/
Теги: литература литературоведение художественная литература культура японии
ISBN: 978-5-395-00281-5
Год: 2008
Текст
Японская поэзия
Серебряного века
Танка Хайку Киндайси
В переводах
Александра Долина
Санкт- Петербург
Издательский Дом
«Азбука-классика»
2008
УДК 82/89
ББК84.5Я
Я 70
Перевод с японского
Александра Долина
Оформление обложки
Валерия Гореликова
Я 70 Японская поэзия Серебряного века: Тан-
ка, хайку, киндайси / Пер. с ян. А. Долина. —
СПб.: Издательский Дом «Азбука-классика»,
2008. - 496 с.
ISBN 978-5-395-00281-5
В антологию вошли произведения крупнейших поэтов
японского Серебряного века, творивших в конце XIX —
первой половине XX в., — Масаока Сики, Ёсано Акико,
Китахара Хакусю, Такамура Котаро, Нисиваки Дзюндза-
буро и др. Впервые российскому читателю представляется
возможность познакомиться во всей полноте не только
с богатейшим литературным наследием мастеров древних
жанров тпанка и хайку, но и с творчеством классиков кин-
дайси, поэзии нетрадиционных форм.
Книгу дополняют обширные вводные статьи, воссоз-
дающие панораму многочисленных поэтических школ и
направлений Серебряного века — периода наивысшего
расцвета японского стиха.
© А. Долин, перевод, статьи, s
комментарии, составление, 2004
© В. Пожидаев, оформление серии. 1996
© Издательский Дом
ISBN 978-5-395-00281-5 «Азбука-классика», 2008
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
И ПОЭТИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
О японской поэзии в России принято судить в основ-
ном по шедеврам средневековой лирики танка и хайку, во-
плотившим квинтэссенцию буддистской эстетики. Однако
поэтическое наследие Страны восходящего солнца нс огра-
ничивается ее «золотым веком», растянувшимся в истори-
ческом времени на несколько столетий. Реставрация Мэйд-
зи (1868), создавшая предпосылки для превращения Япо-
нии в высокоразвитое современное государство, повлекла
за собой жизненно важные реформы в области экономики
и политики, образования и культуры. Тотальная ломка ста-
рой системы ценностей неизбежно должна была привести
к пересмотру незыблемых доселе основ литературы и ис-
кусства, к изменению художественного мироощущения эпо-
хи. Из сплава старого и нового, традиций и заимствований
в жарких спорах рождалась культура обновленной Японии.
Эпоха плодотворного культурного синтеза, продлившаяся
с конца XIX в. почти до начала Второй мировой войны, во
всех отношениях заслуживает сравнения с российским ре-
нессансом Серебряного века. Именно в этот период увидела
свет новая поэзия, впитавшая живительные соки культур
Востока и Запада, — поэзия, которая для японцев в XXI в.
значит не меньше, а может быть, и больше, чем хрестома-
тийные творения мастеров Средневековья. Во всяком слу-
чае, имена Масаока Сики, Сайто Мокити Такамура Котаро
и других поэтов Нового времени стали в Японии не менее
«культовыми», чем имена Пастернака, Ахматовой, Гумиле-
ва, Есенина, Волошина в нашей стране.
Восприятие Запада в широких кругах японской интел-
лигенции с самого начала было двойственным. Величайшее
уважение вызывали западная наука и техника, великие тво-
5
рения европейских художников, скульпторов, композито-
ров, писателей и поэтов. С другой стороны, недоумение,
граничащее порой с презрением, вызывали манеры европей-
цев, совершенно не понимавших тонкостей японского эти-
кета, — их резкость, несдержанность, шумная напористость,
равнодушие к бытовому ритуалу и эстетическому ощуще-
нию природы. Вестернизаторский ажиотаж первых лет
Мэйдзи вскоре сменился трезвым анализом достоинств ци-
вилизаций Запада и Востока с целью отобрать и творчески
переработать лучшее, чтобы создать национальную литера-
туру, отвечавшую эстетическим запросам своего времени.
Японо-китайская война 1894—1895 гт., породившая пер-
вую мощную волну националистического движения «япониз-
ма» (нихонсюги), была тем рубежом, на котором произошло
окончательное размежевание двух магистральных направле-
ний японской культуры Нового времени. Убежденные тра-
диционалисты развернули кампанию по возрождению теат-
ров Но и Кабуки, икебаны и чайной церемонии, националь-
ных ремесел и самурайских воинских искусств, которые
были объявлены проявлением «исконно японского духа»
(яматодамасий). В русле этой кампании также шло обнов-
ление традиционных поэтических жанров танка и хайку.
В то же время сторонники вестернизации, не отрицая
роли национального классического наследия, подчеркивали
необходимость учиться у Запада для того, чтобы в дальней-
шем создать передовую современную культуру из сплава
старого и нового.
Прежде всего резко изменился статус литературы в об-
ществе, что повлекло за собой переоценку функций не^толь-
ко отдельных жанров, течений, направлений, но и целых
видов и родов литературы. Рядом с Но, Кабуки и Дзёрури,
навечно законсервировавшими в канонических формах те-
атральное искусство Средних веков, возник новый театр
Сингэки и вместе с ним — совершенно новая драматургия
европейского типа, опирающаяся на опыт Ибсена, Метер-
линка, Чехова. Только после создания современных газет и
журналов в конце XIX в. зародились и стали бурными тем-
пами развиваться литературная критика и публицистика,
отражавшие основные течения эстетической мысли.
В поэзии рядом с танка и хайку заняла место новая
романтическая поэзия синтайси (стихи нового стиля), сме-
6
лившаяся в дальнейшем более современными формами
киндайси и гэндайси, поскольку традиционные лирические
формы оказались непригодны ни для социальной полеми-
ки, ни для передачи мятежных чувств, обуревавших чело-
века новой эпохи. Под влиянием западной философии, эс-
тетики и классической литературы сформировался новый
тип поэта, отличавшийся от традиционного «мастера ис-
кусств» бундзин прежде всего глубоким интересом к обще-
ственной жизни и страстью к обновлению.
Образ бундзин (от кит. вэньжэнъ) предполагал всесто-
ронне образованного деятеля культуры, прекрасно владе-
ющего японским и китайским классическим наследием,
сочиняющего стихи и прозу, рисующего, понимающего
толк в икебане и чайной церемонии, живущего радостя-
ми и печалями сегодняшнего дня в полном соответствии
с принципом фурю (кит. фэнлю) — «ветра и потока». Но-
ситель мудрости Дзэн, бундзин, как правило, чурался вся-
кой общественной деятельности, политических интриг, де-
монстративно отдавая предпочтение тишине и покою про-
винциальной жизни. Этот идеал и в Новое время лелеяли
многие лирики традиционных жанров.
Конечной целью творчества художника традиционного
склада было достижение гармонии с миром и с самим
собой. Историческим событиям, социальным проблемам
не было места в системе традиционной лирики, оптималь-
ным выражением которой стал принцип «копирования на-
туры» (сясэй). Если даже бундзин по стечению обстоя-
тельств оказывался на важном государственном посту и
вынужден был служить, повинуясь законам и нормам кон-
фуцианской этики, сложенные им стихи и написанные им
картины практически не отличались по содержанию от
стихов и картин сельского анахорета.
Мысля категориями вечности, дзэнский художник рас-
сматривал собственную жизнь и жизнь всех своих совре-
менников на данном отрезке исторического времени как
мгновение в потоке кальп, чудовищно огромных, астроно-
мических величин. Отсюда и нарочитое пренебрежение к
конкретным деталям мимолетного земного бытия, и под-
черкнутое внимание к циклическому сезонному движению
стихий, являющих собою манифестацию вечности, бессмер-
тия, саморастворения и низменного обновления. Отсюда
7
пристрастие к каноническим «сезонным» образам: цветущей
сакуре, голосу кукушки, осенней луне или первому снегу.
Время художественное для бундзин обычно не соотно-
силось со временем историческим, будучи раз и навсегда
соотнесено с прошлым, с неопределенно далекой древнос-
тью. Именно древность считалась в средневековой Япо-
нии, как и в Китае, «золотым веком», и каждый новый
шаг в историческом процессе был немыслим без сопостав-
ления с деяниями древних. Принцип «подражания древ-
ним» лег в основу классической поэтики танка, а при-
ем «следования изначальному стихотворному образцу»
(хонкадори) не утратил значения и в наши дни.
Классическое искусство не отвергало теоретической
возможности инноваций, но лишь в рамках обусловлен-
ной эстетической системы со всеми присущими ей осо-
бенностями. В Японии, которая несколько веков пребы-
вала в изоляции и почти не получала творческих импуль-
сов с континента, особенно резко проявились тенденции
к консервации жанров элитарных видов искусства —
прежде всего поэзии, живописи, музыки. Даже самые та-
лантливые мастера танка и хайку не могли создать в рам-
ках системы ничего принципиально нового. Их творчество
удовлетворяло читателей до революции Мэйдзи, но когда
вся страна получила мощный стимул к развитию, позиция
художника неминуемо должна была измениться.
«Повторение не лишено прелести, если оно музыкаль-
но, — писал поэт-символист Ногути Ёнэдзиро в книге, ад-
ресованной английским собратьям, — но нас утомит, если
нам все время будут предлагать одно и то же. Монотон-
ность зачастую равна самоубийству. Однако наши поэты
нового стиля сразу же порвали с этим предрассудком, ко-
торый является в лучшем случае прибежищем обедненного
духа; они покинули старую обитель ограничений и вырва-
лись на свободу, к природе и жизни».
Тип художника, сформировавшийся в годы так назы-
ваемой «духовной революции» (конец 80-х — 90-х гг.
XIX в.), заметно отличался от бундзин эпохи Токугава. Кро-
ме классического конфуцианского образования, он получал
обширный комплекс «западных» знаний в области филосо-
фии, литературы, музыки, живописи. На буддийские осно-
вы его мировоззрения напластовывались тезисы христиан-
8
ской морали, предоставляющей индивидууму выбор между
добром и злом, возлагающей на человека личную ответст-
венность за все происходящее в природе и в обществе. Па-
фос искупительного страдания во имя будущего царства
добра и справедливости наполнил гуманистическим звуча-
нием произведения многих поэтов, писателей, художников
начала века. Активная позиция человека в христианской
системе ценностей протестантского толка была противопо-
ставлена пассивности, бездеятельности буддийского созер-
цания. Идеалистически истолкованные идеи христианства
питали творчество Китамура Тококу, Куникида Доппо, Ки-
тахара Хакусю, Такамура Котаро и многих других литера-
торов, начинавших в эпоху Мэйдзи. Христианство давало
стимул к творческим исканиям и в то же время позволя-
ло лучшей части интеллигенции с позиций «христианско-
го космополитизма» противостоять мутной волне национа-
листической пропаганды, захлестнувшей Японию в период
японо-китайской и русско-японской войн.
Ни ранние символисты Кюкин и Ариакэ, ни пришед-
шие им на смену Мики Рофу или Хагивара Сакутаро, в
сущности, не были противниками идеологии «японизма»
и мифологизированной истории, призванной оправдать
высокое предназначение расы Ямато. Более того, роман-
тики Ёсано Тэккан и Дои Бансуй немало сделали для
того, чтобы увековечить в стихах «доблестный дух Япо-
нии». Тем не менее привитая вместе с христианством лю-
бовь к западной культуре сформировала в основной массе
гуманитарной интеллигенции Мэйдзи — Тайсё стойкое
доброжелательное отношение к Европе и европейцам, гра-
ничившее порой с преклонением. Любая поездка в Европу
воспринималась как паломничество в Мекку и самими
счастливыми путешественниками, и их окружением.
Конечно, ни для всей японской культуры, ни для по-
эзии в частности, Запад с его религией, философией,
искусством не был идеальной моделью. Как отмечает из-
вестный историк Иэнага Сабуро, «в недрах самой Японии
зарождалась культура, которой были присущи тенденции
культуры Нового времени. Но она представляла собой не
более как основу, ствол для дальнейшего развития. Фор-
мирование культуры, которую действительно можно на-
звать культурой современности, произошло лишь тогда,
9
когда на этом стволе выросли побеги западной культуры,
ввезенной в Японию после открытия страны». Литература,
архитектура, живопись Запада послужили своего рода
дрожжами для японской культуры XX в. Но не зря не-
когда изрек Басё: «Без неизменного нет основы». Новая
поэзия была бы невозможна, явись она простым подража-
нием, механическим перенесением на японскую почву се-
мян экзотических заморских растений.
Любопытный факт из истории литературы: почти все
поэты киндайси, принявшие в юности христианство и про-
поведовавшие идеи подражания Западу, рано или поздно
возвращались к буддизму, а творчество их приобретало от-
четливую традиционалистскую окраску. Так произошло в
конце его короткой жизни с вождем японского романтизма
Китамура Тококу, перешедшим от поэтических драм в духе
Байрона к сентиментальной лирике в традиционном жанре
«цветов и птиц». Тот же путь прошел символист Китахара
Хакусю, начинавший со смакования сюжетов «христиан-
ской ереси» в феодальной Японии и любивший позировать
для фотографа в русской косоворотке. К поэтике саби,
воплощенной в фигуре «старца Басё», к ностальгической
лирике природы обратились на склоне лет первые япон-
ские модернисты Ямамура Ботё, Муроо Сайсэй, а за ними
(много позже) и основоположник поэзии сюрреализма —
Нисиваки Дзюндзабуро. Автор эпатажных сборников «Вою
на луну» и «Синяя кошка» Хагивара Сакутаро в конце
жизни слагал медитативные элегии на буддийские темы.
Абсурдист Такахаси Синкити, бросивший в дадаистских
виршах вызов буржуазному истеблишменту, еще в юном
возрасте проникся учением Дзэн и занялся сочинением
дзэнских стихов на современный лад.
В некоторых же случаях писатели и поэты, чрезмерно
увлекшиеся Западом, с головой ушедшие в христианство,
теряли национальную почву и втуне растрачивали свой
талант. Не избежал такой печальной участи и один из
лучших поэтов символизма, Мики Рофу, которого сбили
с пути истинного и привели к творческому бессилию мис-
сионеры-траписты.
Для японских поэтов преодоление христианских ил-
люзий и возвращение к национальной традиции было за-
кономерно, ибо для них буддизм был не самодовлеющим
10
религиозным учением, а путем к познанию ego и всего
окружающего мира.
Тем не менее новое художественное сознание у япон-
ских писателей могло родиться только из сплава буддизма
и христианства, восточной и западной мысли. Сходный
процесс наблюдался во второй половине XX в. в США,
где молодые поэты, пройдя через стадию слепого увлече-
ния дзэн-буддизмом, пришли к созданию принципиально
новой и оригинальной американской поэзии не без ощу-
тимого влияния японской традиции.
Итак, своего рода посредником при встрече двух циви-
лизаций, двух различных эстетических систем суждено было
стать художнику нового типа, совмещающему в себе два
начала, корни одного из которых — в тысячелетнем насле-
дии Востока, во всесторонне разработанной науке самопо-
знания, а другого — в динамичной, жизнеутверждающей,
культивирующей дух конкурентности и идею прогресса
культуре Запада. Теории классического немецкого идеализ-
ма и французского неопозитивизма, встретившись на япон-
ской почве с буддизмом и синтоизмом, обрели новое вопло-
щение в поэзии Мэйдзи — Тайсё. Конечно, в японской куль-
туре XX в. вплоть до наших дней можно проследить две
тенденции — японоцентристскую и европоцентристскую.
К первой относятся все традиционалистские школы в поэ-
зии, живописи, прикладных искусствах, театре и т. п. Ко вто-
рой — все школы и направления, ориентировавшиеся в на-
чале своего пути на классические западные образцы и раз-
вивавшиеся затем в новых синтетических формах. Это и
поэзия от синтайси до гэндайси, и современная живопись, и
балет, и европеизированный театр... Но как поэты традици-
онных жанров — Масаока Сики, Ёсано Акико, Сайто Моки-
ти, Ёсии Исаму — при всем желании не могли избежать
влияния западной эстетики (да, в общем-то, и не стремились
к тому), так и мастера киндайси не могли пренебречь тради-
цией, отмахнуться от наследия предков. Веские аргументы
в защиту своей точки зрения приводили сторонники обеих
тенденций, и дискуссии на тему «Восток — Запад» вносили
поистине живительную струю в культуру эпохи Мэйдзи.
Однако в области поэзии трудно говорить о полемике между
«западниками» и «японофилами», хотя попытки такой по-
лемики и предпринимались. Поэзия новых форм шла своим
И
путем, а поэзия традиционных форм — своим. После окон-
чательного размежевания в 20-е годы Мэйдзи споры между
ними больше не велись, и оба направления сосуществовали
вполне мирно. Зато внутри каждого из двух направлений
много лет продолжались жаркие диспуты о пропорции ста-
рого и нового, национального и заимствованного.
Приверженцы танка и хайку стремились прежде всего
к обновлению лексики, расширению тематики и усилению
экспрессивных средств стиха. У поэтов киндайси проблем
для обсуждения было гораздо больше: рождение новых те-
чений (романтизм, символизм, натурализм, футуризм и др.),
плюсы и минусы метрического стиха и верлибра, соотноше-
ние поэзии на разговорном языке (кого) и классическом
литературном (бунго), достоинства поэтических переводов
и подражаний. Поскольку истина познается в сравнении, то
для самих поэтов и для критиков поэзии киндайси, а в даль-
нейшем и для всех историков литературы Мэйдзи — Тайсё
западная эстетика и поэтика становились исходной точкой
при оценке японских стихов новых форм. Это, впрочем, не
может служить признаком низкопоклонства, сознательной
идеализации европейской культуры. Ведь и русские симво-
листы отталкивались от французов, а футуристы — от ита-
льянцев, но создавали отличное по характеру искусство.
К тому же знание национальной литературной традиции
всегда служило обязательной предпосылкой творчества.
Литературно-критические статьи, эссе и манифесты
представителей различных поэтических школ и группиро-
вок начала века в большинстве своем обнаруживают не
только прекрасное знание европейской и американской ли-
тературы, но также и трезвость взглядов, сбалансирован-
ность оценок, а главное — осознанное желание наиболее
эффективно использовать опыт Запада в создании новой
отечественной поэзии. По сути дела, тот же подход харак-
теризует и отношение японцев ко всей западной цивилиза-
ции в целом. Выдвинутый в эпоху Мэйдзи лозунг «Учиться
у Запада!» не означал признания собственной неполноцен-
ности, но, наоборот, предполагал постепенное усвоение тех
недостающих звеньев материальной и духовной культуры,
которые позволили бы Японии в скором времени обогнать
своих учителей. На этой основе и создавалось уникальное
кульгурное наследие японского Серебряного века.
Поэзия танка
ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА ТАНКА
На протяжении многих столетий поэзия танка зани-
мала почетное место в комплексе традиционной японской
культуры. Искусство актеров, музыкантов, художников,
работавших в знаменитом жанре гравюры уки-э, даже пи-
сателей, создававших новеллы и драмы из жизни горожан,
не говоря уж о декоративно-прикладных ремесленных про-
мыслах, считалось занятиями несерьезными, хотя и любо-
пытными. Между тем поэзия всегда слыла уделом людей
благородных, возвышенных духом и достойных всяческого
восхищения. Поэзии испокон веков отдавали дань импера-
торы и императрицы, могущественные князья и церковные
иерархи, придворные кавалеры и фрейлины. Важнейшая
роль отводилась поэзии в духовной жизни самураев, кото-
рые всегда должны были быть готовы не только к кровавой
схватке на мечах, но и к стихотворному поединку. Перед
смертью самурай слагал прощальное пятистишие.
Начиная с «золотого века» японской цивилизации,
эпохи Хэйан (IX—XII вв.), любовь к высокой поэзии была
в стране поистине всенародной. Купцы, мастеровые, даже
малограмотные крестьяне знали наизусть десятки, а подчас
и сотни стихов из классических антологий. Как сказал ты-
сячу лет назад составитель «Собрания старых и новых пе-
сен Японии» Ки-но Цураюки, «песни Ямато прорастают из
семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья
слов... Не что иное, как поэзия, без усилия приводит в дви-
жение небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору
богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и
женщиной, умиротворяет сердца яростных воителей».
Сохраняясь в течение многих веков как достояние об-
разованной элиты, поэзия танка вскоре стала национал fa-
15
ной святыней, символом мистической «души Японии».
В эпоху Эдо ученые и поэты так называемой националь-
ной школы кокугаку провозгласили танка оплотом искон-
но японского духа, явленного в непресекающейся тради-
ции. Када-но Адзумамаро, Мотоори Норинага, Таясу Му-
нэтакэ и другие ученые-филологи выступили с яростной
критикой засилья конфуцианских «китайских наук» и апо-
логией самобытности страны Ямато. Они черпали вдохно-
вение в песнях «Манъёсю» и в подражание древним сами
слагали утонченные пятистишия.
Однако к середине XIX в. в годы заката сегуната века
(танка), как и прочие старинные поэтические жанры,
пришли в состояние упадка, лишившись на время былого
ореола в глазах интеллектуальной элиты. После реставра-
ции Мэйдзи многие молодые реформаторы всерьез стави-
ли вопрос о полном отказе от традиционных жанров и
форм поэзии, живописи и музыки в угоду западным но-
вовведениям. Противники же вестернизации всячески от-
стаивали независимость «японского пути» и противопо-
ставляли бурному натиску Запада нарочитое пристрастие
к архаике, к обветшавшему канону. Усилиями бескомпро-
миссных лидеров обоих направлений все японское искус-
ство и поэзия уже в первой трети нашего столетия в ко-
нечном счете разделились на две параллельные ветви —
традиционалистскую и новаторскую, сосуществуя, но поч-
ти не пересекаясь.
При дворе императора Мэйдзи танка возродились в
классическом варианте с неизбежным налетом эпигонства.
Сам император был энтузиастом высокой лирики и сложил
за свою жизнь не менее ста тысяч вака. Его супруга импе-
ратрица Скэн ограничилась всего лишь сорока тысячами
пятистиший. Сочинением танка увлекались придворные,
военные и даже прибывшие из Европы христианские мис-
сионеры, но стиль их был беден, образы клишированы и
незамысловаты, что не могло не вызвать протеста реши-
тельно настроенных западников.
В 1882 г. три профессора Токийского университета Тоя-
ма Тюдзан, Ятабэ Скон и Иноуэ Сэнкэн выпустили сборник
переводов западной поэзии и авторских экспериментальных
вирш «Собрание стихов нового стиля» («Синтайсис»).
16
В предисловии составители обрушились на традиционный
восточный стиль «цветов, птиц, ветра и луны», на поэтику
реминисценций и аллюзий, на строгий классический канон.
«Мысль, которую можно выразить в форме танка, может
быть лишь краткой вспышкой — как искра фейерверка, как
блеск падающей звезды», — писали они, сравнивая «бед-
ность» отечественной поэтики с богатством и разнообрази-
ем западных поэтических жанров и форм. Подменяя каче-
ственные критерии количественными, многие поэты, крити-
ки и теоретики стиха требовали выбросить танка, а заодно
и хайку на свалку истории. Самоуничижение этих безудерж-
ных апологетов европейской литературы можно сравнить
лишь со странной слепотой молодых художников того же
периода, боготворивших Сезанна и Ван Гога, но отвергав-
ших при этом гравюру Хокусая и Хиросигэ. Им было еще
не известно, что те же Сезанн и Ван Гог восхищались ше-
деврами эдоской гравюры. Многие молодые интеллектуалы
отрекались и от веры отцов, принимая крещение, дабы тем
самым быть окончательно допущенными в лоно западной
цивилизации.
И все же в глубине души наиболее здравомыслящие
писатели, живописцы, общественные деятели сознавали
необходимость конвергенции культур. Период «низкопо-
клонства перед Западом» окончился перед японо-китай-
ской войной, когда мощный всплеск паназиатского наци-
онализма пробудил к жизни миф о божественной миссии
расы Ямато в Азии. Императорский Эдикт об образова-
нии (1990), ставший почти на полстолетия государствен-
ным моральным кодексом, призвал интеллигенцию к изу-
чению классического наследия, к утверждению традици-
онных этических и эстетических ценностей под лозунгом
«Японский дух — западные знания».
Поэты по-разному отозвались на этот призыв. Одни
во главе с Масаока Сики пошли по пути последователь-
ного обновления традиционных жанров и адаптации их
к требованиям Нового времени. Их творчество породило
шедевры лирики танка и хайку японского Серебряного
века, заложив прочные основы для дальнейшего разви-
тия и совершенствования обоих древних жанров. Другие,
подобно Ёсано Тэккану, попытались превратить поэзию
танка в орудие националистической пропаганды — и эта,
17
в конечном счете тупиковая, линия развития тоже просле-
живается вплоть до конца Второй мировой войны.
В 1894 г. двадцатилетний начинающий поэт, получив-
ший впоследствии за свои воинственные пятистишия про-
звище Тэккан Тигр, выступил в печати со статьей «Звуки,
губящие страну» («Бококу-но ин»), которой был предпо-
слан подзаголовок «Порицание современной убогой поэ-
зии танка». Этой статье суждено было стать знаменем
поэтической реформации, ниспровергающей прежних идо-
лов, и манифестом нарождающегося движения «япониз-
ма». Рассматривая на исторических примерах обществен-
ную значимость литературы, ее роль в жизни государства,
а также отвергая отвлеченную, безличную пейзажную ли-
рику, Тэккан убежденно пишет:
Существует тесная связь между расцветом и упадком
страны и ее литературой; я уверен, что это относится и
к поэзии танка. Есть на свете бесстыдные люди, выска-
зывающие глупейшие суждения: мол, мораль и литерату-
ра — совершенно разные вещи. Из их числа, несомненно,
выйдут и те, кто способен погубить страну!
Бичуя бездарных стихотворцев, создающих пресные
подражательные вирши, Тэккан развивает свою мысль в
колоритном сравнении:
Пьянство и распутство разрушают человеческое тело,
так что вред, ими наносимый, ясно видим всем; недостой-
ные же обычаи и нравы разлагают человеческий дух, и вред,
ими наносимый, не всегда можно разглядеть. При этом пер-
вое губит лишь плоть человеческую, второе же угрожает
всей державе... Кто не находит удовольствия в вине и люб-
ви?! Но разве следует ради хмеля и похоти губить свое
тело? Я всем сердцем люблю вака, но не потерплю, чтобы
посредством вака губили мою страну!
Учась у древних мастеров, утверждает Тэккан, нужно
слагать собственные стихи, черпая вдохновение не в омерт-
вевшем каноне, а в живой природе. Лишь ощутив во всей
полноте гармонию мироздания, можно создать полноцен-
ные, одухотворенные, мужественные стихи.
Однако нашими современными поэтами оказались люди,
подобных истин не разумеющие. Они во всем копируют древ-
них, спорят о достоинствах копий и всю жизнь готовы про-
18
вести в копировании.... Они знают лишь своих старых мас-
теров, а ритмы природы и мироздания недоступны их слу-
ху... Они выискали себе в старье каждый что-нибудь по своей
мерке и усвоили из творений древних только слабые места.
Криткуя эпигонов за непомерное раздувание культа ан-
тологии «Манъёсю» (VIII в.), за преклонение перед ана-
хроничным стилем поэта XVIII в. Кагава Кагэки, Тэккан
упрекает современников в вульгарности, в смешении кате-
горий изящного и грубого, в использовании опрощенной
разговорной лексики — короче говоря, в профанации бла-
городного жанра танка.
Спросите ли о масштабах подобной поэзии — они ми-
зерны; если говорить о духе ее — дух слаб, качество вирш
низко и примитивно, ритм их раздерган. Да если говорить
о стихах такого сорта, мне бы и ста дней не хватило,
чтобы перечислить их пороки.
Яростная инвектива Тэккана, подкрепленная его собст-
венными воинственными танка во славу японского духа и
японского оружия, обращенного против Китая и Кореи, вы-
звала широкий резонанс. Историческая миссия Тэккана за-
ключалась в том, что с его подачи танка на долгие годы
превратились в рупор имперского самосознания нации и по-
эты, обращавшиеся к ура-патриотической теме, считали сво-
им святым долгом писать «высоким штилем» именно в жан-
ре танка. Сам Тэккан, дабы подтвердить делом великодер-
жавные амбиции, отправился в новую колонию преподавать
в Сеуле японскую литературу. Однако тяжелейший приступ
тифа вынудил его оставить просветительские начинания:
Неужели дано
опочить мне в далекой Корее?
Если сгину я здесь,
вновь в убожество и небреженье
будет ввергнут стих Достославных....
Выздоровев и вернувшись на родину, Тэккан вскоре ох-
ладел к идеологии и обратился к «чистому искусству». Про-
буя силы, кроме танка, также в рэнга и синтайси (ранней
поэзии новых форм), Тэккан постепенно пришел к выво-
ду о взаимодополнении старого и нового. Если его ран-
ние пятистишия были проникнуты «мужественным духом»,
почерпнутым в древнейшей антологии «Манъёсю» (VIII в.),
19
то уже в сборнике 1896 г. «Север, юг, восток и запад» («Тод-
зайнамбоку») преобладает лирическая тональность, навеян-
ная куртуазной поэтикой поздних императорских антоло-
гий, в особенности «Новой Кокинсю» («Синкокинсю»).
В феврале 1899 г. Тэккан основал «Общество новой
поэзии» («Синсися»). С апреля следующего года печатным
органом общества становится поэтический журнал «Утрен-
няя звезда» («Мёдзё»), со страниц которого начали свой
путь в большую литературу сано Акико и Китахара Ха-
кусю, сии Исаму и Исикава Такубоку. Опубликованная
в «Утренней звезде» программа общества гласила:
— Мы верим, что наслаждаться красотой поэзии —
врожденная способность человека, и видим в поэзии нашу
отраду. Мы считаем постыдным слагать стихи ради од-
ной лишь славы.
— Мы любим поэзию наших предшественников на Вос-
токе и на Западе, но мы не можем унизиться до того,
чтобы мотыжить уже возделанное ими поле.
— Мы будем показывать свои стихи друг другу. Стихи
наши — не подражание предшественникам. Это наши сти-
хи, стихи, которые каждый из нас слагает самостоятельно.
— Мы называем наши стихи национальной поэзией.
Это новая поэзия нации эпохи Мэйдзи, которая произрас-
тает от ствола Манъёсю и Кокинсю.
На протяжении многих лет признанными лидерами
«Утренней звезды» оставались Тэккан и его муза Акико —
талантливая ученица, страстная любовница, а затем вер-
ная жена и неутомимая сподвижница поэта. Их бурный
роман, выплеснувшийся в виде романтического диалога
на страницы поэтических книг, придал аромат подлинной
новизны провозглашенной ими эстетике свободного твор-
чества. Своей жизнью они стремились утвердить приори-
тет ничем не скованного чувства в мире бесконечных тра-
диционных условностей и ханжеской морали.
Что мне заповедь Будды?
Что грозных пророчеств слова?
Что наветы и сплетни?
В мире нас сейчас только двое,
обрученных самой Любовью!
(Ёсано Акико)
20
Дочь богатого осакского купца, Акико нашла в себе
мужество, чтобы пренебречь проклятием родителей и бе-
жать в Токио к любимому, который был женат на другой!
Тэккан... в свою очередь.... не побоялся, вызвав суровое
осуждение света, развестись, чтобы воссоединиться с воз-
любленной. Откровенность их признаний, запечатленных
в стихах, повергла в шок обывателей, привыкших к услов-
ному, завуалированному стилю любовной лирики танка.
Сборник Ёсано Акико «Спутанные волосы» («Мида-
рэгами», 1901) потряс литературный мир не только уди-
вительной для танка страстностью и вызывающим эро-
тизмом, но и броскостью экспрессионистской художест-
венной манеры, тесной ассоциативной связью с поэзией
Хэйана. Любопытно, что Акико осталась единственной в
своем роде «пассионарной» поэтессой XX в., ощущавшей
мистическую связь лишь с легендарной поэтессой IX в.
Оно-но Комати. У нее не было ни учениц, ни последова-
тельниц, если не считать фарсового подражания в неко-
торых опусах современной неоавангардистской поэтессы
танка Тавара Мати.
Богемная лирика Ёсии Исаму и ностальгические стро-
фы Вакаяма Бокусуй развили и продолжили направление
неоромантизма, намеченное «Утренней звездой». Их рас-
кованный стих с изощренной ритмикой и утонченной об-
разностью противопоставил вдохновение, спонтанный поэ-
тический импульс рациональному реалистическому мето-
ду, столь характерному для другого направления танка —
мощной и разветвленной школы «Нэгиси», основанной са-
мим Масаока Сики:
Над мудрецами
смеюсь в этом мире страстей —
они не знают
ни прекрасных сладостных грез,
ни безумных снов наяву!..
(Ёсии Исаму)
Хотя в истории литературы Масаока Сики болееч из-
вестен как гениальный преобразователь хайку, роль его
в реформации теоретической базы танка нс менее вели-
ка. Заядлый книгочей, одолевший сотни томов собраний
классической японской и китайской поэзии, Сики пришел
21
к необходимости радикального изменения танка лишь в
конце своего недолгого жизненного пути. К тому времени
за плечами у него уже был опыт колоссальной текстоло-
гической работы по изучению и комментированию древних
памятников, а также успешный опыт чрезвычайно интен-
сивного внедрения и распространения новой поэтики хай-
ку в литературном мире эпохи Мэйдзи. Очевидно, именно
триумфальное шествие созданной им поэтики и побудило
Сики всерьез обратиться ко второму магистральному тра-
диционному жанру.
В 1898 г. Сики опубликовал десять критических очер-
ков под общим название «Послания сочинителям вака»
(«Утаёми ни атауру сё»). В очерках наряду со сравнитель-
ным анализом древних классических антологий содержа-
лось резкое осуждение современных авторов танка, сопо-
ставимое по своему пафосу только с яростными обличе-
ниями юного Тэккана.
Свои очерки Сики начал с критического разбора и
ниспровержения великой антологии танка «Собрание
старых и новых песен Ямато» («Кокинвакасю», X в.), а
также всех последующих куртуазных антологий, опреде-
лявших основную линию развития жанра вплоть до конца
XIX в. Утверждая, что «Кокинсю» безадежно устарела и
потому никуда не годится, Сики противопоставил этой
отжившей, по его мнению, традиции другую — восходя-
щую к гораздо более древней антологии «Собрание мири-
ад листьев» («Манъёсю», VIII в.). В его представлении,
широту мировоззрения, благородство духа, свободу изо-
бразительных средств и истинное богатство поэтического
языка следовало искать только в «Манъёсю».
В своем третьем послании Сики безжалостно распра-
вился с современниками, обвиняя их в примитивизме, не-
вежестве, ограниченности, бездуховности, тупости и вуль-
гарном плагиате. Критика была столь уничтожающей, что
автор, видимо, сам поначалу плохо представлял, какие же
позитивные действия можно предпринять в этой ситуации
тотального распада жанра. Реальные способы реконструк-
ции канона танка он предложил только некоторое время
спустя в седьмом и десятом посланиях. Кредо Сики сво-
дилось к сохранению формальных особенностей жанра при
условии следования реалистическому принципу «отраже-
22
ния жизни» (сясэй) и введения современных понятий в
традиционную поэтическую лексику:
Моя основная установка — выражать по возможности
ясно те поэтические качества, которые лично мне пред-
ставляются прекрасными.
Итак, главным для себя поэт признал следование при-
роде, выявление прекрасного в мельчайших деталях обы-
денности. Не будем забывать, что метод сясэй уже был
успешно апробирован его создателем в хайку. Не случай-
но многое в пятистишиях Сики при ближайшем рассмот-
рении напомнит о саби (терпкой горечи бытия) и ваби
(вечной печали одиночества во Вселенной) — тех качест-
вах, которые мы привыкли искать в лучших образцах ли-
рики хайку.
Несмотря на то что Сики считал себя прежде все-
го новатором, главная его заслуга перед японской и ми-
ровой литературой состоит в непревзойденном умении со-
хранить и преумножить достижения чисто традиционной
поэтики, адаптировав их к требованиям нового времени.
Он много размышлял о необходимости модернизации лек-
сикона танка.
Большинство изобретений цивилизации не поэтичны, и
их трудно включить в сферу стиха. Если все же хочешь о
них написать, не остается ничего иного, как упомянуть вдо-
бавок что-либо вполне поэтичное. Когда же такое сочетание
отсутствует и в стихотворении просто сказано «Ветер
дует над рельсами», получается слишком голо. Стихотворе-
ние становится куда более привлекательным, если объеди-
нить эту фразу с другим предметом, например с фиалками,
растущими подле рельсов, или с маками, что колышутся
от пролетевшего поезда, или с кивающими метелками мис-
канта...
Однако можно сказать, что как в творчестве самого
Сики, так и в пятистишиях его последователей количест-
во лексических инноваций и степень их «техногенности»
обратно пропорциональны художественным достоинствам
стиха, который для подобных новшеств был просто не
приспособлен. Лучшие миниатюры Сики относятся либо
к пейзажной лирике, либо к жанру поэтического дневни-
ка, фиксирующего незначительные на первый взгляд на-
блюдения поэта, распростертого на ложе болезни. Мотив
23
ожидания неотвратимой и скорой смерти вносит скорбное
звучание в подтекст всех его, казалось бы, нейтральных
по тональности поздних стихов (если подобное понятие
вообще применимо к молодому человеку, ушедшему из
мира, не дожив до тридцати пяти).
Одиночества час.
Лежу, распростершись на ложе.
Друг еще не пришел.
Я один на один с цветущей
Сливой карликовой в вазоне...
Такие циклы танка, как «Гроздь глицинии» или
«Сквозь стеклянную дверь», созданные в предчувствии на-
двигающегося конца, поистине можно причислить к тра-
гическим шедеврам мировой лирики.
За десять лет напряженной работы начиная с 1882 г.
помимо многих тысяч хайку Сики написал более двух ты-
сяч стихов в различных (в основном весьма архаичных)
жанрах и формах: танка, тёка, ездока, канси и т. п. Луч-
шие из них, в основном танка, числом около 550 вошли
в посмертный сборник поэта «Песни Бамбукового селе-
нья» («Такэ-но сато ута»).
Помимо очищения и реставрации традиционной поэзии
Сики видел цель жизни в создании прочной школы и про-
паганде своей концепции «отражения жизни» как в теории,
так и на практике. Его утешением и отрадой в дни тягчай-
ших физических страданий были беседы с друзьями, заня-
тия с учениками и споры с литературными противниками.
Созданное в 1899 г. общество танка «Нэгиси» (название
общества происходит от района Токио, где находилось жи-
лище Сики) объединило на общей платформе реалистиче-
ской поэтики Ито Сатио, Нагацука Такаси, Коидзуми Ти-
каси и многих других прекрасных поэтов, чьим знаменем
было «отражение жизни». После безвременной смерти Си-
ки Общество начало выпускать поэтический журнал «Под-
бел» («Асиби»), который дал путевку в жизнь многим мо-
лодым стихотворцам, в том числе Сайто Мокити, Симами
Акахико и Накамура Кэнкити.
В дальнейшем Ито Сатио, Сайто Мокити, Симаки Ака-
хико и несколько других поэтов основали новый журнал
«Тис» («Арараги»), которому суждено было удерживать
24
господствующее положение в мире танка на протяжении
сорока пяти лет: с 1908-го. по 1913 г. под руководством Ито
Сатио, с 1913-го. по 1926 г. под руководством Симаки Ака-
хико и, наконец, с 1926-го по 1953 г. под руководством Сай-
то Мокити. Поэты группы «Арараги» справедливо считали
себя преемниками Сики и дружно исповедовали сясэй, хотя
и расходились до некоторой степени в трактовке термина.
Ито Сатио, ближайший друг и наперсник Сики, еще
при жизни Мастера не раз рисковал вступать с ним в
спор. В отличие от Сики он отрицал сходство между поэ-
тикой танка и хайку, считая необходимым обеспечить аб-
солютно независимое и раздельное существование обоих
жанров. Особое внимание он уделял мелодике и тональ-
ности стиха (сирабэ) — тому, что призвано было привнес-
ти в пятистишие индивидуальную, неповторимую лириче-
скую интонацию:
Сгущается мрак.
Я, ставней не закрывая,
лампаду зажег —
и смотрю, как в отблесках света
под окном пионы мерцают...
Определяя танка как «вибрацию эмоций», Ито Сатио
проповедовал субъективизм художественного восприятия и
отказывался трактовать сясэй как объективистскую фикса-
цию окружающей действительности. Что, впрочем, не по-
мешало ему опубликовать восторженное эссе «Сики, кото-
рого я боготворю».
Между тем Нагацука Такаси утрировал противополож-
ный элемент концепции Сики и всю жизнь продолжал пи-
сать в духе объективного реализма, обращаясь в поисках
вдохновения к древней антологии «Маньёсю». В прозе его
прельстил натурализм, и опубликованный в 1910 г. роман
Нагацука «Земля» также несет на себе отпечаток влияния
теории сясэй.
Симаки Акахико, снискавший еще в 1900 г. одобрение
Сики за конструктивную критику поэтики Тэккана и его
школы, сумел всерьез проявить себя в мире танка лишь
десять лет спустя. В его трактовке «отражение жизни»
предполагало воспроизведение величия природы и благо-
родства человеческих чувств, для чего поэту следовало
25
прежде всего проникнуться духом изображаемого объекта.
Скромный школьный учитель, Симаки имел склонность
к путешествиям и экзотическим приключениям. Так, в
1913 г. под впечатлением картин Гогена он отправился на
дальний южный остров Хатидзё, где завел роман с абори-
генкой. Эта эскапада коренным образом изменила мировос-
приятие поэта. Он взял себе псевдоним Симаки («Остров-
ное дерево») и стал проповедовать чувственность в поэзии.
Более того, на примерах из летописного свода «Кодзики»
и древнейшего поэтического собрания «Манъёсю» он до-
казывал, что японским поэтам всегда был не чужд чувст-
венный эротизм и только многовековое влияние конфу-
цианства в сочетании с буддизмом заглушило присущую
нации витальность. Правда, в собственном творчестве
Симаки так и не сумел выйти за рамки условностей. Его
танка даже отдаленно не напоминают бурных излияний
Ёсано Акико или патетических элегий Ёсии Исаму. Скорее
ему подходит определение «певец тихих радостей умиро-
творенного созерцания природы»:
Тускло брезжит заря.
Оседают клубы испарений
над горячим ключом —
и туман потоком стекает
в чашу озера, лед окутав...
(Симаки Акахико)
Сайто Мокити, ученик Ито Сатио, проникшийся лю-
бовью к танка за чтением книг почившего к тому време-
ни Сики, трактовал «отражение жизни» как слияние с
изображаемым объектом вплоть до полного самораство-
рения. Такая самоидентификация с объектом творчества,
известная как принцип «отрешения от собственного Я»
(мусин), всегда была краеугольным камнем дзэнской эсте-
тики. Знаток классической немецкой философии, Сайто
сознательно стремился соединить в своей поэтике дзэн-
скую традицию с западным психологизмом. Его бога-
тейший опыт врача-психиатра подсказывал ему уникаль-
ные художественные образы, которые сразу же обеспечй-
ли Сайто особое место в ряду поэтов танка. Вышедший
в 1913 г. дебютный сборник Сайто Мокити «Багряное
зарево» («Сякко») позволяет говорить о проникновении
26
в японскую поэзию влияния нарождающегося немецкого
экспрессионизма.
Прикоснулась к руке
язычком нежно-розовым кошка —
и в касании том
открывается мне впервые
бытия печальная прелесть...
В статье «Танка и сясэй — мнение одного автора»
(1920) Сайто Мокити определил сясэй как «посыл автора,
идущий из глубины души и потому нераздельный с твор-
чеством». Подобно другим членам общества «Арараги»,
Сайто предлагал расширенное толкование понятия как
отображение реальности с учетом всех особенностей ин-
дивидуальной художественной манеры творца.
Вглядываясь в окружающую действительность, ото-
бражать единую сущность природы и собственного ego —
вот что такое сясэй в поэзии танка. Эту действитель-
ность, пользуясь западной терминологией, можно опреде-
лить понятием Einfuhlung*. Под природой же можно разу-
меть то, что так ярко охарактеризовал Роден, принизив
значение человеческой жизни: «Искусство есть отражение
природы в человеке».
Любопытно, что для обоснования самых различных ус-
тановок традиционалистского, исконно японского искусст-
ва Сайто апеллирует не к высказываниям старых мастеров,
но к запискам Родена, иллюстрируя собственный творче-
ский метод словами знаменитого французского скульптора:
Сначала я не рисую модель, а просто смотрю. И тогда
дух мой насыщается, я весь проникаюсь этим впечатлени-
ем. Мысленно я уже набрасываю эскиз модели. Движущиеся
линии еще смутны. Я сто раз снова и снова меняю кон-
туры...
В эссе «Болтовня игрушечной лошадки»(1948), пыта-
ясь прояснить особенности своего поэтического мировос-
приятия в годы юности, Сайто снова обращается к авто-
ритету западных «антиподов» в полной уверенности, что
только они и могут донести суть дела до интеллектуаль-
ного читателя:
Прикосновение (нем.).
27
Ван Гог рисовал свои картины мазок за мазком. В ли-
рике Гете слово также подобрано к слову. В этом смысле
и мои танка построены так же. Однако некоторые бли-
зорукие люди не желают этого признавать. Картины Ван
Гога исполнены напряженной внутренней жизни. В том же
смысле я могу определить и свое творчество в области
танка... Испепеляя все преграды в этом мире, исполненном
страданий и тяжких сетований, жизнь моя мало-помалу
превращалась в слова.
При всей любви Сайто Мокити к западной литературе,
философии и живописи он оставался японцем до мозга
костей, сыном своей страны и порождением своего време-
ни. В тридцатые годы он, как и многие собратья по перу,
охотно поддержал националистическую кампанию, воспе-
вая в стихах успехи императорской армии. После войны
вместе с собратьями раскаялся в содеянном и вновь обра-
тился к «чистому искусству», вспомнив о былой любви к
духовному наследию Запада. Сильнейшее влияние на его
стиль оказала поэтика «Манъёсю», к которой Сайто неиз-
менно возвращался на каждом новом жизненном рубеже.
Однако для большинства поэтов, пошедших по стопам
Масаока Сики, исходной установкой творчества была от-
решенность от социальных и политических проблем окру-
жающего мира. Отрицая эпигонство, они тем не менее
охотно заимствовали из классики сезонные циклы в тра-
дициях известного стиля «цветов, птиц, ветра и луны».
Расширяя лексическую базу стиха за счет новомодных
слов и технических терминов, вводя европейские законы
объемной перспективы при прорисовке пейзажа, добиваясь
свежести и непосредственности эмоционального воздейст-
вия на читателей, они всячески отстранялись от жгучих
проблем современности, изобретая разнообразные причуд-
ливые формы эскапизма. В мрачные годы милитаристских
шабашей и кровавых репрессий они охотно уходили вслед
за поклонниками западного символизма в сферу «чистого
искусства», пережидая смутное время за чтением древних
свитков и сложением утонченных пятистиший.
к
Гедонистическая линия в развитии танка наиболее пол-
но оказалась представлена в творчестве Китахара Хакусю,
который был, возможно, одной из самых ярких фигур япон-
28
ского Серебряного века. В токийском «Обществе Пана», где
юные поэты спорили о новейшей западной живописи и ста-
ринной эдоской гравюре, о бельгийской поэзии и россий-
ской музыке, Хакусю слыл за эстетствующего франкомана.
Его сборник стихов новой формы « Запретная вера» («Дзя-
сюмон», 1909), воспевший пряную экзотику «христианско-
го века» в средневековой Японии и смутное томление тос-
кующего по неведомому идеалу Артиста, произвел фурор
в поэтическом мире. Друзья, поклонники и читатели уви-
дели в стихах Хакусю воплощение своих грез о симбиозе
искусства Востока и Запада в новой поэзии. Но сам Хаку-
сю мечтал о создании подобного симбиоза и в лирике тра-
диционных форм:
Синеватый ликер
в прозрачный графин из бутыли
я сегодня налил —
засыпая, лежу и любуюсь
переливами лунных бликов...
Уже будучи признанным лидером японского символиз-
ма, Китахара Хакусю в предисловии к сборнику пятисти-
ший «Цветы павлонии» («Кири-но хана», 1913) со свойст-
венной ему вычурностью стиля рассказал о духовных ис-
каниях своего поколения:
Сердца молодых людей вечно взыскуют более сложной,
беспредельной в своей незавершенности музыки. Они обра-
щаются к Дега, обращаются к Мане, обращаются к Гоге-
ну, к Андрееву; их влекут чувства и форма у Штрауса,
Бодлера, Роденбаха...
Какое же место в этой системе ценностей отведено тан-
ка? Хакусю, несколько преуменьшая роль поэтического
жанра, которому он отдал лучшие годы жизни, отвечает так:
Когда я устаю от наслаждения, дарованного сильными,
яркими цветами, густотой тонов, цвет маленького изум-
руда, впитавшего колорит старины, будто бы пропускает
сквозь пальцы неясные грустные отголоски, звучащие в ду-
ше. Это похоже на вкус бокала шампанского, когда пригул
бишь его в пору болезни...
Старинный маленький изумруд — он должен хранить-
ся в хрустальной шкатулке за бутылками крепких евро-
пейских напитков и склянками с гашишем. Старинная
29
однострунная лютня должна стоять в сизой тени рядом
с французским пианино, чтобы ею можно было любоваться
в тишине и покое. Вот как я представляю себе танка. И я
поистине люблю их!
Если мои стихи нового стиля уподобить полотнам имп-
рессионистов, то мои танка напоминают смутно просту-
пающие на обратной стороне холста пятна скипидара.
Эти печальные влажные пятна и есть зелень маленького
изумруда в моей душе, тонкое и чистое рыдание однострун-
ной лютни.
Пока традиционалисты всех мастей продолжали ожив-
ленную полемику об отражении натуры, о роли сезонной
образности, об усилении субъективного начала в стихе,
в поэзии все громче начало заявлять о себе иное, социо-
логическое направление. Поэтами, резко расходившимися
с интеллектуальной элитой по идейным убеждениям, бы-
ли Исикава Такубоку и Токи Айка, чей дуэт получил на-
звание «жизненной школы» (сэйкацуха). Свое кредо Та-
кубоку отчетливо сформулировал в эссе «Стихи, которые
можно есть» («Куубэки си», 1909):
Стихи надо писать твердо, стоя обеими ногами на
земле. Речь идет о стихах, которые слагаешь, чувствуя
неразрывную связь с реальной жизнью людей.
Нужно писать стихи необходимые для нас — от кото-
рых бы исходил запах повседневной нашей пищи, а не аро-
мат редкостных яств. Быть может, это значит, что сти-
хи придется низвести в более низкое положение по срав-
нению с нынешним, но, на мой взгляд, поэзию, присутствие
или отсутствие которой ровным счетом ничего не меняет
в нашей жизни, нужно превратить в насущно необходимый
предмет. Это единственный путь, чтобы утвердить пра-
во поэзии на существование.
Порицая поэтов танка, которые проводят время в пус-
тых спорах о малозначащих деталях, даже не пытаясь из-
менить сущности современного стиха, привести его в со-
ответствие с требованиями времени, Такубоку сделал про-
роческое по тем временам заявление:
Я не придерживаюсь того мнения, что стихи должны
отвечать классическим нормам, но приходится слышать
замечания о том, что современный обиходный наш язык
30
слишком груб, разболтан, недостаточно рафинирован, что-
бы являться языком поэзии. Аргументы довольно веские, но
в подобных суждениях содержится коренная ошибка: сами
стихи здесь выступают как дорогое украшение, а к поэту
относятся или хотят относиться как к существу, стоя-
щему над простыми смертными или же в стороне от них.
В то же время подобные доводы содержат элемент само-
уничижения: мол, чувства современных японцев слишком
грубы, несовершенны, недостаточно рафинированы, чтобы
преображать их в стихи.
Нельзя забывать, что Такубоку призывал к сочинению
танка на опрощенном разговорном языке в период, когда
об этом только начали с опаской рассуждать в мире поэ-
зии свободных форм. Говорить о введении разговорного
языка в танка вопреки всем запретам и ограничениям
тысячелетнего канона было невероятной дерзостью. На-
до было обладать смелостью и независимостью Такубоку,
чтобы выступить против всех. А ведь в «Стихах, которые
можно есть» он уже писал о переходе на разговорный
язык как о деле решенном!
Зарождение философии натурализма было связано с
преломлением ее в различных областях жизни. Внедрение
же в поэзию языка данной эпохи составляет, на мой взгляд,
часть столь ценного для нас внедрения философии.
Сам Такубоку не был догматиком и обладал могучим
поэтическим дарованием — поэтому в его лирике настоя-
щая поэзия все же преобладает над идеологемами:
Если скажу, что еще хоть раз перед смертью
надо встретиться нам,
в ответ кивнешь ли?..
Справедливости ради надо сказать, что пророчества Та-
кубоку сбылись лишь отчасти, и притом опрощение языка
не привнесло ничего хорошего в лирику традиционалис-
тов. Те из них, кто пошел по указанному Такубоку пути,
очень быстро теряли достоинства классического жанра, не
приобретая взамен ничего, кроме вульгарного социологиз-4
ма. Однако тогда, в период зарождения демократических
движений, казалось, что танка могут и должны стать аван-
гардом прогресса. Рассуждая о роли писателя-творца, Та-
кубоку не удовлетворяется общими местами, о нежном,
31
чувствительном сердце, готовом воспарить над земной
юдолью. В его понимании правда жизни диктует свои за-
коны искусству:
Бесполезное самосознание «Я Литератор» — как от-
даляет оно в наши дни литературу от того, что ей необ-
ходимо. Подлинный поэт должен быть таким человеком,
который самосовершенствуется и проводит свою филосо-
фию в жизнь, подобно политическому деятелю, который
вносит в жизнь единство цели с жаром, подобным энергии
предпринимателя, который имеет ясные суждения, подоб-
но ученому...
Снова и снова обрушиваясь на поклонников утончен-
ной лирики в классическом ключе, Такубоку призывает
отказаться от всех и всяческих регламентаций во имя сво-
бодного чувства, выраженного свободным языком в сво-
бодно творимых образах.
Преклоняться перед поэзией значит создавать себе ку-
мира. Стихи не должны быть напыщенны. Поэзия обязана
лишь подробно фиксировать изменчивую эмоциональную
жизнь человека, обязана быть ее правдивым дневником.
Сводя творчество к роли «правдивого дневника», сам
Такубоку, в силу своего дарования, сумел создать дейст-
вительно трогательную панораму короткой драматической
жизни энтузиаста и мечтателя, сошедшего в могилу со-
всем молодым от скоротечной чахотки с социалистиче-
скими лозунгами на устах. При всей их сентиментально-
сти, танка Такубоку, которые он в знак протеста против
рутины записывал в три строки (а не в одну, как делали
все его предшественники в соответствии с каноном), не-
сли в себе свежесть и аромат новизны. Чего уже нельзя
сказать о его сподвижниках и последователях, которые не
жалели сил для дальнейшей вульгаризации жанра и адап-
тации его к нуждам обывателя.
Опираясь на авторитет безвременно ушедшего Таку-
боку, ставшего благодаря своей искренней патетике люби-
мым поэтом простого народа, его друг и единомышленник
Токи Айка продолжил процесс демонтажа классической
поэтики равно в теории и в собственных стихах, которые
превратились в аморфные образования, больше похожие
на прозаические скетчи. Развивая воспринятые от Таку-
боку идеи народности и «приближенности к жизни», Айка
32
в программной статье «Предостережение миру тан-
ка» (1916) писал: Внутренняя жизнь, внешняя жизнь —
такого дуалистического деления в человеческом бытии не
должно быть. Воспевать жизнь как целое — вот и все; чего
еще требовать, чего ждать от новых танка! Я как че-
ловек, живущий в данную эпоху, руководствуюсь тем, что
должен воспевать свою жизнь своими словами. Поскольку
нам удалось осуществить подобное требование в действи-
тельности, нас стали рассматривать как некое движение,
и таким образом танка, бывшие до сей поры принадлеж-
ностью одного класса, стали сейчас по природе близки
каждому, бесспорно превратились во всеобщее достояние.
Впрочем, Айка все же пытался предостеречь поэтов от
окончательной профанации высокого (некогда) искусства,
призывая соблюдать баланс между политикой и поэтикой,
не забывать о самоценности поэтического слова-образа.
Однако механизм саморазрушения был уже запущен.
Вслед за народно-демократической поэзией Такубоку и
Айка пришли апологеты пролетарской культуры, которые
призывали до основанья разрушить старую оболочку тан-
ка, наполнив древний жанр новым классовым содержани-
ем. Когда навеянная русским ЛЕФом эйфория схлынула,
все демократическое крыло поэтов танка оказалось фак-
тически у разбитого корыта, поскольку использование
пролеткультовского поэтического инструментария приве-
ло к разрушению самой лирической основы стиха. Оста-
лась лишь ритмическая схема, в которую разрешалось за-
кладывать любые ремарки, приходящие на ум рабочему,
крестьянину, клерку или поэту:
Живя в Японии,
небезопасно выражать на японском языке
свои мысли...
(Токи Айка)
Временное торжество идеологизированной поэзии тан-
ка не означало гибели жанра в целом, ибо разумное боль-
шинство в конце концов все же предпочло остаться в рам-'
ках лирической традиции с ее могучим арсеналом изобра-
зительных средств. Подтверждением тому служат в нашем
сборнике как поздние стихи поэтов школы Сики, так и
вполне оригинальное по характеру творчество знаменитого
33
этнографа и фольклориста Сяку Тёку. Однако тридцатые
годы, отмеченные разгулом реакции и массовым — вынуж-
денным или добровольным — «поворотом» деятелей куль-
туры в сторону официозной идеологии, знаменовали за-
кат утонченного эстетизма Серебряного века. Мировая вой-
на, в которую Япония начала втягиваться раньше прочих
великих держав, стала водоразделом, навсегда отделившим
блестящую плеяду переживших ее поэтов от прекрасной
поры их артистической юности. Серебряный век ушел, что-
бы вернуться после войны в отраженном свете иных сти-
хов, в переизданиях старых сборников, в комментирован-
ных собраниях сочинений, в воспоминаниях современни-
ков, в многочисленных трудах литературоведов.
Лирика танка, как и многие другие феномены тради-
ционной японской культуры, очевидно, обречена на бес-
смертие. К ней будут обращаться благодарные читатели
в следующем тысячелетии точно так же, как обращались
в тысячелетии минувшем. С течением времени случайное
отпадает, вечное остается. Вечности принадлежат и луч-
шие строфы поэтов танка Серебряного века.
Масаока Сики
Из книги «ПЕСНИ БАМБУКОВОГО СЕЛЕНЬЯ»
* * *
Проступают вдали
сквозь дымку вешние горы.
Высоко в небесах,
окаймленных нитью заката,
звонко жаворонок распевает...
Садик мой невелик.
Вон розовый куст одиноко
прислонился к плетню.
Набухают бутоны на ветках —
это значит, лето настало...
В думах о родном крае
Из общего корня
все восемь стволов вековых,
нора барсучья...
Сколько лет уже пролетело —
ах, «железное дерево», где ты?!.
35
В комнатушке моей
собрались сочинители танка —
и за чтеньем стихов
не заметили, как подкрался
солнца луч к фиалкам в горшочке...
* * *
Меж домов городских
обитель моя затерялась.
Садик мой неказист —
и хоть радует взгляд цветами,
что-то бабочек здесь маловато...
Открываю глаза —
и вижу, что ливень, хлеставший
двое суток подряд,
наконец приостановился —
безмятежно сияет солнце...
Звонко нынче поет
на жердочке канарейка —
как и я, человек,
видно, радуется пичуга
поутру хорошей погоде...
36
Будда
Головы уже нет
и руки давно откололись —
каменный истукан
на обочине у дороги
превратился в обычный камень...
Новогодний денек.
Солнце утреннее сияет.
Сквозь стеклянную дверь*,
сквозь прозрачные створки вижу
в небесах воздушного змея...
* * *
Зимний пасмурный день.
В одиночестве чай распиваю
и смотрю на цветок —
одинокая роза в вазе
лепестки свои растеряла...
* * *
Я в осеннюю ночь
допоздна засиделся за книгой.
Слышно издалека
приглушенное стрекотанье —
где-то мелют чай на продажу...
* Комментарии к отмеченным словам приводятся в конце
книги. - Ред.
37
Сквозь стеклянную дверь
ловлю за своим отраженьем
пейзаж вдалеке —
на деревьях в роще Уэно
нерастаявший снег белеет...
* * *
Сквозь стеклянную дверь
в дощатой стене моей спальни
виден маленький сад —
вот на сосенке у ограды
воробьи спокойно расселись...
10 апреля
Сквозь стеклянную дверь
любуюсь унылой картиной —
под весенним дождем,
вся усыпанная цветами,
одинокая мокнет вишня...
* * *
Темно-красный цветок,
распустившуюся хризантему
я из сада принес
и поставил перед собою,
чтобы изобразить на картине...
38
Цинъчжоу* после боев
После тяжких боев
у разрушенного домишки,
где никто не живет,
распустились и незаметно
облетели цветы абрикоса...
* * *
Заглянул человек
прямо после подъема на Фудзи,*
рассказал обо всем —
я сижу и слушаю молча,
протянув свои тощие ноги...
* * *
Вызвав переполох
в моем неказистом жилище,
друг сегодня принес
замечательный куст пиона
в небольшом цветочном горшочке...
Сливовая ветка в вазе
Облетает уже
ветка сливы, стоящая в вазе,
только слива в саду
припозднилась нынче с цветеньем*
верно, слишком холоден ветер...
39
Потихоньку кропит
бутоны пионов багряных
дождик ранней весной,
просочась сквозь туманный полог
и соломенные покровы*.
* * *
Тучи легкой грядой
растянулись по вешнему небу,
набухая дождем.
Даже ветка не шевельнется
на кустах ямабуки близ дома...
Глицинии в цвету*
Глициний цветы,
распустившиеся на вершине
невысокой сосны,
повернулись в одном направленье —
это дует ветер вечерний...
Ветвь глицинии*
Глицинии ветвь,
что поставлена в вазу близ ложа,
склонилась слегка —
и густая гроздь ниспадает
на страницы открытой книги...
40
* * *
Глицинии ветвь
из вазы слегка наклонилась —
и сизая гроздь
осенила постель боль но го,
о конце весны возвепюя...
* * *
Распускается вновь
в палисаднике ирис лиловый —
только в этом году
суждено мне еще любоваться
уходящей весны цветеньем...
Дождь сильней и сильней.
Я соломенный зонтик поставил,
прикрывая пион, —
будто ветреная красотка
вышла из дому в непогоду...
Ёсано Тэккан
Из книги «СЕВЕР, ЮГ, ВОСТОК И ЗАПАД»
Осенним днем думаю о родном крае
Этой осенью вновь
я дом навестить не сумею —
там, в селенье родном,
не дождавшись меня, опадает
у реки печальная ива...
Песня, сложенная в связи с решительным
столкновением Японии и Китая по корейскому
вопросу в мае 1904 г. *
Право же, ни к чему
разговоры вести понапрасну —
все вопросы решить
может только меч самурайский,
только этот клинок заветный!..
42
Гора Фудзи
Вспоминаю стихи,
чтобы с чувствами древних поэтов
соразмерить восторг —
предо мною в снежном убранстве
гордый лик божественной Фудзи!..
* * *
Взял я кисть — и теперь
пусть свершится веление рока!
Если скажут: «Отдай
плоть свою за клинок разящий»,
не пристало мне колебаться...
Путевые заметки из Кореи
Над вершинами гор
тоскливым и грозным призывом
рык тигриный звучит* —
все сильнее ветер вечерний,
все темнее мрачные пади...
Из книги -«ПУРПУР»
* * *
Говорить о любви*
мы оба еще не устали.
Что ж, удел наш таков —
вновь и вновь умирать, воскресая
под напев восходящего солнца...
43
По плечам, по спине,
словно шелковое покрывало,
пряди черных волос
ниспадают пышной волною
в упоенье ночи весенней...
Я в объятиях милой
о славе отчизны забыл —
все померкло, поблекло.
Лишь звезда в небесах багровеет,
да белеют венчики лилий...
* * *
Мне изведать дано
зарожденье неясного чувства,
что чуть брезжит во мгле —
во врата этой вешней ночи
я вхожу, объятый любовью...
Не оставлю ее
безответной любовью томиться
на осеннем ветру —
и сто двадцать ри не помеха
для того, кто торопится к милой!..
44
Осенило ее
томление страсти осенней —
«Десять лет, десять лет!» —
на руке моей пишет кровью
из прокушенного мизинца...
* * *
Нет, тебе не к лицу
оттенки столичной помады —
лучше губы окрась
свежей густо-багряной кровью
из мизинца, что мною прокушен!..
Есано Акико
Из книг «СПУТАННЫЕ ВОЛОСЫ»,
«МАЛЕНЬКИЙ ВЕЕР», «ОТРАВА»
* * *
Разве румянец
- сумеет сказать обо всем —
о буйстве крови,
о неистовом токе жизни,
из весенних грез сотворенной!..
От любви обезумев,
на огненных крыльях помчусь
и сама не замечу,
как растает за облаками
расстоянье в сто тридцать ри...
* * *
Рассвет не наступит!
Приникнув к плечу твоему,
на смятой постели
я слушаю в дреме ночной
сладчайшую сказку любви...
46
Ты не знаешь, любимый,
чем увлажняют уста,
опаленные страстью?
Ведь еще не высохла кровь
из прокушенного мизинца!
Эту долгую ночь
провожу я в обители грез.
Пламя в жилах струится.
Да хранят всесильные боги
одержимых хмелем весенним!
После ночи любви
я у зеркала грим подправлю...
Ах, не время еще,
соловей из горной лощины, —
не буди любимого, слышишь?
Пряди черных волос
уложила в прическу Симада
на столичный манер,
чтоб тебе понравиться утром, —
а сама мечтаю: «Останься!»
47
* * *
Что мне заповедь Будды?
Что грозных пророчеств слова?
Что наветы и сплетни?
В мире нас сейчас только двое,
обрученных самой Любовью!
* * *
Пряди черных волос
ниспадают до пят на пять сяку,
словно струи ручья.
Сердце, нежное девичье сердце
в упоенье страсти запретной!..
* * *
Этой девушке двадцать.
Как чудесна девичья весна!
По плечам разметались
и струятся, текут под гребнем —
нет, не волосы — черные волны!
Как страшит и чарует
запах лилий, что тает в ночи!
Как пленяет соблазном
аромат этих черных волос,
темный пурпур сгустившейся мглы!..
48
Я в прозрачном ключе
принимаю целебную ванну —
притаилось на дне
белой лилии отраженье.
В двадцать лет так прекрасно лето!
* * *
Только здесь и сейчас,
оглянувшись на все, что свершила,
понимаю — слепцу
исступленная страсть подобна,
и не страшен ей мрак кромешный!
* * *
Груди сжимая,
ногой отшвырнула покров
заветной тайны —
о, как же густо-багрян
тот сокровенный цветок!
* * *
С плеч соскользнули
просторной одежды шелка.
Зеленый ветер —
проплывает во тьме ночной
рой порхающих светляков...
49
Пряди черных волос,
шелковистые пряди густые —
как смешались они!
Так пришли от любви в смятенье
и мои сокровенные думы...
* * *
Диких роз наломав,
я украсила ими прическу
и букет собрала —
о тебе, любимый, тоскуя,
долгий день блуждаю по лугу...
* * *
Да, весна коротка,
но к чему оно мне, долголетье
или вечная жизнь?
Соком юности налитую
грудь рукам твоим подставляю!
Я познала любовь,
полюбила безумные грезы,
вешних снов забытьё!
Жар сплетенных тел охлаждая,
дождь весенний падает с неба...
50
Из книг «НАРЯД ЛЮБВИ»,
«ТАНЦОВЩИЦА», «ЦВЕТЫ ГРЕЗ»
Да пребудет любовь
прекрасней радуги в небе!
Да пребудет любовь
подобна молнии грозной! —
Так молюсь я, так заклинаю...
Мы с тобой поднялись
на мансарду высокого дома —
край в весенней красе.
Тонкой лентой белеет речка.
«Утро!» — колокол возвещает.
* * ♦
В час, когда из снегов
поднималось рассветное солнце,
перед взором моим
вся земля внезапно предстала
как огромнейший белый лотос...
Предрассветной порой,
в кухню дверь приоткрыв, замечаю
отраженный в воде
тусклый отблеск лунного света
на соцветиях вишни вешней...
51
Из книг «ОБЫКНОВЕННОЕ ЛЕТО»,
«ФЕЯ САО»
Вдруг припомнилось мне
при взгляде на синее море,
как лет десять назад
шла девица неверной походкой
в первый раз на свиданье с милым...
Уходит весна.
После ливня небо ночное
все в проблесках звезд,
так похоже на паутину,
окропленную росной капелью!..
Первой встретить любовь
и первой познать увяданье,
первой же умереть...
Кто посмеет назвать недостойной
эту нашу женскую долю?!
Вот и ночь настает,
долгожданная ночь нашей встречи —
как она коротка!
Вешний сумрак благоухает
цветом фенхеля и померанца*...
52
Из книг «ВЕСЕННЯЯ РАСПУТИЦА»,
«СИНИЕ ВОЛНЫ МОРЯ»
В предрассветную рань
на исходе короткой ночи
так приятно звучит
за окном, на большой дороге
перестук деревянных сандалий...
Высоко в небесах
сияет весеннее солнце,
неизменно, как встарь, —
только я, увы, изменилась
и познала печаль увяданья...
* * *
Да, в былые года
я страшной, жестокою мукой
называла любовь,
призывала смерть, чтобы в смерти
обрести покой и отраду!..
53
Из книги «ОТ ЛЕТА К ОСЕНИ»
* * *
Мелодии кото
вторит колокол в дальних горах —
и музыка эта
дивным, невыразимым звучаньем
наполняет чуткое сердце...
Полевые цветы —
лиловые, белые пятна
затерялись в траве.
Их окраска сквозит печалью,
схожа с цветом сумерек летних...
Вакаяма Бокусуй
Из книг «ГОЛОС МОРЯ»,
«ПОЮ В ОДИНОЧЕСТВЕ»,
«РАЗЛУКА»
Этих радостных дней,
напоенных хмельным ароматом,
я дождался — и вот
вновь любуюсь осенним сияньем
в кронах вечнозеленых деревьев...
Берег пустынный.
Разжигаю под вечер огонь.
Ну же, печали,
вы, скитальцы далеких морей,
собирайтесь к костру моему!..
55
В старом квартале
на закатный наряд облаков
не налюбуюсь.
Возвещая вечерний час,
в храме колокол гулко бьет...
В сосновом бору,
окружившем подножье вулкана,
всю ночь напролет
в серебристом лунном сиянье
неумолчно поет кукушка...
* * *
Весенняя грусть!
В двадцать пять полюбил я впервые
белый сливовый цвет,
о котором в годы былые
никогда так нежно не думал...
Вот напьюсь допьяна —
и тогда, ненавидеть не в силах,
мир наш грешный люблю —
хоть порой и сам уж не знаю,
жив ли я, на каком я свете?..
56
Дремотные горы,
а там, у подножия гор, —
дремотное море.
Путешествую по краям,
напоенным грустью весны...
* * *
С мансарды спускаюсь,
по ступенькам тихонько схожу
и в сгустившемся мраке
ощущаю всем существом
эту осень и эту ночь...
Из книги «НА ДОРОГЕ»
* * *
Вечерняя грусть!
Плесни на багровые угли
немного сакэ —
и наполнится комнатушка
ароматом зелья хмельного...
* * *
Где-то на дне
нахлынувшей ночью печали,
в белесой мгле,
обессилевший, опустошенный,
я открыл глаза на рассвете...
57
С черного хода
возвращаюсь под вечер домой
и на ступеньках
останавливаюсь отряхнуть
хвою лиственницы с рукава...
Разошлись облака.
Я через вершину Асама
по тропинке бреду —
точно облачный след, белеют
клочья дыма над жерлом вулкана...
Из книг «СМЕРТЬ ИЛИ ИСКУССТВО»,
«ИСТОКИ»
На море гляжу
и слышу, как в пене прибоя
рокочут валы —
то вздымаются, то опадают,
обдавая тоскою сердце...
Открываю окно.
Вот ласковый солнечный лучик
тронул щеку мою.
Долгожданная! Наконец-то
ты пришла, золотая осень!
58
Из книг «ПЕСНИ ОСЕННЕГО ВЕТРА»,
«ДЮНЫ»
Ветер вдруг перестал,
ненадолго умчался куда-то.
С облегченьем вздохнув,
я принюхался — пахнет солнцем
от горячей и смуглой кожи!
«Осень», — вымолвил я
и сам испугался немного,
голос свой услыхав.
Там, вдали, за проемом оконным
открывается вид на город...
Из книг «БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ СЛИВЫ»,
«ПЕЧАЛЬНЫЕ ДЕРЕВЬЯ»,
«ДОЛИНА МЕЖ ГОР»
«Да, все мы придем
к одному концу в этом мире!» —
простые слова,
что, увы, для меня сегодня
перестали быть просто словами...
59
На зимнем лугу
собираю букет горечавки
в подарок жене —
я ведь знаю, как она любит
этот цветик темно-лиловый!
* * *
Дымком очага
попахивает от чашки —
цежу кипяток.
На зимовье в хижине горной
остывает нехитрый ужин...
Из книги «ЧЕРНАЯ ЗЕМЛЯ»
* * *
Сквозь ветви дерев
пробивается зимнее солнце,
и мне на лицо
лучи его попадают.
Светит ярко, но греть — не греет!..
* * *
Далеко я забрел
и собрался у берега моря
эту ночь скоротать —
но едва лишь прилег, как в полночь
разразился ужасный ливень...
Ёсии Исаму
Из книги «ХМЕЛЬНОЙ БРЕД»
* * *
От смутной тоски,
от невыразимой печали
трепещет оно,
сжимается и замирает,
мое беспокойное сердце!..
Как меня поразило
в тот раз появленье твое!
Поздно ночью, без стука,
ты, промокшая под дождем,
вдруг шагнула через порог...
Берег песчаный.
На лодку рыбачью присев,
тебе внимаю —
этой повестью о любви
зачарован и опьянен...
61
Набежала волна
и отхлынула в море, стирая
письмена на песке, —
кто сотрет письмена печали
в безутешном скорбящем сердце?..
О, как сердце щемит!
Вспоминается ночь на дюнах,
рокот моря вдали,
и печальные крики чаек,
и любви невнятные речи...
Право, если не пить,
что останется в суетном мире
для такого, как я?
О песчинки вечности, люди,
сожаленья ваши напрасны!
* * *
Ужели так мелки,
так ничтожны тревоги мои,
волненья, заботы, —
что могу о них позабыть
после нескольких чаш вина?!
62
Подходит к концу
пир юности недолговечной,
что уж никогда
в этой жизни не повторится...
Крепчает осенний ветер.
* * *
Молодые токийцы —
лишь они еще могут понять
этот привкус печали —
ранним утром, усталый, хмельной,
по безлюдной Гиндзе* бреду...
* * *
Над мудрецами
смеюсь в этом мире страстей —
они не знают
ни прекрасных сладостных грез,
ни безумных снов наяву!..
Из книги «ДО ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ»
Все женщины вдруг
утратили прелесть былую.
Все вина, увы,
утратили крепость и пряность —
не скорбь ли всему виною?..
63
Токио милый!
Твой лик из тумана встает,
бледен, прозрачен —
словно женщины сказочный лик,
из тумана явленный мне...
Из книги «ПЕСНИ КВАРТАЛА ГИОН»
Плывет в тишине
аромат благовонных курений.
Печально брожу
по извилистым переулкам,
вдыхаю воздух Гиона...*
«Стужа в столице.
Не замерз ли и впрямь на лету
звон колокольный?» —
бормочу тихонько под нос
над остывшей чаркой сакэ...
Эта лунная ночь!
Не забыть мне скользящие блики
в волнах Удзи-реки,
шепот нежный, чуть различимый:
«Ах, не спи же, любуйся ночью!..»
64
Из книги «ЯДОВИТЫЕ ЦВЕТЫ УЦУГИ»
Я прелестным «цветком»*
очарован — и даже в разлуке
не забыть мне о нем, —
о, когда же суетной страстью
перестанет сердце томиться?..
* * *
Занемог я в пути —
и ночью снова мне снилась
та, с кем счастлив я был,
тот «цветок любви» одинокий...
Настает осеннее утро.
Из книги «ЛОТОСЫ У БЕРЕГА РЕКИ»
* * *
Если б знал я окно,
где мерцает сквозь сумрак туманный
тусклый свет фонаря —
и куда в безмолвии ночи
я бы мог постучаться сегодня!..
65
Из книги «СЕРДЦЕ НОЧИ»
* * *
И никто не придет
к могиле моей одинокой,
не уронит слезу...
Скорбно думать о том, что забвенье
после смерти тебя ожидает!
С Хакусю вместе*
мы в Амакуса ночь провели
в трактире Оэ,
что когда-то пищу и кров
португальским «падре» давал...
Из книги «ЧАРКА ПОПУГАЯ»
* * *
Так или эдак
пусть умники видят наш мир —
я за окошком
вижу лишь рассветные зори
да лиловый сумрак вечерний...
66
Даже в дальнем пути
я печаль превозмочь не в силах —
может быть, оттого,
что поспорил перед отъездом
из-за мелочи с Такубоку*.
* * *
Слышу, что Боку суй*
покинул мир этот бренный —
о, как осень грустна,
хоть и странствую я по свету,
хоть и пью, и от жизни вкушаю!..
Из книг «СУТРА ЧЕЛОВЕКА»,
«ДИТЯ НЕБЕС»
* * *
Мне знакома печаль,
что есть в каждом времени года,
в смене весен и лет, —
но каким беспросветным уныньем
студит душу хмурая осень!..
* * *
Лишь немногим дано
изведать прохладную горечь —
ощутить на устах
вкус сакэ, что пьешь беспробудно,
находясь между жизнью и смертью...
67
Во вторую луну
слышу гул отдаленного грома —
первый отзвук весны.
Снег идет. Я в панцире краба
одиноко сакэ согреваю...
Где, как и когда
предстоит мне сей мир покинуть?
Я о жизни своей
и о смерти всю ночь размышляю
под луной на равнине Ино...
Щемящая грусть!
Разжигаю огонь в жаровне
и ночь напролет
сижу в раздумье печальном,
мешаю красные угли...
Щемящая грусть!
Проснувшись один среди ночи,
о жизни своей
подумал — и жгучей болью
тоска наполнила сердце...
68
Щемящая грусть!
Чем других бичевать, кто в чем-то
не согласен с тобой,
лучше хлыст найти понадежней
и себя побольнее высечь...
* * *
Щемящая грусть!
Вновь сегодня на углях жаровни
согреваю сакэ —
с каждым днем как будто уходит
в глубь зимы ущелье Нирао...
a
Ито Сатио
Из книги «СОБРАНИЕ ТАНКА САТИО»
Чай
Беззаботных вельмож,
что под сенью бамбуковой рощи
коротают досуг,
рисовать на шелку закончил —
и отправился выпить чаю...
Потемнела окраска
излюбленной чашки моей,
обожженной на славу
старым мастером-гончаром
в незапамятные времена...
Вишня*
О, придет ли пора,
когда ты, все недуги осилив,
сможешь вновь созерцать
вишен цвет на холмах Уэно*
и слагать о нем пятистишья?!
70
Стихи о мхе
Там, где есть валуны,—
к валуну прильнет потихоньку,
где деревья растут —
угнездится в тени деревьев.
Мох зеленый всюду пробьется...
Пион в зимнюю пору
Ярко-алый пион
я сегодня принес и поставил
в нишу токо-но-ма —
вот уже и не так уныло
стало в хижине одинокой...
Пионы в дождливую ночь
Я в дождливую ночь
так соскучился по пионам,
что, фонарь прихватив,
вышел в сад побродить немного
и цветы заодно проведать...
Сгущается мрак.
Я, ставни не закрывая,
лампаду зажег —
и смотрю, как в отблесках света
под окном пионы мерцают...
71
5 августа на маленьком заливном поле перед моим
садом я срезал шесть цветов лотоса и поставил
их в нишу токо-но-ма, щедро напоив водой. Они
были так прекрасны, что не передать словами
Разливая сиянье,
аромат источают они,
так роскошны, так пышны!
Чуть колышутся лепестки —
то, должно быть, ветер дохнул...
Опавшие листья
(стихи с ложа болезни)
Вижу — камни укрыв
и замшелые корни деревьев,
будто сами собой
собираются палые листья,
чтобы вновь толпою кружиться...
Поминаю Сики* на сотый день после кончины
Перед взором моим
незабвенный твой образ не меркнет —
вот, на ложе простерт,
обессиленный тяжким недугом,
ты откинулся на изголовье...
Зимой в деревне
Ито Сатио, крупный поэт,
любитель чая,
занимается изготовленьем
не стихов — керамических чашек...
72
Из цикла «ТЕТРАДЬ СТИХОВ ИЗ ХИЖИНЫ
“НИ ПЫЛИНКИ”»
Чайник кипит.
Передвину-ка я к очагу
сливу в горшочке,
чтоб смотреть, как среди ветвей,
растекаясь, клубится пар...
Опадающие листья сливы
Сливовый сад.
Под дыханьем студеного ветра
облетает листва,
но на голых ветках осенних
уж набухли новые почки...
Из цикла «ПОКОЙ»
* * *
Земля и небо
до утра погружаются в сон.
Сумрак сгустился.
Вдалеке над равниной морской
киноварная всходит луна...
73
Из цикла «ДЕСЯТЬ СТИХОВ, НАПИСАННЫХ
В ХИЖИНЕ ВО ВРЕМЯ ПОЛОВОДЬЯ»
* * *
Я фонарь засветил
и, стоя в дверях, наблюдаю,
как на мутной воде,
проносящейся мимо дома,
отражаясь, играют блики...
Из цикла «ПЕСНИ ЯМАТО»*
Изжелта- крас ный
падает отблеск на луг
в клубах тумана --
народившаяся луна
в глубине озерной плывет...
£-£*51*
Симаки Акахико
Из книги «ЦВЕТЫ КАРТОФЕЛЯ»
Цветущим лугом
по тропинке меж трав я пришел
к рощице дальней
и сказал себе: «Тишина!» —
утка крякнула мне в ответ...
* * *
Поздняя ночь.
Под густыми клубами тумана
разливается свет —
в ускользающих лунных бликах
чуть заметно вода мерцает...
Сегодня утром,
едва лишь сквозь ветви дерев
во мгле туманной
первый солнечный луч блеснул,
подал голос первый петух...
75
Из цикла «ПОКИДАЮ ЛЕСНУЮ ДЕРЕВЕНЬКУ*
* * *
В чаще лесной
на мшистой зеленой поляне
долго сижу —
с этим краем горным прощаюсь.
Тяжело и горько на сердце...
* * *
Тускло брезжит рассвет.
Оседают клубы испарений
над горячим ключом —
и туман потоком стекает
в чашу озера, лед окутав...
Из цикла «В ЛЕТНЕМ ДОМИКЕ*
* * *
Прилетев на огонь,
с писком кружатся мошки ночные.
В доме рядом со мной
ребятишки клубком свернулись,
прикорнув на старых циновках...
В доме
Дождь перестал.
Отчего же так зябко под вечер?
На фусума —
на вощеной бумаге створок —
догорает отблеск заката...
76
Из цикла «ТОКИО»
* * *
Улица ночью.
Над серой остывшей золой,
остов жаровни
разукрашивая по краям,
чертит иней морозный узор...
Из книги «ИСКРЫ ОТ ОГНИВА»
Пляски на островке
Издалека
мерный рокот сквозь мрак долетает —
волны шумят.
От деревьев тени ложатся.
Лунной ночью пляшут крестьяне...
Горный край
Все пишу и пишу,
дотемна оторваться не в силах,
чтоб светильник зажечь, —
в одиночестве сидя дома,
тихий летний вечер встречаю...
77
Останавливаюсь в Каруидзава
Стаял снег на полях,
обнажилась бурая почва —
и висит над землей
тусклый диск закатного солнца,
с виду маленький и холодный...
* * *
Под вечер сижу,
размышляя с унылою миной
о плоти своей,
что привыкла в уединенье
наслаждаться чашечкой чая...
+ Sir
Накамура Кэнкити
Из книги «ЦВЕТЫ КАРТОФЕЛЯ»*
Из цикла «ПЕСЧАНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ ФУКИАГЭ»
Сосны на берегу
зарылись в песчаные дюны,
будто в землю ушли, —
и на уровне глаз протянулась
вдаль и вширь сосновая роща...
Где-то там, над песком,
что смутно белеет во мраке,
далеко-далеко
переходит море ночное
в необъятное звездное небо...
79
Из цикла «ХОЛОДНЫЕ КАМНИ*
* * *
Гладкий валун —
чуть колышется в нем отраженье
мерзлой травы,
что едва заметно трепещет
под дыханьем зимнего ветра...
Из цикла «ОТ ЗИМЫ К ВЕСНЕ*
Заливая квартал
мутно-желтым неверным сияньем,
показалась луна.
Поздно ночью, холодом вея,
налетает свирепый вихрь.
Из книги «ЛЕСНОЙ ИСТОЧНИК*
Из цикла «СИЯНЬЕ НАД ЧЕЛОМ»
* * *
Видно, как вдалеке, *
за плечами Большого Будды ,
будто сами собой
невысокие горы тают,
погружаются в сумрак ночи...
80
В красном свете луны,
проплывающей по небосклону
в эту дивную ночь,
окроплен росою, сияет
над долиной Великий Будда.
Из цикла «В ОКРЕСТНОСТЯХ МЫСА СУСАКИ»
Ветер с моря подул,
и опять донеслись эти звуки —
сямисэн* прозвенел
в отдаленном «веселом квартале»
так тоскливо, так заунывно...
Нагацука Такаси
Из книги «СОБРАНИЕ ТАНКА ТАКАСИ»
Из цикла «ХИЖИНА В НЭГИСИ»*
Стихотворение, сложенное при посещении
Обитателя Бамбукового селенья*
Пришел навестить
стихотворца, наставника Сики
в тяжелые дни, —
а он, к постели прикован,
рисует нынче картину...
* * *
Ты на ложе простерт,
но взгляни сквозь стеклянные сёдзи*
разве не для тебя
зеленеет первая травка,
возвещая весну и радость?!
82
Из цикла «СТИХИ ИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА»
25-го числа под вечер
ставлю силки на бекасов
Над колосьями риса
в осенних полях заливных
туман клубится.
Ярко светит луна в поднебесье.
Слышу, кличут на тяге бекасы...
30-го числа идет дождь
Видно, жалко и ей —
беспокойно щебечет сойка,
прикрывая крылом,
как зонтом, от осеннего ливня
деревцо хурмы под забором...
Из цикла «ШЕСТНАДЦАТЬ ПЕСЕН О ЦВЕТАХ»
* ♦ *
У края поля,
где, выглядывая из воды*,
поют лягушки,
в перелеске белым-бело —
распустились калины цветы...
83
Поспевает ячмень.
Замешались меж желтых колосьев
пятна ярких цветов —
щедрым летним солнцем согретый,
раскрывается подмаренник...
* * *
Перед домом в саду,
где туман навевает прохладу
в ранний утренний час,
подметаю сухие листья,
опадающие с бадьяна*...
Из цикла «РАЗНЫЕ ПЕСНИ ОСЕНИ И ЗИМЫ»
* * *
На поле осеннем,
где после уборки бобов
лишь сорный щетинник
клочками торчит повсюду,
сверчки уныло стрекочут...
* * *
Деревья стригут.
С павлонии ветка упала,
придавила цветок —
на безжизненном стебле простерта
белоснежная хризантема...
84
Из цикла «ПЕСНИ ОСЕНИ»
♦ * *
«Куриное просо»
вздыхает под ветром ночным,
Летят, отцветая,
осыпаются лепестки —
это осень уходит тайком...
* * *
Как будто бы осень
опустилась в листву на ночлег —
и ветви павлоний
убаюкивают ее,
шелестят в сгустившейся тьме...
Снова слегка щемит сердце
при виде последнего цветка камелии
Ну что ж, увядай!
О камелия, ты леденеешь
на холодном ветру —
и никто не взглянет печально.
Сходны наши с тобою судьбы...
* * *
Всуе пышно цвели
и теперь опадаете всуе!
Представляются мне
лепестки облетевших камелий
загустевшими каплями крови...
85
Ожидая корабль, чтобы плыть в провинцию
Бунго*, провел день и ночь в домике на берегу
Внутреннего моря
Сегодня ночью
так звонко сверчок верещит
неподалеку —
может быть, к примеру, на кухне,
где-нибудь в овощной корзинке?..
Коидзуми Тикаси
Из книги «У РЕКИ»
Из цикла «ВЫЖИГАЮТ ЛЕС В ГОРАХ»
Отсвет пожара
багровеет в вечерних горах.
Черные тени
от приземистого бамбука*
на бумагу сёдзи ложатся...
Из цикла «К СЛУЧАЮ»
На водах
Окончился дождь.
Закатное солнце сияет.
Клубящийся пар
плывет над новой купальней,
а рядом — цветущие груши...
87
Пригласили меня
к соседям — попариться в бане.
На обратном пути,
хоть луна светила неярко,
мелкий снег так мерцал, искрился!..
Из цикла «В ГОСТЯХ У МЭТРА ИТО САТИО»
* * *
Я пришел в этот сад,
и вот под тенистым покровом
нежной вешней листвы
долго-долго стою, вдыхая
древа софора* благоуханье...
♦ * *
Уж которую ночь
провожу с твоего позволенья
в этом скромном жилье —
и сегодня за полночь ляжем,
засидевшись вдвоем за чаем...
Голоса сверчков
Вечером лунным,
составив на поле снопы,
не ухожу я —
надо всей округой звенят
голоса осенних сверчков...
88
Из книги «ЗЕМЛЯ НА КРОВЛЕ ДОМА»
Из цикла «ХИЖИНА „НИ ПЫЛИНКИ"»*
К Ито Сатио
Доброго друга
отправился навестить.
Цветы ромашки —
как же рано раскрылись они
у ограды в этом саду!..
♦ * ♦
В доме у друга,
распарившись, в ванне сижу —
и даже запах,
что порой долетает от хлева,
для меня по-свойски приятен...
Из цикла «ПУТЕШЕСТВИЕ К ФУДЗИ»*
* * *
Фонарь погасив,
иду в предрассветную пору —
и вижу вдали,
как белесый туман клубами
растекается над землею...
89
* * *
В час предрассветный
звезды на небе горят,
а надо мною
очертанья черной горы —
Фудзи ввысь вздымает главу...
* * *
Отступает туман —
и вершиною бледно-лиловой
вырастает вдали
там, над рощей, громада Фудзи.
Тьма ночная сменилась рассветом...
Сайто Мокити
Из книги «БАГРЯНОЕ ЗАРЕВО»
* * *
Слишком в этом году
весна оказалась прохладна —
и в округе у нас
лишь лужайки, открытые солнцу,
буйно травами зеленеют...
* * *
Сковородка моя,
где под утро роса скопилась, —
расцветают цветы
по горам и долам осенним
в отраженном, призрачном мире...
* * *
О мученьях любви
в далеком, неведомом мире
свой печальный рассказ
ночь за ночью ведет — ночь за ночью
верещит сверчок одинокий...
91
В морозную ночь,
проснувшись перед рассветом,
я дверь приоткрыл —
меж стволов бамбуковой рощи
лунный блик, киноварный отблеск...
* * *
Осенний рассвет.
Бреду напрямик через поле,
увязая в грязи, —
там и сям под ногами белеют
лепестки отцветших павлоний...
* * *
Там, где под облака
уходит тропа, извиваясь,
ясно вижу вдали,
как сгустились осенние краски
на лесистых склонах Акаги...
В роще кленовой,
куда я забрел невзначай,
меж палых листьев,
под трухлявым стволом сокрыт,
еле слышно журчит ручеек...
92
Оглянулся в пути
на долину, где алые клены,
словно море, шумят, —
над горами в небе осеннем
раздается тревожный ропот...
Свет вечерней зари
багрянцем окрасил долину.
Вдаль с пригорка гляжу —
и луга цветущие тают,
в знойном мареве переливаясь...
Наступил на жучка,
что полз у меня под ногами, —
холод в сердце проник.
Напрямик бреду через поле,
налитой ячмень раздвигая...
* * *
Так вот она, жизнь, —
в камышах прибрежных, в осоке
на пруду луговом
посреди вечерней равнины
заунывно поют лягушки...
93
На зеленом лугу
в лучах заходящего солнца
долго-долго стою —
из расселины меж валунами
льется тихий стрекот цикады...
* * *
В безлюдных горах
под слоем листвы облетевшей
внезапно мелькнул
печальный отсвет заката —
глухой бочажок у тропинки...
* * *
Серебристый покров
окутал зимние горы.
Там и сям на снегу
вижу тропки в долине горной —
что за люди их протоптали?..
* * *
Из-под каменных глыб,
из расселины под ногами
вдруг донесся в тиши
голос робкий, чуть дребезжащий, —
полевого сверчка напевы...
94
Прикоснулась к руке
язычком нежно-розовым кошка —
и в касании том
открывается мне впервые
бытия печальная прелесть...
* * *
Блеск искристых снегов
созерцаю завороженно,
серебристую даль —
и не знаю, о чем тоскует
беспокойное мое сердце...
* * *
Вьется дым над костром,
к небосводу взвивается струйкой
и растаять спешит —
так и я, следа не оставив,
незаметно уйду из мира...
* * *
Под горою в траве
фазана пронзительный крик.
Под горою в траве
горячий целебный ключ.
Под горою в траве я грущу...
95
Нынче утром нежданно
запах дикого перца принес
ветер, с гор налетевший, —
и от пряного аромата
на душе так сладко, так больно!..
* * *
На смертном одре
мать к глазам поднесла одамаки,
водосбора цветок,
и одними губами, чуть слышно
прошептала: «Он распустился...»
* * *
Всюду ловит мой взор
лишь цветы желтых роз, ямабуки,
и не видно окрест
белоснежных цветов магнолий,
притаившихся в пади горной...
* * *
Там, на востоке,
пламенеет над горной грядой
отсвет багряный —
запылало небо зарею!
Запылало небо зарею!
96
Я прихлопнул его,
светляка, что порхал над дорогой,
чуть мерцая во мгле, —
и погас огонек зеленый.
Путь мой темен и беспросветен...
Из книги «НЕОТШЛИФОВАННАЯ ЯШМА»
* * *
Озаренная солнцем,
белея в просторах полей,
вьется лента дороги —
как не вспомнить о том пути,
что зовем мы коротко «жизнь»!..
* * *
Как будто обняв
солнце алое в час заката,
качают его,
опуская тихонько на землю,
криптомерии старой ветви...
* * *
Должно быть, с небес,
объятых безмолвием ночи,
невидим во мгле,
накрапывает чуть слышно
прозрачный дождик весенний...
97
Под солнцем палящим
из переплетения трав
печально- печально
над зеленым лугом несется
одинокий призыв лягушки...
* * *
Головки цветов,
приподнявшиеся над травою,
слегка шелестят
в уголке заросшего сада,
растревожены майским ливнем...
* * *
Вот и день миновал.
Облаками затянуто небо.
Возле дома фонарь
красноватый отсвет роняет
на окно моей комнатушки...
Из книги «БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ ПЕРСИКА»
* ♦ *
Всю ночь напролет,
будто рядом с моим изголовьем,
поют и поют,
упоенно стонут лягушки —
середина весны наступает...
98
* * *
Облаков предрассветных
рассеялась белая мгла —
ярким солнцем согрета,
пролетая в утреннем небе,
окликает меня кукушка...
* * *
«Скоро станет темно,
скоро-скоро вечер настанет!» —
мерный ропот дождя,
что тревожит мертвые листья
в оголенной дубовой роще...
* * *
Катит волны прилив,
будто хочет залить мое ложе, —
и всю ночь напролет
голосок сверчка одинокий
плеску волн на отмели вторит...
* * *
Людские потоки
вливаются в водоворот,
бурлящий на Гиндзе.
Мелкий дождь без устали сеет
под покровом ночи осенней...
99
Из книги «РАССВЕТНЫЙ БАГРЯНЕЦ»
* * *
Собирая ракушки,
по гальке вдоль моря бреду —
в перламутровых блестках
оживают передо мною
дней былых печальные блики...
* * *
Беспросветный туман,
окутавший горные склоны,
не рассеялся днем.
Вот уже отцветают, блекнут
колокольчики луговые...
* * *
У меня под ногами
гречишное поле в цвету —
с небольшого пригорка
наблюдаю, как перебегают
в отдаленье лунные блики...
Из книги «БЕЛЫЕ ГОРЫ»
Сквозь рокот воды,
пронзительные до боли,
в тиши донеслись
с другого берега Сайдзё
осенних цикад напевы...
100
В этом снежном краю
я прислушиваюсь к безмолвью,
вспоминая цикад
и сверчков, что давно отпели,
погрузились в зимнюю спячку...
В полный рост у реки
чернобыльник стеною поднялся,
заслонил берега,
зашумел, склоняясь под ветром, —
это значит, весна на исходе...
Из книги «ЛУННЫЕ БЛИКИ»
На исходе весна.
В Асакуса, в старом квартале
развлечений ночных,
одинокий, спешит на север
со своей коляскою рикша...
Вихрь всевластной судьбы,
что веет, пощады не зная,
дни мои торопя,
я встречаю без сожаленья
и без горечи запоздалой...
Китахара Хакусю
Из книги «ЦВЕТЫ ПАВЛОНИИ»
* * *
Миновала весна.
И вот после долгих мучений
наступил их черед —
там и сям цветы луговые
среди трав пылают багрянцем...
Вот запела свирель —
и вновь панорама Парижа
перед взором встает.
Вешней ночью в сумрачном небе
разливает луна сиянье...
* * *
Прозвучал в тишине
чарующий отзвук тромбона —
и припомнилось мне,
как недавно еще вечерами
мы с тобою вместе бродили...
102
Где-то в сердце моем
это слово печальное «Лондон»
оживает порой.
Что тут скажешь? Цветы багряны,
человеческий век недолог...
* * *
Лук на грядках взошел —
и на каждой взметнувшейся стрелке
по большой стрекозе
примостилось в лучах заката.
Багровеет сумрак зловещий...
Синеватый ликер
в прозрачный графин из бутыли
я налил перед сном —
засыпая, лежу и любуюсь
переливами лунных бликов...
* * *
Я на ранней заре
после ночи любви возвращаюсь.
Воздух утренний сух —
О, когда бы дождь долгожданный
утолил томленье акаций!..
103
На коленях держу
пушистую белую кошку.
Вновь сгустившийся мрак
навевает оцепененье
и болезненную истому...
* * *
Словно запах смолы,
плывущий над рощей сосновой,
снова в сердце мое,
переполненное печалью,
проникает неслышно осень...
Перец, что зеленел
в полях на равнине Мусаси*,
нынче убран — и вот
во дворах багровые связки
под осенним солнцем темнеют...
* * *
Второпях запахнув
на шее манто меховое
и рукою прижав,
поспешает она по Гиндзе
в круговерти дождя и снега...
104
Ароматом цветов
окутан скромный мой завтрак —
под окошком в саду
редкий дождь с утра поливает
клумбу пурпурного шафрана...
Эта снежная ночь!
Плывет аромат шоколада.
Жду тебя не дождусь,
а напротив нетерпеливо
самовар бурлит и клокочет...
Как прекрасен и чист
этот темно-зеленый прохладный
изумруд на руке!
Стоит только погладить тихонько —
и нахлынут волны печали...
* * *
Сакура, сакура!
Лепестки отцветающих вишен
словно белая пыль...
Снова сумерки опустились
на кварталы шумной столицы...
105
Прошуршала в траве
крошка-ящерица, промелькнула
как зеленая тень.
На душе светло и печально.
Пригревают лучи заката...
* * *
Сколько дней и ночей
осталось ей в кронах резвиться,
уходящей весне?
Груши в сизой дымке цветенья —
ветерок лепестки колышет...
За окном снегопад,
а я представляю багряный
георгин на снегу.
О любимая! Этот образ
мне тебя сегодня напомнил...
Исикава Такубоку
Из книг «ГОРСТЬ ПЕСКА»,
«ПЕЧАЛЬНЫЕ ИГРУШКИ»
Была бы, думаю, только
работка мне по душе —
закончу и помру...
В Асакуса ночью
смешался с шумной толпой —
а ушел в печали...
* * *
Дух захватило — будто лечу с высоты.
Уж не пора ли
с жизнью покончить счеты?..
107
Как ребенок, порой
шалю я — совсем не пристало
влюбленному мужчине...
От души своей
бежал я, как зверь недужный,
без оглядки бежал...
«В этот выходной
буду спать целый день», — мечтаю
уже три года...
* * *
Скверный роман написал
и радуется, бедняга.
Первый ветер осенний...
Ностальгия моя,
как золото, в сердце мерцает
печальным светом...
Каждый раз, как встречаю
давно позабытых друзей,
словно всплеск воды, тихая радость...
108
Полузабытый, вспомнился вкус табака.
Мчится поезд по снежным равнинам,
вдали остаются горы...
В винной лавке моей
сквозят печалью бутыли
в отсветах заката...
Вдруг сошелся опять
после глупой размолвки с другом.
Осенний вечер...
Стоит вдохнуть —
и в груди раздается печальный,
хриплый посвист бури...
Есть у каждого дом.
Тоска: вернувшись с работы,
все спят, как в могилах...
Когда-то жена моя
к музыке так тянулась —
теперь не поет...
109
В Саппоро* с собою
привез я в ту осень печаль —
она со мной и поныне...
Про осенний ветер
в аллеях акаций и тополей —
все осталось в моем дневнике...
Утирая ладонью
мокрое от поземки лицо,
друг о коммунизме толкует...
Белизною сверкает лед,
кличут чайки, восходит над морем
луна в Кусиро...
* * *
Лицо да голос — вот все, что осталось прежним
в старом друге, которого встретил
на краю земли...
Выбросил все же
старую шапку, что изо дня в день
носил целых шесть лет...
ПО
В поезде еду —
на полустанке в поле
щемящий дух летних трав...
* * *
Дочке своей
дал русское имя Соня —
и радуюсь, окликая...
* * *
Будто бы где-то
цикада надрывно звенит —
так печально на сердце...
Работай! Работай!
Что-то жить не становится лучше —
тоскливо разглядываю руки...
* * *
Грусть таится в песке.
Сжимаю в горсти — и меж пальцев
он стекает шурша...
В дом пустой заглянул,
закурил папиросу —
одиночества захотелось...
111
Из дому вышел, будто из забытья, —
солнце пригревает.
Что ж, поглубже вдохну!..
* * *
К окошку в палате сегодня меня поднесли —
в кои веки приятно увидеть
даже постового...
Беспричинная грусть —
что ни вечер она приходит
ко мне на ложе...
Токи Дзэммаро
Из книги «В СУМЕРКИ»*
* * *
Пальцем вдаль указал —
если перенестись в те края,
там она и течет, моя Волга!
То ли жить надо, чтобы работать,
то ли работать — чтобы жить?
Никак не пойму...
* * *
«Не буду работать — буду беден».
«Буду работать — все равно буду беден».
«И все-таки буду работать!»
Неотвязно, словно безумный,
думал я, крепкого табаку накурившись,
о далеких сибирских снегах...
113
Иду с запрещенной книгой,
что взял почитать у друга,
вытащив из башмака под кроватью...
* * *
Поговорили о революции с другом.
Купив жене и детям гостинцев,
домой вернулся...
* * *
Перечитываю — и снова глаза полны слез...
Как сердцу мил этот томик Тургенева
в пожелтевшей обложке!..
Уж сколько раз затухал огонек папиросы!
Печаль раздумья —
горечь русского табака... Зима.
На столе у меня стопка рукописей покойного друга*.
Все не выкрою времени разобрать —
каждый день я так занят...
114
Из книги «СРЕДЬ ЗВУКОВ»
Оплакиваю Исикава Такубоку
Нет больше его —
того, кто учил меня слышать
и понимать
все тревоги нашего мира.
Одиноко скорблю о друге...
Сяку Теку
Из книги «МЕЖДУ МОРЕМ И ГОРАМИ»
* * *
В дебрях горных лесов
бродил я по тропам неторным,
по ущельям глухим,
сокровенное поверяя
одному лишь спутнику — ветру...
Сплошь сосняк молодой —
зеленеют окрестные горы,
солнцем озарены.
Меж далеких вершин в просветах
глубина лазурного неба...
* * *
В сиянье заката
играют все краски земли—
а в темной ложбине
расползается и клубится
мгла дымящихся испарений...
116
Дорога пустынна.
Вокруг разлита тишина,
и ноздри щекочет
дымок от костра лесного —
кипячу себе воду для чая...
* * *
Хорошо на душе!
После яростной бури весенней
успокоилось все —
вновь на улице раздается
перестук деревянных сандалий...
* * *
От сна пробудившись,
я вслушиваюсь в тишину.
Тревожный, печальный,
этот шелест плюща за стеною —
будто шепот длящейся ночи...
В тусклом свете луны,
что сияет сквозь облачный полог,
пойму заполонив,
на полях вдоль реки оседает
аромат цветущего риса...
117
Сквозь стеклянную дверь
из кухни смотрю на дорожку,
где космеи цветут,
слышу их дремотные вздохи —
уж недолго ждать до рассвета...
По взгорью иду.
Там и сям островками белеет
задержавшийся снег.
На душе светло и печально.
Я один — один в целом мире...
Несказанная грусть!
О, как далеки они ныне —
те, кого я встречал
на горах и в полях осенних,
на пустынных дорогах странствий...
Гляжу из окна,
любуюсь приморской дорогой,
что тянется вдаль.
Ни души — только пыль клубится,
потревожена вихрем горным...
118
Деревушка в горах.
Заснеженные деревья,
тишина и покой.
Ни людей, ни собак не видно —
близ домов гуляют вороны...
Самых скромных цветов
за пять сэн купил и вернулся —
новогоднюю ночь
провожу в одиночестве дома,
созерцая причудливый иней...
* * *
Берег скалистый —
а рядом, на зимнем жнивье,
галдят вороны.
По дороге мимо шагаю.
Гомон слушаю. Вижу море...
Вот я и вернулся.
Все тот же мой домик в горах,
только на кухне
незнакомый напев звучит —
это новый жилец, сверчок...
119
В лощине глубокой,
пригревшись на солнце, сижу
и слушаю ветер,
что ревет в окрестных горах,
оголяя кроны дерев...
* * *
Всюду в летнем саду,
где сушится свежее сено, —
трав густой аромат.
Даже вечером припекает,
опускаясь к западу, солнце...
Поэзия хайку
Ж
ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА ХАЙКУ
Традиционные поэтические жанры в Японии, особен-
но хайку, по меньшей мере с начала XIX в. пребывали в
состоянии глубокой летаргии. В мире трехстиший безраз-
дельно господствовали поэты стиля «луны и волн» (цуки-
нами), которые возвели в принцип бесцветность и полное
отсутствие авторской индивидуальности, тем самым дове-
дя до абсурда заветы основоположников и классиков жан-
ра — Мацуо Басё (1644—1694), Ёса Бусона (1716—1783),
Кобаяси Исса (1769-1827).
Между тем поэзия хайку, зародившаяся четыре столе-
тия назад как один из видов дзэнского искусства и тесно
связанная с графикой хайга, с икебана и чайной церемо-
нией, обладала громадным творческим потенциалом, ко-
торый далеко не исчерпан и сегодня.
В эстетике Дзэн конечной целью любого вида духовной
деятельности является достижение состояния отрешенности
(мусин), полного растворения собственного эго во вселен-
ской Пустоте (кёму) и слияние с изображаемым объектом
в метафизическом трансцендентальном озарении. Средст-
вом же достижения подобной цели служит недеяние муи,
то есть невмешательство в естественный ход событий, уме-
ние адаптироваться к переменам. Единственная задача поэта
и художника — уловить ритм вселенских метаморфоз, на-
строиться на их волну и отразить в своем творении, остава-
ясь лишь медиатором высшего космического разума. Чем
точнее передано то или иное действие, состояние, качество
предмета при помощи минимального количества средств,
тем удачнее, живее образ. Такова поэтика суггестивности.
Для западного художника важна прежде всего креа-
тивная сторона творческого акта (создание собственного
123
оригинального произведения искусства, отмеченного непо-
вторимой авторской индивидуальностью). Между тем для
японского художника на передний план выступает рефлек-
тивная сторона творчества. Рефлексия как отражение и
одновременно размышление составляет стержень традици-
онной поэтики танка и, разумеется, хайку. Уловить и вы-
делить красоту, уже заложенную в природе и прежде ты-
сячекратно воспроизведенную великими мастерами древ-
ности, — чего еще требовать от поэта?
Нет сомнения, что на протяжении веков оба маги-
стральных поэтических жанра не избежали влияния окру-
жающей среды, что мироощущение поэтов формировалось
под воздействием конкретного социума. Но тщетно будем
мы искать в созерцательной лирике упоминание о кон-
кретных исторических событиях и приметы времени. За-
частую пятистишие X в. или трехстишие XVII в. не отли-
чить от их аналогов, сложенных в начале, а то и в середине
XX столетия. Даже те поэты, которые использовали хайку
для ведения своеобразного дневника, старались избегать
любых описаний, связанных с суетной политической и со-
циальной тематикой или по крайней мере шифровали эти
события с использованием традиционного условного кода.
Достойным фиксации считалось лишь «вечное в текущем»,
то есть явления, имеющие прямое отношение к жизни
Природы.
Очевидно, внеисторичность классической поэтики и,
в частности, поэтики хайку, ее ориентированность на мак-
рокосмические процессы, на сезонные циклы и заклю-
ченные в их рамки тематические разделы можно рассмат-
ривать как результат особого пути развития этой худо-
жественной традиции. Именно здесь нашли выражение
религиозно-философские взгляды японцев, которые от-
нюдь не Ограничивались учением Дзэн, связав в единое
целое анимистические представления Синто о мириадах
божеств живой природы, о неразрывной даосской триа-
де Небо—Земля—Человек, об универсальном буддийском
законе кармы. Концепция перерождения душ порожда-ч
ла сознание эфемерности и скоротечности земного бытия,
влекла за собой идею ничтожности индивидуального, лич-
ностного начала в бесконечном потоке рождений и смер-
тей.
124
Отсюда и изначальная установка не на создание «свое-
го» неповторимого образа, но на тонкую нюансировку
«извечной» канонической темы, продиктованной некогда
самой природой основоположникам жанра. Соответствен-
но, и сотни тысяч хайку бесчисленных авторов становятся
этюдами на предсказуемые темы — хотя и с бесконечным
количеством вариаций в деталях и поворотах этой темы.
Читатель же или поэтический арбитр вольны выбирать и
сопоставлять сходные опусы, отталкиваясь от критериев
в виде классических шедевров. Апофеозом унификации
образной структуры хайку стало составление многотом-
ных сезонных справочников по темам и предметам для
авторов — сайдзики.
В антологиях, как и в современных журналах хайку,
стихотворения также сгруппированы по тематике, то есть
отдельные авторы практически растворяются в общей мас-
се бесконечно варьирующихся импровизаций на тему ран-
него снега или цветущей сливы, весенних заморозков, лет-
него зноя или алых кленовых листьев.
На взгляд западного читателя, даже знакомого с осно-
вами классической поэтики, разница между школами хай-
ку, яростно оспаривавшими приоритет, будет до смешного
ничтожна. На протяжении веков старое служило единст-
венным критерием оценки нового, и авторитет великих
мастеров прошлого во главе с Басё перевешивал любые
доводы в пользу модернизации жанра. Это неудивительно.
Ведь именно Басё сумел впервые придать развлекательно-
му поэтическому жанру характер высокой лирики. Имен-
но он сформулировал извечные категории поэтики хайку
ваби (аскетическая грусть одиночества), саби (печаль
экзистенции, скорбность необратимого течения времени),
сибуми (терпкая горечь переживаемых мгновений), кару-
ми (легкость изображения серьезных вещей), фу эки рюко
(восприятие вечного в изменчивом и непостоянном). При
условии соблюдения этих кардинальных принципов все
мелкие новшества, вносимые отдельными авторами или
школами, выглядели легковесно. Так могло бы продол-
жаться еще неограниченно долго, может быть несколько
столетий, если бы столкновение с западной цивилизацией
не поставило перед поэтами хайку, как и перед всеми де-
ятелями культуры периода Мэйдзи, совсем иные задачи.
125
Провозвестником новой эры в поэзии и трубадуром
наступающего Серебряного века суждено было стать ге-
ниальному поэту и литературоведу Масаока Сики. За не-
полные тридцать пять лет жизни, из которых лишь десять
были посвящены серьезному самостоятельному творчест-
ву, Сики успел осуществить подлинный переворот в поэ-
тике хайку, а затем и танка, заставив мастеров традици-
онных жанров отбросить обременительные узы средневе-
кового канона. Однако реформа, предпринятая Сики, не
означала полного отказа от классических норм и регла-
ментаций. Скорее то была попытка адаптировать тради-
ционные жанры к требованиям времени — и попытка, не-
сомненно, успешная. Если идеи и методы, предложенные
Сики, порой и подвергались сомнению, то авторитет его
как великолепного мастера хайку остается незыблем по
сей день, а созданная Сики поэтическая школа «Хотото-
гису» («Кукушка») и поныне сохраняет ведущую роль в
мире семнадцатисложных трехстиший. Некоторые япон-
ские филологи начала века сравнивали Сики по масштабу
влияния на литературный процесс с самим Басё. Все про-
чие довольствовались тем, что проводили прямую линию
к Сики от Басё через Бусона и Кобаяси Исса, соизмеряя
с этой незаурядной личностью все достижения лирики
хайку в Новое и Новейшее время.
Главная заслуга Сики состоит в стремлении избавить
поэзию традиционных жанров от косности, начетничества,
векового консерватизма, от гнета окаменевших канониче-
ских ограничений. Выступая в роли «посредника» между
литературой Средневековья и Нового времени, он открыл
перед поэзией хайку перспективу перехода к реалисти-
ческому изображению действительности. При этом Сики
стремился подытожить мироощущение художника новой,
переходной эпохи. Он, в частности, сформулировал учение
о двух типах красоты: восточном, пассивном, присущем
китайской классической лирике, поэзии Басё и в целом
всему жанру хайку, — и западном, активном, присущем все-
му европейскому искусству, а также нарождающемуся со-
временному искусству Японии.
Ему же обязаны возвращением из мрака небытия не-
которые незаслуженно забытые талантливые поэты эпохи
Эдо, и в первую очередь гениальный лирик Ёса Бусон,
126
который ранее был известен скорее как художник. В ряде
поэтологических очерков, составивших в дальнейшем
книгу «Поэт хайку Бусон» («Хайдзин Бусон»), Сики не
только заново открыл поэзию Бусона для японского чи-
тателя, но и поставил ее выше творчества Басё. Для него
Басё — поэт «негативной красоты», соответствующей ду-
ху средневекового японского искусства, а Бусон — пози-
тивной, то есть более соответствующей миропониманию
человека Нового времени.
Интерес к Бусону-поэту, воплотившему в хайку свои
таланты живописца, пробудило у Сики знакомство с ху-
дожником Накамура Фусэцу, знатоком искусства Востока
и Запада, обладавшим к тому же даром сравнительного
анализа. Так родилась концепция «отражения жизни» (ся-
сэй), ставшая краеугольным камнем эстетики новых хайку
в трактовке Сики. Любопытно, что сам Сики охотно при-
знавал связь своего учения с реалистической прозой, ко-
торая как раз набирала силу в ту пору под эгидой заим-
ствованного из Франции натурализма. Стержнем теории
сясэй была концепция ясности и достоверности поэтиче-
ского образа. Признавая опасность следования принципу
нарочитой безыскусности в стихе, Сики считал, что глав-
ное для поэта — проблема выбора «натуры», которая сама
диктует форму выражения.
Вот и рассвет.
Белый парус вдали проплывает
за москитной сеткой...
Сики справедливо полагал, что хайку — наиболее жи-
вописный из всех поэтических жанров, так как трехстишие
конденсирует пространственные связи явлений и предме-
тов в единой временной точке, что особенно привлекало
Сики как увлеченного рисовальщика с натуры. С годами
представления Сики о реализме хайку становятся все более
зрелыми и рафинированными. Он вводит в свою теорию
заимствованный из китайской живописи принцип «про-
стоты и мягкости» (хэйтан) и одновременно проводит па*
раллели между хайку и европейской ландшафтной живо-
писью.
Особую пикантность поэтике сясэй в интерпретации
Сики и его школы придает введение сугубо современных
127
реалий быта, которым еще недавно в хайку просто не бы-
ло места: например, паровоз, фабричный гудок, зубной по-
рошок и т. п. Правда, в основном эти нововведения оста-
вались на страницах манифестов, довольно редко прони-
кая в трехстишия самого Сики и его учеников. Пора
безудержных инноваций пришла в хайку гораздо позже,
уже после Второй мировой войны.
Споры о глубинной сущности сясэй продолжались в
поэзии хайку, а отчасти и танка, еще двадцать пять лет
после безвременной кончины Сики в 1902 г. и закончи-
лись повсеместным распространением теории поэтическо-
го реализма в традиционалистских жанрах. Таким обра-
зом, хайку в XX в. составили оппозицию модернистской
поэзии новых форм гэндайси и явились самым непосред-
ственным развитием исконных традиций жанра, восходя-
щих к Басё, Бусону и Исса.
Будучи человеком разносторонне образованным и не-
обычайно начитанным, Сики сумел приобрести репутацию
мэтра уже в молодые годы. Созданная им поэтическая
школа вскоре заняла главенствующие позиции в мире хай-
ку, сплотив вокруг журнала «Хототогису» («Кукушка») ве-
дущих поэтов начала века — Такахама Кёси, Кавахига-
си Хэкигодо, Найто Мэйсэцу, Нацумэ Сосэки, Накамура
Кусадао и многих других. Каждый из учеников, в свою
очередь, имел собственную школу, так что постепенно по-
следователи Сики возвели колоссальное поэтическое зда-
ние из многих миллионов трехстиший. Невольно всплыва-
ет в памяти мемориальный музей Сики в Мацуяма, где
огромное современное строение из стекла и бетона вме-
щает маленький домик поэта наряду с прочими экспона-
тами...
Своим преемником на посту главы школы (а иерар-
хия в литературно-художественном мире Японии свято
соблюдается и по сей день) Сики хотел видеть любимо-
го ученика и единомышленника Такахама Кёси, но фак-
тически после смерти Мастера возглавили школу два
его друга и сподвижника — Кёси и Кавахигаси Хэки-
годо. Оба были земляками Сики, то есть уроженцами го-
родка Мацуяма на острове Сикоку, и оба сыграли важ-
нейшую роль в оформлении школы, несмотря на то что
воззрения их по вопросам поэтики во многом расходи-
128
лись. Хэкигодо, вероятно, был «роднее» Сики чисто по-
человечески, а Кёси — по своим творческим устремле-
ниям.
Великолепный поэт хайку, прозаик, эссеист, критик и
литературовед, Хэкигодо принадлежал к плеяде «бурных
гениев» эпохи Мэйдзи, изменивших лицо страны в XX в.
Прирожденный спортсмен, он отлично играл в новомод-
ную игру бейсбол и тренировал юного Масаока Сики, был
неутомимым туристом и альпинистом, исходившим Япо-
нию вдоль и поперек с поэтическим блокнотом и альбо-
мом для скетчей в руках. К тому же он играл в пьесах
театра Но, руководил кружком каллиграфии, читал лек-
ции по живописи и писал статьи о политике, — словом,
был истинным «человеком культуры», бундзин, в средне-
вековом значении этого слова.
Отец Хэкигодо был известным ученым-конфуциан-
цем, знатоком китайской литературы и философии из го-
рода Мацуяма. У него подростком обучался Сики, кото-
рый очень дорожил вниманием старшего товарища, сына
своего наставника. Так зарождалась эта дружба, длившая-
ся много лет и пережившая обоих поэтов на страницах
биографических трудов.
Хэкигодо первым последовал за Сики, проводившим
радикальную реформу традиционной поэзии, а после
смерти друга занял освободившееся место редактора руб-
рики «Хайку» в центральной газете «Ниппон симбун» и
продолжил пропаганду принципа объективного реализма
сясэй. Важной предпосылкой для создания хайку нового
стиля он считал обилие впечатлений, почерпнутых в пу-
тешествиях. Однако вскоре Хэкигодо заговорил о необхо-
димости более радикального обновления старинного жан-
ра, апеллируя к модным по тем временам установкам на-
турализма. Его кредо сводится к сочетанию высокого и
низменного, патетического и прозаического:
Варю картошку.
В безмолвном просторе Вселенной
ребенок плачет...
Возглавив поэтическое общество «Хайдзаммай», Хэки-
годо последовательно выступал за модернизацию хайку —
введение новой лексики, постепенный отход от старой
129
грамматики бунго, а в дальнейшем и за разрушение строгой
ритмической схемы семнадцатисложного стихотворения
в пользу создания вольных краткостиший. Его трактат
«О поэзии без сердцевины» («Мутюсинрон») призывал к
изображению «чистой натуры» без привнесения в нее че-
ловеческих действий и оценок. Он также признавал за поэ-
том право писать без оглядки на традицию, используя лю-
бой материал из области повседневного быта, а позже при-
шел к отрицанию святая святых — сезонного деления в
тематике хайку.
Несмотря на преданность заветам учителя, Хэкигодо
настойчиво выступал за реформы, противопоставляя свои
«хайку нового направления» всем прочим, особенно тра-
диционной лирике Такахама Кёси и его сподвижников.
В 1907 г. неутомимый пропагандист отправляется в гран-
диозное турне по Японии, встречаясь в городах и ве-
сях страны с энтузиастами хайку для разъяснения своих
взглядов. Спустя некоторое время он повторяет путеше-
ствие, проведя в дороге в общей сложности более двух
лет. Движение, возглавляемое Хэкигодо, постепенно наби-
рало силу, но к концу 10-х гг. раскололось на несколько
группировок и было оттеснено более консервативными
школами.
Однако талант и традиционное литературное образо-
вание просто не позволили Хэкигодо воплотить до конца
в жизнь грандиозные планы реконструкции жанра. Его
собственные стихи, собранные в антологиях «Новые хай-
ку* и «Хайку нового направления», все же большей час-
тью достаточно традиционны и в основном соответствуют
нормативам школы Сики. Более смелые эксперименты
Хэкигодо, в которых хайку лишились канонической чет-
кости ритма, грамматической стройности и лексического
изыска, перейдя в категорию короткого прозостиха-тансм,
закончились очевидным фиаско. После того как движение
«хайку нового направления» зашло в тупик, его глава
официально заявил о роспуске школы, а спустя несколько
лет — и о своем отходе от поэзии. Последние двадцать лет
жизни он к сложению хайку более почти не возвращал-
ся, но зато опубликовал итоговый сборник статей «Путь
к хайку нового направления» («Синко хайку э-но мити»)
и несколько томов интереснейших исследований о твор-
130
честве Бусона, продолжив тем самым работу своего друга
и неизменного кумира Сики.
Такахама Кёси, другой преемник и верный последова-
тель Сики, почти на шестьдесят лет переживший безвре-
менно почившего учителя, был всегда привержен скорее
традиционным эстетическим ценностям, нежели веяниям
литературной моды. Выходец из многодетной семьи слу-
жилого самурая, наставника фехтования в городе Мацуя-
ма, Кёси с ранних лет познал нужду, когда отец после
роспуска самурайских кланов в годы Мэйдзи вынужден
был заняться землепашеством. Однако перспектива вла-
чить жалкую участь крестьянина не прельщала честолюби-
вого и талантливого юношу. Знакомство с жившим по со-
седству Масаока Сики, который одобрил первые поэтиче-
ские опыты Кёси, круто изменило жизнь фермера поневоле
и толкнуло его на путь литературного творчества. После
переезда в Токио Кёси на много лет становится организа-
тором и вдохновителем сообщества поэтов хайку, сплотив-
шегося вокруг основанного Сики журнала «Хототогису».
После кончины Сики к нему переходит и пост главного
редактора этого мощного журнала, который по сей день
остается лидером в мире хайку и воплощением принципа
родовой иерархической преемственности: ныне школу хай-
ку «Хототогису» возглавляет внучка Такахама Кёси.
Будучи поэтом-пейзажистом по призванию и мыслите-
лем созерцательного, интроспективного склада, Кёси рев-
ностно отстаивал поэтику сясэй в изначальной интерпрета-
ции Сики от нападок и извращений архаистов и новаторов
всех мастей. В русле традиционного стиля «цветов, птиц,
ветра и луны» он выдвигает на первый план точность изо-
бражения и скупость изобразительных средств, допуская,
правда, в виде исключения изменение ритмической семна-
дцатисложной схемы. Принцип сясэй он сумел приложить
и к прозаическим скетчам, названным им сясэй-бун. Свои
поэтические опыты, выдержанные в духе привычной пей-
зажной лирики, своего рода фотозарисовки с натуры, Кёси
называл «моментальные хайкук
То утонут в цветах,
то блеснут меж стволов сосновых
светлые нити дождя...
131
В 10-е гг. Кёси возглавил движение в защиту тради-
ций «Хототогису», выступив против необузданного нова-
торства со статьей «Путь, по которому следует развивать-
ся хайку» («Сусумубэки хайку-но мити»).
Надежным союзником Кёси всегда оставался еще один
член мацуямского землячества Найто Мэйсэцу, который
в свое время нашел в себе мужество стать учеником юно-
го студента Масаока Сики, будучи старше его на два-
дцать лет. Обширные филологические познания и безу-
коризненный поэтический вкус Мэйсэцу способствовали
укреплению позиций школы. После бурной дискуссии
общество «Хайкай сансин», возглавляемое Кёси, и его
журнал «Хототогису» надолго возобладали в мире хайку,
привлекая к себе такие самобытные дарования, как И и да
Дакоцу, Накамура Кусадао, Нацумэ Сосэки, Акутагава
Рюноскэ и многие другие. Последние два имени в этом
ряду олицетворяют триумф новой японской психологи-
ческой прозы начала века. В то же время как для Сосэки,
так и для Акутагава хайку всегда оставались наиболее ин-
тимным и насущным способом самовыражения, наиболее
эффективным средством художественной фиксации мо-
мента.
Интерес Акутагава, в ту пору уже признанного писа-
теля, к хайку был настолько велик, что он официально
поступил в ученики к Такахама Кёси и занимался под его
руководством несколько лет. Немало внимания уделял
Акутагава и изучению наследия средневековых классиков
жанра. Его книга о творчестве Басё открывает в произве-
дениях бессмертного Старца неведомые ранее глубины.
Хайку Акутагава по лексике и образности можно бы-
ло бы счесть достаточно традиционными, если бы мы не
знали, что их автор — прозаик с весьма нетрадиционным
мировосприятием, для которого поэтика хайку служит
органическим дополнением к архитектонике ультрасовре-
менной прозы. Чего стоит хотя бы такое стихотворение,
посвященное трагедии Великого токийского землетрясе-
ния 1923 г., что унесло жизни почти ста тысяч человек!
Ветер в соснах шумит —
и мы наяву его слышим,
летняя шляпа!..
132
Трехстишие, передающее первозданную радость избав-
ления от смерти, составляет удивительный контраст с
мрачными, пессимистическими заметками в прозе того же
периода. В сочетании обоих начал, вероятно, и кроется
ответ на извечную загадку мироздания, певцом которой
был Акутагава Рюноскэ.
Если для Сики, Хэкигодо и Кёси хайку были люби-
мым занятием и профессией, а для Сосэки и Акутагава —
одной из форм раскрытия их литературного эго, то для
иных поэтов они становились стилем жизни, как не-
когда для Басё или Кобаяси Исса. Более того, хайку в
этом случае сопрягались с религиозным миросозерцанием
и становились формой активной медитации, единственно
возможным путем достижения космического единства Не-
ба, Земли и Человека.
В истории многих литератур Европы и Азии можно
найти легенды о поэтах-странниках, не имевших приста-
нища в этом мире и черпавших вдохновение в бесконеч-
ных скитаниях по свету. Может быть, нигде муза дальних
странствий так не влекла поэтов, как в Японии, где устав
дзэнского монашеского странничества соединился с обы-
чаем поэтического паломничества к прославленным свя-
тыням, заповедным озерам и рекам, снежным вершинам и
дальним островам.
Особую страсть к путешествиям с незапамятных вре-
мен питали поэты, воспитанные в лоне дзэн-буддийской
традиции, для которых дальние переходы от храма к хра-
му и сбор подаяния превращались в своеобразную мо-
нашескую схиму. Великий Басё обошел с котомкой за
плечами всю Центральную и Северо-Восточную Японию,
оставив потомкам замечательные путевые дневники со
стихами. Его пример оказался настолько заразителен, что
в дальнейшем на протяжении веков многие поэты считали
своим священным долгом пройти по тем же местам, где
ступала нога Учителя. Так, к столетнему юбилею смерти
Басё, то есть в 1794 г., по маршруту, проложенному Стар-
цем, устремились целые отряды его почитателей. Для
многих и многих поэтов хайку, в том числе и вполне обес-
печенных материально, дальние путешествия в поисках
«художественного материала» стали неотъемлемой частью
творческого процесса.
133
Танэда Сантока, умерший накануне вступления Япо-
нии в «большую войну», являет собой пример последнего
дзэнского поэта-странника, свободного от всех условнос-
тей и ограничений своей непростой эпохи, от всех искус-
ственных напластований традиции и фракционных лите-
ратурных пристрастий. Жизнь этого неприкаянного бро-
дяги, чьим кумиром всегда оставался Басё, служит как бы
переходным звеном от многих поколений дзэнских масте-
ров и подвижников прошлого к послевоенному поколе-
нию американских поэтов-хиппи, скитавшихся по япон-
ским островам в жажде обрести сатори.
Выходец из отдаленной провинции, Сантока в восем-
надцать лет перебрался в Токио и поступил на литератур-
ный факультет университета Васэда только затем, чтобы
через год бросить учебу, полностью отдавшись сочинению
хайку. Семейство Танэда к тому времени полностью разо-
рилось, и неудачливый школяр пустился бродяжничать
без гроша в кармане, попутно слагая стихи. На остро-
ве Кюсю в монастыре Хоондзи он постригся в монахи
и снова отправился странствовать с ритуальной дзэнской
плошкой для милостыни в руках. Некоторое время он
жил в горной хижине в родной префектуре Ямагути. За-
тем снова последовали годы странствий. На склоне лет
поэт-скиталец нашел пристанище на родине Масаока Си-
ки, неподалеку от города Мацуяма, в уединенном приюте,
который он назвал Иссо-ан — Убежище одинокой былин-
ки. Хотя среди любителей и знатоков хайку Сантока еще
при жизни пользовался репутацией виртуоза-эксцентрика,
многие его книги стихов и путевые очерки увидели свет
только после смерти поэта. Его посмертная слава превзо-
шла все ожидания. Свитки со стихами и каллиграфиче-
скими надписями Сантока стали желанной добычей кол-
лекционеров и литературных музеев. О нем было написа-
но множество серьезных исследований, что, впрочем, вряд
ли обрадовало бы самого поэта. Ведь он всегда чурал-
ся мирских соблазнов, не искал популярности, стремился
жить сообразно с бегом облаков и током вод. Свою душу,
заключенную в лапидарных строках «неправильных», не-
канонических хайку, как и свою бренную плоть, он считал
органической частью Природы. Простота его сочинений
порой может показаться чрезмерной, но нельзя забывать,
134
что перед нами чистейший образец дзэнского искусства,
где в простом таится сложное, в малом — великое, в пус-
тоте — наполненность:
Ликорис цветет —
и помереть невозможно
в такую пору!..
Естественный ход развития движения хайку в начале
века должен был привести и привел в конце концов к
появлению новых течений и групп, отпочковавшихся от
магистральной школы «Хототогису» во главе с Такахама
Кёси. К концу 20-х гг. среди вольнодумцев выделялась
фигура Мидзухара Сюоси — в прошлом одного из веду-
щих поэтов «Хототогису» и верного сподвижника Кёси.
Пресытившись пейзажной лирикой в стиле «цветов и
птиц», Сюоси выступил за решительное обновление жан-
ра. В предисловии к сборнику хайку «Кацусика» Сюоси
постулировал две возможные концепции восприятия при-
роды, два пути для поэта: «Один — это добиваться полной
верности природе, отключая собственный дух-разум, дру-
гой — при всем уважении к природе сохранять независи-
мое восприятие и мышление». Он выступал за «очело-
вечивание» хайку, считая, что одной «правды природы»
недостаточно для истинного лирика, чья конечная цель —
создание высокой «литературной правды», основанной на
силе воображения.
Жизнь моя!
Наедине с хризантемой
замру в тишине...
Став во главе журнала «Асиби» («Подбел»), Сюоси
снискал немало сторонников среди поэтов хайку, которые
стремились к расширению возможностей жанра. Однако
его энтузиазма хватило ненадолго, и уже к началу соро-
ковых годов он почти полностью отошел от поэзии, пере-
ключившись на литературоведческие изыскания.
Вторая мировая война фактически положила конец
славной эпохе японского Серебряного века. Правда, тра-
диционные жанры не только уцелели, но и были широко
использованы официозной пропагандой для насаждения
135
«исконно японских духовных ценностей». Многие поэты
были вынуждены прямо или косвенно сотрудничать с ми-
литаристскими властями, что нанесло ощутимый ущерб
их репутации в глазах публики. Былые поэтические со-
общества распались или изменились до неузнаваемости.
Вскоре после войны поэзию хайку и танка захлестнул
шквал «демократизации», вызвавший к жизни мириады
любительских кружков в среде рабочих, крестьян и слу-
жащих. Прежние критерии чистой лирики хайку оказа-
лись размыты, профессионалы растворились в массе ди-
летантов, и сочинение хайку с тенденцией к «интернацио-
нализации без границ», по сути дела, превратилось из
высокого искусства в досужую забаву. Однако творения
мастеров Серебряного века не были забыты, навсегда ос-
тавшись в сокровищнице японской поэтической классики.
Масаока Сики
Из книги «РУКОПИСНОЕ СОБРАНИЕ ХАЙКУ»
ВЕСНА
Протопал малыш
по зелени вешнего луга —
пятки мелькают...
Через забор
заглянул потихоньку — а там
мак опадает...
Красная слива* —
облетевшие лепестки
собираю с циновки...
137
ЛЕТО
Спит человек,
а светлячок летает
под москитной сеткой...
Днем на глади пруда
мирно спят водяные птицы.
Какая тишь!
Устали глаза
любоваться цветением розы —
больной, я выбрался в сад...
* * *
Рисую розу —
цветок рисовать легко,
а листья трудно...
Мой палисадник —
здесь впервые сегодня расцвел
цветок пиона...
138
Только два лепестка
опало — и как изменилась
форма пиона!..
Нарисован пион —
тушь и кисти так и остались
лежать на блюде*...
Вот так, наверно,
яблоко съем — и умру
перед пионом...
* * *
Встрепенулся ночью —
с тихим шорохом наземь упал
цветок вьюнка...
ОСЕНЬ
Какая жалость!
Вот уж начали увядать
куклы из хризантем*...
139
Дыханье больного
так неровно в осенний день —
москитная сетка...
ЗИМА
Новый календарь.
Где-то в пятом месяце, знаю,
день моей смерти*...
РАЗНОЕ
Сочинил однажды к ночи, постукивая по дну
коробки с присланными рукописями хайку*
Просмотрел
три тысячи новых хайку —
съел две хурмы...
После моей смерти
Пусть рассказывают:
мол, любил он слагать трехстишья
о том, как кушал хурму...
Хаги, мискант!
Хоть мне их уже и не видеть
в будущем году...
140
День кончины Басё*.
Не пошел на поминовенье —
в одиночестве ем хурму...
Примечание к альбому,
в котором рисовал с натуры фрукты
Начал этот альбом,
изобразив на картине
зеленые сливы.
После того, как закончил рисовать фрукты
в альбоме
Кончил рисовать,
но после обеда не спится —
до того устал...
Из цикла «ШЕСТЬ СЯКУ НА ЛОЖЕ БОЛЕЗНИ»
Пион облетел.
За долгие дни скопилась
на тушечнице пыль...
Кавахигаси Хэкигодо
Из книги «НОВЫЕ ХАЙКУ»
* * *
Поет соловей.
От долины к долине несется
вешних вод журчанье...
* * *
Густая роса —
поутру вся шерстка намокла
на груди у оленя...
Осенняя буря,
всю влагу небес исчерпав,
помчалась дальше...
* * *
На крупе вола
примостился мальчишка-погонщик.
Мелкий мокрый снег...
142
Весна холодна.
В глубине заливного поля
стаи облаков...
* * *
В поле деревце сливы.
Вижу издали, как человек
ветку ломает...
* * *
У Большого Будды*
под утро намокла рука —
роса на вишнях...
* * *
Маленький куст
с цветком распустившейся розы
посадил в горшочек...
Словно черный корабль*,
проплывает неторопливо
горный пик в облаках...
Не желает улитка
из раковины выползать —
ветер осенний...
143
Из книги «ВЕСНА, ЛЕТО, ОСЕНЬ, ЗИМА»
На ветках айвы
так пышно цветы распустились!
Под ними — фиалки...
* * *
В полдень у моря
брожу меж сосновых стволов —
холод пробирает...
Устали люди
колесо водяное крутить —
посадка риса*...
Маленький домик —
все окрестности заросли
летним кипарисом*...
* * *
Пареной репы
с соевым творогом съел —
и сижу уныло...
144
Посреди полей
затерялось святилище Сума*
под сенью вишен...
* * *
Путешественник!
В Ёса вижу на зимнем поле
стаю снежных цапель...
Лиственница
стоит одиноко, печально.
Красные стрекозы...
* * *
Прохладно цикаде
на широком древесном листе —
свежий ветер дует...
* * *
День Науки* настал.
Шуршат под руками шелка
старинных свитков...
В Нара* вернулся —
а там ждет цветущий подбел*.
Уезжал любоваться цветами*...
145
На фоне луны
дым чернеет, вздымаясь клубами, —
городское небо...
* * *
Клич соколиный —
он будто бы ветром дохнул,
срывая листья...
* * *
Праздник в деревне.
Багрянцем горят фонари.
Дальний зов оленя...
Закопченный очаг
и гнездо над ним отыскала
ласточка весною...
Из книги «СОБРАНИЕ ХАЙКУ
НОВОГО НАПРАВЛЕНИЯ»
Цикада упала,
бьет крылышками на песке —
зной еще сильнее...
146
* * *
На луг выхожу.
Осыпается мак — над цветами
пролетают цапли...
Варю картошку.
В безмолвном просторе Вселенной
ребенок плачет...
* * *
Всю долгую ночь,
пока я сочиняю хайку,
жена моя шьет...
* * *
У меня под ногами
цыплята пищат и пищат
в траве росистой...
Дом без ворот —
для ночлега избрали болото
дикие гуси...
XvAi &
Такахама Кёси
ВЕСНА
(вторая луна — четвертая луна)
* * *
Смотрят издалека
на остатки снега в долине
дровосеки со склонов гор...
* * *
Наконец-то весна
иву старую преобразила
в нашем горном селенье...
Вот так и застынь,
как стала сейчас, -- под сенью
сливы в алом цвету!
148
О тишина!
Так громко льется над долом
соловьиная трель...
Случайно заглянешь
в лачугу на склоне горы —
а там наряжают кукол*...
* * *
В горном селенье
цветы для Праздника кукол —
сережки ивы...
Праздничное сакэ
белое и густое,
словно вареный рис...
Вешние воды
заглянули в гости к девчушке,
что живет в низовьях реки...
* * *
С грустью смотрел я,
как металась перед дождем
ласточек стая...
149
* * *
Ливень прошел,
но по-прежнему не спадает
духота вешней ночи...
* * *
О, какая тишь!
Дождь весенний в саду поливает
нераскрывшиеся цветы...
Как же мог он с собой
черную мглу принести,
ливень весенний?!
Под зеленью крон,
все в пятнышках тени, белеют
камелий цветы...
Словно лес, поднялись
на утес над гладью морскою
камелий цветы...
* * *
Орхидеи весной
тоскуют по горному солнцу
незапамятных дней...
150
Любуюсь загородными дворцами Кацура
и Сюгакуин*
Нестерпимо блестит
над крышей Кацура солнце —
весенний рассвет...
Храм Рёандзи*
Подле храма в саду
вечно будет стоять на закате
камень «Закатное солнце»*...
* * *
Вкруг деревни сошлись,
по склонам гор прилепившись,
яблони в вешнем цвету...
* * *
Печально поникнув,
о годах вспоминаю былых,
сокрытых мглою...
* * *
Солнце садится —
головастики в темной воде
снуют без конца...
151
* * *
Бумажный фонарь —
гляжу, как под ветром ночным
опадают с вишен цветы...
* * *
Смотрю на маяк,
что вознесся над купою вишен
в белоснежном цвету...
* * *
Перед шумной толпой
закрыты ворота храма —
вишни цветут в тиши...
* * *
Сердце мое
там, в кипени вешних садов, —
скорее туда!
* * *
Все в лиловых цветах,
поле редькой засажено густо —
храм Дайтокудзи...
* * *
На переправе
ямабуки глядят из воды —
будто бы тонут...
152
Ветвь дикой розы
в руках у меня согнулась
и сломалась под ветром...
* * *
Скорбеть о весне —
о жизни своей быстротечной
безнадежно скорбеть...
ЛЕТО
(пятая луна — седьмая луна)
* * *
Заглядевшись на солнце,
незаметно забрел я в сад —
а там пионы в цвету!
* * *
Хоть и зовется
цветок этот «белый пион» —
в нем алых прожилок сеть...
* * *
Веет печалью
от старинных ступеней храма —
вокруг шиповник в цвету...
153
Грущу о былом —
в обрамленье ирисов алых
журчащий ручей...
Ночлег на лугу
Короткая ночь —
то и дело проносятся звезды
прямо над головой...
* * *
О, как ночь коротка!
Сторожка близ росного поля —
ночлег мой в пути...
* * *
Вот огни светляков,
застигнутых ливнем вечерним,
растворились во мгле...
* * *
По склону взбираюсь,
муравьиные стежки топчу —
тропинка в горах...
* * *
Все жду, что кукушка
под луною сейчас запоет, —
родные края...
154
Из-под сени ветвей
выхожу на солнце — белеют
маковые головки...
ОСЕНЬ
(восьмая луна — десятая луна)
* * *
Павлонии лист,
согретый осенним солнцем,
с ветки сорвался...
* * *
В лунную ночь
загорелась на небосклоне
среди прочих моя звезда...
* * *
Навещаю погост.
О, как малы и невзрачны
могилы предков!..
* * *
Одинокий жилец,
я в доме фонарь зажигаю,
подправляю фитиль...
155
Как ярко сияет
над долиною нашей месяц
в ночь праздника Бон!..
* * *
Напев плясовой —
о житейских делах немудреных
в песне поется...
* * *
Отложив сямисэн,
старик свой рассказ продолжает
при свете фейерверка...
* * *
Кончается осень.
В ясном свете луны замечаю,
как постарел мой гость...
* * *
Ночным мотылькам —
и тем полюбилась, как видно,
настольная лампа...
* * *
Сизый след прочертив,
по капле роса стекает
с листа банана...
156
Храмовый гонг
на луне отдается эхом.
Гора Курама...
* * *
Дол го-дол го висит
одинокое облачко в небе,
зацепившись за месяц...
Смотрю без конца
на картинку с видом осенним —
раскрытый веер*...
* * *
Мне жалко его —
на крючке беспомощно бьется
бычок усатый...
* * *
Старый квартал —
лабиринт переулков.
Всюду сушат каштаны...
В Цубахада со священником Химу
Волн осенних разбег
не увидит — но пусть хоть услышит
мой слепой собеседник!..
157
Золотая осень!
Как нитка, по склону вьется
извилистая тропа...
* * *
Вослед облакам,
плывущим по небосклону,
ухожу и я...
Камакура*
Только ропот волны
и молчание древних надгробий
под небом осенним...
* * *
Ставлю вещи на свет
и смотрю, как рождаются тени
в полдень осенний...
* * *
В дождливые дни
вдвойне одиноко, тоскливо.
Кончается осень...
* * *
Осенние ливни.
К валуну случайно прилипшее
крылышко бабочки...
158
* * *
Собран рис на полях —
теперь распустились повсюду
желтые хризантемы...
Южные горы в Миясиро
С голых склонов горы
спускаюсь вниз, на равнину,
где ромашки цветут...
Храм Сайхо к западу от столицы
Бурый мох
на крыше дзэнского храма
клюет пичуга...
* * *
Промерз до костей —
на дворе постоялом ночую
у берега Удзи...
* * *
Пролетела на юг
птица с добычей в клюве —
ягода, наверно?
* * *
Навещая больного,
каждый раз все отчетливей вижу:
поздняя осень...
159
Исполинский клен
листвою рдеет тревожно,
готовый вспыхнуть...
* * *
Вот и еще одна
оголяется ветка клена...
Тишина повсюду.
* * *
Олений призыв
в отдаленье звучит, затихая, —
всё печальней, печальней...
* * *
Вот и ты познаешь
печаль, что извечно сокрыта
в осени уходящей...
ЗИМА
(одиннадцатая луна — первая луна)
* * *
Первый зимний дождь —
в сердце моем надолго
останется он...
160
Открываю жаровню —
неподвижно висит над пеплом
сонный паук...
Так же, как храм,
и деревню назвали — Хорюдзи*...
Сеют пшеницу.
Взбаламутив ручей,
крестьянки моют усердно
позднюю редьку...
* * *
Предпоследний в году,
назван месяц «малой весною»* —
по-весеннему воздух чист...
Примятый ногой,
он стал по-иному прекрасен,
листок увядший...
Дыма не видно —
никто не сжигает в садах
опавшие листья...
161
Зимняя буря.
Тусклый свет фонаря, отраженный
в кадушке с водой...
Спите, токийцы!
В пору зимних дождей впервые
ночное затишье...
Всюду, всюду звучит
над землей этот мерный рокот —
долгий «сливовый дождь»*...
* * *
Вскоре затихнут
топоры дровосеков в горах —
время зимних дождей...
В небесную высь,
под тяжестью снега склоняясь,
упрямо рвутся деревья...
Расходясь на развилке,
две ниточки тянутся вдаль —
тропинки в поле...
162
Нагнулся взглянуть
на увядший цветок хризантемы —
и овод тут как тут!
Неспешно ступает
по заснеженной зимней бахче
большая кошка...
Вот таким сохраню
этот тронутый увяданьем
цветок сурепки...
Выхожу из корчмы —
а мне вдогонку несется
тихая песня...
* * *
Под сенью утеса
деревушка ютится в горах —
зимняя дорога...
Грудью встречая
студеный, порывистый ветер,
забываю на время старость...
163
Прошлый год, этот год —
будто годы на шест нанизали
один к одному...
Как никогда
я цветы пожалел сегодня
на зимнем ветру...
Возле хижины хлев
покосился под тяжестью снега —
мычит корова...
ft
Найто Мэйсэцу
Из книги «СОБРАНИЕ ХАЙКУ МЭЙСЭЦУ*
Вечерняя луна.
Над амбаром и над конюшней
ветви слив в цвету...
Мой собственный голос
обратно приносит ко мне
осенний вихрь...
Луффа* с плети свисает,
рядом белые огурцы.
Ветер осенний...
* * *
Фонарь засветив,
в час ночной человек гуляет
под цветущей сливой...
165
Сияет луна.
Ступил на мостик висячий —
скрипнули доски...
* * *
Первый карп на шесте* —
значит, есть мальчишка-японец
и под этим кровом!..
Мухи резвятся.
На тушечнице лучи
вешнего солнца...
Растворяется в дымке
странствующий монах.
Колокол дальний...
Стая скворцов
пронеслась надо мною в небе —
прошумели крылья...
Получил подарок —
в чайной чашке домой несу
золотую рыбку...
166
Кисо-река
так сердита, а горы Кисо
расплылись в улыбке!
Колокольчик-фурин
купил, на веранде повесил -
а вот и ветер!..
Об одном лишь прошу —
о доброй горячей грелке.
Ну и мороз!
В прозрачной воде
неподвижны сонные рыбы.
Ветер осенний...
Поселилась в луче —
и за солнышком переползает
зимняя муха...
Иида Дакоцу
Из книги «МОЙ ПРИЮТ В ГОРАХ».
Над кряжем Ооги
протянулась гряда облаков.
Таянье снега...
Чем выше взбираюсь,
тем знойное марево гуще —
тропинка в горах...
Заметки в горной хижине
Где-то вдали
свищет ветер по горным дебрям.
Таянье снега...
Осенняя морось.
Никнет папоротник меж камней
на горных кручах...
168
Дует западный ветер.
От дождей прибывает вода,
рокоча на порогах...
Орхидея весной
белеет на голом утесе
в зелени мха...
Глубоко скорблю о безвременной кончине
Акутагава Рюноскэ*
Душа человека...
С одним лишь сравнима она —
со светляком осенним...
* * *
Меж облаков
первый снег осенний кружится —
дороги странствий...
* * *
В корзинке плетеной
пурпур жаркого бабьего лета —
полевые цветы...
169
С землею смешались
опавшие листья в горах —
этот запах прели!..
Летние странствия.
Вдруг донесся звон колокольный
из храма Дзэнко...
В ночь Танабата*
объяла кромешная мгла
землю и небо...
Душно — нечем дышать
в селе у подножья Сигэ.
Цветы мимозы...
В поднебесье летит
среди ночи громкое пенье —
лягушки с полей...
Как поникли вокруг
осенние жухлые травы!
Дождь над горами...
. 170
Двенадцатый месяц*.
Увенчаны яркими звездами
снежные шапки гор...
На другом берегу,
за рекою, тучи толпятся
у горного храма...
Полог от комаров.
Дотлевают утром осенним
в очаге вчерашние угли...
В уединении горной хижины
Затерялись в снегах
все дороги родного края.
Греюсь у очага...
Сегодня сварил
океанских креветок к обеду —
лето уж близко...
Тидори во мгле —
о месяце предрассветном
горько тоскует...
171
Из книги «ВОЛШЕБНАЯ ПОЛЯНА*
Уходит весна.
Над путником в облачных высях —
клич перелетных гусей...
Полдневная тишь
у бочага лесного —
цветы осота...
О, неистребимый
первозданный запах земли
под зимним солнцем!..
Весна наступила.
На магнолии ярость излив,
угомонился ливень...
Луна закатилась.
Тидори вьются тревожно
вокруг Большого Ковша...
172
Сквозь легкий туман
пробивается яркое солнце.
Паданцы на земле...
Над храмом Цуба
грозовые тучи клубятся —
призывный гул гонга...
Пришла их пора —
под ветром осенним склонились
метелки мисканта...
У двери моей
от ветра звенит колокольчик*.
Гранаты в цвету...
Лепестки хризантем
потревожены ливнем внезапным
в эту лунную ночь...
Магнолии отцвели.
Созревает конский каштан.
Первый ливень осенний...
173
Коршун над лугом
взмывает ввысь, к облакам, —
весну почуял!..
Потухший вулкан.
Земляника в траве по склону
так прохладна на ощупь...
Заслонку открыл —
так медленно и неохотно
загораются угли...
Цикады поют.
Поздней ночью луны сиянье
над морем деревьев...
Тронул штору над входом —
прохладен гладкий бамбук
порою осенней...
174
Из книг «ЭХО В ГОРАХ»,
«БЕЛЫЕ ВЕРШИНЫ»
Порт в Аомори
В печке пылают дрова.
За окном над студеным морем
кружатся чайки...
Где-то крикнул фазан.
Дождь над озером в чаше вулкана —
прощальный привет весны...
В горной хижине холодной ночью
наслаждаюсь поэзией хайку...
О, зелень листвы
в серебристом лунном сиянье,
пронизавшем студеную ночь!..
Капли темной воды
блестят под луной на корзине
с бакланом рыбачьим*...
Пальма в кадке цветет...
Сквозь вечерние тучи мерцают
звезды — так далеки!..
175
С ущербной луной
поздней осенью гуси сдружились
у себя на пруду...
Цветущий тростник
блики радуги затеняет
на водной глади...
Цикаду поймал,
взглянул ей в глаза и понял —
подходит осень...
Чистит пашню к весне,
посадив на закорки младенца,
крестьянка в поле...
И следа не осталось
от сверчков, что кишели в полях
совсем недавно...
В горной глуши
заливается под луною
хор озябших цикад...
176
К вершине Яка
Ветер осенний!
Клубами возносится дым
над остроконечным пиком...
Ясный майский денек —
метелки щетинника гнутся
под свежим ветром...
Дождь осенний утих —
и над Исо-горой раздается
плач последних цикад...
Лунные блики
по снежным сугробам скользят —
последняя ночь в году...
Сверчки умолкают.
Зима набирает силу.
Тускнеет солнце...
Горное эхо
от хижины вдаль унесут
перистые облака...
177
Окрестности горы Тайко
Лишь раз на закате
луч пробился сквозь облака
в гнездо сорочье...
Поздней ночью затих
шумный праздник в селенье горном —
запели лягушки...
26.6 провожу ночь в саду
Всю ночь напролет
жду, не запоет ли кукушка, —
фонарь в саду не гашу...
Вечер 7.7*
Веет во мраке
едва заметной прохладой —
начинается осень...
Бреду зимним днем,
в руке цветок запоздалый.
Печальные думы...
Рассеянным взглядом
слежу за огнем в очаге —
новогодняя ночь...
178
В Камакура
Над морем туман,
туман на земле, под землею.
Послеполуденный час...
Из книг «ОБРАЗЫ В ДУШЕ»,
«НА ТЕМЫ ПЕСЕН СТРАНСТВИЙ»
«ВЕСЕННИЕ ОРХИДЕИ»
Хор осенних цикад.
Исступленно льются их песни
с деревьев, будто с небес...
Сливы розовый цвет —
он как будто касается робко
лунных ясных лучей...
Отсвет зеленоватый
упал на вазу с водой —
светляки в плетенке...
Картошку пекут —
над костром полевым бездонна
лазурь небес...
179
Осенняя радуга
отрывается, чуть потускнев,
от вершин деревьев...
Над зеленой водой
озерца в вулканической чаше —
первых ласточек стая...
В колосья мисканта
просочились капли дождя.
Межа полевая...
На пагоде древней,
приблизившись к облакам,
о прошедшей весне грущу...
В новогоднюю ночь слушаю колокол
на горе Минобэ
Во мраке ночном
от долины к долине сквозь вьюгу
летит колокольный звон...
180
Тусклый отсвет луны
над дорогой близ храма Тодайдзи*.
Весенняя ночь...
Коршуны, чайки,
паруса туманом укрыты —
картина порта...
О, крик петуха
в Идзумо* перед рассветом
осенней ночью!..
Гора Хиэй
Что за птица поет,
разгоняя остатки тумана
в зелени криптомерий?..
Сложено на вечере поэзии хайку
в храме Номандзи
Мост подвесной.
Вижу волны Реки Небесной*
во мраке ночи...
181
Вот и проса метелки
под ветром клонятся в полях —
осенний ненастный день...
Холм Жаворонков
Пятая луна.
Гнездо фазана в зеленой траве —
белая кучка яиц...
Ароматные свечи —
старый год подходит к концу.
Ливень зимний шумит...
Из книг «СНЕЖНЫЕ УЩЕЛЬЯ»,
«ТУМАН НАД ОТЧИМ ДОМОМ»
В храме Фудзи
Фудзи скрыта дождем.
Вижу кроны деревьев цветущих —
персики в долине...
Всем ребятишкам
так радостно солнце сияет
в этот праздник цветов...
182
Ни один лепесток
земли еще не коснулся —
цветет шиповник в горах...
Встречая прилив,
зябко жмется поселок рыбацкий —
весенние холода...
Просо жадно клюет
большая ворона в поле,
головой кивая...
Боль утихла к угру —
успокоившись, жгу возле дома
осенние листья...
Горная хижина в ущелье
Ясна и прозрачна
обитель закатного солнца
близ осенних снегов...
Ночью снега намел —
и к луне поспешно умчался
студеный вихрь...
Накамура Кусадао
Из книги «ПЕРВЕНЕЦ»
ВЕСНА
Стихи о родном крае
Вечер. Вишни в цвету.
В том домишке и в этом тоже
играют на кото...
На обрыве камелия —
как прячет она ото всех
свой белый стебель!..
ЛЕТО
Рокот прибоя —
волны выплеснули на песок
одинокую клешню краба...
184
Замок Мацуяма
Замок на холме.
В жаркий день так блестят под солнцем
воробьиные клювы!..
ОСЕНЬ
Перелетные гуси.
Вышел из дому в лавке купить
табаку и груш...
За валун улетела,
и с тех пор не видно ее —
спряталась трясогузка...
В лунном сиянье
обозначилась тень на стене —
поезд подходит...
ЗИМА
* * *
Зимнее небо
размалевано синим — художник
по весне тоскует...
185
Орион в вышине,
лотки с изобилием яблок —
дорога к дому...
Налил воды в кувшин -
и дальний колокол слышу
в новогоднюю ночь...
Падает снег.
Как уже далеки года
правленья Мэйдзи!*
Из книги -«ОГНЕННЫЙ ОСТРОВ*
Редкий туман
над старым замком в Коморо*
собираюсь зайти...
Ягоды вишни
налились пурпурным соком.
Сын у нас родился...
186
В синем небе
студеный яростный ветер
треплет сам себя...
* * *
Зимнее море —
как опавших цветов лепестки,
плавают чайки...
Туман поредел —
и столбом под солнцем поднялся
черный дым вулкана...
Ветер в соснах шумит —
значит, снова приходит лето
на свои сто дней...
Коршун кричит
где-то там, в пламенеющем небе,
в зареве зори...
* * *
Зимний маяк —
только тучи вокруг клубятся
да плывут облака...
Нацумэ Сосэки
Из книги «СОБРАНИЕ ХАЙКУ
НАЦУМЭ СОСЭКИ».
Ясная луна.
Тень моя, как далека
твоя родина!..
Мака цветы —
все не верилось, что, как обычно,
опадут и они...
Отчего это я
об одном лишь думаю нынче:
«Похолодало»?..
188
Зимний денек.
На циновку скользнула с котацу
книга «Дневник в Тоса»*...
Храм Оидэра.
Как легко цветы облетают
с прибрежных вишен!..
Светлая роса —
слышно, как с гибискуса
падают капли...
Птица летит.
Зимним вечером крон колыханье
в лучах заката...
Молодые травы!*
Сочится водою корзина
с ракушками-сидзими...
* * *
В вечерней дымке
на цветах сурепки отсвет —
низенькое окошко...
189
Всю короткую ночь
рос, тянулся что было силы —
и вырос банан!..
В думах о янтаре
«Янтарная» — да,
вот так я назвал бы сегодня
золотую осень...
Кончается год.
Уютно свернулась кошка
у меня на коленях...
Два трехстишия,
сложенные на горячем источнике
Утиномаки
Осень на реке.
Подобрал у берега гладкий
белый-белый камень...
Осенний дождь.
Слышно, как в костре прогорает
сухая хвоя...
190
Вешние воды,
обнимая могучий валун,
дальше несутся...
Мы расстаемся.
В небе призрачной полосой
Млечный Путь мерцает...
Опадают цветы —
их раздробленные отраженья
поток уносит...
Над осенней рекой
разносится гулкое эхо —
забивают сваю...
День болезни моей.
Вновь сквозь щелку в бамбуковой шторе
осенняя бабочка...
Там и сям звон цикад.
В эту тихую ночь у больного
на душе покойно...
191
Смотрюсь в зеркало после болезни
Точь-в-точь баклажан,
что весь сморщился, выцвел на грядке
после половодья...
Пахнет рисом в цвету.
Новый месяц идет на прибыль.
Дух во власти недуга...
К тем, кто уходит,
как и к тем, кто останется жить,
прилетают гуси.
4:
Акутагава Рюноскэ
Из книги «СОБРАНИЕ ХАЙКУ ТЁКОДО»
Какая теплынь!
Вощу тычинки и пестик
искусственного цветка...
Бамбуковый лес
вдоль дороги слева и справа
холодной ночью...
Зимняя буря.
В связке вяленой рыбы остался
цвет морской волны.
Белая слива —
так влажно бутоны блестят
в изгибах веток...
193
Ранняя осень.
Я в руки взял саранчу —
мягкая на ощупь...
Осенний день.
Через изгородь нависают
плоды бамбука...
Осенний денек.
Макушки больших кипарисов
склонились набок...
На лужайке в саду
обступили вплотную дорожку
азалии цветы...
Во время болезни
Вот и рассвет —
песню вдруг оборвав, умолкает
сверчок под кровлей...
Зимние дожди.
В «чайном домике»* у канала
одинокий гость...
194
По горным склонам
бутоны на чайных кустах
от холода сжались...
После землетрясения брожу близ храма Масуэ
Ветер в соснах шумит* —
и мы наяву его слышим,
летняя шляпа!..
Дни «малой весны»*.
Сквозь заслон из веток бамбука
не пробиться совке...
Тень от старой сосны —
копошатся сонные куры.
Какая жара!
Над горячим тирори
под Утренней звездой*
пропой, кукушка!
Полуденный зной.
Криптомерии затаились
в лощине горной...
195
В коляске
Копоть и сажа
с рассветного неба летят —
Симоносэки*...
Весенний дождик —
а на башне сторожевой
иней белеет...
Кугэнума
Знойное марево —
даже гребень под солнцем провис
на камышовой кровле...
Вешние ливни.
Хворост, весь в зеленых листочках,
сложен под застрехой...
Даже заяц — и тот
печально ухо повесил.
Какая жара!
Утренний холодок.
Пузырника* красные гроздья
в траве свисают...
Танэда Сантока
Из книг «ПЛОШКА ДЛЯ ПОДАЯНЬЯ»,
«ТРАВЯНАЯ ПАГОДА», «ЧЕРЕЗ ГОРЫ И ВОДЫ»,
«ЛИСТЬЯ ХУРМЫ»
Как я выгляжу сзади?* —
Весь мокрый, бреду под дождем...
Вот так без конца
подстригаю отросшие ногти
в странствиях своих...
Край родной — он уже далеко...
Почки на деревьях.
В плошке железной* —
и там, погляди-ка, град!..
197
«Плюх!» — по шляпе моей.
Оказалось — камелии цветок.
Дорога затихла.
Цветы докудами в бутонах...
♦ * *
Каркает ворон.
Я ведь тоже совсем один...
Падают листья с деревьев.
Иду все дальше и дальше.
Иду, пробираясь меж трав —
то мискант, то хаги...
Так беззаботно
пробую воду на вкус...
Между жизнью и смертью
все падает, падает снег...
198
Сижу один.
Комары кусают...
Зимние дожди.
Я покамест еще не умер...
Иду, разрешив стрекозе
присесть на шляпу...
Ничего не попишешь,
надо — вот и иду...
Как тяжело —
котомка спереди, сзади...
Но ведь не бросишь!
Сижу среди трав,
что нынче Осенью стали...
199
Ряса моя
в дороге вся прохудилась...
Метелки травы.
В рбдное село
пришел я вместе с журчаньем
горного ручья...
Как я промок
под дождем, что пролился недавно
из той вон тучи!..
Неотрывно жую,
а вся моя трапеза — плошка
вареного риса...
Туч совсем не видать —
снимаю шляпу...
Шум дождя — и он, мне кажется, тоже
постарел со мною...
200
Не осталось тут дома,
где могут на бедность подать...
Тучи над горами.
* * *
Неужто течет
и моя бессменная шляпа?..
У подножья горы
в ряд застыли на солнцепеке
несколько могил...
* * *
Травы — те, по которым
я прошел, не оставив следа,
все давно увяли...
* * *
Весь день я молчал.
Вышел к морю, взглянул — и увидел
волны прилива...
* * *
Вот в довершенье
ко всем печалям моим
зазеленели травы...
201
Я поел — довольно.
В одиночестве
откладываю хаси...
Вот в какие края
меня забросила нынче
эта зимняя ночь!..
«Уф-ффр, уф-ффр!» — отдуваясь, смачно
прихлебываю воду...
По родной земле
под струями летнего ливня
иду босиком...
Ликорис цветет —
вот и славное будет нынче
место для ночлега...
Оглянулся на оклик —
но вокруг лишь осенний лес.
Падают листья...
202
* * *
Есть чем закусить,
и что выпить тоже найдется...
Дождь над лугами...
* * *
Под весенним ветром
так одиноко стоит
плошечка для подаянья...
Настала весна —
пришла в те края, где шумели
только водопады...
В одиночестве
занедужил — под сенью листвы
утро, день и вечер...
* * *
Нигде на земле
ничего, кроме этой дороги, —
снегопад весной...
Сколько лет позади!
Я, старик, все так же шагаю
по палым листьям...
203
А вокруг сплошь трава,
трава да цветы полевые...
Смерть — далекое облако
в небе студеном...
• * *
Ликорис цветет —
и помереть невозможно
в такую пору!..
Положил на ладонь —
пламенеет густо-багровый
спелый плод хурмы...
* • •
Дров вязанку
принес со склона горы...
Все иду, иду —
а цветы по берегу речки
все цветут, цветут...
204
* * *
На прямой дороге
так грустно мне...
• * *
Всласть пью сакэ.
Листья кружатся...
Тень на воде —
одинокий странник...
* * •
Как ни посмотрю —
все падает, падает снег...
Осенний дождь.
Под дождем ухожу все дальше
в сырые горы...
* * *
Бутоны в траве,
бутоны на ветках деревьев —
а я все иду...
205
* * *
Сверчки голосят —
ну просто некуда деться!..
* * *
В воду вошел —
и различаю журчанье...
Поскользнулся, упал —
а в горах все тихо...
* * *
А они все летят,
большие листья с деревьев...
* * *
Вот и нынче с утра
одинокая звездочка в небе...
* * *
На усталой моей ноге
стрекоза примостилась...
Путевые заметки
взялся набело переписать...
206
Под сенью скалы
так и бьет, так и клокочет
струя родника...
• * *
Седые лохмы
состриг здесь — и ухожу...
Превкусной воды
такая прорва!..
* • *
Чем мы старше с тобой,
тем родные края нам дороже,
старая шляпа!..
• * *
Хорошо пожевать —
что ж, рис он и есть рис...
* • •
Напился сакэ
и уснул со сверчками...
207
Вот и встретились —
чайные кусты по склонам
тоже все в цвету...
* * *
Шум летнего ливня —
и он постарел с годами...
А я в этот день
решил не просить подаянья —
любуюсь горами...
* * *
В морозную ночь
где-то я заночую нынче?..
Собор Владыки Небесного Оура*
Под зимним дождем
по каменной лестнице всходит
Санта Мария...
* * *
Родные края
далеки, далеки.
Почки на деревьях...
208
* * *
Из чудесной купальни*
выхожу к чудесной луне
Устроился здесь —
трава вокруг густая...
* * *
По притихшей земле
топаю все дальше...
На осеннем ветру
собираю камни...
* * *
Наконец-то светает.
Чая цветы...
Осень подходит —
пни деревьев, срезы бамбука...
* * *
Луна взошла —
никого дожидаться не стала...
209
Целый день один
иду посреди цветенья...
Не нарцисс ли, право?
Листьев нет, а бутон уж набух...
Того да сего
поесть наберется, пожалуй.
Ветреный выдался день...
* * *
Журчанье ручья —
я тут и впрямь отдыхаю...
В своей лачуге
одиноко огонь развожу —
снег заметает...
* * *
Возвращаюсь домой
весь в лунном сиянье...
210
Снег ложится на снег.
Пахнет тишиною...
Падает снег.
Я один бреду по дороге...
* * *
Вот и стемнело.
Разгорелся огонь в очаге...
«Что бы придумать?!» —
Ведь так они шелестят,
летние травы...
* * *
Воробьи танцуют,
одуванчики облетают...
Вот и рассвет.
Окно открыл — а навстречу
зеленая листва...
211
А все ж таки
одному не так уж и плохо!
Травы луговые...
Вот и сегодня
никто ко мне не пришел.
Светляки мелькают...
В пути прошу подаянье
Ветер в соснах прохладен.
Человек ест, и лошадь ест...
И сегодня весь день
шагал против ветра...
Капли на вешней листве,
капли на шляпе...
Светлячки, сюда!
Я пришел в родное селенье...
212
Ветер в кронах сосен —
и тени ветвей на земле...
Внимаю один
перестуку дятла...
На горной тропе
ветер клонит хаги...
Поскорей домой поверну —
ну, ну, ну, ну, ну...
* * *
Целый день в горах
муравьи тоже шагают...
Все время одна —
красная стрекозка...
Под инжиром тень —
и сверток снеди со мною...
213
Утренний туман
уходит тихонько туда,
куда ему надо...
Кукушка поет.
Завтра утром надо идти
через эти горы...
На солнцепеке
у каменной Дзидзо* лицо
расплылось в улыбке...
* * *
Послушай, сверчок!
Ведь осталось риса в ларце
только на утро...
Опадают цветы хурмы,
а цветы на чайных кустах
как раз раскрылись...
Друга проводил —
и бреду один восвояси
через болото...
214
Растаял и стек
снег с кровли, что прикрывает
нищее жилье...
* * *
Снегов белизна,
тишина домов деревенских...
Как проснусь — уже снег,
но я не печалюсь...
44^3-
Мидзухара Сюоси
Из книги «КАЦУСИКА»*
Из цикла «ВЕСНА В ЯМАТО*»
Храм Тосёдайдзи'
Трели жаворонка.
Тронул ветер макушки сосен —
и прочь умчался.
Снова в храме Тосёдайдзи
Квакает жаба.
Где оно? — Бесследно минуло
весны цветенье...
Из цикла «ВЕСНА В КАЦУСИКА»
* * *
Груши цветут —
в Кацусика окутаны долы
облачной дымкой...
216
Из цикла «ВЕСНА НА ПЕРЕВАЛЕ ОДАРЭМИДЗУ
* * *
Поет соловей
под дождем на крутом откосе —
все громче, громче...
* * *
Почки на шелковице.
Глядит снежный пик с высоты
во глубь ущелья...
Из цикла «ЗИМНИЕ ПЕСНИ»
Как хорош Танец Льва!*
Руки, руки на фоне Фудзи
в лучах заката...
Синевою небес
встречает равнина Мусаси —
палые листья...
217
Из книг «САЖЕНЦЫ», «ОСЕННИЙ САД»
«ПРИБРЕЖНЫЕ СКАЛЫ»,
«СРЕЗАННЫЙ ТРОСТНИК»
Из цикла «ХРИЗАНТЕМЫ И ЖУРАВЛИ»
Аромат хризантем!
Два журавля безмолвно
сходятся на лугу...
Посреди хризантем
журавли выступают четою,
как цветы, белы и чисты...
Ясные «дни хризантем»*.
К вечеру похолодало —
кричат журавли...
Из цикла «ЗАСТАВА НАКОСО»
Хризантема в вазе
Жизнь моя!
Наедине с хризантемой
замру в тишине...
218
Ёсино*. Павильон «Бамбуковая роща*
Покинув гнездо,
под ветхой застрехой дома
резвятся птицы...
Из цикла «ДОРОГИ ЯМАТО»
На лугу в весенний день
Цветущий подбел.
Тишина над лугом весенним —
нет ей сравненья!..
Из цикла «ВЗГОРЬЕ НОРИКУРА»
В хижине на склоне
С вершины горы
накатили волны тумана,
разлились, как море...
* * *
В мерцании звезд
любуюсь снежной долиной,
грущу о чём-то...
219
Из цикла «МАЛЬВА И ВОЛНЫ*
Вид моря в бурю
Будто мальва в цвету,
сияньем облитое небо
над стаями волн...
* * *
Как они далеки
от луга мальвы цветущей —
темно-синие волны!..
Из цикла «СОКРОВЕННЫЙ БУДДА
ИЗ ПАВИЛЬОНА ГРЕЗ**
Павильон дивных грёз
мне открылся в краю Ямато.
Весенний вечер...
Из цикла «ГОРА БАНДАЙ И ОЗЕРО ХИБАРА*
* * *
Деревца молодые
под холодным осенним дождем
в клубах тумана...
220
Сыч уныло кричит
над озером в темном небе.
Сияют звезды.
Из книг «СТАРОЕ ЗЕРКАЛО»,
«ТЯЖЕЛОЕ СОЛНЦЕ», «ГОРА БАНДАЙ»
Из цикла «РАННЯЯ ВЕСНА»
Солнце в пору весны
закатным багрянцем пятнает
низкорослый бамбук...
Фиалки цветут —
и снова истоптаны тропы
в лесах весенних...
Из цикла «РАННЯЯ ОСЕНЬ НА ГОРЕ БАНДАЙ»
На дороге, за горой Бандай
Оплетает ограду
цветами осенними плющ,
с вершины спустившись...
221
Ночь
Танабата*.
Прозрачна, безоблачна высь
над жерлом вулкана...
Пора любования полной луной в середине осени.
Прохожу в окрестностях заводи Сюга
Любоваться луной
у озера некому нынче —
все на уборке риса...
Из цикла «ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ВЗГОРЬЕ
БЛИЗ ВУЛКАНА АСАМА НАБЛЮДАТЬ
ЗА ПТИЦАМИ»
Рассвет
Филин кричит
в лиственничном лесу.
Сумрачно небо...
Укрылась в траве
на ночлег луговая кукушка.
Близится вечер.
* * *
Не открыть ли калитку?
К азалиям в гости летит
гудящих оводов рой...
222
У отрогов
Разразилась гроза —
на откосе ирисы никнут,
прибиты ливнем...
Из цикла «ОСЕНЬ НА ГОРЕ БАНДАЙ
Горный осот,
золотую осень вобравший
в сочные листья...
Отражение
Осеннее солнце
осветило деревню на дне
в озере горном...
Цветы чая
Полумраком окутан,
чай цветет на отрогах гор —
наступает лунная ночь...
В Сэнкэн
Ласточек перекличка
над домом моим среди гор —
вот и праздник весны...
223
Весь перевал
захлестнуло цветение хаги.
Кончается лунная ночь...
Ранняя весна
Неужто фиалка
одинокая вновь зацвела?..
Ряды шелковичных дерев...
Из книг «ЗАИНДЕВЕВШИЙ ЛЕС»,
«ПОСЛЕДНИЙ УДАР КОЛОКОЛА*,
«ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕРДЦА»
Загородный дворец Кацура*
Очертанья дворца
сквозь дождь едва различимы.
Цветущий подбел...
Загородный дворец Сюгакуин*
Провожаю весну —
под дождем, до нитки промокнув,
с тучей лицом к лицу...
224
Из цикла «ЗИМНИЕ ХРИЗАНТЕМЫ»
Лотос увял.
Над жнивьем пустынным нависло
мглистое небо...
В пасмурный день
по теченью плывут хризантемы —
лодок не видно...
В Атами
Сливы розовый цвет
между скал, над волнами прибоя,
близ гнездовья чаек...
Из цикла «НАЧАЛО ОСЕНИ В ГОРАХ»
Ярко светит луна,
но тени берез незаметны —
роща в тумане...
Осмотр зверофермы, где разводят лис
в северном районе Каруидзава*
Хаги цветут.
Всхожу на вершину Асама,
облака раздвигая...
225
Из цикла «ХРИЗАНТЕМЫ»
Хризантемы в полях —
под дождем цикады распелись
в честь Тринадцатой ночи*.
После дождя
свет луны с отливом холодным —
хризантемы белеют...
Из цикла «ВИДЫ МОРЯ В ДНИ ПРОВОДОВ ВЕСНЫ»
* * *
От огней маяка
блики перебегают в бурьяне.
Месяц весенний...
Мыс Сиодзаки
Роса на пшенице.
Набегают неспешно на мыс
валы прилива...
Переправляюсь в лодке на остров Комамэ
Яблонь цветенье —
после недавнего ливня
море белым-бело...
Поэзия киндайси
ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА КИНДАЙСИ
Расцвет романтических «стихов нового стиля» в пос-
леднее десятилетие XIX в. обозначил конец периода уче-
ничества японской поэзии, которая была вынуждена за два
десятилетия «наверстать» разрыв с Западом в несколько
веков, стремительно минуя неизбежные в развитии лите-
ратуры буржуазного общества этапы сентиментализма и
романтизма. Ускоренные темпы литературного процесса
придали «ученичеству» японских поэтов некоторую сум-
бурность и внесли в их творчество элементы эклектики, но
уже ко времени русско-японской войны положение вырав-
нивается, и далее Япония идет нога в ногу с Европой и
Америкой. Так, символизм появляется в японской поэзии
хотя и позже, чем во французской или бельгийской, но
почти тогда же, когда и в русской; футуризм запазды-
вает лишь на три-четыре года по сравнению с Италией
и Россией, дадаизм — всего года на два по сравнению
с Францией. Японский сюрреализм, хотя и ориентировал-
ся на манифесты Бретона, в целом был явлением вполне
самостоятельным и развивался параллельно со своими ев-
ропейскими аналогами в 20—30-е гт. Далее же японская
поэзия, как и другие виды литературы и искусства, поро-
дила немало оригинальных модернистских направлений и
школ.
Поэзию киндайси нельзя считать вторичной по отно-
шению к литературе Запада, которая время от времени
давала японской литературе мощный стимул к обнов-
лению. «Силовые линии» влияния той или иной нацио-
нальной литературы, того или иного отдельного автора
довольно четко проступают в истории киндайси. Япон-
ские поэты киндайси Нового времени выбирали в качестве
229
«маяков» те имена и школы, которые соответствовали их
духовным запросам. Так, Симадзаки Тосон и другие по-
эты романтической школы предпочитали английскую ли-
рику XIX в.: Байрона, Шелли, Вордсворта, Китса — тех
авторов, чье творчество открывало внутренний мир че-
ловека в глубинном постижении природы. Дои Бансуй,
склонявшийся к умозрительной медитативной лирике, чер-
пал вдохновение в поэзии Гете и Гюго. Поздние романти-
ки Кюкин и Ариакэ, ставшие затем пионерами японского
символизма, питали слабость к английским прерафаэ-
литам, упивались красотой туманных образов Д. Г. Рос-
сетти.
Китахара Хакусю, Киносита Мокутаро и прочие участ-
ники богемного «Общества Пана», естественно, ориен-
тировались на французских декадентов, вознося хвалу
музе Верлена и Рембо. Их ранняя лирика, создававшая-
ся в суровые годы нарастания классовой борьбы в Япо-
нии и жестоких репрессий против социалистов, была де-
монстративным уходом от жгучих проблем современности
в сферу «чистого искусства». Течение символизма удер-
живало позиции в литературном мире страны более три-
дцати лет, оставаясь прибежищем для всех поэтов, же-
лавших держаться в стороне от общественных движений
и классовых столкновений. Впрочем, и поэты-гуманисты
общества «Береза», и приверженцы народно-демократи-
ческой школы минею-си, до которых докатились отзвуки
Октябрьской революции, жили в основном идеалисти-
ческими представлениями, отрицая марксистские догмы.
Они зачитывались Толстым и Достоевским, переводили
Верхарна и Уитмена, но, воспевая величие народа-труже-
ника, не могли и не хотели оценивать стачки и «рисовые
бунты», потрясавшие Японию в 1918 г., с классовых по-
зиций.
Авангардистам, выдвинувшим лозунг перехода рево-
люции искусства в революцию социальную, были близки
идеи итальянского и русского футуризма. Хирато Рэнки-
ти, Камбара Тай и Хагивара Кёдзиро ощущали себя про-
роками новой эпохи, но их смелые призывы, подсказан-
ные манифестами Маринетти и публичными лекциями
гостившего в Японии Давида Бурлюка, разумеется, не
могли достигнуть цели, будучи адресованы лишь узкому
230
кругу единомышленников. Между тем пролетарские по-
эты 20—30-х гг., испытавшие влияние Маяковского, во
весь голос обратились к массам — и на том этапе были
услышаны.
Выбор ориентиров на каждом новом этапе разви-
тия японской поэзии был, разумеется, в той или иной
степени детерминирован историческими и социокультур-
ными факторами — как, впрочем, и в любой другой стра-
не мира. Переоценка западного и отечественного культур-
ного наследия не могла не внести радикальных перемен
в традиционное сознание художника. Важность мэйдзий-
ских реформ заключается в том, что идеалы перемести-
лись из прошлого в настоящее и будущее. Не количеством
прочитанных европейских книг и не качеством вышедших
на японском переводов диктовались структурные сдвиги
в художественном сознании, а принципиально новым по-
ниманием целей творчества. Поэты и живописцы Мэйд-
зи — Тайсе усвоили западный взгляд на искусство, со-
гласно которому значение и ценность новых созданий
мастера определяются не верностью канону и близостью
их к предшествующим его произведениям, а скорее тем,
насколько новые произведения не похожи на старые, то
есть мерой того нового, общезначимого, которое в них
выражено. Тем самым литература, и в частности поэзия,
вышла из плена средневековых канонов и получала сти-
мул к развитию, совершенствованию, непрестанному по-
иску.
Новая японская поэзия стала, в противоположность
канонической поэзии Средневековья, эстетической систе-
мой открытого типа (между тем как лирика танка и хайку
в значительной мере сохранила свою жанровую обособ-
ленность и герметическую непроницаемость для влияний
извне). Возможность и необходимость смены кардиналь-
ных художественных установок сразу же подключили поэ-
зию киндайси к мировому литературному процессу, от-
крыв ее для влияний западной литературы и одновремен-
но заинтриговав западную литературу Японией. Мастерам
киндайси были чужды как национальная ограниченность,
так и бездумное подражание европейским образцам. Раз-
двинув тесные границы канонического, нормативного
искусства, поэт почувствовал себя гражданином мира,
231
наследником единой древней человеческой цивилиза-
ции. Вслед за Байроном и Гюго, Гете и Пушкиным япон-
ский поэт вознамерился объять все мироздание, «все су-
щее увековечить, грядущее вочеловечить, несбывшееся во-
плотить».
Пространство и время получают в поэзии киндайси
совершенно новое толкование, если сравнивать с трактов-
кой этих категорий в лирике танка и хайку. Классическая
поэтика предписывала изображать внутренний мир чело-
века путем ассоциаций и аллюзий, через призму его не-
посредственного окружения — будь то фрагменты окре-
стного пейзажа или (в хайку) характерные бытовые
детали. Реминисценции концентрировались на более или
менее стандартном наборе литературных персонажей,
стихов и авторов. Между тем поэт киндайси свободно
оперирует культурным достоянием различных народов и
стран, воображение переносит его с берегов Сумида на
берега Рейна и Эвона, на вершины Гималаев, к подножию
египетских пирамид, в бухту Данноура, где пали в по-
следнем бою витязи дома Тайра. Он сердцем чувству-
ет кровную связь времен, и вся история человечества
воспринимается им как пролог к великой драме Настоя-
щего, участником которой становится он сам. Дои Бансуй,
например, обращается в стихах к халдейским мудрецам
и героям танского Китая, Китахара Хакусю и Киносита
Мокутаро воскрешают экзотические картины «христиан-
ского века» в Японии, Муроо Сайсэй мысленно беседу-
ет с Достоевским, Хоригути Даигаку и Такамура Котаро
вместе с тенями Верлена и Рембо бродят по ночному
Парижу.
, Пробудившийся также не без воздействия западной
культуры интерес к японской литературе и искусству
позднего Средневековья заставил поэтов киндайси новыми
глазами взглянуть на многие явления в отечественной жи-
вописи, графике, фольклоре. Переоценке подверглась, по
сути дела, вся культура третьего сословия, которая в пе-
риод Токугава считалась, в отличие от классической прэ-
зии и живописи, уделом плебса. Зная о той роли, которую
сыграла эдоская гравюра в формировании французского
импрессионизма, поэты Мэйдзи любовно коллекциониро-
вали работы Хокусая и Хиросигэ, к которым еще их отцы
232
относились безо всякого почтения. Они с наслаждением
собирали и обрабатывали народные иесни-коута, сложен-
ные по большей части обитательницами «веселых кварта-
лов» и потому находившиеся вне поля зрения поэтов не-
давнего прошлого. Именно народная песня послужила ос-
новой многих экспериментов в области метрики нового
стиха — начиная с синтайси Симадзаки Тосона и кончая
гэндайси Миёси Тацудзи.
Отношение к классической поэзии у мастеров киндай-
си было сложным и неоднозначным. Все они, конечно,
читали и чтили японскую классику. Большинство в ран-
ней молодости пробовало силы на поприще танка или
хайку, чтобы перейти к нетрадиционной лирике. Тем не
менее, как показывает анализ длинного ряда творческих
биографий, право на звание «великого спутника» поэты
киндайси оставили только за двумя гениями прошлого —
Сайгё (XII в.) и Басё (XVII в.). Вероятно, выбор был обу-
словлен тем, что у этих авторов нашли оптимальное вы-
ражение лучшие черты средневековой японской поэзии:
искренность, глубина чувства, высокая простота фор-
мы. А главное — характер лирики Сайгё и Басё находил-
ся в максимальном соответствии с историческим образом
авторов, философов и странников, проживших жизнь в
честной бедности, повинуясь высоким стремлениям ду-
ха. Пятистишия Сайгё и трехстишия Басё были мыслен-
ной точкой отсчета даже для тех современных поэтов,
которые возводили свою поэтическую «родословную» к
Малларме или Уитмену. Не случайно фигура Басё стала
центральной в дискуссии о «японской природе» симво-
лизма и о роли суггестивного искусства в поэзии Ново-
го времени. Между прочим, именно в работе «О Басё»
модернист Хагивара Сакутаро исповедовался в своем не-
понимании традиционной поэзии и любви к поэзии За-
пада:
«Я... терпеть не мог традиционной культуры. То, что
судьба уготовила мне жребий поэта, связано, во-первых, с
моим непониманием этой культуры, с антипатией, кото-
рую она у меня вызывала, и, во-вторых, с той непреодо-
лимой тягой, которую я испытывал к стихам западного
типа.». Конечно, слова Хагивара не следует принимать
всерьез, так как далее он с глубоким пониманием анали-
233
зирует достоинства и недостатки Басё, но интересен сам
факт апелляции к классике «от обратного».
Новое художественное сознание определяло новые
взгляды поэтов киндайси не только на хайку, гравюру
укиё-э или песни-коутл, но и на творчество своих совре-
менников. Прежняя нормативная поэтика обусловливала
непрерывность традиции и отводила каждому автору или
группе авторов вполне конкретное место в ряду адептов
данной традиции — между предшественниками и после-
дователями, преемниками. Работы старых мастеров вос-
принимались как шедевры, достойные всяческого подра-
жания. Между тем в поэзии Мэйдзи — Тайсё, как и в
литературе Запада, вступил в силу закон отрицания отри-
цания. Меткую характеристику этого феномена дает в сво-
их наблюдениях поэт Аюкава Нобуо: «В поэтах киндайси
всегда жило сознание необходимости отрицать предыду-
щее поколение, причем отнюдь не только в модернистах
или в поэтах — участниках движения пролетарской куль-
туры. Начиная с эпохи синтайси в поэтическом мире
сформировались такие представительные направления,
как символисты, поэты народно-демократической школы,
сенсуалисты, пролетарские поэты, различные модернист-
ские школы и другие, но между всеми этими группиров-
ками практически не было почти никаких связей и обмена
опытом».
Действительно, символисты отрицали романтиков, на-
туралисты — символистов, а сенсуалисты — тех и других,
причем все они вместе взятые становились объектом
яростных нападок нигилистически настроенных футурис-
тов и дадаистов. Однако поэтические школы и направле-
ния не были изолированы друг от друга. Такие связи осу-
ществлялись прежде всего путем оживленной полемики
в журналах, которые обычно служили рупором той или
иной школы. Нередки были и случаи «миграций» поэтов.
Так, Кюкин и Ариакэ сознательно перешли от романтизма
к символизму. Мики Рофу пришел к символизму, отмеже-
вавшись от натуралистов. Хагивара Сакутаро нашел себя
в сенсуализме, оттолкнувшись от символистской поэтики
Хакусю. Цубои Сигэдзи и Накано Сигэхару примкнули к
движению пролетарской литературы, минуя стадию увле-
чения левоанархистским футуризмом. Смена идейно-ху-
234
дожественных установок вообще, как известно, характерна
для писателей, живущих в переломную эпоху, на стыке
времен, а именно такой эпохой и был период Мэйдзи —
Тайсё в истории Японии. Нельзя, конечно, сбрасывать со
счетов и фактор убыстренного развития культуры, обу-
словивший сосуществование ряда разнородных направле-
ний в поэзии. Тем не менее движущей силой новой поэ-
зии, как и всего нового искусства, можно, безусловно, счи-
тать пафос отрицания.
Хотя все мастера киндайси ощущали себя поэтами су-
губо современными, они по-разному трактовали смысл
самого понятия «современность». Хакусю, например, и
его друзья по «Обществу Пана» видели современность
поэзии прежде всего в использовании новых, броских и
экзотических форм, в следовании литературной моде или,
скорее, в изобретении такой моды. С другой стороны,
Исикава Такубоку, не чуждый киндайси, хотя и отдавав-
ший предпочтение танка, современной считал лишь ту
поэзию, которая отражает передовые идеи эпохи и слу-
жит интересам трудового народа. Во главу угла он ставил
актуальность, жизненность стихов, создав целое направле-
ние в поэзии, получившее название «жизненной школы»
(сэйкацу-ха). Сенсуалисты во главе с Хагивара Сакутаро
подразумевали под «современной поэзией» проникно-
вение в психологию современного человека, поэты на-
родно-демократической школы — отражение передовых
гуманистических учений, а футуристы — «революцию ис-
кусства» и ниспровержение основ старого мира в лите-
ратуре. И каждая из этих концепций «современности»
встречала поддержку достаточно широких кругов чита-
телей.
Расхождения между школами на идейно-содержатель-
ном уровне не могли не отразиться на жанрово-стилисти-
ческих особенностях киндайси различных направлений.
В центре споров оказались проблемы поэтического языка,
метра и ритма.
На протяжении двенадцати веков языком японской
поэзии был классический литературный язык бунго, отли-
чавшийся от живого разговорного языка не только грам-
матическими формами, но во многом и лексикой (прежде
всего, служебными словами). Бунго использовался также
235
в художественной прозе, в ранней публицистике и в офи-
циальных документах. Однако к началу XX в. большин-
ство известных прозаиков примкнуло к движению «за
объединение разговорного и литературного языка» (гэм-
бун итти), перейдя фактически на разговорный японский
(кого). В литературно-критических статьях и эссе все еще
продолжали пользоваться бунго.
Жаркая полемика по вопросу отмены бунго, несмотря
на чрезвычайный накал страстей, никаких ощутимых пло-
дов не принесла. Сторонники разговорного языка, прав-
да, получили право писать на кого, но символисты про-
должали пользоваться бунго до начала 30-х годов. В поэ-
зии же традиционных жанров несомненное преобладание
бунго заметно и поныне. Такамура Котаро, Хагивара Са-
кутаро и многие другие крупные поэты нередко чередова-
ли циклы стихов на бунго и кого в зависимости от тема-
тики или просто от расположения духа. В целом пред-
убеждение, согласно которому бунго рассматривался как
язык «высокого штиля» поэзии, сохранялось вплоть до
Второй мировой войны, когда уже сошедший было на нет
старописьменный бунго неожиданно обрел новую жизнь
в псевдопатриотических виршах многих современных
поэтов.
Серьезные реформы японской метрики, связанные с
появлением стихов свободного объема и рождением сын-
тайси, романтических стихов «нового стиля», постепен-
но вызвали к жизни современный верлибр. Эволюция
шла по пути постепенного раскрепощения ритма и сло-
ма традиционной пяти-семисложной просодии японского
стиха.
Если у Симадзаки Тосона и Дои Вансуй еще господ-
ствовал стандартный силлабический метр синтайси (7—
5 слогов), то уже у поздних романтиков и ранних симво-
листов появляются размеры 7—7, 8—7, 6—9 и т. д. В твор-
честве Хакусю, Рофу, Ариакэ и других символистов,
стремившихся максимально использовать все изобрази-
тельные средства стиха, встречаются наряду с устойчивым
метрическим стихом (тэйкэйси) самые разнообразные
ритмические схемы, практически не поддающиеся точно-
му учету и описанию. Сенсуалисты, дадаисты, а затем мо-
дернисты 20—30-х гг. обогатили ритмику киндайси новы-
236
ми находками, с лихвой компенсировав отсутствие рифмы
в японском языке, придав современной поэзии удивитель-
ную гибкость и пластичность.
Тенденция развития киндайси в направлении свобод-
ного стиха была обусловлена, конечно, внутренними зако-
нами язьп^а, не обладавшего необходимой базой для раз-
вития метрической поэзии. Любопытно, что тенденция эта
удачно совпала по времени с аналогичной тенденцией в
западноевропейской и американской поэзии, подкрепив
тем самым органичность участия Японии в мировом ли-
тературном процессе.
В погоне за новыми изобразительными средствами
мастера киндайси также стремительно расширяли жанро-
вые и композиционные возможности нового стиха. Так,
Кюкин и Ариакэ впервые ввели заимствованную у За-
пада устойчивую форму сонета (разумеется, без риф-
мы, которая в японском не существует). Большую по-
пулярность получил синтетический «западно-восточный»
жанр лирической миниатюры (дзёдзё сёкёку), к которому
обращались Симадзаки Тосон, Муроо Сайсэй, Ямамура
Ботё. Повсеместно, особенно в лирике напевного типа,
стали использоваться пришедшие из европейской поэ-
зии композиционные приемы: деление стихотворения на
строки и строфы, анафора, эпифора, рефрен, всевозмож-
ные виды грамматических и синтаксических параллелиз-
мов.
За счет широкого, немыслимого для традиционной
поэзии, применения метафоры, метонимии, олицетворе-
ния, гиперболы, литоты, перифраза и самых разнообраз-
ных эпитетов чрезвычайно вырос арсенал художествен-
ных средств киндайси. Вместе с тем кое-где сохранились
и классические поэтические приемы — омонимическая
метафора (какэкотоба), ассоциативная метонимическая
связь (энго), парафраза знаменитых строк (хонкадори)
и др.
К числу поэтических приемов можно отнести и почти
не употреблявшиеся ранее в поэзии знаки препинания. Од-
ни авторы охотно прибегали к точкам, запятым, многото-
чиям и тире, другие принципиально их игнорировали — тем
самым опять-таки сочетая национальную традицию с ново-
модными течениями в западном верлибре. Огромную роль
237
играют в лирике киндийси приписные чтения иероглифов
(атпэдзи), сообщающие дополнительный оттенок или мета-
форическое значение тому или иному слову, порой разво-
рачивающие целый комплекс литературных аллюзий и ре-
минисценций.
Все это богатство изобразительных средств киндайси
и легло в основу грандиозного массива японской поэзии
новых форм, которая является ныне неотделимой частью
всемирного литературного процесса.
Симадзаки Тосон
Из книги «МОЛОДЫЕ ТРАВЫ*
Знаешь ли ты?
В песне унылой птицы осенней
Ноту звенящую
Слышишь ли ты?
Там, в глубине, под волнами прилива
Жемчуг таящийся
Видишь ли ты?
В сумраке ночи звезд отдаленных
Перемещенье
Видишь ли ты?
В девичьем сердце музыку кото,
Нежные струны
Слышишь ли ты?
Падает звезда
Из дому выйдя,
Стою у ворот,
Глядя в темное небо ночное.
239
Вижу, звезда
Умчалась в полет —
На свиданье с другой звездою?..
Осенняя песня
Осень пришла.
На цветах и на листьях роса.
Ветер звенит чуткими струнами кото.
Соком хмельным напоила нас щедро лоза,
Медом душистым наполнены доверху соты.
Осень пришла,
И опять на поблекшей траве
Каплями иней вечерний мерцает.
Пусть же скорей в кубок скорби моей
Осень веселья вино наливает!
Осень пришла.
На деревьях багряный венец.
Кто же еще не подвластен осеннему хмелю?
Пусть молчалив и печален пребудет мудрец —
Я буду петь под звуки твоей свирели.
Прячась в осени
Под пологом осенним за окном,
Когда придет назначенное время,
Дано раскрыться белой хризантеме —
Я посадил ее на месте том...
Два голоса
Утро
Слышится голос утра.
Он рассеивает ночные грезы,
Он на радужных облаках несется,
И, воспетое мириадами пернатых,
240
В небе на востоке брезжит сиянье.
«Там — Время и Начало,
Там — Цвет и Слово,
Там — Жизнь и Голос,
Там — Слава», — поют они звонко.
Песнь их летит над землею
И в небесную высь взмывает,
Где вместе с последней звездою гаснет,
В свете дня скрывается утро.
Сумерки
Слышится голос сумерек.
Дымка — их крылья, облака — их пояс,
Рукава из росы, платье из дыма.
Отбросив во мрак раздоры,
Приносящие страдания и усталость,
Вестники ночи, летучие мыши
Пищат в полете.
«Здесь — Тень и Блуждания,
Здесь — Дрема и Сновидения,
Здесь — Тьма и Безмолвие,
Здесь — Вечное, здесь — Далекое,
Здесь — Смерть», — так поют они.
Отдыхая на трапе и деревьях,
Вместе с солнцем, что садится
вдали за полями,
Растворяются сумерки
в беспросветном мраке.
Мираж
Все мирские дела —
Достоянье тщеты.
Как вечерняя мгла
навевает мечты!
Боль, что в скорбной мольбе
Я поведать смогу,
241
Изолью я тебе
Да цветам на лугу.
Путь наш вижу я вновь,
Будто в мареве сна.
Виновата любовь —
В ней вся наша вина.
Никогда и ничем
Грех тот не искупить —
Нам заказан Эдем,
Нам в Эдеме не быть.
Но зато, милый друг,
Будем вечно вдвоем.
В край страданий и мук —
В ад мы вместе сойдем!
Проделки лисы
Росистую кисть винограда
Под вечер утащит лисица,
Что в тенях осеннего сада
От взгляда людского таится.
Пусть чувство мое — не лисица,
И пусть ты не гроздь винограда
Таясь от нескромного взгляда,
Украсть тебя сердце стремится.
Живая вода
Водою живою,
Неиссякающей
Нас с тобою
ключ одарит.
Водою живою,
Непресыхающий
242
Нас с тобою
ключ напоит.
Водою живою
мы станем с тобою.
Весенним днем
любовь обретем.
Водою живою
мы станем с тобою.
И светлым ручьем
меж трав потечем!
Шум прилива
Как протяжна, призывна нота!
Это море играет на кото.
Каждый вал из восьми валов
Подпевает песне без слов.
Ветер, сколько хватало сил,
Этот зов окрест разносил —
Волны персиковой окраски
Он собраться теснее просил.
Слышишь ли? Наступает час.
Ветер эхо домчал до нас.
Шум прилива, вскипевших вод
Море властно к себе зовет.
Новая заря
Ах, если бы облачком утренним стать
И розовым отсветом зори встречать!
Ах, если бы облачком стать!
Ах, если бы стать небосклоном на миг,
Чтоб луч предрассветный сквозь тучи проник!
Ах, стать небосклоном на миг!
243
Ах, если б весенним мне стать ручейком,
Текущим по кущам живым ручейком!
Ах, если бы стать ручейком!
Ах, если бы стать мне травою лесной,
Где с горлицей голубь воркует весной!
Ах, стать бы травою лесной!
О-Кумэ*
Предавшись любви, я ушла из отчего дома.
На берег реки меня привела тропинка.
Закат догорал. Я стояла у переправы.
Тидори вдали кричали глухо, протяжно.
Во имя любви я ушла из родного дома,
И сердце мое зажглось огнем негасимым.
О яростный вихрь, разметавший черные пряди,
Хоть ты пожалей, хоть ты остуди жар сердца!
Как волны темны! Как бурлят они на порогах,
Ревут и грохочут, обрушиваясь на скалы!
Но высохнут волны — их пламя любви осушит.
Все ярче мечты, все выше и выше пламя!
Пусть дождь проливной и ветер не утихают,
Пусть воды реки вскипают неудержимо —
С дождем моих слез не сравниться этому ливню,
Со страстью моей не сравниться жестокой буре!
О нет, моя страсть — не любовь со старой картинки,
Где бабочка вьется, о встрече с цветком мечтая,
Она не сродни обманчивому отраженью,
Дворцам из песка, далекому шуму сосен.
Любовь во плоти к руке твоей прикоснется
И жадно прильнет устами к устам горячим.
Любовь — это храм, и ты божество в том храме!
К тебе на алтарь я жизнь принести готова.
244
Так пусть же река меж скал ревет и грохочет!
Я юность свою вверяю вольной стихии,
И пусть меня вдаль уносят пенные волны —
Я богу любви вверяю жизнь и свободу!
Сгорает в огне мое влюбленное сердце,
И грешная плоть объята пламенем страсти.
Все чувства мои, все думы пришли в смятенье,
И волны волос относит в сторону ветер.
Песнь осеннего ветра
Веет печалью
этот осенний вихрь,
что осыпает
с поздних цветов лепестки
в нашем горном краю...
Посмотри — облака в небесах
Заметались, меняя свой путь.
Это ветер осенний морской
Принимается с запада дуть.
Я узнаю, что ветер пришел,
Слыша музыку кото без слов.
Обнаженных павлоний напев —
Это сумрачный осени зов.
Пожелтевшая за ночь листва
По утрам залетает в мой дом.
На рассвете укрыться спешат
Куропатки в гнездо под кустом.
На зеленые горы взглянув,
Вижу в пурпур окрашенный склон.
Ветер листья промерзшие мчит,
В зеркалах облаков отражен...
И когда опадают листы
Под холодным дыханьем небес,
245
• И когда пламенеет вокруг
Увяданьем охваченный лес,
Все мне чудится, будто бредут
Пилигримы, скитальцы дорог, —
Провожаю я листья с ветвей
В путь на север, на юг, на восток.
На заре, как могучий орел,
Рассекая пространство крылом,
Рвется ветер к цветущим лугам,
Через горы пройдя напролом.
Всюду, всюду я вижу одно —
Льются листья осенние с гор.
Ветер западный, ветер морской
Рвет с деревьев багряный убор.
Пусть же люди вздымают мечи —
Жалок мир, собирающий рать.
Пусть клянут они время свое —
Их стенаньям недолго звучать.
Вихрь осенний и ночью, и днем
Гнет деревья, волнует луга,
Вновь и вновь, на листву налетев,
Беспощадно терзает врага.
Неизведан в безмолвной ночи
Ветра путь между горных вершин.
Дней унылых тягучий поток
Наполняет Вселенной кувшин...
Из книги «ОДИНОКИЙ ЧЕЛН»
Где же ты, весна?
Еще недавно сквозь туманный полог
Была на ивах зелень чуть видна,
246
А ныне тень густа и день недолог.
О где же ты,
ушедшая весна!
Я был так молод, я дивился чуду —
Листве дерев, воспрявших ото сна.
А ныне травы летние повсюду.
О где же ты,
ушедшая весна?
Не узнаю обличья слив и вишен.
Природа хмелем юности полна,
И летним днем дремотный шепот слышен:
О где же ты,
ушедшая весна!
Мелодия морского берега
Песня, сложенная в тон мелодии прибоя
Когда, удалившись от суеты вечерних улиц,
Прихожу я один к берегу моря,
Ах, в груди моей волны любви бушуют,
Ни минуты покоя не знает сердце.
Я смотрю на темные валы прибоя,
Что, вздымаясь, накатывают на берег.
Навевает мечты прохладный ветер —
И льются, и льются слезы...
Из книги «ЛЕТНИЕ ТРАВЫ»
Лунное сиянье
Озаренный призрачным лунным светом,
Пруд, как темное зеркало, неподвижен,
Будто нет вокруг пропыленных улиц,
Будто нет вокруг суеты базаров.
247
Посмотри, под легким дыханьем ветра
Гладь зеркальных вод подернулась рябью.
В глубине колышутся отраженья —
Стайка птиц на пруду играет, резвится.
В этой жизни все имеет пределы,
Нашей жизни срок отмеряет Время.
Только над искусством время не властно,
Над страной безмолвья, над Зазеркальем.
В той стране навечно застыли утки —
Никогда, никогда не нырнуть им в воду.
В той стране, взметнувшись, замерли волны —
Никогда им не выплеснуться на берег.
Разве к ясной луне в небесных далях
Не стремились извечно сердца людские?
Разве благоуханье цветов искусства
Не влекло испокон веков человека?
Неужели праздно сияет в небе
Ночь за ночью светоч неугасимый?
Ах, луна чиста, искусство бессмертно,
Но, увы, недолги дни нашей жизни...
Тяжко думать, что жизнь без следа уходит.
Счесть по пальцам можно мгновенья счастья.
Высоки мечты и пылки порывы —
Только пламя юности быстро гаснет.
Никому не дано избегнуть смерти —
Увяданья, старенья, исчезновенья.
Жизнь цветка с душою трепетной, нежной
Сновиденью весенней ночи подобна.
Лунный свет так прекрасен и так печален!
Слышишь? Там, в горах, отдаваясь эхом,
На зеркальной глади пруда замирает
Дальний голос колокола из храма.
248
Из книги «ОПАВШИЕ ЦВЕТЫ СЛИВЫ»
Возле старого замка в Коморо*
Облака плывут над старым замком в Коморо.
Облака плывут, а странник глядит печально.
Не взошли еще подорожник и одуванчик,
Зелень вешних трав не колышется над лугами,
Вдалеке холмы укрыл серебристый полог,
И бегут ручьи — это снег растаял в долине.
Хоть земля уже весенним солнцем согрета,
Аромат ее еще не тревожит сердце.
Растеклась вокруг, распласталась легкая дымка.
Поднялись ростки на озимом ячменном поле.
К деревням своим по большой дороге
Запоздавшие путники поспешают.
Догорел закат. Из виду скрылась Асама*.
Прозвучал в тиши напев пастушьей свирели.
Я найду ночлег в той хижине над рекою.
Будет за стеной Тикума журчать невнятно.
Выпью я сакэ, мутной влагой хмельной утешусь,
Чтоб забыться вновь на травяном изголовье...
Вечнозеленое дерево
Посмотри, как мужественно и как печально
Увяданья не знавшее вечнозеленое древо!
В этой вечной красе сокрыто не меньше скорби,
Чем в обличье иссохших трав зимнего луга.
Поутру на ветвях отдыхает солнце,
Ночью лунные блики на стволе играют —
Мимолетный луч, как молния вспыхнув,
Тает во мраке.
Танец бабочки, нежного цветка улыбка...
Почему так безмерно кратко их счастье?
Почему их грезы недолговечны?
249
Пригорюнится мошка на тонком стебле —
И погибнет, охваченная морозом.
Шумом волн заслушается пичуга —
И погибнет, застигнутая метелью.
Миновала осень — листва поблекла, опала.
Потускнели краски, все обнажилось в природе.
Только ты стоишь, небеса вершиной пронзая,
Слово ось земная — без страха и сожаленья.
Ты стоишь в зеленом своем убранстве
Вопреки зиме, вопреки морозам и бурям,
Ты стоишь, посрамив века и тысячелетья,
Но откуда силы в тебе для смертельной схватки?
Среди вьюжной мглы, среди белых взметенных хлопьев,
Все укрывших вокруг, словно вишенный цвет весною,
Льды сковали мир, стонут даже моря и реки,
Лишь зеленая крона твоя высится одиноко.
Но откуда силы в тебе, чтобы спорить с небом?
Стой же здесь, пустынных равнин властитель!
Горделиво стой, о вечнозеленое древо!
До прихода весны еще состарятся горы...
Ты вздыхаешь — и все смолкает в долине.
Утром снег с дождем жестоко секут твои листья,
Вечерами град ветви твои ломает,
В зимние дни беду накликает буря.
Что ж, быть может, придет тот час —
Победят стихии,
И заплачет твоя листва,
На морозе застынут слезы,
И обломятся ветви,
Зеленая рухнет вершина...
Но до той поры, пока облака в поднебесье
Проплывают, как шлейфы платьев нерукотворных,
И пока играют ветра
На незримой арфе,
Не сдавайся!
Стой непоколебимо!
Посмотри же, как мужественно и печально
Увяданья не знавшее вечнозеленое древо!
В этой вечной красе сокрыто не меньше скорби,
Чем в обличье иссохших трав зимнего луга.
Дои Бансуй
Из книги «ВСЕЛЕННАЯ,
ИСПОЛНЕННАЯ ЧУВСТВА»
Вечерняя звезда
Меж туч, блуждающих во мраке ночи,
Звезды неясный свет.
Что океан небесный нам пророчит?
Сокрыт во тьме ответ.
Бродил пастух под звездами Халдеи —
Века меж ним и мной.
Сиянье звезд с веками молодеет —
Старее мир земной.
Горит звезда, в слезах росы вечерней
Оплакивая нас.
В пучине распрей, горестей и скверны
Придет ли счастья час?
Поэт
О да, поэт, я назову, кто ты!
Подобно деве, страстью опьяненной,
Ты, урагана музыкой плененный,
В пустыне можешь отыскать цветы.
251
О да, поэт, я назову, кто ты!
Дитя невинное и ты — о, как вы схожи!
И на устах твоих слова — глас божий.
В глазах твоих небесные мечты.
О да, поэт, я назову, кто ты!
Волна в потоке мощного прилива,
Когда равнина водная гневлива,
Но жемчуга на дне ее чисты.
О да, поэт, я назову, кто ты!
Вулкан, что к тучам голову вздымает,
И на челе твоем звезда сияет,
Все недра сердца лавой залиты.
О да, поэт, я назову, кто ты!
Ты, как луна, что скрыта облаками,
В чертог небес возносишься над нами,
Лишь тень во прах низринув с высоты.
Рукава при прощанье*
Высохнут светлые слезы разлуки
На изголовье твоем.
Знаю, остынут восторги и муки
В сердце, объятом огнем.
В сумраке тленного мира, я знаю,
Все изменяют года.
Лишь в небесах, неизменно мерцая,
Не угасает звезда.
Звезды и цветы
Подобно сестрам, вскормленным рукой
Единой нашей матери Природы,
252
Зовут цветами звезды тьмы земной
И звездами — соцветья небосвода.
Хотя цветы от звезд удалены,
Но сходства полно их очарованье.
Во мраке равной прелестью полны
Цветка улыбка и звезды мерцанье...
Когда же в белых облаках зари
Цветы небес увянут, исчезая,
Росинкою прозрачной — посмотри —
Слеза дрожит, под ней звезда земная.
Цветы и звезды
В сумерки, глядя из облачной дали,
Звезды рекли: «О цветы!
Вас тяготят эти капли печали.
К нам! На земле вы блаженства не знали.
Вечная радость — удел высоты».
Робко склонившись, цветы попросили:
«Звезды! Нам дайте ответ.
В небе, где нам вы блаженство сулили,
Разве вы горькие слезы не лили?»
И звезды ответили: «Нет!»
«Но ведь без слез и любви быть не может, —
Молвили звездам цветы, —
Пусть на земле нас сомненья тревожат.
Сладко блаженство на небе, и все же
Нам не прожить без любви и мечты».
Цветок на могиле
На могиле, хранящей немые следы
Чьей-то гибели, скорби, вражды,
253
Воплощение радости и красоты,
Воплощение жизни — цветы!
Взору явит цветок наступающий день,
Свет зари, упования тень.
А могила — лишь мрак пролетающих лет,
Тьму ночей и страдания след.
Что за смысл в безмолвной могиле сокрыт?
Что за голос в цветке говорит,
Если в каплях прозрачных от века дана
Им роса на рассвете одна?
Суждена человеку могила — а бог
Сотворяет для жизни цветок.
И со звезд отдаленных нисходят в ночи
На цветок и могилу лучи.
Цветущая ветвь
Собрав цветы на рейнском берегу*,
Послал бы другу их поэт, наверно.
Ведь я поэт, и, значит, я могу
Тебе послать ветвь сакуры вечерней.
Студеным ветром сакура пьяна.
В росе рассветной замерзает ива.
Весна в столице — ранняя весна
Как сон, проходит робко, молчаливо.
Все дальше рельсы, нет конца пути.
Весна в столице — здесь зима осталась.
Цветы уже успели отцвести,
Ты яшмовой рукой их не касалась.
Не бросишь ты с презрением, о нет!
Ветвь сакуры с увядшими цветами.
Окрась же сердце в их печальный цвет.
В ночи с улыбкой к ним прильни устами!
254
Луна над старым замком
Написано в 1898 г.
по заказу Токийского музыкального училища
на музыку нашего талантливого композитора
Такэ Ринтпаро, кончину которого я оплакиваю и поныне.
Пир под вишней вешнею в замке родовом.
Сосны, озаренные лунным серебром.
Ясный отблеск падает в чаши с высоты —
О сиянье дней былых,
где же, где же ты?
Замок в пору осени инеем одет.
Блики на клинках мечей — отраженный свет.
Дальний клич гусиных стай, грустные мечты...
О сиянье дней былых,
где же, где же ты?
Для кого теперь луна серебро струит?
Старый замок на холме весь плющом увит.
Одинокая луна свет печальный льет,
Ветер в соснах о былом жалобно поет.
Неизменны небеса, но таков уж мир:
За рассветом — увяданье, смерть венчает пир.
Не о том ли рассказать хочет нам она,
В час ночной над старым замком полная луна?
Камбара Ариакэ
Из книги «ВЕСЕННЯЯ ПТИЦА*
Ночь души
Время — около четырех часов пополудни.
Желтые отблески зимнего солнца,
Слабо колышущиеся бледные тени.
Двери банка закрыты.
Расходятся толпы клиентов.
Словно волею рока затворяются двери
Современного храма процветания и наживы,
А быть может, и самые двери жизни.
Вот, согнувшиеся под бременем долга,
Удрученно выходят из дверей торговцы
И бредут по улице, шаркая ногами.
Слышен звон золотых —
Пустая, праздная песня
О богатстве, пленяющем ложным блеском, —
Словно рокот искрящихся волн, что бьются о берег злобы,
Поросший осотом.
Посмотри! Величавая книга судеб безмолвна —
Банковский гроссбух с золотом письмен на переплете.
Звезды вышли на небо.
Должники собрались на сходку —
Я один из них, — и никто не знает,
Как покрыть долги, с кредиторами расквитаться.
256
Впереди лишь мрак долговой тюрьмы, а за ним —
могила.
Что же делать? Мрак ночи объемлет душу.
* * *
На меня взглянув, гадальщик сказал сегодня:
«Как же мрачен твой взор! В нем вижу предвестье
бедствий.
Коль в тенета любви попадешь ты, сердцем нестоек,
Бурю небо пошлет — беги же, пока не поздно!
Он велел мне бежать от тебя и чар страшиться,
Сторониться твоих волос, ниспадающих долу,
Шелковистых, словно трава зеленого луга.
Что же ты сама молчишь, ничего не скажешь?
Закрываю глаза — и вижу: сквозь сумрак ночи
Я понуро бреду один по бескрайней пустыне,
И себе кажусь голодным, бездомным зверем.
От тебя уйти, чтобы стать изнуренной тенью,
Без любви, без надежды бесцельно бродить по свету —
Так не лучше ли в омут ароматов, в ураган красок?!
Цветы жасмина
Чьей-то нежной рукой откинут кисейный полог
Над моим омраченным сердцем, объятым скорбью.
Мне явился твой лик, излучая искус томленья
Посреди ярких маков, покрывших луга соблазна.
Сжав в объятьях тебя, на мгновение замираю,
Чтобы слушать шепот любви, бередящий сердце.
От нахлынувших чувств на глаза выступают слезы.
О тенета грез! О тайна светлой печали!
На ладони твоей рука страдальца почиет.
257
Но сегодня вновь тебя нет со мною под вечер.
Лишь знакомый звук, шелков глухое шуршанье,
Разрывает сердце тоской, безысходной скорбью.
Аромат жасмина в ночи, теней колыханье.
О, улыбка твоя, сквозящая ароматом,
Проливает дивный бальзам на раны сердца.
Китахара Хакусю
Из книги «ЗАПРЕТНАЯ ВЕРА»*
Сокровенная музыка запретной веры
Как будто оживают предо мной
все ереси истерзанного века
И чудеса, что силой чар волшебных
творит могучий христианский Бог...
Вот капитаны черных кораблей*,
приплывших из страны рыжеволосых*,
Багряное заморское стекло,
манящий пряный аромат гвоздики,
Парча, отборный хлопок, ром и вина —
товары южных варваров* в порту.
Мне слышатся хоралы литургии —
голубоглазые доминиканцы
поют об окровавленном кресте.
Магический сосуд являет взору
зерно горчицы с яблоко размером*,
Всевидящая раздвижная трубка*
для смертных открывает рай небесный...
Из камня возведенные дома,
где белой кровью мрамор пламенеет, —
Та кровь, молва гласит, в лучах заката
играет, как вино в хрустальных кубках. 4
В чудесных магнетических виденьях
дым благовоний стелется, как бархат.
259
Мир призрачного лунного сиянья,
хранящий силуэты птиц, животных*...
Молва гласит, из ядовитых трав
там добывают пудру и румяна...
О лик Святой Марии, что написан
цветным пахучим маслом на холсте!
Слов литеры — латинских, португальских
в горизонтальных темно-синих строчках*.
Звук этих слов, неведомых, прекрасных
таит печальное очарованье...
О, снизойди же, преподобный падре,
сверши заклятье, властью чудотворной
Верни столетья вспять — не пожалею,
коль кровь моя прольется на кресте!
Лишь об одном молю — мне сон заветный,
тот дивный сон багряный подари!
К тебе взываю, отче, — воспаряют,
Как дым, в мольбе душа моя и тело!
Красный епископ*
Христианский прелат, ревнитель запретной веры,
Взор вперив в темноту, под луной стоит одиноко
Меж лекарственных трав, красноватых, отраву таящих,
Чей неясный шелест отдается трепетом в сердце.
Все вокруг объято зловещей туманной мглою.
На воде, в тростниках играют лунные блики.
Фортепьяно во мраке* исходит синим рыданьем.
Неподвижно стоит епископ с застывшим взором,
В долгополой мантии, рдеющей темным багрянцем,
Ароматом овеян, в сумрачной, сладкой истоме,
Одурманив себя ядовитым дымом гашиша —
Может быть, в предчувствии близкого наслажденья,
Может быть, уже во власти видений смутных,
Колдовским оцепенением скован.
На руке у епископа черная сова-вещунья.
В темноте глаза совы мрачно сверкают.
На подоле мантии мерно сверчок стрекочет.
260
Пасмурный день
О, эта сквозящая в атмосфере пасмурного полдня
Сводящая с ума меланхолия почек на камфарном лавре!
Павлония, усыпанная цветами.
Брызги виски — пряный аромат сплина.
Откуда-то доносится сонное дыханье верблюда.
Взгляни: грязноватые пятна цвета свалявшейся овчины,
Тлетворные миазмы, исходящие от сопревшей соломы.
Цветы рассыпались по топкой, жидкой трясине.
Бледно-лиловые цветы скорбят о чем-то —
Тяжко иго листвы, нависшей в небе над ними...
Где-то снова и снова, снова и снова — слушай! —
В отдаленье звучит крик голодного пеликана.
Утробное урчание дикой кошки.
Грусть заливистых соловьиных трелей.
Бульканье нагретой протухшей болотной жижи.
Цветы павлонии опадают в трясину.
Терпкая горечь, печаль Whisky...
Свежее дыханье сладчайшего теплого ветра.
Мягкая поступь отвратительного хищника за оградой.
Вяло свисающий с ветки мохнатый ленивец.
Причитанья цесарки, что с жалким, унылым видом
Склевывает гусениц, уставившись в землю.
Вокруг цветы опадают,
Лиловые цветы павлонии опадают.
Так и проходит день — наступает вечер.
Страх пациента, сбежавшего из больницы.
Ребенок с тоской в глазах.
Смеющийся черный невольник.
Бесконечно снующие распутные пьяные паяцы.
Под небом цветы павлонии опадают...
Новые брызги терпкой, горькой печали.
Прохожу опять мимо городского сада.
Военный оркестр — лавина черной тревоги.
261
Время к ночи.
Завывая уныло, выходят дикие звери, с клекотом
вылетают птицы.
Раздается леденящее душу рычанье белого медведя.
Цветы опадают во мраке.
Брызги виски — пряный аромат сплина.
Лиловые цветы павлонии опадают...
Оранжерея
Поздней весной под сводами оранжереи
В сумрачной истоме, в сумеречной истоме
Выбивается струйка из маленького фонтана.
Под ним приглушенно рдеющий амарилис,
Причудливо разбросанные гелиотропы.
Тихий шепот, в далекую юность влекущий
неудержимо.
О неиссякаемая струя фонтана!
Этот куст со свисающими желтыми плодами,
Благоуханные диковинные деревья...
Вместо неба синева громадных стекол.
Пятна солнечного света, соловьиные трели.
Песня юных дней в полумраке льется
неудержимо.
Этот черный бархат, эти ароматы,
Смутные сновиденья, нежные касанья!
Цвет пожухлой влажной коричневой кожи
на старой шкатулке.
Тлетворное дыханье подернутого вечерней мглой неба,
Запах прели, струящийся от юношеских мечтаний
неудержимо.
Угол комнаты на третьем этаже дома.
Тиканье часов в потускневшем золоченом футляре.
Сладостное, мучительное томленье,
Сновиденья, напоенные теплом полей душистых,
Отзвук юных дней, из темноты летящий
неудержимо.
262
Поздней весной под сводами оранжереи
В сумрачной истоме, в сумеречной истоме
Выбивается струйка из маленького фонтана.
Под ним приглушенно рдеющий амарилис,
Сладко увядающие гелиотропы,
Сквозь туманную мглу мечты устремляются в юность
неудержимо.
Вечер
Ласково улыбается море.
Алый цветок за окном пламенеет в лучах заката.
Полон смутной тоской,
Сорвал я розу —
И услышал отдаленный шум городских кварталов,
Рокот моря, уходящего дня отзвук, —
А быть может, лишь отзвук вчерашней печали.
Ласково улыбается море
Где-нибудь на земле, далеко-далеко, я знаю,
Под таким же закатным солнцем
Или под багровыми звездами Юга,
С розой в руке,
В шелестящем на ветру серебристом
Шелковом платье,
Вслушиваясь в ночь,
Грустит обо мне Незнакомка...
Бунт
Это было однажды в саду близ обители нашей.
В предзакатных лучах кроткого осеннего солнца
Под печальные вздохи бледно-желтой струи фонтана
Струны скрипки оплакивали чуть слышно
Все мечты свои, тяготы и невзгоды.
В отблесках свечей, в благовонном ладанном дыме
Череда монахинь, выходящих из галереи, —
Белые чепцы в полумраке смутно мерцают.
263
Скрипка поет и плачет, пронзая болью,
Словно глоток обжигающего пряного рома.
Вновь и вновь в багряных лучах заката
Под печальные вздохи фонтана, что мечтой лучится,
Вторя песне без слов, лебединой тоске осенней,
Словно черное пламя порохового взрыва,
Из разверстой земли взметнувшееся клубами,
Обезумев, рыдает, рыдает скрипка.
Скрип и скрежет колес подъезжающего экипажа,
Свист отравленных пуль, сверканье мечей во мраке
И потоки дымящейся свежепролитой крови. Как?
Ужели все здесь обречено сожженью —
И фонтан, и обитель, и это синее небо?
Прозвучал последний, трепетный, алый мгновенный
вопль —
И ослепла скрипка...
У источника
Тихо падают капли.
На вечерней росе в сад
Отблеск закатного солнца.
Желтое журчанье.
В этот час все вокруг
в грустные нежные тона окрашено зарею.
Томно падают капли.
Где-то плачет больное дитя...
По капле мечта сочится.
Всюду звук поцелуев.
В небе трепет уходящего лета.
Словно мед, тягуче вода сочится
Как глаза божества, сверкают прозрачные капли
Смятенье теней
В прохладной унылой мгле
264
тусклый блеск серебра,
пробивающийся сквозь тучи.
Мрачно падают капли
Горечь солнца в оправе молний.
Зов ушедшего лета
Безнадежность мечты, влажной желтой мечты —
О, такой неясной!
Капля за каплей мечта сочится, сочится...
Белая дорога
В полдень одиноко неспешно бреду
По песчаной белой дороге
Вдали виднеется город,
Осененный кумачовым флагом заката
Ни ветерка над пустынной равниной
Полуденным жаром
Пышут раскаленные камни развалин
Сладковатый запах
Гниющих лежалых фруктов
Через равнину в знойный летний полдень
Протянулась белая песчаная дорога
Невыносимый, кошмарный полдень!
Безмолвие и безлюдье
Руины
Рай или кладбище?
Древняя равнина сумерек
в золоте нежных лучей
Листья вяза шуршат под ногами
Огромное осеннее солнце,
Зардевшись, погружается в море
Люди с желтыми сморщенными лицами 4
Выходят из ворот храма
Отчего так печален твой взор,
О черный буйвол?
265
Ветер утих
Ярко горит в небесах закатное солнце.
Сверчки стрекочут.
В этот день наконец-то улегся ветер,
Беспощадно листву с дерев осыпавший.
Ярко горит в небесах закатное солнце.
Сверчки стрекочут.
Осенний взор
Поздней осенью, свесившись через мокрые перила,
Над рекой горюет пожелтевшая плакучая ива
Где-то вдалеке затихают звуки тромбона —
Похоронная тоска в воздухе повисает
Посмотри, вон там, у висячего моста, в полумраке
Газовые фонари, сонных коней дыханье
Балаган молчит — сквозь сизый занавес ночи
Цирковая наездница в зеркало вод глядится...
Whisky
Обагренное зарей вечернее небо.
В небе — голос сорокопута.
Выстроившиеся в ряд бутыли виски —
Равнодушно протирающая их девица.
Слышишь? В обагренном зарею небе
Голос сорокопута...
Поздняя весна
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Томный теплый вечер опустился на берег.
Разлилось над гладью реки солнечное сиянье, к
Отблески в окне офтальмологического кабинета.
За окном тополя вздыхают слабо, нестройно.
266
Ослепительны, нежны, жарки, безумны,
Припекают, парят лучи закатного солнца,
Желтизной пламенея и переливаясь.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Вновь и вновь звучит с щемящей тоскою
Так пронзительно, жалобно, безнадежно
Тонкий писк пичуг —
Удивительных красноклювых пташек.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Берег реки, усеянный всевозможным сором.
Болезненный скрип, наполняющий округу.
Желто-серые рыхлые клубы испарений
Непрестанно сонно, лениво сочатся влагой.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
У кирпичной стены на заднем дворе больницы
Затеняет окно душистый развесистый тополь.
Из окна, до боли в глазах щурясь,
Больной неотрывно смотрит на солнце.
Уносясь в мечтах к этому весеннему небу,
К этим звукам, к этой воде, к этому аромату...
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
То темней, то ярче,
То тише, то громче,
Томно и нежно,
Снова и снова
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
267
В небе багряные облака*
В небе багряны-багряны облака,
В наших бокалах багряное вино.
Что о жизни горевать, если все равно
В небе багряны-багряны облака!
Из книги «ВОСПОМИНАНИЯ»
Вместо предисловия
Воспоминания чем-то сродни, наверно,
Чуть заметным касаньям светлячков
с тонкой красной шейкой
В те дневные часы, когда зеленый фонарик
Хоть и ярко горит, но в солнечном свете не виден.
А быть может, они сродни песне девушек в поле,
Собирающих колоски, цветы луговые,
Или белым перышкам, что обронил голубь
Во дворе винокурни на теплом далеком юге...
Звук всплывающих в памяти воспоминаний —
Это голос флейты, глухое кваканье жабы,
Это незабываемый вечер, когда больному
Врач принес наконец целительное лекарство,
Это в час заката губной гармоники песня.
Аромат всплывающих в памяти воспоминаний —
Это темный бархат,
Это взор карточной дамы,
Непонятное чувство — то, что пробуждает
Шутовское обличье Пьеро на подмостках.
Нет, они не гнетут, как день, проведенный втуне,
Не сжигают, как жар тропической лихорадки. *
Словно вечер поздней весной,
воздушны воспоминанья —
Или, может быть, словно осени моей легенда?..
268
Прялка
Колесо прялки, колесо прялки вертится тихонько,
неторопливо.
Долгими печальными вечерами вертится, вертится
колесо прялки.
В комнате по полу перекатываются две тыквы —
золотистая тыква и красная тыква.
В этой комнатушке с деревянным полом, где на двери
написано «Больница для бедных».
Одиноко грустит старуха сторожиха — хоть глаза не
видят почти и уши не слышат,
Но на улице май. Сладкий дух от шелковой пыли.
За стеклом в шкафу чья-то кость печально белеет.
Лунная дорожка протянулась поперек канала.
Колесо прялки, колесо прялки — тихо-тихо
тянется шелковая нитка,
Тихо-тихо вращается колесо воспоминаний —
вечер печален...
Время
Время уходит. Как уходит красный корабль в море.
Как уходит закатный отблеск со стены амбара,
Как довольное мурлыканье черной кошки...
Время уходит. Неизвестно как, неизвестно когда,
Уходит, отбрасывая легкие тени.
Время уходит. Как уходит красный пароход в море.
Зуёк
В эту ночь за окном кричал зуёк.
Кричал зуёк.
Ночь была холодна — я закрыл окно.
Закрыл окно.
Я фонарь задул, но голос зуйка,
Голос зуйка
269
В тишине ночной все еще звучит,
Еще звучит.
О зуёк! Ты, наверное, одинок!
Ты одинок?
Ты под ветром продрог на берегу?
На берегу...
О зуёк! Почему ты не уснешь?
Ты не уснешь?
Гаснут отблески звезд в рассветной мгле,
В рассветной мгле.
На синюю фетровую шляпу
Падает снег, на синюю шляпу ложится —
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дух ли сакэ хмельной? Аромат ли мятный?
Слез мимолетных следы на милых лицах?..
Фешенебельный отель
В отеле фешенебельном из труб веселый дым,
Над крышей ветер мелкий снег взметает.
Лиловый светится фонарь, душе необходим,
И слезы сердца, как снежинки, тают...
Из книги «РИСУНКИ ТУШЬЮ»
Бамбук на снегу
Чистый белый покров земли — а над снежным полем
Необъятная ширь пасмурного зимнего неба.
То ли бледно-лиловым, то ли зеленоватым
Отливает холодный, прозрачный воздух.
270
На снегу один к одному стволы бамбука.
Выровнявшись в ряд, замерли стволы бамбука.
Стройные прямые стволы ввысь взметнулись —
Контуры очерчены четко, словно на картине.
На ветвях бамбука мелкие сухие листочки.
Между ними глазки набухших завтрашних почек.
В темно-синих тучах, роняющих мрачные тени,
Затаилась горошина платинового солнца.
Полдневная тишь.
Гармония света и тени.
Влажная, нежная отрада —
Ранней весны дыханье.
Чистый белый покров земли — а над снежным поле
Необъятная ширь пасмурного зимнего неба.
На снегу один к одному стволы бамбука
В зеленоватых бликах.
Летний луг
На глаза попадаются скромные цветики ромашки
Да поблекшие белые головки полевого мака.
Под палящим солнцем иду —
Шляпа осталась дома.
О цикады в траве! Неумолчно звенящие цикады!
Уж не дальний ли ропот волн, не шум ли прибоя
Этот неугомонный хор?..
(И трубка тоже забыта.)
На глаза попадаются скромные цветики ромашки
Да поблекшие белые головки полевого мака.
Ночь в пору ранней осени
Полная луна шестнадцатой ночи
чуть пошла на убыль.
Сполохи во мраке.
271
Отдаленных звезд влажное мерцанье.
Туч лиловых вата.
Сполохи во мраке.
Моря мерный плеск, приглушенный рокот.
Отголоски бури.
Сполохи во мраке.
Все светлей луна — на холме вздыхают
Заросли бамбука.
Сполохи во мраке.
Всюду на лугах звонкие цикады,
Блеск росы осенней.
Сполохи во мраке.
Лунный свет — неясные созвучья
Лунной ночью
табачного дыма не видно —
один лишь запах.
Улыбка младенца —
едва народившийся месяц, —
как звезда, тускло мерцает.
Роса окропила
листья мака в лунную ночь
у корней бамбука.
*
В лунную ночь
все предметы кажутся ближе,
тени скользят —
И с дубов как будто не листья,
а большие цветы облетают.
272
Прозвучали рядом
голоса людей на лугу.
Шиповник в лунном сиянье.
В лунную ночь
тень от листьев саса ложится
на белесый срез пня.
В лунную ночь
непроглядный туман меж дубов
каплями стекает.
Под лучами луны
у тропы на лугу не стихает
крик перепелок.
Ветерок то подует,
то уляжется вновь.
В лунных бликах ночною порой
стволы бамбука.
В лунную ночь
пролетел во мраке тидори,
протяжно клича.
В сумраке ночи
по полкам, освещенным лупой,
движется лодка.
273
Но и лунные блики
Таят неизбывную боль,
Словно красный пестик
В белом лотосе, что поутру
Распустился, встречая солнце...
Лиственницы
1
Проходя через лиственничную рощу,
Я внимательно вглядывался в деревья.
Так грустны были лиственницы в роще,
Так невесел был мой путь одинокий...
2
Миновав одну лиственничную рощу,
Незаметно перешел я в другую.
Все по той же тропинке шагая,
Углубился я в сумрачную чащу.
3
В самом сердце лиственничной рощи
Меж стволов вьется узкая тропинка.
Сквозь туман и дождь по тропинке
Столько лет бродили горные бури...
4
Больше не было ни души на тропинке,
На тропинке в лиственничной роще.
И вилась, и петляла тропинка,
Уводя в неизведанные дали.
5
Проходя через лиственничную рощу,
Я шаги отчего-то замедлил.
274
Лиственницы были так печальны —
Мы немного пошептались с ними.
6
Выходя из лиственничной рощи,
Я увидел дым над кратером Асама.
Я увидел дым над кратером Асама
Сквозь развилку лиственницы на опушке.
7
Ливень начался в лиственничной роще.
Прошумел уныло и утихнул.
Только где-то куковала кукушка.
Только лиственницы влагой сочились.
8
О наш мир! Он печален и прекрасен!
Жизнь не вечна, но так щедра на радость:
У реки в горах слушать плеск потока,
Слушать ветра шум в лиственничной роще.
Из книги «ТЮЛЕНИ И ОБЛАКА»
Празднуем ветер
Празднуем ветер.
Празднуем в солнечном сиянье.
Празднуем ветер.
Празднуем в зелени деревьев.
Празднуем ветер.
Празднуем в лазурных чертогах.
Празднуем ветер.
Празднуем в грохоте прилива.
275
Празднуют ветер.
Празднуют реки и долины.
Празднуют ветер.
Празднуют сады, огороды.
Празднуют ветер.
Празднуют бакены на рейде.
Празднуют ветер.
Празднуют ручьи ледяные.
Мики Рофу
Из книги -«ЗАГЛОХШИЙ САД»
Черная дверь
Черная дверь заперта,
а перед нею
скопище слепых галдит, суетится.
Черная комната за черной дверью.
Вот один постучал несмело,
за ним еще один, еще —
и вот стучат, колотят все вместе
так, что двери впору сорваться с петель.
«Что за странная дверь!»
«Черная дверь!»
«Откройте!» —
Орут слепые.
Но черная дверь все так же непоколебима.
«Может, там уже никого нет в живых?» —
раздается дрожащий голос.
Разом все смолкают.
Страшной тяжестью наваливается молчанье.
«Может, там уже никого нет в живых?» —
снова тот же голос.
Никто не возражает.
Над толпой летят горькие стенанья,
Но черная дверь накрепко закрыта.
277
Стихи об уходящем мае
На глазах у меня
В глубине заглохшего сада
В этот миг опадают безмолвно цветы с деревьев.
Поступь легкого ветра...
В безмятежном сиянье полдня
Исчезают бесследно нежные тени мая.
Надо мною голубой простор небосвода.
Праздно птицы щебечут в листве дремотной.
Я стою понурясь
Посреди весеннего сада,
Но текущее время,
Плененное терпким ароматом,
Убаюкало в сладкой истоме сердце
И уже покидает мой дом,
Приют отрады.
Уходящий май!
Твои тающие очертанья
Ловлю я взором.
Вот поблескивают жуки, по земле расползаясь,
Однозвучно поют суетливые пчелы.
Эти проблески и золотистая мелодия песни,
Как во сне, сквозь солнечное марево струятся.
Так во сне и уходит он,
Май Бесподобный!
В глубине заглохшего, заброшенного сада,
На зеленую гладь пруда, затянутого ряской,
Облетают лепестки с цветов куркумы,
Так печально осыпаются цветы куркумы,
Образуя на пруду подвижные покровы,
И плывут, колышутся в солнечном сиянье.
Синевой отсвечивают прозрачные крылья —
Стрекоза с большими внимательными глазами...
278
Уходящий май!
Твои тающие очертанья
Ловлю я взором.
Остаются лишь глаза стрекозы синекрылой
Да цветы куркумы.
Удаляется время от берега пруда в полдень.
Тихая июньская ночь
Тихой ночью июньской
Понемногу слабеет ветер.
Все светлей и светлей в полях — луна восходит.
Над равниной
Летят приглушенные вздохи ветра.
Вдалеке слышится сонное мычанье.
Проводив дневной жар,
Озаренные тусклым багрянцем,
Расстаются сумерки с последним лучом заката...
Сладкой дремой объяты, в лесу
Отдыхают корни деревьев и птичьи стаи.
Мы идем по тропинке
Через лес, сквозь скопище теней,
По душистому пшеничному жнивью шагаем —
По следам воспоминаний о днях минувших '
Бредем неспешно,
И, отдавшись во власть печальных воспоминаний
Об утраченном счастье, о мечтах разбитых,
Мы сплетаем руки.
О знакомое подрагиванье нежных пальцев
В моей ладони!
Ночь — и мы вдвоем под луною.
Наши лица покрыла лунная бледность.
Мы идем по тропе через лес, где спят пичуги,
По душистому пшеничному жнивью шагаем...
279
Не нужны слова,
Чтоб поведала память сердцу
О судьбе безнадежной любви, воскрешая воспоминанья —
Эти грустные и негромкие воспоминанья...
Отчий край
Там, в родимом краю,
Мелодия флейты льется
Под затянутой мглою луной
Над рощицей среди луга.
И звучит знакомый напев,
И волнует пылкое сердце...
Слезы горькие льет
О милом юная дева...
Десять лет пронеслось —
Все ли сердце твое трепещет?
Все ли слезы ты льешь,
Хоть сама уж матерью стала?..
Сокрытое в душе
Бледная душа моя вглядывается куда-то,
Различает какие-то смутные созвучья.
В отсветах заката крадущийся сумрак
Проникает сквозь окно в мою обитель...
Из книги «ПЕЧАЛЬНЫЙ РАССВЕТ»
У болота
Приглушенным сияньем заря
Беззвучно на снег нисходит.
280
Ветер тихо колышет листву — и деревья,
Словно мертвые, втуне сплетают руки.
В этот миг я увидел тебя у болота,
Где вода ледком подернулась за ночь.
Расползается тьма, свиваясь струйками дыма.
Но зачем ты здесь?
Для чего предо мной предстала?
На лице твоем, что печальнее лика Сфинкса,
Отпечаток скорби, напрасной скорби о Прошлом.
И под снежным покровом душа в глубине пылает,
И доносятся чьи-то горестные стенанья.
Всюду мертвых деревьев тела.
Рассвет совсем уже близок.
О, скажи хоть слово!
Нарушь свой обет молчанья!
Из книги «БЕЛОРУКИЙ ОХОТНИК*
Бренная плоть
В небесах приметы весны уже заметны —
Перистые легкие облака проплывают,
Словно мотыльки, что летят на пламя.
Есть ли у меня неисполненные желанья?
Пламенный закат, цветы сквозят ароматом,
И душа моя в колеблющемся сиянье
В скорби о былом взмывает, как струйка дыма.
Я оглядываю себя с высоты и вижу —
Плоть, окутанную рубиновой дымкой.
281
Вдалеке прерывисто и приглушенно
Падает капель под закатными лучами.
В час вечерний, когда туманится сердце,
Умолкают зачарованные птицы, соцветья вянут, —
Распадаясь и сплетаясь, кружатся повсюду
Все оттенки, все тона уходящих красок.
О, как мне милы грезы и мечтанья,
Голоса теней, что рождены весною!
И в смятенье сердце — так неудержимо
Опадают лепестки в закатных бликах.
Мне ли умолить весну помедлить?!.
Перистые легкие облака проплывают,
Словно мотыльки, что летят на пламя.
Колокол над снегами
В сердце моем вечерний сумрак клубится.
Падает снег на сугробы воспоминаний.
Падает снег непрерывно и беспрестанно,
Падает мягко, вкрадчиво и неслышно.
Где-то под снегом спят мои огорченья.
Глохнет в снегу мой заплутавший голос.
Грудью приникну к сверкающему надгробью...
О красота колокольного гулкого звона!
Чистой слезы прозрачная непорочность
В отзвуке смутном, что долетел издалёка!
Сердце согрето одной заветной мечтою —
Все позабыть и брести дорогами странствий.
Грудь мою тихо вздымая, влечет куда-то
Ветер ночной из дальних падей межгорных.
Мягкая грусть серебряного заката.
Отблеск улыбки уста мои озаряет.
Нежная зелень травы видна под снегом.
282
Слушай меня, трава! Ах, трава под снегом!
Я, как и ты, беспомощен, беззащитен,
Слабые руки тяну и тяну к свету...
Из книги «ПРИЗРАЧНЫЙ САД»
После снегопада
Тишина кругом. Над снегами
Разливается закатное сиянье.
Незаметно с небес на землю
Печаль струится.
Сумерки недолги, иссиня-бледны.
В тусклом свете вечерней зари алеют
Ветви, припорошенные мелким снегом,
Шуршат под ветром...
И дорога, и дом, и колеса повозки —
Все сливается в мерцающем полумраке.
Набегают и набегают на берег волны,
И тоскуют о покинутом сердце урагана...
Снег в багровых пятнах солнечного света.
Сходятся, расходятся, сплетаются тени
И колышутся, подрагивают
В радостном слиянье.
Киносита Мокутаро
Из книги «ЗАСТОЛЬНЫЕ ПЕСНИ*
Рёгоку*
Проплывая вдали под мостом Рёгоку,
Убирают мачты большие джонки.
«Э-ге-гей!» — перекликаются капитаны.
Пятое мая. Тишина и покой в округе.
Ветерок с реки навевает прохладу.
Вдалеке звучат приглушенные всплески весел —
быстроходная лодка от Ёцумэ спешит по теченью.
Над волнами бабочки в ярких нарядах вьются.
Аромат хризантем — то щемящее благоуханье
дорогого сакэ, привезенного из Нада,
и разлитого из глиняной бутыли в бокалы.
Со второго этажа ресторанчика в Рёгоку
Я любуюсь меркнущим закатным пейзажем.
Силуэты птиц заполнили небо, —
Птиц, что, верно, парят над призрачными куполами,
Над дворцами царей в заморских странах.
Отчего-то сердце мое в смятенье...
Последние лучи заката
Отчего-то сегодня томит и тревожит душу
Эта старая улочка странным ароматом.
284
На углу фонарь — скользнет в сизой дымке
И растает контур летучей мыши...
Вид увядших цветов рождает воспоминанья
О давно минувшем, о невозвратном.
Солнце осени дышит темным багрянцем.
Что-то шепчет листва на камфарном лавре.
Скоро-скоро утонут в сумраке ночи
Эта старая улочка и мои печальные думы...
Черные корабли*
Полюбуйтесь-ка! Черные корабли на рейде!
Все черным-черны — вороны, да и только!
Не до смеха тут! Гляньте, кто на них прибыл:
Тоже сплошь черны — что шляпы, что панталоны!
Мост Нагаё
Я накинул легкий пиджак и нынче вечером снова
В ресторан «Тогава» бреду по мосту тихонько.
Тусклый свет фонарей пробуждает в душе тревогу.
В желтизне его — любовь, и ревность, и зависть...
Ликер с золотым порошком
Eau-de-vie Danzig,
Золотые хлопья в бокале.
Май! О, май! Бокал мой на стойке бара,
С золотистым ликером бокал —
И сизый дождь над кварталом...
285
Ноктюрн
(К картине А. Уистлера*
«Ноктюрн в сцних и золотых тонах»)
Золотой и синий — тона ноктюрна.
Бесподобный дуэт весны и лета.
В юном Токио песни старого Эдо.
Свет и тени в моем смятенном сердце.
Хоригути Даигаку
Из книги «ЛУНА И ПЬЕРО*
Пьеро
Как мучительно бледен
бедняга Пьеро!
Щеки его — как мел.
В этом лунном сиянье,
в струящейся мгле
Он весь
так призрачно бел!
О Пьеро,
растворившийся в лунных лучах,
превратившийся в лунный свет!
Он так ясен и чист,
а в глазах — лишь печаль
и ни тени радости нет...
Лунная ночь
На перекрестке под ясной луной
Одиноко стоит Пьеро.
В белом печальном наряде своем,
Призрачным светом залит.
287
Смотрит тоскливо по сторонам —
Коломбины все нет и нет.
От огорченья по белым щекам
Слезы текут и текут...
Ноябрьские дожди
Ноябрьский серый дождь,
Туманный полог мира,
Ноябрьский серый дождь
На утренней заре.
Прохладная печаль!
Как холодно и сыро
И телу, и душе
В унылом ноябре.
Под струями дождя
Листва с дерев слетает,
Дрожат перепела,
Нахохлились дрозды.
День наступил — а дождь
Все не ослабевает,
Земля взята в полон
Потоками воды.
К отверженным судьба
Сейчас вдвойне жестока.
Бездомному скамья
Ночлега не сулит.
Ноябрьские дожди
Без отдыха и срока,
Лачуги и дворцы —
Весь мир завесой скрыт.
Ноябрьский серый дождь
Все яростнее к ночи.
Влюбленным от него
Спасенья не найти.
288
Как будто потопить
Саму любовь он хочет,
Льет ливень, все и вся
Сметая на пути!
Листопад
Эта осень!
Вечер.
Скорбная дрожь ветвей.
Опадающих листьев шорох:
«Скорей! Скорей!»
Музыкальные инструменты
О ночи!
Осенние ночи —
они для певучей гитары.
Для весенних ночей —
кастаньет неразлучная пара.
О ночи!
Перелетная птица
Осень жестока!
Перелетной птице уставшей,
На закате от стаи отставшей,
Так одиноко!..
Перевал
Долго вверх я шагал,
И вот с высоты перевала
Вижу море внизу —
Синева без конца, без начала.
289
Фонтан
Бьющий фонтан под небом густо-багровым,
Извергающим жаркие угли.
Круглая луна плыла в небе.
Ожидая тебя, я думал:
На что больше всего эта луна похожа? —
На солнце!
А фонтан высекал серебряные искры.
Ожидая тебя, я думал:
На что больше всего похожи струи фонтана? —
На пламя!
Круглая луна плыла в небе.
Фонтан высекал серебряные искры.
Ожидая тебя, я думал...
Снег
Снег идет! Снег идет! Снег идет!
Нынче на небесах карнавал.
Все бессмертные боги в волшебный дворец
Собрались на праздник зимы.
Снег идет, снег идет без конца —
Вьются стайки белых дроздов.
Скрыт завесой колышущейся белизны,
Хиёдори громко кричит.
Снег, белейший, чистейший, искристый снег
Будто кружат опавших цветов лепестки.
Грациозно танцуя, нисходит с небес
И на землю ложится сугробами снег.
Снег идет! Снег идет! Снег идет!
Будто ангелы крыльями машут вокруг!
290
Час за часом все падает, падает снег,
Колыбельную шепчет в дремотном саду.
Хлопья манны небесной кружат в вышине,
Сотни маленьких беленьких ножек спешат!
И на черной земле, и на скатах крыш
Непорочно белеет снег.
На чудесный праздник земной детворы —
Мириады белых зимних цветов!
Из книги «ПЕСЧАНОЕ ИЗГОЛОВЬЕ»
Что есть жизнь человеческая?
Что есть жизнь человеческая?
Для меня человеческая жизнь — это уходящие дни,
Улетающие далеко-далеко дни,
Исчезающие безвозвратно дни.
Ведь сегодня всегда похоже на вчера,
А вчера так похоже на завтра...
Для меня человеческая жизнь —
Один-единственный скучный день.
Прошлое скапливается в воспоминаниях
единственного дня.
Воспоминания болью отзываются в сердце.
Будущее — ночь, а точнее, цепь тянущихся в пустоте
Бесконечных темных ночей.
День моего рождения есть день моей смерти.
День моей смерти и есть день моего рождения...
На мосту
Я вспоминаю, да, я и сейчас вспоминаю:
В сумерках мост через реку, пятна подтаявшего снега,
Словно цепочка муравьев, приютских сирот цепочка...
291
Сколько же на свете сирот, подкидышей, безродных!
Жизнь им не мила, как и мне,
Смерть для них отрада.
Там внизу река течет, холодная, немая.
Человеческим страданьям воистину нет предела.
Я вспоминаю, да, я и сейчас вспоминаю:
Сумерки, тот мост, пятна подтаявшего снега...
Голубь
Пролетел за окном одинокий голубь,
Промелькнуло в душе смутное воспоминанье.
Трепетанье крыльев, рассекающих воздух,
Клюв Былого, впившийся и кровоточащее сердце.
Пролетел за окном одинокий голубь.
Промелькнуло в душе смутное воспоминанье...
Песчаное изголовье
Из песка изголовье легко рассыпать, разрушить.
В искушенье меня не вводи, о чистая дева!
Ты лежишь на песке и смотришь
на звездную россыпь —
Так закрой же, молю, обнажившиеся колени!
Купальщица
Тростниковая заводь.
Неверный солнечный блик.
Обнаженная женщина
По колено в темной воде.
Тростниковая заводь.
Как сон этот образ возник.
292
Над дремотной рекой
Догорает алый закат.
Аромат разливает
Цветущий зыбкий тростник.
Долетел с ветерком
Колокольчика легкий звон.
Тростниковая заводь.
Луч, сверкнувший на краткий миг.
Обнаженное тело
Белеет в вечерней мгле.
Тростниковая заводь.
Луны замутненный лик.
Золотистая рябь.
Светляки очнулись от сна.
Эта тихая заводь.
Колышущийся тростник.
Белый стан под луною
И черных волос волна...
Шпенек
Море вдали — огромный раскрытый веер.
Я тот шпенек, что скрепляет синие створки.
Лишь случайный парус белеет на горизонте.
Он похож на меня —
Так одинок и печален!
Климат
Климат Парижа,
Климат Токио...
О вы, женщины, ушедшие в неизвестность!
У кого спросить ваши адреса, я не знаю.
293
Меркнущая радуга, улетающая птица...
И поныне живете вы в моем сердце,
Но куда вы скрылись, увы, я не знаю.
На какую почту послать вам письма?
Что ж, угасай, радуга в небе!
Что ж, улетай, прекрасная птица!
Женщины, которых я любил, где вы?
Незабвенные, ушедшие безвозвратно,
Где искать вас теперь, увы, я не знаю.
Климат Парижа,
Климат Токио...
О вы, женщины, ушедшие в неизвестность!
У кого спросить ваши адреса, я не знаю.
Я помню женщину
Птица в саду моем живет.
Днем и ночью печальны песни ее.
Женщина в сердце моем живет.
Холодны ее слезы всегда, всегда.
Женщина! Птица!
Довольно грустить!
К чему напрасные слезы?
Любовь коротка,
А жизнь длинна —
Уж так устроено в мире.
Разве слезами можно вернуть
Утраченную мечту?
Ушла любовь — и она мертва.
Не надо напрасных слез!
Женщина в сердце, птица в саду,
. И ты само, мое сердце!
Быть может, довольно скорбеть о былом?
К чему напрасные слезы!
294
Мышь с рисового поля
Чумазая мышь с полей заливных —
Дом ее в топкой грязи.
Я сам виноват, во всем виноват —
И жизнь мне не мила!
Солнце, о солнце!
Но розовое солнце
Не отвечает на зов,
Невежливое,
Как грубая телефонистка.
Ах, линия занята... Разговаривают.
Что ж, такова жизнь!
Над вершинами гор встала луна,
Посеребрив ночь.
Чумазая мышь с полей заливных
В объятиях милой спит.
Сердце
Сердце мое печально,
Тяжко скорбит душа,
Привкус горечи на устах.
Что же делать?
Куда идти?
Чего хочешь ты, о мое сердце?
А ты, душа моя,
Почему меня не утешишь?
Разве мало тебе стихов и любви?
У меня есть молодость и здоровье,
Есть богатство, талант... Мир прекрасен!
И все же, и все же, ах, и все же...
Сердце мое печально,
295
Тяжко скорбит душа,
Привкус горечи на устах...
Фейерверк чувства
Пламя костра догорает, и остается пепел.
День грядущий сегодня станет вчерашним днем.
Что ж, пусть так, дорогая!
День придет — мы разлюбим друг друга,
И угаснет яркое пламя,
Обратится в пепел любовь.
Этот день придет, а сегодня,
Этот день придет, а сегодня
Я люблю тебя, дорогая,
Я люблю тебя, дорогая,
И тобою страстно любим.
Что ж, пусть телу дано ошибаться,
Да, пусть телу дано ошибаться,
Но голос сердца непогрешим.
И пока не угасло пламя,
Обращаясь в холодный пепел,
Пока не настало завтра,
Вытесняя нынешний день,
Будем вместе, моя дорогая!
Насладившись на пиршестве плоти,
Мы подарим счастье друг другу —
Чувства красочный фейерверк!
Дни без любви
Есть дни без любви,
Бесконечные дни,
Есть дни, когда в сердце обиды одни,
Есть дни, когда в край запредельный душа улетает
Есть дни без любви,
Бесконечные дни,
296
Есть дни, когда в сердце укоры одни,
Есть дни, когда, словно цветок, душа увядает
Есть дни без любви,
Бесконечные дни,
И хоть по часам истекают они,
Но время, как в озере сонно'’ вода, застывает
Довольно
Довольно для иных,
а мне все мало, мало!
Вкусив сполна, опять хочу начать сначала
Любимая, пойми,
уже не в нашей власти
Остановить, унять порывы жгучей страсти
Любовью опьянен,
я вдруг утратил разом
Спокойствие души и ясный трезвый разум
Но сетовать о том
влюбленным не пристало
Довольно для иных,
а мне все мало, мало!
Осеннее небо
Вспоминаю тебя
По-осеннему хмурится небо
Грустный аромат
Источают поздние розы
Вспоминаю тебя
В тенистых аллеях парка
Мои веселый пес
Тревожно прислушивается к ветру
297
Шум моря
На песчаном пляже,
Где когда-то мы прощались с тобою,
Подобрал я раковину,
Оставленную приливом,—
И услышал в ней дальний отзвук прибоя...
Сайдзё Ясо
У моря
Звезды сочту — сегодня их семь на небе,
Золотых маяков-светильников девять,
Белых раковин под скалой — без счета —
А любовь моя
Одинока, печальна...
Кто-то
Под окном моим кто-то бродит,
Приговаривая: «Темно, темнее, темнее...»
В комнате горит газовая лампа,
Хоть не время еще, день еще не окончен,
Но давно уже под окном моим кто-то бродит,
Приговаривая: «Темно, темнее, темнее...»
Призрак в дюнах
Я увидел вдали
Одинокую белую шляпку,
Что по дюнам скользила, спускаясь к морю.
Этот жар июльского солнца!
Пурпур витекса,
Распустившегося на скалах!
299
Утром вдруг мелькнула вдали
Белая шляпка.
Скоро осень, а минет она — и с моря
Повеет стужей...
Книга
Лунную ночь
открываю,
как огромную книгу,
перелистываю белые страницы.
Люди, повозки,
ивы у моста — всего лишь
иероглифы, набранные красивым шрифтом.
Те ночные птицы,
что, скрываясь в тени деревьев,
ухают глухо —
знаки азбуки, пояснительные заметки.
Я сижу один,
и попеременно
посещают меня то гнев, то радость, то горечь.
Лунная ночь —
томик томных стихов, в котором
повествуется лишь о смутных грезах.
Такамура Komapo
Из книги «ДОРОЖНАЯ ДАЛЬ»
Утраченная Мона Лиза*
Ушла навсегда Мона Лиза
со своей неразгаданной улыбкой,
серебристым голоском сказав на прощанье:
«Живи достойно!»
Голос был далекий, слабый, печальный,
мелодичный, чуть-чуть дрожащий,
холодноватый, но затем потеплевший,
словно взор супруги полководца,
вернувшегося с победой.
Так скромно, тихо и незаметно
она ушла, Мона Лиза.
Ушла навсегда Мона Лиза,
освободившись от толстого слоя
потемневшего бурого лака,
наконец-то выпущенная из узилища рамы,
где она так долго томилась
на стене музейного зала.
Взор к холсту обратив,
со слезами благоговенья
в замешательстве стоит
грустный предатель-художник.
Ах, ведь он-то, художник, смертен...
Ушла навсегда Мона Лиза.
301
Ушла навсегда Мона Лиза.
Слабогрудая, болезненная,
но при этом на удивленье коварная,
неуловимая, изменчивая,
словно драгоценный александрит,
зеленоватый при дневном свете,
густо-багровый во мраке ночи.
Она ушла, Мона Лиза.
Ушла навсегда Мона Лиза.
Губы ее, тронутые улыбкой,
грозившие погубить мою душу,
подливавшие масла в светильник жизни...
О досада! О горечь!
Мона Лиза не пролила ни слезинки.
Обнажив в улыбке влажные матовые зубы,
покинув привычный багет рамы,
она ушла, Мона Лиза.
Ушла навсегда Мона Лиза.
Да, когда-то сердце мое трепетало пред чудом —
Мне хотелось бежать от него, сгинуть навеки.
Странно! Ведь сейчас
одержимое сердце стремится за тающей тенью.
Когда же вовсе исчезнет она, словно призрак,
словно тонкая струйка опиумного дыма,
будет невыносимо грустно!
О, тот памятный день в конце ноября,
когда ушла Мона Лиза!..
Одиночество
Красные словари на книжной полке
Выстроились процессией похоронной.
Остывающие в очаге угли
Внемлют кличу кукушки с горы Канаяма.
Тяжкое кряхтенье сумоиста Оногава
Затихает в грязных цветах коврового узора.
302
Кто-то пришел.
К матовому стеклу припадает,
Подносит вплотную к окну зажженную спичку.
Сумерки в этот час пролили красные чернила...
Знаю, мне надо бежать куда-то,
Но куда — не знаю.
Знаю, мне что-то необходимо сделать,
Но что — не знаю.
Невыносимо сидеть вот так, без дела.
Над землей нависла неведомая опасность.
Я же, в белый байковый халат запахнувшись,
После бани распаренный, предаюсь сладкой истоме,
Сны смотрю лишь о свойствах электромагнетизма...
Киноварно-красное мясо побелело от пыли,
Насмехаясь над черной звездой злополучной даты.
Барометр предсказывает бурю.
Невесомая луна плавает в море.
Безмолвствуют в конверте сухие духи «Цуру»*.
Откуда-то доносятся плач и крики —
Верно, в винной лавке колотят служанку...
По какой дороге бежать?
Скажите! Скажите!
Научите меня! Объясните, что делать!
О! Дно замерзшей реки,
Как огонь, обжигает
До боли! До боли! До боли!
Живое существо
к
В шутку все обратить... Но если это не шутка?
Скажешь: «Не шутка!» — прозвучит по-детски наивно.
«Шутка», — скажешь, и самому станет грустно.
303
Я ведь тоже живое существо, не так ли?
Как листок газетный, брошенный в парке,
Я бреду, неприкаянный и убогий.
Дайте же живому жить, как сам он мечтает,
Пока не хлынули осенние ливни!..
Presentation*
Ветер, взметающийся из бокалов,
Раскачивает бумажные фонарики Пана*,
Пестрые огни мечутся, мелькают...
Аромат миндаля и груш Бергамо.
Цветы — гелиотропы, помпеи.
Четыре молоденькие гейши
Мерно притопывают, в лад напевают
И пляшут, пляшут!
Эй, эй, эй-я-са!
Хисагику и Горомару,
Бонкоцу и Саруноскэ,
Раскрасневшиеся, потные, хмельные! Демоны разгула,
Цветные татуировки,
Приказчик из заведения Каваути, '
Неразменная стойеновая кредитка,
Местный колорит,
Семена жизни...
Словно вытканная на шелку картина,
Словно сценка на старинном гобелене.
Пир горой, дым коромыслом!
Бородатый Пан, увенчанный гроздями винограда,
В пламенеющих руках протягивает огромную чашу.
Кто-то подходит, поджигает пунш в чаше.
«Permettez-moi de vous presenter...»*
Лицо друга, будто увиденное впервые.
Лицо друга, разгадавшего тайну Джоконды.
И в тот же миг,
Словно кадры киноленты,
Перед взором скользят:
Той дамы загадочный профиль,
304
Лица многих и многих
Из прошлого пришедших знакомых.
Слезы наворачиваются на глаза от досады.
Пан исчезает.
Вместе с ним исчезает О-Мацу.
«Пистолет и кинжал!»
Этот вопль с уст моих не сорвался —
О радость!
Убегаю в коридор со сцены.
Там, во мраке, у складов Хоритомэ
Торопливые шаги клерка в клетчатой крылатке...
Ход времени
Из соседнего дома доносятся странные звуки.
Я не сплю — я привык не спать в эту пору.
Кажется, будто секунды пульсируют у изголовья.
Звук текущего времени вкрадчиво слух мой ласкает.
Снова слышится этот знакомый голос,
Странствующий из бесконечности в бесконечность.
«Бом-бом! Бом-бом!» — пять раз отдаленно, глухо
Где-то внизу большие часы пробили.
Я отправляюсь туда, откуда доносится голос,
Что «тик-так» дЗ «тик-так» однозвучно
в ночи выводит,
Опьяненная душа летит на свидание с прошлым
Позабытым путем в давно минувшие годы.
Вот уже вдалеке показалась заводь Оону.
Мама с берега мне призывно машет.
Пал рассветный туман над горой Куробэ в Акаги,
Будто чашку белил плеснули в краску индиго.
Вот мы с мамой вдвоем идем через рощу.
Ветви берез вокруг, нежная зелень.
В вышине над нами просветы синего неба.
Мама молчит, я тоже молча шагаю.
305
И в этот миг, пронесшись над водной гладью,
Крикнула птица — прокатилось звонкое эхо.
Не пойму никак, откуда же слышится голос.
Поворачиваюсь во сне направо, потом налево...
Вдруг — но как же могло такое случиться? —
В миг единый пропала из виду мама.
Рвется крик из груди, но уста внезапно закрыла
Благоуханная легкая чья-то ручка.
Поднимаю глаза — и вижу перед собою
Тень из прошлого, чистый девичий образ.
Я лежу на траве. Ничего не знаю, не помню.
Запах опиума плывет над землею.
В полусне, в забытьи различаю над ухом
Чье-то теплое, взволнованное дыханье.
Неумолчно звучит голос прошлого, жалобный, тихий,
Вопрошая меня со слезами: «Зачем, о, зачем же
Ты уплыл за моря, уехал в край чужедальний?
Что хотел обрести? Для чего пустился в скитанья?»
«Бом-бом! Бом-бом!» — в нижней комнате глухо и мерно
Бьют большие часы шесть раз — наступает утро.
Страна нэцкэ
Широкие скулы, толстые губы, треугольные
щелочки-глазки
Так похожи на нэцкэ работы мастера Сагоро...
Безучастные,
Будто неодушевленные лица.
Сами себя толком не знающие,
Суетливые, легко, без проблем живущие,
С виду всегда аккуратные, гладко прилизанные,
Маленькие, крепенькие, ко всему равнодушные;
Похожие кто на обезьяну, кто на лисицу,
Кто на белку-летягу, кто на бычка с усами,
Похожие кто на оризию, кто на горгулью,
Кто на осколок чайной чашки — японцы...
306
Зима пришла
Воочию вижу — на землю пришла зима.
Увяли, погасли аралий белых цветы.
На дереве гингко, как метлы, ветви торчат.
Вломившись без спроса, на землю пришла зима,
Ненавистная людям губительная зима,
Бич для трав, деревьев и мошек, пришла зима!
О зима!
Иди же ко мне скорей!
Сам я — сила зимы, зима же — пожива моя!
Так пронзи меня, проникни во плоть мою!
Раздувай пожары! Под снегом все схорони!
Словно меч беспощадна, пришла па землю зима!
Гэта
На узкой улочке из окна трамвая
Я увидел клочок земли, порог да короб с сэмбэем —
Подсоленным печеньем торгуют в этой лавчонке...
Три пары оставленых гэта у порога,
И между ними две крошечные сандальки
С красными тесемочками для пальцев
Стоят так чинно, опрятно
Под ласковыми лучами утреннего зимнего солнца...
Дорожная даль
Нет дорог впереди —
Позади пролегла дорога.
Мир Природы!
Отец мой! *
Родитель, меня взрастивший,
Не спускай же и впредь с меня недреманного ока,
Наполняй же меня животворным могучим духом,
Дай мне сил для дальней дороги!
Дай мне сил для дальней дороги!
307
Из стихов, написанных после
«ДОРОЖНОЙ ДАЛИ»
Стою под дождем опадающих листьев
О этот чудный день, погожий, безоблачный, ясный
В пору, когда наконец осенила Японию осень!
Словно куренья из дерева кара*, ароматен воздух.
Всюду носятся птицы, мельтешат, мелькают,
Суетой своей оживляя теплый ноябрьский полдень.
Колокол пробил неожиданно гулко.
Проревел, разносясь по округе эхом,
В небе расходясь кругами безмятежного счастья,
Громкий гудок деревенской мануфактуры...
Такое время...
Перед знаком «Вход воспрещен», явно излишним,
Замедляю шаг, чтобы сказать «Здравствуй!»
Маленькой красной стрекозе на опушке.
И вот стою под дождем опадающих листьев,
Углубившись в заброшенный парк площадью
не меньше гектара,
В рощу дикорастущих вишневых деревьев.
О благостыня величия, изобильная щедрость
Природы!
О эта буйная радость бессмысленного транжирства!
С шелестом сухим падают и слоями
Оседают на земле мертвые бурые листья.
Опьяните же меня зрелищем вселенского листопада!
Жалость не нужна вам, легко сменившим обличье.
Я устал от страданий в этом изменчивом мире
И всего себя вам отдаю, о листья!
Перед тем как навеки погрузиться в зимнюю спячку,
В день осенний, когда струйки дыма тянутся к солнцу,
Плоть и душу мою обдайте буйной, обильной
И такой живой красотой, безвозмездно отданной миру!
Безыскусные, кряжистые, толстые стволы вишен
Вдруг простерли ввысь изящные, нежные руки,
308
Деревья покачивают изогнутыми ветвями,
К небу устремив их затейливое сплетенье —
И громада вишневой рощи в осенний полдень
Вся колышется в такт, вторя дыханью ветра.
Из ветвистых крон, где темных, густых, где —
с просветом,
Во все стороны машут маленькие ладошки.
Врассыпную листья летят — золото и бериллы...
Контуры четки, будто на картине,
Будто выписаны кистью из нежной барсучьей шерсти.
Как чиста и сердечна в щедротах своих Природа!
Опадают, льются дождем желтые листья,
В роще шелестя,
Укрывая пластами землю.
Чувствую, как сам становлюсь духом-стражем рощи,
По лесу кружу, в душе клокочут волны,
Словно в горной реке на крутых порогах.
То трясу стволы молодых деревьев,
То потолще ствол хочу обхватить, раскинув руки,
То прильну к теплой плоти раскидистой старой вишни.
Хорошо вот так стоять, по сторонам глядя,
Хорошо на себе ощущать благодатную щедрость мира,
Хорошо под сенью ветвей причащаться пяти стихиям!*
О палые листья! Палые листья! Палые листья!
Лес души моей устлавшие толстым слоем,
Вы, слежавшиеся, обреченные тленью,
Ну же, сердце мое скорее согрейте,
Превращаясь во влажную, пахучую, гниющую массу!
Свет нисходит с небес —
Так ли радостно возвращенье в землю?
Что ж, когда на земле сады одичают, заглохнут,
Много раз этой юной, неспешно растущей роще
Доведется в печальной тени дать приют птицам,
зверям, люд51м
Воздух напитать чистейшим озоном,
Став источником вечно текущей жизни
309
Там, за рощей, за лугом с травой, сухой и поникшей, —
На большое лицо похожая крыша родного дома,
Отражая сиянье прозрачной небесной сини,
По-человечьи подмигивает, зазывает —
Крыша манит меня, на солнце ярко сверкая,
Но я не спешу с возвращеньем.
Сколько их? Впереди, позади, сверху и снизу!
До чего же радушно меня принимают листья!
Право, что ли не улыбка солнца!
Право, это ли не японская осень!
Я еще немного помедлю в объятьях природы,
Буду слушать стоустый лепет листвы, писк
воробьиный,
Изобильем хмельным напою уставшее сердце,
В красоту избыточности зароюсь!
Из книги «БЕСТИАРИЙ*
Сом*
В кадке кто-то подпрыгивает, шлепает по воде
Сгущается сумрак ночи — холодно сверкает клинок
Резьба по дереву — занятие северного ветра
в зимнюю ночь
Ничего, пусть кончается уголь для очага —
О сом!
Ты ведь и подо льдом
Будешь глотать свои громадные сны?
Брусок кипарисовика стал членом моей семьи,
И Тиэко* не удивляется этому, нет
О сом!
Плавники твои — два меча
В хвосте твоем — сила удара могучих рогов
В жабрах твоих — текстура железа
Как чудесно в работе подбадривает меня
310
Оптимизм, таящийся в массивной глыбе
твоей головы!
Сквозь дощатые стены проник аромат орхидей
Тиэко уснула
Я откладываю в сторону брусок —
Начатую фигурку сома
Меняю воду для точильною камня — и вновь точу,
Для завтрашней работы оттачиваю резец
Еще что-то перевернулось
В руки беру отяжелевший утренний выпуск газеты,
Слегка подмоченный весенним ливнем.
Перелистываю заметки о событиях в мире.
На планете железо, порох и вся стоящая за ними
громада
Снова двигаются заданным курсом —
Вот о чем вещает чуть расплывшийся шрифт
сообщений.
Неотвратимое перемещение континентов...
Сбрасываю щелчком прилипший к газете лепесток
вишни.
Еще один континент во мне перевернулся...
Из стихов поры «БЕСТИАРИЯ»
Слова зимы
Вот и снова настала зима, украсив небо и землю,
Обелив и омыв лесистый покров мирозданья.
Небо так высоко и бескрайне,
Деревья так четко очерчены, так опрятны!
к
Цикады, сверчки тихо приняли смерть,
Свой путь окончив.
Ударил мороз — трава на лугах засохла.
311
Весь запас мишуры, все показное величье
В беспощадном движенье своем зима растоптала.
Возглашает зима в трубном реве первого вихря:
«Вы сужденья и мерки свои отриньте, о люди!
Вы отриньте гордыню, ничтожное ваше тщеславье!
О призванье, о деле своем ревностно радейте!»
Вот и снова настала зима, украсив небо и землю,
Обнажив и омыв лесистый покров мирозданья.
По наковальне молотом бьет зима и вновь взывает:
«Без оглядки жизнь отдавай, хвалу воспевая жизни!»
Из книги «ВАЯНИЕ»
Вырезаю цикаду
Усевшись у южного окна под лучами зимнего солнца,
Вырезаю из дерева цикаду.
Иссохшая, почти невесомая цикада,
Избавленная от тягот и треволнений жизни. —
Ей неведомы заботы о пище и крове.
В уголке, по краешку стола ползет цикада,
Словно по небосклону.
Я смотрю на ее крылья,
Мутные матовые осколкй неба.
Крылья насекомого...
Призрачные крылышки легонько подрагивают.
Черная с зеленым скорлупка цикады загнута книзу.
От обструганного бруска кипариса
В комнатушке веет свежим древесным духом.
Забываю, где я теперь, забываю, в какой я эпохе,
Забываю о людях вокруг, дышать забываю...
Чудится, будто маленькая мастерская
В четыре с половиной татами
Парит в небесных просторах...
312
Лук
Лук-батун, привезенный другом из Татикава, —
Белые корневища длиною в добрых два сяку —
Сладко спит в моей мастерской на рогоже.
Зимний плод, дитя холодного ветра,
Овевающего равнину Сантама...
Я смотрю на пучок отборного крупного лука,
Такого мужественного с виду...
Черт возьми!
Как беспомощен образ его, переданный в ваянье!
Вот за что благодарен я луку,
полученному от друга, —
За его презренье ко всякой абстрактной форме!
Человек точит резец
Он сидит молчаливо и точит резец.
Точит и точит, хотя солнце уже склонилось к закату.
Точит и шлифует, нажимая то на одну сторону резца,
То на другую.
Меняет воду для точки и снова точит.
Он сам еще не знает,
Что изваяет завтра.
Сосредоточенно нахмурясь,
Человек точит резец.
У этого человека местами порваны рукава.
У этого человека седые стриженые усы.
Озлобление? Неизбежность? Отрешенность?
А может быть, человек всего лишь
Движения руки вперед и назад считает?..
Головной цех*
Гляжу на синицу, что мирно клюет коноплю,
И вырезаю из дерева точно такую синицу.
Когда работа будет закончена, рукотворная синица
Вспорхнет в это ясное зимнее небо.
Творить на земле маленькие чудеса —
313
Вот работа, предназначенная для моей головы,
моего мозга.
О ты, собрат мой по терпению*,
Орошенный кровью жертв за многие-многие века,
Может быть, простирая свою исполинскую
неодолимую длань,
Ты недовольно спросишь: «Что еще за новые чудеса?»
Ах, дорогой мой друг и собрат,
Ну кто посмеет тебе возразить!
И все же — можешь разорвать меня на части,
Но сейчас этот крохотный акт творения
Захватил все мое существо.
Прежде чем деревянная синица, расправив крылья,
Устремится в небо,
Я от имени своего «головного цеха»
Держу ответ перед солнцем.
Сижу в одиночестве
Поздно ночью ураган обрушил песок и землю
на стены и крышу дома.
Я сижу один в унылой комнатушке,
откуда ушли даже мыши.
Сжимаю в руке неоконченную деревянную фигурку
карпа.
От резной чешуи на ладони странное чувство прохлады.
В четырех углах сгрудились неизвестно откуда
взявшиеся вещи.
Эти вещи давят на меня, о чем-то взывают.
Глаза карпа смотрят на меня не мигая.
Не разжимая ладонь, я затаил дыханье.
Летней ночью слушаю, как земля и песок бьют в стены.
Кажется, будто я далеко-далеко отсюда,
Будто весь этот мир не совсем реален...
Люблю железо
Обернись и возьми железный светильник
С выгравированным именем мастера Эйкаку.
314
Он стоит на очаге, вон там, у тебя за спиною.
Вещь, которой место в старинной кузне...
Вытри пыль, поставь на массивную подставку
из дзельквы.
Выплавленный из той же руды, что шла на мечи
и копья,
В пору расцвета Камакуры*, тому назад много
столетий —
На славу закаленный в огне тонкий железный стержень
длиною в сяку.
Сверху помести плошку в виде чаши,
Снизу большой поднос, тоже из железа.
Какие солидные, надежные, основательные предметы!
Таящие глубину, будто замершие в молчании на вдохе,
От времени покрывшиеся темным налетом,
Из-под которого проступает текстура железа.
Остроконечный рог, грубый и весомый,
Он излучает сияние нежности, внутренней гармонии
и покоя.
В нем живет душа древнего умельца.
Что ж, зажжем в светильнике огонь, пожалуй.
Протяни еще раз руку и открой большое окно настежь.
Вечер поздней весной. Незаметно улегся ветер.
«Сливовый дождь»* сеет в саду росою,
Кропит дорожки меж вишен в зеленом убранстве.
В атмосфере сумерек, прозрачной, зеленоватой,
Испещренной тенями ветвей,
Пронизанной зыбким мерцаньем,
Ты поведаешь мне о виденьях страшнее смерти,
О былых скитаньях души и о будущих ее воспареньях.
Итак, поместим у окна, распахнутого в лиловый сумрак,
На фоне сизого дождя и тумана
Не венецианское стекло,
Не золото,
Не серебро с чернью —
Маленький красный огонек в светильнике
из простого железа.
315
Усадьба нечистой силы
В четырех стенах дома, украшенных
столь любезной владельцу паутиной,
Обитает хозяин, которого всегда украшали
Эмоции, взрывные, как порох, а также
любовь к Традиции, Мятежу и Знанью.
Хозяин с самого рождения вступил на стезю закона —
вассальной верности и сыновнего долга.
Хозяин долго наблюдал противоречия мира.
Хозяин начитался старинных сентиментальных романов.
Хозяин за истину почитал лишь увиденное
своими глазами.
Хозяин игнорировал авторитеты и низменные чувства.
Хозяин противился неизбежному возмездию Жизни.
Хозяин привык всегда действовать молча.
Хозяин жил лишь красотой, доступной и зримой.
Хозяин пускался в разгул напропалую.
Хозяин попросту свел с ума свою бедную супругу.
Завидев, как хозяин выгребает сор
из густой летней травы у забора,
Подходят соседские ребятишки:
— Дяденька, тут ведь усадьба Нечистой силы!
— А ведь и правда!
Из «КНИГИ тиэкоч
Загородный домик*
Сердце мое сейчас рвется к тебе с силой тайфуна.
О любимая!
Над землей разлилась полночная мгла, источая холод,
Проникая сквозь синюю чешую рыб, в море спящих.
Спи спокойно там, у себя, в загородном доме!
Правда младенца сейчас существо твое составляет.
Все в тебе так чисто, светло, прозрачно —
Видя это, люди оставляют дурные мысли.
316
Пред тобой проявляется без утайки все хорошее
и все плохое.
Ты поистине стала судьей моим,
беспристрастным и строгим,
Привнесла во все мои низменные ипостаси
Правдивость младенца,
Выявила мою подлинную сущность.
Раньше я и не знал о том сокровенном Ego,
Но когда тебя судьей над собою поставил,
Ты и одарила радостью душу,
Душу ранее никому неведомого Ego.
Я поверил в скрытое под оболочкой немощной плоти!
Наступила зима, облетели все листья с дзельквы.
Ночь пришла — во тьме ни звука не слышно.
Сердце мое сейчас рвется к тебе с силой тайфуна.
Это чувство мое, как ключ, из земли бьющий,
Оросит твое тело горячей целебной влагой.
Сердце мое сейчас, подражая твоим движеньям,
Скачет, пляшет, бездумно и шумно резвится,
Но всегда при тебе несет неусыпную стражу.
О любимая!
Для меня ты теперь призрачный несравненный
источник жизни!
Спи же спокойно.
По земле холодная зимняя ночь, как вор, крадется.
Спи )£е спокойно в маленьком загородном доме,
Спи сном младенца!
Наивные речи
Тиэко говорит, что в Токио нет неба,
Говорит, что хочет видеть настоящее небо.
С удивлением смотрю вверх,
Туда, где в редких просветах
Меж зеленых ветвей развесистых вешних вишен
Открывается знакомое с детства
Необъятное прекрасное небо.
Над землей висит пасмурная дымка
От сырости розового утра,
317
Плотная вблизи, прозрачная в отдаленье.
Тиэко говорит, куда-то за горизонт глядя,
Она говорит: «Синее небо, что каждый день на рассвете
Открывается над горами Адатара, —
Вот настоящее небо Тиэко».
Наивные речи о небе...
Тиэко катается верхом на ветре
Потерявшая разум Тиэко не слышит слов уговоров.
Она общается лишь с фазанами да тидори.
Вдоль лесозащитной полосы с высоких сосен
Желтую пыльцу осыпает на дюны ветер.
Девяносто девять ри песчаного побережья
В этот майский день взметено, затуманено ветром.
В соснах мелькает домашний халатик Тиэко.
На белом песке сгустки смолы темнеют.
Подбирая смолу в застывших прозрачных слитках,
Неторопливо иду вслед за Тиэко.
Фазаны и тидори — друзья бедняжки Тиэко.
Для Тиэко, переставшей быть человеком,
Это жутко-прекрасное утреннее небо —
Излюбленное место прогулок.
Тиэко летит...
Не поддающаяся оценке Тиэко
Тиэко видит невидимое,
Слышит неслышимое.
Тиэко достигает недосягаемых пределов,
Творит невозможное.
Тиэко не видит моего земного тела,
Она тянется к другому моему «Я» под оболочкой плоти.
Тиэко теперь избавилась от тяжких мук и навеки
Отправилась блуждать в бескрайней дали
прекрасных видений.
318
Я все время слышу зовущий меня голос Тиэко —
Но в мир людей у неё уже нет билета...
Покойной Тиэко
Воробей на рассвете, как ты, проснувшись,
в окно стучится.
Глоксиния у изголовья постели, как ты,
цветет безмолвно.
Утренний ветер, как ты, тело мое нежно гладит.
В пять часов утра твоим ароматом веет
в прохладной спальне.
Отбросив простыню, я протягиваю руки —
Встречаю улыбку твою в лучах летнего рассвета.
«А сегодня что у нас?..» — ты шепчешь
С таким важным, многозначительным видом...
Я стал твоим взрослым ребенком,
Ты юной матерью моей стала.
Ты ведь все еще здесь, со мною,
Ты живешь во всем и меня собой наполняешь.
Вряд ли я смогу любовь твою оценить по заслугам,
Но она, все на свете презрев, меня объемлет...
Если бы Тиэко
Если бы Тиэко была сейчас здесь, со мною,
Окруженная первозданным дыханием гор Иватэ*,
Посреди июньского буйного многотравья,
В эту пору она бы как раз застала начало лета,
Когда прилетает к колодцу горная трясогузка
И садится, будто бы сняв соломенную шляпку.
Если бы в эту благодатную пору Тиэко
Была поутру здесь, со мною,
319
И проснулась бы в маленькой хижине нашей.
Она бы раскинула руки, вдохнула всей грудью,
Легкие омывая чистым озоном,
Она рассмеялась бы голосом звонким,
как у двадцатилетней,
Над тем, что извела уже дюжину спичек.
В очаге зажгла бы сухие ветки криптомерий,
Сварила бы котелок аппетитной рисовой каши,
Залила бы чаем*,
Нарвала бы на грядке сладкого горошка,
Порадовалась бы завтраку цвета сапфира...
Если бы Тиэко была здесь, со мною,
Одинокая хижина в горах Иватэ
Тотчас превратилась бы в ускоритель
с вакуумной трубкой,
Где летают во множестве живчики-электроны...
Из книги «КЛАССИЧЕСКИЙ ОБРАЗЕЦ»
Белый снег на землю ложится
Белый снег на землю ложится, ложится,
Толстым слоем укрывает лесные тропы.
Я иду, увязая в снегу по колено.
Снег загадочно отсвечивает под тусклым солнцем —
Голубые фосфоресцентные блики.
Поперек тропы заячьих следов цепочка.
Легкая дымка повисла в сосновой роще.
Снег скрипит в тишине, да чуть слышно ветер
в вершинах
Беспредельность природы стремится выразить
в песне.
Пик Хаяти, пронзив облака, стал белым далеким
кристаллам.
Что же делать, коль чувства свои
я облечь в стихи не умею?
Соберу-ка немного сухой хвои криптомерии.
320
Вечерком на огне приготовлю ужин.
Отступают печали, невзгоды, заботы —
на сердце покойно.
И в душе у меня как будто светится что-то,
Излучая фосфоресцентные блики —
Так красиво, таинственно, неуловимо...
Руки, орошенные луной
Руки мои тяжелы,
Приподнять их, сдвинуть непросто.
Повернешь ладонями вверх — дождь на ладонях,
Но руки мои дождя не боятся.
Под луной в горах серебрятся заросли мисканта.
Нынче ночью снова опадают каштаны.
Как положено, падая, лопаются с треском.
Эти звуки пронизывают мирозданье.
Нет, я не из тех, кто луну величает «царицей неба»...
Лунные лучи сочатся влагой,
Растекаясь вдаль от глыбы спящего вулкана.
Все предметы сами по себе прекрасны.
Это чувствуется и без посредства мысли.
Красота исподволь проявляется в предметах,
Душа живет в самой сути ваянья...
Снова лиса пробегает полем.
Середина осени. В небе на юге
Маленькая яркая луна сияет.
Я еще раз
Смотрю на руки свои, орошенные лунйю.
Поселок Ямагути
Треугольная пирамида горы Ямагути, поросшая
всевозможными видами деревьев.
В зелени листвы склон будто в зеленом шелке.
Бук, дуб, каштан, конский каштан, багряник.
Вдалеке деревянные, домишки.
Северный кран чудес замер в трепетном ожиданье,
321
Словно ждет, что вскоре, пройдя через горы,
Здесь появится сам Амида-Будда*.
Полускрыты зеленью гор, внизу маячат
Черепичные крыши маленького селенья.
Жители поселка добывают древесный уголь,
Пашут и мотыжат рисовые чеки,
Ни на кого не надеясь.
Вскапывают скупую кислую почву,
Поднимают каменистые земли — табак сажают.
Там, где кончаются возделанные участки,
Среди трав, среди нор лисьих и змеиных,
В окружении нескольких старых каштанов
Хижина моя приютилась.
Позади треугольная пирамида Ямагути,
К югу на семь ри — равнина, заросли мисканта.
Летнее солнце над Иватэ ярко сияет,
В землю бьет и бьет лучами, как в барабанчик,
В сторону Акита* уходит неторопливо...
Иная Вселенная
Горная цикада, пристроившись у человека на шляпе,
Неожиданно запела. Эту цикаду мог бы, наверное,
поймать и младенец.
На глазах у человека полевые мыши
Кувыркаются и резвятся.
Белохвостая лиса в лучах вечернего солнца,
Золотистой шерстью горделиво сверкая,
С птичкой в зубах трусит по лугу.
(Людям из деревни не хватит ни птиц, ни зайцев!)
В тесном доме вместе со всей семьею
Жеребенок ночует.
Я живу здесь бесцельно, бездумно, праздно,
Я живу втуне...
Хагивара Сакутаро
Из книги «ВОЮ НА ЛУНУ*
Лик недужный, унылый
Лик недужный, унылый
проглянул из самой глуби земли.
В почве, во мраке кромешном
проклюнулась первая зелень —
зазеленели проросшие мышиные гнезда,
колыхаясь бесчисленными спутанными волосками.
На унылом, недужном
зимнем лике земли
пробиваются нежные побеги бамбука.
Проросли —
до чего же жалкая картина!
Словно редкая, рваная зеленоватая дымка —
до чего же жалкая картина!
Лик недужный, унылый проглянул во мраке
из самой глуби земли...
Семена на ладони
Щедро земли на ладонь насыпал.
Землю густо засеял семенами.
Поливаю землю из белой лейки —
вода льется с журчаньем.
Прохлада земли разливается по ладони.
323
В майский день, распахнув окошко настежь,
солнечным лучам подставляю руку.
В ландшафт вписавшись,
кожа на руке благоуханным теплом согрелась —
и семена на ладони дышат...
Бамбук
На земле глянцевитой пробились всходы бамбука.
Корешки бамбука прорастают в почве,
к кончикам утончаясь.
Вниз от корешков
тянутся, как дым,
пробиваются усики-ворсинки,
колышутся бесплотно.
Сквозь земную твердь бамбук, бамбук прорастает.
Острые побеги пробивают кору земную
и растут все выше буйно, неудержимо.
«Динь-динь, дзинь-дзинь» — коленца звенят,
как льдинки.
Под синим небом бамбук, бамбук прорастает.
Бамбук, бамбук, бамбук прорастает.
Вид издали
В сумерки
весь Токио заполняется рабочим людом.
Потертые шапки маячат
на улицах, в переулках,
и в том квартале, и в этом, и в этом —
словно взрыхленная твердая почва.
А копнуть поглубже —
добудешь фольгу от сигаретных пачек
весом не меньше пяти моммэ
да иссохшие останки фиалок.
От окрестностей квартала Фукагава
простирается вдаль вечерний город.
324
В печальном полумраке отблески поблекшего сердца
падают на лопату...
Унылая лунная ночь
Воришка-собака
воет на луну, что висит над зловонным молом.
Душа внимает настороженно.
Мрачными голосами
хор желтых дев
поет
на темном парапете.
Почему всегда
мне кажется — сам я вою?
О собака!
Белая несчастная собака!..
Смерть лягушки
Лягушку убили.
Дети, став в кружок,
вскинули вверх ручонки,
вскинули милые ручки,
перепачканные кровью.
Вышла луна.
Человек стоит на пригорке.
У него под шляпой лицо человечье.
Пловец
Тело пловца вытягивается чуть наклонно.
Руки, смыкаясь впереди, загребают воду.
Сердце пловца прозрачно, словно медуза.
Глаза пловца слушают колокол дальний.
Душа пловца луну в воде созерцает.
325
Кошки
Две черные кошки
в тоскливую, мрачную ночь повстречались на крыше.
Хвосты трубой — прямо над хвостами
ниточкой в тумане повисший месяц.
«Мяу, прекрасный вечер!»
«Мяу, чудесный вечер!»
«Мур-р мяу, мур-р мяу, мур-р мяу».
«Мяу, хозяин этого дома болен».
Печальная личность
Печальная личность призывает друга.
Незнакомый друг, приходи скорее!
Сядем вместе на эту старую скамейку,
тихонько потолкуем.
Проведем чудесный денек, ни о чем не печалясь,
под журчанье и плеск фонтана в соседнем парке.
Так и будем уютно сидеть обнявшись.
Вдалеке от матерей и отцов, сестер и братьев
соединятся наши души-сироты, о которых
родителям ничего неизвестно.
В мире, где снуют толпы муравьев и людишек,
будем говорить только о наших судьбах,
о секретах нашей несчастной неприкаянной жизни.
Право, эти слова — разве они не ложатся,
как осенние листья, с легким шелестом на колени?
Слабая грудь моя — словно грудь ребенка.
Сердце мое от страха сжимается,
бьется, будто объято туманным пламенем страсти...
Я всегда любил уходить высоко в горы
по крутой тропе, глядя в поднебесье —
как ничтожный червь, что стремится к самой вершине.
И когда, жалкий червь, я стоял на обрыве
над бездной,
326
слезы, горькие слезы падали наземь,
а вдали над привольными горными лугами
облака нависали, белы и огромны.
Природа всегда причиняет мне лишь страданья.
Сочувствие людей в хандру меня повергает.
Нет, уж лучше бродить по шумному парку,
а утомившись,
в уединенном месте под деревом присесть
на скамейку.
Люблю с беззаботным сердцем смотреть на небо,
на дым от труб городских, уныло плывущий,
на полет ласточек, издали едва различимых
над крышами столицы.
Моя печальная, одинокая личность
громко призывает незнакомого друга.
Моя странная, робкая, застенчивая личность,
похожая на облезлую ворону,
посреди зимнего холода и безлюдья
дрожит на краешке скамейки.
Неизвестная собака
Эта незнакомая собака за мной по пятам плетется.
Жалкая, увечная, хромая — задняя нога перебита.
Куда иду, я и сам не знаю.
Ветер свищет по чердакам бараков.
На пустыре у обочины дороги
сухие стебли травы колышутся с шуршаньем.
Куда иду, я и сам не знаю.
Огромная луна, будто живая, впереди плывет
неторопливо,
а сзади, замыкая шествие, влачится
кончик длинного тонкого хвоста собаки.
О, повсюду, повсюду, повсюду
незнакомая собака плетется за мною следом.
За спиной у меня крадется тихонько,
327
к сырой и грязной земле припадая,
подволакивает ногу больная собака.
Долго, протяжно, страшно, истошно воет
на грустную луну одинокая несчастная собака.
Ах, лягушка!
Ах, лягушка!
В зарослях зеленого тростника и мисканта
Лягушка раздувает белое брюшко.
В сумраке посреди заполненного дождем сада
«Ква-ква-ква-ква!» — выкликает звонко лягушка.
Темная земля иссечена струями ливня.
В этот вечер неистовы дождь и ветер,
А в холодной траве,
Довольная жизнью, дух переводит лягушка,
«Ква-ква-ква-ква!» — выкликающая лягушка.
Ах, лягушка!
Не тебе ли отдал я сердце?
С фойарем в руке
Я смотрел на темные лики сада,
С усталой душой
Смотрел на дождь, траву и деревья...
Одиночество
У белесой обочины проселочной дороги
душа, как усталая лошадь,
взирает на травинку, высохшую под солнцем,
на травинку, что так одиноко, печально
колышется, дрожит и клонится долу.
О ты, стоящая на солнцепеке
посреди пустынного проселка
одиночества моего душа живая,
что высматриваешь? чего взыскуешь?
По физиономии пыльного унылого ландшафта
скупо стекают слезы...
328
Из книги «СИНЯЯ КОШКА*
Люблю идти в толпе
Вечно меня влечет к городу,
влечет в гущу толпы на улицах.
Толпа подобна гигантской волне,
умеющей чувствовать.
Масса, всюду произвольно растекающаяся,
со своей волей, со своими пристрастиями.
А в печальную пору весенних сумерек
я люблю блики на заполнивших город зданиях.
Отчего так приятно идти в толпе?
Посмотрите на это мощное течение:
вот волна набегает на волну,
волны порождают бесчисленные отблески,
отблески, дрожа, разбегаются во все стороны,
и в скользящих бликах безвозвратно тонут
наши заботы и огорчения.
С каким же легким сердцем я шагаю по улице!
О эти отблески непомерной любви и отрешенности!
Вот волна подхватила тебя и несет —
а в сердце вскипают слезы.
В пору печальных весенних сумерек
людские массы от дома к дому катят по улице.
Блики на земле уносят все мои огорчения.
Преходящие, зыбкие волны отрешенности.
Всегда и всюду следовать за волною!
Волна уносится вдаль к туманному горизонту —
Так пойдем же в потоке, единственный курс выбрав!
Синяя кошка
Как хорошо — любить этот прекрасный город!
Как хорошо — любить его архитектуру!
329
Как хорошо, в этот город приехав,
идти по людной панели
в жажде обладать всеми его прелестными женщинами,
всеми заманчивыми постами и должностями!
Аллеи вишен вдоль улиц —
разве бесчисленные воробьи не щебечут
в ветвях деревьев?
Ах, в эту ночь во всем огромном городе
спит одна лишь тень синей кошки,
тень кошки, повествующая печальную историю
человечества,
синяя тень счастья, к которому я всегда
так стремился...
Одержимый этим виденьем,
я, наверное, люблю Токио и сегодня,
когда с неба падают хлопья мокрого снега,
но интересно, какие сны видит сегодня нищий,
тот, что мерзнет, прикорнув у стены на задворках?..
Печальные вишни
Смутная печаль!
Словно пряный аромат цветущей вишни,
она подсвечивает изнутри
пыльный белесый воздух вокруг дома...
Отчаянный побег
Мы, беглецы, отчаяньем гонимы.
Сделав пролом в неприступной стене,
бежали мы из темницы.
Когда в кровавом ослеплении бунта
мы вырвались наконец на волю,
наши стражи трепетали, как листья под ветром.
330
И вот мы бежим куда-то
из далеких краев, где бушует вьюга,
где небо озарено полярным сияньем,
пробираемся крадучись, как лисы.
Повсюду встречают нас невзгоды,
мглистое небо, ревущий ветер...
В этом бегстве мелькали перед нами
обширные луга, моря и озера,
горные хребты, города, селенья,
заводы, казармы, рудники, больницы.
В этом бегстве ждали нас неласковые стихии,
неприветливые, озлобленные взгляды.
Мы бежим.
Наш отчаянный побег безнадежен —
все равно нам не уйти от закона.
Мы, отпетые, не веруем в бога,
не во что нам верить!
Мы, беглецы, отчаяньем гонимы.
Мы бежим,
бежим
из дикого холодного края,
от городов,
от заводов,
от жизни
и от самой судьбы.
Да! От судьбы убегаем...
Солнце меркнет.
Сжимает тиски погоня.
Мы обессиленные бунтари, загнанные в угол.
Нам осталась лишь скверна мрачного пессимизм^,
нигилизма и позорного унынья.
Нам спасенья нигде не найти — повсюду
мы, беглецы, отчаяньем гонимы!
331
Унылая синяя кошка
Вот она, одинокая синяя кошка.
Ива склонилась под ветром.
Над кладбищем месяц восходит...
О Женщина!
Алые губки подкрашены пунцовой помадой.
Прохладным духом белил веет от шеи.
О женщина!
Послушай, быть может, хватит
Трамбовать мне грудь резиновыми мячами бюста!
Не впивайся так судорожно мне в спину
Кончиками пальцев, похожих на маленькие рыбки!
О женщина!
Не смотри на меня в упор,
Обдавая ароматным дыханьем.
Позабавились, и довольно!
Оттого, что ты такова ,со всеми,
О женщина! Как ты мне постыла!
Тайна увиденного во сне сада
при заброшенном доме
В саду опустевшего дома растут во множестве сосны,
мушмула, персик, подокарп, камелия*, вишня.
Пышные деревья простирают густые ветви,
а под сенью тесно сплетенных ветвей ютятся
буйно проросшие здесь цветы и травы —
папоротник, орляк*, щитовник, росянка
стелятся по земле, ползут и теснят друг друга.
О, бытие этой зелени!
Кипучая жизнь растений!
Сад опустевшего дома всегда затенен листвой,
сокрыт в полумраке.
Слышно лишь, как тихонько ручей бормочет,
ночью и днем журчит однозвучно, печально.
332
Близ заваленного плетня бессмысленно копошатся
слизняки, змеи, ящерицы, лягушки.
И над этим таинственным уединенным миром
месяц разливает бледное сиянье,
сквозь толщу ветвей тускло мерцает.
Сердце в думах о наступающей ночи
охвачено неуловимой грустью.
Сердце мое, к плетню прислонившись,
неистово наигрывает на флейте.
О, эта загадочная жизнь, хранящая столько секретов!
Мир нагроможденья причудливых форм,
бесконечно прекрасных теней!
В лунном свете всплывают папоротник, орляк,
сосновые лапы.
Эта жизнь слизняков, ящериц, змей
и прочих бесчувственных тварей.
О неразрешимая загадка, томительная тайна
призрачного сада, снов моих наважденья!..
Мрачный берег
На берегу реки тростник и камыш шелестят чуть слышно.
Унылая трава —
дикорастущие острые маленькие листочки.
Закрываю глаза,
жую корешок травинки,
горький сок ее на языке ощущая,
тоскливую горечь...
Нет, и вправду, здесь не место надежде.
Жизнь — бессмысленных горестей чреда, и только...
Сезон дождей,
бесконечная вереница набухших капель.
Но вот снова дождь! Дождь! Дождь!
О, эти причудливые травы,
эти печальные насекомые —
они ползают вокруг, ползают по берегу,
такие угрюмые...
Что там на берегу, мокром от ливня?
Может быть, это похороны сияющей жизни?
333
Или то блуждает недужная тень лучезарного Духа?
Заросли прибрежной травы, гниенье в плавнях,
резкий запах блестящей от дождя древесины...
Несчастный уличный фонарь
Хлещет ливень.
Одинокий фонарь на улице мокнет.
Убогая конструкция покосилась и завалилась набок.
В этой воющей мгле, стенающей, дымной, туманной
белый призрак чьей-то судьбы блуждает
в наглухо запахнутом макинтоше.
Словно жалкий, облезлый коршун,
смотрит он на сизые деревья, сочащиеся влагой,
дрожащие под дождем и ветром
напротив окон какого-то дома.
Листья деревьев поманили его бесчисленными пальцами
и открыли перед ним в грустном дождливом ландшафте
нечто непристойное, леденящее душу.
Он до нитки промок —
тень, плоть, жизнь насквозь пропитались уныньем.
Круговорот бытия,
переселение душ.
Словно адские жернова, что вертят
со скрежетом черти,
зимние дни тоскливо катятся друг за другом.
Птицы переселившихся душ в тени песчаных равнин
погибли.
Что ж, пока длится угрюмая эта пора,
попробую взгромоздиться на призрачного верблюда
и отправиться в грустное странствие, покачиваясь
меж горбами.
Есть ли еще где на свете край столь убогий и дикий?
Толпы престарелых нищих
плетутся за караваном,
словно стервятники, поджидающие добычу.
Грязные черви в этом мире скверны
334
на выжженной земле копошатся.
О жалкое зрелище!
Повсюду цветы на вытянутых шейках
колышутся чуть заметно.
Не о чем думать... Вот так и вечер настанет...
Ушедшие из жизни от любви и одиночества,
Угасают отчетливые образы,
остаются смутные видения.
Куда смотрит петух на флюгере?
На земляном отвале, по которому зимние дни
катятся со скрипом и скрежетом,
ветер кружит опавшие листья сорго.
В экипаже
По дороге в коляске
я задремал незаметно.
О прекрасная!
Не тревожь моего забвенья.
Позади фонари шумных городских перекрестков,
позади прохладный сумрак зеленой рощи.
Ароматом моря повеяло издалёка...
«Цок-цок-цок-цок» — цокают копыта.
Не во сне, наяву я гонюсь лишь за явью...
О прекрасная!
Не буди же меня, пока не прибудем
в наш укромный приют, где вишня цветет у застрехи!
Наследственность
Дом человека, грузно осев на землю,
дремлет, как исполинский паук,
посреди унылой природы, объятой тьмою.
Звери трепещут от страха,
будто им угрожает призрачный демон.
Протяжно, тоскливо они воют:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
335
Листья кукурузы
шуршат под ветром во мраке.
Тише! Прислушайся!
Слышишь, там, на дороге
вдалеке завывают собаки:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
— Мама, собаки больные?
— Нет, сынок, собаки голодные.
Где-то там, в небе, где смутно
брезжит сиянье,
собаки увидели извечного врага —
и древняя-древняя память поколений,
полученная по наследству от диких
и жалких предков,
внушает им невыразимый ужас.
Сердца собак сжимаются и бледнеют.
Долго воют они в ночных тенях на дороге:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
— Мама, собаки больные?
— Нет, сынок, собаки голодные.
Песня для мух
Далеко ли уже шагнула весна?
По округе плывет аромат расцветающей вишни.
Детские голоса звенят на холмах и в долинах.
Белые облака висят над горным кряжем.
И вот в сердце моем закипают слезы.
Сердце мое скорбит. Сердце мое ловит солнечные блики,
сиянье детства, озарившее сумрак жизни.
Одиночество растет — разгорается все ярче
зарево страшной тоски и отчаянья.
В уединенной комнате сидя,
любуюсь догорающим в душе закатом —
и мне становится грустно жить на свете.
Я немощен, как сонная зимняя муха.
Жизнь моя бессильно, бесцельно влачится.
336
В угасающих отсветах весеннего солнца
жизнь моя, притулившись на оконном переплете,
слушает плач сирот, хор несчастных созданий...
Из книги -«ДОРОГОЙ ПЕРСИКА И СЛИВЫ»
Дорогой персика и сливы
Из воображаемых диалогов с Лаоцзы*
О мудрец! Твоему Пути я хочу причаститься!
Далеко еще до цветущих садов селенья,
но в тумане уже слышны голоса петухов,
телят мычанье.
О премудрый святой! Поведай мне свою Правду!
Абрикосы в цвету. Пасмурная погода.
Из дому уйдя, какую науку познал я?
Юность растрачена впустую.
Любовь, слава, мечты на ивовом плетне высохли
и увяли.
О великий мудрец!
Солнце еще высоко стоит над проселком.
Издалека от деревни к деревне несется
песня девушек, сидящих за ткацким станом.
О великий мудрец! Почему мне Путь не укажешь?
Может быть, ты молчишь средь призрачных
смутных видений
в этом щедром краю цветущего персика и сливы
оттого, что всегда устремлен к сокровенной сути,
в глубину сознанья, что не передать словами.
В полдень ты, должно быть, приходишь в деревню,
присаживаешься на кухне в крестьянском доме...
О великий мудрец! Твой путь одинок и печален.
Мы расстались — никогда уж, наверно,
мне шагов твоих вдалеке не услышать.
Скорбь моя велика, но в горькую эту годину
мне из жизни уйти еще не дано, о Учитель!
337
У почтового окошка
У почтового окошка примостившись,
я письмо на родину сочиняю.
В своих отрепьях похожий на облезлую ворону,
в башмаках, стоптанных, как загубленная доля.
Трубы дымят в небе... Вот и сегодня опять не найти
работы.
Отец,
что осталось от человеческой жизни?!
Безо всякой надежды, тоскливо
нищенский свой кошелек открываю.
Жизнь, разменянная на медяки,
звякает о камни.
Ах, родные края,
мой старый, добрый отец,
простите!
Что ж, знакомой унылой дорогой вдоль мола,
спотыкаясь, в порт побреду,
свободный, как ветер...
Жизнь!
Издалека вдруг донесся
протяжный рев отплывающего парохода...
Из книги «СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЕ ЛИРИЧЕСКИЕ
МИНИАТЮРЫ»
В путешествии
Хорошо бы во Францию поехать,
Только Франция — это далековато.
Что ж, раз так, надену новую куртку,
Выберу маршрут по душе — и в дорогу!
Поезд будет медленно ползти через горы,
А я, прислонившись к водянистому окошку,
338
В одиночестве помечтаю о приятном,
Сердцем погружаясь в майские рассветы,
В вешние травы...
Цветы и птицы*
Дни цветов и птиц пришли наконец-то.
Щедро сияет на небосводе солнце.
В городе на деревьях набухли почки.
Сердце мое — рыбачья лодка,
что скользит по волнам, удаляясь от побережья,
залитая полуденными лучами.
Руку окуни — прохладная влага
ласкова, как объятия ребенка.
В пору вешнего пробужденья природы
отправляюсь бродить по городским кварталам.
Всюду на деревьях — цветы и птицы.
Из цикла «СТИХИ, НАПИСАННЫЕ
ПРИ СОЗЕРЦАНИИ ПЕЙЗАЖЕЙ РОДНОГО КРАЯ»
Река Хиросэ
Текут и текут светлые воды Хиросэ.
Время течет, растворяются в нем виденья.
На удочку жизнь поймать напрасно стараюсь,
С берега реки промчавшихся дней забрасываю леску,
но счастье мое давно унесло теченьем —
даже мелкой рыбешки, увы, не видно...
Поселок Саикава
Горные кряжи, сверкающие под небом.
Белые снега, буйные метели.
На дорогах оседающие, влажные сугробы —
339
ни проити, ни проехать.
Будто бы с пожарной каланчи вижу
сумрачный родной мой поселок.
Над воротами домов к Новому году
раньше времени подвешены сосновые ветви*.
Вдалеке за поселком — городок Акаги.
Окна домов, обращенные на север,
занавешены слоем копоти и сажи.
Солнце тихо клонится к закату.
Груженые телеги разъезжаются на перекрестке.
Из каюты
Шквал, шквал, волна, вал, вал. Накренившаяся
линия горизонта, падающая линия горизонта... Ветер,
ветер, ветер. Вода, вода, вода. Закройте иллюминатор!
Закройте иллюминатор!..
За окном ночного поезда
В ночном поезде потушены фонари, затхлый воздух
пропитан уныньем, в глубокий сон погружены пасса-
жиры. Я встаю один, окно открываю — овевает лицо
ночная прохлада. Там, во мраке, над черной равни-
ной летят, все летят куда-то огненные мошки — бес-
просветную мглу пронизывают в долгом полете. Но ку-
да же, куда мчится мой поезд под негромкий перестук
колес поздней ночью?
Ворон пустоты
По натуре я ворон Пустоты вселенской.
В зимний день, словно флюгер, примостился на крыше,
Разеваю клюв и каркаю понемногу.
Сознаю ли я, что за время года сейчас, нет ли, —
Все равно Пустота вокруг, и ничего более...
Муроо Сайсэй
Из книги «СТИХИ О ЛЮБВИ»
В родном краю провожу зиму
Наконец-то пришла зима —
И о себе заявила:
Заревела в небе, взвыла, загрохотала,
Огласив округу громким гулом прибоя.
Я почувствовал, как тело наливается силой.
От морозного ветра перехватило дыханье.
Зимняя буря?
И сила моя — от бури?
В жизнь мою вошла, заполнив ее до предела,
Пронизав мятежным и яростным стремленьем.
Лапами корней деревья вцепились в землю.
Облетевшие листья, взвиваясь, кружатся в небе.
«Постиженье зимы» — мгновенное озаренье.
Поднимая глаза,
Ловлю скорбный облик квартала,
Где холодный ливень сечет черепицу кровель.
Городские задворки
Не найти здесь ни справедливости, ни состраданья.
Здесь царит свора низких корыстолюбцев.
Здесь художники, посвятившие себя искусству,
Коротают век в унижениях и обидах,
341
Гложет их нищета —
И вот, исхудав, как спички,
Горько стонут они — голодные демоны ада.
Душный воздух смраден и затхл,
Кружат хлопья пепла и сажи.
Некому согреть одинокое сердце,
Некому спасти заблудшую душу.
Обитатели трущоб
Прозябают, как бездомные собаки...
Портрет Достоевского*
Ты боролся с безденежьем, с нищетою.
Ты четыре года провел в сибирском остроге.
На твоих похоронах русские студенты
Шли за гробом, неся кандалы и цепи,
Пока их не остановили жандармы.
О, это лицо, простоватое с виду!
Просветленный лик, являющий красоту духа!
Мрачную эпоху, в которую жил и творил он,
До конца постичь и биографам не под силу.
Будем же, друзья, усердно учиться
пред лицом этого великого человека!
Запасаясь терпением, будем учиться,
Невзирая на все испытания и невзгоды, —
поклянемся в этом!
Он — бесценное достоянье десятков и сотен тысяч.
Он — земля, что питает корни сердец народных.
Поклянемся
Жить достойно и бескорыстно!
Поклянемся усердно учиться!
В думах о России
Я подумал о том, что наконец-то проснулись
Почки на ветвях, что долго были скованы стужей,
342
О прекрасной древней столице Москве я подумал...
Чистая и светлая природа,
Дивные героини романов
Достоевского и Толстого:
Славная Наташа,
Добрейшая Соня.
«И откуда берутся такие чудесные люди?» —
Размышлял я, в мечтах переносясь в Россию.
Помыслы мои неизменно стремятся
К той стране, которой уготовано судьбою
Быть ареной великих смут и революций.
Из книги «ЛИРИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ»
Столице
Милые огни Асакусы,
Мои токийские ночи!
Я с утра ничего не ел —
Пою, исхудавший, бледный...
Знайте, коли голос мой смолк, —
Я погиб, изнуренный песней.
Берег тонет в туманной мгле,
Улетают с криками чайки...
Бар
Я отправился в бар — месяц на небо вышел.
Пью, как бродячий пес, и скулю потихоньку.
Я отправился в бар — месяц на небо вышел.
Распалена вином, рвется душа из тела...
343
Вокзал Уэно
«Чух-чух-чух-чух» — это отходит поезд.
«Плюх-плюх-плюх-плюх» — потихоньку подходит
поезд —
Чуть зажгут фонари,
Весь в снегу, с севера прибывает,
Переводит жаркое дыханье.
О, столица! Здесь, в средостении магистралей,
Отразилось сердце далекого Северного края.
С высоты моста, по которому шагаю к вокзалу,
Я вдыхаю всей грудью дух свежего снега —
С высоты моста, откуда как на ладони
Предо мною огни Асакусы мерцают.
Путь
Это путь заботы о хлебе насущном,
Путь, граничащий порою с безумьем,
Путь, теряющийся меж машин и трамваев.
Путь ведет напрямик,
И проходит он там, где люди
Затоптали чью-то одинокую душу.
Это путь солнечных лучей, путь лунного света, —
Путь и мой, и твой,
Путь любой ничтожной букашки,
А еще это путь любви к родному краю,
Озаренный
Слепящим сияньем лета.
Это путь отца и матери, от которых
Разливаются любви могучие волны.
Время цикад
Где-то там> в ветвях, — а где, непонятно, —
Верещат цикады «сии-сии-сии».
Разве время цикад уже наступило?
344
Где сегодня тот мальчик, что носился когда-то
По горячему летнему песку, догоняя
Маленькую цикаду?..
Как печальна участь цикад! —
Жизнь кончается вместе с летом...
Издалека, из глубин раскаленной столицы,
С крыш откуда-то, а может быть, с неба
Раздается стрекот цикад: «Сии-сии-сии».
В тоске по другу
В этот день шел снег,
И на сердце было тоскливо/
Так хотелось встретить кого-нибудь,
Ну хоть кого-то...
Я почувствовал, как неудержимо вскипает
Безотчетное желание подружиться с кем-то,
Разрастается смутная тоска по другу.
В этот день шел снег,
Но тоска по другу все крепла,
Все томила, звала —
И я вышел на зов метели.
Из книги «ПРИШЕЛЬЦЫ СО ЗВЕЗД»
Звезды
В провале меж туч
Одинокой звезды мерцанье.
Странная звездочка —
То померкнет, то вновь зажжется,
То едва видна, то вновь разгорится.
Каждый вечер, когда я смотрю на звезды,
И она, должно быть, смотрит на землю.
Если долго глядеть на нее не отрываясь,
345
Она кажется проницательной, умной, доброй.
Между звездами протянуты светящиеся нити —
Словно телефонные провода в пространстве,
И ко мне доносится из небесных высей
Печальный голос...
Солома
Из-под соломы
проклюнулся алый цветок.
Солома — сухая, мягкая,
теплая солома.
И цветок, и листья, и набухшие бутоны
встречают зимнюю стужу.
Земля замерзла,
но пробившийся из-под соломы цветок
еще алеет...
Завтра
«Завтра опять здесь будем играть, ладно?!
Только ты смотри не опаздывай, слышишь?»
Вечер наступил — и дети расстались.
Я пошел взглянуть на площадку, где они играли.
Ничего хорошего не было в этом месте:
Никакой зеленой травой там и не пахло.
На ветру было холодно, неуютно.
Тем не менее дети будут играть здесь и завтра —
Так они условились перед тем, как проститься...
Из книги «НА СКЛОНЕ ЛЕТ»
День нынешний
Бьют часы —
Двенадцать гулких ударов,
346
И особенно громко
Звучит последний.
Вот оно, с днем нынешним расставанье —
С днем, которого более не существует,
С днем, который уже никогда не настанет.
Он смешался со многими другими днями,
С теми, что уже утратили всякое значенье.
Слился нынешний день
С месяцами, годами
Стольких тысячелетий...
Что ж, возможно, и был этот день в самом деле,
Но как бы ярок он ни был,
Люди потолкуют о нем и вскоре забудут.
Уходящий день, увы, не остановишь —
Остается только прожить его достойно.
л
Миядзава Кэндзи
Из книги -«ВЕСНА И АСУРАЧ
Весна и Асура
Из серой стали фантазии прорастая,
побеги акэбии тянутся к небу,
облака обвивают.
Дикие розы, торфяные болота, топи...
Повсюду, о да, повсюду признаки надменности
и гордыни.
(К вечеру под шум ветра в соснах
сгустки янтарной смолы сыплются градом,
чаще и яростнее, чем прежде.)
О, как горек гнев, как иссиня-черна ярость!
В воздухе апреля, в прозрачных слоях атмосферы
я мечусь, я плююсь, я скрежещу зубами —
воплощенный Асура!
(Вижу сквозь слезы колышущиеся ландшафты.)
Взвихренные облака протянулись до горизонта.
В изобильном бескрайнем небесном океане
веет хрустальный священный ветер.
Темные стволы апрельских кипарисов
впитывают волны эфира.
У подножья их белеют снегами
маленькие вершины Тянь-Шаня.
(Белые полюса, прозрачные волны.)
Слово Истины* утрачено безвозвратно.
Рваные облака плывут по небу,
348
И под этим ясным небом апреля
я мечусь, я горю, я скрежещу зубами —
воплощенный Асура.
(Халцедоновые облака в вышине проплывают.
Весенняя птица поет — где ты?..)
Солнце отсвечивает лазурью.
Асура и лес — музыка их едина.
Из нависшего ослепительно прозрачного небосвода
стаи облаков исходят знаменьем бедствий.
Печально простертые к небу ветви,
раздвоившиеся пейзажи, замершее в беспамятстве
дерево — с макушки
вспорхнула ворона.
(Все прозрачней, все чище воздух.
Кипарисы безмолвно тянутся к небу.)
Что-то движется на золотистом лугу в отдаленье,
постепенно принимая человеческий облик, —
крестьянин в одежде рваной на меня смотрит,
но видит ли он меня, я не знаю.
В ослепительном океане земной атмосферы
(все мрачнее скорбь, унынье все глубже)
кипарисы вершинами тихо качают.
Снова птица рассекает синее небо.
(Слово Истины утрачено безвозвратно.
Слезы Асуры падают на землю.)
Вновь вдыхаю низко нависшее небо —
немного белизны остается в легких.
(Плоть моя, на мириады частиц в небе развейся!)
Вдалеке блестит листва дерева гинкго.
Темнеют ряды кипарисов.
Проливаются зарницами тучи.
Облачный сигнал
Ах, хорошо! Право, даже дух захватило!
Ветер дует.
Сверкают в полях мотыги.
И отвесный утес,
349
и старый храм на утесе,
и колокол в храме —
все застыло во времени, оцепенело,
погрузилось в дрему.
В этот час
высоко в весеннем небе
облака уже вывесили сигнальные флаги —
бело-синий сигнал,
запрет на влечения и соблазны.
Горы задумчивы.
Нынче вечером, конечно же, прилетят гуси
ночевать на ветвях вон тех четырех криптомерий.
Доклад
То, из-за чего все так гомонили,
думая, что вулкан проснулся,
Оказалось, изволите знать, просто радугой.
Она, к вашему сведенью,
уже час как висит в небе...
Ворона
Под расплывчатым водянистым небом,
над сверкающими снегами взгорья
прозрачный, невидимый проносится ветер.
Ряд бурых лиственниц приходит в движенье —
каждая по-своему клонит макушку.
Одинокая ворона, словно случайная фиалка,
примостилась в непомерно вытянутом сердце
и мучительно пытается вспомнить
желтый сон, очень-очень старый.
Под порывами налетевшего ветра
беспомощно раскачиваются деревья,
и похожая на лодочку птица
тоже ловко раскачивается на ветке,
блуждая по призрачным зимним волнам,
а вокруг нее снежные изваянья
в безмолвии застыли...
350
Пляска с мечами в Харатаи
Mental sketch modified*
Да-да-да-да-да-да-да-ско-да-да!
В эту ночь под луной в невиданном облаченье,
Черными петушиными перьями украсив капюшоны,
Они размахивают сверкающими отточенными мечами.
О танцоры деревни Харатаи!
Выплесните все, что волнами вздымает молодую грудь,
распирает сердце!
Выплесните на лишения и беды этой маленькой горной
деревушки!
Подставляйте смелее ваши крепкие, лоснящиеся щеки
Ветру и солнцу высокогорья!
О друзья мои, воздушные потоки,
Влекущие кору смоковницы и священную веревку*,
Порожденье витающего в синеве влажного эфира,
Соберите же в себе всю скорбь дубов и буков,
На горе Дзямон вспыхните кострами,
Всколыхните локоны ветвистых кипарисов!
В небе, пахнущем цветами айвы,
Новую галактику зажгите!
Да-да-ско-да-да!
Вы, премудрые старцы, копившие годы в трудах
и заботах,
С тела, как сгнившую кору, соскабливая кожу.
Мышцы и кости обжигавшие углекислотою,
Жившие в вечной тревоге из-за солнца и ветра!
В эту ночь праздник Серебряной реки* и леса.
Бейте же сильнее в барабаны,
Оглушая тусклую луну за облаками,
Так, чтоб слышно было на другом конце долины.
Хо! Хо! Хо!
«Давным-давно князь Дурных дорог,
Грозный повелитель скалистых гор,
Бог сновидений и темных ночей,
Головы отрубал тем, кто хотел
Пробраться через черную пещеру в два ри длиной,
Головы отрубал и в бочке солил...»*
351
Эй, раскачивайте кострами туманность Андромеды!
О, это красочное шествие синих масок!
Блеск обнаженных мечей над головами!
Пляска пауков в недрах ночного ветра!
Всем нутром откликаются они на дробь барабанов:
Да-да-да-да-да-ско-да-да!
Скрещивайте клинки!
Богов и демонов ночи созывайте сюда!
Эй, люди! Гляньте, как дрожат от топота деревья,
С ветвей роняя росные капли.
Землю овейте красными воинскими плащами!
Вознесите моленья туче, град приносящей!
Да-да-да-дахх!
Налетает ветер ночной на кипарисы.
Луна — колчан, извергающий серебряные стрелы.
Звон скрещенных мечей — жизнь вспыхивает, как искра.
Мечи развели — искра угасла.
Да-да-да-да-да-ско-да-да!
Сшибаются мечи, как метелки мисканта
Сталкиваются при вспышках молний.
Огненный дождь, в созвездии Льва опадая,
Без следа исчезает в небесных просторах.
Ударить, высечь искру клинком и вновь отпрянуть —
Вот смысл жизни!
Да-да-да-да-да-ско-да-да!
Дым
В верховьях реки
стоит кирпичный заводик.
Дым из трубы
тянется к облачному небу.
У подножья трубы река распростерла
пересохшее белое каменистое ложе,
где два лета подряд со своими учениками 4.
я отлично проводил время,
отыскивая окаменевшие стволы грецкого ореха,
извлекая из мутного шумного потока
352
камни с отпечатками следов ископаемых животных.
А сейчас со всех сторон нависли темные горы.
Как-то раз заводик сгорел до основанья...
А сейчас над трубой вьется черная струйка дыма
и вливается в облака, заполнившие небо.
Небо стального цвета на горизонте,
постепенно сжимаясь, становится меньше и меньше...
Лошадь
День-деньской лошадь работала в поле,
понемногу загнивая, как картофельный клубень.
В голове у нее шумело,
на гриве, переливаясь в закатном сиянье,
повисли соляные кристаллики пота.
«Хруп-хруп-хруп-хруп»— она устало жевала
листочки мелкого бамбука на краю поля.
А потом пришел синий вечер.
Лошадь наконец вернулась в стойло
и там, будто бы наткнувшись
на высоковольтный провод,
вдруг заржала отчаянно, дико...
На следующий день лошадь уже остыла.
Люди выкопали большую яму
за сосновой рощей,
подогнули четыре лошадиных ноги,
опустили тушу,
на бессильно упавшую лошадиную голову
бросили по горсти земли,
всплакнули...
Бык
Азиатский бык
играет, поддевая рогами
траву, белые клочья испарений.
353
Позади него целлюлозная фабрика, залитая светом.
Пышут огнем тучи в вечернем небе.
За невысокой полоской дюн
рокочет море.
Медно-желтый отблеск луны заполнил округу —
хочется вычерпать до дна и выпить.
Быку явно не нравятся машины,
он бодает фабричную ограду.
Лепестки кармы*
Теплый воздух ночи печально смешался с ветром.
Лес чернеет — застывшие сосны, ивы.
Небо полнится черными лепестками кармы.
По порядку занес имена богов в список —
и от лютого холода не могу унять дрожи...
Призрачные картины путешествия
По следам неудачных уловов и кораблекрушений
я шел вдоль берега моря...
В одиночку одолев горные перевалы
и равнины, поросшие буйным мискантом,
наконец я добрался до этих мест
и прилег отдохнуть у речки
на песке, озаренном бледными лучами солнца.
Спина и плечи страшно озябли.
В глубине души смутная тревога —
то же странное чувство, что вдруг появилось
там, на Кэйханган, на последнем перевале.
Вот и выгон за деревянной оградой.
Дубовые створки ворот
распахиваю пошире —
они, оказывается, не были закрыты
с самого моего ухода.
Позабыл — видно, слишком торопился.
354
О студеное небо в солнечном сиянье!
Перед взором встает каштан,
приютивший меня прошлой ночью,
й не только это...
Над рекой плывут облака — слоистые громады.
Громкий крик
большой неведомой птицы,
что скрывается в кружеве листвы,
озаренной холодным светом...
Сосновые иглы*
Как красива эта сосновая ветка!
Только что я стряхнул с нее хлопья мокрого снега —
и вот ты порывисто ее схватила,
горячими щеками прижалась к зеленым иглам,
не боясь уколоться, жадно, до боли
зарываешься лицом в вечнозеленую хвою.
Удивительно и прекрасно!
Ты ведь так давно хотела в лесную чащу,
когда сгорала в жару,
когда от боли стонала, обливаясь потом...
Я и раньше, на славу поработав в солнечный полдень,
иногда в раздумье забредал под сень сосновой рощи.
(Благодать! Откровенно говоря, я прошелся
из конца в конец по всему нашему лесу.)
Словно белка, словно вольная птица,
ты томилась, о лесах тоскуя.
Ты мне так завидовала, должно быть!
Ах, сестричка! Ты в далекий край сегодня
уйдешь навеки.
Неужели и впрямь ты уйдешь одна,
без родных и близких?
Попроси же меня: «Пойдем со мною!»
О, скажи мне так, попроси меня так сквозь слезы!
Но как прелестны сегодня твои щеки, сестричка!
Эту свежую сосновую ветвь положу я
355
на зеленоватую москитную сетку.
Вот сейчас начнут с нее падать капли.
Погляди!
Какая пышная ветка!
От нее чуть-чуть пахнет скипидаром...
Opus № 1004"
Целый день сегодня шел снег, жизнерадостный, светлый,
а после полудня
я увидел глубокие следы вокруг дома.
Следы были необычайно большие.
Я говорил себе: это пришел меня проведать
ты, от которого так давно не было писем.
Но затем я услышал шаги,
грузные и тяжелые,
совершенно не похожие на твои шаги,
и на наши с тобою шаги тоже.
Снег, густо облепивший кроны деревьев,
падал рыхлыми комьями на снег, устилавший землю...
Opus №1008
Да, я знаю, вам приходится копать землю
и приходится порой голодать подолгу.
Оттого-то, наверное, вы — это вы, а мы —
это мы, не так ли?
...Тусклое мерцание метели над горами...
Сколько раз такие слова я слышал,
и вот слышу снова.
Что ж, ведь так оно и есть на самом деле,
и никак иначе быть не может.
..Лес в огненном вьюжном ореоле...
С этими простыми словами
соглашаться я не устану,
даже канув на самое дно безумия и болезни!
356
Opus № 1071
С этой женщиной
мы год прожили вместе.
Щеки ее покрывала матовая бледность,
а глаза смотрели так, будто постоянно
созерцали неведомые загадочные виденья.
Однажды утром в то памятное лето
на мосту в предместье мне повстречалась девчушка.
Из деревни она несла корзину цветов на продажу —
цветы были необычайно красивы.
Уплатив двадцать сэн, я купил весь букет
и домой вернулся.
Жена поместила цветы в аквариум из-под рыбок
и снесла их в лавку — авось кто-нибудь купит.
Вечером, когда я пришел с работы,
жена взглянула на меня со странной улыбкой.
На столе я увидел всевозможные фрукты
и праздничные белые фарфоровые тарелки.
На вопрос, по какому случаю праздник,
она ответила, что после полудня
те цветы купили за целых две йены.
...И была синяя ночь
со звездами и ветром,
с бамбуковой шторой,
с огнем в очаге, завораживающим душу...
В ту же зиму жена,
будто сама собою,
будто вовсе не от забот и житейских тягот,
разом сникла, увяла, точно надломилась, —
захворала вдруг и умерла в одночасье...
Дорога через огороды
Тающий иней
щедро украсил метелки травы у дороги,
дочиста отмыл тележные колеса.
«Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь», — позванивают кусты
и деревья.
357
Падают, падают с ветвей тяжелые холодные капли.
Застывая в крупных ледяных сгустках,
роса растекается по солнечной равнине,
будто следы от гигантского столба пара,
что, как пламя, из реки взметнулся.
В горле сильно хрипит.
От этого натужного хрипа
хочется выпить чего-нибудь покрепче,
хочется поесть пареной картошки...
Сердца стариков
еще там, в городских кварталах, —
овощи распродав,
они вернулись
к огородам своим на косогоре.
Заметки для памяти
Обогнул угол дома, за околицу вышел —
два тополя в цвету стоят одиноко.
Несколько пушистых гроздей
с ветвей безмолвно свисают,
в синеве небес покачиваясь под облачными льдами.
Увядшая трава на редкость темна, уныла.
Ручеек цвета ртути —
словно картинка на лакированном подносе.
Кустарник в излучинах затуманен дымкой.
Сейчас где-то там, за сизыми полями,
директор школы, наверное,
закончил подстригать бородку
и улегся в постель, вытянув ноги.
Проповедник господин Сирафудзи*,
от вечерней проповеди уставший,
должно быть, перед сном сидит с чашкой чаю.
А может быть, все это было вчера вечером?
Может быть, сейчас директор встает с важным видом
и садится писать отчет по школе,
а преподобный Симадзи Тайто,
знаменитый законоучитель,
358
идет через луг, торопясь на первый утренний поезд.
А может быть, дело происходит ночью,
что можно предположить, взглянув на тень моей шляпы.
Серп луны будто острым грифелем прорисован на небе.
Бледный ветер доносит аромат периллы*.
Месяц — словно клубничный усик.
Серебряный серп, в воде и в моем глазу сверкая,
перемещается по небосклону.
В излучине ручья мой сосед Такити
весь день косил сено
и, наверно, на обратном пути обронил охапку —
то-то небо так поблекло и выцвело в середине.
Странный кисловатый вкус ветра...
Ветер... Иудино дерево со спутанными ветвями.
Перистые облака над пустынным полем,
загадочные белые полоски.
Я роняю карандаш, как слива спелый свой плод роняет,
и безмолвно сливаюсь с ветром.
Дуновенье ветра, пахнущего укропом...
Чьи-то останки... синева... колокол в отдаленье...
Долго ли я проспал?
Синяя звезда одинока, прекрасна, прозрачна.
Облака словно плавают в растопленном воске.
Палые листья — как перья из хвостов птичьих.
Я отчего-то дрожу, будто лист тополиный...
Заповеди, запрещающие алчность и похоть
Как было бы хорошо
нацепить плащ из промасленной бумаги,
вскарабкаться на мокрую лошаденку
и медленно двинуться через холодную равнину,
через темный лес, через пологие бугристые холмы
по неровной дороге меж высоких метелок мисканта.
Неплохая идея —
раскрыв над собой черный зонтик,
поехать в город купить сахарного песку.
(Пищат, гомонят синицы, пищат, гомонят!)
Поросль жесткой остроконечной травы — всходы риса,
359
такого сочного салатового цвета,
что ему позавидовал бы сам Тернер*.
Если верить преподобному Дзиуну*,
эти ростки суть воплощение благих заповедей Будды.
(Пищат, гомонят синицы, пищат, гомонят!)
В прошлом праздные аристократы,
ныне достойные доверия управители.
Сероватые отсветы огней
над черной горой, извергающей унылое одиночество.
И они тоже, если верить преподобному Дзиуну,
суть воплощение благих заповедей Будды...
Уборка проса
Некоторое время, щурясь, они смотрят на закатное
солнце,
затем вновь деловито склоняются и вяжут —
вяжут в снопы скошенное просо.
Рядом смеются ребятишки.
Женщины, усердствуя, как и мужчины,
появляются и вновь исчезают
в поле цвета старинного золотого слитка.
...Склон горы в белом пламени цветущего мисканта.
Затем они неожиданно приседают
и, будто перебирая струны огромной цитры,
начинают серпами жать рыжие стебли проса,
потемневшие, забрызганные грязью.
(Кабэиии-и! Нараиии-и!)
...Так красивы метелки мисканта —
не нарадуются ребятишки!
По краям поля, поросшего грязновато-бурым просом,
ладно и споро трудятся люди.
Цветы спорыша колышутся на ветру.
Завиваются плывущие с запада облака.
Женщины тоже старательно плавают, гребут рукамц,
в этом темном закатном потоке.
...Выводок сорокопутов нырнул в мискант,
выводок сорокопутов вынырнул из мисканта.
Будто обнимая кого-то, будто перебирая струны,
360
они жнут и жнут, продвигаясь все дальше.
Бурые, рыжие, золотистые стебли проса...
...вдали по кромке поля
маслянистая полоска конопли он*вечивает глянцем.
(Ге-генно-но! Ге-генно-но!)
...а вот еще стайка ребятишек
притащили на улицу доску
и прыгают через нее, припевая.
На другом конце поля детвора уже скрылась из виду,
исчезла где-то в вечерней заре и ветре...
Хозяин поля
Через прибитые дождем рисовые всходы,
через заросли мисканта,
через заливные поля, отливающие белизною,
под темным скопищем туч, что чревато громом,
я пришел к тебе, о Хозяин!
Чинно ноги поджав, ты сидишь на веранде,
слушая движение земли и неба.
Семьдесят лет изо дня в день
на рассвете и на закате
ты косил траву (накошены, верно, горы).
Даже зимой ты носил простое домотканое платье,
И вот теперь,
как ствол корявой сосны, спина твоя согбенна,
загрубевшие пальцы будто скрючены морозом.
Лоб твой бороздами морщин прочерчен —
их оставили вёдро и дождь,
заботы крестьянской жизни.
Глубоко запавшие глаза — словно две пещеры.
Никаких изменений, будь то на земле или в небе,
ты не пропустишь, я знаю.
Перемещенье воздушных волн,
для злаков необходимых,
в горле твоем клокочет неясной речью,
будто заветные слова самого ветра.
Всё судили, рядили, составляли тысячи планов,
361
как добиться богатого урожая —
и вот настало время цветенья риса,
но жестокий ливень, хлеставший четверо суток,
да еще гроза, разразившаяся сегодня утром,
повалили, прибили к земле тонкие стебли.
Думаю, что завтра или послезавтра,
если только солнце хорошенько пригреет,
рис поднимется, и мы непременно
соберем урожай, которого ожидали,
а если нет, то всем деревням в округе
предстоит пережить еще одну суровую зиму.
Я знаю, слова бессильны против дождя и грома, —
потому и стою в безмолвье.
Над ивняком, над сосновой рощей
вьются обрывки 1розовой тучи.
Серая вода переполнила узкую речушку,
берега которой столько раз укрепляли крестьяне.
При всем том на лице твоем,
просветленном и безмятежном,
не найти и следа той бездонной страшной тревоги,
что увидел я в позапрошлом году летом,
когда ты глядел в дышащее засухой небо...
У тебя запасшись уверенностью, я снова
отправлюсь навестить обитателей деревни,
и уже уходя, на челе твоем подмечаю
мимолетное облачко сомнения, беспокойства,
облачко, растаявшее в то же мгновенье, —
я не знаю, что оно означает,
но поверь, почтенный Хозяин поля,
что во мне сомневаться нет у тебя причины.
Пусть подчас слишком скудны мои познанья,
пусть тебе я кажусь беспечным, как птица,
приглядись ко мне, посмотри мне в глаза. Хозяин,
ко всему моему существу прислушайся получше!
На мне белый полотняный пиджак и брюки,
в руках прохудившийся шелковый зонтик,
но душой я тверд и свято чту веру предков.
Будду и бодхисаттв моля о благословенье,
до конца моих дней сутре Лотоса верен буду* —
тем благим заветам главы «О продленье жизни»,
362
что ты сам повторяешь каждое божье утро.
О, внемли же, дорогой мой Хозяин поля!
Слышишь дальний гром небесного барабана?
Чистый свет струится с лазурных высей.
Я безмолвно кланяюсь на пороге, с тобой прощаясь.
Ветер пришел, наполняя долину
Чу! С юга, с юго-запада нынче
ветер пришел, наполняя долину,
осушив мою рубашку, мокрую от пота,
охлаждая глаза и лоб мой горячий,
взволновав поле колосящегося риса,
с колосков стряхнув темные дождевые капли,
ветер пришел, наполняя долину.
Крестьяне потрудились на славу,
вырастили рис, предвещавший щедрую осень,
но в августе со второй декады
двенадцать раз вставали багровые зори,
шесть дней держалась девяностопроцентная влажность.
Стебли риса ослабли, истончились,
и, хотя цветы все же появились на всходах,
их легко прибил жестокий вчерашний ливень.
Вот над этим полем вчера висела
траурная холодная пелена ливня.
Но сегодня уже позади все невзгоды,
наши нежданные беды и злоключенья.
Несмотря ни на что, колосья риса
благодаря небольшим хитростям в обработке рассады,
благодаря использованию фосфатных удобрений
сегодня снова поднялись рядами на поле.
Я знал, что так будет.
Я искал тебя, хотел сказать,
что все в порядке,
но ты куда-то исчезла.
Ливень хлестал и хлестал все сильнее,
затопив поля, наводняя землю.
Не осталось вокруг ни клочка суши.
363
Под дождем я побежал к телефону,
дозвонился в бюро прогнозов,
потом ходил от деревни к деревне,
все искал тебя — но напрасно.
Домой вернулся уже поздно ночью
при ужасных раскатах грома
и вспышках молний.
Так и не уснул...
А сейчас — погляди, какое дивное утро!
На востоке будто цветет золотая роза.
Как сигнальные флажки, облака колышутся в небе.
Высоковольтные провода гудят ровно и мощно.
Улетучиваются клубы тумана.
Выпрямились рисовые стебли —
точно живые
или, может быть, как точнейшие механизмы.
Вот они стоят, так прямо и гордо,
истомившиеся от долгого ожиданья,
и сверкают маленькими белыми цветами.
Над застывшими янтарными лугами,
отражающими солнце,
скользят стрекозы.
Всем нам сейчас впору плясать, как детям,
да-да, плясать, но и этого мало!
Если рис опять под дождем поляжет,
он поднимется снова, я знаю,
коли уж поднялся после такого потопа!
Все крестьяне окрестных деревень получат
верных полтора центнера с акра.
Из-за леса, с далекого горизонта,
из-за синих вершин давно погасших вулканов
на заливные поля приходит ветер,
и, под солнцем сверкая, трепещет листва каштана.
О влажная свежесть испарений!
О невидимый ток соков в стеблях!
Посреди рисового поля на равнине,
где шуршат распрямившиеся колосья,
мы должны танцевать, как невинные древние боги,
мы должны танцевать, танцевать,
но и этого мало!
364
Гравюры укиё-э
Клей и немного квасцов...
микроскопически точная
тончайшая работа.
Соединить нежные белые фибры,
кое-что прибавить, убавить, подуть тихонько,
обязательно учесть температуру и влажность.
Вот он, хрупкий, расцвеченный красками
прямоугольник.
Условные контуры полуобнаженных красавиц,
их тела, белоснежные, матовые,
цвета слоновой кости.
Девять цветов,
перенесенных с клише на бумагу.
Смещается цвет —
фигуры блекнут, постепенно тают.
Взгляните на эти лица — им уже несколько столетий.
Щеки, тронутые нетленной улыбкой,
Глаза, отразившие преходящие страсти.
В квадратном зале,
в доме под бурой черепичной крышей,
на стенах, затянутых коричневой тканью,
гравюры — словно множество окон,
словно глаза в огромных четырехмерных орбитах.
Цвет Японской империи, элегантные дамы и кавалеры,
с утонченными обычаями, изысканными суевериями,
они прогуливаются так сдержанно и несмело
на листках бумаги не более квадратного метра.
Очистительные Время и Пространство
погасили тот пожар вожделенья,
что пылал в сердцах прелестных натурщиц.
Появившись на миг, они вновь уходят,
грациозные, с изящно подведенными бровями.
Преодолев разрыв во Времени и Пространстве,
мгновенье спустя возвращаются они на бумагу,
где, овеянные ароматом былых желаний,
снова будут гулять с равнодушным и гордым видом.
365
Зеленеет сочная трава на лужайках.
В полноводных реках отражаются легкие тучки.
Маленькие тории вдали краснеют.
Замерли ряды ветвистых криптомерий.
О, создатели божественной нации,
бессмертного народа!
Величайшие авторы повестей для подростков!*
Знойный воздух густ и тяжел.
Духоту навевает ветер.
Чувственная красавица с маленького пригорка
бросает фарфоровые чашечки в прудик:
одна, две, три — по воде, тягучей и желтой,
легкая рябь разбегается кругами.
Каждый круг на воде —
событие в этом маленьком мире.
Ослепительно белое
облако отвечает воде и тихонько
проплывает над желтым холмом, испещренным
черными пятнами сосен.
О создатели этой необычайной атмосферы,
невинного, безгрешного мира...
Там тоже обмолачивают рис, ячмечь и просо,
мелят муку ручными жерновами,
только там вода замерзает при — 50° по Фаренгейту,
снег там — хлопок, нанесенный ветром,
и пласты его оседают на ивах,
влекомые иной силой притяженья.
Летом дождь
льет и там с черного неба,
но скорлупки-лодочки движет не столько ветер,
сколько безудержное любопытство.
На воде колышутся лотосы, и под вечер
от движенья их лепестков дрожит потревоженный
воздух —
словно слышится отзвук дальнего барабана.
Детство там очень скоро переходит
в озаренную рассветным сиянием юность.
366
Томные очи сверкают страстью,
в жилах струится пламя...
Алый фейерверк зажигается над рекою.
Алчущие уста — будто красная тунцовая мякоть.
Легкая бледность — стыдливость ли ей причиной?
А может быть, просто тень или фактура бумаги?
Под дугой трехдневного месяца
в глазах, затуманенных наслажденьем,
отражаются серые городские крыши.
Ветер налетает с черного неба.
Изгибаясь, трепещет под ветром ива —
трепет желанья...
Такахаси Синкити
Из книги «СТИХИ ДАДАИСТА СИНКИТИ»
Тарелки
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
тарелка тарелка тарелка тарелка
апатия
пафос червей ползающих по лбу
своим передником цвета белого риса
не вытирай тарелок
о ты женщина с черными ноздрями
там чадит юморок
растопи водой ком человеческой жизни
в холодном сотейнике
всплывает смертная скука
бей тарелки
когда бьешь тарелки
апатия отзывается звоном
368
Слепой
снег
черный
редька серая
грязные руки лопухи порождающие непристойность
мертвые стихи из которых не выйдет даже приправы
к сасими
вылизанная пыль спящий человек волан активности
ржавые гвозди в бревне выброшенном на берег
толстые женские ляжки сталкивающие вожделенье обоих
перчатка с пустым раструбом роняющее щеку
захоронение захоронение захоронение захоронение
захоронение
захоронение захоронение электричка
электричка электричка электричка электричка электричка
земляное днище огня обледеневает
белое белое белое оно белое
белое только оно
только оно белое
глаза как у мокрой селедки
пронзены
раскаленным
небом
Из книги «ПРОПИТАНИЕ»
Ливень
Я видел, как ливень был ветром сбит и повержен.
Ноги дождя от робости заплетались.
Слабо искрились, мерцали светлые капли.
Дождь был застенчив — он стеснялся, как дева,
непорочная, чуждая скверны.
Я же блуждал меж зыбучих песков, от людей скрываясь,
намереваясь счеты покончить с жизнью.
Дождь стучал по зонту, будто пробить пытался.
369
Автомобили в столице ночной мне казались
мыслящими одушевленными существами.
О ливень! О дева, чьи груди еще так незрелы!
Если огни в этом городе не погаснут,
в очи ее смотреть я буду не в силах...
Из книги «СОБРАНИЕ СТИХОВ ТАКАХАСИ
СИНКИТИ»
Незыблемость
Этот человек двигаться не желает.
Даже самый мощный магнит не сможет
притянуть его, как железную пластину.
Этот человек действовать не желает.
Даже если в мозгу у него что-нибудь взорвется,
Даже если набросятся на него потревоженные пчелы,
этот человек позиции не переменит.
Муки скорби, таящиеся в сердце,
окружают его туманной завесой.
Он подобен дереву, пустившему корни
глубоко в землю.
Он, словно тонущий пароход, погружается
на дно океана
сквозь пропитанный уныньем одиночества
утренний воздух.
Дни и месяцы в потоке времени —
словно скорлупки ракушек, приставшие
к коралловой ветви.
Этот человек, уподобясь инкрустированной шкатулке,
абсолютно неподвижен.
Бессмысленность
Слова — вот первое, чего я не приемлю.
Хочу, чтобы жили мы все, слова уничтожив.
370
Ведь все равно не_ найти тех слов,
что открыли бы людям
сокровенную суть Изначального слова.
Люди, не ведая Слова, праздно пишут слова,
смыслом их наделяя.
Есть ли вообще какой-нибудь смысл в пушках?
В убийстве людей никакого смысла быть не может.
Однако можно ли это назвать фактом?
Да, это факт, потому-то в нем и нет смысла.
Факт есть происходящее на самом деле.
Нечто, подобное синему пламени углей.
Факт — это нечто, уже исчезнувшее. Так что же?
Какой смысл в исчезающем, преходящем?
Что может быть глупее попыток
докопаться до корней в поисках исчезнувших фактов?
Для чего живет лошадь?
Разве не бессмысленно, что лошадь рожает жеребенка?
Все относительно. Может быть, следует назвать это
случайностью?
Что ж, пожалуй, так оно и есть. Случайность!
Оттого, что так оно и есть, это можно выразить
в слове.
Но нет никакой необходимости в предметах
и действиях,
выраженных словом.
Вся их предметность — лишь случайные сгустки.
Эти феномены наделять смыслом так же нелепо и глупо,
как и сами слова наделять смыслом.
Какой смысл в том, что ночь наступила?
«Какой смысл в том, что человек умирает?
Какой смысл в том, что идет снег?
Какой смысл в том, что цветы красивы?
Какой смысл в том, чтобы эти слова произнести
и записать?
Тем не менее все это реальные факты.
Есть ли здесь что-нибудь, не относящееся к фактам? ч
Всё только факты!
Из того факта, что все это факты, и проистекает
бессмысленность.
Бессмысленность неоспорима.
371
Бессмысленно то, что курица квохчет.
Бессмысленно то, что она высиживает яйца.
Бессмысленно летать на самолете.
Бессмысленно пытаться влиять на политику.
Какой во всем этом смысл для мертвеца?
А кто говорит, что есть смысл в живущих?
Все факты бессмысленны.
И жить также бессмысленно.
Бессмысленно, но, вы полагаете, любопытно?
То, что любопытно, — факт,
а ведь все факты бессмысленны...
Меня нет дома
Скажи, что меня нет дома.
Скажи, что здесь никого нет.
Я вернусь через полмиллиона лет.
Ракушки
Поскольку ничего нет,
то, если бы не было рожденья,
не было бы и смерти.
Раковины пусты.
Пахучую плоть моллюсков унесли волны.
Раковины
мокнут в лунном свете,
потом сохнут на солнце,
в песке дремлют.
Больше они не забеременеют морем.
Ни к чему они отношения не имеют.
Волны накатываются и отступают.
Вместе с ними исчезают ракушки...
372
Процессия душ
Сегодня на Токийском вокзале я видел отряд —
несколько десятков демобилизованных военных.
Они шли, взвалив на плечи свои нехитрые пожитки.
У них были бледные, бескровные, осунувшиеся лица.
«Не сон ли? Мы снова на родной земле!» —
должно быть, думали они.
«Какое счастье!» — должно быть, шептали они.
А может быть, они шептали что-то
о печали, ненависти
или о мечтах далекого прощлого...
Из книги «ПРАЗДНИК ГИОН»*
Киёсиро
Половина моего лица обратилась в море.
Слушаю барабанчик, на котором играет гейша.
Я сижу на рогожной циновке —
на лбу инкрустация из лунного света.
Что же это такое?
Обливается потом шаровая молния цветка саса.
Прямо передо мной три старших офицера
лихо отплясывают чудной бесшабашный танец.
Солнце
На склоне горы жила змея.
Греясь на солнцепеке,
она нежилась в скалах.
Ветер подул,
всколыхнул воздух,
373
остудил то место, где было солнце.
Змея поудобней развернула свое длинное тело.
Это было пятьдесят тысяч лет назад.
Солнце светило
над камнями египетских пирамид.
Лучи того же самого солнца
сейчас припекают мою грудь.
Выщербленный ветрами камень
разрушается и гибнет.
Змея, высунув голову из-под каменного навеса,
хочет пожрать и уничтожить мои мысли.
Пурпурные палые листья устлали гравий.
Твое лицо на треугольники разделено солнцем.
Вы порождаете змей...
Зеленая листва над дорогой сочится влагой...
Бык и ледяной дождь
Когда я был быком,
на рогах у меня повисали нити ледяного дождя.
На кончике языка у быка вырастала скала —
словно птица садилась на телевизионную антенну.
Ветер обволакивает своим дыханием земной шар —
что же тогда обволакивает космос?
Монахиня-католичка в белом чепце,
напоминающем бычье копыто.
Космос, пропущенный через бычьи ноздри...
Когда я был оленем,
икры мои обрастали осенней листвою.
Есть ли, нет ли — все едино.
Вещи не горизонтальны
и не вертикальны.
374
От дыхания приходит в движение космос.
В момент между входом и выходом бык исчезает,
превращаясь в оленя...
Каштан
Может быть, каштан — это Будда?
А может быть, Бог?
Каштан - это и Будда, и Бог, и просто каштан.
Печально, что мы, люди, воспринимаем каштан,
чья сущность столь сложна и неоднозначна,
как самый обыкновенный каштан.
Вот откуда и возникает трагедия...
Из книги «ВОРОБЕЙ»
Позиция воробья
Воробей разделил день на две половины.
На той белой стене
отпечатались дрожащие тени многих полдней —
и полдень дня вчерашнего, и полдень
дня послезавтрашнего,
наслаиваясь, откладываются на стене.
Полдни будущего года и года минувшего
впитались в нее неизгладимым изображением.
Даже если белая стена рухнет,
разрушится до основанья,
полдни не покинут своего привычного места.
Они вечно будут дымиться в нынешнем обличье.
То был бесцветный мир, лишенный красок,
где любой цвет неожиданно мог проявиться... 4
Все меняется.
Лебедь обращается в ворона.
375
Не осталось плохого —
всюду только хорошее.
Например, нарисованная белка — на лаковом подносе,
дикий бык — в африканских джунглях.
Слизняк ползет по стене,
оставляя серебристый след за собою.
Воробей клюет зернышки граната.
Все можно увидеть сквозь линзу, а можно —
сквозь белку.
Поскольку целое есть часть
(а ведь любое целое есть часть),
в настоящем проявляются дела
давностью в несколько сот миллионов лет,
а то, что мы лицезреем сейчас, —
явления давностью в несколько сот миллионов лет.
Поутру воробей танцевал в водовороте
звездных туманностей,
удаленных от земли на миллионы световых лет.
До полудня у него свободное время,
и может происходить все что угодно.
Ведь и утра ближайших сотен миллионов лет
будут так же ничем не заполнены, как и это утро.
Космос понемногу движется,
и роль воробья сводится к тому,
что он понемногу двигает космос...
Из книги «ОТЕЦ И МАТЬ»
Родные края
ч
В конце концов, подобно сухому листу, что истлевает
у корней старого полусгнившего дерева,
хочу я вернуться в родные края.
376
Только там, на родине, хочу я умереть.
Предчувствую, что жить мне осталось совсем немного.
Женщина плачет, зовет меня во весь голос.
Какое лицо у нее? Не помню.
Ей, наверное, очень грустно. Она кричит снова и снова,
кричит, будто бы вся обратившись в голос.
О чем она? В этом протяжном крике
слышится укор земле, упрек небу. Тоскливый призыв
грудь женщины разрывает.
Эту женщину я хорошо знаю — единственную женщину,
которая все еще меня любит. Она зовет,
кричит изо всех сил, чтобы я услышал.
Нет, голоса ее я не слышу, но зато ощущаю зов сердца.
Призрачный смутный образ не исчезает,
стоит перед взором.
В моем родном городке, удаленном от моря,
вспомйная меня, женщина плачет.
Я надеюсь, она не умрет до моего возвращенья.
Я бы очень хотел застать ее там, вернувшись.
Остаток дней своих я хочу провести с этой женщиной
в тихом провинциальном городке,
где даже колебание воздуха не потревожит
моего больного, немощного старческого тела.
Я хочу жить в мире и покое, днем и ночью раздумывая
о делах минувших, оплакивая пережитое.
К той забытой женщине я хочу вернуться.
Городок раскинулся на привольном лугу,
в четырех ри от моря.
Там течет большая река. Женщина плачет.
Днем работает, ночью из-за меня проливает слезы.
По моей вине эта женщина безутешна.
Год за годом проводит она в тоске и печали.
Не знаю, право, стою ли я ее слез,
пролитых в смертной муке.
Если я умру раньше, женщина та, должно быть,
тоже не сможет больше жить на свете.
Я не хочу умирать, на земле оставив
это скорбящее, любящее созданье, —
377
но пережив ее, в одиночестве скорбь лелеять
для меня еще страшней, еще горше.
Я готов завопить, от ужаса разрыдаться,
с отвращением думая о себе — о человеке,
который дожил до старости, не сделав .
никому ничего хорошего в мире.
С этой женщиной хочу я доживать свои дни,
словно сухой лист, истлевающий под деревом, у корня...
Дождь и туман
Тихий дождь моросит туманным утром.
Подвывая, как призрак, проходит собака.
Чаю заварю, в одиночестве выпью.
На коленях клубочком свернулась кошка.
На земле, окропленной росой былых грез,
Посадил бамбук, камни расставил — и слушаю ветер.
А когда набегут облака и вечер настанет,
Я окно, что распахнуто в явь, закрою
и уйду в спальню...
+4+А
Накахара Тюя
Из книги «ПЕСНИ КОЗЕРОГА*
Снежная ночь
Падает снег, на синюю шляпу ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Китахара Хакусю
Падает снег, на крышу отеля ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дым над кирпичной трубой клубится, клубится,
Искры летят — в небе багровые пятна.
Мглой беспросчетной затянуто зимнее небо.
Кружатся хлопья, во мраке смутно белея.
О, как давно я с этой женщиной не был,
А кажется — снова я с нею...
Время нас разлучило с женщиной этой.
Уж не она ли? Будто скрипнула дверца?
Горечь сакэ — от чарки, в ладони согретой,
Тяжесть на сердце.
Горечь сакэ. Былое не возвратится.
Нет для любви, увы, дороги обратной.
Падает снег, на крышу отеля ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дым над кирпичной трубой клубится,
Клубится. Искры летят — в небе багровые пятна.
379
Смутная печаль
Смутную печаль мою, мутную печаль
Мелкий снег сегодня снова чуть припорошит.
Смутная печаль моя, мутная печаль —
Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль,
Словно шкурка чернобурки, хороша на вид.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Снежной ночью замерзает, на ветру дрожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Ничего не бережет, ничем не дорожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Только смертью одержима, радостей бежит.
Смутная печаль моя, мутная печаль!
Страх меня не покидает, душу бередит.
Смутную печаль мою, мутную печаль
Киноварью на закате солнце озарит.
Годы детства
Солнце озаряло иссиня-черные камни.
Сад наш дремал в киноварном закатном сиянье.
Там, вдалеке, на равнине испаренья клубились,
Словно знаменье близкого конца света.
Ветер пшеницу низко клонил в поле.
Пепельным цветом отливали колосья.
По полю брели древние исполины —
От облаков плывущих ложились тени.
И в летний день, в пору после полудня,
Пренебрегая сном, уходил я в поле,
Бегал, резвился в лугах привольных, зеленых.
380
Я в надежду свою впивался губами, зубами,
Мир озирая доверчивым, жадным взором.
Жил я! О да, воистину жил я!
Хмельной ночлег
Утро. Светит опостылевшее солнце.
Дует ветер.
Тысячи ангелов в баскетбол играют.
Я глаза протираю. Тоскливое похмелье.
Ненужная жаровня покрыта белесым пеплом.
Утро. Светит опостылевшее солнце.
Дует ветер.
Тысячи ангелов в баскетбол играют...
Зимний рассвет
На черепичной крыше
остатки снега в слежавшихся комьях.
Пыльной дремой объятые ветви деревьев.
Зима, шесть часов утра.
Я тоже во власти дремы.
С чириканьем пролетела птица.
Пыльной дремой объят весь сад.
Растворился лес, исчезли дома в деревне.
Тоскливое запустение неба.
Сердце полно печалью...
Вот пробивается тусклое солнце.
Открывается синий краешек неба.
Там, в заоблачных далях
Стреляет из пушки Юпитер.
Тонут в дымке окрестные горы.
381
Деревенские дворы сладко зевают.
Улица приветствует небо.
Сердце полно печалью...
Песнь возмужания
I
Младенчество
Снег, осыпавший меня,
был подобен шелку.
Детство
Снег, осыпавший меня,
был сплошная мокрядь.
17—19 лет
Снег, осыпавший меня,
был крупе ледяной подобен.
20—22 года
Снег, осыпавший меня,
был подобен граду.
23 года
Снег, осыпавший меня,
был яростной вьюге подобен.
24 года
Снег, осыпавший меня,
стал тих и печален.
II
Снег, осыпавший меня,
был сродни лепесткам облетевшим.
382
Мирно трещали дрова.
Леденело хмурое небо.
Снег, осыпавший меня,
навевая воспоминанья,
таял на ладони.
Снег, осыпавший меня,
горячего лба касаясь,
стекал по щекам слезами.
Снег, осыпавший меня,
я благодарил и молился,
уповая дорасти до бога.
Снег, осыпавший меня,
белел чистотой первозданной.
Из книги «ПЕСНИ БЫЛЫХ ДНЕЙ»
Посвящается памяти
моего покойного сына Бунъя
Июньский дождь
Мелкий дождь поутру опять зарядил надолго.
Цвета ирисов дождь — сизый, зеленоватый,
С женским вытянутым лицом, с влажными глазами.
То придет, то уйдет, то появится, то исчезнет.
Начинаясь затем, чтобы вновь прекратиться вскоре,
Все вокруг повергая в тоску и унынье,
То утихнет, а то опять над полями сеет,
Безнадежно, безрадостно, бесконечно сеет.
Барабаны бьют, звучат на улице флейты.
В воскресенье малыш на циновке мирно играет.
Барабаны бьют, звучат в отдаленье флейты.
На циновке играет малыш, а дождь все сеет,
мелкий дождь за окном все сеет и сеет...
383
Воспоминания о зимнем дне
Днем малыш на холодном ветру играл с воробьишкой.
Ночью вдруг стал метаться в жару и скоро умер.
На рассвете ударил мороз и выпал иней.
Старший брат малыша пошел давать телеграмму.
Мать одна проплакала ночь над маленьким тельцем
(А отец в дальнем плаванье был и не мог приехать).
Что случилось потом с воробьем, никто не знает.
Принося поземку, взметался северный ветер.
Опустилась с грохотом цепь в глубину колодца.
От отца пришла ответная телеграмма...
Поутру опять подморозило, выпал иней.
А отец сообщал, что пока не может вернуться.
И еще он просил написать, как мама...
Старший брат за прогул получил нагоняй в школе.
Колокол в новогоднюю ночь
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Оглашая над храмом туманную мглу,
колокольный звон плывет в облаках,
оглашая над храмом туманную мглу.
В это самое время рядом с матерью на циновке
малышка уплетает гречневую лапшу.
384
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу*.
В это самое время узники в тюрьмах
о чем-то своем задумались, наверно.
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Разлука
Прощай, прощай!
Спасибо за всё,
спасибо тебе за всё...
Прощай, прощай!
В этот ясный день
горько думать, что ты ушла навсегда,
в этот ясный солнечный день...
Прощай, прощай!
Я проснулся днем
и увидел, что дом совсем опустел.
Пробужденья того не забыть... .
Прощай, прощай!
Завтра в этот час
будешь ты далеко, в родном краю.
Сколько лет на чужбине прошло...
Прощай, прощай!
Солнце взор слепит.
Ты идешь под зонтом, идешь под зонтом,
ты уходишь в светлую даль...
Прощай, прощай!
Навеки прощай!
385
Северное море
В море
не видно русалок.
В море
одни лишь волны.
Мглистое небо нависло
над холодным северным морем.
А волны показывают зубы,
ворожат, заклиная небо
бесконечным древним заклятьем.
В море
не видно русалок.
В море
одни лишь волны...
Песчаный берег моря в лунную ночь
В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я подобрал его, не удержался —
спрятал в рукав кимоно.
В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я не бросил его, обратившись к луне,
я не бросил его, обратившись к волнам,
его положил в рукав.
В тот лунный вечер цветок пиона,
найденный на песке,
386
мне пропитал ароматом пальцы,
в сердце мое проник.
Для чего в тот вечер цветок пиона
подобрал я на берегу?!..
Пустыня*
Посреди пустыни
виден огонь!
Посреди пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
В небе пустыни
виден огонь!
В небе пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
О изнуренные верблюды!
О безмолвные усталые голландцы!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
387
Изнуренные верблюды
уставились в собственные тени.
Безмолвные голландцы
жадно вперились в небо:
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!
Станция Кувана
Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — курлыкали лягушки.
Начальник станции, такой одинокий,
С фонарем в руке дежурил на платформе.
Ночью на усыпанной гравием платформе
Начальник станции, такой одинокий...
Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — плакали лягушки.
А мне вдруг вспомнилось: не эта ли Кувана
Славится печеными хамагури?
Начальник станции, такой одинокий,
«Верно!» — ответил мне и ухмыльнулся.
Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — курлыкали лягушки.
Только прояснилось небо после ливня.
Было так безветренно, темно и тихо...
Ущелье Нагато
Там, в ущелье Нагато, текла вода.
Был холодный, промозглый день.
Я сидел на веранде, с обрыва глядел,
Понемногу тянул сакэ.
388
Посетителей не было никого,
Я в корчме остался один.
А вода внизу все текла и текла,
Все журчал ручей вдалеке.
На веранду под вечер солнце пришло —
Пламенеющий мандарин.
Так давным-давно я сидел в корчме.
Был холодный, промозглый день...
Небо в тучах
Однажды утром высоко в небе
Я увидел зловещие черные флаги.
На ветру флаги трепетали, бились,
Но ни звука издали не было слышно.
В это утро я хотел порыбачить,
Но найти не мог ни сетей, ни вершей,
А черные флаги трепетали, бились,
Будто в пляс пустились на небосводе.
В это утро, глядя на хмурое небо,
Я вспоминал, как когда-то в детстве
Те же флаги вились над сжатым полем,
Что теперь над крышами города вьются.
На «тогда» и «теперь» поделено время.
Между «здесь» и «там» пролегла граница,
Но по-прежнему в небе надо мною
Развеваются, бьются черные флаги.
Покой отрешенности
Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.
389
В воскресный день прохожу по коридору.
Обитатели дома давно уже в поле.
Лакированные доски пола прохладны.
В саду распевают птицы.
Падают капли из крана — блестят на солнце.
Розовая земля. Жаворонок в небе. Дивное небо апреля...
Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.
Ночь храмового праздника
Икэгами*, Хоммондзи*, двенадцатое октября.
Вторят звону последних трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.
Год спустя в эту ночь будут так же гореть огни,
Будет пар от дыханья белеть серебром седин.
То вблизи, то вдали барабаны будут звучать,
В вышине из-за туч высвечивать будет луна.
Сам не свой в эту пору двенадцатого октября
Я близ храма Хоммондзи угрюмо брожу один.
Вспоминаю лишенья и беды минувших лет.
Дует северный ветер, луна почти не видна.
Год за годом проходят чредой поражений, невзгод,
И мучительно жить в этом мире мерзких личин.
Прежде чем на рассвете вернусь в свой холодный дом,
Чашу воспоминаний суждено мне испить до дна.
Икэгами, Хоммондзи, двенадцатое октября.
Вторят звону токийских трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.
390
Падает снег
Падает снег
повсюду, до горизонта
падает снег
повсюду, до горизонта,
словно стадо белых овец разбрелось по равнине
повсюду, до горизонта
падает снег
повсюду, до горизонта
падает с неба
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
на кровлю храма
и еще
на деревья в храмовой роще,
и еще, и еще,
ни на миг не переставая,
падает с неба,
падает снег —
и еще на дорогу,
по которой шагают солдаты,
и еще
слышатся звуки горна,
и еще
падает снег,
все еще падает снег...
О колыбельная песня!
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Что же у нее за голос?
Кто сейчас в целом мире слышит негромкий голос
темного моря, усеянного кораблями,
и этот материнский голос?
Кто-то все же, наверное, слышит напев колыбельной,
391
только голос звучит так слабо, неясно...
Не бушуют волны, ветер не слишком ярится,
но во тьме теряется, глохнет одинокий голос.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Но в печальном мире людей кто ее услышит?
Кто ее услышит?
Нисиваки Дзюндзабуро
Из книги <AMBARVALIA» *
Глаза
В июле, когда белогривые волны
плещут в лицо мне пеной,
С палубы смотрю на южный прекрасный город.
Тихие сады в ожиданье путников дремлют.
Розы и песок, розы и песок за водной гладью,
Розами туманится сердце.
Волосы, изваянные в камне,
Звуки, изваянные в камне,
Глаза, изваянные в камне, открыты в вечность.
Дождь
Сонмы нежных нимф южный ветер примчал на
крыльях.
Редкие капли окропили бронзу изваяний,
камни фонтанов,
окропили золото волос и ласточкины крылья,
окропили песок, окропили озеро со всей его рыбой,
окропили безмолвные храмы, термы, театры.
Нежные нимфы
по языку моему растекаются влагой...
393
Погода
Утро похоже на драгоценный камень.
Кто-то шепчется с кем-то за дверью.
У бога, наверное, день рожденья...
Из книги «СКИТАЛЬЦУ НЕТ ВОЗВРАТА» ‘
Листья каштана
Зацвел на грядках горох
смежились веки
настала ночь
рыбы заснули и я задремал
под шелест листвы каштана
смутно доносится голос Мод
поет соловей
начинается ночь
голова моя тенью розы ложится на мрамор
В окне, осененная тусклым мерцаньем,
брезжит печаль бытия...
Помедли, путник!
Не спеши к родникам сокровенным
припасть устами.
Вспомни, скиталец:
ты и сам вошел в эту жизнь одушевленной влагой,
чистым ключом, из расселины в скалах бьющим.
Мыслящая вода —
не дано ей течь бесконечно.
394
Время пройдет, и в вечности ключ иссякнет.
Сойка поет, назойливо свищет, свищет.
Знаешь ли ты, как порой из воды бегущей
призрачный отрок в венке на берег выходит?
«К вечной жизни стремленье —
всего лишь бесплодные грезы.
Вам осталось одно — отрешиться
от праздных раздумий
о текущей воде, о мутном потоке жизни,
и с обрыва шагнуть, в пучину вечности кануть,
возжелав забвенья...»
Вот о чем говорит тот дивный призрачный отрок,
от струящихся вод идя в города и селенья
в час, когда речные водоросли ласкают
тень от облака, лежащую на темной глади.
Только что было светло — и вдруг стемнело.
На сердце весна.
Гаснут лучи осеннего солнца
на коралловых рифах.
В чаще раскрылись цветы —
но сумрачно сердце.
В садике весной
уцуги пышно цветет.
Осенью каштан роняет наземь плоды.
395
На маленькой запруде
крутится колесо.
Скачут трясогузки,
а люди тут не живут.
Старая слива
подгнила и упала в мох —
не успев расцвести,
погрузилась в вечную тьму.
Выщербленный валун.
Безрадостные думы.
Ясность осеннего солнца...
Луг осенний —
думы мои над ним вьются, трепещут.
Там аралии цвет,
к которому тщетно стремятся
помыслы мои, —
цвет, неведомый горожанам...
Древо индийской сирени.
Изогнутый ствол навис над билетным окошком.
Кто просверлил в нем дыру?
Для чего здесь дыра зияет?
Окно распахнул — мне грустно и одиноко...
396
Желуди в горсти — так гладки, нежны на ощупь...
Печаль одинокой скалы...
В чащу зашел — на кустарнике серебрятся
нити паутины...
Бреду наугад -
вдоль тропинки цветет саикати.
На склоне горы у дороги
слышу голос фазана...
Дерево на утесе причудливо изогнулось.
Не поют цикады в ветвях — только дятел
долбит, долбит трухлявый ствол, ищет поживу.
«Вечерний лик»* —
за веерком зеленым спрятались глазки.
Волны в осенний день глухо рокочут
за рощей китайской сливы...
397
Дело было давно. Как-то в осенний день
на равнине Мусаси шел я через деревню.
Грянула гроза — и я от дождя укрылся
под навесом ворот одного крестьянского дома.
Рядом на живой изгороди сердито шептались, ягоды —
красные, с белыми пятнышками,
похожие на конфеты «Олененок».
«Какая находка!» — подумал я.
Это были растения, о которых так часто
упоминается в древних книгах:
простая лиана-кадзура и кадзура-красотка.
Я спросил разрешения у хозяйки дома
и сорвал отросток.
Женщина засмеялась:
«Вот уж безделица, право!»
Пусть — но сердце мое
и в прошлом, и в настоящем,
далеко и близко...
У переправы
женщина на корточки присела
в грустном ожиданье...
Одна знакомая
принесла мне картину Гогена
и букет колокольчиков.
Осенний день.
Неожиданно ветер пронесся по саду,
всколыхнул пожелтевшие ветви корявой груши,
398
через оконце влетел
и погасил фонарь в доме...
Печаль гобелена.
Унылый вид
вытканной
обнаженной женской фигуры.
Грусть весны,
подступившей
к ограде дома.
Тоскливо в саду —
после летней ночи
наутро
всюду скорлупки цикад.
Голоса людей
и отголоски оркестра —
вдруг в какой-то миг
всколыхнулась осень.
В вечерней мгле
над влюбленными пролетают
летучие мыши.
399
Неизвестной породы камень — призрачное виденье
ромашками украшаю.
Осенний сёдум* —
вместе с удочкою в траве
скрывается рыбак.
Напротив места, где стайкой гуляют кошки,
на ходу торопливо сорвал марену*.
Все никак не дойду до поселка Сакито.
Вдоль дороги изгороди живые — чайные кусты,
заросли бамбука.
Наконец
дорогу спросил у первой встречной,
что выглянула из зелени подокарпа.
Оказалось, шел не в ту сторону, заблудился.
« Поворачивайте обратно!»
Туманятся взоры людей
при виде опавших плодов в расселине горной —
но бренность для них уж не то,
что печалило некогда древних.
Ночью дождя осеннего капли
скапливаются в выбоинах плит на дорожке.
Пахнет хризантемами дождь —
милый запах дней позабытых...
400
Вешней листвой
обрамлено селенье.
Мир багрянца
поблек,
потускнел.
Прелестны
розовые мысли.
Призрачный человек
опечален.
Прикоснувшись к корням Вечности необозримой,
перейдя через луг, где так буйно цветет шиповник,
где куропатки крик отзывается в сердце,
миновав деревню, где бьют вальками о камень,
и селенье, куда приходят с гор лесорубы,
и городок с белизною стен обветшалых,
подойдя затем к придорожному старому храму,
поклонившись Мандале*, вытканной на шелке,
буреломы и осыпи преодолев на кручах,
переправившись вброд через реки с осокой дремотной,
через чащу пройдя, сквозь сплетение трав пробившись,
призрачный человек наконец исчезает —
вечному скитальцу из Вечности нет возврата...
Поэтика
Сочинять стихи сегодня уже невозможно.
Поэзия там, где поэзии не было прежде.
Обрывки реальности становятся стихами.
Реальность печальна.
Я печалюсь — и, следовательно, существую.
Печаль — бытия единственная основа,
Печаль — красоты первейшая предпосылка,
Красота же — Вечности символ...
401
Из книги «СОВРЕМЕННЫЕ ПРИТЧИ»
Дуб
Сравните одиночество Руссо и одиночество Ницше...
Все уже забыли
маленькие пейзажи
с водяными мельницами у запруды...
Деревянная скульптура — «Женщина» работы Майоля.
Почему в моей стране женское тело
привлекало ваятелей только бюстом?
А ведь подлинно великое искусство природы
выявляется в припухлых округлостях сзади.
Из книги «СЛАВОСЛОВИЯ»
Вечерний сумрак на холме
Так, значит, снова
мне вернуться дано в уединенную башню,
полную обнаженных грустных воспоминаний...
Снова буду внимать торопливым шагам прохожих,
что спешат к обрыву в бескрайнюю Вечность,
под пальцами лучей, золотистыми, словно розы,
на закате опускающиеся в море?..
Снова нужно, голову поднимая,
размышлять о трепете листьев дзельквы?
Снова нужно, голову опуская,
окунаться в гомон родной деревни,
слушать, как у ворот под вечер судачат соседки?
Запасать провизию снова нужно?
На фиалковой тропинке острова Ава
от надкушенной хурмы вяжет нёбо
и на языке остается терпкая горечь
бесконечного непостоянства...
402
Миёси Тацудзи
Из книги «ТРАВЫ НА ТЫСЯЧУ РИ>
Запасайся дровами!
Промелькнула весна,
За ней пролетело лето.
Только осень пришла —
и уж минула половина.
Слушай! Слушай!
Доносится издалёка
Леденящий душу суровый и властный голос.
И хотя на окнах задвинуты плотно шторы,
Голос гостьи уже в саду раздается,
Под шагами ее шуршат опавшие листья.
Запасайся дровами,
Сноси и складывай хворост!
Осень. Хмурые дни.
День приходит, и день уходит.
Ты, живущий в лесу!
Не теряй же времени даром.
Не согреет мудрость зимой —
Запасайся дровами!
Запасайся дровами!
Зима все ближе и ближе.
Приглядись — и увидишь
Зиму в дымке на горизонте.
403
Скоро выпадет снег.
Белый полог землю укроет.
До прихода зимы
Проверь очаг хорошенько.
Подготовь к холодам
Свой дом, затерянный в чаще.
Запасайся дровами,
Сноси и складывай хворост!
Пусть осенней порой
Солнце ласково пригревает,
Пусть пока на лугах
Цветы еще не увяли, —
Ты, живущий в лесу,
Сноси и складывай хворост,
Запасайся дровами,
К зиме своей скорой готовься!
Ностальгия
О моя ностальгия, схожая с бабочкой!
Перепорхнув через изгороди и заборы,
за углом последнего в селении дома
бабочка в послеполуденный час видит море...
Я слышу, как море шумит за стеною.
Закрываю книгу. К стене прислоняюсь.
В соседней комнате часы бьют два.
«Море, далекое море!» — записываю на бумаге.
Ах, море! Недаром в иероглифе «море»
есть часть, означающая «мама».
Ах, мама! Недаром на французском
слово «мама» звучит как «море»*...
Венера
В небе вечернем, бескрайнем, синем, как море,
Золотая пчела
С протяжным гуденьем вьется.
404
Передо мною горы, поросшие лесом.
С высоты глядит
В прозрачный ручей Венера.
Вот она ушла за скалистый гребень.
На утес взойду — вновь ее увижу.
Буду любоваться звездой далекой.
Но немного спустя вновь она уходит,
Исчезает, тает за горизонтом.
Разом сжалась земля, накренились горы...
Что за птица...
Что за птица в плавнях «чир-чир» проверещала?
Над водою ива плакучая склонилась.
Ветви ивы я в колечко заплетала,
Вспоминала я того, с кем разлучилась...
Никто не приходит
Дверца потайная, соломенная дверца.
Пышный куст сирени дверцу заслоняет.
Не приходит милый — тяжело на сердце.
Так и лето кончится — сирень облетает.
Совка
Совка кричит,
Это совка опять кричит.
Старая песня
Незабвенных далеких лет...
Не для того ли
Вернулся я в город родной,
Чтобы услышать
Голос совки в ночной тиши?
405
Не для того ли?
Сердце знает ответ.
С чем я вернулся?
Десять долгих лет позади.
Что я свершил? Кем стал?
Добился чего?
Что приобрел,
Растеряв надежды, мечты?
Совка кричит,
Это совка опять кричит.
Голос знакомый
Выводит старый напев.
Вот так и я —
На свете, как совка, живу.
Старюсь с годами.
А песни пою об одном...
Из книги «ЧЕТВЕРОСТИШИЯ»
Сверчок
Зашуршав газетой, выпрыгнул сверчок —
как виноградинка, круглое брюшко.
Завтра Рождество. Я сижу один...
«Верно, испугался, мой сверчок?
Я не злой волшебник, не гляди так,
прыгай нажолени ко мне скорей!»
«Ах, извините, я страшно замерз.
Очень уж сегодня холодная ночь!»
Желтые листья
Утро сегодня на диво ясно.
Над ущельем безмолвье, бездонность неба.
406
А в ушах звенит и звенит не смолкая:
«Отчего, отчего ты один остался?»
Яркость листвы на ветвях каштана.
Ранний снег сверкает на пике Татэ.
Время их пришло — собрались в дорогу
горные ласточки из ущелья.
Родной квартал
Снова грохочет по мосту товарный поезд,
Две козы у речки.
Вдоль берегов мальчишки стоят с шестами —
промышляют раков.
Там, за рекой, над прокопченным кварталом
восходит месяц.
В устье реки, в порту и дальше, на рейде
огни зажигают.
Снежный ландшафт
На пригорке сушат влажные бока коровы.
Из-под розовых сосцов видны ручей и поселок.
Через мост переезжает санная упряжка.
На пожарной каланче маячит флюгер.
Шум мушиных крылышек
Два-три цветка на вьюнке,
обвившем глинобитную стену...
Во дворе крестьянской усадьбы
я услышал, как жужжит муха.
Ах, унылая музыка утра,
прибой воспоминаний!
Invitation en voyage* —
этот шум все манит куда-то...
407
Из книги «БЬЕТ ЧАС»
Цветы гороха
Сизые, лиловые цветы гороха.
Бурное, бескрайнее зеленое море.
Даже в зимний день плодородные взгорья Идзу
Отдыхают, ласковым солнцем пригреты.
Где-то на холме воркуют голубь с голубкой.
Днем луна видна сквозь голые ветви.
С тленной плотью мертвых, опавших листьев
Плоть живой листвы и стеблей смешалась.
Вслушайся в неясный прерывистый шелест —
Это прошлое шепчет, напоминает...
Смутный аромат блуждает над полем.
Старая печаль просыпается в сердце.
Сизые, лиловые цветы гороха.
Бурное, бескрайнее зеленое море.
Из книги «КОРЗИНКА ЦВЕТОВ»
Персик расцветает
У плетня весною
персик расцветает.
Ласточки дорогу
к старым гнездам знают.
Слушай голос моря
до самого рассвета:
«Я вернусь, я вернусь —
только верь в это!»
408
Из книги «КРЕПОСТЬ ИЗ ПЕСКА»
Пустынный берег
Птица в небе летит одиноко.
Птица товарищей догоняет.
Пустынный берег.
Птица в небе летит одиноко.
Птица с мучительно вытянутой шеей,
Птица с телом отяжелевшим.
Птица в небе летит одиноко.
На исходе дня летит одиноко.
Каменистый берег.
Что принесла зима
Что принесла зима?
Весну принесла.
Мы на траве,
На зеленой траве разлеглись.
Что принесло море?
Белый песок со дна.
И на песке
В хороводе сосны сошлись.
Где-то в устье реки
маячит дальний мысок.
Там замирает
Времени долгий бег.
Ветер с моря принес
Два паруса, два челнока.
Вот исчезает один,
А за ним и другой челнок.
409
Мира земного частица
Наши слова,
Что с облаками и ветром
Слились навек...
Это зовется Весна
Это зовется Весна,
Зовется Весна.
Кто так зовет?
Восходит луна.
Солнце скоро зайдет.
Восходит луна.
Ночи завеса
Пала над лесом
Прохладна, тиха.
Плывут облака.
«Куоро-куара», —
Курлычут лягушки,
Ах, первые лягушки,
Далекие лягушки!
«Странник,
На родину возвращайся!»
Печали полна,
Сияет луна.
Аромат долетает
С цветущего луга.
Тревожа округу.
«Куоро-куара», —
Выводят лягушки.
Ах, первые лягушки.
Далекие лягушки!
Это зовется Весна,
Зовется Весна.
Кто так зовет?
«Куоро-куара,
«Куара-куоро», —
Лягушачьего хора
Отзвук плывет...
ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ
РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ
Хирадо Рэнкити
Манифест японского футуризма
Маринетти*: «После царства животного вот оно,
начинается царство механическое».
— Мы живем в могучем зареве и жаре. Мы дети
могучего зарева и жара. Мы сами — могучее зарево и жар.
— Непосредственное чувство, ощущение, которое
призвано заменить знания! Враг футуристического
антиискусства — общепринятые представления. «Вре-
мя и пространство уже мертвы, мы живем в абсолют-
ном движении». Мы должны творить, отважно броса-
ясь в атаку. Здесь в нас лишь проявляется активность,
свойственная человеческой природе, которая стремит-
ся ощутить Высший Закон (истинную сущность Бога)
в открывающемся перед нею хаосе.
— Нам больше не нужны многочисленные кладби-
ща. Библиотеки, музеи, академии не стоят рева мотора
скользящего по шоссе автомобиля. Принюхайтесь к зат-
хлому духу библиотечных хранилищ, которым пора на
свалку, — насколько же лучше свежий запах бензина!
— Поэты футуризма воспевают всевозможные ин-
ституты цивилизации. Они внедряются, как потенци-
411
альные двигатели будущего, проникают в нашу более
подвижную, чем прежде, более механическую волю,
подстегивают наше иррациональное творчество, служат
представителями скорости, света и жара.
— «Пляшущие хамелеоны истины» — разноцвет-
ные, многосоставные — все оттенки цветовой гаммы,
что видятся в переливах калейдоскопа.
— Мы, возлюбившие быстроту мчащихся мгнове-
ний, все те, кто вслед за Маринетти поддался ча-
рам мелькающих кадров кинематографа, — мы примем
на вооружение аккустические эффекты, математиче-
ские символы, все механические средства, чтобы при-
нять участие в свободном и самопроизвольном Сози-
дании. Насколько хватит сил, мы будем стараться со-
крушать условности стилистики и поэтики, в первую
очередь выметая трупы прилагательных и наречий, ис-
пользуя неопределенные формы глаголов, чтобы про-
никнуть в неизведанные области, куда до нас не втор-
гался еще никто.
— Ничто не заставит футуризм торговать своим те-
лом. Только свобода механизмов — энергия — движе-
ние — абсолютный авторитет — абсолютные ценности.
Проникновение в суть
О радость движения!
Радость бьющегося сердца,
Работающего мотора!
О радость вертящихся колес,
Машущих крыльев,
412
Радость рук,
От металла станков
Протянувшихся к городам, к селам,
В бесконечность!
Красота силы, движущейся в Едином!
Красота голосов, слившихся в Едином!
Красота тел, шагающих в Едином!
О радость длящегося движения — дальше, дальше, —
Что исходит из завода,
Что исходит из жилища,
Что исходит из городских кварталов!
Летящие птицы
Птицы летят
Души их и тела
потемнели
Черные птицы
Тощие и хилые
Они летят!
Вписаны в кружение
Вселенского вихря
Над пучиной магнетизма
Втянутые в водоворот
Кружат!
Кружат!
Крылья мельницы
Крыло за крылом
Крыло
Крыло
Крыло
Крыло
Мертвая петля
Рывок в сторону
Разворот
И у каждой траектория полета
Подвешена над бездной
413
Впечатления от посещения больницы К.
По щеке девушки розовым крюшоном стекают вол-
ны крови — огромный мотылек присев у постели боль-
ного друга возле окна словно веером машет белыми
крыльями и примеряясь к сладкой пыльце — Sapa —
Sapa — Sapo — SSSSSS — белый мотылек складывает
крылья — головы — головы — головы — головы —
свинцовые домики сгрудившихся голов — линии во-
бравших зависть взглядов — среди бесчисленных пада-
ющих на нее лучей губы девушки иногда растягивают-
ся в улыбку
Пьеса для оркестра
ГОЛОС ЗАРИ Bruu - ипВВ
. N голос голос
ии голос и заря + +голос+свет свет свет
и. голос голос голос зари
и. голоса вещей голос голос голос голос
R. голос ==== голос самолет
В - ++++++голос+пашущие люди люди люди люди
В... голос голос башня... любовь человек
NO.. голос+голос+люди пашущие в сердце
uV.. голос голос+ вавилонская башня... пахарь
—. голос гора долина гора вавилонская башня
пляшущий человек
и. новый голос вавилонская башня
В. новый голос голос звонка люди
В новый тихий голос ру... люди
НОВЫЙ ГОЛОС башня башня башня башня
люди люди
Беспредельная вечность
бесконечная спираль винтовой лестницы
бесформенное беспредельное небо синее-синее голубое-
голубое
414
неожиданно медленное колыханье падающего парашюта
Вг Вг Вг BRRR RRRRRRRRrrr
нет даже времени вздохнуть
отбрасывает загадочную черную тень
внезапно промчавшееся по небу Желание
приглушенный вопль
испускаемый этой гигантской массой
A! A! A! Aaaaaaaaah!
8765432
продолжающийся в бесконечность безграничный глаз
прорывающая границу пурпура брешь и вопль
прямо в наполненной ожиданием реальности
затвердевающий газ
Вт! BRBRRRR...
глубь неба глубь неба глубь неба
Хагивара Кёдзиро
Из книги «СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР»
Хибия*
Могуче очерченный четырехугольник
цепи каленое железо интриги
военные мундиры драгоценные металлы ордена
и слава
высоко высоко высоко высоко высоко вздымается
высоко
СРЕДОСТЕНИЕ СТОЛИЦЫ - ХИБИЯ
Искривленное пространство
бесконечные волчьи ямы и могилы
кладбище вооруженных новейшими
познаниями клерков
высоко высоко высоко высоко еще выше еще выше
меж высокими зданиями темные провалы
бойня эксплуатация скрежет зубовный
высоко высоко высоко высоко высоко высоко высоко
движется движется движется движется движется
движется движется
ХИБИЯ
он идет
квартал идет
всё впереди
в руке у него ключ к нему самому
пустотный смех
шальные хороводы денег
416
ОН ИДЕТ
точка
безмолвно — к могиле — к погосту
последний танец и чарка сакэ в придачу
пик и фокус
высоко высоко высоко высоко высоко высоко высоко
вздымается
шпиль
он идет один!
идет один!
ХИБИЯ
На скамейке в парке Хибия
На скамейке в парке Хибия
Грустная буква S выведенная снегом и любовью
Неизвестно куда плывет синяя рыба
В небе отражаются дома замерзшего квартала
В голове латинские буквы имени любимой
Брошенная кожура мандарина
Красный язык смеющийся над самим собою
Стальная пружина
В этой кишащей толпе меж зданиями новых улиц
Видится мне гигантская стальная пружина.
Вот свинцом налитый человеконенавистник
Извергает причудливые клубы дыма.
По-военному выкликая команды,
Он себе облюбовал огромный город.
Он не знает нежной утонченности, изящного колорита,
Извергая и рассеивая клубы густого желтого дыма,
Загрязняя город и отравляя воздух.
Робкие сердца он безжалостно подавляет.
У него есть снаряды и дикое багровое сердце,
Не такое, как сердца людей, ставших толпою.
Он упорно оказывает сопротивленье
417
Миру обуржуазившейся толчеи улиц,
Во весь голос призывая всесильный хаос.
Человеконенавистник раскачивает широкими плечами
Всю нервическую женственную цивилизацию планеты.
Лицо его — мрачная непроницаемая маска,
Не выказывающая ни радости, ни печали,
Но откуда-то из глубины доносятся глухо,
Слышатся стенания могучего сердца.
Он — пафос!
Он — сила!
Он — разрушение!
Он — созидание!
Он — подлинное могучее движение!
Он — вызов цивилизации!
Смотрите, я современность!
Исполинская стальная пружина
В толчее прекрасных кварталов-новостроек!
Хару яма Юкио
Химик
Белый променад
Белый стул
Белая кошка
Белые носки
Белая шея х
Белое небо
Белые облака
И остановившаяся напротив
Белая девушка
Мой «Кодак»
Пляж
двор усыпанный галькой
на песке пляжные кресла
превратившийся в радугу отель
резиновый мячик словно круглый кусок мыла
ярче моря сверкающая
антенна теннисного корта
с ветерком шелестящим подобно греческой речи
как ангелы порхают
девушка и девушка
юбочка и юбочка
желто-розовая лестница вдали
меньше ломтика хлеба
осторожно окрашено!
419
Белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева белая дева
Тень
тень человека
на зеленом газоне
легкое море
на крыше отеля
синее небо
на флаконе парфюма
Китадзоно Кацуэ
Из книги «МОЛОДАЯ КОЛОНИЯ»
Утро
Утром пью воду из вазы с букетом фиалок.
Bonjour, cher ami!*
Открываю окно — какое ясное небо!
Летняя ночь
Cher ami!
На вилле, в саду, где цветет луноцвет,
Будем с вами вкушать мелон,
Предвкушая печально рассвет, —
Разлуку сулит он.
Вот над гребнями гор показалась луна,
И под нею искрится морская волна,
Граммофонной пластинкой блестит она...
Приморский парк
На воротнике у юной красотки
Брошка в виде диковинного соцветья.
Ах, мадам!
Мне нравится, как сверкают
Золотые часики на вашем левом запястье!
421
Зря поэты в квартале под вешней листвою
Собирались умереть не дождавшись лета...
Лунной ночью нач голубоватом песке у моря
Радостное лето и мы с вами!..
Лимон в полдень
прозрачный треугольник
стекла
и желтая лента
а также лист белой бумаги
все составляющее чистое время
окруженное волнистыми линиями
сверкает на песке
белое пространство
песочная тарелка
с золотоволосой
розой
или
портрет
солнца
на лиловом стекле
восторженно разглядываю
синеватый проем
оглядывая лимон который
по форме совершенное яйцо
о твердый лимон
твоя чистая пористая тоска
так неприятна
Цветы
Шум ночного дождя,
Благоуханье сливы
Ветер подул сильней,
Мрак за окном сгустился
422
Я над книгой сидел —
Наедине со стихами
Друг сочинил стихи,
Я прочел и представил
Те фиалки в полях,
Дальние горы и реки
Очень клонило в сон
Думать уже не хотелось
В темной спальне один
Я улегся, как ветер
Китагава Фуюхико
КРАТКОСТИШИЯ-ТАНСИ*
Лошадь
Переваривает военный порт.
Луна днем
— Ах какая красивая! Вот бы мне ее! Я бы ее пове-
сила на стенку и каждый день стала бы ею любоваться!
- Чем?
— Да этой луной, конечно!
Бритва
Лезвие бритвы — прозрачная застывшая полоска
прохлады. Пососал — и в то же мгновенье отвалились
отрезанные губы. Какое чудесное прохладительное! Чу-
десное прохладительное!
Осень
Трепеща, скользя вдоль стены, лист опустился —
Траектория в виде белой спирали...
Равнина
На равнине вдали кучкой вшей взвод солдат копошится...
424
Хори Тацуо
Ангелы
к ланчу
ангелы
привезли на велосипедах
хлеб суп
цветы
и вот
скомкав цветы
я макаю их в суп
кладу на хлеб
и ем себе понемногу
В этой деревне
Куда ни пойдешь, повсюду в этой деревне
Веет ароматом цветов — будто прямо в душу
Кто-то вложил распустившуюся розу.
Может быть, потому же в этой деревне,
Куда ни пойдешь, обязательно повстречаешь собаку...
Я шел по улице
Я шагал по улице
Навстречу ветру.
Ветер пробирал до костей,
Проникал сквозь кожу.
425
Что, если под кожей
Из костей моих скрипка?
На ветру
Она поет беспричинно...
&е.
Танака Кацуми
Полдень
Облако, выплывающее из содовой воды.
Муравей на виноградине.
На веках — тяжесть туч, заволакивающих солнце.
Весеннее путешествие
Лепестки падают на бумажную салфетку.
В лезвии ножа отражаются горные уступы.
Бабочка залетела в окно вагона-ресторана.
Хор
Они поют, разевая рты,—
Розовые зевы.
Я люблю это зрелище поющего хора.
Благоуханный ветер разгоняет редкие тучи —
Навсегда остается в небесах только песня.
Мир становится прекрасней.
427
л#*
Ямамура Боте
Болотце
Есть в горах заглохший затон, болотце,
очертаньями похожее на молящегося человека,
и вода в нем всегда удивительно неподвижна.
В глубине виднеется унылое отраженье
облаков, плывущих по небосводу.
Водяная птица, испугавшись порыва ветра,
С плеском ныряет,
всколыхнув облака в поднебесье.
О печаль! В лучах закатного солнца
Птица вновь и вновь погружается и всплывает.
А еще тот затон немного похож на сердце.
Пусть цветы печали напоят его ароматом.
Есть в горах заглохший затон, болотце.
Одиноким призраком
Плавает водяная птица.
Путь
Нет протоптанного пути предо мною —
Это все следы, что сам оставляю.
Что ж, таков он, путь нашего мира,
Таков путь человека,
Хотя следовать этим путем дано и стрекозам...
428
Пейзаж (Серебряная мозаика)
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
смутныйзвуксвирелисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкищебетжаворонков
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкиденьужнаисходесплошьцветысурепки
Так ли было все, когда этот мир зарождался?
Улетучилась бледно-лиловая дымка.
Взгляни на море!
Ослепительная прозрачность водной глади,
Зари сиянье —
Так ли было все, когда наш мир зарождался?
На песчаном берегу, о который чуть слышно,
Набегая, плещут волны прибоя,
Одинокий рыбак стоит, для молитвы сложив ладони.
На песке видны отчетливые следы чаек.
Море нынче спокойно.
На ложе болезни
В час, когда я дремал,
занедужив, один на ложе,
навестила меня стрекоза,
потом еще заглянула.
С той поры она прилетала меня проведать
по утрам и по вечерам,
иногда и днем заявлялась...
Снова болею
В час, когда я дремал
на постели, сломлен недугом,
429
одинокий листок, покружившись,
ко мне спустился —
это был дубовый листок
из дальнего леса,
до которого мне не дойти, —
давно я его не видел...
Пион в лунную ночь
Что-то смутно белеет во тьме —
пион, должно быть?
Ну конечно!
Это пион —
во мраке ночи,
наедине со звездами и луною...
Облака
Стою на холме
и рассеянно наблюдаю
старика,
ребенка,
облака...
Лошадь
Никого вокруг.
Лошадь
нюхает воду...
Родные края
Журчанье
Реки Небесной*.
Поздняя осень.
Островки,
430
Как рассыпанные бобы,
Далеко в море —
Края родные.
Цветок вьюнка
Долго
разжигал Басё огонь в очаге.
Поставил чайник.
Будто вспомнив о чем-то,
заглянул в порожний рисовый ларь.
Грустно улыбнулся.
В плошку чаю плеснув,
причмокивая тихонько,
закусил холодным вчерашним рисом.
О вьюнок!
Ведь так оно все и было?
Ни жены, ни детей не было у поэта...
Митоми Кюё
У воды
У воды разносится в полдень
Беззвучное эхо.
Скорбно льющихся воспоминаний
Боль без предела.
Замирает, коснувшись слуха,
Отзвук безмолвный.
У воды нет ни жизни, ни смерти,
Ни голоса в песне.
Сам я ненаписанный стих —
Нет меня? Есть я?
Промелькнут вдали человек ли, зверь —
Скроются из виду...
В бесконечном потоке красок,
Запахов, света...
432
Мураяма Кайта
Развлечения смерти
Я теперь для смерти — товарищ по играм.
Задыхающийся, бледный, простертый на ложе.
От зари до зари под этим прекрасным небом
До потери разума играю, играю со смертью.
Для нее мои легкие — лучшие игрушки.
Отдавать их я не хотел, но, видно, придется.
Залучила их смерть
И возвращать не желает.
Отпустила на миг —
И вот истекаю кровью.
О, коварные, гнусные уловки смерти!
Вновь и вновь все ту же игру затевает.
Вот опять она примеряется к игрушкам —
Эта мерзкая смерть, партнерша моя по играм...
433
Дзимбо Котаро
Поздняя осень
С того самого дня
он больше не появлялся
заржавели створки дверей
в саду
подсолнухи поникнув увяли
воробьи залетали все реже
водосточные желоба
сотрясались подпевая матросской песне ветра
небо
с каждым днем становилось все глубже и глубже
(в этом доме один человек расстался с жизнью)
на стене
там висела работа Мадараса* рисунок углем
сруб колодца
на заднем дворе стоит безмолвно
из него давно никто не набирал воду
дверь
скрипом гонит рябь по глади воспоминаний
тускнеет солнце
неожиданно началась метель
снег стучался в окно за которым
больше не было видно знакомого силуэта
снег устилал крышу
434
Tamuxapa Митпидзо
К изначальному
Этот скудный рельеф, где прощальным даром небесным
Вулканический пепел порой осыпает деревню...
Словно грустные воспоминанья о прошлом,
Хлопья с шелестом ложатся на кровли, на кроны деревьев.
Озаряя цепь дальних гор, ярко луна сияла.
Опершись на раму окна, я беседовал со знакомым.
По углам комнатушки, словно в глухом ущелье,
Растекались лунные блики, звучали отзвуки смеха.
О, познать неисповедимое сердце! Постигнуть душу!
Собеседник вдруг потянулся поймать муравьишку —
Этот жест показался мне таким забавным...
Но с каких же пор курится дым над вершиной?
И за сколько вечеров соткали люди преданье,
Сказ об огненной горе, что Элизабет довелось услышать?..
К ветру
Тусклый свет вечерней зари сменяется мраком.
В глубине его вершится рожденье жизни.
Никому не дано пресечь извечное круговращенье.
В беспросветной тьме зарождается луч рассвета.
О блуждающий неприкаянно по свету!
О бессформенно растекающийся в пространстве!
435
Возвращайся, о ветер!
Завершив свои странствия, возвращайся!
В долгой, долгой дреме
Собираются разлученные души, чтобы вновь
воссоединиться,
Но никому не дано стать свидетелем этой встречи,
о ветер!
Ныне ты в беспокойном стремленье
Взметаешься к ясным звездам,
И не сдержит тебя любовь, что схожа с песней.
Сэнкэ Мотомаро
Мой ребенок пошел
Мой ребенок пошел.
Опущенный на огромную землю,
Словно птица с подрезанными крылами,
Переваливаясь и спотыкаясь,
Он бежит, убегает от меня по дороге.
Синева небес висит над земным шаром.
Бездна синевы — и солнце над нею
Попирает огромные облачные волны.
Из глубинных недр земли дует прохладный ветер.
Я иду вслед за моим ребенком.
Скрип телег
Часов с двух пополуночи по улицам Сугамо*
Тянутся бесчисленные крестьянские телеги,
Тянутся обозы из деревни в город.
«Кара-кара» — сухие деревянные оси,
«Кара-кара» — все громче, ни на миг не стихая.
Ни единого человеческого голоса не слышно —
Только этот бодрящий скрип, монотонный, мощный
Скрип тележных колес — тысяч или десятков тысяч,
Многократно повторяясь, в небесах отдается.
Издалёка льются чарующие звуки:
Монотонная мелодия «кара-кара-кара»
Отдается в небесах, стократно повторяясь,
И, коснувшись земли, звучит плясовым напевом.
437
Скрип тележных колес всю ночь напролет не смолкает,
Будто ангелы витают над спящим кварталом,
В вышине кружат с радостной песней.
Облако
Облако проплывает,
Словно распростертое крыло ангела в небе.
Где пристанище сыщет оно?
Вдаль мчится, не зная покоя...
Мои стихи
Все стихи мои — поэзия обыденной жизни.
Так я вижу ее, так чувствую — как умею.
В немудреных строках стихов я воспеваю
Мне присущие любовь, ненависть, радость —
Чувства, свойственные каждому человеку.
Всем не чужды эти стихи, в них каждый найдет отраду —
Ведь на свете много людей, чьи чувства с моими схожи.
Я хочу одного — лучшей жизни и лучших песен!
Фукуси Кодзиро
Новое рождение
Это сила жизни.
Это любви твоей сила!
Где б ты ни был, куда бы ни шел, сияй повсюду!
О, не думай, что мир погружен во тьму, —
Просто люди не делятся светом.
Ты дитя солнца,
Дитя природы,
Дитя цивилизации!
Ты дитя, которое Мать-Природа
Вскармливает своею кровью, —
Ты внебрачное дитя Природы.
Тем, кто любит природу,
Она дает безграничные силы,
Одаривает глубиною жизни:
Сколь ни черпай — всего не исчерпаешь.
Ощути же свою истинную силу,
Пролей истинные слезы,
Дна непреложной истины достигнув,
Проживи Истинную жизнь в этом мире!
Рабочим
Только нам и вам
Выпала прекрасная доля —
Строить город Великой музыки, вечного звучанья.
Лишь о нем все мои мечты — и, верно, о том же
439
Грезят нынче тысячи, десятки тысяч.
Верю, эту мечту никто у нас не отнимет!
Не жалейте же сил!
Друзья мои!
Братья!
За работу, исполнены радости и силы!
Нет на свете людей достойнее, чем мы с вами!
Если нас не станет, мрак воцарится над миром!
Момыпа Содзи
О Россия! Ты мчишься...
О Россия!
Ты мчишься, летишь,
И в движенье своем
Ты свободна.
Ты летишь надо всеми странами,
Над бесчисленными смутами и сварами,
Птица-тройка!
Ты летишь!
Мчишься ты над миром —
Над Европой,
Над Азией, над Африкой,
Над бескрайней Америкой,
Надо всеми правительствами и народами,
Надо всеми церквами и верами,
Надо всеми кабальными договорами.
Птица-тройка!
Ямщик твой сегодня
Крестьянин, рабочий,
Человек в пропотевшей рубашке на грязном теле,
С грудью нараспашку, с загорелой обветренной кожей,
И в руках, привыкших держать мотыгу,
Он сжимает сейчас крепкие вожжи.
Не оглядываясь, он смотрит вперед, на дорогу.
И относит назад конские гривы, готовые оторваться,
И с боков лошадей падают клочья пены,
Но уверенно, с почти земли не касаясь»,
Скачет вперед,
Мчится, летит тройка!
441
Я вернулся сюда
Я вернулся сюда.
От ливней и ураганов,
От трезвона трамваев и гомона шумных улиц
Здесь спасает меня свет настольной лампы.
Я сажусь в это кресло,
На столе раскрываю книгу.
Мягкий свет накрывает меня материнской ладонью.
Я пишу в тишине,
О друзьях своих вспоминаю,
Думаю о жене,
Что трудится в комнате рядом,
Размышляю о человеческой природе.
Ливень мне по душе,
Мне нравится уличный гомон,
Но я вернулся...
КОММЕНТАРИИ
ПОЭЗИЯ ТАНКА
Масаока Сики
С. 37. ...Сквозь стеклянную дверь... — В доме Сики в Нэ-
гиси вместо традиционных створок из вощеной бумаги была
сделана редкая по тем временам стеклянная дверь, чтобы
больной мог любоваться садом со своего ложа.
С. 39. Циньчжоу — город в Китае, куда Сики отправился
военным корреспондентом во время японо-китайской войны
в 1895 г.
...прямо после подъема на Фудзи... — Восхождение на Фуд-
зи, носящее ритуальную окраску, совершается обычно летом
и требует большого физического напряжения, которое было
не по силам больному Сики.
...только слива в саду // припозднилась нынче с цвете-
ньем... — Слива в Центральной Японии (в долинах и на Ти-
хоокеанском побережье) цветет обычно в конце февраля —
начале марта, но начало цветения разнится год от года в за-
висимости от погоды.
С. 40. ...и соломенные покровы. — В Японии пионы, кото-
рые цветут иногда и зимой или ранней весной, укрывают от
снега и мороза соломенными шалашиками.
Глицинии в цвету — Лозы глицинии, чьи цветы напоми-
нают крупные лиловые или белые грозди, могут оплетать
большие деревья, подобно лианам, добираясь до самой вер-
шины. Глициния цветет в марте.
Ветвь глицинии — Это и два следующих стихотворения
взяты из большого цикла Сики о цветах глицинии, который
считается воплощением концепции «отражения натуры» (ся-
сэй).
443
Ёсано Тэккан
С. 42. Песня, сложенная в связи с решительным столкно-
вением... — Это и все последующие стихотворения сборника
посвящены событиям японо-китайской войны 1894—1895 гг.,
которая окончилась победой Японии и отторжением у Ки-
тая Корейского полуострова. Тэккан, воодушевленный идея-
ми укрепления империи, отправился военным корреспонден-
том в Корею.
С. 43. ...рык тигриный звучит... — В Японии не водится
крупных хищников (за исключением острова Хоккайдо, где
встречаются медведи, — но в эпоху Мэйдзи Хоккайдо был для
японцев почти заморской территорией). Экзотический образ
тигра приобретал поэтому в стихах Тэккана усиленную смы-
словую нагрузку.
Говорить о любви... — Здесь и далее поэт воспевает свое
чувство к Акико, возлюбленной, а впоследствии жене (речь
идет о прославленной поэтессе Ёсано Акико).
Ёсано Акико
С. 52. Фенхель — трава семейства зонтичных, цветет жел-
тыми цветами. Померанец — вечнозеленое цитрусовое дерево
с горькими плодами.
Ёсии Исаму
С. 63. Гиндза — центральный квартал в Токио.
С. 64. Квартал Гион — район развлечений в восточной ча-
сти Киото.
С. 65. Я прелестным «цветком»... — В средневековых Ки-
тае и Японии образ «цветок», «цветок любви» служил мета-
форическим обозначением гетер, обитательниц «веселых квар-
талов».
С. 66. С Хакусю вместе... — Имеется в виду Китахара Ха-
кусю, известный японский поэт-символист (1885—1942), с ко-
торым Ёсии Исаму совершил путешествие на Кюсю в поис-
ках следов христианских миссионеров. Конец XVI в. — эпоха
проникновения в Японию португальских миссионеров. В на-
чале XVII в. португальцы были выдворены из страны, а хрис-
тианство объявлено ересью. Эта колоритная эпоха привлекла
внимание японских писателей и поэтов начала XX в.
С. 67. Такубоку — Исикава Такубоку, выдающийся поэт
жанра танка (1886—1912).
444
Бокусуй — Вакаяма Бокусуй, известный поэт жанра танка
(1885-1928).
Ито Сатио
С. 70. Вишня. — Имеется в виду неплодоносящая дико-
растущая японская вишня (сакура). Стихотворение посвяще-
но Масаока Сики, прикованному к постели недугом.
Уэно — в начале XX в. парк в окрестностях Токио. Ныне
городской парк.
С. 72. Поминаю Сики... — Имеется в виду поэт Масаока
Сики, учитель и друг Ито Сатио.
С. 74. Ямато — древнее название Японии, а также назва-
ние области в западной части острова Хонсю.
Симаки Акахико
С. 75. «Цветы картофеля» — сборник, написанный Си-
маки Акахико совместно с Накамура Кэнкити.
С. 78. Каруидзава — популярный горный курорт в Цент-
ральной Японии, в провинции Нагано.
Накамура Кэнкити
С. 79. «Цветы картофеля» — см. примеч. к с. 75.
С. 80. Большой Будда — Большой Будда в древней столи-
це Камакуре.
С. 81. Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент.
Нагацука Такаси
С. 82. Цикл «Хижина в Нэгиси» посвящен Масаока Сики,
учителю и другу поэта, чей дом находился в окрестностях
тогдашнего Токио, в Нэгиси.
Обитатель Бамбукового селенья — литературный псевдо-
ним Масаока Сики.
...стеклянные сёдзи... — В доме прикованного к постели
Сики были сделаны стеклянные сдвижные двери, чтобы боль-
ной мог любоваться садом.
С. 83. У края поля, // где, выглядывая из воды... — Име-ч
ется в виду заливное рисовое поле.
С. 84. Бадьян — священное дерево буддистов.
С. 86. Бунго — провинция на восточной оконечности ост-
рова Кюсю (в старом административном делении).
445
Коидзуми Тикаси
С. 87. ...от приземистого бамбука... — Имеется в виду по-
хожий на траву низкорослый бамбук саса.
С. 88. Софора — декоративное парковое дерево.
С. 89. Хижина «Ни пылинки» — так называл свою оби-
тель поэт Ито Сатио.
«Путешествие к Фудзи» — паломничество к горе Фудзи
было популярно как среди поэтов и художников, так и сре-
ди простого народа с глубокой древности. Отсюда название
цикла.
Китахара Хакусю
С. 104. ...в полях на равнине Мусаси... — Равнина Мусаси
находится в пределах большой низменности Канто в Цент-
ральной Японии. В наше время равнина почти полностью за-
нята Токио и его пригородами.
Исикава Такубоку
С. 110. Саппоро — главный город северного японского
острова Хоккайдо.
Токи Дзэммаро
С. ИЗ. Книга «В сумерки» написана под влиянием демо-
кратических идей Исикава Такубоку, друга и наставника Дзэм-
маро.
С. 114. ...покойного друга... — Имеется в виду Исикава
Такубоку.
ПОЭЗИЯ ХАЙКУ
Масаока Сики
С. 137. «Рукописное собрание хайку» Сики было опубли-
ковано посмертно его учениками.
Красная слива — слива, цветущая алыми (не белыми) цве-
тами.
С. 139. ...тушь и кисти так и остались //лежать на блю-
де... — Набор принадлежностей для рисования тушью обычно
помещали на неглубокое прямоугольное блюдо.
446
...куклы из хризантем... — Имеются в виду большие, иногда
в рост человека, куклы из живых цветов, которых изготовляют
умельцы к празднику хризантем (9-го числа 9-го месяца).
С. 140. Где-то в пятом месяце, знаю,- // день моей смер-
ти... — Сики ошибся. Он умер в сентябре 1902 г.
...с присланными рукописями хайку. — Сики выступал
в качестве арбитра и составителя многих антологий хайку.
С. 141. День кончины Басё — 12-е число 10-го лунного ме-
сяца.
Кавахигаси Хэкигодо
С. 143. У Большого Будды... — см. коммент, к с. 80.
Словно черный корабль... — «Черными кораблями» япон-
цы называли вплоть до конца XIX в. большие суда европей-
цев. Впервые к берегам Японии пристали португальские ко-
рабли в XVI в.
С. 144. ...посадка риса... — Заливное рисовое поле заполня-
ется водой обычно при помощи колеса, которое перекачивает
воду из шлюза отводного канала. Колесо крутят ногами.
Летний кипарис — низкорослая садовая разновидность
кипариса, напоминающая кустарник.
С. 145. ..затерялось святилище Сума... — В Японии синто-
истские святилища, посвященные богам-прародителям и мест-
ным божествам, соседствуют с буддийскими храмами.
День Науки (Какидзомэ) — государственный праздник, от-
мечается на второй день нового года.
Нара — в VIII в. столица японской империи. Славится
древними храмами и уникальными произведениями изобра-
зительного искусства.
Подбел — вечнозеленый низкорослый кустарник, цветет
розовыми цветами.
Уезжал любоваться цветами... — Обычай отправлять-
ся весной на любование цветами (ханами) в освященные тра-
дицией загородные места сохранился в Японии до наших дней.
Такахама Кёси
С. 149. ...а там наряжают кукол... — Речь идет о Празднике
кукол (Хинамацури), который отмечается 3 марта. Это праздник
девочек, во время которого все хранящиеся в доме дорогие, ‘бо-
гато наряженные куклы выставляются на специальной подставке.
С. 151. Загородные дворцы Кацура и Сюгакуин — импера-
торские загородные резиденции близ Киото.
447
Рёандзи — знаменитый буддийский храм секты дзэн в Ки-
ото. Основан в 1450 г.
Камень «Закатное солнце* — один из камней «сада кам-
ней» в храме Рёандзи. Каждый из них имеет свое название.
С. 157. ...раскрытый веер... — На бумажных веерах часто
изображались «сезонные пейзажи».
С. 158. Камакура — столица, военная ставка сёгунов, пра-
вителей Японии в период Камакурского сёгуната (1192—1333).
С. 161. Хорюдзи — название древнейшего буддийского хра-
ма VII в. неподалеку от Киото.
...назван месяц «малой весною*... — К ох ару, «малая весна» —
здесь: поэтическое название одиннадцатого лунного месяца.
С. 162. «Сливовый дождь* — ливень в сезон дождей в на-
чале лета.
Найто Мэйсэцу
С. 165. Луффа — губчатый огурец.
С. 166. Первый карп на шесте... — На празднике мальчи-
ков (5 мая) во дворах домов принято вывешивать на шестах
цветных матерчатых карпов, символы мужества и упорства,
по числу мальчиков в семье.
Иида Дакоцу
С. 169. Акутагава Рюноскэ — выдающийся японский пи-
сатель (1892—1927), покончивший жизнь самоубийством.
С. 170. Танабата — праздник «воссоединения влюблен-
ных звезд» (Веги и Альтаира) в седьмую ночь седьмого ме-
сяца по лунному календарю.
С. 171. Двенадцатый месяц. — Имеется в виду двенадца-
тый лунный месяц.
С. 173. ...от ветра звенит колокольчик... — Маленький де-
коративный колокольчик судзу, к язычку которого привязы-
вается полоска бумаги. В погожие дни такие колокольчики
вывешивают на веранду, чтобы наслаждаться мелодичным
звоном при каждом дуновении ветра.
С. 175. ...с бакланом рыбачьим... — В Японии издавна рас-
пространена ночная ловля рыбы с бакланами при свете фа-
келов. При этом ручных бакланов отпускают с лодок на при-
вязи, а затем извлекают из зоба пойманную рыбу.
С. 178. Вечер 7.7. — Имеется в виду праздник Танабата,
служивший своеобразным рубежом при переходе к поре ран-
ней осени.
448
С. 179. Камакура — см. коммент, к с. 158.
С. 181. Тодайдзи — знаменитый буддийский храм в горо-
де Нара. Основан в 728 г.
Идзумо — древняя провинция Японии, область, воспетая
в классической поэзии.
...волны Реки Небесной... — Млечный Путь.
Накамура Кусадао
С. 186. Правленье Мэйдзи — 1868—1912 гг.
...над старым замком в Коморо... — Исторический замок в
Коморо, воспет в знаменитом стихотворении Симадзаки Тосона.
Нацумэ Сосэки
С. 189. «Дневник в Тоса» — лирический путевой дневник
знаменитого поэта X в. Ки-но Цураюки.
Молодые травы — семь первых весенних полевых трав,
которым приписывались магические свойства.
Акутагава Рюноскэ
С. 193. Тёкодо — поэтический псевдоним Акутагава.
С. 194. «Чайными домиками» обычно назывались в Япо-
нии увеселительные заведения с девушками для «обслужива-
ния» гостей.
С. 195. Ветер в соснах шумит... — Трехстишие отражает
переживания автора после страшного кантоского землетрясе-
ния 1923 г., унесшего более ста тысяч жизней и разрушивше-
го большую часть Токио.
Дни «малой весны» — см. коммент, к с. 161.
Утренняя звезда — Венера.
С. 196. Симоносэки — рыболовецкий порт в юго-западной
части острова Хонсю, на побережье Внутреннего моря.
Пузырник — растение, известное у нас как «китайские фо-
нарики».
Тапэда Сантока
С. 197. Как я выгляжу сзади?.. — Здесь, как и во многих
хайку Сантока, каноническая форма трехстишия не выдержи-
вается.
В плошке железной... — Имеется в виду монашеская плош-
ка для подаяния (хати).
449
С. 208. Собор Владыки Небесного Оура — крупнейший ка-
толический собор в Нагасаки, заложенный португальцами в
XVI в.
С. 209. Из чудесной купальни... — Имеется в виду купаль-
ня одного из многочисленных японских горячих источников.
С. 214. Дзидзо — бодхисаттва, покровитель детей, бере-
менных и рожениц. Каменные фигурки Дзидзо с красным
«фартучком» на шее очень популярны в японской провинции.
Мидзухара Сюоси
С. 216. Кацусика — область в Центральной Японии непо-
далеку от Токио.
Ямато — древняя провинция, старое название Японии.
Тосёдайдзи — один из 15 крупнейших буддийских храмов
Японии. Основан в VIII в. Находится в префектуре Нара.
С. 217. Танец Льва — ритуальный танец с львиными мас-
ками. Исполнялся в синтоистских мистериях, в спектаклях
театра Но, во время народных празднеств.
С. 218. «Дни хризантем» — понятие, соответствующее
«золотой осени».
С. 219. Ёсино — воспетая в классической поэзии гористая
местность неподалеку от Нара, в Центральной Японии.
С. 220. «Сокровенный Будда из Павильона грез». — Име-
ется в виду изваяние Будды в одном из павильонов храма
Хорюдзи.
С. 222. Танабата — см. коммент, к с. 170.
С. 224. Загородный дворец Кацура — см. коммент, к с. 151.
Загородный дворец Сюгакуин — см. коммент, к с. 151.
С. 225. Атами — известный курорт на горячих источниках,
расположенный в Центральной Японии, на полуострове Идзу.
Каруидзава — горный курорт в Центральной Японии.
С. 226. ...в честь Тринадцатой ночи... — 13-я ночь 9-й лу-
ны считается серединой осени.
ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ
Симадзаки Тосон
С. 244. Стихотворение «О-Кумэ», по признанию япон-
ской критики, является гимном любви, своего рода манифес-
том романтической школы.
450
С. 249. Коморо — город в горной префектуре Нагано с
живописными развалинами средневекового замка.
Гора Асама — дремлющий вулкан неподалеку от Коморо.
Дои Бансуй
С. 252. Рукава при прощанье — в классической поэтике рука-
ва, постеленные в изголовье, служат символом любовного союза.
С. 254. ...на рейнском берегу — аллюзия на поэзию немец-
кого романтизма.
Китахара Хакусю
С. 259. Запретная вера. — Имеется в виду христианство, за-
несенное в Японию в XVI в. католическими португальскими и
испанскими миссионерами и подвергшееся жестоким преследо-
ваниям после прихода к власти сёгуна Токугава Иэясу. Окон-
чательно было запрещено указом сёгуна в 1611 г. С тех пор
вплоть до конца XIX в. христианство оставалось таинственной
«запретной верой», которую простой народ, не без подсказки
властей и буддийского духовенства, ассоциировал с черной ма-
гией, алхимией и всяческими «бесовскими» искусствами. Увле-
чение Хакусю христианской темой объясняется его глубоким
интересом к экзотической странице национальной истории.
...черных кораблей — см. коммент, к с. 143.
...из страны рыжеволосых... — «Рыжеволосыми варварами»
японцы презрительно именовали всех представителей белой расы.
Южные варвары — португальцы, испанцы, а затем и гол-
ландцы, базировавшиеся в основном в портах южного острова
Кюсю и прибывавшие из стран «Южных морей».
...зерно горчицы с яблоко размером... — Имеется в виду изо-
бражение в микроскопе.
Всевидящая раздвижная трубка... — Имеется в виду под-
зорная труба.
С. 260. Мир призрачного лунного сиянья, хранящий силуэ-
ты... — Имеется в виду так называемый «волшебный фонарь».
...в горизонтальных темно-синих строчках. — Европейцы
писали пером, темно-синими или фиолетовыми чернилами,
латинскими буквами, слева направо в строку, между тем как
японцы писали кистью, черной тушью, иероглифами, справа
налево по вертикали.
В стихотворении «Красный епископ» христианский пре-
лат, в соответствии с распространенным поверьем, изобража-
ется в виде злобного мага, чернокнижника.
451
Фортепьяно во мраке... — Поэт смещает реалии во времени,
поскольку прообразы фортепьяно появились в Европе только
в начале XVIII в., хотя, например, орган был известен намного
раньше.
С. 268. Стихотворение «В небе багряные облака», положен-
ное на музыку, стало гимном токийской богемы, группировав-
шейся в начале 1910-х гг. вокруг эстетского «Общества Пана».
Киносита Мокутаро
С. 284. Рёгоку — район Токио.
С. 285. Черные корабли — см. коммент, к с. 143.
С. 286. Уистлер А. (1834—1903) — американский художник-
постимпрессионист, долго живший во Франции и в Англии.
Такамура Котаро
С. 301. Мона Лиза — стихотворение посвящено куртизан-
ке из заведения Каваути-ро.
С. 303. ...сухие духи «Цуру». — В Японии женщины с древ-
ности пользовались сухими духами. Мешочки с ароматными
порошками закладывались в рукава и за пазуху.
С. 304. Presentation (фр.) — представление (при знакомстве).
...фонарики Пана... — Греческий бог Пан был своего рода
тотемным покровителем токийского «Общества Пана».
«Permettez-moi de vous presenter... »(фр.) — «позвольте вам
представить».
С. 308. Кара (инд. Тагара) — дерево с ароматной древе-
синой.
С. 309. ...причащаться пяти стихиям). — В даосско-буд-
дийской натурфилософии мир строится из взаимодействия
пяти стихий: дерева, огня, воды, земли и металла.
С. 310. Стихотворение «Сом», как и прочие стихи, вошед-
шие позже в книгу «Ваяние», описывает творческий процесс
резьбы по дереву — любимое занятие Такамура Котаро.
Большинство скульптур, признанных шедевров изобрази-
тельного искусства, погибли во время Второй мировой вой-
ны вместе с мастерской Такамура Котаро при бомбежках Токио.
Тиэко — жена поэта.
С. 313. «Головной цех» — метафорическое название сти-
хотворения дано как бы по аналогии с «кузнечным цехом»,
«гончарным цехом» и т. п.
С. 314. О ты, собрат мой по терпению... — обращение к
Творцу, Богу.
452
С. 315. ...в пору расцвета Камакуры... — Камакурский сё-
гунат (1192—1333), правление военных диктаторов (сёгунов)
привело к упрочению самурайского сословия и расцвету са-
мурайской культуры.
«Сливовый дождь»- — сезонные «сливовые дожди» идут
в июне — начале июля.
С. 316. «Книга Тиэко» посвящена любимой жене поэта, Ти-
эко, талантливой художнице, которая в сравнительно молодом
возрасте заболела шизофренией и вскоре стала абсолютно не-
вменяема. Такамура сам ухаживал за Тиэко и впоследствии,
когда ее пришлось изолировать и поместить в лечебницу, до
последнего дня заботился о ней.
Книга была опубликована в 1941 г., вскоре после кончи-
ны Тиэко.
«Загородный домик». — В стихотворении речь идет о заго-
родном домике, где долгое время содержалась под присмот-
ром больная Тиэко.
С. 319. Иватэ — префектура на северо-востоке острова
Хонсю.
С. 320. Залила бы чаем... — Рис, залитый чаем «для осве-
жения», — традиционное национальное блюдо.
С. 322. Амида-Будда — верховное божество распростра-
ненного в японском буддизме учения Амидаизма.
Акита — префектура на севере острова Хонсю.
Хагивара Сакутаро
С. 332. Камелия — вечнозеленое деревце, цветущее с осе-
ни до весны красными и белыми цветами.
Орляк — вид папоротника.
С. 337. Лаоцзы (6—5 до н. э.) — великий китайский фило-
соф, один из основоположников даосизма, автор знаменитого
трактата «О Пути и его манифестации» («Даодэцзин»).
С. 339. «Цветы и птицы» — название направления в
дальневосточном искусстве (живописи, графике, поэзии), раз-
вивавшегося со Средних веков до начала XX в.
С. 340. Под новый год японцы украшают вход в жилище
ветвями сосны.
Муроо Сайсэй
С. 342. «Портрет Достоевского». — Сайсэй, как и многие
японские литераторы Серебряного века, преклонялся перед
русской классикой и боготворил Достоевского.
453
С. 344. Уэно — один из главных вокзалов Токио (север-
ное и северо-восточное направление).
Миядзава Кендзи
С. 348. Асура — демон, персонаж индуистско-буддийской
мифологии. По буддийским представлениям, смертным, в за-
висимости от их кармы, дано возродиться в одном из шес-
ти миров: божеств, людей, демонов, зверей, голодных духов
и обитателей ада. Мир демонов воплощает такие категории,
как гнев, упрямство, строптивость, подозрительность, вздор-
ность.
Слово Истины — символическое понятие, от которого про-
исходит название секты эзотерического буддизма Сингон, ос-
нованной подвижником Нитирэном. Сам Миядзава был рев-
ностным адептом Сингон.
С. 351. Mental SKetch modified (англ.) — «вариация умозри-
тельного наброска».
Кора смоковницы и священная веревка — священные та-
лисманы в синтоистском ритуале праздника.
...праздник Серебряной реки и леса. — Под Серебряной ре-
кой подразумевается Млечный Путь.
Давным-давно князь Дурных дорог... и т. д. — фрагмент ре-
читативного сказа, который зачитывается на празднике под
аккомпанемент барабанов.
С. 354. Карма — закон причинно-следственных связей как
воздаяния за дела в предшествующих рождениях. Основной
закон буддийской философии.
С. 355. Стихотворение «Сосновые иглы» посвящено люби-
мой сестре поэта, Тосико, безвременно умершей от туберку-
леза. Ее смерть Миядзава оплакивал во многих стихах.
С. 356. Opus № 1004 — огромное количество произведе-
ний из литературного наследия Миядзава остались безымян-
ными, поэтому в позднейших изданиях они просто нумерова-
лись.
С. 358. Проповедник господин Сирафудзи — священник,
приобщавший автора к таинствам буддизма Сингон.
С. 359. Перилла — вид водорослей.
С. 360. Тернер Уильям (1775—1851) — английский ху-
дожник, представитель романтической школы. ч
Дзиун (1718—1804) — известный проповедник и теоретик
буддизма Сингон.
С. 362. ...сутре Лотоса верен буду... — Сутра Лотоса свя-
того Закона — одна из магистральных сутр, определяющих
454
религиозно-философскую проблематику буддизма. На ней, в
частности, строится учение секты Сингон.
С. 365. Жанр гравюры «изменчивого мира» (укиё-э) по-
лучил распространение в XVIII—нач. XIX в., в период рас-
цвета городской культуры, и оказал в дальнейшем большое
влияние на творчество европейских художников второй по-
ловины XIX в.
С. 366. Величайшие авторы повестей для подростков! -
Имеются в виду авторы развлекательной литературы типа
комиксов, популярной в Японии XVII—XIX вв.
Такахаси Синкити
С. 373. Праздник Гион — грандиозный летний праздник в
Киото, отмечающийся в честь избавления города от чумы.
Накахара Тюя
С. 385. Асакуса и Гиндза — центральные районы Токио.
С. 387. В стихотворении «Пустыня» обыгрывается экзо-
тическая для японцев тематика: пустыня, белые первопроход-
цы в неведомых землях и т. п. Отсюда и смысловые неточнос-
ти: как известно, голландцы не путешествовали по пустыням.
С. 390. Икэгами — район Токио.
Хоммондзи — крупный буддийский храм в районе Икэ-
гами.
Нисиваки Дзюндзабуро
С. 393. «АтЬагиаИа» — название сборника заимствовано от
названия языческого галльского праздника урожая. Символика
стихов навеяна впечатлениями от путешествия автора по Южной
Европе и связана главным образом с греко-римской античностью.
С. 394. В названии «Скитальцу нет возврата» заложена
аллюзия на строки из монолога Гамлета:
...Кто бы плелся с ношей,
Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти —
Безвестный край, откуда нет возврата,
Земным скитальцам душу не смущал...
(Пер. М. Лозинского)
С. 397. «Вечерний лик» — образное название вьюнка.
С. 400. Сёдум — высокая трава.
Марена — невысокий кустарник.
455
С. 401. Мандала — условная картина мира в буддийской
космогонии, встречающаяся в различных иконографических
вариантах.
Миёси Тацудзи
С. 404. ...на французском // слово «мама» звучит как «мо-
ре»... — фр. теге («мать») звучит так же, как тег («море»).
С. 407. Invitation еп voyage (фр.) — приглашение к путе-
шествию.
С. 408. Идзу — полуостров в центральной части острова
Хонсю недалеко от Токио.
Хирадо Рэнкити
С. 411. Филиппо Маринетти (1876—1944) — итальян-
ский поэт, духовный вождь итальянского футуризма.
Хагивара Кёдзиро
С. 416. Хибия — центральный деловой район Токио.
Китадзоно Кацуэ
С. 421. Bonjour, cher ami! (фр.) — «Здравствуй, милый друг!».
Китагава Фуюхико
С. 424. Танси — оригинальная форма краткостиший, раз-
работанная японскими модернистами.
Ямамуро Ботё
С. 430. ...Реки Небесной. — Имеется в виду Млечный Путь.
Дзимбо Котаро
С. 434. Мадарас Виктор (1830—1917) — венгерский худож-
ник.
к
Сэнкэ Мотомаро
С. 437. Су гомо — один из районов Токио.
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
ПОЭЗИЯ ТАНКА
Масаока Сики (1867—1902)
Настоящее имя Масаока Цунэнори. Родился в Мацуяма,
префектура Эхимэ. Писать начал с ранних лет. В 1890 г. по-
ступил на литературный факультет Токийского университета.
В возрасте двадцти двух лет заболел туберкулезом, что и по-
будило его взять псевдоним Сики (Кукушка) — птица, у ко-
торой, согласно поверью, при пении идет горлом кровь.
В 1892 г., поселившись в Нэгиси, под Токио, целиком посвя-
тил себя преобразованию поэзии хайку и танка. Выдвинул
принцип «отражения жизни» (сясэй) как основополагающий
компонент поэтики объективного реализма. Произвел пере-
оценку ценностей в области поэзии традиционных жанров,
по-новому охарактеризовав творчество Басё, Бусона и поэтов
танка первой половины XIX в. Возглавил общество танка
«Нэгиси» и кружок поэтов хайку, впоследствии основавший
журнал «Хототогису» («Кукушка»). В последние годы жизни
Сики, парализованный и прикованный к постели, продолжал
слагать стихи, диктовать литературно-критические статьи и
рисовать с натуры. Его личность и творчество оказали огром-
ное влияние на поэтов танка и хайку XX в.
Ёсано Тэккан (1873—1935)
Настоящее имя Ёсано Хироси. Родился в Киото в семье
буддийского священника. С детства изучал китайскую класси-
ку и рано начал слагать стихи на китайском языке. В возрасте
девятнадцати лет переехал в Токио, где стал учеником изве-
стного филолога и поэта жанра танка Отиаи Наобуми. В се-
редине 90-х гг. Тэккан выступил с резкой критикой дегради-
457
рующей поэзии танка и призвал современников к реформе
традиционного стиха. Возглавил литературное объединение
«Синсися» («Новая поэзия»). Его первый сборник «Север, юг,
восток и запад» (1896), носивший воинственную националис-
тическую окраску, имел сенсационный успех. В 1900 г. Тэккан
основал литературный журнал «Мёдзё» («Утренняя звезда»),
который на протяжении девяти лет оставался рупором новой
поэзии романтического направления. Бурный роман с южной
поэтессой Хо Акико (впоследствии ставшей его женой и про-
славившейся под именем Ёсано Акико) заставил Тэккана об-
ратиться к любовной лирике. После публикации сборника
переводов поэзии французского символизма в 1914 г. Тэккан
почти полностью отошел от поэтического творчества и занялся
лингвистическими исследованиями.
Ёсано Акико (1878—1942)
Родилась в Осака в богатой купеческой семье, получила
прекрасное классическое образование. Рано начала писать тан-
ка и в 1900 г. опубликовала большой цикл стихов в журнале
«Мёдзё» («Утренняя звезда»). Страстно полюбив молодого по-
эта Ёсано Тэккана, главного редактора «Мёдзё» и руководителя
Общества новой поэзии, Акико бежала из дома к любимому
в Токио. Тэккан, расторгнув первый брак, женился на Акико.
Нежную привязанность друг к другу они пронесли через всю
жизнь. Романтическая история поэтов-любовников запечатлена
в книге стихов Акико «Спутанные волосы», которая по праву
считается жемчужиной новой японской литературы, и во мно-
гих последующих сборниках поэтессы. Творчество Акико, воз-
главившей вместе с Тэкканом группу романтиков «Мёдзё», оп-
ределило новое направление в лирике традиционных жанров,
разбив оковы условности, наполнив поэзию могучим пафосом,
одухотворив ее силой подлинного чувства.
Вакаяма Бокусуй (1885—1928)
Настоящее имя Вакаяма Сигэру. Родился в префектуре
Миядзаки. В 1904 г. поступил в токийский университет Васэ-
да, где подружился с поэтами Китахара Хакусю и Токи Айка.
Учился сложению танка под руководством Оноэ Сайсю. Пер-
вый же сборник стихов «Голос моря» (1908) принес ему славу
романтического певца юности и любви. Опубликовал пятнад-
цать книг танка. Некоторое время работал репортером, затем
полностью переключился на поэтическую деятельность. Мно-
458
гие стихи навеяны путешествиями по Японии. Эпикурейские
мотивы в лирике Бокусуй окрашены в элегические тона, что
и придает его поэзии неповторимое очарование.
Ёсии Исаму (1886—1960)
Родился в Токио. Поступил на экономический факультет
университета Васэда, но не закончил, целиком переключившись
на литературную деятельность. Его первые романтические опы-
ты в жанре танка были восторженно встречены кружком поэ-
тов «Мёдзё», стремившихся противопоставить филистерской
морали буржуа пафос истинной страсти. Впоследствии Ёсии
примкнул к кружку «Субару» и вплоть до 20-х гг. оставался
одним из ведущих мастеров танка.
Лирику Ёсии отличает богемная, подчас несколько претен-
циозная раскованность. В историю литературы он вошел как
певец вина и любви, как завсегдатай «веселых кварталов», чер-
павший вдохновение в мимолетных романах. Однако в дейст-
вительности образ Ёсии Исаму гораздо сложнее. Стихи его
наполнены глубоким философским содержанием и во многом
отражают искания творческой японской интеллигенции пер-
вой половины XX в. В предвоенные и послевоенные годы ха-
рактер лирики Ёсии заметно меняется: на смену бурным эмо-
циональным всплескам приходит тихая грусть. В зрелом твор-
честве Ёсии наметилось возвратное движение к классической
традиции танка, от которой поэт сознательно стремился от-
межеваться в юные годы.
Ито Сатио (1864—1913)
Известен не только как поэт, но и как автор новелл, по-
вестей, романов. Родился в префектуре Тиба. Поступив на
юридический факультет университета Мэйдзи, вынужден был
оставить учебу из-за болезни глаз. Позже занялся торговлей
молочными товарами. С 1900 г. вошел в поэтический кружок
Сики, став впоследствии другом и любимым учеником этого
крупнейшего реформатора поэзии. Был одним из создателей
основанного Сики общества танка «Нэгиси», редактором поэ-
тического журнала «Асиби», энтузиастом мощного объедине;
ния поэтов танка «Арараги». Читал лекции по поэтике клас-
сической антологии VIII в. «Манъёсю». Оставаясь верен вы-
двинутому Сики принципу «отражения жизни», Ито Сатио
привнес в поэзию мотивы философской умиротворенности и
слегка ироничной созерцательности.
459
Симаки Акахико (1876—1926)
Родился в префектуре Нагано. Окончив Высшую «нор-
мальную» школу, некоторое время работал учителем, затем
директором школы. Став членом общества танка «Нэгиси»,
проникся влиянием школы Сики и формально числился уче-
ником Ито Сатио. Ратовал за реализм поэзии, простоту и
конкретность формы, эмоциональную насыщенность образа.
С 1914 г. возглавил сообщество поэтов танка, группировав-
шихся вокруг журнала «Арараги». Оставил большое литера-
турное наследие в виде стихов, эссе, литературоведческих и
критических статей, очерков, манифестов.
Накамура Кэнкити (1889—1934)
Родился в префектуре Хиросима. Со школьных лет увлек-
ся поэзией. Обучался сложению танка у Ито Сатио, следуя
провозглашенному Сики принципу «отражения жизни». В пе-
риод учебы на экономическом факультете Токийского универ-
ситета активно публиковал стихи в журнале «Арараги» и до-
бился известности публикацией совместного с Симаки Акахи-
ко сборника «Цветы картофеля» (1913). С 1925 г. безвыездно
жил в окрестностях Хиросимы, занимаясь преподаванием и
сложением стихов. Опубликовал пять больших книг танка.
Расцвет его творчества приходится на начало 20-х годов.
Нагацука Такаси (1879—1915)
Поэт и прозаик. Родился в префектуре Ибараки в семье
помещика. Учился в высшей школе Мито, но бросил учебу.
Увлекшись реформаторскими призывами Сики, уехал в То-
кио и поступил к Сики учеником. Затем участвовал в созда-
нии журнала танка «Асиби». В 1910 г. опубликовал знаме-
нитый роман «Земля», затем почти полностью переключился
на поэзию. Многие пятистишия навеяны впечатлениями от
путешествий. Особенно любовно переданы сцены сельского
быта. Нагацука оставил несколько сборников стихов, среди
которых выделяются щемящим лиризмом «Песни, сложенные
во время болезни». Безвременно умер от туберкулеза.
Коидзуми Тикаси (1886—1927)
Настоящее имя Коидзуми Икутаро. Родился в префектуре
Тиба в семье зажиточного земледельца. С ранних лет увлекся
460
классической поэзией «Манъёсю» и «Кокинсю». Примкнув к
обществу танка «Нэгиси», стал учеником Ито Сатио. Активно
участвовал в деятельности журналов «Асиби» и «Арараги»,
поддерживая дружеские отношения с Сайто Мокити, Исикава
Такубоку, Токи Айка и другими ведущими поэтами эпохи.
В реалистическую лирику своего первого крупного сборника
«У реки» (1925) и последующих книг Коидзуми вносит харак-
терный романтический колорит.
Сайто Мокити (1882—1953)
Уроженец префектуры Ямагата, Сайто окончил медицин-
ский факультет Токийского имперского университета. Впос-
ледствии на протяжении двадцати с лишним лет заведовал
частной психиатрической клиникой.
Сравнительно поздно, уже в студенческие годы, Сайто об-
ратился к поэзии танка под впечатлением опубликованного
посмертно сборника пятистиший Масаока Сики «Песни бам-
букового селенья». Некоторое время он был членом кружка
«Асиби», который возглавлял Ито Сатио, друг и ученик Сики.
После основания журнала «Арараги» Сайто вскоре стал веду-
щим поэтом группы. Публикация сборника «Багряное зарево»
в 1913 г. принесла ему славу величайшего мастера танка. Бур-
лящая жизненная сила и страстный лиризм «Багряного зарева»
выделили талант Сайто на фоне более заурядного творчества
его собратьев по перу. Принимая провозглашенные Сики тре-
бования «объективности изображения и реализма», Сайто стре-
мился использовать в своей современной по духу лирике все
богатство тысячелетнего наследия классической поэзии танка.
Зрелые годы внесли в творчество Сайто спокойствие
умудренности. Медитативное начало явственно проявилось
в сборниках последних лет жизни, где поэт обращается к фи-
лософским и социальным проблемам, анализируя трагиче-
ский опыт войны.
За свои литературоведческие изыскания Сайто был удос-
тоен премии Академии художеств. В 1951 г. он был награж-
ден орденом Культуры.
Китахара Хакусю (1885—1942)
Настоящее имя Китахара Рюкити. Родился в живописном
городке Янагава на южном острове Кюсю в семье преуспева-
ющего купца. С семнадцати лет начал публиковать танка в
столичных журналах. В 1906 г., переехав в Токио, примкнул
461
к кружку Ёсано Тэккана и активно сотрудничал с журналом
«Мёдзё». Романтические устремления Хакусю вылились в ув-
лечение экзотикой японского христианства, которое подвер-
глось жестоким гонениям в начале XVII в. Публикация сбор-
ника стихов нетрадиционных форм «Запретная вера» в 1909 г.
принесла Хакусю громкую известность и сделала его одним
из лидеров нарождавшегося движения символизма. Участие
в «Обществе Пана» сблизило Хакусю с ведущими поэтами и
художниками, ратовавшими за революцию в искусстве. Впо-
следствии Хакусю продемонстрировал недюжинный талант
и удивительную плодовитость как в области нетрадиционной
лирики киндайси, так и в области танка. Выход его сборника
«Цветы павлонии» в 1913 г. доказал возможность создания
традиционных пятистиший в манере модернистского эстетиз-
ма. В поздние годы Хакусю написал много детских стихов и
песен. В последние несколько лет жизни, несмотря на почти
полную слепоту, он продолжал слагать стихи и комментиро-
вать шедевры классической литературы.
Исикава Такубоку (1886—1912)
Настоящее имя Исикава Хадзимэ. Родился в маленькой
деревушке в префектуре Иватэ на северо-востоке острова
Хонсю в семье буддийского священника. С двенадцати лет,
обучаясь в средней школе в г. Мориока, увлекся поэзией под
влиянием творчества Ёсано Тэккана. В шестнадцать лет, бро-
сив школу, уехал в Токио, чтобы добиться литературного
признания, но после долгих мытарств, заразившись туберку-
лезом, вынужден был вернуться на родину. Публикуя в жур-
нале «Мёдзё» стихи «нового стиля», Такубоку издал в 1905 г.
романтический сборник «Стремление», который тоже не при-
нес ему популярности. Работая учителем в сельской школе,
Такубоку продолжал писать стихи и посылать их в столичные
журналы. Его вторая попытка «завоевать Токио» также окон-
чилась провалом. Лишь после нескольких лет скитаний и тя-
желой работы на северном острове Хоккайдо Такубоку сумел
получить скромную должность корректора в токийской газете
«Асахи». Популярность принес первый авторский сборник
стихов «Горсть песка» (1909), за которым вскоре последовал
второй — «Печальные игрушки». Сосредоточившись на лири-
ке танка, поэт сумел вдохнуть новую жизнь в традиционный
жанр. Он радикально изменил форму и содержание танка,
приблизив их к трехстишию-хбщкг/ и приспособив к воспри-
ятию неискушенного «человека с улицы». Простота, доступ-
462
ность, эмоциональность и нарочитая сентиментальность обес-
печили поэзии Такубоку любовь широких читательских масс,
сделав его поистине народным поэтом.
Токи Дзэммаро (1885—1980)
Литературный псевдоним Айка. Родился в Токио, в семье
священника, признанного мастера традиционного поэтическо-
го жанра рэнга. Учился на факультете английской литерату-
ры университета Васэда вместе с Китахара Хакусю и Вакаяма
Бокусуй. В 1910 г. опубликовал экспериментальный сборник
танка на латинице «Смех сквозь слезы» и в дальнейшем ра-
товал за переход на латинский алфавит. Стремясь к разруше-
нию канонической формы танка, отказался от установленной
метрики и в ранних своих книгах вводил запись танка в три
строки. Тесная дружба связывала Айка с Такубоку, от которо-
го он позаимствовал прогрессивные демократические взгля-
ды. Поэзия Айка времен расцвета его творчества, в 1910-е гг.,
проникнута гражданским пафосом и духом социального про-
теста. С 1918 г. Айка занимает ответственные посты в газетной
корпорации «Асахи» и публикует ряд историко-литературных
исследований, почти полностью прекратив поэтическую дея-
тельность.
Сяку Тёку (1887—1953)
Настоящее имя Оригути Синобу. Родился в Осака.
В 1905 г. окончил литературный факультет университета Ко-
кугакуин в Токио. С 1911 г. после знакомства со знаменитым
ученым-этнографом Кунио Янагида занялся активным изуче-
нием фольклора разных провинций Японии. Впоследствии
вел в университете курс японской литературы, много работал
над изучением японской классики. Опубликовал переложе-
ние на современный язык антологии VIII в. «Манъёсю».
В юные годы сотрудничал в журнале «Арараги», однако со
временем в его творчестве возобладали иные, романтические
тенденции. Многочисленные путешествия по стране, знакомст-
во с народными обычаями в заповедных уголках Японии по-
могли поэту выработать оригинальную художественную мане-
ру. В его лирике тонкое понимание природы неотделимо \>т
понимания мира человека с его повседневными радостями и
невзгодами. Публикация первого крупного сборника танка
«Между морем и горами» сразу же поставила Сяку Тёку в один
ряд с ведущими поэтами того периода. В более поздних кни-
463
гах он пытался экспериментировать с формой, создавая танка
в виде четверостиший с непостоянным числом слогов. Дарова-
ние Сяку Тёку было высоко оценено критикой.
ПОЭЗИЯ ХАЙКУ
Масаока Сики (1867—1902)
См. о нем в разделе «Поэзия танка»
Кавахигаси Хэкигодо (1873—1937)
Настоящее имя Кавахигаси Хэйгоро. Родился, как и Си-
ки, в Мацуяма, префектура Эхимэ. Вместе с Такахама Кёси
стал любимым учеником и преемником Сики в мире хайку.
Заведовал редакцией хайку в журналах «Синсэй» («Новая
жизнь»), «Хототогису», «Нихон» («Япония»). После смерти
Сики возглавил общество хайку «Хайдзаммай-кукай» и вы-
ступил с пропагандой так называемых «хайку нового направ-
ления». Заимствуя некоторые идеи натурализма, призывал к
бытовизации тематики хайку и усилению авторского начала.
Добившись всеобщего признания, Хэкигодо после 1915 г. об-
ратился к таким формальным экспериментам, которые вскоре
привели его и все движение «хайку нового направления» в
тупик. Претерпев творческий кризис, Хэкигодо официально
заявил о своем отходе от поэзии и всецело посвятил себя
изучению великого мастера хайку Бусона.
Такахама Кёси (1874—1959)
Настоящее имя Такахама Киёси. Родился, как и Сики,
в Мацуяма, на острове Сикоку. В 1891 г., познакомившись
с Сики, стал его любимым учеником и вскоре получил широ-
кое признание как выдающийся поэт жанра хайку. В 1895 г.,
переехав из Киото в Токио, присоединился к Сики в деле
создания новой школы хайку. С 1898 г. до самой смерти он —
с небольшими перерывами — возглавлял центральный жур-
нал поэтов хайку «Хототогису» («Кукушка»), основателем ко-
торого формально считается Сики.
Придерживаясь принципа «создания песен о цветах, пти-4
цах и ветре» (катё фуэй рон), Кёси воспевал главным образом
явления природы. Его хайку нередко отступают от общепри-
нятой семнадцатисложной формы в угоду «объективности
464
изображения». Большинство трехстиший Кёси сгруппировано
в «сезонные циклы», типичные для классических антологий и
сборников хайку.
Многочисленные литературоведческие трактаты Кёси на-
равне с его стихами способствовали формированию таланта
многих молодых авторов. К числу учеников Кёси относятся
и вошедшие в наш сборник поэты Мидзухара Сюоси и Иида
Дакоцу, хотя оба впоследствии выработали свой, вполне ин-
дивидуальный стиль.
Такахама Кёси по праву считается крупнейшим, после
безвременно умершего Сики, поэтом жанра хайку первой по-
ловины XX в.
Найтпо Мэйсэцу (1847—1926)
Настоящее имя Найто Мотоюки. Родился также в Мацуя-
ма, префектуре Эхимэ, в семье служилого самурая. Получил
классическое конфуцианское образование. После буржуазной
революции Мэйдзи занимал ответственный пост в администра-
ции префектуры Эхимэ, затем служил в Министерстве образо-
вания в Токио, был старостой общежития студентов из клана
Мацуяма. С 1892 г. одним из первых примкнул к формировав-
шейся школе Сики. Среди членов общества танка «Нэгиси»
пользовался большим авторитетом. Его художественная манера
отличается классической простотой и изяществом.
Иида Дакоцу (1885—1962)
Настоящее имя Иида Такэдзи. Происходивший из знатного
рода, Дакоцу провел детство в префектуре Яманаси. Поступив
затем на литературный факультет университета ВасэДа в Токио,
он пробовал силы в прозе и в поэзии «нового стиля», но вскоре
полностью переключился на хайку. Годы юности Дакоцу связа-
ны с деятельностью журнала «Хототогису» и школы Такахама
Кёси. Впоследствии в творчестве Дакоцу обозначились роман-
тические тенденции, резко выделявшие его среди прочих поэтов
«Хототогису». В хайку Дакоцу, освещающих самые различные
стороны человеческого бытия, чувствуется стремление прибли-
зить классическую традицию к требованиям современности.
Накамура Кусадао (1901—1983)
Настоящее имя Накамура Сэйитиро. Родился в префекту-
ре Аити. Окончил факультет японской литературы Токийско-
465
го университета. Активно участвовал в деятельности общества
хайку *Хототогису». В своем творчестве стремился обогатить
унаследованный от Сики принцип реалистического отражения
жизни глубоким психологизмом. Расцвет поэтического талан-
та Кусадао приходится на 20—30-е гг.
Нацумэ Сосэки (1867—1916)
Настоящее имя Нацумэ Кинноскэ. Крупнейший писатель
НовЪго времени, автор знаменитых романов «Ваш покорный
слуга кот», «Мальчуган Ю», «Сердце», «Врата», «Затем» и
многих других. Родился в Токио. После окончания факуль-
тета английской литературы Токийского университета неко-
торое время занимался преподавательской деятельностью, за-
тем был направлен на стажировку в Англию. По возвращении
полностью посвятил себя литературному труду. Сосэки был
знатоком китайской классики и всю жизнь охотно слагал хай-
ку. Трехстишия Сосэки помогают лучше понять внутренний
мир художника.
Акутагава Рюноскэ (1892—1927)
Великий японский писатель XX в., автор блестящих психо-
логических новелл, эссе, очерков. Хайку Акутагава служат пре-
красным дополнением к его прозаическому творчеству, переда-
ющему дух эпохи и тысячей нитей связанному с национальной
литературной традицией.
Танэда Сантока (1882—1940)
Настоящее имя Танэда Масаити. Родился в префектуре
Ямагути. Поступил на литературный факультет университе-
та Васэда в Токио, но бросил учебу. Начал сочинять хайку
с 1911 г. Сторонник примитивизма в хайку. Став ревност-
ным адептом дзэн-буддизма, провел большую часть жизни в
странствиях по Японии и окончил свои дни в хижине от-
шельника близ Мацуяма на острове Сикоку.
Мидзухара Сюоси (1892—1981)
Настоящее имя Мидзухара Ютака. Родился в Токио.
Окончил медицинский факультет Токийского имперского
университета и несколько лет работал врачом. Начав писать
хайку, примкнул к группе журнала «Хототогису» и некоторое
466
время был рьяным последователем Такахама Кёси. Со време-
нем, однако, «субъективный реализм» Сюоси вступил в про-
тиворечие с принципом «объективного реализма» Кёси и пу-
ти поэтов разошлись.
С 1917 г. Сюоси встал во главе популярного журнала хай-
ку «Асиби». В своем творчестве он стремился усилить эмоци-
ональное начало хайку, внести человеческое содержание в пей-
зажные зарисовки.
После войны обозначился новый взлет поэтического даро-
вания Сюоси. Опубликовав ряд сборников хайку, он в 1963 г.
был удостоен премии японской Академии художеств, а в 1966 г.
стал действительным членом Академии.
ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ
Симадзаки Тосон (1872—1943)
Настоящее имя Симадзаки Харуки. Ведущий поэт япон-
ского романтизма, впоследствии прославившийся как проза-
ик натуралистической школы. Родился в Магомэ, в семье вла-
дельца гостиницы. С детства изучал китайскую и японскую
классику. В 1881 г. переехал в Токио, где, обучаясь в Лицее
Мэйдзи, увлекся западной классикой и, следуя веяниям вре-
мени, принял крещение. Вместе с Китамура Тококу стоял
у истоков романтизма. В период 1897—1902 гг. опубликовал
четыре больших сборника «стихов нового стиля» (метриче-
ских синтпайси), утвердив тем самым новые формы в поэзии
эпохи Мэйдзи. После 1904 г. отошел от поэзии и обратил-
ся к прозе. Автор романов «Нарушенный завет», «Семья»,
«Перед рассветом» и др. Многие стихи Тосона положены на
музыку.
Дои Бансуй (1871-1952)
Настоящее имя Дои (иногда читается как Цутии) Рйнки-
ти. Родился в г. Сэндай. Увлекался китайской и европейской
античностью, английской, французской, немецкой литерату-
рой и философией. Ведущий поэт романтической школы. При-
знание читателей завоевал дебютным сборником философской
лирики «Вселенная, исполненная чувства» (1899). В дальней-
шем увлекся идеологией национализма и резко деградировал
как поэт. Многие стихи Бансуй положены на музыку.
467
Камбара Ариакэ (1876—1947)
Один из лучших поэтов романтической школы и пионер
японского символизма, поклонник английских прерафаэли-
тов. В сборнике «Весенняя птица» (1905) разработал основы
символистской поэтики, которые успешно претворял в своем
творчестве в последующие несколько лет. Ко второму деся-
тилетию XX в. полностью отошел от поэзии.
Китахара Хакусю (1885—1942)
См. о нем в разделе «Поэзия танка»
Мики Рофу (1889—1964)
Настоящее имя Мики Мисао. В юности примкнул к дви-
жению натурализма. В дальнейшем — ведущий поэт японско-
го символизма. Родился в отдаленной префектуре Хёго. Ув-
лекся сочинением стихов с отрочества. В 1909 г. дебютировал
сборником «Заглохший сад», который принес ему славу и
поставил имя Рофу наравне с именем Китахара Хакусю.
В лирике Рофу тончайшие движения души переданы через
картины трепетной, изменчивой природы. Поклонник Верле-
на и Малларме, Рофу сумел синтезировать в своем творчестве
традиции Востока и Запада. В 1915 г. Рофу вступил в секту
траппистов и вскоре почти полностью оставил литературу.
Киносита Мокутаро (1885—1945)
Яркий поэт раннего японского символизма, воспевавший
экзотику «христианского века» в Японии и прелести париж-
ской «культуры кафе». После публикации сборников «За-
стольные песни» и «Лирические песенки» в 20-е гт. почти
полностью отошел от поэзии.
Хоригути Даигаку (1892—1881)
Выдающийся поэт японского символизма. Родился в То-
кио. С отцом, состоявшим на дипломатической службе, много
путешествовал по Европе и Америке. Опубликовал несколько
сборников переводов франко-бельгийской поэзии конца XIX—
нач. XX вв., а также отдельные книги стихов Верлена, Бодле-
ра, Аполлинера, Жамма, Грумона, Кокто, Сюпервьеля, Рильке.
Переводы Хоригути, как и его первый авторский сборник «Лу-
468
на и Пьеро» (1910), оказали заметное влияние на поэтический
мир Японии 20—30-х гг. Со второй половины 30-х гг. от поэ-
зии отошел.
СайдзёЯсо (1892-1970)
Известный поэт позднего символизма. Поклонник Рос-
сетти, Йейтса, Верлена и Рембо, Сайдзё дебютировал в 1919 г.
сборником «Золотой песок». В середине 20-х гг. жил в Пари-
же, общаясь с артистической богемой, и в течение многих лет
оставался популярнейшим лириком своего времени. К сере-
дине 30-х гг. в период господства монархо-фашизма отошел
от поэзии и более к ней не возвращался.
Такамура Котаро (1883—1956)
Великий японский поэт XX в. Родился в Токио, в семье
известного скульптора Такамура Коун. Окончив Токийскую
Высшую художественную школу, несколько лет стажировал-
ся в США и во Франции. Был вхож в мастерскую Родена.
Увлекался живописью, ваянием, но прочим видам изобрази-
тельного искусства предпочитал резьбу по дереву. Ранние
стихи Котаро отражают богемную атмосферу «Общества Па-
на». Примыкал также к крупным литературным объединени-
ям «Субару» и «Сиракаба». Снискал славу публикацией де-
бютного сборника «Дорожная даль» (1914) Поэтическая ма-
нера отличается уитменовской широтой мировосприятия,
пластичностью, богатством колорита. Тяжкая душевная бо-
лезнь любимой жены Тиэко наложила трагический отпечаток
на позднее творчество Такамура Котаро. Пойдя на сотрудни-
чество с тоталитарным режимом в годы монархо-фашизма, он
впоследствии опубликовал поэтическое покаяние в форме ис-
поведальных элегий. После войны был принят в Академию
художеств.
Из поэзии новых форм
различных школ и направлений
Хирадо Рэнкити (1893—1922)
Ведущий теоретик японского футуризма, автор дерзких
манифестов и смелых поэтических экспериментов.
469
Хагивара Кёдзиро (1899—1938)
Крупнейший поэт японского авангарда. Его поэтика ис-
пытала заметное влияние европейского экспрессионизма.
Харуяма Юкио (1902—?)
Поэт-модернист, теоретик новой поэзии, руководитель
литературного объединения «Поэзия и поэтика», группиро-
вавшегося вокруг одноименного журнала.
Китадзоно Кацуэ (1902—1978)
Поэт-модернист, теоретик формализма, создатель ориги-
нального жанра краткостиший-танси. Сотрудничал в круп-
нейших модернистских журналах 30-х гг. В поздней лирике
перешел на позиции реализма.
Китагава Фуюхико (1900—1990)
Один из ведущих авторов литературного объединения
«Поэзия и поэтика». В основном известен своими оригиналь-
ными миниатюрами-танси.
Хори Тацуо (1904—1953)
Поэт и теоретик модернизма, переводчик французской
поэзии, эссеист, публицист.
Танака Кацу ми (1911—?)
Поклонник немецкой философии и поэзии, один из веду-
щих авторов неоромантической школы конца 30-х гг.
Ямамура Ботё (1884—1924)
Один из ведущих поэтов японского модернизма, теоретик
«конкретной поэзии», перешедший в зрелые годы на позиции
традиционного реализма.
Митоми Кюё (1889—1917)
Знаток и ценитель французского символизма, Кюё высту-
пал с активной пропагандой новой поэзии, которую можно
охарактеризовать как «мелодический импрессионизм».
470
Мураяма Кайта (1896—1919)
Поэт и художник, один из ярких представителей токий-
ской богемы Серебряного века. Большинство стихов было
опубликовано после скоропостижной смерти автора.
Дзимбо Котаро (1905—?)
Лидер японского неоромантизма, поклонник немецкой
философии и поэзии.
Татихара Митидзо (1914—1939)
Оригинальный поЭт, представляющий наиболее эстетское
направление в лирике японского модернизма. Разрабатывал
жанр поэтической «сонатины», отталкиваясь от европейского
сонета.
Хагивара Сакутаро (1886—1942)
Ведущий поэт японского модернизма. Родился в горном
краю, в префектуре Гумма. В университете специализировался
по немецкой литературе. Вместе с поэтом Муроо Сайсэй про-
пагандировал сенсуализм. В сборниках «Вою на луну» и «Си-
няя кошка» противопоставил условной поэзии символистов
богатство разговорного языка, причудливую игру фантазии и
броскую новизну образов. Значительно обогатил и расширил
область свободного стиха. Считается «отцом современной поэ-
зии». Автор оригинальных литературно-критических работ, во
многом определивших развитие японского стиха в XX в.
Муроо Сайсэй (1889—1962)
Один из ведущих поэтов японского модернизма. Родился
в г. Канадзава. Детство и юность провел в суровых лишениях,
не сумев получить высшего образования. Перебравшись в То-
кио, занялся журналистикой. Под влиянием лирики Китахара
Хакусю увлекся сложением киндайси. Вместе с Хагивара Са-
кутаро разрабатывал основы сенсуализма в поэзии. Получил
известность после выхода в 1918 г. дебютного сборника «Сти-
хи о любви». В 30-е гг. сотрудничал во многих модернист-
ских журналах. Любовь к русской литературе сообщает ли-
рике Сайсэй своеобразный колорит, насыщая ее гуманисти-
ческим пафосом.
471
Миядзава Кэндзи (1896—1933)
Знаменитый детский писатель и признанный народный по-
эт. Родился в префектуре Иватэ на северо-востоке острова Хон-
сю, где почти безвыездно и прожил всю жизнь. Окончив Выс-
шую сельскохозяйственную школу, работал учителем, помогал
крестьянам во внедрении аграрных новшеств, занимался тео-
рией педагогики. Был также ревностным адептом буддийской
секты Сингон. Стихи его первого сборника «Весна и Асура»
(1924) и последующих книг отразили любовь автора к родной
природе, уважение к труду земледельца, глубокое понимание
национальных традиций искусства и литературы. Народные
корни поэзии Миядзава обеспечили ему успех в самых широких
кругах читателей. Миядзава оставил огромное литературное на-
следие. Значительная часть стихов издана посмертно.
Такахаси Синкити (1901—1987)
Ведущий поэт японского авангарда. Родился в префекту-
ре Аити. Поступив в торговое училище, вскоре бросил учебу
и переехал в Токио, где работал журналистом, одновременно
вращаясь в кругах литературной богемы. Возглавил движение
японского дадаизма, опубликовав в 1923 г. абсурдистский
сборник «Стихи дадаиста Синкити». В дальнейшем увлекся
дзэн-буддизмом и писал в духе модернистской медитативной
лирики. Его поэзия изобилует дзэнскими парадоксами, мес-
тами грешит чрезмерным рационализмом, а порой тяготеет к
абстракции. Расцвет творчества приходится на 20—30-е гг.
Оказал большое влияние на довоенных поэтов авангардист-
ского толка и послевоенных неомодернистов.
Накахара Тюя (1907—1937)
Родился в отдаленной префектуре Ямагути. Учился в Ки-
ото на филологическом факультете университета Рицумэй-
кан, но не окончил. В 1923 г., увлекшись дадаистскими сти-
хами Такахаси Синкити, переехал в Токио и сблизился с кру-
гами богемы. Был страстным поклонником Верлена и Рембо,
чьи стихи много переводил.
За свое пристрастие получил прозвище «японский Рем-
бо», с которым и вошел в историю литературы. Первый ав-
торский сборник «Песнь Козерога» вышел в 1934 г., второй,
«Песни былых дней», опубликован посмертно. Наряду с вер-
либром широко использовал различные виды метрического
стиха. Произведения Тюя отличаются мелодичностью и бо-
472
гатством ритмики. После смерти маленького сына впал в глу-
бокую депрессию, заболел и скоропостижно скончался. Мно-
гие стихи Тюя положены на музыку.
Сэнкэ Мотомаро (1988—1948)
Поэт-гуманист 10—20-х гг., сторонник демократического
направления в поэзии, воспевавший мощь и красоту челове-
ческого разума.
Фукуси Кбдзиро (1888—1946)
Поэт-гуманист 10—20-х гг., воспевший героику- труда и
величие человеческого духа.
Момота Содзи (1893—1955)
Ведущий поэт народно-демократической школы, поклон-
ник Толстого, Ницше и Достоевского, воспевший революци-
онную Россию.
Нисиваки Дзюндзабуро (1894—1982)
Ведущий поэт и теоретик японского сюрреализма. Родился
в префектуре Ниигата. По окончании факультета социологии и
экономики токийского университета Кэйё переменил несколько
мест службы — от редакции газеты до Министерства иностран-
ных дел. Под влиянием сборника Хагивара Сакутаро увлекся
современной поэзией. В 1922 г. уехал на стажировку в Англию,
где женился на англичанке и выпустил небольшой сборник сти-
хов на английском языке. Много путешествовал по Европе и
Азии. По возвращении активно участвовал в выпуске модер-
нистских литературных журналов, писал трактаты по поэтике
сюрреализма. Первый сборник «Ambarvalia», проникнутый вос-
хищением перед западной культурой, вызвал сенсацию. В пос-
ледующих книгах, развивающих традиции философской лири-
ки, намечается система возврата к национальной системе цен-
ностей. Творчество Нисиваки, в особенности его ранние книги,
оказало заметное влияние на поэзию послевоенной Японии.
Миёси Тацудзи (1900—1964)
Крупнейший представитель направления чистой лирики.
Родился в Осака. Некоторое время был курсантом военного
473
училища, затем окончил отделение французской литературы
Токийского университета. Переводил стихи Бодлера, Рембо и
французских поэтов XX в. В 1930 г. дебютировал авторским
сборником «Патрульный корабль». Одним из первых обратил-
ся к жанру лирической миниатюры, краткостишиям-танси. Ус-
пешно разрабатывал также форму лирических четверостиший.
Используя сочетание броских экспрессивных образов с изящ-
ным ритмическим рисунком, создал лирику, полную внутрен-
ней гармонии и душевного тепла. Творчество Миёси служит
связующим звеном между поэзией довоенной и послевоенной
Японии.
ГЛОССАРИЙ
Гэта — национальная обувь в виде деревянных сандалий
с одной перемычкой для пальцев и с двумя поперечными
подставками на подошве.
Дзимбэй — летняя японская одежда.
Докудами — цветок, хоуттуиния.
Иена — основная денежная единица в Японии. В пред-
военные годы одна иена обладала достоинством, в несколько
раз большим, чем в наши дни.
Кадзура — вид лианы с крупными листьями.
Кимоно — общее название различных видов националь-
ной японской одежды, представляющих собой халат с длин-
ным кушаком. Вместительные внутренние обшлага рукавов
кимоно использовались как карманы.
Котацу — жаровня с углем, применяемая для обогрева
жилья.
Кото — струнный инструмент, напоминающий цитру.
Мандзю — булочка с фасолевой начинкой.
Мацумуси — мраморный сверчок.
Миномуси — бабочка-мешочница.
Мисо — густая масса из перебродивших соевых бобов.
Служит для приготовления супов, в качестве приправы или
начинки.
Моммэ — мера веса, равная 3,75 г.
Моти — рисовый колобок, основное национальное блюдо
из риса. Часто приготовлялся в различных сочетаниях, на-
пример в обертке из лотосовых листьев (ёмогимоти).
Нэцкэ — миниатюрные фигурки из кости, дерева или цам-
ня, использовавшиеся в качестве брелков, пряжек и т.п.
Получили распространение в эпоху позднего Средневековья
(XVIII - начало XIX в.).
Оби — японский национальный пояс для женского кимоно.
475
Ри — мера длины, равная 3927 м.
Саикати — гледичия японская, тенистое дерево.
Сакэ — общее название различных видов национальных
алкогольных напитков из риса. Употреблялись обычно в по-
догретом виде.
Саса — низкорослый бамбук, не более 40—50 см в высоту.
Сатори — «просветление», высшая цель адепта секты дзэн.
Сёдзи — раздвижные перегородки из плотной вощеной
бумаги в традиционном японском доме, главным образом
между комнатой и верандой-энгава.
Сидзими — корбикура японская, съедобный моллюск.
Сусуки — мискант китайский, трава японских равнин, не-
редко достигающая в высоту более двух метров.
Сэдока — шестистишие, древний поэтический жанр.
Сэмбэй — подсоленное печенье или галеты.
Сэн — самая мелкая денежная единица в довоенной Япо-
нии.
Сяку — мера длины, равная 30,3 см.
Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент, отда-
ленно напоминающий лютню.
Танка — традиционный жанр японской поэзии, представ-
ляющий собой пятистишие в 31 слог (5—7 — 5—7 — 7).
Отличается разработанностью лексической базы и изощрен-
ной системой тропов.
Татами — циновка или мат из рисовой соломы стандарт-
ного размера чуть больше 1,5 кв. м. Служит для настилки по-
лов в японском доме, одновременно являясь мерой площади.
Тидори — вид куликов, в Японии обычно гнездящихся
у воды.
Тирори — металлический сосуд для подогрева сакэ.
Тога — хвойное дерево.
Токо-но ма — ритуальная ниша в гостиной японского до-
ма, куда обычно вешается картина или каллиграфический
свиток и ставится декоративная композиция из цветов, веток,
листьев.
Тории — ворота синтоистского святилища в канонической
форме «куриного насеста», окрашенные в красный цвет.
Иногда устанавливались отдельно, вне храма.
Уцуги — дейция зубчатая, декоративный кустарник.
Фурин (судзу) — маленький колокольчик с прикреплен^
ной к язычку полоской бумаги. Подвешивался на веранде или
у окна, чтобы в жару мелодичный звон «напевал прохладу».
Фусума — раздвижные перегородки между комнатами
в японском доме.
476
Хаги — леспедеца двуцветная, декоративный полукустар-
ник, распространенное растение японских равнин.
Хайку — традиционный жанр японской поэзии, представ-
ляющий собой трехстишие в 17 слогов (5—7 — 5). Поэтика
хайку ориентирована на «сезонные» циклы и отличается суг-
гестивностью образов.
Хамагури — двухстворчатый съедобный моллюск. Обыч-
но подается тушенным с луком и овощами в мисо с добавле-
нием сладкого сакэ.
Хаси — палочки для еды.
Хиёдори — птица, рыжеухий бульбуль.
Цукими — трава, ослинник.
Ямабуки — керрия японская, дикие розы с желтыми цве-
тами.
Ямато — старинное название Японии, употребляющееся
в поэтической речи, а также название провинции в Централь-
ной Японии при старом административном делении.
СВЕДЕНИЯ О СОСТАВИТЕЛЕ
И ПЕРЕВОДЧИКЕ
Александр Аркадьевич Долин (род. в 1949 г.) — извест-
ный российский востоковед, профессор сравнительной культу-
рологии Токийского университета Иностранных языков. Его
перу принадлежат фундаментальные многотомные исследова-
ния по японской поэзии Средневековья и Нового времени,
монографии по истории и философии традиционных воинских
искусств Востока, книги по русской литературе, философии,
социальной психологии, опубликованные на нескольких язы-
ках, серии статей в центральных японских журналах.
В переводах А. Долина выходило множество поэтических
сборников и антологий, представивших читателю японскую
поэтическую традицию с древности до наших дней («Осенние
цикады» М., 1983, «Одинокий сверчок» М., 1987, «Кокинва-
касю» М., 1995, «Ветер в соснах», СПб., 1997, «Старый пруд»
СПб., 1999, «Багряные пионы», СПб., 2000, «Танэда Санто-
ка», СПб., 2001 и др.)
Лауреат премии Всеяпонской ассоциации Художествен-
ного перевода «За особый вклад в развитие культуры».
СОДЕРЖАНИЕ
Серебряный век японской культуры и поэтическое
возрождение.................................... 5
ПОЭЗИЯ ТАНКА
Поэзия и поэтика танка ....................... 15
Масаока Сики
Из книги «Песни Бамбукового селенья» ......... 35
Ёсано Тэккан
Из книги «Север, юг, восток и запад» ......... 42
Из книги «Пурпур» ............................ 43
Ёсано Акико
Из книг «Спутанные волосы», «Маленький веер»,
«Отрава» ..................................... 46
Из книг «Наряд любви», «Танцовщица», «Цветы
грез» . ...................................... 51
Из книг «Обыкновенное лето», «Фея Сао» ....... 52
Из книг «Весенняя распутица», «Синие волны
моря» ........................................ 53
Из книги «От лета к осени» ................ 54
Вакаяма Бокусуй
Из книг «Голос моря», «Пою в одиночестве»,
«Разлука» ...................................- 55
Из книги «На дороге» ......................... 57
Из книг «Смерть или искусство», «Истоки»...... 58
Из книг «Песни осеннего ветра», «Дюны» ....... 59
479
Из книг «Белые цветы сливы», «Печальные
деревья», «Долина меж гор» ................. 59
Из книги «Черная земля» .................... 60
Ёсии Исаму
Из книги «Хмельной бред» ................... 61
Из книги «До вчерашнего дня» ............... 63
Из книги «Песни квартала Гион» ............. 64
Из книги «Ядовитые цветы уцуги» ............ 65
Из книги «Лотосы у берега реки» ............ 65
Из книги «Сердце ночи» ..................... 66
Из книги «Чарка попугая».................... 66
Из книг «Сутра человека», «Дитя небес» ..... 67
Ито Сатио
Из книги «Собрание танка Сатио»............. 70
Симаки Акахико
Из книги «Цветы картофеля» ................. 75
Из книги «Искры от огнива».................. 77
Накамура Кэнкити
Из книги «Цветы картофеля» ................. 79
Из книги «Лесной источник».................. 80
Нагацука Такаси
Из книги «Собрание танка Такаси» ........... 82
Коидзуми Тикаси
Из книги «У реки» .......................... 87
Из книги «Земля на кровле дома»............. 89
Сайто Мокити
Из книги «Багряное зарево» ............... 91
Из книги «Неотшлифованная яшма» .......... 97
Из книги «Белые цветы персика» . . . ..... 98
Из книги «Рассветный багрянец»............100
Из книги «Белые горы» ....................100
Из книги «Лунные блики»...................101
Китахара Хакусю
Из книги «Цветы павлонии» ..................102
480
Исикава Такубоку
Из книг «Горсть песка», «Печальные игрушки» . . 107
Токи Дзэммаро
Из книги «В сумерки»..........................ИЗ
Из книги «Средь звуков»......................115
Сяку Тёку
Из книги «Между морем и горами»..............116
ПОЭЗИЯ ХАЙКУ
Поэзия и поэтика хайку ......................123
Масаока Сики
Из книги «Рукописное собрание хайку».........137
Кавахигаси Хэкигодо
Из книги «Новые хайку» ......................142
Из книги «Весна, лето, осень, зима» .........144
Из книги «Собрание хайку нового направления» . 146
Такахама Кёси
Весна (вторая луна — четвертая луна) ........148
Лето (пятая луна — седьмая луна) ............153
Осень (восьмая луна — десятая луна)..........155
Зима (одиннадцатая луна — первая луна) ......160
Найто Мэйсэцу
Из книги «Собрание хайку Мэйсэцу» ...........165
Иида Дакоцу
Из книги «Мой приют в горах».................168
Из книги «Волшебная поляна» .................172
Из книг «Эхо в горах», «Белые вершины» ......175
Из книг «Образы в душе», «На темы песен
странствий», «Весенние орхидеи» ...-.........179
Из книг «Снежные ущелья», «Туман над отчим
домом» ......................................182
481
Накамура Кусадао
Из книги «Первенец»........................184
Из книги «Огненный остров» ................186
Нацумэ Сосэки
Из книги «Собрание хайку Нацумэ Сосэки» .... 188
Акутагава Рюноскэ
Из книги «Собрание хайку Тёкодо»...........193
Танэда Сантока
Из книг «Плошка для подаянья», «Травяная
пагода», «Через горы и воды», «Листья хурмы» ... 197
Мидзухара Сюоси
Из книги «Кацусика»........................216
Из книг «Саженцы», «Осенний сад»,
«Прибрежные скалы», «Срезанный тростник» ..218
Из книг «Старое зеркало», «Тяжелое солнце»,
«Гора Бандай»..............................221
Из книг «Заиндевевший лес», «Последний удар
колокола», «Возвращение сердца» ...........224
ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ
Поэзия и поэтика киндайси .................229
Симадзаки Тосон
Из книги «Молодые травы»
Знаешь ли ты? .............................239
Падает звезда .............................239
Осенняя песня..............................240
Прячась в осени ...........................240
Два голоса.................................240
Мираж......................................241
Проделки лисы .............................242
Живая вода.................................242
Шум прилива ...............................243
Новая заря ................................243
О-Кумэ ....................................244
482
Песнь осеннего ветра.........................245
Из книги «Одинокий челн»
Где же ты, весна? ...........................246
Мелодия морского берега .....................247
Из книги «Летние травы»
Лунное сиянье................................247
Из книги «Опавшие цветы сливы»
Возле старого замка в Коморо.................249
Вечнозеленое дерево .........................249
Дои Бансуй
Из книги «Вселенная, исполненная чувства»
Вечерняя звезда..............................251
Поэт ........................................251
Рукава при прощанье .........................252
Звезды и цветы ..............................252
Цветы и звезды...............................253
Цветок на могиле ............................253
Цветущая ветвь...............................254
Луна над старым замком.......................255
Камбара Ариакэ
Из книги «Весенняя птица»
Ночь души ...................................256
На меня взглянув, гадальщик сказал сегодня....257
Цветы жасмина ...............................257
Китахара Хакусю
Из книги «Запретная вера»
Сокровенная музыка запретной веры............259
Красный епископ..............................260
Пасмурный день ..............................261
Оранжерея....................................262
Вечер........................................263
Бунт ........................................263
У источника .................................264
Белая дорога ................................265
Руины ......................................*265
Ветер утих...................................266
Осенний взор ................................266
Whisky ......................................266
483
Поздняя весна...............................266
В небе багряные облака......................268
Из книги «Воспоминания»
Вместо предисловия .........................268
Прялка .....................................269
Время ......................................269
Зуёк .......................................269
На синюю фетровую шляпу ....................270
Фешенебельный отель.........................270
Из книги «Рисунки тушью»
Бамбук на снегу ............................270
Летний луг .................................271
Ночь в пору ранней осени....................271
Лунный свет — неясные созвучья .............272
Лиственницы.................................274
Из книги «Тюлени и облака»
Празднуем ветер ............................275
Мики Рофу
Из книги «Заглохший сад»
Черная дверь................................277
Стихи об уходящем мае ......................278
Тихая июньская ночь ........................279
Отчий край .................................280
Сокрытое в душе.............................280
Из книги «Печальный рассвет»
У болота ...................................280
Из книги «Белорукий охотник»
Бренная плоть...............................281
Колокол над снегами.........................282
Из книги «Призрачный сад»
После снегопада ............................283
Киносита Мокутаро
Из книги «Застольные песни»
Рёгоку......................................284
Последние лучи заката ......................284
Черные корабли..............................285
Мост Нагаё .................................285
Ликер с золотым порошком....................285
Ноктюрн ....................................286
484
Хоригути Даигаку
Из книги «Луна и Пьеро»
Пьеро ........................................287
Лунная ночь ..................................287
Ноябрьские дожди..............................288
Листопад......................................289
Музыкальные инструменты ......................289
Перелетная птица .............................289
Перевал.......................................289
Фонтан .......................................290
Снег .........................................290
Из книги «Песчаное изголовье»
Что есть жизнь человеческая? .................291
На мосту......................................291
Голубь........................................292
Песчаное изголовье ...........................292
Купальщица....................................292
Шпенек........................................293
Климат .......................................293
Я помню женщину ..............................294
Мышь с рисового поля .........................295
Сердце........................................295
Фейерверк чувства ............................296
Дни без любви ................................296
Довольно......................................297
Осеннее небо..................................297
Шум моря......................................298
Сайдзё Ясо
У моря .......................................299
Кто-то .......................................299
Призрак в дюнах...............................299
Книга ........................................300
Такамура Котаро
Из книги «Дорожная даль»
Утраченная Мона Лиза .........................301
Одиночество ..................................302
Живое существо ...............................303
Presentation .................................304
485
Ход времени .................................305
Страна нэцкэ.................................306
Зима пришла..................................307
Гэта.........................................307
Дорожная даль ...............................307
Из стихов, написанных после «Дорожной дали»
Стою под дождем опадающих листьев............308
Из книги «Бестиарий»
Сом..........................................310
Еще что-то перевернулось ....................311
Из стихов поры «Бестиария»
Слова зимы...................................311
Из книги «Ваяние»
Вырезаю цикаду ..............................312
Лук .........................................313
Человек точит резец .........................313
Головной цех.................................313
Сижу в одиночестве ..........................314
Люблю железо.................................314
Усадьба нечистой силы .......................316
Из «Книги Тиэко»
Загородный домик.............................316
Наивные речи ................................317
Тиэко катается верхом на ветре...............318
Не поддающаяся оценке Тиэко .................318
Покойной Тиэко ..............................319
Если бы Тиэко ...............................319
Из книги «Классический образец»
Белый снег на землю ложится .................320
Руки, орошенные луной........................321
Поселок Ямагути..............................321
Иная Вселенная ..............................322
Хагивара Сакутаро
Из книги «Вою на луну»
Лик недужный, унылый.........................323
Семена на ладони .......................... 323
Бамбук ......................................324
Вид издали ..................................324
Унылая лунная ночь ..........................325
Смерть лягушки ..............................325
486
Пловец ......................................325
Кошки........................................326
Печальная личность...........................326
Неизвестная собака ..........................327
Ах, лягушка! ................................328
Одиночество .................................328
Из книги «Синяя кошка»
Люблю идти в толпе ..........................329
Синяя кошка..................................329
Печальные вишни .............................330
Отчаянный побег..............................330
Унылая синяя кошка...........................332
О Женщина! ..................................332
Тайна увиденного во сне сада при заброшенном доме 332
Мрачный берег ...............................333
Несчастный уличный фонарь....................334
В экипаже ...................................335
Наследственность ............................335
Песня для мух................................336
Из книги «Дорогой персика и сливы»
Дорогой персика и сливы .....................337
У почтового окошка ..........................338
Из книги «Сентиментальные лирические
миниатюры»
В путешествии ...............................338
Цветы и птицы ...............................339
Река Хиросэ .................................339
Поселок Саикава..............................339
Из каюты ....................................340
За окном ночного поезда......................340
Ворон пустоты ...............................340
Муроо Сайсэй
Из книги «Стихи о любви»
В родном краю провожу зиму...................341
Городские задворки ..........................341
Портрет Достоевского ........................342
В думах о России ............................342
Из книги «Лирические миниатюры»
Столице......................................343
Бар .........................................343
487
Вокзал Уэно ................................344
Путь .......................................344
Время цикад ................................344
В тоске по другу............................345
Из книги «Пришельцы со звезд»
Звезды......................................345
Солома .....................................346
Завтра .....................................346
Из книги «На склоне лет»
День нынешний...............................346
Миядзава Кэндзи
Из книги «Весна и Асура»
Весна и Асура ..............................348
Облачный сигнал.............................349
Доклад .....................................350
Ворона .....................................350
Пляска с мечами в Харатаи...................351
Дым ........................................352
Лошадь .....................................353
Бык.........................................353
Лепестки кармы .............................354
Призрачные картины путешествия..............354
Сосновые иглы ..............................355
Opus № 1004 ............................... 356
Opus № 1008 ............................... 356
Opus №1071 ................................ 357
Дорога через огороды .......................357
Заметки для памяти .........................358
Заповеди, запрещающие алчность и похоть ....359
Уборка проса................................360
Хозяин поля ................................361
Ветер пришел, наполняя долину ..............363
Гравюры укиё-э..............................365
Такахаси Синкити
Из книги «Стихи дадаиста Синкити»
Тарелки...................................."368
Слепой .....................................369
Из книги «Пропитание»
Ливень .....................................369
488
Из книги «Собрание стихов Такахаси Синкити»
Незыблемость ................................370
Бессмысленность .............................370
Меня нет дома ...............................372
Ракушки .....................................372
Процессия душ ...............................373
Из книги «Праздник Гион»
Киёсиро......................................373
Солнце ......................................373
Бык и ледяной дождь .........................374
Каштан ......................................375
Из книги «Воробей»
Позиция воробья..............................375
Из книги «Отец и мать»
Родные края .................................376
Дождь и туман ...............................378
Накахара Тюя
Из книги «Песни Козерога»
Снежная ночь ................................379
Смутная печаль...............................380
Годы детства ................................380
Хмельной ночлег..............................381
Зимний рассвет...............................381
Песнь возмужания.............................382
Из книги «Песни былых дней»
Июньский дождь...............................383
Воспоминания о зимнем дне ................384
Колокол в новогоднюю ночь ...............384
Разлука .....................................385
Северное море................................386
Песчаный берег моря в лунную ночь............386
Пустыня .....................................387
Станция Кувана ..............................388
Ущелье Нагато ...............................388
Небо в тучах.................................389
Покой отрешенности .........................3*89
Ночь храмового праздника ....................390
Падает снег .................................391
О колыбельная песня! ..................391
489
Нисиваки Дзюндзабуро
Из книги «Ambarvalia»
Глаза .........................................393
Дождь .........................................393
Погода.........................................394
Из книги «Скитальцу нет возврата»
Листья каштана.................................394
В окне, осененная тусклым мерцаньем............394
Помедли, путник!...............................394
Только что было светло — и вдруг стемнело......395
Гаснут лучи осеннего солнца....................395
В чаще раскрылись цветы........................395
В садике весной................................395
Выщербленный валун.............................396
Луг осенний....................................396
Древо индийской сирени.........................396
Окно распахнул.................................396
Желуди в горсти................................397
Печаль.........................................397
В чащу зашел — на кустарнике серебрятся........397
Бреду наугад...................................397
На склоне горы у дороги........................397
Дерево на утесе причудливо изогнулось..........397
«Вечерний лик».................................397
Дело было давно. Как-то в осенний день.........398
У переправы....................................398
Одна знакомая..................................398
Неожиданно ветер пронесся по саду..............398
Печаль гобелена................................399
Грусть весны...................................399
Тоскливо в саду................................399
Голоса людей...................................399
В вечерней мгле................................399
Неизвестной породы камень — призрачное виденье... 400
Осенний сёдум..................................400
Напротив места, где стайкой гуляют кошки.......400
Туманятся взоры людей........................?. 400
Ночью дождя осеннего капли.....................400
Вешней листвой.................................401
Прикоснувшись к корням Вечности необозримой... . 401
490
Поэтика.......................................401
Из книги «Современные притчи»
Дуб ..........................................402
Из книги «Славословия»
Вечерний сумрак на холме .....................402
Миёси Тацудзи
Из книги «Травы на тысячу ри»
Запасайся дровами! ...........................403
Ностальгия ...................................404
Венера........................................404
Что за птица..................................405
Никто не приходит ............................405
Совка ........................................405
Из книги «Четверостишия»
Сверчок.......................................406
Желтые листья ................................406
Родной квартал ...............................407
Снежный ландшафт..............................407
Шум мушиных крылышек..........................407
Из книги «Бьет час»
Цветы гороха..................................408
Из книги «Корзинка цветов»
Персик расцветает.............................408
Из книги «Крепость из песка»
Пустынный берег...............................409
Что принесла зима ............................409
Это зовется Весна ............................410
Из поэзии новых форм
различных школ и направлений
Хирадо Рэнкити
Манифест японского футуризма .................411
Проникновение в суть..........................412
Летящие птицы ................................413
Впечатления от посещения больницы К...........414
Пьеса для оркестра ...........................414
Беспредельная вечность........................414
491
Хагивара Кёдзиро
Из книги «Смертный приговор»
Хибия ......................................416
На скамейке в парке Хибия ..................417
Стальная пружина............................417
Харуяма Юкио
Химик.......................................419
Пляж........................................419
Белая дева..................................420
Тень .......................................420
Китадзоно Кацуэ
Из книги «Молодая колония»
Утро .......................................421
Летняя ночь ................................421
Приморский парк ............................421
Лимон в полдень.............................422
Цветы ......................................422
Китагава Фуюхико
Краткостишия-танси
Лошадь .....................................424
Луна днем...................................424
Бритва......................................424
Осень ......................................424
Равнина.....................................424
Хори Тацуо
Ангелы .....................................425
В этой деревне .............................425
Я шел по улице..............................425
Танака Кацуми
Полдень.....................................427
Весеннее путешествие ........................427
Хор .......................................'427
Ямамура Ботё
Болотце.....................................428
Путь ........................................428
492
Пейзаж (Серебряная мозаика)..................429
Так ли было все, когда этот мир зарождался?...429
На ложе болезни..............................429
Снова болею .................................429
Пион в лунную ночь...........................430
Облака ......................................430
Лошадь ......................................430
Родные края .................................430
Цветок вьюнка ...............................431
Митоми Кюё
У воды ......................................432
Мураяма Кайта
Развлечения смерти...........................433
Дзимбо Котаро
Поздняя осень................................434
Татихара Митидзо
К изначальному...............................435
К ветру .....................................435
Сэнкэ Мотомаро
Мой ребенок пошел............................437
Скрип телег..................................437
Облако ......................................438
Мои стихи....................................438
Фукуси Кодзиро
Новое рождение ..............................439
Рабочим .....................................439
Момота Содзи
О Россия! Ты мчишься.........................441
Я вернулся сюда .............................442
Комментарии..................................443
Краткие сведения об авторах..................457
Глоссарий ...................................475
Сведения о составителе и переводчике ........478
Литературно-художественное издание
ЯПОНСКАЯ ПОЭЗИЯ
СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА
Редактор Ирина Тарасенко
Художественный редактор Валерий Гореликов
Технический редактор Татьяна Тихомирова
Корректоры Алевтина Борисенкова, Ольга Крылова
Верстка Алексея Положенцева
Директор издательства Максим Крютченко
Подписано в печать 01.10.2008.
Формат издания 76x100 ^/32- Печать офсетная. Гарнитура «Петербург».
Тираж 7000 экз. Усл. печ. л. 21,86. Изд. № 281. Заказ № 4378.
Издательский Дом «Азбука-классика».
196105, Санкт-Петербург, а/я 192. www.azbooka.ru
Отпечатано в ОАО «ЧПК»
142300, г. Чехов Московской области.
Сайт: www.chpk.ru E-mail: marketing@chpk.ru
факс 8(49672)6-25-36, тел. 8(499)270-73-59
ИЗДАТЕЛЬСТВО «АЗБУКА» ПРЕДСТАВЛЯЕТ
Люциус Шепард
«Новый американский
молитвенник»
Впервые на русском языке!
Вардлин Стюарт — американский мессия. Говорят,
у него включена постоянная горячая линия
с Богом. Если это правда, вряд ли вам когда-либо
приходилось молиться такому божеству.
А началось все с того, что в пьяной драке
Вардлин случайно убил человека. Осужденный
на десять лет, в тюрьме он начинает писать
стихотворения в прозе, своего рода молитвы,
обращенные к некоему абстрактному божеству.
Он просит не чудес, а всего лишь маленьких
одолжений — для себя и сокамерников.
И к его изумлению, молитвы не остаются
безответными. Он находит себе подружку
по переписке и женится на ней, публикует сборник
инструкций о том, как прогнуть мир под себя,
озаглавленный «Новый американский
молитвенник», и выходит из тюрьмы
общенациональной знаменитостью. Книга
становится бестселлером, ведущие самых
популярных ток-шоу соревнуются за право
зазвать Вардлина в прайм-тайм. Однако всякий
успех имеет свою изнанку, и вот уже
телепроповедник-фундаменталист, в прямом
эфире обвинивший Вардлина во всех смертных
грехах, готов на самые крайние меры...
Информацию о приобретении книг издательства «Азбука»
по почте или через Интернет читайте на сайте www.azbooka.ru
ПО ВОПРОСАМ ПРИОБРЕТЕНИЯ
КНИГ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЗБУКА»
ОБРАЩАЙТЕСЬ:
Торговый Дом
«Азбука»
Санкт-Петербург:
ул. Решетникова, 15
Почта: 196105, Россия, Санкт-Петербург, а/я 192
Тел.: (812) 327-04-56, факс: (812) 321-66-60
E-mail: office@azbooka.spb.ru
Москва:
Старопетровский проезд, д. 7а, стр. 19
Почта: 125130, Россия, Москва, а/я 91,
тел./факс (495) 627-57-28
info@azbooka-m.ru
Информация о новинках и планах,
а также условия сотрудничества
на сайте
www.azbooka.ru