Текст
                    Государственная публичная историческая
библиотека России
В помощь студенту-историку
Н. И. Кареев
государство-го РОД
АНТИЧНОГО МИРА
ОПЫТ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОСТРОЕНИЯ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ И СОЦИАЛЬНОЙ эволюции
АНТИЧНЫХ ГРАЖДАНСКИХ ОБЩИН
с двумя историческими картами
Москва
2014


УДК 94(3) ББК 63.3(0)32 К 22 Печатается по изданию: Кареев Н. Государство-город античного мира. Опыт исторического построения поли¬ тической и социальной эволюции античных гражданских общин/Н. Кареев.—3-е изд.—СПб.: Tun. М. М. Стасюлевича. 1910—XII, 348 с., /2 отд. л. карт/ Кареев Н. И. К 22 Государство-город античного мира. Опыт исторического построения политической и социальной эволюции античных гражданских общин/ Н.И. Кареев; предисл., примеч. А. В. Сазанова; Гос. публ. ист. б-ка Рос¬ сии.— М., 2014.—480 с.: ил.— (В помощь студенту-историку). ISBN 978-5-85209-332-5 Книга знаменитого русского историка и философа Н. И. Кареева (1850—1931) посвящена эволюции древнегреческих и римских городов- государств: условиям их возникновения, расширению политических функций, усложнению общественного уклада. Особую роль автор отводит таким социальным факторам, как формы собственности, права различных сословий, степень свободы личности в семье и государстве, место рели¬ гии в жизни гражданской общины. Научную ценность данной работе до¬ бавляет то, что историк отдает должное классикам антиковедения и не¬ посредственно античным авторам: Аристотелю, Плутарху, Геродоту и др. Их мысли с достаточной полнотой и точностью приводятся на страницах книги. Исторической библиотекой были изданы труды Н. И. Кареева «Две ан¬ глийские революции XVII в.» (2002), «Великая французская революция» (2003), «Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII ве¬ ков» (2009). Данное издание дополнено портретом автора, предисловием и примечаниями доктора исторических наук А. В. Сазанова. УДК 94(3) ББК 63.3(0)32 ISBN 978-5-85209-332-5 © Государственная публичная историческая библиотека России, 2014 © Сазанов А. В., предисловие, примечания, 2014 © ЗАО «Репроникс», оформление, 2014
АНТИЧНЫМ ГОРОД-ГОСУДАРСТВО НИКОЛАЯ КАРЕЕВА Лежащая перед вами книга крупного российского историка и со¬ циолога Николая Ивановича Кареева «Государство-город античного мира» имеет характерный подзаголовок «Опыт исторического постро¬ ения политической и социальной эволюции античных гражданских общин». Несмотря на то, что она была написана в 1903 г., название звучит почти современно. Остается, пожалуй, заменить «государство- город» на «полис» и, подредактировав, осовременить подзаголовок на: «Политико-социальная эволюция античных гражданских общин». В общем — «Античный полис: политико-социальная эволюция граждан¬ ских общин античного мира».Чем не современная монография или дис¬ сертация? Именно такой, соответствующей современной эпохе, а не узко ан- тиковедческой, и создавал эту книгу в начале XX в. Николай Иванович Кареев. Недаром книга выдержала по крайней мере три издания (1903, 1905 и 1910 гг.). Естественно, все они — до 1917 г. Как справедливо подчеркивал В.А.Филимонов, время, когда Н. И. Карееву пришлось заняться преподавательской деятельностью, отличалось от того, когда он сам был гимназистом. Особая ситуация сложилась вокруг преподавания классических языков и древней исто¬ рии. Как известно, в 1871 г. была проведена так называемая толстов¬ ская гимназическая реформа, введшая монополию поступления в университет только для выпускников гимназии и насаждавшая стро¬ жайший классицизм. В целях борьбы «с язвой материализма» было ре¬ формировано и преподавание истории. Изучение древности стало пре¬ обладать над изучением других эпох всемирной истории. Эта реформа, связанная с именем одиозного министра просвеще¬ ния Дмитрия Толстого, вызвала отрицательную реакцию большей ча¬ сти интеллигенции. Многие передовые умы того времени выказывали недовольство засильем в гимназиях древних языков и истории, далеких от запросов реальной жизни. 3
Н. И. Кареев также выражал негативное отношение к состоянию преподавания греко-римских древностей в гимназиях, хотя и не отрицал необходимости формирования прочных знаний по классическим дисци¬ плинам. Прекрасно владея древними языками, хорошо зная латинских и греческих авторов, он противился насаждению этих предметов в ущерб общему образованию. Не выглядит поэтому, по мнению В. А. Филимо¬ нова, преувеличенным его вывод, что «с всемирно-исторической точки зрения научного понимания прошлого, ни один отдел школьного курса всеобщей истории не нуждается в таком освобождении от рутины, как именно история классического мира». Дело здесь было в следующем. Защитники системы классическо¬ го образования постоянно сетовали на то, что античная тематика не пользуется популярностью ни на книжном рынке, ни в научных журна¬ лах. Одну из причин они видели в том пренебрежении «ко всему антич¬ ному, которое поселила в нашем обществе «либеральная пресса», по их мнению, «целые десятилетия нападавшая на классицизм». Во-вторых, их оппоненты были убеждены, что такое положение есть «естествен¬ ное следствие того отвращения, которое столько лет развивала в своих питомцах наша школьная система ко всему, что имеет какое-либо от¬ ношение к Греции и Риму». В ответ Н. И. Кареев резонно замечает, что ни журнальная и га¬ зетная проповедь против классицизма не могла бы создать в обществе столь сильного предубеждения, ни классическая школа не была бы в состоянии до такой степени враждебно настроить своих воспитанни¬ ков, если бы и сама классическая наука более отвечала запросам самой жизни».1 По форме «Государство-город античного мира» представляет со¬ бой записи лекций по древней истории, которые Н. И. Кареев читал в 1902—1903 гг. студентам первого курса экономического отделения Санкт-Петербургского политехнического института. Античный город-государство Н.И.Кареев рассматривает не как «чистый» историк, а скорее как социолог, базирующийся на анализе исторического материала. В этом плане ученый акцентирует различия между историей и социологией и их взаимосвязи. История занимается изучением отдельных конкретных обществ, а социология изучает общество вообще или, говоря другими словами, общество, взятое отвлеченно.2 Вместе с тем, «развив эту мысль в под¬ робностях и иллюстрировав частные положения, из нее вытекающие, на единичных примерах, я счел нужным особенно остановить внимание 1 Филимонов В. А. Н. И. Кареев о месте Античности в школьном преподава¬ нии истории// Mvr)pa: сб. науч. тр., посвящ. памяти проф. Владимира Данилови¬ ча Жигунина. Казань: Казан, ун-т, 2002. С. 451—453. 2 Козловский В.В., Осипов И.Д. Синтез истории и социологии в трудах Нико¬ лая Кареева //Журн. социологии и социал. антропологии. 2000. Т. III, № 4.С.93. 4
своих слушателей на той еще мысли, что возможно и такое отношение к фактическому материалу, изучаемому историей и социологией, кото¬ рое представляет собой переход от одной из этих наук к другой. В этом последнем случае мы делаем предметом своего изучения не отдельные конкретные общества и не общество, отвлеченно взятое, а тот или другой социологический тип, под который можно подвести известное количество отдельных общественных организаций, данных нам в исто¬ рии, и который вместе с тем является все-таки лишь одною из частных форм, какие принимает общество вообще. Перечислив несколько таких типов, каковы род и государство-племя, государство-город и восточная деспотия, феодальное поместье-государство и сословная монархия и т.п., я указал, в каком отношении изучение генезиса и эволюции таких типических форм социально-политического устройства может нахо¬ диться к задачам, какие ставит себе, с одной стороны, история конкрет¬ ных обществ, а с другой — социология, как абстрактная наука».1 Как неоднократно отмечалось исследователями, рассматриваемая книга Н. И. Кареева была одной из частей его «типологических кур¬ сов». Н. И. Кареев в предисловии подчеркивал, что главное содержа¬ ние курса лежит в областях политики и экономики, и даже область права затрагивается в нем лишь мимоходом, как мимоходом же затра¬ гиваются и области религии и философии — только в том случае, когда они связаны с тем или иным аспектом общественного строя и государ¬ ственного устройства.2 На книгу Н.И.Кареева было написано четыре рецензии: П. Н. Арда¬ шева, А. К. Дживелегова, А. Шенского и С. Ф. Фортунатова. П. Н. Ардашев отметил, что работа Н. И. Кареева представляет собой курс, читанный им в 1902—1903 академическом году в Санкт- Петербургском политехническом институте. Впрочем, форма лекций не сохранена в книге. Указав в предисловии на различение задач истории (изучение кон¬ кретных обществ) и социологии (изучение общества вообще, т.е. обще¬ ства отвлеченно взятого), Н. И. Кареев замечает, что возможно и такое отношение к фактическому материалу, изучаемому историей и социо¬ логией, которое представляет собой переход от одной из этих наук к другой. В этом последнем случае мы делаем предметом своего изучения не отдельные конкретные общества и не общество, отвлеченно взятое, а тот или другой социологический тип, под который можно подвести известное количество отдельных общественных организаций, данных нам в истории и которые вместе с тем являются все-таки лишь одною из форм, какие принимает общество вообще». Действительно, по мне¬ 1 Кареев Н. И. Предисловие к первому изданию // Кареев Н. И. Государство- город античного мира: опыт ист. построения полит, и социал. эволюции антич. граждан, общин.СПб., 1910. С. IV—V. 2 Там же. С. VI. 5
нию П. Н. Ардашева, история, с одной стороны, не дает исторической картины общественного развития античного мира, с другой стороны, она не дает и ряда картин развития отдельных государственных тел, входивших в состав последнего. Она ставит себе задачей — изобразить в ее наиболее общих чертах ту форму государственности, которая явля¬ ется наиболее типической для античного мира. А такой формой являет¬ ся именно государство-город («полис»).1 А. К. Дживелегов подчеркивал: «дать полную картину государства- города в греко-римском мире — значит, до известной степени, выяс¬ нить внутреннюю эволюцию государств Эллады и такого сложного политического центра, как Рим. Книга профессора Кареева и просле¬ живает эту внутреннюю эволюцию. Чтобы лучше сосредоточиться на своей задаче, автор принужден отбросить всю внешнюю историю, и та¬ кая экономия места дает ему возможность привлечь к делу материал, который обыкновенно мало утилизируется в таких научно-популярных работах. Благодаря этому мы имеем свежий по материалу и ориги¬ нальный по замыслу курс, изображающий социально-политическую, а отчасти и культурную эволюцию Древнего мира». В основе книги Н. И. Кареева лежит эволюционная схема. При этом автор «следит за зачатками городов-государств, за их постепенным развитием, за раз¬ витием хозяйственных отношений, за усложнением в них социального уклада, за расширением их политических функций вплоть до высшего торжества города-государства — превращения Рима в универсальную монархию»2. А. Шенский счел недостатком книги Н. И. Кареева то, что, «трактуя о внутренней эволюции античного государства-города, проф. Кареев не касается фактической стороны исторической жизни античного мира», что, по мнению рецензента, «мешает ясности изложенных положений, а потому книга не может иметь широкий круг читателей. Помимо фак¬ тической стороны истории, игнорируется также и вся духовная куль¬ тура классической древности, и содержание книги сосредотачивается главным образом на области политики и экономики». При этом автор отзыва отмечает, что «с замечательной точностью проф. Кареев разби¬ рает античный полис и показывает, как это историческое явление, от¬ 1 [Ардашев П.Н.] [рецензия] // Рус. богатство. 1903. № 6. С. 22. Рец. на кн.: Кареев Н. И. Государство-город античного мира. СПб., 1903. Цит. по: Филимо¬ нов В. А. К вопросу о способах репрезентации античной истории: опыт универе, дискурса Н.И. Кареева // Историческое произведение как феномен культуры: сб. науч. ст./ отв. ред. А. Ю. Котылев, А. А. Павлов. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2005. С.45. 2 Дживелегов А.К. [рецензия) //Мир Божий. 1904. № 6. С. 98—100. [Подп. А.Дж.]. Цит. по: Филимонов В. А. К вопросу о способах репрезентации античной истории: опыт универе, дискурса Н.И. Кареева//Историческое произведение как феномен культуры: сб. науч. ст. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2005. С.45—46. 6
деленное от нас длинной вереницей веков, является прототипом позд¬ нейших вольных городов»1. Наконец, С. Ф. Фортунатов, в соответствии с либеральной поли¬ тической направленностью издания, заметил, что «автор совершенно справедливо восстает против резкого противопоставления в этом от¬ ношении античных государств государствам Нового времени и против преувеличенного представления о стеснении индивидуальной свободы в античных республиках»2. Как мы видим, в той или иной степени, рецензенты отмечали не¬ сколько иной характер работы Н. И. Кареева,отличающейся по методи¬ ческому подходу от традиционных антиковедческих штудий. Речь идет о «типологическом» исследовании Н. И. Кареева, которое корректно рассматривать как историческую работу типологического характера. В этом плане важна оценка другой «антиковедческой» работы Н. И. Кареева, посвященной введению в курс истории Древней Греции и Древнего Рима, его современником, профессиональным античником В. И. Модестовым: «Особенность, отличающая г. Кареева от других наших историков, заключается в философском направлении его исто¬ рических занятий... Для этого требуется не только положительное и уверенное в себе знание, но и философский склад головы, которым обладают у нас далеко не все современные историки. Историков- исследователей и историков-рассказчиков у нас достаточно, но истори¬ ками, умеющими проникать во внутренний смысл истории, приводить отдельные и разрозненные явления в систему, подводить их под общие точки зрения, мы не богаты»3. Итак, при всей грандиозности и энциклопедичности Николая Ива¬ новича Кареева, причислять его к специалистам по античной истории было бы опрометчиво. Сам исследователь недвусмысленно уточнял: «...для своего курса, не будучи сам специалистом собственно в области древней истории, я решился взять задачу, которую брали на себя такие великие знатоки древности, как Аристотель и Фюстель де Куланж. Но я именно и прошу смотреть на эту книгу как на курс, подводящий итоги 1 Шенский А. [рецензия]//Новое обозрение. 1903. № 6537. 16 октября. Цит. по: Филимонов В. А. К вопросу о способах репрезентации античной исто¬ рии: опыт универе, дискурса Н.И. Кареева// Историческое произведение как фе¬ номен культуры: сб. науч. ст. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2005. С. 46. 2 С.Фортунатов]. [рецензия]//Рус. ведомости. 1903. № 122.Цит. по : Фили¬ монов В. А. К вопросу о способах репрезентации античной истории: опыт уни¬ вере. дискурса Н.И. Кареева//Историческое произведение как феномен культу¬ ры: сб. науч. ст. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2005. С. 46. 3 Модестов В.И. [рецензия]//Новости. 1886. № 77,19 марта. Цит. по : Фили¬ монов В. А. К вопросу о способах репрезентации античной истории: опыт уни¬ вере. дискурса Н.И. Кареева// Историческое произведение как феномен культу¬ ры: сб. науч. ст. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2005. С. 48. 7
под общими выводами современной науки, а не как на самостоятельное исследование, которое, что называется, двигало бы вперед науку. Са¬ мо стремление придать курсу социологический оттенок находит свое объяснение и оправдание не только в желании избежать рутинного и шаблонного построения, но и в том, что это именно та точка зрения, на которую имеет наибольшее право стать так называемый «всеобщий историк», когда ему приходится касаться предметов не его специаль¬ ных занятий. Сосредоточив свою научную работу, кроме общих во¬ просов теории истории и социологии, на новой западноевропейской истории, я не мог не внести в свой курс по древней истории,— раз мне пришлось взять на себя чтение такого курса,— тот именно интерес, который развивается на почве ближайшего ознакомления с культурно¬ социальной историей Нового времени: здесь на первом плане стоят не специальные интересы археологии или критики источников, не вопро¬ сы о происхождении той или другой народности, о достоверности древ¬ нейших периодов ее истории и проч., и проч., а политическое, социаль¬ ное и экономическое развитие с отражением его в сфере общественных идеологий. Такую точку зрения я и считал наиболее подходящей для исторического курса в таком высшем учебном заведении, где история является предметом общего образования, а не ученой специализации, и та же самая точка зрения должна, по моему мнению, господствовать и в книгах, предназначенных содействовать самообразованию».1 Как мы видим, Античность интересовала Н. И. Кареева с точки зре¬ ния «типологических курсов», в определенном отношении, сквозь при¬ зму политики. В этой связи кажется вполне обоснованной точка зрения, выска¬ занная главным исследователем «античного» творческого наследия Н. И. Кареева профессором В. А. Филимоновым, согласно которому дать оценку наследию Н. И. Кареева в области антиковедения вне кон¬ текста его политических воззрений затруднительно.2 Вместе с тем от¬ сутствие такого анализа, на наш взгляд, несколько сужает значение этой книги. Постараемся восполнить этот пробел. Общепризнанно, что научное изучение Античности в России начи¬ нается в середине XIX в. Принципиально важно, что русские дорево¬ люционные историки, как правило, не использовали термин «полис» в своих трудах: ученые середины XIX в. предпочитали переводить его как «государство» либо «республика», а исследователи конца XIX — начала XX в. под влиянием идей Фюстель де Куланжа, Бузольта и других ис¬ 1 Кареев Н.И. Предисловие к 1 изд. С.VIII—IX. 2 Филимонов В.А. Н.И. Кареев: Античность сквозь призму политики//Антич¬ ная история и классическая археология: сб. науч. тр. М., 2006. С. 13—31. 8
пользовали выражение «город-государство» или «государство-город».1 Как отмечал в Предисловии ко второму изданию рассматриваемой кни¬ ги Н.И.Кареев, «термин «государство-город» или «город-государство» уже получил право гражданства в исторической литературе».2 Здесь самое время остановиться на учителях Н. И. Кареева, сформировавших его интерес к Античности. Развернутая их харак¬ теристика дана в статьях и соответствующей главе кандидатской диссертации В. А. Филимонова. Суммируем основные выводы иссле¬ дователя. В. А. Филимонов выделил четыре этапа творчества Н. И. Ка¬ реева как антиковеда. Первый охватывал период с 1869 по 1879 гг., с момента публика¬ ции первой работы «Фонетическая и графическая система эллинского языка» до поступления в Варшавский университет в качестве экстраор¬ динарного профессора, где Карееву пришлось читать курс по древней истории в высшей школе.Интерес к Античности возник у историка в годы получения гимназического и университетского образования. Второй этап продолжался в 1879—1899 гг., вплоть до увольнения ученого из Санкт-Петербургского университета, что позволило в осво¬ бодившееся время заняться древней историей. Третий этап В. А. Филимонов отнес к 1899 — концу 1920-х гг., ког¬ да «во всем блеске раскрылся незаурядный талант историка и увидели свет главные труды по античной проблематике».3 Среди своих учителей Н. И. Кареев выделял двух: Михаила Сергее¬ вича Куторгу и Владимира Ивановича Герье. Владимир Иванович Герье сыграл определяющую роль в специа¬ лизации Н. И. Кареева в сфере исторической науки. Под влиянием лекций и семинаров Герье Н. И. Кареев перешел на историческое от¬ деление. «Я поступил на факультет с интересами лингвиста и филоло¬ га, фольклориста,— вспоминал Н. И. Кареев.— Под действием Герье, его рекомендации, я втянулся в занятия историей. Да, окончательным выбором специальности я обязан В. И. Герье, и это произошло не под влиянием его, как человека, как личности, а как ученого и учителя...4 ...не знаю, считал ли он меня своим учеником, но я всегда признавал 1 Карпюк С.Г. Греческий полис в российской историографии//8спр1а Gregoriana: сб. в честь 70-летия акад. Г.М. Бонгард-Левина. М., 2003. С. 292— 293. 2 Кареев Н.И. Предисловие... С.VII. 3 Филимонов В.А.Н. И. Кареев как историк Античности: дис. ... канд. ист. наук. Казань, 1999. С. 25. 4 Там же. С. 163. 9
его своим учителем.Если я сделался историком, то под влиянием его преподавания».1 Н. И. Кареев, как и другие студенты, видел в В. И. Герье продол¬ жение традиции Московского университета, заложенной Т. Н. Гра¬ новским. Сам Н. И. Кареев позже напишет: «Когда я познакомился с Герье, он был уже вполне сформировавшимся ученым, но мы, его слу¬ шатели, мало что-либо о нем знали. Ему было тогда около тридцати лет,— родился он в 1837 году,— он был уже доктором своей науки, автором научных работ, с которыми я познакомился много-много позд¬ нее. Мы знали только, что он был, так сказать, «призван продолжать славную традицию Грановского, Кудрявцева , Ешевского», к которым у него был действительно большой пиетет.2 По мнению Н. И. Кареева, «Герье был полезен для студентов более других профессоров». Высокий научный уровень курсов Герье привле¬ кал к профессору внимание. Впоследствии, когда Н. И. Кареев будет слушать лекции в Сорбон¬ не, контраст с уровнем преподавания В. И. Герье будет столь разитель¬ ным, что Кареев заметит: «Это (лекции в Сорбонне — Л.С.), собствен¬ но говоря, пожалуй, и не лекции в большинстве случаев, а популярные беседы , то, что называется здесь conferences, если только не читается какой-нибудь специальный курс».3 Н. И. Кареев был первым учеником Герье, защитившим магистер¬ скую диссертацию. Однако между учителем и учеником сложилось, по точному выражению, Д. А.Цыганкова, «полное мировоззренческое непонимание».4 Непростым взаимоотношениям В. И. Герье и Н. И. Ка¬ реева, ученика «старшего поколения», посвящен ряд специальных работ.5 Отчасти, видимо, с этим моментом связана проблема «школы Ге¬ рье», существование которой подвергалось сомнению многими иссле¬ 1 Филимонов В.А.Н. И. Кареев как историк Античности : дис. ... канд. ист. наук. Казань, 1999. С. 165. Цитата из: Кареев Н.И.Памяти двух истори¬ ков. С. 156. 2 Цыганков Д.А. В.И.Герье и Московский университет во второй половине XIX—начале XX века: дис. ...канд. ист. наук. М., 2002. С. 42. 3 Там же. С.125. 4 Цыганков Д.А. В.И.Герье и Московский университет во второй половине XIX—начале XX века .С. 62. 5 Филимонов В.А. Н.И. Кареев и В.И. Герье: опыт реконструкции меж¬ личностных коммуникаций//История идей и воспитание историей : Владимир Иванович Герье: [сб. ст.] / Ин-т всеобщей истории РАН; Кол.авт. О-во интел¬ лектуальной истории/ под ред. Л.П. Репиной. М., 2008.С. 174—189; Золота¬ рев В.П. В.И. Герье и Н.И. Кареев: к истории взаимоотношений//История идей ...С. 152—174. 10
дователями на основании внешне отрицательного ответа Н. И. Кареева на риторический вопрос «Была ли школа Герье?» По мнению Т.И.Ивановой, этот риторический вопрос, несмотря на последующие ниже по тексту оговорки («но была школа в другом смыс¬ ле...» и т.д.) поставил под сомнение ту сторону деятельности ученого, значимость которой была очевидной. Эта фраза авторитетного ученого неизменно цитировалась во всех работах и, возможно, вопреки истин¬ ным намерениям Кареева, повлияла на то, что в советской историогра¬ фии сложилось противоречивое, а иногда и негативное, отношение к самому факту существования этой научной школы.1 Ныне существование школы В. И. Герье можно считать доказан¬ ным. Ее характерными чертами были: интерес к историко-философской основе исследований; нацеленность учеников не только на научную, но и на преподавательскую деятельность; идея всеобщей истории как объ¬ единяющая парадигма школы; разнообразие проблематики конкретных работ учеников; привитие им строгих научных методов источниковед¬ ческого и историографического анализа, приемов исторической крити¬ ки, проведение исследований на широкой базе архивных источников; требование строгой доказательности выводов исследования; особое внимание к историографическим проблемам всеобщей истории. Для членов школы характерны просветительские идеалы, связь исследова¬ тельской проблематики с вопросами, актуальными для русского обще¬ ства, внимание к женскому и школьному образованию и общественно¬ просветительским акциям. Через школообразующие практики В. И. Герье передавал ученикам «невидимое» знание, искусство исследовательской деятельности. Им был создан алгоритм отбора и подготовки научно-преподавательских кадров, который его ученики усовершенствовали и использовали в сво¬ ей научно-преподавательской деятельности. Научная школа В. И. Ге¬ рье была дискретным образованием, расцвет которого пришелся на 70—80-е гг. XIX в. Она сыграла значимую роль в формировании науч¬ ных школ П. Г. Виноградова и Н. И. Кареева, «русской исторической школы» и Московской исторической школы.2 Личные взаимоотношения В. И. Герье и Н. И. Кареева прошли не¬ сколько этапов: 1870—1878 — период ученичества, когда авторитет Герье для Кареева был высок; 1879—1883 гг.— период охлаждения; 1883—1905 гг. — период сотрудничества, когда учитель и ученик уча¬ ствуют в совместных научных проектах и Герье признает авторитет и заслуги Кареева; 1905—1919 гг. — период резкого сокращения контак¬ 1 Иванова Т.Н. Владимир Иванович Герье и формирование науки всеобщей истории в России (30-е гг. XIX — начало XX в.): автореф. дис. д-ра ист. наук. Казань, 2011. С.9. 2 Там же. С.27. И
тов, вызванного расхождением политических позиций, но не прекраще¬ ния их, а перехода в более «прохладную стадию».1 Основные «античные» работы В.И.Герье связаны с изучением про¬ блематики истории Древнего Рима.2 Более важен для нашей книги второй учитель Н. И. Кареева — при¬ знанный основоположник российского антиковедения М. С. Куторга.3 Именно с М. С. Куторги начинается этап признания мировой научной общественностью того факта, что в его лице антиковедение России ста¬ новится на один уровень с европейской наукой.4 Основные работы М. С. Куторги связаны с историей древних Афин — главной темой его научных исследований. Речь идет прежде всего о политической истории Афин в эпоху архаики и классики. В последние годы своей жизни Куторга работал над созданием единого, обобщающего труда, посвященного истории афинского полиса. Труд завершить не удалось, написанные части были изданы в его посмерт¬ ном Собрании сочинений в виде монографий, объединенных редак¬ тором под названием «Афинская гражданская община по известиям эллинских историков». Наиболее важным является помещенное во второй том исследование о политической структуре древних Афин, озаглавленное «Афинская полития. Ее состав, свойство и всемирно- историческое значение». Как справедливо заметил Э. Д. Фролов, эта работа имеет принци¬ пиальный характер: здесь доказывается существование в Афинах осо¬ бой, и притом высшей у греков, формы политического устройства — политии, которая была введена Периклом и сохранялась вплоть до установления в Греции македонской гегемонии. Свой общий взгляд на характер и значение политического творчества древних греков Куторга выразил незадолго до смерти в следующих немногих словах (в письме к известному византинисту Г. С. Дестунису): «В своем постепенном и долговременном изучении истории Греции я дошел до вывода, что 1 Иванова Т.Н. Владимир Иванович Герье и формирование науки всеобщей истории в России (30-е гг. XIX - начало XX в.)...: автореф. дис. д-ра ист. наук. Казань, 2011. С.36. 2 Герье В.И. Консерватизм у римлян// Вести. Европы. 1875, №9. С. 225— 269; Он же. Август и установление Римской империи//Вестн. Европы. 1877. №6. С. 445—499; № 7. С. 5—59; № 8. С. 512—570; Он же. Основы римской истории. М., 1899. Q Константинова А. Д. М. С. Куторга как историк Античности : дис. ... канд. ист. наук. Казань, 1966. С. 48—120. 4 Скворцов А.М. М.С. Куторга: становление ученого-антиковеда//История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII — XXI веков: сб. ст. / под ред. Н.Н. Алеврас и др. Челябинск, 2011. С. 162; История Древней Греции/ под ред. В.И.Кузищина. М., 1996.С.24. 12
politeiva, т. e. гражданство или гражданская община, была высшим го¬ сударственным строем, до коего достигли древние эллинские республи¬ ки; и что в этой политии эллины выработали две идеи, составляющие их величие и неоспоримую собственность: идею свободы гражданина и идею свободы мысли. Эти две идеи и доставили эллинам всемирно- историческое значение, ибо они послужили основанием последовавше¬ го успеха»1 2. М.С.Куторгу привлекали сложные и малоисследованные в то время проблемы ранней истории Афин, среди которых — эволюция древней¬ шей племенной организации и возникновение первых сословий в Ат¬ тике. При этом исследователь не только воспроизводил факты внеш¬ ней истории, но и обращал внимание на связь политических изменений в государстве с его социально-экономическим и культурным развити- ем^. Возникновение государства в Афинах М. С. Куторга связывал с завоеванием автохтонного населения Балкан (пеласгов) пришлым (ионийцами). На основе группы победителей и группы побежденных возникли «классы» — эвпатриды и демос. Это была новаторская кон¬ цепция для своего времени. У представителей демоса было принижен¬ ное положение, с которым они долгое время мирились, но с развитием ремесла и торговли в среде демоса выделилась богатая верхушка, кото¬ рая стала бороться за политическую власть. Следствием этого стали, прежде всего, реформы Солона, которые М. С. Куторга назвал ком¬ промиссными. Старшую тиранию исследователь охарактеризовал как орудие борьбы демоса за власть. Установление демократии он связы¬ вал с именем Клисфена. Антиковед верно подметил суть территориаль¬ ной реформы Алкмеонида. Но демократия для М. С. Куторги не была идеалом. При ней, по его мнению, наблюдалось преобладание демоса над эвпатридами. Лишь полития, установленная Периклом, привела к гражданскому равноправию.3 Как подчеркивает В. А. Филимонов, Куторга отличался философ¬ ским, синтезным складом мышления, его глубоко интересовали общие проблемы развития исторической науки.Конечную цель исторического исследования Куторга видел в выяснении общего хода всемирной исто¬ 1 Фролов Э.Д. Русская наука об Античности: историогр. очерки. СПб., 1999.С.119, 120. 2 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности: дис. ... канд. ист. наук... С.ЗЗ. 3Скворцов А.М.Научная школа в отечественном антиковедении: М.С. Ку¬ торга и его ученики: автореф. дис. канд. ист. наук.../ИВИ РАН. М., 2012. С. 19, 20. 13
рии, ее движущих факторов, поиска закономерностей в смене одних исторических эпох другими.1 С преподаванием М. С. Куторги в стенах Петербургского универси¬ тета связана целая эпоха. Его лекции для своего времени были нова¬ торскими. Современниками в воспоминаниях отмечались тщательная и кропотливая подготовка мэтра к занятиям, его отличная эрудиция и обширные познания в области всеобщей истории. Каждый тезис, выдвигаемый на лекциях, был плодом обстоятельных размышлений, глубокого анализа источников и научной литературы. Именно с нача¬ лом преподавания М. С. Куторги стал формироваться образ «профес¬ сора», который четко коррелировал с образом «ученого». На примере М. С. Куторги в середине XIX в. у студенческой аудитории формиру¬ ется идеал университетского профессора: глубокое знание предмета, постоянная научная деятельность, умение ясно и четко излагать мате¬ риал и способность «заворожить» слушателей. По сути эта модель лек¬ торского искусства оставалась ориентиром при оценке преподаватель¬ ской деятельности ученых, которые пришли на смену М. С. Куторге. Кроме того, последние исследования показали, что родоначальни¬ ком семинарской системы в России стал именно М. С. Куторга. Глав¬ ной целью домашних семинаров он считал привитие обучаемым кри¬ тического метода, навыков самостоятельного исследования истории. В рамках «вечерних бесед» происходило становление профессионалов- историков, осваивалась методика научного исследования, передава¬ лись от учителя знания, умения и определялись будущие темы диссер¬ таций. М. С. Куторга заранее ставил перед студентом конкретную узкую проблему из области античной истории. Ученик самостоятельно ее разрабатывал и свой вариант решения оглашал в виде доклада молодым коллегам, собравшимся на квартире у М. С. Куторги. От докладчика требовалось знание источников на языке оригинала, историографии во¬ проса. После прочтения доклада следовало его обсуждение. Порой оно велось даже очень бурно, нередко завязывались горячие споры. Мэтр требовал от каждого аргументированного изложения своей точки зре¬ ния по обозначенной проблеме. Используя метод наводящих вопросов, М. С. Куторга старался направить спор в нужное русло. Вероятно, уче¬ ники в итоге приходили к выводам своего учителя. В будущем на осно¬ ве таких докладов создавались магистерские диссертации.2 Н. И. Кареев слушал лекции М. С.Куторги по истории Древней Греции на I и II курсах. Хотя в мемуарах Кареева фигурируют разные забавные истории, связанные с курсом М. С.Куторги, тем не менее са¬ 1 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности: дис. ... канд. ист. наук... С.33. 2 Скворцов А.М.Научная школа в отечественном антиковедении:М.С. Ку¬ торга и его ученики. С.21. 14
ми лекции ему явно нравились. Под руководством Куторги Кареев вы¬ полнил реферат, посвященный истории Трикки. Используя сочинения Страбона и Павсания, Н. И. Кареев пришел к выводам, что Трикка бы¬ ла колонией Эпидавра, что там был храм Асклепия, что правление в полисе было жреческое.1 Кроме того, на III и IV курсах Куторга читал студентам-историкам курс исторической критики, в котором знакомил их с основами источ¬ никоведения и методологии истории.Как исследователь, Куторга был безусловным сторонником критического метода. «Где нет критики, там нет и истории»,— таково было его убеждение. Вместе с тем Куторга выступал против гиперкритики.Как логично заметил В. А. Филимонов, Н. И. Кареев, уделявший в своем творчестве вопросам исторической критики особое внимание, знакомился с этим предметом на лекциях антиковеда, т. е. смотрел на него через призму изучения истории клас¬ сической древности.2 Ко времени Н. И. Кареева, пожалуй, самым известным исследо¬ вателем, комплексно занимавшимся проблемами греческого полиса, был Фюстель де Куланж. Его книга, название которой различалось в нескольких вариантах русского перевода, пользовалась заслуженной популярностью.3 Да и сейчас исследователи склонны говорить о школе Фюстель де Куланжа в античной историографии.4 Неслучайно осно¬ вополагающая статья М.Финли имела характерный заголовок «The Ancient City: From Fustel de Coulanges to Max Weber and Beyond»5. H. И. Кареев встретился с Фюстель де Куланжем во время своей поездки во Францию. В мемуарах Николай Иванович описал эту встре¬ чу, отмечая, что французский историк отнесся к нему с любезностью, но показался суховатым в обращении, напоминая в этом отношении В. И. Герье. «Фюстель де Куланж,— писал Н. И. Кареев,— заинтере¬ совался моей темой и предостерегал меня от всяких «generates», реко¬ мендуя все основывать только на текстах источников...Я сообщил ему кое-что из моих взглядов, которые он нашел интересными».Известно также, что Н. И. Кареев прослушал несколько лекций Фюстель де Ку- 1 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности...С. 33—35; Фили¬ монов В.А. М.С. Куторга и Н.И Кареев. Коммуникативная специфика и трудно¬ сти версификации //Диалог со временем. 2010. № 30. С. 223—236. 2 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности... С. 35. 3 Фюстель де Куланж. Гражданская община Древнего мира/ пер. с фр.; под ред. проф. Д. Н. Кудрявского. СПб., 1906. 4 Чернова Н.Н. Античное государство в концепции Фюстель де Куланжа // Античный мир и археология.Саратов, 1990. Вып. 7.С.87.Сн.1, 2. 5Finley М. The Ancient City; From Fustel de Coulanges to Max Weber and Beyond //Comparative Studies in Society and History. V. 1977. 19, № 13; Кар¬ пюк С.Г. Греческий полис в российской историографии. Сн. 15. 15
ланжа о собственности в Спарте.1 Личные впечатления, конечно, важ¬ ны. Но принципиальнее концепция античного города, предложенная французским исследователем, и ее оценка Н. И. Кареевым. Концепция античного полиса Фюстель де Куланжа была достаточ¬ но полно проанализирована в 1990-х гг. Н. Н. Черновой.2 Напомним основные положения и выводы исследовательницы. Фюстель де Куланж исходил из того, что возникновению государ¬ ства предшествовал этап родового строя. Появление государства французский исследователь связывал с фор¬ мированием полисной организации. Впервые возникшее государство нашло свое воплощение в политической организации полиса. Если в эпоху господства родовой аристократии управление обществом строи¬ лось, по мнению Фюстель де Куланжа, на религиозных, патриархаль¬ ных принципах, то в основу управления полисной организацией был положен принцип «общественной пользы». По определению историка, принцип «общественной пользы» — это то, что «латины называют res publica, а греки — ло^ц». Формирование этого принципа Фюстель де Куланж связывает с появлением в обществе имущественной аристократии, пришедшей на смену аристократии родовой, жреческой в результате целого ряда со¬ циальных переворотов. Социальные перевороты в Афинах были осу¬ ществлены в ходе борьбы против эвпатридов, в Риме — в ходе борьбы плебеев с патрициями. В результате установилось наиболее «правиль¬ ное и узаконенное» политическое устройство — аристократическая республика. Оптимальной формой античной республики Фюстель де Куланж считал римскую аристократическую республику. Именно римская республика имела наиболее отрегулированные и организованные ин¬ ституты. Римское аристократическое государство оказалось наиболее жизнеспособным и устойчивым государственным образованием. Ис¬ следователь считал, что в течение всей истории этого государства «не было сделано ни одной серьезной попытки уничтожить установившу¬ юся иерархию». Превосходство и устойчивость аристократического управления в Риме Фюстель де Куланж объяснял добродетелями рим¬ лян и экономическими особенностями, связанными с тем, что «глав¬ ным элементом богатства являлась земельная собственность и богатый класс дольше пользовался уважением и властью». Полисная организация в Афинах развивалась, в отличие от рим¬ ской, по пути дальнейшей демократизации, а следовательно, усиления принципа общественной пользы. Главную причину этого Фюстель де Куланж видел в том, что в Афинах, в противоположность Риму, «бога¬ 1 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности... С.49. 2 Чернова Н.Н. Античное государство в концепции Фюстель де Куланжа // Античный мир и археология.Саратов, 1990. Вып. 7. С.91—96. 16
тых земельных владений было мало, главное богатство составляли про¬ мышленность и торговля, а непрочность имущественного положения возбудила очень рано алчные интересы и надежды низших классов, и аристократия скоро подверглась нападению». Французский исследователь относился с определенной симпатией к демократическому способу правления, подчеркивая его «выгоды и преимущества». Он считал, что сила этого государства была в его га¬ рантии демократических прав: «подобно тому, как в правильно устро¬ енных монархиях монарх принимает меры предосторожности против собственного каприза и ошибок, так и демократия имела свои неиз¬ менные правила, которым она подчинялась». Такими правилами были краткосрочность деятельности магистратов, всеобщее избирательное право, право опротестовать любое предложение в народном собра¬ нии. В итоге, полагал Фюстель де Куланж, «этот вид управления в пе¬ риоды спокойствия и порядка делал государства очень сильными, эти учреждения удваивали, утраивали человеческие силы». Демократическое устройство историк считал правильным, так же как правильными называл некоторые монархии. Эту «правильность» Фюстель де Куланж отмечал для того, чтобы подчеркнуть нецелесооб¬ разность и неправильный характер форм правления, сопряженных с властью «толпы» и «низших классов». К таким формам Фюстель де Куланж относил тиранию Писистрата и давал резко отрицательную характеристику раннегреческой тирании. Тирания в Греции как сред¬ ство «победы и мести», по мнению историка, была временной формой до установления «лучшего порядка». Демократия, так выгодно отличающаяся от тирании, с точки зрения Фюстель де Куланжа, все же имеет уязвимые стороны. Негативный мо¬ мент заключается в необыкновенной трудоемкости демократического управления. Демократическое государство требовало от гражданина таких постоянных и больших затрат, что звание гражданина «было тя¬ желой обязанностью, которая заполняла все его существование». Демократический способ правления таил в себе и опасность, ко¬ торую Фюстель де Куланж видит в безграничной власти народа и в притеснении богатых, самая же большая опасность заключалась в усилении имущественного неравенства, несмотря на равенство по¬ литическое. Борьба за материальные интересы привела к искажению демократии и в конечном итоге к ее гибели: «Демократия с богатыми у власти сделалась жестокой олигархией, с бедными у власти она стала тиранией». Как мы видим, рабовладельческая демократия, по мнению Фюстель де Куланжа, воплотила с наибольшей полнотой принцип общественной пользы. Однако это был весьма неустойчивый тип полисной системы, который по своей внутренней организации значительно уступал уже известному типу аристократической Римской республики. 17
Концепция Фюстель де Куланжа содержит и решение вопроса о судьбах полисной государственной организации. На раннем этапе творческой деятельности он считал, что в процессе завоевания Греции Римом и образования единого римского государства полисная органи¬ зация была разрушена и прекратила свое существование. Однако впоследствии историк несколько изменил свое мне¬ ние. Включение греческих полисов в состав Рима он рассматривает уже как закономерный результат всего политического развития эл¬ линского мира и как доказательство превосходства аристократической системы Рима. Греческий полис был возрожден в рамках этой систе¬ мы. Римская аристократическая государственная система оказалась настолько жизнеспособной, что полисная организация сумела проти¬ востоять разрушениям времени и продолжала существовать и в эпоху Римской империи. Важнейшей частью концепции античного государства Фюстель де Куланжа является характеристика Римской империи и определение ее сущности. Установление монархии в Риме Фюстель де Куланж считал необходимым и закономерным явлением. По мнению историка, народ воспринял монархию как благодеяние, так как она обладала качества¬ ми, обеспечивающими ее превосходство над республикой. Именно та¬ кая форма правления положила конец всем противоречиям в обществе и государстве. Эта форма была наиболее гармоничной, так как она со¬ четала в себе верховную власть монарха и муниципальную самостоя¬ тельность. Государственное устройство Римской империи «никогда не воплощалось в форме личной власти. В нем не было ничего подобного деспотиям Древнего Востока или европейским абсолютным монархиям XVII в. Римский император не стоял превыше всего, над ним парила идея государства», т. е. идея cite. Понятие «республика», по мнению французского историка, продол¬ жало жить во времена империи, более того, оно имело определяющее значение в политической жизни. Римские императоры «обладали вла¬ стью лишь по делегации, совершенной в пользу каждого из них граж¬ данской общиной». Таким образом, высшей властью у римлян была cite. Она была «постоянно и вечно живущим началом, внутри которого проходили одно за другим поколения человеческих личностей». Фор¬ ма политического полисного государства при этом менялась несколько раз, а принцип этого устройства — верховная власть гражданской об¬ щины — сохранялся во все периоды истории Рима. Фюстель де Куланж считал, что именно в рамках Римской империи наблюдался расцвет муниципального строя, а вместе с ним и полисных институтов, и лишь в III—IV вв. они приходят в упадок. Однако тради¬ ции полисного устройства были настолько сильны, что элементы cite можно проследить, по мнению Фюстель де Куланжа, даже в период Средневековья, «среди расцветших феодальных учреждений». 18
В целом, согласно концепции Фюстель де Куланжа, полисный строй просуществовал на протяжении всей античной истории, причем наи¬ более плодотворный период функционирования полисных институтов приходится на первые века Римской империи. Отмечая необыкновен¬ ную жизнеспособность и стабильность cite, Фюстель де Куланж счита¬ ет ее оптимальной политической формой древности. Как справедливо отмечает Н.Н.Чернова, Фюстель де Куланж явился автором оригинальной в европейской науке XIX в. концепции антично¬ го государства. В ней содержалась попытка систематизации различных политических форм и периодизации политической истории. Заслугой исследователя явилось выделение таких этапов развития человече¬ ства, как родовой строй и эпоха государственности. Он попытался определить исторический смысл таких политических форм, как аристо¬ кратическая и демократическая республики, раннегреческая тирания, Римская империя. Каждую из форм он попытался рассмотреть в кон¬ тексте социально-экономических отношений и сделал важные наблю¬ дения о социальной основе различных форм государства, в то время как даже такие маститые ученые, как Т. Моммзен и Дж. Грот рассма¬ тривали политическую историю, пренебрегая вопросами социально- экономического развития. В основу классификации форм правления у Фюстель де Куланжа положен принцип «правильности» и «общественной пользы». Опти¬ мальной он считал организацию, которая в наибольшей степени обеспе¬ чивала «внутреннюю гармонию» общества и делала его наиболее жиз¬ неспособным. Такой формой явилась полисная организация, особенно на этапе Римской империи. Выделение и подробное рассмотрение про¬ блемы античного полиса — одно из самых значительных научных до¬ стижений Фюстель де Куланжа. Он сумел определить центральное зве¬ но цепи проблем античной истории, которое помогло ему более четко сформулировать теорию античного государства.1 Э. Д. Фролов констатирует, что с точки зрения постижения фун¬ даментальных основ античного общества значение книги Фюстель де Куланжа «Древняя гражданская община» (1864 г.) было чрезвычайно велико. Именно в этой работе тема полиса была, наконец, поставлена и развита в чисто научном плане. Фюстель де Куланж обосновал фун¬ даментальное значение гражданской общины, природу которой он, правда, односторонне свел к религиозному моменту — к воздействию патриархальных верований, к исконному у греков и римлян культу до¬ машнего очага, предков, собственного органического семейного или племенного единства.2 1 Чернова Н.Н. Античное государство в концепции Фюстель де Куланжа // Античный мир и археология. Саратов, 1990. Вып. 7. С.96. 2 Фролов Э.Д. Рождение античного полиса. С. 15. 19
Каково же было отношение Н. И. Кареева к этим построениям Фю- стель де Куланжа? Прежде всего Н. И. Кареев подчеркивал, что тема его книги — та же, что и Фюстель де Куланжа — гражданская община античного мира. Труд французского исследователя он охарактеризовал как «знаменитый» и «замечательное произведение», которое «усердно рекомендовал своим слушателям и предлагал прямо его изучать». Вме¬ сте с тем от Н. И. Кареева не укрылись и уязвимые места книги Фю¬ стель де Куланжа, заключающиеся в односторонности точки зрения, положенной в его основу, и устарелость многих отдельных взглядов и данных.1 Свое иное видение проблемы Н. И. Кареев сформулировал как «изо¬ бражение эволюции античного государства по иной схеме. Отнюдь не разделяя теории экономического материализма,— писал Н. И. Каре¬ ев,— я отвожу экономическому фактору в истории то место, которое ему должно принадлежать, будучи очень далек от той мысли, будто общественные формы являются исключительно результатами тех или иных миросозерцаний».2 Другое отличие своей книги русский ученый видел в том, что ес¬ ли Фюстель де Куланж стремился доказать несходство античного мира с миром Европы Нового времени, то Н. И. Кареева, наоборот, интересовали параллели, которые можно проводить между социально- политической эволюцией древних и современных народов. «Хотя и в своем курсе, и в этой книге я не выдвигал на первый план аналогий, представляемых обеими эволюциями,— писал в предисловии Н. И. Ка¬ реев,— но мысль о том, что и там, и здесь развитие совершалось в одном и том же направлении, если не по одному и тому же пути, была одною из руководящих идей всего исторического построения , данного в моем курсе и воспроизведенного в настоящей книге».3 Такая конста¬ тация не помешала Н. И. Карееву признать, что «схема, положенная в ее (книги — А.С.) основу оказалась, однако, менее благоприятной, чем построение Фюстель де Куланжа, для возможности изображения частного быта и рассмотрения частного права греков и римлян, и с этой стороны жизнь граждан античных государств-городов воспроизводится в сочинении Фюстель де Куланжа гораздо полнее». Каковы же современные представления о городе-государстве антич¬ ного мира и насколько они соответствуют взглядам Н. И. Кареева? Прежде всего, на наш взгляд, имеет смысл рассматривать представ¬ ления Н. И. Кареева о греческом полисе и римской цивитас (римской гражданской общине) раздельно. Начнем с греческого полиса. «Греческая» тематика преобладает в главах I (« Общее понятие о государстве-городе», II («Составные части 1 Кареев Н.И. Предисловие к 1 изд. С. VI. 2 Там же. С.VII. 3 Там же. C.VII. 20
государства-города и его образование»), III («Происхождение обще¬ ственных неравенств в населении государства-города»), IV («Органи¬ зация государственной власти в начальный период истории греков и римлян»), VI («Начало торгово-промышленного развития античных на¬ родов»), VII («Начало борьбы аристократии и демократии»), VIII («При¬ менение тимократического принципа к устройству городовых республик древности»), IX («Греческая тирания и римский трибунат»), X («Раз¬ ные степени и формы участия демоса-плебса в государственной вла¬ сти»), XIII («Социальный вопрос в античных республиках»), XIV («По¬ литические и социальные идеи Греции и Рима»), XV («Разные формы политического объединения государств-городов в союзы и державы»), XVI («Спартанская гегемония и влияние гегемонии на внутренний быт Спарты»), XVII («Афинская демократия и ее морская держава»). Из них важнейшими являются первые четыре главы, с теоретиче¬ ской точки зрения наиболее принципиальна первая. Исходя из этого, попытаемся суммировать взгляды Н. И. Кареева на греческий полис. Как пишет Н. И. Кареев, для нас город и государство — два разных понятия, с одной стороны, город, с другой — государство.У древних греков, наоборот, эти два понятия сливались воедино, и слово «полис» обозначало одинаково и город, и государство. Правда, первоначальное значение слова было город, укрепленное место, в отличие от окружа¬ ющей страны или хоры, носившей еще название земли (ге) или поля (аурос), но с течением времени под словом «полис» стали понимать всякое политически независимое селение, господствующее над бли¬ жайшим округом с его более мелкими поселками, носившими названия ком или демов, причем это селение могло рассматриваться в одно и то же время как государство и как столица маленькой государственной территории типа современного швейцарского кантона. Особенностью политического быта древних греков и римлян и было то, что у них государство имело форму города. Это была маленькая тер¬ ритория, тяготевшая к одному центру, с которым она и составляла одно неразрывное политическое целое. Согласно Аристотелю государство — высшая форма человеческо¬ го общежития. Первой формой человеческого общежития Аристотель признает семью, второй — поселок, и наконец, совершеннейшая форма общежития, состоящая из многих поселков, есть государство,— такая форма, в которой общественная жизнь достигает высшей степени са- модовления. По Аристотелю, вследствие общения людей между собою сперва образуется семья, а потом государство, но для него «государ¬ ство» существует прежде, чем семья и каждый из нас в отдельности». В конце концов у Аристотеля государство есть наивысшее и всеобъем¬ лющее, самое совершенное и вполне самодовлеющее общественное целое, властвующее над своими членами не так, как властвует хозяин в своем доме или господин над рабами. Только то государство прекрасно, 21
величине которого соответствует определенная мера населения, иначе говоря, территория идеального государства должна быть такова, чтобы ее легко было окинуть взглядом. У Аристотеля власть является необ¬ ходимою принадлежностью государства. «И теперь,— пишет Н. И. Ка- реев,— мы разумеем под государством такую форму общежития, ко¬ торая самостоятельно осуществляет принудительное властвование над свободными людьми, над собою, притом это властвование признающи¬ ми». Таким и был государство-город, то, что греки называли полис. Вторая часть определения полиса — город. Как пишет Н. И. Кареев, «в настоящее время городами — в отличие от деревень — мы называ¬ ем населенные места с особенной скученностью населения, занятого, главным образом, промышленно-торговою деятельностью (в отличие от сельского хозяйства), притом населенные места, имеющие в силу указанных обстоятельств особое, отличное от деревенского устройство и управление и даже являющиеся средоточением местных властей для окружающих местностей. Из указанных признаков более существенное значение имеют большая скученность населения и развитие торгово- промышленной деятельности, что, с одной стороны, делает внутреннее устройство городов более сложным и вносит в управление ими особые черты, а с другой, превращает их в центры, к которым тяготеет насе¬ ление окрестных деревень и из которых удобнее ими управлять». От¬ меченные Н. И. Кареевым признаки: концентрация в определенных пунктах населения и выделение слоя торговцев происходило медлен¬ но и постепенно, при этом оба процесса взаимодействовали. Сначала города были скорее местами временного пребывания, чем постоянного проживания людей. Это были укрепления и рынки, на которые для тор¬ говли сходились жители окрестных деревень, а также места, где они могли собираться для решения общих дел. Города, по Н. И. Карееву, создавались преимущественно войной и торговлей. У греков и римлян государство сначала охватывало только такую маленькую территорию с одним городским центром, который был и местом убежища, и рын¬ ком.По Аристотелю, идеальное местоположение города — такое, ко¬ торое бы удовлетворяло двум условиям: стратегическому и коммерче¬ скому. Для этого город с одной стороны должен прилегать к морю, а с другой — к суше.Такие стратегические и коммерческие пункты и стали в античном мире центрами небольших городов-государств (городовых государств, по Н. И. Карееву). Афины, как и Древний Рим, представляются Н. И. Карееву союза¬ ми отдельных родов, которые входили в состав промежуточных союзов, называвшихся филами-трибами и фратриями-куриями. Фратрии-курии являются, по Н. И. Карееву, особыми товариществами отдельных ро¬ дов, носивших в Греции и Риме родственные названия «генос» и «гене», происходящие от одного и того же корня «ген» со значением «рож¬ дать» . 22
Все эти филы-трибы, фратрии-курии и роды имели общих на¬ чальников или старейшин, общие учреждения и общий религиозный культ. Такие начальники назывались в Греции филобасилевсами и фратриархами. Каждая из таких составных частей государства-города представляла собой до известной степени замкнутую общину или кор¬ порацию, жившую своею особою жизнью. Античный город-государство, как подчеркивает Н. И. Кареев, был результатом слияния или завоевания. Первый случай показывают Афи¬ ны, второй — Спарта. Афиняне всегда настаивали, что их страна ни¬ когда не подвергалась завоеванию, и объясняли происхождение своего города из добровольного слияния в одну большую общину нескольких общин меньших размеров. Такое слияние отдельных поселений в один общий город получило название синойкизма, что означает, по Н. И. Ка- рееву, приблизительно «сживание вместе». В процессе синойкизма, дававшего в результате государство-город, исследователь различает два процесса, иногда сливающиеся между собой. Одним процессом бы¬ ло превращение федерации сел в город, другим — образование союза между городом и окрестными поселками. Афины, как подчеркивает Н. И. Кареев, по представлениям самих древних, были обязаны своим происхождением такому синойкизму, положившему начало городу. Само название Афин, имеющее форму множественного числа, ука¬ зывает, по мнению Н. И. Кареева, на образование города из нескольких селений. Вероятно, первоначальные Афины не были настолько сильны, чтобы подчинить себе остальные аттические общины, превратить их жителей в своих подданных, но все-таки были настолько притягатель¬ ны, что постепенно правящая верхушка остальных общин перебралась в общий для всех центр. Эти общины не были уничтожены, но утратили свою самостоятельность, в результате чего и сделались простыми де- мами общего города-государства (городового государства, по Н. И. Ка- рееву). Внутренняя история полисов, как отмечает Н. И. Кареев, это борь¬ ба сословий и классов, прежде всего борьба простого народа со зна¬ тью. Однако в Греции, кроме знати, простонародья и рабов, была еще одна категория людей, которые были лично свободны, но не входили в число членов той или другой общины. В Аттике подобные свобод¬ ные люди носили название метеков. Они пользовались покровитель¬ ством государства, но лишь при посредстве какого-либо покровителя из афинских граждан, т. е. особого патрона, называвшегося проста¬ том. Метеки не входили в состав фил и фратрий, не могли владеть не¬ движимою собственностью и были лишены права вступать в браки с полноправными гражданами, что не освобождало их, однако, ни от пла¬ тежа налогов, ни от несения военной службы. 23
Как полагает Н. И. Кареев, городские общины в эпоху своего об¬ разования были союзами землевладельческой родовой знати. Сила ее состояла в богатстве и связи семейных кланов, которые вели свое про¬ исхождение от героев по старшей линии и считали, что только знатное происхождение дает человеку настоящую доблесть на войне и истин¬ ную мудрость в ведении государственных дел. Некоторые аристократи¬ ческие роды особенно прославились в истории античных городов. Таков был, например, в VII—VI вв. до н.э. афинский род Алкмеонидов, имена героических предков которого встречаются в греческой мифологии. Некоторые роды выделялись из остальной знати, только им в лице своих старших членов принадлежало право стоять во главе отдельных общин. В большинстве случаев эта власть принадлежала особенно богатым и знатным семьям, ведшим свой род от Зевса или от других богов. При объединении богатых и знатных родов один из них становился главным, а именно царским родом. История городов-государств антич¬ ного мира начинается эпохой, когда во главе каждой такой общины сто¬ ял царь, бывший ее высшим правителем и судьей, военачальником и верховным жрецом. Со временем монархическое правление уступило место аристо¬ кратическому. Следующий этап борьбы оканчивается большим или меньшим успехом демократии. В результате знатность происхождения теряет свою силу. Однако деление общества на богатых и бедных оста¬ ется. На некоторое время имущественный ценз делается основой по¬ литических привилегий. Н. И. Кареев обращает внимание на то, что до установления ари¬ стократического правления мы везде находим три политические силы, действующие всегда вместе во всех важных вопросах народной жизни: единый глава государства (царь-басилевс), совет старейшин (буле) и общее собрание всего народа. Военная необходимость вызвала появление у греков царской вла¬ сти. Главы общин нуждались в общем вожде, чтобы отразить враже¬ ское нашествие, или когда сами готовили нападение. Тогда из местных вождей выбирался один, наиболее опытный и храбрый или знатный и влиятельный. Старейшины, или геронты, как считает Н. И. Кареев, это в сущ¬ ности, «владыки более мелких групп, которые часто тоже называются басилевсами». Царь (басилевс) должен был с ними совещаться и при¬ нимать решения лишь с их согласия. Для этого он собирал геронтов на совет, вместе они составляли буле-совет старейшин.Когда на собрание созывался весь народ, то «из соединения басилевса, геронтов и народа получалась агора, или народное собрание». 24
Таким образом, подчеркивает Н. И. Кареев, в государственном строе Древней Греции и, вероятно, Рима мы находим сочетание монар¬ хического, аристократического и демократического начал. Постепенно монархическое начало отходит на второй план и исчезает. Переход от монархического правления к аристократическому в государствах Древ¬ ней Греции был не революцией, а эволюцией. Этот процесс исследователь видит следующим образом. В грече¬ ских городах X—IX вв. существовала царская власть, унаследованная от предыдущего периода или введенная по уже существовавшему об¬ разцу. Примером последнего служили колонии. Колонии основывались своего рода дружинами, вожди которых ста¬ новились царями новых городских общин, сохранявших устройство своих метрополий. Но и в самой Греции во время массовых передви¬ жений племен сложилась та царская власть, которую мы находим в метрополиях. В результате новые общины организовались по образцу старых. Когда племена окончательно утвердились на своих местах в самой Греции, а колонии окончательно утвердили свою власть среди враждебно встретившего их местного населения, когда начался, таким образом, период мирного существования, необходимость в концентра¬ ции власти в одних руках миновала. Знать стала ограничивать власть царей, а потом и ликвидировала ее. Наиболее наглядно процесс перехода от царской власти к прав¬ лению аристократии отражен в «Афинской политии» Аристотеля. В Афинах раньше всего начали избирать в помощники царю на войне осо¬ бого военачальника, полемарха. Потом и часть других дел администра¬ тивного и судебного характера стали поручать особому правителю, ар¬ хонту. Власть архонта постепенно стала главной в государстве . Так, именем правящего архонта начал обозначаться год, в течение которого он занимал свою должность. В результате полемарх постепенно стал настоящим главой государства, а басилевс превратился в верховного жреца афинской государственной общины. Первоначально должности этих трех архонтов были пожизненными, потом, в середине VIII в. до н.э., их стали избирать на десять лет, а еще позднее, в начале VII в.— только на один год. Тогда же стали выбирать еще шесть тесмотетов, выполнявших исключительно судебные функции. Они тоже стали на¬ зываться архонтами. Так власть, бывшая сначала в руках одного царя, перешла к девяти сановникам. Право избрания архонтов принадлежало ареопагу, совету знати, который наблюдал за исполнением законов, ведал важнейшими госу¬ дарственными делами, карал за нарушение порядка. Члены ареопага были пожизненными, в состав его входили отбывшие свой срок ар¬ хонты. Именно этому аристократическому учреждению, как и сенату в Риме, принадлежала первенствующая роль в государстве. Архонты, 25
выбиравшиеся ареопагом и затем входившие в его состав, были лишь исполнителями воли этого органа политического могущества эвпатри- дов. Царская власть и заменивший ее архонтат стали принадлежать не одному роду, а всем знатным семьям афинских граждан. Ареопаг огра¬ ничивал свой выбор одним кругом знатных и богатых, отдавая предпо¬ чтение среди знатных наиболее богатым. По мнению Н. И. Кареева, было ли в Афинах в эпоху правления ареопага народное собрание, мы не знаем, но если даже и допустить, что оно собиралось, то, конечно, очень редко и значения никакого не имело. Первоначально, как считал Н. И. Кареев, роль народного собрания была незначительной. Она не изменилась и после прихода к власти аристократии, которая формиру¬ ет аристократические советы. Господство аристократии было разрушено приходом к власти тира¬ нов. Главной чертой раннегреческой тирании был насильственный за¬ хват власти. Поскольку другой характерной чертой ранней, или древ¬ ней, греческой тирании был поиск тиранами опоры в народных массах, то это была демократическая диктатура. Наконец, третья особенность раннегреческой тирании, по Н. И. Карееву, состояла в том, что тирания была плодом сословных социальных конфликтов, когда недовольство народа правящей знатью было использовано отдельными лицами, кото¬ рые, опираясь на народ, низвергали аристократическое правление. Результатом правления тиранов была нивелировка социальных сло¬ ев общества, подготовившая переход к демократическому строю, «де¬ мократическую эволюцию», по Н. И. Карееву. Большая часть тираний оказалась непродолжительной, и падение тирании нередко влекло за собою прямое установление демократического режима, если только не происходило возвращения к умеренному аристократическому правле¬ нию. В этой связи Н. И. Кареев останавливается на специфике граждан¬ ского статуса в греческих полисах. Понятие «гражданин» передавалось греческим словом политес, происходящим от «полис», которое обозначало и город, и государ¬ ство. Понятие гражданства, т. е. совокупности прав свободного члена государственной общины, передавалось словом «полития», что озна¬ чало также демократическое правление. Античная демократия — это господство демоса, но демосом не было все население государственной территории, где жили также рабы и метеки. Участие демоса в государственной власти выражалось в Древнем мире в форме непосредственного народовластия. Это означает, что де¬ мос был не только носителем верховной власти, но и пользовался ею непосредственно, а не через своих представителей, как это делается в современных демократических государствах. 26
Античные народные собрания пользовались законодательною вла¬ стью, избирали представителей исполнительной власти и даже обла¬ дали определенной судебной властью. Поэтому совокупность граждан греческих полисов представляла собой, по сути, коллективного прави¬ теля. Хотя все граждане имели право участвовать в работе народных со¬ браний, но фактически этим правом пользовались преимущественно горожане. Народовластие достигло наибольшего развития в Афинах, и они начали поощрять установление демократических порядков и в других городах. Наоборот, Спарта везде поддерживала олигархическое правле¬ ние. Тем не менее и в самой Спарте существовало народное собрание, носившее здесь название апеллы. Государства-города античного мира впервые воплотили в своем устройстве принцип политической свободы. Исследователь приводит слова Аристотеля о том, что демократия определяется двумя характер¬ ными чертами: господством большинства и свободой. «Справедливое здесь считают равенством, равенство же состоит в признании верхов¬ ного закона за тем, что кажется большинству. Таким образом,— заклю¬ чает Аристотель,— в этих демократиях каждый живет, как ему угодно, каждый по своей воле». Как и в современных государствах, так и в гражданских общинах Древнего мира политическая жизнь выражалась в борьбе партий, да и основные партии, по своим принципам, были тогда те же, что и те¬ перь. С одной стороны, это были партии консервативные и прогрессив¬ ные, с другой — аристократические и демократические. Греческие государства-города ревниво оберегали свою по¬ литическую автономию. Когда же полисы объединялись, они всячески заботились, чтобы это объединение не сказалось на их самостоятель¬ ности, поэтому союзы между ними часто были непрочны. С другой стороны, когда какому-либо городу-государству удавалось подчинить себе другую такую же гражданскую общину, они не сливались в одну, как это было в эпоху образования городов-государств, а, как пишет Н. И. Кареев, «одна делалась владычицей другой». Основных форм объединений греческих полисов исследователь на¬ считывает три. Первую представляют союзы, в которых все члены бы¬ ли между собою равны, оставаясь самостоятельными общинами. При втором варианте объединения один город становится главным, при третьем образовывались державы , когда один город уже господствовал над другими, лишая их самостоятельности. От этих трех форм нужно отличать полное слияние двух или нескольких государств в одно, из¬ вестное под названием симполитии. 27
Как пишет Н. И. Кареев, его целью было проследить эволюцию города-государства как формы политического устройства, характерной для античного мира. «Мы проследили процесс той политической инте¬ грации, который начался с возникновения великого множества малень¬ ких городовых государственных организмов и кончился образованием единой универсальной империи, являющейся в то же время федерацией небольших муниципальных организаций городского быта. Государство- город — в начале процесса, город-муниципий в его конце». К римской тематике и становлению города-муниципия мы обратим¬ ся чуть позже. Перейдем к трактовкам полиса в современной науке. Для начала схематично охарактеризуем процесс складывания современных кон¬ цепций греческого полиса. Историография полиса до 1990-х гг. подробно изложена в моногра¬ фии Э. Д.Фролова, к которой для выяснения подробностей мы и отсы¬ лаем читателя.1 Новейший обзор российской историографии полисного феномена дан в статье С. Г. Карпюка.2 Основными вехами в становлении современных представлений о полисе стали работы Г. А. Кошеленко и Э. Д. Фролова (1980-е гг.), М. Хансена и его датского центра (1990-е гг.) и И. Е. Сурикова (начало XXI в.). Первую важнейшую веху в изучении античного полиса в отечествен¬ ной и зарубежной историографии составили концепции Г. А. Кошелен¬ ко и Э. Д. Фролова, в связи с чем отметим схематично лишь основные вехи изучения полиса 1950—1970-х гг. Концептуально важными для нашей темы в этот период следует признать работы К. М. Колобовой и С. Л. Утченко.3 К. М. Колобова была одной из первых в советской историографии, фактически, хотя и не в явной форме, поставившей под сомнение по¬ нимание полиса как города-государства. Перевод концепта «полис» как «город-государство» исследовательницей в общем признавался кор¬ ректным, но не совсем точным. Полис не был тождественен городу. Полис был центром всей общественной жизни страны, включая в себя все ее гражданское население вместе с совокупной территорией государства. Подчеркивая, что «термином «полис» сами греки прежде всего обозначали объединение граждан в правящий коллектив в каж¬ дом государстве», К. М. Колобова вслед за ними трактует полис как 1 Фролов Э.Д.Рождение античного полиса. С.44—55. 2Карпюк С.Г. Греческий полис в российской историографии/VScripta Gregoriana: сб. в честь 70-летия акад. Г.М. Бонгард-Левина. М., 2003. С. 292—299. о В монографии Э. Д. Фролова взгляды К. М. Колобовой и С. Л. Утченко рас¬ сматриваются в обратном хронологическом порядке. 28
особого рода социально-политическое единство. Его характерными чертами были: — общая рабовладельческая направленность и обусловленность; — сложная структура гражданской корпорации, слагавшейся из двух различных классов — крупных собственников-рабовладельцев и мелких свободных производителей, крестьян и ремесленников; — соответствующая этой сложной социальной природе особенная двойная форма собственности, при которой частная собственность от¬ дельных граждан перекрывалась, гарантировалась и регулировалась верховной собственностью всего гражданского коллектива.1 С. Л.Утченко, также не отрицая напрямую применительно к поли¬ су определения «город-государство», усомнился в его адекватности. В античном полисе исследователь видел скорее один из видов граждан¬ ской общины. При этом для С. Л. Утченко греческий полис и римский civitas по сути — варианты одного социологического типа. Как тут не вспомнить социологические типы Н. И. Кареева! Структурообразующими элементами этой античной гражданской общины С.Л.Утченко считал: — земельную собственность в ее античной противоречивой, дву¬ единой форме; — самый институт гражданства с соответственными характерными формами самоуправления гражданского коллектива (народное собра¬ ние, по существу совпадающее с ним народное ополчение, выборные органы власти); — определенным образом ограниченные, небольшие размеры тер¬ ритории и населения, при которых только и возможно было осущест¬ вление экономического и политического полноправия граждан, равно как и прямого, непосредственного народоправства; — особую идейно-политическую сферу полиса, выработанные им идеи гражданства, демократии и республиканизма, которые и составля¬ ют главное наследие, оставленное полисом позднейшим поколениям. Как отмечает Э.Д.Фролов, важным было замечание С. Л. Утченко о том, что существо полиса состоит в уникальном единстве главных структурообразующих элементов, что лишь полный их набор делает ту или иную общественную структуру настоящим полисом.2 Крупным прорывом в изучении полиса стали концепции Г. А. Коше- ленко и Э. Д. Фролова. Основные положения концепции Г. А. Кошеленко были изложены в двух главах коллективной двухтомной монографии «Античная Гре¬ 1 Фролов Э. Д.Рождение античного полиса. С. 47. 2Там же. С. 45, 46. 29
ция». Первая имеет характерный заголовок «Древнегреческий полис»1, вторая — «Греческий полис и проблемы развития экономики»2. Перед тем как перейти к анализу концепции Г.А.Кошеленко, позво¬ лю себе несколько личных воспоминаний. Как раз в начале 1980-х гг. автору этих строк довелось учиться у Геннадия Андреевича Кошеленко на кафедре истории Древнего мира исторического факультета МГУ. Геннадий Андреевич поражал неорди¬ нарностью мысли, построений, знанием западной историографии, ко¬ торое казались нам, студентам, просто фантастическим. Да таким оно в принципе и было. Огромный запас, полученный во время работы в ИНИОН, был им творчески переработан, потому никогда не был сухим пересказом западных статей и монографий. Слушали его лекции бук¬ вально с открытыми ртами. Голос Кошеленко в прямом смысле слова гремел в аудитории. Первой фразой Геннадия Андреевича, обращенной к студентам, бы¬ ло «я строг, но...» Мы притихли. По аудитории пробежал студенческий шепот «справедлив». Выдержав паузу, Кошеленко закончил фразу с присущим ему юмором: «суров!» и стал дальше рассказывать, как суро¬ во он принимает экзамены. Поневоле пришлось поверить... Хотя вско¬ ре мы убедились, что это далеко не так. Позже Геннадий Андреевич признается: «Первая лекция была направлена на запугивание...» Геннадий Андреевич был в те годы особенно ярок. «Любой источ¬ ник врет, но каждый врет по-своему», «все подвергай сомнению» — эти тезисы Геннадия Андреевича стали аксиомой и для моих собственных исследований. Думаю, что не только для моих. На спецкурсе перед Геннадием Андреевичем лежали исписанные оборотки, на которые он и ориентировался. Однако именно ориентиро¬ вался, поскольку многое рождалось экспромтом. Это и был спецсеми¬ нар по истории Древней Греции, который естественно был посвящен полису. Недавно, перебирая старые тетради, я обнаружил записи этих семинаров с рисунками, кажется, Н. Александровой, на полях.Среди рисунков — характерный портрет лектора. В этих семинарах и лекци¬ ях нашла отражение концепция полиса, каким его видел Г. А. Коше¬ ленко. Исходным пунктом стало неоспоримое положение о полисе как структурообразующем элементе древнегреческой цивилизации. Ана¬ лизируя современную на то время западноевропейскую историогра¬ фию, Г. А. Кошеленко приходит к выводу, что в современной западной литературе чаще всего полис определяется как город-государство или государство-город (City-State, Stadtstaat). При этом упор на тот или кошеленко Г. А. Древнегреческий полис //Античная Греция. М., Т. 1/под ред. Е. С. Голубцовой, Л. П. Маринович, А. И. Павловской, Э.Д. Фролова. 2 Кошеленко Г. А. Греческий полис и проблемы развития экономики//Антич¬ ная Греция: проблемы развития полиса. М.: Наука, 1983. Т. 1. С. 194—216. 30
иной компонент определения приводит к тому, что полис в одном слу¬ чае рассматривается в общей перспективе истории города, в другом — в общей перспективе истории государства. При таком определении полиса на первый план выдвигается одна (и далеко не самая важная) особенность данного социального организма: сравнительно небольшие размеры территории и объединение ее вокруг одного городского центра. Первая особенность не является определя¬ ющей, она производная от более важных сущностных характеристик полиса, вторая же просто неверна. Это доказывают примеры двух са¬ мых известных полисов Греции. В Аттике, например, был не один, а два городских центра (Афины и Пирей), в Спарте же вообще не было город¬ ского центра, и она представляла собой объединение пяти деревень. Ту же систему расселения мы видим и в Таренте. Вообще в Греции были достаточно широко распространены политические образования, не имевшие собственных городских центров, но воспринимавшиеся и са¬ мими их гражданами, и остальными эллинами как полисы. Различие между полисом и городом, как считают некоторые исследо¬ ватели, нашло свое отражение в языке. По мнению Г.А.Кошеленко, кажется несомненным, что столь популярное в западной литературе определение полиса как город- государство или как государство-город имеет очень ограниченное зна¬ чение, оно не дает сущностной характеристики полиса. Неизмеримо более плодотворным исследователю представляется активно развивае¬ мый в советской науке подход — при определении сущности полиса ис¬ ходить — в качестве первого этапа исследования — из тех наблюдений, которыми руководствовались сами древние. Для греческих авторов полис, прежде всего, определенный коллек¬ тив, определенным образом организованная общность людей. Именно эту идею вкладывает Фукидид в уста Никия: «Ведь государство — это люди, а не стены и не корабли...» Наиболее подробно, ставя проблему полиса как теоретическую, эти идеи развивает общественно-политическая литература IV в. до н. э. Прежде всего это касается Аристотеля. Для Аристотеля, в част¬ ности, полис представляет собой наивысшую форму всех возможных типов человеческих сообществ. Для Аристотеля в его понимании полиса особенно важна одна мысль: полис, прежде всего, коллектив граждан. Развивая эту мысль, он дает сначала первую дефиницию характера полисного коллектива и соответственно его граждан — «полис есть сообщество свободных лю¬ дей», затем вводит ряд уточнений, которые показывают, что, для того чтобы общество стало полисом, его члены должны быть не только сво¬ бодными: данное условие непременное, но не единственное. К этому во¬ просу Аристотель обращается дважды. Один раз он дает определение в более теоретической форме («гражданин тот, кто может быть судьею и 31
магистратом»), а второй раз переводит его на язык практических ука¬ заний («мы же будем считать гражданами тех, кто участвует в суде и народном собрании»). Аналогичные идеи мы встречаем и у Платона. Г. А. Кошеленко подчеркивает, что в общественном сознании гре¬ ков архаического и классического времени прочно утвердился взгляд на полис как на типично греческую и высшую форму организации го¬ сударственного бытия. При этом представление о полисе, как прежде всего коллективе граждан, настолько органично для греков той эпохи, что в тогдашних теоретических построениях появились даже мысли о том, что в принципе полис как таковой может существовать даже без своей территории. Таким образом, по мнению исследователя, в основе понимания древними сущности полиса лежало следующее представление: полис прежде всего коллектив граждан вместе с наличными материальными условиями, обеспечивающими его существование. Поэтому кажется совершенно справедливым определение полиса как одного из типов об¬ щины, а именно как гражданской общины. Своеобразие античной гражданской общины определялось свое¬ образием античной формы собственности, характерные черты кото¬ рой, по мнению Г. А. Кошеленко, были глубоко вскрыты К. Марксом в его работе «Формы, предшествующие капиталистическому произ¬ водству». Основная особенность ее заключается в том, что она всегда выступает в противоречивой, двуединой форме — как собственность государственная и как собственность частная. Этот двойственный характер античной собственности (прежде все¬ го земельной) находит свое выражение в том, что существуют опреде¬ ленные категории земель, находящихся в общественном владении: всего полиса в целом или его подразделений (фил, фратрий, демов и т. д.). Но неизмеримо большее значение имеет другое обстоятельство, гораздо полнее раскрывающее характер античной собственности: толь¬ ко граждане полиса имеют право на участок земли в пределах полисной территории. Как справедливо подчеркивают исследователи, в Антично¬ сти в принципе наблюдается совпадение территории полиса с землей, принадлежащей гражданам. Взаимная обусловленность гражданского статуса и права собствен¬ ности на землю порождала ту особенность античной гражданской об¬ щины, которую современные исследователи называют «принципом исключительности» и которая считается одной из самых фундамен¬ тальных для полиса: никто, кроме граждан, не имел права на земельный участок, не мог даже приобрести дом для жилья и должен был снимать жилище в аренду. Таким образом, как считает Г. А. Кошеленко, есть все основания считать, что полис как коллектив граждан выступал в роли верховного собственника земли данного полиса, гаранта земельной собственности 32
отдельных граждан, имеющего право вмешиваться в отношения соб¬ ственности. С указанной особенностью полиса связана вторая его кардинальная черта — совпадение (в принципе) политического коллектива с коллек¬ тивом земельных собственников, взаимная обусловленность граждан¬ ского статуса и права собственности на землю. В связи с экономическим развитием полиса, ростом значения ре¬ месла и торговли простая и непосредственная связь между земельной собственностью и правом гражданства нарушалась. В большинстве по¬ лисов политическими правами продолжали пользоваться и те гражда¬ не, которые в силу тех или иных причин лишились своего реального участка земли. Однако, поскольку «принцип исключительности» про¬ должал действовать, эти граждане оставались потенциальными зем¬ левладельцами, ибо всегда имели право приобрести участок земли. В силу этих причин каждый гражданин по-прежнему стремился приобре¬ сти участок земли, даже если деньги для этого он заработал ремеслом, торговлей или ростовщичеством. Вообще владение участком земли яв¬ лялось непременным условием социального престижа. Взаимная обусловленность права собственности и гражданского статуса, совпадение в принципе социальной и политической структур приводили к тому, что сограждане являлись — в идеале — абсолютно равными соучастниками политической жизни и суверенитет принадле¬ жал народному собранию полноправных граждан (они же и земельные собственники). Ряд современных ученых настоятельно подчеркивает, что общей тенденцией развития античного полиса была эволюция в сторону демократии. Аристотель называет демократию своего рода ко¬ нечной фазой в эволюции полиса. Видимо, в этом действительно про¬ являлись общие тенденции полисной структуры. Равенство граждан полиса первоначально не более чем равенство отдельных домохозяйств в рамках общины. На всем протяжении антич¬ ной истории основной экономической и социальной единицей внутри полиса был ойкос — домохозяйство. Основу экономического благосостояния каждого отдельного ойкоса составлял участок земли, поэтому ойкосная земля всегда имела важ¬ нейшее значение. Глава ойкоса не был в полном смысле этого слова ин¬ дивидуальным собственником. В глазах членов семьи и в глазах всего общества он скорее временный хранитель того, что принадлежало его ойкосу в прошлом, настоящем и будущем (если у него будет сын). Че¬ ловек, продавший ойкосный участок земли, всегда вызывал неодобре¬ ние. Все посредствующие звенья между ойкосом и полисом имели чисто служебное значение, они не могли ущемить его самостоятельность. Подобное положение сложилось в результате длительной борь¬ бы демоса за свою эмансипацию. Во всех формирующихся классовых 33
обществах развертывается борьба между верхушкой и рядовой мас¬ сой. В сущности это борьба за то, какова будет структура складыва¬ ющегося классового общества. Поскольку на этой стадии развития со¬ вершенно настоятельна потребность в эксплуатируемой рабочей силе, смысл борьбы сводится к тому, превратятся ли в такую закабаленную рабочую силу, эксплуатируемую верхушкой, вчерашние рядовые со¬ племенники, или рядовая масса сумеет сохранить свою свободу и тогда потребность в эксплуатируемой рабочей силе будет удовлетворяться за счет внешних — по отношению к данному обществу — источников. В греческих полисах, как правило, демос — рядовые соплеменники — смог отстоять свою свободу. В Афинах уже со времени реформ Солона было запрещено эндоген¬ ное рабство, а последующие политические реформы практически пол¬ ностью уравняли в правах демос со старой знатью (евпатридами). По¬ добное развитие событий типично для многих греческих полисов, и его можно рассматривать как вариант решения проблемы, когда демос одерживает победу. Но даже в отсталых архаических полисах (типа критских), где твердо установился олигархический строй и полными политическими правами обладали только представители знати, на¬ зывавшиеся «свободными», рядовые общинники, хоть и не приобрели полных политических прав, все же сохранили личную свободу и эко¬ номическую независимость. Зависимое же крестьянство составляло третий социальный слой — оно образовалось в результате завоевания дорийцами местного населения и, таким образом, также представляло собой группу людей, «внешнюю» по отношению к собственно дорий¬ цам — пришельцам, составившим две первые группы внутри полиса. Такое решение проблемы можно считать компромиссным, посколь¬ ку знати не удалось закабалить основную массу общинников, но и по¬ следней не удалось добиться уравнения в политических правах со зна¬ тью. Своеобразным вариантом этого направления развития был спартан¬ ский путь. Стабильность Спарты поддерживалась за счет эксплуатации илотов (и отчасти периэков), которые находились вне гражданского коллектива. Поэтому внутри собственно гражданства существовали отношения определенного равенства, опиравшегося на стабильное число клеров. Сущность же спартанской олигархии — в господстве спартиатов над илотами и периэками, а не в господстве знатных над незнатными. Общая тенденция развития полиса заключается в развитии демо¬ кратического принципа, принципа равенства политических прав и обязанностей владельцев отдельных крестьянских домохозяйств — ойкосов. Для античного мира было характерно стремление ограничить возможности закабаления сограждан. 34
Как отмечает Г. А. Кошеленко, в любом полисе суверенитет при¬ надлежал народному собранию, т. е. общине полноправных граж¬ дан. Именно в этом выражалась основная идея — полис прежде всего представляет собой коллектив граждан. В олигархических государ¬ ствах очень важна была роль совета, но и там народному собранию при¬ надлежало окончательное решение при обсуждении самых основных проблем (таких, например, как война и мир). Эта особенность находи¬ ла свое выражение в принципе суверенитета народного собрания. Автаркия, экономическая самодостаточность — одна из ведущих черт ойкоса. Для древних греков ойкос, который не мог обеспечить существование своих членов, вообще не заслуживал этого названия. В Античности истинно свободным мог считаться только человек, эконо¬ мически независимый от других. Поэтому автаркия выступала в каче¬ стве экономической основы свободы. Экономическая автаркия была теснейшим образом связана с по¬ литической системой полиса (стремление к политической независи¬ мости полиса в целом и равенству его отдельных сограждан). Полис в целом выступал в качестве определенного единства суммы отдельных крестьянских домохозяйств — ойкосов. Таким образом, по мнению Г. А. Кошеленко, можно полагать, что одна из основных черт поли¬ са — тенденция к демократии, правлению всего коллектива граждан в целом. Еще одна характерная особенность гражданской общины, подме¬ ченная Г. А. Кошеленко,— совпадение более или менее полное поли¬ тической и военной организации полиса. Гражданин-собственник одновременно является и воином, обес¬ печивающим неприкосновенность собственности полиса и тем самым своей личной собственности. Армия полиса в принципе являлась всенародным ополчением, служить в котором было долгом и привиле¬ гией гражданина. Общая структура полиса и формы его военной орга¬ низации развивались в теснейшей связи друг с другом. Данные особенности полиса как гражданской общины являются, с точки зрения Г. А. Кошеленко, фундаментальными, в них выявляются основные черты этого социального организма. Вместе с тем полис об¬ ладает еще и некоторыми другими особенностями, важными для по¬ нимания его сущности, но производными от этих основных, фундамен¬ тальных особенностей . К ним относится прежде всего порожденная общинной структурой тенденция к простому воспроизводству общины как в экономическом, так и в социальном плане. Это касается не только отдельных членов коллектива, но и всего коллектива полиса в целом. Эта особенность полиса находила многообразное выражение.В частности, отражением этой тенденции и вообще общинных отношений и своеобразным регулятором их служит система ценностей, выработан¬ 35
ная полисом. Она характеризуется рядом своеобразных черт. Одна из них — концепция, согласно которой занятие сельским хозяйством, соб¬ ственный труд на собственной земле представляют высшую ценность, основную добродетель гражданина. Богатство, полученное от облада¬ ния землей, считалось богатством, полученным от божеств. Наконец, труд на земле, согласно данной системе ценностей, не может служить источником наживы, он должен только удовлетворять жизненные по¬ требности. Полис был заинтересован в том, чтобы поддерживать хотя бы отно¬ сительную гомогенность гражданского коллектива. Как чрезмерное бо¬ гатство на одном полюсе, так и чрезмерная бедность на другом, равно нежелательны. Широко распространенные в древности представления о наибольшей устойчивости именно «средних конституций», где власть принадлежит «среднему» классу, являются отражением именно этой стороны и социальной структуры полиса, и господствующей в нем си¬ стемы ценностей. Полис как коллектив граждан производит опреде¬ ленное перераспределение богатств внутри гражданского коллектива. Еще одна особенность полиса состоит в том, что он мог существо¬ вать только при сравнительно небольших размерах гражданского кол¬ лектива и территории. Суммируя выделенные отмеченные выше признаки, определяющие сущностную характеристику полиса, Г. А. Кошеленко предлагает свое понимание этого феномена, сводящееся к следующему. Полис — сравнительно небольшая — от нескольких сот до несколь¬ ких тысяч человек — община граждан, основное занятие которых — земледелие, база экономики полиса. Граждане совместно владеют зем¬ лей, часть которой находится в коллективной собственности, а часть разбивается на наделы, отводящиеся главам семей. Семья, домохозяй¬ ство (ойкос) — основная структурная единица полиса. Глава ойкоса представляет перед общиной интересы его членов; он обязан заботиться о том, чтобы его наследники получили семейное имущество не только в полной сохранности, но и приумноженным. Поскольку община высту¬ пает как верховный собственник земли, ее высший орган — народное собрание, в котором могут участвовать все граждане, достигшие опре¬ деленного возраста. Вооруженные силы общины составляет народное ополчение, по сути равнозначное народному собранию. Граждане счи¬ таются политически и юридически равноправными и, по крайней мере в принципе, имеют право на получение земельного надела, а в случае нужды — на материальную поддержку общины. Порабощение граждан категорически запрещается. Исключается столь часто практиковавша¬ яся в других докапиталистических обществах передача частному лицу власти над отдельной территорией и ее населением с правом налагать на него в свою пользу различные повинности. Кровнородственные, тер¬ риториальные и профессиональные объединения могут существовать, 36
но не играют (как в ряде других докапиталистических обществ) роли промежуточного звена между гражданином и государством. Связь между тем и другим была непосредственной. В гражданской общине существовала своя система ценностей. Сам полис сограждан был высшей ценностью. Противопоставление лично¬ сти обществу, индивида коллективу не могло иметь места, ибо только благо и процветание целого обеспечивало благо и процветание каждо¬ го. Земледелие рассматривалось как наиболее достойное гражданина занятие, иные занятия осуждались, осуждалось и стремление к бо¬ гатству выше уровня, необходимого для нормального существования членов ойкоса. Гражданская община стремилась регулировать уровень благосостояния граждан, не допуская чрезмерного расслоения, угро¬ жающего гомогенности гражданского коллектива. В системе ценно¬ стей, созданной гражданским коллективом, важное место занимали традиционность, стремление сохранить все отношения в неизменном состоянии. В результате Г.А.Кошеленко приходит к следующим принципиаль¬ ным выводам: — древнегреческий полис в его классической форме представлял собой гражданскую общину, родившуюся, как правило, из слияния тер¬ риториальных общин; — экономической базой ее обычно являлось земледелие; — эта община основана на античной форме собственности, есте¬ ственным результатом чего являются верховная собственность кол¬ лектива на землю и «прямая демократия» с суверенитетом народного собрания в качестве основы политической организации, а также совпа¬ дение в принципе политической и военной систем; — эта община развивается в условиях становления рабовладельче¬ ских отношений и имеет тенденцию к превращению в форму организа¬ ции господствующего класса.1 Аналогичная оценка античной формы собственности как систе¬ мообразующей, «полисообразующей» (если применить такой несколь¬ ко нескладный термин) была чуть раньше выражена в монографии Л.П.Маринович, вышедшей в свет в 1975 г. Исследовательница считала, что принципиальное решение пробле¬ мы полиса прежде всего как организации социальной, а не только по¬ литической, дано К. Марксом в его работе «Формы, предшествующие капиталистическому производству», где гражданская община постав¬ лена в связь с античной формой собственности, специфика которой и определила своеобразие античной общины (polis, civitas). Характерная же особенность античной формы собственности состоит в том, что она всегда выступает в противоречивой, двуединой форме, как собствен¬ 1 Кошеленко Г. А. Древнегреческий полис//Античная Греция. М., 1983. Т. 1. С. 11 и след. 37
ность государственная и как собственность частная... Отсюда — кар¬ динальнейшая особенность полиса, заключающаяся в том, что право частной земельной собственности определяется принадлежностью к гражданской общине».1 Несколько иная картина античного полиса и его развития изложена в известной монографии Э.Д.Фролова, недавно переизданной с некото¬ рыми важными дополнениями.2 Основные положения концепции Э. Д. Фролова следующие. Самое слово «полис» означает по-гречески «город». Семантически оно вполне соответствует этому русскому понятию. Первоначально, в гомеровское время (XI—IX вв. до н. э.), слово «полис» могло озна¬ чать просто огороженное, укрепленное место, оплот племени во время войны, постепенно становившийся его постоянным административным центром, то, что по-русски лучше было бы передать как «городище». Затем, в архаическую эпоху (VIII—VI вв. до н. э.), полисом стали называть и то более обширное и более развитое поселение, которое выросло под защитою этого древнего городища. Последнее стало те¬ перь «верхним городом» — акрополем, тогда как разросшийся торгово¬ ремесленный посад образовал вместе с ним город в собственном или, как иногда говорят, социологическом, смысле слова, т. е. центральное поселение, средоточие торгово-промышленной и административной деятельности, противостоящее в качестве такового более или менее обширной сельской округе. Одновременно с этим слово «полис» стало обозначать и государ¬ ство, поскольку в классической древности оно практически совпадало с городом и контролируемой им территорией, и даже — и это, с точки зрения существа античной цивилизации, самое главное — коллектив граждан, представляющий это государство и совпадающий с ним. Представление о полисе как о суверенном коллективе граждан, как о гражданской общине, опирающейся на город и воплощающей в себе государство, эмпирически пролагало себе путь уже и в ранней грече¬ ской литературе. В собственно классическое время, в период расцвета полисного строя, мысль, что полис — это в первую очередь гражданский коллек¬ тив или совпадающее с ним гражданское ополчение, становится всеоб¬ щим убеждением. Но самым, быть может, убедительным подтверждением распростра¬ ненности такого взгляда было практическое, при случае, следование 1 Маринович Л.П.Греческое наемничество IV в. до н.э. и кризис полиса. М., 1975. С. 271. С.Г.Карпюк оценивает данное определение Л.П.Маринович как классическое для советской историографии 60—80-х гг. См.: Карпюк С.Г. Гре¬ ческий полис в российской историографии. Сн.12. 2 Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. СПб., 2004. С.6. 38
ему, как это видно на примере знаменитых Десяти тысяч — греческих наемников, участвовавших в попытке Кира Младшего свергнуть с пре¬ стола персидского царя Артаксеркса II (401 г. до н. э.). Понимание полиса как, прежде всего, гражданской общины не¬ сколько позже стало нормою и получило теоретическое обоснование. В Аристотеле полис нашел подлинного своего теоретика, который в «По¬ литике» глубоко раскрыл историческую и социальную природу этой древней общественной организации. Для полисного грека, каким был Аристотель, одинаково есте¬ ственным, «от природы», было как объединение мужчины и женщины в семью, так и соединение господина и раба в рамках одного домохо¬ зяйства. Дом, или семья (Ыдоа) выступает у него элементарной обще¬ ственной ячейкой. Объединение нескольких семей в селение (хфип) является следующей ступенью, а объединение нескольких селений в город, или государство (яоЬ<;), обладающее необходимой территорией и населением и способное к самодовлеющему существованию и про¬ цветанию, объявляется высшей, совершенной формой человеческого общества (хирш)татг|, xe^eioq xoivcovia) — постольку, конечно, посколь¬ ку жизнь объединенных в это государство людей опирается на соот¬ ветствующие социально ориентированные принципы добродетели, т. е. на гражданство, справедливость и право. Но если в историко¬ типологическом плане полис у Аристотеля выступает как завершаю¬ щая ступень в системе человеческих сообществ, то в другом отноше¬ нии, собственно политическом, он оказывается просто сообществом граждан — свободных людей, обладающих правом участия в законода¬ тельной и судебной власти. Это определение полиса как вида политического сообщества, пред¬ ставленного коллективом граждан, естественно согласуется у Аристо¬ теля с признанием нормативности некоторых характерных черт со¬ временного ему греческого общества, которые могут быть объяснены только его полисною природою. Как подчеркивает Э.Д.Фролов, данное Аристотелем определение полиса как политического сообщества граждан, под которым разуме¬ ются свободные люди, наделенные имущественной и политической правоспособностью, является по существу правильным, как правильны и другие более частные наблюдения философа над особенностями по¬ лисного строя — об исконном двояком характере собственности, равно как и о нормативном значении демократии. Аристотель наметил то главное русло, по которому пошла теоретическая мысль и Античности, и Нового времени, интересовавшаяся темой полиса. Общественная мысль древних (Аристотель и Цицерон) видела в по¬ лисе, городе с характерной общинно-государственной организацией, 39
элементарное и вместе с тем совершенное воплощение общественной жизни. Даже отвлекаясь от особенностей генезиса античного полиса, рас¬ сматривая этот полис как нечто данное, мы обязаны отдавать себе от¬ чет в своеобразном характере этого выработанного первоначально гре¬ ками, а затем, отчасти уже под их влиянием, также и италиками типа общественной организации. Своеобразие полиса Э. Д. Фролов видит в его следующих чертах. Во-первых, полис — это элементарное единство города и сельской округи, достаточное для более или менее самодовлеющего существова¬ ния. Во-вторых, полис —это простейшая сословно-классовая организа¬ ция общества, где свободные собственники-граждане, будучи сплочены в искусственно сохраняемую, но выросшую на естественной племенной основе общину, противостоят массе бесправных и несвободных, жесто¬ ко эксплуатируемых людей, чье человеческое достоинство принесено в жертву необходимому общественному разделению труда, историче¬ ски обусловленному, но воспринимаемому в гражданской среде как естественное с тем большей легкостью, что рабское состояние — удел чужеземцев. В-третьих, полис — простейшая, но вместе с тем весьма эффективная форма политической организации — республика, с более или менее развитыми принципами народоправства и материальными гарантиями их реализации, с соответственно ярко выраженной само¬ деятельностью обладающей необходимыми средствами и досугом граж¬ данской массы, с обусловленной всем этим высокой развитостью поли¬ тической идеологии и культуры. Эти черты определяли удивительную жизнестойкость греческого полиса. На всем протяжении древней греческой истории полис оставался важным типом организации общества — и как самодовлеющий самосто¬ ятельный организм в классическую эпоху, и как элементарная частица более сложного политического единства в эпохи эллинистическую и римскую. Однако эта важная, в ранние периоды даже определяющая, роль полиса не должна абсолютизироваться. Парадокс греческой исто¬ рии состоит в том, что основной ее тенденцией было непрерывное, хотя в общем и малоуспешное, стремление к преодолению полиса: непре¬ рывное — в силу несоответствия однажды установившихся полисных принципов (экономическая автаркия, политический партикуляризм, сословная исключительность и т. п.) дальнейшему общественному про¬ грессу, а малоуспешное — ввиду того, что попытки преодоления поли¬ са долгое время осуществлялись на полисной же основе.1 Как подчеркивает Э. Д. Фролов, огромное значение для понима¬ ния проблем полиса имела известная среди античников трактовка К.Марксом т.н. античной формы собственности. 1 Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. СПб., 2004. С.6—12. 40
«Вторая форма собственности,— гласит знаменитое определение К. Маркса,— это —античная общинная и государственная собствен¬ ность, которая возникает благодаря объединению — путем догово¬ ра или завоевания — нескольких племен в один город и при которой сохраняется рабство. Наряду с общинной собственностью развивает¬ ся уже и движимая, а впоследствии и недвижимая, частная собствен¬ ность, но как отклоняющаяся от нормы и подчиненная общинной собственности форма. Граждане государства лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны формой об¬ щинной собственности. Это — совместная частная собственность активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов со¬ хранять эту естественно возникшую форму ассоциации. Поэтому вся основывающаяся на этом фундаменте структура общества, а вместе с ней и народовластие, приходит в упадок в той же мере, в какой имен¬ но развивается недвижимая частная собственность. Разделение труда имеет уже более развитой характер. Мы встречаем уже противополож¬ ность между городом и деревней, впоследствии — противоположность между государствами, из которых одни представляют городские, а дру¬ гие — сельские интересы; внутри же городов имеет место противопо¬ ложность между промышленностью и морской торговлей. Классовые отношения между гражданами и рабами уже достигли своего полного развития».1 В целом соглашаясь с ключевыми положениями концепции Г. А. Ко- шеленко, касающимися понимания полиса как античной гражданской общины, определения специфики этой общественной структуры, раскрытия ее существенных черт, Э.Д.Фролов разошелся с ним по ряду существенных моментов, связанных с соотношениями полиса и города, полиса и государства. Г. А. Кошеленко различает полис и город настолько, что совер¬ шенно противополагает их один другому, заявляя даже о «дихотомии» полис — город. Полис у него предшествует городу. В недрах полиса, трактуемого как гражданская землевладельческая община, рождает¬ ся город в качестве центра ремесла и торговли и своим развитием, в особенности же ростом связанных в первую очередь с городскими про¬ мыслами частного богатства и рабовладения, разлагает гражданское единство, основанное на принципах относительного равенства, просто¬ го воспроизводства и святости традиционного уклада жизни. И опре¬ деление полиса как преимущественно гражданской землевладельче¬ ской общины, и утверждение о рождении у греков в архаическую эпоху города в новом социологическом смысле, в качестве центра ремесла и торговли (равно как и связанная с этим полемика с примитивизиру- ющими воззрениями М.Финли, практически отрицающего товарную 1 Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. СПб., 2004. С. 15. 41
направленность античного хозяйства и производственную роль антич¬ ного города), и выявление обусловленных главным образом развитием городской жизни разрушительных для полиса тенденций — все это со¬ вершенно верно. Неверно, однако, по мнению Э. Д. Фролова, отрицание существен¬ ной, в идеале, да и на практике доходящей до тождества, связи полиса с городом. Как считает Э. Д.Фролов, Г. А. Кошеленко игнорирует семан¬ тику термина и фактическое состояние дел. Приведенные им примеры с Аттикой, где будто бы было два городских центра, Афины и Пирей, и с Лаконикой, где такого центра вовсе даже не было, не убеждают, ибо в первом случае допущена передержка, поскольку Пирей всегда был только гаванью Афин, а второй вообще нехарактерен. Но самое глав¬ ное: Г. А. Кошеленко совершенно не учитывает того, что исходное со¬ циологическое качество полиса заключалось именно в элементарном единстве города и сельской округи, что диктует признание и другого единства, разумеется, диалектического, но все-таки не дихотомии,— общины и города. Равным образом Э. Д. Фролов считает неправомерным отрыв и противоположение полиса государству. Г. А. Кошеленко говорит об историческом полиморфизме полиса, выделяет в качестве его главных форм полис гомеровский и полис классический. Первый он, опираясь на исследования Ю. В. Андреева, характеризует отсутствием античной формы собственности и государственности и лишь за вторым признает постепенное, по мере развития рабовладения, обретение государствен¬ ных функций. Однако на это следует заметить, что гомеровский по¬ лис был собственно лишь протополисом, лишь предварением класси¬ ческого полиса, а не самостоятельной равновеликой формой. Термин «полис», которым оперирует гомеровское время, не должен вводить в заблуждение; на самом деле гомеровский (прото) полис так же отно¬ сится к полису классическому, как, скажем, у древних славян городи¬ ще — к позднейшему городу (хотя оба могут фигурировать под именем «град»).1 С другой стороны, и формирование классического полиса совер¬ шается вполне одновременно и на основе развития античной формы рабовладения, стало быть, с самого начала как рабовладельческо¬ го государства и опять-таки как города, без которого немыслимо бы¬ ло бы развитие этого рабовладения. «Иными словами,— заключает Э. Д. Фролов,— по нашему глубочайшему убеждению, древнегрече¬ ский полис был именно единством города — гражданской общины и государства, где развитие, по крайней мере на стадии становления, 1 Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. СПб., 2004. С.49, 50. 42
свершалось как у элементов одного организма — бок о бок и в одно историческое время».1 В 1994 г. появилась концепция израильского антиковеда Майкла Берента, защитившего в Кембридже докторскую диссертацию, в кото¬ рой он попытался обосновать концепцию о безгосударственном харак¬ тере античного классического полиса. В 2000 г. М. Берент опублико¬ вал статью на русском языке под говорящим само за себя названием «Безгосударственный полис: раннее государство и древнегреческое общество», показавшуюся неантичникам новым словом в науке.2 Концепция М.Берента была подробно разобрана воронежским ан- тичником и археологом А. П. Медведевым, к обстоятельной статье ко¬ торого мы и обратимся.3 А. П. Медведев отмечает, что идеи М.Берента в некотором отноше¬ нии упали на благодатную почву. Так, из российских исследователей близких взглядов на характер греческой государственности придер¬ живается А. В. Коротаев, их разделяют Н. Н. Крадин и В. А. Лынша, полагающие уже доказанным безгосударственный характер античного полиса.4 Парадоксальность самой постановки вопроса о «безгосударствен¬ ном полисе», по мнению А.П.Медведева, состоит в том, что именно сравнительное изучение античного полиса Платоном и Аристотелем заложило основы европейской политологии — многие ее фундамен¬ тальные идеи и почти вся современная политическая терминология в конечном итоге восходят к языку греческого полиса или римской циви- тас. В контексте аутентичных греческих источников полис выступает то как город, то как государство, то как гражданская община.5 Как отмечает А. П. Медведев, М. Берент придерживается учения Эрнста Геллнера о «древнем аграрном государстве». Но соответствует ли античный полис основным критериям «аграрного государства», хотя бы потому, что с классической эпохи большинство граждан проживало в городах, в условиях городского социума и городской культуры? Да и определение самого государства у Э. Геллнера отличается некоторой методологической узостью, поскольку, с его точки зрения, «государ¬ ство существует там, где специализированные органы поддержания 1 Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. СПб., 2004. С. 151. 2 Берент М. Безгосударственный полис: раннее государство и древнегре¬ ческое общество//Альтернативные пути к цивилизации /ред. Н. Н. Крадина, А. В. Коротаева, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынши. М.: Логос, 2000. С. 235— 258. о Медведев А.П. Был ли греческий полис государством?// Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12.С. 17—32. 4 Там же. С. 19. 5 Там же. С. 20. 43
порядка, как, например, полиция и суд, отделились от остальных сфер общественной жизни. Они и есть государство».1 А. П. Медведев подробно рассматривает основные аргументы М. Берента в пользу его концепции «безгосударственного полиса». Ис¬ ходный ее тезис сформулирован так: полис не был государством, а скорее тем, что антропологи называют «безгосударственным обще¬ ством» . Под ним понимается эгалитарное нестратифицированное обще¬ ство, характеризующееся отсутствием аппарата принуждения. М. Бе- рент утверждает, что, в отличие от государства, в полисе право на применение насилия не было монополизировано правительством или правящим классом. Возможность использовать силу более или менее равномерно распределена среди вооруженного или потенциально воо¬ руженного населения. Поэтому полис, за исключением Спарты, и не располагал постоянной армией. Действительно, как отмечает А. П. Медведев, принято считать, что в мирное время в классическом полисе постоянной армии как таковой не было — на случай войны собиралось ополчение (гоплития) из всех боеспособных граждан. Однако пример Афин эпохи классики пока¬ зывает, что у них были постоянные армия и флот. В течение V в. до н. э. мы не наберем и десятилетия, когда все афинские граждане нахо¬ дились дома. К тому же армия и флот в Афинах использовались не толь¬ ко для обороны страны, но и в качестве репрессивного аппарата против непокорных союзников. Когда речь идет о вооруженных силах Афин, не следует сбрасывать со счетов и афинскую эфебию. В ней сочетались и институт возрастных инициаций, и обязательная военная подготовка, и служба юношей 18—20 лет по охране рубежей родного полиса.2 М. Берент утверждает, что в полисах так и не была разработана полицейская система, за исключением небольшого числа обществен¬ но используемых рабов, которыми распоряжались магистраты. Одна¬ ко не следует забывать, что с конца V в. до н. э. в контингент «скиф¬ ских стрелков» входили свободные афиняне, получавшие за службу приличное ежедневное денежное жалованье. Присутствие скифов- полицейских на афинских улицах было настолько обычным делом. Вопреки утверждению М. Берента, источники свидетельствуют, что скифский полицейский отряд в Афинах не был таким уж декоративным и социально бесполезным. Он насчитывал несколько сот человек, т. е. один скиф-полицейский приходился примерно на сотню граждан. Кро¬ ме «скифских лучников», в полицейские отряды из числа афинян изби¬ рались астиномы, агораномы и прочие городские магистраты, которые присматривали за порядком в общественных местах, в том числе и на городских рынках.Что касается Спарты, то хорошо известно, что там 1 Медведев А. П. Был ли греческий полис государством?//Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 21. 2 Там же. С. 22. 44
для постоянного подавления свободолюбивых илотов, кроме всегда го¬ товых к бою «равных», была специальная тайная полиция. М. Берент прав, когда пишет, что в классических полисах тюремное заключение не являлось особой мерой наказания. Тем не менее, судя по свидетельству Аристотеля, в каждом полисе была своя тюрьма. И в Афинах, и в Риме тюрьма была лишь временным местом заключения арестованных, где их держали только до суда или исполнения смертно¬ го приговора.1 В классическом полисе постоянный аппарат принуждения по срав¬ нению с современным действительно был мал. Но хорошо известно, что его размеры зависят не столько от зрелости государства, сколько от реальной потребности держать общество в жесткой узде. В греческом полисе и римской республике слабость и немногочисленность государ¬ ственного аппарата компенсировалась другими социальными регулято¬ рами, среди которых исключительно важную роль играли «отеческие установления» и «заветы предков» вроде римского mos maiorum, по¬ лисные идеалы и полисная мораль, влиятельное общественное мнение и т. п. М. Берент специально рассматривает вопрос о налогах как о внеш¬ нем универсальном признаке государства. Он приходит к справедливо¬ му заключению об отсутствии в полисах регулярного прямого налого¬ обложения граждан. Однако, как отмечает А. П. Медведев, непонятно, почему только прямое налогообложение может считаться атрибутом государства? В Афинах еще в архаическую эпоху собирался налог по податным округам-навкрариям на строительство государственных су¬ дов. Как известно, в середине VI в. до н. э. при Писистрате в Аттике был установлен налог в размере V , видимо, сниженный при Писистра- тидах до V части доходов с земли. В V в. до н. э. афиняне налогов не платили, государству вполне хватало фороса — сначала добровольной, а затем принудительной ежегодной денежной подати союзников — примерно полутора сотен полисов, входивших в архэ. Размер фороса вырос с 460 до 900 талантов в год кануна Пелопоннесской войны и достиг 1200—1300 талантов к 425 г. до н. э. Этих средств афинянам с лихвой хватало не только на содержание силового аппарата в лице постоянной сухопутной армии и флота, сооружения Длинных стен, но и для украшения Акрополя и города. В республиканском Риме постоянные налоги, за исключением воен¬ ного трибута с гражданского населения, практически не взимались. К 168 г. до н.э. римское государство имело другие, грубые, но весьма эф¬ фективные источники пополнения государственной казны за счет пря¬ мого ограбления и налогообложения сначала италиков, затем много¬ миллионного податного населения провинций. 1 Медведев А.П. Был ли греческий полис государством?// Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 24. 45
При анализе финансов греческого полиса М. Берент упустил такую важную сторону деятельности любого государства, как наличие по¬ лисных денежных систем. Выпуск собственной монеты имеет принци¬ пиальное значение для определения статуса полисов как суверенных государств. А.П.Медведев пишет, что, стремясь доказать безгосударственный характер классического полиса, М. Берент отрицает существование в нем такого важнейшего государственного института, как правитель¬ ство, фактически признавая таковым лишь центральный бюрократи¬ ческий аппарат. А его в Афинах и других полисах в привычных нам формах действительно не было. Однако, хоть и выборный и поэтому меняющийся, но постоянно действующий в течение года, аппарат госу¬ дарственных служащих в Афинах был. Ежегодно в его состав входило не менее 700 магистратов, 500 членов Совета (pooXf|), 6000 присяжных судей гелиэи. В античном полисе VI—V вв. до н. э., констатирует А.П.Медведев, мы наблюдаем сложный и противоречивый процесс постепенного от¬ деления публичной власти от массы граждан. Представление эллинов об архл как власти-порядке, в отличие от dvapxn, наступившей в Ат¬ тике на пятый год после реформ Солона из-за того, что не был избран архонт, отчетливо проступает у Аристотеля. Государственная власть вполне институализировалась в Афинах в таких государственных орга¬ нах, как Совет 500, и множестве выборных годичных магистратур. Не позже V в. до н. э. эллины хорошо осознавали разницу между статусом dpxai (букв, «властвующих») и apxopevoi («подвластных»). В IV в. до н. э. Аристотель дает вполне четкое определение полисных «должност¬ ных лиц», их прав и полномочий. Как и во всех сложных социальных образованиях, подчеркивает А.П.Медведев, публичная власть в греческих полисах отделялась от гражданства, но граждане имели большие возможности держать эту власть под своим каждодневным контролем. Сама кратковременность пребывания магистрата на полисной должности и соблюдение принци¬ па очередности в какой-то мере предотвращали полное отделение этих «слуг государства» от общества. Поэтому публичная власть в полисе не была такой тяжелой и тем более столь материально обременительной для граждан, как, например, содержание современного государствен¬ ного аппарата. Более того, именно в классическую эпоху в полисе зарождается фундаментальный принцип построения современного государства, основанный на разделении властей. «Во всяком государстве,— писал Аристотель,— этих составных частей три... Вот эти три части: пер¬ вая — законовещательный орган, рассматривающий дела государства, вторая — должности, третья — судебные органы». Такое разделение государственных властей в Афинах наметилось уже в VI в. до н. э. в 46
результате реформ Солона и Клисфена. Как далеко оно зашло к концу классической эпохи, в деталях показывает вторая часть «Афинской по- литии» Аристотеля.1 Как показывает А. П. Медведев, мало соответствует фактам и утверждение М. Берента о природе власти афинских лидеров. По его мнению, афинский лидер-демагог был просто харизматической лично¬ стью и не занимал никаких формальных государственных постов. Но это не так. Тот же Перикл был не просто демагогом (букв, «вождем на¬ рода»), а занимал должности архонта и стратега. На этом посту он был вполне легитимным главой Афинского государства с 441 по 429 г. до н. э. М. Берент полностью обошел молчанием такую важную функцию полиса, как правотворчество, результатом которого было законода¬ тельство. В VII—VI вв. до н. э. в греческих полисах принимались писа¬ ные законы, которые затем неоднократно обновлялись. Они публично выставлялись на агоре и были доступны любому гражданину. Как из¬ вестно, писаное законодательство, прежде всего выражавшее полити¬ ческую волю властвующего сословия, позже класса, считается непре¬ менным атрибутом уже сформировавшегося государства. Во всяком случае, в безгосударственных обществах оно неизвестно. Также неизвестны в безгосударственных обществах и города, яв¬ лявшиеся не просто поселениями, средоточиями торгово-ремесленной жизни, но и административными центрами большинства греческих по¬ лисов. Отрицание наличия в полисе государственного аппарата приводит М. Берента к итоговому заключению: «по большому счету полис не был инструментом для присвоения прибавочного продукта».2 Вместе с тем, напоминает А. П. Медведев, не только античный по¬ лис, но и классическое буржуазное государство как таковое не явля¬ лись прямым инструментом присвоения прибавочного продукта. Это более характерно для «восточных деспотий». С самого момента возник¬ новения любое государство являлось организацией, создающей усло¬ вия, в той или иной мере необходимые для регулярного присвоения и перераспределения прибавочного продукта. Видимо, в этом состоит од¬ на из универсальных функций государства. С этой задачей прекрасно справлялся античный полис как коллектив свободных полноправных граждан, причем действительно в большинстве случаев без постоянно¬ го специального репрессивного аппарата. Эту специфику полиса хорошо понимали древние. По Ксенофонту, все хозяева рабов в общине действуют вместе, как «добровольная стра¬ 1 Медведев А.П. Был ли греческий полис государством?// Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 26. 2 Там же. С. 27. 47
жа». В этой связи А. П. Медведев приводит известное рассуждение Сократа в «Государстве» Платона, предельно откровенно раскрыва¬ ющего социальную природу классического полиса. Сократ предлагает представить собеседнику Главкону, что «если некий бог взял бы одного человека, который обладал пятьюдесятью или более рабами, и перенес бы его с женой и детьми, его товарами и движимым имуществом и его рабами в пустынное место, где не было бы никакого другого свобод¬ норожденного человека, чтобы помочь ему; не будет ли он в большом страхе, что он сам, его жена и дети будут убиты рабами?» В реальной же жизни на помощь частному лицу, по словам Главкона, приходит весь полис. Наконец, не следует забывать и того, что Аристотель в самом на¬ чале своего знаменитого трактата попытался теоретически обосновать необходимость рабства как социального института, без которого была невозможна «благая жизнь» его соотечественников . Солидаризируясь с позицией А. И. Доватура, А. П. Медведев считает, что уже одного факта включения Аристотелем в число первичных человеческих объ¬ единений, наряду с супружеской парой, соединения господина и раба, было бы достаточно, чтобы говорить об огромном числе рабов в Греции и роли рабовладения в жизни греческого общества. Как справедливо отметил А. П. Медведев, ярче репрессивную рабовладельческую природу классического полиса как сплоченного коллектива свободных граждан — реальных и потенциальных рабо¬ владельцев — описать просто невозможно, тем более что это свиде¬ тельства современников. Граждане V—IV вв. до н. э. вынуждены жить полисом, потому что не могут поодиночке управлять своими, даже рас¬ сеянными по усадьбам и эргастериям рабами. И в данном случае не так важно, много или мало было рабов в классическом полисе .Даже если они составляли, как считает М. Берент, всего 30—40% населения, рабовладельческий уклад должен был играть определяющую роль и в экономике, и в жизни если не всех, то большинства граждан. Именно благодаря институту классического рабства античная цивилизация достигла того, чего достигла, намного превзойдя те весьма скромные естественные ресурсы и возможности, которыми обладал Древний мир Средиземноморья.1 А.П.Медведев акцентирует , что в заключение своей статьи М. Бе¬ рент неоднократно проводит одну и ту же мысль: «полис ставит под сомнение многие основные положения современной социальной ан¬ тропологии, например, положение о том, что государство является не¬ пременным условием для цивилизации». Ученый утверждает, что грече¬ ское общество было и цивилизованным, и безгосударственным. Более 1 Медведев А.П. Был ли греческий полис государством?/ / Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 28. 48
того, в конце статьи он ставит перед читателями несколько вопросов. В частности, как можно объяснить существование цивилизованной жиз¬ ни в безгосударственных условиях Греции? И заключает: «ответы на эти вопросы выходят за пределы статьи». По справедливому мнению А. П. Медведева, при подобной поста¬ новке вопросов ответов на них просто не будет. Не будет прежде всего потому, что надуманным представляется его исходный тезис о безгосу- дарственности античного полиса. Сам воронежский историк склонен определять специфику античного полиса, следуя В. Г. Рансимену, как «гражданское государство», точнее, одну из его разновидностей, а со¬ циальную природу греческого полиса или римской цивитас, по его мне¬ нию, глубоко отразили К. Маркс и Ф. Энгельс в следующем пассаже «Немецкой идеологии»: «граждане государства лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны формой об¬ щинной собственности. Это совместная частная собственность актив¬ ных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранять эту естественно возникшую форму ассоциации». Заключая свой анализ концепции М. Берента, А. П. Медведев при¬ ходит к следующим выводам. М. Берент в своей статье акцентировал внимание лишь на одной стороне полисной жизни, а их было как мини¬ мум две: 1) гражданская (собственно полис как община) и 2) властно¬ государственная (не в последнюю очередь для физического и морально¬ го подавления всех эксплуатируемых слоев населения: рабов, илотов, свободных неграждан типа афинских метеков или спартанских периэ- ков). Если в первой отношения действительно строились преимуще¬ ственно по горизонтали и базировались на принципах солидарности, коллективизма, координации, «филантропии», то во второй — по вер¬ тикали в форме жесткой социальной иерархии: «граждане» — «свобод¬ ные неграждане» — «рабы». Первая ипостась проявляла себя «внутри» полиса часто как прямая демократия. Вторая всегда была повернута «наружу» как власть привилегированного гражданского меньшинства, пользующегося всеми благами полисной жизни. Видимо, М. Берент сильно упростил проблему, сводя государство лишь к наличию бюро¬ кратического аппарата и механизма подавления. Но государство — это еще и аппарат управления конкретным обществом, в том числе и вы¬ борный. В целом, можно согласиться с итоговым выводом воронежского исследователя, согласно которому в свете современной теории госу¬ дарства и имеющихся в распоряжении исследователей исторических данных античная полисная государственность не была мифом. Скорее 49
современным научным мифом следует признать основной тезис статьи М. Берента о «безгосударственном полисе».1 Современные представления о полисе связаны с работами датского исследователя М.Хансена и российского историка И.Е.Сурикова. В начале 1990-х гг. выдающимся датским антиковедом Могенсом Хансеном был создан Копенгагенский центр по изучению полиса. В качестве основной задачи Копенгагенский центр поставил вы¬ работку определения феномена полиса. Такое развернутое, исчерпы¬ вающее и внутренне непротиворечивое определение полиса, по мысли сотрудников центра, соответствовало бы полной совокупности Источ¬ никовых данных, а также по возможности удовлетворяло бы всех ра¬ ботающих на данном поприще специалистов. Для этого исследователи, участвующие в разработках Копенгагенского центра, прежде всего по¬ пытались выяснить, какой смысл (или смыслы) вкладывали в понятие «полис» сами античные греки. На основании этого датские исследова¬ тели попытались прийти к определению данного понятия. Это вполне обоснованно позволяло обойти априорные концептуальные установки, которые могли так или иначе сказаться на определении. Методика исследования заключалась в тщательнейшей проработке всего колоссального источникового корпуса по греческой Античности, включая и нарративную традицию, и эпиграфические тексты, и даже археологические памятники: все это может иметь прямое или косвен¬ ное отношение к проблеме полиса. В результате исследования М. Хансен вывел определенную законо¬ мерность, которую он определяет как «Копенгагенский закон о полисе» (Lex Hafniensis de civitate). Ученый формулирует этот закон следую¬ щим образом: в источниках архаического и классического времени тер¬ мин «полис», используемый в смысле «город» (town) для обозначения того или иного городского центра (urban centre), прилагается не к лю¬ бому городскому центру, а только к такому городу, который в то же вре¬ мя является центром полиса как политического сообщества (political community). Иными словами, термин «полис» в этих источниках имеет два разных значения: «город» и «государство». Но даже тогда, когда он используется в смысле «город», все-таки он одновременно почти всегда указывает на то, что греки называли полисом в политическом смысле, в смысле гражданской общины (Koivcovia rcoXncbv 7io^iT8ia<;). Этот закон, который, как подчеркивает Хансен, имеет в виду только древнегреческие полисы, призван оттенить «двуединство» категории 1 Медведев А.П. Был ли греческий полис государством?//Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 29—31. 50
полиса, причем при преобладании все же скорее «государственных», чем «городских» коннотаций.1 Как исторический феномен греческий полис включал ряд различных аспектов, два из которых, по мнению датского исследователя, имеют первостепенное значение. Как экономическая и социальная общность полис был типом города, но как политическое сообщество он был ти¬ пом государства. Традиционный перевод греческого термина polis как «город-государство» или «государство-город» (city-state, Stadt-Staat и т.д.) как раз и подчеркивает эту специфику полиса. С точки зрения исследователя, необходимо четко разграничивать политическую концепцию и соответствующий исторический фено¬ мен, идеологию и реальность. Любое сопоставление, как подчеркива¬ ет М.Хансен,должно быть либо между государством и полисом, либо между концепцией государства и концепцией полиса. Исходя из дан¬ ного принципа, М.Х.Хансен в своих исследованиях пытается доказать, что (1) древнегреческий полис и как исторический феномен, и как кон¬ цепция был городом в веберовском (историческом) смысле, а также то, что (2) концепция полиса гораздо ближе современной концепции государства, чем ее классическому варианту, описанному в XVII— XVIII вв. Жаном Боденом и Томасом Гоббсом. Вообще слово polis, как показал датский ученый, имеет четыре раз¬ личных значения: (а) «крепость», или «цитадель», (в) «поселение», (с) «страна» и (d) «политическая община (или сообщество)». Анализ упо¬ требления слова polis в античных текстах показывает абсолютное пре¬ обладание значений (в) и (d). Вопрос, следовательно, состоит в том, оправданно ли использование термина «город» (city или town) для пе¬ ревода слова «polis» в значении (в) и термина «государство» (state) — в значении (d), и правомерно ли, таким образом, само понятие «город- государство», или же, как считают некоторые историки, древнегрече¬ ское общество столь радикально отличается от современного своими представлениями о городе и государстве, что необходимо избегать этих понятий и искать вместо них какие-то другие.2 По мнению М. Хансена, polis — это небольшая, крайне институцио¬ нализированная и самоуправляющаяся община граждан (politai или 1 Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох// Антич¬ ный полис: курс лекций / отв. ред. В. В. Дементьева, И. Е. Суриков, Ин-т всеоб¬ щей истории РАН, Ун-т Дмитрия Пожарского. М.: Ун-т Дмитрия Пожарского: Русский фонд содействия образованию и науке, 2010. С. 9, 10. 2 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство : концепция по¬ лиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории; отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011.(Сер.: Всеобщая история). С.60, 61. 51
astoi), проживающих со своими женами и детьми в городском центре (также именуемом polis или иногда asty) и в принадлежащей ему окру¬ ге (chora или ge) вместе с двумя другими категориями людей: свобод¬ ными иностранцами (xenoi, часто называемыми metoikoi) и рабами. Термин asty часто используется как синоним слова polis именно в урбанистическом смысле. Но в архаический период asty, как и polis, иногда обозначал скорее общину, чем ее городской центр. В источни¬ ках как архаического, так и классического времени производное astos никогда не встречается в смысле «горожанин», но всегда обозначает граждан, т.е. синонимично слову polites. Таким образом, отмечает М. X. Хансен, у древних греков никогда не было специального терми¬ на для населения городского центра полиса. Как политическая община polis выступает в виде plethos politon («массы граждан»). Как совокуп¬ ность домохозяйств (plethos oikion) он охватывает всех их обитателей (hoi enoikountes), проживающих на территории полиса, а не только в его городском центре. Для описания сельских поселений, расположенных на подчиненной полису территории (chora), основным термином античных источников является «комай», обозначающий то, что можно назвать селом или деревней. Но он фиксируется только в дорийских районах Эллады. В недорийских регионах ему соответствует термин demos. Впрочем, хо¬ тя слово demos часто обозначает деревню, основное его значение не деревня, а скорее «местная община». В этом значении оно выступает, прежде всего, как административно-территориальное подразделение полиса. Большинство demoi, несомненно, имели в качестве своего цен¬ тра деревню, но некоторые демы являлись городскими «кварталами», а другие — районами дисперсного расселения в виде отдельно стоящих усадеб, без какого-либо нуклированного центра. Komai также извест¬ ны как территориальные подразделения полиса (например, в Аргосе, Мантинее). Однако было бы преувеличением утверждать, что полисы вообще делились на demoi или komai. И, как следует из источников, в понимании самих греков типичная модель расселения представляла собой двоичную систему: polis — chora, что, несомненно, объясняется весьма умеренными размерами подавляющего большинства греческих полисов. В письменных источниках самые ранние бесспорные свидетельства о poleis как городских центрах и политических сообществах относятся к Фасосу (у Архилоха), Спарте (у Тиртея) и Дреросу на Крите (эпи¬ графический памятник). Все эти свидетельства принадлежат сере¬ 52
дине VII в. до н.э. и обозначают, таким образом, terminus ante quem, ок. 650 г. до н.э., когда полис уже существует как город-государство.1 Ключ к решению проблемы возникновения классического грече¬ ского полиса, полагает датский исследователь, могут дать греческие колонии, особенно на западе, в Сицилии и Южной Италии, где суще¬ ствование городских центров довольно крупных размеров прослеже¬ но археологами вплоть до момента их основания во второй половине VIII в. до н.э. Наиболее очевидные примеры — Сиракузы (ок. 734 г. до н.э.) и Мегара Гиблея (728 г. до н.э.). В результате в науке все больше складывается убеждение, что полис возник раньше всего в колониях, где в силу самих исторических условий формирование государства и города происходило в тесной взаимосвязи и одновременно, и что кон¬ цепция полиса как типа сообщества, которое объединяет урбанистиче¬ ский и политический аспекты, распространилась из колоний в метро¬ полию. В целом, разумеется, полис как город археологически свойственен (за редким исключением) не VIII в., а скорее VII в. до н.э. (в колони¬ ях) или даже VI в. (в Балканской Греции). И лишь немногие поселения архаической эпохи были подлинными городами. Это — Аргос, Фивы, Эретрия, Смирна и некоторые другие поселения в Эгеиде, Сиракузы и Мегара Гиблея в Сицилии. Но концепция полиса в урбанистическом смысле (т.е. представление о том, каким должен быть идеальный полис как город) выкристаллизовывается, полагает М. X. Хансен, уже, по- видимому, около 600 г. до н.э., именно в ответ на возникновение таких центров. В классическую эпоху практически каждый polis как государство имел своим центром polis как поселение городского типа, окруженное крепостными стенами и являвшееся средоточием политических инсти¬ тутов, культов, обороны, промышленности и торговли, образования и развлечений. Его главная площадь — agora — превращается в центр полиса как экономической ассоциации. Типичными архитектурными сооружениями, начиная примерно с 600 г. до н.э., становятся монумен¬ тальные здания — храмы и театры, пританейон, булевтерион, гимна- сии и палестры. Все большее число полисов приобретает регулярную планировку, основным элементом которой становятся прямоугольные «кварталы» — блоки домов (от 8 до 12) относительно стандартного раз¬ мера и конструкции. К IV в. до н.э., согласно некоторым подсчетам, даже в такой сравнительно отсталой, аграрной области Греции, как 1 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство : концепция по¬ лиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории; отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011 .(Сер.: Всеобщая исто¬ рия). С. 62, 63. 53
Беотия, непосредственно в городах проживало до 40% населения, и, пишет датский историк, можно, по-видимому, согласиться с М. Финли в том, что греко-римский мир был наиболее урбанизированным в эпоху, предшествующую современной цивилизации.1 В своей классической форме греческий полис (как город), с точки зрения М.Х. Хансена, в наибольшей степени соответствует теорети¬ ческой модели античного города, разработанной Максом Вебером. Модель М.Вебера существенно отличается от представлений совре¬ менного антиковедения. В новейших работах греческий полис часто описывается как общество, в котором все его члены знали друг друга (face-to-face society), что на первый взгляд соответствует идеям о не¬ большой величине идеального полиса таких крупных его теоретиков и современников, как Платон и Аристотель. М. Вебер, напротив, счи¬ тал такую ситуацию свойственной исключительно деревне, а ее отсут¬ ствие — отличительной чертой именно города. Однако противоречие исчезает, если принять во внимание, что оба греческих мыслителя имели в виду только гражданский коллектив, т.е. взрослых свободных мужчин местного происхождения, и притом гоплитского ценза, кото¬ рые редко составляли больше 10% от всего населения полиса. В по¬ давляющем большинстве греческих городов-государств их численность не превышала 1—2 тыс. человек, а чаще всего была еще меньше. Поли¬ сы с гражданским коллективом в 10 тыс. человек и больше были край¬ не редким явлением. Отличительной особенностью античного города, по Веберу, было наличие в составе его населения значительного числа земледельцев, владевших участками за пределами городских стен, часто на значи¬ тельном расстоянии от них. По мнению М.Хансена, имеющиеся литературные источники, ско¬ рее, подтверждают правоту Вебера. Все они указывают на разделение труда, определенную специализацию производства (в том числе и в земледелии) и торговый обмен на агоре как на неотъемлемые черты экономики даже маленьких полисов (площадью до 100 км2) с городски¬ ми центрами весьма умеренных размеров. В целом веберовский antike Stadt является весьма пригодной мо¬ делью для описания греческого полиса V и IV вв. до н.э. Совершенно справедливым, по мнению М. X. Хансена, следует признать и стремле¬ ние М. Вебера подчеркнуть тесную взаимосвязь урбанистического и политического аспектов античного города, что является краеугольным 1 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство : концепция по¬ лиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории; отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011.(Сер.: Всеобщая история). С. 65. 54
камнем позиции и самого датского исследователя, отстаивающего идею о полисе как о специфической форме государства античного (греческо¬ го) мира.1 Современная концепция государства, пишет М. X. Хансен, включа¬ ет три главных элемента: территорию, население (народ) и правитель¬ ство, устанавливающее законный порядок в рамках данной территории и среди данного населения и обладающее полным внутренним и внеш¬ ним суверенитетом. При этом государство часто либо идентифициру¬ ется с одним из трех перечисленных компонентов, либо выступает как абстрактная публичная власть, стоящая как над управляемыми (наро¬ дом), так и над управляющими (правительством). В источниках слово polis синонимично таким терминам, как (1) acropolis («цитадель»); (2) asty или polisma («город»); (3) ge или chora («земля», «страна»); (4) politai или anthropoi («граждане», «лю¬ ди»); (5) ekklesia («собрание») в смысле правительственного органа; (6) politike koinonia («политическое сообщество»); (7) ethnos («на¬ род»). Если отбросить первый вариант, который в классическую эпо¬ ху уже был анахронизмом, остальные синонимы со всей очевидностью характеризуют три основных аспекта изучаемого феномена: террито¬ рию (asty плюс chora), население (politai, artthropoi) и правительство (ekklesia). То есть прослеживается та же трехчастная структура, кото¬ рая свойственна и концепции государства, отмечает М. X. Хансен. Как государство (в территориальном смысле) polis состоял из го¬ родского центра (polis в урбанистическом значении, или asty) и подчи¬ ненной ему сельской округи (chora в значении «страна»). Аналогичные polis/chora пары антонимов имеются и в большинстве других европей¬ ских языков: city/country, Stadt/Land и т. д. Однако использование этих антонимов, пишет М.Х. Хансен, обнаруживает важное различие между античной и современной концепциями государства. У древних греков для его обозначения неизменно использовался термин «город» (polis), тогда как у современных народов — термин «страна». В отличие от современной концепции государства, в греческой концепции полиса такой элемент, как территория, имел относительно меньшее значение по сравнению с населением.2 То, что polis — скорее совокупность людей, чем страна, отражает как номенклатура полисов, так и дефиниции античных писателей. 1 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство : концепция по¬ лиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории; отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011.(Сер.: Всеобщая история). С. 66 2 Там же. С. 67 55
Согласно определению Аристотеля, греческий полис был сообще¬ ством (koinonia) граждан (politai), группирующихся вокруг полити¬ ческих институтов (politeia). Различия в определении полиса как со¬ вокупности человеческих существ (Платон) и совокупности граждан (Аристотель) отражают два различных, но взаимодополняющих друг друга подхода к структуре полиса. В первом случае, когда полис рас¬ сматривается как социально-экономическая общность, его основной структурообразующей единицей выступает домохозяйство (oikia), включающее лиц разного политического и социального статуса, воз¬ раста и пола. И как члены домохозяйств они составляют все население полиса. Во втором случае полис выступает как политическое сообщество, членство в котором ограничивалось полноправными гражданами (politai или astoi), т.е. взрослыми свободнорожденными мужчинами местного происхождения, тогда как все остальное население полиса оказывалось в роли «аутсайдеров». Главной структурной единицей этого politike koinonia является, таким образом, polites — «гражда¬ нин». Примечательно, пишет М. X. Хансен, что этот второй взгляд на сущность полиса встречается в источниках заметно чаще и в целом яв¬ ляется определяющим. Как политическая организация полис состоял из управляющих и управляемых, и в источниках archontes и archomenoi противостоят друг другу как два важнейших компонента. Однако граница между ни¬ ми (особенно в демократическом полисе) фактически стиралась, так как в определенной степени все граждане были управляющими благо¬ даря принципу ротации, но главным образом благодаря институту на¬ родного собрания, материально воплощавшего идею о том, что polis как государство есть его народ, demos. В полисе правительство и гражданский коллектив в основном со¬ впадали. Последний и был arche («властью») в широком смысле, тогда как должностные лица полиса являлись archai («властями») только в узкотехническом значении. В определенном смысле polis, полагает датский ученый, был более институционализирован, чем современное государство, и хотя он не имел иерархически организованной бюрократии профессиональных гражданских служащих, но зато обладал сложной системой выборных должностных лиц, уполномоченных осуществлять решения, принятые народным собранием. Кроме того, если обычно polis идентифицировал¬ ся с его гражданами, то в порядке своего рода деперсонификации он, подобно современному государству, в ряде случаев, осознавался как публичная власть, стоящая как над управляемыми, так и над управля¬ 56
ющими. В некоторых контекстах он приближался к тому, чтобы высту¬ пать как юридическое лицо1. Неотъемлемой чертой государства Нового времени является вну¬ тренний и внешний суверенитет. С точки зрения большинства современ¬ ных историков, у древних греков не было концепции суверенитета. Это утверждение отчасти справедливо, если иметь в виду классическую концепцию суверенитета, разработанную Жаном Боденом и Томасом Гоббсом, по которой суверен является высшим законодателем и под¬ чинен только Богу и (или) законам природы. У греков близкое по смыслу понятие выражал термин kyrios («име¬ ющий власть», «господин»). Так, в Аристотелевой классификации форм правления различия между ними и их искаженными вариантами (монархия — тирания, аристократия — олигархия, полития — демо¬ кратия) определяются путем ответа на вопрос, кто является kyrios tes poleos («властвующим в полисе»). А также: правит ли kyrios (будь то одно лицо, группа лиц или правительственный орган) в соответствии с законом и для «общей пользы» или он стоит над законом и использует власть в своих интересах? Поскольку в реальности практически все греческие полисы были либо олигархиями, либо демократиями, в роли kyrios выступал пра¬ вительственный орган в виде группы лиц (совет) или демоса в целом (экклесия), который законодательствовал, но сам стоял выше законов, подменяя их декретами в своих интересах. Из этого следует, отмечает М. X. Хансен, что в определенном смысле все эти полисы имели суве¬ рена, как его трактует Жан Боден. Фундаментальное различие, однако, состоит в том, что в концепции Бодена такая ситуация является теоре¬ тической нормой, тогда как для греческих мыслителей она абсолютно порочна. Согласно их воззрениям, подлинным «господином» идеально¬ го полиса должен быть закон (hoi nomoi kyrioi). В принципе, как считает датский историк, ответ на вопрос о том, был ли греческий полис сплавом государства и общества, зависит от то¬ го, какая модель полиса — спартанская или афинская — была нормой 1 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство: концепция по¬ лиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории; отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011. (Сер.: Всеобщая история). С.69 57
в классической Греции. Анализ источников позволяет, по его мнению, считать, что нормой, скорее, была афинская модель.1 Проведенный датским исследователем анализ концепций полиса и государства выявил как элементы сходства, так и черты различия между ними. Однако, несмотря на все своеобразие полиса как типа политиче¬ ского сообщества, один из элементов сходства его с государством име¬ ет, с точки зрения М. X. Хансена, принципиальное значение. Современная концепция государства, пишет он, тесно соедине¬ на с концепцией гражданства, а гражданство определяется как уста¬ новленное законом наследственное членство индивида в государстве, посредством которого гражданин приобретает политические, социаль¬ ные и экономические права, которыми негражданин — член данного со¬ общества — не пользуется или пользуется только частично. Точно так же понятия «гражданин» (polites) и «гражданство» (politeia) являлись базовыми элементами политических систем классической (греческой и римской) Античности и определялись аналогичным образом. В этом важном отношении современная концепция государства ближе концеп¬ ции полиса, чем любая другая концепция политического сообщества в хронологическом промежутке между полисом и современным государ¬ ством. И в этом контексте перевод слова polis как «город-государство» вполне правомерен, заключает М.Х. Хансен.2 Центр организовал в 1990—2000-х годах ряд международных сим¬ позиумов, материалы которых были позже изданы. В центре внимания исследователей Копенгагенского центра находятся также такие про¬ блемы, как состояние греческого общества в предполисный период, известный также как «темные века», и так называемый «гомеровский полис», взаимосвязь (или соотношение) урбанистического и полити¬ ческого аспектов в формировании классического греческого полиса, а также роль военного фактора в этом процессе, главным образом ха¬ рактер воздействия на него переворота в военном деле, связанного с созданием гоплитской фаланги, т. н. «гоплитской реформы» или, как вариант,— «гоплитской революции». Активно обсуждается и хроноло¬ гия полиса, а именно: насколько древним является тот его тип, который известен по письменным и археологическим источникам позднего ар¬ хаического и классического времени.3 1 Медовичев А.Е. Греческий полис как город и государство: концепция полиса М.Х. Хансена (аналит. обзор)//Феномен полиса в современной зарубеж¬ ной историографии: реф. сб. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. ис- след. Отд. истории: отв. ред. А. Е. Медовичев. М., 2011. (Сер.: Всеобщая исто¬ рия). С. 72. 2 Там же. С. 72, 73. 3 Там же. С. 4. 58
К настоящему моменту работа над этим проектом в основном завер¬ шена: опубликованы многочисленные сборники статей и коллективные монографии, издан полный каталог полисов эллинского мира, извест¬ ных из источников, а также обобщающие труды о полисе, принадлежа¬ щие перу преимущественно самого Хансена.1 Новейшие представления о полисном феномене изложены в рабо¬ тах московского историка И. Е.Сурикова. Давая оценку работам Копенгагенского центра, И. Е.Суриков от¬ мечает чрезмерно формальный подход к свидетельствам источни¬ ков. Материал по полису также максимально формализован: неслу¬ чайно издания центра изобилуют разного рода перечнями, реестрами, каталогами. Просто-таки грандиозным предприятием представляется составление общего каталога всех древнегреческих полисов архаиче¬ ской и классической эпох, известных из источников (каталог выпущен в 2004 г.). Все такого рода списки могут быть весьма информативны¬ ми, однако создается впечатление, что за ними как-то теряется живая реальность античной эпохи: ведь реальность, как известно, заведомо сложнее и многограннее любой самой лучшей схемы. Кроме того, важное место в исследованиях Копенгагенского центра занял сравнительный подход. При этом эллинский полис берется как явление не только античной, но и мировой истории и в этом качестве сопоставляется более чем с 30 типами городов-государств, известных для других эпох и регионов. Для сравнения берутся как вполне хресто¬ матийные примеры (города-государства Шумера, Финикии, Ассирии, Эбла, этрусские города, Рим и другие civitates Лация, кельтские oppida, города древней и средневековой Средней Азии, позднесредневековой и ренессансной Италии, города-государства майя и ацтеков и т. п.), так и отнюдь не очевидные, подчас даже спорные (например, раннесредне¬ вековые города Аравии типа Мекки, поселения викингов в Ирландии X в., «имперские» и «вольные» города Германии от Средневековья до XIX в., «города-государства» Юго-Восточной Азии и Африки или даже «викингские города Южной России», как они определены в сборни¬ ке). И. Е. Сурикова несколько смущает все тот же известный форма¬ лизм подхода; в одну и ту же весьма расплывчатую, нетерминологич¬ ную категорию «городов-государств» оказались отнесены образования самого неодинакового порядка, отнюдь не родственные структурно¬ типологически. 1 Суриков И.Е. Изучение феномена полиса в западной историографии на рубеже XX—XXI вв.: Копенгагенский центр М. Хансена/ZSH. Вып. 4. М., 2004. С. 164—176; Суриков И.Е. Как назывался высший орган власти в демо¬ кратическом афинском полисе ? Режим доступа http://antik-yar.ru/events/cl-civ- 201 l/papers/surikovie#n032. Дата обращения 30.08.2012. 59
В целом И. Е. Суриков подчеркивает некоторую непродуктивность формального анализа, когда он применяется изолированно, без соче¬ тания с иными методиками, дающими возможность содержательного постижения материала по существу.1 И. Е. Суриков принципиально не согласился с положением об античной форме собственности как базовой характеристики полиса, поддерживаемом Г. А. Кошеленко и Э. Д. Фроловым. По его мнению, реальную роль этого и ряда других черт античного полиса не следует преувеличивать. Вопрос состоит в том, в каком смысле понимать дан¬ ную категорию. Иногда ее трактуют несколько упрощенно: в полисе имелись частновладельческие земли, но имелись в то же время и об¬ щинные, государственные (нередко их даже при описании греческих полисов называют римским термином ager publicus, «народное по¬ ле»). И в этом видят двуединство частной и общественной собствен¬ ности. Неслучайно используется именно латинское словосочетание: в Риме категория ager publicus фиксируется наиболее четко. Для ряда греческих полисов вопрос о формах существования «народного поля» не столь прост и однозначен. Хотя в целом выделение двух типов зе¬ мель можно признать приемлемым и достаточно корректным. Однако мы сразу оказываемся перед проблемой: а что же здесь специфически античного, специфически полисного?2 В очень многих обществах мы встречаем такую дихотомию между частной и государственной собственностью на основное средство про¬ изводства. По мнению И.Е.Сурикова, таких обществ в истории пода¬ вляющее большинство. Следовательно, выдвинутый принцип никакой полисной специфики еще не демонстрирует. Античную форму собственности понимают также и в ином, более продуманном смысле: суть ее видят в том, что гражданин полиса был собственником земли именно постольку, поскольку он являлся гражда¬ нином. Эти два статуса следует признать, как правило, неотъемлемыми друг от друга и обусловливавшими друг друга. Сказанное означает, что именно полис, община, коллектив граждан выступал как верховный собственник всей полисной земли. В подобных условиях само право собственности на основное средство производства было обусловлено принадлежностью к гражданскому коллективу и контролировалось им. Иными словами, античную форму собственности в таком пони¬ мании можно назвать неполной частной собственностью. Ее часто считают интегральной и едва ли не главной чертой полисного типа 1 Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох//Антич- ный полис: курс лекций / отв. ред. В. В. Дементьева, И. Е. Суриков. М.: Рус¬ ский Фонд Содействия Образованию и Науке,2010. С. 10, 11. 2 Там же. С.31—32. 60
общества. Так ли это? И имеем ли мы здесь столь уж непреодолимую границу с другими типами государств? И. Е. Суриков обращает внима¬ ние на то, что в подавляющем большинстве современных обществ, даже самых либеральных, вряд ли существует такое положение вещей, при котором негражданину, иноземцу дозволялось бы, приехав, свободно и без каких-либо ограничений приобретать в собственность землю. А на протяжении большей части человеческой истории это вообще не допу¬ скалось по вполне понятным причинам. Какие-то ограничения в данной сфере всегда налагались и, наверное, всегда будут налагаться, пока мир не превратился в единое государство.1 Одним словом, проблема античной формы собственности настоя¬ тельно нуждается в дополнительном осмыслении на предмет выявления действительно античной специфики, насколько таковую удастся обна¬ ружить. Вопрос, по мнению И. Е. Сурикова, надлежит ставить так: не является ли государство в принципе — любое государство, не только полис — фактически верховным собственником, только в нормальных условиях не пуская в ход все свои потенции в этом направлении.2 Нет полной уверенности, что неполная частная собственность, обусловлен¬ ная принадлежностью к гражданскому коллективу и предполагающая наличие ager publicus, характерна именно и только для полисной ци¬ вилизации, не встречаясь в иных социумах. Коль скоро это так, она не может выделяться в качестве отличительной черты полиса, его принци¬ пиальной характеристики.3 И. Е. Суриков акцентирует свое отношение к весьма распро¬ страненному в западном антиковедении определению полиса как города-государства. В отечественной науке эта формулировка обычно подвергается критике, признается некорректной или даже вообще не¬ приемлемой. И. Е. Суриков в данном вопросе занимает не столь ригори¬ стичную позицию, допуская в принципе, что разбираемое определение может иметь определенную эвристическую ценность. Но только в том случае, если не забывать обязательно делать две важные оговорки. Во- первых, применительно к полису сами понятия «город и государство» нужно понимать в специфически античном смысле, который далеко не во всем тождествен современному. Во-вторых, следует учитывать, что полис — не только город и не только государство, а нечто большее.4 Согласно концепции И. Е. Сурикова, полис есть городская граждан¬ ская община, конституирующая себя как государство. Акцент здесь 1 Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох//Антич- ный полис: курс лекций / отв. ред. В. В. Дементьева, И. Е. Суриков. — М.: Рус¬ ский Фонд Содействия Образованию и Науке,2010. С. 33. 2 Там же. С. 34. 3 Там же. С. 35. 4 Там же. С. 19, 20. 61
делается, во-первых, на ключевом значении категории гражданина и гражданства для жизни полиса; во-вторых, на городском (в античном смысле) характере полисной цивилизации; в-третьих, на наличии поли¬ тического суверенитета. При применении системного подхода сумма не вполне совпадает с совокупностью своих слагаемых.1 Не менее важным И. Е. Сурикову представляется религиозное «из¬ мерение» полиса. С одной стороны, полис есть городская гражданская община, конституирующая себя в качестве политической организации, т. е. государства. Но, с другой стороны, в той же мере полис есть город¬ ская гражданская община, конституирующая себя в качестве религи¬ озной организации. Полис — не только политическое пространство, но еще и пространство сакральное, в нем религиозные и государственные структуры в принципе совпадали. Полис целиком являлся сакральным пространством. «Религиозная функция» в Греции с самого начала су¬ ществования полисов не была автономной, четко выделенной, в отли¬ чие от большинства других социумов; она неразрывно переплеталась с прочими аспектами общественной жизни. В подобных условиях было решительно невозможно, например, такое явление, как конфликт меж¬ ду духовной и светской властями. Собственно, конфликтовать было не¬ кому и не с кем: духовная и светская власть воплощалась в одних и тех же институтах и лицах.2 Описанная ситуация предопределяла практическую невозможность строгого разграничения сакральной и «светской» сфер на уровне поли¬ са. В полисе было сакрализовано буквально всё, любая сфера обще¬ ственной деятельности. Это очень четко видно, в частности, на уровне правовой культуры. Если римское право содержало в себе подчеркнутое различение ius и fas, права светского и права сакрального, то в древне¬ греческих правовых системах грань между этими областями провести чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Сказанное об «уровнях сакрального» имеет самое прямое отношение к пространственному структурированию полиса. В его сакральной «плоти» отчетливо выде¬ лялись отдельные участки, обладавшие повышенной сакральностью, так сказать, «очаги сакрального». Применительно к урбанистическому центру полиса, к городу как таковому, следует говорить прежде всего о двух таких «очагах». Во-первых, это акрополь, городской «кремль», средоточие религиоз¬ ного и цивилизационного континуитета, место концентрации наиболее 1 Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох//Антич- ный полис: курс лекций / отв. ред. В. В. Дементьева, И. Е. Суриков. — М.: Рус¬ ский Фонд Содействия Образованию и Науке,2010. С.22, 23. 2 Там же. С. 23—26. 62
древних и священных преданий и символов. Во-вторых, агора — глав¬ ная городская площадь.1 Насколько соответствовали представления Н. И. Кареева этой со¬ временной концепции ? Остановимся на нескольких, по нашему мнению, ключевых момен¬ тах. Прежде всего, трактовка полиса как города-государства вполне со¬ звучна современным представлениям. После длительного периода от¬ рицания корректности этого термина историография вновь вернулась к нему с некоторой коррекцией (И. Е. Суриков). Полис все-таки был и городом и государством. Понимание афинской демократии как прямого народовластия де¬ моса, говоря современным языком, прямой демократии, однако, не со¬ ставлявшего всего населения полиса, на сегодня, практически никем не оспариваемый факт. Трактовка раннегреческой тирании как режима, способствовавше¬ го отстранению аристократии от власти, также принята современной наукой. Концепция образования античных городов путем синойкизма или завоевания, в целом, разделяется современным антиковедением. Конечно, многие из характеристик греческого полиса, предложен¬ ных Н. И. Кареевым, не подтвердились или кажутся сейчас сомнитель¬ ными. К их числу относятся: концепция «демократической эволюции», тезис о незначительной роли народного собрания в архаическое время, взгляд на социальную борьбу в Древней Греции как борьбу политиче¬ ских партий, подобных современным, и ряд других. Не всегда корректны исправления Н. И. Кареевым переводов грече¬ ских источников. Как отмечал В. А. Филимонов, если то или иное ме¬ сто перевода Н. И. Кареева не устраивало, то он делал собственный, с его точки зрения более точный, буквальный. Так, например, автаркия у Н. Скворцова переводится как «благосостояние», а у Кареева дает¬ ся более точный перевод «самодовление». В другом случае выражение А.Ловягиным переводилось как «в его руки переходит государственная власть», Кареев же предлагал толковать это выражение буквально — «становится господином политии». При отсутствии адекватного русско¬ го перевода историк дает собственный, обязательно приводя при этом текст оригинала, оставляя за читателями возможность проверки.2 Теперь перейдем к представлениям Н. И. Кареева о римской общи¬ не и их соответствии современному уровню развития науки. 1 Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох//Антич- ный полис: курс лекций / отв. ред. В. В. Дементьева, И. Е. Суриков. — М.: Рус¬ ский Фонд Содействия Образованию и Науке,2010. С. 26—29. 2 Филимонов В.А. Н. И. Кареев как историк Античности.... С. 92.Коммент. к сноскам 37—39. 63
Как утверждает Н. И. Кареев, у римлян словом, наиболее близким к греческому «полис» в его двойном значении и города, и государства, было цивитас (civitas), что в одних случаях может переводиться словом «город», в других — переводится словом «государство». Особенностью политического быта древних греков и римлян и было то, что у них государство выступало в форме города.Это была малень¬ кая территория, тяготевшая к одному центру, с которым она и состав¬ ляла одно неразрывное политическое целое. В Риме афинским филам соответствовали трибы (tribus), которых было три, причем в каждой трибе было до десяти курий (curia), а в каж¬ дой курии по десяти родов (gens). Таким образом, как и Афины, древней¬ ший Рим представляется союзом отдельных родов, входивших в состав промежуточных союзов, называвшихся филами-трибами и фратриями- куриями. Симметричность этого деления, как полагает Н. И. Кареев, указывает на его чисто искусственное установление. Главы (началь¬ ники, по Н.И. Карееву) триб и курий назывались в Риме трибунами и курионами. Когда-то роды владели землею сообща, т.е. частной собственности не существовало, но по отношению к Греции и Риму мы знаем лишь тот порядок, когда земля была распределена между отдельными семья¬ ми. Тем не менее в наследственном праве сохранились следы старой родовой солидарности в имущественном отношении. Таков, например, один из законов римских XII таблиц, по которому, в случае отсутствия у умершего сыновей и агнатов, т. е. родственников по мужской линии, естественным наследником должен быть признан сородич. Древнейший Рим возник путем синойкизма из двух первоначально отдельных общин, из которых одна была на Палатине, другая — на Кви- ринале и около которых, может быть, была еще третья община, также впоследствии вошедшая в состав Рима. Уже в начале истории Рима мы находим патрициев и плебеев, как вообще везде встречаем знать и простой народ, которые потом вступа¬ ют между собой в ожесточенную борьбу. Предположение, что патриции были потомками первоначальных жителей Рима, достаточно спорно, но несомненно, что это была родовая знать, ведшая свое происхожде¬ ние от «именитых родоначальников», и в самом названии патрициев, стоящем в связи со словом «патер», т. е. отец, чувствуется некоторое родство с понятием, заключающимся в греческом термине — эвпатри- ды. Мы знаем, далее, что у римских патрициев были свои подневольные люди, которые были расписаны по патрицианским родам, участвовали в религиозном культе и т. п. Это были так называемые клиенты,— сло¬ во, приблизительно обозначающее послушные, они получали от своих патронов участки земли для обработки и должны были оказывать им всякую помощь. Это указывает на «патриархально-помещичьи отноше¬ ния», на экономическую и юридическую зависимость простолюдина от 64
знатного господина. Рядом с патрициями вне всяких родовых связей стоит в Риме плебс. По мнению Н. И. Кареева, плебс — сословие, воз¬ никшее, вероятно, из разных элементов, из добровольных переселен¬ цев и насильно переселенных, из бывших царских клиентов и клиен¬ тов вымерших патрицианских родов и т. п. Откуда бы ни происходили плебеи, они в раннем Риме — подчиненные, господами же положения являются патриции. Первоначально римский плебс занимал в государстве положение, близкое к тому, в каком находились афинские метеки и спартанские пе- риэки. Это была часть населения римского городского округа, стоявшая вне государственной организации, составлявшая просто «толпу», како¬ во было, по-видимому, первоначальное значение слова плебс. Это были частью коренные жители страны, например, освободившиеся клиенты, частью переселенцы. Они также пользовались личной свободой и да¬ же могли иметь поземельную собственность, но в состав родов, курий и триб не входили. Они прямо считались не имеющими родовых свя¬ зей. Только одни патриции первоначально составляли римский народ в политическом значении слова и были распределены по родам, куриям и трибам, совокупность которых составляло римское гражданство. Когда в Риме произошло уравнение прав патрициев и плебеев, из более зажиточных элементов патрициата и плебса образовалась новая знать, нобилитет, против которого «стоял теперь многочисленный и сильный своею массою пролетариат». Единый глава государства назывался у римлян рексом (царем). Он совещался с собранием старейшин, сенатом (senates — от слова senex, старец). В начале римской истории он состоял из «родовладык» (patres). Римские народные собрания назывались сходками, комициями (comitia), но так как в состав гражданской общины входили только па¬ триции, разделявшиеся на курии, то собрания проводились по куриям, откуда и само их название куриатных комиций (comitia curiata). Затем в результате политической эволюции власть в Риме перешла от царей к аристократии. Н. И. Кареев рисует этот процесс следующим образом. Снача¬ ла царя стали заменять два сановника, называвшихся консулами (consules). Этимология этого слова неясна, более же раннее их обозна¬ чение названием преторов (praetores), т. е. «идущих впереди», указы¬ вает на их военное значение, напоминающее афинского полемарха. В раздвоении должности царя, т.е. в разделении царской власти между двумя магистратами, притом выбиравшимися только на год и подле¬ жавшими ответственности, по мнению Н. И. Кареева, нельзя не ви¬ деть стремления римского патрициата и его органа, сената, ограничить прежнюю единую, пожизненную и безграничную власть царя. Хотя должность царя в Риме не исчезла, исполнение прежних религиозных 65
обязанностей царя было поручено особому царю-жертвоприносителю (rex sacrificulus). Эти две должности, т.е. консульство и царственное жречество, бы¬ ли первоначально доступны только патрициям, и вся дальнейшая исто¬ рия консульства заключалась в выделении из него новых должностей, которые патрициат оставлял за собою, когда, уступая натиску плебеев, ему приходилось соглашаться на то, чтобы и плебеи могли выбираться на должность высших сановников государства. Ранее всего, в середи¬ не V в. до н.э., от консульства были отделены должности сначала двух квесторов (quaestores), заведовавших государственной казной, а затем и двух цензоров (censores) для оценки имущества граждан, от которого зависела степень их участия в политических правах как членов всей государственной общины. В результате патриции были вынуждены уступить плебеям маги¬ стратуры квесторов, цензоров, преторов и консулов. Только жреческие должности особенно долго сохранялись за одними патрициями. Одна¬ ко настоящим верховным жрецом Рима сделался главный понтифик (pontifex maximus), и звание это стало тоже доступным плебеям. Се¬ нат был первоначально чисто патрицианским учреждением, но после изгнания царей в него были допущены и плебеи. Раз попав в сенат, бо¬ гатые плебеи стремились и на будущее время удерживаться на своих местах, откуда и ведут свое начало плебейские элементы будущего но¬ билитета. Когда последовало уравнение прав, богатые патрицианские и плебейские элементы слились в нобилитет с его чисто плутократи¬ ческой основой и олигархическими тенденциями. Если реформы Сер- вия Туллия слили воедино патрицианскую и плебейскую общины, то дарование плебсу трибунов снова разделило единую общину на две, и рядом с патрицианской организацией и организацией общеграждан¬ ской возникла организация специально плебейская. Всеми своими завоеваниями плебеи были обязаны институту трибу¬ ната. Первоначальное значение трибунов было значение защитников отдельных представителей своего сословия, потом они становятся как бы блюстителями интересов всего сословия, а после их власть получа¬ ет общегосударственное значение. Так трибунат становится органом всей преобразовательной деятельности в государстве. Пользуясь своим правом вмешательства в распоряжения властей, трибуны мало-помалу распространили свое право вето и на постанов¬ ления сената. Римское государственное устройство включало монархические, аристократические и демократические элементы. Монархическим эле¬ ментом был консулат, аристократический был представлен сенатом, демократической частью римского государственного устройства яв¬ лялось народное собрание, известное под именем трибутных комиций (comitia tributa). 66
Н. И. Кареев считает, что пока Рим из государства-города не пре¬ вратился в столицу обширной империи, шедшая в нем социальная борь¬ ба носила на себе все черты той борьбы, какая велась и в греческих по¬ лисах, начиная со второй половины V в., т.е. борьба шла между богатой городской знатью и городским пролетариатом. Так происходило до тех пор, пока борющиеся партии не втянули в эту борьбу весь тогдашний исторический мир. К I в. до н.э. состав римской гражданской общины представляется Н. И. Карееву следующим. Богатые граждане, владевшие большими имуществами, распадались на сенаторское и всадническое сословия. В римский сенат попадали только лица, занимавшие высшие государ¬ ственные должности, на которые выбирались почти исключительно бо¬ гатые. В результате в новой римской аристократии появилось некото¬ рое количество семейств, из круга которых пополнялся состав сената. Богатые люди в Риме составляли правящий класс, нобилитет, кото¬ рый смотрел на все государственные должности как на свое достояние и очень косо встречал каждого „нового человека» (homo novus) в своей среде. Другую часть римского гражданства составлял пролетариат. В се¬ редине II в. до н.э. это расчленение общества на класс имущих и класс неимущих достигло своего апогея, и тогда образовалось две партии — оптиматов и популяров. Оптиматы отстаивали интересы олигархии, популяры — массы народа. Социальные смуты были вызваны в античных республиках не толь¬ ко бедственным положением пролетариата. Время от времени восста¬ вали против своих господ и рабы, и крепостные. Установление римской гегемонии в Италии, как считает Н. И. Каре¬ ев, во многом напоминает нам образование афинской державы. Здесь союзники также попадали в политическую зависимость от главного города союза, главный город закреплял свою власть вне своей первона¬ чальной территории устройством колоний, бывших опорными пунктами среди местного населения, применялась система сепаратных договоров с отдельными общинами, благодаря чему союзники между собою не бы¬ ли связаны никакими узами. Но Рим пошел еще дальше и от системы союзов, подчинив себе весь Апеннинский полуостров, перешел к систе¬ ме превращения завоеванных стран в свою полную собственность. Это были так называемые провинции (provinciae), рассматривавши¬ еся как «имения римского народа» (praedia populi Romani). На общем основании земля становилась собственностью римлян, которые остав¬ ляли ее в руках прежних владельцев за уплату оброка. Сами провинци¬ альные жители считались подданными римского народа, которыми он и управлял через своих уполномоченных. Эти провинциальные правите¬ ли, т.е. проконсулы и пропреторы, получали в свои руки неограничен¬ ную власть над населением, так называемый империй. 67
Таким образом, как полагает Н. И. Кареев, с образованием первой провинции под властью Рима были территории трех видов. Во-первых, это была непосредственная территория римской гражданской общины, то, что по-латыни называлось ager romanus, буквально «римское поле», «римская земля». С течением времени эта территория римского граж¬ данства (именно так, по Н. И. Карееву, лучше всего переводить ука¬ занный выше термин) постепенно разрасталась: сначала это было, дей¬ ствительно, «римское поле», т. е. округ самого Рима, но мало-помалу римляне приобрели целые округа во всей Средней и Южной Италии, в результате чего половину Апеннинского полуострова в начале I в. до н.э. составляла территория римского гражданства. Вторую категорию подвластных Риму территорий составляли земли союзников, занимав¬ шие в начале I в. тоже около половины всей Италии, включая сюда и т. н. латинские колонии. Наконец, под властью Рима были провинции, составлявшие третью категорию земель, во главе которых стоял Рим. В результате образования под властью римской гражданской общины громадной державы сам Рим мало-помалу перестал быть государством-городом, сохраняя, однако, прежнюю организацию, пока не возникла в Риме новая, совсем уже не городского характера центральная власть — принципат. Процесс превращения Рима из государства-города в столицу большого территориального государства совершался медленно и постепенно, параллельно с этим шел процесс распространения прав римского гражданства на все свободное населе¬ ние империи. Первой чертой римского муниципального строя было, что город и его округ со всеми населенными местами составляли одно целое, одну общину. Вторая черта муниципального строя Римской империи состоя¬ ла в том, что полноправными гражданами таких самоуправляющихся общин были лишь землевладельцы. Внутреннее устройство таких го¬ родских общинных организаций владельческого класса копировало Рим. Население делилось на трибы и курии. Сначала оно участвова¬ ло в народных собраниях, которые, однако, впоследствии сами собой прекратились. Муниципии имели свою выборную магистратуру по об¬ разцу римской, но с другими названиями. «Начав рассматривать внутреннюю историю Рима как государства- города,— заключает Н. И. Кареев,— мы оканчиваем обзор его истории как всемирной монархии. В начале своей истории Рим — лишь одна из многих суверенных гражданских общин и идет в сравнение со Спар¬ той, с Афинами, с Сиракузами,— называем наиболее крупные грече¬ ские городские республики,— в конце же своей истории это — одна из немногих всемирных монархий, с которой могут идти в сравнение только Персия да монархия Александра Македонского. Обширных им¬ перий немало возникало в истории, но все они имели монархическую форму; объединение под властью одного государства-города целого ря¬ 68
да стран — случаи единственный и беспримерный во всемирной исто¬ рии». Теперь перейдем к современному пониманию римской гражданской общины. Современные представления о римской гражданской общине наш¬ ли отражения в работах И. Л. Маяк1 и В. В. Дементьевой2. Последняя по времени синтезирующая работа принадлежит В.В.Дементьевой, на которой мы и остановимся подробно.3 Предшествующая историография разобрана, прежде всего, в фун¬ даментальной монографии И.Л.Маяк, не потерявшей своего значения и сегодня.4 Описываемые далее построения В.В.Дементьевой и ряда других исследователей в своей основе имеют концепцию раннего Рима, изложенную в работах И. Л. Маяк.5 Подытоживая результаты предшествующих исследований (прежде всего И.Л. Маяк), В.В.Дементьева справедливо констатирует, что глу¬ бинное единство греческого и римского мира создавала общая перво¬ основа — полисная организация. Полис (ло>д<;) — слово, пришедшее из греческого языка. Римляне называли свою гражданскую общину латинским словом civitas. Мы вправе считать ее типологически относящейся к полисной организации и понимать как вариант полисного устройства.6 Однако он обладает определенной спецификой. Формируясь в царский период римской архаики, римская община (пройдя путь от родовой общины через стадию соседской, как обосно¬ вывает И. Л. Маяк) становится гражданской в эпоху Республики. Полис предполагает такую систему общественной организации, которая базируется на рациональности, коллективном установлении фундаментальных норм совместной жизни, признании обязательно¬ сти сообща принятых решений, гарантии личной свободы граждан. На этих основаниях покоилась и римская община республиканского вре¬ мени. Свобода граждан постулировалась и в законодательстве, и в ре¬ лигии, которая формировала рациональные отношения мира людей с миром богов. 1 Маяк И. Л. Рим первых царей (Генезис римского полиса). М., 1983. 2 Дементьева В. В. Государственно-правовое устройство античного Рима: ранняя монархия и республика: учеб, пособие. Ярославль: ЯрГУ, 2004; Демен¬ тьева В.В., Суриков И.Е. Античная гражданская община: греческий полис и римская civitas. Ярославль,2010; Дементьева В.В.Римская civitas республикан¬ ской эпохи//Античный полис: курс лекций. М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2010. С. 130—175. о Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи... 4 МаякИ.Л. Рим первых царей...С. 25—31. 5 Там же. 6 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи...С. 131. 69
Так же как у греческих авторов по отношению к своему полису, у римских главным качеством, определявшим их социум, было наличие гражданского коллектива, который живет по единому праву, одним и тем же обычаям, объединен политикой и войной, связан экономически¬ ми отношениями, имеет общность религиозных воззрений, идеологии и разнообразных интересов. Civitas понималась римлянами одновре¬ менно как гражданское население, городское пространство, публично¬ правовая организация.1 Гражданское население римской civitas называлось квириты (Quirites, cives). Одно из распространенных толкований происхожде¬ ния слова «квириты» — члены куриатной, т. е. гентильной (родовой) организации. Сами римляне отмечали, что взаимодействия людей в их общине были организованы на основе права. Именно право превращает сооб¬ щество людей в гражданское общество. Граждане — это защищенные правом лица, чьи частные интересы благодаря юридическому призна¬ нию и защите проявляются как гражданские интересы. При этом право отдельного лица существует лишь как момент всей правовой системы общества. Римляне определяли характер их политических связей на уров¬ не всей гражданской общины понятием res publica.2 Res publica для римлян буквально — это публичное дело, своеобразная антитеза res privata, делам частным, семейным. Res publica в римских представле¬ ниях — не только то, что мы называем «государство» как инструмент регулирования и поддержания «социального гомеостаза» (воспроизвод¬ ства условий, необходимых для сохранения и развития общества), но вся совокупность общих интересов, отношений, состояний, прав; это совместное существование, конституция и политика. Цицерон опреде¬ лял res publica как res populi — дело (достояние) народа, понимая под populus множество людей, связанных согласием в вопросах права и общностью интересов. Римские граждане, т. е. народ римлян (populus Romanus Quirites), были носителями государственного верховенства. Государственный суверенитет populus Romanus — прямое и неизбежное проявление полисных основ римской организации. Утверждение, что народ — но¬ ситель государственного суверенитета (суверен в публично-правовом смысле), означает в первую очередь наличие у него высших законо¬ дательных полномочий, наделение его правом принимать основопола¬ гающие нормы, организующие жизнь общины. Показателем того, что de iure именно Quirites олицетворяли римское государство, служат и электоральные (избирательные) функции народных собраний.3 1 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи.... С. 132. 2 Там же. С. 133. 3 Там же. С. 134. 70
Специфика римской государственной модели заключалась в том, что гражданская община, завоевав огромные территории в Средизем¬ номорье, создавала для управления ими надполисные структуры (про¬ винциальные органы власти), но сохраняла при этом в республикан¬ скую эпоху полисные устои своей внутренней организации. Органы провинциального управления по отношению к подчиненным общинам все и всегда были надполисными структурами, а по отношению к рим¬ ской общине часть их была полисными (римские преторы и квесторы, имевшие в качестве своей сферы должностных обязанностей провин¬ циальные дела), а часть — надполисными (проконсулы и другие про¬ магистраты, которые становились наместниками провинций по ис¬ течении собственно магистратских полномочий.В «территориальное государство» Римская республика превращалась в административном отношении, а в конституционном (что непосредственно и определяет, кому принадлежит роль государственного суверена) продолжала быть нуклеарным полисом.1 Что же касается еще двух институтов, в которых, кроме конституи¬ рованного в комиции народа, заметно проявление отличительных ха¬ рактеристик суверенитета, то следует подчеркнуть, что постановления комиций (leges) в правовом отношении всегда стояли выше решений сената (setnatusconsulta), магистраты же обладали не «своим собствен¬ ным», а делегированным государственным суверенитетом, предостав¬ лявшимся им на время полномочий от всего гражданского коллектива. Таким образом, как подчеркивает В. В. Дементьева, ключевые сло¬ ва, которые — согласно взятым за основу определениям сути полисной организации — образуют каркас изучения поставленной проблемы, следующие: особенности римского гражданства, римская специфика отношений собственности на землю и социально-экономических от¬ ношений в целом, римское городское сакрализованное пространство, римская государственность республиканской эпохи, политическое оформление civitas и идеология римской гражданской жизни.2 Специфика римского гражданства имеет ряд аспектов. Запись в гражданский коллектив у римлян осуществлялась не на местном уровне, как в Афинах (в демах), а высшим магистратом. У римлян цензоры составляли списки граждан (tabulae censoriae). Это обстоятельство означало фиксацию принадлежности ко всей общине в целом, определяло «сопричастность» со всем гражданским коллек¬ тивом, обусловливало права и обязанности граждан по отношению к civitas и, соответственно, необходимость придерживаться традиций и обычаев всего римского народа. Римляне, судя по тому, что для них основные гражданские добро¬ детели имели явный военный оттенок, воспринимали себя в качестве 1 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи...С. 135. 2 Там же. С. 136. 71
членов сплоченного коллектива, приоритетно во внешнеполитической, а именно военной деятельности. Значение военной сферы для само¬ идентификации римских граждан проявилось в неразрывности военной и политической систем, наглядным показателем чего была центуриат- ная организация, выступавшая основой как принятия важнейших по¬ литических решений, так и формирования римского войска. Для рим¬ лян не просто выполнялось равенство гражданин=воин (характерный принцип полисной организации как таковой в ее «идеальном» вариан¬ те), в их восприятии гражданин — в первую очередь воин. А отсюда — превалирующее общественное значение воинских моральных качеств гражданина.1 Римскую общину характеризует более выраженный по сравнению с греческими полисами ранговый характер гражданского населения. Со¬ циальная и политическая иерархичность в римской civitas в сопостав¬ лении с греческими полисами играла более существенную роль. Патри¬ ции и плебеи в ранней Республике, нобилитет и не принадлежавшие к правящей элите граждане в классической Республике — участие в управлении государством этих категорий отличалось весьма значи¬ тельно (это различие было более заметным, чем между политической элитой и массами в греческих полисах). Отличает римскую правившую элиту от греческой (в той или иной форме наблюдаемую и в эллинских полисах) «гомогенность» аристо¬ кратии, т. е. ее более выраженная сплоченность.2 Отличие римского гражданства от греческого можно обнаружить также и в том, что голос каждого отдельного гражданина в народном со¬ брании у римлян влиял на итоговый результат голосования по-иному, чем в греческих полисах. В Риме подсчет голосов был организован по принципу «одна центурия (курия, триба) — один голос». В результате голосования голос конкретного римского гражданина учитывался как бы опосредованно. В результате римский порядок голосования мог тео¬ ретически привести к ситуации, когда поддержку путем голосования народа получает предложение, за которое подано меньше половины ин¬ дивидуальных голосов граждан, принявших участие в голосовании. Для граждан всех античных полисов в их электоральном поведе¬ нии был характерен выбор именно персон, а не программ, и римляне не были здесь исключением. Но именно в Риме соискание должностей стало сопровождаться активной избирательной кампанией, масштаб¬ ной борьбой за голоса граждан. В III в. до н. э. (между 241 и 218 гг.) была проведена реформа центуриатных комиций, по которой число центурий, выставлявшихся первым имущественным разрядом, было сокращено. Данная реформа, как полагают исследователи, сблизила цензовое и территориальное деления римского гражданства и приве¬ 1 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи... С. 137. 2 Там же. С. 138. 72
ла к значительной демократизации выборов. После этой реформы и до конца Республики народ стал объектом активной предвыборной агита¬ ции. Эта агитация получила правовое регулирование, разграничение дозволенных и недозволенных ее методов. Исходно для гражданского коллектива римской общины был особен¬ но важен «территориальный принцип» организации. Первоначально он был для римлян, видимо, гораздо более значим, чем для других граж¬ данских сообществ Античности. Римляне не могут рассматриваться ни как коренное население, ни как связанный единством происхождения коллектив. Они являлись только объединением, получившимся в ре¬ зультате слияния различных групп. Отсюда и значимость территори¬ ального компонента полисной организации при становлении римской гражданской общины. Однако при этом римская община — это в первую очередь «люди», т. е. граждане, а не «место». Римляне более охотно делились правами своего гражданства с чу¬ жаками (и значительно масштабнее давали им гражданские права), чем это было принято в коллективах греческих полисов. В целом, если для ряда греческих полисов (и Афин в первую оче¬ редь) характерна тенденция ограничения роста гражданского коллек¬ тива, то для римлян, наоборот, расширительная тенденция. В абсолют¬ ном значении количество членов гражданского коллектива в римском полисе его «классического времени» было значительно большим, чем в любом греческом. А количество граждан неизбежно серьезно влия¬ ет на политическое устройство, на выбор формы правления. Прямая демократия возможна только в относительно малом объеме граждан¬ ского коллектива, римское гражданство перешло допустимый для нее «порог численности».1 В римской общине, как и во всяком полисном коллективе, действо¬ вал принцип обусловленности права на землю принадлежностью к не¬ му и обязанности общины наделить гражданина землей. Отношения земельной собственности в Риме, базируясь на полисном укладе хо¬ зяйственной жизни, имели свою некоторую специфику по сравнению с Грецией. Земля рассматривалась как божественный дар и потому изначально воспринималась как собственность коллектива в целом. Любая полисная организация предполагает верховную собствен¬ ность на землю всего гражданского коллектива, что не исключает по¬ нимания отдельного гражданина как частного собственника земли. Признанными критериями частной собственности являются, во- первых, свобода отчуждения земли (продажи, дарения и т. д.) и, во- вторых, право отстранения несобственника собственником земли. Но в Риме права на землю и даже свободу отчуждения обеспечивала не 1 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи... С. 141, 142. 73
только собственность (dominium), но и владение (possessio). Термин dominium, обозначающий частную собственность, появился, судя по всему, в конце Республики, но явления всегда возникают раньше, чем понятия, ими обозначавшиеся.1 Свойственная Риму с архаических времен общинная (общеполис¬ ная, т. е. находившаяся в собственности всего гражданского коллекти¬ ва) земля называлась ager publicus. Общеполисные земли (ager publicus), если они располагались непо¬ средственно на территории римской общины, арендовались отдельными ее гражданами, арендные платежи поступали в римскую казну. В Ита¬ лии земли категории ager publicus находились в наследственной аренде не только у римских граждан, но и у знатных граждан италийских со¬ юзнических общин. Завоеванные италийские земли, которые после за¬ хвата попадали в ведение квесторов, назывались ager quaestorius. Эти земли квесторы продавали гражданам, но что фактически продава¬ лось — земля или вечный посессий (право владения),— вопрос дис¬ куссионный. Земли в провинциях, принадлежавшие всему римскому народу, назывались ager provincialis. Та часть ager provincialis, которая отдавалась жителям провинций в долгосрочную аренду, называлась ager stipendiarius.2 Вне зависимости от формы земельной собственности создавались три типа хозяйств: мелкие крестьянские хозяйства (до 30 югеров зем¬ ли), виллы (до 500 югеров) с использованием полутора — двух де¬ сятков рабов в земледелии, ориентированные на рынок некоторыми видами своего производства сельскохозяйственной продукции, и лати¬ фундии, крупные хозяйства, в скотоводстве которых также использо¬ вался рабский труд, но земля обрабатывалась колонами (свободными крестьянами-арендаторами). Норма полисной жизни — запрет порабощения сограждан. Рим¬ ские рабы эпохи Республики попадают под понятие «сословие» (сосло¬ вия — большие группы людей, отличающиеся правами и обязанностя¬ ми, закрепленными в обычае или писаном праве), поскольку они имели особый юридический статус, являясь собственностью других лиц, кол¬ лективов, государства ит. д. Возможность манумиссии (отпуска рабов на волю) с предоставлением прав римского гражданства позволяет ис¬ следователям утверждать, что «раб оказывался опосредованно связан с гражданской общиной как своего рода латентный гражданин».3 Городское обустройство каждого античного полиса было призвано обеспечить гражданскую жизнь своего населения во всех ее составля¬ ющих. Организация внутреннего пространства города выражала идею, свойственную всей классической Античности, что человек принадле¬ 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 139, 140. 2 Там же. С. 143. 3 Там же. С. 144. 74
жит именно своему полису, а не миру, мир же вне полиса — граждан¬ ского коллектива и своего города — враждебен и должен быть отграни¬ чен не только политически, но и сакрально. Для римлян их Город был особенно неповторим, был особенно отделен от остального мира, по от¬ ношению к которому Рим был несравненно выше, что, по их мнению, определялось волей богов. Римская община была единственной в сво¬ ем роде, и ее граждане очень остро осознавали ее уникальность. То, что в Греции было «полис и хора» (полис не в значении «общи¬ на», а в значении «город», и «хора» — сельская местность), на римской почве было urbs (собственно город Рим) и ager (находившаяся под его властью территория). 1 Роль интегрирующего элемента гражданской жизни римской об¬ щины в ее городском, архитектурно-планировочном оформлении играл во времена Республики Форум,на Форуме была Курия — здание за¬ седаний сената (senatus), перед которым непосредственно (в северо- западном углу Форума) находился Комиций — место проведения на¬ родных собраний (comitia). На Форуме и Комиции проходили также конции (contiones) — народные сходки, где не принимались решения, имевшие юридическую силу, но где римские граждане имели возмож¬ ность высказать свое отношение к предлагавшимся магистратами за¬ конопроектам и обсудить другие вопросы, затрагивавшие их жизнен¬ ные интересы. В отличие от Афин, в которых граждане и голосовали, и обсуждали насущные проблемы на экклесии, в Риме эти проявления гражданской активности и правомочий членов коллектива были разве¬ дены. Если главным местом общественной жизни всего гражданского кол¬ лектива в Риме был Форум, то центральным помещением жилого до¬ ма римского гражданина был атриум. Atrium — парадное помещение и композиционная доминанта здания — как бы соединял публичную и частную стороны жизни римлянина.2 Городское сакрализованное пространство Рима не могло обойтись без священных мест почитания богов. Как и греческие полисы, рим¬ ская гражданская община конституировала себя не только в качестве политической, но и религиозной организации. И так же, как в Греции, становление гражданской общины в Риме было синхронно появлению святилищ. Боги были своеобразными согражданами римлян. Все об¬ ряды римской религии давали понять, что Рим совместно управляется магистратами и богами.3 В целом, как подчеркивает В. В. Дементьева, возможность приме¬ нения понятия «государство» к Античности зависит от того, какое со¬ держание в этот термин вкладывается. 1 Дементьева В.В.Римская civitas республиканской эпохи... С. 145. 2 Там же. С. 146, 147. 3 Там же. С. 149. 75
Дефиницию государству, широко применяемую во многих обще¬ ственных науках, дал немецкий ученый Г. Еллинек на рубеже XIX— XX вв. Согласно его учению, три элемента составляют государство: территория, народ, государственная власть. Такое понимание главных компонентов государства корнями уходит в Античность. Употребление понятий «народ» и «территория» применительно к римской общине не вызывает сомнений. Проблема же государствен¬ ной власти в республиканском Риме, по сути дела, упирается в вопрос о характере должностных полномочий магистратов. Власть высших магистратов, опиравшаяся на imperium, была, по мнению В. В. Демен¬ тьевой, публично-правовой властью. Т. Моммзен считал магистратуры центральным из трех составлявших римскую государственно-правовую систему компонентов (комиции — сенат — магистратуры), справедли¬ во рассматривая ее одним из краеугольных оснований римской госу¬ дарственности. Эти три римских института образуют необходимую со¬ ставляющую понятия государства в виде политической власти. В. В. Дементьева, таким образом, не видит причин, по которым res publica не попадает под определение государства, данное Г. Еллине- ком. Государство в республиканских общинах античной цивилизации являлось формой организации всего общества, инструментом согла¬ сования подчас противоречивых интересов различных социальных групп. Отказ от применения понятия «государство» к античной полити¬ ческой организации сужает возможности научного ее анализа. Термин «государство» должен использоваться как формализованное универ¬ сальное понятие. Без этого понятия невозможно описать суть различий между политически оформленными коллективами, с одной стороны, и общинами, не достигшими этой стадии развития,— с другой.1 По мнению В. В. Дементьевой, «государство» в самом широком (и терминологически исходном) значении понятия,— это политическое оформление (устройство, состояние) общественных связей и их регу¬ лирование посредством публичной власти на основе норм писаного или обычного права. Если население территории, имеющей установлен¬ ные границы, организовано политически, т. е. все оно (независимо от семейно-родовой и иной принадлежности) подчиняется общим органам публичной власти, то перед нами такое политическое сообщество, ко¬ торое, полагаем, и может быть названо государством. Ссылки исследователей, негативно относящихся к применению по¬ нятия «государство» по отношению к римской civitas, при аргументации своей позиции на то, что сами римляне не использовали понятие «госу¬ дарство», представляются В. В. Дементьевой неубедительными. Дей¬ ствительно, римские авторы на латыни называли сферу политического 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 151, 152. 76
управления своей общиной чаще всего res publica — понятием более широкого охвата, чем собственно данная сфера.1 Исследовательница понимает status civitatis у Цицерона как си¬ ноним res publica. Status civitatis — это исходное понятие для совре¬ менной категории «государство», которая, следовательно, является римским наследием. В любом случае В.В.Дементьева считает понятие «римское государство» корректным в качестве научной абстракции и элемента научного категориального аппарата. Исследовательница по¬ лагает вполне научно допустимым использование также понятия «рим¬ ская конституция».2 Все оттенки содержания слова «конституция» корнями уходят в общий исходный латинский термин constitute, имевший значения: 1) установление, учреждение, организация, устройство; 2) постанов¬ ление, распоряжение, приказ; 3) состояние, положение. Первоначальный пласт содержания латинского слова constitute должен, со всей очевидностью, пониматься как «строение» («устрой¬ ство»), «состояние». «Конституция» в применении к государству тоже понимается «органологически»: «государственный организм», «глава (голова) государства», «государственные органы». Если рассматривать этимологически, от латинских корней,то «кон¬ ституция государства» — это его состояние, устройство, а само госу¬ дарство — это тоже состояние, устройство применительно к полити¬ чески организованному обществу, и Цицерон использует выражение rem publicam constituere или существительное constitute в значении «устройство», «состояние» в непосредственной связи с понятием res publica, когда отмечает государственно-правовое устройство или изме¬ нения его состояния. С этим согласуется понимание юристом Гаем гла¬ гола constituere «в связке» с существительным ius как создание права и «конструкцию» (способ расположения) созданного права. В сочинениях Цицерона содержатся следующие близкие по смыслу к constitute rei publicae понятия: status rei publicae, genus rei publicae, modus rerum publicarum, forma rei publicae. Эти выражения означают состояние, устройство государства, т. е. его конституцию. Именно словосочетание status rei publicae использовал Цицерон для перевода греческой лоАлтЦа как обобщенный термин для обозначения государ¬ ственных форм (демократии, аристократии, монархии). Возникновение представления о конституции как об одном «основ¬ ном законе» следует, по мнению В.В.Дементьевой, связать лишь с эпо¬ хой революций XVII—XVIII вв. Конституция как «основной закон» — понятие Нового времени.3 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 153. 2 Там же. С. 154. 3 Там же. С. 156. 77
Римская республика не имела письменно зафиксированной в одном документе конституции; множественные законы (leges) регулировали политико-правовые отношения по отдельным сторонам публичной жиз¬ ни. Конституционные основы Римской республики, таким образом,— это разрозненные, принимавшиеся в комициях законодательные акты, устанавливавшие принципы деятельности органов власти, а также не¬ писаные обычаи, относившиеся к этой сфере и подлежавшие столь же неукоснительному, как и законы, исполнению. Политическая организация римской гражданской общины и типич¬ на, и уникальна одновременно. Типична в главных полисных устоях — народное собрание было призвано определять основы совместной жизни граждан, магистраты как выборные должностные лица — осу¬ ществлять управление на основе норм права. Уникальна — поскольку сама конструкция публично-правового порядка содержала множество оригинальных черт, не позволяющих дать ей простые дефиниции.1 Как считает В.В.Дементьева, наиболее удачным подходом к опре¬ делению сути политического оформления Римской республики стала теория «римской меритократии» К.Й. Хёлькескампа, которую тот по¬ нимает как «власть достойных». Возникновение римской меритокра¬ тии было обусловлено следующими факторами: 1. Завоеванием Римом Италии и территориальной экспансией; возвышеним римской общины до гегемониальной власти. 2. Значением imperium (высшей военной и гражданской власти) и магистратов с империем, а также правил, по ко¬ торым магистраты и командиры выбирались, и преимуществ, которыми они наделялись. 3. Функционированием сената и его ролью как инсти¬ туционального центра социополитического порядка новой консолиди¬ рованной республики. Ключевым при этом является завоевание Римом Италии, террито¬ риальная экспансия и возвышение римской общины до гегемониальной власти. Хронологическим отрезком формирования меритократии на¬ зывается период от 338 до 295 г. до н. э. В привычную шкалу понятий, характеризующих государственное устройство (к которой относятся такие категории, как «демократия» и «олигархия»), термин «меритократия» может быть включен как каче¬ ственное определение олигархии. Теория меритократии, по сути дела, дает следующую характеристику римской политической системы клас¬ сической Республики: власть немногих, но достойных. К тому же это власть выборная, к ней, как правило, приходили люди, достойные ее функционально и морально. Особое место в формировании меритократии принадлежало сена¬ ту. Сенат был политическим центром Республики, он играл роль клю¬ чевого института планирования, принятия решений и контроля, он яв- Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 157, 158. 78
лялся авторитетнейшим органом, что оыло неотделимо от важнейшего круга функций (распределение провинций, пророгация империя, ин- террегнум). При этом вес сената был неформальным (в противополож¬ ность носителям империя), и имелось постоянное и неизбежное напря¬ жение в отношениях между сенатом, с одной стороны, и магистратами с империем — с другой, так же как оно присутствовало между граждан¬ ским коллективом и носителями империя. Конфликты иногда вспыхи¬ вали, но, как правило, оставалось это напряжение латентным. К тому же обладатели империя практически всегда были сами сенаторами. Важным положением теории «римской меритократии», является то, что возвышение руководящего слоя классической (средней) Респу¬ блики нельзя представлять только лишь количественным расширением старого патрициата некоторыми семьями «новой аристократии». Нао¬ борот, это возвышение было комплексным многосторонним процессом, в ходе которого возникла совсем новая своеобразная и специфическая элита. Новая элита формируется не на старой основе,— делается вы¬ вод в концепции меритократии,— ее характеризует новое качество, новая мораль, новые критерии достойности. В целом анализ характера политической системы Римской респу¬ блики, сделанный антиковедами за последнюю четверть века, свиде¬ тельствует о признании решающим фактором управления римской общиной деятельность не всего гражданского коллектива, а его эли¬ ты. Вместе с тем мы бы хотели подчеркнуть следующее: civitas, являясь разновидностью полисной организации, конституировалась в качестве государственного образования на основе принятия принципов, регули¬ рующих общественную жизнь, всем гражданским коллективом. Уста¬ новленные гражданским коллективом правила политической игры по¬ зволяют иметь определяющее влияние в государственной практике не народу, а элите. Судя по всему, это и имело место в Риме.1 Римская элита играла огромную роль в принятии важнейших госу¬ дарственных решений и в ежедневной общественной жизни. Именно принадлежавшие к правившей элите политики задавали тон римской публичной жизни: они баллотировались на высшие должности, опре¬ деляли сенатские решения, руководили народными собраниями. Нет сомнений, что правившая элита манипулировала общественным мне¬ нием. Однако это не исключает того, что ее представители в борьбе политических группировок заручались поддержкой народа не в по¬ следнюю очередь потому, что им удавалось убедить его в обществен¬ ной пользе своих действий. Res publica была для аристократов ареной политической конкуренции, но Республика поддерживалась этой кон¬ куренцией. В Риме не было профессиональной бюрократии, оплачивае¬ мых должностей; большая политика делалась руками «заинтересован¬ 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 160—163. 79
ных аристократических добровольцев». Борьба отдельных личностей, даже если велась она за славу и почет, была необходимым условием функционирования римской республиканской системы. В этой конку¬ ренции соблюдались традиции политического соревнования и опреде¬ ленные моральные нормы, которые не позволяли развиться в ее ходе разрушительным для государства тенденциям. В период классической Республики гражданская этика обусловли¬ вала допустимые приемы политической конкуренции и помогала под¬ держанию государственных механизмов в работоспособном состоя¬ нии. По мнению В. В. Дементьевой, это соотношение роли элиты и на¬ рода в Римской республике позволяет утверждать, что именно в Риме были заложены истоки принципа представительности. Это вырази¬ лось, во-первых, в том, что магистраты в Риме — не просто исполни¬ тельный орган народных собраний, как это было в Афинах, они полу¬ чали — путем делегирования государственного суверенитета от poulus Romanus — право представлять римский народ в важнейших государ¬ ственных делах. Право высшего магистрата на это представительство, на действия от имени всего народа, было заложено в imperium. Во- вторых, принцип голосования в комициях, в том числе и в электораль¬ ных (одна центурия, курия, триба — один голос), означал в зародыше систему «выборщиков», не персонифицированную, более абстракт¬ ную, но в целом близкую по сути, например, к современным выборам американского президента, когда выборщик получает не просто право голосовать на следующем этапе избирательной процедуры, но вместе с этим правом и обязанность подать свой голос вполне определенным образом. В-третьих, на это указывает принцип комплектования сената: начиная с 366 г. до н. э. римский сенат очевидным образом превраща¬ ется из собрания аристократии в собрание экс-магистратов, которые в качестве достойных представителей римского народа (избранных им) осуществляли распорядительные и контролирующие функции. Поли¬ тик избирался только в магистратуру, отдельного избрания в сенат не было, но право представлять интересы римского народа он уже полу¬ чил. В-четвертых, право провокации было правом контроля народа за высшей судебной властью магистрата. Ни один магистрат не мог быть избран без того, чтобы по его решению не была возможна провокация. Возможность исправить решения магистрата собранием граждан¬ ского коллектива, когда речь идет о жизни и смерти его члена, также свидетельствует о том, что должностное лицо, облеченное высшей ис¬ полнительной властью, обязано было считаться с интересами тех, кого оно представляет, принимая решения. В-пятых, contiones как средство выражения мнения римских граждан, доводимое до их избранников, благодаря которому правившая элита знала желания тех, кого она пред¬ 80
ставляет в органах власти. В-шестых, ориентация на mores maiorum (обычаи предков) как универсальный для всех граждан поведенческий канон, на основе которого осуществлялось представительство римского гражданства нобилитетом. Mores maiorum включали с начала III в. до н. э. (с создания новой элиты — в соответствии с теорией римской ме¬ ритократии — и новой морали) такие этические ценности и установки, как virtus, dignitas, fides, ставшие критериями отбора представителей в органы власти. Именно в Риме были сформированы качества достойно¬ го политика как лучшего из лучших гражданина, который может пред¬ ставлять весь коллектив, и критерии его поведения.1 Идеология римской civitas республиканской эпохи.Становление представлений о политической свободе в Риме следует отнести к пер¬ вой половине V в. до н. э. Свобода народа в Риме (libertas) появляется из уважения народом своего суверенитета и своей компетенции в принятии решений. Она была подкреплена законодательным регулированием: принцип равен¬ ства перед законом, принципы функционирования магистратур, пле¬ бейский трибунат, право провокации и др. Понятие «свобода», став ключевым ценностным понятием полити¬ ки, составило единый ряд с правом, справедливостью и равенством. Ес¬ ли в Греции эти понятия изначально были соотнесены с общиной в це¬ лом и только затем распространены на каждого ее члена в отдельности, то в Риме, наоборот, установлены были в качестве коллективных те ценности, которые составляли ряд ценностей индивидуальных: dignitas (достоинство), auctoritas (авторитет), pietas (благочестие), virtus (му¬ жество). Названные понятия составили суть римской гражданской идентичности. К 90-м гг. III в. до н. э. (к исходу сословной борьбы и ко времени создания новой элиты) устанавливаются четко сформулированные критерии нравственного поведения. Возникают краеугольные понятия римской этики: fides, dignitas, virtus, auctoritas, honos.2 Одной из важнейших идеологических установок следует назвать понятие fides (доверие, вера, верность, честность, добросовестность, «исполнение того, что было обещано»), которое стояло в центре по¬ литического, социального и правового порядка Рима. В понятии fides кристаллизовалось средство идеологии господства и коллективного менталитета римского народа. «Верность обещаниям и клятве, прямое соответствие между словом и делом считалось римлянами главным, «священнейшим правом» как в государственном, так и в частном пра¬ ве». 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 165, 166. 2 Там же. С. 166—168. 81
Гражданскому мировоззрению римлян были свойственны пред¬ ставления о гуманности, вероятно, воспринятые от греков. Латинским эквивалентом греческому понятию «филантропия» служило слово humanitas — человеколюбие. В римском восприятии природа, боже¬ ства и разум требовали: человек должен почитаться людьми. Для римского гражданского коллектива очень важным было под¬ держание исторической памяти. Этому служили обряды и праздники, историческая топография, памятные места и ландшафты. На это была нацелена гентильно-генеалогическая мемориальная практика (похо¬ ронные процессии, памятники и надгробия). Картина мира и система ценностей, концентрированно выражен¬ ные в значимом примере и способе поведения, не в последнюю очередь определяли «драматургию» римского политического действия и форми¬ ровали то, что современные исследователи называют «политическая культура». Она была в Риме ритуализована, имела в своем практиче¬ ском проявлении вербальный (речи ораторов), игровой (политика в театре), церемониальный (игры) и другие аспекты. Она закладывалась системой воспитания, она обеспечивала приемлемость норм политиче¬ ской борьбы и общественного поведения.1 Как заключает В. В. Дементьева, полисное устройство предпола¬ гало высокую степень взаимосвязанности и взаимообусловленности всех сторон жизни гражданского коллектива. Какую бы сторону мы ни вычленяли, изолированно от других мы обсудить ее не могли. Римская civitas, таким образом, имея именно ей присущие связи и механизмы функционирования, характеризуется целостностью и выраженной ор¬ ганичностью своего республиканского бытия, что в целом свойственно для античной полисной организации.2 Как видно из приведенных выше современных концепций, точка зрения Н. И. Кареева о римской цивитас как аналоге полиса, точнее как варианта полисного устройства, формирование Рима путем синой- кизма — факты, признанные современным антиковедением.3 Также почти полностью соответствует современным представлени¬ ям картина социальной структуры Рима царского периода, предложен¬ 1 Дементьева В.В. Римская civitas республиканской эпохи... С. 169, 170. 2 Там же. С. 170. 3 «Мы вправе считать ее (римскую гражданскую общину — Civitas Romana) типологически относящейся к полисной организации и понимать как вариант полисного устройства. «В принципе античный полис и на греческой, и на рим¬ ской почве — явление однотипное, что не исключает разнообразия конкрет¬ ных вариантов. Ведь и греческие полисы не являются слепком друг с друга»// Античная гражданская община: греческий полис и римская civitas: учеб, посо¬ бие / В.В. Дементьева; И. Е. Суриков. Ярославль: Изд-во Ярослав, гос. ун-та, 2010. С. 52 с цитатой из И.Л. Маяк. 82
ная Н. И. Кареевым. Римское общество царского времени включало в себя патрициев, плебеев, клиентов и патронов, а также рабов с той лишь оговоркой, что сословный дуализм формировался постепенно и только с конца VI в. до н.э. плебеи оказались вне патрицианской ро¬ довой организации. В царский же период плебс еще не выделился из массы клиентов, обедневших членов общины, вступавших под покро¬ вительство богатых и знатных соплеменников.1 Параллели между реформами Клисфена в Афинах и Сервия Туллия в Риме более чем корректны. Как считает В.В.Дементьева, общность с греческими преобразованиями могла быть обусловлена общностью исторической ситуации, общими проявлениями процесса формиро¬ вания полисной организации.2 Сказанное фактически подтверждает предположения Н. И. Кареева. Вполне справедлива и оценка Н. И. Кареевым реформ Сервия Тул¬ лия как сливших патрицианскую и плебейскую общины. В результате включения плебса в войско и в центуриатные комиции военные силы римлян начали набираться из двух сословий и явились важным элемен¬ том их консолидации в единый populous — римский народ. Создание же собственно римской государственности современные исследовате¬ ли чаще всего и связывают с реформами Сервия Туллия.3 Более того, Фергюс Миллар в 1984 г. прямо писал о том, что при характеристике классического периода римской республики не стоит уклоняться от па¬ раллелей с историей афинского полиса в V в. до н.э.4 Конечно, в книге Н. И. Кареева есть и оценки, не подтверждаемые современной историографией.К их числу относится трактовка римско¬ го пролетариата, бедственное положение которого, по Н. И. Карееву, вызывало социальные смуты, введение понятия «крепостные» и ряд других немаловажных положений, которые читатель без труда найдет, сравнивая текст Н. И. Кареева с приведенными выше современными трактовками. В некоторой степени на работе сказалась ее типологиче¬ ская направленность, вызвавшая в ряде случаев явную модернизацию, когда представления и терминология начала XX в. были применены к римским реалиям. Осталось сказать несколько слов об оценке этой работы Н. И. Ка¬ реева современными специалистами по истории Древней Греции и Древнего Рима. Нельзя сказать, что оценки «антиковедческих» работ Н. И. Кареева и ссылки на них часты у современных исследователей. Наиболее полно Дементьева В.В. Государственно-правовое устройство античного Рима: ранняя монархия и республика: учеб, пособие. Ярославль, 2004. С. 20. 2 Там же. С.35. 3 Там же. С. 33, 35. 4 Там же. С. 222. 83
и, пожалуй, во-многом исчерпывающе «античная» проблематика твор¬ чества Н. И. Кареева изложена в диссертации и статьях В. А. Филимо¬ нова. Соответствующие конкретные ссылки даны нами выше. П. В. Георгиев, посвятивший кандидатскую диссертацию оценкам афинской демократии русскими историками середины XIX — первой трети XX в., отмечает, что Н. И. Кареев, вслед за Ковалевским, обра¬ тился к опыту античных государств, в том числе афинской демократии, чтобы на ее примере выяснить, какие из ее функциональных элемен¬ тов могли бы быть полезны для построения российской политической системы. Исследователь обращает внимание, что Н. И. Кареев в своих сочинениях, посвященных монархиям Древнего Востока, античному городу-государству, пытается найти обоснование преимуществ само¬ управляющейся полисной политической структуры по сравнению с аб¬ солютной монархией, восточным деспотизмом.1 П. В. Георгиев, далее, отмечает, что в основе афинской демократии Кареев видит свободное развитие индивида, и в этом смысле подчерки¬ вает ее сходство с современными ему западными демократиями. «Ан¬ тичный мир,— как отмечает Н. И. Кареев,— в свое время шел в этом направлении по тому же пути, по которому впоследствии шла и Новая Европа, и все различие заключается только в том, что последняя опере¬ дила античный мир...»(ссылка на с. 238 Кареева). «Ведь по самой при¬ роде индивидуализм есть сила прогрессивная и сравнение аристокра¬ тической Спарты с демократическими Афинами показывает, на чьей стороне было культурное преимущество» (ссылка на с. 248 Кареева). Высоко, в духе Бузескула, которого он часто цитирует, Н. И. Кареев оценивает эпоху Перикла, как время, когда наступило полное господ¬ ство демократии в Афинах. Это — период законной, разумной демокра¬ тии. П. В. Георгиев подмечает сходство взглядов Кареева и Бузескула на причины вырождения афинской демократии. Кареев отмечал, что вырождению афинской демократии способствовали «развивающаяся диктатура толпы и умственная незрелость масс». По мнению П. В. Ге¬ оргиева, симпатии Кареева в адрес афинской демократии, особенно времени правления Перикла, тесным образом были связаны с либераль¬ ными взглядами самого историка.Неслучайно, что именно в годы обо¬ стрения политической борьбы за создание представительных органов в России в начале XX в. Кареев обращается к опыту античных городов- 1 Цит. по: Жигунин В.Д., Мягков Г.П. Исторический опыт российской госу¬ дарственности и российская либеральная историография//Государство и обще¬ ство: проблема федерализма и самоуправления: материалы всерос. науч.-практ. конф. Ижевск, 1999. С. 111. 84
государств, при этом высказывая явные симпатии в адрес свободных самоуправляющихся общин Древнего мира.1 Э. Д. Фролов расценил книгу Н. И. Кареева как имеющую научно- популярный характер, видимо, поскольку ее автор не был антикове- дом. Вместе с тем, отмечал Э. Д. Фролов, хотя автор — не антиковед, ему знакомы главные источники (так, в первой работе он широко поль¬ зуется Аристотелем и Полибием), но его главными опорами являются новейшие пособия, в особенности основополагающие труды Фюстель де Куланжа и Эд. Фримена, К. Ю. Белоха и Эд. Мейера. При всем том он отлично разбирается в сути затрагиваемых проблем; более то¬ го, общая историческая культура и приверженность к сравнительно- историческому методу позволяют ему избежать тех крайностей, в которые нередко впадали его именитые предшественники. Так, он спра¬ ведливо отклоняет, как одностороннюю, попытку Фюстель де Куланжа вывести весь строй древней гражданской общины из религиозного нача¬ ла, из культа предков и домашнего очага. Он понимает искусственную схематичность взглядов К.Бюхера на стадии экономического развития, согласно которым вся классическая древность оказывается втиснутой в узкие рамки домашнего, замкнутого на себя хозяйства. Наконец, он в принципе не приемлет тезис некоторых современных мыслителей и ученых, в первую очередь Бенжамена Констана и того же Фюстель де Куланжа, о коренном различии мира античного и новейшего, в част¬ ности в том, что касается положения личности. Мнение названных ав¬ торитетов о том, что в античном мире первенствующее значение имело государственное начало перед личным, тогда как в новейшем европей¬ ском мире, наоборот, над всем превалируют интересы личности, расце¬ нивается как антиисторическое: подавление личности сначала родом, а затем государством не было в классической древности явлением пер¬ манентным, развитие совершалось, как и в Новое время, в сторону все больших свобод для индивидуума, только это развитие не было столь полным и результативным, как в Новой Европе.2 «Римская часть» книги Н. И. Кареева была отмечена в работах Л. П. Кучеренко. Так, в учебном пособии, посвященном борьбе патри¬ циев и плебеев, Н. И. Кареев характеризуется как историк, внесший вклад в изучение сословной борьбы, и особо отмечается оригинальность трактовки исследователем проблемы сословной дифференциации пле¬ беев, заключавшейся в следующем. Для верхушки плебса Н. И. Кареев отмечал промежуточный характер положения в древнеримском обще¬ стве времени сословной борьбы: с одной стороны, у этой верхушки, как социальной группы, отнесенной к зажиточной части населения, налицо 1 Георгиев П.В. Афинская демократия в отечественной историографии се¬ редины XIX—первой трети XX в.: дис. ... канд. ист. наук. Казань, 2009. С. 172— 173. 2 Фролов Э.Д. Русская наука об Античности.С. 390—392. 85
общие экономические интересы с патрициатом, с другой, как у пред¬ ставителей незнатного населения — общие политические интересы с народной массой.1 В другой своей работе Л. П. Кучеренко отмечает указание Кареева на сохранение после ликвидации института царской власти понятия гех в наименованиях двух должностных лиц: interrex и rex sacrorum, в которых он находит пережиток архаического периода, называя одну из этих должностей остатком царской власти, а другую ее заменой. Там же говорится об оригинальном решении Н. И. Кареевым проблемы воз¬ можности поворота от республики к монархии, так как монархический элемент в виде империя ординарных магистратур, по его мнению, «при¬ сутствовал в политическом строе республики на всем протяжении ее истории, пока не был реализован вначале в системе власти Цезаря, а затем Августа», а экстраординарная «диктатура была как бы времен¬ ным восстановлением царской власти с неограниченным империем».2 В учебнике по историографии античной истории, написанном кол¬ лективом кафедры истории Древнего мира МГУ под ред. В. И. Кузищи- на, подчеркивается, что Н. И. Кареев, будучи специалистом по новой истории, в своих «антиковедческих» работах не претендовал на само¬ стоятельность научных изысканий с проработкой всего комплекса ис¬ точников и литературы.Тем не менее эти исследования Н. И. Кареева дали сводку своего рода существующих концепций, синтетическую картину развития политических учреждений древности, представля¬ ющую известный научный интерес. Особо В. И. Кузищин отмечает от¬ личие кареевской концепции античного полиса от теории гражданской общины Фюстель де Куланжа. Если Фюстель де Куланж противопо¬ ставлял античную общину современным политическим учреждениям, то Н. И. Кареев видел в греческом полисе элементы некоторых совре¬ менных институтов. В учебнике дается и некоторая общая оценка этим работам Н. И. Кареева, согласно которой генезис и эволюцию форм Кареев рассматривает в неразрывной связи с эволюцией социальных отношений, что делает его общую концепцию оригинальной и свежей.3 1 Излож. по: Филимонов В.А. Н.И. Кареев как историк Античности : дис. ... канд. ист. наук. С. 10 со ссылкой на : Кучеренко Л.П. Сословная борьба па¬ трициев и плебеев в Древнем Риме: учеб, пособие по спецкурсу. Сыктывкар, 1990.С. 16. 2 Излож. по: Филимонов В.А. Н.И. Кареев как историк Античности: дис. ... канд. ист. наук. С. 12 со ссылкой на: Кучеренко Л.П. Особенности формирования политического строя в ранней римской республике//Вестн. СыктГУ. 1995. Сер.8. Вып. 1. С. 33. Q Излож. по: Филимонов В.А. Н.И. Кареев как историк Античности: дис. ... канд. ист. наук. С. 8. Со ссылкой на: Историография античной истории. М„ 1980. С. 177. 86
В недавней статье по российской историографии полиса С. Г. Кар¬ пюк отмечает, что книга Николая Кареева, известного российского историка и либерального политического деятеля (он был депутатом первой Думы) «Государство-город античного мира» стала даже гим¬ назическим учебником. Кареев подчеркивал преемственность между средневековыми европейскими и современными ему парламентскими институтами, но был весьма осторожен, когда дело касалось возмож¬ ного влияния греческих городов-государств на средневековые и совре¬ менные города.1 Концепция Н. И. Кареева, несколько неожиданно, упомянута в дис¬ сертационном исследовании, посвященном политической истории Эги- ны VI—V вв. до н.э. Исследователь пишет, что разбираемая нами ра¬ бота Н. И. Кареева содержит анализ развития античной гражданской общины. Н. Кареев рассматривает не только внутреннюю структуру полиса, но и формы взаимодействия греческих государств во внешней политике, а также основные виды их объединений. Им также подни¬ мается вопрос о роли таких событий общегреческой важности, какими были спортивные игры-агоны. При этом Н. Кареев упоминает Эгину, характеризуя ее как торговый полис, предметом торговли которого бы¬ ла керамика.2 Как справедливо заметил В. А. Филимонов, исторические взгляды и антиковедное творчество Н. И. Кареева органически вписываются в сложную и противоречивую внутреннюю логику развития отечествен¬ ной исторической науки конца XIX — начала XX в. Он шел по пути, проложенному его предшественниками-антиковедами М. С. Куторгой, С. В. Ешевским, В. И. Герье и др. Будучи философом-историком, он старался исследовать проблемы, выпавшие из поля зрения исследова¬ телей греко-римского мира. В целом, давая общую оценку антиковедческому исследованию Н. И. Кареева, нельзя не согласиться с мнением В. И. Бузескула о том, что Н. И. Кареев «...мог взглянуть на историю древности с свежей, иной и более широкой точки зрения; он мог пользоваться сравнитель¬ ным методом, приводить много аналогий и делать сравнения... Сло¬ вом,— заключал Бузескул,— обе его книжки, вовсе не претендующие на самостоятельность научных исследований, являются полезными по¬ пулярными пособиями и достигают той цели, о которой заявляет сам автор,— «возбудить в читателе интерес к Античности, к которой, к со¬ жалению, всем хорошо известные обстоятельства внушают большею 1 Карпюк С.Г. Греческий полис в российской историографии//Бспр!а Gregoriana: сб. в честь 70-летия акад. Г.М. Бонгард-Левина. М., 2003. С. 292— 299. 2 Щукин Ю.Ю. Политическая история Эгины: 2-я пол. VI—V вв. до н.э.: дис. ... канд. ист. наук. Тула, 2006. Сн. 1. 87
частью только чувства, противоположные всякому желанию подойти к предмету поближе».1 Закончить предисловие лучше всего словами самого Н. И. Ка- реева:«Древний мир, отделенный от нас столькими веками, между тем может сделаться нам очень близким, если мы увидим, что и греческие государства, и Рим уже переживали в свое время то, что лишь позднее стала переживать или и теперь еще переживает новая Европа: ничем нельзя в прошлом так заинтересовать просто образованных читателей, не желающих сделаться специалистами того или другого отдела исто¬ рии, как изображением отношений и изложением идей, от которых на¬ ша мысль невольно переносится ко всему тому, что непосредственно нас окружает и возбуждает наше внимание...Теперь, в век наступающего господства трезвой исторической правды, время увлечений античным миром прошло, и мы с ним знакомимся не для того, чтобы чему-либо научиться у древних, но чтобы уметь лучше понимать свое собственное время по его аналогиям и контрастам с древностью, здесь же теперь на первом плане стоит вопрос социальной эволюции со всеми ее политиче¬ скими и экономическими, правовыми и моральными проблемами».2 Доктор исторических наук А.В.Сазанов 1 Фролов Э.Д.Русская наука об Античности. СПб., 1998.С. 80, 81. 2 Кареев Н.И. Предисловие к 1 изд. ... С.Х—XI. 88
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ «Государство-город античного мира» представляет собою запись лекций по древней истории, читанных мною в 1902—1903 году студен¬ там I курса экономического отделения С.-Петербургского политехни¬ кума. Издавая в свет эту книжку, я руководился тою мыслью, что она может пригодиться вообще учащейся молодежи и в особенности той ее части, которая в целях самообразования обращается и к историческо¬ му чтению. Я не стану воспроизводить здесь трех вступительных лекций, кото¬ рые были мною предпосланы курсу об античном государстве-городе и в которых слушателям выяснялось, в чем заключаются задачи историче¬ ской науки и могут заключаться задачи исторического преподавания в высших учебных заведениях, а в частности в учебном заведении такого типа, как новый политехникум с его экономическим отделением, но я считаю все-таки необходимым передать в самых общих чертах содер¬ жание той части одной из этих вступительных лекций, в которой шла речь о самом предмете курса. Рассматривая задачи исторической науки в их современном пони¬ мании, я, конечно, не мог не коснуться вопроса о взаимных отноше¬ ниях между этой наукой, с одной стороны, и социологией, с другой. Я именно указывал на то, что история занимается изучением отдельных конкретных обществ, тогда как социология изучает общество во¬ обще или, говоря другими словами, общество, взятое отвлеченно. Развив эту мысль в подробностях и иллюстрировав частные положе¬ ния, из нее вытекающие, на единичных примерах, я счел нужным осо¬ бенно остановить внимание своих слушателей на той еще мысли, что возможно и такое отношение к фактическому материалу, изучаемому историей и социологией, которое представляет собою переход от одной из этих наук к другой. В этом последнем случае мы делаем предметом своего изучения не отдельные конкретные общества и не общество, отвлеченно взятое, а тот или другой социологический тип, под кото¬ рый можно подвести известное количество отдельных общественных 89
организации, данных нам в истории, и который вместе с тем является все-таки лишь одной из частных форм, какие принимает общество во¬ обще. Перечислив несколько таких типов, каковы род и государство- племя, государство-город и восточная деспотия, феодальное поместье- государство и сословная монархия и т. п., я указал, в каком отношении изучение генезиса и эволюции таких типических форм социально- политического устройства может находиться к задачам, какие ставит себе, с одной стороны, история конкретных обществ, а с другой — со¬ циология, как абстрактная наука. Государство-город античного мира и взят был мною как известный исторический тип. При большей подготовке, чем та, какую я мог пред¬ полагать у своих слушателей, я придал бы такому типологическому рассмотрению городовой формы государства более широкую постанов¬ ку, включив в круг исторических явлений, подлежащих обозрению с этой точки зрения, все вообще государства-города, какие знает исто¬ рия от финикийских Тира, Сидона и Карфагена в древности до совре¬ менных нам вольных городов Германии, Гамбурга, Любека и Бремена, но я ограничил свою задачу лишь греко-римским, античным в тесном смысле слова миром, как эпохой, когда тип государства-города имел наибольшее распространение и достиг наивысшего развития. При¬ том это ограничение позволило мне в построении и изложении курса больше держаться исторической почвы конкретных политических, со¬ циальных, экономических фактов и соприкасающихся с ними явлений духовной культуры. Указывая своим слушателям на то, что мой курс будет именно типологическим, я оговорился, что, например, на университетском историко-филологическом факультете я, быть может, не придал бы своему общему курсу по древней истории такого характера, так как будущим специалистам нужно было бы сообщить из истории греков и римлян многое такое, чего в своих лекциях о государстве-городе я не буду касаться. В самом деле, по самой задаче проследить внутреннюю эволюцию античного государства-города я должен был оставить в сто¬ роне всю так называемую внешнюю историю, весь общий ход истории Древнего мира. В последнем отношении я мог только посоветовать своим слушателям возобновить в своей памяти фактические знания по древней истории, вынесенные из средней школы. Я сравнил свой будущий курс с такой железнодорожной картой, на которую были бы занесены только одни линии железных дорог без обозначения морских берегов, горных хребтов, рек и городов данной страны: конечно, в та¬ кой карте трудно было бы разобраться, тогда как, имея перед глазами другие обычные элементы географической карты, мы легко поймем, почему та или другая железнодорожная линия не идет дальше (если, например, она упирается в берег моря), почему она имеет извилистое 90
направление (если, например, она идет по речной долине), почему в таких-то и таких-то местах мы видим пересечение многих линий (важ¬ ные городские центры). Так, говорил я своим слушателям, и мой курс вы будете лучше понимать, если у вас будет в голове ясное и отчетли¬ вое представление об общем ходе древней истории. Мне пришлось также оговориться, что многие вопросы историче¬ ского изучения Древнего мира, многие стороны жизни классических народов совсем не войдут в мой курс: вопросы древней географии и эт¬ нографии, археологии и источниковедения или исторической критики, в частности вопросы о достоверности целых эпох или отдельных явле¬ ний, наконец, вся духовная культура классической древности, т. е. ми¬ фология и религия, литература и искусство, философия и наука. Глав¬ ное содержание курса лежит в областях политики и экономики, и даже область права затрагивается в нем лишь мимоходом, как мимоходом же затрагиваются и области религии и философии — только по их связи, когда дело ее касается, с общественным и государственным строем. Прибавлю еще, что тема этой моей книги — та же, что и в знамени¬ том труде Фюстель де Куланжа «Гражданская община античного мира» (La cite antique). Это замечательное произведение, несмотря на одно¬ сторонность точки зрения, положенной в его основу, и на устарелость многих отдельных данных и взглядов, я усердно рекомендовал своим слушателям и предлагал прямо его изучать. С тем же самым советом я позволил бы себе обратиться и к читателям настоящей книги. Делая своим предметом ту же гражданскую общину Древнего мира, я, однако, вношу в разработку этой темы иную, чем у Фюстель де Куланжа, точку зрения и строю изображение эволюции античного государства-города по иной схеме. Отнюдь не разделяя теории экономического материа¬ лизма, я отвожу экономическому фактору в истории то место, которое ему должно принадлежать, будучи очень далек от той мысли, будто общественные формы являются исключительно результатами тех или иных миросозерцаний. Другое отличие общих взглядов этой моей кни¬ ги от тех, которые положены в основу труда Фюстель де Куланжа, за¬ ключается в том, что все построение должно у него служить доказа¬ тельством крайнего несходства античного мира с новым европейским. Меня, наоборот, интересовали те параллели, которые можно проводить между социально-политической эволюцией древних и современных на¬ родов. Хотя и в своем курсе, и в этой книге я не выдвигал на первый план аналогий, представляемых обеими эволюциями, но мысль о том, что и там, и здесь развитие совершалось в одном и том же направлении, если не по одному и тому же пути, была одной из руководящих идей всего исторического построения, данного в моем курсе и воспроизве¬ денного в настоящей книге. Схема, положенная в ее основу, оказалась, однако, менее благоприятной, чем построение Фюстель де Куланжа, 91
для возможности изображения частного быта и рассмотрения частно¬ го права греков и римлян, и с этой стороны жизнь граждан античных государств-городов воспроизводится в сочинении Фюстель де Куланжа гораздо полнее1. В сущности, сходство тем заставляет здесь меня указать и на от¬ ношение моей книги к великому произведению древней политической литературы, к «Политике» Аристотеля. Этот труд, заключающий в се¬ бе обобщенные результаты наблюдений над массой государств-городов Греции и столь счастливо дополняющийся в наше время недавно най¬ денною «Афинской политией» того же автора, в сущности тоже пред¬ ставляет собою систематическое описание античной гражданской общины как одного из исторических типов социально-политической организации. Хотя Аристотель и жил в эпоху разложения этого типа, когда македонское завоевание выводило Древний мир на более широ¬ кую дорогу и в обществе уже успели проявиться новые индивидуали¬ стические стремления, но мысль Аристотеля вращалась в кругу идей самодовлеющего полиса, в себе самом имеющего цель своего суще¬ ствования. В его «Политике», далее, как ни в каком другом произведе¬ нии греческой литературы, мы находим громадное количество фактов, наблюдений и обобщений из областей политики и даже экономики. Вот эти два обстоятельства, понимание Аристотелем самого государства как прежде всего города с его непосредственным округом, и богатство исторического материала, заключающегося в его трактате, и застави¬ ли меня постоянно обращаться к его «Политике» и тогда, когда нужно было входить в круг политических воззрений классической древности, и когда нужно было давать обобщенные представления самих полити¬ ческих форм греческого мира. Постоянными цитатами из «Политики» я имел в виду обратить внимание хотя бы только немногих своих слу¬ шателей на это замечательное произведение греческой литературы, и я знаю, что до известной степени я этого достиг. Очень желал бы, чтобы и среди читателей этой книги нашлись такие, которые захотели бы по¬ знакомиться с самою «Политикою» Аристотеля. Таким образом, для своего курса, не будучи сам специалистом соб¬ ственно в области древней истории, я решился взять задачу, которую брали на себя такие великие знатоки древности, как Аристотель и Фю¬ стель де Куланж. Но я именно и прошу смотреть на эту книгу как на 1 Уже по выходе в свет первого издания «Государства-города» я узнал о по¬ пулярной книге Fowler'a на ту же тему «The city-state of the Greeks and Romans» (1893), но, к сожалению, пока еще не имел ее в руках и потому не могу ска¬ зать, какой точки зрения держится автор. Пользуюсь этим случаем, чтобы ука¬ зать на то, что термин «государство-город» или «город-государство» (city-state, Stadtstaat) уже получил право гражданства в исторической литературе. (При- меч. ко 2 изд.). 92
курс, подводящий итоги под общими выводами современной науки, а не как на самостоятельное исследование, которое, что называется, двигало бы вперед науку. Само стремление придать курсу социологи¬ ческий оттенок находит свое объяснение и оправдание не только в же¬ лании избежать рутинного и шаблонного построения, но и в том, что это именно та точка зрения, на которую имеет наибольшее право стать так называемый «всеобщий историк», когда ему приходится касаться предметов не его специальных занятий. Сосредоточив свою научную работу, кроме общих вопросов теории истории и социологии, на новой западноевропейской истории, я не мог не внести в свой курс по древ¬ ней истории,— раз мне пришлось взять на себя чтение такого курса,— тот именно интерес, который развивается на почве ближайшего озна¬ комления с культурно-социальной историей Нового времени: здесь на первом плане стоят не специальные интересы археологии или критики источников, не вопросы о происхождении той или другой народности, о достоверности древнейших периодов ее истории и проч., и проч., а политическое, социальное и экономическое развитие с отражением его в сфере общественных идеологий. Такую точку зрения я и считал наи¬ более подходящею для исторического курса в таком высшем учебном заведении, где история является предметом общего образования, а не ученой специализации, и та же самая точка зрения должна, по моему мнению, господствовать и в книгах, предназначенных содействовать самообразованию. Для специалистов в области исторического изуче¬ ния древности я прибавил бы еще, что как и среди слушателей моих было немало молодых людей, не учившихся в классической гимназии, так, надеюсь, и эту книжку возьмут в руки многие, тоже не получившие классического образования. Конечно, это я должен был иметь в виду в самом способе изложения. Быть может, то или другое, допускаю даже, что весьма многое — могло бы и даже должно было бы быть сказано совершенно иначе специалистом-классиком для читателей, в той или другой мере прикосновенных к классицизму, но я думаю, что мне не бу¬ дет поставлено в вину то, что иной строгий судья найдет недостаточно «классичным»,— положим, примерно сказать, цитирование по русским переводам,— и всякий истинный друг научного изучения классическо¬ го мира, надеюсь, признает, что настоящая книжка, хотя бы и в слабой, может быть, только степени, способна возбудить в читателе интерес к Античности, к которой, к сожалению, всем хорошо известные обстоя¬ тельства внушают большею частью только чувства, противоположные всякому желанию подойти к предмету поближе. Древний мир, отделенный от нас столькими веками, между тем мо¬ жет сделаться нам очень близким, если мы увидим, что и греческие го¬ сударства, и Рим уже переживали в свое время то, что лишь позднее стала переживать или и теперь еще переживает новая Европа: ничем 93
нельзя в прошлом так заинтересовать просто образованных читателей, не желающих сделаться специалистами того или другого отдела исто¬ рии, как изображением отношений и изложением идей, от которых на¬ ша мысль невольно переносится ко всему тому, что непосредственно нас окружает и возбуждает наше внимание. Было время, когда в изуче¬ нии Древнего мира на первом плане в сознании образованного обще¬ ства стояла литературно-художественная сторона Античности, как были и эпоха возрождения особого интереса к античной философии, и даже период увлечения идеализированными политическими формами древности. Теперь, в век наступающего господства трезвой историче¬ ской правды, время увлечений античным миром прошло, и мы с ним знакомимся не для того, чтобы чему-либо научиться у древних, но что¬ бы уметь лучше понимать свое собственное время по его аналогиям и контрастам с древностью, здесь же теперь на первом плане стоит во¬ прос социальной эволюции со всеми ее политическими и экономиче¬ скими, правовыми и моральными проблемами. 2 марта 1903 года ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ Второе издание «Государства-города» перепечатано с первого без всяких перемен, кроме некоторых исправлений в мелочах. Другие ра¬ боты не позволили мне подвергнуть книгу более тщательному пересмо¬ тру, тем более что он мог бы надолго затянуться, и это на очень неопре¬ деленное время отсрочило бы выход в свет книги, которая оказалась нужной. В «Государстве-городе» я рассмотрел один тип древнего государ¬ ства — греко-римский ло^ц-civitas. Свой исторический курс, читанный студентам I курса экономического отделения СПб. политехнического института в 1903—1904 академическом году, я посвятил другой типи¬ ческой государственной форме Древнего мира — крупной монархии вообще, в особенности же монархии универсальной, каковы Ассирия. Персия, царство Александра Македонского и Римская империя. Этот курс также был напечатан под заглавием «Монархии Древнего Востока и греко-римского мира», и обе эти книги, вместе взятые, представляют собою особенным образом построенную историю Древнего мира, при¬ чем в первой из них преобладает социологическая точка зрения (от¬ куда и подзаголовок «Опыт исторического построения политической и социальной эволюции античных гражданских общин»), во второй — точка зрения историко-философская (что и отмечено подзаголовком «Очерк политической, экономической и культурной эволюции Древ¬ 94
него мира под господством универсальных монархий»). Обе эти точки зрения взаимно дополняются, отнюдь одна другой не исключая, тем более что обе они в данном случае являются лишь разными способами одного и того же типологического изучения. 4 марта 1905 года ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ После выхода в свет второго издания этой книги, равно как «Монар¬ хий Древнего Востока и греко-римского мира», мною были изданы еще три аналогичных курса, читанных в С.-Петербургском политехническом институте, а именно 1) «Поместье-государство и сословная монархия Средних веков», 2) «Западноевропейская абсолютная монархия XVI— XVIII веков» и 3) «Происхождение современного народно-правового государства». Все эти книги,— числом, следовательно, пять,— состав¬ ляют в настоящее время целую серию «типологических курсов по исто¬ рии государственного быта», в которой недостает только «варварских государств начала Средних веков», для того чтобы она имела право быть названною полным обзором всех главных государственных форм, известных всемирной истории. Со временем я предполагаю восполнить и этот пробел, как только другие работы дозволят мне это сделать. 22 марта 1910 года 95
ГЛАВА I Общее понятие о государстве-городе Значение двойного термина государство-город.— Основной взгляд Аристотеля на государство.— Общее понятие о госу¬ дарстве.— Политическая интеграция.—Происхождение горо¬ дов.—Мнение Аристотеля о наилучшем местоположении города Условимся прежде всего в понимании нашего двойного тер¬ мина «государство-город». Разумея под этим, сложенным из двух слов, названием государство, состоящее из города с его ближайшим округом, или, что то же, город, составляющий со своим округом государство, мы прибегаем для обозначения та¬ кой политической формы к сложному термину потому, что для нас это — два разные понятия, с одной стороны город, с дру¬ гой — государство. У древних греков, наоборот, эти два понятия сливались воедино, и слово полис (яоХц) обозначало одинаково и город, и государство. Правда, первоначальное значение сло¬ ва было город, укрепленное место, в отличие от окружающей страны или хоры (/сора), носившей еще названия земли (yf|) или поля (aypoq), но с течением времени под словом полис стали разуметь всякое политически независимое селение, господству¬ ющее над ближайшим округом с его более мелкими поселками, носившими названия ком (/сорл) или демов (6f|po<;), причем это селение могло рассматриваться в одно и то же время как госу¬ дарство и как столица маленькой государственной территории вроде современного швейцарского кантона. У римлян словом, наиболее близким к греческому полис в его двойном значении и города, и государства, было цивитас (civitas), что в одних слу¬ 97
чаях может переводиться словом городу в других переводится словом государство. Особенностью политического быта древних греков и римлян и было то, что у них государство имело городовую форму: это была маленькая территория, тяготевшая к одному центру, с ко¬ торым она и составляла одно неразрывное политическое целое. Посмотрим теперь, как представляли себе такое государство сами древние, и для этого познакомимся со взглядом на государ¬ ство знаменитого философа IV в. до Р. X. Аристотеля, который составил не дошедшее до нас описание более полутораста со¬ временных ему республик и написал еще общий теоретический трактат о государстве, носящий название «Политика». К этому трактату мы именно и обратимся. «Всякое государство,— так начинает Аристотель эту свою книгу1,— представляет собою некоторую форму общежития, а всякое общежитие состоятельно только ввиду какого-либо блага, потому что всякое дело люди делают не иначе, как вви¬ ду того, что представляется им благом. Итак, если общежитие во всех своих формах стремится к какому-либо благу, то наи¬ лучшее из всех благ имеет в виду та форма, которая стоит выше всех и все другие обнимает. А это — та форма, которая называется государством, форма политического общежития. Неправильно,— продолжает Аристотель,— рассуждают те, ко¬ торые не делают различия между государственным человеком, царем, домохозяином и господином. Они думают, что различие между ними определяется лишь большим или меньшим коли¬ чеством лиц, подчиненных их власти, а не качеством самой власти. Так, по их мнению, кто властвует над несколькими, тот господин, кто — над большим числом лиц, тот хозяин дома, а кто — еще над большим, тот управляет ими как государствен¬ ный человек или как царь,— как будто большая семья или малое государство ничем не различаются между собою». В этих словах Аристотеля я обращаю особое внимание на мысль о том, что государство стоит выше всех других форм об¬ щежития и все другие собою обнимает, будучи в то же время соединено с таким властвованием над людьми, которое каче¬ ственно отличается от властвования хозяина над «чадами и до¬ мочадцами» или господина над рабами. Ни Аристотель, ни дру¬ 1 Аристотель. Политика/ пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 1—2. 98
гие политические писатели древности (Платон и Цицерон) не пытались дать государству более точное определение вроде тех, какие создавались в большом количестве философами, государ- ствоведами и юристами Нового времени, но что необходимую принадлежность государства составляет власть, это с достаточ¬ ною силою отмечено и Аристотелем, хотя он и не дает научного определения самому существу властвования одних людей над другими. Чтобы яснее представить, чем отличается государство от других форм общежития, Аристотель прибегает к тому спосо¬ бу, которым вообще рекомендует руководствоваться в подоб¬ ных исследованиях, а именно к делению сложного на простые элементы, и потому рассматривает, из каких элементов состоит государство. Первой формой общежития Аристотель признает семью, второй — поселок (ксорг|), и «наконец, совершеннейшая форма общежития, состоящая из многих поселков, есть госу¬ дарство,— такая форма, в которой общественная жизнь, во всех отношениях, можно сказать, достигает высшей степени самодо- вления1... Если существование предшествующих форм обще¬ жития объясняется потребностью человеческой природы, то и государство точно так же вытекает из природы, как конечной цели предшествующих форм жизни»2. Заметим, что, говоря это, Аристотель природою каждого предмета называет то, чего до¬ стигает предмет как цели своего бытия. Итак, по Аристотелю, «вследствие общения людей между собою сперва образуется семья, а потом государство», но «по смыслу своей природы» для него, как сам он утверждает, «государство существует прежде, чем семья и каждый из нас в отдельности, потому что,— пояс¬ няет Аристотель свою мысль,— целое необходимо прежде сво¬ ей части»3. Для полного уразумения этой мысли нужно было бы обратиться к основным понятиям всего философского учения Аристотеля, что завлекло бы нас слишком далеко, но для нас достаточно здесь узнать, что он смотрел на государство как на некоторую целость, в себе самой имеющую цель своего суще¬ ствования. «Итак, ясно,— говорит он сам,— что государство существует естественно и притом прежде, чем каждый отдель¬ 1 Самодовление = автаркия (аиторкша); у Скворцова это понятие передано через слово «благосостояние». 2 Аристотель. Политика/ пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 8. 3 Там же. С. 9. 99
ный его член, потому что, если вне государства никто не может иметь полного благосостояния, то каждый человек относится к государству точно так же, как части относятся к своему целому. А кто не может жить в обществе или кто не имеет ни в чем нуж¬ ды, потому что сам доволен собою во всем, тот не составляет никакой части государства и есть или зверь, или бог»1. Мы не будем останавливаться теперь на содержащейся в приведенных словах мысли о взаимном отношении, какое, по Аристотелю и вообще по понятиям древних, существует между отдельными людьми и составляющимся из них политическим целым, потому что об этом будет еще идти речь впереди, здесь же я прошу обратить особое внимание на понятие о государстве как о самодовлеющем целом. В конце концов у Аристотеля госу¬ дарство есть наивысшее и всеобъемлющее, самое совершенное и вполне самодовлеющее общественное целое, властвующее над своими членами не так, как властвует хозяин в своем доме или господин над рабами. И вот вместе со всем этим Аристотель думал, что нормально таким общественным целым может быть только сравнительно небольшой комплекс людей, занимающий сравнительно неболь¬ шую территорию. Не говоря уже о том, что для Аристотеля, как и вообще для древних, не все население государственной тер¬ ритории состояло из граждан государства, рассматриваемых в качестве существенных его частей,— о чем тоже речь еще впереди,— особенно важно иметь в виду ту общую мысль на¬ шего философа, что наилучшим политическим целым может быть только государство-город в разъясненном смысле. «Самый опыт,— говорит Аристотель,— показывает, как трудно и даже невозможно, чтобы в очень многолюдном государстве было хо¬ рошее законодательство», потому что «слишком большое число людей, очевидно, не в состоянии удержать в своей среде долж¬ ного порядка... Поэтому только то государство прекрасно, вели¬ чине которого соответствует определенная мера населе¬ ния. Для величины государства, как для величины всех других предметов, например, животных, растений, разных орудий, не¬ пременнодолжна быть какая-нибудь определенная мера. Иначе, если предмет слишком мал или чрезмерно велик, то он не сохра¬ нит в себе своей силы, но или вовсе не останется верным своей 1 Аристотель. Политика/ пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 10. 100
природе, или будет дурен». Поясняя свою мысль, Аристотель приводит в виде примера корабль величиною в одну пядь или в две стадии, который уже не будет кораблем и во всяком случае будет дурно плавать. «Равным образом,— читаем мы далее,— и государство, если состоит из очень небольшого числа граждан, то не довлеет себе (а государство должно довлеть себе); если же число его слишком велико, то оно довлеет себе уже как целая нация, а не как государство; в такой массе уже и не мо¬ жет быть политического устройства. Кто будет стратегом этого, столь чрезмерного множества? Или кто его герольдом? Разве Стентор?»1 По вопросу о мере населения, так сказать, нормаль¬ ного государства Аристотель приходит к такому выводу: «Мас¬ са населения в государстве должна довлеть себе во всех по¬ требностях своей жизни, но в то же время она должна быть такова, чтобы ее легко было окинуть взглядом»2. Сообразно с этим решается и вопрос о территории государства: она также должна быть такова, чтобы ее легко было окинуть взглядом. В другом месте Аристотель прямо исключает из своего понятия о нормальной величине государства. «Вавилон и всякое другое государство, которое по объему своему представляет собою ско¬ рее область целой нации, чем государство»3. Политические идеи античного мира пока не входят в круг нашего рассмотрения, и я остановился на взглядах Аристотеля лишь для лучшего уразумения одного из основных политиче¬ ских фактов древности — тожества государства с городом и его непосредственным округом. Прибавлю только, что древние не исследовали вопроса о сущности, объединяющей государ¬ ство в одно целое, власти, но что уже у Аристотеля власть явля¬ ется необходимою принадлежностью государства. И теперь мы разумеем под государством такую форму общежития, которая самостоятельно осуществляет принудительное властвование над свободными людьми, над собою притом это властвование признающими. Было время, когда основу такого властвования видели в существовании единой, над всем в государстве го¬ сподствующей воли, лишь проявляющейся в воле конкретных 1 Аристотель. Политика/ пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 185. Стентор в «Илиаде» — «медноголосый боец, кто пятьдесят голосов мог один покрывать своим криком. 2 Там же. С. 186. 3 Там же. С. 125. 101
правителей государства, как в своем органе, причем эта единая господствующая над всем в государстве воля понималась или как воля Божества, или как общая воля, возникающая из обще¬ ственного договора, который будто бы создал государство, или как воля государства, наделенного предикатом самостоятель¬ ной личности, например, в понимании английского политиче¬ ского писателя XVII в. Гоббса, видевшего в государстве как бы единую личность (civitas est persona una). Теперь центр тяжести государственного властвования переносят, в теоретическом его понимании, с понятия единой воли на понятие признания данной власти населением, исходя из того соображения, что воля всег¬ да будет безвластна, если не будет пользоваться признанием со стороны других, и что, с другой стороны, истории известна масса случаев, когда властвовали в силу признанных за ними прав на власть люди, лишенные всякой собственной воли. Другими сло¬ вами, властвование предполагает в тех людях, которые его над собою признают, сознание зависимости своей от некоего целого, пользующегося самостоятельною принудительною властью по отношению к отдельным своим членам. Укажу еще и на то, что в разное время и в разных местах границы этого властвования понимались различным образом — ив теоретических определе¬ ниях государства, и в практическом осуществлении его прав. В Новое время, под влиянием развивавшейся государственности и знакомства с политической жизнью древности, основную осо¬ бенность государственной власти сначала видели в ее ни от кого не зависящем и ничем не ограниченном верховенстве или, как говорится иначе, в ее абсолютном суверенитете, независимо от того, кто является носителем такой власти — единое лицо или весь народ, но и это воззрение, позволившее упомянутому ан¬ глийскому мыслителю XVII в. назвать государство «смертным божеством», уступает теперь место другому, принимающему в расчет, с одной стороны, зависимость отдельных государств от условий международного общения, с другой — ограничимость властвования равным образом внутренними отношениями, на¬ пример, религиозными. Как бы то ни было, однако на всех ступенях своего развития государство отличается от других форм общежития тем, что одному ему принадлежит самостоятельное властвование, име¬ ющее признанное право принуждения, и одно оно может усту¬ пать такое право другим общественным союзам или за ними его 102
поддерживать, будет ли то, например, семья или церковь. Таким целым, за которым отдельные члены общественного союза при¬ знают право принудительного властвования над собою, может быть и громадная держава, и маленький кантон, в античном же мире таким именно целым и было государство-город, то, что гре¬ ки называли полис. В XVII и XVIII вв. возникновение государства объясняли тем, что люди, жившие сначала вне всякого правильного общения между собою, находившиеся, как это называлось, в естествен¬ ном состоянии, заключили между собою договор, результатом которого и было установление общей власти. Теперь такой взгляд на происхождение государства совсем оставлен. Пре¬ жде всего дознано, что естественного состояния в указанном смысле никогда не было и что догосударственному быту пред¬ шествовали другие общественные формы, более элементарные и простые, в которых, однако, тоже существовало властвование в пределах маленьких социальных групп, бывших своего рода политическими целыми. Государство, как более сложная фор¬ ма, возникло из более простых путем их слияния в одно целое и их в этом целом поглощения, т. е. того, что на языке социологии называют политической интеграцией. Мы увидим, что античное городовое государство прямо носит в своем устройстве следы происхождения своего из срастания более мелких обществен¬ ных групп, а тут только отметим, что в античном мире полити¬ ческая интеграция пошла и дальше, потому что процесс ее не остановился на государстве-городе, но повел еще к образованию из подобных государств-городов целых федераций и кончился образованием великой территориальной империи под властью державного города Рима. Для того, чтобы процесс интеграции привел в античном мире к государству-городу и к дальнейшему объединению в форме го¬ родских союзов или к властвованию одного города над другими, конечно, были свои исторические причины, которые мы и поста¬ раемся определить, насколько это нам доступно при современ¬ ном состоянии науки. Теперь же, только что давши определение государства, остановимся несколько на второй части нашего сложного термина, на городе. В настоящее время городами — в отличие от деревень — мы называем населенные места с особенною скученностью населения, занятого главным образом промышленно-торговой 103
деятельностью (в отличие от сельского хозяйства), притом на¬ селенные места, имеющие в силу указанных обстоятельств особое, отличное от деревенского устройство и управление и даже являющиеся средоточием местных властей для окружа¬ ющих местностей. Из указанных признаков более существен¬ ное значение имеют большая скученность населения и разви¬ тие торгово-промышленной деятельности, что, с одной стороны, делает внутреннее устройство городов более сложным и вносит в управление ими особые черты, а с другой, превращает их в центры, к которым тяготеет население окрестных деревень и из которых удобнее ими управлять. И скучение населения в из¬ вестных пунктах, и выделение торгово-промышленных классов, составляющих главную и основную часть городского населе¬ ния, совершались медленно и постепенно и притом так, что оба процесса находились во взаимодействии. Сначала города были, пожалуй, скорее местами временного пребывания, чем посто¬ янного жительства людей. Это были укрепленные пункты, где окрестное население могло спасать себя и свое имущество во время вражеских нашествий и там отсиживаться, или это были рынки, на которые сходились жители соседних деревень для об¬ мена своих продуктов, а также места, где они могли собираться для решения общих дел. Города, таким образом, создавались преимущественно войною и торговлею, намечавшими будущие пункты наиболее безопасного существования и наиболее удоб¬ ной встречи для торгового обмена: здесь же сподручнее всего было собираться окрестным жителям, когда началась полити¬ ческая интеграция, для решения общих дел и, как увидим, для отправления общего религиозного культа. У греков и римлян государство сначала и охватывало только такую маленькую территорию с одним городским центром, бывшим и местом убе¬ жища, и рынком. В том самом месте «Политики» Аристотеля, где говорится о нормальном размере государства, затронут и вопрос о наилуч¬ шем местоположении города. При этом Аристотель имеет в ви¬ ду именно два условия — стратегическое и коммерческое, для чего и требует, чтобы город с одной стороны прилегал к морю, а с другой — к суше. Одно из благоприятных условий такого положения города, говорит Аристотель, состоит в том, что го¬ род в таком случае открыт для помощи со всех пунктов. Затем другое благоприятное условие — то, что «такое положение го¬ 104
рода способствует привозу в него разных плодов земли, лесно¬ го материала и других продуктов, которыми изобилует целая страна»1. Вот такие-то стратегические и коммерческие пункты и сделались в античном мире центрами маленьких городовых государств. ГЛАВА II Составные части государства-города и его образование Древнее разделение государства-города на филы-трибы, фратрии- курии и роды.— Следы родового быта.— Мнение Фримана об образовании государств у греков, римлян и германцев.— Гоме¬ ровское общество.— Что такое синойкизм.— Размеры государ¬ ственных территорий античных гражданских общин Рассматривая устройство государства-города в более ранние эпохи его существования, мы встречаемся прежде всего с весьма своеобразным расчленением его на меньшие группы с характе¬ ром особых общественных союзов. Возьмем для примера лучше других известные нам случаи, именно деление населения Афин и Рима на такие, более мелкие группы. Афинское гражданство, охватывавшее население всей Аттики, делилось на четыре фа¬ лы ((poXf|) с именами гелеонтов, гоплетов, аргадов и эгикореев и с подразделением каждой филы на три фратрии (срратраа) с тридцатью родами (yevoq ) в каждой. В Риме афинским филам соответствовали трибы (tribus), которых было три с названия¬ ми рамнов, тициев и луцеров, причем в каждой трибе было по десяти курий (curia), а в каждой курии по десяти родов (gens). Таким образом, древние Афины и древний Рим представляют¬ ся нам союзами отдельных родов, которых в одном городе было 360, в другом — 300 и которые входили в состав промежуточных союзов, называвшихся филами-трибами и фратриями-куриями. Симметричность этого расчленения гражданства указывает, по- видимому, на его чисто искусственное установление, но на са¬ мом деле, нужно думать, искусственное происхождение имеет именно только эта симметричность, а не самые эти союзы, об¬ 1 Аристотель. Политика/ пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 187. 105
разование которых следует относить ко временам, предшество¬ вавшим возникновению государств городского типа. Прежде, например, чем возникло еврейское государство, народ, создав¬ ший это государство, делился на двенадцать колен, которые ве¬ ли свое происхождение от отдельных сыновей Израиля, будучи вместе с тем самостоятельными племенными общинами. При¬ близительно таким же образом должны мы понимать и древней¬ ший состав афинской и римской гражданских общин. Филы, которые существовали не в одних Афинах, но и в дру¬ гих государствах Греции, и трибы, это — именно то же самое, чем у евреев были колена; этим последним словом иногда даже переводят оба классические термина. Сами филы-трибы состоя¬ ли из отдельных, более мелких союзов, носящих характерные названия фратрий и курий. Греческий язык не сохранил обще¬ арийского слова для обозначения брата (санскр. б'ратар, латин. фратер, славян, брат, нем. брудер и т. п.), заменив его другим, но корень слова сохранился в названии фратрии, которое, таким образом, должно иметь значение братства. Римское название курии имело, по-видимому, аналогичное значение: по крайней мере в этом слове видят стяжение более древней формы конви- рия, что в буквальном переводе значит соединение мужей, так сказать, сомужие. Таким образом, фратрии-курии представля¬ ются нам особыми товариществами отдельных родов, носивших в Греции и Риме родственные названия генос и гене, которые происходят от одного и того же корня ген со значением рож¬ дать. Все эти филы-трибы, фратрии-курии и роды имели общих начальников или старейшин, общие учреждения и общий рели¬ гиозный культ. Такие начальники назывались в Греции фило- басилевсами и фратриархами, в Риме — трибунами и курио- нами, и каждая из таких составных частей государства-города представляла из себя до известной степени замкнутую общину или корпорацию, жившую своею особою жизнью. Вопрос заклю¬ чается в том, должны ли мы понимать это деление по аналогии с нашим, что ли, делением государственной территории на губер¬ нии и губерний на уезды или по аналогии с делением еврейского народа на колена, т. е. было ли оно результатом искусственного расчленения единого политического целого на отдельные части или, наоборот, это целое было результатом соединения между собою более мелких общественных организмов, ведших раньше самостоятельную жизнь. 106
Наука решает этот вопрос во втором смысле, сколько бы ни было искусственности в тех переделках, благодаря которым получилась указанная симметричность в строении древнего государства-города. Если даже и допустить большую искус¬ ственность образования фратрий-курий, как полагают неко¬ торые историки, во всяком случае род древнее филы-трибы, а фила-триба древнее государства-города. Наука давно уже пользуется понятием родового быта для обозначения такой стадии социальной эволюции, когда люди жили отдельными группами, члены которых считали себя свя¬ занными узами кровного родства, подчинялись власти одного и того же старейшины, сообща владели землею и не входили в со¬ став более крупной организации. Прежде думали, что каждый такой род был действительно результатом разрастания индиви¬ дуальной семьи, состоявшей из одного супружества, но теперь на дело смотрят иначе и в индивидуальной семье, образующей¬ ся из мужа, жены и их детей, видят результат разложения бо¬ лее ранней формы — именно семьи патриархальной, которая состояла из нескольких супружеств под управлением одного домовладыки и сама лишь позднее выделилась из рода, бывшего в свою очередь только позднейшей стадиею в развитии обще¬ ства из первобытной орды. Впрочем, каково бы ни было про¬ исхождение рода и его отношение к индивидуальной семье, он был исходным пунктом дальнейших образований, которые на¬ зываются племенами и государствами, и даже в ту эпоху, когда произошло слияние родов в более крупные единицы, эти роды продолжали еще существовать с остатками своих старых, дого- сударственных порядков. Аристотель в своей «Политике» объясняет происхождение государства именно из соединения вместе отдельных семей через промежуточную степень поселков или ком. «Первая,— говорит он,— естественная форма общежития, не изменя¬ ющаяся во все время человеческого существования, есть семья; членов семьи Харонд1 называет однокашниками, а Эпименид Критянин2—одноочажниками. Затем следует другая форма об¬ щежития — поселок (ксЬрг|); он состоит из нескольких семей, и интересы его не ограничиваются уже пределами обыденных 1 Харонд — законодатель Катаны в Сицилии за 400 лет до Р. X. 2 Жил за 500 лет до Р. X. и, может быть, писал об общественном устройстве критян. 107
нужд. Всего естественнее,— думает Аристотель,— смотреть на поселок как на расселение семьи; членов одного поселка неко¬ торые называют одномолочниками, таковы дети и внуки... По¬ добно тому,— читаем мы далее,— как всякою семьею управляет старейший в роде, в качестве царя, так и дальнейшее расселе¬ ние семьи, вследствие родства ее членов между собою, находит¬ ся также под управлением царя. Изречение Гомера: «Каждый властвует над детьми и женами»,— относится именно к эпохе спорадического образа жизни, а так действительно жили лю¬ ди в древности1. Место из Гомера, на которое ссылается Ари¬ стотель, находится в «Одиссее» и касается киклопов, о которых говорится именно, что «над женой и детьми безотчетно там каждый Властвует, зная себя одного, о других не заботясь». Как это место напоминает нам слова Несторовой летописи о наших предках в те времена, когда «каждый жил с родом своим» и когда, с другой стороны также, «род восставал на род». 0 родовом быте греков и римлян мы не имеем непосредствен¬ ных свидетельств: древнейшие сведения, какие мы имеем о гре¬ ческом общественном быте, относятся все к тем временам, ког¬ да существовали уже маленькие племенные организации, эти зачаточные формы позднейших государств-городов. Но и тогда, впрочем, когда последние уже сложились, во внутреннем быту их граждан все-таки продолжали еще существовать многие по¬ рядки, сохранившиеся из времен родового быта. Во-первых, это — само распределение всех граждан между отдельными родами, так что все государство являлось как бы союзом родов, а не отдельных лиц или семейств. Каждый род вел свое происхождение от общего предка, по имени которого и назывался: афинские Алкмеониды были потомками Алкмеона, римские Клавдии вели свое происхождение от Клавза, т. е. это были, употребляя наши патронимические окончания, Алкмео- новичи или Клавзовичи. Отдельные семьи, составлявшие один и тот же род, рассматривали себя как состоящие из сродичей (gentiles, yewf|iai), связанных узами общего происхождения, что сообщало им по отношению друг к другу разные права и на¬ лагало также на них взаимные обязанности. Во-вторых, важно именно существование этих родовых прав и обязанностей. У 1 Аристотель. Политика / пер. Н. Скворцова. М., 1865. С. 6, 7. 108
каждого рода были свои боги, свой культ, свои праздники, свое кладбище исключительно для членов рода, и это создавало меж¬ ду ними известную религиозно-нравственную солидарность, которая должна была проявляться в разных сторонах общей жизни. В былые времена каждый род являлся вооруженным союзом, оберегавшим каждого своего члена от обид и насилий, и такое значение сохранялось за греко-римским родом даже в эпоху развитого государственного быта. У нас эта функция давным-давно перешла к государству, но было время, когда род был единственной общественной силой, защищавшей личность. Сродичи были мстителями за убийство, и обычай кровавой ме¬ сти, с течением времени заменившийся выкупом или вирой,— одно из самых распространенных установлений глубокой стари¬ ны. В Афинах уже в очень позднюю эпоху само государство не вчиняло дел об убийстве, оставив почин преследования и обви¬ нения убийцы людям, близким к убитому, которые сами, прав¬ да, уже не могли мстить, но обязаны были обращаться к суду в порядке частного обвинения. Этими близкими людьми могли быть братья, родные, двоюродные, троюродные, или племянни¬ ки, т.е. родственники, имевшие общих прадедов и прабабок, а если такой родни у убитого не было, то обязанность возбужде¬ ния дела об убийстве падала на весь род убитого; когда же ста¬ ли разлагаться родовые связи, то в случае отсутствия у убитого сродичей обязанности рода переходили к фратрии. Таковы были следы родового быта в афинском уголовном праве, но они были и в гражданском праве. Когда-то роды владели землею сообща, т. е. частной собственности не существовало, но по отношению к Греции и Риму мы знаем вообще лишь тот уже порядок, когда земля была распределена между отдельными семьями. Тем не менее в наследственном праве сохранились следы старой родо¬ вой солидарности в имущественном отношении. Таков, напри¬ мер, один из законов римских XII таблиц, по которому в случае отсутствия у умершего сыновей и агнатов, т. е. родственников по мужской линии, естественным наследником должен быть признан сродич (gentilis). Таковы следы родового быта в греческих и римском государствах-городах. Каждый род,— между прочим имевший право пополнять себя принятием новых членов извне посред¬ ством адаптации,— был некоторым образом особым религиозно¬ политическим союзом, хранившим в себе кое-что из тех времен, 109
когда выше рода не существовало никакой оолее крупной поли¬ тической организации. Такими же религиозно-политическими союзами были фратрии и курии, филы и трибы, внутренние рас¬ порядки которых даже прямо сложились по образцу родовых учреждений. Во всем этом, благодаря скудности и отрывочности достоверных свидетельств, много для нас неясного, так что раз¬ ные объяснения отдельных явлений отличаются спорностью, но несомненно, что в составе городских общин античного мира не только роды, но и более крупные группы, складывавшиеся из от¬ дельных родов, были остатками пережитых общественных форм, сохранивших некоторые черты более древнего быта, чем быт го¬ родовых государств уже более поздней исторической эпохи. Для рассеяния того мрака неизвестности, которым покрыта история образования античных гражданских общин, для вне¬ сения некоторого света в эти доисторические потемки кое-что дает нам применение так называемого сравнительного метода. Сходство отдельных явлений, наблюдаемых у разных народов, может объясняться трояким образом, а именно или общностью происхождения, или прямым заимствованием, или же, наконец, тем, что одинаковые причины, коротко говоря, порождают оди¬ наковые следствия. Когда мы узнаем, например, что у разных арийских народов названия членов семьи, т. е. отца и матери, сына и дочери, брата и сестры сходны между собою, мы ищем объяснения этому явлению в том, что эти названия уже суще¬ ствовали у общих предков индийцев, иранцев, греков, римлян, германцев, славян и литовцев. Случай уже совсем другой кате¬ гории наблюдается нами тогда, когда мы встречаем, например, один и тот же сюжет в литературных произведениях несколь¬ ких народов, и самым естественным предположением является здесь то, что этот сюжет переходил от одного народа к другому, т. е. то, что здесь мы имеем дело с заимствованиями, делавши¬ мися одними у других. Но бывают случаи поразительного сход¬ ства в истории учреждений отдельных народов, когда не может быть речи ни об общем происхождении, ни о заимствовании. Мы только что видели подобное сходство между Афинами и Римом, причем у нас нет оснований думать, чтобы кто-либо у кого-либо заимствовал все эти фратрии и курии, филы и трибы или чтобы афиняне и римляне пользовались государственным устройством, сложившимся еще в эпоху, когда эллины и итали¬ ки не выделились из общего арийского корня, унаследованным 110
именно из этой глубокой старины. Все, наоборот, заставляет думать, что афинское и римское государства сложились каждое самостоятельно и независимо друг от друга, так как и в Греции, и в Италии государства-города явились уже в сравнительно позднюю эпоху и каждое из них приняло ту или другую форму в зависимости от условий чисто местного характера. Если, од¬ нако, при всем том мы находим столь поразительное сходство в их строе, то объясняется оно тем, что одинаковые причины приводят к одинаковым следствиям, что одинаковые условия порождают и одинаковые явления. Вот эта последняя мысль и лежит в основе сравнительного метода, широко в настоящее время прилагаемого к обработке исторического и этнографиче¬ ского материала для решения разного рода научных вопросов, а между ними и вопросов, касающихся общих законов социальной эволюции, с одной стороны, а с другой, и вопросов, касающихся частных явлений, когда они требуют объяснения по аналогии с однородными им явлениями, по тем или другим причинам луч¬ ше нам известными, нежели те, которые мы хотим объяснить. Один из известных английских историков, умерший лет де¬ сять тому назад (1892), Эдуард Фриман, написал в семидесятых годах XIX в. небольшую книгу под названием «Сравнительная политика», в основу которой положена только что указанная мысль1. Фриман вовсе не был изобретателем сравнительного метода или его приложения к истории политических учрежде¬ ний, и если я здесь указываю на эту книгу, то потому лишь, что в ней сделана попытка осветить происхождение государства у греков, римлян и германцев путем нахождения известных черт сходства и известных черт различия между ними. Фриман указывает на то, что у классических народов обра¬ зовались государства-города, тогда как новые народы положи¬ ли основание государствам-нациям, т. е. разница заключается в том, что древние и особенно греки достигли городского быта очень рано и что он получил у них такое развитие, какого у них никогда, наоборот, не имело национальное единство, германцы же прямо перешли от племенного быта к национальному един¬ ству, минуя посредствующую стадию городского быта. Другими словами, у греков процесс образования государства опередил процесс национального объединения, который у германцев шел, Фриман Э. Сравнительная политика/пер. Коркунова. СПб., 1880. 111
так сказать, рука об руку с первым процессом. Для нас, одна¬ ко, здесь важна не эта разница, а тот общий путь политической интеграции, который прошли и греки, и римляне, и германцы от родового быта до эпохи возникновения государств-городов и государств-наций. История, по мнению Фримана, знакомится с германцами на более ранних ступенях социальной эволюции, чем те, на кото¬ рых стояли греки и римляне, какими они делаются известными в истории, и поэтому легче проследить образование государства у германцев, чем у обоих народов классического мира. Простей¬ шую и первичную политическую единицу у германцев состав¬ ляла земледельческая сельская община, или марка, наиболее близко стоящая к простому домашнему, семейному общению. Это, конечно, не то же самое, что афинский или римский род, но нечто все-таки очень еще близкое к роду или клану, как на¬ зываются кельтские родовые общины. Между прочим Фриман отмечает и то, что часто такие сельские общины носили назва¬ ния, несомненно, родового происхождения, указывавшие на то, что вся община вела свое происхождение от одного предпола¬ гаемого предка. Совокупность таких марок составляла племя, которое Фриман сопоставляет с афинской филой и с римской трибой. Подобно тому, однако, как между филами-трибами, с одной стороны, и родами, с другой, существовало посредству¬ ющее общение фратрий-курий, так и у германцев марка была не непосредственною частью племенной территории, а с другими соседними марками составляла так называемую сотню, кото¬ рая именовалась в латинских памятниках центеной (centena), а по-германски гундред. Но значение этого посредствующе¬ го общения в сравнении с преобладающим значением рода, с одной стороны, и племени, с другой, было очень невелико, и можно сказать, что как из отдельных сельских общин составля¬ лось племя, так из отдельных племен составлялось государство. Таким именно племенам соответствуют названия отдельных округов, на которые делились государства, т. е. названия — гш/, шэйры (shire в Англии), по-латыни паги (pagus): это не были подразделения королевств, а сами королевства составились из подобных пагов. Долгое время высшими политическими еди¬ ницами были у германцев племена, и притом так, что племена одного и того же народа не сливались вместе, а, действуя лишь по временам сообща, каждое племя сохраняло свою независи- 112
мость. У каждого племени был свой князь или воевода (герцог), и только в исключительных случаях отдельные племена одной и той же народности выбирали временного общего вождя. Как ни отрывочны римские известия о быте германцев, мы можем раз¬ личить в этом быту более ранний период устройства племенного и более поздний период, когда отдельные племена оказываются уже соединенными в целые народности с королями во главе. Германцы, как их описал в I в. по Р. X. римский историк Та¬ цит, представляются Фриману «стоящими на более низком уров¬ не общественного развития, нежели сродные им народы на двух южных полуостровах, как они изображены в поэмах Гомера и в древнейших преданиях Рима». «Первые сведения о германцах, какие мы находим у Тацита,— говорит Фриман,— рисуют нам картину общественного быта, который значительно ниже со¬ стояния ахейцев Гомера. Их состояние скорее соответствует то¬ му состоянию, в каком находились другие племена, на которые ахейцы Гомера смотрели как на ниже их стоящие по обществен¬ ному развитию»1. Мы сейчас и перейдем к вопросу о быте греков в гомеровскую эпоху, отметив только, что и в Древней Греции не везде из слияния более мелких групп возникало городовое государство и что, например, Македония является страною, в которой образовалось государство-нация, напоминающее нам первоначальные королевства германцев эпохи переселения на¬ родов. Дело в том, что о быте греков многое мы узнаем еще из той поры, которая предшествовала развитию городского быта. Сведения об этом нам дают известные поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея». Здесь не место разбирать так называемый «гомеровский во¬ прос», т. е. вопрос, кто такой был Гомер, да и существовал ли он еще на самом деле, а также когда и как сложились поэмы, носящие его имя. Ученые, занимавшиеся «гомеровским вопро¬ сом», пришли к той мысли, что поэмы возникли не в одно и то же время, что «Одиссея» моложе «Илиады» и что вместе с тем обе они составлены из частей неодинакового происхождения и в смысле времени, и в смысле места. «Илиада» и «Одиссея» — это искусственные соединения отдельных былин, певшихся стран¬ ствующими рапсодами при дворах князей и знати,— соедине¬ ния, в которых обнаруживаются вдобавок и разные позднейшие 1 Фриман Э. Сравнительная политика/пер. Коркунова. СПб., 1880. С. 75. 113
вставки. Можно думать, что самые старые места «Илиады» от¬ носятся к XII в. до Р. X., между тем как свою редакцию обе поэ¬ мы получили лишь в Афинах VI в.,— время, достаточное, чтобы предположить в них существование целого ряда наслоений, ри¬ сующих нам разные эпохи и разные места, хотя бы и в окраске одной и той же общественной среды, древней греческой знати, воспевавшейся странствующими рапсодами. Сколько бы ни бы¬ ло, однако, позднейших вставок и разных наслоений в гомеров¬ ских поэмах и какие поэтические вольности ни заключались бы в древнейших частях этих поэм, в общем они рисуют нам быт достаточно архаичный, т. е. очень ранние экономические и по¬ литические формы, и во всяком случае мы можем пользоваться данными греческого эпоса для характеристики степени обще¬ ственного развития, на какой находились греки до возникнове¬ ния государств-городов более поздней эпохи. Гомеровское общество является перед нами государством лишь в особых случаях, когда мелкие группы, из которых оно состояло, соединялись вместе только на время ради каких-либо общих предприятий. Когда это нужно, на сцене является целая организация, существенными частями которой следует при¬ знать царскую власть, совет старейшин и народное вече, но в обыкновенное время мелкие группы существуют совершенно самостоятельно, и все в них делается своими собственными силами и средствами. Раз не было какого-либо общего пред¬ приятия, царь, старейшины, т. е. главы мелких групп и народ, не собирались вместе, и государства, так сказать, не было тогда налицо. Когда божественный Одиссей находился под Троей и потом странствовал по морям и землям, в его царстве на остро¬ ве Итака двадцать лет не собирались вместе старейшины и на¬ род, пока сын царя, Телемак, не созвал их для борьбы с наглыми женихами его матери Пенелопы. Но и сам Одиссей был лишь одним из многих царей, существовавших на острове Итака в то время: он, очевидно, был только князем одного из племен, вы¬ двинувшимся из среды других племенных князей острова и по¬ лучившим значение главы всего этого соединения племенных групп. Двадцать лет прожили итакийцы без такого царя, без со¬ браний, на которых сходились вместе другие племенные князья и свободные простолюдины. Мы знаем, далее, из гомеровских же поэм, что греки «герои¬ ческих времен» представляли собою общество, главным заня¬ 114
тием которого было скотоводство и земледелие. Гомер рисует нам жизнь небольших социальных групп уже с установившеюся частною собственностью на землю и с неравенством состояний, но еще пребывающих в периоде натурального хозяйства. Торго¬ вый обмен развит еще очень мало, каждая группа представля¬ ет из себя замкнутое, самодовлеющее целое, находящее в себе самом удовлетворение своих несложных экономических по¬ требностей. Эти группы образовывали из себя по тем или иным причинам временные союзы, но это были только случайные комбинации, которые тотчас же расстраивались по миновании в них надобности, да и впоследствии, когда эти комбинации с течением времени делались более постоянными, мелкие груп¬ пы долго еще сохраняли в них свою индивидуальность. Одним словом, в гомеровскую эпоху будущее государство только наме¬ чается как высшая организация, вырастающая над племенными группами, но еще весьма непрочная, не имеющая ни постоянных орудий, ни постоянных способов и независимых средств какого- либо воздействия на свои составные части, никоим образом не могущая подойти под понятие государства с его монополизаци¬ ей принудительного властвования. Защиту отдельной личности давала не эта организация, а родовые связи, и если в племенных группах существовал какой-либо порядок, то поддерживался он не государственным законодательством и стоящею за ним ма¬ териальною силою правительства, а обычаем с его санкцией в религиозных верованиях группы и в том, что можно назвать ее нравственным и правовым самосознанием или ее обществен¬ ным мнением. У государства не было еще ни органов, ни мате¬ риальных средств для поддерживания общественного порядка, да и самой идеи о необходимости такой организации ни у кого не существовало: то, что впоследствии делало государство, хо¬ рошо ли, дурно ли, но все-таки исполнялось самими родовыми и племенными группами с их несложным устройством, с их мест¬ ными властями, не зависевшими от каких-либо постоянных над ними еще господствовавших властей. Нам трудно судить о том, кто выше стоял на лестнице обще¬ ственного развития, греки гомеровских поэм или германцы, ка¬ кими их описывают римские писатели первых веков нашей эры, так как и в первом, и во втором случае мы имеем дело с раз¬ ными ступенями быта в разные периоды и в отдельных частях греческого или германского быта, но во всяком случае и здесь, и там мы наблюдаем процесс возникновения государств, как бо¬ 115
лее сложных политических организаций, путем срастания бо¬ лее мелких общественных групп, которые мы условно называем племенами, предполагая, что эти группы сами уже были резуль¬ татом интеграции еще более простых групп — отдельных родов или сельских общин. Одним из факторов, который сплачивал более мелкие обще¬ ственные группы в более крупные, была война в ее двух видах, нападения и обороны. Некоторые государства возникли путем завоевания нескольких таких групп пришельцами, которые по¬ том и основывались в покоренной стране в виде постоянного военного лагеря, каким была, например, Спарта, обязанная сво¬ им происхождением дорийской военной дружине, занявшей с оружием в руках долину Эврота. На другой, уже более мирный путь образования государства указывает, по-видимому, история Афин. Афиняне всегда настаивали, что их страна никогда не подвергалась завоеванию, и объясняли происхождение своего города из добровольного слияния в одну большую общину не¬ скольких общин меньших размеров. Такое слияние отдельных поселений в один общий город получило название синойкизма, что значит приблизительно «сживание вместе». Некоторые гре¬ ческие писатели свидетельствуют о том, что в прежние времена эллины жили отдельными поселками, комами (хата хсорас;), что сохранялось в некоторых частях страны и в более позднюю эпо¬ ху. Такие селения вступали между собою в союзы, например, для взаимной защиты, для общего чествования местных богов ит. п., причем в некоторых отдельных случаях совершалось и слияние отдельных поселений в один общий город. Когда доряне напали на Аркадию, жители одной местности, имевшие девять отдельных, скажем так, что ли, деревень, перебрались в такой пункт, который удобно было защищать, и тем положили начало маленькому городовому государству, Тегее. Подобных приме¬ ров можно привести несколько. Особенно любопытно возникно¬ вение города путем синойкизма уже совсем на глазах истории, когда в 369 г. до Р. X. Эпаминонд для противовеса Спарте создал в Аркадии Мегалополь из нескольких отдельных местечек, за¬ нимавших довольно значительную территорию. До образования городов деревенские общины очень часто составляли уже из се¬ бя отдельные союзы, даже вступавшие между собою в договор¬ ные отношения. Таковы были, например, федерации элейских и геройских ком, оставивших после себя письменный союзный договор, который ученые относят к середине VI в. до Р. X. Впо¬ 116
следствии каждая из этих сельских федераций сплотилась в от¬ дельную городскую общину. В процессе синойкизма, дававшего в результате государство- город, следует различать два особые процесса, которые могли в отдельных случаях и сливаться между собою: одним процессом было превращение федерации сел в город, другим — образова¬ ние союза между городом и окрестными поселками. Город во¬ обще делался центром притяжения для мелких разбросанных поселков в естественных границах области, если не встречал на пути расширения своего влияния — противодействия со сторо¬ ны другого подобного же центра. Афины, по представлению самих древних, были обязаны своим происхождением такому синойкизму, положившему на¬ чало городу, который потом стал во главе всех остальных се¬ лений Аттики. До афинского объединения Аттика состояла из нескольких племенных общин под властью своих князей, и вер¬ стах в девяти от того места, где потом был главный город, уже находилось владение элевсинской общины, имевшей совершен¬ но самостоятельное существование. Некоторые из аттических поселков составляли особые союзы, по три-четыре населенных мест в каждом. По преданию, отдельных самостоятельных об¬ щин и союзов в Аттике было двенадцать — число, совпадающее с числом позднейших афинских фратрий. Из этих 12 общин осо¬ бенно возвысилась одна, которая постепенно объединила во¬ круг себя все остальные (позже других элевсинскую), и здесь- то именно возник город Афины. В эпоху своего процветания он занимал группу холмов, на которых раньше было три отдельных поселения, собственно говоря, и слившихся в один город. Самое его название, имеющее форму множественного числа (A0r|vai), указывает, по-видимому, на образование города из не¬ скольких селений. Вероятно, первоначальные Афины не были настолько сильны, чтобы подчинить себе остальные аттические общины, превратить их жителей в своих подданных, но все-таки имели настолько притягательной силы, что мало-помалу мест¬ ные власти и правящие классы остальных общин перебрались в общий для всех центр. Этим указанные общины не были уни¬ чтожены, а утратили только вследствие этого свою самостоя¬ тельность и сделались простыми демами общего городового го¬ сударства. 117
Путем такого же синойкизма возник и древний Рим, по край¬ ней мере из двух первоначально отдельных общин, из которых одна была на Палатине, другая — на Квиринале и около кото¬ рых, может быть, была еще третья община, тоже вошедшая по¬ том в состав Рима. Афины и Рим были особыми, исключительными городами, которым очень рано удалось приобрести значение политиче¬ ских центров для довольно обширных территорий. Большая часть государств-городов древности довольствовалась меньши¬ ми размерами своих территорий: не нужно забывать, что таких политически самостоятельных единиц на берегах и островах Средиземного моря были сотни, а потому нам и будут понятны очень малые размеры их территорий, среди которых афинская в 2527 кв. км или спартанская в 4700 были уже очень крупны¬ ми величинами. 2527 кв. км составляют около 2200 кв. верст, а такую площадь образует правильный четырехугольник верст в 50 длины и в 44 ширины. ГЛАВА III Происхождение общественных неравенств в населении государства-города Аристократия и демократия в античном мире.— Общественные неравенства в гомеровскую эпоху.— Эвпатриды в Греции и па¬ триции в Риме.— Влияние военного быта.— Крепостные кре¬ стьяне в сельском быту Греции.— Свободная аренда земель.— Классы населения, не входившие в состав общин.— Римский плебс.— Аристократический характер родов, курий-фратрий и триб-фил.— Историческое значение отдельных аристократиче¬ ских родов.— Царственные фамилии в Древней Греции.— Со¬ словная борьба в античном мире Внутренняя история наиболее значительных государств- городов античного мира рисуется нам как борьба сословий и социальных классов. Уже в самом начале истории Афин мы на¬ талкиваемся на резкое разделение населения Аттики на эвпа- тридов и фетов, подобно тому, как в Риме находим патрициев 118
и плебеев, как вообще везде встречаем знать и простой народ, которые потом вступают между собою в ожесточенную борьбу. История этой борьбы, т. е. борьбы аристократии и демократии, наполняет собою, как известно, все летописи внутренней жиз¬ ни античных государств-городов. Это деление членов гражданских общин на знать и просто¬ народье древнее самих этих общин, потому что мы находим его еще в гомеровском обществе с его более простыми формами бы¬ та. В наиболее ранние эпохи родового быта частной собственно¬ сти на землю не было, и лишь на более поздних ступенях, когда роды стали расчленяться на патриархальные семьи, последним стали выделяться особые участки, которые сделались наслед¬ ственными в каждой семье. Мы не в состоянии проследить бытовую историю классических народов до той поры, когда их предки не знали еще частной собственности отдельных семей: уже в гомеровскую эпоху земля не только была в частной соб¬ ственности, но и распределение ее было уже весьма неравно¬ мерно. Участки земли, находившиеся в обладании отдельных семейств, назывались клерами, т. е. словом (клерос, хАг|ро<;), обозначающим жребий. Некоторые в этом обстоятельстве ви¬ дели указание на существование у греков переделов общинной земли по жребию, но это — совершенно произвольное толко¬ вание, которому можно притом противопоставить другое, хотя тоже не вполне достоверное: по жребию греки получали раз на¬ всегда свои участки, когда занимали ту или другую территорию для своего поселения. Гомеровское общество уже состояло из людей и многоземельных, и имевших только маленькие участ¬ ки, и совсем безземельных, работавших на чужих клерах. Как велось хозяйство на более крупных участках, мы, конечно, те¬ перь не знаем, но есть указания на то, что, кроме рабов, в то вре¬ мя не особенно многочисленных, эти участки обрабатывались батраками за полное содержание в течение всего срока найма с прибавкою кое-чего по окончании договорного срока. Такие батраки назывались фетами (0г|те<; при ед. ч. 0г|<;). При господ¬ стве земледелия и скотоводства и вообще при натуральном хо¬ зяйстве классы ремесленный и торговый не играли еще роли в жизни общества, и социальная дифференциация выражалась главным образом в указанном расчленении общества на классы 119
многоземельный и безземельный и, так сказать, стоящий между ними класс более мелких землевладельцев. Итак, одни были богаче, другие беднее или совсем бедняка¬ ми, но и на этом социальная дифференциация еще не останав¬ ливалась, потому что более богатые были вместе с тем и более знатными или, по тогдашнему выражению, лучшими, аристея- ми (арютг|е<; или арютсн), что сообщало им особое положение в политическом строе общества и служило основанием для осо¬ бых прав, отличавших их от простолюдинов. Это были люди, так сказать, родовитые, которые вели свое происхождение от славных предков, от героев или завоевателей, и они же стояли во главе мелких групп, на какие распадались «государства» го¬ меровской эпохи. Богатство и знатность при этом взаимно обу¬ словливались и служили основанием привилегированного по¬ ложения. Все остальное население, кроме рабов и чужеземцев, поселившихся в стране, но не входивших в состав ее политиче¬ ской организации, составляло сословие свободных простолюди¬ нов, среди которых были и самостоятельные хозяева крестьян¬ ского типа, и наемные феты, и представители зарождавшегося ремесла, демиурга. Таким образом, сословие знатных, бывших в то же время более крупными землевладельцами, образовалось еще в эпо¬ ху жизни эллинов отдельными комами. Это было результатом весьма естественного разложения древнейших родовых или сельских общин с их первоначальным равенством всех членов. Тот самый процесс, который в наших деревнях создает так на¬ зываемых кулаков, происходил и в древних греческих комах, а всякий многоземельный человек становился чем-то вроде поме¬ щика, т. е. барина, держащего в экономической и юридической от себя зависимости всех своих односельчан, работавших на его земле в качестве батраков или арендаторов. Мы еще увидим, какое положение должны были занять знатные и многоземель¬ ные люди в политической организации сельских и племенных групп, но и каждый из них в отдельности являлся главою ма¬ ленькой хозяйственной группы, связанной так называемыми па¬ триархальными отношениями. Среди многочисленных теорий, которые создавались для объяснения средневекового западно¬ европейского феодализма, есть одна, которая видит его источ¬ ник в разложении сельской общины, в выделении из нее, так 120
сказать, барина, мало-помалу делающегося ее владыкою. Нечто подобное происходило и в греческом быту гомеровской эпохи, и Греция разбилась бы на некоторое подобие феодальных сеньо¬ рий, т. е. государств-поместий, если бы этому не препятство¬ вали, с одной стороны, старые общинные учреждения и связи, а с другой, новые условия жизни, которые заставляли мелкие социальные группы срастаться в более крупные политические организмы. Как бы ни совершалось объединение сельских групп в государства-города, во всяком случае поземельная знать этих групп не могла также не сливаться в отдельное сословие и, сливаясь в такое сословие, вместе с тем не организоваться. По¬ нятное дело, что те общественные элементы, которые играли главную роль в мелких сельских или племенных организациях, должны были сохранить свое прежнее значение и приобрести новую власть в более крупных организациях городовых госу¬ дарств. Мало того, в то самое время, как простолюдины, заня¬ тые работою на чужих или своих полях, волей-неволей должны были оставаться жить в деревнях, знатные переселялись в го¬ род, делавшийся центром политической жизни и вместе с тем местом, где сосредоточивались все сословные интересы знати и где ее господство над остальными общественными элемента¬ ми получало новую организацию. Сельское население остается разрозненным, ремесленный и торговый классы усиливаются в городах только позднее, и у городской знати, владеющей боль¬ шим количеством земли, нет пока соперников. Здесь развива¬ ются окончательно сословная исключительность и замкнутость благородных или имеющих хороших отцов граждан: таково именно значение названия эвпатриды, которым отличали себя от остального народа знатные и богатые люди в Афинах. Мы не знаем римского быта в такую раннюю эпоху, какою по отношению к грекам является время, изображенное в поэмах Гомера. Предположение, что патриции были потомками перво¬ начальных жителей Рима, относится к спорным, но несомненно, что это была родовая знать, ведшая свое происхождение от име¬ нитых родоначальников, и в самом названии патрициев, стоя¬ щем в связи со словом патер, т. е. отец, чувствуется некоторое родство с понятием, заключающимся в греческом термине — эвпатриды. Мы знаем, далее, что у римских патрициев были свои подневольные люди, которые были расписаны по патрици¬ 121
анским родам, участвовали в их религиозном культе и т. п. Это были так называемые клиенты,— слово, приблизительно обо¬ значающее послушные: они получали от своих патронов участ¬ ки земли для обработки и должны были оказывать им всякую помощь — опять указание на патриархально-помещичьи отно¬ шения, на экономическую и юридическую зависимость просто¬ людина от знатного господина. Рядом с патрициями стоит в Ри¬ ме плебс вне всяких родовых связей (plebes gentem non habet), сословие, составившееся, вероятно, из разных элементов, из до¬ бровольных переселенцев и насильно переселенных, из бывших царских клиентов и клиентов вымерших патрицианских родов и т. п. Откуда бы ни происходили плебеи, они в первоначальном Риме — подчиненные, господами же положения являются па¬ триции. Итак, элементы высшего сословия античных государств- городов создались еще в сельском быту, на почве сосредоточе¬ ния поземельной собственности в руках одних и обезземеления других, путем социального процесса, который напоминает нам позднейшую западноевропейскую феодализацию. Военный быт эпохи много содействовал развитию этого процесса. Богатели не только те, которые примышляли один земельный участок к другому и хорошо умели вести свое домашнее хозяйство, но и те, которые вследствие своей храбрости или хитрости особен¬ но отличались на войне, преимущественно в качестве вождей, умевших собирать около себя целые дружины искателей добы¬ чи и приключений. Прежде чем греки уселись на тех местах, на которых их застает история, они много передвигались, пле¬ мена нападали на племена, завоевывались целые территории, и их население порабощалось. Современные историки Греции все более и более начинают склоняться к той мысли, что в до- городскую эпоху жизни эллинов их быт во многом напоминал времена западного феодализма с его разделением сельского на¬ селения на земледельческую знать и закрепощенное крестьян¬ ство. Быть может, иногда сословный быт гомеровской эпохи в Греции рисуется некоторыми новейшими историками слишком уже ярко в образах, подсказанных средневековою жизнью, но в основе таких изображений лежит мысль, которую нельзя не назвать верной. 122
Одним из признаков феодального устройства считается за¬ крепощение за крупными землевладельцами сельской народной массы. Было время, когда думали, что крепостничество, в смыс¬ ле прикрепления крестьян к земле с обязанностью ее обработки за известные повинности и оброки в пользу господ, есть чисто средневековая форма, сменившая собою античное рабство, ко¬ торое было простой властью одного человека над другим без всякого отношения к землевладению. При этом в крепостниче¬ стве видели простое смягчение рабства, т. е. обращали внима¬ ние на одну юридическую сторону отношения, тогда как здесь была и экономическая сторона. Более суровым и более мягким может быть одинаково положение и раба, и крепостного, смо¬ тря по тому, насколько они пользуются юридической защитой со стороны государства, основа же различия между положени¬ ем раба и положением крепостного заключается не в этой сфе¬ ре, а в сфере отношений экономического характера. Раб — это подневольный рабочий, платою которому за его труд служит хо¬ зяйское содержание, тогда как крепостной — это подневольный арендатор, сидящии на господской земле, ведущий на ней свое хозяйство и за это платящий господину известный оброк. В со¬ стоянии свободы этим двум категориям соответствуют, таким образом, нанимающийся у хозяина рабочий, с одной стороны, и фермер, нанимающий землю у собственника, с другой. Когда Тацит описывал быт германцев своего времени, он отметил ту его особенность, что в Германии рабы работали не в господском хозяйстве, исполняя в нем разные должности, как это было у тогдашних римлян, а каждый вел свое маленькое хозяйство, платя только оброк своему господину. Тацит писал в послед¬ нюю эпоху римской жизни, когда было в ходу, можно сказать, плантационное хозяйство в крупных поместьях с множеством рабов в качестве рабочей силы, но более ранним временам эта форма была неизвестна. Позднее и в самой Римской империи развилось, под названием колоната, прикрепление крестьян к земле, сочетавшее крупное землевладение с мелким хозяй¬ ством, но эта форма не была совершенною новостью в антич¬ ном мире, потому что крепостных мы находим уже в Древней Греции, а именно в Фессалии и в дорических государствах. Они носили здесь разные названия: пенестов в Фессалии, илотов в Лаконии, гимнесиев в Аргосе, коринефоров в Сикионе, мноитов 123
и афамиотов на острове Крит, бифинов в Византии, киллиров или калликиров в Сиракузах. Иногда господа сами выделяли не¬ которым своим рабам особые участки для хозяйства, иногда в положение закабаленных попадали мелкие землевладельцы за долги, но все только что перечисленные крепостные попали в свое подневольное положение благодаря неприятельским на¬ шествиям, которые оканчивались завоеваниями. Новые господа страны оставляли ее коренным жителям их земли, но уже в виде крестьянских наделов, обложенных оброком в пользу господ. Там, где не было завоевания, все-таки развивалась крупная собственность знати на счет самостоятельных крестьянских участков, а с нею и свободная аренда. Так, на землях афин¬ ской поземельной знати сидели так называемые гегтемории (ёхтгщорин), обрабатывавшие свои участки за шестую часть до¬ хода. Мы еще увидим в другой связи, как простой народ терял в Аттике свою землю и свою свободу вследствие того, что впадал в неоплатные долги у эвпатридов — черта, с которой мы встре¬ тимся и в Древнем Риме, с которой, впрочем, встречаемся и в других местах, и в другие времена. В составе населения отдельных территорий в Греции, кро¬ ме знати, простонародья и рабов, была еще одна категория людей, которые лично были свободны, но не входили в число членов той или другой общины. В гомеровское время их назы¬ вали метанастами, и были это чужеземцы (£evoi), выходцы из других общин, которые от одних, что называется, отстали, но и к другим еще не пристали. В эпоху процветания городовых го¬ сударств мы встречаем такой класс населения в разных местах под названиями метеков или метойков (peioixoi) и другими, составленными по тому же образцу, как то: пареки (или парой- ки), энеки, катеки, синеки и эпеки, что значит вообще сожи¬ тели. В Аттике подобные свободные обыватели носили именно название метеков. Они пользовались здесь покровительством государства, но лишь при посредстве какого-либо покровите¬ ля из афинских граждан, т. е. особого патрона, называвшего¬ ся простатом. Метеки не входили в состав фил и фратрий, не могли владеть недвижимою собственностью и были лишены права вступать в браки с полноправными гражданами, что не освобождало их, однако, ни от платежа налогов, ни от несения военной службы. В несколько аналогичном положении находи¬ 124
лись в Лаконии периэки (или периойки), т. е. окружные жите¬ ли, но только здесь это были не пришельцы, а коренные жители завоеванной дорянами страны, сохранившие личную свободу и даже иногда земельные участки. Они тоже не входили в состав фил и фратрий, на которые делились спартиаты. Первоначаль¬ ный римский плебс занимал в государстве положение, близкое к тому, в каком находились афинские метеки и спартанские пе¬ риэки. Это была часть населения римского городского округа, стоявшая вне государственной организации, составлявшая про¬ сто «толпу», каково было, по-видимому, первоначальное значе¬ ние слова плебс. Это были тоже частью коренные жители стра¬ ны, например, освободившиеся клиенты, частью переселенцы, и они также пользовались личной свободой и даже могли иметь поземельную собственность, но в состав родов, курий и триб не входили и прямо считались не имеющими родовых связей. Толь¬ ко одни патриции первоначально составляли народ римский в политическом значении слова и были распределены по родам, куриям и трибам, совокупность коих составляло римское граж¬ данство. Из всего изложенного видно, что право числиться во фра¬ триях и куриях, в филах и трибах, равно как и в родах, из ко¬ торых они состояли, было привилегией только части населе¬ ния маленьких государственных территорий первоначальных античных городов. Метеки, периэки и плебеи стояли совсем вне этой родовой организации, в которой, с другой стороны, пер¬ венствующее положение занимали только знатные. Они уже господствовали в отдельных комах догородской эпохи, а следо¬ вательно, были настоящими господами тех более ранних обще¬ ственных союзов, из которых или по образцу которых возникли фратрии и филы. Городские общины в эпоху своего образования были союзами землевладельческой знати, которая давала себе правильную и даже симметричную организацию, стремясь к то¬ му, чтобы каждая составная часть, бывшая когда-то самостоя¬ тельным целым, была равносильна другой по числу своих родов. Все эти роды, сила которых заключалась в богатстве, в крепкой связи между составлявшими их семьями, в большом количестве клиентов, вели свое происхождение от героев по старшей линии и все более и более укреплялись в той мысли, что только знат¬ ное происхождение сообщает человеку настоящую доблесть 125
на войне и истинную мудрость в ведении государственных дел. Мегарский поэт Феогнид в своих стихотворных рассуждениях развил на этот счет целую теорию, в которой говорилось, что легче сделать благородного дурным человеком, чем худородно¬ го хорошим, и что как из луковицы не может вырасти роза, так от рабыни не может родиться свободное дитя. Поэмы Гомера проникнуты тем же аристократическим, сословным духом: в них действуют знатные и князья, они пелись при дворах князей и знати. Среди самой этой знати были, однако, более важные и менее важные роды. Некоторые аристократические роды особенно прослави¬ лись в истории античных городов. Таков был, например, в VII—VIвв. до Р.Х. афинский род Алкмеонидов, имена героиче¬ ских предков которого встречаются в греческой мифологии. Ал- кмеониды играли видную политическую роль в истории родного города. Как велики были их материальные средства, видно из того, что только благодаря им оказалось возможным отстроить в Дельфах великолепный храм Аполлона после пожара, разру¬ шившего прежний храм. Или вот римский род Фабиев, происхо¬ ждение которого вели от Геркулеса: вначале V в. они, например, взяли на себя одних ведение войны с соседним городом Вейями, жители которого делали нападения на римские границы и, веро¬ ятно, на пограничные земли самих Фабиев. По преданию, более трехсот членов этого рода пало в одной битве, и в живых остался лишь один мальчик, от которого и происходили все позднейшие Фабии, давшие Риму нескольких замечательных полководцев и государственных деятелей. О многочисленности членов одного и того же рода может свидетельствовать еще такой факт, что когда сабинский род Клавдиев переселился в Рим, в нем числи¬ лось три тысячи лиц под властью одного старейшины. Некоторые роды настолько выделялись по своему значению из остальной знати, что только им в лице своих старших членов принадлежало право стоять во главе отдельных общин. В сле¬ дующей главе у нас будет идти речь о древней царской власти в Греции и Риме, а пока отметим только, что в громадном боль¬ шинстве случаев эта власть находилась в наследственном обла¬ дании особенно богатых и знатных семейств, которые вели свой род от Зевса или от других богов. Соединения мелких групп в более крупные до известной степени были соединениями сто¬ 126
явших во главе их богатых и знатных родов, один из которых возвышался над другими иногда только временно, но иногда и постоянно: в последнем случае он и был царским родом. В дей¬ ствительной жизни, впрочем, наследственный скипетр далеко не всегда сохранялся в одном роде, но в ранние эпохи жизни на¬ родов историческая память бывает очень коротка, что раздвига¬ ет границы для воображения чуть не до бесконечности; в интере¬ сах же царственных родов, заодно с которым работала фантазия рапсодов, было создание длинных генеалогий царских предков, тоже царей, пока они не упирались в самого Зевса или какого- нибудь другого бога. История государств-городов античного мира открывается эпохой, когда в каждой такой общине стоял царь, бывший ее высшим правителем и судьею, ее военачальни¬ ком и ее верховным жрецом, предстателем перед богами. Мы еще увидим, что везде знатные мало-помалу уничтожили эту должность, после чего повсеместно установились правления самой знати. Другими словами, монархия уступила место ари¬ стократии, которая и стала править городами с их округами, где у отдельных богатеев были земли и подвластный им сельский люд. Но в недрах населения многих из этих государств-городов возникали новые общественные силы, которые вступали в борь¬ бу со знатью за равноправность. В иных случаях эта борьба оканчивается большим или меньшим успехом демократии, и знатность происхождения теряет свою силу. Но и в бессослов¬ ном гражданстве позднейших демократических общин остается в силе деление членов общины на богатых и бедных. На некото¬ рое время имущественный ценз делается основою политических привилегий, но и помимо этого на почве чисто экономического неравенства возникает в отдельных городах борьба богатых и бедных. Когда, например, в Риме произошло уравнение прав па¬ трициев и плебеев, из более зажиточных элементов патрициата и плебса выработалась новая знать, нобилитет, против которой стоял теперь многочисленный и сильный своею массою проле¬ тариат. Мы еще рассмотрим разные фазисы этой сословной и классовой борьбы в отдельных государствах-городах, теперь же нам следует познакомиться с самой ранней организацией в них государственной власти. 127
ГЛАВА IV Организация государственной власти в начальном периоде истории греков и римлян Князь, дума и вече.— Из истории политических терминов.— Этимология разных обозначений княжеской (царской) власти.— Царская власть в гомеровском обществе.— Совет старейшин.— Народное собрание.— Развитие аристократического начала в организации государства.— Что такое отмена царской власти у греков и римлян? — Расчленение царской власти в Афинах и в Риме.— Раздвоение царской власти в Спарте Рассматривая организацию государственной власти в первом периоде истории греков и римлян до установления аристократи¬ ческих правлений, мы везде находим три отдельные политиче¬ ские силы, действующие всегда вместе во всех важных вопро¬ сах народной жизни. Эти три политические силы — единый глава государства, совет старейшин и общее собрание всего на¬ рода. Подобного рода устройство ранних государств мы наблю¬ даем также и у древних германцев, как их описывает Тацит, и у древних славян, как о том свидетельствуют многие известия, касающиеся отдельных народов. И наша начальная летопись, и другие памятники старины говорят, например, о князе как еди¬ ном главе земли, о боярах и старцах градских, с которыми князь думал, и, наконец, о вече, или собрании народа в смысле полно¬ правных членов государства. Говоря о политической организа¬ ции германцев, Тацит замечает, что у них о делах менее важных совещаются начальники, а о делах более важных — все, т. е. и здесь были, с одной стороны, более тесный совет, с другой — общее народное собрание. Единый глава государства назывался у эллинов басилевсом (paaiA.eu<;), у римлян рексом (гех),— два слова, которые перево¬ дятся одно другим и которые у нас передаются одинаково словом царь. В русском языке для того же самого понятия существует еще другое слово король, которое применяется главным обра¬ зом к обозначению глав государств на Западе в Средние века и в Новое время, но, например, французы и немцы не делают, как мы, различия между царями у народов Древнего Востока, в чис¬ 128
ле их у евреев, и царями в ранние периоды истории Греции и Ри¬ ма, с одной стороны, и королями у западноевропейских наций, с другой, ко всем одинаково применяя один и тот же термин roi и Konig. Оба русские слова, т. е. и царь, и король — иноземно¬ го происхождения и с самого начала обозначали власть гораздо более высокого значения, чем та, какою пользовались греческие басилевсы и римские рексы. Слово царь есть стяженная форма слова цесарь, как звали римских императоров; в произноше¬ нии, взятом с греческого, это — кесарь или кайсар (хаТаар), откуда и немецкое кайзер (Kaiser), т. е. император. Равным образом и король есть не что иное, как имя Карла Великого в латинской форме Каролус (Carolus), которое тоже стало обо¬ значать власть, равную царской в более высоком ее понимании. Не забудем, что у нас называли царем византийского импера¬ тора, который тоже титуловался басилевсом, когда, однако, этот титул считался равносильным императорскому и римский термин реке, вошедший в греческий словарь (р'г^), обозначал лишь государя второго ранга вроде тех провинциальных царей, которые были вассалами Римской империи. Мы совершенно без всяких логических оснований называем то царями, то королями государей, так сказать, одного и того же ранга, а таковыми мы должны считать и греческих басилевсов, и римских рексов, и германских конунгов эпохи Великого переселения народов. Со¬ вершенно таких же, как они, правителей и вождей, стоявших во главе отдельных земель, наши предки называли князьями, и самое это слово заимствовано было у германцев: князь (или в славянском начертании кънАзь с глухим гласным звуком между согласными к и н, с носовым произношением А, как ин, при переходе еще в з звука г, сохранившегося в женской форме княгиня),— это самое слово князь есть не что иное, как герман¬ ское конунг, которое и теперь живет в немецком и английском словах, обозначающих короля — кёниг и кинг. Итак, вот равно¬ сильный русский термин для передачи понятий — басилевс, реке и конунг, но мы привыкли называть этих глав государств царями и королями и пользуемся словом князь только для обо¬ значения глав второстепенных групп, из которых складывались древние государства басилевсов, рексов и конунгов. Займемся еще немного этой политической терминологией, с которой следует освоиться получше для того, чтобы понять существо самой ранней царской-княжеской власти. От латин¬ 129
ского реке, с основой в косвенных падежах рег, произошли названия королей в романских языках, французское руа (roi) и итальянское ре (ге). Едва ли при этом совсем случайно весь¬ ма сходным же звуковым сочетанием раджа обозначаются и в Индии владетельные князья и цари: оба слова в родствен¬ ных между собою языках, кажется,— одного и того же корня, обозначающего блистать, сиять. Иное представление лежит в основе греческого термина басилевс, который толкуется в смысле воеводы, т.е. находится по своему значению в родстве с германским обозначением временных вождей вооруженного народа, именно геретога, позднее герцога, с термином, кото¬ рый римляне переводили словом дукс (dux), т. е. вождь, пол¬ ководец. Тацит различает среди германцев народности, которые управлялись королями (nationes quae regnantur), и такие, у ко¬ торых были только мелкие князья, но которые во время войны объединялись под властью одного такого дукса. Этот, скажем, воевода, геретога, и есть по своему этимологическому значению греческий басилевс. Герцог и конунг у германцев — одно и то же, с тем только различием, что власть одного была временная, власть другого — постоянная, и что, по словам Тацита, герцоги получали власть в силу храбрости, а конунги — по благород¬ ству происхождения. Царская власть у греков развилась, следовательно, из пред¬ водительства на войне. Когда жившие в соседстве одна с дру¬ гою и часто объединенные общим культом племенные общины, во главе которых стояли свои главари или князья, анакты (avaxxeq),— нуждались в общем вожде для того, чтобы отразить вражеское нашествие, или когда они сами собирались сделать нападение, из этих местных начальников и выбирался один, наиболее опытный и храбрый или знатный и влиятельный. В Аркадии и в Фессалии, которые в своем политическом развитии очень отставали от остальных частей Греции, еще в историче¬ ские времена отдельные племена, жившие каждое самостоя¬ тельною жизнью, по временам соединялись для оборонительной или наступательной войны, и тогда из племенных начальников выбирался общий вождь над всем союзным ополчением: в Фес¬ салии он назывался тагом (layoq), в Аркадии — басилевсом. Эта военная власть не была ни постоянной, ни непрерывной, но всегда доставалась кому-либо из племенных главарей. Чем более упрочивался союз, тем все более и более укреплялась царская в 130
нем власть, и в гомеровскую эпоху мы находим царей у всех тех народцев, о которых говорится в «Илиаде» и «Одиссее». Гомеровский басилевс — народный вождь или, как выража¬ ется та же мысль в поэтическом образе, пастырь народа, вместе с тем его судья и его представитель перед богами, верховный жрец всей общины. Это тройное значение предводителя на вой¬ не, высшего стража правосудия и посредника между людьми и богами, принадлежало и царям в Риме. Так определяли функ¬ ции царской власти героических времен и древние писатели. «Они,— говорит Аристотель в своей «Политике»,— предводи¬ тельствовали на войне и приносили жертвы; кроме того, решали также и тяжебные дела». «У спартанских царей,— говорит он в другом месте,— троякая обязанность: они совершают жертво¬ приношения, начальствуют на войне и творят суд и расправу». Совершенно так же говорит о царях римских греческий исто¬ рик Дионисий Галикарнасский. Такая тройная власть уже су¬ ществовала раньше, т. е. в родах и в патриархальных семьях, где старейшина или отец был и светским, и духовным главою группы, а равно и в более крупных племенных группах, имев¬ ших своих князей. Во власти царя воспроизводилась, но толь¬ ко по отношению к целому народцу, патриархальная власть родовладыки. Значение верховного жреца и происхождение из знатного рода, предком которого был какой-нибудь бог, ставили царя под особую охрану религиозной веры, а предводительство на войне, требующее сосредоточения власти и повиновения ее велениям, стало основой всех других прав басилевса. Но это от¬ нюдь не абсолютный владыка своего маленького царства: рядом с ним существуют в обществе еще другие «цари», другие князья, старшины народа, с которыми он должен принимать решения сообща, да и этим решениям, чтобы быть приведенными в ис¬ полнение, нужно еще подвергнуться одобрению всего народа. Так велось дело не только в мирное время, но и на войне, когда особенно нужна бывает единая и сильная власть, и что на на¬ родном вече царям подчас приходилось встречать оппозицию, об этом свидетельствует известный эпизод «Илиады», где по¬ вествуется, при явном несочувствии поэта, о том, как дерзкий Ферсит, вечно искавший случаев оскорблять царей, с пронзи¬ тельным криком поносил пастыря народов Агамемнона, упре¬ кая его в жадности и высокомерии. Одиссею, стоявшему на той точке зрения, что «нехорошо многовластие» и что «один должен 131
быть владыкой, один царем, тот, кому сын храброго Кроноса да¬ ровал скипетр и законы, чтобы он царствовал»,— пришлось вра¬ зумлять расходившегося Ферсита ударами своего собственного скипетра. Царь не только военный вождь, но и высший судья. Однако к нему идут судиться лишь тогда, когда приходится раз¬ бирать распри членов разных родовых и племенных групп, да и тут он выступает не один, а со старейшинами и в присутствии народа. Такой басилевс только первый между равными — сре¬ ди других владык и старейшин народа. Кроме почета и власти, он пользовался, конечно, и большим материальным достатком: ему выделяется в пользование крупное поместье, называемое теменом (xepevoq), откуда идут немалые доходы; он получает и львиную долю в общей военной добыче; время от времени ему подносятся добровольные подарки. Сын Одиссея высказывает¬ ся у Гомера прямо в том смысле, что царствовать довольно вы¬ годно: «тотчас же разбогатеет дом, да и сам человек, которому Зевс даровал власть, делается более уважаемым людьми». Впро¬ чем, кроме уважения, гомеровские цари делались предметом и других чувств. Мы уже знакомы с бранными речами Ферсита, направленными против Агамемнона, но и Ахилл называет па¬ стыря народов мироедом (5гщорбро<;). Своими средствами цари героической эпохи пользовались, чтобы иметь около себя дру¬ жину и угощать обильными яствами и питьями своих военных товарищей и советников, которые даже и именовались царски¬ ми сотрапезниками,— бытовая черта, повторяющаяся в жизни германских конунгов и славянских князей. Переходим теперь к другому политическому учреждению ранних античных государств, т. е. к совету старейшин. Старей¬ шины, или геронты (yepovxeq) — это в сущности владыки более мелких групп, которые часто тоже называются басилевсами. Царь должен был с ними совещаться и принимать решения лишь с их согласия, потому что иначе он рисковал вызвать против се¬ бя неудовольствие. Для этого он собирал геронтов на совет, и, собравшись, они составляли его думу, или буле (ро\Аг|), в засе¬ даниях которой и подавали свое мнение. Собрания происходи¬ ли в царских палатах или на площади, где стояли, образовывая собою круг, каменные сидения, так называемый фбок (босохо;), священный круг. В Риме мы тоже знаем такое собрание старей¬ шин, сенат (senatus), от слова senex, старец. В начале римской истории он состоял из родовладык (patres). 132
Когда к совещанию призывался весь народ, то из соедине¬ ния басилевса, геронтов и народа получалась агора (ауора), или народное собрание, вече. Царь, которому принадлежало право созыва, и старейшины, составлявшие его думу, занима¬ ли в народном собрании особое место, в упомянутом кругу, и руководили действиями собрания, только одобрявшего криками делавшиеся ему предложения или бывшего немым свидетелем царского суда. Во второй песне «Илиады» есть превосходное по своей реальности и живости описание такого веча, созван¬ ного Агамемноном, но основная черта этого описания — пас¬ сивность народной толпы, которую поэт сравнивает с пчелиным роем: главная роль принадлежит царям, и оппозиция Ферсита быстро подавляется Одиссеем, к немалому удовольствию всей толпы (если только не видеть в последнем указании аристо¬ кратической тенденции рапсода). Но и при такой пассивности народа царь действовал на него не путем приказания, а путем убеждения. Собрания народа происходили и в Риме, где они на¬ зывались сходками, комициями (comitia), но так как в состав гражданской общины входили только патриции, разделявшиеся на курии, то и собрания эти происходили по куриям, откуда — и самое их название куриатных комиций (comitia curiata). Конечно, римские сенат и комиции соответствуют уже тем греческим учреждениям, которые мы находим в городских об¬ щинах, но все они развились из более ранних, какие мы находим в гомеровских описаниях. Аналогию тому изображению веча, какое дает нам «Илиада», представляет собою описание герман¬ ского веча у Тацита, где мы встречаем те же черты: руководят всем делом старейшины, или князья с королем во главе, если та¬ ковой уже есть, а народ одобряет сделанные ему предложения криком и бряцанием оружия. Подводя итоги, можно сказать, что в древнейшем греческом, а вероятно, и римском устройстве мы находим сочетание монар¬ хического, аристократического и демократического начал. Из этих трех начал первое, с которым мы встречаемся и в начале городской политической общины, исчезает из организации го¬ сударственной власти, и остаются два другие начала: аристо¬ кратическое и демократическое. Мы только что сейчас видели, что народное вече играло очень жалкую роль и что все делалось советом старейшин с царем во главе. Так шло дело и после того, как знать мало-помалу устранила царскую власть и дала себе 133
новую организацию в коллегиях, какие мы находим повсемест¬ но в значении правительствующих аристократических советов и в то же время органов господства землевладельческой знати. В других местах родовая и землевладельческая знать, окружав¬ шая государей, составлявшая верхние слои его дружины, пре¬ вращалась в знать служилую, которая была лучшею опорою власти как источника перепадавших и на долю знати милостей и почестей,— так это было, например, в германских королев¬ ствах,— но в Греции быстрое развитие городского быта напра¬ вило аристократическую политику в сторону прямого захвата власти самою знатью. К сожалению, из эпохи аристократиче¬ ского правления в греческих государствах у нас нет почти ника¬ ких известий, потому что это, очевидно, было время своего рода политического прозябания, весьма понятного при существова¬ нии разрозненных общин, в которых были только крестьяне да управлявшие ими помещики. Правительственные коллегии но¬ сили название сенатов, т.е. герусий, какие мы находим в Спар¬ те, Элиде, Книде, или дум, буле, как назывался сенат в Афинах, где, кроме того, существовал еще другой, более тесный совет, известный под названием ареопага (apeioq яауо<;). Эти советы избирали и представителей исполнительной власти, поручая ее особым сановникам. Собственно говоря, тенденция аристокра¬ тических советов была дробить власть, бывшую прежде в руках одного, между многими, да и то по возможности на кратчайший срок. При такой организации высшей власти она превращалась в простой орган аристократического господства и в достояние всей знати, более или менее всем одинаково доступное. В такой перемене были и свои выгоды общего характера: происходила специализация государственных должностей, что делало веде¬ ние дел более совершенным. Но зато массе простого народа от этого не только не сделалось лучше, но положение ее прямо- таки ухудшалось, потому что, овладев всею полнотою власти, знать пользовалась этим своим положением для укрепления и расширения своего социального преобладания, унаследованно¬ го от предшествующей эпохи. Переход от монархии к аристократии в государствах Древ¬ ней Греции был не революцией, а эволюцией, т. е. в явлениях этого рода, происходивших в разных общинах, мы имеем дело не с политическими переворотами, приводившими к формаль¬ ной отмене царской власти, а с постепенными изменениями го¬ 134
сударственного строя, усиливавшими в нем аристократическое начало. Об отмене должности царя существовали у древних ле¬ гендарные сказания, имевшие своею целью объяснить эти изме¬ нения, но не заключавшие в себе исторической истины. Таково знаменитое афинское предание о царе Кодре, который своим геройским поступком спас Афины от завоевания дорянами и после которого уже никто не считался достойным быть царем. Таков же римский рассказ о том, как римляне изгнали из свое¬ го города последнего царя Тарквиния Гордого за его деспотиче¬ ское правление. В настоящее время трудно со всей точностью воспроизвести политическую эволюцию, приведшую греческие города и Рим к тому, что на современном языке можно назвать аристократическим режимом, но главные данные для суждения об общем характере этого перехода от монархии к аристократии у нас все-таки существуют. Вот как приблизительно происходило дело. В греческих горо¬ дах, образовавшихся преимущественно в X и IX столетиях, су¬ ществовала царская власть, которая была ими унаследована от предыдущего периода или, как это следует думать относительно колоний, вводилась вновь по существовавшему уже образцу. Колонии основывались своего рода дружинами, вожди которых естественно делались царями новых городских общин, сохра¬ нявших устройство своих метрополий, но и в самой Греции был период усиленного передвижения племен в поисках за землями, и именно в этот период сложилась та царская власть, которую мы находим в метрополиях: одинаковые условия приводили к одинаковым явлениям, и новые общины организовались по об¬ разцу старых. Когда отдельные племена окончательно уселись на своих местах в самой Греции, а колонии окончательно утвер¬ дили свою власть среди враждебно встретивших их туземцев, когда начался, таким образом, период мирного существования, надобность в концентрации власти в одних руках миновала, и знать стала пользоваться всеми удобными случаями для посте¬ пенного ограничения власти царей. При отсутствии правиль¬ ного порядка престолонаследия между отдельными членами правящих фамилий происходили раздоры, вносившие смуты в жизнь города и дававшие повод к вмешательству в эти фамиль¬ ные распри со стороны других знатных родов. Такая распря, на¬ пример, произошла в коринфской династии Бакхиадов, когда у несовершеннолетнего наследника отнял власть его дядя, что по¬ 135
дало повод к борьбе между двумя линиями этой фамилии. Дело кончилось тем, что в середине VII в. вместо царя,— притом, ес¬ ли верить преданию, сразу,— правителем государства сделался избираемый из всех членов рода Бакхиадов притан (яротауц), которому власть давалась только на один год. Таким образом в Коринфе установилась олигархия с династическим характером, т. е. власть царя, ограниченная годичным сроком, стала доступ¬ ной всем членам царского рода, и это была скорее фамильная сделка, чем политический переворот. Правителей с титулом притана мы встречаем и в некоторых других городах (например, в Милете), причем иногда члены состоявшей при притане ари¬ стократической думы сохраняли титул басилевсов. Кроме того, известны и другие случаи перехода власти от одного царя к це¬ лому царскому роду, который и составлял правящую олигархию города. Таковы Пенти лиды в Мити лене, Басилиды в Эфесе ит. п. Вмешательство знати в династические споры давало ей возмож¬ ность налагать на правителей, какие бы титулы они ни носили, разного рода ограничения в смысле прежде всего обязанности следовать указаниям своих аристократических дум. Раньше ца¬ ри должны были только спрашивать совета у старейшин народа, но не были обязаны подчиняться их мнению, теперь уже стала вводиться обязанность следовать мнению большинства думы. Постепенно совет знати все более и более стал заменять собою царя, пока должность его не растворилась, так сказать, в выбор¬ ной республиканской магистратуре. Следует, однако, отметить один любопытный и притом довольно распространенный факт: с отменой царской власти собственно звание царя не отменя¬ лось, и его носил один из выборных сановников республики, на котором лежали прежние жреческие обязанности басилевса. Лучше других случаев замены монархии аристократией в Греции нам известен тот, который представляется историей Афин, особенно благодаря сведениям, какие мы находим в не¬ давно (1891 г.) найденной рукописи «Афинской политии» Ари¬ стотеля, сочинения, которое считалось безвозвратно потерян¬ ным. В Афинах произошло постепенное расчленение царской власти приблизительно следующим образом. Раньше всего здесь стали избирать в помощники царю на войне особого воена¬ чальника, полемарха (яоХгрархо<;), а потом и часть других дел административного и судебного характера стали поручать осо¬ бому правителю, архонту (ap^cov), власть которого постепенно 136
и сделалась главною в государстве, так что именем правящего архонта стал обозначаться самый год его нахождения в должно¬ сти, откуда его название эпонима (enovupxx;), т. е. поименника. Таким образом, афинский басилевс имел сначала в лице поле¬ марха и архонта только помощников или советников, из кото¬ рых один мало-помалу сделался настоящим главою государства, после чего прежний глава, басилевс, занял лишь второе место, превратившись в высшего жреца афинской государственной общины. Первоначально должность этих трех архонтов, как во¬ обще называют всех трех сановников, была пожизненной, по¬ том, именно в середине VIII в., их стали избирать на десять лет, а еще позднее, в начале VII в.— только на один год, и уже в этот период истории афинского архонтата стали выбирать еще шесть фесмофетов с исключительно судебными функциями; они то¬ же стали именоваться архонтами. Таким образом власть, быв¬ шая сначала в руках одного царя, перешла к девяти сановникам, из которых, впрочем, фесмофеты составляли одну общую кол¬ легию. И первые три архонта, и эта коллегия имели различное местопребывание и пользовались властью независимо друг от друга, т. е. не составляли в совокупности своей никакого обще¬ го учреждения. Право избрания архонтов принадлежало арео¬ пагу, совету знати, который наблюдал за исполнением законов, ведая в то же время большую часть — и притом важнейших — государственных дел и собственною властью карая за наруше¬ ние порядка. Члены ареопага были пожизненными, и в состав его входили отбывшие свой срок архонты. Судя по тому, что говорится об ареопаге во вновь открытом трактате Аристотеля, именно этому аристократическому учреждению принадлежала первенствующая роль в государстве, как сенату в Риме, и архон¬ ты, выбиравшиеся ареопагом и затем входившие в его состав, были, следовательно, лишь исполнителями воли этого органа политического могущества эвпатридов. Царская власть — и за¬ менивший ее архонтат — сделалась из наследия только одного рода достоянием всех знатных фамилий афинского граждан¬ ства, и ареопаг ограничивал свой выбор именно одним кругом знатных и богатых, отдавая предпочтение среди знатных вооб¬ ще наиболее богатым, но, конечно, принимая в расчет и личные способности выбираемых исполнять те или другие функции архонтства. Было ли в Афинах в эпоху правления ареопага на¬ родное собрание, мы не знаем, но если даже и допустить, что 137
оно собиралось, то, конечно, очень редко и значения никакого не имело. Известную аналогию с этим расчленением царской власти в Афинах на несколько аристократических сановников представ¬ ляет собою история римской магистратуры, выработавшейся также путем выделения из первоначальной единой должности рекса нескольких новых должностей. Я не затрагиваю здесь вопроса о достоверности древнейшей истории Рима, когда им управляли цари, и напомню только, что в настоящее время весь царский период жизни Древнего Рима относят к доисториче¬ ским временам, о которых у нас есть только легенды. Несомнен¬ но только, что в древнейшую эпоху и в Риме были цари: отголо¬ сок царского звания сохранялся и в историческую эпоху в двух должностях, именно царя-жреца (rex sacrificulus), подобного афинскому архонту-басилевсу, и так называемого интеррек- са, т. е. междуцаря (interrex), которого выбирали в тех случаях, когда вследствие каких-либо случайностей прерывалась преем¬ ственность власти и не было таких сановников, под председа¬ тельством которых совершалось обыкновенно избрание маги¬ стратов. Сами названия обеих должностей указывают на то, что одна была остатком царской власти, другая — ее современной заменой. Царская власть была пожизненной и была гораздо об¬ ширнее, чем власть царей в Греции, но и римский реке во всех важных делах должен был совещаться с сенатом (senatus), т.е. собранием родовых старейшин, которое впоследствии, подобно афинскому ареопагу, тоже сделалось настоящим правитель¬ ствующим учреждением Рима. Сначала царя стали заменять два сановника, называвшихся консулами (consules). Этимология этого слова неясна, более же раннее их обозначение названи¬ ем преторов (praetores), т. е. «идущих впереди», указывает на их военное значение, напоминающее афинского полемарха. В раздвоении должности царя, т. е. в разделении царской власти между двумя магистратами, притом выбиравшимися только на год и подлежавшими ответственности, нельзя не видеть стрем¬ ления римского патрициата и его органа, сената, ограничить прежнюю единую, пожизненную и безответственную власть царя, но последнее звание и в Риме, как было уже упомянуто, не исчезло, так как исполнение прежних религиозных обязан¬ ностей царя было поручено особому царю-жертвоприносителю (rex sacrificulus). Эти две должности, т. е. консульство и цар¬ 138
ственное жречество, были первоначально доступны только па¬ трициям, и вся дальнейшая история консульства заключалась в выделении из него новых должностей, которые патрициат оставлял за собою, когда, уступая натиску плебеев, ему при¬ ходилось соглашаться на то, чтобы и плебеи могли выбираться на должность высших сановников государства. Ранее всего, в середине V в., от консульства были отделены должности снача¬ ла двух квесторов (quaestores), заведовавших государственной казной, а вскоре затем и двух цензоров (censores) для оценки имущества граждан, от количества которого в то время зависе¬ ла степень их участия в политических правах, как членов всей государственной общины. Когда лет через двадцать патриции были вынуждены уступить плебеям право выбираться и в кве¬ сторы, они все еще крепко держались за исключительное обла¬ дание цензурой, но лет через сто должны были и ее уступить. Собственно говоря, эта должность была выделена из консуль¬ ства, когда патриции согласились на то, чтобы сенат, вместо консулов, мог выбирать военных трибунов с консульскою вла¬ стью, к занятию каковой должности были допущены и плебеи, но когда решено было допускать плебеев и к самому консуль¬ ству, что произошло в середине IV в., то у консулов было отнято их судейское значение, и судебные обязанности консулов были поручены претору, который был как бы третьим товарищем консулов, выбирался вместе с ними и одним с ними порядком и даже заступал их место во время их отсутствия; около тридцати лет эта должность оставалась исключительно патрицианскою. Одновременно с претурой была выделена — тоже для исклю¬ чительного обладания патрициями — должность курульных эдилов (aediles curules), наблюдавших за общественными зда¬ ниями и за торговлей и распоряжавшихся публичными играми. После цензуры и претуры и эта должность сделалась доступной плебеям. Только жреческие должности особенно долго сохраня¬ лись за одними патрициями, в особенности должность царя свя¬ щенных дел; она даже так-таки и осталась чисто патрицианскою привилегией. Впрочем, гораздо раньше настоящим верховным жрецом Рима сделался главный понтифик (pontifex maximus), и звание это стало тоже доступным плебеям. В этой истории римской магистратуры обращают на себя внимание не только упорство, с каким патриции удерживали за собою некоторые привилегии, но и та постепенность, с какой 139
совершалось расчленение прежней единой власти царя. Анало¬ гичное явление мы наблюдаем и в Афинах, но как в афинском, так и в римском случае необходимо обратить внимание на по¬ степенную специализацию правительственных должностей, т.е. на дифференциацию органов государственной власти, ука¬ зывающую и на усложнение самой жизни. С фактом раздвоения царской власти, имевшего своим результатом ее ослабление, мы встречаемся и в Спарте. Как произошло это раздвоение, т. е. каким образом в Спарте одновременно стали править два царя из двух династий, Эврипонтидов и Агидов, мы не знаем; трудно даже остановиться на каком-либо издававшихся этому явлению объяснений, но нет ничего невероятного в том предположении, что должность второго царя была создана для ограничения вла¬ сти первого. Соперничество между царями дало возможность в Спарте усилиться до весьма большого значения должности эфоров, которые, как мы еще увидим, впоследствии и сделались представителями высшей государственной власти в Спарте, возвысившись до этого значения тоже, по-видимому, из более скромных помощников царей. ГЛАВА V Обычное право и религиозная санкция общественного порядка Политическое законодательство и обычное право.— Сакраль¬ ный характер древнейшего права.— Мнение Фюстель де Ку- ланжа о значении религии в жизни античной гражданской об¬ щины.— Параллелизм политической и религиозной интеграции и установление гражданской религии.— Аристократический характер древнего государственного культа.— Религиозное зна¬ чение царской власти Взаимные отношения царя, старейшин и народа в Греции и Риме, конечно, не были основаны на каком-либо политическом законодательстве. В дальнейшем изложении мы будем иметь еще немало случаев установления тех или других государствен¬ ных властей или определения взаимных между ними отноше- 140
ний путем прямого издания соответственных законов, но в на¬ чале государственной жизни везде и всегда организация власти возникает путем развития фактических отношений, и если по¬ следние мыслятся не только как существующие, но и как право¬ мерные, т. е. имеющие право на существование и на всеобщее признание, то освящаются эти фактические и более или менее общепризнанные отношения не законом в смысле изъявления воли тех, в чьих руках находится верховная власть, а обычаем, и притом обычаем с религиозной санкцией. Во всех случаях, когда мы имеем дело со взаимными отно¬ шениями людей, живущих в обществе, мы должны различать, с одной стороны, вопросы факта, с другой — вопросы права, ины¬ ми словами, сами эти фактические отношения и те нормы, под которые эти отношения подводятся, в значении правил поведе¬ ния, необходимых для поддержания известного порядка жизни. Когда эти нормы поддерживаются принудительным воздействи¬ ем со стороны существующей в обществе власти, совокупность их составляет то, что носит название права, и понятие права играет такую же роль в сфере юридической, какую играют в сфере политической понятие государства, в экономической — понятие хозяйства. Мы в общих чертах уже знаем, какой харак¬ тер имели политические и отчасти экономические отношения греков и римлян в начале их истории. Взглянем теперь на юри¬ дическую сторону их социальной эволюции, чтобы ответить на вопрос, каков был основной характер ранних юридических норм Греции и Рима. Даже в более позднюю эпоху жизни, когда общественную жизнь начинают регулировать издаваемые государственною властью законы и распоряжения, многое в этой жизни упорядо¬ чивается обычаем, и в тех случаях, когда обычаи получают зна¬ чение правил, которые столь же обязательны для исполнения, как и закон, и нарушение которых, как и нарушение закона, вызывает принудительное воздействие со стороны власти,— во всех таких случаях мы имеем дело с настоящими юридически¬ ми, а не моральными только нормами, и вся их совокупность носит название обычного права1. Было время, и время еще срав¬ нительно недавнее, когда в обычном праве видели чистейшее выражение народного убеждения о том, что справедливо и что 1 Обычное право, касающееся вопросов политической жизни, и теперь явля¬ ется действующим государственным правом Англии. 141
несправедливо, и называли это право прямым продуктом право¬ сознания народа, самого народного духа. Такой взгляд был вы¬ ражением крайней идеализации жизненных процессов, проис¬ ходящих в обществе, и прежде всего совершенно нереального представления о народе. Каждый исторический народ является перед нами расчлененным на отдельные классы и сословия с разными формулами жизни, не говоря уже о том, что и в каждом таком классе и сословии мы различаем еще индивидуальные особенности характера, темперамента и т. п.: ведь и они отра¬ жаются различным образом на побуждениях и интересах, руко¬ водящих людьми в их поступках, из которых складываются все общественные отношения. Думать, что эти отношения строятся на основах внутреннего народного убеждения, для всех одина¬ кового, всем членам общества присущего, теперь совершенно не приходится, потому что ничто существования такого обще¬ го правосознания не доказывает, и как бы ни сходились между собою члены одного и того же общества на признании тех или других норм, всегда следует предполагать, что последние возни¬ кают на почве индивидуальных действий, часто повторявшихся и становившихся предметом подражания. Из повторяемости одних и тех же поступков рождается привычка действовать в известных случаях известным образом, а отсюда уже недалеко и до общего представления о необходимости в таких-то и таких- то обстоятельствах поступать таким-то и таким-то образом. Примеру лиц, которые по той или другой причине пользуются в данной общественной среде авторитетом и влиянием, начинают следовать другие, и великая сила подражания вместе с не ме¬ нее великою силою привычки мало-помалу создает обычаи, из которых потом и извлекаются нормы поведения и отношений, составляющие в своей совокупности обычное право народа. Ввиду такого происхождения этой формы права в нем нечего, конечно, искать какой-то высшей правды, изначала вложенной в народное сознание, раз создается оно путем долговременного, непрерывного и бесконечно частого повторения поступков, в основе которых лежат разные индивидуальные интересы, стра¬ сти и воззрения, и раз, с другой стороны, чаще всего общий тон жизни задают люди сильные духом и телом, знатностью рода и богатством, сознанием своего превосходства и своей орга¬ низацией на счет слабых, приниженных и разрозненных. Им, конечно, нужно было и оправдывать свое господство ссылками 142
на какие-либо общие и идеальные принципы, которые были бы понятны и имели силу и для подвластных. Как ни расходились между собою члены первоначальных государственных общин в своих практических принципах, теоретически в миросозерца¬ нии их не могло быть никаких различий, и как господа, так и рабы, как знатные, так и простолюдины, в сущности, стояли на одной почве мифического миросозерцания, заключавшего в се¬ бе и религию, и философию, и мораль, и право ранних ступеней культурной эволюции. Отсюда сакральный характер древнейшего права. Умствен¬ ное состояние всех членов наиболее ранних обществ таково, что все как в природе, так и в жизни человека приписывается непосредственному вмешательству богов, сопротивляться воле которых — дело совершенно напрасное и не только бессмыс¬ ленное, но и опасное. При таком умственном состоянии и таком настроении чувства и воли и общепринятый обычай естествен¬ но рассматривался как установленный богами, как соответству¬ ющий высшей воле, как заключающий в себе самую настоящую правду. Боги карают за нарушение их повелений, и в поэме Ге¬ сиода «Труды и дни» есть одно место, в котором олицетворен¬ ная Правда, Дике (Д(хп> слово, первое значение которого есть «обычай») просит Зевса защитить ее от обид, чинимых ей смерт¬ ными. Обязанность защищать ее среди смертных Зевс передал вместе со скипетром, как символом власти, царям, и они явля¬ ются, таким образом, высшими блюстителями обычаев и всего основанного на них порядка жизни. Боги, действительно, регу¬ лируют общественную жизнь, потому что всякая власть в конце концов покоится на общем ее признании над собою со стороны людей, а люди в политеистическом обществе именно и призна¬ вали над собою такую власть богов. В обществе довольно рано должны были выделиться особые знатоки обычаев и велений бо¬ гов, и в самом деле первыми юристами в Риме были жрецы, из¬ вестные под названием понтификов. Недаром и первую попытку собрать и изложить обычное право Рима сделал, в середине III в. до Р. X., главный понтифик Тиберий Корунканий. В таком пони¬ мании право было частью религии, и римские понтифики охра¬ няли священную тайну своих юридических познаний от глаз непосвященной толпы. Это сакральное право (jus sacrum) было страшно консервативно и отличалось крайним формализмом, что объясняется его связью с религией, но, с другой стороны, 143
понтифики выступали и в роли защитников патрицианских ин¬ тересов, так как сами первоначально принадлежали к высшему сословию граждан. Другими словами, обычное право, искавшее свою санкцию в религии, в свою очередь само брало под охрану тот аристократический уклад жизни, который характеризует ранние периоды греческой и римской истории. Итак, обычное право ставило данный общественный поря¬ док под охрану религии, и в этом заключалась исконная связь религии с политикой и правом древнейшего периода греческой и римской истории. Связь эта была так велика, так всеобъем¬ люща и сильна, что несомненное существование ее дало повод к возникновению теории, по которой все политические учреж¬ дения и все частное право древних основываются только на их религиозных верованиях. Такую именно теорию развил в сво¬ ем сочинении «Гражданская община античного мира» (La cite antique) замечательный французский историк второй половины XIX в. Фюстель де Куланж (1830—1889). Точка зрения Фю- стель де Куланжа — частное применение общего положения, по которому общественный быт народа покоится на понятиях человеческого ума, т. е. это — идеологическая точка зрения, диаметральную противоположность которой составляет учение экономического материализма, стремящееся выводить даже всю духовную культуру народа вместе с другими «надстройка¬ ми» из экономического «фундамента» общественной жизни. Обе точки зрения односторонни, но всякая односторонность есть лишь преувеличение верной мысли, распространение ее на все факты, когда ею объясняются лишь некоторые, стремление подогнать под один принцип то, что требует для своего объяс¬ нения принятия в расчет и других начал. В предыдущем изло¬ жении мы держались только фактических отношений, стараясь указать и на их экономическую основу в натуральном хозяйстве древнейшей эпохи, в образовании на его почве и в его формах землевладельческой знати, в экономическом закрепощении ею безземельного или малоземельного люда, но обычное право той эпохи выросло не только из этих фактических отношений с их экономической (впрочем, не одной экономической) основой, но и из миросозерцания эпохи, освещавшего со своеобразной точки зрения вопросы индивидуальной и социальной жизни, во¬ просы о загробном существовании людей, о связи живущих на земле людей с их отошедшими в иной мир предками, о вытека¬ 144
ющих отсюда обязанностях живых по отношению к умершим и т. п., наконец, вопросы, касающиеся того, что требуется богами от людей во взаимных отношениях между последними и ими, богами. Фюстель де Куланж необычайно ярко осветил эту сто¬ рону истории античного мира, и в этом заключается его немало¬ важная заслуга перед наукой, но он увлекся и стал объяснять исключительно религиозными представлениями древних все их порядки, весь их гражданский быт. Он именно выводит из куль¬ та предков и домашнего очага возникновение собственности и семьи, сословных различий и организации государственной власти, выводит из одного принципа и мелкие подробности обы¬ денной жизни, и крупные события в истории целых общин, т. е. объясняет прямо из религиозных верований то, что, имея само¬ стоятельное происхождение вне каких бы то ни было представ¬ лений о загробном мире и о богах, тем не менее действительно получило религиозную окраску, а в иных случаях не только с внешней стороны приобрело характер религиозного учрежде¬ ния, но и внутри глубоко прониклось религиозными началами и срослось с известными верованиями в одно неразрывное целое. И частное, и публичное право древних, все их обычаи и ранние законы, как гражданские, так и уголовные, весь повседневный быт семьи со всеми важными событиями, в ней происходивши¬ ми, а также и вся жизнь гражданской общины — все это было тесно связано с религией, которая санкционировала не только фактические отношения, существовавшие в обществе, но и при¬ тязания тех, которым хотелось закрепить эти отношения как по¬ рядок, установленный самими богами. Особого внимания в интересах надлежащего понимания рассмотренных нами отношений заслуживают мысли Фю¬ стель де Куланжа, во-первых, о религиозной стороне жизни родов, фратрий или курий, фил или триб, из которых сложи¬ лись государства-города, и самих этих государств-городов; во- вторых, об аристократическом характере первоначальных ре¬ лигиозных культов в таких гражданских общинах и, наконец, о религиозном характере царской власти, в них существовавшей до установления аристократических правлений. Как у разных других народов, так и у греков с римлянами бы¬ ло развито почитание душ умерших, или культ предков. Отдель¬ ные семьи и целые роды, ведшие свое происхождение от одного предка, должны были поминать своих покойников, приносить 145
им жертвы и делать им возлияния, так как и в загробной жизни люди нуждались, по грубым верованиям первобытной эпохи, в пище и питье. Умершие предки являлись богами-покровителями того или другого дома, той или другой семьи. Эти обожествлен¬ ные человеческие души, называвшиеся у греков демонами или героями, у римлян ларами, манами, гениями, были богами чисто домашней религии, в обрядах которой могли участвовать только члены семьи или сродичи, а средоточием этого культа предков был домашний очаг, на котором должен был постоянно гореть огонь и который сам был предметом религиозного почи¬ тания, так что культ предков был тесно связан с культом свя¬ щенного огня на домашнем очаге. Обычай поддерживать этот огонь, конечно, ведет свое начало из тех времен, когда добыва¬ ние огня было крайне затруднительно и потому существовала прямая необходимость сохранять на очаге по крайней мере горя¬ чие уголья, так называемый «жар», от которого можно было по¬ средством вздувания получить и пламя. Самый очаг с возжжен- ным на нем огнем был тоже обоготворен под именем Гестии у греков и Весты у римлян (это — одно и то же слово), и сами домашние боги по имени этого огнища назывались эфестиями (от 87П и еста). Поклонение домашним богам греки передавали глаголом 7roipid^8iv, что значит отечить; римляне — глаголом parentare, родительничать, и сами эти боги считались сродича- ми тех, которые совершали перед домашним очагом религиоз¬ ные обряды. Поэтому каждая семья и каждый род представляли из себя небольшие религиозные общины, т. е. маленькие обще¬ ства людей, связанных между собою не только кровными узами родства, но и духовными узами общей веры, общего богослуже¬ ния. Все важные события в семейной жизни, рождение нового ребенка или усыновление чужого человека, выделение из семьи кого-либо из ее членов, вступление ее членов в брак, смертные случаи и т.п.— все это сопровождалось религиозными обряда¬ ми, которые, как жрецом, отправлялись отцом семьи, вообще хозяином дома, заступавшим отца, старшим членом семьи. От¬ цовская власть (patria potestas), получившая особое развитие в Риме, имела религиозное значение: домовладыка, он же и се¬ мейный жрец, был посредником между живыми и умершими, между людьми и богами, блюстителем священных обрядов и юридических обычаев, исполнителем воли отошедших в другую жизнь «отцов», от них получавшим и свое право властвовать над 146
другими членами семьи. Такая же религия со своими особыми обрядами и своими жрецами существовала и у отдельных родов, а затем и те союзы, которые носили названия фратрий-курий и фил-триб, тоже имели своих богов-покровителей, в честь кото¬ рых совершенно так же устраивались празднества и соверша¬ лись разные обряды. Подобным образом и каждая гражданская община имела свою религию, т. е. была не только политическим, но и религиозным целым, в одно и то же время и государством, и церковью, упо¬ требляя христианский термин. У каждого государства-города были свои городские боги (0soi 7го Xieiq), свои общественные пенаты (penates publici): это были боги-покровители, герои- основатели, т. е. как бы родоначальники гражданских общин, и в каждом городе у них был алтарь, помещавшийся в особом здании, которое греки называли пританеем (upmavsiov), а римляне — храмом Весты. Этот городской очаг со священным огнем на нем был лишь воспроизведением очага домашнего: как отдельные семьи, так и отдельные государства-города выбирали себе богов-покровителей среди богов природы, и хотя божества, носившие одно и то же имя, встречались у разных семейств и в разных городах, в них видели, однако, только соименные, на деле разные существа, не одного и того же бога, не одну и ту же богиню. Афинская Афина и Афина спартанская были две раз¬ ные Афины, и римская Юнона не была Юноной вейентинской, так что когда римский диктатор Камилл осаждал Вейи, то про¬ сил жившую в этом городе Юнону перейти на сторону римлян, а когда город был взят, то его Юнона была переселена в Рим, и в нем было после того две Юноны. Гражданская религия была столь же исключительна, как и домашняя, т. е. и покровитель¬ ство богов, и участие в культе существовали лишь для своих, для членов семьи или общины, посторонние же своим присутствием могли только осквернить святое место. Одним из обрядов этой религии были священные трапезы, имеющие свой первообраз в священных трапезах членов семьи, к которым привлекались и покойные предки. Кроме общих, так сказать, всенародных пи¬ ров в известные дни, в иных местах Греции особые, избранные люди от лица целой общины ежедневно столовались в пританее, где стоял городской алтарь и поддерживался на нем священный огонь. При всех важных случаях в жизни гражданской общины совершались религиозные обряды, была ли то перепись населе¬ 147
ния или народное собрание, заседание старейшин или судебное разбирательство, а также, наконец, отправление в поход или возвращение с войны. Сравнивая гражданскую религию с домашней, мы видим, что первая сформировалась по образцу второй. Это — раз. Во- вторых, мы видим еще, что политическая интеграция сопрово¬ ждалась также интеграцией религиозной, которая продолжа¬ лась и впоследствии, когда, например, два государства-города вступали между собою в союз, в число условий которого стави¬ лось и религиозное общение в форме взаимного участия в рели¬ гиозных праздниках чужого города. Религиозные союзы иногда даже предшествовали политическим еще в догородскую эпоху, о чем свидетельствуют случаи содержания соседними поселения¬ ми общих храмов и устройства общих празднеств. Очень может быть, что в иных случаях религиозное общение вело к общению политическому, а в иных случаях дело происходило наоборот, но общее правило — то, что политическая интеграция шла рука об руку с интеграцией религиозной. Государство-город — это не только политическое, но и религиозное целое, такое целое, в котором воедино сливаются между собою учреждения государ¬ ственного и церковного характера, и принудительное властво¬ вание, дающее государственную санкцию обычному праву, само получает санкцию в религии. Нераздельность политического и религиозного начал в жиз¬ ни государства-города в эпоху его возникновения, при социаль¬ ном и политическом господстве знати, не могла не отразиться и на гражданской религии, которая сама принимает аристокра¬ тический оттенок. Господство знати само имело религиозную санкцию или, говоря вернее, знать стремилась оправдать свое господство религией и сделать из религии орудие своего пре¬ обладания и в дальнейшем. Родовладыки, старейшины, князья были не только распорядителями в делах войны и мира, но и в священнодейственных обрядах, сопровождавших все важные события в жизни подвластных общин. С распадением социаль¬ ного равенства распалось и равенство религиозное, и правильно организованная домашняя религия с выработанным традицион¬ ным культом сделалась привилегией более знатных семейств, около которых группировались феты и клиенты и весь другой подобный люд. В первоначальном Риме лишь одни патриции со своими клиентами входили в состав родов, курий, триб и на¬ 148
конец государственной оощины, и одни они имели семейную организацию, предписанную, так сказать, религиозным обыч¬ ным правом. С точки зрения патрициев, плебеи были людьми безродными, без правильного брака, без семейного культа, и между патрициатом и плебсом не было ни религиозного обще¬ ния, ни установления родственных отношений посредством браков. Мы видели, как складывалась чисто аристократическая идеология, доказывавшая превосходство благородного проис¬ хождения над подлым. Знатные были ближе к богам, к героям- родоначальникам и лучше знали тайны религии и обрядовую сторону культа, и между знатными были еще особые, так ска¬ зать, чисто жреческие фамилии, которые обладали на наслед¬ ственном праве привилегией отправления известных культов, не говоря уже о том, что, занимая разные общественные долж¬ ности, они одни являлись и в роли публичных жрецов. Все это отдавало общественное богослужение в руки знати, так что к экономическим и политическим основам их власти, к их богат¬ ству и к их организации присоединялась еще основа морально¬ религиозная, дававшая знати возможность властвовать и над умами. К домашней религии эвпатридов-патрициев были при¬ общены в качестве слуг и клиентов незаконнорожденные, воль¬ ноотпущенники, пришельцы и всякий иной бездомный и безрод¬ ный люд, и все они, пользуясь покровительством религиозного обычного права, находились под опекою той или другой знат¬ ной семьи, которая в их глазах и была истинною собственницей культа. С другой стороны, некоторые семьи обладали культами, выходившими за пределы домашней религии. Например, элев- синская Деметра была частным божеством рода Эвмолпидов, и сама Афина, богиня афинского Акрополя, принадлежала ро¬ ду Бутадов. Подобные случаи известны и из римской истории. Быть может, тот или другой домашний культ приобретал и пу¬ бличное значение, когда люди видели, как приумножается до¬ статок какой-либо семьи, которая чтила известное божество. В конце концов религия срасталась с сословным строем общества, освящая привилегии знати и служа ей в деле сохранения этих привилегий. Знатные роды по той же причине были хранителя¬ ми обычного права, державшегося в сознании общества тоже на религии. Религиозные обряды и юридические обычаи перепле¬ тались и сливались между собою, и знатоками тех и других бы¬ ли только эвпатриды и патриции, что в свою очередь не могло не 149
отразиться на содержании обычного права и всего морального миросозерцания общины. Как в семье должность жреца домашней религии исполнял отец, так в государственной общине верховным жрецом был царь. О том, что цари были и жрецами, ведавшими всенародные жертвоприношения граждан общины, существует масса свиде¬ тельств у древних писателей, из чего, однако, не следует, чтобы, как это думает Фюстель де Куланж, культ всенародного огни¬ ща был в самом деле источником сана и власти царя и чтобы важнейшею обязанностью царя было совершать религиозные обряды. Выводить царскую власть из жречества едва ли есть основания, но несомненно одно, а именно то, что в лице царя соединялось главенство светское и духовное. Царская власть во всем ее составе была богоустановленной. В «Илиаде» Зевс передает царю со скипетром, как символом его власти, и самое право (п|дт|) требовать по отношению к себе повиновения и по¬ чтения. Цари пользуются особым покровительством Зевса. Они Sioxpecpm; и Sioyeveq, что значит вскормленные, рожденные Зев¬ сом. Это религиозное значение царской власти было так велико, что когда знать превратила ее в избирательную республикан¬ скую магистратуру, то все-таки считалось невозможным обхо¬ диться без царя, как привычного посредника между общиной и богами. Таково значение афинского архонта-басилевса, римско¬ го царя священных дел и т. п. Интересно, что в некоторых горо¬ дах право на занятие такой должности хранилось в течение ве¬ ков в одном и том же роде, ведшем происхождение от прежних царей. Так было даже во времена Римской империи, т. е. через семь-восемь столетий, в Эфесе, в Массалии, в Феспиях. Итак, в начале греческой и римской истории весь граждан¬ ский оборот и весь политический быт держались на обычном праве и религии. Мы еще увидим, как в эти сложившиеся в глубокой древности отношения стали проникать новые начала, и между прочим эти отношения стало регулировать законода¬ тельство, имевшее свой источник не в велении богов, а в воле самих людей. 150
ГЛАВА VI Начало торгово-промышленного развития античных народов Переход греков к торговле, промышленности и денежному хо¬ зяйству.— Вопрос о применении формул развития к действи¬ тельной истории.— Противоположные взгляды Бюхера и Эдуар¬ да Мейера на экономическое развитие Древнего мира.— Речные и морские цивилизации.— Образование новых общественных классов в Греции.— Торговые и промышленные центры гре¬ ков.— Начало денежного хозяйства.— Замечание об экономи¬ ческой истории Рима В ряду новых начал, которые стали проникать в жизнь античных государств-городов и изменять в них внутренние, социально-политические отношения, первое место принадле¬ жит торговле и обрабатывающей промышленности, находив¬ шихся у греков в зачаточном состоянии в эпоху гомеровских поэм. Мы видели, что в эту эпоху экономический быт Греции может быть определен понятиями земледелия, соединенного со скотоводством, и натурального хозяйства, при котором продук¬ ты земледелия и скотоводства на месте своего производства и потреблялись. Теперь мы должны перейти к рассмотрению того периода, когда греческие города сделались центрами торговли и обрабатывающей промышленности и в них стало развиваться денежное хозяйство. Прежде нежели, однако, мы остановимся на относящихся к этому явлению фактах, нам необходимо кос¬ нуться более общих вопросов о сущности экономического раз¬ вития, отвлеченно взятого, и о характере экономического раз¬ вития Древнего мира, взятого в его целом. В последние годы по вопросу об экономическом развитии античного мира были высказаны два различных взгляда, из которых у каждого нашлись солидные защитники, хорошо зна¬ комые с классической древностью. Все различие между этими взглядами сводится к тому, как смотреть на историческое отно¬ шение, существующее между так называемою древностью и так называемыми Средними веками, а именно, следует ли видеть в древности и Средних веках две стадии одного и того же, единого развития, или же нужно дело представлять таким образом, что 151
древность прошла разные стадии развития, которые потом сно¬ ва с самого начала были пережиты Средними веками и последо¬ вавшим за ними Новым временем. Первая из этих точек зрения требует признания за Средними веками (и Новым временем, их продолжающим) значения лишь простого продолжения древ¬ ности, вторая точка зрения, наоборот, приводит к той мысли, что в средневековой (и новой) истории мы видим перед собою не что иное, как повторение того же самого процесса, какой совершался уже в древности. Выражаясь еще общее, мы можем сказать, что и первом случае известная формула развития,— в данном случае экономического, но вообще и всякого другого,— прилагается к всемирно-историческому процессу, взятому в его целом, во втором — только к истории отдельных обществ. Чтобы яснее представить разницу, существующую между обоими взглядами, я приведу пример из неэкономической об¬ ласти, тем более что он нам пригодится впоследствии, когда нам придется коснуться развития в Древнем мире философской мысли в вопросах морали, права и политики. Французский мыслитель первой половины XIX в. Огюст Конт (1798—1857), родоначальник позитивной философии и социологии, видел основной закон истории в созданной им фор¬ муле умственного развития человечества. По этой формуле, человеческий ум сначала объясняет себе явления природы не¬ посредственным действием в них особых сверхъестественных деятелей, потом заменяет представления об этих деятелях от¬ влеченными понятиями о некоторых общих сущностях, лежа¬ щих в основе явлений, и только впоследствии, оставляя оба эти способа объяснения явлений природы, приходит к познанию действительных законов природы, т. е. постоянной фактической связи наблюдаемых явлений. Этим трем способам, имеющим значение трех стадий или фазисов в развитии миросозерцания, Конт дает названия теологического, метафизического и пози¬ тивного, в свою очередь подразделяя теологическую стадию на стадии фетишизма, политеизма и монотеизма: фетишизм заключался в признании всех предметов одушевленными, в по¬ литеизме мы имеем дело с определенным количеством богов, за¬ правляющих известными категориями явлений, и наконец моно¬ теизм устраняет это множество для подчинения мира единому Божеству. Здесь не место входить в обсуждение этой формулы для установления оговорок, с которыми она может быть вообще 152
принята, и весь вопрос в том, как это замечательное обобщение Огюста Конта должно быть прилагаемо к действительной исто¬ рии миросозерцаний. Сам Конт применил ее к целому всемирно- исторического развития, записав, так сказать, всю древность в теологический и притом специально политеистический фазис развития, как будто в ней не было метафизики, да и какой еще метафизики, и как будто не древние же положили начало и чисто научному знанию. Вот и возникает вопрос, не следова¬ ло ли бы прилагать эту формулу Конта не к целому всемирно- исторического процесса, а к истории отдельных народов. Тогда мы и увидели бы, что проследить переходы от теологического миросозерцания к метафизическому и от этого последнего к позитивному есть полная возможность в одной древности, це¬ ликом занесенной Контом в политеистический фазис, и что в Средние века и Новое время этот процесс движения человече¬ ской мысли по трем стадиям опять повторился в наиболее суще¬ ственных своих чертах. Конечно, в Средние века и Новое время мысль европейских народов развивалась на основах, созданных греками и римлянами, и в этом отношении была как бы только продолжением начатого раньше, но в начале своего развития новые народы стояли ведь на той же ступени, на какой были и древние в начале своей истории, и новым народам поэтому в сущности приходилось повторить то, что древними в свое время было проделано, хотя повторение это, разумеется, совершалось уже при новых, более сложных условиях. То же самое рассуждение мы имеем право применить и к экономическому развитию и спросить, продолжает ли только средневековая и новая Европа экономическое развитие Древне¬ го мира или последний уже прошел известные стадии, которые потом были повторены,— конечно, в больших размерах и с бо¬ лее глубокими результатами,— миром средневековой и новой Европы. По этому-то вопросу, как сказано было выше, и возник в последние годы ученый спор в исторической литературе. Главными представителями двух противоположных ответов на только что поставленный вопрос о том, продолжает или по¬ вторяет средневековая и новая Европа классическую древность в своем экономическом развитии, являются два современных немецких ученых, экономист Карл Бюхер и историк Эдуард Мейер. Первый из них создал новую формулу экономического развития, которую сам и применил к древности, Средним векам 153
и Новому времени, как к отдельным моментам этого развития; но его историческое построение, основанное на этой формуле, было встречено целым рядом возражений со стороны других ученых и особенно со стороны Эдуарда Мейера, автора одной из лучших в настоящее время общих историй Древнего мира. Бю- хер высказал свои взгляды в сочинении «Происхождение народ¬ ного хозяйства», Э. Мейер разобрал их в брошюре «Экономиче¬ ское развитие Древнего мира»; оба эти сочинения существуют в русском переводе. У нас на сторону Бюхера стал проф. Гревс в своих «Очерках истории римского землевладения», впрочем, с целым рядом оговорок и между ними с указанием на то, что сво¬ ей защиты взглядов Бюхера он не распространяет на Древний Восток и Грецию1. В чем же заключается теоретическая формула Бюхера, пра¬ вильности которой, как именно отвлеченной схемы, не отрица¬ ют и те, которые нападают на историческое построение этого ученого, т. е. на применение его основной идеи к истолкованию конкретной действительности? Бюхер исходит из самых основных понятий политической экономии, из понятий производства и потребления, ставя эти два понятия в известное отношение между собою, как началь¬ ного и конечного моментов, между которыми путь, проходимый хозяйственными благами, может иметь разную длину и быть менее или более сложным. Экономическое развитие именно и состоит в постепенном удлинении пути, который проходится хозяйственными благами от их производителей к их потребите¬ лям. Сначала продукты производства потреблялись самими же производителями, т. е. в сущности никакого путешествия хозяй¬ ственные блага не совершали, но с развитием экономического быта продукты стали потребляться не теми людьми, которые их произвели, и между производителями и потребителями образо¬ вался более или менее длинный путь, которому соответствует экономическое понятие обмена. По мере развития экономиче¬ ского быта длина пути, проходимого хозяйственными благами от исходного момента (производства) до конечного (потребле¬ ния), должна была постепенно увеличиваться, и сам характер движения по этому пути (т. е. обмена) — усложняться, начи¬ 1 Наше отношение ко всему этому спору и, в частности, к защите проф. Г рев- сом взглядов Бюхера см. в статье нашей о книге проф. Гревса в №№ 11 и 12 «Русского богатства» за 1900 г. 154
ная с простейшей формы обмена (вещи на вещь) и кончая очень сложным торговым обращением товаров и чисто денежными операциями. С этой точки зрения Бюхер и различает три стадии экономической эволюции: ступень замкнутого, самодовлеюще¬ го домашнего хозяйства, ступень городского хозяйства и сту¬ пень хозяйства народного. Эту формулу Бюхера очень удобно применять к экономическому развитию отдельных стран, в ко¬ торых сначала действительно в каждом «доме» производится то, что им же и потребляется, потом возникает более сложная си¬ стема местных обменов с «городскими» центрами, пока в общую хозяйственную жизнь путем развития внутренней торговли в целой стране не втягивается весь «народ». Дело, однако, в том, что эту свою общую формулу, имеющую, в сущности, значение социологического закона, по которому экономическое развитие совершается в каждой отдельной стране, Бюхер приложил ко всему ходу истории передовой части человечества, т.е. из зако¬ на повторяющихся явлений он сделал нечто вроде плана од¬ нажды только совершившегося развития. В самом деле Бю¬ хер применил свой закон экономического развития совершенно так же, как это сделал Конт по отношению к своему закону трех фазисов умственной эволюции. Именно у него вся древняя и значительная часть средневековой истории (до конца первого тысячелетия по Р. X.) зачислены в период домашнего хозяйства, конец Средних веков и отчасти начало Нового времени отнесе¬ ны к фазису хозяйства городского, и только последние столе¬ тия признаны находящимися на ступени народного хозяйства, словно в древности существовал только «дом», сменившийся в Средние века «городом», который в Новое время уступил место «нации-государству». Прибавлю, что под понятие «дома», или «ойкоса» (греческое о(ко<; и значит «дом») подводится в данном случае и большое барское хозяйство, а также феодальное поме¬ стье, о чем у нас речь будет идти в своем месте. Вот эту-то исто¬ рическую конструкцию и подвергли своей критике в последние годы некоторые ученые, и в их числе Эдуард Мейер. С точки зрения Бюхера, говорит этот ученый, «существова¬ ние правильного экономического расчленения общества с раз¬ витыми сношениями и живым обменом продуктов между всем населением, существование постоянной торговли и торгового класса, как посредника между производством и потреблени¬ ем, совершенно отрицается для всей древности, большей части 155
Средневековья». Действительно, Бюхер принимает «замкнутое домашнее хозяйство» как «чистое производство на себя», как «хозяйство без обмена», потому что здесь «весь хозяйствен¬ ный оборот, от производства до потребления, совершается в замкнутом кругу дома (семьи, рода)», и «каждый продукт про¬ ходит весь путь своего образования — от получения сырого материала до того момента, когда он делается годным для упо¬ требления,— в одном и том же хозяйстве и без промежуточных ступеней поступает в потребление». Правда, Бюхер находит в древности зачатки и второй ступени, т. е. хозяйства городского, которое характеризуется как «прямой обмен» или «непосред¬ ственное поступление продуктов из производящего хозяйства в потребляющее», но, по его мнению, дальше зачатков городского хозяйства древность и не пошла, о народном же хозяйстве в бю- херовском понимании термина и речи для древней истории быть не может. Возражая Бюхеру и его сторонникам, Э. Мейер указывает на то, что «история народов, живущих у Средиземного моря, пред¬ ставляет два параллельных периода, что с падением Древнего мира развитие начинается сызнова и что оно снова возвраща¬ ется к тем первым ступеням, которые уже давно были пройде¬ ны». Западноевропейскому, т. е. позднейшему, Средневековью у Э. Мейера соответствует средневековье греческое, причем этому слову придается не хронологическое, а бытовое значе¬ ние: греческое средневековье — это «эпоха владычества ари¬ стократии, рыцарских подвигов и героической песни, когда зем¬ левладение со скотоводством и земледелием достигло полного развития». С этим бытом мы уже познакомились, и для данной эпохи, действительно, может идти речь о замкнутых хозяйствах маленьких общественных групп, хотя и тогда дело, само собою разумеется, без обмена, без торговли вполне не обходилось. С VIII в. до Р. X. начинается быстрое развитие греческой тор¬ говли на берегах Средиземного моря с Мраморным, Черным и Азовским, когда греки приступают к колонизации этих берегов и основывают на них множество новых государств городового типа. Предшественниками греков на этом обширном простран¬ стве были финикийцы, которые явились торговыми посредника¬ ми между народами, жившими вокруг Средиземного моря. Пер¬ вые цивилизации зародились в долинах больших рек, каковы, например, Нил и Тигр с Евфратом, и финикийцы ранее других 156
народов стали пользоваться морскими сообщениями для отда¬ ленных путешествий с завоевательными, колонизационными и торговыми целями. Положение Греции с ее развитою береговою линией,— особенно в восточной части, обращенной к странам древнейшей культуры на земном море,— было необычайно бла¬ гоприятно для развития морских сношений, и мало-помалу гре¬ ки пошли по следам финикийцев, всесветных торговцев древ¬ нейшего периода, которые понемногу из посредников между самыми отдаленными странами превратились и в самостоятель¬ ных производителей разного рода товаров, находивших сбыт в самых отдаленных странах. По образцам, заимствованным у других народов, финикийцы завели у себя довольно разнообраз¬ ную промышленность для вывоза, приспособляясь при этом ко вкусам тех народов, для которых они производили те или дру¬ гие продукты. Изделия из глины, стекла, бронзы и драгоценных металлов, окрашенные в яркие цвета ткани, даже идолы — вот чем нагружали финикийские купцы свои корабли, развозившие эти товары по берегам Азии, Африки и Европы, где у финикий¬ цев были свои фактории и откуда эти товары по водным и сухим путям распространялись и в глубь всех трех материков. У фи¬ никийцев, как в их стране на сирийском берегу Средиземного моря, так и в главной их колонии на северном берегу Африки, развились государства-города вроде Сидона, Тира, Карфагена, все значение которых основывалось на торговле и промышлен¬ ности. Греки, страна которых во многих отношениях напоминала Финикию, пошли по следам финикийцев и покрыли своими ко¬ лониями еще более длинную береговую линию. Достаточно ска¬ зать, что греческие колонии были и в теперешнем Закавказье, у устьев Дона, в Крыму, и в Северной Африке между Египтом и владениями Карфагена, и на юге Италии с Сицилией, и на юго- восточном берегу Испании. В середине VII в. греки появились и в Египте, где во второй половине следующего столетия они даже основали свой собственный торговый город Навкратис. В торговый оборот греков были, таким образом, втянуты и старые культурные страны на Востоке, и италийские народы, которым суждено было объединиться под властью Рима, и разные дру¬ гие племена, продолжавшие оставаться на сравнительно низких ступенях развития, каковы скифы, жившие в теперешней юж¬ ной России, или фракийцы, занимавшие обширную страну на 157
севере Балканского полуострова. Между городами самой Гре¬ ции и колониями поддерживались постоянные сношения — по¬ литические и торговые, а вместе с тем и культурные, и подобно финикийцам греки сделались торговыми посредниками между всеми странами, окружавшими Средиземное море с его развет¬ влениями, и сами стали готовить товары на весь этот огромный рынок. Теснота страны, скудность почвы, близость моря при увеличении народонаселения толкали греков на эти новые пу¬ ти, и мало-помалу настоящим историческим поприщем греков сделались берега и острова той части Средиземного моря, кото¬ рая заключена между восточными берегами Греции и западны¬ ми Малой Азии в одном направлении, а в другом — между бере¬ гами Македонии и Фракии и островом Крит. Что у греков очень рано начались торговые сношения с Востоком, это доказывается между прочим новейшими исследованиями и археологическими раскопками, пока сами греки не превратились во вторую после финикийцев торговую и промышленную нацию Древнего мира. Образование в VI в. до Р. X. громадной персидской монархии, простиравшейся от восточных берегов Средиземного моря до бассейна Инда, содействовало развитию караванной торговли в Азии, и так как в состав этой державы входили греческие коло¬ нии в Малой Азии, то и это объединение многих стран и народов под властью персидского царя немало способствовало оживле¬ нию греческой торговли. Малоазиатские колонии поддержива¬ ли деятельные торговые сношения с ближайшими своими сосе¬ дями: лидийцами,ликийцами,карийцами. Раз часть греческой нации, именно прибрежные греки бы¬ ли втянуты в торговый оборот между разными странами, нача¬ тый в те еще времена, когда сами греки жили исключительно земледелием и скотоводством,— в прежнем социальном быту Греции должны были произойти важные перемены. Богатство стало теперь заключаться не в одних землях да стадах, но и в торговых и промышленных предприятиях, и в греческом про¬ стонародье образовались новые рабочие классы, занятые вы¬ делкой и перевозкой товаров, ремесленники и матросы. Города весьма естественно сделались центрами торговой и промышлен¬ ной деятельности, которая стала вносить элементы разложения в старый исключительно сельскохозяйственный быт. Рядом с землевладельцами и земледельцами образовались классы про¬ мышленных и торговых предпринимателей и рабочих, которые 158
по самому роду своих занятий были, так сказать, специально городскими классами. Греция тоже после своих «помещиков» и «крестьян» имела свою крупную и мелкую «буржуазию», свой рабочий «пролетариат». Как и в средневековой и новой Европе, так и в Греции на этот процесс социальной дифференциации потребовалось немало времени: процесс был, конечно, мед¬ ленный, постепенный, не повсеместный, не одинаково глубоко захватывавший все местности и неодинаково разрушавший в разных местах старые устои прежнего натурального хозяйства. Политические и культурные результаты этого возникновения и развития новых торгово-промышленных классов стали также сказываться лишь исподволь, но во всяком случае для многих частей Греции началась совершенно новая историческая эпоха. Было бы слишком смело говорить о каком-либо экономическом перевороте, но что был поворот на новую экономическую дорогу, это не подлежит никакому сомнению, если только мы сравним быт Греции гомеровской с бытом Греции времен наи¬ большего торгового и промышленного развития. В гомеровском обществе уже существовали ремесленники, которые носили название демиургов, (бгцлоеруос;), что значит приблизительно «работники на народ». Это название давалось не только ремесленникам в тесном смысле слова, но и разным другим лицам, служившим всему народу, был ли то, например, врач или глашатай. В раннем обществе при отсутствии разделе¬ ния занятий и специализации труда в каждом хозяйстве могли производиться все необходимые для домашнего обихода вещи, но были и тогда подобного рода ремесла, занятие которыми было возможно только при известном искусстве, требовавшем если не особого таланта, то во всяком случае особой подготовки. Такие искусники, знавшие какое-либо особое ремесло, всегда могли найти себе работу в том или другом хозяйском доме: кому нуж¬ но было иметь какую-нибудь вещь, которую мог сделать только искусный мастер, тот звал его к себе, давал ему материал для работы и содержал его на свой счет и сверх того дарил ему, что мог, натурой. Могли, впрочем, быть ремесленники, у которых были свои собственные несложные мастерские. Одним из наи¬ более ранних ремесел, требовавших специальной подготовки и особого места для производства работ, было занятие кузнеца, и в Греции, действительно, появляются очень рано такие масте¬ ра обработки металла, медники (хаАкеТд), как их называли. За 159
ними идут горшечники (керарец), которые делают разного рода сосуды по образцам художественных изделий из металла, плот¬ ники и строители храмов, домов, кораблей (tsktovs<;) и т. п. Разные редкие, а потому дорогие изделия обрабатывающей промышленности первоначально добывались у греков грабе¬ жом, но уже очень рано и в Греции стали появляться фини¬ кийские купцы с товарами, изготовленными в их собственной стране или вывезенными из других культурных стран Востока. На финикийских кораблях привозились металлические брони, серебряные сосуды, стеклянные изделия, полотняные хитоны и т.п. По примеру, поданному финикийцами, стали ездить в чу¬ жие земли и покупать там разные изделия и сами греки. Мор¬ ская торговля — явление уже вполне обычное в представлении авторов «Одиссеи», и беотиец Гесиод, уроженец чисто земле¬ дельческой области Средней Греции, в своих «Трудах и днях» говорит о плавании на кораблях с товарами как о занятии весь¬ ма прибыльном, хотя и рискованном ввиду возможности сразу лишиться всего своего состояния на бурном море. Вообще греки пускались в море только в известную пору года, когда погода была большею частью тихая, держась как только можно ближе к материковым берегам или к островам; зимой сначала они и со¬ всем не решались пускаться в море. Греция была страной слишком малою и бедною, чтобы быть в состоянии вывозить много продуктов сельского хозяйства и добывающей промышленности вообще. Правда, Аттика слави¬ лась своим оливковым маслом и серебром, а некоторые острова, например, Хиос — своими винами, Кифера — пурпуром, как, с другой стороны, Кипр — медью, Фасос — золотом, а Лако¬ ния — железом, но не эти предметы главным образом выво¬ зились из Греции в эпоху наибольшего развития ее торговли, а разного рода фабрикаты, которые находили себе сбыт на обшир¬ ном пространстве всех стран, окружающих Средиземное море с его глубоко врезавшимися в материк частями. Хотя некоторые местности Греции, как, например, Беотия, и в состоянии были вести отпускную торговлю хлебом, но вся Греция, взятая в це¬ лом, в особенности же некоторые ее области, среди которых не последнее место занимала Аттика, постоянно ощущали нужду в привозном хлебе. Главными местами, откуда греки получали хлеб, были теперешняя южная Россия с Крымом, а также Юж¬ ная Италия с Сицилией. И там, и здесь у греков были много¬ 160
численные колонии, ведшие обширную торговлю хлебом и да¬ же сами производившие его руками закрепощенных туземцев. В более позднюю эпоху в афинскую гавань Пирей ввозилось около 400 т. гектолитров хлеба (I1/ млн четвертей) в год, и из этого количества целая половина приходила через Черное море. Другие сырые продукты привозились в Грецию тоже из Скифии и Фракии, кроме более культурных Малой Азии и Сирии, и от¬ сюда же вывозились рабы, которыми стали пользоваться как ра¬ бочей силой на греческих мануфактурах. Дело в том, что развитие промышленности привлекало к за¬ нятию ремеслами не одних демиургов, т. е. свободных просто¬ людинов, специализировавшихся в тех или других технических искусствах, но и предпринимателей, обращавшихся при этом к рабскому труду. Еще в гомеровские времена в домах знати со¬ держались рабыни, специально занимавшиеся пряжей и тка¬ ньем, но в то время все это делалось для домашнего употребле¬ ния, теперь же стали заводиться целые «фабрики», на которых работали и невольницы, и свободные наймитки. В гончарном деле и в металлических производствах тоже употреблялись ра¬ бы, и, например, Хиос первый применил в широких размерах рабочий труд к такой обрабатывающей промышленности. Из Ионии рабовладение для промышленных целей ранее всего про¬ никло в Коринф, а потом распространилось и по другим горо¬ дам. Благодаря этому демиурги или оставались без заработка, или сами стремились попасть в положение хозяев ремесленных мастерских, что многим из них и удавалось, пока не образовал¬ ся целый класс промышленных предпринимателей, которые и сломили могущество землевладельческой и торговой аристо¬ кратии. Оптовыми коммерсантами были на первых порах почти исключительно крупные землевладельцы, у которых одних было достаточно средств для ведения сколько-нибудь значительной торговли, но рядом с этим классом возникал другой, более демо¬ кратический купеческий класс, своего рода мелкая буржуазия античного мира.— Первыми значительными центрами торговли и промышленности были береговые и островные города Ионии и вообще колонии по западному берегу Малой Азии, и среди них первое место занимал Милет до разрушения его персами за 500 лет до Р. X. В западной части Эгейского моря ранее дру¬ гих приобрела торговое значение Эгина, маленький островок, лежащий в глубоком Сароническом заливе, недалеко от Истма, 161
как в древности назывался Коринфский перешеек. Вся эта мест¬ ность была очень удобна для торговых сношений; по преданию, сделана была даже попытка прорытия Истма с целью соедине¬ ния каналом обоих заливов — Саронического и Коринфского, но на самом деле по трудности этого предприятия ограничились устройством деревянного помоста, по которому и перетаскива¬ лись суда от одного берега к другому. Лежавшие недалеко от Истма Коринф и на самом перешейке Мегара, а также соседние с ними Сикион и Аргос были тоже (особенно Коринф) важными торгово-промышленными пунктами. К их числу нужно отнести еще Халкиду и отчасти Эретрию на острове Эвбея, у пролива, отделяющего этот остров от Средней Греции и, в частности, от Аттики. Но главный город последней, Афины, лежавший между названными центрами промышленности и торговли, вступил в их число много позднее. Были некоторые важные пункты и в за¬ падных колониях, в особенности Сибарис в Южной Италии, а позднее Сиракузы. Все эти торгово-промышленные города при¬ влекали к себе новых и новых жителей, искавших заработка или наживы. Самыми большими и населенными городами перед персидскими войнами были Милет, который, кажется, первен¬ ствовал среди всех вообще греческих городов, а за ним Коринф и Сибарис. Мы знаем даже, что где фабриковалось в эту эпоху начала греческой промышленности. Милет, Хиос и Самос изготовляли для вывоза разные шерстяные ткани, пурпурное платье, доро¬ гие ковры, и часть этих товаров направлялась в Италию, где они продавались при посредстве Сибариса, причем хороший рынок для сбыта перечисленных продуктов представляла из себя Этру¬ рия. Развитию ткацкой промышленности Милета особенно бла¬ гоприятствовало обширное овцеводство в области этого города, а в море было много улиток, дававших превосходную пурпуро¬ вую краску. Образцами для этой промышленности послужили лидийские ткани, из которых делались одеяния. Ткацкая про¬ мышленность процветала еще в Мегаре, которая между прочим приписывала себе изобретение валяния сукна. Далее, Халкида и Коринф выделывали в большом количестве глиняные сосуды для вывоза в Италию и Сицилию, где обоим этим городам при¬ надлежала, по-видимому, совершенная монополия. Одним из важных посредников в торговле глиняными сосудами, полу¬ чавшими весьма нередко значение настоящих художественных 162
произведений, была Эгина, и кроме Халкиды с Коринфом, из¬ готовлялись подобного рода вещи и в других местах, где иногда даже занимались подделкой под особенно популярные сорта. В обоих же названных городах, а также в Аргосе шла бойкая фа¬ брикация металлических вещей, начиная оружием и сосудами и кончая разной мелочью вроде всевозможных украшений. В металлургии греки сделали значительные технические успехи: например, хиосец Главк открыл в VI в. способ спаивать железо, а вскоре после того самосцы Рек и Феодор познакомили греков с литейным искусством, заимствовав начатки его с Востока. Сколько-нибудь значительное развитие торговых сношений между отдаленными странами влечет за собой установление некоторых общих мер и весов. По всему Востоку была распро¬ странена вавилонская единица веса, талант в 60 мин с 60 се- келями в каждой мине. Греки изменили только подразделение мины, приняв ее равною ста драхмам, но при этом образова¬ лись две разные системы — эгинская и эвбейская (халкидо- эретрийская), из коих каждая имела свою область распростра¬ нения. Этим двум системам веса соответствовали и две разные монетные системы. В гомеровскую эпоху стоимость предметов определялась скотом. Доспех Диомеда оценивался, например, в девять тель¬ цов, а доспех Главка стоил сто тельцов. Но уже и в это время мерилом стоимости начинали делаться металлы: с одной сторо¬ ны, редкие золото и серебро, с другой — чаще встречавшиеся медь и железо. Последние два металла употреблялись в фор¬ ме, по-видимому, коротких и тонких прутьев, «вертелов», как называлась впоследствии мелкая монета обол (apoXoq; opsXoq значит вертел), а шесть таких вертелов составляли «горсть», или драхму (6р(Щ1Г|), как потом стали называть тоже одну мо¬ нету. Золото и серебро ходили кусками определенного веса и на Востоке, и в Греции. Впервые чеканка монеты началась в VI в. где-то в западной части Малой Азии, откуда монета ста¬ ла распространяться повсеместно. Сначала ее изготовляли из смеси золота и серебра (электрона), и только в VI в. в персид¬ ской монархии стали чеканить монету из чистого золота или из одного серебра. В Греции первая монета (серебряная) явилась очень рано на острове Эгина, и эгинские деньги не только рас¬ пространились по разным местам, но стали служить образцом для Беотии, Фокиды и Аркадии. Почти одновременно возникла 163
и другая монетная система, эвбейская, которая благодаря тор¬ говым сношениям Халкиды и Эретрии тоже получила широкое распространение. Большая часть городов на первых порах не чувствовала потребности в собственной монете, и деньги чека¬ нились только в тех городах, которые уже успели развить у се¬ бя торгово-промышленную деятельность. Монета вообще была большой редкостью, и натуральное хозяйство лишь постепенно и очень медленно уступало место денежному. Например, за ра¬ боту платили или вносили подати натурой. Понятно, что при редкости благородных металлов их меновая ценность была весь¬ ма высокой, и в Афинах, например, при Солоне мера ячменя или овца стоила одну драхму. Тем не менее вторжение денежного обращения в экономический быт Греции не могло не отразиться на социальных отношениях. Мы еще увидим, в чем заключались социальные следствия рассмотренных нами изменений в эконо¬ мическом быту греков и как все это отразилось на их политиче¬ ской жизни. Отметим только, что для Рима аналогичная пора наступила позднее — в V и IV вв., так как и экономические из¬ менения произошли в Италии позднее, чем в Греции. Западная часть Средиземного моря вообще позже приобщи¬ лась к финикийской и греческой торговле, но и здесь выросло несколько торговых центров, из которых, кроме упомянутого Сибариса, особое значение получили финикийский Карфаген и греческие Сиракузы. Рим был втянут в общие торговые сноше¬ ния сравнительно поздно. Долгое время он был торговым цен¬ тром только одного Лациума, хотя уже очень рано эта область вступила в сношения с этрусками и греками. Из Лациума выво¬ зилось сырье, ввозились в него мануфактурные товары. Впро¬ чем, и в эпоху своего могущества, как мы увидим, Рим никогда не был большим промышленным центром, в котором происходи¬ ло бы производство товаров на вывоз; правда, Рим впоследствии очень много ввозил продуктов со всего света, но расплачивался он деньгами, которые собирал с покоренных стран, а не какими- либо производившимися в нем продуктами. Эту особенность римской экономической истории вообще не следует упускать из виду при изучении судьбы Вечного города. 164
ГЛАВА VII Начало борьбы аристократии и демократии Первоначальный земледельческий характер греческих коло¬ ниальных государств-городов.— Образование различия между морскими и сухопутными государствами-городами в античном мире.— Социальные и культурные следствия этого различия.— Вопрос о влиянии племенных особенностей на возникновение этих различий.— Наиболее ранние причины сословной борьбы в Греции и Риме.— Составление писаных законов.— Строгости долгового права и неудовлетворительность аграрного строя Мы не должны представлять себе раннюю греческую ко¬ лонизацию на берегах и островах Средиземного моря как вы¬ званную только торгово-промышленными интересами. Так дело было с финикийскими колониями, но не с греческими, которые первоначально были общинами чисто земледельческими и толь¬ ко впоследствии переходили, в случае благоприятных условий, к торгово-промышленной деятельности. Первыми переселен¬ цами из Греции на острова Эгейского моря и на берег Малой Азии были люди, искавшие новых земель для обработки, т. е. за море пускались в путь лишние жители прибрежных земле¬ дельческих областей, убегавшие от тесноты на родине. Правда, позднее исходными пунктами колонизации сделались торгово- промышленные города и острова, каковы Халкида и Эретрия, Мегара и Коринф, Родос и Лесбос, Фокея и Милет, но отсюда еще нельзя делать того вывода, что колонизация предпринима¬ лась ими в видах создания новых рынков и завоевания старых. Эти исходные пункты играли такую же роль, какую в наше вре¬ мя играет, например, Гамбург, откуда ежегодно отправляется масса европейских переселенцев в Америку. Конечно, эти эми¬ гранты не гамбургские уроженцы, а жители разных стран Евро¬ пы: знаменитый ганзейский город имеет для них значение лишь сборного пункта. Впрочем, была и разница, заключавшаяся в том, что греческие города, бывшие исходными пунктами коло¬ низации, брали на себя и организацию будущих колоний, в кото¬ рых должны были селиться люди из разных мест, собиравшие¬ ся в этих городах для отправки в далекие страны. Метрополия, 165
т.е. материнским город, основывала колонию, устраивала ее по своему образцу, устанавливала политическое и религиозное общение с нею, вступала с нею в торговые сношения, но за всем тем колония делалась самостоятельным государством-городом, независимым от метрополии. Это не то, что колонии Рима, ко¬ торые основывались им для закрепления за собой завоеванных областей и потому оставались в подчинении у основывавшего их городового государства. Позднее, когда развились торговля и промышленность, особенно обогатившие некоторые города, греки при основании новых колоний имели в виду уже коммер¬ ческие и политические цели, подобно финикийцам и римлянам, из которых первые хлопотали лишь о том, чтобы основать по¬ больше торговых контор и факторий, а вторые — о том, чтобы иметь свои гарнизоны среди населения завоеванных областей. Итак, первоначальная греческая колонизация, вызывавшая¬ ся земельной теснотой южной части Балканского полуостро¬ ва, имела своим результатом образование все новых и новых государств-городов, в основе экономического быта которых лежало занятие земледелием. Понятно, что и в остальных от¬ ношениях колониальные государства-города напоминали собою государства-города метрополии. Мало-помалу, однако, в городах, лежавших у моря, нача¬ лось торгово-промышленное развитие, и образовалась разница между теми областями, в которых совершилось это развитие, и теми, где быт сохранял прежние черты преимущественного занятия земледелием и господства натурального хозяйства. В этом отношении в общей греческой метрополии, т. е. в соб¬ ственно Греции, выработалась противоположность между торгово-промышленными Афинами и военно-земледельческой Спартой, позднее — между морским союзом городов, во гла¬ ве которого стояли Афины, и союзом сухопутным под геге¬ монией Спарты и, наконец, между двумя разными полити¬ ками, охватывавшими разные стороны жизни, политикой прогрессивно-демократических Афин с их союзниками и поли¬ тикой аристократическо-консервативной Спарты и стоявшего под ее гегемонией союза. В западной части Древнего мира та же противоположность повторилась между Карфагеном или Сира¬ кузами, с одной стороны, и Римом, с другой. Благодаря тому, что одни государства-города античного ми¬ ра оставались преимущественно земледельческими, а другие 166
сделались торгово-промышленными, социально-политические отношения в них должны были иметь различный характер. Для сохранения старого аристократического строя в земледельче¬ ских гражданских общинах было гораздо больше благоприят¬ ных условий, нежели в центрах промышленности и торговли. В них город гораздо менее экономически властвовал над своим округом, лучше сохранялось крестьянство, а когда и тут нача¬ лись внутренние смуты, то на первый план выступали аграрные отношения, как это было в Спарте, как это было в Риме, как это равным образом было и в самих Афинах до развития в них торговли и промышленности. Позднее в этих же самых Афинах аграрные вопросы отходят на задний план, экономическая дея¬ тельность населения Аттики целиком попадает в зависимость от интересов ее городского центра, и главную силу демократии составляют не крестьяне, а мелкие купцы, ремесленники, наем¬ ные рабочие, матросы и т. п. Социальная забота правительств в торгово-промышленных городах заключалась в том, чтобы про¬ питывать своих бедных граждан, создавая для них новые зара¬ ботки, выселяя их в свои колонии и т. п. Мы еще увидим, что и в духовной культуре обеих категорий, на какие можно разделить античные государства-города, тоже образовалось большое раз¬ личие: в одних царили старые традиции религиозного миросо¬ зерцания и обычного права, в других началось развитие фило¬ софии и науки, и исторически установившимся порядкам стали противополагаться принципы рационалистического «естествен¬ ного права». Собирая общие черты, характеризующие оба типа го¬ сударств-городов Греции, мы можем приурочить полученные таким образом характеристики к двум главным этнографиче¬ ским подразделениям греческой национальности. В греческом языке существовали диалектические различия, позволяющие нам различать в самой нации несколько племен. Традиционное разделение греков на дорийцев, ионийцев, эолийцев и ахейцев в настоящее время подвергнуто сильному сомнению, и немецкий историк Греции Белох находит даже, что пора было бы истори¬ ческим атласам отказаться от раскраски разными цветами карт Древней Греции для обозначения этнографического состава ее населения по областям. Как бы то ни было, однако афиняне причислялись к ионийцам, спартанцы — к дорийцам, и в разных научных построениях XIX в. стали объяснять разницу ионий¬ 167
ского и дорийского характеров прирожденными племенными свойствами. Это было применением к греческой истории так на¬ зываемой «теории расы», по которой различия в общем психи¬ ческом складе отдельных наций, в их образе жизни, занятиях и нравах, даже в их общественном устройстве должны объяснять¬ ся врожденным характером этих наций. На эту тему писалось очень много, и, исходя из такой точки зрения, историки прово¬ дили сравнительные параллели между арийцами и семитами, между греками и римлянами, а среди греков между ионийцами и дорийцами. Не касаясь общего вопроса о расовых особенно¬ стях, заметим, что в рассматриваемом нами случае несходства ионического и дорического характеров следствие было принято за причину и, наоборот, причина за следствие. Доряне были кон¬ серваторами и сторонниками аристократии не по прирожденно¬ му им духу нелюбви к новизне и уважения к установившимся порядкам, и совершенно так же ионяне стремились к переменам и боролись за торжество демократии не потому, чтобы им как- нибудь особенно были врождены вольнолюбивые стремления с предпочтением ко всему новому перед старым: если и позволи¬ тельно делать такие аттестации доризму и ионизму — на осно¬ вании главным образом сравнительной характеристики спар¬ танцев и афинян,— то во всяком случае различие характеров было следствием, а не причиной разной исторической судьбы сухопутных и морских государств Греции. Это не значит, чтобы вообще расовые особенности народов не играли никакой роли в истории, но их влияние большею частью, так сказать, неулови¬ мо, трудно выделимо из других влияний, а в рассматриваемом нами случае просто даже недопустимо ввиду того, что, в сущно¬ сти, ионийцы и дорийцы были только легкими разновидностями одного и того же национального типа. То же замечание следу¬ ет отнести к этнографической противоположности латинов и сабинян, составлявших первоначальное население Рима: с по¬ ложительной достоверностью нельзя, конечно, говорить о том, какие «начала» в жизнь Рима были внесены латинским и какие сабинским элементом,— тема, на которую было немало писано, но которая в научном смысле довольно безнадежна. После этих предварительных замечаний переходим к рассмо¬ трению самой борьбы между аристократией и демократией. Обозревая главные факты, относящиеся к началу этой борь¬ бы, мы можем классифицировать их по тем вопросам, в области 168
которых она велась, по рубрикам права, политики и экономики. К первой рубрике мы отнесем все случаи требования народом писаных законов, которые должны были заменить прежние обы¬ чаи и положить конец произволу правителей и судей. Вторую категорию домогательств демократии составляют отдельные проявления ее стремлений к политической полноправности, главным образом в смысле доступа к государственным долж¬ ностям и вообще к участию в делах общины. Наконец, третья область, в которой велась борьба, была областью экономиче¬ ских интересов, причем главными причинами народного неудо¬ вольствия были, с одной стороны, задолженность бедного люда у богатых, а с другой, неблагоприятные аграрные отношения, в какие была поставлена простонародная масса. По этим рубри¬ кам мы и рассмотрим начало борьбы между аристократией и де¬ мократией в государствах-городах античного мира. Нам уже известен общий характер юридических норм древ¬ нейшего периода в истории Греции и Рима1. Это было эпохой господства обычного права, имевшего идеальную санкцию в ре¬ лигии, но реально во многих отношениях служившего интересам господствующего сословия, знати. То, что эвпатриды-патриции считали правом, в глазах демоса-плебса часто было вопиющим бесправием, и по мере того, как старые «патриархальные» отно¬ шения стали сменяться открытой эксплуатацией, а правители и судьи из сословия знатных и богатых людей все более и более вносили в отправление своих обязанностей простого своеко¬ рыстного произвола, прежнее обычное право все больше и боль¬ ше утрачивало в глазах народа свой нравственный авторитет. Отсюда и вытекало требование писаных законов, в сущности, кодификации обычного права, дабы его постановления могли быть точно формулированы и были всем известны. В некото¬ рых отношениях того же требовал интерес и самой знати. По мере того, как компетенция государства расширялась на счет старых родовых учреждений, упорядочение судебных отноше¬ ний должно было быть важным и для каждого знатного челове¬ ка, которому могло представиться то или другое столкновение с судебною властью государства. Одно отнятие у родов права кровной мести производило целый переворот в юридической жизни всего общества, и иметь на этот счет определенный закон 1 См. выше, гл. V. 169
должно было быть важным и для знати. Поэтому желание полу¬ чить писаные законы отмечает не только начало борьбы народа против знати, но и известный момент в юридической эволюции государства-города. В последнем отношении первые писаные законы Греции и Рима напоминают нам те «варварские правды» (leges barbarorum), которые были составлены в начальном пе¬ риоде германских государств, и аналогичную с ними «Русскую Правду», этот древний памятник русского законодательства. Общая отличительная черта древнейших законодательств Гре¬ ции и Рима и средневековых «правд» — примитивность их со¬ держания, указывающая на то, что в их основе лежало все-таки старое обычное право, и заставляющая нас видеть в работе над этими законами не столько придумывание новых юридических норм, сколько записывание старых. Уже совершенно особую черту греческих и римских законов древнейшего периода со¬ ставляет то, что неудобство старого обычного права сознано было впервые не самими властями, а народом; именно это об¬ стоятельство и позволяет нам говорить о появлении в Греции и Риме первых писаных законов в связи с историей борьбы между аристократией и демократией. Имена главнейших греческих «законодателей» с давних пор окружены великой славой. В былые времена на них смотрели как на творцов учреждений и порядков в отдельных государствах, и сами эти учреждения и порядки казались только осуществле¬ нием их гениальных личных замыслов. Теперь историческая наука смотрит на дело иначе, вообще не допуская преувеличен¬ ного понимания роли отдельных личностей в истории, так что по нынешнему взгляду на вещи греческие законодатели пере¬ стали быть какими-то необычайными мудрецами, одаренными способностью по личному произволу так или иначе создавать совершенно новые государственные и общественные формы. Мало того, оказалось, что некоторые из этих прославленных за¬ конодателей никогда не существовали. Таковы именно Ликург и Минос, а по мнению некоторых, равным образом и Залевк,— один в Спарте, другой на острове Крит, третий у италийских ло- кров. Современные историки стоят на той точке зрения, что вся история ликургова законодательства — позднейшая легенда и что Ликург есть имя не действительно когда-то жившего в Спар¬ те лица, а местного божества («Ликург» значит светоносный), мало-помалу превратившегося, как это бывало и с другими бо¬ 170
гами, в мифического царя. Любопытно и самое это превраще¬ ние бога, именем которого освящены были внутренние порядки Спарты, в человека, давшего ей законы, ибо такое превращение могло совершиться только после того, как и в самой жизни зако¬ нодательством стали заниматься люди. Оставляя в стороне Ли¬ курга, Миноса и, пожалуй, вместе с ними и Залевка, мы имеем в истории Греции целый ряд действительно существовавших за¬ конодателей, о которых есть в наших источниках этой истории и достоверные сведения. Эти действительно существовавшие законодатели — Дра- конт и Солон в Афинах, Фидон в Коринфе, Филолай в Фивах, Харонд в Катане, Диокл в Сиракузах, Питтак в Митилене — це¬ лый ряд людей, прославивших свои имена и в родных городах, и далеко за их пределами. Для обозначения таких законодателей, бывших в то же время и правителями своих городов, в грече¬ ском языке было особое слово эсимнет (akxi)pvf|rr|<;). Эсимнеты избирались пожизненно, на определенный срок, на время ис¬ полнения дававшегося им поручения, а кое-где эсимнетия была, по-видимому, и своего рода постоянным учреждением, как бы выборной тиранией (Аристотель). Главной задачею эсимнетов было высшее посредничество между спорившими одно с другим сословиями со специальным поручением составления писаных законов и даже введения государственных реформ. Из всех таких законодателей отдельных городов Греции мы знаем лучше других афинского архонта начала VI в. до Р. X., Со¬ лона, самого, пожалуй, знаменитого среди них еще в древности, с которым мог соперничать только один мифический Ликург. Законодательство Солона, как известно, было вызвано долго¬ временными внутренними смутами, происходившими в Афинах второй половины VII в. до Р. X. Основная их причина заключа¬ лась в бедственном положении народной массы, угнетавшейся знатью. Когда один честолюбивый эвпатрид, по имени Килон, сделал попытку, опираясь на народ, захватить в свои руки власть над городом, встревоженные этой попыткой эвпатриды решились пойти на уступки, чтобы сохранить за собою власть, и ввиду требования народом писаных законов поручили одному из фесмофетов, Драконту, закрепить на письме судебные обычаи, хотя в то же время по существу эти обычаи должны были оста¬ ваться в прежней силе. Никакой реформы Драконтом не было совершено ни в области гражданского права, ни в области пра¬ 171
ва уголовного; политических же отношений и социального быта его законодательство и совсем не затронуло. Народ был недово¬ лен таким исходом дела, и внутренние смуты только еще более обострились, пока сами эвпатриды не увидели необходимости положить конец распрям действительными уступками демосу. «Волнение было сильное,— рассказывает Аристотель в сво¬ ей «Афинской политии»,— и долгое время продолжалась рас¬ пря между сословиями, пока наконец сообща они не выбрали примирителем и архонтом (5iaXXaKif|v /ш apxovxa) Солона и предоставили ему привести в порядок дела государства»1. Ари¬ стотель к этому прибавляет, что «Солон по происхождению и знатности своей в городе был одним из первых, по имуществу же и роду занятий принадлежал к среднему классу населения»2. Это — очень важное указание: «примирителя» выбирают среди эвпатридов, т. е. из правящего класса, но в то же время он не принадлежал к тем богачам, которые держали в тяжелой эконо¬ мической от себя зависимости народную массу. Выбор свой обе стороны остановили на Солоне, очевидно, потому, что он уже успел обратить на себя внимание своими политическими сти¬ хотворениями, «элегиями», отрывки которых дошли и до наше¬ го времени. Политические поэты — явление в ту эпоху доволь¬ но заурядное: это был один из обычных способов обращения к общественному мнению, своего рода начало публицистики. Аристотель прямо объясняет избрание Солона тем, что он со¬ чинил элегию, «в которой он с обеими партиями борется за обе¬ их, обсуждает спорные вопросы и наконец тем и другим сообща советует прекратить свое соперничество». Кроме того, Аристо¬ тель ссылается и на другое стихотворение Солона, в котором тот «убеждал богатых оставить свои неумеренные притязания». Солон был выбран в архонты, но вместе с тем сделан и «диал- лактом», т. е. примирителем, посредником, что представляет со¬ бою только другое название эсимнета. Аристотель определяет эсимнетию как выборную тиранию, а тирания, как мы увидим, была своего рода диктатурой, в данном же случае мы имеем пе¬ ред собою нечто подобное диктатуре с поручением устроения государства (dictatura rei publicae constituendae). В чем заклю¬ чалось солоново законодательство, об этом речь впереди, здесь 1 Аристотель. История и обзор афинского государственного устройства/ пер. А. Ловягина. СПб., 1895. С. 7. 2 Там же. С. 9. 172
же отметим, что законы, данные Солоном родному городу, были начертаны на четырехугольных вертящихся деревянных стол¬ бах (аксонах), которые первоначально находились в афинском кремле (Акрополе), а впоследствии хранились в пританее. Законы Драконта и Солона относятся к 621 и 594 гг. Через полтораста лет после второй из этих дат писаные законы яви¬ лись и в Риме, но только составлены они были не одним лицом, как то делалось в Греции, а коллегией из десяти лиц, или децем¬ вирами. Еще раньше в Риме существовали такие «децемвиры для разбора тяжебных дел» (decemviri litibus judicandis), и по этому образцу создана была (451 г. до Р. X.) коллегия «десяти мужей для написания законов» (decemviri legibus scribundis), которой было поручено и управлять государством, вместо кон¬ сулов. Поводом к назначению такой, так сказать, коллективной эсимнетии был произвол консулов в судебных делах, и, по пре¬ данию, патриции в течение десяти лет не соглашались на тре¬ бование плебеев в лице их вождя, трибуна Терентилия Арсы, получить писаные законы. Первоначальною мыслью было, по- видимому, составить законодательную комиссию наполовину из патрициев, наполовину из плебеев, но господствующее со¬ словие, сделав общую уступку, в частности, удержало за со¬ бою весь состав этой коллегии. Было даже снаряжено посоль¬ ство в греческие города Южной Италии («Великой Греции») и в Афины с целью ознакомления с тамошними законами. Когда децемвиры сделали большую часть своей работы и составили десять «досок» законов, полномочия комиссии были продолже¬ ны еще на год, и в состав ее вошло несколько плебеев. Затем было изготовлено еще две «доски» законов, так что в общем сче¬ те получилось двенадцать досок, откуда и название — «законы XII таблиц» (leges duodecim tabularum). Вырезанные на брон¬ зовых досках,— сгоревших, как известно, во время галльского нашествия на Рим,— эти законы легли в основу всего дальней¬ шего развития римского права. Отдельные параграфы этого законодательства сохранились в виде цитат у многих римских писателей, и еще в середине I в. до Р. X., т. е. через четыреста лет после своего написания, они, по свидетельству Цицерона, заучивались наизусть мальчиками школьного возраста. Не ка¬ саясь содержания законов XII таблиц, заметим только, что по напряженности борьбы, которая предшествовала их составле¬ нию, следовало бы ожидать от них гораздо большего, чем они в 173
себе заключали, и в этом отношении они напоминают скорее за¬ конодательство Драконта, закреплявшее старое обычное право, чем законодательство Солона, в котором старые отношения уже подвергались реформированию. Даже браки между патрициями и плебеями законами XII таблиц по-прежнему были запрещены, и только после новой борьбы это запрещение было отменено (по закону Канулея в 445 г.). Собирая воедино отмеченные черты первых писаных зако¬ нов в Греции и Риме, мы можем сказать, что вызваны они были разложением старого обычного права, сделавшегося простым орудием господства знати, и что вместе с тем новое право осно¬ вывается уже не на воле богов, а на воле людей. Целью стремлений демоса и плебса было не только получить писаные законы, но и добиться равноправности. Учреждения государств-городов после отмены в них царской власти, как мы уже видели, имели строго аристократический характер: высшие государственные должности были доступны только эвпатридам и патрициям, и средоточием верховной власти были аристокра¬ тические советы. Борьба между знатью и народом велась и за обладание государственными должностями, и за влияние на общий ход дел в государстве. На истории расчленения римской царской власти на отдельные республиканские магистрату¬ ры,— о чем у нас уже говорилось в конце главы IV,— мы можем проследить, с каким упорством плебеи добивались доступа к за¬ нятию этих магистратур и с каким упорством патриции отстаи¬ вали занятые позиции, уступая свои права только по частям. Что касается до участия народа в политических собраниях, то об этом речь будет идти впереди1, теперь же мы рассмотрим эко¬ номическую сторону борьбы знати с народом. В писаных законах самого раннего периода видное место принадлежит вопросу о долговых обязательствах. Древнее право везде на этот счет было очень сурово и даже жестоко. При слабом развитии кредита и дороговизне денег проценты, взимавшиеся заимодавцами с должников, были непомерными, и, например, в Аттике при Солоне 18% годовых были еще срав¬ нительно умеренной платой, так что очутиться запутавшимся в неоплатные долги ничего не стоило. Обеспечением уплаты дол¬ га служило не только имущество, но и самое «тело» должника, 1 См. гл. X. 174
т. е. его личность, так что, занимая деньги, мелкий землевла¬ делец рисковал и своею землею, и своею свободою, если земля не стоила того, что нужно было заплатить. Личное задержание за долги в России исчезло лишь во второй половине XIX в., и еще недавно существовали у нас долговые тюрьмы, например, знаменитая московская «Яма» у Иверских ворот. Теперь под¬ вергаются тюремному заключению лишь такие должники, в действиях которых усматривается какое-либо надувательство, раньше же кредитор мог засадить каждого неисправного долж¬ ника в такую «яму» с обязательством кормить его на свой счет, пока заключенного кто-нибудь не выкупит. Очень часто, сажая человека в долговую тюрьму, заимодавец только срывал на этом свою досаду, но древнее право отдавало неисправного должника в распоряжение кредитора, чтобы он личным трудом отработал взятую в долг сумму или даже чтобы его можно было продать в рабство. Другими словами, по древнему праву неоплатный должник попадал в кабалу, становился несвободным челове¬ ком.— В развитии экономического утеснения знатью народной массы путем ростовщичества можно видеть один из результатов внедрения в экономическую жизнь государств-городов Древне¬ го мира денег и торговли. Конечно, и при господстве натураль¬ ного хозяйства зажиточный человек делился своим избытком с более бедным соседом, ссужая ему хлеб или скотину не даром, а за известное вознаграждение, но когда явилась возможность продавать избыток хлеба на рынке за хорошие деньги, условия ссуды должны были сделаться более тяжелыми, чем прежде. Сами рыночные цены на хлеб стали зависеть от общих условий торговли, а когда в продаже стал появляться привозный хлеб, цена хлеба местного происхождения каждый раз должна была падать, конечно, к большой невыгоде и для мелких, и для круп¬ ных хозяев. Более зажиточные люди могли всегда обратиться к более прибыльным занятиям — к торговле, к промышленности и к ростовщичеству, но бедняку и вообще приходилось плохо, а когда случался неурожай или падеж скота, оставалось закла¬ дывать землю, идти в кабалу. Деньги для всех делались вещью весьма нужною, и если они благодаря развитию торговли пере¬ стали быть с течением времени редкостью, то это значит, что до¬ рожали все товары, покупаемые за деньги. Мало-помалу обла¬ дание большим количеством денег сделалось главной основой социального могущества, и человека, по греческой пословице, 175
стали делать деньги (хргцшт' avr|p). Мы еще увидим, что одним из переходов от аристократии к демократии сделалась так на¬ зываемая плутократия, господство богатства, или тимократия, господство имущественного ценза1, а пока остановимся лишь на экономическом утеснении демоса-плебса путем долговых обязательств. В виде примеров мы опять возьмем афинские и римские отношения. В VII в. вся почва Аттики была уже под земледельческой культурой, и своего хлеба стране не хватало, так что его при¬ ходилось ввозить из других мест, а Солон уже счел нужным за¬ претить вывоз из Аттики каких бы то ни было продуктов сель¬ ского хозяйства, кроме оливков