ioe изд
льств
ш

I

СРЕДНИЙ И СТАРШИЙ ВОЗРАСТ
АЛЕКСАНДР ДРОЗДОВ
ЦЫГАНСКАЯ НОВЬ
i
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА 1928 ЛЕНИНГРАД

в полуверсте от городской заставы, стал цыган-
ский табор.
Городок был ленивый, безобидный, смирный,
похожий на усталого ходока, прилегшего у дороги
и задремавшего среди полей. В средней полосе
России не перечесть таких городков.
Неторопливая жизнь просыпалась в нем с за-
рею и засыпала с первыми звездами. На улицах,
по-деревенски широких, тесно жались один к дру-
гому трехоконные домишки с красными, зелеными
и желтыми ставеньками, с резными наличниками
окон, с петушками-флюгерами на крышах. И вы-
соко поднимались над ними блистающие купола
тринадцати церквей.
На скверно мощеных улицах, пробиваясь между
булыжниками^ росла тРава> У расшатанных забо-
Российская государственная
детская библиотека

ров буйствовал чертополох, через заборы тянули
свои тяжелые ветви яблони.
Здесь дни были похожи один на другой, как
близнецы, и редко случались происшествия. Разве,
иной раз, из Москвы пришлют новую картину
для кинематографа, или заедет столичный лек-
тор, или случится пожар, который тушат всем
народом, крича, суматошась и подбадривая по-
жарных, — и тогда разговоры о происшествии не
умолкают целую неделю.
Городок оживал в ярмарочные дни.
Со вчерашнего вечера на площади Революции,
против старого облупленного собора, плотники
начали сколачивать палатки из тонких тесин.
Площадь огласилась веселою перебранкой, бод-
рым стуком топоров, скрипом колес, басовитыми
окриками милицейского. Из деревень потянулись
к городу длинные вереницы мужицких подвод,
дымя серыми, прокаленными солнцем проселками.
Были видны издалека прыгающие над лошади-
ными головами дуги, наваленный на телеги де-
ревенский товар, бабьи платки, мужичьи шапки.
Привязанные к задкам телег, понуро бежали за
ними лошади, которых гнали на торг; заласкан-
ные, раскормленные бока их были черны от пота,
они мотали расчесанными хвостами, отгоняя
слепней.
В городе на постоялых дворах тесно, рядком,
выстроились телеги с задранными вверх огло-
4
блями. В душных чайных, окутанные сизым махо-
рочным дымом, который разъедал глаза, беско-
нечно чаевничали мужики, расстегнув вороты
рубах; пот лил с них в три ручья.
К ночи, когда небо замутнело и налилось тем-
нотою, от собора, стоящего на горе, были видны
багровые пятна костров, разложенных в цыган-
ском таборе. Свежий ветер, пахнущий полынью,
донес оттуда ржанье коней, заходистый плач
младенцев, смех и заунывные женские песни.
И часом позже пришли в город цыганки.
Они ходили, по-двое и по-трое, по чайным и
пивным, колыхая телом как утки и назойливо
приставая к гостям.
Гортанными, слегка гнусавыми голосами они
тянули нараспев:
— Дай руку, красавчик золотой, хочешь судьбу
свою узнать? Вижу, большое счастье идет к тебе.
Много денег будешь иметь. Во всех делах твоих
будет удача!
Их узкие плечи были стянуты платками с яркими,
резкими, кричащими узорами. На черных волосах,
стянутые узлом на затылке, лежали цветные
басмы, 1 в ушах болтались поддельные сольды, 1 2
дешевенькие ожерелья опоясывали их смуглые,
грязные от дорожной пыли шеи. Сверкая чер-
ными круглыми, словно влажными глазами, в ко-
1 Головные уборы.
2 Род серег,
5
торых, как в ночной воде, отражался свет ламп,
они хватали гостей за рукава, гнусавя:
— Не гони цыганку, молодчик дорогой, цы-
ганка тебе правду скажет. Положи мне на ла-
донь полтинник, будет тебе неминучая удача на
завтрашний день!
В чайных было душно, парно, в раскрытые
окна влетали тучею ночные бабочки и кидались
на стекла ламп. Гогот и шум стояли здесь. Рас-
солодевшие мужики кричали весело:
— Цыганки пришли, здрасте!
— Напоют теперя красавицы с три короба!
— А ну, подходи, красотушка, да знай, правду
говори. Знай наперед: соврешь — голову сниму.
Толстый хозяин в ситцевой пропотелой рубахе
облокотился мясистыми локтями о стойку, хитро
прищурился, поводя мохнатыми бровями, и про-
говорил со смешком:
— Ну, мужики, береги теперь коней: цыгане
табором стали за оврагом!
И захохотал сипло, застуженным кашленным
смехом, отчего заколыхался его живот и на стойке
запрыгали стаканы.
Цыганка огрызнулась:
— Придержал бы язык, сытый чорт, гляди —
не отвалился бы!
— Э, красавушка, да ты зубастая, — хохотал
хозяин, — подходи, не бойсь, послухаю, какое-
такое твой язык мелет?
6
Цыганка лениво, словно нехотя, пбдоШла
к стойке и вытащила из кармана юбки колоду
сальных старых карт.
Она была молода, высока ростом, красива яркою,
грубой красотой. Черные обручи бровей сходи-
лись над переносицей, и из-под них с жесткой
усмешкою глядели сощуренные презрительные
глаза. Говоря, она открывала губы, и тогда бли-
стали из-под них крупные, похожие на минда-
лины, зубы.
Усмехнувшись, она поправила стянутый на
груди желтый, с красными разводами, платок и
быстро стала кидать карты на стойку. На ее паль-
цах поблескивали перстни с стекляшками вместо
камней. Засаленные карты ложились одна на дру-
гую. Хозяин, прищурясь, глядел на проворно
мелькающие ее пальцы, слушая, как она гово-
рит:	• / : ;		’:‘гг •:/
— Придет к тебе через неделю заезжий чело-
век, будет на дело подбивать — не слушай. Не
будет тебе в том деле удачи. Получишь письмо
веселое, а по тому письму большие деньги. За-
болеешь — не тревожься, проходящая болезнь.
А положи мне на ладонь сколько не жалко, сей-
час самую важную правду скажу.
— Все врешь, все врешь, талабойка!—закри-
чал хозяин, но все же положил ей в руку дву-
ривенный. Пальцы ее цепко зажали монету, и
ука проворно исчезла под платком.
7
— Завтра, 6-полдень, зайду, — сказала она
быстро повертываясь, чтобы отойти.
— Стой, стой, как звать-то тебя, красотка?
— А тебе зачем?
— А чтобы добрым словом помянуть, коли сбу-
дется пророчество.
— Катерина,—проговорила она быстро и по-
вернулась и пошла между столами, покачивая
на ходу плечами, приставая к гостям.
Хозяин кричал ей вслед:
— Ды — эх, шельма, шельма, вот ужо милиция
пропишет вам, как народ на предрассудки сби-
вать!
Поздно ночью, когда в чайных и пивных при-
тушили огнь, Катерина в толпе цыганок возвра-
щалась к табору, за овраг. Городок, закрывшись
ставеньками, спал под желтым месяцем. Кудрева-
тые облака медленной стаей тянулись над купо-
лами церквей, над скворешнями, над садами.
С полей тянуло ветром, прохладным и пахучим.
Стучала колотушка.
Табор тоже спал. Были темны кибитки с гряз-
ными парусиновыми верхами, под которыми раз-
давался громкий здоровый храп. Только у дотле-
вающего костра сидел на корточках старый Коста,
угли зловеще освещали его сморщенное лицо,
седые брови и острые худые колени.
Катерина отыскала свою кибитку и, подобрав
подол, встала на ось, распахнула полог и осто-
8
ЯМ*'™»
рож но нащупала руками рогожу. Сашка спал,
разметавшись. Иван спросил спросонок, пододви-
гаясь, чтобы дать жене место:
* — Сколько набрала?
— Без двух копеек рубль, — сказала Катерина,
гремя в темноте монетами.
Но Иван не слышал. В кибитке пахло сеном,
дегтем, пбтом немытого человеческого тела.
Сквозь прореху полога лукаво заглядывал рога-
тый месяц, будт,о усмехался. Катерине подума-
лось, что он похож на хозяина из чайной. Она
хотела посмеяться этому, но не успела, сон за-
крыл ее глаза.
II.	ТАБОР КОЧЕВОЙ
Сашка любил ветер, коней, шумливые тор-
жища на городских площадях и молодецкую
удаль. Для своих тринадцати лет был он слиш-
ком мал ростом, приземист, но силен и ловок,
хороший драчун. С круглой, как голландский
сыр, лобастой головы его никогда не сходили
царапины и синяки. Глаза у него были малень-
кие, шельмоватые, прыткие. Уши стояли торчком.
Толстогубый, как у отца, рот был в вечном неуго-
монном движении. Он не знал, что такое слезы,
страх и жалость. Он любил мучить лягушек, птиц,
кошек, любил дразнить детей, любил драться.
Все слабое ему было противно.
Где родился Сашка? Он родился в кибитке,
на грязной рогоже, под пологом, который остер-
венело трепал осенний ветер. Что видел он в ран-
нем детстве? Он видел степи, колесом выгну-
вшиеся у горизонта, проселки с серою пылью,
шоссейные тракты с белой щебнистой пылью,
костры, в самое небо пускающие столбы синего
дыма, города и села.
11
Он слышал тягучие и печальные, похожие на
вой ветра, песни матери, неустанный скрип ко-
лес, лошадиное ржанье и рассказы стариков
о былой цыганской удали.
Неясно, как сон, который привиделся когда-то
и плохо удержался в памяти, Сашка помнил туч-
ные, жирные степи Бессарабии, налитые золотом
нив, плодоносные земли Киевщины, Чернигов-
щины, белые мазанки, потонувшие в зеленых
кудрях садов, ленивых вислоусых хохлов и яркое,
густое украинское небо. Вечная дорога, бродяжья
жизнь...
Мужчины уводили с мужичьих дворов коней
и гнали их на конские ярмарки, таясь от погони,
скрываясь в лесах. Женщины с утра до вечера
бродили по городам, набиваясь гадать. Дети
воровали. В этом была жизнь, и человек имел
цену в ней, если был ловок. Слабый человек,
не умевший красть, не умевший плохого коня
продать за хорошую цену, считался дрянным
человеком, негодным, обузой для табора.
Табор жил дружно. Споры решал старый Коста,
много видавший на своем веку, много раз битый
мужиками за конокрадство, схоронивший, одну
за другою, пятеро жен. Коста был высок ростом,
жилист, широкоплеч, с годами он не потерял
еще силы. В его выцветших вялых глазах, подер-
нутых старческой слезою, таилась мудрость дол-
гой бывалой жизни. Он не был словоохотлив, и
12
слова его ценились как золотая монета. Его
слово было нерушимо. Как сказал Коста, так тому
и быть.
В редкие вечера, где-нибудь в степи, обыкно-
венно после хорошей удачи, табор собирался
вкруг старого Косты, и тогда старый Коста, полу-
закрыв слезящиеся глаза, равномерно раскачи-
вая плечами и вытянув над костром руки, кото-
рые к старости начали у него зябнуть, расска-
зывал старые цыганские бывальщины."
Он говорил медленно и чуть слышно, хотя
голос его не потерял еще своей силы. Примо-
стясь у его ног (за это место отчаянные бывали
у мальчишек драки), Сашка глядел ему в рот,
на неторопливо двигающиеся сухие губы, глотая
каждое его слово как ложку жирной, пропахшей
дымом костра, похлебки. Коста рассказывал о
древних цыганских вожаках, бесстрашных охот-
никах на медведей, хитрых торгашах, мудрых
предводителях.
У Сашки полымем горели уши. Сердце зами-
рало и катилось. И потом, ночью, он видел горя-
чие сны, вскакивал и бредил, тревожа Катерину.
Быть может, сильнее всего он любил и почи-
тал старого Косту. О старом Косте ходили ле-
генды. Этот человек не знал неудачи. Он ни
перед кем не согнул жилистой своей шеи. Но
после старого Косты Сашка любил своего отца.
Об Иване в таборе говорили, что он шалый.
13
Курчавые короткие волосы стояли на его малень-
кой голове торчком. Сам он был щуплый, жид-
кий, походил на петуха, которого из ведра ока-
тили водой. На левом глазу его мутнело бельмо,
похожее на полотняную пуговицу.
Он был смутьяном, задирой, спорщиком, самым
беспокойным цыганом из всего табора. Но и не
было во всем таборе цыгана удалей Ивана.
В конокрадстве он был дерзок и бесстрашен.
Лучшие кони проходили через его руки. Он по-
купал дешево и продавал втридорога. Его огром-
ный кожаный кошель с медным замком всегда
был набит деньгами, но деньги плохо держались
у него. Он не был скуп. В каждом городе, даже
если не было удачи, Иван покупал Катерине
щедрые обновки: платки и шали, цветные полу-
сапожки, серьги и кольца, дорогие платья.
Потому что он любил Катерину.
Он души не чаял в ней. Он мог часами лежать
на спине, запрокинув за голову руки, слушая,
как она поет. Ее голос был высок, чист, крепок,
она пела безо всякого усилия, свободно, во всю
грудь, как поет птица. Подложив кулаки под
подбородок, он часами мог глядеть в ее глаза
и молчать и усмехаться своему счастью.
И Сашка не понимал этого. Он любил мать,
но любил исподтишка, словно стыдясь, чуть-чуть
презрительно. Что мать? Мать — женщина. Ее
дело возиться у котелка, гадать да перетряхивать
14

сено в кибитке. Небось, ночью она не подползет
к мужичьему двору, не свиснет коня, не сядет
на него верхом, держась за холку, не поскачет,
как Иван, в ночь, в лес, в лощину, озираясь
пэ сторонам—нет ли погони—втягивая в ноздри
росный свежий воздух.
Сашка был крепок здоровьем, быстр на мысль,
проворен, и отец стал брать его с собой, на
подмогу, когда затевал лихое дело. Когда он по-
шел с отцом в первый раз, Катерина прижала
его к груди, тонкие руки обвили его тело как
плети, она темными глазами поглядела на Ивана
— Ты что? — подивился Иван. — Ему пора
он цыган будет.
— Пусти, мать,—сердито сказал Сашка и рва-
нулся.
Но руки ее крепко держали его. Он почув-
ствовал, что вся она дрожит, словно продрогла.
Иван промолчал. Он был забиякой, первым ссор-
щиком в таборе, а на жену никогда не подымал
голоса.
— Пусти! — повторил Сашка со злобой. — Не
твое это дело. Ступай, похлебку нам свари!
Руки ее разжались, она ушла в кибитку, за
полог, зарылась в сено, плакала там, таясь лю-
дей. А Сашка ушел с отцом. И когда они с отцом
увели коня и продали его в соседнем городе на
базаре, отец купил Сашке новый картуз и смаз-
ные, шибко пахнущие сапоги.
Катерина шлепала ладонью по его сапогам,
смеясь, нахлобучивала ему картуз на самые гла-
за, трепала его за уши, стоящие торчком.
Говорила — а в глазах сверкало гордое счастье:
— Ты мой цыган! цыган! Ты мужчина!
Так, в тринадцать лет, кончилось Сашкино
детство.


Российская государственная
детская библиотека •
I
III.	ЛИХОЕ ДЕЛО
Конская ярмарка была шумлива в этом году.
На конской площади, за собором, как настилом
покрытой соломой и иструшенным сеном, рядами
стояли лошади — гнедые, сивые, вороные, белые—
всякие, бодро и свежо пахло овчиною, сеном,
смазными сапогами и навозом.
День был ясный, знойный. Дальние леса, коль-
цом окружившие город, казались отсюда синевато-
8ыжею щетиной, соборный крест горел как пламя,
О'всему городу растекался говор народа, похожий
(на шум половодья. Коновалы ходили от лошади
к лошади, смотрели зубы, глаза, приценивались;
завязывался 'здесь торг, долгий, яростный, до
седьмого пота.
Уж не раз кидали б земь шапки. Уж не раз
через полу били по рукам. И снова подымали
шапки с земли, нахлобучивая их на головы, пили
холодный квас из жестяных кружек, утирали
рукавом потные лбы.
Иван приценивался к дородному вороному
с огненным
коню. Конь был хо
пкий,
2 Цыганская новь.
id \zS0TEK.i
 

17
глазом, беспокойный. Нетерпеливо он скреб ко-
пытом по камню, с губ его стекала жаркая
пена.
Коня продавал немолодой косоглазый мужик
в розовой линялой рубахе и залатанных портках,
которые сползали с его худых боков, и он их
досадливо поддергивал. Другой рукою он тянул
себя за жидкую бороду, крича:
— Триста рублев моя последняя цена, цыган!
Такого коня ты округ тыщу верст не сыщешь. Разе
это крестьянский конь! Господи ж, да это барский
конь! Растил коня в холе да воле, три красненьких
моя последняя цена!
Иван, нагибаясь, обходил коня кругом, брови
его взлетали над глазами, как живые, в ухе сер-
дито прыгала медная серьга. Он приседал, хло-
пал себя по коленям, бил мужика в грудь, дергал
его за бороду, крича:
— Эх, ты, кудлатая борода, не на простачка
напал! Под сохой-то у тебя конь сколько время
ходил? Нет такой цены триста рублей, бери по-
ловину, покуда я не раздумал, а то назад в де-
ревню коня поведешь.
— А поди ты к лешему, цыган, что я, баба,
что ты мне сказки выговариваешь? Да мне
к вечеру за него, может, пятерку сверх цены
набросют!
— Набросют тебе пятерку, папаша, готовь
карман!
18
Так они спорили, сходясь, толкали друг друга
кулаками в грудь, потом расходились, делая вид,
что уже нет мочи спорить долее, что им нет
больше никакого интереса друг в друге; но спустя
минуту уже снова кричали, толкались, обзывали
один другого всяко.
Ивану конь нравился. И мужик запрашивал
по совести. Но трехсот рублей у Ивана не было,
а он боялся упустить коня. Уже многие прицени-
вались к нему, и теперь мужик в спадающих
портках спорил разом с шестью покупателями,
лицо его было воспалено от натуги и пота.
До вечера никто не дал мужику трехсот рублей,
и он порешил ждать завтрашней удачи. Солнце
с ленцою садилось за дальние, щедро налитые
нивы, тень от собора опрокинулась и длинно
легла на площадь. Гомон стихал, мужики рас-
ходились по постоялым дворам и уводили коней.
На площади пустынно чернели кучки конского
навоза.
Иван нагнал мужика по дороге к трактиру
и сказал злобно:
— Так что ж, борода, не сойдемся, выходит
дело?
— Выходит дело, не сойдемси, — так же злобно
отвечал усталый мужик. Он был весь истерзан,
на спине, на груди и под мышками рубаха его
была черна от пота. Он сердито дергал коня за
уздечку.
*
19
Иван прошел с ним несколько шагов рядом,
искоса оглядывая коня, потом отстал. С минуту
он следил, как мужик спускается под гору, при-
седая на каждом шаге, словно идет в брод.
Мужик пошел на постоялый двор „Свидание
друзейпримостившийся на самом краю города,
у большой дороги. Розовая его рубаха и круглый
круп коня скрылись в воротах.
Иван сплюнул и зашагал к табору. Солнце
село, темнело быстро. Из садов тянуло облегчаю-
щей прохладою. Первые звезды зажгли неясные
свои фонарики в голубом бархате неба. Иван
дошел до табора затемно. Катерина еще шля-
лась по пивным, собирая деньги, Сашка сидел
под кибиткою и глядел, как на доске, насажен-
ная на длинный ржавый гвоздь, извивается
лягушка.
Он поднял на отца свои птичьи глаза с жест-
ким блеском.
— Эвона, пыжится! — проговорил он, кривя
губы, и потянул лягушку за судорожно трепета-
вшую ногу.
Иван оскалил блестящие зубы.
— Чего мучаешь тварь? Живая ведь. Брось.
— А что ей? В ей рыбья кровь, холодная.
— Собирайся, работа нынче будет.
Он наклонился к Сашке и шопотом стал рас-
сказывать про коня, которого торговал нынче на
базаре. Его горячие живые глаза были близко
20
у rj/аз Сашки, и дыхание его, пахнущее крепким
табаком, тепло и щекотно обдавало Сашкино
лицо.
И снова, как всегда, когда он говорил с ним
как с товарищем, отец показался Сашке большим,
смелым и в то же время близким и родным,
и в то же время страшным. Сашка поднялся
с земли, наступил лягушке ногой на голову
и одернул рубаху. В таборе старые цыганки,
похожие на ведьм, сидели у костров, грели чу-
гунки и таганки, запах сала мешался с запахом
росной травы.
Они пошли к „Свиданию друзей" не через
город, а полем. Вдоль большой дороги стояли
кудлатые корявые ветлы, месяц светил ясно,
тени от ветел голубели на дорожной пыли. Над
полями, над рожью висел словно бы туман, го-
лубоватый и зыбкий; было слышно, как в селе,
за много верст, медным дрожащим голосом поет
часовой колокол.
Трактир „Свидание друзей" стоял на отлете,
там, где дорога начинала подниматься в гору,
в город. Приземистый одноэтажный дом, в пять
окон по фасаду, был обнесен деревянным пали-
садником, двор выходил на пустырь, за пустырем
начинались поля, лежащие под паром. Было уже
за полночь, но окна трактира светились; желтые
пятна света ласково лежали на расшатанном
заборчике палисада.
21
В трактире голосили мужики, пели песни
порой оттуда несся топот разгулявшихся танцую-
щих ног. Скрипнула дверь на болту, на крыльце
вышел мужик в розовой рубахе и спадающих шта-
нах, тот, который давеча продавал на базаре воро-
ного коня. Он постоял, почесывая живот, погля-
дел на рогатый месяц, на блещущие в его серебре
дальние городские крыши и прошел во двор погля-
деть на коня. Он трепал коня по шее, по морде
разговаривая с ним ласково, как с ребенком:
— Дремлешь, дурной? Намаился? Вот мь
с тобой завтрева, вот мы зашибем с тобою зав-
трева милую деньгу.
Потом он снова пошел в трактир. Было поздно
трактирщик гасил огни.
Иван с Сашкой обошли двор со стороны пус-
тыря и присели в тени навеса. Отсюда былс
слышно, как за бревенчатой стеною сонно по-
фыркивают лошади, как простодушно, с захлебом,
храпит работник. Месяц плыл, ныряя в легких
сквозных облаках. Громко, хрипловатым голосом
пропел трактирщиков петух и дважды хлопнул
крыльями.	
— Вставай, — тихо молвил Иван.
Здесь, со стороны пустыря, в заборе темнела
щель, в нее был виден двор, застланный соломой,
заставленный телегами. Иван, мягко ступая
босыми ногами, пошел вдоль стены к воротам;
Сашка прижал руки к ребрам и медленно, затая^
22

дыхание, стал пролезать в щель. Слепая веселость
веселость риска, овладела им. Он ступал быстр?
и глядел зорко. В сенях трактира глухо заворчал?
собака и стихла: видно, перепал ей сытный ужин
Работник спал снаружи, у клети, на холстяньп
мешках. Его молодое, почти безусое лицо с рас
крытым ртом глядело прямо в небо. Дверь клетг
была раскрыта настежь, и в ней Сашка увидел
вороного коня.
Он обошел работника и взял коня за уз-
дечку, конь повернул к нему голову и послушно
пошел за ним. Работник храпел со всей безмя-
тежностью молодости. Сашка открыл калитку.
В эту минуту собака в клети залаяла глухс
и надрывно.
— Жив-ва! — громким шопотом сказал Иван.
Он вскочил на коня верхом и подтянул к себе
Сашку. Конь присел, прянул в сторону. Собака
ожесточенно заходилась в лае. Иван вытянул
коня уздечкой. Они скакали по дороге к лесу,
ветер бил в лицо Сашке, Иван гикал, грудь егс
прижималась к Сашкиной спине. И стремительно
неслись мимо них кудлатые ветлы.
— Жив-ва! — кричал Сашка, держась за холку
коня; ему хотелось хвастнуть своею удалью,
удалью отца, издеваться над сном работника
и над нерадивым трактирным псом. Лес надви-
гался на них. Близилась заря, воздух был свеж
как ключевая прозрачная вода.
24
IV.	САМОСУД В ЛЕСУ
В лесной лощине конь стал, пар валил из
ноздрей его.
Со всех сторон хмурой мохнатой громадою об-
ступал их лес. За лесом, в поле, встало солнце,
и верхушки сосен рдяно зазолотели. В чаще
проснулся утренний птичий крик. Он был разно-
голос, пронзителен и весел. Роса белой паутиной
лежала на лапчатых папоротниках, на густой
и кудрявой траве в лощине. Земля меж соснами,
усыпанная хвоей и шишками, казалась рыже-
золотым ковром.
Иван взял коня за уздечку и повел его в чащу;
копыта коня оставляли в рассыревшей, напитан-
ной влагою земле глубокие ямки.
— Спрячем тут коня, — проговорил Иван,
весело скаля белые зубы. — До сроку. В ночь сго-
ним на Крутой Яр. Есть нам удача, Сашка,—есть
удача, будут и деньги.
Он прикручивал коня к стволу сосны, смеялся
з свои черные, глянцевитые усы, потом вдруг
насторожился. Неясный шум слышался издалека,
25
со стороны дороги. Сашка расширил глаза, по-
глядел на отца тревожно. Было похоже, что ска-
чут верхами; хриплые голоса, со сна, должно быть,
понукают лошадей.
Отец засерел лицом, поджал локти к худым
ребрам.
Сказал:
— А, мать честна!
И снова прислушался, словно бы не веря.
Лицо его вытянулось, в глазах зажегся сухой
беспокойный блеск. Сашка почувствовал, что отец
напуган, и оттого, что был напуган он, удалой
Иван, Сашка тоже испугался. Они стояли друг
против друга, глядя друг другу в глаза, и хищно
слушали, как звери, попавшие в облаву.
Топот становился слышней, стали различимы
отдельные голоса.
— Погоня! — сказал Иван зло, сквозь зубы.
— Пес забрехал, когда я коня через калитку
вел. Вот они и всколыхнулись.
Глаза Ивана закруглились. Он вдруг поднял
к вискам темные твердые кулаки, закричал грозно.
— Беги, чортов сын! Забьют, сукины дети, до
смерти, ребер потом не досчитаешься!
А сам кинулся к коню и, торопясь, прыгаю-
щими руками стал распутывать уздечку: было
жалко бросать коня. Он впивался в уздечку
пальцами, но уздечка затянулась в узел; ругаясь,
Иван брызгал слюной, затравленно оглядывался,
26
и вдруг, в ярости, ударил по стволу кулаком.
Погоня была уже в лощине. Сашка кинулся
бежать, но запнулся о вылезший из земли хво-
статый корень, содрал ногу и упал.
Отец бросил уздечку, сел на корточки. Отсюда
за деревьями не было видно мужиков, но они
были близко, совсем рядом, можно было расслы-
шать каждое их слово. Не поднимаясь с земли,
Сашка глядел на отца, на его черные пятки, на
его согнутую спину, на голову, ушедшую в плечи.
Мужики остановились в лощине и, слышно,
спешивались.
Сашка слышал:
— Стой, Матвей, тута они, уйти им некуда!
— Сам ушел, так коня, надо думать, бросил.
Забодай его бык...
— Тпрру, окаянная!
— Вишь, след? От коня след! Митряй, держи
лошадей, слязай, Игнат. Заходи оттеда. Попадись
мне теперя, сукин кот, голой рукой глотку
перерву!
— Цыганы чортовы! Это уж беспременно тот,
лядащенький, вчерась на ярмонке шагу от меня
не отступал, чумазый жук!
— Иди, иди по следу, заходи оттеда, Митрий,
некуда ему за такое время деться!
Лошади заржали, и тотчас же им откликнулся
конь из леса. Иван вскочил на ноги, глаза у него
были белые. Он побежал и вдруг споткнулся
27
о корень, тот самый, на который давеча наскочил
Сашка, и упал плашмя, тяжело, лицом в землю.
Под ногами бегущих мужиков звонко лопались
сучья. Сашка увидел их рубахи, мелькающие
меж стволов, их бороды, их раскрытые рты. Он
метнулся в сторону, наскочил на отца, который
медленно, как пришибленный, подымался с земли,
схватясь за разбитое лицо, и вдруг цепко, как
кошка, полез на сосну.
Ствол был широкий, кочковатый и скользкий
от сухой шелушавой коры. Руки его стали лип-
кими от смолы. Он лез, впиваясь пальцами бо-
сых ног в дерево, обхватывая его руками и легко
подтягивая тело. Волосы налезли ему на глаза.
Сосна была высокая, верхушка ее раскачивалась
под ветром, как мачта.
Он сел на сук и. закрытый густыми раски-
дистыми ветвями, глянул вниз.
Внизу бегали пятеро мужиков, нелепо и бес-
толково взмахивая руками, подгибая колени,
словно в веселой комаринской. Отсюда, сверху
Сашке были видны их плешивые, нечесаные
головы. Отец стоял прислонясь к стволу сосны,)
руки он поднял к груди, выставив вперед раз-
жатые ладони.
Мужик в розовой рубахе одной рукой держа?
коня за узду, а другой рассекал воздух, словнс
рубил дрова, крича глухим, озлевшим до послед-
него, голосом;
28
— Ты мне дашь ответ, некрещеная душа, ты
мне дашь ответ, мазурик, ты мне дашь ответ,
обещаюсь тебе! Я ево, коня, недосыпамши, не-
доедамши растил. Гляди, Митрий, вон он стоит,
животная черная, вон он стоит, подлец, подавай
мне его сюды на ответ!
И вдруг, бросив узду, легко, с присядкою, шаг-
нул к Ивану и засучил рукав. Мужики, горланя,
топтались вокруг сосны.
— Братцы, — тихо сказал Иван, но голос его
был отчетливо слышен, — убьете, братцы...
Мужик в розовой рубахе отвел занесенную
руку и быстро, легким движеньем, подтянул
портки.
И вдруг закричал неестественным голосом:
— Бей!
Рука его взметнулась над головой, как цеп.
От первого же удара Иван свалился. Сашка
успел увидеть лежащего на мху отца с задран-
ной рубахой, из-под которой было видно его
смуглое, почти черное тело, и зажмурился.
Крики утихли, было слышно сопенье и глухие
тупые удары — словно били в мешок с песком.
Ветер раскачивал вершину сосны, в глазах
Сашки было темно, тошнота подымалась из жи-
вота, и, боясь упасть, он прижался к стволу
грудью. Ветер раскачивал ствол. Сашке почуди-
пось, что прошли часы.
Раскрыв глаза, он глянул вниз,
Отец лежал неподвижно, зажав голову руками
из-под пальцев его сочилась красная страшна5
кровь. Мужики стояли над ним растерянно. Му
жик в розовой рубахе все подтягивал портки
поводил бородой и шлепал губами, словно пла
кал. Другой мужик, Митрий, в бабьей сине!
обжимке, толкнул Ивана сапогом под ребра.
Иван не шелохнулся.
Мужик сказал с некоторым смущением:
— Не дышыть. И-эхх!..
Тот, что был в розовой рубахе, молча подошел
к коню. Сашке сверху не было видно их лиц
но он заметил, что они держат головы книзу
словно бы стыдятся глядеть один другому в глаза
Почесываясь, они переговорились коротко, тихи
ми голосами.	1
Один сказал:	I
— Содеян грех, ‘ помяли	человека.	-Так	том
и быть.	J
Другой, помолчав;	4	J
— Теперь, ребята, держися.	Языком	не	трепли
Кто видал? Один лес видал. Станут пытал
говори: коня в лощинке нашли, привязанна, а то&
человека, цыгана, и в глаза не видывали. И н
знаем, как звать.	|
Мужик в розовой рубахе перекинул уздечку и
руки в руку, сплюнул и сказал недоброхотно:]
— Человек, тожа! Такой человек, вор челова
что сорник на гряде. По делам получил заслужена
£0

Они свертели козьи ноЖки, закурили, сгрудясь
в кучу,, от одной спички, и пошли цугом к лощи
не — позади всех мужик в розовой рубахе с ло-
шадью. В лощине еще долго говорили о том
что свежо, что не было б к обеду дождя, и с по-
кряхтываньем взлезали на лошадей.
Раздался топот копыт, и стих.
Шумел лес, над лесом, густея, нависали тучи.
Сашка, дрожа, стал спускаться на землю, в егс
животе была такая пустота, словно он не ел
целую неделю, и эта пустота была мучительна.
Рубаха его пропиталась смолою, пахла свежей
хвоей. Рот Сашки кривился.
Слезши, он остановился над отцом. Иван ле-
жал на животе, курчавые его волосы были потны,
и страшно, по-мертвому, торчали пятки босых
ног.
— Батьк, — позвал Сашка.
К самому горлу подкатили слезы и застряли
там. Он поднял плечи, позвал еще раз:
— Слышь, батьк!
Иван дернулся спиной. На его руках, меж
пальцев, уже густела застывшая кровь. Он засто-
нал тонко, не по-мужски, одним звуком:
— И-и-и...
— Батьк, не помирай, — забормотал Сашка
растерянно и присел перед отцом на корточки,-
не помирай ради святова, слышишь? Мать в та-
боре ждет, Коста ждет, не помирай, богом прошу
32
пожалуйста. Что конь? Другого коня найдем
с тобой, еще лучшева коня? только, слышь, не
помирай, батьк!
Иван стонал не переставая, без передышки, все
тем же долгим стоном: Ии-и-и“, тело его колы-
халось в крупной дрожи. Вдруг он порывисто,
раскинув руки, перевернулся на спину и скосил
на Сашку мутные, словно полные дыма, глаза.
Блеснуло неживым блеском бельмо на его глазу.
На мясистых губах, под усами, проступила пена.
— Батьк, батьк! — бормотал Сашка.
Иван помотал разбитой головой. По всему
лбу его, наискось бровей, шел вспоротый рубец
и кровоточил.
Он жадно глотнул воздух, раскрывая рот, как
рыба, кинутая на песок. Стоны его утихли.
— Цы...цы... цы-ган, — выговорил он трудно.
Бельмо его сверкало жутко. Сашка низко на-
гнулся над ним.
— Чего ты, батьк?
Иван, скрипя зубами, приподнялся на локтях.
Вымолвил с мучительным усилием:
— Цыган... живуч, как... кошка. Оправлюсь,
шутишь!..
Он стал садиться, подбирая свои помятые ноги,
гримасы страдания исказили его лицо. Наконец
эн сел, прислонясь спиною к сосне. Дышал долго,
э нехорошим бульканьем в горле. Лицо его было
бледно, все в холодном поту.
3 Циганскйя новь.
33
Отдышавшись, сказал с лютой злобой4.
— Шутишь, отдышусь я! Попомнит еще меня
кудлатый чорт! Думал, до смерти добил, а я мерт-
вым прикинулся. Цыган хитёр, хитёр и живуч
Попомнишь ты еще меня, дрянь бородатая!
Он в ярости потряс в воздухе маленьким су-
хим кулаком. Он очень мучился. Сашка заста-
вил его снова лечь и стал подгребать под еп
голову рыжую мягкую хвою, чтоб лежать ему был
удобней. В соснах свистел ветер. Стал нак-р;
пывать дождь.
V. ЛЕСНАЯ БЕРЛОГА
Неподалеку от места, где случилось это страш-
ное дело, пролегал по лесу неглубокий крутой
овраг, заросший высокой дикой травою и креп-
кими кусточками гонобобля. На самом дне его,
сверкая сквозь листву, со студеным журчаньем
звенел родник. Здесь было тихо, хмуро и дико.
И здесь, на скате оврага, Сашка отыскал
пещерку.
Висящие корни сосен сплели над ней плотный
навес. Пещерка была неглубокая, но от непо-
годы. и ветра легко было укрыться в ней. Сашка
натаскал туда хвои, моха, листьев. У входа
из ветвей сделал стенку.
Сюда, в это глухое убежище, со стоном при-
полз Иван, как подбитый охотником зверь, чтобы
зализать раны на теле.
Он был жестоко и нещадно избит. По всему
телу пролегли огромные, землисто-синие синяки
с багровыми, морковного цвета, отеками. Голова
была разбита в кровь. Мыча от боли, он ощу-
пал себя с головы до ног: кажется, кости были
35
целы. Но все его тело как бы наполнилось
страшным ощущением непереносимой, воющей
боли, которая не отпускала ни на одну минуту.
Он то лежал с каменной недвижностью, заведя
зрачки глаз, то принимался кричать резким, все
нарастающим криком, захлебываясь и мотая мок-
рой от пота головой.
Сашка сидел над ним, глядя, как он мучится.
Он был похож сейчас на лягушку, насаженную
на гвоздь — так же извивался всем телом. Он
был беспомощный, жалкий. Теперь любой пар-
нишка мог взять его голыми руками.
И оттого, что он был такой жалкий и беспо-
мощный, Сашка, любил его крепче. Он подымал
его разбитую голову и смывал со лба кровь водою,
принесенной из родника. Иван глядел на него
страшно. Порою взгляд его глаз был бессмыс-
лен и тосклив. Смертное мелькало в нем. Он
не узнавал Сашки. Дыхание его было сухо и
жарко.	?|
Сашка, подтыкая под его ребра листья, гово-
рил ласково:
— Да ну ж, не кричи, батьк — услышут. Вот
погодь, полегчает тебе, я сбегаю в табор. Мать
придет. Коста придет. Пригоним лошадь, све-
зем^ тебя в табор. Выправишься.
Отец не понимал. С его пересохших губ сры-
вались в забытьи слова яростные, злобные и бес-
смысленные.
30

— Не кричи, батьк. А тому кудлатому мужику,
в розовой-то рубахе, я красного петуха пущу,
не беспокойся. Живьем сгорит. Вот только бы
узнать, из какой он деревни, бородатый чорт.
Часа через два Иван перестал биться, вытя-
нулся, затих. Темные его веки прикрыли глаза.
Он лежал, как мертвец в гробу, недвижный
и осунувшийся. Только из полураскрытого ис-
кривленного рта со свистом рвалось неровное
дыхание.
Сашка пошел в табор.
Моросил ленивый холодный дождь, плачущее
небо низко нависло над землею, лес нахохлился.
С земли* подымался сыроватый грибной запах.
Сашка дошел до места, где били отца; здесь
трава была примята, обрызгана кровью. Сердце
его налилось тугой и трудной злобой.
— Ну, погоди, — пробормотал он с угрозой
и пошел дальше, к лощине.
Над полями висел мокрый дождевой туман,
на дороге слюдяным блеском светились лужи,
пузыри вскакивали и пропадали на них. Сашка
пошел к табору напрямик, через поле, межою;
заросшей полынью. Высокая рожь сникла, побу-
рела. Ярко-синие, умытые дождем васильки све-
тились тут и там, просвечивая меж колосьев.
Табора не было.
Сашка недоумело огляделся. Табора не было,
табор снялся.
38
ам, где прежде стоял он, темнели засыпан-
ные золою, выжженные в траве кружки от ко-
стров. Валялись цветные лоскутки, обглоданные
кости, обрывки веревок, колья. По траве, изма-
занной дегтем пролегли следы колес.
Табор уехал, бросив Ивана и Сашку.
Сашка стоял, боясь поверить. Табор уехал?
А мать? И мать тоже? Он вспомнил взгляд
ее черных, дремучих глаз, ее легкие песни, ласку
ее ловких красивых рук. И мать тоже?
И Коста, старый мудрый Коста, справедливый
Коста, слово которого табор ценил на вес зо-
лота ...
Дождь лениво, с нудью, шлепал по взмокшим
полям. Рубашка Сашки просырела и вымокла.
Он постоял, поглядел на сор, оставшийся здесь.
В сердце его было смутно. Табор уехал? Не мо-
жет этого быть! Табор, попросту, переменил
стоянку. Может, ушел поближе к городу.
Сашка усмехнулся своей тревоге. Так и бро-
сит мать Сашку, в котором не чаяла сердца,
которому докучала глупыми своими бабьими лас-
ками! Он вышел на дорогу и пошел в город,
скользя босыми ногами в вымокшей скользкой
пыли.
Ярмарка кончилась, с торжища убрали палатки,
и городишка снова был пуст, безмолвен и без-
люден. По мостовым резво, под барабанный бой,
маршировали пионеры; алели их красные галстуки.
39
Посреди площади, в луже, рассолодело лежала
розовая свинья, подставляя живот прохладному
дождю.
Сашка слегка продрог и зашел на крыльцо
трактира передохнуть.
Обитая старой клеенкой дверь была раскрыта.
Трактирная зала пуста. Только за крайним сто-
ликом, у окошка, сидел мужчинишка с козьей
остренькой бородкою и тянул чай из блюдечка,
которое держал он в растопыренных, худых как
ветки, пальцах.
Толстый хозяин наводил порядок за стойкою,
обмахивал ее гусиным крылышком. Иногда он
бросал крылышко, опирался мягкими как тесто
ладонями о стойку и с живейшим любопытством
прислушивался к тому, что говорит козлоборо-
дый мужчинишка.
Козлобородый мужчинишка, обсасывая сахар,
рассказывал:
— Нуте-с, залезли они во двор ночью и увели
коня. Их было двое: цыган да мальчонка. Увели
они коня и поскакали в лес. А уж светало,
осмелюсь присовокупить. Здесь забрехал пес,
мужики переполошились, проснулся работник,
и повскочили они все пятеро на лошадей. В пого-
ню. Подлей-ка мне, Силантьич, кипяточку! Нуте-с,
скачут они в погоню и примечают на траве све-
жий след. Чей тот след? Разумеется, ихний
след. Вошли они в лес, а тама конь, к сосне
40
привязан, и сидят подле коня и цыган, и маль-
чонка, зубы скалят. Здесь не стерпело их серд-
це— русские люди, мужички, осмелюсь присово-
купить—и начали они вполне хладнокровно лютый
самосуд. Били их и так, и этак, и сапогом и
кольём, и домашним каким предметом, изгвоз-
дили до безобразия лица, зашибли на смерть.
Так и бросили их обоих в лесу, на поклевание
хищных птиц, а коня, разумеется взяли по при-
надлежности.
— Скажите на милость! — вздохнул толстый
хозяин и ребром гусиного крылышка почесал
себе грудь. — Какая у нас все ж-таки одичалая
понятия.
— То-то и оно-с, — наставительно произнес
козлобородый.
— А как же, скажите на милость, сумели об
том дознаться?
— Работник трактирщиков выдал. Нуте-с, моло-
дой, испугался, не с привычки ему, так напрямки
из лесу и побег в милицию. То да се, все по
совести и выложил. Их всех, пятерых-то, забрали
теперь под стражу. Сидят. Суд будет. Говорят,
милиция с утра по лесу рыщет, ищет трупы, да
никак не нападет на то место.
Хозяин спросил:
— Это что ж, из табора цыгане-то?
— Будто нет. Опрашивали их, отрекаются.
Мы, говорят, честные цыгане, лошадьми торгуем,
41
это верно, а ни воровством, ни конокрадством
не балуемся. Женщины у нас, говорят, промыш-
ляют гаданием, это верно, а ничем остальным
не балуемся. Напугал их допрос, трясутся, ба-
лаболкают, плачут. Легкое племя, разумеется,
вольное. Нуте-с, так их напугал допрос, что
они утром же снялись, впрягли лошадей, только
их и видели. Отбыли в направлении неизвестном.
Колени у Сашки подогнулись, когда он услы-
шал все это. „Отбыли в направлении неизвест-
ном". Высоко подняв плечи, он сошел по скри-
пучим ступеням крыльца, сам не зная, куда пой-
дет теперь. Уехали. И мать тоже. И мать.
Даже не захотела дознаться, правду ли говорят
люди, правда ли, что обоих забили до смерти.
А если б и забили — даже на трупы их не захо-
тела в последний раз взглянуть.
Этот мокрый, под дождем, городишка показался
ему враждебным, злым и страшным. Отсюда, из
этого городишки, пришло несчастье и раздавило
их. Он вспомнил об отце, который лежит теперь,
всеми брошенный, в лесной пещерке и мечется
в бреду. И кругом никого — сосны да злые люди.
„Так? — злобно подумал Сашка, — бросили?
Ладно же! Не горюй, батьк! Своими силами
выправимся! И тогда..."
Он не знал, что будет тогда, но кулаки его
ожесточенно сжимались. Такого он не слыхал
еще отроду — чтобы товарища бросать в беде,
4?
Не Иван ли, с безудержным своим бесшабаше-
ством, не раз отбивал цыган у мужиков? Не
Иван ли задаривал мать, носил на руках, каждого
слова ее слушался? Не Иван ли в трудные дни
делился с табором последней копейкой?
Иван, все Иван, и они бросили Ивана.
Он брел улицами, бормоча проклятия. Был
очень хмурый день, темнело рано.
Проходя мимо торговых рядов, длинных, ка-
менных, с отбившейся тут и там штукатуркою,
он почувствовал вдруг, что голоден. Он почув-
ствовал, что голоден, -уже давно, но за огорче-
ниями дня только сейчас подумал об этом.
И вспомнил об отце. Верно, очнулся теперь,
кличет его и просит есть.
На площади, у деревянного помоста, с кото-
рого в революционные праздники большевики
говорят речи, сидела старуха с лотком. Она
раскинула над собой огромный старый зонт, из
которого торчали спицы. Зонт был дырявый,
ветхий как и сама старуха, дождь стекал в про-
рехи прямо на колбасы, на зачерствелые булки,
на дешевенькие леденцы. Под его мерный стук
старуха дремала, подняв ворот своей рыжей, под-
битой ватою кацавейки.
Сашка зашел за помост. Огляделся. В рядах
купцы запирали лавки, гремя пятифунтовыми
замками и скребя железными болтами. На пло-
щади ни души.
43
I
Осторожно ступая по булыжнику, Сашка под-
крался к торговке, воровато поглядел на нее
сбоку. Она спала, раскрыв запавший мягкий
рот, в котором торчал одинокий гнилой зуб. По
дряблым, сморщенным старостью щекам ее ле-
ниво ползли дождевые капли.
Сашка протянул руку, взял с лотка толстую
колбасу и сунул ее в карман штанов. Подумал,
опять поглядел на торговку, и стащил две булки.
Теперь он шел по городу повеселевший и
ободренный. Спускаясь с горы, он осторожно
обошел трактир „Свидание друзей" и только
в поле вышел на дорогу. Тучи летели над по-
лем, быстрые как птицы. Дождь не унимался.
С полей подымался пар.
Иван лежал с раскрытыми глазами. За то
время, как уходил Сашка, он осунулся сильней,
но глаза его глядели осмысленно. Он улыбнулся
ему, ласково сказал:	|
—• Ну, козырь, куда тебя носило? • 1
Но на колбасу и не поглядел: его непрестанно
мучила жажда, и Сашка несколько раз бегал
к роднику за водой.
Рассказ Сашки о бегстве табора он выслушал
молча, бровью не повел. Отвернулся и лежал
тихо, как неживой.
К ночи ему стало худо. Ночь была темная,
без месяца, без звезд. Глухо, с длинным воем,
выл ветер, стволы сосен скрипели, качаясь.
44

В пещерке было темно, хоть глаз выколи. Ночью
отец бредил. Кричал. Сашка слышал, как в боли,
в бредовом огне беспокойно и страшно мечется
его тело. Он проклинал мать, кричал, что она
не любит его, что она рада случаю отделаться
от него и возьмет теперь себе другого мужа.
И он знает, кого — цыгана Митьку. Ему не раз
кидала она свои лукавые усмешки.
Припадки бредовой ярости сменялись припад-
ками стенающей горькой тоски. Упавшим до
шопота голосом Иван звал Катерину, называя
ее ласковыми, нежными именами; он говорил
с нею, как если бы она сидела подле; он тянулся
рукамй в темноту, но руки его встречали холод-
ную стену пещерки, и песок осыпался под его
пальцами.
Скоро он затих. Сашка уснул подле, на траве.
Но скоро Иван схватил его за плечи. Вставало
утро, через листья загородки проникал густой
молочный свет захмуренного неба. Лицо отца
казалось зеленым, губы синими, бельмо на левом
глазу блестело жутко, как кость.
Он вымолвил шопотом, задыхаясь:
—• Она!..
— Кто? — в испуге спросил Сашка. Сон со-
скочил с него.
-— Смерть. Белая.
Сашка сдернул с плеч отцовы руки, забился
в страхе в угол. Иван сидел на земле, волосы
46
его встали торчком, он раскачивался, как сос-
на под ветром, и вдруг повторил в смертной
тоске-:
— По мою жизнь пришла. Теперь шабаш.
Потом лег, словно покорившись, и так, непо-
движно, без стона, пролежал до самого утра.
Но к утру ему стало легче. Видно, и впрямь
цыгане живучи как кошки. Он с жадностью
доел остатки колбасы, запил водою и тотчас же
мертвецки заснул. С этой минуты Сашке стало
ясно, что отец выживет.
Потянулись беспокойные, трудные дни. После
полудня Сашка уходил в город, просил милостыню
и воровал. Этим они кормились. Он был ловок,
хитер и быстр. Он толкался на базаре, в тор-
говых рядах, на станции железной дороги.
О Катерине, о таборе они не говорили с отцом,
будто условились не говорить, но каждый думал
о них неотступно про себя. И Сашка знал, что
отец, как только встанет на ноги, кинется по
следу. И найдет.
Думать об этом было и жутко, и радостно.
Много раз слышали они в бору голоса: ходила
милиция, искала их трупы. Они сидели, при-
таясь в пещерке, как полевые мыши. Милиция
ходила день, другой, потом бросила ходить. Из
слышанных в городе разговоров Сашка понял,
что пятерых мужиков выпустили из тюрьмы по
недостатку улик.
47
Скоро отец окреп уже настолько, что мог,
опираясь на палку, самостоятельно спускаться
к ручью. Раны на его голове и ссадины на теле
зажили. К нему, вернулась бодрость, глаза за-
горелись жизнью. Но он стал задумываться и—
что раньше не водилось за ним — грустить.
Сашка угадывал, что он тоскует по Катерине.
Вечерами, после ужина, когда день был про-
жит, а до сна еще далеко, Иван ложился на
спину, запрокидывал руки за спину и глядел,
как снижающееся к горизонту солнце золотит и
узорит вершины сосен, а Сашка садился подле
него на корточках и глядел ему в рот, как гля-
дел, бывало, на старика Косту. В эти вечерние
часы Иван рассказывал Сашке о своей жизни.
Неугомонная, яркая, кипучая и озорная была
у него жизнь! Он рассказывал складно, медлен-
ным поющим голосом, легко нанизывал слово на
слово, будто читал по книжке, хоть и был не-
грамотен, как был неграмотен табор, как негра-
мотно все его дикое шатущее племя. Он владел
даром рассказа.
Его рассказы длились до темноты. Под на-
певный отцов голос не раз засыпал Сашка. И
тогда сны его были тревожны и радостны, полны
неясных, но волнующих видений, — сны хороши
в детстве, когда жизнь кажется бесконечной,
а сердце неугомонно и свежо.
48
VI. РАССКАЗ ЦЫГАНА
Хороша земля на Киевщине, жирна и черна,
и богатеющий родит хлеб. У мужиков мукой и
зерном полны закрома; мычит на пастбищах ле-
нивый раскормленный скот.
Хороша земля на Киевщине, и нет конца-краю
ей. Едешь полем — куда ни кинь взгляд, всюду
рожь да рожь, да пшеница, и ветер волнами хо-
дит по ним, как по морю.
Но в те годы творились на Киевщине лихие
дела. Ты был еще мал в ту пору, Сашка, пу-
тался в материных юбках да пускал носом пу-
зыри. В те годы стояли на Украине немцы,
в Киеве сидел гетман. Крепко бедовали мужики:
немцы отнимали у них хлеб, атамановы конницы
топтали поля.
Бунтовали мужики.
Крепко расправлялись с ними немцы. Сжи-
гали села, пороли непокорных, уводили скот. По-
мещики, воротясь в имения, вымещали на мужи-
ках старые обиды.
4 Цыганская новь.
49
Ты был мал еще тогда, Сашка, ничего не
помнишь. Табор наш пришел из Бессарабии,
через Одессу, — старый Коста вел на Киевщину,
рассказывая, как.богат тот край. Что цыгану?
Цыган человек вольный, но и цыгану круто да-
лось то смутное время. У каждого города оста-
навливали табор немецкие патрули, перетряхи-
вали кибитки, искали большевиков.
В те годы каждый встречный мог обидеть, и
не у кого было искать защиты. Не сладко жи-
лось. Мужики были злы, жадны, опасливы, си-
дели по углам, как сурки, ждали освобожденья.
К мужику — не подойди. Глядит волком, крутит
сивый свой ус, помалкивает. Ты, мол, что за
человек? Пока не намял бока — иди, прова-
ливай!
Голодал табор. Станем, бывало, среди поля
на ночлег. Ночи темны в том краю, своего носа
не видно, звезды крупные, в кулак, блещут, а не
дают света. Только ветер гудит, на разные поет
голоса.
Разведем костры, а в чугунках-то пусто. Всего
много вокруг, а без денег не купишь. И не сво-
руешь— настороженный был народ. По табору
дети кричат, голодные, бабы воют, мужчины гры-
зутся со зла. Скверное время! И ни песен
у нас, ни плясок.
Только Коста ходит от костра до костра, обо-
дряет. Чего не видал цыган на своем веку?
50
Всякое видал. Дождь идет — перестанет —будет
солнце. Хлеба нет — найдется —будет хлеб.
Пробовал я потолкаться по ярмаркам. При-
глядывал коней. Сытые были кони, горячие, да
мало их — много отнял по мобилизации гетман.
И над каждым конем мужики трясутся, как над
дитей единокровным.
Однакоже свел я одного коня. Ну, и конь
же то был, Сашка! Не видал я после таких коней.
Все кони перед ним — коровы. Не было цены
тому коню.
И отдал я того коня табору. Неделю хоро-
нили мы его в лесу. Сами полем едем, коня
лесом ведем.
И так увели мы того коня на Полтавщину.
Здесь перевели мы коня в табор. Холили его,
откармливали, шатались по ярмаркам — искали
покупателя. Да не находился настоящий. А так,
за зря, не хотели отдавать. Переголодуем, мол,
а цены своей дождемся.
Время было осеннее, с полей сняли жатву,
стояли поля голые, леса зазолотели — осенью
в лесах лист красный. Ветер засвежел. Вот
в такой холодный день стали мы табором непо-
далеку от богатого поместья. Раскинули палатки,
стали греть обед.
Как теперь помню — слева поместье, густой
раскидистый парк, за парком помещичий дом
с колоннами, справа за рекой — большое село.
*
51
И вот, к вечеру, слышим — забил набат. Взгля-
нул я — над крышами огонь. Ветер сильный, так
и кидает огонь с крыши на крышу, дым столбом,
и уж гарью густо несет оттуда, через реку.
Наше дело вольное. Столпились на косогоре,
глядим, как мечутся мужики. Да только все
вкруг села мечутся, бестолково. В селе—немцы.
Голубеют их шинели, посверкивают на огне
штыки. Оцепили село, оттеснили мужиков. И,
видать, снуют голубые фигурки между избами, фа-
келами поджигают избы.
Дело знакомое!
Провинились мужики, утаили хлеб вот им
за эту строптивость и пустили красного петуха
гулять по крышам.
До вечера горела деревня, и, спустя часа два,
прошел мимо нас немецкий отряд, направляясь
к помещику. Отдохнуть от трудов. Впереди,
перед колонной солдат, шли два офицера, один
толстый, высокий, с красным лицом, другой то-
ненький, похожий на женщину.
Проходя мимо нас, остановились на минуту,
поглядели на кибитки наши, на нас. Молодень-
кий сказал что-то на своем языке, улыбнулся.
Старший хлыстом похлопал себя по голенищу
сапога. Потом пошли, а по дороге молоденький
еще не раз оглянулся.
Мужики с криком кинулись в село. Бабы выли.
Да уж поздно было спасать: огонь долизывал
52
Остовы хат. Чернелй Обожженные, закоптелые
печки. На улице валялся погоревший скот.
Уже затемно, как солнце село, пришел из
поместья барский камердинер. Человек этот был
стар, едва передвигал ноги, ходил опираясь на
суковатую палку с серебряной, с чернью, ручкой.
Подбородок у него был выбрит, верхняя губа
тоже, а с боков, по вискам, торчали редкие се-
дые бакенбарды. Одет он был в хорошее город-
ское пальто, на голове — фетровая шляпа, на
ногах — теплые кавказские сапоги, расшитые
красной ниткой.
Он пришел вместе с кучером, для безопасности,
надо думать. Поглядел на нас строго, помарги-
вая красными веками, и очень тихо, очень важно,
очень внушительно спросил:
— А кто тут у вас, любезные, будет старшой?
Позвали Косту. Коста вышел, поклонился.
В те годы Коста был совсем молодец: крепкий,
прямой, жилистый.
Коста поклонился и говорит:
— Я буду старшой в таборе. Что господину
угодно?
Камердинер пожевал губами и полез в карман
за табакеркой. Взял тремя трясущимися от ста-
рости пальцами щепотку табаку, набил ноздри и
неторопливо, с важностью, высморкался в крас-
ный, с голубой каемкою, платок. На подслепо-
ватых глазках его выступили слезы.
53
И уж после этого заговорил:
— Вот что, любезные мои. Пришел я по при-
казу моего барина звать вас к нему на двор.
У барина нынче гости, господа союзники немцы,
и дает им барин, в их честь, великолепный ве-
чер. Так как, проходя, господа немецкий ко-
мандующий состав заприметили ваш цыганский
бродячий табор, то и приказал барин привести
вас под окна дома. Попоете, попляшете. В обиде
не оставят. Но упреждаю вас, любезные мои,
чтоб вести себя благочинно. Посему впрягайте
лошадей и той вот дорогою отправляйтесь в по-
местье. По личному моему рассуждению, было бы
достаточно, ежели бы пришли одни ваши попры-
гушки, гадальницы, но как барин хочет, чтоб
весь табор под окна пригнать, то уж наддавайте
всем табором.
Он густо, с тарном, чихнул — раз, и другой.
Прочихавшись и утерев глаза, спросил строго:
— А музыкальный струмент есть?
Коста сказал, что есть у нас и кобзы, и ги-
тарки, и бубны, поклонился важному старику, и
старик ушел, не откланявшись, так как был
очень горд. Молчаливый кучер поплелся за ним.
А мы стали собираться.
Заскрипели, заныли наши кибитки и остано-
вились перед воротами. Вышел из ворот немец-
кий солдат с бритой краснощекой мордой, по-
глядел на нас. весело и стал раскрывать ворота
54
Легко, без скрипа на петлях, они распахнулись,
и весь табор, с кибитками, с младенцами, с со-
баками ввалился на барский двор.
Это был широкий двор, заросший высокой тра-
вою. По одну сторону тянулись службы, дворо-
вые флигелечки, чистенькие, умытые, с полосуш-
ками на порогах, вдоль забора росли столетние
чцнары, а по другую сторону стоял барский
дом.
Пожить бы нам, Сашка, хоть неделю в таком
дому! Да, пожалуй, заскучали бы: цыган ветер
любит, степь, вольный простор. А дом был, что
картина. Старый, с деревянными крашеными
колоннами, на которых тяжело лежала крыша,
с высокими окнами в кружевных занавесях. Ши-
рокие ступени вели к стеклянной белой двери.
В дверях стоял все тот же камердинер, теперь
он был без шапки; пучки белых волос, похожих
на вату, обегали розовую его круглую лысину.
Он махнул нам сухонькой ручкой, показывая,
где становиться. Остановились мы посреди двора,
на лужайке, насупротив крыльца. Дворовые люди
вылезли из служб, скалили на нас зубы, зади-
рали насмешками.
Цыгане скоры на ответ. Цыгане зубасты.
А уж ночь — вот она — нависла. Небо вызвез-
дило, ясен был зеленый звездный свет. Над
чинарами неярко легла малиновая полоса—до-
тлевало за рекой пожарище.
55
Нам дозволено было разложить костры. Раз-
ложили. Сидели вокруг костров, сбившись в кучки;
молодые цыганки прихорашивались — знали, что
будут плясать. Мать твоя в те годы еще краше
была. Поверх шелковой кофты надела она без-
рукавку зеленого бархата, сменила серьги на
лучшие, достала лучшие свои сольды, голову по-
крыла шелковою басмой. Хороша твоя мать,
Сашка, лучше не сыщешь ни на Дунае, ни на
Карпатах — нигде.
Здесь выкатили нам бочку домашнего густого
пива.
Первым подошел Коста, выпил, стряхнул пену
с усов.
Зазвенели по кругу чарки.
Подходили к нам немецкие солдаты, похоха-
тывали, брали чарки из наших рук, и, высоко
подымая их, в уровень глаз, говорили „про-
зит!*,1 единым духом выпивали пиво, запроки-
дывая головы, так что кадыки ходили под их
подбородками, словно поплавки в воде, когда
рыба клюнет. Отдавая чарки назад, трясли го-
ловами, говоря: „данке зер! файн!“. 1 2
А в барских комнатах шел свой пир. Окна
залиты были веселым сияющим светом. В окна
я видел длинный, накрытый скатертью стол, про-
гибавшийся под блюдами, вазами и бутылками.
1 Будьте здоровы!
2 Большое спасибо! Приятно!
56
За столом, рядом с женою, сидел помещик. Был
одет он в теплую куртку с кисточками, на го-
лове— расшитая ермолка, а молоденькая жена
его, в белом платье, хохотала так, что слезы бе-
жали из ее глаз ручьем. Против нее сидели
немецкие офицеры, толстый и тонкий. Лакей
в белых перчатках прислуживал им. То и дело,
наклоняясь из-за их спин, подливал он в бокалы
вино и, ступая крадучись, как кот на охоте,
сменял на столе тарелки.
Так прошло времени не мало. Не раз мы
подкидывали сухой валежник в костры. Не раз
выкатывали нам из погребца новые бочки с вином
и пивом, и дородная стряпуха, с крутыми ще-
ками, с засученными рукавами повыше локтей,
обносила табор едой.
Вино нам пить непривычно. Жизнь наша
кочевая. Требует сметки. И от вина шумно
повеселел табор.
Наконец, вышли господа на крыльцо, глядеть
цыганские пляски. Все четверо рядышком сели
на ступени, офицеры закурили толстые сигары.
К нам прислали важного камердинера, он подо-
шел, опираясь на палку, тихо и внушительно
сказал:
— Как есть вы угощены, то и еще вам будет,
любезные мои, но только перед господами рас-
старайтесь. Пляшите не по-градскому, а по-
своему, по-таборному. И песни чтоб таборные
57
были, но только нё громко: у барыни йён&деж-
ный, субтильный слух. От барина приказано
вам передать, что он доволен: не безобразите,"и
костры у вас весело горят.
Он перстами засунул в ноздри понюшку, по-
глядел бессмысленно, ожидая сладкого чиха, до-
ждался чиха и повторил:
— Костры весело горят.
VII. РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
У горящих костров начались наши бойкие
пляски: так пляшут цыгане в долине Буга, и на
гирлах Дуная, и на поросших лесом склонах
Карпат. Лучшие таборные музыканты, седой Сен-
дер и Хази, похожий на девушку, встали у край-
ней кибитки и взяли в руки скрипку и кобзу.
Ты любишь нашу музыку, Сашка? В нашей
музыке сердитый ветер, и говор волн, и женский
смех. Ты любишь наши пляски? В них — бро-
дяжий наш дух, и наше горе, и наша воля.
Плясали в одиночку, потом толпой. И лучше
всех, и краше всех, всех ловчее и всех удалей
плясала твоя Ьать, Сашка. Колыхался ее стан
и подрагивали плечи, и бились на груди янтар-
ные сальбы из золотых дукатов. А глаза у ней
были как два маленьких зеркала, в которых
горел рдяный огонь костра.
С каждою минутой жарче разгоралась пляска.
Устав, иные сходили с круга, и на их место тот-
час же становились другие. Разгоралась кровь.
О разбегу женщины принялись прыгать через
59
костры; над огнем мелькали их цветные юбки,
раздуваясь как флаги.	I
Солдаты, став стеной, били в ладоши. Уже
приплясывали иные из них, стоя на месте. Барин
на крыльце хлопал в ладоши, бархатно покри-
кивая, барыня помахивала платочком.
Костры догорали, когда барин встал и сказал,
что довольно. Из темноты двора с грохотом
покатили бочки дворовые люди. Господа и гости
медленно сошли с крыльца и приблизились, раз-
глядывая нас с тем любопытством, с которым в
зверинцах толкутся у клеток диковинных зверей.
Помещица брезгливо поднимала край юбки, как
бы боясь запачкаться. Ее светлые, слегка хмель-
ные после вина глазки разглядывали украшения
наших женщин.	1
Немецкие офицеры шли за ними, прямые как
столбы.	J
Барин сунул холеную руку, обсыпанную перст-
нями, за борт своей бархатной курточки и вынул
оттуда бумажник зеленого сафьяйа. Он дарил
нам деньги. Он горстью бросал цветные бумажки
в толпу, как птичница бросает зерно курам, и
глядел, подбоченясь, на суматоху, поднявшуюся
среди нас.	I
Его жена смеялась, прикрывая рот платочком,
оглядываясь не офицеров. Наша покорная жа#
ность тешила ее. Бумажки легкими бабочками
взлетали вверх и падали в траву, плавно стелясь.
60

Чадящие костры дотлевали, голубой пепел по-
дергивал головешки.
Потом господа начали обходить кибитки. За
ними, бок-о-бок, шли старый Коста и камердинер
со своею палкою. Барин задавал вопросы, Коста
смиренно отвечал. За каждый ответ барин, не
глядя, совал в руку Косты недорогую бумажку.
Он хвастал перед немцами своей русской щедро-
стью.
Барин спрашивал:
— Скажи, дружок, какая у вас вера?
Коста, нагибая седую голову, отвечал:
— Здесь, в России, цыгане православные, го-
сподин. И имена у них русские. Во Франции —
католики. По тому месту, где живут, и вера их.
В Турции — там цыгане веруют в Аллаха и чтут
коран.
— Как турки? — удивлялся барин, и тут же
переводил ответ Косты немцам. Те покачивали
головами, словно не одобряли Аллаха. И в сухой
ладони Косты шуршала бумажка.
— Говорят, что цыгане неграмотны. Это правда,
дружок?
— Это правда, господин. У нас нет письмен-
ности. Но у нас есть мудрые, которым дано знать
жизненные пути. У нас есть свой закон, кото-
рому повинуются цыгане.
И бумажка хрустела в ладони.
И снова звучали вопросы;
62
— Ты говоришь: закон. Хорош закон, дружок!
Ваш закон разрешает вам конокрадство! Все цы-
гане нечистые барышники и конокрады!
Барин добродушно смеялся.
— То, что дурно для одного племени, то хо-
рошо для другого, — отвечал Коста, — и никто не
может сказать, в чем истина и в чем добро. Мы
честные цыгане, господин.
— Э, да ты хитер, дружок! Хитрей лисы! Ну,
да ничего, ничего, знаем мы вас, не зря вам
мужики кости ломают!
Он совал Косте бумажку, а лицо Косты тем-
нело, подергивалось морщинками, как рябью
подергивается река в непогоду. Нам ли не знать
Косту! Коста гневался.
-И брал бумажки, засовывая их в карман ши-
роких своих штанов.
Господаобошли кибитки, расспрашивая о нашей
жизни, о наших обычаях, о нашем кочевье. Офи-
церы с любопытством знатоков приглядывались
к нашим коням. Но кони наши в ту пору были
заморены и хилы.
— Н-на! — вскричал вдруг толстый и что-то
быстро-быстро, по своему, заговорил на ухо тон-
кому. В ту же минуту он схватил барина за его
бархатный рукав. Глаза его загорелись. Была
жадность в них.
Он увидел коня, которого мы водили по ярмар-
кам,- ища настоящей цены.	-
63
Конь был привязан к кибитке Косты. Выгнув
тонкую, блестящую в свете костров шею, он
спокойно щипал траву, и она сочно хрустела на
его зубах. То был красавец конь!
Толстый подошел к нему, потрепал по шее.
Его желтые зубы оскалились улыбкою. Он ходил
вокруг коня, бормоча в усы. похлопывал себяпс
круглым ляжкам, кричал что-то барину. Потом
подбежал к тонкому. Тонкий улыбался. А тол-
стый нахмурил лоб. Барин глядел на него почти
с испугом.
Но здесь толстый двумя руками схватил барина
за ворот и потряс, как трясут яблоню. С головы
барина слетела ермолка, которую тотчас же по-
чтительно поднял важный камердинер.
Барин хлопнул толстого по потному лбу, от-
дышался и поманил Косту пальцем. Коста по-
дошел. Я слышал разговор их.
— Что стоит этот конь? — спросил барин.-
Офицер хочет купить его.
Тут у меня, Сашка, захолонуло сердце: вот где
можно было бы содрать настоящую цену! Ужн«
немцы ли богаты, похозяйничав вволю в здеш*
них местах?
Но Коста, видать, думал иначе. Он поднял на ба’
рина глаза, шевельнул бровями и тихо произнес
— Он не продается, господин.
Никто из нас не подал голоса. Но никто н(
понял Косты. Быть может, я один изо всеп
64
лагеря догадался о том, что Коста мстит барину
за его подачки, за его усмешки, за его сытое
недоброе богатство. Кто войдет в мудрую душу
Косты, выпившего чашу жизни почти до дна?
Может статься, он мстил барину и за тех мужи-
ков, которые нынче, по ту сторону реки, воют
у своих черных пепелищ?
Коста повторил, глядя вниз, на свои руки.
— Конь не продажный. Таборный конь.
Немец затряс щеками, когда ему передали это.
Не случалось мне видеть, чтобы так огорчался
человек! Мясистые щеки его надулись, концы
губ жалостно повисли вниз, а веки глаз захло-
пали как крылышки воробья. Потом он свирепо
уставился на Косту. Казалось, он хотел его съесть
своими выпуклыми, как у рыбы, и круглыми, как
У филина, глазами. Тотчас же он принялся гово-
рить. Пожалуй, лучше сказать, что он принялся
лаять. Он бросал слова как тяжеленные камни.
Барин огорченно ему поддакивал, повернулся к
Косте и проговорил:
— Офицер даст хорошую цену. Ну, тысячу
карбованцев.1
— Конь не продается, господин.
— Ах, чорт, ну, полторы тысячи!
Коста покачал головой. Губы его дрогнули
язвительной улыбкою.
1 Украинские деньги, существовавшие при 1етмане.
Цыганская новь.
65
— Да ты с ума сошел, дружок! Такой цены
тебе ни один дурак не даст. Бери деньги, ста-
рик, да кланяйся офицеру.
— Я не возьму денег, господин, и я не по-
клонюсь офицеру. Конь не продажный, и никтс
не может отнять его у меня.
Тут барин, взволнованный не меньше офицера,
начал говорить ему по-немецки, задыхаясь так,
словно ночь была невыносимо душна. Барыня,
видя, что разгорелся спор, подобрала юбки и
пошла в дом, камердинер почтительно последо-
вал за. нею.
Офицер в свою очередь отвечал барину, и
скоро они начали оба трястись и кричать, не
слушая один другого. Они кричали так до тех
пор, пока не устали, с минуту глядели друг на
друга очень круглыми глазами, потом немец
сказал: „кватч“,1 а барин, весь в испарине, обер-
нулся к нам.
Сначала он пыжился, как индюк на красный
цвет, пошевеливал плечами, потом глаза его
стали грозны, он покривил рот и закричал тонко:
— Вот ты как повернул разговор, седая шель-
ма! Неблагодарное вороватое племя! Не продаж-
ный, говоришь? Так я сделаю, что будет продаж
ный! За пятьсот карбованцев продашь! За пять
сот! За пятьсот!
1 Чепуха!
66
Затопав ногами в мягких прюнелевых туфлях,
он повернулся лицом во двор:
— Гей, Никита, запереть ворота! Ни одной
шельмы не выпускать отсюда! Пусть неделю
гниют здесь, пусть месяц гниют! Одарка, сказать
на кухне, чтоб ни ломтя хлеба не выдавали им'
Отнять у них бочки! Измором возьму!
Офицер кричал в свою очередь. Солдаты по-
хватали винтовки, составленные в козла, и побе-
жали к воротам, глухо ухая тяжелыми сапогами
по земле. Там они встали, усмехаясь в усы; на
штыках их поблескивал красноватый отблеск
огня.
Женщины испуганно сбились возле кибиток.
Мужчины переминались. Но никто ни слова не
сказал Косте. Потому что слово мудрого Косты—
закон.
Он оправил седую бороду свою, пригладил на
голове волосы. Его движения были замедленны
и суровы.
Он сказал:
— Ты применяешь насилие, господин. Мы —
мирное племя, что можем мы против этих ружей
и против этих солдат? Доброй волей я не отдам
коня. Но если твой гость благородный воин,
пусть он примет вызов старого Косты. Старый
Коста предлагает ему бой на арапниках. Честный
цыганский бой. Если он осилит меня, пусть
берет себе коня даром. Я подарю ему коня. Если
*
67
осилю я, тогда не взыщи, господин. Пусть сол-
даты тогда откроют ворота.
Ты никогда не видал боя на арапниках, Сашка?
В таком бою не знают пощады. В таком бою и
сильные порой находят смерть. Я слушал, не
веря своим ушам: Коста, старый Коста вызывал
на бой молодого, в котором ярилась и бушевала
мужская сила!
Но Коста не хотел уступить. Заговорила в нем
цыганская непокойная кровь, не умеющая про-
щать обидчику. А немец был его обидчиком —
он говорил с ним,- как хозяин с дворовым псом.
Пожимая плечами, барин перевел немцу слова
Косты. Он хотел обратить их в шутку, и тонкие
губы его кривились усмешкой. Но, видать, немец
не умел шутить. На толстомясом лице его не
дрогнул ни один мускул. Он толстым своим под-
бородком кивнул Косте и молча начал расстеги-
вать свой голубой френч.
И был в ту звездную ночь, на господском дво-
ре, страшный бой на арапниках.
Арапники принесли из охотничьей будки и
кинули на траву. Табор кольцом стал посреди
двора, и в круг вышел Коста. Он был обнажен
до пояса, сухое, покрытое панцырем мускулов,
тело его поеживалось на холоду ночи. Выпирали
острые лопатки, и седая, зажелтевшая на концах
борода низко падала на волосатую вдавленную
грудь.
68
Барин был расстроен всей этой затеей, барин
чуть не плакал, топочась возле немца, который
с невозмутимым спокойствием похлопывал себя по
голым бедрам. Тело его было розово как у жен-
щины, мясисто, жирные складки висели под
мышками и на груди, как мешки. Его тело было
чисто и розово, и молодая сила пенилась в нем.
Тоненький офицер, нахмурясь, шепнул ему
что-то на ухо. Немец вышел в круг и, нагну-
вшись, поднял с земли арапник. Арапник был
черный, длинный, жесткий. Не глядя на Косту,
немец сел против него, по-турецки скрестив ноги.
Знать, он видал цыганские бои!
И, тоже не взглянув, сел против него Коста.
Вот это был бой! Коста стал подтягивать к
себе арапник неторопливо, словно нехотя. Арап-
ник полз по траве, шурша и извиваясь, как
гадюка, оставляя после себя узкую дорожку. И
вдруг взлетел над головой Косты. Щелкая, он
закружил над головою, и сами собою стали за-
вязываться на нем крепкие маленькие узлы.
Коста крутил арапником, и узлы вязались, вяза-
лись, ложась близко один рядом с другим. Рука
Косты упала, наконец.
И здесь он поднял глаза и остро глянул на
немца.
Немец принял взгляд. Лицо его было темно
и казалось постаревшим, свирепые складки легли
возле губ и глаз. Он рывком дернул к себе арап-
69
ник и стал набирать его на руку. Рука была
тверда, не дрожала.
Он ударил первым. С резким визгом арапник
рассек воздух и упал на плечи старика. И тотчас же
на его плечах вспухли яркие, как кровь, полосы.
Тело Косты шатнулось и выпрямилось вновь.
Теперь он стал набирать арапник. Немец ждал.
Он был похож на статую—каменно недвижен.
Даже жирная его грудь не подымалась дыханьем.
Коста ударил. Немец сжал зубы, замычав. Из
его разодранной спины от первого же удара
хлынула кровь.
Арапники свистели. Качались тела бойцов,
проливая на траву пот и кровь. В таборе кли-
кушливо закричали женщины. Барин сидел на
траве, закрыв лицо ладонями и бормоча: „Это ж
неслыханно, неслыханно, я не могу этого видеть!"
Тонкий офицер ходил вдоль лужайки и крутил
в пальцах незажженную сигару. А я не сводил
глаз с Косты.
Он ссутулился весь, сгорбился, лицо его было
черно как земля, а борода блестела от пота.
Разодранная, залитая кровью спина дымилась.
Но рука не слабела: все так же резко визжал
в ней арапник, и все так же он метко бил.
Немец начал уставать раньше. Нижняя его
губа провисла вниз, как у бешеной собаки. Он
вскрикивал при каждом ударе тошным тонким
криком и высоко вздергивал плечами. Левой
70
дебелой рукою он опирался о землю. И вдруг
упал лицом в траву, открывая свою изъязвлен-
ную спину, и черный арапник, омоченный в
крови, протянулся на земле, как убитая гадюка.
Крича, барин кинулся к нему. Тонкий офицер
далеко отшвырнул сигару, которую тотчас же,
воровато оглянувшись, поднял кучер Никита
Они подхватили немца под руки и тяжело его
подняли. Немец едва стоял на ногах, и страшно
было глядеть на лицо его, цвета толченого са-
хара, на мокрые губы, с которых стекала слюна,
и на красные, как у кролика, сузившиеся стра-
дающие глаза. Он обхватил за шеи барина и
тоненького немца, и те повели его в дом, а тело
его тяжело повисло на них, словно набитый
мокрым песком мешок.
И голос барина слышался, покуда они не
скрылись за стеклянной дверью:
— Я так этого не оставлю, я буду телегра-
фировать властям в Киев. Кажется, мы живем
еще среди цивилизованных людей!
В большом волнении он не замечал того, что
говорит по-русски.
Мы подняли с земли изувеченного Косту и
бережно перенесли его в кибитку, где он лег
животом на сене. Коста не стонал, но сухое
тело его сотрясалось мелкой частой дрожью.
Женщины стали прикладывать к его спине комья
холодной земли. Он страдал молча. А я ходил
71
По табору й унимал собак, баловавших после
сытного ужина.
Мы впрягли лошадей, но нас еще долго не
выпускали. Солдаты, лица которых стали злы и
хмуры, истуканами стояли у ворот. Челядь тол-
пилась у служб. Наконец вышел на крыльцо
барин в разлетайке с серебряными круглыми
пряжками и без шапки. С ним вышел тоненький
офицер, который теперь курил сигару, и сочный
огонек мутнел в темноте, освещая при затяжке
его синие от бритья щеки и ровно подстрижен-
ные спокойные усы.
Барин облокотился о перила и неестественно
громким голосом сказал:
— Я сожалею, что шутка зашла так далеко.
Но мой великодушный друг просил передать вам,
что вы свободны. Он отказывается от вашей ло-
шади. Он признает, что старик победил. Мне
остается уступить его настояниям. Пожалуйста,
уезжайте отсюда, я не хочу вас видеть.
Он замахал руками, повернулся спиной и ушел
в комнаты. Офицер что-то резко крикнул солда-
там. Ворота медленно и бесшумно распахнулись,
открывая дорогу, пролегшую между двумя рядами
тополей и смутно сереющую в разнеженном свете
звезд. Кибитки загундели колесами и потянулись
через ворота одна за другой.
Коста пролежал в болезни десять дней. А коня
;за восемьсот карбованцев мы продали в-.Полтаве.
72
VIII.	КАТЕРИНА ВЕРНУЛАСЬ
Старый Коста, по рассказу Ивана, провалялся
десять дней, но сам Иван и в две недели не смог
поправиться от побоев. С полей мужики сняли
хлеб и свезли его в риги. Подходил август.
Стояли сухие, ясные желтые дни. В воздухе
плавали паутинки. Иван грустил, сидя в своей
берлоге. Тоска грызла ему сердце.
С Сашкой стряслась в городе беда. Он попался
в краже.
Надо думать, на базаре приметили его черную
круглую фигурку, шныряющую меж палаток и
лотков.
Дело было под вечер; базар, раскинутый на
широком дворе, за каменными рядами, пустел.
Мануфактурщики, жестяники и шорники уже
закрывали свои палатки и подсчитывали дневную
выручку. Весь день Сашке не везло: нынче ла-
вочники были особенно глазасты.
— Чего толчешься тут, чумазый?— кричали
ему не раз. — Проходи, проходи! А то вот я кликну
милицейского!
73
Сашка озлел. Оттого, что озлел, потерял осто-
рожность. В десятый раз проходя базарными
рядами, он заметил на лотке копченые рыбины,
жирные, толстые, с отливающей медным цветов
чешуею.
Эти рыбины раздразнили его голод. Он про-
шел мимо лотка, делая вид, что ищет кого-тс
в толпе. Обернулся и прошел еще раз, поближе
к лотку. Тощий чахоточный торговец ругался
с соседней торговкой, крича:
— Отъезжай, отъезжай, мамашенька, в сторону!
Цельный день ты мой товар застишь, за цель-
ный день рубля из-за тебя, из-за дуры жирной,
не наторговал!
Баба отругивалась, дергая синими круглыми
щеками, и когда они сцепились уже в жаркую,
Сашка боком подошел к лотку, схватил рыбину
за хвост и сунул ее за пазуху.
— Разувай глаза-то, пигалица! — закричала
баба, — звона товар-то твой куды плывет!
Торговец оглянулся, вскинул руками и кинулся
к Сашке, едва не опрокинув лотка. Сашка пустил
ему рыбиной в лицо и, покуда тот отплевывался,
юркнул в толпу. Здесь он кинулся бежать, выпи
сывая затейливые петли, натыкаясь на мужиков
и баб, на городских хозяек, которые подняли
шум.
За собой он слышал крик слабогрудого тор-
говца :
74
— Держи, держи грабителя, держи его, нё
оставлю так!
Он бежал во весь дух. Его хватали чьи-то
руки, и он выскальзывал из них, как угорь. Скоро
он достиг базарных ворот. Торговец гнался за
ним, — по топоту ног Сашка угадал, что вместе
с торговцем гонится еше человек шесть люби-
телей. Впереди была улица, пустынная в этот
час. Сашка кинулся вдоль по ней. Завернул
в первый проулок. Старенькие, серые от вре-
мени и кривые ворота были распахнуты, и Сашка,
не думая, влетел во двор.
Это был постоялый двор, из захудалых, деше-
вых. Несколько телег и новенькая лакированная
бричка стояли под навесом. Двор был пуст. Куд-
латый пес на цепи, с длинной грязной шерстью,
залился лаем, прыгая как полоумный. Сашка
кинулся к телегам.
На одной из них в темном кашемировом платке
сидела женщина. Сашка вскинул на нее пере-
пуганные глаза. Женщина не пошевелилась. Он
не успел разглядеть ее лица, увидел только высо-
кий смуглый лоб и краешек красногубого рта.
Выбирать было не из чего. Он пригнулся и
полез под телегу, забился в дальний угол, заго-
родился чугунком, подвешенным к дну.
И тотчас же с лопотаньем, с криками, с бранью
ворвались с улицы люди. Голоса их были сры-
висты— от бега перехватило дыхание. Сашке
15
было слышно, как бегают они по двору, бессмыо
ленно торкаясь во все углы. Собака осипла от
лаю.
И Сашке припомнилось, как он сидел тогда
в лесу на сосне, а под сосной били батьку. Тупое
отчаянье овладело им. Вот сейчас эта баба крик-
нет им с телеги, покажет, куда забился он. И,
как батьку, будут бить остервенелые люди.
Голос чахоточного торговца закричал:
— Эй, тетка, мальчонка не забегал сюды? Чер-
ный такой, ровно цыган.
Женщина в телеге завозилась. На голову Сашки
посыпалась через щели сенная труха.
Певучий, грудной женский голос откликнулся:
— Мальчонка? Не видала...
— Как не видала? Беспременно должен тута
быть. В этот проулок стрельнул, шельма юркая!
Вор!
— Черный? — спросила женщина спокойно,
словно припоминая.
— Черный, черный! Уши лопухом торчат!
— Видала, видала! — воскликнула женщина,
словно обрадовавшись. — Мимо ворот пробежал,
вдоль улицы! Вот только минуточку, как про-
бежал. Сама видела!
Голос торговца длинно выругался. Ноги мягко
затопали, увязая в навозе. Слышно было, как
люди выбежали на улицу. Орущие голоса их
скоро стихли в отдаленьи.
76
Сашка сидел, притаясь и не смея подать го-
лоса.
Прошло минуты три. Женщина снова завози-
лась в телеге, и снова на голову Сашки посы-
пались трушинки.
Женщина сказала тихо, сама себе:
— Ну, убегли.
И вдруг погромче, ласково:
— Вылезай, паренек. Нету никого. Вылезай,
беги, покуда не вернулись!
Сашка засопел носом и полез на коленках
из-под телеги. Собака успокоилась; теперь она
ожесточенно мордой выискивала блох, жалобно
поскуливая. Вылезши, Сашка отряхнулся. Хоро-
шая баба, не выдала! Смущенно он поднял глаза
и поглядел на нее.
Она скинула с головы кашемировый платок,
который мягкими складками упал ей на плечи.
Длинные волосы ее покрывала желтая старая,
выцветшая на солнце басма. В ушах играли,
сияли, посверкивали стеклянные сережки.
Сашка зажмурил глаза.
И сказал вдруг тихо, чувствуя, как мурашки
бегут по ногам вниз:
— Мать!
Она подалась к нему грудью, схватившись
руками за передок телеги. Черные ее глаза
раскрылись широко. Только сейчас, только сей-
час она узнала его!
77
Путаясь в юбке, она резво, как девочка, спрыг-
нула на землю. Схватила Сашку за плечи, при-
жала к груди. Шептала сквозь слезы:
— Саша. Саша! Вот где нашла! Вот когда
встретила!
Он с суровой ласковостью отвел ее руки и погля-
дел в черные, замутненные слезами, глаза. Злобы
не было к ней. Вернулась! Была она сейчас
близкая, родная, любимая.
— За тобой, за тобой приехала, Сашка, тебя
отыскивала,—говорила она быстро, захлебываясь,
не переводя дух, — как мы ушли тогда табором ...
Коста велел. Боялся Коста, что весь табор поса-
дят в тюрьму. Ведь про вас говорили, что оба
мертвые вы. Уж как я кричала, как горевала,
Сашка, свет ты мой! Волосы на себе рвала,
грудь раздирала в кровь. А в соседнем городе
читали мне в трактире газету. Было написано,
что цыган убит до смерти, а про мальчика ни-
чего, ни слова. И взяла меня тоска, Сашка. Чует
сердце, что живехонек ты. Один, несмышленый,
таишься среди злых людей. Хотела уйти из табора,
Коста не пускал. Что, говорил, мертвых искать,
мертвых земля взяла. А сердце чуяло, что жи-
вехонек ты. Ночью я из табора тайком ушла.
Все на базаре продала, все шали, все платки,
все ожерелья, что мне Иван дарил. Своих денег,
скопленных, порядочно было. Пошла назад пеш-
ком/ тебя искать. Да по дороге сердобольный
78
мужик на телегу взял. За гаданья, за шутки-
прибаутки мои. Подвез, спасибо ему.
— А батька-то жив, — проговорил Сашка вдруг.
— Жив? Где?
Кровь отлила от лица Катерины. Побелела
она, стала белей молока, несмотря на свою смуг-
лоту.
— В лесу он. Скрывается. Нельзя ему сюда—
поймают, судить будут за того коня.
Под вечер, окраиной, они пошли в лес. До-
ждались темноты и шли окраиной, сползшими
к оврагу улочками, заросшими лопухом и черто-
полохом. Уж и Сашке, после сегодняшнего, не
на руку было показываться на людях.
Всю дорогу Катерина плакала.
„От счастья плачет.—думал Сашка, — пускай
ее. Тоже горя без нас хлебнула. Они, бабы-то,
привязчивы “. >
Глядел на нее искоса, и было жаль ее и
радостно, что она идет с ним рядом. Он уга-
дывал, что с ее приходом кончится их лесная
жизнь. Жизнь повернется по-новому. И еще
он знал, что в табор Иван не вернется: в сердце
слишком глубоко вошла горькая обида.
Сашка был прав: в табор они не вернулись.
IX.	ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ РАЗВОЗЖАЕВ
С возвращением Катерины Иван повеселел.
Чего только не делает любовь с человеком! Он
ободрился, окреп, отряхнулся от своей болезни,
как дерево по осени отряхивается от сохлого
листа. Вся хмурь соскочила с него. Обновился
человек и снова улыбнулся жизни.
Прекратились вечерние рассказы о прошлом
житье-бытье. И Сашке не надо уже было воро-
вать на прокорм. Катерина принесла много денег.
Каждое утро сама ходила в город и накупала
всякой снеди. Купила чугунок, ложки, нож, за-
вела хозяйство.
Подымался теперь над соснами легкий дымок
костра.
Чтобы вернуться в табор — о том не было речи.
Откололись от племени. Ни-че-го, и своим умом
не пропадут! Земля велика, и много людей живет
на ней, и много у людей всякого дела.
Самое главное — надо было уходить из здеш-
них мест. Пересчитали деньги. У Катерины их
оказалось столько, что не только можно было бы
80
бестревожно прожить некоторое время, но, при
удаче, и начать барышничество.
Катерина говорила:
— Конокрадство брось, Иван. Жизнь-то, чай,
дороже наживы, а денег и так, торговлей нажи-
вем. Мы теперь от табора отколотые. Нам везде
дорога. В Москву пойдем. В Москве шумно,
народу много, народ там богатый, хлебосольный,
буду ходить по пивным да столовым, гадать буду,
много денег носить. А то в цыганский хор по-
ступлю. Таборные песни петь, плясать. Осядем
там. Мало ль бродяжных цыган по городам осело?
Подумай, Иван. Сашку выведем в люди.
Иван качал головой. Жить оседло — это не его
дело. Привык к скрипу колес, к вольному ветру,
к частой смене мест. Но передохнуть не мешало
бы. Москва мерещилась ему сплошной гулли-
вой бурлящей ярмаркой, куда свозят коней со
всех концев СССР, где коновалы да барышники
наживают легкие и большие деньги, где ловкому
человеку заранее протоптаны тропы к богатству.
Они двинулись в путь ясным золотым днем
осени. Сухой ветер был пропитан запахом поле-
вой горклой полыни. Город проводил их звоном
своих тринадцати церквей, — осиротевшие церкви
звали старух к вечерне. Ходила полями золотая
осенняя тишина.
Они решили дойти до следующей станции и
там сесть на чугунку. Десятиверстный путь пока-
Цыганокая новь,
81
зался им легким, такая бодрость была в теле
и так радостно, свободно сердце.
По дороге зашли в село. Низенькие избенки
как шапки нахлобучили на себя соломенные, бурые
от летних дождей, крыши. Горланили петухи.
На площади стоял трактир с кривой деревянной
вывеской: „Трахтер с чаим“. Они зашли в трах-
тер с чаим. Чистенькая горница была пуста,
столы в ней опрятны, на окошках висели засти-
ранные бесцветные занавески.
Уже усаживаясь за стол, они увидели в углу
престранного на вид человека, который, бросив
локти на стол, шумно тянул чай из блюдечка.
Этот человек был очень внушительного роста,
очень тяжел и очень лохмат. Волосы росли на
нем отовсюду — покрывали щеки от самых глаз,
большие мягкие руки, лезли из ноздрей и ушей.
Цвет их был вороной, матовый.
Гороподобный человек этот пил чай со вздохами:
после каждого глотка шумно вздыхал и прикрывал
глаза веками, которые часто, как бабочка кры-
лышками, трепетали. Чай вогнал его в испарину.
Он скосил карие глаза на вошедших и спро-
сил то ли неодобрительно, то ли ласково:
— Цыгане?
„Уж не знает ли?" — подумал Сашка.
Иван неохотно отозвался:
— Цыгана по обличью видать, что цыган,
Спрашивать лишнее.
82
Лохматый человек вскочил с живостью, кото-
рую трудно было предполагать в нем. Вскочив,
он потопал огромными и толстыми ногами, как
это делают козлы. При этом волосатое лицо его
престранно оживилось, стало похожим на ребячье,
и смех запрыгал не только в глазах, но и в каждой
морщинке, каждой складке кожи. Он как-то боч-
ком, неповоротливо, но проворно подкатился к их
столу, протянул огромную, слегка влажную ладонь
и буркнул:
— Познакомимся. Владимр Николаевич Раз-
возжаев.
Его толстовка из парусины была давненько
не стирана, вся в жирных пятнах, в травяном
соке, потна под мышками. Широкие бумажные
штаны провисли на коленках и забахромились
внизу; из-под них торчали грубые рыжие сапоги.
От всего его медвежьего тела несло запахом
железного здоровья и дальних проселочных ски-
таний.
Кинувшись к своему столу, Владимир Николае-
вич забрал чайники и стакан и перенес их на стол
Ивана. Вслед затем он сел на табурет и просто-
душно оглядел Катерину, Сашку и Ивана своими
карими, немного близорукими глазами.
— Меня не то что человек — кура, и та не ди-
чится, — заговорил он густоватым баском,—чело-
век я легкий, простодушный. Люди сказывают,
что чудаковат. Им виднее. У меня родная бабка
*
83
чистокровной цыганкой была, поэтому-то, надо
думать, у меня к вашей породе такое тяготение.
Вот уж третью неделю как хожу здесь, жена
в Москве ругается. Хожу, толкаюсь по цыган-
ским таборам, приглядываюсь к цыганам, пишу
для них грамматику. Неграмотны вы. И язык
у вас смешанный: есть в нем и греческие, и
болгарские, и сербские, и румынские, и венгер-
ские, и немецкие, и польские корни. А у южных
цыган — у тех ни немецкого, ни польского, ни
венгерского элемента в языке нет. Рассеяла
вас судьбинушка по всему миру и носит, горюнов,
в кибитках. Небось, и сами о себе не знаете,
откуда взялись?
Он засмеялся, фукнул носом. Иван слушал
его все еще настороженно, а Катерина улыбну-
лась—теплая доброта так и проливалась из глаз
Владимира Николаевича. Была в нем ребяческая
душевность, безалаберство какое-то милое.
Сашка поймал горстью муху, сдавил пальцами,
стал обрывать ей крылышки. Владимир Нико-
лаевич растревожился, замахал на него руками:
— Ты это зачем насекомое мучаешь? Больно
ей! Тебя бы так, мошенника! Вот ведь, у него
уж с малолетства есть любопытство к тиранству.
А подрастет, коней будет красть. А почему?
Неужто так уж вороват цыган? Неужто у него
в крови? Да нет, жизнь его изворачиваться
приучила. Ведь с пятнадцатого века, как появи-
84
лось в Европе ваше племя, везде травили да
угнетали вас. Из Франции изгоняли, в Румы-
нии закабаляли, как рабов при государстве,
монастырях и боярах, в Испании так и цыганами
запрещали зваться, запрещали ваш родной язык.
Видели вы на своем веку горюшка!
— Это правильно, — поддакнул Иван, теперь
уже дружелюбно на него поглядывая. — И теперь
нашу жизнь тоже взять. Вот некоторые по городам
осели, повыходили из них лудильщики, корзин-
щики — да разве много таких? Цыган человек
вольный. Его к шатрам тянет, на раздолье. Ска-
зывали наши старики, что при императоре Нико-
лае Первом крепко утесняли цыган, прикрепляли
силком к свободным казенным землям, гнали
в рекрутчину. Да разве цыгана удержишь? Сильно
утесняли цыган. Так то была царская время.
А вот теперь, сказывают, тоже велено нам на
землю сесть, в Сибири где-то отводят земли.
Это при советской-то пролетарской власти! А цы-
ган не хочет; коли ты советская власть, то и дай
цыгану волю, пусть промышляет, чем нравится.
Какой цыган хлебороб, его тянет воля! Вот вы
ученый, видать, человек, обскажите-ка это мне.
Владимир Николаевич стукнул о стол чайником,
расписным, с красными ягодками по боку. Зата-
ращил на Ивана глаза.
— Ты пойми, голубушка, пойми, что вам же
хотят дать покой! Столетия тормошитесь по свету,
85
холодаете, голодаете, через голод да холод это?
порой нечисто живете. Нечесаны, немыты, не-
грамотны. Дети — как волчата. Бабы гаданьем
народ дурачат, тянут деньги, назойничают. Ребя-
тенки воруют. И каждый мужик вам — враг лю-
тый. Разве это жизнь? Ты приглядись, как нынче
Россия живет. Сколько в ней народностей, и
у каждой — своя республика. У татар — своя,
у грузин — своя, у хохлов — своя. На своем языке
говорят, свои газеты издают, сами управляются.
А вы что? Мыкаетесь, как бесхозяйные собаки.
Подумай ты над этим, голубушка, вникни. Я вот
по таборам-то вашим второй год лазаю, разгля-
дел я вас. Хорошее вы племя, даровитое, певу-
чее, ловкое, жизнь мертвой хваткой умеете брать.
Вами-то, цыганами, допреж никто не занимался.
Теперь занимаются, помочь хотят. В Москве вон
три школы открыли для цыганских ребят. Твоего б
жученка туда! Работают хорошие люди по про-
свещению цыган. Ты куда путь-то держишь?
Не в Москву ль?
,Л— В Москву,— проговорил Иван.
— Ну, вот, ну, вот, эва же как отлично! По-
путчики, стало быть. А приедешь в Москву, ко мне
загляни. Дам адресок. Я человек тебе способ-
ный, в цыганской школе ваших ребят учу. Ну,
и пишу о вас статейки там всякие, брошюрочки.
Твоего сынка, может, в люди выведем.
— Ладно,—сказал Иван,—спасибо на помощи.
86
Из внутренней двери вышла толстая бабища
с лицом расплывшимся и веснущатым, со сви-
ными сытыми глазками — хозяюшка. Она поста-
вила перед цыганами два чайника все с теми же
красными ягодками на боках и маленькую розетку
с колотым сахаром. Потом отошла за прилавок,
села на табурет и беспричинно задумалась, глядя,
как прыгают на пыльной дороге беспризорники-
воробьи.
За чаем разговоры пошли сердечные. После
дороги Сашка осовел, потянуло ко сну. Влади-
мир Николаевич Развозжаев шумел, суматошился,
вытирал пот со лба длинным, точно полотенце,
носовым платком. Катерина глядела на него
в упор, он все больше нравился ей. Особенно
он тем нравился ей, что ласково говорил про
Сашку. И казалось, что шумный этот человек,
повстречавшийся им в дороге, сделает все, что
пообещал, — выведет Сашку в люди.
Мухи зудели, ползая по оконным стеклам. По
осени были они злющие, кусались. Бабища взды-
хала за прилавком, слипались ее свиные глазки.
Среди этой ленивой тишины еще долго бухал
голос Владимира Николаевича, когда вдруг мимо
окон трактира беспокойно пробежали люди и -
послышались отрыристые крики:
— Пожар! Горим! Горим!
X.	ГИБЕЛЬ ИВАНА
Все, кто был в трактире, выбежали на улицу,
даже толстая бабища перестала греметь чашками
за прилавком, высморкалась в платок, раскрыла
губошлепый рот и грузно побежала за всеми,
напуганно крестясь.
Колокол бил часто, не переставая. Сначала
звонили в маленький, сторожевой, потом, когда
влезли на колокольню, ударили в набат. Голос
набата был густ, тревожен, зловещ, будто выго-
варивал: по-мо-ги-те!
В конце улицы, как свеча, горел двухэтажный
деревянный дом. Он стоял на отлете, разделен-
ный с соседними избами большим яблонным
садом. Нижний этаж его был крашен голубой
небесной краской, а верхний обит белой некра-
шеной тесиною. Пожар, видимо, начался с ниж-
него этажа. Огонь бушевал в комнатах, и через
окна было видать, как он гуляет там в ярости
и буйстве. Уже дымились подоконники в верх-
нем этаже. Трещали и гулко лопались бревна.
Жар не позволял близко подойти к дому.
88
Со всего села сбегался народ. Хлеба убрали,
народ был дома. Мужики бежали, глухо топая
босыми ногами, бабы подняли по избам тонко-
голосый тошный вой. Соседи уже вытаскивали
из изб тяжелые деревянные сундуки, выводили
с дворов упирающийся скот. Вся улица напол-
нилась криками, бранью, женским плачем, рас-
терянной и жалкой суматохою.
Из полуразрушенного сарайчика, на котором
висела доска: „пожарная депо", выкатили две
бочки и повезли их на себе, дружно взявшись
за оглобли. Вода выплескивалась на ходу из
незакрытых отверстий, оставляя на пыли дороги
черные мутные пятна. Ребята, кто помоложе,
резво прокатили насос.
Обитатели дома сидели на улице на длинном
красном складне, который только и успели вы-
нести второпях. Широко раскрытыми, полными
ужаса, глазами глядели они на дом, туда, где
огонь жадно пожирал их добро, их кров, их до-
статки. Семья была большая, многодетная. Тол-
стая баба, молодая еще, с краснощеким, но
иссера-белым у висков лицом, держала в руках
грудного младенца, закутанного в одеяльце из
Цветных лоскутков. Руки ее прыгали, вся она
тряслась крупной дрожью, слезы текли из ее
глаз молчаливо и покорно. В ноги ее уткнулись
старшенькие, погодки. Старуха в черной кофте
крестилась за ее спиною, истово и крепко при-
89
Жимая ко лбу, грудй и йлечаМ свои иссохшие,
корявые как сучья, бессильные от старости персты.
Старшие дети молча сидели на земле.
Хозяин, ширококостный, крутогрудый мужик
в дерюжной рубахе, плисовых штанах и вален-
ках, быстрыми шажками бегал вдоль горящего
дома. От жара лицо его было налито кровью, и
по-сумасшедшему блистали черные вытаращен-
ные глаза. Он бегал, воздевая руки, как завод-
ная кукла, выбрасывая их вперед и вдруг при-
жимая к груди. Приплясывал и раздирал рот,
и было похоже, что он смеется. Он бегал взад
и вцеред, кидаясь к дому. Жар, треск горящего
дерева, едкий дым отбрасывали его. Он кричал
тогда ломким голосом, шаря по толпе шальными
своими сумасшедшими глазами:
— Ратуйте, ребятки, ратуйте! Мои крестьян-
ские труда горят! Мои крестьянские мозли горят!
У бочек с остервенением качали насос. Моло-
денький паренек с кишкою подбежал к дому,
тонкая и не сильная струя била из кишки в окно.
Гул голосов усиливался.
Тогда, покрывая весь этот бестолковый шум,
прогремел бас Владимира Николаевича:
— А ну, ребята, дружней за дело! Берись за
топор! Ломай забор! Дома не отстоишь, эва как
чешет! Гляди, на избы не перекинулся бы!
Он расстегнул толстовку, и теперь была видна
его широкая атлетическая грудь, густо заросшая
90

вороным матовым волосом. Ветер отнес в сторону
его лохматую спутанную бороду. Он вырвал у
соседа колун и первый побежал к забору. Под
могучим ударом затрещали тесины. Мужики ки-
нулись за ним.
Дом горел, как фонарь. Огонь не проник еще
на крыльцо, откуда взбегала на верхний этаж
деревянная боковая лестница, но из двери валил
клубами густой синий дым. Скоро едкие, жаля-
щие язычки огня заскакали по крыше. Они воз-
никали и вновь пропадали в дыму, и вдруг раз-
горались пуще. Со стороны двора с грохотом
рухнул потолок. Сноп искр, фонтан торжествую-
щего огня взлетел к небу.
И здесь, пронзительно врываясь в шум падаю-
щих балок, раздался голос толстой бабы:
— Машка где? Тама Машка, тама, в дому!
Она швырнула грудного ребенка на колени
бабки, отбросила детей, вскочила наземь. Просто-
волосая, в сползшей с круглого плеча кофте,
глядела на огонь безумно. И вдруг закружи-
лась, как бесноватая, кинулась к толпе, упа-
ла перед ней на колени, хватала мужиков за
сапоги.
Резкий рыдающий голос ее раздирал сердце:
— Машку спасите! Все отдам! На всю жизнь
себя закабалю!
От нее хмуро отодвигались мужики. Загово-
рили глухо, невнятно. Глаза всех поднялись
92
туда, ко второму этажу, где, среди огня и дыма,
осталась трехгодовалая Машка.
Кто полезет в огонь? Кому не дорога жизнь?
Мужики гомонили глухо и шаг за шагом отсту-
пали от нее. А она каталась в их ногах, не помня
себя от крика, от отчаянья, и волосы ее, разме-
тавшись, подметали дорожную пыль.
Катерина обернулась в испуге: Иван, плотно
сжав губы, снимал с себя пиджак. Лицо его было
сердито, темно. Глаза закруглились.
— Что ты? — кинулась Катерина, боясь угадать.
Он молча отвел ее руку. Ладонью провел по
волосам. Он не видел ее. В расширенных зрач-
ках его отсвечивал огонь.
Толпа
по ней,
И вдруг, молча, со сжатыми губами, наклонив
голову, Иван бросился к дому. Он бежал широ-
кими, прыгающими шагами, голубая крапчатая
рубаха вздулась на его спине пузырем,
подалась, 'стихла, глухой стон прошел
как ветер.
Кто-то вскрикнул:
— Куда ты? Сгоришь!
Иван не оглянулся. Только на минуту
зился перед крыльцом, порывисто сдернул рубаху.
Открылось его черное худое тело с выпирающими
лопатками, похожими на крылья, с несошедшими
5ще следами побоев.
Он кинул рубаху наземь, глубоко вобрал воз-
дух и бросился по ступенькам в коридор. Сту-
остано-
93
пеньки прогнулись, заскрипели под тяжестью
его тела.
И дым сокрыл его из глаз.
Толпа молчала. Как сахар была бледна Кате-
рина. На этом бледном ее лице четкой линией
пролегли страдальческие губы. Она оперлась о
Сашкино плечо. И он чувствовал, как цепко и
остро впились в его плечо материны пальцы.
Владимир Николаевич бросил колун на землю.
Стоял встрепанный, страшный, похожий на ле-
шего, лохматые брови шевелились над его глазами.
Прошла минута. Толпа молчала, затаясь. Эта
минута была длинна, как час.
И еще прошла минута.
Огонь трещал. Вздох ужаса прошел по толпе:
огонь ворвался на лестницу. Весело и бойко за-
прыгали огненные языки по ступеням.
Кто-то глухо проговорил:
— Теперь шабаш! Нет ему обратной дороги.
Иван показался в окне. Штаны его дымились,
и страшные багровые ожоги покрывали полосами
плечи, грудь, живот. Он держал в руках девочку,
волосы ее тлели. Иван поднял руку.
И здесь рухнула крыша.
Катерина помнила свой крик. Это не чело-
веческий был крик: закричало сердце, разорван-
ное ужасом. Остальное ушла из памяти ее. Была
темнота, гул в ушах, мертвое каменное забытье,
похожее на смерть,
94
Когда она открыла тяжелые, не повинующиеся
веки, была ночь, на деревянном столе чадила
керосиновая лампочка, стекло покрыто было ко-
потью. Она узнала чистенькую зальцу „трахтера
счаим“. Владимир Николаевич, в одном исподнем,
ходил вдоль стены, бухая по полу сапогами.
Чудовищная тень ползала за ним по стене. Ка-
терина хотела приподнять голову, но не хватило
сил. До слуха ее дошел визгливый придушенный
плач: плакал Сашка, сжавшись клубочком на
некрашенной лавке, под образами.
Она поняла, что все кончено, что Ивана нет,
Кван не придет, не засмеется
пом своих блестящих веселых
погиб под рухнувшей крышей,
отчаянье залило ее сердце. Но
лежала неподвижная, глядя
ей в глаза оска-
зубов, что Иван
Тупое, безгласое
она не заплакала,
застонала. Она
[мо перед собой, в потолок, на ровных теси-
которого спали
Иван, то умрет
может быть, что
и, может быть,
осенние ленивые мухи.
|ришло в голову, что раз умер
1 она, Катерина, что иначе не
нею вместе умрет и Сашка
обрый Владимир Николаевич.
Эта мысль принесла ей облегчение и успокоила
е. Она устало закрыла глаза. Она забылась.
Нервное потрясение разрядилось тихим сном без
новидений.
Когда Катерина проснулась, был день, с улицы
оносился докучный скрип колодезного журавля,
95
который напоминал о жизни, о работе, о трудовьл
деревенских буднях. Катерина приподняла голов)
и огляделась. Занавески на окнах были задернуты
и на них играло солнце. Сашка спал на ска
мейке, раскрыв рот. Владимир Николаевич, сидя
прислонился к стене. Глаза его были закрыты
лицо распухло и казалось постаревшим. Нельз$
было понять, спит он или просто устал от бес
сонной ночи и поэтому жмурится.
Катерина окликнула его голосом, которой
сама не узнала—так он был слаб, дрожлю
и деревянен:
— Владимир Николаич, спите ли?
Он тотчас же вскочил, громыхнув табуретом
который закачался, но устоял на ножках. Кате-
рина увидела его встревоженные глаза, как бь
посветлевшие и обесцветившиеся за ночь. Эти
глаза с конфузливой, немного смешной ласкок
остановились на ней. Потом он затопал ногами
заулыбался, зашумел:
— Те-те-те, очнулась, очнулась, раскрасавица
голубушка моя! Очнулась, те-те-те! Ничего, ни-
чего, против рожна не попрешь, вот у мен*
давеча, в двадцатом году, сынишище от тифе
помер. Здоровенный был сынишище, пяти от
роду годков. Помер сынишище, тут уж плачь н(
плачь, рыдай не рыдай, а сынишище-то — ау!
Он понял, что не мастер утешать, смущение
зафукал носом и молча заметался по горнице
96
'ут он заметил, что бегает в одном исподнем
астеснялся, пошел шарить по лавкам, отыскивая
итаны и толстовку, обозвал себя в сердцах
рижды: „эка, дурень, дурень, дурень!"
Отыскав платье, загородился от Катерины
толом и, сопя, фукая носом, стал одеваться.
)деваясь, говорил:
— Цыганы — вот это народ, цыганы — это на-
юд! Орлы! Ястреба! Цыган ежели и уворует,
ак лихо уворует, с кандебобером! Погоняли бы
'ак, как цыгана гоняли по всему свету, потра-
или бы так, поулюлюкали б тебе, и ты воровать
)ы пошел! И угодник божий, святой-рассвятой,
‘оже воровать бы пошел! Всю бы святость рас-
’ерял, как пьяница — разум. А вот ты помереть
умей как Иван. Вот ты в огонь кинься за
;евкой. Вот это цыган! Лихо помер! Отчаянно
омер, с кандебобером!
Вошла толстая баба, поглядела, спросила:
Чай-то станете пить? И как с цыганом
энтим... хоронить-то его как? Попа у нас три
ода нет, запечатана церква, одни колокола ви-
ят. Третий год бьемси, ищем попа. Не нахо-
ится. Перевелась в Расее духовная званья.
— Ладно, ладно, похороним, —замахал на нее
уками Владимир Николаич. — Где он лежит?
— А там, у пожарища, и лежат оба: цыган
1 младенчик безвинненький. Ему, цыгану-то,
а младенчика все его басурманство со счету
97
7 Цыганская новь.
скинет господь. Лежат че-орные, ни лица, ни
телес, одни головешки.
Девочку погоревшие хозяева решили везти з?
двенадцать верст, в село, где был поп, а Иван?
похоронили здесь же, на старом запущенно*
кладбище, заросшем рябиной, травой и свинуиг
ками. Катерина была как неживая: двигалаа
и не чувствовала тела. Сашка присмирел.
На погребенье собралось все село. Старик*
крестились, баба, мать Машки, причитала пс
Иване, как по родном. То, что было Иваном -
страшное, спаленное, похожее на обгоревши*
ствол дерева тело его перенесли на кладбище
в рогоже и завернули в эту рогожу, потому чтс
в селе не было гробов. Стояли засушливые дни.
земля была тверда, могилу выкопали неглубокую.
На рябине пивикала трясогузка. Когда обернутое
в рогожу тело Ивана опустили в могилу, мужики
поснимали с голов шапки.
Солнце, клонящееся долу, играло в рябиновой
листве, в спутанных, стриженых скобкою му-
жичьих волосах, на розовых гладких и круглых
лысинах. Земля глуховато зашуршала о рогожу.
И тогда Катерина закричала.
Ее крик был долог, высок, отчетлив среди клад-
бищенской этой запустелой тишины, и сгас мед-
ленно, как гаснет на заре дальний заводской
гудок. Руками она схватилась за грудь, губы ее
посинели. Сашка поддержал ее. Но глаза Кате^
98
зины были сухи. И когда Владимир Николаевич
гревожно глянул в эти глаза, он понял вдруг,
1ТО улыбка ушла из них надолго, быть может—
навеки.
Вечером они трое сели на московский поезд:
зни были попутчики.
XI.	НОВЫЙ ГОРОД, НОВЫЕ люди
В Москве Сашка притих. Ошеломила уличная
суетня, грохот колес по булыжникам, шум, говор
и смех. На Каланчевской площади они долго
стояли, поджидая трамвая. Наконец подошел
битком набитый вагон с кружочком „8“. Влади-
мир Николаевич схватился за ручки, поднажал,
приподнялся. С площадки на разные голоса за-
ругались потные, злолицые люди:
— Вы, гражданин, как если бы медведь, такое
невникание к людям!
— Прет, как слепой, как ровно бы танк,
извиняюсь!
— Такому тяжелому человеку надо два билета
брать: за двоих такой занимает место.
— А ну, голубушки, не взыщите, — пригова-
ривал Владимир Николаевич, протискиваясь, и
Катерина с присмиревшим Сашкою легко про-
тискивались за его спиной.—Матушка меня таким
родила, ее вина, на меня не гневайтесь
Посапывая волосатым своим носом, он схватился
за ременные поручни. Вагон со скрежетом колес
100
двигался. Замелькали в окнах вывески, тротуар-
ные тумбы, текущая вдоль улиц толпа.
Владимир Николаевич повез своих гостей к себе.
Жил он у самой Сухаревки, в начале третьей
Мещанской. Сухаревка гомонила с раннего утра,
здесь толкались толпы, пестрели палатки, шум
не стихал до темноты. Владимир Николаевич про-
вел гостей через толпу, рассекая ее плечом,как
бык моста рассекает лед в половодье. Они вошли
во двор, залитый раскисшим на солнце, извет-
шавшим асфальтом. Двор был полон детворы,
грязен, пропитан мерзким запахом черных лест-
ниц.
Старьевщики, тряпичники, стекольщики завы-
вали тут сиплыми голосами, гулко отдававши-
мися в колодце из каменных стен.
Катерина молча шла вслед за широкой спиной
Владимира Николаевича. Она была подавлена всем
пережитым, угнетена, кипящая жизнь города
проходила, не задевая ни глаз, ни ушей ее. Только
Сашка бойко шнырял вокруг любопытными, бес-
покойными глазами.
Они вошли в мрачный загрязненный подъезд;
Владимир Николаевич позвонил.
Дверь тотчас же с визгом растворилась — она
Зыла на болту — и сухенькая маленькая женщина
' горестным недоумением всплеснула руками.
Женщина была так худа, что белая ее кофточка
вкладками спадала с плеч. У нее были большие
101
светло-желтые глаза, птичий носик, лицо ее было
наспех и неряшливо припудрено.
— Супруге почтение! — прогудел Владимир
Николаевич проказливым басом. — Из долгих ски-
таний, с опасностью для жизни сопряженных, но
плодотворнейших, воротиться имею честь!
— Где ты был, где ты был? — быстро и зады-
хаясь проговорила женщина, все еще держа у
груди молитвенно сложенные руки.—Ничего не
писал, я уж панихиду по тебе собиралась зака-
зывать попу! И кто это с тобой?
— А это, мать моя, цыганка и цыганенок, мои
друзья и попутчики.
Желтые глаза ее недружелюбно остановились
на Катерине, потом на Сашке. В ее взгляде был
холодок и неприветливое удивленье.
Владимир Николаевич басил:
— Что ж ты стала, Марья Петровна, как
солдат на карауле? Дай же нам самоварчик с
дороги, булочек, колбаски, все, что нужно про-
голодавшемуся и уставшему человеку.
Марья Петровна молча посторонилась, и Влади-
мир Николаевич прошел в комнату, ведя за собой
Катерину и Сашку. Они слышали, как она вор-
чит за дверью: „вечные у тебя, Владимир Нико-
лаевич, выдумки, понавел грязных цыган, а у нас
всего одна комната, и денег осталось до конца
месяца десять рублей‘\
Потом она закричала:
102

— Да хоть умойся ты, наказание моё, один
раз, поди, в году моешься!
Владимир Николаевич снял свою пропыленную
толстовку и покорно начал фыркать у жестяного,
с визгливым стерженьком, рукомойничка. Кате-
рина села на диван, сложила на коленях руки и
равнодушно, без интереса, огляделась. Комнатка
была узкая, длинная, об одно окно. На окне, в
клетке, пела желтоперая птица: кювик! кювик!
По истрепанной, случайной обстановке было
видно, что люди эти живут небогато.
Вскоре на столе появился медный самовар,
хлеб, колбаса — словом, все, что Владимир Нико-
лаевич требовал. Уселись за стол. Самое ж стран-
ное было в том, что желтоглазая крикливая
Марья Петровна оказалась женщиною души
добрейшей. Такие люди частенько встречаются
на свете: по виду шумливы, сердцем широки.
Владимир Николаевич рассказал тут же, что
изыскания его закончены, что им составлен чер-
новик цыганской грамматики и собраны богатей-
шие материалы по изучению быта русских цыган.
Нужно засесть за стол, все это обработать и
тотчас же издать. При этом он топотал ногами
и шумно, по-ребячьему, радовался.
На ночь гостям постелили на полу. Катерина
спала плохо. Едва дрема касалась ее век, как
вставало перед глазами искаженное предсмертною
мукой лицо Ивана, треск огня, звучал в ушах
104
крик Сашки. Думалось о жизни, о таборе, о сте-
пях. И то, что ждало ее впереди, представлялось
смутным, неопределенным. Сейчас она с особен-
ной остротою понимала, чем был для нее Иван:
твердой рукою, на которую можно положиться.
Она забылась сном только под утро.
Когда проснулась, Владимира Николаевича уже
не было. Убежал в город, потонул в Москве.
Марья Петровна с грубоватой лаской напоила
их чаем, говорила, что жизнь в Москве трудна,
нетрудовому человеку отчаиваться нечего. Были б
люди, которые смогут и захотят помочь.
Владимир Николаевич вернулся к обеду, шумли-
вей обычного, сказал, что все идет хорошо, что
он уже видел нужных людей, и нынче же к
вечеру Катерине нужно явиться в хор на пробу
голоса. Главное — не робеть.
Как он только сказал это: „не робеть", так
Катерина и оробела.- Привычная бойкость тут
же покинула ее. Она молчала всю дорогу, когда
они ехали с Владимиром Николаевичем по людным
беспокойным улицам в автобусе, который так
подкидывало, что пассажиры не успевали гово-
рить друг-другу „извиняюсь!". Владимир Нико-
лаевич пробовал ее разговаривать. Это не удалось
ему.
— Ну ж, ты, голубушка, — пробасил он сокру-
шенно,— нельзя ж так прокисать, не на рас-
стрел же тебя везу!
105
И тут же громоподобно заговорил с незнакомым
соседом о европейской политике, которую не
одобрял.
Приехали в большой подвальный ресторан на
Арбате и прошли меж полупустых столиков в
артистическую. Хор еще только собирался. На
стульях, вдоль стен, накрытые цветными шалями,
сидели цыганки, молоденькие и старые, которые
оглядели ее недружелюбно. Городская жизнь от-
ложила на них свой отпечаток, уже никакой
полевой дикости не было в них, от всех пахло
духами, все улыбались заученно.
Под их взглядами Катерина съежилась.
Подошел старый цыган с гитарой. Он был в
сюртуке, в крахмальной манишке, седеющие его
волосы были тщательно расчесаны щеточкою. Он
сказал Катерине что-то ласковое, она подняла
на него глаза, и вдруг он необычайно понра-
вился ей.
У него было желтое опухшее лицо—'видно,
крепко запивал в молодости — сивые, криво ра-
стущие и заползающие в рот усы, развеселые
непристальные глазки.
-----Вона какую кралю отыскал нам Владимир
Николаевич,—сказал он и дернул пальцами по
струнам.— Да ты еще дичок! (Всех на свете он
величал на „ты".) Ничего, обвыкнешь, о б го-
роду еш ься. Какие романсы умеешь петь? „Про-
хладу" умеешь?
106

Но оказалось, что Катерина умеет петь только
таборные вольные песни. Она оправилась от
смущенья и верным, гибким, послушным ей го-
лосом пропела под гитарный звон первую песню,
пришедшую ей на ум. Голос у нее был сильный,
грудной.
— Еще! — засияв глазами, попросил гитарист.
Владимир Николаевич в радости протопал ногами.
Катерина спела вторую песню.
Цыганки окружили их. Они показались ей на
этот раз приветливыми. Она едва успевала от-
вечать на их расспросы.
— Запишись в союз,---сказал гитарист.— И
выходи сегодня с нами на эстраду. Отдельно
петь не будешь, а хору подтянешь. Займусь
тобой.
Катерина осталась, а Владимир Николаевич
потряс ее за руку так сильно, что она помор-
щилась от боли, потоптался и побежал к двери.
Дверь яростно захлопнулась за ним. И ей невольно
подумалось, что чудаковатому этому человеку
Москва так же знакома и близка, как знакомы
и близки ему полевые проселки, рощи, солнце,
облака.
Вместе с толпою цыганок Катерина выходила
в этот вечер на эстраду, садилась на некраше-
ную табуретку и пела вместе с хором. Ресторан-
ный зал был дымен, чаден, густо набит публикой.
Она чувствовала себя здесь плененной птицей.
108
Ее давила тоска. Но с этого вечера по-город-
скому обернулась ее жизнь. И она сказала себе:
„Моя жизнь кончилась. Буду жить для Сашки “.
В чаду ресторанной залы каждый вечер она
пела песни, и красила себе губы, как и ее то-
варки, и улыбалась столикам, как и они. На
афише писали о ней: Катя Семенова. И те, кто
сидел за столиками, вряд ли думал о том, что
ее красивые песни/ от которых тревожится и
плачет сердце, она поет не для них, • не для
себя, — она пела свои красивые песни, от которых
сердце плачет и тревожится, для своего чумазого
цыганенка, для Сашки, и для того, чтобы он
стал человеком.
XII.	И НОВАЯ ЖИЗНЬ
Под шум и гомон московских улиц погнались,
побежали дни. День за днем, неделя за неделею,
прошло два месяца. Над башнями Кремля похо-
лоднело небо, иссиня-серые тучи все чаще
стали скрывать солнце, шли дожди, блестели на
мостовых текучие лужи.
Катерина и Сашка попривыкли к рядам камен-
ных домов-мешков, к людской сутолоке и улич-
ному гаму, обгородовались — как говорил Кате-
ринин гитарист. С помощью’ этого гитариста
нашли они в цыганской слободке, за Бутырками,
маленькую темную комнатенку. В ней Катерина
принялась хозяйничать. На стенах, оклеенных
грязноватыми обоями, повесила свои цветные
шали. В стекле керосиновой лампы появился
бумажный, ало-красный цветок. Пол всегда был
выметен чисто.
Здесь, в слободке, жило много осевших цыган,
были среди них рабочие, хористы, мелкие тор-
говцы. Были и темные люди, которые пропадали
ПО


по неделям и возвращались либо обдерганные,
захудалые, злые, либо в новых сапогах, крикли-
вые, с кошельками темных денег. И тогда чаете
случались драки и буйства, трещал тогда в сло-
бодке милицейский свисток.
Катерина продолжала служить в цыганском
хоре. Хор кочевал из ресторана в ресторан, из
пивной в пивную. Зарабатывала она хорошо.
Одела Сашку во все новенькое. Часто ходила к
Развозжаевым, шепталась с Марьей Петровной,
откладывала деньги на Сашкино ученье. Влади-
мир Николаевич днем пропадал в городе. Дела
у него всегда было пропасть. Но и здесь, в
Москве, был он грязен, нечесан и восторжен
как дитя.
Осенью Владимир Николаевич повел Сашку в
школу. Школа помещалась далеко, на Таганке.
Сашку встретил гомон детских голосов, юркие
цыганские глаза, смуглые, как глина, лица.
Маньки, Катьки, Таньки, Егорки, Сашки, Петьки
собрались сюда со всей цыганской Москвы.
Дичась, Сашка рассматривал высокие стены,
увешанные географическими картами, портретами,
картинами, уставленные партами широкие ком-
наты, полы с непривычным блеском. Он испу-
ганно поглядывал на Владимира Николаевича,
который, топоча ногами, бегал здесь по комна-
там, задевая плечом за стены и двери, и дети о
визгом висли на нем.
11?
Первый урок Сашка просидел молча. Он еще не
онимал, что здесь, в этих стенах, откроется ему
новый чудесный мир — мир человеческого знания.
Прошли годы. Одним бодрым февральским днем
я, автор этого рассказа, зашел к своему давниш-
нему приятелю Владимиру Николаевичу Развоз-
жаеву. Я прошел знакомым асфальтовым двором,
покрытым теперь настом рыхлого искрящегося
снега. На воротнике своей шубы, на плечах и
на шапке я принес запах некрепкого морозца.
Мне открыла Марья Петровна. Хозяина не
было дома, и долго сидели мы с нею возле са-
мовара, ведя те милые московские речи, которые
ведутся за самоваром только в Москве, где ка-
ждый дом дышит исконным хлебосольством. Вла-
димир Николаевич пришел поздно, когда на окнах
задернули занавески и на столе появилась
Его приход был по обычаю шумен.
— Те-те-те! — закричал он стихийным
басом, скидывая тулуп с плеч (зимою он
гулуп), — кого вижу, голубушка ты мой!
Подбежал резвящимся слоном, затопал по полу
чогами и кинулся целоваться. Его мокрые от
снега лохмы смочили мое лицо. И дальше все
было, как и следовало быть в этом доме: Марья
Петровна горестно всплеснула руками, сделала
страшные глаза, накинулась на бедного Влади-
мира Николаевича:
лампа.
своим
носил
1 3 8 Цыганская новь,
113
— Как ты грязен, как грязен, поглядите же
на него! Может быть, ты сегодня чистил трубы?
Иди сейчас же к рукомойнику и не разговаривай!
Стой! Садись на стул!
И, когда Владимир Николаевич покорно шлеп-
нулся на затрещавший стул, она взяла с туалет-
ного столика огромный поповский гребень и
стала расчесывать его спутанные, беспорядочные
волосы.
Он же, мотая головой, не переставал кричать мне:
— Сашку, цыганенка, помнишь? Катеринина
сына? Вот голова, о-рел! Я вот тебе, голубушка,
расскажу... оставь мои волосы, Марьюшка, рас-
чешешь на ночь, они к ночи-то не убегут!
Он порывисто вскочил, кинулся к тулупу,
вынул из тулупа маленькую книжонку, ткнул мне
ею в лицо. Я увидел хорошо изданную, в синей
обертке, книжку; на обложке были изображены
кочевые цыганские кибитки. И вверху, над ри-
сунком, надпись:
„Цыганские народные песни. Собрал Александр
Семенов. С пояснительной статьей Владимира
Развозжаева “.
Я понял. Александр Семенов — это был Сашка,
пятнадцатилетний Сашка, любимый Владимира
Николаевича ученик. Я взглянул на Владимира
Николаевича. Карие глаза его сияли. На поднятых
улыбкою щеках весело поднялись вороные лохмы.
Он рассказывал о том, как все лето они с Сашкой
Л4
юЧевали по Украине, пб Кубани, доходили до
/рала, собирая песни бродячих цыган. Он бре-
дил Сашкою, как сыном. И, мечась по комнатке,
he уставая кричал:
— С такой головой всю цыганщину перевер-
нуть можно! Через вуз проведу! Ученым книго-
едом сделаю! Ты вот вспомнишь, вспомнишь—его
имя цыгане будут передавать из поколения в
поколение! Он двинет грамоту в самую их гущу,
расшевелит, разбередит вековую темноту! Уви-
дишь, голубушка мой!
Я спросил:
— А Катерина где?
— Катерина? Катерина, брат, нынче знаме-
нитость. Поет. И не какие-нибудь финтифлясы
гам, а настоящие, подлинные таборные песни,
в которых все их кочевое раздолье вложено.
Вот как обернулась их жизнь!
Вскоре, на концерте, мне довелось видеть
Катерину. Красота ее расцвела буйно за эти два
года. Ее тело было стройно, глаза глубоки и
цремучи, походка мягка. От дикарки ничего не
осталось в ней.
Ничего, кроме сердца. Я понял это с первым
звуком ее большого голоса, который стал богаче,
гибче и глубже. Но песни ее, как и прежде, пахли
степным ковылем, раздольным ржаным горизонтом
и пеплом костров. Ее песни хватали за душу.
Ее песнями пело целое племя.
♦	115
На том же концерте, в толпе, я видел Сашку.
Он очень вырос, возмужал, говорил спокойным
баском. Серьезный взгляд его глаз запал в мою
память. Как знать, быть может прав добрый
Владимир Николаевич, и Сашка-цыганёнок не
уронит его шумливо-восторженных надежд.
ОГЛАВЛЕНИЕ
I. Катерина.......................
И. Табор кочевой ..................
III.	Лихое дело....................
IV.	Самосуд в лесу...............
V.	Лесная берлога.............•	. .
VI.	Рассказ цыгана . .............
VII.	Рассказ, продолжается.........
ПП. Катерина вернулась.............
IX. Владимир Николаевич Развозжаев
X. Гибель Ивана.............  .	. .
XI. Новый город, новые люди . . . .
XII. И новая жизнь . , . ..........
Стр.
3
11
17
25
35
49
59
73
80
88
100
110


'Ш
||^ ^НЙС!
14Ж


ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА —ЛЕНИНГРАД
ПРОЧТИТЕ И ДРУГИЕ КНИГИ
А. ДРОЗДОВА
ВНУК КОММУНАРА
ПОВЕСТЬ
Рисунки В. Бехтеева
Стр. 279.	Ц. 1 р.
Приключения французского мальчика, попадающего в чер-
номорские порты в период гражданской войны. Мальчик ак-
тивно участвует в восстании французских моряков и геройски
умирает.
НЕУЛОВИМЫЙ
ПОВЕСТЬ
Рисунки В. Бехтеева
Стр. 150.	Ц. 90 к.
Похождения клоуна Тампио, его приемной дочери Евы
и дрессированной обезьяны Джо в Германии, в эпоху восстания
спартаковцев.
Продажа во всех магазинах и отделениях Госиздата
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА-ЛЕНИНГРАД
БИБЛИОТЕКА МОЛОДЕЖИ
Богданов, Н. — Вечера на Укомовских столах. Герой
Быляга. Первый заяц. Лодка. Последний вальс.
Дело Серафима Жеребцова. Стр. 120. Ц. 45 к.
Громов, М. — За крестами. Повесть. Стр. 144. Ц. 70 к.
Гумилевский, Лев. — Ткачи. Роман. Стр. 205.
Ц. 70 к.
Ермилов, В. — Против мещанства и упадочничества.
Стр. 76. Ц. 45 к.
Зюйд-Вест (Е. Вывалов). — На «Потемкине». Рисунки
В. Доброклонского. Стр. 84. Ц. 50 к.
Клязьминский, Н. — Гитара. Стр. 125. Ц. 45 к.,
в папке 55 к.
Ль во в-Марсиан ин, П. — Пресня. Повесть. Стр. 207.
Ц. 75 к., в папке 90 к.
Насимович, А. — Грозные дни. Повесть. Стр. 84.
Ц. 25 к.
С к р ы п н и к, Лев. — Золотое детство. Рассказы. Ри-
сунки А. Баранского. Стр. 112. Ц. 70 к.
Стивенсон, Р. — Берег Фалеза. Записки торговца.
Стр. 80. Ц. 20 к., в папке 30 к.
Тришин, Н.— Разорванная паутина. Повесть. Стр. 60.
Ц. 30 к.
Хаггард, Райдер. — Доктор Терн. В обработке Л. и
О. Брик. Стр. 120. Ц.ч35.
Продажа во всех магазинах и отделениях Госиздата
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА- ЛЕНИНГРАД
ВАЛ. ТИХОНОВ
НА БЕРЕГУ
РАССКАЗЫ
Стр. 78.	Д. 40 к.
Шесть интересных и завлекательных рассказов из
жизни кавказских ребят. Автор дает яркие детские образы
в условиях летней южной жизни. Здесь и мальчик-чистиль-
щик сапог, Ахмет, эксплуатируемый пьяницей-отцом, здесь
и беспризорные, переезжающие с курорта на курорт, це-
пляющиеся за вагоны и погибающие под ними. Рассказы
колоритны и действенны. Живой язык. Знание природы
и быта юга.
'	А. БУТКЕВИЧ
СРЕДИ ГОР
Рассказы из жизни народов Закавказья
Стр. 88.	Ц 50 к.
Пять рассказов: «Муша» — о том, как маленький но-
сильщик Каймас (курд) стал пионером; «Смена» — как
15-летний Вано (гуриец) и его товарищи-комсомольцы от-
крыли заговор против советской власти; «Экспедиция» —
как комсомолец Шалико поехал в глухие селения Хевсуретии
и познакомился с бытом и жизнью этой народности. И
другие рассказы о жизни, нравах и обычаях разных народ-
ностей Закавказья.
КОНСТ. ФЕДИН
АБХАЗСКИЕ РАССКАЗЫ
.	Рисунки К. Эрбштейна
Стр. 28.	Ц- 35 к.
Продажа во всех магазинах, киосках и отделениях Госиздата
60 коп.
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД
А. КОЖЕВНИКОВ
ЧЕЛОВЕК-ПЕСНЯ
Стр. 173*.	Ц. 1 р.
Лапландия. Постройка Мурманской дороги, где лопаре-
нок сталкивается с русской семьей и едет в Россию. Через
несколько лет он возвращается в Лапландию, чтобы напи-
сать правду о своей стране.
Н. ДМИТРИЕВА
НА ГОРЕ КОЙВИСТО
Стр. 58.	Ц. 35 к.
Жизнь двух поколений безземельных арендаторов-тор-
парей в глуши вековых лесов Финляндии. Их постепенное
обнищание под ярмом обманщика и эксплуататора—владельца
земли. Выселение из родного дома, отчаяние семьи и не-
ожиданная находка мальчика, сына торпаря.
Продажа во всех магазинах, киосках и отделениях Госиздата
£1
ТО