои, книги, правила и законы’ с изумом ‘выпрыгом из пределов бытового ума’ или выумом ‘слетевшим обручем глупости, не зна­
ющим границ, преград, лучистым, сияющим умом’ (III, 336—337).

280

В. П. Григорьев. Будетлянин

в гнездо словотворческое. В 1920 г, поэт писал в связи со скорнением1 о
точке «отсчета от письм(енной) револ(юции) Смехунчиков» (так! 9:5 об.).
Как ни существенно было для Хлебникова скорнение1 и стоящее за ним
действительно революционное понятие словотворческого гнезда, но мыс­
ленное возвращение к VI началу и к 1908 г. с позиций «звездного языка»
и послеоктябрьской действительности наглядно показывало поэту, как
«один пласт жизни сменяется другим». В «громадных полях будущего,
которые предстоит пройти искусству», Будетлянин убежденно видел и
отдаленную «гибель язык(ов) через скорнение» (9:8 об.), т, е. торжество
своей идеи заумного (=звездного) языка—«грядущего мирового языка в
зародыше». Хлебников-интернационалист верил, что только такой язык
«может соединить людей», поскольку национальные «умные языки уже
разъединяют» (V, 236).
По существу в процессе разработки «звездного языка» подвергалось
преобразованию и понятие «скорнение1». Ведь и вновь найденные «кор­
ни» должны были в духе VI начала «все формы образовывать» и «делать
все движения», между тем практика «разложения слова» показала, что
эти «формы» обнаруживаются уже в реальном множестве словоформ
«обыденного языка». Словотворческие гнезда оказывались для «звездно­
го языка» если не избыточными (ср. глаум), то дополнительными по отно­
шению к некоторым принципиально иным гнездам слов, объединяемым
единицами «азбуки ума».
Так возникает в той же рукописи переосмысление только что введен­
ного понятия «скорнение1», отнесенного к «Смехачам». Термин-неоло­
гизм сохраняется, но смысл его далеко отстоит от первоначального:
«скорнение2» разъясняется как принципиально иное XVII начало, как
«лучи согласн(ых), соеди(няющие) все слова» (9:8 об.)35. Смеюнчики, стали
почти тривиальными к эпохе «моговеста мощи» и опытов с «сильным сло­
вом Могу» (III, 337), на фоне символических корней-консонантов Эль, Эр,
Гэ, Ка, Пэ, Эн и т. п., за которыми поэт умел увидеть и образы народовла­
стия и «Mo прежнего унынья» (III, 332), «Эс радостей весенних» (III, 331)
и «знаки уравненья между работами и ленью» (I, 200), смысл деятельно­
сти Ленина или Пушкина и картины Гражданской войны, падения «го­
сударей», созыва будущей сосуд^арственной) дум{ы) (21:11), победного ше­
ствия творян, победы братвы над жратвой (V, 19—20; НП, 61) и многое
другое, выявляя все новые и новые взаимосвязи в природе, обществе и
языке и между ними.
Казалось бы, «скорнение2» подводит итог словотворческим началам.
Ясно, что XVII начало объединяет в особые, так сказать, паронимические гнезда и реальные, и потенциальные слова «обыденного языка», и
любые мыслимые неологизмы. Благодаря консонантным связям между
словами сближается в той или иной мере их семантика. Консонантные
противопоставления так или иначе вносят диссонансы, «раззвучия» (см.
ВГ 1983) в обнаруженную поэтом гармонию мира слов. Вся лексика «по­
этического языка» — русского языка во всех его социальных стратах,
функциональных разновидностях, исторических закономерностях и дета­
35 В «Гроссбухе» перед вариантом стихотворения «Где рой зеленых Ха для двух...» (ср.
Ш, 75 и 330) сопоставлены записи «Звездный язык» и «Скорнение согласных» (65:40 об.).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

281

лях, в выразительных потенциях и т. д.— предстает как напряженное
консонантами безграничное, но единое «гнездо», отражающее единство
внутри- и внеязыкового мира. Хлебников в самом деле «приводил слова
в родство с чужими словами» (Тынянов 1929:560).
Однако «итог» XVII начала более чем относителен. Дело не только в
том, что, несмотря на значительные усилия, Хлебникову так и не удалось
решить проблему «скорнения» гласных (V, 237), вывести из идеи «внут­
реннего склонения слов» (V, 171) семантические парадигмы в «чередова­
ниях» бог—бег, лес—лыс, бык—бок, бобр—бабр, вол—вал, вес—высь, еду—
иду, сой ‘род’—сый особь', бо—бы, пых—пешка, мышь—мешкать, ведро—
выдра, время—вера, бремя—беру, серый—сырой (ср. еще НП, 328—329).
Набросок 1913 г.: «и соединяет, а против, о увеличивает рост, е упадок,
упадать, у покорность» (V, 189)—ни в какой мере не удовлетворил поэта,
поиски семантики у гласных «фонем-морфем» продолжались36, но всеобъ­
емлющее решение этой задачи было отложено: гласные «прокладки» в
словах «обыденного языка», в которых Хлебников ищет «обнаженный
костяк» (III, 80) из согласных, остаются на положении своего рода «ин­
терфиксов» или «полуинтерфиксов», с точки зрения «звездного языка»,—
статус их неопределенен и во всяком случае асемантичен37.
Выводить в наш перечень особое начало, связанное со «скорнением»
гласных как неосуществленной задачей, едва ли необходимо. Идея «скор­
нения2» как XVII начало охватывает и эту задачу.
Гораздо важнее обратить внимание на то, что своеобразие оппозитивного метода мышления Хлебникова проявилось в его особом подходе к
установленному единству внутриязыкового мира как всеобъемлющему
«гнезду» слов, скрепленному «скорнением2» — «скорнением согласных».
Для внеязыкового мира такие важные в мировоззрении Хлебникова ка­
тегории, как национальное и интернациональное, Восток и Запад, мета­
биоз и симбиоз, время и пространство, мера и вера (ср. также понятие и
образ, непрерывность и дискретность, изобретатели и приобретатели, заумцы и доумцы, правда и вымысел, горе и смех, Ньютон и Кеплер как
имена, олицетворяющие разные направления в истории науки, и др.),
36 Одна из загадок хлебниковского словотворчества (?) — генезис слова уструг, со­
существующего у поэта с «вариантом» струг, но, возможно, соотносимого и со словом
острог как его антипод. В таком случае семантика о и у в цитированном наброске 1913 г.
была впоследствии радикально пересмотрена поэтом. В печатном тексте «Зангези»
оум и уум стоят рядом, но семантика последнего не раскрыта (III, 334 и 336). Руко­
пись как-то связывает о и у с общеязыковой семантикой предлогов-приставок: оум
‘широкая мысль’, уум ‘соответствующая (мысль)’ (125:16; в «Зангези» оум ‘отвлечен­
ный (ум), озираюиций) все кругом себя, с высоты одной мысли’). Ср. еще попытку
1916 г.: в словах мор и мир «о сохраняет значение/» [‘разрушение преград’], и—меня­
ет на обратное» (V, 205).
37 Показательно, например, что в «Царапине но небу» слово хлам членится на хла
и ам, причем в первой части поэт усматривает «силу хлева и холи», а во второй— «си­
лу могилы и мора, и малого мрака, и мела, и мусора», т. е. а не только не участвует в
ряду «наималов», но, даже раздваиваясь или удваиваясь при членении слова, не ока­
зывает никакого влияния на результаты анализа по «наималам». При анализе слова
холоп (III, 83) игнорируется о, и т. п. Заметим, однако, что и в 1919 г. Хлебников
смотрит на внутреннее склонение слов как на особый «вид словотворчества» (V, 234).

282

В. П. Григорьев. Будетлянин

четко осознаются им в заостренно диалектическом плане. Об этом уже
приходилось писать (см. ВГ 1983)38.
Здесь необходимо более подробно остановиться на диалектике самого
«скорнения2». Единство всеобъемлющего («консонантного») «гнезда», как
сказано, обладает и гармонией, и определенными диссонансами. Это—
единство противоположностей. Раздел «Царапины по небу» Хлебни­
ков озаглавливает «Паны и холопы в азбуке»: холоп здесь сопоставляется с
холей пана, а не только «нейтрально» членится на Хл+П; пан в соответствии с
социальной семантикой слова определяется как «уход Пэ», т. е. исчезновение
(Ни) «двигающего начала и силы», иначе: «у пана нет пара» и т. д.
В слово пан, где долго
Нежилось Эн небытия,
(...)
Пришло Эль любви, лебедя, лелеки,
Леля, лани, Лао-цзы, Лассаля, Ленина,
Луначарского, Либкнехта
(...)
И пан — пал! 39

Среди черновых записей к «Зангези» сохранилась запись о «поединке
слов» (65:2). На первый, взгляд, ее надо отнести к плоскости X, где «Эм
ворвалось в(о) владения Бэ» (III, 338) и где на фоне основы бог- выступает
множество неологизмов из «области сильного слова могу» (III, 337). «По­
единок» соответствующих основ и слов, при такой интерпретации, — это
развитие и реализация давно выдвинутого поэтом принципа словотвор­
чества. Объединение морфем в неологизме (по-видимому, независимо от
их корневой или аффиксальной природы) поэт уже в 1908 г. рассматри­
вал как «сопряж(ение) в борьбе» (60:6). Помету же «сопряжение корней»
получает ранний текст, озаглавленный «Времири смеющиеся» (II, 302; с
опечаткой), где используется не основосложение, а исключительно аф­
фиксация (как и в «Смехачах»).
Между тем лист, следующий за листом с записью о «поединке слов»,
заполнен беспрецедентными экспериментами со сложными словами —
неологизмами особого рода, в которых, можно думать, испытываются оп­
позиции слово/словосочетание, «звездный язык»/«внутреннее склонение
слов», сложение/сращение, аббревиация/основосложение, соположение/
контраст. Материала для прояснения задачи, которую преследовал эти­
ми опытами Хлебников, недостаточно (см. Введение). Оставляя сводку и
посильную интерпретацию материала до следующего раздела, заметим
только, что слова здесь действительно порой вступают в поединки: слову
88 Ср. еще параллели в таких оппозициях, как критики («прокуроры») — по­
эты («подсудимые»), статика—динамика (с беглой пробой «синонимов»: силава, двигава, идава), Ормузд—Ариман, Вакх (или Озирис)—Тифои, добро—зло, сознание —
вещество, время — пространство, Бальдур—Локки, больше — меньше. Эти приме­
ры—из неоднократно цитированной рукописи (9:2 об. и др.). Исследования заслу­
живает и «тривиальная» оппозиция все/ничего (IV, 31 — 32 и др.).
39 Вне словотворческих опытов см. параллель в «Настоящем»: Время бежит—пе­
ро писарей / Торопится, / Царей / Зовет охолопиться (...) (III, 263).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

283

ворвер явно противостоят мормер, спорвер, верлад и вермор,—но и внутри
некоторых из этих и других неологизмов слова-основы контрастны в том
или ином отношении. И все же—лишь порой. В одном случае к слову
стыкзори Хлебников дает неразвернутый комментарий: «твердое и
нежн(ое)» (65:3), однако большинство образований с тем же компонен­
том -зори как будто лишено контрастов такого рода: тенезори (V, 86), ночезори (IV, 309), сонзори (65:3), негзори (58:3 об.), морезори (41:2), «Времязори» (66:5; ср. булыгзори—66:6 об.). Последовательности в проведении
«поединка» (или контрастности), безусловной логики в реализации оппо­
зиций уловить не удается.
Таким образом, с уверенностью интерпретировать «поединок слов»,
связывать это высказывание поэта с четко очерченным кругом неологических фактов пока преждевременно4®. Тем интереснее для нас другое
высказывание Будетлянина, которое мы и примем как четкую формули­
ровку XVIII начала: «Каждое слово опирается на молчание своего про­
тивника» (46:5; 1921).
Примеров реализации этого начала можно было бы привести немало.
Подавляющее большинство поздних так называемых релятивных неоло­
гизмов Хлебникова построены именно таким способом. Корни эт- и тот-,
например, соотнесены в ряде образований, рассмотренных вслед за
Р. Врооном в работе ВГ 1981. Но по существу XVIII начало действовало
как одно из основных с самых первых словотворческих шагов Будетля­
нина. «Глухонемые пласты языка», «языковое молчание»—так называет
Хлебников почву, на которой работает словотворец, подобно взрывнику
преодолевая это молчание (V, 229). Творяне ‘творцы жизни’ именно так
«молчали», подавляемые словом дворяне вплоть до поэмы «Ладомир». Не
обязательно, чтобы отношения между «противниками» были антагони­
стическими. Слово противник здесь, очевидно, следует понимать и в пря­
мом, и в переносном или расширительном смысле. Радуга не смогла, а по­
жалуй, и не собиралась заставить «замолчать» ни младугу, ни сладугу, за
словом снегирь не так уж подавленно «молчали» видирь, времири, горирь,
жарири, зорирь, инири, лелирь, любири, негири, песнири, смерт(н)ири, сонири... А в 1908 г. зеленичка (60:74) получила голос не столько вопреки,
сколько благодаря словам синичка или весничка (ср. пеночка-весничка) и зе­
ленушка как единицам орнитологической номенклатуры.
Как видим, хлебниковская диалектика далеко не ригористична. В
«Письме двум японцам» (1916) Хлебников как бы сам примиряет хотя и
не нейтрализует собственную давнюю оппозицию, заостряемую XVIII
началом: «Ведь если есть понятие отечества, то есть понятие и сынечества, будем хранить их обоих» (V, 155). И все-таки принцип «взрыва» в са­
мом деле противостоит «принципу молчания», активно или пассивно ис­
поведуемому противниками словотворчества, узкими нормативистами,
отийцами (III, 282) экспериментов, владыками как оппонентами младыкбудетлян. Рассматривая XVIII начало в аспекте современной действи­
тельности, мы вправе связать его как принцип стилистики словотворче­
ства, за которым стоят метод познания и стиль мышления, с активной
40 В ВГ 1983 автор предположительно связывал «поединок слов» и с эксперимен­
тами класса спорвер, и с «Зангези».

284

В. П. Григорьев. Будетлянин

жизненной позицией прогрессивных художников иных стилистических
устремлений, но столь же смело нарушающих различные «зоны тиши­
ны», и, подобно уругвайскому писателю-борцу Марио Бенедетти, убеж­
денных в том, что «будущее принадлежит Слову, а не молчанию» 41.
«Скорнение2» в отличие от «скорнения1» не провозглашало принцип
словотворчества как способ построения новой парадигмы (ср. склонение и
спряжение), т. е. словотворческого гнезда, а констатировало результат семантизации согласных фонем (без противопоставления твердых и мяг­
ких), превращения их в особого рода морфемы. Если термин скорнение1
представляет собою имя действия по гипотетическому глаголу *скорнять
(ср. склонять и спрягать), то термин скорнение2 мы должны прежде всего
рассматривать как имя состояния, терминатив, антидуратив, поскольку
процесс обнаружения «лучей согласных, соединяющих все слова», оказы­
вается метаязыковой процедурой, а сами эти квазиморфемные «лучи»
признаются в «воображаемой филологии» некоторой изначальной харак­
теристикой русского языка (и допускается, что языка вообще). Это об­
стоятельство делает термины скорнение1 и скорнение2 полноправными омо­
нимами. По сути дела, неологизм скорнение и появляется сразу в двух
омонимичных значениях, относимых к разным предметным областям, к
разным этапам «воображаемой филологии», так что едва ли правильнее
здесь было бы говорить о «переносе» значения или «многозначности»
термина42.
Идея скорнения этим, однако, не исчерпывается. Здание «воображае­
мой филологии» не было достроено и в том смысле, что, размышляя в
1920 г. о своих неологизмах класса смехачей как о скорнении1, а о фоне­
мах-морфемах как о скорнении2, Хлебников оставил без особого обозна­
чения свои ранние и более поздние опыты класса, который неоднократ­
но упоминался выше и который объединяет некоторые из аграмматических (в отличие от грамматических и неграмматических) неологизмов, по
терминологии Р. Вроона в его книге о словотворчестве Хлебникова43.
Имеются в виду такие слова, как бозничий (возничий; НП, 89), мророки,
мремена, будрецы, самень (камень; 125:15, 20 об., 23), ямень (IV, 15), болитва (80:40), волезнь (V, 302), будьба (50:10 об.), гудьба, блазунъя, мленник, зеловеки (60:48, 52, 87 об., 132; ср. НП, 103, 108), будеса (93:6), будесник (IV,
309), хорон (64:41), младелица, мравителъ, мрузья, метер (27:13), нетер
(32:1), петер (V, 233), мешенство и мласти (Хл 1982:167), поец (III, 39),
драч (грач; 28:7 об.), кружба и вружба (V, 330), мнязь, вольза, правительст­
во, правда, трусть (V, 232 — 233), бихорь, бьюга (III, 342), вервонцы (64:66) ;
неголеватый (28:5); мываю (бываю-; 60:5; ср. помневаюсь—60:16), намодержавие (92:9), а также блещеры, нощеры, ищеры (пещеры; 64:73 об.), созвонцьг (64:66), мыслока (IV, 9), умрак (сумрак; 64:41), яршевики (125:23),
41 См.: Лит. газета, 1983, 6 апр., с.11.
42 Можно даже предположить, что упомянутые выражения «сопряжение корней»
и «сопряжение в борьбе» не только являются перифрастическим (с позднейшей точ­
ки зрения) обозначением «скорнения1», но и непосредственно соотносятся с терми­
ном спряжение. Допускать здесь прямую описку: сопряжение вместо спряжение, — ед­
ва ли стоит, хотя не исключается и такая возможность.
43 Но как раз этот класс новообразований практически не описан Р. Врооном.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

285

ильшевик (117:3), лгавда (125:15), летерик (Ш, 308; 57:2 и др.), очери (до­
чери; 64:52). «А также» здесь отличает слова с заменой одного консонан­
та от слов с заменой двух-трех (начальных) звуков или с чередованием со­
гласный} |нуль.
У большинства этих слов, как и у приведенных ранее неологизмов будрое, младуга, нощатый, можески, возбогла, времыши, волитва, Делес, мирожки,
небедъ, бух, звучей, чайны, нежчины, обращают на себя внимание особенно­
сти семантики. В крайних случаях их образует условное «перемножение»
смыслов. Так, в слове петер материально представлен один корень (петь),
но его значение «умножено» на значение прообраза ветер. Слово поец не
контаминирует звуки и смыслы слов поэт и певец, как полагал Н. Л. Сте­
панов (Ш, 3^г4: поэт + певец}, а включает в себя непереносный смысл сло­
ва боец, осложняет его значением основы пой- и рождается как словотвор­
ческая метафора (см. Лопатин 1975 и Александрова 1980). Слово железавут (<—елавут ‘булава’, по Н. И. Харджиеву) для Хлебникова—«простое»
метафорическое олицетворение войны 1914 г., но Маяковский вправе
был увидеть, а точнее—услышать в нем й «какофонию войны» — «лязг
железа», и чей-то «зов», и основу лез- (см. Харджиев и Тренин 1970:97 и
318) ; ср. равнебен. Правительство—это ‘правительство, которое хотело бы
опереться только на то, что оно нравится’ (V, 232—233). Правда—это
что-то вроде ‘приятной правды’ или ‘нравной правды’, звучей—‘звеня­
щий, или звучащий, ручей’, чайны — ‘тайны, которых чают’, нежчины—
‘мужчины, которым присуща нежность’, хорон—‘ворон, вещающий о по­
хоронах’, мремена—‘времена мора (или мрака)’, как мророки (по Хлебни­
кову)— ‘каркающие черное писатели’, будеса—‘чудеса (или/и небеса?) бу­
дущего’ и т. д.
Примечательно, что на строгости этих семантических интерпретаций
настаивать невозможно. Это, очевидно, следствие того, что словотворче­
ство Хлебникова тесно связано и переплетено с его искусством приво­
дить и обычные слова в метафорическое (шире—тропеическое) состоя­
ние44. Способы словотворчества, которые представляет множество кратко
комментируемых здесь неологизмов (как и многие другие), независимо
от справедливости предложенных интерпретаций, любопытны именно
тем, что благодаря им поверхностная структура слов осложнена глубин­
ным поэтическим смыслом (ср. Золян 1982), характеризующим эти слова
как метафорические неологизмы, мотивированные звуковым сходством
«названия» и «образа».
Поэтому было бы недостаточно рассматривать их только с позиций
VIII начала—метабиотической «смены» и т. д. Семантика таких неоло­
гизмов заставляет попробовать применить к ним особый принцип, вы­
двинутый Хлебниковым,—«двусмыслие как начало двупротяжения сло­
ва» (63:15), который, однако, не будем спешить включать в наш пере­
чень в качестве еще одного—XIX начала. Дело в том, что этот принцип,
как ни соблазнительно связать его с обсуждаемыми неологизмами, воз­
можно, относится к ранним хлебниковским опытам с перевертнями. На
такое понимание, в частности, наводит тот факт, что словам о «двусмыс44 Так имена Скрябин и Менделеев поэт использовал и как метонимии—соответст­
венно— музыки и химии (77:48).

286

В. П Григорьев. Будетлянин

лии» предшествует замечание: «два смысла—плоскость» (63:14 об.), а ведь
близкое, но более позднее обозначение: «язык двух измеренийО двоякоум­
ный»—следуете «Гроссбухе» за набросками перевертня «Разин» (64:73)45.
С другой стороны, однако, полного совпадения в обозначениях здесь
нет (двусмыслие, двупротяжение, два смысла—и два измерения, двоякоум­
ный}. К тому же перевертень в другом месте характеризуется как «закля­
тье двойным течением речи, двояковыпуклая речь» (I, 318). Существенно
также, что явно иная группа фактов, не имеющих отношения к словотворче­
ству (III, 211), получает у Хлебникова такие номинации, как «двуумный
слог» (64:62 об.) и «речь дважды разумная, двоякоумная=двуумная» (72:1).
Очевидно, что слова двусмыслие, два и дважды, компоненты дву- и двояков перечисленных номинациях как бы сами приобретают многозначность.
«Двусмыслие как начало двупротяжения слова» если и следует все же от­
нести к искомому XIX началу, то с оговорками. Ограничить XIX начало не­
достаточно надежной формулировкой было бы неосмотрительно и опасно.
Из этого положения можно найти такой выход. Обозначим способ, ко­
торым создаются слова типа нравда, тем же термином скорнение, принад­
лежащим самому Хлебникову, но с индексом «три». «Скорнение3» факти­
чески и имел в виду поэт, выдвигая свое VIII начало, но там был заост­
рен фактор смены одного слова другим. «Скорнение3» подчеркивает
иное—особое объединение смыслов корней в одном слове: смыслов «на­
звания» и «образа», т. е. прообраза и неологизма. Тем самым реконструк­
ция XIX начала и завершается формулой «скорнение3», которая, под­
черкнем, принадлежит не поэту, а лишь интерпретатору.
Скорнение3—это, как и скорнение1, имя действия, но гипотетическому
глаголу *скорнятъ здесь приписывается принципиально иное значение:
‘объединять корни двух разных слов в одном слове особым способом’, а
не ‘подвергать корень воздействию разных аффиксов’, не ‘склонять и
спрягать его по аффиксам’, а ‘изменять по корням’. «Скорнение3»—это
«корнеизменение», «корнеумножение», «нелинейное словосложение»,
дающее на выходе «двумерные» неологизмы.
Наше обозрение словотворческих принципов поэта будет неполным,
если не отметить четко изложенное самим Хлебниковым еще одно—XX
начало. Оно гласит: «Новое слово не только должно быть названо, но и
быть направлено к называемой вещи» (V, 233—234). С ним связано убе­
ждение, что «слова были подобием мира» (125:25 об.), и желание иметь
«слова с самоочевидным значением» (125:35 об.), искать «углы миров,
вонзенные в слова, / Куски пространства с новым именем» (41:6) и даже
«узнавать углы событий / В мгновенной пене слов» (III, 211), поскольку «в
речениях есть опись хода дел» (125:20 об.)43.
45 В работах ВГ 1982 а, б, в это обстоятельство не обратило на себя внимание автора. О
перевертнях см. ВГ 1983 (по указателю). Несомненно, что и перевертни провоцировали
поэта на словотворчество (низари, нежун, речун, мотун, ловень, худопог, худолом и т. п.), тем не
менее относить их к словотворческим началам, кажется, было бы не совсем корректным.
Иное, видимо, следует сказать, но с большей уверенностью, о «внутреннем склонении
слов», так как сам поэт называл его «другим путем словотворчества» (V, 234).
46 Ср. точку зрения Бодуэна, который видел в языке «особое значение» и писал в
энциклопедической статье «Язык и языки» о «третьем знании, знании языковом,

’.ство и смежные проблемы языка позта

287

Понятно, что XX начало здесь может быть лишь кратко прокоммен­
тировано: оно требует подробного исследования всей хлебниковской
тропики, образной системы, поэтической семантики. Этому началу соот­
ветствуют в той или иной мере тексты на «звездном языке». Вне слово­
творческого плана его поддерживают несколько опытов интерпрета­
ции—таких, как анализ тройки Гоголя (72:1; см. ВГ 1983) или словесной
информации о победе Буденного над Мамонтовым и Шкуро (III, 211;
64:62 об.), а также размышления о «тайных словах» (I, 60) и о словах как
«живых глазах для тайны», когда «через слюду обыденного смысла про­
свечивает второй смысл (...)» (V, 269). Вместе с тем не будет произволь­
ным предположение, что уже самые ранние опыты словотворчества по
VIII/XIX началам и особенно такие, как будьба или будеса, а также многие
замены «западных» слов типа взорваль вместо бомба и т. п. отвечали, в гла­
зах поэта, принципу «направления к называемой вещи». Если это пред­
положение справедливо, XX начало распространяется на весь творче­
ский путь Хлебникова, хотя изложено было оно лишь в 1919 г. Связан­
ные же с XX началом идеи послужили основой некоторых текстов, про­
ливающих свет на другие особенности хлебниковской эстетики и поэти­
ки, связанные или не связанные со словотворчеством.
Выше было отмечено, что хлебниковские обозначения «двуумный
слог» и «речь дважды разумная, двоякоумная=двуумная» имеют в виду
факты, далекие от словотворчества Один из относящихся сюда отрывков
гласит: «Когда будила заря, / Стая ворон кружилась над шкурой мамонта.
/5 сентября) 1919 (года) Буденный разбил Мамонтов(а/ и Шкуро» (64:62
об.). Здесь нет неологизмов—сопоставляются: будила—Буденный—сбудет­
ся—раздудится, вороны—Воронеж41 и т. д.
В другом отрывке тайный смысл «знаменитой тройки Гоголя» Хлебни­
ков связывает с «тройкой дней», которая «катила Россию к Мукдену», т. е.
со своей идеей, касающейся «бяки-числа» 3” как соединяющего «противособытия» (в данном случае «Искер» и «Мукден»—Ермака и Куропатки­
на). Это, по мысли поэта, уже «было открыто сердцу» Гоголя и «звучало»
в образе его тройки «художественным шорохом слов так сильно», однако
«не было еще ясно разуму» (72:1). «Такие сельские окошки на бревнах
человеческой речи,—добавляет Хлебников,—бывают нередко». Слово
нередко имеет у него в этом контексте свою историю. В 1912 г. Будетля­
нин выражался категорично, заявляя, что язык «мудр потому, что сам
был частью природы» (V, 172). В 1919-м он повторил это утверждение с
известной модальностью: «По-видимому, язык так же мудр, как и приро­
да, и мы только с ростом науки учимся читать его» (V, 231). Теперь, в
1922 г., вводится и приблизительная количественная мера—нередко.
Однако мера—мерой, но здесь, конечно, не только сравнительному
языкознанию есть отчего «прийти в ярость» (V, 189), но и современному
литературоведению (ср. в этой связи критику хлебниковской «мистики»:
Гофман 1936). Между тем и «мистика» поэта художественно конструктиврядом с двумя другими—со знанием интуитивным, созерцательным, непосредствен­
ным, и знанием научным, теоретическим» (Бодуэн де Куртенэ И. А. Избр. труды по об­
щему языкознанию, т. 2. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 79).
47 Учитываем и слова из опубликованного варианта этого отрывка (Ш, 211).

288

В. П. Григорьев. Будетлянин

на как одно из проявлений его лингвистической и нелингвистичсской ми­
фологии. По существу «воображаемая филология» Хлебникова опирается на
одну из самых древних традиций. Просто она очень уж непривычна, а «мис­
тику» повседневных тропов мы давно уже не замечаем: разнообразные оли­
цетворения и смелые метафоры, любые метаморфозы типа «Обернется пару­
сом бумага, / Укрепится мачтою перо...» (Багрицкий, Возвращение) и т. д.—
такая же мистика по своим истокам и буквальному восприятию.
Хлебников не «играл», не «актерствовал», а в самом деле был глубоко
убежден в истинности «законов времени», «азбуки ума», обнаруженных
им связей между числовыми соотношениями на «большом небе» (т. е. в
астрономии) и на других «небесах», куда он «вторгался»,—в химии, фонети­
ке, музыке, истории. Мы вправе полностью отвергать хлебниковские исто­
риософию и «историю языка» как научно несостоятельные (как «теории», ко­
торые все же сначала надо изучить), но обязаны считаться с его поэтическим
убеждением: «{...) то, что позже сбудется, / Им прошлое разбудится» (Ш,
211). Это убеждение—результат давних размышлений Будетлянина Еще в
1912 г. он писал, что «думает о действии будущего на прошлое» (V, 174).
Не исключено, что поэт решительно возражал бы против публикации
его набросков о гоголевской тройке, оставшихся в рукописи, недостаточ­
но отработанной автором и уже поэтому способной вызвать кривотолки.
Сознавая это, все же следует вводить в научный оборот и эти наброски
как функциональные конструкции недостроенного и не до конца понято­
го нами здания, как существенные детали целостной архитектоники ре­
конструируемого замысла. Ведь поэт обнаружил—во всяком случае с по­
мощью «двуумного слога»—новое и впечатляющее образное средство, о
котором писал в присущей ему полемической манере так (Ш, 211):
(...) Прообраз в завтра углублю,
Пока мне старцы не перечат.

Примеры реализации этого средства, проявления этого приема, кото­
рый можно было бы назвать «будетлянизмом», читатель найдет в других
работах автора (ВГ 1982 а, 1983) и ниже—в разделе об эстетике слово­
творчества, где о связке дворяне—творяне будет сказано подробнее. По­
скольку же творяне—несомненный неологизм, возникает прямая необхо­
димость учесть среди словотворческих начал и «двуумный слог» как семан­
тическую основу или поддержку некоторых новообразований Хлебникова.
Итак, XXI начало — «двуумный слог»—завершает наш обзор прин­
ципов словотворчества, которыми руководствовался поэт. В ряде случаев
формулировки начал имеют область приложения, значительно более ши­
рокую, чем собственно создание новых слов, затрагивая общие проблемы
истории языка, процессы опрощения и переразложения, рациональное и
иррациональное в языке, вопросы языковой мифологии и диалектики
языка, проблему звук и смысл, общий статус слова как языковой едини­
цы, единство анализа и синтеза как творческих процедур, общие пробле­
мы номинации, семантики и эстетики слова и т. д. Вместе с тем при более
«дробном отношении» к миру хлебниковского словотворчества правомер­
ным было бы разбиение отдельных начал на два-три самостоятельных
начала, равно как «аэрофотосъемочный» подход позволил бы свести пе­
речень, скажем, к 10 «метаначалам» и т. д.

..........

...... Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

..........

289

Однако, по-видимому, сам Хлебников своей рефлексией по поводу слово­
творчества предлагает более или менее оптимальную меру сочетания логи­
ческого и исторического в их единстве при оценке эволюции собственной
эмпирии, а также рассчитанных экспериментов, оправдываемых в его гла­
зах рационально или «заумно» (в противопоставлении «доумному», а не в бы­
товом смысле «зауми»). Поэтому попытки «разбиения» или «укрупнения» на­
чал можно оставить на будущее, если общая лингвистическая теория даст
для пересмотра новые ориентиры. Возможно, конечно, что и в рамках хлеб­
никовианы обнаружатся не учтенные выше стимулы к более адекватному
описанию существа и эволюции словотворческих идей поэта.
Предваряя общее заключение об эволюции словотворческих начал и
роли словотворчества у раннего и позднего Хлебникова, полезно пред­
ставить эти начала в виде сводного перечня. В соответствии с принятыми
выше формулировками и нумерацией перечень включает 21 начало:
I. Ограничение на заимствования и «право словотворчества».
II. «Принцип единой левизны».
III. «Закон забвения прошлого у слова». Сопротивление опрощению, право на пере­
разложение.
IV. «Организму вымысла нужна среда правды».
V. Аналогия. «Хоти невозможного». «Тяга в неизвестное».
VI. «Восстановление утраченных слов» и «Полнота языка». Скорнение1.
VII. «Разложение слова».
VIII. «Смена двух подобнозвучных слов». Метабиоз.
IX. «Равенство слов» перед «Преломляющим Я».
X. «Слово — пяльцы, слово — лен, слово — ткань».
XI. Поиск «наималов».
XII. Начальный согласный в слове — «фонема-морфема».
ХШ. Каждый согласный в слове — «фонема-морфема».
XIV. Единицесложение. Анализ.
XV. Соединение «словаря частиц» и «азбуки ума».
XVI. Единицесложение. Синтез.
XVII. «Лучи согласных соединяют все слова». Скорнение2.
XVIII. «Каждое слово опирается на молчание своего противника».
XIX. «Два смысла — плоскость». Скорнение3.
XX. «Новое слово должно быть направлено к называемой вещи».
XXI. «Двуумный слог». «Углубление прообраза в завтра».

Несомненно полезно также (а для нашей темы—необходимо) пред­
ставить словотворческие начала в строгой временной последовательно­
сти их появления в поэтическом мире (точнее—в отдельных рукописях)
Хлебникова. С оговоркой о возможных ошибках в хронологии из-за тексто­
логических сложностей наш перечень примет тогда примерно такой вид48:
48 Неизбежно при этом расщепление или объединение установленных выше от­
дельных принципов. Так, например, «восстановление утраченных слов» (60:3 об.) от­
делено в рукописи от «полноты языка» (60: 35 об.), «скорнение» 1,2 и3 «склеиваются» в
единый термин и т. д. Одновременно как самостоятельные начала представляем и
10 - 1826

290,В. П. Григорьев. Будетлянин.....

...

1. Ограничение на заимствования и «право словотворчества» (до 1908 г.).
2. «Восстановление утраченных слов» (1908). Ср. 20.
3. «Сопряжение в борьбе» (1908). Ср. 25 и 26.
4. «Закон забвения прошлого у слова». Переразложение против опрощения (1908).
Ср. 18 и 19.
5. «Полнота языка» (1908).
6. «Слово — пяльцы, слово — лен, слово — ткань» (1908).
7. «Красота смены двух подобнозвучных слов (...)» (1908). Ср. 11 и 20.
8. «Аналогия» (1908).
9. «Слова, а мысли нет» (1908). Ср. 28 и 29.
10. «Организму вымысла нужна среда правды» (1908).
11. «Метабиоз» (1910). Ср. 7.
12. «Равенство слов» перед «Преломляющим Я» (нач. 10-х гг.)
13. «Два смысла — плоскость» (нач. 10-х гг.).
14. Поиск «наималов» (1912). Ср. 18.
15. «Словарь частиц» (1912). Ср. 24.
16. Начальный согласный «приказывает» остальным (1912).
।
17. Каждый согласный в слове — «фонема-морфема» (1912).
18. Единицесложение. Анализ (1912). Ср. 4, 14 и 23.
19.«Разложение слова» (1913). Ср. 4.
20. «Скорнение» 1>2’s (1920). Ср. 2, 7, 11 и 23.
21. «Новое слово должно быть направлено к называемой вещи» (1920 по пятитомни­
ку; на самом деле — 1919).
22. «Принцип единой левизны» (1921). Творчество должно быть левым и по мысли, и
по слову.
23. Единицесложение. Синтез (1921). Ср. 18.
24. Соединение «словаря частиц» и «азбуки ума» (1921). Ср. 15.
25. «Поединок слов» (1921). Ср. 3.
26. «Каждое слово опирается на молчание своего противника» (1921). Ср. 3.
27. «Двуумный слог». «Углубление прообраза в завтра» (1921).
28. «Слово, меньшей, дума, большёй» (1921). Ср. 9.
29. «Слова в узде у мысли» (1921).

При некоторых из начал сделаны отсылки к другим началам по при­
знаку близости выражаемых в них идей. Понятно, что таких связей меж­
ду началами может быть указано значительно больше, в частности, на от­
сылки явно напрашиваются многие из соседствующих начал. Но и в та­
ком виде нашего перечня перед читателем впервые предстает система
словотворческой идеологии поэта в ее удивительной цельности, последо­
вательности и внутреннем единстве.
Оба представления богатства словотворческих принципов Хлебнико­
ва, имея свои достоинства и недостатки, дополняют друг друга. Поступа­
ясь анализом понятий-образов поэта, мы теряем в осмыслении ряда су­
щественных для него обобщающих идей, в частности, идеи «скорнения».
некоторые формулировки, обсуждавшиеся выше в рамках более широких начал. Во
избежание путаницы обозначаем здесь начала арабскими цифрами. Указываемые да­
ты должны, как правило, читаться: «не позднее такого-то года».

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

291

Сосредоточиваясь на анализе существа копцептов, мы отчасти затушевы­
ваем наглядную последовательность их вхождения в общую систему «во­
ображаемой филологии». И т. д. Вместе взятые, эти представления позво­
ляют критически оценить распространенные взгляды на эволюцию хлеб­
никовского творчества и, особенно, словотворчества.
Почему-то принято, так сказать, почти извиняться за словотворчество
Хлебникова, выделяя ранний период как «экспериментально-словотвор­
ческий» (Н. Харджиев и Т. Гриц; НП, 8) или «идеалистический» (Перцов
1966:67), от которого «словотворец-Будетлянин» ушел к «романтическому
интернационализму» (там же), или «утопически-словотворческий» (там
же, с. 59), будто бы преодоленный при вступлении в новый период («ре­
волюционно-романтический» (там же).
Эти авторы не перечеркивают Словотворчество Хлебникова, посколь­
ку отчетливо понимают, что «Хлебников немыслим без словотворчества»
(там же). Однако не опротестован и вывод о том, что, например, с выхо­
дом «Неизданных произведений» поэта в 1940 г. не только опровергнуто
распространенное мнение о неизменности поэтической системы Хлебни­
кова, но и якобы показано, что так называемый словотворческий период
относится лишь к 1908—1909 гг. (Вольпе 1941:26). С другой стороны,
именно эволюция словотворческих принципов почти полностью скрыта
от читателей в новейшей монографии Р. Вроона.
Наш материал показывает, во-первых, что Хлебников «немыслим без
словотворчества» на протяжении всех лет своей активной деятельности.
Даже тогда, когда поэт почти полностью сосредоточился на «осадах» вре­
мени и числа, т. е. во второй половине 1920-го—первых месяцах
1921 г.49, словотворческий слой в его рукописях дает о себе знать, а пери­
од работы над «Зангези» знаменует и синтез этапа «предлогов-приста­
вок», или «частиц», с этапом «фонем-морфем», и синтез всех трех зани­
мавших Хлебникова «осад». Словотворческие эксперименты поэта в
1921 —1922 гг. ничуть не менее значительны, чем в 1908—1909 гг.
Эволюционное представление начал показывает, во-вторых, что сло­
вотворческая рефлексия Хлебникова прошла, условно говоря, три этапа.
Первый охватывает искания поэта примерно до самого начала 10-х годов
(№ 1—13 в нашем перечне). На этом этапе были сформулированы прин­
ципы словотворчества, которым поэт остался верен до конца своих дней.
Отсчет второго этапа может быть связан с поиском «наималов», т. е. с ра­
ботой над «звездным языком», а завершается этот этап перед мировой
войной (№ 14—19 в нашем перечне), хотя шлифовка «звездного языка»
продолжалась Хлебниковым даже в 1922 г. Любопытно, что, если здесь
не упущено что-либо значительное, время с 1914 до 1919 гг. не принесло
поэту никаких новых словотворческих принципов (ср. временной раз­
рыв между № 19 и № 20 в перечне).
В эти годы Будетлянин осваивал ранее сформулированные начала и
работал над «звездным языком» и «законами времени»; главное же за­
ключается в том, что война и революция как темы актуального поэтиче­
ского осмысления и факты непосредственной практики и биографии Вели49 Ср. запись: «Переворот от числа к слову в воскресенье 14 марта 1921 г.» (92:48 об.).

292

Б. П. Григорьев. Будетлянин .......

........

мира Хлебникова, не оставляли времени для развития новых словотворче­
ских начал, для «теории», сверх того что поэт урывал для «звездного языка».
Наконец, третий этап открывается понятием «скорнения» (или «скор*
нений») и остается без систематического или особо значимого заверше­
ния (№ 20—29), но по богатству и силе словотворческих идей он демонст­
рирует новый взлет «воображаемой филологии», овладевшей результата­
ми двух первых этапов и свободно развивающей принципы диалектики
словесного творчества.
Соотнося с идеологией словотворчества у Хлебникова его неологическую практику, нетрудно заметить, что уже в 1908 г. поэт активно ис­
пользовал самые различные типы неологизмов. Конечно, аббревиация и
слова типа спорвер или даже гознамя, упоминавшиеся выше,—появляют­
ся у него позже других моделей. Больше того, каждый из способов слово­
образования обладает в творчестве Хлебникова собственной, иногда до­
вольно сложной внутренней эволюцией. Однако и аффиксация, и слово­
сложение в равной мере занимали его уже в 1908 г. И невозможно утвер­
ждать, что, скажем, интерес к словосложению был у Хлебникова слабее,
чем к аффиксации (ср. Vroon 1983:74).
Способы словотворчества были описаны Р. Врооном в основном на ма­
териале лирики Будетлянина. В свете выявленных начал этот материал и
множество фактов, вообще не привлекавших внимания исследователей,
могут быть рассмотрены с позиций, которые определяются прежде всего
идеями «воображаемой филологии», а не одной только призмой норми­
рованного литературного языка.
Важно было бы выявить и весь «неологический фон», по выражению
М. Л. Гаспарова, у непосредственных и далеких предшественников Бу­
детлянина и у его современников. Отдельные работы уже помещают
Хлебникова в «неологический контекст» эпохи (см. Александрова 1980), но
для последовательного соотнесения всей массы неологизмов у такого поэта
со словотворчеством в поэзии и прозе XIX—начала XX в. понадобится еще
много специальных усилий. Пока же «приписки» Будетлянину и того, на
чем его личное клеймо может отсутствовать, к сожалению, неизбежны. Это
касается, например, и слов с суф. -ость, и сложного разграничения неологиз­
мов и диалектизмов (даже в пределах словаря Даля; см. ВГ 1983:99—100).
Чтобы подчеркнуть, что даже отдельные элементы «звездного языка»
могут обладать некоторым фоном в отечественной традиции словотвор­
чества, напомним о форме го-человек в характеристике, которую дает
предполагаемому воспитателю княжеских сыновей Мефодию Миронычу
Червеву другой персонаж «Захудалого рода» H. С. Лескова «Дон-Кихот»
Рогожин50. Го-человек имеет моделью го-сотерн (франц, haut). Но хлебни­
ковские гогород, гознамя и под. (см. выше) могли получить известный им­
пульс и от чтения Будетлянином Лескова.
50 « — Ну, говори просто: что он и какого сорта человек? — Гм!., по-моему, он че­
ловек первого сорта. — С какого края первого?—Да, да; вы правы, я не так сказал:
он выше первого, он го-человек. — Что ты такое несешь? — Я говорю, он го-человек;
это, я думаю, всякому понятно, что значит. — Ну, а вообрази, что мне это непонятно,
и говори толком: чем он от других рознится?—А чем рознится го-сотерн от простого
сотерна: то же вино, да лучше. Он поумнее того, кто сто книг наизусть выучил» и т. д.
(Лесков H. С. Собр. соч. в одиннадцати томах, т. 5. М.: ГИХЛ, 1957, с. 160).

Словотворчество и смежные проблемы языка порта

293

Способы словотворчества
Слово — пяльцы;
слово — лен;
слово — ткань

Мы представим здесь подробно материал, касающийся неологизмовсуществительных, и лишь отдельными иллюстрациями неологизмы-при­
лагательные, неологизмы-глаголы и неологизмы-наречия. Задача куму­
ляции всех фактов, вошедших в книгу Вроона (1983), при этом не ставит­
ся. В описании использована с несущественными упрощениями в дета­
лях (и в транскрипции суффиксов и квазификсов) классификация, приня­
тая авторами раздела «Словообразование» книги Русская грамматика
1980. Завершат описание суммарные данные о статистике.

Существительные
Суффиксация (включая квазификсы)
-а: влада и возгорда IV, 309, воспева V, 299, дуя IV, 13; НП, 284, жда
87:85 об., зда 32:1, зёвы 57:2, зноба IV, 15, лея 32:1 об., моля IV, 33, надоба IV, 3091, обнага IV, 309, огласа, озолота, омлада и ослада Хл 1982:
167 2, рава III, 288, слада Хл 1982:167, солова V, 273; 66:5; 119:7 8, убава
Хл 1982:167, чтоба IV, 15, шума 60:52 об. и др.4 Модели: широкий
класс слов типа особа, люба, лада, забава, облава, оправа, рёва, зазноба, остуда,
холя, (тело)-грея (ср. ветродуй) и под.5
-а: Снежна НП, 396. Модель; княжна.
1 Включаем в неологические ряды и отдельные диалектизмы.
2 Возможно, но менее вероятно, — префиксальные образования. Ср. еще оправда
IV, 308.
8 Возможно, диалектизм. Для рава ср. топоним Рава-Русская.
4 По-видимому, не неологизм, а заимствование из болгарского (‘лес’).
5 Некоторые из неологизмов, например, чтоба, соотносятся, по-видимому, с ины­
ми суффиксами (-оба и т. п.). Тем не менее при всех оговорках и разнообразии семан­
тики, неологизмы на -а предполагают и некоторое единство. Ср. также серба ‘центр’
(PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 30, фр. 2, л. 14 об.).

294

В, П. Григорьев. Будетлянин

...... ................

-ав(а): бегава III, 342, борава V, 300, бывавы V, 256, былава V, 300, Быстрява IV, 164, бытава V, 300, ведава НП, 408, величавы V, 256, владава
27:9, всегдава III, 341, вселеннава II, 188, вычитава IV, 308, двигава 9:6
об., ждава 87:85 об., зе(н)ицава 32:1; Хл 1982:167, зовавы V, 256, 300,
игравы V, 299, идава V, 300, иногдава III, 341, кричава 27:30, летава П,
187; V, 253, любава IV, 318, людава IV, 310, метава II, 187, минавы V,
256, 300, множава II, 191, можава III, 338, мучавы V, 256, 300, петава III,
341, нечтава IV, 308, обава 50:12 об., певава «хор» V, 299, певавы V, 256,
силава 9:6 об., смеявы и утравы V, 256, ходава НП, 408, шумава 27:30.
Модели: держава, орава.
-авелъ/-авлъ: воявль V, 300, всегдавель и всегдавли 50:9, 12, инесавль
64:20, летавель III, 341, менавль III, 283, милавли III, 2046, нетавли III,
202, никогдавель III, 341, Никогдавль III, 73, никогдавли III, 281, парусавель III, 204, показавель ‘театр’ V, 300, прилетавли III, 281, созерцавель ‘театр’ V, 300, улетавль III, 73, 3407, умираве(л)ь IV, 33, чаравель II,
42, чудесавль III, 93, чуравель II, 42, этавель III, 341, этавль III, 202 (ква­
зификс, Модель: журавель/журавль).
•авец: владавец II, 65; НП, 217, 219, всегдавцы 27:9, иногдавцы 26:19,
любавец 11,19, небесавец II, 69, плясавец II, 19, правдав(ц)ы II, 105, трудавец V, 233, ясавец IV, 22, 23. Модель: красавец.
-авиц(а): дерзавица II, 103, кружавица IV, 16, летавица V, 253, лиявица
64:66 об., любавица II, 20; IV, 17, М1равица 60:81, негиявицы 76:10;
плясавица II, 83; IV, 16, 18 (ц.-сл. !), смеявица II, 265, читавица IV, 32,
ясавица IV, 15. Модель: красавица.
-авицъг: снегавицы НП, 67. Модель: рукавицы8.
-авль. См. -авель.
-аг(а): Водняга II, 278, личага и песняга V, 300, сонняга IV, 16, черняга НП, 70. Модель: бедняга.
-адъ: Днепрядь 60:83, лучшадь П, 187, равнядь 63:7, разумнядь II,
105; IV, 14, уравнядь 63:7, червядь II, 270. Модель: чернядь9.
-азь: белязи IV, 31, будязь II, 278, былязь 60:81 об., верязь II, 44, Вестязь 60:93, вечязь II, 277, веязь II, 17, видязь II, 270, Владязь 60:82 об.,
водязь 60:131, волязь IV, 31, восходязь 60:83, Времязь 60:82 об., вылязь II, 278, Гладязь 60:82 об., Днестрязь 60:83 об., Добрязь 60:93 об.,
думязь 60:82 об., Жарязь 60 :82, жиязь II, 192, жриязь II, 278, закатязь
60:83, защитязь Vroon 1983:80, зриязь 60:83 об., конязь 60:81 об., Кормязь 60 :82, любязи IV, 15, 317, людязь 60:82, милязь 60:83, мирязь IV,
9, небеснязь ‘поэт’ V, 300, небязь 60:81 об., новязь II, 278, певязь и пеязь
60:81 об., пламязь 60:83, Правязь 60:82, речязь 60:81, реязь V, 255,
славязи НП, 107, смертязь 60:83 об., Снегязи IV, 157, соннязь, сонязь и
6 Ср. также миловель IV, 9.
7 Ср. заглавие статьи Данин 1979.
8 См. снеговицы IV, 156.
9 По-видимому, Хлебников так представлял себе орфографический вид названия
распространенной утки—чернеть. Едва ли моделью служило слово чернядь как спе­
циальное обозначение краски (темнокрасной охры); сомнительны как модели и слова
мокрядь или площадь.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

295

страдязь IV, 16, странязь 60:81 об., судязь 60:87, умнязь II, 277, Холодязь 60:82 об., храмязь II, 278, читязь IV, 32, юнязь IV, 16 (квазификс\
Модели: витязь, свиязь, князь)10.
-ай: выпутай IV, 310, желай 27:36, исчезай III, 341, мотай III, 338 и
могаи 27:27, накупляи IV, 309, натугаи IV, 310, неволяй 41:2, нежелаи
IV, 309, 310, нелатяи, нератяи и несияи IV, 309, нехотяи III, 341; 27:30;
40:1 об., отпускай (обид) IV, 310, сияи IV, 311. Модели : негодяй, вихляй.
-ак/-чак/-шак: блевак ‘вулкан’ V, 193, вопяки IV, 310, дерзак 63:7, зимак НП, 396, зорчаки III, 202, кричаки IV, 310, миршак и морчак 117:3,
мужак III, 203, мятак 63:7 об., небак IV, 162, незак 60:21; Рудницкий
1974, ничтак IV, 31, очаки и почак 50:12 об., равнак 63:7, Снежак НП,
67, 72, сумняк 63:18 об., тишак III, 308, хлопак и ходак II, 213. Модели:
вожак, беляк, резак, рыбак и под.
-ак(а): думака 60:29, читака IV, 31, чтяка IV, 32. Модель: зевака. Ср.
хороняки PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 10, л. 3.
-ан: воздухан V, 84п, высокая 60:36, грезан ‘поэт’ V, 300, Далекая
60:74, дикан IV, 31, жестокая НП, 275, колыхан V, 84, Широкая 60:74.
Модели: великан, буян.
-ан(а): Верана II, 44, веселяна V, 299, веяна III, 73, 341, видана III,
341; Хл 1982:166, высаны 32:1 об., говоряна ‘драма’ V, 299, леляна III,
73, моляна I, 287; II, 78, певана, певучана, песняна ‘опера’, распевана и
рокована V, 299, сияна III, 73, 34h смотраны V, 256, шумана 26:19;
64:41 (хвазификс; Модель: поляна).
-анец: буданцы IV, 311 (квазификс, Моделью могла послужить фами­
лия Буданцев). Ср. -енец и -нец.
-ан-ин: будетляне V, 316 и passim, боложане и воложане Хл 1982:167,
времянин и любянин II, 282, небичанин 63:3 об., творяне I, 184; V, 232,
темяне Хл 1982:167, Усыплянин V, 267, юникане IV, 16. Модели: дво­
рянин, северянин12.
-аниц(а): -Снежаница IV, 156. Модель: овсяница.
-анх(а): времянка II, 282, немвянки IV, 18, 33, очеретянки II, 287, плясанка V, 83. Модели: дворянка, зорянка.
-ар: воляр и направляр ‘режиссер’ V, 300, личар ‘актер’ V, 299, мысляр 41:4, 66:6 об., резвары IV, 11,числяр V, 226. Модель: гусляр.
-арн(я): верхарня III, 342, 343; 66:7, годарня 87:85 об., грезарня IV,
311, лицарни IV, 309, охотарня 53:7 об., резварни IV, 281, шестарня
65:4. Модель: пекарня и т. п. Ср. в «Маркизе Дэзес»: трупарня НП, 76.
-аръ: божестварь III, 281, 342, 343, бударь Вроон 1983:92, войскари
41:4; 66:7 об., глупоствоварь III, 343, грядарь ‘зритель’ V, 300, зиарь IV,
324, зоварь 32:1, иншестварь 58:3, ликарь V, 299, махари III, 340, мечтарь V, 300, милари П, 100, мужестварь 66:7 об., мучарь V, 300, нанизарь
10 Ср. Всенязъ TV, 31, ряд вестезъ, небезъ 60: 94 об. и морезь V, 140, а также преобра­
зования типа холодезъ в «Скорнении».
11 См. также образования на -ухан и -иканша.
12 См. в разделе «Эстетика словотворчества» очерк о словах этого типа. Для
-ояиц(а) ср. жианицы IV, 282.

296

В. П. Григорьев. Будетлянин

I, 214, неждарь II, 303, январь 32:1 об., низари I, 202, 215, отечествари
41:4, равенсгварь 66:6 об., рождестварь 58:3, собесгвари 41:4, торжестварь 66 :7 об., умножарь III, 344, ходари НП, 261, чарари II, 41, чествари
41:4, чурари II, 42. Модели: дикарь, сизарь, волгарь, пахарь ,3.
-атай'. ведатай 63:15 об., слухатаи V, 256; НП, 65, слушатаи IV, 154,
сградатай IV, 14. Модель: ходатай.
-ат(ъгй): ликатый ‘актер’ V, 299. Модель: вожатый.
-атник: Мирятник 60:74. Модель: перепелятник.
-ач: взрывая 63:8, владач и грозач 63:3, делач: V, 299, дерзач IV, 162,
драч 28:7 об., дремач IV, 326, женач 63:3, звач V, 232, злобач II, 188,
293, любач 63:3, мечачи V, 233, милачи II, 265, мирач IV, 20, могач III,
204, 205, 336-338; НП, 324, невестач 63:3, окач и орач 50:8, 10 об., пугач
63:7 об., рекач III, 202, рухачи II, 189, словач V, 299, смехачи и смеячи
II, 5, хвостач II, 122, хныкачи V, 297й. Модели: рвач, богач, бородач.
-ачей. См. -ей.
-аш: богаш,лягаш, могаш и пегаш 60:61. Модели: торгаш, кудряш и т. п.
-ашк(а); Любяшка III, 165. Модель: милашка.
-б(а) /-еб(а); байба и виньба Хл 1982:166—167, вольба III, 303, гудьба
60:52, будьба, зор(ь)ба и меньба 50:10 об., можба IV, 163, нежба 27:9;
64:41, милеба, силеба, тонеба и хилеба IV, 162, читьба IV, 32, чужба IV,
309. Модели: борьба, гульба, пальба, судьба.
-бищ(е). См. -ище.
-в (а): алчва НП, 300, бегва II, 189, богва 66:6 об., буйва 60:42 об.,
грезва НП, 283, дымва IV, 17, дышва II, 277, желва II, 278, земва IV, 18,
латва II, 189, лепетва II, 278, летва II, 189, ли(ц)ва II, 189, могва III, 338,
небесва IV, 17, 18, нежва II, 278, немва IV, 18, ничтва IV, 32, плаква II,
278, плещва и помирва II, 277, смехотва IV, 18, тихва IV, 33, трепетва II,
277, ужасва П, 189, читва IV, 32,ярьва 60:42 об. Модели: листва, братва.
-д(а): красавда IV, 32, левда 60:92 об., лукавда IV, 32, менда 32:1, могда III, 338, нежда II, 293, немда IV, 15, прославда 32:1, сында 27:9.
Модели: правда, нужда, рында, возможно, Будда15.
-ебен: вездебен 50:12, вождебен V, 256, 300, гинебен II, 191, деебен V,
256, единебен П, 190, звучебен PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 25, л. 1об., казебен V, 300, княжебен V, 256, лелебен Хл 1982:166, лжебен 125:15, могебны III, 337, нетебен III, 202, ниебен 32:1 об., огнебны III, 203; 41:2,
42:6, оребен 50:8 об., плещебны III, 202, равнебен II, 190, ряжебен V,
256, селебен II, 190, силебен II, 190; V, 256, синебен 32:1 об., созерцебен
V, 256, 300, сулебен и сумнебен II, 190, тебебен 50:9 об., тиеоен Хл
1982:167, Учебен V, 156, хилебен V, 256, чтебны 66:5, этебен 50:9, 11
об., 12 об. (квазификс; Модель: молебен)16.
13 См.<лова на -харь / -ахарь.
м См. также раздел «Эстетика словотворчества» (с. 337—338).
15 Вероятно, сюда же относятся и неологизмы везде и вседа IV, 32, допускающие и
наречную интерпретацию. Ср. и слово смехдомет IV, 17. В части неологизмов -да, воз­
можно, квазификс.
16 В двух неологизмах можно подозревать словотворческую гаплологию: сугубен П,
191 иулыбен И, 218.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

297

-ебр(о). См. -р(о).
-ев(а): сынева III, 205, 282. Модель: синева. Тяготеет к скорнению3.
-евйк. См. -ик.
-евн(а); богевнаГУ, 23 И НП, 82. Модель: царевна. Ср. Моревны П, 257.
-ёж: бесеж и босеж II, 22, божествеж Ш, 343, волосеж IV, 162, вселеннеж
II, 188, житежи III, 286; 44 :2, звездеж 60: 43 об., земеж 40:1, идеж 60:
112, илеж 117:3; 125:23, лепеж IV, 18,летеж III, 342; V, 253; 46:5; 60:
43 об., любеж IV, 317, лютеж II, 190, милеж II, 188, нетеж III, 341, нынеж 125:23, орлож (!60:34), пареж V, 255, письмеж IV, 18, пореж 87:85 об.,
радеж 64:73 об., речеж 60:100, русеж 60:112, ручьеж 64:66, рыдеж IV,
309, сетеж 64:66, 73 об., сонеж IV, 31, стадежи 125:23, сутежи IV, 309, ужасеж 63 :7 об., хитеж 60:92, ходеж и хотежи IV, 309, хрусгежи 46:5, читеж IV,
32, шутеж 60:100, юнеж IV, 32. Модели: дележ, падёж, платеж, чертеж17.
-ёжь: сониежь ÏV, 31, юнежь IV, 16, Модель: молодежь18.
-ей/-ачей: грезеи 40:1, изумеи IV, 309, имен IV, 309; 41:4, красивей
IV, 9, красотей IV, 32, Мещей IV, 17, могей III, 337, нагочеи IV, 32, надеи IV, 309, Негей IV, 32, неимеи IV, 309, нидеи IV, 309, ничтей IV, 31,
Снегей НП, 73, 39519. Модели: богатей, гордей, собачей, книгочей, Ко­
щей. Ср. хорошейки IV, 10.
воздухея и колыхея V, 8420, красея НП, 284, красивея IV, 16,
нагея П, 281, Негея IV, 161, одея 50:11, синея и тенея 50:9, хотея IV,
311. Модели: ворожея, плачея. См. также сн. 19.
-ёл: бывел 63:9,.дейел, зерцел, смотрел ‘театр’ V, 299—300; бегущел,
будущел, вывел, желел, зовел, людел, нынел, родел, рудел, сердел, сулел,
сущел II, 187—191; мирел IV, 10; мойел, онел, тобел II, 104--105 (квази­
фикс; Модели: костел, орел)21.
-ель. См. -ль.
-ен(а): плясьмена IV, 162, шумена III, 282, 283 (квазификс; Модель:
письмена; ср. -мо и с. 345).
-енец: буденцы 9:10 об. Модели: возможно, беженец, бубенец и мла­
денец. Ср. -анец.
-ень: беседень V, 299, верень II, 44, весень НП, 283, всень IV; 31, грезень II, 263 и грезни НП, 283, грустень IV, 18, духмень НП, 28322, земень
IV, 311, кажень, казень и кличень 60:27 об., 28, 51 об., ловень I, 208,
(беглая) людень II, 292, маень IV, 16, мальни IV, 32, милень НП, 283, ми17 Ср. также медеж II, 88.
18 Возможно, что по ряду причин (старая орфография, текстология) некоторые
слова на -ёжь попали в рубрику с суф, -ёж.
19 Вероятно, сюда же—мечтистей V, 300. Слова надеи и нидеи, возможно, связаны
соответственно с глаголом надеяться и со сложными словами с компонентом -дей и по­
этому выпадают из этого ряда неологизмов. Ср. также одеи 27:9.
80 Ср. слова на -ухея.
81 Некоторые неологизмы этого ряда допускают их восприятие с ударным [э], а не
[°]- Но в этом случае еще более трудно найти прообраз tydetô). С середины 10-х годов опы™ с квазификсом -ел прекращаются. Слово козел Хлебников, очевидно, игнорировал.
88 Возможно, диалектизм.

298

В. П. Григорьев. Будетлянин

ловень 60:51 об., мирень IV, 10, молодень 63 : 5 об., морень 11,44, морозень
IV, 156, небни II, 279, отгудень III, 203, показень ‘театр’ V, 300, скудень (см.
ВГ 1982а: 163), славень НП, 110, смежни IV, 309, таень II, 105; IV, 16. Мо­
дели (разнообразные слова на -енъ: баловень, бортень, будень, корень, па­
рень, певень, сидень, ставень, студень, сухмень, темень23. Ср. слова на -иь.
-ес(а). См. в разделе «Эстетика словотворчества» очерк «Записки стыдесной земли». Вне ряда рассмотренных там слов стоит неологизм писъмеса ‘литература’ V, 299.
-ес(о): богесо ‘синклит богов’ 60:40, велесо 60:56, врачесо V, 233, времесо и землесо 60:26, инесо V, 233, кремесо 60:26, махесо и сиесо III, /3,
словесо II, 27124 (квазификс, Модель: колесо).
~^25 : беднец 46:5, единец 64:105 об., доумец и заумец 117:1, знатцы
IV, 1726, игрец IV, 17; V, 29927, какнибудцы 117:3, любцы II, 265, Мамаец
V, 91, -мнимец НП, 323, нежец II, 17, неимеец 64:90 об., непокоренцы
IV, 309, нечтец 63:8, ничтец IV, 32, полонцы IV, 309, простец III, 49,
просторны Хл 1982:167, прошлецы IV, 276, 27876, равнец II, 293, темец
V, 83, 23328, сумнец 63:18 об., толпец, III, 202, 20429. Модели (с оговор­
ками) тривиальны. Характерно употребление суф. -ец как корня в форме
род. п. мн. ч. ецов — НП, 235. Неологизмы неглецы IV, 270 (из наглецы) и
поец III, 39 целесообразно рассматривать как опыты скорнения3.
-ешниц(з): гордешница и звучешница IV, 15—16. Модель: столешница.
-ж(а): читажа IV, 32 (квазификс, Модель: кража, покража).
-ив (о): бурево 66:7 об., веево 26:19, властево II, 192, волнива и вольнива (мн. ч.) IV, 33, вселенниво 60:38 об., 45 об., голубево IV, 14, далево
II, 270, долево II, 265, дружево IV, 308, зеленево IV, 16, иливо III, 283,
краснево IV. 32, лебедиво II, 37, ленево 57:2, махаево 26:19, мечево НП,
116, мниво 60:16, мыслево II, 266, нежево IV, 308, ничтожево IV, 31, сечиво II, 270, сказево 60:20, сме(е)во II, 25, смехочево IV, 156, стаево
60:81, трупево 41:2, -тужево II, 266, -тучево IV, 17, яснево и яснева (мн.
ч.) IV, 16, 17. Модели: варево, зарево, огниво. Р. Вроон (1983:83) едва
ли прав, трактуя лебедиво как наречие.
-ивец: прямивец и стройнивец IV, 162 (квазификс, Модели: убивец и
ленивец).
-изн(а): белизны IV, 162, будизна II, 268; НП, 94, верхизна IV, 310,
гордизна 60:76, гривизна IV, 310, гробизна III, 344, двоизна 64:93 об.,
летизна V, 254, лучизна 46:1, немизны II, 268, 280; НП, 94, отизна 50:12
об., песнизна ‘мотив’ V, 300, равизна и ровизна IV, 310, роковизна V,
23 Предположительно отнесем к этому же типу такие слова, как мороватень, Сероватень, смертноватенъ 60:14 об., 74, шароватенъ и круговатенъ (IV, 310; видимо, в значе­
ниях ‘сфероид’ и ‘эллипс’). Ср. диал. синеватенъ ‘синий дрозд’.
24 Ср. ушеса П, 83 и очеса V, 64.
23 Различные морфы представляем как самостоятельные аффиксы. См. -енец и др. под.
26 Ср. опорные компоненты слов типа рудознатец.
27 Совпадает с др.-рус. игрец, но, как и игрень Ш, 354, окрашен неологически.
28 Ср. земец и немец.
29 Ср. также уменьшительные ртец и скотец в «Ночи перед Советами» (I, 225).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

299

299, самовизна 60:1830, себизна 50:9 об., смертизна II, 268, старизна V,
300, цветизна II, 268, чернизны IV, 162, этизны 50:10 об. Модели : от­
чизна, белизна, головизна, укоризна.
-ий: Иваний 94:49, славяний НП, 318. Модель: названия химических
элементов на -ий.
-и\j(e) | : старичие IV, 33. Модель: величие и т. п.
бысгрие НП, 101. Модель: острие.
-ик/-евик/-овик: илевик 46:4, криковик IV, 310, -летовик III, 308, любики II, 279; IV, 317; НП, 117, -людовик III, 308, мировик II, 263, молчалевик и молчевик IV, 31031, навики II, 278; НП, 117 (нав ‘мертвец’), надменник
IV, 162, пламевик 60:89, раньшевик32 и скоровик III, 308, Самовик 60:18,
смешики П, 35, юник IV, 16. Модели: дождик, умник, меньшевик и др.
-иканш(г): вечниканша IV, 33 (квазификс; Модель: великанша)33.
-ил-. См. -л-.
-ил(а): вернила I, 291, илила III, 308, краснила V, 201, скорбила II,
192, топила II, 39. Модель: белила.
-илец: владилец IV, 160 (квазификс; Модель: кормилец).
-илищ(е). См. -ищ(е).
-иль. См. -ль.
-имец: гонимцы, моимцы, онимцы и сонимцы 50:12, жалимец IV, 163,
летимцы 27:30 об., учимцы 63:22 (квазификс; Модель: любимец).
-ин: землин II, 263, людин IV, 220, морин НП, 282. Модели: русин,
господин, (простолюдин34.
-ин(а): водина II, 282, губина IV, 157, движина 60:136 об., денина II,
282, звучина 60:136 об., красотина II, 19, лишина 60:136 об., лонина
40:1, любина II, 17; IV, 317, милина II, 261, мнина 50:9 об., мирины и
морина IV, 9, навина II, 75, наины 50:11 об., нежины II, 20, неины 50:9
об., немина IV, 157; НП, 64, ничтожина IV, 31, песнина IV, 317, слепина
НП, 64, струины II, 21. Модели: былина, глубина, морщина, осина, си­
ротина, старина, трещина, холодина, холстина и т. п35.
-инец: хотинец II, 281. Модель: пехотинец.
-инк(а): воздушинка I, 81, жизнинки, мельчинки PO ГПБ, ф. 1087, ед.
хр. 39, л. 3, светинка 9:3 об. Модель: пушинка.
-ин(ьг): божествины III, 342, вашины 50:11, грустины IV, 18, 20, 32,
НП, 65, деины IV, 153; V, 299, зарины III, 205, лелины 27:11, летины V,
254, ликови{н)ы 60:9, любины II, 262, малины 60:10 об., 135, мучины
30 Морф -овизн(а.) сомнителен: ср. там же Сомовой.
81 Ср. молчаль.
82 Ср. ильшевик 117:3.
38 Ср. стариканъгиа IV, 18.
34 Ср. также ин И, 262.
35 Возможно смешение со словами на -ин(ы). Слова мирины и морина, имеющие
моделью осина, содержат квазификс -ин(а). Возможно, сюда же—ласина 27:9. Ср. так­
же ряд белейшина IV, 13, красивейшина НП, 285, летивейшина V, 253, синейшина НП,
356 (см. ниже с. 328 и 350).

300

В. П. Григорьев. Будетлянин

IV, 16, невестины 50:11, немины IV, 17, онины 50:9, орины 50:8 об., от»
радины IV, 154, племенины IV, 310, синины IV, 13, слепимы IV, 17, созерцины ‘представление’ V, 299, учины II, 75; IV, 14, 22, 23, этины
50: II36. Модели: именины, крестины.
~ин(я): Басыня 63:3 об., бегиня II, 22, безумыня 60:38, Бельгия IV,
165, векиня II, 265, векыня 60:98, Веселыня IV, 101, владиня П, 281,
влачини IV, 158, воздухиня V, 84, восходиня 60:83, Времиня НП, 110,
времыня II, 271, Всесущиня IV, 163, глубыни II, 269, глядиня 60:49, голосыня V, 300, голубиня II, 238, Горыня 60:62, грустини IV, 20, девиня
IV, 32, древини IV, 12, другини Н11, 268, духмини 60:98 об., духнини
IV, 326, езиня НП, 241, Звездыня 60:6, зрачкини II, 104, зрыня 63:13,
колыхиня V, 84, крыня 63:8, кустыня 60:27, ледини НП, 73, лесини IV,
11, любиня 63:13, людиня IV, 12, мечтыня III, 203, милыня II, 265, мрыня 63:12 об., навини IV, 163; НП, 408, небесиня II, 31, небини IV, 162,
негиня II, 19, немини IV, 153; НП, 64, нетыня V, 92, ничтыня IV, 32, об»
лакини НП, 115, острыня 60:3, плескиня НП, 90, роковыня V, 299, ручьиня IV, 162; НП, 72, седыня III, 342, слабыня III, 282, Славиня и Словиня 60:57, слезиня IV, 9, слепини и смехини IV, 153; НП, 64, снегини IV,
155, снеговини 60:15, снезини IV, 153; НП, 64, трупыня 125:23, утриня
IV, 162, чарыня и чурыня II, 42, чтыня IV, 31, Шарыня 60:62, шутыня
V, 299, Ярыня IV, 160. Модели: богиня, княгиня, святыня37.
-ир(а): грезира II, 21,любиры II, 19 (квазификс, Модель: секира).
-ирь: видирь II, 265, времири II, 271, 276; НП, 92, 118, горирь II, 190;
НП, 409; губирь II, 100, Долирь IV, 162, жарири II, 18, 21, 264, 276, 279;
НП, 108, 117, зеленирь НП, 283, зорирь II, 190, Инири II, 261, лелирь II,
265, любири II, 76, 100; IV, 317, -навирь II, 192, негирь IV, 159; НП, 73,
песнири II, 69, смертири НП, 92, смертнирь- II, 188, сонири 60:136 об.,
сугубири II, 188, утрири IV, 16238. Модель: снегирь.
~истелъ: бедистель 63:19 об., волосистель 50:13 об., грустистели II,
187, звенистели НП, 408, любистели II, 19, 262, Миристель IV, 9, небистели II, 262, небыстели II, 104, негисгели II, 19; III, 139; IV, 33; НП, 408,
огнистель 27:13, полистель II, 104, скорбистели 27:30 об., чаристели
50:10 (квазификс:, Модель: свиристель; у Хлебникова—ж. р.! IV, 9).
-их(а): Снежачиха IV, 158; НП,67. М од ел ь : слова типа медведиха, зайчиха.
-иц(а) / -ниц(а) /-аниц(а) / ~овниц(а) /-льниц(а) / -лиц(а): бездонница
60:10, велесница 60:56, верица II, 44, веселовница IV, 31, восстаница II,
279, глубницы НП, 283, дельница 60:14, дремлица 2:4, жианицы IV,
282, заревница (диал. ?) НП, 276, игрица V, 299, летуницы IV, 33, лечилицы V, 72, лобница Хл 1982:167, любицы IV, 317, любница НП, 283,
могушицы III, 337, морица II, 44, немницы IV, 17; НП, 283, повстаница
11, 27939, порхалица IV, 33, ржаница 24:4‘‘°, реунница и скрипельница
36 Ср. также ины 50: 11 об. Возможно смешение со словами на -ин(а).
37 Слова голосыня, роковыня и шутыня — обозначения театральных жанров. Ср.
также особняком стоящее времяниня (60:37, очевидно, отражающее поиск пары к
слову времянин, см. ниже с. 356).
58 Очевидно, в этом же ряду стоят слова силатирь, сулатирь, II, 190 и ходатири НП, 408.
39 Ср. повстанец.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

301

60:58 об., славица IV, 22, училицы II, 73—75; IV, 22, ясница НП, 199.
Модели: возница, царица, пьяница, глазница и др. Ср. -аниц(а).
-ич: бегуричи III, 341, беличи* IV, 153; НП, 64, божичи IV, 162, НП,
324, былинич П, 263, взоричи IV, 172, водич П, 269, ворожич 60:131,
вселенничи II, 191; IV, 162; НП, 67, грезич и деннич II, 263, дубичи IV,
157; НП, 394, еличи НП, 394, елкичи IV, 157, забвеннич II, 191, звездич
II, 263, земичи IV, 32, зимичи НП, 394, зорич IV, 162, любичи IV, 317,
-Маревич IV, 153; НП, 64, мизинич II, 281, мировичи II, 263, могеичи
III, 337, -Морочич IV, 153; НП, 64, небич II, 263, 269; IV, 162, -незабудчичи IV, 153; НП, 64, незуричи III, 341, немичи и немотичи П, 187, нетуричи III, 341, нощич и -облачич II, 263, предич 60:6, рябичи IV, 157,
сказич и сказчич II, 263, славобич НП, 321, -слезичи НП, 67, смертич II,
272, смертнич НП, 96, Снегич IV, 153, 155; НП, 111, снезич 60:21 об.,
сумнотичи II, 187, тьмич II, 263, уродичи НП, 3634’, яснич II, 263. Мо­
дели: родич, княжич. См. также -ович и грезуричи, летуричи^ 27:30. Ср.
Александрова 1980:114, 115.
•ич(ий),-нич(ий): злобничий 60:17; немичие IV, 33; бозничий, водяничий, огневичий и полевичий НП, 89; вейничие, веничие, весничие, грезничие, дайничие, небесничие, песничие, струйничие и тайничие Хл
1982:167. Модель: лесничий.
-ичк(а): зеленичка и яснички 60:74. Модель: синичка. Ср. названия
птиц: зеленушка и (пеночка-) весничка.
-ишк-: (по) заднишке IV, 159, орчишки 50:8, счастьишки 28:7. Моде­
ли тривиальны, но в орчишки можно усмотреть скорнение3 предполагая
значение ‘орущие мальчишки; мальчишки, которые любят орать’.
-ищ(е): зайчище, зубища (мн. ч.), ртище и собачище I, 225; людище IV,
ЗЗ43; народищи и невзгодищи 60:52. Модель: слова на -ище с увеличи­
тельным значением.
-ищ (е) /~лищ (е) /-илищ (е) /-бищ (е) /-тищ (е): близбище, волшбище, грезьбище и чертбище 60:87 об.; будилище IV, 311, грезилища НП, 283, грустилища II, 278; НП, 117, летьбище V, 254, (солнечное) лучбище II, 73, любище ‘место любви’ IV, 317, младьбища II, 190, можарище III, 338, оралище
и орилище 50:8, рассмешища II, 35, речилище V, 71, 85, тайилища IV, 162,
умиратище II, 187, читьбище IV, 32, чтоище IV, 31. Модели: кладбище, по­
жарище, училище. Тип затронут скорнением3: ср. младьбище и можарище.
-(а)\: любия 63:18 об. Модель: судия.
-Uwl /-и[/(а)\/-ун
блазунья 60:48, вестунья V, 141, Воюний (р.
мн.) II, 66, грезунья II, 281, лизунья и ляпунья III, 139, мужуния НП, 98,
очарунья НП, 450, Снегунья IV, 156. Модель: шалунья, глазунья.
~\j(o)|: навье II, 187, земье, немье Хл 1982; 166. Модель: голье, солда­
тье и под.
40 Ср. пшеница.
41 Каламбур. Ср.: родичи.
42 Для последних Р. Вроон предполагает влияние фамилии Митурич (1983:159).
Ср. -ур(а).
43 Там же бедища (мн.ч.!).

302

В. П. Григорьев. Будетлянин

-йл (о): рыдайло и читайло 86:28 (квазификс; Модель: стойло)44.
-к(а): грезютка 27:80, лётка V, 254, рассказка 60:87 об., хорошейки
IV, 10, хохотка 27:30; 64:108. Модели: разнообразные слова на -^ (а).
Для грезютка см. слова на -ут(а) и ср. малютка.
-к(о): Красивейко НП, 283. Модель: соловейко. Ср. красивей IV, 9 и хо­
рошейки IV, 10.
-л-/-ил-: басила 63:3 об., вопилы IV, 30946, звучило IV, 154, летало V,
254, любило IV, 318, милило НП, 283, могило 27:27, онило II, 105, пари­
ло ‘планер’ V, 255, песнило V, 300, страдало II, 192. Модели: меняла, то­
чило и под.
-лец: глупилец и мнилец 63:3, люблец IV, 317, мстилец и правилец
63:7 об., творилец и тужилец 63:3. Модель: кормилец.
-л(и): грезли НП, 283, шумли 60:86 (квазификс; Модель: гусли).
-лищ(е). См. -ищ(е).
-ль/-елъ/-илъ: бежаль II, 21, биель Рудницкий 1974, борель II, 293, бряцаль 60:58 об., вайели II, 189; НП 408, верель 60:35, верещаль 60:58
об., взываль IV, 15, видаль II, 21, видель II, 92; НП, 283, виель III, 139,
визжаль 60:58 об., ворель II, 293, ворчаль 60:58 об., временель II, 261;
IV, 32, вселен(н)ель IV, 31, выль 60:58 об., грохоталь 60:58 об., думель
IV, 33, дышаль 60:58 об., живель ‘стихия’ 60:94, журчаль II, 21, звенель
60:58 об.; 92:30 об., звучаль IV, 12; НП 321, зналь 60:58 об., зовель III,
341, играли IV, 14, кострель 60:89, кричаль IV, 275, лепеталь и деталь
60:58 об., летели V, 254, лиели III, 139, -лобзаль II, 188, любель и любиль IV, 317, мирель IV, 9, можель III, 338, молчаль IV, 12, 33, морель
IV, 19, 34, оживель 60:99, онель III, 283, писаль и распеваль 60:58 об.,
плескаль II, 21, рваль 60:95 об., ревель 60:58 об., сверкаль 64:76 об.,
светель 60:35, свисгаль 60:58 об., синель II, 104, скрипель и скучаль 60:58
об., спаль 60:95 об., сгегаль 42:4, стеналь и сгучаль 60:58 об., стональ II, 21,
страдали II, 18, умирель 60:99, урчаль 60:58 об., усталь II, 287, хотель НП,
95, хрипель 42:4, цветаль 60:58 об., чарель, чариль, чурель и чуриль П, 42,
этели 50:10 об. Модели: пищаль, свирель, сопель, цвель, качели47.
-лья: басилья 63:3 об., вонилья III, 139, грустилья II, 16; IV, 19, 31;
НП, 90, любилья IV, 317, морилья II, 44, постылья II, 16, улыбалья IV,
16, хлесталья V, 100 (квазификс; Модель: крылья).
-льн(я): ваяльня (слов) IV, 18, смотрельня 60:49. Модель: читальня.
См. также -овня. Ср. говорильни IV, 283.
-лъник: звальник 60:137 об. Модель: вероятно, жальник ‘кладбище’, а
не слова типа полольник. Возможно также соотношение зваль—звальник; в
этом случае неологизм оказывается в ряду слов на -ник.
-м(о): баймо IV, 33, буймо 63:7, Липяное бывьмо НП, 66, ваймо IV,
18, вводимо НП, 72, 394-396, всеньма IV, 31, голубьмо IV, 18, 31, грезьмо
IV, 31, деймо НП, 64, дивьмо 60:97, достоевскиймо II, 89, женьмо и
44 Возможно, это суффикс -л(о). См. ниже.
46 Оба этих слова, возможно, не неологизмы.
47 Ср. также созерцаль ‘зритель’ и обсу(ж}далъ ‘критик’ (V, 299—300)—слова муж­
ского или общего рода.

Словотворчество « смежные проблемы языка поэта

303

жильмо 60:97, звучмо IV, 18, значмо 60:97, лепьмо IV, 18, людьмо
60:97, моймо П, 104, 105, одеймо IV, 14, резьмо IV, 15, светьмо 60:97,
тисьмо IV, 15, читьмо IV, 32, ярьмо 60:97. Модель: письмо. Встречается
до начала 10-х годов. Ср» ^н(а).
-н(о): братно НП, 408, гудно IV, 14, долбно II, 291, духно 27:9; 64:41,
зовно НП, 408, логно II, 188, любно IV, 17; НП, 408, могно II, 188; 53:9
об.; 64:41, прахно 27:9, 64:41, ровно НП, 408, святно Хл 1982:166, сумно 63:18 об., ходно III, 343, этно 50:12, ясно IV, 17 (квазификс или суф­
фикс; Модели: рядно, судно, пятно, толокно)48.
-нец: давинец 32:I49, заплаканцы 27:30 об., обнищанцы, отрицанцы,
понищанцы и проницанцы IV, 309, плаванцы IV, 311. Модель: посланец.
-ни]j(e)}50: баячение 77:37, бывания II, 17, 18, 279, вдыханья НП, 135,
волныхание и звездыхание 60:45 об.51, звененье 28:4, игралие II, 270,
играния II, 17, 279, молятия II, 18752, мчания II, 18, мывание и мычания
60:5, овелимирение 91:9, озаконление 63:9, озвучие V, 6053, ословление
86:28, пророчие 42:6, скакание II, 278, скорнение 9:5 об.—13, смеяние
II, 279, теяния 60:30 об.54, трепетание II, 279. Модели (с указанными
оговорками) тривиальны. Показательно присутствие подобных неологиз­
мов у позднего Хлебникова.
-ник: вечностник НП, 284, всовник IV, 31, грустинник IV, 18, железники IV, 280, зарничник 60:137 об.55, звуче(б)ник II, 26856, мощник III, 338,
пехотник Хл 1975:202. Модели: малинник, помощник, терновник. См.
также -лъник.
-нин(а): времнины 60:111 об. (квазификс; Модель: стремнина).
-имч(ий). См. -ич(ий).
-нъ: молчань IV, 33, обожень, овладень, одолень, окаменень, 60:97.
Модели: рвань, опашень, охабень, кипень. Ср. слова на -ень.
-няк: бозняк 60:39 об., быльняк II, 270, видняк III, 202, грезняк
60:137 об., грустняк IV, 9, 12, 19; НП, 65, злобняк III, 203, красивняк IV,
9, кружевняк III, 244, людняк III, 203; ‘труппа’ V, 299, месгнак 60:137
об., молвняк IV, 33, нежняк Ш, 203, нечетняк V, 273; 119:7, розняк III,
203, собесняк 41:457, страдняк IV, 19, узняки III, 204. Модели: ивняк,
молодняк, известняк.
48 Возможно, сюда же относится блесна IV, 153.
49 Рядом с этим неологизмом Хлебников помещает другой—менотинец, по-види­
мому, созданный по образцу пехотинец.
50 Разнообразие морфов см.: Русская грамматика 1980, т. 1, § 256. Ср. и слово
игралие. Сюда же мечталие, прощалие и под. 60:72, 105.
51 Оба эти неологизма тяготеют к образованиям по конкретным словам типа воз­
дыхание и колыхание и предполагают возможность выделить квазификс -ыхание.
52 Ср. проклятия.
Ss Ср. созвучие.
54 Ср. деяния.
55 Ср. брусничник и *зарника.
56 Без конъектуры этот неологизм—звученник- возможно, восходит к мученник (в
такцм варианте слова мученик).
57 Ср- собеса и с. 342. Местная (!) <— месть(!).

304

В. П. Григорьев, Будетлянин

-об (а): волноба и грезоба II, 16, дремоба и живоба II, 282, звеноба II,
16, звучоба IV, 153; НП, 64, 74, лечоба IV, 155; НП, 67, мертвоба 63:25,
мробы II, 31, мучеба и мучоба IV, 15, 20, 153; НП, 64, немобы НП, 114,
письмоба IV, 18, славоба НН, 74, 322, тотоба и тутоба III, 282, яроба II,
16; IV, 32. Модели: злоба, стыдоба, учеба.
-ованец/-еванец: дракованцы, плачеванцы, сированцы, спорованцы, старованцы IV, 309—310. Модель: возможно, оборванец,
-овенец: ветховенцы и сыновенцы IV, 310—311. Модель: возможно,
иждивенец.
-овец: недобровцы IV, 309. Модели: постепеновец, махновец и под.
-овик. См. -ик.
-ович: Богович 60:50 об., буйовичи НП, 322, когович V, 187, -Махович
IV, 155, моговичи III, 337, такович III, 344. Модели: отчества, а также
«южнославянские» образования типа воеводич, детич, никогович, страдич.
См. рассказ «Закаленное сердце» (Парнис 1978:249) и суф. -ич.
-овн(я): деловня 60:14, любовня IV, 318. Модель: жаровня. См. также
-льня.
-ов(ой): лесовой II, 264, Самовой 60:18. Модель: часовой и под.
-ог: божоги 60:13 об., быстрот 60:91 об.; 125:23, высоги II, 21, грезоги II, 16, 276; IV, 10, 31; 63:7, грозог 63:7, делоги IV, 18, думноги II,
276, зерцог II, 145; ‘театр’ V, 299, лежоги II, 192, летог 111, 73, 140, 341,
любог IV, 317, мечтоги Хл 1982:167; II, 16; III, 73, 341; 27:11; 32:1, 1
об.; 64:66, надог 117:3, -немог IV, 31, низоги II, 21, ничтог Хл 1982:167;
III, 341, отог 60:91 об., славоги НП, 324, созерцог ‘зрелище’ V, 299; соноги II, 16, 276, ступог IV, 16, цветог III, 139; 76:10 (квазификс; Модели:
чертог, острог).
-оз(а): числозы 86:74 (квазификс; Модель: видимо, стрекозы).
-ой1: Славяной II, 264 (квазификс; Модель: Водяной).
-ой2: чтой IV, 31 (квазификс; Модель: (сухо)-стой).
-ок: Весок НП, 66, верок II, 191, грозок 63:3, зовок 60:76, летоки V,
253, ломок IV, 155, малок IV, 33, мяток 63:7 об., пугок II, 189, трудок
9:12, худок V, 253, читок IV, 31. Модели: едок, браток.
-оль: грезоль 60:131 об., неголи II, 16, 17, 277; НП, 103, 108, немоли
IV, 12; НП, 283, снеголь 60:91, юноль 60:28 об. (квазификс; Модели: го­
голь, тополь, щеголь)58. Ж. род, возможно, под влиянием боль и соль.
-омец: желомец IV, 163 (квазификс; Модель: питомец).
-онк(и): оченки 55:7. Модель: глазенки. Ср. -онок.
-онок/-'ата: боженята 125:43 (ср. диал. ‘образа’), былята 60:8, глазята
НП, 55, криченята 50 :8, лешаченок IV, 159, любенок IV, 317, могенята и
моженята III, 337, могушонок III, 338, оренята 50:8, сыненок IV, 323.
Модели: ребенок, чертенок, лягушонок. Ср. -онк(и).
-онъгш: Бесеныш НП, 66. Модели тривиальны.
58 Щеголь — это птица Tringa erythropus (Р. Вроон, пользуясь иной номенклатурой,
обозначает ее как Totanus fuscus; см.: Флинт В. Е. и др. Птицы СССР. М.: Мысль,
1968, с. 258). Слова щегол и щёголь здесь, по-видимому, ни при чем.

..

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

...................... 305

-онъ: голубонь 60:133, грезонь НП, 283 (квазификс; Модели: слова на онъ типа ладонь).
-он(я): сизоня НП, 104, сыноня П, 51). Модель: тихоня.
-ост(а): вероста, волоста, крепоста, лютоста, малоста, милоста, младоста, нежалоста, радоста, свирепоста, святоста, силоста, тихоста, шалоста,
юноста III, 202—204, яроста IV, 148. См. и V, 108. Модель: староста.
-осты белокурости II, 48, богучесть II, 191, глазатости НП, 284, девинности II, 276, делецкость 60:14, досталость II, 282, дымность II, 270,
женьчужности II, 279, законовидносгь 53:7 об., закричальности II, 275;
НП, 106, знаюнности II, 17, 279, играйность 60:11, леунности II, 276,
279; НП, 96, людменность 60:97, манность II, 287, мгляность НП, 67, надость 60:49 об., насталость II, 282, небеснатости IV, 17, нездоровость
НП, 50, немость II, 266, неизбытность, ненарекаемость и нерассыпность
НП, 89, пленность II, 17, 266, покрывальности И, 264, поюнности II, 17,
276, 279, пространность II, 287, пустотность НП, 250, рассталость II, 282,
сверкайности, тайности и умность 11,17, устаность II, 282, чайности
60:11. Модели тривиальны. Тип затронут скорнением3 (ср. девинности,
надость, насталость), хотя был активен у поэта лишь в ранний период
творчества. Ср. также ость II, 282.
-от (а); инноты II, 281, какоты III, 282, летоты III, 341, лиоты Рудниц­
кий 1974, мыкоты 50:12, неготы 50:9, немоты II, 21, нетота III, 202, 341,
342, окоты 50:10 об., ототы III, 202, 204, 282, пушкиноты II, 89, самота
Хл 1975:202, сиоты 32:1, старикоты IV, 309, староты IV, 310, такоты III,
282, тототы III, 281, тутоты III, 283, узоты 50:9, человекота 50:11 об.,
этоты Ш, 202, 282, 341. Модели: сироты, красоты, пехота.
-от (â): вещета IV, 309, любота IV, 317, могота III, 338, ничтота IV, 32,
слабота 60:3, сумнота IV, 17, трудота IV, 309, умнота IV, 17, хилота 60:3,
50:9 об., яснота IV, 14. Модель: красота.
-оч: вероч II, 44, видочи IV, 153, леточ V, 255, любоч II, 21, 279; IV,
153; НП, 64, 113, милоч II, 21, могоч IV, 162, негочи II, 265, святоч IV,
17, страдоч IV, 12, утроч IV, 162. Модель: светоч.
-оч (ий): богочий 60:131 об., высочий 60:103, думочий 60:127, забочий
IV, 16, 60:127 об., красночий IV, 33, красочий, IV, 31; 60:103, 113 об., лепочий 60:113 об., осочий 60:96, умночий II, 261; IV, 20; НП, 104; 60:100, 104,
хворочий 60:127 об., широчий 60:103 (квазификс; Модель: рабочий)59.
-очк(а): вселенночка II, 187; грустиночка НП, 251, Снезиночка IV, 158.
Ср. также Снежимочка НП, 64, Снезимочка IV, 157, Снегляночка IV,
157; НП, 7260. Модели: обычные уменьшительно-ласкательные слова.
-ош(а): веселоша II, 190, 293; IV, 14, грехоша II, 190, летоша- II, 192,
славноша IV, 14, смертноша IV, 23, ясноша IV, 15. Модель: святоша.
-ошь: варошь II, 274, 277, верошь II, 270: голубошь II, 270; IV, 17, дебошь II, 274, 277, жарошь II, 274, 277; НП, 113, зарошь II, 274, 277, людошь II, 271, милошь II, 265; IV, 18, негошь НП, 112, немошь и плескошь
II, 271, студошь, сухошь и темошь II, 274,277. Модели: Мокошъ, пустошь.
59 Ср. заметку поэта: «(-)очий—делающий, повинуясь Ооте» 60:113 об.
60 Ср. грусточки IV, 20 по модели кусточки.

306

В. П. Григорьев. Будетлянин

-р(о) /-ебр(о): владро, младро, хладро Хл 1982:166—167; собро II, 188;
волебро и милебро II, 190, соребро II, 191, вселеннебро II, 191; НП, 408
(квазификс; Модели: добро, ведро, серебро).
-рышн(я): плясарышня II, 22, смеярышня II, 100; V, 299 (квазификс;
Модели: барышня, боярышня).
-ск: девск и напевск 50:10 (квазификс; возможные модели: топонимы
типа Севск; ср. Невск НП, 372 как обозначение Петрограда).
-ств (о)/-еств (о): глупочество 63:8, деянство IV, 9, жиянство IV, 282,
изборство 53:7 об., илийство 66:5, любочества и любячества IV, 317, менечество 50:10 об., небесочество IV, 12, негущества II, 104, равнечество
и равночество 63 :7; синочество IV, 13, смехочества II, 100, (Ваше) смертночество 63:13, соборчество 9:8 об., сынечество V, 155, умнечество НП,
323, умночество 63:8, умство IV, 309, хохочества II, 100. Модели: высо­
чество, могущество, отечество, отчество, пьянство, ребячество, творчест­
во и др. Слово ничтовенство IV, 32, очевидно, создано по конкретному
образцу верховенство м/млн духовенство.
-те (а): веритвы II, 44, волитва 60:56, грезитва II, 264, любитвы IV,
317, Модель: молитва.
•тель: бесователь IV, 116, вырезатель IV, 157, грезитель II, 263, груститель IV, 18, обжигатели III, 17, обкрадыватель IV, 157, продаватели
V, 13; НП, 56, судители НП, 30. Модели тривиальны, но ср. еще: нарочители, научители и скажители 50:10 об.
-тищ(е). См. -ищ(е).
■уг(а): грезюга IV, 31, деюга V, 299. Модель: хитрюга.
-уг(а): братуга, младуга, падуга и сладуга 60:11, 55 (квазификс; Мо­
дель: радуга).
-уй: жаруй НП 397, могуй III, 338, радуй III, 65, указуй V, 300. Моде­
ли: ушкуй, обалдуй, холуй.
-ун: бедун НП, 67, Белун IV, 11, бывун II, 271, Верчун 63:9, видун IV,
162, владун II, 271, володун 63:3, всун 63:8, горюн IV, 155; НП, 67, грущун IV, 158; НП, 69, делун 60:14, женун НП, 99, звукун IV, 22, знаюн
НП, 114, копун III, 89, Леун 60:93, любун IV, 317; НП 99, могун III, 337,
мотун I, 213, мятун П, 293, нежун I, 206, 209, ничтун 63:8, оруны 50:8
об., отун III, 282, поюны НП, 114, 118, Праун 60:93, радун II, 271, речун
I, 210, родун II, 23, 271, седун II, 271, скорбун IV, 31, Славун II, 23, -смешун IV, 32, смеюн II, 126, смутун ‘революционер* 63:7 об., Снегун IV,
157; НП, 68, -страшун НП, 283, умун IV, 17, ховун и Ховун II, 288; IV,
22, 31; НП, 69, 397. Модели: горбун, ревун, бегун и под. 61
-ун(я): Снегуня- IV, 156, четуни (чисел) 89:20. Модели: слова типа де­
дуня с ласкательным значением.
■ур(а): летуры и нетуры III, 340—342, негура 76:10; 77:10, светура
27 : У. Модель: снегура. См. также -ич.
-урк(а): жарурка 60:60 об. Модель: снегурка.
-ут(а): песнюта V, 299. Модели: слова на -ута с ласкательным значе­
нием. Ср. также грезютка 27:30 и (зайчиха) Милюта НП, 68. Иного зна­
61 Слова копун, орун и некоторые другие (ховун), возможно, не неологизмы. См. так­
же слова с суф. - [/(а) | и -чих.

...

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

..................

307

чения неологизмы инуты Ш, 203 и негупга П, 265, для которых можно ви­
деть модель и в «западном» слове минута, если Хлебников ставил его в
связь с глаголом миновать.
-ух: идухи 41:4, мятух 63:7 об,, немух IV, 20, онух II, 105, рожух V,
299, росгух II, 293« Модели: пастух, питух.
-ух(а): -веруха II, 268, жизнуха V, 299, радуха- и -родуха II, 268, хохотуха IV, 17, Модели: старуха, пищуха, житуха.
-ухан: видухан, едухан и сидухан V, 84 (квазификс; модель: неологизм
воздухан)62.
-ухе(я): видухея, едухея, сидухея V, 84 (квазификс; контаминация типов
на -ухан и -е\j(a) ) ).
-ухин(я): видухиня, *едухиня, сидухиня V, 84 (квазификс; по модели
неологизма воздухиня).
-уч: певуч V, 300 (квазификс; возможные модели: бирюч, сивуч).
-уш(а): бегуша IV, 17. Модели: слова типа плакуша или роднуша. Ср.
знаюша PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 5, л. 1 об.
-ушек: времушек- II, 271. Модель: камушек.
-ушк(а): красивушки НП, 283, могушки 53 : 9 об., Незлавушка IV, 165, палачинушка66:7, Снеговушка IV, 157. Модели: резвушка, детинушка и т. п.
-ушк(о): времушко- и -камушко II, 271. Модели: хлебушко, соловушко.
-уян: казуян ‘театр’ V, 300 (квазификс; возможная модель: буян).
-харъ/-ахарь: вчерахари 66:6 об., дахари III, 340 (ср. àaxapb у Даля), золотахари III, 205, мечтахарь V, 256, плакахари IV, 309, снахарь V, 256,
чарахарь и чурахарь II, 42 (квазификс; модели: знахарь и пахарь).
-чак. См. -ак.
-чик/-щик: летчики III, 80, летчик V, 98, 101, 1986s, перечетчик и почетчик IV, 31, племенщики IV, 310, свирельщик IV, 11, словельщики IV, 9м,
смеюнчики II, 35, юнчики Хл 1982:16665. Модели тривиальны.
•чин(а): ончина и тутчина III, 281 (квазификс; модели: кончина, при­
чина; отчина).
-чук: подсказчук V, 256, 300, ужасчук II, 192. Модель: барчук. Ср.
(гостиница) «Боярчук» II, 283.
-ш(а). См. -иканш(а).
-шак. См. -ак.
-щин(а): доныньщина 117:3 об., пожарщина 60:137. Модель:татарщина.
-ык(а): хотыки II, 189. Модель: владыка.
-ын(я)/-ынь: белостыня II, 278, бредостыня 60:50, давностыня 60:38,
живностынь 60 :47, 79, мертвостынь II, 276, наглостыня 60:38, немостыня II, 268, новостыня 60:38, острынь 60:1, узывностынь II, 17, 270. Мо­
дели: благостыня, милостыня, милостынь; теплынь.
62 См. слова на -ан.
63 Слово летчик(и) Хлебников употреблял в значении ‘самолет’.
64 Ср. *словелъ.
65 Ср. также ряд говорунчик, (не)знаюнчик, Кружунчик, рыдунчики, Скажунчик, сказунчик—60:18 об., 20,57.

308

В. П. Григорьев. Будетлянин

-ыхание (квазификс; см. слова на -ние).
•
-ыш: времыши II, 275; IV, 19, лепыш ‘скульптор’ 63:15 об., соседыш I,
187. Модели разнообразны: последыш, подкидыш, малыш и (!) камыш.
Неологизм времыши—ранний пример скорнения’.
-0: брызг IV, 163, власт II, 67, волод II, 272, выгол IV, 309, выдум III,
207, выиск IV, 308, вымет III, 120, вымолв I, 291, выпыт и вырод IV, 319,
дей ‘автор’ V, 299, займ и зарод IV, 309, зем IV, 33, зоры- II, 280, извол
НП, 326, исступ НП, 203, люб IV, 317, неодол Хл 1982:167, обвет IV,
310, огол IV, 309, озор III, 73, отмет и оцвет II, 268, пах V, 96, перерод
III, 92, прожив IV, 16, прыги 66:7, расторг II, 269, рыды- II, 280, сверк
II, 281, стой IV, 16, сум II, 294, хот IV, 310, юн II, 272; НП, 116. Моде­
ли: визг, вычет, вздох, осмотр, (чаро)дей, стар и млад и др.
-'0: безумь, неумь и разумь II, 264; (в) буди 60:3 об., 12, бывь II, 278;
НП, 117, быти (мн.ч.) II, 23, вель 60:45 об. и вели II, 278; НП, 117, водь
НП, 93, воздушь V, 44; НП, 270, 272; Харджиев 1975:208, глаголь 60:64
об., грези НП, 283, дувь НП, 93, думь II, 23, зазовь II, 287, заумь passim,
зень НП, 276“, зовь 60:16 об., изнеможь IV, 308, любь IV, 317, «либь» и
лють 60:65, миль НП, 283, небыть III, 344; НП, 277, незь IV, 157; V, 44;
НП, 270, 272, немь II, 23, 275; НП, 106, неть V, 91, неутомь 60:44, низь
НП, 271, нудь НН, 202, ослаби (мн.ч.) II, 23, приступь 60:88, родь II, 23,
свисть 60:64 об., сердь 60:55 об., сказь II, 263, славь II, 23, встречающее­
ся у Лескова стыдь V, 96, тлень V, 59, трупи (мн. ч.) 53:7 об., узывь 60:20
об., хиль 60:54, хоть 60:45 об., яви 60:131, яри II, 279, яси (облаков) II,
267. Модели: резь, синь и т. п.

Префиксация

Представим выявленные факты в алфавите приставок:
безволод III, 23; V, 164, беспроволока IV, 85; всутствие 125:23; внеродина 64:27, 41 об., внерусь 91:9 об.; выморок67 Харджиев 1975:210; досмехи ‘комедия’ V, 299; заведка II, 283, зазрак 61:10, засвирель IV, 15, засила 92:12 об., заслави (мн. ч.) II, 23, заулей IV, 310, зачеловек V, 152;
измес(я)ц II, 263“ ; надгосударство III, 21; насила 92:12 об.; небыча IV,
311, нетучи (мн. ч.) III, 203; отволос, отголос69, и отколос II, 268, отлюбовь 60:131 об.; падухи 66:7, па-люди II, 99; перекон и перемута 89:11,
переоры 50:8 об.; праузы 84:2; предволя V, 275, преднаписание 92:3
об.; провопли III, 293, продума V, 71, прозор 72: 7, 91:1, прозрак 61:10,
прооры 50:8 об.70, противоденьги V, 162, 308, противокниги 125:35 об.,
противо-Разин III, 305, противоцари 74:12; сверхвера и сверхмера
82:17 об., сверхмир и сверхобщество 86:28 об., сверхправда и сверхпра­
во IV, 308, сверхуниверситет 120:2; совера, соистина, сомир, сомиренцы,
66 Возможно, диалектизм, как и некоторые другие слова, представленные здесь.
67 Ср. обморок. Включаем здесь (ср. всутствие—присутствие) и ниже и такого рода
случаи. Ср. также ряды: возрух, изрух, нерух, сорух IV, 310 и обвлас, овлас, развлас НП, 284.
68 В тексте: измесец.
69 Ср. отглас 60: 55 об.
70 Часть слов с про- можно трактовать как нулевую суффиксацию.

Сдо8от«о/>чес?я«о и смежные п/>обделий яз-ьгха яота

.............. 309

сообеты IV, 308—310, соразделители II, 77, сосеверянин НП, 287, сосёл(а>, соторги, соугоды, соцель и сочало IV, 308—311, уперник 60:59.
(В разделе о «началах» мы уже касались) множества слов типа сувырей
«север* и соум. О слове наимал см. «Эстетика словотворчества».
Префиксально-суффиксальные существительные
Здесь выявлено совсем немного фактов: безбытухи 60:33, безможие
53:9 об., бессрочно IV, 163, Засмертие 60:33, междуигрие ‘антракт’ V,
300, предлюбье IV, 317, пролюб(и)е IV, 318, Сюда же, внеблуда и внепутеж IV, 309 и, возможно, застенчий ‘суфлер’ V, 300.

Субстанти вация
Отметим как показательные такие случаи: долой III, 209; V, 92;
46:5,6; 66:7 об., ибом (тв. п.) V, 92, -навзрыды II, 280, спасибом и чтобом
(тв. п.) 117:4 об. Ср. упомянутый очерк о слове наимал.
Словосложение

Как и в других случаях, классификация сложных существительных за­
труднена множеством фактов, допускающих различное осмысление. Нам
удастся продемонстрировать лишь разнообразие сложных существитель­
ных, но не композиты из «звездных» корней (см. раздел о «началах»).
Случаи чистого сложения предложим в обычной классификации.
А. Сочинительный подтип: девоорлы IV, 19, девопеси IV, 18, жено­
муж 28:7 об., замкоулицы IV, 28171, книгощетка V, 727', конебесы IV, 78,
конелюд V, 132, людовещи 125:23, людозвери 24:3, ного-рука III, 22,
Римогреция 83:14, султано-кайзеры V, 163, улочертог IV, 281, 2827’,
ящико-комната IV, 2807'.
Б. Подчинительный подтип72: радиоаудитории IV, 292, Жарбог II,
26476, огнебоги II, 18, Числобог IV, 82, 83, Чумнобог IV, 19173 7Я, самобожества IV, 309, тенебуда V, 71, инобыть II, 23, низвера IV, 309, звуковещество V, 228, небовеяние II, 283, времявладения 27 : II, людволны 88:5,
будивремена 98:31, самоглас IV, 292, самоголос V, 71, 72, мироград 83:3
об., ороград 50: 8 об., громадогруди 66:7 об., хищногубы 42:6 об., ветхогусли II, 79, слезодождь 27:30 об., духодраки IV, 310, пулежерди 42:6
об., видожизнь, лице(жизнь) и теложизнь 80:24, тенежизни 89:64 об.,
землежитель II, 55, лучежители 125:41, тучежитель V, 43, Вещежонка
НП, 66, храмозверь II, 79, судьбознание ДС, 3, трупознахари 98:37 об.,
«Времязори» 66:5, морезори 41:2, ночезори IV, 309, тенезори V, 86, небоизгнанник НП, 251, числоимена V, 210, вселенноклик IV, 32, радио­
клубы IV, 293, небокниги и тенекниги IV, 287, песнекрики V, 71, законокрушение 77:55 об., тенекрылья V, 71, Зорекудель IV, 24, чернокудерь- IV, 161, Зорекудри IV, 24, телокудря IV, 14, тенелава 89:64 об., мя7! Возможны подчинительные отношения.
72 Располагаем материал в алфавите опорных компонентов, выделив далее приме­
ры с полу-.
73 Ср. еще (Белобог, Чернобог), Жар-бог и Кажъ-бог 60 : 59—62.

310

В. П. Григорьев. Будетлянин

солад IV, 310, звуко-листья V, 18974, худолог 1,215, речеложа V, 72, людлучи
V, 213, Древолюд НП, 67, Лонелюд III, 76, Ястлюд IV, 3575, звуколюди III,
78, перволюди 76:4, 85:12, пулелюди 42:6 об.74, лиромиг IV, 32, угломиг V,
57, Березомир НП, 64, Будимир 98:317е, Вселен^н)омир IV, 32, Ладомир I,
184, людомир 9:4, 12, Очимир I, 294, светомир 9:9, теломир IV, 310, Трудо
мир I, 184, Я-мир IV, 35, Ястмир IV, 20, стекломяс (род. п. мн. ч.) III, 61; V,
90, железоневод III, 61; V, 86, приказоновшество V, 167, словообраз V, 31476,
огнеоко II, 76, солнцеоко III, 139, трудоокоп 78:18, будеопись и былеопись
60:7, звучобоособь IV, 1877, мироось II, 271, числооси 88:8, времяпахарь и
миропахарь V, 232, увыпенье 117:3, лонепепел 42:6 об., отцепепел III, 202;
V, 100, тенепечать IV, 287, людопир 9:4, золотописьмо II, 37, искрописьма
IV, 288, тенеписьмена IV, 287, судьбоплавание ДС, 3, войнопоклонники V,
126, мясопокой IV, 310, Снегополе 89:64 об.78, камнеправда III, 282, долгопрения V, 300, будиприверженность 60:7, первопроталины НП, 283, Чадптица 60:37 об., Вечерада 87:7274, законоречь V, 165, мореречи V, 83, числоречи V, 157, минровы IV, 11979 богороды I, 193,людорок 82:7 и людрок 76:5
об., волгоросы 80:37 и волгоруссы IV, 118, трудосан 9:8, людосвет V, 314,
железосети III, 62; V, 86, 90, стеклосети V, 86, скорословарь III, 293, числослово 64:52 (ср. III, 60),лоносмерть40:1; 125:23, Трудосмотр64:17 об., корне-смысл V, 18974, судьбоспор V, 300, Людосган I, 188, небостан III, 381, путестан V, 71, 72; НП, 187, Солнцестан III, 63,тенестан V, 86, Финностан НП,
268, лжесуд 93:10, знакотворчество 73:6; 87:65 об., приказотворчество V,
167, семитрость IV, 13, ництрусы III, 203, меняубийцы IV,20, Снегоубийцы
IV, 157; НП, 68, числоуголь (ф. 665) 32:41, алоужасы 42:6 об., дремоуста
НП, 283, волеустье 92:35, стекло-хата IV, 280, словохрамины 64 : 46 об., Конецарство II, 257, векоцепь V, 55, ледочаши НП, 72, среброчелноки II, 183,
бяка числа, ва-ва числа и ляля числа 66:580, верочисло, негочисло и мирочисла IV, 310, первочисла 88:8, радиочитальни IV, 291, несколькочлен 75:4,
ветрочума 105:3, алошар V, 71, многоязык V, 314, ворояркость 72:16 об.
Неологизмы с полу-: полувеликан-полужуравель I, 81, полувенок II, 26,
в полугробу III, 194, полудети II, 187, полужилец II, 65, полуобезьяна,
полу-дух II, 19680, полуочи-полуморе III, 308, получужестранец, НП, 304.
Особняком стоит неологизм вонволя IV, 309.
В качестве переходных случаев от фактов чистого сложения к суффик­
сально-сложным существительным представим неологизмы с нулевым
суффиксом.
А. Неологизмы с опорным компонентом—основой существительного:
негобоки 80:39, белодолы 60:87 об.81, будезём, Древлезём, Людезём и
др. 60:35, тысячекост II, 78, ужасокрыл IV, 11, Волеполк 97:2, Свободо74 Возможны сочинительные отношения.
75 Ср. ястреб,
76 Не настаиваем, что это хлебниковский неологизм.
77 С первым компонентом—неологизмом.
78 Форма проблематична. См. ВГ 1981: 206—208.
79 Толкуем -ровы как -рвы, хотя возможна и иная модель: дубровы. См. ниже о скорнении3.
80 Сохраняем орфографию.
81 Каламбур: ср. «антоним» черногорцы.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

311

полк V, 83, Верослав 83 : Г282, Твердислав II, 24, Доброслава IV, 166, колословы I, 299, Чумногуб и Чумноуст IV, 189— 190, косохвост II, 265, не­
бохвост 60:82 об., смертнохвость 60:7583.
Б. Неологизмы с опорным компонентом—глагольной основой84 : самобег ‘автомобиль?’ П, 144, владобой 77:55 об., волкобой IV, 46, скукобой
V, 299, слововаи IV, 32, глаголовед 60:1, златоведа 98:41, солнцевей II,
276, брюховеры и мозговеры IV, 309, Сновид IV, 166, Маревит, Световит, Сеневит, Струевит, Темовит, Теневит 60 :8185, доловод 41.6, круговод ‘циркуль?’ 60:5, мельководы II, 278, огневод Харджиев 1975:210, беговол, мореволы и яроволы IV, 308, 309, лоногон 40:1, небогрёз ‘поэт’ V,
300, свистогрез ‘музыкальное сопровождение’ V, 299, самосуд V, 86, ваймодей IV, 1886, жародей II, 21, малодехи) и мылодехи} IV, 309, мородеи
III, 203, озеродей I, 198, резьмодей IV, 15, Славодей НП, 70, 394, спасибодей V, 91, стаедей II, 264, -тучедей НП, 227, Вещедея 60 :88, знаньеделы 125:37, Миродел 60:66, небоделы и чистоделы 60:14, 66, духодоры
IV, ЗЮ87, -богоед IV, 20, богоеды НП, 275, звукоеды III, 62; V, 88, масло­
ед IV, 285 (о машине), сыноед НП, 50, 391, тучеед III, 61, жизноём II,
290, златоём 60:43, людоём 57:2, меняёмы 63:7, мореём НП, 321, синеёмы IV, 2488, песнезов II, 256, бугоиски ‘теоремы’ 87:44, времякопы III,
87; 43: боб., гробокопы III. 269, рекокоп IV, 49, воздухолёт V, 253, неболёты IV, 288; V, 253, пулелёт 42:6 об., деволов и царелов 64:91 об., конелов III, 220, оковоловы I, 299, Солнцелов III, 87; V, 303; НП, 170, 370,
374, 452; 42:9; 43:5, Судьболов II, 254: НП, 27589, боголом V, 91; 46:6,
гладолом 77:55 об., гонолом и лонолом 40:1; лонелом 57:2, низлом IV,
309, синелом 27:30 об., худолом I, 210, гнилолюбы IV, 311, истинолюб
НП, 69, ничлюбы IV, 309, Зорелюба IV, 187, времямаз ДС, 5, Миромах
83:3, лице-мен, обликмен и тело-мен V, 300, богомеры 83:29, длиномер
41:6, Судьбомер 83:4, грезомёт 86:28 об., людемёт 60 :111 об., смехдомёт IV, 1790, старомилы IV, 309, брюхомолы и пузомолы IV, 309, небомол
Хл 1982 : I6791, моромор 87:51, гривонос II, 257, власоноша НП, 200, ликоноша V, 300, самоор V, 85, Августопад 91:3 об., клинопад III, 37, крылопад Хл 1982:167, окопад III, 74, 340, царепад III, 213, землепах V, 96,
грезопёк 64:104 об., небопёки III, 87, будепись и былепись 60:7, времяписи (мн. ч.) 82:54 об., миропись и невеличкопись IV, 310, светопись ‘фо­
тография’ V, 55, 145, верхопляс III, 196, зенкопял ‘зритель’ V, 299, времяроб V, 232, деньгороб V, 55, мыслеробы 125:37, неборобы 60:14, праворух 77:55 об., мордостой IV, 16, светострой 75 :2, ничтворы IV, 309,
пениетвор ‘композитор’ V, 300, грозоходы, небоходы и облакоход IV,
82 В этом неологизме ощущается глагольность второго компонета.
83 Ср. шилохвость.
** В алфавите опорных компонентов.
Модель: Святовит, т. е. Свентовит «бог богов» у балтийских славян.
Ч Ср. ваймо от ваять.
Ъ СР- духоборы.
Ч СР- окоём 65 :4.
Ч СР- мышелов II, 254 и Крысолов II, 280.
Ч Первый компонент, видимо, *смехда (ср. правда и мор-да, а также слова с суф. -да).
Ч СР- менямолки НП, 275.

312

В. П. Григорьев. Будетлянин

288, красноход 87:51, кругоход 60:5, малочей и нагочей IV, 3292, будочёты 82:63, деньгочёт 98:41, правочёт 98:40 об.
Как опыты с образованием из одних и тех же корней по двум разным мо­
делям могут рассматриваться неологизмы ибовесть (ср. повесть) и ибовест (ср.
благовест)—117:3. Вероятно, по модели покой возник неологизм лонекой 57:2.

Суффиксально-сложные существительные
Около 20 суффиксов участвуют, на первый взгляд, в создании неоло­
гизмов этого класса. Перечислим их:
-ач, -бище, -ей, -ень, -ец, -ие, -ик, -ин, -ина, -ица, -ия, -ка, -ль, -ние,
-ость, -ск, -ство, -тель, -ца, -чий, -щик, -щина, -ье, -0. Этот перечень
проблематичен. Можно было бы расщепить или, наоборот, объединить
некоторые из упомянутых суффиксов. Как будет ясно из дальнейшего, от­
дельные неологизмы, внешне подходящие для рассмотрения здесь, веро­
ятно, целесообразнее интерпретировать как факты скорнения3. Так, Числоводск НП, 194 оказывается производным от Кисловодск и лишь наличие
еще одного представителя в подклассе с «суффиксом» -ск не превращает
этот подкласс в пустое множество. За словами кровоумыйца 60:64 и сонногрезийцы IV, 31 мерцает конкретный моделирующий образец—само­
убийца, а за словом инозвучобица—междуусобица.
«Суффикс» -ль также сомнителен. И тучеплавль 64:73 об., и тем более
ряд слов с финалью -славль (будеславль, Тихославль и под.; см. ВГ 1981; ср.
бегославль и негославль 27:30 и 58:3 об.) имеют топонимическую модель
(Дихославлъ и т. п.), сближающую и их с фактами скорнения3. В той или
иной мере это же можно сказать и о словах на -ство. Так, Волгохульство
42:4—яркий пример прямого преобразования слова богохульство. Заме­
тим еще, что в таких случаях, как Международник и числовластие, мы име­
ет дело с элементарным калькированием—соответственно слов Интерна­
ционал и аритмократия I, 174 и 77:50 об., а слово длинноречивец 125:16
предполагает *длинноречивый93. Разнообразие и диффузность семантики в
отдельных типах суффиксально-сложных неологизмов могут потребовать
более дробной классификации относимых сюда фактов. Но с этими ого­
ворками перечислим все же еще примерно сотню неологизмов, подозри­
тельных по принадлежности к названному способу словотворчества.
златоволнач IV, 162;
всеучбище (женское) II, 73 (‘университет’);
ничимеи и ничумеи IV, 309;
ничтимень IV, 32;
быкобоец V, 194, времяносец 9:10 об., (непонятное слово) деневерец
V, 49, душезнатцы 60:98, жизнеточцы НП, 300, жирафопевец НП, 424,
ибоумцы 117:3, ломодержец II, 254, лыжебежец 64:8, 63 об., мертвобописец IV, 18, мозгопашцы V, 213, моребежец 64:64, небоводцы 64:102,
неговольцы IV, 308, нравотворцы, V, 126, первовидцы V, 141, рогоголовцы III, 54, самогнанцы IV, 309, самотворцы V, 126, светописец IV, 301,
92 Хлебников, видимо, связывал -чей с читать.
93 Ср. также соотношение невеличкописец—невеличнопись 60:7.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

313

следотворец IV, 20, словознатец 60: 98, суедумцы IV, 309, тайнодержец
42:9 об., тройкобежец НП, 304, тухлоумцы IV, 311, улицетворцы IV,
275, шумомолец 64:37;
времямерие 77:8, всеможие 53:9 об., деньгомерие 125:15, доломерие
НП 323, единожизние и единословие IV, 308, звездочетие 87:81 об., алочетие 66:5, людоятие V, 91, менеятия 40:1, мероятия III, 204, многокнижие
125:36 об., нищеправие IV, 309, самоумие 77:10, селомерие 125:15, скороречие 125:16, судьбоделие 86:47, судьбомерие ДС, 3, тайночетие IV, 310,
троемерие времени 98:74 об., ценомерие 125:15, чароятия III, 204;
всенародник (поэтов Азии) 125:34 об., зорецветник 60:8, одноуголь«
ники НП, 305;
людоконин П, 144;
первоумнейшины 63:8;
инозвучобица IV, 18м ;
платономерия 89:45, Смуглороссья II, 21295 ;
двукрылка, однолетка и пятилетка V, 254, менямолки НП, 275, небомойки IV, 32, ничтимка IV, 32, синеглазка I, 272, червонорусска НП, 305;
ср. клянидолька 60:69 об.;
бревноздание 77:8, небовеяние II, 283, самовидение 91:1 об., солноздание 90:7 об., судьбоздание 77:8, тайновиденье НП, 17096;
златосветности 60:3, тиховейность 60:110;
лысогорск ‘кулисы’ V, 300;
смехотворство 60:109 об., судьбопашество 86:47, улицетворство IV,
282, человеководсгво IV, 48, языководство V, 234;
веродатели и меродатели 74:39, падале(доители) НП, 368;
небоведчий 63:15 об.,
первомирельщик IV, 9;
самооплеванщина 60:26;
божелесье 125:43, (непонятное слово) многозвугодье IV, 18, остроглазье III, 293, пенозорье 50:13 об., Снегомужье НП, 68, трикрылье 64:80;
инобыть II, 23, смертнохвость 60:75, чернокудерь [-рыбак] IV, 16197.
Заметно, что наиболее активны здесь образования на -ец и -ие. Чаще
всего использованы корни мер- и твор-.

Аббревиация
Мы видели, что аббревиация как принцип пронизывает многие из
словотворческих начал поэта. В некотором смысле аббревиатурным мож­
но назвать его «звездный язык», где неологизмы типа гознамя 82:65 об..
94 С вторым компонентом-неологизмом.
95 Редкий вариант суф. -ия. Неологизм этот мог быть создан и непосредственно по
образцам Малороссия и Новороссия. Ср. и неологизмы на -ка.
96 Слова на -здание связаны с глаголом созидать, но соотносятся и с образцом мироздание.
9/7 Для полноты упомянем и не вполне понятное слово боготекун 60:37 об. («течь» к
богу?).

314

В. П. Григорьев. Будетлянин

чегубы 50:9, чезори IV, 308; V, 60, гоум, каум и лаум III, 80—84 или гоум,
моум, суум и туум IV, 285 представляют собой своеобразные сложносокра­
щенные слова—«инициально-слоговые» части в сочетании с целым сло­
вом. Но и вне «звездного языка» Хлебников неоднократно прибегал к аб­
бревиации. В поздних его рукописях мы находим, кроме общеизвестных
ходнырлет и нырлетскач V, 145, предземшары V, 167 и скрипземшары V, 161,
главнебы ДС, 42, Труднеделя III, 53 и продуголь III, 8898, еще несколько образо­
ваний. Так могут быть истолкованы как аббревиатуры сложные слова типа
людволны 88:5, людлучи 58:4, людрок 75:5 (ср. людорок 82:7) и другие. Несо­
мненно аббревиатурной природы неологизмы советпосльг 82:51,Дондол и
Донстепъ 46:6 об., великолепное слово Главздрасмысел 117:11 об. Смешан­
ной природы слова грабоул, житеул, замкоул, избоул, мостоул и улочертог IV,
281 —283. В них элементул включает в себя значения ‘улица’ и ‘улей’. Ср. еще
улград 57 : 2". Кроме того, заслуживают внимания формы госчека 82:35
об., Азматери (р. п.; т. е. ‘Азийского материка’) 82:52, (звёзды) Л-неба V,
199, (племя) Ам-азов (т. е., видимо, ‘американо-азиатов’) 66:5 и сокраще­
ния типа П. Р. и Р. П. (см. ВГ 1983).
Сращение

Несколько слов могут быть поставлены в связь и с этим способом сло­
вотворчества. Но мы отметим здесь лишь такие случаи, как сумабеглец
25:10 и плач-прочъ ‘комедия’ V, 299, а остальные рассмотрим в следую­
щем специфическом разделе.
«Ословление»

Этому разделу трудно подобрать название. Мы воспользовались не­
ологизмом поэта, писавшего об «ословлении чисел», переосмыслив не­
ологизм как идею универбации некоторых типов генитивных и атрибу­
тивных словосочетаний—идею, связанную с такими способами слово­
творчества, как словосложение, аббревиация и сращение, но существен­
но отличную от их классических аспектов.
Особенностью этого способа словотворчества является прежде всего
широкое использование форм род. п. в качестве одного из компонентов
неологизма. Вместо ожидаемого *галкочет Хлебников создает слово галокчет 98:41. Переосмысливая слово бездна, уже в 1908 г. он эксперименти­
рует в таком направлении: безнас 60:10. Ср. также трепетвас 60:82. На
этом фоне и гораздо более позднее негзори 58:3 об. воспринимается как
неологизм, в первом компоненте которого представлена, возможно, фор­
ма род. п. мн. ч, а не простая основа. Ср. еще закончена и верчека 82:35 об.100
В опубликованных текстах—всего три случая «ословления»: стонстен,
чортчар и чарчорМ) V, 98,—почему, по-видимому, оно и не привлекало
внимания исследователей. Кроме того, известно, что слитные и раздель­
ные написания у Хлебникова далеко не всегДа следовали строгой орфо­
графической норме, а еще два факта: вер спор—звук воль N, 266 и Стон
стен\ IV, 270—трудно было соотнести с идеей «ословления».
"Два последних — не неологизмы. Ср. главлес 25 : 6 об., главПродуголь 43 : 5.
99Ср. во Введении ряд слов с компонентом -ука ‘наука’.
100 В этом же ряду стоит у поэта и слово чрезвека.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

315

Однако сохранилась рукопись поэта, в которой факты «ословления»
представлены в экспериментально-концентрированном виде (65:3,4).
Приведем их полностью, сохраняя по возможности разнобой слитных и
раздельных написаний: сонзори, чумум, лицтени, гневхари, стыклюд, ворвер,
мормер, спорвер, глазбез(д)ны, беглюд, книгвремя, бегрод, мясреки, вермор, верлад, верствздор, стыкзори, алрот, мразнеги, снеглопотъ, снег неги, стон стен,
снегжар, дым очи, голос неги, сило неги, скачки мяс, жарснежный, час чувств,
месяц мяс, лютлюди, ход люди, летлюди, соноко, стыкстран, сонречи, пол тучъ
(так), шагдня (далее—выпадающие из ряда алоустый червяк, улоумные зам­
ки), тучлапа, стон стен (повторно), чорт чар, чар чорт, око пад, окоем.
Несомненно, что сюда же тяготеют некоторые факты, интерпретируе­
мые как относящиеся к другим способам словотворчества: «Времязори» и
булыгзори 66:5,6 об., морезори 41:2, стекломяс (р. мн.) III, 61, золотописьмо
II, 37 и т. п. Заметны колебания в интерпретации чистой основы как
формы род. п. мн. ч. Ср. шагдня, спорвер, скачки мяс, мясреки, гневхари и не­
возможность в ряде случаев определить числовую принадлежность не­
ологизма: лицтени, но гневхари. Осложняет понимание идеи, владевшей
здесь поэтом или только нащупываемой им, и паронимическая аттрак­
ция ряда компонентов, и полное отсутствие каких-либо, хотя бы косвен­
ных, авторских комментариев. Заметим также, что форма алрот идет
много дальше, чем алошар V, 71 и чем ирония известного высказывания
Карцевского о формах типа письменностол и сладкочай, которые, по его
мнению, знаменовали бы действительную революцию в языке первых
лет революции101.
Более решительная интерпретация «ословления» пока затруднитель­
на. Но обойти эти факты было невозможно.

Скорнение
В разных местах этой работы были в изобилии представлены и интер­
претированы идеи и материалы, относящиеся к специфическому для
Хлебникова способу словотворчества, который, переосмысливая его же
термин-неологизм, можно обозначить как скорнение3, или здесь лишь
для простоты как скорнение102.
Уже многие факты, рассмотренные выше как случаи квазификсов сре­
ди суффиксов, используемых в словотворчестве поэта, должны быть свя­
заны и со скорнением. Жесткой границы между суффиксацией и скорнением нет. Р. Вроон, например, не используя идеи скорнения, рассматри­
вает неологизмы на -’азь, -ебр(о), -атирь (см. суф. -ирь), -епр, -естр, -ог, -ав(а),
-оль, -ур(а) и некоторые другие как псевдосуффиксальные «аграмматические» образования. Вместе с тем в словах типа Мнепр или Гнестр исследо­
ватель видит реализацию «недеривативного» способа словотворчества,
который он называет «меной начального консонанта» (initial mutation —
с. 165). Причем некоторые из слов этого класса, например, поец, могут
трактоваться по Вроону, и как «грамматические» образования.
101 См.: Карцевский С. Язык, война и революция. Берлин, 1923, с.52.
102 См. Введение и раздел Словотворческие «начала» в их эволюции; ср. также:
Александрова 1980: 134—137.

316

В. П. Григорьев. Будетлянин

Не входя в детальную полемику по этому поводу, отметим, что пред­
почтительней кажется подход к словотворчеству Хлебникова на базе
принципов, им самим «над собою признанных». В этом смысле в одном
ряду оказываются такие факты из тетради 1908 г., как маловпечатляю­
щие бово, жово, ново и рово (< слово), девятник (<десятник), ощей (< Ко­
щей), мирожки и сирожки (<пирожки), поровей (<соловей), волох (<ворох?)
и куда более яркие находки типа любеда{<лебеда), звучей, мечтожество,
мечтежники и нежчинъг (ср. там же погубовники кДелвс). Из более поздних
фактов сопоставимы петер и метер, мластелины, будрецы и судрец, младъгки,
сладыки, гладыки и голодыки, вружба и кружба, моролъ и моролева, правда и
правительство, вольза и дольза, молодезъ и холодезь, трусть (<грусть), празд­
ник, волезнь, волытьба, моги (<боги), Волъша и большевик (46; 5; 117:3),
будьба (<судьба; 50:10 об.), вервонцы 32:1 об. и мервонцы, бойско, койна
(<война) и ночери (Хл 1982:167), где налицо «мена начального согласно­
го», и случаи более широкой «мены», например, будведь и вредведъ, алина
117:3, 3 об., Свойско Хл 1982:167, умрак 64:41, инестр и волестры 27:13,
глаждане III, 201, ряд братерик, Бытерик, дегперик, дочерин, житерик, зватерик, латерик, летерик (и в значении ‘самолет’ III, 206; ср. III, 308), местерик, отерик, ратерик, хатерик, частерики (земли) IV, 308—311103, Лелепр и
огнепр III, 343, а также ранние неологизмы времыши, мыслока и слухока,
мленник, поздние вечери, кучери, мучери, ночери, очери, точери, тучери III,
354—355 и раннее начеръ (сдочерь) II, 95.
Тем самым можно утверждать, что и в период развитого «звездного
языка» неоогизмы поец, ноец, моец III, 39, 374; V, 232, отобняк III, 281, колюбель IV, 318, словля и слыши НП, 283, болитва 80:40, намодержавие 92:9,
будийцы 58:3 об.; 118:1 и т. п. образованы с помощью некоего единого
способа словотворчества, который мы и обозначаем как скорнение3. Ста­
рые любеди II, 303 и новые небеди N, 233 не противостоят друг другу.
В семантическом отношении этот способ интересен, во-первых, ком­
прессией значений {нежчинъг, мечтежники, правительство, петер и др.), а
во-вторых, их диффузией, неопределенностью. Как и в случаях многих
аффиксальных образований Хлебникова, описать в жестких терминах
значения неологизмов-«скорнений» невозможно. Заметим еще, что в та­
ких неологизмах, как молодезъ и холодезь, резко меняется вутрикатегориальная семантика: предметный смысл модели дает значения лица и име­
ни качества (V, 83).
Слова дубрава/дуброва и дубровник дали вариативные рефлексы в неоло­
гизмах люброва II, 19, любравы IV, 317, шумрова II, 281, любровник и любравник IV, 317—318.
Парные слова

Как было отмечено во «Введении», поэта интересовали парные слова,
типичные для ряда языков Востока. В рукописях встречается, впрочем,
лишь единственный раз выражение с хурдою-мурдою (40:7 об.). В начале
10-х годов Хлебников предлагал в значении ‘критик’ слово судри-мудри V,
299, а в известном монологе Разина нагнетается несколько слов этого ти­
па: К богу-могу эту куклу! Девы-мевы, руки-муки, Косы-мосы, очи-мочи!
103 Ср. там же катериковые.

.....

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

317

I, 250. Связь этих неологизмов с идеей «звездного языка» проблематич­
на. Ср. очана-мочана НП, 182 и в письме 1913 г.: ^ыки-мыки это мусуль­
манская мысль; у них есть шурум-бурум и пиво-миво, шаро-вары, т. е. внеумное украшение слова добавочным почти равным членом» (НП, 367).
Составные наименования
Р. Вроон охарактеризовал в общей форме этот класс явлений как, воз­
можно, наиболее близкий из всех неологических типов к народной по­
эзии (1983:77), показав вместе с тем и другие стилистические функции
составных наименований у Хлебникова. Дополним материалы американ­
ского исследователя небольшой выборкой относящихся сюда фактов, поразному связанных с неологизацией, словосложением, «ословлением» и
метафоризацией, а также с тенденцией к семантической компрессии (ср.
скорнение3). Подчеркнем, что составные Наименования характерны и
для хлебниковских поэм, и для его лирических стихотворений; мы встре­
чаем их и в прозе, и в экспериментальных вещах.
Приводим наши материалы в алфавитном порядке первых компонен­
тов независимо от того, какой из компонентов несет характеризующую
функцию, и предпочитая, как и в других перечнях, факты, существенные
в эстетическом плане и важные для мировоззрения поэта и его «продум».
Барышня-смерть IV, 130, 251, башни-иглы IV, 284, век-безбожник
НП, 139, ветер-тучедей НП, 227, вишни-соблазны I, 242, времыши-камыши II, 275, год-младенец НП, 44, гончие-братва I, 253, город-звук IV,
307, государство-зодчий IV, 282, дворец-летовик III, 308, дворцы-книги
III, 65, девушка-лосось II, 217, девушка-цаца III, 170, девушка-чудочко I,
287, дом-гора НП, 207, дом-остов, дом-пленка, дом-поле, дом-тополь,
дом-цветок и др. IV, 283—286, жемчуг-зубки II, 60, камни-жрецы НП, 52,
князь-человек и князь-ткань НП, 318104, кошелек-лягушка V, 299105, лесанедотроги I, 240, народОбезумец и народОбезбожник I, 105 (в полуиронич. контексте), народ-море НП, 322, небо-птица II, 245106, орланы-верланы III, 204, пароходы-чудовища НП, 59, природа-тетя НП, 146, птичка-богоед IV, 20, пушки-обжоры НП, 60, сестры-молнии III, 155, сласте­
ны-войны V, 19, (в) соболях-рысаках III, 301, солнце-ремень II, 166, ча­
хотка-воин IV, 269, школа-газета НП, 351, шмели (-)медвежата 1,164.

Прилагательные
Р. Вроон (1983:78-88) описал 11 суффиксов прилагательных: -ав- (мечавый, межавый), -ат- (врематый, нощатый107), -енн- (всганственный,
закатственный, можественный108 ), ~ин и -j- (ведьмин, бурлючий, навий,
104 Отметим, что оба эти наименования (см. там же еще смерд-ткань)—с неизменя­
емым первым компонентом. Видимо, то же можно сказать и о жемчуг-зубках.
105 Это — контекстная характеристика кошелька, выскользнувшего из рук в воду.
106 Ср. в разделе о сложении мореречи и под.
107 Нощатый может быть связано с дощатый, хотя и без семантического эффекта,
характерного для скорнения3 (если не подозревать здесь корень но-).
108 (В последнем случае суф. -енн- пассивен. Ср. божественный)

318

В. П. Григорьев. Будетлянин

орланий), -к- (вивкий, перевивкий, кромкий, *негкий109), -л- (обожелый,
омирелый, овселеннелый; снеглый, неглый, смехлый), -лив-/-ив- (лебедивый, *немливый), -льн- (рыдальный, сияльный, страдальный), -н- (вейный, севный, топотный, младостный), -oe-f-ee- (быловый, тлазовый, небовый, ночовый, самолетова (жена)).
Кроме того, среди «неграмматических» неологизмов Р. Врооном отме­
чены онкий, онивый, онелый, оновый, онастый, мновый, ончий, онцовый, вчератый, илийный, айный, и так сказать, «отнеологические» волхвобнъгй, будетлянский, инесный, нетынный, ночерний (1983:138)110. Наконец, ряд
прилагательных анализируется в кругу «аграмматических» неологизмов
(летурный, можеский и под.).
.
Собственно префиксация и префиксация, связанная с суффиксаци­
ей, проиллюстрирована Р. Врооном (1983 :85) несколькими адъективны­
ми примерами: внемирный, домирный, надмирный, сверхмирный', заумный
зачеловеческий; доразумный, довещный. Исследователь прав, подчеркивая
относительно малую роль префиксации в словотворчестве Хлебникова.
Среди прилагательных-сложений он выделяет редкие случаи типа
мноюликий и ибоумный, ведьминскосдобный и предземшарвеликий, а далее
рассматривает сочинительный и подчинительный подтипы: синеседой, яр­
ко-алый, багрово-серебряный, зеленочерный, бело-жестокий, влажно-зеленый,
свирепо-свинцовый, мокро-зеленый, близоруко-голубой, холодно-соленый, дико(Угрозный, мокроогненный, сонно-мнимый, с одной стороны; синемехий, серо­
рогий, печалъноокий, черногубый, длиннокудрый, свирепоокий, широкогривый,
белогривый, хорошенькоокая, аловолосый, пламенно-полый, веселопотный, глаголъноглазый, алобровьгй, а также солнцеокий, звероокий, небоглазый, животно­
окий, отсутствиеокий, сапогоокий, утровласый, сполохогривый, вечерогривый,
песнемордый, сутконогий, времяшерстны, зорецветный—с другой.
Снимая ограничения на материал, принятые Р, Врооном, предложим чи­
тателю в основном лишь дополнительную выборку материала, обратив вни­
мание на роль скорнения3 и предпочитая, как правило, эстетические удачи.
Суффиксация (и квазисуффиксация): гробатый И, 269, мятежатый
63:8, неголеватый 28:5, блюстящий II, 88, брежный и жданный II, 282,
будрый II, 269, будутный II, 16, веременная IV, 33, вечеровый III, 301
(сомнительный неологизм), времовый IV, 19; 63:3, звукомые (числа) IV,
33, лжаное (поле) IV, 19, овчарковатый V, 50, орецкий, оривый и орунный 50:8, смехоемный IV, 153, смехотливый IV, 18, смехучий II, 74; IV,
17, смехчий IV, 32 (там же дыхчий и пыхчий), счастьистый 63:3.
Префиксация: безвдохновенный IV, 308, безочесный IV, 309, беспокойничий I, 265, донебесный V, 154, дочеловечий V, 63, завысокий НП,
286, затысячные (числа) 117:3, зачеловеческий I, 195; III, 295, заявный
32:1, неподсмертный II, 241, сверхморный 58:3.
Словосложение (не унифицируя орфографию!) целесообразно
представить здесь в трех характерных для Хлебникова группах неоло­
109 Последнюю форму Р. Вроон реконструирует из негчайший. Но для Хлебникова
достаточно существования образца легчайший, чтобы нейтрализовать при скорнении3
любые промежуточные словообразовательные шаги и этапы.
110 Ошибочно как прилагательное Р. Вроон рассматривает слово огневичий , хотя и
с оговоркой (с. 145).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

319

гизмов111: 1) в общей группе разнообразных оригинальных образований,
включающих и сочетания «далековатых» идей; 2) в очень обширной и бо­
гатой нюансами группе цветообозначений и 3) в специализированной
группе с опорными компонентами—основами -глаз- и -ох-.
1. баромилый IV, 309, бешено-сладкий IV, 319, бурно-резвый II, 128,
веселопотный III, 108, влагокликий соловей и времяклювая цапля IV,
19, вселен нохвостая кошка IV, 16 (ирон.), всеустый и всегорлый IV, 308,
задумчиво-зоркий I, 162, звонкогорлый 50:8, колковзорый шиповник
IV, 19, кремневласые кручи I, 236, небесно-чертовский V, 122, нежногорлый 80:37, нежносвистный V, 47, ночеснежное серебро II, 19, пастушески-святые глаза V, 67, полужелезный III, 47, полунеземной II, 79, про­
зрачно светлый и прозрачно чистый III, 63, 64, птицезвериные очи
92:27 об., равнорокие люди 82:34, развратноухие зайчишки IV, 157, самосвободный народ 67:17, светозвездное уравнение 86:26, свободожад­
ная толпа 80:40, снежно-могучая краса Харджиев 1975:208, спасиборогий вол IV, 16, стекложелезный IV, 283, чудовищно-прекрасный V, 60,
широкогривый II, 182.
2. алоратный I, 182'12, ало-черный НП, 279, белодымный I, 168, беложаровый IV, 13, бело-жестокий (сокол) II, 163, бело-красный II, 24; НП,
287, белоленный II, 281, бело-пегий Хл 1975:201, бело-синий I, 111, бе­
лоструйный IV, 84, бледножелтый III, ПО, бледносиневатый НП, 312,
близоруко-голубой III, 139, вишнево-желтый IV, 22, вишнево-сочный V,
23, влажно-зеленый III, 195, волнисто-белый III, 190, восково-зеленый
IV, 78, глиняно-гнедой III, 117, глиняно-желтый IV, 253, гнедо-золотой
II, 69, голубовато-белый IV, 81, голубокумирный 75 :2, голубо-неясный
46:1, голубооблачный II, 62, голубо-седой IV, 33, голубо-серый IV, 129,
голуботелый II, 272, громадно черный III, 103, густосерый НП, 270, гус­
тосиний 32:2 об; 64:101 об., железно-белый V, 70, железно-зеленый
64:101, желто-дымный IV, 121, жемчужно-серые (глаза) IV, 323, зелено­
вато-белый IV, 88, зелено-белый НП, 307, зелено-голубой НП, 70, зеле­
но-грязный I, 79, зелено-звонкий IV, 85, зелено-серый III, 120, зелено­
синий IV, 103, зелено-тяжкий II, 31, зелено-черный IV, 276, 301, знакомо
синий I, 287, золотисто-голубые (глаза) IV, 130, золотисто(-)нежно(-)серебряный IV, 320, золотокарие (глаза) IV, 129, зорко красный II, 85, иссиня-светлый II, 50, коротко-голубой I, 251, космато-рыжий НП, 30,
красно-багряный IV, 162, красно-желтый IV, 125, красно-зеленый IV,
234, красно-золотистый IV, 88, красносумрачный НП, 260, красные-черно (! НП, 279), кроваво-золотой IV, 81, медно-золотой IV, 126, могуче-ры­
жий I, 113, молочно-сизый НП, 242, мрачно краси(ый) НП, 260, нежно­
глиняные (цветы) IV, 218, нежнокрасный НП, 315, нежносеребряный
46:1, нездешне синие (глаза) НП, 185, огненно-красный IV, 231, пепельно-серебряный НП, 287, пестро-пегий IV, 83, песчано-золотистый IV, 77,
полосато-золотой IV, 60, рыхло-белый IV, 59, священно-белый II, 67,
светлосерый V, 67, серебро-сизый IV, 14, серебряно синий 46:1, серо-бе111 У некоторых из них, в частности в группе (2), естественны прецеденты. Ср.
также жарснежный, алоустый, улоумные (см. выше с. 315) и предкопотомная (PO ГПБ,
ф. 1087, ед. хр. 27, фр. 14).
112 Несколько таких н е цветообозначений включаем в этот перечень.

320

В. П. Григорьев. Будетлянин

лый III, 34, серо-бледные (глаза) IV, 77, серо-голубые (глаза) IV, 83, серо­
пепельный IV, 79, серо-серебристый IV, 324, сиво-сумрачный IV, 203, си­
небурый и синемехий III, 358, сине-голубые (глаза) III, 153, сине-зеле­
ные (глаза) НП, 314, синезначимый НП, 120, синекровный 64:66, сине­
морские (очи) НП, 317, синеседой II, 21, сине(-)синючий IV, 13, си­
не-черный НП, 70, 279, синевато-зеленые (глаза) НП, 312, синьалый (!)
58:3 об., стыдливо-голубые (глаза) IV, 128, телесно серый III, 148, темно­
глинистый IV, 126, темноглиняный IV, 76, темнокровавый II, 58, темно­
огненный НП, 70, темносиний НП, 184, тепло-темный (токарь загара)
IV, 320, тихо-золотистый IV, 76, туго голубой 64:61, узко-белое (пожатье)
II, 50, узорнодымный 64:73 об., упорно синие (глаза) I, 152, чернобагро­
вый НП, 21, чернобелый 64:73 об., чернодлинные (ресницы) НП, 315,
черно-желтый НП, 314, черно-зеленый НП, 256, черно-золотой IV, 79,
черно-синие (глаза) III, 137, черносмуглый 64:67, черно-чернючий IV,
13, шелково-малиновый I, 246, широкобелый 64:100 об., широко-синий
III, 10, ярко-алый III, 195, ярозеленючий IV, 16.
3. алоглазый 55 :1, алоокий III, 195, бездноглазый IV, 57, востокоокий
и враждебноокий 64:104, 73 об., враньеглазый 60:47 об., вселенноокий
(соловушко) IV, 22, глагольно-глазые (здания) III, 28, глубокоокий IV,
22, гнилоокий см. Харджиев 1975:209, голубоокий IV, 166, грустногла­
зый НП, 283, даокий IV, 34, желтоокий I, 129, 166, животноокий V, 101,
звероокий II, 257; 5:17, злоока (возможно, субстантив) II, 100, золото­
окий III, 126, милоокий I, 225; IV, 72, небоокий 50:9, огнеокие (избуш­
ки) IV, 22, отсутствиеокий II, 104, печальноокий III, 137, сапогоокий III,
343, свирепооки II, 182, сивоглазый НП, 67, синеглазый 61:10, синеокий
III, 149; НП 259, 334, слепоглазый НП, 65, стоокий II, 19; III, 113, тихо­
глазая НП, 146, трупноокий IV, 308, тысячеокий III, 220, хорошенькоокая V, 114, яроокий II, 263.

Наречия

К отмеченным Р. Врооном смеяльно, рассшяльно, усмеяльно и смехистелинно (1983:89 и 138113) добавим еще несколько по-разному любопытных
наречий, подчеркнув, что идеей скорнения3 затронуты и они: ногомольно
II, 239, можески 60:40, грезильно НП, 283, красивейно IV, 17, набатно
87:51, орёхонько 50:8 об., стариковато II, 65, унывно НП, 251, эхнатенсгвенно III, 8; безглагольно IV, 197, безразумно II, 234; загадочно-открыто IV,
193, самохотно НП, 326, стоусто III, 182, тринадцатигранно 41:71М.
Степени сравнения
В небольшом ряду этих форм: богоявленней II, 285, малиновитей IV, 23,
понтней II, 66, НП, 159 и др.—выделяется ранняя (неба) небее IV, 16, не по­
лучившая поддержки в позднейшем творчестве поэта (ср. земее зема IV, 33).
1,3 Ошибочно в этот класс попало существительное иливо.
114 Особняком стоит слово темногда 2*1 :9; 125:23—контаминация наречия и су­
ществительного.

ство и смежные проблемы языка поэта

321

Глаголы

Основные группы глагольных неологизмов (включая причастия и дее­
причастия) Р. Вроон также делит на грамматические и неграмматиче­
ские. Им указаны и глаголы из «Заклятия смехом» (иссмеяться и др.) и
такие факты, как выстони Ш, 174, онежитъся II# 211, докарай НП, 196,
деепричастие человеча III, 159, глаголы с суффиксами -е- (жертв&пъ V, 92
и др.), -и- (знаменитые чингисхань^ заратустрь и др.; отрупить III, 204, ос~
негурить V, 93, очикажить НП, 195) и -ств-ова- (воспроизводится малоиз­
вестный экспериментальный текст с формами: трударствуй, силарствуй
‘будь силен’, идарствуй ‘прогрессируй’^ рычарствуй, кричарствуй, свистарствуй, хохотарствуй и угасая (кого!)—Vroon 1983:92).
Как неграмматические Р, Вроон (1983:139) рассматривает неологизмы
зерцатъ II, 191, бурегуритъ III, 202, одинцуя III, 203, могесничай III, 337,
красотинеющие и спряготинеющий II, 262, а также разрозненные зачемкать
III, 203, сложный глагол осваоситъ и реконструируемый Хлебниковым из
соотношения типа слыть: слух &х: дух глагол дытъ (ср. бух из быть).
Дополним материалы американского исследователя еще несколькими
десятками глагольных форм, начав с двуосновных, не выделяя префик­
сальных и обособив причастия и деепричастия115:
а) мятежноссорствует II, 191, ничвидят 40:1, самоправились III, 157,
тихомирят IV, 14;
б) взвьюжит 60:106 об., всклекотали НП, 283, вселеннел IV, 32, выбылим (чудо) 125:23, вымычу 50:5, зеркалить 9:12, изсмеял 60:76, молчится (безл.) I, 250, небесничать 32:1 об., ниагарится III, 8, обезголовиться
V, 99, облесяйте IV, 204, овладивосточить I, 289, овселен(н)ить V, 265,
овить II, 20, 70, огрезьте НП, 270, озаливил IV, 65, озвуковывает НП,
325, снежиться II, 212, опослела 117:3 об., призасмеялся IV, 153, разник
II, 269, расслоняют НП, 130, расслоняются и смехливел IV, 14, страхо­
вать (!) II, 279116, чикажить 64:58;
в) инеющий IV, 311, миреющий IV, 162, обессынена V, 15; НП, 58,
олеплены IV, 12, омамаены II, 217, ословесены 86:46 об., оцелованы II,
14; III, 282, пророгожен I, 237, совооруженный НП, 324;
г) вселеннея IV, 23, инотсгвуя IV, 163, крылышкуя II, 37, мешкотствуя
IV, 163, морея II, 44, огромив I, 187, озерцая 87 :51, палачея III, 203, по­
лулежа и полугреясь НП, 81, ульяня 80:36, 37, чинарясь III, 8.
Общие статистические данные
Из того факта, что за большинством хлебниковских неологизмов
скрывается практически неисчислимое множество потенциальных обра­
зований и реконструируемых словарных единиц под звездочкой, следует
очень относительная значимость жестких статистических данных по раз­
115 Глаголу сыновеет в разделе «Эстетика словотворчества» посвящен специальный
очерк.
116 Разумеется, не в современных значениях.
U - 1826

322

В. П. Григорьев. Будетлянин

личным разрядам неологизмов. Поэтому подсчеты с точностью до еди­
ниц (в ряде случаев и десятков и даже сотен) теряют свой смысл. Тем не
менее соотносительные количественные характеристики остаются пока­
зательными.
Для неологизмов-существительных разумной оценкой, как выше уже
отмечалось, может быть признан порядок 104. Это—основная и подав­
ляющая масса хлебниковских новообразований. Среди них безраздельно
господствует суффиксация. Фактов нулевой аффиксации, префиксации и
словосложения на два порядка меньше, но самих по себе сложных слов в
несколько раз больше, чем всех других, кроме суффиксальных. В общей
массе субстантивных неологизмов всего несколько десятков префиксаль­
но-суффиксальных слов, сращений, аббревиатур, фактов субстантивации,
случаев «ословления» и единичные «парные слова». Труднее всего коли­
чественно оценить множество данных по такому новому способу слово­
творчества, как скорнение3, открытому еще в начале хлебниковского пу­
ти, но очень активному в самые последние годы деятельности Будетля­
нина. По-видимому, не будет ошибкой утверждать, что этот способ в 20-е
годы выходит па первое место среди всех остальных, хотя общая масса
«неологизмов-скорнений3» и не успела заметно превзойти по количест­
венным результатам классические способы словотворчества.
Примерно 200 составных наименований заслуживают специального
исследования, в частности, в связи с идеей «ословления».
Свыше 1000 прилагательных выводят этот класс неологизмов на вто­
рое место в словотворчестве Хлебникова. Характерно, что среди них
примерно 400 приходится на сложные прилагательные.
Глагольному словотворчеству Хлебников уделял, казалось бы, значи­
тельно меньше внимания, чем именному, но примерно 300 неологизмовглаголов (включая причастные и деепричастные формы) говорят сами за
себя и тоже нуждаются в специальном исследовании. Между прочим,
нельзя не обратить внимания на словотворческую активность местоиме­
ний в идиостиле Хлебникова и, как уже приходилось отмечать, на десят­
ки его неологизмов-междометий, оставленных здесь без рассмотрения, но
существенных для исчерпывающего описания образной системы поэта.
Количество неологизмов-наречий оценивается цифрой 50, а примерно
20 не вполне стандартных форм сравнительной степени составляют еще
один слой исключительно разнообразной хлебниковской неологии.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

323

Эстетика словотворчества
Боги красивые звуков
Плескались детьми

Из рукописей (64 : 41 об.)

Неологизмы Хлебникова заслуживают не только лингвопоэтического
исследования методами современной филологии.
Для того чтобы более глубоко познать этот «странный мир», несо­
мненно живущий и по законам красоты, недостаточно одних научно-фи­
лологических усилий, даже предельно совершенных. Здесь необходим
также поец, красотинец, художник с развитым чувством слова и нового
слова—прежде всего. Имея в виду план и композицию «Зангези», можно
сказать, что будущая «сверхповесть» о самом Хлебникове в серии «Жизнь
замечательных людей» потребует нескольких собственно художествен­
ных «плоскостей», посвященных его неологизмам.
Пожалуй, как никто другой, Будетлянин остро ощущал в каждом сло­
ве то, что можно назвать потенциалом его эстетической семантики, его
образными потенциями. Культура словотворчества, в представлении
Хлебникова, предполагает, как мы видели, определенный функциона­
лизм: слово должно быть «направлено» к называемой вещи (см. в соответ­
ствующем разделе начало XX). Но другое и более раннее начало (VIII)
формулирует убеждение в «красоте смены двух подобнозвучных слов, из
коих первое (—) название, второе (—) образ», вводя тем самым в слово­
творчество важное эстетическое измерение.
К известному разграничению А. М. Пешковским нормативной и объ­
ективной точек зрения на язык1 таким образом добавляется эстетическая
точка зрения как относительно самостоятельная, позволяющая просле­
дить и «пути красоты слова, отличные от его целей» (НП, 322). «Пути
красоты» слова в самом деле отличны от его прагматических «целей». Вместе
с тем Хлебников не изолировал эти «пути» от «пользы». Его интересовали не
отвлеченно «прекрасные сами по себе» слова, но слова в то же время «полез­
ные» (см. V, 302). Другое дело, что «пользу» Хлебников искал «вне быта и
жизненных польз» в понимании буржуа и унылых «приобретателей».
Этот взгляд Хлебников распространяет и за пределы языка слов и
словесных образов в область математической символики и общеистори­
ческих закономерностей в понимании поэта. Числовые «скрепы» основ­
ного закона времени приобретают эпитеты. Так появляются у поэта бя­
1 Следует, конечно, иметь в виду, что объективная точка зрения на язык для Хлеб­
никова означала принятие разного рода допущений в рамках «воображаемой филологии».

324

В. П. Григорьев. Будетлянин

ка-числа и ляля-числа (66:5; 1922), любопытные, в частности, тем, что неологизация в этом случае проецируется не на обычные для Хлебникова
просторечные и диалектные элементы, а на лексемы детского языка2. Бу­
детлянин особо отмечает красоту числовых соотношений между датами
рождения величайших деятелей в человеческой истории (86:86), а раз­
мышляя над полученным «уравнением свободы», дает ему и эстетиче­
скую оценку: «Очень красиво, художественно» (83:8; 1920).
Говоря об эстетической функции языка или об эстетике языка и речи,
обычно ограничиваются самыми общими указаниями на эстетическое в
языке без разграничения его структурных уровней. Между тем важно
различать общие проблемы эстетики языка и речи, с одной стороны, и
более конкретную проблематику эстетики идиолекта (идиостиля), от­
дельного произведения (текста), некоторого фрагмента, частного афориз­
ма (высказывания), словосочетания (тропа), наконец, отдельно взятого
слова в его образном применении и т. п., вплоть до морфемы и даже поч­
ти парадоксальной, на первый взгляд, «эстетики дифференциальных
признаков фонем» (ср. творяне). Существенно также не забывать о разли­
чиях между семантическим преобразованием наличных средств языка в
эстетических целях и преобразованием этих средств как формотворчест­
вом (см. выше специальный раздел о формотворчестве.) Эстетика хлебни­
ковского словотворчества—это эстетика неологизма как материального
и семантического преобразования.
Современная так называемая «аналитическая», или «лингвистиче­
ская», эстетика исходит из двух модернистских аксиом. «Аксиома неустановимости» постулирует невозможность выявить различие между искус­
ством и не-искусством. Согласно второй аксиоме модернизма, идеи важ­
нее, чем их воплощение в художестненном произведении3. Хлебников не
оставил нам прямых высказываний, противостоящих этим «аксиомам»,
но то, что известно о системе его эстетических взглядов, говорит за непри­
ятие им подобных «аксиом» и тех идеологических связей которыми они от­
мечены в модернистском восприятии мира4. Представление в качестве явле­
ний искусства некоторого множества реальных фактов действительности без
изменения их конкретной данности было Хлебникову чуждо. Для его пони­
мания искусства основной оказывается категория преобразования.
Ни «ивент», ни будущий хэппенинг сами по себе не находят поддерж­
ки в его словотворчестве и творчестве в целом. Вместе с тем многие про­
изведения Хлебникова делают содержательной параллель, которую мож­
но провести между ними и основными характеристиками, отличающими,
по мнению специалистов, современное телевидение от других средств
массовой коммуникации. Это (1) сиюминутность, понимаемая как встреча
«здесь и сейчас» некоторого факта с «логосферой» аудитории (ср., особен­
но, стихотворения Хлебникова типа «Ночь в Персии»)5, (2) интимность
2 С учетом особенностей малоисследованного у Хлебникова образа Ляли (см. раз­
дел о мифологии).
3См.: Гущина В. Л. Модернизм и аналитическая эстетика.—Вопр. философии,
1983, №3, с. 58.
4 Там же, с.59.
5 Напомню концовку этого стихотворения: Это было!/Это верно до точки! (V, 37).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта.....................

325

(черта, присущая множеству текстов поэта) и (3) театральность, т, е. «выстроенность» изображения (ср., например, поиски «окончательного» пла­
на «Зангези», фрагменты поэмы «Труба Гуль-муллы», прозу поэта, драматизованные связи между поэмами «Ночь перед Советами», «Прачка» и
«Настоящее», стихотворения типа «В этот день голубых медведей...»,
«Саян», «Город будущего», «Смерть будущего», «Ручей с холодною во­
дой...» и др6. Нет никакой необходимости представлять Хлебникова как
предтечу достижений современного телевидения. Тем не менее задача
создания телефильмов по его произведениям выглядит не просто заман­
чивой, нетривиальной и практически перспективной, но интересной в
теоретическом отношении по возникающим здесь проблемам художест­
венного перевода словесного текста в зрительный ряд7. Собственный ин­
терес Хлебникова к будущему телевидению хорошо известен.
Не развивая подробно эту тему, хочется все-таки очертить нашу ос­
новную идею. Особенности смены общего и крупного планов изображе­
ния в пространстве и времени у Хлебникова таковы, что заставляют по­
дозревать качества исключительно высокой (и вообще, по-видимому, не­
обычной) «телевизионности» его эстетического зрения. Вероятно, сего­
дняшний язык телевидения еще не готов, недостаточен для адекватной
передачи художественного смысла хлебниковских текстов. Но читателянепрофессионала не оставляет мысль о том, что многие из них воплоще­
ны и в неявной пока сценарной форме для будущих телережиссеров-про­
фессионалов, Даже не перефразируя текст «Одинокого лицедея» (III,
307), велим проведению и эстетике следует именно «по-телевизионному»
осмыслить его концовку:
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Возвращаясь к неологизмам, заметим, что у Хлебникова на них невоз­
можно без существенных оговорок распространить обычные воззрения,
согласно которым значение неологизма «в значительной степени опреде­
ляется контекстом» (в редакции Р. О. Якобсона—1921:44), а вне контек­
ста авторские новообразования (в редакции H. М. Шанского) «теряют
свою выразительность»8. Если под контекстом не понимать «контекст»
всего творчесгва поэта и даже «контекст» эпохи, оба эти утверждения не
выдерживают проверки творчеством Хлебникова. Игорь Усыплянин (V,
267) лишен контекста в собственном смысле слова, но значение неологиз­
ма очевидно из «пресуппозиции» в виде реального И. Северянина, а от­
рицать у этого новообразования выразительность может заставить разве
что самоуверенная идиосинкразия. Между тем Усыплянин не одинок. По
6 См.: Михалкович В. И. Зритель перед телеэкраном. М.: Знание, 1983, с. 42, 46—
47 (Серия «Искусство», № 4).
7О некоторых проблемах «межсемиотического» перевода см.: Сергеев Евг. «Перево­
дите сами». — Дружба народов, 1983, № 5, с. 239—246.
* Шанский H. М. Лексикология современного русского языка. М.: Просвещение,
1972, с. 164.

326

В. П. Григорьев. Будетлянин

своему статусу к нему близки и будетляне, и творяне, и нехотяи, и намодержавие, и суедумцы, тухлоумцы, вопяки и т. д., а Спесивые Очи или дом-книга,
или любель (как ‘отдельное выражение любви’) и многое другое, хотя и
обладают известным контекстом (см. IV, 309—311, 164—194, 284,
317—318), легко отделяются от него, обладая способностью расшири­
тельной номинации или/и выразительной «семантикой впрок».
Тем более ясно, что для оценки конкретного неологизма Хлебникова
недостаточно не только нормативно-словообразовательного, но и функ­
ционально-контекстологического анализа. Напомним, что в его слово­
творчестве естественно нейтрализуется словообразовательная оппозиция
продуктивного/непродуктивного, поскольку здесь, как справедливо отме­
тил В. В. Лопатин (1973:114), «в принципе все средства продуктивны».
Это заставляет непредвзятого исследователя хлебниковских материаль­
ных преобразований прежде всего преобразовать систему собственных
оценочных критериев и не полагаться на эстетику личных взглядов. Что
же касается отношений неологизма к тексту (контексту) и языку, то здесь
надо учитывать обстоятельства и специфического характера, а не только
общие соображения о вхождении неологизма если не в нормированный
литературный, то в поэтический язык, определенные знания о котором
обязательны для значимых оценок того или иного неологизма и для аде­
кватного его восприятия.
Специфической особенностью рукописей Хлебникова первых лет его
творчества является чисто служебная функция многих стихотворных
строк. В тетради 1908 г. мы находим множество случаев опробования не­
ологизма, так сказать (несколько упрощая процесс творчества реконст­
рукцией, для которой нет исчерпывающей информации), в «квазиэстетической среде», не претендующей в принципе на художественное вни­
мание читателя. Это—своего рода опыты для себя.
Издатели в общем недостаточно оценили смысл протестов Хлебнико­
ва против некоторых бурлюковских публикаций. В результате в пятитом­
нике поэта оказалось немало такого рода опытов, затрудняющих для чи­
тателя (и исследователей) понимание «настоящего» Хлебникова. Множе­
ство подобных же опытов попало и на страницы «Неизданных произве­
дений» поэта в 1940 г, И здесь издатели не отграничили их, хотя бы на­
меком в комментариях, от собственно художественных вещей, усугубляя
хлебниковскую «ниначтонепохожесть» и «недоступность». (Так, между
прочим, возникла и легенда о «раннем словотворческом» периоде в эво­
люции поэта). Если следовать логике таких публикаций, в основной кор­
пус произведений Хлебникова должны будут войти, едва ли не с боль­
шим правом, и аналоги «опытов для себя» из поздних рукописей поэта,
где нередко обнаруживаются стихотворные наброски, изобилующие не­
ологизмами, но лишенные подлинной семантической и собственно эсте­
тической связности (ср., например, тексты в ЦГАЛИ: 27:11, 13; 40:1;
46:5; 50:8—12 об., 53:3; 65:3; 87:51; 117:3, 3 об.; 125:23; а для более
раннего времени ср. 32:1, 1 об. и 63:3, 3 об., 6 об., 7, 7 об., 18 об.).
Вместе с тем Хлебников нередко сам отчасти снимает противоречие
или различия между словом как членом парадигмы (гнезда, поля и т. п.)
и словом в реальном контексте. Постоянная «осада слова» как бы подни­
мает до уровня эстетически значимых высказываний и его метатексты,

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

327

опыты, эксперименты, контекстные пробы если не всегда в актуальном
смысле, то по крайней мере виртуально, в потенции. Это обстоятельство,
далеко не во всем оправдывая, все же объясняет позицию издателей, в
принципе правомерно распространяющих эстетическую аксиологию и
на экспериментальные тексты поэта и даже на словесные перечни.
Однако прежде всего подкрепляют принципиальную позицию издате­
лей собственно эстетические качества многих неологизмов Хлебникова,
обнаруживаемые в них и вне какого бы то ни было стихотворного кон­
текстаХ Именно они оказываются эстетической доминантой в экспери­
ментальных четверостишиях. Издательскую нерешительность в отноше­
нии «поздних» неологизмов понять нетрудно. И сейчас, много десятиле­
тий спустя после пятитомника и «Неизданных произведений» публика­
ция, скажем, сотни «голых» неологизмов Хлебникова из рукописей 20-х
годов способна вызвать критический шок у иного рецензента и у «крити­
ческой массы» читателей.
Тем более необходимо четко осознать относительную эстетическую за­
конченность и автономность типового хлебниковского неологизма. Ко­
гда-то Хлебников вместе с Крученых подписался под тезисом, согласно
которому «отныне произведение могло состоять из одного слова{...)»
(V, 247). Это могло показаться и все еще кажется эпатированием чистой
воды, но лишь при нежелании признать за словом его потенциальной
способности стать произведением искусства или при стремлении во что
бы то ни стало сохранить привычные рамки самого понятия «произведе­
ние». Оставляя в стороне творчество и словотворчество Крученых (заслу­
живающее специального анализа и сопоставления всех этих злюстр, рококуев и еуъг с результатами хлебниковских экспериментов), невозможно
вывести за пределы, подлежащие власти эстетических оценок, множество
неологизмов Хлебникова именно как произведений словесного искусства.
Хлебниковский неологизм, по установке, — это и знак, и образ. Как
правило, неологизмы Будетлянина одухотворены и личностью автора-де­
миурга, и самодвижением, исполненным подлинного драматизма проти­
воречий, блистательных находок—и породы, «словесной руды». По убе­
ждению поэта Дмитрия Сухарева, переходя от Пушкина к Хлебникову,
мы изменяем сам способ чтения. Тот же, кто научится «рыться в завалах
его клочковатой лирики, будет вознагражден, находя большие и малые
зерна отборного жемчуга—строку, строфу, фрагмент»10. Эта мысль может
и должна быть продолжена и распространена на словотворчество поэта.
«Отборный жемчуг» неологизмов—результат огромного множества проб.
Если только признается право на эксперимент, нас не должны смущать не­
избежные в этом процессе отдельные и многочисленные неудачи. О пра­
вильности постановки эксперимента нельзя судить по неразобранной «ку­
че», превращенной стараниями нелюбопытных исследователей в подобие
декадентской свалки. Итог же эксперимента говорит сам за себя: культура
9 Известные прозаические тексты Хлебникова изобилуют неологизмами, которые
подлежат такой же оценке. Ср. мореём или звучалъ в статье «Курган Святогора» (НП,
321; 1908), театральные пробы типа зерцог «театр», голосыня «опера», указуй «режиссер»
(V, 299—300), «жанровый» неологизм чудесавлъ (Ш, 93) и т. п.
10 Сухарев Дм. Постоянство полей тяготения. —Лит. обозрение, 1983, № 3, с. 48.

328

В. П. Григорьев. Будетлянин

XX века получила в результате хлебниковских усилий не только десятки
первоклассных стихотворений, поэм, прозаических текстов и разной
протяженности «фрагментов», но и десятки нужных слов как произведений
искусства и ферментов для совершенствования логики и методологии науки.
Хлебников способен восхищаться многим и разным—отсюда у него
такая активность корня крас- и основы красив-. Он недвусмысленно при­
знает; «Лучшая моя вещь—Русалка» (т. е. поэма «Поэт»; 92:43 об.). Его
интересуют красотинцы (III, 8), в работе над текстом «Зверинца» краси­
вый синейшина как оценка павлина уступает место неологизму более яр­
кой компрессии—красивейшина (НП, 356 и 285). Рядом со словами красея,
красавушки, Красивейко появляются семантически близкие им милень, милило и миль (НП, 283 и 284). В «Песни мирязя» мы находим красивняк (ср.
там же грустняк < ивняк и под.), красивей (<соловей), миловелъ, хорошейки
(IV, 9—10)11, а в черновиках «Ладомира» эпизодически появляется даже
пастух красивых денег (64:63).
Несомненно, что красота (и безобразие) мира экстралингвистической
действительности—вот основа, на которой развивается вся деятельность
Хлебникова. Говоря о его эстетике, нельзя забывать и о привлекавшей
поэта красоте мира птиц. Читатель, равнодушный к их «лучшим сви­
стам», к «лебедям, дроздам и журавлям», к поэту, «повитому» этими сви­
стами (II, 245), не обратит внимания и на эстетику подбора птиц в пер­
вой плоскости «Зангези», на прелесть птичьего хора, в котором участвуют
и нежноголосая пеночка и один из самых лучших певцов наших лесов и
садов—славка-черноголовка. А дело ведь не только в красоте голосов
птиц, но и в особом очаровании внешнего вида, их оперения. Тому, кто
никогда не видел весной прилетевшего дубровника, пожалуй, наиболее
щеголеватого из наших пернатых «красивеев», тоже трудно в полной ме­
ре оценить и подбор птиц в «Зангези», и смелое новаторство поэта, со­
поставившего в соседних плоскостях птиц, богов и людей. Поэтический
мир Хлебникова во многом дополнителен по отношению к поэтическому
миру Маяковского, равнодушного к тем же птицам.
Но понятно, что прежде всего Хлебникова занимает эстетика слова,
причем не только красота сложности, но и красота простоты. Так, рецен­
зируя в 1913 г. «Песни 13 весен», т. е. стихи «малороссиянки Милицы»,
Хлебников отмечает, что «особую красоту дает пользование простым сло­
вом для построения образов: сердца цветок “поблек/И смерть уже около
ходит”», —и заключает: «Как просто и изящно» (НП, 339).
(А восхищение поэта вызывают не только такие неологизмы, как «кра­
сивое слово Гнестр—быстрая гибель» (V, 232) или достиги (V, 187), но и
«многие прекрасные слова» других славянских языков, которыми пред­
лагается обогатить русский язык, поскольку его «собирание» не окончено
(V, 298). Ср. когович (V, 187) и др. под. Особое же внимание поэта при­
влекают собственные имена. Показательны записи в «Гроссбухе»: «(...)
Зоргам. Какое красивое слово (...) Халхал. Прекрасное слово», а Гоголь
здесь же именуется «писателем с красивым именем» (64 ; 39). «Хорошеуки
первые уроки» (НП, 176) были прочно усвоены Хлебниковым еще в дет­
стве. Волшебноокая девица (I, 126) дала рефлекс в позднем эпитете мило11 Ср. красивицы в «Войне ,в мышеловке», хорошава в «Зангези» и молодей (125:23).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

329

опий («Ночь перед Советами»—I, 225), ранние милари (И, 100) и милачи
(И, 265) своеобразно отразились и в перевертне «Разин» с его паронимичсской строкой Молим о милом и глаголом миловолим (1,207—208).
Еще одной особенностью хлебниковских неологизмов (она также упо­
миналась выше) оказывается неравномерность их эстетического распре­
деления. В своих поэмах Хлебников прибегал к неологизмам гораздо ре­
же, чем в стихотворениях, но и эти последние сравнительно редко изоби­
луют лексическими новациями. Основная масса неологизмов сосредото­
чена в обнаженно экспериментальных перечнях слов и стихотворных
пробах, большинство которых остаются неопубликованными.
Недостатком весьма ценной работы Вроона (1983) является, как мы
видели, ограничение в основном одной лишь хлебниковской лирикой.
Это позволило автору говорить о функционировании неологизмов, но
почти не давало поводов оценить неологизмы как «самовитые слова», их
собственную эстетику. Впрочем, и те неологизмы, которые несут на себе
значительную контекстную нагрузку, обладают способностью «отрывать­
ся» от контекста, сохраняя свой образ и за непосредственными предела­
ми произведения, хотя и не порывают полностью своих родовых связей.
Ниже мы попробуем более или менее подробно остановиться на ряде
неологизмов Хлебникова как на экспрессемах, с учетом их происхожде­
ния, прообразов, проблематики восприятия, но прежде всего—того осо­
бого эстетического ореола, который эти неологизмы обнаруживают. Кри­
териями отбора служили не только признаки известность/неизвестность
и частотность модели/уникальность, но и некоторые структурные харак­
теристики неологизмов. На повторение отдельных фактов и цитат автор
при этом идет сознательно, в целях пропаганды прекрасного. Порядок
представления читателю избранных неологизмов в большей степени
произволен: откроет «парад» Ладомир, а завершит—Зангези.
В качестве приложения к восьми более или менее подробным этюдам
помещен суммарный перечень «236 избранных неологизмов Хлебнико­
ва» из числа наиболее ярких, на взгляд автора, в эстетическом отноше­
нии. Многие из них, а также из тех неологизмов, что остались за предела­
ми перечня, вполне заслуживают отдельных этюдов, и, будем надеяться,
привлекут внимание филологов. Перечень объединяет неологизмы из
поэзии и прозы Хлебникова с неологизмами из его творческой лаборато­
рии, между прочим показывая и размытость границ между «завершен­
ным» и «экспериментальным» в текстах Будетлянина.)

Ладомир

Это слово воспринимается как яркий хлебниковский неологизм с при­
мерным значением ‘будущая мировая гармония; «мировое здоровье»;
имя мира, в котором осуществились мечты человечества’. Компонент мир и основа мир- представлены и в поэме «Ладомир», и в позднем твор­
честве Велимира Хлебникова множеством неологизмов (и ненеологизмов)-сложений—от имен Миромах, мироград (83:3 и 3 об.), Будимир
(98:31),Людомир (9:4 и 12) и Светомир (9:9) до строчек в поэме: (...) Ла­
домира соборяне/С Трудомиром на шесте.

330

В. П. Григорьев. Будетлянин

Людомир и Светомир, насколько можно судить,—это первые результа­
ты поисков нужного поэту имени, завершившиеся неологизмом Ладомир.
Слово Будимир появляется у поэта позднее, в 1922 г., когда подводя ито­
ги собственного пути, Будетлянин со сдержанной гордостью отметил, что
(...) луч из будивремен, из Будимира
Сверкал, как чернила под пером Велимира (...)

В том же году слову светомир сопоставляется образ с иным вторым
компонентом: поэт в метафорическом контексте упоминает о веревках
светостроя (75:2). Слово людомир тоже не просто отвергается—его пер­
вый компонент был опробован в ином сочетании (и словосочетании): людорок столетий (82:7). Вообще же, и корень мир-, и слова мир и мировой
исключительно частотны у Хлебникова во все периоды творчества. Здесь
достаточно напомнить о множестве словотворческих опытов разного вре­
мени, предшествовавших Ладомиру и окружавших его. Это, в частности,
«Песнь Мирязя» (IV, 9), где встречаются Миристель, мирель и мирёл, это
ранние же мирожки, Ястмир и Мирятиик
и 88), это мироосъ (П,
271), сомиренцы, миро-число, миропись (IV, 310) и, скажем, сверхмир (86:28
об.). Для полноты следует учесть и Березомир из «Снежимочки» (НП, 64).
Что касается компонента Ладо-, то здесь положение иное. В контексты,
которые отражают «звездный язык», слово лад вовлекается, кажется,
только в «Зангези» (III, 327), в сцене, рисующей «сечу противников: Эр и
Эль, Ка и Гэ»™, где народ
(...) просит, чтоб лели лелеяли,
Лели и чистые Эли, тело усталое
Ладом овеяли.
И его голова —
Словарь только слов Эля.

В стихотворении же «Слово о Эль» есть слова ладонь и ладья, но отсут­
ствует лад. В «Царапину по небу» поэт ввел сочетание играть на ладах, но
в смысле, иллюстрирующем «гамму будетлянина», а не «звездный язык».
Имя мифологической Лады тоже не может быть причислено к особо час­
тым у Хлебникова (см., например, IV, 84), хотя и встречается в важной
поэме «Русалка» («Поэт»), непосредственно предшествующей «Ладоми­
ру», в контексте, отмеченном Тыняновым (1965:291):
(...) голубые цветы,
В петлицу продетые Ладою.

В самом «Ладомире» корни лад- и мир- соотносятся примерно как 1 :
10. Но идея «лада» перефрасгически пронизывает всю поэму благодаря зна­
чимости самых разных образов, в которых так или иначе присутствует мо­
тив ритма, гармонии, единения: камни ударов сердца, умные напевы, крыла
и крыло, полет, Элъ, ветер гопака, речной кумир, Песня песней, созвучие и т. п.
Если же присмотреться к текстам Хлебникова, то окажется, что и сло­
во лад настойчиво заявляет о себе в разной связи и в разные периоды.
Поэт терпеливо ждал прихода гостя-лада (НП, 256), еще до открытия ос12 В пятитомнике опечатка: Пз вместо Гз (Ш, 325).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

331

новного закона времени в декабре 1920 г. он напоминал Г. Петникову (в
начале 1917 г.) о том, что «удалось изыскать лад судеб» (V, 313), а позд­
нее, начиная опыты с универбацией словосочетаний, создал неологизм
верлад (65:3).
Компонент -мир в слове Ладомир не просто сохраняет значение Все­
ленной, Земного шара, человечества и т. п., но приобретает под влияни­
ем компонента Ладо- и существенную сему от своего омонима -мир (сему
отсутствия войны, мирного времени). Мировое здоровье Ладомира—это
мирная гармония, но путь к нему—это борьба за мир во всем мире.
Прийти к Ладомиру можно лишь через последнюю драку/Раба голодного с
рублем, а блестящий хлебниковский символ победы революции —
(...) с алыми крылами лебедь
Летит из волн свинцовой вьюги

В этих строчках угадывается и своеобразная полемика с финалом бло­
ковских «Двенадцати». Ср. в рукописях строчки (82:68):
Мы зеленым морем опояшем
Мировой пожар.

Или (64:90 об.):
Что там впереди?
Это человек с ружьем.

Весь же «Ладомир» можно рассматривать как вариацию на тему «Ин­
тернационала», или «Международника», который поют в другой хлебни­
ковской поэме «Ночь в окопе»’3.
У слова Ладомир в одноименной поэме есть синоним с компонентом
-стан (I, 188) :
И умный череп Гайаваты
Украсит голову Монблана —
Его земля не виновата,
Войдет в уделы Людосгана.

Компонент -стан тоже активен в словотворчестве Хлебникова (см. ВГ
1981:204—206). Уже в «Лебедии будущего» мы находим такое обозначе­
ние, как Соединенные станы Азии (IV, 287), с достаточно прозрачной моде­
лью, а в 1920 г. в стихотворении «Город будущего» возникает образ одно­
го из городов Солнцестана (III, 63), т. е. за пределами «Ладомира» обнару­
живается еще одно обозначение страны будущего (возможно, отразившее
влияние «Города солнца» Т. Кампанеллы)14. Но и Людостан, и Солнцестан
13 Показательно, что свыше двадцати четверостиший в «Ладомире» и ритмически
напоминают «Интернационал». Ср. местоимения ты и мы и императивы в тексте по­
эмы. Существенны и многие собственно лексико-семантические переклички между
«Интернационалом» и поздним творчеством Хлебникова.
14 Для самой модели с компонентом -стан, очевидно, существенны впечатления
юноши-поэта от экспедиции в Дагестан, как не исключено, что для образований с
-полъ (см. ВГ 1981:206 — 209) основой послужили не только известные ему греческие
названия городов Древнего Египта, но и множество топонимов Волыни, где Хлебни­
ков жил в детские годы (ср. Гелиополь, Ликополь, Краснополь, Острополъ и т. п.). Для

332

В. П. Григорьев. Будетлянин

отличаются от Ладомира своим прежде всего собственно контекстуальным
статусом. Их даже можно было бы назвать «окказионализмами», если бы
для Хлебникова каждое слово не было единицей поэтического языка.
Исключительно важной параллелью к Ладомиру оказывается скромная
строчка из рукописей 1922 г. (75:4 об.; это наброски «листа VII» для «До­
сок судьбы», озаглавленного «Мера (—) лик мира»): ладомир тела(,) ладо­
мир желудковО ладомир духа.
Это—сам по себе любопытный факт, демонстрирующий склонность
Хлебникова к тому, чтобы заставлять предметы «как бы балансировать
между СИ и не-СИ С..)»15, т. е. между собственным и нарицательным
именем. Дополнительно метафоризуя собственный неологизм, Хлебни­
ков переводит его из топономастического класса в общесимволический с
широким гармоническим значением, включающим и пушкинское «чувст­
во соразмерности и сообразности», и перспективное «каждому по потреб­
ностям». Значение этого слова тоже «зыблется», но не так, как у неоло­
гизмов типа вольза и дольза, оно воспринимается не как «незнакомец, в
котором угадывается что-то знакомое» (Якобсон 1921:54), а как имя соб­
ственное и нарицательное в одно и то же время.
Поэтому прекрасное слово Ладомир, гармонически отражая эстетику
соответствующей поэмы, выходит за ее пределы и как бы увенчивает все
творчество поэта, не только его поиски свободы Неувяды (I, 195) для всего
человечества, но и смысл этой свободы как всесторонней гармонии, все­
стороннего развития каждого человека. Перед нами не просто «Велимир
из страны Ладомир», если вспомнить заглавие теперь уже давней статьи
Ст. Лесневского16, но и ладомир, завещанный нам Велимиром.
Пожалуй, особенно знаменательно, что слово Ладомир, рожденное по­
этом, которого постоянно упрекали в издевательстве над русским язы­
ком, находит поддержку на современной карте древней Новгородской
земли, у водораздела Каспий — Балтика, неподалеку от истоков родной
Хлебникову Волги. По территории Тарасовского сельсовета нынешнего
Демянского района протекает речка Ладомирка. У ее берегов расположе­
ны две деревни — Старые и НовыеЛадомири ”. Любопытно, что прежнее,
дореволюционное название Новых Ладомирей—Тараканница—представ­
ляет собой как бы реальную параллель к метафорам Хлебникова сёла на­
секомых (III, 244) и столица насекомых (в поэме «Поэт»; ср. V, 72) и к об­
разам самой «некрасовской» из его поэм—поэмы «Ночь перед Советами».
Из сказанного вовсе не следует, что поэт непременно знал о существо­
вании р. Ладомирки и названных деревень. Можно даже с уверенностью
говорить о том, что номинация далась Хлебникову нелегко, а ее меткость
•поль, однако, следует предполагать доминирующее воздействие слова тополь как
русского слова, а для -стан и станы ср. польское stany.
15 Топоров В. Н. Из области теоретической топономастики. — ВЯ, 1962, №6, с. 14.
16 См.: Моск, комсомолец, 1967, 17 нояб., с. 4.
17 В 1970 г., пройдя по р. Ладомирке до ее впадения в р. Явонь, автор зафиксировал
произношение слова Ладомирка и Ладомири с ударением на первом слоге и с мягким р.
Ср.: Справочник административно-территориального деления Новгородской области.
Новгород, 1972, с. 42.'—В старом «Списке населенных мест Новгородской губернии»
(Вып. II. Демянский уезд. Новгород, 1909, с. 40—43) разночтения:Ладомири мЛадомиры.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

333

не связана непосредственно с новгородским ареалом. Однако не исключено,
что здесь сработала не только фантастическая языковая интуиция поэта.
Р. Вроон указал (1983:33) как на один из возможных источников слова
Ладомир на книгу И. М. Снегирева, где содержится слово Ладомиря18, ограни­
чившись глухим указанием. Можно несколько расширить эту «базу данных».
Уже отмечалось, что на избрание Хлебниковым в качестве псевдонима
имени Велимир могло повлиять знакомство со статьей Я. Головацкого
«Червоннорусская литература» в сб. Н. Гербеля «Поэзия славян» (1871;
см. ВГ 1983:200). Не исключается и знакомство поэта с фундаменталь­
ным изданием «червоннорусских» песен, подготовленным тем же
Я. Ф. Головацким. Если так, то еще до середины 1910-х годов Хлебников
мог обратить внимание, например, на то, что в Угорской Руси был извес­
тен осгригомский (т. е. эстергомский) архиепископ Ладомер, что в Земненском жупанстве существовало местечко Ладомирова, с которым, оче­
видно, связан род угорско-русских дворян Ладомирских19.
Между прочим, поскольку Хлебников явно неоднократно обращался к
энциклопедии Брокгауза и Ефрона, необязательно предполагать и по­
средничество книг Снегирева или Головацкого. Дело в том, что эта эн­
циклопедия содержит несколько прямых указаний на возможные истоки
неологизма Ладомир или на подпочву для его возникновения. Так, поэт
мог узнать о «предании, что Владимир-Волынск существовал в IX в. под
именем Ладомира», поскольку «о Ладомире говорят венгерские летопи­
си»20. В статье о Галиции говорится о «королевстве Галиции и Володимирии» (Königr. Galizien & Lodomerien), а в литературе к этой статье сделана
ссылка на книгу Ступницкого «Geograficzno-statystyczny opis Krôlewstwa
Galicyi i Lodomeryi» (Львов, 1864)21. В статье о Венгрии указано, что с
1206 г. у венгерских королей встречается титул rex Galiciae et Lodomeriae22.
Наконец, в энциклопедии есть особая статья Лодомерия, связанная с на­
званием галицко-владимирского княжества в документах XIII — XIV вв.,
«писанных на латинском языке». Это название, оказывается, «ввела в
употребление папская канцелярия», обозначавшая «именем стольного го­
рода (большею частью—Лодомерия, иногда—Фляндемирия) Галицко-Волынскую область^.. .)»23.
Итак, косвенным источником неологизма Ладомир могли быть своеоб­
разные результаты процесса опрощения слова Владимир в Угорской Руси.
Причем опрощение распространялось там и на топонимические и на ан­
тропонимические значения имени Владимир', упомянутого осгригомского
архиепископа, который был родом из Галичины, Я. Головацкий именует
18 Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды, т. I. М.:
В университет, типографии, 1839, с. 154.
19 См.: Головацкий Я. Ф. Народные песни Галицкой и Угорской Руси, ч. I. М.: В
университет, типографии (М. Катков), 1878, с. 688.
20 Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон, т. VI. СПб.,
1892, с. 642.
21 Там же, т. VII, с. 902, 909.
22 Там же, т. V, с. 890.
23 Там же, т. XVII, 1896, с. 908.

334

В. П. Григорьев. Будетлянин

один раз Ладомер, другой раз—Владимир илнЛодомер. Если хоть какая-то
часть энциклопедической информации, приведенной выше, участвовала
в создании хлебниковского Ладомира, поэт и здесь верен своим слово­
творческим началам: враг опрощения, он путем переразложения переос­
мысления добился поставленной цели. Слова Ладомир и ладомир остались
навсегда в языке поэзии24.
Смехачи

Это слово—одно из самых известных новообразований поэта. Оно не
только прочно связано с его именем, но и наиболее терпимо воспринима­
ется нормативистами. Как писал А. А. Реформатский, «если в 10-х годах
хлебниковское смехач казалось “футуристической выдумкой”, то уже в 20­
х годах никто не удивлялся, что массовый юмористический журнал но­
сил название “Смехач”. Следовательно, рано “похоронили” и эту модель:
она дремала под спудом, иной раз и появлялась на поверхности, а по­
следние десятилетия явно показали, что модель эта жива, пусть и с ого­
воркой, “в разговорной речи, в просторечии”»25.
В цитированной статье смехачи и вообще слова на -ач рассматриваются
с точки зрения литературного языка. В рамках же самодвижения хлебни­
ковского идиостиля слово смехачи приобретает и иные аспекты, существен­
ные для истории языка поэзии в XX в. И слова на -ач у Хлебникова, и семан­
тема ‘смех, хохот* в его идиостиле интересны и в эстетическом отношении.
Выходя за пределы «Заклятия смехом», мы обнаруживаем у поэта, вопервых, около трех десятков новообразований на -ач, а во-вторых—раз­
витое семантическое поле, которое можно, следуя Будетлянину, обозна­
чить как «Горе и Смех» в духе XX плоскости «Зангези»26. Смех и хохот
пронизывают и творчество, и словотворчество Хлебникова, но диалектичность его эстетики сказывается и здесь: смехочества и хохочества (II,
100) и в окружающей нас действительности, и в поэтическом мире Хлеб­
никова тесно переплетены с грустняком (IV, 9; НП, 65), веселяны—с грустилищами (V, 299; II, 278; НП, 117). Вызывающие сочувствие поэта об­
лики гориря, горюна (II, 190; НП, 409, 67) и печалънооких жен (III, 137),
страдальге глаза (IV, 12) и рыды-навзрыдъг (II, 280) лишь барам-забавничкам
(III, 232) могут казаться нудъю (НП, 202)27. Вообще говоря, «смех Хлебни­
кова»—тема, достойная самостоятельного углубленного исследования28.
Но смех Будетлянина слишком обременен смехом смерти в XX в. (III,
24 Стоит отметить, что в поэме «Ночной обыск», написанной, в отличие от «Ладо­
мира», уже после открытия «основного закона времени», иронически обыгрывается
героями имя Владимир, который «владеет миром» (I, 260), еще далеким от ладомира.
25 Реформатский А. А. Очерки по фонологии, морфонологии и морфологии. М.:
Наука, 1979 (статья «Существительные на -ач в русском языке»), с. 99. Ср.: Кабанова
Н. П. О жизни одного суффикса [-ач]. — Русская речь, 1979, № 4.
26 В издании Хлебников 1936 Н. Л. Степанов поместил «Горе и Смех» как самосто­
ятельную поэму, аргументируя такое решение действительной относительной авто­
номностью отдельных частей сверхповесги.
27 Горири, впрочем, могут иметь значение предвестников горя. Ср.: сонири и негири
‘предтечи сони и нег’ (60:136 об.).
28 Ср.: Благой Д. Д. Смех Пушкина. — Изв. АН СССР. СЛЯ, 1969, № 3.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

335

172). Провозглашение славы смеху в поэме «Поэт» звучит эстетически
сильнее, если обратить внимание на то, что именно в это время поэт об­
щался и с людьми, признававшимися ему «с беспечным хохотом» (64:38):
Душ смерти, знаете, полезно
Принять для тела и души.

Предваряющим ответом Будетлянина может служить убийственное
Ваше смертночество (63:13).
Как признавался сам поэт (точнее—его лиро-эпический герой в по­
эме «Поэт»), ему приходилось бывать и «в раздоре с весельем». Его живо
интересовали «священники хохота» (Ш, 266, 260), «глаза голубые веселу­
хи закаянной» (из поэмы «Ночь перед Советами»), «радостный хохот»,
предвкушающий возмездие «за отцов, за грехи!» (там же), чувства «зло­
радства и восторга», знакомые социальной революции (см. «Ладомир»).
Но при всем интересе к веселью, радости, смеху любых оттенков, Хлеб­
ников сопрягал свой смех с творчеством, а не с чужим горем, ему хоте­
лось, подобно тому, как в его стихотворении «Осень» (1921)
Человеческое горе орлы
Обращают в смех и пенье, —

найти реальный секрет полнокровного человеческого веселья и мудрой
веселости. Преобразование слова горе в слово орлы (ср. ниже об «оривой
речи») оказывалось моделью этих поисков.
Отзывчивый на горе, Хлебников сохранил в трудных условиях своего
существования и исторический оптимизм как общемировоззренческую
черту характера, и установку на социально острую злописъ ‘сатиру’
(125:15), и способность восхищаться громом девического хохота (в поэме
«Синие оковы») или невинным смехотворством (60:109 об.), и талант ка­
ламбуриста, легко превращающего знаменитое nevermore в не верь морю,
в актуального военмора, призвавшего: стань войн мор (77:55). И при этом
почти каждый случай игры слов у него не только социально значим, но и
окрашен какой-то убежденной и по-своему мудрой непосредственностью, от­
меченной еще Тыняновым и лишь на поверхности по недоразумению обли­
чаемой уничижительными обертонами неточной оценки «инфантилизм».
Так, Хлебников искренне недоумевает (64:101 об.), почему это наро­
ды до сих пор
(...) неука рока
Не взяли в науку
Его обуздать.

Фатализм отвергался поэгом-Судьболовом как непростительная покор­
ность судьбе, отказ от судъбопашества. В поэтическом мире Хлебникова
нет места фатальной неизбежности войны и других народных бедствий.
Горе—постоянный спутник Смеха, но горюна-страшуна (НП, 283) нечего
особенно страшиться и пасовать перед ним, надо лишь внимательно сле­
дить за вовсе не непознаваемыми миграциями и обычаями олицетворяю­
щей беды птицы по имени бедистель (63:19 об.). А фатализм пусть испо­

336

В. П. Григорьев. Будетлянин

ведуют пессимисты—сумнец, сумняк и сумно (63:18 об.) да еще эта бес*
плодная разновидность скептиков—сумнотичи (II, 187),
Словотворческая планета Хлебникова в достаточной мере «оборудова­
на для веселия» всеми оттенками смеха. Стоит отметить, что и «Маяков­
ский» глагол иссмеял появляется еще в тетради 1908 г. (60:76). За преде­
лами «Смехачей» то и дело встречаются у Будетлянина такие персонажи,
как смеявица (II, 265), смеюн (II, 126), смеярышня (II, 100; V, 299), веселоши
(II, 190, 293), смехини (IV, 153), не совсем благопристойные хохотки
(64:108; 27:30), даже смехучая смерть (II, 74) и какие-то как бы одомаш­
ненные (без ущерба для лесной чащобы) смехучеустые лешие (IV, 11 ), В
этом мире текстологически не вполне достоверный хохотчичь (II, 100; де­
ло не только в лишнем ере) сопряжен с царственным призывом хохотарствуй (53:3), здесь вокруг смехачей раздаются смехи и смешики (П, 35), сто­
ит порой поголовное смеяние (II, 279), царит шутеж (60:100), в обычае не
курево, а смехочево (IV, 156), так что хохотораменные особы (63:16), горегуря (66:7 об.), оказываются способными в духе «горе—не беда» превра­
тить иное горе в совсем не страшное оре (50:8 об.). Весной здесь особо
оживлен каждый, потому что
В месяце Ай
Хохота пай
Дан тебе, мяса бревну, —

и это—время айных радостей (III, 112). Летом же иные прибегают, как и
в другие времена года и вне литературы, к винно-водочным стимулам ве­
селья и тогда картина несколько меняется (III, 108):
Горой веселопотной,
До хохота охотной,
(...)
Упершись лбом друг в друга,
Держась за пояса,
В лесу катались хлопцы
Быстрее колеса.

Для любителей искусств здесь большое разнообразие веселых теат­
ральных зрелищ: комедии—та же веселяна, но и шутыня, плач-прочь и
досмехи, фарс—скукобой (V, 209). Амплуа веселыми ([V, 161) пользуется все­
общим признанием, как и такой жанр, как смеявы (V, 256), потому что
женщины носят титул радуха-родуха (II, 268), даже прозрачная стена (в
«Городе будущего») обладает не очень понятным для нас качеством, кото­
рое Хлебников называет радуй (III, 65), а для детей построены специаль­
ные резварни (IV, 281). Жителей этого мира, выражение их лиц, их дейст­
вия характеризуют такие эпитеты, как хохотливый (28:6), смеявистая (II,
265), смехлые (II, 272) смехутные (IV, 12), радой (60:116), веселиенеющий (II,
189), звонко-смехотливые (IV, 11) и др., а фауна обогащена новым видом (или,
скорее, классом) радостеперые (НП, 282). Так что живут смехачи веселизненно
(IV, 9), смеянственно (II, 20), а то и смехистелинно (II, 100). Хныкачи, (V, 297)
там не смеют хныкать, опасаясь, что их поднимут на смех хохотухи (II, 17).
Это не значит, что смехачи—просто однословное имя для «липовых
оптимистов», против которых много позже Хлебникова ополчался Борис
Корнилов. В этом мире не имеют права на существование только скуки
(II, 287), но смехачам знакомы и кружево-тужево (II, 266), и скорбила (II,

......

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

337

192), и страдали (П, 18). Они отвергают скучалъ, но используют вид арфы,
называемой стеналъю (60:58 об.), а также неизвестные нам инструменты
стонали и плескали (И, 21). Нет-нет и встретится среди смехачей грущун
(НП, 69), но и тот не опускает грустилья (II, 16; НП, 90). Слезини (IV, 9),
плакахари и плачеванцы (IV, 309)—в общем редкость, рыдунчики же
(60:57) вызывают у них смех. В ходу по этому поводу слово слезодождь
(27:30 об.). Им плачется (III, 33; безл. ), как и нам, порой они выглядят
скорбно-печально (НП, 199), но страдало (II, 192) и ръгдайло (86:28 об.) не
пользуются почетом, как и заплаканцы (27:30 об.). Их осуждают, говоря,
что ониуныли (32:1), ведут себя унывно (НП, 251), а это противоречит ос­
новам мировосприятия смехачей.
Тем не менее длярыдавиц (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 5, л. I об.) в языке
у них обычны слова вроде грустноглазая и плачеустая (НП, 283). Совсем
уж зареванных они называют слезорукими (там же); просто слезатые, а так­
же слезоруслянные щеки (IV, 9,11, 12) попадаются чаще. Эпитетам веселья
у них соответствуют такие определения, как рыдалъные (II, 17, 279), стра­
дальное (II, 17), рыданственный (II, 187) и бестешная (II, 270). Любопытно,
что у них есть особая грустиновая вода (НП, 65), вероятно, они пьют ее,
когда собираются на грустины (там же), или же это место водопоя грустистелей (II, 187) и скорбистелей (27:30 об.) — неизвестных у нас птиц.
Так или иначе и они живут с грустиночкой (НП, 251), но усга у смехачей
смехоемные (IV, 153), а среди птиц у них, по-видимому, все же преобладают
*смехистели. И уж безрадыми (II, 282) смехачей не назовешь. Они не говорят,
льет дождь,—а замечают, что «смех лил ручьем. Смехливел текучий» (II, 14).
Мы оставили почти полностью в стороне словотворческое богатство
самих «Смехачей». Не имеет смысла приводить здесь это общеизвестное
стихотворение. Отметим в нем лишь глаголы смеянствуют, иссмейся, усмей и осмей, наречия смеяльно и усмеяльно и существительное рассмешищ
(род. п.). Заслуживают некоторых комментариев и такие формы, как надсмеяльных и надсмейных, слова смейево и смеюнчики.
Приставочные варианты с над- преобладают у Хлебникова над норма­
тивными формами с корнем смех-. Насмешливая встречается, кажется,
лишь в черновиках стихотворения «Я и ты» («Ля! Паны...»)—64:43. Обыч­
ны же формы—надсмешка, надсмешитъ, надсмехаться, надсмешливо, надсмеш­
ливый (см. ВГ 1983, по указателю). Понятны отсюда и особенности прилага­
тельных в «Смехачах». Слова смейево и смеюнчики Хлебников по памяти по­
вторяет в черновиках одной из своих статей 1920 г. (9:5 об. и 6 об.), но, вопервых, в виде смеево и Смехунчики (последнее—как синоним условного за­
главия «Смехачи»), а во-вторых—с указанием на то, что некоторые «бессмы(сленно) чит(ают) не смёево, а смеёво»29. Это последнее замечание застав­
ляет обратить внимание на акцентологию Хлебникова, тем более что и неко­
торые другие неологизмы небезынтересны в этом отношении. Оставим ак­
центологические моменты до следующей заметки, а настоящую закончим
кратким комментарием к словообразовательному ряду смехачей.
Уже в «О, рассмейтесь...» смехачи как слово на -ач не одиноко, рядом с
ними, плечом к плечу, смеются надсмейные смеячи (II, 35). Опубликован­
29 Маяковский почему-то воспринимал смейево как «страну смеха»; смеюнчики, в
его глазах, — «хитрые», а смехачи — «силачи» (см. М ХП, 25).

338

В. П. Григорьев. Будетлянин

ные тексты дают нам пространный ряд близких образований с именны­
ми и глагольными основами: хвостач (II, 122), злобач (II, 188, 293), рухачи
(II, 189), милачи (II, 265), рехач (III, 202; <река), особо часто вспоминае­
мый (как оппозиция прямому и преобразованному смыслу слова богач в
его связях с корнем бог-; см. выше раздел о мифологии) могач (III, 204,
205, 337, 338; НП, 324), дремач (IV, 326), делач и словач (V, 299), звач (V,
232), мечачи (V, 233), уже упоминавшиеся хныкачи (V, 297), любопытное
сложносуффиксальное слово златоволнач (IV, 162)30.
Существенно пополняют этот ряд неопубликованные рукописи Хлебни­
кова, причем не только за счет текстов последних лет жизни поэта, но и его
ранних опытов. Так, к 1908 г. относится контекст со словом драч (28:7 об.):
И вот пролетал звук, тишины драч.

(Едва ли Хлебников думал при этом о профессионализмах, например
о плотницком слове драч, отмеченном в Словаре Ушакова в значении
‘большой плотничий струг’)- К началу 10-х годов восходят слова пугач
(63:7 об.; как и драч, это—семантический неологизм, но омонимичный
по отношению уже к детскому пугачу из общелитературного языка и оп­
позиционный к слову богач) и взръгвач (63:8), актуальное как отклик на
известные акты индивидуального террора в политической борьбе эпохи.
Только орач и окач (50:8; ср. также охачи—50:10 об) знаменуют 20-е го­
ды. Значение этих слов велико. Они представляют собой прямые и опо­
средованные рефлексы «оривой речи»—не воплощенных в текст закон­
ченного произведения опытов с корнем ор-, подобных «Смехачам», но про­
веденных на гораздо более широком аффиксальном и квазификсном поле31.
Таким образом, «начиная» со «Смехачей», Хлебников «заканчивал»
врачами32, как бы подчеркивая для будущих исследователей принцип
единства своей словотворческой деятельности в течение примерно пят­
надцати лет. Обзор всех опробованных Будетлянином лексических элемен­
тов «оривой речи» не входит сейчас в наши задачи, но, вообще говоря, он
был бы небесполезен и в плане исследования проблем комизма и смеха у
Хлебникова, если вспомнить потенциальное, а возможно и сознательно актуализованное поэтом соотношение горе—оре, отмеченное нами выше.
Как и в случае с Аадомиром, мы видим, что аксиологические характе­
ристики хлебниковского неологизма связаны с семантическими полями
корневого элемента (элементов). Но для эстетики конкретного неологиз­
ма существенны и семантические оппозиции корневой морфемы, и собст­
венно морфологические характеристики аффикса, и так сказать, «грамма­
тика идиостиля» в целом, на всех этапах его эволюции и в принципиаль­
ных чертах его диалектики.
Не имеет смысла спорить о том, вошло (входило?) или нет слово сме­
хач в нормированный литературный язык. Здесь возможны разные точ­
30 Ср. также известный нырлетскач (V, 145), вспоминаемый Хлебниковым и позд­
нее, в 20-е годы, в связи с обсуждением экспедиций Нансена и Пири (118:26), но к
словам с аффиксом -ач, очевидно, не имеющий отношения (если не подозревать здесь
сомнительной компрессии: *скакач -> скач).
31 Подробнее об «оривой речи» см. ВГ 1983 (по указателю).
32 А также окачами, но их семантика менее ясна: альтернативный выбор между
оком и оканьем мог бы огрубить реальный замысел поэта.

Словотворчество и смежные проблемы языка помпа

339

ки зрения и соответственно практические (словарные) решения. Несо­
мненно лишь, что как экспрессема, как единица языка русской поэзии
XX в. смехач пережил и своего создателя, и огромное множество других,
в том числе более поздних, опытов словотворчества. Если же это слово с
его ближайшим и предельно широким контекстом не вызывает никаких
эстетически положительных эмоций у иного читателя, то, во-первых, это
может распространяться и на обычные слова литературного языка и мно­
жество контекстов их употребления, а во-вторых—вкус к наслаждению
результатами поэтического словотворчества вполне поддастся воспита­
нию, как и сознание того, что «отвергать» слово можно только на основа­
нии достаточно серьезных аргументов. Если же их нет, то остается «при­
нять» слово и как несомненную эстетическую ценность33.
Можно сказать, что этим кратким очерком мы только приподняли за­
весу, окружающую в нашей культуре смехачей, как и все творчество Хлеб­
никова. Обилие смеха в его словотворчестве лишь оттеняет серьезность
намерений Будетлянина. Зангези не идет на компромисс с толпой и со
своими учениками, убеждающими его: «Зангези! Что-нибудь земное! До­
вольно неба! Грянь комаринскую! Мыслитель, скажи что-нибудь весе­
ленькое. Толпа хочет веселого. Что поделаешь—время послеобеденное»
(III, 342). Больше того, вслед за тем в поединке Смеха с Горем «Смех па­
дает мертвый...» (III, 367), а о Зангези разносится слух, что он покончил
с собой, оставив записку «Бритва, на мое горло!» Но Зангези опровергает
это своим заключительным появлением и словами: «(...) Это была неум­
ная шутка» (III, 368). Саркастическое обозначение последней сцены как
«Веселого места» не мешает догадке, что вместе с Зангези возрождается и
Смех, а смехачи наберут еще больше сил. Просто смех Хлебникова суще­
ственно отличен, скажем, от смеха Маяковского, о котором Будетлянин
отзывался и так (V, 98):
Как часто, своим голосом играя, как улыбкой,
Он зажигает спичку острот о голенище глупости.

Хлебников не обладал ни даром публичной, тем более—эстрадной,
полемики, ни способностью мгновенно воспользоваться глупостью оппо­
нента. Но смеялся он, судя по многим воспоминаниям, охотно, много и
заразительно. Каким именно был его смех, необходимо исследовать, об­
ратившись ко всему корпусу его текстов. Будем надеяться, что наши ма­
териалы помогут такому исследованию.

Записки стыдесной земли
Прекрасное во всех отношениях стихотворение 1919 (?) года «Весны
пословицы и скороговорки...» (III, 31) отмечено между прочим и велико­
33 Материал, связанный с неологизмами и гнездом смех-, можно было бы попол­
нить за счет ранних вещей Хлебникова, таких, как «Искушение грешника», «Песнь
Мирязя» и «Ховун». Здесь он использован лишь частично. Процент «руды», «породы»
в экспериментах, естественно, довольно велик, как, впрочем, с эстетической точки
зрения, и в неологизмах Маяковского. См. также несколько цитат, связанных с оппо­
зицией смех/стыд в следующем очерке.

340

В. П. Григорьев. Будетлянин

лепным образом *стыдес как некоего одеяния, покрывающего землю, ко­
гда она просыпается после зимнего сна. Этот образ, воплощенный в
строчке, которую мы вынесли в заглавие, позволяет попутно и кратко об­
судить и две проблемы, далеко выходящие за пределы эстетики неоло­
гизма: 1 ) проблему потенциального неологизма и чересступенчатого сло­
вотворчества и 2) проблему ударения в текстах Хлебникова. Неологическое гнездо с корнем стыд- у Хлебникова невелико. Кроме прилагатель­
ного стыдесный, заслуживает внимания известное Лескову слово стыдь,
упомянутое во Введении в длинном ряду образований типа зовь и миль и
употребленное в следующем неожиданном контексте (V, 96):
Какая ночь,
Какая стыдь!
Наружу выдь
И сельский пах
Сменяет звездный,
И землепах
Немеет грезный...

Неожиданным представляется, на первый взгляд, слово стыдь в зна­
чении, для которого более подходящим был бы корень стын (уть) /студ
(ить) {стуж (а). Между тем не исключено, что поэт имел в виду не холод
(далее упоминается снег), а своеобразную стыдливость ночи или конта­
минировал в своем неологизме оба значения. Об этом можно только до­
гадываться (и к догадке мы еще вернемся), но других неологизмов в
гнезде нет, а конкурирующий корень, насколько известно, не отражен в
хлебниковских неологизмах.
Вместе с тем можно подозревать, что слово с корнем стыд- послужило
одной из моделей для ряда новообразований с аффиксом -об(а). Р. Вроон
(1983:60—61) подразделяет их на девербативы и деадъективы (мучоба,
дремоба—и немоба, проба), оставляя в стороне не только неологизм волноба
(II, 16), но и опыты типа тутоба и тотоба (III, 282), говорящие как будто
о том, что для Хлебникова характерно, так сказать, синтетическое слово­
творчество, по возможности независимое от частеречевых ограничении
на основы. В данном случае для образования этих рядов моделью могли
служить и слова злоба или соответственно хвороба, и слова чащоба и трущо­
ба, и слово стыдоба, не характерное для литературной речи, но мотивиро­
ванное существительным.
Невозможно назвать корень стыд- особо часто встречающимся у Хлебни­
кова, правда, контексты, в которых он появляется, иногда очень значитель­
ны, как, например, в стихотворении «Девы и юноши, вспомните...» (П, 249):
Поймите, люди, да есть же стыд же,
Вам не хватит в Сибири лесной костылей
Иль позовите с острова Фиджи
Черных и мрачных учителей С..)34

Мировая война резко изменила мироощущение Хлебникова. Еще за
год и за два до ее начала поэту казалось, что «краска темная стыда» (И»
м Ср. позднее в «Ладомире»: (...) В Сибири много костылей (...)

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

341

112)—это нечто из области интимных чувств, и он вкладывал в уста Ве­
неры бурлескно звучащую строчку (1,113):
(...) И глаз огонь моих бесстыжий (...)

В поэме «Хаджи-Тархан» в том же 1912 г. он выражал уверенность, продол­
жая жизнеутверждающуюлинию «Смехачей», что еще немного—и (1,120):
Рукой огневою начертим мы смех.

Впрочем, было бы неправильно изымать такого рода контексты из
всего множества высказываний Хлебникова в предвоенные годы. Так, да­
же в «далекой от жизни» поэме «Вила и Леший» (1913 г.) есть строчки,
придающие глубину только что цитированному обещанию из поэмы
«Хаджи-Тархан». Это—внезапная патетика прямой речи среди непритя­
зательного и иронического описания лешачиного царства (I, 124):
Где гордый смех и где права?
Давно у всех душа сова?

(Ср. также страшный хохот-оадк чудовищной птицы и людской смех,
который «приобретал оттенок безумия», в ранней поэме «Журавль»—
пророчестве о неизбежных последствиях преклонения перед «необори­
мым роком» и — по-современному—«вещизмом»).
Чувство стыда, таким образом, несомненно не замыкается поэтом в
сферу интимных межличностных отношений, оно несет у Хлебникова и
ярко выраженный социальный заряд. За этим выводом мы не должны
забывать об эстетике и повседневного «бытового» стыда и метафорического
стыда природы. Вот два не публиковавшихся ранее контекста из чернови­
ков поэта—наброски стихотворений, относящиеся к 1922 г. (96:2 и 13):
1) Торгаш, торгаш,
Умри бесстыдно.
Запрятав в крючья своих пальцев
Листы украденных поэм 35.
2) Есть остров стыдливый (...)

Последний образ показателен как свидетельство того, что в ид иостиле
Хлебникова неологизм нередко сосуществует с нормативным словом (не­
редко даже «запретным» по принятым ограничениям, как в случае уни­
верситет—всеучбище; ср. Интернационал—Международник и т. п.). Сты­
десный не просто заменяет собой слово стыдливый, а как бы помогает ему,
выражая необходимые поэту оттенки смысла, образные детали и связи,
передача которых затруднена для нормативного слова.
Прилагательное стыдесный не одиноко и в постфиксальном ряду. С
ним тесно связаны эпитеты будесные (IV, 309 и 93:6), земесный (40:1),
инесный (У, 90 и 27:9) и могесные (III, 337). Очевидно, что моделью для
них послужили два нормативных слова из самых важных в идиостиле по­
эта семантических полей: небесный и чудный36. Вспомним в этой связи
35 Ср.: Ах, жемчуга с любимых мною лиц / Узнать на уличной торговке! (III, 313).
36 Слова древесный, словесный и телесный лишь поддерживают их словотворческий
импульс. Ср. также непосредственно не связанные со стыдесный древнерусские очеса

342

В. П. Григорьев. Будетлянин

хотя бы небесничие, неборобы, главнебы или небеснейшая (в «Ладомире») и
чудесавлъ как обозначение жанра во «Взломе Вселенной» или прямоли­
нейное употребление слова чудесный в стихотворении «Если я обращу че­
ловечество в часы...» (III, 295);
Я знаю, что вы — правоверные волки,
Пятеркой ваших выстрелов пожимаю свои.
Но неужели вы не слышите шорох судьбы иголки,
Этой чудесной швеи?

В некоторой асимметрии к неологизмам-прилагательным этой группы
находится небольшой ряд существительных, образованных по модели,
извлекаемой поэтом из слова кудесник (ср. также ровесник и словесник,
влияние которых не является необходимым). Это—кудесники, бедесники,
будесники и инесники (IV, 309—310; ср. 93:6). Особняком стоит глаголь­
ная форма могесничай (III, 337). Зато пространным множеством представ­
лены неологизмы на -ес(я). Приведем их с большей полнотой (по всем
доступным источникам), чем это сделал Р. Вроон (1983:132—135). Пе­
ред нами возникнет перечень из 32 неологизмов: биеса (32:1 ), будеса
(93:6), видеса (46:5), врешса (V, 233), голубее (64:41 и 27:9; род п. мн. ч.),
гробеса (46:5), дееса (НП, 367; ‘вещи художника’, т. е. его создания), дивеса
(II, 19)37, дымеса (77:10), земеса (V, 233; ср. 40:1), идеса (46:5 и 53:7 об.),
инеса (II, 261; III, 73, 203, 282, 341; V, 90, 233; ср. 32:1 и 58:3), летеса
(III, 140; V, 254), любеса (III, 29), миреса (II, 264), могеса (III, 337; ср.
27:27), ореса (50:8 об.), письмеса (V, 299; ‘литература’), пловеса (32:1 об.),
сиеса (32:1), синеса (32:1), собеса (Ш, 203, 340; ср. 46:5 и 58:3 об.), справеса (IV, 308), судеса (V, 233), тиеса (32:1), тихеса (III, 282; V, 233), тропеса
(46:5), трудеса (V, 233), трупеса (46:5), худеса (V, 233), чареса и чуреса (II, 42).
Все прилагательные типа стыдесный имеют соответствия среди неоло­
гизмов на -ас(а), кроме самого этого слова! Не найдем мы его и в новей­
шей публикации стихотворения «Ангелы» (см. Хл 1982:166—167), кото­
рое пополняет наш перечень неологизмами божеса, зиеса и нагеса, а также
вариантом можеса36 и, кроме того, повторяет известные инеса (3!), любеса,
сиеса и тихеса (2)39. Привлекая издание Хл 1968—1972:111, 394 (см. Vroon
1983:92), мы обнаружим еще два неологизма на -ес(а.):едеса и питеса (плюс
уже знакомые идеса и любеса да еще изолированное идуса, видимо, связанное
с обл. чаруса ‘болотистая лужайка’,—слово иного ряда), но не стыдеса.
Итак, среди 37 неологизмов на -^с(а) не нашлось места слову ★стыдеса,
хотя «отсубстантивное» стыдесный зафиксировано поэтом и введено в эс­
тетически значимый текст. Что из этого следует для характеристики сло­
вотворчества? Заметим также, что нет у Хлебникова слова *бедеса (см. вы­
ше бедесники). Вообще любой словотворческий ряд и любое словотворче­
ское гнездо в духе скорнения1 у него принципиально или во всяком слу­
(V, 64), ушеса (II, 83) и неологические врачесо, инесо (V, 233), махесо, сиесо (III, 73) и сло­
веса (II, 271) с явной опорой последних на холесо.
87 Фактически Хлебников возрождает др.-рус. дивеса, возможно, сознавая это, хотя
др.-рус. делеса у него отсутствуют (ср. дееса).
38 Проблемы морфонологии неологизмов, как сказано выше, оставляем в стороне.
39 «Ангелы» содержат и два прилагательных интересующего нас класса: идесный и
ниесное. Последнему также нет соответствия в существительных на -ес(л).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

343

чае последовательно (и не только в тривиальном смысле словоизмене­
ния) неполны, за ними как бы скрывается леонардовский принцип попfïnito—незавершенности творческого процесса.
Оставаясь в пределах словотворческих моделей Хлебникова, можно
было бы существенно расширить неологическое гнездо слов с корнем
стыд-. Очевидно, что в мире его словотворчества не запрещены слова
вроде *стыдун, *стыдево, *стъгдёж, ^стыдины, Стыдим (и человек, и ве­
щество), *стыдиня, *стыдязъ, *стыдочество, *стъгдистелъ, *стыде6ен, *стыденята, *нестыдяи, *стыдоука и даже *стъгдухан и мн. другие. Возможно,
что некоторые из таких потенциальных в его ид иостиле неологизмов
сам поэт отверг бы по тем или иным, в том числе семантическим, сообра­
жениям. Его раннее отвергающее замечание: «Слова, а мысли нет»
(60:133),—необходимо помнить, встречаясь с облыжными обвинениями
поэта в бессмысленном звукосочетании. Но приходится признать, что по­
рядок числа 104 известных нам неологизмов Хлебникова должен быть
увеличен минимум на единицу, если учесть, что в духе Будетлянина, т. е.
по словам Маяковского, пользуясь «методом правильного словотворчест­
ва»40, можно построить до 105* а то и до 106 неологизмов, обладающих
смыслом и способных выступать в эстетически значимых текстах.
Понятно, что в условиях сосуществования в идиостиле Хлебникова ре­
альных и потенциальных неологизмов проблема чересступенчатого сло­
вотворчества решается почти автоматически. Должна наличествовать и
быть известной лишь модель, образец, на который ориентирован акт не­
ологии. Заполнены ли уже все возможные промежуточные деривацион­
ные ячейки реальными неологизмами,—в общем несущественно. Если
есть кудесник и инес ник, то может быть и *шутесник независимо от того, по­
надобились или нет поэту такие слова, как *шутеса и *шутеснъгй, и даже
от того, зафиксированы они где-то или нет.
Это, казалось бы, тривиальное обстоятельство придает беспрецедент­
ной системе хлебниковского словотворчества особую мощь. Отбирая из всех
возможных в этой системе лишь те неологизмы, которые представляются
ему «прекрасными» или достойными внимания, или, наконец, просто нуж­
ными для экспериментальных целей, поэт создает и эстетически значимое
множество «заготовок», как почти все поэты заготавливают рифмы, но мно­
жество открытое, очерченное лишь в отдельных важных пунктах, попол­
няемое новыми единицами, рядами и гнездами и используемое в том или
ином тексте в собственно художественных целях. Непривычность для чита­
теля такой процедуры, его неподготовленность к восприятию «голых» не­
ологизмов и текстов, в которых неологизм оказывается ярким пятном среди
«обычных» слов,—это явление временное, этап в истории хлебниковского
наследия, относительно легко преодолимый путем разъяснительной работы
филологов, буде они пожелают, наконец, сами непредвзято разобраться и
этом наследии. Пока, правда, мы наблюдаем не только поступательное
движение от поверхности к глубинам эстетики Хлебникова, но и движе­
ние назад от давно уже достигнутого уровня велимироведения41.
40 Выше, во «Введении», эта формула Маяковского уже была кратко обсуждена.
41 Один из примеров—статья П. С. Выходцева о Хлебникове в журнале «Русская
литература» (1983, № 2, с. 53—69). Мало того, что автор совершенно не владеет ма­

344

В. П. Григорьев. Будетлянин

Такое слово, как любеса, присутствует в тексте стихотворения «В этот
день голубых медведей...» (III, 29) и оказывается в нем принципиально
важным как образ любовных небес, с которых дует моряна ‘ветер е моря’
и которые в то же время оказываются глазами любимого человека;
Но моряной любес опрокинут
Чей-то парус в воде кругло-синей (...)

Слово любеса в этом контексте—великолепный пример образной ком­
прессии и поэтической смелости. Но его необходимо хотя бы чисто сло­
вотворчески разъяснить читателю (оно восходит к 1908 г.—60:68), спо­
собному и слово моряна принять за хлебниковский неологизм. Иначе со­
четание моряна любес будет восприниматься таким читателем как чистая
абракадабра. Между тем в издании Хлебников 1960 Н. Л. Степанов, счи­
тая необходимым объяснить значение слова моряна, оставляет читателя
наедине с формой любес без какого бы то ни было комментария, И это—в
издании Малой серии «Библиотеки поэта»! Об эстетическом воспитании
читателя Хлебникова здесь, конечно, и речи быть не может42.
Обратимся теперь к некоторым проблемам ударения в текстах поэта.
Прежде всего—«записки стыдесной земли» или «стыдесной»? Не ис­
ключено, что такой вопрос не возникает перед многими читателями, но
автор этой книги еще в детские годы прочитал и запомнил обсуждаемое
слово с ударением на первом слоге и, надо полагать, он не одинок. Оче­
видно, что давление слов литературного языка (небесный и др.) и других
неологизмов-прилагательных этого ряда Чудесный, инесный и др.) одно­
направленное. Все говорит за ударение на втором слоге: записки стыдёсной земли. Все, (кроме ритма стихотворения. Если второе четверо­
стишие написано строгим трехстопным анапестом с дактилической клау­
зулой в нечетных строках:
Сквозь полет золотистого мячика
Прямо в сеть тополевых тенет
В Эти дни золотая мать-мачеха
Золотой черепашкой ползет, —

то первое четверостишие:
Весны пословицы и скороговорки
По книгам зимним проползли.
Глазами синими увидел зоркий
Записки стыдесной земли, —

'

обнаруживает совершенно иную ритмическую структуру:
kJ—|k>—kJkj|kJk2kJkJ—kJ
kJ—О |— U | kJkJ—

kJ—kJ I —kJkJ | kJ—kJ | —kJ
kJ—kj j ?? kj|kJ—

териалом и литературой предмета, о котором пишет,—он почти не в состоянии не
только верно истолковать хлебниковские тексты, но хотя бы точно их процитировать.
42 Об этом стихотворении см. в статье Грыгар 1972.

Словотворчество и смежные проблемы языка пота

345

Здесь: I) возможно произношение слова скороговорки с редукцией со*
единительного гласного до нуля; 2) в таком случае нечетные строки обра­
зуют близкие ямбические формы Я5; 3) эта ритмическая инерция естест­
венно приводит к ожиданию ритмического повтора и в четных строках; 4)
но вторая строка—это несомненный пример Я4; аналогичное же прочтение
строки четвертой требует акцента на первом слоге словоформы шьйесиой!45
Эта мотивировка в пользу варианта с ударением на корне, конечно, не
имеет принудительной силы. Полиметрическая и полиритмическая
практика Хлебникова в пределах отдельных четверостиший в принципе
вполне допускает и появление амфибрахического завершения трех пер­
вых ямбических строк катрена, и незамедлительного перехода от амфиб­
рахия к четкому анапесту в следующем катрене. Вопрос, таким образом,
ничуть не снимается, и все-таки пока решается в пользу варианта с ударе­
нием на втором слоге словоформы стыдёсной.
Вспомним, однако, нашу догадку о диффузном значении неологизма
стыдъ. Быть может, форма стыдесной тоже совмещает в себе значения
стыда и стужи, стыдливости и застылости? Тогда во все предшествующие
рассуждения следовало бы внести весьма существенную поправку. Поче­
му бы не предположить прямую связь формы стыдесной со словом стыдь
и на акцентологическом уровне? Это— в противоречии с только что вы­
нужденно принятым предварительным решением—говорило бы о пред­
почтении ударного первого слога уже потому, что такая акцентная па­
радигма отличала бы слово стыдесный от будесный и т. д., а не только от
чудесный и других нормативных слов, где контаминации значений в нор­
ме (общего языка или идиостиля) нет. Таким образом колебания остают­
ся, однозначное решение по-прежнему не дается в руки.
Не хочется ограничиться в этом очерке изолированным рассмотрени­
ем акцентологических вариантов одного только неологизма. Чтобы заин­
тересовать акцентологов, занимающихся и поэтической речью, приведем
ряд словоформ общего языка, которые предстают в стихах Хлебникова
как своеобразные акцентологические неологизмы (или диалектизмы, или
архаизмы и т. п.), хотя, вероятно, лишь, немногие из них попадали в свет­
лое поле сознания поэта. Это, например, такие случаи, как ждйла, звала,
судил, идем, йдут, взвизгнуло, вздрогнул, проклянет, бурках, 3âcn»iA, назвал,
осгепёниться; тетивой, нбчам, маета, временах, пламена, имена, в землю,
грёхи, вёрхи; сметлив, сини, сотканную; досыта, искбни и мн. другие.
С фактами такого рода мы сталкиваемся у Хлебникова буквально на
каждом шагу, как в известных стихотворениях: холщевбй, ольха, по­
лотнищем, три раза и т. п.,—так и в поэмах: Ассирия, в зеркёлах, на
руках, на р^ки, вздорней, клалась, керенок (род. п. мн. ч.), бёла, смугла и
дика, видй, обученные и пр. Часто, как и в случае со словоформой сты­
десной, ритм допускает и другой вариант (ср. кочевник-мальчуган в поэме
«Хаджи-Тархан» или озарит в «Ладомире»).
Для коллизий между ритмом и нестандартным ударением В. Марков
предлагает во всех случаях предпочитать чтение хлебниковских текстов
48 Вообще говоря, или на окончании (стыдеснбй), но это маловероятно. На вечере
в Останкине (январь 1984 г.) поэт Д. Самойлов читал: стыдесной.

346

В. П. Григорьев. Будетлянин

с установкой на более регулярные метры, например: строчку из «Занге­
зи» (плоскость «Горе и Смех»):
В горах разума пустяк, —

читать с ударением гбрах (1962:221). С этой точки зрения, по-видимому, и в неологизме стыдесной мы должны были бы признать правильным
чтение, нарушающее собственную норму ударения в этом ряду неологиз­
мов, т. е. сохранять в угоду размеру все нестандартные в том или ином
смысле ударения в текстах поэта. Как уже говорилось, такое решение
представляется все же несколько поспешным. Главное соображение, пре­
пятствующее «закрытию» проблемы, состоит в том, что метрические пе­
ребои у Хлебникова достаточно часто независимы от фактов нестандарт­
ного ударения. Поэтому заведомо предпочесть марковское решение
нельзя: неизвестно, что предпочел бы сам поэт. Тем самым вопрос оста­
ется открытым по крайней мере до полного и скрупулезного описания
метрики и ритмики, а также рифмы Хлебникова (о последней см. в кн.
Самойлов 1982:226—239). Одновременно было бы необходимо фрон­
тальное и по возможности независимое обследование хлебниковской ак­
центологии как факта его идиостиля и эстетических функций ударения в
нем. Здесь исследователя (и текстолога) подстерегает немало сложностей.
Один пример. В стихотворении «О, Азия! Себя тобою мучу...» (III, 123
(Твор., 471)) есть явно ямбическая строчка:
С..) И Саваджи, объятого борьбой.

Естественное чтение Саваджи, однако, вступает в противоречие с со­
временной («правильной») акцентуацией имени этого национального ге­
роя маратхов: Шиваджи. Как было отмечено выше в разделе о мифоло­
гии, в этом стихотворении легко поправить (если нужно!) хлебниковскую
передачу имен Заратуштры (вм. Заратустра у поэта) и Махавиры (вм. Мохавира). Но подобная операция с именем Шиваджи, очевидно, невозмож­
на. Это вновь, в который уже раз, обращает нас к эстетической значимо­
сти хлебниковской текстологии и особенно к эстетической роли коммен­
тариев к текстам поэта. Читатель должен и хочет знать, как читать
Хлебникова, но филология пока сама недостаточно уверена в единствен­
ности и корректности возможных рекомендаций даже относительно
иных из его неологизмов, а то и казалось бы вполне понятных строк.
Ситуация в текстах Будетлянина здесь несколько напоминает положе­
ние с текстами народно-поэтической словесности, которые характеризу­
ются высокой акцентологической вариативностью. Так, например, «в пе­
сенном языке место ударения очень часто не совпадает с ударением в
обыденной речи: оно может быть, собственно, на любом слоге в зависи­
мости от требований ритмо-мелодииС..)»44.
Исследование акцентологии стиха для поэзии XX в. приобретает осо­
бое значение, поскольку, например, на основании отдельных примеров,
когда «у Блока ударение сдвигается к концу» слова (в том числе таких,
44 Аванесов Р. И. Вопросы методики наблюдений над говорами. — Бюллетень ди­
алектологического сектора Ин-та рус. языка АН СССР, вып. 4. М. ; Л., 1948, с. 63. См.
также: Штокмар М. П. Исследования в области русского народного стихосложения. М.,
1952; и позднейшие работы наших стиховедов и фольклористов. Ср. явление «ляпанья».

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

347

как манит, залитб, кло^ми и под.), литературовед делает сильный семан­
тический вывода «Ударение, сдвинутое с корня, размывает смысловую
конкретность, неповторимость и весомость слова», так что в варианте ос­
нежённые (колонны) корень снег- и слово в целом «как бы растворяется в
мелодической гулкости»45. Подобные тезисы могут, естественно, и дать
пищу для ума, и привести к самым фантастическим интерпретациям ва­
риантного богатства национального языка в его синхронии и диахронии,
даже если оставить в стороне неологизмы, но для решения вопроса
стыдесной/стыдёсной они просто неприменимы. Растворяется ли в «мело­
дической гулкости» вариант стыдесной? Является ли более «конкретным»
но смыслу вариант стыдесной? Вопросы такого рода лишены конкретного
эстетического смысла, «эстетика ударения» остается проблемой.
Возможно, что многочисленные факты нестандартного ударения в
стихотворных текстах Хлебникова как-то связаны с акцентологическими
особенностями «астраханского наречия», точнее—городского просторе­
чия, характерного для Астрахани. Старший современник и земляк поэта
художник Б. М. Кустодиев, судя по воспоминаниям, говорил с таким вот
«смешным астраханским акцентом: часы, пятно.,.»46.
Так, за строчкой с одним из самых прекрасных неологизмов поэта
просматривается очень широкий круг проблем, которые еще предстоит
решить и велимироведению, и филологии в целом. Конечно, «записками
стыдесной земли» можно насладиться и без посредства комментаторов, а
реальные первопроталины (НП, 283) эстетически воздействуют на челове­
ка иной раз несравненно сильней, чем это слово—-«незаметный» неоло­
гизм поэта или сложные словотворческие метафоры и перифразы, но не
так уж непременно, пожалуй, только весной и уж вовсе не на тех, кто понимаег поэзию и чей «парус» хоть однажды был «моряной любес опрокинут».

Наимал
По некоторому контрасту со словом стыдесный очерк о слове наимал
займет у нас совсем немного места. Фактов, касающихся этого неологиз­
ма, недостаточно для восстановления всего относительно полного кон­
текста его бытования в идиостиле Хлебникова. Наимал практически не
имеег структурных аналогов за пределами текста, в котором он появился
у поэта,—набросков «учения о языке» (по архивохранилищной характе­
ристике) в школьной тетради, правдоподобно датируемой 1913 г., по­
скольку в ней содержится такая самооценка: «Я был небесным, стал зем­
ным в 28 лет» (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 25, л. 6 об.). Это слово—замена
«западного» слова атом (там же, ед. хр. 1, л. (2) об.).
Отвлекаясь на минуту от системы терминов, как она сложилась в оте­
чественной лингвистике в XX в., казалось бы, можно предложить наимал
в качестве однословной замены таких современных терминов, как диффе­
45 Паперный 3. Неготовами дорогами. — Вопр. лит., 1964, № И, с. 54.
46Липатов В. Восторг быть любимым..— Коме правда. 29 августа 1979 г., с. 4. Ср. уда­
рения в поэме «Поэт»: бела, смугла, дика, в поэме «Вила и Леший»: вздбрней; и т. п. Возмож­
но, что некоторую неуверенность поэта в акцентологической нормативности своего идиолекга отражают знаки скандирования, часто встречающиеся в его тетради 1908 г.

348

В. П. Григорьев. Будетлянин

ренциальный признак (фонемы) или семантический множитель, Это не про­
шло бы по двум причинам: 1) наимал, по Хлебникову,—это родовое по­
нятие, внутренняя форма неологизма четко соотносит его с общенауч­
ным понятием «минимум», а прежде всего с понятием «минимальная еди­
ница», обозначением которого он и должен был служить в этих набро­
сках «учения о наималах языка» (там же, ед. хр. 25, л. 1); 2) общий тер­
мин потребовал бы определений в рамках современной аналитичес­
кой— «уровневой», или «ярусной», лингвистики, обходящейся без поня­
тия, которое объединяло бы уровень фонологии с уровнем семантики, а,
по Хлебникову, «\...)наимал слуха есть и наимал ума» (там же, л. 2 об.).
Он во всех своих устремлениях принимал установку на синтез. Понятие
«дифференциальный признак (фонемы)» само по себе его не интересова­
ло, он не предпринимал никаких попыток разложить единицы «азбуки
ума», т. е. «фонемы-морфемы» «звездного языка», хотя фактически на за­
мене звонкого глухим возникает такой его неологизм, как творяне. В ро­
ли же «семантических множителей» у него выступали как раз «фонемыморфемы» и более крупные единицы—реальные корни и слова.
Несомненно, можно обнаружить некоторое сходство между терминотворчеством Хлебникова и новациями в области лингвистической терми­
нологии у Р. Ф. Брандта. Но в отличие от него Хлебников не стремился
быть непременно последовательным в собственном словоупотреблении.
Так, в тот же период, к которому относятся пробы со словом наимал, фор­
мулируя «упреки к\о) всему русскому мыслящему и думающему в недос­
таточном понима(нии) духа русского языка», Хлебников вводит слово
максимум (и слово синтез) в определение понятия «нравственный» — «(...)
стремящийся к синтезу максимум(а) блага личности с максимумом блага
общества (...)» (там же, ед. хр. 24, л. (23) и (25).
(Пусть не покажется недооценкой смысла только что приведенных вы­
сказываний служебный, вспомогательный статус этой цитации. Отделить
друг от друга общемировоззренческое, этическое, эстетическое, социаль­
ное и собственно словотворческое у Хлебникова часто можно только в
абстракции—реально они обычно сплетены, а словотворчество—об­
ласть, в которой они сходятся особенно наглядно. Но хлебниковская
этика—все-таки специальный предмет исследования, и мы всего лишь
воспользовались случаем познакомить читателя еще с одним важным вы­
сказыванием поэта, моральный облик которого, мягко говоря, многими
трактуется неадекватно.)
Рядом с словом наимал Хлебников опробует и слово прост, говоря о
том, что «задачей этого исследования будет нахождение простое языка,
наикратких звучебнов, имеющих смысл» (там же, ед. хр. 25, л. 1 об.)47. Яс­
47 Слово звучебен—еще одна проба. Ср. далее: звукодержец и звучарь примерно в
том же значении (там же, л. 1 об,). Здесь же (л. 2 об.) Хлебников опробует слово менебень (так!) в значении ‘перемена’, немедленно сопоставляя ему новый неологизм пере­
мести. Смысл современного сочетания просторечное слово поэт вкладывает в неоло­
гизм (?) простоязычие применительно к двугряш ‘двугривенный’. И т. п. Вообще весь,
этот текст любопытен и тем, что, формулируя некоторые новые для себя принципы
«учения о наималах», Хлебников одновременно ищет «направленный к называемой
вещи» неологизм (см. его XX начало).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

349

но, что перед нами одна из первых попыток приступить к систематиче­
скому изложению идей «звездного языка». В поисках геометрических об­
разов для выявления смысла у морфологизуемых гласных Хлебников ис­
пользует и такое сочетание, как наимал угла (там же, л. 3). О стремлении
поэта словотворчески распространить свою находку с префиксом нам- у
неологизмов-существительных, построить по возможности некоторую
подсистему сходных по структуре терминов свидетельствуют словосоче­
тание начнем понятия (там же, л. 2 об.) и неологизм наиглух. Сопоставляя
слова двугряш, двугривенный, гривна и грош, Хлебников утверждает, что
«наймем понятия деньги не может быть здесь более гр С../» (там же),
предваряя это таким сравнением: «Следует сказать, что если слово есть
цевница, то стволы ее могут по-разному быть спаяны гласными. Но есть
наименьшее число стволов, при распадении которых смысл теряется: в
наименьшем числе смысл кажется не более чем запах согласных или ше­
лест их» (там же). Ср. малейша (там же, ед. хр. 39, л. 3).
Итак, на этом этапе наималами еще признаются сочетания согласных.
В статье «Наша основа» (1919) мы уже не найдем следов этого этапа. Ана­
лиз единицесложения (см. XIV начало) и «азбука ума» позволят Хлебни­
кову построить систему наималов из согласных, но слово наимал он боль­
ше не использует.
Мы оказываемся перед фактом своеобразного словотворческого расточи­
тельства. Великолепную находку—слово-термин наимал поэт не пропаган­
дирует всеми доступными ему средствами, а как бы забывает о нем, как о
пройденном пути перед новой целью. Заметим, что то же самое можно ска­
зать и о другом превосходном слове-термине у Хлебникова (более образном
слове свет инка в значении ‘фотон’. В других случаях [скрепа в значении
‘формула’, числяр ‘математик’, молнийный электрический’, тенекниги, дву­
личный ‘квадратный’ (корень), нет ‘минус’ и под.) поэт был более настойчив,
но далек от педантства категорических запретов на «западные» корни.
Едва ли надо видеть причину такого «расточительства» в бытовом бессребреничестве поэта или в трезвом осознании им недостаточной систем­
ности находок, не отвечающих требованиям, предъявляемым наукой к
терминосистемам. Известно, что и в наше время ни одна наука не располага­
ет достаточно близкой к идеалу системой терминов. Лишь отдельные, чаще
всего не слишком объемные области научных дисциплин могут похвастаться
отсутствием в своей терминологии синонимии и омонимии. Даже химиче­
ская номенклатура в этом отношении далеко не во всем удовлетворяет идеа­
лизированным представлениям о совершенстве терминосистем. К тому же
сам Хлебников, усматривая, например, в эсперанто «избыток омонимии»,
считал его недостатком «скудень синонимии» (см. ВГ 1982 б: 163).
По-видимому, как и в случае рядов и гнезд потенциальных неологиз­
мов (см. предыдущий очерк о слове стыдесный), Будетлянину достаточно
было найти хотя бы один терминообразный неологический элемент, что­
бы оценить его и в качестве элемента возможной терминологической
подсистемы, которая не исключала бы полностью реально существую­
щую, а могла бы сосуществовать с ней, конкурировать и в принципе сти­
листически и эстетически взаимодействовать. Но разработку в деталях
такой подсистемы более или менее синонимичных соответствий (из «рус­
ских» корней, аффиксов и квазификсов) иноязычным терминам Хлебни­

350

В. П. Григорьев. Будетлянин

ков откладывал на будущее, предоставлял другим заинтересованным в
этом деятелям, считал относительно более рутинным, менее творческим тру­
дом по открытым им готовым моделям и образцам, чем тот труд фундамен­
тальных «осад», которым предпочитал заниматься как первооткрыватель.
Таким образом, словотворчество Хлебникова—открытая система и в
этом смысле. Смешно было бы упрекать поэта за его недооценку собственно
эстетических достоинств блестяще найденного слова наимал—элементарного
по своей внутренней форме, лишенной непосредственной образности, смело­
го по неожиданному переводу адъективной основы в круг существительных
и безупречно народного по достигнутому общедоступному результату.
Такого рода находки опять-таки говорят о необходимости ввести но­
вые аспекты в обсуждение старой проблемы реализм/модернизм в ее свя­
зях с формотворчеством. В каком отношении словотворчество Хлебнико­
ва как наиболее развитая, многомерная и существенная в эстетическом
плане открытая система находится к основным характеристикам эсте­
тики социалистического реализма? Если не отрицать в принципе такой
его черты, как «открытая, непрерывно обогащающаяся система художе­
ственных форм» (положение Д. Ф. Маркова мы принимаем не как исчер­
пывающее определение, а именно как неопровержимую существенную
черту соцреализма), то следует без запальчивости и догматической преду­
бежденности обсудить все «за» и «против», которые могут быть выдвину­
ты в полилоге вокруг тезиса о том, что словотворчество Хлебникова по­
зволяет рассматривать его как одного из основоположников эстетики
соцреализма или — по крайней мере—как провозвестника будущих дос­
тижений его теории, а отчасти и практики.
Красивейгиина
Еще короче будет у нас очерк о слове красивейгиина. Слово наимал обо­
значает в предметной форме высшую степень проявления признака, на­
званного мотивирующим словом мал(ый). Ср. прилагательное наималейший. О слове красивейгиина едва ли можно утверждать, что в нем признак
красоты представлен в его наивысшем проявлении. Правильнее было бы
предположить, что здесь этот признак проявляется в (очень) высокой
степени, как бы предельной в некоторой ситуации. Говоря о том, что на­
падающий нанес сильнейший удар по воротам, мы не утверждаем, что
удара сильнее этого и быть не могло. Красивейгиина—это не некто самый
красивый, а необыкновенно красивый, один из самых красивых, превос­
ходящий по красоте почти всех известных. Своим неологизмом Хлебни­
ков переносит в область словотворчества существительных категорию
элятива (см. Ахманова 1969:524).
Непосредственным образцом для поэта могло послужить единствен­
ное в литературном языке слово этого класса—старейшина**. Но между
образцом и неологизмом красивейгиина в творчестве Хлебникова находит­
ся по крайней мере еще один неологизм—синейгиина в первом варианте
48 Словарные определения этого слова единодушно отмечают у него значения,
преобразующие смысл прилагательного старейший.

Словотворчество и смежные проблемы языка помпа

351

«Зверинца». Оценка павлина—красивый синейшина (НП, 356) преобразуется
и в окончательной версии выступает в виде синий красивейшина (НП, 285):
«Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с
Павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена
синяя сеть от облаков и все это разнообразно оттенено от неровностей
почвы»49. Понятно, что красивейшина, с определением синий или без него,
никак не претендует на терминологичность и на замену «нерусского» сло­
ва павлин (лат. pavo), уже не включаемого в словари иностранных слов,
настолько оно обрусело. Но это и не «чисто контекстное» слово. Текст
«Зверинца» отнюдь не изобилует неологизмами: красивейшина, завысокая
(жирафа), сосеверяниня рыбокрылы (т. е. пингвины), дерево-зверь (об олене),
сложные прилагательные черно-желтый (клюв лебедя), пепельно-серебряное
(тело цесарки), бело-красные (глаза носорога), косматовласый—вот все, что
может претендовать в тексте на статус неологизма, причем цветообозначения, очевидно, без достаточных оснований. Красивейшина выделяется в
этом ряду как особенно яркий и удачный неологизм, но все же это слово
в рамках поэмы не выглядит так необычно по своим функциям, как сты­
десный или любеса в пределах совсем небольших стихотворений.
Но важнее то, что красивейшина тесно связан с другими неологизмами
в системе хлебниковского словотворчества. Еще до начала работы над
«Зверинцем» поэт опробовал эту модель в «Песни Мирязя», где к облаку
применено слово белейшина (IV, 13). Там же присутствует и слово красивей
(IV, 9), неологизм иной структуры, который мог быть мотивирован в сис­
теме хлебниковских опытов и словом богатей, и словами собачей и грамо­
тей, и даже словом соловей. Ср. такие неологизмы, как красотей (IV, 32),
Снегей (НП, 73 и 395), Негей (IV, 32), грезей (40:1), имеи, неимеи и изумеи
(IV, 309),могш (Ш, 337)50.
Красивей—это некто, просто красивый, красивейшина—своей красотой
значительно превосходит окружающих. Получив жизнь, эти слова соот­
носятся друг с другом уже напрямую, дальнейшая поддержка со стороны
образцов из общелитературного языка им не то чтобы совсем не нужна,
но воспринимается лишь как «этимологическое», генетическое подкреп­
ление, а не в синхронном плане. Так возникает квазификс -ей-шин^) или
даже -ив-ей-шин^): Хлебников создает неологизм летивейшина (V, 253),
минуя стадии неологизмов *летивый, *летивей и *летивейший, хотя здесь
же присутствует реальный неологизм летчайший («в мире неболет»), мо­
делью для которого мог послужить и весь ряд слов типа высочайший, и
одио-единственное слово легчайший. При этом снимаются ограничения
на глагольные основы, а в последнем случае налицо скорнение3, контами49 Здесь очевидны воспоминания о поездке на Урал летом 1905 г. См.: Хлебниковы
В. В. и А. В. Орнитологические наблюдения на Павдинском заводе.— ж. Природа и
охота. [M.J, 1911, кн. XII (декабрь), с. 1—25. См. также: ВГ 1983.
50 Сложность и текстологическая сырость ряда опубликованных текстов Хлебни­
кова не позволяет с уверенностью интерпретировать слово могей как субстантивный
неологизм, омонимичный с явной формой императива, представленной там же. Соб­
лазнительно рассматривать форму палачея (III, 203) как род, п. ед. ч.. хотя это—дее­
причастие. Но у Хлебникова, разумеется, не запрещены ни *палачей—существитель­
ное, ни ^палачейшина. Ср. Также зарейшина (52:4).

352

В. П. Григорьев. Будетлянин

нация корней л^(ать) и лег((к)ий), благодаря чему в слове летчайший
присутствует как некий «шорох» и образ особой легкости полета наибо­
лее совершенных летчиков тех лет, т. е. в словоупотреблении Хлебникова
начала 10-х годов 'самолетов', а не ‘пилотов'.
В каждом конкретном факте словотворчества у Будетлянина необхо­
димо учитывать все возможные деривационные истории неологизма,
принципиально существенную для словотворчества множественность мо­
тиваций, а кроме того—взаимодействие вновь создаваемого неологизма
с опробованными ранее в иных жанрах и в других сериях эксперимен­
тов. К этим естественным «структурным» требованиям следует добавить
еще одно, особенно трудное для исследователя требование собственно се­
мантического соотнесения неологизма со всем множеством первичных и
вторичных номинаций во всем творчестве поэта—с его образной систе­
мой как динамическим целым.
Слово первоумнейшины встречается у Хлебникова единственный раз в
словотворческих опытах начала 10-х годов (63:8). Таким образом, созда­
вая его, поэт мог опираться на фонд уже опробованных неологизмов: синейшина, красивейгиина и (возможно, также) летивейшина. Заметим также
неологизм первак рядом с этим последним (V, 253), впрочем, скорее се­
мантический, чем материальный, если учитывать лексику русских диа­
лектов. Можно (и необходимо) привлечь для анализа слова первоумнейшины уже знакомые нам первопроталины (НП, 283) и отметить, что компо­
нент перво- не очень активен у Хлебникова: перволюди (76:4; 85:12), первочисла (88:8), первовидцы (V, 141). Но от первоумнейшины семантические
связи, по-видимому, протягиваются и к старцам-вещунам из стихотворе­
ния «Город будущего» (III, 63—64), где
Со стен цветным прозрачным роем
Смотрели старцы-вещуны.
В потоке золотого, куполе
Они смотрели, мудрецы,
Искали правду, пытали, глупо ли
С сынами сеть ведут отцы.
И шуму всего человечества
Внимало спокойное жречество.

Это «жречество» ниже характеризуется как «толпа людей завета». Ср.
также ранний эпитет веще-старикатая (IV, 11).
Соответственно, для слова красивейшина может оказаться и на самом
деле оказывается важным все образное поле ‘красота’ а не только слова с
основами крас- и красив- и/или с аффиксами -ейш-1-айш- и -ей. Анализ поля
‘красота’ увел бы нас слишком далеко. Но не откажем себе в удовольст­
вии привести один контекст, где слово недеснейший соседствует со словом
красота. Это город, который только что, в дни революции, «оглоблю бога
(...) сломал о поворот» и который в «Ладомире» (1,192) и
(...) старой правдой горд
И красотою смеха сила —
В глаза небеснейшей из морд
Жует железные удила.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

353

В заключение вот еще несколько фоновых для слова красивейгиина
хлебниковских прилагательных. Это два из списка слов в «Любхо» (IV,
318): любвейшие (возможно, субстантивированное) и любочейнейшие (?;
текст изобилует опечатками), (а также изолированные негчайшие (II, 303;
ср. нежнейшие и легчайшие) и более доступное для неискушенного читате­
ля невестнейшие (II, 218).
Будетляне и творяне

Эти два слова объединяет не только структурная общность, но и акту­
альная устремленность в будущее, жизнерадостность и высокая этиче­
ская требовательность к людям^ достойным так называться. Будетляне
лишь пересекаются с футуристами, отнюдь не совпадая с ними ни по ре­
альному словоупотреблению, ни в смысле исторической прикрепленности к определенному течению в истории русской литературы. Несколько
ближе значение этого слова к словосочетаниям земного шара председатели
и грядущего творцы (I, 195). Число «председателей земного шара» Хлебни­
ков, пожалуй, слишком поспешно (с точки зрения еще ре открытого им и
в период создания «Ладомира» основного «закона времени») ограничил
317-ю лицами. «Творцами грядущего», и в его глазах и по современным
оценкам, должны быть все достойные именоваться людьми. Тем самым
основной смысл слова будетляне совпадает со смыслом слова творяне как
общего для всех людей титула, как синонима изобретателей в их оппози­
ции прибретателям—оппозиции, всегда занимавшей поэта.
Судьба этих двух превосходно найденных слов, однако, различна. Раз­
личны и их история и «этимология». Слово будетлянин на несколько лет
старше, оно принадлежит к более обширной акцентной парадигме (бу­
детлянин—творянйн) и заметно свободнее в употреблении. К. Л Федин,
повторим, по некоторым существенным чертам сходства мог назвать Го­
голя, не претендуя на резкий сдвиг в употреблении слова,, «будетлянином XIX века». Леонид Мартынов писал в своей книге (так и озаглавлен­
ной) «Черты сходства» о тобольском «будетлянине» XVIII века Семене
Ремезове. Рецензируя эту книгу, А. Марченко отмечает в ней «житие то­
больского “будетлянина” петровской затейливо-прочной выделки»51.
Слово будетлянин берется в кавычки не только потому, что все-таки ощу­
щается сдвиг в его значении, но и потому, что оно не фиксируется толковы­
ми Словарями литературного языка. Примеры с кавычками легко умножить.
Практику автора в этой книге—раскавычивать слово будетлянин в примене­
нии к Хлебникову—можно рассматривать и как своего рода призыв к лек­
сикографам: не пришло ли время дать некоторые права гражданства этому
слову как единице нашего общего нормированного языка 80-х годов?
Слово творянйн «дремало» вплоть до недавней повести «О» А. Возне­
сенского, опубликованной в журнале «Новый мир» (см. об этом в преди­
словии). Сам Хлебников не употреблял его в форме ед. числа. По своей
внутренней форме слово творяне больше подходит как обозначение «но­
51 Лит. обозрение, 1983, № 6, с.63 — В газетной статье А Марченко называет Вл.
Одоевского «Хлебниковым XIX века» (Лит. газета, 21 марта 1982 г., с. 5). Конечно, бу­
детлянин— это прежде всего сам Хлебников, но как имя нарицательное оно шире по
смыслу, чем такое употребление фамилии поэта.
12 - 1826

354

В. П. Григорьев. Будетлянин

вой общности людей»—смысла, который точно увидел в нем Вознесен­
ский, чем будетляне, все еще обремененные некоторыми характеристика­
ми конкретно-исторической деятельности футуристов, включая и воспо­
минания об их «загибах».
Это шествуют творяне,
Заменивши Д на Т (...)52

Дворяне, обитатели «высокомерных дворцов», «дворцов продажи и на­
живы» обречены и должны уступить место... кому? Оппозиция дворец/творец в общем языке размыта и «случайным» обстоятельством—при­
надлежностью этих слов к разным предметно-логическим категориям:
дворцы — ‘предметы’, творцы—‘люди’. Актом словотворчества Хлебников
«исправляет» историческую «случайность» и находит неологизм творяне,
как нельзя лучше выражающий нужный ему смысл противостояния «дво­
рянам» как символу «приобретателей» и смысл утверждения и прославле­
ния обитателей ранее провозглашенных поэтом в «Лебедии будущего»
(IV, 286) творецких общин.
Из хлебниковских творян Вознесенский, в духе их создателя, свободно
построил целое гнездо неологизмов. Здесь и «потомственный творянин»,
и «творянская рука хирурга», и «творянская надменность и сострадание к
живому»53, и «династия творян Вселенной» (основанная Королевым), и
«Творянское собрание», и «творянский дух». (В предисловии автор этих
строк добавил от себя наречие творянски.) Стилистика нагнетаний и пре­
дваряющая ссылка на Будетлянина позволили прозе поэта и редакции
журнала (или заставили) обойтись без кавычек. Но в одиночном употреб­
лении все эти неологизмы—во всяком случае в общей норме— их по­
требуют как цитаты, теперь уже связанные и с именем Вознесенского, а
не только Хлебникова, у которого они, кроме творян, присутствовали под
звездочкой, потенциально включая, например, и не реализованные Воз­
несенским слова *творянство или *творянски.
Не будем гадать, какой окажется дальнейшая судьба слов этого гнезда.
Практический ответ явится как равнодействующая очень многих факто­
ров. Не последнюю роль здесь сыграет и деятельность самих писателей,
журналистов и филологов. Пока достаточно сказать, что слово творяне за­
полняет очень важную клетку в системе идеологически значимых поня­
тий и номинаций нашей эпохи, причем заполняет эстетически впечат­
ляюще и заразительно в эмоциональном отношении.
Путь самого Хлебникова к творянам был нелегким. Уже слово будетля­
не не имело аналогов в языке ни по странной основе—форме 3 л. будет,
ни по чередованию т—тл. Тексты поэта позволяют выявить довольно
значительный ряд неологизмов этого типа и смежных с ними, а также не­
которые специфические сложности, которые возникают для неологизмов
с суффиксом -ан-ин.
Приведем соответствующие материалы. Сюда относятся прежде всего
ранние опыты с прилагательными: веяный (голос), дедиканово, смехотян52 У Вознесенского в эту цитату из «Ладомира» вкралась досадная опечатка: заменившие.
53 Хотя речь идет в этом случае об «августейшем слоге Ахмадулиной» и игра слов
очевидна, все же надменность едва ли вполне верно найденное слово.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

355

кий (IV, 31—32). Непосредственная связь их с возможными существи­
тельными *всянин, *дедиканин и *смехотянка, впрочем, отчасти сомни­
тельна. Так, не исключены модели типа пряный, великаново. Но среди не­
ологизмов-существительных оказываются слова всеянин и юникане, а так­
же юник (IV, 31 и 16), что делает правдоподобными и устанавливаемые
нами связи54. Правда, *смехотянка остается сомнительной в ином смысле.
Эта реконструкция вполне может предполагать не модификационное
словообразовательное значение ‘женскость’ (ср. *смехотянин), а, напри­
мер, название птицы (ср. зарянка, коноплянка, овсянка), естественное для
словотворца, первая публикация которого была посвящена орнитологии.
Сомнительны в этом же смысле такие реальные неологизмы, как очеретянки (II, 287; ср. камышовки) и плясанка (V, 83; ср. птицу вида плешанка),
хотя их контексты неоднозначны, а отчасти туманны.
Особняком стоит другое имя сказочной Снежи мочки—Снегляночка
(НП, 72), почти наверняка связанное для Хлебникова со смуглянка, но
все-таки допускающее и такой неологизм, как *смуглянин.
Вообще обращает на себя внимание тот факт, что эксперименты с не­
ологизмами на -ан-ин/-ан-ка и -анка Хлебников заканчивает к середине
10-х годов. К 1908 г. относятся слова блуждянки и небянки (60:92 об. и
135), по-видимому, с предметным значением; блуждянкам, например, хо­
рошо подходит значение ‘кометы’, а небянки-*-это, возможно, ‘планеты’
или иные ‘небесные тела’. В 1909 г. в «Зверинце» появляется сосеверянин
(НП, 287)—префиксальный неологизм, лишь по мотивирующей основе
сближаемый со словами на -ан-ин. К еще более раннему времени восхо­
дят женянки и немвянки (IV, 15, 18 и 33), причем последнее скорее всего
связано с медвяный и не включает суффикса -ан-ка. Не позже 1914 г. ро­
дились и едкий хлебниковский сарказм Игорь Усыплянин (V, 267) и слова
небичанин (63:3 об.; там же небичи) и любянин (II, 282).
Если *небичанка могла бы спокойно сопровождать и даже полюбить небичанина, то для *любян мирное сосуществование и равноправие полов
было затруднено неожиданным и досадным для словотворца созвучием
*любянки со старым названием одной из московских улиц55. Дворяне в со­
ответствии с началом XVIII в рамках словотворческих принципов Хлеб­
никова «опирались на молчание своего противника»—творян, но и в уже
появившихся на свет творянах слово дворяне и его смысл «молчат»: те и
другие несовместимы, для Хлебникова они—поэтические и социально­
идеологические антонимы одинаковой структуры. Наоборот, слово петер
по своей природе как раз совмещает смыслы слов ветер и петь, отноше­
ния между которыми не только не антагонистичны, но гармонически со­
относительны и тесно связаны. Слово же *любянка если и могло бы соот­
носиться с названием улицы, то лишь по некоторой случайной и не нуж­
ной поэту связи—навязываемому подразумеваемому признаку: чувства осо­
бой любви (или ненависти) к этой улице, непременного обитания на ней
или избегания ее и т. п. Как бы то ни было, обнаруживалась семантическая
54 Ср. еще отместоименные менихане и онихане (II, 105), и, возможно, переосмыс­
ленное могикане (III, 337).
55 Кстати, стоит отметить, что, переименовывая в «Досках судьбы» планету Венера,
Хлебников остановился на слове Любяшка. См. ВГ 1981.
12*

356

В. П. Григорьев. Будетлянин

неопределенность, мало того—возникал словотворческий «семантический
шум», дали о себе знать сильные помехи конкретному акту словотворчества.
Это рассуждение и догадку о словотворческих «помехах» можно до­
полнительно подтвердить такой ссылкой. Оппозиция мягких и твердых
согласных нечасто, но все же неоднократно использовалась Хлебнико­
вым как средство словопроизводства, причем, что особенно показатель­
но, именно в эти годы — и для неологизмов с корнем люб-: так, например,
построены голюбъ и голюбица (IV, 318) в «Любхо». И вот оказывается, что
в этом беспрецедентном перечне нескольких сотен неологизмов в гнезде
люб-56 мы не найдем и намека ни налюбянина, ни на *любянку1
Несколько иную «помеху», очевидно, почувствовал Хлебников, созда­
вая одновременно со словом любянин сразу пару неологизмов времянин и
времянка (II, 282). История слова времянка в современных значениях
‘временные сооружения разного рода (постройки, дороги, печки и т. п.)’,
насколько известно, не исследована в подробностях. Поэтому неясно,
проецировалась ли хлебниковская времянка, как и времянин, только на
дворян, мещан, славян, христиан, селян и т. п. или и на получавшую права в
просторечии современную времянку. Единственное указание словарей в
этом плане запись, сделанная в Сибири в 1916 г.: Ехать времянкой, а не
по трахту (СРНГ, V, 192). Так или иначе, но Хлебников ни разу больше
не воспользовался словами времянин и времянка, что, вообще говоря, мо­
жет вызвать удивление на фоне, высокой активности понятия времени в
его словотворчестве и творчестве вообще. Сказалось ли здесь его удиви­
тельное чутье языка как системы, посчитался ли он с услышанным народ­
ным словом, противоречащим смыслу его неологизма, удовлетворился ли
он словом будетляне как «синонимом» *времян—сказать трудно. Заметим,
что *будетлянка, кажется, еще не нашла применения в письменной речи,
как и *творянка, хотя в списках «председателей земного шара» зафикси­
рованы и фамилии женщин: Анненкова, Николаева, Синякова..,57.
Вопреки «мертворожденным» тезисам о «мертворожденное™» хлебни­
ковских неологизмов слова будетляне и творяне живут полнокровной «образ­
ной жизнью», отрываясь от породившего их времени и помогая современ­
ным творянам в их нелегкой борьбе с миром «упырей». Не может быть со­
мнения в том, что словам этим суждена долгая жизнь, они останутся нужны­
ми всюду, где речь пойдет о подлинном творческом горении, так отличав­
шем их создателя, о современное™ как о переходе от прошлого к будущему.
Воистану, «слова поэта есть уже его дела» (Пушкин).

Съгновеет ночей синева
Начальная строчка этого стихотворения (III, 104), давшая ему назва­
ние, замечательна в двух отношениях. Во-первых, неологизмом, которым
открывается текст. Это глагол съгноветъ—один из множества хлебников­
ских неологизмов на -етъ, чаще всего представленных формами 1-го и 3-го
лица и лишь в порядке исключения — инфинитавом. Во-вторых, здесь
перед нами прекрасный пример «внутреннего склонения слов»; парони56 Испорченном не менее, чем сотней опечаток, обессмысливающих большинство
строк.
.
51 См. Временник III, Пг., 1917,

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

357

мические отношения внутри языка художественно переосмыслены и
привлечены как поэтическое доказательство корневого родства между
глаголом-неологизмом сыновеет и обычным словом синева56,
По ориентировочным подсчетам у Хлебникова около 300 глагольных
неологизмов, включая неологизмы-причастия и неологизмы-дееприча­
стия как равноправные с неологизмами—личными формами и инфини­
тивами разных глаголов. Это весьма существенный мотив для того, что­
бы не отделываться от глагола сыновеет чисто вкусовыми оценками («нра­
вится»— «не нравится»), а взглянуть на него и через систему глагольного
словотворчества поэта—необходимое условие которое должно предше­
ствовать любой филологической аксиологии. Отметим здесь лишь непо­
средственный фон для сыновеет.
Уже в тетради 1908 г. мы находим два глагола на -етъ: божел и свирел
(60:40 и 89)59. Если же попытаться охватить все рукописное наследие
Хлебникова, то общее количество неологизмов-глаголов на -етъ у него
приблизится к цифре 70. Среди них несколько глаголов, как и сыновеет, ха­
рактеризуется финалью -оветь/-еветъ: пустотовея (IV, 10), сребровеет, огневеет
и бессмертновею (28:5 об. и 8 об.), счаст{ь)евеет и огневеют (II, 284), златовея (II, 75), златовеет (НП, 237), зоревея (НП, 324), жемчуговеющий (III, 282).
Этот материал, как очевидно, не представляется достаточным для вы­
вода о принадлежности перечисленных неологизмов непременно глаго­
лам на -етъ. Возникает подозрение, что они вместе с сыновеет относятся к
особому и беспрецедентному классу сложных глаголов—неологизмов со
вторым компонентом -веять. (От Хлебникова можно «всего ожидать», а не
только такого). Контексты, в которых встречаются эти глаголы, как будто не
противоречат нашему подозрению: почти все они допускают интерпрета­
цию, связанную с «веять чем-л. или как-л. », хотя глагол веять выступал бы
при этом в своем переносном значении. Н. Л. Степанов, видимо, настолько
был убежден в наличии здесь глагола веять, что в стихотворении «Крым­
ское» даже воспроизвел бессмертновею как два слова (И, 49 и Хл 1936:356):
Лишь бессмертно вею
Я.

Эту конъектуру в какой-то мере поддерживаютлишь обычные у Хлеб­
никова в рукописях случаи нечеткости слитных, раздельных и дефисных
написаний. Но есть как будто очень сильный структурный аргумент в
пользу именно сложных глаголов: единственный, правда, неологизм эро­
реет (27 :32), относящийся к работе над «Зангези» и далеко отстоящий во
времени от бессмертновею (1908), но совсем недалеко от сыновеет, относя­
щегося, по-видимому, к 1920 г.:
Эрореет орлом
Облаков синелом.

Если понять эрореет как «реет подобно Эр», т. е. подобно единице «аз­
буки ума», «звездного языка», «фонеме-морфеме» Эр, то веять получает в
58 Ср. также начало стихотворения «Лунный свет»: Син, сын сини (...)) (Хл
1982:166; Син — бог Луны у вавилонян).
59 Ср.: И я свирел в свою свирель (...) (НП, 95).

358

В. П. Григорьев. Будетлянин

реять мощную поддержку60. Но, как и в случае с бессмертно вею, здесь можно
предполагать или словораздел: неэрореет, а Эр ореет (орлом),—или морфем­
ный шов эр-ореет, тем самым получая не еще один пример «оривой речи» (от
орать ‘кричать’), а неологизм, производный от слова орелы.
В пользу веять говорит и некоторая активность этого глагола в слово­
творчестве Хлебникова. Ср. например, веяна и веево (26:19) и чудовищно­
гротескный неологизм с финалью -веющие (27:11), а также солнцевей (П, 276),
веязь (И, 7), небовеяние (II, 283), тиховейность (60:110), вейные (П, 278; НП,
117), весеневеющий (НП, 283). Косвенно веять поддерживают, кроме того,
сложные слова на -<Ы,тоже нередкие у поэта: озеродей (1,198), жародей (II, 21),
стаедей (П, 264),мородеи (Ш, 2ОЗ),спасибодей (V, 91), Славодей (НП, 70 и 394) и др.
И все же мы склоняемся к тому, чтобы не переоценивать аргументов
за наличие глагола веять в сыновеет и других неологизмах этого ряда. Ре­
шающими контраргументами при этом служат следующие. Во-первых, в
большинстве случаев особенно в 20-е годы глаголы на -веет оказываются
у Хлебникова в общеконтекстной, а то и непосредственной близости с не­
сомненными неологизмами на -етъ. Ср. отцел и отцеют, трупеет, инеет,
жертвеет, палачея и палачеет, вселеннея, угрюмея, улыбенеет (от улыбен— II,
218), веснел, мертвецеющая, былиннеют, старшинеют, парижеет, сынеет, тебеть, онею, менели, любимеют, илеют, мечеет и т. п62. Поражает разнообра­
зие мотивирующих слов. Среди них имена (существительные и прилага­
тельные), местоимения и даже союз или.
Во-вторых, у Хлебникова обнаруживается значительное количество
неологизмов-прилагательных с суффиксом -ов(ый): быловая, небовые, мновый (дух), оново, глазовый, стрекозовые, думовое, мьгсловые, голубизновая, вселенновьге, безумовый, весеновая, слезовый, времовый, вечеровые, озеровые, двойцовое и т. п.. Среди них, правда не встретились *златовый, *зоревый, *сребровый, *бессмертновый, *счастьевый *огневый и *жемчуговый, но огневой—
это слово общелитературного языка (ср. также заревой и сыновний), а не­
ологизмы времовый, вселенновые и вселеннея и под. могли дать достаточный
толчок к чересступенчатому словотворчеству.
В-третьих (это относится конкретно к сыновеет), вторая строчка наше­
го стихотворения содержит внутреннюю рифму:
Сыновеет ночей синева,
Веет во все любимое (...)

Это как раз тот самый злокозненный глагол веять. Кажется весьма со­
мнительным, чтобы Хлебников нарочито прибегал здесь к тавтологии.
Скорее—наоборот, появление веет служит сигналом-предупреждением
для того, чтобы в неологизме сыновеет не искали этого глагола.
60 Ср. еще один странный глагол, возможно, связанный с деятъ: Как девидеет ветка
вишенек (...) (II, 234). Текст, впрочем, текстологически не выверен.
61 За наличие Эр в эрореет говорит рассуждение об Эр на соседних листах рукопи­
си и предшествующая процитированному двустишию подборка слов Рак, рек, рок, рук,
рык. За необходимость членения слова орел-— рассуждение об оппозиции Эр/Элъ на
следующих листах (л. 33 и 34).
62 Ср. также раннее звенеющие (IV, 18).

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

359

В-четвертых, есть еще один контекст, который едва ли можно тракто­
вать так, что там «чем-то веет» или «веет подобно чему-то». Это другой слу­
чай использования Хлебниковым глагола сыновеет. Его мы находим в вари­
анте опубликованного стихотворения «Морской берег» (III, 281), озаглавлен­
ном «На море* (66:7 об. н др.). «Морской берег» и «На море» начинаются
одинаково: Выстрел отцел. Могилы отцели.—Но далее в рукописи появ­
ляется строчка: Отцепеплом ночь палачеет,—а вслед за ней, после тоже
известного по другим текстам образа (ср. III, 202 и 303): (...) пуль гульба,
гуль вольба, воль пальба (...)-— возникает этот неологизм как обобщение:
(...) и вотсыновеет выстрел (...)

Противопоставление отцел—сыновеет едва ли совместимо с глаголом
веять даже в его переносных применениях.
Читатель, очевидно, уже обратил внимание на неоднократные колеба­
ния автора перед интерпретациями хлебниковских неологизмов в жест­
ко однозначном духе. Причина этого не столько в качестве идиостиля
интерпретатора и не в его чрезмерной осторожности и даже не столько в
слабой изученности общих проблем словотворчества и конкретного опы­
та Хлебникова в этой области, сколько в объективных характеристиках
творчества Будетлянина, в непрямолинейности, многомерности, диалектичности его экспериментов и использования их результатов в тех или
иных художественных контекстах. Иному филологу трудно признать, что
Хлебников был куда более ярким, одаренным, трудолюбивым и Глубо­
ким мыслителем и филологом, чем он сам. Один же из выводов нашего
исследования сводится к тому, что, чем более углубляешься в действи­
тельно нелегкую для адекватной интерпретации словотворческую дея­
тельность Хлебникова, тем больше поражаешься неожиданно открываю­
щимся эстетическим связям между фактами, которые при неплохом, ка­
залось бы, знакомстве с текстами, оставались незамеченными или выгля­
дели эстетически ненагруженными, а то и попросту неудачными.
Первоначально серия очерков, составляющих основное содержание
настоящего раздела, была задумана как предельно сжатый комментарий
к наиболее ярким из хлебниковских неологизмов, взятых вне системы
всего словотворчества. Была уверенность, что достаточно продемонстри­
ровать или просто напомнить контексты произведений, чтобы представлен­
ные в них неологизмы заговорили сами о себе. Непосредственное эстетиче­
ское переживание, казалось, нуждается всего лишь в нескольких направляю­
щих внимание читателя оценочных эпитетах и минимальных справках типа
«ср. еще» и т. п. Между тем каждый из выбранных для самостоятельного
очерка неологизмов потребовал не только демонстрации, но и более или ме­
нее трудоемкого и полного исследования его связей, отдельные результаты
которого (как и вытекающие из этих результатов задачи) были неожиданны­
ми для самого автора. Так, только собрав все множество фактов, на первый
взгляд, мало связанных со словом сыновеет, автор впервые задумался над не­
ологизмом сыновитый (60:43 об.), ранее десятки раз пробегая его глазами.
Вдруг возник вопрос не только о возможности/невозможности трактовать
его основу как форму род. п. мн. ч. (ср. сыновний), но и о таком фрагменте
словотворческой системы, как сановитый > сыновитый, а может быть, и > самовитый. Ъедь в этом случае отношение сановитый—самовитый. было бы
параллелью социально заостренному дворяне—творяне.

360

В. П. Григорьев. Будетлянин

Короче говоря, почти каждый очерк влек за собой множество новых
связей, исследовательских задач и проблем. Их количество нарастало ла­
винообразно. Только необходимость как-то ограничить размеры работы
заставляла обрывать связи, ставить точку там, где по существу должно
стоять многоточие или вопросительный знак. Судить о том, насколько
удачно выбраны и прокомментированы объекты для настоящего разде­
ла, будет читатель. Автор же, начни он работу снова, счел бы необходи­
мым озаглавить этот раздел «Эстетика и диалектика словотворчества»
или развернуть открывшийся в нем материал в отдельную книгу..,
Прямолинейные и скоропалительные суждения о творчестве Хлебни­
кова в целом или о его существенных деталях представляются в свете
этого опыта особенно неправомерными. Если же они все же делаются, то
оказываются не просто неадекватными, но и дезориентирующими, так
как представляют исчерпанным вопрос, который еще не поставлен во
всю ширь и глубину. Этим кратким отступлением мы воспользуемся и как
переходом для того, чтобы сказать несколько слов о паронимии у Хлебни­
кова и Маяковского в связи с анализируемой строкой и теми нигилистиче­
скими оценками, которые недавно получило само явление паронимии63.
В одной из своих статей Л. И. Тимофеев попутно обсуждал «удельный
вес» материальных неологизмов и случаев паронимии у Маяковского, вы­
ступая против, как ему казалось, «самодовлеющего анализа звукового
строя стиха» в работах автора этих строк64. Обсуждение это более чем лю­
бопытно, оно характерно для позиции многих литературоведов при под­
ходе к языку поэзии. Показатель 0,5% неологизмов к общему количеству
словоупотреблений в поэме «Хорошо!» и тот факт, что они не входят в
разговорный обиход, представлялись Л. И. Тимофееву недостаточным
основанием для «преувеличения роли писателя как языкотворца» (6).
Преувеличивать, конечно, нехорошо, равно как и недооценивать. Для
паронимии, или «паронимической аттракции»65, встречаемость во фраг­
менте той же поэмы на уровне 0,05% комментировалась Л, И. Тимофее­
вым совсем уж иронически как нечто предельно ничтожное (7).
Обсудим в свою очередь эти соображения. Каким должен быть в про­
изведении показатель неологизмов (окказионализмов), чтобы языкотвор­
ческая роль писателя превратилась из разменной монеты в нашей поле­
мике в объект общего внимания филологов? Вопрос не риторический:
аргументы оппонента таковы, что ему должен быть известен хотя бы по­
рядок величины этого показателя и «показателя паронимии» как стати­
стически значимой величины. Но этих сведений нам не сообщают, по­
скольку, очевидно, за иронией в данном случае не скрывается статисти­
чески мотивированное умозаключение. Мало того, некоммуникабель­
ность усугубляется тем, что лингвист видит за ропашет—попишет из «Хо­
рошо!» и за другими уже исследованными фактами паронимии общие
процессы в языке поэзии XX и., а критик и здесь не захотел подняться
69 Точка зрения автора на паронимию изложена в работе ВГ 1979 а.
64 Тимофеев Л. И. Художественная форма и вопросы методологии. — Филол. науки,
1977. № 6, с. 6).—Далее ссылки на страницы статьи даются в тексте.
65 О ней Л. И. Тимофеев судил почему-то по «Словарю лингвистических терми­
нов» (см. Ахманова 1969), а не по специальным исследованиям.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

361

над эмпирией единственного текста («Хорошо!»). Лингвисты имеют в ви­
ду типологию и «удельный вес* паронимии, а Л. И. Тимофеев, доверив­
шийся далеко не безупречному определению в словаре Ахманова 1969
(1-е изд.—1966),—«народную этимологию»...66.
В отношении последней критик, кажется, прав: в «Хорошо!» ее функ­
ции в самом деле незначительны. Что же касается фактов паронимии, ко­
торые так и не заинтересовали Л. И. Тимофеева, то опять-таки нетрудно
заметить, что и на протяжении взятых критиком для проверки «наугад»
тысячи строк (т. е. «ступенек лесенки») «Хорошо!» случаев типа кухарочьи
хоры, дыру—Дарданеллы, тревоги отрава, тянет—тина, радуюсь—труд и
т. п. много больше, чем поводов для иронии. Произвольный характер
«статистической» прикидки, произведенной Л. И. Тимофеевым, виден
уже из того, что, скажем, в относительно самостоятельном целом 15-Й
главы «Хорошо!» паронимия функционирует совсем иначе, чем в главе 8-й,
где ее практически нет, А паронимический несамодовлеющий анализ
«ступенек» 2298—230267:
(...) и вливалось
в Ленина,
леча,
этой воли
лучшее лекарство —

читатель в состоянии провести самостоятельно и независимо от нашей
полемики. Ср., впрочем: вливалось—воли, леча—-лучшее, не упоминая о
тонкостях и не повторяя того, что сам Маяковский отмечал у Хлебникова
в его некрологе (Маяковский 1922).
Чтобы по достоинству оценить строчку Сыновеет ночей синева, нельзя
закрыть глаза на паронимические связи внутри нее. Не потому, что она
открывает небольшое, шестнадцатистрочное стихотворение и «показа­
тель паронимии» соответственно вырастает. И не потому только, что сти­
хотворение это построено на диссонансных рифмах (в общей совокупно­
сти достаточно редких у Хлебникова), сложным образом связанных с раз­
витием паронимии68. А потому прежде всего, что паронимия—действи­
тельно излюбленный и эстетически значимый прием у многих поэтов XX
в. Так, у Маяковского он врывается и в заглавия произведений (напри­
мер, «Схема смеха»; ср. названия ряда футуристических сборников; ср.
последние стихи Маяковского).
У Хлебникова можно назвать многие десятки произведений совсем не
экспериментального характера, из которых невозможно удалить паронимию, не разрушив их поэтического смысла. «Сыновеет ночей синева...»
именно такое стихотворение. Паронимия усиливает художественный
66 Легко понять, что газетное заглавие типа Нигерия многогранная (Правда, 1981, 4
янв.) паронимически напряжено вне зависимости от количества слов в последующей
заметке, но в тесной связи с процессами именно в языке художественной литерату­
ры наших дней и предшествующих десятилетий.
67 В рамках взятых Л. И. Тимофеевым «наугад» строк от 2140 до 3140.
68 Об этом см. в других работах автора и в отчасти полемической по отношению к
ним книге Самойлов 1982.

362

В. П. Григорьев. Будетлянин

смысл высказывания, как бы доказывает специальными поэтическими
средствами, что синева ночей и не может не *сыноветь, поскольку слова си­
нева и сыновеет—как бы одного корня, подчиненные некоей поэтиче­
ской парадигме «внутреннего склонения».
Паронимия у Хлебникова—это особая, большая и многообещающая
тема. Эстетически ярких находок типа «Точит деревья и тихо течет...»
(III, 106) или оппозиции меча и мяча у него множество, и исследовать их
надо в системе достаточно сложной и динамической. Здесь пришлось
лишь кратко затронуть ее. Что же касается самого слова сыновеет, то в за­
ключение недостаточно было бы ограничиться указанием на метафори­
ческий характер этого неологизма. Склоняясь к тому, что это не сложный
глагол и что веять не входит в его структуру, подумаем все же еще раз, не
доносится ли в нем некий «шорох» и от веять—слабое «веяние».
Наши аналитические процедуры работали по принципу «или — или».
Я не хочу сказать, что окончательный ответ должен быть сформулирован
по принципу «и — и». Но некоторый суум— «половинный ум» или
соум— «разум-сотрудник», или хоум— «тайный, спрятанный разум», или,
наконец, зоум— «отраженный ум», т. е. кусочек смысла веять, пожалуй,
все-таки здесь присутствует. Заметим также, что в сыновеет спрятан и ко­
рень нов- и до читателя доносится и его «шорох», гармонирующий с об­
щим смыслом приобретения или выявления нового признака (ср. оппо­
зицию сыновеет—отцел), устремленного в будущее, а не уходящего в
прошлое. Ведь и в слове равнебен невозможно отрицать «шорох» неба, а
иного рода «шорох» следует различать в неологизмах этоты, этаны, этавель и под. — «шорох», доносящийся от горькой строчки поэта в стихотво­
рении «Детуся! Если устали глаза быть широкими...»:
(...) За то, что не этот (...)

Завершая очередной очерк, хочется самому создать неологизм в духе
Хлебникова, что-нибудь вроде *синебен, где звучал бы метафорический
«молебен синему небу». Ведь синий—это любимый цвет Будетлянина. И
не случайно художник И. Л. Улановский в своем замечательном портрете
Хлебникова (1983) так смело использовал этот цвет.

Зангези
Имя Зангези—это своеобразный венец хлебниковского словотворчест­
ва, как образ Зангези — в известной мере синтез результатов, получен­
ных Хлебниковым в итоге многолетних «осад» слова, времени, числа, и
вместе с тем — некоторая итоговая самооценка, воплощение проповедни­
ческой ипостаси автора и ее восприятия современниками, символ под­
вижника, необходимого людям, «как солнце» (Чехов), но еще не нашед­
шего у них понимания.
В собственно структурном плане неологизм Зангези существенно отли­
чается от остальных словотворческих опытов поэта. Прежде всего он вы­
глядит нечленимым, в нем невозможно выделить «корень», «основу» и
«аффикс» (или «квазификс») (во всяком случае на базе апеллятивной лек­
сики русского языка). «Этимологизировать» его удается лишь с помощью

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

363

международного «именослова» собственных имен как «интерлингвисти­
ческого слоя языка»69. Внешне имя Зангези не имеет, кажется, ничего об­
щего с русскими и славянскими именами.
Первое, что приходит на ум как реакция на этот неологизм,- пожалуй,
ассоциация с Зангезур, именем из истории Армении, связанным с освобо­
дительной борьбой армянского народа в XVI—XVII вв. против Турции
и Персии70. Но аргументов в пользу правомерности такой ассоциации мы в
текстах Хлебникова не находим, кроме ссылки на то, что в его жилах текла и
армянская, а не только славянская кровь (НП, 352), да отраженного в ру­
кописях интереса к победе советской власти в Армении (ноябрь 1920 г.)71.
Хлебников, однако, сам подсказывает источник, пусть не единствен­
ный, происхождения имени Зангези. В набросках 1922 г. к незакончен­
ной поэме сохранились строчки: Вы видали, как Ганг тихо стучится в
Зангези./Зоями художника зван (V, 117). Слово зой в значении ‘эхо’, ‘от­
ражение’ и т. п. достаточно часто встречается у Хлебникова, чтобы ин­
терпретация этого высказывания не оставляла сомнений: в слове Зангези
скрыто имя р. Ганг. Соответственно образ Зангези приобретает не про­
сто «азийский» характер, обнаруживаемый и в самом тексте «сверхповес­
ти», но и интернационалистские черты, поскольку в памяти сразу же
всплывает знаменитый полилог рек в «Ладомире»:
Где Волга скажет «лю»,
Янтцекиянг промолвит «блю»,
И Миссисипи скажет «весь»,
Старик Дунай промолвит «мир»,
И воды Ганга скажут «я»,
Очертит зелени края
Речной кумир.

Метонимии материков, рас и народов здесь совершенно прозрачны,
как и символика «синтеза вер» (ср. выше раздел о мифологии), победы
идеологического единства, провозглашаемой для будущего человечества.
Но для структуры имени Зангези этот контекст дает еще немного. Прав­
да, некоторые имена здесь созвучны (Волга, Янтцекияяг, Ганг), однако
Дунай «представлен» в Зангези менее наглядно (если представлен вообще,
по замыслу Хлебникова), а Миссисипи—только финалью -и.
Следующий ассоциативный шаг в том же направлении приводит нас к
стихотворению «Единая книга» (III, 68—69), где «приход книги единой»
символизируется не только своеобразным самосожжением разъединяю­
щих человечество верований, религий, но и «синим потоком» великих рек:
69 Топоров В. Н. Из области теоретической топономастики. — ВЯ, 1962, № б, с. 5.
70 Ср. также довоенный фильм «Зангезур».
71 Так, Хлебников упоминает «Армянское советское правительство» (72:9), говоря
о своем предсказании победы Советов в Баку. См., кроме того, наброски, связанные с
идеей «расширения пределов русской словесности», где названы «армянский)» и
«груэ(инский)» миры (125:25 об.; ср. НП, 341—342); строчку «армянские дети пугливы» в
«Трубе Гуль-муллы» (главка 16); не поддающийся расшифровке «черный глаз Армении»
(77:55); наброски стихотворения «Армянское», отчасти опубликованные (II, 241—242; ср.
29:4). Это все, что удалось пока найти в связи с Зангезуром. Известно также, что в годы
детства Хлебникова в Астрахани жило много армян, а в редакции астраханской газеты
«Красный воин» поэт встречался с И. Г. Лазияном (см. Парнис 1980).

364

В. П. Григорьев. Будетлянин
Волга, где Разину ночью поют.
Желтый Нил, где молятся солнцу,
Янцзекиянг, где жижа густая людей,
И ты, Миссисипи, где янки
Носят штанами звездное небо,
В звездное небо окутали ноги,
И Ганг, где темные люди — деревья ума,
И Дунай, где в белом белые люди
В белых рубахах стоят над водой,
И Замбези, где люди черней сапога,
И бурная Обь, где бога секут
И ставят в угол глазами
Во время еды чего-нибудь жирного,
И Темза, где серая скука72.

Даже здесь Хлебников не обошелся без некоторого выпада против
«серой скуки» Запада, но если Обь явно ничего не дает для этимологии
Зангези в плане выражения, а Нил представляет (Северную) Африку и, види­
мо, мусульманство в плане содержания (как та же Обь—шаманизм), то
Темза (с протестантским большинством среди англичан; католицизм «пред­
ставлен» и Темзой, и Миссисипи, но напрямую искать у Хлебникова полного
представительства «вер» опасно: простое перечисление ему претит) и своим
звучанием «поддерживает» неологизм Зангези как новое имя «творца».
Очевидно, однако, что роль Темзы—достаточно скромная на фоне
«основополагающего» имени Замбези как символа черной Африки, форма
которого уже явно не случайно так близка к имени «эпического героя»
Хлебникова. Ганг и Замбези олицетворяют материки Евразии и Африки, а
этого поэту вполне достаточно как отражения интересов всего человече­
ства или по крайней мере его внушительного большинства73.
Вполне возможно, что посредником в поисках подходящих этимонов
при решении данной ономасиологической задачи послужило имя япон­
ского божества Идзанаги (у Хлебникова—Изанаги), которое поэт спутал с
Идзанами, но которое своим звуковым составом с тем же успехом могло
придать поискам определенное направление. Другие звуковые (и орфо­
графические) поддержки имени Зангези еще более проблематичны. Тем
не менее подсознательно и они могли в совокупности сыграть некоторую
роль при окончательной шлифовке частностей перед крестинами «божестваря». Это, например, имена Занзибар, Зендавеста, Коран, Евангелие, Заратуштра, Цзонкаба, Разин, Конго, Ангара, Меконг, даже слово мусульмане.
Но в такого рода домыслах важно вовремя остановиться74. Ср., впрочем,
Коевангелиеран А. Кусикова (1920).
72 В черновиках этого стихотворения еще до Темзы непочтительно упоминается
«И Сена, где продаются темноглазые жены (...)» (64:9 об.).
73 Не исключено тем не менее, что в Зангези отражена часть финали таких слов,
как Полинезия, точнее—форму Зангези подкреплял в глазах поэта и тот факт, что по­
линезийская раса—промежуточная, соединяющая в себе австралоидные, монголоид­
ные и европеоидные признаки.
74 Не лишним будет и продолжение поисков. Так, если бы удалось неопровержи­
мо установить, что Хлебников читал «Историю Персии» А Крымского (а вероятность

Словотворчество и смежные проблемы Языка поэта

365

В «Грамматике идиостиля» уже были приведены варианты имени Зан­
гези, извлеченные из «Гроссбуха» (см. здесь, с. 197). Они показывают, с ка­
ким трудом нашел Хлебников прекрасное имя для своего alter ego. Но и
без них читатель «сверхповести» сталкивается с некоей загадкой уже при
первом появлении Зангези. Верующие в него встречают проповедника
непонятным восклицанием: Чангара Зангези пришел! (III, 324). Неясно,
полное ли это имя героя или имени предшествует что-то вроде титула.
Слово Чангара мы находим и в черновиках самых первых набросков
«Зангези», задолго до того, как «Зангези» был «собран-решен» 16 января
1922 г. (см. III, 386), и, видимо, до того, как было найдено имя Зангези.
Это слово занимает среднюю часть таблицы—своего рода триптиха, на
левой створке которого написано «Ночь перед падение\м)»73, а на
правой—«Бреды во мне» (64:42). На следующем листе (л. 42 об.) в на­
бросках к плану и постановке «сверхповести» имя героя употреблено
единственный раз,—и в форме Зенгези. На л. 44 обнаруживается первона­
чальная редакция непонятного восклицания: Верующие. Чанзара Зангези/Пришел! Здесь же еще один вариант основного имени или титула:
Чангили. Наконец, на л. 44 об. Хлебников записывает и такую версию ре­
плики «верующих» (оставленную им без последствий): Ты многозовен. /
Чангези, когда мы тебя чаем. / Зангези, когда мы (тебя) зовем./Мангези,
когда ты (нас манишь?). Других вариантов имени в рукописях обнару­
жить не удалось. К прозвищу Главздрасмъгсел мы еще вернемся.
Итак, вырисовывается следующая примерная история имени Зангези:
Чангара—»Зенгези-»Чанзара Зангези и Чангили-»Чангези, Зангези и
Мангези—»Зангези и Чангара Зангези. Каждое звено этой цепочки кова­
лось с помощью многих компонентов; некоторые из них, устанавливае­
мые, конечно, лишь предположительно за недостатком безусловных фак­
тов, мы предложим вниманию читателя.
Этап Чангара. Здесь можно предположить участие по меньшей мере
трех компонентов*. Ганг, Шанкара (имя реформатора индуизма, неоднократ­
но встречающееся в рукописях поэта; см. раздел о мифологии) и чань (-буд­
дизм)76. Ударение—на первом слоге (в соответствии с Шанкара).
Этап Зенгези. Основной импульс для этого неологизма (если он не про­
стая описка поэта), по-видимому, исходит от Замбези, роль которого анаэтого очень велика) или выявить другой аналогичный источник информации, ис­
пользованный поэтом перед персидским походом или после него, мы получили бы
еще один и весьма существенный импульс для объяснения имени Зангези, а может
быт, и основной его этимон. Это имя тесно связано с борьбой между мусульманами и
крестоносцами в XII в., в эпоху, которая рано стала интересовать Хлебникова, и дос­
таточно красноречиво, чтобы нуждаться в дополнительных комментариях: Занги.
См.: Крымский А. Е. Низами и его современники. Баку: Элм, 1981, с. 144—145 и пр.
73 Имеется в виду, очевидно, не «падение самодержавия», а «падение Керенского»,
т. е. «Ночь перед Советами». Ср. в других черновиках «Зангези», вне «Гроссбуха»:
«Ночь 1917 года. Рассказ няни» (27: 3 об.).
76 Да не покажется не идущим в делу указание на рассказ Бунина «Сны Чанга»
(опубликованный в 1918 г.) с его буддийскими и даосскими мотивами, идеей «третьей
правды» и именем Чанг, которое, не исключено, тоже сыграло свою роль в генезисе
имени Чангара.

366

В. П. Григорьев. Будетлянин

логична роли имени Шанкара на первом этапе. Место чань-буддизма за­
нимает японский вариант этого названия—(д)ззи (-буддизм). Ганг сохра­
няет свое воздействие на форму неологизма, хотя оно ощущается в мень­
шей степени. Возможно влияние и имени Изанаги. Если справедлива до­
гадка об участии в формировании слова Зангези такого имени, как Занги
(см. выше сн. 74), следует учитывать также, что в «Энциклопедическом
словаре» Брокгауза и Ефрона Занги представлен в форме Зенги (т. XII,
СПб., 1894, с. 545). Вероятно также участие старого названия Авесты—
Зенбавеста. Воздействие русских слов зеница и зегзица представляется сомни­
тельным. Ударение—на втором слоге (в соответствии с Замбёзи).
На следующем этапе приходится искать мотивировку сразу трех имен,
причем двух из них—в сочетании.
Зангези. Почти все соображения об этой форме уже были высказаны
выше. Переход от Зенгези к Зангези можно объяснить, как усиление воз­
действия основных имен Замбези и Ганг, отказ от варианта Зенги в пользу
Занги, ослабление роли (д)зэн-буддизма в семантике и плане выражения
неологизма и соответствующий рост вклада, принадлежащего Изанаги.
Повышается роль Янцзекиянга как представителя Китая, место для которого
планировалось, по-видимому, с самого начала. Судить об этом можно по чер­
новикам стихотворения «О, Азия! Себя тобою мучу...», содержащим такую
строчку. Косу плету из Рейна и Ганга и Хоанхо (34:7). Роль Рейна в «косе»
Зангези исполняет малозаметная Темза, роль Хоанхо (т. е. Хуанхэ) передана
Янцзекиянгу (т. е. Янцзы). Вклад Зендавесты сменился более скромным
вкладом Заратустры (т. е. Заратуштры). Ударение остается на втором слоге.
Чанзара. Само по себе это слово—явное видоизменение слова Чангара.
Здесь перед нами попытка объединения в неологизме большего, чем в
Чангара, количества этимонов, нужных поэту по смыслу,—по образно­
символическому представлению во внешней форме неологизма мысли об
идейном преобразовании мира, утверждения необходимости его идеоло­
гического единства. Снова усиливается роль компонента чань (как и в
Чангара, мягкость Эн в этимоне не принимается во внимание); Ганг, хоть
и еще «тише», чем в Зангези, но «стучится» и здесь; основой же опять-таки
избирается Шанкара, которое, впрочем, узнается с большим трудом, чем в
Чангара. Ощущается в какой-то мере присутствие в неологизме и Изанаги,
и Занги и Заратустры, однако, слишком слабо; эти компоненты «стучатся»
так тихо, что их звуковое представительство оказывается недостаточным для
сохранения в неологизме их смысла77. Мало того, Шанкара и Ганг узнаются в
Чанзара с трудом. Опыт с вариацией должен быть признан неудачным.
Сочетание Чанзара Зангези тем самым не приобретает практически ни­
чего, кроме обремененного малоэффективными дополнениями компо­
нента чан(ъ), сверх того, что уже найдено в форме и содержании имени
Зангези. Слово Чанзара оказывается балластом, который отбрасывается. Но
поэт делает еще одну попытку. Он пробует изменить финаль в слове Чан­
гара, сохранив его начало, воспользоваться иной словотворческой моделью.
77 Трудно согласиться с предположением Р. Вроона (1983:42), будто бы герой
«Зорь» Верхарна (произведения, которое Хлебников «несомненно читал» в переводе
Г. Чулкова), «мистический социалист, мог послужить прототипом Зангези». Этот ге­
рой совсем «не стучится» в имени Зангези и вообще в «сверхповести».

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

367

Так возникает вариант Чангили. На фоне Чангара естественным кажет­
ся членение Чанг-или. Смысл компонента Чанг-, очевидно, достаточно за­
креплен предшествующими опытами. Ганг м чан(ь) здесь ощутимы так
же, как и в Чангара, но замена «слова-льна» Шанкара на какую-то новую
модель заставляет искать ее среди подходящих объектов в почти неох­
ватном круге хлебниковских интересов. Чангили остается одной из зага­
док в словотворческих опытах поэта, правда, загадкой периферийной.
Интерпретировать -или даже с той же степенью приближения к реально­
сти, как это было сделано в отношении слов Чангара, Зенгези, Чанзара и са­
мого Зангези, пока не удается.
Догадка о «грузинском» происхождении -или из -швили (или из апеллятивов на -или), допустимая в принципе, не может быть подкреплена ни­
чем, кроме приведенной выше в сн. 71 черновой записи о «грузинском»
мире и другой записи поэта о том, что им «24 V 1917 найден Шота Руста­
вели» (97:3), т. е., по-видимому, построено некоторое «уравнение» его
творчества, подобное «уравнениям жизни» Пушкина и Гоголя (см. V,
271—273), а также «уравнениям» их «душ» (см. 119:5—6). Как ни слаба
эта догадка, она неожиданно подкрепляет «наивную» ассоциацию между
именами Зангези и Зангезур, которая в свою очередь работает вместе с гру­
зинской версией о происхождении имени Чангили на рабочую гипотезу о
наличии в образе Зангези закавказских корней.
Другая догадка может показаться еще более натянутой, но для полно­
ты отметим и ее. Или в словотворческих опытах Хлебникова—это образ
нежестко детерминированного будущего (см. ВГ 1981:220—221) и сво­
его рода «алгебраического» равенства судеб. Ср. такие неологизмы, как
субстантив или, глагол иловать («-миловать), сочетание илийнъгй рок, сло­
ва илевик, ильшевик и илёж, илийство—синонимы равенства (см. 46:5;
66:5 и 6 об.; 117:3). Эти эксперименты относятся как раз к периоду ра­
боты Хлебникова над «Зангези». Не исключено, что поэт попробовал
привлечь и символический смысл, вкладываемый им в корень или, к сво­
им поискам подходящего имени для героя «сверхповести». В таком слу­
чае Чангили становится и образом устремления в будущее, и равенства
перед судьбой. Ударение в этом слове—на втором слоге.
Но и Чангили не удовлетворяет автора. Образный и символический
смыслы в этом слове недостаточно наглядны, не задевают сознания чита­
теля без пространных разъяснений, непосредственно недоступны. Пред­
принимается новая попытка—путем скорнения3 подчинить имя героя
родным корням, осложнив обычную для этого словотворческого начала
процедуру (ср. младыки, вружба, вольза, петер, братерик, бремя и т. п.) тре­
бованием сохранения денотата-героя при изменении его образных ха­
рактеристик. Вводится то самое требование «многозовности», которое от­
части реализовалось в предыдущих поисках, но лишь теперь формулиру­
ется в явном виде. Зангези трансформируется, преображается в Чангези и
Мангези, оставаясь самим собой в своей сущности.
Зангези становится героем, которого [за]вут, призывают от которого чегото ждут. Чангези—это тот же Зангези, но уже приобретший определенную
популярность, добившийся известного успеха своими проповедями, чтени­
ем своих песен (см. III, 321, 318 и др.), своими «летучками» (III, 332—333); это
Зангези, которого чают, жаждут, за которым даже готовы пойти как за учи­

368

В. П. Григорьев. Будетлянин

телем. Но он же и Мангези, т. е. Зангези, который манит, сам зовет за собой,
стремится привлечь к себе хотя бы внимамие, но, может быть, всего лишь
прельщает, соблазняет, завлекает, обманывает?.. Не маньяк ли он? (Слово,
правда, к счастью, иностранное, а этимология русского манить Хлебникова
в общем не интересовала; но достаточно и на русской почве слова об-ман).
Зангези в самом деле не только «многозовен», но и многомерен, «мно­
гообразен». Что-то в нем привлекает слушателей, некоторые из них ста­
новятся «верующими», хотя понимание пока оказывается возможным
только до некоторого ближайшего предела. Слушатели быстро насыща­
ются, устают, скепсис и здравый смысл берут верх над любопытством к
«новому зрению» и чаяниями откровений.
«Сырье, настоящее сырье его проповедь»,—говорит 2-й прохожий. Еще
кто-то замечает: «Красиво, но не греет!» (III, 329, 345). Не обсуждая здесь
правомерность переноса этих реплик из мира искусства в реальную жизнь и
справедливость таких оценок применительно к деятельности самого Хлеб­
никова, стоит заметить, что текст «сверхповесги» по существу не был в доста­
точной мере отшлифован автором, отдельные части ему не удалось полно­
стью пригнать друг к другу. Целое было создано ценой потери в отдельных
деталях, «сыроватость» текста ощущается читателем, а исследователь руко­
писного наследия поэта видит, какое богатство замысла осталось в затексте,
за поспешно подготовленной к печати версией произведения. «Зангези»—
одна из самых ярких и важных вещей в творческом наследии Хлебникова.
Нельзя ни в коем случае сказать, что, публикуя «Зангези» в известном нам
виде, он отступил от своих принципов, поработал не в полную силу и т. п.
Нет, он вложил в «Зангези» всего себя, это самое богатое по содержанию из
всех его произведений. Но условия жизни поэта и требования замаячивше­
го перед ним печатного станка были таковы, что он оказался не в состоянии
довести до конца, развить и доработать многие из идей, сюжетных линий,
жанровых открытий, словотворческих находок и отдельных деталей, полу­
чивших лишь частичное отражение в опубликованном тексте «сверхповесги».
Это касается и такой частности, как имена Чангези и Мангези. Возмож­
но, что, окажись для Хлебникова реальным «окончательный» текст «сверхповесги», к которому он уже не захотел бы прикасаться78, мы бы не обна­
ружили в нем и намека на «спряжение» имени Зангези по корням русских
глаголов. Но можно не сомневаться в том, что идея «спряжения» неологического имени героя — и вообще собственных имен — в духе Зангези и
Мангези получила бы развитие как еще одно словотворческое начало в но­
вой серии опытов и различных так и не написанных поэтом произведений.
Словосочетание Чангара Зангези в этой связи тоже не может рассматри­
ваться как «окончательное», как «последняя воля», как итоговый резуль­
тат поисков, которые, конечно бы, продолжались. «Зои художника», при­
звавшие в качестве модельных два имени — гидроним Замбези и антропо­
78 В одной из рукописей Хлебников перечислил «заветы Ивана Сергеевича) Ру­
кавишникова)», услышанные от него в Нижнем Новгороде 2 VIII 1918: «1. Никогда
не переделывать написанного. II. Никогда не перечитывать (своих прежних произ­
ведений). III. Никогда не брать пера без ощущения вдохновения» (93:25). Там же (л.
26) зафиксировано и еще одно высказывание этого писателя: «Ново то, что хорошо
забыто»,—более тривиальная идея. Насколько можно судить, Хлебников не
следовал этим «заветам», а на «новое» смотрел и иными глазами.

Словотворчество « смежные проблемы языка поэта

369

ним Шанкара, не хотели отказаться ни от одного из них. Перевес, и впол­
не заслуженный, получил Зангези, но и Чангара завещан читателям, ком­
ментаторам и исследователям, завещан «каноническим» текстом произве­
дения, ставшего последним в творческой судьбе поэта и донесшего до
нас величественный и хрупкий образ одержимого подвижника Зангези,
далеко не идеального героя, но несомненно «положительного», так необ­
ходимого в строительстве культуры социалистического общества,
Герой этот богат и исторической памятью, и активными откликами на
события современности, он устремлен в будущее всего человечества и в
то же время обращен вот к этому лесу с его великолепными птичьими го­
лосами и с его таинственностью, где что-то остается от «сонма богов всех
народов» (III, 319). Экологическая культура для него не проблема, а нор­
ма поведения, понимаемая очень широко. Замечательна и культура об­
щения: Зангези открывает слушателям всю душу, хорошо сознавая не­
достаточную доступность языка, на котором пока только и можно выра­
зить обуревающие его идеи, представляемые в «первом наброске», но за­
служивающие внимания уже потому, что обычные языки «разъединяют»
людей, а герой предлагает людям не новые спички для курильщиков, а
ни много ни мало—«спички судьбы». Выражаясь современным языком,
Зангези—борец за мир во всем мире, где «война еще существует» (III,
346), призывающий народы к единству, к тому, чтобы взять в ладони
«Земного шара мячик» (III, 357), к диалогу вокруг тезиса о том, что «про­
волока мира—число» (III, 352), лишь бы не отделывались от него без
проверки высокомерным словом «пустобрех». Он не только «мыслитель»,
открывающий законы времени и вырубающий «доски судьбы» (III, 322),
не только «языкотворец» мирового языка, внимательный в то же время к
«цветам, букашкам, лесным жабам» (III, 321) и предлагающий людям
«большой набат в разум, в колокол ума» (III, 334), т. е рационалист, но и
поэт, воспевающий «весенние взоры», созвездья и горы. Это—поэт, кото­
рый понимает, что и «благовест ума» может быть прекрасен (III, 337), как
прекрасен могатыръ в замке «Могу», сменяющий богатыря, подозритнльно и
таинственно связанного со словами бог и богач. И боги как олицетворение су­
деб, неподвластных человеку, улетают, испуганные мощью «тысячи голо­
сов», поклявшихся взять судьбу в свои руки (III, 339). Они «летят к доразумному устью», а певцу Зангези «звезды хлопают в ладоши» (III, 343).
Можно сказать, что в 1922 г. молодая советская эпическая и драмати­
ческая поэзия получила положительного героя такой силы, как Зангези,
столь человечного и живого, столь одухотворенного и ранимого, цельно­
го и многостороннего. Имя Зангези навсегда вписано в историю советской
и мировой литературы как имя настоящего «гражданина мира» неизвест­
ной национальности (азиат? африканец? полинезиец? кавказец? японец?
армянин?..), но объясняющегося на русском поэтическом языке патриотаинтернационалиста. Неясно, какой смысл вкладывал Хлебников в прозвище
Гдавздрасмысел (117:1 об.). Ироничный, если прозвище в неразборчиво на­
писанном черновике отнесено к собеседнику Зангези, «доумцу», или же вы­
сокий, утверждающий, если это сам собеседник Зангези так почтительно
именует «заумца». Важно то, что Хлебников не был врагом «здравого смыс­
ла», но считал, что ни в коем случае нельзя ограничиваться им. И этим он то­
же близок последним десятилетиям XX в., века «сумасшедших» идей, не­

370

В. П. Григорьев. Будетлянин

ожиданных открытий, великих социальных сдвигов и перемен. В Зангези на­
лицо и здравый смысл в выборе строительного материала из мира звуков,
образов и символов, и нечто сверх этого: способ плавления исходных слов,
облик неологизма, богатое поле ассоциаций вокруг него79.
Д. Н. Шмелев хорошо сформулировал общее правило восприятия
слов: «Чем привычнее для нас слово, тем меньше мы ощущаем его скры­
тую образность (...) Наоборот, слова малознакомые останавливают на се­
бе внимание своим звучанием, своим внешним сходством с другими сло­
вами» (1964 :64 и 71). Вместе с тем внутренняя форма поэтического не­
ологизма обычно и рассчитана на постоянно свежее восприятие его об­
разного смысла. Зангези для многих еще совсем непривычное слово.
Это—своего рода «азиизм» (77:18), если несколько переосмыслить дру­
гой хлебниковский неологизм, необычный для него и сопоставленный
им более знакомому слову европеизм. Но едва ли образный смысл в Зангези
выветрится, перестанет эстетически ощущаться в нем и тогда, когда этот мифонеологизм найдет, наконец, широкую аудиторию людей, понимающих
Хлебникова, станет прозрачным и привычным для всех, кто приобщился к
его творчеству и словотворчеству. Как это слово еще отзовется в душах чита­
телей, исследователей и продолжателей поэта, предугадать «нам не дано».
Однако благодать бессмертия Хлебников своему Зангези обеспечил.
Бессмертие многих других неологизмов куда более проблематично.
Выбрать из десятков тысяч новообразований даже сотню безусловно
удачных и при этом самых удачных, как было сказано (с. 329), очень не­
легко. Критерии Поэта, автора и читателя будут здесь совпадать далеко
не во всем. Сам автор готов внести в предлагаемый далее перечень из­
бранных неологизмов немало усовершенствований, скажем, слова будь
60:45 об. (ср. чудь), Волгоград ‘Астрахань’ PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 44, л. 1
об., огнезлаки ‘протуберанцы’ там же, ед. хр. 29, фр. 3, л. 4 об., ужасавлъ
там же, ед. хр. 30, фр. 2, л. 13 (ср. чудесавль), Я-мир (Я-Мир? Ямир? IV,
35; ср. «Я-бог», гордые ябоги и «Ябог ищет ябогиню» PO ГПБ, ед. хр. 17,
фр. 6), ничтрусы ‘ничего не боящиеся'? V, 61 (ср. ництрусы III, 203), анто­
ним к логике Аристотеля Умика Будийц Хл 1968—1972:111, 433 или не­
ологизмы красивицы и коняшня, скрывавшиеся под видом красавиц и ко­
нюшни в невыверенных текстах «сверхпоэмы» «Война в мышеловке» и
стихотворения «Полно, сивка, видно, тра...» (II, 245 и 285), и др.
Но всего не скажешь. И, соглашаясь с тем, что принцип «нон-финито»—один из тех, которые неизбежно подчиняют себе даже высокое ис­
кусство80, будем рассчитывать на сотворчество читателей.

79 Великолепный сплав Ганга и Замбези в имени Зангези, возможно, дал еще один
рефлекс в творчестве поэта. Это странное имя Бэзи в фрагменте картины будущего
(IV, 303; там же мужское имя Смурд, еще более «странное». Но ср. имена героев в «Ту­
манности Андромеды» у И. Ефремова). Если наше сопоставление корректно, оно до­
полнительно подтверждает, что один из морфемных швов в имени Зангези проходит
перед квазификсом -ези, хотя, как ясно из других опытов, потенциально швы допус­
тимы переД любым звуком (буквой) слова.
80 См.: Пиралишвили О. Проблемы «нон-финито» в искусстве. 2-е, дополн. изд. Тби­
лиси: Хеловнеба, 1982, с.237.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

236 избранных неологизмов Хлебникова

Азматери (=Азийского материка; род. п.) 82 : 52
бобэоби II, 36
богевна НП, 82 (ср. царевна)
богород ы I, 193
боженята 125 : 43 (ср. чертенята)
болитва 80 : 40 (ср. молитва)
брюховеры IV, 309
будеса 93 :6 (ср. чудеса и небеса)
будесники IV, 309 (ср. кудесники)
будетляне V, 316 и passim
будьба 50 : 10 об. (ср. судьба)
бурево 66 : 7 об (ср. курево)
бурегурит Глаг. III, 202 (ср. балагурит)
бух II, 92; IV, 17 (дух х бытие)
бяка числа 66 : 5 (см. ляля числа)
верлад 65 : 3 (ср. лад вер)
веселоша II, 190; IV, 14 (ср. святоша)
весничий 27 : 9 (ср. лесничий; см. злобничий)
взвьюжит Глаг. 60 : 106 об.
взорваль ‘бомба’ 63 : 6
водь НП, 93 (ср. синь)
воздушинка I, 81
волгоруссы IV, 118
Волгохульство 42 : 4 (ср. Богохульство)
Воле полк 66 : 5; 97 : 2 (ср. Святополк)
волитва 60 : 56 (ср. молитва)
вольба III, 303 (ср. пальба)
вольза V, 60 (ср. польза)
Волыпа 46 : 5 (ср. Польша)
времири II, 271 (ср. снегири)
времыши IV, 19 (ср. камыши)
времякопы III, 87
времянин II, 282
времянка (!) II, 282 (ср. дворянка)
времяука 66 : 5 (ср. наука)
вружба V, 330 (ср. дружба)
всеучбище ‘университет’ И, 73
вчерахари 66 : 6 об. (ср. пахари)
выдум III, 207 (ср. вымысел)

371

372

В. П. Григорьев. Будетлянин

вымычу Глаг. 50 : 5
выстой и Глаг. Ш, 174
Главздрасмысел 117 : 1об.
главнебы ДС, 42
глазята НП, 55
глиняно-гнедое (тело) Прил. III, 117
голубиня II, 238 (ср. богиня)
грезарня IV, 311 (ср. овчарня)
грезютка 27 : 30 (ср. малютка)
грустиночка НП, 251
грустняк IV, 9, 19; НП, 65 (ср. ивняк)
дахари III, 341 (ср. знахари и дать)
дерзак 53 : 7 (ср. вожак)
дом-книга, —тополь, —цветок IV, 283 — 286
Доном-Волгою (твор. п.) III, 301
доумец 117:1 (см. заумец)
дочерик IV, 308 (ср. материк)
дружево IV, 308 (ср. кружево)
духодоры IV, 310 (ср. духоборы)
забочий IV, 16 (ср. рабочий)
Зангези III, 317 (Ганг х Замбези)
заумец 117 : 1 (см. доумец)
звучей 60 : 129 (ср. ручей)
зеленичка 60 : 74 (ср. синичка)
злобничий ‘дух войны’ 60 : 17 (см. весничий)
злопись ‘сатира’ 125 : 15
зоварь 32 : I (ср. волгарь)
золотописьмо II, 37
Иваний 94 : 49 (см. славяний)
игрополь V, 71 (ср. тополь и Константинополь)
иссмеял Глаг. 60 : 76
какнибудцы 117:3
клинопад III, 37 (о петроглифе)
конелюд ‘кентавр?’ V, 132
Конецарсгво II, 257
коротко-голубой (меч) Прил. I, 251
красавда IV, 32 (ср. правда)
красивейшина НП, 285
красивняк IV, 9 (ср. ивняк)
красотинцы III, 8 (ср. пехотинцы)
кричаль ‘манифест?’ IV, 275
криченята 50 : 8 (ср. чертенята)
крылышкуя Деепр. II, 37
Ладомир 1,184

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

лгавда 125 ; 15 (ср. правда)
лебедиво II, 37 (ср. огниво)
левда 60 : 92 об. (ср. правда)
леляна Ш, 73 (поляна х лель)
лепыш ‘скульптор’ 63 : 15 об.
летёж V# 253 (ср. чертеж)
летерик III, 308, 311 (ср. материк)
летеса III, 140 (ср. небеса)
летоки V, 253 (ср. седоки)
легчайший V, 253 (ср. легчайший)
лжаное (поле) Прил. IV, 19
любеди II, 303 (ср. лебеди)
любель ‘отдельное выражение любви’ 60 : 108 об.
любёнок IV, 317 (ср. ребенок)
любеса III, 29 (ср. небеса)
люброва II, 19; IV, 317 (ср. дуброва)
любь ‘всё, что можно любить’ IV, 318 (ср. синь)
людволны 88 : 5
Людостан 1,188
ляля числа 66 : 5 (см. бяка числа)
малоста III, 202 (ср. староста)
Международник‘Интернационал’ I, 174
мечтежники 60 : 133 (ср. мятежники)
мечтожество 60 : 132 об. (ср. ничтожество)
младоста III, 202 (ср. староста)
младуга III, 74 (ср. радуга)
младыки III, 343 (ср. владыки)
мленник НП, 103 (ср. пленник)
могатырь III, 337 (ср. богатырь)
могач III, 202; НП, 234 (ср. богач)
моги III, 337 (ср. боги)
могуче-рыжий (водопад водос) Прил. 1,113
моженята III, 338 (см. боженята)
мророки ‘каркающие черное писатели’ 125 : 15 (ср. пророки)
мучоба IV, 15, 153; НП, 64 (ср. учёба)
мыслево II, 266 (ср. кружево)
мыслока IV, 9, 32 (ср. осока)
мысляр 41 : 4; 66 : 6 об. (ср. гусляр)
наимал ‘атом’ PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 25, л. 1, 2 об.
намодержавие 92 : 9
нашедержавие 92:9
нарочители 50 : 10 об.
небедь V, 233 (ср. лебедь)
небесничие 27 : 9 (см. весничий)

373

374

В. П. Григорьев. Будетлянин

небесочество IV, 12 (ср. высочество)
неболёты IV, 288; V, 253
небостан III, 381
небоука 125 : 15 (ср. наука)
небоходы IV, 288
Невск ‘Петроград’ НП, 372
нежногорлый (Пушкин) Прил. 80 : 37
нежчины 60 : 136 (ср. мужчины)
неимеи ‘пролетарии’ IV, 309
нехотяи III, 340
нечетняк 119:7 (ср. ивняк)
низари 1, 202, 215 (ср. сизари)
Никогдавль III, 73, 281 (ср. журавль и Ярославль)
ничумеи ‘ничего не умеющие’ IV, 309
нравда 27 : 13 (ср. правда)
нудь НП, 202 (ср. жуть)
обессынена (страна) Прич. V, 15; НП, 58
облесяйте Глаг. IV, 204
овладивосточить Гпаг. I, 289
озорить Глаг. III, 298
омамаены (сосны ветром) Прич. II, 217
оренята 50 : 8 (см. криченята)
ословление (чисел) 86 : 28
оснегурить Глаг. V, 93
остроглазье III, 293
отлюбовь ‘благодарность’ 60 : 131 об.
отрицанцы IV, 309
охолопиться Глаг. III, 263
очёнки 55 : 7 (ср. глазенки)
очеса V, 64 (=др.-рус.; ср. словеса)
первопроталины НП, 283
первоумнейшины 63 : 8
плясавица II, 83 (=ц.-слав.; ср. красавица)
подсказчук ‘суфлер’ V, 256
поец III, 39; V, 232 (пою х боец)
предземшары V, 167
продума ‘проект’ V, 71
противоцари 74 : 12
прошлецы IV, 276, 278, (см. с. 298 и 310)
пугачёвые (руки) Прил. III, 275
Путестан V, 71
пятилётка ‘пятиместный самолет’ V, 254
равнебен II, 190 (ср. молебен)
равнечество 63 : 7 (ср. отечество)

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

развратноухие (зайчишки) Прил. IV, 157
разник Глаг. И, 269 (ср. возник)
раньшевик III, 308 (ср. большевик)
*
резварни IV, 281 (см. грезарня)
самооплеванщина 60 i 26
самоправились Глаг. III, 157
светинка ‘фотон?’ 9 : 3 об.
свирепо-свинцовые (ядра) Прил. III, 151
сейчасные Прил. II, 216
славяний НП, 318 (ср. галлий, скандий и т. п.)
словля НП, 283 (ср. кровля)
смертночество 63:13 (ср. Ваше высочество)
смехачи П, 35 (ср. силачи)
смехотворство 60 : 109 об.
смеюнчики II, 35
смеярышня II, 100 (ср. боярышня)
Снежимочка НП, 64 (ср. снежи ночка)
(в) соболях-рысаках III, 301
соборчество 9 : 8 об. (ср. землячество)
Солнцелов Щ, 87; V, 303
Солнцесган III, 63
соседыш I, 187 (ср. последыш)
спорвер 65 : 3 (ср. спор вер)
стеналь ‘арфа’ 60 : 58 об.
стыдесный Прил. III, 31
стыдь V, 96 (см. с. 340)
судьбоделие 86 : 47
Судьболов II, 254; НП, 275
судьбомер 83 : 4
судьбопашество 86 : 47
судьбоплавание ДС, 3
суедумцы IV, 309
сумнец ‘пессимист’ 63 : 18 об
сынева III, 205, 282
сынёнок IV, 323
сынечество V, 155 (ср. отечество)
сыновеет Глаг. III, 104
такович III, 344 (ср. такой и Петрович)
творяне I, 184; V, 232
Темнигов III, 73 (ср. Чернигов)
тенекниги, ~ печать ‘телевидение’ IV, 287
тихомирят Глаг. IV, 14 (ср. утихомирят)
Тихославль III, 73 (ср. Лихославль)

376

В. П. Григорьев. Будетлянин

Трудомир I, 184
тухлоумцы IV, 311
тяжело-гордый (путь) Прил. 60 : 76
указуй ‘режиссер’ и др. V, 300; 64 : 79
улетавль III, 73 (ср. журавль)
ульяня Деепр. 80 : 36 (ср. Ульянов)
умночий НП, 104 (ср. рабочий)
(Игорь) Усыплянин V, 26 (ср. Северянин)
хныкачи V, 297
ходнырлётУ, 145
хохотка 27 : 30; 64 : 108 (ср. молодка)
царепад III, 213
чингисхань Глаг. II, 217 (с опечаткой)
ЧисловоДск НП, 194 (ср. Кисловодск)
числяр ‘математик’ V, 226 (ср. гусляр)
чтожества 66 : 5 (ср. ничтожества)
чудесавль ‘мистерия’ III, 93
юноста III, 203 (ср. староста)
языководство V, 234
яроста IV, 148 (ср. староста)

Заключение

С.*) нет путейцев языка (...)
'
Хл V, 228

Как нередко бывает при системном исследовании почти необозримо­
го, содержательного и сложного Для осмысления материала, наше описа­
ние выявило едва ли не больше новых проблем и конкретных вопросов,
чем законченных решений и четких ответов к заранее поставленным за­
дачам. Это касается любого из разделов настоящей работы. Три линии
исследования, которых автор должен был придерживаться, учитывая со­
временное состояние велимироведения, могут быть определены как (1)
собственно лингвистическая или лингвопоэтическая, (2) эстетическая,
связанная уже не только с непосредственным восприятием неологизмов
и их структуры, но и с их оценкой как наглядных актов формотворчества и
поля действия общих категорий эстетики социалистического реализма, и (3)
методологическая, обусловленная осмыслением взаимоисключающих точек
зрения на весь смысл деятельности Будетлянина и на отдельные стороны
его творчества в связи с первыми двумя линиями. Лишь нераздельное взаи­
модействие этих подходов при интерпретации отдельных неологизмов, их
серий и всего их динамического множества с учетом выявленных словотвор­
ческих «начал», которым следовал поэт, позволяет в принципе избежать ог­
раниченности нормативисгских или вкусовых истолкований.
Итоги исследования, по-видимому, делают реальной постановку такой
задачи, как системное сопоставительное изучение словотворчества Хлеб­
никова и Маяковского. С другой стороны, сравнение этих итогов с ре­
зультатами, полученными в монографии Vroon 1983, позволит яснее
представить достоинства и недостатки различных трактовок конкретных
звеньев в неологической системе Хлебникова. Тем самым окажется воз­
можным углубление общих концепций культуры словотворчества.
Ю. Олеша мечтал написать статью, в которой была бы «целая река ци­
тат» из русских поэтов. Актуальна мечта о такой статье и на материале
поэзии Хлебникова. Но ее особенность в том, что своеобразной «рекой
цитат» оказываются также многие из неологизмов, представленных и в
этой книге. Их образная природа бросается в глаза и заслуживает особо­
го исследования наряду с другими направлениями семантических преоб­
разований в художественной речи поэта.
Б. В. Томашевский писал, что в неологизме «осмысляется самый образ
создания слова—поэтическая морфология» (1959:185). Словотворчество
как объект поэтической рефлексии Хлебникова и способ преобразования

378

В. П. Григорьев. Будетлянин

«самовитого слова» обнаруживает неизвестные нормированному литера­
турному языку пределы членимости слов на морфемы, специфические
проблемы чересступенчатой и потенциальной неологизации. Оно снима­
ет частеречевые ограничения на основы, ставит под сомнение понятия
унирадиксоида и унификса, дает новое зрение любым «слепым» и «полу­
слепым» «остаткам» слов (Реформатский 1965:79), наглядно демонстри­
рует (в «звездном языке») подвижность границ между аффиксацией и
словосложением (ср. Панов 1971), членит по-новому любые «старые сло­
ва», в частности и в особенности корневые и опрощенные. Видимость ар­
хаичности неологизмов Будетлянина создается именно этим обстоятель­
ством—множеством «квазификсов». Их открытое множество тесно связа­
но с множеством активных, малопродуктивных и непродуктивных суф­
фиксов литературного языка (ср. друж-ба, круж-ба и вр-ужба). Между тем
установки на архаизацию у Хлебникова нет ни в отборе основ и лексем,
ни в стилистических предпочтениях, ни в способах словотворчества. Мож­
но сказать, что за неабсолютным исключением греко-латинских апеллятивов и аффиксов он «морфемно всеяден», но не более того: предпочтение ста­
рины, самоцельное наслаждение се ароматом ему противопоказано.
С именем Хлебникова связано открытие и, можно сказать, экспери­
ментальное исследование принципиально нового способа словотворчест­
ва, который мы назвали скорнением8 и который получает в последнее
время все более заметное распространение в терминологии (с учетом спе­
цифики этой области языкового строительства)1.
Скорнение3 как нелинейный и неаддитивный способ словотворчества
обостряет старые, проблемы агглютинации и фузии и области их
взаимодействия — «наложения» морфем. Уже здесь мы оказываемся пе­
ред вопросами о возможности и целесообразности строить современную
теорию словообразования с точки зрения (или с учетом) языка поэзии
XX в. и необходимости корректировать подход к идиостилям от системы
литературного языка подходом к ней от идиостилей. Но вопросы возни­
кают не только в связи со скорнением8.
Едва ли справедлив тезис об установке Хлебникова на «неологизмы с
невычленяемыми суффиксоидами» (Панов 1962:43). Будетлянин—враг
не только опрощения и нечленимости, но и непродуктивности. Его лю­
бовь к непродуктивным в литературном языке типам словообразова­
ния— это не любовь к «архаике», а интерес к потенциям языка, стремле­
ние к «созданию окказиональных словообразовательных типов, моделей»
(Лопатин 1973:122), включая и небывалые способы словотворчества.
Почему у Хлебникова нет неологизмов на базе слов типа буженина и
малина? На этот вопрос, поставленный М. В. Пановым (1971:178), поэт мог
бы ответить, что отличие этих слов от слов с унификсами для него несущест­
венно; отсутствие таких неологизмов случайно; легко представить у него
слово *суженина, а слово алина—реальный его неологизм (117:3). Ответ
же на вопрос, почему сам Хлебников не создавал слов указанных типов, как
кажется, однозначно определен именно его борьбой с опрощением.
1 Кроме ряда лазер—мазер—газер, можно указать и на такую пару, как
гибрид—цибрид (см.: Химия и жизнь, 1982, №10, с.58). См. также: Лейчик В. М. Люди
и слова. М.: Наука, 1982, с. 80 и др.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

379

Так или иначе, но материалы этой книги ставят перед дальнейшим
лингвистическим изучением словотворчества Хлебникова множество раз­
ных проблем. Прежде всего необходимо детальное описание семантики
его неологизмов, чаще всего идиоматической, богатой «образными пре­
увеличениями». Важно при этом учитывать все возможные деривацион­
ные истории неологизма и существенную для поэта множественность мо­
тивировок, а также не только соответствующие словообразовательные
ряды, цепочки, парадигмы и гнезда, но и по существу всю образную сис­
тему его первичных и вторичных номинаций.
Если привести в систему сохранившиеся черновые фрагменты и рас­
сматривать новообразования на фоне всего словотворчества, реконструи­
руя реальные замыслы Хлебникова, то обозначаются контуры «проблем­
ного единства» его деятельности, снимается ее пресловутая «непонят­
ность» и обнаруживается содержательность буквально каждого неологиз­
ма. Мало того, в неологизмах поэта мы начинаем различать и ценить так­
же принципиально новые способы образной выразительности. Обладая,
как правило, парадигматической, самодостаточной экспрессивностью, не­
ологизмы Хлебникова подкрепляют ее в контекстах паронимическими и
другими связями, т. е. как бы умножают на синтагматическую экспрессив­
ность2. В словотворчестве поэта мы находим и опыты обогащения синони­
мии национального языка, и глубинные связи с народным словотворчест­
вом3, и как бы призывы к каждому из нас попробовать свои силы в «неологических конкурсах»—экспрессивных пробах типа *мъгсленок/ мыслята, коле­
но (ср. колено), *шарахаръ и т. п., полезных для общества и языка,—т. е. по­
пытаться самим «лепить слова, понятные для пахаря» (IV, 65) и вместе с тем
обладающие подлинно хлебниковской образной компрессией.
Здесь «народ-языкотворец», видимо, может «по-хлебниковски» ставить
пределы наводнению русского языка «иноплеменными словами», идя пу­
тем, несколько отличным от того, который привел поэта-творянина
А. Вознесенского к созданию такого «антихлебниковского» обозначения
смелого архитектурного проекта, как поэтарх*.
Кажется понятным, почему словотворчество Хлебникова не вызвало
ни одной сколько-нибудь значимой пародии. Этот «ведун и словельщик
русской речи» (60:92 об.) был занят поисками незамутненной «сущности
русского языка» (60:96 об.), а стремление проникнуть к цей и результа­
ты, полученные поэтом, который «бросился в будущее от |905 г.» (НП,
368), отнюдь не пародийны. Пародией выглядят сейчас оценки его как
«идеалиста и реакционера» или иные из писаний о «самовитом слове».
В словотворчестве Хлебникова тесно сплетены его общемировоззрен­
ческие, социальные, этические и эстетические установки. Открытая в бу­
дущее система словотворчества, образная емкость его неологизмов, глу­
бина смысловых ассоциаций, мобилизованных в них поэтом, принцип
«эстетического равноправия» исконных слов русского языка, те ключег Ср. Котов А. М. Экспрессивные средства китайского языка.—ВЯ, 1983,№4, с. 92.
3 Ср., кроме дахаря, взяхаря и т. п., такие народные «ословления», как золото-ключи
и золото-цепочка или радостъ-песенки (примеры А Т. Хроленко).
4 Юность, 1983, № 9, с.34—37 и с. 3 обложки. — Ведь в поэтархе есть «что-то» от ря­
да иерарх, манарх и т. п. —ассоциации, «засоряющие» неологизм.

380

В. П. Григорьев. Будетлянин

вне для поэта корни, понятия и слова-образцы, на которые ориентирова­
ны его неологизмы (труд, люд, мир, время, вселенная, судьба, рабочий, лесни­
чий, свет, смех, грусть, любовь, нежность, правда, наука, лететь, мочь, тво­
рить, петь, красивый, будущий и т. п.), беспрецедентные образы птиц и бо­
гатство цветообозначений,—все эти и многие другие черты его вообра­
жаемой филологии обращены не только к лингвистам и литературове­
дам, но и к философам, социологам, исследователям психологии творче­
ства, к самим поэтам.
Метафора бога человечьего (III, 90), переосмысленная применительно к
словотворческой деятельности самого «путейца языка», прошла три эта­
па. Этап скорнения1 знаменуют смехачи и сотни аналогичных слово­
творческих гнезд. Иллюзией является взгляд, согласно которому количе­
ство неологизмов у поэта после 1910 г. сокращается (Markov 1962:67).
Массив образований типа лаум и гознамя, связанной со «звездным язы­
ком» и общей идеей скорнения2 развивается на втором этапе уже рука
об руку с неологизмами типа смехачи. «Слово о Эль» заставляет неологи­
чески напрягаться даже привычное слово лямка в блестящем четверости­
шии из черновиков(64:64) :
Веревка судов государственных
Лямкой широкой советов
На груди бурлака мирового
Замкнулась, чтоб грудь не давило.

Так, и особая активность «квазификсов» на третьем этапе только рас­
ширяет фронт словотворчества. Скорнение’ не отрицает первых двух
этапов. Зрелый образ творян как бы увенчивает хлебниковскую неоло­
гию, но в структурном плане это слово могло быть создано одновременно
со словом мленник еще в 900-е годы. История слова Зангези демонстриру­
ет синтез опытов образного напряжения внутренней формы неологизма.
В период между завершением авторской работы над этой книгой и ее
выходом в свет появилось в связи с хлебниковским юбилеем немало пуб­
ликаций (см. Литература, а также ВГ 1983). Они не обязательно приво­
дят к реальному приращению наших знаний о Будетлянине и все же об­
наруживают тенденцию к качественному росту исследовательской хлеб­
никовианы5.
Особо должен быть упомянут и такой собственно писательский жанр,
как «слово о Хлебникове»—см., например, статью Ю. Нагибина «О Хлеб­
никове» (Новый мир, 1983, № 5). Было бы некорректно сопоставлять
этот «отклик» писателя с этапной статьей Тынянов 1928 уже потому, что
он почти полностью изолирован от исследований творчества Хлебнико­
ва. Но как одна из реакций на ощущаемую потребность в анкете «Ваше,
тов. писатель, отношение к Хлебникову» заслуживает внимания и статья
5 Этого, к сожалению, нельзя сказать о другой группе статей, которые, возможно,
свидетельствуют о микроэволюции взглядов их авторов на масштаб личности Хлеб­
никова, но по-прежнему характеризуются и предвзятостью подхода: Выходцев П. С.
Велимир Хлебников. — Рус. литература, 1983, № 2; Гончаров Б. Поэзия революции и
«самовитое слово». — Вопр. лит., 1983, № 7; Гончаров Б. П. Экспрессивно-оценочные
неологизмы Маяковского.— Филол. науки, 1983, № 4.

Словотворчество и смежные проблемы языка поэта

381

Ю. Нагибина (самого склонного к словотворчеству). См. также юбилей­
ные выступления в печати других писателей.
Особенно чуткий к материи слова, Хлебников всегда видел в языко­
вой форме движения материи движение смыслов, способствуя этому дви­
жению всем своим творчеством, а не только созданием неологизмов.
Один из главных уроков деятельности «красного будетлянина» (49:5 об.)
и состоит в том, что словотворчество—это могучий источник новых смы­
слов, потребных литературе и жизни, поскольку «содержание мысли
больше, чем шаблонно-узуальные возможности языка»6. Пропаганда
хлебниковского отношения к слову отвечала бы и заботам нашей крити­
ки в связи с продолжающейся девальвацией поэтического слова. Кто из
«молодых» ведет сегодня «активный поиск в области формы?»—спраши­
вает Н. Старшинов и сокрушенно отвечает: «Никто почти»7. Пора настой­
чиво разъяснять не одним только «молодым» важный для современной
культуры действительный смысл всего того, что дала «осада слова» на­
шим Поэтом. И его стихи, и его неологизмы—это «вольные птицыС..)
Они доверчивы и диковаты одновременно» (М. Дудин).
Можно понять, почему эти «птицы» и все наследие Хлебникова так
долго оставались в «клетках»—где-то в запасниках нашей культуры. На­
шумевшие евтушенковские «какбычегоневышлисты» — ведь это духов­
ные (а отчасти и словотворческие) потомки хлебниковских «нехотяев».
Но юбилей Поэта серьезно подорвал их «ширпотребовские» позиции. На­
гражденный «каким-то вечным детством» (по слову А. Ахматовой о Пастер­
наке), Хлебников, подобно многим другим «трудным детям»—поэтам XX
века, конечно, не предмет такого ширпотреба, хотя всегда был «поэтом для
читателя» (К. Ваншенкин), если не «поэтом для всех». Он требует не только
высокой культуры (про)чтения и издания, но и той самой «мировой совести»,
без которой (по его слову) невозможна «мировая революция».
Справедливо писал недавно Валентин Распутин: «Слово сильно, когда
существует в нагрузке и напряжении»8. Урок Хлебникова, важный для
всех, и заключается в его особо напряженном и самозабвенном чувстве
русского слова. Под его пером это—сильное слово-деятель, за которым
прямо или косвенно числится множество общественных поручений и ко­
торому время от времени приходится даже постанывать под бременем
ответственных нагрузок и перегрузок.
С первых своих шагов Хлебников мечтал о том,
Чтоб человеку человек
Был звук миров, был песнью слышен
(День поэзии 1975. М. 1975, с. 208).

И уже в 1922 г. Поэт хорошо понимал, что
Все мы — гайки, все мы — гвозди на челноке Земного шара
(98:36 об.).

6Жинкин Н. И. О кодовых переходах во внутренней речи. — ВЯ, 1964, № 6, с.Зб.
7 Лит. обозрение, 1983, № 6, с. 36.
8 Лит. обозрение, 1985, № 9, с. 17.

382

В. П. Григорьев. Будетлянин

Поэтому он и оказывается так ко двору сейчас—в атомную и космиче­
скую эру, время глобальных проблем и напряженных экспериментов—
со своим словом и своей мыслью* «Осада слова» и «благовест ума» были
важным делом его жизни — «примера поэтам и укора поэтическим дель­
цам» (Маяковский 1922:24).

P. S. Начальная фраза книги горькоиронична. Издать работу удалось
лишь после отчаянной телеграммы автора в Секретариат М. С. Горбачё­
ва: «полтора года продолжается свистопляска вокруг моей книги изда­
тельстве наука тчк унизительный ультиматум следует за ультиматумом
тчк никто не отвечает за издевательства над здравым смыслом зпт авто­
ром и ускорением тчк прошу вашего вмешательства». Так начиналась
«перестройка». Вероятно, самым сильным словом в телеграмме было сло­
во ускорение. Характерной, насколько помню, была и моя подпись: «инва­
лид войны член кпсс доктор наук». С КПСС расстался сам в 1991 г. Глава
ее преемницы, нынешний доктор наук говорит вручить (намекая на ак­
центологические затруднения у Хл? Впрочем, и от более просвещенных
глав слышишь намерёния). Остатки инвалидов войны власти urbis et orbis
сумели помножить на нуль немногим позже... Есть повод и глубокие
причины привести две актуальные цитаты из Хл: «Поймите, люди, да
есть же стыд же (...)» (1915) и «Зачем отечество стало людоедом, / А роди­
на его женой?» (1917; здесь самое сильное едва ли не слово—зачем, хотя
«Отечеству» наших дней, «Всей России» и не только им тоже стоит дер­
жать ухо востро). Более подробно обстоятельства выхода книги изложе­
ны в работе [ВГ 1993 а]. Прекрасный «Словарь неологизмов Велимира
Хлебникова» [Перцова 1995] включил неологические материалы и этой
книги. А вот множество «смежных проблем» со времени ее выхода в свет
значительно возросло.
Р. В. Дуганов обнаружил, что слово смехач еще до «Заклятия смехом»
встречалось у А. М. Ремизова [Перцова 1995 : 328]. Единичные факты та­
кого рода, даже если учесть близость между Вехой и Ремизовым в эти го­
ды, ничего существенно не меняют в системе будетлянского словотвор­
чества. Как и случаи с «лесковским» словом стыдь, др.-рус. очеса или ц.слав. плясавица (см. с. 374—375), они только усиливают у Хл «классичес­
кую компоненту».

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля'
В ряде работ последних лет автор стремился сочетать лингвопоэтиче­
ский анализ доступных хлебниковских материалов в нескольких аспек­
тах, которые представлялись особо значимыми для осмысления сущности
творческих устремлений Хлебникова, его места и роли в культуре XX в.
[ср. Тынянов 1965, 288, 290, 292], с критическим разбором любых кон­
цепций, соображений и даже самых легковесных «выпадов», направленных
на умаление масштабов самой личности поэта или как-либо связанных с не­
дооценкой (на взгляд Пишущего эти строки) красного Будетлянина (49:5 об).
В настоящей работе делается попытка собственно позитивного, после
«расчистки завалов», изложения итогов исследования языка Хлебникова.
Имеется в виду изложение предельно обобщенное и сжатое, заведомо ог­
раниченное требованиями предварительной модели типового очерка в
рамках будущей истории языка русской поэзии XX в.
Это не означает, что такое изложение должно (или даже может) быть
полностью «акритическим». Уже на самой поверхности нашей темы оста­
ется необходимой (в этимологическом смысле слова) спорная, острая и
злободневная проблема классического/неклассического в развитии языка
поэзии и связанная с ней (не только этимологически) проблема советской
классики, а также основных тенденций развития литературы и ее языка.
По-видимому, уже сейчас следует, приняв тезис: «за каждым текстом
стоит языковая личность, владеющая системой языка» [Капаулов 1987,
27], — подчеркнуть, что (1) понятие «владеть системой языка» в ряде слу­
чаев предполагает творческий подход к этой системе, т. е. владение хотя
бы частью ее потенций, а (2) внимание к неклассической науке (см. там
же) требует не меньшего внимания к «неклассической поэзии» XX в.
Лишний раз напомним упрек Ю. Н. Тынянова: «Наша культура построе­
на на чопорном дифференцировании науки и искусства» [1977,166; 1924 г.].
Едва ли не самое сложное, с чем сталкивается читатель и исследова­
тель Хлебникова—это именно беспрецедентный сплав неклассической
1 Цифры после цитат из текстов поэта обозначают страницы издания: Хлебни­
ков В. Творения. М., 1986. В ряде случаев после точки с запятой приводится также
датировка.. Ссылки на «Собрание произведений Велимира Хлебникова» (Л.,
1928—-1933) представлены указанием тома и страницы. Сокращение НП отсылает к
книге: Хлебников В. Неизданные произведения. М., 1940; ДС — к брошюре: Хлебни­
ков В. Доски судьбы. М., 1922—1923. Архивные материалы ЦГАЛИ (ф. 527, on. 1) ци­
тируются со ссылкой только на единицу хранения и лист рукописи по схеме — (60:137).
Цитации материалов из других хранилищ сопровождаются полными ссылками.

384

В. П. Григорьев. Будетлянин

поэзии с неклассической наукой. Именно сплав, поэтому едва ли кор­
ректно помещать Хлебникова в пространство между наукой и поэзией
(как озаглавлена важная работа [Бабков 1987]; ср. [Stobbe 1982 и Арензон
1985]). Причем такой сплав, что в сопоставлении с ним «научные моти­
вы» в творчестве, например, Брюсова представляются едва ли не «класси­
цистическими», почти тривиально-нормативными. Другая сложность— не­
возможность описания языка Хлебникова только как языка поэта, в изо­
ляции от его прозы. Так, даже просто понять образ умный колос ржи, за­
вершающий поэму «Ладомир», едва ли возможно без обращения к про­
заическим соображениям поэта о колосе покорности человеку на площади
судьбы (86:47). У Будетлянина не появляется лишь со временем так назы­
ваемая «проза поэта»—прозаические опусы, фрагменты собственно науч­
ного и стихотворного, прозаического, драматического, а также эссеистического характера перемежаются уже в самых ранних опытах Хлебникова.
Дополнительные сложности описания возникают в связи с особенно­
стями жанровой природы его творчества, еще слабо изученными. Лишь
недавно Р. Грюбель, подробно проанализировав монтажные принципы
создания «Зангези», пришел к важному правдоподобному выводу о син­
тезе в этой сверхповести эпического, лирического и драматического с ди­
дактическим и о своеобразном «вторичном синкретизме» как результате
жанровых преобразований у Хлебникова ([Velimir 1986, 402, 471—473];
ср. [Там же, 526—528] дискуссию о стихе/прозе в «Зверинце»). Во всяком
случае у Хлебникова почти предельно размыты границы между лириче­
ским стихотворением и поэмой. Мало того, драматизированные части
прозаических и стихотворных произведений, особого рода циклизация,
узлы будущего (37; 1919), специфические жанры «сверхповестей» (и «сверх­
поэм»), таких мистерий, как чудесавль «Взлом Вселенной» (III, 93), и раз­
нообразных по содержательной и формальной природе фрагментов, на­
конец, последовательная рефлексия над собственными новациями—все это,
плюс необходимость не одномерной, а многомерной периодизации творче­
ства, и требует учета буквально всего доступного множества его текстов,
если—методологически—мы ставим задачу не просто описать их поверхно­
стные и более или менее глубинные языковые структуры, но и задаться во­
просами, что за языком и—экстралингвистически— чем обусловлена
именно такая языковая картина, представленная текстами Хлебникова.
Специального рассмотрения заслуживает «право» поэта на вхождение
в ряды «классиков» литературы (см. выше с. 211—212Х Дело, конечно, не
в присвоении Хлебникову некоего официального «звания». Но очевидна
отрицательная «обратная связь» между сохраняющимся статусом Хлеб­
никова как второстепенной фигуры в культуре XX в. и реальным внима­
нием к его текстам, их изданию, осмыслению и исследованию.
Итак, приходится вернуться к понятию «гамбургский счет», согласно
которому, по нечасто и неохотно вспоминаемой оценке В. Шкловского,
Хлебников был бы «чемпион».
«Генеральное развитие советской литературы» определяется, по не­
давнему авторитетному мнению В. В. Карпова, следующими семью име­
нами: Горький, Маяковский, Есенин, А Толстой, М. Шолохов, А Твар­
довский, Л. Леонов (см. Лит. газета. 1987, 9 дек.). Хотя слов «только и
только» первый секретарь СП СССР при этом не употребил, все же пе­

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

385

ред нами очевидная попытка свести «генеральное развитие» к жестко ог­
раниченной обойме имен, не сопровождаемой даже спасительным (и так
надоевшим в иных контекстах) «и др.»* По существу, здесь выражена дос­
таточно обычная точка зрения. Альтернативой этой жесткости могла бы
стать попытка представить перспективы развития нашей литературы пу­
тем существенного расширения предложенного перечня имен.
Если говорить о ныне здравствующих прозаиках, то в нем, по самому
большому счету, явно недостает, в частности, имени В. Распутина, «По­
следний срок» которого уже ввел своего создателя в круг классиков. Да и
творчество М. Булгакова, А* Платонова, Ю. Трифонова или Ю. Казакова
отнюдь не меркнет в свете названных звезд. Можно назвать также имена
Е. Замятина, И. Ильфа и Евг. Петрова, Ф. Искандера и некоторые дру­
гие, чтобы убедиться, что перед нами проблема, что необходим не «си­
нодик», не связка заведомо «лучших, талантливейших», а открытый мно­
гомерный ряд для всестороннего и сопоставительного исследования. В
настоящей, «высокой» критике Леонов, Шолохов и Горький нуждаются
ничуть не меньше, чем Булгаков. Требуется не «пересмотр», не ревизия
основ, а подлинный демократизм методологии. Fair field and no
favour—«равное поле и никаких преимуществ». Иначе мы будем сами
набивать себе своеобразные «колодки», заниматься бесперспективной иг­
рой «в одни ворота».
Что касается поэтов, то и здесь «дискриминация» и «апартеид» в отно­
шении по крайней мере такой «шестерки», как А. Блок. В. Хлебников,
А. Ахматова, Б. Пастернак. О. Мандельштам и (самая молодая в этом ря­
ду) М. Цветаева, ничем не могут быть оправданы. И неужели «образы
мира», скажем, Н. Асеева, Э. Багрицкого, раннего Н. Тихонова, Н. Забо­
лоцкого, импульсы, идущие от их творчества, уже оттеснены на обочину
«генерального развития»? Поучительны не только посмертная судьба
Есенина, характерная длительной недооценкой его творчества, но и па­
мятные попытки превознести Маяковского путем необъективных проце­
дур противопоставления его достоинств любым, в том числе мнимым,
слабостям выдающихся современников. См. [Григорьев 1965, 43]. Ра­
дость за Твардовского, за высокое место, отводимое ему в аксиологии
В. В. Карпова, поэтому небезоблачна: как свидетельствует история и
20—30-х, и 70—80-х годов, решение кого-то «отлучить» неизбежно со­
пряжено с опасностью кому-то «забуреть» (глагол,, встречающийся еще в
«Золотом теленке», но игнорируемый словарями), пусть и вопреки на­
шим аксиогическим целеустановкам.
Жаль, что процедура раздачи писателям заведомо ограниченного ко­
личества «маршальских жезлов» предложена автором, убедительно пока­
завшим исключительную роль в войне и значение для нашего будущего
личности того самого И. Е. Петрова, который так и не получил явно за­
служенного им звания маршала.
Сказанное имеет прямое отношение к Хлебникову и его языку. После
юбилейных мероприятий в связи со 100-летием со дня рождения поэта
(1885—1922) у нас постепенно сложилась отчасти парадоксальная карти­
на реакций на его имя. Мы переживаем теперь время некоего полупри­
знания Хлебникова, признания «так сказать», по выражению А. Белого.
С одной стороны—существенно ширящаяся хлебниковиана и доказаß - 1826

386

В, П. Григорьев. Будетлянин

тельное рассмотрение творчества Хлебникова в ряду самых выдающихся
деятелей культуры XX в. и других эпох. С другой—некоторое снижение
интереса «текущей» критики и к имени поэта, и к связям его творчества с
актуальными процессами в общественной жизни.
Эта парадоксальность не абсолютна, временна и обратима. Среди пуб­
ликаций немало неряшливых; казалось бы, лестные для поэта упомина­
ния его имени нередко ошибочны по существу2; за пределами литератур­
ной критики, наоборот, ощутим рост интереса к фигуре Будетлянина.
Вот два разнородных, но по-своему показательных примера. Юрий Помпеев в статье «Ленинская этика большевизма» (Сов. культура, 1987, 2
мая, с. 3), подчеркнув, что январский Пленум ЦК КПСС призывает нас
«хранить верность слову, блюсти честность, порядочность»,—продолжа­
ет: «Подобные качества крылато и ясновидчески попытался воплотить
около семи десятилетий назад поэт Велимир Хлебников в формуле: “Ми­
ровая революция требует мировой совести”». Это—важный момент. За­
служивает всяческой поддержки стремление поставить на службу сего­
дняшней социально-нравственной публицистике афористическое богат­
ство наследия Хлебникова, его блестящую поэтическую фразеологию, бо­
гатую именно содержанием и предельно далекую как раз от стереотипов
«смутного камлания».
Другой пример. В журнале «Знание—сила» (1987, № 12, с. 14) отмече­
но, возможно, несколько неожиданное для самих велимироведов, «гео­
графическое открытие поэта Велимира Хлебникова». Речь идет о его ста­
тье «Учитель и ученик» (1912), где, в частности, сформулирована законо­
мерность, в соответствии с которой распределяются на земной поверхно­
сти крупные города.

Это—«расстояние Хлебникова», равное

т е

км

Это—шаг столиц и многоугольник сил (586), по терминологизируемым
теперь выражениям Хлебникова, которыми заинтересовался специа­
лист—О. Кудрявцев, ученый из Центрального научно-исследовательско­
го и проектного института по градостроительству. Если журнальная за­
метка и недостаточно полно или адекватно обрисовывает действительное
положение дел, то все же приоткрытая в ней «географическая ипостась»
2 Так, вынеся в эпиграф своей статьи строчку из поэмы «Журавль»: Дух жизни в
вещи влей, — А. Чудаков, обычно очень внимательный филолог, истолковал ее как
мысль самого поэта, в резком противоречии с контекстом и общим смыслом поэмы
(см. ЛО, 1985, № 1, с. 83). Еще огорчительнее попытка нечетким намеком связать с
«максималисгическими высказываниями» Блока образ из впервые (и очень неточно)
публикуемого М. Петровским четверостишия Хлебникова (ЛО, 1987, № 10, с.29). В
поэме «Председатель (ч)еки» (64 : 38—39) (см. также [Cooke 1987 : 141—143]; НМ,
1988, № 10) цитируемые критиком строки относятся к образу человека, которому ка­
жется, что он склеен из Иисуса и Нерона и которого поэт прямо называет в другом мес­
те Нероном голубоглазым. Было ли у Блока нечто «нероновское», отдающее садизмом?
Даже если учесть, что у Хлебникова этому «Нерону» отчасти противопоставлен дру­
гой образ откровенного и оголтелого садиста. Любопытно, что в послеюбилейной
критике все еще легко повторяются слова о «смутном камлании» Хлебникова (И. Род­
нянская; см. ЛО, 1987, № 10, с. 23).

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

387

Будетлянина хорошо дополняет другие факты из области «Хлебников и
наука», к которым ниже придется обращаться’.
Сами по себе примеры эти если и показательны, то недостаточно дока­
зательны в спорах о масштабах личности Хлебникова как свидетельство в
пользу признания его «национальным гением», так сказать, «неклассиче­
ским классиком». Необходимо прежде всего тщательно воссоздать эту
языковую личность. А это—проблема, поскольку узколингвистическое
«описание идиолекта еще не есть описание языковой личности» [Караулов
1987, 94]. Отсутствие конкорданса (но не надежд на его скорое появление)
усугубляет ситуацию [Там же, 104—107]: неимоверно трудно в этих услови­
ях охватить как идиолексикон, так и прагматикой поэта. Тем не менее, еле-«
дуя пока в общем-то традиционным путем «ручной работы», представляется
в принципе возможным приемлемое, относительно полное решение задачи,
если опереться на фундаментальное понятие преобразования, определяю­
щее самое существо деятельности языковой личности Хлебникова.
Понятие преобразования особенно тесно связывает творчество Хлеб­
никова с нашими днями. Давно известное в теории и истории поэтиче­
ской речи, оно, по-видимому, еще не обнаружило всей своей объясни­
тельной энергии при построении истории русской поэзии—и шире,
культуры, — прежде всего в анализах процессов, характеризующих пер­
вые десятилетия нашего века. Между тем в современной общественной
жизни получил широкое распространение сильнейший синоним слова преоб­
разование—перестройка. Представляется важным, (1) что оба эти понятия
обладают значительной мерой семантической и прагматической общности,
(2) что, как отчасти уже очевидно, процессы общесоциальной перестройки
требуют специфических собственно языковых преобразований, (3) что опыт
перестройки языка русской поэзии в первые десятилетия XX в. знаменовал
выработку «нового зрения» (Ю. Н. Тынянов), а это понятие близко в своей
сущности «новому мышлению», столь необходимому в наши дни.
Естественно, что даже самый предварительный анализ «языка перестрой­
ки» выявляет более или менее значительные различия в «языке и стиле» ме­
жду отдельными материалами, публикуемыми в последние годы нашей пе­
чатью, и между отдельными органами печати. И здесь очень важно «разо­
браться, что является культурным достоянием, не более того, а что—необ­
ходимым условием правильной духовной работы», как прекрасно сформули­
ровал нашу общефилософскую задачу С. С. Аверинцев [Парадоксы 1986,4].
Странно—и однако факт: часто прибегая в последние годы к метафоре
«нового мышления», мы в то же время как бы забываем, что оно невозможно
без столь же метафорического «нового языка». С другой стороны, мы все еще
склонны сохранять пространство культуры «свободным» от воздействий на
нее узловых событий в развитии науки (особенно «негуманитарной»).
3 Ср. еще важную статью Сергея Бобкова «От Монмартра до Спас-Загорья» в
«Огоньке» (1987, № 51, с. 8—9) о Вере Хлебниковой, сестре поэта, и об их духовной
близости. Показательно, что в этом же номере журнала в репортаже «Мимолетная
Финляндия» Владимир Енишерлов дает высокую оценку книге о творческом мышле­
нии Хлебникова, опубликованной в Хельсинки [Башмакова 1987]. Одно уточнение к
репортажу: суперобложка выполнена не той В. Хлебниковой, о которой пишет С. Боб­
ков, а ее внучкой, Верой младшей.
13*

388

В. П. Григорьев. Будетлянин

В этих координатах—«нового языка» и «поэзии и науки»-—и следует
рассматривать вопрос о месте и роли Хлебникова в культуре XX в. как необ­
ходимый подступ к осознанию его языковой личности, его идиостиля. Дос­
таточно ли для этого только двух координат, выяснится по ходу изложения.
100-летие Хлебникова совпало у нас с началом журнальных дискуссий
о сущности и качественных особенностях литературного процесса в XX в.
Эти дискуссии отличают три момента: 1) обнаруживается, что литератур­
ный процесс невозможно охарактеризовать в отрыве от движения всей
культуры, которая охватывает в пределе не только искусство, но и Науку;
2) уже заявил о себе гигантский диапазон разноречий, связанных как с
методологическими коллизиями, так и 3) с недооценкой значимости пер­
вых десятилетий века для процесса развития того, что теперь мы называ­
ем «новым мышлением».
В явной форме Хлебников пока слабо представлен в этих дискуссиях,
но без его имени их контекст нередко страдает губительной неполнотой.
Подобно другим представителям странного племени «зубров», Хлебни­
ков «воспринимал мир чуть сдвинуто, иначе, чем обычные люди» [Гра­
нин 1987, 76]. Именно его опыта, как представляется, недостает при об­
суждении таких оппозиций, как реализм/модернизм, гармоничность/дисгармоничность/новая гармоничность, целостность/фрагментарность и др.
Импульсы же к выдвижению фигуры Хлебникова—фигуры мирового
значения—на первый план комплексных исследований идут отовсюду.
Назову лишь несколько таких импульсов из многих возможных.
Это и попытка Вяч. Вс. Иванова рассмотреть творчество Будетлянина
в контексте движения научной мысли [Иванов 1986а]. Это, например,
глубокая параллель между Хлебниковым и Шагалом, попутно намечен­
ная искусствоведом [Каменский 1987]. Здесь же должны быть упомянуты
давний вопрос в «Размышлениях натуралиста» о пределах правоты Лап­
ласа, стремившегося охватить математической формулой «темп мирового
движения», «мировой жизни», и идея о необходимости «научного мозго­
вого центра» человечества [Вернадский 1977, 60, 69 и др.]. Близость этих
соображений к основаниям «закона времени» Хлебникова и его же идее
«Председателей Земного шара» глубоко содержательна и очевидна.
Менее известны слова поэта в канун 20-х г. о задачах «перестройки
труда» и «перестройки наук» (120:10), не осмыслены (опять же в па­
раллель Шагалу) многочисленные хлебниковские полеты и сны как одни
из ключевых слов и образов его творчества (см. о снах и грезах у других
поэтов начала века: [Кожевникова 1986, 61—64, 89]). Но, пожалуй, боль­
ше всего обещает еще не введенная в научный оборот и лишенная какой
бы то ни было историко-философской и культурологической интерпрета­
ции параллель между «гаммой Будетлянина» и забытым авторефератом
докторской диссертации (1918) А. Л. Чижевского «Физические факторы
исторического процесса» [Чижевский 1924], о котором будет сказано ниже.
Даже из изолированных импульсов этого рода естественным образом
возникает примерно такой тезис: пока мы неправильно оцениваем, недо­
оцениваем, неполно представляем себе место и роль Хлебникова в исто­
рии культуры XX в., мы вольно или невольно искажаем картину всего
культурологического процесса этого времени.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

389

Глубина хлебниковского феномена, масштаб его личности интуитивно
ощущается давно. «Лучи Хлебникова сверкают во многих зерка­
лах»,—писал Ю. Олеша (59:4). Так или иначе уже осознается, что много­
численные факты и свидетельства позволяют говорить о наличии, хотя
бы в литературе, «какой-то в широком смысле хлебниковской традиции»
[Македонов 1977, 328]. Эта традиция станет более ощутимой после сопос­
тавительного анализа творчества таких поэтов, как Маяковский, Асеев,
Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Третьяков, Гастев, Тихонов, Забо­
лоцкий, Кирсанов, Олейников, Хармс, Введенский, Мартынов, К. Некра­
сова, Глазков, Слуцкий, Кульчицкий, Гудзенко, Вознесенский, Соснора,
Сулейменов... (Ряд этот может быть расширен). В связи со сказанным вы­
ше необходимо четко дифференцировать влияния, идущие от Маяков­
ского, и прямые и косвенные воздействия самого Хлебникова. Остается,
однако, неясной или крайне неполной как раз конкретная ценностная
экспликация того «нового слова», которое он нам сказал. Если же иметь в
виду традицию в самом «широком смысле», то вообще сомнительно, вы­
явлена ли уже она по-настоящему глубоко, т. е. осмыслена ли и продолжена.
Наметим кратко некоторые пути необходимых сопоставлений. Если
отвлечься от «стрелы времени» и довольствоваться ахронической «сопос­
тавительной грамматикой» поэтов, то у Хлебникова легко обнаружатся
ряд признаков драматургии Блока (отмечено еще М. Кузминым; см. НП,
396 [Харджиев, Тренин 1970, 113]); звукообразов А. Белого (впрочем, ра­
но понятых как «внутреннее склонение слов» — 585); «перемножение» об­
разов пастернаковской ночи (54, 62, 83, 90, 144, 145, 165, 178, 181, 275,
294, 317, 357, 624 и др.); северянинских грез [Григорьев 1987 б]; мандель­
штамовского камня (44, 58, 72, 109, 117, 118, 126, 133, 142, 147, 148, 182,
185, 255, 275, 283, 473, V, 103—105, НП, 256 и мн. др.); цветаевских де­
ревьев: тополь (83 и 114, а также 144, 148, 431, 473; III, 115 и 173; НП, 193
и passim) [Григорьев 1981, 206—208]; маяковского железа (189, 97, 104,
139, 152, 161, 175, 594 и др.). Ср. также есенинские природные образы
(«Поэт» и passim), ахматовскую тонкость интонаций («Детуся...» и др.),
песнезов (463) и клюевский Песнослов (Пг., 1919), «Песни Красного звона­
ря» (Пг., 1919) Вас. Князева и благовест ума в «Зангези» (482—483).
Разумеется, распределение перечисленных образов по текстам не яв­
ляется жестко дискретным, образы взаимодействуют и переливаются.
Так, в «Каменной бабе» сказки камня о Востоке (255) естественно развива­
ются как разговор вод, которому препятствуют заборы утесов; тут же дерево комуто молится, и его серебристая молва дает основание для такого обращения:
О, тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов.

Как характеризовать тип хлебниковского мышления, его метод? Кто
Хлебников—романтик, реалист, модернист? Материалист, утопист, про­
зорливец, архаик? Протей, Дон Кихот, Колумб? Прометей, Предземшар,
Судьболов, V-T ? Разин со знаменем Лобачевского логов (I, 202)? Едва ли удаст­
ся подобрать к его многоуровневому и многомерному творчеству адекват­
ную однословную характеристику или единую и достаточную самооцен­

390

В, П. Григорьев, Будетлянин

ку. Ведь характеризовать предстоит поистине уникальную языковую и
реально-историческую личность: поэта—мыслителя, фантаста, экспери­
ментатора, естествоиспытателя и обществоведа (да еще в некотором от­
влечении от глубин таких его ипостасей, как литературный критик, тео­
ретик и практик изобразительного искусства, архитектуры4, математик,
деятель в области социальной педагогики и др.). Человека, еще в 1916 г. со­
биравшегося основать Азийский Ежедневник песен и изобретений (605).
В русской культуре XX в., вероятно, нет другого деятеля, который за­
давался бы столь гигантскими целями, замахивался на подобную сово­
купность поистине глобальных проблем, генерировал такое же множест­
во стимулирующих «безумных идей». Осторожную модальность этого ут­
верждения оправдывает только неуверенность в полноте наших пред­
ставлений обо всех «осадах» в нашей культуре, которые можно было бы
сопоставить хлебниковским осадам времени, слова и множеств (539), уста­
новке на замену вражды стран—ворожбой струн (630), его «воображаемой
филологии» и «воображаемой истории» — всему беспрецедентному ком­
плексу взаимосвязей, которые он отыскивал в природе и обществе.
Что касается хлебниковского «замаха», то он необычен, пожалуй, лишь
для нашего столетия. Параллели же с XVII и XVIII веками давно уже
были обозначены в хлебниковиане. Об этом писали, в частности, Тыня­
нов, Шкловский, Гофман и многие другие, вплоть до недавней книги
Р. Кука. Уникальный для XX в. энциклопедизм и редчайший для поэта
вообще сплав рационального и образного мышления — вот что характер­
но для Хлебникова. Так что в самом деле фигуры Лейбница и Ломоносо­
ва возникают в связи с ним как бы сами собой. На этот масштаб и на со­
ответствующий «замах» и должен быть спроецирован идиостиль Хлебни­
кова. Поэтому же к двум намеченным выше координатам — «нового язы­
ка» и «поэзии и науки»—следует добавить третью: философскую коор­
динату, провести которую с уверенностью еще очень нелегко, но необхо­
димость которой ощущается всеми, кто всерьез занимался наследием поэта.
Хлебниковские «осады»—это осады мироздания, они имеют в виду
связь времен, а не только обычный образ времени, поиск ритмических
закономерностей в социальной (гамма Будетлянина—629) и любых дру­
гих формах движения материи, выявление числовых скреп (697; ДС, 40),
т. е. неких формул, описывающих основные мировые связи,-—того, что
объединяет все разнообразие форм движения.
По существу, в фундаменте хлебниковской философской рефлексии
лежит категория отношения, едва ли не подчиняя себе все другие кате­
гории, узнаваемые в образно-понятийном аппарате мировоззрения по­
эта, в его прямых и перифрастических номинациях. Слова материя, от­
ношение, движение, развитие, преобразование, ритм, идеал, идея и многие
другие слова-термины и квазитермины с философской «подкладкой» по
разным причинам не принадлежат к ключевым в его идиолекте. Ср. клю­
чевой характер других «категориальных» слов, таких, как мера (хотя име­
ется в виду прежде всего мера как необходимость измерения; ср. брошю­
ру Хлебникова 1916 г. Время—мера мира с показательными паронимиче4 Архитектурные образы и интересы Хлебникова в известной мере определили план
изложения содержательной книги Р. Кука и ее интересный «postscript» [Cooke 1987].

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

391

скими связями, подкрепляющими заглавие-тезис, или итоговое убежде­
ние: Вера в сверхмеру—бога сменится мерой как сверхверой—82:17 об.)5, за­
кон, смена, молния (ср. «Сестры-молнии»), воля (особенно в критических
контекстах против волюнтаристских концепций), судьба, рок и т. п. вместе
с соответствующими производными (включая неологизмы, например, ср.
промеры и меродатели) и словосочетаниями. См. материалы и соображе­
ния в работе [Григорьев 1987в].
Не менее важна другая группа слов—ключевых образов, категориаль­
ная напряженность и мировоззренческая значимость которых в полной
мере может быть выявлена лишь путем фронтального анализа всего сло­
воупотребления по текстам поэта. Известна его признательность стае лег­
ких времирей:
Ты поюнна и вабна,
Душу ты пьянишь, как струны,
В сердце входишь, как волна!
(42 и 660)

Но это еще не заставляет нас обратить особое внимание на образы
сравнения струны и волна. Лишь на фоне значительно более поздних вы­
сказываний персонажей Хлебникова типа Всё—волны (Ш, 93) во «Взломе
Вселенной», или (Мы едины, мы равны —) Дети правды и волны (III, 167)
в «Сестрах-молниях» начинают осознаваться как относящиеся к фунда­
ментальным не только в словотворческом, но и в мировоззренческом от­
ношении самые ранние опыты типа (полноводны—») волноводны (60:132).
Ср. также характерную уже для прозы Хлебникова 1912 г. задачу уви­
деть сразу «весь человеческий род и узнать свойственны ли волнам его
жизни мера, порядок и стройность» (587), где в рамках «полуплатоновского» диалога соположены образные манифестации важнейших миро­
воззренческих категорий поэта. Эти волны жизни могут в дальнейшем
выступать у него в огромном поле гипо-, гиперо- и синонимических обо­
значений и перифраз. Поэтому буквально все, что среди упоминаемых
им денотатов может иметь волновую природу, волновые свойства,—лю­
бую волнообразность в процессах природы и общества следует испыты­
вать как возможное пророчески-философское предвосхищающее «образ­
ное обобщение» будущей физически строгой волновой функции.
Так, в некотором смысле рядоположенными оказываются Востока и Запа­
да волны (493) в «Зангези», Международника [т. е. «Интернационала»] могучая
волна (275) и те волны, которые надели человечий шлем (279), в «Ночи в око­
пе», не просто слоновья волна клыка (88), а кроме того образы моря (passim),
качелей (76), коромысла (79, 100) и древа водоносного (II, 267) [ср. Lönnqvist
1979:36], струн, (77, 286) и др., бабочки и ляпуна ‘мотылька’ (III, 146—147; ср.
в «Зангези» (477) и в «Каменной бабе» (256)), общей дрожи, соединяющей солн­
це и жилу моей руки [т. е. пульс] (61), особенно—луча и полета (passim).
В пределах одного произведения эта глубинная связь словесных обра­
зов волновой природы отчетливо видна в «Ладомире»: удары сердца (283),
времен русло (284), ветер гопака и скрипка земного шара (285), сеть столиц,
5 Ср. также в пьесе «Маркиза Дэзес» противопоставление смерти — смерьте (412).
Об имени Дэзес (Des S) в этой связи см. [Григорьев 1976 : 193].

392

В. П. Григорьев. Будетлянин

зеркала и звуки-великаны (290), молнийное тело (291), проволока гроз (292)
(образы электрификации), рычаг и весы (292), пенье (293). Поразительно,
что еще за 12 лет до «Ладомира» Хлебников обдумывал такую идею:
«Мир как лучи» (60:80), а в 10-е гг. выдвинул «понятие о волнообразном
состоянии истины» (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 30, фр. 3, л. IX
Понятие «колебаний» еще не стало в ряд философских, статьи «пульса­
ция» нет даже в БСЭ. Шиповника солнц понимать, точно пение (463) по­
эзия научилась много раньше, чем ее интерпретаторы, ср. [Андриевский
1985:237—238], хотя «теории соответствий» давно пошло уже второе сто­
летие. Хлебников оказал ей внимание своим ранним холстом каких-то со­
ответствий (54) в знаменитых «Бобэоби...». Символисты удовлетворялись
«какими-то». Будетлянин искал совершенно определенные «целочислен­
ные соотношения» в «мире дискретного многообразия» [Там же, 236—
237]: В «Нашей основе» (629—632) идея колебаний изложена с полнотой,
возможной до открытия «основного закона» и до ДС.
Независимо от того, действительно ли «Луи де Бройль пришел к пред­
сказанному Хлебниковым выводу о волновой природе электрона, о дуа­
лизме частицы-волны» [Там же, 238], категориальный аппарат Будетля­
нина заслуживает специального философского анализа. «Пульсы приро­
ды и истории» такими внеинституциональными формами философствова­
ния, как поэзия или ДС, могут лишь угадываться и фиксироваться в об­
разной форме парадоксальной, «безумной» и т. п. идеи. Установить, су­
ществует ли принципиальный, а не перестраховочный запрет на те или
иные «пульсы», связи и «связки», задача представителей строгого теоре­
тического знания—философов-профессионалов.
Младший современник Г. Башляра, Хлебников намного раньше его
создал своеобразную «теорию воображения»—теорию не в смысле стро­
гой эстетической концепции, а в совокупности опытов собственного твор­
чества и рефлексии над ними. Любопытно было бы сопоставить понятие
«грезы»—ключевое для Башляра—с корнем грез-, активным элементом
не только в словотворчестве, но во всем творчестве Хлебникова [Зыков
1975, 227; Григорьев 1987 б].
«Связки», в которых следует рассматривать Хлебникова, разнообраз­
ны и для русской поэзии XX в. исключительны. По-видимому, наряду с
заявляющим о себе в печати в последнее время недоверием к понятию
«безумные идеи», все же крепнет убеждение, согласно которому и в нау­
ке, и в искусстве всегда необходимо—в соответствии с лейбницевской
традицией—выдвигать сверхзадачи6. Хлебников сформулировал эту
мысль парадоксальным образом в свои 20 с чем-то лет, когда говорил о
бегуне в долины невозможного (1908). Ср. эпиграф, который избрал В. Тенд­
ряков к «Покушению на миражи»: «Слава тем, кто заражает род людской
неисполнимыми желаниями» (Новый мир, 1987, № 4, с. 79) и строчку у
Блока: «И невозможное возможно (...)» (1908).
Выдержав испытание на прочность в течение десятилетий, ряд идей и
опытов Хлебникова начинают со временем переживать вторую моло­
дость. Это связано, в частности, с интересом к «ритмической медицине»
6 См., например, мнение акад. АН Армянской ССР Г. Гурзадяна (ДН.1987, № 7, с.
219, 224). Ср. [Григорьев 1985 б : 181].

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

393

(В. Леви), к «воображаемой биологии» (С. Мейен), к роли «перевертней»
в структурах тРНК и нуклеиновых кислот, к диалектике Пифагора и
Платона, к фридмонам и наследию Чижевского, к систематике Любищева, к соотношению непрерывности и дискретности, к оппозициям типа
Ньютон/Кеплер в истории науки, к инвариантам творчества Эйнштейна
и Пикассо, к понятиям ноосферы и этосферы и мн. др. Среди этого «мн.
др.» и ставший почти привычным экологический «бум», эмблемой кото­
рого, между прочим, могла бы стать «бабочка Хлебникова—Брэдбери»
[см. Григорьев 1983, 34], и «вечный вопрос» о свободе воли и нежестком
детерминизме исторического процесса. Для исследований этого послед­
него Хлебников также создал эмблему—неологизм илиука (125:23; <нау­
ка; ‘наука о равенстве’).
Один из самых свежих примеров (1987)—статья В. В. Бабкова «Меж­
ду наукой и поэзией: “Метабиоз” Велимира Хлебникова». Значение
этого—не лишенного противоречий7—сочинения в прямом коммента­
рии специалиста-биолога к идеям Хлебникова, имеющим общенауч­
ный,—а не только специальный характер. В. В. Бабков связывает поня­
тие метабиоза с проблематикой В. И. Вернадского, в частности, с поняти­
ем «время биосферы». Более того, Хлебников выступает в этой статье как
прямой предшественник великого ученого. «Смыслопорождающий по­
тенциал метабиоза» обнаруживается далее и при его сопоставлении с по­
нятием «хронотопа» у А. А. Ухтомского, с непосредственно указанными
Хлебниковым воззрениями Г. Минковскогб (см. 463), с «теорией мнимо­
стей» П. Флоренского (с которым Хлебников встречался), с категорией
метаморфозы в поэтике и за ее пределами.
Главное, что подтверждается и статьей В. В. Бабкова,—это урок Хлеб­
никова, разрушающий условия «двух культур», т. е. привычную несовмес­
тимость или «раздельность» науки и искусства. Урок, который дан нам в
«нерасторжимости эстетической интуиции и интеллекта», «художествен­
ных ассоциаций и глубоких научных абстракций» [Материалы 1987, 128].
Хлебникова всерьез можно представить как уникальное воплощение в XX в.
«гетевского идеала—союза науки и искусства» [Там же, 127].
Глубинную параллель между Вернадским и Хлебниковым высветляют
и те качества ученого, которые заставляли преклоняться перед ним того
же «зубра». Это—и «вселенский масштаб мышления», и то, что Вернад­
ского, «космического человека», интересовали и живопись, и история, и
геохимия, и минералогия (ср. с многообразием молекулярных, звуковых,
исторических и иных небес в текстах Хлебникова; [Григорьев 1983,
1986 а]), и то, что «он заставлял думать над главными проблемами бытия
Земли и Человека» [Гранин 1987, 79]. И опять-таки, хотя у Хлебникова
нет слова квант, тем более—словосочетания квант пространства и време­
ни, понятие «квант» у него присутствует в виде замечательного неоло­
гизма наимал, в котором значения «атом», «минимум» сплетены и со зна­
чением «квант», а квантованием исторического времени он занимался по
существу всю жизнь (ср. также светинка «квант света», будущий «фотон»).
Особенно впечатляюща параллель между Хлебниковым и А. Л. Чи­
жевским, которого с 1915 г. занимало «историометрическое понимание
7 Они вызваны прежде всего неполнотой использованной автором литературы.

394

В. П. Григорьев. Будетлянин

общественных явлений», а в перспективе—«предвидение ближайшего
будущего» [Чижевский 1924, 65]. Поразительно близки к Хлебникову да­
же отдельные формулировки задач, исходных принципов и выводов в
брошюре Чижевского. В 20-е гг. он готовил к печати работы под такими
названиями: (1) «Исследование соотношения между пятнообразователь­
ной деятельностью солнца и течением всемирно-исторического процесса,
начиная с V в. до Р. Хр. и по сие время»; (2) «Основы историометрии.
Принципы теории циклических колебаний общечеловеческой, коллек­
тивной и индивидуальной, военно-политической и творческой активно­
сти»; (3) «Необходимость организации международных институтов по
изучению влияния естественных факторов на поведение (behaviour) ин­
дивидов и коллективов».
Близкие хлебниковские высказывания в изобилии приводились в ра­
ботах велимироведов. Таким образом, хлебниковская историометрия и
«воображаемая история», оказывается, не были изолированным явлени­
ем. Характерен близкий исходным убеждениям Хлебникова (651) отказ
Чижевского от «метафизического догмата о свободе воли» [Там же, 6]. В
свою очередь и Вернадского занимали геологические факторы того же
самого исторического процесса.
По отдаленной аналогии с оценкой Флоренским в январе 1919 г. жи­
вописи М. Волошина как «метагеологии», вероятно, можно предложить
как обобщенное название опытов Хлебникова и Чижевского квазитер­
мин метаистория. Во всяком случае перед нами очевидные попытки
построить «интернационалистскую философию истории», как-то (не
впрямую) связанную и с идеями П. А. Чаадаева8, но реализованную уже
сыновьями 20 века (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 31, л. 2). Не в явной форме,
но, постоянно «думая о воздействии будущего на прошлое» (586), Хлеб­
ников всем своим творчеством и прежде всего «основным законом време­
ни»—естественно, еще пионерски-несовершенным, неполным, но пора­
зительно смелым и красивым—как бы уже нащупал другой, собственно
социальный закон—сохранения исторической энергии.
Казалось бы, затяжная рефлексия над числом должна была не только
подавить у Хлебникова чувство слова (как это случилось в конце 1920 г.,
по его собственному признанию; но ненадолго), но и «оторвать» поэта от
реальной общественной жизни. В действительности же произошло нечто
прямо противоположное: эта рефлексия стала дополнительным импуль­
сом словесного творчества как отклика не меняющиеся связи личности и
социума. Вопреки любым ожиданиям, событие, как таковое, не «умирает»
у Хлебникова в числе. Путь, метафорически обозначенный им в 10-е го­
ды как путь от арифметики к алгебре в искусстве (125:25 об.), не привел к
абстрактным схемам. Та же волна у него—и реальные волны, и образ «за­
конов времени». Но абстракции этого последнего не мешают изобрази­
тельной силе в передаче, скажем, конкретной бури на Каспийском море
(стих. «Море») или в низовьях Волги («Уструг Разина»: Волны
Волги—точно волки и т. д. (362)). А абстракции «звездного языка» прямотаки толкают поэта на комментарий к социальной борьбе в «Царапине
по небу» («Паны и холопы в азбуке» (III, 80)).
8 См. Вопросы философии, 1986, № 1, с.118.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

395

Будетлянина можно назвать летописцем социальных революций. Пу­
гачевщина (246) (см. еще 132, 174, 325, 411 и др.), сквозной образ Разина,
стихотворения «<1905 год», «Свобода приходит нагая...», октябрьские по­
эмы, иранский цикл, «Зангези», интернационалистский пафос «Ладоми­
ра», «Октябрь на Неве», тексты для РОСТА... При этом именно 1917 г.
стал для Хлебникова великим узлом событий (91:3 об.) [Дуганов 1985,
142], Социальные и политические взгляды поэта претерпели очень зна­
чительную эволюцию. Не свободный в молодые годы от панславистских
и шовинистических увлечений, Хлебников через антимилитаристские
интонации произведений 1915—1916 гг. пришел не только к общедемо­
кратическим настроениям, но и к убеждениям, которые следует признать
социалистическими. Косвенно об этом свидетельствуют многие биогра­
фические и творческие факты, в том числе образ Ленина, стихотворение
«Союзу молодежи», образ большаков «большевиков» в стихотворении «С
утробой медною...»9. Прямым указанием служит образ Эль в звездном
языке (см. III, 84 и др.) и слово лаум, определяемое как «социалистиче­
ская) мысль» (125:15). Председатель Земного шара опять же наивно-пио­
нерски, но четко смоделировал в своем «Обществе 317» значение совре­
менных неправительственных общественных движений10.
Категории народности и партийности пронизывают все его творчест­
во. Народность и историзм Хлебникова подробно анализировал и аргу­
ментировал Н. Я. Берковский [1985, 342 и след.]. Фольклорные и этно­
графические источники поэтики Будетлянина многообразны, и мы толь­
ко теперь начинаем понимать, как много у него фольклора (см. об этом у
X. Барана [Velimir 1986, 70 и др.]). Во всяком случае его достаточно, что­
бы не противопоставлять Хлебникова Клюеву по этому признаку, что
сейчас в связи с публикацией «Погорельщины» имеет место. Давно из­
вестно и постоянное внимание поэта к такому «вторичному» источнику
народного, как Даль (64:52).
Вторая сторона народности творчества Хлебникова—мера его доступ­
ности, понятности, очевидно, не противоречит первой. Сам поэт неодно­
кратно высказывался на этот счет и в 1912 (НП, 334), и в конце 1918 г. в
связи с открытием Народного университета в Астрахани (616), и позднее,
обсуждая тезис о том, что «стихи должны быть понятны» (633 и след.).
Сейчас, в связи с новым, правильным, переводом известного места из
воспоминаний Клары Цеткин о Ленине, сама проблема «понятности» не
в последнюю очередь оборачивается проблемой понятливости критика
(см. здесь выше с. 238, 246 и др.).
Хлебников всегда открыто выражал свою точку зрения по проблемам
философии, социологии, науки и искусства. Если вспомнить некоторые
положения статьи Ленина «Партийная организация и партийная литера­
тура», то едва ли найдем в XX в. другого поэта, чье творчество в большей
9 Впрочем, при подготовке «Творений» 1986 г. эта интерпретация была удалена
из комментария, так что читатель Хлебникова может подумать, будто речь идет о
прокладке больших дорог в Галилее... Ср. IV, 114.
10 Хлебникова нетрудно представить и членом «Урусвати», организованного Н. К.
Рерихом комплексного Института Гималайских исследований, и участником экспеди­
ций Н. И. Вавилова.

396

В. П. Григорьев. Будетлянин

степени отвечало ленинскому идеалу «свободной литературы», «простора
мысли и фантазии», «постоянного взаимодействия между опытом про­
шлого и опытом настоящего»11. В поэмах «Невольничий берег» и «Ноч­
ной обыск», относящихся к ноябрю 1921 г., важное место занимают про­
тивопоставления жратва—братва. Но функционируют они по-разному.
В первой—это символ социальных противоречий в мировом масштабе и
их принципиального разрешения Октябрем. Во второй—символ сохра­
няет всю свою силу, но его осложняют противособытия (ДС, 6), попятные
движения полуанархистской природы в сложных процессах столкнове­
ний социальных сил во время Гражданской войны; ср. [Cooke 1986, 197].
В поэме «Ночь в окопе» Ленин—мысленный собеседник поэта-повество­
вателя, который обсуждает с ним железного пути (276), беседует «вплот­
ную и вровень» (Тынянов):
Нет, я — не он, я — не такой!
Но человечество — лети!

Нет полной уверенности в референтном распределении местоимений
я и он в этом контексте. (Для Хлебникова вообще характерна местоимен­
ная некатегоричность и даже неопределенность: ты в «Ладомире», веро­
ятнее всего, имеет в виду—в большинстве случаев—«проклятьем за­
клейменного» из «Интернационала», но достаточно полного анализа по­
этики местоимений по всему творчеству поэта пока не проведено.) Неко­
торую дополнительную ясность может внести аналогичная—редкая у
поэта—конструкция в раннем стихотворении (II, 285): Я—не Чехов (за­
ставляющая, кстати, как раз искать у него и глубинно «чеховское»).
Образ Ленина не однажды встречается в черновых записях Хлебнико­
ва. В одном таком тексте сопоставлены имена Ломоносова, Пушкина,
Чернышевского и Ленина, при этом имплицитно к строчке И он, в ком
труд увидел друга (276) дается что-то вроде комментария. Поскольку Эн в
звездном языке означает отрицание, то не только имя Пушкин выступает
символом отрицания войны («пушек»), но и имя Ленин оказывается отри­
цанием лени, олицетворением труда (80:37). Там же появляется неоло­
гизм улъянить в примерном значении ‘по-ленински объединять’ с объек­
тами Земной шар и все племена, а также с неразвитым паронимическим со­
поставлением ульяня—людей улей (ср. 478).
Сотрудничая, и очень активно, с социалистическим государством,
Хлебников не рассматривал свою деятельность как государственно-поли­
тическую. Его идеал—при самых четких откликах на реальные револю­
ционные
события
1917—1922
гг.
(ср.
Нам
руку
подали
венгерцы—283) — был связан со сферой самоуправления, с идеей безволода (613) и предземшаров (V, 165, 167), будущего Солнцестана (119) (ср. 173 и
177), с надеждой на «Чисел нежные кривые. Чтоб мятежней без властей
Самоправилисъ живые» (Ш, 157) (ср. самодержавный и самосвободный на­
род—461 и 693; намодержавие и нашедержавие 92:9).
«Сейчас,—писал Хлебников в 1921 г., — наблюдается детская игра в
приказы» (64:102 об.) (см. (здесь выше с. 199); ср. пафос идей А. В. Чая­
нова) и возлагал надежды на пример высоких трудовых волн одного человека,
11 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 12. С. 101,104.

Велимир Хлебников, Опыт описания идиостиля
которые «могут без приказа вызывать одинаковые по высоте “трудовые
волны соседей”». Это—актуальный отклик на изживавшую себя времен­
ную меру «военного коммунизма», по Хлебникову,—«приказного строя»,
вполне согласующийся с идеей социализма как, прежде всего, живого
творчества масс, по Хлебникову,—«вдохновенного строя» соединенных
творян, или творцов ‘рабочих’ (614).
Если вернуться теперь к хлебниковской гносеологии, можно сказать,
что внимание поэта направлено на два главных глобальных
объекта—Вселенную и человечество, (в духе фундаментальных
идей) К. М. Бэра, он настойчиво искал «естественные системы единиц»,
постоянные мира. Переход от ранней формулы 365±48 к найденной в
конце 1920 г. идее «двоек и троек», к 2“ и Зп (см. 629 и след., а также 711 и
ДС) лишь укрепил его убеждение в цельности мироздания и единстве
всех форм движения материи. Еще до того у Хлебникова появляются об­
разы единого человечества, все точки которого закономерно связаны (632), и
человечества, верующего в человечество (631 ).
И «воображаемая филология» Будетлянина, и его же «основной закон
времени»—это реализация своеобразного мысленного эксперимента,
имеющего своей целью максимально учесть «человеческое», будущий «че­
ловеческий фактор». Человек, читая «волю звезд», получает возможность
вырвать у небес кий (462), свободу пить из звездного стакана (290), изготовить
спички судьбы (132 и 491). Хлебниковская герменевтика расширена за
счет так называемого «мантического мышления», т. е. «воображаемая фи­
лология» и «воображаемая история» были рассчитаны на «общающееся»
человечество и на «объяснение, обладающее пророческой силой» [Мицкунас 1986, 229—234J.
Развивая свои ранние объяснения и прогнозы, Хлебников действи­
тельно построил систему звездного языка, обнаружившую значительные
запасы образных потенций (независимо от собственно интерлингвисти­
ческой прагматики) и способствующую пониманию человечеством самого
себя. А воображаемая история, в свою очередь, тоже дала рефлексы в об­
ласти этики, права и эстетики. Звонкий вестник добра (78) пытался изме­
рить и нравственный мир (626), заботясь о смягчении нравов (642) и отдавая
приоритет в своей аксиологии повседневному колодцу доброты (158), об­
щечеловеческим ценностям и достоинству каждого:
Чтоб человеку человек
Был звук миров, был песнью слышен.

(74)
Хлебников отстоял право словотворчества (НП, 323) и право на филоло­
гический и эстетический эксперимент, право на образ-понятие [Гулыга
1987, 282]. Весам как эмблеме правосудия он сопоставил и противопоста­
вил в духе своих законов времени часы (651).
Новый способ мысли, который делает таким нелегким понимание
Хлебникова, — это диалектический метод исследования оппозиций. Его
«дурностилие», как и «дурностилие» Достоевского или Толстого (см. Зна­
мя. 1987. № 12, с. 222), и вызвано этим «новым мышлением». Оно же обу­
словило и знаменитое «косноязычие» поэта, естественные при этом наме­
ки слов (38). Удивляться тут нечему, тем более смешно негодовать или ус-

398

В. П. Григорьев:. Будетлянин

матривать нечто монструозное, графоманию и т. п. [Velimir 1986,
573—593]. В раннем стихотворении «Времыши-камыши...» (44) уже со­
вмещены две точки зрения, совсем «по Бору», на один и тот же «природ­
ный объект»: берег озера превращается в озеро берега и это естественно под­
держано колеблющимися сравнениями:
Где каменья временем,
Где время каменьем.12

На жанровом уровне этот метод обнаруживается в постоянном при­
страстии Будетлянина к форме диалога, или «разговора» (584); ср. позд­
ний «разговор» заумца и доумца— (117; 1). В собственно эстетическом пла­
не с «новым мышлением» связано напряженное внимание к широко по­
нимаемому «драматизму жизни». Отсюда особая роль драматического на­
чала в творчестве Хлебникова: не только в его «чисто» драматических
произведениях, но и в «многоголосии» лирики и эпоса. Не только в
«сверхповести», где каждый отрывок выступает «с своим особым богом,
особой верой и особым уставом», а «на московский вопрос: “Како веруеши?” — каждый отвечает независимо от соседа» (473). Но и в «чистой» ли­
рике типа «Алферове» или верлибров, где сополагаются «голоса» разных
образов, например, слонов, оленей и рек или людей, зверей, солнц и богов (72).
Синтаксические и композиционные средства выражения «диалогично­
сти» разнообразны: вводятся имена «действующих лиц», реплики (о не­
определенности распределения реплик см. [Дуганов 1985, 133]), прямая
речь в кавычках, различные виды контрастов и соположений. Последние
могут быть олицетворены в парных персонажах (см. «Горе и Смех»;
498—504), но могут обозначаться чисто анафорически, как в «Зверинце»
при помощи союзного слова где, или путем нагнетания указательных на­
речий и местоимений, а также союзов: здесь—здесь (там), тот—(а) тот,
то—то (70, 112, 120, 252, 467 и т. п.). Ср. часто сниженно-строевую функ­
цию «пространственного» слова где у Хлебникова в сопоставлении с «нор­
мальным» статусом «временного» когда (см. 134; III, 75, 143, 183, 229, а
также начало поэмы «Уструг Разина»).
На условно тропеическом уровне этому отвечают многочисленные и
чрезвычайно разнообразные хлебниковские метаморфозы—от «Снежимочки», «Журавля», «Трущоб» (63), «Змея поезда» (65), семерых могу­
чих оборотней (80) и тех имен, что могут онежиться в Лялю (86), до таких
строк, как Коней табун, людьми одетый (117), волну очеловечив (148), шаг­
нуть тенью Разина (156), Это шествуют творяне. Заменивши Д на Т (281),
Не надо делений, не надо меток, Вы были нами, мы вами будем (331), И глазу
границы не вывести Осени робкой и зайца пугливости (461), нетерпение меча
стать мячом (466), образ Числобога (540) и др.
Попробуем теперь охватить возможно шире множество важнейших
для Хлебникова оппозиций. Историю их появления и развития в его
12 Ср.: «Единство явлений, на первый взгляд, совсем далеких, противопоставлен­
ных друг другу, единство локальных и глобальных свойств — один из ярких уроков,
которые дала наука XX века» (Смородинский Я. Время и мы И Знание— сила, 1987,
№ 12, с. 26—27). «Развитие физики после смерти Хлебникова (...)вновь и вновь воз­
вращается к идеям, напоминающим хлебниковские» [Иванов 1986 : 440].

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

399

творчестве еще предстоит специально исследовать. Перечень, предлагае­
мый ниже, лишь в слабой степени может учесть диахроническую коорди­
нату. Но оппозициям явно соответствуют основные «начала Хлебникова».
Уже в статье 1904 г. содержится любопытная автоэпитафия, которая
позволяет наметить несколько важнейших оппозиций: «Он [т. е. сам
Хлебников] нашел истинную классификацию наук, он связал время с
пространством, он создал геометрию чисел. Он нашел славяний (...)»
(577). Здесь нет заострения одной из главных оппозиций, но зафиксиру­
ем в первую очередь ее: I. Время/Пространство. Принимая во внимание
статью 1908 г. «Курган Святогора», отмечаем столь же фундаментальную: 2.
Число/Слово (ср.: «слова суп» лишь слышимые числа нашего бытия»—579),
Славяний отчетливо подсказывает важный запрет на греко-латинский корне­
слов: 3. Свое (славянское) /Чужое (западное). Упрек великому Пушкину (579) на­
мечает сквозную оппозицию с постоянным нежногорлым (80:37) собеседни­
ком: 4. Хлебников/Пушкин. Здесь же появляется образ мнимого числа,
,
и образ Лобачевского, мечта об идутном ‘будущем’ и, в перифрастической
форме, образ могачей как оппонентов-соперников не только богачей, но и
божества. Оппозиция 1 дифференцируется: 5. Прошлое/Настоящее/Будущее,
причем маркирован последний член оппозиции. Противопоставление
Евклиду доломерия Лобачевского, подчеркивание права словотворчества
(580) и появление в рукописи того же 1908 г. равенства рок=
конъюнктура и слова самовитый (60:126 об. и 16 об.) позволяет отнести
к этому времени оппозиции: 6. Бытовое слово/Слово как таковое (самовитое),
7. Рок, Судьба/Воображение, Воля, Вымысел (ср. предволя — V, 275), 8. Необходимое/Возможное, потенциальное и 9. Случайное/Закономерное13.
Оппозиции 8 и 9 не подкрепляются краткими конкретными цитатами,
поэтому мы не прибегаем к курсиву (хотя ср.: Хоти невозможного (93:9 и
78:18) и можебная страна (IV, 163)). Но косвенно Хлебниковым как бы
уже угадан (и реализован) позднейший «полуфольклорный принцип Ди­
рака— Гелл-мана “все, что не запрещено, существует» (см. Вопросы фи­
лософии, 1985, № 11, с. 68). Кроме того, собственно словотворческие на­
чала и оппозиции в рамках воображаемой филологии [Григорьев 1986 б]
могут быть сопоставлены с современным интересом лингвистики к про­
блеме потенциального и с таким, например, высказыванием: «Объектив­
но существующая возможность—это реальность, являющаяся источни­
ком, предпосылкой возникновения новой реальности» (Аронов Р. А., Пахо­
мов Б. Я. Философия и физика в дискуссиях Н. Бора и А. Эйнштейна //
Вопросы философии, 1985, № 10, с. 71).
Называя себя бегуном в долины невозможного (60:138 об.), на деле
Хлебников обращается как раз к реально возможному. На этом уже в
1910 г. построена оппозиция 10. Симбиоз/Метабиоз (582), представляю­
щая собой осложненную параллель к лингвистическому противопостав­
лению синхронии и диахронии (См. работу Р. Вроона в кн. [Velimir 1986]
и понятие «смены»). Заостряется обычная, но важная оппозиция 11.
Жизнь/Смертъ (590). Еще раньше, в «Журавле» акцентируется оппозиция
12. Вещи/ Дух, также сохраняющая актуальность для обличения с утеса
13 Мысль Тынянова [1965 : 292] о том, что случайное стало для Хлебникова глав­
ным элементом искусства, следует принимать с учетом оппозиций 8 и 9.

400

В. П. Григорьев. Будетлянин

дум попыток желудок князем возгласить (442), а позднее также торгашей
(157) и молодчиков-купчиков (174)^ Конкретизируется она в противопостав­
лениях 13. Изобретатели/Приобретатели; 14. Будетляне/Аюди прошлого и 15.
Греза/Груз и грязь «донебесных людей» в «Трубе марсиан» (602—604).
Последняя оппозиция—чисто контекстная, но характерная паронимической организацией. Аналогична оппозиция 1о. Меч/Мяч (88, 112,
248 и 465) как частная, но устойчивая модификация фундаментальной
оппозиции 17. Война/Мир, далекой у Хлебникова от пацифистских на­
строений. Оппозиция 14 тесно переплетена с ней. Возникает острое про­
тивопоставление 18. Юноши/Старцы злобные и глупые (456, 460 и др.), даю­
щее рефлекс в виде частной словотворческой оппозиции 19. Отечество!
Сынечество (604), выдвигаемой к тому же в достаточно примирительном
духе: «(...) будем хранить их обоих».
Тем временем Рок подвергается тщательному анализу, судя по «Детям
Выдры». Старого разума пепел (441) отвергнут. Ведется поиск жребия войн
(442), т. е. закономерностей их возникновения. Появляется оппозиция
20. Число/Веры (позднее паронимически заостренная в виде вер- /мер(74:39 и др.); см. также выше). Оппозиции 7, 17 и 20 обобщаются в виде
фундаментального символического контраста: 21. Мышь судеб/Мышелов и
мышеловка (461). Ср. (276). Начинает действовать образ Судъболова (462).
Но продолжается и образная детализация оппозиций. Так на фоне оп­
позиций 17 и 20 возникает противопоставление: 22. Драка ‘война’[Число
(78:12 об.) как символ возможности найти лад судеб (V, 313). Получает
развитие рефлексия над эстетическими коллизиями: 23. Алгебра/Арифметика (в искусстве; см. выше). Она подчас неотделима от общемировоз­
зренческой рефлексии: 24. Смех/Стон (см. монолог Разина в «Детях Вы­
дры»—453). Постепенно складывается важнейшая оппозиция 25. Запад/ Вос­
ток, Азия. Ей предшествует связанная с образом вырея нечетко выраженная
оппозиция 26. Юг/Север. Ср. (276). Оппозиция 5 реализуется во многочислен­
ных как собственно исторических темах и сюжетах, так и актуально совре­
менных, в том числе автономных сп утеса (или кола} из будущего (566, 571). По­
этому сохраняет свою значимость и оппозиция 27. Пртилое/Современность.
Рано ощущается у Хлебникова обычная оппозиция 28. Цивилизация/Природа. Ее проявления заметны в «Журавле», «Детях Выдры», «Ша­
мане и Венере», «Снежимочке», «Зверинце» и десятках других ранних
произведений. Замечательно, что Хлебников почти не оставил нам того,
что называется чисто «пейзажными зарисовками». Природное и социаль­
ное, философское или мифологическое постоянно переплетены. Мир, где
еще нет винта и шестерни (444), интересует поэта так же, как мир, где ра­
ботает завод (161), действует радио (637), шумит Сикорский, т. е. самолет
(536), ставят на пути сошедший с рельс поезд (169). См. также (III, 90) небоходы, тенекниги в «Лебедии будущего» и тропинку отсутствия веса (566).
Природные образы, впрочем, превалируют. В относительно слабой
оппозиции 29. Город/Село они проникают даже в собственно урбанистиче­
ские картины. См., например, образы мыши в когтях совы, горниц, сот,
осеннего листа, хат, крылатого села и др. в стихотворении «Москва будуще­
го» (162). Это превалирование связано отчасти с запретом на западные
корни, преобладающие в соответствующей «городской» лексике литера­
турного языка. Но основной причиной являются все же экологические

Велим,ир Хлебников. Опыт описания идиостиля

401

установки Хлебникова. «(...) Правило, что ни одно животное [т. е. ни
один вид] не должно исчезнуть» (615), сын царя, который робок опустить
на муравья пяту (467), хор птиц в словотворчестве и в «Зангези», образы,
связанные е «бабочкой Брэдбери», во «Взломе Вселенной» (III, 93) и сти­
хотворении «Сон лихача» (73), признание Но так приятно целовать копы­
то у коня (464), наконец, прекрасный подарок—возвращение зверям и рас­
тениям права на жизнь (567)—-все это, как и возможность слышать шелест
рогоз, настолько необходимо Хлебникову, что он даже утверждает, что
«городские дети в разлуке с природой всегда несчастливы», а сельским
счастье «знакомо и неразлучно как своя тень» (567).
Воспевая меру, не чураясь цивилизации, Хлебников вводит дополни­
тельную нравственную оппозицию: 30. Мел/Любовь в знаменитой концов­
ке «Ладомира», вводит как предупреждение о пагубности делячества.
Опять-таки «вечную» оппозицию 31. Добро/ Зло поэт связывает с оппози­
циями 1 и 11, с образами двоек и троек (см. 179), с традиционными, но
отчасти переосмысленными противопоставлениями Ормазда—Ахриману, Бальдра—Локи, с оригинальной оппозицией 32. Поэт/Критик (9:2
об. и др.). Здесь же в параллель ей выдвигаются модификация оппози­
ции 12 (Сознание/Вещество), такие оппозиции, как 33. Сила движения^/Сила
стоя^ния), т. е. Динамика/Статика (она отразится в обилии глаголов движе­
ния в «Ладомире» и других произведениях 20-х годов) и 34. Малое/Великое.
Оппозицию 34 Хлебников выделяет. Его интересуют не просто значи­
тельность собственных мелких вещей, узлы будущего в них, малый выход бога
огня (36—37). «Свояси» было написано до выявления этой оппозиции.
Частично она отразилась в стихотворении «Я и Россия» с его сопоставле­
нием небоскреба... волоса и огромного государства (ср. 467); более подроб­
но оппозиция обсуждается в связи с отношениями между поэтом и госу­
дарством. «Понятие о величине относительно»,—пишет Хлебников (9:3
об.) и вводит представление об обратном величии малого, о том, что необ­
ходимы два счета величия — пространственный для государства и времен­
ной для величия духа поэта (9:10 об.). Ср. современные журнальные обсу­
ждения проблем большинство/меньшинство и личносгь/общество.
Для полноты можно указать несколько более или менее смягченных у
Хлебникова разнопорядковых оппозиций: 35. Свет/Тьма: Веревкой светостроя соединим каждую точку ближнего неба и прекрасный кровяной ша­
рик внутри нас (75:2). Ночь поэт любит не меньше, чем день; но для «Ладо­
мира» был в черновиках использован именно образ Светомира, а о духе време­
ни было сказано, что он светозарен—9:9, 11); 36. Хлебников/Маяковский (отра­
жена в ряде известных обращений Будетлянина к образу Владимира Облач­
ного); 37. Грубый язык/Нежный язык: 38. Скорнение/Склонение и Спряжение; 39.
Мысль/Слово; 40. Петербург (Петроград) /Москва; 41. Вселенная (Космос) / «От­
дельность» («Микромир») [см. Андриевский 1985, 239]; 42. Общечеловеческие
ценности/Классовый подход; 43. Интернациональнос/Национальное.
Оппозиции 37—39 прокомментированы в хлебниковиане. Они непо­
средственно связаны с языковой рефлексией Хлебникова. Ср., в частно­
сти: Слова, а мысл{и) нет (1908), Слово, меньшей, дума, большей (1921; тяга к
аббревиации и компрессии выражения), Слова в узде у мысли (1921) [Veli­
mir 1986, 324—327]. Предпочтение Москвы (V, 285) не мешало поэту от­
давать должное Петербургу, но нечто «московское» противопоставляло

402

В. П. Григорьев. Будетлянин

..........

Хлебникова ряду современников. Вселенная и человечество как предельно
широкие категории и постоянные объекты внимания поэта все же вос­
принимались им, как и время, пространство, в их объективных противо­
речиях, почему, вероятно, следует выделить и такую оппозицию: 44. Пре­
рывное (дискретное) /Непрерывное. С ней связано хлебниковское «парцелли­
рование» мира. Кроме того, заслуживает внимания и оппозиция 45. Боги/Люди, связанная с оппозицией 21, с последовательным богоборчеством (ср. бо­
ги > моги) Хлебникова, а особенно—с его идеей новой гармонии (см. ниже).
Оппозиция 3 существенно преобразуется в оппозицию 43. Еще пол­
ный панславянских иллюзий, Хлебников понимает, что «мозг земли не
может быть только великорусским. Лучше, если бы он был материковым»
(593; 1913). Ср. в «Ладомире» отклик на лозунги времен мировой войны:
У великороссов нет больше отечества (290; 1920)—и образы Волги (285), сла­
вянки с русою косой (287), Остоженки и диалектизм который дён (289).
Оппозиции 12—14 и 18 часто реализуются в общем противопоставле­
нии 46. Мы, Я/Вы, причем обращение к вам может выступать, скажем, от
имени голодных (passim) или от собственного имени, как в стихотворении
«Еще раз...» (182). Однако резкое вы все чаще заменяется публицистиче­
ским обращением ко всем, т. е. к людям вообще (464, 635, 481 и др.).
Полемика—постоянная характеристика оппозиций и всего идиостиля
Хлебникова, и обращена она может быть к спорам вокруг понятия «заум­
ного языка»: 47. Заумец/Доумец (117:1); к философским, методологиче­
ским оппонентам: 48. Кант/Хлебников (в споре о свободе воли); а может
быть связана с принципиальным предпочтением одного из направлений
в истории науки: 49. Кеплер/Ньютон {блмзоссъ первого выявляется только
по архивным рукописям); или с контекстной иронией: 50. Толстой/Хлебников (вероятно, отчасти в связи с толстовским квиетизмом: Сивка Кольцо­
ва, кляча Толстого как близнец-антипод Сивки Шара земного, покорного
Будетлянину,—17314; или тоже с контекстным, но более существенным
противопоставлением «замахов»; 51. Кропоткин/Хлебников (ср. книгу пер­
вого «Завоевание хлеба» и задачу покорения неба как синонима судь­
бы— 350; I, 234); отчасти эта оппозиция развивает оппозицию 12, важнее
ее связь с идеей государства времени 603 и надгосударства звезды 611, с тем,
что уже было сказано выше о самоуправлении, безволоде и под. и что мо­
жет быть приблизительно обобщено в оппозиции 52. Государства пространств/Общины времени, т. е. «научно построенное человечество». Пра­
вительство земного шара (613) и множество творецких общин15, или научных
задруг, которым сообщаются приказы Советов 614)!, а в предельно абст­
рактной форме—в оппозиции 53. Старое/Новое (ср. раньшевик (III, 308),
равнебен (II, 190), главнебы (ДС, 42), Волыиа (46:5), мечтежники (60:133),
правительство (626), те же творяне—вообще идейное и материальное но­
ваторство, хотя корень нов- почти не представлен в словотворчестве по­
эта). Ясно, что Хлебникову потребовалось как-то преодолеть язык «старо­
14 См., впрочем: ВЛ, 1985, № 10, с.167—169, где Е. Арензон безоговорочно полага­
ет, что именно историософия Толстого послужила «непосредственной моделью» для
разработки Хлебниковым «законов времени».
15 Только сейчас мы начинаем понимать все последствия разрушения общины как
социального института.

Велимир Хлебников, Опыт описания идиостиля

.

го искусства», «ненависть» будетлян к старому поэтическому языку сде­
лать конструктивной для обновления собственного идиостиля, «идиометабиотически» сменить себя 1908 года собой, скажем, 1919-го.
У Хлебникова усматривают нарочитую усложненность, некую «чрез­
мерность», поддерживая мысль Сковороды о том, что все нужное
человеку-—просто, все сложное—ненужно. В то же время может прово­
диться фантастическая параллель между Хлебниковым и... П. Проскури­
ным (Октябрь, 1987, № 11, с. 182—183). «Чрезмерность», даже понимаемая
как «не-обходимость», все-таки оказывается чем-то «ни на что не похожим».
Чтобы «пройти сквозь свист и хохот к будущему читателю», надо, мол, найти
«меру», что и сделал Маяковский (см. Лит. обозрение, 1984, № 9, с. 50—51 ).
Соображения такого рода заставляют с особым вниманием отнестись к
двум оппозициям, которыми завершается наш перечень.
54. Простое/Сложное, Ср. «парадокс Пастернака»: «(...) Но сложное по­
нятней им [людям]». Хлебников обсуждал проблему понятности (см. вы­
ше), отсутствие чувства меры считал недостатком (см. V, 265), понимая,
что «вещь написанная только новым словом, не задевает сознания» (V,
270). С другой стороны, известно, как сильно «преступали меру» Рабле,
Сервантес, Бальзак, Гоголь, Достоевский, Врубель, Мейерхольд...16
«Чрезмерным» в свое время казался (Б. М. Эйхенбауму) и Лесков.
Р. В. Дуганов [1985, 147] приводил признание Хлебникова, спустя де­
вять месяцев после написания «Ладомира», наконец, перечитавшего по­
эму: ее содержание было до этого времени «больше меня». (Это напоми­
нает известные признания Бора.) Хлебников сложен. Но это не слож­
ность заведомого герметиста, это не экзальтация маньеризма, а тот но­
вый, еще только нащупываемый язык, «не-обходимый» при том «замахе»,
которым жил поэт, тех «осадах», которые он вел. Отсюда признания типа
«И плачется, и волится словами без названий» (255) в «Каменной бабе» или,
позднее, в письме Маяковскому о замысле «вещи, в которой бы участво­
вало все человечество (...) Но обыкновенный язык не годится для вещи и
приходится создавать новый шаг за шагом» (V, 317). Ясно, что эти же
проблемы стояли перед Хлебниковым еще в 1909 г., когда было задума­
но сложное произведение «Поперек времен» (НП, 358)17.
Показательно, что и в языке живописи вслед за «Миром искусства»
«сложность нарастает как бы в геометрической прогрессии, достигая апо­
гея в последние предреволюционные годы (...) за всем этим скрывалась
сложность внутренняя, небывалая дотоле противоречивость, которая бы­
ла присуща самому процессу художественного развития» [Сарабьянов
1971, б]. Для Хлебникова с его «тройным замахом»—общефилософским,
научным и художественным—мера сложности, как минимум, утраивалась.
Поэтому подходить к Хлебникову с меркой той «школы гармониче­
ской точности», которая связана с именем Пушкина (см. Новый мир,
1987, № 1, с. 246), неправомерно. Наша последняя оппозиция будет тер­
нарной: 55. Гармония/Дисгармония/Новая гармония. Дисгармоничность
,6 См. воспоминания А. Гладкова в кн.: Тарусские страницы, Калуга, 1961. С. 295—296.
17 Н. И Харджиев считает, что замысел этой вещи не был осуществлен (НП, 469).
Однако можно видеть в нем прообраз «Детей Выдры».

404

В. П. Григорьев. Будетлянин

.......

........

Хлебникова, с позиций старой гармонии, бросается в глаза на всех уров­
нях его текстов: графическая, орфографическая и пунктуационная идио­
матика Хлебникова приводит текстологов в отчаяние. То же—со строфи­
кой. Постоянные акцентологические неправильности. Уникальная поли­
метрия и полиритмия. Плюс стиховая поливариантность многих текстов.
Немотивированная безрифменность отдельных строк. Контаминация
рифмованного, белого и свободного стиха. Протеизм-—развитой, но весь­
ма далекий от пушкинского (и от Высоцкого). Лексическая всеядность (за
вычетом «западных» слов). «(...) Ветер вдохновенный из полуслов и полупе­
ния» (263). Стилистические сдвиги почти как установка, не говоря уж о
множестве непривычных, «немаяковских», ошеломляющих неологизмов.
Пресловутый «инфантилизм». «Примитивизм» — и «заумь». Трудно уло­
вимая грань между экспериментальными «пробами пера» и эстетически
целостными текстами. Палиндромы! Фрагментарность. Циклизация, гра­
ничащая с произволом. Жанровые преобразования и причуды. Синтак­
сис, от которого впору отдохнуть на синтаксисе раннего Пастернака,
Цветаевой и Маяковского. Множество «трудных сопоставлений». Остраняющая предметный мир перифрастичность и принципиальная иноска­
зательность. Семантика, на каждом шагу напоминающая темноту «Гри­
фельной оды» Мандельштама, как следствие референтной неопределен­
ности и загадочности. Воинствующий эпатаж. Семантизация звуковых
сходств, не напоминающая никого.
Это неполный перечень хлебниковских «дисгармоник», причем боль­
шей частью еще в «смягченных формулировках», нехарактерных для ти­
пично стереотипных критических обличений его «косноязычия» и «дурностилия». В общем, «сумбур вместо поэзии». А Хлебников только и гово­
рит в ответ: Я такович (488). Сам сомневается в себе: Что это? Истины
чёлны? Иль пустобрех'? (493). Но настаивает: (...) Я для вас звезда (182).
В 1928 г. проницательность высокой тыняновской оценки хлебников­
ского идиостиля выглядела сомнительной. Но и другие оценки, оценки
полуразоблачительного толка, уже изредка признавали, что у
Будетлянина странным образом создается какой-то «стиль из “бесстилья”»
[Посгупальский 1929, 239]. Любопытно, что и недавний хлебниковский сим­
позиум завершился бурным обсуждением разноречивых подходов к разноликости поэта, оценок его дисгармоничности, «мусора» — и аргументов
в пользу нащупываемой велимироведами новой глубинной гармонии, или
«равновесия» его творчества и мировоззрения [Velimir 1986, 590—593].
Задача «нахождения своих гармоний» стояла и перед художницей Ве­
рой Хлебниковой (см. Огонек, 1986, № 51, с. 8), и перед ее братом. Но за
этими новыми гармониями стояли поиски «гармонии мира». Хлебников
нашел эту экстрали нгвистическую гармонию в понятии и слове Ладомир,
обобщающем его поиски и гармонизирующем, смягчающем природные и
социальные, массово-идеологические и личностные напряжения и про­
тиворечия. Так называемые хлебниковские «утопии»—это мир без войн,
экологически «чистый» мир, в котором даже «роковому» противоречию
между жизнью и смертью придается спокойный характер осознанного и
не такого уж трагического конфликта (см. «Смерть будущего» — III, 100).
Пафос единения человека с природой, характерный для позднего
Хлебникова,—это призыв еще к одной «перестройке» (см. выше). Мы

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

405

ощущаем его и в раннем творчестве поэта (ср. признания типа «Я жил,
природа, вместе с нею« (ДП 1975:205), естественные для сына будущего
основателя Астраханского заповедника), но со временем как бы смягчает­
ся сама оппозиция 28. В связи с вниманием к проблемам биоэтики сейчас
вспоминаются имена Пришвина, Есенина, Заболоцкого, Н. Рубцова.
Идеи лечения глазами (615), озерных щей и съедобной глины, (291, 567), миро­
вого здоровья (283), довоенное беспокойство об облысении лесов и
послевоенное—в стихотворении «Голод»—о сосне и осине: Может, на­
завтра их срубят на завтрак (154)—делают имя Хлебникова едва ли не
первым в ряду основоположников современной биоэтики. Его «утопии»,
гармонизируя в «Лебедии будущего» шаги «к общине (...) вообще живых
существ земногр шара» (включая растения) (615), были первыми пробами
современного «глобального моделирования».
Гармонизируется и оппозиция 3. Веры и реки выступают как символы
чужого и далекого, объединяющиеся в едином—«Единой книге» (466) и
«Ладомире» (285 и 288). Языческой Русалке и Богоматери находится место
рядом с Поэтом—воином и богоборцем (271). Такого рода синтезы,
предложенные Хлебниковым в «плане содержания», подкрепляют и его
словотворческие начала. Еще в начале 10-х годов формулируется прин­
цип «равенства слов» перед «преломляющим Я» (63:6), т. е. предельно
широкое использование всех лексических запасов национального языка
(с ограничением на «западный» корнеслов); ср. социально ориентирован­
ный неологизм равнебен (П, 190). Многие поздние неологизмы восходят к
«взрыву языкового молчания» (624), опять же социально заостренному:
дворяне—творяне. Многие другие гармонически соотносительны со свои­
ми прообразами: боец — поец или правительство—правительство (626). А
оппозиция 39 находит свое частное разрешение в «принципе единой ле­
визны» (80:47; 1921) как требовании к произведению искусства быть левым
(без кавычек) и «по мысли», и «по слову». См. (Velimir 1986, 324—326].
Конечно, у «великого Будетлянина» даже оконченное произведение
«таит в себе возможность движения дальше, оно остается открытым (...)»
[Шубин 1987, 323—324]). Леонардовский принцип «нон-финито» несо­
мненно присутствовал в его подсознании, практика незавершенности
ощущается каждым читателем Хлебникова. И сам он «ощущал каждую
свою словесную конструкцию не как вещь, а как процесс» (НП, 12) (ср.
оппозиции 12 и 33). Но это говорит и о том, что гармонический синтез
оказался неполным, поиски новой гармонии остались открытыми в буду­
щее, для продолжения традиции. В этом смысле Хлебников—и «поэт
для производителя». Не проводя грубых аналогий, полезно иметь в виду,
что, например, и современная теоретическая физика не обладает таким
качеством, как «стройность», «законченность»; это скорее «собрание от­
дельных фрагментов» (акад. М. А Марков)’8.
Р. О. Якобсон в ряде своих работ рассматривал творчество Хлебникова в
одном комплексном, но синхронном ряду таких деятелей культуры, как
Пикассо, Джойс, Брак, Стравинский, Ле Корбюзье (см., например, [Якоб­
сон 1962, 632]). А Н. Андриевский в «Моих ночных беседах с Хлебниковым»
(1985) связал его имя с двумя рядами—синхронным рядом поэтов: Блок,
18 Цит. по кн.: Подольный Р. Нечто по имени ничто. М., 1987. С. 219.

406

В. П. Григорьев. Будетлянин

Маяковский, Цветаева, Мандельштам, Пастернак-—и диахронным рядом
ученых: Пифагор, Кеплер, Н. Морозов, Мозли, Чижевский. Вяч. Вс. Иванов
(1986 а) подробно рассмотрел связи Хлебникова с обоими (диахронными)
рядами, расширяя их за счет самых разных имен: Нострадамус, Лейбниц,
Дж. Бруно, Р. Гамильтон, Рамануджан, Новалис, Арто и Эйзенштейн, Фо­
менко и Постников, Н. Д. Кондратьев, А Белый, Флоренский, Лобачевский,
Минковский, евразийцы, Кэрролл, Хиндемит и др. В работе В. В. Бабкова
(1987) внимание уделено в основном естественнонаучному ряду.
Обобщая эти ряды, мы должны были бы одновременно и значительно
расширить круг имен (см., в частности, [Григорьев 1983, 34—36 и по ука­
зателю имен], а также реже вспоминаемые имена Н. А. Васильева, Бора,
Гейзенберга и Дирака, Н. И. Вавилова, Ф. Нансена, Пржевальского, По
и Тагора, Гете и Дарвина, Чебышева, Мурильо, Моцарта, Воронихина,
Врубеля, Е. Гуро, Д. Бурлюка, Филонова, Малевича, Татлина, Чехова,
Платонова, Олейникова, Р. Кено...)
По-видимому, и всех этих указаний на научные и художественные кон­
тексты для Хлебникова еще недостаточно. Ряд деятелей искусства должен
быть связан не только с рядом ученых-гуманитариев и ученых-негуманитариев (нередко это—одни и те же лица), но и с рядом философов, поскольку
идиостиль Хлебникова пронизан собственно философской рефлексией,
идиофилософией, связанной с историей собственно философской мысли.
«Прометей и Фауст дополняли, а не противостояли друг другу», — пи­
сал недавно Ф. Бурлацкий (Лит. газета, 1985. 9 окт.). Технический, худо­
жественный и философский «гении» манифестировались в творчестве
Хлебникова в наглядное, но огромное множество «духов», с которыми он
«держал совет» всю свою жизнь, а не только в финале «Детей Выдры»
(454). Возможно, что среди этих «духов», бывал и Н. Федоров. Но парал­
лель между ним и Хлебниковым, ставшая в последнее время модной, ос­
тается сомнительной, особенно, когда полагают, что поэт чуть ли не сле­
довал некоей программе, начертанной переоцениваемым основополож­
ником «русского космизма» (ср. 13—19;—точка зрения М. Я. Полякова и
Вопросы философии, 1987, № 8—точка зрения Арс. Гулыги).
Как бы то ни было, Н. Федоров не стал настоящим «собеседником»
Хлебникова. Полемически поэт мог «собеседовать» и с Рюриком Роком.
Но для полноценного диалога ему нужны были собеседники совсем ино­
го масштаба: Судьба, звезды, Россия, Пифагор, Платон, Ашока, Шанкара,
Леонардо, Ньютон, Лейбниц, Кант, Лобачевский, Пушкин, Уитмен,
Скрябин, Блок, Спиноза, Маркс, Дарвин, Пржевальский, Ленин, Менде­
леев, Эйнштейн, Нансен...19 Ему дорога была та «свобода мышления», ха­
рактерная для Кеплера, которая сделала последнего одним из любимых
героев Маркса. Такой свободой он руководствовался в своем внимании к
Платону, поверяя его оригинальной Платономерией (89:45). Предпочи­
тая Кеплера Ньютону, а Спинозу—Канту, выступая против понятия
«эфир», от которого не мог еще отказаться сам глубоко понимаемый и це­
нимый им Эйнштейн, озаглавливая свой доклад перед людьми с «благо­
19 Ср,: Ведь только, только Ниагаре воскликну некогда: »Товарищ!» (95). Надо помнить,
что в свете оппозиции 34 полноценным и важным «собеседником» мог оказаться и
жук, например, из «Ночи в Персии».

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

407

намеренным образом мыслей» как «Коран чисел» и сознавая, что он
«утонченно истязает их», когда именует свою позицию как Маркс в квадра­
те (N, 316), наконец, собеседуя с Лениным весной 1920 г. в поэме «Ночь в
окопе» (см. выше) и в то же время в реальной беседе с Луначарским гово­
ря о своей цели написать новый пролетарский гимн [см. Лейтес 1973,
234—235],—Хлебников вел постоянный и поучительный нерабский
диалог, отыскивал своих единомышленников всюду, где только возмож­
но, чтобы «обменяться хлебом и бессмертием» [см. Райт 1966, 267—268].
(Речь идет о беседах с Владимиром Бессмертным.)
По этому признаку следует в проспективных рамках оппозиций 54,45,34
и 20 учесть и будущий монолог автора «самой жуткой по смыслу строки в со­
ветской поэзии: “Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не
верили себе”» (см. Лит. обозрение, 1987, № 12, с. 6). Но оппозиция 4 по су­
ществу (с поправкой на фразеологическое «бросание» Пушкина с Парохода
современности; ((см. здесь выше с. 171)) никогда не была в глазах самого по­
эта антагонистически острой: для новых «достигов», как они понимались
Хлебниковым в начале 10-х г., требовалось раскрыть Пушкинские плотины (и
«сваи Толстого») перед надменным русским языком (V, 187).
В самом деле, Будетлянин воевал не с классиками, а со «старой гармо­
нией содержания и формы» (слова Б. М. Эйхенбаума; см. [Scherstjanoj
1986, 40]). Воюя за новую гармонию, он сознавал имманентную языку
как «инструменту самопроверки» ответственность, понимал, что «у язы­
ка—своя этика, у слов—своя совесть» [Парадоксы 1986, 4; ср. 625]. В тя­
желом 1942 г. H. Н. Пунин воспринимал Хлебникова «как самый чистый го­
лос» его времени [Ахматова 1977, 79]. В такой оценке Пунин был не одинок.
Хотя лишь немногие из современников понимали все значение творчества
Хлебникова и его языка, среди тех поэтов, чьи языковые и неязыковые уси­
лия подготавливали «условия правильной духовной работы» в послереволю­
ционные десятилетия, большинство высоко оценивали идиостиль Будетля­
нина. Так, Мандельштам уже в 1913 г. охарактеризовал самовитое слово как
«чудовищно уплотненную реальность», а в 1923 г. писал о языке Хлебникова
как о «языке-праведнике» [1987,168 и 70].
«Уплотненность», или компрессия, хлебниковского языка ощущает­
ся на всех его уровнях—в «синтетических» сверхпоэмах и в синтаксиче­
ских «неправильностях», и в стихотворных разъяснениях «зауми» («Сло­
во о Эль»), и в словосочетаниях типа отцы сирот (64:58 об.), и во множе­
стве «афористических изречений» (Мандельштам), и, конечно, особенно
наглядно в неологизмах типа Вольта (46:5), будеса (93:6), вружба (V, 330),
лгавда (125:15), или в известных соболях-рысаках (174).
О «праведности» споры не затихают и сегодня. Выдвигается представ­
ление, согласно которому у русского стихового слова в начале XX в. было
«три пути». На один из них безуспешно звал Вяч. Иванов, по другому (но
близкому к первому «словесной магией») с сомнительным успехом пошел
Хлебников. Лишь третий, «спасительный путь» Блока, этого «светоча»
классического (в широком смысле искусства,—путь, пойдя по которому,
русская поэзия «спасла свою художественную честь»20.
20 Роднянская И. Муза Александра Блока // НМ, 1980, №11, с.231.

408

В. П. Григорьев. Будетлянин

Неизвестно, между прочим, каковы на этой карте координаты Мая­
ковского. Но и его путь, а не только путь Блока, все еще противопостав­
ляется хлебниковскому. Противоречие, даже «изначальное» противоре­
чие творчества Хлебникова усматривают в наши дни в «разрушении» у
него «внутренних отношений непосредственно-образного и логическипонятийного начал». «Полный разрыв» между «изображением и смыс­
лом», якобы характерный для Хлебникова, и противопоставляют их
«взаимопроникновению» у Маяковского21.
Однако они свободно «взаимопроникают» и у Хлебникова. Все «шек­
спировские» первозданные стихии не менее стихийны и у него, но здесь
они как бы пронизаны и настойчивыми поисками их онтологического
смысла, взаимосвязей, космического порядка, единой меры. Оппозицию
понятие/образ сам Хлебников считал в высшей степени условной и отно­
сительной, поскольку (в передаче Андриевского; см. [Дубовик 1976]) в
каждом понятии «незримо присутствует образ» и в каждом образе заклю­
чен «кусочек понятия». Поэтому он и настаивал на равноправии искусст­
ва с наукой, во всей сфере познания и изменения мира. Сейчас «резо­
нансная» связь (акад. Г. Гурзадян) между наукой и искусством подчерки­
вается уже достаточно часто. А что касается шекспировских стихий, то
вот что писала филолог-классик О. М. Фрейденберг в 50-е гг.: «Когда чи­
таешь Шекспира, поражаешься, сколько в нем “пасгерначьего”, того, что
твои критики называли футуризмом, хлебниковщиной и т. п.» (письмо
Б. Пастернаку 11 апреля 1954 г.).
Безоговорочное предпочтение пути Блока должно быть верифициро­
вано и соотнесением пути Хлебникова с основной общестилистиче­
ской тональностью символистской поэзии. Согласно Н. А. Кожевнико­
вой [1986, 25], если у В. Иванова гипертрофировано книжное начало, а
А. Белый нередко использует просторечие, то поэзия Блока воплощает
здесь как бы межполюсную, «среднюю» линию.
Хлебникова не привлекает первая линия. Он противостоит и Блоку.
Хотя «средняя линия» вовсе не чужда ему (стих. «Детуся...» и др.) и не­
редко он тоже лишь слегка сдвигает речь в сторону разговорности, а
книжное, высокое и архаическое начало иногда присутствует у него поч­
ти в чистом виде (ср. стих. «Еще раз...», где контрастладьи и конструкции
горе кому-л. со сниженной формой надсмехаться лишь подчеркивает об­
щую стилевую высоту текста). В целом же он идет много дальше поэзии
Белого в использовании разговорной речи, просторечия, диалектов,
профессионализмов—голосов и песен улицы (308). Сдержанность—в этом
отношении—Блока дальнейшее развитие русской поэзии уверенно и ре­
зультативно дополнило как раз установками в духе Хлебникова.
Важно здесь то, что стилистическое «противостояние» Блоку для Хлеб­
никова не жесткая оппозиция (вопреки И. Роднянской), а потенциальное
«включение» блоковской стилистики в свою. Пародируя топику и стили­
стику раннего Блока (ср. «болотных чертеняток» и «Чертика»), Хлебни­
ков со временем все больше и глубже ощущает его стилистическую и, от­
21 Белая Г. О природе эксперимента И ЛО, 1985, № 7, с.23. — В статье так исполь­
зованы термин семантика и квазитермин образ, что сочетания образный смысл и смысл
образа представлялись бы неправомерно-оксюморонными.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

409

части, общепоэтическую ценность для собственных поисков. Важная за­
пись (64:104) отмечает именно «эпос Блока», наряду с «лирой Уитмена*»,
как существенный ориентир в творчестве Хлебникова не только 20-х гг.
Конечно, ни комплекс «бродяжества» у Блока22 (ср. голубой бродяга—
292), ни его «бакунинская закваска»23 (ср. имя Бакунин у Хлебникова), ни
некоторая связь между «Балаганчиком* и «Горем и Смехом»24, ни, нако­
нец, (отчасти полемическая) параллель к «Двенадцати»—поэма «Ночной
обыск» не снимают «мироощущенческого» противостояния поэтов [Гри­
горьев 1983 (см. здесь с. 177 и др.)]. Но по этому признаку Хлебников
противостоит едва ли не всем поэтам: образ Рока, Судьбы действительно
превращает его в «оппозиционера» по отношению почти ко всей русской
культуре. Однако и этот «сын XX века»—ее сын.
«Оппозиционность» Хлебникова своеобразна. Ее отличает словесно­
эпатажное отвержение классиков в ранних манифестах при глубинном
внимании к русской поэзии от Ломоносова до Вяч. Иванова, М. Кузмина,
Л Белого, С. Городецкого и Л Ахматовой в те же самые годы (см., например,
«вести дружбы и уважения» в письме Л Белому летом 1912 г.—НП, 363).
Развивается и крепнет «кумулятивный диалог» с классиками, все более обна­
руживающий терпимость и открытость хлебниковской «оппозиционности».
В поэмах «Лесная тоска» и «Поэт» Хлебников показал, по его словам, в
передаче С. Городецкого («Известия», 1922, 5 июля), что он «умеет пи­
сать, как Пушкин». Едва ли не более показательны здесь уже фрагменты
поэмы «Шаман и Венера» (1912) и «Сельская дружба» (1913). В «Грамма­
тике идиостиля» (1983), в «Лермонтовской энциклопедии» (1981), в ком­
ментариях к «Творениям» Хлебникова (1986) отмечены десятки принци­
пиально важных и частных реминисценций. Как правило, это—реми­
нисценции-Преобразования, измененные цитаты, в отношении поэзии
XVIII — начала XIX вв.—формулы, типичные для стихотворного языка
того времени. Нередко они приобретают символический характер в осо­
бо компрессивных контекстах, как в сочетании неологизмов достоевскиймо и пугикиноты с именем Тютчев, представляющим образ сравнения (54).
«Ярь» Городецкого (? 52), произведения М. Кузмина (58)25, многочис­
ленные прямые и перифрастические автоцитаты (61, 77 и др.), «Дракон»
Л К. Толстого (65), былинные Змей Горыныч (68) и Добрыня (70),
(Эпизод 1816 г. из биографии Пушкина) (72), «Египетские ночи» Пушки­
на и «Тамара» Лермонтова (73), пушкинский «Пророк» (79 и 166), пере­
вод А. К. Толстым баллады «Эдвард» (80), пушкинский «Анчар» (95), «Ка­
левала» и евангельская последняя вечеря (99), Апокалипсис и диалог Пла­
тона «Тимей» (100), врубелевский «Пан» (101), «Балаганчик» Блока (105),
«Бахчисарайский фонтан» Пушкина (107 и 502), измененное летописное
«погибоша, аки обре» (116), поэма «Магдалина» А. Мариенгофа (? 122),
22 См.: Громов П. А. Блок, его предшественники и современники. М.; Л„ 1966. С. 197.
23 См.: Орлов Вл. Александр Блок в памяти современников // Александр Блок в вос­
поминаниях современников. М., 1980. T. 1. С. 28—29.
24 Ср. клюкву смерти (105) и «клюквенный сок» у Блока.
25 Остаются сомнения, правильно ли поступают велимироведы, публикуя обра­
щенное к М. Кузмину стих. «Могилы вольности,..» под заглавием-посвящением «Вам».

410

В. П. Григорьев. Будетлянин

пушкинский «Пир во время чумы» (134 и др.), лермонтовское «Как часто,
пестрою толпою окружен...» и «Евгений Онегин» (152—153), «Замолкни,
Муза мести и печали!..» Некрасова (164), миф об Ариадне, Тесее и Мино­
тавре (166 и 456), «Илиада» (167), «Двенадцать» Блока (167), статья Ме­
режковского «Грядущий хам» (171), кольцовская «Песня пахаря» (173),
«Капитанская дочка» (174), «Новое платье короля» Андерсена (175), «Жи­
тие Михаила Клопского» (180; как установил Р. В. Дуганов), «Песня о се­
бе» Уитмена (? 185)—этих примеров достаточно для общего представле­
ния о размахе и интенсивности хлебниковских реминисценций и аллю­
зий, пусть некоторые из них вызывают те или иные сомнения.
Несомненны также отмеченные в «Примечаниях» к «Творениям» 1986 г.
отдельные четкие или размытые реминисценции из произведений Гого­
ля, Грибоедова, Тютчева, Островского, Вл. Соловьева, Короленко, Кропот­
кина, Сологуба, Маяковского, Асеева, Уэллса, Низами, народных песен и
сказок, различных мифологий, «Слова о полку Игореве» (см. 248 и 460).
Всему этому реальному изобилию, свидетельствующему о непринужден­
ном и ненарочитом «освоении» и использовании классики, тоже могут быть
сопоставлены ничейные общепоэтические формулы стихотворной речи
XIX—начала XX вв. типа Всходило солнце. За горой О чем-то роща лепетала
(292), златокудрая подруга (193) и перифразы типа дева страсти (230) (о Вене­
ре). Они свободно используются поэтом в основном в 900-е— 10-е годы, на­
ряду с прямыми цитатами: я, встрепенувшийся орел (213), блажен, кто... (214),
Царица, равная чуме (220), быстрее лани (263), неясным желаньем полна (268),
ворчал старик (240), со славянизмами сей, младой, хлад и хладно, мрежи, форма­
ми внемля и внемли, бреги, стилистическим уравниванием синонимов глаза и
очи и др. (но ср. [Velimir 1986; 314]), рифмами типа звездной—железный (214).
Важно, при осмыслении действительного многообразия реминисцен­
ций и прямых цитат и аллюзий, не увеличивать бездумно их множество
за счет категорических и прямолинейных суждений о квазиисточниках
для отдельных слов, строк и образов Хлебникова. Так, для сочетания пой
и пей! в поэме «Хаджи-Тархан» нет необходимости искать источник в
строке «Захарьин! Пей и пой» Державина (682), а в заглавии статьи «О
расширении пределов русской словесности»—предполагать «восхождение»
к строке «Мечом раздвинувший пределы» из «Руслана и Людмилы» (705).
На фоне «кумулятивного диалога» с классиками более адекватно вос­
принимается тот «предел напряжения» (Г. Белая) между изображением и
смыслом в текстах Хлебникова, который все еще считают фактом «нега­
тивным», но который был характерен для многих художников авангарда
в 10-е—20-е годы. Мало того. «Предел напряжения» был в это время не­
сомненно закономерным и в высшей степени позитивным явлением, так
как именно благодаря революционным внутриязыковым преобразовани­
ям, ориентированным на такой «предел», поэзия в принципе и в целом
оказалась готовой к перестройке общественных отношений, уже распола­
гая к 1917—1920 гг. парадоксальными—с позиций 90-х—900-х годов—
средствами художественного познания революции (и всего того, чем от­
мечен социум наших дней), а отчасти и опробовав эти средства26.
26 Показательна, с этой точки зрения, «слабость» пролетарских поэтов, «недоста­
точность» их языка. Пожалуй, особенно нагляден тот «рывок идиостиля» А. Блока,

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

411

Другое дело, что сама революция и новое общество далеко не сразу
догадались, кто именно их настоящие поэты и художники, а «стилевая
политика» нового общества долгое время оставалась неоправданно при­
страстной, предвзятой по отношению к неизбежному «водовороту услов­
ностей» (Пастернак) и только еще угадываемому пути «от арифметики к
алгебре в искусстве» (Хлебников)27.
«Условности», т. е. допущения и ограничения, плюс- и минус-приемы,
система преобразованных языковых средств и вся поэтика Хлебникова
были парадоксальными. Глупую воблу воображения у Маяковского еще
можно было наскоро прожевать и проглотить—вселеннохвостую кошку (IV,
6) не тянуло погладить: она вызывала недоумение или оторопь, если не
возмущение, несмотря на кроткую остраняющую вставку автора: «(увы:
есть и такая)». «Песнь Мирязя» уже была откровенно троянским слово­
творческим конем в квазисимволистском обличье. Спустя год внешне ку­
да менее вызывающий «Зверинец» все-таки был отвергнут символист­
ским «Аполлоном». Не помогло и вполне искреннее посвящение
В. И.(ванову): победила консервативная, охранительная нетерпимость
С. Маковского. Едва ли решающим мотивом отвержения были при этом
содержательные моменты. Если так, то перед нами случай столкновения
принципов партийности именно в области языка поэзии, хотя свой об­
щий «принцип единой левизны» (80:47), согласно которому произведе­
ние искусства должно быть левым (без кавычек!), революционным и «по
слову», и «по мысли», Хлебников провозгласил гораздо позднее, в 1921 г.
Левизной (без кавычек!) в разной степени пронизаны все ярусы хлеб­
никовского идиолекта по отдельности, а множество представляющих его
текстов включает в себя и такие, которым соответствуют специфические
языки и «языки». Среди языков важно не смешивать «заумный язык»
(см. «Бобэоби...») со «звездным языком» (см. «Слово о Элъ» и «Зангези»), а
последний не интерпретировать как ‘язык звезд’, поскольку это собствен­
но интерлингвистический объект—язык для обитателей звезды, назы­
ваемой Земля28. Существенны в хлебниковской иерархии сходства и раз­
личия между «заумью», «звукописью» (ср. «песни звукописи» в «Зангези»),
а также «языком богов» и «птичьим языком»; последним посвящены от­
дельные «плоскости», т. е. части «Зангези». При этом «язык птиц»—это
достаточно строгая, отвечающая естественнонаучному уровню орнитоло­
гии 20-х гг. звукозапись «голосов птиц в природе».
которым ознаменована поэма «Двенадцать». Собственно авторский голос поэта и его
доминанта: Черная злоба, святая злоба...// Товарищ! Гляди / В аба! — плотно сплетены с
несобственно-авторской речью и речью персонажей, т.е. теми же «голосами и песня­
ми улицы». Поэтому, между прочим, так трудно было выявить эту доминанту и так
легко приписывать «голосу Блока» лозунги типа «РеволюцьонныЙ держите шаг!».
27 Можно также предположить, что советская поэзия конца 80-х гг. (в отличие от
более прямолинейной в языковом отношении публицистики) не нашла еще «нового
языка» и потому, что еще не усвоила по-настоящему уроки начала века.
28 Впрочем, сам Хлебников термин «заумный язык» иногда употреблял и как си­
ноним «звездного» (см., например, — 623, 628). Подробнее о «гнезде» хлебниковских
языков см. [Григорьев 1983 (; здесь — с. 116—142/]; о «звездном языке» — [Там же,
с. 74—83]. Наиболее полная работа о «зауми» — [Mickiewicz 1984 : 363—464].

412

В. П. Григорьев. Будетлянин

Тем самым мы уже коснулись фонетического яруса хлебниковского
идиостиля. Возможно, дальнейшие исследования обнаружат в нем и слу­
чаи анаграммирования, но пока, кроме ранних попыток самого поэта
описать «пятиричное строение», т. е. подсознательно сложившуюся зву­
ковую структуру, стихотворения «Кузнечик» и некоторых других своих
текстов (V, 185, 187, 191), анаграммы Хлебникова в собственном смысле
слова неизвестны.
По существу, его идиостиль лишен и такого явления, как традицион­
ные аллитерации. Ранние тексты содержат некоторое количество фак­
тов, которые могут быть восприняты подобным образом: свод синезначи­
мой свободы (44), как снежный сноп, сияют лопасти (77). Но, конечно, фра­
зы типа Гуж гор гудел голосами грохота гроз в глухом глупце и под. (541; 1916)
уже прочно связаны с идеями «азбуки ума» и «звездного языка» и к алли­
терациям прямого отношения не имеют29. Вместо них с самого начала
интерес поэта вызывали морфологические и квазиморфологические, т. е.
смысловые, повторы и связи, очевидные и в первых опытах словотворчест­
ва: «Времыши-камыши...», «Смехачи», сочетания типа внимала немливо (42).
С вниманием к смысловым повторам можно связать и интерес Хлеб­
никова к перевертням (79; I, 202—215). Они остаются у него марги­
нальным «языком», однако показательны своими связями с двумя други­
ми, фундаментальными идиостилевыми средствами — «языками» слово­
творчества и паронимической аттракции (ср. Я—Разин и заря! (13:1); низари и молим о милом [I, 202, 207, 215)).
В свою очередь хлебниковская паронимия не просто естественно
связывает фонетический ярус его идиостиля с грамматическим и тропеическим, но и очевидным образом — во взаимодействии с другими тропа­
ми—работает как средство афористики: вражда стран и ворожба струн
(630), спешите, чтобы не спешиться (III, 176). Он зажигает спичку острот
О голенище глупости (175), Иди же в ножны, ты [меч] не нужен (219), Не
пустой и не постылый, Но усталый и остылый (84), Меч забудут для мяча
(90); ср. (88, 112,248).
Паронимией пронизана поэма «Уструг Разина», из более ранних по­
эм— «Лесная тоска». В огромном множестве хлебниковских текстов паро­
нимия играет роль, беспрецедентную в русской поэзии начала XX в. и не
имеющую аналогов в последующие десятилетия30. На фоне глубоких семан­
тических связей, охватываемых идеей «внутреннего склонения», тип бок—
бык, бабр—бобр и т. п., заглавий типа «Пен пан» и «Время — мера мира»
или (пере)насыщенных контекстов типа пуль гульба (...) пальба (156) и Ве­
тер свинцовый. Темной ночи набат, Дул в дол голода дел (III, 172) или сти­
хотворения «А я...» (108—НО) множество элементарных для этого поэта
сочетаний воспринимается, возможно, лишь как глубокие звуковые по­
вторы даже там, где намеки на смысловые сближения/преобразования
лежат на поверхности: изумленно изменяли лица (77), Точит деревья и ти­
хо течет (116), свирель в руке суровой рока (120), баронья—барин и тратьте
29 Соответствующие отрывки в «Творениях» 1986 г. по инерционному недоразу­
мению все еще связываются с текстом «Скуфьи скифа».
30 (См. раздел, посвященный паронимии как явлению поэтического языка XX ве­
ка в кн. [Очерки 1990; автор — Н. А. Кожевникова]).

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

413

рати (126), храпели хрипло (139), веткой стоокою стукая (159), багровые—бу­
грами (164), тешась—тишина (178), овчарка встала, заворчав (229), латин­
ских латах (242), пой и пей! (246), рукав реки (247), И все порука от порока
(269) (ср. в «Ладомире»: порока грязные поруки (286)), порывы первые ломая
(270), Зови дворец взлететь на воздух (281) и взамен знамен (281).
Однако фон и явления такого рода находятся в особых отношениях.
Фон не просто влияет на восприятие звуковых повторов, заставляя по­
дозревать в них (не каждый раз, разумеется, обоснованно) существенные
смысловые эффекты. Знание фона определяет общее смысловое и образ­
ное напряжение любого хлебниковского текста. Так что, например, сти­
хотворение «Еще раз, еще раз...», неожиданно не обнаруживающее яв­
ных паронимических связей, заставляет читателя специально доиски­
ваться причин, вызвавших в этом конкретном тексте такой сильнейший
«минус-прием», и его функции—в данном случае явного стремления по­
эта максимально облегчить адресату осмысление текста.
Паронимия организует и контексты, включающие в себя словотворче­
ские компоненты: медноглаголым гулом (243), рыновеет ночей синева (118).
Не исключено, что потенциальной паронимической аттракцией связана
у Хлебникова тройка ключевых слов-понятий: *сановитый— самовитый—
сыновитый (второе и третье из них антонимически соотнесены с первым).
Может быть, паронимия лежит в основе разгадки, которой требует квази­
неологизм уструг, связанный у Хлебникова с образом Разина: это не про­
стой струг, а символ воли, свободы, противостоящий острогу, как творя­
не—дворянам, моги и дуги—богам, а намодержавие—самодержавию. Ср.
также заглавие «Азы из Узы».
Чаще же паронимические сближения включают в себя или создают
метафору, олицетворение, другие образные структуры: тополь—толпу
(III, 173), осени огниво гневно (III, 186), чистый, полный чести, !самовар (III,
195), гирями горя (III, 259).
Естественно, паронимией затронуты у Хлебникова и собственные име­
на; это, как правило, достаточно изощренные соотношения: укр. *хиба—
Абих и Режьте в Реште (143), разложение имени Разин на Ра и диал. зины
‘глаза’ (148). Каламбур Петроград—Ветроград (544), отмеченный поэтом,
легко связывался для него с собственным словотворчеством типа скорне­
ние5: ветер—петер, дружба—вружба, дух—бух, правительство, вольза и т. п.
[Григорьев 1986 а]. Но и этот тип, и ранние идеи «внутреннего склоне­
ния», давшие, кроме проблематичного уструг, еще такой неологизм, как
боги—буги, открыты не только в сторону морфологической рефлексии
(скорнение1—словообразовательные, т. е. словотворческие гнезда, см. «За­
клятие смехом»; скорнение2—консонантные фонемы-морфемы), но и в сто­
рону рифмы, как обычной, так и диссонансной.
Стихотворение «Пен пан» (1915?) построено отчасти на «рифмах-пере­
вертнях»: о бесе—о себе, жемчуг—могуч меж и др. Но эти рифмы и соотно­
шения пена—пан — пень, взор—озеро, вдовы вод, брезгая—брызгаю и др.
(102—103) как бы пронизаны именно паронимической доминантой. Метатетический тип паронимии не привлек особого внимания поэта. В то
же время его настойчивый интерес к перевертням своеобразно компен­
сировал «недостаток» метатез в расчете на отдельное слово. Пожалуй,

414

В. П. Григорьев. Будетлянин

только в стихотворении «Горные чары» (1920) мы видим среди опытов с паронимией и рифмой сопоставления типа лавою—вал и отливы—увел (125).
Эти два стихотворения на фоне опытов с диссонансной рифмой можно
рассматривать как попытки Хлебникова подчинить паронимии традици­
онно «слабую» в отношении семантических связей позицию концевых
рифмующихся слов. Опытов такого рода сравнительно немного и почти
все они—поздние: стихотворения «Опыт жеманного», «А я...», «В этот
день голубых медведей...» и «Сыновеет ночей синева...», поэмы «Лесная
тоска» и «Уструг Разина», начало XIX плоскости «Зангези». Все они про­
низаны или затронуты паронимией. Диссонансная рифма вошла в стихо­
ведческий арсенал Хлебникова, но роль ее несравнима с ролью верлибра
и тем более—паронимических отношений как явления семантики.
Рифмы Хлебникова замечательно разнообразны и в некоторых отно­
шениях своеобразны. Изощренные составные рифмы встречаются уже в
самых ранних текстах: камешек/прямо еще (45), грустно/хруст ног (48),
мы—те ж/мятеж (51 ), оружие/ не хуже их (82). Их немало и в поздних про­
изведениях: плату оков с кого/Чайковского (150), слыхала чьи/русалочьи (268), сте­
пи они/степени и четырежды/секиры жди (493), книгой те/ двигайте (496) и др.
Во множестве текстов рифма то появляется, то исчезает, отдельные
строки остаются незарифмованными, почему иногда трудно определить
отношение поэта к «приблизительной» рифме: стрелу/начерчу (228), за
то/чело (252), довольно/подпольным (151), тишина/рука (178) и под.; и полутавтологической типа не раз/было раз (248) (ср. 274). Допускаются архаистские рифмы вроде змея/ея (78 и 220) или мятеж/чертеж (228); спорадиче­
ски появляются тройные: тревожа/ложе /Боже (278)—и даже шестерные:
ножа/мятежа/лежа/рубежа/дрожа/межа (220). Нет никакого страха перед
глагольной рифмой, не только такой «сильной», как рыдатъ/продатъ (283),
но и перед «слабой» типа светили/ не любили (306), подружился/закружился
(133). Хлебников смело рифмует в двенадцати/в семнадцати (252), гор/подол
(157), правительств/Китеж (170). При всем том поражают виртуозность
подавляющего большинства его рифм, свобода и непринужденность в их
использовании. Члены рифменных пар могут быть у него отделены друг
от друга пятью, шестью, восемью, десятью и даже одиннадцатью стихо­
творными строками (см. уйти /пути, гиест/жест (254), мужа /лужа (240), переплыть/забьгть (254), окно/«но* (270), лучей/очей (там же; первая пара внутри
второй), ручку /тучку (59) и в пуп/труп (114—115). Композиционная роль риф­
мы как элемента «стиховой памяти» в таких случаях особенно наглядна31.
Хлебников практически не использует разноударные рифмы. Объяс­
нение этому следует искать в общих характеристиках акцентуации его
текстов. О внимании поэта к проблемам ударения говорят по крайней
мере два факта: 1 ) стихотворение «Опыт жеманного» с его метаязыковым
обоснованием рифмы погода/по года (59) и 2) постановка акцентов в орни­
тологической транскрипции, в речах богов и в «песнях звукописи» в
«Зангези» (473—475,485,488—489).
Не совсем ясно, как интерпретировать множество случаев ненорма­
тивных ударений у Хлебникова. По-видимому, лишь немногие из них
31 О рифме Хлебникова см. особый раздел в кн.: [Самойлов 1982].

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

415

попадали в светлое поле сознания поэта32. Рассматривать их как уступку
метрическому перебою или рифме было бы наивно; в основной массе эти
факторы независимы. Связаны ли все эти времена (48, 206), имена (65),
покорёны (134), на плёчах (100, 251), плёчами (200), лежа (220), к грббам
(217), на руках (248) и т. д. с особенностями астраханского наречия, с яв­
лениями типа «ляпанья», неясно. Можно только констатировать некото­
рую неуверенность поэта в акцентологической нормативности своего
идиолекта (что, кстати, отражено знаками скандирования в его тетради
1908 г.). С другой стороны, нестандартность ударений, даже не будучи
намеренной, но все-таки придавая идиостилю особый акцент, оказывает­
ся предметом «эстетики ударения» с позиций реципиента33.
Нестандартность характеризует и множество словоформ как факты
морфологии. Здесь прежде всего могут быть выделены слоговые вари­
анты разного рода, отчасти связанные с фонетическим уровнем: двух­
сложные словоформы жизнь (223, 252) (ср. его же хрестоматийное: Эта
жизнь и жизнь та—НП, 44): веселие (264, 266, 267, 280 и др.); осению (97),
плотию (210), с жизнию (205), скорбию (239), дланию (250) и под.; сердц
(200), доек (216), игор (256); быстер (97), кругол, смугол (246 и др.); звончее
(192 и 225), раней (251); о мне (50), о всем (173), с всех сторон (208) (ср. в вре­
мя ночей—209), взамену стула (227); обычные умчалися (272), волнуяся
(277) и мн. др.; бабие лето (160); своих рог (128), из рог (202); ср. также небес­
ных пламеней (244).
Другие факты нестандартной морфологии—разнородны: стилизации ти­
па несть книгу (180), который дён (289) и подарит (296); отсутствие перехода е в
о: весел (от весло) (134); отпавшийся (189); колебит. (235); бежи (239) и бежите
(242), гремлют (241); выгиед (268); навряд (277): листов (о тополе) (255).
Невозможно сколько-нибудь подробно описать здесь хлебниковский
синтаксис. После работы Р. Якобсона [1921] он вообще практически не
был предметом исследования (но см. материалы книги [Markov 1962]).
Между тем синтаксис в значительно большей степени, чем морфология,
определил специфику идиостиля поэта. Последнюю составляют в сово­
купности такие черты, как своеобразие обращений к именному стилю,
связанное с обилием широко понимаемых соположений; внутренний
диалогизм, опирающийся и на соположения, и на контрасты; монтажный
принцип многих композиций; своеобразное парцеллирование образа; со­
четание «нанизываний», и «отвлечений», обстоятельственных вставок; об­
щая глубинная синтаксическая компрессия при бросающемся в глаза
множестве антикомпрессивных перифрастических фактов; инверсионное
разнообразие, как и морфологическое, часто скрывающее более или ме­
нее обычные «поэтические вольности», иногда создающее впечатление
«неотделанности» многих текстов, их незавершенности, остановленности
(«non-finito»), иногда — восхищающее виртуозностью и/или смелостью;
это же можно сказать и о «промахах» в глагольном управлении, в мень­
шей степени—о рассогласованности «точек зрения», категорий времени,
32 О множестве относящихся сюда фактов см. [Григорьев 1986 а (здесь с. 345)].
33 При этом следует учитывать и такой факт, как использование в поэме «Ночь в
окопе» формы знаменем, а спустя 15 строк формы знамёна (277).

416

В. П. Григорьев. Будетлянин

лица и числа, лишь отчасти допускающей сознательно-«игровую» трактовку;
референтная неопределенность употребления ряда личных местоимений.
Вот относящиеся сюда факты. Уже «Времыши-камыши...» открывают
серию стихотворений и фрагментов, тяготеющих к именному стилю.
Ее продолжают начало стихотворения «Вечер. Тени...» (49), явно послефетовская строка Шепот, ропот, неги стон и т. д. (78), стихотворение «Де­
вушки, те, что шагают...» (133), «И вечер темец...» (135), начало стихотво­
рения «Ночь в Персии» (144), начало и конец стихотворения «Ручей с хо­
лодною водой...» (145), фрагмент Двумя занятая лавка и т. д. в поэме «По­
эт» (264). Любопытно короткое стихотворение «Помимо закона тяготения...»
(133), где в функции имени выступает инфинитив, формулирующий задачу
поэта: найти. Ср. также фрагмент «Ноги, усталые в Харькове...» (137) с его
двумя инфинитивами: вымыть и отрубить—я стихотворение «Оснегурип»
тебя.,.» (175) со стихотворением «Солнцалучи в черном глазу...» (177).
Соположение как принцип осмысления картины мира, в том числе
мира языкового, реализуется у Хлебникова не только в традиционных
однородных членах и тропеических средствах—сравнениях и метафо­
рах, но и в активности паронимии, в сопоставлениях слов с одинаковым
начальным согласным—при разработке «азбуки ума», основ «звездного
языка» (стихотворения, «Наша основа», «Зангези» и др.), в различных
словотворческих началах (скорнение3 и др.), в широком применении и
поисках аналогий между этими началами, природными явлениями и ис­
торическими событиями (ср. понятие метабиоза), в сближении/ разграни­
чении метафорически утверждаемых трех ипостасей художественного
слова («слово—пяльцы, слово—лен, слово—ткань» —1908; 60:40 об.), в
многочисленных заглавиях типа «И и Э», «Медлум и Лейли», «Вила и Ле­
ший», «Шаман и Венера», «Русалка и поэт», «Я и Россия» (ср. также «Две
Троицы. Разин напротив»—сочетание соположения троиц и контрастно­
перифрастического обозначения автора-поэта; ср. «Горе и Смех»—опыт
драматического «соединения» контрастных начал).
Сополагаются слвяы, олени и реки; люди, звери, солнца и боги (72); кони,
травы, солнца и люди (75); обувь, время, владыки земли (76) (при отсутствии
синтаксического параллелизма); рога оленя и сердце (76); птица и панна;
обувь, нос и душа (ирон.) (76); неологизмы достоевскиймо и пушкиноты (54);
звуковые соответствия чертам лица («Бобэоби...»). У позднего Хлебнико­
ва сополагаются черные Веды, Коран, Евангелие и книги монголов; реки вели­
кие—Волга, Нил, Янцекиянг, Миссисипи, Ганг, Дунай и Темза; боги—Изанаги, Перун,... Ункулункулу и Астарта; виды разума—Гоум, Оум..., Лаум..,,
Выум (см. 466, 285, 468, 288, 482).
Из соположения однородных членов заслуживают быть отмеченными
ранние сочетания синонимов типа гол и наг (94 и 226), на лоб и древнее чело
(226; ср. 452). Только подробный анализ различных видов соположения
у Хлебникова сравнительно с материалами по другим поэтам покажет
меру своеобразия Будетлянина в этом отношении.
Парцеллирование и монтажный принцип в области образно­
семантического синтаксиса взаимно дополняют друг друга. Примерами
крупноблочных композиций могут служить сверхповести и сверхпоэмы,
в частности, «Война в мышеловке» и «Зангези». Они же, в рамках своих

Велиммр Хлебников. Опыт описания идиостиля

417

отдельных фрагментов и «плоскостей», демонстрируют то, как из «суммы
частей», различных в синтаксическом отношении, возникает целое, не
сводимое к частям, но создаваемое именно «по частям». Намеки, подсту­
пы к подобному «композиционно-смысловому методу» (НП, 11) заметны
уже в стихотворении «Слоны бились бивнями так...» и других текстах,
иллюстрирующих выше идеи хлебниковских соположений. В результате
возникает «образ мира», недетализованный, лишь его наброски в ранних
произведениях, все более многосторонний и комплексный—в поздних.
Это же относится и к образам природы и людей. Обоим членам оппо­
зиции компрессия/антикомпрессия находятся примеры во всем творчест­
ве поэта. «Внепротяженное» Лицо (54) имеет своим относительным анало­
гом портрет А. Е. Крученых (165), времыши-камыши (44)—стихотворение
«Приятно видеть...» (175). «Антикомпрессивный полюс» представляют,
например, обращенное к М. А Кузмину стихотворение 1909 г. «Могилы
вольности—Каргебиль и Гуниб...» (56) (печатается, напомним, под со­
мнительным заглавием «Вам») и стихотворение 1921 г. «Бурлюк», пре­
дельно неторопливо развиваемый образ. (Стихотворение печатается по
черновому автографу, по которому видно, как первоначальный текст об­
растал вставками-деталями, необязательными, казалось бы, «отвлечения­
ми» от основной мысли и т. п.)
Картина природы в стихотворении «“Э-э! Ы-ым!”—весь в поту...» по­
строена примерно таким же способом (печатается по аналогичному чер­
новому автографу) и содержит характерно обособленное вводное предло­
жение, уникальный факт поэтики орфографии и характерный же деепри­
частный оборот:
Весенних запахов и ветров пулемет —
Очнись, мыслитель, есть и что-то —
В нахмуренные лббы и ноздри,
Ноздри пленяя пулями красоты обоняния,
Стучал проворно «ту-ту-ту».

Конечно, вполне возможно, что в беловом автографе оба текста осво­
бодились бы от многих повторов, ряда деталей и т. п. История текста
стихотворения «Еще раз, еще раз...» (см. здесь выше с: 184—186) говорит
как будто именно о таком типичном пути к компрессии. Но есть немало
свидетельств и иного плана: новая гармония Хлебникова предполагала,
по-видимому, своего рода баланс обеих тенденций—поэтическая эконо­
мия действовала воедино с эстетической щедростью. И та, и другая про­
кладывала себе путь не без эстетических же издержек. Синтез той и дру­
гой представлен в поэме «Труба Гуль-Муллы» (окончательная редакция
проблематична), где эта новая гармония несомненно найдена, хотя и не
«аранжирована» так, как требовалось бы согласно обычаям старой, услов­
но говоря, «непрерывной».
Новая, «дискретная» (см. здесь выше с. 158)—требовала постоянного
«диалога с собой» [Лейтес 1973, 231]. Диалогичность—и во многих со­
положениях-заглавиях (ср. еще «Учитель и ученик», «Спор о первенст­
ве»), ею наполнены хлебниковские поэмы (от жреца в «Гибели Атланти­
ды» до частотных местоимения вы (мн. ч.) и обращения О, люди!), в ней
смысл смены точек зрения (ср. [Успенский 1973] и (здесь выше с. 194); см.
14 - 1826

В. П. Григорьев. Будетлянин

418

также стихотворение «Огневоду» и «Я видел юношу-пророка...»), смены
размеров и полиритмии, игры на разных значениях и омонимах (коса, ме­
ра, сон (76) и под.), ряда словотворческих начал [Velimir 1986, 323—-327;
(здесь выше с. 289—290)] и неологизмов, слова спор (спор горы и Магомета
(246), вид спора молний с жизнью мушки (250), Кто победит в военном споре!
(276) и др.) и близкородственных понятий. Диалог с Лениным и голоса
морей в поэме «Ночь в окопе», заостренные до контраста отношения бабы
и барыни в поэме «Ночь перед Советами», напряженный разговор Стар­
шого с иконой из поэмы «Ночной обыск» имеют мало общего с формаль­
но-синтаксической точки зрения, но внутренний диалогизм от обычных
соположений до предельно обнаженных социальных контрастов, своего
рода глубинный идеологический синтаксис объединяет названные по­
эмы едва ли не со всеми текстами поэта.
Изобилием инверсий в ранних метризованных текстах поэта, воз­
можно, как-то объясняется его интерес к менее жестким формам верлиб­
ра. Во всяком случае количество сложных инверсий, связанных и с анжамбманом, уменьшается со временем, хотя до конца характеризует
идиостиль. Хрестоматийный пример из «Маркизы Дэзес» (1909):
’

Какой таинственной погадка
Тебе совы — моя земля?

Формально этот текст принадлежит Рыжему поэту и, возможно, не ли­
шен элемента автопародийности. Но другой характерный пример свобо­
ден от каких бы то ни было подозрений—из «лучшей», по оценке поэта,
его поэмы «Поэт» (1919) и связан с образом Богоматери, равноправной в
этом тексте с любимым образом Русалки (богоборец, Хлебников не опус­
кался до богохульства):
Она, божественной рукой,
Идет, приемля подаяние.

Обычны инверсии при двух родительных падежах: заветов страж от­
цов (72), стрепетов пожары стай (246), лица ночные треугольники/свободы
(289), при предложных конструкциях: миров двух между (216), сладкой око­
ло воды (141). Можно подозревать элементы изобразительного синтаксиса
в строчках 1913 (?) г. о гибели Святослава: Чу, последний, догоняя,/воин,
дальнего вождя,/крикнул: «Дам, о, князь, коня я,/лишь беги от стрел дождя» (88).
Но строчки из поэмы «Синие оковы» (1922): И сладко думается и сладко волится/ тому, их клинопись прочесть кто смог (375),—говорят о приемлемости для
поэта самых «инфантильных» инверсий до последних дней его работы.
Инверсией затронуты многие метафорические и неметафорические
перифразы, обилие которых лишь отчасти обусловлено запретом Хлеб­
никова для себя «западных слов»: ср. в портрете Бурлюка 1921 г. кружок
из стекла ‘монокль’ (163) или в «Шамане и Венере» самодержавия портных/новое уложение законов в примерном значении журнал мод’ (234), или
чудовище из меди,/ одетое в железный панцирь (277), т. е. танк в поэме «Ночь
в окопе». Ср. также однословную замену: студни ‘медузы’ (364) и лживые
ежедневные простыни ‘газеты’ (633) (в статье). Часть перифраз явно тяго­
теет к перифразам пушкинского времени: узник пыли ‘голубь’ (254) и веч­
ный узник созвучия/ (...) и жертвенник дум (267) (о себе), дети небылицы

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

419

‘черти-ряженые1 (265), незабудка,/ реки чистоглазая дочь (270), раб царей
(276), сыны обмана (279), я жду {...},/смелых разумов сын (133), священник на­
готы (148) (о себе; но ср. толстый священник (135) (о жабе); ср. также срав­
нение себя с волосатым священником—151), душа, по грядущему чтица (173).
Большинство перифраз, как и в только что приведенных примерах,
представляет собой разного рода оценки и образные характеристики. Са­
ранча описывается как орлы из мух с крылами из слюды,/зеленой вестники бе­
ды (Ш, 208), вишни—это малиновые слезы (378), солнце—призрак золотой
(263) и неба священный подсолнух (273), череп—кость, где разума обитель
(88), кровь—клюква смерти (105), ноги—пара толстых свай (155),
Ермак—воин в северной броне (367), земля на пашне—весенний кисель
(135), гуси—про смерть и гибель трубачи (247), змея—живая смерть Олега
(248), бумага—кладбище сосновой древесины (368) (далее группа других пе­
рифраз той же бумаги), виноградная гроздь—и кисть голубая вина, и
кисть глаз моря, и гнездо голубых змеиных яиц. /Только нет матери (типич­
ная «добавка»—145), сыр—буйволов сухое молоко (145), в стихотворении
«Голод» заяц—сытный обед ускакал (154); сам поэт—девушка с бородой (170)
и страдания столица (366) (ср.: беглец науки лицемерья,/я (...) (56), Как воин
истины я (...) (167) и я сам,/ к 7 небесам/многих недель проводник (109) и ва­
риант: многих людей проводник (112); еще одна самооценка: полночи глубо­
кой завсегдатай ( 134).
Не следует думать, что преобладают перифразы-загадки. Наоборот,
чаще всего «разгадка» предшествует перифразе или—реже—следует за
ней: зеленый леший—бух лесиный (75) (бух—«одухотворение виновника
быти» — 60:97 об.), глаз его—тоски сосулек (75), вера, помощница чуду (76),
слова, молчаний Каины (99), весеннего Корана/веселый богослов, /мой тополь
(...) (114), звуки, облаку соседи (124), волны, синие борзые (130) (и далее раз­
вернутый перифрастический образ), боги былые огня—спички (130) и
спички—стадо ручное богов (131), Где же скатерть-самобранка,/самолетова
жена? (141), ночные боги, седые пастухи (147), Гражданки и граждане/Меня—государства/тысячеоконных кудрей толпились у окон (149), прекрас­
ны вы, цветок голубого (151), Москва, остров сытых веков/в волнах голода (157),
тебе, мяса бревну (159), густые колосья,/тучные гривы коней золотых (160),
щетка (...), /враг пыльного созвездия (172), Но, лицемерия престол,/сидит за­
думчивый мо{н)гол (233), жених,/ костер вечерних дум своих (239) (о Лжедмит­
рии I), его
стада ладей пастуха (237) (о деде—А. И. Хлебникове), он
[Иван], хищник в стае голубей (254), горы, /столетних звуков твердые извивы
(255), солнышко, радостей папынька! (365).
Видимо, стремлением к слабоархаичной контекстуальной стилизации,
к «первобытной» точке зрения вызвана к жизни перифраза парохода—
морские движутся хоромы в «Детях Выдры» (443). Любопытен образ воду
жечь охотники (243)—перифраза, связанная с укр. паливода ‘сорвиголова’
и с запорожцем Паливодой из тех же «Детей Выдры». Выделим также само­
характеристику Ветра как персонажа «Лесной тоски» (259):
Ах, Вила, Вила!
Ты простодушьем удивила
Меня, присяжного лгуна.
14*

420

В. П. Григорьев. Будетлянин

Не в «эпитетной», а в «чисто» предикативной позиции перифраза как
бы невозможна «по определению». Поэтому даже строчки типа: И ловкий
наездник то падает наземь,/то вновь вверх седла—изваянья чугун (139)—ос­
тавляем здесь без анализа.
Сложнее всего интерпретировать огромное количество нарушений
строгой нормативности и допустимой вариантности в кругу глагольного
управления и других видов синтаксических сочетаний. Именно этими
случаями особенно наглядно аргументируют хлебниковский -«инфанти­
лизм» и т. п. Между тем здесь более чем где-либо еще необходим индиви­
дуальный подход к каждому из этих фактов, чрезвычайно различных по
своей поверхностной структуре, но заслуживающих, как правило, ранга
«синтаксических неологизмов».
Во всяком случае это не «ломка грамматики», хотя и не всегда «пре­
лесть осознанных отступлений» от нормы. Можно предположить, что ча­
ще всего поэт исходит из стилистической равноправности нормы, в том
числе архаической и диалектной, и неологизма в рамках своего идиости­
ля, и провести некоторую параллель с идеей «равенства слов» перед
«преломляющим Я» (63:6). Вместе с тем должна быть, очевидно, принята
во внимание своего рода «энтимемность» художественного мышления и
языка Хлебникова, тенденция к некоторой—в известных пределах—
«полемике» с нормой и «гладкописью», тяга к отказу от тривиальных
формул, от штампов, к компрессии. Возможно также, что Будетлянин,
подобно Моцарту, слышал свои произведения как бы в «свернутом» виде,
а «перевод» их в только нормативные поверхностные структуры оказы­
вался попросту невозможным. Призыв «слово, меньшей, дума, большей»
(50:13) сформулирован лишь в 1921 г., но по существу он сопровождал
поэта на протяжении всей его творческой жизни и затрагивал не только
собственно лексику, но идиостиль в целом.
Так, отдельные «сдвиги» уже на ритмическом уровне можно объяс­
нить некоторым «безразличием» поэта в отношении чисто нормативных
вариантов. Строчка «Копье татар чего бы ни трогало» (93)—начало стихо­
творения «Курган» — в соответствии С автографом педантически воспро­
изводится именно в таком виде, разрушая ямбическую структуру стиха. В
чем смысл редакторского страха перед конъектурой (б)? Текстологиче­
ская догматика якобы не позволяет нам подобное вмешательство в текст,
хотя аргументов функционально-смыслового порядка никаких не приво­
дится. Но тем самым, вероятно, в искаженном виде предстает перед чи­
тателем образ автора? Ср. метрический сдвиг в стихотворении «Скиф­
ское» (52), обоснованный сюжетно.
Не нашей ли текстологической «трусоватостью» объясняется и «сдвиг» в
последней строке стихотворения 1909 (?) г. «В тебе, любимый город...» (60)?
Конъектура От (края) и до края летит птиц черных стая ликвидировала бы
мнимый сдвиг, вызванный, возможно, всего лишь особенностями скорописи
поэта. Здесь, впрочем, и сам «сдвиг» не представляет ничего деструктивного.
Случай нарушения нормативной синтаксической связи—строка Это
зависит, уложится ли в строчку слово (61)—уже в верлибре (1909?). Поэт
«опускает» от того, a далее недописывает в автографе слова мо(ими), т(ак)
к(ак) и напр(имер). Должны ли мы восстановить (от того) или, помня «сла­
бости» у хлебниковских ударений, видеть и здесь синтаксические «слабо-

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

421

ста»? Или, наоборот, исходя из объективно ненормативных синтаксиче­
ских фактов (о которых ниже), признать, что и свобода ударений у по­
эта—это тоже расширение поля поэтических вольностей?
Ответить на эти вопросы или всерьез осложнить ответы на них, надо
полагать, помогут еще такие факты: строка И некоторые из них пошли, где
первый (69) из хронологически близкого «Змея поезда» (1910) и Что мо­
жет этой жизни проще? (234) из речи Венеры в поэме «Шаман и Венера»
<1912). Конъектура (туда) не вызвала бы никаких затруднений, конъектура
(быть), пожалуй, тоже: полиметрия и полиритмия с обоих текстах очевидна.
В стихотворении «Ночь в Галиции» (1913) есть еще одно место (с. 90),
позволяющее думать, что некоторые «сдвиги» могут быть поняты как соз­
нательные «недописки» (или типографские «штучки»). Это—единствен­
ное в стихотворении и, кажется, ничем другим не объяснимое отсутствие
рифменной пары (из речи Русалки, обращенной к Витязю):
Оран, оран дикой костью
Край, куда идешь.
Ворон, ворон, чуешь гостью?
Мой, погибнешь, господине!

Не исключено, что конъектура типа (ты ныне) (?) в конце второй стро­
ки вполне правомерна. Оставаясь же на позициях автоматического не­
вмешательства в текст, мы рискуем подчас исказить образ автора.
Среди последующих разнородных примеров некоторые заслуживают
подробного анализа с учетом продемонстрированных фактов и коммен­
тариев к ним. За «неточностями» словоупотребления и словосочетания
просматривается действие принципа аналогии, столь значимого и в сло­
вотворчестве поэта, принципа категориальной эквивалентности. Терпи­
мость в отношении синтаксической неологии как бы оправдывается не
формулируемым явно принципом: «Так не говорят, но понятно и так;
двусмысленности не возникает. Почему это должно быть запрещено в
языке поэзии?». Т. е. решающими являются собственно семантические
соображения. В ранних вещах с ними могли взаимодействовать и эпа­
тажные моменты, а также издательские обстоятельства.
Может быть, глагол одеть и не попал однажды в светлое поле созна­
ния: Меня заставили одеть/вот эти незабудки (231), но строго говоря
это—речь Венеры. А в авторской речи 1908 (?) г.: Наденьте брони поверх
рубах (51). Но ср. также одеты (100) и одеть (101). На фоне сегодняшнего
большинство хотят уже не поражает:
Синий лен сплести хотят
Стрекоз реющее стадо.
(223)

Ср. также: народ безумец, народ безбожник,/куда идете? Оглянитесь! (231)
(впрочем, в устах той же Венеры) и табун кобылиц/прозвенели (НП, 119).
Реальное объяснение получают случаи типа белые ель и березы (НП,
211) и соседство сонных линей с одиночным полосатым окунем (НП, 213), и
то, что скворушка (...) чистит перышко (НП, 213) (а не перышки). Пожа­
луй, уязвимо с позиций пародиста сочетание по локтю рук (II, 206), но

422

В. П. Григорьев. Будетлянин

лишь в отвлечении от синекдохических потенций языка. Пародисту, не
слышавшему о существовании варианта яблок и поэтому увековечившему
себя в (авто)пародии на А. Межирова, конечно, нелегко не обрушиться и
на четыре следующих факта: 1) Что же дальше будут делая/с вами дщери сей
страны? (80); 2) Но нам любо скок беглеца (82); 3) Мы стоим, хранили тишь
(94) и 4) И мертвые {... },!Шептали тихо: «Заснул бы, ляг бы!» (96).
Среди оправданий могут быть и такие: 1) Стихотворение «Семе­
ро»—нередкий у Хлебникова сплав серьезного и иронически-шутливого;
оно обращено к единомышленникам-гилейцам и подчиняется законам,
признанным в их среде. Эти законы конструкция будут делая не наруша­
ет. Мало того, синтаксический неологизм замечательно смел, строго дози­
рован, семантически прозрачен и жанрово-эстетически уместен, т. е.
функционально оправдан. Метрическим и строфическим подражанием
переводу А. К. Толстым баллады «Эдвард» стихотворение само вносит в
текст элемент тонкой полупародии-квазистилизации34. 2) О любо скок,
кроме того, следует заметить, что, как и в ряде случаев, обсуждавшихся
раньше, автор вправе рассчитывать на «мысленную конъектуру», что-то
вроде любо (слышать) скок. Вопроса о том, стоит ли такую конъектуру не­
пременно вводить в текст, скажем, массового издания, или только в ком­
ментарии, касаться здесь не будем. 3) В контексте всего стихотворения
«Тризна» постоянна «игра времен» или, точнее, смена временных точек
зрения на событие. В предпоследнем четверостишии этот контрапункт и
разрешается внешне парадоксальным образом, но тонко подготовлен­
ным тем, что выше уже была строка Мы стоим, свершая требу. Строфа же
в целом, сближением подчеркнутых мною ниже разновременных глаго­
лов сначала в соседних строках, сопоставляет исторически недавнее про­
шлое настоящему. Поэтому и praesens historicum прямо аккомпанирует
свободному путешествию во времени, сознанию, которое «соединяет вре­
мена вместе, как кресло и стулья гостинной» (524) (повесть «Ка»):
И от строгих мертвых тел
Дон восходит и Иртыш.
Сизый дым, клубясь, летел
Мы стоим, хранили тишь35.

4) В стихотворении «Смерть в озере» трижды употреблено слово
смерть, дважды ужас. Они, а также слова Мор, страшный, образ хохочуще­
го филина создают общую трагически-мрачную атмосферу текста. В этом
микромире мертвые и должны говорить на каком-то экстранормальном
языке. Ляг бы придает тексту дополнительный штрих, усиливающий об­
щую экспрессию стихотворения.
Категориальной эквивалентностью можно объяснить такие сочетания,
как озорной, босой и весел (258) и отшатнувшись и немая (270). «Чересфразными» грамматико-семантическими связями—случаи типа И псов голо­
дающих вторит ей вой (245), где о корреляции ей можно догадаться лишь
по глаголу пропел в предыдущей строке и по слову песня, от которого фор­
ма ей отстоит на 12 строк, включающих и слова женского рода пажить,
34 Ср. также: А ты стоишь, что делая? (НП, 137).
35 Ср. также 14 случаев говорили при 2 говорим в стих. «Слово о Эль».

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

423

трава и слава. Но ее в строчке На ее быстрый взор спускали полог (251) или
соотносится со словом орава (семью строками выше), характеризующим
жен (очевидно, девушек), или же обозначает отдельную «жену», девушку.
Предпочтительным представляется последнее прочтение. Ср. также к не­
му в строке И входит к нему (269), отделенное от предшествующего и при­
шла к нему, т. е. к поэту, целой страницей текста. Нормативная граммати­
ка отступает здесь перед сюжетикой и семантикой не менее наглядно и
потому еще, что смена времен, точек зрения происходит непосредствен­
но перед строкой с интересующим нас местоимением и связана с «игрой
лиц» (выделим некоторые местоимения и глаголы):
И вот, одинока, горда,
Отправилась ты в города.
При месяце белом
Синеющим телом
Пугает людей. Стучится в ворота
И входит к нему.
В душе у девы что-то
Неясное уму.

Ср. еще «дальнодействующие» и не всегда определенные связи место­
имений в поэмах «Ночь в окопе» и «Ладомир» (в последней местоимение
ты—отголосок «Интернационала»).
Синтаксическими «вольностями» охватывается все наследие поэта. На
них обращали внимание многие велимироведы [Якобсон 1921, Гофман
1936 и др.], видя, в частности, в «управленческих вольностях» примеча­
тельную особенность его идиостиля. Их интерпретация, однако, остается
недостаточно ясной. Приведем (очень неполную) выборку характерных
примеров: ту, что о мне лишь цвела и жила (50), я туче скакал напролом (56)
(ср. дикий скач напролом—494), немного робкий перейти реку (59), сосед соседу
тихо шушукал (65), от пули смертельной не сделав изгиба (72), ищем (...) сте­
реть? (78), парча отстоит от рогожи (79), когда груз лет был меньше стар
(84), на вал окутал вал (120), раздел/себя от ветхого покрова (126), и пропасть
что ему молчала (...)? (128), рукой подымая до неба (130), спасителей кровь
причастилась вчера/с телом севера, камнем булыжника (132), работая в (...)
пузыри (135), что предначертано там,/тщетно рубить дровосеку (151), треск в
пузыри (172), огниво/недовольно на кремень (178), голод копий проколоть (179),
с облипшими ко лбу волосами (190), коснувшись рукою о руку (211), пора настала
минуть/погремушкою греметь (213), веселясь лбов крепких стуку (224), изгнать
соломинку вздрогнул (227), и русского ничто уж не дрожит (242), и мир за­
снул,/Устав разгулом и торговлей (246), ворча, реветь умолкнут пушки (250),
конь всадника вечернего опешит (269)36, идите/речной волной бежать сквозь се­
ти (271), море, окруженное в чехол (291 ).
Как ни трудно подробно комментировать отдельные факты из этого
перечня, можно все же заметить, что синтаксическая свобода актантов в
основном опирается у Хлебникова на собственно семантические преобра­
36 Опешить, в принципе, может и конь, но, поскольку трудно предполагать здесь
каламбур, очевидно, что речь идет о значении ‘спёшить’, запретном по Далю, но из­
вестном и Срезневскому, и БАС (пример из С. Бородина).

424

В. П. Григорьев. Будетлянин

зования в области синонимии, гипо-, и гиперонимии. Ср. оценивающий­
ся как промах Лермонтова знакомый труп и сочетания его счастливый за­
колотый труп (73) или невеста трупа (98), или умный труп (115)- Это ощу­
щается и там, где нормативность представляется ненарушенной, как, на­
пример, в строке Забыв про постели и о подушках (149)37. Иногда синтакси­
ческая неологизация тесно связана со словотворческой: А зрачки открыва­
ла настежью месть (495). Ср. раннее (1908): И я свирел в свою свирель,/И
мир хотел в свою хотель (41).
Для осмысления синтаксических неологизмов особенно недостаточна
текстологическая достоверность не только старых, но и современных из­
даний. Так, Р. О. Якобсона [1921, 34]S8 и Б. А. Успенского [1973] ввел в
заблуждение известный пример (II, 192):
«О, пощади меня, панич!»
Но тот: «Не можем, говорю».

До исправления Н. И. Харджиевым (НП, 408) текст печатался с «не
может» во второй строке. Еще более значительны последствия пунктуа­
ционной неопределенности множества текстов. Это—специальная и
чрезвычайно сложная проблема хлебниковской текстологии в ее связях с
интонационным обликом ряда конструкций. В «Единой книге» обычно
печаталось с запятой после да строка:
Да ты небрежно читаешь.
(466)

Не исключено, что странная связь в инверсии узнать (...) прожду
(462)—мнимая; по мы просто пока не имеем достаточных глубинно-тексто­
логических оснований поставить после слова дымок точку или многоточие:
Узнать голубую вражду
И синий знакомый дымок
Я сколько столетий прожду?

Синтаксические особенности идиостиля непосредственно соприкаса­
ются с областью тропов и фигур. Об использовании Хлебниковым по­
следних отчасти свидетельствуют различные факты, приведенные выше
(инверсии и др.). Тропы у Будетлянина систематически еще не исследо­
вались. Пользуясь образной характеристикой самого поэта, Якобсон на­
звал его сравнения «сравнениями-руками» [1921, 39], подчеркнув их
активность и «контаминацию сопоставлений», но оговорив, что он наме­
чает лишь «вехи» в освещении «очень сложного» вопроса.
Способы введения сравнений в текст многообразны: обычные союз­
ные сравнения с как, словно и будто; конструкции со словами казалось, по­
добный, напоминает и т. п.; развернутые сравнения с как..* так (см., на­
пример, «Сельскую дружбу», «Поэт» и «Уструг Разина») и с так (см. «Жу­
равль»); именительный сравнения; метафоры-сравнения; творительный
37 Ср. также нередкую у поэта «тавтологию»: рассвет свешал (II, 188), шум рева (II,
189) видишь (...)/ и вид (246) и под. Другой тип «тавтологий»: в деревьях липы (269).
38 В этой работе (с.ЗЗ—37) впервые были представлены отдельные замечания о
хлебниковском синтаксисе.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

425

сравнения, также сплавленный с метафорическим преобразованием и в
ряде случаев трудно отделимый от метаморфозы.
В эстетическом отношении хлебниковские сравнения характерны сво­
ей неожиданностью и точностью. Они могут нанизываться одно на дру­
гое, как в стихотворении «Годы, люди и народы...», «Зверинце» и «Трубе
марсиан», но могут и полностью отсутствовать в ряде текстов. Многие из
них афористичны, другие—ситуационны, но практически отсутствуют
сравнения тривиальные, формульно-традиционные. Они совершенству­
ются, но и среди ранних сравнений немало ярких по форме и отражаю­
щих самые основные предметы раздумий поэта (ниже будем отмечать их
курсивом) в постепенно складывающейся у него картине мира: где каме­
нья временем,/ где время каменьем (44), День! Ты вновь стал передо мной,
как карапузик-мальчик (...) (48), ночь смотрится, как Тютчев (...) (54), Я
думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей/похожа на один бо­
жественно звучащий стих (58), В тебе, любимый город,/старушки что-то
есть (60), нас скрыла ель-—при солнце ночь (69), мои глаза бредут, как
осень^по лиц чужим полям (73), И я, как камень неба, несся/путем не на­
шим и огнистым (77), вы [числа] позволяете понимать века, как быстрого
хохота зубы (79), Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова/явились
вы, как лебедь в озере (105), дворец, как Цезарь раненый, сутулится
(107), жгучи свободы глаза, /пламя в сравнении—холод! (112), пуля цыган­
кой из табора/пляшет и скачет у ног (III, 172), а решетка садов стоит стра­
жей судьбы (133), крылья подняв, как паруса./жук улетел (144), аул рассы­
пан был, казались сакли/буквами нам непонятной речи (147), служебным
долгом внизу река шумела (147), Песенка—лесенка в сердце другое (152),
Со смехом стаканы—глаза! (155), мощным берегом Волги/ломотъ лежит
каравая—/укором, утесом, чтобы на нем/старый Разин стоял,/подымаясь,
как вал (155), Сегодня Машук, как борзая,/весь белый, лишь в огненных
пятнах берез (157), их души жестоки, как грабли (157), их жизнь жестока,
как выстрел (157), я слышал голос—ржаной, как колос (161), В когтях
трескучих плоскостей./смирней, чем мышь в когтях совы, /летали горни­
цы (162), Россия, расширенный материк,/и голос Запада громадно увели­
чила,/как будто бы донесся крик/чудовища, что больше в тысячи раз
(164), неужели из нашей времен полосы/не вылетит война, как ненужная ижи­
ца? (170), ты [Маяковский] возницей стоишь/и слова гонишь бичом/ наро­
дов взволнованный цуг! (170), свесив губу, как слово «так»! (175), ночь—это
Глаз у цыган! (178), «Точно спичка о коробкуУне зажжешься о меня» (178), и
после упадаю, как Кучум/от копий Ермака (179), я (...)—колокол Воли (180).
Дополним этот перечень примерами из поэм («Зверинец»—одну из
лучших поэм XX в.—оставим в стороне: его сравнения заслуживают спе­
циального исследования; и по разнообразию способов функционирова­
ния этого доминантного приема, и по оригинальности их монтажа, и по
сплетению блестящих предметных наблюдений39 с образно-интонацион­
ным уровнем их представления и мировоззренческим пафосом «Звери­
нец» не имеет аналогов в русской поэзии; см. также—679 и НП, 453—
454): трубы подымали свои шеиУкак на стене тень пальцев ворожеи
39 Например, обнаружение сходства между моржом и Ницше или носорогом и
Иоанном Грозным (187).

426

В. П. Григорьев. Будетлянин

(189)40, путь в глотку зверя предуказан был человечку, /как воздушнике
путь в печку (191), конем, без узды/ катился ручей (209), Как чей-то меч же­
лезным звуком,/недавно здесь ударил долг (212), брюшко сребристо-лысое/ему давало сходство с крысою (228), с хладом могилы отрок одинаков
(233), милы глаза, немного узкие/как чуть открытый ставень рам (248),
как пустые рукавицы,/хохлы горба его [верблюда] свисают (249), И как
два серые крыла—/где был один, там был другой [герои «Сельской друж­
бы»] (251), Твои губы—брови тетерева,/твои косы—полночь падает
(257), Как черный ветер, колыхается/из красных углей ожерелье (259), и
в полдень тень лежит у ног,/как очарованный зверок (263), плясали черти
очарованно/как призрак с призраком прикованныеДак будто кто-то
ими грезитДак будто видит их во сне,/ как будто гость замирный лезет/в
окно красавице весне (265), с высокого темени волосы падали/оленей сбе­
сившимся стадом (267) (и далее—сравнение развертывается в целую кар­
тину), и тело ждало у стены/его души шагов с вершинДго обещанного
спускаДак глина, полная воды,/но без цветов—пустой кувшин/без запа­
ха и чувства (268), и темные тела дары,/как небо, светлы и свободны (273),
подобное часам, на брюхе броневом/оно ползло, топча живое!/Ползло,
как ящер до потопаДдоль нити красного окопа [о танке] (277), казалось,/
над муравейником окопа/сидел на корточках медведь [о нем же] (278), как
гости, как старинные знакомые,/входили копья в крикнувшее тело (278),
как ветка старая сосны/гнездо суровое несет,/ так снег Москвы в огне весны/
морскою влагою умрет (278)41, Перуном плывут по ДнепровьюДак падшие
боги, престолы (283), как филинов кровавый ряд,/дворцы высокие горят
(288), дыма тяжелого хохол/висит чуприной божества (291), дети росли
странные, дикие/безвольные, как дитя (295), а рядом повиснул щенок,
будто рак, и чернеет, лапки—клешни (299), рябиною стала она [бабка]
вянуть и сохнуть (302), грязь блестела глазами цыганок (303), прямая,
как сосна,/старуха держится (326), и строго, точно казнь,/он [иконопис­
ный образ] смотрит на меня (...) (327)42, это Бештау (...) небу грозил бое­
вым лезвием/точно оно—слабое горло, нежнее, чем лен./Он же—крем­
невый нож (...) (331), шероховаты ступениДочно коровий язык, серый и
грубый, шершавый (332), эти зеленые крыши, как овцы,/тычутся мордой
друг в друга и дремлют./Ножами золотыми стоялм тополя (333), как сло­
ны, высоко подняв хоботы/заводы трубили/зорю/мировому братству (...)
(341), вином запечатанным/с белой головкой над черным стеклом/жены
черные шли [т. е. в парандже] (353), сотнями сказочных лбов/клубятся,
пузырятся в борьбе за дорогу/ корни смоковницы (...) (356), согнав улыб­
ку, точно хлам (359), их [разбойников] души, точно из железа/о море, пе­
ли, как волна (359), умеет рукоять толтмц/скользить ночами, точно тать
(359), волны Волги—точно волки (362), как будто веселый дядько [т. е.
черт]/по пояс несется тюлень (362), страны Валдая, —/где вечером Моск­
40 Здесь можно видеть определенные истоки тех образно-эллиптических сравнений,
которые стали приметой идиостиля А. Вознесенского. См. [Некрасова 1977 : 260 и след.].
41 В этих и последующих строках поэмы «Ночь в окопе» можно предполагать
связь с хлебниковским понятием метабиоза.
42 Глаза у образа перед этим и далее сравниваются Старшйм с небесами, птицами,
двумя буревестниками.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

427

ва горит сережкой (368), как крышка кипятка,/как строгий пулемет, /сту­
чала вслед гробов доска (373), то смерть кукушкою кукукала (375).
Никаких существенных жанровых различий у сравнений Хлебникова
не обнаруживается. Поэтому вот еще несколько фактов из текстов раз­
ных лет: И сумрак, как седой камчатский бобр,/одел красавицу Неву (III,
255), А воздух сладкий, как одиннадцать,/ стал ядовитым, как двадцать
семь (III, 280)43, А волны черные и бурные/с журчан(ь)ем бились о при­
бой,/как будто дерзко-балагурные/беседы с мрачною судьбой (443), Он ру­
сый, точно зори,/ как колос спелой ржи,/а взоры—это море, где плавают
моржи (459), Эта осень такая заячья,/и глазу границы не вывести/осени
робкой и зайца пугливости (461)44, шиповники солнц понимать, точно пе­
ние (463), их [речей, слов] иго/нам незаметно, точно отчество (465), Больше
внимания!/Слишком рассеян и смотришь лентяем/точно уроки закона бо­
жия (466), ты, точно строчка запятою/вдруг отгородилась от забавы (500),
Как синей бабочки крыло/нг камне^слезою черной обвело/глаза мне (503).
И вот еще одно, может быть, самое яркое из хлебниковских сравне­
ний, в воззвании «Труба марсиан» (1916): Мы зовем в страну, где говорят
деревья, где научные союзы, похожие на волны, где весенние войска люб­
ви, где время цветет, как черемуха (... ) (603).
Общий принцип сравнения лежит в основе еще более многочислен­
ных метафор. Метафоризм—преобладающий тропеический признак
хлебниковского идиостиля. В связи с тем, что картина мира у Будетляни­
на постоянно одухотворяется, олицетворениями разного типа прониза­
ны не только метафорические контексты, его «театр метафор» (Ю. Олеша), но практически все его творчество. Ср. в «Трубе Гуль-муллы» (354):
Кроме моря, здесь нет никого.

Одухотворяются звери и деревья (см., например, стихотворение «Го­
лод»), времена года (157) и др., возникают дровоядный зверь огня (108), ли­
чики зарезанных стихов (179). Самостоятельную жизнь получают части те­
ла: рук поющих речь/слуха рук моих коснется (84), ухо беса, что дремало (225),
всё разузнал болтливый взор (252) и даже по уха бельму (НП, 164). Разговор
друг с другом ведут сестры-молнии (III, 155—158, 163—170) и мифологи­
ческие персонажи поэмы «Лесная тоска». Над миром проносятся рыдаю­
щие числа (256), руда способна усесться и глотать (161), а
невозможность—умирать (166). В позиции обращения в принципе могут
оказаться и числа, и любые слова (!)45: гриб печерица (160), часы человече­
ства (170), паронимы трата и труд, и трение (179); местоимения ты и вы
всегда наготове у поэта и для конкретных, и для самых глобальных, и
для неопределенных обращений к чему-то (см. 135).
43 Как образ сравнения выступают числа 11, по Хлебникову, «примиритель трех и
двух» (96 ; 6), т.е. символов соответственно «трения» и «движения», и 27, т.е. З3.
44 Здесь особенно наглядно выражено постоянное убеждение поэта в континуаль­
ном единстве человека и природы. На этом фоне развивается интерес Будетлянина к
дискретности. См. выше об оппозиции 44. Уникально сравнение-отвлечение Много —
сколько мелких глаз в глазе стрекозы — оконные / дома (190).
46 Ср. [Ковтунова 1986 : 100].

428

В. П. Григорьев. Будетлянин

Именно с поэтикой Хлебникова связан скачок в использовании стихо­
творной речью такого тропа, как метафора-сравнение.46 Их количест­
во, особенно сопоставлений конкретного с конкретным,47 резко возраста­
ет, одновременно получают развитие и иные генитивные метафоры, час­
то выступающие в позиции образных перифраз (см. выше). Немало тек­
стов или их фрагментов представляют собой развернутые метафоры, (ср.
158 и 162) но доминируют отдельные щедрые метафорические мазки. В
связи с особой ролью олицетворений и обращений вся знаменательная
лексика поэта как бы предметафорически напряжена, а более или менее
продолжительное отсутствие в тексте метафор воспринимается почти как
«минус-прием». Поэт, кажется, вовсе не прибегает к такому приему, как
«обратимость» тропов (термин Н. А. Кожевниковой), но метафоры и срав­
нения свободно взаимодействуют в текстах, дополняя друг друга в общей
образной картине, модельным примером чего может служить стихотво­
рение «Годы, люди и народы...», где начальную метафору убегают навсегда
дополняет сравнение как текучая вода, а его, после точки, развивают еще
одна метафора и три грандиозных заключительных образа—«имени­
тельных сравнения» с их почти такой же двойственной (сопоставительноидентифицирующей) функцией48, как и у «творительного сравнения» (см.
примеры выше):
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы.
Боги — призраки у тьмы.

Без дальнейшего анализа, в собственно иллюстративных целях, дадим
здесь краткую выборку из одних только генитивных метафор поэта: пти­
ца гнева, — любви, — спокойствия (ДП 1985:216), песен белый стерх (44), ку­
зов пуза (55), судеб (...) колёса (77), Ночь, полная созвездий. /Какой судьбы, ка­
ких известий / ты широко сияешь, книга! / Свободы или ига? (83), утес (...)
плеч (84) (ср. утес дум—442), дым парчи (88), войско песен (93), прибой рынка
(93), часы столетий (93), книга лица (103) (ср. лица пылающая книга—255),
книга войны (104), судьбы чертеж (104), гусли кос (107), песни пороха (107),
народной крови (...) снегири (107) (ср. И крови снегири алеют на сорочке.
/Вспорхнули на широкий куст груди—III, 100), листва черного дерева мрака
(108), чаша глаз (113), моряна любес (113), змей изогнутого рога (124), заяц ту­
чи (130), сапоги черных глаз (133), чалма дождя (147), веник пуль дворца (150),
жизни цветок (151), глина поступков (151), ресницы метелей (156), печь вре­
мени (156), свободы ветер (166), железо молчания (170), (ср. ветка молчания
(НП, 281) и дерево молчания—171), правительства (...) гайка (170), турки
сомнения (171), спичка острот (175), голенище глупости (175), тучи опахало (178).
46 См. [Григорьев 1979 а : 206—250].
47 Не за счет сближения конкретного с отвлеченным. Огненный парус хвоста у лиси­
цы (154) не препятствует призыву: Помощи парус взвивай (157). Ср. стеклянный парус
полотна (162) и земной парус труда (289).
48 Ср.: Умночий и рабочий — два дружные крыла (НП, 104) — и аллюзионную иден­
тификацию в позиции приложения: Сквозь русских в Индию, в окно, / Возили ружья и зер­
но / Купца суда (247). Следует иметь в виду, что в том же «Зверинце» сравнительные
конструкции, как правило, трудно трансформировать в метафоры-сравнения. Но осо­
бенно восхищавший «короля метафор» образ из «Зверинца» как раз поддается такой
трансформации: *оленъ испуга.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

429

Эту картину пополняют примеры из поэм и прозы: взоров (...) колос
(193), И молитвы тихой колос / сотворяет зерно хлеба (НП, 212), книга камен­
ная дна (210), деревьев черные ножи (210), ладья времен (210), хохот моря
(245), коней отмщенья водопой (247), ясли грез (251), звезд коврига (255), огня
многоточие (256), лапти легких песен (258), легкой козни паутина (262), охап­
ки света (264), ветров синие цыгане (274), набат умов (284), скрипка земного
шара (285), битвы алое говядо (287), птица звезд (290), сено царей (307), соло­
морезка войны (337), колосья
глаз (341), гопак войны по небу топал (343),
ухода разума {.. J чума (346), море неба (Ш, 96) (ср. в перифразе: второе море
(566), собаки вчерашнего выли зло (Ш, 102), грош (...) девки (361), ручей (...)
земного времени (378), голов кавуны (453), мышь судеб (461), ракушки сердца
(462), шиповника солнц (463), волосы синих рек (471), деньги (...) глаз (487),
Земного шара мячик (497), потомков
рубли (500), стрижи будущего (605).
Многие тексты поэта связаны с летом, с жарким временем года, но
слова лето как отражения некоторой «климатической нормы» для «свя­
щенника цветов» Хлебников в своих летних образах почти не употребля­
ет. Возникает известная асимметрия и в соответствующих метафориче­
ских контекстах, где активными оказываются номинации трех других
времен года. Ср. заглавие «Шествие осеней Пятигорска», метафоры типа
ткань весны (НП, 221) или зимы бросает наземь ткани в поэме «Поэт»
(263), где осень названа своим именем, а лето определено лишь описа­
тельно, иди строки Ухожу целовать / холодные пальцы зим (334). К этим
примерам примыкает метонимический образ в сцене расстрела: 18 быст­
рых весен / с песней падают назад (115).
Для полноценных суждений о хлебниковской метонимии потребует­
ся специальное исследование. При всем внимании поэта к мельчайшим
деталям и «бесконечно малым» не только художественного слова (см. 37),
но и всего мира явлений и ощущений метонимия, в узком смысле терми­
на, кажется, не особенно занимала Хлебникова. Обычные факты вроде
свинец в значении ‘пули’ (151), И хате подавал надежду (164) или паронимически осложненные—О хате жалится охотою (276) (ср. не вполне яс­
ный случай: Здесь заседание светлиц ! и съезд стеклянных хат—163) в об­
щем немногочисленны. Другое дело, что при расширительном взгляде
на метонимию ее можно обнаружить в целом ряде персонификаций и ме­
тафор, и в этом случае маргинальный метонимический статус поэзии
Хлебникова подлежал бы существенному пересмотру49.
Практически важнейшие из метонимий выступают как символы. Это,
например, ранние меч и мяч, это—священные книги, представляющие
веры (466), или (там же) реки—особенно значимый для поэта образ (ср.
Косу плету из Рейна и Ганга, и Хоанхо (103), Волгу, Дон, Каму и Днепр в сти­
хотворении «1905 год» (150 и 674), «Зангези» и 697)), о чем уже говори­
лось. Излюбленный разум мировой (378)—символ единства мироздания,
его противоречивой гармонии, которую как-то отражают и поиски по­
этом новой гармонии:
49 См., например, интересный анализ слова рыданье во фрагменте А ветер, / Он вы­
тер ! Рыданье утеса / И падает, светел, ! Выше откоса (Некрасова 1975 : 125], связанный
с проблемой взаимодействия метафоры, метонимии и олицетворения.

430

В. П. Григорьев. Будетлянин

Я верю: разум мировой
Земного много шире мозга
И через невод человека и камней
Единою течет рекой,
Единою проходит Волгой.

Как символы разной значимости выступают у Хлебникова те же море и
небо (ср. «Синие оковы»); число и числа (в «Ладомире»—символы не толь­
ко «законов времени», но и науки); предземшары как символические пред­
ставители, а Элъ как прямой символ народовластия и антитеза «этатист­
ского волюнтаризма»; имена древних стихий огонь и вода, каждое с об­
ширными семантическими полями, важными (неоппозитивными!) клю­
чевыми образами; стрижи (246) и ласточки (363)—образы «любви к дру­
гим» и семьи; образы Русалки и Богоматери—символы недостаточности
современного праздника научного огня (269), необходимости его дополне­
ния исторической и мифологической памятью до подлинного понятия
культуры (ср. ранние обращения к образам Шамана, Венеры, Вилы и Леше­
го)', незабудки и медуницы — символы прошлого и будущего (177); славянин,
уструг, буги, моги, будетляне, творяне, Ладомир, Вольша, мечтежники, намодержавие, ульянить, Трудомир—множество неологизмов обнаруживают
четкую символическую направленность.
У символов отсутствует жесткая семантическая однозначность. «Сим­
вол народовластия» Эль получает и такую широкую соотнесенность (III, 84):
Пришло Эль любви, лебедя, лелеки,
Леля, Лао(ц)зы, Лассаля, Ленина,
Луначарского, Либкнехта.

Эль тем самым становится символом, говоря современным языком, и
«социалистического плюрализма»,
и
«экологического
подхода»
(лелека— укр. и диал. ‘аист’), и «человеческого фактора» — нравственного
критерия в личностных оценках (очерк жизненных судеб в «личных делах»
из «отдела кадров» Будетлянина уже лаума луч озарил — III, 84). Имя соб­
ственное Ладомир получает и нарицательно-символическое значение: ла­
домир духа (75:4 об).
Специфичны и хлебниковские метаморфозы. Несомненно, что этот
прием сложным образом связан у поэта с понятием метабиоза50 и одним
из ключевых образов смены, перемен и замены (291, 292 и др.). Так, в раз­
мышлениях о прошлом и настоящем Москвы оказывается важным то,
что Где раньше возглас раздавался мальчишески-прекрасных труб, ! там ныне
выси застит дыма смольный чуб (59). Метаморфичностью у Хлебникова ха­
рактеризуется применение и так называемого «творительного сравне­
ния» (см. выше). Но прямые метаморфозы—это прежде всего такие тек­
сты, как «Трущобы», «Меня проносят на слоновых...», «Змей поезда»,
«Я — волна, скатившаяся...» (V, 101—103), отдельные места в поэмах
«Журавль» и «Каменная баба», драмы «Снежимочка», «Чертик» и «Марки­
за Дэзес», обращение к России: Будь мною, будь Хлебниковым (161), конст­
50 См. обсуждение доклада Р. Вроона на Амстердамском симпозиуме [Velimir
1986 : 2885-290].

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

431

рукции типа Да сменится (614) и Если я обращу человечество в часы (170),
«метабиотические намеки» а стихотворениях «Крымское», «Вам», «Скиф*
ское», «В лесу», в поэмах «Переворот во Владивостоке» и «Синие оковы»,
такие «незаметные» высказывания, как Скажи, суровый известняк, ! на сме­
ну кто войне придет? /—Сыпняк! (280)51. Метаморфизм как образ единства
биосферы представлен в обращении осенних золотых трупиков веток, ко­
торые тянутся к людям и говорят (331):
Не надо делений, не надо меток.
Вы были нами, мы вами будем.

Для хлебниковского идиостиля представляется нехарактерным особое
внимание к эпитетам. Конечно, бросается в глаза концентрированное
пристрастие к слову нежный: Где песен нежных звуки? и Никто не пишет
нежных писем,—сетует Венера, а поэт тут же от себя добавляет, что вен­
ком из цветов она обвилась для нежных дел (233). Марина Мнишек называет
мазурку пляской нежной (237)52. Но, пожалуй, существенней общее пристра­
стие к словам с корнем нег- (ср. онежитъся 86), а также син-, зелен-, голуб-, же­
лез-, золот-, серебр- и др., чаще всего представленным прилагательными.
Из этого не следует, что у поэта нет неожиданных эпитетных сочета­
ний типа (Когда на камнях волос чешет) /русалочий прозрачный пол (269)
или паронимических эпитетных связей типа немного рыжее, / немного ра­
жее (364) (о солнце), или активности эпитетов в развитии метафор: Зверь
моря синемехий и синебурый / бьется в берег шкурой (497),—нет «универсаль­
ных эпитетов» (см. о них у символистов [Кожевникова 1986, 13 и др.]).
Однако хлебниковские эпитеты такого рода включают один совершенно
специфический—это слово суровый: им обычно в метафорических кон­
текстах характеризуются дружинник—суровый, сердитый, огромный (63),
суровое сердце божеств (65), Святослав (88), дубовый костер (94), могучие глаза
(117), рука рока (120), ноги в зеленых обмотках (124), поток (125), клинопад
(128), юг (130), суровый и угрюмый лик, а также Числоводск (158) (как харак­
теристики Лобачевского), житежи (162) (ср. Китежи), варяг суровый Нан­
сен (181), люди (197), суровый и угрюмый подвиг (200), закон (202), подвиг гор­
дый и суровый (203), тигры (212), закон вещей (218), прекрасная глава {...}/ су­
рова, точно жернова (220), зависть (242), лик (...) суровый и бритый (247), пу­
ти судьбы (271), рука (276) и (346), гнездо (279), ноги (279), ладони (280), из­
вестняк (280), навес суровый нависших бровей (298), воля (306), овчина (348),
камни (367), глаз (370), цуг (373), нерест (373), боги (373) и божество (III,
156), нищенка (376), взгляд суров и бешен (436), обычай (436), окно (441) и ок­
на (476), разум (441), долг (450), суровый и бешеный моря глагол (459), лбы
(474), выстрел (490), бровь (492), греки (493), туч суровая семья (III, 48), рана
(III, 50), камень подбородка (III, 60), постриг (III, 207) и т. д.
Менее многообразно и интересно употребление наречия сурово (432,
438 и др.). Поскольку, однако, границы между лирическим «я» и реаль­
51 Здесь замечательно объединились метонимия (известняк), олицетворение (ска­
жи и кто!), метабиоз и метаморфоза (на смену) и эпитет суровый, о котором см. ниже.
52 Ср. концентрацию эпитетов зеленый (114 и 354), синий (363 и др.), шелковый
(109), стеклянный (120), золотой (334), суровый (359 и 438) и высокую частотность эпи­
тетов страшный и снежный.

432

JB. П. Григорьев. Будетлянин

ным автором у Хлебникова чаще всего провести почти невозможно, осо­
бое значение приобретают два следующих примера: Буду делать сурово !
спички судьбы (132) и—с гиперболическим отождествлением (134):
Я, человечество, мне научу
Ближние солнца честь отдавать!
«Ась, два», — рявкая солнцам сурово.59

Эпитета суровый может и не быть, но текст все равно сохраняет при­
знак некоторой «суровости», благодаря ли наличию таких слов, как стро­
гий (ср. строгий ледник (109), строгий рассудок (177) и строгому очкастому во­
рону в дарственной надписи (275)), или «строгому тону»: «Мы желаем
звездам тыкать...», «Алферово», «Одинокий лицедей», «Не шалить!», «Я
призываю вас шашкой...» и др.
Характерно, что и в «Свояси» нашли место суровые пушки будущего (37).
Однако в рамках целостного идиостиля необходимо учитывать и допол­
нительный для «серьезности» признак «шутливости», сатиры или иро­
нии.54 Ср. в НП памфлеты «Передо мной варился вар...» и «Карамора№
2-ой», Я верю чертям и приметам (85), «Чертик», «Змей поезда», «Семеро»,
образ двух имаго (122), В толпу поклонниц запиши! (270), Уж выпит коренник,
а рядом пристяжная (64:31 ), фрагменты в «Синих оковах», «Трех сестрах»
и других поэмах, в «Маркизе Дэзес», автоиронию (375, 456 и др.), сарка­
стические неологизмы типа Игорь Усыплянин, лгавда, вружба или криказ,
ряд каламбуров: омоформы вышли (150), адам и ай (137), на лук ресниц, в
концах печеный, / меня стрелою нате ( 132), в Красноводск, / в красные воды
(144), nevermore -* не верь морю (77:55), ex ungue Ньютоп^та (87:81),
совпадение-) падение сов (ДС, 40 и др.).
Хлебников легко сближает фрагменты разного «тона»: мечту Породе
Русской вернуть язык/ такой, / чтоо соловьиный свист и мык/текли там пол­
ною рекой и шутку Сижу я, обувью ворча, / часы приема у врача (НП, 239) или
фамильярное дед Платон (о философе) и пафосное Но между ищущих огня, /
ищите, люди, и меня (НП, 240). Казалось бы, у него должны изобиловать
оксюмороны. Но здесь он скорее противостоит, чем аккомпанирует
символистам [ср. Кожевникова 1986, 32]. Контексты типа с веселием стра­
ха (267) или метафорических (и даже сомнительных): головастик сажи бе­
лой (НП, 234), духа кротость пламенная (236), и полумать и полудитя
(274)—немногочисленны. Определение сердито-добрый (НП, 221) возвра­
щает нас к эп итетам, но неологической природы.
Здесь—одна из примечательных черт идиостиля, изобилующего
именно сложными прилагательными-неологизмами: синезначимая сво­
бода (44), юноши стройно-плечистые (50), рассеянно-гордые орлы (56), винно­
пенное уравнение (100), многоглагольная (о жизни) (112), прозрачно-белая кри­
визна (115), осенне-зябкий (о голубе) (118), грубо-древние черты (128), ядра
свирепо-свинцовые (149), железно-стройный плот 190, зелено-грязный цвет
(190), прекрасно-жгучие (взоры) (208), лик длинно-восковой (220), водопад волос
могуче-рыжий (236), звук печально-горловой (246), глаза упорно-синие (267),
53 Ср. также в «Зангези» с.497—498, где эти слова произносит «эпический герой»,
alter ego поэта.
54 См. этюд Смехачи в работе [Григорьев 1986 а].

-.... Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

...........................

алоратные палки (280), (Я—кресало для огнива) / животно-испуганных глаз,
глупо-прелестных (черною прелестью) (353), пояс шелково-малиновый (359),
меч коротко-голубой (362), нежно-глиняные цветы (400), (как будто) дерзко­
балагурные / беседы (с мрачною судьбой) (443).
Из других групп эпитетов-неологизмов отметим завысокая жирафа
(186) и зачеловеческие сны (290) (см. также гость замирный (265) [Vroon 1983;
Григорьев 1986 а]). Впрочем, Ю. К. Олешу восхищал и пегий жемчуг.
По сравнению с тропами и другими семантическими неологизмами
словотворчество Хлебникова изучено более или менее обстоятельно.
Поэта отличает высочайшая культура словотворчества, составляющего,
вместе с идеями «звездного языка», основу «воображаемой филоло­
гии»—явления, уникального в культуре XX в., даже на фоне деятельно­
сти А. Белого или Маяковского. Словотворчество как объект поэтической
рефлексии Хлебникова и способ преобразования «самовитого слова» сни­
мает частеречевые ограничения на основы, дает приоритет переразложению за счет опрощения, создает открытое множество «квазификсов» и от­
крывает простор для принципиально нового нелинейного и неаддитив­
ного способа поэтического словообразования—«скорнения»: от раннего
нежчины (ср. мужчины) до позднего поец (ср. боец и пою).
Его неологизмы нередко направлены на «образные преувеличения»
типа мророки ‘каркающие черное писатели’ (125:15), мучоба (IV, 15 и 20;
НП, 64), судъбоплавание (ДС, 3), некоторые из них претендуют на вхожде­
ние в литературный язык (будетляне, смехачи, творяне и др.), переосмыс­
ливаются публицистикой (нехотяи), некоторые—выступают как своего
рода мифонеологизмы (Зангези; злобничий ‘дух войны’). В словотворчество
вводится некоторая система, осмысливающая основные «начала», руково­
дящие принципы для словотворца, предполагается определенный функ­
ционализм: новое слово должно быть «направленным к называемой ве­
щи» (627; статья «Наша основа»). Это словотворчество обладает своей эс­
тетикой, совмещающей «пути красоты» и «пользу».
Основные неологизмы поэта не теряют выразительность вне контек­
ста. В первые годы Хлебников опробовал ряд неологизмов в опытной
«квазиэстетической среде», в стихотворных опытах «для себя». Но уже то­
гда он осознавал, что повое слово способно стать произведением искусст­
ва (см. V, 247). Особенность его неологизмов в неравномерности их эсте­
тического распределения: подавляющее большинство—в обнаженно
экспериментальных текстах, которых, скажем, у Маяковского просто не
было; в поэмах—меньше, чем в стихотворениях.
Все же еще несколько примеров стоит привести: красивейшина как ха­
рактеристика павлина (185), воздушинка (191), красотинцы (95), стыдесный
(ИЗ), сыновеет (118), хорошеука ‘хорошая наука или наука о хорошем’
(126), леляна (ср. поляна и Лель) (III, 73), числяр ‘математик’ (634), связан­
ный с запретом на слова «западных корней».
Этот запрет обусловил многие особенности идиостиля, начиная от иг­
норирования звукобуквы Ф в «звездном языке» и кончая перифразиро­
ванием, словотворчеством и предельным расширением всех остальных
из возможных слоев лексики, которые поэт обычно называл «языками»
или «речами»: нежный язык (ср. нежные, сладкие слова—I, 60) и грубый
язык (ср. жестокие слова— 1, 60) (64:57), старые речи и молодые (речи/ (Ш,

434

В. П. Григорьев. Будетлянин .........

.......

.....................

146), птичьи речи (64:42) и безумный язык (ср. безумные слова—I, 60)
(64:20 об.), обыденный и числовой язык (95:14) (ср. числослово—I, 60;
числоимена—V, 210). Добавим из (I, 60) иностранные слова (исключая за­
падные апеллятивы!), народные слова (видимо, имелось в виду не только
просторечие, но и волшебные слова, т. е. «заговоры и заклинания», «заум­
ный язык в народном слове»—633; ср. корявый слог—171), общеславянские
слова (не в строгом смысле; это любые вкрапления из других славянских
языков), наконец, Даль как обозначение словаря Даля (распределение лек­
сики между «Далем» и, скажем, «народными словами» не вполне ясно)53.
Таким образом, с учетом принципа «равенства слов»ь практически в
любой хлебниковский текст могли войти любые «редкие слова»—«(старо)славянизмы» (см. выше), др.-рус. пенязь (252), жаргонизмы (см. «Ноч­
ной обыск»), польск. и укр. цекавый любопытный’ (84), «характерологизм» с жаной (177), профессионализмы (см. «Море»; игренъ—495); неоло­
гизм золотописьмо оказывался неподалеку от диал. зинзивер ‘большая си­
ница’ (55), лумночий—от рекла (НП, 104); в одические интонации «Ладо­
мира» с легкостью вплетались голоса слов и выражений, типа который
дён, ожин, раклы, киюры и галахи; пижмы, калужницы, богинины чёботы и
другие названия растений из «словаря цветов» (подзаголовок—86) пред­
шествуют глаголу он ежиться, др.-рус, именам Олеги, / Вышаты, Добрыми и
Глебы и неологизму-топониму Смуглороссья; уникален и набор, и частота
употребления имен птиц—от символического (ласточки, журавль, голубь, ле­
бедь и др.—см. поэмы «Журавль», где картина предэкологической катастро­
фы тем ужаснее, что предстает в фантастическом образе прекрасной птицы,
«Сельская дружба» и «Шаман и Венера») до словотворческого (времири, улетавль и др.), номинативно-цветового (желтый дубровник в «Зангези»), «про­
стого образного» (Он был красив, как белый кречет—232) и «игрового» (98:40):
.

И чечеткам не чета.
Прилетели кречета.

При этом надо иметь в виду, что, например, стилистическая смесь в
«Змее поезда»: диал. голкая, рифма жертвы—мертвы, спец, мутовка, суб­
стантивированное рассудком нищи, странный синтаксис (см. выше), ритми­
ческая «непричесанность» терцин, автоирония и т. д.—это все тот же
сплав «шутливого» и «серьезного» (Мы уносили в правду веру), который дол­
жен восприниматься и как «стилистическая вариация» темы и идеи,
представленных в написанной годом ранее поэме «Журавль», где серьез­
ное преобладает над «шутливым».
Кроме стилистических сплавов типа воздел и три шага в стилистически
довольно однородном «Саяне» (127) или ладья и отеть диал. ‘лентяй’ в
«Море» (130), Хлебников позволяет себе совершенно невероятную сме­
лость, почти самоубийственно повышая, например, стилевой ранг такого
слова, как шайка. И это в одоподобном «Ладомире»! Мало того—в сочета­
нии с ключевым образом свободы (285):
Вперед, свободы шайка,
И падай, молот воль!
55 Подробнее о хлебниковских «языках» см. [Григорьев 1983]. См. также [Парнис 1978].

^елимиР Хлебников. Опыт описания идиостиля

У™

Ср. также серьезный и дружественный призыв: в работе наглей! (457)56.
Впрочем, без Опыта некоторой стилистической нейтрализации исход­
ного материала «новая гармония», очевидно, и не может быть достигну­
та. Поэт не ограничивался реминисценциями, он стилизовал («Кому сказатеньки...», «Из песен гайдамаков»), он как бы цитировал и «стилевой
опыт», и не только Пушкина и Лермонтова, но и Ломоносова и Держави­
на, и Некрасова («Ночь перед Советами»), и Маяковского («Трубите, кри­
чите, несите»), окон РОСТА и раешника, и матросов Октября («Ночной
обыск»}. Протеизм Хлебникова примечателен.
.
Как вспоминал А. Лейтес [1973, 230], Хлебников особенно любил про­
износить вслух имена собственные (СИ). Их множество (примеры см.
выше) и достаточно часто и они, тоже будучи редкими, требуют ком­
ментария. Поэт сам сознавал это и охотно давал примечания к своим
текстам (49, 143, 204 и др.). СИ, как правило, несут идеологическую на­
грузку. Буду воин и Суворов, / буду Дибич и Ермолов (208), Будьте грозны, как
Остраница и т. д. (70), созвучие Маздака с Марксом (144), имена Разин, Лоба­
чевский и др., но иногда они становятся на службу «чистой лирике»: Я был
Дунаем, вы были Веной (456),—а могут появиться и по мотивам явно
внешнего сходства: Дон восходит и Иртыш (о дыме) (94). Можно отметить
и активность СИ в словотворчестве (Мнепр, Гнестр и т. п.; с другой сторо­
ны—Волгохульство—о засухе 1921 г.) и показательные заметки типа «Зоргам. Какое красивое слово (...) Халхал. Прекрасное слово»; Гоголь здесь
же назван «писателем с красивым именем» (64:39).
Однако еще существеннее то, что едва ли не любой апеллятив в этом
идиолекте потенциально напряжен и как СИ, как самоназвание. Каждое
«самовитое слово», с точки зрения Будетлянина, оказывается как бы «по
определению» и своим собственным онома57.
В «географическом» отношении Хлебников был весьма динамичен. Но
этот подвижник мог часами неподвижно сидеть в обществе близких лю­
дей, не проронив ни слова. Такому кажущемуся противоречию в какойто степени соответствует и собственно идиостилевая совокупность спо­
койных перечислений того, о чем думал поэт, какова была его дума (см.
57—58 и 169, 181, а также образы утеса дум (442) и первых рядов кресел/ ду­
мы моей (158), слова, рассудок, мысль (171) и др.,мозг нуле, последнее—так­
же в словотворчестве: гоум, лаум и т. д. (482—483)), и огромного количест­
ва императивов, обращенных как к другим, так и к себе, часто, особен­
но в раннем творчестве, в форме ассоциативных заклятий (чингисхань и
под.), иногда—с гроздьями сравнений («Мы желаем звездам тыкать...»),
позднее—в формах поймите (457, 458), пойми (500) или скачемте вместе
(459), мчимтесь (98), наполнимте (283), да будет (461) и т. п. В «Ладомире»
императивы подражают «Интернационалу».
Императивы вместе с множеством глаголов движения, в частности,
частым лететь (78, 103, 157 и др., тот же «Ладомир»), формами типа несся
56 Ср. др.-рус. наглый ‘очень сильный по степени проявления’. Неожиданной,
пусть не близкой, параллелью оказывается строка Хорошо живем, наглеем... в саркасти­
ческом стих. Вл. Леоновича «Эпохальное словцо» (Огонек, 1988, № 6, с. 30).
57 См. [Григорьев 1976, 1981].

436

В. П. Григорьев. Будетлянин

(77), бросились (88), убегают (94, 13Q), хлынули (96), (15Q), пронессл(107), отбро­
сил (117), бросится и скачут (130), прошиб (145), шарахал (150), взлетает и обега­
ет (165 и т. д.), образуют один напряженно-интонационный рисунок идио­
стиля (при ритмическом разнообразии). Другой—возникает там, где импе­
ративов нет или почти нет, а господствуют глаголы, необходимые нетороп­
ливой медитации. Взаимодействие этих двух типов, их искусная дозировка,
особенно в пределах верлибра, непосредственно подкрепляет впечатление
единства мысли, слова и действия от всего корпуса хлебниковских текстов58.
Достижению этого единства в многообразии немало способствует уни­
кальный набор междометий и звукоподражаний. Не говоря о таких,
как а, ай, ау, ах, ей-ей, ну, о, ой, ох, тпру, у, увы, улю-лю, ух, фи, фырр, фу, цыц,
эге-ге, эй, эх; бах, ха-ха-ха, хо-хо-хо; боже, пли; мяу, м-му; ура и т. п., которые
во множестве встречаются (иногда в изобилии) в самых разных текстах
Хлебникова, надо особо отметить большую группу редких междометий и
звукоподражаний в авторской речи или в речи разнообразных персона­
жей: а-ха-ха, а-ца-ца (129), ббаам-паах (323), бом! бим! бам! (452), 6у-6у (РП
III, 158), бух-бах-бах! (III, 279), веле! веле! (РП 462), вззы (372), взы! (РП 284),
взы-ьг! (129), визгень взыгрень (III, 279), во! (РП 361), га (РП 228), га-га-га! (460),
гау, гау! га-га! га-га! (353), гм! гм! (ирон.) (375), гоп! гоп! (256), горе! (66, 69), гу-гу
(РП 502), гулля, гулля (461), д-да (РП 163), дззи! (117), ззыз...жжа! (III, 279), иих! (РП 314), кап, кап, кап! (376), киш и кши! (130), кук! ку-кук! (375), лата-тах!
(129), ля! (РП 262), май-да-да! (470), м-м э-э! (РП 420), ни гу-гу! (III, 257), но-ноно! (129), ок! (348) (в Иране), охохонюшки (130), пата папт та! (III, 279), птах!
птах! (318), та-та! (496—497; ср. 343), тай-тай тарарай! (РП 309), тах! (323),
тах-тах-тах! (РП 311), тра-ра-ра! (478), трах! и трах-тах-тах! (319), фу-ты ну­
ты! (РП 399), хамау, хамау.'уах, уах, хоган! (144) (о шакалах?), хи-их-хи! их-хи-хи!
(РП 303), хи-ха-хо! (РП III, 161), цить (РП 244) (польск. cyt! ‘тсс’), чих! (227), чу
(88, 248) и но чу? (РП 306), эво-э! и эго-э! (609), э-е-е! (РП 404), эй, горю-горю пень!
и эй, гори, пень! (159), э-э! ы-ым! (РП 135).
К этому следует добавить богатство звукоподражаний в «Зангези»—от
звукозаписи голосов птиц (473) до «междометного» языка богов (474) и
«Падучей», (489) (ср. песни ведьм—90). Возможно, отчасти междометной
природы и имена персонажей ранней поэмы И и Э (196). Само слово
междометие у Хлебникова способно выступать как зрительный образ:
междометия башен (601). Проза может еще пополнить приведенный мате­
риал: хрро! (570), це, це! (534) и др.
Все-таки основную образную и мировоззренческую нагрузку несут на
себе существительные. Из ключевых слов и образов (пока нет соот­
ветствующего конкорданса) наиболее важными представляются, во-пер­
вых, те, корни которых привлекают особое внимание поэта в словотвор­
ческих опытах [Григорьев 1987в; 1982 а]: это смех, любовь, мир, время, дви­
жение, небо, жизнь и смерть, мысль и речь, мечта и греза, воля как желание
и как свобода, равенство, власть, революция59, истина, труд, наука, искусство,
творчество, судьба (рок), число, свет, цвет, глаза, молодость, красота, добро,
58 См. также [Ковтунова 1986 : 119—129J.
59 Слово революция Хлебников обычно не употребляет, хотя мировая революция у
него и присутствует (см. выше). Но широко представлены слова с корнем совет-: советпослы (82 : 51), советстяг (126).

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

437

нежность, птицы, боги, люди (ср. названия первых «плоскостей» в «Занге­
зи» и множество отмесгоименных неологизмов).
Во-вторых, ключевыми следует признать лишь отчасти подкрепляе­
мые неологизмами образы огня и воды: слова волна (роль этого слова вы­
ходит далеко за пределы «влажной образности»; см. выше), пламя, пла­
менно, костер, пожар, пылать, зарево, заря частотны, употребляются в мета­
форических и символических значениях (пламенно звенели (243) и под.) и
вступают в сочетания друг с другом (в зареве пламен (281) и др.). Пример­
но то же следует сказать о именах рек, о словах море, озеро, ручей, омут, бо­
лото, тоня, потоп, лить(ся), плескать, плыть, купаться, мыть(ся) и т. д.
Засуха—страшный враг поэта-низаря, но суша—нейтральна, а если перед
нами остров высокого звездного духа, то он может омываться и негативным
морем ничтожества (453). Ср. «положительную» русалку.
Воду с огнем связывают образы молнии, бури, грозы, грома. Ср. также
Китеж (170) и там же мысли потоп. Отчасти самостоятельную активность
проявляют образы ветра, земли, зверей, деревьев (ср. образы время как дерево
(120:2) и дерево чисел (89:3 об); особо значимую нагрузку несут тополь и
черемуха) и цветов. Несомненно, особо значимы и слова-образы лучи, вой­
на, струны, закон, мера, звезда, книга, конь, камень, череп, полет, охота, ре­
шетка, смена, коромысло, игра, петь и песня, сон, девы и юноши, знамя, железо
и чугун, бабочка, наконец, слово и звук60. Все хлебниковское войско песен (93)
связано—«солдат с солдатом»—цепочками образов. Волны, синие борзые
(130) перекликаются с Машук, как борзая (157), этот последний—с На ро­
дине красивой смерти—Машуке (152). Цепочки разветвляются: на родине
связано и с афоризмом Зачем отечество стало людоедом, / а родина его же­
ной? (610), и с неологизмом сынечество (604), и с метаязыковым фрагмен­
том имя старинное «родина» (105) и т. д. Так становятся заметными связи
между далековатыми текстами; например, «Гонимый — кем...» (1912) че­
рез образы ворона и гнездо огнистый—огниво «переходит» в «Ночной бал»
(1922), а через озари—в «Кузнечика» (1908—1909). Специально должны
быть отмечены цветообозначения синий, голубой, красный (алый), черный и
слово суровый.
Когда речь идет о фразеологии в поэтической речи, как некоторое
«модельное» исследование, естественно, вспоминается книга «Поэтиче­
ская фразеология Пушкина» (М., 1969). Такой фразеологии, конечно же,
отдал известную дань и Хлебников, но она для него представляется всетаки маргинальной. Существеннее, что «ключевой» общеязыковой фра­
зеологии у поэта так относительно мало61. «Самовитое» слово как бы огра­
ничило его поле зрения и лишь местами позволяет догадываться и о «самовитости» фразеологических блоков.
Однако индивидуально-поэтической фразеологии в его идиостиле
принадлежит совсем иная роль. Уже отмечались многие реминисценции,
аллюзии и прямые, в том числе преобразованные, цитаты в текстах
60 Ряд наблюдений в области ключевых слов и образов см. в работе [Lönnqvist
1979] и в сборниках [Velimir 1985, 1986] (статьи Оге А. Ханзен-Лёве, Р. Кука и др.).
Обсуждая доклад Б. Лённквист, В. Марков связал образ коромысла у Хлебникова с
одноименным стих. К. Бальмонта 1903 г. [Velimir 1986 : 314].
61 О причинах этого см. (здесь выше с. 105—107).

438

В. П. Григорьев. Будетлянин

Будетлянина. Фразеология иных языков расширяет границы «цитации».
Ср. польск. кат зна (244) или рассказ «Закаленное сердце».
Без обсуждения Хлебников легко выдерживает и такой критерий:
«...произведения замечательного, однако цитированию не поддающего­
ся, я себе представить не могу» (Урнов Д- О пользе разногласий / Лит. уче­
ба, 1988, № 2. С. 73). Достаточно вспомнить оценку языка Хлебникова
сразу после его смерти: «Через каждые десять стихов афористическое из­
речение, ищущее камня или медной доски, на которой оно могло бы ус­
покоиться. Хлебников написал даже не стихи, не поэмы, а огромный все­
российский требник-образник, из которого столетия и столетия будут
черпать все, кому не лень» [О. Э. Мандельштам 1987, 212]. Здесь под­
черкнута принципиальная афористичность и тем самым воспроизводи­
мость множества потенциальных цитат из поэта как естественное следст­
вие его установки на компрессию выражения.
Его творения в самом деле многими ручьями начинают существовать
и как «река цитат» (Ю. Олеша). В дополнение к цитатам-афоризмам в
этой работе и в исследованиях 1983 (см. предметный указатель) и 1986 гг.
стоит указать на такие мощные источники будущего цитирования, как,
например, «Зверинец», «Ночь в окопе» и «Ладомир». Но любые ограни­
чения здесь были бы опрометчивы, поскольку безгранична сама Вселен­
ная—объект поэтической рефлексии Хлебникова и почти беспредельно
проблемно-тематическое поле его поэзии. Экология? См. бабочку Хлебни­
кова— Брэдбери или стихотворение «Сто десять тысяч тюленей (...) гру­
стят...» (V, 64) (с искажениями). Мудрость ad hoc? Кто утром спит, / тот
ночью бесится (201), Все, кроме ловкости, ничто! (347), Ах, юность, юность,
ты что дым! / Беда быть тучным и седым! (223) и т. п. Любовь? Неужели
(...) / не могу я робким даже/быть с тобою, дорогая? (200), Знать огниво / недо­
вольно на кремень (178), Это пеплом любви так черны вечера (...) (132), Их
чувство осязает мель (193) и др. Новое мышление? Скажи, ужели святотат­
ство / сомкнуть что есть в земное братство? (134). Дружба? Какая сила их
связала, / какое сердце и союз! (253). Перестройка? Исчезающие! Взгляните на
себя! (V, 63). И т. д., и т. п.: (...) Свисток в углах, ведь пишется живое слово, /А
с этим ссорится закон (...) (370). Замечательно, что многие из цитат-афо­
ризмов содержат в себе ироническое начало (ср. Слова умы не озарят
(253), Ты дюже скверная особа (226), а многие (пожалуй, кроме особенно серь­
езных или чисто лирических типа Кругом собор растений, / пылающий собор
(193) и др.) легко поддаются и ироническому, и шутливому применению^2.
К. Кедров [1985, 249] увидел у Хлебникова «замысел новой неевклидо­
вой поэтики». Я. Друскин (по сообщению А. Герасимовой) назвал творче­
ство Л Введенского «поэтической гносеологией». Это определение, ка­
жется, гораздо более применимо к творчеству Будетлянина. Но таки­
ми сжатыми формулами, особенно метафорическими, трудно уловить у
поэта его специфическое.
Попробуем поэтому в заключение перечислить те доминанты хлеб­
никовского идиостиля, которые в совокупности и в дополнение к указан62 Может показаться парадоксальным сближение имен Хлебникова и Высоцкого,
но не только афористичность дает для этого основания. Они близки и по творческо­
му напряжению, и по «недоработкам», и по «божественным шероховатостям»...

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

439

ным ранее оппозициям его поэтической картины мира могут послужить
основой для дальнейших исследований в области описательной и сопос­
тавительной идиостилистики. Как и оппозиции, доминанты нуждаются в
тщательной адекватной иерархизации. Связи между теми и другими тем
более не элементарно линейны. Но пока трудно претендовать на боль­
шее, чем перечень^
Круг доминант весьма обширен. Они сложным образом взаимодейст­
вуют друг с другом. С. Золян [1986, 141], опираясь лишь на одну исход­
ную доминанту при описании идиолекта Л. Мартынова: «фонетическая
связь как семантическая»,—Должен был рассмотреть способы реализации
семи взаимодействующих доминант. Наш перечень придется строить на
«обыденном языке», отвлекаясь и от строгости описания, и от детализации.
Определяющими послужили установка Хлебникова на «расширение
пределов русской словесности» (593), его запрет (для себя) на греко-ла­
тинский корнеслов, «непреодолимая ненависть» к старому поэтическому
языку, а в гносеологическом плане—сверхзадачи («хоти невозможного»,
замах на Вселенную). Принцип «новой» литературы—зависимость средств
изображения от предмета изображения, утвержденный авторитетом
классиков нашей науки В. В. Виноградова, Д. С. Лихачева и др. [Кожев­
никова 1986, 252], лишний раз оправдал себя. Хлебниковский «предмет»
потребовал «диалогов» с великими как жанра и диалогизма как метода68.
Он же определил экспериментальность многих текстов и переключение
точек зрения. Им обусловлены, хотя и не жестко, многие из ключевых
образов, другие (например, птицы) связаны с собственно биографически­
ми импульсами. «Числовой язык» соответствовал комплексной задаче
«воображаемой истории». Паронимия, давшая импульс «воображаемой
филологии», послужила способом выявления «далековатых» связей в ми­
роздании. «Воображение» это знаменовало, кроме всего прочего, взгляд
на науку и искусство как на взаимосвязанные составляющие целостной
культуры.
Доминантным предстает и принцип non-finito, лишь чересчур гипо­
стазированный в свое время в известном тезисе Маяковского. Незавер­
шенность, «недоработанность», «неканоничность» текстов—это и неиз­
бежное следствие поисков нового «лада», новой гармонии. Это и резуль­
тат борьбы двух тенденций—к компрессии и антикомпрессии. Связан­
ная с последней перифрастичность была вызвана и тем запретом на гре­
ко-латинский корнеслов, который развязал стихию словотворчества и по­
зволил нарабатывать «семантику впрок».
Обратной стороной сильных ограничений, принятых поэтом, была
его исключительная свобода в иных отношениях—свобода словопреобразования, т. е. семантических неологизмов, включая метафоры-сравне­
ния; стилистическая смелость, хотя и «нечрезмерность» (в поисках новой
гармонии), «равенство и братство» самых разных слов, исключительное
68 Уже отмечались глубинные переклички Хлебникова с А. А. Ухтомским. Их пол­
ное выявление — одна из первоочередных задач велимироведения. Упомянем здесь
и близость Платонова, стремившегося в начале 20-х гг. к «невозможному». Сопостав­
ление с Короленко и особенно тонкое и перспективное с Чеховым носит иной харак­
тер — собственно личностных сходств и различий.

440

В. П. Григорьев. Будетлянин

творческое напряжение и установка на «самовитое слово», выступающее
и как собственное имя, заставляли закрывать глаза на рискованные «по­
этические вольности» в грамматике и фонетике (неопределенное распре­
деление местоимений, неправильные ударения, синтаксические отступ­
ления от нормы, вкрапления и отвлечения, обстоятельственные вставки,
нерифмованные строки и далеко отстоящие рифмы и др.).
По системе таких вольностей, по «волшебным ошибкам» (В. Анджапа­
ридзе), по системе «языков», по отношению к слову, «недооценке» обще­
языковой фразеологии как «минус-приему» и собственной особой афори­
стичности идиостиль Хлебникова легко узнаваем. «Композиционно-смы ­
словой метод» (Н. И. Харджиев)64 монтажа также способствует этой узна­
ваемости. Он распространяется от отдельных стихотворений, по которым
«разбрасываются» одни и те же строки или варианты строф, до поэм и
сверхповестей (ср. «Сердца прозрачней, чем сосуд...», или «Любовь при­
ходит страшным смерчем...», как начинается эта поэма согласно «точно­
му тексту» в «Творениях», связанная монтажным принципом с «Марки­
зой Дэзес» и «Ладомиром», «Войной в мышеловке» и «Зангези», и сам
способ создания двух последних произведений).
В круг доминант войдут и универсальный эпитет суровый, и уникаль­
ный набор междометий, и более важные признаки идиостиля—особая
роль верлибра, полиметрии и полиритмии. Наконец, отметим набор «ис­
следовательских» словесных портретов—от Маяковского, Бурлюка, Тат­
лина, Крученых и Д. Петровского до Б. Самородова и А. Андриевского,
по-разному близких поэту в годы Гражданской войны, до страшного
харьковского садиста Саенко и до далекого по времени Ж. Ж. Дантона.
Совсем недавно появились материалы, позволяющие с большей уве­
ренностью говорить об еще одной и несколько неожиданной доминан­
те—о своеобразной музыкальной ипостаси хлебниковского идиостиля65.
«Словесная полифония», своеобразная «звукозапись» многоголосия—ха­
рактеризуется молодым музыковедом как «музыкально-поэтическое от­
крытие» Хлебникова.
Вероятно, дальнейшие исследования позволят также снять некоторые
скептические оговорки в следующем высказывании и его окружении:
«Даже для первой четверти XX века, когда русская поэзия вступила с
живописью в небывало тесный и сложный контакт, позиция Хлебникова,
его отношение к живописи чрезвычайны, настолько широка и фантастич­
на его концепция, заявленная к тому же как реальная, осуществимая
программа» [Альфонсов 1984, 166].
В общей форме можно сказать, что в некотором отдельно взятом сти­
хотворном тексте релевантно всё, т. е. мы исходим из «презумпции зна­
чимости» всех его элементов, но «художественная семантика распреде­
ляется—по тексту неравномерно [Ю. Цивьян 1988, 100]. «Упаковочный
материал» обязательно присутствует в нем. В отдельно взятом идиостиле
64 Об этом см. подробное исследование Райнера Грюбеля в сборнике [Velimir
1986:899—473].
65 См. [Гервер 1987]; на эту ипостась было указано еще в сб.: Орфография и рус­
ский язык. М., 1966. С. 126.

Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля

441

релевантно далеко не все, но само понятие релевантности преобразуется:
предпочтительнее говорить об основных оппозициях и доминантах.
Применительно к стилям поэтического языка приходится говорить для
каждого из них уже о совокупности и соотношениях доминантных харак­
теристик, определяемых на множестве представительных идиостилей.
Мы постарались показать, что по основным мировоззренческим оппо­
зициям своего творчества, по характеру воплощения этих оппозиций в
языковой ткани основных своих произведений и по доминантам своего
идиостиля Хлебников, продолжая важные традиции в развитии поэтиче­
ского языка, открывает новые «неклассические» способы словесного ху­
дожественного познания. Возвращаясь к иерархии В. Карпова, упомяну­
той в начале очерка, полагаем, что должен быть пересмотрен круг имен,
определяющих, по мнению писателя, «генеральное развитие советской
литературы». Хлебников несомненно занимает место именно в этом кругу.
Не забывая о хлебниковской иронии (и автоиронии), и сейчас стоит
присоединиться к «воплю духов» из финала «Детей Выдры» (453):
Среди разъяренных учебников
Стоит, как остров, храбрый Хлебников —
Остров высокого звездного духа.

P. S. Первоначальный замысел «Очерков истории языка русской по­
эзии.XX века» (в их первый [ненумерованный] том вошла эта работа)
предполагал подготовку большой серии предельно сжатых в объеме, но
целостных по установке описаний идиостилей (см. [ВГ 1989 в:4—12].
Разные причины помешали замыслу осуществиться в полной мере: объ­
ективные трудности при решении таких задач; та методологическая про­
пасть между филологами (см. ст. о Вехе в наст, изд.), которая дает о себе
знать и сегодня; канун распада СССР; новизна замысла и недостаточная
его поддержка Критикой; как-то сказалась и привычная наша необяза­
тельность в следовании данному слову. Этот очерк в 1990 г. выступал как
«мальчик для методологического битья» в поисках альтернатив при опи­
сании идиостилей. Вышедший спустя пять лет заключительный [пятый]
том Очерков продемонстрировал как обилие таких альтернатив, так и
разброс наших представлений о поэтике и эстетике Авангарда, а также
слабость методик «проективизма» (ср. [Башмакова 1987]). Автор, кажется,
отчетливо видит те же недостатки в предлагавшейся им тогда коллегам
«точке отсчета» для целостных описаний идиостилей через язык. Удовле­
творение у него вызывают само эволюционное представление языка по­
эзии от А. Белого до «метареализма» и тот факт, что, кроме сотрудников
нашего Отдела стилистики и языка художественной литературы, в рабо­
те приняли участие М. В. Панов, О. Г. Ревзина и О. В. Шульская. Велимироведческая концепция очерка в общем не была ни востребована, ни
опровергнута. Но ср. [Гулова 1991, Павлович 1996, Гик 1998, Явинская
1999], а также постскриптум к ст. «Хлебников и русская культура XX ве­
ка» (здесь ниже).

IL СТАТЬИ 1980 — НАЧАЛА 1990 ГОДОВ

Воображаемая филология Велимира Хлебникова
1. Пушкинский поэт призывал Музу, а с ней и читателей, «на пир во­
ображенья»—в XX в., веке НТР, расцвета научной фантастики и «фэнтази»1, это застолье стало почти обыденным. Как ни относиться к творчест­
ву Хлебникова, несомненно, что его стихи, высказывания, статьи—это
целостная система «прообразов», которые он силой воображения стре­
мился «углубить в завтра» (СП, 3, 2I)2 и которые определяют его «совер­
шенное своеобразие», отмеченное уже в 1925 г. А. В. Луначарским (см.:
Харджиев 1975). Слова воображенье, прообраз, своеобразие—одного корня.
В канун столетия со дня рождения Хлебникова пора разобраться и в кор­
нях «воображаемой филологии» этого уникального поэта-фантаста, поэтафилософа. Многомерный опыт предшественников, однако, показывает,
что такую задачу легче отбросить, чем правильно поставить и, тем более,
решить. В настоящей статье обсуждаются лишь некоторые вопросы из
всего круга относящихся сюда проблем, а также недостаточно привлекав­
шиеся исследователями архивные материалы3.
Отошли в прошлое попытки представить Хлебникова «сумасшедшим»,
не заслуживающим внимания трезвых умов. Сейчас «безумными идеями»
Будетлянина интересуются «Дни поэзии» (М., 1972; М., 1975; М., 1978) и
«Вопросы литературы» (ср.: Перцов 1967 и Урбан 1979), такие академи­
ческие издания, как «Известия АН СССР» (см.: Дуганов 1974, 1976 и
1979 а) или сборник «Зарубежные славяне и русская культура» (см.: Парнис 1978)4. Если сопоставить статью Степанов 1960 с монографией Степа­
1 См.: Воздвиженская А. Продолжая споры о фантастике. — Вопросы литературы,
1981, № 8, с. 202 и след.
2 Опубликованные тексты поэта цит. по: Хлебников В. Собр. произведений /Под
ред. Ю. Тынянова и Н. Степанова. Л., 1928—1933, т. 1—5 (сокращенно: СП, том и
страница); Хлебников В. Неизданные произведения/ Ред. и комментарии Н. Харджиева и Т. Грица. М. 1940 (далее — НП).
9 Все ссылки в статье на рукописи Хлебникова имеют в виду богатейший фонд 527
в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), опись 1
(указываются лишь единицы хранения и после двоеточия — листы, например 60: 1об).
4 Это — примеры литературоведческих публикаций. Из лингвистических выбо­
рочно можно указать: Иванов 1967, Панов 1971, Костецкий 1975, Перцова 1980. См.
также сборники «Ономастика и норма» (М., 1976) и «Ономастика и грамматика» (М.,
1981) со статьями автора этих строк, в 1980 г. завершившего плановую монографию о
языке Хлебникова под названием «Грамматика идиостиля» и продолжающего иссле­
дование словотворчества поэта.

446

В. П. Григорьев. Будетлянин

нов 1975, то при всей недостаточности и этой последней работы отчетли­
во обнаружится реальный прогресс нашей филологии в познании твор­
чества «великолепнейшего и честнейшего рыцаря», как точно назвал
Маяковокий одного из своих поэтических учителей,—поэта, построив­
шего целую «периодическую систему слова»5.
Углубление интереса к «Лобачевскому слова», создателю «новой семан­
тической системы» (Тынянов 1965 : 292—293) заметно и в зарубежной
хлебниковиане. Так, исследование сложной и важной темы Востока у
Хлебникова западногерманским славистом (Mirsky 1975) показало неко­
торые ее связи с особенностями поэтического мира, стремившегося охва­
тить мироздание в целом. Пока не издана диссертация Г. Барана (США),
посвященная поэме «Дети Выдры», но этот исследователь уже зареко­
мендовал себя как автор публикаций, свидетельствующих о его широких
и плодотворных устремлениях6. В Швеции вышла в свет на английском
языке монография о другой поэме—«Поэт» (Lönnqvist 1979). По сравне­
нию с Markov 1962 зарубежные исследования 70-х годов тоже знаменуют
шаг вперед в изучении наследия поэта.
Все сказанное не значит, что Хлебникова уже не пытаются «побивать»
то Маяковским, то Блоком, который, кстати, «подозревал», что Хлебни­
ков даже в своих первых книгах—«значителен» (см. Лейтес 1973 : 224).
Свежих примеров вульгаризованного противопоставления больших по­
этов известно немало, хотя против подобной «эстетической односторон­
ности и кособокости» наша филология настойчиво предостерегала, осо­
бенно с конца 60-х годов7. Даже юбилейные пристрастия не оправдыва­
ют и таких полемических заострений: «Русское стиховое слово звали на
свой путь Вяч. Иванов с его теоретизирующим талантом, В. Хлебников с
его гениальным филологическим безумием; звали на путь священноглаголания, таинственного корнесловия, словесной магии, звали отделиться
и стать “языком богов” — или богемы. Но русская поэзия пошла за
Блоком — за светочем классического (в широком смысле) искусства—и
тем спасла свою художественную честь»8. Предвзятость отлучения Хлеб­
никова от «художественной чести» русской поэзии XX века, его венчания
с «божественным» или «богемой» бьет в глаза каждому, кто вспомнит хотя
бы «Ночь перед Советами», «Голод», «Союзу молодежи» (чтобы назвать
лишь кое-что из самого общеизвестного).
2. «Гениальное филологическое безумие» Хлебникова, его наследие—
это нечто сопоставимое с «безумными идеями» в естествознании, обнару­
живающем, кстати, интерес к этому феноменальному поэту9. Обсуждая
творчество Кэрролла, современные физики-теоретики вполне могли бы в
ряду с Эйнштейном, Кэрроллом, Кеплером и Марком Твеном упомянуть
5 Маяковский В. В. Поли. собр. соч. В 13-ти т. М., 1959, т. 12, с. 28, 24.
6 См. две его статьи в посвященном Хлебникову новейшем выпуске журнала «Russian Literature» (1981, № 9).
7 См.: Слово в русской советской поэзии. М., 1975, с.11,
8 Роднянская И. Муза Александра Блока. — Новый мир, 1980, № 11, с.231.
9 См., например: Дубовик В. Лекторий в ЛТФ [О лекции засл, деятеля искусств
РСФСР А Н. Андриевского, знавшего Хлебникова по Харькову и Баку, 20 мая 1976 г.]. —•
За коммунизм. Дубна, 1976., 10 авг.

Воображаемая филология Велимира Хлебникова

447

и Хлебникова, который тоже писал о «классическом», или «ньютонов­
ском», направлении в развитии науки и о близком ему самому «кеплеров­
ском» и который, подобно Кэрроллу, тоже сходил «с торной дороги»10.
Больше того, по воспоминаниям А. Н. Андриевского, Хлебников считал в
высшей степени условным и относительным различие между образом и
понятием, поскольку, с его точки зрения, в каждом понятии «незримо
присутствует образ» и в каждом образе заключен «кусочек понятия». По­
этому он настаивал на равноправии искусства с наукой во всей сфере по­
знания и изменения мира11.
Прав критик, пришедший к выводу, что «Хлебников оказался в своих
“сумасшедших “ фантазиях большим реалистом, чем многие трезвые
практики» (Урбан 1979 : 176). Один пример. Задолго до «экологического
взрыва» Хлебников призывал вчитываться в «рукопись мира», чтобы
произвольно не нарушить равновесия, не подорвать единства человека и
природы (этим, в частности, он был дорог Заболоцкому). Экологам и
фантастам, очевидно, неизвестно, что ситуация, обозначаемая в популяр­
ной литературе как «бабочка Брэдбери», была впервые описана Хлебни­
ковым, причем—почти невероятно!—именно в «образе бабочки»12. Си­
туацию эту по справедливости следовало бы именовать «бабочкой Хлеб­
никова-Брэдбери».
Эпитет воображаемая применительно к «филологии» Хлебникова пра­
вомерен как вызывающий ассоциации с «воображаемой геометрией» Ло­
бачевского. Его образ часто появляется у поэта в значимом соседстве с об­
разом Разина, причем не только в «Ладомире» (см. ниже), где «Лобачевского
кривые» украсят «всемирный труд», или в полустишии перевертня «Разин»:
Я — Разин со знаменем Лобачевского логов, —

но и в ряде неопубликованных текстов13.
С именем Лобачевского у Хлебникова связаны ранние поиски «элемента
мнимости в языке» (60 : 57 об.), образ
, нередко относимый им к себе са­
мому, и обоснование «права словотворчества» именно геометрией великого
ученого, «роскошью» его «доломерия» (НП, 323): это размышления студентаестественника, только что отказавшегося от специализации в области мате­
матики, но уже замахнувшегося на «Опыт построения одного естественно­
научного понятия»—понятия метабиоза14. Как не всегда явная метафора,
это понятие будет играть большую роль и в историософских построениях
уже студента-филолога, и в словотворчестве поэта, способствуя раскрытию
главных его тем—времени, связей природы и общества, лада мира.
10 Данилов Ю. А., Смородинский Я. А. Физик читает Кэрролла.— В кн.: Кэрролл Л.
Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или
Алиса в Зазеркалье. М., 1978, с. 272—274.
11 Цит. по: Дубовик В. Указ. соч.
12 См. его «Взлом Вселенной» и раннее стихотворение «Сон лихача». Существен­
ны здесь и многие другие тексты.
13 В ЦГАЛИ это, например, 75 : 9 и след., где обсуждаются смысл творчества и
судьбы «богов уравнения».
14 Метабиоз противополагается симбиозу по признакам тождества в пространстве
и различия во времени. Знакомством с текстом «Опыта...» автор обязан А Е. Парнису.

448

В. П. Григорьев. Будетлянин

В глазах иного дипломированного специалиста Хлебников выглядит
не окончившим курса неудачником: бедственный быт, сомнительное ми­
фотворчество, клички маньяка, юродивого, формалиста, идиота... Но
«специальность» была и у него—весь мир в единстве противоположно­
стей и их тончайших деталей. Многие ли поэты, философы или фантасты
отваживались на то, чтобы подчинить всю свою жизнь необходимому здесь
особому «учебному плану»? Произведение же таких сомножителей, как
фундаментальный университетский «тривиум», постоянное самообучение и
природное дарование, дало результат, уникальный в культуре XX века.
Конечно, эрудиции Хлебникова многого и не хватало. Судя по всему,
он был недостаточно знаком (хм...) с основными произведениями Мар­
кса, Энгельса, Ленина (Лейтес 1973 : 228, 235—236), и в этом смысле его
тезаурус соизмерим с тезаурусом Блока и многих других поэтов-совре­
менников. Вместе с тем, кажется, никто, не обладал таким сочетанием
«школ» — физико-математической, естествоиспытательской и историко­
филологической и, как следствие, такой свободой в поэтическом преоб­
разовании достижений астрономии, математики, физики, химии, биоло­
гии, лингвистики, революционизировавших эти области знания да еще
помноженных на искания деятелей тех сфер искусства, куда он тоже
«вторгался». Имена Ломоносова, Лобачевского, Менделеева и Эйнштей­
на у него творчески взаимодействуют с именем Маркса, с именем Щербы
и с именами Уитмена, Пикассо и Скрябина. Имя и образ Ленина даже в
этом ряду занимает особое место. Человек, «сорвавший с петель (...) за­
ставу к алому чертогу» («Ночь в окопе»), не в поэзии, а в реальной поли­
тике прокладывающий «стезю железную», чтобы «род людей сложить,
как части / Давно задуманного целого» (там же), настойчиво влек к себе
«Председателя Земного шара».
В первых шагах «Ладомира», в шествии «творян» Хлебников видел
осуществление и собственных идеалов, воспевая это шествие в своей «оде
революции», отмеченной сплавом математики, космоса и социальной бури:
Это Разина мятеж,
Долетев до неба Невского,
Увлекает и чертеж
И пространство Лобачевского15.

Обнаженной прямоте прозы Маяковского—«Моя революция»—он
предпочел не менее значимое местоимение мы:
В день смерти зим и раннею весной
Нам руку подали венгерцы, —

-

т., е. выступал в «Ладомире» от имени «самодержавного народа», славя там
же «дружбу пшеничного злака / В рабочей руке с молотком». «Воображаемая
филология» по-своему толкала его и к работе в РОСТА, и к непосредственно­
му участию в действиях иранской революционной армии (см. Парнис 1967).
3. Есть и другое основание для выражения «воображаемая филоло­
гия». Так, Хлебникова отличало «на редкость яркое и самобытное вооб15 В работе Sola 1978 образ геометрии Лобачевского распространен на весь нетра­
диционно понимаемый русский футуризм.

.............

Воображаемая филология Велимира Хлебникова

..........

449

ражение, способное на очень далекие ассоциации, своеобразные тро­
пы»’6. Это видно уже в раннем «Зверинце»:
Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности,
как вписанное в часослов «Слово о полку Игореве»
во время пожара Москвы.

Не только звери могут сопоставляться с явлениями социальной жиз­
ни, но и математические образы и словотворческие опыты. Со временем
сами числа, «как чуткие звери приходят и нюхают воздух» (82 : 60), а око­
ло порога отрицательных и положительных чисел, оказывается, «живет
большой медведь времени» (75 :4). В занятиях исторической «алгеброй
народов» поэту видится образ «ножки судьбомера» — метафорического
циркуля (83 :4), переход человека от землепашества к судъбопашеству и
судьбоделию (86:47), преобразование популярной формулы: «Всадники
судьбы, мы не рабы» (41:2 об.); надеясь выявить «углы миров, вонзен­
ные в слова», за каждым словом, даже усталым, он усматривает образ,
«куски пространства с новым именем», «те повороты сил, что скрыты в
каждом звуке» (41 : 6), а «образ пойманный, повязку притворной немоты,
словесного бессилия одев, в игре словесной ищет крылья» (41:6 об.). В
таком контексте слово равнебен (41:2 об.; ср. молебен и небо) — это и зло­
бодневный образ социального равенства, и профетический—«равенства
небу, року, богам, поскольку
Воочью сегодня, воочью
Мирового равнебна волна
Пришла волновать (...)

Эту волну Хлебников и пытался проследить, опираясь на эмпириче­
ские, по его убеждению, “законы времени”»17. Подобно герою повести
Ю. Трифонова «Другая жизнь», он своими методами искал «нити, соединяю­
щие прошлое с еще более далеким прошлым и с будущим»18, и давал свой
прозор, т. е. прогноз, указывая, например, на 11 октября 1962 г. (как на не­
который временной аттрактор,) как на дату «возможного распространения
советской власти» на весь Земной шар (72 : 7). И это—в 1922 г.! Иронизируя
над «гаммой Будетлянина», подождем все-таки 2007-го года, когда пройдет
уже не 214, а 215 дней пекле Октября, и если человечество не наделает глупо­
стей, то этот грубый ориентир окажется, возможно, не таким и утопичным.
Не исключено, что к тому времени опыт Октября освоят и «моряки Вера
Круца»19, а «луч Москвы» долетит не только «до Бомбея», «улъяня все племе­
на» (80 : 36—40),—и «мировой сове», которой российские юноши из Сою­
за молодежи, по словам поэта, не раз кричали «Прочь», в самом деле уже
некуда будет деться в кольце свободолюбивых народов20.
Дубовик В. Указ. соч. (подчеркнуто нами. — В. Г. ).
17 Вкратце, Хлебников усматривает через 2П дней (лет) «рост» некоторого собы­
тия, через 3" — «рост противособытия».
18 Новый мир, 1975, № 8, с.59.
19 Веракрус — порт на востоке Мексики.
20 По Хлебникову-интернационалисту, мировая революция «требует мировой со­
вести» (95 : 1; 1922 г.), ср. «культ совести» в декларации «Азосоюз» (112 : 9).
15 - 1826

450

В. П. Григорьев. Будетлянин

«Воображаемую филологию» питает и испытывает все, что привлекает
к себе внимание поэта. Глагол уль я нить—это в его глазах символ завое­
вания свободы Неувяды и человеческого единения. Параллель, которую он
проводит: «Певец труда! Веди свой зов от лени. Ведь Пушкин нежногорлый [не зачеркнуто: соловьиный] вел свой род от пушки» (80 : 37; ср. л.
36),—станет понятной, если учесть, что в «звездном языке» Хлебникова
Эн имеет значение отрицания. Тем самым образ Пушкина здесь предста­
ет как воплощенное отрицание войны, ненавистной поэту, а образ Лени­
на— как призыв к неустанному труду, к Трудомиру, который именно в Ле­
нине «увидел друга» («Ночь в окопе»).
4. Хлебникова по привычке называют «поэтом для поэтов», а то и «по­
этом для эстетов»21. Тезис Маяковского «Хлебников—поэт для произво­
дителя» сейчас правомерен лишь как требование к читателю стать «по­
этом в душе»; неверно понятый, он приводит к самым невероятным вы­
водам. Так, под влиянием жесткой оппозиции Хлебников / Маяковский,
осложненной назревавшими кличками типа «литературный пигмей»22,
Г. О. Винокур предельно заострил это противопоставление, обвинив
Хлебникова в «презрении к слову» (1943 : 19). Между тем еще ИвановаРазумника поражала как раз «влюбленность поэта в слово»23, а стоило
задуматься, презирал ли прямые линии Лобачевский в своем увлечении
кривыми, чтобы тезис о «презрении» был сразу «помножен на нуль».
«Поэтическая тема Маяковского, несомненно, не могла бы быть рассказа­
на, если бы не языковое новаторство, к которому она толкала Маяковского»
(Винокур 1943:22). Но эго еще более верно для Хлебникова, одной из важных
тем поэзии которого, хотя отнюдь не «главным героем» и не «основным со­
держанием» (там же, с. 19; со ссылкой на Гофман 1936), был язык как неотъ­
емлемая часть социальной действительности. В окказионализмах типа бобэоби,
мленник, достоевскиймо, смехистелинно и под. Винокур видел «разрушение слова
как средства выражения мысли» (1943 : 20), практически полностью выводя
словотворчество Хлебникова за рамки «способов, данных в модели языка»
(там же)24. Однако никакого «разрушения слова» здесь нет, хотя, конечно,
еще предстоит описать все те «жизнестойкие элементы в экспериментальной
работе над словом» у Хлебникова, которые «были взращены на националь­
ной почве и потому оплодотворяли поэзию»25. Слово губы не обращается в
руины словом бобэоби, имени и творчеству Достоевского не грозит ущерб со
стороны недогматичного (ср. письмо от глагольной основы) слова достоев­
скиймо и т. д., а конструктивный анализ «слов-беззаконников» правомерно
привлекает все больше внимания исследователей и популяризаторов26.
21 Новый мир, 1948, № 5, с. 212.
■
22 Наумов Е. И. Семинарий по Маяковскому. 2-е изд. Л., 1953. с. 38.
23 Иванов-Разумник Р. В. Творчество и критика. Статьи критические. 1908—1922.
Пб., 1922, с. 227.
24 Ранее Винокур противопоставлял немногочисленные «классические стихи» поэ­
та «мучительному мусору» его словотворчества (1924 : 224).
25 Михайлов А. Тысячелнстая книга поэзии: Из опыта поэтического развития наро­
дов СССР. М., 1972, с. 7.
26 См. и ср., например: Земская Е. А. Как делаются слова. М., 1963; Лопатин В. В.
Рождение слова. М., 1973.

Воображаемая филология Велимира Хлебникова

451

Но, может быть, мы должны считать Хлебникова «поэтом для лин­
гвистов»? В самом деле, «его эксперименты основаны на глубоком про­
никновении в суть языка, его законы», а при всестороннем исследовании,
несомненно, подтвердится, что некоторые «теоретические высказывания
Хлебникова опережают современную ему лингвистику» (Перцова
1980 ; 154). Существенны, в частности, его опыты восстановления в сло­
вах их «поэтической внутренней формы», внимание к «неразрывной, мо­
тивированной связи между звуком и значением» (Weststeijn 1978 : 13, 27
и след.)27» а также к информации, связываемой с началом слова (началь­
ный согласный «приказывает» остальным), и к «семантике возможных
миров». Но значима близость его идей не только к идеям Трубецкого,
Якобсона, Ельмслева (см. Перцова 1980: 155) и других лингвистов, но и
к идеям Циолковского, Вернадского, Любищева, Уэллса, Лейбница..., к
идеям Ленина. Из этого следует, что Хлебников—«поэт для всех», как и
любой другой подлинный поэт.
Читатель вправе, разумеется, сказать вместе с поэтом К. Кулиевым,
что он любит у Хлебникова «не эксперименты, а его прекрасные сти­
хи!»28. Или довольствоваться тем, что «Хлебников был писателем для
Маяковского. Маяковский был писателем для миллионов» (С. Залыгин)29,
что хлебниковская поэзия как-никак «пришла все же к массовому
читателю—через Маяковского, Асеева, а затем Евтушенко, Вознесенско­
го» (Ю. Трифонов)30. Подобная «утешительная» аргументация в значи­
тельной степени иллюзорна.
1) Эксперименты Хлебникова—важнейшая черта его идиостиля; от­
делить их от «прекрасных стихов» способна лишь избирательность люб­
ви, закрывающей глаза на «несовершенства» любимого. Поддавшись «со­
блазну отделения», мы рискуем действительно разрушить реальные
структуры многих «прекрасных стихов». Как, например, «отвлечься» от
слов любеса и кругло-синий в стихотворении «В этот день голубых медве­
дей...» (см. Grygar 1972)? По-своему «экспериментальным» предстает и
стихотворение «Море», неотделимое от опытов «расширения словесной
базы», с его диалектизмами и словом будно. И т. д. «Очищенное» от вся­
ких экспериментов ядро «школьного Хлебникова» окажется настолько
пресным, что не понять, чем же Будетлянин так остро задевает сегодня
нас—от В. Катаева и Н. Грибачёва до В. Шкловского и А. Вознесенского,
от Центрального телевидения, еще робко, но пропагандирующего Хлеб­
никова, до «Русской речи» (см. Маринчак 1975) и от «Филологических на­
ук», все еще побивающих учителя учеником (1976, № 3), до «Литературного
обозрения» с его вниманием к серьезным публикациям (см. Парнис 1980).
27 Голландский исследователь видит в Хлебникове своего рода продолжателя По­
тебни и оппонента Соссюра. Это так, однако о прямом влиянии Потебни надо гово­
рить с осторожностью: его имя в рукописях поэта, кажется, отсутствует. Оппозиция
же Соссюру осложнена глубинным сходством их интересов к анаграмматической
проблематике, Тем более ошибочен неожиданный вывод автора доклада о том, что
«методы Хлебникова не имеют никакого отношения к научной лингвистике» (с. 27).
28 Лит. газ., 1975, 1 янв., с. 5.
29 Вопросы литературы, 1966, № 2, с. 181.
80 Вопросы литературы, 1971, № 4, с. 244.

452

В. П. Григорьев. Будетлянин

2) Эксперименты Хлебникова иногда сравнивают с «лесами» (Спас­
ский 1935 : 198), но они обычно превращаются у него в «несущую конст­
рукцию» текста. Когда мы, наконец, сумеем разобраться в них по-хозяй­
ски, многие эксперименты тоже смогут заслужить оценку «прекрасные».
Хлебниковские смехачи, нехотяи, небоводцы и главнобы, времякопы, брюховеры и какнибудцы, весничий и злобничий «дух войны», Темнигов и Никогдавль,
оренята и криченята, Волгохульство и самооплеванщина, правда и лгавда, мучоба, вылъ, лють, свисть и глаголъ (ж. р.), взорвали «бомба», светинка «фо­
тон», снежимочка, оченки и кляни-долька, жаровня-шляпа, бяка- и ляля-числа
(т. е. Зп и 2П)...—это крохотная часть одних только его субстативных словоновшеств. Все они требуют анализа в контексте и в общей системе. Но,
честно говоря, и сами по себе они «прекрасны». Недаром сближаются по­
нятия «самовитого слова» и «красного словца»31.
3) Ради чего воздвигать между нами и Хлебниковым средостение из
других поэтов? А достаточно ли глубоко они поняли его и усвоили его
уроки? Неужели прямые читательские контакты с ним (кроме упомяну­
того «ядра») нежелательны и невозможны? Едва ли. Контактам нужна за­
бота. Полемически можно сказать: Хлебников сейчас—«поэт для» ком­
ментаторов. Он труден, но не «легок» и Блок. Усилия блоковедов тем не
менее «довели» его до широкого читателя. Аналогичная задача стоит и
перед велимироведением.
5. На этом пути—множество открытых проблем. Оставляя в стороне те­
мы такого ранга, как «Хлебников и Пушкин» (Слинина 1970 а; автор об­
суждает эту тему в другом месте: см. сн. 4), стоит сосредоточиться на соб­
ственно лингвистических моментах в преградах к их изучению. Но полезно
прежде упомянуть и две характерные параллели. Во-первых, словом достоевскиймо (см. Дуганов 1974) не исчерпывается внимание поэта к создателю
«Братьев Карамазовых». Вот многозначительная аллюзия в «Детях Выдры»:
Опасно видеть в вере плату
За перевоз на берег цели,
Иначе вылезет к родному брату
Сам лысый черт из темной щели.

Хлебниковская альтернатива «вере» — мера—нам уже известна. Вовторых, другая параллель—из русской культуры XX в.; в отличие от
первой она, кажется, вообще не отмечалась. Это—«сокровенная мысль»
Н. К. Рериха «о синтезе всех видов творческого устремления»32. Подобно
Хлебникову, Рерих по-своему искал и узнавал «объединительные знаки
между древнейшими традициями Вед и новыми формулами Эйнштейна»33.
Исследованиям в подобных направлениях препятствует, однако, все
еще не развенчанная обобщенная оценка литературоведом языкового
новаторства Хлебникова как «одной из самых крайних и систематически
31 См.: Костецкий И. В интересах сближения культур. —■ Новый мир, 1981, № 7, с. 154.
32 Сидоров В. Рерих и его литературное наследие. — В кн.: Рерих Н. К. Избранное.
М., 1979, с.6 и след.
33 Рерих Н. К. Указ, соч., с. 161; ср.: «В. Хлебников по существу достиг того, о чем
мечтал Гете, — западно-восточного синтеза в поэзии» (Каноат М. Седьмая точка зре­
ния, — Лит. газ.. 1977, 2 ноября; со ссылкой на Тартаковский 1977 а).

Воображаемая филология Велимира Хлебникова..............

........ 453

проведенных тенденций к обособлению поэтического языка и его отры­
ву от общего языка на основе фетишистского отношения к средствам вы­
ражения и своеобразного лингвистического иллюзионизма» (Гофман
1936 : 3). С позиций литературоведа подлинную народность творчества
Хлебникова давно показал Н. Я. Берковский в замечательном (к сожале­
нию, неопубликованном) докладе к юбилею поэта в 1945 г. Тем легче и
лингвистически опровергнуть категорическое утверждение Гофмана.
1) Проекция на «общий язык» видна в «самых крайних» эксперимен­
тах поэта (см. выше о бобэоби); речь поэтому может и должна идти лишь о
расширении границ поэтического языка. 2) Фикцией являются и «фе­
тишизм» Хлебникова с его всегдашней установкой на содержание любого
текста (Урбан 1979 : 160—161) и вниманием к смыслу окказионализмов34.
«Слова, а мысли нет»,—размышляет поэт в 1908 г. над словечком голубонь (60 : 133), кажется, единственный раз не сумев связать эксперименте
«воображаемой семантикой» финалей (ср. огонь, ладонь и под.). Меньше
всего к нему применима этикетка «формалист»: поэт отчетливо понимал,
что невозможно работать «над формой», «не касаясь содержания». 3) Что
касается «лингвистического иллюзионизма», то необходимо понять: по­
эзию и «воображаемую филологию» Хлебникова не удастся адекватно
оценить с нормативной точки зрения на язык. Давно было замечено, что
«слово, каким его впервые показал Хлебников, (...) требовало для себя
формул высшего порядка»35. Попытки «разоблачить нелепости» заумного
«речетворчесгва» поэта исходят из совсем иных формул36.
Хлебников вовсе не первооткрыватель «самовитого слова». Уже Гоголь
по-хлебниковски свежо и глубоко удивлялся «драгоценности нашего язы­
ка. Иной раз название слова драгоценнее самой вещи, которую называ­
ют»37. Определение «самовитого слова» как слова «вне быта и жизненных
польз» (II, 9) Хлебников противопоставил определениям слова лишь в
его нормативной ипостаси. В то же время подлинные «быт» и «жизнен­
ные пользы» проглядывают буквально в каждом из опытов поэта. В «самовитом слове» мы вправе видеть предтечу того смысла, который вкла­
дывается сейчас—при непреодоленном разнобое—в понятия «слова в
поэтической функции», «экспрессемы», отчасти «окказионализма» и «по­
этического слова»38.
«Самовитое слово»—слово динамическое, не застывшее в своих сло­
варных значениях. Потому оно и способно «отрешиться от призраков
34 По словам Ю. Н. Тынянова (1965 : 292), «вся суть его теории в том, что он пере­
нес в поэзии центр тяжести с вопросов о звучании на вопрос о смысле. Для него нет
не окрашенного смыслом звучания (...)».
33Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л., 1933, с. 48.
36 В 50—70 годы такие попытки имели место, например, в работах Д. Д. Благого,
Б. П. Гончарова, В. П. Друзина, А. И. Ревякина, Е. Б. Тагера и др.
37 Мысль Гоголя недавно очень уместно напомнила поэт Т. Реброва в диалоге с поэ­
том Л. Васильевой (Литературная учеба, 1980, № 3, с. 66). Близкие идеи высказывал
тоже высоко ценимый Хлебниковым Новалис. Ср. оценку Гоголя как «будетлянина
XIX века» (Федин К. Из записок о мастерстве. — В кн.: Искусство слова. М., 1973, с. 353.
38 Сановитый разъясняется И. Н. Шмелевой как «имеющий самостоятельную цен­
ность, значение» (Русская речь, 1975, № 4).

454

В. П. Григорьев. Будетлянин

данной бытовой обстановки», взорвать с помощью словотворчества и со­
положения «глухонемые пласты языка», проложить «путь из одной доли­
ны языка в другую» (V, 229). И «слово» и «словотворчество» у
Хлебникова—понятия нетривиальные; семантические окказионализмы
столь же характерны для него, как и материальные, но как бы заслонены
ими перед глазами исследователя. К сожалению, и за пределами «самовитого слова» еще очень слабо изучена проблема связки «неологизм (окка­
зионализм)—метафора». Между тем если хлебниковские крикуны «крити­
ки»—это переосмысление известной номинации, как и метонимии типа
Менделеев «химия» или Скрябин «музыка», то славянин порожден в процес­
се взаимодействия морфологического и семантического способов сло­
вообразования—сразу как метафорическое, но неизвестное ранее обо­
значение (здесь—существенного, «химического», вклада в систему зна­
ний). И таких фактов—сотни. Заведомо отводить все «переносы» лишь в
сферу диахронии явно нецелесообразно39.
В 1922 г. Хлебников так увещевал будущих исследователей проблем
«самовитого слова»: «Те, кто принимают слова в том виде, в каком они
поданы нам разговором (читай: нормированным, литературным язы­
ком.— В. Г. ), походят на людей, верящих, что рябчики живут в лесу го­
лые, покрытые маслом и сметаной (...)» (73 :8). Этот методологический
сарказм искушенного орнитолога и слововеда как бы прямо метит сквозь
десятилетия в иных нормативистов 1982 г.
6. Лингвистические основания «воображаемой филологии» составляет
сложная система (свыше 50) «языков» хлебниковского идиостиля, обозна­
чавших у него и различные принципы и приемы, в том числе словотвор­
чество или «целинные созвучия» (т. е. случаи «поэтической этимологии»
без расподобления гласных). Попытка представить иерархию «языков»
приводит к следующей схеме.
Большое число «языков» объединяет (1) звездный язык (он
же —«алгебраический язык»: 14:5) идеей «скорнения согласных» (64 : 40
об.)40. И «разложение слова (...)» (V, 106), и «мелкая колка слов» (27 : 11),
и «обнаженный костяк слова» (III, 80), и «поединок слов» (III, 338; ср.
65 : 2), и «опечатка» связаны с этой идеей, а косвенно—«косое созвучие»
(64: 52), или «косой перезвон речи (косые голоса)», как вид паронимии
(см. 64 : 52 и 73), и, конечно, «внутреннее склонение слов», хотя задачу
«скорнения гласных» поэту решить не удалось. Постоянное «соединение
звездного языка и обыденного» (III, 75) напрягает в текстах любое неод­
ноконсонантное слово как потенциальный композит; ср. набросок пропа­
гандного замысла: «Сценарий полотно идет слово ряд пехотинцев заглав­
ный звук на коне или аэроплане с шашкой указывает путь, за ним рядо­
вые звуки слова пехотинцы» (93 : 4; см. и лл.6 и 3 об.).
Особый интерес представляет (2) «язык двух измерений», или
«двоякоумный» (64 : 73), определяющий «речь дважды разумную, двоякоумную-двуумную» (72 : 1), пока почти не исследованную (но см. Lönnqvist
39 Ср.: Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование. М., 1973, с.
169—171 и слова типа электролектор и под. у Маяковского.
40 Это— «фонемы-морфемы», а по Хлебникову— «лучи согласн(ых), соеди(няющие) все слова» (9 : 8 об.).

Воображаемая филология Велимира Хлебникова

455

1979 : 56, 159 и след.). Элементарное ее проявление—«тайные слова»
(64: 52) типа ушкуй—слово, которое «скрыто» в крылышкуя (V, 194); речь
идет о реальных словах, которые независимо от воли поэта участвуют в
процессе словотворчества или соотносят свои значения по звуковой бли­
зости в «обыденном языке» (95 : 14): таинственный «напоминает» воинст­
венный и т. п.
Больше того. Поэт писал о словах как «живых глазах для тайны», ко­
гда «через слюду обыденного смысла просвечивает второй смысл...» (V,
269). И вот, тайный смысл «знаменитой тройки Гоголя» Хлебников свя­
зывает с «тройкой дней», которая «катила Россию к Мукдену», т. е. со сво­
ей идеей, касающейся «бяки-числа» Зп, что уже «было открыто сердцу»
Гоголя, но «не было еще ясно разуму» (72 : 1). А заглавие «Двуумный
слог» открывает такую запись: «Когда будила заря / Стая ворон кружи­
лась над шкурой мамонта / 5 сентября) 1919 (года) Буденный разбил Мамонтов(а) и Шкуро» (64 : 62 об.). Сопоставляя будила—Буденный— сбу­
дется—разбудится, вороны—Воронеж и т. д. (ср. III, 211), поэт стремится
узнать «углы событий в мгновенной пене слов».
Он был уверен, что «в речениях есть опись хода дел», что «слова были
подобием мира» (125 : 20 об.» 25 об.), что «только рост науки позволит от­
гадать всю мудрость языка, который мудр потому, что сам был частью
природы» (V, 172; ср. V, 230—232 и критику: Гофман 1936). Здесь, конеч­
но, не только сравнительному языкознанию есть отчего «прийти в
ярость» (V, 189), но и современному литературоведению. Но, как увидим,
даже «мистика» поэта художественно конструктивна. К тому же «вообра­
жаемая филология» восходит к древности: любая метаморфоза типа
«Обернется парусом бумага, / Укрепится мачтою перо...» (Багрицкий.
Возвращение) по своим истокам—такая же «мистика», а перед читателем
любой смелой метафоры или произведения «фэнтази» (см. сн.1) автор ста­
вит задачу судить его «по законам, им самим над собою признанным»
(Пушкин. Письмо А. А. Бестужеву, конец января 1825 г.). Мы вправе пол­
ностью отвергать хлебниковские историософию и «историю языка» как
научно несостоятельные, но обязаны считаться с его поэтическим убеж­
дением: «(...) то, что позже сбудется, / Им прошлое разбудится» (III, 211).
И как знать, не станет ли оно со временем привычным приемом беллет­
ристической поэтики, скажем, под названием будетлянизм...
Ведь поэт обнаружил новое и впечатляющее образное средство. Дво­
ряне и творяне в «Ладомире» связаны друг с другом и в плане истории
(«метабиотичееки»), и—в меньшей степени—«фонемами-морфемами»
звездного языка, но словом творяне Хлебников в самом деле «будит про­
шлое»: дворяне—их «прообраз, углубленный в завтра»; ср. в обращении
поэта к революции 1905 г. (черновики «Зангези»—64 : 89 об.):
Эр России из Пресни летит,
Чтобы Пресня стала песня.

У Хлебникова сопоставлены «числоречи» (V, 157), «число-слово»
(64 : 52) и (3) числовой язык (95 : 14), в 1919—1921 гг. привлекавший
исключительное внимание поэта. «Образ числа» у него—один из ключе­
вых. Для эволюции этого образа надо подчеркнуть значение декабря
1920 г., когда в Баку был, наконец, «открыт основной закон времени» (см.

456

В. П. Григорьев. Будетлянин

НП, 385—386; V, 315—319 и сн.17); статья «Наша основа» написана до
этой даты. Еще раньше Хлебников разрабатывал такие виды числового
языка, как «язык имен собственных» и «язык речей» (86: 28; V, 158). Это
набор имен богов, героев и персонажей или стандартных вопросов и от­
ветов; каждая из этих словарных единиц получает фиксированный но­
мер с целью вести «быстрый разговор между всем племенем Земного ша­
ра» и защитить настоящий язык от банальностей: «Язык останется для
сложных отношений, не поддающихся числу, литературы художественной,
отвлеченных трудов» (86 : 28)—здесь подчеркнута роль словесного языка.
Трем этим «объективным», в глазах поэта, «языкам» противостоит (4)
«личный язык» (64 : 65) как «субъективный». Он охватывает и «звуко­
пись», и «заумь», но с оговорками. Тот, кто считает «звукописью», напри­
мер, «птичьи речи» и «птичий язык» (III, 319 и 387), должен учесть, что
это не столько звукопись, сколько орнитологически точная звукозапись.
Точно так же среди разных видов «зауми» едва ли следует полностью от­
носить к «личному языку», скажем, запись речи эпилептика в «Зангези»
или заговоры и заклинания, т. е. «священный язык язычества», вопло­
щенный в «волшебной речи», она же—«заумная речь в народном слове»
(V, 225). Как правило, это—«речи персонажей».
В собственном смысле (5) звукопись—это «звукопись весны» (III, 78)
и «звукопись временем краски» (III, 344; ср. «Бобэоби...»), она же—«ра­
дужная речь» в черновиках «Зангези». Наконец, (6) заумный язык, или
заумь, в понимании Хлебникова, кроме «волшебной речи», имеет такие
разновидности: а) «безумный язык» (64 : 20 об.), т. е. «чистая заумь», от­
личаемая и от «безумной мысли» (II, 10), и от «якобы безумных речей»
(89 : 11 об.), в которых могут встретиться «безумные слова» типа божестварь и под. (см. III, 343—344), но принципиально иные, чем единицы
«безумного языка» (глюм, бзам, чип и др.); б) «язык богов» (III, 319—321;
IV, 259—267). Основой зауми является неосознанная тяга людей (и
богов—метонимий «вер») к единому средству общения. Слова «чистой
зауми» сродни междометиям, разнообразие которых у Хлебникова пора­
зительно41.
Звездный язык—это «способ сделать заумный язык разумным» (V,
235). Сами же заумь и звукопись образуют лишь незначительные вкрап­
ления в хлебниковские тексты. Несоизмеримую с ними роль играют та­
кие «языки», как «обыденный», «Даль», «народные слова», «общеславян­
ские слова», «грубый язык», «старые речи», «сопряжение корней», даже
«иностранные слова». Интерпретация этих и других «языков» тоже не ле­
жит на поверхности, но здесь не может быть развита.
7. Иерархия «языков» необходима, но недостаточна как характеристи­
ка «воображаемой филологии», которую отличает от «воображаемой гео­
метрии», ее прообраза и катализатора недостаток «точности», потребной
для научной теории, но размывающей свои границы в поэзии. Полезно
обобщить и те принципы, закономерности, допущения и ограничения,
которым следовал поэт.
41 В ранних «Творениях» неумь, разумь и безумь объявлены «сестрами»; заумь там
еще не вычленена. Ко времени работы над «Зангези» относится набросок беседы между
заумцем и доумцем, которым соположено прозвище Главздрасмысел (117 : 1 и 1 об.).

... ....

.......

Воображаемая филология Велимира Хлебникова

457

Сетуя, что «нет науки словотворчества» (V, 228), он разработал на базе
широко понимаемой «аналогии»: (60:91 об.) множество словотворческих
моделей, «образцов» (86 г 28). При этом, как мы видели, даже в самых
своих фантастических идеях, образных сближениях и словотворческих
опытах он исходил из принципа «Организму вымысла нужна среда прав­
ды» (60: 187). Явления «опрощения» Хлебников возвел в ранг «закона
забвения прошлого (у) слова» (60: 21 об.), который стал импульсом к раз­
работке звездного языка, а на первых порах привел поэта к опытам «вос­
становления утраченных слов» (60 : 8 об.) типа «Смехачей» как образцам
«скорнения», где «берется, в отличие от спряжения и склонения по паде­
жам, чистый корень и корень делает все движения, доступные для него»
(9 : 5 об.). Это—«сопряжение/ в борьбе» (60 : 6), так как «каждое слово
опирается на молчание своего противника» (46 : 5). Хлебников убежден,
что его словотворчество не противоречит «духу русского языка» (60 : 16),
а «всё, что не против(но)» этому духу (60 : 60), имеет право на существова­
ние во имя «полноты языка»: ведь «каждый корень изна(чально) все фор­
мы обр(азовывал)» (60 : 85 об.).
Творчество Хлебникова—яркий пример «снятия запретов». Богатей­
шие пласты «экстранормальной лексики» самых разных типов в его
идиостиле обязаны своей жизнью реализации принципа «равенства слов»
(63 : 6). По существу,' Хлебников ввел два сильных допущения: 1) для
звездного языка, сформулировав закон «равенства сложной составной
словесной глыбы изначальному словесному “наделу” (...)» (60: 15 об.) и
доведя до «азбучного» максимума степень членимости слов; при этом по­
эта занимала и идея семантической компрессии: петер—это «ветер х
петь»; 2) для «языка двух измерений» (см. выше); существенно, что «кра­
сота смены двух подобнозвучных слов, из коих первое (—) название, вто­
рое (—) образ» (60 : 41 об.), привлекала поэта и своими смысловыми по­
тенциями в поле паронимической аттракции, т. е. вне зависимости от ка­
кой-либо «мистики».
Снимая запреты, Хлебников вводил и ограничения. Наиболее значи­
тельное из них—исходная тенденция к почти полному запрету (для се­
бя) на корни западноевропейских языков, в том числе на интернацио­
нальный греко-латинский корнеслов. Понятно, что такой запрет разбу­
дил стихию словотворчества, повлек за собой массу заимствований из
других славянских языков, смелость в отношении диалектизмов, просто­
речия и тропов; сам же он был вызван желанием Будетлянина проник­
нуть к чистой «сущности русского языка» (60 : 96 об.), его славянской са­
мобытности. В этом смысле Хлебников—самый народный из наших по­
этов. Однако интерес к «слову как таковому» явно преобладал у него над
интересом к структурам разного рода словосочетаний. По-видимому, с
этим надо связывать не формулируемое им в явной форме ограничение
на общенародную фразеологию; ее у Хлебникова относительно мало.
Третье ограничение—еще более слабое, если не кажущееся: на фоне
Маяковского или Светлова творчество Хлебникова выглядит как слабо
использующее юмор. На самом деле это не так: тема «Ирония, юмор и са­
тира у Хлебникова» богата открытиями. Вот только два каламбура, свиде­
тельствующие, кстати, об относительности всех его «запретов»: ex ungut
Ньютопет (87 : 81) и в богах нынче скрывается (60 : 40).

458

В. П. Григорьев. Будетлянин

Очень рано Хлебников обнаружил стремление к «смене парадигм».
Показательно, что «алгебра» («мера») у него и ревизор «гармонии», будь
это лад мира или «вера», и ее, гармонии, компаньон в творчестве. Колли­
зии между ними в «воображаемой филологии» нет. Уже в 1908 г. поэт за­
писывает: «В долины невозможного я неуставающий бегун» (60 : 138 об.).
Нормативист исправит «неуставающий» на «неустающий» или «неустан­
ный». Согласимся или нет с такой поправкой, но подумаем о сути: о том,
что «прежде сказки—станут былью» («Иранская песня»), что и Лобачев­
ский в свое время отправился «в долины невозможного» для Евклида, ко­
торый, однако, тоже, очевидно, не был неисправимым иормативистом.
Как в том же 1908 г. утверждал Блок:
И невозможное возможно...

Эти параллельные линии, оказывается, тоже сходятся самым нетриви­
альным образом. К «художественной чести» русской поэзии.

P. S. Кажется, я был первым, кто заговорил о «воображаемой филоло­
гии», как и о «воображаемой истории», а позднее—даже о «воображае­
мой метафизике» и «воображаемой политэкономии» Хл. Работа была
опубликована в Твери (Калинине) в 1982 г. благодаря любезности и уси­
лиям P. Р. Гельгардта. Сам термин (пока?) не прижился. Время от време­
ни в общей форме упоминают о «поэтической филологии» Хл, не анали­
зируя ее содержания и связей с идеей и традицией Лобачевского, а как
бы подверстывая ее к «мифологемам» Вехи, его (квази)«мифологическому
мышлению». Но ср. [Фили 1992, Бёмиг 1996]. Новые попытки обнару­
жить под поэтической формой представления идей «воображаемой фило­
логии» их системную суть были предприняты в работах [ВГ 1986 а, 1986
б, 1990 а, 1991 а] и др. За пределами наст, изд., в частности, остались ра­
боты [ВГ 1996 е, 1998 в]. В ст. [ВГ 1995 а] сделан еще один шаг (только
-ик, как мог бы сказать Веха) к рассмотрению воображавлей Хл под углом
зрения основного его категориального аппарата—категорий Единства,
Времени, Отношения, Воображения и др. Однако сг. [ВГ 1999 в], кажет­
ся, намечает путь к тому, чтобы и эти категории рассматривать также с
позиций иного плана—духовных «принципов XX века», система кото­
рых заслуживает специальных исследований. — Эта и следующая работа
представляют собой предельно краткое изложение основных идей двух
книг автора о Хл (1983 и 1986).

К диалектике воображаемой филологии
Философские аспекты творчества Велимира Хлебникова, «честнейше­
го рыцаря» поэзии (Маяковский) и «Лобачевского слова» (Тынянов), по­
ка слабо затронуты велимироведением. Многие из знавших поэта рисуют
его как убежденного материалиста. Вместе с тем бытует мнение о «сумбу­
ре» идейных представлений Хлебникова, о его идеализме, «идейной ог­
раниченности», о вере в мистическую предопределенность и т. п.1
При оценке словотворческой деятельности поэта постулируемый, но
никем не показанный «сумбур» или, в лучшем случае, «противоречи­
вость» его мировоззрения принимается чаще всего уже как надежная ба­
за для разоблачения «схоластического экспериментаторства», «формали­
стического штукарства», заумного «речетворчесгва» Хлебникова и т. п. даже
без попытки рассмотреть целое его словотворческих устремлений2. Цитируют
несколько высказываний поэта о «самовитом слове», взятых вне эволюции
взглядов Будетлянина, вырванных из их связей и потому неверно понятых,
но этого уже достаточно для сильного вывода о «крайнем субъективизме»
поэта, «граничащем порой с идеалистическим подходом к природе языка»3.
Такие суждения не опираются на сколько-нибудь полный анализ всей
совокупности относящихся сюда фактов. Негативный пафос поддержива­
ется и игнорированием того, что уже твердо установлено в хлебниковиане или серьезно обосновывалось в ней. Велимироведение в целом разви­
то пока очень недостаточно. Тем не менее в принципе здесь уже возмож­
ны постановка и решения самых сложных проблем мировоззрения, эти­
ки и эстетики Хлебникова и т. д. Но для этого необходим филологиче­
ский анализ всего наследия Будетлянина.
Выяснение сущности хлебниковского словотворчества—здесь одна из
наиболее трудных и перспективных задач. Понятно, сколь важное место
* Подобные утверждения можно найти в десятках различных работ. Выше ис­
пользованы формулировки из вступительной статьи Н. Л. Степанова к изданию ма­
лой серии Библиотеки поэта: Хлебников В. Стихотворения и поэмы. Ленинград 1960.
2 Редкое исключение — работа: Панов М. В. О членимости слов на морфемы, в кн.:
Памяти акад. В. В. Виноградова. Москва 1971. Теперь мы располагаем и системати­
ческим исследованием Р. Вроона: Vroon R... Velimir Xlebnikov's Shorter Poems: A Key to
the Coinages. Ann Arbor 1933, 251 pp.
3 Гончаров Б. Поэзия революции и «самовитое слово». Вопросы литературы, 1983,
№7, 128.

460

В. П. Григорьев. Будетлянин

принадлежит словотворчеству в ряду трех основных занимавших Хлеб­
никова «осад»—«осады времени, слова и множеств» (IV: 82)4. Осады вре­
мени и множеств поэт-атеист персонифицирует как «Числового,бога вре­
мени» (там же). Осада слова запечатлена примерно в десятке тысяч ре­
альных неологизмов Хлебникова и минимум в сотне тысяч потенциаль­
ных, реконструируемых по «методам правильного словотворчества», ко­
торыми он пользовался5. В этом изобилии (плюс семантические неоло­
гизмы-тропы) заключена и особая трудность для интерпретатора, кото­
рый должен для начала соотнести Гималаи неологизмов с нормами сло­
вообразования в общем языке начала XX века и с принципами, опреде­
лившими практику «осады слова», пока не выявленными.
Трудности усугубляются инерцией пренебрежительного отношения к
словотворчеству Хлебникова. Положение его неологизмов в ряду неоло­
гизмов (окказионализмов) Маяковского, Есенина, Цветаевой и других
поэтов выглядит сомнительным: они оцениваются в нормативном смыс­
ле как слишком «экстранормальные», в функциональном плане—как че­
ресчур нарочитые, зараженные «теоретизмом», а потому в эстетическом
отношении—как «неудачные», излишне многочисленные и «заумные».
Так, В. В. Виноградову казалось в 1922 г., что эстетика Хлебникова, буду­
чи футуристической, «стремилась как к пределу, к заумной речи»6, хотя
«заумь» типа бобэоби занимает ничтожное место в общей массе неологиз­
мов поэта. Так, Г. О. Винокур называл словотворчество Хлебникова «му­
чительным мусором», лишь глухо упоминая о «замечательных словотвор­
ческих догадках»7, а позднее обвинил поэта в «презрении к слову»8, хотя
стоило задаться вопросом, «презирал» ли прямые линии Лобачевский в
своем увлечении кривыми. Так, студентам внушается мысль о «мертворожденности» неологизмов Будетлянина (H. М. Шанский и др.)9, хотя писа­
тели и журналисты охотно разбирают его словечки (и цитаты из него,
идущие на эпиграфы) для самых современных произведений—смехачей,
нехотяев, Ладомир иулетавль, творян и тех же будетлян.
Стоит вчитаться в небольшую выборку великолепных неологизмов:
весничий, небесничий, злобничий «дух войны», умночий, времыши, младуга, мучёба, вружба, лгавда, боженята, сынёнок, очёнки, глазята, грустиночка, звучей, равнебен, светинка «фотон», взорваль «бомба», славяний,
4 Ссылки на Собрание произведений Велимира Хлебникова (Ленинград
1928—1933) даются в тексте указанием тома и страницы. Сокращение НП обозначает
издание: Хлебников В. Неизданные произведения (Москва 1940). Архивные материа­
лы ЦГАЛИ (ф. 527, on. 1) цитируются со ссылкой только на единицу хранения и лист
рукописи по схеме— 60: 137. Цитации материалов других хранилищ сопровож­
даются полными ссылками.
5 «Метод правильного словотворчества» — слова Маяковского из его некролога
Хлебникову. Правильный надо понимать с оговоркой о неединственности и о необя­
зательности для других поэтов, в том числе и для самого Маяковского.
6 Виноградов В. В. Поэтика русской литературы. Москва 1976, 464.
7 Винокур Г. О. Хлебников, Русский современник, 1924, № 4, 223—224.
8 Винокур Г. Маяковский — новатор языка. Москва 1943, 19.
9 Ср. «на уровне поэм» Хлебникова тезис о возможности их чтения как переверт­
ней (П. С. Выходцев).

К диалектике воображаемой

461

иваний, небесочество, намодержавие, Волгохульство, махесо, небоука,
яси (облаков), какнибудцы, отрицанцы, сгарованцы, раньшевики, будесники, мечтежники, веродатели и меродатели, могачи, грустняк, грезьбище, красивейшина, небедь, любеса, нежчина, (Ваше) смертночесгво и
смехотворство, злопись «сатира» и смеярышня, шутёж и хныкачи, грустины и см ее во...; Числоводск, Тихославль, Никогдавль, Солнцестан, Занге­
зи (Ганг х Замбези), Усыплянин, Чертородский, Главздрасмысел...10
Лишь несколько менее впечатляющий ряд могли бы составить очень
многочисленные у Хлебникова сложные прилагательные, некоторые из
примерно 300 неологизмов-глаголов и т. д. Одни из них тоже говорят са­
ми за себя: тяжело-гордый путь, тело глиняно-гнедое, мокро-огненные очи,
прозрачно-светлые окна, могуче-рыжий водопад волос, Общезвездный труд, весно­
губый, черно-длинные ресницы...; изсмеял и взвьюжит (1908 г.), раздорствует,
сыновеет, овладивосточить, озарить, охолопиться и оснегурить, крылышкуя, обессинена, оцелованы... Другие нуждаются в специальных разъяснениях.
Разумеется, каждый неологизм—это и элемент в общей системе сло­
вотворчества, и слово в контексте конкретного произведения (если он -не
чисто экспериментальное создание). Тем не менее многие неологизмы
прекрасны и сами по себе как произведения искусства. Уже на интуитив­
ном уровне ощущаются их эстетические качества «самовитых» слов как
экспрессем, единиц идиостиля и продуктов языководства (V : 234). Подхо­
дить к ним с нормативистскими требованиями бессмысленно: словотвор­
чество в принципе снимает оппозицию продуктивных/непродуктивных
моделей, подчиняя ее замыслу писателя, а также частеречевые и семан­
тические ограничения на мотивирующие слова11.
Недавно были удачно намечены три типа читателей Маяковского: чи­
татель-друг, читатель-соратник (или «особо подготовленный читатель»),
читатель-враг12. Типологию эту стоит применить и к восприятию Хлеб­
никова. Общество его друзей под председательством П. В. Митурича в
20-е годы насчитывало всего десяток-другой членов. В наши дни читате­
лями-соратниками Будетлянина можно считать сотни тысяч достаточно
подготовленных читателей; но и читателей-врагов еще немало, а их
влияние часто перевешивает заботы друзей о соратниках.
Словотворчество как один из видов формотворчества оказывается в
эпицентре современных дискуссий о проблемах формы и содержания, о
социалистическом реализме, модернизме и авангардизме. Ведь
словотворчество—«открытая система», как говорится, «по определению»,
10 Паспортизацию см. в работах автора: Грамматика идиостиля. Москва 1983; Во­
ображаемая филология Велимира Хлебникова, в кн.: Стилистика художественной
речи. Калинин 1982; Скорнение, в кн. Актуальные проблемы русского словообразо­
вания. Самарканд 1982; Лети, созвездье человечье... (В. Хлебников-интерлингвист),
в кн.: Актуальные проблема современной интерлингвистики. Тарту 1982 (= Interlinguistica Tartuensis, 1) и др.
” СмлАопатин В. В. Рождение слова. Москва 1973, 114 и 122; Земская Е. А. Современ­
ный русский язык. Словообразование. Москва 1973, гл. X; Александрова О. И. Русское по­
этическое словотворчество (Организация плана выражения), в кн. Художественная речь.
Традиции и новаторство. Куйбышев 1980 (= Межвузовский сб. науч, трудов, т. 238).
12 См.: Вопросы литературы, 1983, №7,244.

462

В. П. Григорьев. Будетлянин

оно не подчиняется каким-либо однозначным предписаниям жесткого
детерминизма. Поэтому настораживаешься, когда теоретик социалисти­
ческого реализма предлагает уверовать в «четкую» и «образную» форму­
лу: «Бутылка-то всегда найдется, было бы вино—налить в нее»13. «Перво­
очередное внимание к формотворчеству» представляется теоретику круп­
ным «изъяном» (127—128). Между тем хочется почему-то такую «затейли­
вую стеклотару» (129), как венецианское стекло, все же «ценить выше»
(129), чем букет заурядного кагора, а то и незабвенного «Двина». Види­
мо, потому, что даже о содержимом бутылки мы судим прежде всего по
«внешним» признакам, а разливать «солнцедар» в мейссенский фарфор и,
наоборот, «Двин» — в рутинные «склянки темного стекла из-под импорт­
ного пива» (Б. Окуджава) как будто никому еще не приходило в голову.
Получить из давно уже пустой «бутылки», или «стакана», справедливо ос­
меянных Тыняновым, хоть каплю влаги на пользу проблем единства
формы и содержания вряд ли удастся.
_
«Приоритет содержания», «будущего в его научном виде» (131, 133),—ка­
жется, о чем спорить?14 Но ведь стопроцентное внимание к содержанию
невозможно без такого же внимания к форме, на которую Ю. А. Андреев,
при всех оговорках о ее значении, готов смотреть как на «фиоритуры сти­
ля» (130). «Изъян первоочередности» обнаруживает свою диалектиче­
скую природу: не найдешь содержания, исказишь его, если так или ина­
че минуешь, недооценишь («стеклотара») форму, подвергая ее хоть ма­
лейшей дискриминации. Это справедливо и для художника слова, и для
исследователя, но достаточно элементарная истина нуждается, как ви­
дим, в защите. Невниманием к содержанию оборачивается как раз нев­
нимание к форме — формам языка, формотворчеству, словотворчеству.
«Бутылочный» редукционизм—это, пожалуй, сейчас самый опасный—
методологически—из всех возможных в эстетике взглядов на «план вы­
ражения», демонстрируя в то же время наличие у наших филологов по­
верхностной оппозиции «формализм/содержанизм».
Хлебников—явный «антиформалист»15. Преодолению противополож­
ного взгляда на него, надо думать, будет способствовать знакомство с ос­
новными «началами» словотворчества в собственных, по возможности,
формулировках Будетлянина, ниже кратко прокомментированных. На­
чала эти могли бы быть рассмотрены и независимо от времени появле­
ния каждого из них. Такой анализ стал бы дополнительным по отноше­
нию к принятому в настоящей статье. Поступаясь подробным анализом
понятий-образов поэта, мы, конечно, теряем в осмыслении его обещаю­
щих идей. Но сосредоточившись на анализе существа концептов, мы за­
Ю. А. Метод живой, развивающийся: К методологии изучения социалис­
тического реализма, Русская литература, 1982, № 1, 129. Цитируется Л. Леонов. Точка
зрения Тынянова по поводу квазиэстетической аналогии: «форма — содержание =
стакан — вино» (см. Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи, Москва
1965, 27), даже не упомянута. Далее ссылки на страницы статьи даются в тексте.
14 Впрочем, как раз Хлебников позволил бы Ю. А. Андрееву уточнить последнюю
формулировку. См. идею о предвидении и «предволе» художника (V : 275).
15 В неологизмах он действительно «экспериментировал с содержанием». Ср.: Ур­
бан А. Философская утопия: Поэтический мир В. Хлебникова, Вопросы литературы,
1979, №3, 160—161.

воображаемой филологии

463

тушевали бы наглядную последовательность их вхождения в общую сис­
тему «воображаемой филологии»16.
С оговоркой о возможных ошибках в хронологии из-за текстологических
сложностей перечень словотворческих «начал» Хлебникова имеет такой вид:
1. Ограничение на «западные» заимствования и провозглашение «пра­
ва словотворчества» (до 1908 г.; см. 60: 16, 60, 96 об.). Ср.: «Я буду думать
как бы не существовало других языков кроме русского» (PO ГПБ, ф.
1087, ед. хр. 26, фрагм. 4, л. (1)). Это последовательное для эксперимен­
тов ограничение на греко-латинский корнеслов (кроме собственных
имен!)—одно из основных начал в словотворческой идеологии Хлебни­
кова. Ограничение является вместе с тем и допущением: именно оно раз­
вязало стихию словотворчества.
2. «Восстановление утраченных слов» (1908; 60 : 3 об.). Известно, что
«математика является наукой не только о действительном, но и о возмож­
ном»17. В воображаемой филологии Хлебников исходил из убеждения в
такой же природе лингвистики, «восстанавливая» слова, которых никогда
не существовало. Ср. ниже № 5 и 20.
3. «Сопряжение) в борьбе» (1908; 60 : 6). Видимо, имелось в виду на­
пряжение, возникающее между морфемами в неологизме независимо от
их корневой или аффиксальной природы. Помету «сопряжение корней»
получает ранний текст (II, 302), построенный на аффиксации (как и За­
клятие смехом). Сопряжение—-это «спряжение» корня «по аффиксам»!
Диалектика этого начала позднее будет обозначена как скорнение (скорнение1) и получит развитие. См. № 25 и 26.
4. «Закон забвения прошлого (у) слова» (1908; 60:21 об.). Хлебни­
ков — враг опрощения, демотивации слова, он сторонник и виртуоз переразложения. Ср. также «закон забвения происхождения словесной
глыбы и равенства сложной составной словесной глыбы изначальному
словесному “наделу” (...)» (60 : 15 об.). При этом на л. 21 об. фиксирована
и задача семасиологического порядка—о «совпадении значений» и «сов­
падении объемов». Здесь едва ли не первый намек на возможность
«звездного языка» (не «языка звезд», как часто полагают, а общего языка
для такой звезды, как Земля). См. № 18 и 19.
5. «Полнота языка» (1908; 60: 35 об.). По Хлебникову, «каждый ко­
рень изна(чально) все формы обр(азовывал)» (там же). «Формы»—читай
«дериваты». Смехачи, смеюнчики, или «Смехунчики», как сам поэт называл
Заклятие смехом 9 : 5 об.,—это продукт начал № 2 и 5. Ср. № 7 и 20.
6. «Слово—пяльцы, слово—лен, слово—ткань» (1908; 60 : 40 об.).
Прозрачная метафора о трех ипостасях художественного слова, об эсте­
тике неологизма18.
7. «Красота смены двух подобнозвучных слов, из коих первое (—) на­
звание, второе (—) образ», т. е. неологизм (1908; 60 : 41 об.; ср. НП, 453).
Здесь представлены оппозитивный метод мышления, эстетическая точка
16 Подробнее об этом — в специальном разделе монографии о словотворчестве
Хлебникова, подготовленной автором к печати.
17 Гнеденко Б. В. Математика и научное познание. Москва 1983, 34.
18 См.: Григорьев В. П. Поэтика слова. Москва 1979, 142.

464

В. П. Григорьев. Будетлянин

зрения на язык, вся хлебниковская паронимия, будущие понятия мета­
биоза и «скорнения»3. Ср. сыновитый (60 : 43 об.), сановитый, самовитый.
См. №5, 11,20, 26, 27, 29.
8. «Аналогия» (1908; 60 :91 об.) как важнейший способ нахождения
новых фактов и получения новых результатов в науке (наряду с обобще­
нием) характеризует и постановку словотворческих экспериментов (и по­
иски Хлебниковым аналогов среди природных явлений и исторических
событий). См. № 10 и 11.
9. «Слова, а мысл(и) нет» (1908; 60: 133). Эта сентенция появляется
рядом с неологизмом голубонь неопределенного значения, подчеркивая,
от противного, нацеленность экспериментов именно на план содержа­
ния. Ср. № 28 и 29.
10. «Организму вымысла нужна среда правды» (1908; 60:137). Произвол в
словотворчестве бессмыслен. Поэт ищет «элемент мнимости в языке» (60:57
об.), находя его в аналогии (№ 8), как средстве получения экспрессивности19.
11. «Метабиоз» (1910). Это важнейшее понятие (ср. симбиоз) последо­
вательности во времени и тождества в пространстве прямо к словотвор­
честву не применялось, но связано с понятием смены (см. № 7)20.
12. «Равенство слов» перед «преломляющим Я» (начало 10-х годов;
63 : 6). Хлебников, как и Маяковский, «использовал в целях выразитель­
ности все ресурсы национального языка, отбирая те из них, которые в
наибольшей степени отвечали его поэтическим задачам»21. Ср. № 6 и
ошибки исследователей, принимавших за неологизмы поэта народные
слова; неологизм дахаръ совпадает с диалектным словом и т. п.
13. «Два смысла—плоскость» (нач. 10-х гг., 63 : 14 об.). Это—объеди­
нение смыслов корней прообраза и неологизма в одном слове, нелиней­
ное словосложение, дающее на выходе «двумерные» неологизмы. См. №
20 («скорнение»3 в смысле, который сам поэт «скорнению» не придавал).
14. Поиск «наималов» языка (1912; PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 25, л. 1;
ср. V : 172 и др.)—углубление в структуру «звездного языка». См. № 18.
15. «Словарь частиц» (1912; PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 26, фрагм. 3, л.
(3)) отражает этап поиска «наималов» в «предлогах-приставках». См. № 24.
16. Начальный согласный слова «приказывает остальным» (1912? V:
235—236). Ср. № 4.
17. Каждый согласный в слове—в современных терминах,—«фонемаморфема» (1912). Пример более позднего времени: имя Пушкин—символ
отрицания войны («пушек»), так как Эн в «звездном языке» имеет значе­
ние отрицания (см. 80 : 37; ср. III : 353).
18. Единицесложение. Анализ (1912). Каждая неэлементарная (прежде
всего неодноконсонантная) словоформа в языке рассматривается как компо­
зит из «звездных» корней Эль,Дэ, Эм, Эр и т. п. Ср. № 4, 14, 17, 19, 20, 23.
19 См.: Шмелев Д. Н. Введение, в кн.: Способы номинации в современном русском
языке. Москва 1982, 15.
20 (Хлебников В.) Опыт построения одного естественнонаучного понятия. Вести
студенческой жизни, вып. 1 (15 марта), СПб., 1910. См. об этой статье в Грамматике
идиостиля (по указателю).
81 Ср. Гончаров Б., указ, статья, 134.

К диалектике воображаемой филологии

465

19. «Разложение слова» (1912; см. V: 106) по существу относится уже к
1908 г. (ср. № 4), но становится принципом в работе над «звездным языком».
20. «Скорнение»?*
(1920; 9 : 5 об.). Термин—поздний, но понятие
«скорнение»1 восходит к 1908 г.; ^скорнение»2 имело в виду «лучи согласн(ых), «соеди(няющие) все слова» (9 :8 об.; проблему «скорнения»
гласных Хлебников для себя не решил—V: 237), и дало сильные соци­
альные рефлексы (ср. Паны и холопы в азбуке— III : 80); примеры «скорне­
ния»3 надо видеть в словах типа поец (пою х боец), петер (петь х ветер).
См. № 2, 5, 7, II, 13, 23 и 26.
21. «Новое слово не только должно быть названо, но и быть направле­
но к называемой вещи» (1919; V : 233—234). Ср. мечту иметь «слова с са­
моочевидным значением» (125 : 35 об.). В известном смысле это начало
пронизывает весь творческий путь Хлебникова, заслуживая невозможно­
го здесь подробного комментария.
22. «Принцип единой левизны» (1921; 80 : 47) раскрывается в тезисе,
напоминающем игру слов: «Левое по мысли право по слову. Левое по сло­
ву право (по) мысли». Требует специального исследования. См. № 28 и 29.
23. Единицесложение. Синтез (1921)—новый этап в «соединении
звездного языка и обыденного» (III : 75); синтезировано всего несколько
слов: глаум (III : 335 и 336; с опечаткой; ср. лаум социалистическая)
мысль—125 : 15), может быть, виелъ (III : 139). См. № 24.
24. Соединение «словаря частиц» и «азбуки ума» (1921). Примеры см. в
Зангези (III : 334 и след.). Ср. № 15, 17 и 23.
25. «Поединок слов» (1921; 65 : 2). Видимо, характеризует беспреце­
дентные факты универбации типа стонстен, ворвер, мормер, спорвер, верлад,
вермор, стыкзори. Но не исключено, что это «поединки» основ типа бог- и
мог- (III : 337 и след.). Ср. № 3.
26. «Каждое слово опирается на молчание своего противника» (1921; 46 :
5). «Глухонемые пласты языка», «языковое молчание»—так называл Хлеб­
ников почву, на которой работает словотворец (V : 229). Творяне «молча­
ли», подавляемые словом дворяне, вплоть до Ладомира. Здесь в словотвор­
чество особенно явственно врывается диалектика социальной борьбы.
Хлебников не ригористичен: «Ведь если есть понятие отечества, то есть и
понятие сынечесгва, будем хранить их обоих» (V : 155). Так и слова поец, пе­
тер—не поэтические и социально-идеологические антонимы к прообразам
боец и ветер-, они гармонически соотносительны с ними. Ср. №3,20 и 27.
27. «Двуумный слог» (1921) 64 : 62 об.), «Углубление прообраза в зав­
тра» (192Г, III : 211)—семантическая поддержка и развитие № 26 : сло­
вом творяне поэт «будит прошлое», т. е. их прообраз—слово дворяне.
28. «Слово, меньшёй, дума, большёй» (1921; 50 : 13)—требование «тес­
ноты» и внутри слова, стремление к аббревиации. Ср.: «Я сказал “стой”
крупным времявладениям слов. Я перешел к мелкой колке слов»
(27 : 11). Ср. № 9, 14, 17, 18, 22, 29.
29. «Слова в узде у мысли» (1921; 19 : 12). Этот антиформалистский те­
зис связан с «принципом единой левизны» (№ 22) и началом № 28.
Перед нами система словотворческой идеологии поэта в ее удивитель­
ной последовательности, многосторонности и внутреннем единстве. В
творчестве Хлебникова выделяют ранний период как «эксперименталь­

466

В. П. Григорьев. Будетлянин

но-словотворческий» (Н. Харджиев и Т. Гриц—НП: 8) или «идеалисти­
ческий», или «утопически-словотворческий», будто бы преодоленный
при вступлении Будетлянина в новый период—«революционно-роман­
тический»22. Между тем, несомненно, что Хлебников немыслим без слово­
творчества на всем своем пути, а его идеи, эксперименты и находки
1921—1922 гг. глубже, чем в 1908—1912 гг.
Словотворческая рефлексия Хлебникова прошла четыре этапа:
1) до начала 10-х годов (№ 1—13 в перечне)—формулировка основ­
ных принципов;
2) поиск «наималов», первые наброски «Звездного языка», развитие
принципов первого этапа (№ 14—19);
3) время с 1914 по 1918 гг., не принесшее новых принципов;
4) 1919—1922 годы—осмысление понятия «скорнение», или «скорнений», знаменующее новый взлет воображаемой филологии; выдвижение
принципов диалектики словотворчества.
Прав критик, утверждая, что Хлебников нашел «неисчерпаемые ре­
зервы поэтического словообразования»23. Творянин оказался перед «про­
странством логических возможностей и наработал впрок семантику»24,
контролируя ее в неологизмах своим мироощущением и эстетическим
чутьем, будучи убежден, что «площадь судьбы, покрытая колосом покор­
ности человеку, будет бурно расти, лишь только он перейдет от землепа­
шества к судьбопашеству и судьбоделию» (86 : 47).
Москва
P. S. В 1985 г. Ю. М. Лотмана, Вяч. Вс. Иванова и меня пригласили
участвовать в Амстердамском симпозиуме, посвященном 100-летию со дня
рождения Хл. Власти сочли наше участие в Симпозиуме нецелесообразным.
Мне удалось переправить в Нидерланды ст.-доклад, уточняющую отдельные
положения, предложенные в кн. [ВГ 1986 а], а она сама с трудом пробива­
лась в печать. В редколлегии некоего юбилейного сб., для которого была на­
писана ст., «не показались» термины велимироведенае и хлебниковиана. В отсут­
ствие докладчика доклад-ст. не обсуждался на Симпозиуме; в нашей стране
он практически неизвестен, хотя тексгст. вошел в сб. [Velimir 1986]. Многие
из включенных в наст. изд. работ, начиная со ст. [ВГ 1996 б], видимо, еще за­
ставят автора (как уже заставили: см. [ВГ 1998 в]) вернуться к проблеме пе­
риодизации хлебниковских (не только словотворческих) «начал», к содержа­
нию множества исповедуемых им «принципов» и к их месту в искомой еди­
ной системе «принципов XX века». См. [ВГ 1999 в].

22 Перцов В. О Велимире Хлебникове, Вопросы литературы, 1966, № 7, 67.
23 Урбан А., указ, статья, 177.
24 Мейен С. Воображаемая или невообразимая биология. Знание—сила, 1978, № 3,
47^-48.

Заумец и Главздрасмысел
В поэме Ладомир Хлебников свел друг с другом одну из своих самых
ярких словотворческих находок—слово творяне и контекст, обнаружи­
вающий эстетические потенции звездного языка1:
Это шествуют творяне.
Заменивши Д на Т
[-1
и

Упало Гз Германии
И русских Эр упало.
И вижу Элъ в тумане я
[...]

.

Отношение Д!Т неэквивалентно отношению Гз!Эр!Элъ. Их различие
отражено хлебниковской графикой: «Д на Г», но не Дэ на Тз. Если бы за­
умный язык дал в творчестве Хлебникова только этот стихотворный реф­
лекс, то и тогда он был бы, мало сказать, эстетически оправдан. Художе­
ственные потенции заумного языка и сегодня еще остаются некоторой за­
гадкой для интеллекта филолога и интуитивной приманкой для воображе­
ния поэтов. Ratio звездного языка уже обнаружила полноценные эмоцио­
нальные обертоны. Гз, Эр и Элъ—это не просто начальные буквы/звуки,
это—символы глобальных сил, олицетворениями которых выступают стра­
ны, народы и идеальный Ладомир: Гз—образ авторитарной власти, мечты о
господстве, Эр—образ революционного взрыва, Элъ—образ народовластия.
Между тем самовитому слову Хлебникова и сегодня еще иные велимироведы вообще отказывают в «человеческих эмоциях». При этом как буд­
то исходят из того, что весь язык Хлебникова по своему существу—«за-»
или «трансэмоциональный»... Наш спор, на мой взгляд, связан с принци­
пиальной характеристикой хлебниковского идиостиля. Но я уже выска­
зался по этому поводу2.
1 Хлебников В. Творения. М. 1986, с. 281. 284—285.
2 См. обсуждение некоторых тезисов Р. В. Дуганова в: Григорьев В. П. Грамматика
идиостиля.* В. Хлебников. М. 1988, с. 177—179. Неаргументированное утверждение,
будто слово Хлебникова «не освящено личным чувством», содержит недавняя канди­
датская диссертация: Дуганов Р. В. Эпос, лирика, драма в творчестве В. В. Хлебнико­
ва. М. 1988, с. 67. В январе 1989 г. она была успешно защищена в Институте мировой
литературы АН СССР, но диссертант уклонился от диспута на тему о «личном чувст-

468

В. П. Григорьев. Будетлянин

Слова заумец и Гпавздрасмысел в заглавии доклада взяты из неокончен­
ного последнего «разговора» Хлебникова, озаглавленного Заумец и доумец
и задуманного в обычном для него жанре диалога с инакомыслящими.
Это—единица хранения 117 по описи первой той части его архива, кото­
рая находится в ЦГАЛИ. Рукопись трудночитаемая; она заслуживает от­
дельной публикации после тщательной текстологической подготовки.
Пока такой подготовки не проведено, соображения относительно смысла
слов заумец, доумец и Главздрасмысел остаются проблематичными. У Хлеб­
никова несомненно была сильно развита органическая потребность в
Оппоненте—эта важнейшая черта настоящей интеллигентности. Нам,
его интерпретаторам, не обойтись, под его «звездой», без развития в себе
чувства терпимости к несогласным с нами.
С первых шагов велимироведения заумный язык составил особую сфе­
ру филологических штудий. К именам В. Шкловского и Р. Якобсона3 не­
медленно прибавились имена их многочисленных и самых разных после­
дователей и критиков, в наши дни трудно найти велимироведа, который
стремился бы понять «всего Хлебникова» без обращения к проблемам за­
умного языка. Называя несколько имен (за пределами Программы нашего
симпозиума)—Р. Вроон, М. Л. Гаспаров, А. Костецкий, В. Марков, С. Мир­
ский, Д. Мицкевич, Н. И. Харджиев, Дж. Янечек*,— я упомянул лишь
небольшую часть работающих в области «заумелогии» и заслуживающих
нашего общего внимания к их подходам.
Здесь нужна оговорка. Понятия заумь и заумный язык не совпадают,
вопреки нашему привычному просторечию и дезориентирующим указа­
ниям словарей и энциклопедий5. Я не буду избегать и просторечного ва­
рианта, неудобного своими кодифицированными пейоративными обер­
тонами, предпочитая все-таки выражение заумный язык, терминирован­
ное хотя бы в рамках «воображаемой филологии» Хлебникова6.
ве», как, к сожалению, и на другие сюжеты, содержащиеся в моем официальном от­
зыве первого оппонента.
9 Шкловский В. О поэзии и заумном языке, в: Поэтика Петроград. 1919; Якобсон Р.
Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Виктор Хлебников. Прага 1921.
4 См. библиографию и указатели в упомянутой книге автора и в: Vroon R. Velimir
Xlebnikov's shorter poems: A key to Ле coinages. Ann Arbor 1983. M. Л. Гаспаров в фев­
рале 1989 г. на конференции в Московском университете выступил с докладом К ин­
терпретации пьесы В. Хлебникова «Боги». См. Проблемы поэтического языка. Тезисы
докладов т. I. Общее и русское стиховедение М. 1989. с. 12—13. См. также работы:
Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта, М. 1986; Mickiewicz D.
Semantic fonctions in zäum’; «Russian Literature», 1984, XV—IV, c. 363—464. Автор еще
не имел возможности использовать в своей работе многочисленные публикации
проф. Дж. Янечека о зауми и визуальных экспериментах русского авангарда.
5 Из отечественных см., например, Квятковский А. Поэтический словарь. М. 1966;
Краткая литературная энциклопедия т. 2, М. 1964; БСЭ. т. 9, М. 1972; Литератур­
ный энциклопедический словарь, М. 1987. В них немало и прямых ошибок, в част­
ности, отнесение понятия заумь к началу 20-х годов. Но показательнее — умолчание
о заумном языке в других справочных изданиях, не говоря уже о звездном языке.
6 См. Григорьев В. П. Воображаемая филология Велимира Хлебникова, в: Стилис­
тика художественной речи. Калинин 1982; он же. Велимир Хлебников, в: Очерки
истории языка русской поэзии XX века. т. 1, М. 1990.

Заумец и Главздрасмысел

469

Пекле классических примеров уникальных крученыховских экспрессем еуы и дыр бул щил этот род зауми в русской традиции, кажется (скажу
все-таки осторожно), не нашел адекватного эстетически значимого про­
должения. И. Зданевич, В. Гнедов, И. Терентьев, А. Туфанов—несо­
мненно оригинальны как заумники, но уже «пионер» Кручёных, видимо,
ощущал, что предельно антинормализаторскому заумному языку не может
не грозить скорая «экспрессивная смерть». И у него, и, например, у Те­
рентьева со временем обнаруживается отказ от произвола, известное соз­
нание того, что и заумный язык должен иметь подобие норм, от которых
можно было бы «отступать» в целях «обманутого ожидания». Отсюда та­
кие «полухлебниковские» кручёныховские неологизмы, как зудесник, злюстра, рококовый рококуй и под., или—у Терентьева—впрочем, редкие—опыты
паронимической аттракции вокалического типа: С маслом и с умыслом7.
Подобные сдвиги показывают, что заумный язык не остается стабиль­
ным даже у «экстремистов» и что подход к нему должен учитывать поня­
тие языковой нормы во всех ее ярусах—от стилевых норм поэтического
языка до норм идиостиля и отдельного высказывания. Однако невозмож­
но ограничиться одной только лингвистической точкой зрения на заум­
ный язык: чисто лингвистические структуры заумного языка в основном
редуцируют признаки привычных объектов языкознания. Фонетика за­
умного языка чаще всего нейтрализует типичные фонологические оппози­
ции или односторонне их акцентирует, но, по-видимому, никогда не ра­
ботает на всем объеме фонологических противопоставлений. (При этом,
пожалуй, преобразование вокализма в целом «отстает» от игры на консо­
нантах). Морфология в заумном языке, как правило, лишь зачаточна, син­
таксис—едва намечен, семантика—статична, одномерна, а то и редуци­
рована до нуля или до расплывчатых полумеждометных эмоциональных
звукообразов. Г. О. Винокур даже усматривал в самом словосочетании за­
умный язык оксюморонное начало, поскольку язык, с позиций этого кри­
тика, должен быть «умным»8. Но нормальные здравый ум и здравый
смысл в творчестве располагаются где-то между необходимостью и доста­
точностью. Во всяком случае узко нормативистский взгляд на заумный
язык, как и на любой поэтический язык, малопродуктивен. Разумнее по­
этому смотреть на него как на одну из форм «лингвистического непови­
новения», по выражению И. Бродского.
Мысль Бродского сразу же обращает нас к проблеме закона (теории) и
права в области языка. С одной стороны, «знание запретов—это не есть
знание законов» (С. В. Мейен)9. Имагинативная логика (Я. Э. Голосовкер)
позволяет воображаемым геометрии, филологии, истории и биологии
7 Терентьев Я. Собрание сочинений. Болонья 1988, с. 117. Несомненно, что не
только Крученых, но и Терентьев «был чужд системному лингвистическому мышле­
нию...» (Циглер Р. Поэтика А. Е. Кручёных поры «41 °». Уровень звука, в: L’avanguardia a Tiflis, Venezia 1982. с. 243).
8 «... самый термин заумный язык есть термин внутренне-противоречивый. Кто-то
удачно сказал, что язык непременно должен быть умным» (Винокур Г. Культура язы­
ка. М. 1929. с. 313).
9 Ср. Мейен С. Воображаемая или невообразимая биология. «Знание—сила», 1978,
№ 3 и его же статью об А. А. Любищеве в журнале «Вопросы литературы». 1975. № 1.
с. 68. См. также Григорьев В. П. Грамматика идиостиля (по указателю).

470

В. П. Григорьев. Будетлянин

достаточно свободно нарабатывать «семантику впрок» и самим опреде­
лять «пространство логических возможностей». С другой стороны, здесь
закон (теория) не имеет силы, обязательной для всех. Теория (закон) по­
эта выступает как «поэтическая теория», не более того. Хлебников назы­
вал своими ‘учениками’ не только дадаистов, и в частности Т. Тцара, но
и, по разным основаниям, Пифагора, Городецкого, Кузмина, Брика и Лу­
начарского10. При этом он прекрасно понимал: «Я, тать небесных прав
для человека» (так он себя называл в 1911 г.)11, всего лишь «сажу» [lapsus
linguae 1908, т. е. «выращиваю»] не «капусту», а «вселенные»12. Говорясовременным языком, он размышляет о «возможных мирах», но, предлагая
их, видит, насколько отличны от него его ‘последователи’, и не заблужда­
ется относительно принудительной силы для других его ‘теорий’ и ‘зако­
нов’. Хотя не исключено, что его законы и восторжествуют.
Признавая личное право на языковое произведение, на свой идио­
стиль, собственное полноязычие и многоязычие, на ‘личный язык’, как
один из видов заумного языка, мы, очевидно, должны признать, что никто
не обладает исключительным правом собственности ни на националь­
ный, ни на вспомогательный типа эсперанто (Заменгоф в свое время от­
казался от прав на него!), ни на заумный язык как некоторую систему.
Это—юридическая сторона дела13. С эстетической же стороны заумный
язык должен обладать системой своих норм, чтобы рассчитывать на экс­
прессивное и эмоциональное долголетие. В отличие от Крученых, Хлеб­
ников не был антинормализатором. Поэтому в его заумном языке, после­
довательно включающем и «звездный», оказались возможными «обосно­
ванные отступления» от нормы (Л. В. Щерба). Будетлянин полагал, что
стихи развиваются «по закону Дарвина». По-видимому, в преобразован­
ном виде на язык распространяется и закон стоимости. Колебания цены
отдельного слова и целых лексических пластов наблюдаются постоянно.
Можно провести параллель между понятиями «прибавочная стоимость» и
«приращение смысла», поскольку заумь не есть непременно бессмыслица.
Понятие «лингвистического неповиновения», применительно к заум­
ному языку, кроме всего прочего, двунаправленно. Оно ориентировано
как на различные аспекты, так и на различные контексты проблемы. Вопервых, речь может идти об общем, условно говоря—‘практическом’
языке, и тогда в пределе мы оказываемся перед интерлингвистическим ас­
пектом проблемы. Напомню, что и Крученых признавался: «Мировой
язык делаю». Это вызвало скепсис Хлебникова: «Дичь будет»,—отметил он
для себя14. «Звездный язык» самого Хлебникова представляет собой прежде
всего интерлингвистическую ипостась заумного языка в его понимании.
10 ЦГАЛИ, ф. 527. оп. 1. ед. хр. 27, л. 12 об. (1922 год). Далее — ссылки на указан­
ные фонд и опись не даются.
п Хлебников В. Собрание произведений, т. II, Л. 1930, с. 103.
12 ЦГАЛИ, ед. хр. 60, л. 18.
19 О языковых правах см. проект Закона СССР о языковой политике, подготов­
ленный автором (в печати). Ч. Айтматов бесконтрольно использовал этот текст в сво­
ем выступлении перед Верховным Советом СССР 15 ноября 1989 г. (см. «Литератур­
ная газета». 1989. 22 ноября).
мЦит. в Грамматике идиостиля, с. 104.

Заумец и Главздрасмысел

471

Во-вторых, возможно преимущественное ‘неповиновение’ традициям
или инерции поэтического языка. Не в том широком его понимании, ко­
торое было предложено Э. Косериу и развивалось в нашей стране15, а в
более узком и привычном смысле, который исповедовал тот же ОПОЯЗ. Это—лингвопоэтический аспект проблемы заумного языка. В рамках
нашего Симпозиума он, очевидно, и займет особое место.
Существенны, конечно, и другие функции и аспекты заумного языка.
Поскольку он возникает как итог определенной рефлексии над обыден­
ными и художественными языками, как их преобразование, то исследо­
ватели справедливо отмечали у заумного языка своеобразную метаязыко­
вую функцию. Соотношение референтной и поэтической (эстетической)
функции заумного языка в потенции непосредственно характеризует его
гносеологическую и эстетическую мощность. (Любопытно, что в совре­
менной русской и американской поэзии наблюдаются опыты совмеще­
ния в языке собственно поэтической и научно-познавательной функций.
Недостает при этом чаще всего самого важного—перспективной концепту­
альной модели, а не просто картины мира)16. Среди задач, которые выдвига­
ет сопоставительный аспект проблемы заумного языка, одной из самых важ­
ных представляется задача всестороннего сравнения ‘воображаемых фило­
логий’ Хлебникова, Крученых и Л Белого и их онтологическая критика.
Для сопоставлений такого рода в общем известен, но исключительно
широк в своей диахронии и многомерен общесемиотический контекст. В
него входят не только заговоры и гематрии и литературные ряды хотя
бы от Малларме и Маринетти до дадаистов, «нового романа», цветовых
ассоциаций у Е. Замятина, текстов Введенского, Терентьева, некоторых
конструэм Чичерина и т. д. Здесь значимы и язык заумных ситуаций в те­
атре абсурда и в творчестве Хармса, живопись и словесное творчество
Кандинского, Малевича и Филонова, тенденции примитивизации в ис­
кусстве, хронотоп «снов и полетов» у Шагала, опыты Ильязда, так назы­
ваемые «невнятные тексты» в фильмах режиссера Александра Сокурова,
который стремится «искать истину вне слов» обычного языка17 (ср. с этим
роль зрительного ряда в текстах Кручёных и Терентьева)18, наконец, та­
15 См. Григорьев В. П. Поэтика слова. На материале русской советской поэзии, М.
1979, с. 25, 39, 83 и др.; он же. Поэтический язык как объект лингвистической
поэтики, в: Лингвистические аспекты исследования литературно-художественных
текстов, Калинин 1979. с. 63—64 и др.
16 См. Григорьев В. П., Северская О. И., Фатеева Н. А. «Ветер времени раскручивает
меня и ставит поперек потока...». Заметки о языке поэзии 80-х годов, в: Русистика
сегодня (в печати); Северская О. И., Григорьев В. П. О ‘синтезе поэзии, философии и на­
уки* в современном авангарде, в: Проблемы поэтического языка. Тезисы докладов,
т. 1. М. 1989. с. 45—47; Северская О. //.Возможен ли ‘научный’ поэтический язык?, в:
Русская альтернативная поэзия XX века, М. 1989. с. 58—63 (Сб. составлен по матери­
алам конференции, упомянутой в сноске 4).
17 См. «Известия», 1989, 11 октября.
18 Ср. в черновом наброске А Крученых и В. Хлебникова Буква как буква-. «Ибо умя (дела­
ющее капли чернил именем неглупым) ибо умя восклицательного знака или двоеточия не
имеет звучащей шкуры: имеет зряву и не имеет слухавы». Цит. по статье Цивьян Ю. Г. К
семиотике надписей в немом кино (Надпись и устная речь), в: Труды по знаковым сис­
темам, т. 22, Тарту 1988. с. 143—154. Набросок можно ориентировочно отнести к 1913 г.

472

В. П. Григорьев. Будетлянин

кое признание Венедикта Ерофеева: «Мой антиязык от антижизни»19 и
произведения Гельдерлина или Батюшкова в их безумные годы. Целост­
ное овладение этим контекстом потребует пространной программы ис­
следований. Но они уже начаты работами Р. Якобсона, Н. Харджиева,
Д. Сарабьянова, М. Мейлаха и др. ученых. Тот подарок, который мы по­
лучили к Симпозиуму в виде тома сочинений И. Терентьева с содержа­
тельным комментарием, убеждает, что программа осуществима.
Однако существенны и трудности в интерпретации этого диахрониче­
ского контекста, особенно на малых временных отрезках, скажем, эволю­
ции идиостиля Хлебникова. Велик соблазн найти уже в первых его сло­
вотворческих опытах зародыши звездного языка. Понимание слов типа
бобэоби, по-видимому, не вызывает разногласий. Что касается такого сло­
ва 1908 г., как достоевскиймо, то дело обстоит иначе. Аффикс -мо омоними­
чен будущему Мо как единице «азбуки ума» и внешне провоцирует двой­
ную интерпретацию слова достоевскиймо, образованного по образцу пись­
мо. Между тем до 10-х годов у Хлебникова даже его концепция предло­
гов-приставок как этап на пути к поздним идеям звездного языка не ос­
тавила никаких следов. Таким образом, попытка найти Мо как единицу
«азбуки ума» уже в слове достоевскиймо20 не согласуется с требованиями
историзма в подходе к проблеме заумного языка. Перед нами не реальный
факт воображаемой филологии Хлебникова, а анахроническая ‘возму­
щающая роль’ воображаемой филологии исследователя. Мотивы этой по­
следней поучительны. Мало того—ее разумному развитию стоит всяче­
ски способствовать, но опасно ставить знак равенства между реальной се­
мантикой поэта—объекта наших исследований и нашими собственными
допущениями и запретами.
Иного рода трудности подстерегают нас при комплексном анализе по­
нятия заумного языка с таким максимальным набором функций, как у
Хлебникова, в рамках целостного описания его идиостиля, который во­
площен в нескольких десятках идиолектных и лексикостилистических яру­
сов. Речь идет о месте заумного языка в движущейся системе ядерных идиостилевых оппозиций, о выявлении их иерархии и обобщении в виде доми­
нант. Очень важно, чтобы наш анализ не противоречил тому, что мы при­
знаем основным ключевым образом Хлебникова. Снова возражая Р. В. Дуганову, я полагаю, что как ни заметен у поэта образ молнии, он не может
претендовать на ведущую роль в гносеологии Хлебникова. Такую роль
играет у него всепронизывающий образ волны. Будетлянин рано осознал,
что «волны и думы-—родичи», он искал ту «общую дрожь», которая соеди­
нила бы солнце и «жилу моей руки». Его занимала «волновая природа исти­
ны». Динамика самого понятия заумный язык у него волнообразна21.
Из примеров оппозиций и доминант, по-разному связанных у Хлебни­
кова с идеей заумного языка, можно указать на широко известные «борьбу
19 См. «Театр». 1989. № 4.
20 Такая интерпретация предложена в работе: Иванов Вяч. Вс. Хлебников и наука.
Пути в незнаемое. Сборник двадцатый. М. 1986, с. 433.
21 См. об этом подробнее в Очерках.... указанных в сноске 6, а также краткое из­
ложение темы Образ волны в творчестве Хлебникова в: Тезисы докладов Ш Хлебников­
ских чтений. Астрахань 1989, с. 3—4.

Заумец и Главздрасмысел

473

приставок» из- и при- и оппозицию слов Сам и Хам, особенно—на доми­
нантное развитие приставки за- в его словотворчестве (ср. засвирелъ, зачеловек, засила, заповесть и важнейший для нас неологизм Заумец в его про­
тивопоставлении доумцу [см. ниже]). Любопытна у Хлебникова синони­
мия приставок за- и сверх-, которая в связи с Übermensch у Ницше при­
влекла внимание Д. Мицкевича22 и других исследователей, но здесь при­
дется оставить ее в стороне. По-видимому, ни у Крученых, ни у Теренть­
ева, вообще—ни у заумников, ни у дадаистов мы не найдем оппозиций,
сопоставимых с хлебниковскими по их глубинному статусу. Терентьев
назвал свою незаурядную словотворческую находку—сонцеализм (ср.
солнце и социализм)23—«заумным словом». Но, с позиций Хлебникова,
это—простое расширение сферы действия его принципов «скорнения»
на Lehnwörter, т. е. нечто, находящееся за пределами заумного языка в его
понимании, которое строго различает словотворчество и заумный язык.
Доминантное развитие получили у Хлебникова не только приставка
за-, но и корень ум-, который заслуживает специального исследования.
От ранних слов-‘сестер’ неумь, рйзумь, безумь24 и их ровесников-неологиз­
мов безумыня (по типу святыня или богиня)25 и известного умнечество ‘ин­
теллигенция’ через коллоквиализм заумь и неологическое прилагатель­
ное внеумный26 к множеству видов ума в Зангези—таков—вкратце—путь
этого корня в идиостиле Хлебникова. При этом, конечно, следует учесть
все множество выражений типа слов туманных веко, намеки слов и других
хлебниковских перифраз, слова с корнями дум-, мысль- и т. п. В Зангези
упомянуты и корреляты наших заумца и доумца—заум и доум, но в отли­
чие от ряда других умов их смысл поэт здесь не разъясняет.
И вот одновременно с работой над Зангези Хлебников набрасывает
черновик своего последнего ‘разговора’ и вводит в него образы заумца и
доумца. Это—не простое пополнение круга неологизмов. Происходит
сдвиг в ядерных оппозициях старое/новое и новое/ здравый смысл. До
этого казалось достаточным мирное сосуществование сынечества и отече­
ства. («Будем хранить их обоих»,—писал поэт после многих нападок на
‘старшие поколения’)27. Теперь расчет на успех попыток «ввести заумный
язык в разумное поле»28 нейтрализует оппозицию здравому смыслу со сто­
роны зауми. Сынечество входит в понятие отечества, заумь—в понятие
здравого смысла. Перед такой заумью доумец капитулирует и увенчивает
Зангези—в духе эпохи аббревиатур—высшим званием Главздрасмысла.
В Зангези более развернуто, чем в Ладомире, торжествует звездный
язык как высшая форма заумного языка. С середины 10-х годов Хлебни­
22 Mickiewicz D. Ор. cit, с. 453.
23 Терентьев И., указ. соч. с. 172.
^Хлебников В. Собрание произведений т. И. с. 264.
25 ЦГАЛИ, ед. хр. 60, л. 38.
26 В выражении «внеумное украшение слова добавочным почти равным членом»
(типа шурум-бурум и т. п.). См. письмо Крученых от 31 августа 1913 г., в: Хлебников В.
Неизданные произведения. М. 1940, с. 367.
27 См. Хлебников В. Творения, с. 604 (Письмо двум японцам).
28 Там же. с. 38 (Свояси).

474

В. П. Григорьев. Будетлянин

ков делал наброски ‘слов’ об отдельных единицах «азбуки ума»—Пэ, Эм,
Эр, Зэ, Со и др. Слово о Эль заняло среди этих набросков особое место. Со­
гласно VII, VIII и XII плоскостям Зангези, основной хронотоп сверхпо­
вести занят борьбой Гэ, Эр, Ка и Эль. Остаются ‘три трупа’—Гэ, Эр, Ка
«Эль одно»,—пишет поэт. Это венчает «страшную тяжбу Эль и Ка». Элъ
как образ демократии, народовластия победил Ка как образ застоя, хотя
финал сверхповести лишен светлого пафоса концовки Ладомира.
Преобразование заумца (он же—безумствоварь) в Главздрасмысла и
борьба Элъ с Ка как бы моделирует, во-первых, развитие современной
науки с ее «безумными идеями», а во-вторых, сегодняшнюю политиче­
скую ситуацию в Советском Союзе. Требование для нашей страны после­
довательных решительных реформ—это не ‘экстремизм’ и не 'заумь' в
привычном словарном значении или раннем хлебниковском творчестве,
а «нормальное требование здравого смысла», как пишут сегодняшние
публицисты. В то же время слово доумцы подходит как другое имя для
наших современных ‘охранителей’ или правых аппаратных кругов.
Хлебников «поторопился»: Ка—далеко еще не ‘труп’. Очевидно, как и
Эль, оно бессмертно, но их борьба будет постоянной. Но и Зангези не за­
резался бритвой. «Это была неумная [но не заумная!] шутка». Образом
Главздрасмысла Хлебников еще в самом начале 20-х годов призывал нас
следовать «творческому здравому смыслу», предложив некоторый мета­
текст о политической борьбе наших дней, а первыми плоскостями Занге­
зи с их «птичьим умом» и «языком богов»—также об экологических и
идеологических проблемах. В терминах последнего ‘разговора’ Хлебни­
кова и его же «принципа единой левизны» нам всем предстоит стать, так
сказать, заумцами, то есть сторонниками здравого смысла. Не только того
«старого знакомца»29, который оказывается хорошим помощником в че­
тырех стенах частного дома. Но сторонниками Главздрасмысла, то есть то­
го искомого нового мышления в нашей ойкумене, которое невозможно, по
лингвистической аксиоме, без образа нового языка.
В торжество идеи такого заумно-разумного языка Хлебников внес не­
оценимый вклад. Все мы в меру своих сил и стараемся осознать и оце­
нить его, все более остро ощущая необходимость «мировой совести».
P. S. В основе ст. лежит доклад, которым открывался Первый между­
народный симпозиум «Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре».
Он проходил в Роверето и Венеции с 8 по 11 ноября 1989 г., а был заду­
ман ныне покойным проф. Марцио Марцадури и организован благодаря
заботам его самого и энергии его учеников и коллег. Комментарий к
«разговору» Хл «Заумец и доумец» в дальнейшем потребовал уточнений
(см. работы в разделе «Хлебников и Мандельштам»).

89 Переадресовываю к началу диалога Заумец и доумец.

Хлебников и авангард1
Как бы мы ни определяли понятие «авангард» (далее: А. ), оно будет
пронизано асимметриями. Сопоставим и сблизим его с «модернизмом» —
нам придется делить художников по зыбким критериям различий между
тем и другим. Предпочтем «модернизму» Серебряный век—возникнут
аналогичные проблемы, но с добавлением сложностей взаимоотношений
с веком Платиновым, как в первом случае—с «постмодернизмом», и т. п.
Если же не игнорировать привычных и/или необходимых пейоративных
коннотаций у слов авангардизм и авангардистский (ср. авангардный, а также
соотношения типа интеллигенция—интеллигентский и интеллигент­
ный ■— интеллигентность; интеллект—интеллектуальный —интеллектуа­
лы; элита—элитный и элитарный и т. п.), то наше словообразовательное
гнездо и его вершина окажутся (и, как мы знаем, оказываются) в разбол­
танном, шатком, неустойчивом положении.
При этом за пределами А. остаются такие новаторы и мастера языка
прозы, как Чехов, языка публицистики, как Короленко.
Т. Шах-Азизова удачно применила для чеховского Треплева в отноше­
нии А. имя предвозвестник*. Но сама проблема А. от этого еще не стано­
вится более четкой: собственно этические мотивы, вся «этосфера» попрежнему пребывают вне игры, А. в них как бы по инерции словоупот­
ребления невозможен. И А. Д. Сахаров как мыслитель лишается права
войти в А. Да и как ученый он — «лишенец» в расхожих определениях
А. Находился ли в А., примыкал ли к нему о. П. Флоренский? Даже к
Скрябину как-то пристойнее—по сложившейся логике—применить имя
модернист, чем отнести его безоговорочно к А.
Таких коллизий, дилемм и проблем возникает множество, и чувство
определенного неудобства не оставляет исследователя и тогда, когда он
видит, к примеру, слово авангардизм в названии раздела, открывающего­
ся докладом Вяч. Вс. Иванова «Практика авангарда и теоретическое зна­
ние XX века»3, и когда, как в заведомо авангардистской работе М. Шапи­
1 Предварительное сообщение на эту тему было опубликовано годом раньше: (ВГ
1993 б]. Соответствующий доклад обсуждался в Институте высших гуманитарных ис­
следований РГГУ.
2 Шах-Азизова Т. Предвозвестник // Русский авангард в кругу европейской культу­
ры / Междунар, конф. Тезисы и материалы. М., 1993. С. 180-—183 (характерно допу­
щение, что авангардные черты «нрисущи отчасти» и самому Чехову) и статья в наст,
сборнике. См. также: Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка по­
эта. М. 1986. С. 44 (раздел «К проблеме формотворчества»).
3 Русский авангард в кругу европейской культуры. С. 3.

476

В. П. Григорьев. Будетлянин

ра, объявляется, что в истинном А. «прагматика выходит на первый
план», текстом становится—поведение (вплоть до скандала), а новая ри­
торика А. требует от него всего лишь экспансивности, маргинальности и
собственной приоритетности, независимо от формы и содержания и от сфе­
ры духовного творчества—этики, эстетики или гносеологии (по М. Шапиру:
религии, искусства или науки; об их взаимодействии не говорится)4.
По-видимому, понятие А. необходимо распространить не только на
все первостепенные достижения в духовной жизни XX века в целом, но и
на деятелей «второго плана»; их поддержка немало значила в борьбе за
крупные новые и, главное, перспективные идеи, за большие стили ново­
го мышления, новый «менталитет» и «лингвалитет», независимо от того,
насколько адекватно сам выдающийся художник или мыслитель оцени­
вает свой опыт (случай Пастернака). Или чужой. Если, к примеру, до сих
пор введенные Хлебниковым (далее: Хл), в метафорической, образной
форме, общие категории Отношения, Преобразования, Воображения,
Асимметрии и Колебания (хотя, разумеется, у него были предшественни­
ки и «собеседники» класса Лобачевского, Н. Васильева, великих учителей
человечества и математиков древности и нового времени или Ренувье) не
заинтересовали современных философов, даже крупнейших, то это гово­
рит и о том, что понятие А. приложимо ко всем сферам не только духов­
ной жизни XX века, но и любого исторического времени, а возможно, и
времени мифологического, с разными знаками. Так что А. в одном отно­
шении может (мнимо?) мирно уживаться в одном и том же социолекте с
«арьергардизмом» большего или меньшего масштаба и разнообразными
последствиями личностного и общественного порядка.
Признаком «большого Л » может считаться особое внимание к «рассе­
янному знанию» (Ф. фон Хайек), различным темпомирам (в духе идей
синергетики) и объединению его и их вместе со «случайным»5 в новую
структуру с «новым языком» достаточной познавательной мощности. В
этом смысле нелегко судить о принадлежности к большому А., скажем,
Александра Введенского®. Несомненно, что он сделал существенный шаг
от самовитого слова7 Хл к самовитому словосочетанию8. Но сопоставле­
ние по соответствующим показателям Введенского с Мандельштамом,
4 Шапир М. Что такое авангард? // Даугава. 1990. № 10. С. 3—6. Противопоставле­
ние А / модернизм как «новое в прагматике» / «новое в синтактике и семантике»
(В. Руднев) представляется столь же искусственным и, думаю, бесперспективным
(Хлебников при этом — и «авангардист», и «модернист» одновременно!).
5 См.: Lotman Ju. М. О роли случайных факторов в поэтическом тексте И Rev. Etud.
slaves. P. LXIII 1—2. 1990; в разделе «Хлебников и синергетика» доклада, упомяну­
того в начале настоящего сообщения, специально обсуждались эти вопросы.
6 См. образцовое издание: Введенский А. Полное собрание произведений. В 2-х томах.
T. 1. Произведения 1926—1937 /Всгуп. статья и примечания М. Мейлаха; Сосг. и подгот.
текста М. Мейлаха и В. Эрля. Т. 2. Произведения 1938—1941. Приложения. М., 1993.
7 Часто самовитое слово используют как синоним слова заумного (в строго хлебни­
ковском или обывательском смысле). Это некорректно; жаль, что так поступают и
большие художники (например, недавно в «Литературной газете» Ф. Искандер).
8 См.: Григорьев В. П. От самовитого слова к самовитому словосочетанию (А Бе­
лый, В. Хлебников, О. Мандельштам) И Материалы IV Хлебниковских чтений. Астра­
хань. 1992. С. 8—14.

Хлебников и авангард

477

шедшим, очевидно, по тому же пути, особенно в 30-е годы, еще не проведе­
но. Поэтому трудно судить, как именно преобразовалась старая элементар­
ная оппозиция в А. 10-х годов: Хлебников / Крученых9 в новую глубокую оп­
позицию очень асимметричных «смысловика» Мандельштама и «авторитета
бессмыслицы» Введенского и каковы перспективы обоих «пойцов»10.
В собственно филологическом А. XX века Хл оказался не только из­
вестным объектом в работах ОПОЯЗа, МЛК и ПЛК, но и рядом с Ф. де
Соссюром как один из основоположников структурной лингвистики еще
в своих тетрадях 1907—1908 гг.п< А к началу 20-х годов, уже предвосхи­
щая суть едва ли не всего будущего структурализма12, Хл сформулировал
вывод о том, что если доступная нам реальность («бывающее») едина, то
ее единство сводится не столько (или не только) к материальности, сколь­
ко к некоему всеобъемлющему релационному каркасу—отношению меж­
ду любыми формами движения материи и духа. Так что, например, с
этой точки зрения, в принципе можно выявить не только «основной за­
кон времени», но и вывести из него следствия, применимые к любым
пространствам—астрофизике и области молекулярных масс биологиче­
ски важных веществ, к миру музыки и — через так называемое «Великое
Скрябинское начало», истолкование любых консонансов и диссонансов
как оппозиций,—к фактам общественной борьбы и опытному полю ху­
дожественного творчества. Мало того. Этот закон прямо-таки провоциру­
ет художника и исследователя к «точным записям восхода и захода звезд
своего духа»13, построению чего-то вроде «уравнения души Гоголя» или
9 Ср. (независимо от названной оппозиции) вышедшую недавно в издательстве
О. Загнера монографию: Сухопарое Сергей М. Алексей Крученых / Судьба будетляни­
на. München. 1992.
10 Вспомним стихотворение Хл «Моряк и поец». Поец — из боец и пою. Немаловаж­
но было бы сопоставить и основы словотворчества всех участников обеих оппозиций.
А общий путь от А Белого («знакомство звуков» в «Глоссолалии» и др. вещах) через
Хл («знакомство корней и слов») к Мандельштаму и Введенскому («знакомство слов»
и едва ли не словосочетаний) обнаруживает некоторую логику и, возможно, предпо­
лагает экстраполяцию — до «знакомства предложений», которое, в рамках заумного язы­
ка, на уровне «самовитых строк* и целых «самовитых песен» уже наблюдалось как некая
открытая в будущее «предсисгема»-догадка. «Треугольник» Хл-Мандельштам-Введенский, по-видимому, должен быть дополнен до «квадрата» за счет «Глоссолалии» и прозы
позднего А Белого. См.: Кожевникова Н. А. Язык Андрея Белого. М., 1992.
11 См.: Баран Г. В творческой лаборатории Хлебникова / О «Тетради 1908 г.» // За­
умный футуризм и дадаизм в русской культур«. Bern etc., 1991. С. 89—101. Это пер­
вая попытка подойти к материалам «Тетради» как к целому. Правда, обращение к
«референциальному миру» ее словесного наполнения здесь осталось в основном на­
правленным лишь на «универсум сюжетов». Работы Соссюра были ориентированы
лингвистически, как у его брата, Рене де Соссюра, — интерлингвистически. А в
творчестве Хл охватывал куда более широкий круг проблем и характеризовался не
только историософской, но и общефилософской доминантой.
12 См., с этой точки зрения, знаменитые тезисы Тынянова— Якобсона 1928 г., ма­
териалы дискуссии о синхронии/диахронии в 1957 г. и позднейшие работы Якобсо­
на, московско-тартуской школы и др.
13 Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 37. («Свояси»). — Не говорю здесь о других
«законах» и «началах» Хл, таких, как «Обратное величие малого» или «Принцип еди­
ной левизны».

478

В. П. Григорьев, Будетлянин

любой другой выдающейся личности, «уравнения русской свободы» и
т. п. При всем внимании к различным конфессиональным определениям
понятия «душа» в такой парадигме оно, очевидно, может рассматривать­
ся и как образ системы отношений, а именно, отношений личности ко
всему14. Понятно, что в воображаемой матрице этих отношений и раз­
ных «душ» нули должны быть значимы не менее, чем плюсы и минусы.
Следует признать, что, вопреки собственным явно «антиавангардистским» установкам, филологом и философом в А был и М. М. Бахтин. И
можно с полной уверенностью ответить утвердительно на, казалось бы,
парадоксальный вопрос В. А Успенского: «Существовал ли христианский
А.?». Из тех признаков А., которые характеризуют его «дух», по мнению
таких участников конференции «Русский авангард в кругу европейской
культуры» в январе 1993 г., как, например, акад. Д. В. Сарабьянов, ни
«манифестность», ни «отрицание непосредственных предшественников»
не являются в достаточной степени релевантными. «Постоянное обнов­
ление»—это общий признак развития языка культуры, а его интенсифи­
кация связана именно с обнаружением «новой реальности», и главное
здесь связано с сущностью и масштабом этой «реальности» и ее «осад». И
Кузмин, и Хл—оба принадлежат А. 900-х—30-х годов, но «осады», кото­
рые их занимали, были в конечном счете существенно различны по мно­
гим из возможных и необходимых здесь измерений.
И дело не в том, что у символистов было мало или совсем «не было
юмора», а А. действительно привносит его в значительных дозах (А. По­
морский). И не в том, что А. связан с «беспредметностью» (Р. -Д. Клуге);
это, конечно, тоже «новая реальность», но она узка и может быть никак не
связана с осознанием категории Отношения; ни Кандинский, ни Хл в своей
«зауми», ни Крученых, ни Гнедов, ни Зданевич не «бессмысленны», но их
«минус-предметность» разновекторна. И не в «связи», куда уж больше, с «то­
талитаризмом» (Б. Гройс, А Жолковский). Так сложилось, что А в узком
смысле вызывает у некоторых наших уважаемых культурологов если не не­
приятие, то своего рода «боязнь», поскольку его связывают с «общим знаме­
нателем А »—«духом утопии» (С. Аверинцев)15. Но «грезы», «утопии» ни в
малой степени не подрываются «антиутопическим настоящим». Словами Хл:
«Тысячелетие, десятки столетий будущее тлело в сказочном мире и вдруг
стало сегодняшним днем жизни. Провидение сказок походит на посох, на
который опирается слепец человечества» («О пользе изучения сказок»)16.
В ряду таких номинаций, как «модернизм», «социалистический реа­
лизм», «социалистический модернизм»17, «постмодернизм», «протоаван­
гард», Серебряный век, Бронзовый век, Платиновый век, обобщающая,
но почти скомпрометированная формула «традиции и новаторство» и
под., А. оказывается частично квазисинонимичным им, частично—квазиантонимичным. А—это новаторство. И пусть М. Цветаевой (она в А
14 См.: Григорьев В. П. Язык экологии. Экология культуры. Культура языка // Вест­
ник Российского ун-та. Сер. 2. Филология. Журналистика. 1993. № 1. С. 68—72.
15 См.: Мандельштам О. Сочинения в 2-х томах. T. 1. Стихотворения / Сосг., подг.
текста и коммент. П. Нерлера; Всгуп. статья С. Аверинцева. М. 1990. С. 23 и др.
16 Хлебников В. Творения. С. 594.
17 См.: Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. С. 50.

Хлебников и аванга]

479

или—’ в «модернизме» и т. д.?) в начале 20-х годов «был противен» даже
звук слова новатор (ср. слово староватор в дневниках Чуковского). Через
десять лет она увидала, что ее стихи сами без ее ведома и воли «выносят»
ее «на передовые линии» и «наконец решилась свою “новизну” осоз­
нать—и усыновить»18.
Кто-то может быть уверен, что «на мир сегодня приходится смотреть
через фильтр постмодернизма»19. (Завтра же появится «постпостмодер­
низм», как бы он ни назывался и т. д.). Предпочтительнее, кажется, смот­
реть на мир без любых искажающих «фильтров», с позиций широко по­
нимаемого А., «вплотную и вровень» (Тынянов о Хл).
*.
Едва ли прав И. Бродский, утверждая (в рамках А ), что единственное
свойство, которого нет у времени,—это красота20. Высокая эстетика формул
«основного закона времени» у Хл и его восторг перед уловленной в них кра­
сотой явно противоречит нобелевскому лауреату21. Эстетический критерий
отнесения того или иного идиостиля к А может оказаться и основным
(скажем, в случае Кузмина или Набокова), но доминировать должно всетаки нечто более широкое — «что-то» (см. у Хл стихотворение «Э-э! Ыым! весь в поту..,», 1921), чему трудно найти адекватное понятийное обо­
значение, но о чем можно получить представление, задаваясь общесе­
миотическим вопросом: «Что за этим языком, этим идиостилем? Ради че­
го он нам предложен?»—и помня о таких номинациях, как гносеологическая
поэтика (Я. С. Друскин) и языковая и стилевая политика22. Если же принима­
ется понятие «лингвистическая эстетика», то старая номинация лингвис­
тическая поэтика как бы предполагает выход и в область, которую, види­
мо (в духе Д рускина), следует обозначить как гносеологическая эстетика.
У Хл была разработана разветвленная «языковая политика», а его
ориентация на сложный стиль поэтического языка (а не «классический»
или, тем менее, «беллетристический») и определила его место как в типоло­
гии, так и в иерархии А Нам, если не ошибаюсь, не известна авторефлексия
Хл по поводу собственных верлибров, но нет сомнения, что и верлибр в
XX в.—в первую очередь, гносеологическая проблема, а не просто вопрос
«лингвистики стиха» (выражение М. Л. Гаспарова) или эстетики текста.
18 Цветаева М. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. Проза / Сост., подг. текста и коммент.
А. Саакянц. М., 1988. С. 366. Замечу попутно, что в типологии А существен такой
признак, как отношение к Чехову, и такой, как «неприкаянность». Ср. рассказ Цвета­
евой о заботах П. С. Когана об А. Белом (там же. С. 276—278) и рассказ о попытке
Мандельштама и Бердяева обеспечить жильем Хл в Москве в 1922 г. {Мандельштам
Надежда. Вторая книга, 4-е изд. Paris, 1967. С. 107 и след). Ср. также: Ivanov Vjach. Vs.
Хлебников и типология авангарда XX века// Russian Literature, XXVIII. 1990. P. 11—19.
19 Курицын Вяч. О наших разногласиях по поводу постмодернизма // Лит. газета.
14 окт. 1992.
20 См.: Бродский И. Fondamenta degli incurabili // Октябрь, 1992. № 4. С. 187.
21 Ср., кстати, «авангардный» ряд Пушкин — Хл — Платонов — Бродский, харак­
теризующий культурологическую эволюцию «русской идеи», в спорной статье: Библер В. С. Национальная русская идея? Русская речь! // Октябрь. 1993. № 2.
22 Оппозицию Соссюр / Хл (см. выше) проясняет отчасти и старая статья: Якубинский Л. П. Ф. де Соссюр о невозможности языковой политики И Языковедение и
материализм. Вып. 2. М. -Л. 1931. См. также: Григорьев В. П. Культура языка и языко­
вая политика// Русская речь. 1990. № 1.

480

В. П. Григорьев. Будетлянин

В некотором смысле в Хл, как и в Пушкине* было «всё» (О. Мандель­
штам). И «случайное как таковое», отмеченное еще Тыняновым23, и си­
нергетические или еще боровские и де-бройлевские предвосхищения24.
Мы все еще не в состоянии охватить его идею о «воздействии будущего
на прошлое», не осознали, что едва ли не единственный его полноправ­
ный ученик и последователь в мировой культуре XX века и в А.—это
поздний Мандельштам, буквально переполненный аллюзиями на Хл, его
морфо-семантическими полями и семантическими параллелями, почему-то
почти совсем н е выявляемыми целым поколением манделыптамоведов25.
Между тем оба они — Хл и Мандельштам—великие «соцромантики» в
А. XX века. Перефразируя Тынянова, «предугадать размеры их фермен­
тирующего влияния пока невозможно»26, хотя «властное ничто» (по Хл) в
лице большевигентов и сумело сломать ритм А. Но он возродится и уже
возрождается, во всяком случае, в А., изучающем А., как в «человечестве,
верующем в человечество» (Хл).

P. S. Работе предшествовало «предварительное сообщение» на такую
же тему (см. [ВГ 1993 б]. Интерес к авангарду и Авангарду с тех пор у ав­
тора не утихал; он поддерживался деятельностью Комиссии по авангарду
под руководством акад. Д. В. Сарабьянова в Институте искусствознания;
частные проявления этого интереса можно проследить в разных статьях
из наст, изд., самые новые—в ст. «Веха—чудо XX века». Сегодня особое
внимание привлекают «взлеты и падения Авангарда в XX веке». Им по­
свящается ст. [ВГ 2000 в]. Издание, в котором была опубликована настоя­
щая работа, оказалось не вполне удовлетворительным. Здесь она печата­
ется с некоторыми исправлениями. Идеи и материалы двух работ
М. Л. Гаспарова о В. Брюсове как представителе «академического аван­
гардизма» и о «синтетике поэзии» в сонетах Брюсова (вошли в изд. Гаспа­
ров 1997) в 1994 г. еще не могли быть учтены. Понятие «авангард» прямо
или косвенно присутствует и в работах следующих разделов наст. изд.

23 См.: Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи. М. 1965. С. 292.
24 См.: Очерки истории языка русской поэзии XX века / Поэтический язык и иди­
остиль. М. 1990. С. 107—114 и др.
25 В 1923 г. Мандельштам уже «нашел подкову» Хл, но перстень, которым Хл
«венчали» имажинисты в 1920 г., еще вызывает у Мандельштама некоторые сомне­
ния. Упрощая: «Грифельная ода»— это «ода Хлебникову»; в «Восьмистишиях» и
Мандельштам решается выйти из пространства вслед за обладателем голуботвердого
глаза (как «звезда с звездой»), а предикаты к Шуберту, Моцарту, Гете и Гамлету связа­
ны с образом Хл; неизвестный солдат — это, в первую очередь, Хл, а соответствующие
стихи — это стихи о нем, и они не апокалиптичпы, но даже оптимистичны; промер и
окопное — это хлебниковские слова, ряд местоимений (я — новое и др.) относятся к
нему же; это Хл сочетал в себе Швейка и Дон-Кихота; Лермонтова Михаила и Шекспира
отец маскируют Хлебникова Велимира — Мандельштам был великим мастером мас­
кировки; и т. д., и т. п. Подробности — в цикле наших работ о подступах к теме «Хл
и Мандельштам» (наст. изд./.
26 Тынянов Ю. Указ. соч. С. 288.

Феномен Хлебникова
Теоретически достоинство науки, униженной по­
литически, не может быть сильно уязвлено за­
малчиванием ее культурного наследия. Но Россия,
в отличие от народов, счастливых существовани­
ем законодательной традиции, выборных инсти­
тутов и т. п., в состоянии осознать себя только
через литературу, и замедление литературного
процесса посредством упразднения или приравни­
вания к несуществующим трудов даже второсте­
пенного автора равносильно генетическому пре­
ступлению против будущего науки.

Иосиф Бродский (1979)

Обычно работы о Велимире Хлебникове переполнены ссылками на
литературу предмета и/или архивные источники. Так, как правило, по­
ступал и автор настоящей статьи. Но результативность привычного ака­
демического стиля изложения в случае Хлебникова пока не слишком вы­
сока. Попробуем поэтому избрать иной путь—дать сводку того у Будет­
лянина и вокруг него, что представляется сегодня особенно актуальным,
опустив громоздкий аппарат ссылок, примечаний и список литературы (они
вдвое увеличили бы размеры статьи). Тем более, что Ю. Н. Караулов сам не­
однократно бывал застрельщиком такого рода «почтовых дискуссий».
Столетие со дня рождения Хлебникова совпало с началом перестроеч­
ной эпохи. Было издано несколько сборников поэта, в течение десятиле­
тий то более, то менее гонимого. Удалось ввести в научный обиход важ­
ные тексты из рукописного наследия, разъяснить на различных конфе­
ренциях и в печати некоторые стороны деятельности Будетлянина, в том
числе на международных симпозиумах и в многочисленных публикациях
за рубежом. Несколько фильмов о Хлебникове вышли на экран ТВ, ка­
кую-то прессу получили и театральные постановки по его текстам. На­
брали инерцию «Хлебниковские чтения» в Астрахани. Была объявлена
подписка на шеститомник произведений поэта. Открывались музеи, уста­
навливались памятники, возникло «Общество Велимира Хлебникова».
Снова, после уже забытого еженедельника «Смехач», неологизмы поэта
дали имя журналу верлибристов «Воум!» и московскому научно-издатель­
скому центру «Ладомир».
Тем не менее «чувству глубокого удовлетворения» что-то мешает, и не
так легко осознать и объяснить, что именно. В культуре XX века Хлебни­
16 - 1826

482

В, П. Григорьев. Будетлянин

ков несомненно «являет особый случай» (В. Вейдле), но целостной «особости» его мировидения, методологии, эстетики и веры—такого Хлебни­
кова в ней еще нет. Так что сегодня он вправе спросить нас словами ран­
него Мандельштама: «Скоро ль истиной народа Станет истина моя?» По­
ка же достигнуто всего лишь полуформальное признание Хлебникова как
поэта, да и то—признание «так сказать» (А. Белый), которому недостает
«качественности» (М. Цветаева). Истинный масштаб и глубинный смысл
творчества Хлебникова не то чтобы совсем ускользают от велимироведов,
почитателей и скептиков, но остаются как бы неохватными и
потому—неэксплицированными. Слишком часто их воспринимают и
толкуют предвзято, односторонне, неисторично и противоречиво, вплоть
до полярности, а нередко вообще не замечают (последнее «почему-то» ха­
рактерно для философов).
Проявления мистифицирующего восприятия творчества Хлебникова
и его личности многообразны. Добро бы они сводились к реализации ес­
тественного права на избирательность чувств к любому художнику. К
оценкам типа «Я не люблю его» (И. Глазунов) или «Я люблю его» (Э. Ли­
монов). От полупародийных мотивов подобных эмоций можно было бы
попросту отвлечься. Но Хлебникова как-то заранее и безосновательно
«побаиваются» и культурологи-профессионалы. Не одинок Б. Гройс, воз­
лагающий на него ответственность за весь русский футуризм («будетлянство»), доходя до обвинений поэта в расизме. И даже С. Аверинцев гипо­
стазирует у него «тягу» в дохристианское язычество и «пагубное юродст­
во». Подводя далее Хлебникова под якобы «общий знаменатель»
авангарда—«дух утопии» (все же не под «дух тоталитаризма», как Гройс),
ученый почти отлучает его от Мандельштама и Ахматовой — их взаимны­
ми и красноречивыми притяжениями, оказывается, можно и пренебречь.
Конечно, сама Н. Я. Мандельштам утверждала, что «тот, кто слышит
глубинный смысл поэтической мысли, будет жить либо в мире Хлебнико­
ва, либо в мире Мандельштама». Так же заблуждаясь и то ли забыв про­
роческие слова последнего о «чудовищной неблагодарности» нашей куль­
туры в отношении Хлебникова, то ли страшась сомнительной «всеядно­
сти», многие исследователи нарочито заостряют различия между ним и
Блоком, Маяковским, Есениным, Клюевым и другими поэтами заведомо
не в его пользу. Чаще всего, однако, наталкиваешься на глухое молчание
там, где хлебниковиана прямо-таки вопиет против дискриминации и
апартеида: «Неверно! Стыдно! Игнорируете такие-то известные тексты
поэта! А об этом такие-то авторы писали там-то и там-то; оспорьте, если
можете! А здесь—прямая аналогия: именно над этим Хлебников «бился
в сетях» задолго до вас! Только не молчите!» Словами недоумевающего и
увещевающего поэта из «Единой книги» (1920):
Да ты небрежно читаешь.
Больше внимания!
Слишком рассеян и смотришь лентяем,
Точно уроки закона божия.

«Слишком рассеянными» оказались, например, исследователи поздне­
го Мандельштама, не увидевшие, что он буквально пронизан Хлебнико­
вым и, по существу, является полубудетлянином, едва ли не единствен­

Феномен Хлебникова

483

ным его подлинным последователем в мировой культуре. Это же можно
сказать и о самих велимироведах. Но сейчас речь не о них, а о «сторон­
них» фактах, которые все множатся, усугубляя дискриминацию поэта,
вольно или невольно работая на миф о его заурядности, если не ущерб­
ности. Перлом на парадоксальном пути к культуре через опошление и
мещанство выглядит полустриптизерское использование рядом изданий
известной строчки «Свобода приходит нагая...». Стилевая глухота—не­
различение слов нагая и голая—это, разумеется, мелочь в сравнении с ко­
щунственным шлягером на текст о «кандалах цепочек дверных». И все
же... Грань между убожеством стиля и глубокомысленной «всеобщей сма­
зью», представляющей, средствами ли науки или литературы, Хлебнико­
ва кем-то вроде Д. Пригова, тонка.
Так в метаэстетике появляется мнимо единая «кручёных-хлебниковская просодия русского стиха» (Вл. Лён). У А. Кручёных есть свои, и не­
малые, заслуги, достойные монографии и недавно получившие ее. Но же­
лательно хотя бы ощущать несоизмеримость сверхзадач, методов и дос­
тижений, буквально выстраданных поэтом и мыслителем мирового мас­
штаба, «стволом века» (по точному образу H. Н. Пунина, добавившего:
«Мы прорастали на нем ветвями»),—с поисками и всем идиостилем «бу­
ки русской литературы», часто «доводившего до самоубийства» чужие
мысли. «Непрозрачное время», сознавал Хлебников, все-таки «грыз я
один» (не говорю здесь о том, как оппозиция Кручёных / Хлебников пре­
образуется в глубокую оппозицию Введенский / Мандельштам).
Пример совсем иного рода. Всегда острый и эрудированный критик
Вл. Новиков в недавней статье к юбилею Шкловского вдруг запамятовал
Хлебникова. Между тем это ему, «чемпиону», по «гамбургскому счету» са­
мого Шкловского, и структуралисту до ОПОЯЗа, в первую очередь слово
обязано своим «воскрешением». Ему принадлежит и знаменитая оппози­
ция материал / прием. Ср. его замечательную формулу 1908 г.: «Сло­
во— пяльцы; слово—лен; слово—ткань»—характеристику художествен­
ного слова, еще не получившего определения «самовитое».
А вот случай, объяснимый разве что «фильтром постмодернизма» —
стилевой коктейль из кота Бегемота и катаевского «Алмазного моего вен­
ца» в «Московской саге» Василия Аксенова. Здесь фигурирует кот Вели­
мир (! Это вам не полуиронические, но корректные вариации Андрея Би­
това на ритмы хлебниковского «Зверинца»), очевидно, ответственный за
тщательно перевираемые стихи. Мало того. Следуют ерническипостыдные—несобственно-прямые, полукошачьи—фразы о «каком-то
папеньке-орнитологе» (так походя о хорошем человеке, достойном уче­
ном) и—венец—о «последней наркотической ночи в Санталове» (а
это—развитие мысли «героя», Гординера-Пупко: смерть поэта, мол, бы­
ла вызвана «в основном персидской анашой»!). Так вот беспамятство при­
кидывается «Памятью». Бесцеремонных попыток «запачкать имя» Хлеб­
ников не прощал никому. Вспомним одно его письмо 1914 г. в иной си­
туации: «Бездарный болтун!... До свидания, овощ!»
Вариант научно-постмодернистской «благодарности»—книга А Жол­
ковского «Блуждающие сны» (М., 1992), глава 3: «Графоманство как при­
ем (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие)». Напрасно еще в годы
войны Н. Я. Берковский (а в 20-е годы—Мандельштам) подчеркивал.

и*

484

В. П. Григорьев. Будетлянин

что Хлебников был «существом естественным и доверчивым»^ «филосо­
фом и писателем от народа, посланцем от всех и каждого, никогда не за­
бывавшим о пославших его»; что именно «подлинность» поэта «создавала
непонимание, искали маски и актерства, не находили и удивлялись».
А. К. Жолковский «нашел»: вместе с надеждой в одном из выводов книги,
что «в Хлебникове отныне будет слышаться скандирующий гигант от
графомании». Отныне? А П. В. Палиевский с его образом «гения», спеку­
лирующего на собственном сумасшествии (1969 г.!)? В самом деле, «кто
сумасшедший», кто графоман и где именно «пагубное юродство»?
Любителям мистики: то-то в опытах «звездного языка» поэт не заост­
рял противопоставление букв и звуков Ж / Г. И вот жизнь подбрасывает
ему прямо-таки гоголевское созвучие между ученым и.., увы, Галков­
ским. Что касается других опытов нарочитого унижения Будетлянина,
удовлетворимся саркастическим каламбуром—отзвуком хлебниковских
перевертней: Сам дошел—и доводи лошадь масс!—-Отношение Хлебни­
кова к именам собственным как самоназваниям должно быть освоено но­
выми языками искусства вместе с идеей асимметричного дуализма между
менталитетом и «лингвалитетом».

*

♦

*

«Поэт в России — больше чем поэт!». Общий пафос этой строчки вдо­
воль попродырявили иронические копья критиков. Но для «особого слу­
чая» Хлебникова он в принципе отвечал бы сути дела. Здесь возможна
лишь небольшая выборка из мировоззренческих хлебниковских «начал»,
образов, догадок и предвосхищений с минимумом комментариев и ана­
логий, далекая от презумпции ее безусловной обоснованности.
Предваряя, подчеркну три обстоятельства: (1) со студенческих лет и
со дня Цусимы Хлебникова занимали наиболее фундаментальные вопро­
сы познания—как художественного, так и научного и философского; (2)
образный и собственно понятийный языки в рамках его идиостиля прак­
тически нераздельны; (3) особые трудности при ориентации в его насле­
дии создает отказ поэта (впрочем, неабсолютный) от «западного» корне­
слова, почему у него отсутствуют многие термины латинского и греческо­
го происхождения, так что логику может заменить умика, математика—
числяр, атом—наимал, не говоря о множестве таких «идеологизмов», как
Зангези (ср. Ганг и Замбези—символы Евразии и Африки), бух (ср. дух;
это олицетворение как бы предвосхищает будущие «осмысленное бытие»
Сахарова и «планетарный оптимизм» Тейара), равнебен (ср. равный, небо и
молебен), большевик, нехотяи, лгавда, вружба, намодержавие, спорвер, Платономерия, судьбаплавание, творяне.
Свои сверхзадачи Хлебников называл «осадами времени, слова и мно­
жеств» (вариант: «и толп», т. е. людей, человечества). «Хоти невозможно­
го»—обращался к себе поэт, стремясь уяснить «смысл истории», вечную
проблему отношений между Судьбой и Свободой воли. Это замахи по­
следователя Лейбница (и оппонента Ньютона). Под его знаменем велись
поиски «основного закона времени», сформулированного лишь в конце

Феномен Хлебникова

485

1920 г. в образах «двоек и троек» и их степеней, а также в более строгих
и детальных выражениях, разъясняющих природу двух хлебниковских
«волн», которые пронизывают не только историческое бытие человечест­
ва, но мироздание в целом. *Всё—волны^—сказано в его «чудесавле»,
т. е. мистерии, «Взлом Вселенной». Гносеология соответствовала онтоло­
гии; в поле бессмысленной борьбы идеализма и материализма подлин­
ной сущностью и орудием познания «остаются только числа», т. е. отно­
шения, различающие Единое,—это основная идея так и не изданных
полностью «Досок судьбы».
Центральное место категории отношения внешне роднит Хлебникова
с концепцией неокантианца Шарля Ренувье. Однако поэт рано ощутил
себя «ярым противником» Канта и не постулировал свои законы, а «стро­
ил уравнения, опираясь на опыт». Числобог в его пантеоне представлял
«метафизику математики», органическое расчленение Единого: по этой
версии theory of everything, «деление (...) предшествовало всему» (ср.
идеи К. А. Свасьяна). Жаль, что «Доски судьбы» остаются вне поля зре­
ния «математиков» в этимологическом смысле слова, т. е. независимых
философов. Тем более, что идеи «овладения» по крайней мере историче­
ским временем занимали и А. Л. Чижевского: в 1924 г. в Калуге был на­
печатан автореферат его докторской диссертации «Физические факторы
исторического процесса» (упоминаний Хлебникова в нем нет). Ср. также
«экономические волны» Н. Д. Кондратьева и принцип А А Любищева о
«возвращении по спирали» к прочно отвергнутым в истории науки посту­
латам, в частности, к положению «числа управляют миром» у Пифагора,
которого, кстати, Хлебников называл своим «последователем», в духе по­
лушутливой пьесы «Мирскбнца».
Становление синергетики как нового мировидения и развиваемый
С. П. Курдюмовым и его соавторами диалог с И. Пригожиным заставля­
ют по-новому взглянуть на систему «безумных идей» Хлебникова. Напри­
мер, на роль «случайного» (ср. известный доклад покойного Ю. М. Лотма­
на в Сорбонне в 1989 г. и работу нашего юбиляра «Ассоциативная грам­
матика русского языка») в его текстах, отмеченную в 20-е годы Тыняно­
вым; на идеи самоорганизации—от «самовитого слова» и активности эле­
мента само- в его словотворчестве до «самосвободного народа», коэволю­
ции природы и человечества, самодвижения материи и духа, пульсирую­
щего мироздания, пути к новой гармонии через Хаос и дисгармонию; на
союз или как образ (и корень неологизмов для обозначения) нежесткого,
неоднозначного детерминизма; тезисы о воздействии будущего на про­
шлое; последовательную сборку разных «темпомиров»—от микрострук­
туры макромолекул до языка и «гнозиса»: беспрецедентное множество
«собеседников», с которыми поэт постоянно советуется, спорит, сопостав­
ляет себя,—от Эхнатона, Иисуса Христа и Ашоки до Минковского, Скря­
бина и Ленина, как бы сосредоточивая «рассеянное знание» (Ф. фон Хай­
ек) в структуре своего «государства времени»; на разрыв с пессимистиче­
ской эсхатологией через принцип «гносеологического оптимизма» (ср.:
Вера в сверхмеру—Бога сменится мерой как сверхверой) и закон «обратного
величия малого»; даже на такую частность, как образ Лао-Цзы,—пере­
кличек и проблемных (пока—и проблематичных) аналогий с синергети­
кой у Хлебникова слишком много, чтобы этим не заинтересоваться.

486

ß. П. Григорьев. Будетлянин

Еще недавно казалось, что соположение во «Времышах-камышах...»
(1908) строк на береге озера и на озере берега—-это лишь некое пред-, пред-,
предвосхищение идей принципа дополнительности; что понятие «мета­
биоз» (парное к «симбиоз»; 1910), существенное, как показали В. В. Баб­
ков, В. А. Дымшиц и С. В. Чебанов, для биологии, сам поэт «забывает»,
растворяя его в образах метаморфической «смены» и другой своей фунда­
ментальной категории—преобразования; что «бабочка ХлебниковаБрэдбери» стала знаком яркой, но как бы тоже независимой ипостаси его
творчества—экологической; подобной же «отдельностью» выглядел его
«сверхверный» экуменизм.
Казалось, далее, что в выдвижении Хлебниковым мировых диссонан­
сов в качестве «великого скрябинского начала» и тезисе о «созвучиях и
раззвучиях», скажем, между эсерами и большевиками, мерцают лишь
расщепление метабиоза и частный подступ к новой формулировке «зако­
на времени», как и в шиповниках солнц, которые все зорче и зорче поэт пони­
мал точно пение; что для осознания третьей важнейшей категории его
философии—воображения и для «защиты» воображаемой филологии и
воображаемой истории Будетлянина в общем достаточно ссылок на вооб­
ражаемую логику Н. А. Васильева, неприметное примечание 773 к «Стол­
пу и утверждению Истины» П. А. Флоренского, сопоставлений с тем же
Чижевским, идеями Я. Э. Голосовкера, Л. Н. Гумилева, Н. А. Козырева,
С. В. Мейена, «Глоссолалией» А. Белого, «Розой мира» Д. Андреева...
Даже понимая, что внимание поэта к верлибрам и неологии отражает
поиски выхода из общих напряжений между менталитетом и «лингвали­
тетом» на пути разрыва с соблазном отождествления «сложности» идио­
стиля и его творчески-познавательной мощности, велимировед по инер­
ции замыкал это в привычные сферы поэтики (не очень-то «гносеологи­
ческой»—важный термин Я. С. Друскина) и эстетики. Поэтому же
«принцип единой левизны» (1921), провозглашавший невозможность
«левого по мысли» без «левого по слову» (левое—здесь, видимо, квазиси­
ноним нового и «относительно истинного»), хотелось ограничить рамка­
ми художественного авангарда, а не «авангарда» как целостной среды
подлинного новаторства (это—особая тема) и даже вообще не замечать.
Иначе говоря, казалось, что эти и другие, не упомянутые, темы и мыс­
ли, открытия и «угадки», тем более—«утопии» (а тут ноосфера—мыслезем,—биоэтика и эвтаназия; нечто пред бахтинское; воображаемая
политэкономия—идеи вдохновенного строя, сменяющего приказной, обще­
ство предземшаров и Habeas animam act, умный колос ржи в «Ладомире», на­
поминающем идеальное «общество свободных ассоциаций» П. Кропотки­
на; ср. формулу Хлебникова «Всем всегда всё» и peace-meal engineering
К. Поппера и т. д.),—казалось, все они, вместе с множеством оппозиций,
в основном исчерпывают глубинную структуру хлебниковского идиости­
ля и его эволюцию своей совокупностью «отдельностей». Непростые свя­
зи между ними и доминантами, «осадами» прослеживались слабо. В неко­
тором смысле это был «линейный», «сегментный» взгляд на личность по­
эта. Теперь же думается, вынужденно прибегая к «намекам слов» — мета­
форам, что все творчество Хлебникова как целое—это своего рода «су­
персегментный», «нелинейный», «синергетический» объект. Для него не­
обходимы новые «принципы суперпозиции», или сборки, этого целого из

Феномен Хлебникова

487

частей, поскольку их простая сумма или последовательность такого цело­
го не дают; оно— качественно иной феномен.
*

*

♦

Один исследователь концептуализма (уважаемый коллега Дж. Янечек), увлекшись им, допускал, что с приходом в поэзию Вс. Некрасова
«закончилась эра Хлебникова» и началась эра нового поэта. Если при­
нять к тому же версию «графоманства» у А, Жолковского, такое допуще­
ние покажется правдоподобным. Но по существу «эра Хлебникова» как
таковая и как такового еще и не начиналась. Только-только в самых раз­
ных духовных «темпомирах» обнаруживаются образные «аттракторы», с
которыми образ Хлебникова начинает сближаться некоторой «положи­
тельной обратной связью». Объединение образов Иисуса, Дон Кихота,
«Разина навыворот», князя Мышкина и Алеши Карамазова, Короленко,
Чехова, Хлебникова, Чарли, Ильфа, Сахарова может вызвать шок. Но
оно необходимо как идеализация и поиск аналогов, стимулов и элемен­
тов «самодостраивания» хлебниковской личности, его этики и морали,
которую нельзя извлечь, минуя его же методы (по мысли Тынянова). Его
будущее уже ощутимо в настоящем, и не исключено, что «эра Хлебнико­
ва» наступит завтра как синергетический «режим с обострением» в мире
сверхбыстрых процессов. Время, «отнятое историей» у «гениального
Хлебникова» (Д. В. Сарабьянов), «тайного классика непосредственного
будущего» (Д. П. Святополк-Мирский), будет возвращено сполна. (Гени­
альной Ариадне Эфрон его уже не вернешь).
Сознаю опасность того, что слово синергетика, а с ним и ее понятий­
ный аппарат, подвергнется выветриванию модой, как это случилось со
словом экология. Но без метафор ни науке, ни жизни не обойтись. Впро­
чем, и мода—синергетический объект. Прочитай Хлебников у Иосифа
Бродского: «Единственное свойство, которого нет у времени,—это красо­
та»,—наверняка он немедленно оспорил бы его в своем излюбленном
жанре «разговора». К разговору, диалогу все вышесказанное только и
призывает.
Философы до сих пор изменяли Велимиру.
Их долг—объяснить его. Считавшего, что своим учением он «сверг­
нул богдыхана Маркса» (РГАЛИ).

P. S. Статья предназначалась для журн. «Наука и жизнь», который за­
казал ее по своей инициативе. И эту редакцию опыт автора—популяри­
затора знаний о Хл не удовлетворил. Очевидно, текст не настолько уж
примитивен, если был затем напечатан в академическом сб. статей. С
другой стороны, автор не уверен, что им достигнут минимум «внятно­
сти», если иметь в виду т. наз. «широкого читателя». С третьей—у «по­
нятности», как ее, еще до Н. Бора, понимал Хл, есть, видимо, принципи­
альные нелады с той далеко не полной истинностью, уровнем, какого уже

488

В. П. Григорьев. БудетЛя нин

достигло велимироведение в целом или всего лишь автор этих строк. Са­
мым важным, однако, кажется то, что многочисленные неудачи в попыт­
ках полноценно, без упрощенчества и искажений (ради доходчивости
для «обывателя») сделать Веху «видимым» не останавливают массмедиа в
их непрекращающихся обращениях к его образу. Значит, есть интуитив­
ное ощущение потребности Общества в столь сложном Хл. Дело «только»
за даровитым популяризатором, совмещающим знания филолога, биоло­
га, математика и философа, способным к их синтезу и понимающим глу­
бокий смысл и фундаментальную роль в творчестве Вехи публицистиче­
ского и полистилистического, начиная с его статьи о понятии «метабиоз»
(1910) и кончая «Досками судьбы» (1920—1922).

Из наследия Хлебникова
1. К идее ритмико-синтаксических клише.
В Российском государственном архиве литературы и искусства сохра­
нился лист (Ф. 527. On. 1» Ед. хр. 125. Л. 17), относящийся, по-видимому,
к 1922 г., со странными уравнениями—«уравнениями разума». Хлебни­
ков выводит их на основании скрытого от читателя анализа всего не­
скольких стихотворных ямбических строк неуказанного поэта (поэтов?).
Догадаться, что перед нами образчики поэзии первой половины XIX в.,
не составляет труда.
Левые части уравнений—это 5 ритмико-синтаксических клише 4­
стопного ямба одной и той же структуры: притяжательное (или указа­
тельное) местоимение + прилагате\ьное + существительное. Перечис­
лим их, пронумеровав В порядке следования в автографе:
Мою задумчивую лень (1)
Твои безоблачные дни (2)
Твоей отеческой земли (3)
Моей возвышенной мечты (4)
Сии ливонские Афины (5).

,

Последняя строка, поскольку очевидно, что имеется в виду Дерпт,
практически однозначно подсказывает автора—Н. Языкова. Ему же при­
надлежат и остальные клише: (1)—из стихотворения «Ручей» (1827),
(2)—«К П. Н. Дирину» (1824), (3) и (5)—«Отъезд» (1829), (4)—«Элегия»
(1825). (См. современное издание стихотворений Языкова [13,63,
74,139,158,159]).
~
В правых частях уравнений каждому клише (после знака равенства)
сопоставлены числа: *
1

(1)96 = 2е+25
(2)48 = 25+24
(3) 130=2’
(4) 2S = 34 (так! — В. Г. )
(5) 124 = 27.

.
’

«Двойки» в разложениях очевидным образом связаны с «основным за­
коном времени», «Досками судьбы» и «временами-углеводами», о кото­
рых см. [5, по указателям]. Но происхождение самих чисел 96, 48, 130, 34
и 124 неясно. Обращает внимание примерность трех последних «ра­
венств»: 34, а не 32; 130 и 124 «берут в вилку» истинное значение 128.

В. П. Григорьев. Будетлянин

490

Дальнейшие тезисные разъяснения Хлебникова семантизируют ра­
венства (I) и (2):
2я 4- 2^ = лень,

вводят общее «уравнение разума»:
Уравнение разума = 2’ = х

и знаменуют собой попытку автора воспользоваться ритмико-семантиче­
скими клише как исходным материалом для решения задач собственно
идеографического порядка. Четырем значениям показателя «п» сопостав­
ляются следующие «идеи» (при этом первое и последнее значения: п = 6
и п = 2 — как будто исходным материалом не подкреплены):
п
п
п
п

=
=
=
=

6, х
5, х
7, х
2, х

=
=
=
в

любовь
высота духа, высокое
пространство, земля (нрзб)
пророк, время.

Насколько известно, этот набросок, воспроизведенный здесь с возмож­
ной полнотой и кратко прокомментированный, не получил у самого по­
эта дальнейшего развития. Интересно, был ли знаком с рукописью Хлеб­
никова О. М. Брик, кто, если не он, предоставил поэту языковские тек­
сты и кто, если не Хлебников, отметил в них ритмико-синтактико-семантические клише в поисках чего-то подобного «семантическим ореолам».
2. «Болтовня около красоты» (Нечто о верлибре).
Такой «болтовней» в 1913 г. Хлебников самоуничижительно назвал
свою заметку «Песни 13 весен» [11, 338—340], о которой будет сказано
ниже. Предваряя цитаты оттуда и их возможные интерпретации, приве­
дем два ранних «стиховедческих» образа: 1. Часто цитируемое, но обыч­
но совсем по иным поводам, двустишие из обращенного к М. Кузмину
стихотворения «Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб...»; оно не впол­
не обоснованно публикуется под заглавием «Вам» [12, 58]:
Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей
Похожа на один божественно звучащий стих....

(Заметим, что редкое у поэта слово «стих» обозначает здесь скорее це­
лостное стихотворение, чем отдельную строку. И тогда понятие «смены»
в этом тексте не только будет восприниматься как близкое к понятиям
«метабиоза» и «метаморфозы», но и может рассматриваться как ключевое
для синхронной—пусть лишь зародышевой—его практики и «идеоло­
гии» верлибра.) 2. Менее известный фрагмент—из поэмы с сомнитель­
ным заглавием («точный текст» которой тоже может быть оспорен, так
как первый лист «беловика» едва ли не уступает черновой редакции [12,
209]; ср.: [12, 680] и [11, 21, 25]):
Казалось мне, что словом разностопным
Ручей пел славу допотопным
Спутникам прошлых миров (...).
Ах, диким конем в полуденный час
Катился ручей, в ущелии мчась!

Из наследия Хлебникова

491

(Здесь
«слово
разностопное» выступает—в более полном
контексте—символическим обобщением того, что окружает ручей: «су­
мрака, тени, утеса и зноя», «кустов, травы, приютов гаду», «тополя», «во­
допада», «синего дрозда» и «влажного грозда», а «конь без узды» (ср. «эс­
тетику коня» у Хлебникова),—оппозитивом к первому из образов нашей
выборки—России как стиха, подчеркивающим в природе, не очелове­
ченной культурой, как раз хаотическое, а не гармоническое начало, не­
смотря на все усилия «ручья». Гармонию, лад—стиху вообще и верлиб­
ру, в частности—еще предстоит «допривнести» с собой в процесс рас­
крытия ритмов коэволюции...).
Неумолкающие дискуссии о понятии верлибра все настойчивее затра­
гивают поздние хлебниковские тексты. Конечно, дело в том, как мы оп­
ределяем свободный стих, признаем ли его самостоятельной системой
русского стихосложения в XX в., равноправной с силлабо-тоникой и то­
никой, подчиним ли его общему определению «акцентного стиха» (не
дезориентирует ли нас по инерции этот термин?), говоря о верлибре все­
го лишь как об «акцентном стихе нерифмованном, т. е. с наименее ощути­
мой соотнесенностью отдельных строк» (так ли слаба соотнесенность
строк в верлибре?), или/и о некоем несколько неопределенном «царстве
акцентного и свободного стиха, где внимание писателя и читателя ис­
ключительно (или, вернее, почти исключительно) поглощается учетом
ударений», или/и о «различных ритмических типах», внутри акцентного
стиха, «подчас настолько несхожих, что разница их улавливается непо­
средственно на слух, как разница между размерами классической силлаботоники» (похоже, что разница здесь существенно больше) [1, 17, 340,454].
Но за спорами о типологии и областях применимости терминов про­
глядывает и неадекватность нашей интерпретации стиха Хлебникова,
реальной творческой эволюции его «стиховедческой ипостаси». Что-то
упорно противится признанию такого положения, согласно которому по­
сле ранних и плодотворных опытов верлибра поэт вдруг сошел с уверен­
ного верлибристского пути и удовлетворился в конце концов «неравно­
строчным белым дольником» («Тиран без Тэ») или «ямбом с небольшими
отклонениями» («Ручей с холодною водой..,»). При этом тот же «Тиран
без Тэ», оказывается, может трактоваться и как «метризованная форма вер­
либра» ([ср.: 3, 17 и 4, 43]; работа [3]—итог более тщательного анализа? Нет,
конечно. Видимо, недостаточно проанализировано само понятие верлибра).
Легче признать, что «Зверинец», согласно Ю. Б. Орлицкому [9, 29], не
верлибр, а версэ. Но согласие испаряется, когда тот же исследователь,
противопоставляя «генетический» подход к свободному стиху Хлебнико­
ва и «структурно-типологический», так жестко (да еще «с точки зрения
современной науки о стихе») характеризует верлибр: он, по этой науке,
«принципиально отказывается» от рифмы, слогового метра, изотонии,
изосиллабизма и регулярной строфики [10, 40].
В небольшом постскриптуме о верлибре в работе, посвященной тыня­
новскому понятию сукцессивности стихотворной речи, М. Л. Гаспаров [2]
вводит оппозицию «первочитательского» и «первописательского» подхо­
дов к определению стиха. «Как исследователь», он видит, что определить,
верлибр ли перед нами, можно только дочитав текст до конца и оглянув­
шись,— «симультанно». «Как практик свободного стиха (переводчик)», он

492

В. П, Григор ъев. Будетлянин...... .....

......

.

.........

чувствует, что ритм каждой строки существует только во взаимодействии
с предыдущими и, («этого у Тынянова нет»), с последующими, и
М. Л. Гаспаров заключает: «...первочитательский динамизм детермини­
рован, а первописательский—телеологичен».
Введено тонкое и изящное различение. Правда, для выявления сущ­
ности верлибра эта оппозиция едва ли перспективна: исследователь ведь
тоже должен чувствовать, ощущать «взаимодействие». Но само понятие
«взаимодействия» стихотворных строк верлибра (ср. выше о понятии
«ощутимой соотнесенности»—[1, 17]) представляется едва ли не основным.
Оно кажется не менее сущностным, чем разграничение Ю. Б. Орлицким [9,
81—87] типов свободного стиха с ориентацией на силлабо-тонику и тонику.
Вместе с тем «взаимодействие» строк верлибра и их общая «ориенти­
рованность» как будто предполагают значимость еще некоторых поня­
тий. Пока их уместно обозначить лишь «намеками слов». Во-первых, это
что-то вроде «удельного веса» той или иной строки в архитектонике кон­
кретного верлибра. Когда, например, после четырех ямбических строк,
начинающих стихотворение «Ручей с холодною водой...», строчка «Ослы
попадались навстречу» резко ломает их инерцию, то она одна «статисти­
чески весит» ничуть не меньше, чем все они, вместе взятые, как и после­
дующая строчка «Всадник к себе завернул» (ср. и другие случаи разруше­
ния инерции в этом тексте). По-видимому, статистике придется здесь
усовершенствовать свои подходы к верлибру. Во-вторых, парадоксально
и тем не менее искомая «урегулированность» верлибра, по-видимому, й
заключается в его «непредсказуемости» (непредсказуемости «метрики»,
или «размерности», каждой последующей строки, что определяет беспре­
цедентную свободу поэта в пространстве поиска собственно интонацион­
ных решений глобальных и локальных задач)—еще одном необходимом
учению о свободном стихе и в общем хорошо известном понятии.
«Принципиальный отказ» верлибра от чего бы то ни было выглядит
сильной гиперболой. Одиночные (и не обязательно одиночные) рифмы
мы найдем в разных «белых» стихах Хлебникова, подозреваемых в верлибризме. Поэтому противопоставление акцентного стиха верлибру как
стиха «рифмованного» — «нерифмованному» остается некоторой натяж­
кой. (Верлибр «в принципе» не отказывается и от любой «инерции» в ис­
пользовании / неиспользовании некоторого средства; «тувимовский
принцип»: «Могу, но не хочу».)
Нет запрета и на «слоговой метр»—нет и «отказа» от него: любая
строчка в хлебниковских верлибрах имеет право и возможность «на ми­
нутку» ввести метрику любого вида. Поэтому требует уточнений форму­
лировка о «метризованных формах верлибра». Изотония, изосиллабизм и
«равнострочие» также не запретны; они не «отказники», а полноправные
участники создаваемой композиции и ее интонационного рисунка (хотя
бы в функции «засадного полка»). Поэтому верлибр с великолепным пре­
небрежением способен превысить заранее установленную нами для него
жесткую количественную меру совпадения «некоторой части строк» с
силлабо-тоникой или тоникой—дело в их, строк, чередовании, «ощути­
мой соотнесенности» и «взаимодействии».
«Непредсказуемость» —палка о двух концах. В «информационной эс­
тетике» уже на уровне метра и ритма она выделяет форму свободного

Из наследия Хлебникова

493

стиха как обладающую огромной потенциальной емкостью в смысле воз­
можного в ней количества информации. Однако при конкретном тексто­
вом «заполнении формы» эта абстрактная «мера неожиданного» (ср.: [7,
168]) тем легче обнаруживает «пустоту поэта», если сказать нового по су­
ществу, «содержательно», он может не больше, чем эпигоны силлабо-тоники и тоники.
«Раззвучие», диссонанс между формой и содержанием здесь особенно
наглядны. Если же мы имеем дело не с опытами, например, В. Кандин­
ского в стихотворении «Видеть» [8] или М. М. Жванецкого, выступивше­
го недавно с неожиданным верлибристским «монологом» [6] (в нем автор
каким-то особым чутьем впитал в себя и в текст интонации и кусочки на­
строения Будетлянина из «Взлома Вселенной», «Берега невольников»,
может быть, из «Зангези» и более раннего «Воззвания Председателей
Земного шара», из отдельных стихотворений Хлебникова 1921—1922
гг.), а с амбициозным «цеплянием» за верлибр ради верлибра, то «образ
автора» такого идиостиля, при всех успехах в «прозаизации», по Орлицкому [9], прямо на глазах «дурнеет», не совсем по Пушкину (ср. его выпад
1818 г. против белого стиха).
От такого «волевого рассудочного нажима» и предостерегал поэтов
Хлебников в 1913 г. (усматривая такой «нажим» у Белого и Брюсова).
Вместе с тем, восхищаясь далекими от верлибристских тенденций стиха­
ми 13-летней «малороссиянки Милицы», он уже в простом пиррихии уви­
дел не только «очаровательную свободу от ударных слогов», но и «смену
действующих лиц». Мало того, «Вольный размер», «размер погрешно­
стей», он характеризовал как «театр размеров». В нем «на подмостках
слова» размеры выступают «с разными заданиями», почему и могут быть
уподоблены «действующим лицам». Но ведь непредсказуемые «очарователь­
ные погрешности», очевидно, относятся как раз к самой сущности верлибра.
На своем метафорическом языке Хлебников определяет также и сти­
хотворную строку (для нас—основную единицу верлибра): «Строчка есть
ходьба или пляска входящего в одни двери и выходящего в другие» [11,
338—339].
Все-таки мы недооцениваем Хлебникова и как практика свободного
стиха, и как «идеолога» (кажется, эта характеристика Будетлянина при­
надлежит А. А. Ахматовой). Мера его «охвата» нашей современностью попрежнему недостаточна.
Литература
1. Гаспаров М. Л. Современный русский стих: Метрика и ритмика. М., 1974.
'
2. Гаспаров М. Л. Первочтение и перечтение: К тыняновскому понятию сукцессивности стихотворной речи // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Ри­
га, 1988. С. 15—23.
3. Гаспаров М. Л., Скулачева Т. В. Ритм и синтаксис свободного стиха // Материалы
IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992. С. 15—17.
4. Гаспаров М.Л., Скулачева Т. В. Ритм и синтаксис в свободном стихе // Очерки ис­
тории языка русской поэзии XX века: Грамматические категории. Синтаксис текста.
М., 1993. С. 20-43.
5. Григорьев В. П. Грамматика идиостиля: В. Хлебников. М., 1983.

494

В. П. Григорьев. Будетлянин

6. Жванецкий М. «Нет больше Родины и Народа.».». Известия» 1995.4 февраля. С. 5.
7. Иванов Вяч.Вс. Голубой зверь (Воспоминания) // Звезда. 1995. № 3. С. 155—196
(окончание).
8. Кандинский В. Ступени; Текст художника. М., 1918.
9. Орлицкий Ю. Б. Стих и проза в русской литературе: Очерки истории и теории.
Воронеж, 1991.
10. Орлицкий Ю. Б. Свободный стих В. Хлебникова: Опыт типологии /I Материалы
IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992. С. 39—40.
11. Хлебников В. Неизданные произведения. М. 1940.
12. Хлебников В. Творения. М. 1986.
13. Языков H. М. Стихотворения. Сказки. Поэмы. Драматические сцены. Письма.
М.; Л., 1959.

P. S. «Все силы—иа хлебниковский верлибр!»—вот призыв, с кото­
рым хочется обратиться увлеченному Вехой дилетанту в стиховедении к
искушенным стиховедам-профессионалам. Что касается этой моей статьи,
то она, вместе со ст. [ВГ 1998 в : 159—160], вступает, кажется, в плодо­
творный конфликт и с концепцией такой перспективной работы, как
[Скулачёва 1996]. Теории верлибра, которая была бы адекватна всему
верлибристскому наследию Хл, пока не видно. Тем дороже обращения к
нему стиховедов-специалистов.

О квазигильбертовских проблемах велимироведения’
В 1927 г. А. Белый полагал, что постановкой «Ревизора» Мейерхольд
сумел извлечь из Гоголя гоголин. Если воспользоваться этой метафорой,
можно сказать, что наши по-разному ориентированные усилия всё-таки
направлены на то, чтобы извлечь из наследия Хлебникова велимирин,
раскрыть его многомерную формулу и предложить выводы из неё—вни­
манию мировой культуры2.
Представляется важным прежде всего как-то обозначить контекст
наших сегодняшних поисков. Он—разнообразен и сложен. Упомяну
лишь несколько проблемных моментов.
(1) В октябре 1995 г. в Государственном институте искусствознания
прошла конференция «Авангард 10—20-х годов: взаимодействие ис­
кусств». Ей предшествовал «круглый стол», участники которого сосредо­
точили своё внимание на спорах вокруг самого понятия «авангард». Су­
щественным успехом эти споры, по-моему, пока не увенчались, Авангардин оказывается слишком крепким орешком: ни предельно узкое, ни рас­
ширительное понимание авангарда не обнаружило решающих аргумен­
тов. Хотя, кажется, именно деятельность Хлебникова должна была бы со­
служить здесь свою службу: поэт, учёный и мыслитель в нём как в лично­
сти нераздельны, а его «принцип единой левизны» едва ли не одно­
значно подсказывает пути разрешения продолжающихся споров3.
(2) XX век—это не только эпоха бурного перехода от Ньютона к Эйн­
штейну, но и процесс медленного осознания того, что феноменальной
1 Работа подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного на­
учного фонда (Проект № 95—06—17344).
2 О слове и понятии «гоголин» см.: Белый А. Непонятый Гоголь// Советское искус­
ство, 20 янв. 1933 г.; Гоголь и Мейерхольд. М., 1927; Андрей Белый. Проблемы твор­
чества. М., 1988. С. 674.
3 См. разделы «Круглый стол» (Вопр. искусствознания, 1995, № 1—2), «Конец XX
века: Парадигмы культуры» и «Авангард: Мифы и реальность» (Там же, 1994, № 1;
любопытна перекличка последнего раздела с названием известного амстердамского
сборника работ велимироведов) и Программу упомянутой конференции (М., 1995).
Ср.: Григорьев В. П. Хлебников и авангард /I Русский авангард в кругу европейской
культуры. М., 1994 («препринт* с нелепым издательским примечанием на с. 248, ис­
казившим необходимую ссылку на сб.: Искусство авангарда <...>. Уфа, 1993]; Он же.
Феномен Хлебникова // Язык— система. Язык— текст. Язык— способность. М.,
1995; Он же. «Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить внимание» // Русис­
тика сегодня, 1996,1 ; Он же. О хлебниковских кандидатах в интертексты (в печати) и др.

496

В. П. Григорьев. Будетлянин

мощности пушкинского языка уже недостаточно для реализации тех «за­
махов» и «осад», которые подсказало Будетлянину новое время. О чём бы
ни думали другие авторы «Пощёчины общественному вкусу», бросая
Пушкина «с Парохода современности», для Хлебникова образ нежногорлого, соловьиного Пушкина оставался всегда и точкой эстетического отсчё­
та и некоторой мерой в постановке собственных задач. Культурологи
только начинают догадываться о значении связки Пушкин — Хлебни­
ков для русской культуры в целом. Поэтому даже в общем-то неудачную
по аргументам и очень спорную по идеологемам попытку В. С. Библера
рассмотреть эти две фигуры в одном ряду мне хочется поддержать как
«замах», заслуживающий рассудительного критического разбора, а не вы­
сокомерного и бесплодного молчания с нашей стороны4.
(3) С именем Пушкина связан и такой «момент» в нашем контексте.
Критикуя в 1921 г. книгу Р. О. Якобсона о Хлебникове за её эстетиче­
скую недостаточность, H. С. Трубецкой попутно утверждал: «Если бы
Пушкин прочёл Хлебникова, он просто не счёл бы его поэтом (...) в силу
радикального различия в эстетических подходах»5. Это решение «за
Пушкина» нетрудно оспорить6. Здесь же существеннее другое. В своей
позднейшей аналитике и в этапной модели языковых функций Якобсон
предпочёл редуцировать «эстетическую функцию» к «поэтической». Кро­
ме того, ни он, ни Трубецкой не имели возможности обсудить идеи «эс­
тетической гносеологии» (Д. С. Лихачёв) и «гносеологической
поэтики» (Я. С. Друскин). Как, впрочем, не нашли повода для такого
обсуждения и мы, велимироведы.
(4) Во «Введении» к фундаментальному «Словарю неологизмов Велимира Хлебникова» у H. Н. Перцовой есть несколько неожиданный для
словарного жанра, но принципиально значительный в перспективе под­
раздел7. Он озаглавлен как «Истоки таинственности хлебниковского сло­
ва». Тайнам этого слова соответствуют еще более значимые тайны образ­
ного строя, понятийного и категориального аппарата, которые должны
быть выявлены, однако одни только неологизмы этого не обеспечат. Ну­
жен достаточно полный конкорданс к наследию Хлебникова. Назовём
его условно словарём «Самовитое слово»8. Без систематизированных в
компьютере материалов по всем текстам Будетлянина затруднительно уг­
лубление в то, что я когда-то назвал «сплавом» неклассической поэзии с
такими же наукой и философией9, а сегодня, возможно, стоило бы обо4 Библер В. С. Национальная русская идея? — Русская речь! И Октябрь, 1993, № 2.
Более подробную критику этой статьи см. в работе о «принципе единой левизны» из
си. 2.
5 Цит. по статье: Иванов Вяч. Вс. Поэтика Романа Якобсона И Якобсон Р. Работы по
поэтике. М., 1987. С. 14.
6 См. ту же работу о «принципе единой левизны» из сн.2.
7 Перцова Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова / Предисловие X. Бара­
на. Wien — Moskau, 1995. С. 33—40.
8 Григорьев В. П. Самовитое слово и его словарное представление И Изв.
РАН. Серия лит-ры и языка. Т. 53, № 4,1994.
9 Очерки истории языка русской поэзии XX века / Поэтический язык и идио­
стиль: Общие вопросы. Звуковая организация текста. М., 1990. С. 99.

....

........

О квазигильбертовских проблемах велимироведения .....

...

497

значить более плотным словосочетанием—чем-то вроде «воображаем
мой метафизики».
(5) “Только упомяну о философском контексте велимироведения. С те­
чением времени редкий номер журнала «Вопросы философии» не содержиг хотя бы одной статьи, вызывающей те или иные ассоциации, и
это—как минимум, с нашей проблематикой: здесь и синергетика, и
Вернадский, и Кропоткин, и воображаемая логика, и статьи А. Б. Мигдала, Е. Л. Фейнберга, К. В. Свасьяна, И. Д. Левина и др.10.
(6) И еще один ближайший контекст. В 80—90-е годы продолжалось
сближение лингвистической поэтики со стиховедением. Но за те же годы всё
ощутимее даёт себя чувствовать необходимость действенного союза уже не
лингвистической поэтики как таковой, а построенной на её базе лингвис­
тической эстетики не только с литературоведением, но с искусствозна­
нием во всех его разветвлениях. Тем самым во весь рост встают вопросы со­
вершенствования интерпретации текстов Хл, идёт ли речь о жанре
сверхповести, о лирическом стихотворении или о краткой записи «для себя».
По существу, я уже назвал несколько проблем, претендующих, с моей
точки зрения, на роль квазигильбертовских. Это:
— Хлебников (далее также: Хл) и авангард
— «Принцип единой левизны» (см. также ниже; ему был посвящён
мой доклад в ГИИ 25 октября 1995 г.)
— Хл и Пушкин (как проблемное сопоставление, а не поверхностно­
нарочитый поиск интертекстов, нередко фантастических)
— Концепция В. С. Библера (с учётом «модной», но на деле хромаю­
щей связки: «менталитет-лингвалитет-моралитет»)
— Эстетическая гносеология, гносеологическая поэтика и воображае­
мая метафизика Хл (связи этой проблемы так разветвлены, что не имеет
смысла перечислять понятия классов «онтология», «время», «пространст­
во», «числа» и под.; но одну связку выделим особо:)
— Воображаемая филология — воображаемая история
— Образный строй, понятийный и категориальный аппарат творчест­
ва Хл; их взаимодействие (три последние темы, да и многие другие, под­
разумевают некоторый приоритет исследований позднего Хл и особое
внимание к образу Судьбы и проблеме «Детерминизм / свобода воли»)
— Создание словаря «Самовитое слово». Шире—использование всех
возможностей «корпусной лингвистики и филологии» при подготовке
необходимых баз данных.
Теперь—кратко о названии гильбертовские проблемы. С именем немец­
кого математика Давида Гильберта (David Hilbert, 1862—1943) связано
много выдающихся научных достижений. Но одно из них имеет общеме­
тодологический характер и вошло в историю мировой культуры как сло­
восочетание проблемы Гильберта со своеобразно расширенной смысловой
10 Свасъян К. А. Судьбы математики в истории познания нового времени // Вопр.
философии, 1989, № 12; Пирумова H. М. Гуманизм и революционность Петра Кропот­
кина И Там же, 1991, № 11; Аксёнов Г. П. О научном одиночестве Вернадского // Там
же, 1993, № 6; Князева Е. И., Курдюмов С. П. Интуиция как самодостраивание // Там
же, 1994, № 2 и др.

498

В. П. Григорьев. Будетлянин

аурой «плана обоснований» (уже не только системы математического зна­
ния, как у самого Гильберта). Да, надежды учёного на скорое «доказа­
тельство непротиворечивости» (формализованных математических тео­
рий) не оправдались. Но пути исследований, а пути—хлебниковское сло­
во", были определены. Было выявлено и приведено в систему то, что необ­
ходимо знать в первую очередь, без чего затруднительно двигаться вперёд
на главных направлениях исследований. И это полностью оправдало себя.
С необходимыми оговорками и не допуская полной аналогии между раз­
витием математического и гуманитарного знания (поэтому добавляется ком­
понент квази-), полагаю, что общими усилиями велимироведы могли бы и
должны воспользоваться опытом Гильберта. Это означает: не поступаясь
собственными исследовательскими интересами, поразмышлять над возмож­
ными коррективами к их векторам, совместно задуматься над вариантами
стратегии велимироведения и назвать некоторые тактические ориентиры.
Уже на вопрос о том, что более или менее изучено у Хл, а что нет, каж­
дый из нас даст ответы, чем-то отличные от всех других. И это естествен­
но, поскольку связано, кроме всего прочего, с различиями в наших шко­
лах, представлениях и аксиологиях. В какой мере, насколько глубоко и
строго исследованы язык и поэтика Хл? А стих? Тематика и сюжетика?
(Где справочники?) Идеология? Социология? Его эволюция? Экология?
Этика? Хл-мыслитель? Анархист? «Утопист»? (А ведь «утопия» — орешек,
пожалуй, еще покрепче, чем «авангард».) Как мифолог и мифотворец?
Его Восток? Его афоризмы? Юмор и смех? Игра (ср. И.Хейзингу и С. Да­
ниэля12)? Ситуация 1922—23 годов, когда Шпенглер «затмил» не только Хл?
Далее—Хл и...: И Блок? И «большая четвёрка»—Ахматова, Пастер­
нак, Мандельштам, Цветаева (порознь и вместе; особенно—два послед­
них имени)?13 И Уитмен? И Нансен? Платонов? Бродский? Набоков?
Солженицын? И наука? — Н. Бугаев (в развитие работ Л. Силард14)? Ух­
томский? Пунин? И религия? — Бехаизм? Вл. Соловьёв (в развитие работ
М. С. Киктева15)? Д. Андреев? И балет?(!) — Голейзовский? И т. д.
За «и т. д.» скрывается слишком многое. И крепнет голос скептика: «Те­
матика, с которой большинство из вас (из нас?) согласились бы как в той или
иной мере значимой и желательной для исследования, трудно обозрима. На­
вести в ней жёсткую иерархию практически невозможно, более того—неце­
11 Им озаглавлен, в частности, один из разделов в «Досках судьбы».
12 Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992; Даниэль С. Беспред­
метное искусствознание// Вопр. искусствознания, 1994, № 1.
13 См. серию статей: Григорьев В. П. «Впереди не провал, а промер...» (Два идиости­
ля: Хлебников и Мандельштам II Русистика сегодня, 1994, № 1; Он же. Анненский,
Блок, Хлебников, Мандельштам: слово ветер И Там же, 1994, № 3; Он же. Два идио­
стиля: Хлебников и Мандельштам. Подступы к теме. I. И Поэтика. Стилистика. Язык
и культура / Памяти Т. Г. Винокур. М., 1996; Он же. То же. II. И Филологический
сборник [к 100-летию акад. В. В. Виноградова]. М., 1995; Он же. То же. III. (печ. в сб.
памяти акад. Д. Н. Шмелёва).
14 Силард Л. Математика и заумь // Заумный футуризм и дадаизм в русской культу­
ре. Bern etc., 1991 и др.
15 Киктев М. С. Хлебников и Вл. Соловьёв // Материалы IV Хлебниковских чте­
ний. Астрахань, 1992.

О квазигильбертовских проблемах велимироведения

499

лесообразна Не лучше ли положиться на плюралистическую стихию и лич­
ностную интуицию каждого из тех, кто образует сообщество велимироведов?
Сложившийся учёный уже по чисто психологическим причинам может оп­
понировать любым «подсказкам». Начинающий...—мы знаем, как часто са­
моуверенным и/или неумелым вхождением в тему автор отбивает у других
охоту обращаться к ней. Не будем недооценивать и понятную “тематиче­
скую ревность”, профессиональный эгоизм, практику мародёрства, знакомую
вам (нам?) не понаслышке. Просто встречайтесь почаще и делитесь уже по­
лученными результатами не один раз, а два раза в год. Вот и всё, что нужно».
«Адвокат дьявола» во многом прав, но не во всём. Жёсткой иерархии
тем никто и не предлагает. Интуиция—вещь, понятно, незаменимая, ес­
ли только опирается на коллективный опыт и самоуверенно не переоце­
нивает себя. Встречаться, конечно, стоит чаще. Но не будем недооцени­
вать и опыт искусствоведов: их достаточно регулярные встречи сами по
себе не предотвратили соображений о том, что искусствознание сегодня
«растерянно», «находится в трудном положении» (Д. В. Сарабьянов), пи­
шут даже и о «кризисе этой науки» (Г. Стернин). Может быть, их опыту
как раз недоставало опыта Гильберта и Хлебникова?16
Вместе с тем их огромный и часто блестящий исследовательский опыт,
проявившийся и на упомянутой конференции, подсказывает нам, незави­
симо от убедительности / неубедительности конкретных искусствоведче­
ских «вылазок» в хлебниковиану (а их было немало), ряд новых тем или
новых поворотов тем уже известных. Не буду эти темы особо выделять, а
продолжу перечень проблем, представляющихся первоочередными, не
претендуя и здесь на их систематизацию (и, по условиям объёма, опуская
ссылки на многообразную литературу к ним):
— «Консорций»: Хл-Чижевский-Козырев-Гумилёв
-— «Большая пятёрка»: Хл-Кандинский-Флоренский-Шёнберг-Хиндемит
—. Кандинский-А. Белый-Хл («глазами велимироведа»)17
— Оппозиция: Хл/Маяковский
-— Оппозиция: Хл/Малевич
— Оппозиция: Хл/Пастернак (отношение к «старому» языку в связи с
«принципом единой левизны»; см. выше)
— Оппозиция «левый / правый» у Хл (в той же связи)
— Хл и Бахтин (как минимум, критика работы Бахтина—Медведева о
формальном методе)
— Оппозиция «вера / мера» у Хл (в связи с проблемой «Хл и религия»)
— Образ Христа у Хл
— Короленко-Чехов-Хл (в связи с проблемой «Этика Хл»)
— Оппозиция «жизнь / смерть» у Хл
16 См.: Вопр. искусствознания, 1995, № 1—2. С. 5 и 15.
•
17 При отсутствии видимого или, во всяком случае, значительного интереса их
друг к другу особенно важно найти метод необходимой здесь «взаимной проекции»
их творческих устремлений. Подробнее о задачах «проекции на Хлебникова» (как на
своего рода «плоскость отсчёта» и «всеобщую меру») также ряда общих понятий
«эстетики авангарда» см. в гл. «Велимир Хлебников», подготовленной автором для
«Истории русской литературы XX века» (ИМЛИ). Ср. также оппозицию Хл / Набоков.

500

В. П. Григорьев. Будетлянин

— «Оптика» Хл: от тончайших жил у кузнечика до вида земных шумих
(ср. закон «обратного величия малого»)
— «Парность» хлебниковских героев (от «И и Э» до «двоек» и «троек»)
— Всё еще актуальная оппозиция: Хл / Кручёных
— Хл и Филонов; Хл и В. Каменский; Хл и Татлин
— Неисследованная, но немаловажная связка: Хл и Чехонин
— Может быть, и неожиданная для музыковедов связка: Хл и Воло­
хонский
— Развенчание мнимой «параллели» Хл И Й.Бойс
Многие из названных тем и проблем настолько привлекательны, что по­
срамлённый «адвокат дьявола» скоро станет свидетелем того, как толпы но­
вообращённых и давно ожидаемых исследователей пополнят ряды Общест­
ва Велимира Хлебникова. Если же говорить всерьёз, то закончить это сооб­
щение следует, обратившись еще к одному кругу наших, так сказать, «тради­
ционных» проблем. Без их последовательного решения мы не можем рас­
считывать, что фигура Хл предстанет перед мировой культурой не обеднён­
ной и даже в чём-то искажённой, а как «симфоническая личность» (А П. Кар­
савин; об этом писал Д. В. Сарабьянов) возрожденческого масштаба. Итак.
Остаётся задача поднять текстологию Хл до уровня пушкиноведения.
Отдавая должное достигнутым здесь успехам, сосредоточимся всё-таки на
самокритике. Ограничусь четырьмя примерами.
(1) Текст «Времышей-камышей...» Мнимость ли строка На берега озере?
(Есть и другие разночтения.) Между тем от неё пролагается связь Хл-Бор
и Хл-Манделыптам (ср. у него: трёх конвойных везла). Возникает и необхо­
димость специального исследования у Хл всех «берегов» и «озёр».
(2) Текст «Ночи в окопе». Реконструкция Р. В. Дуганова удовлетвори­
ла далеко не всех, но по-настоящему критически не обсуждалась. И дело
здесь не столько в аргументах за композиционные перестановки частей
текста (меня они в предложенном виде не убеждают), сколько в нашем
общем невнимании к определению границ между авторской, несобствен­
но-авторской речью и речью Ленина. (Не касаюсь других вопросов тек­
стологии поэмы и того её варианта, что представлен в «Творениях» 1986
г. тоже далеко не удовлетворительно.) И опять за текстологическими спо­
рами скрываются проблемы: «Я у Хл», «Образ Ленина у Хл», «Хл и “Дет­
ская болезнь “левизны" в коммунизме”», «Повествовательная норма у Хл
и отступления от неё». (Для темы «Я у Хл» ср. «(...) моё эстетическое “я”
(...)» в «Ене Воейкове» и понятие «воображаемое Я».)
(3) Почти все эти проблемы, только, пожалуй, еще более остро затра­
гивают текстологию «Ладомира». Особенно из-за анархистских мотивов в
поэме и необходимости как-то оправдывать её «кровожадное» начало, по­
скольку никакого аналога ремаркам типа «Голоса и песни улицы» или
«Песня сумрака» (в «Настоящем») собственно текстологическими средст­
вами мы читателю не даём. Кроме того, здесь достаточно выпукло пред­
стаёт тема «Оппозиция Я [ Мы у Хл», заметим, в связи с проблемой его
одиночества, характерного, кстати, и для Вернадского. Если указание
на книгу Ленина в (2) может показаться анахронистическим, то для «Ла­
домира» оно становится принципиальным, как, конечно, и для фунда­
ментальной проблемы хлебниковского «принципа единой левизны».

О квазигильбертовских проблемах велимироведения

501

(4) Предпочтение в корпусе «Творений» 1986 г. «контаминированной»
редакции «Трубы Гуль-муЛлы» под заглавием «Тиран без Тэ»—более
цельному тексту «монтажной» редакции Н. Л. Степанова представляется
сомнительным по ряду причин. Добро бы, если перед нами специальная
публикация, а не массовое издание. Вместо тщательно выправленного
привычного текста, читатель получил вариант, «монтаж» которого обре­
менён новыми небрежностями. Главки же (1) и 7 в нём при сопоставле­
нии со степановской редакцией заставляют искать ответа на вопросы о
том, почему подзаголовок «Встреча» отнесён ко всему тексту поэмы, а текст
этих вмонтированных главок так очевидно вступает в противоречие с обыч­
ной хлебниковской практикой сокращений и во всяком случае с оппози­
цией компрессия/антикомпрессия, типичной для его творчества.
Хл как объект источниковедческих исследований вызвал разветв­
лённую традицию. От себя могу только пожелать скорейшего проясне­
ния «загадок»—различных, но постоянно беспокоящих: «Сельской друж­
бы», «Саяна», «В этот день голубых медведей...» и других, о которых
должны сказать своё слово специалисты. Хорошо бы вместе с тем устано­
вить состав «Совета» (см. концовку «Детей Выдры») — круг избранных
«собеседников» Хл, особо важных для него.
Тема архивов. Важнейшим актом, на мой взгляд, было бы сосредото­
чение в РГАЛИ полного корпуса известных автографов Хл, частью хотя
бы в виде фото- и даже ксерокопий. Значительные результаты могло бы
принести внимательное обследование архивов Куфтина, Чижевского,
Флоренского, Голейзовского...
Публикации. Не вижу причин, почему бы нам не сделать непрелож­
ным требование сопровождать любую публикацию текстов Хл, впервые
вводимых в научный оборот, точным и полным указанием на источник.
Кажется, мы не всегда аккуратны при цитировании в необходимых ссыл­
ках на первую публикацию. В содержательном плане представляются
первоочередными: строго выверенная и прокомментированная публика­
ция «Досок судьбы», обнародование возможно большего массива фраг­
ментов из рукописей позднего Хл, фототипическое воспроизведение как
ед. хр. 60 из фонда Хл в РГАЛИ, так и прижизненных изданий Хл с под­
робными комментариями. Заждались первой книги из шеститомника...
Высока потребность в издании типа «Летопись жизни и творчества
Хлебникова». Образцом могла бы послужить книга Д. В. Сарабьянова и
Н. Б. Автономовой «Василий Кандинский» (М., 1994), потребовавшая ог­
ромной обобщающей работы. Некоторым предварительным подспорьем,
по-видимому, стал бы комментированный «Указатель произведений
Хлебникова», выполненный с привлечением архивных материалов. Его
неизбежные на первых порах неполнота и несовершенство искупались
бы систематизацией творчества Хл, без чего нам так трудно пока предло­
жить удовлетворительное разбиение его на многомерные периоды, для
которых мы не имеем внутренних ориентиров, кроме известной бакин­
ской грани конца 1920 г.18.
’8 В той же главе (см. сн.16) предложена такая периодизация, опирающаяся на
дискретные «точки» во времени, определившие существенные «повороты» идиостиля
Хлебникова:

502

В. П. Григорьев. Будетлянин

Если не ошибаюсь, никто не выдвигал идеи организовать своего рода
«Службу наблюдения за признанием Хлебникова», которая фиксировала
бы для всеобщего использования факты прямого или косвенного упоми­
нания поэта (от последних бесед Виктора Шкловского и чтения Марком
Захаровым «Кузнечика» на ТВ вплоть до словосочетания Вечер темец у
Игоря Иртеньева). Её деятельность может пролить свет на «пляску двоек
и троек» в рваном темпе и ритме признания Хл, напоминающем формулу
«вперёд-назад-на месте-вперёд»19.
Идей разного рода немало. Неясно лишь, кто возьмётся за их реализа­
цию. Кто конкретно мог бы, например, заняться подготовкой сборника
«Семейство Хлебниковых»? Или замахнуться на обоснованную выборку
из текстов Хл сотни-другой-третьей «кандидатов в интертексты»?
Множество проблем в этом сообщении не были даже упомянуты. Это
не означает их недооценки. Смысл нашего перечня и в его открытости
для пополнения, спора и уточнений к порядку следования названных
проблем (чтобы избежать обвинений в чрезмерной жёсткости, он созна­
тельно не был строго упорядочен). По-иному важные проблемы Музея
Хлебникова или нашего Общества—вне поля рассмотрения в настоящей
статье. Такая же, подлинно квазигильбертовская, проблема, как само­
витое слово, представляется мне по существу решённой, в отличие,
скажем, от коллизии между «принципом доверия», недавно и довольно
критически заострённым О. А. Седаковой, и «принципом сочувствия» по­
койного методолога С. В. Мейена20.
Сказанное имело целью подчеркнуть особую важность проблем миро­
воззрения Хл, осознать необходимость так или иначе подчинять анализ
любой избираемой исследователем темы, связанной с Хл, некоей общей
стратегии—«обоснованию» (вспомним Гилберта) наших собственных
«осад», адекватных «осадам» хлебниковским.
Конечно, в каком-то смысле «Хлебников сам себя объясняет лучше лю­
бых комментариев». Эти слова Е. Р. Арензона из тезисов его доклада на Пя­
тых хлебниковских чтениях (Астрахань, 1995)—удачный противовес по­
пытке наметить круг квазигильбертовских проблем науки о творчестве
Хл. Но с одной, думаю, чуть более весомой, поправкой: объяснения-то вроде
бы хороши; почему же понимаем мы их так неоднозначно и неединодушно?
2 ноября 1995 г.—2 апреля 1996 г.

<1904—1905; (1908)—1910; 1916—1917; стык 1920 с 1921; весна 1922(—1937)>.
(Скобки выделяют «внешнюю точку» — визит в редакцию «Весны», компенсиро­
вавший неизбежный разрыв с кругом «Аполлона»; последняя «точка» обеспечила по­
смертное инобытие идиостиля Хл в идиостиле другого поэта и единственного, пожа­
луй, «ученика» — Мандельштама.)
19 Ср. также у Бродского его бобэоби и крылыгикуя, образ Лобачевского, тихотворение,
Инфарктику и верлибр «Те, кто не умирают, живут...», где интригует знак Хл— бегствуют.
20 Седакова О. А. О границах поэзии / Велимир Хлебников в новейших зарубежных
исследованиях// Русская литература в зарубежных исследованиях 1980-х годов (Роза­
нов, Хлебников, Ахматова, Мандельштам, Бахтин). Сб. обзоров. М., 1990.

О хлебниковских кандидатах в интертексты
При обсуждении исследовательских программ современного велими­
роведения, его стратегии, возникает множество проблем, решение кото­
рых требует многолетних усилий от пока еще плохо организованных
коллективов специалистов (есть, правда, и отдельные приятные исключе­
ния). Но существуют и такие проблемы, с которыми, по крайней мере на
первых порах, исследователю полезнее встречаться один на один.
Кажется, к ним следует отнести не очень-то ясную проблему выборки
из наследия Хлебникова множества его высказываний различной жанро­
вой принадлежности, внутренней значимости в системе Будетлянского
мировидения и т. д., но в том или ином отношении существенных, с точ­
ки зрения «выборщика», для менталитета, лингвалитета и моралитета
мировой культуры конца века1. А между тем этой культурой как бы не
замечаемых—ни в её отечественном изводе (прошу прощения за неожи­
данный и вольный каламбур; я—не хотел, но язык-то, видимо, в самом
деле «так же мудр, как и природа»2), ни в зарубежных реверансах перед
идеологией Нью эйджа, ни в установках на «нооценоз», коллегию, или
симбиоз (метабиоз Хлебникова да и всё богатство его образной и научной
семантики привычно дискриминируется) при обсуждении гипотез
А. Тойнби, Л. Гумилёва и И. М. Дьяконова’. Не имеет смысла продол­
жать этот ряд «ни»: приятных исключений из него очень немного.
Уже была предпринята попытка выборки из огромного массива хлебни­
ковских неологизмов двух с небольшим сотен по субъективным
критериям—«эстетической гносеологии» (Д. С. Лихачёв), «гносеологиче­
ской поэтики» (Я. С. Друскин) и «воображаемой метафизики» (включая сюда
воображаемые филологию, историю и этику)4. Еще раньше автор «Грамма1 См. мягко иерархизированный перечень проблем в нашей статье «О квазигиль­
бертовских проблемах велимироведения» (в печати; см. программу Международной
конференции «Велимир Хлебников и мировая культура», 2—4.XI. 1995. Москва, ИМЛИ).
2 Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 625 (далее: Творения и страница; ссылки на
известный пятитомник 1928—1933 г. обозначаются как СП, том и страница).
9 См. две статьи, оказавшиеся в одном номере популярного журнала: Савицкая Т. За­
говор эпохи Водолея И Знание— сила, 1995, № 10; Смирнов С. Составляют ли трое
коллегию? // Там же. Ср.: Дымшиц В. А., Чебанов С. В. Биологические идеи Велимира
Хлебникова// Хлебниковские чтения. СПб., 1991.
4 Григориев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1987.
С. 235—237 (далее: Словотворчество...). Теперь выборку можно спроецировать на
фундаментальный труд: Перлова Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова.
Wien — Moskau, 1995.

504

В. П. Григорьев. Будетлянин

тики идиостиля» прослоил всю эту книгу множеством неизвестных хлебни­
ковских высказываний, извлечённых из архивохранилищ5,—через десять
лет культурологи, строя свои «предположения», включая поэта-мыслителя в
ряд Пушкин-Хлебников-Платонов-Бродский, эти и множество других вы­
сказываний Хлебникова попросту игнорируют. О времена, о нравы, о куль­
турологи!—можно воскликнуть, перефразируя С. Г. Смирнова®.
Между тем время своё берёт. Помню, с каким восторгом воспринял
М. А. Дудин, в канун юбилея Хлебникова (1985), информацию о его тези­
се: «Мировая революция требует мировой совести»7. Бобэоби фигурируют
(как?—особая тема) в стихотворении Бродского, вечер темец—у Игоря
Иртеньева и т. д. К 110-летию со дня рождения поэта Светлана Сороки­
на расшевелила, может быть, телезрительскую аудиторию двумя ехидны­
ми цитатами о границах и государстве из «Воззвания Председателей
Земного шара» (апрель 1917).
>
Подобные спонтанные «выборки» будут множиться. Стоит им помочь,
предложив, что называется, самому широкому кругу потенциальных по­
требителей некоторый набор разнообразных хлебниковских афоризмов,
не заботясь в данном случае о публикаторских приоритетах, а полагаясь
на предположения о конъюнктуре читательского спроса.
Вас интересует «проблема авангарда»?—Хлебников (далее: Хл) вы­
двинул «принцип единой левизны»: левое, т. е. новое, по мысли не может
быть адекватно выражено без «левого по слову» (полезно сопоставить
этот принцип со своего рода «принципом единой полноты» у Пушкина8).
Вы раздумываете над проблемой художественного слова вообще и «самовитого слова» в частности?—Но что-то Ваша рефлексия всё еще мину­
ет триединую формулу Хл: «Слово—пяльцы; слово—лён; слово—ткань»
(Грамматика, 16, 193) в её неочевидных связях с четверостишием, где от
перифразы «парохода» поэт мгновенно переходит к вечной проблеме
«свобода воли ! детерминизм»:
Морские движутся хоромы,
Но, предков мир, не рукоплещь:
До сей поры не знаем, кто мы —
Святое Я, рука иль вещь.
(Творения, 443)

5 Григорьев В. П. Грамматика идиостиля. В. Хлебников. М., 1983 (далее: Граммати­
ка и страница). См. также фрагменты и целые тексты, опубликованные, особенно в
80—90-е годы, в работах X. Барана, Р. Вроона, Р, В. Дуганова, М. С. Киктева,
А Е. Парниса и других велимироведов,
0 Библер В. С. Национальная русская идея? — Русская речь! // Октябрь, 1993, № 2;
Смирнов С. Уках статья. С. 68. Критику концепции В. С. Библера (и поддержку его
«замаха») см.: Григорьев В. П. «Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить
внимание» (в печати; см. программу Международной конференции «Авангард
10—20-х годов: взаимодействие искусств», 24—27.Х. J995. Москва, Гос. ин-т искус­
ствознания).
,
7 См. также: Очерки истории языка русской поэзии XX века / Поэтический язык и
идиостиль: Общие вопросы. Звуковая организация текста. М., 1990. С. 101—102.
8 Словарь языка Пушкина. Т. 3. М., 1959. С. 506.

О хлебниковских кандидатах в интертексты,

Сам-то Хл переполнен интертекстами. Вот только один (к богатой те­
ме «Хлебников и Достоевский»; тоже из сверхповести «Дети Выдры»);
Опасно видеть в вере плату
*
За перевоз на берег цели.
*
Иначе вылезет к родному брату
Сам лысый чёрт из тёмной щели.

I

(Творения, 442)

Зацитированы пушкинские слова: «Мы ленивы и нелюбопытны»? Да­
вайте освежим верную, увы, констатацию глубоким афоризмом Хл: «Бу­
дущее уходит от лени» (СП, 5, 268). В 1921 г. Хл отчётливо видел, на­
сколько «необходимо быть осторожным со словом приказ такой-то. Пото­
му что высшие виды труда не подчиняются приказу, и вместо них приказ
получает подделку из низшей области труда. (...) нужно, чтоб общест­
венный) строй отказался от приказа как завещанного рабским и военным
бытом. Нужно дать место и простор вдохновению и зажигательным при­
мерам. Тогда на смену приказному строю придёт вдохновенный строй
(.../». Вспомним, кстати, интересное свидетельство: при обсуждении вес­
ной 1918 г. «Декларации прав поэта» Хл заметил, что к ней нужно приба­
вить и декларацию обязанностей поэта (см.: Грамматика, 195—196).
Очень понятно, что углублённая серьёзность Хл может легко утомлять
и читателя, и исследователя. Но им же он предлагает и россыпи образов
природы, своей лирики и своего юмора, удивлявшего в своё время
О. Мандельштама:
Горы мирно лежат, на лапы морды свои положив (...)
(СП, 3, 185)
Море священною влагой
Давало белью отпущенье в грехах.
Был берег как исповедь и исповедальня9.

Вдруг увидать открытую дверцу
В другой мир, где пение птиц и синий сквозняк10.
Умирающего лета
Слышу тихое ку-ку11.
Садимся, едем. Даль залива
Для груди лодочной легка.
И вёсла ровного порыва —
Как два крыла у голубка12.

Тёмной славы головня,
Не пустой и не постылый,
Но усталый и остылый,
Я сижу. Согрей меня.
(Творения, 84)

9 РГАЛИ, ф.527, оп.1 (далее опускаем), ед. хр. 64, л. 40.
10 Там же, л. 12.
11 Там же, л. 28.
12 Там же, л. 36 об.

‘

В. П. Григорьев. Будетлянин

506

•Раб! Иди и доложи.
Что госпожа набрала вишен.
И позови сюда ковёр».
(Творения, 378)

Ex ungue Ньютопеш.
(Грамматика, 72)
Habeas animant (act).
(Грамматика, 149)

Так мы опять вернулись к «серьёзному». В 1916 г. Хл тревожился за
людей «печально непохожих»:
Нас отразило властное ничто.
(Творения, 103) —

В 1920-м в намётках «Ладомира» он поверил:
Пало властное ничто.

И ошибся. Но тут же образно «поправил себя»:

.

Нет, не поверят снега снегирю,
Будто зима улетела.
Рот человечества, так говорю
От имени тела13.

В черновиках «Уструга Разина» он, сейчас кажется, почти пророчески
писал:
Но может рукоять столетий
БлеснутСь) клинком людского взора,
Чтоб зашумел чеченский мир С..}14.

В этом нашем затянувшемся «шуме» свободно переносятся с моря на
сушу парадоксальные хлебниковские отцы сирот'.
Морской водой наполнив рот,
Лежат на дне отцы сирот13.

(Так же легко переадресовать сегодня слова сподвижников Разина, об­
ращённые к атаману:
«Что наш батюшка желает?
Что таит в своём уме?»16.)

А на предыдущей странице того же «Гроссбуха» (никак не связанной с
текстом следующей; они заполнялись в разное время) находим смелый
неологизм, которым сам Хл не успел воспользоваться, а читатель только
теперь знакомится с неясным замыслом поэта:
13 Там же, л. 41 об. Отвлекаемся здесь и в некоторых других местах от текстологи­
ческих сложностей и тонкостей. Отрывок воспроизводим по Ед. хр. 43, л. 6.
14 Ед. хр. 64, л. 59 об. — Подчёркнуто не Хл.
13 Там же, л. 58 об. — Здесь же перифрастическое обозначение Разина: свободы Та­
мерлан.
16 Там же, л. 60.

О хлебниковских кандидатах в интертексты

507

Парижеет Лондон17.

Известно, что Элъ в «звёздном языке» выступает как символ народо­
властия. Отсюда такие строки:
Верёвка судов государственных
Лямкой широкой советов
На груди бурлака мирового
Замкнулась, чтоб грудь не давило.

(Лямкой! Вообще: «Мы дети страны советованной».)18. Но и такие:
Урал,
Где кровью царей
Руки замарал
Эль этих лет.
Крикнув ура19.

Пусть этот фрагмент представляет интерес лишь как свидетельство от­
ношения Хл к расстрелу царской семьи. Й всё же даже в текстах, «под­
порченных», с какой-то точки зрения, поэтикой «звёздного языка», есть
смысл искать «кандидатов в интертексгы». Так, в отрывке, посвящённом
1905 г., с игрой слов песня / Пресня и Пушкин / пушки, бросается в глаза об­
разность иного рода:
Спросонок,
Как поросёнок,
В платке-невидимке
Выло ядро в синей дымке20.

И чтобы не демонстрировать куда более известные и многочисленные
примеры хлебниковских афоризмов, интертекстуальные валентности ко­
торых почему-то пока так редко заполняются, в заключение этой замет­
ки, чтобы вернуться к её началу и «принципу единой левизны», приве­
дём более полный текст уже публиковавшегося ранее21, но так и не заме­
ченного рассуждения Хл (и не замечаемого, что особенно обидно, даже в
сегодняшних спорах о сущности понятия «авангард»):
«Число есть угол, под которым мы рассматриваем бесконечное. Я слы­
шу тайну времени: одна тайна в уравнении, одно неизвестное руководит
вещим, делает искусством. Если стара краска, её очерк ищет будущее (—)
удар кисти, способ мазка. Если очерк стар, краска рвётся в неизвестное, свежа(я,) горит неизвеспХым) и змеиными переливами открывает Америку. Ес­
17 Там же, л. 58. — Следуют два слова: Чикажитъ Москва, позволяющие сопоста­
вить замысел со словом очикажитъ в стихотворении «Пусть пахарь, покидая боро­
ну.,.». Но возможна и другая версия. Ср. заглавие «Чикаго» (ед. хр. 89, л. 53) и нераз­
вёрнутое паронимическое сравнение «И, как дворцы Чикаго, блестят глаза (Ч)ека»
(ед. хр. 80, л. 39).
18 Ед. хр. 64, л. 64 (цитата в скобках — ед. хр. 77, л. 55).
19 Там же, л. 78 об.
20 Там же, л. 92 об.
21 Григорьев В. П. Словотворчество... С. 88 и след.

508

В. П. Григорьев. Будетлянин

ли слово старо, то мысль ищет новое. Если слово пожар новым, мысль стара.
Один и тот же ум может быть по очереди в разных искусствах, но сразу не
может два новых (соединить в одно:) оно будет непонятно. Единство созна­
ния и есть единица уровня. Единичный опыт разума—отдельное уравне­
ние. А два неизвестных одним уравнением не измерим. Если сознание есть
измерение, то, расширяя это правило, видим: уравнение (—) устав созна­
ния/, собрание твёрдых величин = пространство, а единственное неизвест­
ное = время. Так как сознание одиноко, время—одного измерения. Где
много сознаний, (там) много измерений, много времён. Сознание есть реше­
ние уравнений, а число тайн, решимых в данном уравнении [так!], равно
числу уравнений, т. е. для отдельного сознания—одному. Поэтому время 1
[т. е. единицы, одного человека]—одного измерения»22.
Почему же, почему какая-то объединённая философская, искусство­
ведческая, публицистическая да и литературно-критическая «пропасть»
так склонна к апартеиду в отношении Хл? А ведь спросят её вскоре и все­
рьёз, по «гамбургскому счёту», каждого культуролога и культуртрегера,
переосмысливая и курсивя неслучайные слова самого поэта:
Берёза что ему сказала
Своею чистою корой,
И пропасть что ему молчала{...)?
(Творения, 128)

P. S. Даже если собрать воедино только то, что уже опубликовано и за­
служивает у Вехи, по словам ОМ, «медной доски» как потенциальные ин­
тертексты, мы получили бы хорошую основу для комментария в моно­
графической работе немалого объема. Но пока повезло одному Б. Пас­
тернаку: система его аллюзий [Смирнов 1995] производит сильное впе­
чатление. Однако как раз интерпретация И. П. Смирновым реальных и
мнимых хлебниковских подтекстов у Пастернака вызывает больше всего
несогласий. Возникают и другие вопросы. 1) Если версейные конструк­
ции «Зверинца» естественны в функции «лексико-синтаксических клише»
и значимых аллюзий под пером В. Шкловского или А. Битова, то почему
упорно не обращают на себя внимания разнообразные интонации в
поздних хлебниковских верлибрах, их лексика, их синтаксис, их смыслы?
2) Как теория интертекстуальности объяснит отсутствие подражаний Ве­
хе и эстетически значимых пародий на него? 3) Почему ни культуроло­
гию, ни журналистику не озаботит «простой» поэтической фразеологии
Вехи, ее невостребованность Обществом? Полезно обратить такого рода
вопросы и к авторам множества других современных работ об интертексгах (см., например, из новейших: [Фатеева 1997, 1998]).
82 Ед. хр. 82, л. 43. —- Эта запись Хл почти точно совпадает по времени с открыти­
ем им «основного закона» (ноябрь-декабрь 1920 г.); ср. начало такого же рассуждения
в другой тетради, заполнявшейся там же, в Баку (Ед. хр. 80, л. 3). Возможно, что
«принцип единой левизны» был сформулирован не только как реакция на практику
пролетарских поэтов и тяжёлую тоску чеховского Треплева по «новым формам», ио и в
пику примитивному тезису А. Кручёных из «Декларации слова как такового» (1913):
«Новая словесная форма создаёт новое содержание, а не наоборот».

III. ХЛЕБНИКОВ В РАЗНЫХ РАКУРСАХ

«Принцип единой левизны» —.
«Стоило бы обратить внимание»1
Помогайте, звонари, я устал.
Зангези, пл. мысли IX

Глубинным основанием для выбора темы этой публикации послужила
неудовлетворённость современным развитием лингвистической эстетики
в её отношениях со статусом понятия «авангард», теорией и практикой
поэтической лексикографии и феноменом Хлебникова2. Непосредствен­
ным стимулом к подготовке текста явилось известие о'предстоявшей Ме­
ждународной конференции в Государственном институте искусствозна­
ния по проблеме «Авангард 10—20-х годов: Взаимодействие искусств»
(М., 24—27 окт. 1995 г.). Конкретным поводом к формулировке именно
такого заглавия стала одна фраза на газетной полосе.
В недавнем диалоге с Григорием Померанцем Борис Хазанов выска­
зал на странице «Литературной газеты» такую мысль: «Стоило бы обра­
тить внимание на то, что ультраконсерватизм идей сочетается с револю­
ционной поэтикой. И я полагаю, что именно поэтика (принципы по­
строения прозы, философия сочинительства) сделала Достоевского (...)
для нас вечно живым (..,)»3. Более чем сомнительно, что идеи Достоев­
ского в целом заслуживают эпитета ультраконсервативные. Но несомнен­
но, что консерватизм и революционность в историческом движении этих
понятий могут характеризовать и план содержания, и план выражения
1 Работа выполнена при частичной финансовой поддержке Российским гуманитар­
ным научным фондом проекта № 95-06-17344 (Словарь языка русской поэзии XX ве­
ка «Самовитое слово»).
2 Об этом см., в частности, следующие работы автора: В. Хлебников и авангард
(предварительное сообщение) // Искусство авангарда: Язык мирового общения. Уфа,
1993; Хлебников и авангард // Русский авангард в кругу европейской культуры. М.,
1994 [издательский брак); «Впереди не провал, а промер...» (Два идиостиля: Хлебни­
ков и Мандельштам) // Русистика сегодня, 1994, № 1; Самовитое слово и его словар­
ное представление // Изв. РАН. Серия лит-ры и языка, т. 53, № 4, 1994; Феномен
Хлебникова // Язык — система. Язык —.текст. Язык —способность. М., 1995.
3 Под сенью Венички Ерофеева И Лит. газета, 9 августа 1995 г. С. 5. — Ср. преж­
нюю насмешку Б. Хазанова над «диковинным гибридом стилистики прошлого с пе­
редовым мировоззрением и всепобеждающим учением» (1983; цит. по: Добренко Е.
Левой! Левой! Левой!../ Метаморфозы революционной культуры И Новый мир, 1992,
№ 3. С. 240) и известную позицию Б. Гройса.

512

В. П. Григорьев. Будетлянин

художественных идиостилей, как бы ни были «размыты» сами указанные
здесь фундаментальные для исследователя понятия.
Существует довольно значительное множество обозначений внутри
обеих сфер—актантов, или агентов, возникающих при этом отношений.
Набор таких номинаций хорошо знаком каждому культурологу 20—80-х
годов XX века; он лишь «фразеологически» скомпрометирован и «формульно» опошлен казённой идеологией и расхожими энциклопедически­
ми стереотипами тех лет. Но существо указанных отношений и сегодня
сохраняет всю свою значимость, особенно наглядную в попытках «право­
го» и «левого» пересмотра категориального аппарата в подрываемых, об­
новляемых и выдвигаемых концепциях «эстетической реальности». Пе­
речислим некоторые из привычных оппозиций, связанных с отношения­
ми «план содержания» vs. «план выражения», с одной стороны, и «нова­
торство» vs. «традиции»—с другой. На полноту ни один из нижеследую­
щих столбцов, разумеется, не претендует.

Схема 1
А. Содержание/форма
Содержание/стиль
Идея/форма
Идеи/стиль
Идеи/поэтика
Идеология/техника
Мировидение/стилистика
Смысл/звук
Мысль/слово
Образ/слово
Идиостиль/идиолект4
Семантика/образные средства
«Серьёзная идея» / «неправильности формы»
Концепция мира/средсгва выражения
«Запросы содержания»/ «возможности формы»
«Тяга к большому»/«размер мировой»
«Слишком небольшое» содержание / «слишком громкая внешность»
Б. Новое/старое
Прогрессивное/реакционное
,
Передовое/ретроградное
Революционность/(либеральный) консерватизм 5
Авангард/традиционализм

4 Характерны нередкая опечатка: идеостиль (с потенциально глубоким содержа­
нием) — и не совсем правомерно полузабытое понятие марровских времён «идеосе­
мантика», для суждений о котором искусствоведу может оказаться полезным знакомство с
такими работами, как: Караулов Ю. Н. Словарь Пушкина и эволюция русской языковой
способности. М., 1992 (см. перечень книг того же автора — с.3) и Григорьев В. П. Поэтика
слова. М., 1979; особенно же— с идеей разграничения «формального» и «функци­
онального» тезаурусов. См.: Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995. С. 275 и 474.
5 Ср., например, тезисы о том, что из дыр бул щыл органично вырос «Кавалер Зо­
лотой Звезды», а «в той мере, в какой культура революционна, она и тоталитарна»
(Добренхо Е. Указ, статья. С. 228).

•Принцип единой левизны»

•Стоило бы обратить внимание»

513

Романтики/классики
Модернизм/соцреализм
Ересь/правоверие
«Пережитки советской «левизны»/«фетишизированный культ художественного
прошлого»
«Левые»/«правые»
«Переделать всё»/Постепенность
Ускорение/инерция
Экспериментаторы, диссиденты, радикалы, смутьяны, «времён
новейших ничевоки»/сторонники бескризисного развития, «тухлоумцы»
Антинормализаторствс/пуризм

Столбцы заслуживают большей полноты и специального обсуждения
и по отдельности, и особенно во взаимодействии. Понятия, представлен­
ные в первом, в основном статичны, поскольку степень обобщения их
смысла такова, что в светлом поле сознания оказываются мысль о единст­
ве членов оппозиции и прискорбные (а возможно, иногда и неизбежные)
случаи его отсутствия. Вектор развития исследователь, конечно, чаще
всего привносит, как и собственные и чужие оценки, вербуя их из второ­
го столбца. Там, однако, вместо идеи единства, преобладает мысль о
борьбе противоположностей, а фактор «нормального» развития подчинён
антиномическим столкновениям подчас унижающе резких оценок.
Но вернёмся к размышлениям Б. Хазанова. Из всех возможных он вы­
брал, как мы видели, две пары понятий: «идеи», «поэтика» и «консерва­
тизм», «революционность». В этих координатах возникают такие объеди­
няющие сущность столбцов сочетания:

Схема 2
1.
2.
3.
4.

Идеи
Консерватизм
Консерватизм
Революционность
Революционность

Поэтика
Консерватизм
Революционность
Консерватизм
Революционность

(Иллюстрации к этой схеме, предположительно, могли бы изобило­
вать, но мы их опустим, чтобы не отвлекаться на неизбежные при этом
споры о частностях, о безукоризненной уместности здесь конкретных
персоналий и не растворить более или менее адекватные примеры в ес­
тественных оговорках и необходимых поправках на разные эпохи и пе­
риоды, внешние противостояния художников и внутренние противоре­
чия эволюции их творческих идиостилей. Общая оговорка о непротивопоказанности консерватизму—новаторства, а революционности—тради­
ционного подразумевается6.)
В 1921 г. Хлебников воспользовался иной четвёркой понятий (свободных
в плане выражения от «западных» морфем): идеям он предпочел «мысль»,
поэтике—«слово», консерватизму—«правое», революционности—«левое».
6 Как писал один «тоталитарист»: «Ведь если есть понятие отечества, то есть и по­
нятие сынечества, будем хранить их обоих» (Хлебников В. Письмо двум японцам
(1916)//Творения. М., 1986. С. 604; далее: Творения).
17- 1826

514

В. П. Григорьев. Будетлянин

Его внимание обратила на себя ситуация, для которой характерно та­
кое распределение основных компонентов словесного творчества: «Левое
по мысли право по слову, левое по слову право (по) мысли». Этой прак­
тике Хлебников и противопоставил, явно опираясь прежде всего на соб­
ственный креативный и когнитивный опыт, новый основополагающий
принцип, который он назвал не «законом» или «началом», как обычно в
случаях подобных обобщений, а, прибегнув на этот раз к «западному»
слову, принципом, единой левизны7.
Можно думать, что этот принцип Хлебников распространял не только
на словесное, но и на всякое художественное творчество и—еще
шире—на творчество и познание вообще: искусство, науку, философию.
Образ «сплава» неклассической поэзии с неклассической наукой и не­
классической же философией был не более чем попыткой зафиксировать,
пусть только «намёками слов», если воспользоваться выражением из
«Свояси», важнейшую особенность хлебниковского идиостиля8.
Как кажется, следование «принципу единой левизны», по Хлебникову,
необходимо, но недостаточно. Глубинные структуры двух столбцов из
схемы 1, вообще говоря, устремлены к неким многомерным «аттракто­
рам»9. Их можно определить через оппозиции:

Схема 3
«модель мира» / «картин(к)а мира»
«серьёзная мысль» / «игра»
«истинное» / «ложное»
«добро» / «зло»

Во-первых, важен тип и характер творческого «замаха». Хлебников за­
махнулся на мироздание в целом. С этим связаны три систематически
проводившиеся им «осады»: времени, слова и множеств (толп)10. Как ни
7 Эти и некоторые другие относящиеся сюда высказывания, извлечённые из архи­
ва Хлебникова, автор попытался ввести в общенаучный обиход еще в 80-е годы в
книгах «Грамматика идиостиля. В. Хлебников» (М., 1983. С. 73—74; далее: Граммати­
ка) и «Словотворчество и смежные проблемы языка поэта» (М., 1987. С. 87—89,
118—120 и др.; далее: Словотворчество) и в иных публикациях. Но не преуспел:
«принцип» не вызвал интереса у культурологов и пока практически не участвует как
точка зрения и обдуманная позиция в сегодняшних «лево-правых» дискуссиях. Это и
неудивительно. Даже идея «нового мышления» чадит, поскольку выдвигалась и сего­
дня обсуждается на «старом языке». См. к этому раздел «Велимир Хлебников» в книге:
Очерки истории языка русской поэзии XX века / Поэтический язык и идиостиль: Общие
вопросы. Звуковая организация текста. М., 1990. С. 103,110,116 и др. (Далее: Очерки).
8 См.: Очерки. С. 99. Возможно, здесь был бы уместен также образ «воображаемой
метафизики». Ср. работы из сн. 2, 4 (а в наст. изд. см. с. 383, 387, 394, 399).
9 Здесь переосмыслен термин синергетики. См., в частности: Князева Е. Н., Курдю­
мов С. П. Интуиция как самодострайван ие// Вопр. философии, 1994, № 2. — Поскольку
«синергетика свидетельствует о том, что хаос является конструктивным механизмом
самоорганизации сложных систем» (там же, с.112), неожиданную глубину приобретает
неоднократно обруганный за легковесную парадоксальность тезис Д. Бурлюка: «Хлебни­
ков хаотичен — ибо он гений» (цит. в статье: Степанов Н. Творчество Велимира Хлебни­
кова И Хлебников В. Собр. произведений. T. 1. Л., 1928. С. 33; далее: СП).
10 Творения. С. 539; Хлебников В. Собр. соч. Т. 3. München, 1972. С. 441.

«Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить внимание»

515

относиться к открытому Хлебниковым в конце 1920 г, «основному закону
времени» и его формулам со степенями двоек и троек, их «священным
рощам»11, это—результат мысленных и образных усилий разрешить
«вечную» мировую проблему соотношения между понятиями предопре­
деления, детерминизма и свободы воли. Как именно эти усилия и, в част­
ности, «воображаемая история» Хлебникова, связаны с его попытками
создать и «воображаемую филологию»,—одна из самых сложных про­
блем современного велимироведения12.
Во-вторых, «левый» в мысли замах на новую модель мироздания не
мог не потребовать и «левого по слову» нового языка. Характером этого
замаха чётко определяется (1) принципиальное отличие «заумного» и
«звёздного» языков Хлебникова от «зауми» Кручёных, Гнедова, Зданевича, Терентьева, Туфанова и других заумников и/или дадаистов из-за разномасштабности соответствующих установок, «осад», и (2) очевидная оп­
позиция хлебниковского языка как целого—полуигровому «элитарному
языку» у многих из современных постмодернистов1’.
«Звёздный язык» и в качестве интерлингвистического артефакта не
был простой игрой ума. Его прагматический утопизм не должен затем­
нять для нас вполне злободневную актуальность «битвы смыслов» в «Зан­
гези», где Ка, этот символ застоя (читай: «консерватизма»), сражается с
Эр, символом «революции», и оба, вместе с Гэ, символом антидемократи­
ческой власти, падают мёртвыми, уступая дорогу Эль, этому символу на­
родовластия14. Другое дело, что «вещь, написанная только новым сло­
вом, не задевает сознания...»15. Психологическую коллизию между неиз­
бежными стереотипами восприятия и «левизной» мысли и слова Хлебни­
ков в 20-е годы болезненно переживал, ощущая, насколько необходим
ему «сеятель очей», просветитель, популяризатор.
При всём стремлении к простоте языка и нисколько не желая зашиф­
ровывать свои мысли, догадки и образные находки, Хлебников, очевид­
11 См. обложку «Вестника Велимира Хлебникова» № 2 (М., 1922), выполненную
П. В. Митуричем (Творения. С. 636).
12 Григорьев В. П.: Воображаемая филология Велимира Хлебникова // Стилистика
художественной речи. Калинин, 1982; О квазигильбертовских проблемах велимиро­
ведения (см. выше в наст. изд.).
.
15 Естественное игровое начало в высокой степени присуще и идиостилю Хлебни­
кова. Однако на него невозможно распространять претензии, в основном заслуженно
предъявляемые в статье: Ермолин Е. Примадонны постмодерна, или Эстетика ого­
родного контекста // Континент.84. М. — Париж, 1995. Ср. также слова К. Малевича:
«Велимир — не заумник, а умник» (см.: Айги Г. Листки — в ветер праздника / К сто­
летию Велимира Хлебникова // Дружба народов, 1994, № 8. С. 188)— и слова
И. Д. Левина (70-е годы) о «безрадостном зрелище покинутости, “игры в бисер",
забвения самого важного и существенного или отказа от свободной, недогматичес­
кой, не связанной оковами предания трактовки этого важного и существенного»
(Вопр. философии, 1991, № 5. С. 65). К этому см.: Даниэль С. Беспредметное искус­
ствознание// Вопр. искусствознания, 1994, № 1.
14 См.: Григорьев В. Заумец и Главздрасмысел И Заумный футуризм и дадаизм в рус­
ской культуре. Bern etc., 1991. С. 17 сл.
15 СП, т. 5. С. 270.
17*

516

В. П. Григорьев. Будетлянин

но, не имел никаких шансов в те годы найти адекватное понимание сво­
их устремлений даже у самых близких ему по духу и биографическому
общежитию людей. Его «слово» всё равно неизбежно оказывалось слиш­
ком сложным и для тех, кто так или иначе сознавал, что общается с гени­
ем16. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы мировая культура как
единое целое, немалыми усилиями многих и многих исследователей, бы­
ла поставлена перед осознанием грандиозной задачи—стать «конгени­
альной» Будетлянину и, освоив наконец-то его язык, «приватизировать»
ценности содержания, стоящие за ним. Возможно, лишь поздний Ман­
дельштам по-настоящему начал разбираться в хлебниковском «целом»
как следствии применения творянином девизов—предшественников
«принципа единой левизны» к собственной жизни уже с первых созна­
тельных шагов (принципа «хоти невозможного» и др.17)18.
В начале 20-х годов положение было иным. Критически разбирая из­
вестную книгу Р. О. Якобсона 1921 г. о Хлебникове, Н. С. Трубецкой
справедливо обратил внимание на её эстетическую недостаточность19.
Но, по сомнительному убеждению Трубецкого, «если бы Пушкин прочёл
Хлебникова, он просто не счёл бы его поэтом»20. Нам трудно, конечно,
решать за Пушкина. И всё-таки едва ли бы он не в состоянии был понять
и оценить сдвиг, происшедший в «эстетической гносеологии» (Д. С. Ли­
хачев) и «гносеологической поэтике» (Я. С. Друскин). В примечании к
«Подражаниям Корану» он извинял «плохую физику» особо «смелой по­
эзией». Неужели смелость хлебниковского замаха и присущая ему эстети­
ка отвратили бы Пушкина с порога?
Любопытно, что именно «пушкинист» Вл. Ходасевич в 1922 г. предос­
терегал от превращения «знамени с именем Пушкина» в нечто вроде «эс­
тетического шлагбаума, бьющего по голове всякого, кто хочет идти впе­
рёд». Больше того. Ходасевич отрицал самодостаточность эстетического
критерия «малых правд» и одного только своего, «грешного языка»21. Он
требовал «трансцендирования» личности поэта, его открытости всему миро­
зданию22. Это прямо перекликается с хлебниковскими принципами, хотя
16 Возможно, это сказалось даже в беседах с В. Бессмертным в Харькове (1920) и с
Мандельштамом в Москве (1922). См.: Райт Р. «Все лучшие воспоминанья...» // Учён,
зап. Тартуск. ун-та. Вып. 184. Труды по русской и славянской филологии. T. IX. Тар­
ту, I960. С. 267 — и серию публикаций автора по теме «Хлебников и Мандельштам».
Ср.: Андриевский А. Н. Мои ночные беседы с Хлебниковым// Дружба народов, 1985, № 12
(публ. А. Глинковой; полный текст этих воспоминаний остаётся неизданным).
17 См.: Григорьев В. П. К диалектике воображаемой филологии И Velimir Chlebnikov
(1885—1922) : Myth and Reality. Amsterdam, 1986.
18 См. работы автора по сн. 2 и 16.
19 Письмо Трубецкого к Якобсону 7 марта 1921 г.: N.S.Trubetzkoj’s Jettera and notes. Prep.
for publ. by R. Jakobson. The Hague-Paris, 1975. Р.17. Полный текст см. в статье: Иванов
Вяч.Вс. Поэтика Романа Якобсона // Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987. С. 14. Любо­
пытно, что позднее Якобсон редуцировал эстетическую функцию языка до поэтической.
20 Там же.
21 Левин Ю. И. Заметки о поэзии Вл. Ходасевича // Wiener Slawistischer Almanach.
Bd. 17. 1986. С. 98,95,100.
22 Там же. С. 96—97,99—101.

«Принцип единой левизны» ~ «Стоило бы обратить внимание»

517

сам Ходасевич так и не открылся ни смене в начале века научных парадигм,
ни творчеству Хлебникова, примитивно и грубо оскорбляя его в 30-е годы29.
В-третьих, научная и—шире—научно-философская парадигма, кото­
рой открылся Хлебников, не только отразилась в его творчестве рядом
эмблематических образов, но и обнаруживает себя следами конкретных
идей (достижений, результатов, гипотез и т. п.), принадлежащих очень ши­
рокому кругу выдающихся деятелей культуры, или аналогами позднейших
гносеологических поисков и проблем. Его «вторжения» в химию или музыку
давали рефлексы типа записей для «Досок судьбы»: Менделеев и 1917 год и
Скрябин и 1917 год—и множество образов-понятий, начиная с «великого
Скрябинского начала» вплоть до головокружительных «времён-углеводов»24.
Если оставить в стороне имена Пифагора, Леонардо, Бруно, Спинозы,
Лейбница, Эйлера, Лагранжа, Лобачевского, Римана, Дарвина, Гамиль­
тона, Ренувье и многих других «классиков» и ограничиться только XX ве­
ком, то для обозначения контекста, в котором только и может быть поня­
та хлебниковская «авангардность», следует назвать, как минимум, еще та­
кие имена: Планк, Лоренц, Минковский, Эйнштейн, Бор, Бугаев25, Ва­
сильев26, Кропоткин27, Вернадский28, Флоренский29, Фридман30, Чижев­
ский31, Козырев32, Л. Н. Гумилёв, С. В. Мейен...
Две черты характеризуют очных и заочных «собеседников» Хлебнико­
ва, весь этот своеобразный «консорциум»: (1) состав «Совета», который
постоянно держит при себе будущий, а тем более «полномочный» Пред­
седатель Земного шара и образом которого заканчиваются «Дети Вы­
дры», неуклонно расширяется; (2) заметно, что многие из членов «Сове­
23 Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник: Избранное / Сосг. и подгаг. текста В. Г. Перельмутера. Коммент. Е. М. Беня. Под общ. ред. Н. А. Богомолова. М., 1991. С. 589.
24 См.: Грамматика (по указателям). Еще в студенческие годы он ввёл «широкое»
понятие «метабиоз» (Творения. С. 584).
25 См.; Силард Л. Математика и заумь // Заумный футуризм и дадаизм в русской
культуре. С. 333 и др. Ср.: Свасьян К. А. Судьбы математики в истории познания но­
вого времени // Вопр. философии, 1989, № 12.
26 Васильев Н. А. Воображаемая логика. Избранные труды. М., 1989; Бажанов В. А. Ни­
колай Александрович Васильев (1880—1940). М., 1988.
27 См.: Пирумова H. М. Гуманизм и революционность Петра Кропоткина // Вопр.
философии, 1991, № 11 —- и ряд публикаций там же.
28 См.: Аксёнов Г. П. О научном одиночестве Вернадского И Вопр. философии,
1993, № 6. — Понятие диссимиляции у Пастера и Вернадского, идеи «скоростей» и
«чудовищно уплотнённого» времени и многие другие мысли учёного находят порази­
тельные параллели в направлении мысли Хлебникова. Ср. его записи о «неравенстве
скоростей мирового времени» (РГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 87, л. 11; далее №№ этого
фонда и описи 1 не указываем), «множестве степеней в одной точке времени» (ед. хр.
82, л. 68 об.), «вращении времени» (ед. хр. 89, л. 29) и под.
29 Lanne J-C. Pavel Florenskij et Velimir Xlebnikov // Essais sur le discours de l'Europe
éclatée, 1993, № 11.
90 Имеются в виду соображения A A. Фридмана о «воображаемой физике».
91 См.: Очерки. С. 104, НО.
92 О его Теории времени см.: Козырев Н. А. Избранные труды. Л., 1991 — и серию
статей В. Барашенкова в журнале «Знание — сила» (1992, № 3 и 4).

518

В. П. Григорьев. Будетлянин

та» представляют отнюдь не бесспорные идеи, во всяком случае еще не
признанные мировым сообществом.
Для (1) существенно, что «научный контингент» Председательского
совета не является узко «сциентистским» и оттеняется специалистами по
общей методологии и этике, деятелями всех родов художества33, борцами
с Роком, веродателями и меродателями, «глашатаями будущего человечест­
ва Уитменом и Леонардо»34, «еретиками» от Сократа до Аввакума и Баба,
а Минковский в сверхпоэме «Война в мышеловке» рифмуется с Маяковским.
Для (2)—и сказанного выше—необходимо принимать во внимание (а)
мысль Бора: «На вопрос, какое понятие является дополнительным понятию
истины, Бор ответил: “Ясность”35—и (б) обычно игнорируемый критиками
завидный автоскепсис Хлебникова, мощное поле сомнений поэта в отноше­
нии развиваемых им концепций. Вот как обращается к себе поэт в стихотво­
рении “Э-э! Ы-ым!”—весь в поту...»: Очнись, мыслитель, есть и что-то36.
А вот авторефлексия из «Зангези»:
Что это? Истины чёлны?
Иль пустобрёх?
Востока и Запада волны
Сменяются степенью трёх.

Мотив хлебниковских сомнений направляет нас к совершенно еще не
раскрытой велимироведением теме Будетлянской этики37. В этих крат­
ких заметках нечего и пытаться её раскрыть. Всё же пунктиром укажем
33 Для «прижизненного» хлебниковского «совета» отметим, к примеру, имя
М. Доброковского (см. буклет выставки его работ в Музее Анны Ахматовой (Фонтан­
ный дом), подготовленный М. С. Киктевым и Д. Бернштейном, — СПб., 1992) и, ка­
залось бы, такую «мелочь», как выделение мыслей Божидара о «едином познаватель­
ном снаряде», которые Хлебников называет «редко прекрасной речью» (Творения.
С. 608). Для «посмертного» упомянем деятельность К. Голейзовского, Вл. Мартыно­
ва, Г. Банщикова, А. Пономарёва, Ст. Ботиева. Что касается фигур «первого ряда», то
для решения таких проблем, как фронтальный глубинный анализ «связки» Хлебни­
ков — Кандинский, мы еще просто не располагаем необходимым здесь «новым (мета)языком». См. также статью автора «О квазигильбертовских проблемах велимироведения» (в печати) и проекцию идеи «Совета» на известные работы В. А. Альфонсова
и Л. Л. Гервер. Из недавних работ отметим: Гервер Л. Скрябин и Хлебников. «Бо­
жественная поэма» и поэма «Ангелы» // Музыкальная академия, 1993, № 4.
34 РГАЛИ, ед. хр. 85, л. 12; Словотворчество, с.78.
35 МигдалА. Б. Физика и философия И Вопр. философии, 1990, № 1. С. 15. Ср. в ди­
алоге с Б. Хазановым слова Г. Померанца: «Мой учитель Л. Е. Пинский любил повто­
рять, что великое несовершенно, а совершенное не достигает величия». Очевидно,
насколько «узок» был для Хлебникова кларизм М. Кузмина.
36 Это что-то напоминает знаменитое mysterium tremendum «трепет перед тай­
ной». Кажутся как-то связанными с ним очевидный у Хлебникова принцип non-finito
и сложно взаимодействующие установки на «цельность» и «фрагментарность».
87 Зацитированные с 1928 г. слова Тынянова о том, что в методах Хлебникова —
«мораль нового поэта» (Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
С. 299), не привели пока к осознанию значимости того, что, перефразируя слова
Д. С. Лихачёва, можно было бы назвать «этической гносеологией» поэта. Ср. «связ­
ку»: левда, лгавда, правда.

«Принцип единой левизны» — •Стоило бы обратить внимание»

...... й

на «закон обратного величия малого»31*; презрение к мародёрству в пря­
мом и переносном смысле, заставляющее вспомнить сцену с двумя брю­
нетами и толстым актёром из чеховской «Попрыгуньи»39; образы «зов,
т. е. «людей отваги», с начала 10-х годов40; позднейшие размышления над
близким образом Уитмена4’; хорошо известные сегодня слова о том, что
«мировая революция требует мировой совести»42; идеи разумного самоог­
раничения (стихотворение «Мне много ль надо?..» и другие тексты),
предвосхитившие и Римский клуб, и воззвания Солженицына43.
Для обсуждения места и роли этической составляющей и «этической
гносеологии» в общем комплексе проблем «левизны» идиостиля, по-ви­
димому, значимо сопоставление трёх текстов из рукописей Хлебникова.
Один из них: «Мысль Бурлюка—суточное кружение. Мысль Маяковско­
го— год, кружение вокруг мировой оси»—сравнивает и метафорически
определяет «замахи» двух футуристов44. Другой, еще более краткий, со­
держит закавыченную оценку того, как Бурлюк и Маяковский обедали в
«Метрополе» 9 декабря 1917 г.: «Святой разбой»44. Возможность воспри­
ятия этой заметки как авторской интонации, оправдывающей «леваков»,
снимается третьим текстом46—жёстким стихотворным обращением к бес­
зя «Величия» не только и значении масштабности «неприметного» факта, явления,
но и в прямом значении.
39 (См. ниже наст. изд. с. 674)
40 PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 30, фрагм. 2, л. 16 об.
41 Ср.: «Ибсен хорош, и Золя хорош, и Метерлинк хорош; но они вроде бы уже
начинают приедаться. А Уитмена даже еще не сумели как следует понять и полю­
бить. Его обвиняют в эгоизме; на самом же деле никто после Христа не ощущал так
остро бесконечную ценность человека. Его обвиняют в грубости; на самом деле после
Христа ни один мудрец не решался говорить так прямо— и просто» (Честертон Г. К.
О настоящих поэтах и прозаиках // Дружба народов, 1995, № 8. С. 173. — Жаль, что
Честертон не знал Хлебникова).
42 Ср. образ Ахматовой как поэта вселенской совести: Виленкин В. Образ «тени» в
поэтике Анны Ахматовой // Вопр. литературы, 1994, нып.1.
43 Представим себе на минуту Хлебникова в Иране с таким же «резиновым tub»,
какой взял с собой в эмиграцию Набоков («Другие берега», гл. 4).
44 РГАЛИ, ед. хр. 74, л. 36. — И не только «замахи». Для Хлебникова его обозна­
чения типа ранец истин, торба истин или склад истин (ед. хр. 87, л. 85 об.) системати­
зировали не прерывавшиеся поиски истины, истину как процесс. Уже в 10-е годы он
выдвинул «понятие о волнообразном состоянии истины» (PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 30,
фрагм. 3, л. I; (с. 392 ел.)). Ср. упрёки в «мощном волевом напоре» Маяковского, его
стремлении «навязать свою волю и жизни, и законам искусства, и языку» (Перцовский В. Сквозь революцию как состояние души / Заметки о советской литературной
истории // Новый мир, 1992, № 3. С. 224, 223) и выражение Хлебникова воля времени
(РГАЛИ, ед. хр. 77, л. 14 об.; ср. еще устои истины — ед. хр. 120 (одна из самых
важных в ф. 527), л. 4 и неологизм нехотяи с ето «нравственной оценкой» — Лейтес А.
Хлебников — каким он был...// Новый мир, 1973, № 1. С. 226).
45 РГАЛИ, ед. хр. 93, л. 26. — Видимо, ушли, не заплатив.
46 РГАЛИ, ед. хр. 96, л. 2, — Денотативное тождество ситуаций, конечно, остаётся
сомнительным, хотя бы из-за временного зазора между текстами; глубинно-этичес­
кое — выглядит достаточно значимым. Ср. (еще в Харьковский период) читаемое с
некоторыми трудностями Шабли-R рядом с именем Маяковский (ед. хр. 9,л. 10).

520

В. П. Григоръев. Будетлянин

церемонному «торгашу», воспользовавшемуся не принадлежащим ему
«малым»—рифмой кактус / как то-с, такому близкому когда-то мечтежнику Маяковскому:
Ах, пушки твоего шампанского
(В дни голода
Меня отпугнули.
Далёко я улетел}47.

Зато настоящим этическим эталоном стал для Хлебникова Нансен.
Именно его образ появляется в заключительных строках стихотворения
«Я вышел юношей один...»;
Иди, варяг суровый Нансен,
Неси закон и честь48.

Для окружающей Хлебникова в 1922 г. этосферы Нансен вполне может
быть назван «левым» в хлебниковском смысле слова—носителем той миро­
воззренческой «единой левизны», которая теперь требовалась поэту для мировидения в целом и для перехода мира-объекта от «приказного» строя к
«вдохновенному»49. Чтобы «стать звонким вестником добра», поэт сопостав­
лял очень различные добропонимания50. Образ Нансена послужил безупреч­
ным «аттрактором» в четвёртой из оппозиций, перечисленных в схеме 3.
«Принцип единой левизны» на основе наблюдений над словесным ис­
кусством Хлебников сформулировал как бы мимоходом; на первый
взгляд, в то время его занимали прежде всего глобальные проблемы он­
тологии, гносеологии, мироустройства—единство всего «бывающего», за­
кон времени, мировой «звёздный язык», поиски оптимумов социального
«обустройства» человечества, экология51, «илийство» и его корневая
морфема—союз или как символ равенства52 и альтернативных путей раз­
вития, противостоящих вере в жёстко детерминистский Рок.
Между тем, как мы видели, маргинальность, «мимоходность» хлебни­
ковского «принципа» кажущаяся. Надо учитывать два обстоятельства. (1)
«Принцип» полностью подпадает под действие упоминавшегося выше за­
кона: «обратное величие малого» возводит «принцип» в ранг гносеологи­
47 В автографе несколько иное членение на стихотворные строки. — См. также:
Пунина И. «Велимир просил не обращаться к Маяковскому и компании» / Пётр Митурич о Хлебникове в письмах к H. Н. Пунину И Спецвыпуск газ. «Волга» (Астрахань),
17 сентября 1992 г. С. 13. Об этическом смысле игры на неологизмах Доброхазня и
доброкузня в одном из бакинских набросков 1920 г. и Казнимиру — Велимир в дарствен­
ной (!) надписи Казимиру Малевичу см. у М. С. Киктева в буклете из сн. 32.
48 С именем Нансен этот текст впервые был напечатан лишь в 1986 г.: Творения. С. 181;
цит. выше слова о «мировой совести» также связаны с Нансеном (см. там же, с. 674).
49 РГАЛИ, ед. хр. 64, л. 102 об. — Соответствующий отрывок был опубликован в
1983 г. (Грамматика, (с. 200 в наст. изд.)). Иную транскрипцию см. в кн.: Дуганов
Р. В. Велимир Хлебников. Природа творчества. М., 1990. С. 292.
50 PO ГПБ, ф.1087, ед. хр. 46, фр.5, л. 1 об.
51 К этой проблеме — образ «бабочки Хлебникова-Брэдбери» (опять же напраши­
вающейся на сопоставление с образными и реальными бабочками Набокова).
58 Ср. ранний неологизм Хлебникова равнебен.

...»Принцип единой мвизны» ~ »Стоим бы обратить внимание»

......... 521

ческих, эстетических и поведенческих установок. (2) Рождение «принци­
па» было связано с непосредственно эстетической рефлексией—по пово­
ду очевидного разрыва (причем разрыва в какой-то мере неизбежно дис­
гармонического) собственного творчества со старой, в глазах Хлебникова,
уже исчерпывающей себя гармонией и становлением новой гармонии—
прекрасной «гаммы Будетлянина»—в искусстве, как и во всём мироздании.
«Левое», действительно, было для него синонимом нового, а «пра­
вое»—старого. Но, будучи максималистом, а в мысленных и словесных
экспериментах, жизненных ситуациях и отношениях с людьми склонный
к оппозитивно-доминантному мировидению, даже к экстремальным выво­
дам, суждениям «по экспоненте», он тем не менее вовсе не следовал «черно­
белому» пониманию «принципа единой левизны» и, похоже, уже заранее от­
вращался от экстремистских позиций типа «левее Лефа». Не впал он в риго­
ризм и относительно «приёмов пассе(изма)»53, к которым свободно прибегал
и которые мог ценить у художников иных творческих устремлений54.
Вернёмся теперь к схеме 2. Очевидно, что она предполагает, с одной
стороны, формулировку типа «принцип единой правимы», с другой—
«диссонансные» переходные дисгармонические принципы, удержаться
на которых, имея в виду создание «прекрасного», едва ли возможно. По­
следовательно проведённый «принцип единой правизны» исповедовал
бы откровенно антиавангардные установки, настойчивое отстаивание
«старого», замыкание в беллетристическом стиле художественного языка,
инерцию идиостилей, формульное окоченение55.
Кажется, напрямую никто не провозглашал такого рода самоубийст­
венной «правизны». В реальности наблюдаются смягчённые, компро­
миссные варианты «правого» и «левого» искусства. Но подспудное проти­
востояние «принципу единой левизны» в размахе разноликого спектра
неприятия Хлебникова (от высокомерного равнодушия до невежествен­
ной агрессивности) само по себе красноречиво и поучительно. Впрочем,
существенно «правыми» выглядят и многие «сторонники» Хлебникова из
числа как будто бы приемлющих его шестидесятников, современных тео­
ретиков и практиков «авангардизма-постмодернизма».
Таким образом «принцип единой левизны» и, так сказать, от против­
ного опять-таки напоминает о необходимости переосмысления и новой
дифференциации самого понятия «авангард»: в XX веке оно не может
быть замкнуто в сфере одного только искусства, изолировано от серьёз­
ных (но, конечно, и игровых) поисков нового, истинного и общежитель­
ного в мировой культуре как целом; оно требует также критической пе­
реоценки самосознания у ряда деятелей искусства56.
55 РГАЛИ, ед. хр. 14, л. 9 об.
54 Ср. хотя бы его отношение к Блоку, Ахматовой, Вяч. Иванову, Кузмину, Л Белому,
Мандельштаму, Александровскому, Гастеву, вплоть до «малороссиянки» Милицы.
55 Надо помнить, что сами по себе лексические, семантические, тропеические, ритми­
ко-синтаксические и иные формулы («клише») возможны и в сложном стиле поэтического
языка. Вообще же никакой стиль или принцип не в состоянии обеспечить художника
средствами от стилистических провалов, дурновкусия, инерционных повторов и т. п.
56 Пасгернаковеды, например, не удосужились критически разобрать известный пассаж
о непонимании поисков новых средств выражения, о «новом слове на старом языке», о

522

В. П. Григорьев. Будетлянин

Оставаясь же в рамках «взаимодействия искусств» в авангарде 10—20-х
годов, попробуем кратко (еще не продемонстрировать в системе;
это—специальная и многосложная задача) только назвать некоторые ря­
ды образов с переосмысленной старой и «новой лексикой»! важных для
Хлебникова, убеждённого в «единстве между змееобразным движением /
Хребта вселенной и пляской коромысла» (стихотворение «Числа», 1912)”.
Предварительную программу такого круга исследований можно наме­
тить в нескольких пунктах, но, чтобы осуществить её, всё равно придётся
выходить далеко за пределы «Творений» (1986). По отсутствующему пока
достаточно полному конкордансу к Хлебникову необходимо будет (под
углом зрения именно хлебниковского понимания фундаментальных ка­
тегорий отношения, преобразования и воображения):
(1) собрать контексты употребления у него слов типа художество, искус­
ство, живопись, театр, музыка, балет, пение, танец, зодчество, скульптура,
лепка, кино и/или их синонимических замен (и всё, что связано с ладом,
гаммой и волной);
(2) имея в виду и прикладные искусства, проделать такую же работу
по множеству «гипонимов» (нередко оказывающихся и «гиперонимами»)
типа багрец, белила, кисть, песня, песнь, голос, пляска, пляс, размер, камень,
изваяние, балалайка, бубен, волынка, (ветхо)гусли, свирель, скрипка, струны,
доска «икона», ткань, дощечка «клавиша», венок, башня, дворец, замок; Воро­
нихин, Мусоргский, Скрябин, Пикассо, Лоос?56, Садко, Китеж > Читеж-град;
(3) и по целостным гнёздам слов с соответствующими корнями (ср. ри­
совать, воспеть, ваять, вырезать, вышить, вытравить и т. д.; ал-, багрян-,
бел-, голуб-, золот- и под.);
(4) иметь в виду огромное количество хлебниковских перифраз: выра­
жения типа звонкая трость или с струнами дуга должны учитываться в од­
ном ряду со словами из п.(2);
(5) (не менее важно!) тщательно анализировать неологизмы59: поец как
обозначение поэта, чудесавль—мистерии, указуй—режиссёра и под.; по­
дозревать в Игрополе и тенекнигах не только театральное и киноискусство,
но и телевизионное, а в мысляре и числяре—кусочек смысла от гусляра;
оценить, что эпитет нежногорлый (рядом с соловьиный) относится к Пушкину;
(6) (пожалуй, самое трудное) не ограничиваясь анализом отдельных
целостных текстов класса «Меня проносят (на) (слоно)вых...», «Усадьба
«старом моцартовско-фильдовском языке» Шопена и т. д. (Борис Пастернак об искусстве.
М., 1990. G 203). Соотнести это кредо с «верую» Хлебникова — «принципом единой левиз­
ны» было бы особенно поучительно. Мы касались этой проблемы в «Поэтике слова» (с 91).
57 Ср. оппозицию Хлебников / Гумилёв в отношении оппозиции число / слово —
мысль, когда-то высказанная М. Л. Гаспаровым и независимо от него — А. Лейтесом
(Указ, статья. С. 227).
58 Имя Лоос остаётся загадкой: ни архитектурные антропонимические ассоциации,
ни пенитенциарные топонимические (городок на севере Франции с ничем, кажется,
не знаменитым местом заключения) не дают удовлетворительного ответа. Впрочем,
остаётся еще интерпретация имени врача как олицетворения судьбы (нем. das Los),
отчасти случая и свободы (нем. los).
59 См. фундаментальный труд: Перцова Н. Словарь неологизмов Велимира Хлеб­
никова / Предисловие X. Барана. Wien-Moskau, 1995.

«Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить внимание»

52з

ночью» чингисхань!..», «Каменная баба», «Москва будущего», «Бурлюк» и
др., отыскивать, интерпретировать и сопоставлять случаи взаимодейст­
вия образов в минимальных контекстах, рассеянных по всему творчеству
поэта в авторской, несобственно-авторской речи и в речи различных пер­
сонажей. Вот лишь несколько наверняка не наиболее показательных и
несистематизированных примеров:
И я свирел в свою свирель,
И мир хотел в свою хотель
(«И я свирел...»)

Живу, в огнистый бубен чувств звеня
(«Шаман и Венера»)
Чтоб человеку человек
Был звук миров, был песнью слышен
(«Снежно-могучая краса...»)
Когда рассказом звёздным вышит
Пруда ночного черный шёлк
(«Поэт»)
Гопак пальбы по небу топал

(«Переворот во Владивостоке»)

Ты будешь пушечное мясо
И струпным трупом войн — пока
На волны мирового пляса
Не ляжет ветер гопака
(«Ладомир»)
Найти общий строй времени,
Яровчатых солнечных гусель, —

(«Помимо закона тяготения...»)

«Авангард» в искусстве вовсе не обязательно предполагает отказ от
«аристотелевских» миметических концепций. Явно авангардной эстети­
кой Хлебникова они как раз своеобразно усиливаются, если не доводятся
до какого-то предела. Что же касается фактов «взаимодействия искусств»,
то оно у Будетлянина, надо полагать, именно поэтому осуществляется,
как правило, не напрямую, не традиционно или необычно, но в общем
синэсгетически «совмещаясь», а через доминирующие надо всем образы
времени, числа, лада, гаммы Будетлянина. И без достоверной статистики ка­
жется существенным предварительное заключение о том, что своего рода
«субдоминантой» выступает «образ звука», а не «образ краски», как можно
было бы ожидать. (Пифагор с его «музыкой сфер», пожалуй, торжествует
здесь над Филоновым, Татлиным и другими близкими поэту художниками.)
Сошлёмся пока только на текст поэмы «Тиран без Тэ»—первоначаль­
ный вариант поэмы «Труба Гуль-муллы»,—где всё и все поют', люди, не­
бо и море, славка, листья—«певцы того, (чего) нет». Им «вторят» плясунья-шалунъя, игра размеров, живая былина Онеги и верлибр, которым напи­

524

В. П. Григорьев. Будетлянин

сан текст (или, с иной точки зрения, неравнострочный белый дольник60),
и только «аккомпанируют» молчаливые образы: «золото» природы и ма­
линовые леса, зелёные изразцы и башня из синих камней (что «смотрела Бого­
матерью»). В какой-то мере здесь обнаруживает себя еще одна категория
Будетлянского мировидения—категория асимметрии.
«Взаимодействие искусств» у Хлебникова подчинено «эстетической
гносеологии» (Д. С. Лихачёв) и «гносеологической поэтике» (Я. С. Друскин)—борьбе за истинность и нравственную глубину отражения того,
что происходит не только где-то, всегда, в космических масштабах, но и
«здесь и теперь». Полемика с более «правым» (и очень значимым для не­
го) Блоком не осталась общей, абстрактной декларацией-оппозицией, а
вылилась в конкретно-творческое, если угодно, «гносеологическое» со­
ревнование. «Двенадцати» непосредственно сополагались поэмы «Ноч­
ной обыск» и «Председатель (ч)еки» ( 1921 )61.
В «Ночном обыске», интерпретациям которого так долго не везло (по
понятным причинам), полемика ведётся с позиций «основного закона
времени» и «закона возмездий»: оппонентом блоковского Христа высту­
пает alter ego поэта (уверенного, что своим законом времени он посадил
Судьбу в мышеловку)—Числобог, устремляющий на моряка Старшого
«глаза передрассветной синевы», прозрачной, как у автора поэмы.
В «Председателе Чеки» (с её еще более близким блоковскому полило­
гом авторской, несобственно-авторской речи и речи персонажей) неожи­
данный для Блока и «женственный» образ Христа вообще не появляется
«как таковой». Вместо него рисуется жёсткий образ страшноватого «героя
нашего времени»: в реальном харьковском властителе «тел и душ», «скле­
енном», по его исповеди, «из Иисуса и Нерона», доминирует всё же «Не­
рон голубоглазый», подавляя в итоге вторую ипостась, вследствие того
что образ Спасителя в герое полуиронически остраняется автором.
С сильно «поправевшим» уже к моменту выхода на сцену «гилейцев»
Брюсовым творческое соревнование исключалось и теоретически, и
практически. Полемика с ним не могла быть иной, чем «на уровне прин­
ципов»— «единой левизны» с диссонансной «инерцией стиля»62: слишком
очевидным стал у метра зазор между «блистательным как» и «ничтожным
что» (Ходасевич). На пролеткультовцев, с их «революционнейшим содер­
жанием и реакционнейшей формой» (Замятин, «Я боюсь»— 1921)—
60 Гаспаров М.Л., Схулачёва Т. В. : 1) Ритм и синтаксис свободного стиха // Матери­
алы IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992; 2) Ритм и синтаксис в свободном
стихе И Очерки истории языка русской поэзии XX века / Грамматические категории.
Синтаксис текста. М., 1993; Григорьев В. П. Из наследия Хлебникова [1. К идее ритми­
ко-синтаксических клише; 2. «Болтовня около красоты» (Нечто о верлибре)] (в печа­
ти— Материалы Международной конференции «Славянский стих: стиховедение,
лингвистика и поэтика», Москва, июнь 1995 г.).
61 Текст этой небольшой поэмы см.: Новый мир, 1988, № 10 (публ. А. Е. Парниса).
62 Спустя два месяца после кончины Хлебникова Брюсов посвятил его памяти
стихотворение «Взводень звонов» — своеобразный внешний «перепев» раннего «Зак­
лятия смехом», свидетельство и некоторой терпимости «метра», и меры лишь поверх­
ностного прикосновения к эстетике Хлебникова (Литературное наследство. Т. 85. Ва­
лерий Брюсов. М-, 1976. С. 58—60. Публ. Р. Л. Щербакова).

•Принцип единой левизны» —- «Стоило бы обратить внимание»

525

иной, политико-поэтической, вариацией диссонанса, рассчитывать как на
творческих оппонентов тоже всерьёз не приходилось. Достаточно было и
того, что своей практикой, вероятно, именно они подтолкнули Хлебникова
к формулированию «принципа единой левизны», как, возможно, и чехов­
ский Треплев с его провозвесгнической, но односторонней тоской по «но­
вым формам», без которых ему «ничего не нужно»63.
Блоку и Хлебникову, каждому по-своему, нужно было «всё». Эстетиче­
ски в двух своих поэмах Хлебников явно не одержал прямой победы над
Блоком. (Отвлечёмся от того, насколько поздно они стали доступны чита­
телям и могли спокойно обсуждаться.) Блоковские ветер и вьюга по-преж­
нему подавляют, остаются более впечатляющими, чем хлебниковские
двойки и тройки, Зангези, спички судьбы и, может быть, даже чем волны или
звёзды, времыши-камыши или стыдесная земля. (Не говоря уж о его нова­
торских верлибрах и младенческих годах комментируемого «принципа».)
Однако в перспективах «гносеологической эстетики» значим и «закон
обратного величия малого» (первоначально, по видимости, «слабого»).
«Ветер богов слова» («Свояси»), который веет из будущего, и «ветер века»
(Твардовский), постепенно меняя румбы, с течением времени становятся
всё благосклоннее к Будетлянину. Можно надеяться, что многообещаю­
щую юность и зрелость провозглашённого им «принципа» не смутит рав­
нодушие культурологов, которые всё еще как-то обходятся без него.
Без этого принципа обошёлся и недавний «опыт культурологического
предположения»—очень спорная попытка рассмотреть на уровнях «что» и
«как» движение «русской идеи», воплощённой, по автору—В. С. Библеру, в
«русской речи» XIX—конца XX веков64. Она заслуживает отдельного под­
робного обсуждения, которым следовало бы охватить и «наш» принцип. Сде­
лаем пока всего несколько замечаний, связанных с темой настоящей статьи.
Замечательно, что в одном из важнейших «узлов» русской националь­
ной идеи оказывается у В. С. Библера и Хлебников, да еще в таком ряду
(Блока—нет!): Пушкин—Хлебников—Платонов—Бродский. Досадно,
что язык, на котором автор изложил и обсуждает свою идею, слишком
уязвим, с филологической точки зрения. Подлинной свободы современ­
ного философствования В. С. Библер не достигает, пожалуй, не из-за не­
точностей метаязыка, а потому, что ей главным образом мешает, прошу
прощения, поверхностное знакомство именно с идейным наследием
Хлебникова (и литературой о нём).
Поэтому хлебниковская «речевая идея» так легко и выводится авто­
ром из десятка слишком произвольно выбранных цитат, причём «теоре­
тические» цитаты берутся в отрыве от поздних текстов поэта, от архив­
ных материалов. Взгляды Будетлянина на отношение «что / как» по су­
ществу не анализируются. Следствие: парадоксальные, попросту бессо­
63 Ср.: (с. 237 в наст, изд.) с и Шах-Азизова Т. Предвозвестник И Русский авангард в
кругу европейской культуры / Международная конф. Тезисы и материалы. М., 1993.
С. 182. — В какой мере стимулом для «принципа единой левизны» была «Детская бо­
лезнь “левизны” в коммунизме», которую Хлебников, видимо, прочёл уже в июле
1920 г. (Лейтес А. Указ, статья. С. 235—236), предстоит еще исследовать.
64 Киблер В. С. Национальная русская идея? — Русская речь! // Октябрь, 1993, № 2.

526

В. П. Григорьев. Будетлянин

держательные или/и грубо дезориентирующие мысли о том, что «образ
речи-идеи, угаданной Хлебниковым,—это трагический образ костра»,
«костра времён и языковых корней» (да и самих «речений»), уничтожаю­
щего «уникальность и единственность». «Сила» же хлебниковского «пред­
сказания», оказывается, в его обречённости оставаться «вечным кану­
ном»! Мало того. Когда это «предсказание» «пытаются социально “вопло­
тить”, то... Но—не надо о страшном...»6S.
Вместе с тем «намерения» В. С. Библера хочется поддержать. Вообра­
жаемую логику своего построения он приоткрыл авангарду; не пользуясь
понятием «авангард», он вводит вполне авангардные по духу, если не по
качеству (при широком понимании авангарда), собственные «идеологе­
мы»; он и «унижает» Хлебникова, и «превозносит» его; не замечая, что
строит утопию, и не испытывая потребности в свежем взгляде на это по­
нятие, он попытался связать воображаемой логикой «воображаемую фи­
лологию» и «воображаемую метафизику» поэта, хотя и чересчур отстра­
нился от своего объекта; короче: он сделал «шаг небольшой, только ик» в
ногу с теми, кто пытается извлечь из Хлебникова велимирин66.
«Принцип единой левизны» претендует на большее: на достоинство
авангардина.
Может быть,—и еще большее: на «первый крик младенца», по слову Бу­
детлянина, в области всего нашего «обустройства», приказ, адресованный и
парламентским витиям, и исполнительной власти, и «общественности», если
рассматривать этот принцип в системе всего мышления Хлебникова?
Так еще часто, говоря о нём, «в самокат нового мышления привязыва­
ют собачку старого мышления», как он поразительно современно выра­
зился, думая об «отношениях единого»67, но как будто непосредственно
метя в «левых», по нынешней номенклатуре, высказывающихся достаточ­
но «право» и по мысли, и по слову. Политические игры наших дней с опрокинутостью, зеркальностью и поспешным «умножением на-1» поня­
тий «левое» и «правое» вообще сильно осложняют и без того непростую
историю их общественных и индивидуальных преобразований. В свои
студенческие годы Хлебников отдал дань и непритязательной вроде бы
игре и иронии вокруг «левого» и «правого»:
65 Там же. С. 172, 173; ср. 183 и др. Всем следующим по пути, намеченному
В. С. Библером, хотелось бы пожелать большего углубления в идеологию Хлебникова-«коллективиста», в реальную борьбу в ней «формального» с «содержательным» и
«левого» с «правым», оценить Будетлянина как, может быть, куда более «насущного
Собеседника», чем недавно скончавшийся и по общему признанию блестящи^ Нобе­
левский лауреат, поэтика которого всё-таки «глубоко и вызывающе индивидуалис­
тична» (там же, с. 183 и 179).
66 У этого неологизма был значительный предшественник: в 1933 г. в статье «Не­
понятый Гоголь» А. Белый писал, что постановкой «Ревизора» Мейерхольд сумел-таки извлечь из Гоголя гоголин.
67 Общее представление о категориальном аппарате у Хлебникова дают статьи ав­
тора этих строк, указанные в сн. 2 и 7, а также тезисы «Образ волны в творчестве
Хлебникова» (Тезисы докладов III Хлебниковских чтений. Астрахань, 1989) и «От са­
мовитого слова к самовитому словосочетанию: А. Белый, В. Хлебников, О. Мандель­
штам» (Материалы IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992).

..............

«Принцип единой левизны»«Стоило бы обратить внимание»

527

Мной с правдой левда спрядена
право с елевом [так!]
'

Когда был Адам и Ева,
Кто был правый, кто был левыйС?)68.

И скорее справа, чем правый,
Я был более слово, чем слева.
[Творения, с. 49]

Впрочем, и тогда уже рядом с «левым» и «правым» появляются «истин­
ное» и «новое», а «правое» едва ли не ассоциируется со «старым» (старо­
славянским влас):
Я ■— отзвук мнимый звуку правом(у.)
Я — голос левый звуку истинном(у J
Я — волос левый власу правому.)
Весгязь новых вестей69.

Затем, после попутной насмешки в стихах 1912 г. над «левым непроч­
ным правительством в какой-то думе», интерес к этой теме как будто про­
падает70. И по этой причине провозглашение «принципа единой левиз­
ны» выглядело неожиданным, некоторой причудой, подобной ранним
каламбурам, и прошло у исследователей незамеченным. Труднее объяс­
нить затянувшееся молчание специалистов и ценителей Хлебникова по­
сле 1983 г.—времени публикации принципа. Никто—ни поэты, «про­
должатели хлебниковских традиций», ни критики не откликнулись на
него. Рискну предложить отвлечённо-психологическое объяснение уди­
вительного «заговора молчания»:
(1) от начала 20-х годов нас отделяет значительная временная дистан­
ция, но лингвистика и эстетика, семиотика и гносеология за 70 с лишним
лет не сблизились настолько, чтобы хлебниковский принцип сам по себе
мог вызвать всеобщий и действенный интерес;
(2) в тот же период медленно и всё же нарастала волна признания Бу­
детлянина с каждым новым поколением, но в основном как поэта, а не
мыслителя;
68 РГАЛИ, ед. хр. 60, л. 92 об. и 134.
69 Там же, л. 92 об. и 93. Первый из этих двух фрагментов был опубликован
Р. В. Дугановым (Хлебниковские чтения. Материалы конференции 27—29 ноября
1990 г. СПб., 1991. С. 6) в несколько иной транскрипции, безотносительно к «прин­
ципу», но с формой волосу, а не власу, в последней строке (что снимает значимое, в слу­
чае нашей правоты, противопоставление старославянского (ново]русскому) и с безого­
ворочной интерпретацией формы мной в строке «Мной с правдой левда спрядена»
(см. выше) как неологизма *мна, что, в этом контексте, более чем сомнительно. — За­
метим попутно, что творчество Хлебникова не только остаётся, по словам Мандель­
штама в статье «Буря и натиск» (1923), «огромным всероссийским требником-образником», но и представляет собой настоящий и недооценённый «клад для журналис­
тов». Ср. напрашивающиеся сегодня на переосмысление «обычай новорусский» из шу­
точной пьесы 1909 Г. «Чёртик» или строки «В соболях-рысаках Чтоб катались, глу­
мясь» из стихотворения 1922 г. «Не шалить!» и многие другие.
70 Во всяком случае, в различных текстах, связанных с образом Элъ, аргументы от
«левого» мне неизвестны.

528

В. П. Григорьев. Будетлянин

(3) в последнее десятилетие обнаружилась «новая доступность» многих
важных текстов классической «четвёрки» гонимых—Ахматовой, Пастер­
нака, Мандельштама, Цветаевой—и длинного ряда других выдающихся
поэтов; они оттянули на себя внимание специалистов;
(4) на этом фоне выглядела относительно благополучной посмертная
судьба Хлебникова, официально давно уже «полупризнанного»; как-то за­
былось, что и это «приятие так сказать» (А. Белый) пытались сломать в
1948—1953 гг. такими ярлыками, как «поэт для эстетов» и «литератур­
ный пигмей», а позднее—«дубинкой Маяковского».
Хлебников пока не вошёл в неофициальную «большую пятёрку» пост­
символистских русских поэтов XX века, но (насколько удаётся ощутить
нашу усреднённую критико-литературоведческую аксиологию), похоже,
вплотную приблизился к ней (по некоторому «гамбургскому счёту», даже
«возглавил» её как поэт-мыслитель). А это заставляет и опасаться некоей
«вынужденной любви» к поэту (В. Гандельсман), и подозревать, что про­
цитированные выше слова Ходасевича об «эстетическом шлагбауме» в
некотором, возможно, не таком уж отдалённом будущем придётся отно­
сить и к Хлебникову, заменив имя Пушкина его именем. Иначе говоря,
следует если и не ожидать непременно скорого «поправения» образа
Хлебникова в общественном сознании, то предвидеть грозящее ему «воз­
мездие» за собственный принцип: кто-то бросит и его с Парохода совре­
менности XXI века.
Но до того есть еще время поразмышлять и над таким отрывком из
позднего Хлебникова, чувствуется, как-то связанным с его принципом,
вот только не совсем ясно, как именно:
И образ пойманный, повязку
Притворной немоты, словесного бессил(и)я (на)дев,
В игре словесной ищет крылья71.

В конце концов был же у «принципа единой левизны» великий
предшественник—пушкинский «принцип единой полноты»: коллизию
между «полнотой чувств и мыслей» и «недостатком слов для их выраже­
ния» Пушкин ощущал не менее остро, чем Хлебников. И не только при­
знал бы его поэтом, вопреки Трубецкому, но, отличив как нововводителя,
чей «разум неистощим в соображении понятий» и «соединении слов», отнёс­
ся бы к нему с обычным для себя «живейшим любопытством».
31 января 1996 г.

P. S. С этой работой, а также со ст. [ВГ 1994 д] и серией работ о Хл и
ОМ автор связывает новый этап в его обращениях к изучению Хл.
«Принцип единой левизны» — принцип гносеологический. Понятно по­
этому, что мысль автора устремляется к контекстам, в которых, независи­
мо от Хл, появлялись выражения типа эстетическая гносеология и гносеоло­
гическая поэтика. От них уже всего два-три шага до таких проблем, как
71 РГАЛИ, ед. хр. 41, л. 6 об. Эти строки цитировались еще в «Воображаемой фи­
лологии...» (и с. 449 в наст. изд.). См. здесь сн. 12.

•'Принцип единой левизны» ■— «Стоило бы обратить внимание»529

«логика vs. семантика vs. эстетика», «система принципов Вехи», «авангард/Авангард», «место Хл в Авангарде», «Хл и Маяковский», «футуризм и
будетлянство», «этика Хл», «принципы духовной культуры XX века», «Хл
и Пушкин», «парадигмы Блока и Хл в их противостоянии и взаимодейст­
вии» etc. Возможно, «новый этап» начался несколько раньше, с размыш­
лений о роли идиостиля Хл для ОМ после 1922 г. и крепнущего убежде­
ния в том, что тексты ОМ содержат еще никем не раскрытые отсылки к
образу и мышлению Вехи. Постановке ряда вопросов здесь много способ­
ствовали конференции, организуемые в ИЯз РАН проблемными группа­
ми Н. Д. Арутюновой и В. Н. Телия. «Принцип единой левизны» теперь
просится на развернутое сопоставление с понятием «смены» в идиостиле
Хл—с тем, что биолог, прокладывая собственную—вне филологии—ли­
нию в велимироведения, удачно называет «принципом метабиоза» [Баб­
ков 1999]. О метабиозе см. Твор., 582, 704.

В. Хлебников: «Настоящий голод пространства»
Это состояние Хлебников испытывал в Петрограде «сумасшедшим ле­
том» 1917 г. после освобождения из «долгой неволи в запасном пехотном
полку», когда «на поездах, увешанных людьми, изменившими Войне,
прославляющими Мир, Весну и её дары,—вспоминал он год спустя,—я
проехал два раза, туда и обратно, путь Харьков—Киев—Петроград. За­
чем?—недоумевал он.—Я сам не знаю»1.
До открытия «основного закона времени» (конец 1920) было еще дале­
ко. Но весной 1917-го дух Воззвания к «государствам пространств», «госу­
дарствам прошлого», этим «торговым домам “Война и К0”», «кормящимся
людьми», уже провозглашал именем «общин времени», подымая «прапор
времени» и «голубое знамя безволода», Правительство Земного шара2, а
годом раньше в «Трубе марсиан» клеймился «грубо пространственный
люд»,—всё то, что сегодня мешает «изобретателям»-будетлянам «свер­
шить прекрасную измену пространству».
Наскоки на «пространство» легко объяснялись «герценовской клятвой»,
которую Хлебников дал в 1904 г. в связи с трагическими событиями русскояпонской войны и которая сводилась к «осаде» времени, его неизвестных
людям законов, к стремлению «найти оправдание смертям» в войнах и дру­
гих судьбоносных событиях, мечте метафорически «утопить войну в чер­
нильнице», «оседлать рок», «надеть намордник Вселенной, / Чтоб не кусала
нас, юношей»3. Но в этом не было ни грана ненависти к пространству «как
таковому»: не только «пространство Лобачевского» в «Ладомире», но и при­
родные пространства реальной биографии поэта насыщали его эстетику, ко­
нечно же, не менее, чем непосредственно с трудом наблюдаемое время (хотя
в самой категории «суховатого* времени он умел отыскать прекрасное).
И в 1909 г., когда он писал:
*

Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей
Похожа на один божественно звучащий стих4,

1 Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 544 (далее: Твор.). При упоминании назва­
ний текстов отсюда ссылки не даются.
2 Твор., 609-613.
э Твор., 37 («Свояси»), 460 («Война в мышеловке», 1915—1919—1922); Хлебников
В. Доски судьбы. [М., 1922—1923]. С. 4 и др. (далее: ДС).
4 Твор., 58 (стих. «Могилы вольности— Каргебиль и Гуниб...», озаглавливаемое
«Вам» по его адресату — М. Кузмину).

В. Хлебников: •Настоящий голод пространства»

531

и в 1916-м, той же «Трубой марсиан» призывая людей туда, где даже «на­
учные союзы» похожи на «волны», а «время цветёт, как черёмуха»5, он
знал толк в изученных им просторах, птицах и реках на Урале, у водораз­
дела в районе Павдинского камня, в геологии и горах Дагестана, в ощу­
щениях человека, которому в Крыму уже удавалось преодолевать вплавь
трёхвёрстный залив Судака, в пижмах, богининых чёботах, молодике,
дрёме, жости, а не только в общеизвестной черёмухе6.
У него был какой-то особый интерес к микропространствам—дально­
зоркость космического масштаба как естествоиспытатель он сочетал с
вниманием к биоценозу крохотного участка луга у берега реки (стих.
«Кузнечик») или ночному жуку, севшему на волосы поэту (стих. «Ночь в
Персии»; ср. стих. «Солнца лучи в чёрном глазу...» и «Времыши-камыши...»). Но желательно при этом, чтобы пространство было открытым.
Тогда близкое и далёкое пространства в реальном художественном и вирту­
альном исследовательском хронотопе Хлебникова выступают в единстве.
Так, стих. «Ночь, полная созвездий...» (1912), «Годы, люди и народы...»
(1915), «Точит деревья и тихо течёт...» и «В этот день голубых медве­
дей...» (оба 1919) и «Как стадо овец мирно дремлет...» (1921) сводят «ши­
рокое небо», строчки «звёзды — невод, рыбы—мы, / Боги — призраки у
тьмы», земные «невода» и того таинственного, «бледного и высокого», кто
стоит, «с дубровой одинаков», «море», протянутое «на серебряной ложке
Протянутых глаз», «моряну любес», «молнию» дикую и «запертую в узком
пространстве» спичечного коробка, наконец, «спички из рока» — «первую
коробку спичек судьбы» в растянувшееся на годы, но особенно тесное со­
седство, как бы на порядок превышающее привычную «тесноту циклово­
го ряда», а близкое тесноте соседних «стиховых рядов» (см. в тынянов­
ских анализах)7.
Жажду перемещений в «пространстве-времени» Хлебников знал и уто­
лял еще до того, как оно становится полноценным и строгим терминомсимволом теории относительности. Об этом можно судить и по различ­
ным архивным материалам8, и по тому же стих. «Вам», где образ путе-ше­
ствия сплавляет его «осады»: через пространство автор подвергает осаде
время, через числа—множества (или толпы), через природу—(стиховое)
слово. Ассоциации отсюда ведут к разным «вещам» поэта.
1) К чёткой студенческой работе о метабиозе — понятии, с введением
которого дополняется, как бы по Бору, классическое понятие симбиоза
(«путём перестановки времени и пространства в их свойствах»); работа
имеет в виду и осаду толп: метабиоз—это и занятие серой мухоловкой
готового гнезда, покинутого дроздом-рябинником, и связи между «поко­
5 Григорьев В. П. «Где время цветёт, как черёмуха...» //Логический анализ языка.
Язык и время. М., 1997.
6 Твор., 679, 662, 569, 58, 661, 61, 86—87.
7 Хлебниковскому хронотопу резко противостоит заурядное, если не примитив­
ное, характерное для «зауми» в брюсовских «Бредах», «непривычное нагромождение
экзотической лексики» (Гаспаров М. Л. Академический авангардизм. / Природа и
культура в поэзии позднего Брюсова. М., 1995. С. 29).
8 Ср. запись начала 10-х годов: «Минковский и (...) (я), начи(ная) с 1903 год(а) (я),
суме(ли...)» (ОР РНБ, ф. 1087, ед. хр. 26, фрагм. 1, л. 2).

532

В. П. Григорьев. Будетлянин

лениями людей внутри народа»’. 2) К заглавию поэмы «Шествие осеней
Пятигорска» (1921), где сиюминутное пространство—эти «шероховатые
ступени» лестниц и «белые стены» напилены, как доски, «из моря, став­
шего серым строгим бревном» (в течение тысячелетий; тоже в процессе
своего рода метабиоза—смены древних китов и ящеров игроками в лап­
ту. 3) К методологическому заглавию одной из частей «Досок судь­
бы»— «Починка мозгов. Пути»'й.
Примером «хронотопического сплава» может служить и поэма «Хад­
жи-Тархан» (1913), где реально видимые и конкретно-исторические дета­
ли в пространстве-времени, которое формально ограничено современны­
ми Волгой, Астраханью и Казанью, разрастаются в ономастикой, далеко
выходящий за пределы, казалось бы, тривиальной задачи описания «ис­
тории Нижне-Волжского края и Астрахани»11. Хронотоп подчиняет мест­
ные детали общеосадному подходу, погружая их 1) в область «далекова­
тых» топосов и 2) в историческую среду метабиотических связей.
Вот несколько имён из поэмы: гора Богдо, Магомет, Рим, Африка, Ас­
сирия, Египет, Прометей, игла Сумоеки, Ра (Волга у античных авторов),
Ломоносов, море Ледовитое, море Хвалынское (т. е. Каспийское; это имя
не только рифмой, но и начатками будущего «звёздного языка», в кото­
рых Ха имело значение смерти, связано со следующим), Волынский (гу­
бернатор Астрахани, казнён при Бироне), вещий Олег, Индия, Озирис...
Кроме того, перифрастически названы Пугачёв и Разин, в дальнейшем
один из самых важных для поэта образов: в 1921 г. Хлебников называл
себя противо-Разин и Разин навыворот2.
Последовательный «азиизм» Хлебникова нашёл выражение уже в ран­
ней поэме «Медлум и Лейли» (1911); однако его просторы непрерывно
расширяются согласно формуле «Лю-блю-весь-мир-я», эстетически доми­
нирующей в том же «Ладомире», но «принятой к руководству» значитель­
но раньше, так что и в 1911 г., когда автор использовал общеориенталь­
ный сюжет (не только в версии Низами), он 1) по-шекспировски «заост­
ряет» его враждой двух родов и 2) преобразует его идеей «Востокозапада»—по модели несомненно для поэта единого, но раздвоенного мира13.
Это мировосприятие и в его пространственных координатах, и в его из­
вестном противостоянии идеологии будущего евразийства было бы уме9 Твор., 583—584, См.: Дымлииц В. А., Чебанов С. В. Биологические идеи В. Хлебни­
кова И Хлебниковские чтения. СПб., 1991; Ба&ков В. В. Симбиоз, метабиоз и учение о
биосфере//Онтогенез. Эволюция. Биосфера. М., 1989.
10 ДС, 36.
11 Твор., 681—682.
12 Твор., 148, 350.
13 Тартаковский П. И. Социально-эстетический опыт народов Востока и поэзия
В. Хлебникова. Ташкент, 1987. С. 131-159.- Не забудем, что с 1908 г. поэт не упо­
требляет западных по происхождению «иностранных слов». «Восток» он не дискри­
минирует вообще, а неславянскому «Западу» дал разумную и естественную поблажку:
запрету не подлежали имена собственные. Лексически просторы идиостиля сократи­
лись, но были развязаны культура словотворчества и перифрастики. Глубинную за­
поведную чистоту пространства хлебниковского языка Мандельштам и сопоставлял с
«языком-праведником» («Заметки о поэзии», 1923).

...........

_

Хлебников: « Наспюящий голод пространства»............

......... 533

стно назвать зангезийством» (Зангези < Ганг как метоним Евразии х Зам­
бези, полпред Африки).
С 1904 г. на уже испытываемый поэтом «голод пространства» наклады­
вается неутолимая «жажда» осмысления современных ему событий. Её
возникновение—прямая реакция на катастрофу в русско-японской вой­
не. Из «Свояси» известно, что данное тогда обещание найти «законы вре­
мени» Хлебников написал «на берёзе». Он хотел «найти оправдание
смертям»14, объяснить их через познание и, следовательно, подчинение
того, что имеют в виду, говоря о Роке или Судьбе15.
Как понять поведение Хлебникова: «зачем» летом 1917 г. он уезжал из
Петрограда и тут же возвращался в него? До поры до времени тяга к се­
мейству Синяковых, в Красную Поляну, дачную местность под Харько­
вом, уравновешивалась естественной тягой домой (летом 1917 г. до Аст­
рахани поэт побывал и в Таганроге и Царицыне) и не вполне осознан­
ной тягой к столице, где было неспокойно. Не обсуждая здесь его раз­
личные «предсказания» в предшествующие годы (включая заявление в
письме к родным от 25 декабря 1916 г. о том, что через 1 1/2 года «внеш­
няя война» перейдёт «в мёртвую зыбь внутренней войны»16), увидим
именно в постоянном внимании Хлебникова к идее «прозоров» на близ­
кое или более отдалённое будущее (с 1921 г. они ориентируются, в основ­
ном, на социальное пространство Земного шара, а не только России), в
явной его «чуткости R событиям» ключи к определённой «странности»,
если не уникальности, его места в пространстве событий конца 1917-го—
начала 20-х годов.
Очень своеобразно, несколько остранённо, даже отчуждённо—и всётаки Хлебников вписывается и в «петербургский текст» русской литера­
туры17. Но сердце поэта было отдано Москве18, а Питер не вошёл и в
ряд, образующий жизненную «дорогу чада милого», как её перед смер­
тью обозначил сам Хлебников: Астрахань/Москва/Харьков/Ростов/Баку/
Персия/Пятигорск/Поезд/ Москва19. Тем не менее к 25 октября 1917 г.
поэт оказался именно в Петрограде, а через считанные дни, не оставив нам
и аналога вопроса «зачем?»,—в Москве. Там (известно: попадая под об­
14 ДС, 4. — У автора ошибка памяти: он пишет о дне, когда до него дошло в Яро­
славский край известие о Цусиме, но тогда он был в экспедиции на Урале. «Клятва*
явно вызвана вестью о гибели броненосца «Петропавловск» (31 марта 1904 г.).
15 См. в этой связи заметку; Перцова H. Н. Об «уравнениях рока» Велимира Хлеб­
никова// Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994. С. 298—301.
^Хлебников В. Собр. произв. Т. 5. Л., 1933. С. 312 (далее: СП, том и страница).
Отчуждённость связана с «Аполлоном» С. Маковского, так и не опубликовав­
шим «Зверинец», с произволом издателей в отношении хлебниковских рукописей,
конфликтом внутри «Гилеи» из-за Маринетти, атмосферой «Бродячей собаки» и ря­
дом других обстоятельств.
18 СП, 5, 285.
19 Vroon R. Velimir Xlebnikov’s Krysa: a commentary. Stanford, 1989. P. 26. — В авто­
графе П. В. Митурич, указав место (и дату) смерти поэта, добавил в перечень и имя
состояния — Свобода (РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. 75, л. 35). Р. Вроон принял его за
оппозитив в мысли самого Хлебникова остальным именам перечня как местовремен­
ным точкам (красивая, но ошибка).

534

В. П. Григорьев. Будетлянин

стрелы), он решил и, несмотря на оцепления, несколько раз остановлен­
ный и обысканный, однажды всё же сумел «пройти по Садовой всю Моск­
ву поздней ночью»20.
Замечательно, что в январе 1918 г. он был свидетелем победы совет­
ской власти и в Астрахани (очерк «Никто не будет отрицать того...»,
1918)21. Сегодня подобную, почти репортёрскую жажду пространства можно
назвать тягой к «горячим точкам». Весной 1919 г. уже из Москвы поэта снова
потянет на юг, в Харьков, где он, испытывая огромные тяготы в самый пик
Гражданской войны, переживёт и «смену властей», и «сумасшедший дом». В
апреле 1921 г. в Баку, после зимы, «походившей на Нерчинские рудники»22,
ему понадобится новая «горячая точка», и он отправится с частями Красной
армии в Гилян, где проведёт лето в обществе «искателей приключений», по­
хожих на конкистадоров“, среди мусульман-шиитов на закате недавно воз­
никшей и бурлящей республики иранского прибережья.
«Ненависть к пространству» в прямом смысле слова, конечно же, была
невозможной для естествоиспытателя, каким оставался Хлебников-поэт.
Но строгая категория «пространство-время» на всём протяжении поис­
ков основного закона времени неизбежно и последовательно рассматри­
валась как внутренне противоречивая и «мифологизировалась» в духе та­
ких высказываний: в основах всех вер «добро совпадает с временем, а
пространство—со злом; пространство—с веществом (и) смертью,
время—с жизнью и духом»—или: «время души разлучает(ся) с про­
странством тела»2*. И даже одна из самых сжатых формулировок «основ­
ного закона» выглядит так:
«Зп — смерть, 2П — жизнь, 3П.2П — гармония, Зт — 2П,
(где) т > п, — борьба»25.

В Баку, найдя, наконец, свой «закон», Хлебников записал: «6 дек(абря)
1920 получил лёгкость на душе(:) время (—) логарифм пространства»26.
Этой сухой формуле сопоставляется множество поэтических высказыва­
ний, которые в отрыве от всей системы поздней эстетики и идеологии ав­
тора могут выглядеть как противоречащие друг другу. Дух прежних оп­
позиций витает над одним из позднейших стихотворных «тезисов» поэта:
«Лишь я, лишь я заметил то, что время (—) / Доныне крепостной про­
странства»,—а вне образной связи с ним трудно адекватно истолковать
предшествующий «тезис»: «Пространство, ты исчезнешь, точно юс. / Не
знаю, плачу иль смеюсь»22.
20 Твор., 547.
21 СП, 4,114—117.
22 СП, 5,320.
23 СП, 5,322.
24 РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. 9, л. 10.
25 Там же, ед. хр. 77, л. 55 об. — Ср. стих. «Трата и труд, и трение...», где туша и
дух, душа противостоят друг другу как 3 и 2 (три и два), но оппозиция времени и про­
странства в тексте нейтрализована. Развить эту идею автор уже не успел.
26 Там же, ед. хр. 82, л. 58 (далее — по схеме 82 : 58).
27 СП, 5, 105 и 104.

В. Хлебников: »Настоящий голод пространства»

535

Так же «образно исчезает» и время: в иудесавле (мистерии) «Взлом Все­
ленной»' ( 1921 )28 Ученик-Сын, alter ego поэта, выступает с таким неожи­
данным парадоксом: «Мой разум, точный до одной энной, / Как уголь
сердца, я вложил в мёртвого пророка Вселенной,
/ И понял вдруг:
нет времени»^—хотя далее, из самого текста, «временную пропажу вре­
менил можно понять как концентрацию героев на штурме пространства
неба и «черепа Вселенной»^ а категория времени в финале оказывается
не менее существенной, чем в знаменитом рассказе Брэдбери «И грянул
гром» (экологическая «бабочка Хлебникова-Брэдбери»).
Хлебниковский «звёздный язык» и его «скорнение» как приём слово­
творчества29 передают «голод» и «жажду» пространства у автора не просто
на уровне «самовитого слова», «слова как такового», но и в социальном
пространстве. Показателен такой тезис: «Вот слово большевик. Под ним ле­
жит звуковое молчание большевик. Большевик больше. Кого больше? Вольши, более воли. / Вот кто молчит из-под слова большевик, придавленный
им к земле. / Каждое слово опирается на молчание своего противника»30.
Категории времени и пространства в сверхповести «Зангези» функ­
ционируют и взаимодействуют в отдельных её «плоскостях» настолько
по-разному, что здесь уместно остановиться лишь на материалах, кото­
рые не были в своё время учтены в пионерской работе А. Г. Костецкого31. По Зангези, уже не только «нет времени» (это на минуту допуска­
лось во «Взломе Вселенной»), но и «слова нет, есть движения в простран­
стве и его части—точек, площадей». «Поскоблите язык—и вы увидите
пространство и его шкуру» (представление звёздного языка в плоскости
VIII). Но «благовест ума» в плоскости IX, разъясняя значения всех этих Выу/лов,Лауш)в и Воумов, естественно, прибегает к лексике и грамматике из по­
ля времени, сверх всё же доминирующих полей пространства и движения.
Время и пространство (прежде всего социальное) тем более оказыва­
ются в согласном равновесии в плоскости VII (и начале VIII), где «воины аз­
буки» Эр, Ка, Эль и Г» действуют на базе «основного закона времени» в неко­
ем глобальном поле, которое обладает признаками «эстетической гносеоло­
гии» (при сильных допущениях и воображаемой филологии, и воображае­
мой истории, сплавленных в идиосгиле Хлебникова с «нормальными» эсте­
тикой и поэтикой): «Гэ пало, срубленное Эр, /И Эр в ногах у Эля\».
Так в «Зангези» (и еще в «Царапине по небу») консонантные фонемы
противостоят друг другу и своими ранее фиксированными общими смыс­
28 СП, 3, 93—99. — Этот текст еще не привлёк достаточного исследовательского
внимания. Существенны и пушкинский образ пророка, и возможная связь уже хлеб­
никовского угля с другими аллюзиями в... «Оде» Мандельштама, но это — особая те­
ма. Ср. также образы осей у Хлебникова и позднего Мандельштама.
29 См. обе наши книги о Хлебникове (М., 1983; М., 1986), а также статью: Николи­
на Н. А. «Скорнение» в современной речи И Язык как творчество. М., 1996.
30 РГАЛИ, 46: 5. — Показательны предлоги пространственной семантики и со­
седство с нереализованной программной записью: «Чистые законы времени и твор­
чество» (46 : 4 об.; 1921).
31 Костецкий А. Г. Лингвистическая теория В. Хлебникова // Структурная и мате­
матическая лингвистика, 3. Киев, 1975.—-Автор не учёл и текст «Царапины по небу»
(1920; СП, 3,75—86).
*

536

В. П. Григорьев. Будетлянин

лами «квазиморфем», и как когнитивные и эстетически заряжённые сим­
волы: Эль—символ народоправства32, Гэ—верховной власти (здесь—го­
сударственно-антинародной), Эр—разрухи, войны, революции, Ка—
«сковывающего» застоя33. Согласное равновесие достигает идиосгилевой
гармонии в стих. «Есть запах цветов медуницы...» (1922), где Кол, с его
изначально и элементарно грубой пространственной семантикой, стано­
вясь осью всего мироздания, вбирает в себя и семантику времени, кото­
рую проповедует поэт, тоже будучи «осью» и сам
Точку раздела тая
К тому, что было,
И тому, что будет.
Кол.

6 июня 1997 г.

P. S. Пока никто из дважды компетентных специалистов еще не замах­
нулся на тему комплексного исследования «Хл и А. Эйнштейн», филологу
приходится разрывать единое «пространство-время» (как оно восприни­
малось будущим Вехой еще до Г. Минковского?) на его отдельные фраг­
менты. Примерно так же приходится поступать почти во всех статьях на­
стоящего раздела: нечто Единое, составляющее сущность личности и
творчества Хл, мы пытаемся воспринимать по частям, дробим целост­
ный, объемный, стереоскопический взгляд на множество «ракурсов», ко­
торым, что называется, нет числа. Но и другого пути решить «задачу син­
теза», по-видимому, нет. Естественная тяга к «медленному чтению» от­
дельного произведения Хл, скажем, чудесавля «Взлом Вселенной», поэмы
«Синие оковы», или сверхповести «Зангези», и необходимость проком­
ментировать их, наконец, на уровне (продвинутого!) мандельштамоведения и в тщетной надежде совместить в комментарии филологическую ак­
рибию с философской широтой и глубиной—это, на поверку, тот же са­
мый, но еще более длинный путь к «синтезу». И думаешь: вот, ЕБЖ, надо
приняться за очередную неотступную тему «Хл и категория движе­
ния»—и пишешь ст. под названием «Двигава» [ВГ 2000 б], которое вну­
шил неологизм Вехи, конечно же, учтенный и Словарем H. Н. Перцовой.
Но контекст неологизма в рукописи Хл (РГАЛИ, 9 : 2 об.—13 об.) вмеща­
ет и оппозицию время/пространство, и противостояние поэта государст­
ву, да и многое-многое другое.

зг Ср. также стих. «Слово о Элъ» (1920) и четверостишие. «Верёвка судов государ­
ственных / Лямкой широкой советов / На груди бурлака мирового / Замкнулась, чтоб
грудь не давило», — с значимым Элъ в слове лямка (РГАЛИ, 64 : 64).
33 В поэме «Синие оковы» (< сёстры Синяковы.', 1922) эти «оковы» — «возвышенное
Ка» и «небесный кол», ось мироздания, противопоставлены тем оковам, что толькотолько еще начали, по Хлебникову, рушиться в 1917 г., и их «кололобым» защитни­
кам, желающим Ка «из земли», «из грязи, из песка и глины»,
толпе «упорных смер­
ти женихов, / Войны упорных осетров».

«Где время цветет, как черемуха»..»
В пространств(е) мы не видим затылком,
во времени^—/лбом
•
Хлебников
Время было такое...
Крылатая фраза.
Самооправдание

Если попытаться представить уже сейчас общие контуры статьи ВРЕ­
МЯ в будущем словаре языка русской поэзии XX века «Самовитое слово»
[2], то обнаружится резкая асимметрия в источниках с контекстами —
«претендентами на вхождение» в такую статью. (Разумеется, асимметрию
могут существенно скорректировать полные конкордансы ко в с е м у на­
личному наследию поэтов, но подобная коррекция трудно осуществима.)
Так, поразительно «беден временем» Анненский. Кроме раннего: «...это
летит хищная, властная птица,/ Время ту птицу зовугС..)»,— других пре­
тендентов на вхождение в словарную статью ВРЕМЯ мы у него едва ли
обнаружим. Кроме воля времени, мало что обращает здесь внимание и у
Блока и А Белого.
Полемику Мандельштама с символистами, в частности, характеризует
снижение обычной у них рифменной пары время — бремя до время — те­
мя (хотя не исчезает и первая); ср. у него еще группу поздних эпитетов
типа времен растущих и немеющего времени (1937).
Зацитированные строчки Пастернака о вечности заложнике замеча­
тельны как афоризм и потенциальный эпиграф, но и они как будто не
претендуют на глубинное вторжение в онтологию и гносеологию време­
ни. В «Песенке о времени» Заболоцкого (1933) с временем ведётся «полуобэриутская» игра, предметом серьезной и систематической рефлексии
время не становится и у него (ср. особо настойчивый «мотив времени» у
Введенского [3]).
В этом контексте творчество Хлебникова уникально. Хлебниковское
учение о времени пронизало все его творчество от первых известных нам
текстов (ср. уже в «автоэпитафии» 1904 г.: он связал время с пространством
до пафоса заключительных обращений к миру времени и свету как времяносцу Вселенной. Настойчивая осада времени и убеждение в том, что времямера мира, увенчались формулировкой декабря 1920 г.: Время—логарифм
пространства, — но уже в статье о метабиозе (1910) была осуществлена
«перестановка времени и пространства в их свойствах». Этот «новый угол

538

В. П. Григорьев. Будетлянин

зрения» насытил листы «Досок судьбы» россыпью высказываний и тема­
тических формул типа: Язык как пространство, язык как время (РГАЛИ, ф.
527, on. 1, ед. хр. 77, л. 54; далее—указывается по схеме: ед. хр. ил.—77 :
54), начало множественности времен (120 : 9), Заря будущего мирно пасётся
рядом с тенями прошлого (118 : 22), Времена суть логарифмы вещей, или,
вернее, их судеб (87 : 97), вращение времени (89 : 29), Пространство время
нулевой степени (82 : 65 об.). «Собственно ни одну величину нельзя на­
звать ни временем, ни пространством. Но вещественный корень уравне­
ния степени [так] будет время, а три мнимых корня—пространство» (89 :
42) и др. Пожалуй, главная задача, которую преследовал Хлебников, — это
открыть глаза «грубо пространственному люду» (1916) на то, что время ! До­
ныне крепостной пространства (1922).
По существу, принимая такие свойства времени, как линейность и
цикличность, Хлебников лишил свое «воображаемое время» качеств не­
обратимости и непрерывности. Ср. его «Мирсконца», мысли о «действии
будущего на прошлое» (1912), «звоне прерывных времён» (1916) и разры­
ве русла времён (1920). Его убеждение в «небездырности» времени — по­
стоянно (62 : 26 об., 82 : 4 об. и др.). По-иному радикально включение
времени в один ряд с судьбой (роком) и числом (ср. «Дети Выдры» и
«Зангези»). Именно число оказывается проволокой мира, поэтому важны
«числа времени», «двойцовые» и «тройцовые» времена, а нейтрального
времени, независимого от событий, как бы и не существует (см. «Взлом
Вселенной»). На первый план выходят более общие категории: отноше­
ния асимметрии, колебания, пронизывающие (во взаимодействии с кате­
гориями воображения и преобразования) всё мироздание, все формы
движения «бывающего» — духа и материи. Число же идет и на смену ве­
рам, позволяя зрелому человечеству обратиться из подобия «весов» в по­
добие «часов», верить в самого себя (см. «Наша основа») и даже, заключив
«войну в мышеловку», сконструировать «спички судьбы» (намёк на этот
образ 1921 г. ощутим уже в «Детях Выдры»).
Образные коннотации у «слов времени», извлеченных из его текстов,
по-видимому, не имеют аналогов в мировой культуре XX в. Кроме всего
прочего, существенно и то, что слова типа период, эпоха, эра у Будетлянина
почти запретны как «западные». Их смыслы принимают на себя слова
время, столетие, пора, годы, века и др.; ср. редкий образ «часов столетий»
из стихотворения «Курган» (1915). При этом в основном противопостав­
лении прошлого (или «старого»; сюда же вчера, тогда, «последние»), на­
стоящего (ср. заглавие поэмы 1921 г. и «Современность» в сверхпоэме
«Азы из Узы» и ныне, сегодня, теперь) и будущего (ср. завтра и обилие
императивов) поэта, дорожащего и пылинкою времени, особо занимают
«миги» (ср. былых столетий миги) как местовременные точки, обладаю­
щие наглядной собственной (и) эстетической ценностью, но прежде всего
помогающие «понимать века, как быстрого хохота зубы» (1912). Ср. так­
же конструкции типа Мы стоим, хранили тишь (1915).
«Вечности (...) вино» (1908) и ее «дыхание» (1919) не перестали опья­
нять поэта, но их образные функции перенимает «профессионал»: это —
мельник времен, старец времен, или просто «Старик» (в поэме «Горе и
Смех»). Специфична «влажная» образность времени. В целом и она со­
храняется: с временем до конца контактируют море, прибой, река, ручей

«Где время цветет, как черёмуха... »

539

(сюда и осока). Наиболее активно время в генитивных конструкциях, где
у него появляется множество различных «атрибутов»: башня, Бог, воины,
воля, государство, граждане, законы (которые «смогут решить задачу равен*
ства во власти»), камень, кувшины и балакири, лицо, лыжи, материк, общины,
орел, ось, (железные) палки, (черные) паруса, печь, прапор, рот, рука, сеть, сте­
пи, (строгие) столбы, (общий) строй, уравнение, храмы, цвет, (основная мел­
кая) ячейка; а у «времён» (NB: рифма врем[о]на— плем[б]на)—ладья, не­
веста, останки, поток, (также) рука, цепи, часы (ср. «столетий потроха» —
1912). Время можно перерезать и похитить, обмануть; оно непрозрачно; из
него можно сделать латы, оно не любит удил (образ коня у Хлебникова
больше связан с судьбой, чем непосредственно со временем), способно
онеметь.
Время и множество его коррелятов — важнейшие основы смысла в
словотворчестве Хлебникова. Здесь жесткое размежевание образного и
понятийного в идиостиле практически возможно лишь для отдельных
неологизмов, ряды которых росли от ранних полуиронических времяклювой цапли, проилоекрылого селезня и будущеглавой ясавицьг, сутконогих кобы­
лиц, вечностяных сапожков и времового теса, вместе с врематыми мужем и
избушкой (1908), до времяписи судеб (82 : 54 об.). Они включают в себя та­
кие слова, как вечниканша, временель, времыши-камыши, времири, времыня,
векыня, времеса, будеса, времянин, будесники, времяука, времена-углеводы, прошлецы, всегдава и иногдава, Никогдавль.
Размышления над спором поколений и тем, «что остается», если «косу
любимой девушки заменить, напр(имер), временем» (1909), связали с эти­
ми рядами и некоторые другие, отчасти более поздние: юности, сынечество, раньшевик, а затем судьбопашество, судьбоделие, судьбоплавание и др.
Призывая из современного «зверинца», где «орлы сидят подобно веч­
ности», но «жизнь страны» «движется ровно направо и налево» (1909), в стра­
ну, где никому, как древнеегипетскому Ка, нет застав во времени, а само время
цветет, как черемуха (1916), поэт вскоре отведал и времени советской волны
(1921). Возлагая на неё большие надежды, он тем не менее быстро разглядел
в «могучем и жестоком» лице Ленина образ новый, время, твой\ (1920). Упо­
вать осталось на веру в то, что всё-таки «время громкого суда / Узнают исти­
ны купцы», на призыв «чертить не мелом, а любовью / Того, что будет, чер­
тежи» и на надежду ускорить полёт стрижей будущего (1916), привлекая вни­
мание людей к доступным всем колам-кольям, письмам и утесам из будущего,
где господствует илийство, т. е.равнечество, а неравенство просит:
«И мне дайте равенство» (91: 4).

Как (должно быть) устроено «государство времени», противостоящее
нашим «государствам пространств», — это тема специального исследова­
ния. Идеологию своего «надгосударства звезды» Хлебников лишь наме­
тил. Вот ряд дорогих для него понятий, очень интенсивно пополняв­
шийся с 1915 г. (Почти за каждым из них стоит цитата, но прибегать к
кавычкам и курсиву будем лишь в отдельных случаях.)
По существу, это три ряда:
1. Всемирный труд. Трудомир. Ср. в «Ладомире»: «Лю-блю-весь-мир-я».
Не приказной, а вдохновенный строй. Братство, свобода и равенство в
удовлетворении основных потребностей: «Всем всё всегда и везде!»,—но

540

В. П. Григорьев. Будетлянин

на основе самоограничения, а не в погоне за привилегиями. Habeas
animam act, который предполагает, кроме декларации прав, декларацию
обязанностей как матрицу совершенствования души каждого. (Соглас­
но одному из следствий «Досок судьбы», душа—это отношение ко Всему.
Наши же нынешние души обычно «жестоки, как грабли».)
2. Это—государство изобретателей, творян, а не торгашей.
«Замок цен» строится в нём «из камней ударов сердца», противостоя
«замкам мирового торга», «неравенству и горам денег», «зорким соблаз­
нам выгоды», как «союз стекольщиков и Железников Урала» противосто­
ит «союзу алчности и глупости». Хотя начинать придётся, используя
идею «товарищества на паях», а право собственности в каком-то виде —
по крайней мере на «площадку в доме-остове» (см. «Мы и дома» и «Город
будущего») — сохранится. Власть — это «старший каменщик страны», а не
«властное ничто». В Правительство Земного шара делегируются люди клас­
са Нансена, но не Ленина, это ведь надгосударственный совет, а не Лига
наций, даже не ООН (ср. заключительный Совет в «Детях Выдры» и пери­
фразу дни Носаря в «Ладомире»; сложнее дело с советстягом—см. [4]).
3. НТР, научные и творецкие общины, общины-задруги на пути к единой
общине земного шара, где «вес власти разлит на несравненно более ши­
рокую площадь носителей власти» (см. «Лебедия будущего» и «Радио бу­
дущего»). Мировое здоровье. Экология и коэволюция. Красота. Пенье,
«Песня песней». Богоматерь, Поэт и Русалка. «Единая книга». Зардешт,
Лао-цзы, Христос, Цзонкаба..., Гайавата..., Леонардо, Моцарт, Ворони­
хин, Хокусай, Пушкин, Мусоргский, Уитмен... Останется сложнейшая за­
дача: найти и решить уравнение человеческого счастья.
Пока же можно повторить вместе с Хлебниковым: «До сей поры не
знаем, кто мы—/ Святое Я, рука иль вещь», читая в его архиве: «Мы времякопы в толпе нехотяев» (43 : 6 об.; 1921) — «собак вчерашнего». Всё
еще никак не «вылиняем из перьев дурацкого сегодня» (1916). Вместе с
тем Иосифу Бродскому, утверждавшему, что единственное свойство, ко­
торого нет у времени,—это красота [1], Хлебников, надо полагать, реши­
тельно бы возражал. (Подтема «Хлебников и современность» предложена
автором в сборник статей к 60-летию М. Л. Гаспарова.)

Литература
1. Бродский И. Fondamenta degli incurabili // Октябрь, 1992, № 4. С. 187.
2. Григорьев В. П. Самовитое слово и его словарное представление // Изв. РАН. Се­
рия литературы и языка. Т. 53. 1994. № 4.
3. Мейлах М. «Что такое есть потец?» // Введенский А.И. Поли. собр. произв.: в 2 т.
М., 1993. Т.2.
4. Перцова Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова / Предисловие X. Бара­
на. Wien-Moskau, 1995. С. 335.

P. S. Внутренней взаимосвязи трех семантических областей в идиолек­
те ОМ посвящена надежная по материалу и уровням его анализа работа
[Панова 1998]. Ничем подобным велимироведение не располагает, пере­
биваясь пока общими заклинаниями о важности для Хл «осады времени»

«Где время цветет, как черёмуха...»

......

541

и подмалевками к этюдам вроде этой нашей ст. Вместе с тем работа Л. Г.
Пановой заставляет меня поставить несколько вопросов, связанных и с
темой «Хл и ОМ». Как только мы переходим от параметров идиолекта к
параметрам идиостиля (в нашем понимании их взаимосвязи), начинает
мучить вопрос : если у ОМ «всё находится в движении», то верен ли вы­
вод о том, что сам поэт решает для себя «раз и навсегда»: мол, время «не
нужно замечать»? После 1925 г. ОМ, по нашим наблюдениям, много раз
«выходил из пространства» именно во «время Хл», в мир его свободы, и
такой «выход» он осуществлял не столько на уровне идиолекта, сколько в
глубинах своих идиостилевых, заязыковых сближений с Хл. Время у позд­
него ОМ отнюдь не является «избыточной характеристикой», а если бы
это было и так, то ведь и ему, и Хл «союзно лишь то, что избыточно» (из
«Стихов о неизвестном солдате»). Так же как в случае с верлибрами у
позднего Хл (см. выше ст. «Из наследия...») некий статистический порог,
устанавливаемый исследователем для однозначного разнесения фактов
стиха по типологическим ячейкам, соотносительная статистика слов вре­
мя и пространство может требовать поправочных коэффициентов для вы­
водов о категориальном аппарате при интеридиостилевом подходе. Для
ОМ в 1928—1937 гг. влияние идиостиля и идеостиля Хл идиолектная
статистика сама по себе может и не обнаружить. Иначе говоря, «ключе­
вые слова» и важнейшие, «замковые» понятия и образы могут расходить­
ся и в связи со штучностью интертекстов, их особым удельным весом, их
запрятанностью etc.

Хлебников и современность, II1
К 60-летию М. Л. Гаспарова
и второй годовщине его работы
*0. Мандельштам. Гражданская
лирика 1937 года» (М., 1996)

Одномерным легендам о Хлебникове—архаисте и утописте должно
быть со- и противопоставлено уточненное представление о нем как не
только «гражданине всей истории» [Мандельштам 1990 : т. 2, 289], но и
сопричастнике многих «сегодняшних событий». Ср. его мгновенные «от­
клики» на Цусиму и гибель «Титаника», факты Гражданской войны в
«Современности» («Азы из Узы»), «Ночи в окопе» и «Председателе Чеки»,
заглавие поэмы «Настоящее», его «снимки» и «хроникерские заметки» в
«Зверинце» или «Трубе Гуль-муллы», небольшие, почти телевизионно­
репортажные стихотворения от «Кузнечика» до «Ночи в Персии» и т. п.,
смену временных планов, императивы и т. д. В его поисках законов вре­
мени, казалось бы, ничтожный, по обычным меркам, «случай» постоянно
выявлял «обратное величие малого», ту «дополнительность», которую оп­
ределяет волновая природа мира.
В новую «современность» 90-х годов Хлебников входит со всей своей
беспрецедентной для культуры XX века многосторонностью. Разные
«струны» его идиостиля напряжены уникальным личностным целым: от­
дельности— менталитет, лингвалитет и моралитет, ratio и emotio, эстети­
ческое и гносеологическое—здесь могут быть разъединены лишь в неко­
торой абстракции, не забывающей обо «всем остальном» (ср. [Тынянов
1928]). Проблемы сохранения и стыдесной земли, и «совести» языка по­
эзии, а также прозы, публицистики и несамодовлеющей критики поста­
вили Будетлянина в непривычное соседство с фигурами Короленко и Че­
хова, тоже еще недоосвоенными нашей культурой. В самом деле, для нее
органическая потребность в «чужом», в оппоненте все никак не станет
безусловным признаком интеллигентности, а последняя—качеством так
называемой «элиты» и власти (resp. интеллигенции, интеллектуалов etc.).
Иного рода «консорциумы»—это совершенно необыкновенные в их
разбросах или пересечениях «современники» Хлебникова: Пифагор,
1 Работа подготовлена при финансовой поддержке Российским государственным
научным фондом проекта N 98—04—06054 «Словарь языка русской поэзии XX века
“Самовитое слово”».

Хлебников и современность, II

543

Платон и Ашока; Савонарола и Веха, но тут же с ними Кропоткин и Фло­
ренский; Ариабхата, Лейбниц, Лобачевский и Эйнштейн; Толстой и
Уэллс, Тютчев и Лермонтов; Татлин, А. Лурье и Пикассо; Нансен,—все
же с какой-то одной стороны; Ренувье, Чижевский, Н. Васильев, Л Фрид­
ман, Бор и Н. Д. Кондратьев—с другой; пожалуй, Шенберг и Хайдег­
гер—с третьей; а с четвертой—Б. П. Белоусов и Козырев, Голосовкер,
Любищев, Пригожин, Сахаров и Солженицын (за чертой, но где-то ря­
дом, несмотря на естественные оговорки, обнаружатся Н. Марр, Т. Лы­
сенко; Л. Гумилев, А. Фоменко; Д. Андреев, Д. Панин).
В подобном движущемся неформальном «совете председателей» Хлеб­
ников предстает и как некое передаточное звено от ранее известных во­
ображаемых областей геометрии, социологии и логики к воображаемым
филологии, истории, физике и астрофизике, биологии, этногенезу, физи­
ческой химии. Неосознание этого пока затрудняет анализ и непредвзя­
тую оценку фундаментальной для мировидения поэта-мыслителя систе­
мы его категорий [ВГ 1995 а]. Из них одни—категории воображения,
преобразования (метабиоза, смены) и колебания—отчетливо заявили о
себе уже в 900-е и начале 10-х годов, другие—категории отношения и
асимметрии—позднее; эти последние, видимо, непосредственно связан­
ные с известной записью о «великом Скрябинском начале», стали в об­
щий категориальный ряд уже после смерти композитора в 1915 г., а с
полной отдачей они «заработали» лишь в Харькове, Баку и Москве—с
лета 1920 г. до последней для Хлебникова весны 1922-го...
Одно место в хлебниковском «совете»—особое. Известно, что, по ме­
тафоре Юрия Олеши, «лучи» Хлебникова «сверкают во многих зеркалах»
[Олеша 1930]. Но большинство «зеркал», надо признать, было довольно
мутновато или рассеянно, чересчур вертляво или же сосредоточено на
«себе любимом». Тем привлекательней исключение по имени Осип Ман­
дельштам. Отдельно взятый интертекст, например, «табор улицы» (Оле­
ша и заметил: ему предшествовал хлебниковский «табор улиц»), конечно,
еще почти ничего не говорит о необычной, постепенно нарастающей глу­
бинной посмертной связи с Хлебниковым «Грифельной оды», «Нашедше­
го подкову», «Восьмистиший» и «Стихов о неизвестном солдате». Но ее
обнаружение и анализ уже привели к выводу: Мандельштам сегодня —
это единственный великий наследник главной хлебниковской «осады»,
«осады времени», пусть «уклоны от прямоты» у них по внешним причинам
различны (см. [Гаспаров 1993, ВГ 1994 б, 1992 а, б; ср. отсчет «осад-порывов»
у Мандельштама без их проекции на Хлебникова: [Панова 1998]).
Серия последующих публикаций привела к распространению этого
вывода и на загадочный, головоломный, но, пожалуй, показательный
здесь более других текст—«сталинскую» «Оду» ([ВГ 1998 д]; оспаривается
С. С. Аверинцев, но и концепция М. Л. Гаспарова). Поэт артистически
разыграл в «Оде» различные синтаксические вольности и местоимения-«месгообразия», ухитрившись спрятать в ее «хитрых углах» под внешне парад­
ным портретом Сталина образ Будетлянина: это в нем автор, «двурушникакмеист, недвусмысленно, поскольку альтернативы не видно, обнаружил
«близнеца» и «отца». Неожиданно для всех он, под надзором «строчкопытов»
1937 г., прославляет не «отца народов», а родственную «по порывам» душу.
Он давно уже не Овидий из «Trisda». Да и похож ли Сталин на Августа?

544

В. П. Григорьев. Будетлянин

Теперь, кажется, достаточно одного непредвзятого обсуждения «Оды»
с окружающими ее текстами для общего пересмотра размытого культуро­
логического рейтинга Хлебникова и ряда дискриминационных эстетиче­
ских «обойм» как наследия застойного прошлого. Впрочем, мы знаем, на­
сколько это трудно. Того факта, что старая оппозиция Хлебникова квазибудетлянину Крученых преобразуется к 30-м годам, именно доминант­
ным признаком проникновения к будетлянской «сути» в серьезную, гно­
сеологическую, оппозицию Мандельштама «чинарям»; что местоимение
«его» в строке «Тихо-тихо его мне прочти...» («Может быть, это точка бе­
зумия...»), указывает на Хлебникова (но не Христа), многих других фак­
тов и выводов из их интерпретаций пока не хватает для того, чтобы за
«тремя поэтиками» Мандельштама мы все могли разглядеть и «четвер­
тое»—его заязыковую личность, непосредственно связанную с жизнен­
ным опытом Будетлянина.
* * *

«Настоящий XX век», по Ахматовой, начинался в 1913 году. Лишь посвоему она была права. К сожалению, заглянувший и в этот век Чехов
для нее, как и ряда других выдающихся художников слова, не стал особо
значимой точкой аксиологического отсчета. А чеховское творчество дало
образец нового отношения человека к «большому» и «малому»—то, что
можно назвать принципом интеллигентности, не привлекшим внимания
авторов «Вех», а затем, после 1913 г., в десятилетия войн и революций (с их
нарочитой политизированностью «левого/правого», «старого/нового», «передового/реакционного, или «классическог(Уавангардного», постмодернизма/«соцреализма» и т. п.), растворившимся в понятиях старых «спецов» и «со­
ветской интеллигенции», элитарной «интеллектуальной элиты» и т. п.
Характерно, что уже в наши дни, когда у интеллектуала все же возни­
кает вопрос о том, действительно ли интеллигентна нынешняя интелли­
генция, «принцип Чехова» по-прежнему не берется в расчет (как и хлеб­
никовские умнечество, траум, лаум, ладомир — ни «духа», ни «желуд­
ков»,—Главздрасмысел, доумец...). Итог: первыми интеллигентами оказыва­
ются не современники Боборыкина в XIX веке, а интеллектуалы времен
пушкинского Пимена или Нестора. Проблема «интеллигентности» этим сни­
мается [Карлов 1998], слова в «Попрыгунье» Чехова про икру, сыр и белоры­
бицу, которые «съели два брюнета и толстый актер», сюда вроде бы и не от­
носятся (ср. [Топоров 1998]). Вопросов типа: «Он несомненно культурный
человек, но достаточно ли он интеллигентен?»—даже не возникает.
Не лучше обстоит дело с вниманием к «принципу единой левизны»
Хлебникова, хотя он и развивал своеобразный пушкинский «принцип
единой полноты» (ср. идею «двух родов бессмыслицы»), и обрек на про­
вал безъязычное «новое мышление» М. Горбачева. Хлебниковский прин­
цип (а о других его «началах» здесь нет места для разговора) очевидно
вписывается и в коллизии современной собственно научной методоло­
гии. Назову пока два из по-разному признанных завоеваний науки: зна­
менитый «принцип дополнительности» Нильса Бора (1927) и гораздо
менее популярный, но важный и за пределами нашей темы «принцип
сочувствия», сформулированный в 70-е годы замечательным ученым
Сергеем Викторовичем Мейеном (1935—1987).

Хлебников и современность, II

545

Однажды Бора спросили: «Какое понятие является дополнительным
понятию истины?» Его ответ был головокружительным: «Ясность». Велимироведу не нужно объяснять, что потому-то Хлебников до поры до вре­
мени мог говорить об Истине, которая его занимала, т. е. об «основном
законе времени», не более «ясно», чем «намеками слов» («Свояси»). Пре­
словутые «сложность» и «непонятность» его языка, который, не в послед­
нюю очередь из-за «нелюбопытства» филологов, действительно неясен и
далек «от всех и каждого»—не произвол поэта-мыслителя, не прихоть
«безумца» и тем более не «очередной выход будетлян», не «звонкие шут­
ки и треск в пузыри, и вольные остроты» (см. стих. «На нем был котелок
Вселенной...», 1922), а закон научного и художественного познания.
Соответственно те, кто не видит принципиальных различий между
понятиями «(кубо)футуризм» и «будетлянство», опираясь только на слово­
употребление поэта, на его доверчивость или терпимость, или надежды,
как будто забывают, что никто из окружения Будетлянина не был в со­
стоянии понять главное для него, и как бы закрывают глаза на то, поче­
му же в апреле-мае 1922 г. терпение Хлебникова в конце концов лопну­
ло... (см. [ВГ 1999 д]; важен материал в работе Янгфельдт 1992, но оппо­
зицию Мандельштам/Якобсон в сути их отношения к «будетлянству» ав­
тор обошел уже в заглавии).
Слова Зангези о «злостных / Негодяях с большим подбородком / И
шлепающей и чавкающей парой губ» можно сопоставить с пощечиной
Мандельштама А. Н. Толстому в 1933 г. Разрыв с мнимым будетлянином Маяковским, мнимое самоубийство Зангези—и отчаянный шаг по­
эта к его самоубийственной эпиграмме на Сталина. Кончина одного—и
четыре тяжких года у «повинной головы» другого... В. Хлебников, ли­
шенный массива рукописей в 1922 г.; О. Мандельштам, впитывающий
его тексты в 20-е и 30-е годы, как никто другой; и Н. Харджиев, исследо­
ватель творчества обоих, лишившийся своего архива в 90-е. И что же,
Виллему Вестштейну нечего сказать нам, его знакомым и коллегам-велимироведам (см. [Акинша и Козлов 1998])? Беспощадна ли судьба или от­
ходчива, в конце концов она «сплетает» и расплетает любые неожидан­
ные и странные «венки». Пока же ею стянуты в тугой узел «современно­
сти» 90-е годы с 20-ми (см. ниже), а «Госдума» в «государстве времени»
что-то не «углубляет закон возмездий».
«Принцип сочувствия» сформулирован доходчиво и изящно: «Надо
мысленно стать на место оппонента и изнутри с его помощью рассмот­
реть здание, которое он построил» (цит. по [Шрейдер 1994 : 63]). Связи меж­
ду принципами Хлебникова и МеЙена—а есть и такие связи, что тянутся от
стих. «Мне мало надо!..» (vs. «Нам много ль надо?..», vs. «Мне много ль на­
до?..») к идеям самоограничения, по Римскому клубу, Солженицыну etc., или
от метабиоза и равнебна, через Предземгиаров, большевиков и красного будетлянина
с его идеей равенства как илийства—к «теории конвергенции» (пожалуй, не
только по версии А Д. Сахарова),—это связи, которые предстоит всесторон­
не изучить. Мейен не увлекался творчеством Хлебникова, но тот, со своей
стороны, похоже, по крайней мере уже в подходе к «великому Скрябинско­
му началу», исповедовал именно «принцип Мейена». А сблизив в стих. «Времыши-камыши...» (1908) строки «На береге озера» и «На озере берега», поэт
тоже как бы исповедовал или «предвосхитил» принципы Бора и Эйнштейна.
18 - 1826

546

В. П. Григорьев. Будетлянин

♦ * *

Но та же дата и у выдающегося определения «самовитого слова»:
«Слово—пяльцы; Слово—лен; Слово—ткань»,—которому, однако, все
не удается обратить на себя внимание филологов. Есть надежда на проб­
ный выпуск «Словаря русской поэзии XX века», обращенного не столько
к филологам, сколько к «широкому читателю»; не выпить ли и нам «за ус­
пех безнадежного дела» (см. [Самовитое слово 1998]; ср. [Гаспаров 1993],
о «слове как таковом», и [В Г 1992 б])?
Остается некоторой загадкой, почему так слабо используются публи­
цистические, «журналистские» потенции творчества Хлебникова (но см.
[ВГ 1996 г]). Среди незакрытых тем хлебниковианы с ее богатым прагматиконом, например, вечная оппозиция вещество/дух и ее нейтрализация
в «Досках судьбы»; Судьба и «свобода воли»; «бабочка Хлебникова-Брэд­
бери» и Umwelt; спор вокруг верлибров то ли дольников поэта (здесь
Т. В. Скулачевой получены многообещающие и неожиданные результа­
ты; см.: [Язык как творчество 1996] и ср. [Славянский стих 1996]); поле­
мика самого поэта с Марксом-Лениным; экуменическая тема (см. ниже) и
те же Предземшары.
Есть что добавить к подобному перечню и большей протяженности.
Это такие темы, как явная нераздельность у Будетлянина образного и
понятийного языков; «воображаемая политэкономия» с ее «ударами серд­
ца», образом Эля и «вдохновенным строем», идущим на смену «приказно­
му», антивоенными, но антирыночными (!) сюжетами и т. д. Последние
годы настойчиво подключают сюда множество болезненных подтем: «поэт-заумник» и потребность в нетривиальном языке для описания «безум­
ного» времени-пространства ГУЛАГа (ср. [Подорога 1994]); война в Чеч­
не и «рукоять столетий», заставившая «зашуметь чеченский мир» (из ва­
риантов «Уструга Разина»; ср. как разрешен конфликт в поэме «Медлум и
Лейли»); общий мотив: «раздор труда и шаткой выгоды»; цель «излече­
ния [слепоты] во времени».
Намеки: «Ах, мусульмане те же русские, / И русским может быть ис­
лам»; «Зачем отечество стало людоедом, / А родина его женой?»; «В снегу
на большаке / Лежат борцы ненужными поленами {...)?»; морство и морцы
в связи с проблемами земства. Убийственные, но не восгребуемые сло­
вечки: тухлоумцы, лгавда, вружба... Нетопыри, которые «висят опрокинуто,
подобно сердцу современного русского» («Зверинец»). Ирония «обычая
новорусского» в «Чертике» и под. Перефразируя автора,—это внима­
тельные «Хлебникова глаза» смотрят в упор на властителей тел и дум (и
СМИ-рубрик).
«Основной закон времени» пока ни подтвержден, ни опровергнут.
Объявлять его заведомой «утопией» или еще одной «мифологемой» XX
века значило бы контаминировать две этикетки с размытыми краями в
еще никем не введенный, но подходящий здесь по смыслу и как бы под­
разумеваемый саморазоблачительный неологизм утопема: «Посушить
мыслителя...» и «Поджечь его!»—восклицали слушатели Зангези. А
Хлебников сегодня и в самом деле бездумно «утоплен», «средь народного
шума и спеха», в коллективном «бессознательном» культурологии. Но ста­
тус «утопии* колеблется, филологии придется в ближайшее время пере­

Хлебников и современность, II

547

смотреть привычно пренебрежительный взгляд на это понятие. Филосо­
фы уже вступили на аналогичный путь (ср.: [Чаликова 1991; Алексеева и
Кравченко 1994]).
Таким образом, сохраняют значение не одни лишь художественные
итоги творчества Хлебникова, но и целостная совокупность внешне от­
влеченных научных идей поэта-мыслителя. Так, например, за его поня­
тием «эстетического Я» (1904 г.!) сегодня просматривается актуальный
синтез трех личностных ипостасей в лингвистической персонологии:
«языковой», «идио-» и «идеостилевой». Вопреки прискорбным реставра­
торским, частично «новомладограмматическим», частично «поздненеопо­
зитивистским» попыткам утвердить и отстоять стерильную «чистоту лин­
гвистики», на передний план филологии, искусствознания, да и всей
Культуры остатка XX и начала XXI века выходит высокая интеллигент­
ность заязыковой личности.
Не менее сомнительная «чистота математики» недавно специально по­
лемически обсуждалась. Отход в последекартовской математике от мате­
ринского, плодотворного, синтезирующего «матэмного гнозиса», пренеб­
режение «метафизикой» ([Свасьян 1989); ср. [Григорьев 1990 а]) можно
было бы соотнести с «постструктуралистской» изменой нашей «структур­
ной лингвистики» исконной кормилице—Логосу, а также с «окамененным нечувствием» постмодернистского деконструктивизма в отношении
«самовитого слова» первых десятилетий XX века.
* * *

Вместе с тем сохраняется, а возможно, и возрастает опасность мародер­
ского и откровенно демагогического подхода и к целостному наследию
Хлебникова, и к отдельным его высказываниям, вырываемым из их реаль­
ного контекста и хронотопа, на потребу черносотенным, националистиче­
ским, застойно-реставраторским или другим «свежим» постмодернистским
силам. В 1997 г. два новоявленных геростратика сумели же опубликовать
свое непотребство: в жанре мелиемельского мавродеризма на полосе обыч­
но респектабельной «Русской мысли» им удалось поставить к стенке сразу
двоих—Петра Митурича и самого Велимира (см. [ВГ 1998 г]). Не исключе­
но, что кто-нибудь из недругов поэта не менее бесстыдным способом—ан­
ти-авангардным? вульгарно-атеистическим? православно-большевизанским? —
пожелает ухватиться и за такой, кажется, не печатавшийся фрагмент из его
рукописей (РГАЛИ, 56 : 9 об.):
Пускай же крепко помнят те, кто
Проводят в праздниках свой час,
Что умирал на плахе некто —
Московский Спас.
(1922)

Но, думаю, это—не мотив, чтобы воздержаться от его публикации как
всё еще «несвоевременного» или уже «несовременного».
Мандельштам в «Оде» и окружающих ее стихотворениях действовал
«и осторожно и тревожно», и «с дерзостью гранича». (Так, в стих. «Средь
народного шума и спеха...», синхронном «Оде», «за» явно сталинским, то

548

В. П. Григорьев. Будетлянин

ли библейским, то ли «сибирским», но достаточно странным культовым
«кедром», видимо, «цвела гречиха» из другого мира, вполне земная. А
разрыв «расстояний холстины», напоминая и об «Оде», можно истолко­
вать не только в пространственном плане, если вспомнить и о том хлеб­
никовском «времени», которое «цветет» у него, «как черемуха»...; ср. [ВГ
1997 а]. Те же чувства и качества каждый по-своему сочетает и в наше вре­
мя, как здесь и мы, касаясь в заключение еще нескольких «будетлянских тем».
Одну из них, впрочем, подкрепляет почти тривиальная аксиома. При­
знаем: «без знания и понимания современного искусства знание класси­
ческого мертво» [Гиждеу 1997]. Более смелым и, вероятно, даже риско­
ванным, на чей-то взгляд, выглядит такой тезис: «без Матисса и Пикассо
нет русской иконы как художественного явления» (см. там же). И его
полный, «двойной диахронический» (или, если угодно, «двойной синхро­
нический»; в согласии, между прочим, и с хлебниковским постулатом о
«влиянии будущего на прошлое»), а не примитивно-враждебно воспри­
нимаемый кем-нибудь смысл специалисты едва ли станут оспаривать. По­
нятно же: смысл «Разговора о Данте» навеян Пушкиным и Рембо, и 30­
ми годами [Гаспаров 1993].
Если же сказать, что близкое 200-летие «нашего всего» нельзя полно­
ценно отметить без полноценного внимания к Хлебникову, что, обсуж­
дая пушкинскую «благодатную гармонию» [Меламед 1998], мы не сможем
обойтись без прямого обращения и к глубинам хлебниковских «дисгармоник», его пониманию гармонии «нежногорлого» Пушкина или Моцар­
та и собственного лада (см. [Гервер 1998]), и позволим себе сочувственно
(по Мейену), но все-таки недоверчиво улыбнуться при встрече с «антихлебниковским» утверждением, что «поэту, пишущему по благодатному
наитию, ничего искать не надо» [Меламед 1998 : 308 и др.],—то оппонент,
вернее всего, просто отвернется от этой логики: ему не до эмоционально чу­
ждого Хлебникова, которому без разысканий, с порога отказывают в «совре­
менности», принципиальной значимости для нее и для Пушкина.
Это печально и бесперспективно, однако ситуация именно такова, и
велимироведам остается по-прежнему лишь терпеливо и настойчиво
разъяснять недоразумения, противостоять предрассудкам и взывать к
спонсорам, чтобы без задержек публиковать тексты накопившихся иссле­
дований (см. в этой связи два из многих возможных примеров: [ВГ 1996
е, 1998 в]). Но часто мы сами робеем перед темами из «метафизической
области». Процитированное четверостишие вплотную подводит нас к
проблеме «Хлебников и религия».
Мандельштам всего лишь мельком отождествил себя с распинаемым
Христом [Гаспаров 1993]. Хлебников, полемизируя в поэме «Ночной
обыск» с «Двенадцатью» Блока, в иконном лике Спасителя изобразил
«Числобога», свое лицо с «глазами передрассветной синевы», давая по­
нять, что судьба богохульствующего Старшого и его товарищей—«убийц
святых»—подчинена не Богу, а «основному закону времени» и «закону
возмездий». Это их уравнения—«боги судьбы, созданные мной»,—толь­
ко что открыты им в мироздании. Боги известных ранее вер—«бра­
тья!»— убежден поэт, но теперь веродателям придется уступить место мгродателям. Корни «вер-» и «бог-» подчинены по этой логике корням
«мер-» и «мог-». Уже зацитирован тезис поэта: «Вера в сверхмеру—бога

Хлебников и современность, II

549

сменится мерой как сверхверой» (следует игра слов—оппозиция «грезвека
/ верчена / госчека / закончена»—РГАЛИ, 82 : 35 об.).
«Будетлянство» Хлебникова—это «не новое христианство» (ср.
[Тезисы докладов 1995 : 26]), это путь Верослава, чтящего и «образ Христа
/ Его великанскую тень на столетья», и языческую Русалку, и православ­
ную Богоматерь, но и Ислам, и буддизм. В 1915 г. он размышляет и над
«Богом 20-го века», а ночью в окопе Гражданской войны «могучая волна»
пролетарского гимна на фоне «каменных баб» вызовет у него потрясаю­
ще современную полемику с верой Ленина—сеть «экуменических» рели­
гиозно-социальных ассоциаций.
Себя он может уподобить и Спасу, и, в какой-то части реплик, резвя­
щимся «Сестрам-молниям», и, через цепь ветвящихся образов, «послу ко­
ней»: «Я—белый конь городов» и «белогривый спаситель» («Смерть ко­
ня»; «Чу! Зашумели вдруг...»), «Лишь дымится навоз, / Он для бедности
Спас» («Горячее поле»; ср. поэму «Настоящее»), «спасителей кровь»
(«Тайной вечери глаз...») и даже—«приятель белогривый» («Ну, тащися,
Сивка...»; о Маяковском перед разрывом с ним). Ср. вопросы в одной из
версий «Ладомира»: «Кто всадник и кто конь? / Он город или бог?» Во­
просы к «мере» остаются у поэта до конца, его «вера» и его мечта—это
«человечество, верующее в человечество». «На московский вопрос: ”Како
веруеши?“ — каждый отвечает независимо от соседа»,—общий идеал, к
которому пришел в итоге Зангези-Хлебников.
РПЦ, по-видимому, будет последней из тех, кто «примирится» с ним
как «политеистическим атеистом», новым богоборцем-Прометеем и «сло­
ва божком»; «человекобогом» и божестварем, сопоставившим молитве
свою волитву, смотрящим на богов, и на Бога «вплотную и вровень»;
«православным», но автором «Открытого письма Богу» и слов о «богородах современниц» («Ладомир»); творянином и творцом «Единой книги» и
«Досок судьбы»... Философы отступаются от него: для них это слишком
крепкий орешек. Может быть, зато современные богословы пойдут на­
встречу проблеме и выскажутся о хлебниковской эстетике, его харизме и
ее отношении к Благодати? Его борьбе со Змеем и духовной гордости?
Его кеносисе, помыслах, искушениях?
P. S. Цифра II в заглавии вызвана следующим обстоятельством: более
компактная статья на эту тему, подготовленная к реальному юбилею
М. Л. Гаспарова в 1995 г., не увидела света. Неизвестно и ее нынешнее
местонахождение. Настоящим автор пытается запоздало ликвидировать
недоразумение, посильно выражая свое восхищение и трудами юбиляра,
и его языковой и заязыковой личностью.—Своей широкой темой статья
по разным направлениям пересекается с многими текстами в наст. изд.

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова
И луч тройного бога смерти
По зеркалу судьбы
Блеснул — по Ленскому и Пушкину,
и брату в небесах.
Певец железа — он умер от железа.

В последние годы почти каждое упоминание в литературе о связке
Маяковский—Хлебников сопровождается ссылкой на «задачу специаль­
ного исследования» этой связки, т. е. отношений двух поэтов друг к дру­
гу. В особо полном исследовании тема «Хлебников и Маяковский» нужда­
ется, и это понятно, из-за огромных, многолетних и разнообразных пере­
косов в её трактовках. Лишь попутно некоторые из таких перекосов упо­
минались и корректировались в ряде публикаций 80—90-х годов. Но
слишком долго Хлебников был идеологически терпим лишь как специ­
фический спарринг-партнёр при «благом» Маяковском, т. е., попросту го­
воря, как «отчвалый», а часто даже «отпетый», мальчик для битья во сла­
ву «лучшего и талантливейшего», по тогдашней аксиологии официоза и
его кастовому сколку с бурсацкого мира Помяловского.
Естественно, что, «разоблачая» Маяковского, Ю. Карабчиевский заод­
но задал перцу и его «шестёрке»: по той же инерции, хоть и вывернутой
наизнанку, он практически помножил на ноль также творчество Хлебни­
кова. В своё время Б. Лазаревский всё-таки более дифференцированно ха­
рактеризовал обоих малоприятных ему поэтов, записав в дневнике (август
1915 г.): «Хлебников, конечно, дегенерат, но симпатичнее Маяковского»1.
Молодого Якобсона сначала «поразила» «Игра в аду», чуть позже «по­
трясли» тексты Хлебникова в «Пощёчине общественному вкусу» и лишь
затем, в 1913 г., «ошеломил» Хлебников первого «Садка судей» и «Студии
импрессионистов», т. е. еще 1910 г. По собственным словам Якобсона, пе­
ред этим «наибольшим мировым поэтом нынешнего века» он испытал
«восхищение, не поддающееся никаким сравнениям»2. Отношения же
1 ОР ИРЛИ, ф.145, № 9, л. 362 об.
2 Янгфельдт Бенгт. Якобсон-будетлянин / Сб. материалов. Stockholm, 1992.
С. 14—15, 18, 21. Перевод слова будетлянин как англ, futurist, используемый в этой
книге составителем, видимо, по предложению St. Rudy (с. 9), не кажется корректным.
Ср. французский эквивалент в работе: Lanne J.-C. Velimir Khlebnikov / poète futurien.
T. I—II. Paris, 1983. Вопрос о том, был ли Якобсон будетлянином. (а не «всего лишь»

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова

551

Хлебникова с Маяковским он назвал «очень сложными», а их как
личностей—-«очень разными»9.
До какого-то времени в общекультурологическом плане связи двух по­
этов определялись, если отвлечься от множества разнонаправленных на­
капливавшихся мутаций, в основном двумя ориентирами—некрологом
Хлебникову, опубликованным Маяковским в 1922 г.4, и статьёй
Н. И. Харджиева «Маяковский и Хлебников»5. В обстановке никогда не
прекращавшихся у нас нападок на Будетлянина до известной степени ус­
покоительно звучало свидетельство Асеева о «почти благоговейном» от­
ношении Маяковского к Хлебникову6. Пионерская работа Якобсона
(1921)7, статьи Мандельштама (1922—1923)8, Тынянова (1924—1928)9 и
Берковского (1942—1946)10 этого отношения практически не проясняли.
Не касались их и важные работы Винокура, скорее оппонента, чем апо­
логета Хлебникова11; едва ли не каждый раз при обсуждении языкотвор­
ческих, общестилистических и идиостилевых оппозиций между Будетлянином и Маяковским Винокур, ощутимо склоняясь в сторону последнего,
оставлял без анализа (в основном в интересах «чистоты» науки о языке и
в полемике со Шпитцером) отношения их «душ», т. е. реальных «биогра­
фических личностей»12.
По тем же вполне понятным причинам и Н. И. Харджиев в своих ра­
ботах предпочёл не вторгаться в сердцевину этих отношений, просто
оговорив «существенные различия поэзии Маяковского и Хлебникова», а
сосредоточившись на «периодах, когда одна поэтическая система оказы­
вала непосредственное воздействие на другую»13. Но сегодня невозможно
футуристом), впрочем, не возник и в связи с недавним юбилеем. См.: Материалы
Международного конгресса «100 лет Р. О. Якобсону». М., 1996.
3 Янгфелъдт Б. Указ. соч. С. 45. — Вспоминая об «ощущении внезапно уловленной
гениальности», Якобсон сопоставляет свои впечатления от встреч с Хлебниковым,
H. С. Трубецким и Клодом Леви-Строссом (там же. С. 21).
4 Маяковский В. В. Поля. собр. соч. Т. 12. М., 1959.
5 То Нопот Roman Jakobson, II. The Hague, 1967 и Харджиев Н., Тренин В. Поэти­
ческая культура Маяковского. М., 1970.
6 Асеев Н. Зачем и кому нужна поэзия. М., 1961. С. 280.
7 Якобсон Р. Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Виктор Хлебников.
Прага, 1921.
8 Это статьи «О природе слова», «Заметки о поэзии», «Выпад», «Литературная
Москва», «Буря и натиск». Имена Хлебникова и Маяковского в них чаще разъединя­
ются, а если Мандельштам объединяет их футуризмом, то всё-таки обнаруживает
между ними некоторый творческий (но не этический) контраст.
9 Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977; Он же. Проблема
стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
10 Статья «Велимир Хлебников» в кн.: Берковский Н. О русской литературе. Сб. ста­
тей. Л., 1985.
11 Винокур Г. О. Филологические исследования. Лингвистика и поэтика. М., 1990;
Он же. О языке художественной литературы. М., 1991.
12 Комментарии к изданиям, указанным в примеч. 11 (соответственно: М. И. Ша­
пира и Т. Г. Винокур), также не выводят читателя на эти отношения.
13 В работах, указанных в примеч. 5, это р. 23—26 и с. 126.

В. П. Григорьев. Будетлянин

552

не только не упоминать, но и не пытаться осмыслить в их системе, напри­
мер, следующие совсем не идиллические и, в сущности, весьма значимые
факты московской весны 1922 г. и других лет:
1. Дружеское обращение к Маяковскому 2 февраля 1922 г. в стихотво­
рении «Ну, тащися, Сивка...»:
А? Вова!
В звёзды стучится!
Друг! Дай пожму твоё благородное копытце! —

вскоре было Хлебниковым в рукописи зачёркнуто14. Зеркало текстологии
отражает крах надежд Хлебникова на Маяковского и не просто разочаро­
вание в благородстве, казалось, ближайшего из друзей, но и полный раз­
рыв отношений с ним.
2. Горькоироническое восклицание «Товарищи!» в стихотворении «Кру­
чёных!», опубликованном лишь посмертно15, а своей концовкой обращённом
и к Маяковскому и Асееву. Эта концовка отсылает нас к развёрнутому хлеб­
никовскому «плачу»—стихотворению «Всем». В нём «всем знакомый круг
лиц», т. е. Маяковский и его окружение, противостоит «личикам зарезанных
стихов» автора, черты которых он находил у «товарищей»16:

’

Ах, жемчуга с любимых мною лиц
Узнать на уличной торговке!
Зачем я выронил эту связку страниц?
Зачем я был чудак неловкий?

Между тем еще в феврале 1922 г. известное стихотворение «Не шалить!»,
опубликованное, благодаря Маяковскому, в начале марта в «Известиях» (без
загл.), Хлебников завершал, безусловно веря в былое товарищество:
Кто со мною — в полёт?
А со мной — мои други!.

Вера и надежда звучат и в стихотворении «Признание», обращённом не­
посредственно к Маяковскому и напоминающем о его полемическом докла­
де 1913 г. «Пришедший Сам» и тогда же возникшей «нежности нашей»17.
14 Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 173 и 656. То, что тексты стихотворения в
изд.: Хлебников В. Собр. произв. Л., 1933. Т. 3. С. 299 и Хлебников В. Доски судьбы. М.,
1922. С. 2 — существенно различны именно из-за разочарования автора в Вове, при­
шлось оставить без комментария.
18 Хлебников В. Стихи. М., 1923. С. 31.
16 Конкретно упоминались: «Как(-)то(-)с, кактус [рифма у Маяковского], осени хорунжиеО/ Линь, лань, лунь,..? [метафора и паронимия у Асеева]». Многоточие в кон­
це перечня надо связать и с «Вопросом в пространство» на с.ЗЗ книги «Стихи»: «Где «Пе­
рун и Изана(м)и(,) / «Есир», «Каменная баба», / «Семь крылатых»О / «13 в воадухе»(,) /
«Распятие» / и другие (1914—1919 гг.Х.?» (Иную транскрипцию см.: Vroon R. Velimir
Xlebnikov’s Krysa: a commentary. Stanford, 1989. P. 69, 71. В кн. Вроона много других важ­
ных для нашей темы материалов.) «Вопрос» задан Маяковскому (см. ниже). После смерти
Хлебникова была разыскана лишь часть рукописей из названных в «Вопросе». Что скры­
вается за словом «другие» и за многоточием, неясно.
17 Последнее несколько настораживает: к чему говорить о взаимной нежности
взрослых друзей, раз её ничто не омрачает? Но такую догадку нетрудно оспорить и
нелегко защитить.

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова

553

Но уже в следующем из стихотворений, относящихся к образу Мая­
ковского (написанном не позже самого начала апреля, если еще не в мар-,
те), прежнюю и, похоже, пока сохраняющуюся нежность Будетлянина к
автору «Облака в штанах» заметно, в свете дальнейшего, колеблют такие
детали, как «слоновий затылок», «свешенная губа» и «железный подборо­
док» Маяковского—-«вождя толп». Это—стихотворение, которое Хлеб­
ников как бы по-бурсацки (еще раз вспомним Помяловского) озаглавил
вопросом «Кто?». Заглавие-квазизагадка по существу сжимает здесь до
предела строку-размышление из текста: «Кто он?»,—которая предшест­
вует афористической концовке стихотворения—едва ли не полемиче­
ской и во всяком случае остраняющей «друга» двусмысленности:
Бывало, своим голосом играя, как улыбкой,
Он зажигает спичку острот
О голенище глупости18.

3. До сих пор остаётся неясным, почему же Маяковский так и не вер­
нул Хлебникову егр рукописи, которые были непосредственно переданы
автором именно ему и вот уже в течение трёх лет, начиная с весны 1919
г., находились в распоряжении издательства ИМО и МАК (а Маяковский
был реальным руководителем ИМО и в том же 1919 г. стал действитель­
ным членом МАК). Почему всё-таки он никак не содействовал их возвра­
щению или, по крайней мере, доступу к ним автору, сначала естественно
недоумевающему, а затем и возмущённому бестактностью и беззастенчи­
востью «милых и дорогих друзей на Мясницкой»19.
Неудивительно, что в конце «Зангези» как бы еще полуневинные све­
шенная губа и железный подбородок из стихотворения «Кто?» оборачиваются
(пусть не в прямой авторской речи, но у читающих газету (!) вслух безы­
мянных персонажей и таким образом выступающих как рупоры общест­
венного мнения в связи с этим конфликтом) — уже явно отвратительным
и целым множеством бывших друзей, зеркально повторяющих образ
Маяковского (очевидно, имелись в виду и Брики): автор был вправе по­
лагать, что его рукописи уничтожены
ЗЛОСТНЫМИ

Негодяями с большим подбородком
И шлёпающей и чавкающей парой губ20.

4. Уже после упомянутых работ Харджиева стали широко известны
воспоминания А. Н. Андриевского. Их автор, может быть, и не совсем та­
кой «близкий друг» Хлебникова, как о нём пишет Р. Вроон21, но человек,
18 Впрочем, Маяковский пока еще свой «парень» с «нежными и добрыми громад­
ными неловкими ушами», «весёлыми глазами» и «слабыми, добрыми губами». Но
«свесив» губу, «как слово так!», этот «парень» «прёт вперёд и вперёд, и вперёд!».,.
19 Хлебников В. Неизданные произведения. М., 1940. С. 386 (письмо к Л. Ю. Брик,
январь 1922).
20 Хлебников В. Творения. С. 504. См. также-. Vroon R. Ор. cit. Р.1—26 («Introduction:
Velimir XIebnikov in 1922»).
21 Vroon R. Op. cit. P. 18.

554

В. П. Григорьев. Будетлянин

несомненно заслуживающий внимания как преданный Будетлянину его
собеседник (еще в Харькове, с декабря 1919 г., затем в Баку и теперь в
Москве), между прочим рассказывает*2:
В конце апреля 1922 г. Хлебников пригласил его навестить своих «хо­
роших друзей». На этой встрече присутствовал и Маяковский, который,
по словам Андриевского, к его удивлению, «был неузнаваем. Он смущал­
ся по каждому поводу, стал говорить иногда еле слышно И совсем замол­
кал каждый раз, взглянув в сторону Хлебникова»23. Согласно мемуаристу,
еще летом 1920 г. он слышал от Хлебникова такую фразу: «Да разве Мая­
ковский тогда [надо понимать: в годы “Пощёчины”, ^Тилеи” и “Облака”]
был такой, как теперь?»
5. Как ни оценивать такие свидетельства, не удовлетворяет освещение
конфликта 1922 г. у В. А. Катаняна24, утверждающего: (1) это П. В. Митурич «приложил все усилия», чтобы отдалить Хлебникова от «самых дав­
них друзей» и поссорить с ними; (2) после же свидетельств Винокура,
Якобсона и Силлова, подтвердивших, что весной 1922 г. рукописи нахо­
дились не у Маяковского, а в МЛК, якобы сам вопрос о «присвоении ру­
кописей Хлебникова», заметим это, «был исчерпан».
Мало сказать, что вообще-то мы знаем Хлебникова как человека, по
своей природе скорее отходчивого, чем злопамятного, скорее очень от­
зывчивого на искренние проявления дружбы, чем склонного пренебре­
гать ими. С другой стороны, как вспоминают М. Н. и Д. Д. Бурлюки
(прибегая к метафоре), его «никто не мог причесать»25, т. е. в данном слу­
чае насильно «поссорить». Еще существеннее такое воспоминание
Якобсона—в 1919 г. редактора готовившегося к печати издания сочине­
ний Хлебникова:
«Никогда не забуду, как во время работы над хлебниковскими поэма­
ми на столе лежал открытый лист рукописи с отрывком “Из улицы улья /
Пули как пчёлы. / Шатаются стулья
Володя это прочёл и сказал:
“Вотесли бы я умел писать, как Витя...”
Я ему раз это напомнил, и напомнил жестоко. Я на него очень сердил­
ся, что он не издавал Хлебникова, когда мог и когда получили деньги на
это — и не только не издавал, но написал: “Живым бумагу!”»26.
Даже Есенин, участник шутовского «посвящения» Хлебникова в Пред­
седатели Земного шара весной 1920 г. в Харькове, получив и после этого
явного издевательства рукопись поэмы «Ночь в окопе», сумел её напеча­
тать в 1921 г. в Москве в издательстве «Имажинисты». Маяковский в из­
дательстве ИМО ничего подобного сделать для Хлебникова не сумел или
22 В публикацию части воспоминаний А. Н. Андриевского в ж. «Дружба народов»
(1985, № 12) этот рассказ не вошёл.
23 Машинопись. 1980. С. 103.
24 Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. 5-е изд. М., 1985. С. 550.
25 РГАЛИ, ф. 552, № 1 : Бурлюк Д. Д. Фрагменты из воспоминаний футуриста, л.
82; ср. л. 17.
26 Янгфельдт Б. Указ. соч. С. 45 (точнее: «Бумагу живым!» — фраза из некролога
Хлебникову). В «Комментариях» (с. 143) Б. Янгфельдт тем не менее соглашается с по­
зицией В. Катаняна.

.................

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова

.............

555

по-настоящему не захотел. В автобиографии «Я сам» (1922, 1928) он при­
знавался, что в начале 10-х годов «тихая гениальность» Хлебникова была для
него «совершенно затемнена бурлящим Давидом»27. В начале 20-х «затемняюще-бурлящей» фигурой такого рода стал, очевидно, уже сам Маяковский.
6. Не менее «жестоким» (воспользуемся словом Якобсона) оказывается
сегодня напоминание о другом тезисе из некролога: называя Хлебникова
«остроумнейшим поэтом», Маяковский утверждал, что обычным «потре­
бителям» поэзии его «нельзя читать»28, а в 1928 г. в статье «Вас не пони­
мают рабочие и крестьяне»29 еще усилил этот тезис словами о том, что
академия хочет «угробить» стихи Хлебникова их изданием (имелась в ви­
ду работа над пионерским, при всём текстологическом несовершенстве,
пятитомником, читатели которого впервые увидели ряд лучших вещей
поэта). Здесь заметна уже некоторая высокомерная, «цензорская» нота; чут­
кий «Витя» не мог не ощутить ее и весной 1922 г., а возможно, и еще раньше.
Позиция Маяковского отдаёт и довольно вульгарным примитивизмом
лефовского толка. Ценителя Хлебникова может возмутить толстокожесть
«ученика» в его отношении к наследию любимого, судя по некрологу,
«поэтического учителя». Исследователь укрепляется в сомнениях: как же
неглубоко Маяковский понимал вклад Хлебникова в родную поэзию, в
мировую культуру XX века90.
7. В письме, отправленном из Санталова в Петроград H. Н. Пунину 1
июня 1922 г., П. В. Митурич писал: «Велимир просил не обращаться [за
помощью] к Маяковскому и компании»91. Это свидетельство должно быть
осмыслено как действительное выражение вполне самостоятельной воли
и обдуманной позиции поэта и спроецировано, независимо от оправда­
ний В. А. Катаняна в его «Хронике», на ранний и открыто двусмыслен­
ный образ «мышонка» Маяковского с «радостно-жестокими глазами» (в
повести «Ка», 191592), а также на некоторые пока еще не публиковавшие­
ся тексты Хлебникова.
Один из них, совсем краткий, содержит закавыченную оценку того,
как Бурлюк и Маяковский 9 декабря 1917 г. обедали в «Метрополе»:
27 Маяковский В. В. Поли. собр. соч. T. 1. М., 1955, С. 21.
28 Маяковский В. В. Поли. собр. соч. Т. 12. М., 1959. С. 28, 23.
29 Там же. С. 165.
90 В. Е. Татлин и H. Н. Пунин, если не глубиной понимания или общим представ­
лением о значении Хлебникова, то отражением в «зеркале» его посмертной судьбы
превосходят «друга Вову». Из источников для такого сопоставления см., например:
Анна Ахматова. Стихи. Переписка. Воспоминания. Иконография / сост. Э. Проффер.
Анн Арбор, 1977. С. 79 (широко известное теперь письмо H. Н. Пунина от 14 апреля
1942 г.: Хлебников— «самый чистый голос моего времени, по отношению к
которому Маяковский что-то одностороннее, частный случай (...)»)— и кн.: Пунин
Н. О Татлине. М„ 1994 (по указателю).
91 Публ. И. Пуниной (спецвыпуск газ. «Волга» 17.09.1992). См. ниже сн. 36.
92 Хлебников В. Творения. С. 536 и 701. Ср. «весёлые глаза» Маяковского в стих.
«Кто?»; «жестокость» глаз отмечена в то время, когда сам Будетлянин, по его воспо­
минаниям (очерк «Перед войной», январь 1922), «добрыми глазами смотрел на дру­
га», читавшего «Облако в штанах» (см.: Хлебников В. Утёс из будущего: Проза, статьи.
Элиста, 1988. С. 142).

556

В. П. Григорьев. Будетля нин

«Святой разбой»93. Видеть в этой заметке не остранение факта, а ней­
тральную или даже одобряющую «разбой» авторскую интонацию, оправ­
дание «леваков», и настаивать лишь на таком прочтении значило бы за­
крыть глаза на возникновение и развитие пока не исследованной, но оче­
видной и несомненно фундаментальной оппозиции «футуристы / будет­
ляне». И как бы ни привычна была для нас её интегральная часть, но со­
мнительна та инерция, по которой так часто синонимизируют обозначе­
ния футуристы и будетляне^. Открытое множество «будетлян» как бы от­
торгало от себя «футуристов», не выдержавших проверки на «принцип
сочувствия»35. Выдержавшие—Митурич, Татлин, Пунин...,—принадле­
жа авангарду, были очень условными «футуристами».
Не все подозрения Хлебникова оправдались: прямое присвоение кемто рукописей не имело места. Но «был исчерпан» лишь юридический ас­
пект «вопроса»—этическая же и творческая стороны «дела» еще не рас­
крыты. Предположение, что Хлебников одобрял «святой разбой», размы­
вается стихотворным обращением (апрель-май 1922) к беззастенчивому
«торгашу» (ср. выше в п.2 строки об «уличной торговке»):
Ах, пушки твоего шампанского
(В дни голода
Меня отпугнули.
Далёко я улетел)36.

8. Обращение Хлебникова в знаменитом верлибре «Еще раз, еще
раз...» ко всем «взявшим неверный угол сердца» к автору, имело в виду и
Маяковского. Этот текст прошёл этап пространной версии, где собствен­
ной звезде четко противостоял «маяк на шаткой корме вашего суд­
на»37—единственный случай использования поэтом слова маяк. Контекст
однозначно подводит читателя к восприятию этого слова как намёка на
Маяковского. Но ясно, что такой конкретный намёк плохо согласуется с
пророческими, почти библейскими интонациями в предельно сжатой ко­
нечной версии верлибра38. И автор отказался от аллюзии, чтобы не мель­
чить общий смысл, не снижать пафос своего поэтического завещания, вы­
держать единый стиль жанра стихотворных «памятников», обновляя его
столь суровым верлибром.
33 РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. 93, л. 26; видимо, ушли, не заплатив.
34 Тынянов пытался противостоять этому. «Отбитая» Шкловским его попытка
осталась без существенного продолжения.
35 См.: Шрейдер Ю.А. Лекции по этике. М., 1994. С. 64—-68.
36 В автографе несколько иное членение на стихотворные строки. — См. также:
Пунина И. «Велимир просил не обращаться к Маяковскому и компании» / Пётр Миту­
рич о Хлебникове в письмах к H. Н. Пунину// Спецвыпуск газ. «Волга» (Астрахань),
17 сентября 1992 г. С. 13. Об этическом смысле игры на неологизмах Доброказня и
доброкузня в одном из бакинских набросков 1920 г. и Казнимиру — Велимир в дарствен­
ной (!) надписи Малевичу см. у М. С. Киктева (сн. 12 на с. 605 наст. изд.).
37 Эта версия — стих. «Русские десять лет / Меня побивали каменьями...» (публ.
Р. В. Дуганова в спецвыпуске газ. «Волга» из примеч. 36).
38 Её анализ см. в кн.: Григорьев В. П. Грамматика идиостиля. В. Хлебников. М.,
1983. С. 172—189.

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова

557

Отношение Хлебников—Маяковский завершил не инспирированный
извне разлад, а долго назревавший, до предела отодвигаемый, в полной
мере осмысленный Будетлянином и затем лично им осуществлённый
разрыв. Причиной были этические мотивы. «Горящий», по воспоминани­
ям А. А. Бруни-Соколовой 39, Хлебников в 1922 г. видел высокий этиче­
ский ориентир в образе «варяга сурового» Ф. Нансена. Реально противо­
поставить «мощному волевому напору» Маяковского, его стремлению
«навязать свою волю и жизни, и законам искусства, и языку»40 он мог
лишь соображения о воле времени и устоях истины41 да неологизм нехотяи
с его отчетливой «нравственной оценкой»42.
Для интерпретации отношений между поэтами в рамках концептов и
слов класса стыд, совесть, дух, душа, ум, воля и т. п., необходимы и «полные
собрания сочинений», и конкордансы к ним. Апелляция к отдельным, да­
же самым значимым контекстам без возможности сравнения целостных
идиолектов и идиостилей способна наметить проблему, но не в состоя­
нии её разрешить.
Так, например, почти исчерпывающее материал собрание неологиз­
мов поэта43 пока неизбежно многое теряет лишь из-за трудностей проек­
ции, скажем, неологизмов гнезда «грезить» на всё множество словоупот­
реблений с той же основой у поэта.
Так, хлёсткое обращение «изобретателя» Хлебникова к «приобретате­
лям» («Труба марсиан», 1916): «Памятниками и хвалебными статьями Вы
стараетесь освятить радость совершённой кражи и умерить урчание со­
вести, подозрительно находящейся в вашем червеобразном отростке»,—
следует рассматривать в его связях со всеми другими контекстами упот­
ребления и слова совесть, и иных элементов поля ‘совесть’ у обоих наших
поэтов, а не только как, возможно, дополнительную поддержку той точки
зрения, которая принята в настоящем сообщении44.
Так, замечательный скачок мысли Хлебникова от известного Habeas
corpus act к идее Habeas animam (act) или соположение ладомиров тела и
желудков с ладомиром духа45 сами по себе недостаточны для надёжных суж­
дений о взглядах поэта на «дух, душу и тело» (еще до любых сопоставле­
ний с Маяковским)46.
Владимир Облачный («Ляля на тигре», 1916), его «заязыковая лич­
ность», не отвечая требованиям «принципа сочувствия», остались вне «бу39 Лит. обозрение, 1985, № 12. С. 99 (публ. Л Е. Парниса).
40 См.: Новый мир, 1992, № 3. С. 224, 223.
41 РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. : 77, л. 14 об.; 120, л. 4.
42 Лейтес А. Хлебников — каким он был И Новый мир, 1973, № 1. С. 226 (в сноске;
выделено Л Лейтесом).
43 Перцова H. Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова. Moskau-Wien,
1995. — Работа очень высокого качества и значения.
44 Сама драматическая ситуация должна быть сопоставлена и с чеховской «Попры­
гуньей»: Дымов привозит вкусные вещи — их съедают «два брюнета и толстый актёр».
45 РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. : 82, л. 67; 75, л. 4 об.
46 См. соображения и материалы в работе: Григорьев В. П., Колодяжная Л. И., Брейдо Е. М. Русская душа в поэзии XX века и в словаре «Самовитое слово» // ДИАЛОГ ‘97.
Труды Междунар, семинара. М., 1997.

558

В. П. Григорьев. Будетлянин

детлянства» и «зангезийства». Но в «зеркале судьбы» Хлебникова отра­
зился не только Маяковский. Когда-то поэт «обманулся у Невы» («Олег
Трупов», 1915?)47—в надеждах на «Башню» Вяч.Иванова и редакцию
«Аполлона». Теперь, приехав из Пятигорска к «давним друзьям» в Моск­
ву, он еще сильнее «обманулся» у другой реки. Зато на этот раз Судьба
преподнесла ему и беспримерный подарок (его он уже не успел осоз­
нать) — несколько бесед со старым знакомым, никаким не «другом» и по­
ка «доумцем» Мандельштамом. Так, кажется, можно интерпретировать
рукописный набросок хлебниковского «разговора» «Заумец и доумец»48.
Автор-«заумец» выступает в нём и как Зангеэи-Главздрасмысел. Что ка­
сается Мандельштама, то и его статьи 1922—23 гг., и близкие к ним по
времени «Грифельная ода» и «Нашедший подкову», позже «Восьмисти­
шия» и «Стихи о неизвестном солдате» говорят о нём как о настоящем и,
пожалуй, даже единственном последователе—продолжателе идей Хлеб­
никова; «ученике», по меньшей мере—завидном «сочувственнике» и
«провиденциальном собеседнике»49. Глубокое отношение Хлебников—
Мандельштам, возникшее как некоторая компенсация назревающего раз­
рыва Будетлянина с Маяковским, развивалось в течение 15 лет, но до сих
пор культурологически не осмыслено как еще одно своеобразное «зеркало».
В заключение—о так и не осуществившемся, но назревавшем отноше­
нии Анненский—Хлебников. Ахматова отмечала: Анненский «шёл одно­
временно по стольким дорогам! Он нёс в себе столько нового, что все но­
ваторы оказывались ему сродни...»50. Об «удивительной судьбе» Анненского
писал Мандельштам. Ахматова же, вспоминает Л. К. Чуковская, назвала кол­
лизию конца 1909 г., «последней трагедией Анненского». Ее определила из­
вестная мистификация, которую разыграли Волошин и Е. Дмитриева)51. Ан­
ненский скоропостижно скончался 30 ноября 1909 г. ст. ст., через месяц по­
сле выхода первого номера «Аполлона» со стихами пресловутой Черубины,
вместо «отложенных» С. Маковским стихов Анненского, и неделю спустя по­
сле нелепой дуэли Гумилёва с Волошиным (в связи с Дмитриевой).
Как бы то ни было, в истории нашей поэзии стал невозможным интерес­
нейший «матч Серебряного века». Анненский и Хлебников, можно сказать,
уже расставили на доске фигуры (и тропы) перед многообещающей «Игрой
в отношения», не имевшие аналогов в играх и «играх» 10-х годов. «Послед­
няя трагедия Анненского» стала и особо личной трагедией Хлебникова: его
феноменальный «Зверинец» так и не появился в «Аполлоне» в феврале 1910
г., как было обещано. (Неужели Анненский не поддержал бы Вяч.Иванова и
Кузмина, бывших за публикацию,—против Маковского?)
Историю с поисками рукописей Хлебникова после его смерти Якобсон
назвал «идиотской»52. Как же оценить массовое полуэротическое помеша­
47 Хлебников В. Собр. произв. Т. 5. Л., 1933. С. 49—50.
48 РГАЛИ, ф.527, оп.1, ед. хр. 117, л. 1 и 1 об.
49 См. об этом в серии работ автора 1995—1997 гг. о подступах к теме «Хлебников
и Мандельштам».
50 Ахматова А. Соч. в двух томах. Т. 2. М., 1986. С. 202. См. также с.203.
51 Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С. 662—663.
52 Янгфельдт Б, Указ. соч. С. 45.

Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова

559

тельство в редакции «Аполлона»? «Последние трагедии» Хлебникова и
Анненского сделали из этих двух поэтов новых «братьев в небесах» (см.
эпиграф). Опять «луч тройного бога смерти» блеснул «по зеркалу судь­
бы», хотя и чуть иначе, да и в иной последовательности поэтов и сущно­
сти погибающего персонажа: сначала по Анненскому и лишь затем по
воскресающему Зангези и Хлебникову.
P. S. «Зеркало судьбы» Хл, разумеется, не отражает всего Маяковско­
го. К тому же пока не написана, «дополнительная» к нашей, ст. «Хлебни­
ков в зеркале судьбы Маяковского». Судьба обоих этих поэтов в нашем
обществе еще слишком динамична, чтобы уже можно было претендовать
на раскрытие всех важных моментов в многосложных отношениях между
ними. Жертвой времени оказался не только Хл, но и Маяковский, и сего­
дня его статус в культуре едва ли не прискорбней, чем ситуация с Вехой.
Пытаясь занять позицию «левее Лефа», талантливейший, если и не «луч­
ший» поэт «нашей советской эпохи» с ужасом обнаружил, что устойчивые
в его представлении «левое» и «правое» способны меняться местами, а
идиостилевой «принцип единой левизны» Хл остался чуждым ему, как,
хотя и по-другому, и в иной области деятельности, М. С. Горбачёву. По­
смертное инобытие идиостиля Маяковского лишний раз приводит на па­
мять строкй Наума Коржавина: «В жизни, искусстве, борьбе, где тебя по­
бедили, / Самое страшное—это инерция стиля». Запоздалое признание
политика в «излишней» самоуверенности (о нем мы упоминали в сг. «Веха—
чудо XX века») тоже наводит на мысль о перспективности такой темы,
как «Политик в зеркале судьбы поэтов». — При обсуждении настоящего
доклада в 1997 г. С. И. Гиндин не согласился с толкованием строки о
«маяке на шаткой корме вашего судна» как намека на Маяковского, но и
сегодня эта аллюзия, на мой взгляд, красноречива.

В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного
— Хорошо, — подумал я, —
. теперь я одинокий лицедей, а
остальные — зрители. Но будет
время, когда я буду единствен­
ным зрителем, а вы лицедеями.
Хл916 (СП, V, 126)
Но случалось ли вам играть
не с предметным лицом, какимнибудь Иваном Ивановичем, а с
собирательным — хотя бы миро­
вой волей? А я играл, и игра эта
мне знакома.
Хл915 (СП, IV, 52)

I

«Одинокое лицедейство» и «игра с мировой волей»—это два прин­
ципиальных для Хлебникова, но всего лишь «срединных» по времени,
между 1900-ми и 1920-ми годами, метафорических обозначения широко­
го смысла, который он связывал с понятиями игры и театра и для которо­
го в конце жизни нашел, кажется, точный термин—«театр невозможного».
Формы этого театра многообразны. Здесь несколько десятков боль­
ших и малых пьес, драматических, или драматизированных, поэм, от­
дельных сценок и таких крупных «сверхповестей», как «Дети Выдры» и
«Зангези», прозаических диалогов-«разговоров» и монологических «За­
клятий» в стихах. Авангардное в них прорастает сквозь классическое:
ранняя «Снежимочка» «подражает» Островскому, влияние Грибоедова
ощутимо в «Маркизе Дэзес», о воздействии на Хлебникова «Пира во вре­
мя чумы», немецкой романтической драмы, Метерлинка, Сологуба и Бло­
ка также хорошо известно. С другой стороны, «Ночной обыск»—это еще
никакая не «радиопьеса» в собственном смысле слова и, разумеется, не
«какая-то сверхличная лирика», а «чудесавль», или мистерия, «Взлом Все­
ленной»—не «киносценарий»
.
*
Но «роды и виды», каноны жанрового
* С некоторыми оговорками эта мысль представлена в главе 5-й (на взгляд «лингвоэсгетика», неточно названной «Слово в драме») кн.: Дуганов Р. В. Велимир Хлебни­
ков / Природа творчества. М., 1990. С. 184—186.

......

В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного

.....561

распределения в словесном искусстве Хлебников «осаждал» не менее не­
устанно, чем в своей «воображаемой филологии»—сущность самого сло­
ва, во «времяуке»—сущность времени, в «илиуке»—социальные пробле­
мы множеств-«толп».
Хлебниковский «театр» не уместить в ограниченных пределах «дра­
матического» и классической «театральности». Сопоставим, например, та­
кие явно «разношерстные» данные идиостиля поэта: 1) знаменитое «И т.
д.»; 2) стойкое сожаление, что многое из того, о чем он хотел бы сказать
(может быть, о самом важном для него), до поры до времени поддается
фиксации всего лишь «намеками слов» («Свояси», 1919); 3) взгляд на все
мироздание, а не только на культуру «sub specie ludi» (ср. понятия «Homo
ludens» у Хейзинги и «игры» у Хлебникова, например, в дерзком набро­
ске 1921 г. «С богом в железку»2, где бог — квазисиноним рока, с 1920 г.
вроде бы заключенного поэтом в «мышеловку»); 4) вообще беспрецедент­
ное много- и разнообразие контекстов, включающих слова с корнем игр­
али корнями, близкими ему по смыслу, в целостном поле ИГРА, но в то
же время вовсе не мнимая, а какая-то особенно наглядная, даже как бы
обнаженная «серьезность игры»8.
Как и эпиграфы, эти факты взяты из длинного и пестрого их ряда,
охватываемого с трудом. Внешне связь между ними не выглядит особен­
но значимой. Не более ясно, в какой мере этот ряд имеет непосредствен­
ное отношение к ряду «театр-живопись-архитектура-скульптура-музыкатанец-кино», хотя бы в рамках двух десятилетий русского авангарда.
«Отношение» к театру тем не менее налицо. Ведь «И т. д.»—это
хлебниковская манера обрывать таким образом чтение своих стихов со
сцены; здесь можно видеть некий символ или принцип неабсолютной за­
вершенности многих произведений автора, в том числе и драматических.
Об этом же говорят и «намеки слов» — выражение, подчеркивающее уже
не принцип, а стремление дать едва мелькнувшим научным идеям или
художественным образам не претендующее на отточенность немедлен­
ное воплощение, во что бы то ни стало зафиксировать их. Так поступают
многие, но у Хлебникова этих «намеков» существенно больше, чем «в
норме». К тому же примерами «внезапно возникших» у автора вещей бы­
ли избраны им (в «Свояси») пьесы «Девий бог» (1904?) и «Чёртик»
(1909)—т.е. именно драматические его произведения.
С позицией Хейзинги еще можно связать «смену действующих лиц»
и «театр размеров», т. е. тех метрических характеристик, которые высту­
2 РГАЛИ. Ф. 527. On. 1. Ед. хр. 42. Л. 10 об. (далее подобные ссылки даются по ти­
пу 42 : 10 об.): «Насыпал горкою червонцев рок. / А я червовой девою — как нож в
бок. / Он сделал серыми синие глаза / (Нехорошие поступки, резкие), / А я вынул туза / В
серебряном блеске». Синие глаза поэта, ставшие «серыми» от изнеможения в борьбе
за «оседлание» Рока, — «ставка» Хлебникова в 1920— 1921 гг., когда примерно на
полгода он вынужден был «забыть мир созвучий» и, «как хворост», принести их «в
жертву костру чисел» (письмо к сестре Вере 2 января 1921 г., а не 1920-го; ошибка
публикатора; см.: Хлебников В. Собрание произведений: В 5 т. T. V. Л., 1933. С. 317;
далее и это издание указывается сокращенно: СП, том, страница).
3 Об этом см.: Григорьев В. П. «Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить
внимание» И Русистика сегодня. 1996. № 1; Он же. «Хлебников шутит...». I. Ното
ludens (в наст. изд.).

562

.............

В. П. Григорьев. Будетлянин

пают «на подмостках слова» с заведомо «разными заданиями», как поэт
писал о стихах 13-летней «малороссиянки Милицы» в 1913 г.4 Но уже
давно, за 5—6 лет до этого и вне какой бы то ни было полутеатральной
метафорики, он нашел для себя общую формулу творчества, написав на
своем знамени «Хоти невозможного»5.
Может показаться, что «театр» и «мироздание» в поле ИГРА соперни­
чают друг с другом и побеждает «мироздание», на долю же «театра» позд­
ний Хлебников отводит лишь отдельные беспредикатные записи вроде
«Театр невозможного»6, а заклинания себя лихим императивом «Хоти не­
возможного»7 призваны тем летом 1920 г. помочь открытию «основного
закона времени», не связанного напрямую с «театром». Но известно, что
путь поэта к «Доскам судьбы», с одной стороны, и к драме-«сверхповести»
«Зангези»—с другой, определялся практически одновременно и как раз
тогда (конечно, лишь на заключительном этапе этого пути; по существу
же, в так называемом «большом времени»,—с 1904 г.), так что «Доски» и
«Зангези» естественным образом обнаруживают глубокое единство и да­
же высокую степень общности. «Доски» не совсем лишены «игрового на­
чала», а «Зангези» в своей игре более богатой тематикой и сюжетикой по­
казывает, в каких формах автор стремился преодолеть традицию «чопор­
ного дифференцирования науки и искусства» (по словам Тынянова8).
Характерно, что на лицевой стороне листа с записью «Театр невоз­
можного» в одном из ранних планов «Зангези» упоминается Шекспир, т. е.
«Шекспир под стеклянной чечевицей» (= под микроскопом) — подзаголо­
вок короткой и особенно фантастической пьесы поэта «Пружина чахот­
ки» о «шарике крови» (1922)9, а на следующем листе в таком же плане
оказываются по соседству плоскости «Проповхедъ) чисел» и «Игра»™. Заме­
4 Он же. Из наследия Хлебникова // Славянский стих: Стиховедение, лингвистика
и поэтика. М., 1996. С. 79.
5 Он же. Воображаемая филология Велимира Хлебникова И Стилистика художест­
венной речи. Калинин, 1982. — С тех пор, как в этой работе (в ряду обильных извле­
чений из рукописных материалов Хлебникова) впервые была процитирована само­
оценка 1908 г. «В долины невозможного я неуставающий [так!] бегун» (с. 36 = 60 :
138 об.), а затем в последовавших наших работах (неоднократно и настойчиво) разъ­
яснялся тезис «Хоти невозможного» (отчасти и в связи с принципом non-finito), ни та,
ни другой не вызвали особого интереса у исследователей. Ср. при этом позднейшие рабо­
ты: 1) Сигов С. В. О драматургии Велимира Хлебникова// Русский театр и драматургия
1907—1917 годов. Л., 1988; 2) предисловие Р. В. Дуганова к сценической композиции А
Пономарева в кн.: Хлебников В. Зангези. Сверхповесть. М.: Дягилевъ центръ, 1992.
6 27; 11 об.
7 93: 9 (1920); 78: 8 (1922). — Ср. в записях 1920 г.: «Ищи невозможного. V-1 —
счет невозможного» (89: 17; цит. в кн.: Дуганов Р. В. Велимир Хлебников / Природа
творчества. С. 241).
8 Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 166 (ст. «Лите­
ратурное сегодня», 1924).
9 СП, IV, 268—272.
10 Версия «Зангези» 1922 г. не содержит броских «игровых плоскостей» (в узком
смысле этого выражения), кроме, да и то отчасти, «Горя и Смеха». Монолог, диалог,
реплика и ремарка, т. е. прямая речь и «нарратив», сильно потеснили «театральные
действа» из первоначальных замыслов и планов.

В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного

568

там также, что одному из двух заклятий «Хоти невозможного» предшест­
вуют не только запись о «драме слов, балете слов», но и настоящий «сце­
нарий» из двух картин. Первая—это попытка представить «звездный
язык» («полотно, идет слово: ряд пехотинцев / заглавный звук на коне
или аэроплане с шашкой указывает путь. За ним рядовые звуки сло­
ва—пехотинцы»; автор хотел давать слова «по-русски» и «на иностран­
ных) языках»!). А во второй нетрудно увидеть набросок того, что в замыс­
ле примыкающих к «Зангези» сцен «Сутки в Красной Поляне»” автор на­
зывал «1-ой плоскостью Черемуховой»12:
«Весна, зеленый овраг, вся белая мокрая черемуха.
Он и она около дерева. Она высоко подымает темную загорелую руку и рвет бе­
лый снег. Она прыгает по темным веткам черемухи. Он следует за ней. На качаю­
щейся вершине они вдвоем.
Конец»13.

II

«Бьюсь в корчах слова, прижатый размером»,—писал поэт в 1921 г.14,
не оставляя «театр размеров», но все увереннее развивая, так сказать, «те­
атр верлибра». Этим стиховедческим аспектом хлебниковского «театра»,
конечно, еще займутся, но здесь для нас он пока и по материалу, и по
доступному смыслу исчерпан (см. примеч. 4).
«Театр невозможного», напротив, взывает к рефлексии здесь и сей­
час. По крайней мере кажется полезным указать возможные пути даль­
нейшего обсуждения этой проблемы, назвав некоторые из ее существен­
ных аспектов, если ранее и отмечавшихся, то, насколько известно, лишь
порознь, без явных предположений об их существенной связи друг с дру­
гом. Предварительные выводы из рассмотрения в этом разделе театраль­
ной практики позволят далее, в третьем разделе, по-новому взглянуть на
«театральные» стороны идиостиля Хлебникова.
1. Опыт Чет-Нечет-Театра

Вот некоторые из его «начал»15.
11 Местность под Харьковом, где на даче сестер Синяковых поэт неоднократно
бывал и встретил весну 1920 г. См. в этой связи стих. «Я и ты», поэмы «Три сестры» и
«Синие оковы», а также еще один план 1921 г. В нем заглавие «Сутки в Красной По­
ляне» как бы соперничает с идеей и образом «Зангези», имея в виду специфический
перечень плоскостей. Вне текстологической строгости это: 0) 2 сестры [!]. 1) Весна [!],
2) Япония влад(ивосгок) [= поэма «Переворот во Владивостоке»], 8) Бурлю(к) [=
стих. «Бурлюк»], 4) Стень(ка) Разин, 5) 1905 год
стих. «1905 год»], 6) Вила в небе
[скорее всего, указывается стих. «Какой остряк, какой повеса...»; см. СП, III, 206—
212] и 7) город (21: 9).
12 27: 2—3 об. — Ср. также не совсем ясную (и тем не менее напрашивающуюся на
истолкование как близость между театром и кино у Хлебникова) запись около вари­
анта XVIII плоскости для «Зангези»: «Кино эти стихи, статья.» (64: 103 об.).
1393: Зоб.— 6.
14 49 : 6 об.
15 По материалам беседы с А. М. Пономаревым, состоявшейся на Хлебниковских
чтениях 28 октября 1997 г.

564

В. П. Григорьев. Будетлянин

1. Установка на живое слово, живой звук. Слово на сцене определяет
собой все театральное производство—от поведения актеров и системы
мизансцен до деталей в декорациях и постановочных эффектов. При
этом—никаких фонограмм; зато сильно желание пользоваться «компью­
терными голосами», например, при постановке «Госпожи Ленин». Пока­
зательна тяга к концертной деятельности: уже выпущен компакт­
диск—запись исполнения 15 стихотворений Хлебникова16.
2. Принцип «никаких реконструкций». Так, идущая сегодня «Победа
над солнцем»-1997 скорее отвергает образец «классики авангарда»—по­
становку 1913 г. и даже сам ее крученыховский текст, чем перестраивает
хорошо известное здание, сохраняя в неприкосновенности его испытан­
ные временем основания17. И «Зангези»—1992 ни в чем не повторяет
Татлина 1923-го. Но там и не могла не уцелеть значительная часть автор­
ского «слова», лишенного, в отличие от кручёныховского, установки на
абсурд (применительно к «слову» в широком смысле—ниже мы вернемся
к нему—формулировка того же принципа, естественно, получит иной
вид; выделим ее в особый пункт).
3. Принцип вмешательства в текст автора. Он не только и не просто
допускает частные вкрапления, скажем, в спектакле «Нос» по Гого­
лю— из Хлебникова и Хармса, но как бы требует разного рода «улучше­
ний» или/и контаминации.
,
Единая постановка на сцене ЦДРИ (1986) охватила три поэмы Бу­
детлянина. Выбор был удачным: здесь сошлись «Настоящее», «Ночь пе­
ред Советами» и «Ночной обыск». Не имея в руках сценария этой поста­
новки, невозможно уверенно судить о деталях и о самой мере вмешатель­
ства режиссера в тексты (то же самое можно сказать о «Зангези»—1986 в
постановке Питера Селларса; Лос-Анджелес, перевод Пола Шмидта). Од­
нако постановщики уже тогда, несомненно, ощущали потребность во
вмешательстве. Все зависело от чувства меры, а вместе с ним и еще до не­
го—от самой концепции режиссера и его представлений о том, какова,
по Хлебникову, сущность его «театра невозможного».
В «Зангези»-1992 «сценическую композицию А. Пономарева» во мно­
гом определило влияние «редакции» (и предисловия к упоминавшейся
16 Многообещающим было бы целостное (как филологическое, так и искусство­
ведческое) сопоставление, скажем, в дипломной работе, этого компакт-диска и двух
грамзаписей по композиции В. Персика (1985—1986; Стерео С 40 23905 004 и 25209 004).
17 На Хлебниковских чтениях 1997 г. Н. И. Енукидзе (доклад о Хлебникове как со­
авторе «Победы над солнцем») утверждала, что в «опере» есть более значительный,
чем обычно считается, хлебниковский слой. Возможно, он и будет выявлен
достаточно полно. Но при этом надо иметь в виду, что «театру наизнанку» Кручёных
(см.: Кручёных А. Победа над солнцем / Опера в двух деймах, шести картинах. М.;
Вена, 1993. С. 3—11) Хлебников не мог безоговорочно сочувствовать как раз из-за его
«раздражающей чепухи»; что пролог «Чернотворские вестучки» адресован всему
театру «Будетлянин», а не одной только «опере» и, если полагать, что это ее
постановка 1913 г. — «главное событие в истории русского футуризма вообще» (Сигов
С. В. Указ. соч. С. 102), то стоит обдумать и различия между «будетляНством» и «футу­
ризмом» (ср.: Сухопарое С. М. Алексей Кручёных / Судьба будетлянина. München,
1992); что, наконец, «хлебниковское» у Кручёных можно и нужно будет по-настояще­
му выявить только при прояснении принципиальных различий и сходств в масшта­
бах «осад» у объектов темы «Хлебников и Кручёных».

В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного

565

книге) велимироведа Р. В. Дуганова. Здесь решительный пересмотр тек­
ста сверхповести едва ли можно считать удачным: слишком часто грани­
ча с произволом, он привел к очень сомнительной, во всяком случае мало
обоснованной установке-ссылке на непременную «потребность* восстано­
вить многое из первоначальных планов «Зангези». Но ведь они имели
свою логическую и образную динамику, а не были каким-то аналогом
пресловутой хлебниковской наволочки с рукописями, из которой безза­
щитный поэт устало разрешал не слишком церемонному и далекому из­
дателю-редактору извлекать тексты по воле случая.
Речь не идет о «защите» корпуса плоскостей «Зангези» «согласно ав­
торской воле». Необходимость грамотно вмешиваться в те части сверхпо­
вести, где ослаблено сценическое действие и которые особенно трудны
для исполнителя и «непосредственного театрального восприятия», оче­
видна. Но при этом сокращения и замены сложного «более простым» не
могут иметь мотивом всего лишь апелляцию к «театральности»: в отно­
шении «Детей Выдры» в 1913 г. Хлебников еще мог предоставить Фило­
нову и Кручёных «право изменять текст по вкусу»18; в тяжелом 1922-м
он, умудренный печальным опытом прошлых лет и обманувшим его на­
дежды Маяковским, смотрел на такие же «личики» своих грубо «зарезан­
ных стихов» и их «прополку» совсем по-другому.
Даже естественное, казалось бы, включение в сверхповесть «Ночного
обыска» нуждается в развернутой мотивировке. Что же говорить о вве­
денных туда же поэме «Лесная тоска» или сцене «Распятие» (а почему не
черемуховой «Весны»,-«Единой книги», «хора богатых» и «хора бедных»19
и т. д.)? Нельзя закрыть глаза и на множество иных, может, менее ради­
кальных, но тоже в массе излишне самоуверенных, недостаточно обосно­
ванных и в итоге непродуктивных решений.
Тем временем, кроме «Госпожи Ленин», театр поставил три пьесы:
«Мирскбнца», «Acnâpyx» и «Боги»; а в новой редакции еще раз «Настоя­
щее». Этот опыт кажется особенно поучительным из-за его непретенциозности, во-первых, и потому, что любые «самостоятельные отрывки» у
Хлебникова (не только в сверхповести!) имеют, со времен «театра разме­
ров», обусловленную им «свободу вероисповеданий», «своих особых богов»20.
Метафорические по природе, эти многочисленные, но «малые выходы бога
огня», о которых поэт говорит в «Свояси», все до одного подчинены единому
«богочеловеку», образу живого автора, или Я-Ьогу, как он себя назвал задолго
до рождения последнего из его alter ego—«божестваря» Зангези21.
18 Хлебников В. Зангези. Сверхповесть. М., 1992. С. 10.
19 125:28.
20 Цитируется «Введение» Хлебникова к «Зангези».
21 ОР РНБ. Ф. 1087. Ед. хр. 17. Фрагм. 6. — В цитировавшемся выше «Предисло­
вии» (см. примеч. 5) Р. В. Дуганов представляет слово Зангези как «странное» и, в от­
личие от «божественного имени Ладомир, простого и понятного», до того «загадочное
само по себе», что, мол, «ни в одном языке, ни в одной культуре» так и не отыскали
корней этого слова старательные исследователи. Между тем не менее элементарно
«простое и понятное» и вполне убедительное объяснение имени Зангези содержат
тексты нашего «Я-Бога» (Ганг х Замбези', а ведь это русские слова). Можно добавлять
проблематичные коннотации из разных языков, в том числе из «звездного» (на Зэ в
значении "зой, эхо, отражение" указывал сам поэт в контексте «Ганг тихо стучится в

566

В. П. Григорьев. Будетлянин

III

Перейдем теперь к обсуждению «театральных качеств» самого хлеб­
никовского идиостиля.
2. Театральность. Сценичность

А. Пономарев как руководитель Чет-Нечет-Театра полагает, что
хлебниковские тексты «архитеатральны» и их театральность заключена
именно в слове22. Эта точка зрения театрального режиссера делает ему
честь, но требует и некоторых уточнений разного плана. Только ли «архи­
театральны» тексты поэта? Нет ли у них и других архикачеств? Что пони­
мается под «словом»? Слово в строгом лингвоэстетическом смысле или в
расширительном значении «речь, текст и под.», к сожалению, обычном
для текстов наших гуманитариев и даже филологов? Явное единство
хлебниковских слов как таковых, самовитых слов — это ведь и значимые для
театра языковые различия между ними. На примере «канонических» тек­
стов «Зангези» отчетливо видно, насколько различны при любом критерии
«театральности» и «слова*-текстыР, будь это даже небольшие фрагменты.
Слово в строгом лингвоэстетическом смысле само по себе не обяза­
тельно «театрально» и «действия-в-слове» может не иметь ни грана, тем
не менее в своеобразной и нелегко извлекаемой сценичности такому хлеб­
никовскому слову не откажешь. Пример: то же слово Зангези — результат
«действия-со-словами» Ганг и Замбези. Слово Зангези тем самым даже пре­
тендует (если этого хочет театр А. Пономарева и, если угодно, вообще
любой театр) на «архисценичность». Однако, как увидим далее, театраль­
ная сценичность не исчерпывает качеств у таких слов поэта.
Сценичны и многие из его «слов» в значении «тексты». Сама свобода
вероисповеданий, которой они пользуются, их «особые веры» и «особые
уставы» предоставляют сценаристу, режиссеру, сценографу и композито­
ру неоглядный выбор текстов. Дело лишь за желанием воплотить на сце­
Зангези» — СП, V, 117). Но прикрыв квазизвездными объяснениями основное и бе­
зусловное, Р. В. Дуганов погрешает дважды: он как будто на время «забывает», что
«божестварю» Зангези в человеческой-хо ипостаси есть что «проповедовать» и кроме
«звездного языка», а, «недоумевая вместе с толпой», в самом деле не видит, что реп­
лику «Тарабарщина» и т. д. толпа адресует не этому языку и не имени Зангези, но сло­
вотворческим опытам (жаль и все-таки несомненно, что поэт отобрал их далеко не
лучшим образом). В какой мере все это сказалось на сценарной версии «Зангези» и
на постановке, не будем здесь обсуждать, как и другие следствия их лингвоэстетичес­
кой недостаточности и отступлений от «принципа сочувствия» С. В. Мейена в кон­
цепции Р. В. Дуганова. К сказанному вынужденно добавлю ссылки на свои работы
«Грамматика идиостиля. В. Хлебников» (М., 1983) и «Словотворчество и смежные
проблемы языка поэта» (М., 1986).
22 Из выступления А Пономарева на Хлебниковских чтениях 28 октября 1997 г.
23 Ср. нестрогое, «текстовое» понимание «игрового слова» Р. В. Дугановым в кн.
«Велимир Хлебников...» (с. 193 и др.).

В. Хлебников' От театра размеров к театру невозможного

567

не их еще никем не открытые, но глубоко театральные, сценичные, сло­
весно-смысловые потенции. Примеры, возможно, будут избыточны, так
как «особые уставы» текстов снимают жанрово-драматические ограниче­
ния выбора. Но вот все же десяток из множества толпящихся в памяти:
«Зверинец» здесь, пожалуй, впереди всех как судьбоносный и репор­
тажный «долгожитель», связывающий природу с обществом («Зверинец»
сохранился и как «вторичный текст», но только по форме: речь в нем
идет о «числах времени»24); «Змей поезда»; конечно, «Ночь в окопе» и
«Единая книга»; ряд стихов из сверхпоэмы «Война в мышеловке» (в част­
ности, «Ты же, чей разум стекал...», «Я, носящий весь земной шар...» и
др.); не стоило бы пренебрегать и такими миниатюрами, как «Кузнечик»,
«Когда умирают кони...», «Трущобы»; даже «автобиографический матери­
ал» в стихах и прозе: «Я переплыл залив Судака...» или «Меня окружали
степь, цветы, ревучие верблюды...», полуочерк «Нужно ли начинать рас­
сказ с детства?» и под.—заманчивое и очень благодарное поле для опы­
тов на сцене25.
3. «Снимки» (а также «Сцены» и «Комментарии»). Кино

На этот образ-понятие у раннего Хлебникова пока внимания всерь­
ез, как правило, не обращают, хотя тексты с такого рода заглавиями де­
сятилетие как опубликованы26. А не обращают, видимо, и в связи с тем, что
сам автор о нем в дальнейшем не вспоминал или, скажем осторожнее, как
будто не обнаруживал особой склонности к нему как слову. Не имеет смысла
гадать о причинах. Но без процедуры аккуратного отграничения звуков и
букв в плане выражения у открыто «фотографического» значения имени
снимки от его образно-понятийного содержания обойтись невозможно*7.
Созерцательная наблюдательность сочеталась у Хлебникова с дина­
мичным стремлением к немедленной фиксации возникающих на его гла­
зах картин и своих размышлений над ними. За «снимком» стоит фигура
«репортера-фотографа». Но молодой поэт начинал свой творческий путь
в годы быстрого развития киноискусства. «Репортер-фотограф» в нем еще
более быстро становился кем-то вроде «репортера-оператора-сценарисга», не обремененного ни громоздкой и несовершенной техникой, ни за­
даниями начальства по службе, так или иначе ангажированного и докуч­
24 Он тоже значится в одной из записей планов «Зангези» как «Числа / (звери­
нец)»—27 : Зоб. (1922).
25 В этом перечне не избирается «самое лучшее» или, независимо от него, «самое
театральное». Выбирать призываются сценаристы, режиссеры, художники, компози­
торы... Монополизм нетрудно нейтрализовать круглыми столами, мозговыми штур­
мами и информацией о многообразии возможных консультантов.
26 См. публикации: Зубкова Н. А. Из ранней прозы В. В. Хлебникова // Исследова­
ния памятников письменной культуры в собраниях и архивах Отдела рукописей и
редких книг ГПБ [= РНБ]. Л. , 1988. С. 174—176; Старкина С. В. В. Хлебников. «Еня
Воейков». (См. Вестник 1996: 7—28).
27 Ср. судьбу чуть более поздних, а мировоззренчески для Хлебникова и более
важных, слова и понятия «метабиоз». Он их ввел в научный оборот в 1910 г. и затем
как бы «забросил».

568

.....................................

В. П. Григорьев. Будетлянин

ливого. В этом смысле его бессребреничество; удивительно постоянный
«голод пространства», т. е. несуетливый динамизм; внимание не только к
Собеседнику (по Мандельштаму), но и к тонким иг мельчайшим деталям
(в духе поэтики Чехова и по своему природоведческому опыту); отмечае­
мая всеми, кто его мало-мальски внимательно наблюдал, гениальность,
но какая-то особенная, так сказать, «тишайшая»; наконец, уникальное во­
ображение—были редчайшим сочетанием качеств и для «репортера-оператора-сценариста».
Этот человек смотрел на мир как на театр, но ожидал в нем—-в созерцоге—перераспределения ролей между лицедеями и зрителями28. Вместе
с тем он увидел в мироздании готовый и все же незаконченный, динамич­
ный сценарий, из которого поспешил переписать, хотя бы «намеками слов»,
как можно больше «кадров». Одновременно он был искушенным и неустан­
ным монтажером этих «кадров», всегда оригинальных по своеобразнейшему
и трудному для восприятия «киноязыку», отснятых в необычных ракурсах и
невероятно разнообразных в их модальности, тоне и настроении29.
4. Сиюминутность. Телевизионность

Телевидение характеризуют как театральность и интимность (прису­
щие многим текстам Хлебникова), так и, пожалуй, прежде всего, сиюми­
нутность. На ТВ некоторый факт встречается здесь и сейчас с «логосферой» аудитории. Стихотворения типа «Ночь в Персии» давно наводят на
мысль об их репортажности и телевизионности. «Нет никакой необходи­
мости представлять Хлебникова как предтечу достижений современного
телевидения. Тем не менее задача создания телефильмов по его произве­
дениям выглядит не просто заманчивой, нетривиальной, и практически
перспективной, но интересной в теоретическом отношении по возникаю­
щим здесь проблемам художественного перевода в зрительный ряд»50.
Отмечалась и необычная «телевизионность» эстетического зрения поэта;
например, конец стихотворения «Одинокий лицедей» (1921—1922) пря­
мо-таки провоцирует вольную телевизионную интерпретацию:
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
28 См. эпиграфы. — Заметно, что неологизмы «Чернотворских весгучек» (СП, V,
256—257), а именно те, которые нацелены на номенклатуру жанров, подходят и для
киноискусства (конечно, если и здесь отвлечься от внешней формы, прагматически
очень уязвимой). Смысл всех этих «иногдавлей», «ужасавлей», «никогдавлей» и «воображавлей», без особых усилий интерпретатора, проецируется на привычные обозна­
чения (ср. «чудесавль»).
29 О монтаже см.: Grübel R. The Montage of Codes & Genres as Secondary Syncretism
in Chlebnikov’s Zangen (...) H Velimir Chlebnikov (1885—1922): Myth and Reality. Amster­
dam, 1986. P. 399—470.
30 Цит. по нашей книге «Словотворчество и смежные проблемы языка поэта» (с.
167—168). Ср. «шумовой ряд» в телефильме «Звук миров» (1992).

В. Хлебников-. От театра размеров к театру невозможного

...............569

Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Как бы то ни было, но, подводя некоторые итоги, определим хлебни­
ковский «театр невозможного» как «телекинотеатр». Пока он, к сожале­
нию, «дважды театр невозможного». Этой нынешней второй невозмож­
ности—от неинтеллигентное™ или невнимания, равнодушия или безду­
ховности, а в первую очередь, невозможной финансовой нищеты культу­
ры—поэт не предвидел, веря, что «в пугачевском тулупчике» он спра­
вится с «шалунами», которые но Москве 1922 г. «катались, глумясь», всего
только, до поры до времени, «в соболях-рысаках» (стих. «Не шалить!»).
Далеко им было до современных мерседесов в 200 л. с. Но какой фильм
на тему «Будетлянин шагает по Москве [наших дней]» могла бы создать
сегодня высококультурная творческая группа!81 Или сериал «Предземшары [Председатели Земного шара]—317»!82
5. Анимационное кино. Клипы

Обсуждая общесценические аспекты хлебниковского «театра невоз­
можного», недостаточно ограничиться формулой «телекинотеатр». Оста­
ются лишь слегка затронутыми минимум две важные проблемы: телекинотеатрального языка и все тех же жанров. Не стоит обольщаться: язык
«театра невозможного» не возникнет в результате некоего инсайта, чьегото мгновенного озарения. У эклектически простой «застольной» контами­
нации «родителей» — «языков-основ» театра, кино и телевидения еще
меньше шансов создать жизнеспособное дитя.
У эсперанто доктора Заменгофа была лингвистически прочная база:
модели исторического развития национальных языков и не менее важ­
ная смена «парадигмы» в науке о языке (Заменгоф на конец «эпохи младограмматизма» чутко отреагировал). И первые же годы жизни эсперан­
то прошли под знаком перевода на него и опытов создания на нем худо­
жественных текстов: они прекрасно испытывали его прочность и эстети­
ческие потенции. Как бы ни относиться к эсперанто, опыт интерлингвис­
тики поучителен для предстоящего языку «театра невозможного» объеди­
нения тех достижений, которыми обладают каждый из его «языков-основ».
Не забудем при этом, что их общий предок—это словесный язык, в
нашем же случае речь о них идет как об отпрысках тех недооцененных
достоинств, которые раскрыло перед российской и мировой культурой
(искусством и наукой) эпохальное (теперь охотников оспаривать этот
эпитет не остановит только ленивая или агрессивная некомпетентность)
«самовитое слово» поэта.
Представляется, что адекватный его «самовитым речам» язык «теле­
кинотеатра» не обойдется без специфических средств анимационного ки­
но: намеки на потребность в нем ощутимы в ряде цитат, приведенных
выше. Даже если это не так (при том, что неизвестно, видел ли Хлебни­
81 Первоначально это мог бы быть и «фильм не для всех».
82 Вариант названия — «Узнайте их в лицо» (заимствован у сгарого-сгарого
«Огонька»: одна из серий «Викторины»; 1928).

570

В. П. Григорьев. Будетлянин

ков хотя бы один графический или объемный мультфильм), путь к иско­
мой «адекватности» не может миновать поисков, проб и ошибок в анима­
ционном поле. Поиски «языка и стиля» здесь, как всегда, нераздельны с
испытаниями и жанровых новаций. «Жанр клипа», вероятно, на первых
порах будет оптимальным для наработок в становлении хлебниковского
«телекинотеатра»; полученная таким путем очень различная по качеству
эстетическая «семантика впрок» сама подскажет «творянам» дорогу и к
более сложным жанровым новациям.
Итак, хочется закончить на «невозможной» оптимистической, если
не веселой ноте: «И невозможное возможно» (А. Блок). Кто попросит у
РГНФ или другого фонда грант на пробу: три-четыре клипа по текстам
Хлебникова? Кто напишет сценарий и увлечет режиссера класса Нор­
штейна? Как замечательно могут выглядеть анимации Ганга и Замбези,
подающих руки друг другу, порождающих Зангези! А сам Хлебников,
мысленно на равных, «вплотную и вровень» (Ю. Н. Тынянов) беседую­
щий под Харьковом с Лениным весной 1920 года как «бывший пехоти­
нец» ночью в окопе... Кто из наших «шалунов» (властных и банковских,
телеканальских и «культурно-инициативных», михалковских) даст денег?
«Никто», как говорил в таких случаях Пушкин33.
Бой Горя и Смеха, слова и действия на телекинотеатральных подмо­
стках только разгорается. И все они, а вместе с ними и желанное-невозможное бьются за него, как когда-то бился поэт Хлебников. «Зангези»
кончается трагической и обнадеживающей репликой-ремаркой пророка:
«Продолжение следует». Катарсис, впрочем, почему-то не наступает.
23 ноября 1997 г.

P. S. Мне не пришлось увидеть новую постановку «Шамана и
Снегурочки» А. Пономарёвым. Зато стало известно о двух статьях, не на­
прямую, но относящихся к нашей теме: [Старкина 1995] и [Санкина
1997]. В ст. «Веха — чудо XX века» и в постскриптуме к заметке «Прикос­
новение к будущему» высказано сожаление о том, что наши выдающиеся
чтецы избегают Хл. Не грех повторить этот упрек и здесь: чтение текстов
Хл в концертном зале и затем в записи или непосредственно—на ТВ
представляется самым верным, самым действенным путем к слышимому,
а значит, и «видимому» поэту. «Его мы слышали, и мы его застали»—в
этой заключительной строчке «Оды» ОМ сошлись широкое мандельшта­
мовское мы, образ В. Яхонтова,, читающего с эстрады и стихи Хл и, как
мы думаем, образ самого Вехи (см. след, раздел в наст. изд.). Опыт Яхон­
това, «театр одного актера», которого увлекают стихи Хл, во всяком слу­
чае, следовало бы приумножить. Стоит, вероятно, в известном, но остаю­
щемся без ответа вопросе А. Эфроса: «А Треплев, может быть, какой-ни­
будь Блок. Кто знает?»—попробовать заменить Блока Хлебниковым,
проецируя «Чайку» и ее постановки на Будетлянина, а его—на Чехова.
Ср.: Эфрос Анатолий. Репетиция—любовь моя. М., 1975. С. 125—и [ШахАзизова 1994 : 62].
33 Письмо к Вяземскому (май 1826).

«Хлебников шутит...», I. Homo ludens
Пространство, ты исчезнешь, точно юс.
Не знаю, плачу иль смеюсь.

Мешай дело с бездельем: с ума не сойдешь.

«Смеховой мир» Древней Руси или мифология (архаического) смеха
у нас изучены куда более детально, чем смех в литературе XX века1. Для
нового времени внимание сосредоточивалось преимущественно на клас­
сике XIX века2, а «речевые приёмы комического»* в течение нескольких
приснопамятных десятилетий изучались в изоляции от наследия ряда
крупнейших русских поэтов Серебряного века. Почти единственное ис­
ключение—«лучший и талантливейший», действительно замечательный
мастер «насмешливого смеха» (по классификации Проппа4). О Хлебнико­
ве, идеологически терпимом лишь в качестве какого-то своеобразного спар­
ринг-партнера Маяковского, т. е. «мальчика для битья», нечего и говорить5.
Сам, конечно, того не желая, Маяковский как дипломированный
официозной филологией безусловный «хорошист» подавлял и «смеховой
мир» Хлебникова. Причем не только, скажем, своей «Схемой смеха» — из­
вестнейшее «Заклятие смехом» (в котором у него смехачи ассоциирова­
лись с «силачами», смейево [вариант: смеево}—более произвольно со «стра­
ной смеха»; отмечались и «хитрые смеюнчики»). Не пытаясь «крохотным
очерком»—некрологом «очертить всего Хлебникова», Маяковский пред­
ложил все-таки несколько общих утверждений, упрощенно схематизи­
рующих Будетлянина. Он неоспоримо свидетельствовал о нем как «ост­
1 Лихачёв Д. С., Панченко А. М. «Смеховой мир» Древней Руси. Л. , 1976; Карасёв Л. В.
Мифология смеха // Вопросы философии, 1991, № 7.
2 Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. М., 1976.
5 Сошлюсь на раннюю работу нашего юбиляра: Земская Е. А. Речевые приёмы коми­
ческого в советской литературе// Исследования по языку советских писателей. М., 1959.
* Пропп В. Я. Указ. соч. С. 15 и 16.
5 Кроме всего прочего, имела значение и давняя традиция критики воспринимать
многие из действительно новаторских вещей как «комические по своему заданию».
См.: Харджиев Н., Тренин В. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970. С. 73. Ср.,
кстати, там же (с. 293) замечание о том, что «нагромождение экзотизмов» в поэме
«Ладомир» («Туда, туда, где Изанаги (...) Астарта — туда, туда!») «стоит как бы на гра­
ни юмористической поэзии (...)», с чем трудно согласиться.

572

В. П. Григорьев. Будетлянин

роумнейшем поэте», но таком, которого обычным «потребителям» по­
эзии, как это ни парадоксально, «нельзя читать»6.
Позиция Маяковского сегодня воспринимается со смешанным чувст­
вом. Она отдаёт и довольно вульгарным примитивизмом лефовского тол­
ка. Ценителя Хлебникова может попросту возмутить некоторая толстоко­
жесть «ученика» в его отношении к любимому «поэтическому учителю».
Исследователь укрепляется в сомнениях: насколько глубоко Маяковский
понимал всё то, что сделал Хлебников в мировой поэзии XX века. Но ос­
таётся, кроме всего прочего, и ощущение какой-то чрезмерной «серьёз­
ности» хлебниковского облика: лишь мимоходом автор упоминает, в свя­
зи с перевертнями, о «сознательном штукарстве», тут же оговариваясь,
что оно «мало интересовало Хлебникова».
«Штукарство»—да. Но несомненной серьёзности грандиозных хлеб­
никовских «осад» (проблем времени, слова, человечества; достойных изо­
щрённо-профессионального языка философов и доброй дюжины мета­
языков из тех средств познания, которыми располагало пёстрое множест­
во современных ему учёных-специалистов) по-своему сопутствовало, вид­
но, совершенно необходимое поэту-философу, и некое игровое начало.
Игроком типа Достоевского или Маяковского Хлебникова едва ли мож­
но вообразить. Игра не была для него ни всепоглощающей страстью, ни хо­
тя бы азартной привычкой. Вместе с тем образ Игры лишь условно стоит
выделять из круга важнейших мировоззренческих категорий Будетляни­
на. А в его содержательном тезаурусе «поле Игра» образует весьма разветв­
лённое и богатое тропеическими преобразованиями множество, отмеченное
как в обычном общечеловеческом философском смысле, так и в плане «эсте­
тической гносеологии» или «концентрированного целевого познания»7.
Пожалуй, сегодня именно эта отнюдь не мнимая «серьёзность игры»
Хлебникова до известной степени и затрудняет раскрытие природы его
«смехового мира». Пытаясь разобраться в существе наследия поэта, ис­
следователи при прочих равных условиях обычно предпочитают анали­
зировать или вводить в научный обиход именно самые «серьёзные» из
его доступных текстов. В новых условиях, даже если вывернуть наизнан­
ку нелепую оппозицию «благой Маяковский / отчвалый Хлебников», всё
равно, может, и «горластый», но несомненно яркий смех первого оставля­
ет прежним смутное представление о неких заумных «лингвистических
шарадах» второго, его заражении далёким от смеха «теоретизмом»8, хило­
сти его опытов с игрой слов и о не свойственном ему вообще чувстве юмора.
ъ Маяковский В. В. Поли. собр. соч. Т.12. М., 1959. С.25, 26, 28, 23. — В статье «Вас
не понимают рабочие и крестьяне» тезис еще усилен: мол, стихи Хлебникова адресо­
ваны лишь «производителям» и правомерно «заряжали многочислие поэтов, а сейчас
даже академия хочет угробить их изданием как образец классического стиха» (Там
же, с. 165). Это было написано в 1928 г. в связи с работой Ю. Н. Тынянова и Н. Л.
Степанова над пионерским (при всём текстологическом несовершенстве) пятитомником,
читатели которого впервые познакомились со многими из лучших произведений поэта.
7 См. в этой связи: Злотников Ю. Актуальность аналитических тенденций авангар­
да// Русский авангард в кругу европейской культуры. М., 1993. С. 15.
8 Винокур Г. Культура языка. М., 1929. С. 308; Винокур Г. О. Филологические иссле­
дования: Лингвистика и поэтика. М., 1990. С. 253.

^Хлебников шутит,..», I. Homoludens

573

Задача: исследовать остроумие Будетлянина—небезызвестна9, но ис­
ходную констатацию Мандельштама: «Хлебников шутит—никто не сме­
ётся»10,—кажется, еще никто и не подвергал испытанию ни сомнениями:
«Так ли это? Так уж никто?»,—ни вопросами: «Почему это так? Может
быть, шутки Хлебникова не из тех, что рассчитаны на приступы и взры­
вы смеха, как шутки Маяковского?».
Контекст высказывания Мандельштама обширен и заслуживает, как
и всё многообразие его оценок Хлебникова, специального разговора.
Здесь ему не место11. Что касаемся хлебниковских шуток, то известны два
текста (один—-соревновательного характера, другой—собственно оце­
ночного), непосредственно демонстрирующих оппозицию Маяковский/Хлебников некоторыми особенностями их юмора.
Первый—полулегендарная история, которую мы приведём по вер­
сии, опубликованной Ю. Нагибиным. «Однажды некто из круга Хлебни­
кова, кажется, Кручёных, рассказал, что знает командарма, у которого че­
тыре ордена Красного знамени; воин утверждает, что таких, как он, в
стране всего семь человек. “Подумаешь,—сказал Маяковский,—таких,
как я, всего один, а не хвастаюсь”. “А таких, как я,—грустно сказал Хлеб­
ников,—и одного нет”. Блестящая острота,—добавляет писатель, — но
самое невероятное—это правда. Хлебников (...) не вмещается в обычные
координаты». И т. д.12.
Такой разговор мог произойти лишь в самом начале 1922 г. в Моск­
ве, когда безусловно парадоксальной личности Хлебникова в общем бы­
ло не до смеха (по множеству причин; и на них здесь не удастся останав­
ливаться). Так что, даже соглашаясь: блестящая, приходится задуматься:
в самом ли деле перед нами «острота» в обычном смысле слова? (Ср. в
«Гибели Атлантиды» реплику Рабыни: Твои остроты,/ Жрец, забавны.)
Тем более, что второй из упомянутых текстов—стихотворение этого
же времени «Кто?», написанное явно до того разрыва с Маяковским, кото­
рый запечатлен и словом негодяи в концовке «Зангези» (впрочем, н е в ав­
торской речи!)18, — предлагает нам спокойно-раздумчивую и тоже блестя­
щую формулу для характеристики типичных острот «агитатора» и «главаря»:
Бывало, своим голосом играя, как улыбкой,
Он зажигает спичку острот
О голенище глупости.14

9 См. нашу работу «Словотворчество и смежные проблемы языка поэта» (М., 1986.
С. 13 и др.).
10 Мандельштам О. Соч. в 2-х томах. Т. 2. М., 1990. С. 290 (ст. «Буря и натиск», 1923).
11 См. ряд наших работ о подступах к проблеме «Хлебников и Мандельштам» (в
изданиях Института русского языка РАН 1994 —1996 годов).
12 Новый мир, 1983, № 5. С. 254.
15 Хлебников В, Творения. М., 1986. С. 504.
14 Там же. С. 175. — Ранее использованное нами определение «отчвалые» имело
целью, в проекции на заглавие «Кто?», напомнить об известных фактах из «Очерков
бурсы», а в более широком плане поставить вопрос о поисках источников специфи­
ческого хлебниковского юмора как особо существенный.

574

В. П. Григорьев. Будетлянин

От смеха и шуток раннего Хлебникова Гумилёв, как он признавался
в «Аполлоне», испытывал «грусть»: их слишком много, и они, на его
взгляд, «всегда некстати», оставляя «впечатление не смеха, а конвуль­
сий»; из-за чего «часто прекрасное стихотворение портится примесью не­
ожиданной и неловкой шутки или еще далеко не продуманными слово­
образованиями»15. Тем не менее Хлебников продолжал шутить вплоть до
опровержения слов о самоубийстве Зангези его появлением и репликой:
«(...) Это была неумная шутка»,—завершающей сверхповесть. Заметим,
что в предшествующей плоскости, в символическом поединке Смеха с Го­
рем именно «Смех падает мёртвый...»16.
Понятно, что критерии поэта, критика и читателя в оценках кон­
кретных «шуток» будут совпадать далеко не во всём. Нет ни жёстких лин­
гвоэстетических импликаций, ни духовных категорических императивов,
согласно которым тот же Гумилёв или эксперт наших дней безоговороч­
но признают достаточно «продуманными» хлебниковских умночего, вружбу
или крылышкуя, а тем более боженят, бух, времыши, любеса, равнебен или
скорнение и захотят увидеть за ними нечто большее, чем «конвульсии».
Между тем сотни хлебниковских неологизмов, существенных для его
эстетики, почти всегда обнаруживают в себе, наряду с самыми серьёзны­
ми семантическими элементами, и семы «невинного смехотворства», а
«Ладомир» у него недаром оборудован и Игрополем^. Возможно, что в
1909 г. сам Гумилёв, а также «Аполлон» в целом другими глазами посмот­
рели бы и на «Зверинец» Хлебникова, не свершись «последняя трагедия
Анненского» (связанная с «милой шуточкой»—мистификацией, которую,
как известно, разыграли с журналом Волошин и Е. Дмитриева)18. Во вся­
ком случае эта трагедия вычеркнула из истории русской поэзии возмож­
ность проведения интереснейшего «матча Серебряного века», участники
которого—Анненский и Хлебников—уже расставили, можно сказать,
фигуры (и тропы) на доске, чтобы начать «игру в отношения», не имев­
шие аналогов в разнообразных играх и «играх» десятых годов19.
15 Гумилёв H. С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 175—177 (отзыв 1914 Г.).
16 Хлебников В. Творения. С. 504. — Стоит подумать о мотивах включения этой
части в «Зангези». Она была написана еще в июне 1920 г. (через месяц после «Ладо­
мира») и однажды даже публиковалась Н. Степановым как вполне самостоятельная
поэма (Хлебников В. Избр. стихотворения. М., 1936. С. 232). Мотивом могло послу­
жить то, что «Горе и Смех», персонификации смерти и жизни, как бы впервые под­
сказали. поэту, еще намёком на истинные значения «игры числа и чисел сроков», но­
вый взгляд на «чёт и нечет» (Творения, с. 502 и 503) и тем самым открыли путь к «ос­
новному закону времени» конца 1920 г.
17 См. в работе из сн. 9 с. 181—189 и 235—237. Ср. раздел 1, 3 в кн.: Перцова Н.
Словарь неологизмов Велимира Хлебникова. Wien-Moskau, 1995.
18 См.: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год. Л. , 1978
(публ. А В. Лаврова, Р. Д. Тименчика); Анненский И. Книги отражений. М., 1979. ,С.
662—663 (их же публ. и примеч. к письмам С. К. Маковскому); Чуковская Л. Записки
об Анне Ахматовой. М., 1989.
19 «Как удивительна судьба Анненского!» — восклицал Мандельштам в статье «О
природе слова» (1921—1922), видя «урок» его творчества для русской поэзии во
«внутреннем эллинизме, адекватном духе русского языка, так сказать, домашнем эл­
линизме». (...) «Эллинизм — это система в бергсоновском смысле слова, которую че-

«Хлебников шутит...», I. Homo ludens

575

Как вспоминает Ахматова, Анненский «шёл одновременно по столь­
ким дорогам!» и «нес в себе столько нового, что все новаторы оказыва­
лись ему сродни..,»20. Но Анненский скоропостижно скончался 30 ноября
1909 г. ст. ст. Смерть наступила через месяц после выхода в свет первого
номера «Аполлона» со стихами пресловутой Черубины вместо «отложен­
ных» (ради неё!) С. Маковским стихов самого Анненского (чем редактор
«больно ранил поэта»21) и всего через неделю после пародийно-пошлой
дуэли Гумилёва с Волошиным («обже»—та же Дмитриева).
Тема «Анненский и Хлебников» не исследована. Сослагательное же
наклонение не слишком уместно и в истории литературы. Но «мыслен­
ный эксперимент» нужен и ей. Так вот, допустим на минуту, что «мифо­
творчество» Волошина сразу предпочло другой путь—«близнечный» (на
него позднее «Максу», согласно ярким воспоминаниям Цветаевой, так и
не удалось её увлечь22).
Маковский и «молодая редакция» «Аполлона» имеют дело не с Черубиной (ср. «маркизу Дэзес»), а с «гениальными близнецами Крюковыми»;
температура «сексуальной озабоченности» редакции падает; «работа с ав­
торами» нормализуется; никем не раненный Анненский поддерживает
Вяч. Иванова и Кузмина, уже готовых к публикации «Зверинца»; в нача­
ле 1910 г., как и было обещано, «Аполлон» печатает Хлебникова; первый
«Садок судей» выходит в свет под иным названием и в изменённом составе;
уже в следующем году под редакцией Анненского осуществляется будущий
замысел реальных альманахов «Стрелец» (1915—1916 гг.); новые «книги от­
ражений» отодвигают на второй план пристрастно партийные «Письма о
русской поэзии» и «Здравого смысла тартарары» тонкой полемикой с ними;
Мандельштам получает авторитетного союзника в раннем осмыслении «самовитого слова»; Анненский, сам искушённый в «игре на гранях языка»2’,
ловек развертывает вокруг себя, как веер явлений, освобождённых от временной за­
висимости, соподчинённых внутренней связи через человеческое “я”» (Мандельштам О.
Указ, издание. Т. 2. С. 181—182. Ср. с. 286—287).
20 Ахматова А. Сочинения в 2-х т. Т. 2. Проза. Переводы. М., 1986. С. 202—203.
См.: Лукницкая В. Николай Гумилёв. Л., 1990. С. 75—100 и особенно 80,98—99. — Лишь
в 1911 г. Гумилёв начал постепенно отходить от влияния Брюсова, которое он испы­
тывал начиная с 1905 г. (по Ходасевичу, так до самого конца (с. 114). «Мировая ра­
дость» (Н. Минский) несомненно была ему присуща, но в отличие от «улыбчивого, за­
тейливо-игривого Кузмина», с одной стороны, и хлебниковской «игры с мировой во­
лей» («Ка») — с другой, Гумилёв оказывался как бы чересчур «трезвым». Вспоминают
о его любви к игре в «мэтра», в литературное начальство своих «гумилят» (Ходасе­
вич), о «настойчивой негибкости» в восприятии чужого творчества (Маковский) и да­
же о том, что его природе было предельно чуждо сомнение, «как совершенно, ред­
костно, чужд был ему и юмор» (Л Левинсон). Цитир. по кн.: Николай Гумилёв в вос­
поминаниях современников. М., 1990. С. 169, 205, 80, 215 (репринт; оригинал: Па­
риж — Нью-Йорк, Дюссельдорф, 1989 / Ред. — сосг., автор предисл. и комментариев —
Вадим Крейд). Сопоставим тезис о том, что «Хлебников во всём своём творчестве — пу­
гающе серьёзен», а, ввиду «детского простодушия», и абсолютно чужд иронии! См.: Ефи­
мов И. «Юноша» Хлебников и «взрослый» Платонов // Звезда, 1993, № 12. С. 187 и др.
21 Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1990. С. 18 (вступ. ст. Л В. Фёдорова).
22 Цветаева М. Сочинения в 2-х т. Т. 2. М., 1980. С. 207—209 («Живое о живом»).
23 Мы переосмыслили цитату из поэмы Заболоцкого «Рубрук в Монголии».

576

В. П. Григорьев. Будетлянин.............................. ....

легко отделяет источники, глубокий смысл, непривычный образный
мир — вообще всю интонацию сплава серьёзного и комического в том же
«Зверинце» и целостном хлебниковском идиостиле—оттого, что другим
критикам это главное надолго заслонило: «обойной бумаги», гримас де­
шёвого эпатажа, «коллективных манифестов», наконец, от прямых «пар­
тийных» спекуляций на самом имени или творчестве Хлебникова. Что-то
истинно чеховское в Анненском-человеке, можно не сомневаться, не по­
зволило бы ему стать в один ряд и с теми, кого увековечил снайперский
хлебниковский афоризм времён шумихи в связи с приездом Маринетти в
Россию: «Кружева холопства на баранах гостеприимства».,.
Можно предположить, что наше допущение имело бы одним из сво­
их следствий и существенные перемены в акцентах, которыми так богаты
работы 10-х годов у Чуковского-критика. В 1922-м-то году, говоря о футу­
ристах, он, уж наверное, не отказал бы смехунчикам в «разуме» и «душе»
(Логосе и Психее), искренне, но двусмысленно восторгаясь «Заклятием
смехом»; к «высокой» ссылке на «нашего знаменитого лингвиста проф.
Бодуэна де Куртенэ», глядишь, прибавил бы, в духе Анненского-класси­
ка, зауряд-ссылку на общедоступную с 1914 г. (!) игру метафорами в одно­
строке— определении «самовитого слова» у Будетлянина: «Слово—пяль­
цы; Слово—лён; Слово—ткань»24; а, бичуя «деланную пламенность»
Маяковского, но сочувствуя его боли, автор заметил бы, что сам-то смеёт­
ся над очень серьёзным у Хлебникова, а за игру принимает его слезы
сквозь смех25.
В набросках автобиографической повести 1916 г., заслуживающей
специального анализа в связи с оппозицией «серьёзное/ игра»26, поиски
«основного закона времени» представлены в виде сказочной игры в ре­
альной действительности: «Несколько сказок уже отыграно, а мне,—до­
гадывается автор, надеясь на успех, — осталось проиграть несколько сря­
ду <...)»27.
Разумеется, в ином, но чем-то близком смысле мы пытались здесь ес­
ли не «отыграть», то сделать заявку на полусказочное отношение Аннен­
ский— Хлебников. К нашей «игре» мы пришли от замечаний по поводу
хлебниковских шуток. С самоуверенностью в гумилёвских оценках как
будто уже удалось справиться, и к ним не хотелось бы возвращаться. Есть
надежда, что догадка о «последней трагедии Анненского» как особенно
личной трагедии Хлебникова и общей историко-филологической потере
24 Формула 1908 г. (!); опубликована в «Творениях» Хлебникова (М. [Херсон],
1914. С. 44) — издании «Первого журнала русских футуристов». См. об этом опреде­
лении, в частности, в нашей книге «Поэтика слова» (М., 1979. С. 142).
25 См.: Чуковский К. И. Футуристы / Игорь Северянин. Кручёных. Вл. [так!] Хлеб­
ников. Вас. Каменский. Вл. Маяковский. Пб. [на обложке; Пг.], 1922. С. 50—52, 56;
22; 79—82 и др. — Выражение слезы сквозь смех, кажется, «ни у кого не украдено и в
то же время не своё». К случаю, напомним оговорку (Сципиона) в его очарователь­
ном диалоге с Ганнибалом (о теориях Дарвина и Маркса) из сверхповести «Дети
Выдры» (1911—1913; Творения, с. 452); «(образ взят)». — Конечно, наши «упрёки»
Чуковскому, если они справедливы, тем более адресованы ОПОЯЗу и МЛК.
26 (См. наст. изд. с. 511 и след.)
27 Хлебников В. Собр. произведений. Т. 5. Л., 1933. С. 133.

»Хлебните шутит...», I. Homoludens

577

XX века не останется незамеченной; здесь, наоборот, хочется полноцен­
ной дискуссии28. Однако достаточно полного ответа на вопросы, возни­
кающие в связи с замечанием Мандельштама, наша заметка дать еще не
может.
Пока остаётся констатировать, что над шутками Хлебникова «никто
не смеётся» уже потому, что поэт как бы сам «подставляется»: он «сме­
шон» своей необычностью буквально во всём. И своими поисками новой
гармонии, пути к которой оказываются с фатальной неизбежностью дис­
гармоничными, а это касается как серьёзных «осад», так и попутных шу­
ток и Игры в целом. И тем «соавторством» с Кручёных «под знаменем
Бурлюка», на которое его практически обрёк самодовольный «Аполлон».
И самыми первыми опытами сплава «воображаемой филологии» с «вооб­
ражаемой историей», что для многих выглядело как нарочитое и стран­
ное юродство в дурном смысле слова. Конечно, сказалось и то, что «в
функции смеха» у Хлебникова часто выступает улыбка, которой в «Ладомире»
можно будет и «платить за ужин», и говорить о нормальных «ударах сердца».
Мандельштам обратил внимание и на то, что Хлебников был в высо­
кой степени наделён «чисто пушкинским даром поэтической беседы-бол­
товни» (см. сн. 10). С обсуждения образа болтовни, важного и для Хлебни­
кова-критика, мы собираемся начать новую заметку—продолжение этой:
II. Homo ridens.
P. S. И этот этюд, как многие другие из работ, посвященных Будетдянину, имеет характер «подступов к теме». Можно даже заметить, что по­
пытки закрыть некоторую проблему велимироведения одним махом — и
фундаментальную, и частную—обычно не приводят к успеху: очевидно,
мы еще находимся где-то в относительном начале процесса познания Ве­
хи. Что-то подсказывает: поле шуток, смеха и иронии у Хл—это пробле­
ма для исключительно серьезного исследователя, правда, с достаточно
развитым, отнюдь не избирательным, по рафинированному вкусу, чувст­
вом юмора. Христос сумел освободить свою проповедь от этого неодно­
значного чувства— проповедь Хл со всем ее пафосом изначально прони­
зана им: без самоиронии творянйн Веха, может быть, выглядел бы как
скучноватый педант, одномерный интроверт.—Этюд № 2 (тоже на игро­
вую тему: «Homo ridens») пока отложен до лучших времен.

28 Рискнём предположить, что уже упоминавшаяся Рабыня из «Гибели Атланти­
ды», парируя своей репликой сентенцию Жреца: «Жизнь с тобой шутила шутки», —
как бы возвращает его слова и ему, и автору, в качестве alter ego которого выступают
здесь оба героя. В текстах поэта 1909—1914 годов широко представлены, так сказать,
открытые аллюзии на его контакты с «Аполлоном» и обобщения типа: «Я обманулся
у Невы, / Доверив всё двадцатитрёхлетью (...)» (Там же, с.49). Вместе с тем стоит
поискать и другие, скрытые и полускрытые личные переживания обстоятельств и
последствий «трагедии Анненского» (возможны, к тому же, пока неизвестные, и
прямые или изменённые цитаты) среди всех не до конца ясных текстов или от­
дельных образов у Хлебникова этих лет.
19-1826

Принцип как заязыковой интертекст?1
1. В известной работе «От поговорки до сказки» [Пермяков 1970] и
даже более близком к нашим дням сборнике [Фразеография 1990] такой
образ-концепт, как «интертекст», практически не работал. Уже давно,
кроме классического «прототекста», во всю работал повсюду блок пусть
еще квазитерминов intertexte, intertextuality, Dialog der Texte и их разно­
язычных соответствий, а мы пренебрегли даже собственной традицией в
«теории заимствований» [Бобров 1925] (ср. [Смирнов 1995]); статья по
проблеме интекста [Тороп 1981] привлекала внимание немногих.
Тем временем проблема интертекста не всегда достаточно отчетливо,
но выступала под иными именованиями, например, в так называемом
«прецедентном поле» [Сорокин и Михалева 1989].
Но вот (вторым изданием; на этот раз в России) выходит в свет упо­
мянутая работа И. П. Смирнова, сочетание теория интертекста стало час­
тотным и у нас, хотя «интертекстуальностью» и 20, и 30 лет спустя после
старта Ю. Кристевой «Литературный энциклопедический словарь» (1987)
или энциклопедия «Русский язык» (1997) нас не балуют. В этих условиях
обсуждение такой проблемы, как «Фразеологизмы и интертексг», может
помочь как заполнению важной лакуны в развитой фразеологической
теории, так и развитию относительно молодой теории интертекста. Стык
этих проблем характерен и перспективен.
Интертекстуальность исследуют как явление, принципиальное и
для художественной речи, и, соответственно, тех дисциплин, которые
призваны ею заниматься, как бы далеко ни расходились их теории и как
бы они ни назывались—сопоставительными поэтикой и эстетикой или
интеридиостилистикой [Очерки 1994 : 8; ср.: Григорьев 1994 в : 45—47].
В слове интертекст представлены значения «антецедент», «источник»,
«цитата», «аллюзия», «реминисценция» и др. Что касается понятия интер­
текстуальности, то в нем, при очевидной строгости используемых специа­
листами аналитик и интерпретационных практик, налицо и ряд более
или менее размытых архетипических, мифологических и др. моделей,
привычных, но далеко не всегда срабатывающих представлений о «те­
мах» и «мотивах», лишённых определённого и лингвистически строго,
без (произ)вольных допусков, фиксируемого при этом плана выражения.
* Работа выполнена при финансовой поддержке Российского государственного на­
учного фонда (проект № 98—04—06054 — Словарь языка русской поэзии XX века
(заключительный этап)).

Принцип как заязыковой интертекст?

579

Указание на «претекст», в общем бесспорное (или же как раз довольнотаки сомнительное), аргументируется часто сопоставлением таких кон­
текстов, идентичность которых подтверждает (если подтверждает) скорее
общая идеография, но не конкретная фразеография.
2. В типологических осмыслениях интертекстов преобладает, как •
известно, материал художественной речи. Но на категориальной матрице
концептов (идеологем, образов etc.) в теории фразеологии, кажется, пока
не очень уверенно чувствует себя именно та клетка-ячейка, в которой,
так сказать, напоминая о Мандельштаме, должны были бы «торчать
смыслы» большой и пока несколько разрозненной, отчасти рыхлой груп­
пы номинаций. Уже упоминавшаяся выше, она охватывает подгруппы из
«афоризмов», «крылатых слов», общеязыковых и беллетристических «об­
разных формул», «поэтической» (или «транс-») «фразеологии», а также та­
кого нового и еще не обсуждавшегося критически претендента для вхож­
дения в группу, как «кандидаты в интертексты» [Григорьев 1996 г].
Лишь небольшая их часть реально функционирует в виде «крылатых вы­
ражений IV типа», по Б. С. Шварцкопфу, т. е. ходовых цитат из художест­
венных текстов, основная же составляет действительно «размытую массу»
и «речевой потенциальный резерв» [Фразеография 1990 : 115—116].
Со своей стороны, и «теория интертекста» делегирует в эту группу
множество сильно размытых и попросту условно вводимых смыслов
(«реагирование», «ассоциация», «корреляция» и под.), а также особый
«универсальный квантор». Это хорошо знакомый, несколько безответст­
венный, но несомненно полезный указатель «Ср.:». Именно здесь чаще
всего обнажается фразеологическая недостаточность выявляемых интер­
текстов. Пресловутая «совместная встречаемость слов» обманывает своей
«очевидностью» и толкает исследователей на далеко идущие выводы (та­
ковы зачастившие кульбиты вокруг слова злоба). Так, в невинный текст
стих. В. Хлебникова «Город будущего» (1920) были произвольно вчитаны
зловеще позорящий поэта образ венецианской «львиной щели» для доно­
сов вместе с назойливым и еще изощреннее измышленным мотивом «вос­
крешения отцов» Н. Федорова.
Вполне элитарный, этот казус [Смирнов 1995 : 148; см. также с. 142,
149, 164 и др.] остается на том же уровне фантастичности, что и просто­
душное открытие у нашего многострадального Хлебникова «неологизма»
либертас с таким его комментарием: «возможно, от фр. liberté» [Парнис
1996 : 39]. И если бы это были единичные «переборы». Соню как атрибут
тучи И. П. Смирнов возводит к довольно шустрой «тучке» Лермонтова;
она же, оказывается, определила и эпитет золотой у «солнца» и «черепов
растений» в «Осени» Хлебникова. Ничего удивительного, что нас всерьез
уверяют, будто источником его «азийской» темы были «Кавказ и Восток»
Лермонтова. Вместе с тем реальные «фразеологизированные» соположе­
ния типа «Кроме моря, здесь нет никого» — «Никого не будет в доме,
кроме сумерек» или же «Овчарка встала, заворчав» — «Ворчали овчарки»
остаются, в кругу претекстов Пастернака, вне поля зрения исследователя
[Смирнов 1995]. Но их обходят и фразеологи.
3. Отношения Хлебников—Пастернак (и, особенно, Хлебников—
Мандельштам) проецируются на оппозицию «будетлянство/ (кубо)футуризм» (о ней—в другом месте). Неясно, удастся ли разобраться в упомя19*

580

В. П. Григорьев. Будетлянин

нутых соположениях и всем «хлебниковском» у Пастернака при помощи
идеи бессознательной компенсации той языковой, да и заязыковой «чужести» будетлянства «футуристу» Пастернаку, очевидно осознававшейся
им. О ней он с известным сожалением высказывался в конце своего пути.
Отойдя от футуризма, Пастернак, однако, оставил «для себя недос­
тупной» («Охранная грамота») самую существенную «часть заслуг» Хлеб­
никова, т. е. «будетлянина как такового», хотя и завидовал его свободе,
по свидетельству Н. И. Харджиева, еще в 1932 г. [Н. Мандельштам
1989 : 409]. А Мандельштам пытался ей следовать и до начала 30-х годов,
когда он уже воспринимался Пастернаком как «второй Хлебников», Есте­
ственно, что любому (в том числе «минус-», но не мнимому) намеку на ин­
тертекст в этом разностороннем треугольнике принадлежит особая роль.
Ее может еще более подчеркнуть другие значимые асимметрии, если бы
мы дополнили треугольник до квадрата, поместив в одной из его вершин
творчество Цветаевой.
В самом деле, кто определял типологическое разнообразие и преде­
лы «интертекстов», внутрисистемные связи между ними? На материале
словотворческих сходств и различий между Цветаевой и Хлебниковым
может обнаружиться, что поэтические композиты и «квазификсы» [Гри­
горьев 1986 а]—это тоже интертекстуальное поле, равноправное с други­
ми. И не потребует ли это пересмотра также и понятия «поэтической
фразеологии»?
4. В общеисторическом плане неясно и то, был ли, скажем, «принцип
единой полноты» Пушкина (ср. известное рассуждение о «двух родах бес­
смыслицы») реальным претекстом для принципа единой левизны Хлеб­
никова, а чеховский «принцип интеллигентности»—для такого новейше­
го его рефлекса в 70-е годы, как принцип сочувствия Сергея Мейена.
Больше того—несомненно, что Бор (как и Эйнштейн) не подозревал о
соположении поэтом строк «На береге озера» и «На озере берега» (в сти­
хотворении «Времыши-камыши...», 1908). Но ощутима и заязыковая бли­
зость четырёх из ряда «принципов XX века», устремлённых к некоему
Аттрактору теперь уже XXI века.
А ведь номенклатура принципов разнообразна. Упомяну еще, лишь
«в порядке обсуждения», и другие духовные завоевания XX столетия, не
комментируя связи между ними, логику их хронологии в поле Культуры,
взаимодействие в них нового и давнего (а то и вечного), гносеологическо­
го и этического, образного, концептуального etc. Это принципы «мета­
биоза» и «вселенского мышления» того же Хлебникова (едва ли не глав­
ного «принцепса века»; 10-е годы); принцип «помощи делом» Ф. Нансена
(1921); принципы «обратной связи» и «самоорганизации» (по Кропоткину
и Хлебникову или Пригожину); «экологический принцип» (образы «бабо­
чек Хлебникова-Брэдбери»; ср. коэволюцию H. Н. Моисеева); принцип
«метатеологии» Я. С. Друскина (70-е годы); соперничающие «принципы
самоограничения» по Хлебникову и Солженицыну; «принцип конверген­
ции» Сахарова; «теория (“принцип”?) вероятности», смягчившая «вечную
оппозицию» свобода воли vs. жесткий детерминизм.
Фразеологичность этих принципов—разной природы и разной сте­
пени: часть имен принадлежит авторам, часть—обозначения ad hoc; есть
и широко известные, есть и маргиналы; принципы конкурируют с нача­

мцип как заязыковой интертекст?

581

лами и теориями; etc. Определяющими же все равно остаются заязыковые связи между «планами содержания».
Время для понятия «заязыковая фразеология» пока не пришло и,
возможно, не придёт. Время для обсуждения идеи заязыковых интертек­
стов, похоже, наступает. Тем более, что интертекстуальность «принци­
пов» имеет в виду сближения и схождения даже независимо от реальных
«претекстов», а многие «интертексты» обнаруживают свою значимость
лишь в сопоставлениях целостных идиостилей. Развивающейся коллизии
«интертекстуальность vs. интеридиостилистика» фразеологам не мино­
вать. Но их вклад в ее преодоление может стать решающим.
1 июля 1998 — 14 августа 1999

P. S. Для перехода от полутезисного изложения проблемы к четкой экс­
пликации сложнейшего комплекса возникающих здесь вопросов, кото­
рые пока едва ли можно даже приблизительно обозначить, но множество
которых уже ощущается, во всяком случае автором, захотелось заблаго­
временно вызвать огонь на себя, «подставиться», воззвать к потенциаль­
ным Оппонентам. На мой взгляд, эта заметка—наглядное свидетельство
1) значения трудностей велимироведения для самых глубоких перспек­
тив общего языкознания и, так сказать, общей филологии (попутно обра­
тим внимание на то, что у нас нет «общего литературоведения»; неужели
это—«теория литературы»?) и 2) необходимости подвергнуть плановой
осаде как «осады», которые вел Хл, так и всё то, что с ними связано и из
них вытекает в Культуре наших дней. Конечно, и «эти опыты еще пер­
вый крик младенца» (Твор., 623). Проверкой их жизнеспособности ста­
нут проекции системы «принципов XX века» на нашу повседневность,
например, на «политполе» и его «конфигурации», включая и политиче­
ских деятелей, и политобозревателей, на «начальство» любых рангов, на
самих себя. Таким процедурам наст. изд. и положило кое-где непритяза­
тельное начало, стараясь следовать «парадигме Хл». — К проблеме интер­
текстуальности см. также уже упоминавшиеся выше, в P.S. к ст. о канди­
датах в интертексты, работы [Фатеева 1997, 1998].

Будетлянство и кубофутуризм
(от «Гилеи» к Предземшарам)
В известной книге, увы, недавно безвременно скончавшегося Р. В. Ду­
ганова есть развёрнутое «Отступление 3». Оно завершает главу о кратком
«Искусстве поэзии» Хлебникова, а заглавие «О футуризме и будетлянстве»
как будто непосредственно обращено в сегодня1. Мы все должны быть при­
знательны Р. В. Дуганову как энергичному организатору акций, объединяв­
ших разнонаправленные движения специалистов (напомню здесь хотя бы о
Хлебниковских чтениях, инициативе издания нового многотомного собра­
ния сочинений и «Вестника» Общества Хлебникова), и как публикатору и
пропагандисту. Сегодня еще трудно осознать всю значимость его собственно
исследовательской деятельности. Со многими положениями в концепции
Р. В. Дуганова нередко спорили (по частностям и, в разных смыслах, «покрупному»)2. Но в самом заглавии настоящей работы велимировед заметит
ссылку на теперь ушедшего от нас Р. В. Ссылку, если и полемическую, то вы­
держанную в непременном духе «принципа сочувствия» С. В. Мейена и по­
требовавшуюся автору по существу давно занимающей его проблемы. Так
заглавие стало для автора чем-то большим, чем казалось при жизни Р. В.,
сделав и всю эту работу слабым знаком чисто человеческой памяти и скорби.

Проблема авангарда 900-х — 20-х годов (или, в иных квазитерминах и
временных границах,—модернизма) и задача найти ему место среди так
1 См. (Дуганов 1990 : 116—132].
2 Кончина Р. В. Дуганова обостряет такую давнюю мысль. Мне приходилось оппо­
нировать ему с самых ранних его публикаций и практически постоянно. Много раз
выступая «внутренним рецензентом» его работ и неизменно недвусмысленно реко­
мендуя их к печати, я так же настойчиво «вызывал» Р. В. на спор по поводу «наших
разногласий», но не преуспел в этом. Естественно: все мы предпочитаем развитие
собственных идей отвлечениям к тому, что как-то сбивает нас с толку, с чувства уве­
ренности в найденной гармонии. По-видимому, наш спор имеет смысл и шанс на то,
что состоится, но уже в некотором Гамбурге «государства времени». Сегодня же осо­
бенно жаль, что Р. В. ушёл от диалога со своим оппонентом и при защите диссерта­
ции, которая стала основой его книги. Так много мы теряем на путях к Истине, не
«тратя» себя на взаимное Оппонентство. «Принцип сочувствия» обратим, дополняя
«принцип интеллигентности»; наша потребность в оппоненте предполагает, что мы
как потребители не зароем в землю собственный оппонентский дар и долг. Ср. в
наст. изд. постскриптум к материалу (Оппонирую Р. В. Дуганову ).

Будетлянство и кубофутуризм

583

называемых «больших стилей»3, естественным образом, ставит исследова­
телей перед сложным переплетением разных уровней стилевых структур
внутри данных самого авангарда. От фундаментальной триады
«Мир—Гнозис—Языки научного, художественного etc. познания» иссле­
дователь, избрав разумно схематическое или, наоборот, изощрённейшее
во всех деталях её представление, будет вынужден сделать шаг в сторону
пронизывающей привычную триаду—тетрады стилей. Эта тетрада вы­
глядит менее абстрактно, чем триада, но для XX века (прежде всего пер­
вых и последнего его десятилетий) да и для начала нового тысячелетия
представляется фундаментальной и по-иному, но не менее существенно
иерархизованной.
Это—тетрада стилей. Даже неживая природа их не лишена, но огра­
ничим себя «антропоцентрически». В таком случае стиль предстанет нам
в таких модификациях4:
1. Стили мышления. Это большая проблема, но противников у самого
концепта (или, допустим, образа) вроде бы нет. Нам же пока достаточно
такой констатации вместе с признанием того, что стили мышления «воз­
главляют» иерархию стилей. Тем легче согласиться с номенклатурой их
«производных».
2. Обычно противопоставляют художественное познание научному5.
Особое место при этом занимают религиозно-философское, этическое и
другие виды познания. Такую несколько размытую классификацию в
принципе вполне оправдывают результаты исследования отдельных вет­
вей и направлений познания в связи с авангардом6. Вместе с тем важно
обратить внимание и на позднейшие собственно светские аналоги орга­
нического синтеза эмпирического, рационального и мистического путей
познания у Вл. Соловьёва, истоки и результаты переосмысления этого
синтеза. Хлебников начинал свой творческий путь не столько как симво­
лист, сколько как «соловьёвец», «преодолевая» и соловьёвство, и симво­
лизм не «футуризмом», а «будетлянством»7. В чисто конфессиональном
плане, отражённом и будущей «Единой книгой» (1920), немаловажно, что
3 От широкой общегносеологической интерпретации концепта «Авангард» (такие
попытки предпринимались в ряде работ; см., в частности: [ВГ 1996 д, 1999 ж] в наст,
изд.) здесь в какой-то мере придётся отвлечься.
4 Мы постараемся избежать специальных семиотических и не всеми свободно при­
нимаемых необщефилологических терминов. По некоторым общим вопросам для спра­
вок и «критического чтения» полезно обращаться к работам: [Смирнов 1995] (критику
подхода И. П. Смирнова к Будетлянину см. в наст. изд. [ВГ 1999 в]); [Ильин 1996].
5 Придётся отвлечься здесь и от проблемного разграничения «эстетического» и
«художественного». В значимом для нас выражении Д. С. Лихачёва «эстетическая
гносеология» от переименования последней в «художественную» смысл, полагаем, ед­
ва ли меняется. Здесь же лишний раз напомним о выражении Я. С. Друскина «гно­
сеологическая поэтика», применённом к чинарю и «редукционисту» Л Введенскому
и поэтому в большей степени связанном со следующим членом нашей тетрады.
6 Важно отметить работу [Сарабьянов 1993]. — Из неё, кажется, становится поня­
тнее, почему всё-таки Малевич при очевидной и для Велимира его «интеллектуаль­
ной интуиции» так и оставался для последнего Казнимиром. Ср. в этой связи: [ВГ 1996 в].
7 Ср. [Киктев 1992].

584

В. П. Григорьев. Будетлянин

«православный» поэт родился в «буддистской» Калмыкии, а учился в «ис­
ламской» Казани.
Исключительная специфика целостного творчества Хлебникова связа­
на именно с синтезом художественного и научного стилей. В ней ощути­
мо, однако, и особое взаимодействие всех уровней тетрады. «Открытость»
хлебниковского идиостиля, органический поиск, обманывающий «ожида­
ние» читателя и исследователя, наконец, принципиальная «незавершён­
ность» текстов и приводят к тому, что видимы на поверхности «разрыв»
со старой гармонией и дисгармоники, «леса», неизбежные при поиске и
строительном «буме» неслыханной новой гармонии, а синтез результатов
и их «всеединство» только ощущаются. Здесь причина того, что этот
идиостиль, подобно «тесту на чуткость», так привлекает одних («особо
чутких») и так отталкивает других («особо прагматичных»). «А я, божестварь, одинок»,—сознаёт Зангези. «Безумью барщина /И тарабарщина,
/На каком языке, господин Зангези?», т. е. «Что же это за стиль?»—него­
дуют «В толпе», которой «хочется чего-нибудь весёленького». И повода
для восклицания типа «Tableau!» здесь нет: толпе тем более чужда «заязыковая личность» Зангези-Хлебникова, что язык (и стиль) этой личности
не понятен ей сразу, «как вывеска». ,
3. Вспомним иную триаду—эстетики, поэтики и лингвистики8. Эсте­
тику «поэтических стилей» (в широком или узком смысле), видимо, не
удастся удовлетворительно представить, пока не будет достигнуто отно­
сительное единство в понимании самой проблемы «стилей поэтического
языка»9. Их общая картина в лингвистической поэтике вырисовывается
без заметных противоречий для XX века. Насколько могу судить, в языке
живописи (музыки etc.) аналогичные «стили» еще не стали предметом
системного, комплексного исследования. Во всяком случае, именно этот
ярус тетрады асимметрию между существом будетлянства и (кубо)футуризмом, определяемую, разумеется, первым и вторым ярусами, демонст­
рирует вполне наглядно: конкретные идиостили «квазибудетлян» могут
быть ориентированы на «самое сложное» в номенклатуре стилей поэтиче­
ского (художественного) языка, однако этим еще не достигается онтоло­
гическая, гносеологическая etc. равномощность таких идиостилей, как не
определяются ни реально занимаемые ими, ни хотя бы потенциально
достижимые для них ярусы смысловой (семантической) значимости и
собственно эстетической ценности.
Можно удовлетвориться апелляцией к различиям в «таланте», «ода­
рённости» etc. Но экспликация этих доводов останется необходимой. Всё
равно придётся выявлять меру реального, а не только «биографического
будетлянства» Маяковского и Бурлюка, Каменского или Кручёных, а так­
же Якобсона, Тынянова и Шкловского. Что же касается кубофутуризма,
то, без претензий на терминотворчество, можно предложить гипотезу-во­
8 Специальную работу об этой триаде автор подготовил более 20 лет назад. Но
чёрный рецензент «Науки» развалил в 1977 г. наш сборник «Проблемы лингвисти­
ческой поэтики». Кусочки всё же были напечатаны: [1979 в, 1979 г]. См. также в наст,
изд. [ВГ 1993 в]. — Сожалею, но литред с правами единоличного главного редактора
томов «Искусствознания» сумела развалить эту нашу ст. в компьютерном наборе № 1/99.
9 См. [ВГ 1979 а :88—101].

Будетлянство и кубофутуризм.

585

прос: правомерны ли понятие-аналог ^а-кубофутуризм» и, соответствен­
но, надежды на его значение для всего многообразия метаязыков (и «ме­
тадиалектов») современного искусствознания, пусть только в применении
к «эпохе авангарда»?
4. Тетраду завершают тривиальные «функциональные стили» у норма­
тивного, «стандартного» языка в лингвистике10. И они обнаруживают
асимметрию в отношении тех «нормативных» Стилей языков искусства,
которые находятся чуть ли не за его чертой (ср.: «масскульт» etc.) и тем
самым подводят к мысли об известной аналогии между ними и «беллет­
ристическим стилем» поэтического языка в предыдущем ярусе тетрады.
На основе такой тетрады мы прежде всего обязаны возражать против
привычного словоупотребления. Слова будетлянство и футуризм, исполь­
зуемые как практически абсолютные синонимы11, на самом деле связаны
с принципиально разными смыслами и поэтому неправомерно искажают
действительную историю всего авангарда и кубофутуризма в частности.
По-разному, но всегда это сказывается на понимании и «природы творче­
ства» Будетлянина, и «будетляяства», и самого «футуризма»—едва ли не
от 1904—-1905 гг. (по Хлебникову) и «Гилеи» до Предземгиаров (далее—
везде),—смещает и смешивает масштабы явлений, легко, за «родством» и
внешней близостью смазывает противоречия.
Хлебников чем дальше, тем больше представляется мне столь креп­
ким орешком, что крепнет вовсе не уверенность, будто мы если и не сего­
дня, так завтра насладимся истинным вкусом его «ядрышка», полностью
избавившись от прилипчивой шелухи «противоречий и слабостей» поэта,
десятилетиями набивавшей людям оскомину. Крепнет иное убеждение:
хотя поломано множество не последних «зубов»,—пока лишь скорлупа
ореха вроде бы начинает поддаваться, а чтобы добраться до ядра, её еще
грызть и грызть. Нужны и новые челюсти, и новые ментальности—те «В
тайновиденье щипцы», образ которых поэт усмотрел в 1916 г. у ближай­
шего ему «солнцелова», прозорливейшего из художников и мастеровых,
«тайновидца» Татлина: это его «лопасти» и спирали «винта» (смутные ана­
логи и отдалённые предтечи будущих «волн двоек и троек» в хлебников­
ском «основном законе времени»?), его рельефы и иные конструкции по­
эт назвал «вещими»12.
В ряде работ уже вводилось осторожное предположение, что И. Ан­
ненский (он скоропостижно скончался в канун 1910 г.) мог бы присоеди­
ниться к Вяч. Иванову и М. Кузмину, высказывавшимся за публикацию
новаторского и ныне знаменитого хлебниковского «Зверинца» на страни­
цах журнала «Аполлон». Победи они тогда все вместе полуэротическое
«черубинство» сотрудников журнала (любых возрастов), своеобразное
«новаторство до Вержболова» и связь, мягко говоря, властной самоуве­
ренности с этической глуховатостью главного редактора Сергея Маков­
10 «Тривиальность» здесь имеет в виду возможный взгляд с позиций искусствове­
да. Лингвисты хорошо знают, сколь проблематичен и этот «нулевой цикл» выстра­
иваемой тетрады.
11 Примеров — огромное множество во всех жанрах. См. и [Дуганов 1990 : 23, 28,
119—120,130 и др!
12 См. Твор., 104.

586

В. П. Григорьев. Будетлянин

.........................

ского, который своим неожиданным отказом от уже достигнутой догово­
рённости, а предпочтением Черубины, сделал товарищами по издатель­
скому несчастью маститого классика Анненского с «молодогвардейцем»
Хлебниковым,—и не исключено, что более или менее иным могло бы
стать само явление русского кубофутуризма, во всяком случае, начальный
этап его литературного «извода». И так совсем не абсолютно имманент­
ная «роль личности» в искусстве способна при случае «вписать в себя» об­
стоятельства-смыслы времени и места ухода из жизни некоторого ансамб­
ля Исполнителей. При этом некий заземлённый «Режиссёр» (например,
Маковский) даже и не осознает, что на самом деле произошло с ними и с
ним в былые времена его «главенства»13.
Поддержкой здесь были и такие слова Ахматовой: Анненский «шёл од­
новременно по стольким дорогам! Он нёс в себе столько нового, что все
новаторы оказывались ему сродни...»14. Но как бы то ни было, всё же ме­
ра сослагательного наклонения в мысленных экспериментах из истории
искусства, требуя чуткого дозатора, сама по себе, по своим общелогиче­
ским и вероятностным характеристикам, еще ничего не решает.
Векторы творческого развития Вяч. Иванова, Кузмина и Хлебникова
уже в 10—20-е годы принципиально разнонаправленны. По существу эти
различия очевидны и раньше. Но даже magister’cKHft выбор Хлебнико­
вым сначала Иванова, а вскоре и Кузмина говорит не столько о естест­
венном для дебютанта поиске опор, авторитетов и учителей, сколько о
чём-то более глубоком—о первых проявлениях тяги к единству всего то­
го значительного, что кажется таким начинающему Будетлянину. Нема­
ло просчётов и разочарований ожидает его на этом пути. Тем не менее
слова «Единство—тебе поклонюсь!»15 остаются его заветом (себе и нам),
надежда на осуществимость которого пока еще, похоже, у человечества
да и любого малого содружества не иссякла.
Этому завету не противоречит особая «партийность» поэта в кругу фу­
туристов, в общем известная исследователям. Кажется, здесь излишни
доказательства или новые иллюстрации: конечно, Хлебников, поддержи­
вая «кубо-» в разгар его борьбы с «эго-», выступая против метафизики
символизма, посмеиваясь над иными «адамами с пробором», подписы­
вая общие манифесты, сохранял в себе и что-то похожее на лояльную
«оппозиционность» или на «дружеский нейтралитет», скажем, по отно­
шению к безоглядной задиристости своих друзей, отдельным эпатаж­
ным актам etc.
Но (1) нисколько не меньшим «оппозиционером» из тех, кого он вос­
пел в стихотворении «Семеро», был и Б. Лившиц; (2) заявление Хлебни­
кова (в феврале 1914 г.) о том, что с членами «Гилеи» он «отныне не име­
13 Отметим, что (переосмысливаемая нами) ирония крылатых строк Вяч. Иванова
«Новаторы до Вержболова! / Что ново здесь, то там не ново» датируется 1907 годом.
Отвлекаемся здесь от обстоятельств уже московской весны 1922 г., которые пред­
шествовали кончине Будетлянина, и, тем более, от паронимически заострённой ат­
тракции «Маковский — Маяковский». Об этом и о других затрагиваемых в ст. сюжетах
см. подробнее [ВГ 1998 в].
14 Ахматова А. Соч. в двух томах. Т. 2. М., 1986. С. 202.
15 PO ГПБ, ф. 1087, ед. хр. 31, л. 1 об.

Будетлянства и хубофутуризм

587

ет ничего общего»1®, до предела резкое по форме, осталось лишь минут­
ной вспышкой из-за «триумфов» Маринетти; (3) по существу, поверхност­
ные факты «оппозиционности» мало что говорят о глубине постепенно
осознаваемых поэтом расхождений.
На путь «будетлянства» он вступил в Казани и на Урале, до каких-либо
и сколько-нибудь значимых знакомств в столицах. И этим никому не ве­
домым, с огромным напряжением сил им самим лишь нащупываемым,
неизведанным путём по «нетронутой земле» он следовал таким беспреце­
дентным образом, что был странным даже для тех, кто по-своему, иногда
по-настоящему горячо его любил. Пути всех других «гилейцев» и близ­
ких им художников, кто искал самоидентификацию только и только в
«буре и натиске» авангарда (если мы ограничимся его узким смыслом)
были путями решения задач, совсем иных по масштабу и замаху, чем
хлебниковские «осады»: последние сопоставимы и со «сверхзадачами»
Лейбница, и с теми, что занимали Пушкина (задолго—два века и
век—до «Гилеи»).
Идеологического, по-разному значимого, но результативного «самостоянья» достигли, добились (перефразируя Пушкина), как достаточно
известно, и «Тот», и «те»: Будетлянин, и «гилейцы», кубо- и просто футу­
ристы. Но чтобы не сбиться в оценках их «самостояний» как «залога»
очень разных «величий» (опять же имея в виду Пушкина), необходимо
чётко увидеть, что парой квазитерминов «будетлянство» и «футуризм»
управляет не синонимия. Скорее—антонимия.

Вспомним еще некоторые разрозненные факты. Например, для лета
1912 г. (!), характерно признание Андрею Белому в «дружбе и уважении»
и в том, что Будетлянин-«гилеец» был «покорён» «Серебряным голу­
бем»17. Значимо и участие Хлебникова как в «Студии импрессионистов»
(1910), так и позднее в «Стрельцах», «Путях творчества» или «Маковце».
Значение, которое он придавал в зрелые годы, наравне с «лирой Уитме­
на», возможно, и «лире Мариенгофа» (т. е. знаковой фигуры имажиниз­
ма), и, уж несомненно, «эпосу Блока»18, которого вместе с тем избрал в ка­
честве единственно достойного «Досок судьбы» идеологического и эсте­
тического оппонента (и поэтического соперника) в своём «Ночном обы­
ске», еще более красноречиво свидетельствует, с одной стороны, о специ­
фической открытости Хлебникова и его, если угодно, «ревизионистских»
тенденциях в футуристическом едином фронте, с другой—о развитии
всё того же специфического понимания им единства.
Единство для Хлебникова было прежде всего главным общемировоз­
зренческим принципом. Эта категория, например, лежит в основе таких
важнейших текстов, как упомянутое «вероисповедное» стихотворение
16 НП, 369.
17 НП, 363.
18 (ВГ 1983 : 192 (и по указателям)].

588

В. П. Григорьев. Будетлянин

.........

«Единая книга»19 и еще не прочитанные культурологами «Доски судьбы»
(хотя ею пронизан каждый из их «печатных листов»). На её общемиро­
воззренческих, идеологических и этических параметрах и детализациях
поэт строил свои отношения к людям и событиям20.
Об этом говорит и соположение двух таких фактов: L В октябре 1914
г. в письме из Петрограда Н. В. Николаевой, близкой знакомой, Хлебни­
ков делает знаменательное признание: «(...) теперь я твёрдо знаю, что
рядом со мной нет ни одного человека, могущего понять меня»21. 2. «Гилея» исчерпала себя; с конца 1914 г. до середины 1917-го поэт активно
переписывается не с Бурлюком или Кручёных etc., а лишь «полугилейцем» М. В. Матюшиным, помогавшим ему в тот период печататься22. И
вот в августе 1916 г., обращаясь к этому, дорогому ему издателю, он про­
возглашает «мир с тем(и), с кем поссори(лся/, а то все в разброде», и про­
поведует «общий сборник всех»—и Кручёных, Маяковского, Бурлюка и
др., и себя23.
Факты и мысли такого рода в обстановке войны, во-первых, способст­
вовали сохранению внешнего единства былых «гилейцев»24; во-вторых,
значительно расширили круг поиска тех среди «всех», кто хоть в малой
степени обнаруживал интерес к общей идее «будетлянства» как такового
или/и (в тяжёлых условиях—не в последнюю очередь) вот этому олице­
творявшему его Будетлянину просто как человеку25; в-третьих, заставили
поэта пересмотреть прежние надежды и расчёты на единомыслие внутри
небольшой группы людей искусства, т. е., на модельном языке нашей
тетрады стилей, большее значение придать «стилям мышления» за счёт
19 Ср. ранний неологизм единебен (ассоциация с молебен), и современное понятие
«со-жиэнь», развивающее идеи коэволюции у H. Н. Моисеева. См. концепцию в кн.:
Кульпин Э. С. Бифуркация Запад—Восток. Введение в социоестественную историю.
М., 1996. К сожалению опыт Будетлянина H. Н. Моисеевым и Э. С. Кульпиным не
учитывается.
20 Об истории разрыва Хлебникова с Маяковским, об инобытии идиостиля Хлеб­
никова и его образе (в частности, за портретом Сталина в «Оде» 1937 г.) у Мандель­
штама как единственного поэта, осмыслявшего, начиная с 1922 г., «будетлянство» в
его целостности, см, в других работах автора. По малоприятному поводу эти темы за­
тронуты и в ст. [ВГ 1998 г].
21 НП, 371.
22 Возможно, письма другим адресатам не сохранились или пока еще (в какой-то
части) не опубликованы.
23 НП, 380.
24 Контакты с ними не прекращались и после Октября, кое в чём (в связи с изда­
тельскими проектами) порой даже усиливаясь, но их практические результаты для
«будетлянства» были ничтожными.
25 Соответственно укреплялись некоторые из старых контактов и возникали но­
вые. Ср. характерные, пусть и очень различные роли, которые сыграла в жизни
Хлебникова (примерно с 1915 г. или много позже, подчас в считаные дни) такая
«смесь лиц» (перечень очень неполон!): Кульбин; Синяковы, Брики и «Квартира №
5»; Мандельштам; Вяч.Иванов; Есенин, Мариенгоф; Асеев, Петников, Ивнев, Пет­
ровский; Анненков, Доброковский, Ермилов, Пуни; Митурич, Татлин; Мейерхольд,
А. С. Лурье, Пунин; Д. С. Козлов; Вхутемас; Б. А. Куфтин, Спасские и Исаковы; «Маковец»; Андриевский; Вл. Бессмертный; Л П. Давыдов...

Будетлянство и кубофутуризм,

589

«художественных стилей»26* Тем не менее, ни прибегая к «западному»
слову «философ», ни самовозносясь (ср. автоиронию: «Очнись, мыслитель,
есть и что-то»; в стих. «“Э-э! Ы-ым!”—-весь в поту...», 1921), Хлебников
предпочёл остаться именно «художником», правда, особым—«художни­
ком числа вечной головы вселенной» («Свояси», 1919)27.
Отвергнем (как недостаточно корректно внесённый) нелёгкий вопрос,
был ли этот гениальный поэт и таким же «великим числяром». «Будетлянину» нет необходимости становиться профессионалом-математиком, му­
зыковедом etc. Таким профессионалом не был и Хлебников. Он не овла­
девал каким-то необъятным множеством профессий, зато развил свой
беспримерный в XX веке дар «советоваться» со «Всем», что ему требова­
лось,—химией и Скрябиным, бехаизмом и астрономией, Кропоткиным и
Лениным—советоваться «вплотную и вровень»28. Именно это отличало его
не только от футуристов, но, по-другому, и от «энциклопедиста» Л Белого29.
Хлебниковская харизма воспринималась в широчайшем размахе оце­
нок, симпатий и антипатий. Известно и то, сколь большими колебаниями
в отношении к Будетлянину отличался футурист Маяковский. Целых де­
сять лет их общения пошли насмарку весной 1922 г. В те же дни «акмеи­
сту» О. Мандельштаму хватило всего скольких-то бесед, чтобы нетради­
ционная будетлянская харизма озарила его жизнь до конца.
Сам Хлебников, по-видимому, склонен был предполагать, что «гилейцы», «стоя на глыбе слова Мы», приобретут некую общую для них, так
сказать, «коллективную харизму». «Обманувшись» с Маковским в «Апол­
лоне», он разочаровался затем и в друзьях (как не настоящих будетлянах,
а «зауряд-футуристах»). Но имя «будетляне» за ними оставил: будто наде­
ялся на то, что идее будетлянства и его торжеству такие похвала и аванс
не повредят30. Вот так будетляне дожили до «Ладомира» (1920), где их
слегка, но заметно и показательно оттесняют уже в некоторое «прошлое в
будущем» 1) куда более широкий по смыслу «новейший неологизм» —
слово творяне (в социальном контексте!), 2) напоминающий о творчестве
26 В ДС, 40 Хлебников надеется, что человечество осмелится в конце концов «вы­
лететь из курятников» разрозненных наук. По существу, он недоговаривает, метафо­
ра «курятников» годится в системе его мышления и для современных независимых и
«самоопределившихся» искусств. Это касается многого: нашего «первого постмодер­
ниста» А. Синявского, «развитого постмодернизма» М. Эпштейна, по инерции обужи­
ваемого Авангарда, «принципов XX века» и др.
27 Твор., 135 и 38.
28 Ср. ремарку «Совет* (с «умами», «духами великими», — с теми, кому «бедству­
ющий» автор, «кажется, сродни») еще в начале 10-х годов в «Детях Выдры». Матери­
алы к ДС содержат фразу «Мы дети страны советованной» с замечательным неоло­
гизмом, отличным по смыслу от слова советский (цит. в [ВГ 1986 а]; в наст. изд. с. 216).
29 Одарённость, широта интересов и знаний А. Белого могли бы как-то их объеди­
нить, привести к сотрудничеству... Остаётся вопросом, насколько помешало его «(полу)будетлянству», всё-таки условному, которое в общем так и не поднималось над
уровнем поэтики, «стилей поэтического языка», длительное увлечение антропосо­
фией etc. Ср. [Гервер 1998].
30 Он ошибся: мнимая синонимика, утвердившись в культуре века, сыграла с
«корнем из нет-единицы», как именовал себя поэт, уничижающую его и подлинное
будетлянство роль.
,

590

В. П. Григорьев. Будетлянин

Лескова, но, скорее, о мыслях Вл. Соловьёва неоархаизм соборяне. Что
важнее всего,—самим «будетлянам» и «Семерым» 1912 г. уже пришли на
смену, предшествуя им в тексте и «шагая» совсем новой «дерзкою тол­
пой», какие-то неслыханные Земного шара председатели^.
В известной статье «Наша основа» (май 1919) дважды встречается
«Гамма Будетлянина» (заглавную букву здесь мы считаем значимой и са­
ми прибегаем в последние годы к такой норме). А вот «председателей» в
этой статье нет. Они присутствуют подспудно, заявив о себе «Воззвани­
ем» 21 апреля 1917 г., у которого своя история, здесь не такая уж сущест­
венная. В одном из стихотворений Хлебникова начала 1922 г. названо
«выдумкой и ложью» предположение, опубликованное в «известиях с со­
седней звезды», о том, что «Правительство Земного шара» (ПЗШ)—это
«очередной выход будетлян». И тогда же поэт (отвечая на один из неиз­
вестных нам вопросов анкеты), заявляет, что он (принадлежит к? отдаёт
предпочтение?) «передовому отряду будетлян»32, который, кажется, мож­
но отождествить с Предземшарами или просто Председателями, упомянуты­
ми в рукописях Будетлянина, но не очень уместными, даже для него в от­
ветах на официальную анкету «Союза поэтов».
После открытия «основного закона времени» (в Баку в конце 1920 г.)
слово будетляне становится практически ненужным, уходя из активного
словаря поэта. В поэме «Труба Гуль-муллы» некий Али (возможно, жур­
налист) посвящается непосредственно «в Председатели шара земного».
Есть и другие подобные примеры, и примеры сосуществования этих обо­
значений. Они всё еще соревнуются, но уже ясно, за кем остаётся победа,
как и то, что для Будетлянина теперь неприемлемо безразличие к упот­
реблению слова будетляне в значении «футуристы».
Выше сказано о возраставшем внимании Хлебникова к «стилям мыш­
ления». Его рост вместе с вниманием к «социальной утопии» («государст­
ву времени»33 etc.) почти сразу и потребовал от «короля времени» провоз­
глашения ПЗШ, а также поисков кандидатов в Председатели по всему
миру (кроме ближайших друзей—футуристов, «зауряд-будетлян», вклю­
чаемых в ПЗШ как бы «за прошлые заслуги»), но не только среди писате­
лей и художников класса Пикассо, а и таких выдающихся общественных
деятелей, как Нансен (быстро отпали власти—Керенский и Вильсон).
«Какое же это общество, если у него подобный парламент?» На этот
сарказм Льва Разгона34 Хлебников как бы и ответил (1) превращением
«государства времени» в подлинное общество, а (2) недоступных творя31 Имена «гилейцев* и многие другие из упомянутых выше в примеч.25 вошли в
число «Предземшаров». Часть—как «бывшие будетляне» по стажу («тринадцать лет»!
Но к 1920 г. такой стаж имел реально только автор поэмы...). Часть — по разнообразно
мотивируемым соображениям близости. Списки Председателей менялись, пересекались
один с другим etc. Бюрократии поэт не терпел, как и пунктуальных «перечислений».
32 Твор., 629, 630, 632; 172; 644.
33 Оно оппозитивно нынешним «государствам пространств», но не «простран­
ственным искусствам». Живопись, архитектура и скульптура занимали Хлебникова
не меньше, чем музыка, театр, танец («пляска»), кино (как и тогда еще проблематич­
ное ТВ да ещё вместе с Интернетом!).
34 Изв., 1 апреля 1998 г.

Будетлянство и кубофутуризм

591

нину-мыслителю масс-медиа каких бы то ни было властей (ведь «пало
властное ничто»)—во внятную и доступную (всем намеренным слушать/слышать) пропаганду ПЗШ, т. е. «парламента»; виртуально он суще­
ствует и сейчас, но как не обременяющая наши «пространственные бюд­
жеты» своего рода «теневая ООН всея Земли». И ведь никому в «миро­
вом властном пространстве» не удалось бы лоббировать, тем более подку­
пить «членов-депутатов» ПЗШ, выразить им недоверие и отправить их в
отставку или разогнать этот «парламент-авангард»35.
Принцесса Диана, думаю, могла бы попасть туда. Вместе с Мартином
Лютером Кингом, А. Сахаровым и А. Солженицыным, Ю. Никулиным,
В. Чаликовой, Э. Неизвестным... А вот Р. Хасбулатов или А. Лукьянов,
П. Грачёв и В. Илюхин, Г. Боос, Р. Вяхирев и А. Брынцалов, Н. Михал­
ков, С. Говорухин и Н. Губенко, вполне симпатичные руководители Дум­
ских фракций, да и Ю. Лужков или В. Черномырдин...,—насколько мы
понимаем критерии, которыми руководствовался здесь Хлебников,—ни
один из них «нет, никогда не будет Правителем»36 в ПЗШ.
Как и Маковскому, мы не смогли бы им объяснить (снизойди они до
нас), почему: античеховский, совсем не художественный примитивизм
«стилей мышления» у разного рода властного истеблишмента—«новой
номенклатуры» из самоуверенных «политиков-культуртрегеров»—тот
же, что у старых цековцев, «новых большевиков» и «новых русских».
«Окамененное нечувствие» (по словам Иоанна Златоуста, так прочно
забытым) и неотразимая неинтеллигентность, общие для тех и других, и
третьих делают провальными любые попытки открыть таким правителям
глаза на суть бессознательных и наивно-зловещих пародий, преподнесён­
ных «основному закону времени» в «новое» время. Одну учинил не поэтироник—акад. А. Т. Фоменко своим смелым футуристическим набегом
на древнюю историю и опытами по «схлопыванию» хронологии37.
Другая—намного серьёзнее и общественно значимей. Её воплощает со­
бой высоко парящий и заведомо оккультный, если только не распутин­
ский, «Центр темпоральных проблем» при администрации Президента
РФ!38. В прогнозы «временщиков» такого Центра действительно остаётся
«только верить»: умом — придворных политастрологов не понять. Что им
35 Хотя на первых порах, в 1917 г., Хлебников отправил в отставку «Предземшара» Керенского. Позднее, собираясь «провести принудительный набор в Председат­
ели) Зем(ного) Шара» (упоминались, в частности, Ганди и Уэллс), он рассчитывал на
помощь «дальневосточников» 1921 г. Бурлюка и Асеева (см. об этом: РГАЛИ, 66 : 5).
Характерны и наивность этих надежд, и «понижение» функций знакомых футуристов
до «посланников», «референтов» и агитаторов ПЗШ. — Для прояснения этой пробле­
мы снова позволю себе прибегнуть к средствам полупублицистического стиля, не
только не противопоказанных академическим жанрам, но, по убеждению автора, во
многих случаях необходимых им.
36 Ср. стих. «Отказ» (Твор., 173).
37 См.: Химия и жизнь— XXI век, 1997, №№ 11 и 12. Дельная, но ограниченная
критика «схлопывания» о Хлебникове промолчала; не был даже задан и убийствен­
ный вопрос о том, как А Т. Фоменко собирается «схлопнуть» реальную историю языков.
38 См. не впервые высказываемое прямое недоумение: Акад. Кругляков Э. Вылета­
ем в газовую трубу// Изв., 1 сентября 1998 г.

592

В. П. Григорьев. Будетлянин

до Будетлянина, если его как явления культуры не было для Бунина^
Горького и Набокова, нет сегодня для Н. Михалкова и И. Глазунова?
«Новый будетлянин» 3. Церетели (а он выступал некогда в творческом
содружестве с таким велимиролюбом, как Андрей Вознесенский) о Хлебни-*
кове вроде бы не высказывался.
«Мы накануне»—Маяковский (в 1914 г.) имел в виду приход «будет­
лян», как «людей, которые будут»39. По-своему он был прав. Но прав и
Хлебников, с грустью (по известной легенде) парадоксально заявивший,
что таких, как он, в отличие от «единственного» Маяковского, «и одного
нет». Так что (кубо)футуристическая «шинель» тесна ему еще более, чем
«пугачёвский тулупчик» с чужого плеча, который он носил зимой и вес­
ной 1922 г. Он примерял их на себя и примерялся к ним, но спустя 15
лет посмертная шинель «близнеца» и «сына» из «Оды» Мандельштама и
«светопыльная обнова» из его же «Стихов о неизвестном солдате» оказа­
лись Велимиру куда больше к лицу.
Лев Аренс в своём скорее эмоциональном отклике на кончину Хлеб­
никова, чем аналитическом обзоре его творчества, выразил не новую, но
важную мысль: «(...) нужно быть конгениальным ему, чтобы объяснить
его всецело»40. Суть в том, что это задача не велимироведения как обыч­
ной области знания. Задача эта—мировидения не энтузиастических
«членов Общества Велимира Хлебникова», а всего ПЗШ, мирового Об­
щества в целом.
Велимироведам же, хочешь не хочешь, придётся становиться будетлянами, отстаивать будетлянство. Мало того, необходимо осмыслить не
только хлебниковское зангезийство (в его отличиях от евразийства, смено­
веховства, «мены всех» у идеологов «Литературного центра конструкти­
вистов», позиций ЛЕФа etc.), но и его «начала» («принципы») в их системе
и в ряду главных «принципов XX века» (или духовных завоеваний). А
это, как примеры, «принцип интеллигентности» (Чехов), «принцип помо­
щи делом» (Нансен), «принцип дополнительности» Бора (у него есть
очень важное для гуманитариев следствие: о связи понятий Истины и
Ясности41) и «принцип сочувствия» (С. В. Мейен)42. Среди них
Хлебников—на редкость разносторонний «принцепс». Его основные «со­
беседники»—не Кручёных или «кубофутуризм» как целое, а Пифагор,
Платон, Иисус, Леонардо, Шекспир, Лейбниц, Моцарт, Пушкин и
Маркс, Скрябин и Ленин. И рядом с ними юный Володя Бессмертный в •
харьковской коммуне 1920 г.43.
Апрель — сентябрь 1998 г., август 1999 г.

39 Цит. в указ, выше кн. Р. В. Дуганова (с.132).
40 [Вел. 1922 : 20]. — В этой статье уже содержалось утверждение, что «будетлян­
ство (...) не есть футуризм» (с.25).
41 (Мигдал 1990 : 15].
42 См. [ВГ 1998 в], а также [Шрейдер 1994 : 61—68; Самовитое слово 1998; ВГ 1998 з,
1999 в (последняя — в наст, изд.)]43 [Райт 1966].

Будетлянствоикубофутуризм

593

P. S. Когда-то мне пришлось выступить «с позиций лингвиста* в до­
вольно-таки абстрактном обсуждении вопросов литературоведческой
терминологии [ВГ 1980]. В настоящей ст. я беру на себя смелость кон­
кретно вмешаться в узус сегодняшнего литературоведения и искусство­
знания. Это было бы пустой тратой сил (поскольку пропасть между мно­
жествами литературоведов и лингвистов не обнаруживает существенной
тенденции к зарастанию), если бы комплексная наука о Будетлянине не
подчинялась своим собственным, внутренним законам развития. См. так­
же ст. «Веха—чудо XX века», где речь идет не только об этой пропасти, и
о полисгилистических коррелятах идиостилю Хл. «Будетлянство» и «зангезийство»—»это, может быть, самое важное из того, что он нам оставил:
это вам не просто еще одно «течение в литературе и эстетике начала XX
века», это—мировоззренческий сдвиг в Культуре, смена мировоззренче­
ских парадигм, а не сумма талантливых и неудачных, «заумных», в расхо­
жем понимании, стишков. Впрочем, будем и в этом случае дожидаться
Оппонента и смягчим категоричность сказанного в полной готовности к
«разговору»—по-хлебниковски, по-мейеновски etc., а не по-старосусловски, не по-большевизански и «главредакторски», когда истиной уже рас­
полагает некий Верховный Arrangeur. Своеобразной неосознанной
«предпародией» на эту нашу ст. неожиданно стал параграф 15 («Кубо-футуризм: Велимир Хлебников») в новой кн. [Баевский 1999] с его антиис­
торической, панхронической «всеобщей смазью».—См. также цитату из
Н. Я. Берковского в ст. «Промер».

Поэзия, политика и политиканство

(об одной странице в «Русской мысли» № 4201)
«Противоречие произвола», по выражению Иоанна Дамаскина, в на­
ше время обнаруживают и политика, и поэзия. В своих великих достиже­
ниях политика способна становиться вровень даже с самой великой по­
эзией, как и она, поднимая общество, пусть долгим путём проб и ошибок,
к новой отметке искомой человеком гармонии. Последняя, в широком
смысле, небездиссонансна; противоречия, по конечному, «гамбургскому»,
счёту, и двигают её и её язык вперёд, так что в синхронии она реализует­
ся как кризис (конфликт, «произвол» и под.). Однако в ретроспективе ве­
ликий политик и великий поэт сближаются, по-своему читая в общем
«Единую книгу» представлений об идеале всечеловеческой гармонии.
Близость между ними тем теснее, чем выше и «равнее» мера сразу не
осознаваемых всеми их гения и кругозора, мудрости и силы духа и души,
яркости воображения и того чувства, которое, по Пушкину, надо отли­
чать от «восторга» («вдохновение»; ср. телячий восторг масс вокруг поли­
тиков-чудовищ). Вместе с тем существенна и асимметрия «поэтов и пра­
вительств». Скажем о ней несколько слов, оставив в стороне очевидную
уязвимость любых возможных здесь примеров «великой политики» вооб­
ще или в рамках одного XX века. На переднем плане связки «художник
и власть» обычен контраст, а не равноправное соположение.
Так, от политика мы, уж ясно, не потребуем самостоятельно выстраи­
ваемой им концептуальной модели художественного языка и системы его
стилей, а от поэта—ждём некоторых откровений на этот счёт. По каким
критериям власть выберет советника по культуре—всё же иной вопрос,
как он ни важен (ср. стилевую политику Сталина—и Хрущёва; Заслав­
ского, Павленко, Жданова—и Серова, Храпченко, Филина...; ср. новей­
шую историю Фонда культуры). Поэта мы обязательно соотносим с на­
шей табелью об эстетических рангах. И в то же время нас не слишком
волнуют (к сожалению?) «произвольно»-вкусовые пристрастия политика,
Ельцин это или Лебедь, Явлинский или Зюганов.
Ни один политик сегодня неосторожно не скажет, что вообще не лю­
бит стихов—а там, пожалуйста, предпочитай кого и что угодно (хоть
Демьяна Бедного; разве что не... Кого в самом деле нельзя?), и, конечно,
Кобзона—Галичу, язык Северянина—языку Есенина, а их обоих—Бло­
ку, Хлебникову, Ахматовой, Пастернаку, Мандельштаму, Цветаевой, Ma-

Поэзия, политика и политиканство

595

яковскому... Как и мы все, политики имеют право даже на несколько без­
ответственную избирательность своей интимной любви/нелюбви на этой
ярмарке художников слова. Поэты—тоже, но по-другому, и с значимыми
последствиями. Потому-то мы так и спорим об их языках. Долг—искать
Истину, недоступную власти, ставит великого поэта в роковую коллизию.
Для её понимания, думаю, необходимо иметь в виду мало обсуждавшие­
ся, собственно гуманитарные следствия из знаменитого «принципа до­
полнительности».
Однажды Нильса Бора спросили: «Какое понятие Вы считаете допол­
нительным к понятию истины?» Его ответ был и совершенно неожидан­
ным, обладающим, если подумать, невероятной глубиной и особенно по­
учительным для культурологов: «Ясность». Что-то близкое этому мы най­
дём в сожалении Хлебникова отом, что на пути к его «Истине»—откры­
тию «основного закона времени» он может говорить о ней «только намё­
ками слов» («Свояси», 1919), и в презрении Маяковского ко всем тем, «кто
постоянно ясен». Когда же, в конце концов, Истина уже ясна самому ис­
кателю и он со своими сочувственниками находит для неё чёткие и ясные
слова, в принципе «доступные всем и каждому», она, потеряв в освоив­
шей её парадигме культуры свою начальную гордую прописную букву,
заменяет её ясной для всех строчной, превращаясь из единственной для
«творянина» в одну из многочисленных, не обязательно «низких», но яс­
ных истин без кавычек. (Какой при этом будет роль «нас возвышающего
обмана»? Обсуждение такого фундаментального вопроса здесь и сейчас
увело бы нас слишком далеко от магистральной темы).
Великий поэт не вправе и не может не откликаться на кличи полити­
ческой злобы дня, ее идей и страстей, их противоречий, векторов разви­
тия политической борьбы, кто бы ни бросал эти кличи «в набат умов»:
особняк Кшесинской в 1917 г., образ ли Христа в финале поэмы «Двена­
дцать», откровения «Председателя Чеки» или «молодчики-купчики»—но­
вые русские 1922 г. В язык непредвзято-адекватного, потенциально-глубо­
кого исследования ситуаций такого рода поэт неизбежно вносит элемен­
ты ходового политического дискурса, но так или иначе остраняя их. Если
же торжествует политангажированность и этот дискурс напрямую пере­
водится на поэтический язык, пусть сам по себе несомненно новатор­
ский, но уязвимый, так сказать, с политэтической точки зрения (случай
Маяковского), то спустя какое-то время такая «политическая» поэзия то­
же неизбежно обнаруживает свои слабости.
Сегодня «ясно», что различные попытки эскейпизма—ухода от поли­
тического (resp. социального дискурса вообще; немного упрощая реаль­
ность, таков случай М. Кузмина)—это всего лишь примеры иллюзорной
«минус-ангажированности» поэта. Известно, однако, и совсем иное. Зна­
менитую антисталинскую эпиграмму у Мандельштама и его же так назы­
ваемую «Оду Сталину» (на самом деле не менее отважно и антисталински
по существу пропетую в 1937 г. «Оду Хлебникову»!) предваряла написан­
ная еще весной 1920 г. и опубликованная в Москве издательством «Има­
жинисты» в 1921 г. тиражом 10 000 экземпляров поэма Хлебникова
«Ночь в окопе». В ней поэт, серьёзно, спокойно и на равных беседуя с пе­
рифрастически обозначенным Лениным, раздумывая и над его дискур­
сом, ни о чём ему не «докладывал» (как позднее в своём хрестоматийном

596

В. П. Григорьев. Будетлянин

«Разговоре с товарищем Лениным» другой поэт), не «возносил» или «при­
гвождал» его (как многие), а «вплотную и вровень» (Тынянов) сопостав­
лял ленинское кредо со своим—с «Верую» инакомыслящего и инакоищущего Истину, но довольно «красного Будетлянина^.
Говоря по-другому, именно «принцип сочувствия» (внимание к «чужо^
му зданию» как один из залогов Интеллигентности', см. ниже) заставляет
поэта и не отказывать во внимании политическому «новоязу» (понимае­
мому шире, чем у Оруэлла; в пределе отказа—высокомерие), и не пасо­
вать перед ним (здесь предел—капитуляция или/и подобострастие). Нуж­
но «просто» освоить присущие ему «противоречия произвола» в попыт­
ках сознательно превзойти их своими и своим. А это невозможно, если не
задаваться «московским» вопросом «Како веруеши?» по отношению ко
всем главным своим потенциальным оппонентам и не рассмотреть их по­
зиции «с неявной изнанки»—изнутри.
Таким образом та «политическая мощность» идиостиля поэта, на кото­
рую он рассчитывает, зависит и от соотношений внутри идиолектного
подмножества (богатства) идиостиля, и от того, как, насколько и по каким
именно векторам «языковая личность поэта» [ей эквивалентен «образ ав­
тора идиостиля ! идеостиля»; тех, кто захочет углубиться в эти спорные по­
нятия, отсылаю к своей книге «Грамматика идиостиля. В. Хлебников»
(М., 1983) и сб. «Слово Достоевского» (М., 1996); если остальные и не за­
держатся на терминах этого абзаца, скажу лишь: «Вперёд»]—поднимается
над духом национального литературного языка в его политическом изводе.
Особую важность при этом приобретают прискорбные «презумпция
собственной правоты», неинтеллигентная самоуверенность, вождизм.
Ср.: 1) слова Маяковского, обращённые к старшему годами и увлечённо­
му Хлебниковым Асееву в 1915 г.: «Бросьте про птичек, пишите, как я!»;
2) затем, в 1919 г., его раздумчивое сокрушение (как вспоминал Р. Якоб­
сон—над строчками «Из улицы улья / Пули, как пчёлы. / Шатаются сту­
лья {...)»): «Вот если бы я умел писать, как Витя...»; 3) показательную
«идиотскую историю» (оценка Якобсона), начатую высокомерно-бесцере­
монным отношением «Володи» к обещанному им и вполне, казалось бы,
обеспеченному, но отодвинутому разными заботами на второй план и, к
недоумению редактора—того же Якобсона, не осуществлённому изда­
нию рукописей Хлебникова ((и хотя бы их хранению в 1919—1922 гг.));
4) особенно же—к необходимому для автора доступу к ним и возвраще­
нию их поэту, почти три года отрезанному от них и от Москвы и вот на­
конец-то в канун (своего последнего) 1922 г. всё-таки добравшемуся до
неё, но не до своих рукописей. А ведь доверял он их не Якобсону и не
Винокуру, не отвлечённым МАК и ИМО (Московскому лингвистическо­
му кружку и издательству «Искусство молодых»), а дорогому другу—Мая­
ковскому.
«Идиотизм», с которым здесь столкнулся Хлебников,—это не менее,
чем антоним к тому принципиально иному «идиотизму», что, после смер­
ти Будетлянина, проницательно усмотрел в этом «гражданине всей исто­
рии, всей системы языка и поэзии» ставший мало-помалу его близнецом и
сыном Мандельштам (по образу из полупрозрачной «Оды»). Он и оставил
нам в далёком 1923 г. точнейшие слова. Прежде, чем предъявить их, за­
мечу: они не осмыслены, не расслышаны сегодняшними властителями

Поэзия, политика и политиканство

597

стратегий и дум в «элитно-элитарной», но до странного неинтеллигент­
ной сфере по-прежнему глуховатой (трусоватой?) нашей культуры; и
спустя 75 лет мудрую оценку Хлебникова Мандельштамом слишком мно­
гое затемняет (сейчас это не столько имидж и разные маски Маяковского,
сколько привычная изоляция от образа Хлебникова концепций творчест­
ва самого Мандельштама). Вот и его оценка: «Какой-то идиотический
Эйнштейн, не умеющий различить, что ближе—железнодорожный мост
или “Слово о полку Игореве”. Поэзия Хлебникова идиотична—в подлин­
ном, греческом, неоскорбительном значении этого слова» (ср. идиостиль).

* * *
Но ни Хлебников и Маяковский, ни Мандельштам и Якобсон не пред­
видели, да и не могли, конечно, предвидеть, гипертрофии совершенно
особого—жалкого политиканского «идиотизма» 1997 г., о вспышке кото­
рого в Москве оповестила русскоязычный мир удивительнейшая страни­
ца в истории «Русской мысли» (Париж, № 4201, 11—17 дек. 1997, с. 14).
Подробно цитировать её—много чести тандему авторов, но имена ново­
русских геростратиков не должны быть преданы забвению. Напомню их:
Григорий Амелин, Валентина Мордерер—и предуведомлю читателей:
далее курсив выделяет не только мои, но и некоторые из их слов. Мои
будут лишь наглядно подчёркнутым эхом лексики «их голосов».
Поводом для того, чтобы, странно взвинтив, слить воедино свои голо­
са, авторы избрали выход в свет давно ожидавшихся и незаурядных «За­
писок сурового реалиста эпохи авангарда» (М.: «RA», 1997) художника
П. В. Митурича. Книга не без недочётов, но на их ничем особенным не
выдающемся фоне чудовищным предстаёт погромный отклик московских
тандемцев. Им мало одного лишь крупнейшего художника; он—печка,
танцуя от которой, они ведут Митурича (точно по бородатому анекдоту) к
стенке. У неё они пытаются расстрелять еще и великого поэта.
В 1919 г. психиатр проф. В. Я. Анфимов считая, что общество не надо
защищать от Хлебникова, сумел защитить поэта хотя бы «от коллектива».
В 1997-ом «коллектив» двух авторов подверг пересмотру такую позицию.
Общество—не общество, но одного из его «маяков»—бедного Маяков­
ского, который, оказывается (вопреки прямому свидетельству Якобсона!),
почему-то не мог (в отличие от Есенина, напечатавшего же поэму «Ночь в
окопе» в 1921 г.!) публиковать друга и на которого такой-сякой, уж со­
всем недостойный хитрец П. В. Митурич (свидетельству^: нет,напротив,
достойный, открытый и простодушный), обрушиваясь сам, натравливает
изначально не здоровую душу творимого им и распалённого им же кумира, «ку­
пившуюся» на литографированный «Вестник Велимира Хлебникова» (50
экземпляров!),—ну нельзя было любыми средствами не защитить и от
склоки Митурича, и от безнадёжно «засаленного, просроченного паспорта»
его издателей бесценный паспорт «вождя толп» (по Хлебникову).
Итак, с одной стороны, альянс чудовища-художника (авторы не пре­
минули крокодильски оплакать и «искренних его»: верную жену, детей Ва­
сю и Машу, якобы преданных им; Боже, подобное и мне пришлось, каюсь,
выслушивать в маловысоконравственном суде, правда, в ханжеские 60-е,

598

В. П. Григорьев. Будетлянин

но не в расхристанные 90-е годы)—с изначально неустойчиво-болезненной
психикой поэта СХ С другой—как будто знаменитый, но не благоустроен­
ный, даже неустроенный, «оболганный» (но гордо молчащий), похоже, при
НЭПе всё еще питавшийся исключительно «морковниками», но во вся­
ком случае нередко голодавший Володя. Витя-то, Хлебников (очевидно не­
благодарный), мы же знаем, на недели наедался у Бриков, как волк и
удав. Добавлю от себя: Витя несколько раз получал «доппаёк» у потче­
вавшей его (тоже творимого кумира?) Н. Я. Мандельштам. Кстати, распла­
чивался он с нею и её мужем щедро, золотом бесед, что откликнутся и во
«Второй книге» у жены, и не в одной только «Оде» у мужа. Ну, а Маяков­
ский? В приставшей к нему маске самоуверенности так и не выслушал он
(по Шолом Алейхему!) «одного из своих учителей» (по памятным оценкам
в некрологе), трудного пациента Амелина и Мордерер, как слушал близ­
неца-отца Мандельштам.
«Идиотизм» ситуации здесь не просто политиканский, если и не изви­
няемый (как «опасно неадекватная реакция»), то хоть в чём-то объясняе­
мый («спровоцированный») фактами-недостатками объекта разоблачений-нападок—книги Митурича и тоже вкривь и вкось толкуемой «мело­
чью» его человеческих слабостей (и не вспомнили Пушкина: «Врёте, под­
лецы (...)»). Мы имеем дело с образчиком того беззастенчивого стиля, что об­
служивает сегодня партийный полтэтический «идиотизм» разных сфер.
Наш «коллектив» лоббирует Маяковского, семейство Бриков и Ката­
няна (для которого инцидент с рукописями Хлебникова тоже был «ис­
черпан», когда они «нашлись» в 1924 г.: Маяковскому в той «идиотской
истории» совсем нечего поставить в упрёк, во всём виноваты Митурич и
мнительность Хлебникова, а вопрос об этичности отношения к нему
Маяковского весной 1922 г. просто отбрасывается), косвенно—старче­
ского Шкловского. Скажете, «нормальная» фракционная борьба? Не со­
всем. Дичайшая логика «идиотического» метаязыка вознесла его к «боль­
шой политике»: собирая «компромат» на Хлебникова и его сестру, Миту­
рича или Альвэка, авторы мимоходом (без остранения!) умудряются так­
же покадить большому русскому патриоту Никите Михалкову.
Зачем? Будем справедливы и догадаемся: «идиотизмом» этого послед­
него случая политустановки авторского дискурса обязаны поделиться с
противоречиями редакционного произвола. Сообща авторы и редакция
преподнесли терпеливым читателям и особый приз, достойно венчаю­
щий весь этот политпросветовский текст,—уникальную (не в фельетоне,
как было со знаменитой энциклопедией) первую сноску к статье: «Там же
(так!), с. 210».
Но и на подобном фоне всё-таки имеет смысл множить sîc'h. Рядом с
вымученным, претенциозно-загадочным заглавием статьи «Малиновая
ласка» (от «малиновой шашки» Петровского? Митурич «ласкает» Хлебни­
кова так же завирально, как Петровский свою шашку? Но тогда это преж­
де всего—удар по прозе Хлебникова, повести «Малиновая шашка»; Tu
l’as voulu, G.Tandem!). Около неприкрыто бесстыдного (и вполне логич­
ного для стриптиза уже отменно заголившихся авторов) знака равенства
между самоотверженной преданностью Митурича Хлебникову (не говоря
о его великой заслуге, по словам Тынянова, в деле сохранения рукопи­

Поэзия, политика и политиканство

599

сей) и пошлейшим предательством (духовно близкого авторам) Петров­
ского, предававшего Пастернака. По поводу комментария к подлым пре­
вращениям в цитате из «Египетской марки» (авторы купировали самую
«соль» цитируемого—слово честь?) и (вот уж не думал, что стилю ежене­
дельника придётся «давать отпор» почти стилем отпора иным писаниям
«Правды» конца 60-х годов) действительно подло применённой к Митуричу, и не менее подло избранной: чтобы скрыть собственный чудовищный
подлог, разве не стоило еще и поспекулировать на светлом имени, на ха­
ризме мнимого союзника—антипода авторов—Мандельштама?
Наконец, самый-самый SIC! Отдавая всё же долг чести авторов этого
шоу, процитируем выпирающий среди всех прочих итогов их вружбы са­
моубийственный неведомый шедевр, гадостно глумливый мордоворот, на­
стоящую зпохалку, предельное вранье вранья. Читаем медленно: «По Хлеб­
никову, искусство—воплощённый абсурд и самое беззастенчивое враньё,
хотя и особого свойства». Ведь знают, что, по Хлебникову, искусство—
нечто прямо противоположное, но как бы невзначай нагло приписывают
Будетлянину: 1) собственное политиканство, жалкое искусство «поли­
вать» неугодных в потуге «отмыть своих», 2) свою отныне въевшуюся в
них несмываемую татуировку—именно эти абсурд и враньё, 3) свои «осо­
бые свойства». «Ладомир духа» Хлебникова под развязным судом раззудившегося сифилиса душ (насколько мы сейчас можем судить)—такого «на
балу слов» и нарочно не придумаешь.
Бог—судья и «Русской мысли»: зачем было открывать такой «бал»,
«подставлять» тандем, выставив его на свет Божий (за это ей спасибо), ес­
ли, ни единым словом не остранив подобной статьи, тем самым наносишь
урон своему реноме? Ответа нет, а хотелось бы его знать. Пока понятно
одно: мой «суд» — отнюдь не последний осуд, а всего только проба рассуди.
Не так давно Ю. Карабчиевский, увлечённо демонстрируя нам «истин­
ное лицо» лучшего поэта советской эпохи, заодно, как бы «по закону кег­
лей», помножил на ноль и Хлебникова. Тогда можно было негодовать, но
ничего нового в набившие оскомину «разоблачения» Будетлянина автор
не внёс. Сработала, видимо, элементарная инерция стиля. К тому же, как
говорится, «время было такое»—очень удобная антисинекдоха, отпус­
кающая наши конкретные грехи,—а мелиемелъский мавродеризм (по скорнению Хлебникова) еще не заразил в той или иной мере всё общество.
Наш тандем—дело совсем другое. Для любителей мистики могу добавить:
словечко мавродеризм, контаминирующее мародёрство, символическую фа­
милию Мавроди и нечто от живодёра, горлодёра и выражения «чёрт поде­
ри», пришло в голову еще за неделю до выхода в свет статьи «Малиновая
ласка»; эпитет мелиемельский—уже в процессе подготовки отклика на от­
клик; доказать, что мистика словотворческого процесса была именно такой,
к сожалению, не могу; разберётся не «время», но вера и совесть.
«Поймите, люди, да есть же стыд же (...)»,—увещевал поэт в сверхпо­
эме «Война в мышеловке». С ужасом невольного стыда представляю, ка­
ково было (или еще будет?) читать тот номер «Русской мысли» г-же Дона­
телле Феррари Браво, руководившей в духе «принципа сочувствия» (упо­
минавшегося выше и неведомого прохиндеям) темой дипломной работы
«П pensiero di Velimir Chlebnikov: L'idea di “progetto” tra arte e scienza».

600

В. П. Григорьев. Будетлянин

Оба её тома Riccardo Sottili защитил в апреле 1997 г. во Флоренции.
Жаль, если серьёзно дебютировавший велимировед бросит науку, по слу­
хам, в увлечении настоящим искусством. Но не отвратит ли иных де­
марш «Русской мысли» и от «поэта как такового»?
*

*

*

Якобсон, называя отношения Хлебников—Маяковский «очень слож­
ными», видел, что поэты и как личности «были очень разные». «Володя»,
по Якобсону,—«был очень тяжёлый и глубоко несчастный человек»;
«чрезвычайная сентиментальность» в нём сочеталась с «невероятной жё­
сткостью» и «невероятным эгоцентризмом» (см.: Янгфельдт Б. Якобсон-будетлянин. Stockholm, 1992. С. 45, 67, 129 и др.; для нашего тандема кри­
тиков эти страницы—нож острый: потому-то о них и молчок). Насколько
тесно связаны друг с другом разные черты «языковой личности» «Воло­
ди», созданный ею «образ автора идиостиля» (если различать эти катего­
рии) и отложенный на десятилетия тоталитарным режимом крах прочно
объединившего их политического дискурса, еще предстоит выяснить. Кроме
«Гения и злодейства», актуален сегодня (и, похоже, не менее), так сказать, ва­
риант проблемы в чеховской и хлебниковской интерпретации. Это—«Твор­
ческие способности и бесстыдство». По некоторым данным, Маяковскому в
1922 г. всё же было немного стыдно перед Хлебниковым.
У тандема—явно ни в одном глазу. 9-ую главку чеховской «Попрыгу­
ньи» (в ней уставший от операций Дымов привозит жене на дачу вкус­
ные вещи, надеется поужинать, отдохнуть, но уезжает за её тряпками, на­
скоро выпив стакан чаю) венчает фраза в особой интонации; её мы и на­
зываем чеховской: «А икру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и тол­
стый актёр». Неясно, так ли уж они виноваты, но представляется, что
наш сегодняшний мавродеризм опирается и на нас—тысячи (миллионы?)
тандемов брюнеток и блондинов, поджарых критиков, средней упитан­
ности бизнесменов... Если не выслушан, не освоен культурой этот чехов­
ский язык, то скоро ли будет услышано слово Хлебникова, а идиотизм в
его политиканском изводе станет недопустимым ни в большом—в Думе,
ни в малом и мелком—во внезапном опусе неких проходимцев на страни­
це уважаемого издания?
Вопросы—совсем не риторические. Попробуем искать на них ответы
сообща и в духе принципа дополнительности. Между тем для парижан
из «Русской мысли» один ответ, кажется, уже дан. Это к ним в первую
очередь обращены слова, сказанные недавно в космосе Василием Циблиевым американцу Фоэлу: «Майкл, ты не знаешь нашей системы»... Как
ни парадоксально, это её тайные и застарелые («идиотические») щупаль­
ца дотянулись до Парижа. Распознать её и их, как всякое политиканство,
можно лишь при анализе её совокупного смрада—нечистого душка от со­
крытия всей информации (или её важнейшей для читателя части), особо
пряного амбре у целостного идиостиля и всей «порнографии духа» со
сложным комплексом её парфюмерных «прибамбасов».
Комментаторы «Записок сурового реалиста...» были обвинены в недо­
мыслии. Куда б ни шло. Но вопреки «идиотизму», в котором пришлось

Поэзия, политика и политиканство

601

разбираться, у меня возникли, признаюсь, уже шкурные (курсив мой) со­
мнения: ты-то сам всё «домыслил»? На столе перед тобой оригинал-макет
первого (пробного) выпуска «Словаря русской поэзии XX века», которо­
му ты дал броское (а был уверен, что и точное, принципиально значимое)
заглавие «Самовитое слово». В этом Словаре—контексты десяти поэтов
(Анненский, Ахматова, Блок, Есенин, Кузмин, Мандельштам, Маяков­
ский, Пастернак, Хлебников, Цветаева). А что если Амелин и Мордерер
хоть немного правы? А не заразят ли хлебниковские контексты своим аб­
сурдом, и самым беззастенчивым враньём весь Словарь? Не только контек­
сты девяти поэтов-соседей, но самих составителей Словаря, его неповин­
ных читателей? Хм...
Была выстраданная десятилетиями Ясность—а тут оппоненты твоим
убеждениям наводят (пусть непорядочную) тень, угрожают твоей истине,
которой, ты думал, пора стать «общим местом,-—и Истине (пусть нена­
долго) возвращается её гордая прописная буква, а ясности—присущий
ей по природе хамелеонский характер. Подумаю; пока удалять кого-то из
Словаря рановато: уж очень “контрпродуктивны” мотивы, касающиеся
поэта, которого, возможно, скоро и многие назовут “наибольшим миро­
вым поэтом нынешнего века”» (Якобсон). Подумаем вместе: даже низ­
менное политиканство нельзя выводить из-под той сферы, где призван
действовать «принцип сочувствия».
Начать знакомство с ним можно со статьи выдвинувшего этот прин­
цип С. В. Мейена (в сб. «Пути в незнаемое»—М.: Советский писатель,
1977) или же не менее доступной книги Ю. А. Шрейдера «Лекции по эти­
ке» (М.: МИРОС, 1994; лекция 5. С. 61—68; автор адресует книгу «педа­
гогам, учащимся старших классов, а также всем, кто» и т. д., как говорил
в таких случаях Хлебников). А вот вывод Мейена: «Надо мысленно стать
на место оппонента и изнутри с его помощью рассмотреть здание, кото­
рое он построил». Построение нашего тандема рухнуло (лишь на мой
взгляд). Но вообще-то надо испытывать и потребность в оппоненте.
Наш распоясавшийся мавродеризм не только пирамидален, но и сис­
темен. Соответственно он охватывает любую властную вертикаль—обще­
российскую ли гаишную, столичную ли, на глазах заботливого мэра по­
множившую на ноль инвалидов Отечественной войны, или аппаратно­
академическую. То-то и наших академиков «не колышет» (что им Чехов?
А уж Хлебников и Митурич?) байка о переименовании РАН в
МАН. Один МАН (грузовик M.A.N.—Maschinenfabrik Augsburg-Nürn­
berg) сосредоточенно возит грузы, а другой (т. е. другая — Мародёрская
Академия наук) по-прежнему постоянно отвлекается на «холю и негу»,
как писал Хлебников, своего «самогонного аппарата» за счёт Науки и хо­
тя бы тех же in-valid’oB (не-год-ных, с точки зрения Министерства оборо­
ны СССР, преданных им—отделённых от ветеранов и выброшенных в
собесы в 1945-м, а нынче и не —год —яев, по одной из бесстыжих ТВ-пе­
редач— в программе «Сегоднячка» в ноябре 1997-го).
Вариантам мавродеризма, даже ослабленного, конца не видно и не бу­
дет. Но век кончается. И кажется первым нащупыванием какой-то очень
значительной Истины не совсем случайное появление выше в близком
соседстве друг с другом, но еще неясно, насколько глубокой связи, трёх
имён. Поэт-будетлянин Виктор Хлебников, физик Нильс Бор (он на три

602

ß. П. Григорьев. Будетлянин

недели старше поэта), палеонтолог и биолог Сергей Мейен» Это они (посвоему) открыли миру три дополняющих друг друга принципа: 1) «прин­
цип единой левизны» (1921; см. о нём: ж. «Русистика сегодня», Москва,
1996, № 1, с. 3—28), 2) «принцип дополнительности» (1927) и 3) «прин­
цип сочувствия» (1970-е годы)—для всех творян, включая сюда и поли­
тиков (но «вусмерть» политиканам любых разборов). Думаю, уже в пер­
вые годы нового века эти принципы неизбежно, несмотря на любые про­
тиворечия любых произволов, сойдутся в умах «человеества, верующего
в человечество», и определят новый виток поисков общечеловеческой
гармонии.
Декабрь 1997 — январь 1998

P. S. Для обсуждения проблемы «Политический дискурс в России» в
ИЯз РАН (1998) мною готовились развернутые тезисы на тему «Поэзия и
политика». Между тем в еженедельнике «Русская мысль» в декабре 1997
г. появилась, мягко говоря, странная агрессивная статья «Малиновая лас­
ка». Речение ОМ («Канцона», 1931) ее авторы использовали для побива­
ния не только П. В. Митурича, но и... Хл. Задачу, поставленную в тези­
сах, пришлось существенно изменить, как и их заглавие. Тиражом в 60
экз. тезисы были любезно опубликованы Ю. А. Сорокиным. (При этом
файл конвертировали из Lexicon’a и типографский набор оказался не
вполне аутентичным.) Хотя «Русская мысль» заблаговременно получила
авторскую распечатку статьи, только в июне 1998 редакция отозвалась:
мне позвонила из Парижа Наталья Горбаневская и попросила сократить
текст до размеров полосы еженедельника, предложив и свой вариант со­
кращений и редактуры. С живейшей благодарностью я проделал необхо­
димую работу и, как и было договорено, отдал новый вариант статьи в
московскую редакцию «РМ» для передачи по факсу в Париж. Дальней­
шее осталось мне неизвестным. Статья в «РМ» не публиковалась. Автор
же опрометчиво не оставил себе копии нового текста. Здесь ст. печатает­
ся в первоначальной редакции, тем не менее окрашенной и радостью
пусть беглого, но общения с Н. Горбаневской.
Что касается «лавров разоблачительства» Будетлянина, то, видимо,
«чуду XX века» не пробиться к общественному сознанию без ряда откро­
венных проявлений чудовищной неблагодарности к поэту, о которой в
1922 г. писал ОМ, и, конечно же, без оперативного разоблачения «разо­
блачителей».

«Заботясь о смягчении нравов...»
И спичка серная меня б согреть могла.

1, «Заботясь о смягчении нравов, я многого не успел сделать»,—этими
словами, в сплаве пафосно-автоиронической и спокойно сожалеющей
констатирующей интонации, заканчивал Хлебников свои ответы на анке­
ту С. А. Венгерова в августе 1914 г.1. Не сразу замечаешь, что «естествен­
ный» смысл признания имеет соперника: где это «многое»? То ли в ка­
ких-то иных областях, то ли именно здесь, в «смягчении нравов»? Сего­
дня кажется, что «нравы» перевешивают. И тогда их «смягчение»—это
не осознанная нами (мной) сверхзадача для известной главной «осады»,
занимавшей поэта,—«осады времени», больше того—тот фокус, где схо­
дятся любые из его «осад» и прежде всего такие, как «осада толп (мно­
жеств)», т. е. в первую очередь позднейшие (осмеянные как «утопии»)
идеи социального «обустройства», и «осада слова». Дефиниция:
«Слово—пяльцы, слово—лён, слово—ткань» (1908) становится прямым
следствием клятвы «найти оправдание смертям» (1904; по формулировке
1919-го — «законы времени»; «Свояси»), Ригоризм «естественного» анкет­
ного смысла тогда снимается, а этическая компонента идиостиля высту­
пает как доминанта.
Невозможно подвёрстывать и весь раздумчивый Этос Будетлянина
под явно расхристанный, натужный, а то и полупародийный «моралитет»
множества словесников от кубофутуризма и вообще под «авангардизм»
(не Авангард!) разных времён и народов2. Вне круга «гилейцев» (их «Ве­
ха»3 щедро и всё же с разбором, как очень многих, авансировал именем
«будетлян», а затем — «предземшаров»), отметим инскрипт Малевичу. С
виду каламбур, на глубине—это «выпад»: «Казнимиру—Велимир»4. Тот
же этический момент—«измена» Маяковского—стал причиной разрыва
с ним в 1922 г.5. Характерно, что после кончины Будетлянина ЛЕФ (не
1 Твор., 642. — Следует помнить, что на этику и мораль («западные слова») у Хлеб­
никова запрет.
2 См. в наст. изд. (ВГ 1999 б] (готовилась для сб. «Искусствознание»; б. «Вопросы
искусствознания») и [ВГ 1998 в, д], а также [ВГ 2000 г].
3 Один из псевдонимов Хлебникова (Твор.,708—709; 1918).
4 См. ниже примеч. 12 и текст к нему.
5 Беззастенчивость Маяковского, так и не озаботившегося возвращением «другу» в
1922 г. рукописей (автор-то вручил их именно ему для издания в 1919 г.; позже Якоб­
сон, не извинивший «Володю» за эту «идиотскую историю», свидетельствовал, что он

604

В. П. Григорьев. Будетлянин

весь) если не сразу и не совсем потерял к нему интерес, то всё пытался за­
гнать его обратно—в футуризм (Шкловский). Но и таких близких «Вехе»
людей, как Митурич и Татлин, то же будущее показательно развело6.
Трудно пока с определенностью сказать, доминировал ли этос Круче­
ных над этосом Хлебникова в творчестве чинарей (или/и обэриутов; осо­
бый случай—Заболоцкий). Но для 60-х годов ясно, что пёстрый андегра­
унд Хеленуктов использовал «пароль—Хлебников» лишь как условную
этикетку для всего нескольких, внешне понятых и обессмысленных в аб­
сурдистской эстетике «поэтических приемов»7. Тогда же и позднее «Ве­
ховская этосфера» осталась чуждой первому у нас «постмодернисту»
А. Синявскому, а теперь она отчуждена и «развитым постмодернизмом»
М. Эпштейна или В. Курицына, впрочем, не более, чем «недоразвитым
феодализмом» различных нынешних фондов, не исключая и Фонда куль­
туры имени Н. Михалкова.
Из поэтов военного поколения даже Давид Самойлов, очень внима­
тельный к Хлебникову, «воображаемой этикой» Будетлянина не заинте­
ресовался. И ничуть не затронутый (как будто) его поэтикой Александр Межиров, так явно, хотя, кажется, не так уж логично противостоящий «аван­
гарду», строил свою блестящую этику стиха, лишь референтно (и—изредка,
но ярко—паронимически) перекликаясь с «Вехой», например, строчками:
Но даже смерть — в семнадцать — малость,
В семнадцать лет — любое зло
Совсем легко воспринималось.
Да отложилось тяжело.

Из «больших шестидесятников» подали было надежду на вкус к «это­
сфере» Хлебникова Вознесенский и Евтушенко, кто-то еще. Но не оправ­
дали её. «Поэт—(еще) да. Мыслитель или Учитель (жизни)—(решитель­
но) нет»—примерно таков и сегодня статус «Вехи»8.
2. Между тем многие публикации, в том числе и работы велимироведов (А. Е. Парнис и др.; иллюстрации здесь представляются избыточны­
ми), пестрят вариантами уравнения «футуристы = будетляне». Оно упря­
мог их издать; но даже не вернул!). Ср. «выпыт» иного «друга» Велимира — А. Кручё­
ных: ст. «Азеф — Иуда — Хлебников» (!); бесцеремонное обращение с текстами «ге­
ния» Бурлюком, И многое подобное. Настоящей этической оценки всё это не полу­
чило. Одно ясно: оппозицию «будетлянство ! футуризм» определили и когнитивные,
и гносеологические, но, главное и основное— этические факторы (как ни сво­
еобразны были футуристы). См. в наст. изд. [ВГ 1999 д].
6 См. [Митурич 1997 : 160—161].
7 См. обзор: Савицкий С. Хеленукты в театре повседневности. (...) И НЛО, № 30
(1998). — Ср. ст.: Сурова О. «Самовитое слово» Дм. Ревякина И НЛО, № 28 (1997); «бу­
детлянство» этого поэта пока вполне условно.
8 Доклад Винокура «Хлебников (вне времени и пространства)» М. И. Шапир ком­
ментирует: «тог, кто правильно понимает, но неправильно оценивает, сегодня нам
дороже тех, кто правильно оценивает, но неправильно понимает» [Винокур 1990 :
364]. В 1945 г. я слушал этот доклад, многим ему обязан. Но hic et nunc считаю, что
Винокур неверно оценил «Веху», так как не понял его. Заметим, что в предметном
указателе к этой книге Винокура нет «этического».

•Заботясь о смягчении нравов...»

605

мо сваливает в одну кучу «отца русского футуризма», «иезуита слова» и
«горлана-главаря» с «главой будетлян». Будто и не было у «Вехи» «прин­
ципа единой левизны» (ср» «принцип единой полноты» Пушкина—* ре­
конструкцию известного рассуждения о двух родах бессмыслицы).
Следствия уравнивания футуристов с «будетлянами» можно видеть в
представлении о том, что «будетлян» было пруд пруди (хотя всерьёз сто­
ит говорить разве что о выстраданном «полубудетлянстве» одного Ман­
дельштама9), и, соответственно, в нашем этическом нечувствии к масшта­
бу Хлебникова, в бесцеремонном обращении с его именем.
Конкретные материалы по этой проблеме отложим до пункта 4. Там, в
жанре экспериментального полистилистического текста, но в рамках на­
учного дискурса обсудим этико-филологические проблемы и, независимо
от «полистилистики» постмодернизма, связь «принципов XX века» с Иг­
рой, Маской, категориями Иронии, Истины, с «полистилистикой идио­
стиля» (не идиолекта!). О связи «идиостиль—маска—содержание текста»
заметим: 1) «этическое» в художественном языке не просто «охватывает»
язык, дискурс, идиостиль, отдельный текст, высказывания и интертек­
сты, слово как экспрессему (ср. «понимание чужого» как «этику филоло­
гии»), ио составляет их сердцевину; так что 2) выражение «этические
коннотации» выглядит оксюмороном: «этическое» относится к самому яд­
ру Смысла; 3) даже морфонология и фонология, семантизируясь в поэти­
ческой речи, позволяют, кажется, говорить об «этическом» и в «семанти­
ческих ореолах метра», паронимии, чуть ли не в дифференциальных при­
знаках фонем (ср. дух > бух, большевик > большевик, негодяи > нехотяи и
асимметрию в оппозициях «звёздного языка»: Эль /
Гэ / Ка).
3. В доминантной для «Вехи» доброуке (< наука) и его деонтическом
диалоге собственно эмоциональные черты дискурса сильно вардируют по
их лингвоэстетическим и «заязыковым» характеристикам. Множество на­
личных «кандидатов в интертексты»—это афоризмы («Стать звонким
вестником добра» и «Чтоб человеку человек / Был звук миров, был пес­
нью слышен»; даже целые строфы типа: «Я спорить не берусь, /Но, ду­
маю, мы можем ! Так жить, чтоб стала Русь / Нестыдной жизни ложем»),
но изобилуют и претендующие не более чем на улыбку неразвёрнутые
сравнения (например: «Служебным долгом внизу река шумела»; Ман­
дельштам не объяснил, почему «Хлебников шутит—никто не смеётся»10).
Примечательны и мемория о том, как «Веха» до «Декларации прав по­
эта» (1918) предложил принять «Декларацию обязанностей поэта»11, и
ласковая Доброкузня (образ связан с художником Доброковским; Баку, 1920),
которая противостоит беспределу наружной Доброказни, где «день и ночь /
Они пытают и казнят» (о Чрезвычайке; ср. выше о Казнимире Малевиче)12.
9 О проблеме «Хлебников — Мандельштам» см. в работах автора в наст. изд. и в
«Литературе» к нему.
10 См. в наст. изд. ст. «‘Хлебников шутит...', I. (...)» (и «Литературу»).
11 (Спасский 1935]. — Ср. ООН, недавно начавшую разговор о «Декларации обя­
занностей человека».
12 Киктев М. С. // Буклет к выставке «Доброковский / Хлебников». Музей Анны Ах­
матовой в Фонтанном Доме. Л., 1992. — «Веха» произвёл «революцию в литературе»,
а в его «методах — мораль нового поэта» [Тынянов 1965 : 295—299].

606

В. П. Григорьев. Будетлянин

При сопоставлении нравственно-философских позиций, выявляемых
и у мыслителей (а их игнорирует обуженное понятие «авангарда»), оппо­
зиция «будетлянство / футуризм» играет не менее важную роль. Знак ра­
венства между «футуризмом» и «будетлянством» чреват тяжёлыми абер­
рациями. Это касается, например, идей Б. Гройса или постулатов об от­
ветственности «революционной культуры» за «тоталитаризм» XX века13.
Своих «собеседников» Хлебников вербовал у «всех времён и народов».
Это были его соратники в основных «осадах», так что главными крите­
риями отбора могли стать, казалось бы, лишь когнитивные и гносеологи­
ческие критерии. Но уже 1904 год, далее гибель «Титаника», война и ре­
волюция, выдвинув на первый план Odium fati, обнаружили этические
приоритеты. Они преобразовали Совет из «Детей Выдры» в Предземшаров, обусловив и «чистки» этих последних. Положительным героем, эти­
ческим идеалом в 1922 г. для Хлебникова стал Нансен. Ему присваивает­
ся один из самых главных у «Вехи» эпитетов: давний «суровый долг» и
новый «дружеский долг» сходятся в варяге суровом, (стих. «Я вышел юно­
шей один...»). Раннюю «хотель» «Веха» вплавил затем и в стыд за людей,
и в нежную укоризну: «Сами законы творим, законов бояться не надо» («Де­
туся!..»). Нансена он воспел и за помощь делом в борьбе с Волгохульством (го­
лодом в Поволжье), и по ощущению общности этических принципов.
Между «языками этики» и «этикой языка» не стоит вбивать клин. Ведь
в реальности мы говорим на этодиалектах и нуждаемся в «детском языке»
андерсеновского героя. Хлебникова занимала в первую очередь логика и
этика эвристики, а не эпистемологии, этика его идиостиля противостоя­
ла любой мародёрской этике и этике «черубийства». Предварительно
обобщая, можно сказать, что этические сердцевины идиостилей прямо
призывают нас к аккуратным оценкам «содержаний», выходу интеридиоэтики на глубины, к сущности сопоставляемых интеридиостилистических
характеристик.
4. И вот обещанный в разделе 2 текст. Это—ответ «дуплету» по «Вехе»
в двух публикациях Вл. А. Успенского, уважаемого коллеги, признанного
остроумца и «специалиста по игре с числами»14. Но он весьма коварно
приписал «Вехе» (через «скрытую полемику» академиков —Я. Б. Зельдо­
вича с А Б. Мигдалом) двустишие: «Могучий и громадный, далёк аст­
ральный лад. / Ты жаждешь объясненья — познай атомосклад»15. На моё
недоумение по этому поводу, обращённое к Вл. А. в беглом разговоре, и
шутливую угрозу «картелью», уже все читатели и я получили остроумный
ответ16. Вл. А подчеркнул; он же упоминал, что это были лишь «разыска­
13 См. [ВГ 1996 д : 21J. — Ср. переход у В. Хализева: философские опыты Ухтом­
ского были отвержением тех «воззрений, которые вслед за С. Булгаковым естествен­
но назвать “духовным футуризмом”. В "будетля неком” русле— и идея социальной
революции, и ницшеанская концепция сверхчеловека, и символистская программа
преображения человека в артиста (.../» (НМ, 1998, № 2. С. 229).
14 Этот «наимал» мягко преобразует номинацию у Вл. А (см. ниже).
,5 [Обширнейшие «Предварение» и «Примечания» к «Семиотическим посланиям»
А Н. Колмогорова] // НЛО, № 24 (1997). С. 208, 207.
16 В журнале — приложении к НЛО (см. примеч. 1 к разделу 4). Только здесь мы
узнаём, что двустишие «Хлебникова» следует прочитать и по первым буквам слов, но

«Заботясь о смягчении нравов... »

607

ния» Зельдовича,—рассказав, как тот сам легко «купился» на лестное для
него «письмо Гейзенберга»: Мигдал сфабриковал его так, что начальные
буквы строк составляли фразу VY VSE DURAKI. Но в НЛО ни слова не
было сказано о том, как следует читать изделие Зельдовича, публично из­
галявшегося с помощью Вл* Л над Хлебниковым. Всё это я далее обсуж­
даю, подчеркну, в жанре полистилисгического эксперимента (с закавы­
ченными цитатами из Вл. А., примечаниями, а местами и подражатель­
ной, намеренной невнятицей), имея в виду и остранять свою пропаганду
нового журнала «Неприкосновенный запас», посвященного «очеркам
нравов культурного сообщества» и начавшего свой путь с защиты уни­
жающей поэта мистификации. «Смягчит» ли мой «ответ» Вл. А и Я. Б. Зель­
довичу «нравы культурного сообщества», не знаю. Но не исключено, что оно
осмотрительнее станет теперь обходиться с именем Хлебникова.

Требуется... Иоанн Златоуст17 (об одном «казусе» в «этике филологии»)

।

Итак, это мой Дантес!
(Кедрин)
Наша разница в возрасте невелика (...)
(Межиров)
Тонкость не доказывает еще ума.
(Чехов; по памяти)
— Понятие, дополнительное понятию Ис­
тины? — Ясность.
(Бор; реконструкция18)
— Не во что занемог дядя? — Нев шутку.
(Школьный фольклор)

«Сам дашол, и доводи лошадь масс». Благодаря Сергею Игоревичу
Панову, до меня «дашол» смех Владимира Андреевича Успенского, и мою
массу он «довёл» (по метафорике этого перевертня). Накануне «дуэли»,
люди, я думал о высоком: «богословии о человеке»19, статусе «богов зву­
ка», проблеме века «Хлебников и Шнитке»; под дулом Лепажа—о «Хлеб­
никове, Колмогорове и фрактальности». Бог судья специалисту по паде­
жу20. Он чётко (как мальчику мальчик у Г. Гейне в «Ideen. Buch Legrand»)
объяснил, почему В. П. и квипроквошный В. Н. недостойны «дружбы» с
слово «ты» — полностью. Только попробуй NN опубликуй нечто подобное из «Пуш­
кина», «Бунина», «Цветаевой»...
17 См.: Успенский Вл. А. Требуется секундант// НЗ, 1998, № 1. С. 72—73.
18 Мигдал А. Б. Физика и философия // ВФ, 1990, № 1. С. 15. — О связке Бор—
Хлебников и «принципе единой левизны» — в других наших работах.
19 Хоружий С. С. Диптих безмолвия. М.: Центр психологии и психотерапии, 1991.
С. 21, — Эта работа мне представляется очень важной. Не здесь ее обсуждать.
20 Здесь ни капли иронии! Вл. А — живой классик-грамматист. — Но далее Труд
отделения цитатных кавычек от осграняющих моих благоволите, М. Г., поручить се­
кунданту. Совет ему известен: «не трожьте музыку руками», а Хлебников — это и му­
зыка. — См.: ГерверЛ. Л. Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских по­
этов (...). Докт. дисс. М., 1998.

608

В. П. Григорьев. Будетлянин

помянутым смехом: потому что забыли про genitivus от mensa (лат. "стол’).
И добавил: «эстет» ты, дескать, «виднейший» ты «Ручко» («Читатель пом­
нит»? Я не помню, кто такой—Ручко). Выхода нет. Мы, конешно, не Га­
луа, но умрём и за «полистилистику». Прощайте. Не поминайте лихом
две-три моих «огрызки» на Вл. А. как типичного представителя нашего
бомонда21.
Но пора и «воскреснуть»: «Зангези жив, ! Это была неумная шутка»
(Твор., 504).

Три «стороны» и целых пять «презумпций» Вл. А., «давнего знакомца»,
так искусно переплетены с его «смешанными чувствами» (вплоть до «ужа­
са» и «содрогания»; и ни капли—ни «полпрезумпции» собственной не­
правоты), с мастерством реферирования чужой устной речи etc., что оста­
ётся лишь, вняв и уроку нарциссической иронии, залиться стыдом, сми­
ренно осознать себя, двойного ИОВа, самым недалёким из читателей
НЛО и НЗ и, принеся Вл. А. скорбные извинения (да благосклонно ли
он, благополучный, их примет?), отозвать «картель». Как чеховский скво­
рец, «махнуть лапкой».
.
Что мешает? «Специалист по совершаемой Хлебниковым игре со сло­
вами», я увидел в этих словах о ПОЭТЕ (но и обо мне) КЛЮЧ к «игре»
Вл. А., «войне за анаграмматическое наследство». Огню на поражение и
моего «mens’a» (род.п. — mentis; т. е. моей «ментальности») отвечу «трой­
ным ударом», картели предпочту картечь. И да продырявят «подкали­
берные» эпиграфы — пять «одностроков» (а выше было и четверости­
шие)—тяжёлые танковые эпиграфы Вл. А. («Нас стояло» в «оны дни» у
Старой Руссы: пострелял-таки из 45-тки).
Школы Колмогорова и Реформатского не враждовали; древней мудро­
сти, на моей памяти, следовали: до спора—усвой и изложи позицию оп­
понента с такой точностью, чтобы он с этим изложением согласился. «Рефе­
рат» у Вл. Л мудрости изменил: дистрофик по полноте (а публичным «уп­
рек» стал не раньше июня: конф. «Языки этики» и проч.), «реферат» странно
«не согласован», как оглашение частного письма без ведома... Не допускаю,
что это скрытная «шестая презумпция» Вл. А Назову лучше два общих для
нас, надеюсь, «начала» из искомой системы «принципов XX века»:
1. «Принцип интеллигентности» Чехова, противостоящий и самома­
лейшему мародёрству. Вот интонация конца 9-ой главки в «Попрыгу­
нье»: «А икру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и толстый ак­
тёр»22. — Забыто?
21 Вспомним серьёзный хлебниковский неологизм вружба и его же полусерьёзную
«Смерть будущего» [СП, 3, 100; 1921]. — Спасибо Вл. А. за урок акрибии. В не очень
строгой «полистилистической» (вплоть до полуёрнической) форме мы обсуждаем с
ним не столько друг друга, сколько — на поверку — общие проблемы ид иостилей.
22 И у «ворот XXI века» (М. Чудакова; НЗ, № 1. С. 67—71) «власти» — почти сино­
ним онтичеховской «не-интеллигентной интеллигенции». Ср. пары «интеллектуал /
Интеллигент» и «футурист / Будетлянин». — И см.; Беседы В. Д. Дувакина с
М. М. Бахтиным. М.: Прогресс. 1996. С. 124—125.

«Заботясь о смягчении нравов,..»

609

2. «Принцип сочувствия» Сергея Викторовича Мейена (1935—1987),
замечательного учёного и мыслителя, тоже обращённый ко всем и каждо­
му: «Надо мысленно стать на место оппонента и изнутри с его помощью
рассмотреть здание, которое он построил»29. Не замечено?
Человек—это идиостиль (и так может выглядеть сегодня старое мот­
то). Мы всегда выдаём «наше содержание». Акад. Зельдовичу, ослеплён­
ному содержанием «письма Гейзенберга», было не до того, что содержа­
ние подчинено стилю. Хлебников же, этот «изумительный безумец» (мы
связали метафору Бора, его ровесника, с оценкой Поэта у Ахматовой), за­
нимался не «игрой со словами», а «осадой Слова». Вл. А не внял допуще­
нию: уже «воображаемая филология» Хлебникова поставила его в ряд та­
ких учёных, как Гумбольдт, Потебня и Соссюр24. Зельдовичу и это было не­
вдомёк. Но теперь, «с подачи» Вл. А, скажем мягко, уровень своих представ­
лений о «Лобачевском слова» (Тынянов) они обнаружили не где-то в УФН.
Перед филологами приписал-таки Поэту изделие уровня Вас. Журав­
лёва именно Вл. Успенский. Как мастер-тополог он вывернул наизнанку
давнюю («читатель помнит»?) и пошлейшую историю с плагиатом у Ахма­
товой. «Лепет оправданья» Журавлёва не может идти в сравнение с изы­
сканной манерой Вл. А. Связь «манеры» с «идиостилем», видимо, непря­
молинейна. И всё же. «Бесконечный тупик» примечаний к примечаниям
к примечаниям в ст. Вл. А. в НЛО, по меньшей мере, может утомить, а
витиеватый путь к разъяснению «массам» детской истории с прюдским
табу в давнем органе на прямое имя «органа», именовавшегося и эфедро­
ном,—вызвать как всякий принудительный ассортимент даже «ярость масс».
«Трижды герой Соцтруда» и «просто» акад. Мигдал именовали друг
друга как им было угодно, прибегая при этом к любым из «практик», по­
сильных «домашним поэтам» (и развитой полистилистикой вызывая по
меньшей мере понимание). Но первичное право их обоих, акад.
А. Н. Колмогорова, Вл. A etc. «не любить» Поэта (и «зная его») я отличаю
от принародной «филологической» насмешки над ним, которую «легко­
чувственно» допустил коллега, и противостою ей, окрашенной у
Вл. А. «элитарным» хохотком—и вкрадчивым, и превосходительно-побе­
дительным.
Можно было и задуматься: почему же нет ни одной мало-мальски
удачной попытки написать пародию на Хлебникова? — Но это в сторо­
ну.—А вот издёвок и насмешек поэт не прощал никому. Сегодня он, про­
возглашавший равенство (илийство), сам на всех и на всё смотревший
«вплотную и вровень» (Тынянов), беззащитен. Играя, ради соединённых
лавров новой Черубины и фарсово повторяемого Волошина, Вл. А за­
видной Игре на fair field’e предпочёл беспроигрышную la faveur в остро­
23 Подробнее см.: Шрейдер Ю. А. Лекции по этике: Учебное пособие. М.: МИРОС. 1994. С. 61—68. — С оговорками принцип обратим: негоже всем нам скупиться
на оппонирование. Это при широко понимаемом лысенковании (см. о нём у Жореса
Медведева) «оппонентов не держат*.
24 Признаюсь, меня огорчил и логический сбой в «лингвистическом» аргументе
Вл. А (сн. 6 его ст. в НЗ), касающемся «игры со словами»: уж аббревиация-то и сра­
щение ни в чём не виноваты, даже будь «Ословление» и «Скорнение* чистыми игру­
нами под пером Хлебникова. — См. здесь выше.
20- 1826

610

В. П. Григорьев. Будетлянин

умии. Ещё кандидат на «шестую презумпцию»? Невольные «Новые Апол­
лоны» не виноваты: жертвой журналов пали не Анненский и не Хлебни­
ков, как в 900-е гг., а, по-моему, публикатор Вл. А., косвенно задев, что
тоже досадно, и Колмогорова.
В увлечении хохотком Вл. А. обнаружил и пристрастность, которую,
впрочем, нетрудно понять и даже простить. Из хорошо известных ему
«разысканий» не одного лишь Зельдовича, не ввёл же он в околонаучный
оборот ни его пародии на Пастернака (ныне «священную корову»?): «G
жестокостью сотен и сотен Аттил...» (с рифмами «Валькирий—харакири»
etc.; в известном мне автографе: Атилл),—ни легенды о своём учителе,
который, как рассказывают, перегребал двоих молодых, ни адресованно­
го Брюсову акростиха (на слово «пробка»! Не вспомню сейчас, кто был
его автор), ни безымянного (видимо, переводного) «гексаметра»25:
То-то, однажды сбоив, вдругорядь спешишь оступиться.
Выбери что-то одно: стыд или мощь счетвери26.

Брюсова, Пастернака etc. Вл. А. пожалел, Хлебникова—нет. Думаю, и
потому, что пренебрёг контекстом нападок на Поэта. Я же считаю своим
долгом защищать его от них и от ссылок Вл. А. на идиотизм «цензуры»
1971 г., безразличных к издевательствам в хлебниковиане 20-х—90-х го­
дов. Совсем недавно пришлось разбираться и с беспримерными помоя­
ми, вылитыми на Поэта, на «самый чистый голос моего времени» (Н. Пу­
нин; и нашего), тандемом беспардонных авторов2’. Шкловского, Вас. Ак­
сёнова, И. Глазунова, Б. Гройса, А. К. Жолковского etc., etc. обойду. Но
напомню, как обходился Поэт с теми, кто «пачкал» его имя: «До свида­
ния, овощь!» (1914 : о «новейшем французике из Бордо» Маринетти)28.
Однако, следуя призыву в рассказе Дж.Лондона (помнится, под загла­
вием «Польза сомнения»), не пора ли нам с Вл. А., в духе формулы Cujus
regio, ejus religio, замириться и пойти выпить коньячку? (Мне,
увы—только пригубить). Караул у «имени славного» (из «Оды» Мандель­
штама) не устал—«картечь устала». И читатель, обделённый смыслом на­
шего заглавия. Оно имело в виду молитву св. 1оанна Златоустаго:
25 См.: Гаспаров М.Л. Русский стих 1890-х— 1925-го годов в комментариях. М.:
Высшая школа. 1993. С. 129—131, 21—25. — NB! Автор книги в дорогом для меня её
экземпляре исправил грубое квипрокво издателя: «Русские стихи». — Ср. статью
Вл. А о квипрокво в НЛО № 28.
26 В слове вдругорядь под ударением, видимо, «о». С. И. Панову и мне «гекзаметр»
кажется слишком «натужным», чтобы не подозревать теперь и в этом «домашнем из­
делии» если не «акро-», то «месослбва» или чего-то подобного. Наши попытки рас­
крыть таковое пока не увенчались успехом. Какого-либо намёка на связку «аппенди­
цит — стыд» у Хлебникова (и, много позднее, у Вознесенского) здесь во всяком слу­
чае, кажется, нечего и искать.
27 См. «Русскую мысль» (№ 4201. С. 14; 11—17.12.1997), но сначала бы — нашу ста­
тью «Поэзия, политика и политиканство» в издании: Политический дискурс в Рос­
сии— 2 [Материалы совещания 29.3.1998; ИЯз РАН]. Под ред. Ю, А Сорокина и
В. Н. Базылева. М.: Диалог-МГУ. 1998. С. 23—30 (см. в наст. изд.).
28 Хлебников В. Неизданные произведения. М.: ГИХЛ. 1940. С. 368. — Не так уж
уверен, что текстолог Н. И. Харджиев (и я здесь) всенепременно обязан был сохра­
нять такой выразительный сегодня «ерь» в овощь.

«Заботясь о смягчении нравов...»

611

Господи, избави мя (...) и окамененнаго нечувств^я.

Допускаю, что в этом «Ответе Успенскому-Зельдовичу» не менее деся­
ти «аронов занудливости» (по И. А. Мельчуку)29. Со своей стороны, отны­
не стану измерять «нечувствие» в сложившейся системе MUZ исключи­
тельно вяками30. Блестящую насмешку Мигдала VY VSE DURAKI само­
критично прочитаю: MY... Но, постояв когда-то на глыбе слова «Мы»
(«Пощечина общественному вкусу»), кубофутуристы так и не поняли, на­
сколько же выпирали из этой «глыбы» Будетлянское «Я», его идиостиль,
его великая «за-языковая личность». Ну, a MY? А «вы»—«элита», «интел­
лектуалы»?
Теперь прислушаемся и к «Гейне» (он не сердился):
Ich grolle nicht, хоть больно ноет грудь.

«Смех во время чумы» (И. Петровская)31, он—с особой болью.
Сент. 1998 — август 1999 г.

P. S. Этике Хл от кого только не доставалось—ее обличали Дм.Петровский и обелители Маяковского в «деле о пропаже» рукописей Вехи,
П. Палиевский (его зубодробительные «мнения» разоблачались еще в
1983 г., в «Грамматике идиостиля»; об их пересмотре мне неизвестно;
они будто затаились в сердце ИМЛИ) и В. А. Сарычев (он безоглядно
применил к творчеству Хл, который якобы «лишает человека духовного
стержня», то, что в конце 60-х гг. писал С. С. Аверинцев об этике языче­
ства [Сарычев 1991 : 308]). Как потрудились над Хл и ОМ Г. Амелин и
В. Мордерер, мы видели в предыдущем этюде. Как может существовать
литературоведение без протестных акций по поводу всех подобных напа­
док, для меня остается загадкой. Возможные отгадки или говорят что-то
определенно не слишком хорошее об этике в самой науке о литературе и
в критике, или/и о продолжающемся расползании идеологии «пофигиз­
ма» в филологической среде. В. А. Успенский, кажется, всего лишь не­
много оступился: он «просто» позволил себе поступить с Хл так, как едва
ли поступил бы, скажем, с Ахматовой или ОМ. Но некоторый этический
рубеж он переступил—и я счел себя не только вправе, но и обязанным
дать нарушителю границы отпор, защищая Хл, обозначая эту границу те­
ми же доступными полистилистическими средствами и ожидая подмоги.

29 О харизме и «категоричной манере» И. А. Мельчука рассказано в кн. Фрумки­
на P. M.Q нас— наискосок. М.: Русские словари. 1997.
30 Аббревиатуру MUZ читатель расшифрует без труда (на всякий случай: М —
Мигдал...). Для неологизма вяки вспомним имена двух главных и ответственных
основателей «системы MUZ».
51 Известия, 12 сентября 1998 г. С. 6.
20*

Хлебников и Пушкин
Наш век — торгаш; в сей век железный
Без денег и свободы нет.

Пушкинский Книгопродавец в 1824 г. «как бы» заглянул в наш 1999­
й. Пушкин «актуален» как никогда. Но тему, вынесенную здесь в загла­
вие, далеко не всякий читатель сочтет «проблемной» и даже любопыт­
ной. На то Культура знает много причин, и антиномия денег и
свободы—лишь одна из них. «Мы ленивы и нелюбопытны», — укорял
Пушкин. «Будущее уходит от лени»,—обобщал Хлебников, его преем­
ник, обещавший: «И войско песен поведу / С прибоем рынка в поеди­
нок». Такого «прибой рынка» не прощает никому. Пресловутый «застой»
и недоразвитый феодализм сталинских или хрущевских etc. (любимое
Пушкиным сокращение; ср. знаменитое «И т. д.» у Хлебникова) вплоть
до нынешних полупочтенных лет с этим «прибоем» странно смыкаются в
их беспардонном отношении к Будетлянину и в его «приятии так ска­
зать» (Андрей Белый). Наше время, может быть, тоже великое, но «людити» отстают от «времени», и поэтому «мерило вещей у многих вчерашнее,
у других домашнее»,—как писал об этой коллизии Ю. Н. Тынянов в бле­
стящей статье «О Хлебникове» (1928). Позабыв о ней, век не прочитал ни
Хлебникова «глазами Пушкина», ни Пушкина «глазами Хлебникова». В
их беспримерных, если вдуматься, «самостояньях», не переводимых без
колоссальных потерь на другие языки.
Наш «век-торгаш» уходит с полистилистическим раздраем постмодер­
низма, этой безотчетной пародией на прославленный и необыкновенный
пушкинский протеизм. Сама по себе «полистилистика», конечно же, ни в
чем не виновата. И сквозь нее способен проходить воспетый Пушкиным,
не избыточный и двести лет спустя «луч животворный Аполлона». «По
узорной пестроте» и потенциальной «веселой остроте» подлинная поли­
стилистика близка как Пушкину, так и Хлебникову. В 1815 г. была напе­
чатана еще легкомысленная «Моя эпитафия» Пушкина:
Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,
С любовью, леностью провел веселый век,
Не делал доброго, однако ж был душою,
Ей-богу, добрый человек.

Юношеская прозаическая «эпитафия» Хлебникова «Пусть на могиль­
ной плите прочтут...» (1904) увидела светлишь в 1940 г. Она серьезна, но

Хлебников и Пушкин

613

где-то на глубине и в ней можно увидеть те же пушкинские «какое-то ве­
селое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться».
Юбилей Пушкина заставляет помнить об этом и в наших заметках. Вооб­
ще говоря, публицистам, популяризаторам и ученым тоже не заказаны
просторечие и полистилистика. Мы и без Пушкина хорошо знаем: «не­
сносен Фире ученый, / Педант надутый и мудреный—/ Он важно судит
обо всем, / Всего он знает по немногу» etc. А зарницы или элементы поли­
стилистики знакомы и Пастернаку: мирился же он в своем высоком «Ав­
густе» с чуть чужеродным оборотом «Я вспомнил, по какому поводу /
Слегка увлажнена подушка»..« Когда-то «Культурная инициатива» помог­
ла и нашему коллективу, занятому созданием Словаря русской поэзии
XX века «Самовитое слово». Но даже под эгидой Дж. Сороса наш скоро­
стрельный век, в лице знатных филологов, никак не осознает «парадиг­
мы Будетлянина», всё еще (и в 1994 г.) считая, что он от пушкинского на­
следства «уходил»! От вопроса о том, «прав или не прав» этот поэт с его
кредо, этому веку, похоже, действительно удается «уйти». С сомнитель­
ным успехом.
Между тем Хлебников рано определил свои ориентиры в классиче­
ской русской литературе. К 1908 г. восходят два простых и столь значи­
мых неологизма—-«достоевскиймо» (< письмо) и «пушкиноты» (< красоты):
О, достоевскиймо бегущей тучи!
О, пушкиноты млеющего полдня!
Ночь смотрится, как Тютчев,
Безмерное замирным полня.

Интересы Будетлянина простирались от сказок, мифов и «Слова о
полку Игореве» до «могучей волны» Интернационала, от Пифагора и
Ариабхаты до Лао-цзы, Лейбница, старообрядцев и бехаизма, от Грибое­
дова, Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Островского, А. К. Толстого,
М. Кузмина и А. Белого до Гайаваты, Леонардо и Моцарта, до Шекспира,
Флобера, Уитмена, По, Верлена и Пикассо... Понятно, что гений не мо­
жет не «уйти вперед» от своих предшественников, но лишь с любовью «к
отеческим гробам» и лишь в том случае, если он не «полновластно-бессоз­
нательно» (!) обращается с языком. Но именно такое нелепое отношение
к языку «видят» пока у Хлебникова литературоведы. Что ж, его просто не
существовало как поэта и «творянина» для Горького, Бунина, Набокова.
Бродский неопределенно, а всё-таки несколько раз цитировал его. Ман­
дельштам...
Оставим его, единственного в XX веке «полуБудетлянина», до конца
наших заметок, не упустив, однако, случая отметить выдвинутое им, как
вспоминал Н. И. Харджиев, перед отъездом в Саматиху (1938; и послед­
ним арестом) мотто: «В Хлебникове есть всё!». Позже Харджиев был по­
ражен, узнав о словах Веберна: «В Бахе есть всё!». Любопытно, что в 1987
г. Л. Л. Гервер, исследуя «музыкально-поэтические открытия» Хлебнико­
ва, уже сопоставляла им полифонию Баха. В 1998-м Хлебников стал од­
ним из самых главных объектов в ее же докторской диссертации «Музы­
ка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов (первые деся­
тилетия XX века)».

614

В. П. Григорьев. Будетлянин

Ради Бога—сколько угодно восторгайтесь любым поэтом и кем хоти­
те. Важно не потерять масштаб в приливах и отливах моды на «нра» и
«не нра». Недавно один культуролог (В. С. Библер, 1993) решил просле­
дить движение «русской идеи» в ряду имен Пушкин—ХлебниковПлатонов—Бродский. Этот опыт, к сожалению, не привлекший внима­
ния, поучителен, но удался не во всём. Из его слабостей назову две: 1) не
был выдержан масштаб сопоставления; 2) оказалось, что культуролог зна­
ком с идейным наследием Хлебникова-«коллективиста» много хуже, чем
с Бродским—его в самом деле «глубоко и вызывающе индивидуалистич­
ной» поэтикой.

Клеймо графомана, спекулирующего на собственном сумасшествии (!),
и уж во всяком случае личности, противостоящей «ясности» и «цельно­
сти» Пушкина etc., с конца 60-х гг. снова нередко применяют к Хлебни­
кову самые разные, в том числе достаточно авторитетные писатели и фи­
лологи. Оппонентов они, как при любом «лысенковании», естественно,
«не держат» и не собираются принимать их в расчет. На этом фронте воз­
никали самые «странные сближения», например, между забывшим свои
«гамбургский счет» и «Zoo» Виктором Шкловским, Арсением Тарковским,
Петром Палиевским, Ильей Глазуновым, Александром Жолковским и
Василием Аксеновым, чтобы не упоминать и многих других. Что им хотя
бы до такой неодномерной оценки — метафоры Ахматовой: «Безумный,
но изумительный»? Что им до Бора, задававшегося вопросом о том, дос­
таточно ли «безумна» данная идея, чтобы быть верной? Неудивительно,
что сегодня истинная гениальность этого «Волеполка» и «Вехи» (псевдо­
нимы Хлебникова) всё еще не востребована. Лет эдак 60 перед глазами
государства и общества его заслонял собой Маяковский. Теперь оттесня­
ют на обочину, пожалуй, не столько внимание к трагедиям Гумилева или
Цветаевой, не столько пик интереса к Мандельштаму или Пастернаку,
сколько уже постмодернистские фарсы, приклеенный Вехе (снимем ка­
вычки) ярлык «герметиста» и расцвет постсоветского «мелиемельского
мавродеризма».

Августовской ночью 1943 г. наводчика 45-тки, противотанковой пуш­
ки, тяжело раненного под Старой Руссой, кое-как доставили в перепол­
ненный медсанбат. По счастью, вместе с вещмешком. Врачи возились с
головой и ногой солдата, санитары же развязали мешок... и с криком
«Полундра!» отпрянули от него. Символическая, пророческая картина:
два скромных томика стихов—Пушкин и Хлебников—нежно обнялись
в моем мешке... с противотанковой гранатой (на предохранителе). А пе­
ред отправкой в тыл довелось и переночевать в Крестцах—там, где ле­
том 1922 г. несколько дней лежал умиравший Веха (уже не узнаю, в той
ли самой палате).

Хлебников и Пушкин

615

XX век оставляет нам три идеализированных, в лучшем смысле слова,
представления о Пушкине. Два из них нашим веком лишь пролонгиро­
ваны, если не скомпрометированы. Первое: Пушкин как русский человек
в его развитии к юбилею 1999-го, самое позднее—к 2032 г. (Гоголь,
1832; приходит на память и ранний Чехов: «Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто (...)»). Второе: «Пушкин—это наше всё» (Ап.Григорьев, 1859; хм...: сегодня лауреат премии имени Пушкина—Дм.Пригов...). Блок выдвинул третье: «Пушкин! Тайную свободу I Пели мы вослед
тебе! / Дай нам руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе!» (1921),—соположив ему и другую сторону пушкинского гения, принимаемую друж­
но, всеми без исключения и без малейшей иронии,—знаменитое «весе­
лое имя: Пушкин». Соположим и мы этим представлениям три высказы­
вания о Будетлянине—Викторе Владимировиче Хлебникове (1885­
1922), мыслителе, ученом и поэте, первое столетие со дня рождения ко­
торого миновало, которого так и хочется назвать «Пушкиным XX века»,
который, по мнению не одного только автора этих заметок, действитель­
но заслуживает такого титула и который вошел в нашу культуру с начала
10-х годов под псевдонимом Велимир. Так его окрестил в не любимом им
Петербурге круг постоянных посетителей «Академии стиха» на «Башне»
у Вяч.Иванова, символистского мэтра, а среди них были и главные мэт­
ры нарождавшегося акмеизма. Жаль, что метафорически-точный титул
приходится остранять кавычками: на протяжении многих десятилетий
«соцреализм» всё ждал появления «новых Пушкиных и Толстых», не рас­
познав в Вехе настоящее «чудо XX века», а «титулы» раздавая легко не
только Маяковскому или Шолохову.
Да ведь и «мы» не лучше: непростительно проворонив Веху, без ски­
док сопоставимого с Пушкиным, при всем своеобразии культуры «русско­
го авангарда» начала века и мирового Авангарда «всех времен и народов»
(обуженных нами же). Непривычность творчества Вехи (псевдоним-сим­
вол!) и предвзятость по отношению к нему—никого не оправдывают.
Этот «одинокий лицедей» (а именно им, Вехой, и стал, по мысли польско­
го исследователя Е. Фарыно, «пророк Пушкина») скромно молчит. Мол­
чит, как подвижник-исихаст, дожидаясь своего часа, своей эры и созна­
вая, что это ему Пушкин передал свой масштаб, свой дар, свою лиру,
свою этику и «чувства добрые»—то, что позволило тихому провинциалу
Вехе «стать звонким вестником добра» в XX веке. Он знал:
«Будетлянин—это Пушкин (...) в плаще нового столетия, учащий праву
столетия “смеяться” над Пушкиным 19 века. (...) И защищал мертвого
Пушкина в 1913 году Дантес (...)» (1915). В 1999-м только представим на
минуту такие темы, фантастические контрасты, как «Пушкин vs. генерал
Макашов», «Чехов vs. прокурор Илюхин», «Хлебников vs. трибун Жири­
новский»... До чего ж он разнолик, «русский человек». Хотя кто у нас не
«любит» Пушкина?
Вот и высказывания. 1) Давид Бурлюк (1913): «Хлебников требует за­
бот. Его надо собирать (...). Он требует, как никто, полного
издания—досгрочного—своих (так!) вещей. Это собрание ценностей,
важность которых учтена сейчас быть не может (...)». (Сам Бурлюк изда­

616

В. П. Григорьев. Будетлянин

вал Веху более чем небрежно и тот негодовал; но это Бурлюк в ноябре
1913 г. прочел в столицах два доклада на тему «Пушкин и Хлебников»;
тогда же Маяковский в докладе «О новейшей русской литературе» гово­
рил о друге как о зачинателе «новой поэтической эры», но в 1922 г., «пре­
одолев» Веху и как бы прощаясь с ним,—уже как о «Колумбе новых поэти­
ческих материков, ныне заселенных и возделываемых нами». Бурлюк про­
ецировал Веху в будущее, Маяковский-лефовец—куда-то в Средние века).
2) Роман Якобсон вспоминал (1977), что Хлебников «ошеломил» его
еще в 1910 г. Перед Вехой, этим, «коротко говоря, наибольшим мировым
поэтом нынешнего века», он уже в 1913 г. испытал «восхищение, не под­
дающееся никаким сравнениям». В 1919 г. в Москве, редактируя рукопи­
си Вехи для его собрания сочинений (так и не изданного Маяковским!),
он пишет предисловие «Подступы к Хлебникову», а в 1921 г., уже в Пра­
ге, издает книгу «Новейшая русская поэзия. Набросок первый: В. Хлеб­
ников». (Ниже мы обсудим реакцию на явную эстетическую недостаточ­
ность концепции новатора—автора этой книги со стороны его
друга—«эстетического архаиста» кн. H. С. Трубецкого).
3) Николай Пунин, выдающийся искусствовед (письмо к Ахматовой,
1942): «В вагоне, когда я заболел, мне почему-то вспомнился Хлебников,
и я воспринял его как самый чистый голос моего времени, по отношению
к которому Маяковский что-то одностороннее, частный случай. Вы—не
частный случай, но почему-то я не мог соотнести Вас с Хлебниковым, и
это до сих пор мне непонятно».
Перенесемся в июль 1998 г. Лаконичен ответ М. Л. Гаспарова на во­
прос «Иностранной литературы» о «главном событии мировой литерату­
ры» XX века: «Может быть, Велимир Хлебников?». Связав его наследие с
тем, что ныне безусловно важно для нас, мы могли бы получить и нечто
устойчивое и цельное как альтернативу «поискам под фонарем» идеоло­
гии, способной объединить общество. Да, значителен круг выдающихся
деятелей Культуры, которых уникальный гений Вехи перестал отторгать
от него, хотя бы на интуитивном уровне. Но общество как целое ничего
не делает для того, чтобы перевести эти интуитивные убеждения и веру
на язык развернутого дискурса, диалога, целеустремленного и открытого
обмена аргументами и подрыва тех из них, что обнаружили себя как чис­
той (нередко—грязной) воды предрассудки, невежество, «опасные полу­
знанья» (по А. Межирову). А тут еще беспримерный скандал с наследием
Н. И. Харджиева: присвоил ли какие-то рукописи Хлебникова из этого
обширного собрания амстердамский профессор Вестстейн? Разбазарены
ли они вообще? Неужели задержанные на таможне фрагменты и москов­
ской части этого архива в течение 25 лет не будут теперь доступны иссле­
дователям? Майско-июньский шум 1998 г. в печати уже утих. «Ничего,
ничего, молчание!» (как говаривал один из героев Гоголя—писателя, не
менее любимого Вехой, чем Пушкин).

О поэме «Поэт» (1919; она же «Русалка», «Русалка и поэт», «Весенние
святки») Хлебников, по свидетельству современника, говорил: «Здесь я

Хлебников и Пушкин

617

показал, что умею писать, как Пушкин». Автор считал эту поэму «луч­
шей» своей вещью. А написана она была... в сумасшедшем доме (т.н. Са­
бурова дача в Харькове; там поэт спасался от угрозы мобилизации дени­
кинцами). В качестве клинического теста проф. В. Я. Анфимов предло­
жил Вехе тему «Карнавал». «Западных» по происхождению слов поэт ста­
рался избегать, но в поэме есть и яркие картины «карнавального празд­
нества». (Кстати, М. М. Бахтин назвал этого «замечательного человека»
«глубоко» и «очень карнавальным в самой основе своей»). Их, однако,
сменяют совсем иные образы—сначала Богоматери, а затем и Певца с
Русалкой. В финале это они: «И призраком ночной семьи / Застыли трое
у скамьи». Вспомним роль тех же образов у Пушкина. Как бы далеко от
его классической поэтики ни ушел Будетлянин, в поэме «Поэт» он оче­
видно принимает ее за основу.
И дело не в одной этой поэме. Она никак не выбивается из особенно­
стей идиостиля Вехи, глубин его индивидуального стиля. Еще в поэме
«Шаман и Венера» (1912; начало «пушкиноедства» футуристов!) мы най­
дем у нашего поэта, независимой от шума и моды личности, четверости­
шия (их немало), практически не отличаемые неискушенным читателем
от пушкинских:
От сна природа пробудилась.
Младой зари подняв персты.
Венера точно застыдилась
Своей полночной наготы.

Упоминаний имени «Пушкин» у Вехи очень много. В 1914 г. он соби­
рался изучать книгу Н. О. Лернера «А. С. Пушкин. Труды и дни»; сохра­
нился текст наброска, условно говоря, («Уравнения жизни Пушкина»)
(ср. «Уравнение души Гоголя»; оба—1921?). В начале 10-х годов были у
него и вполне тривиальные ссылки типа «сердца горестная замета». Из
более известных произведений отметим пока стих. «Люди, когда они лю­
бят...» (1911), коллективную декларацию «Труба марсиан» (1916) и стих.
«На родине красивой смерти—Машуке...» (1921). Чаще всего Хлебников
обращался к образу и творчеству Пушкина по-другому—через названия
произведений или тематические, мотивные, а также непосредственно
словесные цитаты, полуцитатные схождения, отчасти—метрические оре­
олы. Если бы теперь мы попытались дать достаточно полную сводку та­
ких обращений, лишь с минимальным комментарием, нам просто не хва­
тило бы здесь листажа.
«Пушкинское» у Хлебникова его верный друг Владимир Татлин воз­
вел в некий портретный символ: он изобразил Веху на фоне опекушин­
ского памятника. Итогом разысканий многих ученых явился длинный
ряд пушкинских реминисценций, аллюзий, цитат и подтекстов в творче­
стве Будетлянина (правда, их поиски не свободны от сомнительных,
слишком прямолинейно понимаемого «пушкинского»). Некоторые из
них бросаются в глаза, указывая на близкое родство поэтов почти так же
прямо, как этот отрывок (из неоконченной поэмы «Олег Трупов»; 1915?):

В. П. Григорьев. Будетлянин

618

.

Как голубь, если налетается.
Вдруг упадает в синий таз,
Я верю, Пушкина скитается
Его душа в чудесный час.
И вдруг, упав на эти строки,
Виет над пропастью намеки.
Платком столетия пестра,
Поет — моей душе сестра.

Другие для своего выявления иногда требуют нелегких разысканий.
До шума от, возможно, предстоящих нам в будущем «Прогулок с Хлебни­
ковым» пока всё-таки еще далеко. Серьезные ученые, берясь за тему
«Пушкин в творчестве Хлебникова» обычно вводят разумные ограниче­
ния. Так, даже свою обобщающую статью американский филолог Хенрик
Баран сопровождает подзаголовком «Некоторые тематические связи»
(1992, 1993). Так же, по существу, поступил и знаменитый Роман Якобсон
в заметке «Игра в аду у Пушкина и Хлебникова» (1976). Как правило, та­
кие работы следовали по традиционному руслу «Пушкин и Хлебников».
Тем труднее было нам пойти на изменение русла—перестановку имен.
Мы решились на это лишь после разнообразных подготовительных ра­
бот, не претендуя в наших заметках на что-то большее, чем «постановка
проблемы», «подступы» к ней, «опыт» и самое начальное обобщение ог­
ромного материала.
Темы «близости любви и смерти» и «присутствия смерти в человече­
ской жизни» X. Баран соотнес и с иными текстами Вехи: «Андрей Белый
томится в темнице Пушкина (...)» (1912), стих. «Тверской» (1914; о памят­
нике Пушкину) и «Воспоминания» (1915; со строчками: «Вы помните, мы
брали Перемышль / Пушкинианской красоты»), — или перекличкой стро­
ки «Русь, ты вся поцелуй на морозе!» (1921) с хрестоматийным «Как жар­
ко поцалуй пылает на морозе!» etc. Выберем из статьи X. Барана ряд про­
изведений Пушкина (в алфавите названий), указывая при них, за знаком
«>», ряд текстов Хлебникова, в которых они нашли то или иное отражение:

1) «Арап Петра Великого» > стих. «Сумасшедший араб...» (1921?), рас­
сказ «Перед войной» (1922)
2) «Египетские ночи» > баллады «Любовник Юноны» (1907?) и «Мария
Вечора» (1909—1912), пьеса «Таинство дальних» (1908), поэма «Лесная
дева» и стих. «Как два согнутые кинжала...» (1911), поэма «Любовь при­
ходит страшным смерчем...» (1911—1912), поэма «Напрасно юноша кри­
чал...» (1912; незаконч.), рассказ «Жители гор» (1912), повесть «Ка»
(1915), заметка «Второй язык» (1916), стих. «Сумасшедший араб...»
3) «Как жениться задумал царский арап...» > стих. «Сумасшедший
араб...» и рассказ «Перед войной»
4) «Капитанская дочка» > стих. «Эй, молодчики-купчики...» (1922)
5) «Медный всадник» > стих. «Наполнив красоту здоровьем...» (1922)
6) «Певец» > повесть «Ка»
7) «Пир во время чумы» > пьеса «Ошибка смерти» (1915), заметка
«Второй язык», стих. «Моряк и поец» (1921), рассказы «Малиновая шаш­
ка» (1921) и «Перед войной»

Хлебников и Пушкин

619

8) «Полтава» > повесть «Ка»
9) «Послание Дельвигу» > пьеса «Ошибка смерти»
10) «Пророк» > стих. «Одинокий лицедей» (1921—1922).

Чуть расширим отдельные пункты этой частной тематической, мотивной, реминисцентной etc. сводки. Так, с «Медным всадником» и «Пиром
во время чумы» связаны также поэмы «Гибель Атлантиды» (1912) и
«Ночь в окопе» (1920); с «Полтавой»—сверхповесть «Дети Выдры» (1911­
1913); с «Пророком»—пьеса «Снежимочка» (1908) и стих. «Числа» (1912),
И ещё одна малая (и неупорядоченная) выборка: 1) «Руслан и Людмила»
> стих, в прозе «Искушение грешника» (1908), повесть («Ка-2») (1916); 2)
поэма «Бахчисарайский фонтан» > стих. «Народ поднял верховный жезел...» (1917), сверхповесгь «Зангези» (1920-1922; вошедшая сюда поэма
«Горе и Смех», 1920); 3) «Свободы сеятель пустынный...» > стих. «Я вы­
шел юношей один...» (1922) и тот же «Одинокий лицедей»; 4) «Анчар» >
стих. «Воспоминания»; 5) «Борис Годунов» > поэма «Марина Мнишек»
(1912—1913); 6) «Евгений Онегин» > сверхповесть «Дети Выдры» и по­
эма «Три сестры» (1920, 1921); 7) «Поэт» (1827) > «Любовь приходит
страшным смерчем...» (очень значим образ «Я, встрепенувшийся орел»!);
8) «Выстрел» > пьеса «Маркиза Дэзес» (1909, 1911); 9) «Каменный гость»
> пьеса «Маркиза Дэзес», рассказ «Октябрь на Неве» (1918) и поэма
«Ночной обыск» (1921).
Прими мы здесь за точку отсчета хронологически упорядоченный пе­
речень произведений Хлебникова, стало бы особенно ясно видно, какое
множество их на всем его пути связано с Пушкиным. Одни только меж­
текстовые связи мотивов Судьбы, возмездия, коня и всадника, русалок,
черепа, критики, моря, смеха etc. удвоили бы это множество, а возможно,
и удесятерили бы его (если привлечь сюда тонкие наблюдения десятков
исследователей). Эх, взялся бы кто-нибудь из молодых за всесторонний
сопоставительный анализ строк о «знакомых мертвецах» и «мгновенном
старике» у Пушкина и двустишия Хлебникова (1921?):
Морской водой наполнив рот,
Лежат на дне отцы сирот.

Или взялись бы у этих поэтов не за слово «возмездие», а за возмездие
как тему. Ср.: «Кинжал» (1821)—«Медный всадник» — «Ночной обыск»...
Пора расставаться с мифическим образом Вехи, якобы бросающего
Пушкина «в надлежащую волну». О чем бы ни думали другие участники
«гилейских» футуристических деклараций, Веха в «Пощечине обществен­
ному вкусу» не воевал с Пушкиным, а требовал отказа от господствовав­
шего опошленного барственным официозом образа «мертвого Пушкина»
(см. выше то, что он писал о Дантесе). В 1912 г. Хлебников уже ощущал
себя ответственным преемником гения, живого Пушкина. Не «рядящийся
авангардист» или зауряд-эпатажник, или «игрок со словами», а великое оли­
цетворение высокого Авангарда, сегодня он противостоит и любым «кривым
ножкам» самовлюбленного, но безнадежно чадящего постмодернизма.

620

В. П. Григорьев. Будетлянин

Но пора представить и позицию оппонента, причем оппонента силь­
ного и авторитетного. Великий филолог кн. H. С. Трубецкой утверждал:
«Если бы Пушкин прочел Хлебникова, он просто не счел бы его поэтом.
И произошло бы это [из-за] радикального различия в эстетических под­
ходах» (1921). Обратим внимание на дату. К тому времени филологи мог­
ли не знать почти ничего о значительном большинстве самых существен­
ных вещей поэта, а о многом и не могли знать: если что-то и печаталось,
то, как правило, в малотиражных изданиях, и, что важнее, свои «главные
вещи» (не все, но опять же явное большинство) Веха еще не написал; дос­
тупными они стали в «Собрании произведений» (5 тт.; ред. — Ю. Н. Ты­
нянов и Н. Л. Степанов; 1928—1933) и в томе «Неизданных произведе­
ний» (ред. — Н. И. Харджиев и T. С. Гриц; 1940). Начиная осмысление
творчества Вехи, филология сама не была готова охватить его «всего», на­
столько он опередил «время».
Осенью 1921 г. в трагическом стих. «Вши тупо молилися мне...», очень
показательном и для обстановки, в которой тогда жил Веха, он писал:
«Мой белый божественный мозг / Я отдал, Россия, тебе: / Будь мною, будь
Хлебниковым. / Сваи вбивал в ум народа и оси, / Сделал я свайную хату /
“Мы—будетляне”. / Всё это делал, как нищий, / Как вор, всюду прокля­
тый людьми». Вряд ли Пушкина испугали бы верлибры (их осваивала у
нас пушкинская традиция и в XIX веке). На первый взгляд, разделяют
поэтов «вши». Несомненно: в стихи Пушкин их еще не допускал; но «кло­
пы да блохи», что «заснуть минуты не дают»,—это ведь «Евгений Оне­
гин» (VII, 34). Пушкин так трунил над «высоким» у Кюхельбекера: «“Пас
стада главы моей” (вшей?)»,—и так негодовал, получив бестактный ди­
плом от «Московского Общества любителей российской словесности» (пе­
реосмыслив живую метафору «толкучки»): «Было время, литература была
благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок.
Быть так».

Вообще трудно что-либо решать «за Пушкина», но едва ли его оттолк­
нуло бы от Хлебникова и часто приписываемое последнему «самомне­
ние». Текст «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» не ставится ав­
тору в вину, хотя тоже не обнаруживает ни малейшего самоумаления.
Мы просто знаем: это—трезвая самооценка. Вехе как бы с порога отказы­
вают в трезвости. Но сравним известные факты: восторг у Пушкина («Ай­
да Пушкин, ай-да сукин сын!») и такую же высоту удовлетворенности со­
бой в оценке Блоком «Двенадцати» («Сегодня я гений»)—с интонацией
внутреннего торжества у изможденного голодом, бытом и тифами Вехи
на стыке 1920-—-1921 годов в Баку. (Торжества не «по поводу» своих
стихов—наконец-то приоткрылась «magna veritas mundi», т. е. великая
мировая истина, которую он искал, углубленный не только в поэзию и
прозу, но и в числа, вычисления-—в исследования всего мироздания,
«Единого бывающего», как он говорил, материя это или дух, звезды, го­
сударства или отдельная душа).

.... .....

Хлебников и Пушкин

.........

621

«Всё-таки добился своего, разбойник»,—записывает, вроде бы удивля­
ясь себе, Будетлянин, открывший, пекле 16 лет неустанных трудов, «ос­
новной закон времени», осуществив свою «безумную» идею «воображае­
мой истории» и «воображаемой метафизики», овладев как будто бы Судь­
бой, «посадив Рок в клетку», войну—в «мышеловку» и «найдя оправда­
ние смертям», как он, юный, обещал в 1904 г., узнав о гибели в русскояпонской войне броненосца «Петропавловск»; Цусима лишь укрепила
его в этом намерении. У Хлебникова есть и свой, условно говоря, «Па­
мятник»—верлибр «Еще раз, еще раз / Я для вас / Звезда» etc. Веха оспо­
рил и «Двенадцать» в предельно, до жестокости, откровенной и по-сво­
ему не менее великой поэме «Ночной обыск». (Об этом, на подступах к
связке «Пушкин—Блок—Хлебников», приходилось писать еще в 1983
г., в книге «Грамматика идиостиля», в главе с названием этих наших за­
меток. А блоковеды и до сих пор, видимо, убеждены, что, лишь пойдя
«путем Блока», наша поэзия «спасла свою художественную честь». Путь
Вехи им однажды почудился «словесной магией»—и вот он уже заведо­
мо, например, по И. Роднянской, «сомнителен», если не нечестив. «Про­
стите нас, Ваше Высокомерие»).
Здесь невольно вспоминается, может быть, одно из самых актуальных
сегодня высказываний Пушкина: «Когда-нибудь должно же в слух ска­
зать, что метафизической язык находится у нас еще в диком состоянии»
(1825; письмо Вяземскому). Блока эта проблема не очень занимала. Хлеб­
ников же, «раскрывая Пушкинские плотины» (1913) поэтического языка,
вводил в него, конечно, забытые старые «крепкие, дебелые слова» (1914),
т. е. «грубый язык», а, прививая языку культуру словотворчества, обнов­
лял и средства выражения «нежности» («нежных» неологизмов у него де­
сятки). Но этим занимались и многие другие. Отличал от них Будетляни­
на именно его «метафизический язык»; в поэзии он был нужен ему не
меньше, чем в итоговых прозаических (и недоизданных!) «Досках судь­
бы» (1920—1922).

Нет ничего, что помешало бы автору «Подражаний Корану» (с приме­
чанием о «смелой поэзии») высоко оценить «неклассическую эстетику»
Вехи. Жук в «Онегине» чуть пожужжал—в верлибре «Ночь в Персии»
(1921) он стал полноправным «собеседником» поэта, в методах
которого—его «мораль внимания и небоязни» (по словам Тынянова; его
«велимироведению», увы, уже ставился заслон. «Время было такое»,—со­
крушаемся мы. Но разве оно виновато? Не люди? Еще выйдет сборник
Тынянова «Архаисты и новаторы» (1929). Далее он остается лишь «про­
заиком-пушкинистом». По Хлебникову, «времена управляют событиями».
Но это не означает «сдачи Року»).
Замечательно, что именно «поэт-пушкинист», не близкий ни Хлебни­
кову, ни Тынянову Владислав Ходасевич ответил Трубецкому (но не ему
одному) по существу, предостерегая в 1922 г. от превращения «знамени с
именем Пушкина» в некий «эстетический шлагбаум, бьющий по голове
всякого, кто хочет идти вперед». Больше того. Ходасевич отрицал доста­
точность лишь эстетического критерия «малых правд» и только своего,

622

В. П. Григорьев. Будетлянин

«грешного» языка поэта, требуя от него «трансцендирования»
личности—открытости всему мирозданию. Перекликаясь здесь с Вехой,
он, однако, не открылся ни творчеству этого «пушкиниста», ни смене в
XX веке научных парадигм и грубо нападал на Хлебникова в 30-е годы.
А Веха занимался теми самыми проблемами, что великие ученые, и, при­
зывая: «Звени, теченье Рейна, / Учением Эйнштейна» (1920),—ставил се­
бе в заслугу то, что это он «Уравнение Минковского / На шлеме сером на­
чертал ! И песнезовом Маяковского / На небе черном проблистал» (1919).
«Песнезов» в этих строчках, по-видимому, не допускает однозначного ис­
толкования. Но несомненно, что Веха ориентировался на очень разные
«песнезовы». Так, Ломоносов, а ему и Пушкин не вполне справедливо от­
казывал в «чувстве» и «воображении», упрекая его в том, что он вроде бы
так уж «не дорожил своею поэзиею и гораздо более заботился о своих хи­
мических опытах»,—этот ученый, неотделимый от поэта, тоже близок
ученому-мыслителю Вехе. Тынянов напрасно, уступая напору Шкловско­
го, готов был отказаться от своего сравнения Вехи с Ломоносовым. За те­
мой-основой «Хлебников и Пушкин» неизбежно возникает триада «Ломо­
носов— Пушкин—Хлебников». Противопоставление этих фигур друг
другу опрометчиво так же, как и устойчивая «общая смазь», которая не
различает весовые категории Будетлянина, с одной стороны, и прочих
футуристов-«гилейцев»,—с другой, будь это полузаброшенный ныне
Маяковский или же «иезуит слова» Крученых, уверенный, что они, футу­
ристы, «идейно выпрямляли» Веху (хм...), и теперь безвинно «затмеваю­
щий» его.

Заметим: сочетание «Земной шар» встречается у Пушкина один раз, и
то в ироническом контексте из «Истории села Горюхина». Зангези, alter
ego Вехи, исповедует (еще до появления «евразийства», которым, кстати,
был увлечен и Трубецкой) свое, так сказать, глобальное «зангезийство».
Имя «Зангези» — неологическая метонимия: объединяя названия рек
«Ганг» и «Замбези», оно как бы впитывает в себя ведущие цивилизации
всего мира (не только Евразии и Африки). «Председателей Земного ша­
ра»—«команду» общественных «Предземшаров» в «теневом» правительст­
ве «государства времени» Вехи—«гиганты мысли и ювелиры формы» в
своих «государствах пространств» XX века бросали с ржавых «Пароходов
современности» без рассуждений, как еще одну «утопию», смешную («смехаческую») докуку для правящих и то ли тоже совсем неинтеллигентных,
то ли всё-таки лишь недостаточно интеллигентных «культурных» элит. А
Хлебников искал своих «Предземшаров» повсюду, где только мог. Этиче­
ским ориентиром в конце жизни для него стал Нансен—четкое олице­
творение «принципа помощи делом» голодающему Поволжью, борьбе с
беспримерным «Волгохульством».

«Мировая революция требует мировой совести»—вот кредо Хлебни­
кова. Идее победившей «власти советов» у него в известном смысле отве­

Хлебников и Пушкин

623

чали новаторские по мысли и жанру «Дети Выдры». В них душа автора
(«Сын Выдры»—его alter ego) являет собой «целое собрание великих те­
ней»: это—научные идеи, разные, знакомые и экзотические, мифы, мыс­
лители, исторические деятели и писатели. Гибель в 1912 г. «Титаника»
здесь обсуждается наряду с этикой Ивана Карамазова, идеей предопреде­
ления, учениями и Дарвина, и Маркса (последние представлены, однако,
явно пародически: в загробном мире их высмеивают Ганнибал и Сципи­
он). Сверхповесть связала как «далековатые», так и очень далекие обра­
зы: «Дочь Выдры», появляясь около прикованного Прометея, «(Освобож­
дает его, перерезая, как черкешенка, цепь)».
«Пушкин»,—подсказывает, завершая эту ремарку автор. Таким обра­
зом в текст вводится еще один «Кавказский пленник». Ян Гус выступает в
«душе Сына Выдры», приветствующего и «Индию спящую», рядом со
Святославом, Коперником, Разиным, Ломоносовым и многими другими.
О том, что Пушкин—среди них, автору уже нет необходимости напоми­
нать. В финале звучит определенно авторский «Голос из нутра души»:
О, духи великие, я вас приветствую.
Мне помогите вы: видите, бедствую?
А вам я, кажется, сродни,
И мы на свете ведь одни.

И далее следует особо показательная ремарка: «Совет». Известно, в ка­
кой мере «советская власть» обманула ожидания Вехи, принявшего вслед
за Февралем и Октябрь душой и «Лаумом», т. е., по символике «звездного
языка» поэта, «социалистическим умом» (это лишь один из «всех оттенков
мозга» и «всех родов разума» в последней сверхповести Хлебникова;
«Зангези», IX). А надежды на «власть советов» возлагались немалые:
Веревка судов государственных
Лямкой широкой советов
На груди бурлака мирового
Замкнулась, чтоб грудь не давило.

Уже Иоанн Дамаскин задумывался над «противоречиями произвола».
Советы и социализм времен Гражданской войны, в глазах Вехи, успели
«руки свои замарать» диким убийством—«кровью царей» на Урале. Жес­
токий произвол ЧК (и не только ЧК) он видит вплотную в 1919 г. в Харь­
кове. В 1921 г. в его поэме «Председатель Чеки» чудовищный садист Са­
енко заявляет, что «из всех яблок он любит только глазные» (его портрет
среди портретов других наших «героев» я лицезрел в одном из харьков­
ских музеев в 80-е годы!). Своим идеалам «Совета» тем не менее Хлебни­
ков не изменил.
Пушкин, найдя лад классической гармонии, нашел также и ту меру,
что связала его счастье «себе лишь самому / Служить и угождать» (1836) с
«зависимостью от народа» в задаче преобразования литературного, т. е.
нормативного, языка и художественной речи. С «зависимостью от царя»
приходилось смиряться: «плетью обуха не перешибет», как полагал поэт,

624

В. П. Григорьев. Будетлянин

и его сын Сашка (1834). Разумеется, одному «государству пространства»
Пушкин противостоял, но—это хорошо известно—до известной степе­
ни. О «государстве времени» еще не было и речи. Хлебникову пришлось
пойти здесь много дальше своих учителей, хотя что бы мог он сделать, если
бы Пушкин, Гоголь, Толстой, Чехов и другие классики уже не отшлифовали
литературный язык в его сложных и тонких связях с языком литературы?
В XX веке «неклассическая гармония» — где-то на глубинах пути ее
многоликого развития, через разного рода «дисгармоники» (или как раз
более-менее четко, демонстративно, нередко и агрессивно избегая
их) — по сути имела дело с теми же проблемами искусства и власти. Одна­
ко, что касается искусства, принять полу- или вовсе невербализованные
«гармонические дисгармонии», например, Сезанна в живописи (позд­
нее— Мейерхольда в театре, Чаплина и Эйзенштейна в кино, даже Голейзовского в балете и Шнитке в музыке) веку оказалось легче, чем не­
классическую «гармонию дисгармоник» Вехи—глубину обновления им
поэтического языка и культуру словотворчества, поэзию как слбва, так и
числа, тем более его «воображаемую историю»—всё, развитое в идиостиле Хлебникова.
Веха принадлежал к «не смиряющимся» перед Судьбой так же, как и
перед «обухом» властей. Мистификации типа обозначения «Из Пиндемонти» ему не потребовались. Открыв «волновую природу» мироздания,
он знал: подъемы и упадки сменяют друг друга в мировой истории так
же, как в отдельной душе и личностном духе. Пушкин писал Вяземскому
(1826; у того умер сын); «Судьба не перестает с тобою проказить.
Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто
посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить не­
чего». Веха, не будучи фаталистом, наоборот, испытывая Odium fati—не­
нависть к якобы «необоримому Року», боролся с судьбой уже в поэме
«Журавль» ( 1909).
Чувство разночинской чести у Вехи было развито чрезвычайно, и оно
не уступало кодексу дворянских чувств «невольника чести». Печально, ес­
ли отвлечься от реальности во всех ее сложных зависимостях, что ни Го­
голь, ни Хлебников не были женаты. Что касается Вехи, то представить
женщину-героиню, которая согласилась бы связать с ним, этой влюбчи­
вой и непредсказуемой «большой птицей» (Н. Асеев), свою судьбу, нелег­
ко. Да, после А. Г. Достоевской (и до Мандельштама?) «больше россий­
ской словесности / Так никогда не везло» (Вл. Корнилов). Если не честь
жены, то честь своего имени Веха оберегал бескомпромиссно. 1914 г. да­
ет красноречивый образчик того, как обходился Будетлянин с теми, кто,
по его убеждению, «надеялся запачкать» имя «Хлебников». На «прият­
ную развязность» (это еще только ирония) «новейшего французика из
Бордо» (это—о Маринетти) он ответил «ударом в лицо»—словами «него­
дяй» и «подлец» и презрением—«До свидания, овощь!». При всех разли­
чиях в обстановке, традициях etc. они стоят пощечин Пушкина Геккерену: «бесстыжая старуха», «пройдоха», «плут», «подлец» etc. (подлинники
писем—по-французски).
Подобно Пушкину Веха не терпел и эмоциональной глухоты у крити­
ков, не говоря уж об этической тупости, отличавшей многих из них и в
10-е гг. Та и другая дружно как бы предсказывали ему дискриминацию и

Хлебников и Пушкин

625

апартеид в культуре следующих десятилетий. Лишь упомянем, что суще­
ствуют сходства между ним и Пушкиным в их упорных «возражениях на
критики». Каждого поэта радует интерес к себе как человеку и творче­
ской личности. Когда же так сильно «недодано» внимания и понимания
при жизни, особую роль приобретают знаки посмертной признательно­
сти. И здесь следует отметить ещё один факт из переломных для совет­
ской культуры лет. В. Н. Яхонтов, в сезон 1935-1936 гг, исполняя литера­
турную композицию «Поэты», в сцене «Поэты представляются» обращал­
ся к Пушкину и со стихами Хлебникова. Звучал отрывок стих. «Ручей с
холодною водой...» (1921; с его поистине удивительными интонациями)
от слов «Прощайте все! / Прощайте, вечера, когда ночные боги, седые
пастухи, в деревни золотые вели свои стада» до конца этого светлого про­
щания с Закавказьем: «Кувшин на голове / Печальнооких жен / С медли­
тельной походкой».

«Уходя от нас», XX век оставляет нам огромное множество разношер­
стных проблем, а вместе с ними некоторое позитивное наследие, то, что
пора уже обозначить (квази)термином «принципы XX века»; поднату­
жившись, отыскать в массе его противоречивых идеологем определен­
ную систему таких принципов—духовных достижений столетия; хоро­
шенько взвесить их и обсудить, осмыслить, не отрывая от заветов века
Х1Х-го, тоже не исключительно «железного» (если держать в памяти и
«Феокритовы нежные розы», возращенные «на снегах», у Пушкина, а не
только «Возмездие» Блока). «Воистину жестокий», он теперь, издали, вы­
глядит едва ли не идиллическим, несмотря на все его «желёзы». Хлебни­
ков, тонко и в ином смысле называвший «певцом железа» Лермонтова,
был сосредоточен на идее равенства и разного рода «оковах» своего века.
Ода «Вольность» Пушкина резонирует с таким неологизмом Вехи, как
«вольшевик» (его «придавило к земле» слово «большевик»!), внимание
Пушкина к Пугачеву и Разину—с ярким самоназванием Вехи «Разин на­
выворот», поэмой «Уструг Разина», сближением поучительных образов
Платона и Пугачева и расширительным смыслом существенного неоло­
гизма «Платономерия».
«Принцип интеллигентности» Чехова, упомянутый выше принцип
Нансена, принципы «обратной связи» и «самоорганизации» Кропоткина,
Хлебникова или И. Пригожина, «экологический принцип» (ср. образы
бабочек у Вехи и Брэдбери и «коэволюцию» у H. Н. Моисеева), «принцип
дополнительности» Нильса Бора,, «принцип сочувствия» С. В. Мейена,
принцип «метатеологии» Я. С. Друскина, принципы «обожения» (по
С. С. Хоружему), «конвергенции» А. Д. Сахарова, «самоограничения» (по
Хлебникову и А. И. Солженицыну), «теория (“принцип”?) вероятности»,
смягчившая вечную оппозицию свободы воли и жесткого детерминиз­
ма,—даже номенклатура таких принципов никем пока не выявлена, сис­
тема многомерных связей между ними—тем более. Перед подобным
разнообразием не оказывался и Веха, пожалуй, главный «принцепс» сто­
летия. Был или не был Хлебников «Пушкиным XX века», но, кажется,
уже пришла пора выступить на сцену «Будетлянину века XXI».

626

В. П. Григорьев. Будетлянин

«Вера в сверхмеру—бога сменится мерой как сверхверой»,—писал
Веха. «Мера» Хлебникова противостоит привычным «верам», его «Лад»,
возможно, даже ближе к пушкинскому «чувству соразмерности и сообраз­
ности», чем, скажем, яркая и понятная, но сильно обостренная непри­
язнь Цветаевой к «миру мер», ее драматическая «безмерность». Не пер­
вый раз проблема «Хлебников и Пушкин» заставляет нас оглядываться
на других поэтов, их разномерные связи между собой, их отношение
друг к другу и к Миру в целом. Это показательно: Пушкин—естествен­
ная для нас точка отсчета; проекция Хлебникова на два последних века,
а XX века на него—наша общая культурологическая задача, она не огра­
ничена одними только поэтами и учеными. Как шутил Веха в 1922 г.,
Кроме Кремля,
Мие послушна (з)емля.

Чехов, по нашему убеждению, ещё одна и не менее важная, чем Пуш­
кин, точка отсчета в уходящем и новом столетиях. Упомянутую выше
«клятву» Веха записывает всего за три месяца до кончины Чехова. И в
этом можно было бы усмотреть некий символ, что-то вроде вручения
юному поэту «этической лиры» Чехова, если бы подлинная Этика того и
другого уже была освоена нашей Культурой. Пока этого нет. Здесь инте­
реснейшее поле столкновения многообразных творческих и исследова­
тельских аксиологий. Как бы там ни было, но проблемой «Хлебников и
Чехов» вскоре, очевидно, придется внимательно и усиленно заняться,
чтобы и прояснить эволюцию пушкинской этики в XX веке, и просле­
дить в деталях жизнь и творчество Хлебникова под углом зрения его «за­
боты о смягчении нравов» (1914).
Имя Чехова в известных нам текстах Вехи—редкость. В молодости он
отметил, и, кажется, с сожалением: «Я — не Чехов» (1908). Но это—на
поверхности. В одной записи Вехи есть закавыченная оценка того, как
Бурлюк и Маяковский 9 декабря 1917 г. обедали в «Метрополе»: «Святой
разбой». (Видимо, ушли, не заплатив). В другом тексте, в апреле-мае 1922
г., Хлебников, уже совсем разойдясь с Маяковским, обращается к нему:
«Ах, пушки твоего шампанского / (В дни голода / Меня отпугнули. / Далё­
ко я улетел)». Не исключено, что это и память о задевшем его «святом
разбое» (по самооценке мародерствующих «шалунов»). И тогда, опять же
невольно, вспоминается интонация из лаконичной «Попрыгуньи»: «А ик­
ру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и толстый актер».

Не только Цветаева «обошлась» без Чехова и не только ей не захоте­
лось написать, кроме «Моего Пушкина», и «Моего Хлебникова». Даже
«отрицая» свой объект, он спроецировал бы автора на Веху, если уж не
наоборот. По-своему оценив и А. Белого, и Маяковского, Цветаева оста­
вила нам лишь относительно ранние «безмерные» строки о Вехе. Это па­

Хлебников и Пушкин

627

мятные строки о «рас-ставании» (не с ним; некоторой собственной близо­
сти на глубине к нему она так и не ощутила; «не видят» Хлебникова и
«мариноведы») как о «сверхбессмысленнейшем слове»; в нем нет, по Цве­
таевой, «Даже звука! Ну просто полый / Шум пилы (...)» («Поэма кон­
ца»,10; 1924):
Расставание — просто школы
Хлебникова соловьиный стон
Лебединый...

Она не знала: Веха «соловьиным» (и «нежногорлым») называл Пушки­
на,— поэтому и сводит Хлебникова и его «звездный язык» к подобию «за­
уми» у Кручёных и его присных. Только в эпитете «лебединый» чуть мер­
цает ее собственная «лебединая душа» (стих. «Знаю, умру на заре!,.», 1920), а
может быть, и лебединая песня как память о недавно умершем «заумце».
В треугольнике «Рильке—Цветаева—Пастернак» нет места для связ­
ки «Хлебников—Мандельштам». «Для меня вы новый Хлебников. И та­
кой же чужой»,—оценил Мандельштама в 1932 г., по воспоминаниям
Харджиева, Пастернак. Лишь много позднее он признавался, что «недо­
оценивал» Веху. Можно сказать, что он со временем прислушался и к
иронии Хлебникова, назвавшего его в 10-е годы «юным немцем русской
речи». «Пушкинское» у Цветаевой и Пастернака как будто не оставляет
особо трудных загадок, но в связке-оппозиции «Хлебников—Пастернак»
обнаруживается кое-что неожиданное и для пастернаковедов, изредка,
зато довольно предвзято и произвольно проецирующих поэта на Веху,
полностью отвлекаясь от, возможно, не осознанных и самим Пастернаком,
но несомненных перекличек его с Хлебниковым. В книге И. П. Смирнова
«Порождение интертекста» (1995) они не упомянуты, а мы укажем без ком­
ментариев две пары примеров из 1931 и 1921,1947 и 1912 годов:
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек.

Кроме моря, здесь нет никого.
(«Труба Гуль-муллы»)

На эти следы, как на пламя огарка.
Ворчали овчарки при свете звезды.

Овчарка встала, заворчав.
(«Вила и Леший. Мир»)

К Мандельштаму мы еще вернемся. Что касается ряда «Пуш­
кин— Хлебников—Пастернак», предоставим его прояснение пастернаковедам (в том числе и странно убежденным: мол, Пастернак оказался
«столь восприимчивым к новаторству Хлебникова», что к довольно слу­
чайному у него «Веховскому» слову «жародей» не грех, оказалось, прице­
пить и совершенно надуманные «сходства»). Со своей стороны, сошлемся
и на два примера более явных и глубоких перекличек (1959 и 1921, 1923
и 1920 годы):
Я ведь тоже упал с облаков.

(...) сорвался я с облака (...)

(«Детуся!..»)

628

В. П. Григорьев. Будетлянин

Высокая болезнь [Загл.]

Высокой раною болея (...1

(«Ладомир»)

Можно, вероятно, сопоставить и «оптику» этих поэтов. Пастернак на­
шел меру разнообразия крупных и мелких планов. Но ювелирный взгляд
Вехи как природоведа на жилки кузнечика, его тонкий слух на голоса птиц,
с одной стороны, а с другой—воистину «всемирная отзывчивость», которую
Достоевский находил у Пушкина и которую развивал Веха-мыслитель, были
Пастернаку не совсем по характеру дарования и установкам.

Царскосельского лицея Хлебникову в этом веке было бы мало. Мало
было бы и Марбурга. Покинув, до окончания, университет, Веха, по-ви­
димому,—единственный, кто сумел как поэт не только «стать с веком на­
равне» в математике и естествознании (добавим: и экологии Природове­
дения), но и обогнать век в своей Великой Словесности Самовитого Сло­
ва, если иметь в виду такие сгущения маюскул не как немного смешные
черты первых же кубофутуристических манифестов, а лишь как слегка
остраняемый способ подчеркнуть всё значение ярчайшей и глубокой
триединой формулы того самого настоящего «самовитого слова» (1908;
опубликована в 1914; а о нем довелось за десятилетия читать столько глу­
бокомысленных словес):
Слово — пяльцы; Слово — лен; Слово — ткань.

Как писал Пушкин, «возражая на критики»,—«очень простая метафо­
ра». Она уже поставила 23-летнего студента, только-только еще начинав­
шего, по примеру «воображаемой геометрии» Лобачевского, построение
системы «воображаемой филологии», в ряд таких филологов мирового
уровня, как В. фон Гумбольдт, Л Л Потебня, Ф. де Соссюр. А «принцип
единой левизны» (читать: новизны; 1921), согласно которому «новое по
мысли» невозможно без «нового по слову», знаменательно перекликается
с «принципом единой полноты» Пушкина. Название принципа—наше,
но сам принцип выводится из глубокого рассуждения поэта о двух родах
бессмыслицы (1827): «одна происходит от недостатка чувств и мыслей, за­
меняемого словами; другая—от полноты чувств и мыслей и недостатка
слов для их выражения».
Без словотворчества в самом широком смысле Хлебников не мог обой­
тись. Его блестящие неологизмы только по лености наших СМИ не участ­
вуют в боях на страницах газет, программах радио, экранах ТВ и Интер­
нета. Не станем демонстрировать возможности применения там всех
этих «нехотяев» и «доумцев», созвездия из «мучобы», «вружбы» и «лгавды» etc. или, в противовес им,—из «весничих», «мечтежников», «нежчин», «первоумнейшин» и «смеярышен», «творян», «дружева» и «судьбопашества». Зато сопоставим этим рядам оппозицию самой культуре
словотворчества—филологически, увы, как ни уважай оппонента, наив­
ную, но заученную наизусть целыми поколениями убежденность такого
прекрасного поэта, как Твардовский (сам-то он, «новатор-консерватор», в
словотворчестве не нуждался):

Хлебников и Пушкин

629

Все есть слова -* для каждой сути (...)

Директор Пушкинского дома—Института русской литературы РАН
обеспокоен: «Пушкин: драматический период» (Известия, 26.09.1998).
Пушкину, думаю, сейчас не много хуже, чем «инвалидам ВОВ», Вехе и
всей Культуре под чутким призрением Фонда культуры с его идеологией
«православия, самодержавия, народности» и т. п. Тем не менее на самой
постной физиономии в 1999 г. Пушкин обязательно разгладит складки
на лбу, разбудит «бодрость и веселье», славя «веселье россиян» и «Тень
Фон-Визина» (1815):
Известный русский весельчак.
Насмешник, лаврами повитый,
Денис, невежде бич и страх.

Да, это юный Пушкин. Мы помним и письмо Жуковскому из Михайлов­
ского: «Получил я вчера письмо от Вяземского, уморительно смешное. Как
мог он на Руси сохранить свою веселость?» (1824),—и трагическую кончи­
ну—всё-всё-всё. Но, произнося имя «Пушкин», мы не ощутим той «льдинки
на языке», с которой, думаю, не для одной Цветаевой, связаны «пять букв»
имени того же Блока (включая Ъ). Если бы слово «жизнеутверждающий» не
прибавлялось десятилетиями к кому-угодно, от А. Н. Толстого до Николая
Грибачева, можно было бы сказать, что другого такого бодрящего и, вот,
действительно Жизнеутверждающего и Веселого поэта у нас нет. (Смех и
стойкость Вехи—предмет особого разговора. «Хлебников шутит—никто не
смеется»,—писал Мандельштам (1923). Он не объяснил нам, почему; да и
так ли это? Перед остроумием Вехи пасовал и Маяковский...).
«Веселое ремесло»—так озаглавлено предисловие Андрея Синявского
к книге Петра Вайля и Александра Гениса «Родная речь». В ней, на от­
метке 1990—1991 годов, авторы «остроумно и ненавязчиво» отводят чи­
тателей от стереотипов школьной традиции, извлекая «уроки изящной
словесности» из русской классической литературы. Книгу завершал Че­
хов, этот «последний русский классик», его универсальный символ—Сад,
«символ соборности». Век «классической классики» истекал, на сцене по­
являлось непривычное, необычное, неклассическое. Путь к новой гармо­
нии лежал в «жути лесной» кризисов искусства, социальных катаст­
роф—небывалых «дисгармония». Через семь лет после «Вишневого сада»
Чехова появился другой Сад: «О, Сад, Сад!»—первая строка знаменито­
го «Зверинца» (1909, 1911).
Ещё один «как бы символ»? H. Н. Скатов, по указанной статье «Извес­
тий», видит в подобных «как бы» (бывает, прискорбных и на ТВ) «стрем­
ление к поверхностности», «лакмус неуверенности в себе и своих сужде­
ниях». В «социальном сознании» мы «потеряли однозначность и опреде­
ленность, стали бояться конкретики». «Как бы»—это «следствие подсоз­
нательного стремления уйти от ясности, четкости». «Вот и говорят как бы
на русском языке, как бы грамотно»,—иронизирует автор.
«Ясности» и «уверенности в себе» здесь достаточно. Но: 1) Нильс Бор
назвал когда-то «ясность» понятием, дополнительным понятию «истины»,
а с ним здесь загвоздка; 2) не совсем ясно, что хуже—неуверенность в се­
бе или самоуверенность; 3) проявлениями той и другой Пушкин грешил

630

В. П. Григорьев. Будетлянин

едва ли больше своих современников и явно меньше, чем мы; 4) однако
он порой говаривал тоже «как бы грамотно»: «И нестерпимая тоска, / Как
бы холодная рука, / Сжимает сердце в нем ужасно» (1826). Стоило загля­
нуть в «Словарь языка Пушкина», даже забыв о неизбежных в языке нечет­
ких и неоднозначных метафорах. Особенно в XX веке. Чем-то невинный со­
юз «как бы» уже давно был нужен живой речи. При том «чувстве соразмер­
ности и сообразности», которого от нас требует Пушкин, он нужен и совре­
менному публицисту, все равно—в разговоре о Пушкине или Хлебникове...

«Уходя от нас», В. И. Ленин завещал нам многое, вполне «определен­
ное» и даже категоричное. Не здесь обсуждать наследство Владимира
Ульянова, но есть одна подтема, без которой не обойтись. В поэме «Ночь
в окопе» Хлебников беседует с Лениным. Он не «докладывает» ему, как
это позднее (и искренне) делал Маяковский, не выдавливает из себя
«Спасибо вождям», как в 1936 г. в последнем порыве к «тону времени»
Пастернак, а говорит с вождем «вплотную и вровень», без высокомерия,
пренебрежения, тем более—ненависти, но и без малейшей ослепленности или какого-либо любоначалия. Вождь высказывается ясно и откро­
венно, метафорами, но недвусмысленно. Он—убежденный монологист.
Слушая его, поэт-диалогист, «принявший Октябрь», размышляет. Но
пусть читатель сам насладится раздумьем над выдающейся поэмой—спо­
ром Поэта с Правителем. «Истину царям с улыбкой говорить» старались и
Державин, и Пушкин, и Веха. Правители, даже изредка слыша поэтов, мыс­
лителей или ученых, отделываются от них пилатовским «Что есть истина?».

С обсуждения формулы Ап.Григорьева Тынянов начал свою статью
«Мнимый Пушкин» (1922). Еще нет статьи «Мнимый Хлебников», хотя по­
водов для нее не счесть. Не услышаны Бурлюк (выше приводилась цитата
из него), Тынянов и сам Веха (звук его «пощечины Маринетти»). Обсудим
два факта, резко контрастирующих по значению и по участникам ситуаций.
Первый, недавний, таков. Видный физик акад. Я. Б. Зельдович, оби­
девшись в начале 70-х годов на ядовито и изящно подшутившего над
ним коллегу—акад. А. Б. Мигдала, сочинил ему в отместку по-домашне­
му примитивное и очевидно натужное двустишие-акростих: «Могучий и
громадный, далек астральный лад. / Ты жаждешь объясненья — познай
атомосклад»—и не нашел ничего лучшего, как приписать его... Вехе.
Что называется, имел право; нет никаких претензий к «домашнему изде­
лию» для своих и даже к грубому просторечию—слову, которое появля­
ется, если прочитать в этом двустишии одни начальные буквы образую­
щих его слов, но «ты»—целиком.
В № 24 (1997) журнала «Новое литературное обозрение» тиражом
3 000 экз. известный математик Вл. А. Успенский довел это изделие до
широкой филологической аудитории (с глухим и темным намеком—в
примечании 138 к примечанию 127 и других, где приведен, в частности,
и реальный текст Кручёных!!—на прямо не остраненные «разыскания»

Хлебников и Пушкин

631

Зельдовича). Почему бы академику и не «поискать»? «Домашнее» стало
«общественным», грубой мистификацией, достойной лавров новоявлен­
ной Черубины де Габриак. Она (т. е. Вл. А. Успенский) раскрыла обман
лишь по прошествии многих месяцев и на страницах иного издания—в
№ 1 нового журнала «Неприкосновенный запас» (1998; приложение к
НЛО). В 1909 г. прямыми, пусть невольными жертвами Черубины и ее
вдохновителя Максимилиана Волошина стали двое—Иннокентий Ан­
ненский и Велимир Хлебников. В 1997-м—прямой и вольной жертвой
оказались не только масса читателей НЛО, но и опять же Веха (Вл. А. Ус­
пенский к тому же обозвал его, по еще одной дурной традиции, ВелЕмиром). Велимироведов, конечно, сразу же насторожили невозможные у не­
го слова «астральный» и совсем уж дикий «атомосклад». Но нельзя было
не заступиться за беззащитного, не наказать обидчика. Итак, следите за
печатью. В хлебниковском слове «овощь» (см. выше) конечный ерь («Ь»)
«как бы» предвидел новоявленную Черубину. Вопрос: «Связал бы Зель­
дович какое-либо из таких своих изделий с именем Пушкина и решился
бы тогда на мистификацию Успенский?»,—оставляю читателям.
Принципиально иной факт связан с именем Мандельштама. В стих.
«День стоял о пяти головах...» (1935), вспоминая о ссылке на Урал и о том,
как прельстился у Пушкина рассказом старого цыгана один из конвойных,
поэт писал (уже в воронежской ссылке; с тяжелой иронией; и тоской):
Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов —
Молодые любители белозубых стишков.
На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

«Чудный товар» Хлебникова он тоже оценил. В 1922 г. у него состоя­
лось в Москве несколько бесед с Вехой. Они в какой-то мере осветили
весь дальнейший творческий путь Мандельштама. Его статьи 1922-1923
гг. так высоко оценивают Будетлянина, что это было неожиданным для
«акмеиста». Уже «Грифельная ода» и «Нашедший подкову» в те же годы
содержали пока еще не очень определенные, но различимые тяготения к
Вехе. Цикл «Восьмистишия» (1932-1935) и многие другие его стихи дела­
ют такое тяготение более заметным. Пастернак чутко уловил это (см. вы­
ше). На роль «неизвестного солдата» в стихах 1937 г. претендует и Веха
(вместе с другими, тоже не безусловными прототипами), но имя его Ман­
дельштам нигде не называет. Перед этим, точно в дни юбилея Пушкина,
он пишет таинственную («Оду Сталину») и, кроме ряда других, два таких
стих., как «Где связанный и пригвожденный стон?..» и «Средь народного
шума и спеха...» (январь—начало февраля). Их выделяет некоторая зага­
дочная неопределенность «местоимений-местообразий». На первый и да­
же двадцать первый взгляд, за ними скорее всего скрыт Сталин. Но вот,
например, мы упираемся в строки со словом «веха»:
Он эхо и привет, он веха, нет — лемех.

Смотрит века могучая веха (...)

B. IL Григорьев. Будетлянин

632

А в «Оде» и того пуще:
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого, не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.

Конечно, «отец народов», «близнецы-братья» etc. Эта фразеология
всем хорошо известна. Но не так простоват автор, чтобы безоглядно сла­
вить «душегуба и мужикоборца», капитулируя перед ним. Зацепок для
сомнений и продолжения размышлений над этими и серией других
поздних текстов Мандельштама немало. Внимательное чтение «глазами
Вехи», и таких строк, почему-то оставляемых специалистами без ответа
на вопрос «О ком же здесь идет речь?» (15 марта 1937 г.):
То, что я говорю, мне прости...
Тихо-тихо его мне прочти... —

помогает сформулировать следующий исследовательский вопрос—загла­
вие статьи (с цитатой из начала «Оды»): «Поздний Мандельштам: Хитрые
углы («Ода» Сталину или/и Хлебникову?)». Если мы не ошиблись в этих
наших подозрениях и предположениях, Мандельштам, повторяю, этот
единственный в мире «полуБудетлянин», спрятав под портретом Стали­
на в 1937 г. (!) образ своего «близнеца-отца», обведя вокруг пальца как
всех сталинских клевретов, так и своих ближних, и нас грешных, будто
услышал призыв Вехи «Хоти невозможного», осуществил поразительное
посмертное инобытие его идиостиля, преподнеся ему небывалый в исто­
рии подарок. (Если это, будем осторожны, не «Мнимый Хлебников» и не
«Мнимый Мандельштам»).

Кончить наши заметки на критической ноте мы попросим самих Алек­
сандра Сергеевича и Виктора Владимировича, хотя Будетлянин, легко
заметить, ополчаясь на Судьбу, полемизировал и с Пушкиным. «Цыганы»
же учат нас: И от судеб защиты нет. Но с «Цыганами» перекликается и по­
эма «Сельская дружба» (1913):
Не знаю, где решил он жить.
Быть может, он успел забыть
Тот край, как мы его забыли,
Забвенью предали пути.
Но голубь их скитаний, хром,
Отныне сломанным крылом
Дрожит и бьется, узник пыли.
Так тяжко падает на землю
Свинцом пронзенный дикий гусь.
Но в их сердцах устало внемлю
Слова из книги общей: «Русь».

Веха называл себя Воином и был им, применив к себе даже неологизм
«поец» (1920), объединивший значения слов «пою» и «боец». Пушкин в

Хлебников и Пушкин

633

стих. «Полководец» имел в виду Барклая де Толли, но пророчески «как
бы» предусмотрел и судьбу Хлебникова, увещевая нас:
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и умиленье!

Шестистопному ямбу Хлебников предпочел верлибр:
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни,
И камни будут надсмехаться
Над вами.
Как вы надсмехались
Надо мной.

«Господи, избави мя (...) и окамененнаго нечувств1я» (Иоанн Златоуст).
1 сентября — 15 октября 1998 г.

P. S. Эта тема вызревала еще при подготовке ст. «Принцип единой ле­
визны...», а была реализована по заказу—для сб. к 200-летию Пушкина,
готовившегося к печати sub auspiciis Ю. М. Лужкова. К ней проявили ин­
терес также и другие издания и юбилейные конференции. Приняв во
внимание, что «лужковский сб.» к юбилейной дате не появился, что мно­
гие проекты останавливаются на этапе «подготовки к печати», а само со­
держание ст. может и раздражать коллегию тех или иных экспертов, я
решился на включение ст. в наст. изд. В 50-е—80-е гг. публиковать один
и тот же текст в разных изданиях нельзя было по убеждению: неэтично
перебегать кому-то другому дорогу в печать, захватывая два места для се­
бя одного. Сейчас ситуация изменилась: если заказчик не связал автора и
себя четко выполняемым договором по срокам издания, авторской кон­
цепции, степени вмешательства в авторский текст etc., текст начинает
жить по законам свободы информации. Если спрос на данную информа­
цию (текст) не удовлетворяется, а издание откладывают, а то и деформи­
руют вопреки интересам автора или/и аудитории, текст получает право
на добавочную степень свободы перед лицом множества издателей. Дуб­
лирование информации в принципе остается нежелательным, но с по­
правкой на интересы читателя, который легче найдет ее в наш переход­
ный период, пока Интернет еще не стал всеобъемлющим. — Имя Хл я с
умыслом вынес в заглавии ст. вперед: речь идет не столько о расширении
круга пушкинских интертекстов у Будетлянина, сколько о сопоставлении
деятельности этих поэтов в такие сходно-различные моменты двух ве­
ков.—См. также цитату из Н. Я. Берковского в ст. «Промер». — По све­
жей информации уже печатается тираж «лужковского сборника».

IV. ХЛЕБНИКОВ и МАНДЕЛЬШТАМ

«Впереди не провал, а промер...»
(Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам)
Еще раз, еще раз,
Я для вас
Звезда

Хлебников (1922)
Звезда с звездой —
могучий стык

Мандельштам (1923)
И у звезды учись
Тому, что значит свет

Мандельштам (1937)

0. «Хлебниковское» у Мандельштама (далее: ОМ) Н. И. Харджиев су­
мел отразить в нескольких комментариях к изданию 1973 г. [1, с, 272,
284, 312]. В рукописях Хлебникова (далее: Хл) марта-мая 1922 г. сохра­
нилась запись: «(К) МандеСльштаму в/ 8 ч(асов») [2].
Это—след одного из тех визитов к поэту и его жене, о которых вспо­
минает Н. Я. Мандельштам (далее: Н. Я. ) во «Второй книге» [3, с. 105 и
др.]. Хотя, по словам Н. Я., разговор с Хл «был немыслим», это явно про­
тиворечит свидетельствам других мемуаристов (см., например, образ Хлу Ри­
ты Райт [4, с. 266—267]) и постоянной жажде «собеседников» и у Хл, и у ОМ.
Содержания разговоров в подробностях мы, очевидно, никогда не уз­
наем. Но тематику их нетрудно реконструировать. Главный источник
для этого—последние и не только последние «вещи» самого Хл, их идеи,
их смысл, «торчащий» едва ли не из каждого слова в тексте «в разные сто­
роны» [5, с. 18] не только в строго семантическом отношении, но и в ши­
рочайших и многообразных направлениях быта и бытия—науки, искус­
ства, политики, экономики, общественных инициатив.
Конечно, нэп: только что в «Известиях» напечатано стихотворение Хл
«Не шалить!» (актуальное сегодня как напоминание «новым русским», ну­
воришам, мародерам и «треухам» всех мастей и о старой строчке Хл
1913 г.: «Мила, мила нам пугачевщина..,»). Конечно,—власть: уже был в
работе «Отказ» Хл когда-либо (никогда, / Нет, никогда) быть Правителем
и возникало поверхностное «противоречие» с его «председательством» в
масштабах Земного шара. Разумеется,—Персия, Баку и Северный Кав­

638

В. П. Григорьев, Будетлянин

каз, где Хл недавно провел почти полтора года, и Харьков, где оба побы­
вали (а Хл и долго жил) в годы Гражданской войны. Голод в Поволжье,
Скрябин, Татлин, медуница, Крым, детерминизм и свобода воли—об­
щих тем было множество.
Последние верлибры Хл, по-разному, но связанные с его работой над
«Зангези» и «Досками судьбы»,—эти важнейшие для Хл темы не могли
быть полностью вытесненными из «разговоров» заботами о жилье и хле­
бе насущном. Круг общих знакомых—поэтов и художников, прежде все­
го, Маяковский и Митурич и их окружение; Луначарский, Раскольников
и Лариса Рейснер, Вяч. Иванов, «архитектурные утопии» Хл,—уже пере­
численного в этих абзацах достаточно, чтобы определить главные ориен­
тиры «бесед». Ориентиры, естественно, были хлебниковскими—и по
старшинству, и потому, что «нехлебниковское» не очень-то Хл интересо­
вало, хотя не забудем, что его внимание было направлено на Всё.
Примерно через полтора месяца после отъезда Хл из Москвы в новго­
родское Санталово он умирает. Этот мимолетный «собеседник» ОМ ушел
из жизни, но остался для него настоящим, незабываемым и настойчивым
собеседником на оставшиеся ему шестнадцать лет. Об этом для начала
красноречиво говорят уже статьи ОМ 1922—1923—1928 гг. (включая
книгу «О поэзии»), но, главное, тогда же, такие исполненные Хл стихи, как
«Нашедший подкову» и «Грифельная ода» (1923),—если еще не «хлебников­
скими» были жестоких звезд соленые приказы в стихотворении «Кому зима—
арак и пунш голубоглазый...» (1922), и даже цикл «Сеновал», а также, и осо­
бенно, «Холодок щекочет темя...», «Как растет хлебов опара...», «Век»1.
О прямых высказываниях ОМ по поводу своего позднейшего творче­
ства в его отношении к Хл мы можем судить лишь по текстам Н. Я. и от­
дельным, разрозненным фактам, очень неполно зафиксированным ме­
муаристами. Но другой из собеседников и посмертно «высказывался» отно­
сительно полно в изданных за 20-е—30-е годы его сочинениях, разумеется,
не адресованных непосредственно ОМ: «Стихи» (1923), «Зангези» (1922),
«Доски судьбы» (1922—1923), (еще прижизненный) второй выпуск «Вестни­
ка В. Хлебникова» (1922), несколько книжечек середины и конца 20-х годов
(в том числе поэмы «Настоящее»—1926; а еще в 1921 г., напомним, вышла у
«Имажинистов» гениальная поэма Хл «Ночь в окопе» десятитысячным тира­
жом), наконец, пятитомное собрание произведений (1928—1933) и однотом­
ник 1936 г., подготовленный Н. Л. Степановым. «Стихи о неизвестном сол­
дате» (1937)—это и некоторая читательская реакция ОМ на эти издания, и
непосредственно продолжающаяся его беседа с Хл и о Хл.
Следующий после 1923 г. приступ ОМ к Хл, очевидно, и был связан с
выходом в свет пятитомного собрания произведений Будетлянина
(1928—1933). В «Восьмистишиях» (1932—1935) образ Хл присутствует бо­
лее чем ощутимо, хотя средства, которыми он обрисован, в собственной
манере ОМ, как бы не допускают однозначного истолкования. Поэтому
1 Пожалуй, в особо тщательном анализе, направленном на «поиски хлебниковско­
го», нуждается стихотворение «А небо будущим беременно...» (1923), которое многие
исследователи связывают со «Стихами о неизвестном солдате», но по мотивам войны,
враждебного или чуждого человеку неба, врагини-ночи и т. д. Неявная связь с «Ладомиром», впрочем, была подчеркнута Н. И. Харджиевым (см. [1, с 312]).

•Впереди не провал, а промер.,.»

639

даже «хлебниковские» слова, такие, как ткань, два и три, дуги (ср. «Лоба­
чевского кривые» в «Ладомире»), пространство, бормотанья, бабочка (с не­
ологизмами кусава, жизняночка и умиранка) в первых трех «Восьмистиши­
ях», снова пространство и явно голуботвердьгй глаз Хл—в пятом (ср. «сла­
бый» неологизм недоразвитой), совершенно невероятный по исполнению
портрет Хл через дорогие самому ОМ образы Шуберта, Моцарта, Гете и
Гамлета (дорогие и портретируемому) с приписываемыми им в совокуп­
ности почти однозначно хлеониковскими предикатами (хотя, скажем,
птичий гам мог бы быть отнесен и к Тютчеву), хлебниковские толпа и
пульс (последнее слово не совсем из словаря Хл, но «пульс толпы»—это
его излюбленная идея и одна из возможных тем упомянутых «бесед»)—в
седьмом полузамаскированы привычным для позднего ОМ лексиконом и
«образником», не выпирая, не выделяясь. Подробности, связанные с
присутствием Хл в девятом—одиннадцатом «Восьмистишиях» и в более
ранних стихах ОМ 20-х годов мы здесь опускаем (они и иные факты пе­
речислены в другом месте; см. [б], а также [7]).
Так или иначе, но «Восьмистишиями» ОМ доказал себе, что образ Хл
многогранен, а его личность и творчество достойны углубленного знаком­
ства с ними и проникновения к сущности хлебниковского мировоззрения.
Обратимся—хотя и не сразу—к основному сюжету этой работы—к
загадке своего рода «образно-семантического завещания» ОМ—к тексту
«Стихов о неизвестном солдате» (март 1937; далее: СоНС), многократно
публиковавшемуся в последние годы. Позволим себе поэтому не воспро­
изводить его здесь, заметив, однако, что строфическое членение, предло­
женное П. Нерлером в недавнем двухтомном собрании сочинений ОМ
[8, т. 1, с. 241—245], в целом не более, а, пожалуй, менее убедительно,
чем то, которое установила И. Семенко и повторил известный воронеж­
ский сборник работ о жизни и творчестве ОМ [9, с. 171—174].
1. Конечно, вовсе не обязательно, излагая нижеследующие соображе­
ния, начинать с заглавия СоНС. Мало того, такой план изложения может
быть воспринят как рассчитанный на сенсационность. Никакого расчета
нет, и все-таки предложим сразу же один из выводов работы в почти
прямолинейной формулировке, как бы чистый «модуль»—«абсолютную
величину» без необходимой оговорочной «модальности». ОМ задал своим
читателям и исследователям загадку—и преуспел, сумел отвести им гла­
за. У неизвестного солдата есть имя (возможно, не одно, однако обеща­
на прямолинейность), и это имя—Велимир Хлебников2.
В СоНС создан своего рода памятник Будетлянину, и вместе с
тем—это памятный знак встреч и разговоров ОМ с ним в 1922 г. В особо
зашифрованной форме—скорее, впрочем, для властей предержащих и
своих близких, чем для велимироведов 90-х годов, ОМ передал собствен­
ные размышления о творчестве Хл, продолжая линию «Нашедшего под­
кову» и «Грифельной оды», когда у него тоже, видимо, «не хватило духа»,
г Конечно (всё-таки введем «модальность»), неизвестный солдат— это отчасти и
Пушкин, Скрябин, Блок, Гумилев, Маяковский, А. Белый, и сам ОМ [10, с. 93—100].
И, разумеется, прямое значение «[могила] неизвестного солдата» тоже участвует в
создании семантики образа и всего текста. Но право Хл на это имя неизмеримо вы­
ше, чем права иных художников в динамике связи текста с заглавием.

640

В. П. Григорьев. Будетлянин

чтобы ввести в песнь имя, но по другим соображениям: духовная общ­
ность с Хл еще не обнаружила себя достаточно полно и сильно и по не­
знанию многих важнейших текстов Будетлянина, и по нежеланию «выла­
мываться» из акмеистической инерции, и по некоторому неудобству перед
ближайшим окружением искренних и друзей, и по небольшому еще «рассто­
янью» от «большого» — смерти Хл. (У ОМ, как точно заметил С. С. Аверин­
цев [8, с. 38], преобладала «оптика дальнозоркости». То же, с некоторыми
коррективами и дополнениями с «крепчавшим маразмом» реальности, было
справедливо и для времени «Восьмистиший»). «Подкова», уже найденная и
даже растираемая шерстью, должна была еще повисеть на пороге, отдохнуть.
Главный же вывод был четко выражен: «Мне уж не хватает меня само­
го...». И «Грифельная ода», входя в прямой стык с этой раздумчивой кон­
цовкой «Нашедшего подкову», начиналась с размышлений о возможном
ученичестве тридцатидвухлетнего ОМ у автора «Ручья с холодною во­
дой...», сопоставлений, да, поэтических звезды с звездой, но с
перстнем—всего лишь подковы3. Хлебниковские воздух и вода—сольются
ли они с кремнем и воздухом ОМ так, что акмеисг-двурушник не станет
раскаиваться? ОМ сознавал, что «выходить на дорогу» Хл ему придется
«одному». Ни соучеников, ни соперников на этом пути у него не будет.
Все, кто мог, слишком определились—и Ахматова, и Цветаева, и Пас­
тернак, и Маяковский, и Асеев; Заболоцкого, так «по-хлебниковски» на­
чинавшего, надломили уже к середине 30-х годов; судьбы Багрицкого и
Тихонова и более молодых тоже развивались по иным путям. Володя
Бессмертный, друг Риты Райт, многосторонне талантливый собеседник
Хл, погиб в 1932 г.4. Сам же ОМ еще в 1913 г. глубоко понял общий
смысл идей «самовитого слова» (см. [8, т. 2, с. 142] о «слове как тако­
вом»—«чудовищно уплотненной реальности»), а после 1922 г. и личность,
и творчество Хл притягивали его все более и более сильно и глубоко.
И союз был заключен тогда же, в 1923 г., подписанием по меньшей
мере двух стихотворных «соглашений»—текстов с очевидным для мно­
гих «сдвигом» в поэтике, и не очень заметным, но несомненным—в гно­
сеологии поэта: на мягком сланце облаков ОМ набрасывает молочный гри­
фельный рисунок, показывает свои пока только «молочные» будетлянские
зубы, пишет свою первую «Оду». Оду—Хлебникову. Державин оказался
прикрытием, наживкой для легковерных комментаторов.
Проходит около десяти лет—и во всеоружии текстов Хл5 и более уве­
ренных собственных представлений о нем ОМ делает в строгой форме
s Перстень восходит или к эпизоду шутовского харьковского посвящения Хл в
Председатели Земного шара Есениным и Мариенгофом (см. [4, с. 268]; это происхо­
дило в апреле 1920-го, а не 1921 г., как у мемуариста), или к строчке Хл «Мой перс­
тень неслыханных чар», вошедшей в сверхпоэму «Война в мышеловке» (11, с. 463].
«Другой» перстень, который в стихотворении ОМ 1932 г. «Дайте Тютчеву стрекозу...»
не дается никому, возможно, тоже принадлежит Хл, а имена Боратынского, Тютчева
и Лермонтова могут одновременно выполнять и функцию «прикрытия» глубинного
образа Хл (см. ниже). Ср. иную версию перстня в ранней работе [12, с. 380—381].
4 Это о нем Хл сказал в 1920 г.: «Мы обменялись хлебом и бессмертием» [4, с 267].
5 Хотя слово «всеоружие» требует оговорки: «для тех лет», — да и сегодня читате­
ли и поэты располагают очень сильно урезанным Хл.

^Впереди не провал, а промер..,*

641

«Восьмистиший» (опускаем некоторые менее надежные или частные фак­
ты внимания ОМ к Хл с 1923 по 1932 г.) новую попытку охватить сущест­
во идиостиля Хл «стихами о познании». Попытка удается. Приходит вы­
прямительный вздох, в собственных бормотаньях угадывается та дуговая
растяжка, которую можно сопоставить с «Лобачевского кривыми» у Хл в
«Ладомире». Образы Хл насыщают едва ли не большинство из одинна­
дцати «Восьмистиший». (Даже Гамлет прозрачно прикрывает Хл—«Пу­
му» с его пугливыми шагами). Бормотанья, лепет слагаются в опыт—начи­
нается самодвижение опыта. Наважденье и самосознанье причин, в соответ­
ствии с учением Хл и собственными давними догадками о приоритете ре­
ляционного перед чисто каузальным6, отступают под натиском общей ка­
тегории Отношения, малых (...) величин, их разнообразных сцеплений.
Признание, которое делает ОМ в исходе «Восьмистиший», откровенно и
многозначительно:
Читаю один, без людей, —
Безлиственный, дикий лечебник,
Задачник огромных корней.

«Задачи» и сами по себе оказались вдохновляющими, и потребовали
перестройки поэтического метода познания, принципов онтологии, эсте­
тики, по-видимому, даже этики, во всяком случае—аксиологии, которые
ОМ стремился исповедовать ранее. Он как бы принимает давнее пригла­
шение Хл «упражняться в исследовании» вместе с ним «высших материй»
(см. «Евгения» из «Семи легенд» Готфрида Келлера)7.
Речь не идет о переходе в иную «веру»—ведется поиск «меры» для пе­
ревода собственного идиостиля, сохраняющего все его достоинства, в но­
вое измерение с более объемной и (велимировед-то сегодня уверен, а ОМ
тогда был еще в раздумье над «задачником»: сопротивление среды и ма­
териала, да и инерция стиля — велики), похоже, более глубокой гносео­
логией. Решается задача о «включении» Хл, его опыта, его «ответов на за­
дачи» в те «осады», которые определяют свой идиостиль8. Тем более, что
выясняется: «осады» у обоих во многом — и в существенном—близки, ес­
ли не совпадают в самом основном. Те же хлебниковские Время, Слово и
Множества («толпы») ОМ осаждал почти с самого начала своего пути,
пусть по-иному, а в 10-е годы в противоборстве с символизмом и футуриз­
мом, еще не осознавая, как теперь, некоторые собственно акмеистские
слабости. В 20-е же годы ОМ, очевидно, не без влияния Хл, расширил свое
«верую», признав, что «осаждать» следует не только «слово», «культуру» и
«Век», но «Всё»9, поскольку, словами Хл, «бывающее едино» [15, с. 40].
2. Уже в «Воронежских тетрадях» ОМ «упивался свободой незавер­
шенности, необработанности, смысловой открытости черновиков» [16, с.
6 Ср. в [5, с. 19, 21] о «множественных состояниях поэтической материи» и как бы
беспричинных дантовских сравнениях, без которых поэт «мог обойтись».
7 Ср.: «Я читаю Келлера “Семь легенд” (чудесная книжка)» — из письма Хл к род­
ным в сентябре 1911 г. [13, с, 362].
8 Как в 1922 г. ОМ определял «органического поэта»: «Весь корабль сколочен из
чужих досок, но у него своя стать» [8, т. 2, с. 266].
9 Ср. [14, с. 239).
21- 1826

642

В. П. Григорьев. Будетлянин

18). И окончательный текст СоНС, как известно, не был определен по­
этом [17, с. 479]. Теперь это не так важно. Знакомство с «СоНСианой», за
последние тридцать лет разросшейся до размеров целого и солидного
«СоНСоведения», вносит в нашу тему весомый вклад. Несомненно, что
только благодаря героическим усилиям И. М. Семенко, сумевшей, в со­
трудничестве с Н. Я., восстановить всю творческую историю СоНС и ус­
тановить их текстологическую достоверность (см. [17, с. 479—505; ср. с.
81—188]), мы сейчас, в 90-е годы, получили возможность по-новому
взглянуть на этот текст, соотнеся его с творчеством Хл и другими произ­
ведениями ОМ.
Тем не менее сама И. М. Семенко, если не ошибаемся, нигде, ни од­
ним словом не упомянула, в связи с СоНС, имени Хл. В этом нет ничего
удивительного: ведь Хл и ОМ пребывают пока обычно как бы в совер­
шенно разных «весовых категориях» и исследовательских рядах (вследст­
вие аксиологических пристрастий), а в мандельштамоведении долгое
время было почти признаком хорошего тона обходить Хл стороной
(исключения — наперечет). В результате даже такой выдающийся спе­
циалист, как Ю. И. Левин, практически во всех своих этапных работах об
ОМ обошелся без Хл.
Его подробная специальная статья о СоНС [18] посвящена раскрытию
этого «темного цикла» как «оратории» (определение самого ОМ). Выделе­
ны три его основные темы: Космос, или Природа, Война и Смерть и стра­
дания;
строится
типологический
треугольник
с
вершинами:
ОМ—Достоевский—Малер10; авторское «я» в СоНС смыкается с образом
неизвестного солдата; «программу всего цикла» Ю. И. Левин видит в
смысле блоковской строчки «Грядущих войн ужасный вид»; вычленяются
«комплексный образ глобальной войны», «образ химической войны», «на­
полеоновская тема», «лермонтовские мотивы», «восточный мотив», «тема
братства» и «мотив обморока» и т. д. вплоть до отголосков Апокалипси­
са. .. Автор соглашается с Е. М. Мелетинским, что «весь цикл можно тол­
ковать как описание пути от космоса к хаосу». Если так, то СоНС выгля­
дит чем-то вроде видения Армагеддона... (Но это не так; см. ниже).
О Хл—ни слова, как будто ничто в тексте не дает никаких оснований для
этого «мотива». И вот промер толкуется как нечто вроде «квоты», в черепе ус­
матривается привычный «гамлетовский» образ, а небо окопное комментирует­
ся в таком смысле, что «наблюдатель», или «свидетель», происходящего в
СоНС «локализован в основном “внизу”—в землянке или окопе» [18, с. 200].
Между тем многочисленные наблюдения Ю. И. Левина над тем, на­
пример, как некоторые формальные элементы в СоНС «создают впечат­
ление неуклюжести и даже неумелости», а ритмический «сбой» в послед­
ней строке «создает ощущение почти детской беспомощности и незащи­
щенности», казалось бы, прямо подсказывали имя еще одного «неумелого» и
«незащищенного», «инфантильного» поэта. На него же должны были бы,
очевидно, выводить и четкие формулировки автора о «сложности» СоНС,
«доходящей до недешифруемости», о «подверженности влияниям чужого
материала», о «целом арсенале экстраординарных средств» и о «сочетании
10 Более перспективным представляется все же иной треугольник, в вершинах ко­
торого находятся Хл, ОМ и А. Введенский. Ср. [19, с. 13].

«Впереди не провал, а промер...».....................

643

даже по мандельштамовским меркам несочетаемого» — типа тара обаянья,
обмороками затоваривая, дальнобойное сердце [воздуха] и т. п. [18, с. 210—213].
Показательно, что Омри Ронен в примыкающей к работе Ю. И. Леви­
на и отнюдь не полемизирующей с ней статье о сюжете СоНС [20] выде­
лил в цикле несколько «полухлебниковских» контекстов или подтекстов,
заметив, что (1) сами эти стихи—«посол» от «уцелевших и от калек зем­
ного шара (...) к хлебниковскому государству 22-летних» [20, с. 220]; (2) в
строчке Начинает число, опрозрачненный сквозит «пифагорейская тема
Хлебникова» из «Зангези»; а (3) для символа череп напрашивается парал­
лель из «Взлома Вселенной» Хл, где фигурирует ее умный череп [20, с.
221]. Но возможная, вообще говоря, и в СоНС «нумерологическая игра на
цифрах 2,3» хлебниковских ассоциаций у О. Ронена не вызвала [20, с. 222].
Уже выявленные нами или предполагаемые интертекстуальные связи
СоНС, в том числе и с текстами самого ОМ, не просто впечатляющи: они
действительно «торчат», прямо как «смыслы» слова для ОМ, в самые наиразличные стороны и как бы не имеют «позвоночника»—объединяюще­
го их «стержня». В самом деле, те же Ю. И. Левин и О. Ронен (и многие
другие; см. также у Н. Ял [21, с. 292—301]) вводят в круг источников и
подтекстов—в их явных и скрытых формах—контексты Ломоносова,
Фламмариона, Иезекииля, наполеоновских войн, «Воздушный корабль»
Лермонтова и «Ночной смотр» Жуковского—-Цедлица, Фета11, Анненско­
го, Державина и Джойса и т. д. вплоть до Я. И. Перельмана12. Спора
нет—такого рода поиск подтекстов и всего объединяющего текст СоНС
множества тем, подтем, мотивов, образов и даже еле мерцающих намеков
необходим. Но если «ларчик» так упорно не открывается, видимо, требу­
ется какое-то радикально иное (и вместе с тем «крыловское») решение
(идея, гипотеза, путь и т. п.).
В недавней статье [23] Вяч. Вс. Иванов, однозначно возведя слово че­
реп в СоНС к Хл, упоминает в связи с этим «мотивом черепа-головы» сверх­
поэму Хл «Война в мышеловке», но к сожалению не как прямой источ­
ник, а лишь параллель к теме «вынужденного каннибализма войны» [23,
с. 362]. Ср. также его общие замечания о том, что «в своей противовоенной части» СоНС «продолжают пафос большого числа поздних вещей»
Хл, а «явная футуристичность поэтики» СоНС значительно более близка
к «поставангардному» письму Хл, чем к акмеизму [23, с. 363—365].
Если добавить, что Ю. И. Левин [18] описал основные повторы в
СоНС—словесные, смысловые, синтаксические, звуковые (включая паронимию [24]), подчеркнув связность строф текста при его «мотивной раз­
11 По-видимому, вообще поиски «далековатых» подтекстов, как и анаграмматичес­
ких изысков, когда ближе — и биографически, и лингвопоэтически, и лингвоэстети­
чески, — хотя, кажется, глубже, лежат контексты того же Хл, — свидетельство неко­
торой неоправданной «элитарности» мандельштамоведения (как и, самокритично
признаем, некоторой ограниченности современной хлебниковианы). «Борьба за экспрессему» птичий гам между Тютчевым, Хл и ОМ, к примеру, должна учитываться
исследователем в максимальном, по возможности, объеме. Иначе в анализируемых
множествах экспрессем и гиперэкспрессем возникают онтологические, а у специалис­
та — гносеологические «пустоты». (О гиперэкспрессеме см. [22]).
12 И «Видения суда» Байрона (устное сообщение: см. [8, т. I, с. 564]).
21»

644

В. П. Григорьев. Будетлянин

бросанности», то в главном опорные пункты для нашей темы в отноше­
нии СоНС будут исчерпаны.
3. Теперь мы можем последовательно «пропустить» текст СоНС через
творчество Хл. Сначала хотелось бы выделить если не главные, то несом­
ненные или почти бесспорные аллюзии, слова и образы, связанные с Хл,
а затем—опять же в соответствии с динамикой самого текста—кратко
остановиться на остальных связях. Это деление относительно. Но основ­
ное и главное, в духе Хл, нередко оказывается возможным понять, лишь
привлекая второстепенное и косвенное.
А.— В пользу идентификации с Хл (частичной, но доминантной, как
уже сказано) слова солдат в заглавии говорит слово воин, мало характер­
ное для ОМ, но едва ли не основное у Хл в применении к себе18.
— Сразу же возникает тяжелая проблема личных и притяжательных
местоимений: непонятно, вторая строка Дальнобойное сердце его уточняет
первую или добавляет к ней нового субъекта (новый субъект?); иначе: его
относится к воздуху или к солдату-Хл? Мы склонны видеть и в слове-образе
воздух атрибут хлебниковской поэтики, т. е. его появление у позднего ОМ
может служить сигналом: «ищи хлебниковское!»14. Почему?
— Для ответа следует указать на то, что, с нашей точки зрения, ОМ
читал «из Хл», работая над СоНС. Это, как самый минимум: «Война —
смерть», «Мы и дома», «Письмо двум японцам», «Воззвание Председате­
лей Земного шара» — из раннего, «Лебедия будущего», «Наша основа»,
«Свояси», «Война в мышеловке», «Зангези», «Доски судьбы» и «Пружина
чахотки» — из позднего.
— Так вот, в частности, текст «Мы и дома»--архитектурный «про­
зор» Хл—переполнен образом воздуха15.
— Четвертому катрену СоНС, где «в своей знаменитой могиле / Неиз­
вестный положен солдат», предшествуют катрены, открывающиеся «сти­
хиями» воздуха, звезд и дождя----- памятливого и «неприветливого сеяте­
ля». Не аллюзия ли и дождь? Едва ли ОМ не знал о том, что, когда хоро­
нили Хл на погосте в Ручьях, был «ненастный день. Дождь то моросил, то
лил» (П. В. Митурич; автор известного портрета ОМ 1915 г.)16.
— Если всё это так, то возможно, что не только дальнобойное сердце име­
ет в виду Хл, но и Океан без окна—вещество... относится к праху Хл, как и
праху всех всеядных и деятельных, находящемуся в землянках, т. е. могилах.
— Осужденье судьи и свидетеля в таком случае надо отнести к самому
ОМ, «имплицитному “я” текста, имплицитному автору» (Ю. И. Левин).
13 Примеры типа Мы, воины, Воины разума, Волеполк Хлебников, Воин ненаступившего
царства слишком многочисленны, чтобы имело смысл приводить их здесь в изоби­
лии. Замечу, кстати, что конкорданс к Хл до сих пор не издан (ср. конкорданс Кубурлиса из [25]).
14 Это же относится и к слову-образу звезда.
15 Ср. стихотворение ОМ «Рим», написанное сразу же вслед за СоНС, и строчку в
нем: Из проулков и из сквозняков — с текстом «Мы и дома». Внимание к воздуху у Хл
тем вероятнее для ОМ, что его собственный образ воздуха заслуживает отдельного
исследования — настолько он для него важен. См. [25].
16 Цит. по машинописному экземпляру неопубликованных воспоминаний
П. В. Митурича (с. 73, раздел «Похороны»).

«Впереди не провал, а промер.,. »

645

Однако допустима, кажется, и иная версия: судья и свидетель—это тот
же П. В. Митурич, осудивший Маяковского за историю с рукописями Хл, а
возможно, и сам Хл, в последние месяцы почти порвавший с Маяковским.
— Множественное число крестики объясняется, видимо, как раз тем,
что далее следует конструкция с или'. «Океан или клин боевой»; океан ох­
ватывает «всех», клин боевой—-относится лишь к «воинам», «солдатам» (по
телу и духу). В четвертом катрене могила Хл выделена изо всех.
— Пятый катрен включает обращение к любимому обоими поэтами
образу ласточки. «Ласточка» Хл умерла, «ласточка» ОМ осталась без руля и
крыла. Летать, лететь, кстати, любимые глаголы Хл («Лети, созвездье че­
ловечье» и т. п.).
— О Хл в этих катренах сказано ОМ уже так много (пусть не прозрач­
но, однако многозначительно и «подозрительно»), что возникает потреб­
ность в дополнительной маскировке. Удобнее всего поручить отвлекаю­
щую роль—Лермонтову. Решаюсь (поддержать) мысль о том, что строчка
«И за Лермонтова Михаила» скрывает ритмико-акцентологически и об­
разно-семантически другую: «И за Хлебникова Велимира». Так ОМ «ввел
в песнь имя».
— Реально имени Хл нет. Но тебе эксплицитно относится к ласточке
Хл, а строгий отчет за реальный образ Лермонтова—достаточно про­
зрачная отсылка к стихотворению Хл «На родине красивой смерти—Машуке...» с его небом (т. е. тем же воздухом), любимцем чести и воинскими
и облачными почестями.
— В следующем семистишии нет ничего особо «апокалиптического».
Речь идет о созвездиях, корень жир- у ОМ неоднозначен, а ночной космос,
определивший «законы звезд» Хл, амбивалентен как двуликий Янус «ос­
новного закона времени»—его «двоек и троек». Обращает внимание два­
жды использованный эпитет золотые, причем первый раз—к слову об­
молвки, как бы подкрепляющему ту же версию о замене нужного имени
Велимира именем Михаила.
— «Световая природа» мира, по Хл, разъясняет, как кажется, едва ли
не все образы следующего катрена, а число здесь—опять же отсылка к за­
конам времени.
— Неожиданнее всего, пожалуй, версия, которую можно предложить
для следующей строфы: «И за полем полей поле новое» — ведь это же об­
раз «домов-полей» из той же архитектурной утопии Хл «Мы и дома».
— Чьи слова: «Я не Лейпциг...» и т. д.? Думаю, что—Хл. Строчка «Я
не Битва Народов, я новое» прямо намекает на идею «утопить войну в
чернильнице», на «государство времени» и т. п.
— Две звезды — Хл и ОМ; от света одной будет светло и второй? Но
«второй» свет двойствен: это и ОМ и весь мир.
— Нельзя ли видеть в Аравийском отсылку к «Ка»? А косые подошвы,
сильно напоминают фантастическую обувку Хл весной 1922 г. (как теплая
шапка овечья еще в «Грифельной оде» чем-то напоминает головной убор
Будетлянина).
— Мысль ОМ возвращается ко всем протоптавшим тропу в пустоте. Но
это—и продолжение «маскировки», отвлечение от образа Хл, неотступно
преследующего автора. Вместе с тем в миллионах можно видеть «предше­

646

В. П. Григорьев. Будетлянин

ственников», а в случае Хл—множество особо важных для него «собесед­
ников» и желание «найти оправдание смертям» [15, с. 4].
—■ Неподкупное небо окопное и весь катрен вызывает в памяти образ Хлбессребреника, его «Окоп к Вселенной» [26, с. 271] и «Ночь в окопе».
Время уносит ОМ от Хл, но он все-таки несется за ним, за его небом (в
многообразном смысле).
— Он и приниженный гений могил разъясняются из вышесказанного са­
ми собой.
— Простые перечни частностей были Хл скучны. Поэтому оборвем
наш перечень, сосредоточившись на трех важных моментах:
1) Сочетание улыбки приплюснутой Швейка с птичьим копьем Дон-Кихо­
та и рыцарской птичьей плюсной, видимо, тоже рисует своеобразный порт­
рет Хл—его нестандартной улыбки воина—рядового солдата, рыцарст­
ва и донкихотства, отмеченных множеством мемуаристов (от Маяковско­
го и Асеева до Р. Райт), и птичьей стихии, в которой он чувствовал себя
как дома и с которой обнаруживал сходство и своими «перелетами», и
внешне—походил нередко на большую нахохленную птицу; ср. в катре­
не с Лермонтовым—как сутулого.
2) Странное сочетание Шекспира отец может быть приложено к Хл, так
как упомянутая «Пружина чахотки», написанная в январе 1922 г., имеет
подзаголовок «Шекспир под “стеклянной чечевицей”», а из его рукопи­
сей очевидно, что он собирался одно время включить в «Зангези»—сво­
его Шекспира [27] и употреблял выражение (в том же смысле) «Сокра­
щенный Шекспир» [28].
3) Самое поразительное: на то, что лежало на самой поверхности и
что, несомненно, сразу же изменило бы структуру работ о СоНС, никто
не обратил внимания. В строчке «Впереди не провал, а промер»—пря­
мое заимствование у Хл достаточно редкого слова: промер. Приведу цита­
ту из «Досок судьбы»: «Судьба Волги дает уроки судьбознанию.
День измерения русла Волги стал днем ее покорения, завоевания си­
лой паруса и весла, сдача Волги человеку. Промеры судьбы и изучение ее
опасных мест должно сделать судьбоплавание настолько же легким и
безопасным делом (...)
Подобные же промеры можно делать и для потока времени, строя за­
коны завтрашнего дня, изучая русло будущих времен, исходя из уроков
прошлых столетий и вооружая по способу судьбомерия разум новыми
умственными очами в даль грядущих событий» [15, с. 3; ср. 29].
Б.—Так или иначе с Хл связаны и многие другие образы СоНС. Толь­
ко перечислим соответствующие слова и их сочетания.
— Эфир десятично-означенный (ср. «10—ничто. Нас много —друзей
единицы»—в «Войне в мышеловке»); число', «Эй, товарищество, шар зем­
ной!»; череп', чаша чаш и отчизна отчизне (ср. сынечество Хл); ясность ясе­
невая и зоркость яворовая (как его оценки)17; оба неба (включающие «небеса
17 Мы нигде в этой работе не говорим о паронимии, переполняющей СоНС, даже
по «норме» ОМ. Вообще говоря, ее могли бы определять и собственная «инерция
стиля» позднего ОМ и его внутренняя эволюция. Но и паронимия, конечно, здесь
служит косвенным дополнительным аргументом в пользу развиваемой позиции.

«Впереди не провал, а промер... *

647

духа»; ср. у Хл: ладомир духа)’, союзно и избыточно; (недоумение, неверие в
самого себя:) «Я ль без выбора пыо это варево.«.?» (варево—-(ср. у Хл:
«Что варишь, / Товарищ?»)); тара / Обаянья; (игра на значениях слов) бе­
лые и красные (ср. [3, с. 112]; «преступления эпохи» Хл уже осознал, но ос­
тался при убеждении, что «Советстяг высок»; эффект Допплера его инте­
ресовал не меньше, чем ОМ); ночь (ср. день в «Восьмистишиях», против­
ник ночи)18; «государство 22-летних», которое смутно угадывается в об­
разах заключительного одиннадцатистишия.
— Были названы лишь попутно или вообще не упомянуты и такие
«общие» для ОМ и Хл слова СоНС, как свет, луч, весть (см. [10]), возраст,
сутулый, могила, костыли, кости, калека, может быть, и клин (ср. кол)...
4. То, что СоНС — это своего рода памятник Будетлянину19, видно и
по первоначальным редакциям текста. Но для демонстрации их материа­
ла здесь недостает места. То же надо сказать о стихотворениях ОМ, сле­
дующих за СоНС.
Н. Я. заметила, что непонятность Хл и ОМ «абсолютно различна» [3, а
616—617] («абсолютно», пожалуй, преувеличение). Хл ничего не прихо­
дилось маскировать, его неясности—от несовершенства языка, человече­
ского «лингвалитета», необходимости в «намеках слов» («Свояси») из-за
отсутствия слов точных и недвусмысленных, как числа. В СоНС видно,
что Н. Я. в общем права, вспоминая о том, что ОМ ценил у Хл «кусочки»
[3, с. 107 и 315], хотя ОМ и спорил с ней, усматривая у Хл в «кусоч­
ках» — «целое».
В статье «О природе слова» (1921—1922) ОМ провел параллель между
двумя геометриями и двумя историями литературы. Вторая—об утратах.
С утратой Хл и ОМ мировая культура XX века потеряла бесконечно мно­
го. Это были утраты и для языка художественной литературы, но в пер­
вую очередь—для общего нашего менталитета и лингвалитета, а главное
(прошу простить мне и это «словечко») — «моралитета». Мы многим уже
обязаны обоим поэтам, но еще более—им должны. Имя ОМ, как извест­
но, включено в «Encyclopedia Dantesca» 1971 г. Давно пора подумать о со­
ставлении двух других энциклопедий—Хл и ОМ. Каждый из этих по­
этов займет подобающее место и в томе, посвященном другому. Как пи­
сал Ю. И. Левин еще в 1978 г. [24, с. 158], ОМ—это «предвестие, форму­
18 Ср. у ОМ еще в ноябре 1917 г.: «И среди бела дня останусь я в ночи» (пример
нуждается в подробных оговорках, но во всяком случае образ Ночи «о пяти головах»
у ОМ едва ли возможен). Согласно конкордансу Кубурлиса (см. [25]), ОМ «любит»
ночь больше, чем день. Но, конечно, вопрос о «противостоянии» дня и ночи у ОМ тре­
бует специального исследования и не может быть решен на глазок.
19 Разумеется, что фигура солдата в СоНС, где обнаруживаются несколько «дополня­
ющих друг друга смысловых пространств», при этом выступает и как «обобщенный образ
поэтического поколения начала века» [10, с. 99 и 98]. И все же даже тот череп, который «от
виска до виска» С. С. Аверинцев связывает с «непорочным и многодумным сиянием
младенческого лба» во времени, обращенном назад, «к своему чистому истоку» [8, т. 1, с.
61),— это ведь и череп Хл, живого, воочию наблюдаемого во время бесед 1922 г.
реального человека. Тем более несправедлив С. С. Аверинцев, заявляя, что «вся прежняя
поэзия не знала и не могла знать такой темы», как «миллионы убитых задешево» [там же,
с. 60). Перечитайте в «Войне в мышеловке» фрагмент со словом дешевле... «Провиден­
циальных собеседников» [там же, с. 63] Хл обрел пока не так много, как ОМ.

648

В. П. Григорьев. Будетлянин

ла перехода от нашей современности к тому, чего “еще нет”, но что
“должно быть’’». Надеюсь, скоро станет ясно, в какой мере то же самое
применимо к Хл.
И бороться за воздух прожиточный —
Эта слава другим не в пример.

Другим славам... (Или другим?)
«Экспрессивная смерть» Вселенной может и не грозить.'От «немоты»
Мандельштама спасал и Хлебников. Пора это понять, как понял доумец
ОМ в «разговоре» 1922 г. [см. 7].

Литература
1. Мандельштам О. Стихотворения. —Л.: Сов. писатель, 1973.
2. РГАЛИ, ф. 527, оп. 1, ед. хр. 98, л. 78.
3. Мандельштам Надежда. Вторая книга, 4-е изд. — Paris: YMCA-Press, 1987.
4. Райт Рита. «Все лучшие воспоминанья...» И Уч. зап. Тартуского ун-та, вып. 184.
Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1966, T. IX.
5. Мандельштам О. Разговор о Данте. — М.: Искусство, 1967.
6. Григорьев В. П. Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам / Подступы к теме. I
7. То же. II.
8. Мандельштам О. Сочинения в 2-х томах. T. 1. Стихотворения / Сост., подгот.
текста и коммент. П. Нерлера. Всгуп. статья С. Аверинцева. Т. 2. Проза / Сост. и под­
гот. текста С. Аверинцева и П. Нерлера. Коммент. П. Нерлера. — М.: Худож. лит.,
1990.
9. Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. — Воронеж: Изд-во Воронежского
ун-та, 1990.
10. Шиндин С. О метатексгуальном аспекте «Стихов о неизвестном солдате» Мандель­
штама И Русский авангард в кругу европейской культуры. — М.: ВИНИТИ, 1993.
11, Хлебников В. Творения. — М.: Сов. писатель, 1986.
12. Ронен Омри. Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике Осипа Мандель­
штама И Slavic Poetics / Essays in Honor of Kiril Taranovsky. — The Hague — Paris, 1973.
13. Хлебников В. Неизданные произведения. — М.: Худож. лит., 1940.
14. Аверинцев С. «Были очи острее точимой косы...» И Новый мир, 1991, Хе 1.
15. Хлебников В. Доски судьбы. — М., 1922—1923.
16. Ронен Омри. Осип Мандельштам И Лит. обозрение, 1991, № 1,
17. Семенко И. М. Творческая история «Стихов о неизвестном солдате» И Жизнь и
творчество О. Э. Мандельштама.
18. Левин Ю. Заметки о поэзии О. Мандельштама тридцатых годом. II. «Стихи о
неизвестном солдате» // Slavica Hierosolymitana. Vol. IV. — Jerusalem, 1979.
С. 185—213.
19. Григорьев В. П. От самовитого слова к самовитому словосочетанию (Л Белый,
В. Хлебников, О. Мандельштам) И Материалы IV Хлебниковских чтений. — Астра­
хань, 1992.
20. Ронен Омри. К сюжету «Стихов о неизвестном солдате» Мандельштама // Slavica
Hierosolymitana. Vol. IV. —Jerusalem, 1979. С. 214—222.
21. Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930—1937 гг. // Жизнь и творчест­
во О. Э. Мандельштама.
22. Александрова О. И. Поэтическое словотворчество в эстетической организации
лексики И Функционально-семантический и стилистический аспекты изучения лекси­
ки. — Куйбышев, 1980. С. 112—122.

«Впереди не провал, а промер... »

649

23. Иванов Вяч. Вс, «Стихи о неизвестном солдате» в контексте мировой поэзии //
Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама.
24. Левин Ю. Заметки о поэзии О. Мандельштама тридцатых годов. I // Slavica Hierosolymitana. Vol. III. —Jerusalem, 1978.
25. Григорьев В. П. [Рец. на кн.:] Koubourlis D. J. A concordance to the poems of Osip
Mandelstam. — Ithaca; Lnd: Cornell UP, 1974 // Известия АН СССР. Серия лит. и яз.
Том XXXIV, вып. 3. — М., 1975.
26. Хлебников В. Собрание произведений. Т. 5. — Л., 1933.
27. РГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр. 27, л. 11.
28. Там же, ед. хр. 64, л. 86 об.
29. Циммерпинг Владимир. Промер И «Сохрани мою речь..№ 2. — М., 1993.

P, S. На обобщение шести наших основных работ по теме «Хл и ОМ» в
виде отдельной книги у автора пороху пока не хватает. В первой же ст.
из этого цикла, по существу, уже было сказано главное. Прибегну к позд­
нейшей формулировке: «вершины акмеизма и будетлянства сошлись в
‘хитрых углах’ [“Оды» ОМ] 37-го года ‘и осторожно и тревожно’, но ‘с
дерзостью гранича’ ”[ВГ 1998 в : 163], хотя в 1994 г. «Одой» я еще не за­
нимался. Мне особенно жалко, что эта мысль с необходимой аргумента­
цией и в самой мягкой модальности испугала редколлегию «Истории рус­
ской литературы XX века» (ИМЛИ РАН) и глава о Хл в этом издании ли­
шает читателей возможности критически осмыслить прямое сжатое пред­
ставление такой нетривиальной концепции. Академическая история ли­
тературы сегодня не только может, но, кажется, и должна не прятать пуг­
ливо от читателей новые, пусть спорные, но этим и существенные и по­
учительные идеи, когда отсутствуют концепции, которые хотя бы в ма­
лой степени, если уж не догматически могли бы удовлетворить всех и ка­
ждого. Сотрудничество лингвиста с литературоведами в указанном слу­
чае состоялось, но «обоим берегам филологии» радости оно принесло
меньше, чем могло бы.

Промер'
Нам союзно лишь то, что избыточно,
Впереди не провал, а промер,
И бороться за воздух прожиточный —
Эта слава другим не в пример.
Стихи о неизвестном солдате

К 75-летию А. Е. Кручёных Феофан Бука, в миру известный как Нико­
лай Иванович Харджиев, составил альбом «Кручёныхиада 2-ая»
(1957—1961). В нём содержится автограф Н. Я. Берковского, начало ко­
торого процитируем: «Дорогой Алексей Елисеевич, (...) Вы и Ваши дру­
зья смотрели на Пушкина как на живого соперника и Ваша живая рев­
ность к нему была для Пушкина лучшей хвалой. С прошлым нужно со­
стязаться и так сохранять его. Кажется, в этом одно из правил “будетлян­
ства” (...)»2.
В стихотворном поздравлении там же Н. И. Харджиев называет Кру­
чёных языкодеем и звукарём., Звучёнъгх, Чертёных и Лучёнъгх, использует та­
кой «будетлянский» неологизм, как злюни (в ином значении и с иной
структурой есть у Маяковского). В палиндромах С. Кирсанова находим
строчки «Ментол глотнем?» и «Ала / водила вниз инвалидов / искать так­
си». А сам Кручёных, выступая в ЦГАЛИ 18 декабря 1959 г. с воспомина­
ниями о Маяковском и футуристах, говорил о том, что в «Истории Моск­
вы» (очевидно: М., тт.1—6, 1952—1959) перечислены футуристические
сборники и сказано, что в них печатались Бурлюк, Кручёных, Хл «и др.».
«Наконец-то и Маяковский,—иронизировал Кручёных,—попал в “и др.”»3.
Это—несколько арабесок из послевоенных лет, малоизвестные или
неизвестные многим наслышанным о Н. И. Харджиеве как велимироведе и мандельштамоведе, друге А. А. Ахматовой и прочая и прочая, о нём
как некоем «скандалисте» класса Е. Д. Поливанова, «критикане» не хуже
В. В. Виноградова ((получавшем при жизни всяких «сдач по поводу», а то
1 Статья была подготовлена по предложению М. Б. Мейлаха для сборника к 90летию Н. И. Харджиева, теперь же посвящается памяти о нём. Но текст статьи по­
требовал ряда грустно естественных правок. Все они заключены в угловые скобки.
Мелкие стилистические коррективы не отмечались.
2 РГАЛИ, ф. 1334, оп.2, ед. хр. 64, л. 1 б и след.
3 Там же, ед. хр. 4, л. 27 и 28.

Промер

651

и нападок без причин)), оЛегендаре, что твой Кручёных ((и как узнать те­
перь, после драматического скандала 1998 г., чем ещё обогатил
Н. И. фонды РГАЛИ?)).
Нрава он, разумеется, не (был) «лилейного». Зато «линейного» в нём
(было) немало. Как и Хлебников (далее: Хл), Н. И. рано определил для
себя две линии—две «осады» (среди других): Хл и Мандельштам (далее:
ОМ). И подобно ОМ всю жизнь боролся, ради своих «осад», «за воздух
прожиточный». Как Хл, он мог бы сказать о себе много раз: «Плетусь.
Ученье моё давит мне плечи. / Проповедь немая: нет учеников»4. Но про­
поведь заговорила, учеников—прямых и косвенных—не счесть. Гены
текстологии Харджиева в крови, в искусствоведческих хромосомах трёх
поколений российских и зарубежных учёных. Если всё-таки удаётся по­
рой обнаружить у Н. И. текстологическую оплошность, чувствуешь себя
подобно студенту, сдавшему трудный экзамен, потому что среда «ошибок
Н. И.» может стоить десятков иных безусловных истин, насаждаемых оп­
понентом в среде корысти или недостоинства. Здесь хлебниковский «за­
кон обратного величия малого» блестяще подтверждается всей деятель­
ностью Н. И.8.
Текстологическую планку велимироведения Н. И. сумел поднять на
такую высоту, что не только стал в ряд крупнейших отечественных тек­
стологов, но и сделал невозможным для уважающего себя велимироведа
работать по-старому, по дохарджиевским меркам. Хотя... «Хоти невоз­
можного»,— провозглашал Хл в 1908 г. В 80-е годы наше хотение достиг­
нуть тех же высот, что и «Неизданные произведения» Хл, подготовлен­
ные Н. И. (вместе с T. С. Грицем) к 1940-ому году, еще напоминало веч­
ную тяжбу желаемого с действительным. Но за пределами велимироведе­
ния, в 90-ые, оказалось же возможным довести уж такого «невозможного»
Александра Введенского до самых высоких кондиций. «Всё-таки добился
своего, разбойник», — как Хл говорил о себе, открывшем «основной закон
времени». Очередь за самим Велимиром в «полном» издательском объёме.
Если бы мой отец (знавший Давида Бурлюка и выставлявшийся с ним
на уфимских вернисажах) не читал наизусть «Я смеярышня смехочеств»
своему сыну, когда тот был еще совсем недоростком и «âoyurçm» (так что
заумь, «Каждый молод, молод, молод...», с «животе» вместо «в животе»,
Пушкин, Маршак и «Вперила в перила...» казались вещами одной вечно­
счастливой панхронии), а затем не подарил мне в 1940 г. красный томик
малой серии «Библиотеки поэта» и не прочитай я уже перед самой вой­
ной (с упоением) статью-некролог Маяковского,—наверное, гораздо поз­
же и по-иному мне полюбился бы Хл. Но в 46-ом такой же инвалид вой­
ны Володя Свешников, сын известного ученика П. В. Митурича, А В. Свеш­
никова и памятный «лучший друг на 21-ом году жизни», дарит пишуще­
му эти строки том «Неизданных произведений», сработанный героиче­
скими усилиями Н. И. (НП, по всемирно известной аббревиатуре). И это
в значительной степени определило жизнь.
4 РГАЛИ, ф. 527, 19:10.
5 Заметим, что величие здесь — это масштаб, а не совершенство. См. в этой связи:
Аверинцев С. «Были очи острее точимой косы...»// НМ, 1991,№ 1. С. 238.

652

В. П. Григорьев. Будетлянин

*

*

*

В другом месте было показано, что у Хл больше, чем у кого-либо ещё,
прав на славный и спорный титул неизвестного солдата из таинственных
стихов ОМ6.
Какими глазами велимировед Н. И. читал статью В. Циммерлинга
«Промер»7, нетрудно представить. Использовано в заглавии слово-место,
самое «подозрительное» в «Стихах о неизвестном солдате» (далее: СоНС)
по присутствию здесь Хл. Двигаясь от слова промер вверх и вниз в этом
тексте и за его пределами в творчестве ОМ, можно было добраться и до
реконструкции разговоров Хл и ОМ весной 1922 г. Что же касается Хл,
то как было не восстановить в памяти следующий фрагмент из начала
«Досок судьбы»8:
«Судьба Волги даёт уроки судьбознанию.
День измерения русла Волги стал днём её покорения, завоевания силой паруса и
весла, сдач(и) Волги человеку. Промеры судьбы и изучение её опасных мест должно
сделать судьбоплавание настолько же лёгким и спокойным делом, насколько плава­
ние по Волге стало лёгким и безопасным ремеслом после того, как сотни буянов алы­
ми и зелёными огнями отметили опасные места, камни, отмели и перекаты речного
дна. Так же можно изучать трещины и сдвиги во времени.
Подобные же промеры можно делать и для потока времени, строя законы зав­
трашнего дня, изучая русло будущих времён, исходя из уроков прошлых столетий и
вооружая по способу судьбомерия разум новыми умственными очами в даль гряду­
щих событий».

В самом деле, когда велимировед, уже давно интересующийся всем-то
«хлебниковским» у ОМ, вдруг узнаёт о статье В. Циммерлинга, дух у него
•захватывает: что же сказано про слово, в душе, разговорах или печати им
самим столько раз сопоставлявшееся с «Досками судьбы»? Но тут же сле­
дует вздох разочарования (или, если угодно, эгоцентрического облегче­
ния). Нет, и на этот раз мандельштамоведение бьёт мимо. Слово Хл и
ОМ служит всего лишь славным заглавием.
«Звезда с звездой — могучий стык...» — сразу же после цитаты из ОМ
В. Циммерлинг красиво (но верно) пишет: «есть (...) некая констелляция
господствующих на поэтическом небосклоне астральных тел»9. Однако
эта «констелляция» состоит из звёзд, имеющих имена «Хл» и «ОМ», а не
6 См. <в наст. изд.> серию работ автора: <[ВГ 1994 б, 1996 а, 1995 б, 1997 б], его
статьи [ВГ 1996 д (с лит.), 1998 д (с двумя опечатками; имя автора следует читать как
Виктор] и «Введение» в кн. [Самовитое слово 1998]. — Ряд работ связывают тему про­
мера с проблемами авангарда; они находятся в печати или/и в Интернете>.
7 [Циммерлинг 1993 : 44—-57].
8 Хлебников В. Доски судьбы. М., 1922—1923. С. 3.
9 [Циммерлинг 1993 : 51]. <Эта «астральность» недавно очень странно аукнулась в
журнале НЛО, № 24 (1997; с. 207—208): проф. В. А. Успенский подверг здесь леген­
дарную Черубину, с витиеватой подачи физика акад. Я. Б. Зельдовича, некоей транс­
сексуальной операции, приписав Хл строчки: «Могучий и громадный, далёк астраль­
ный лад. / Ты жаждешь объясненья — познай атомосклад». Заметкой «Требуется се­
кундант» (журнал НЗ, 1998, № 1) мистификатор попробовал оправдать полуприкры­
тое издевательство над Хл. В этой связи см. наши статьи [ВГ 1999 е, 1999 в, 1999 а]
(речь идет об «окамененном нечувствж»; все — в наст. изд.).>

Промер

653

«Пушкин» и «Лермонтов», которые, тоже, конечно, присутствуя в едином
и необычном небе и пространстве-времени «Грифельной оды», вместе с
тем превосходно маскируют своих «двойников», создавая уже как бы
«двойные звёзды».
И воздуха прозрачный лес
Уже давно пресыщен всеми.

Пресыщены и Хл, и ОМ, но второй—только не первым; если «все­
ми»—то уж кроме него. «Горящий мел»-—это и горящий Хл, по воспоми­
наниям знавших Будетлянина, и полуполемический мел (из концовки «Ла­
домира»), которым можно теперь «накормить грифель» для «черновика»:
Черти не мелом, а любовью
Того, что будет, чертежи (...)

Два любимца Н. И.—Хл и ОМ—сошлись на узкой временной дорож­
ке в Москве весной 1922 г. О том, что это непосредственно значило для
ОМ, свидетельствуют (1) его статьи 1922—1923 гг., изобилующие высо­
чайшими оценками Хл; (2) «Нашедший подкову» (значимое заглавие и
верлибр!); (3) та же «Грифельная ода» (1923): Н. И. давно ощутил в ней
воздействие «сложных смысловых ходов, отчасти идущих от Хлебнико­
ва»10. Но, кроме этих «ходов», существенно и прямое присутствие целост­
ного образа Хл в обоих названных текстах ОМ: друг морехода и отец путе­
шествий вместе с досками как бы указывают на «Еще раз, еще раз...» и
«Доски судьбы». На Хл намекает связь щепотки соли с небом. Хл умер—и
причина звука, преследующего ОМ, исчезла, но остаётся память о Зангези:
не просто конь, а «пышущий жаром» иноходец. ОМ «врастает» в Хл или
Хл—в ОМ, но возникает своеобразный «кентавр» (т. е. отсылка к «Семе­
ро»?), который признаётся: «То, что я сейчас говорю, говорю не я
\...)»— и сознаёт: «(...) мне уж не хватает меня самого...». Те же аллюзии
можно увидеть в эпиграфе (из Лермонтова) первоначальной редакции
«Грифельной оды», а новый—не столь прямолинейный—эпиграф по­
хож на отсылку к «Царапине по небу», сохраняя образ Хл как целое.
Не буду продолжать: Державин и Лермонтов маскируют Хл, который
как будто вручает или завещает свою «лиру» ОМ. Детали—тоже см. в
другом месте11. Во всяком случае, ученик «Ручья с холодною водой...»
ощущает себя двурушником, хотя еще и не корабельщиком, но уже готовым
сохранить опечатку, «совсем по орнитологу» Хл, ради усиления парони­
мии {стрепет вместо трепет).
В «Восьмистишиях» и в СоНС еще остававшиеся у ОМ колебания и
опасения (и остающиеся; отсюда, отчасти, и маскировка) разрешаются в бес­
поворотный контрапункт, шифруемый здесь и далее уже главным образом
по эксграпоэтическим причинам: среди близких ОМ один так углубился в
Хл. Еще раньше, в свете предлагаемой гипотезы, по-новому звучало одно
четверостишие ОМ, совсем недавно видевшего, как Хл шевелит губами:
Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ,

10 Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1973. С. 284.
11 В работах, указ, выше в примеч. 5.

654

В. П. Григорьев. Будетлянин

И вершина колобродит.

Обречённая на сруб.
(«Вершина» акмеизма?). И это далеко не всё, что говорится о Хл у ОМ
в 20-е годы.
Прибегая к просторечию, на первых порах хочется даже сказать, что
поздний ОМ «набит» Хл; в ином стиле таких же гипербол—что перепол­
нен или перенасыщен им. Пожалуй, более точным причастием будет прони­
зан, и эта пронизанность просто более очевидна в произведениях 1923 г., за­
тем в «Восьмистишиях» и СоНС, а уже как бы через них — и во многих дру­
гих «промежуточных» текстах, их редакциях и самых последних стихах ОМ.
Н. И. вспоминал слова Пастернака, обращённые к ОМ в конце 1932 г.:
«Я завидую вашей свободе. Для меня вы новый Хлебников. И такой же
чужой»12. Чуткость и искренность Пастернака поразительны. Они явно
превосходят несколько ревнивое стремление Н. Я. Мандельштам убедить
нас, что любить Хл и ОМ вместе нельзя—только врозь13. Мандельштамоведы отнеслись к её постулату всё-таки с излишним доверием.
Образ Хл в «Восьмистишиях» крепнет, становится более значитель­
ным, глубоким и понятым именно в том смысле, какого сам Будетлянин
никому другому при своей жизни так и не мог объяснить. И я, — призна­
ётся ОМ,—выхожу из пространства. Куда? Разумеется, во «время», если
еще и не в «государство времени», как (до него) некто уже вышел.
Величины—это всё же не «микрообъекты» (Ю. И. Левин), а «числа». Голу­
ботвёрдый глаз—это глаз Хл, и Белый неоднократно по-своему чокался
именно с ним (см. стихи на смерть Белого). Шепот, родившийся прежде
губ, артикулируется Хл; он действительно появился до бобэоби. Это Хл,
чертёжник и геомётр, сделал так, что его уже «полуученик» (свой!) опыт из
лепета лепит, а сам пьёт лепет из опыта чужого—опыта Хл. Что же каса­
ется предикатов к Шуберту, Моцарту, Гёте и Гамлету, то они своей сово­
купностью вполне определённо рисуют его портрет или образ: пловца,
странника, Пуму, и в самом деле «считавшего пульс толпы» и обожавшего
птиц. Заключительный катрен «Восьмистиший» мог быть и непосредст­
венно вдохновлён обложкой «Вестника В. Хлебникова» № 2 работы
П. В. Митурича.
«Всероссийский требник-образник», каким ОМ еще недавно, в 1923 г.,
воспринимал своего «полуучителя», оказался теперь задачником, огромных
корней. (Надо было приступать к полуаналогу хлебниковского «разгово­
ра» 1912 г. «Учитель и ученик». «Восьмистишия» существенно совпадают
и по времени написания со знаменитой эпиграммой ОМ на Сталина, и
по замыслу—с «Одой» Сталину 1937 г., в которой под наружным портре­
том натурщика ОМ мастерски спрятал образ того же Хл, близнеца и отца.) .
12 Цит. по комментариям к изданию [Мандельштам 1990 : I, 502]. — Вспомним,
что <не позднее апреля 1922 г., т. е. еще до отъезда Хл в Санталово>, ОМ пишет та­
кое стихотворение, как «Кому зима — арак и пунш голубоглазый...», с «антипастернаковской», в отношении 1932 года, строкой «Тянуться с нежностью бессмысленно к чу­
жому». < Пастернака к Хл не «тянуло» никогда — ОМ «тянулся» к нему и ощущал его
харизму, еще и не осознав причин и силы этой «тяги»>.
13 [Мандельштам Н. 1987 : 107].

Промер

655

Перечитывая «всего ОМ глазами Хл», мы наталкиваемся и на такие
вот «странные» (Пушкин) сближения-малости, как, например, строка ОМ
«И в траве гадюка дышит / Мерой века золотой» (1922; (дата написания
стих. «Век» близка к дню рождения Хл!)), напоминающая нам о Хл-натуралисте: «И первая гадюка выползла / На позолоченный пригорок» (и,
возможно, об общем отклике поэтов на нэп. Уж не читал ли Хл в семье
ОМ своё «Воет судьба улюлю!..»?).
ОМ умирал полуБудетлянином, единственным в мировой культуре.
Пока он и остаётся единственным полноправным собеседником—после­
дователем Хл. Радость от чтения «глазами Хл» СоНС (и «Оды»)—непере­
даваема.
*

*

*

В заключение (вспоминая о невеличкописи Хл)—невеличкопубликация. Выбор текстов для неё определялся так: хотелось, во-первых, чтобы
мы более отчётливо представили себе сам масштаб промеров судьбы (ушед­
шего от нас юбиляра), во-вторых, предложить ещё ряд существенных об­
разов из наследия Хл. Кроме одного фрагмента, это—материалы, прямо
связанные с подготовкой Будетлянином к печати рукописи «Досок судьбы»
или с его работой над более ранними вариантами «законов времени».
«Мы разделяем точкой нашего “я" время на две половины. Они кажутся нам су­
щественно различными. Но потомок всё наше прошлое и часть нашего будущего (от­
несёт в прошлое) и будет изучать их как единый кусок явлений, а предок отнесёт
часть нашего прошлого в (будущее).
Поэтому лучше отказаться от поняти(й) прошлого, настоящего, будущего как
вредных для ясн(ости) мысли и считать настоящее время исходной точкой счёта,
прошлое — отрицательным ряд(ом), будущее — рядом положительным. (...) Поэтому
нельзя говорить, что существуют причины и следствия. Будущее не менее действует
на прошлое, чем обратлно), но нужшо) сказ(аты) есть связь между тем и другим, меж­
ду каждыми двумя точками времени».
«Нужно (...) выдвинуть начало множествен(ности) времён. Уравнения часто состо­
ят из частей разного возраста. Урав(нение) вр(емени) походит на ленту кино, где за­
печатлены разные времена одного и того же события»14.
«(...) было бы небесполезно найти что-то похожее на калоши для луж судьбы и непромокашки от косых капель ливня судьбы (...). Война есть грубое измерение ям,
предвидение будущего — тонкое, изящное решение уравнений времени».
«“Цари в пыли с уздечкою в руке", вдруг сброшенные наземь. / И “рцы покинуло
изгнанником дворцы”».
«Большой советский день вне (шире) России 21 VI 1923».
«29 I 1929 дни советской власти за пределами России. /ИХ 1962 опыт(:) совет­
ская власть земн(ого) шара»15.
«От Хрусталёва до Ленина / 2 (в 12-ой степени) дней».
«Зыбь повторных волн через 48 дней».
«Война утонет в чернильнице писателя».
«Ведь мир есть всё, а ничто есть всё с обратным знаком показателя (степени)»16.

14 РГАЛИ, ф. 527, 120 : 6 и 9.
15 Там же, 72 : 3, 3 об. (кавычки
— Хл), 7 (даты указаны поэтом в соответствии
ряду: 2 в 11-ой, 12-ой и 13-ой степени дней со времени Октябрьской революции).
16 Там же, л. 8 (Хрусталёв-Носарь упомянут также в «Ладомире»), 9, 11, 14.

656

В. П. Григорьев. Будетлянин

«(...) не подымается ли всё человечество, по закону рычага, если мы опускаем
слишком высоких?»17.

«Всем всегда всё / Воля / Воля будетлянская».
«Все точки Mipopyxa связаны (между) собой и в(о) времени* и в пространстве. Это
потому, что большие числа единым законом связаны с малыми числами, а люди и ве­
щи находятся внутри больших чисел и обнимают собой малые числа»18.
«Всё и есть зависимое переменное мирового времени»19.

«или - равенство»20; «солъза— выгоды общения, нельза — запрет, невозможность»21.

Множество важнейших или просто значительных и впечатляющих
строк и образов Хл остаются в архивохранилищах в рукописных набро­
сках. Поэтому для Хл жанр «фрагмента» расширяется, в сравнении, ска­
жем, с известными «фрагментами» Новалиса, до поэтического «рода» или
«вида». Без особых текстологических и публикаторских претензий, а, как
и выше, лишь для общего ознакомления, приведём здесь еще один фраг­
мент, извлечённый из набросков варианта знакомого многим стихотворе­
ния о голоде в Поволжье—«Волга! Волга!..» (1921)22. Он любопытен и тем,
что в нём мы находим слово беспредел, однако в значении, совпадающем с се­
годняшним лишь при умножении, так сказать, на оценочную «нет-единицу».
Зачем скрипкою смерти унылой
Смотрит лицо твоё(?)
Если тебе нужн(о) новое русло,
Возьми Жигулями душу мою.
Любови мои возьми
Беспределом степей.
Ежели холодно, ты озябла,(-)
Шкурой медвеж(ь)ей, медведями
Слова мои накинь на Волги низ(овье,)
Хохотом вёсенО
[Бойко смотри в очи Mipy.]
1994 — апрель 1998 — январь-август 1999.

P. S. Слово промер у Хл—лишь одно в ряду таких неологизмов с пристав­
кой про-, как провопли, продума, пророгожить, пророчь (сущ.), проум, а также
слов прозор и проор [Перцова 1995 : 298—299, 408]. Гораздо важнее осно­
ва этого слова: -мер. Она связана с двумя фундаментальными оппозиция­
ми у Хл: смерти / смерьте (еще в «Маркизе Дэзес») и особо значимой в
1920—1922 гг. вера / мера. У ОМ про- обращает на себя внимание, пожа­
луй, лишь в словах прозор и проворонить (первое—в переводах, вто­
рое— в паронимическом сопоставлении с Воронеж и уронить) да в любви
17 Там же, 74 : 39.
18 Там же, 77: 41 об., 55 об.
19 ОР РНБ, ф. 1087, 24 : <26>.
20 Там же, 26 : фр.4, л. <3>.
21 Там же, 23 : фр.1,л. 1.
22 РГАЛИ, ф. 527, 51 : 3 об. — Строка, взятая нами в [], в автографе зачёркнута.

Промер

657

ОМ к полуопрощенной основе прозрачн-. В отличие от «осад» у Хл поня­
тие «Рок-Судьба» и основу мер- особо значимыми для ОМ не назовешь,
как и основу вер-. На этом фоне афористическая строка со словом промер
приобретает в «Стихах о неизвестном солдате» сильнейшее хлебников­
ское звучание, поддерживаемое образами близнеца и отца в «Оде» вместе
с десятком-другим более-менее косвенных улик. Их растущая со време­
нем совокупность и полнейшее отсутствие в ряде случаев альтернатив
или неубедительная, на мой взгляд, логика известных альтернатив в объ­
яснении соответствующих контекстов у исследователей ОМ ставит меня
перед необходимостью придерживаться концепции, развиваемой в наст,
изд. относительно глубинного воздействия Хл на позднего ОМ.

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам.
Подступы к теме, I
(...) символистам он казался «нечетким», не­
причесанным (...) Витю никто не мог приче­
сать, он был величаво лохмат от природы.
Д. Бурлюк

Такого бережного внимания, как Хлебнико­
ву, Мандельштам не оказывал никому.

Н. Я. Мандельштам
Плетусь. Ученье мое давит мне плечи. Про­
поведь немая: нет учеников.

В. Хлебников

В лингвистической эстетике—непочатый край работы. От лингвиста она,
эта работа, требует прочной опоры на лингвистическую поэтику, с одной
стороны, на «рассеянное знание» в классических и новых эстетических
идеях—с другой, на практическую проверку весомости любых методик и
теоретических постулатов—с третьей. Но это касается не только лингвиста.
«По сути речь идет о восстановлении в своих правах филологии как целост­
ной науки, а не суммы самостоятельных дисциплин»1. Филологам, условно
говоря, школы К. Тарановского вовсе не обязательно «заниматься только за­
гадочными явлениями русской поэзии», как характеризовал программу по­
койного стиховеда М. Йованович2, но в области сопоставительных тем
несомненно остается особенно много загадок. Проблемы интертекстуально
сти при этом перерастают в «осаду» сопоставления целостных идиостилей.
Все начинается с сопоставления биографий — «жизни и творчества»3.
Установив здесь «сходства и различия», мы оказываемся перед полем
1 Цитируется по машинописному отзыву Ю. М. Лотмана об автореферате и опуб­
ликованных по докторской диссертации «Поэтика слова» печатных трудах В.П. Гри­
горьева (9 сект. 1978 г.). Ср.: «<...> я с сожалением говорю, что в эти (предвоен­
ные. — В. Г.) годы я недооценивал лингвистику» (Лотман Ю. «Просматривая жизнь с
ее начала...»: Воспоминания И Независимая газета. 1993. 11 нояб. С. 7).
2 Цит. по обзору: Станишич И. Осип Мандельштам в Югославии // Рус. лит. 1991.
№ 1.С. 87.
3 Попытку «впрячь» биографию в краткий очерк сущности и эволюции идиостиля см.
в уникальной работе «О Хлебникове» (1928): Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного язы­
ка: Статьи. М., 1965. К идеям Тынянова еще придется вернуться в части II нашей работы.

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, I

659

многоярусных «асимметрий». Это обнаруживается и там, где категори­
альные сходства заключают в себе на первый взгляд и несущественные,
однако принципиально различные рефлексы, и там, где резкие оппози­
ции как будто нейтрализуются в некотором, предположительно едином,
«метаитоге». Очевидно, аппарату лингвистической эстетики не обойтись
без широко понимаемой (метафорической) категории асимметрии4. Ука­
жем прежде всего на несколько конкретных асимметрий между Хлебни­
ковым и Мандельштамом (далее: Хл и ОМ).
1. Творческий путь ОМ вдвое длиннее, чем у Хл. Несмотря на пять с
небольшим лет возрастной разницы (1885—1922 и 1891—1938), они на­
чали печататься почти одновременно—в 1908—1910 гг. И почти сразу
же «будетлянство» одного и «акмеизм» другого стали восприниматься как
противостояние «направлений», а не только начальных «школ». Группо­
вая борьба футуристов против «адамов с пробором» в какой-то мере про­
воцировалась статьями в «Аполлоне» с их хлесткими и высокомерными
оценками вроде «гиен, всегда следующих за львом» или преклонением
перед Теофилем Готье, давно нашедшим «безупречные формы» «для
этой жизни», и дело лишь в том, чтобы этот «краеугольный камень» акме­
изма соединить еще с тремя, предоставленными Шекспиром, Рабле и
Виллоном5. «Отцы» групп—Д. Бурлюк и Н. Гумилев (оставим в стороне
фигуры типа Городецкого и Крученых)—до конца исповедовали поло­
жения ранних манифестов. «Дети»—Хл и ОМ — развивались хотя и поразному, но достаточно стремительно, чтобы поднять планку «гамбург­
ского счета» над групповыми пристрастиями6.
2. Биографические «схождения» и «расхождения» между Хл и ОМ се­
годня уже достаточно ясны7. Поэтому можно здесь не детализировать та­
кие существенные для них понятия и имена, как «разночинцы», «провин­
циалы», «недоучившиеся студенты», «Башня» Вяч. Иванова («благосло­
вившего» их обоих), «квартира № 5» в Академии художеств, «славянское»
и «германское», Запад/Восток и Черное/Каспийское моря, «Цех поэтов»,
«война», Скрябин, «Бродячая собака»8, Анна Ахматова, «влюбленности»,
женитьба ОМ, «революция», Луначарский и Бухарин, Ф. Раскольников и
4 Предварительные частные соображения на этот счет см. в работе автора «Самовитое
слово и его словарное представление» // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. 1994. Т. 53. № 4.
5 См.: Гумилев H. С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 37, 42 и др.
6 Ср. также фигуру Б. Лившица или декларирование А И. Роммом единой «футуро-акмеистической» традиции у московских поэтов-филологов из круга журнала «Гермес» и
альманаха «Чет и нечет». См.: Мазур С. Третий тыняновский сборник (Обзор статей) // Да­
угава. 1990. № 1. С. 112. В глубокой статье О. Ронена «Осип Мандельштам» (Лит. обозре­
ние. 1991. № 1) «схождение» ОМ и Хл в понимании самовитого слова затемнено общей
оппозицией футуризм/акмеизм. Ср. еще соображения о «классической зауми» ОМ (Бухиапаб Б. Поэзия Мандельштама (1929) И Вопр. лит. 1989. № 1. С. 136).
7 Даже «неспособностью задерживаться на одном месте» {Ронен О. Указ. соч. С. 9)
они сильно различались. Но реплика ОМ 1931 г. «Ум острый, языка нет» (см.: Липкин С. Угль, пылающий огнем // Лит. обозрение. 1987. № 12. С. 95) и «принцип еди­
ной левизны» Хл единоприродны.
8 В ноябре 1913 г. там произошла размолвка Хл с ОМ. См.: Хлебников В. Собр. про­
изведений. Л., 1933. Т. 5. С. 327. Ноябрь 1920 г.: ОМ увлечен О. Арбениной; для Хл
в апогее работы над его «законом» существуют «только числа».

660

В. П. Григорьев. Будетлянин

Л. Рейснер, харьковские «Пути творчества», Лобачевский и Ламарк,
В. Бессмертный и Б. Кузин, «вера» и «мера», Баку (с тем же Вяч. Ивано­
вым), Москва первых месяцев 1922 г.9 Оба умирали «тяжело»! «новгород­
ский ил» (Заболоцкий)—и «Гнилой угол» под Владивостоком. Ср. также
связку о. П. Флоренский—М. В. Юдина и их отношение к связке Хл—
ОМ10. И сегодня: некоторая «мандельштамовщина» (мандельштампы) у
всех на слуху, а настоящей, осознанной «хлебниковщиной» почему-то и
не пахнет. Ни Кирсанов, ни Вознесенский, ни Соснора, ни «девятидесятники» не наследовали главного у Хл—характера его «осад». ОМ—унас­
ледовал, он стал его настоящим учеником, единственным, пожалуй, под­
линным последователем (см. ниже и часть II11.)
3. Вполне асимметричны, как известно, творческие ориентиры Хл и
ОМ на протяжении 10-х годов. Как будто отсутствуют и существенные
интертекстуальные переклички12. Хл мало интересовался синтезом элли­
низма и христианства15, ОМ—едва ли заслуживал титула «новатор, со­
ревнующийся с Хлебниковым»14, хотя асимметричный параллелизм их
творческих путей явно завязывался уже тогда. Статье ОМ «О природе
слова» (1921) соответствует у Хл раннее (1907—1912) решение для себя и
этой проблемы, и общей проблемы словотворчества. Р. Ивнев вспоми­
нал, как в 1922 г. (у мемуариста ошибочно: 1921) Хл и ОМ спорили о
смысле критики15. Кажется, нет приемлемых указаний на более раннее
воздействие Хл на ОМ, чем образ «Всю смерть ты выпила (...)» в «Соло­
минке» (1916), перекликающийся с только что изданной «Ошибкой смер­
ти» (наблюдение Н. И. Харджиева)16. Структуру стиха «Грифельной оды»
Н. И. Харджиев (в тех же комментариях 1973 г.) связал с воздействием
«сложных смысловых ходов, отчасти идущих от Хлебникова» (с. 284). С
9 См.: Мандельштам, Н. Вторая книга, 4-е изд. Paris: YMCA-Press, 1987. С. 101 и след.
10 Имею в виду, в частности, поездку Юдиной в Воронеж и ее «вхождение» в твор­
чество Хл через Флоренского и Маршака.
11 Григорьев В. П. Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам. Подступы к теме, II // Фи­
лологический сборник (К 100-летию со дня рождения акад. В. В. Виноградова). М. 1995.
12 Ср., впрочем, судя по всему, артефакт: Мордерер В. Я. Опыт прочтения трех сти­
хотворений Хлебникова, Мандельштама, Ахматовой // Анна Ахматова и русская куль­
тура начала XX века: Тез. конф. М., 1989. С. 53—55. Но ср. «предвосхищение»: высо­
кий лад, глубокий мир (ОМ 1909) и Ладомир (Хл 1920).
13 См.: Путлина И. Опыт современного прочтения О. Мандельштама // Вопр. лит.
1991. Май. С. 225. Автор отчасти оппонирует работе: Марголина С. Мировоззрение
Осипа Мандельштама. Марбург, 1988. Ср. у Хл «Единую книгу» (1920). «Великое
скрябинское начало» Хл лишь именем композитора связано со статьей «Скрябин и
христианство» (1915) — настолько в разных планах их интересует его творчество.
14 Путлина И. Указ. соч. С. 220.
15 См.: Вопр. лит. 1984. № 12. С. 273—274. Не резонируют ли беглые воспомина­
ния Р. Ивнева с заметкой Хл в его «Собрании произведений» (Т. 5. С. 275), где речь
идет о «страсти все разместить»?
16 Мандельштам О. Стихотворения / Сост., под гот. текста и примеч. Н. И. Харджи­
ева. Л., 1973. С. 272 (далее в тексте указаны страницы этого издания). Во вступитель­
ной статье А Дымшица приведена небольшая выборка высказываний ОМ о Хл в статьях
1922—1923 гг. и отмечено, вслед за Н. И. Харджиевым, воздействие образов «Ладомира»
на стихотворение «Опять войны разноголосица...» («А небо будущим беременна..») (1923).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, I

661

«Ладомиром» обнаружена перекличка и в стихотворении «А небо буду­
щим беременно...» (с. 312).
К этому можно добавить такой ряд разнородных перекличек: извест­
ную общую пару 10-х годов бремя—время (ср. позднёе боль—моль в «Сти­
хах о неизвестном солдате»; эта пара соотносится и с неизвестной ОМ па­
рой молитва—болитва, а с вера—мера связана лишь внешне: у Хл это—
глубинная понятийная оппозиция), «Посох» и «Одинокий лицедей», Мо­
царт в птичьем гаме из «Восьмистиший» и там живу сквозь птичий гам (Хл
1912), различных бабочек, «Я в сердце века—путь неясен...» (ОМ 1936) и
«Пути» в «Досках судьбы» (Хл 1922—1923), вплоть до «мелочей» типараппортичек (ОМ 1930) илббов (Хл 1921)17.
4. Издание двухтомника ОМ в 1990 г.18 добавило (кроме глубокого
вступительного очерка, выверенных текстов и детальных комментариев
по всему наследию ОМ) специально для нашей темы некоторую модель
отношения Хл—ОМ. Появление акмеизма и раннее творчество Ахмато­
вой и ОМ было, по небесспорному мнению С. С. Аверинцева, «вызовом
духу времени как духу утопии» — «общему знаменателю» для символизма
и футуризма (1, 23). ОМ тогда, естественно, резко противостоит «гибель­
ному юродству» и «так сказать, парарелигиозности» Хл (1, 25). Впрочем,
допускается, что «новой дерзостью семантического сдвига» в «Tristia» ОМ
может в какой-то мере быть обязан и «контактам» с Хл ( 1, 43).
«Во многом загадочную смысловую глубину» позднего ОМ С. С. Аве­
ринцев понимает как поэтику противоречия, которую обслуживает при­
ем «смыслового наложения» (1, 60). Он усложняется и обогащается еще
со времен «Посоха» (1914), за счет «постепенного ухода от опознаваемых
деталей и примет (...) для внезапного прорыва “узнаванья”» (1, 44). В
«Нашедшем подкову» и «Грифельной оде» голос поэта, впрочем, «стано­
вится судорожным и напряженным: нарушается “прежнее равновесие” —
следствие того, что в самой атмосфере общества прежняя музыка «отзву­
чала», и (рас)плата за «попытку уйти от самого себя» (1, 48).
Поэтику противоречия С. С. Аверинцев разъясняет и в целом как бы
оправдывает в заключительном периоде статьи. В отличие от «всесветно­
го типа поэта XX века» у ОМ — «острое напряжение между началом
смысла» и «темнотами»; действительно глубокое противоречие, а не «бес­
проблемный симбиоз». Исполненные смысла и «блаженные, бессмыслен­
ные слова» спорят друг с другом, «неожиданно меняются местами». С
этим связаны трудности толкования ОМ (1, 63).
17 Даже если будут созданы конкордансы ко всему опубликованному у Хл и ОМ,
их положение останется неравноправным перед искателями сходств и различий: ар­
хивы содержат множество фрагментов Хл, не менее важных для нашей темы, чем
уже введенные в научный оборот. Ср.: Золян С., Лотман М. Семантика и структура
текста: Заметки о поэзии и поэтике О. Мандельштама // Semiotics and the history of
culture. Columbus, Ohio, 1988. P. 376.
18 Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. T. 1: Стихотворения / Сост., подг. текста и
коммент. П. Нерлера; Вступ. статья С. Аверинцева; Т. 2: Проза / Сост. и подгот. текс­
та С. Аверинцева и П. Нерлера; Коммент. П. Нерлера. М., 1990 (далее ссылки в текс­
те даются на первый том Сочинений). Совершенно неудовлетворителен в этом изда­
нии «Алфавитный указатель стихотворений».

662

В. П. Григорьев. Будетлянин

Не совсем удовлетворяют, пожалуй, три положения в статье С. С. Аве­
ринцева: 1 ) резкая оппозиция «дух утопий»/ ОМ (Ахматова явно не пере­
оценивала этот «дух» у Хл); 2) постулирование неких «слабостей» стихов
ОМ 1923 г. и списывание их на счет «атмосферы общества» («слабости» ли
это и так ли напрямую связаны они с «атмосферой»?); 3) «примирение» с
поэтикой противоречия путем противопоставления ей полуфарсового
«всесветного типа поэта» (ну, допустим, Крученых. А Хл?). Не буду их под­
робнее обсуждать. Слабое внимание статьи к «Стихам о неизвестном солда­
те» и полное невнимание к «Восьмистишиям», видимо, и проистекает из
шаткого и, кажется, неадекватного «примирения» ее автора с поздним ОМ.
5. Неотступное ощущение близости к Хл особенно позднего ОМ не­
редко приводит исследователей то к натяжкам в сопоставлениях, напри­
мер, форм углы в начале «Оды» Сталину у ОМ и углом из «Ночи в окопе»
Хл (в то же время «хлебниковская» мира ось оставлена без внимания), то
к отступлениям от «политики наибольшего благоприятствования» в отно­
шении Хл, то к попутным, небезынтересным, но как бы случайным сбли­
жениям19. Можно ожидать, что связку Хл — ОМ захлестнет мода, «спири­
тизма вроде», на квазианаграмматические изыски.
Реальные указания на влияние Хл, кроме прямых его оценок в стать­
ях ОМ 1922—1923 гг. и в общей форме отмеченных «сдвигов» в поэтике
«Нашедшего подкову» и «Грифельной оды», дают «Восьмистишия» и
«Стихи о неизвестном солдате». Возможно, кое-что и в стихотворении
ОМ 1922 г. должно быть принято во внимание, как бы взято под «подоз­
рение». Это, в частности, жестоких звезд соленые приказы и тянуться с неж­
ностью бессмысленно к чужому (1, 140) и строфа (1,142):
Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ,
И вершина колобродит,
Обреченная на сруб20.

Стоит так же непредвзято прочитать и стихотворение «Как растет хле­
бов опара...» (1, 142), чтобы насторожиться: уж не о Хл ли и оно? И ко­
рень хлеб-, и слово-колобок, и черствый пасынок веков—смутные аллюзии,
некоторые «намеки слов», как говорил Хл. В какой-то мере с Хл связан и
цикл «Сеновал»: это с Хл многим приходилось «ни о чем / Еще раз пого­
ворить» (1, 143); всклоченный сеновал, звезд млечных труха, сомнения и в
привычном эолийском чудесном строе (когда в памяти набухает, звенит темь
стихов Хл?), и в пении против шерсти мира, в достоинствах косматого ру­
на— идиостиль Хл (?) и притягивает, и отталкивает; хочется вернуться в
родной звукоряд, распроститься, скрепясь (!), с искушением заумного сна (1,
144). В «системе шифров» ОМ, возможно, не случайно одновременно по­
являются «хлебниковские» (?) волна нмера (1, 145).
19 См.: Лит. обозрение. 1991. № 1. С. 48—50; Анна Ахматова и русская культура
начала XX века. С. 40—43, 94.
80 Прошу прощения за вульгаризацию поэзии «презренной прозой», но вершина —
это и темя, и «вершинные достижения прежнего ОМ», а шевеленье этих губ — воспо­
минание о Хл.

Два идиостиля; Хлебников и Мандельштам, /

663

б. В «Нашедшем подкову» у ОМ впервые появляется любимый Хл
верлибр, а доски и друг морехода рядом с отцом путешествий ( 1,146) как-то
напоминают о «Досках судьбы» и стихотворении «Еще раз, еще раз...»,
т. е. «скорее всего» (1,497) относятся не к Одиссею, а к Хл. Ср. также «по­
лу хлебниковскую» связь неба и щепотки соли (1, 147). Причина звука, пре­
следующего ОМ, исчезла, Хл умер, напоминая о себе—о Зангези—конем
в виде пышущего жаром иноходца (1, 148). Нашедший подкову—это «кен­
тавр», ОМ «врастает» в Хл, понимая: «мне уж не хватает меня само­
го...», «то, что я сейчас говорю, говорю не я».
Эпиграфом в первопечатном тексте «Грифельной оды» была строка из
Лермонтова: «И звезда с звездою говорит» (1, 497). Не следует ли видеть
здесь аллюзию на строчки Хл: «Я для вас ! Звезда»,—пожалуй, для ОМ
слитком прямолинейную? Поэтому, возможно, эпиграф и был заменен
другим, сохраняющим, однако, подобие аллюзии не просто на «Царапи­
ну по небу» Хл, но на его образ как целое (1, 149, 383):
Мы только с голоса поймем,
Что там царапалось, боролось...

Кажется, можно утверждать, что, по прямому поручению ОМ, Держа­
вин и Лермонтов в «Грифельной оде» отводят подозрение от Хл: звезда с
звездой теперь ассоциируются только с Лермонтовым, державинский
«грифель» подчиняет себе хлебниковский (?) «мягкий сланец облаков».
Но Державин—и намек на лицейский эпизод с Пушкиным: перед смер­
тью Хл как бы вручает (предлагает, завещает, раскрывает...) свою «лиру»
ОМ. Кремень—это и хлебниковский камень (см. часть II; воздух—тоже об­
щий для обоих поэтов образ; кремень с водой и учеников воды проточной
можно объяснить из «Ручья с холодною водой...»; «нашедший подкову»
ОМ, «кентавр», вправе носить перстень, которым имажинисты «крестили»
Хл в Харькове весной 1920 г., что едва ли не было известно ОМ; бред
овечьих полусонок, каким представляется ОМ его гипотетическое учени­
чество у Хл, вызывает в памяти странный головной убор, украшавший го­
лову Будетлянина в 1922 г., похоже действительно ходившего под теплой
шапкою овечьей. Цепочку разъясняет Гзи-гзи-гзэо, пеночку—плоскость I в
«Зангези»; страх и сдвиг понятны в таком случае без комментариев.
«Овечьи мотивы» и далее могут быть интерпретированы в том же клю­
че. «Ученье» ассоциируется с борьбой дня и ночи. Полдень—время злых
овчарок (I, 150). Можно не продолжать—ОМ уже не каменщик прямой, но
еще и не корабельщик, бесповоротно пустившийся в плаванье по лоции
Хл. «Кентавр» ощущает себя двурушником, но, похоже, он готов «капиту­
лировать», согласившись, вполне в духе Хл, на сохранение опечатки ради
паронимии: стрепет вместо трепет (см. 1,498)—нуча дневник царапин, их
язык—и темный, и привлекательный.
В «Восьмистишиях» и «Стихах о неизвестном солдате» сомнения, коле­
бания и опасения ОМ разрешаются в бесповоротный контрапункт. Но
для этого потребовались и время, и публикация пятитомника Хл21.
21 Хлебников В. Собрание произведений: В 5 т. Л., 1928—1933.

664

В. П. Григорьев. Будетлянин

P. S. Эта и две последующие статьи были написаны по единому плану,
который пришлось оборвать, чтобы рассматривать творчество (или ска­
жем скромнее: контексты) Хл и ОМ в кругу еще восьми поэтов, в собст­
венно словарном, лексикографическом плане, что вылилось в подготовку
книги [Самовитое слово 1998] и первого тома Словаря русской поэзии
(первой половины) XX века. «Подступы» к давней теме продолжаются,
но постоянно пополняемый материал еще не готов для всестороннего
анализа, учета всех возможных его объяснений, последовательных обоб­
щений или хотя бы для начального, предварительного представления
его в постскриптумах к этим работам. Был бы рад, если бы заинтересо­
ванные мандельштамо- или велимироведы взяли на себя труд опроверг­
нуть сделанное в этой области мною, resp’ довести уже найденное здесь
до убедительного монографического завершения.

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам.

Подступы к теме, П’
(...) самый интересный в поэзии про­
цесс, рост творческой личносги(...)
О. Мандельштам. Письмо о
русской поэзии (1922)

Я верю в волнообразное движение исто­
рии и творческого духа.
Отар Иоселиани (1993)

L Уже в 1919 г., по воспоминаниям А Гатова, Мандельштам (далее:
ОМ) говорил: «Я воспринимаю Хлебникова внутренним осязанием, и он
мне близок»2. В 1922 г. чуткий В. Ходасевич заметил, что стихи ОМ начи­
нают волновать какими-то темными тайнами (...} Думаем, что самому
Мандельштаму не удалось бы объяснить многое из им написанного (.,.)»,
а С. Бобров увидел в нем, в сравнении с прежним ОМ, «совершенно дру­
гого поэта»3.
Что все-таки произошло? В недооцененной статье «Промежуток»
(1924) Ю. Тынянов, соположив главки о Хлебникове (далее: Хл), Пастер­
наке и ОМ4, напомнив о «молчаливой борьбе Хлебникова и Гумилёва»,
заметил, что Хл «присутствует как строй, как направление» (он «приво­
дил слово в родство с чужими словами» и «достиг этого тем, что осознал
стих как строй»), что он—«поэт принципиальный», и предсказал: «Нам
предстоит длительная полоса влияния Хлебникова \...)». Он подчеркнул
и «брожение Пастернака», и его значение в новой «иерархии предметов»,
но и то, что ОМ, по существу,—поэт «чужой ему». ОМ «решает одну из
труднейших задач стихового языка», а «стих как строй» «рождает свои,
стиховые оттенки смысла», вплоть до «почти безумных ассоциаций» (име­
1 Часть 1 настоящей работы публикуется в сб. «Поэтика. Стилистика. Язык и куль­
тура: Памяти Татьяны Григорьевны Винокур». М., 1996. См. также: Григорьев В. П, «Впе­
реди не провал, а промер...» И Русистика сегодня, 1994, № 1. С. 38—55.
2 Гатов А. Б. Уроки мастерства // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воро­
неж, 1990. С. 18.
3 Цит. по: Мандельштам О. Сочинения в 2-х томах [T. 1. Стихотворения / Сост.,
подгот. текста и коммент. П. Нерлера; Вступ. статья С. Аверинцева. Т. 2. Проза/Сост. и
падгот. текста С. Аверинцева и П. Нерлера; Коммент. П. Нерлера]. М., 1990. T. 1. С. 453.
4 Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 180—191.

666

В. П. Григорьев. Будетлянин

ется в виду ундервуд и щучья косточка в стихотворении «1 января 1924»). И
вот едва ли не самый важный из «сближающих» выводов Тынянова: в «му­
зыке значений в стихе», его «строе», «в особых оттенках слов, в особой смы­
словой музыке»—«главное значение Хлебникова» и «роль Мандельштама».
Та же тройка поэтов «биографически» сошлась (Хл—посмертно) на
авторском вечере ОМ в редакции «Литературной газеты» 10 ноября 1932 г.,
где ОМ прочел свои стихи последних двух лет. По впечатлению
Н. И. Харджиева, вот какой была реакция Пастернака: «Я завидую ва­
шей свободе. Для меня вы новый Хлебников. И такой же чужой»5.
Вероятно, есть о чем поспорить с выводом Тынянова по метафориче­
ским деталям (как, впрочем, и с реакцией Пастернака и другими его
оценками Хл и собственного «лингвалитета»), но суть самого вывода
представляется почти пророческой.
2. С. С. Аверинцев спорил с Н. Я. Мандельштам (далее: Н. Я.)—о сим­
волистах и Вяч. Иванове, с логикой их отвержения ею6. Не менее важен
спор еще с одним ее тезисом — о Хл: этот тезис как-то противоречит ее
словам, вынесенным нами в эпиграф к части 1 нашей работы7. В цитате,
которую я сейчас приведу, и в общем контексте типичных сопоставлений
имен ОМ и Хл, мне кажется, смещены как онтологические и гносеологи­
ческие координаты обоих поэтов (что, понятно, затрагивает и нашу ис­
следовательскую гносеологию), так и собственно историческая перспек­
тива «самого интересного в поэзии процесса» (см. эпиграф), не говоря уж
о сегодняшнем читательском восприятии:
«Я уверена, что нет настоящего читателя, который соединяет любовь к
этим двум поэтам. Вместе их нельзя любить—только врозь. Механиче­
ский читатель, упивающийся и глушащий сознание одним только рит­
мом и внешним обликом слова, способен объединить что угодно, но тот,
кто слышит глубинный смысл поэтической мысли, будет жить либо в ми­
ре Хлебникова, либо в мире Мандельштама»8.
Сегодня, пожалуй, мало кто согласится с этой позицией Н. Я. Но «ве­
ликому», познаваемому порознь, по отдельности и в отделённости, от это­
го не легче. Поиски «знаков соизмеримости» (Н. Я. ) для Хл и ОМ и начал,
как мы видели, еще Тынянов в статье «Промежуток». Но и «спор о символи­
стах» не может быть отделен от взглядов Хл и ОМ на «слово как таковое».
5 Цит. по: Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 502.
6 Аверинцев С. «Были очи острее точимой косы...» И Новый мир. 1991, № 1. С. 241—242.
7 Напомню их: «Такого бережного внимания, как Хлебникову, Мандельштам не
оказывал никому».
8 Мандельштам Надежда. Вторая книга, 4-е изд. Paris, 1987. С. 107. А далее — ио
том, что ОМ «ни в чем не переносил всеядности», и предположение, что он видел в
Хл «божьего человека», и факт: в Саматиху, последней весной ОМ, они взяли с собой
«два тома» Хл. (Подозреваю, что 1 и III из пятитомника, но уверенности нет). Вся главка
«Хлебников» рисует его портрет выразительными и благожелательными красками, хотя
местами чуть отстраненно. Конечно, тема «ОМ и Н.Я. о Хл» требует подробного анализа
куда большего материала, чем понадобившийся в этой статье. В исторической
перспективе надо иметь в виду и письмо H. С. Трубецкого Р. О. Якобсону от 7 марта 1921
г. об эстетической недостаточности его «подступов» к Хл в 1919—21 гг. (см.: Иванов Вяч.
Вс. Поэтика Романа Якобсона// Якобсон Роман. Работы по поэтике. М., 1987).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, II

667

3. Внимательно рассмотрев богословские источники (и контексты,
включая имяславие) спора ОМ с символизмом о природе поэтического
слова, И. А. Паперно четко показала, насколько резко концепция слова ОМ
«противопоставлена символистическому мировоззрению мистического идеа­
лизма»9. Однако эволюция взглядов ОМ на природу слова была прослежена
ею в односторонней проекции: ни одна из формулировок Хл, касающихся
самовитого слова, и их оценки у ОМ, как и общий взгляд акмеиста на язык
Будетлянина—«язык праведник» (!), в ее статье не нашли места10.
4. Если именно Хл (а не В. Маяковский, не И. Северянин) называл
ОМ «мраморной мухой», то в такой оценке—применительно к стихотво­
рениям 10-х годов—проглядывали и объективное совершенство «отвеса»
ОМ и уже построенных им, но как бы застывших «соборов», и дистанцированность Судьболова, озабоченного «волнообразным состоянием исти­
ны», от ювелирного, но несколько прохладного канонического мастерства и
от «западного» строительного материала—«мрамора», а не «льна», или даже
«приказов звезд», и полемическая отсылка к строчкам самого Хл о «пастуш­
ке»:
Вид спора молний с жизнью мушки
Сокрыт в твоих красивых взорах(...)

Сельская дружба (1913).

5. Путь ОМ от «Камня», точнее—трех «Камней», через «Новый ка­
мень», т. е. «Tristia», к «Стихам о неизвестном солдате» и другим стихо­
творениям 30-х годов—это путь от достигнутого чеканного мастерства к
подкупающей и многообещающей неотделанности текстов, колебаниям,
рискованному «знакомству слов» (Ахматова), «стихам о познании» (Н. Я.),
«льнянокудрой, каштановой волне»11, может быть, даже—к мысли о «самовитых словосочетаниях»12.
6. Тынянов по справедливости признал Хл не меньшим «смысловиком», чем ОМ. «Сильные» (О. А. Седакова) семантические системы посте­
пенно выявляются у обоих. Они асимметричны, но родственны. Трудно
9 Паперно И. О природе поэтического слова//Лит. обозрение, 1991. № 1. С. 35.
10 Единственная связь ОМ с Хл сводится здесь к проекции блаженного, бессмыс­
ленного слова на «язык богов» и «заумь». Важное для ОМ значение попыток Хл «пе­
реформулировать символическое понимание природы поэтического слова, парал­
лельных акмеистическим» [см.: Паперно И. Указ. соч. С. 36.], не раскрыто. Для срав­
нения см. работу автора настоящей статьи «Самовитое слово и его словарное пред­
ставление» (ВГ 1994 д).
11 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 233.
12 Несколько соображений об этой проблеме см. в работе: Григорьев В. П. От само­
витого слова к самовитому словосочетанию (Л Белый, В. Хлебников, О. Мандель­
штам) // Материалы IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992. Речь идет о преобра­
зовании в 30-е годы первоначальной оппозиции Хл / Крученых в куда более содер­
жательную, но еще практически не исследованную оппозицию ОМ / Введенский. От­
ношения Хл — Введенский и ОМ — Введенский, насколько известно, в литературе
подробно не рассматривались. См. образцовое издание: Введенский А. Полное собр,
произведений. В 2-х томах. T. 1. Произведения 1926—1937 / Всгуп. ст. и примеч. М.
Мейлаха. Сост. и подгот. текста М. Мейлаха и В. Эрля; Т. 2. Произведения 1938—1941.
Приложения. М., 1993. Ср. у ОМ воздух стриженый/Индевеет денежный, обиженный и под.

668

В. П. Григорьев. Будетлянин

(пока?) говорить о воздействии ОМ на Хл—настолько оригинален путь
последнего, но что-то «мандельштамовское» как будто проглядывает, на­
пример, в семантике стихотворения «В этот день голубых медведей...»
(1919), вопреки диссонансным рифмам и асимметрии поэтических «оп­
тик»— «оптики дальнозоркости» (С. С. Аверинцев) у ОМ, оптики Хл, ко­
торую лучше всего характеризуют слова Тынянова: «вплотную и вро­
вень», обращает ли поэт свой взор на кузнечика, хрылышхующего в траве,
или на мироздание в целом:
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы,
(1915)

Возможно, более пристальный взгляд обнаружит нечто «мандельшта­
мовское» и в таких стихотворениях Хл, как «И черный рак на белом блю­
де...» (1919), «Сыновеет ночей синева...» (1920) или «Ночной бал» (1922).
Но в главном «смысловик» Хл шел впереди ОМ, и основные «знаки соиз­
меримости», фигурируя в виде отдельных «интертекстуальных ключей»
(Вяч. Вс. Иванов), получают адекватную интерпретацию лишь при сопос­
тавлении целостных идиостилей постепенно совершенствуемыми метода­
ми «интеридиостилистики».
7. Не исключено, что одиннадцатое из «Восьмистиший» ОМ—это глу­
бинный отклик на главную мысль Хл о соотношении времени13 («камня
времени»)14 и пространства.
В строчках15
И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин —

можно разглядеть за величинами не просто «микрообъекты»16, но и те
«числа», которые привели Хл к открытию «основного закона времени»17.
13 См.: Иванов Вяч. Вс. «Стихи о неизвестном солдате» в контексте мировой поэзии
И Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990. «Восьмистишия» писа­
лись в 1932—35 гг. — пятитомник Хл почти подоспел к ним (Хлебников В. Собр.
произведений. T. 1—5. Л., 1928—1933).
14 Наброски к своеобразному хлебниковскому «Камню» см. еще во «Времышах-камышах» (1908). По-своему он создавал его всю жизнь: ср. камень неба (1912),
«Каменную бабу» (1919) и «Вы разобьетесь о камни, о подводные мели» (1922), —
освободив мифологему «камень» от непременного груза истории религии и церкви, но со­
хранив соловьевские («воплощение бытия как такового»), а отчасти и петербургские кон­
нотации. Ср.: Марголина С. Мировоззрение О. Мандельштама. Марбург, 1988. С. 19 и др.
15 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 204.
16 Левин Ю. И. Лексико-семантический анализ одного стихотворения О. Мандель­
штама // Слово в русской советской поэзии. М., 1975. С. 232.
п См.: Григорьев В. П. Грамматика идиостиля. В. Хлебников. М., 1983 (гл. «Образ
числа» и др.).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, II

669

Выход из пространства—это выход во время. Неясно к тому же, на чек
сделан акцент в первой строке. На пространстве, выходе или на И я, т. е.
«выхожу, как некто уже вышел». Известно, что перед нами «стихи о по­
знании» (ОМ и Н. Я. )18. Чей же это «голуботвердый глаз проник» в закон
природы в пятом «Восьмистишии»19? И кто еще, если не Хл, внимательно
изучал природу с тем, чтобы затем «преодолеть затверженность» старых
знаний о ней? Ламарк? Дарвин? Эйнштейн? Б. С. Кузин? А. Г. Гурвич?
Едва ли. Вероятнее—А/ Белый: в стихотворении на его смерть «10 ян­
варя 1934» у ОМ есть строчка «С голуботвердой чокаясь рекой»20, но этот
образ отделец от «пламени голубого», несомненно относящегося к Бело­
му, а то, что он чокается с Хл не только в «Мастерстве Гоголя» (1934), для
ОМ было несомненно.
Шепот2*, родившийся прежде губ,—не намек ли это на бобэоби и на сам
образ шепчущего Хл? Похоже, это с ним, чертежником и геометром, идет
«разговор» в девятом «Восьмистишии»22, где ощутим и намек на возмож­
ное в 1922 г. непосредственное обсуждение Хл и ОМ, «полуучителем» и
«полуучеником» (который пока еще только (свой!) «опыт из лепета лепит
/ И лепет из опыта пьет...»; чужого (!) опыта; и многоточие—как обрыв
прямого общения),—проблем детерминизма и свободы воли (ср. безу­
держность линий и «пушкинский» дующий ветр).
Седьмое «Восьмистишие», возможно, целиком относится к Хл, рисуя
именно его образ через синтез имен—Шуберт, Моцарт, Гете, Гам­
лет,— важных для ОМ, с предикатами, в совокупности характеризующи­
ми Будетлянина, который, как известно, переплывал «залив Судака (3
версты)», сам был «большим знатоком царства птиц»23, много бродил по
горным тропам и имел прозвище Пума за бесшумные, «осторожные»
(Е. Д. Спасский) и как бы пугливые шаги24. И все эти черты Хл [приобрел]
до опыта ОМ, так что бездревесность и листы здесь напрямую соотносятся
с садом, корнями и безлиственным, диким лечебником из одиннадцатого
«Восьмистишия».
Наконец, ударный заключительный катрен «Восьмистиший» вполне мог
быть вдохновлен вторым номером «Вестника В. Хлебникова» (М., 1922), на
18 Мандельштам Н. Я. Комментарии к стихам 1930—1937 гг. И Жизнь и творчество
О. Э. Мандельштама. С. 237—242.
19 Глаза у Хлебникова были «удивительно выразительные» (см.: Анненков Ю. Днев­
ник моих встреч. T. 1. М., 1991. С. 141.), «большие голубовато-серые, малоподвиж­
ные» (Бруни-Соколова А. А. «Пророческая душа» //Лит. обозрение, 1985, № 12. С. 98).
20 Мандельштам О, Указ. соч. T. 1. С. 207.
21 Неясно, почему в цитируемом издании (T. 1. С. 202) сохранен «шопот».
22 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 203.
23 Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 641, 642.
24 См. о «музыкальной теме» у самого Хл. — Григорьев В. П.: Грамматика идиости­
ля. В. Хлебников (гл. «Великое скрябинское начало» и по указателям); Язык, орфо­
графия и писатель И Орфография и русский язык. М., 1966; ГерверЛ. Л.: Музыкально­
поэтические открытия Велимира Хлебникова// Советская музыка. 1987. № 9; «Пар­
титуры» в текстах Велимира Хлебникова// Хлебниковские чтения. СПб., 1991; Хлеб­
никовская мифология музыкальных инструментов // Примитив в искусстве. Грани
проблемы. М., 1992; Скрябин и Хлебников// Музыкальная академия. 1993. № 4.

670

В. П. Григорьев. Будетлянин

обложке которого П. В. Митурич изобразил «двоек и троек священные ро­
щи» и «листья событий»25 (ср. тот же «безлиственный дикий лечебник», а мо­
тивом к «лечебнику» могли быть и песни-лекар(ства) из стихотворения Хл
«Не чертиком масленичным...»; до 1986 г. печаталось: песни-лекаря26).
Давно отвергнув в своих статьях «дурную бесконечность эволюцион­
ной теории» (1921—22)27, ОМ читает теперь учебник совсем иной бесконеч­
ности. «Всероссийский требник-образиик», каким в основном было для
ОМ творчество Хл еще в «Буре и натиске» (1923)28, обернулся в «Восьми­
стишиях» задачником огромных корней. Намекая в «Ламарке» (1932) на зе­
леную могилу29, ОМ мог уже держать в руках т. 3 из пятитомника Хл50, а в
уме—собственные строчки из варианта «Грифельной оды»: «Какая мука
выжимать / Чужих гармоний водоросли»3’.
8. В 1913 г., «утром акмеизма»32, ОМ «с презрением отбрасывал би­
рюльки футуристов». И долго еще, хотя и в рамках единого в общем по­
нимания самовитого слова, но под знаком классической пушкинской ан­
тонимии, ОМ не позволял волне Хл свободно омывать (и размывать) свой ка­
мень. Ко времени «Восьмистиший» (1932—35) он успел продумать многое из
сцепленья бирюлек с Вселенной и вечностью^*. И, кажется, этой продумой (если
воспользоваться неологизмом Хл, правда, со сдвигом в значении) ОМ в зна­
чительной мере, а возможно, и в первую очередь обязан своим очным и за­
очным встречам, «пересечениям» с творчеством Хл, памяти и мыслям о нем.
В 1938 г. ОМ умирал полубудетлянином, осаждавшим, как и Хл, вре­
мя (или «числа»), слово и множества (или «толпы»)34, одним из настоящих
25 Хлебников В. Творения. С. 636 (иллюстрация).
26 Хлебников В. Творения. С. 181 и 677.
27 Мандельштам О. Указ. соч. Т. 2. С. 173.
28 Мандельштам О. Указ. соч. Т. 2. С. 290.
29 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 186, 521.
30 Хлебников В. Собрание произведений. Т. 3 вышел в свет в 1931 г.
31 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 383; см. часть 1 настоящей работы. Очень соблаз­
нительна задача для гипотетического исследователя: последовательно и специально
перечитать «всего Хл» глазами ОМ и «всего ОМ» глазами Хл. При этом несомненно
обнаружатся, кроме уже во многом известных паронимических и т. п. тропеических
«схождений» и «расхождений», кроме сходств и различий в основных, ядерных (в де­
нотативном и образном пространствах) оппозитивных и доминантных отношениях и
т. д., также странные» (Пушкин) сближения-«мелочи». Ср., например, строчки ОМ:
«И в траве гадюка дышит / Мерой века золотой» (1922; см.: Мандельштам О. Указ. соч.
T. 1. С. 145.) — и Хл (возможный отклик и на решения о переходе к НЭПу весной 1921
г.): «И первая гадюка выползла / На позолоченный пригорок» (1921 ; см.: Хлебников В. Соб­
рание произведений. Т, 3. С. 102; в 1919 г. у Хл отчетливее мотивы природной весны и
«золотой магь-мачехи» — см.: Хлебников В. Творения. С. 144,114 и др.). Уж не читал ли Хл
во время встреч с ОМ в 1922 г. свое стихотворение «Воет судьба «улюлю»!..»?
32 Мандельштам О. Указ. соч. Т. 2. С. 142.
33 Левин Ю. И. Указ. соч. — О наважденье и самосознанье причин см. также в части
III настоящей серии работ.
34 См. слово толпа в седьмом «восьмистишии». Возможно, во всей этой «подборке»
не совсем случайна совокупность таких «слов Хл», как бабочка, ткань, два и три, Мо­
царт и Гете, мечеть, сад, пространство', сюда же неологизмы ОМ жизняночка и умирам-

Два идиостиля: Хлебников, и Мандельштам, II

671

Предземшаров^, которого воистину «зарыли в шар земной...» (С. Ор­
лов),—единственным пока полноправным последователем Хл. Перед ли­
цом Всего, хотя «всё» как будто трещит и качается**, оказались уже два
идиостиля и «два пойца», как мог бы сказать Хл (ср. его стихотворение
«Моряк и поец»37). «Всё»—не только бредни—шерри-бренди^, «всё—вол­
ны», как сказано в мистерии «Взлом Вселенной» у Хл39. «Камень» все пол­
нее и отзывчивей начинал понимать и принимать «Волну»40.

ка. Позволю себе высказать и, по-видимому, вполне фантастическое предположение:
не вызвана ли сама форма восьмистиший и их общее число, хотя бы до некоторой
степени, влиянием формул Хл: 2S и 23 +3 = З2 +2?
35 Ср.: Хлебников В. Собрание произведений. Т. 5. С. 165, 167; Т. 3. С. 296 — и Ива­
нов Вяч. Вс. Указ. соч. С. 364.
36 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 147.
37 Хлебников В. Творения. С. 133.
38 Мандельштам О. Указ. соч. T. 1. С. 170.
39 Хлебников В. Собрание произведений. Т. 3. С. 93.
.
40 Если предлагаемые в нашей работе соображения достаточно убедительны, то
стоит с новой точки зрения взглянуть и на набросок «Заумец и доумец», где Хл зовет­
ся Зангези и Главздрасмысел, а доумец остается на долю собеседника. Рискну предполо­
жить, что в фигуре «доумца» может быть что-то и от ОМ (см. выше о девятом «восьми­
стишии»). И тогда понадобятся коррективы к статье: Григорьев В. П. Заумец и Главздрасмы­
сел И Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре. Bern etc., 1991. С. 9—20.

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам.
Подступы к теме, III1
1. Посмотрев «глазами Хлебникова» на его встречи с Мандельштамом
(далее: ОМ) в Москве в марте-мае 1922 г., на последовавшие за этим ста­
тьи ОМ 1922—23 гг. (изобилующие высочайшими оценками Хлебникова;
далее: Хл) и такие этапные произведения, как «Нашедший подкову» и
«Грифельная ода»; обнаружив, далее, многозначительные «намеки» на Хл
и даже едва ли не его портрет в «Восьмистишиях» 1932—35 гг., непосред­
ственно, по-видимому, связанных с выходом в свет на рубеже 20—30-х
годов пятитомного «Собрания произведений» Хл (до того и после бесед
1922 г. ОМ мог опираться лишь на посмертное издание «Стихов» Хл,
опубликованных в 1923 г., отчасти на «Доски судьбы», «Зангези» и дру­
гие малотиражные книги и брошюры Хл),—мы оказались перед загад­
кой «Стихов о неизвестном солдате» (далее: СоНС)—своего рода «образ­
но-семантического завещания» ОМ.
В отдельной работе2 была сделана попытка прочитать и СоНС «глаза­
ми Хл». Здесь же перед нами двойная, даже тройная задача: дополнить
анализ «канонического» текста СоНС взглядом на другие его редакции и
варианты отдельных строк, а также некоторые другие тексты ОМ, пред­
послав этому экскурсы в уже полученные результаты и в почти нетрону­
тую область этики ОМ и Хл.
Докопаться до глубоко зашифрованного сущностного смысла СоНС
пока не удается’ — на их фоне даже «Зангези» выглядит почти прозрач­
ной «сверхповестью». Не пытался ли ОМ в СоНС написать что-то вроде
1 Части I и II настоящей работы опубликованы в сборниках статей, посвященных
памяти Т. Г. Винокур (Поэтика. Стилистика. Язык и культура. М., 1996) и столетию
со дня рождения В. В. Виноградова (Филологический сборник. М., 1995). Пред­
варительное обобщение результатов см. [Григорьев 1994 б].
8 См. [ВГ 1994 б]. — По авторской оплошности в этой статье отсутствует ссылка на
работу [Кацис 1991 :81] — в связи с одной аллюзией в СоНС: Лермонтова Михаи­
ла — Хлебникова Велимира.
3 И это несмотря на такие работы, как [Иванов 1990; Мандельштам Н.Я. 1990 :
292—302 и др.; Левин 1979; Ронен 1979; Семенко 1987], воспоминания Н. Я. Ман­
дельштам (далее: Н. Я.) и другие публикации. — В частях I и II настоящей работы
мы попытались прояснить хлебниковский «слой» в СоНС.

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, III

673

«чудовищно уплотненной» поэмы—не просто в развитие отдельных тем
«Войны в мышеловке» Хл, а именно «сверхпоэму» как жанр? Похоже на то,
что для ОМ это был не такой уж и «малый выход» его «бога огня» (Хл). Толь­
ко дикие условия существования не позволили ему и здесь полностью убе­
дить нас в справедливости закона Хл об «обратном величии малого» (Хл)4.
Другой завет начинающего Хл самому себе: «Хоти невозможного»—
ОМ именно в СоНС как бы попробовал исповедовать в полной мере$
Ранняя перекличка с этим (текстуально неизвестным ОМ) заветом броса­
ется в глаза в его статье «Слово и культура» (1921): «Нет ничего невоз­
можного»5. После своего рода «предбахтинского» понимания ОМ самови­
того слова у Хл как «чудовищно уплотненной реальности» (1913, с. 142Л
метафорической задачи «обмена сигналами с‘Марсом» (1913, с. 150), после
мыслей о «драгоценных клочках» из наследия мыслителя (1914, с. 153), глу­
бокой идеи «синтетического поэта современности» (1921, с. 172; ср. «государ­
ство времени» у Хл), размышлений о «принципе относительности» и «о нау­
ке, построенной на принципе связи, а не причинности» (1921—22, с. 173; ср.
категорию отношения в «Досках судьбы» и штуку у Хл; здесь, как и в «Выпа­
де» (1923), ОМ восхищается его языком), двух статей о «Литературной Моск­
ве» (1922) с «полунекрологом» Хлебникову и цитатами из него, наконец и
особенно, после «Бури и натиска», где с уверенностью сказано, что это «не­
опытный глаз» видит у Хл «только чистый прием и голую заумность» (1923,
с. 284; и далее—продолжение «некролога» «гражданину всей истории, всей
системы языка и поэзии», с. 289)7—после всего этого не было ничего удиви­
тельного ни в обретении «подковы» («Нашедший подкову»—это о Хл и о се­
бе), ни в «оде Хлебникову» («Грифельная ода»), ни в «Восьмистишиях», ни в
СоНС, «переполненных» образами, идеями и словами Хл.
2. Сила взаимного тяготения поэтов друг к другу в марте-мае 1922 г.
имела и этическую составляющую. Только частично эту тягу определяли
«гримасы нэпа» и общая неприкаянность Хл и ОМ. Первоначально ОМ
привел к себе Хл в Дом Герцена, чтобы элементарно накормить, но сви­
дания продолжались до самого отъезда Хл в Новгородчину. Конкретное
содержание бесед, состоявшихся между ними в эти месяцы, может быть
восстановлено лишь в самом общем виде8. Но именно «общий вид» бесед
(не говоря о самих текстах Хл) оказал воздействие как на статьи ОМ
1922—1923 годов, так и на его идиостиль периода «Восьмистиший» и СоНС.
Пересечению двух тем «Этика Хл» и «Этика ОМ» должна предшество­
вать большая подготовительная работа отдельно по текстам каждого из
4 Слово величие определяет “масштаб, а не совершенство” [Аверинцев 1991 : 238]. —
Ср. также народную мудрость относительно “копеечной свечи”, “лужи по уши” и т.п.
5 Ср. [Мандельштам 1990, т.2 : 172]. Далее ссылки — в тексте.
6 См. у М.М.Бахтина представление художественого слова как “аббревиатуры выс­
казываний”. Эта идея сопоставлена с идеей слова как экспрессемы в работе [ВГ 1979
а: 117—122, 147—148 и др.].
7 Заметно некоторое расхождение между ОМ и Тыняновым в характеристике
«промежутка» (см. часть II нашей работы). Тема «ОМ и Тынянов» затронута статьей
Г. А. Левинтона и О. Ронена в [Тыняновский сборник 1990], молишь попутно.
8 Конкретных данных мало и о других встречах Хл и ОМ в эти месяцы. См., на­
пример, дискуссию Хл и ОМ о значении критики — в воспоминаниях Рюрика Ивнева [Ивнев 1988]. Ср. также [ВГ 1994 б : 39]
22— 1826

674

В. П. Григорьев. Будетлянин

поэтов. Необходимо выяснить также, почему «чеховские ружья», в изоби­
лии развешанные Хл и ОМ по стенам современной культуры, все еще не
стреляют. Ограничимся указанием на один существенный аспект пробле­
мы—подступом к вопросу о некотором единстве этических позиций че­
тырех деятелей русской культуры XX века—Короленко, Чехова, Хл и
ОМ. Речь идет о том же законе «обратного величия малого», о «бирюль­
ках» и «малых величинах»9 морального плана и их разрастании до мас­
штабов то подвижничества, а то прямого или метафорического мародер­
ства. Образ «бабочки Хл» обычно истолковывался автором этих строк
преимущественно в экологическом плане10. Но в этическом пространст­
ве, образуемом весами в «Сне Макара», книгой «В голодный год» и расска­
зом «Ночью» с его «частностями», всеми теми качествами личности Коро­
ленко, которые делали его в 1917 г. подходящим кандидатом в «прези­
денты России» (Луначарский), с одной стороны, и всем творчеством зре­
лого Чехова, этику которого так плюралистично воспринимали XX век и
его поэты,—в этом пространстве как бы преобразуются собственно эко­
логические и суверенные эстетические шкалы оценок.
«Западного» слова мародеры нет, если не ошибаюсь, ни у ОМ, ни тем
более—у Хл. Слова—нет, но образ мародеров пронизывает позднее
творчество обоих поэтов и едва ли не все, написанное Н. Я. «Молодчикикупчики», у которых «ветерок в голове» (Хл, 1922), — и «тени страшные
Украины, Кубани» в мае 1933 г. у ОМ—это лишь два факта из множества
возможных иллюстраций. Ни Хл, ни ОМ (ни Н. Я.) не обнаруживают, по
видимости, какого-либо особого интереса к образу Чехова. Тем не менее
как условия окружающей жизни, так и их творчество перенасыщены разно­
образными и разномасштабными этическими перевоплощениями и рефлек­
сами тех «двух брюнетов и толстого актера», которые в чеховской «По­
прыгунье» съели, не поперхнувшись, привезенные Дымовым «икру, сыр
и белорыбицу». (Профессии едоков и их внешность менее существенны, чем
их непринужденное, чуть ли не извиняемое автором «мародерство» и та ин­
тонация «малого point’a», в которой оно представлено чуткому читателю)11.
Этой образной «глубинной семантикой» интонаций объединены, если
угодно, не только нравственные, но и «политические» (см. [Путлина
1991 : 228]) позиции Короленко (прежде всего язык его публицистики,
особенно поздней—актуально бескомпромиссной), Чехова (язык его зре­
9 Замечу попутно, что (I) в строчках из “Восьмистиший”: “Касаемся крючьями ма­
лых, как легкая смерть, величин” •— образ сравнения, возможно, также навеян иде­
ями Хл, полуавтоиронически выраженными им, например, в стихотворении-диалоге
«Смерть будущего» (1921) и мистерии «Взлом Вселенной» (1921); последняя также
тесно связана с СоНС; (2) Чехова и Хл существенно связывает особое «доверие к
случайности» [Вайль, Генис 1991 : 181] (о связи авторы не пишут). Ср. к этому [Lot­
man 1990 : 283—289]; о том же речь шла в разделе «Хл и синергетика» из доклада ав­
тора «Хл и авангард» 10 февраля 1993 г. (Институт высших гуманитарных исследова­
ний РГГУ). — Добавлю параллель между финалом чеховской «Тоски» и готовностью
Хл «обучать» закону времени «лошадей» (НП, 383).
10 См. [ВГ 1994 ж] и работы автора 80-х годов
11 См. у ОМ широкий круг образов на мотив «чуть-чуть» из полей «чуткости» и
«малости», включая строки вроде «На вершок бы мне синего моря, на игольное толь­
ко ушко» (1935).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, III

675

лой прозы), Хл (значительная часть идиолектного многообразия его
стихотворного—да и прозаического—-языка, но особенно последние го­
ды с их ударами сердца), ОМ и Н. Я., для которых любые формы бездумно­
сти, бесстыдства или простой неблагодарности—«чудовищны». Здесь не
этический ригоризм, или максимализм: «мораль нового поэта» (Тынянов)
или прозаика, или публициста—и в отходчивости, самопроверке, в бес­
численных поправках к своему «верую». Так, первоначально рифма к изголовъю в концовке «Ладомира» была предельно требовательной: своей
кровью; ее заменила любовь:
Черти не мелом, а любовью
Того, что будет, чертежи.

Здесь и не безусловная и не «единственная» субъективная и объектив­
ная правота (во всяком случае—по нашим сегодняшним «всего навидав­
шимся взглядам») на всем множестве текстов того или иного идиостиля.
Обоюдоострые сомнения и неприятие обожествления или замалчивания
любых фигур и высказываний как «неприкасаемых» остаются всегда, но
они не должны служить оправданием для затянувшихся перекосов в со­
временных сопоставлениях и «обоймах», а то и двусмысленной
заменой—через памятники, музеи, клубы и общества любителей и даже
собрания сочинений—настойчивым поискам основных и безусловных
«знаков соизмеримости» между названными творянами и их истинным
местом в расшатанной «мародерами», или приобретателями, не одной
только эстетической, но и всей культурологической аксиологии нашего
общества12.
Семы горения и «горячести» не чужды ОМ, «дух утопии» вселился в
них и лукаво улыбается, вдумываясь в наши усилия отделить ОМ от него
[Аверинцев 1990:23 и далее]. Мало того, паронимическое гнездо
гореть—горе—гора—грань, граненый—гранит и т. д., не самое активное в
текстах ОМ (ср. Цветаеву), создает в его словаре не контекстуальное, а,
так сказать, ядерное предпаронимическое напряжение, заставляющее
вспомнить о реакциях двух «простых людей» на Хл, по известным мемуарам.
Кухарка Акулина: «“Ах, барыня!.. Какой он горящий!” (...) под словом
горящий она подразумевала одновременно и “терпящий горе”, и “горя­
щий огнем”. Это определение неграмотной новгородской бабы было не­
обычайно метко для Хлебникова», — вспоминает А. А. Бруни-Соколова о
лете 1917 г. [«Пророческая душа» 1985 : 99]1’.—Безымянная старушкадворничиха из Дома Герцена, готовившая Мандельштамам: она встрети­
ла Хл «не то, что приветливо, а радостно. Она обращалась с ним, как со
12 Вот — попутная «мелочь». Елена Горфункель многообещающе озаглавила свою
рецензию на постановку «Вишневого сада» А.Шапиро началом «Зверинца» Хл: «О
сад, сад!» (ЛГ, 17 ноября 1993). Но о связке Чехов — Хл в рецензии нет ни слова. Как
будто Хл годится прежде всего как поставщик действительно удачных заглавий, эпи­
графов и той «легкой поэтической болтовни», о которой свежо и все-таки по существу
односторонне — в свете собственной эволюции — писал ОМ в «Буре и натиске» (1923, с.
290). Ср. о Треплеве-авангардисте [Шах-Азизова 1993 :182] и, отчасти, [В Г 1986 : 44].
13 Всю нашу четверку объединяет нечто Weltverbesserer’cKoe (Цветаева отмечала
это и у кн. С. Волконского).
22*

676

В. П. Григорьев. Будетлянин

странником и божьим человеком (...) подозреваю, что, подобно старуш­
ке-дворничихе, [ОМ] видел в нем божьего человека»,—пишет (о иной
ситуации 1922 г.) Н. Я. [Мандельштам 1987 : 105, 107].
Есть и более существенное соображение (оставляя в стороне библей­
ский образ «тепла»). Известно, что у в общем нелюбимого им Есенина
ОМ выделял строчку «Не расстреливал несчастных по темницам». Не
прямая ли параллель этому хлебниковская страшная поэма «Председа­
тель Чеки» и его же стихотворение «Отказ»? Ср. чисто личностные само­
характеристики: «“Не считайте меня тенью” — и одновременно “я тень”:
две правды о самом себе» у ОМ [Аверинцев 1990 : 58]. И у Хл: «Я лишь
кролик пугливый и дикий, / А не король Государства времен»—это гово­
рит тот, кто только что «Гривенник бросил Вселенной» (в сверхпоэме
«Война в мышеловке»)14.
Можно ли утверждать, что этика гражданских поступков ОМ или Хл
оказывалась в противоречии с поэтикой того или другого? (ср. [Аверин­
цев 1990 : 55]). Неужели истинно высокая поэтика непременно и повсе­
местно требует неоднозначности? А гражданский поступок всякий раз
так уж однозначен? Этика должна по-своему править поэтикой, но та, по­
добно пушкинской Татьяне, способна на самые неожиданные для автора
коленца, удрать едва ли не любую штуку при самом «целокупном небе».
Недавно О. А. Седакова указала на важность такой темы, как «труд у
ОМ»15. Аналогичная тема у Хл представляется мне еще более важной, а
для выявления и сопоставления этических позиций Хл и ОМ она особен­
но значительна, как и для всей сопоставительной ид иостилистики. «Горе­
ние на работе», поглощенность собственным трудом поэта и/или мысли­
теля—это показательный этический тест, но важнее, насколько это горе­
ние передается читателю готовой «вещи». Читатель ощущает его в «Мас­
тере и Маргарите», иначе, чем у Пушкина, Достоевского, Толстого, Коро­
ленко, Чехова, Пастернака, Цветаевой и позднего ОМ, но ощущает. Поиному, но тоже ощутимо это горение у Блока и А. Белого, Ахматовой, Гу­
милева, Маяковского, Багрицкого или раннего Н. Тихонова. Но есть ка­
кой-то иной ряд авторов, труд которых нисколько не менее напряжен,
чем у названных, однако на его эстетическом результате лежит налет
трудно определяемого свойства. Это не равнодушие, не заведомая холод­
ность, не полная бесстрастность, не отсутствие «тенденциозности» или
«идеологии». Чтобы привлечь внимание к этой небесспорной проблеме,
назову ряд имен писателей разных поколений, судеб, поэтик, которых
это «что-то» как-то, на мой взгляд, объединяет: Бунин, Набоков, Ходасе­
вич, Г. Иванов; Аксенов, Битов, Жолковский, Галковский, Бродский...16
14 Любопытен здесь известный эпизод с открыткой, направленной Хл своей... те­
ни. Ср. также повесть «Ка». Более существенны идеи Хл о «человечестве, верующем в
человечество» и о «мировой совести». Ср. также диалог с Лениным о «железного пу­
тях» в поэме «Ночь в окопе» — «вплотную и вровень» (Тынянов).
15 [Седакова 1989 : 49]. — Ср. также идеи «вдохновенного труда», Лаума и Эль как
символа народоправства у Хл.
16 Возможно, как-то связана с этой идеей нелюбовь обоих наших поэтов к Л. Ан­
дрееву— «ненавистному» для ОМ [Аверинцев 1990 : 15], сочинителю «шиворот-на­
выворот» для Хл (НП, 461).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, III

677

«Блажен», кто найдет этим (арте?)фактам подходящее имя. В качестве
же еще одной затравки и в завершение этого раздела рискну предложить
несколько номинаций для иного плана идей. Решивший «Ну что ж, по­
пробуем: огромный, неуклюжий, / Скрипучий поворот руля»,—ОМ, а
также Хл с его «советсгяг высок» в разной мере, но оба заслуживают ôoждановского имени «социалистических реалистов» и «социалистически^
романтиков». Во всяком случае они—не «неоклассики» (ср. [Ланн 1988]),
не просто «постсимволисты» или «постромантики». Поздний ОМ—еще и
четкий «постбудетлянин». Обоим, возможно, подошло бы имя великих
социалистических неоромантиков или неореалистов—задолго до триум­
фа итальянского кинематографа.
Это разве только Олег Румянцев и политики его круга полагают, что
«сейчас не до романтизма, не до донкихотства» (Аргументы и факты,
1993, № 47, с. 3). Не ввести ли новацию типа (“великое (социалистиче­
ское?) донкихотство”?)
3. В «Манифесте ОБЭРИУ» Введенский ориентировался на «столкно­
вение словесных смыслов»17. По М. Мейлаху, он развивался как «чинарь»
«в русле, условно говоря, некоего постфутуризма», правда, не столько че­
рез Хл, сколько через И. Терентьева и А. Туфанова [Введенский 1993,
11:6]. Не «чистым» акмеистом, а своего рода «постфутуристом», или, луч­
ше, как кажется, «посгбудетлянином», был и поздний ОМ. «Приоткрыть
дверь» в проблему самовитых словосочетаний у того и другого еще
предстоит (см. [Григорьев 1992 б]. Некоторый дополнительный материал
для размышлений и над этой проблемой дают отдельные редакции
СоНС и другие стихотворения позднего ОМ. Но обратимся к некоторым
наблюдениям над этим материалом лишь в избранном здесь аспекте.
Пробуя распутывать, по словам ОМ (“10 января 1934”),
прямизну речей,
.
Запуганных, как честные зигзаги, —

мы вступаем в сферу действия «постулата» акад. Ю. Б. Харитона: если ис­
следователь не в состоянии удержать в поле зрения всю картину, он не
готов к работе18. Для текстолога такое требование звучит почти триви­
ально, однако интерпретаторы также обязаны напоминать себе о нем.
В I же редакции 1 марта 1937 г. (восстановленной для СоНС, как и
прочие, как и многие другие тексты, героическими усилиями И. М. Семенко при участии Н. Я.) предложенная версия об образе Хл как солдата
и воина подкрепляется: (1) Безымянная манна его, оказывается, находи­
лась не в третьем катрене, а в первом, на месте Дальнобойное сердце его', ме­
стоимение его тем определеннее в обоих случаях можно отнести к душе
Хл—слову, которое стояло в I редакции на месте окна и почти демаски­
ровало умершего Будетлянина; (2) Шевелящиеся виноградины следовали
сразу за первым катреном; тем самым связь с предполагаемым образом
Хл была сильней, чем в окончательной редакции; (3) вместо И своими ко­
сыми подошвами и т. д. было Это зренье пророка подошвами / Протоптало
17 См. образцовое издание [Введенский 1993,1 : 25].
18 Ср. в этой связи трудности, успешно преодоленные в работе [Кожевникова 1992 б].

678

В. П. Григорьев. Будетлянин

тропу в пустоте, что почти однозначно указывает на образ Хл, хотя (или
благодаря тому, что) он и спроецирован на библейские мотивы. И опять
понятно, почему, не желая явной определенности, ОМ в дальнейшем
прибегнул к маскировке.
Во II редакции отводит глаза читателю не только посвящение М. Ло­
моносову, но и неожиданный яд Вердена. И все же Хл пробивается в дру­
гом месте: Свет [Луч] пропавших без вести вестей—/ Недосказано там., недоспрошено, / Недокинуто там, в сеть сетей / И своими косыми подошвами / Свет
стоит на сетчатке моей—это куда откровеннее, чем в окончательной вер­
сии, намекает на Хл. Пророк еще сохраняется, но в последней строке: Это
зренье пророка смертей. Ср. в «Войне в мышеловке»: «Это смерть идет на
перепись / Пищевого довольства червей».
В III редакции пророк исчезает, заменяемый более нейтральным, но
многозначительным воином’, синонимизируемый с ним? Появляется на
время «наполеоновская тема», возникает (вместе с воином) неизвестный
солдат, а вслед за ним неподкупное небо окопное и т. д. и гений могил, по-раз­
ному, как было предположено раньше, связанные с Хл.
IV редакция получает заглавие «Неизвестный солдат» — главная мас­
кировка завершена, остались детали вроде землянок. Чтение Хл и раз­
мышления над его текстами продолжаются, сохранено акцентологиче­
ское недоразумение с Ватерлоо, возникает череп, чаша чаш и отчизна от­
чизне, а что важно—поле полей (из «Мы и дома» Хл, как мы думаем) и Шек­
спира отец (из «Пружины чахотки», сокращенного Шекспира, по Хл), чем
бывший доумец превзошел, если верна наша гипотеза, самого Главздрасмысла
и известного заумца в искусстве «писать непонятно» на целый порядок19.
В новую, V редакцию возвращена паронимическая безымянная манна
его. Появляются новые образы изветливых звезд, судьи и свидетеля; занима­
ют свои места ласточка, руль и крыло, Лермонтов Михаил, воздушная яма,
пехота—баланс маскировочных сетей и глубинных аллюзий грозит быть
нарушенным в пользу первых. Но усиливают свои позиции и вторые;
вводятся Швейк, Дон-Кихот и товарищество, шар земной. Чего-то из недву­
смысленных намеков все-таки как будто недостает. И тогда вместе с паро­
нимической ясностью ясеневой, союзным—избыточным и опять же паронимическими гурьбой и гуртом (в новом заключительном тринадцатистишии)
незаметно, перед варевом, вводится «орудие главного калибра» Хл— строкалакмус: Впереди не провал, а промер. «Доски судьбы» искусно обозначены!
«Солдат № 3», последняя из черновых редакций, прибегает еще к не­
которым опытам маскировки (так протоптали заменяется на притоптали,
созвездий—нъ убийства), но доминируют пробы более откровенных указа­
ний на Хл. Появились тара/Обаянья и [«очъ], мачеха звездного табора; ОМ
задается вопросом, что будет сейчас и потом, прямо как Хл (см. его
«Ночь, полная созвездий...»); возникает новое двенадцатистишие с зна­
комыми «личными» мотивами совиновности, заурядности и сопричастно­
сти к, так сказать, социалистическому строительству; они странно пере­
19 Подробнее о диалоге Хл «Заумец и доумец» см. [ВГ 1991 б]. О возможных кор­
рективах см. в части II нашей работы. — Есть, кажется, основания связать и Аравий­
ское <...> крошево с «арабским корнем» созвучий, по Хл, и с крошевом из «Войны в мы­
шеловке» (мысль подсказана НА.Фатеевой).

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, III

679

плетены с намеками, «семантически наложены» (С. Аверинцев) на другие
мотивы: смерть Хл, конец переклички с ней, указ великих смертей, страну, /У
которой попросят совета / Все, кто жить и работать должны, чуть ли не же­
лание стать гражданином «государства времени»—той страны, в кото­
рой, если стану на призыв и учет, то вселенной ее семьянином / Всяк живущий
меня назовет... Эти отброшенные затем строчки говорят больше о Хл,
чем о стране Советов.
4. Для подкрепления полученных результатов полезно посмотреть, не
присутствует ли Хл и в текстах ОМ, окружающих СоНС.
Кажется, можно предположить, что строчка Ты, который стоишь надо
мной из «Заблудился я в небе—что делать?..» (П) относится к Хл, неот­
ступно «преследующему» мысль ОМ. Это он—виночерпий и чашник и Тот,
кому [небо] близко. Ср. Отклик неба в (I)—и «К себе на небо взяло небо» у
Хл в стихотворении «На родине красивой смерти—Машуке...»20; тучу,
которую ведут под уздцы (II), Облака, обаянья борцы (II),—и «Пушек обла­
ков тяжелый выстрел» или «выстрел тучи» (Хл, там же). Менее опреде­
ленно Хл присутствует, через образ неба и его игры, в стихотворении «Я
скажу это начерно, шепотом...»—сказать напрямую о Хл, по ОМ, еще не
пришла пора. Даже там, где, очевидно, нет ни малейших намеков на Хл, всетаки чудится некая перекличка Неба вечери... с «Тайной вечери глаз...» Хл.
Более вероятен образ Хл в стихотворении «Может быть, это точка бе­
зумия...», где уже в первой строфе есть слова твоя и безумие, неотличимое
от совести Хл, а последняя строчка Тихо-тихо его мне прочти (кого—его?
Известно, что читали и даже взяли в Саматиху два тома Хл) почти открыто
намекает на Будетлянина. Даже «архитектура» здесь кажется принадлежа­
щей не только ОМ, а уж небо, свет-паучок и тихий луч после СоНС еще более
несамостоятельны и поддерживают, видимо, наше предположение.
Намек, содержащийся в «Риме», мы уже обсуждали в другом месте [ВГ
1994 б : 53; примеч.15]. Дополнительно можно заметить «хлебников­
скую» удаленность заключительного слова висит от его рифменной
пары—молчит: дистанция в 9(!) строк. Звезда, луч и свет и слова шепотом
могуч / И лепетом согрет из стихотворения «О, как же я хочу...» также
должны быть «подшиты в дело» о хлебниковском у ОМ, пусть в качестве
косвенных улик, подкрепляющих более надежные материалы. Совсем уж
косвенным следует признать свидетельство паронимии в стихотворении «Я
к губам подношу эту зелень...»: клейкую клятву и крепну—корнями как улику
усиливает признание в подчинении смиренным корням (ср. очевидно имею­
щий в виду Будетлянина «Задачник огромных корней» в «Восьмистишиях»).
С другой стороны, еще до СоНС ОМ пишет стихотворение «Были очи
острее точимой косы...» (февраль 1937) с знакомым Хл словом зегзица—в
pendant голуботвердому глазу, — похожее на отстоявшийся некролог. Такой
же в целом характер имеет написанное накануне стихотворение «Воору­
женный зреньем узких ос...» (О, если б и меня—«и меня»; намек на смерть
Хл летом 1922 г.?; свидеться, осы, ось земная, воздух...). Сложнее всего от­
стаивать «хлебниковское» в («Оде»): кроме (всё-таки) несколько натяну­
20 Не говоря о других существенных образах неба у Хл, в том числе таком, близ­
ком ОМ, как «А солью будет небо / И эти облака» (Твор, 664, 83).

680

В. ГГ Григорьев. Будетлянин

тых параллелей» предлагавшихся Л. Ф. Кацисом (в мандельштамовском
№ 1 «Лит. обозрения» за 1991 г.), можно неуверенно указать на мира ось
(у Хл было еще в 1911 г. с такой же инверсией), близнеца, какого не скажу
(если, конечно, не иметь в виду Ленина...), близость к миру которого ОМ
ощущает, и паронимию недобрым—недобором. Впрочем, стоило бы обсу­
дить некоторую двусмысленность пятой строфы (“Оды”) в свете второй,
поскольку все же закрадывается сомнение: что, если как в СоНС «пишется»
Лермонтова, а «читается правильно»: Хл,—так и здесь Сталин, может быть,
полуприкрывает желание ОМ написать о другом имени славном^
Когда в «Грамматике идиостиля» (была закончена в 1981 г.) кратко за­
трагивалась параллель Хл—Яхонтов, автору по существу еще не были
известны ни заметка ОМ «Яхонтов» (1927), ни «Пшеница человеческая»
(1922), ни последние савёловские стихи ОМ, обращенные к Е. Е. Попо­
вой. Хл. в 20-е годы, возможно, еще не стал для Яхонтова (и Е. Е. Попо­
вой) «любимым поэтом», которого тот собирался в сезон 1937—1938 гг.
включить в свою программу наряду с Пушкиным, Гоголем, Крыловым и
Державиным [ВГ 1983 : 38—39]. Яхонтов действительно был, по ОМ,
«одним из актеров будущего» и «Двигался в слове, как в пространстве»
(1927, с. 310). «Запах блуда» [Аверинцев 1990 : 62]—слишком простое и
одномерное объяснение тяги ОМ к Поповой. Квадрат Хл—ОМ— Яхон­
тов— Попова требует дополнительных исследований.
По-другому существенна для нашей темы статья «Пшеница человече­
ская». В ней стоит отметить для дальнейших обсуждений, минимум, че­
тыре места: (1) рассуждение о неизбежном крахе «всяческого мессианиз­
ма» (по его неизбежной лживости; 1922, с. 192)—это не так близко созна­
нию автора «Ладомира», как (2) сам образ пшеницы человеческой близок
«умному колосу ржи» (из этой поэмы); (3) европейские Гималаи (с. 194) на­
поминают «мудрый череп Гайаваты», который «украсит голову Монбла­
на» (оттуда же). Мало того: (4) безо всякой натуги времен сталинской
(“Оды”) ОМ пишет здесь о «[выходе] для нас» к « вселенскому единству, к
интернационалу» (с. 194), что перекликается с «Международника могучею вол­
ной» из «Ночи в окопе» и другими интернационалистскими идеалами Хл.22
5. В предложенной серии работ о Хл и ОМ сделана попытка передать
лишь несколько наблюдений при прослушивании всего двух «голосов из
хора» русской поэзии XX века. Заканчивая эти заметки, ограничусь тре­
мя переосмыслениями. (1) Ранних строк ОМ: «Скоро ль истиной народа»
станет определяющая общая тональность обоих этих голосов, их нераз­
рывное единство? (2) Тезиса ОМ из «Бури и натиска» (1923, с. 289):
«Борьба» Блока, Хл и ОМ за наши души «продолжается и в наши дни»23.
21 Во II редакции <«Оды»> сказано даже: имя славное простого мудреца. Ср. новей­
шие споры в ахматоведении: [Зыков 1995] и нервную реакцию А.Наймана в газ. «Се­
годня» (10 марта 1995).
22 См. [ВГ 1993 а : 64 (тезисы доклада «Национальное и интернациональное в идиостиле В.Хлебникова», 1981 г.)].
23 Так или иначе в ней участвуют и Анненский, Вяч.Иванов, Бунин, Кузмин, Брю­
сов, Волошин, Клюев, Гумилев, Ходасевич, Ахматова, Пастернак, Цветаева, Маяков­
ский, Есенин, Бродский и другие поэты (и, конечно, прозаики), но это — особая те­
ма. Их «борьба» ведется (если ведется) в основном на эстетическом и лингвопоэтичес­

Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам, III

681

И (3) постулата ОМ из его «Заметок о поэзии* (1923,1927, с» 207)24: «В по­
эзии всегда война», «поэтические батареи разговаривают друг с другом пере­
кидным огнем» в битвах за экспрессемы—самовитые слова, самовитые сло­
восочетания, строки, целые «самовитые песни», широкие контексты и «ин­
терконтексты», подтексты—за души сегодняшних и будущих «собеседни­
ков».
И Хл, и ОМ были согласны в том, что «бороться за воздух прожиточ­
ный—/ Эта слава другим [славам J не в пример» (СоНС). Пример Хл ук­
репил ОМ в этой его вере. «Звезда с звездой» в самом деле оказались «мо­
гучим стыком» на протяжении оставшихся ОМ шестнадцати лет после
его бесед с Хл в марте-мае 1922 г. Геноциду, обрыву связей, «прерванной
эволюции» (М. Мейлах) наша поэзия «обязана» тем, что и сегодня еще ни
она, ни мы не осознаем глубокого внутреннего единства не только Хл и
ОМ, но и их обоих с А. Введенским, хотя и сами «чинари» уже не смогли
достаточно глубоко воспринимать опыт Хл. Наследие триумвиров тре­
угольника Хл—ОМ—Введенский, смысл из которого «торчит» не совсем
«в разные стороны» и объединен неким единым лучом, предстоит глубо­
ко осваивать культуре и «лингвалитету» XXI века.

ком ярусах, а «избирательность любви» здесь менее остра, во всяком случае — по по­
следствиям для элитарной «стилевой политики» в обществе, предпочитающей
ставить сегодня на броскую «хищническую» поэзию, легковесного лауреата Д. При­
гова и «ненужные растерзанные метафорические употребления» (1922, с.266), но не
на проблематичную, да к тому же трудно выявляемую связку «тяжелых и нежных»
Хл и ОМ.
24 Ни словом комментария к этой статье, важнейшей для отношения OM-Хл, пос­
ледний у комментатора в 1990 г. не удостоен. В типичное отличие от Пастернака.

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

(«Ода» Сталину или/и Хлебникову?)1
Подзаголовок этого сообщения способен сразу же оттолкнуть читателя
своей кажущейся эпатажностью. Поэтому сразу и подчеркнём серьёз­
ность поставленной задачи: показать, что образ Хлебникова пронизывает
весь текст «Оды» как её второй план, «с дерзостью гранича» и вместе с
тем кое-что дополнительно и существенно проясняя в «Стихах о неиз­
вестном солдате». «Оду» и «Солдата» недавно тщательно исследовал
М. Л. Гаспаров в специальной работе2, подведя предварительные (подкупающе некатегорические по тону и смыслу) итоги разнонаправленным,
да и разномасштабным, многолетним усилиям аналитиков проникнуть к
существу двух сложнейших мандельштамовских текстов. Каждый из них
М. Л. Гаспаров рассмотрел в очень широком тематическом, метрическом
и текстологическом контексте, а также в связи с множеством известных в
мандельштамоведении (и немалым кругом впервые вводимых) реминис­
ценций и в сугубой полемике с мифом о Мандельштаме-тираноборце, на
самом-то деле, по утверждению автора, в отношении идеологии (но не
стилистически!) дающим «присягу советской стране» и её режиму 1937 г.3.
Оппонентов у последнего тезиса и развёрнутой аргументации навер­
няка будет предостаточно. Кажется, миф о тираноборце не намного хуже
изгоняющего этот призрак, но по-иному зыбкого и призрачного образамифа о поэте-капитулянте, преисполненном палинодической благодар­
ности власти за сохранённую ему жизнь (после эпиграммы на Сталина в
1933 г.), испытавшем настолько «глубокий душевный переворот—как у
Достоевского после эшафота», что все «ключевые стихи последних лет»
Мандельштама—«это стихи о приятии советской действительности»4.
Между двумя мифами остаётся достаточное пространство. Им обоим, по
нашему убеждению, следует сопоставить анализ, обнаруживающий в
«Оде» еще один, глубинный и важный образный слой.
1 Работа выполнена и при финансовой поддержке Российским гуманитарным на­
учным фондом проекта № 95—06—17344 (Словарь языка русской поэзии XX века
«Самовитое слово»).
2 Гаспаров М. Л. О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года. М., 1996.
3 Там же. С. 44,16—18, 87—89,95—99 и др.
4 Там же. С. 18 (далее ссылки на эту работу — в тексте).

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

683

Образу Хлебникова и в интерпретации «Оды» М. Л. Гаспаровым места
практически не остаётся. А велимировед недоумевает, не находя разум­
ных причин, которые могли бы оправдать странную инерцию упорного
пренебрежения загадочно обширным, вызывающе последовательным и
оппозитивным теме Сталина в «Оде» скоплением в творчестве Мандель­
штама ярко неоднозначных, но веских улик, и выводящих нас на «след
Хлебникова», Они по меньшей мере свидетельствуют об устойчивом, а по­
сле нескольких бесед поэтов в Москве весной 1922 г., статей Мандельштама
1922—23 гг., намёков в «Грифельной оде», «Нашедшем подкову» и затем, на
фоне пятитомника Хлебникова (1928—1933; два тома приехали с Мандель­
штамом в Саматиху!) и вполне системно предлагаемых аллюзий в «Восьми­
стишиях»,—уже об особо значимом (чтобы не сказать: провокативном), до­
минантном внимании Мандельштама к Будетлянину и в тексте «Оды».
Примечательно, что в первой части работы М. Л. Гаспарова (с анализом
«Стихов о неизвестном солдате»; «Оде» отведена лишь вторая часть, хотя хро­
нологически «Ода» первична5), образ Хлебникова так или иначе возникает
не менее 20 раз!6. Но там его только вытесняли в интерпретации паци­
физм, советский режим, Апокалипсис, Фламмарион и, несомненно, очень
5 Оправдывает «композиционную инверсию», пожалуй, только «не текстологичес­
кий» по замыслу (112) характер этой второй части работы, что определило её статус
соположения и дополнения к основной первой части, В которой обобщены матери­
алы автографов Принстонского архива. Тем не менее «асимметрия по Хлебникову»
при такой инверсии бросается в глаза.
6 Среди них — десять прямых упоминаний его имени. Не все они конструктивны:
часть их, вызванная ссылками на соображения предшественников, как, скажем, о
«перекличке» ласточки с «хищным» «Журавлём» (по И. М. Семенко (73)), без коммен­
тария, в едином потоке с безусловными и при исходном убеждении, что Фламмарион
для «Солдата» важнее Хлебникова (а его роль слабо отличима от роли Гюрджиева! —
11), почти избыточна.
Десяток других составляют вполне уместные ссылки на стих. «Опять войны раз­
ноголосица...» (а его связь с хлебниковской образностью и «Солдатом» выделена —
19 и др.) и разнообразие толкований строки со словом промер. Но то, что поэт (взяв­
ший это слово из «Досок судьбы»!) предоставил ему столь сильную стиховую пози­
цию, как мировоззренчески (антиапокалиптически) значимый афоризм («Впереди не
провал, а промер»), ничуть не расширило заданное поле поиска общего смысла «Сол­
дата» (это «Апокалипсис и/или агитка?» — 6).
Так, не возникает мысль о подтекстных в «Солдате» образах из «Ночи в окопе» и
«Взлома Вселенной» (воин, боец, «хор» и «Могила!»; луч, свет, пыль, череп), из «Синих
оков» и т. д.; о важнейшей для «Солдата» идее «государства времени» как той особой
страны, «у которой попросят совета» (ср. 15, 42—44), и уже в «Восьмистишиях» заяв­
ленном «выходе из пространства»; о том, что «простой мудрец» в стих. «Обороняет
сон...» может обернуться не Сталиным, а и Хлебниковым, если мы непредвзято вду­
маемся в строку: «Его мы слышали и мы его застали» (ср. 15—16); наконец (для нас —
очень важная мысль), о том, что Хлебников — референт многообразных у Мандель­
штама и каких-то двусмысленных и по-особому неопределённых местоимений...
Вот типичный для «солдатоведов» случай: поэт полуоткрытым текстом упоминает
свои беседы 1922 г. с Хлебниковым: «Недосказано там, недоспрошено» (вторая ре­
дакция «Солдата»), — и всё же слово там и весь контекст истолкованы вне какой бы
то ни было вероятной конкретной связи с Будетлянином (32). Еще об одной связи:
«крестики» напоминают «ноги могильного холма / С восьмиконечными крестами»
(«Журавль») — лишь упомянем.

684

В. П. Григорьев. Будетлянин

ядовитый «фосген» (по О. Ронену; а это далеко не самый показательный при­
мер недооценки Будетлянина выдающимися интерпретаторами в их про­
чтениях «Солдата»). Здесь же сам «Великий Сталин» рука об руку с совет­
ским народом, Барбюсом и Павленко (при попустительстве полностью разо­
ружившегося перед властями поэта—«рядового строевика», однако «сли­
вающегося со Сталиным»; ср. 43—44, 101 и др.) ликвидировали Хлебникова
и «как такового», и как «кормильца», т. е. как интерпретационный класс.
Только что, в сн. 6, была отмечена особая роль местоимений у поздне­
го Мандельштама. Подробнее о них будет сказано ниже. Именно «месгоимения-местообразия», что более 60 лет, у всех на виду, «прозябали» в
текстах поэта, ведут нас уже без посредничества «Солдата» к образу Хлебни­
кова в «Оде». Всё-таки предварим разговор о нём следующим рассуждением.
Исключительно насыщенная материалами, упорядоченными как чёт­
кой концепцией автора, так и системой различных способов её обоснова­
ния, работа М. Л. Гаспарова заслуживает не обычных рецензий, а углуб­
лённых занятий целого спецсеминара. Если же на минуту принять ре­
цензентский пафос оппонирования автору в его общетеоретических уста­
новках, то, пожалуй, принципиально важным было бы внимание к не­
ожиданному возрождению в связи с анализом «Солдата» и «Оды», каза­
лось бы, давно преодолённого в лингвистической поэтике, а когда-то
броского тезиса о том, что «содержание не входит в стиль»7.
По мысли М. Л. Гаспарова—в ответе на коварно-некорректный во­
прос: «Неужели Мандельштам не понимал, что культура эпохи определя­
ется не идеологией, а стилем?» — поэт (и «многие его товарищи по
культуре—от Белого до Маяковского») «принимал идеологию, но не
принимал стиля советской поэзии(...)» (66). «Идеология» и «стиль» разве­
дены здесь не менее, чем когда-то «стиль» и «содержание» у Г. Н. Поспе­
лова; соображения о «стиле идеологии» и «идеологии стиля» перестают
работать. Жёстким и прямолинейным противопоставлением «не..., а...»
отвергается с порога некоторая глубинная правомерность нередкой опе­
чатки в слове идиостиль, воспринимаемом как идеостиль (пожалуй, и под
неосознанным влиянием «идеосемантики» 30-х же годов).
Между тем «язык и стиль» у позднего Мандельштама вообще и прежде
всего в «Оде» (да и в «Солдате») таковы, что не могут служить безогово­
рочной опорой для версии о «приятии» автором данного идиостиля, в
этом его синхронном срезе, «советской» (= сталинской?) «идеологии» и
«советского режима». В «Оде» мы действительно наблюдаем «игру поэта с
самим собой и грядущими интерпретаторами» (88). Добавим: и с таким
примитивно мыслящим «литконсультантом НКВД», как П. Павленко, ко­
торый не усомнился в 1937 г. в лояльности «Оды» (там же)8.
7 См.: Поспелов Г. Н. Проблемы литературного стиля. М., 1970. — Критику этой
концепции см.; Слово в русской советской поэзии. М., 1975. С. 9 и др.
8 Последний даёт урок нашему сегодня. Сопоставь он текст «Оды», прямые выска­
зывания Мандельштама о Хлебникове и очень впечатляющие его портреты в новей­
ших изданиях (конечно же, и сами тексты пятитомника) — уверенность в такой уж
лояльности «Оды» могла быть поколеблена. Подозрение, что радость поэта связана с
вызывающе дерзким «двойным портретированием» — как будто и Сталина, а на глу­
бине и по существу — Хлебникова, не возникло (и не возникает) из-за торжества всё
той же «логики не..., а...» («или..., или...»).

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

685

Не исключено, что Мандельштам в некотором смысле «играл» в «Оде»
и с Надеждой Яковлевной и самыми близкими из друзей. Н. Я. в 1922 г.
охотно подкармливала Хлебникова, а во «Второй книге» поместила посвоему замечательную главу о нём. Однако идеологически и стилистиче­
ски Будетлянин не представлялся ей близким мужу поэтом. Настоящий
читатель, в её глазах, «будет жить либо в мире Хлебникова, либо в мире
Мандельштама»9. Этим же или.,., или... почти фатально определялась и
позиция многих мандельштамоведов10. Среди ближайших друзей только
Ахматова признавала Хлебникова, по рассказу И. Берлина, «безумным,
но изумительным»11. Но и для неё, не говоря о других, «будетлянство»
Мандельштама могло выглядеть как измена прежним акмеистским идеа­
лам. Всё это, как и «обстановка» тех лет, тоже толкало Мандельштама не
столько к эзопову языку по соображениям «тираноборства» (ср. 88),
сколько к вынужденной зашифровке «истинного» смысла «Оды» (и «Сол­
дата», и «сопровождающих» текстов), который, очевидно, был не до кон­
ца ясен и автору, стремившемуся в отношении Хлебникова тоже «уяс­
нить смутную картину для самого себя» (ср. 65).
Попробуем теперь показать, что каждая из семи 12-сгрочных строф
«Оды» содержит основания тезису о присутствии в ней не одних только
более или менее явных (а в целостной композиции текста в общем-то
маргинальных) намёков на Хлебникова, образ и творчество которого так
неотступно занимали Мандельштама в ЗО-е годы, но именно этого образа
как референтного соперника на глубине находящемуся на поверхности
образу Сталина. Такой показ дополним обращением к некоторым из мет­
рически сопровождающих «Оду» стихотворений: в их подтексте обнару­
живаются, как кажется, не менее существенные намёки на Будетлянина.
I строфа. Уже первое четверостишие позволяет предположить уста­
новку автора на двойной план в семантике «Оды», на давно используе­
мый поэтом приём «двойчаток», но здесь совмещаемых в рамках одного
стихотворения. «Высшая похвала» и «радость», испытываемая автором,
внешне отнесены к Сталину. Ненавязчиво и в то же время красноречиво
они отсылают читателя к оценкам «Заметок о поэзии» (1923), где речь
идёт о «чистой радости» при чтении «Сестры—моей жизни» и о чём-то
еще большем при чтении Хлебникова. Едва ли эти высочайшие оценки
«звучали в сознании Мандельштама» слабее, чем пастернаковский пере­
вод из Н. Мицишвили (87). Их совмещение с похвалой Сталину (вынуж­
денной, но пусть даже в какой-то мере искренней) и не могло не потребо­
вать исключительно «хитрых углов», на которые поэт собирался «расчер­
тить» таинственный «воздух», кажется, очень точно обозначенный в стих.
11 февраля 1937 г. (86) эпитетом дощатый: в нём естественно видеть с
трудом различимый намёк на «Доски судьбы»12. «Осторожно и тревож­
9 Мандельштам Надежда. Вторая книга. 4-е изд. Paris, 1987. С. 107.
10 Некоторые детали и необходимые оговорки см. в работе: Григорьев В. П. Два
идиостиля: Хлебников и Мандельштам. /Подступы к теме. II // Филологический сбор­
ник (к 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова). М., 1995.
11 Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 288.
12 Строка «В дощатом воздухе мы с временем соседи» даёт основания видеть в сло­
ве «время» псевдоним ad hoc Хлебникова и сильно сомневаться в том, что Мандель-

686

В. П. Григорьев. Будетлянин

но»—здесь также ощутим двойной план: портрет Сталина только с таким
чувством и следовало писать, но оно же вызывалось самой попыткой этой
«двойной экспозиции» и—похоже—некоторым дистанцированием авто­
ра от ближайших ему по духу людей.
«Воздух» «Оды», которым она начинается, напоминает о себе в её кон­
це значимым соположением: «для воздуха и стали»,—не слишком отлич­
ным от контраста (Хлебников vs. Сталин). Трудно удержаться от предпо­
ложения, что именно »тот воздух зазвучит в начале «Стихов о неизвест­
ном солдате» (см. ниже).
«Мира ось» в следующем четверостишии—это нечто большее, чем
только «ось земная». Если слово сталь, явно чужеродное в лексиконе
Хлебникова, встречается у него лишь однажды, почти по недосмотру13, то
образы оси и осей пронизывают всё его творчество от «мира осей» в стих.
1911 г. до «Зангези» («Это железные времени палки,/ Оси событий из чу­
чела мира торчат»; ср. 91—92). Сомнительна убеждённость Мандельшта­
ма в том, что это Сталин «сдвинул мира ось», но «сдвиг», связанный с де­
лом жизни Хлебникова («Проволока мира—число»)14, несомненно стал
для него в 30-е годы предметом настойчивых размышлений. «Ста сорока
народов... обычай» Сталин «чтил» так, что автору пришлось бы совсем за­
быть о художествах самодержца, с одной стороны, и о развитом интерна­
ционализме позднего Хлебникова (идею «материкового мозга» из его ста­
тьи еще 1913 г. «О расширении пределов русской словесности», переиз­
данной только в 1940 г., в деталях можно было и не знать)—с другой,
чтобы лишить эту строку будетлянского подтекста.
«Брови малый уголок» в третьем четверостишии напоминает о взмахе
явно сталинских бровей (стих. «Средь народного шума и спеха...»; 100,
103). Но, возможно, поэт, «разрешая иначе», держал в памяти и ленин­
ский «угол московской брови» («Ночь в окопе»), если не «углом заломлен­
ную» суровую бровь Ермака из «Зангези» и «брови приподнятый печаль­
ный угол» в «Лесной деве» (хотя сам по себе «угол брови» вполне норма­
тивен)15. Чем вызваны эпитет «малый» и «плач» поэта-портретиста, наме­
кает ли образ Прометея в «Оде» и стих. «Где связанный и пригвождён­
ный стон?..» на Хлебникова (и лишь краем на Сталина; по М. Л. Гаспаро­
штам— поэт, «враждебно сопротивляющийся времени» (93; ср. также 12—13, где
статистика «временной лексики» в «Солдате» не учла ни промер как рефлекс «закона
времени» Хлебникова, ни весомость других намёков на «государство времени»; см.
выше). Форма расчертил и слово уголь в I строфе «Оды», хотя с меньшей увереннос­
тью, могут быть связаны с императивом черти и образами чертежей и мела в концовке
«Ладомира». Ср. еще«... Но начерчу то, что чертить волен» в стих. «Если б меня...» (105).
19 См. финал поэмы «Любовь приходит страшным смерчем...» (1911—1912): стро­
ка «Из меди и стали стянут кушак <...>».
14 Ср. также образ Кола в стих. «Есть запах цветов медуницы...» (1922), небесный
кол в «Синих оковах», «ход... свободы» в «Береге невольников». Полемику о звёздах у
Мандельштама оставляем в стороне (ср. 74, 96, 102 и др.), как и ряд текстов Хлебни­
кова («Ночь, полная созвездий...» и мн. др.).
15 Образность слова угол вообще важна для Хлебникова. На «Оду» мог существен­
но повлиять «неверный угол сердца ко мне» из стих. «Еще раз...». «Углы» (правда,
иного рода) есть и в «Зангези», и в «Ладомире».

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

687

ву, у Мандельштама «Прометей отождествляется со Сталиным»—98),
еще предстоит выяснить16.
II строфа. Как сказано, местоимения в «Оде» референционно двуна­
правленны. «Всё моложавое его тысячелетье»—строка, за знаменатель­
ными словами которой, по-видимому, тоже скрыт неясный пока под­
текст,—продолжает местоименное двоемыслие (в I строфе его начал обо­
рот «о том, кто»). Продолжен и заметно усилен ряд неопределённых по
личностной отнесённости образов как со словами на -ство и -ение, так и с
конкретными фактами биографии. Чьей? Детали сталинской как бы об­
щеизвестны, но сквозь них прорастают по-настоящему никому не ведо­
мые, самые личные подробности отношения автора не к вождю, а к поэту.
«Мужество» и «улыбку» отчасти объяснит последующий текст. «Го­
речь... тюрьмы» знал и Хлебников. Совсем незаметно, что в строфе синонимизированы «горы» и «холмы», далее же множество «гор» заменяется
единственной «горой». Это, хотя и с большой долей неуверенности, по­
зволяет строки о том, кто «родился в горах», отнести не к одному Стали­
ну: его «конкурент» родился у «горы Богдо», выступающей в поэме «Хад­
жи-Тархан» как «холм живой» (правда, «холм, один пронзивший па­
жить!»), и мы знаем роль Урала, гор Дагестана, Закавказья, «Тирана без
Тэ» и Пятигорска в развитии именно «этой кости и этой кисти»17.
Срединное четверостишие II строфы особенно показательно в не­
скольких планах. (110) Переход к изъявительному наклонению и слова
«какого не скажу» (см. и ср. 100—101) многозначительны уже потому, что,
обещая некоторую определённость утверждений о «близнеце», но мгно­
венно разрешаясь опять-таки дерзкой фигурой умолчания, задают чита­
телю мучительные вопросы: какого же, и кого именно? (120) Нарочито,
обдуманно запутан синтаксис двух центральных строк; он выглядит бес­
примерно беспомощным, как (130) беспомощна (или вызывающе изы­
сканна?) и однокоренная рифма «близясь—близость»; зато этим корнем
она акцентирует близнеца, а (140) рифмой «близнеца—отца» здесь же на­
чинается ряд и семантически выделяемых рифмующихся слов, идущий
далее вплоть до конечного pointe’a: «близнеца, отца, бойца, отца, бойца,
мудреца, жнеца, (без) конца, бойца, чтеца».
Каждое из этих многозначительных слов соотносится с темой автор­
ских размышлений над образом и творчеством Хлебникова и живыми
впечатлениями от упоминавшихся бесед с ним в 1922 г., возможную роль
16 Опубликованным текстам Хлебникова имя Прометей почти незнакомо. Но об­
раз Прометея значим в контекстах слова утёс, в частности, в 5-ом парусе «Детей Выд­
ры», где, при некоторых возможных мифологических неточностях, alter ego автора —
Сын Выдры называет Прометея «собратом» (ср. еще темы огня, оков, орла и печени;
«Синие оковы» дают мягкое, попутное и вместе с тем очевидное самоотождествление
автора с Прометеем).
17 Сталин порвал с горами, как и с фамилией Джугашвили, став («трибуны», из IV
строфы, ради) действительно «кремлёвским горцем». Возникает даже подозрение,
что в строке «Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!», и так дерзновенной,
скрыта возможность необычной паузации, склеивающей оба имени воедино и обеща­
ющей назвать настоящее имя: «не»/ <а...>. Добавим, что «кость» и «кисть» активно
сближал и Хлебников.

688

В. П. Григорьев. Будетлянин

которых и в замысле, и в структуре «Оды» пока мандельштамоведы, к со­
жалению, не склонны обсуждать. Поэтому здесь в «близнеце» им легче
увидеть Ленина, совпадение героя (Сталина) с художником в «близне­
це»—портрете, «отца» народов с сыном-поэтом (ср. 100—102). Слово
«близнец» представляется нам ключевым для «Оды»; в «мнимом эпилоге»
к «Солдату» будет дан и общий ответ на вопрос о том, почему автор скры­
вает имя «близнеца»: «Потому что еще не пора» (ср. 28). «Безотчётного
неба игра» «достигалась» не бессознательно. «Неумолимому» из другого
текста это «безотчётное» задает важного дублёра (ср. 111 и «строгий от­
чёт» поэта в «Солдате»)18, снова и снова напоминая нам о законах хлебни­
ковского «неба», их постижении «потом и опытом» и о необходимом со­
поставлении поэтов по их взглядам на «судьбу» и «суд», детерминизм, ве­
роятность, случайность и фатализм.
III строфа. Если «близнец»—это Хлебников, то всю «Оду» приходится
читать как что-то подобное тому лестному портрету Екатерины II, под
которым расчистка обнаруживает Пугачёва. О «близости» двух миров (в
этом случае поэтических, скрытых за идеологической казёнщиной стали­
низма) автор уже заявил ранее со снайперской мерой той определённо­
сти, какую счёл для себя в «Оде» возможной, необходимой и достаточ­
ной. Преступи меру—и подставишься под двойной удар: будешь разо­
блачён властью и придётся, хотя «еще не пора», защищать перед близки­
ми своё «вниманье влажное» к далёкому от них поэту-“бойцу”19.
Эту меру автор выдержал, продолжая двойную референцию как у ме­
стоимений (в Ш строфе они особенно сгущены, чуть менее — в V-ой; ср.
последнюю строку «Оды»), так и у целых строк. Охарактеризовать словом
«боец» Сталина—вполне естественно, правда, скорее в переносном смыс­
ле слова. Отнести его к Хлебникову—значит как бы сослаться на изоби­
лие его контекстов со словами «воин», «боец» и «пехотинец» («солдата» же
у него нет: «западное» слово), на неологическое самоназвание «поец»
(стих. «Моряк и поец»; 1921) и особую воинственность поэта. Строчка о
бойце—единственная, которую автор повторяет, тем самым тоже отсы­
лая нас, как и рифмами, к образу «близнеца».
Сталин-«мудрец»—с этим общим местом культа и пропаганды в 1937 г.
и «грядущим», которое «слушает» Сталина «всё чаще, всё смелее», кажет­
ся, также соперничает подтекст, имеющий в виду мудрость и слышимость
будетлянства (в связи с изданиями 1928—1933 и 1936 гг.). Вообразить, на­
сколько чудовищно могла выглядеть «утроенная» народом «хвала» Стали­
ну, не взялся бы, надо полагать, и Мандельштам, исповедуй он в самом
деле идею «близнечности» с вождём (по М. Л. Гаспарову). Надежда на
хвалу (полу)опальному поэту, в ком «узнаёшь отца», «кто весь с то­
бой»,— и человечнее, и содержательнее: развивается двойной план в эс­
тетической структуре «Оды».
18 «Небесный камень» близок «камню неба» из стих. «Гонимый— кем, почём я
знаю?..» (1912; ср. «Свояси»). «Опальный стих, не знающий отца» ведёт туда же и к
«отцу» в «Оде», чьё имя останется неназванным («не скажу» и «еще не пора»).
19 «Сырой и синий бор» и «влажное» внимание (с плачем?) Сталину как-то не сов­
сем к лицу. Зато начало «Зангези» с его «плачущей ночью» и «росой» (они предваря­
ют проповедь героя) такую сырость легко объясняло бы.

....

Поздний Мандельштам: Хитрые углы.........

.........

689

IV строфа. Хлебниковская «трибуна»—это площадка посреди скал в
горном лесу, с которой читает свои проповеди Зангези. Но слово «свесил­
ся» не подходит ни ему, ни Сталину: здесь не исключен некий эстетиче­
ский просчёт или ослабленный временем рефлекс эпиграмматической
стилистики 1933 г. (по «ленинскому следу» в образе Сталина мы здесь не
пойдём). Хотя в «буграх голов» с высоты могла бы, вообще говоря, угады­
ваться и аудитория Зангези, видимо, этот образ автором обращён не к
нему, а только к Сталину, как и второе четверостишие. Если так, то уме­
стна догадка о сознательной и чутко введённой передышке—гашении
инерции предыдущих (II и III) строф и о компенсации их почти проговорочной откровенности.
Пожалуй, и в этом случае стоит без нажима указать, что по крайней
мере в словосочетании «признанья медь» слышится подтекст из того мес­
та статьи Мандельштама .«Буря и натиск», где речь идёт об афоризмах
Хлебникова, «ищущих камня или медной доски». Одномерная интерпре­
тация фразы о «должнике», который «сильнее иска», подразумевая в ней
одного лишь Сталина (94), как будто тоже может быть осложнена за счёт
её отнесения уже к самому Мандельштаму (с несколько иной интонацией
вводного предложения и авторефлексией над своим «долгом» вождю).
Нет, автор не «дсравнивается до вождя» (97). И здесь зазор между ними
сохраняется, если же он не «прорывается на поверхность» (ср. 99), то и не
позволяет забыть о двойном плане и «хитрых углах», о чувстве зависти к
«могучим хитрым осам»20.
V строфа. Местоимения опять начинают хитрить с читателем. Пере­
дышка не то чтобы завершена, но возврат к двумерности не затягивается.
Автор обещает: «Я уголь искрошу, ища его обличья»,—и пусть это недо­
казуемая тонкость, но слово «обличье» (не свободное от просторечных
обертонов), напрямую с образом Сталина связывается не легче, чем с «об­
ликом» и «Лицом», памятными всем по «Бобэоби...»21. Сигналами возвра­
та служат чуть игривое уменьшительное слово «уголёк» (ср. игру
«угол—уголь» в начале) и новая, теперь даже несколько панибратская (в
отношении к Сталину) игра словами «сошлось» и «сходство». А «поиг­
рать» словами и, большевея, «с людьми» хотелось уже в «Стансах» 1935 г.
«после удушья» Чердыни (ср. 96).
Слова «всё сошлось» говорят не только о радости автора от того, как
ему удаётся реализовать свой замысел: сошлись два «героя», разные мо­
тивы их обрисовки и гамма испытываемых при этом тонких чувств, вы­
разимых лишь поэтическим языком. Но не стоит считать, что в том же
смысле сошлось взятое «от оригинала и от портретиста» (ср. 101). Реально­
20 В стих., написанном 8 февраля 1937 г. (86), более отчётлив отрыв от образа Ста­
лина. В «зависти» к «хитрым осам» («О, если б и меня...»; и меня) там ощущается об­
раз другого поэта, но скорее Хлебникова, чем Гумилёва (ср. 91), которому «услышать
ось земную, ось земную» всё же не удалось.
21 Ряд «губы, взоры, брови» в «Бобэоби...», конечно, сам по себе вполне обычен,
но, сохраняясь в светлом или полусветлом поле сознания поэта, он мог обусловить
выбор «бровей, глаз, рта» в «Оде», а вместе с известными портретами Хлебникова —
и «эти наступающие губы» в одном сопровождающем «Оду» важном тексте (84; ср. 97;
к нему мы еще вернёмся). — Слово обличье есть в стих. Хлебникова «Семеро» (1912).

690

В. П. Григорьев. Будетлянин

го автора и Сталина как «лирического героя» разделяет именно образ
Хлебникова; и не там, где пытается найти разделяющую черту, впрочем,
иного рода, П. М. Нерлер (100), а во всей целостной структуре «Оды»,
Повторы слова «сходство» и фразы «Я у него учусь» подкрепляют по­
втор в III строфе и тоже отсылают нас к «близнечной» теме. Учиться то­
му, как «к себе не знать пощады» (к себе\), у («пощадившего» автора) не­
щадного Сталина, воля Ваша, без горькой и еле сдерживаемой беспощад­
ной иронии невозможно. Не увидел «идеологической диверсии» и в этом
хвалебном переборе Павленко (см. сн. 8)?—Слава Богу, что ни один
журнал тогда «Оду» не напечатал: коллективными усилиями более бди­
тельных и публичных критиков, даже без сугубых передержек, «Ода», по
одним лишь идеологическим критериям тех лет, вполне могла бы стать
лебединой песней Мандельштама. А учиться самоотверженности у Хлебни­
кова он мог всерьёз, вникая в его биографию и идиостиль, и реально учился.
Пафос единственного в «Оде» вопроса («Несчастья скроют ли большо­
го плана часть?») можно объяснить желанием компенсировать только что
допущенные панибратство и чуть ли не иронию над вождём. Но содер­
жательно вопрос значим и в плане Сталина (ср. 102), и как память о «ве­
ликой утрате» (статья «Литературная Москва», 1922) и затяжных «несча­
стьях» поэта. Желание «разыскать» некий сталинский «большой план»
(или самого Сталина? У слов «я разыщу его» и без «близнеца» двойной
груз!) «в случайностях их чада», чада несчастий, вводило бы подобие но­
вой дерзости, не будь она и здесь неуловима в синтаксической тьме22. А
смесью тьмы и пафоса опять затушёван образ Хлебникова: его «большой
план» и сопутствующий «чад» вокруг этого поэта действительно занима­
ли Мандельштама.
Напрашивается на интерпретацию в двойном плане кое-что из заклю­
чительного четверостишия строфы. «Пусть недостоин я еще иметь дру­
зей»—как это понимать? Как смиренное признание в абсолютном одино­
честве? Покорность перед властителем? Или/и сожаление, что в силу раз­
ных причин автор не имеет настоящих «друзей по Хлебникову»? Не бу­
дем задерживаться на совсем уж проблематичных соображениях (напри­
мер, бывали ли в 1922 г. у поэтов совместные прогулки по «чудной пло­
щади»?). Впереди—более существенное.
VI строфа. Какая это «глазами Сталина раздвинута гора» и как истол­
ковать другие образы первого четверостишия, даже со ссылкой на «тём­
ное» стих. 1936 г. «Внутри горы бездействует кумир...» (90), не очень ясно.
Можно, конечно, предполагать, что под именем «Сталин» спрятан его акцен­
тологический дублёр именем Виктор, но попытка усмотреть в «Солдате» за
фамилией и именем Лермонтова Михаила не менее хорошо укладывающиеся
в их ритмику фамилию и имя Хлебникова Велимира мало кого убеждает23.
22 Двустишие читается так: «Несчастья скроют ли большого плана часть? Я разыщу
его в случайностях их чада». Синтаксис труден; случайности чада и чад несчастий накла­
дываются друг на друга (lectio difficilior?); их легко воспринять как «чад случайностей» и
«несчастья случайностей» (так в книге— 102; в ней это никак не сказавшаяся частность).
23 Попытка представлена в работе: КацисЛ. Ф. «Дайте Тютчеву стрекозу...» // сб. «Со­
храни мою речь...». М., 1991. С. 80—81. Такая же догадка высказана в работе: Григо­
рьев В. П. «Впереди не провал, а промер...» И Русистика сегодня, 1994,№ 1. G48. Непрос­

Поздний Манделъиапам: Хитрые углы

691

Предположения соблазнительные—и всё же не будем на них настаивать;
лишь в общей системе доказательств можно рассчитывать на их опреде­
лённую весомость (ср. сн. 17).
Отчётливее аукается с Хлебниковым образ «плуга-исполина»: гранди­
озное «судьбопашество» в его подтексте по-своему может быть связано и с
образом «завтра из вчера». Местоимение «Он» в начале второго четверо­
стишия наводит на мысль, что в «Оде» к образным соположениям, кон­
трастам и компенсациям добавлена оппозиция: здесь Он уже противосто­
ит Сталину начала строфы. Проще говоря, это особый «Он»—уже не Ста­
лин, а, вопреки общеязыковой норме и даже хитрому двойному плану у мно­
гих из ранее поигрывавших местоимений (но подготовившему сдвиг), на
этот раз однозначно тот, другой, конкурент вождя.
,
Если так, то далее до конца «Оды» образ Сталина, всё еще благодуше­
ствуя в «шестиклятвенном просторе», «чуде народном» и др., а в VII
строфе—в «пути—через тайгу / И ленинский октябрь», той же «клятве»,
«солнце» и «стали», на деле, как и раньше, мелко плавает, барахтается на
поверхности строф, не замечая, что не о нём идёт речь по существу, что
он лишь риторически прикрывает другого—Хлебникова, «Его».
О «Нём» автору есть что вспомнить и сказать, чтобы завершить «Оду»
подлинным панегириком «Ему». «Разговор(ы)» и при этом несколько «ру­
копожатий» в 1922 г.; Хлебников «улыбается улыбкою жнеца» этих руко­
пожатий и законов времени, улыбкой Гнавздрасмьгсла, как, есть основания
думать, тогда же назвал «Его» сам Мандельштам24; разговор «длится без
конца» (не забудем, что это рифма к «близнецу») на таком «просторе», в
котором время сильнее пространства и клятв политика; почти незамет­
ное слово «каждый» в сочетаниях с «гумном» и «копной» опять указывает
на ту же «медную доску» из «Бури и натиска», а точнее, на слова: «Каждая
(Его/ строчка—начало новой поэмы. Через каждые десять стихов афори­
стическое изречение» и т. д.; оценки «копны»: «сильна, убориста, умна—
добро живое—Чудо народное!»—ведут туда же (живое означает, что де­
ло «Его» живёт; народное говорит о «Его» подлинной народности); «сча­
стье стержневое» сопоставимо с акцентами «осевого».
VII строфа. И «Его» путь шёл через «тайгу и ленинский октябрь» —
Северный Урал (орнитологическая экспедиция 1905 г.) и, естественно,
1917 год (для «Него» он — важнейшая дата для выявления ритмов исто­
рии). Свою «клятву», данную в 1904 г. в селе Бурмакине25, «Он» выпол­
нил в Баку (конец 1920 г.), открыв, как был убеждён, «основной закон
времени». За словом «шестикратно», кажется, связанным исключительно
с «шестиклятвенным простором» в VI строфе, мы не склонны угадывать
итог умножения «двойки» на «тройку» (как числовых оснований этого за­
тительно запоздавшую ссылку на Л. Ф. Кациса я сумел ввести лишь в статье «Анненский,
Блок, Хлебников, Мандельштам: слово ветер» (Русистика сегодня, 1994, № 3. С. 59).
24 См. работы автора: 1) Грамматика идиостиля. В. Хлебников. М., 1983. С. 150; 2)
Заумец и Главздрасмысел И Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре. Bern etc.,
1991. С. 9; 3) Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам / Подступы к теме, II. С. 138
(см. там сн. 40).
25 См. примечания к статье «Свояси» в кн.: Хлебников В. Творения. М., 1986. С.
659. — Ср. также здесь сн. 37.

692

В. П. Григорьев. Будетлянин

кона). Но выдвинем осторожное предположение, что точнейшая само­
оценка автора: «Свидетель медленный {“Его”) труда, борьбы и жатвы»—
заставила поэта обсчитать (памятные лишь ему) этапы собственного по­
степенного и неторопливого погружения в «Его» мир или/и даты своих
текстов, в которых присутствовал «Его» образ,—и основных этапов-дат
оказалось именно шесть. К близкой цифре придём и мы, учитывая, кро­
ме «Оды» и близких ей текстов, «Восьмистишия», «Грифельную оду», «На­
шедшего подкову», статьи 1922—1923 годов и еще «Утро акмеизма».
«Игры детворы», будущих поколений, игры, начатые в стихах Ман­
дельштама, покажут «Его» во весь рост (ср. «в рост» в III строфе) и расска­
жут, «как (Его) солнце светит»26. В концевом четверостишии Сталину от­
дана лишь тривиальная «сталь». О ней уже было сказано выше. Ей проти­
востоят здесь, вместе с «воздухом», также «честь и любовь», опять-таки
напоминающая о «близнеце» строка «Правдивей правды нет, чем искрен­
ность бойца» («Его»-то искренность, естественность, подлинность, отсут­
ствие у «Него» позы, маски и актёрства видели и далёкие от Мандельшта­
ма современники27).
И вот заключительные строки «Оды»: «Есть имя славное для сильных
губ чтеца. Его мы слышали и мы его застали». «Чтец»—это В. Яхонтов,
здесь нет никаких сомнений. А вот с кем соотнести местоимения «его»? С
«Ним» или Сталиным? К Яхонтову применим разве что глагол «слы­
шать», но «застать» («в живых»—в таком, как в «Оде», смысле) человека,
который жив и значительно моложе автора, немыслимо. Развести оба эти
местоимения по разным героям невозможно. Сказать «застали» о живом
Сталине, известном автору не меньше двадцати лет, было бы странно;
«слыша» Сталина лишь по радио, чего ради стал бы поэт выносить впол­
не тривиальный факт в ударную строку?
Остаётся наша гипотеза. Два последних воина из уже славно порабо­
тавшей когорты местоимений служат «Ему»: это «Его» еще «застал» в жи­
вых автор (обладателя «имени славного» хоронили в июне 1922 г.; ср.
«знаменитую могилу» в «Солдате»!), он же «слышал» «Его» как собеседни­
ка и был захвачен «Им». Полагая, что «Ода» могла войти в репертуар
Яхонтова (98), П. М. Нерлер не учёл факта: в 1935—36 гг. в композицию
«Поэты» уже входил отрывок из стих. «Ручей с холодною водой...»28. В
«его мы слышали» на кусочек смысла по праву претендует и чтец.
26 Светом этого солнца обусловлены, как мы думаем, «Его» слова в «Солдате»: «От
меня будет свету светло» — и образы луча и света в стих. «О, как же я хочу...» (NB:
там и «Его» образы звезды, шепота к лепета-, ср. 54, 63, 118). «Его» нам напоминает и
«флейтист» в стих. «Флейты греческой тэта и йота...», намекающем (ср. идею «элли­
низма» у Мандельштама) на «Его» «свирель», а рядом «морй-морем-мором-мера» — на
общие «промеры»; их исток — поиски Меры Хлебниковым. «Его» может заменить
«Ты»: «Ты, который стоишь надо мной»; это (в стих. «Заблудился я в небе...» — 53) — об­
ращение не столько к небу и Творцу, сколько к творянину, «кому <это небо> близко».
27 Отметим всего двоих: Берковский Н. О русской литературе. Л. , 1985. С. 341 и
др.; Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1996. С. 124—125.— Н. Я. Бер­
ковский особо выделяет «народность» поэта, удачно очищая это понятие от налип­
шей на него вульгарной шелухи.
28 Некоторые детали см. в «Грамматике идиостиля» (с. 38—-39; работа упомянута
выше в сн. 24).

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

693

Принятый поэтом в «Оде» двойной план всё же можно было бы на­
звать и камуфляжем (ср. 116): «Своими обманными действиями гр-н Ман­
дельштам ввёл в заблуждение, злоупотребил доверием» и т. д.—пример­
но так звучала бы одна из фраз обвинительного заключения, по делу неразоружившегося идеологического врага. Неизвестно, сыграла ли «Ода» ка­
кую-то роль в трагедии 2 мая 1938 г.—повторном аресте Мандельштама.
Решая в эти дни его судьбу, Сталин обошёлся и без Пастернака; в «могу­
чих глазах» вождя-рецензента павленки вовсе могли не идти в счёт.
Нам следует теперь (пусть в самых общих чертах) «оценить» эстетиче­
ское двойничесгво «Оды». Насколько успешно (а может быть, и «прекрас­
но») решена в ней та задача» которую, по нашему мнению, поставил пе­
ред собой автор? Так ли уж «оценка—не дело науки, она—дело вкуса ка­
ждого читателя» (111)? Сам М. Л. Гаспаров находит среди «ключевых
стихов последних лет» у Мандельштама и «очень сильные» (как «Ода»), и
«очень слабые» (как «стихи к Поповой»), подкрепляя свою оценку и ссыл­
кой на И. Бродского, назвавшего «Оду» «гениальной» (18).
Напротив, С. С. Аверинцев (это имя упомянул и М. Л. Гаспаров; 112),
полагал, что «работа над “Одой” не могла не быть помрачением ума и са­
моразрушением гения»29. С ним солидарна И. Роднянская: эти стихи
(«Ода» и «весь просталинский цикл») — «мертворождённые»; они служат
«ярчайшим примером той шизофренической болезни интеллигента в то­
талитарном государстве, которую Оруэлл позже назовёт “двоемыслием”,
имея в виду не лицемерие, а нечто совсем другое»; «Ода»—это написан­
ный с «искренним двоемыслием» «замысловатый дифирамб»30. Кому?
Если «Ода» — всего лишь «просталинское» произведение, так что со­
всем иного, «несгалинского» (т. е. и «антисталинского») плана в ней, как и
во всём ветвящемся «просталинском цикле», попросту нет, то «сила» её по
меньшей мере проблематична. Но мы не знаем, с другой стороны, на ка­
кие же достоинства «Оды» опирался И. Бродский, считая её «гениаль­
ной». Вместе с тем и явных признаков «саморазрушения гения», и тем
более—некоей «шизофрении», или «двоемыслия», по Оруэллу, также по­
ка никто не предъявил путём анализа системы конкретных текстов.
Мы не проводили строгих статистических подсчётов (в нашем случае
уверенность в выявляемой выше сути дела и они сами по себе едва ли по­
дорвут). Но значимый пласт образных структур в «Оде» по-разному свя­
зан с обоими её героями. Причём «Ему», Хлебникову, принадлежат пре­
жде всего сущностные, глубинные и неожиданные в своей эстетике слои
этих структур, а многие из них (и особенно ключевой образ близнеца или
концевой pointe) анализ требует отнести, — по достижении тщательно
спрятанного «главного» смысла (не оставленного автором без слабо види­
мых невооружённым глазом нитей, указывающих путь в головоломном
семантическом лабиринте),—к «Нему» одному31.
29 Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. T. 1 : Стихотворения. М., 1990. С. 59.
30 Новый мир, 1997, № 9. С. 213 (сноска): отмечены «три гражданственных имени» —
Тютчев, Шенье, Данте,— «осеняющих» «поэтики» Мандельштама (с. 212; в скобках).
Тайна сень Хлебникова и хитрый «дифирамб-камуфляж» внимания не привлекли.
31 «Образ взят» (так в «Детях Выдры» оговаривался <Сципион>). Здесь— повод
указать на стих. «Одинокий лицедей» и его заглавный образ: их важно иметь в виду

694

В. П. Григорьев. Будетлянин

Поражает искусство Мандельштама, сумевшего на протяжении семи
строф, в тяжелейших условиях официальной задачи («прославить Стали­
на») и неизбежного при этом, но мощного «шума», заглушающего важную
для автора информацию, сказать так много о «сталинском конкуренте»»
прославив «Его» и сделав это так, что тайна «двойного плана» {не «двое­
мыслия»!) сохраняется на пространстве семи строф в продолжение 60 лет.
Под портретом Екатерины-Сталина не был скрыт написанный в пря­
мом смысле портрет Хлебникова-Пугачёва. Портрету Сталина отведена
беспрецедентная роль—послужить «планом выражения» для иного со­
держательного, но непортретного образа. Еще раз напомним, что к «Не*
му» много лет вели «пред-образы» того же поэта-бунтаря в статьях и сти­
хах Мандельштама—«Стихи о неизвестном солдате» стали своего рода
«после-образом» Хлебникова. Подчеркнём: одним из первых импульсов к
нашему анализу «Оды» стала изящная портретная логика в книге
М. Л. Гаспарова; её «пред- и после-портреты» (100—107) навели нас и на
мысль о портретно-образной полемической параллели.
Образный переход от «Оды» к «Солдату» выглядит вполне естествен­
ным. Избавить Хлебникова от ига-обличья «кремлёвского горца» было
необходимо уже чисто психологически: невероятно трудными, почти не­
подъёмно тяжёлыми оказались и новаторский замысел «Оды», и, конеч­
но, его реализация. Не «тираноборец», поэт так и не дал «присяги» тира­
ну; не уходя в подполье, но и не капитулируя перед режимом (хотя бы из
давней и гуртовой верности «присяге чудной четвёртому сословью»), этот
отнюдь не самовлюблённый «поручик» (ср. 18 и 88) вполне легальными
на видимой поверхности средствами добился таких эстетических (идей­
но-стилистических, политических и тех же, если угодно, «вкусовых») ре­
зультатов, которые были не по силам ни жёстким «подпольщикам» с их
иным набором средств «тайной войны», ни, разумеется, тем, кто «двоемысленно» или всей душой присягнул чудовищу и об эстетических сред­
ствах особо не размышлял.
Но «освобождение» от горца не прошло для «Солдата» совсем безбо­
лезненно. Образ Хлебникова и куда более ощутимые, чем в «Оде», намё­
ки на него местами чересчур явно начали превышать некоторую, интуи­
тивно заданную автором меру откровенности. В «третьем разделе»
(«Сквозь эфир... будет свету светло») мера была превышена формой пря­
мого монолога, избранной для важной хлебниковской «вести»: она позво­
ляла и «непосвящённым» если не однозначно «вычислить» того, кто этот
монолог произносит, то уж наверное задаться соответствующим вопро­
сом. Именно тут следует искать причины, по которым автор предпочитал
вариант «Солдата» без «третьего раздела» (однако в таком виде логика це­
лого, увы, не выступит «стройнее и яснее»; ср. 47—48).
Кажется, эти причины (кроме стилистической «инаковости») привели
к «отпочкованию» от «Оды» стих. «Обороняет сон...» в разных его редакпри обращении ко всему творчеству позднего Мандельштама. Попутно заметим, что от
«типично советской привычки не читать, а вычитывать» (88) не застрахован, пожалуй, ни­
кто, но граница между ними не так уж нерушима—1 она зыбка и подвижна; демаркацию
изменяет или может изменить и самый малый, даже «отрицательный» результат (в какихто случаях—явно или неявно «подтасовочный»), а то и «просто нелепая догадка».

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

695

циях52: из-за строки «И время расцветёт, как самоцвет гранёный» явно
высовывался её «близнец»—образ того же времени, которое «цветёт, как
черёмуха» («Труба марсиан», 1916); да и строка «Москва горит стеклом
меж рёбрами гранёными» (ср. стих. «Город будущего» и «Москва будуще­
го») вместе со словом подкова (через «Нашедшего подкову») слишком лег­
ко выводили на Будетлянина; мало того—еще до знаменитой обмолвки
в стих. «Если б меня наши враги взяли...» (115—116; Сталин будет «гу­
бить», а не «будить»), произошла «обмолвка», так сказать, с противопо­
ложным знаком: у поэта вырвались вот уж поистине «саморазрушающие»
строки «Великий Сталин наш той стали сталевар / В которой жизнь и
честь и воздух человечества». Стилевая пустышка «наш» могла бы напу­
гать чуткий слух Мандельштама ничуть не меньше, чем идеологическая
проговорка со словом «губить». Как бы мы ни объясняли эту последнюю,
но здесь (стих. «Обороняет сон...»), характерна замена строки с «наш»,
найденная поэтом: «Да закалит меня той стали сталевар / В которой
честь и жизнь и воздух человечества». Пожалуй, ничто не мешало при
новом чтении поставить местоимение «той» под логическое ударение, что
сразу превращает «сталевара» в подозрительно несталинскую «тень»—одического «Его»33.
Замечательна и сама реализованная Мандельштамом мера, с которой
он вводит в свои тексты образ Хлебникова. Для него потребовался двой­
ной счёт (110): автор не поступался какими бы то ни было чертами своего
идиостиля; нет знаков прямолинейно вводимых заимствований из иной
поэтики (паронимию, например, не следует жёстко связывать с влиянием
Будетлянина; сложным идиостиль Мандельштама стал — по-своему—
еще до 1922 г.; о «двойчатках» см. выше; а случаи типа «промер» или «в
дощатом воздухе» очень важны, но немногочисленны и относятся скорее
к эстетике, чем к поэтике); и это понятно: «Вслед за ним мы его не повто­
рим»34—такой была установка (120); при множестве указаний на «Него»,
уличающих автора в «диссидентстве» или/и «(полу)будетлянстве», уста­
новкой была и забота о том, чтобы не «попасться»; Мандельштам её тоже
провёл блестяще.
Счёт был даже не двойным, а тройным: на глубине-то автор очень су­
щественно изменял свой идиостиль. Основой изменений послужила на­
стойчивая рефлексия над творчеством «близнеца» и «отца», сказавшаяся
на глубинной семантике многих образов у «близнеца-сына». Особая мера
нужна была там, где вводились и как бы «ничьи»/«божьи», но ведь и «Его»
тоже образы. Таковы время, море, небо, солнце, свет, луч, звёзды, воздух, гли­
на, птицы, весть, череп или образы-корни равн- / равен- и совет-. Эволю­
цию некоторых из них у позднего Мандельштама, его общий «дрейф» к
Хлебникову отмечали многие современники. Говорят о ней и сегодня
32 Правда, нам не вполне ясна их последовательность (ср. 15—16, 20—21, 85, 99,
108, НО— Ш, 117—118).
33 Сходные мотивы, как уже говорилось, могли оказаться решающими для отказа
от включения в «Солдата» 12 стихов (15; от «Но окончилась та перекличка» до «Всяк
живущий меня назовёт»; ср. 14—16, 28).
34 Но до этого сказано (с горечью о «Нём» же и гордостью о себе): «А флейтист не
узнает покоя: / Ему кажется, что он один <...>» (54). См. также сн. 33 и 28.

696

В. П. Григорьев. Будетлянин

(см, выше). Всё же сам поэт не был уверен, что уже достаточно вошёл в
систему этих образов у «Него» и может обращаться с ней в своём «сынеческом» стиле на равных, а то (отвлекаясь от «обстановки») и выступить
во всеоружии как её полномочный представитель, открытый сторонник и
набравшийся опыта «пропагандист»35.
Тем не менее в «Оде» и за её пределами обращения Мандельштама к
миру Хлебникова тоже образуют систему—движущуюся, а не застыв­
шую. Во многих существенных деталях она прояснена именно благодаря
спорам вокруг «Оды» и «Солдата», но её специальный анализ как задание
сопоставительной идиостилистике еще предстоит провести и освоить.
Тот ряд образов, который в предыдущем абзаце был ограничен несколь­
кими примерами — от времени до корня совет',— в своей полноте пред­
ставляет собой сложно ветвящееся образное древо с «фрактальными»
свойствами (сильно упрощая: самотождественностью целого и его частей;
в переводе на язык филологии—речь идёт о квазисинонимических отно­
шениях между гипер- и гипообразами).
«Его» псевдонимами ad hoc выступают, например, и время, и флейтист
(см. сн. 13 и 27), и ласточка хилая в «Солдате» или воздух-слуга, лемех (ср.
плуг-исполин в VI строфе «Оды») и наступающие губы или сталевар из стихо­
творений, окружающих «Оду» (84, 118; ср. 97 и сн. 21), свет-паучок— из
окружающих «Солдата» (51). В связи с ними великолепным и особо зна­
чимым достижением Мандельштама стал разветвлённо-автономный ста­
тус местоимений. В «Оде» роль этих, как правило, чисто строевых языко­
вых средств, казалось бы, однозначно задана заглавием, презумпцией их
отнесения исключительно к Сталину (кроме ряда я или их). К они вдруг и
«не по чину» приобретают роль таких же псевдонимов ad hoc—двуруш­
нических «местообразий»: имени Хлебников в «Оде» (как и в её «сопровож­
дении») нет, но образ «Его» создаётся ими не просто на равных со знаме­
нательно-образными словами и структурами, а как бы даже в самую пер­
вую очередь, поскольку «месгообразия», по своей обычной инерции ри­
суя Сталина, тут же, благодаря обретённой ими новой, яркой эстетиче­
ской природе, в тех самых «хитрых углах» настойчиво, но невинно-неза­
метно воплощают и «Его» образ36.
15 марта, свободный от «Оды» (и «Солдата»?) поэт пишет стих. «Может
быть, это точка безумия...» (51). На «Него» намекает здесь многое («узел
жизни» и «прости»—это, видимо, зеркала семейных разногласий во
взглядах на Хлебникова—см. выше текст к сн. 9; те же луч и свет-паучок,
образ схождения как рефлекс слов «сходство» и «сошлось» из «Оды»; идр.). Но фактом, разрешающим остающиеся и при этом сомнения, ока­
жется сильнейшее местоимение-местообразие его в конечной просьбе:
«Тихо, тихо его мне прочти...» (наше общее упущение, если на это ктолибо раньше уже обращал внимание).
35 В «Солдате» перекличку годов рождения, возможно, надо связать с «уравнени­
ями жизни», поисками которых, как хорошо известно, постоянно занимался Хлебни­
ков (в его архиве много таких материалов). В общем «свете» его идиостиля Мандель­
штам в 30-е годы не сомневался; в строке «Я — дичок, испугавшийся света» лишь
воспоминание (ср.: «С каким-то ласковым испугом» — 15 и 83). Страх перед Хлебни­
ковым дожил до наших дней.
36 Ср. ранее в «Грифельной оде»: «Двурушник я, с двойной душой <...>»,

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

697

19 марта написано стих. «Заблудился я в небе.. .» (см. сн. 26), 23 марта— «О,
как же я хочу...» (см. там же), наконец, 7 апреля—«Флейты греческой тэта и
йота...» (см. там же)—меньше чем за месяц созданы эти четыре текста, а
ключи к ним держат в руках именно месгообразия! Но заглянем и в январь.
18 января Мандельштам пишет стих. «Не сравнивай: живущий не­
сравним...», 19 января—«Я нынче в паутине световой...», с 19 января по
4 февраля—-«Где связанный и пригвождённый сгон?..»—еще один блок
текстов. В первом местообразий нет, а образ Хлебникова угадывается по
ласковому испугу, воздуху-слуге, вести, небу и неначинающимся путешествиям.
Во втором местообразие его ослаблено соотнесённостью с «отрицатель­
ным» не с кем («И не с кем посоветоваться мне, / А сам найду его едва ли»;
«Его» образ всё же различим в совмещении «света», «воздуха», может
быть, «хлеба» и «звучанья» с воспоминаниями о беседах 1922 г.). В треть­
ем очевидное местообразие строки «Он эхо и привет, он веха—нет—лемех»
то ли полуприкрыто, то ли полупроявлено: за Хлебникова говорят (кроме
«наступающих губ» как метонимического псевдонима ad hoc) и «эхо» (ср. у
того зой), и «привет» (как бы извлекаемый из находящегося в руках пятитом­
ника), и «веха» (у того Веха----- красноречивейший псевдоним), и уже упо­
мянутый нами «лемех» — неслучайное сгущение. Но всё окружение—как
бы «против»: «Прометей» (мы видели; см. сн. 16) поддался связи со Стали­
ным; «отвлекают» и «Эсхил» с «Софоклом»37, и мотив античного «театра» (хо­
тя остаётся некоторая возможность и здесь найти доводы «за»).
Из сопоставления этих двух блоков следует, что, работая с «Одой», ав­
тор еще только пробивался к полю эстетики местообразий (второй блок;
январь-февраль), а выйдя в него, и сумел построить «Оду» такой, какой
мы её знаем, с обескураживающей игрой в этом поле. После «Оды» (и
«Солдата»?) тонкая игра становится при обращении к «Его» образу неким
правилом, свободным от сталинского «надтекста», а не свободным лишь из-за
требований шифровки от (или/и для?) близких (первый блок; март-апрель)88.
В «Солдате» такая игра тоже была ограничена (его герой—уж вовсе
не Сталин), но появились две новые проблемы; и обе остались не решен­
ными до конца. В «Оде» авторское «Я», как всегда, определяющее «образ
автора», не было непосредственно вовлечено в спор двух её героев из-за
местообразий, т. е. оно отождествлялось только с автором-Мандельшта­
мом. Но теперь, в «отрывке 3» (монолог: «я новое»; 45—48 и др.), возни­
кает еще чьё-то «Я». М. Л. Гаспаров полагает, что эта «весть» то ли «из бу­
дущего» (36, 65; ср. 72—73), то ли «неведомо откуда» (39), мы же отдаём
предпочтение «Я» Хлебникова (см. выше). Игра на «Я» (если это была игра)
автору не очень удалась: сталкивая, и не безуспешно, друг с другом интер­
претаторов, два «Я» спор между собой не ведут; наоборот, они сливаются во­
едино, но не так в неустоявшемся тексте, как на затекстовом метауровне.
Другая проблема тесно связана с первой: кого имеет в виду заглавие
«Солдата»? Предположения, которые выдвигались, пока не поддаются
37 Некоторая параллель с Эсхилом (97): Хлебников не так «гордился» своими сти­
хами, как открытием «закона времени». К этому см. его статью «Свояси» (указ, в сн. 25).
38 «Инверсия частей» (см. сн. 3), а местами выдвижение на первый план метричес­
ких доминант и всей пестроты тем-мотивов оставили эти блоки вне угла зрения в
книге М. Л. Гаспарова.

698

В. П. Григорьев. Будетлянин

непротиворечиво обобщающей или опровергаюшей их процедуре. Из­
вестна и реплика Мандельштама: «может, он сам—неизвестный солдат»
(22, 59). Авторскому «Я» в «Солдате» сопоставлены: «Я» из пророческого
монолога (Хлебникова!), «Я» из финальных реплик тех, кто «рождён в де­
вяносто четвёртом» и «девяносто втором», и то, что уже в целостно-объ­
ектном заглавном образе Солдата мы вправе отнести к реальным фигурам
двух наших поэтов—Хлебникова и/или Мандельштама: «могила», «суту­
лый» (ср. 70), «свет», «луч» и «весть» (см. здесь выше о слове «привет»),
«светопыльная обнова»39, «небо окопное», «шар земной», «Шекспира
отец», объединяющее (всего лишь двух поэтов?) «нам» и др.40. «Солдат», в
отличие от «Оды», не даёт нам так и не найденного автором простого ме­
стообразного ключа к этой проблеме.
Но из множества местоимений «Солдата» выделяется группа, которую
поэт очевидно поднимает на уровень местообразий. Не так уж трудно до­
гадаться, какая: в начале «Солдата»—«Этот воздух»—слово «этот» не ме­
нее значимо, чем слово «воздух». Вместе они образуют нечто вроде ид иостилевой идиомы, задавая небывалый ритм: «Этот воздух...эти звёзды...с
этой воздушной могилою». В главке (2) «эти миры», поддерживая ритм,
вводят в него своим контекстным окружением элемент контраста. Ритм
прерывается до главки (7), где «эта слава» и «это варево» — важные
обобщения—завершают его41. Симптоматично, что и М. Л. Гаспаров раз­
мышлял над значением слова «это» (независимо от особого ритма «Солда­
та»—28 и по иному поводу—60).
«Хитрых углов» в «Солдате» остаётся еще немало: «смерть», «гений мо­
гил», «череп», «свидетели», «размолотые», «Шекспира отец» (ср. 37)...
«Возмущающую роль» текстов Хлебникова при определении подобных
«углов» в сердце Мандельштама дальнейшие «промеры» «Солдата» еще
более укрепят. По их результатам можно будет значительно пополнить
(при новом издании работы М. Л. Гаспарова) раздел «Дополнения и аль­
тернативы к комментарию» и сам этот замечательный комментарий. Но
известное уже сегодня заставляет думать и о том, чтобы мы, выделяя в
«Оде» и «Солдате» исчезающе слабые намёки («как под микроско­
пом»— 66), не оставляли где-то на обочине (один из) лейтмотив(оъ) этих
текстов—образ Хлебникова.
Наверное, легко согласиться, что «Солдат» дышит воздухом «Оды» (ср.
75). Однако вывод о том, что «неизвестный» солдат—это её боец (близнец
и отец авторского «Я» в «Оде (Хлебникову)» Мандельштама!), свободный
от липких объятий Сталина и обогащённый очень умеренно большевеющим
автором (ср. 95) за счёт не только собственной личности, но и множества
общих и частных актуальных мотивов, значимых деталей или аллю­
89 Ср. у Хлебникова: «На нём был котелок вселенной ! И лихо был положен, / А
звёзды — это пыль!» и т. д.
40 См. первую из наших работ, указанных в сн. 23.
41 «Варево» в «Солдате» вовсе не «смертное» (13). С ним перекликаются строки из
хлебниковской «Прачки»: «Что варишь, / Товарищ? / Из <а>ха и уха / Уху. / Добавь
сюда: / — Эх! / — Их! / — Ох!». Отвар в стих. «Неправда» и варево «Солдата», вопреки
О. Ронену (76), — разные слова и очень разные образы. Хлебниковское «варево» поэт
пьёт не «без выбора» и уж совсем не «бессознательно» (ср. 111).

Поздний Мандельштам: Хитрые углы

699

зий,такой вывод сообществом мандельштамоведов, наверняка, быстро
принят не будет. И даже можно предположить, почему. Надеюсь, чита­
тель-оппонент примет во внимание и следующее.
Отказ в объясняющей силе целостной системе фактов, более или ме­
нее очевидно указывающих на Хлебникова, незаметно стал дурной тра­
дицией в изучении творчества Мандельштама. Инерцию такого отказа
преодолевать психологически трудно. Трудности многократно возраста­
ют из-за объективных факторов: Хлебников недопереиздан и недоиздан
(это—мягко говоря); толкованиями ряда его текстов и его воображения
как системы вымощен путь отнюдь не в «хлебниковский рай» (65; 58—59,
71, 28); сложен его «мир» не менее, чем мандельштамовский, но по-ино­
му; и в самом деле как бы достаточно жить лишь в одном из них (вера
Н. Я. Мандельштам; см. текст к сн. 9); массовый «страх» перед Хлебнико­
вым не преодолён (ср. сн. 35); и т. д.
Видимо, недостаточно осознаваемый фактор—преувеличенная апел­
ляция к политическим аспектам творчества, как бы ни были они важны
сами по себе. «Апологеты Мандельштама-тираноборца» (63) vs. «Апока­
липсис остаётся, агитка уходит в подтекст» (16; ср. 64) и «движение мыс­
ли... от апокалипсиса к агитке» (65), «творческий механизм приятия (со­
ветской) действительности» (66). Материал, который мы выше пытались
осмыслить, работает вопреки этой оппозиции и, «раздвигая» её члены
как крайности, заставляет возражать обоим (и так же вынужденно—их
космическим и метафизическим обертонам42).
Применительно к «Оде» кажется прямым просчётом убеждение в том,
что в январе, когда Мандельштам обратился к Тынянову с таким ярким
письмом, по-настоящему «важным» для него могла быть «только сталин­
ская тема» (108—ПО). Конечно, не лишним было бы здесь и упоминание
о связке Тынянов-Хлебников (в том же «Промежутке», 1924)49. Просчёт
же в том, что, несмотря на все старания автора «Оды» и её «хитрые углы»,
Сталин «из миллиона рамок» отвёл исследователю глаза от «Него» — «то­
го, кто весь с тобой», от важнейшей в «Оде» темы — «разговора» двух по­
этов, «который начался и длится без конца».
Хлебниковскую «харизму» ощущал не только Мандельштам. Она поразному покоряла в конце 20-х годов, например, и М. М. Бахтина,
С. Я. Маршака, о. Павла Флоренского, М. В. Юдину. Но для Пастернака
и многих других деятелей нашей культуры Хлебников оставался где-то
«в черте оседлости». До сих пор (об этом и говорит наше сообщение) его
не восстановили в главном праве—«на слышимость». «Поэты—жиды»,
по цветаевской метафоре; разумеется, не все—только небольшой их
круг. Отчего же та «ересь жидовствующего» Хлебникова, которая так давно
и столь сильно прельстила Мандельштама, Будетлянину не прощается?
И последнее. Футуризм выродился в ЛЕФ; смерть Маяковского—это
и его кончина. Соцреализм бодро опошлял самые высокие понятия, ко­
42 Их по-разному толковали Б. М. Гаспаров, В. М. Живов, Л. Ф. Кацис, Ю. И. Ле­
вин, М. Б. Мейлах, О. Ронен, Г. Фрейдин, В. И. Хазан и не только они (ср.: 67—77,
91, 110 и др.).
43 А Мандельштам не мог не считать в чём-то близкой себе такую статью Тыняно­
ва, как «О Хлебникове» (1928).

700

ß. П. Григорьев. Будетлянин

торых касался. Выжил—подлинный авангард. Никем не покорённые вер­
шины акмеизма и будетлянства сошлись в 1937 году в «хитрых углах» якобы
(про)сталинской «Оды». «Сходства ось» Мандельштамом была найдена.

P. S. 28.10.1997, представляя идею ст. на «Хлебниковских чтениях» (ИМЛИ), я обратил внимание и на стих. «Еще не умер ты...» (15—16 января
1937), где Хл скрыт «нищенкой-подругой» (ср. «нищенку»—Богоматерь в
поэме «Поэт»), а «раскрыт»... фигурой Кручёных (два плана у слова тень;
полуживой—как намёк на название сб. Кручёных 1913 г.).—В двух дру­
гих версиях работу обсуждали 30.10.1997 Учёный совет ИРЯз, а
4.11.1997—«Комиссия по авангарду» (Гос. ин-т искусствознания). Благо­
дарю всех участников обсуждений. Вызвали сомнения, во-первых, сле­
дующий из нашего анализа необычный «конструктивизм» ОМ (но ведь
«Оду» он, кажется, единственный раз отступая от правила, писал за сто­
лом; ratio и emotio в ней едва ли конфликтуют); во-вторых—сила аргу­
ментов «от мотивов», общих для Хл и ОМ (здесь действительно нужен
тщательный статистический анализ «тем» и «мотивов» и разных способов
их словесного воплощения, который ожидает специалистов школы
М. Л. Гаспарова для опровержения или поддержки оппонента); втретьих—было отмечено невнимание докладчика к «живописному инст­
рументарию» в «Оде» и к «образам вождя» у других поэтов-современни­
ков. Альтернативы образу Хлебникова не нашлось. Неожиданной для
докладчика оказалась «защита» одной участницей обсуждения, искусство­
ведом, Хл... от ОМ и, естественно, от докладчика. Я с интересом и из­
вестным сочувствием внимал аксиологии, в которой Веха занимает несо­
измеримые с опытом ОМ высоты. — Развивая тем временем часть из ар­
гументов, изложенных в настоящем тексте, автор подготовил «Введение»
к «Словарю русской поэзии XX века “Самовитое слово”» [ВГ 1998 е] и по­
лемические статьи: «К реконструкции заязыковой личности» (32 *наимально упорядоченных руководящих начала)» [ВГ 1998 ж] и «Поэзия, полити­
ка и политиканство (об одной странице в “Русской мысли” № 4201)»—о
неожиданном для еженедельника погроме Хлебникова «с помощью»
Мандельштама [ВГ 1998 г]; см. предыдущий раздел книги.

V. РАЗНОЕ
I

Национальное и интернациональное

в идиостиле В. Хлебникова
1. Хлебников-—одно из «прекрасных имен» (Вопр. лит., 1976. № 9.
С. 315), которые составляют славу русской поэзии XX в. Вместе с тем и сей­
час «поэтическая слава Хлебникова неизмеримо меньше его значения»
(Маяковский 1922): это связано прежде всего со слабой изученностью его
идиостиля. Так, тема настоящего доклада вообще не исследовалась, хотя ее
ведущая роль здесь очевидна. Применительно к Хлебникову понятие «ин­
тернациональное» заменялось привычной, но не раскрытой в специфике
именно его идиостиля этикеткой «космизм», а понятие «национальное» если
и анализировалось, то в отрыве от «интернационального и обременялось
иллюзиями относительно «архаизирующих тенденций» поэта. Недооценива­
ются глобальный мировоззренческий подход Хлебникова к любым темам
его творчества, важная для него экологическая проблематика, принципи­
альные допущения и запреты, образы числа и слова в его «воображаемой
филологии», такие понятия его «мироведения», как «метабиоз», оппозитивный метод художественного познания и т. п. Почти не учитывается и огром­
ное рукописное наследие Хлебникова (прежде всего—ЦГАЛИ, ф. 527, оп.1;
ниже указаны и ед. хр, и—после двоеточия—лл. отдельных рукописей).
2. Формулу: «Чем национальнее художественное произведение, тем оно
интернациональнее»,—можно распространить и на идиостиль. Хлебников
начинал с осмысления этики истории в связи с Цусимой и с поисков славян
ния, «славянского начала», с запрета для себя на апеллятивный греко-латин­
ский корнеслов и со «свободной плавки» славянских слов, стремясь проник­
нуть к чистой «сущности русского языка» (60:96 об.). Уже давно был выявлен
(Берковский 1942—1946) ряд черт народности его творчества По ряду же
языковых характеристик Хлебников мог бы быть назван самым народным
из наших поэтов XX в., если бы понятие народности не требовало комплекс­
ной меры, а доступность одних текстов поэта не осложнялась все еще «недос­
тупными». (Народные словаЛеуна, зинзивер, свиристель и дереза авторитетные
ученые принимали у него за неологизмы.) Несомненно, что в целом и его
словотворчество было взращено на национальной почве. Лесковский цыцарь
несет в себе ген (будущего) хлебниковского дахаря, перекликающегося с по­
словицей: Будешь дахарь—будешь ивзяхарь. Хлебников и фольклор, и Украи­
на, и Белоруссия, и западные славяне, и русские говоры, и просторе­
чие—все эти темы ждут исследователей. Ср. также его статью «О расшире­
нии пределов русской словесности» (1913), где ставятся задачи: создать рус­
ского «Гайавату» и воспеть Восток. Внимание к Уитмену и Верхарну смягча­
ло уже тогда оппозицию Восток—Запад.

704

В. П. Григорьев. Будетлянин

3. Интернационалистские идеи, темы и мотивы рано начинают зани­
мать поэта. Но они, как и интерлингвистические замыслы, должны были
пройти испытание войной, чтобы отлиться в чеканные послеоктябрьские
формулы. Отдельные строфы «Ладомира» сопоставимы с «Интернациона­
лом», с «“Международника” могучею волной» (см. «Ночь в окопе»), кото­
рая позволит, наконец, «род людей сложить, как части давно задуманно­
го целого» и «перелить земли наречья в единый смертных разговор». Ср.
в черновиках «Ладомира»: Это будет земной Пикассо (...) Это будет земной
людопир (...) Людомир он земной Пикассо (...) Туда, где Гайавата, Иди Ариабха­
та. Звени, теченье Рейна, Учением Эйнштейна (9:2, 4, 4 об.). С именами
Пушкина и Ленина, Менделеева и Скрябина Хлебников сопрягает имена
По, Дебюсси, Лагранжа, Римана и др. Мировая революция, по нему, тре­
бует мировой совести (95:1), а луч Москвы облетит землю, ульяня все племена
(80:36—-40). Поэт предвидит переход от землепашества к судьбоделию (86:47),
к хабеас анимам (акт) (91:10 об.), к «Единой книге». Ее метонимическим оли­
цетворением оказывается Зангези (ср. Ганг, Замбези) и т. д.
4. Слово равнебен (1912; ср. молебен, равный и небо) становится симво­
лом, близким к «Международнику»: мирового равнебна волна (41:2 об.). Среди ос­
новных оппозиций (время—пространство, мера—вера и др.) у Хлебникова
нет оппозиции национальное—интернациональное. Как из слова ветер про­
растает петер, так и национальная героика порождает у поэта «чувство ин­
тернациональной солидарности» (Степанов 1960:55). Славянская сказка
«Снежимочка», не противоречит «Азам из Узы», Дедославль—неологизмам
Главздрасмысел (117:1 об.) и улетавль: они связаны памятью идиостиля, мета­
биотически сменяя и симбиотически дополняя друг друга.

P. S. К тому, что было раньше сказано и мимоходом упомянуто в ст.
«Веха—XX века», нужно добавить и трудность овладения наследием Хл
из-за его выстраданной позиции в отношении «национальной гордости ве­
ликороссов» и всемирной, а сначала лишь всеславянской «отзывчивости».
Невнятные связи между ними в теперешнем мире, насмешки над «интерна­
ционализмом» советского извода, с одной стороны, и ^тухпаумные, как мог
бы сказать Хл, поиски «национальных идей»—с другой, ставят его позицию
под возможный удар с обоих идеологических флангов,—условно гово­
ря,—«патриотического (или «народно-патриотического) и «западного
(«уровня» т. наз. «мировых стандартов» etc.).—Наши тезисы, написанные
еще в 1981 г., кажется, в этой ситуации не только не устарели, но и приобре­
ли самим выдвижением темы новую актуальность, предусмотреть которую в
те годы было невозможна Но «Международника^ могучая волна и тогда, как и
в начале 20-х годов, омывала «утесы из будущего, и сегодня, по-новому по­
нятая, «зовет народы к новым кашам» (Твор., 275, 566, 247). Двусмыслен­
ность, метафоричность слова каша (рядом с храмом, мечетью и муэдзином
(«Хаджи-Тархан», 1918) каждый читатель пока вынужден преодолевать сам,
по согласованию со «своим особым богом» (в духе «Введения» к «Зангези»).

Об изучении поэтического языка
Как вспоминают очевидцы, Ландау на семинарах «не успокаивался до
тех пор, пока существо работы не выяснялось полностью и в ней не оты­
скивались все следы «филологии»—бездоказательных утверждений или
предположений, выдвигаемых по принципу: «Почему бы не так?» [2, 69].
У подобного очень обидного для филологов обращения со священным
понятием и словом, надо признать, были и пока остаются некоторые ос­
нования. Как ни специфична та степень строгости, на которую может и
должна претендовать филология, нередко выражающая свои перспек­
тивные идеи в эссеистской форме или в виде «размытых понятий», все
же, привычно переступая невидимый порог в область неверифицируемых тезисов, их любители, естественно, создают почву для иронии по ад­
ресу гуманитариев со стороны представителей «точных наук».
Разумеется, в принципе «филология есть «строгая» наука, но не «точ­
ная» наука» [1, 100—101]. Тем не менее на практике не прекращаются
попытки как подорвать принцип подлинной строгости,, поддержание ко­
торого возможно лишь в условиях непрерывно развиваемой диалогич­
ности, невзирая на авторитеты (а не в форме нелепой игры в одни воро­
та), чтобы сама наука выступала в качестве «возмутителя спокойствия», так
и «вознести» филологию «на седьмое небо» точных наук без кавычек, форма­
лизовать в ней все и вся несмотря ни на что. Первая тенденция связана с пе­
режитками более далекого прошлого, чем вторая, но проецируясь на пере­
оценку индуктивных или, наоборот, дедуктивных методов познания и во
всяком случае пренебрегая их необходимой взаимосвязью1, обе эти тенден­
ции в совокупности так или иначе характеризуют достаточно значительное
количество современных филологических публикаций у нас и за рубежом.
Прежде чем соотнести эту картину с проблемой поэтического язы­
ка—полем особенно актуальных, интенсивных и напряженных филоло­
гических штудий, необходимо сказать хотя бы несколько слов о том, что
указанные тенденции осложняются и отчасти затемняются до сих пор не­
упорядоченными дискуссиями вокруг содержания таких наименований,
как «структурная лингвистика», «структурная (или структуральная) по­
этика», «структурализм в литературоведении», «лингвистическая поэти­
ка» и др. Идиосинкразия в отношении структурных методов приводила к
стремлению объявить то, что возникло в начале XX в. как «закономерная
реакция на плоский эволюционизм позитивистского толка» [20, 355], как
конкретно-научная методология,— подлежащей осмеянию «структурали1 Ср. в современной философии понятие гипотетико-дедуктивного метода.
23- 1826

706

В. П. Григорьев. Будетлянин

сгикой» и к другим известным последствиям [16, 49 и др.]. Несомненно,
что методология всегда несет в себе известную мировоззренческую на­
грузку. Однако конкретно-научные методы и процедуры и связанный с
ними аналитический инструментарий, в частности, в филологических ис­
следованиях не связаны непосредственно с идеологией [23; 18 и др.]. Из­
лишне жестко связывая методику с методологией, не учитывая относи­
тельную автономность первой, мы рискуем в увлечении критикой мето­
дологии и отсекая действительно реакционные тенденции, предать ана­
феме и конкретные научные достижения или нетривиальные идеи и по­
иски новых подходов к изучению привычных филологических объектов.
Здесь нет ни необходимости, ни возможности извлекать из упомяну­
тых дискуссий, указывать в них, описывать и интерпретировать все мно­
гообразные сигналы нынешнего лингвистического стиля «ретро» в его
актуальном бытовании, в филологической практике. Заметим только как
методологически характерный тезис о том, что «понятие процесса исто­
рии языка и словаря», по мнению нашего видного этимолога, «без остат­
ка включает» понятия «рождения слова» и «неологизма» [14, 156]. С та­
кой точки зрения, естественно стремление этимологизировать и сам тер­
мин словообразование, считая его правомерным лишь как обозначение «ди­
ахронической, исторической области» (вспомним, однако, термин «рели­
гия»), а синхронный подход—возможным «лишь в аспекте функциони­
рования словообразовательных моделей» [14, 154]. Разъяснения относи­
тельно того, что «процесс, релевантный в синхронии, может не совпадать
с историческим», при этом характеризуются как «крайне зыбкие» [14,
155], а далее с достаточно уязвимой ссылкой на «Лаокоон» Лессинга ут­
верждается, что «синхрония—это застывшая диахрония» [14, 162], т. е. в
сущности ставится под сомнение динамичность синхронии, ее относи­
тельная автономность от диахронии (и этимологии), а тем самым как бы
и творческая активность участников речевой деятельности.
О. Н. Трубачев вспоминает далее и о поэтическом языке, но опять-та­
ки лишь под углом зрения того, что в нем имеет место и оживление дей­
ствительных этимологических связей [14, 171]. Между тем, вопреки вся­
кой этимологии, как раз в синхронии поэтического языка свободно рож­
даются и такие слова, как Мнепр и Мнестр, синхроническая мотивация
которых абсолютно прозрачна, и такие сближения как задолицая полиция
или упитанная (туша) капитала, или кастаньеты костылей, или (зрели)
дни, как дыни и т. п. (несколько примеров паронимии из поэмы «Влади­
мир Ильич Ленин» В. В. Маяковского). Ничего себе «застывшая диахро­
ния»! В позиции О. Н. Трубачева, как она выражена в этой его работе,
ощущается стремление непременно утвердить примат диахронии над
синхронией, подорвать идею принципиальной дополнительности этих
сторон речевой деятельности и—соответственно—аспектов исследова­
ния языка, некоторая ностальгия по давно, казалось бы, оставленным
идеям упомянутого «плоского эволюционизма». Одним из наиболее рез­
ких и показательных следствий из этих идей явился тезис о том. что
«этимология навсегда (!—В. Г.) предопределила собственную стилистику»
таких слов, как торг и торговать [14, 171]. Здесь налицо и какие-то нела­
ды с применением слова стилистика и естественный итог опрометчивой
веры в то, что в «синхронии мы всегда имеем дело с результатом» [14,

Об изучении поэтического языка

707

155]. О том, что «результат» может быть преобразован в исходный пункт
нового процесса, как бы забывается.
(...) Полезно, конечно, бросать время от времени скептический свет на
памятные завоевания в недавней истории нашей лингвистики (я имею в
виду результаты обсуждения, отраженные в публикации [11]), и все же
неплодотворно заменять систему отношений «этимологическим роком»,
де Соссюра—«до Соссюром», а Бодуэна де Куртенэ—«Бодуэном до Курте­
нэ». Право же, «Грамматика иностранных слов» Н. В. Юшманова заслу­
живает куда большего и более серьезного, чем мимолетная ирония снис­
ходительной оценки («или что-нибудь в этом роде» [14, 156]). Здесь по­
эзия (и не только поэзия) «следует», к счастью, за Юшмановым, а не за
его оппонентом и свободно (пусть не абсолютно свободно), расчленит,
«расщепит», если понадобится, любое слово, будь то телевизор, лазер (ср.
мазер и газер) или, тем более лес, лосъ, лиса, лысый и т. д.2 Предельно и
плодотворно строгий в этимологии исследователь отступил от принципа
строгости в своем обращении к теме синхрония/диахрония, сузив поле
зрения не только за счет реальных процессов в языке современной по­
эзии, но и за счет обильной филологической литературы вопроса.
Исследовательские симпатии и антипатии к тем или иным направле­
ниям в современной филологии—неотъемлемое право каждого пишуще­
го. Это—само собой. Вместе с тем известное пренебрежение как установ­
ка, определяющая недооценку всего корпуса фактов, идей и аргументов
в некоторой области, теоретической по своему существу, односторонность
подхода к проблеме, заставляющая закрывать глаза на реальные отношения
между единицами языка в речи или/и между конкурирующими концепция­
ми, характеризуют, конечно, не столько указанную проблему синхронии/диахронии (...), сколько именно проблему поэтического языка.
Здесь ситуация осложнена принципиально общефилологическим ста­
тусом проблемы, а в последние десятилетия и тем обстоятельством, что
значительная часть публикаций по поэтике в той или иной степени связана
с опытным полем разработки и применения методик семиотического анали­
за. Стиль «ретро» в подходах к поэтическому языку сказывается по-разному.
Это может быть заведомое отвержение генеративистского подхода,
тем более, что генеративная стилистика и генеративная поэтика в самом
деле переживают кризис, хотя сбросить со счетов идеи генеративной се­
мантики нормативного языка и требование различать глубинные и по­
верхностные структуры уже не под силу никому [см. 19, 5—6], а к распро­
странению лингвистических идей на область поэтики (с учетом ее специ­
фики) пора в 70—80-е-годы XX в. — и привыкнуть, после ОПОЯЗа,
МЛК, ПЛК и выявления общесемиотических аксиом. Это может быть
младограмматическая по своей природе нелюбовь к строгим метаязыкам
и «метадиалектам», сквозь удручающее и пока не поддающееся приемле­
мому обобщению многообразие и сложность которых так трудно бывает
рассмотреть новое и значительное, что далеко не всегда, но не так уж
редко вносится с ними в науку, и отделить это новое от тривиальностей
2 Уже в 1913 г., развивая свою поэтическую систему, Хлебников предвидел, что «срав­
нительное языкознание придет в ярость» [21, 189], но предупреждал против «суеверного
ужаса» в отношении к поэтическим экспериментам и «воображаемой филологии».
23»

708

В. П. Григорьев. Будетлянин

простого эпигонства и оригинальничанья. Это может быть и очередное
«опровержение» Соссюра на почве идиосинкразии к принципиальной
дистинкции язык—речь и под давлением непреодоленной литературо­
ведческой беззаботности в этом отношении. Наконец, (но лишь в ряду
этих нескольких примеров из обширного круга возможных) имеет место
и общая недооценка роли исследований креативного (творческого) ас­
пекта языка, так успешно развивавшихся в 20-е годы, но затем, несмотря
на повсеместно растущее в последние десятилетия внимание к этому ас­
пекту, отступивших в ряду фундаментальных работ перед единым фрон­
том нормативных, а то и нормативистских традиций. (...)
Таким образом, необходимо восстановление оптимального баланса ме­
жду нормативной и креативной точками зрения на язык. Нечего и гово­
рить, что и та и другая должны стремиться к объективной точке зре­
ния—в духе классической идеи А. М. Пешковского [13].
Дело не в том, как называть область исследования, о которой идет
речь: лингвостилистика, стык лингвистики и поэтики, лингвистическая
поэтика и т. д., хотя дискуссии вокруг таких номинаций—не всегда спор
только о словах. Ясно, что соответствующий круг вопросов затрагивают и
тогда, когда говорят об истолковании связей между словом и образом, о
лингво-поэтическом анализе текста, о языке и стиле художественной ли­
тературы, об изучении художественного (а в известной мере и любого
нормального) идиолекта как идиостиля. Как ни различны эти обозначе­
ния по кругу и характеру захватываемых ими исследований, все же каж­
дое из них требует поставить вопрос о взаимодействии трех комплекс­
ных наук—лингвистики, поэтики и эстетики [см. 5]. (...)
Вся область изучения поэтического языка в наше время насквозь по­
лемична, и само по себе это естественно: споры призваны обнаруживать
слабые места в концепциях и аргументах и преодолевать их,—если, ко­
нечно, оппонентов при случае не отлучают от тех, кому «дороги судьбы
художественного слова, судьбы языка и стихотворного и прозаического»
[3, 25]. Вспомним, насколько полемичными были работы классиков оте­
чественной лингвистической поэтики в 20-е годы (да и позже)—В. В. Ви­
ноградова, Г. О. Винокура, В. М. Жирмунского, Б. А. Ларина, Ю. Н. Ты­
нянова, их учителей, коллег и учеников. А если расширить этот перечень
хотя бы только за счет таких принципиальных противников лингвисти­
ческой поэтики, как М. М. Бахтин, его ученики и часть нынешних его
многообразных последователей, то перед нами возникнет образ истори­
ческого диалога, который длится вот уже более полувека вокруг все того
же вопроса о сущности поэтического языка и о подходах к его изучению
и который уже давно призывает нас к филологическому синтезу.
Итак, полемика продолжается. Но, кажется, она во многом исчерпала
себя: споры подчас ведутся уже вокруг «мнимостей». Так, стремясь, как и
лингвистическая поэтика, «разобраться в соотношения между поэтиче­
ским языком, языком художественной литературы, литературным язы­
ком и языком общенародным» [3, 20], Р. А. Будагов недавно сформулиро­
вал в качестве «очевидных» пять принципиальных положений, усмотрев
у одного из своих оппонентов желание всячески их «расшатать». На по­
верку тем не менее оказывается, что три из этих оснований давно уже
стали общепринятыми и никто сейчас со студенческих лет, насколько из­

Об изучении поэтического языка

709

вестно, не берет их под сомнение. Это—1) национальный язык «един»;
но 2) «значимы» и его функциональные разновидности и варианты, в ча­
стности, перечисленные выше «языки»; 3) литературный язык представ­
ляет собой «обработанную форму» общенародного языка [3, 20]« Элемен­
тарность этих положений лишь нарочито затемняет действительную дискуссионность двух оставшихся. Они имеют самое непосредственное отно­
шение к проблематике поэтического языка, поэтому задержимся на нихВ современную эпоху поэтический язык—частная разновидность язы­
ка художественной литературы»,—пишет Р. А, Будагов [3, 20]. Иначе го­
воря, под обозначением «поэтический язык» понимается синоним-дублет
«стихотворного языка». Между тем более широкий объем той же номина­
ции, включающий и язык художественной прозы, также освящен фило­
логией. И если, скажем, Ю. Н. Тынянов уже в 20-е годы предпочитал го­
ворить не о поэтическом, а о стихотворном языке [17, 21—22] (вопреки
названию ОПОЛЗ!), то, например, В. В. Виноградов, как хорошо извест­
но, и в последних своих работах писал о поэтической речи и поэтиче­
ском языке в традиционно широком смысле. Нельзя также не заметить,
что как раз в последние годы с понятием «поэтического языка» связыва­
ют и весь творческий аспект речевой деятельности или по крайней мере
весь «исторический язык», например, в работе Э. Косериу [6, 74, 3 и др.].
Правомерно ли это? Разумеется, желательно было бы сразу же найти уст­
раивающий всех термин для обозначения столь широкого понятия, но
если стихотворный язык (ср. язык поэзии) как однозначный термин уст­
раивает всех, в том числе и Р. А Будагова [3, 25], то поэтический язык отчас­
ти сохраняет, а отчасти даже развивает традиционную многозначность. Тем
самым не являются сами по себе некорректными поиски для него подходя­
щего смысла, а один из дискуссионных тезисов в «кредо» Р. А Будагова од­
носторонне изъят им из контекста реального словоупотребления филологов.
Обратимся теперь к более существенному, пятому пункту в «положе­
ниях» Р. А. Будагова, гласящему: «Язык художественной литературы—
один из стилей литературного языка, в котором своеобразно объединя­
ются все стили, но объединяются не механически: попадая в систе­
му языка художественной литературы, все стили преобразуются и начи­
нают выполнять особую функцию, детерминированную спецификой са­
мого художественного изображения и выражения...» [3, 20]. Кроме того, нам
ненавязчиво напоминают, что язык художественной литературы часто обо­
значает то же, что художественный стиль, т. е. это—синонимы [3, 26]. Итак,
преобразованный язык—это некий особый стиль и наоборот. Не говоря о
нежелательности (даже в рамках одной только лингвистики) подобной тер­
минологической «странности» (от семиотической точки зрения на стиль,
представленной, например, в [18], здесь можно отвлечься), неясно, как сле­
дует относиться к той принципиальной неполноте, которую—в таком слу­
чае— обнаруживают вполне добротные словари и грамматики литера­
турного языка, не отражающие почему-то «одного из» его стилей. Пере­
именовать эти пособия? Но, может быть, целесообразнее следовать иной
точке зрения, давно вошедшей и в вузовские пособия [см., например, 9, 13]?
О том, что и здесь мы имеем дело с проявлением стиля «ретро», свиде­
тельствует множество давних оппонентов этого «пятого пункта». Их серь­
езные аргументы рассмотрены в [6], а новых контраргументов найдено
не было. Полезно при этом вспомнить и оценочный тезис 60-х годов, со­

710

В. П. Григорьев. Будетлянин

гласно которому взгляд на язык художественной литературы как на стиль
литературного языка, уже в 30-е годы «становился препятствием в развитии
лингвистики» [10, 8]. Дополнительным материалом к размышлениям об
оценке современного статуса указанного пункта как некоторого «ретросгилистического балласта» могла бы служить вполне уважительная, но недву­
смысленная ирония Г. О. Винокура в 1946 г. над тем, что две главы, не уме­
стившиеся в книге В. В. Виноградова «Язык Пушкина» (1935) «по техниче­
ским причинам», автор перенес в другую—«Стиль Пушкина» (1941) [4,229].
Все предшествующее изложение, конечно, лишь в малой степени ха­
рактеризует фоновую область дискуссионных проблем, ориентация в ко­
торой необходима или полезна при восприятии споров вокруг «поэтиче­
ского языка». Для более полного представления этой области читатель
должен отдавать себе отчет в значении для будущей теории поэтического
языка усиливающегося взаимодействия—при перспективной полемич­
ности—трех относительно новых дисциплин, которые получили назва­
ния лингвистики текста, поэтики текста и эстетики текста [6, 24—25; 5,
14—15; ср. 15]; в особой актуальности дискуссий, ведущихся вокруг про­
блем цельности, связности и нормативности поэтического текста с внима­
нием к его семантике, сегментации и мотивированности (в том числе на
материале русской поэзии; см., например, [24]); во все возрастающем ко­
личестве все более совершенствуемых отечественных пособий по стили­
стическому анализу художественного текста (в том числе на материале за­
рубежных литератур; см., например, [12]), тем не менее все еще лишен­
ных возможности опираться на системное описание истории конкретного
поэтического языка как представительного множества художественных
идиолектов (идиостилей); и во многом другом3.
(...) Из самых общих проблем заслуживает внимания связь поэтики с
семиотикой, обсуждаемая, в частности, в работе М. Хардта, которая вы­
звала рецензию и в нашей печати [7]. Но даже назвать в небольшой статье
все такого рода проблемы затруднительно. Поэтому остановимся в заключе­
ние еще лишь на одной теме—на принципах семантической организа­
ции поэтического текста, которым посвящена кандидатская диссертация
С. Т. Золяна [8], выполненная под руководством академика Г. В. Степано­
ва. Воспользовавшись любезным разрешением ее автора, представим здесь
схематично некоторые из положений этой незаурядной работы. (...)
По мнению С. Т. Золяна, метод «закрытой интерпретации» еще не ис­
черпан. Поэтическая связность не просто усиливает общеязыковую связ­
ность, а преобразует ее, создавая новый тип организации текста. При
этом правильные («нормативные») языковые структуры с еще большей
наглядностью могут свидетельствовать об изменении семантической сис­
темы, чем отклоняющиеся от нормы. Многозначность единиц языка не
устраняется, а так или иначе характеризует поэтический смысл текста;
необходимо «снять» лишь многозначность, препятствующую пониманию,
и это достигается путем «семантического развертывания речевых зна­
ков», по формулировке Б. А. Ларина.
3 Если уже Веселовский «был прав, включая в историческую поэтику... историю
поэтического языка» (22, 13), то еще и сейчас такое «включение» возможно лишь в те­
ории, «в принципе», а в реальности мы не располагаем даже кратким очерком исто­
рии языка русской поэзии хотя бы только XX в.

Об изучении поэтического языка

711

Неадекватность «чисто лингвистического подхода» к поэтическому
тексту предопределена тем, что описывая его методами, адекватными в
применении к обычному тексту, мы неизбежно получим описание перво­
го всего лишь с точки зрения второго. Между тем, в поэтической речи
три основные структуры—слово, предложение и текст—приобретают
черты организации, не просто отличной от нормативно-языковой, но и
противоположной ей. Так, параллелизм представляет собой механизм,
дополнительный по отношению к механизмам нормативного языка, при­
сутствующим и в поэзии, но преобразуемым в ней. Благодаря паралле­
лизму в поэзии возникают принципиально новые синтагматические свя­
зи и новые семантические парадигмы.
Когда же ученые обратились к понятию глубинной структуры в его
«чисто лингвистических» потенциях, результатом было то, что даже в
лучших работах Т. ван Дейка и Я. Петефи осталась открытой как раз
проблема описания поэтического смысла. С.Т. Золян объясняет это
тем, что теория, первоначально удачно совмещавшая идеи генеративной
лингвистики и структурной поэтики, затем (и довольно быстро), свела свой
теоретический и аналитический аппарат к чисто лингвистическому.
(...) Он развивает, в частности, известные идеи В. В. Виноградова и
Г. О. Винокура, но принципиально новым для автора и для всех нас ста­
новится вопрос, над которым еще придется поломать голову: возможно ли
глубинное представление поэтического смысла, и если да, то в каком виде?
Один из самых старых вопросов, касающихся искусства слова,—во­
прос об интерпретации —получает новую и, кажется, очень перспек­
тивную формулировку. (...) Последнее, на что следует здесь указать,— это
необходимость ориентировать языки наших описаний на максимально
широкого читателя, приблизить метаязыки развиваемых моделей если
не к нормированному, то к поэтическому (не только стихотворному) язы­
ку, сделать их более доступными для всех заинтересованных филологов и
за пределами узких групп сторонников той или иной модели [ср. 19, 6].
Литература
1. Аверинцев С. Похвальное слово филологии. — Юность, 1969, № 1.
2. Бессараб Майя. Ландау: Страницы жизни. — М., 1971.
3. Будагов Р. А. Что же такое лингвистическая поэтика? — Филол. науки, 1980, № 3.
4. Винокур Г. О. Избр. работы по русскому языку. — М., 1959.
5. Григорьев В. П. Лингвистика, поэтика, эсгетика: о разных подходах к поэтичес­
кому языку. — В кн.: Стилистика художественной речи. — Саранск, 1979.
6. Григорьев В. П. Поэтика слова. — М., 1979.
7. Григорьев В. П. Рец. на кн.: Hardt М. Poetik und Semiotik. Das Zeichensystem der
Dichtung. Tübingen, 1976. — Изв. АН СССР. Серия лит. и языка, 1979, т. 38, № 1.
8. Т. С. Золян. О соотношении языкового и поэтического смыслов в поэтическом
тексте. Автореф. канд. дисс. — Ереван, 1982.
9. Калинин А. В. Лексика русского языка. 3-е изд. — М., 1978.
10. Максимов Л. Ю. Литературный язык и язык художественной литературы. —
Русский язык в национальной школе. 1967, № 1.

712

В. П. Григорьев. Будетлянин

11.0 соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков. —М.,
1960.
12. Пелевина Н. Ф. Стилистический анализ художественного текста. —Л., 1980.
13. Пешковский А. М. Объективная и нормативная точка зрения на язык. — В кн.:
Пешковский А. М. Избранные труды. — М., 1959.
14. Принципы и методы семантических исследований. — М., 1976.
15. Проблемы теории текста. Реферативный сборник. — М., 1978.
16. Слово в русской советской поэзии. — М., 1975.
17. Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
18. Успенский Б. А. Семиотические проблемы стиля в лингвистическом освеще­
нии. — Труды по знаковым системам, Тарту, 1969, вып. 4.
19. Филин Ф. П. Об актуальных задачах советского языкознания. — Вопросы язы­
кознания, 1981, № 1.
20. Философский словарь (Под. ред. И. Т. Фролова. 4-е изд.). — М.# 1981.
21. Хлебников В. Собр. произведений, т. 5. — Л., 1933.
22. Храпченко М. Б. Историческая поэтика и ее предмет. — В кн.: Историко-фило­
логические исследования. — М., 1974.
23. Шахназаров Г. X., Бурлацкий Ф. М. О развитии марксистско-ленинской полити­
ческой науки. — Вопросы философии, 1980, № 12.
24. Russian literature (The Hague; Paris), 1981, vol. IX (выпуск, посвященный твор­
честву В. Хлебникова).

P. S. Статья представляет собой небольшой осколок из разгромленно­
го в 1977 году целой сворой блюстителей идеологической чистоты в фи­
лологии сб. «Проблемы лингвистической поэтики» (его историю см. в кн.
[ВГ 1993 а]). Спустя семь лет появилась возможность опубликовать этот
осколок в виде статьи: Челябинский пединститут в канун перестройки
решился напечатать ее на свой страх и риск. Полемический уклон в ст.
сегодня, возможно, даже более актуален, чем тогда: и пятнадцать лет
спустя стык таких проблем, как сущность поэтического языка и сущность
идиостиля Хл, продолжает оставаться открытым для всестороннего ис­
следования при обманчивом изобилии работ, уже в самом заглавии кото­
рых мы встречаем обозначения «поэтический язык» или/и «Хлебников».
Центр еще по-настоящему и не начавшихся споров о «поэтическом язы­
ке» перемещается, на мой взгляд, в область прояснения отношений меж­
ду понятиями «идиолект» и «идиостиль». В работе [ВГ 1998 и] попутно
сделана попытка кратко обсудить и позицию составителей «Словаря язы­
ка Достоевского», как она, тоже неразвернуто, представлена в Предисло­
вии к сб. [Слово Достоевского 1996].

Северянин и Хлебников
0. Союз, так сополагающий имена поэтов-современников, обязывает
Исследователя выявить и как-то интерпретировать существенные общие
и контрастные черты двух идиостилей. Порядок имен при этом в общем
условен: его определяет не общеэсгетическая аксиология, а исходный
угол зрения — взгляд от основного «первого» объекта ко «второму», при­
влекаемому только в данной связи. Но для выявления всех асимметриче­
ских связей между избранными поэтами необходимо также исследование
с инвертированным порядком имен в заглавии. Иначе «сопоставительная
грамматика идиостилей» будет неполной, а реальная картина литератур­
ного процесса, и развития стихотворного языка легко может быть иска­
жена. Лишь в идеале, если весь необходимый материал оказывается доступ­
ным, а его описание опирается на достаточно широкую и мощную концеп­
цию стилей поэтического языка, мы получим полноценный фрагмент типо­
логии идиостилей. Наше сообщение, по многим причинам далекое от этого
идеала предлагается как предварительная постановка проблемы.
1. Неизбежна дополнительная оговорка о широком контексте, без ко­
торого не может быть получена полная «информация к размышлению»
Это оппозиция эгофутуризм/кубофутуризм, еще очень слабо исследован­
ная (но ср. Markov 1968). По существу, сопоставляя нашу пару имен, мы
должны были бы, как минимум, иметь и детальное представление о фоне —
всех оттенках «футуризма», включая соотношения «Гилея»/»Мезонин по­
эзии», «Центрифуга»/»Петербургский глашатай», Маяковский/Северянин, Хлебников/Бурлюки, (и знать «всё» о Кульбине, Матюшине, Фило­
нове, Гончаровой, Розановой, Кандинском, Ларионове...), Гуро/Каменский, Асеев/Шершеневич, Бобров/Лившиц, Игнатьев/Божидар, Гнедов/Кручёных и т. д. (даже К. Олимпов/П. Широков). Но добротными
описаниями такого рода мы, как правило, пока не располагаем.
2. Внимание Сев к творчеству Хлебникова (Хл) было, по видимости,
минимальным. На эстраде он мог опасаться Маяковского (ср. «Поэзу ис­
требления» и Чуковский 1922: 64), но ревность к Хл была бы для него не­
естественной (ср. ревность Маяковского). Пожалуй, ближе всех из будет­
лян к Сев Каменский («мой друг, мой истинный собрат», 1918), «северянинские» мотивы которого несомненны; наиболее далек от него в некото­
ром смысле — Кручёных (и это заметил Чуковский), так что небезынте­
ресна и тема «Сев vs. (а не «и») Кручёных». Между тем, возможно, показа­
тельны частные факты совпадения неологизмов у Хл и Сев: глагол моретъ (то же у Маяковского), прилагательное узывный (см. работы Гумец-

714

В. П. Григорьев. Будетлянин

кой; Vroon 1983 а: 96, 99); ср. также у позднего Сев строку: «Смехач, из
цирка клоун рыжий « и стих. «Замужница» (1912).
3. Казалось бы, и личность, и творчество Сев были настолько далеки
от Хл, что не имеет смысла искать у него какие бы то ни было значимые
«схождения» с Сев — Игорем Усыплянином, в его глазах (СП, 5, 267). Чер­
новик манифеста для «Рыкающего Парнаса» сохранил насмешку Хл над
похвалами Брюсова и Сологуба «Громокипящему кубку» и над «бедня­
гой» — его автором, а их «посохом» (СП, 5, 249—250). Красноречива и автоироническая модальность в письме Хл к Матюшину (НП, 379; апр.
1915): «Для меня существуют 3 вещи: 1) я; 2) война; 3) Игорь Северя­
нин?!!!» Тем не менее несколько параллелей, видимо, неслучайны. Ср.
«Ветер, ветренный проказник» (Сев 1909) и «Ветер — ветренный измен­
ник» (Хл 1919), «Песенка-весенка» в «Златолире» и «Песенка — лесенка в
сердце другое» (Хл 1921), а также Ябог, ябогиня, ябоги (PO ГПБ), алогиар
(СП, 5, 71) у Хл и слова с эго- и алогубы у Сев. Не исключено, что «стран­
ное сближение» — активность корня грез- в обоих идиостилях (у Хл она
выше, чем у Сев) — индуцировано в какой-то мере и своеобразным со­
перничеством поэтов (прямых совпадений в неологии здесь почти нет).
Хотя истоки такой активности существенно различны (огрубляя, это —
«Принцесса Грёза» и (квази)иностранный облик корня для Сев, народ­
ные значения (в диалектах: ‘баловство; бред’) — для Хл), такое слово, как
грезомыка, отмеченное у Сев еще Р. Ф. Брандтом (1914: 144), создано
вполне «в духе» Хл, а огрезьте (НП, 270) или грезоги (СП, 2, 16 и др.) «по­
дошли бы» и Сев.
4. Заметен и ряд фактов, общих для Сев и Хл, в более широком кругу
словотворчества. Кроме общеизвестных глагольных неологизмов с при­
ставкой 0-, показательны по крайней мере два типа образований:
1) общеактивные в поэзии 10-х гг. глаголы на -оветь (огневеть и под.;
ср. Александрова 1980 : 104, Григорьев 1986 а: 213—221 и счастьевеет у
Хл — PO ИМЛИ) и 2) так называемые «компактслова» (по Д. Бурлюку;
он ревновал Сев к этому «открытию»; ср. также Александрова 1980: 129).
Последние требуют подробного исследования. Зеркалозеро и озерзамок
лишь частично совпадают по структуре с алрот у Хл (ср. северлетний/жарснежный), но сложения типа ядоцветы, «Златолира», лесоозеро, солнцесвет
вполне сопоставимы с множеством неологизмов Хл, таких, как огнебоги,
золотописьмо, лиромиг, железосети, солнцеоко, небоптица и под., характер­
ных и для позднего Хл. У Сев же этот способ словотворчества довольно
быстро сходит на нет, как и весь интерес к словотворчеству. Без этого
«языка», в котором Р. Ф. Брандт подметил ряд калек с немецкого, поэзия
Сев стала почти заурядной. Культура словотворчества у Хл неизмеримо
разнообразнее, устойчивее и глубже. Она имеет своей целью не столько
отдельные контексты, сколько всю систему поэтического языка. Ср. [Карцевский 1923 : 52] и [ВГ 1983 : 83—119, 1986 а: 15 и др.] Любопытно, что
и несколько паронимических «проб» Сев спорадичны и функционально
слабо нагружены, а «Чары Лючинь» (1919) с их лейтмотивным «ч» контрастно-автопародийны в сравнении с эстетикой «звездного языка» Хл и
структурой всего его идиостиля.
5. Итак, у Сев и Хл обнаруживается известное периферическое сходст­
во там, где в основном они явно противостоят друг другу. Наоборот, бро­

Северянин и Хлебников

715

сается в глаза как будто принципиальная близость Сев и Хл в некоторых
начальных ориентациях и долговременных привязанностях: любовь к
творчеству Л. К. Толстого, Пушкина, Гоголя и Тютчева (ср. «Изыски Го­
голя» Сев 1924
попытку «исторического» оправдания своих неологиз­
мов), интерес к Врубелю, (Бодлеру) и Новалису и др. Однако результаты
почти всех таких ориентаций и привязанностей резко контрастны как по
стилистике, так и по их роли в целостных поэтических картинах мира.
«Осада времени» и... «Ананасы в шампанском». Одному чужд образ Рази­
на, другому — Брюсов, Уайльд, Тома. Хл запрещает себе «западные» сло­
ва, Сев щеголяет ими. Ладомиру и Людостану противостоят все эти Миррелии, Вассалии и Славянин; последняя у Сев также смещена на запад.
Даже искренняя любовь обоих к природе часто оппозитивна по глубине
понимания и эстетического переживания; ср. частный контраст сирени и
черемухи... Это касается и мифологем: те же нимфы и морефеи предстают у
Сев как члены какого-то претенциозного «женоклуба» в сравнении хотя
бы с образом русалки у Хл. Глубинно народные и фольклорные основы
творчества Хл особенно четко обнаруживают пусть непреднамеренную
фальшь утверждений Сев: «Снопы ржаные моих поэз» (1912) и «вдохно­
витель Моих исканий — говор хат (1912), ср. [Берковский 1985].
«Рецессивные гены» Хл только начинают обнаруживать себя, мы еще
не оценили по заслугам значение его «генотипа», уроки Хл для всей куль­
туры конца XX века. «Гены» Сев, по-видимому, уже полностью прояви­
лись, а уроки давно освоены и эстетически, и этически, и лингвопоэтиче­
ски. Но один его «доминантный ген» дал безусловно замечательный реф­
лекс в общерусском языке — слову бездарь мог бы позавидовать «сам» Хл.

О. И. Северская, В. П. Григорьев
О «синтезе поэзии, философии и науки»

в современном авангарде
Одной из тенденций, ярко проявляющихся в современном авангарде,
следует признать сдвиг традиционного поэтического языка в сторону
языка научного. И в данном случае речь идет не о «всезнайстве современ­
ного потребителя «научной смеси», энергично пущенном в стихотворче­
ский оборот» (И. Роднянская), не об «агрессивной эрудиции» поэзии,
идущей «в обозе за наукой» (Н. Дмитриев) и не о «кенотипическом ос­
мыслении реалий эпохи НТР как прообразов грядущей цивилизации»
(М. Эпштейн), нередко усматриваемых критикой в творчестве А. Парщикова, А. Еременко, И. Кутика, В. Аристова, И. Жданова, С. Соловьева и
других поэтов. Многие тексты свидетельствуют о стремлении к созданию
глобальной поэтической картины мира, претендующей на охват и обще­
научных, и философских представлений, и соответствующего (мета)языка, о чем свидетельствуют поиски в области «поэтических форм мысли».
Пользуясь определением А. Еременко, «флагманом воображения» аван­
гардной поэзии 60-х становится «синтез поэзии, философии и науки».
Как отмечает А. Парщиков, «очередные начинающие вдруг обнаружи­
ли, что мировой драматизм подлиннее в образах науки», путь к истине и
основы творчества — «в слежении за постоянной перекодировкой естест­
венных феноменов в гуманитарные и наоборот»; отсюда — призыв «смот­
реть на «запретное» спокойным взглядом ученого», «найти то, что еще не
существует, говорить о тайне в поэзии, а не об известном». «Философия
науки» современного авангарда во многом исходит из опыта В. Хлебни­
кова, сочетавшего строгость и последовательность рассуждений в естест­
веннонаучном и точном знании со свободой и гибкостью поэтического
взгляда на мир, в том числе и на задачу «прорыва в языки». «Научный» по­
этический язык в данном случае предстает как «научно-фантастический», по­
зволяющий, «оставаясь с тайной» (постигая ее? «угадывая»?), быть «свобод­
ным в своем воображении» относительно объекта познания (А. Парщиков).
Гносеология поэзии базируется на двух основных категориях — вооб­
ражении, которое, по меткому определению М. Эпштейна, способно
улавливать подлинные структуры мира в его творческой новизне, и инту­
иции, «фигуры» которой суть логическая форма поэтически-научного по­
знания (ср. у А. Парщикова: У нас есть интуиция — избыток самих себя).

О синтезе поэзии, философии и науки* в современном авангарде

717

Основным методом становится пластическое моделирование мира в сло­
ве, посредством которого мир определенным образом «достраивается»,
обретая выход в новые пространства и космос времени (В. Аристов),
средством обнаружения и представления «вечных истин»
метафора:
«Перед вечностью она, как снимок ночных американских горок, —- горя-*
щая восьмерка, но зато сидящему в снаряде она дает ощущение творче­
ской заполненности космоса самим собой, — дух захватывает, в ней кур­
сирует только ее замкнутое время, переживаемое изнутри лишь мгнове­
ние, для которого метафора —> магнитная ловушка» (А. Парщиков). Взаи­
модействие поэтической и «внешне объективной» научной метафор по­
зволяет предположить, что понятие «экспрессема» может быть примени­
мо и к единицам научного языка (об этом свидетельствует, в частности,
усложнение семантической структуры терминов абсолют, вакуум, молекула,
хлорофилл и некоторых других, характеризующихся высокой частотностью);
в данном случае можно говорить и о приращении «эстетического значения».
В «философии языка» поэзии 80-х можно видеть перекличку с «вооб­
ражаемой филологией» В. Хлебникова, в понимании которого «слова суть
лишь слышимые числа нашего бытия», «простые тела языка... суть имена
разных видов пространства, перечень случаев его жизни», а «звуковые
очереди — ряд проносящихся перед сумерками нашей души мировых
истин». Обнаруживается связь не только с хлебниковскими поисками то­
го «подъязыка», который бы соответствовал подсознанию (ср. у С. Со­
ловьева: «небытие определяет мое сознание, балансируя на кончике языка), но
и с концепцией «вещного языка» Р. Карнапа, с одной стороны (ср. у
А. Парщикова: Все, что я вижу, вилку дает от хрусталика — в сердце и в мозг,
и, скрестившись на кончиках пальцев, ссыпается в лязг машинописи, а также
его рассуждения об общности мира вещей и слов в их «поэтическом» ас­
пекте), и с феноменологической концепцией «подлинной (созидательной)
речи», основные идеи которой были творчески усвоены, в частности,
Р. Бартом и Р. Ингарденом, с другой (ср. у С. Соловьева: Тогда ветвистое
языковое зеркало уходит в прошлое, и ты не прижимаешься больше лицом к стеклу,
а видишь сущности открытыми в их сложности, и диким кажется, что ты похо­
жа на Я ТЕБЯЛЮБЛЮ,... и что любить тебя похоже на ЛЮБИТЬ).
Несмотря на обилие поэтических метавысказываний по рассмотренно­
му кругу проблем, на сегодняшний момент представляется возможным
говорить скорее о разработке методологии поэтического языка, создаю­
щей основу для результативного его сближения с языком науки, нежели
о реальной гносеологической мощности создаваемого научно-поэтическо­
го аппарата. Однако была бы несправедливой и опрометчивой недооцен­
ка уже наработанной представителями авангардной поэзии «семантики
впрок», поскольку (как это отмечает, в частности, С. С. Аверинцев), поис­
ки в области «поэтических форм мысли» способны продуцировать даже
философские категории.
P. S. Оппозицию Авангард/авангард мы обсуждали в ст. «Веха — чудо
XX века». Сама же проблема «синтеза поэзии, философии и науки» и по­
сле нашей с О. И. Северской заметки десятилетней давности по-прежне­
му дожидается, когда, наконец, появится Поэт — не тот, что с пиететом

718

В. П. Григорьев. Будетлянин

произносит святое имя Хл, а реальный продолжатель дела Будетлянина,
и когда рефлексия исследователей над творчеством Хл поможет освоить
его целостный опыт «многочислию поэтов». Пока до этого далековато (?),
зазор между словом и делом стихотворцев обнажен, та «смесь», о которой
пренебрежительно говорила И. Б. Роднянская, действительно преобла­
дает над зачетами и тем более экзаменами по «полухлебниковскому», а не
«полубрюсовскому» или «полублоковскому» синтезу. Ср. работу об «ака­
демическом авангардизме» — [Гаспаров 1997 : III, 272— 305]. Надеюсь,
в своей докторской диссертации о социолектах и социостилях в совре­
менной поэзии О. И. Северская прольет и новый свет на бесспорно
очень важную проблему. — Цитируемые в заметке тексты Хл взяты из
его статей «Курган Святогора», «Художники мира!» и (О стихах).

(Оппонирую Р. В. Дуганову)

Достоинства и высокие качества работы (»Эпос, лирика, драма в твор­
честве В. В. Хлебникова») очевидны. Это — точность в выборе сложной
темы, концептуальный динамизм в анализе и четкая последовательность
и отточенность изложения, зрелость и тонкость многих наблюдений, зна­
чимость результатов исследования в каждой из трех глав. Это и рассмот­
рение проблемы жанра в ее связях с методом, сюжетом и другими общи­
ми категориями эстетики и, отчасти, лингвистической поэтики. Наконец,
это, возможно, неявный для неспециалиста авторитет, уже завоеванный
Р. В. Дугановым у исследователей творчества Хлебникова.
Драматическое творчества Хлебникова Р. В. Дуганов охарактеризовал
как «неделимый процесс творчества-изучения» (с. 120). Думаю, что эту
удачно найденную формулу «творчество-изучение» -— можно распростра­
нить и на эпос, и на лирику Будетлянина. Заслуживает внимания гипоте­
за автора о нелинейной структуре поэмы «Ночь перед Советами» (с.
124—126), хотя аргументация и не кажется мне достаточной: «другая»
старуха и при нормативной семантике может быть «той же самой», а сти­
листика прямой речи старухи допускает вмешательство самого автора-по­
эта, а не только «барыни». Я — против применения к Хлебникову фор­
мул «мифопоэтическое сознание» (с. 53), «мифопоэтическая эстетика» (с.
61) и «мифологический реализм» (предпочтительнее, на мой взгляд, оп­
ределения типа «моделирующий» или «неклассический»), но перспектив­
ность параллели, которую проводит Р. В. Дуганов (с. 181) между Хлебни­
ковым и Фаворским в связи с характеристикой творчества последнего
как «художества, насыщенного математической мыслию» (слова Флорен­
ского), представляется несомненной.
Вообще культурно-исторический контекст, в котором предстает рабо­
та диссертанта, очень широк и многомерен. Хлебников писал, что «миро­
вая революция требует мировой совести». Сейчас ясно, что «мировой со­
вести» требует и сегодняшняя перестройка. На «перестройке труда» и
«перестройке наук» и настаивал Хлебников, напоминая о «зажигательном
действии» «высоких трудовых волн» и о смене «приказного строя» «вдох­
новенным строем» с его «высшими видами труда».
Кроме всего прочего, Хлебников готовил и «язык нового мышления».
Вдумаемся в смысл его неологизмов. В самом деле, ведь мы бесконечно
устали именно от лгавды (хотя осознание того, насколько мы оболживели,
пока дается непросто); прорабы перестройки — ведь это хлебниковские

720

В. П. Григорьев. Будетлянин

забочие и творяне, работающие в духе намодержавия, а не авторитарной
власти; нам все еще остервенело мешают разного рода тухлоумцы и нехотяи, а идеалы Ладомира и Предземшаров вновь становятся в повестку дня.
Нам предстоит по-новому освоить категорию стыда, чтобы на новом
уровне прочитать записки стыдесной земли и не только земли. И (уже не
неологические) хлебниковские «разговоры», т. е. диалоги, и «голоса» •—
это ведь прямые антиподы монологической игры в одни ворота.
Тем не менее после полуторжеств по поводу 100-летия со дня рожде­
ния Хлебникова (а в них активно участвовал и Р. В. Дуганов как автор
ряда статей и составитель нескольких изданий) — после юбилейного пи­
ка внимания к личности и творчеству Будетлянина сегодня мы оказыва­
емся свидетелями, условно говоря, «нового оледенения»: Хлебников в ко­
торый уже раз как бы оттеснен на обочину филологического, литератур­
но-критического и даже поэтического внимания.
Нет, конечно, его имя не так уж редко мелькает в печати: мало-помалу
становятся привычными публикации текстов поэта; готовятся новые из­
дания; расширяется география и множатся доктора велимироведения за
рубежом; наша публицистика на своем сегодняшнем взлете, а с ней и
критика охотнее используют афористическое богатство «красного будет­
лянина»; интерес к Митуричу, Филонову, Шагалу или к Вернадскому, Чи­
жевскому, Ухтомскому, или к Таусингеру и Эдисону Денисову дополни­
тельно стимулирует интерес к их «пересечениям» с Хлебниковым; про­
должаются Хлебниковские чтения в Астрахани; готов к обсуждению но­
вый опыт целостного описания идиостиля этого уникального поэта, про­
заика и драматурга, мыслителя, фантаста, естествоиспытателя, филолога,
обществоведа; уже на студенческой скамье начинает заявлять о себе мла­
дое племя велимироведов.
Однако масштаб творчества Хлебникова по-прежнему остается в ка­
кой-то глобальной тени: нам привычнее мыслить обоймами (...) На пла­
ны академических институтов юбилей никак не повлиял. В этом я вижу
знак того, что не осознано методологическое значение самой фигуры Бу­
детлянина. Относиться к нему, разумеется, можно по-разному, но после­
довательное сопоставление разных его оценок в истории нашей филологии
и критики дает в особенно ярком и сжатом виде историю наших методоло­
гических взлетов и провалов и, в этом смысле, особенно поучительно.
Вероятно, не перевелись охотники, теперь уже апеллируя к идее плю­
рализма, «побивать» Хлебникова Рубцовым, Есениным, Маяковским или
Клюевым, обзывать его поэтом для эстетов, идеалистом, формалистом,
ипокритом, позером и т. п. Как будто элементарно, что сам по себе плю­
рализм мнений малопродуктивен без их корректировки доводами и
контрдоводами. И все же, привычно иронизируя насчет авторитарной
формулы «Есть мнение», мы и сегодня довольно-таки незаинтересованно,
если не нервно, реагируем на возглас «Есть аргумент».
Диссертацию Р. В. Дуганова как раз выгодно отличает обилие аргу­
ментов. Правда, и их, как обычно, читателю не хватает, причем, как пра­
вило, это — аргументы к собственным идеям. В явной форме ссылки на
результаты мирового велимироведения и их обсуждение в работе почти
не используются на том сомнительном основании, что это — «не резуль­
таты», а всего лишь «подходы и подступы» (с. 1). Но ведь главное у Хлеб­

{Оппонирую Р. В. Дуганову)

721

никова установлено достаточно прочно (иначе не была бы прочной и
диссертация). Тем более необходима детальная критика сомнительного в
уже известных результатах, а не простое противопоставление действи­
тельно замечательного Тыняновского гения даже тем, кто давно ввел
Тынянова-велимироведа в свою парадигму (ср. с. 2). Не споря о словах
(«подступы» и «результаты») и о «подходах», отмечу только, что подход
самого диссертанта дал один досадный сбой: оставлены в стороне мате­
риалы Амстердамского симпозиума 1985 г. и тем самым важная работа
Райнера Грюбеля о «вторичном синкретизме» жанров у Хлебникова и о
синтезе в «Зангези» категорий эпического, лирического и драматическо­
го (а также дидактического). Р. В. Дуганов заметно сузил и жанровую сис­
тему, нигде не обсуждая по существу мировоззренческую роль таких
жанров, как разговору т. е. диалог, чудесавлъ, т. е. мистерия, фрагмент, осо­
бенно связь этого последнего с проблемой non-fmito, наконец, критиче­
ские жанры, вопрос о «сверхпоэме» и др. Вспоминая гераклитовскую
Вечность, он забывает о «бабочке Хлебникова-Брэдбери» (с. 58). Говоря о
«смехе и слезах», обходит «Горе и Смех» (с. 138, ср. с. 113) и другие поэмы.
Р. В. Дуганов задается тремя вопросами: каково главное событие твор­
ческой судьбы поэта? каково центральное его произведение? и каков его
магистральный сюжет? (с. 7; ср. три хлебниковские «осады»). Ответам
диссертанта соответственно: 1917 г., «Ладомир» и «восстание природы»;
см. Введение — противостоят альтернативы. 1) Вспомним конец 1920 г.,
открытие «основного закона времени» и слова поэта: «таким я уйду в ве­
ка». 2) Едва ли «Ладомир» «центральнее», чем «Зангези» или «Доски судь­
бы», а «диалог» с Лениным в поэме «Ночь в окопе» вообще не имеет ана­
логов в литературе. 3) Что касается «магистрального сюжета», то пони­
мать под «явлением природы» и революцию, а слово «вос-стание» тракто­
вать в квазиэтимологическом духе как «восстановление и возрождение»,
на мой взгляд, правомерно разве что в риторических целях. Здесь
Р. В. Дуганов пренебрег опытом лингвистической поэтики.
Через всю диссертацию проходит выявляемая у поэта идея «природ­
ной сущности истории». Здесь есть повод для подробной полемики. Ог­
раничусь самым необходимым указанием на то, что критический само­
анализ всего множества употреблений слов «природа» и «Природа» и их
производных в разных местах работы должен будет убедить Р. В. Дуганова, что его диффузное использование различных значений этих слов [1)
оппозиция природа/человеческое и 2) природа чего-л.] неадекватно как
хлебниковскому словоупотреблению, так и цитате из Маркса на с. 12 (см.
также с. 38, 90, 96, 149, 169 и др.; ср. автореферат).
Теперь — коротко о методе исследования Р. В. Дуганова в связи со
стилем изложения. Конечно, и эти замечания не подрывают результатов
работы. Но никуда не деться от несколько утомительных настойчивых
попыток диссертанта говорить о Хлебникове на таком, например, мета­
языке: «В эстетической системе Хлебникова поэтическое выражение «я»
всегда есть выражение «не-я», выражение «не-я» -— всегда есть выраже­
ние «я», потому что поэт всегда говорит о Едином, но взятом с разных
сторон» и т. д. (с. 60; ср. с. 52, 56, 57, 59, 62, 73, 146 и др. и автореферат).
Такие попытки, как и поиски у Хлебникова «абсолютов», можно было бы
назвать «квазигегельянекими». Так или иначе они «бросают тень» и на

722

В. П. Григорьев. Будетлянин

Хлебникова, в частности, позволяя видеть в нем убежденного объектив­
ного идеалиста или совсем уж необъяснимо отрицая у него внимание к
дискретному (с. 59), так сказать, «наиотдельнейшему».
Не буду подробно останавливаться и на сопоставлении «миров» Блока,
Хлебникова и Маяковского (с. 72). Поскольку у Хлебникова «все со всем»
вступает в своего рода «диалогические» отношения, поскольку категория
«отношения» вообще является едва ли не главной в его мировоззрении и
поскольку сам Р. В. Дуганов использует слова «драматическое» и
«драматичное» в значениях, близких к «диалектическое» и «диалогиче­
ское» (ср. с. 98—99 и 113), можно сказать, что Хлебников — ничуть не
меньший «драматик», чем Блок. А с учетом хлебниковских афоризмов ти­
па «Хоти невозможного» и «мир» его окажется не менее «волевым», чем у
Блока. С другой стороны, вне анализа взглядов поэта на «свободу воли» и
«судьбу» представляется неадекватной интерпретация поэмы «Ночной
обыск» и драмы «Аспарух» (с. 85—87, 114—120).
Вообще некоторая чрезмерная антитетичность отдельных положений
диссертанта выглядит следствием недостаточного внимания к полноте
реальных идиостилевых оппозиций и доминант в творчестве поэта. Ср.
обоснование символа «молнии» как противостоящего блоковскому «пути»
и «вещи» у Маяковского (с. 68—71). Между тем «молния» — это частный
случай «волны». Те же «Сестры-молнии» называют себя «детьми правды
и волны». Ср. во «Взломе Вселенной»: «Всё — волны» и раннее убежде­
ние поэта в «волнообразном состоянии истины», «гамму Будетлянина» и
запись 1908 г.: «Мир как лучи».
Пожалуй, самое неприемлемое для меня в работе Р. В. Дуганова —
это неаргументированное утверждение, будто слово Хлебникова «не ос­
вещено личным чувством» (с. 67). Не буду повторять все сказанное по
этому поводу в «Грамматике идиостиля», но если здесь прав диссертант,
то прав также П. В. Палиевский, так что Хлебников действительно ка­
кой-то монстр, недостойный внимания филолога, а Г. Д. Гачев, чью ду­
шу, по его недавнему признанию, Хлебников «не кормит», должен ви­
нить не себя, а воистину странно-уникальное убожество этого слова. Я же
по-прежнему вижу в подобных тезисах самоубийственные заблуждения
уважаемых коллег.
О слове, иногда — о Слове говорится на многих страницах диссерта­
ции. Собственно лингвопоэтический счет к этим страницам нередко ока­
зывается общефилологическим и эстетическим. Здесь есть и немаловаж­
ные частности, например, в псевдонеофитских рассуждениях о Ладомире
как «древнем славянском слове», о местоимениях в этой поэме (ср. «ты» в
«Интернационале») или о том, что «звездный язык» призван заменить на­
циональные языки (с. 31—35 и др.). Нуждаются в расшифровке и в дока­
зательствах сильные утверждения, будто поэма «Азы из Узы» написана
«от имени Прометея», а слово аз — это «нечто противоположное отдель­
ному «я» (с. 46), что монолог «Я, волосатый реками...» произносит именно
Земной Шар, а в стихотворении «Баграми моров...» «(...) абсолютное,
внелично-личное противостоит личному» (с. 53). Оппозиция «лирическое
состояние мира»/»эпическое состояние личности» опирается у Р. В. Дуга­
нова не только на упомянутое «следование Гегелю», но и на формулу
Юноша Я — Мир (с. 54). Однако эта последняя отнюдь не позволяет за­

{Оппонирую Р. В. Дуганову)

723

ключить, что у Хлебникова «лирическое и эпическое в своих высших со­
стояниях слиты до полного неразличения (...)». (Кстати, если бы это бы­
ло так, то потребовался бы иной — «сверхкатегориальный» аппарат ана­
лиза. Независимо от справедливости цитированного тезиса, можно и, ве­
роятно, следует говорить о преобразовании в творчестве Хлебникова са­
мих «родовых» категорий). Что касается формулы, то сомнительно в ней
тире! Текстологические данные заставляют видеть здесь дефис, т. е., как
минимум, ослабление предикации (ср. ябог ищет ябогиню и др.).
Конечно, общее внимание диссертанта к слову — шаг вперед от бес­
перспективного тезиса [В. В. Кожинова): «художественная речь — это не
речь в собственном смысле слова». Но шаг пока недостаточный, «только
-ик», как говорил Хлебников. Р. В. Дуганов делает примечательные на­
блюдения над словопреобразованиями во «Внучке Малуши» (с. 95). Но
гораздо чаще, вслед за М. М. Бахтиным и многими литературоведами —
нашими современниками он некорректно употребляет «слово» не в стро­
гом хлебниковско-тыняновском смысле, а как квазисиноним термина
«речь». Сам тип поэтического слова определен в работе неточно (с. 67 и
др.). Из-за этого теряют смысл рассуждения о «философии» и «эстетике»
«абсолютного слова», о «самовитом» слове как «слове мифопоэтическом»,
больше того — общие выводы о связях и аналогиях между таким словом,
природой, миром и жанром (с. 62—63, 95, 96, 183) или о том, что «струк­
тура поэтического слова» может быть драматичной, лиричной или эпич­
ной (с. 99; ср. оппозицию суффиксов -ичн-/-ическ-). Опускаю частные заме­
чания, в том числе факт рискованной трактовки подштанников как об­
раза пре-исподнего (с. 144).
Обо всем этом стоит говорить еще и потому, что именно от «драмати­
ческого слова» перекидывается мостик к методам поэтики. Выводам
Р. В. Дуганова: 1) о родовом противостоянии двух методов — дифферен­
циально-аналитического в драме и интегрально-синтетического в лирике
и эпосе и 2) о движении Хлебникова «от лирики через драму к эпосу, то
есть от личного единства через раздельную множественность к единству
внеличному» (с. 182) я бы противопоставил выводы о едином у Хлебни­
кова оппозитивном методе художественного познания и об углубляю­
щемся взаимодействии лирического, драматического и эпического начал
в его творчестве, о тенденции к обогащению жанровых форм диалога,
полилога и монолога у этой языковой и литературной личности, в этом
идиолекте и идиостиле, в образе автора этого множества произведений,
объединяемого диалектикой беспрецедентного «рацио» и традиционно­
нормального «эмоцио».
Не хочется сводить заключение о работе к констатации литературо­
ведческой зрелости диссертанта, с одной стороны, и его лингвистических
слабостей — с другой. Полагаю, что метод работы филологически неоп­
тимален, в ценной и разнообразной информации немало досадного «шу­
ма». Но это мнение — сюжет для давно назревшего круглого стола лин­
гвистов и литературоведов. В то же время содержательность, результа­
тивность и общее значение исследования для меня безусловны. Хорошее
знание текстов поэта, оригинальность авторской концепции, обилие на­
блюдений отчасти нейтрализуют недостатки метода и невнимание ко все­
му множеству идей и аргументов в современной хлебниковиане, которая

724

В. Л. Григорьев. Будетлянин

не нашла в работе хлебниковско-тыняновского отношения «вплотную и
вровень».
Таким образом, в рамках своей конкретной методики Р. В. Дуганов
получил результаты разного рода. Существенная их часть несомненно
обогащает велимироведение. Какая-то часть утверждений заслуживает
того, чтобы сам автор в дальнейшем подверг ее уточнениям. И есть в ра­
боте тот информационный «шум», от которого ее надо избавить. При
подготовке работы к печати надо сделать так, чтобы все в ней полностью
отвечало современному методологическому ярусу общефилологического
осознания проблем творчества Хлебникова. Поэтому стоит рекомендо­
вать автору и булгаковскую «иголочку беспокойства» относительно лин­
гвопоэтической недостаточности его подхода.
(...) оппонент старался судить о работе «по двенадцатибалльной шка­
ле». Если он устоит в своей полемике после ответов диссертанта, то адво­
кат дьявола может потребовать снять один-два-три балла. Но и при этом
работа уверенно останется на уровне оценки «magna cum laude
approbatur». В переводе на привычный язык это означает: у меня нет со­
мнений в том, что диссертация Р. В. Дуганова отвечает всем требовани­
ям, предъявляемым к кандидатским диссертациям, а Р. В. Дуганов заслужи­
вает присуждения ему ученой степени кандидата филологических наук (...).
P. S. Защита диссертации Р. В. Дуганова состоялась в ИМЛИ в 1988 г.
Ответ на отзыв Р. В. свел, вслед за обычными формулами благодарности,
к такому смыслу: «В. П. [Григорьев]— известный структуралист, а я —
ученик Лосева. Спор между нами по конкретным вопросам связан с оп­
позицией глобальных концепций и поэтому практически нецелесообра­
зен». И всё. «Ученый совет ИРЯз, — подумал я, — не оставил бы такой
ответ без солидных “черношарных последствий”, — и даже несколько
тревожился за Р. В., но лишь до подсчета голосов: единогласно. Оппо­
нент-варяг, лингвист-критикан получил от литературоведов по заслу­
гам. — См. также примеч. 2 в ст. «Будетлянство и кубофутуризм», ст.
«Веха — чудо XX века»: о «пропасти», разделяющей и сегодня берега фи­
лологии, а за рамками наст. изд. — давнюю ст. [ВГ 1975 а] и ст. «Лин­
гвист. Литературовед. Критик» в кн. [ВГ 1993 а].

Образ волны в творчестве Хлебникова

Творчество Хлебникова—беспрецедентный сплав неклассической ли­
тературы с неклассической наукой. Если учитывать все доступное множе­
ство текстов Будетлянина и задаться вопросом, что стоит за его языком,
то обнаружатся такие хлебниковские «приоритеты», как фундаменталь­
ные для всей его деятельности категории преобразования (ср. также поня­
тия смены и метабиоза, а в канун 20-х годов его идеи о «перестройке тру­
да» и «перестройке наук») и отношения (между словами и понятиями, ме­
жду разными формами движения материи, временем и пространством,
макро- и микромиром, числом и словом, судьбой и волей и т.д.). Отсю­
да—его поиски закономерностей единого в разнообразном, случайном,
непредсказуемом, неожиданном, частном, личном. Отсюда же стремле­
ние велимироведов найти единый образ, объясняющий как будто самое
важное для него,—будь это слово молния, имена Толстой или Федоров (и
стоящие за ними учения) или область комплексных чисел.
Есть основания выдвинуть на эту роль образ волны. Образы сравне­
ния в стих. 1908 г.: как струны и как волна и ранние словотворческие пре­
образования (полноводны—волноводны) лишь на фоне позднейших выска­
зываний персонажей поэта типа всё—волны или (Мы едины, мы равны —)
Дети правды и волны опознаются как относящиеся к определяющим в ми­
ровоззренческом плане. Поэт рано поставил перед собой задачу узнать,
свойственны ли волнам жизни человеческого рода «мера, порядок и
стройность». Эти волны жизни в дальнейшем выступают у него в огром­
ном поле гипо-, гиперо- и (квази) синонимических обозначений и пери­
фраз. Поэтому буквально все, что среди упоминаемых им денотатов мо­
жет иметь волновую природу, волновые свойства,—любую волнообраз­
ность в процессах природы и общества следует испытывать как возмож­
ное пророчески-философское предвосхищающее «образное обобщение»
будущей физически строгой волновой функции.
Так сближаются: Востока и Запада волны, «Международника» могучая вол­
на и те волны, которые надели человеческий шлем, волна клыка и Пушкинские
плотины, сравнения с волнами научных союзов и метафора скрипка Земно­
го шара, а также образы моря, качелей, коромысла, бабочки, луча, полета и
той общей дрожи, которая соединяет солнце и жилу моей руки. Задолго до
«Ладомира» поэт обдумывал идею «Мир как лучи» и ввел «понятие о вол­
нообразном состоянии истины» в своих поисках «лада судеб» и Светомира. Ср. также «волновик» П. В. Митурича.

726

В. П. Григорьев. Будетлянин

Понятие «колебаний» еще не стало в ряд философских. Шиповника
солнц понимать, точно пение поэзия научилась много раньше, чем её ин­
терпретаторы. В «Нашей основе» идея колебаний изложена с полнотой,
возможной до открытия «основного закона» и до «Досок судьбы». Волна у
Хлебникова — это и волны, изобилующие у него в контекстах «влажной
образности», и образ «законов времени», и те надежды, которые он возла­
гал на пример «высоких трудовых волн одного человека», способных «без
приказа вызывать одинаковые по высоте трудовые волны соседей».
P. S. Первый том «Словаря русской поэзии (первой половины) XX ве­
ка» (А-Г), надеюсь, вскоре представит образ волны у Хл в более широком
контексте. Но уже эти кратчайшие тезисы показывают, что весь Хл про­
никнут идеей волновой природы мироздания, а образ волны может при­
сутствовать и в тех контекстах, где словом волна и не пахнет. Трудности
выявления «волнового принципа» у Будетлянина связаны и с тем, что
квантовая физика почти приватизировала строгое понятие волны, так
что даже «волны жизни», или «популяционные волны», в биологии отвле­
кают наше сознание от «волн Хл», охватывающих все уровни жизни духа
и материи, но сохраняющих при этом свою вероятностную природу. —
См. также [Дуганов 1990 : 284—297; В Г 1985 а, 1990 а, 1995 а; Андриев­
ский 1985 (желательно полный текст)].

В. Хлебников и русская культура XX века
65 лет назад Ю. Н. Тынянов упрекнул нашу культуру в «чопорном
дифференцировании науки и искусства». Упрек устарел, пожалуй, лишь в
характеристике «чопорное». Простая замена ее на «стереотипное» или
«настойчивое» и т. п. сама по себе мало что дала бы. Интегративные про­
цессы, не только тривиальные различия, но и принципиальные сходства
между глубинными тенденциями неклассической науки и «неклассиче­
ского искусства» XX века—под таким углом зрения заслуживают анализа
многие явления новейшей русской культуры (в том числе и «неклассиче­
ская критика»). Без этого мы рискуем не свести концы с концами в дис­
куссии о сущности и качественных особенностях литературного процесса
в пашем веке и исказить всю картину развития современной культуры.
Читатель и исследователь Хлебникова сталкивается с уникальным
сплавом неклассической поэзии с неклассической наукой. На метафоре
«сплава» приходится настаивать: так велик соблазн и сильна инерция по­
мещать «будетлянина» в парадоксальное пространство между наукой и
поэзией (так озаглавлен полезный обзор В. В. Бабкова). И сейчас, после
100-летнего юбилея, Хлебников все еще переживает этап некоего полу­
признания, признания «так сказать», по выражению А. Белого. Хлебниковиана доказательно рассматривает творчество поэта в ряду самых вы­
дающихся деятелей культуры—«текущая» критика проявляет вялый ин­
терес и к его имени, и к связям его творчества с актуальными процессами
общественной жизни. Социально-нравственна^ публицистика сегодня,
кажется, уже готова использовать всё афористическое богатство наследия
Хлебникова, его блестящую поэтическую фразеологию, формулы типа
«Мировая революция требует мировой совести», десятки его неологиз­
мов, «реку цитат» (слова Ю. Олеши)—в критике по-прежнему популяр­
ны упреки ему в «смутном камлании».
В тяжелом 1942 г. H. Н. Пунин воспринимал Хлебникова «как самый
чистый голос» его времени. Спор о масштабах личности Хлебникова, это­
го «неклассического классика» и (интер)национального гения, упирается
прежде всего в задачу тщательного воссоздания его «языковой лично­
сти», этики его идиостиля и далее—получения ответа на вопрос «Что за
языком?» Это не обычная филологическая задача. Метанаблюдатель по
ходу преодоления коллизий в её решении может судить о зрелости ре­
гиональной и мировой филологии в целом, о мере взаимопонимания ме­
жду литературоведами и лингвистами и т. д. Но Хлебников призывает
нас не только к самокритике. Речь идет и о взаимодействии гуманитариев.

728

В. П. Григорьев. Будетлянин

Чтобы осмыслить такие фундаментальные для него понятия, как «преоб­
разование» и «новое зрение» (ср. «перестройка» и «новое мышление»),
прояснить его место и роль в культуре XX века (не только русской), по­
требуются минимум три координаты—«нового языка», «искусства и нау­
ки» и собственно философская. Квазитермин «велимироведение»—не ка­
ламбур: уникальность этого «мира» действительно особая, и хлебников­
ские «осады»—это в самом деле осады мироздания, а его «замахи» срод­
ни «сверхзадачам» Лейбница и Ломоносова и деятельности крупнейших
«зубров» нового времени.
Р. О. Якобсон рассматривал творчество Хлебникова в одном комплекс­
ном, но синхронном ряду таких деятелей культуры, как Пикассо, Брак,
Джойс, Стравинский, Ле Корбюзье. Л Н. Андриевский связывал имя по­
эта с двумя рядами—синхронным рядом поэтов от Блока до Цветаевой
и диахронным рядом ученых от Пифагора до XX века. Вяч. Вс. Иванов
подробно рассмотрел некоторые диахронические связи Хлебникова с
обоими рядами, расширив их за счет самых разных имен от Нострадаму­
са до Н. Д. Кондратьева, Эйзенштейна и Арто. Обобщая эти и другие из­
вестные ряды, мы должны были бы одновременно еще более и значи­
тельно расширить круг имен (в частности, по указателю в «Грамматике
идиостиля»), включив в него имена Чехова, Рериха, Нансена, Н. И. Вави­
лова, Введенского и многих других. Недостаточно, однако, ограничиться
только этим. Ряд деятелей искусства необходимо связать как с рядом уче­
ных-гуманитариев и ученых-негуманитариев, так и с рядом философов,
поскольку идиостиль Хлебникова пронизан очевидной философской реф­
лексией, хотя и далекой от профессиональной.
Вопреки модным утверждениям, Н. Ф. Федоров не был настоящим
«собеседником», предтечей и тем более учителем Хлебникова. Полемиче­
ски поэт, конечно, «собеседовал» и с Рюриком Роком. Но для полноцен­
ного «разговора» ему нужны были собеседники совсем иного масштаба:
Вселенная, Судьба, звезды, Россия, Восток и Запад, Время, Слово и Чис­
ло, Платон, Шанкара, Спиноза, Маркс, Дарвин, Менделеев, Ленин, Эйн­
штейн, традиции Кеплера и Ньютона... Впрочем, убежденный и в «об­
ратном величии малого», поэт мог, скажем, ночью в Персии счесть пол­
ноценным и важным собеседником даже жука, поскольку отыскивал дос­
тойных единомышленников, говорящих «на языке, понятном обоим»,
всюду, где только возможно, чтобы «обменяться хлебом и бессмертием» с
математиком Вл. Бессмертным в Харькове после «собеседований» с Лоба­
чевским в Казани.
Многие «разговоры» в свое время не состоялись и начинаются только
сейчас. Недавно обнаружена поразительная параллель между «гаммой
Будетлянина» и полузабытым авторефератом докторской диссертации
А. Л. Чижевского «Физические факторы исторического процесса» (1918;
опубликован в 1924 г.), а также замыслом других, видимо, неосуществ­
ленных его работ по историометрии. Контекст для этой находки широк.
Ср. с идеями Хлебникова поиск «естественных систем единиц» у
К. М. Бэра; комментарий в «Размышлениях натуралиста» В. И. Вернад­
ского к попыткам охватить математической формулой «темп мирового
движения» и там же идею «научного мозгового центра» человечества; с
идеей метабиоза—понятие хронотопа у А. А. Ухтомского; «корень из

В. Хлебников и русская культура XX века

729

нет-единицы», «теорию мнимостей» П. А. Флоренского и их размышле­
ния над оппозицией непрерывносгь/дискретность; «теорию воображе­
ния» Г, Башляра—и «воображаемую филологию» Хлебникова, его же
«воображаемую историю»—и идеи «воображаемой биологии» С. В. Мейе­
на; экологические предвосхищения в «образе бабочки Хлебнико­
ва— Брэдбери» и т. п. Среди этого «и т. п.», в частности, соположение,
«совсем по Н. Бору», двух точек зрения на один и тот же «природный
объект» в стихотворении 1908 г. «Времыши-камыши...», где «берег озе­
ра» преобразуется в «озеро берега»; или утверждение, скорее даже свиде­
тельское показание, о том, что Хлебников предсказал вывод о волновой
природе электрона. (Косвенно оно подтверждается ранним неологизмом
«наимал», ключевым образом «волны» и фундаментальными категориями
«отношения» и «колебания» в образно-понятийном аппарате его творчества).
На этот ряд еще предстоит спроецировать некоторые глубинные па­
раллели из области изобразительного искусства. Это не только «полеты»,
«сны» и «грезы», роднящие Хлебникова с Шагалом, гиперболический об­
раз Пикассо в черновиках «Ладомира», явная, хотя и неисследованная
близость поэта к поискам Филонова, Татлина (не был ли одним из им­
пульсов для идеи «Памятника III Интернационала» образ «руки, протя­
нутой в небо»?) и Митурича и отчетливо социальный вывод в стихотворе­
нии «Бурлюк», но и переклички «звездного» и/или «заумного» языка с та­
кими «заумцами», как Кандинский и Малевич. При этом имела место
«возмущающая роль» Крученых. Многомерность же хлебниковского
идиолекта и интегративное множество его «языков» остаются беспрецедент­
ными и здесь. (Существенно, что его «слово смело пошло за живописью» не
только XX века; ср. Леонардо, принцип «нон-финито» и жанр фрагмента) .
В любой—в том числе архитектурной, скульптурной или музыкаль­
ной—ипостаси творчества Хлебникова ощущается то, что он называл
«великим скрябинским началом»,—взаимодействие «созвучий» и «раззвучий», т. е. поиски новой гармонии, подчиняющей себе старые «дисгармоники». Принципиально «кумулятивные» диалогичность и оппозитивность хлебниковского мышления могут быть описаны через выявление у
него динамической системы ядерных и прочих оппозиций и их обобще­
ние в виде доминант. Тернарная оппозиция Гармония/Дисгармония/Новая гармония оказывается здесь едва ли не самой существенной. Смот­
реть на Хлебникова только с позиций той «школы гармонической точно­
сти», которая связана с именами Пушкина или Блока, неправомерно. По­
иски новой гармонии—от верлибров и словотворческих «начал» до
«сверхповестей»—остаются открытыми в будущее. Йх доминантой было
смягчение ранних заостренных оппозиций при установке на гармониза­
цию природных и социальных, массово-идеологических и личностных
напряжений и противоречий.
Значительность и «тонкая подлинность» Хлебникова были очевидны
почти для всех тех поэтов России первой половины века, чья деятель­
ность определяла «условия правильной духовной работы» (С. Аверинцев)
в наше время. В общем уже ясны и частные коррективы к высоким, но не
всегда точным оценкам Хлебникова Маяковским, Ахматовой, Пастерна­
ком, поэтами последующих поколений. Сложнее обстоит дело с высочай­
шей оценкой его языка как «языка-праведника» и самовитого слова как

730

В. П. Григорьев. Будетлянин

феноменально «уплотненной реальности». Очевидное для Мандельштама
уже в 1913 и 1923 гг. остается для многих сомнительным в 80-е годы. И
вот «путь Блока» как бы исключает «путь Хлебникова», который пред­
ставляется как несовместимый с «художественной честью» русской по­
эзии (И. Роднянская), хотя блоковская стилистика потенциально и реаль­
но включается Будетлянином в свою. «Изначальное противоречие» твор­
чества Хлебникова усматривают в «полном разрыве» у него между «изо­
бражением и смыслом» (Г. Белая), хотя сам поэт считал оппозицию понятие/образ предельно условной и сотни раз наглядно демонстрировал их
эстетически значимое слияние.
Прав ли И. Бродский, утверждая, что «единственный реальный сосед
Платонова по языку»—это Заболоцкий? Глубинная тяга к «невозможно­
му» роднит с ними обоими не только Хлебникова, но отчасти и Блока.
Здесь перспективная проблема. Не менее перспективна задача выявле­
ния системных сходств и различий между Хлебниковым и Белым. Для
всего класса таких задач необходимо разрабатывать методики целостного
сопоставления идиостилей в единстве их стихотворных и прозаических
компонентов, а применительно ко всему процессу развития культуры—в
единстве творческих личностных установок независимо от конкретной
знаковой формы их «идиолектного» жанрового воплощения.
Еще недавно В. В. Карпов полагал, что «генеральное развитие совет­
ской литературы» определяется семью именами: Горький, Маяковский,
Есенин, А. Толстой, Шолохов, Твардовский, Леонов. Сегодня, вероятно,
никто уже не станет ограничивать подобной «семибоярщиной» круг тех,
кто вправе претендовать на «определение генерального развития» совре­
менной культуры в ближайшие десятилетия. Но в мысленном экспери­
менте Хлебников—один из наиболее достойных кандидатов в депутаты
даже такого, предельно узкого по составу, «Верховного Совета культу­
ры». Выборы в него тоже нуждаются не в предвзятых «ситах окружных
собраний, а в беспрепятственном полилоге и беспристрастном анализе и
сопоставлении «предвыборных программ», впрочем, уже осуществлен­
ных кандидатами.

P. S. Статья эта была написана для советско-американского симпозиу­
ма 1989 г. (Гарвард; не состоялся), к 70-летию В. Ф. Маркова, как пре­
дельно сжатое изложение концепции, представленной в тогда еще толь­
ко готовившемся к печати очерке «Велимир Хлебников» (см. выше в
наст. изд.). В этом своем качестве ст., кажется, сохраняет известный инте­
рес и сегодня. В сборник же [Readings 1993] она, естественно, уже не мог­
ла войти даже в расширенном и академически строгом виде. Опублико­
вали ее лишь в 1992 г., юбилейном году Хл, в спецвыпуске газ. «Волга» в
Астрахани. — Еще раз прошу прощения за сохраняющиеся в томе
повторы.

От самовитого слова к самовитому словосочетанию
(А. Белый, В. Хлебников, О. Мандельштам)
1. Границы контекста, в котором творчество Хлебникова оказывается
определяющим или существенно значимым для культуры XX века, рас­
ширяются с каждым новым шагом велимироведения. Слова Мандель­
штама: «В Хлебникове есть все!» (см. недавнюю публикацию Н. И. Харджиева)—придают новую глубину осмыслению связки «Хлебников и
Пушкин». Поучительная работа Ж. -К. Ланна «Флоренский и Хлебников»
заставляет еще раз остро ощутить потребность в дополняющем исследо­
вании—«Хлебников и Флоренский». Досадный просчет С. С. Аверинце­
ва, мимоходом погрузившего Велимира в ветхое язычество (это вызвало
резкие, но в принципе справедливые протесты со стороны А. Иванеску),
не в последнюю очередь связан с тем, что в проблеме «Хлебников и рели­
гия» мы пока за красотой оппозиции вера /мера сами подозреваем в ней
жесткую антиномию. Тем временем читателю внушают давнюю и попрежнему самоубийственную мысль, правда, в новом квазифилософском об­
личье, будто бы Хлебников вообще «не брал в расчет <„.> духовную экзи­
стенцию» человека (см. книгу В. А Сарычева сб «Эстетике русского модер­
низма»). А нам все недосуг выступить как «силе быстрого реагирования»...
Внутренний и внешний долг велимироведов все еще растет быстрее,
чем их возможности ликвидировать хотя бы важнейшие из лакун. Мы, в
частности, не слишком готовы к уже наступающему и неизбежному этапу,
чтобы не сказать—взрыву, особого внимания очень разных современных
«творян» к наследию Хлебникова в целом и к его отдельным идеям и тек­
стам. Одно дело—уважительные вариации Андрея Битова на ритмы
«Зверинца», совсем другое—«закон пошлости», торжествующий в нашей
печати по отношению к строке «Свобода приходит нагая». Особый слу­
чай—странный стилевой коктейль из «Алмазного моего венца» и кота
Бегемота в последней части «Московской саги» Василия Аксенова с ее ко­
том Велимиром (очевидно, ответственным за перевранные стихи) и по­
стыдными— несобственно-прямыми, полукошачьими—фразами о «ка­
ком-то папеньке-орнитологе» и «страшной железобетонной радиосхеме
последней наркотической ночи в Санталове» (развитие мысли «героя» —
Гординера-Пупко: смерть поэта была вызвана «в основном персидской
анашой»). Нетрудно предвидеть: аксеновские идеи «отдаленной гибриди­
зации» вполне осуществимы и на открытом пространстве от И. Глазунова
(«Я не люблю Хлебникова») до Э. Лимонова («Я люблю Хлебникова») и

732

В. П. Григорьев. Будетлянин

от элитарного противопоставления Хлебникову—Клюева (акад. Н. И. Тол­
стой) до многих иных «свободных валентностей» у явных и скрытых по­
луидеологов «Памяти». (Особая тема: линия Хлебников—Чижевский и
линия Рерих—Д. Андреев, а также пророческие «гаммы» М. С. Афгана
или космическая «константа 147» у А. Киселя в «Кладезе бездны».)
Вероятно, стоит посвятить один из круглых столов на Хлебниковских
чтениях проблемам стратегии велимироведения. Потребность в отклике
на книгу Сарычева, надо думать, все-таки уступает необходимости, к при­
меру, «ответа И. Золотусскому», концепция которого в статье «Наши ни­
гилисты» (ЛГ, 17 июня 1992 г.) ставит перед велимироведами непростые
вопросы. Русскую литературу, по критику, характеризует «плодоносный
консерватизм», и она, видите ли, «никогда не поощряла насилия, а зна­
чит, и революции... « (Не говоря уже о Хлебникове, куда мы денем «расстрельщика» Алешу Карамазова, а под подозрением останутся и Блок, и
Гоголь.) Мы узнаём также, что работы Ю. Лотмана, М. Гаспарова и дру­
гие недавние книги и статьи ряда видных ученых, дескать, «помогли вос­
становлению религиозного идеала русской литературы и философии», а
атеисты не вправе даже комментировать того же Достоевского, ибо «соб­
ственное самоощущение» атеиста «есть его бог и его святыня».
При всем уважении к «верую» критика нетрудно заметить в его ста­
тейном самоощущении ту же прискорбную самоуверенность, которая
должна ввергнуть самого И. Золотусского в ненавистный ему сонм кари­
катурных «атеистов». Но что делать нам, велимироведам? По-прежнему
оставлять без исследования образ Христа у Хлебникова и материалы к
«Великому Четвергу»? Заклеймить поэта за «1905 год», «Ладомир», «Ночь
в окопе», «Зангези»? И за «принцип единой левизны» (по Золотусскому, у
нас уже взяла верх «леворадикальная идеология», изничтожающая наш
«духовный золотой запас»)? За «нигилизм»? «Атеизм»? «Революционаризм»? За образ Ленина, который еще недавно обходили у Хлебникова
из трусости, а теперь будем замалчивать как «несвоевременный»? Нет,
как ни важны текстологические проблемы, задачи исследования хлебни­
ковской идеологии, этики и эстетики, в их доступной полноте и взаимо­
связях, невозможно откладывать до будущих времен. Но эти задачи тре­
буют развития в велимироведении оперативной критики (не только в
кантовском, но и винокуровском и лингвопоэтическом смысле термина).
Языковая критика должна стать ее составной частью: безусловные (по ар­
гументам) «слабости» хлебниковского Слова здесь не менее важны, чем
его же недооцениваемые «завоевания».
Вот частный пример языковой критики. В 1984—1985 гг. я сам не
очень настойчиво, но возражал против названия «Творения». Оно и мне
казалось несколько «претенциозным» для «фундаментального однотом­
ника» (Н. И. Харджиев). Однако в конце концов сомнения отступили пе­
ред все же в наши дни очевидной и стилистически правомерной связью
слов «творения» и «творяне». Куда более сомнительным выглядит сего­
дня сильное утверждение, будто бы «такое заглавие пригодно только для
сборника пародий». Ведь заглавие-то в 1914 г. никаких протестов поэта
не вызвало. Пожалуй, еще более неаккуратна простая и тут же разъяс­
няемая Н. И. Харджиевым метафора: «Произведения Хлебникова пора
перевести на русский язык». Ее броскость как бы отвлекается от памят-

От самовитого слова к самовитому словосочетанию

733

иых для филологов обертонов заглавия старой статьи с заушательской
критикой книги В. В. Виноградова—«Нет, это не русский язык!» (и от
неизжитых обвинений самого Хлебникова в «антинародности»).
Если даже такая обычная экспрессема («любая строевая единица по­
этического языка в ее отличии от соответствующей единицы норматив­
ного языка), как «русский язык», требует аккуратности в применении и
особенно—в преобразованиях, то выражение «самовитое слово» (или
«слово как таковое»; оба они словарями, как правило, не толкуются) тем
более просто теряет смысл при некорректном его использовании. Так, в
глазах тончайшего языкознатца Фазиля Искандера «самовитое сло­
во»—это практически слово заумное (см. ЛГ, 9 янв. 1991 г.); ни С. Лакоба, ни кто-либо еще не объяснил писателю, в чем тут дело. Между тем,
как уже приходилось писать, мы вправе видеть в понятии «самовитого
слова» предтечу того самого смысла, который придается сейчас понятию
экспрессемы, в частности, любого слова в стихотворной речи как единого
объекта поэтики, эстетики и этики языка.
2. Границы темы, обозначенной в заглавии, по существу, должны быть
тоже расширены: на протяжении XX века в русской поэзии мы наблюда­
ем более широкий шаг—от почти уже традиционной установки на «самовитый звук» к внешне как будто традиционной же установке на «самовитую строку», но через далеко не традиционные этапы «самовитого слова»
и «самовитого словосочетания».
Внутренняя логика темы—и в первую очередь творчество Хлебнико­
ва,—кроме того, определяет обращение к проблемам «воображаемой фи­
лологии», а через общефилософские категории «отношение», «воображе­
ние» и «преобразование»—к совершенно не исследованным фактам и
«странным сближениям» воображаемых геометрии, филологии (Марр и
Сталин; ср., с другой стороны, противопоставление «лингвистика/внутренняя жизнь» в важнейшем примечании 773 к «Столпу и утверждению
истины», роднящее Флоренского с Хлебниковым, а также стимулирую­
щее значение концептуальных «конструктивных ошибок» у филологов
класса Бахтина и Винокура или, к примеру, у отдельных участников сим­
позиума «Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре» (Роверето и
Венеция, 1989) и под.), истории (Чижевский, отчасти Л. Н. Гумилев, тот
же Афган; ср. весь астрологический контекст), логики (Я. Э. Голосовкер;
ср. работы Г. Башляра о воображении и диалектике познания), биологии
(С. В. Мейен; ср. Лысенко) и др. Сюда же так или иначе примыкает спе­
цифическая проблематика «воображаемой политики» (своего рода вооб­
ражаемый социализм у нас начали строить еще до того, как где-либо был
построен добротный «нормальный», так сказать, евклидовский), различ­
ных ересей и «безумных идей» и даже «воображаемого фольклора» (на­
пример, у Цветаевой—мысль Е. Г. Эткинда).
Расширению подлежит и круг имен собственно филологического веде­
ния. Как минимум, следует учесть «Поэзию как волшебство» Бальмонта,
множество высказываний Цветаевой (в том числе—противоречащие в
чем-то «единому потоку», движению «самовитосги» от звука к строке; ср.
в письме 1928 г.: «Ваша стихотворная единица пока фраза, а не слово
(NB: моя—слог)»), «Ключи Марии» Есенина, все наследие обэриутов и
чинарей, существо установок Кручёных, Терентьева, Гнедова, Туфанова,

734

В. П. Григорьев. Будетлянин

Чичерина и, конечно, интерпретировать и оценить, на этом фоне, совре­
менную теорию и практику «лингвистического неповиновения» И. Брод­
ского и позиции «молодых» — Вл. Аристова, С. Бирюкова, А. Драгомощенко, А. Еременко, И. Жданова, Н. Искренко, Вс. Некрасова, А. Парщикова, О. Седаковой, С. Сигея и многих других «шести- и девятидесятников».
Это позволит определить типологию «воображаемых филологий», ие­
рархию их уровней и перспектив. Ср. отдельные тезисы типа «И невоз­
можное возможно» у Блока, «ошибки» языкового самоосознания у Пас­
тернака, «что-то хлебниковское» у Глазкова, идеи «языкового расшире­
ния» у Солженицына, небезынтересный ряд филологических фантазий
(Л. Леонов, Л Югов, О. Сулейменов, К. Кедров...) вплоть до недавнего
роскошного издания «Худлитом» книги «потрясных» откровений Л. Наровчатской (с «напутным словом» акад. О. Н. Трубачева, полуиронически
рекомендующим автору — велимироведов).
3. В «Глоссолалии» (1917; опубл, в 1922) А. Белый в рамках своей вооб­
ражаемой филологии создал «поэму о звуке», которую, по авторской уста­
новке, «критиковать научноС..) совершенно бессмысленно» (ср. у Хлеб­
никова: «Пусть сравнительное языкознание придет в ярость»). При несо­
мненном сходстве мыслей Белого и Хлебникова, а отчасти и их художест­
венной практики все же «Глоссолалия» в основном замкнута на идею «са­
мовитого звука» и на «знакомство звуков» (ср. ниже цитату из А. Ахмато­
вой). В ней автор не столько «дополняет» Хлебникова, сколько редуциру­
ет его идеи «знакомства корней», разных типов «скорнения», хотя в дру­
гих работах Белый-исследователь исключительно близок к постулатам
«слова как такового», слова как экспрессемы, особенно—в «Поэзии сло­
ва». Так что в 1922 г. Мандельштам имел известные основания противо­
поставить Хлебникова—Белому (и имажинистам).
В ЗО-е годы противопоставление утратило остроту—в стихах памяти
Белого о нем говорится как о «звука первенце»; ср. также: «И русских
первенцев блистательные споры». Но теперь «погружаться в самую гущу
русского корнесловия» пришлось самому Мандельштаму. Это было тем
естественней, что еще при жизни Хлебникова он глубже других оценил
самовитое слово как слово, обладающее «чудовищно уплотненной реаль­
ностью», т. е., в нашей интерпретации, множеством эстетически значи­
мых контекстов употребления, входящих в структуру слова как экспрес­
семы. (Вспомним, что, по Бахтину, «каждое слово пахнет контекстом или
контекстами, в которых оно жило», и сравним эту мысль с упомянутым
примечанием 773 у Флоренского.)
Не кажется невероятным, что Мандельштам по существу уже сделал и
следующий шаг—к идее «самовитого словосочетания». По Ахматовой,
поздний Мандельштам «начал проповедовать систему “знакомства слов”.
Он так и говорил: “Надо знакомить слова друг с другом” (...)». Его собст­
венная рефлексия на этот счет после «Разговора о Данте», в необходимой
полноте и деталях, очевидно, невосстановима. Хлебниковские «намеки
слов» в «Свояси» обрели полную ясность в «Досках судьбы»—мандель­
штамовские «намеки словосочетаний» судьба прояснила «на игольное
только ушко». Тем не менее «Стихи о неизвестном солдате» и другие
поздние тексты дают некоторые основания для черновой догадки: в сло­
восочетаниях типа «эфир десятичноозначенный», «ясность ясеневая, зор­

От самовитого слова к самовитому словосочетанию

735

кость яворовая», «воздух стриженый» и др., в настойчивых сложных ело*
вах и паронимических напряжениях последних лет перед нами не про­
стое подтверждение ранее сложившихся черт мандельштамовского идио­
стиля, но и нечто большее—своеобразные семантические эксперименты,
поиски новых смыслов, как бы выходящих за пределы традиционных ме­
тафор-загадок и паронимических парадигм в направлении неологизмовсловосочетаний. Они существенно отличны от экспериментов А. Введен­
ского, но вместе с ними оказываются метабиотически связанными с оппо­
зицией Хлебников/Крученых по отношению к «самовитому слову» и «бук­
ве как таковой».
К обсуждению перекличек между хлебниковским опытом «ословле­
ния» типа верлад, стонстен, стыкстран и под. и уникальной строкой 1937 г.
«Балкон-наклон-подкова-конь-балкон» мы, по-видимому, еще не готовы.
Но существо предполагаемых оппозиций и опыт поисков современной
«молодой поэзии» напоминают нам о том, что «сложность» идиостиля са­
ма по себе не синонимична его творчески-познавательной «мощности».
Последняя зависит от качеств нащупываемой поэтом и предлагаемой
нам «модели мира», ее сверхзадач, «осад», которыми занят поэт и кото­
рые определяют—как средство их решения, а не самоцель—и меру
«сложности» идиостиля.
4. Недавно еще одно самовитое слово Хлебникова дало имя новому из­
данию: по информации критика Сергея Чупринина, в Калуге вышел
пробный номер журнала «Воум!», посвященный исключительно верлиб­
ру. (Уважаемый Валерий Сафранский! Мой «быум» очень хотел бы во­
очию познакомиться с Вашим редакторским «гвоздем мысли, вогнанным
в доску глупости». Не предполагаете ли Вы, кстати, сделать свой журнал
и органом велимироведения?) Верлибрами ни Белый, ни Мандельштам
«не злоупотребляли». «Мощности» же хлебниковских верлибров, на мой
взгляд, пока в основном простаивают. Но ведь именно строка верлиб­
ра—это в потенции та идеальная «самовитая строка», мысль о которой,
опираясь на учение Тынянова о стиховом ряде и на практику Хлебнико­
ва и Мандельштама подкрепляет, как кажется, и догадку М. Л. Гаспарова
о роли «антиэмфазы» в русском поэтическом языке XX века.
5. Воум—чисто эмоциональный неологизм-оценка. В «благовесте ума»
есть и самовитый лаум—«широкий, розлитый по наиболее широкой пло­
щади, не знающий берегов себе, как половодье реки» (ср. Гароди), а в
черновиках характеризующий «социалистическую > мысль». Вправе ли
мы сказать, что хлебниковский лаум, «высокие начала противоденег» и
«Воззвание председателей Земного шара», с одной стороны, и свободный
рынок «цивилизованного мира», его «моральные практики» и «Манифест
профессора Ф. А. Хайека» как вершина «экономического либерализма XX
века»—с другой, абсолютно несовместимы? Суть вопроса в том, что для
ответа на него, признав воззрения Хайека некоторой «нормой», мы долж­
ны вместе с тем внимательно исследовать все хлебниковские контексты,
так сказать, социально-экономической природы. Это—«вдохновенный
строй», поединок «с прибоем рынка», «зоркими соблазнами выгоды» и
«горами денег», «замок цен» из «камней ударов сердца», идеи свободы,
равенства, совести и справедливости, контексты слов труд, община, вла­
деть, собственность, право, закон, обязанность и под. Не повторяя, но и не

736

В. П. Григорьев, Будетлянин

игнорируя стереотипные оценки класса «утопическое», необходимо и
здесь выявить специфику «будетлянского воображения»—основные на­
чала «воображаемой экономики» Хлебникова, соотнеся их затем хотя бы
с идеями сахаровской конвергенции.
Возможно, сегодня эти начала, в глазах социологов и публици­
стов,—«полная и для всех очевидная хренота», как, в духе «постмодер­
низма», выразился по другому поводу автор новой полуиронической экспрессемы А. Соколянский, утверждающий, впрочем, что именно «хрено­
та спасет мир». Жаль только, что вот «душу хренота не спасет, это уж точ­
но». Но что это за душа вне мира и что это за мир, «лишенный души»?
Самовитый в своей материальной и духовной полноте хлебниковский
«мир как стихотворение» с его «вселенской душой» способен красотой и
силой этического воображения «спасти» и себя, не «надорвавшись» при
этом, и наши самовитые, по замыслу или по определению, души. Даже
те, которые все еще «жестоки, как грабли». Потому что и они—«звуки
миров», и им могут стать внятны самовитые слова, строки и целые «само­
витые песни».

P. S. Астраханцы (Г. Г. Глинин и др., 1992) напечатали и эту работу.
Перечитав ее сейчас, я вижу в ней, во-первых, еще одну попытку «полистилистического синтеза» в «плане выражения», использующую полупублицистический дискурс ради пропаганды идей Вехи и даже внешних
достоинств его идиостиля. Что касается тезисной беглости «плана содер­
жания», то, во всяком случае, статья оказывается неосознаваемым провоз­
вестником и цикла работ о Хл и ОМ, и последующих мыслей о «принци­
пах XX века».

К поэтике и эстетике авангарда
1.Рукописи, как избы, горят и «горят»—проблемы, а иногда и идеи ос­
таются. Спасаясь от полного квазиидеологического разгрома в издатель­
стве «Наука», один из кусков большой работы, открывавшей погублен­
ный в 1977 г. «черным рецензентом» сборник «Проблемы лингвистиче­
ской поэтики» (ПЛП), все-таки увидел свет. Под заглавием «Лингвисти­
ка. Поэтика. Эстетика (О разных подходах к поэтическому языку)» он на­
шел приют в малотиражном саранском сборнике1. Причиной погрома
были симпатии авторов и редактора ПЛП к «лингвопоэтическому аван­
гарду»2 , Этот эпизод3 вспоминается прежде всего потому, что (1) и сего­
дня, обращаясь к поэтике авангарда (Л ), мы оказываемся, в частности,
перед старой проблемой «самовитого слова» Хлебникова (Хл), т.е. асим­
метрическим отношением между уже преобразованной в поэтическом
языке единицей лингвистической поэтики (ЛП) и «той же самой» экспрессемой как фактом эстетики с ее аксиологическим измерением; (2) со­
храняется давний соблазн «перескока» (метафора М. М. Бахтина) через
современную лингвистику, ЛП и поэтику слова к ветхозаветному «пер­
вичному слову», Л Ф. Лосеву, антилингвисту В. В. Кожинову или тому же
Бахтину, но как бы изъятому из критики его концепций (Р. В. Дуганов;
Н. И. Толстой; В.С. Библер); (3) снова на первый план выходят пробле­
мы поэтической лексикографии. В ПЛП они затрагивались попутно с
опорой на разработки 60—70-х гг.—в 90-е возникли новые задачи.
2.Отношение как «то, чем может разниться единое», Хл возвел в ранг
фундаментальной философской категории как будто лишь в своей гносео­
логии4 . На самом деле философия, поэтика и эстетика Хл образуют тес­
ное единство. Заслуживают внимания такие два факта. (I ) С открытием
«основного закона времени» новый стимул получила и «воображаемая
2 См.: Стилистика художественной речи. Межвузовский тематический сб. <...>
Саранск, 1979. С. 4—19. другой кусок см. в сб.: Лингвистические аспекты исследова­
ния литературно-художественныхтекстов. Калинин, 1979. С. 57—68.
2 Понятие «авангард» используем в широком смысле. См.: Григорьев В. П. Хлебни­
ков и авангард (печатается в материалах конференции «Искусство авангарда: язык
мирового общения» — Уфа, декабрь 1992 г.).
3 Подробности см. в книге автора «Из прошлого лингвистической поэтики и ин­
терлингвистики» (1993; в печати).
4 Ср. мысль Мандельштама в те же годы о науке, построенной «на принципе свя­
зи, а не причинности» (ст. «О природе слова»).
24— 1826

738

В. П. Григорьев. Будетлянин

филология» Хл. «Двоек и троек священные рощи» вошли в противоречие
с Д-словами и Т-словами «звездного языка», который тем самым оказался
недостаточным5. Возникает новая оппозиция «слов на Д», олицетворяю­
щих дух, добро, движение—жизнь, и «слов на Т», за которыми трение,
тупик, труп—смерть: свой структурализм Хл уже скорректировал свое­
образной «теорией фюсей». (2) В начале 10-х годов, обосновывая «вообра­
жаемую логику», Н. А. Васильев попутно ссылается на утопию—«вообра­
жаемую социологию» и на «воображаемую историю—Uchronie» Ш. Б. Ренувье6. В недавно переизданной работе 1926 г. «евразийца» отца Ге­
оргия Флоровского также упоминается это имя, правда, в иной связи7 .
Существенно, что задолго до Хл в основе философии Ренувье лежала
именно категория Отношения.
З.Без Хл восприятие поэтики и эстетики А. , его духа, сути, смысла и
границ самого понятия особенно неадекватно. Усилим этот тезис: без Хл
неадекватно осмысление культуры XX века в целом, ее итогов и перспек­
тив. Но как личность и образ Хл все еще в значительной мере мистифи­
цирован. Б. Гройс возлагает на него ответственность за весь русский фу­
туризм («будетлянство»), доходя до обвинений в расизме (!). С. Аверин­
цев то видит в Хл дохристианское язычество, пагубное юродство или па­
рарелигиозность, то подводит его под якобы «общий знаменатель»
А. — «дух утопии», отлучая Хл от Мандельштама и Ахматовой, вопреки
их взаимным притяжениям8. В каком-то фантасмагорическом «заединстве» выступают работы Г. Гачева, душу которого Хл, «конечно не кормит»,
«метаэстетика» В. Лёна с ее <единой, не различающей А. и а.> «крученых-хлебниковской просодией», аксеновский «кот Велимир», глава о Хл
в «Эстетике русского модернизма» В. А. Сарычева и глава «Графоманство
как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие)» в «Блуждающих
снах» А. К. Жолковского, который надеется, что в Хл «отныне будет слы­
шаться скандирующий гигант от графомании»9. Очевидна неполнота
представлений об Л без исследования тем «Хл и Мандельштам», «Хл и
Цветаева», «Хл и Платонов», без последовательного «и Хл» в коммента­
риях к новым изданиям «заумников», «чинарей» и обэриутов—нам как
бы всерьез предлагают смотреть на мир «через фильтр постмодернизма»
(Вяч. Курицын). Легенде о Н. Федорове как «учителе» Хл спешит на сме­
ну сверхмерная вера в близость Хл и Малевича. Еще не сопоставлены
5 Он был недостаточным (или — нейтральным) и в отношении словотворческих
оппозиций типа творяне f дворяне еще до открытия «основного закона». См. к этому:
Григорьев В. Заумец и Главздрасмысел // Заумный футуризм и дадаизм в русской культу­
ре/ Под ред. Л. Магаротто. М. Марцадури, Д. Рицци. Bern etc., 1991. С. 9—20.
6 Васильев Н. А. Воображаемая логика. Избранные труды. М., 1989. С. 68.
7 Флоровский Г. В. Метафизические предпосылки утопизма И Вопросы философии,
1990, № 10. С. 88.
8 Ср.: <...> тот, кто слышит глубинный смысл поэтической мысли, будет жить ли­
бо в мире Хлебникова, либо в мире Мандельштама» (Н. Я. Мандельштам). Вспомним,
кстати, что Мандельштам описывал Данта как «авангардиста».
9 Оппозицию Ж / Г Хл в опытах «звездного языка» как будто не заострял. И вот
сама жизнь так неожиданно и откровенно подбросила ему «рифму» между Жолков­
ским и... Галковским.

K поэтике и эстетике авангарда

739

«гносеологические поэтики» (Я. Друскин) Кандинского, ç его «принци­
пом внутренней необходимости», и Хл, с его «принципом единой левиз­
ны»; увы, искусствоведы не откроют филологам глаза на сущность «само­
витого слова»,
4. Словарные формы представления поэтики и эстетики А. могут быть
различными: идеографические тезаурусы, словари неологизмов, образов,
тропов, образных парадигм и т.п., вплоть до Codex’a poeticarum
(Е. Д. Поливанов). Как правило, это—работы, адресуемые филологам.
Их реализация связана с «возмущающей ролью исследователя» как
при отборе источников и контекстов, так и при выборе языка описа­
ния. Коллизии же между поэтикой и эстетикой слова очевидны на при­
мере представления читателю ограниченного множества «наиболее яр­
ких, удачных, эстетически значимых» из многих тысяч неологизмов Хл10.
Обозначим идею Словаря языка русской поэзии XX века, опираю­
щуюся на понятия «самовитого слова» (и экспрессемы) как «чудовищно
уплотненной реальности» (Мандельштам) и «аббревиатуры высказыва­
ний» (Бахтин). Будет ли это (по объему) «Поэтический Ожегов» или сразу
«Поэтический Даль», зависит от спонсоров. (Возможен и «Опыт» в виде
статей на одну только букву, скажем, В). Но «по идее» это один из тех «за­
делов», который мог бы укрепить «процесс включения» (Е. П. Челышев)
фундаментальной науки в практику, отвечая культурным ожиданиям
«рядовых» обладателей нормативного ожеговского словаря. Условимся
для начала о работе по конкордансам к десяти поэтам: Анненскому, Ах­
матовой, Блоку, Есенину, Кузмину, Мандельштаму, Маяковскому, Пас­
тернаку, Хлебникову, Цветаевой. Споры о первоочередных персоналиях
решаются простым предоставлением конкордансов к Брюсову, Гумилеву,
Вяч.Иванову, Клюеву, Ходасевичу и другим достойным поэтам. Целесо­
образно в дальнейшем включение и единичных контекстов, демонстри­
рующих и «этическое измерение» языка, ту или иную «совесть слова»
(Аверинцев) и/или чисто игровые находки типа: А ты бы, ты бы, ты бы,
ты бы барыней была, Нежнее красной рыбы бы, как банный пар бела—в
статью БЫ. Опасение, что в таком словаре «исчезнут идиостили»
(Ю. Д. Апресян), снимается паспортизацией (и датировкой) любого из от­
бираемых для Словаря контекстов и тем соображением, что идиостили
как стили мышления будут «торчать в разные стороны» из каждой леммы
(или отсутствовать как знаки слабой или «минус-рефлексии» над ней). Ис­
толкование контекстов следует по возможности свести к экономной и об­
щепонятной системе помет. Эстетика слова должна говорить сама за себя
без набора характеристик, разъясняющих лишь сложность поэтического
преобразования слова. (Ср. [Поэт и слово 1973]).
Система таких последовательно совершенствуемых словарей для на­
циональных поэзий XX века сделала бы разрешимой задачу сопостави­
тельной эстетики А. в узком смысле (и в лексикологическом аспекте).
Хронотоп А. в широком смысле, надеюсь, тем временем станет более оп­
ределенным.
*°См. перечень «236 избранных неологизмов Хлебникова» в кн.: Григорьев В. П.
Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1986. С235—237. Ср. также
С. 165—174.
24*

740

В. П. Григорьев. Будетлянин

.... .............................

P. S. A эта работа была напечатана в 1993 г. в Тамбове, иждивением
прежде всего В. Г. Руделёва и С. Е. Бирюкова. Для автора она знаменова­
ла и продолжение внимания к теме «Хл и ОМ», и поворот к новому пред­
ставлению об авангарде, и возобновление попыток охватить авангард
лексикографически, на этот раз словарем «Самовитое слово» [ВГ 1993 б,
1994 а, 1994 д]. Отсюда и тема «Будетлянство и кубофутуризм» [ВГ 1999 б];
см. в наст. изд.

(Оппонирую О. Г* Ревзиной)1

В докладе О. Г. Ревзиной неоднократно упоминается о цветаевской
паронимии. Позволю себе много раз слышанный, паронимически крепко
сбитый вопрос-недоумение: «Разве Ревзина не доктор [наук]?» Давно по­
ра авторитетнейшему исследователю языка Цветаевой «ходить в докто­
рах». Доклад, автор которого детально разработал оригинальную кон­
цепцию ЛП,—незаурядное, но и естественное событие. Предъяви ассоциативист сегодня стимул «Ревзина», реакцией была бы «ЛП», а живым
отзывом на «ЛП» будет имя «Ревзина». Цепочка образов свяжет его с эн­
тузиазмом 50—60-х годов, молодым И. И. Ревзиным и «функциональным
подходом» к языку, тем творческим содружеством, в котором ОГ начина­
ла как исследователь ЯХЛ.
Ее доклад—очевидное событие в ЛП. Если это не «новое направле­
ние», то лишь в том смысле, что из публикаций ОГ мы уже знакомы с его
идеями. Собранные воедино, они обнаружили собственную внутреннюю
динамику и разноуровневые «приращения смысла». Текст доклада будут
изучать, с концепцией—спорить. Но подчеркну, что нам предложены
впервые за многие годы целостная концепция ЛП и последовательный
подход к ПЯ. Это большая заслуга. ОГ внесла весомый, этапный вклад в
раскрытие «новых горизонтов» современной ЛП—20.
Ваш оппонент—лицо исключительно заинтересованное: «Мой Хл» и
«Цв ОГ»—по-разному «знаковые фигуры» XX в. Исследовательски они
не сопоставлялись. Хочется немедленно рассмотреть «все» в докладе с по­
зиций, как писал М. В. Панов, «самовитого развития поэзии» и в контек­
сте культурологических разноречий в суждениях об авангарде, инерци­
онного неразграничения понятий будетлянства и кубофутуризма etc. Но
доклад очень многопроблемен, а объем отзыва жёсток и жесток. Попыта­
юсь лишь не упустить самого важного из основного в докладе, разумеет­
ся, на мой взгляд. Концепт ПЯ, общую концепцию ЛП и словарь ПЯ Цв
доклад представляет в единстве. Все же это вполне самостоятельные сю­
жеты, и, приветствуя доклад как целое, попробую посильно оспаривать
кое-что в них, отчасти взятых и поодиночке.
1 Сокращения: ОГ—О. Г. Ревзина; ЛП—лингвистическая поэтика, ЛЭ—лин­
гвистическая эстетика, ПЯ—поэтический язык, ЯХЛ—язык художественной лите­
ратуры; ОМ—О. Мандельштам, Хл— В. Хлебников, Цв — М. Цветаева; цифры вне
скобок—указания страниц доклада.

В. П. Григорьев. Будетлянин

(...) Работы ОГ говорят сами за себя; не стану задерживаться на переч­
не того, чем ЛП обязана ОГ: для степени «доктора» хватило бы и ее цик­
ла работ о Цв. Поэтому сосредоточусь на дискуссии—общих тезисах док­
лада и концепции ОГ. Дискуссия же связана с контекстом диссертации
ОГ, а он многомерен и неоднозначен.
1. Дорога ЛП широка, следующие по ней направляются как будто к
единой цели. Но (1) (...) ЛП только начинает ставить вопрос о ее преоб­
разовании в ЛЭ, а внутри ЛП нет единства по многим кардинальным
проблемам. (2) Пока постструктурализм или деконструктивизм, не разре­
шив кризиса структурной филологии, лишь углубили его: уже не какойто П. И. Чичиков, а всеевропейский искуситель и «комсомольский аван­
гардист» Р. Барт загоняет нас в тупик. (3) Постмодернизм, метапоэзия
сводят литературу к метаязыку, игре в эпигонскую «мелкую философию»
на почти ньюэйджевской окрошке из идей Хайдеггера или Борхеса, На­
бокова или Бродского... И добро бы такая литература становилась «эли­
тарной» версией былого огоньковского кроссворда для поклонников
Вяч.Курицына. Однако перед нами поток пародий (но авторы этого не
осознают) на драму идей, поэзии и философии Хл, трагическую глубину
его творчествах...). (4) конечно, что им Хл? Но высокоумные эпистемы по­
глощенных метареальностью авторов сводят на нет познавательную ком­
поненту ПЯ; «эстетическая гносеология», по Д. С. Лихачеву, и «гносеоло­
гическая поэтика», по Я. С. Друскину, наглядно пасуют перед эпистемо­
логией и деконструкцией. Отмечу, что на этом фоне стало леопольдовски-дружным соседство ссылок у ОГ, 9, на новации Барта и «эклектику»
(с позиций ОПОЯЗа) Жирмунского. (5) Еще неизвестна реакция ЛП на
свежий кризис в бахтиноведении: взглянув на Бахтиниану амбициозны­
ми «глазами метафизика», философ Н. К. Бонецкая как «истинная хри­
стианка» провозгласила анафему полифонизму, карнавалу и всей «мета­
лингвистике» Бахтина. «Хороши», правда, и ее оппоненты по витебскому
«Диалогу» (1, 1998): для них, как и для нее, проблема «Хл и Бахтин» не
возникла и после В. Д. Дувакина.
2. Расширяя этот блок контекста, мы придем к общим «принципам XX
века», системе его духовных завоеваний—в методологии, науке и этике,
с глубинными связями между ними. Назову, к примеру, семь из таких
принципов. Это: (1) «принцип интеллигентности» Чехова и (2) «принцип
помощи делом» Нансена (названия—мои); (3) «принцип единой левиз­
ны» (читать: новизны) Хл; ср.68, а также: а) «принцип единой полноты»
Пушкина (название—мое), писавшего о «двух родах бессмыслицы»; б)
отношения между ПЯ и вербализацией художественного мышления, ра­
ди которого развивается «диалог поэта с языком», 31; так что ЛП все же
будет должна расщепить «контекст» в модели Якобсона на «уже познан­
ный» и «гносеологические добавки» поэтов; (4) ранний «принцип мета­
биоза» того же Хл (это понятие—парное к симбиозу); (5) поэтически
пред-, пред-, предвосхищенный Хл «принцип дополнительности» Бора
(ср. такое его следствие: понятию «Истины» дополнительно понятие «Яс­
ности»!); (6) этико-методологический «принцип сочувствия» С. В. Мейена
(1935—1987): «Надо мысленно стать на место оппонента и изнутри с его
помощью рассмотреть здание, которое он построил»; ощутимы связь с
Бахтиным и обратимость принципа: интеллигентная потребность в оппо­

(Оппонирую О. Г. Ревзиной)

743

ненте требует и полной самоотдачи себя как оппонента «чужому» (а не
«молчальника»; т.е. Мейен близок и Чехову,, и «этике филологии», по
С. С. Аверинцеву); наконец, (7) «принцип метатеологии» Я. С. Друскина
(название—мое; глубоко верующий Друскин сформулировал принцип
как бы в духе «воображаемой логики» Н. А Васильева и в виде, цитирую,
«неприличного евангельского» или «поэтически-философско-религиозного» вопроса: «Верим ли мы в то, во что утверждаем, что верим?»)
В вопросе Друскина не идет речь о каком-либо лицемерии—сутью
своей он обращает нас к началу доклада. Неужели ОГ так уж уверена в
противостоянии сегодня именно «соссюровской» и «культурологической»
парадигм, б-? Слабость первой преодолевали Хл, МЛК, ОПОЯЗ и струк­
турализм. Вторая развивалась вместе с первой (причем Бахтин или Шпет
работали и «вне Соссюра»). Действительно же новая культурологическая
парадигма предполагала бы не только интертекстуальную подпарадигму,
ср. 14—18 (а ее развивали еще С. П. Бобров или Н. И. Харджиев), и не
только непосильную пока «синтезирующую» метарефлексию над «всем»
значительным в XX в., но и разработку интеридиостилистики. Меня уди­
вила вера ОГ в то, что «единственным и истинным объектом» ЛП остает­
ся ПЯ «как таковойС.)», 7. Этапный спор С. И. Бернштейна с Б. М. Эй­
хенбаумом в 1925 г. о языке и литературе здесь позабыт. ЛП как чисто
«языковедческая дисциплина» даже при «изучении межтекстовых свя­
зей», 11, осталась бы вне ЛЭ и той «парадигмы принципов», которую я
привел выше. О глубокой критике H. С. Трубецким раннего Якобсона за
эстетическую слабость (при уязвимости и этой критики) ОГ лишь упомя­
нула (сн.104). А ведь тогда Якобсон-небудетлянин фатально капитулиро­
вал, переименовывая эстетическую функцию в «поэтическую» (ср. 20:
цит. из Мукаржовского).
Несколько смягчая свое «соссюрианство», ОГ признает для ЛП необ­
ходимость «выйти за пределы лингвистики и обратиться к понятию эсте­
тического», 13. Я поддерживаю спор ОГ с Б. М. Гаспаровым о роли ра­
ционального в ЛП и с интерпретационной техникой И. П. Смирнова, 6 и
19, 18. Но в целом первая часть доклада, пожалуй, излишне толерантна
при обращениях к постструктурализму, а Бродский-мыслитель, кажется,
переоценен, 16. В прямой ущерб моей дорогой экспрессеме, упоминае­
мой ОГ, 10, но «оставленной без последствий». Уступки ОГ деконструктивистской агрессии легко понять в сложном пространстве поисков «истин­
ной ЛП»: путь к боровской Ясности пока загроможден.
3. Контекст доклада ОГ создан (и) множеством работ последних лет.
Отмечу лишь две очень разные книги двух очень разных
Гаспаровых—Б. М. (Язык, память, образ(...), 1996) и М. Л. (О. Мандель­
штам. Гражданская лирика 1937 г., 1996), а также последний [пятый] том
из «Очерков истории языка русской поэзии XX в.» (1995; ОГ поместила в
нем целостное описание идиолекта Цв). Что объединяет эти работы как
в лучшем смысле провокативные, включая и кое-что из их «переборов» и
«проторей»? Как выразился М. Л. Гаспаров, мы—«смежники». Между
тем «внутренние законы динамической поэтики» (Очерки, 496) устанав­
ливаются, как правило, без выявления гносеологических доминант идио­
стилей (идиолектов?). Сопоставительные оценки изгоняют как «оскорб­
ление поэтов иерархией» и «перенос тоталитаризма в эстетику» (там же.

В. П. Григорьев. Будетлянин

744

504—5; ср. Б. Гройса etc.). М. В. Панов пишет об «абсолютности» творче­
ства поэтов, хотя она все равно поверяется относительным, но необяза­
тельно же пристрастным «гамбургским счетом». С этим связано то, что и
как далее в докладе говорится о «когнитивной целеустановке» и «когни­
тивном комплексе», 44, 71—78.
В итоге: у Б. М. эстетическое отступает перед лингвистическим", у
М. Л. — в анализе «Оды» ОМ—оценочное и лингвопоэтическое перед по­
литическим-, у ОГ — идиостилевое (и оценочно-интеридиостилистическое)
перед идиолектным, ср.35, а референтное (заязыковое)—перед познани­
ем языка и «внеоценочным», 81 и 30. Здесь, правда, М. В. Панов, М. Л. и
ОГ—Союзники и мои Оппоненты. А все же доклад ОГ, надеюсь, лишь
пока, обошел оппозиции Система ! Асимметрия (ср. не развиваемое ОГ
упоминание об «асимметрическом дуализме» — 32), и Авангард / авангар­
дизм. Ближе к началу, чем ссылка на Трубецкого, но тоже сиротливо зву­
чит у ОГ справедливое требование «лингвистико-филологического описа­
ния», 19, 13. Номинация кажется неудачной не только в плане выраже­
ния: недостает компонента «философско-» и уж как минимум «эстетико-».
Еще раз: никто не хочет взять на себя труд «расщепления» якобсоновского «контекста», объединив в новой, после 1966 г., попытке опыт Хл, Ли­
хачева и Друскина с идеей экспрессемы как развития бахтинской «аббре­
виатуры высказываний». Как всегда, поэты обгоняют филологов. Ср. ту
же идею самовитого слова и экспрессемы в сближении всего двух строк у
Людмилы Колодяжной:
В каждом слове, как в комнате, мечется старое эхо
и

В каждом слове, как в комнате, новое эхо томится.

4. Пришло время сказать еще об одном, специфическом контексте.
(...)Давайте, наконец, вдумаемся, какова же культурологическая цена античеховского умолчания о ряде таких фактов: (1) Л К. Жолковский без­
наказанно опускает Хл до уровня Лебядкина и Лимонова; (2) В. Л Успен­
ский в НЛО (24, 1997, 207—8) приписывает Хл чудовищное двустишие
(«Могучий и громадный, далек астральный лад. / Ты жаждешь
объясненья—познай атомосклад»: (...) (3) «Русская мысль» допускает на
своих страницах (№ 4201, 1997) (...) погром Хл (и П. В. Митурича) уси­
лиями Гр. Амелина и В. Мордерер. Вот он — рейтинг Хл у нашей «неин­
теллигентной интеллигенции».
Ср. факт совсем иного рода: наш с ОГ контекст получил радующую
поддержку в только что защищенной докт. дисс. Л. Л. Гервер «Музыка и
музыкальная мифология в творчестве русских поэтов (первые десятиле­
тия XX в.)». Музыкальная ипостась Хл (и Л Белого, отчасти Цв) нашла в
ней «пилотное» раскрытие, подобное раскрытию ОГ словесной ипостаси
Цв. Я вспомнил об этом, знакомясь у ОГ с тонким анализом пути Цв от
многоголосия к полифонии, 53—59, 70.
Если в заключение контекст доклада ОГ совсем сузить до частных раз­
ногласий оппонента с диссертантом, то стоит привести небольшую вы­
борку-сводку.
По ч. 1: (1) местами ПЯ отождествлен со стихотворным, 13, 21... Оппо­
зиция стих / проза вообще заслуживает у ОГ большего прояснения; (2)

(Оппонирую О. R РевзишпЬ

745

(...) на с. 17 мне стало понятно, почему «эстетическое Я» 19-летнего Хл
уже было «ярым противником Канта»: «незаинтересованность в сужде­
нии»—едва ли это та установка, которой руководствовалась и Цв. Здесь
же можно понять ОГ так, что «завершенность текста»—непременное
требование к нему. Но это противоречило бы, скажем, идеям ОМ на этот
счет («кусочки», «образник» etc.); (3) говоря о «целостном описании по­
этического идиолекта», 20, ОГ не обсуждает (ни меры такой целостности,
ни важной оппозиции идиолект / идиостиль). Рассел с его «Словарем» и
Пригожин с его аттрактантами пока работают у ОГ на «референциаль*
ную концепцию» ПЯ не в Полную силу.
По ч. 2: (1) художественная проза и здесь как бы оттеснена на второй
план; недостаточно прояснено противопоставление прозаических «вы­
сказываний» стихотворным «строкам», почему-то «равновеликим»; совсем
ли они лишены «первичной референциальной соотнесенности с внеязыковым миром», 28—29? Это место можно истолковывать по-разному, не
как очевидный «перебор»; но в книге хорошо бы уточнить и роль «вто­
ричных референциальных распечаток», 21—22, в неигровых когнитив­
ных ситуациях; иначе останется сомнение: не Ипполита ли Ипполитыча
имеет в виду «прозаическая форма речи»? Обоим же «модусам существо­
вания» можно сопоставить меру и шкалы. Стоит также учесть споры во­
круг ритмизованной прозы и природы верлибра; (2) еще Н. И. Конрад
предвидел наши трудности при разграничении понятий «эстетическое» и
«художественное». ОГ, если не ошибаюсь, не дает разъяснений этой про­
блемы, хотя «тематическая составляющая» идиолекта, 35—42, ср. 57, ри­
суя «картину мира», не добирается до «полной идеологической модели»
искомого ОГ мироустройства по Цв; (3) известным «перебором» предстает
анализ строк Цв о «дрожании» жизни, 24, которое проявилось вовсе не в ка­
ждом слове строфы; но здесь же и «недобор»: забыто про гласный [и], обой­
ден вниманием горький опыт увлечения безудержным поиском анаграмм.
По ч. 3: ОГ не отвлекается на «критику» идиолекта Цв. Я немного от­
влекусь на лексикографическую критику «Словаря ПЯ Цв». Заглавие
Словаря было бы строже, называйся он «Словарем поэзии Цв». Мне в
нем недостает: (1) контекстов (и их ритмов, некоторых рифм); так, из
статьи ВЕРХОВНЫЙ читатель даже не узнает, что речь идет о верховном
рудокопе (ср.53—55); (2) собственных имен (разлучаемых с нарицательны­
ми, 59; но ведь для поэта каждое слово—в потенции—имя собственное,
самоназвание; (3) прямого представления эволюции (хронологии) цвета­
евского словоупотребления; (4) ряда референтов в статьях типа ДРУГ
etc.; (5) сомневаюсь, что в преобразованиях слов поэтами релевантны раз­
личия между прямыми и переносными значениями слов общего языка. Ка­
жется более важной, чем изредка, но применяемая ОГ помета /перен./, от­
сутствующая череда помет «речь персонажа», «ирон.», «загл.» (в отличие от
«назв.»; ср. в Словаре [Спасские] ВОРОТА) etc. А в Словаре шесть статей
ВРЕМЯ, по пяти—ГОРЕТЬ и ЛЕЖАТЬ, семь—БЕЛЫЙ, девять—ЗЕМЛЯ,
одиннадцать—ЛЕГКИЙ... Лингвистическая чистота таких процедур не­
удобна читателю, она еще усиливает неизбежную «возмущающую роль» сло­
варника. Здесь опять идиолект торжествует над идиостилем, но уже не в
теории, а на практике. И, пожалуй, напрасно. Впрочем, и словарь «Самови­
тое слово» встретит критику избранных для него параметров.

746

В. П. Григорьев. Будетлянин

Итак: (1) самовитое слово, которое Хл определял как «слово—пяль­
цы, слово—лен, слово—ткань» (или же, если угодно, понятие экспрессе­
мы); (2) цепочечные связи между «принципами», проблемными «осада­
ми», «затекстами» различных «модусов существования»; (3) «заязыковая
личность» и идиостиль, а не только идиолект—вот, на мой взгляд, сохра­
няющиеся болевые точки «системно-функционального подхода» в ЛП у
ОГ. (...) простая «интеридиолектика», в отличие от интеридиостилистики,
не увидит в разностороннем треугольнике Хл-ОМ-Цв существенного
конкурента излюбленному треугольнику Рильке-Цв-Пастернак.
На том высоком уровне, к которому следует отнести работу ОГ, в осо­
бо значительных случаях, недостатки обращаются достоинствами и на­
оборот в самом деле «системно-функционально». И доклад ОГ—это
именно такой случай. Оппонент еще обдумает, в духе «принципа Друскина», свои аргументы в полемике с ОГ, но без ее доклада было бы много
труднее охватить очень сложный контекст современной ЛП. При этом
оппонент сознательно адресовал положения отзыва не только ОГ и Уче­
ному Совету, но как бы и всему интеллектуальному сообществу конца ве­
ка. Правда, опыт С. В. Мейена, похоже, ни одну из властных «элит» ниче­
му не научил.
Но в финальной формуле отзыва оппонент убежден твердо: в высокой
оценке доклада, в том, что он отвечает всем возможным требованиям к док­
торским диссертациям. Автор доклада—О. Г. Ревзина вне всякого сомнения
заслуживает присвоения ей ученой степени доктора филологических наук.
(Июнь 1998 г.)

P. S. Работа [Ревзина 1998] опиралась и на обобщение данных словаря
одного поэта—Марины Цветаевой. База данных словаря «Самовитое
слово» к тому времени уже располагала материалами по 10 поэтам пер­
вой половины XX века, но еще не вышел в свет и пробный выпуск этого
Словаря (буква Л). Не только лексикографические подходы двух слова­
рей были существенно различными, но и лингвоэстетические концеп­
ции, стоявшие за ними. Отзыв на диссертацию как жанр свободной и вы­
сокой научной полемики хотелось возродить, конечно, не мне одному.
Но прагматика «защит» противоречит наработке на них «семантики
впрок», а синтактика ограниченного размером отзыва всё-таки способна
быстро утомить слушателей. Может быть, стоит публиковать, по желанию
оппонентов, их отзывы, как правило, о наиболее интересных диссертаци­
ях, и до (или сразу после) защиты, чтобы ее процедура (регламент etc.) не
ограничивала диспут. Диссертант получал бы возможность (и некоторую
обязанность перед научной общественностью? ср. постскриптум к отзыву
(Оппонирую Р. В. Дуганову)) отвечать оппоненту в печати (как раньше
отвечали, а иногда и сейчас отвечают рецензенту книги). Таким образом
мы могли бы извлечь и реализовать важнейшее следствие из «принципа
сочувствия» С. В. Мейена—об обязанностях ученых как взаимных оппо­
нентов, об обязанности оппонировать...—Для меня одним из главных
выводов из «защиты» О. Г. Ревзиной стало уже ранее возникшее убежде­
ние в приоритетности тем типа «Хл и NN», «Цв и NN» etc., т.е., в более
широком смысле,—интеридиостилистической проблематики.
О споре С. И. Бернштейна с Б. М. Эйхенбаумом см. [ВГ 1975 а].

Литература1
Аверинцев С. Похвальное слово филологии // Юность, 1969, № 1.
Аверинцев С. »Аналитическая психология» К. -Г. Юнга и закономерности творческой
фантазии // ВЛ, 1970, № 3.
Аверинцев С. Славянское слово и традиция эллинизма// ВЛ, 1976, № 11.
Аверинцев С. Традиции греческой «диалектики» и возникновение рифмы // Контекст76. М„ 1977.
Аверинцев С. Судьба и весть Осипа Мандельштама. См. Мандельштам 0.1990, т.1.
Аверинцев С. «Были очи острее точимой косы...» // НМ, 1991, № 1,
Акинша К., Козлов Г. Поле битвы достается мародерам // Итоги, № 19 (104), 19 мая
1998.С. 52—67.
Аксёнов И. К ликвидации футуризма // Печать и революция, 1921, № 3.
Аксёнов И. [Рец. на кн.:] Отрывок из «Досок судьбы» // Печать и революция, 1923, № 5.
Аламдарова Э. Н. Велимир Хлебников и Лариса Рейснер. См. Поэтический мир 1990.
Александров А. Октябрьский хронограф Велимира//Звезда, 1985, № 12.
Александрова О. И. Русское поэтическое словотворчество: организация плана выраже­
ния // Художественная речь. Традиции и новаторство. Куйбышев, 1980.
Алексеева Т. А., Кравченко И. И. Политическая философия: К формированию концеп­
ции // ВФ, 1994, № 3.
Альтман М. См. «Уложится ли в строчку слово?».
Альфонсов В. Трагедия В. Маяковского «Владимир Маяковский» // ВЛ, 1978, № 3.
Альфонсов В. А. «Чтобы слово смело пошло за живописью» (В. Хлебников и живопись)
// Литература и живопись. Л., 1982.
Альфонсов В. Нам слово нужно для жизни: В поэтическом мире Маяковского. Л., 1984.
Андриевский А. Н. Мои ночные беседы с Хлебниковым (Публ. (с сокращ.] А Блинко­
вой)//ДН, 1985, № 12.
Анфимов В. Я. К вопросу о психопатологии творчества: В. Хлебников в 1919 г. //Тру­
ды 3-й Краснодарской клинической гор. больницы. Вып.1. Краснодар, 1935.
Арбатов Б. Социологическая поэтика. М., 1928.
[Арензон £.] К пониманию Хлебникова: Наука и поэзия II ВЛ, 1985, № 10.
Арензон Е. Р. В. Хлебников и К. Леонтьев (к проблеме мифо-поэтической историосо­
фии будетлянства). См. Тезисы 1989.
1 Объединена «Литература» к работам первого раздела тома. Добавлены некото­
рые из новейших книг и статей, связанных с проблематикой и других разделов. Од­
нако библиография работ, представляемых ими, в значительной степени автономна.
Этот перечень, не отражая и всех ссылок тома на литературу, нисколько не претенду­
ет на охват всей актуальной литературы о Будетлянине.

748

В. П. Григорьев. Будетлянин

Арензон Е. Р. Свобода, богиня, весна... (Стих. «Свобода приходит нагая...» в контексте
основных творческих идей Велимира Хлебникова). См. Хлебниковские чтения 1991.
Аренс Л. Слово о полку будетлянском (1928; публ. Е. Л. Аренса; примеч. А. Мирзоева).
См. Хлебниковские чтения 1991. [См. также: Вел].
Асеев Н. Зачем и кому нужна поэзия. М., 1961.
Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. М., 1969.
Ахматова А. Стихи. Переписка. Воспоминания. Иконография (сост. Э. Проффер).
Анн Арбор, 1977.
Бабков В. В. Между наукой и поэзией: «Метабиоз» Велимира Хлебникова И Вопр. ис­
тории естествознания и техники. М., 1987, № 2.
Бабков В. В. Метабиоз и биосфера // Folia Baeriana, V. Таллин, 1990.
Бабков В. Законы времени и «Доски судьбы» Велимира Хлебникова. 1999 (preprint).
Баевский В. С. Стих русской советской поэзии. Смоленск, 1972.
Баевский В. С. Пастернак — лирик. Основы поэтической системы. Смоленск, 1993.
Баевский В. С. История русской поэзии: 1730— 1980 гг. Компендиум. 2-е изд., испр. и
дополн. Смоленск, 1994.
Баевский В. С. История русской литературы XX века. Компендиум. М., 1999.
Баран 1973. См. Baran 1973 и Баран 1993.
Баран 1974. См. Baran 1974 и Баран 1993.
Баран X. О некоторых подходах к интерпретации текстов Велимира Хлебникова //
American Contributions to the Eight Int. Congress of Slavists. Vol.I. Columbus, Ohio,
1978 (перепечат.: Баран 1993).
Баран 1979 a (preprint). См. Baran 1983 (рус. перевод: Баран 1993).
Баран <Х>. [Рец. на кн.:] Григорьев 1983, Vroon 1983 // РМ, июнь 1986 а. Лит. прило­
жение № 3.
Баран 1986 б. См. Baran 1986 в (рус. перевод: Баран 1993).
Баран <Х>. В творческой лаборатории Хлебникова: О «тетради 1908 г.». См. Заум­
ный футуризм 1991 (перепечат. с изм.: Баран 1993).
Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993.
Баран X. Заметки о Хлебникове (3—7). См. Язык как творчество 1996.
Барлас В. Чистая музыка слова И Нева, 1985, № 10.
Башмакова Н. Слово и образ: О творческом мышлении Велимира Хлебникова. Диес...
докт. философии. Хельсинки, 1987.
Белый А. Поэзия слова. Пг., 1922.
Белый А. Мастерство Гоголя: Исследование. М. ;Л., 1934.
Бёмиг М. Время в пространстве: Хлебников и «философия гиперпространства». См.
Вестник 1996.
Березарк И. Встречи с В. Хлебниковым // Звезда, 1965, № 12.
Берковский Н. Я. О русской литературе. Л., 1985 (ст. «Велимир Хлебников»,
1942—1946: с. 340—376; сокращ. текст: Лит. учеба, 1985, № 4, с.170—179).
Беседы В. Д. Дувакинас М. М. Бахтиным. М., 1996.
Бессознательное: Природа, функции, методы исследования. T. III. Познание, обще­
ние, личность. Тбилиси, 1978.
Библер В. С. Национальная русская идея? Русская речь! // Октябрь, 1993, № 2.
Бирюков С. [Рец. на кн.:] Григорьев 1983 И ЛО, 1985, № 6.
Бирюков С. Зевгма: Русская поэзия от маньеризма ло постмодернизма. М., 1994.
Бирюков С. Мерой научности [Рец. на кн.:] Григорьев 1986. См. Язык как творчество 1996.
Бирюков С. Е. Теория и практика русского поэтического авангарда. Тамбов, 1998.
Бирюков С. См. УегЬлюд 1999.
Бирюкова А. С. Метаморфоза в ритмическом воплощении В. Хлебникова U RL,
XXXVIII—IV, 1995 а.

Литература.......

........

149

Бирюкова А. С. Миф, диалог и сравнение как доминанты образного мышления Вели­
мира Хлебникова. Автореф. канд. дисс. М., 1995 б.
Бобринская Е. Концепция нового человека в эстетике футуризма // Вопросы искусство­
знания, 1—2/95.
Бобров С. П. Заимствования стихотворные // Литературная энциклопедия: Словарь
литературных терминов. T. 1. М;Л., 1925.
Богомолов Н. А. Писал ли Мандельштам эзоповым языком? [Рец. на кн.:] Месс-Бейер И.
Мандельштам и сталинская эпоха:* Эзопов язык в поэзии Мандельштама 30-х го­
дов. Дисс...докт. философии. Helsinki, 1997 // НЛО, № 33 (5/1998).
Бодуэн де Куртенэ И. А. Иэбр. труды по общему языкознанию. T. I—IL М., 1963.
БоровойЛ. Путь слова. М., 1960.
Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина. Очерки. М., 1974.
Брик О. О Хлебникове (публ. В. А. Катаняна) //День поэзии 1978. М., 1978.
Бубнов А. См. УегЬлюд 1999.
Булатова А. П. Лингво-когнитивный анализ искусствоведческого дискурса (тематич.
разновидности — музыка, архитектура). Автореф. канд. дисс. М., 1999.
Вайль П., Генис А. Родная речь. М., 1991.
Валери П. Об искусстве. М., 1976.
Ваншенкин К. Поэт для читателя//ЛГ, 13 ноября 1985.
Введенский А. Полное собр. произведений. В 2-х т.— T. 1. Произведения 1926—
1937. — Т. 2. Произведения 1938—1941. Приложения. / Всгуп. статьи и примеч.
М. Мейлаха. Сост. и подгот. текста М. Мейлаха и В. Эрля. М., 1993.
ВГ. См. Григорьев В. П.
Вел [Лев Аренс]. Хлебников— основатель будетлян // Книга и революция, 1922, №
9—10(21—22).
Verbлюд — человек слова // НЛО, № 35 (1/1999).
Вернадский В. И. Размышления натуралиста. Научная мысль как планетное явление.
М., 1977.
Верч Иван. Заметки об утопических страницах Хлебникова. См. Заумный футуризм
1991.
Вестник В. Хлебникова. М., 1922.
Вестник Общества Велимира Хлебникова, I. М., 1996.
Вестник Общества Велимира Хлебникова, 2. М., 1999.
Вечное солнце. Русская социальная утопия и научная фантастика: Вторая половина
XIX — начало XX века. М„ 1979.
Виноградов В. В. Наука о языке художественной литературы и ее задачи. М., 1958.
Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1958.
Виноградов В. В. О теории художественной речи. М., 1971.
Виноградов В. В. [Рец. на кн.:] Якобсон 1921 // Избранные труды. Поэтика русской ли­
тературы. М., 1976 (впервые— Библиографические листы Русского библиоло­
гического общества, 1922, № 3, с.4).
Виноградова В. И., Улуханов И. С. Словотворчество В. Набокова. См. Язык как творчест­
во 1996.
Винокур Г. О. Хлебников И Русский современник, 1924, № 4.
Винокур Г. Культура языка. М., 1929.
Винокур Г. Маяковский — новатор языка. М., 1943.
Винокур Г. О. [Доклад о Хлебникове 29 ноября 1945 г.]. См. Винокур 1990.
Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.
Винокур Г. О. Филологические исследования. Лингвистика и поэтика. М., 1990.
Винокур Г. О. О языке художественной литературы. М., 1991.
Владычина Г. А. О Велимире Хлебникове (публ. Е. Р. Арензона). См. Вестник 1999.

750

В. П. Григорьев. Будетлянин

Возьми на радость. То honour Jeanne van der Eng-Liedmeier. Amsterdam, 1980.
Вольпе Ц. [Рец. на кн.:] Хлебников 1940//Лит. обозрение, 1941, № 1.
Вроон Р. Генезис замысла «сверхповести» «Зангези» (К вопросу об эволюции лиричес­
кого «я» у Хлебникова). См. Вестник 1996 а.
Вроон Р. Хлебников и Платонов: Предварительные заметки. См, Язык как творчество
1996 б.
Второй Терентьевский сб.. М., 1998.
Гарбуз А. В. В. В. Хлебников и А. Н. Афанасьев И Фольклор народов РСФСР. Межвузов,
науч. сб. Уфа, 1984.
Гарбуз А. В. Велимир Хлебников: Мифопоэтическая основа творчества. Автореф.
канд. дисс. Свердловск, 1989.
Гаспаров М. Л. Современный русский стих: Метрика и ритмика. М., 1974.
Гаспаров М.Л. [Рец. на кн.:] Григорьев 1983 И ВЯ, 1985, № 3.
Гаспаров М.Л. Поэт и культура: Три поэтики Осипа Мандельштама// De visu, 10 (11),
1993. —То же: Гаспаров. Избр. статьи.
Гаспаров М.Л. Избр. статьи. М., 1995 а.
Гаспаров М. Л. Академический авангардизм. Природа и культура в поэзии позднего
Брюсова. М., 1995 б.
Гаспаров М. Л. Считалка богов: О пьесе В. Хлебникова «Боги». См. Гаспаров 1995а. —
То же: Гаспаров. Избр. труды, т. III.
Гаспаров М.Л. О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 г. М., 1996 а.
Гаспаров М. Л. Стих поэмы В. Хлебникова «Берег невольников» // Язык как творчес­
тво 1996 б. — То же: Вестник 1996; Гаспаров Избр. труды, т.Ш.
Гаспаров М.Л. Избр. труды. T. I—III. М., 1997.
Гаспаров М. Л, Скулачёва Т. В. Ритм и синтаксис свободного стиха. См. Материалы 1992.
Гаспаров М.Л., Скулачёва Т. В. Ритм и синтаксис в свободном стихе. См. Очерки 1993.
Гервер Л. Л. Музыкально—поэтические открытия Велимира Хлебникова // Сов. музы­
ка, 1987, сентябрь [№ 9].
Гервер Л. «А небо синее, моцарть!»: Моцарт и Хлебников // Моцарт — XX век. Сб.. ста­
тей. Ростов-на-Дону, 1993.
Гервер Л. Л. «Инструменты игры» Блока, Хлебникова и Маяковского. См. Язык как
творчество 1996.
.
Гервер Л. Л. Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов (первые
десятилетия XX века). Автореф. докт. дисс. М.,1998.
Гиждеу С. П. Вступит, заметка к публикации: Из переписки М. В. Алпатова и
Н. Я. Берковского// НЛО,№ 25 (1997).
Гик А. В. Словоупотребление М. Кузмина и В. Хлебникова (Функционально-типологи­
ческий анализ некоторых образных микросистем). Автореф. канд. дисс. М., 1998.
Глинин Г. Г. Творчество Хлебникова и преподавание литературы в высшей школе.
См. Поэтический мир 1990.
Гончаров Б. П. Маяковский и Хлебников: К проблеме концепции слова И Филол. нау­
ки, 1976, №3.
Гор Геннадий. Замедление времени [Воспоминания] // Звезда, 1968, № 4.
Гор Геннадий. Из архива. Песни лесного Петрарки (публ. Л Урбана) II Звезда, 1982, № 1.
Горелова Т. Поэтическое слово в художественной системе вокального цикла Н. Си­
дельникова на тексты В. Хлебникова «В стране осок и незабудок» И Интерпре­
тация музыкального произведения в контексте культуры. М., 1994.
Горячева Т. «Царство Духа» и «Царство Кесаря». Судьба футуристической утопии в
1920—1930-х годах // Искусствознание, 1/99.
Гофман В. Язык литературы. Л., 1936 (гл. «Языковое новаторство Хлебникова»).
Гранин Д. Два лика И НМ, 1968, № 3.

Литература

751

Гранин Д. Зубр // НМ, 1987, № 1.
Гречко В. Заумь иглоссолалия И Weiner slaw. Almanach. Bd. 40, 1997.
Григорьев A. Л. Велимир Хлебников и Герберт Уэллс II XXII Герценовские чтения.
Филол. науки. Программа и кр. содерж. докл. Л., 1969.
Григорьев В. П. Бодуэн де Куртенэ и интерлингвистика // И. А. Бодуэн де Куртенэ: К
30-летию со дня смерти. М., I960.
Григорьев В. П. Словарь языка русской советской поэзии. Проспект. Образцы словар­
ных статей. Инструктивные материалы. М., 1965.
Григорьев В. П. О задачах лингвистической поэтики // Изв. АН СССР. Серия лит. и яз.
Т. 25,1966, вып. 6.
Григорьев В. О структурализме в литературоведении II Марксизм-ленинизм и пробле­
мы теории литературы. Тезисы докл. науч. конф. Алма-Ата, 1969.
Григорьев В. П. О единицах художественной речи. См. Поэтика 1971,
Григорьев В. П. К проблеме перифразы // Сборник докладов и сообщений Лингвисти­
ческого общества. IV. Калинин, 1974.
Григорьев В. П. К спорам о слове в художественной речи // Слово в русской советской
поэзии. М., 1975 а.
Григорьев В. П. Паронимическая аттракция в русской поэзии XX века // Сб. докл. и
сообщ. Лингвистич. об-ва. Т. 5. Калинин, 1975 б.
Григорьев В. П. Ономастика Велимира Хлебникова. Индивидуальная поэтическая
норма // Ономастика и норма. М., 1976.
Григорьев В. П. Паронимия // Языковые процессы современной русской художествен­
ной литературы. Поэзия. М., 1977.
Григорьев В. П. Поэтика слова. М., 1979 а.
Григорьев В. П. Вкус слова // ЛО, 1979 б, № 4.
Григорьев В. П. Лингвистика, поэтика, эстетика: О разных подходах к поэтическому
языку И Стилистика художеств, речи. Саранск, 1979 в.
Григорьев В. П. Поэтический язык как объект лингвистической поэтики // Лингвистичес­
кие аспекты исследования литературно-художественных текстов. Калинин, 1979 г.
Григорьев В. П. С позиций лингвиста II Психология процессов художественного твор­
чества. Л., 1980.
Григорьев В. П. Собственные имена и связанные с ними апеллятивы в словотворче­
стве Хлебникова// Ономастика и грамматика. М., 1981.
Григорьев В. П. Воображаемая филология Велимира Хлебникова // Стилистика худо­
жеств. речи. Калинин, 1982 а (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. «Лети, созвездье человечье...»: В. Хлебников-интерлингвист // Акту­
альные проблемы современной интерлингвистики. Тарту, 1982 б (Учен. зап. Тартуск. ун-та, вып. 613 = Interlinguistica Tartuensis I).
Григорьев В. П. Скорнение // Актуальные проблемы русского словообразования. Таш­
кент, 1982 в (Самарканд, пединститут).
Григорьев В. П. К диалектике воображаемой филологии: Метод филологического экс­
перимента В. Хлебникова. 1982 г (неопубл.).
Григорьев В. П. Грамматика идиостиля. В. Хлебников. М., 1983 (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Велимир Хлебников: Избранные фрагменты. 1984 а (неопубл.).
Григорьев В. П. Об изучении поэтического языка // Функционирование фразеологиче­
ских единиц в художественном и публицистическом тексте. Челябинск, 1984 б
(см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Лобачевский слова // Русская речь, 1985 а, № 5.
Григорьев В. П. Свобода и необходимость поэта // Лит. учеба, 1985 б, № 4.
Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта [т.е. В. Хлебнико­
ва]. М., 1986 а (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. К диалектике воображаемой филологии. См. Velimir 1986 б (вошло в
наст. изд.).

752

В. П. Григорьев. Будетлянин

Григорьев В. Прикосновение к будущему И Велимир Хлебников: И войско песен пове­
ду... Читает Виктор Персик / Конверт грампластинки. М., 1986 в (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. {Записки стыдесной земли} // Значение и смысл слова: Художеств, речь,
публицистика / Памяти А. В. Калинина. М., 1987 а.
Григорьев В. Л. Северянин и Хлебников // О Игоре Северянине. Тезисы докл. науч,
конф. Череповец, 1987 б (см. в наст. изд.).
Григорьев В. Л. К эстетике неологизма П Русский язык: Языковые значения в функ­
циональном и эстетическом аспектах. М., 1987 в.
Григорьев В. П. <Оппонирую Р. В. Дуганову> [Отзыв о дисс. Р. В. Дуганова]. 1988
(неопубл.; см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Образ волны в творчестве Хлебникова // Тезисы докл. III Хлебников­
ских чтений. Астрахань, 1989 а (ем. в наст. изд.).
Григорьев В. П. «Язык как творчество» // Стилистика и поэтика. Тезисы Всесоюз. науч,
конф. (Звенигород, 9—11 ноября 1989). Вып.1. М., 1989 6.
Григорьев В. П. «Очерки истории языка русской поэзии XX века»: Основные задачи,
итоги и перспективы. См. Язык 1989 в.
Григорьев В. П. Велимир Хлебников. Опыт описания идиостиля. См. Очерки 1990 а
(вошло в наст. изд.).
Григорьев В. П. Лингвист. Литературовед. Критик. 1990 б. См. Григорьев 1993 а.
Григорьев В. П. Культура языка и культура речи И Культура русской речи. Тезисы I
Всесоюз. науч. конф. (Звенигород, 19—21 марта 1990). М., 1990 в.
Григорьев В. Слово об П. Аристэ // Интерлингвистическое конструирование и языко­
вые реформы. Сб. памяти акад. Пауля Аристэ. Тарту, 1990 г. (Учен. зап. Тартуск.
ун-та, вып. 904 = Interlinguistica Tartuensis 7).
Григорьев В. Л. Вопросы велимироведения [1985]. См. Поэтический мир 1990 д.
Григорьев В. П. Словообразование и поэтика И Die Beziehungen der Wortbildung zu
bestimmten Sprachebenen und sprachwissenschaftlichen Richtungen. Frankfurt am
Main etc., 1991 a.
Григорьев В. Заумец и Главздрасмысел. См. Заумный футуризм 1991 б (вошло в наст. изд.).
Григорьев В. < Постфактум > И Взгляд на авангард извне и изнутри. [М., 1991 в; сб. не
был издан].
Григорьев В. Предисловие. 1991 г. См. Винокур 1991.
Григорьев В. В. Хлебников и русская культура XX века [1989] // Спецвыпуск газ. «Вол­
га» и Общества Велимира Хлебникова к 70-летию со дня смерти поэта. 17 сентяб­
ря 1992. Астрахань, 1992 а (см. в наст. изд.).
1
Григорьев В. П. От самовитого слова к самовитому словосочетанию (А. Белый, В. Хлеб­
ников, О. Мандельштам). См. Материалы 1992 б (вошло в наст. изд.).
Григорьев В. П. Национальное и интернациональное в идиостиле В. Хлебникова
[1981]. См. Григорьев 1993 а (вошло в наст. изд.).
Григорьев В. П. Из прошлого лингвистической поэтики и интерлингвистики. М., 1993 а.
Григорьев В. В. Хлебников и авангард (предварительное сообщение). См. Искусство
авангарда 1993 б.
Григорьев В. П. К поэтике и эстетике авангарда И Поэтика русского авангарда / ж.
Кредо (Тамбов), № 3—4, ‘93 в (см. в наст. изд.).
Григорьев В. Л. Хлебников и авангард // Рус. авангард в кругу европейской культуры.
М., 1994 а (дефектное изд.; в наст. изд. текст исправлен).
Григорьев В. П. «Впереди не провал, а промер...» (Два идиостиля: Хлебников и Ман­
дельштам) // Русистика сегодня, 1994 б, № 1 — То же: Слово, I. Тамбов, 1996 (см. в
наст. изд.).
Григорьев В. П. Интертекстуальность и сопоставительная ид иостилистика II Текст и
методика его анализа / Материалы VII междунар, науч, конф <...> Ч. П. Худо­
жеств. текст <...>. Харьков, 1994 в.

Литература

753

Григорьев В. П. Хлебников и Мандельштам. Тезисы докл. 1994 г (неопубл.).
Григорьев В. П. Самовитое слово и его словарное представление Ц Изв. РАН. Серия
лит. и яз. Т. 53, 1994 д, № 4.
Григорьев В. ГГ Промер. 1994 е (неопубл.; переработ. и расширен, версию 1998 года см.
в ж. Europa Orientalis, XIX (Salerno), 2000 д, № 1 и в наст. изд.).
Григорьев В. П. Язык экологии. Экология культуры. Культура языка // Вестник Рос.
ун-та дружбы народов. Серия Филология, журналистика, 1994 ж, № 1.
Григорьев В. П. Феномен Хлебникова И Язык — система. Язык — текст. Язык — спо­
собность. К 60-летию Ю. Н. Караулова. М., 1995 а (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам. Подступы к теме, II // Фи­
лологический сб. (к 100-летию со дня рождения акад. В. В. Виноградова). М.,
1995 б (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Хлебников и современность. 1995-в (неопубл.; краткая версия работы
Григорьев 1999 г).
Григорьев В. П. Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам. Подступы к теме, I // По­
этика. Стилистика. Язык и культура. Памяти Т. Г. Винокур. М., 1996 а (см. в наст.
ИЗД.).

Григорьев В. П. Из наследия Хлебникова /I Славянский стих: Стиховедение, лингви­
стика и поэтика. М., 1996 б (см. в наст. изд.).
Григорьев В. О квазигильбертовских проблемах велимироведения И Вестник Обще­
ства Велимира Хлебникова, I. М., 1996 в (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. О хлебниковских кандидатах в интертексты // Язык. Поэтика. Пере­
вод. М., 1996 г (см. в наст. изд.).
’
Григорьев В. П. «Принцип единой левизны» — «Стоило бы обратить внимание» // Ру­
систика сегодня, 1996 д, № 1. — То же с сокращ.: Авангард 1910—1920-х годов.
Взаимодействие искусств. М., 1998 (полный текст см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Материалы к спецкурсу «Велимир Хлебников». 1996 е (неопубл.).
Григорьев В. П. «Где время цветет, как черемуха...» //Логический анализ языка. Язык
и время. М., 1997 а (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Два идиостиля: Хлебников и Мандельштам. Подступы к теме, III И
Облик слова [Памяти акад. Д. Н. Шмелёва]. М., 1997 б (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Словарь «Самовитое слово»: Семантика vs. эстетика? // Междунар,
конф. Функциональная семантика языка, семиотика знаковых систем и методы их
изучения. Ч. I. Тезисы докл. М., 1997 в.
Григорьев В. П. В. Хлебников: От театра размеров к театру невозможного // НЛО, № 83,
5/1998 а (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. «Хлебников шутит...», I. Homo ludens И Лики языка, [сборник статей к
юбилею Е. А. Земской] М., 1998 б (см. в наст. изд.).
,
Григорьев В. П. Велимир Хлебников // НЛО, № 34, 6/1998 в.- Ср. Григорьев 2000 г.
Григорьев В. П. Поэзия, политика и политиканство (об одной странице в «Русской
мысли» № 4201) // Политический дискурс в России — 2. Материалы рабочего сове­
щания. М., 1998 г (см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Поздний Мандельштам: Хитрые углы («Ода» Сталину или/и Хлебнико­
ву?) // Europa Orientalis, XVII (Salerno), 1998 д, № 2 (см. в наст, изд.; чуть менее
полная версия: Русистика сегодня, 1998 д, № 3—4).
Григорьев В. Введение. 1998 е. См. Самовитое слово 1998.
Григорьев В. П. <Оппонирую О. Г. Ревзиной> [Отзыв о докт. дисс. в форме науч,
докл. О. Г. Ревзиной]. 1998 ж (неопубл.; см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Словарь «Самовитое слово»: А — А-ю-рей. 1998 з (некоторые уроки ра­
боты над пробным выпуском Словаря; в печати).
Григорьев В. П. К реконструкции заязыковой личности (32 *наимально упорядоченных
руководящих начала). 1998 и (неопубл.).
25- 1826

754

В. П. Григорьев. Будетлянин

Григорьев В. П. Хлебников и Пушкин. См. Пушкин 1999 а (с сокр.; в полном виде во­
шло в наст. изд.).
Григорьев В. П. Будетлянство и кубофутуризм (от «Гилеи» к Предземшарам). 1999 б (не­
опубл.; см. в наст. изд.).
Григорьев В. П. Принцип как заязыковой интертекст? // Фразеология в контексте куль­
туры. М., 1999 в (см. и в наст. изд.).
Григорьев В. П. Хлебников и современность. 1999 г (неопубл.; ср. Григорьев 1995 в; см.
в наст. изд.).
Григорьев В. П. Маяковский в «зеркале судьбы» Хлебникова И Логический анализ язы­
ка. Образ человека в культуре и языке. М.» 1999 д (см. в наст. изд.).
Григорьев В. Л. «Заботясь о смягчении нравов...». 1999 е (в печати; вошло и в наст. изд.).
Григорьев В. П. Веха — чудо XX века. 1999 ж (в наст. изд.).
Григорьев В. П. В. Хлебников: «Настоящий голод пространства» [1997]. 1999 з (в печа­
ти; вошло и в наст. изд.).
Григорьев В. П. Еще один «Велимир Хлебников». 1999 и (в печати).
Григорьев В. П. «Безумный, но изумительный». 2000 а (в печати).
Григорьев В. П. В. Хлебников: Веха, двигава и путь. 2000 б (в печати).
Григорьев В. П. Взлеты и падения Авангарда. 2000 в (в печати).
Григорьев В. Л. Велимир Хлебников [глава для «Истории русской литературы XX ве­
ка». ИМЛИ РАН]. 2000 г. — То же в более полной версии: Григорьев 1998 в.
Григорьев В. П. Промер. 2000 д (в печати; вошло и в наст, изд.; ср. Григорьев 1994 е).
Григорьев В. П. Хлебников и Солженицын. 2000 е.
Григорьев В. П. Хлебников и Пастернак. 2000 ж.
Григорьев В. П. «Чудо-безумец» Веха перед филологией XXI века. 2000 з (в печати).
[См. также Баран, Бирюков, Гаспаров, Монолог, Северская, Larme, Vroon].
Григорьев В. П., КолодяжнаяЛ. И., Брейдо Е. М. Русская душа в поэзии XX века и в сло­
варе «Самовитое слово» И ДИАЛОГ ’97. Труды Междунар, семинара. М., 1997.
Григорьев В. П., КолодяжнаяЛ. И., Шестакова Л. Л. Имя собственное ПУШКИН и его
производные в Словаре русской поэзии XX века «Самовитое слово». См. Пушкин 1999.
Григорьев В. П., Северская О. И., Фатеева Н. А. «Ветер времени раскручивает меня и
ставит поперек потока...» (заметки о языке поэзии 80-х годов) И Русистика сего­
дня. Функционирование языка: Лексика и грамматика. М., 1992.
Гриц Т. Редакция и комментарии. См. Хлебников 1940 а.
[Grygar М] Грыгар М. Стихи и контекст: Заметки о поэзии В. Хлебникова. См. Возьми
на радость 1980.
[Grygar М.] Грыгар М. Парадокс ‘самовитого слова’ Хлебникова. См. Velimir 1986.
Гулыга А. В. Принципы эстетики. М., 1987.
Гусев Вл. На стыках поэтических поколений: Художественный опыт Маяковского и
молодая поэзия 20-х годов// ВЛ, 1969, № 6.
Данилов-Данильян В. И. Возможна ли «коэволюция природы и общества»? И ВФ, 1998. № 8.
Данин Д. Улетавль // ДН, 1979, № 2.
Данин Д. Золото Серебряного века // Изв., 18 мая 1999.
.
Дёринг-Смирнова И. Р„ Смирнов И. П. Исторический авангард с точки зрения эволю­
ции художественных систем // RL, vol. 8, 1980, № 5.
Долгополов Л. К. Поэмы Блока и русская поэма конца XIX — начала XX века. М. ;Л., 1964.
Долгополов Л. К. Традиции Блока в поэзии 50—60-х годов // Традиции и новаторство.
Л„ 1978.
Дубин Б. Свободный взгляд // Знамя, 1995, № 8.
Дубовик В. Лекторий в ЛТФ [О лекции А. Н. Андриевского 20 мая 1976 г.] // газ. «За
коммунизм» (Дубна), № 59 (2164), 10 августа 1976.
Дуганов Р. В. Краткое «искусство поэзии» Хлебникова // Изв. АН СССР. Серия лит. и
яз. Т. 33, 1974, №5.

...... .....................

Литература

......................

755

Дуганов Р. В. Проблема эпического в эстетике и поэтике Хлебникова // Изв. АН
СССР. Серия лит. и яз. Т. 35,1976, № 5.
Дуганов Р. В. К реконструкции поэмы Хлебникова «Ночь в окопе» // Изв. АН
СССР. Серия лит. и яз. Т. 38,1979 а, № 5.
ДугановР. В. Замысел «Бани» //Театр, 1979 б, № 10.
Дуганов Р. В, Жажда множественности бытия: О драматургии Велимира Хлебникова
И Театр, 1985 а, № 10.
Дуганов Р. В. Поэт, история, природа// ВЛ, 1985 б, № 10.
Дуганов Р. В. Эпос, лирика, драма в творчестве В. В. Хлебникова. Автореф. канд. дисс.
М„ 1988.
Дуганов Р. В. Велимир Хлебников. Природа творчества. М., 1990.
Дуганов Р. В. Текстология Хлебникова (применительно к изданию собрания сочине­
ний). См. Материалы 1992 а.
Дуганов Р. »Я умер и засмеялся.,.», или Театр невозможного. См. Хлебников 1992 б.
Дудин М. Вольные птицы Велимира Хлебникова // Аврора, 1985, № 11.
Дымшиц А. •Я в мир вхожу...»: Заметки о творчестве О. Мандельштама// ВЛ, 1972, № 3.
Дымшиц В. А., Чебанов С. В. Биологические идеи Велимира Хлебникова. См. Хлебни­
ковские чтения 1991.
Дьеринг- См. Дёринг-.
ЖадоваЛ. «Толпа прозрачно-чистых сот» // Наука и жизнь, 1967, № 8.
Жаккар Ж. -Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. СПб., 1995.
Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990.
Жолковский А. К. Графоманство как прием: Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие.
См. Velimir 1986.
Завадская Е. В. Культура Востока в современном западном мире. М., 1977.
Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре. Bern etc., 1991.
Земская Е. А. Как делаются слова. М., 1963.
Земская Е. А. Современный русский язык: Словообразование. М., 1973.
Злотников Ю. Актуальность аналитических тенденций авангарда. См. Русский аван­
гард 1993.
Зобов Р. А., Мостепаненко А. М. О типологии пространственно-временных отношений
в сфере искусства. См. Ритм 1974.
Золян С. Т. О соотношении языкового и поэтического смыслов в поэтическом тексте.
Автореф. канд. дисс. Ереван, 1982.
Золян С. Т. О соотношении языкового и поэтического смыслов. Ереван, 1985.
Золян С. Т. К проблеме описания поэтического идиолекта (на материале поэзии
Л. Мартынова) // Изв. АН СССР. Серия лит. и яз. T. XLV, 1986, вып.2.
Золян С. Т. От описания идиолекта — к грамматике идиостиля. См. Язык 1989.
Зубкова Н. А. Из ранней прозы В. В. Хлебникова // Исследования памятников пись­
менной культуры в собраниях и архивах Отдела рукописей и редких книг.
ГПБ. Л., 1988.
Зыков Л. Николай Пунин — адресат и герой лирики Анны Ахматовой // Звезда, 1995,
№ 1.
Зыков М. Проблема художественного творчества в эстетике Г. Башляра // Проблемы
художественного творчества: Критический анализ. М., 1975.
Иванов Вяч. Вс. Структура стих. Хлебникова «Меня проносят на слоновых...» И Труды
по знаковым системам. Ш. Тарту, 1967.
Иванов В[яч. Вс.}. Свободный стих как способ видеть мир И ИЛ, 1972 а, № 2.
Иванов В. В. Категория времени в искусстве и культуре XX века. См. Ритм 1972 б.
Иванов Вяч.Вс. Знаковая система бессознательного как семиотическая проблема. См.
Бессознательное 1978 III.
25*

756

В. П. Григорьев. Будетлянин

Иванов Вяч. Вс. Семантика возможных миров и филология // ПСА — 1980. М., 1982.
Иванов Вяч.Вс. Хлебников и наука И Пути в незнаемое. Сб. 20, М., 1986 а.
Иванов Вяч.Вс. Славянская пора в поэтическом языке и поэзии Хлебникова И Совет­
ское славяноведение, 1986 б, № 3.
Иванов Вяч.Вс. О воздействии «эстетического эксперимента» Андрея Белого (В. Хлеб­
ников, В. Маяковский, М. Цветаева, Б. Пастернак) И Андрей Белый. Проблемы
творчества. М., 1988.
Иванов Вяч.Вс. «Стихи о неизвестном солдате» в контексте мировой поэзии. См.
Жизнь и творчество 1990.
Иванов-Разумник Р. В. Творчество и критика: Статьи критические. 1908 — 1922. Пг., 1922.
Ивнев Р. Избранное. М., 1988.
Из нового Собрания сочинений В. В. Хлебникова (предварит, публ. и коммент.
Р. В. Дуганова). См. Хлебниковские чтения 1991.
Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996.
Илюшин А. А. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. М., 1978.
Искусство авангарда: Язык мирового общения / Материалы междунар, конф. 10-11
декабря 1992 г. Уфа, 1993.
Искусство XX века: уходящая эпоха? Т. I-П. Н. Новгород, 1997 (Нижегород. гос. кон­
серватория им. М. И. Глинки).
Йованович М. «Я» («Мы») и «Вы» в поэтике В. Хлебникова (последний период:
1920—1922 гг.). Препринт.
Кабанова Н. П. О жизни одного суффикса [-ач] /I Русская речь, 1979, № 4.
Каверин В. Предисловие. См. Тынянов 1977.
Казакова С. Я. «Таинство дальних» — «дионисическая» пьеса Велимира Хлебникова И
RL, vol. 27, 1990, № 4.
Калашникова Р. Б. Обернуты и В. Хлебников (звуковая организация стиха) // Пробле­
мы детской литературы. Межвузов, сб. Петрозаводск, 1984.
Каменский А. «Я был духовно здесь всегда...» // НМ, 1987, № 8.
Каменский В. Путь энтузиаста. М., 1931.
Каменский В. Жизнь с Маяковским. М., 1940.
Каноат Мумин. Седьмая точка зрения // ЛГ, 2 ноября 1977.
Карасёв Л. В. Онтологический взгляд на русскую литературу. М., 1995.
Караулов Ю. И. Русский язык и языковая личность. М., 1987.
Карлов И. В. Интеллигентна ли интеллигенция? // ВФ, 1998, № 3.
.
Карпов А. С. Эпос революции: Октябрь и развитие советской поэмы (1917—1922) И
Проблемы советской поэзии. Вып.1. Челябинск, 1973.
Карцевский С. Язык, война и революция. Берлин, 1923.
Карцевский С. Об асимметричном дуализме лингвистического знака // Звегинцев В. А. Ис­
тория языкознания XIX — XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 2. М., 1965.
Катаев В. Алмазный мой венец // НМ, 1978, № 6.
КацисЛ. «Дайте Тютчеву стрекозу...». См. «Сохрани мою речь...» 1991.
Кацис Л. Ф. Велимир Хлебников и Лев Карсавин (Об одной философской параллели
к «Языку богов») // Изв. РАН. Серия лит. и яз. Т. 55, 1996, № 4.
Кедров К. «Звездная азбука» Велимира Хлебникова// Лит. учеба, 1982, № 3.
Кедров К. Столетний Хлебников // НМ, 1985, № 11.
Келемен Я. Текст и значение И Семиотика и художественное творчество. М., 1977.
Киктев М. С. Хлебниковская «Азбука» в контексте революции и гражданской войны.
См. Хлебниковские чтения 1991.
Киктев М. С. Хлебников и Вл. Соловьёв. См. Материалы 1992.
Ковтунова И. И. Поэтический синтаксис. М., 1986.

Литература

757

Кожевникова И. А. Словоупотребление в русской поэзии начала XX века. М., 1986.
Кожевникова Н. А. О взаимодействии тропов в поэзии В. Хлебникова // Тезисы докл.
Ш Хлебниковских чтений. Астрахань, 1989.
Кожевникова Н. А. О тропах В. Хлебникова. См. Поэтический мир 1992 а.
Кожевникова Н. А. Язык Андрея Белого. М., 1992 б.
Кожевникова Н. А. О соотношении прямого и метафорического словоупотребления в
стихах В. Хлебникова. См. Язык как творчество 1996.
КозловД. Новое о Велимире Хлебникове// Красная новь, 1927, № 8.
Конраб Н. И. Запад и Восток. Статьи. 2-е изд., испр, и дополн. М., 1972.
Константинова М. Поэтическая прелюдия к «Доскам судьбы» // RL, XXXVIII—IV,
1995.
Копылова Э. В. Общенародное и местное в языке поэта. См, Поэтический мир 1990.
Корниенко Н. В. Философский диалог Хлебникова и Платонова. См. Поэтический мир
1990.
Костецкий А. Г. Лингвистическая теория В. Хлебникова // Структурная и математиче­
ская лингвистика. Вып. 3. Киев, 1975.
Костюк В. Н. Элементы модальной логики. Киев, ,1978.
Кравец В. Разговор о Хлебникове. Киев, 1998.
Красильникова Е. В. «Скоро проснутся деревья» [О словах-образах, сближающих Забо­
лоцкого с Хл]. См. Язык как творчество 1996.
Кручёных А. Записная книжка Велимира Хлебникова. М., 1925.
Кузьмина И. А. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка.
Екатеринбург — Омск, 1999.
Куликова Н., Торопицына Н. Портрет поэта в астраханской раме. Астрахань, 1996.
Культура русского модернизма. См. Readings 1993.
КшицоваД. Пушкинские традиции и антитрадиции в поэмах Велимира Хлебникова//
Zagadnenia rodzajöw literackich (Lôdz). T. 29, 1982, z. 1.
Лазебник Ю. С., ЯрмакВ. И. Поэзия XX века: Слово, текст, мир. Киев, 1992.
Лакоба С. [3]. Бодхисаттва Хлебников и Восток Ц Сб. работ молодых ученых и специа­
листов Абхазии. Сухуми, 1980.
Ланн Ж. -К. В поисках классицизма: Хлебников и Мандельштам // РМ, 24 июня 1988.
Лит. прилож. № 6.
Ланн Ж. -К. Велимир Хлебников [перевод с французского; глава в кн.:] // История
русской литературы: XX век: Серебряный век. М., 1995.
Ланцова С. А. Мифологизм В. Хлебникова: Некоторые аспекты проблемы. Автореф.
канд. дисс. М., 1991.
Ланцова С. А. «Некарнавальный» карнавал В. Хлебникова: «Горе и Смех». См. Поэти­
ческий мир 1992.
Ланцова С. Морфология и исторические корни хлебниковской метаморфозы («Змей
поезда»)// RL, XXXVIII—IV, 1995.
Лапшин Н. Хлебников— Митурич // Русское искусство, 1923, № 2—3.- То же: Миту­
рич 1997.
Ларин Б. А. Эстетика слова и язык писателя. Л., 1974.
Левин Ю. Заметки о поэзии О. Мандельштама тридцатых годов. I. // Slavica
Hierosolymitana. Vol. III. Jerusalem, 1978.
Левин Ю. Заметки о поэзии О. Мандельштама тридцатых годов. II. «Стихи о неиз­
вестном солдате» // Slavica Hierosolymitana. Vol. IV. Jerusalem, 1979.
Левин Ю. И. О некоторых особенностях поэтики позднего Мандельштама. См. Жизнь
и творчество 1990.
Левитина А. О природе неологизмов В. Хлебникова II Материалы XXVI науч. сгуд.
конф. Литературоведение. Лингвистика. Тарту, 1971.

758

В. П. Григорьев. Будетлянин

Левитина А. О словотворческой традиции В. Хлебникова в поэзии А. Вознесенского ff
Сб. студенч. работ. Тарту, 1973.
Лейтес А. Хлебников — каким он был // НМ, 1973, № 1.
Леннквист Б. Мироздание в слове. Поэтика Велимира Хлебникова. СПб., 1999.
Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л., 1933.
Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: Стихотворения, переводы, воспоминания. Л.,
1989.
Лопатин В. В. Рождение слова: Неологизмы и окказиональные образования. М., 1973.
Лопатин В. В. Метафорическая мотивация в русском словообразовании ff Актуальные
проблемы русского словообразования. 1. Ташкент, 1975 (Уч. зап. Ташкент, пед.
ин-та. Т. 143).
[Лотман Ю. М. ] Lotman Ju.M. О роли случайных факторов в поэтическом тексте ff
Revue des études slaves. LXII / 1—2, 1990.
Лощилов И., Богданец И. К интерпретации стихотворения Велимира Хлебникова «Из
мешка...»// RL, XXXVIII—IV, 1995.
Лощиц Ю. М., Турбин В. Н. Тема Востока в творчестве В. Хлебникова ff Народы Азии и
Африки, 1966, № 4.
Лурье А. Н. Поэма А. С. Пушкина «Медный всадник» и советская поэзия 1920-х годов
ff Советская литература. Проблема мастерства. Л., 1968.
Лурье А. Н. Поэтический эпос революции. Л., 1975.
Лурье Артур. Наш марш // The New review (N.-Y.), № 94, 1969. .
Македонов A. Николай Заболоцкий: Жизнь, творчество, метаморфозы. Л., 1968.
Малкина Е. А. Блок и В. Маяковский И Лит. критик, 1938, № 9—10.
Мамаев А. А. Астрахань Велимира Хлебникова. Астрахань 1996.
Мандельштам Н. Вторая книга. 4-е изд. Paris, 1987.
Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1989.
Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930-1937 гг. И Жизнь и творчество
О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990.
Мандельштам О. Утро акмеизма// ж. Сирена, (Воронеж), 1919, № 4—5.
Мандельштам О. О поэзии. Сб. статей. Л., 1928.
Мандельштам О. Разговор о Данте. М., 1967.
Мандельштам О. Соч. в 2-х т. М., 1990.
Мандельштам О. Э. и Б. С. Кузин. Материалы из архивов (публ. М. А. Давыдова и
А. П. Огурцова) ff Вопр. истории естествознания и техники, 1987, № 3.
Маринчак В. А. «Самовитое слово» В. Хлебникова // Русская речь, 1978, № 2.
Марков В. Ф. О Хлебникове (Попытка апологии и сопротивления) ff Грани, № 22,
1954.
Марков Вл. [Ф. ] О свободе в поэзии: Статьи, эссе, разное. СПб., 1994.
Мартынов Л. Пути поэзии ff Юность, 1973, № 6.
Масленников Д. Б. Опыт лингвистического толкования окказионализмов поэтического
языка В. Хлебникова И Семантика и функционирование единиц языка и речи.
Межвузов, сб. науч, трудов. Уфа, 1996.
Материалы 1987. См. Мандельштам О. Э. 1987.
Материалы IV Хлебниковских чтений. Астрахань, 1992.
Маяковский В. В. В. Хлебников ff Красная новь, 1922, кн.4 (июль-август). См. Маяков­
ский 1959, т.12.
Маяковский В. Полное собрание сочинений. Т. 1—13. М., 1955—1961.
Мейен С. Воображаемая или невообразимая биология // Знание — сила, 1978, № 3.
Мейлах М. [Рец на кн.:] Verheul 1971 ff RL, 1974, № 7/8.
Мейлах М. Б. «Внутри горы бездействует кумир...» (К сталинской теме в поэзии Ман­
дельштама). См. Жизнь и творчество 1990.

Литература

759

МетченкоА. Два пути // Резец, 1936, № 7.
Метченко А. И. Ранний Маяковский // В. Маяковский. Сб. 1. М. ; Л., 1940.
Мигдал А. Б. Физика и философия // ВФ, 1990, № 1.
МильковДм. О сходстве с Пушкиным. Поэтическая корректность и поэтический экс­
тремизм // Звезда, 1999, № 6.
Минералов Ю. И. К теории поэтического языка. О понятии морфосемантического
уровня в русском поэтическом языке // Труды по русской и славянской филоло­
гии. T. XXVII. Серия лингвистическая. Тарту, 1977 (Уч. зап. Тартуск. ун-та. Вып,
398).
Минералов Ю. И, Стилистические взгляды Г. О. Винокура и филологическая тради­
ция И Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1981 (Уч. зап. Тартуск.
ун-та. Вып. 573).
[Миньо Иван] Mignot У. Поэтический язык Хлебникова // Knjiga referata. II. Zagreb,
1978 (VIII Medunarodni slavistièki kongres.
Мирский Д. Литературно-критические статьи. М., 1978 (ст. «Вел<и>мир Хлебников»).
Митурич П. Записки сурового реалиста эпохи авангарда. М., 1997.
Мицкунас А. Язык и современная герменевтическая философия // Язык. Наука. Фило­
софия: Логико-методологический и семиотический анализ. Вильнюс, 1986.
Монолог проф. В. Григорьева [1992]. См. Куликова, Торопицына 1996.
Морозов А. И. [Рец. на кн.:] И. Н. Голомшток. Тоталитарное искусство. М., 1994 // Во­
просы искусствознания, 1/94.
Мурсалиева X. А. гызы. Восточная тематика в творчестве Велимира Хлебникова. Авто­
реф. каид. дисс. Баку, 1991.
Нагибин Ю. О Хлебникове // НМ, 1983, № 5.
Налимов В. В. На грани третьего тысячелетия: Что осмыслили мы, приближаясь к
XXI веку (Философское эссе). М., 1994.
Небольсин С. А. Декадентство или декаданс? Русский модернизм и методология совре­
менной буржуазной русистики // Контекст-1976. М., 1977.
Неймайер Е. О Вел<и>мире Хлебникове И Радуга (Киев), 1965, № 11.
Некрасова Е. А. Метонимический перенос в связи с некоторыми проблемами лингвис­
тической поэтики И Слово в русской советской поэзии. М., 1975.
Некрасова Е. А. Сравнения I/ Языковые процессы современной русской художествен­
ной литературы. Поэзия. М., 1977.
Никитаев А. Т, К интерпретации 2-го паруса «Детей Выдры». См. Хлебниковские чте­
ния 1992.
Николаев А. Интонационная речемузыкальная теория стихосложения. М. — Челя­
бинск, 1998.
Николина Н. А. «Скорнение» в современной речи. См. Язык как творчество 1996.
Нильссон Н. О. Удивительная простота непонятности Хлебникова. См. Заумный
футуризм 1991.
Новиков Вл. [Рец. на кн.:] Кравец 1998 // НМ, 1999, № 6.
Новиков Вл. [Рец. на кн.:] Бирюков 1998 //Там же.
Новое о Маяковском //Лит. наследство. Т. 65. М., 1958.
Олегиа Ю. [Заметки на полях стих. Хлебникова «Морской берег»] И Неизданный
Хлебников. Вып. XIX. М., 1930 (стеклограф, изд.).
Орлицкий Ю. Б. Свободный стих В. Хлебникова: Опыт типологии. См. Материалы 1992.
Очерки истории языка русской поэзии XX века. [Т. 1—5]. М., 1990—1995.
[1. Поэтический язык и идиостиль: Общие вопросы. Звуковая организация
текста. 1990. — 2. Грамматические категории. Синтаксис текста. 1993. — 3. Тропы
в индивидуальном стиле и поэтическом языке. 1994. — 4. Образные средства
поэтического языка и их трансформация. 1995 а. —• 5. Опыты описания
идиостилей. 1995 б].
.

760

В. П. Григорьев. Будетлянин

О. Э. Мандельштам и Б. С. Кузин. См. Мандельштам 1987.
Павлович Н. В. Язык образов. Парадигмы образов в русском поэтическом языке. М., 1995.
Павлович Н. В. Словарь поэтических образов / На материале русской художеств, лите­
ратуры XVIII—XX веков. В 2-х т. М., 1999 [Словарь, по принятой в нем програм­
ме, демонстрирует и многие контексты Хлебникова].
Палиевский П. »Экспериментальная литература» // ВЛ, 1966, № 8.
Панов М. В. Словообразование. Стилистика Н Русский язык и советское общество.
Проспект. Алма-Ата, 1962.
Панов М. В. О строении заударной части слова // Проблемы современной филологии.
М., 1965.
Панов М. В. О членимости слов на морфемы. См. Поэтика 1971.
Панов М. В. О степенях членимости слов И Развитие современного русского языка
1972: Словообразование. Членимосгь слова. М., 1975 а.
Панов М. В. О переводах на русский язык баллады «Джаббервокки» Л. Кэрролла.//
Там же, 1975 б.
ПановаЛ. Г. Пространство и время в поэтическом языке О. Мандельштама. Автореф.
канд. дисс. М., 1998.
Панченко А. М., Смирнов И. П. Метафорические архетипы в русской средневековой
словесности и в поэзии начала XX века // Древнерусская литература и русская
культура XVIII — XX вв. Л., 1971.
Паперный 3. О мастерстве Маяковского. М., 1953.
Паперный 3. Самое трудное: Статьи, рецензии, фельетоны. М., 1963.
Паперный 3. Маяковский и «революция слова». См. Поэт и социализм 1971.
Паперный 3. С. [Раздел 10 гл. IV]. См. Русская литература 1972.
Парадоксы романа или парадоксы восприятия? Обсуждаем «Плаху» Чингиза
Айтматова//ЛГ, 15 октября 1986.
ПарнисА. Е. В. Хлебников в революционном Гиляне// Народы Азии и Африки, 1967, № 5.
ПарнисА. «И войско песен поведу...»//ЛГ, 12 ноября 1975 а.
ПарнисА. Встреча поэтов//Лит. Россия, 12 декабря 1975 б.
Парнис А. В. Хлебников в БакРОСТА// Лит. Азербайджан (Баку), 1976 а, № 7.
Парнис А. Искать надо в Астрахани И Газ. «Волга», № 154, 3 июля 1976 б.
Парнис А. Е. Южнославянская тема Велимира Хлебникова: Новые материалы к
творческой биографии поэта // Зарубежные славяне и русская культура. Л., 1978.
Парнис А. В. Хлебников — сотрудник «Красного воина» // ЛО, 1980, № 2.
Парнис А. Е. Комментарии [к воспоминаниям А. Е. Кручёных «О Велимире
Хлебникове»] // ЛО, 96’ 5/6.
Пермяков Г. Л. От поговорки до сказки (Заметки по общей теории клише). М., 1970.
Персик В. (Грамзаписи композиций: «И войско песен поведу...» и «Стать звонким
вестником добра...»; Стихи, фрагменты из поэм, проза; Стерео: С 40 23905 004 и С
40 25209 004; «Мелодия». М., 1986—1987].
Перцов В. О Велимире Хлебникове II ВЛ, 1966, № 7.
Перцова H. Н. О понимании нестандартного текста И Семиотика и информатика. Вып.
15. М., 1980.
Перцова H. Н. Об «уравнениях рока» Велимира Хлебникова // Понятие судьбы в
контекстах разных культур. М., 1994.
Перцова Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова. Wien — Moskau, 1995.
Перцова H. Н. О ненаписанном романе Хлебникова. См. Язык как творчество 1996.
Перцова H. Н., Рафаева А. В. О последней записной книжке В. Хлебникова. См.
Вестник 1999.
Петрова 3. Ю. О некоторых образных соответствиях природных реалий в языке
В. Хлебникова. См. Язык как творчество 1996.

Литература

761

Подорога В. Мыслить Гулаг? // Знание — сила, 1994, № 3.
Познин В. Рычаги слов повернул незаметно// Сов. культура, 12 ноября 1985.
Поступальский И. О первом томе В. Хлебникова// НМ, 1929,№ 12.
Поступальский И. В. Хлебников и футуризм // НМ, 1930, № 5.
Поэт и слово. Опыт словаря. М., 1973.
Поэт и социализм; К эстетике В. В. Маяковского. М., 1971.
Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти акад. В. В. Виноградова. Л.,
1971.
Поэтический мир В. Хлебникова: Научно-методические проблемы изучения.
Межвузов, сб. науч, трудов. Волгоград, 1990.
Поэтический мир Велимира Хлебникова. Межвузов, сб. науч, трудов. Вып.2.
Астрахань, 1992.
Пропп В. Я. Морфология сказки. 2-е изд. М., 1969 [1-е изд. — 1928].
«Пророческая душа». В. Хлебников в воспоминаниях современников И ЛО, 1985, №
12 (публ. А. Парниса).
Путлина И. Опыт современного прочтения О. Мандельштама// ВЛ, 1991, май.
Пушкин и русский поэтический язык XIX-XX вв. М., 1999.
Радзишевский В. «Принадлежу к месту встречи Волги и Каспия моря...» // ЛГ, 17
августа 1983.
.
Райт Р. «Все лучшие воспоминанья...» И Труды по русской и славянской филологии.
T. IX. Тарту, 1966 (Уч. зап. Тартуск. ун-та. Вып. 184).
Рамишвили Г. В. К вопросу о неосознанной активности языка. См. Бессознательное
1978 III.
Ревзин Г. Синтез Сарабьянова. См. [Послесловие к кн.:] Сарабъянов 1998.
Ревзина О. Г. Поэтика окказионального слова. См. Язык как творчество 1996.
Ревзина О. Г. 1996—1998. См. Словарь 1996—1998.
Ревзина О. Г. Системно-функциональный подход в лингвистической поэтике и
проблемы описания поэтического идиолекта. Дисс. в форме науч. докл.... докт.
филол. наук. М., 1998.
Ревякин А. И. О заумном «речетворчестве»: Из истории поэтического языка //
Современные проблемы литературоведения и языкознания. М., 1974.
Реформатский А. А. Опыт анализа новеллистической композиции. М., 1922.
Реформатский А. А. Агглютинация и фузия как две тенденции грамматического стро­
ения слова // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.;
Л., 1965.
Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. Л., 1974.
Роднянская И. Б. Слово и «музыка» в лирическом стихотворении // Слово и образ. М.,
1964.
Роднянская И. Б. Хлебников // Краткая литературная энциклопедия. Т. 8. М., 1975.
Рождественский В. Кто придумал слово летчик? // ЛГ, 25 июля 1979.
Ронен Омри. К сюжету «Стихов о неизвестном солдате» Мандельштама // Slavica
Hierosolymitana. Vol. IV. Jerusalem, 1979.
Рудницкий К. Из одного семейного архива // ВЛ, 1974, № 5.
Русская грамматика. T. 1. М., 1980.
Русская литература конца XIX — начала XX в. 1908—1917. М., 1972.
Русский авангард в кругу европейской культуры. Междунар, конф. Тезисы и
материалы. М., 1993.
Русский авангард в кругу европейской культуры. М., 1994 (дефектное изд.).
Савченко Т. Хлебников и Заболоцкий: К проблеме метрического своеобразия //
Русская и зарубежная литература. Вып. 2. Алма-Ата, 1971.
•
Самовитое слово. Словарь русской поэзии XX века. Пробный выпуск: А—А-ю-рей.
Сост.: В. П. Григорьев, А. В. Гик, Л. И. Колодяжная, T. Е. Реутт, Н. А. Фатеева,

762

В. П. Григорьев. Будетлянин

Л. Л. Шестакова. Компьютерная база данных Словаря: Ж. Г. Аношкина И При­
ложение к журналу «Русистика сегодня». М.» 1998.
Самойлов Д. Книга о русской рифме. 2-е изд. М., 1982.
Самородова О. Поэт на Кавказе// Звезда, 1972, № 6.
Санкина С. Л. О литературных источниках сценария Козинцева и Трауберга «Жен­
щина Эдисона» // Киноведческие записки, № 35. М., 1997.
Санкина С. Л. Легенда о небесном госте: В. В. Хлебников // РЛ, 1998, № 2.
СарабьяновД. Русская живопись конца 900-х— начала 1910-х годов. Очерки. М., 1971.
Сарабьянов Д. Русский авангард перед лицом религиозно-философской мысли. См.
Искусство авангарда 1993.
Сарабьянов Д. В. Русская живопись. Пробуждение памяти. М., 1998.
«...Сборище друзей, оставленных судьбою». В 2-х т. [М., 1998].
Свасъян К. А. Судьбы математики в истории познания нового времени // ВФ, 1989, № 12.
Северская О. И., Григорьев В. П. О «синтезе поэзии, философии и науки» в современном
авангарде // Проблемы поэтического языка. Конф, молодых ученых. Тезисы докл.
T. I. Общее и русское стиховедение. М., 1989 (см. в наст. изд.).
Седакова О. Образ фонемы в «Слове о Эль» Велимира Хлебникова // Развитие фонети­
ки современного русского языка: Фонологические подсистемы. М., 1971.
Седакова О. А. Велимир Хлебников — поэт скорости // Русская речь, 1985, № 5.
Седакова О. К проблеме поэтического языка: Семантическая вертикаль слова И
Стилистика и поэтика. Тезисы Всесоюз. науч. конф. Вып.2. М., 1989.
Седакова О. А. О границах поэзии. Велимир Хлебников в новейших зарубежных
исследованиях // Русская литература в зарубежных исследованиях 1980-х годов
(Розанов, Хлебников, Ахматова, Мандельштам, Бахтин). Сб. обзоров. М., 1990.
Сёке Д. Заклятие словом. Стихотворение Хлебникова «Заклятие смехом» и два его
[венгерских] перевода. 1985 (препринт).
Семенко И. М. Мандельштам О. Стихи о неизвестном солдате: Подгот. текста и ком­
мент.//НМ, 1987, № 10.
Семенко И. М. Творческая история «Стихов о неизвестном солдате». См. Жизнь и
творчество 1990.
Сигов С. В. О драматургии Велимира Хлебникова // Русский театр 1907 — 1917 годов.
Л., 1988.
Силард Л. Математика и заумь. См. Заумный футуризм 1991.
Скулачёва Т. В. Свободный стих В. Хлебникова. См. Язык как творчество 1996.
Славянский стих: Стиховедение, лингвистика и поэтика. М., 1996.
Слинина Э. В. В. Хлебников о Пушкине И Пушкин и его современники. Псков, 1970 а
(Уч. зап. Ленингр. пединститута им. А. И. Герцена. Т. 434).
Слинина Э. В. Тема природы в поэзии В. Хлебникова и Н. Заболоцкого // Вопросы
методики и истории литературы. Псков, 1970 б (Уч. зап. Ленингр. пединститута
им. А. И. Герцена. Т. 465).
Словарь поэтического языка Марины Цветаевой. В 4-х т. Сост.: И. Ю. Беляева,
И. П. Оловянникова, О. Г. Ревзина. Руков, проекта О. Г. Ревзина. T. 1. А-Г. М.,
1996. Т. 2.Д—Л. М., 1998. Т. 3. Кн.1. М—Орден. М„ 1999.
Слово Достоевского. Сб. статей. М., 1996.
Смирнов Вл. Звонкий вестник добра // Знамя, 1985, №11.
Смирнов Вл. Поэзия Велимира Хлебникова. См. Хлебников 1986 г.
Смирнов И. П. Порождение интертекста (Элементы интертекстуального анализа с
примерами из творчества Б. Л. Пастернака). 2-е изд. СПб., 1995.
[Sola А.] Соля А. Словесность и комбинаторное искусство у Хлебникова. См. Velimir 1986.
Сорокин Ю. А., Михалёва И. М. Прецедентность и смысловая структура художественно­
го текста // Структурно-семантический и стилистический анализ художественного
текста. Харьков, 1989.

Литература

763

«Сохрани мою речь...». М., 1991.
Спасский С. Хлебников//Лит. современник, 1935,№ 12.
Старкина С. Драма В. Хлебникова «Госпожа Ленин» в свете экспериментальной
психологии В. Вундта (К постановке проблемы «Хлебников и позитивизм») // RL,
XXXVIII—1V, 1995.
Старкина С. В. Роль города в пьесе Хлебникова «Чёртик (Петербургская шутка на
рождение «Аполлона»)» // Филологические записки, Воронеж, 1995, вып. 5.
Старкина С. В. В. Хлебников. «Еня Воейков». [Предисл., публ. и примеч.}. См.
Вестник 1996.
Старкина С. В. Творчество Велимира Хлебникова 1904—1910 годов (дофутуристический период). Автореф. канд. дисс. СПб., 1998.
Стахова Е. Еще раз к проблеме соотношения слова и музыки: «Театр размеров»
В. Хлебникова как музыкальный театр. См. Поэтический мир 1992.
Степанов Н. Творчество Велимира Хлебникова. См. Хлебников 1928. T. 1.
Степанов Н, [Всгуп. ст., редакция и примеч.]. См. Хлебников 1928—1933,1936,19406,1960.
Степанов Н. Велимир Хлебников. Жизнь и творчество. М., 1975.
Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка: Семиотические проблемы
лингвистики, философии, искусства. М., 1985.
Струнин В. И. Осмысление событий революции в поэмах В. Хлебникова // Проблемы
советской поэзии. Вып. 2. Челябинск, 1974.
Струнин В. И. «Чтоб в двух словах был водопад...»: В. Хлебников о поэзии //
Советская поэзия 20-30-х годов. Вып. 5. Челябинск, 1977.
Струнин В. Поэма глаз Велимира Хлебникова //Лит. учеба, 1985, № 5.
Струнин В. И. Поэма «Ночной обыск» — миф и действительность. См. Поэтический
мир 1990.
[Suprun А£.] Супрун А. Е. Лексическая структура стихотворения Велимира
Хлебникова «Когда умирают кони...» // Slavistiëna revija, 45/1997, St. 1—2.
Сухопарое С. М. Алексей Кручёных. Судьба будетлянина. München, 1992.
Тагер Е. Б. О стиле Маяковского // Творчество Маяковского. М., 1952.
Тайны пушкинского слова. М., 1999.
Тартаковский П. Поэт. Революция. Восток: Творчество Велимира Хлебникова и
ирано-таджикское художественное наследие И Памир, 1977 а, № 7.
Тартаковский П. И. Русская советская поэзия 20-х— начала 30-х годов и художествен­
ное наследие народов Востока. Ташкент, 1977 б.
Тартаковский П. «Горят две яркие звезды...» // Звезда Востока, 1985, № 3.
Тартаковский П. Русские поэты и Восток: Бунин. Хлебников. Есенин. Ташкент, 1986.
Тартаковский П. И. Социально-эстетический опыт народов Востока и поэзия В. Хлеб­
никова. 1900—1910-е годы. Ташкент, 1987.
Тартаковский П. И. «Единая книга» В. Хлебникова в структуре поэмы «Азы из Узы».
См. Поэтический мир 1992.
Татлин В. О «Зангези» // газ. «Жизнь искусства», 1923, № 18.
Тезисы докладов III Хлебниковских чтений. Астрахань, 1989.
Тезисы докладов V Хлебниковских чтений. Астрахань, 1995.
Терёхина В. Н. Велимир Хлебников в художественном мире Бориса Григорьева. См.
Вестник 1999.
Тимофеева В. В. Язык поэта и время: Поэтический язык Маяковского. М. ; Л., 1962.
Томашевский Б. В. Стилистика и стихосложение. Л., 1959.
Топоров В. Н. Из области теоретической топономастики// ВЯ, 1962, № 6.
Топоров В. Не путайте интеллигента со специалистом // Изв., 20 мая 1998.
Тороп П. X. Проблема интекста // Труды по знаковым системам. Вып. 14. Текст в
тексте. Тарту, 1981.

764

В. П. Григорьев. Будетлянин

Тренин В. В. В мастерской стиха Маяковского. М., 1937.
Тренин В., Харджиев Н. Ретушированный Хлебников // Лит. критик, 1933, № 6.
[Turbin ИМ] Турбин В. Н. Традиции Гоголя в творчестве Велимира Хлебникова //
Umjetnost rije^i, XXV, 1981, izvanredni svezak.
Турбин В. Свободный ум // Октябрь, 1985, № 11.
Турков А. Николай Заболоцкий // Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. М. ; Л., 1965
(БСБП).
Тынянов Ю. О Хлебникове И Хлебников 1928 —1933, т. 1. — То же, с изм.: Тынянов 1965.
Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929.
Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
[Uijterlinde А.] УйтерлиндеА. Зверинец-, проза или поэзия? См. Velimir 1986.
«Уложится ли в строчку слово?» [Стихотворения «Я не знаю. Земля кружится или
нет...» и «Напитка огненной струей...»; Альтман М. Из того, что вспомнилось]
(публ. А. Парниса) // ЛГ, 13 ноября 1985.
Урбан А. Философская утопия: Поэтический мир В. Хлебникова// ВЛ, 1979, № 3.
Урбан А. Мечтатель и практик: Хлебников и Маяковский // Звезда, 1983, № 4.
Урбан А. Мечтатель и трибун (О Хлебникове и Маяковском) И В мире Маяковского.
Кн.1. М., 1984.
Успенский Б. А. К поэтике Хлебникова: Проблемы композиции // Сб. статей по
вторичным моделирующим системам. Тарту, 1973.
Успенский В. А. Требуется секундант // НЗ, 1999, № 1.
[Фарино Е. ] Faryno J. Несколько наблюдений над поэтикой Хлебникова («В этот день,
когда вянет осеннее...»). См. Velimir 1986.
Фарино Е. Как пророк Пушкина сделался лицедеем Хлебникова H Studia Russica, XII.
Budapest, 1988.
Фатеева Н. А. Интертекстуальность и ее функции в художественном дискурсе // Изв.
РАН. Серия лит. и яз. Т. 56, 1997, № 5.
Фатеева Н. А. Типология интертекстуальных элементов и связей в художественной
речи И Изв. РАН. Серия лит. и яз. Т. 57, 1998, № 5.
Фатнпценко В. И. Метафора Маяковского и вопросы истории метафоры. Автореф.
канд. дисс. М., 1966.
Федин К. Из записок о мастерстве // Искусство слова. М., 1973.
Федин С. См. УегЬлюд 1999.
Фёдоров-Давыдов Г. А. Курганы, идолы, монеты. М., 1968.
Фили Кр. «Воображаемая» геометрия Лобачевского и русский авангард // Вопросы
истории естествознания и техники, 1992, № 4.
Филиппов Г. В. Русская советская философская поэзия: Человек и природа. Л., 1984
(гл.2: Специфика художественно-философской системы В. Хлебникова).
[Fiaker А.) Флакер А. Хлебников на выставке [о «Маркизе Дэзес»]. См. Velimir 1986.
[Fiaker А.] Флакер А. Разгадка Ропса. См. Readings 1993.
Фразеография в Машинном фонде русского языка. М., 1990.
[Han Anna] Хан А. Реализованное сравнение в поэтике авангарда (на материале
поэмы В. Хлебникова «Журавль») U RL, XXVI (1989).
Харджиев Н. Редакция и комментарии. См. Хлебников 1940 а.
Харджиев Н. Новое о Велимире Хлебникове// День поэзии 1975. М., 1975.
Харджиев Н. «В Хлебникове есть всё!» [слова ОМ] И ЛГ, 1 июня 1992.
Харджиев Н., Тренин В. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970.
Хлебников В. Творения. T. I. М., 1914.
Хлебников В. Время — мера мира. Пг., 1916.

Литература

765

Хлебников В. Доски судьбы. Листы 1—3. [М., 1922—1923].
Хлебников В, Стихи. [М., 1923].
Хлебников В. Собрание произведений. T. 1—5. Л., 1928—1933.
Хлебников В, Избранные стихотворения [и поэмы]. М., 1936.
Хлебников В. Неизданные произведения. М., 1940 а.
Хлебников В. Стихотворения [и поэмы]. Л., 1940 б. (МСБП).
Хлебников В, Стихотворения и поэмы. Л., 1960. (МСБП).
Хлебников В. Собрание сочинений. T. 1—4. München, 1968—1972.
Хлебников В. [Стихотворения] «Воля всем» [и] «Жизнь» (публ. А Е. Парниса) // День
поэзии 1972. М., 1972.
Хлебников В. Зверь + число. Марина Мнишек (публ. А Е. Парниса) // Звезда, 1975, № 11.
Хлебников В. [Рассказ] Октябрь на Неве. [Статья] Открытие художественной галереи. [За­
метка] Астраханская Джиоконда (публ. и коммент. А Е. Парниса // ЛО, 1980, № 2.
Хлебников В. [Стихотворения] Лунный свет [и] Ангелы (публ. Р. Дуганова) // День
поэзии 1982. М., 1982.
Хлебников В. Ладомир [стихотворения и поэмы]. Элиста, 1984.
Хлебников В. Ладомир [поэмы]. М., 1985 а.
Хлебников В. Стихотворения и поэмы. Волгоград, 1985 б.
Хлебников В. «Слово о числе и наоборот» [предисл. к «Доскам судьбы»]. Статьи «Закон
поколений» и [«Памятники»] (публ. Е. Арензона) // ВЛ, 1985 в, № 10.
Хлебников В. Творения. М., 1986 а.
Хлебников В. Стихотворения. Поэмы. Драмы. Проза. М., 1986 б.
Хлебников В. Стихи. Поэмы. Проза. Нью-Йорк, 1986 в.
Хлебников В. Избранное. М., 1986 г.
Хлебников В. Утес из будущего. Проза, статьи. Элиста, 1988.
Хлебников В. [статьи] Бесплатные советы. Индо-русский союз. Азосоюз. На съезде
(публ. H. С. Травушкина). См. Поэтический мир 1990.
Хлебников В. Зангези. Сценическая композиция А. Пономарёва. Под ред. и с предисл.
Р. В. Дуганова. М., 1992.
Хлебников В. В. «Еня Воейков». См. Старкина 1996.
Хлебниковские чтения. Материалы конф. 27—29 ноября 1990 г. СПб., 1991.
Хоружий С. С. Диптих безмолвия, М., 1991.
Храпченко М. Б. Творческая индивидуальность и развитие литературы. 2-е изд. М., 1972.
Цейтлин P. М. Григорий Осипович Винокур. М., 1965.
Цивьян Ю. Исторический фильм и динамика власти: Троцкий и Сталин в советском
кино // Даугава, 1988, № 4.
Циглер Р. Поэтика А. Е. Кручёных поры «41°»: Уровень звука И L’avanguardia a Tiflis.
Venezia, 1982.
Циммерлинг В. Промер /7 «Сохрани мою речь...», № 2. М., 1993.
Цыб Е. А. Художественная речь в словарях разных типов (на материале поэзии
В. Хлебникова и Н. Заболоцкого). Автореф. канд. дисс. М., 1995.
Чаликова В. А. Крик еретика (Антиутопия Евг. Замятина) // ВФ, 1991, Ns 1.
Черносвитов П. Ю. Схлопнутая история по Фоменко: pro et contra // Химия и жизнь —
XXI век, 1997, № 11, 12.
Чуйков Ю. Почему тускнеют жемчужины. Астрахань, 1996.
Чуковский К. Футуристы. Пг., 1922.
Чуковский К. Уолт Уитмэн. Поэзия грядущей демократии. 6-е изд. М. ; Пг., 1923.
Чуковский Н. О Николае Заболоцком. Отрывок из воспоминаний И День поэзии 1963.
М., 1963.
Шапир М. И. Об одном анаграмматическом стихотворении Хлебникова. К рекон­
струкции «московского мифа» // Русская речь, 1992, № 6.

766

В. П. Григорьев. Будетлянин

[Shapir М. I.] Шапир М. И. О «звукосимволизме» у раннего Хлебникова («Бобэоби пе­
лись губы...»): фоническая структура. См. Readings 1993. —То же: Изв. РАН. Серия
лит. и яз. Т. 51, 1992, № 6.
Шатских А. Архив Харджиева // Итоги, 19 мая 1998.
Шах-Азизова Т. Предвозвестник. См. Русский авангард 1993.
Шерозия А. Е. Диалектика, принцип дополнительности и проблема познания
психической целостности: К неклассически ориентированной стратегии научного
эксперимента в психологии. См. Бессознательное 1978 III.
Шмелёв Д. Н. Слово и образ. М., 1964.
Шмелёв Д. Н. Принципы семантического анализа лексики. М., 1973.
Шмелёва И. Н. Самовитый // Русская речь, 1975, № 4.
Шнайдштпейн Е. В. Исторический комментарий к поэме «Хаджи-Тархан». См.
Поэтический мир 1990.
Шпет Г. Эстетические фрагменты. T. 1—3. Пб., 1922—1923.
Шрейдер Ю. А. Лекции по этике. М., 1994.
ЩербаЛ. В. Избр. работы по русскому языку. М., 1957.
Щукин В. Г. Лингвистические аспекты проблемы идиолекта. Автореф. канд. дисс. Л.,
1978.
Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969 а.
Эйхенбаум Б. О прозе: Сб. статей. Л., 1969 б.
Этерлей Е. Н. Самолет и летчик // Русская речь, 1971, № 6.
Эткинд Е. Заболоцкий й Хлебников. См. Velimir 1986.
Явинская Ю. В. В. Хлебников и М. Цветаева. Сопоставительный анализ образных
систем «человек», «вещь», «природа». Автореф. канд. дисс. М., 1999.
Язык и наука конца XX века. М., 1995.
Язык как творчество. М., 1996.
Язык русской поэзии XX века (сб. науч, трудов). М., 1989.
Якобсон Р. Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Виктор Хлебников. Прага, 1921.
Якобсон Р. О. В поисках сущности языка // Сб. переводов по вопросам информацион­
ной теории и практики. № 16. М., 1970.
Якобсон Р. О. Игра в аду у Пушкина и Хлебникова И Сравнительное изучение литера­
тур. Л., 1976.
Якобсон Р. О. К языковедческой проблематике сознания и бессознательности. См. Бес­
сознательное 1978 III.
Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987.
Янгфельдт Б. Якобсон-будетлянин. Сб. материалов. Stockholm, 1992.
Янечек Дж. «Мирскбнца» у Хлебникова и Кручёных. См. Язык как творчество 1996.
ЯнечекДж. Тысяча форм Ры Никоновой // НЛО, Ne 35 (1/1999).
Baran H. Xlebnikov and the mythology of the Oroches H Slavic poetics: Essays in honor of
Kiril Taranovsky. The Hague; Paris, 1973 (рус. перевод: Баран 1993).
Baran H. Chlebnikov’s роет «Bech» // RL, 1974, № 6 (рус. перевод: Баран 1993).
Baran Н. Hlebnikov and the «History» of Herodotus // Slavic and East European journal.
Vol. 22, 1978 a,№ 1 (рус. перевод: Баран 1993).
Baran 1978 б. [Рец. на кн.:] Степанов 1975 (preprint).
Baran 1978 в. [Рец. на кн.:] V.Khlebnikov. Snake train. Poetry and prose. Ann Arbor,
1976 (preprint).
Baran H. On the poetics of a Xlebnikov taie: Problems and patterns in «Ka» // Structural
analysis of narrative texts. Columbus, 1980.
Baran H. Chlebnikov’s «Vesennego Korana»: An analysis H RL. Vol. IX, 1981 a (рус. пере­
вод: Баран 1993).

Литература

767

Baran H. The problem of composition in Velimir Chlebnikov’s texts //1981 б (рус. перево­
ды: ЛО, 1991,№ 8 и, с исправл., Баран 1993),
Baran H. On Xlebnikov’s love lyrics: I. Analysis of «O, éervi zemljanye» // Russian poetics.
Proceedings of the Int. Colloquium at UCLA, sept. 1975. Columbus, Ohio, 1983 (pyc.
перевод: Баран 1993).
Baran H. Xlebnikov’s poetic logic and poetic illogic. Cm. Velimir 1985.
Baran H. Temporal myths in Xlebnikov. From «Deti Vydry» to «Zangezi» // Myth in litera­
ture. Columbus, 1986 a.
Baran H. Chlebnikov’s poetics and its folkloric and ethnographie sources. Cm. Velimir
1986 б (рус. перевод: Баран 1993).
Baran H. Towards a typology of Russian modernisai: Ivanov, Remizov, Xlebnikov//Appro*
aches to a protean weiter. Columbus, 1986 в (рус. перевод: Баран 1993).
Baran Н. Pushkin in Khlebnikov: Some thematic links ff Cultural mythologies of Russian
modernisai. Berkeley, 1992 (рус. перевод с изм.: Баран 1993).
Baran H. A new look at Xlebnikov’s роет «O, cervi zemljanye: Context and sources. См^
Readings 1993 (рус. перевод; Баран 1993).
Black М. Models and metaphors: Studies in language and philosophy. Ithaca; New York,
1962.
Brabec B. Velimir Chlebnikov Ц Ceskoslovenska rusistika, 1976, № 3.
Chlebnikov V. Cmaranice po nebi. Pfel. Ji fi Täufer. Praha, 1964.
Chlebnikov V. Werke. 2 Bde. Hrsg, von Peter Urban. Reinbek bei Hamburg, 1972 a.
Chlebnikow W. Wlamanie do wszechswiata: Poezja i proza. Krakow, 1972 6.
Chlebnikov V.V. A rukou ukazeme na Sinko. Vÿber z poem zost. M. Hevesi. Doslov napisal
D. Slobodnik. Bratislava, 1977.
Chôma V. О niektorych otazkach tvorby Velimira Chlebnikova // Slavica slovaca, R. 5, 1970, é. 4.
Cooke R. Magic in the poetry of Velimir Khlebnikov // Essays in poetics, v.5, 1980, № 2.
Cooke R. Chlebnikov’s ‘grid’ (resetka); A missing key to Nocnoj obysk. См. Velimir 1986 a.
Cooke R. Chlebnikov’s Paducaja texts: A vision of war // Velimir Chlebnikov 1885'—1985.
München, 1986 6.
Cooke R. Velimir Khlebnikov. A critical study. Cambridge etc., 1987.
Cooke R. The troubled text of Velimir Khlebnikov [обзор изданий текстов Хлебникова в
1985—1987 rr.] H The Slavonie and East European review, vol. 67, 1989, № 2.
Dalrymple Henderson L. The fourth dimension and Non-Euclidean geometry in modern art.
Princeton, New Jersey, 1983.
Dielsch V. Some notes on Chlebnikov’s relation to Contemporary art. См. Velimirl986.
Drawicz A. Chlebnikow— mundi constructor// Poezja, 1971, № 7.
Faryno J. W poszukiwaniu istoty podobenstwa miçdzy poetickimi tworami jçzykowymi Wielimira Chlebnikowa a slownictwem dzieci // Slavia orientalis, 1967, № 2.
Faryno J. Chlebnikovs Gedicht «Ra — vidjascij oci svoi...». Cm. Velimir 1985.
Goldt R. Sprache und Mythos bei V.Chlebnikov. Mainz, 1987.
Graffy J. Studies of Khlebnikov [Обзор книг: Lönnqvist 1979, Vroon 1983, Lanne 1983,
Weststeijn 1983, Григорьев 1983] // Slavonie and East European review, 1985, № 4.
Grübel R. The montage of codes and genres as secondary syncretism in Chlebnikov’s
Zangezi. The construction of a syntetical text and the problem of ‘Gesamtkunstwerk'.
Cm. Velimir 1986.
Grygar M. Remarques sur la dénomination poétique chez Khlebnikov// Poetics, 4, 1972.
Grygar M. См. также Грыгар M.
Hansen-Löve Aage A. Die Entfaltung des «Welt-Text»-Paradigmas in der Poesie V. Chlebni­
kovs. Cm. Velimir 1985.
Hansen-Löve Aage A. Der ‘Welt о Schädel’ in der Mythopoesie V. Chlebnikovs. См. Velimir
1986.

768

В. П. Григорьев. Будетлянин

................

......

Hindley L. Die Neologismen Andrej Belyjs. München, 1966.
Holthusen J. Tiergestalten und metamorphe Erscheinungen in der Literatur der russischen
Avantgarde (1909—1923). München, 1974.
HolthusenJ. Die Sphäre der Metaphern in Velimir Chlebnikovs Gedicht «Derevo».CM, RL 1981.
Imposti G. Poetica e teoria della lingua in Velimir Chlebnikov: Samovitoe slovo e zäum’ H
Studia italiani di linguistica teorica ed applicata. Padova. Anno X, 1981,№ 1—2—3.
Imposti Gabriella. «Zangezi». La lingua degli dei. Fonosimbolismo e zäum’. См. Заумный
футуризм 1991.
Jakobson R. Selected writings. V. I. ‘s Gravenhage, 1962.
Jakobson R. Question de poétique. P., 1973.
Jakobson R. De la poésie à la linguistique// L’Arc (Aix-en-Provence), 1975 a,№ 60.
Jakobson R. Structuralisme et téléologie // Там же, 1975 6.
Janecek G. Zaum. The transrational poetry of Russian futurism. San Diego, 1996.
Jüa J. Véfny nâvrat Velimira Chlebnikova H Slavia, XXXIX. 1970,№ 3.
[Khlebnikov; Mandelstam] H Action poétique (Paris), 1975, № 63.
Khlebnikov V. Choix des poèmes. Trad. et présent par L.Schnitzer. P., 1967.
Khlebnikov V. The king of time: Selected writings of the Russian futurian. Transi, by Paul
Schmidt. Ed. by Charlotte Douglas. Cambridge, Mass., and London, 1985.
Khlebnikov V. Collected Works. Vol. 1. Letters and theoretical writings. Transi, by Paul
Schmidt. Ed. by Charlotte Douglas. Cambridge, Mass., and London, 1987.
Klanderud P.A. The river of time as thematic archetype in Chlebnikov’s «Sajan» // RL,
XXXVIII—IV, 1995.
Lanne J.-C. Velimir Khlebnikov, poète-futurien. T. I—IL P., 1983.
Lanne J.-C. Le conte dans la pensee et l’oeuvre de Velimir Chlebnikov. Cm. Velimir 1986.
Lanne 1987. См. Ланн 1995.
Lanne J.-C. [Рец. на кн.:] Твор. 1986, Григорьев 1986, Башмакова 1987, Cooke 1987 И
Revue des études slaves, LX, 1988, № 1.
Lanne J.-C. Les sources de la zäum' chez Kruéenych et Chlebnikov. См. Заумный футуризм
1991.
Lanne J.-C. Pavel Florenskij et Velimir Xlebnikov // Essais sur le discours de l’Europe
éclatée, 1993, № 11.
Lanne J.-C. V.Xlebnikov et G.Flaubert (preprint).
Lönnqvist Barbara. Xlebnikov and carnival. An analysis of the poem Poét. Stockholm, 1979.
Lönnqvist B. Chlebnikov’s «Imaginist» poem. Cm. RL 1981.
Lönnqvist B. Xlebnikov’s plays and the folk-theater tradition. Cm. Velimir 1985.
Lönnqvist B. Chlebnikov’s ‘double speech’. Cm. Velimir 1986.
Lönnqvist B. Polysemy and puzzle in modernism— Velimir Chlebnikov // The slavic
literatures and modernism. A Nobel symposium. Aug. 5—8, 1985. Stockholm, 1987.
Lönnqvist В. См. также Леннквист Б.
Markov V. The longer pœms of Velimir Khlebnikov. Berkeley and Los Angeles, 1962.
Markov И Russian futurism: A history. Berkeley and Los Angeles, 1968.
Markov VI. On the prétest' of Chlebnikov (quest lecture). Cm. Velimir 1986.
Markov VL См. также Марков Вл.
MatejkaL. Chlebnikov and J^obson’s NovejSaja russkaja poèzija. См. Velimir 1986.
Mickiewicz D. Semantic fonctions in zäum’ H RL, vol. 15, 1984, № 4.
Mignot Yvan. Le champ Khlebnikov //Action poétique. P., 1975, vol. 63.
Mirsky S. Der Orient im Werk Velimir Chlebnikovs. München, 1975.
Mounin G. Les difficultés de la poétique jakobsonienne // L’Arc (Aix-en-Provence), 1975,№ 60.
Nilsson NÂ. «Усадьба ночью, чингисхань!» Verbs derived from personal names as a
means of expression in literary Russian// Lingua viget. Helsinki, 1964.

Литература

769

Nilsson N. Â. Kruèenych’s poem «Dyr bul Séil»// Scando-Slavica. T. 24,1978.
Nilsson N. Â. How to translate avant-garde poetry. Some attempts with Xlebnikov’s «Incan­
tation by laughter». Cm. Velimir 1985.
Oraté D. Hlebnikov buduénosti// Dometi, 1981 a,№ 6.
Oraié D. Utopijski proekti Velimira Hljebnikova // Umjetnost rieéi, XXV, 1981 6, izvanredni svezak.
Oraié D. Zvjezdanî jezik H Pojmovnik ruske avangarde. Ured. A-Flaker i D.Ugrdié. Prvi
svezak. Zagreb, 1984 a.
Oraii D. Nadpripovijest // Там же. Drugi svezak, 1984 6.
Prosnak H. Koncepcja jçzy ka Wielemira Chlebnikova // Studia rossica posnaniensia, z. 16,
1982.
'
Readings in Russian modernism. To honor V. F. Markov. Moskow, 1993.
RipeUino AM. Poesie di Chlebnikov. Torino, 1968,
[RL] Russian literature (Amsterdam), vol, IX, 1981, № 1 (Spec. issue: The Russian avant­
garde. 3. Velimir Chlebnikov).
Schatz E. Chlebnikov — ingegnere delle parole // Rassegna sovietica (Roma), 1977,№ 4.
Scherstjanoj Waleri. Die Budetljane // Marginalien, Hf. 103,1986.
Sola A. Pour un fonctionnement Lobatchevskien du langage: le futurisme russe // Revue
des études slaves, LI, 1978, № 1—2.
Solivetti Carla. Dal fonema al grafema: Chlebnikov e la scrittura ideografîca. См. Заумный
футуризм 1991.
Sottili R. Il pensiero di Velimir Chlebnikov: L’idea di «progetto» tra arte e scienza. Vol. I-II.
Firenze, 1995—1996 (Tesi di laurea) [диплом, работа под рук. проф. Д. Феррари
Браво ; препринт].
Stobbe Р. Utopisches Denken bei V.Chlebnikov. München, 1982.
Stobbe P. Velimir Chlebnikov’s My i doma. Language and architecture — An
interdisciplinarian approach. См. Velimir 1986.
Todorov Tz. Le nombre, la lettre, le mot// Poétique, 1970,№ 1.
Tschüewskij D. Samovitoe slovo // Archiv für das Studium der neueren Sprachen und
Literaturen (Braunschweig), Bd. 209, 1972 a,№ 1.
TschiZewskij D. Der russische Futurismus und die dichterische Sprache //Там же, 1972 б.
Velimir Chlebnikov. A Stockholm symposium. Stockholm, 1985.
Velimir Chlebnikov (1885—1922): Myth and reality. Amsterdam, 1986.
Verbawd. См. выше, в русскоязычной части «Литературы».
Verheul К. The theme of time in the poetry of Anna Axmatova. The Hague; Paris, 1971.
Vroon R. «Seashore» («Морской берег») and the Razin constellation // Russian literature
triquarterly, 1975, Ne 12.
Vroon R. Velimir Khlebnikov’s «Razin: Two Trinities»: A reconstruction // Slavic review,
v.39, 1980, № 1.
Vroon R. Velimir Chlebnikov’s Chadä-Tarchan and the Lomonosovian tradition. Cm. RL 1981.
Vroon R. Four analogues to Xlebnikov’s «Language of the Gods» // The structure of the
literary process. Amsterdam; Philadelphia, 1982.
Vroon R. Velimir Xlebnikov’s shorter poems: A key to the coinages. Ann Arbor, 1983 a
(Michigan slavic materials, Ns 22).
Vroon R. Velimir Khlebnikov’s «I esli v ‘Xar’kovskie pticy’...»: Manuscript sources and subtexts // The Russian review, v. 42, 1983 6.
Vroon R. The calender poems of Velimir Chlebnikov: A textual critique. См. Velimir 1986 а.
Vroon R. Metabiosis, mirror images and the negative integers: Velimir Chlebnikov and his
doubles. См. Velimir 1986 6.
Vroon R. Velimir Xlebnikov’s Krysa: a commentary. Stanford, 1989 a (Stanford slavic studies, vol.2).

770

В. П. Григорьев. Будетлянин

VroonR. [Рец. на кн.:] Григорьев 1986//Slavicand East Europeanjournal, 19896, № 1,
Угооп R. Velimir Khlebnikov’s <Kuznechik» and the art of verbal duplicity. Cm. Readings 1993.
Weststeijn Willem G. Chlebnikov’s language experiments // Dutch contributions to the Eight
Int. congress of slavists. Amsterdam, 1978.
6
Weststeijn W.G. Bal’mont and Chlebnikov: A study of euphonie devices //RL, vol. 8,1980, № 3.
Weststeijn W.G. Simile in Chlebnikov’s «Éuravl’». См. RL 1981.
*

Weststeijn W.G. Velimir Chlebnikov and the development of poetical language in Russian
symbolism and futurism. Amsterdam, 1983.
Weststeijn W.G. The rôle of the T in Chlebnikov’s poetry (On the typology of the lyrical
subject). Cm. Velimir 1986.
7
Worth D.S. Some Old Russian glosses to Khlebnikov’s «UsadЪa noch’yu, chingiskhan’!»
Cm. Readings 1993.
'
Ziegler R. Aleksej KruCenych als Sprachkritiker// Wiener slav. Jahrbuch, Bd. 24, 1978.
Ziegler R. Materialien zum Schaffen von ÆE.Kruêenych in Archiven der Sowjetunion
(1928—1968): Zeitlicher Überblick // Wiener slav. Jahrbuch, Bd. 27,1981.

Указатель имен

В этот Указатель вошли не все личные имена, представленные в
разделе «Литература».

АбихР. П. 166,413
Абрамский А. С. 152
Аванесов Р. И. 346
Аввакум Петрович 265, 518
Август (Октавиан Август) 149,
543
Аверйн Б. 26
Аверинцев С. С. 64, 80, 387, 478,
482, 543, 611, 640, 647, 648,
651, 661, 662, 665, 666, 668,
673, 675, 675, 676, 679, 680,
693, 711, 717, 729, 731, 738,
739, 743
Автономова Н. Б. 501
Адамович Г. В. 32
Азеф Е. Ф. 604
Айги Г. 31,515
Айтматов Ч. Т. 252, 470
Акинша К. 545
Аксёнов В. П. 483, 610, 614, 676,
731
Аксёнов Г. П. 497, 517
Аксёнов И. А 89
Аксюк С. В. 152
Александр Македонский 25
Александр I 180
Александров Вл. 49, 301,315
Александрова О. И. 209, 224,
243,285,292, 648,714
Александровский В. Д. 521
Алексеева Л. 152, 547
Аллах 264
Альвэк И. С. 598

Альфонсов В. А 27,91,440,518
Амелин Г. 594—602, 611, 744
Аменхотеп IV. См. Эхнатон
Амур 262
Анастасьев Н. А 238
Андерсен Г. X. 410
Анджапаридзе В. 440
Андреев Д. Л. 32, 486, 498, 543,
732
Андреев Л. Н. 676
Андреев Ю. А 235—238,241, 462
Андриевский АН. 64, 392, 401,
405, 408, 440, 446, 447, 516,
553, 554, 588, 726, 728
Анненков Ю. П. 74, 588, 669
Анненкова Е. (?) 356
Анненский И. Ф. 17, 28, 29, 33,
43, 498, 537, 558, 574—576,­
585—586, 601, 631, 643, 680,
691,739
Аннинский Л. А 252
Анпилов А. 32
Анфимов В. Я. 78, 140, 168, 174,
221,597, 617
Аполлон 142
Апресян Ю. Д 739.
Арагон Л. 231
Арбенина-Гильденбрандт О. Н.
659
Арватов В. И. 100
Арджун (пятый гуру у сикхов) 264
Арензон Е. Р. 18, 42, 384, 402,
502

772

В. П. Григорьев. Будетлянин

Аренс Л. Е. 592
Ариабхата 62, 80, 543, 613
Аристов В. 716—717, 734
Аристотель 370
Аронов Р. А. 399
Арто А. 406, 728
Арутюнова Н. Д. 11, 529
Архангельский А. (критик) 42,
45, 50
Архимед 149
Архипов Ю. 238
Арьев А. 28
Асеев H. Н. 14, 65, 68, 69, 70, 74,
75, 79, 81, 88, 91, 92, 93, 95,
166, 224, 227, 244, 385, 410,
451, 551, 552, 588, 591, 596,
624,640,646,713
Астарта 142, 262,416, 571
Астафьева Нат. 17
Атрей 263
Аттила 112, 610
г
Афанасьев А. Н. 257, 259
Афтан М. С. 732—733
Ахмадулина Б. А. 354
Ахманова О. С. 350, 360, 361
Ахматова А. А. 20, 21, 28, 47, 67,
70, 74, 75, 79, 93, 95, 191, 247,
381, 385, 389, 407, 409, 482,
493, 498, 502, 518, 519, 521,
528, 544, 555, 558, 574, 575,
586, 594, 601, 605, 609, 611,
614, 616, 640, 650, 659—662,
667, 676, 680, 685, 729, 734,
739
Ахриман 63, 282,401
Ашока 264,406, 485, 543
Ашшурбанипал 142
Аэций 112

Баб 80, 149, 265,518
Бабков В. В. 41, 393, 406, 486,
529, 532, 727
Багадуров В. И. 157
Багрицкий Э. Г. 70, 76, 95, 288,
385,455, 640, 676
Баевский В. С. 53, 155, 190, 191,
593
Бажанов В. А. 517
Базанов В. Г. 140

Базылев В. Н. 610
Байрон Дж.Г. 170, 643
Бакунин М. А. 47, 80, 161,409
Бальдр 263, 282,401
Бальзак О. де 85, 403
Бальмонт К. Д. 62, 96, 97, 140,
437, 733
Банщиков Г. 518
Баран X. 42, 66, 73, 97, 118, 125,
187, 204, 205, 224, 228, 243,
250, 263, 395, 446, 477, 504,
522, 540, 618
Баратынский Е. А. 47, 67, 81,
193,640
Барашенков В. 517
Барбюс А. 684
Баркашов А. 36
Барклай-де-Толли М. Б. 633
БартР. 716, 717, 742
Бартенев П. И. 182
Батеньков Г. С. 69
Батый 153
Батюшков К. Н. 26, 472
Бах И. С. 613
Бахтин М. М. 21, 28, 39, 53, 237,
243, 478, 499, 502, 608, 617,
673, 692, 699, 709, 723, 733,
734, 737, 739, 742—744
Башляр Г. 392, 729, 733
Башмакова Нат. 33, 387, 441
Бедный Д. 70, 95, 233, 594
Белая Г. А. 408,410, 730
Белинский В. Г. 32
Белоусов Б. П. 543
Белый А. 22, 32, 40, 47, 51, 67,
70, 79, 170, 179, 200, 220, 239,
248, 385, 389, 406, 408, 409,
433, 441, 471, 476, 477, 479,
482, 486, 493, 495, 499, 521,
526, 528, 537, 587, 589, 612,
613, 618, 626, 639, 648, 654,
667, 669, 676, 684, 727, 730—
736, 744
Бёмиг М. 458
Бень Е. М. 517
Бенедетти М. 284
Бергсон А. 20
Бердяев Н. А. 21, 479
Березарк И. 231

Указатель имен

Берковский Н.Я. 23, 226,
230, 231, 243, 395, 453,
551, 593, 633, 650, 692,
715
Берлин И. 685
Бернштейн Д. 518
Бернштейн И. 231
Бернштейн С. И. 743, 746
Бессараб М. 711
Бессмертный Вл. 407, 516,
592,640, 660, 728

227,
483,
703,

588,

Библер В. С. 23, 479, 496, 497,
504, 525—526, 614, 737
Биленкин Д. 217
Бирон Э. И. 532
Бирюков С. Е. 31, 32, 205, 734,
740
Битов А Г. 483, 508, 676, 731
Благой Д. Д. 86, 334,453
Блок А. А 19, 22, 24, 28, 29, 33,
42, 51, 70, 74, 75, 79, 81, 85,
93, 95, 140, 167, 177, 178, 179,
186, 187, 190, 197, 202, 210,
212, 229, 268, 346, 385, 386,
392, 405—411, 446, 452, 458,
482, 498,
521, 524, 525, 529,
537, 560,
570, 587, 594, 601,
620, 621,
625, 629, 639, 642,
676, 680, 691, 722, 728—730,
732, 734, 739
Блок М. 34
Блэк М. 64
Бобков С. 59, 384, 387
Боборыкин П. Д. 544
Бобров С. П. 578, 665, 713, 743
Богат Е. 206
Богданов А. А. 37
Богоматерь 258, 418, 430, 524,
540, 549,617
Богомолов Н. А. 517
Богородский Ф. С. 203
Бодлер Ш. 97, 182,715
Бодуэн де Куртенэ И. А. 33, 100,
109, НО, 286—287, 576, 707
Божидар (Б. П. Гордеев) 518,
713
Бойс Й. 500
Бокарёв Е. А 110

773

Бондарин С. А. 76
Бонецкая Н. К. 742
Боос Г, 591
Бор Н. 17, 19, 20, 33, 41, 48, 399,
403, 406, 487, 500, 517, 518,
531, 543—545, 580, 592, 595,
601, 607, 609, 614, 625, 629,
729, 742—743
Боровой Л. Я. 95,201
Бородин С. 423
Борхес X. Л. 742
Борщаговский А М. 199
Ботаев Ст. 518
Боттичелли С. 80
Бочаров А Г. 211, 252
Бочаров С. Г. 174
Брак Ж. 80, 405, 728
Брандт Р. Ф. 348, 714
Брейдо E. М. см. Колодяжная
Брик Л. Ю. 244, 553, 588, 598
Брик О. М. 9, 166, 220, 244, 279,
470, 490,553, 588, 598
Бритиков А. Ф. 252
Бродский И. А 21, 23, 26, 40, 42,
47, 469, 479, 481, 487, 498,
502, 504, 525—526, 540, 613,
614, 676, 680, 693, 730, 734,
742, 743
Бройль Л. де 392
Брокгауз Ф. А 236, 333, 366
Бруни-Соколова А А (и семья
Бруни) 557, 669,675
Бруно Дж. 265, 406,517
Брынцалов В. 36, 44, 591
Брэдбери Р. 40, 48, 79, 246, 262,
393, 438, 447, 520, 535, 546,
580, 625,721,729
Брюсов В. Я. 29, 30, 32, 58, 67,
70, 80, 94, 103, 200, 253, 384,
480, 493, 524, 531, 575, 610,
680, 714,715, 739
Бубер М. 33,49
Бубнова В. Д. 78
Бугаев Н. В. 498,517
Будагов Р. А 708, 709,711
Буданцев С. Ф. 295
Будда 80, 145, 162,255, 264, 296
Будде Е. Ф. 57
Будённый С. М. 132,287,455

774

В. П. Григорьев. Будетлянин

Букчина Б. 3. 216
Булатова А. П. 48
Булгаков М. А. 211, 385, 724
Булгаков С. Н. 21, 606
Бунин И. А. 20, 36, 58, 78, 365,
407,592, 607,613,676, 680
Бурлацкий Ф. М. 406, 712
Бурлюк Д. Д. 20, 25, 27, 28, 31,
94, 156, 168, 239, 244, 406,
418, 440, 514, 519, 554, 555,
563, 577, 584, 588, 591, 604,
615, 616, 626, 630, 650—651,
658, 659,713,714
Бурлюк М. Н. 156, 554
Бурлюк Н. Д. 156, 713
Бурсов Б. И. 85
Буслаев Л. А. 16
Бухарин Н. И. 659
Бухштаб Б. Я. 659
Бушмин А. С. 213
Бэкон Ф. 198
Бэр К. М. 397, 728

Вавилов Н. И. 395,406, 728
Вагилевич И. 203
Вагинов К. К. 79
Вайль П. 30, 629, 674
Вакх 282
Вакхилид 191
Ванини Дж. 265
Ваншенкин К. Я. 90, 381
Васильев В. П. 261
Васильев Н. А. 18, 26, 38, 406,
475,486,517, 543, 738, 743
Васильев С. 214
Васильева Л. Н. 98, 453
Введенский А. И. 21, 389, 438,
471, 476, 477, 483, 540, 583, 642,
651,667,677,681,728,735
Веберн А. фон 613
Вейдле В. 21,482
Вел. см. Аренс Л. Е.
Велес 136,274
Венгеров С. А. 171,603
Венера 171,173,258,262,400,409,
410,416,418,421,430,431
Вергилий 140
Верлен П. 80, 182,613

Вернадский В. И. 49, 79, 388,
393, 394, 451, 497, 500, 517,
720, 728
Верхарн Э. 190, 197, 366, 703
Веселовский А. Н. 710
Весёлый А. 79, 227
Вестштейн (Вестстейн) В. 67, 87,
224, 243, 451,545
ВечоркаТ. 129
Виленкин В. 519
Вилкинз Дж. 111
Виллон Ф. 659
Вильсон Т. В. 590
Виноградов В. В. 39, 57, 58, 243,
439, 459, 460, 498, 650, 660,
672, 685, 708—711,733
Виноградов И. И. 45, 51
Винокур Г. О. 26, 39, 84, 85,
88—92, 99, 136, 151, 172, 204,
220, 221, 223, 224, 227—229,
232, 233, 243, 247, 248, 273,
450, 460, 468, 551, 554, 572,
596, 604, 708, 710—711, 733
Винокур Т. Г. 498, 551, 665, 672
Винокуров Е. М. 84, 229
Воздвиженская А. 252, 445
Вознесенский А. А. 68, 74, 75, 80,
90, 126, 203, 207, 210, 229,
353, 354, 379, 389, 426, 451,
592, 604,610, 660
Волконский С. М. 675
Волохонский А. 500
Волошин М. А. 70, 394, 558, 574,
575, 609, 631,680
Волынский А. П. 532
Вольпе Ц. 291
Воронихин А. Н. 160, 406, 540
Воронский А. К. 203
Врангель П. Н. 15
Вроон Р. 17, 24, 39, 42, 67, 73, 87,
114, 120, 134, 164, 207, 216,
220, 222,
223, 224, 243, 259,
266, 270—272, 277, 283, 284,
291—293, 295, 298, 301, 304,
315, 317,
318, 320, 321, 329,
333, 340,
342, 366, 377, 399,
430, 433,
468, 504, 533, 552,
553,714

Указатель имен

Врубель М. А 85, 263, 403, 406,
409, 715
Высоцкий В. С. 438
Выходцев П. С. 197, 246, 343,
460
Вяземский П. А. 175,570,621,629
Вяйнямейнен 263
Вяхирев Р. И. 591

Габриак Ч. де 558, 574, 575, 586,
609, 631,652
Гагарин Ю. А. 39
Гайавата 25, 62, 136, 254, 262,
331,540,613
Гайдар А. П. 139
Галич А. А. 594
Галкина-Федорук E. М. 50
Галковский Д. 484,676,738
Галуа Э. 608
Гаман И. Г. 80
Гамильтон Р. 406, 517
Гандельсман В. 528
Ганди М. К. 48
Ганнибал 25, 623
Гайон Г. А. 163
Гаприндашвили В. И. 82
Гарбуз А. В. 33
Гарбузов Н. А. 157, 158
Гароди Р. 735
Гарсиа Лорка Ф. 204
Гаспаров Б. М. 157, 743—744
Гаспаров М. Л. 10, 11, 26, 27, 30,
83, 190, 191, 205,292, 468,
479, 480, 491, 492, 512, 522,
524, 531, 540, 542—549, 610,
616, 682—700, 718, 732, 735,
743, 744
Гастев А. К. 389, 521
Гатов А. 665
Гаусс К. 149
Гачев Г. 722, 738
Геббельс Й. 31
Гегель Г. В. Ф. 47, 721—722
Гей Н. К. 205
Гейзенберг В. 406, 607, 609
Гейне Г. 607,611
Геккер(е)н Л. -Б. ван 624
Гелл-ман М. 399

775

Гельгардт P. Р. 458
Гельдерлин Ф. 472
Гельман А. И. 19
Гельмгольц Г. 158
Гельфанд И. М. 11
*
Генис А см. Вайль П.
Герасимова А 438
Гербель Н. В. 203, 333
Гервер Л. Л. 34, 440, 518, 548,
589, 607,613, 669, 744
Герцен А И. 38,673,675
Гершкович Ф. 157
Гессе Г 201
Гете И. В. 47, 85, 406, 452, 480,
639,654, 669, 670
Гиждеу С. П. 548
Гик А. В. 27,440
ГильбертД. 495—502
Гин Я. И. 205
Гиндин С. И. 559
Гинц С. М. 91
Гиппиус 3. Н. 28, 140
Гладков А. К. 85, 403
Глазков Н. И. 65, 225, 226, 389,
734
Глазунов И. С. 27, 482, 592, 610,
614, 731
Глинин Г. Г. 736
Глинкова А. 516
Глушаков Е. 169
Гнеденко Б. В. 463
Гнедов В. 21, 32, 100, 469, 478,
515, 713, 733
Говинд Сингх 264
Говорухин С. С. 591
Гоголь Н. В. 27, 29, 40, 51, 67, 79,
82, 85, 98, 106, 167, 170, 252,
287, 328, 367, 403, 410, 435,
453, 455, 477, 495, 526, 564,
613, 615—617, 624, 669, 680,
715, 732
Годунов Бор ис.4 25
Голейзовский К. Я. 498, 501, 518,
624
Головацкий И. (Богдан) 203
Головацкий Я. Ф. 203, 333
Голосовкер Я. Э. 469, 486, 543,
733

776

В. П. Григорьев. Будетлянин

Гольдштейн А. 21
Гомер 265, 410, 663
Гончаров Б. П. 91, 92, 93, 245,
380, 453, 459, 464
Гончарова-Н. С. 27, 713
Гор Г. С. 62, 78, 79, 248, 250
Горбаневская Н. 602
Горбачёв М. С. 25, 34, 36, 382,
544, 559
Гордеев Б. П. см. Божидар
Горнфельд А. Г. 228
Городецкий С. М. 97, 204, 409,
470, 659
Горфункель Е. 675
Горький М. 20, 36, 50, 78, 93,
233, 384,385, 592, 613, 730
Горячева Т. 28, 38
ГотьеТ. 659
Гофман В. 26, 73, 79, 80, 85, 87—
90, 99, 110, 111, 128, 132, 223,
228,229,232,243, 244,247,253,
287, 390,423,450,453,455
Гракх 149
Гранин Д. А. 159, 180, 388, 393
Грачёв П. С. 591
Грибачёв H. М. 71, 451,629
Грибоедов А. С. 78, 79, 410, 560,
613
Григорьев А. А. 615,630
Григорьев П. Н. 203
Григорян А. Т. 60
Гриц T. С. 65, 223, 252, 291, 445,
466, 620, 651
Гройс Б. 28, 31, 478, 482, 511,
606, 738, 744
Громов П. П. 409
Грыгар М. 39, 243, 344, 451
Грюбель Р. 24, 384, 440, 568, 721
Губенко H. Н. 591
Гудзенко С. П. 75, 79, 81, 389
Гулова И. А. 441
Гулыга А. В. 397, 406
Гумбольдт В. фон 33, 38, 609, 628
Гумецкая А. 713
Гумилёв Л. Н. 33, 486, 499, 503,
■ Kl? кая 733
Гумилёв Н.С. 21, 229, 522, 558,
574, 575, 614, 639, 659, 665,
676, 680, 689, 739

Гурвич А. Г. 669
Гурджиев Г. И. 683
Гурзадян Г. 392, 408
Гуро Е. Г. 46, 100, 406, 713
Гурриэт эль-Айн см. Куррат-альАйн
Гус Ян 265, 623
Гусев Вл.И. 91, 241
Гущина В. А. 324
Гюго В. 141
Гюрджиев см. Гурджиев
Давыдов А. П. 588
Дайсон Ф. 78
Даль В. И. 16, 104, 117, 118, 123,
128, 129, 292, 423, 434, 456
Данилов Ю. А. 447
Данилов-Данильян В. И. 35
Данин Д. С. 17, 26, 28, 50, 182,
218,294
Даниэль С. Ю. 498,515
Данте А. 67, 140, 235, 548, 641,
647—648, 693, 734
Дантес Ж. Ш. 607,615,619
Дантон Ж. Ж. 440
Дарвин Ч. 18, 25, 47, 188, 272,
406, 470, 517, 576, 623, 669,
728
Дебюсси К. 80,157, 704
Деджжаль 263
Дейк Т. ван 711
Декарт Р. 80,111
Дельвиг А. А. 619
Демидова А. С. 16
Демокрит 39
Денисов Э. 720
Державин Г. Р. 82, 410, 435, 630,
640, 643, 653, 663, 680
Десницкий В. А. 242
Джойс Дж. 33, 42, 50, 63, 80, 405,
643,728
'
Дзонкава см. Цзонкаба
Диана (принцесса) 25, 591
Дибич-Забалканский И. И. 435
Дикушина Н. И. 83
Дирак П. А. М. 48, 399, 406
Дмитриев Н. 716
Дмитриева (Васильева) Е. И. см.
Габриак Ч. де

Указатель имен

Добренко E. 511—512
Добржанский Ф. Г. 231
Доброковский М. В. 518,588,605
Долгополов Л. К. 83
Дон Гуан 142,178
Доп(п)лер К. 647
Доренко С, Л. 25
Достоевская А. Г. 624
Достоевский Ф. М. 17, 41, 47, 63,
81, 82, 85, 170, 179, 193, 397,
403, 450, 505, 511, 572, 596,
613, 624, 628, 642, 676, 712,
732
Драгомощенко А. 734
Дрезен Э. К. ПО, 113
Друзин В. П. 86,453
Друскин Я. С. 33, 49, 479, 486,
503, 524, 580, 583, 625, 739,
742—744
Дубин Б. 38
Дубовик В. 64, 146, 408, 446,447,
449
Дувакин В. Д. 608, 692, 742
Дуганов Р. В. 39, 47, 73, 80, 82,
83, 146, 164, 167, 175, 179,
187, 188, 195, 224, 231, 232,
243, 382, 395, 398, 403, 410,
445, 452, 467, 472, 500, 504,
520, 527, 556, 560, 562, 565,
566, 582, 585, 592, 719—724,
726, 746
Дуглас Ш. 42
Дудин М. А. 15, 75, 205, 381,504
Дурново H. Н. 217
Дымшиц А. Л. 72, 88, 95, 228,
229 235 660
Дымшиц В. А. 40, 486, 503, 532
Дьяконов И. М. 503
Дюринг Э. 208
Евклид 100, 149, 399
Евстигнеева Л. А. 239
Евтушенко Е. А. 65, 68, 381, 451,
604
Езерский 156
Екатерина II 688, 694
Ельмслев Л. 451
Ельницкий Л. А. 204
Ельцин Б. Н. 25, 594

111

Енишерлов Вл. 387
Енукидзе Н. И. 564
Еременко А. 716,734
Ермак 287,419,425,686
Ермилов В. Д. 588
Ермолин Е. 515
Ермолов А. П. 435
Ерофеев Вен.В. 472, 511
Есенин С. А. 29, 32,70, 74, 79, 82,
95, 201, 210, 220, 247, 384,
389, 405, 460, 482, 554, 588,
597, 601, 640, 680, 720, 730,
733, 739
Ефимов А. И. 220
Ефимов И. 575
Ефремов И. А. 370
Ефрон И. А. 236, 333, 366
Жадова Л. 63, 253,279
Жаккар Ж. -Ф. 31
Жванецкий М. М. 493
Жданов А. А. 18, 594
Жданов И. 716, 734
Живов В. М. 699
Жинкин Н. И. 381
Жириновский В. В. 615
Жирмунский В. М. 243, 708, 742
Жолковский А. К. 478, 483, 484,
487, 610, 614, 676, 738, 744
Жуковский В. А. 629, 643
Журавлёв А. Ф. 217
Журавлёв Вас.А. 609
Жуховицкий Л. А. 206
Заболоцкий Н.А. 14, 31, 69, 70,
75, 78, 79,93,169, 233,385,389,
405,447,537,575,604,660,730
Залыгин С. П. 68, 451
Заменгоф Л. Л. 470, 569
Замятин Е. И. 385, 471, 524
Заратуштра 80, 262—264, 346,
366,540
Заславский Д. И. 594
Захаров М. А. 21, 502
Зверев А. М. 238
Зданевич И. М. 32, 469, 471, 478,
515
Зельдович Я. Б.
606, 607,
609—611,630, 631,652

778

В. П. Григорьев. Будетлянин

Земская Е. А. 209, 224, 273, 450,
454, 461, 571
Зеньковский В. В. 42
Злобина А. 31
Злотников Ю. 572
Зобов Р. А. 63
Золотусский И. 732
Золя Э. 170, 519
Золян С. Т. 285,439,661, 710, 711
Зороастр см. Заратуштра
Зощенко М. М. 188
Зубкова Н. А 40, 567
Зубов А 26
Зубов В. П. 260
Зульфикаров Т. 234
Зыков Л. 392, 680
Зюганов Г. А. 36, 594

Ильинский И. В. 82
Илькевич М. 203
Ильф И. 36, 166, 188, 210, 385,
487
Илюхин В. И. 591,615
Илюшин А. А. 69
Индра 262
Иоанн Дамаскин 594, 623
Иоанн Златоуст 21, 591# 607, 610,
633
Иоселиани О. Д. 665
Иртеньев И. 502, 504
Исаковский М. В. 210
Исаковы 588
Искандер Ф. А 21, 385, 476, 733
Искренко Н. 734
Иуда Искариот 604

Ибсен Г. 519
Иван IV Грозный 419, 425
Иванеску А 42, 88, 731
Иванов Вс.Вяч. 63, 167
Иванов Вяч. Вс. 29, 63, 73, 80,
84, 128, 144, 145, 163, 166,
190, 200, 204, 263, 388, 398,
406, 445, 446, 466, 472, 475,
496, 516, 649, 666, 668, 728
Иванов Вяч.И. 21, 34, 50, 70, 79,
97, 111, 140, 204, 240, 407,
408, 409, 411, 521, 558, 575,
585—586, 588, 615, 638, 659,
660, 666, 680, 739
Иванов Г. В. 23
Иванов-Разумник Р. В. 90, 175,
450
Ивнев Р. 75, 588, 660, 673
Игнатьев И. В. 713
Идзанами 190, 364, 366, 416, 552,
571
Иезекииль 643
Иезуитов А Н. 213
Изанаги, Изанами см. Идзанами
Иисус Христос 19, 25, 38, 80, 145,
149, 162, 165, 177, 204, 255,
261, 264, 386, 485, 487, 499,
519, 524, 540, 548, 549, 577,
592, 595, 732
Ильин И. А. 21
Ильин И. П. 583

Йованович М. 658
Ка 130, 148, 160, 181,251,253
Кабанова Н. П. 99, 334
Кабир 264
Кава 263
Каверин В. А 248
Каграманов Ю. 76
Кадорна 36
Казаков Ю. П. 385
Казанцев А. И. 240
Каин 419
Калакуцкая Л. П. 216
Калидаса 265
Калинин А В. 233, 711
Калмыков С. 78—79
Камегулов А Д. 78
Каменский А. 388
Каменский В. В. 91, 244, 500,
576, 584,713
Каменьска А 17,42,47
Каммингс Э. Э. 80
Кампанелла Т. 331
Кандинский В. В. 27, 50, 471, 478,
493,499,501,518,713,729,739
Каноат М. 85, 452
Кант И. 19, 80, 402, 406, 485
Карабчиевский Ю. 29, 550, 599
Карасёв Л. В. 30, 571
Караулов Ю. Н. 383, 387, 481,
512

Указатель имен

Карлов Н. В. 544
Карпов А С. 83
Карпов В» В. 384, 385,441,730
Карсавин Л. П. 500
Карцевский С. И. 315, 714, 744
Катаев В. Б. 52
Катаев В. П. 59, 64, 77, 166, 451,
731
Катанян В. А. 554, 555,598
Катенин П. А. 95
Кацис Л. Ф. 672, 680, 690—691,
699
КвятковскиЙ А. П. 125,468
Кедрин Д. Б. 607
Кедров Б1М. 60
Кедров К. А 23,109,127,438,734
Келемен Я. 62
Келлер Г. 641
Кено Р. 406
Кеплер И. 80, 149, 281, 393, 402,
406, 446, 447, 728
Керенский А Ф. 37, 590, 591
Кецалькоатль см. Цинтекуатль
Киктев М.С. 18, 498, 504, 518,
520, 556, 583, 605
Кинг М. Л. 33, 49, 591
Кириенко С. В. 25, 36
Киркоров Ф. 44
Кирсанов В. С. 60
Кирсанов С. И. 91, 125, 166, 389,
650
Кисель А. 732
Кичин В. 40
Клейнер Р. 16
Климов В. 16
Клуге Р. Д. 478
Клыков В. 44
Клюев Н.А. 32, 389, 395, 482,
680, 720, 732,739
Князев В. В. 389
Князева E. Н. 497,514
Кобзон И. Д. 594
Ковальджи К. В. 169
Ковский В. 225
Ковтунова И. И. 427, 436
Коган А. Г. 81
Коган П. С. 479
Кожевникова Н. А. 388, 408, 412,
428,431,432, 439, 477, 677

779

Кожинов В. В. 723,737
Козаков М. М. 16
Козлов Г, 545
Козлов Д.С. 183, 201, 205, 241,
588
Козырев Н. А 486, 499, 517,543
КолмогоровА. Н. 43,606—610
Колодяжная Л. И. 35,557,744
Колпаков Н. Д. 40
Колумб X. 72,93, 242, 389, 616
Кольцов А В. 80,402
Кондратьев Н. Д. 33, 406, 485,
кд Я *79 R
Конёнков С. Т. 262
Конрад Н. И. 34, 745
Конфуций 80
Коперник Н. 80,623
Корбюзье см. Ле Корбюзье
Коржавин H. М. 559
Коркин В. 252
Корнилов Б. П. 336, 624
Корнилов Вл.Н. 624
Королёв С. П. 354
Короленко В. Г. 47, 253, 410, 439,
475,487,499,542,674,676
Корреджо А. 262
Кортасар X. 251
Корчак Я. 49
Косенкова В. 16
Косериу Э. 471,709
Костецкий А. Г. 73, 87, 89, 109,
110, 114, 139, 224, 239, 243,
277,279,445, 452, 468, 535
Костюк В. Н. 61
Котелова Н. 3. 214
Котов А. М. 379
Кравченко И. И. см. Алексеева
Т. А.
Крейд Вад. 575
Крижанич Ю. 111
Крикун 246
Крипке С. А. 69
Кристева Ю. 578
Кромвель О. 149
Кропоткин П. А 19, 47, 48, 161,
164, 402, 410, 486, 497, 517,
543, 580, 589, 625
Кругляков Э. П. 591
Крупин Вл. 139

780

В. П. Григорьев. Будетлянин

Кручёных А Е. 21, 27, 28, 31, 32,
39, 46, 51, 63—65, 73, 90, 100,
НО, 129, 156, 166, 173, 239,
244, 261, 327, 417, 440, 469—
471,473,477,478,483, 500, 508,
515, 544,552,564,565, 573, 576,
577, 584,588,592,604, 622, 627,
630, 650—651, 659, 662, 667,
700,713, 729,733, 735
Крылов И. А 82, 643, 680
Крымова Нат. 82
Крымский А Е. 364, 365
Крючкова С. Н. 16
Ксенакис Я. 158
Кубурлис Д. 196, 644, 647, 649
Кугультинов Д. Н. 203
Кудрявцев О. 386
Кузин Б. С. 660, 669
Кузмин М. А 21, 27—29, 40, 97,
190, 191, 389, 409, 417, 478,
479, 490, 518, 521, 530, 558,
575, 585—586, 595, 601, 613,
680, 739
Кузьменко Ю. 213
Кук Р. 386, 387, 390, 396,437
Куклин Л. В. 139
Кулешов В. И. 239—241
Кулиев К. Ш. 68, 69
Кульбин Н. И. 100, 588, 713
Кульпин Э. С. 588
Кульчицкий М. В. 75, 80, 389
Курдюмов С. П. 485, 497, 514
ицын В. 44, 479, 604, 738,
42
Куропаткин А. Н. 287
Куррат-аль-Айн 25, 262
Кусиков А. Б. 364
Кустодиев Б. М. 347
Кутик И. 716
Куфтин Б. А 501, 588
Кучум 425
Кушнер А С. 34, 43
Кшесинская М. Ф. 261, 595
Кэрролл Л. 406, 446, 447
Кюхельбекер В. К. 620
Лавров А. В. 574
Лагранж Ж. Л. 148, 517, 704
Ладыженская Т. Л 58

Лазаревский Б. А. 550
Лазиян И. Г. 363
Лакоба Ст. 78, 733
Ламарк Ж. Б. 660, 669
Ландау Л. Д. 705, 711
Ланн Ж.-К. 205, 517, 550, 677,
731
Лао-цзы 19, 49, 114, 265, 282,
430, 485,540,613
Лаплас П. С. 388
Ларин Б. Л 170, 243, 708, 710
Ларионов М. Ф. 27, 713
Лассаль Ф. 114, 282, 430
Лахути Л 69
Лебедь А. И. 594
Левада Ю. 43
Леви Вл. 78, 393
Леви-Строс К. 551
Левин Б. М. 166
Левин И. Д. 497,515
Левин Ю. И. 516, 642—644, 647—
649, 654,668,670,672,699
Левинсон Л Я. 575
Левинтон Г. А 673
Левитина А 100, 223
Лейбниц Г. В. 20, 80, Ш, 390,
406, 451, 484, 517, 543, 587,
592,613, 728
Лейтес А М. 26, 70, 148, 162,
188, 194, 200, 241, 407, 417,
435,446, 448, 522, 525, 557
Лейчик В. М. 378
Ле Корбюзье Ш. Э. 80, 405, 728
Лель 114, 137, 282,430,433
Лён В. 483, 738
Ленин В. И. 19, 25, 37, 45, 46, 80,
114, 163, 175, 200, 210, 233,
240, 261, 280, 282, 395, 396,
406, 407, 418, 430, 448, 450,
451, 485, 500, 525, 539, 546,
549, 570, 589, 592, 595—596,
630, 655, 676, 680, 688, 704,
706, 721,728, 732
Лённквист Б. 83, 118, 127, 132,
143, 147, 161, 163, 224, 243,
250, 391,437, 446,454
Леонардо да Винчи 19, 80, 244,
260, 343, 405, 406, 517, 518,
540, 592, 613, 729

Указатель имен

Леонов Л. М. 235, 384, 385, 730,
734
Леонович Вл. 435
Лермонтов М. Ю. 30, 62, 80, 81,
161, 175, 203, 212, 409, 410,
424, 480, 435, 543, 579, 613,
625, 640, 645, 646, 653, 663,
672, 678, 680, 690
Лернер Н. 0.617
Лесков Н.С. 210, 220, 221, 292,
340, 403, 590, 703
Лесков С. 52
Лесневский С. С. 332
Лессинг Г. Э. 706
Лжедмитрий 1419
Либкнехт К. 114, 282,430
Ли Бо 265
Лившиц Б. К. 86, 97, 101, 129,
171, 204, 228, 242, 453, 586,
659 713
Лимонов Э. 31, 482, 483, 731,
738, 744
Липатов В. В. 347
ЛистФ. 155
Литайбо см. Ли Бо
Лифшиц М. А. 239
Лихачёв Д. С. 439, 496, 503, 516,
518, 524, 571,583, 742, 744
Лобачевский Н. И. 14, 18, 78, 80,
254, 262, 269, 389, 399, 406,
431, 435, 447, 458, 459, 476,
502, 517, 530, 543, 628, 639,
641,660, 728
Локи 263, 282,401
Локс К. Г. 243
Ломоносов М. В. 19, 40, 80, 175,
205, 207, 390, 396, 409, 435,
448, 532, 622, 623, 643, 678,
728
Лондон Дж. 610
Лопатин В. В. 209, 224, 272, 285,
326, 378,450,461
Лопатынский В. 203
Лоренц X. А. 517
Лосев Л Ф. 21, 26, 39, 50, 724,
737
Лотман М. Ю. 205, 661
Лотман Ю. М. 20, 49, 170, 251,
466, 476, 485, 658, 732

781

Лощиц Ю. М. 128
Луговской В. Л 70
Лужков Ю. М. 25, 35, 36, 591, 633
Лукницкая В. 575
ЛукьяновА. И. 591
Луначарский А. В. 15, 71, 97,
114, 203, 282, 407, 430, 445,
470, 638, 659, 660, 674
Лурье Л Н. 43
Лурье Л С. 83, 543,588
Лыков Л Г. 220
Лысенко Т. Д. 543, 733
Любищев Л Л 159,393, 451, 469,
485, 543

Маа-эма 262
Мавроди С. 599
МагароттоЛ. 738
Магомет см. Мухаммед
Маздак 263
Мазон А. 95
Мазур С. 659
Макашов Л 615
Македонов А. В. 82, 389
Маковский С. К. 411, 533, 558,
574, 575, 585—586, 589, 591
Максвелл Дж.К. 254
Максимов Андрей 23
Максимов Л. Ю. 711
Малевич К. С. 27, 35, 46, 406,
471, 499, 515, 520, 556, 583,
603, 605, 729, 738
Малер Г. 201,642
Малкина Е. 177
Малларме Ст. 97, 471
Мамонтов К. К. 132, 287
Мандельштам Н. Я. 479, 482,
580, 598, 637—638, 642, 643,
647—648, 654, 666, 667, 669,
672, 674—677, 685, 699, 738
Мандельштам О. Э. 10, 19, 21,
23, 24, 33, 43, 51, 62, 67, 70,
72, 74, 79, 82, 172, 186, 196,
203, 205, 212, 226—230, 235,
246, 247, 250, 385, 389, 404,
406, 407, 438, 474, 476, 478,
479, 482, 483, 498, 500, 502,
505, 511, 516, 521, 526—528,
532, 535, 537, 542—545, 547,

782

В. П. Григорьев. Будетлянин

548, 551, 558, 568, 573--575,
577, 579—580, 588, 589, 592,
594—599, 601, 605, 610, 613,
614, 624, 627, 629, 631, 632,
637--700, 730--739, 743, 746
Мани 265
Манн Т. 80, 201
Ману 263
Марголина С. 660, 668
Мариенгоф А. Б. 198, 409, 587,
588,640
.
Маринетти Ф. Т. 471, 533, 576,
587,610,624
Маринчак В. А. 99, 451
Мария (мать Мария) 49
Марков Вл.Ф. 23, 73, 80, 83, 99,
100, 102, 111, 126, 127, 130,
172, 174, 223, 228, 243, 380,
415,437,446, 468,713, 730
Марков Д. Ф. 236, 350
Марков М. А. 405
Марков С. Н. 75
Маркова Л. А. 60
Маркс К. 25, 47, 80, 144, 200,
201, 255, 263, 406, 407, 435,
448, 487, 546, 576, 592, 623,
721,728
Марр Н. Я. 23, 80, 110, 113, 512,
543, 733
Мартынов Вл.И. 518
Мартынов Л. Н. 75, 80/81, 93,
95, 171, 173, 174, 210, 211,
353, 389, 439
Марцадури М. 474, 738
Марченко А. М. 353
Маршак С. Я. 76, 651, 699
Марычев 19
Масленкова Л. 155
Матисс А. 201, 548
Матюшин М. В. 588, 713, 714
Матюшина О. К. 229
Мах Э. 240
Махавира 203, 264, 346
Махди 263
Машинский С. И. 59
Маяковский В. В. 14, 19, 20—22,
27—29, 33, 37, 41, 43, 50, 61,
62, 66—70, 72, 76, 80, 81, 85,
86, 88, 91—99, 102, 103, 106,

123, 125, 127, 128, 146» 156,
163, 166, 167, 171, 172, 186,
187, 189, 190, 195, 207, 210»
212, 214, 220, 222—224, 226—
228, 230—233, 242—248, 252,
263, 268, 285, 337, 339, 343,
360, 361, 377, 380, 382, 384,
385, 389, 401, 403, 404, 406,
408, 410, 411, 425, 433, 435,
439, 440, 446, 448, 450, 454,
457, 459—461, 464, 482, 499,
518—520, 528, 549—559, 565,
571—573, 576, 584, 586, 588,
589, 592, 594—598, 600, 601,
603, 611, 614—616, 622, 626,
629, 630, 638—640, 645, 646,
650, 667, 676, 680, 684, 703,
706, 713, 720, 722, 729, 730,
739
Медведев Ж. 609
Медведев П. Н. 237, 499
Медушевский В. В. 157
Межиров А. П. 10, 31, 32, 210,
422, 604, 607, 616
Мейен С. В. 33, 49, 72, 159, 273,
393, 466, 469, 486, 502, 517,
544, 545, 548, 566, 580, 582,
592, 601—602, 608, 729, 733,
742—743, 746
Мейерхольд В. Э. 85, 93, 118,
230, 403, 495, 526, 588, 624,
625
Мейлах М. Б. 79, 472, 476, 540,
650, 667,677, 681,699
Меламед И. 46, 548
Мелвилл Г. 231
Мелетинский Е. М. 251, 642
Мельчук И. А. 611
Менделеев Д. И. 14, 20, 80, 101,
155, 285, 406, 448, 454, 517,
704, 728
Мережковский Д. С. 410
Метерлинк М. 80, 519, 560
Метченко А. И. 91, 92, 105, 228,
244, 249
Мигдал А. Б. 48, 497, 518, 592,
607, 609,611,630
Милица (псевд.) 200, 493, 521
Мильков Дм. 26, 41

Указатель имен

Мильтон Дж. 170
Милюков П. H. 163
Минералов Ю. И. 75, 223
Минковский Е 20, 80, 229, 263,
393, 406, 485, 517, 518, 531,
536, 622
Минский H. М. 575
Минц 3. Г. 20, 251
Мирский Д. П. 487
Мирский С. 73, 100, НО, Ш,
116, 128, 224,243,446,468
Митрофанов 44
Митурич П. В. 14, 16, 28, 163,
178, 198, 244, 301, 461, 515,
520, 533, 547, 554—556, 588,
597—599, 601, 602, 604, 638,
644—645, 651, 654, 670, 720,
725, 729, 744
Митурич-Хлебников М. П. 44,203
Миту рич-Хлебникова В. М. 387
Михаил Клопский 410
Михайлов А. А 69, 450
Михайлов М. Л. 155, 156, 190
Михалёва И. М. 578
Михалков H. С. 25, 29, 591, 592,
598, 604
Михалков С. В. 36
Михалкович В. И. 325
Мицишвили Н. И. 82
Мицкевич Д. 411, 468, 473
Мицкунас А. 397
Мишина E. М. 121
Мнишек Марина 431, 619
Модзалевский Л. Б. 215
Мозли Г. Г. Д. 406
Моисеев H. Н. 33, 271, 580, 588,
625
Молдавский Д. М. 88,91
Монтале Э. 229
Мордерер В. Я. 594—602, 611,
660, 744
Морозов Н. А. 406
МоруаА. 141
Мостепаненко А. М. см. Зобов
Р. А
Мотылёва Т. Л. 236
Моцарт В. А 20, 31, 406, 420,
480, 522, 540, 548, 592, 613,
639, 654, 661, 669, 670

783

Мукаржовский Я. 743
Мульченко 3. М. 70
МунэнЖ. 184,191
Мурильо Б. Э. 262,406
Мусоргский М. П. 155, 540
Мухаммед 59, 80, 149, 264, 418,
532
Мэн-цзы 80,162
Набоков В. В. 21, 23, 26, 36, 40,
48, 479, 498, 499, 519, 520,
592,613,676, 742
Нагибин Ю. М. 26, 68, 77, 227,
380, 381,573
Найман А 680, 685
Налимов В. В. 43, 70
Нанак 264
Нансен Ф. 19, 25, 33, 48, 338,
406, 431, 498, 520, 543, 557,
580, 590, 592, 606, 622, 625,
728, 742
Наполеон I 642
Наровчатов С. С. 203
Наумов Е. И. 68, 450
Нащокин П. В. 182
Небольсин С. А 237, 238, 241
Неёлова М. 16
Неизвестный Э. И. 591
Некрасов Вс. 487, 734
Некрасов Н. А 79, 212, 410, 435,
613
.
Некрасова Е. А 426,429
Некрасова Кс. А 80,84, 389
Немзер А С. 69
Немоевский А 204
Непомнящий В. С. 45, 46
Нерлер П. М. 478, 639, 648, 661,
665, 690, 692
Нерон 165,524
Нестор 544
Низами 263,410,532
Николаев А А 28
Николаева Н. В. 356, 588
Николай II 25
Николина Н. А 535
Николич В. 42
Никулин Ю. В. 591
Нильссон Н. О. 42,52,64, 100
Ницше Ф. 425,473

784

В. П. Григорьев. Будетлянин

Новалис 98, 406,453, 656, 715
Новиков Вл.И. 483
Норштейн Ю. Б. 570
Носарь (Хрусталёв) Г. С. 655, 656
Нострадамус 406, 728
Нуйкин А. 79
Ньютон И. 80, 281, 393, 402, 406,
484,495, 728

Обнорский С. П. 215
Овидий 543
Овчаренко А. И. 233
Одоевский В. Ф. 210, 353
Ожегов С. И. 17, 39, 210, 739
Озеров Л. А. 75, 95
Озирис 282, 532
Окуджава Б. Ш. 25, 462
Олег («вещий») 419, 434, 532
Олейников H. М. 389, 406
Олеша Ю. К. 166—168, 377, 389,
427,433, 543, 727
Олимпов К. 713
Орлицкий Ю. Б. 491—493
Орлов А. И. 199
Орлов В. Н. 409
Орлова В. Г. 126
Ормазд 263, 401
Оруэлл Дж. 596, 693
Орфей 254
Осетров Е. И. 85
Островский А Н. 410, 560, 613
Павел (апостол) 229
Павленко П. А. 594, 684, 690
Павлов И, П. 167
Павлович Н. В. 441
Павловский А И. 78
Палиевский П. В. 71, 72, 78, 80,
84, 96, 226, 237, 240, 484, 611,
614,722
Пан 134, 263
Панин Д. 543
Панов М. В. 73, 89, 223, 243, 266,
378, 441,459,741,744
Панов С. И. 607,610
ПановаЛ. Г. 541, 543
Панченко А М. 80, 571
Пань-гу 49, 263
Паперно И. А 667

Паперный 3. С. 73, 87, 89, 90, 92,
94, 95, 98, 232, 243, 245—248,
347
Парандовский Я. 98
Парнис АЕ. 31, 73, 103, 113,
114, 128, 129, 171, 172, 175,
181, 204, 221, 224, 243, 244,
304, 363, 445, 447, 448, 504,
524, 557, 579, 604
Парфёнов Л. 45
Парщиков А 716—717,734
Пастер Л. 517
Пастернак Б. Л. 18, 20, 21, 29,
31, 42, 70, 71, 74, 80, 82, 93,
95, 152, 191, 381, 385, 389, 403,
404,406,408,411,476,498,499,
508, 522, 528, 537, 579— 580,
594, 599, 601, 610, 613, 614,
627, 628, 630, 631, 640, 654,
665, 666, 676, 680, 681, 693,
699, 729, 734, 739, 746
Паустовский К. Г. 77
Пахомов Б. Я. 399
Пекарский М. 52
Пелевина Н. Ф. 712
Пенроуз Р. 19, 48
Первомайский Л. С. 199
Перельман Я. И. 643
Перельмуттер В. Г. 517
Пермяков Г. Л. 578
Персик В. 16, 564
Перун 253, 254, 260—262, 416,
426, 552
Перцов В. О. 89, 91, 92, 94, 97,
100,107, 214,221,228, 231, 232,
246,248, 253, 291,445,451,466
Перцова H. Н. 23, 37, 224, 382,
496, 503, 522, 533, 536, 540,
574,656
Перцовский В. 519
Петефи Я. 711
Петников Г. Н. 59, 98, 139, 199,
331,588
Петр I 164, 180
Петров Евг. 36, 166, 385
Петров И. Е. 385
Петровская Ирина 26, 611
Петровский Д. В. 60, 78—79,
440, 598—599, 611

Указатель имен

Петровский М. С. 386
Пешковский А. М. 323, 708, 712
Пикассо П. 14, 20, 62, 80, 156,
254, 393, 405, 448, 543, 548,
590, 613, 704, 728, 729
Пилипенко Н. В, 231
Пиндар 191
Пиндемонте (Пиндемонти) И. 624
Пинский Л. È. 518
Пиралишвили О. 370
Пири Р. 203, 338
Пирс Ч. С. 80
Пирумова Н. М. 497, 517
Пифагор 19, 80, 149, 153, 154,
159, 393, 406, 470, 485, 517,
523, 542, 592,613, 728
Пицкель Ф. Н. 231
Планк М. 517
Пластов М. 226
Платон 19, 80, 151, 393, 406, 409,
432, 543, 592, 625, 728
Платонов А. П. 385, 406, 439,
479, 498, 504, 525, 575, 614,
730, 738
По Э. А. 406, 613
Погодин Н. Ф. 202
Подольный Р. 405
Подорога В. 546
Поливанов Е. Д. 650, 739
Поллак С. 42
Пол Пот 36
Полторацкий А. Ф. 60
Поляков М. Я. 173, 406
Поляков Ю. А. 50
Полякова Н. П. 139
Померанц Г. С. 511,518
Померанцев В. М. 49
Померанцева Э. В. 250
Поморский А. 42, 478
Помпеев Ю. 386
Помяловский Н. Г. 553
Пономарёв А 32, 52, 518,
562—570
Понтий Пилат 204
Попова Е. Е. 82, 680, 693
Поппер К. 48, 486
Поспелов Г. Н. 684
Поспелов П. Г. 27
Постников М. М. 406
26— 1826

785

Поступальский И. С. 404
Потебня А А 33, 38, 451,628
Пржевальский H. М. 49, 68, 406
Привалова М. И. 220
Пригов Д. А 23, 44, 49, 483, 615,
681
Пригожин И. Р. 20, 25, 33, 49,
485, 543, 580, 625, 745
Примаков Е. М. 25
Пришвин М. М. 405
Прокофьев С. С. 155
Прометей 229, 389, 406, 532, 623,
686—687, 697, 722
Пропп В. Я. 58, 571
Проскурин П. Л. 403
Протей 389
Проффер Э. 555
Проханов А. А 96
Прошутинская Кира 49
.
Пруст М. 63
Пугачёв Е. И. 80, 211, 253, 532,
625, 637, 688, 694
Пугачёва А. Б. 51
Пулатов Т. И. 252
Пуни И. А 588
Пунин Н.Н. 20, 407, 483, 498,
520, 555, 556, 588, 610, 616,
727
Пунина И. Н. 520, 555, 556
Путлина И. 660
Пухначёв Ю. 60
Пушкин А А 624
Пушкин А С. 19, 21, 29, 30, 31,
32, 35, 41, 43, 45, 47, 49, 50—
52, 57, 61, 65, 67, 75, 76, 78,
79, 81, 82, 86, 88, 95, 106, 161,
168—176, 179—183, 189, 193,
194, 203, 207, 210, 212, 250,
265, 278, 280, 327, 334, 356,
367, 396, 399, 403, 406, 407,
409, 410, 435, 445, 450, 452,
455, 464, 479, 480, 493, 496,
497, 504, 507, 512, 516, 522,
525, 528, 529, 540, 548, 560,
570, 580, 587, 592, 594, 598,
605, 507, 612—633, 639, 650—
651, 653, 655, 663, 670, 676,
680, 704, 710, 715, 725, 729,
731,742

786

В. П. Григорьев. Будетлянин

Пьяных М. 247
Пяст В. А. 85
Рабле Ф. 85, 403, 659
Радзинский Э, С. 42
Радищев А. Н. 130
Разгон Л. 48, 590
Разин С.Т. 45, 49, 77, 80, 126,
127, 149, 160, 164, 175, 182,
216, 217, 254, 262, 286, 308,
316, 328, 389, 394, 395, 398,
400, 412—414, 416, 424, 425,
435, 448, 487, 505, 532, 563,
623,625,715
Райт-Ковалева Р. Я. 204, 221,
244, 407, 516, 592, 637, 640,
646, 648
Рамануджан 406
Раскольников Ф. Ф. 638, 659
Распутин В. Г. 78, 381,385
Рассадин С. Б. 205
Рассел Б. 33, 745
Реброва Т. 98, 453
Ревзин Г. И. 41
Ревзин И. И. 27, 741
Ревзина О. Г. 441, 741—746
Ревякин А. И. 86, 87, 109, 224,
453
Ревякин Дм. 604
Рейснер Л. М. 638, 660
Рембо А. 548
Рембрандт X. ван Рейн 244
Ремезов С. 353
Ремизов А. М. 97, 175, 382
Ренувье Ш. 485, 517, 543, 738
Рерих Н. К. 32, 50, 82, 395, 728,
732
Реформатский А. А. 10, 11, 27, 58,
334, 378, 608
Решетов А. Е. 76
Рильке P. М. 627, 746
Риман Б. 149,517,704
Риман X. 158
Рипеллино А. М. 42
Рицци Д. 738
Родари Дж. 58
Роднянская И. Б. 20, 21, 28, 52,
179, 386, 407, 446, 621, 693,
716,217, 730

Рождественский P. EL 90, 203
Розанов В. В. 23, 502
Розанова О. В. 713
Рок Р. 23, 406, 728
Роллан Р. 201
Ромашов Б. С. 65
Ромм А. И. 659
Ронен О. 643, 648, 659, 672, 673,
684, 698
Ростопчина Е. П. 203
Ростропович М. Л. 49
Рублёв А. 80
Рубцов H. М. 405, 720
Руделёв В. Г. 740
.
Руди С. 550
Руднев В. П. 476
Рудницкий К. 302
Рукавишников И. С. 368
Румянцев О. 677
Руставели III. 367
Рыленков Н. И. 77
Рыльский М. Ф. 199
Ры Никонова 32
Саакянц А. 479
Сабанеев Л. Л. 154, 158
Саваджи см. Ши вад ж и
Савицкая Т. 503
Савицкий С. 604
Савонарола Дж. 80, 162, 543
Савченко Т. 169
Саенко 440, 623
Салтыков-Щедрин М. E. 210, 220
Самойлов Д. С. 90, 203, 345, 346,
362,414, 604
Самородов Б. С. 440
Санкина С. Л. 19, 50, 570
Сапогов В. А. 191
Сарабьянов Д. В. 20, 27, 41, 472,
478,480, 487,499,500,501,583
Сарычев В. А. 611, 731—732, 738
Сафранский В. 735
Сахаров А. Д. 25, 33, 46, 49, 52,
475, 484, 487, 543, 545, 580,
591,625
Сахаров Вс. 84
Свасьян К. А. 485, 497, 517, 547
Светлов М. А. 95, 457
Свешников В. А. 651

Уюшипелъ имен

Свиридов Г. В. 52, 152
Свифт Дж. 253
Святополк (1 Окаянный) 51
Святополк-Мирский см. Мир­
ский Д. П.
Святослав I 226,418, 431,623
Северская О. И. 471, 716—718
Северянин И. 96, 97, 210, 220,
355, 376, 389, 432, 576, 667,
713—715
Седакова О. А. 26, 137, 502, 667,
676,734
Сезанн П. 624
Селезнёв А. (Саша) 169
Селищев А. М. 95, 182
Селларс П. 564
СельвинскиЙ И. (К.) Л. 82, 95,227
Семенко И. М. 639, 642, 648, 672,
677,683
Семёнова С. Г. 78
Серафим Саровский 156
Сервантес де Сааведра 85, 403
Сергеев Евг. 325
Серов Вл.А. 594
Сигов С В. (Сигей С. ) 562, 564,
734
Сидоров В. 82, 452
Силади А. 42
Силард Л. 498, 517
Силлов В. А. 554
Симонов К. М. 248
Син 263, 357
Синявский А. Д. 589, 604
Синяковы (сестры) 356, 533, 536,
588
Скатов H. Н. 629
Скачков Ю. В. 271
Скрябин А. Н 14, 20, 80, 101,
154—158, 285, 406, 448, 454,
475, 485, 517, 518, 545, 589,
592, 638, 639, 659, 669, 704
Скулачёва Т. В. 524, 546
Скуратов Ю. В. 25, 36
Славин Л. И. 168
Слинина Э. В. 73, 79, 81, 169,
172 173 243 452
Слуцкий Б.’ А. 40, 75, 90, 93, 389
Смеляков Я. В. 91, 95
Смирницкий А. И. 273
26*

787

Смирнов Вл. 37, 53
Смирнов И. П. 80, 508,578—579,
583,627, 743
Смирнов С. Г. 503, 504
Смоктуновский И. М. 16
Смородинский Я. А. 398, 447
Снегирёв И. М. 333
Соболев Л. 231
Сойфер В. Н. 231
Соколов М. 45, 50
Соколянский А. 736
Сократ 40,265, 518
Сола А. 448
Солженицын А. И. 19, 25, 33, 35,
46, 49, 498, 519, 543, 545, 580,
591,625, 734
Соливетги К. 42
Соловьёв Вл.С. 18, 19, 79, 410,
498, 583, 590
Соловьев С. 716—717
Сологуб Ф. 410, 560,714
Соложенкина С. 234
Солон 149
Солонович Е. 229
Сорокин Ю. А. 578, 602, 610
Сорокина Св. 504
Сорос Дж. 48,613
Соснора В. А. 80, 88, 93, 389, 479,
660
Соссюр Р. де 477
Соссюр Ф. де 20, 33, 38, 110, 451,
609, 628, 707—708, 743
Соттили Р. 38, 600
Софокл 697
СохорА. 152
Спасский Е. Д. 588, 669
Спасский С. Д. 38, 102, 141, 200,
244, 452, 588, 605
Спевак Я. 42
Спиноза Б. 19, 406,517, 728
Срезневский И. И. 423
Сталин И. В. 18, 23, 35, 36, 82,
407, 543, 545, 588, 594, 595,
631, 632, 654, 662, 680, 682—
700,733
Станиславский К. С. 40»
Станишич Й. 568
Старкина С. В. 567,570
Старовойтова Г. В. 25

788

В. П. Григорьев. Будетлянин

Старшинов Н. 381
Стенник Ю. В. 76
Степанов Г. В. 205,710
Степанов Н. Л. 64, 65, 73, 79, 83,
87, 89, 94, 101, 105, 111,
116—118, 121, 128, 129, 144,
166, 172, 176, 177, 185, 199,
214, 221, 223, 224, 228, 243,
245, 248, 250, 285, 334, 344,
357, 445, 459, 514, 574, 620,
501,561,638, 704
Степанов Ю. С. 812
Стернин Г. Ю. 499
Стравинский И. Ф. 80, 155, 405,
728
Струнин В. И. 73, 87, 117, 248
Ступницкий И. 333
Суа 263
Субботин В. Е. 76
СуворовА. В. 210, 435
Сулейменов О. О. 75, 80, 389,
734
Сурова О. 604
Суслов М. А. 593
Сухарев Д. 327
Сухопаров С. М. 564
Суэ 263
Сципион 25, 623
Сыркин А. Я. 160
Сэлинджер Дж.Д. 189
Тагер Е. Б. 86, 90,92, 100,453
Тагор Р. 33, 406
Тамбовкина Т. И. 58
Тамерлан 506
Тарановский К. 648, 658
Тарковский Арс.А. 21, 32, 93,
169, 614
Тартаковский П. И. 46, 73, 85,
128,452, 532
Татлин В. Е. 14, 19, 27, 28, 31,
110, 182, 243, 406, 440, 500,
523, 543, 555, 556, 564, 585,
588, 604, 617, 638‘, 729
Таусингер Я. 720
Тауфер И. 80
Твардовский А. Т. 31, 32, 70, 74,
233, 384, 525, 628, 730
Твен М. 446

Тейяр де Шарден П. 484
>
Телия В. Н. 529
Телль В. 149
Тереза (мать Тереза) 49
Терентьев И. Г. 32, 469, 471—
473,515, 677, 733
Тиен (Тянь, Тиэн) 262
Тименчик Р. Д. 574
Тимофеев Л. И. 72, 77, 92, 252,
253, 360, 361
Тимофеев-Ресовский Н. В. 393
Тимофеева В. В. 223, 244—245,
247
Тимофей (др.-греч. поэт) 190, 191
Тифон 282
Тихонов H. С. 79, 82, 95, 233,
385, 389, 640, 676
Тодоров Цв. 73, 146
Тойнби А. Дж. 34, 503
Толстой А. К. 25, 79, 82, 210, 213,
409, 422,613,715
Толстой А. Н. 263, 384, 545, 629,
730
Толстой Л. Н. 11, 18, 33, 41, 47,
48, 50, 80, 106, 168, 210, 221,
397, 402, 407, 543, 615, 624,
725
Толстой Н. И. 732, 737
Томас Д. 80
Томашевский Б. В. 377
Топоров В. Н. 112, 128, 160, 205,
255, 332, 363, 544
Тор 262
Торо Г. Д. 47
Тороп П. X. 578
Тохтамыш 147
Тракль Г. 80
Тредиаковский В. К. 67, 79
Тренин В. В. 92, 154, 171, 223,
285, 389,551,571
Треплев К. Г. 475, 508, 525, 570,
675
Третьяков С. М. 389
Трифонов Ю. В. 68, 385, 449, 451
Трубачёв О. Н. 706, 734
Трубецкой H. С. 39, 166, 451,
496, 516, 528, 551, 616, 620,
621, 666, 743—744
Турбин В. Н. 128,211,212

Указатель имен

Тургенев И. С. 167,168
Турков А М. 82
Туфанов А 28,469, 515,677, 733
Тцара Т. 470
Тынянов Ю. Н. 9, 14, 23, 28, 30,
39, 62, 63, 65, 72, 73, 78, 79,
83, 86, 87, 93, 96, 99, 102, 104,
136, 170, 172, 179, 187, 189,
191, 192, 198, 211, 212, 224,
226—228, 235, 236, 238, 241,
242, 244, 247, 248, 250, 269,
281, 330, 335, 380, 383, 387,
390, 396, 399, 445, 446, 453,
459, 462, 477, 479, 480, 485,
487, 492, 518, 542, 551, 556,
562, 570, 572, 584, 596, 598,
605, 609, 612, 620—622, 630,
658, 665, 666, 668, 673,675,676,
699,708,709,712,721,727,735
Тычина П. Г. 69
Тюлин Ю. Н. 155
Тютчев Ф. И. 41, 47, 67, 80, 179,
212, 409, 410, 425, 543, 613,
639, 640, 693, 715
Уайльд О. 715
Уитмен У. 47, 62, 80, 144, 190,
197, 260, 406, 409, 410, 448,
498, 518, 519, 540, 587, 613,
703
Улановский И. Л. 362
Ульянов В. И. см. Ленин
Ульяшов П. 234, 238
Ункулункулу 137,416
Урбан Л Л 22, 71, 85, 87, 91, 93,
96, 99, 230, 237, 241, 248, 269,
445, 447,453, 466 '
Урбан П. 42
Урнов Д. 438
Успенский Б. А 25, 73, 194, 417,
424,712
Успенский В. А 43, 478, 606—
611,630, 631,652, 744
Ухтомский А А 393, 439, 498,
606, 720, 728
Ушаков Д. Н. 193, 274, 338
Ушаков H. Н. 95, 204
Уэллс Г. Дж. 33, 80, 197, 256,
410, 451,543

789

Фаворский В. А 719
Фадеев А А. 91
Фарино (Фарыно) Е. 30, 80, 224,
243, 615
Фатеева Н. А 471, 508, 581^678
Фауст 406
Февральский А. В. 97
Федин К. А 29, 51, 79, 98, 170,
353, 453
Фёдоров А В. 575
Фёдоров Н. Ф. 29, 43, 78, 406,
579, 725, 728, 738
Фёдоров-Давыдов Г. А 76
Фейнберг Е. Л. 497
Феоктистов К. П. 90
Феррари Браво Д. 599
Фет А А. 79, 643
Фиест 263
Филд Дж. 522
Фили Кр. 458
Филин Ф. П. 193, 594,712
Филиппенко А. 16
Филонов П. Н. 27, 406, 471, 500,
523, 565, 713, 720, 729
Фламмарион К. 643,683
Флинт В. Е. 304
Флобер Г. 613
Флоренский П. А 21, 159, 393,
394, 406, 475, 486, 499, 501,
517, 543, 660, 699, 719, 729,
731,733, 734
Флоровский Г. В. 738
Фоменко А. Т. 23, 34, 406, 543,
591
Фонвизин Д. И. 629
Фоняков И. О. 79
Фортунатов Ф. Ф. 237
Фоэл М. 600
Фрейд 3. 73
Фрейденберг О. М. 408
Фрейдин Ю(Г).Л. 699
Фридман А. А 33, 517,543
Фролов И. Т. 59, 712
Фрумкина P. М. 611

Хазан В. И. 699
Хазанов Б. 511, 513, 518
Хайдеггер М. 543, 742
Хайек Ф. фон 476, 485, 735

790

В. П. Григорьев. Будетлянин

Хализев В. 606
Ханзен-Лёве О. А. 437
Ханпира (Хан-Пира) Э. И. 233
Харджиев Н. И. 44, 62, 64, 65,
71, 73, 79, 80, 94, 97, 100, 101,
134, 144, 146, 150, 154, 171,
216, 223, 224, 232, 243, 244,
247, 285, 291, 308, 311, 319,
320, 389, 403, 424, 445, 466,
468, 472, 545, 551, 553, 571,
580, 610, 613, 616, 620, 627,
637—638, 650—657, 660, 666,
731,732, 743
Хардт М. 140, 710
Харитон Ю. Б. 677
Хармс Д. И. 21, 27, 31, 82, 389,
471, 564
Хасбулатов Р. И. 591
Хейзинга Й. 498, 561
Хиндемит П. 406, 499
Хинтикка Я. 69, 270
Хлебников А. В. 122, 351
Хлебников А. И. 419
Хлебников В. А. 78, 121
Хлебникова В. В. 78,121, 387,561
Хованская 3. И. 86
Ходасевич В. Ф. 29, 32, 70, 516,
517, 524, 575, 621, 665, 676,
680, 739
Хокусай К. 262, 540
Холопов Ю. Н. 155, 158
Хольтхузен Й. 73, 179, 224, 243
Хоружий С. С. 49, 607, 625
Храпченко М. Б. 594, 712
Христос см. Иисус Христос
Хроленко А. Т. 379
Хрусталёв см. Носарь
Хрущёв H. С. 18, 594

Цветаева М. И. 21, 27, 29, 35, 41,
45, 47, 67, 70, 95, 227, 385, 389,
404,406,460,478, 498,528, 575,
580, 594,601,607,614,626,627,
629,640,675,676,680, 728,733,
739,741— 746
Цедлиц Й. К. 643
Цезарь (Юлий Цезарь) 142,425
Цейтлин P. М. 92, 237
Церетели 3. К. 26, 592

Цеткин Клара 395
Цехновицер О. В. 228
Цзонкаба 49, 80, 203, 261,540
Циблиев В. 600
Цивьян Ю. 440, 471
Циглер Р. 469
Циммерлинг В. 649, 652
Цинтекуатль 262
Циолковский К. Э. 78, 451

Чаадаев П. Я. 394
Чайковский П. И. 414
Чаликова В. А. 38, 547, 591
Чаплин Ч. С. 181, 188, 487, 624
Чаянов А. В. 396
Чебанов С. В. см. Дымшиц В. А.
Чебышёв П. Л. 406
Челышев Е. П. 739
Черномырдин В. С. 25, 44, 591
Чернышевский Н. Г. 80, 396
Честертон Г. К. 44,50, 519
Чехов А. П. 27, 29, 30, 33, 44,
47—52, 188, 210, 396, 406,475,
479, 487, 499, 525, 542, 544,
557, 570, 592, 600, 601, 607,
608, 615, 624—626, 629, 674,
675, 676, 728, 742—743, 745
Чехонин С. В. 500
Чижевский А. Л. 33, 34, 87, 101,
177, 388, 393, 394, 406, 485,
486, 499, 501, 517, 543, 720,
728, 732—733
Чиковани С. И. 69
Чичерин А. 471, 734
Чосич Б. 42
Чудаков А. П. 386
Чудакова М. О. 46, 136, 608
Чуковская Л. К. 558, 574
Чуковский К. И. 479, 576, 713
Чуковский Н. К. 136, 176
Чулков Г. И. 366
Чурилин Т. В. 244
Шагал М. 3. 388,471, 720, 729
Шайкевич А. Я. 31
Шан-ди (Шангти) 262
Шандыбин 36
Шанкара 264, 365—367, 369, 406,
728

Указатель имен

Шанский H. М. 224, 325,460
Шапир М. И. 475,476,551, 604
Шапиро А. (режиссер) 675
Шах-Азизова Т. 30, 475, 525, 570,
675
Шахматов А. А. 215
Шахназаров Г. X. 712
Шашкевич М. 203
Шварц Е. 32
Шварцкопф Б. С. 579, 812
Шведова Н. Ю. 39
Швейцер А. 48
Шевченко Т. Г. 79, 262
Шекспир В. 265, 408, 480, 562,
592, 613, 639, 641, 646, 654,
659, 678, 698
Шёнберг А. 499, 543
Шенье А. 693
Шерозия А. Е. 73
Шерстяной В. 407
Шершеневич В. Г. 713
Шестаков Д. П. 190, 191
Шестакова Л. Л. 35
Шестов Л. 20
Шефнер В. С. 127
Шиваджи 264, 346
ШиловА. М. 19
Шиндии С. 648
Широков П. 713
Шишков А. С. 43
Шкловский В. Б. 18, 21, 93, 127,
128, 203, 243, 384, 390, 451,
468, 483, 502, 508, 556, 584,
598, 604,610,614,622
Шкляревский И. И. 75, 78
ШкуроА. Г. 132, 287,455
Шмелёв Д. Н. 33, 99, 130, 186,
270, 370, 464
Шмелёва И. Н. 100, 453
ШмидтА. 238
Шмидт П. 42, 564
Шнеерсоп Г. М. 158
Шнитке А. Г. 49, 607, 624
Шнитцер Л. 73, 83
Шолом Алейхем 598
Шолохов М. А. 50, 384, 385, 615,
730
Шопен Ф. 70, 522
Шостакович Д. Д. 31

79t

Шпенглер О. 50, 203, 498
Шпет Г, Г. 58,743
ШпитцерЛ. 551
Шрейдер Ю. А. 49, 159, 545, 556,
592,601,609
Штоббе П. 38, 384
Штокмар М. П. 346
Шуберт Ф. 639, 654, 669
Шубин Л. 405
Шугаев В. М. 58
Шукшин В. М. 211
Шульская О. В. 441

Щедрин см. Салтыков-Щедрин
Щерба Л. В. 29, 58, 59, 80, 149,
165,203,229, 448,470
Щербаков Р. Л. 524
Щукин В. Г. 57

Эйзенштейн С. М. 406, 728
Эйлер Л. 148, 517
Эйнштейн А. 19, 31, 33, 48, 62,
72, 82, 93, 229, 254, 393, 399,
406, 448, 495, 517, 536, 543,
545, 580, 597, 622, 624, 669,
704, 728
Эйхенбаум Б. М. 58, 62, 63, 81,
89, 243, 403, 407, 743, 746
Элиаде М. 41
Элюар П. 231
Энгельс Ф. 36, 80, 200, 448
Эпштейн М. H. 251,589, 604, 716
Эратосфен 149
Эрль В. 476, 667
Эрот 137, 262
Эсхил 697
Эткинд Е. Г. 733
Эфрон А. С. 487
ЭфросА. В. 570
Эффи А. 51
Эхнатон 80, 253, 485
Югов А. 734
Юдин Б. Г. 197
Юдина М. В. 660, 699
Юкина Е. 251
Юлий Цезарь см. Цезарь
Юлина H. С. 231

792

В. П. Григорьев. Будетлянин

Юнг К. Г. 80
Юнона 137, 262, 618
Юрский С. 16
Юшманов Н. В. НО, 707

Явинская Ю. В. 27,441
Явлинский Г. А. 594
Яворский Б. Л. 155
Языков H. М. 489
Якобсон Р. О. 9, 10, 20, 37, 67,
72, 73, 79, 80, 99, 134, 172,
173, 212, 223, 230, 242—244,
325, 332, 405, 415, 423, 424,
451, 468, 472, 477, 496, 516,
545, 550, 551, 554, 555, 584,
596, 597, 600, 601, 603, 616,
618, 666, 728, 742—744
Яковлев Б. В. 20, 68, 86
Якубинский Л. П. 110, 243
Янгфельдт Б. 9, 37, 545, 550, 551,
554, 558, 600
Янечек Дж. 31, 468, 487 .
Янко-Триницкая Н. А. 273
Яхонтов В. Н. 14, 52, 82, 570,
625, 680, 692

Указатель отдельных слов, словоформ, основ,
словосочетаний, оппозиций и фразеологизмов

Как правило, не включены слова, входящие в заглавия произведений
Хл. Множество неологизмов, представленных в работах [ВГ 1983,
1986 а], особенно в разделах о способах и эстетике словотворчества, учте­
но теперь словарем [Перцова 1995], который я и рекомендую читателю.
Указатель не претендует на фиксацию всех упоминаний отобранных
для него единиц, но учитывает и ряд вокабул других авторов. Они отме­
чены знаком *.

♦авангард 22, 24, 28—41, 46, 52,
53, 239—240, 441, 475—480,
504, 511—529, 560, 572, 582—
593, 700, 716—718, 737—740,
741,744
♦авангардизм, *авангардисты 29,
49, 212, 239—240, 475—476,
521,603,675,718, 738,742, 744
♦авангардин 526
Азматери 134
азуры 256
аккорд 128, 155, 157 •
алгебра, алгебраический 33, 96,
120, 124, 134, 137, 145, 160,
394, 400
Америка см. открывать Америку
аритмократия 145
аршин 120, 124, 135,154
атомная бомба 166
ау, аукающий 135, 165
бабр 103
бабурка 79
бабушка надвое сказала 105
багрец 174
Бальмонтик 97

барахло 125
басма 201
бега см. скрываться
безволод 161, 530
бездырный 158
безумствовать 133
безумь 20,216
белогривый 146,263
белодолы 203
белые чванные груди 166
белый ворон 68, 169
бесконечно малые 14, 120, 124,
133, 429
бесконечно простые числа 149
блаженно-дураческий 177
бобэоби 136,669
Бог (и боги) 118, 124, 130, 132,
136, 146, 150, 162, 177—179,
222, 232, 249, 250, 254—262,
323, 402, 416, 548—549, 561,
607, 667—668, 673, 704, 714,
732; см. также: ябог
бог-/мог- 119, 135, 165, 217, 229,
257, 272, 369
богатеи 153
богомеры 150, 258

794

В. П. Григорьев. Будетлянин

богороды современниц 178, 258
божестварь
133,
258,
549,
565—566
бози 130
бозничий 104
большевик / Большевик 29, 37,
276, 535, 625
борзые 419
братва / жратва 103, 396
брашна 103
бреды 202
бруву 83
брюховеры 203, 217
Брянские 75
Будённый 132
будетляне и *будетлянство 9—11,
30, 41, 50, 109, 170, 203, 207,
213, 353—356, 550, 556, 564,
579, 582—593, 603—604, 615,
625, 649, 700, 720, 741 и passim
♦будетлянизм 288
будить 132
♦буйное морфологическое цвете­
ние 227
бус 11, 193
бух 165,419
бывающее 146, 538, 641, 737
бывающие 172
былины 97
быстрее лани 175
бытословные одежды 62
быть Сущ. 165, 308
в высь весь вас звала 139
валять см. дурака валять
Велимир 16, 17, 101, 203, 615,
639,645,651,690, 731,738
♦велимирин 526
♦велимироведение, ♦велимиро­
вед 9—11, 18, 25, 30, 32, 34,
83, 197, 207, 223, 243, 377,
466, 577, 592, 651, 720, 728,
731—732 и passim
♦велимиролюбы 592
величие 401, 542,651, 673, 728
вель 171, 216
вера / мера 19, 23, 32, 46, 49, 81,
150, 163, 245—246, 249, 261,
391, 400,^26, 656, 660, 731

вервонцы 134
верлад 218, 283, 735
♦верлибр 189—192, 490—494,
502, 508,556,620, 729,735, 745
веродатели / меродатели 162,
255,518, 548
Верослав 261
верочисло 150
верояркость 23, 250
верхарня 133
весничий 134, 203, 218, 242
весы / часы 397
ветрочума 146
вещеобразно 143
взорваль 101, 203, 275
взрыв языкового молчания 213
виель 279
виет 171, 618
Вила / Мава 160, 201
винтарь 103
властное ничто 62, 161, 195, 480,
506
♦внешкольники 203
Вова 146, 552
военмор 133, 216
воинственный / таинственный 131
Волгохульство 435,606, 622
волевой рассудочный нажим 493
Волеполк51, 101
волить 177
волноводны 165, 391, 725
волод 165
волы 178, 258
воля 178, 201
♦воображаемая история 18, 23,
390, 394, 469, 486, 497, 515,
621,729, 733, 738
♦воображаемая филология 14,
18, 89—90, 94, 96, 105, 132,
196, 207—208, 239, 248—249,
445—458, 459—466, 703, 707,
717, 733, 738 и passim
ворожба струн 163, 390
ворон см. белый ворон
ворона 132
впереди 202
♦вплотную и вровень 14, 25, 42,
589, 596, 630, 724
вражда стран см. ворожба струн

Указатель отдельных слов, словоформ, основ, словосочетаний...

времена-углеводы 147
♦временщики 202
времыши-камыши 74,217
времявладения 120
времякопы 101, 217
времяносец Вселенной 62, 537
всё на свете ведет в Рим 105
*всеолог 239
вылететь в трубу 106
вымирающий белый 188
♦высокая норма 236
высокой раною болея 80, 628
высочий 165
вээоми 136
♦вяки 611

гамма будетлянина 141, 728 и
passim
где 144, 201,398
геометрия истории 230
геометрия чисел 122
♦гигант мысли и ювелир формы
50
гиератический 128
Главздрасмысел, «Главздрасмысл»
18, 19, 30, 44, 134, 166, 217,
467—474, 671, 678,691, 704
главнеб 101, 217
глаголовед 214, 254
глаголь Ж.р. 171
глас 130
глухонемые пласты языка 101,
213, 283
глюм 100
гнилолюбы 203
♦гносеологическая эстетика 40,
479
го- 88, 292
♦гоголин 526
годок 103
голов кавуны 94
голубой 201
голубь 171, 173
горе Кому 183—195, 633
горы / gôry 149
гостя-лада Род.п. 152
государство времени 45, 48, 263,
402,539, 590, 622,624,645,676
грёза/груз, грязь 161

795

дабы 180
даёшь 95, 276
дахарь / *взяхарь 209
два / три 38, 132, 140, 144—151,
163, 255, 427, 449, 489—490,
534,671 и passim
двойка / тройка 34, 122, 254, 397,
500, 670, 691, 738
двойцовые / тройцовые времена
34, 144
дворяне / творяне 15, 283, 354,
467, 738
двояковыпуклый 127
двоякоумный 117—119, 123, 132,
286—288
двупротяжение, двусмыслие 119,
285—286
двуумный см. двоякоумный
дева 201
девчурка 79
дело 163, 606, 622, 718
дён 128,402
дерево чёта и нечета 201
дзяды 103
дифференциалы 105
дичь «чепуха»110
длина 132, 203
добро / зло 163, 263,401,534, 738
доломерие 100
♦доминанты 191, 438—441, 603,
715,722, 729, 743
Дондол, Донсгепь 203
♦донкихотство 677
дорЮЗ
дорози 131, 276
доумец см. заумцы
♦дощатый воздух 685—686, 695
драка/число 163
Д-слова/Т-слова 163, 738
дубина 124
дурака валять 104—105
Единое бывающее см. бывающее
единство 586—593
ея 130

♦жандармия 209—210,213
жародей 627
жас 103

796

В. П. Григорьев. Будетлянин

женатики 129
жиган 104
жук 175, 728

за тридевять земель 105
*забуреть 385
♦задачник огромных корней 641,
654, 670, 679
♦за-кубофутуризм 585
*зангезийство 41, 533, 558, 592—
593
заповесть 119
заумцы / доумцы 165—166, 248,
467—474, 558, 627, 648, 671,
729
заумь 86, 89—90, 99—100, 118,
124, 132, 137, 241—242, 248,
411,467—474, 659, 667
♦заязыковое 22, 26, 31, 41, 48, 541,
544, 547, 557, 578—581, 584,
605, 700, 725, 727, 744,746
звальник 148
звонари 511; см. также эпиграф к
наст. изд.
звонкий вестник добра 14, 218
звуколюди 153
звучей 218
Зенгези 197—198, 365—368
зенки 103
♦знакомые < мертвецы > 619
♦знакомый труп 424, 619
знакотворчество 151
значковый язык 230
знашь 103
зовель 114
зой 193

Иваний 101
Игорь Усыплянин 97, 325, 714
игра 36, 43, 150, 173, 188, 201,
396, 498, 514, 522, 558, 560—
577, 606—611, 679, 685, 692,
697, 739, 745
♦идиолект / идиостиль 26, 39, 50,
57—60, 108, 150, 198—205, 255,
420,467, 486, 541, 581, 600, 605,
609, 624, 684, 690,695, 704, 708,
710, 712, 723, 729—730, 735,
739, 743—746 и passim

изобретатели / приобретатели
45—46, 69, 79, 161—162, 165,
184, 206, 400, 557
или, илийство, илиука 275, 367,
393, 609, 656, 673
♦имянерек 207
интеграл 105
♦интеридиолектика / интеридиосгилистика 746
интернационал 128, 704
♦интертексты 503—508, 578—
581,633, 661—700, 743
инь 216
исполкомы 134
ищущие огня 225, 229

кавуны см. голов кавуны
Казнимир 27, 583, 603
камень, камни 148, 183—195,
201, 289, 539, 633, 663, 668—
671, 735
катет 128
♦квази(аф)фикс 41, 218, 259, 273,
293—308, 378—380, 433
киюра 128
козье вымя 178, 258
кокорины 128
кол 132, 186, 400, 536, 686
конелюд 181, 260
Конецарство 179
конина 175
конские свободы 262
конь 179—181, 188, 201, 263—
264, 401,674
корабль 186
Коран чисел 255
коромысел, коромысло 143, 725
♦косноязычье 84, 229, 397
красота слова 214, 323, 327—328,
435
красочий 165
кречет 201—202
крикуны «критики» 101, 246
круго-Гималайская (жел. д.) 82
♦Крутошовер 35
ладомир 15, 232, 329—334, 430,
557, 565, 599, 720, 722 и passim
лгавда 17, 42, 50, 101, 628, 719

Указатель отдельных слов, словоформ, основ, словосочетаний...

левда 107
левый / правый 35—37 t 41, 103,
267—268,511—529, 559
лелека 103
лён 38—39, 66, 198, 207, 276,
628, 746
летерик 218
лётчик 90
♦Лобачевский слова 59, 78, 208,
224,239, 247,446
-лов 175, 231,311,585
логарифм 128,537
лони годы 128
луч 62, 186, 201, 217, 271, 389,
391—392, 437, 678—679, 683,
692, 695—697, 704, 725
♦лысенкование 19, 614
лю-блю-весь-мир-я 261, 363
любовь см. мел и *оппозиции
Любяшка 128, 355
людволны, людлучи 218
Людомир, людопир 62, 330, 704
Людостан 37, 229

мабыдь 127
мамынька 103
Мангези см. Зенгези
Манташев 75
Марфа 128
матюг 103
маунь 103
мветы 138
♦мгновенный старик 619
«Международник» 128, 680, 704,
725
мел 178, 245—246, 254, 401, 653,
675, 686
♦мелиемельский мавродеризм 599
мене 126
.
♦мера научности 234, 240
мериносов 203
♦местоимения-»местообразия»
544, 631, 684, 687, 689, 691—
692, 696—698
метабиоз 14, 25, 33, 41, 53, 114—
115, 122, 138, 160, 272—274,
285, 393, 399, 426, 431, 447,
488, 503, 529, 531—532, 543,
703—704, 735, 742

797

мечтежники 19, 218, 256
ми 130
миловед, милоука 214
Миромах 144
♦мифонеологизм 370,433
младой 172,617
мова103
мог- см. богмолния, молнья 195,232,261,725
♦мораль нового поэта 96, 238,
247, 518—520, 557, 603—611,
621,673—676
море мора 94
моряна любес 344,347,428
мритва 138
мы 11, 185, 194—195, 198, 232,
402,448,500,589,611
мык 136, 213
мыло словотворчества 222
мыслящая печь 203
Мышелов 231, 400
Мясник 128
на 124
надармака 103
надгосударство 161, 539
надсмехаться, *надсмешники 82,
184—195, 633
надсмешка, надсмешливо, на­
смешка 38, 175, 179
намодержавие и нашедержавие
46, 165,213,720
наутык 104
небесная глаголица 229
невеличкопись 102,312,655
♦невпорушка 209—210, 213
♦недаром 31
нежногорлый 29,41, 182, 627
неимеи 203
нет-единица 66, 729
неук 22, 49, 179, 335
неумь см. разумь
нехотяи 18, 22, 78, 213, 242, 433,
720
ни копья 104
низари 127
Никогдавль 51, 76
♦новое зрение 63, 102, 189, 238,
247, 728

798

В. П. Григорьев. Будетлянин

новорусский 45
нонче 104
ночь / шчь 149
♦оболживеть 719
обоюдотолкуемый 127
овелимирение 42, 62
овчарка 579, 627
огрезьте 97
ожин 128
озеро берега 398, 486, 580, 729
♦окамененное нечувствие 21, 26,
51,591,610, 652
омамаены 97
♦оппозиции 92, 122, 160—168,
186—187, 195, 229, 237, 245,
281—282—284, 398—409, 427,
438—439, 499, 556, 628. 647,
659, 675, 703—704, 713—715,
717, 721—724, 729—730, 738,
744
♦оппонент 46, 542, 581, 582,
586—587, 593, 601, 614, 682,
700, 707—712, 724, 741—746
опуск 150
осады 14, 18, 34, 40—41, 44, 208,
228, 254, 263, 291, 390, 478,
484—485, 531, 572, 581, 587,
603,641,660, 715,728
ословесены, ословление 119, 218,
314,610, 735
оснегурить 321, 374
остроглазье 217
отеть 78, 276
отечество 161, 402, 546
открывать Америку 105, 508
отрицанцы 203, 242
отцы сирот 215—216, 407, 506,
619
очеса 104

падам до ног 182
Пароход современности 32, 87,
168, 171,407
первопроталины 347
первоумнейшина 25, 217, 352
переречия 142
Платономерия 19, 151,406, 625
♦плимутроки 221
•

повторные пророки 189
подобнозвучные слова 107
♦постбудетляне 677, 695
почечуй 103
П.Р., Р.П. 160
правоверные волки 176
прапор «знамя» 161
предволя 217, 236
предземшары 19, 30, 37, 41, 49,
81, 153, 156, 217, 388—389,
■ 395—396, 554, 569, 582—593,
606, 622, 640, 720
предрек 103
♦презрение к слову 90, 450
♦принцепс 48, 592, 625
принцип единой левизны 35, 41,
48, 107, 267, 411, 495, 507—
508, 511—529, 559, 580, 602,
628, 659, 732
♦принцип единой полноты 35,
528, 580, 605, 628, 739, 742
♦принципы XX
века 466,
544—545,
578—581, 592,
601—602, 605, 608—609, 625,
736, 742—743
♦приятие [признание] так ска­
зать 22, 248, 385, 482, 528,
612,727
провопли 125, 656
прообраз 231
противо- 45, 164, 217, 396
пустобрёх 145, 404
путейцы языка 213, 228, 377
пяльцы см. лён
равнебен 18, 50, 218, 260, 275,
362, 405, 449, 704
разговор 398, 487, 637—638, 652,
699, 720-721,728
раззвучия / созвучия 14, 34, 47,
132, 151—159, 729
разум мировой 79
разумь 20, 216
Рейн 62,429, 704
♦река цитат 377, 727
ректи 130, 434
Рософесорэ 125
рубахи Эйнштейна 62, 254
рукопись мира 79

Указатель отдельных слов, словоформ, основ, словосочетаний...

рукоплещь 178,198
руссы 129
Русь 74—75, 131, 173—174, 618,
632
рябчики 107

самовитое слово 14, 18, 19, 38—
39, 41, 48, 93—94, 98—108,
112, 204, 214, 228, 238, 359,
435, 476, 496, 502, 628, 659,
664, 700, 723, 729, 732—736,
737, 739, 744, 746 и passim
сверхвера, сверхмера 150, 233,
391
сверхповесгь 238, 729
сверхуниверситет 217
светомир 62, 330, 401, 725
свирель 114, 153, 692
♦святость 50
севооборот 114
сенозарник 103
сеятель очей 17, 18, 74, 185, 230,
325, 569
сироты см. отцы сирот
скорнение 41, 117, 124, 138, 218,
271—272, 280—286, 315—316,
322, 351, 367, 378—380, 401,
433,535, 599,610,734
скорословарь 125
скрепа 149
скрипземшары 217
скрываться в богах 107
славяний 101
словознатец 214
слово как таковое 99—100, 105,
150, 160, 222, 227, 666—667,
732—734
смерти ! смерьте 256, 391, 656
смехотворство 203, 335
♦смутное камлание 21, 386, 727
снимки 40, 542, 567—568
собаки вчерашнего 429
советбванная (страна) 216, 507,
589
сой 65
сонм 194
сопряжение 121, 124, 133
♦социалистический модернизм
241,478

799

спички судьбы 176,263, 531
♦сплав 20, 40, 383—384, 725, 727
спорвер 133, 218, 283
станок см. пяльцы
♦староватор 479
Старшбй 23, 178, 524, 548
♦стеклотара 235—236
стерва 104
струны 391, 725
Судьболов 231, 263, 335, 400, 667
♦сумбур вместо поэзии 404
суровый 19, 185, 201, 431—432,
606
существотворчество 151
сыграть в ящик 104—105
♦сын отечества 226
сынечество 217, 283, 513, 646
творяне 19, 207, 353—356, 692,
720,732
♦теория [и история] литературы
581,649
теперь не то 162
Тишины! 229
ткань см. лён
тополь 201—202, 217, 389, 419,
437
точка счастья 205
три да три будет дырка 107, 147
Т-слова см. Д-слова
тухлоумцы 203,720; см. также 704
тьортй едйгреди 136

уа, уакающий 165
углы миров, углы событий 286
угол сердца 50, 102, 183—195,
556, 633, 686
уголь сердца 189
удары сердца 262, 577, 675, 735
ужал Сущ. 149
узлы будущего 222, 384, 395
-ука 101, 214, 314, 393, 539, 605
ульяняДеепр. 175, 396, 704
-ум 20, 83, 278—280, 362, 416,
623, 656, 735
умнечество 19, 128, 267
умночий 80,130,165,305,428,434
упадает 171, 618
упреки дураков 229

800

В. П. Григорьев. Будетлянин

уравнения разума 489—494
уструг 281, 413
Усыплянин см. Игорь
*утопема 546
♦утопии 18, 21, 38, 41, 43, 87,
163, 199—200, 253, 404, 478,
483, 498, 546—547, 603, 661­
662,675,736,738

Эль/Ка 16, 430,474,536

♦фиоритуры стиля 236
♦формулы высшего порядка 86,
204

ex ungue Ньютопет [sic] 106

хабеас анимам 164, 704
♦хлебниковиана 72—73, 99, 208,
385, 466, 723
♦хлебни ковицина 408, 660
хорошеука 214,433
хотель 114, 606
Хоти невозможного 260, 392,
399,516, 562—570, 722

цы-цы-цы-ссыы 136
Чангара, Чангези, Чангили, Чан­
зара см. Зенгези
Чека 133, 386,595,623,676
человек с ружьем 201—202
черемуха 30, 437, 537—541, 695,
715
чертеж, чертить 178, 245—246,
254, 653, 686
♦чертежник 669
чертог 228
чеченский мир 506
чи 103
число- 116, 118, 123—124, 131,
140, 143—151, 179
Числобог 143, 178, 254, 524
Числоводск 143
числяр 101,218, 246, 433, 589
♦чудовищно уплотненная реаль­
ность 227, 407, 734, 739

шайка 194,434
шарапай 103
шкура 132

ябог370, 565,714,723
♦язык-праведник 230, 407, 532,
729
♦языковая инженерия 226, 231
языководство 213, 271
ять см. повторные пророки

Указатель произведений Хлебникова
Учтены лишь прямые упоминания. Ссылки типа Твор., 37 или II, 251,
СП, 5, 112, НП, 398 и указания архивных единиц хранения (125 : 2 и
под.) остаются нераскрытыми. Частично в Указатель вошли и отдельные
подзаголовки.
Ая... 152, 195,412,414

Азы из Узы 177,278,413,538, 542,
704,722
Алфёрове 195, 398,432
Ангелы 342, 518
Армянское 363
Аспарух 565, 722

Баграми моров... 722
Берег невольников 83, 396, 493,
686
Битвы 1915—1917 гг. Новое уче­
ние о войне 80
Бобэоби... 132, 136, 184, 222,
392,411,456, 689
Бог XX века 549
Боги 100, 118, 130, 136, 256, 468,
565
Буква как буква (совм.) 471
Буква как таковая (совм.) 51
Булла о ветровой войне 146
Бурлюк 417,523, 563
В лесу (Словарь цветов) 257, 431
В тебе, любимый город... 420
В тяжелых сапогах... 117
В этот день голубых медведей...
325,344,414,501,531,668
Вам см. Могилы вольности...
Великий Четверг 204, 732

Весенние святки см. Поэт
Весна 563, 565
Весны пословицы и скороговор­
ки... 339—347, 670
Вечер. Тени... 416
Взлом Вселенной 39, 79, 119,
150, 178, 262, 384, 391, 401,
447, 485, 493, 535, 536,-538,
560, 671,674, 683, 722
Вила в небе см. Какой остряк,
какой повеса...
Вила и Леший. Мир 77, 167, 251,
341,347,416
Внучка Малуши 130,251
Воет судьба ‘улюлю’!.. 655, 670
Воззвание Председателей Зем­
ного шара 25, 36, 50, 161, 382,
493, 504, 530, 644
Война — смерть 260, 644
Война в мышеловке 38, 75, 83,
190, 231, 263, 264, 328, 340,
370, 382, 416, 440, 518, 530,
567, 599, 640, 643, 644, 646,
647,673,676,678
Волга! Волга!.. 656
Воспоминания 618, 619
Времири смеющиеся 282
Времыши-камыши... 74, 398,
412, 416, 486, 531, 545, 580,
668,729
Время — мера мира 74,143, 412
Всем 45, 185,552

802

В. П. Григорьев. Будетлянин

Вступительный словарик одно­
сложных слов 277
Второй язык 618
Вши тупо молилися мне... 620
Гаршин см. Полужелезнаяизба...
Гибель Атлантиды 251, 573, 619
Годы, люди и народы... 425, 428,
531,668
Голод 164, 190,405,419, 446
Гонимый — кем, почем я знаю?..
23, 39, 68, 437, 688
Горе и смех 334, 398, 409, 416,
538, 562, 574,619, 721
Город будущего 74, 177, 325, 331,
352, 540, 579, 695
Горячее поле см. Прачка
Госпожа Ленин 120, 133, 522,
564, 565
Гроза в месяце ау 135
«Гроссбух» (РГАЛИ, ед. хр. 64)
2 сестры 563
Две Троицы. Разин напротив 416
Девий бог 103, 118,138, 251, 254,
561
Девушки, те, что шагают... 416
Девы и юноши, вспомните... 340
Дети Выдры 18, 25, 37, 38,
81—82, 90, 130, 141, 145, 178,
198, 229, 251, 263, 400, 403,
406, 419, 441, 446, 452, 501,
504—505, 517, 538, 540, 560,
565, 576, 589, 606, 619, 623,
687,693
Детуся!.. 21, 124, 188, 362, 389,
408, 627
Доски судьбы (ДС) 17, 24, 33, 38,
42, 52, 87, 106, 119, 122, 128,
141, 144, 146, 149, 153, 158,
163,177,179,188,196, 209, 216,
217,231, 245, 254,255,265, 332,
355, 396, 402, 432, 433, 485,
488, 489, 498, 517, 530, 532,
533, 538, 540, 546, 549, 552,
562, 587, 589, 621, 638, 644,
646, 652, 655, 661, 663, 672,
673, 678, 683, 685, 721,726

Единая книга 33, 45, 50, 52, 190,
194, 363, 405, 424, 482, 540,
549, 565, 567, 583, 660, 704
Еня Воейков 500, 547, 567
Есир 262, 264, 552
Если я обращу человечество в
часы... 176, 342
Есть запах цветов медуницы...
536, 686
Есть остров стыдливый... 341
Еще раз, еще раз... 5, 44, 50, 82,
182— 195, 203, 404, 408, 413,
417, 556, 621, 633, 637, 663,
668, 686
Жители гор 618
Журавль 190, 251, 398—400, 424,
430, 434, 624, 683
Жуть лесная 75, 136
Завода слова духовенство. ..117
Закаленное сердце 129, 438
Заклятие смехом 107, 133, 138,
184, 222, 234, 271, 279, 280,
334—339, 341, 382, 412, 413,
457, 463, 571
Закон качелей велит... 190
Зангези 17, 20, 33, 40, 42, 51, 83,
95, 100, 102, 104, 105, 106,
ПО, 111, 118, 119, 120, 124,
125, 129, 132, 133, 135, 136,138,
145, 150, 165, 177, 184, 193,
197, 200, 209, 217, 222, 229,
243, 254, 256— 258, 261, 262,
276—278, 281—283,291,323,
325, 328, 330, 334, 339, 346,
357, 362—370, 384, 389, 391,
395, 401, 411, 414, 416, 432,
434,436,437,440,455,456,473,
474, 493, 511, 518, 535, 536,
545, 553, 560, 562, 565, 566—
568, 570, 573, 574, 584, 619,
622, 623, 638, 644, 653, 663,
672, 686,688, 704, 721,732
Заумец и доумец 165, 369, 473—
474, 558, 671,678
Зверинец 22, 30, 76, 144, 168,
190, 262, 328, 351, 355, 384,

Указатель произведений Хлебникова

398, 400, 411, 425, 428, 438,
449, 483, 491, 533, 542, 546,
558, 564—565, 567, 574, 575,
585,629, 675,731
Зеленый леший — бух лесиный... 419
Ззыз—жжа!.. 146
Змей поезда 25, 190, 398, 421,
430,432,434, 567
И вечер темец... 416
И иЭ 172,416,436, 500
И она отчетила тихо... 263
И черный рак на белом блюде...
668
И я свирел в свою свирель... 357,
523
Игра в аду (совм.) 173
Из песен гайдамаков 435
Иранская песня 106, 260, 458
Искушение грешника 339,619
Ка 100, 130, 146, 422, 555, 560,
575, 618, 619, 676
Ка2 560, 619
Кавэ-кузнец 74, 80
Как два согнутые кинжала... 618
Как стадо овец мирно дремлет...
38,531
Какая ночь... 340
Какой остряк, какой повеса...
132,563
Каменная баба 77, 149, 389, 391,
403, 430, 523, 552, 668
Карамора № 2-ой 432
Карнавал см. Поэт
Когда умирают кони... 81, 152,
. 567
Колесо рождений 255
Кому сказатеньки... 435
(Конь Пржевальского) см. Гони­
мый — кем...
Кормление голубя 117, 125
Кручёных! 552
Крымское 190, 357,431
Крыса 552
Кто? 553, 555, 573
Кто он, Воронихин столетий...
160

803

Кузнечик 222, 412, 437, 531, 542,
567
Курган 420,538
Курган Святогора 49, 100, 128,
327,718
Ладомир 24,36, 40,44,50, 62, 74,
102, ПО, 130, 152, 153, 161,
163,177,178,180,188,189,190,
194, 195, 200, 232, 245—246,
253, 254, 258, 261—262, 264,
283, 328—335, 340, 345, 352—
354, 363, 384, 391, 392, 395,
396, 401—403, 405, 413, 430,
434, 435, 438, 440, 447, 448,
455,465,467,474,486, 500,506,
523,530,532,539,540,549,565,
574,577,589, 638,639,641,645,
653, 656, 660-661, 675, 680,
686,704,721,722,729,732
Лебедия будущего 253, 331, 354,
400,405,423, 540,628,644
Леляною ночи... 51,111
Лесная дева 618, 686
Лесная тоска 409, 412, 414, 419,
427, 565
Любовник Юноны 618
Любовь приходит страшным
смерчем... см. Сердца про­
зрачней, чем сосуд...
Любхо 353, 356
Люди, когда они любят... 190,617
Люди! Над нашим окном... 177
Ляля на тигре 557
Малиновая шашка 598, 618
Манифест Председателей Земно­
го шара см. Воззвание
Марина Мнишек 431, 619
Мария Вечора 618
Маркиза Дэзес 190, 251, 256,
257, 295, 391, 418, 430, 432,
440,560,575,619,656
Медлум и Лейли 195, 263, 416,
532,546
Меня окружали степь, цветы...
567
Меня проносят на слоновых...
263,430, 522

804

В. П. Григорьев. Будетлянин

Мирскбнца 127, 485,538, 565
Мне много ль надо?.. 519, 545,
679
Мне спойте про девушек... 152
Могилы вольности... 409, 417,
431,490, 530—531
Моих друзей летели сонмы...
161, 194
Море 15, 74, 78, 103, 129, 394,
434,451
Морской берег 190, 359
Моряк и поец 477,618, 671, 688
Москва будущего 400, 523, 695
Мрачное 125
Мудрость в силке 100
Мы желаем звездам тыкать... 195,
432,435
Мы и дома 74, 540,644, 645, 678

На море см. Морской берег
На нем был котелок Вселен­
ной... 545, 590, 698
На родине красивой смерти —
Машуке... 75, 175, 550, 617,
645, 679
Нам много ль надо?., см. Мне
много ль надо?..
Наполнив красоту здоровьем...
618
Напрасно юноша кричал... 618
Народ поднял верховный жезел... 619
Настоящее 151, 177, 264, 325,
500, 542, 549, 564, 565, 638
Наша основа 37, 107, 120, 133,
138, 141, 163, 266, 269, 271,
277, 349, 392, 416, 433, 456,
538,590, 644, 726
Не чертиком масленичным...
185, 670
Не шалить! 432, 527, 552, 569,
61В, 674
Невольничий берег см. Берег не­
вольников
Николай 262
Никто не будет отрицать того...
534
Новруз труда 80, 151
Ноги, усталые в Харькове... 416

Ночной бал 170, 437, 668 •
Ночной обыск 23, 38, 52, 104,
124, 129, 140, 153, 177, 190,
261, 334, 396, 409, 418. 434,
435, 524, 548, 560, 564, 565,
587,619,621,722
Ночь в Галиции 100, 421
Ночь в окопе 37, 38, 50, 52, 74,
128, 175, 177, 189, 231, 245,
331, 396, 407, 415, 418, 423,
426, 438, 448, 450, 500, 542,
549, 567, 570, 595, 619, 630,
638, 646, 662, 676, 680, 686,
704, 721,732
Ночь в Персии 40, 175, 324, 406,
416, 531,542, 568,621
Ночь перед Советами 177, 190,
253, 298, 325, 329, 332, 335,
365,418, 435, 446, 564,719
Ночь, полная созвездий... 531,
686
Ну, тащися, Сивка... 195,549,552
Нужно ли начинать рассказ с
детства?.. 567
О, Азия! Себя тобою мучу... 264,
346, 366
О, город — сон... 181
О, достоевскиймо... 47, 179, 409,
613
О нахождении кукушки... 121
О пользе изучения сказок 478
О расширении пределов русской
словесности 128, 686, 703
(О стихах) 718
О, черви земляные... 125, 187
Обед 164
Огневоду 418
Одинокий лицедей 17, 23, 31,
185, 325, 432, 568, 619, 661,
693
Окоп к Вселенной 646
Октябрь на Неве 178, 395, 530,
533 619
Олег Трупов 171,558, 577, 617
Опыт жеманного 125, 414
Опыт построения одного естест­
венно-научного понятия 114,
122, 272, 447, 464, 488, 537

Указатель произведений Хлебникова

Орнитологические
наблюде­
ния... (совм.) 122,351
Осень 335, 579
Оснегурить тебя... 416
(Ответ Фрейду) 73
Отказ 591, 676
Открытие художественной гале­
реи 27
.
Открытое письмо Богу 256, 549
Отчет о поездке на Урал... 121
Охотник Уса-гали 262
Ошибка смерти 618, 619, 660

Падучая 40
Памятник 190
Пен пан 134,412,413
Перевертень 126—127
Переворот во Владивостоке 431,
523, 563
Перед войной 555, 618
Перед закатом в Кисловодск...
143
Передо мной варился вар... 432
Песенка — лесенка в сердце дру­
гое... 714
Песни 13 весен 200, 328, 490,
493, 562
Песнь Мирязя 254, 330, 339, 351,
411
Петербургский «Аполлон» 190
Письмо двум японцам 161, 283,
513,644
(Полемические заметки 1913 г.)
49
Полно, сивка, видно, тра... 370
Полужелезная изба... 60
Помимо закона тяготения... 416,
523
Помирал морень... 64
Починка мозгов см. Пути
Поэт (Русалка) 23—24, 78, 140,
174, 187, 250, 258, 261, 328,
330, 332, 335, 347, 389, 409,
416,418,424, 446, 523,616
Поэтические убеждения 120
Праздник труда 151
Прачка (Горячее поле) 83, 104,
153, 162, 164, 177, 181, 190,
258, 264, 278, 325, 549, 698

805

Предложения 141
Председатель Чеки 38, 165, 335,
386, 440,524,542,676
Признание 120, 552
Призраки 51# 52
Приятно виДеть.. И17
Происшествие в помещичьей
усадьбе среднего достатка 133
Пружина чахотки 100, 562, 644,
646, 678
Птицы 40, 663
Пусть на могильной плите... 122,
399,537,612
Пусть пахарь, покидая борону...
507
Пути 661

Радио будущего 199,540
Разин 126—127,254,286, 329,563
(Разложение слова) 118
Распятие 552, 565
Речь в Ростове-на-Дону 166
Роста будущего 199, 200
Русалка см. Поэт
Русалка и поэт см. Поэт
Русские десять лет меня побива­
ли каменьями... 186, 556
Русь, ты вся поцелуй на морозе!..
74,75,131,618
Ручей с холодною водой... 20, 82,
190, 255, 325, 416, 491, 492,
625, 640, 653, 663,692

С Богом в железку 561
С утробой медною... 395
(Сад) см. Зверинец
Саян 23, 325,434, 501,508
Свобода приходит нагая... 165,
395 483 731
Свояси 30’, 112, 127, 148, 253,
254, 401, 432, 473, 477, 525,
530, 533, 561, 565, 589, 595,
603, 644,647, 688, 691,697
Святче божий!.. 131, 264
Сегодня Машук, как борзая...
736
Сегодня снова я пойду... 735
Сельская дружба 173—174, 227,
409, 424, 426, 501,632, 667

806

В. П. Григорьев. Будетлянин

Семеро 25, 181, 432, 586, 590,
653, 689
Семь крылатых 552
Сердца прозрачней, чем сосуд...
150, 440, 490,618,619,686
Сестры-молнии 103, 164, 177,
391,549, 722, 725
Синие оковы 19, 104, 202, 231,
335, 418, 430—432, 536, 563,
686, 687
Скифское 431
Скуфья скифа 412
Словарь частиц 276
Слово как таковое (совм.) 241
Слово о числе и наоборот 142
Слово о Эль 106, 111, 121, 190,
330, 380, 407,411,422,474
Смерть будущего 178, 325, 404,
608, 674
Смерть в озере 422
Смерть коня 549
Смехачи, Смехунчики см. Закля­
тие смехом
Снежимочка 51, 103, 254, 259,
263, 330, 355, 398, 400, 430,
560, 619
Снежно-могучая краса... 381,
397,523
Снезини 103
Снимки 567—568
Современность 538
Солнца лучи в черном глазу...
416,531
Сон 49
Сон лихача 79, 401, 447
Союзу молодежи 190,446
Спор о первенстве 417
Сто десять тысяч тюленей... 438
Сумасшедший араб... 171,618
Сутки в Красной Поляне 563
Сценарий 139
Сыновеет ночей синева... 6, 117,
356—362,414, 668
Таинство дальних 618
Тайной вечери глаз... 549, 679
Там, где жили свиристели... 725
Татлин 585
Тверской 618

Тезисы к выступленю 175
(Тетрадь 1908 г.) (РГАЛИ,
ед. хр. 60)
Тиран без Тз см. Труба Гуль-мул^
лы
Торгаш, торгаш... 341
Точит деревья и тихо течет...
362, 531
Трата и труд, и трение... 534
Три обеда 164,173
Три сестры 432,563, 619
Тризна 422
13 в воздухе 552
Труба Гуль-муллы 65, 74, 104,
163, 189, 190, 195, 254, 268,
325, 363, 417, 427, 491, 501,
523,530, 542, 590,617
Труба марсиан 264, 400, 425,
427, 531,557, 695
Трубите, кричите, несите!.. 164,
435
Трущобы 398, 430, 567
Туда, туда, где Изанами... 552
Ты же, чей разум стекал... 567
1905 год 395, 563, 732

Умночий и рабочий — два друж­
ные крыла... 80
Уравнение души Гоголя 617
(Уравнение жизни Пушкина)
617
Усадьба ночью, чингисхань!.. 522
Уструг Разина 49, 77, 171, 394,
398, 412, 414, 424, 506, 546,
625
Утес из будущего 253
Училица 130
Учитель и ученик 38, 132, 134,
276, 277,417,654
Хаджи-Тархан 177, 264, 341, 345,
410, 532, 687,704
Ховун 339
Художники мира! 110, 718

Царапина по небу 102, 110, 111,
114, 119, 120, 135, 142, 153,
204, 276, 278, 281, 282, 330,
394, 535,653

Указатель произведений Хлебникова

Чернотворские вестучки 564,568
Черный любирь 651
Чертик 45, 408, 430, 432, 527,
546, 561
Чикаго 507
Числа12 II, 143, 522, 567, 619
Чу! Зашумели вдруг облака...
263,549
Шаман и Венера 81, 171, 173,
258, 262, 400, 409, 416, 418,
421,434, 523,617
Шествие осеней Пятигорска 429,
532

Эй, молодчики-купчики... см. Не
шалить!
«Э-э! Ы-ым!..» — весь в поту...
417,479,518, 589
Юноша Я —Мир 195, 722

Я видел юношу-пророка... 45,
164, 185,418,606
Я — волна, скатившаяся... 430
Я вышел юношей один... 11,
185, 520,619
Я и Россия 401, 416
Я и ты 38, 337, 563
Я, носящий весь Земной шар...
567
Я переплыл залив Судака... 567
Я призываю вас шашкой... 432
(Язык-музыка) 113
Япония см. Переворот во Влади­
востоке

807

Указатель архивных материалов

Не представлены данные раздела «Способы словотворчества» из работы
[ВГ198ба].

РГАЛИ, ф. 527, on. 1, ед. хр.
4 261
9 62, 73. 105,117, 138, 177,182, 246, 251, 252, 254, 263, 271, 272, 280, 282,
329, 337, 375, 401, 454, 457,463, 465, 519, 534, 536, 704
13 126,412
14 120, 134, 137, 142, 202, 261, 454, 521
18 162, 258
19 147, 164, 269, 275, 465, 651
21 563
25 104
26 358
27 120, 129, 203, 218, 242, 257, 260, 269, 280, 284, 326, 336, 337, 341, 342,
357—358, 365, 371—374, 376, 454, 465,470, 562, 563, 567, 649
28 284, 336, 338, 357
29 363
32 260, 284, 326, 337, 342, 372
33 120, 143, 161—162
34 366
39 204
40 326, 341,342, 351
41 104, 218, 260, 275, 283, 286, 373, 449, 528, 704
42 173, 258, 260, 371,561
43 506, 540
46 104, 145, 154, 283, 326, 342,367, 371,402,407,457,465,535

Указатель архивных материалов

809

49 203, 383,563
50 120,165,255,260, 269,284,326.336,338,342,371—374,420,465
51656
‘
52 351
53 217,257, 326,336, 342,372
55 374
.
56 160,547
57 279,285
58 218,283,342
59 389
60 11, 66, 102, 103, 107, 118, 133, 138, 148, 158, 165, 171, 202, 203, 213,
214, 216, 217, 218, 229, 242, 253—260, 266—267, 269—271, 274, 276,
282—284, 289, 334, 335—337, 343, 344, 355, 357—359, 370, 371—375,
379, 391, 392, 399, 402, 416, 419, 447, 453, 457, 458, 463, 464, 470, 473,
501,703
62 138,158, 257, 538
63 119, 203, 204, 216, 217, 242, 275, 277, 285, 286, 326, 335, 336, 338, 352,
355, 371,373—375,405,420,457,464
64 100, 104, 105, 116—117, 120, 132, 135, 144, 146, 149, 151, 157, 160, 161,
163, 165, 166, 179, 197—198, 202, 215, 216, 252, 254, 256—259,
275—276, 284—287, 323, 328, 331, 335, 336, 342, 364, 365, 375—376,
380, 395—396, 407, 409, 432— 435, 454—456, 465, 505—507, 520, 527,
536, 563, 649
65 118,119, 217,218,280,282,283, 326, 371,375,454,465
66 209,214, 218, 274, 275, 283,335,359,367,371,373,376,591
71 150
72 118, 132, 147, 250, 287, 363, 449, 454,455, 655—656
73 107, 164,454
74 138, 147, 149, 162, 182, 255, 265, 374,400, 519, 656
75 149, 254, 256, 264, 332,401, 430, 447, 449, 533, 557
76 149, 352
77 139, 145, 148, 149, 155, 157, 163, 166, 205, 216, 255, 267, 335, 342, 353,
370, 432,507, 519, 534, 538,557, 656
78 11,119, 145, 154,163,260, 267,275,285, 399,400,562
79 156
80 107, 175, 203, 260, 267, 284, 371, 374, 376, 396, 405, 411,449, 450, 464,
465,507,508,704
82 105, 145, 149, 150, 163, 165, 217, 233, 242, 268, 279, 331, 371, 391, 436,
449, 508, 517, 534, 538, 539, 557

810

В. П. Григорьев. Будетлянин

83 105, 144, 147, 150, 163, 254, 258, 261, 324, 329, 375, 449
84 242,278
85 119, 120, 161, 164, 165, 204, 260, 261, 352,518
86 120, 141, 149, 156, 218, 245, 254,257, 265, 271, 337, 374— 375, 384, 449,
456,457,466,704
87 106, 123, 144, 147, 149, 151, 326,432, 457, 517, 519, 538
88 165,218,352,373
89 117, 139,151, 166, 256, 257, 264,406,456,507,517,538,562
91 61,275, 395, 539, 704
92 140, 145, 147, 163, 165, 213, 284, 291, 328, 373, 396, 399
93 11, 137, 140, 148, 163, 255, 260,265, 284, 341, 342, 368, 371,407,454, 519,
556, 562, 563
94 157, 166, 372
95 118,149,202,434,449,455, 704
96 147, 341,427,519
97 118, 165, 255, 256, 267, 367
98 129,130,202,204,329,381,648
99 121
105 146
112 145, 254, 264,449
113 200
117 166, 217, 242,285, 326, 367, 369, 371—372, 398, 402, 456, 468, 558, 704
118 120, 203, 263, 267, 338, 538
119 367, 374
120 217,437, 519, 538, 557, 655
122 142
125 103, 132, 145, 149, 199, 203, 205, 214, 218, 257, 258, 260, 276, 279, 281,
284—286, 326, 328, 335, 363, 371—374, 393— 395, 407, 433, 455, 465,
489
139 260
161 167
171 79
174 166
339 198

РГАЛИ, ф. 665, оп. 1, ед. хр.
32 144,145, 255

Указатель архивных материалов

РГАЛИ, ф.1334, он. 2, ед. хр.

4 650
64 650

РГАЛИ, ф. 2164, оп. 1, ед.хр.

Ш 221,237
РГАЛИ, ф. 2440, оп. 1, ед. хр.

8 82
44 82

PO РНБ, ф. 1087, оп. 1, ед. хр.
1 347
5 337
17 370
23 277, 278, 656
24 230, 274, 348—349,656
25 11, 51, 276, 277,347, 348, 373,464
26 230, 277,463,464,531, 656
29 370
30 370, 392,519
31 394, 586
39 349
44 370
46 520
PO ИМЛИ РАН, ф. 139, оп. 1, ед. хр.
20 277

PO ИРЛИ РАН, ф. 145, №
9 550

811

812

В. П. Григорьев. Будетлянин

За существенную помощь в предоставлении необходимой литерату­
ры автор глубоко признателен Г. А. Онешко. При подготовке книги к
печати и составлении указателей столь же неоценимой была помощь От­
дела стилистики и языка художественной литературы ИРЯз РАН. За­
вершая работу над томом «Будетлянин», автор сердечно благодарит за
поддержку его усилий 3. Ю. Петрову, Л. Л. Шестакову и А. В. Гик, а так­
же К>. Б. Мартыненко.
Особую благодарность автор приносит Ю. С. Степанову и Б. С. Шварц­
копфу, рекомендовавшим Ученому совету ИРЯз утвердить к печати пер­
воначальную версию этой книги.

Виктор Петрович Григорьев
БУДЕТЛЯНИН

Издатель Л. Кошелев

Художественное оформление обложки
Наталии Проскуратовой и Сергея Жигалкина

Корректор М. Л. Ковшова

Подписано в печать 02.03,2000. Формат 70x100 1/10.
Бумага офсетная № 1, печать офсетная, гарнитура Баскервиль.
Усл. изд. л. 65,79. Заказ № 1820
Тираж 1500.

Издательство «Языки русской культуры».
129345, Москва, Оборонная, 6-105; ЛР № 071304 от 03.07.96.
Тел.: 207-86-93. Факс: (095) 246-20-20 (для аб. М153).
E-mail: mik@3ch-Lrc.msk.ru
Каталог в ИНТЕРНЕТ

" http://postman.ru/-lrc-mik
Отпечатано с оригинал-макета в ППП «Типография "Наука" *.
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 6.

*

Оптовая и розничная реализация — магазин «Гнозис».
Тел.: (095) 247-17-57, Костюшин Павел Юрьевич (с 10 до 18 ч.).
Адрес: Зубовский б-р, 17, стр. 3, к. 6.
(Метро «Парк Культуры», в здании изд-ва «Прогресс».)

Foreign customers may order the above titles
by E-mail: koshelev.ad@mtu-net.ru
or by fax: (095) 246-20-20 (for ab. M153).

В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «ЯЗЫКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ»
ВЫШЛИ СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ

С. С. Аверинцев. Поэты. 368 с. 1996.

В. М. Алпатов. История лингвистических учений. 368 с. 1998.

А. Ю. Андреев. Московский университет в общественной и культурной
жизни России начала XIX века. 312 с. 2000.

Ю. Д. Апресян. Избранные труды. Т. 1-2.

T. 1: Лексическая семантика. Синонимические средства языка.
Изд. 2-е, испр., с указателями. 480 с. 1995.
Т. 2: Интегральное описание языка и системная лексикография.

768 с. 1995.

Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 914 с. 1998.
В. С. Баевский. История русской литературы XX века:

Компендиум. 408 с. 1999.

С. Г. Бочаров. Сюжеты русской литературы. 632 с. 1999.
Марк Блок. Короли-чудотворцы. 712 с. 1998,
Л. И. Вольперт. Пушкин в роли Пушкина. 328 с. 1997.
Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В. Т. Пашуто,

328 с. 1999.

Иван Гагарин. Дневник. Записки о моей жизни. 352 с. 1996.

А. С. Демин. О художественности древнерусской литературы.
848 с. 1998.

А. В. Дыбо. Семантическая реконструкция в алтайской этимологии.

384 с. 1996.
Емельян Пугачев на следствии. Сб. материалов и документов.
464 с. 1996.

В. М. Живов. Язык и культура в России XVIII века. 592 с. 1996.

А. К. Жолковский. Зощенко: Поэтика недоверия. 392 с. 1999.
В. А. Жуковский. T. 1. Стихотворения 1797-1814 годов. 760 с. 1999.
В. А. Жуковский в воспоминаниях современников. 728 с. 1999.

А. А. Зализняк. Древненовгородский диалект. 720 с. 1995.
Вяч. Вс. Иванов. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 1-3.
Т.1. 912 с. 1998.

Т. 2: Статьи о русской литературе. 880 с. 2000.
ИЗ ИСТОРИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. Т. 1-5.

Т. 3: (XVII — начало XVHI века). 624 с. 1996.
Т. 4: (XVIII — начало XIX века). 832 с. 1996.

T. 5: (XIX век). 848 с. 1996.

Э. Ильенков: личность и творчество. Сб. статей. 272 с. 1999.
Раиса Ипатова. Избранные стихи. 416 с. 2000.

В. В. Калугин. Андрей Курбский и Иван Грозный. 416 с. 1998.

Б. М. Клосс. Избранные труды. Т. 1-2.
T. 1: Житие Сергия Радонежского. 568 с. 1998.

Р. Дж. Коллингвуд. Принципы искусства. 328 с. 1999.
Л. 3. Корабельникова. Александр Черепнин:

Долгое странствие. 288 с. 1999.

Бенедетто Кроче. Теория истории и историографии. 192 е. 1998.
Летописи (Полное собрание русских летописей):
T. 1: Лаврентьевская. 496 с. 1997.

Т. 2: Ипатьевская. 648 с. 1998.
Т. 3: Новгородская. 832 с. 2000.

Т. 6, вып. 1: Софийская. 320 с. 2000.
Т. 15: Тверская и Рогожский летописец. 432 с. 2000.

Т. 16: Авраамки. 252 с. 2000.
Т. 19: История о Казанском царстве. 368 с. 2000.

Ю. М. Лотман. Внутри мыслящих миров. 464 с. 1996.
Ю. М. Лотман. Письма. 800 с. 1996.

Ю. М. Лотман. Учебник по русской литературе для средней школы.
256 с. 2000.
Б. Н. Любимов. Действо и действие. 520 с. 1997.

Е. Э. Лямина, Н. В. Самовер. «Бедный Жозеф»:

Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского. 560 с. 1999.
К. А. Максимович. Пандекты Никона Черногорца. 296 с. 1998.
М. К. Мамардашвили, А. М. Пятигорский. Символ и сознание.

224 с. 1997.
И. А. Мельчук. Курс общей морфологии. Т. 1-4.

T, 1: Слово. 416 с. 1997.

Т. 2: Морфологические значения. 544 с. 1997.
Т. 3: Морфологические средства. Морфологические синтактики.

368 с. 2000.

И. А. Мельчук. Опыт теории лингвистических моделей «СмыслоТекст».
Изд. 2-е, доп. 368 с. 1999.
И. А. Мельчук. Русский язык в модели «Смысл«-»Текст». 684 с. 1995.

А. В. Михайлов. Обратный перевод. 856 с. 2000.
К. Ф. Никольская-Береговская. Русская вокально-хоровая школа IX-XX

веков. 192 с. 1998.

В. А. Никонов. Эпоха перемен: Россия 90-х глазами консерватора.
888 с. 1999.

Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Вып. 1 /
Под ред. акад. Ю. Д. Апресяна. 552 с. 1997.
Е. В. Падучева. Семантические исследования. 464 с. 1995.

Ж. де Пюимеж. Шовен, солдат-землепашец. 400 с. 1999.

А. М. Пятигорский. Избранные труды. 592 с. 1996.
Е. Б. Рогачевская. Молитвы Кирилла Туровского. 280 с. 1999.

Русский язык конца XX столетия (1985-1995). Сб. ст. 480 с. 1996.

И. М. Савельева, А. В. Полетаев. История и время. 800 с. 1997.
Старообрядчество в России (XVH-XX). Сб. статей. 552 с. 1999.
Кирилл Тарановский. О поэзии и поэтике. 432 с. 2000.

Л. И. Таруашвили. Тектоника визуального образа в поэзии

античности и христианской Европы. 376 с. 1998.
В. Н. Телия. Русская фразеология. 288 с. 1996.

Т. В. Топорова. Культура в зеркале языка:

Древнегерманские имена собственные. 256 с. 1996.

Б. А. Успенский. Семиотика искусства. 480 с. 1995.
Б. А. Успенский. Царь и патриарх: Харизма власти в России. 680 с. 1998.

Л. А. Черная. Русская культура переходного периода
от Средневековья к Новому времени. 288 с. 1999.
Дж. Шоу. Конкорданс к стихам А. С. Пушкина. Т. 1-2.

T. 1. 672 с. 2000.
Т. 2. 640 с. 2000.
Е. Г. Эткинд. «Внутренний человек» и внешняя речь. 448 с. 1998.
Е. Г. Эткинд. Божественный глагол: Пушкин, прочитанный в России и во

Франции. 600 с. 1999.

Язык о языке. Сб. ст. под ред. Н. Д. Арутюновой. 464 с. 2000.