Леонид Фролов — человек среднего
поколения Он роди поя в деревне
Большая Медведица Костромской об
ласти в 1937 году Воина пришлась на
его раннее детство, но оставила на всю
жизнь незаживающую рану на фрон
те погиб его отец И может быть, поэто
му ему в большей степени, чем кому-
либо другому, присуще обостренное
чувство родственных связей, которые
то и дело нарушает наша суетная
жизнь. И людская доброта, сострада-
ние к чужому горю

Этой теме* и 11О(*вя1Цен сборник про
зы Л Фролова, основу которого с ос
та вила повесть «К сыну» Она же и
дала название сборнику

В * ненгрс нгк гивнои•» деревне живет
семидесятилетии!! Александр Ва
сильевич Данилов, герои повести
Никто из родового «’корня» Данило-
вых. никто и < детей внуков не остается
в родной деревне И мысль о том. что
он никому не передал дело рук своих,
не дает Александру Васильевичу
покоя Он едет к сыну, к своему млад
тему сыну Васе, который уже давно
живет в городе, едет, как к последней
надежде, последней «зацепке»

Но название повести имеет и другой,
более глубокий и обобщенный смысл:
обращение к детям, к молодежи
нашей, в конце концов, с извечным
вопросом, так ли мы живем?.. Мы не
найдем в повести прямого ответа на
этот вопрос, не найдем дидактического
нравоучения, как праведно жить. Мы
найдем в ней урок нравственности,
художественное исследование таких
жизненно важных проблем, как при
вязанность человека к земле, к род
ним местам, как отношение детей
к отцу-матери.

Сергей К РУ ТИЛ ИН
Библиотека
журнала
ЦК ВЛКСМ

О/1ОДАЯ

14 . 1983
ВАРЛ.ИЯ

Леонид

Фролов

К сыну

Повесть, рассказы

Москва
«Молодая гвардия*
1983
Художник Виктор ЮДИН

Адрес редакции: 125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул., д. 5а.

(р) Издательство «Молодая гвардия»

ьиб л иотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1983 г.
На 14(69)
К СЫНУ

Повесть

1

Дом заколачивать они не стали: соседи присмотрят. Да ж
кому на Раменье безобразничать? Ребятишки в деревне повыла*
лись, а худых людей отродясь не бывало.

Александр Васильевич, отвернувшись, смахнул слезу, чтоб
Мария не заметила его слабости, и первым шагнул из калитви.

— Ну не помирать ведь и едем,— сказал он, не огляды-
ваясь, но спиной чувствуя, что Мария согласно кивает ему го
ловой.

Они как-то не решили еще между собой, надолго ли нала-
дились в гости. «Как уговаривать станут»,— имея в виду сножу
и сына, хмурился Александр Васильевич, когда соседи донимал»
его расспросами. В деревне пока еще не знали, что Мария у
Александра Васильевича в попутчиках только до Кандалакшж,
а уж на «Мурман» он покатит от Кандалакши один. Не хватало
у него духу согласиться с настояниями Марии и признаться
сыну в письме, что на старости лет выжил он из ума и жена*»
ся. Приглашение ему пришло из Мурманска на одного. Конечно,
можно бы Ваську и огорошить: ввалиться к нему неожиданно
с новой супругой. Ничего бы особого не случилось.

Сын не маленький, должен понять, каково ему, Александру
Васильевичу, доживать век одному. Нашлась, слава богу, не-
веста. Немолодая — за молодыми ему не в угон,— а такая же,
как и он, горемыка. Детки у Марии тоже на чужой стороне, три
дочери. Вот младшая-то, крайняя — Катей зовут,— и находится
в Кандалакше. Хорошо, что у Марии есть ее адрес.

У Александра Васильевича с адресами до последнего време-
ни $ыл полный провал: пятеро детей, а ни одного точного
адреса. Приблизительно-то Александр Васильевич знал, кто где
живет: Татьяна замужем за эстонцем, у него на родине получи-
ли квартиру; Иван с Николаем после ремеслухи слонялись по
стройкам (Колька в прошлом году, правда, завербовался почти
что домой — в Поназыревский леспромхоз); Федор после инсти-
тута работал инженером в Саратове; а Васька, самый богатый,
ловил в Баренцевом море селедку. И полярные у него, у этого
Васьки, и коэффициенты всякие, сходит в море — и весь в день-
гах, полгода потом, говорят, гуляет. Александр Васильевич и так
и этак прикидывал: для Васьки, а не для других сыновей он
самый необременительный гость. Да, признаться, к Ваське и
тянуло его по-особому: Васька — крайний, поскребышек. Алек-
сандр Васильевич вернулся с войны, так старшие-то уже затыл-
ками в матицу упирались, за четыре года отвыкли совсем
от него, да так уж и не привыкли больше: отец пришел, а они
поехали свой рубль добывать. Мы, говорят, бесплатно в колхозе
почертоломили, а теперь пусть родитель семью содержит. О Вась-
ке тогда и помину не было. Васька родился в сорок шестом.

На него у Александра Васильевича были большие надежды.
Думал, ему передаст он дом, и прикипит Васька к земле, станет
тянуть ту лямку, какая завещана Даниловым отроду,— крестьян-
ствовать, исполнять свою заботу перед состарившимися отцом-
матерью. Надеялся Александр Васильевич и умереть на Васьки-
ных руках. Наталья, Васькина мать, тоже на это рассчитывала.
А вот и Васька за старшими братьями утянул. Сходил в армию,
да там, где служил, в Мурманске, и остался. Наталья умирала,
только муж у изголовья сидел. На похороны-то, правда, и дети
слетелись. Да ведь умерла — и прощального слова им не сказа-
ла, не было их рядом в последнюю для нее минуту; слеза вы-
катилась у Натальи из левого глаза, а правый, сухой, неми-
гливый, уставился на Александра Васильевича.

— Алек... сан,— выдохнула она.— Ваську...

Александр Васильевич засуетился, решив, что она хочет уви-
деть меньшого сына.

— Приедет, приедет скоро, ты потерпи.

— Не-е-ет! — с трудом выдавила она.— Жи-ить... зо-о-ви-и...
к се-ебе...

Потом, когда Александр Васильевич передал сыну последний
наказ матери, Васька ничего не сказал на это. Александр Ва-
сильевич не торопил его с ответом, ждал, что тот сам заговорит
о материнском завещании. Но Васька, и уезжая после похорон,
сделал вид, что никакого ответа от него не ждут. Александр
Васильевич, наивная душа, надеялся, что сын, посоветовавшись
со своей благоверной в Мурманске, отобьет ему телеграмму, на-
звав срок приезда, или, на худой конец, пригласит отца жить
к себе. Все-таки Александр Васильевич был уже не гриб-боро-
вик, а застарелый обабок — скоро семь десятков настукает. Вась-
ка ни словом, ни полсловом не обмолвился о том, что интере-
совало отца больше всего, а написал, что доехал благополучно,
что внучка Александра Васильевича — Геленой зовут — наполу-
чала за время поездки отца одних пятерок, что в Мурманске
уже давно стоит полярная ночь. Он и при встрече, во время по-
хорон матери, только и говорил о полярной ночи да о дочке
Гелене — круглой пятерочнице.

— Почему Гелена-то? Наших имен, что ли, мало? — поинте-
ресовался однажды, улучив удобный момент, Александр Ва-
сильевич.

— Жена говорит, красиво звучит...

— Наталья тоже красиво,— многозначительно намекнул
Александр Васильевич.— Вот тебя, к примеру, Василием я окре-
стил, думаешь, в честь кого? В честь деда. Помнишь деда Ва-
силия-то?

— Конечно, помню.
— Ну вот... А бабушку вашу Татьяной звали, и у меня есть
Татьяна... Дочка... Мы с Натальей имен с потолка не брали.
Бее со значением.

— Да чего там! Подумаешь, имя...

— Подумаешь, да не скажешь,— остановил сына Александр
Васильевич.— Вот ходит среди нас Татьяна — ио той, прежней,
Татьяне память живет. Может, она, бабушка ваша, и душу свою
с имем-то сестре твоей отдала...

Васька насмешливо хмыкнул, но Александр Васильевич не
обиделся на него: ничего не попишешь, в дочери нет, к сожале-
нию, от той старой Татьяны, кроме имени, никакой стщепинки —
ни сердечности, ни уважительности, ни умения оказать по-
мощь.

— Ты не хмыкай,— все равно возразил он сыну...— Имя
немало значит. Скажут «Татьяна», а я сразу и маму и дочку
вспомню.

Так они и остались при своем мнении каждый. Только для
виду Васька покорился отцу, не стал спорить. А Александр Ва-
сильевич и на самом деле вспомнил сразу и дочь, и покойную
мать. Дочка-то, правда, в эту минуту была поблизости, мыла
посуду на кухне, но и раньше, бывало, до ее приезда на похо-
роны, оживали у Александра Васильевича в памяти сразу обе
Татьяны одновременно — одна маленькая, в беленьком платьице,
а другая уже совсем сухая, с выпирающими ключицами стару-
ха. Ой; какой доброй была до внучки старая Татьяна! Чай
станут пить, так она сахарок свой спрячет — со сладостями туго
было тогда — и дуй-дует простой кипяток. А сахар-то потом
Таньке, Таньке... Всегда от себя отрывала, чтоб ребятишкам сла-
ще жилось. Смешно вспомнить: подарил Александр Васильевич
матери магазинную кофту из голубого ситчика, так она ее
наизнанку надела.

— Мама, ты не разобралась, что ли, наизнанку-то выряди-
лась?

Она смутилась.

— Неужто заметно? А яркая вроде.— И призналась* сыну: —
Жалко на лицевой-то завсе таскать, заношу быстро. Я уж по
праздникам...
Оценили ли это внуки? Александр-то Васильевич знал, что она
для них экономила. Она и к нему взывала:

— Сано1 Ты теперь не жених и в заплатах походишь — ты
купи-ко для Таньки пальто. Одна девка у тебя, а в портяном
кожу.шишке * водишь.

Послушался матери, съездил в район, привез для дочки об*
нову.

Сохранила ли дочь в памяти те радостные для нее минуты?
У Александра-то Васильевича и сейчас в глазах стоит, как Тань-
ка прыгала, примеряя пальто. Все норовила выскользнуть на
улицу, да мать осаживала: «Погоди, погоди, дай мы-то посмот-
рим...»

Неужели забыла обо всем этом Татьяна?

— Та-а-ань! — позвал Александр Васильевич дочку с кухни.

Та вышла, держа мокрые руки на весу. Глаза у нее были
зареваны, и она не смотрела прямо, а отводила взгляд в сторо-
ну — и все в одну сторону, туда, где два дня назад стоял гроб с
телом Натальи. Александр Васильевич переборол обуявший его
одрог и насильно вернул память вдогон за ускользающей ни-
точкой разговора, который он вел с самим собой.

— Ты помнишь, как бабушка Татьяна посылала меня в район
за пальтом для тебя? — спросил он у дочери и сконфуженно
кашлянул в кулак.

Татьяна укоряюще вскинула брови.

— Нашел время для воспоминаний... Ты бы хоть слезинку
о маме выронил.

Да, конечно, Наталья для нее мать, оплакать мать надо.
Но ведь и он вспоминает о матери, не о чужом и для нее
человеке. Наталья же на него за это не пообидится: жили они
душа в душу. И когда она помирала, не кто-нибудь, а именно он
закрывал ей глаза, он замочил слезами ее покойницкую подуш-
ку. Не видели этого детки. Не видели — и не надо. Бог им
судья.

Хорошо, хоть реветь не разучились. Может, и об Александре
Васильевиче, когда он умрет, слезу уронят на гроб. Ой эти слезы

• Полушубок из овчины, обтянутый сверху домотканым пестрым
рядном.
горячие — и домовину насквозь прожгут: Александр Васильевич
их услышит...

После похорон матери дети виновато распрощались с отцом
и первые полгода чуть ли не на каждой неделе писали ему
письма, интересовались жизнью, здоровьем, погодой, соседями.

Да что толку в таких расспросах?

Не соседи, так неизвестно бы, как и жить дальше. То одна
бабенка заскочит: «Александр Васильевич, ну-ка давай чего у
тебя грязное, я постираю», то другая зайдет, принесет пирогов
со всякой начинкой — и рыбников-то, и капустников, и с яйцом,
и с луком... Александр Васильевич не знал, как их и благода-
рить: с топором бы пройтись по той или иной усадьбе, подпра-
вить, что ослабло, так у них и свои мужики плотницким инстру-
ментом владеют не хуже его. За спасибо помогали ему.

А стыдно получать помощь за одно-то спасибо. И отказать-
ся от нее не откажешься.

Надоумили хорошие люди: женись!

Семьдесят годов, жених, конечно, не первосортный. Но ведь
и невесту можно найти под стать себе. Мало ли их по деревням
греет бока на печках. Как и он, не погнались за детками «на
города». Одни, может, пока на свои силы рассчитывают, с обжи-
того места трогаться не хотят, других сыновья и дочери не при-
глашают на переезд, не зовут к себе. Всякие дети есть.

И все же для начала написал Александр Васильевич Ваське
письмо: так, мол, и так, Василий Александрович, зарплата у
тебя, я знаю, большая, но всех денег все равно не заработаешь,
остановись, подумай о здоровье — своем и своей семьи. Ты и
так приезжал — наполовину волосья выпали, а у нас в роду
никогда не лысатели. Видно, в Мурмане тебе не климат. Может,
и еще чем страдаешь, да пока не ведаешь сам. А важнее здо-
ровья ничего нет. Можно нажить и деньги, и квартирой хо-
рошей обзавестись, а здоровья, Василий Александрович, не ку-
пить, как и ушедшей молодости. Пожалей дочку, пока у нее во-
лосья целы. Приезжайте на Раменье, а мне уж немного оста-
лось — все ваше будет.

Сын долго молчал, а потом сообщил телеграммой, что летом
приедет в отпуск.
Отпуск-то у него, у мурманчанина, ого какой! И Александр
Васильевич возликовал, уверившись, что сына за это время
можно будет обратить в свою веру, что помогут ему в этом и лес,
и река, и заливные луга, и поле. Ведь ну-ка пойдет Васька в
лес, так каждая тропинка ему о детстве напомнит — там зайчон-
ка ловили, там бруснику рассыпали, собирали с дружком Ви-
тюней и подрались: домой явились, синяки медью горят у обоих,
как затускневшие пятаки; там делали из бересты рожки; кар-
тошку пекли на костре, рыбу жарили; там силосовали траву;
там колхозных лошадей пасли — есть чего вывернуть из па-
мяти... А Геленке-то какое раздолье будет — купайся, загорай на
каленом приречном песке. Нет, летом Раменье им должно при-
глянуться. И сноха Валентина найдет чем себя занять.

Александр Васильевич заранее приготовился к приезду гостей:
переклеил в избе обои, отмыл рамы и подоконники, а перед
первомайскими праздниками, когда на улице потеплело, покра-
сил полы.

Васька налетел, как ветер, буквально через неделю, когда в
избе еще не просохло и Александр Васильевич ходил по настлан-
ным на кирпичи прогибающимся тесинам.

— Ну, батя, показывай, где у тебя чего,— не успев с дороги
умыться, спросил сын.

— А вот дожидаюсь вас,— похвастался Александр Василье-
вич.— Думаю, вот это окошко для Гелены заборкой отгородить,
чтобы, значит, у нее свой уголок имелся... Давай посове-
туемся.

Сын замялся.

— Батя, у меня пять дней всего. Я тут приехал тебе дров
наготовить, помочь картошку посадить... Ты покажи, где у тебя
чего лежит — где пила, где топор...

Александр Васильевич сник.

— Да ведь, поди, не забыл,— сказал он устало.— Где раньше
лежали, там и нынче. Только мне, Василий Александрович, ни-
чего не надо. Дров у меня до конца жизни хватит, а грядки
и сам вскопаю... Сила есть пока...

Дров у него и в самом деле было много: зимними днями
делать нечего, так он то пилил, то колол. Сложил в ограде че-
тыре поленницы, да и вдоль стены до самых окошек вытянул
два ряда, в палисаднике саженей десять выстроил клетью — не
истопить и за три пятилетки. А ему трех-то пятилеток не про-
тянуть...

Сын сел к столу.

— Понимаешь, батя, солнце нам требуется. Мы-то с Вален-
тиной еще ничего, в детстве его набрали, а у Геленки авита-
миноз.

— Господи! — воспрянул духом Александр Васильевич.— Или
я не понимаю... Об этом же самом тебе и писал.

Васька выложил на стол руки, облокотился на них:

— Врачи советуют к морю.

— Ну и к морю съездите: у вас отпуск долгий.

Он все еще надеялся на какое-то чудо, хотя сердце ужо
нашептывало, что от моря они к нему не заглянут. Но он все
еще заставлял себя не верите своей догадке.

— Ну погреетесь там с месячишко,— пытливо глядя на сы-
на, травил он свою душу,— и у нас как раз будет тепло... Гри-
бы, ягоды повалят в лесу, запасемся на зиму... В наших ягодах
витаминов-то этих, которых вам в Мурмане не хватает, прорва.
Да ты сам знаешь...

— Знаю,— виновато проговорил сын и не стал продолжать
натянутую беседу.

Он вышел на улицу, походил в палисаднике, вздымая голову
на поленницы — они были выше его ростом.

Александр Васильевич распахнул створки окна:

— Чего это ты к ним примериваешься?

— Да, думаю, сношу их в сени, там у тебя места много.
Все не маяться зимой, не выбегать на мороз за дровами.

— Маета-то, Василий Александрович, не от работы, а без
работы,— не согласился Александр Васильевич.— Не трогай ты
ничего. А то нечем мне будет зимой заняться. Кроме дров, дру-
гой работы у меня нет. А без работы не жизнь.

Васька, наверное, счел, что отец выказывает на него обиду:
вот, мол, не хочешь меня уважить, так не приму от тебя ни-
какой помощи. Да нет, сынок, Александр Васильевич губы на
тебя не надул. Обидно, конечно, что ты не останешься даже на
лето, но капризничать из-за этого Александру Васильевичу не
с руки.

— Понимаешь, батя, мне квартиру дают,— оправдывающим-
ся голосом сообщил сын и отвернул взгляд от окна.

У Александра Васильевича все упало внутри: «Забирать при-
ехал к себе...» К такому повороту он не был готов.

— Ну дают — так и хорошо, — бодрясь, сказал он.

Васька помялся и, как бы разрешая все недомолвки, доба-
вил:

— Конешно, небольшую, из двух комнат всего, на троих
места хватит,— голос у него непроизвольно выделил главное сло-
во — на троих.

Александр Васильевич все понял, сглотнул слюну и как-то
враз успокоился: он еще и сам не знал, как бы повел себя,
если бы Васька стал зазывать его в Мурман. У него-то весь рас-
клад был на другой вариант — на переезд сюда, на Раменье. Зна-
чит, не суждено.

Александр Васильевич задумчиво покачал головой:

— Да, на троих, знамо, хватит.— И, оживляясь, напомнил: —
Мы вон — велика ли изба-то,— а ввосьмером помещались...

Васьки, правда, тогда еще не было, когда они жили в избе
ввосьмером, Васька не видел, как трое братовей и дед занима-
ли полати, две Татьяны — бабушка и внучка — постилались над
голбцем ♦, а Александр Васильевич со своей Натальей, как ми-
нистры, ложились в кровать. Васька появился, когда братья осво-
бодили уже полати для него, да и над голбцем стало простор-
но — старшая Татьяна умерла, младшая уехала из дому, и на
их место перекочевал дед Василий: от голбца ближе до печки —
станет мерзнуть, так перелезет на горячие кирпичи прогреть
свои старые, затосковавшие по теплу кости.

— Ну, батя, ты сам знаешь, я бы рад был, если б дали
трехкомнатную...

Вот это Александра Васильевича и обидело.

— А ты чего тут передо мной оправдываешься? — спросил он,
устав облокачиваться о подоконник, и решительно заявил сы-

* Род примоста между печью и полатями над лазом в подполье,
со ступеньками для всхода на печь (по Далю).
ну: —Ты запомни, Василий Александрович, я к тебе не напра-
шиваюсь. И звать бы стал, так я б никуда не поехал. Кому-то
надо и Раменье сторожить...

Он закрыл створки окна, потому что свежий воздух был еще
сырым для него и подмывал грудь на кашель.

Васька не приходил долго. Наверное, казнил себя за неудачно
сложившееся объяснение с отцом. А чего тут казниться? Алек-
сандр Васильевич и сам понимал, что был бы в городе как мор-
ковина, выдернутая из грядки: пока в земле жила — ядрена и
тверда, а положили в залавок — она и задрябла. Только бы ме-
шался у молодых под ногами. Ни дров там не надо готовить,
ни воду носй<гь, ни грядки копать, а ему без работы не утер-
петь, все равно уехал бы домой. Это здесь, на Раменье, он был
бы сыну не путами на ногах, а помощником. По дому бы
он колесом все вертел — и печи топил, и водой обеспечивал, и
дрова готовил, и за постройками в оба глаза следил: где надо,
топором бы подправил — горя бы Васька за ним не знал, еще у
отца и мужицкому делу учился бы, а то ведь забыл, наверно,
как и рубанок в руках держать. На рубанок-то, поди, словно на
ежа смотрит.

Васька вернулся, выпили они с отцом по две рюмочки вина,
поговорили, а главного вопроса не коснулись ни тот, ни дру-
гой.

На следующее утро Александр Васильевич понял, что пяти
дней Ваське не выдержать: мается, ходит задумавшись, не знает,
как время убить. Выдернули из привычного омута дел — и за-
страдал. Отцовского закваса душа-то, маетливая, по работе со-
скучливая. Как-то он там, у моря, станет дни коротать.

— И у моря, Вася, устанешь...

— Да нет, мы не первый год, старой компанией...

Уж не признавался бы, а держал отца в заблуждении: при-
кипел, мол, к работе — Александр Васильевич привязанность к
делу мог оценить и понять.

— Ну поезжай,— вздохнул он,— чего томиться...

Васька воскрылил соколом:

— Да они уж там: и Валентина с Геленой, и соседи наши..»
Пожалуй, поеду.
Он в одночасье свернулся со сборами — и к по-
рогу:

— Ты, батя, если чего — так дай знать, я прилечу. Одного
не бросим.

О самом-то главном походя...

— Да ладно, чего там,— махнул рукой Александр Василь-
евич.— Ты не беспокойся, меня еще и женить можно, я не гни-
лая лесина.

Сын принял слова Александра Васильевича за шутку и, об-
радованный, что отец спокойно относится к его отъезду, неуклю-
же пошутил сам:

— Женитьба не напасть, да как бы женатому не пропасть...
Смотри, молодая жена беззубого мужа жваком кормить не бу-
дет.

В общем-то вроде бы тоже пошутил и в то же время всерьез
предупредил: на помощь жены не рассчитывай. Александр Ва-
сильевич промолчал, а хотелось сказать, что и на твою помощь
худая надега.

Васька словно почувствовал, что огорчил отца, и заторопил-
ся:

— Мы с Валентиной будем тебе по тридцатке посылать каж-
дый месяц.

И вот этим-то как раз и еще сильнее обидел Александра
Васильевича: не о том говорит, не о главном. Может, прощают-
ся навсегда, а он откупной трясет перед носом: тридцатка,
тридцатка... Да по твоим деньгам это тьфу. Решил посылать,
так нечего хвастаться, посылай. Только Александру Васильевичу
тридцатка твоя не в радость.

— Ничего мне не надо, посылалыцики,— протянул он для
прощания руку.— У меня и от пенсии остается.— Но чтобы сын
уезжал от него не с тяжелой душой, засмеялся: — Пока молодой
жены нет, расходы невелики.

Васька не уловил шутки:

— Ну ладно, батя, пиши...

А сам и адреса нового не оставил. С моря прислал телеграм-
му с тремя подписями — Василий, Валентина, Гелена — а кроме
подписей-то, в той телеграмме, по сути, ничего и нет: «У нас
все порядке целуем обнимаем твои...» Ни о том, когда по-
едут обратно, ни о том, ляжет ли через Раменье их
дорога.

Александр Васильевич, и сознавая, что чудес не бывает, не
гасил в себе теплинку надежды.

Слава богу, лето поднавалило крестьянских забот: огород
отнимал много сил и времени — и тосковать Александру Ва-
сильевичу было некогда.

Следующее известие от сына пришло уже осенью: «Пере-
ехали. Устраиваемся. Как твое здоровье?» — И опять три под-
писи.

Гелену Александр Васильевич и не представлял, какая она,
даже в подсчетах ее возраста всякий раз начинал сызнова, по-
тому что отправной точкой для него была одна — когда сын
с женой приезжали в Раменье, внучка делала первые шаги.
А приезжали они... И он загибал пальцы, откладывая на них
годы, прожитые после гостеванья сына.

Валентину же Александр Васильевич помнил совсем смутно.
Налицо встретил бы — и не узнал. В памяти отчетливо сохрани-
лось одно: ноги у нее были настолько толсты, что она носила
сапоги с надрезанными сверху голенищами. Александр Василье-
вич даже шутя сказал Наталье: «Из-под такой ноги Ваське не
выскользнуть».

И выходило вроде бы так, как он сказал: большухой в семье
у сына была жена. А ее, конечно, никакими калачами на Раменье
не заманить. Для Васьки-то полно в колхозе работы: на кораб-
лях мотористом ходит — и здесь моторы куда ни сунься. А она
нормировщицей на рыбозаводе — в колхозе рыбной нормиров-
щицы нет. Конечно, могла бы и в конторе устроиться: тоже
работа счетная, но, видать, от колхоза Валентина воротит нос:
не рыбное место...

На Октябрьские пришел от Васьки денежный перевод — и то-
же по телеграфу. Отвалил сразу сотню рублей. Александр Ва-
сильевич не знал, что с ними и делать, положил на сберкниж-
ку. Письмо вместо денег-то лучше бы прислал.

Тоже мне моду взял: поздравить с праздником хочет — по
телеграфу, сообщить о житье-бытье — по телеграфу, деньжонок
подбросить — опять же по телеграфу. На деньги, что тратятСя
на телеграмму, можно бы двадцать-тридцать конвертов с марка-
ми взять. А если бы все телеграммы сложить в кучу, так сколь-
ко бы вместо них можно отправить отцу писем? Богатый — со-
рит деньгами.

На остальных детей такой обиды, какую копил Александр
Васильевич на Ваську, он не держал. У него к ним не могло
быть никаких претензий и потому хотя бы, что испокон веков
так велось на Руси — кормильцами стариков всегда считались
крайние сыновья, поскребыши. Раньше их даже не брали в
армию, оставляли при немощных, доживающих век родителях.
И насколько знает свою родовую ветвь Александр Васильевич,
у Даниловых это правило никогда не рушилось: сам Александр
Васильевич докармливал отца и мать, отец — тоже младший
сын — хоронил своих дотянувших до девяти десятков отца и
мать, дед Федор закрывал глаза на смертном одре прадеду
Александру, прадед Александр довел за руку до края жизни
прапрадеда Николая...

Последняя — затяжная — война поломала заведенный поря-
док, перемешала хорошее с плохим, перепутала увязываемые
жизнью концы и начала.

Может быть, Васька и оглядывался теперь на своих старших
братьев: я-то, мол, чем хуже их, почему они выгадывают для
себя вольную жизнь, а мне оставляют Раменье.

Чужая сторона отучает от родины: вот видишь, сын приехал
домой на пять суток всего, а и отпущенного срока не смог до-
тянуть, укатил к жене раньше времени. Срам признаться, на
письмо отцу не хватает духу, откупается деньгами и телеграм-
мами.

Старшие дети тоже не баловали Александра Васильевича
письмами, отделывались праздничными открытками. Но их Алек-
сандр Васильевич строго не судил, потому что меж ним, отцом,
и ими, детьми, лежала война. Они выросли без него. Александр
Васильевич уходил на финскую, когда даже самому старшему,
Федору, было только девять годов. Вернулся с фронта — и свык-
нуться с отцом не успели, подались в ремеслуху. Танька и та
выпорхнула из дому, едва кончила начальную школу. Алек-
сандр Васильевич носил перед этими детьми даже какую-то не-
высказанную вину; вроде выросли сами по себе, без его уча-
стия, он для них как чужой.

Пока была жива Наталья, они все-таки чаще слетались на
Раменье, чаще писали письма, а умерла — не осталось магнита,
стягивающего семью. Хотя, надо признаться, в последние годы
и при Наталье не больно жаловали они родителей своим вни-
манием. Скорее всего не в Наталье загадка, а в том, что стали
их дети и сами семейными. До родителей ли, когда свои сы-
новья и дочки устраиваются в жизни: выходят замуж, женятся,
поступают в институты и техникумы, рождают детей. Александр
Васильевич уже и не знал о тех переменах, какие происходи-
ли в судьбе его внуков. Дети и те немного чего о себе сооб-
щали...

Нет, его отец, Василий Александрович, такой беды не испы-
тал: его дерево пустило побеги вокруг себя, не разбрасывало
семян по всему белому свету. С него, Александра Васильевича,
сломался порядок. Ему самому и выкручиваться.

Александр Васильевич еще во время побывки сына понял,
что, наверное, придется жениться. Добрые люди называли ему
и невесту — Марию шумковскую. Конечно, покойной Натальи
она не заменит, но женщина подходящая. Александр Васильевич
помнил и ее мужа, Петра. В парнях с ним вместе гуляли,
в колхоз одной неделей вступали. Мужичонка был, надо ска-
зать, угрюмоватый. Бывало, сидят на колхозном собрании, у него
и глава прищурены.

—• Петя, ты спишь, что ли?

— Почему спишь?

— А глаза закрыты.

— Зачем зрение зря портить...

Балагуры рассказывали: Петя в лес идет, так берет с собой
столько спичек, сколько раз собирается закурить.

Нелегко, наверно, было с таким Марии, а ужилась. Никто не
говаривал, чтобы видел ее в слезах или в большом расстройстве.
Всегда ходила нос вздернут — значит, ладилось в семье.

Петра убило в последние месяцы войны. Овдовела Мария в
избытке сил, но худого слова о ней не было слышно: с мужи-
ками держала себя строго. А увивались вокруг нее говоруны...
Иные» может, и серьезное в голове держали. Да Мария-то счи-
тала: кто на бабу позарится, когда у нее на руках три девки
одна другой меньше. Вытянула дочерей, замуж пораспихала
и вот уме сколь годов одна-одинешенька.

Добрые люди переговорили и с Марией. Она от Александра
Васильевича не отказалась, ответила: пусть зайдет.

Он пришел к вечеру. В избе у нее пахло луком: Мария
вязала его в длинные плети, чтобы развесить на зиму по сте-
нам. Шелухой был усыпан весь пол.

Она отложила работу, засмеялась:

— Кошка у меня сегодня весь день гостей намывала, дума-
ла, язык сотрет.

Александр Васильевич увидел и кошку сибирской породы,
трехшерстную. Она лежала на шестке у заслонки и, наверное,
даже не слышала, что намываемый ею гость явился.

— Ну так что, Александр Васильевич, я тебе скажу...— без
обиняков • начала Мария.— Одной на старости лет оставаться
боязно.

Александр Васильевич согласно кивнул головой: разговор
складывался проще, чем он ожидал. Но все-таки, чтобы не так
круто его продолжать, он для оттяжки главного, для соблюде-
ния приличия, что ли, спросил:

— Дочери-то пишут?

Мария огорченно махнула рукой:

— Так часто получаю письма, что не успеваю читать.

— И мои такие же,— вздохнул Александр Васильевич.

Мария села напротив него к столу — увядшая, от былой кра-
соты одни нелиняющие глаза.

— Адреса и те толком не знаю, не устарели ли.

— Так, так,— опять кивнул Александр Васильевич: Мария
рассказывала будто бы о нем, а не о себе. И он задал ей касаю-
щийся и его самого, болевший нарывом вопрос:

— Ну а если стрясется чего? Занеможешь, скажем...

Она приняла вопрос спокойно:

— Киров-то недалеко... Ездят люди, увидят, передадут...

Он снова кивнул. Киров действительно рядом, а в Кирове у
Марии средняя дочь. Но вот кто передаст о немощи Александра
Васильевича его сыновьям?

— У тебя лучше дело,— заключил Александр Васильевич.

Она повернула его слова по-своему:

— У бабы всегда лучше. Баба и постирает себе, и сготовит,
и, если надо, в мужскую работу впряжется. Только я тебе при-
знаюсь, что до одной поры... У меня теперь уже худо выходит.
Стирку затеешь, так и то плечи намнешь, пока воды нано-
сишь...

Разговор сам собою снова соскользнул к главному, и они
неторопливо обсудили, как это главное станут решать. У того
и у другого было немудрящее, но хозяйство, у того и у другого
было по дому, по огороду, к которым они привыкли, и тому
и другому хотелось доживать век на насиженном месте. Конеч-
но, по стародавней традиции невеста шла в дом к жениху, но
Мария была моложе Александра Васильевича на восемь годов
и, не уступи ей жених, могла потерпеть, подождать нового
часу. Почему-то Александр Васильевич опасался такого шага с
се стороны и, не отказываясь пойти в примаки, напирал на
одно — на благоразумие:

— Давай посмотрим, какой избе дольше веку хватит.

Она и без смотрин знала его дом с недавно замененными
нижними венцами, с заново перекрытой драночной крышей.

— Огорода уж больно жалко,— вздыхала Мария.— Такая
картошка ни у кого не растет.

В конце концов порешили: Мариин дом не продавать,«зако-
лотить окна, а там время покажет, что с ним предпринять. Да
и покупателей на него вряд ли сыщешь: нынче не в деревню
едут, а из деревни. На дрова же пускать такую постройку нет
никакого смысла — у Александра Васильевича поленницы не
убывали, а с каждой зимой росли.

— Да, может, еще и в свою избу перебираться придется,—
незнамо о чем думая, вздохнула Мария. То ли считала, что им
с Александром Васильевичем не ужиться, то ли чуяла его близ-
кий конец.

На другой же день перевезли немудрящий Мариин скарб к
Александру Васильевичу и не успели рассовать его по углам,
как Мария улетела к себе на Шумаково. Александр Васильевич
весь извелся, дожидаясь ее у окна.

— Вот тебе раз, молодожены,— усмехался он над собой.—
Как на свидание жду... Еще, чего доброго, и взревную.

Она вернулась с узлом за плечами.

— Вот еще и Петино собрала,— скинула она свою ношу на
пол.— Штаны ватные... Кой-какие рубахи...

Она устало присела к нему на скамейку и тихо призна-
лась:

— Как от сердца чего-то от своего отрываю...

Александр Васильевич понимающе кивнул головой. Он не
ревновал ее ни к старому дому, ни к прежнему мужу, которого
уже давно нет в живых, но память о котором Мария принесла
с собой и на новое жительство. Он опасался сейчас одного, что
если Мария зачастит на Шумково, то не прикипеть ей сердцем
к новому месту.

И ведь правда, у нее на первых порах всегда находилось за-
делье сбегать к себе на Шумково: то она забыла прихватить
необыкновенно «ловкий» ухват, который, не в пример ухватам
Александра Васильевича, не вывертывается из рук, то не взяла
валек, который опять же лучше тех, какие вообще существуют
на свете.

— Ты на Шумково, как в церковь, ходишь,— укорил ее
Александр Васильевич.

Мария не стала увертываться, согласилась:

— А ведь все там осталось... Теперь уж одни дожинки...

Александр Васильевич испугался такой прямоты, решил, что
Марии с ним худо и она не вынесет маеты, вернется к себе до-
мой. Мария приняла близко к сердцу его растерянность и успо-
коила :

— В церковь молиться ходят, а живут в обыкновенной избе.

И с этого дня как отрезала, перестала убегать на Шум
ково.

...Жизнь Сама собою наладилась. Подступило лето, полное
забот и работы. Мария, как всякая баба, сознающая простую
истину — где жить, там и ломить,— с утра до вечера крути-
лась в делах волчком, не зная ни отдыха, ни передышки.
А вот Александр Васильевич, обретя подпору, и начал бы-
стро сдавать, словно крепился все эти годы из-за того лишь,
что за ним некому было ухаживать. Он не болел, не страдал
одышкой, а на глазах усыхал. Мария не на шутку тревожи-
лась:

— Что за хворь на тебя свалилась? — И охала, ахала, уго-
варивала съездить в больницу.

А Александр Васильевич знал свою хворь — старость. Она
только и дожидалась, когда он расслабится, почувствовав под
рукой подпирающее плечо. Все-таки семьдесят лет стукнуло два
года йазад, врачи уже не помощники, и, чтоб Мария не суети-
лась вокруг него понапрасну, не напоминала ему о больнице,
отговорился:

— Это я о ребятах затосковал. Пройдет...

— Так съезди, чего себя изводить...

Александр Васильевич и сам поверил, что усыхает от тоски
по ребятам, и ему в самом деле нестерпимо захотелось уви-
деть их.

Он подходил к вывешенным в простенке застекленным рамкам
и подолгу разглядывал фотографии сыновей и дочери, словно
прощался с ними.

— Хватит мучиться, собирайся! — приказала жена.

А куда собираться. Он ведь не зайчиха, которая по следам,
хранящим запах пота, отыскивает в лесу собственных дете-
нышей.

Мария догадалась, что заботит его:

— Найдем! Алиментщиков и то находят, а мы что, своих
деток не сыщем? Не переживай!

Он давно подметил, что Мария имела особую приспособляе-
мость к жизни: видно, годы вдовства научили ее унюхивать, где
можно выйти сухим из воды.

Странное дело, он забыл, а она помнила, что его Васька в
школьные годы дружил с ее племянником Витюхой Параниным.
Мария надела плюшевую жакетку — свой лучший наряд, по-
вязалась шерстяной шалью и полетела в Брантовку, где Витюха
работал шофером. Александр Васильевич видел в окно, как Ма-
рия, скользя сапогами по раскисшей дороге, взмахивала руками.
И по этим резким взмахам он утвердился в мысли, что она
еще не ему чета.

Мария вернулась из Брантовки возбужденная:

— Оба мы с тобой дураки! Телеграммы-то от Василия Алек-
сандровича приходят, можно через почту запросить, с какого
адреса.

— А что, у Витюхи нету?

— В том-то и дело, что нету.

— Худо. Через почту мне от соседей стыдно.

— Ну так через милицию, что ли, его искать?

Александр Васильевич вздохнул: да-а, дотянул до позора.

— Нет, Мария, я и через почту не буду.

— А то не известно Нюре, что тебе письма не ходят? —
уговаривала его Мария.— Она на почте все наши тайны знает.
Может, и письма-то наши читает.

— Не дозволено, не должна...

— Мало ли что не должна.

Он все же стоял на своем. И опять-таки она нашла вы-
ход:

— Скажу Нюре, что ты от меня прячешь адрес, не хочешь
сына тревожить, А надо обязательно дать ему телеграмму, чтобы
приехал свидеться.

Он опять удивился ее находчивости. Такой-то бабе да за
проворным бы мужиком... Ох, Мария, не повезло тебе в
жизни...

Она, за какую-то неделю выхлопотав через почту адрес
Василия, усадила Александра Васильевича за письмо к
сыну.

— Прямо пиши. Не лукавь.

— Да чего прямо-то? — не понял он.

— Не притворяйся,— потребовала Мария, и Александр Ва-
сильевич понял: она никогда не верила в сухоту от тоски, а
лишь притворялась, что верит.— Пиши, худ стал здоровь-
ем. Сейчас не побываю, мол, у тебя, так потом уж и не
приехать.

Она говорила чистую правду, Александр Васильевич сам это
чувствовал.
— Про меня не пиши, не надо. Потом на словах все ска-
жешь.

И эту мудрость жены оценил Александр Васильевич. Все-
таки один живешь — у сына одна ответственность, на попечении
кого-то — другая.

Васька действительно сразу отозвался телеграммой: «При-
езжай немедленно». Видно, понял, что шутки плохи, что отца
припекло совсем. Может, даже надумал и не отпускать его от
себя, может, проснулось все же в нем сыновье чувство.

Мария без лишних слов сготовилась тоже в дорогу.

— До Кандалакши с тобой поеду, погощу у дочки.— Она
напекла пирогов-подорожников, наказала Витюхе, чтобы при-
ехал к ним на машине. Для Витюхи это сущий пустяк, а Алек-
сандр Васильевич прошарашился бы четыре километра до Бран-
товки целых полдня.

Витюха прикатил к назначенному сроку, развернулся перед
палисадником и посигналил.

— Давайте быстрее, быстрее,— зазывно помахал им рукой.

Мария выскочила на крыльцо:

— А может, зайдешь?

— За рулем не пью,— отказался Витюха и добавил: —Ну
мы свое наверстаем.

Александр Васильевич не подумал, что это намеки. Он вышел
за калитку, не внимая тому, о чем балабонит Витюха, не вслу-
шиваясь, как Мария навешивает на двери замок.

Из-под ног у него кучно взнялась воробьиная стая, обдав
Александра Васильевича напористым ветром. В воздухе после
нее долго не оседал пух, по которому Александр Васильевич
сразу определил, что в стае много слетков: только они, еще по-
настоящему не вставшие на крыло, неуклюжие, взъерошенные,
не умея ©хорошиться в гнезде, выносят на себе то, на чем толь-
ко что спали.

Воробьи все так же кучно, как и взнимались, сделали круг
над крышей оставляемого Александром Васильевичем дома, кучно
спикировали под карниз и, загалдев, облепили наличники окон.
Александр Васильевич тоскливо разглядывал их. Они были раз-
ные — и маленькие, как катыши хлебного мякиша, с полуголы-
ми, не опушившимися на излете крыльями, и застарело выго-
ревшие, утратившие лоск своих первородных манишек, иссе-
ченных дождями и снегом, изношенных почти что до дыр.

Александр Васильевич сразу отметил, кто в воробьиной стае
за главного. Молодняк неусидчиво гомонил, суетился, то один
слеток, то другой вспархивали, зависая на одном месте, будто
привязанные к наличнику невидимой нитью, и норовили втис-
нуться в плотный ряд серых, отсвечивающих молодыми крылья-
ми тел, среди которых выделялся и окраской, близкой к изно-
шенно-пепельной, и невозмутимостью своей старый нахохлен-
ный воробей. Он настороженно следил за Александром Ва-
сильевичем, по-видимому сознавая свою ответственность за вы-
веденное им племя.

Витюха поднял у машины капот, покопался в моторе и на-
конец радостно провозгласил:

— Ну, товарищи пассажиры, по местам!

Он хлопнул капотом.

Старый воробей взлетел и предусмотрительно унырнул за
угол избы. Стая дружно последовала за ним. Вскоре она, по-
прежнему гомоня, расселась на раскидистой иве, что росла у
колодца. Чириканье ее стало еще неунывней.

Александр Васильевич никогда не завидовал никакой твари.
А тут в нем шевельнулось чувство, схожее с завистью: воробьи
жили кучно и кучно славили свою неизбывность.

Он воровски смахнул слезу и подал свой матерчатый чемо-
данчик Витюхе. Самому перекинуть чемодан через борт не
было силы. Мария, та, отказавшись от Витюхиной помощи,
спроворилась ловко: залезла на колесо и, уцепившись одной
рукой за верхнюю доску кузова, другой подтянула чемодан к
ноге, поставила его на выступающую по всей длине борта де-
ревянную кромку, а сама перевалилась через дощатый верх
и опять подтянула свою ношу к себе. Александр Васильевич
не успел опомниться, как она с чемоданом была уже в
кузове.

— Ты в кабину садись,— сказала она,— а я сверху на поля
посмотрю.

Да неужто и она прощалась с родным окоемом?
2

Мария продрогла в кузове и, когда Витюха выключил зажи-
гание и, открыв дверцу кабины, вывалился на подножку, пото-
ропила его:

— Ой, прими чемоданы-то: мне не составить...

— Теть Мань, а у тебя никак и руки свело? — засмеялся
Витюха, увидев ее скрюченные, посиневшие от холода паль-
цы.— Ну это как нельзя кстати. Значит, и сам бог на моей
стороне!

Мария уже поняла прозрачные намеки племянника.

— Да будет, будет тебе, уймись...

Витюха принял у нее чемоданы.

— Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? — под-
мигнул он вылезшему из кабины Александру Васильевичу и,
видя, что тот весь в себе, не слышит его слов, прокричал ему на
ухо: — Что-то стали ноги зябнуть, не пора ли нам дерябнуть! —
И подмигнул вдругорядь.

А уж какое дерябанье Александру Васильевичу? Улыбнулся
Витюхе малокровными губами, выцветшими глазами посмотрел
на него:

— Ну веди. Я у тебя еще не бывал.

Витюха подхватил оба чемоданчика и первым поднялся на
крыльцо.

В доме у него был кавардак. Не убиралось, наверно, с прош-
логоднего заговенья.

— Прошу извинить,— предупредил Витюха.— Жена в от-
пуске.

Мария ухмыльнулась: знаем мы этот отпуск. Наверно, опять
поцапались, как кошка с собакой, и Зинка убежала к ма-
тери.

Она прошла к печи, чтобы погреть руки, но печь оказа-
лась нетоплена.

— Поставь хоть самовар,— попросила Мария.

— Это у нас на второе,— сказал Витюха. Он пересчитал,
стремительно тыча пальцем в грудь, сколько народу в комна-
те.— Раз, два, три... Три на четыре — двенадцать рублей.
— Ви-итя... я не пью,— попыталась остановить его Мария.

Витюха скривил губы:

— Теть Мань... Это ведь начинаем мы трое, а потом му-
жиков подсыплет: за версту учуют.— Он потер руки.— Значит,
так... Двенадцать рублей. Тридцать шесть копеек я добавляю.

Он вопросительно посмотрел на Александра Васильевича,
Александр Васильевич вздохнул.

— У ей деньги,— кивнул он на Марию.

Мария попробовала отшутиться:

— Не ты к нам в гости-то приехал, а мы к тебе. Ты и уго-
щай.

— Ну-у, теть Ма-а-ань,— протянул с укором Витюха.— От
перемены слагаемых сумма не меняется. Если уж ты такая
суеверная, мы ведь это дело можем поправить: сядем в ма-
шину — да и к вам на Раменье. Что изменится-то? Потеряем
полчаса, а результат тот же. Правильно я говорю, дядь Алек-
сан?

Александр Васильевич неуверенно пожал плечами, но ска-
зал:

— Тебе виднее.

Витюха захохотал:

— Во-о, теть Мань! Учись у мужиков. Сокол соколу глаз не
выклюет.

Мария-то уж предвидела, что племянник если согласился по-
могать, то не бескорыстно, иначе бы и не поехал за стариками
на Раменье. Она достала припрятанную в чемодане полли-
тровку :

— Тебе, Витя... За дорогу...— И торжественно водрузила
бутылку на середину стола, раздвинув завалы немытой по-
суды.

— И все? — Витюха опять наигранно скривил губы и, при-
щурив один глаз, другим обшарил содержимое раскрытого Ма-
рией чемодана.

— Да нету, нету, не выгибайся,— стеганула Мария племян-
ника по оттянутой заднице.— У меня ведь не магазин.

— Не густо, конечно... А я уж думал, такое дело... Отметим
как следует.
— Отметим, когда вернемся,— сказал Мария,— а в дорогу
нельзя.

— Жди у моря погоды.— Язык у Витюхи молол одно, а ру-
ки не слушали, что он мелет, жили самостоятельно. Они уже
взяли со стола поллитровку, нащупали на горлышке «беско-
зырку» и единым движением сковырнули ее.— Ну так за бла-
гополучное отбытие.

Мария не стала смотреть, как он разливал по.стаканам вод-
ку, убежала на кухню разжигать самовар, а когда Витюха при-
шел звать ее к столу, отмахнулась:

— Тебе и одному мало. Пей!

Витюха захохотал:

— Теть Мань, а ты женщина с пониманием. Научила бы
этому и мою сударушку.

— Я бы ее научила тебе рот проволокой зашить.

— Почему прозолокой-то, а не нитками?

— Чтобы не изопрела...

Недолюбливала Мария племянника. Пустомеля какой-то, а не
мужик. Хохочет, хохочет всегда, только рожа краснеет. Един-
ственный такой выворотень в роду у Параниных, остальные лю-
ди как люди.

Мария вспомнила своего первого мужа, Петю. Тот лишнего
слова, бывало, не обронит. И спросишь-то чего, так не всякий
раз отзовется.

— Петя, ты чего молчишь-то?

— А чего попусту мозолить язык... Ты дело спрашивай,
не чепуху.

Первые недели головой о подушку билась: ну и нашел же
ей тятенька жениха! Да увидь Мария такого во сне, и то исстра-
далась бы. А тут наяву достался медведь. Чем он тяте пришелся
по нраву? Трудно сказать. Наверно, тем, что умел чертоломить:
любая работа перед ним отступала.

Мария не одну наволочку вымочила в слезах, пока Притер-
пелась к мужу. А притерпевшись, поняла: жить можно. Да еще
как можно-то! Муж норовит все за тебя переделать: пол подме-
тет, корову подоит, самовар согреет, мало того — и квашонку сам
замесит.

— Петя, ты у меня как женщина.

— Ну тогда не буду, убирай посуду сама.

Мария начнет тарелки складывать одна в другую, а он уж
тут как тут: выхватит у нее из-под рук — и попер на кухню.

А молчаливость ведь что? К ней привыкнуть можно. Да
разобраться, так молчанье-то и вправду золото. За всю жизнь
не слыхала она от мужа обидного слова. А сама-то уж каких
только ему и не наговорила — все как от стенки горох. Другой
бы сто раз вспылил, оплеух надавал, а то бы и кулачищем
съездил. Пете же все хорошо. Отмолчится и снова смотрит на
жену как ясный месяц.

Мария в девках была красивая, боевая. Тихоня Петя к ней
и подступиться не смел — говоруны да баюны вокруг увивались.
И глянулся Марии один из них — Тиша панковский. Форсистый
был парень, следил за собой: придет на гулянье — сапоги гар-
мошкой, брюки, забранные в них, слегка навыпуск. А уж хром-
ку в руки возьмет — ноги у тебя так сами и пляшут, грудь рас-
пирает радостью. Казалось, никто лучше его на гармони играть
не умеет. А он играет, тебе подмигивает. И нету лучше того
праздника, на каком Тиша гуляет.

Потом уже, в бабах, Мария разобралась, что не всегда гла-
зам надо верить. Окажись она замужем-то за Тишей, находи-
лась бы и с зуботычинами, и с синяками. Тиша свою жену при-
служницей сделал. Так до объявления войны и профорсил. Нюр-
ку-жену с ребятами дома оставит, а сам гармонь в руки — и на
гулянку. Вот уж Нюрка поревела-то у него.

Конечно, и Мария ревела, но по своей дурости. Уж* потом,
когда она приспособилась к Пете, так вспоминать те слезы было
смешно. Неразговорчивый муж? Ну и что? Говори сколько хо-
чешь сама с собой, он тебе не мешает, он тебя слушает. Не
пустым стенам ведь говоришь — человеку. Петя нет-нет и слово
вставит, нет-нет да и спросит чего-нибудь.

А уж окончательно поняла Мария, что лучше Пети мужа не
может и быть, когда началась война и Петю взяли на фронт.
Оставшись одна, она по старой привычке начинала свои разго-
воры в доме и чувствовала, что слова вязнут в воздухе, не вос-
принимаются никем, даже ею самой. И Марии делалось страш-
но: не сходит ли она с ума?

Девчонки были еще маленькие, с ними не посоветуешься, не
поревешь: увидят на твоем лице слезы — поднимут такой вой,
что полдеревни сбежится: не похоронную ли Марии принес поч-
тальон?

А бог Петю долго хранил. Уж перед победным маем пришла
Марии посылка. Мария тащила ее с почты, изрезала ящиком оба
плеча. А все равно было радостно: не забывает ее молчун, вон
еще и посылку сготовил.

Она сняла крышку негнущимся ножом-косарем — сапоги сол-
датские, шинель, пилотка... Вот это молчун, знает, что ни ей,
ни ребятам одеться не во что. Она примерила сапоги — с шер-
стяным чулком в самый раз. А из солдатского сукна — прики-
нула — можно выстегать старшим девчонкам по хорошему паль-
тецу. Одной пилотке не находила она применения. Распороть —
так все равно ни то ни се получается. А потом озаренно со-
образила : пилотку можно на что-нибудь поменять на ба-
заре...

— Мамка, ты письмо топчешь! — закричала самая прыткая —
Катя.

Нагнулась Мария за письмом, распечатала:

«Опись вещей погибшего от тяжелого ранения...» — и уже
дальше не помнила, что с ней было.

Вот когда настоящие-то слезы полились. Ой, в той воде, что
она тогда выплакала, можно было б купаться.

Ну так ведь и муж был не чета Витюхе Паранину. Такого-
то Витюху Мария турнула — убежал бы и не оследился. А Зин-
ка, видать, еще на что-то надеялась, ждала, что Витюха оду-
мается, человеком станет.

Да, Зинка все-таки дала в девках маху. Ведь по ней еще в
школе страдал Васька, сын Александра Васильевича. Бывало,
придет он на Шумково, напротив Зинкиного дома взберется на
верхнюю жердь изгороди и сидит, слюнки глотает.

— Вася, ты кого выжидаешь? — спросят его.

— Да с Витькой Параниным договорились в село сходить.
А уж какое село? Витюха давно у Зинки. Васька не знает,
как его оттуда и выманить. Наивный человек, он настырностью
надеялся отвадить Витюху от Зинки. А Витюха на Ваську в
окно показывает, перед Зинкой хвастается: «Мой ординарец.
Пока не дам разрешения, никуда не уйдет». Зинка хохочет.
А Васька сидит на жерди, за кол держится, глазищи вылупил на
Зинкины окна. Ой, много бы он, наверно, отдал за то, чтобы ви-
деть и слышать, что происходит в избе! И ведь досидит действи-
тельно до того часу, пока Витюха его не отпустит.

— Васьк,— крикнет тот, распахнув створки рамы,— ты меня
сегодня не жди! Мне еще надо с Зинулей кой-какие вопросы
решить.

И Васька поплетется, словно оплеванный.

На Шумкове считали: ну, Витюха хват, этот своего не
упустит. А на поверку вышло, что балаболка он всего-навсего,
что Васька-то оказался в жизни куда ухватистей — и школу
лучше закончил, и специальность не одну приобрел, и, говорят,
когда с Витюхой служил в армии, так над Витюхой в команди-
рах ходил. Витюха в шоферы еле-еле выбился, не один раз пра-
ва отбирали. А Васька на корабле не рядовой, а старший ме-
ханик, квартиру в городе получил, на доску Почета — говорил
Александр Васильевич — не раз вывешивался.

Вот и разглядывайте, девки, в парнях, кого какая ожидает
судьба, никогда не угадаете. Может, от вас же, от вертихвосток,
и зависит, кто кем в мужиках-то станет.

Мария вспомнила своего зятя, Катерининого мужа. Замух-
рышка был, глаза впалые, щеки как у чахоточника.

— Катя! — всплеснула Мария руками.— Или уж для тебя
здоровых-то не осталось, за больного пошла.

Катерина нахмурилась: наверно, слова матери ей показались
обидными.

— Мама,— насупленно сказала она,— у него конституция та-
кая, а не болезнь.

«Конституция»,— не согласилась Мария и оказалась права.
Годов через пять увидела зятя — и себе не поверила: конститу-
ция-™ тдким жиром заплыла, что и не узнать. Попа — как сун-
дук сзади привязан, а животище такой, что трехмесячный
теленок войдет. И сама Катерина выправилась: и у нее бедра под
мышками начинаются.

— Батюшки, да чего это с вами творится-то? —1 изумилась
Мария.— Вас ведь обоих скоро порвет.

— Ну все не по тебе,— оговорила Катерина.— То худые, а то
здоровые...

— Да нет, нет, я не в укор,— заторопилась Мария.— Ко-
нечно, лучше такие, чем больные-то...

Она пригляделась к зятю: справный мужик, самостоятельный,
лишнего слова зря не скажет, все по делу. А не таким, кажись,
был — неужели Катька его перевернула, переиначила?

Зять первым делом вызвался показать Марии Кандалакшу.

— Да ведь я в прошлый раз ее видела.

— Ну-у, это ж сколько годов прошло,— зарокотал зять, и
Катерина его поддержала:

— Мама, не узнаешь города, целые кварталы построились.

Марии уже и то понравилось, что зять с дочкой в одну дуду
поют: он предложил, она поддержала. Хуже нет, когда по ме-
лочам спорят.

Оделась, вышла за споро вышагивающим зятем во двор.
А тот к легковой машине ее подводит, открывает дверцу:

— Садитесь, мама.

— Батюшки, да али и вы купили?

Зять самодовольно улыбнулся:

— Давно уже.— И ремнем пристегнул Марию к сиденью.—
Вы меня извините, что не приехал на машине к вокзалу: поезд
неудобно приходит. У нас на этот час было назначено у ди-
ректора совещание. Нельзя было отпрашиваться: наш вопрос
слушали.

Естественно, Мария поинтересовалась, кем зять работает.

— Начальником цеха...

Вот тебе, Мария, и замухрышка.

А зять между тем деловито рассказывал:

— Три года назад институт закончил заочно — назначили
сразу мастером, а теперь вот начальником цеха... Очень хлопот-
но и ответственно...

Хлопотно-то хлопотно, решила Мария, а не худеешь... Рань-
ше вот, когда нехлопотно было, как смерть ходил. И сообрази-
ла мгновенно: э-э, да, видать, заочная-то учеба потяжелее хло-
потной работы была...

Мария с уважением покосилась на зятя: настойчивый, своего
добился. И мысленно похвалила Катьку: не обмишурилась
дочка, хорошего мужика ухватила.

Но что-то ее все-таки не устраивало в зяте, она долго не
могла уяснить для себя что.

Зять медленно вел машину, останавливаясь перед перекрест-
ками и поглядывая на красный огонь светофоров.

«Больно робок,— наконец заключила она, когда зять снова
притормозил.— Охладившая-то его пыл машина сбоку еще и из-
за угла не вывернулась, а он уж ждет, пропускает ее. Витюха
Паранин куда разворотливей». Но Мария тут же себя и урезони-
ла — это ж город, а не деревня. Может, Витюха давно бы
здесь себе шею свернул, а этот единой царапинки на машине
не сделал. Не робкий, а бережливый...

Зять долго возил Марию по городу, из машины показывал
дома и улицы — Мария половину его объяснений пропустила
мимо ушей и вскоре совсем потеряла ориентировку. Раньше она
ходила по Кандалакше пешком и вроде бы знала дорогу к
дому, и от вокзала, и от продовольственного магазина, и от
центральной площади и думала: уж в этом-то городе она не
заблудится. А теперь зять завез ее неизвестно куда, высадил
здесь из машины — и как в незнакомом лесу.

— Ну вот мы и вернулись к нашему дому,— сообщил зять.

Мария в одно стекло глянула, в другое, а Катерининого до-
ма не видно.

— Да вот же, мы дворами проехали,— засмеялся зять, заме-
тив, что она растерялась.

И эта усмешка почему-то уколола ее, вновь разбудила на-
стороженность к зятю.

Он расстегнул на Марии пристяжной ремень, помог выбрать-
ся из машины, но в его помощи не было простоты: ощущалась
какая-то угодливая расчетливость. Мария отнесла ее поначалу
на желание зятя понравиться своей теще, а потом поняла: нет,
тут что-то другое.
Зять как-то приценивающе поглядывал на Марию и, мучаясь
молчанием, все же молчал.

— Валера, ты чего-то мне сказать хочешь? — не утерпела
она.

— Да нет, ничего,— отвел он глаза в сторону. И Мария еще
больше утвердилась в догадке: что-то зять против нее за-
думал.

Потом за столом он завел с Катериной необычливый раз-
говор :

— Сгорят путевки. Надо срочно решать...

Катерина хмурилась, косилась на Марию, а язык, видно, не
поворачивался сказать матери о том, что у них между собой
было давно обговорено и продумано.

Мария положила ложку на стол:

— Вы мне загадок не задавайте, говорите прямо.

Катерина с Валерием переглянулись.

— Мама, видите ли, какое дело,— начал Валерий.— Мы на-
деялись, что вы приедете сразу, как получите от нас теле-
грамму.

— Да как же сразу-то? — возразила Мария.— Я ведь пока
картошку не посажу, не могу с места срываться.

— Ну да, мы понимаем,— торопливо согласился Валерий.

Мария не могла удержать на него досаду:

— Не по соседям же картошку займовать. Корову не держу
да еще картошки не будет, тогда уж лазаря запевай.

— Да, да, мы понимаем,— кивнул Валерий.— Но мы этого
не учли. Мы путевки заказали в санаторий на десятое число.

А десятое число через три дня... Зачем же было в гости ее
к себе приглашать? Или из приличия звали, надеялись, что все
равно не приедет?

— Ну раз такое дело — поеду назад,— сказала Мария. А са-
ма подумала: как назад ехать? Соседи допрос учинят — что в
оправдание скажешь? Кто поверит, что дочь не выставила тебя
за дверь? Только уехала и назад явилась. Стоило из-за одного
дня на дорогу тратиться... Дорога ж неближняя — не на стан-
цию Брантовка слетать. Взад и вперед — не четвертным пахнет
даже, а полусотней.
Катерина опять переглянулась с мужем и первые слова за
весь обед проронила:

— Мы не гоним, мама... Ты пойми...

— Вижу, что не гоните.— Мария вздохнула.— А торопиться
надо.

Катерина пустила слезу:

— Мамочка, милая, разве мы думали...

Мария вышла из-за стола.

— Ну чего уж теперь убиваться,— сухо сказала она.— Хоть
картошку сама окучу, не проси никого.

— Мама! — Катерина бросилась ей на шею.— Ты поживи
здесь одна, мы денег оставим.

— Нет, тюрьмы я не хочу,— отказалась Мария.

— Мама! Что ты говоришь-то? Разве у нас тюрьма?

— В четырех-то стенах? Не с кем словом обмолвиться —
тюрьма и есть.

Она уложила в чемодан платье, в которое собиралась пере-
одеться и которое с утра повесила поэтому на спинку стула —
расправиться. Сборы короткие — чемодан в руку и до сви-
дания.

— Мама, да куда же ты, погоди! — Катерина догнала ее у
дверей, вернула назад и навзрыд заревела.— Мама-а, мы ясе...
мы...

Валерий кашлянул в кулак.

— Мама, нам предложили путевки со скидкой,— объяснил
он вежливо.— Но, конечно, раз такое дело, Катину можно сдать
обратно в профком, желающие найдутся...

— Катину в профком? — подняла на него зареванные глаза
Катерина.— Катину в профком?! Ты этого только и дожи-
даешься...— У Катерины раскосматились волосы, и она, страш-
ная, как ведьма, двинулась на своего мужа.— А вот фигу тебе!
На-ка выкуси! Думаешь, дура я, ничего не понимаю? Да? Маму,
говорит, вызови, а сам уж знал, что путевки дадут...

— Катя-а,— ужаснулся Валерий.— Как ты такое могла по-
думать?

— Катя, конечно, безмозглая, ни о чем не думает,— истерич-
но закричала Катерина.— Все знаю, все! Долго слепая была, да
люди подсказали. Прозрела!

— Сплетни, Катя! Сплетни. Уверяю тебя.

Мария огорошенно смотрела на них, не зная, куда деваться.
Нет, материнское сердце сразу определило, что зять в чём-то
фальшивит. Определить-то определило, да ведь Мария дочери в
таком деле не помощница, сами должны разобраться, что к чему.
Конечно, оплошность Катерины Мария знала: какая семья, если
ребенка нет. И ведь в прошлый приезд говорила дочери полу-
шутя-полусерьезно :

— Бабенка не без ребенка...

Катерина жеманно отмахивалась:

— Зачем нищету разводить...

А вот чем нищета оборачивается — слезами.

Скандал вскоре утих. Валерий пошел выкупать билеты на
самолет, Катерина побежала на вокзал заказывать место для
матери.

Да-а, лучше было и не показываться у них: не видела раз-
дора и не знала бы, что собачатся, думала б: хорошо живут.

Брантовку Мария тогда переехала, укатила до самой Вятки,
до Кирова: «Поживу у Веры».

Старшая дочь будто только ее и ждала.

— Ой, мама, ты как святым духом учуяла,— обрадовалась
она.— А мы с Костей тебя только что вспоминали.

— Что такое? — испугалась Мария.

— Да сынулю с дочкой в Крым отправляем, путевки в пан-
сионат достали.

«Опять путевки»,— приуныла Мария, наученная опытом, что
где путевки, там и беда.

Вера матери опомниться не дала с дороги:

— Мама, съезди с ними, одних отправлять нельзя, а с то-
бой...

Вон еще как: час от часу не легче...

— Да из меня ведь плохой караульщик,— пожаловалась
она.— На Шумкове я бы еще уследила за ними, а в Крыму...

Вера на нее набросилась коршуном:

— Выручай, мама... Без тебя мы пропали...— И рассказала,
что они с Костей списались в Крыму с одной женщиной, дочка
которой работает вместе с Верой на спичечной фабрике, и умо-
лили ее достать три путевки.— У нее в пансионате знакомые —
через них. Разумеется, с переплатой. Но что делать? Хорошо,
хоть с таким трудом, а удалось достать... Вот видишь, мама, а
ты отказываешься.

Подивилась Мария такому легкомыслию:

— А есЛи бы я не к вам, а в другое место уехала?

— Кого-нибудь бы уговорила, нашлись бы желающие.

Да что это за светопреставление пошло — Валерий говорил:
«Желающие найдутся», и эта тоже...

— Что за юг такой, отчего все туда рвутся?

— О здоровье стали заботиться.

— Здоровье-то здоровьем, Вера, да как ты осмеливаешься
на чужого человека перепоручать ребят?

— Мама, а что делать? Надо же им у моря побыть.

— Ты в их возрасте много бывала?

— Да я и сейчас не езжу.

— Ну вот видишь, а их-то пошто балуешь?

— Мама, у нас тяжелое детство было, так пусть хоть они
за нас порадуются.

— Ой, Вера, смотри,— предостерегла она дочь. Но что де-
лать: с ней не советовались, когда решали,— поехала с внуками
в пансионат.

Внуки были уже не маленькие — старшому, Саше, десять лет»
а Нинушке восемь.

— Мама,— наставляла Марию Вера перед отъездом,— ты Саш-
ку больше гоняй. Видишь, он у нас какой толстый. Ребята в
школе проходу не дают: толстяком обзывают. Пусть по горам
лазит, купается больше.

Только этого и не хватало: купается больше, по горам лазит.
А Мария ведь не девчонка, как за внуком угонится?

— Около юбки своей не держи,— махэла платком Вера, когда
поезд отходил от перрона.

В Крыму Мария на первых порах совсем приуныла: столько
ходило голых людей, что среди них немудрено было растерять
внуков. Она сидела на берегу и смотрела, где плавает Сашка,
а где Нина, но головы у многих купающихся ребят были оди-
наковые — чернели в зеленой воде подсохшими подсолнухами,
и Мария быстро начинала путать, где свои бултыхаются поплав-
ки, а где чужие.

— Сашка! Нина! — всполошенно кричала она, пока одна по-
жилая женщина не урезонила ее, пояснив, что для детей отгоро-
жено мелкое место и что в этой загороде никто не утонет.

А потом, осмелев, или скорее всего устав от непомерно въед-
ливой слежки, Мария успокоилась и уже не смотрела за вну-
ками, не выгоняла их из воды: купайтесь сколь душеньке угод-
но. Может, и в самом деле купание поможет Сашке согнать
лсирок?

Так ему, обормоту, вода быстро прискучила — давай ходить
в горы. Уж она с внуками поднималась и на Чердак (видимо,
Мария имела в виду Четыр-Даг), и лазила горами до Лягушачьей
бухты, и взбиралась по осыпчивой тропке к могиле какого-то
писателя, неизвестно зачем похороненного на такой высоте.

Нет, Сашка и не думал худеть. Она сама высохла в былинку,
а внук, наоборот, круглел на лицо.

— Сашка, ешь больше фруктов! — вспомнила Мария настав-
ления дочери.

А Сашке приелись фрукты. Нажимал на привычную булку
с маслом. В пансионате кормили так, чтобы держать в людях
поджарость, а Сашкин организм требовал большего — приходи-
лось покупать в магазине батоны.

Не по горным бы «чердакам» лазить, продирая ботинки, а по
шумковскому лесу бродить, удить в Кузнечихе ершей и плот-
вичек, загребать сено в лугах, возить траву на силос — вот бы
Сашкино брюшко-то и поумялось. На Шумкове некогда было бы
за куском хлеба сбегать, а тут полежит у воды: «Ба-а-аб! Сде-
лай мне бутерброд». Сколь ни поругаешь, а дашь. Какая ба-
бушка внуку откажет, если он есть просит?

А тут, от скуки-то, с Сашкой приключилась еще одна бе-
да — заразился азартными играми. Знает, прохвост, что бабуш-
ка на глупость денег не даст, так насобирает на пляже пустых
бутылок, отнесет в магазин — и только Мария его и видела:
ищи, где эти азартные игры стоят. Посмотришь, то за пятнад-
цать копеек сидит в невзаправдашном самолете — Сашку с боку
на бок покачивает, то рулит машину — и нарисованная на экране
дорога так и летит под тебя, только успевай руль поворачи-
вать, то на таком же экране самолеты начнут друг друга сби-
вать — треск и грохот, а в павильоне-то от людей и жары не
продохнуть, Сашка весь в поту.

Нет, решила Мария, ни в какой Крым она с внуками боль-
ше не поедет — если бабушка нужна, пускай к ней ездят.

А тут от Веры телеграмма: «Продляйтесь до 20 августа. День-
ги выслала». Господи, да что за кара такая! Мария со второго
июня в Крыму, за полтора месяца все приелось, а дочка требует
по новому кругу начинать. Не вышли она деньги, Мария ни за
что не осталась бы, а теперь куда денешься: деньги ведь по-
теряться могут.

Внук откуда-то вызнал, что недалеко от пансионата живут
писатели: «Бабушка, меня одного не пустят, пошли с тобой».—
«Да и со мной ведь не пустят». Ну за ворота пустили, ходят
в загороде такие же люди, как и в пансионате,— молодые и
старые. Кто из них писатели, а кто нет — попробуй определи.
А Сашка требует: «Бабушка, спроси: «Гайдар есть?» Указала ему
на одного пузатого — не поверил. «Нет,— говорит,— он не такой».

В общем, еле до двадцатого августа дотянула. А Вера и на
другой год к ней с просьбой: «Мама, и нынче съезди с ребятами
в Крым».

Так три лета и возила, пока сами внуки не забастовали.
«Нет, нет и нет, лучше в пионерский лагерь, а не в пансио-
нат»,— заявили они.

Мария сначала обрадовалась, что отдохнет от Крыма, а потом
видит: дело-то плохо — у Веры отпала в ней, старой, нужда.
Ни письмеца, ни телеграммы не шлют...

И за Катерину сердце беспрерывно болело — кажись бы, так
и слетала к ней, да она молчит, не зовет. И к кировским вну-
кам за три года привыкла — так и от них никакого привета.

Александр Васильевич, встретив ее однажды у магазина,
изумился:

— Да что с тобой, Мария, творится? На тебе ведь лица нет,
почернела вся.
Никому не признавалась она, что сердце изнылось по дочерям
и внукам, а тут не смогла сдержаться: уж больно участливо
смотрел на нее Александр Васильевич.

— Неладно у меня девки живут, Александр Васильевич.

Он отчего-то вздрогнул и, отведя от нее взгляд, сухо про-
говорил :

— Ты по своим меркам не меряй! Это по твоим неладно, а
по их хорошо. И не суйся к ним!

Мария оторопела от его резкости.

— Да как это — не суйся?

— А так! — прикрикнул он.— Не трави себе душу.

Он по-прежнему не смотрел ей в глаза, будто Мария могла
углядеть в них то, чего Александр Васильевич стыдился и что
хотел спрятать от людей.

— Да ведь все-таки мои девки-то. Дочери... Может, чего под-
сказать им надо, поддержать в чем-то.

— Без тебя обойдутся. Они нынче прыткие.

Мария женским чутьем угадывала: его мучает та же беда,
что и ее. Но он мужик, он умеет с собой совладать. Покачав
головой, она вздохнула. Уж какая прыткость у ее Кати: того
и гляди одинокой останется. А прыткие-то другие, те, что ее
девок норовят обобрать, обидеть.

— Прыткие, да не все,— сказала она.

— Не морочь себе голову,— сердито посоветовал Александр
Васильевич.— Нужна будешь — позовут. Сиди дома.

— Да ведь душе не сидится. Она летает.

Александр Васильевич махнул рукой:

— Когда не знаешь о них ничего, так легче.— Он спустился
с крыльца и, не оглядываясь, пошел своей дорогой на Раменье.
А Мария, пораженная его откровенностью, стояла и смотрела
ему вслед.

Так-то оно, может, и так: когда не знаешь ничего — легче.
Но это ведь на мужской аршин. А она баба, мать. Ей без того,
чтобы не свидеться с дочерьми, и году не перетерпеть. Алек-
сандр Васильевич терпеливый: сыновья не едут к нему — и он
дома сидит. Может, и в самом деле от этого легче бывает на ду-
ше, Мария не знает. Но бог терпением ее обделил. Она и сама
понимает, что родительский приезд для детей желанен не и
любое время, что он путает их планы, вносит сумятицу. Но что
она может с собой поделать?

Раньше болела она беспокойством за дочерей, а теперь, поело
Крыма, прибавилась боль и за внуков. Ну-ка, шутка сказать,
пристрастился Сашка к азартным играм: как нищенок, собирает
пустые бутылки по пляжу, чтоб на выручку сбегать в этот на-
качанный спертым воздухом балаган, усладить свою душу не-
здоровым весельем. Потом, глядишь, и за карты усядется, и бу-
тылку уже не пустую, а закупоренную будет искать.

Как же ей, Марии, не навестить ребят, не успокоить свое
разволновавшееся сердце. Съездила, посмотрела — все ладно у
дочерей, можно жить дальше.

Вот не побывала у Кати в Кандалакше с той давней поры,
когда вспыхнула ссора из-за путевок, так и письмам дочери с
зятем веры не стало. Пишут, живем нормально, но душа-то
уже сомневается: бумага, она ведь стерпит любой обман. Вот
самой на эту нормальную жизнь хотя б одним глазом взгля-
нуть — и все прояснилось бы. Может, Катя успокаивает ее, а са-
ма места от расстройства найти не может. А приехала б в Кан-
далакшу Мария, дочь уткнулась бы матери в колени, выпла-
калась, облегчила себя слезами — и опять для нее солнце на
небе взошло бы.

Конечно, к отцу, как к матери, не уткнешься в колени.
Поэтому, наверно, у Александра Васильевича и иной, нежели у
нее, у Марии, устав. Строгий и сдержанный.

Успокоив себя этими рассуждениями, Мария стала дожи-
даться осени, чтобы, выкопав картошку, опять поехать по до-
черям.

Но дожить до осени у нее не хватило мочи.

Однажды ночью она проснулась от голоса:

— Мама, помоги! Мама!

Мария вскочила с постели, подбежала к окну.

На улице шел дождь. Вода стекала с крыши уже потоком
и журчала как из-под умывальника.

В избе было душно. Мария распахнула створки окна — про-
хлада ударила в грудь тугой волной.
За дождем не было слышно ни голоса, ни шагов.

Но отчаянный зов «мама, помоги!» стоял у Марии в ушах.

Мария узнала этот голос сразу: ее звала средняя дочь
Настя, которая жила в Ленинграде.

Мария набросила на голые плечи платок и, забыв захлоп-
нуть окно, вышла на улицу. Нигде никого не было.

Дождь набирал силу. Кадка, стоявшая под желобом, уже
полна была дождевой воды, и из нее лилось через верх.

Мокрая Мария вернулась в избу, села к раскрытому окну,
по-прежнему веря, что Настя звала ее.

Утром она отправилась на вокзал покупать билет до Ленин-
града.

Дочка встретила ее встревоженно и первым делом преду-
предила :

— Мама, ты на Станислава не обижайся.

— А что такое? — испугалась Мария.

Настя помялась, поджала губы:

— Ему выпивать нельзя.

— Господи,— всплеснула руками Мария,— так я разве вы-
пивать к вам приехала...

— Ну-у, все же,— протянула Настя, и Мария обеспокоилась,
испытующе посмотрела в ее глаза.

— Ну-у, все же,— повторила Настя, теребя на пальто пуго-
вицу,— со встречи положено, а я боюсь выставлять... Ему ведь
только начать.

У Марии все оборвалось внутри: алкоголик?

— Нет, он пока не пьяница,— вздохнула Настя.— Но уж
если начнет... Мы из-за этого ни по гостям не ходим, ни к себе
никого не зовем.

Да, это, конечно, не жизнь... Будто над пропастью постоянно
стоишь.

Зять Станислав поздоровался с Марией обрадованно:

— О-о, мама, не видал тебя вечность...

Он помог снять Марии пальто, повесил его в шкаф. И, по-
веселевший, потер руки одну о другую:
— Неплохо бы, конечно, с морозу да с дороги и рюмочкой
тебя угостить.— Он выжидательно посмотрел на жену. Настя на-
хмурилась. А Мария, как курица-парунья, заслонила ее собой:

— Я не пью, Станислав. У меня желудок не терпит.

— Отлично,— не очень весело сказал зять.— Мы, знаешь ли,
мама, эту заразу у себя и не держим. Опиум! Ну его к черту! —
Он махнул рукой, и Мария по отчаянному этому жесту поняла,
что Станислав в любую минуту может сорваться.

— Ну так что, жена,— вздохнул Станислав.— Мы с мамой
оба непьющие, за пивом, что ли, сходить... У вас, на Шумкове,
мне Настя рассказывала, пиво сами готовят? На всю деревню?

— Варят,— подтвердила Мария,— кто сколь захочет. Кто на
пуд, а кто и на два. У кого сколь гостей.

— И прямо пудами? Ведрами делят потом? — недоверчиво
спросил зять.

— Ну так ведь в праздник... Не каждый день.

— Я понимаю,— засмеялся зять.— Но ведь ведрами, бочка-
ми! Как их у вас называют... ла-гу-на-ми.

Он сглотнул слюну, острый кадык судорожно скользнул по
шее.

— Ну что, жена, угостим маму пивом?

Мария торопливо замахала руками:

— Нет, нет, Станислав! Мне вашего городского пива и в рот
не взять — одна горечь! У нас-то ведь сладенькое...

— Сладенькое, а с ног валит,— засмеялся зять.

— Ну так ведь для чего и варят,— сказала Мария.

— О! — вздернул вверх прокуренный палец Станислав.—
Золотые слова! Для чего и варят! — Он выжидательно посмо-
трел на сникшую Настю и сказал: —Ладно, будем пить чай...
А ты бы, мама, для пробы — для про-о-бы только! — шумковско-
го пива взяла да с бидончик бы и привезла.

— Не к празднику-то не сварено.

— Ну да,— согласился зять,— у вас праздники чтут.

Настя собрала на стол, позавтракали, попили чаю. Станислав
о пиве больше не вспоминал.

- Ну что, жена? — поднялся Станислав.— Я, пожалуй, за
мясом схожу на рынок. В магазине смотрел — одни кости. Не-
удобно таким гостей — как это у вас говорят — пот-че-е-вать...

Поднялась и Настя:

— Я, Стасик, сама схожу.

— Нет, нет, нет,— заторопился он.— Вы не виделись столько
лет, посидите, поговорите, я быстро.

Настя нехотя отсчитала ему четыре рубля и, когда он не*
естественно весело выскользнул за дверь, тихо сказала:

— Напьется.

— Да ты что?

— Напьется, мама. Ты видела, как у него глаза сверкнули,
когда он уходил?

— Дак ты зачем ему деньги-то дала?

— А стыдно, при тебе попрошайничает... Думаю, уйди я на
рынок, так и у тебя вымогать начнет. Придумает чего-нибудь, не
признается, что на водку просит.— Настя закрыла лицо руками,
но сдержалась, не заревела.— Пускай уж свои пропивает...

Разговор у них не вязался. Не виделись около пяти лет, а
и спросить будто бы друг у друга не о чем. Обе слушают, не на
их ли площадке останавливается лифт, не к их ли дверям шур-
шат шаги.

Станислав вернулся после обеда.

— Пардон,— сказал он, выпученно посмотрев на жену и
тещу.— Пардон!

Его пошатывало. Он снял пальто и, будто аршин проглотил,
неестественно прямой, прошествовал в спальню.

— Пардон,— сказал он, завалившись в кровать, и мгновенно
захрапел.

Настя заревела.

- Да ничего, проспится,— попыталась утешить ее Мария.

— Ой, мама, сейчас ведь бродить начнет... Уж я его знаю.

Мария прижала дочь к себе, и рука непроизвольно, как в
детстве, гладила Настю по вздрагивающей спине, нащупывая че-
рез платье уже не кругляши ребрышек, а пуговицы и бретельки
бюстгальтера.

Станислав никому в ту ночь не дал сомкнуть глаз. Он ходил
как лунатик, требуя от жены денег и укоряя ее, что она не
умеет встречать гостей.
Утром Мария наладилась в обратный путь.

— Мама, ты извини меня,— ревела Настя. Мария куксилась
вместе с ней и корила себя, что приехала к дочери, нарушив в
ее доме хоть и неустойчивый, ненадежный, по все-таки порядок.
Она, она своим приездом навела зятя на мысль о выпивке.

— Настя, может, переедешь ко мне?..

— Мама, да он же больной, он же не виноват, как я
оставлю его.

Да, больного человека бросать негоже.

— Так ты его лечиться отправь.

— Мама, и днем и ночью ему об этом твержу. Сердится,
говорит, не алкоголик, мол, я... И правду, месяцами держится,
в рот не берет. Другие-то вон, знаешь...

Мария понимала ее, она сама несла бы взваленный судьбой
крест до последнего вздоха.

Ночью Мария спала в вагоне и видела сон, что дочери со-
брались у нее на Шумкове и, почему-то ссорясь, примеряли
наперебой отцовскую шинель с ржавыми пятнами крови. Мария
удивлялась, откуда взялась кровь, ведь ее раньше не было, и
недоумевала, отчего девки рвут шинель каждая на себя — они
же отказались тогда шить пальто, по-взрослому уверяя мать,
что надо сохранить об отце память. Глупенькие, шинель приш-
лось обменять на рожь — может, благодаря тому хлебу, что
был выменян на нее, и остались живы. Последняя подмога от-
ца с того света. Теперь-то не рвите шинель, она не ваша уже,
чужая. Так нет, оказывается, шинель на Пете, они с него сни-
мают. Мария рассердилась даже на них. «Или с родителей,—
спрашивает,— станете тянуть, когда у них и косточки сгнили?»
Но в ответ услышала: «Молчи, а то и тебя разденем».

Мария очнулась в холодном поту и уже не смогла снова
уснуть, хотя до Брантовки было ехать еще больше суток. Сон
испугал ее своей неясностью. Ничего ее дети с нее не тянут,
кроме сердца. Ей на них обижаться нельзя. Это не Витюха
Паранин, который у тещи с двадцативосьмирублевой пенсии при-
ходит канючить трешники.

— В долг, маманя, в долг,— похохатывал Витюха, не пряча
бесстыжих глаз. И ведь деньгами не получит, так мешок кар-
тошки урвет, на станцию увезет и проводникам загонит за пол-
литровку.

Мария его по-родственному срамила:

— Не боишься, что руки отсохнут стариков обворовывать?
Витюха смеялся:

— Во-о! Святая нашлась... В воскресенье поедем на станцию
к вятскому поезду, я тебе покажу...

А чего показывать, Мария и сама знает: кто ни лезет в
вагон, все с мешками да с рюкзаками. На выходные приезжали
к старикам погостить, а отбывают с гостинцами — картошка, мя-
со, грибы...

— Ну так и что такого? — спросила Мария.— От матери, не
от чужих людей.

— А я что, рыжий? — не сдавался Витюхе.— Пускай теща
меня снабжает, раз матери нету.

— Витя, приезжие-то эти в городе живут, там грядок им под
картошку не нарежешь, а у тебя под окошком какой простор —
сей, сади, обихаживай!..

— Я, теть Мань, тоже культурно хочу отдохнуть, посидеть
с друзьями, поговорить.

— Досидишься — собаку из-под стола будет нечем выманить.

— Не беспокойся, государство не оставит в обиде.

Нет, с Витюхой толковать — только нервы жечь. Его лучше
обходить за три версты, не попадаться ему на дороге. А уж
по собственной охоте затевать с ним встречу, конечно, бе-
зумие.

Мария знала, что дело добром не кончится, когда они с
Александром Васильевичем наказали со знакомыми, чтобы в
пятницу Витюха приехал за ними на машине. Автобус на
Раменье не ходит: или пешком тащись, или смири гор-
дыню...

С Александром Васильевичем стало совсем неважно, и Мария
поняла, что его надо показать деткам. О Ваське страдает он
больше всех, с Васьки надо и начинать. И кто его знает, начало
может обернуться ведь и концом.

Конечно, неплохо бы собрать всех сыновей и дочку Александ-
ра Васильевича на Раменье по телеграмме. Но это уж совсем
дурной признак. Не умирает же Александр Васильевич. Слава
богу, стоит на своих ногах. А они, детки его, вызванные по
крайней нужде, потом косились бы на Марию всю жизнь: вот,
скажут, перепугала всех до смерти, самой неохота со стариком
возиться, так их сняла с места. Да еще и оговорить могли б:
позарилась, мол, на богатство отца, поэтому и пошла замуж,
а стал немощен да обчищен до ниточки, так ищет, на кого бы
его спихнуть.

А разве на богатство Мария зарилась, когда сходилась с
Александром Васильевичем? Она и до сих пор не знает, сколько
у него денег на сберкнижке лежит! Ни разу его об этом, не
спрашивала. Не ею нажиты деньги, не ей и проживать их.
Пусть сыновьям да дочке разделит.

Она сошлась с Александром Васильевичем потому, что надо
было куда-то приткнуться. Конечно, Мария никак не думала, что
хворь так быстро привяжется к Александру Васильевичу. Он
всегда был бодрый, и стариком-то не назовешь... То дрова пи-
лит, то крышу перекрывает, то изгородь правит — каждый день
с топором да с пилой. Но правду сказать: два века не изжи-
вешь, две молодости не перейдешь. И на него немощь свалилась.
Но и предвидя такой оборот, Мария все равно не отказала бы
Александру Васильевичу, согласилась бы жить с ним вместе.
Разве он в чем-то провинился перед судьбой? Работал как
мог, никто ему плохого слова не бросит вдогонку. Почему же
помирать ему как собаке? Сегодня, значит, его черед наступил,
а завтра твой, и тебе тоже никто изголовья не поправит. Нет,
и хорошо, что людям не дано знать, что их ожидает. Хорошо,
что не дано наперед угадать, кого первым — тебя или его —
постигнет тяжелая участь.

Мария еще таила в себе надежду, что с Александром Ва-
сильевичем все обойдется: повидает он сына и воспрянет душой,
вернется домой омоложенным.

Они сговорились перед дорогой, что он даст ей из Мурманска
телеграмму, когда соберется в обратный путь, и она выйдет
к его поезду. У нее, не в пример ему, адреса дочек были. Но
что толку в таких адресах — Мария ехала в полную неизвест-
ность.
Витюха вернулся из кухни, где Мария ставила самовар, и
подмигнул Александру Васильевичу:

— Загордилась тетка... Чего-то ты ее, дядь Алексан, подрас-
пустил. Раньше она была не такой.

Александр Васильевич сидел, отвалившись спиной к стене, и
думал о том, что все же напрасно он уступил Марии, согласив-
шись поехать к сыну. У Васьки полно и своих забот, а он,
Александр Васильевич, заявится к нему наглядным укором:
исхудавший, ослабший. Соседи Ваську начнут осуждать: вот,
мол, какой он бессердечный, вот, мол, до какого состояния до-
вел родного отца.

А это не Васька его довел, а стариковская хворь. При чем
тут Васька-то? Дуб и тот от старости падает...

Витюха сел на стул, воинственно осмотрел заставленный
грязной посудой стол. Три граненых стакана, наполовину на-
полненных водкой, жались друг к другу, стесненные тарел-
ками.

— Вообще-то, конечно, не мужики жен распускают,— изрек
Витюха,— а время такое настало — равноправие... Так ведь, дядь
Алексан?

Александр Васильевич ничего ему не ответил, но Витюха
и не дожидался ответного слова: позаглядывал в пустые та-
релки и, недовольно скривив губы, вздохнул:

— Огурчика бы сюда... Или бы, на худой случай, груздей.—
Он вопрошающе посмотрел на Александра Васильевича и пред-
ложил: — Может, к соседям сбегать?

Александр Васильевич пропустил мимо ушей и этот вопрос.
Витюха же, похоже, спрашивал не для того, чтобы услышать
совет, а просто размышлял сам с собою вслух.

— Да нет, чего мы будем время терять,— заключил он и один
стакан переставил через завалы посуды поближе к Александру
Васильевичу, другой придвинул к себе, а третий, Мариин, при-
поднял и оглянулся на дверь в кухню.— Нос воротит от нас...
Ну пускай... Твоя хоть язык не распускает. А моя...— Он огор-
ченно махнул рукой.— Приду с работы домой, так она, как со-
бака, ко мне принюхивается: «Опять,— говорит,— от тебя пах-
нет». Ну, каково это терпеть, дядь Алексан? С наперсток и
выпью-то, для настроения, как говорится. А она уж вовсю шу-
мит: «Па-а-хнет!» Я ведь ей ничего не говорю, хотя от нее
чесноком каждый день тоже пахнет. Я терплю. А у нее ника-
кого терпенья... Какая это семья, если из-за запаха схватываться?
Вот к чему равноправие-то приводит...

Витюха так и не поставил Мариин стакан, потянулся им к
Александру Васильевичу:

— Ну так что, дядь Алексан, за счастливую дорожку!
Александр Васильевич отрицательно покачал головой:
— Пей, Витя, один. Я не буду.

Он в молодые-то годы не терпел этой заразы, а пить в ны-
нешнем состоянии, без закуски и вовсе не собирался.

У Витюхи отвисла нижняя губа:

— Как это не будешь? А для компании?

— Для компании я посижу.

— Ну-у, дядь Алекса-а-ан,— укоряюще протянул Витюха.—
Я для него все! Машину, как за министром, подал. А он рюмки
со мной поднять не хочет.

Упоминание о машине смутило Александра Васильевича:
действительно, нескладно получается, племянник приезжал за
ним как за министром.

— Не уважаешь, дядь Алексан,— сердито выговорил Витюха,
не ставя на стол стакана.— Не уважаешь... Я к тебе всей душой,
а ты ко мне, значит, задницей?

Александр Васильевич виновато откашлялся:

— Нельзя мне, Витя, перед дорогой пить. Ослабел я сов-
сем.

Витюха зло выплеснул водку на пол:

— Не уважаешь?

Водка темным пятном расплылась по полу.

У Александра Васильевича все похолодело внутри: «Да как
же так? Ведь за нее деньги плачены! Ведь она хоть и зараза,
но чуть не пять рублей стоит».

— Ты, Витя, добро впустую не переводи,— осудил племянни-
ка Александр Васильевич.
— А всю сейчас вылью! — заявил Витюха.— Жена на меня
косится, тетка косится, дядя рыло набок воротит... Что я,
алкоголик, один-то пить? Я ведь не для себя ее поставил на стол,
а для гостей. И не с бухты-барахты, а по серьезному случаю:
человек к сыну едет, которого не видел столько годов... Ты
сколько Василия не видал, дядь Алексан?

— Восемь лет...

— Ну вот видишь.— Витюха сглотнул слюну и печальным
голосом добавил: — А не поедешь сейчас — может, и вообще
его никогда не увидишь больше...

Теперь и Александр Васильевич сглотнул слюну: у него под-
ступил к горлу горький комок. Да, не соберись он сегодня к сы-
ну, неизвестно, довелось ли бы когда-нибудь с Васькой свидеть-
ся. Вполне возможно, что за Александром Васильевичем оста-
лись считанные денечки. Всех детей ему уже не увидеть. Хотя бы
с меныпим-то еще раз встретиться, а от тех, довоенных, по
правде сказать, он уже и отвык. И может, потому к ним и не
ездит, потому не достает адресов, что боится привыкнуть. Он же
по Марии судил: привычка — плохое дело, измотает тоской.
Мария, бедная, моталась по городам курицей-наседкой, а цы-
плята из-под крыла разбежались и уже не хотят материнской
опеки, уже свои выводки птенцов выпарили, сами скоро за ними
вдогонку ринутся.

Но с Васькой свидеться Александру Васильевичу было охота.
Правда, он боялся нарушить его покой, боялся внести своихМ
приездом сумятицу, но душа рвалась к сыну если и не пожить,
то хотя бы проститься.

— Ну так что, дядь Алексан? — поднял на этот раз свой ста-
кан Витюха.— Пить будем или на пол выплескивать?

Александр Васильевич дрожащей рукой взял стакан:

— Я перед дорогой, Витя, боюсь. Мало ли что может слу-
читься.

Витюха успокаивающе зарокотал:

— Не трусь, дядь Алексан. Перед дорогой только и выпить:
в поезде спать завалишься и до Москвы прохрапишь. Это ведь
как снотворное.— Он вытянул руку со стаканом и, прищурив-
шись, посмотрел через стекло, утолщенное водкой, на свет.— Ви-
дишь, как божья слеза... Ну давай... Все-таки к сыну едешь. Как
говорится, попутного тебе ветра... Чтоб у тебя все было ладно.—
Витюха отпил глоток, будто пробу снял, и подмигнул: — Смелее,
дядь Алексан. Хорошая водка, не скисшая... Ну, так за встречу
с сыном!

Да, через три дня Александр Васильевич с сыном увидится.

А может, и по другим деткам съездить, навести ревизию?
Только какой из Александра Васильевича ревизор? В чем он
своих деток приструнит? Да они уж и не послушаются его.
Только душу свою растревожишь...

Нет уж, он до Васьки съездит — и довольно с него.

Витюха чего-то молол и молол. Александр Васильевич совсем
не слышал его, и, пока держал стакан, собираясь с духом, Ви-
тюха уже выпил из своего и налил себе снова.

— Ну, дядь Алексан, поехали!

Александр Васильевич закрыл глаза и выпил. У него обожгло
пищевод, но заглушить огонь было нечем: на столе не было
даже черствой корочки. Отдышавшись, Александр Васильевич
снова откинулся спиной к стене и почувствовал, что в голове
закружилось. Нет, нельзя ему было пить, а перед дорогой осо-
бенно. Как же теперь с ним, хмельным, Мария сладит в дороге?
Александр Васильевич на минуту ощутил перед женой вину,
но внутри уже нарастала уверенность в собственных силах,
крепла решимость поехать к сыну немедленно, не теряя зря
времени.

— Скорее, Витя, скорее!

Витька подмигивал Александру Васильевичу и хохотал:

— Правильно, дядь Алексан! Давай еще по единой, единая
не сокрушит.

4

Мария глянула на самовар — и поддон не светился. Она сей-
час не могла бы точно сказать, потух самовар или она за-
была разжечь его, просидела на табуретке, сложив на коленях
руки.

В комнате уже говорили громко, даже слышен стал голос
Александра Васильевича, и Мария обеспокоилась, не свалил бы
Витюха ее маломощного муженька. Ну Александр Васильевич
должен и сам понимать: ему в дорогу, отлеживаться будет
некогда.

Мария так и не разожгла самовар, открыла дверь в ком-
нату.

Витюха сидел, полуобняв левой рукой Александра Василье-
вича, а в правой держал стакан.

— Дядь Алексан,— говорил он, вскручивая содержимое ста-
кана, будто опасаясь, что на граненых боках останутся сладкие
пенки, а без них водка утратит свой изначальный вкус.— Ты не
дрейфь... Я тебя не брошу... Чего надо — ты в ночь, за полночь
ко мне...

Александр Васильевич был уже розовенький, глаза у него сле-
зливо блестели.

— Понял! — рубил он рукой воздух.— Буду тебя держаться.

— Правильно! — подхваливал его Витюха.— Давай провозгла-
сим тост... Давай выпьем за международную солидарность.

— Давай,— охотно согласился Александр Васильевич.

Мария кошечкой подошла к столу:

— Василич, нам ведь в дорогу. Не пей.

Витюха с минуту, собираясь с мыслями, смотрел на нее:

— Теть Мань, до поезда два часа — все выветрится.

— Да, два часа,— нетрезво подтвердил Александр Василье-
вич, и Мария пожалела, что они привернули к племяннику, надо
было прямой дорогой править к вокзалу.

Ох, мужики, и чего в ней, заразе, находите-то? Уж одной
ногой почти что в могиле, а рукой-то все равно за бутылку но-
ровите схватиться. Правда, за Александром Васильевичем Мария
такой пагубы не замечала, и тут уж, видать, постарался, прине-
воливая его к стакану, Витюха.

— Теть Мань, не дрейфь! Все будет в порядке.

— Не дрейфь,— подтвердил и Александр Васильевич.

— Да мне же его не дотащить! — закричала Мария на пле-
мянника.— Ты думаешь ли, что делаешь?

Александр Васильевич сердито притопнул ногой:

— Не командуй! Командира найдем.
— Правильно, дядь Алексан,— захохотал Витюха,— им, ба-
бам, волю дай — не найти укорота.

Александр Васильевич отрицательно покрутил головой.

— Не согласный! — заявил он.

— А что такое, дядь Алексан? У меня Зинка — оторви да
брось. А у тебя что, спокойней?

Александр Васильевич насупился:

— И моя жена крапива,— он поднял на Марию выцветшие
глаза и вздохнул,— только на нее мороз пал...

Витюха снова захохотал. Мария не заметила, когда он опо-
рожнил стакан. Она как коршун следила за стаканом Алек-
сандра Васильевича — там плескался одонышек.

— Василич, пойдем, приляг на кровать,— уговаривала она
Александра Васильевича.— Отдохнешь немного до поезда.

Он вроде и согласился, но вмешался Витюха:

— Теть Мань, ты мне компанию не разрушай.

— Да! — опять взорлил Александр Васильевич и потянулся
к стакану.— Не разрушай!

Мария схватила его в охапку:

— Я вам сейчас компанию покажу! Я вам набражничаю! —
Она вытащила Александра Васильевича из-за стола, поставила
на ноги, нахлобучила шапку, набросила на плечи пальто.—
А ну одевайся!

Он послушно вдел одну руку в рукав, а другой шарил, шарил
по-за спиной и не мог угодить куда надо.

Витюха, опасливо поглядывая на Марию, вылил все, что
было в бутылке, себе в стакан и, отворачиваясь, боясь, что
тетка выбьет из рук посудину, торопливо выпил.

— Ну теперь можно,— сказал он и, подойдя к комоду, выта-
щил из-под блюдечка красненькую ассигнацию.

— Что, думаете, народ обеднел? — возгордился он, взмахивая
десятирублевой бумажкой, как веером.— Гуляем, дядь Алек-
сан!

Александр Васильевич, еще не поняв, в чем дело, притопнул
ногой.

- Да стой ты, стой, не кривляйся,— осадила его Мария»
застегивая на нем пуговицы.
Она не знала, что теперь делать. Наверно, лучше было б
разжечь самовар — часа полтора и протянули б за чаем, & то
заявишься сейчас на вокзал — у Витюхи десятка в кармане,
собутыльников полный вал ожидания: магазин закрыт, так к
продавцу и на дом слетают.

— Василич, а чаю попьешь? — спросила она уже собранного
в дорогу Александра Васильевича.

— Чай не водка, много не выпьешь.— Витюха не без намека
похрустел своей красненькой и запел: — Бо-о-гат я, ка-а-зны не
счи-и-таю, и-и все не-е ску-у-деет до-обро...

Александр Васильевич запритопывал уже обеими ногами.

— Василич, ну успокойся, Василич,— уговаривала его Ма-
рия.— Давай разденемся, чаю попьем.

Витюха погрозил ей пальцем:

— Хитришь, теть Мань... Не выйдет.— Он опять похрустел
десятирублевой бумажкой.

Мария понимала: и так плохо, и этак нехорошо. Пока она
раздувает самовар, племянник все равно удует в магазин. Да
если еще задержится там, потом незнамо как и дом закрыть, ку-
да ключ девать. Уж пожалуй, и в самом деле лучше правиться
на вокзал. Одного-то Александра Васильевича она убережет, а
эта чесотка пускай до поросячьего визга пьет. У него своя жена
есть — ее голове и болеть.

Мария подхватила оба чемодана — и свой, и Александра Ва-
сильевича, но Александр Васильевич без ее поддержки шара-
шился, ступал неуверенно, и надо было брать его под руку.
Она оглянулась на племянника.

Он допивал одонок из чужого стакана.

— Господи, яду бы тебе налить, и то бы, наверно, выпил.

— Не поперхнулся бы,— обтер рот рукавом Витюха. Он был
еще без пальто и без шапки и, по всему похоже, намеревался
прямо так и идти на вокзал.

— Оденься, не лето ведь...

Витюха не обратил на ее слова никакого внимания.

— Ну-у,— сказал он, углубившись в свои мысли.— Перед до-
рожкой... надо вдоль половиц посидеть.

Пьян-пьян, а кое-чего соображает.
Мария усадила Александра Васильевича на порог, сама при-
мостилась рядом. Витюха хряснулся прямо на пол, вытянув
ноги к дверям.

— Ну-у, дядь Алексан, теть Мария, не забывайте, пишите,—
завел он незнакомую песню и вдруг встрепенулся.— Поеду с
вами!

Он, не пошатнувшись, поднялся, стал искать одежу.

— Да куда поедешь? Куда? — Марию сдуло с порога как
ветром.— Глаза налил, не знаешь, чего и мелешь.

— Знаю, теть Мань, знаю,— Витюха вздернул вверх указа-
тельный палец.— Пускай Зинка меня поищет.

— Да чего Зинке тебя искать? Она у матери и ни сном ни
духом о тебе ничего не ведает.

Витюху было уже не переубедить.

— Пу-у-скай поищет.— Он заранее торжествовал, предвкушая,
как жена, потеряв его, объявит розыск.

Марию решимость племянника не на шутку встревожила.
Не хватало, чтобы это пугало поехало с ними. И куда, спра-
шивается, в Кандалакшу или в Мурманск?

— Ты ничевуху-то не пори, у тебя и денег на билет не
хватит, да у Васи гостей столь прибудет, что и без тебя посте-
литься незнамо где. У него ведь квартира, а не дворец.

Мария столько доводов высыпала сразу, что Витюха не знал,
какой и оспаривать.

— Я и под столом посплю,— наконец сказал он.

— Это ты дома спи под столом, а там смешить народ не-
чего.

— К другу приеду, не к кому-нибудь! — возвысил голос
Витюха.

— Дурья твоя башка! Проспись! До Мурманска ехать-то,
знаешь, сколько. А тебе завтра на работу идти.

— За меня на работе держатся. Запишут в счет отпуска,
не уволят.

— Да откуда они узнают, что ты не помер, не задавило
тебя где-нибудь, что ты в загуле.

— Отправлю с дороги заявление на отпуск.

— А не подпишут если?
— Ну-у... Если они таких, как я, уважать не будут, то с
кем останутся. Тут и без того работать некому.

Нет, такого не переспоришь, и Мария снова вернулась к би-
летам:

— Денег-то на проезд у тебя не хватит, да и билетов на
Мурманск сейчас не купишь — покупают заранее.

— А я с вами и на одной полке посплю.

— Оштрафуют, а у тебя и штраф нечем платить.

Витюха стоял на своем:

— Уговорю контролера, я могу уговаривать.

— Одного-то, может, и уговоришь, а другого? Ведь в Москве
пересадку делать. Тебя в Москве пьяного-то и в вагон не пустят,
там, смотри, строго. Не в Брантовке у себя.

Витюха ошалело соображал.

— Ну, и лешой с ними! Поеду в Москву,— наконец, пере-
менил он решение.— У меня в Москве брат... Колька... Пол-
ковник...

У Марии наполовину отлегло на душе. Все-таки до Москвы
не до Мурманска, не увидит, что от Кандалакши Александр
Васильевич поехал один, без Марии. Но у Витюхи характер-то,
конечно, переменчивый — несамостоятельный человек: пока до
Москвы доберется, может сто раз передумать.

Витюха достал из шифоньера новую рубаху, отглаженные
штаны:

— Айв самом деле, давно братана не видел.— Он обернул-
ся к притулившемуся к дверному косяку Александру Василье-
вичу.— Дядь Алексан, а Колька-то у нас по-о-лковннк. Знай на-
ших!

— Ну так ведь не пьет,— подколола его Мария.

— Кто? Колька-то? — Витюха захохотал.— До такого чину
дослужиться — да и не пить! Ну даешь, теть Мань, ну ты
да-а-ешь... Как с луны свалилась.

Мария не стала с ним спорить: чего с пустовесом связы-
ваться? А Витюха вдруг передумал переодеваться:

— Он же полковник. У него же от денег карманы лопают-
ся. Пускай мне все новое покупает,— обрадовался Витюха не-
жданной мысли.— А что? Брату можно купить. Брат тут за
баранкой сутками патриотические рекорды ставит, а отдача? Сто
двадцать рублей... Пускай раскошелится... С обороны, так
сказать, на сельское хозяйство перекачает... Ради мирных
целей.

И он остался в мятой — без двух средних пуговиц — рубахе,
в забранных в сапоги штанах.

— У меня где-то и плащ старый был.— Витюха заглянул за
диван, отодвинул его.— Пускай и плащ поменяет... А что? Это
идея... Хороший плащ привезу, а то и пальто... С бобровым во-
ротником. Зинка скажет: «Что за буржуй идет?»

Он не нашел плаща за диваном.

— Наверно, в сенях... Эй, дядь Алексан, подвинься.— Витюха
направился к выходу. Александр Васильевич, раскрыв рот, мир-
но посапывал.

— Теть Мань,— остановился около него Витюха.— Надо бы
и его переодеть. К сыну же едет.

— Иди, переодевало! — обиделась на него Мария.— Мы но
побирушки, сами кого хочешь оденем.

— Ой, тетка,— покрутил Витюха у виска пальцем.— Хитра
в тебе нет. Выгоды своей не понимаешь.

Он оскорбленно перешагнул порог и включил в сенях свет.
Плащ висел на гвоздике у дверей.

— Ну что, потопали? — Витюха отобрал у Марии чемоданы.—
Буди своего суженого. Пошли.

Александр Васильевич, растолканный женой, открыл глаза и
увидел, что оба чемодана у племянника.

— Мой не трогай,— сказал он строго и, поднимаясь, оперся
руками о косяк.— Донесу без тебя.

— Да не гордись, дядь Алексан, не гордись...

— Я сам.— Александр Васильевич потянулся рукой к чемо-
дану и чуть не упал.— Кому сказал, сам!

Мария махнула Витюхе: да попустись, мол. Она сграбаста-
ла Александра Васильевича в обхват, набросив его левую руку
себе на шею, и повела его — с матерчатым чемоданчиком —
из избы.
На вокзале Витюха первым делом побежал к кассе — билеты
на Москву были в плацкартный вагон.

— И слава богу, что не в купейный,— захохотал Витюха.—
Еще и на лимонад останется.

Он взял у кассирши билет, подхватил чемоданы, и они ско-
пом ввалились в зал ожидания.

— Здравствуйте все.— от порога кивнула головой Мария, но
па приветствие никто не ответил: знакомых баб и мужиков не
было. Ну и хорошо, меньше расспросов да охов, решила она.

Витюха занял диван, усадил Александра Васильевича, под-
мигнул ему:

— Я сейчас,— и стремительно выскользнул из зала ожи-
дания.

«Бегай, бегай,— усмехнулась Мария,— не много выбегаешь».
Она видела, что от десятки у него оставался один рубль.

Но Мария не ведала того, что на вокзале главное богатство
не деньги, а пустой стакан. На деньги, если магазин закрыт,
ничего не купишь, а со стаканом можно и поразжиться. Витюха
предусмотрительно припрятал его в карман, и теперь, как толь-
ко выцеливал глазом, что где-нибудь мужики начинали табу-
ниться, он туда.

— Тару имеем,— позванивал он ноготком по граненому
стеклу.

За тару наливали и ему что останется.

Мария, когда увидела это, опешила: да ей же двух мужиков
на себе придется тащить и два чемодана.

«А черт с ним, оставлю этого алкоголика на вокзале, пускай
билет пропадает»,— решила она.

Но Витюха вернулся к скамейке как будто бы протрезвев-
ший:

— Зинка здесь ходит! В случае чего говорите, что вас про-
вожаю...

Он побитой собакой сел на скамейку, втянул голову в
плечи.

— Ага, голубчик, попался,— засмеялась Мария и увидела
Зинку. Она входила в зал ожидания, выискивая глазами, на-
верно, их.
— Кого потеряла? — крикнула ей Мария.

Зинка обрадованно повернула к ним. Была она в плаще,
который хрустел на ней, как Витюхин червонец.

— А вас и потеряла,— сказала Зинка.— Говорят, собрались
народ посмотреть и себя показать...

— Кто это говорит?

— Люди.

Зинка скользнула по Витюхе равнодушным взглядом, как
по пустому месту, и остановилась напротив подремывавшего
Александра Васильевича.

— Куда это, тетя Маня, наладились?

Мария хитровато прищурилась:

— А люди разве тебе не сказали?

Зинка сделала вид, что не поняла намека, но стушевалась:
повздымала сначала чемодан Марии, потом Александра Ва-
сильевича.

— Наряду-то вроде немного берете — знать, ненадолго?

Витюха соскочил со скамейки:

— К сыну едут. Или сын не купит... Оденет как царя и
царицу.

Зинка пропустила его слова мимо ушей, лишь презритель-
ная усмешка блуждающе пробежала по ее лицу и затерялась
в насупившихся бровях.

— Давно я Васю не видела,— с нескрываемой горечью вздох-
нула Зинка, и Мария насторожилась: о-го-го, милая, при живом
муже жалеешь, что сделала опрометчивый шаг.— Передавайте и
от меня привет — все-таки вместе росли...

— От новых родственников, мол,— засмеялся Витюха. Зинка
опять как будто ничего не услышала, посмотрела в зал ожида-
ния поверх его головы.

— В упор не видит,— наклонившись к Марии, шепнул Ви-
тюха с таким расчетом, чтобы Зинка услышала.— Пры-ы-ынЦи-
пиальная...

— Во сколько поезд у вас? — спросила Зинка, делая вид,
что так-таки ничего и не слышала.

Витюха взглянул на часы, висевшие над дверями:

— Да скоро, наверно, объявят прибытие.— Он засуетился.—
Ох, черт, я не сообразил сразу-то, надо бы для отвальной ку-
пить... Зин, у тебя нет рублей двух?

Зинка не удостоила мужа ответом. Витюха, посвистывая, за-
семенил на улицу.

— Ой, Зина,— осудила племянницу Мария,— не мне указы-
вать, но пошто уж так-то?

— Нет, я его в пьяную харю целовать буду!

— Ну не целовать, а уж и так тоже нехорошо.

— Куда уж хуже,— вздохнула Зинка.— А пока не протрез-
веет. я его и знать не хочу, словом не перемолвлюсь.

Витюха прибежал с оттопыренными карманами.

— Дядь Алексан, освежи в горле,— затормошил он Александ-
ра Васильевича.

Мария думала, племянник притащил лимонаду, а оказалось-
то — пива. Она уж поняла это, когда Александр Васильевич осу-
шил стакан и сплеснул пену на цементный пол.

— Витя, зачем ты мне старика портишь? — по-хорошему по-
пыталась уговорить Мария племянника.— У него же не твои
годы и не твое здоровье — завтра же навыротку его будет ло-
мать.

— Теть Мань, да он же совсем немного... Как снотворное.
Крепче уснет.

— Ерша-то зачем делать? Ну-ко вино с пивом мешаешь —
хуже и не придумаешь...

Зинка закусила губы, молчала. Витюха, ерзая, посмотрел
на нее, пожал плечами:

— Понимаешь, Зина, в честь проводов налил ему всего пол-
стакана... Это же медицинская норма для профилактики от
болезней. А то в общем вагоне поедет, там всякой заразой ды-
шать.

Александр Васильевич прислушался к тому, о чем говорил
Витюха.

— Разумно,— изрек он и протянул, не отдавая, стакан Ви-
тюхе.

— Ну вот видите, теть Мань, и ты, Зина, человек сам про-
сит. А он старше меня... Не могу отказывать...

Мария хотела разжать пальцы Александра Васильевича и
отобрать стакан, но Александр Васильевич, пугая ее, заскреже-
тал зубами.

— А ну вас! — отвернулась она. Витька опрокинул бу-
тылку над стаканом, и пена, взнявшись шапкой, полилась на
пол.

— Ну вот, видите, плеснул, как голубю. Остальное — воз-
дух,— оправдался Витюха и, дождавшись, когда Александр Ва-
сильевич «освободит посуду», себе стал наливать'мелкими пор-
циями, выжидая, чтобы пена истаивала.

Репродуктор на стене захрипел, и неразборчивый голос
объявил, что поезд Киров — Москва, следующий через Горький,
прибывает на первый путь.

Витюха залпом осушил стакан, встряхнул его и забил в
карман.

Он подхватил чемоданы, но Александр Васильевич поймал его
за руку:

— Не трогай... Я сам.— Но уж какое «сам», когда и под-
няться не может. Огрузшего, Витюха с Зинкой подперли его пле-
чами с обеих сторон и повели на перрон. Александр Васильевич
упирался:

— Я сам...

— Ну как маленькое дитя! — поддала ему в горб Мария.—
Сам, сам... Иди, пока ведут.

Поезда еще не было видно. Витюха оставил Александра Ва-
сильевича на Зинку, а сам подбежал к обрезу перрона, заглянул
вниз, на железнодорожные шпалы, и закричал:

— Сюда, сюда давайте! Здесь дверь будет.

— Подписали там для тебя,— вполголоса, чтоб Мария услы-
шала, а Витюха нет, пробурчала Зинка.— И номер вагона про-
ставили...

— По окуркам определяю,— похвастался перед ними Витю-
ха.— Где густо навалено, тут и вход в вагон.

Он вернулся за Александром Васильевичем, за чемоданами,
подталкивал в спину осевшего на Зинкин бок дядюшку, хватал-
ся за чемоданы:

— Быстрее! Быстрее!

— Я сам!
Поезд уже выходил из-за поворота. Людей на перроне ока-
залось как в порядочном городе, и все волновались:

— Где пятнадцатый вагон? Где пятнадцатый?

— Залезай в любой! — весело кричал Витюха.

Зинка, услышав о вагоне, засуетилась:

— А у вас-то какой?.. У кого билеты?

— У нас плацкартный! — кричал Витюха.

— А номер-то какой? Номер?

— В какой залезем.

Поезд лязгнул сцепками, и ведь в самом деле дверь оказа-
лась там, где Витюха и предсказал.

Витюха первым заскочил на подножку, подал обе руки Алек-
сандру Васильевичу:

— Давай, дядя!

Зинка совала у него меж ног чемодан, а на Александра Ва-
сильевича сзади уже напирала толпа.

Проводница жалким голоском взывала к порядку:

— Билеты, граждане, приготовьте билеты...

— В вагоне покажем,— оскалил зубы Витюха и, крикнув:
«Теть Мань, не отставай!» — потащил Александра Васильевича
в узкий дверной проем.

Марию толкали сзади и спереди и, как она ни сопротивля-
лась, выдавили из очереди. Она втиснулась в гомонящий поток
только благодаря помощи Зинки.

Витюха, взняв руки вверх, пер ей навстречу:

— Давай, давай, теть Мань! Пошевеливайся!

А у Марии уже и души нет, прижалась к зарешеченному
окну тамбурных дверей и ни туда ни сюда.

Витюха вскочил к ней на быстро обезлюдевшую площадку.

Поезд дернулся.

Мария через плечо проводницы увидела, что Зинка идет ря-
дом с вагоном.

Поезд ускорил ход, Зинка, держась за поручень, побежала
бегом.

Витюха сверху смотрел на нее и скалил зубы:

— Давай, давай! Догоняй! Первый разряд по бегу присвоят.
Зинка молчала, пока не оторвалась от поручня, а потом
Мария услышала ее растерянный крик:

— Ты-то куда, паразит? Прыгай! А то поздно будет!

Витюха, хохоча, махал ей рукой.

— Прыгай!

Витюха торжествующе обернулся к Марии:

— Заговорила! Немая заговорила!

Он через проводницу, вытянув шею, улыбался жене.

— Витька, ты сдурел! — кричала задыхающимся голосом
Зинка.

— Встречай меня в бобровом воротнике! — Витюха, дура-
чась, посылал ей один за другим воздушные поцелуи.

Он прямо-таки на глазах преобразился, стал беспечен и
весел.

— «Прыгай, прыгай!..» — передразнивал	жену.— Неохота

одной-то оставаться... Затряслись поджилки...

Ему явно льстило беспокойство жены. Он, довольный, выта-
щил из одного кармана стакан, а из другого новую бутылку
пива и провозгласил:

— Ну за счастливую дорожку.

— Только моему не подноси,— испугалась Мария.

Витюха сделал «под козырек»:

— Слушаюсь,— и сорвал пробку зубами. Мария не стала до-
жидаться, когда он выпьет, отправилась к старику.

Александр Васильевич сидел на чьей-то разостланной посте-
ли и упорствовал:

— А пусть старуха уводит... Один не пойду.

Мария никогда не знала его таким куражливым.

— А что? — выкрикивал Александр Васильевич.— Оставила
меня... А я таких сотню найду!

Он сидел в пальто, и со всех полок свешивались к нему го-
ловы, насмешливые голоса подбадривали:

— Правильно, дед! Тряхни стариной!

- Да за меня любая пойдет! — притопывал он сердито но-
гой.— Мне только стоит глазом моргнуть, любая...

Мария снова сграбастала его в охапку и под хохот потащи-
ла по вагону, отыскивая свободное место. Ее чемоданчик стоял
у боковой незанятой полки: видимо, Витюха сюда посадил Алек-
сандра Васильевича, но тому не усиделось, поперся смешить
народ.

— Меня все уважают! — кричал он задышливо, тычась Марии
носом под мышку.— В контору приду, в магазин, на ферму —
все: «Алексан Васильевич, Алексан Васильевич!»

— Ну правильно,— поддакивала ему Мария, чтобы он за-
молчал.— Хорошо работал...

— Да! — вырывался Александр Васильевич.— Мне пенсию
двадцать восемь рублей... сразу сделали... А тебе только нынче!

— Ну ладно, ладно,— успокаивала его Мария. Она не зна-
ла еще к нему подходов и теперь вслепую нащупывала их.—
Сейчас разденемся, на полочку ляжем...

— Не хочу ложиться!

Она закрыла ему рот ладонью.

— Ну ладно, ладно... Давай я тебе постелю.

Александр Васильевич засмеялся, притянул Марию к себе.

Меня спать силком кладут —
Не моя подушечка,—
неожиданно затянул он надтреснутым, осипшим голосом незна*
комую ей частушку.

Я что мочи развернулся:
«Где моя старушечка?»

— Да ладно, ладно тебе,— не знала, как угомонить его,
Мария.

Пришла проводница отбирать билеты. Оказалось, что сели
они не в тот вагон, что им надо ехать в общем.

— Нет, извини-подвинься,— выплыл из прохода Витюха, про-
тягивая проводнице свой билет.— Плацкартный, а номера не
стоят... В любой садись. Мне захотелось в этот.

Проводница отгородилась от него спиной:

— Я не с вами разговариваю, гражданин... я с товарищами.
У них пятнадцатый общий вагон.

— Дак я же ихний племянник!.. Теть Мань, дядь Алексан,
ну подтвердите ей.
Начались препирательства. Витюха подмигивал то Марии, то
проводнице, то Александру Васильевичу... Витюха взывал к
народу обратить внимание на старость его родственников... Ви-
тюха бил себя в грудь, уверял, что на железнодорожном тран-
спорте работают черствые и бессердечные люди, а вот на авто-
мобильном одни бессребреники, такие, как он, Витюха.

Марии стыдно было слушать его перебранку с проводницей.
Она стала застегивать пуговицы на пальто у Александра Ва-
сильевича :

— Мы перейдем, перейдем... В которую сторону идти?

— Тетка! — обиделся на нее Витюха.— Это же через весь
состав, к утру доберешься только.

Мария уже не слушала его, взвалила на плечо руку Алек-
сандра Васильевича:

— Чемоданы помоги донести, чемоданы...

— Я сам!..

Витюха кинулся искать чемоданы — Мариин, как поставлен,
так и стоит, а дядиного матерчатого нету.

— Да где же он?

Витюха проскользнул по всему проходу, сбегал к тамбур-
ным дверям, позаглядывал на полки — может, валялся под но-
гами, так кто-нибудь закинул наверх?.. Нету.

— Да как это нет? — очувствовался Александр Васильевич.—
Я сам нес.

— Сиди ты! — прикрикнула на него Мария.— Сам он нес...
Тебя-то, скажи, несли.

Она тоже прошла по вагону, заглядывая под столики, под
ноги пассажиров,— матерчатого чемодана не было.

Конечно, пропажа невелика: три отглаженные сорочки да
пара кальсон и нательных рубах.

— Что хоть у вас в чемодане-то было? — посочувствовала
проводница.

— А, ерунда! — отмахнулась Мария.— Стариковские тряп-
ки.

— Ну поищите еще,— посоветовала проводница.— И вообще
дождитесь утра, утром в Москве все из вагона выйдут — найдем,
если тут...
Она сразу отвела для Марии и Александра сиденья, спроси-
ла, будут ли брать постель.

— Перетерпим,— ответил за Марию Витюха и долго еще шны-
рял по вагону, пока, наконец, не пришел к выводу, что чемодан
пропал.

Через две остановки Александр Васильевич засобирался схо-
дить:

— Домой пойду. Недалеко отъехали.

- Да ты что? — набросилась на него Мария.— От Шайгина
он пешком побредет... На лошадях и то полдня ехать.

Александр Васильевич выглянул в окно, видно, убедился,
что и на самом деле уже Шайгино, и порываться к выходу
больше не стал, уселся плотнее.

Мария вместе с Витюхой попытались припомнить, как сади-
лись в вагон, кто какой чемодан нес. Витюха горячился, дока-
зывая, что матерчатый оставался на перроне, что Зинка сунула
ему в ноги Мариин, а тот, матерчатый, не подавала, наверно, по-
надеялась — раз-зя-ва! — на кого-то из них.

— Ну пойдет домой, так увидит, чемодан для нее примет-
ный,— сказала Мария.

Александр Васильевич сидел, мигал, слушал их молча.

— Ничего, дядь Алексан,— похлопал его по плечу Витюха.—
К Кольке в Москве зайдем, он снабдит... У него гардероб бо-
гатый.

Мария усмехнулась: помнила она, как однажды тоже соби-
ралась зайти к его Кольке.

Она ездила тогда во второй раз с Вериными ребятами в
Крым и, зная, что поедет — с пересадкой — через Москву, взяла
у Витюхи адрес Николая.

Как-никак, а родня. Да еще и какая. Анна Паранина — их
мать — родная сестра Марии. Она умирала тяжело, от водянки,
у нее на руках. И чтобы Витюха не видел, как умирает мать,
Мария увела его к себе, усадив с ним нянчиться своих девок.
Мария смотрела на него уже как на сироту: отец, придя с войны,
умер от ран, и мать была, по всему видно, тоже не жилица на
белом свете, дохаживала последние дни. По Параниным война
проехалась крепко: одного Паранина хоть помирать домой при-
везли, а другого — старшего сына Анны — неизвестно где и
зарыли. Из троих воевавших уцелел один Николай, Мариин
крестник, но и того зацепило осколком в ногу.

Николая вызвали к умирающей матери телеграммой. Он
приехал, уже не застав ее в живых, весь в орденах и почему-
то с наганом в кобуре, подвешенной на офицерский ремень.
Марии этот наган на всю жизнь и запал в память, потому что
в первый же вечер Николай напился, убежал в клуб на гу-
лянье, и чего-то там, в клубе, не по нему сказали. Он открыл
пальбу, разогнал и парней и девок, держа под дулом Ваньку
Илюхина, гармониста, и заставляя его играть краковяк. Ванька
потел и пыжился, кроме «ветлугая» и «трепака», играть ничего
не умел, но старался угодить Николаю, подыскивал негнущи-
мися от волнения пальцами хоть какую-нибудь похожую на кра-
ковяк мелодию.

— Не то! Симулируешь! — кричал на него Николай.— Мне
вся Европа играла, а ты — свой, русский! —не хочешь? Убыо
гада как симулянта!

Мария жила рядом с клубом, и, когда за ней заскочили за-
пыхавшиеся девки — «Николай Ваньку Илюхина убивает!» —
она, не помня себя, рванула в клуб.

Гармонист сидел белый, будто вымазанный в сметане, и
выпученными от страха глазами смотрел на дуло нагана.

— Играй, гад! — подгонял его Николай.

Ванька жал на пуговицы гармони, разводил мехи — гармонь
ревела белугой.

— Коля, Коля! — перекричала рев гармони Мария.

Николай обернулся к ней.

— И ты не подходи! — переметнул он дуло нагана в ее сто-
рону.

— Стреляй родную тетку! Крестную свою стреляй! — не чув-
ствуя никакого страха, закричала Мария.— Мужика на войне
убили, а ты меня здесь стреляй! Сирот у нас мало...

Николай безвольно опустил руку с наганом. Мария броси-
лась к нему и отобрала наган, да Николай и не сопротивлялся,
сам его отдал.

Мария пошла из клуба, Николай, обмякнув, виновато по-
плелся за ней.

Она спрятала наган за наблюдник, заставила его тарелками
и не отдавала, пока у Николая не кончился отпуск.

На следующий год Николай снова приехал и уже остановился
не дома, а у нее, у тетки. Дома у Параниных был полный ра-
зор: Витюху с Толькой сдали в детдом, за хозяйку осталась их
сестра Поля. Корову она не держала, куриц и поросят у нее не
было, поэтому привечать гостя разносолами Поля не могла.

— Ты у меня вторая мама,— говорил Николай Марии. Даже
несколько раз денежные переводы ей потом присылал.

«Братовьям помогай»,— отвечала ему Мария.

«А и сестрам надо, они невесты, им наряжаться охота»,—
писал Николай, называя сестрами дочерей Марии.

Он приезжал в гости раза четыре — наган ему уже не дава-
ли,— и Мария шутила:

— Безоружный-то видишь, как хорошо. Девки-то косяком за
тобой, а не от тебя бегают...

Николай посмеивался:

— Ну, положим, они и раньше от меня не бегали.

— Так ты же наган упрешь в спину — не побежишь от тебя,
ноги подкосятся.

Он задумчиво мотал головой:

— Ну, с этим наганом ты меня не знаю как и выручила
тогда... Вышку бы схлопотал, наверно.— И какой раз добав-
лял: — Ты у меня вторая мама.

А вскоре женился и о «второй маме» думать забыл. Да чего
уж там о второй, если и о первой-то забывают...

Но все же, когда Мария ехала в Крым и когда у нее в
кармане лежал не только адрес Николая, но были записаны
и номера его телефонов — два номера служебных и один квартир-
ный,— она волновалась, как перед свиданием с сыном: «Узнает
ли? Все ли помнит?»

Она уже и внукам наобещала, что поведет их к дяде Коле
домой, и, приехав в Москву, усадила Сашку с Нинушкой на
чемоданы, а сама стала упрашивать прохожих, чтобы ей показа-
ли, как по этим самым телефонам Николаю звонить.

Какой-то старичок набрал ей номер и, когда в трубке отве-
тили, сказал строго:

— Минуточку! С вами поговорят.

У Марии перехватило в горле.

— Коля? — спросила она у пугающей ее тишины.

— Я,— ответил ей густой незнакомый голос.

— Коля, это ты? — задыхаясь, не веря, переспросила она, и,
когда трубка незнакомым рокотом подтвердила это, Мария, вся
изливаясь радостью, закричала: —Коля, это я, Маня шумков-
ская...

Он, кажется, ничего не понял, молчал.

— Коля, это я, ваша вторая мама,— сбиваясь на «вы»,
пояснила она.

— A-а, крестная...

Голос у нее осип от волнения: и это помнит, не забыл ни-
чего...

— Ты откуда звонишь? — спросил Николай.

— Да с вокзала. В Крым с внучатами еду.

— А-а,— протянул Николай чужим голосом.— А я, пони-
маешь ли, сегодня к зятю на торжество иду — кандидатскую за-
щитил вчера...

Она не поняла, о какой кандидатской Николай говорит и
кто защитил ее, кандидатскую,— не поняла, но сникла. Неуже-
ли у него не появилось желания и на минуту увидеть ее? Да она
бы, услышь, что Коля не на Шумкове, не на Раменье, а даже в
Брантовке, и то бы помчалась к нему.

— Ну, будешь снова в Москве, не забывай,— сказал Николай
и попрощался словно с чужой.

Мария долго держала у уха попискивающую трубку, пока
не сообразила, что ни о чем-то спросить Николая, ни чего-то
рассказать ему о себе уже невозможно — он ее не услышит.

Она вышла из телефонной будки как оглушенная.

Сашка дернул ее за рукав:

— Ну чего, бабуля, поедем к нему? На такси или на трам-
вае?
Она кивнула:

— Да, да... на трамвае.

— А я думал, что на такси-и...

Она услышала недовольный голос внука, опомнилась и пере-
спросила :

— Куда на такси?

— Да сама же говорила, что к дяде Коле.

— Дядя Коля в отъезде. Нету его.

Больше Николаю звонить ей уже и не доводилось. И она и
сейчас не держала в мыслях, что привернет к нему. Витюху-
то, родного брата, хотя бы принял, а они переждут пустое время
и на вокзале.

Александр Васильевич укладываться на полке не торопился,
пальто не снимал, сидел истуканом.

— Да не жалей ты свои кальсоны,— сказала Мария.— В
Москве зайдем в магазин за новыми, не обнищаем...

Он ничего не ответил ей, отмолчался.

Витюха уже клевал носом, облокотившись на собственные ко-
лени. В вагоне было тихо, воняло распаренной обувью, потом.
Марию тоже укачивало, клонило в сон, но она боялась прока-
раулить Александра Васильевича. От малейшего шороха вздра-
гивала, открывала глаза. Александр Васильевич сидел рядом,
устремив вдоль прохода опечаленный взгляд.

Так они и промаялись — все трое на одной полке — до самой
Москвы. Витюха и то не ушел спать, просидел с ними, хотя
забронировал за собой место, бросив на него свой срамотной
плащ.

Он дремал-дремал, но видно, тоже о чем-то думал, потому
что, как только они оказались на Ярославском вокзале, он, будто
век тут жил, потащил их с Александром Васильевичем через
толкучую людскую неразбериху в какой-то закуток, который
оказался почтой.

— Телеграмму Зинке дадим,— объявил он и, взяв с барьера
зеленый половинчатый листочек, примостился к столу писать.

Телеграмму составил Витюха быстро, отдал через барьерчик
служащей и повернулся к Марии:
— Теть Мань, рассчитайся! Я голенький! — И, подтверждая,
что не соврал, похлопал себя по карманам.

Мария причмокнула: уж скорее бы сдать его на содержание
брату, а то неизвестно чего отчубучит.

— Ты не думай,— оправдался Витюха,— тут расходы не на
меня, а на вас.— И прочитал для них телеграмму: — «Зинуля,
оставили перроне чемодан. Найди. Виталий*.

Александр Васильевич согласно кивнул головой и неожидан-
но объявил:

— Поеду домой.

Ни Мария, ни Витька ничего не могли поделать — Александр
Васильевич заупрямился как бык и, будто никого с ним нету,
будто не семьей в поездку отправился, а один, не оглянувшись,
встал в очередь за билетами.

5

В чемодане у Александра Васильевича были деньги — две ты-
сячи сто двадцать рублей. Восемьсот рублей он выручил за ко-
рову, шестьсот семьдесят — за телушку и суягную овцу Бяшку.
Он продал их чохом, потому что не стало сил заготовлять и
«доставать* для них корм. Мария пришла жить к Александру
Васильевичу, когда он уже был «безлошадным*, когда и корова
с телушкой и суягная овца давно «лежали* на сберегательной
книжке, означившись там убористой строчкой— одна тысяча
четыреста семьдесят рублей. Остальные деньги он накопил, от-
кладывая с пенсии и получая переводы от сына.

Мария не имела к этим деньгам никакого касательства, и
Александр Васильевич ничего не говорил ей о них, потому что
у него давно было задумано оставить их после себя тому сыну,
с которым ему выпадет доживать. А уж дом и все другое
имущество, прикидывал он, пускай делятся по паям. Он не
обходил в своих планах Марию, но хотел поступить по спра-
ведливости, так, как он эту справедливость для себя пред-
ставлял: все, что нажито до Марии, принадлежит не ей, а все,
что вместе с нею, ее, и на Мариино имя у него лежала на
почте другая сберкнижка, на которую он откладывал деньги за
проданные с огорода картошку и сено. Нет, Мария не должна
держать на него обиды. Он не залежался у нее на руках, не при-
чинил особых хлопот — слава богу, пока на своих ногах, копо-
шится, ходит, работает по дому.

И все же, хоть он и поступал справедливо, отточенная года-
ми мужская мудрость не позволяла ему раньше времени делить-
ся с женщиной тем, в чем он твердо определился, еще и по той
простой причине, чтобы не вносить в ее душу разлад и смуту,
чтобы она жила спокойно, не терзая себя сомнениями и не-
оправданным беспокойством.

Все-таки к Марии он еще по-настоящему не привык и теперь
уж, видимо, не привыкнет. Когда они сходились для совмест-
ной жизни, Александр Васильевич и предполагать не мог, что
судьба так круто возьмется за него, будто наказывая за непо-
слушание, за то, что он вдругорядь женился, не исполнив своего
главного долга — не оставив после себя на родной земле ни
одного Данилова, не переманив на свое подворье ни Ваську, ни
кого-то другого, за то, что он, окончательно сдавшись, еще
одного человека — Марию — освободил от попыток завлечь на
родительские пажити обязанных им своим появлением на свет
людей, Марииных дочек.

Ему было стыдно перед Марией: предложив сойтись, он тем
самым вынудил ее не делать каких-то других обдумываемых ею
шагов, которые могли оказаться для нее счастливей тех, что она
по его вине совершила. Она же не могла подумать, что Александр
Васильевич не рассчитал своих сил. Выходит, он как бы обма-
нул ее, выкрал у нее надежду пожить во спокое. Выходит, он
предложил ей, не дав опомниться, свыкнуться, сразу же ходить
за больным человеком, не заработав перед Марией такого права.
И он, придя к такой мысли, вспомнил о сыне. У сына перед
отцом всегда есть долг, и Александр Васильевич не намерен
больше брать взаймы у чужих людей, потому что ему уже
не успеть с ними рассчитаться.

Но с пустыми руками он не мог ехать и к сыну. Александр
Васильевич снял со сберкнижки припасенные «для края» деньги
и, завернув их в кальсоны, положил в чемодан.

Ему казалось, что Мария собирала его в дорогу с откровен-
кой радостной торопливостью, но он не судил ее. Если бы они
прожили вместе годы и годы и если бы она в этом случае стре-
милась сбагрить его на другие руки, тогда прощать ее было б
нельзя. А она провела в его доме немногим долее весны и лета,
и подставлять свою уже измученную работой спину под тяж-
кий несправедливый крест не могут заставить ее ни совесть, ни
пересуды соседей. Александр Васильевич и сам бы не принял
такой жертвы.

И все же он уезжал к сыну не уверенный, что уезжает к нему
навсегда. Он и в чемодан-то положил всего три рубахи и две
пары нательного белья. Они с Марией, как сговорившись, не ка-
сались самого главного — как долго пробудут в отъезде. Алек-
сандр Васильевич иногда подумывал, что здоровье его пошатну-
лось временно, что, даст бог, повидав сына, он окрепнет телом
и нечего будет ему путаться под ногами у Васьки. У того своя
семья, свой заведенный порядок, не свычный с тем, каким жи-
вет Раменье. Александр Васильевич в глубине души, кроме
того, держал опаску, что сын может не предложить ему остать-
ся с ним, и, чтобы раньше времени не испытывать судьбу и
не пугать Ваську, он и поехал к нему налегке, с матерчатым
чемоданчиком.

Мария будто понимала его, она и сама не набирала в дорогу
лишних вещей.

— Если чего, дашь телеграмму на мою Катю — я выйду к
поезду. Вот тебе адрес.

Нет, она не отказывалась от него, она готова была подобрать
Александра Васильевича после его неудачливого свидания с
сыном, и он, благодарный ей за отзывчивость, загорелся уже
своим ответным порывом:

— А может, поедем вместе к Василию, объясним на месте,
скажу: мол, жена.

— Жена да муж — змея да уж,— засмеялась она и вздох-
нула.— Там видно будет... В общем, я телеграмму жду.

А вышло все комом.

И не Витюху Александру Васильевичу за это винить. У са-
мого не было твердости, сам перед собою двоился. И выпить-то
согласился оттого только, что надеялся успокоить нервы. Никто
ому насильно в рот водку не лил, сам потянулся к стакану.
Думал, немножко, для настроения, а здоровье уже не то, не преж-
нее — опрокинулся с ходу.

Александру Васильевичу было стыдно и перед Марией, и пе-
ред пассажирами в вагоне, потому что утром они смотрели на
него насмешливо, похихикивали. Дескать, вот старый хрыч:
жизнь прожил, а ума так и не нажил. И он представлял, как
неловко чувствовала себя из-за него Мария.

С Витюхи с того как с гуся вода. Отряхнулся — и сух.

Утром Витюха прибежал из умывальника, на незнакомых
людей в вагоне смотрит, хохочет:

— Ой, граждане, голову под кран сунул, а вода кипит...

— Чего ж так? — полюбопытствовал кто-то.

— А со вчерашнего вечера голова каленая.

— У дедушки вон, наверно, еще покаленее, он и умываться
не идет, побаивается.

Александр Васильевич со стыда чуть сквозь землю не про-
валился, еле дождался, когда поезд пристанет к станции.

Витюха потащил их с Марией подавать телеграмму Зинке,
но Александр Васильевич знал, что чемодан теперь не найдешь.
Уж раз началось все комом, так комом и кончится. Без денег
ехать к Ваське он не хотел. И даже думал, что и с деньгами-то
незачем было ему затевать эту поездку.

В поезде, когда Александр Васильевич протрезвел, узнав о
пропаже, когда он бездумно сидел, уставившись взглядом в пол,
по его телу неожиданно прошла дрожь, резко сдавившая сердце,
и Александр Васильевич почувствовал, что оно у него не бьется.
Он сидел бездыханно и минуту и две, а сердце то ли отдыхало,
набираясь новых сил для новых толчков, то ли раздумывало,
стоит ли качать кровь дальше. И почему-то именно в эту ответ-
ственную минуту Александр Васильевич вспомнил свою соседку
Палашу Мартьянову.

Ее привезли на собственной голубой машине невестка с сы-
ном. Было это в апреле, снег уже на дороге продавливался, по-
чернел, просвечивая лунками талой воды, и машина забрызга-
лась до самого верха, стала скорее не голубой, а пестрой.

Рулила машиной невестка, а Юрка с Палашей сидели сзади и
потому, наверно, не разглядели Александра Васильевича, когда
он, пропуская их, соступил с дороги в осевший, набухший влагой
снег. Машина обдала Александра Васильевича запахом гари и
остановилась у старой Палашиной избы.

Юрка выскочил на дорогу, покрутился туда-сюда, но к избе
не было никакой натопи, и он в ботиночках не полез в сугроб,
а беспомощно заоглядывался.

Александр Васильевич подошел к приехавшим, Палаша узна-
ла его из машины, заревела:

— Сано, помирать ведь приехала...

— Ну будет, будет тебе,— сказал ей Александр Васильевич
и протянул руку, чтобы поздороваться.

— Правду, Сано, говорю, помирать...

Рукопожатие у нее было совсем вялым.

До Александра Васильевича доходили слухи, что Палаша
уже второй год лежит в лежку, не поднимается на ноги,
и он удивился, когда увидел ее в машине: «Неужели поправи-
лась?»

— Ой, Сано, я ведь ног-то совсем не чувствую... Помирать
надо... Вот приехала...— не вытирала она слез.

Юрка нагнулся к окошечку:

— Не надо, мама, не паникуй.— И опять беспомощно огля-
нулся.

— Да куда вы в нетопленую избу ее поведете, приворачи-
вайте сначала ко мне.

Юрка посмотрел на жену, она кивнула, и он показал ей на
дом Александра Васильевича. Машина спятилась прямо к ка-
литке даниловского пятистенка, а Александр Васильевич с
Юркой пошли по выдавленным шинами рубцам.

— Начало таять — и никакого покоя от нее,— пожаловался
Юрка на мать.— Увезите на Раменье, просит, и никаких слов по-
нимать не хочет.

Юрка смахнул рукавом выступившие слезы, и Александр
Васильевич посочувствовал: «Допекло...»

— Мы уж ей и так и этак: «Мама, давай дождемся лета,
я отпуск возьму...» Нет, говорит, помирать сейчас поеду... «Ма-
ма, летом я с тобой на Раменье поживу, варить-жарить буду,
ходить за тобой как за маленькой...* Нет, просит, не затягивай,
сынок... Мне пора.

— Ну а невестка-то как? — поинтересовался Александр Ва-
сильевич, хотя по ее позе за рулем, по тому, что она не вышла
даже из машины поздороваться с ним, было ясно: нервы
и у нее на пределе, и она уже не замечает за собой, что
делает.

— Ой,— махнул рукой Юрка,— измучилась с ней. Ведь вто-
рой год не встает... Горшок из-под нее носим.

Да, Палаше не позавидуешь. Завидуют тем, кто со смертью
сговаривается с ходу: вечером лег спать, а утром уже не про-
снулся.

Александр Васильевич помнил: Палаша уезжала к сыну гор-
дая — не оставил, забрал. По всей деревне прошла, за руку со
всеми простилась. Даже тех баб не минула, с которыми жила
в ссоре: «Ну, Глаша, не поминай лихом... Прости, если чего
не так...», «Ну, Вера, зла не держи на меня... Винюсь перед
тобой...» А у самой глаза-то сияли: да при такой радости и
черта простишь.

Но ложилось у сына недолго, года три, наверно. Правда,
худых слухов не долетало — с невесткой вроде бы ладила, с сы-
ном тоже.

— Пришлось сейчас отпуск брать,— сказал Юрка и кивнул
на вышедшую из машины жену.— А Света будет с ребятами.

Александр Васильевич понимающе кивнул головой.

Палашу вывели из машины. Она, зависнув на плечах не-
вестки и сына, почти не переступала ногами.

— Погодите, дайте воздуху-то дохнуть! Я в избе еще на-
сижу-у-усь!

Палаша посмотрела на один порядок домов, на другой. Кры-
ши уже вытаяли и обсохли. Деревья готовились выбросить почки.
Небо сделалось глубже. Пахло прелым простором.

— Хорошо-то как,— вздохнула Палаша.

— Да ведь в пейзаже живем,— подтвердил Александр Ва-
сильевич.

Палаша выпрямилась, нездоровый румянец заиграл на лице.
— Ну ладно, пошли. Я еще потом постою.
Александру Васильевичу показалось, что она на одну ногу
все-таки приступает, и приступает плотно.

Он разогрел для гостей самовар, принес из кладовки кусок
засахарившегося меду. Марии дома не было, как раз убежала
на Шумково посмотреть, чем дышит ее изба, и принимать Пала-
шу приспело ему самому.

— Не топочись, не топочись,— урезонивала его Палаша,— я
ведь не к тебе приехала, а домой.

— Да что это? И чаю не будешь пить?

— Нет, пошто? Попью.

Она сама нацедила себе из самовара чашку, дотянулась до
меду и замерла, остановив свой взгляд на Мариином полушалке,
повешенном на спинку кровати, потом недоверчиво оглядела
всю избу.

— Чего-то у тебя, Сано, стало не так,— наконец сказала она.—
Дочка, что ли, приехала?

— Да ведь женился я, Пелагея.

— Вон как,— не удивилась она.— А на ком?

— На Марии шумковской.

Она согласно покивала головой:

— Ну, ну...— Налила чаю в блюдечко и, отхлебнув, прику-
сила с ложечки затвердевшего меду.— А давно ли?

— Да вот весной.

Палаша еще покивала и заключила:

— Ну и правильно сделал.

Александр Васильевич пожал плечами: мол, жизнь пока-
жет, правильно или нет.

Палаша встала из-за стола.

Светлана и Юрка испуганно бросились к ней:

— Мама!..

Палаша предостерегающе подняла руку:

— Погодите, дайте самой.— Она осторожно переступила, еще
сделала один неуверенный шажок и потихоньку пошла к две-
рям.

— Мама!

Палаша не оглянулась, не остановилась, опять предостере-
гающе подняла руку:
— Пойду домой...

— Мама, да как же? — Юрка подскочил к ней с паль-
то. У него был вид дурачка.— Мы поможем... Держись за
плечо...

Палаша отрешенно, не вслушиваясь в его слова, оделась.

— Я одна. Не ходите,— сказала она.

— Да там же нетоплено,— растерянно оглянулся Юрка за
помощью к Александру Васильевичу.— Подожди, мы протопим,
пол вымоем...

— Не надо.

Она вышла на улицу. Александр Васильевич видел в окно,
как Палаша, отдыхая, постояла у калитки и двинулась к своему
дому.

Снег под окнами был уже неглубокий — Юрка, пожалуй, про-
скочил бы по нему и в ботиночках, потому что Палаша прошла,
нигде не огрузнув. Дойдя до крыльца, она остановилась, посмот-
рела на деревню в один конец, в другой, достала из кармана
вздетый на веревочку ключ и поднялась на крыльцо.

— Господи, да что же это такое? — растерянно топтался у
окна Юрка. Светлана навзрыд ревела.

Александр Васильевич не стал их успокаивать, оделся и
вышел.

По небу, вытянувшись ниткой, летели утки. «Возвращают-
ся*,— подумал про них Александр Васильевич и, ощущая смут-
ное беспокойство, направился прямиком по снегу к Палашиному
дому. Он поднялся на крыльцо, открыл дверь в сени, прошел
по ослеженным Палашей половицам к другой двери и пересту-
пил порог в избу.

— Пелагея,— позвал он неуверенно.

Ее в избе не было.

Но по нерастаявшим снежным оследьям он догадался, что
она где-то тут.

— Пелагея,— позвал он снова.

Палаша и на этот раз не откликнулась.

Он прошел по следам на кухню и сразу все понял: Палаша
по надголбечной лестнице забралась на печь.
Александр Васильевич постоял в нерешительности, помолчал
и, уже обо всем догадываясь, заглянул наверх, где находилась
Палаша.

Она лежала на печи в пальто и в шерстяной шали. Снег,
не тая, белел на подошвах ее сапог, купленных сыном в
городе.

Похоронили ее на родине...

И вот теперь, в поезде, когда у Александра Васильевича
сжало сердце, он подумал не о себе, а о Палаше: она возвра-
тилась домой, видимо, уяснив для себя какую-то неоспори-
мую истину, какой он, Александр Васильевич, пока так и
не понял.

Александр Васильевич отрешенно дождался, когда сердце
отпустит, и ему тоже, как и Палаше, захотелось домой. Детки
у людей всякие, у Палаши вон Юрка и неплохой, у Александра
Васильевича — не припирало пока — неизвестно какие, но и от
верного сына потянуло Палашу на родину. И Александр Ва-
сильевич, успокаиваясь, подумал, что им, старикам, одна лишь
земля пока верная, да, может, и она скоро станет совсем
другая.

На Ярославском вокзале Александр Васильевич сразу при-
метил, где билетные кассы, но, разминаясь пока с дороги, стас^
кался за Витюхой и Марией на почту, равнодушно выслушал
Витюхину телеграмму Зинке и объявил, что поедет домой. Он
спокойно отреагировал на Мариины охи и вздохи, на Витюхины
призывы съездить до Николая и, когда они, выйдя с почты, пе-
ресекли зал ожидания, молча пристроился в очередь за би-
летами.

Витюха какое-то время очумело смотрел на него и, решив-
шись, отчаянно хлопнул себя по бедру.

— Ну так что, дядь Алексан,— засмеялся он,— покупай и на
меня тогда! Потом рассчитаемся.

— А к брату? — удивилась Мария.

— Да уж как-нибудь обойдемся...

В просторном здании вокзала затерянно летал воробей.
ГОЛЕНАСТЫЙ ПЕТУХ

Рассказ

Для вечерних сеансов в Полежаеве нет определенного часа.
Пока не управятся на ферме доярки, Петя-киномеханик со своей
будочки, на дверях которой намалевано печатными буквами сло-
во «Аппаратная», и замка не снимет. Будь клуб располным-
полнешенек, Петя и бровью не поведет — на афише русскими
же словами написано: «Время сеанса — после вечерней дойки».
Вот и майся все Полежаеве, жди, когда доярки закончат свои
дела.

Вовка Воронин в кино идти не собирался, но все равно про-
клинал доярок. «Тоже мне барыни выискались,— ворчал он,
поглядывая на запотевшие окна клуба.— Из пустого в порожнее
наверняка переливают там, язычки чешут, а трудящиеся люди
из-за них понапрасну время теряют...»

Он, воровато ежась, сидел в канаве, чуть не доверху запоро-
шенной палым березовым листом, и всякий раз, хотя в темноте
его было уже и не углядеть, прятал голову в воротник пиджака,
если кто-то проходил по тропинке. Собственно говоря, доярок
Вовке можно было бы и не ждать: не они его занимали. Людей
же, интересовавших Вовку, он видел собственными глазами:
с полчаса назад в клуб прошествовали и заведующий машинно-
тракторными мастерскими Степан Кузнецов, и тракторист Мику-
лин. Вовка был уверен, что они не выйдут из клуба, пока фильм
не закончится. Но никогда не мешает подстраховаться: а вдруг
у Степана Кузнецова не хватит терпения, и он, изнурив себя
ожиданием, устанет от духоты и гомона, выскочит из зала на
улицу. Степан по характеру домосед. На обычную картину его
на аркане не затянуть. А тут сказали, что фильм называется
«Выстрел в спину» — и звать Степана не надо, всем семейством
Кузнецовы явились. Смешно вспомнить, но «Степь» показыва-
ли — не какая-нибудь чепуха, по произведению великого рус-
ского писателя Чехова снято,— так не пошел, «Белое солнце
пустыни» привезли — уж там и в спину и в грудь стреляют,—
тоже отсиделся дома, название, видите ли, не завлекло... Зато
га «Выстрел в спину» прибежал, ног под собой не чуя. Вовка
так и предполагал.

С минуты на минуту «пришлепают» с фермы доярки, в
клубе погаснет электричество — и тогда, можно сказать, все По-
лежаево упрется взглядом в киноэкран. Вовке полная волюшка.

Ночи стояли уже по-осеннему темные, заволочные; звездные
сполохи не тревожили небо, и светло было только у клуба под
окнами, уронившими на землю скособоченные, вытянутые пря-
моугольники неестественной желтизны, перечеркнутые черными
переплетами рам.

Вовка зябко ежился. С берез начинала капать ночная роса.
Она прожигала холодом пиджачишко, покрывала жухлые
листья в канаве дождливой слизью, так что невозможно стало
пошевелиться: сдвинулся с насиженного места — и штаны уже
мокрые.

— Нет, этих барынь, видно, и самому черту не пересидеть.—
Вовка выскочил из укрытия и чуть не напоролся в темноте на
доярок. Они возвращались с фермы, гогоча как гусыни.

Вовка перемахнул через канаву и присел, опасаясь, что на
бегу мокрые штанины захлопают по ногам и женщины по хлоп-
кам услышат: по дороге кто-то бежит. Он никому в этот вечер не
хотел мозолить глаза. Конечно, надо было бы... для алиби, что
ли, показаться в клубе, но мало ли среди ребят прилипал —
привяжется тот же Славка Соколов, попробуй потом от этого
хвоста отцепиться, репьем пристанет. Нет уж, Вовка будет дей-
ствовать без свидетелей.

Он, ни разу не споткнувшись в темноте, по памяти вылетел
на бугор, с которого днем видно всю деревню, поле за ней и лес,
а сейчас, предсентябрьской ночью, хоть глаз коли, не понять,
где земля, где небо. Лишь одинокой звездочкой горело под
бугром окно Митьки Микулина, сына Матвея Васильевича Мику-
лина, тракториста, у которого Вовка, пока трактор не вышел из
строя, работал в напарниках. «Усадили, видать, нянчиться с
Николой, а сами в кино усвистали»,— осуждающе поду-
мал он о родителях Митьки и обернулся назад, туда, откуда
пришел: чернота слизнула прямоугольники света из-под окон
клуба, а по самим стеклам, перемещаясь, слоились сейчас
фиолетово-оранжевые блики. Фильм, по всему понятно, начался.

Вовка достал из кармана фонарик, высветил под ногами
пятно дороги и, скользнув лучом, нащупал отворотку в поле.

Да, время действовать. Если и услышит кто рокот трактора,
так это Митька Микулин. Но и то вряд ли: ему с неугомоном
братом возни по самые ноздри — избу на буксир бери, и то
вряд ли почувствует. Вовка, настороженно прислушиваясь к
тишине, повернул в поле. Фонарик он предусмотрительно выклю-
чил. Под ногами асфальтом лежала набитая машинными коле-
сами твердь. Правда, от росы она начинала покрываться слизью,
и ему невольно приходилось смирять шаг, не торопиться.

Перед воротами, преграждающими дорогу в поле, Вовка испу-
ганно замер, всем нутром ощутив, что из темноты кто-то сверлит
его взглядом. Вовка неловко переступил, не зная, попятиться
ему или все же идти вперед, и, поскользнувшись, потерял рав-
новесие. Он с трудом устоял на ногах, а когда выправился, из
подворотни, шурша омертвелым репейником, взметнулся на изго-
родь живой ком. Вовка, потея, навел на него луч фонарика. На
изгороди никого не было. Луч судорожно скользнул вдоль доро-
ги, ощупывая ее уже по ту сторону ворот, и наткнулся на фос-
форический отблеск кошачьих глаз. Кот выпрыгнул из пучка
света, неслышно исчез в траве.

«Ух ты»,— расслабленно выдохнул Вовка, ноги у него сде-
лались ватными. Он еще раз посмотрел в сторону клуба. Там
было по-прежнему тихо, лишь фиолетовыми отсветами играли
видимые отсюда окна. «Ну ладно же,— угрожающе прошептал
Вовка,— смотрите свой «Выстрел в спину».

Слева за воротами открывалось поле, справа начинались
колхозные гаражи, а впритык к ним прижались машинно-трак-
торные мастерские — вотчина Степана Кузнецова.

С утра у их ворот стоял неисправный трактор Микулина, с
которым Вовка больше недели пахал зябь. Какая удивительная
неделя была, а этот охламон Степан все испортил, не подпускает
Вовку теперь к микулинскому трактору — и баста. «Не поло-
жено,— говорит,— нет семнадцати лет». Да какие семнадцать
лет? Вовка целую неделю на тракторе ишачил, никто о годах
не спрашивал.
— Для меня ты хоть в космосе эту неделю отлетай, я тебя
все равно к технике не подпущу,— уперся Степан.— У меня ин-
струкция есть, закон... Понятно тебе?

— Да я же с Микулиным, с Матвеем Васильевичем, зябь
пахал...

— Хоть с председателем колхоза паши... Они инструкцию
нарушают, я за них отвечать перед законом не собираюсь. Слу-
чись чего, их посадят, а не меня.

Микулин сидел у окна на скамейке, хмурился, кусал сухой
стебелек мятлика.

Степан не обращал на него никакого внимания, ходил перед
Вовкой в засаленной фуфайке, растопырив выпачканные в ма-
зуте пальцы.

— У меня, видишь вон, мотор от колесника висит,— показы-
вал он на подтянутый на стальных тросах чуть ли не под по-
толок двигатель.— Сорвется ненароком да на тебя... Я отве-
чай? Да?

— И на вас может сорваться.

— А у меня что, головы нет? Зачем я под него полезу?

Микулин сидел невозмутимо. Хоть бы слово в разговор
вставил. Так нет. Молчал, как воды в рот набрал. А сам же
Вовку и зазвал в мастерские. У трактора правый фрикцион вы-
шел из строя — гусеница руля не слушается. Только влево и
можно поворачивать, до мастерских-то еле-еле добрались. Пока
ехали, Микулин все объяснял Володьке: фрикцион — это, гово-
рит, такое устройство... Когда рулевой рычаг тянешь на себя,
фрикцион там к чему-то прижимается, и гусеница стопорится
на месте, а другая, свободная, знай себе идет. Но поскольку
застопоренная не дает ей ходу, держит, будто на привязи, сво-
бодная движется по кругу. Таким образом трактор и разворачи-
вается. Правый фрикцион выжимаешь — трактор идет напра-
во, левый — налево. А вот уж если оба фрикциона выйдут из
строя, тогда машина становится неуправляемой.

— Ну я тебе принцип действия фрикционов покажу в нату-
ре, когда будем ремонтироваться,— пообещал Микулин.

И вот — на тебе! — показал! Словечка в защиту не выдавил.
Вовку его молчание больше всего и бесило. Ну этот охламон ле-
тает с растопыренными, как куриные лапы, руками — дивиться
нечему. Перестраховщик! Но Матвей-то Васильевич хорош! Еха-
ли, говорил:

— Молодец, Володя. За практическую езду хоть сегодня
можно пятерку ставить, теперь еще изучишь устройство и мо-
жешь досрочно сдавать экзамены на права. Ты ведь в седьмом
будешь нынче?

— В седьмом.

— Ну вот видишь, а трактористом, считай, уже можешь ра-
ботать. Так что профессией обеспечен. Осталась одна формаль-
ность — сдать на права.

Вовку прямо-таки распирала гордость. Шутка ли — тринадцать
лет, а он уже тракторист. Другие и после десятилетки в техни-
ке ничего не смыслят, а его сам Микулин, лучший механизатор
колхоза, в пример ставит, в напарники к себе брать не отказы-
вается: «Молодец, Володя!» Еще бы не молодец. Микулин Вовку
и одного оставлял в поле — без подсказок управлялся с трак-
тором. Да если бы хронометраж провести, кто за эти семь с по-
ловиной дней больше за рычагами просидел — Микулин или
Володька, так еще неизвестно, чей верх оказался бы.

— Вот что я тебе скажу на прощание, Воронин,— явно по-
дытоживая разговор, насмешливо произнес Степан.— Ты в ма-
стерскую лучше не заходи. Ни мне нервы не порти, ни себе.
До свидания! — Он протянул Вовке испачканную мазутом руку.

— Сначала с мылом отмойте, а потом уж протягивайте.—
Вовка отстранился от мазутной руки и двинулся к выходу.

Степан побледнел, суетливо полез в карман за сигаретами:
— Ну знаете ли... Молод еще...— Он похлопал себя по шта-
нинам — спички отозвались в правом кармане.

Микулин встал, выплюнул изо рта травину, что держал в
зубах, и легонько подтолкнул Вовку к выходу.

— Володя, на улице меня подожди.

Вовка, не оглядываясь, переступил порог. Через плечо он
услышал еще в дверях, как Микулин, будто выбивая из мундшту-
ка окурок, ударил ладонью о ладонь:

— Круто берешь, Степан. Разгонишь пацанов, с кем в сле-
дующей пятилетке работать станешь?
— А потакать не собираюсь, как ты. Он в тринадцать лет
зубы волчонком скалит, так что с ним будет, когда в силу
войдет?

Вовка невольно замедлил шаг.

— Верно, с характером парень. Так этот характер надо на
дело направить, а не против тебя или меня...

— Ну я-то, положим, не боюсь с молокососом поссориться,—
самодовольно хихикнул Степан.

Микулин промолчал и вздохнул.

— Эх, Степан, Степан...— Он вдруг спохватился и крик-
нул: — Володя, прикрой дверь!

Вовка не отозвался на зов, прошел к скамеечке, установлен-
ной у стены мастерских. Она была залоснена механизаторскими
штанами, будто воском натерта. Любят, видать, мужички поку-
рить на завалинке: ветер в спину не дует — стена прикрывает,
дождь сверху не мочит — крыша над головой есть. Для окур-
ков вкопан в землю обрезок металлической бочки. В самую бы
пору и Вовке закурить, успокоить нервы...

Микулин, видимо, сам прикрыл дверь, но она прилегала к
косякам неплотно, оставляла широкие щели: голоса все равно
были слышны.

— У меня, видишь, все по полочкам разложено,— горячился
за дверями Степан.— Тут подшипники, там болты и гайки...

— Да что он, у тебя этот порядок нарушит?

— А как же! — искренне удивился Степан.— Пацанов за-
пусти сюда, так не только кавардак здесь устроят, а и полови-
ну запчастей на игрушки растащат.

— Ну это ты зря,— снова вздохнул Микулин.— Хочешь, я
тебе расписку дам... Пусти под мою ответственность.

Степан вроде засомневался.

— А циркуляр? — вдруг снова встрепенулся он.— Ведь его
умные головы сойиняли, не нашим чета.

— Законы и то устаревают...

— Нет, Матвей, ты меня не уговоришь. Твоя расписка про-
тивозаконна, ее в расчет никто не возьмет. Сказано в положе-
нии, что на тракторе разрешается работать с семнадцати лет,
вот пусть и терпят.
— Терпят... А он видишь, какой терпеливый... Ему восем-
надцать стукнет, он уж школу закончит. Ты ему: «Садись,
Володя, на трактор». А он тебе что ответит? «Нет,— скажет,—
дядя Степан, у меня душа к трактору не лежит». Ты понял?
Если ты сейчас его душу нашим делом не займешь, потом позд-
но будет. Упустим время.

— Ну, Матвей, тебе бы министром работать, а не тракто-
ристом,— опять засмеялся Степан.

— Да уж не хуже тебя справился бы...

— Не знаю, не знаю,— усомнился Степан.— Самовольни-
чаешь ты много, а и министры должны в узде ходить.

— Значит, не уговорить тебя?

— Да я же тебе сразу сказал.

— Ну а если председатель прикажет?

— Не прикажет, Матвей. Нет у него таких полномочий го-
сударственные директивы ломать. А прикажет, я и ему не под-
чинюсь... Я тебя-то, Матвей, не понимаю: разве можно маль-
чонку на ремонт трактора ставить? Там же какая тяжесть! Не
по его плечам.

— Неужели я его тяжести таскать заставлю? Ключи нуж-
ные будет подавать — и то помощь. Смотришь, и его кой-чему
научу.

- Да чему ты его научишь?.. Везде бы с тринадцати лет и
учили на механизатора. Ан нет, почему-то постановили права
выдавать с семнадцати. Не дурнее же нас кругом.

— Ой, Степан, с тобой каши, видать, не сваришь...

— Да уж такую, какую ты затеял варить, это точно, со
мной не сваришь. Ты что, увечить пацанов хочешь? Они разве
соображают чего? Левый рычаг на себя потянул — трактор
пошел налево, правый — направо... А вот фрикцион вышел из
строя — не окажись ты на месте, что было бы? Он бы, помощ-
ник твой, с трактором вместе в овраг свалился — и технику бы
угробил, и от самого косточек было бы не собрать... Ну чего мол-
чишь? Не так, что ли?

— Зачем крайности брать...

— Ага, крайности... А кто от них застрахован? Или пред-
ставь: не в овраг бы он угодил, а в автомашину с людь-
ми врезался. Тогда кому отвечать? Министру? Или нам с
тобой?

— Я ответственности не боюсь.

— А я жертв боюсь... Вот тебя, может, бог спас, что ты на
тракторе оказался, когда фрикцион...

— Да что ты с этим фрикционом заладил? И Володька бы
не растерялся. Уж если бы и не привел трактор в мастерские,
так заглушил бы в поле.

— Это он на словах герой: кукиш пожилому человеку по-
казать, язык высунуть, нагрубить... А посмотрел бы я, как он
с неисправным фрикционом трактор повел... Я не то что машины,
разводного ключа ему не доверю. Не потеряет, так стырит. Есть,
есть у них такая привычка — тащить все, что плохо лежит...
Ты и не спорь, я пацанов знаю! Они ведь то самокат мастерят,
то еще что, а строительного материала нет... Приходится, так
сказать, экспроприировать у государства или колхоза.

Вовку аж передернуло от этих слов. «Ах вон оно что! — изу-
мился он.— Заведующий мастерскими боится, как бы его не
ограбили». Да он, Володька, чужого гвоздя без спросу не возь-
мет!

— Значит, опасаешься, что мальчонка у тебя коленчатый вал
умыкнет, утянет планетарный механизм от трактора.

— Ну, планетарный механизм, положим, не утянет,— усмех-
нулся Степан.— В нем все-таки шестьдесят два килограмма ве-
су... Хотя... ватагу собьет пацанов из шести, могут и за плане-
тарный взяться. А уж о запчастях и говорить нечего. Половину
растащат.

По себе меряете, товарищ? Кузнецов!

Вовка соскочил со скамеечки, толкнул дверь мастерских но-
гой,

— Я, Степан Сергеевич, о ваши запчасти рук марать не хо-
чу! — закричал он с сердцем.— Не хочу, чтобы они походили
на ваши крюки.

Степан набычился.

— У меня крюки, конечно,— поднял он избитые ссадинами,
изъеденные машинным маслом руки. Пальцы на них, кажется,
отторгали друг друга, распухшие, топорщились в стороны, как
зубья граблей.— Только они вас, белоручек, кормят, вот эти
крюки мои.

Микулин поднял на Вовку усталый, расстроенный взгляд:

— Володя, я же говорил, подожди меня немного на улице.

— А я и ждал... Но вы же не говорили мне, чтоб я уши там,
на улице, затыкал...

Микулин, горько усмехнувшись, покачал головой:

— Ну давай, бей своих, чтоб чужие боялись...

Степан обрадованно подхватил:

— Вот-вот, я ж тебе не зря говорил, что он как волчонок
зубами клацает.

Вовка было пристыженно потупился, но Степан входил в
раж и терял чувство меры:

— Я ж тебя предупреждал, Матвей: не потакай молокососу.
Он отца родного не пощадит, загрызет, не то что тебя, настав-
ника... Воспитали на свою шею нахлебников...

— Я в нахлебники к вам не напрашиваюсь,— взъерошился
Вовка.— Вы не оскорбляйте, пожалуйста, я не подчиненный
вам.

— Давай, давай, обойдемся и без сопливых.

Вовка приготовился было уж убегать, а убегать в таком по-
ложении нельзя, и он оскорбленно остановился, не зная, что
предпринять в ответ.

— От сопливого слышу,— наконец вывернулся он.

Микулин страдальчески сморщился.

— Да хватит вам, ненормальные... Ты уж, Степан, не уподоб-
ляйся маленькому.

Степан, заложив руки за спину, пыхтел как самовар:

— «Не уподобляйся маленькому...» Этого маленького надо
ремнем учить, а потом уж на люди выводить.— Он словно бы
готов был исполнить свою угрозу, снять ремень, да какая-то
досадная мелочь останавливала, держала.— Нет, я отцу его по-
советую, чтобы он, пока не поздно, взялся за воспитание. А если
у Ивана Андреевича ремня нет, могу свой одолжить, солдатский,
с бляхой на конце. Живо поумнел бы сынок от такого воспи-
тания.

Он шел на Вовку, распахнув полы фуфайки и показывая под
ней широкий солдатский ремень. Вовка пятился от Степана, го-
товый щучонком извернуться и выскользнуть в дверь.

— Да ты не дрейфь, мне правов не дано этот ремень на
тебе испробовать. А то бы давно штаны тебе спустил до колен
да исполосовал бы, чтоб знал, как огрызаться.

— Значит, и тут без инструкции не решаетесь? — опять осме-
лел Вовка, все же не давая Степану приблизиться к себе.

— Не решаюсь,— вздохнул Степан.— Отвечать за паршив-
ца не хочется. У меня ведь рука неостановная, исхлещу до бес-
чувствия.

— Ну что же, прощайте,— сказал Володька, понимая, что
навсегда отлучен от посещения колхозных мастерских.

— Скатертью дорога.

Микулин кашлянул в кулак:

— Володя, и все-таки ты меня подожди на улице.

Степан насмешливо покосился на Вовку.

— А чего ему на улице дожидаться тебя? Он же все равно
к двери прильнет подслушивать. Так уж пусть здесь торчит,
поговорим и при нем.

— Спасибочки за доверие,— насмешливо раскланялся Вовка.—
Разве я не знаю, о чем вы будете говорить? Мои же косточки
станете перемывать: белоручка, неумеха, молокосос... Ему нор-
мальный-то трактор не привести, не то что с неисправным фрик-
ционом.

— Неужели бы привел и с неисправным? — Степан дураш-
ливо вскинул брови, испытующе посмотрел на Вовку и махнул
рукой.— Да где тебе! Молоко на губах не обсохло! — Он поко-
сился на морщившегося как при зубной боли Микулина.— Что,
Матвей, разве не правда?

Микулин пожал плечами.

Ах, и он не верит? А ведь Матвей Васильевич и Степану
так заявлял, что случись на тракторе Вовка один, без него,
без Микулина, так не вляпался бы в аварию, как утверждал
Степан, а заглушил бы в поле мотор — и вся, мол, недолга.

Степан поучающе покачал головой:

— То-то и оно... Еще подрасти надо... Вот я читал в газетах
недавно, что для школьников не худо бы изготовить на заводе
специальные ребячьи машины. Ну, значит, вроде игрушек. Игру-
шечный трактор, игрушечную автомашину, игрушечные плуги и
бороны... Чтобы, значит, учились пахать и сеять, а безопасно
было и для окружающих, и для самих школьников...

— Вы сами на игрушечных и работайте! — Вовка не захо-
тел больше слушать его. Нет, Степан Сергеевич! Это вы мастер-
скими лет десять заведуете, а шоферить до сих пор не выучи-
лись. Вовка не из таких! Ему не игрушечную автомашину по-
давай, а настоящую.

— А что? На игрушечных неохота ездить? — засмеялся Сте-
пан.— Охота искалечить такую машину, что подороже стоит? А
ведь игрушечную-то и с неисправным фрикционом води сколько
хочешь...

Вовка смерил Степана презрительным взглядом и вышел.

* Водите сами!» — распалял он себя. Подумаешь, фрикцион,
фрикцион... Да не так уж и велика премудрость — с неисправ-
ным фрикционом привести трактор с поля в ремонт. Ну собьется
он у тебя с дороги немного вбок, так ты сдай назад, вырули-
вая гусеницей нужное направление, а потом дуй себе дальше.
Скосит он через какое-то время снова в сторону, так ты снова
сняться, работая исправным фрикционом. Сколь ни подергаешь-
ся взад-вперед, а куда надо приедешь.

Вовка, конечно, не стал дожидаться Микулина. Да и зачем
его дожидаться: и так видно, со Степаном они споются. Один
кричит — не приведет Вовка трактор; другой утверждает — не
приведет, так заглушит в поле. А вот и не заглушу!

Ворота в деревню были закрыты, и Вовка с разбегу пере-
метнулся через изгородь на руках. У подворотней колодины
грелись на солнышке куры — рассыпались сразу в разные сто-
роны. Один лишь петух — гребень красный, будто мороженая
калина,— драчливо склонил голову и боком-боком пошел на
Вовку.

— А, иди ты! — Вовка отлягнулся от него левой ногой.

Гребень у петуха был в крови — уже от кого-то, видать,
досталось, а вот поди ж ты: характер не переломить. Петух
подпрыгнул, взлетел на уровень Вовкиного плеча и, хлопая
тяжелыми крыльями, со стукотком опустился на голенастые но-
ги. Бовка опять отлягнулся от неро, но петух не намерен был
отступать — угрожающе клонил к земле голову, распускал шпо-
ры, разворачивался снова боком.

Вовке показалось, что на него из-за ворот смотрит Мику-
лин. Подошел будто бы к самым воротам и стоит улыбается,
ждет, чей верх будет — петуха или Вовки. Вовке хотелось обер-
нуться к Микулину, удостовериться, что это действительно он, а
не кто-либо иной. Но петух словно гипнотизировал Вовку. Он
следил за каждым его движением, не давал ему выключиться из
поединка даже на долю секунды, подпрыгивал, норовя вце-
питься шпорами в Вовкину рубаху. Вовка невольно попятился.
Петух гордо занял отвоеванное пространство, держа удобную
для нападения позицию.

4Ах ты гад такой!» Вовка взмахнул рукой. Петух подпрыг-
нул, захлопал крыльями, поднимая ветер и жухлые листья.

Кто-то мешал Вовке взглядом, сковывал его движения. А пе-
тух не давал оглянуться, выяснить кто. Вовка спятился еще на
шаг и нашарил ногами палку. Схватил ее и к петуху. Но тот
уже оценил обстановку: заполошно крича, он убегал по дороге,
резко вскидывая голенастые ноги.

— Та-ак, сыночек,— услышал Вовка голос отца,— с петуха-
ми воюешь...

Вовку словно окатили из ушата холодной водой.

— А ну подойди сюда! — приказал отец.

— За-ачем? — неуверенно протянул Вовка.

— Я кому сказал, подойди!

И надо же такому случиться — Вовка побежал от отца. Он
не мог и себе объяснить, почему так случилось. Ну отодрал бы
отец за уши, ну дал бы ему подзатыльника — так отец же... Да
и не сделал бы он ничего такого; Вовка не помнил, чтобы отец
когда-нибудь распускал руки, мораль бы, конечно, шепотом про-
читал, чтоб из соседей никто не услышал, а бить — нет, это на
него непохоже.

— Ну хорошо,— многообещающе погрозил отец.— Придешь
домой — разберемся.

А в чем, собственно, Вовка перед ним провинился? В том, что
от петуха драпака не задал? Или, может, Степан успел нажа-
ловаться отцу: мол, сын у тебя грубиян, мол, он у тебя такой-
сякой. Нет, вроде бы не успеть отцу со Степаном перемолвиться.
Вовка только что из мастерских.

Вот уж верно замечено: беда в одиночку не ходит. Вовка это
по своему опыту знает. Неприятность всегда идет под ручку
с другой неприятностью... В мастерских от ворот поворот по-
лучил, так еще и с отцом повздорил.

Вовка неприкаянно брел по деревне, не зная, куда себя деть.
И домой заходить нельзя: сам себе дорогу отрезал. И к ребя-
там заглядывать — настроение не то. Ведь выложи им, что Степан
о тебе говорил, скажут, так и есть: не привести неисправный
трактор. Они же по себе меряют, за рычаги никогда не держа-
лись. А Вовка — механизатор. Неделю у Микулина в напарниках
ездил.

Решение вызрело у Вовки не вдруг. Он просто еще не дога-
дывался и сам, что носит уже его в себе.

Не было у Вовки намерения угонять трактор, не было, а зуд
какой-то уже точил душу. Ведь может же Вовка проехать на
тракторе с одним фрикционом, назло всем может.

Вот то-то бы Степан Кузнецов удивился: «Посмотрите, ка-
кой мастак, а я не верил в него...» Микулин, тот бы и руку
пожал: «Я всегда говорил, что ты молодец, Володя...»

Вовка забирался мыслями высоко. Но земля не небо: чем
выше паришь в мечтах, тем чаще спотыкаешься на дороге.

Это ж надо, опять отец навстречу попался.

— Слоняешься все? — спросил строго.— Ну-ну, смотри... Сколь
ни шляешься, а ночевать-то домой придешь.

Неужели Степан успел-таки наябедничать на него? Вполне
возможно, что теперь уже и успел.

Отец у Вовки работает секретарем в сельсовете. Наверно, те-
лефонограмму из Сельхозтехники принял для заведующего ма-
стерскими, бегал вручать и напоролся сейчас, на обратном пути,
на Вовку/ А может, и старый какой-нибудь грех отыскался? Да
не должно бы... Вовка целую неделю на тракторе работал, ничего
не успел натворить. Вот и ломай теперь голову...

— Ну так что? До вечера? — не без намека спросил отец и,
как на амортизаторах, пружинисто завышагивал к сельсовету.
Вовка совсем сник.

Утро, говорят, вечера мудренее, но как до этого утра дотя-
нуть? Пожалуй, пока отец на работе, надо заскочить домой
подкрепиться да, может, куда-нибудь и краюху припрятать. Там
неизвестно, чем день завершится...

Он открыл калитку и уже отсюда увидел, что дом на замке:
ну конечно, мать с сушилки не возвращалась, зерно там про-
веивает. «Тем лучше, пообедаем в одиночку»,— потер он руки.
Взгляд его наткнулся на старую ременную плетку, валявшуюся
под крыльцом. И опять, не думая еще всерьез о тракторе, Вовка
полез ее доставать: кожа у плетки мягкая, из ремешка можно
сделать шнур к пускачу.

«Все в карманы Ваня тащит, и набит карман, как ящик»,—
прищурился Вовка, вспомнив любимую присказку отца. Да, отец
никак не шел у него из головы. И чего он сегодня так выстро-
жился?

Вовка похлопал себя по карману. Шурупы, гайки, ножик-
складенчик отозвались дружным звоном. Теперь вот к ним от-
правился и ременный шнур.

- Да, как ящик,— повторил Вовка заключающие слова при-
сказки и, сняв с петли замок, вошел в дом.

Он в каком-то полузабытьи, машинально поел, не ощущая
вкуса еды, отломил ломоть хлеба, с трудом затолкал его в
карман и опять оказался на улице.

Киномеханик приклеивал у клуба афишу. Вовка повертелся
вокруг него, повыспрашивал, что за картина, и, усевшись под
березой на выпирающий из земли мощный корень, по щипку съел
припасенную на черный вечер горбушку.

И только тут до него дошло, что сегодня же все Полежаев©
будет в клубе. И Степан Кузнецов, и отец, и Микулин...
Конечно, если они узнают, что сегодня показывают «Выстрел
в спину».

Вовка заскочил к киномеханику в аппаратную.

— А на мастерских тоже вывесите? — кивнул он на кипу
незаполненных голубых афиш.

— Для кого там вывешивать? Два человека всего рабо-
тают,— отмахнулся киномеханик.
— Не ска-ажите. Там тракторов вышло из строя — не пере-
считать. Чуть ли не все механизаторы на ремонте.

Киномеханик уловил в Вовкиной горячности какой-то под-
вох, погрозил пальцем:

— Ой, парень, ты чего-то мне неспроста казацкие песни
поешь.

— Да я что, мне все равно,— похолодел Вовка и, спасая
ситуацию, намеренно равнодушно повернул к выходу.— Я думал,
как лучше: на мастерских повесить, на сельсовете, на школе,
на магазине... А мне ведь, конечно, все равно.

Киномеханик бегать с афишами не большой охотник, на
Вовку же и навязал это дело. А Вовке что? К мастерским толь-
ко надо тишком пробраться, чтоб ни Степан, ни Микулин
его не увидели, да к сельсовету не под окнами, а с тылу
пройти. К магазину же и к школе можно лететь даже с пес-
нями.

В хлопотах вечера и дожидаться не надо — сам настал. Но
смутное беспокойство не оставляло Вовку весь день, вечером же
стало щемить еще сильнее. Вовка не пытался найти ему объясне-
ния. Он знал: так бывает с ним всякий раз, когда предстоит
трудное объяснение с отцом.

Ох, напел Степан отцу в уши дурные вести. Может, и лиш-
ку еще добавил, кто его остановит. Не Микулин же, который не
только за Вовку, но и за себя постоять не может, это надо же,
какой-то неумеха Степан так развязно разговаривает с лучшим
механизатором колхоза. В узде, мол, ходить не умеешь... Не
имеешь права пацана своему делу учить. Да Вовка бы на месте
Микулина показал Степану, как с передовиками должны обра-
щаться: «Мой трактор — с кем хочу, с тем и ремонтирую!*
А то ведь срам: расписку какую-то обещал. Не так надо: не
слушаете меня — ухожу, мол, с работы; где вы найдете такого
механизатора? Сразу бы залебезили... Сразу бы любое разре-
шение дали...

Ну Вовка и сам за себя постоит: не первый раз.

Он, полный решимости, проскочил мимо доярок, торопив-
шихся в клуб, но перед воротами в поле заробел. А тут еще
этот кот добавил тревоги. Какие-то заколдованные оказались
ворота: днем их охраняет петух, вечером около них несет ка-
раульную службу зеленоглазый котище.

За воротами Вовка включил фонарик, в темноте можно за-
лететь в яму, в колдобину, споткнуться о вывороченный пласт
дерна — земля перед гаражами исхрястана техникой, все равно
что побывала под бомбежкой.

Микулинский трактор стоял на месте, перед въездом в ма-
стерские. Степан Кузнецов не пустил его даже под навес. Как же,
у него на ремонт очередь... А то еще, может, на полках нету и
запасных фрикционов, надо ехать в район...

Вовка залез в знакомо пахнущую кабину. На сиденье валя-
лась фуфайка Микулина, будто он отлучился на перекур, а не
ушел домой до утра. Фуфайка обычно прикрывала ящичек с
инструментами. Но сейчас его не было под сиденьем. Ящичек
Микулин куда-то припрятал. Конечно, гаечные ключи, отвертки,
молотки, плоскогубцы, масленки, шурупчики, свечи дороже для
тракториста даже новой фуфайки, а уж о микулинской, из
которой вата клочьями лезет, и говорить не приходится. Так
что Вовка не напрасно прихватил с собой ременную змейку от
плетки. Шнур-то от пускача лежал у Микулина в ящичке.

Вовка взялся для пробы за рычаги управления: левый
упруго пружинил, а правый проваливался, как в пустоту. Ну
где наша не пропадала! Вовка, посвечивая фонариком, вы-
прыгнул из кабины, прошел к двигателю пускача. Он поблескивал
машинным маслом. Под заплывшей мазутом колбочкой карбюра-
тора висела капля горючего. Она, как росинка, отражала лучи
фонарика и горела радужным сколком стекла. Вовка накрутил
ременную плетку на пускач, но дернуть за шнур не осмели-
вался.

За спиной — он ощущал это — жила деревня. Ее не было в
темноте видно. Даже в микулинском окне свет либо погас, либо
его заслонили постройки. Но до Вовки долетали вздохи коров,
взбренькивали у собачьих конур цепи, нет-нет да и закудахчут —
как будто рядом! — на чьем-то нашесте куры. Вовка никогда не
думал, что темнота бывает такая чуткая. По мосту через Бере-
зовку проехали на телеге — опять как рядом: протяни руку —
и упрешься ладонью в дроги. Слышно даже, как в щели меж
мостовин сыплется в речку потревоженный колесами песок... У ко-
го-то в доме несмазанно скрипнула дверь... Ой, не все Полежае-
ве в клубе! Старики и старухи не променяют тепла печей ни на
какие заманы.

Вовка дернул за шнур — камнепад обрушился с неба. Трак-
тор не просто трещал, он задыхался в дробильном грохоте, на-
дрывался в реве, и Вовка, оглушенный, раньше времени переклю-
чил подачу горючего на мотор. Мотор не схватился.

Тишина вернулась на землю, но в ней не было уже ни брен-
чания собачьих цепей, ни квохтанья кур на нашестах, ни скри-
па дверей. Будто мир погрузили глубоко в воду, отгородили от
той жизни, какой он только что жил.

Ноги дрожали в коленях. Вовка, притушив свет, прислу-
шался к темноте и стоял не шевелясь до тех пор, пока не вер-
нулись к нему прежние звуки и шорохи. Деревня, оказывается,
никак не отреагировала на обвальный грохот. Но Вовка, не очень-
то доверяясь тишине, еще потянул время: отошел от трактора,
присев на корточки, повслушивался в шелест травы — не пере-
бивается ли он чьими шагами — и только после этого вернул-
ся к покрытой потным холодом машине. Он не полез сразу к
мотору, а завернул к баку с горючим, проверил, не слито ли оно,
и убедившись, что заправки хватит на дальний путь, снова про-
крался к пускачу.

Вовка снова намотал змейку шнура на разгонное колесо, вновь
пережил минуты оглушающего грома и треска, но у него на
сей раз хватило терпения раскрутить мотор так, что тот принял
наконец живительный ток горючего, заработал ровно и по сравне-
нию с пускачом почти бесшумно.

Вовка залез в кабину, врубил в ней свет, дал ток передним
и задней фарам и, дождавшись, когда мотор прогреется, выжал
сцепление. Трактор вздрогнул. Волнуясь, Вовка нащупал на-
балдашник переключателя скоростей и для начала толкнул его
прямо вперед. Гусеницы лязгнули, темнота поплыла навстречу
капоту, раздвигаясь в стороны перед пучком сильного света.

Трактор явно забирал влево, шел дугой, и выровнять его ход
было нельзя: правая ручка рычагов управления обессиленно
проваливалась.
«Пожалуй, так на второй скорости и поеду,— решил Вовка, не
очень-то пока надеясь на свою реакцию,— мало ли какая воз-
никнет преграда, на медленном ходу можно и сообразить, что к
чему. Все-таки машина-то инвалид».

Вовка попятил трактор, выворачивая его полевую дорогу.

Дорога свернула в березнячок, разреженный ельником, пере-
скочила ручей и повела к песчаному карьеру уже строевым
лесом.

Мотор работал ровно и басовито. В кабине смотровое стекло
усеялось крапинками пота. Душа у Вовки ликовала и пела: «Ну
что, Степан Сергеевич? Чья взяла?» Трактор слушался Вовку,
как умная лошадь.

Лес казался каким-то неправдашним. При свете фар и зе-
лень хвои, и пестрота листьев приобретали особую сочность и
напоминали скорее не настоящие деревья, а картину худож-
ника.

Перед взгорком дорога неожиданно раздвоилась, и трактор
сам себе выбрал левую, неразъезженную отвилку. Отвилка эта
опять раздвоилась, и опять трактор отвернул влево.

Ночью лес узнавался трудно, и Вовка не сразу сообразил,
что уже давно едет к карьеру заброшенным и опасным путем.
Лет пять назад носились машины с ветерком и по этой дороге,
но когда вплотную к ней подступил овраг, с каждым дождем,
с каждым таянием весенних снегов размываемый все сильнее,
ретивая шоферня пробила к карьеру объезд. Но это ж для опыт-
ного механизатора овраг страшен, а для Вовки и сам леший
друг.

Овраг выходил к дороге не сразу. Вовка увидел сначала по
правую руку от себя широкий темный проем в деревьях, из ко-
торого на него дохнуло сыростью, потом запорошенная палыми
листьями и мертвой хвоей просека выскочила в сосняк, и уж
только после этого деревья вообще отступились с правой обочины,
а луч фар, не находя, во что упереться и скользя по песчаному
обрыву, так ни разу и не высветил дна оврага. Да неужто
он бездонный?

Левая рука непроизвольно отжимала рычаг управления, за-
ставляя трактор, и без того забирающий влево, еще круче вя-
зать дугу. Вовка заметил это, когда гусеница соскребнула кору
с осинки, ближе других выскочившей к дороге, и уже подмяла
ее под Себя. Нет, пока есть еще относительный простор для ма-
невра, надо сантиметров на тридцать дать задний ход. Вовка
переключил скорость и, покрываясь потом, лег всем телом на
рулевой рычаг. Мотор освобожденно гудел, а Вовка давил и
давил на рычаг и не понимал, отчего так легко двигателю. Бо-
же ж ты мой, да он ясе работает вхолостую — нога у Вовки оне-
мело топила педаль сцепления. Вовка медленно отпустил ее, но
это ему казалось, что медленно, а нога, видно, дрогнула, и трак-
тор рывком качнулся назад. Вовка испуганно осалил его, не
успев развернуть гусеницу. Суетливо переключив скорость, он
послал трактор вперед и снова — на сей раз уже плавно — спя-
тился. Истерзанная гусеницей осинка распрямилась. обочь каби-
ны. Кора с нее слезла клочьями. И Вовка представил, что могло
бы произойти, доведись шпорами гусеницы вглодаться не в тон-
кий податливый прутик, а в ствол заматеревшей сосны или ели.
Чего доброго, трактор могло б развернуть и поперек дороги —
ни назад не сунешься, ни вперед не пройдешь. Хорошо, если
шесть с половиной тонн веса подрагивающей машины распре-
делятся таким образом, что центр тяжести окажется по эту
невидимую черту на дороге, за которой тебе дарована жизнь,
а если по ту, ближнюю к осыпи? Какие тормоза тогда оста-
новят трактор?

Вовка отер рукавом испарину, выступившую на лбу, и тро-
нул машину вперед. Ему почему-то очень некстати вспомнилось,
что он забыл у ворот мастерских свой ременный шнур, с по-
мощью которого раскручивал диск пускача. Ну и невелика по-
теря, не возвращаться же из-за нее домой. На обратном пути
подберет, чтобы не оставлять за собой никаких улик. А глубоко
в подсознании тайно торжествовала другая мысль: и хорошо,
что забыл,— если не суждено вернуться, по ней, по этой утере,
его и найдут.

С воспоминания о шнуре подспудная тревога вселилась в
душу, и Вовка не мог понять, отчего у него защемило сердце.

На дорогу выкатился еж, побежал по световой толоке впере-
ди трактора. Вовка не испытал от его появления ни восторга, ни
желания поймать растерявшегося звереныша. И когда еж, осле’
пленный фарами, с разгону не сообразил, что земля под ним
неожиданно оборвалась, когда он взмелькнул черными лапками,
на лету сжавшись в упругий комок, Вовка от ужаса закрыл на
мгновение глаза. Ему даже показалось, что внизу, в утроба
оврага, тело ежа глухо шмякнулось, и эхо пронесло звук шлегг
ка по всему лесу.

Дорога слегка отвернула от оврага, но он тут же, за пово-
ротом, догнал ее и еще теснее прижал к деревьям. Ни вправо,
пи влево тут уж повернуть, пожалуй, было б нельзя. Вовке
пришла на память сказочка о двух баранах, встретившихся на
горной тропе. Они, бедолаги, не смогли разминуться: таким
узким был переход. Но, вывернись сейчас из-за поворота на
трактор, нет, а тот же баран, посмотрел бы Вовка, куда б оп
стал отворачивать. Хотя ему, конечно, не страшно: встречный
баран мог бы сигануть в лес. Но Вовка-то на тракторе не сига-
нет — деревья не пустят. А по правую сторону... Перед радиа-
тором медленно ползла земля. Ползет, ползет и вдруг прова-
ливается в темноту. Луч от фар скользит по ней, как по небу,
не находя, за что уцепиться.

Вовке слышалось даже, как из-под правого трака оползнем
стекал по круче песок. Ему чудилось временами, что кабина на-
кренивается, что земля ускользает из-под нее, и он невольно
прибавлял газу, чтобы выскочить из опасной зоны.

У него развылось от напряжения плечо, которое было ближе
к оврагу. Он перетрудил его, наверное, потому, что на роко-
вых метрах пути словно бы упирался во что-то хоть и невиди-
мое, но твердое. И всем корпусом, а особенно правым плечом
помогал машине не завалиться набок. Стоило ей чуть-чуть
огрузнуть на правую гусеницу, как Вовка задеревенелым ту-
ловищем клонился к свободному сиденью, пока трактор не вы-
равнивался, не обретал устойчивость. Вовка утопленником вце-
пился в спасительную рукоятку рычага управления — пальцы
самому дьяволу не разжать: закостенели. В кабине было душ-
но, но Вовка не замечал этого. Он расширившимися от ужаса
глазами смотрел вдаль.

На песчаной кромке обрыва вверх корнями распластанно ле-
жала сосна-выворотень. Вершина ее могучей кроны была отпи-
лена темнотой, а корневище, как морское чудовище, как спрут,
топорщилось своими отростками и выглядело живым. Оно, ка-
залось, подзывало Вовку к себе, как рукой приглашающе взма-
хивая одним из широких щупалец. Вовке начинало чудиться,
что сосна продолжает сползать по песчаной круче в бездонную
глубину и манит за собой его, Вовку.

Вовка до крови прикусил губу. Корневище-спрут медленно
уплыло назад, в темноту.

Трактор полз по кромке обрыва, с которой — может быть,
даже сегодня — обрушилась, потеряв опору, сосна.

Дорога стала невообразимо узкой. На ветровое стекло угро-
жающе надвигались рогатины сучьев. И тогда думалось, что
они вот-вот вспорют кабину и словно вилами пригвоздят Вовку
к сиденью. Но трактор упрямо пер на них, и сучья, скользнув по
капоту машины, проскрежетав по ее кабине, затихали, успокаи-
вались сзади.

Вовка не смел оглядываться. Он прощупывал взглядом доро-
гу перед радиатором, пытаясь предугадать, что его ждет,—
хорошо, что колея закруглялась немного влево и ему не надо
было поминутно бросать машину взад-вперед. Но уж очень узок
был уступ для проезда. Добро бы лежал под трактором твер-
дый грунт, а то ведь песок. Усыпанный жухлыми листьями, он
успокаивающе обманчив: смотришь, вроде бы сухо и ровно, но
Вовка всем телом ощущал — гусеницы выворачивают из-под
листьев песок, склонный утекать вниз водой. Вовка понимал, что
трактор останавливать опасно: твердь под ним была ненадеж-
ной. Он чувствовал, как она податливо оседает под тяжестью
машины. И спасение сейчас в одном — быстрее проскочить гиб-
лое место.

Там же, где колею не замело листьями, там, где она просту-
пала сеевом скипидарно-бурых иголок, можно было довериться
глазу: какой видишь дорогу, такая она и есть. Но чем она
лучше замаскированной? Тот же самый песок.

И хоть дорога, словно помогая Вовке, полукругом отжимала
лес от оврага, левая гусеница все равно норовила выскочить за
обочину, зарыться в ягодник, в муравейник, в кусты ивняка,
вгрызться в податливую кору необхватной сосны. Рывочками, на
сантиметрик, на два вершка трактор приходилось сдавать назад,
чтобы направить на колею, и Вовка слышал, как на таких по-
воротах уплывал песок не только из-под правой, но даже из-под
левой гусеницы. Нет, песок не соскальзывал по круче в овраг,
он продавливался, расступался, словно вода, и создавалось такое
ощущение, что вся дорога садится, сползает вниз вместе с мно-
готонной и неуклюжей громадиной, вызвавшей этот оползень.

Вовка прямо-таки сросся с машиной, будто наделив ее свои-
ми нервными клетками. Малейшая оступь гусеницы испуганно
заставляла крепче сжимать рукоять рычага, словно в ней одной
и заключалось его спасение.

Ох, Вовка бы и врагу своему не пожелал такой дороги,
какая выпала на его долю!

У него мелькнула подленькая мыслишка выпрыгнуть из' ка-
бины. Но куда прыгнешь: откроешь дверцу — и вот она, без-
донная пропасть, прямо под змеисто ползущей гусеницей. Пере-
лезть к левой дверце? Да ведь на секунду выпустишь управле-
ние из рук — и неизвестно, успеешь ли даже передвинуться с
одного сиденья на другое. Выключить мотор? Но трактор-то
и на ходу оседает на правый бок. Так что уж лучше стиснуть
зубы и вести трактор вперед.

Дорога неожиданно пошла под уклон, забирая все круче
вправо. Левая гусеница поминутно вгрызалась теперь не в
кусты, не в ягодники, а в стену земляного откоса, который рос
и рос, пока не сравнялся верхним обрезом с крышей кабины
и пока, наконец, совсем не удвинулся в непроглядную темноту.
Вовка сообразил, что это спуск в карьер, прорытый когда-то
бульдозерами.

Трактор достиг дна оврага, мертво-желтого, изуродованного
кратерами ям и холмами земли, без единого кустика, без еди-
ной травинки. Свет фар уперся в противоположную стену кот-
лована, отглаженную ковшами экскаваторов. Нет, овраг был
не такой уж и глубокий, каким казался сверху. Чуть правее
изъеденной ковшами стены начинался пологий откос. Вовка
углядел на нем укатанную дорогу. Так вот он где, новый объезд,
пробитый шоферней к карьеру!
Вовка враскорячку вылез из кабины на гусеницу, свалился
в песок. Ноги не держали его. Все тело ныло надсадой. Каждая
клеточка его была чужой. Вовка уперся руками в песок, чтобы
подняться, и не поверил, ощутив, каким стал тяжелым: мышцы
не выдерживали его, дрожали перенапряженными струнами.

Он все же поднялся. Так шатало, наверное, космонавта, вер-
нувшегося из полета на Землю. Ему ничего было не любо, не
дорого.

Он рухнул снова в песок и, распластавшись, долго был не-
подвижным. Кажется, так бы и пролежал тут до смерти — ни
волков, ни самого лешего не было страшно.

Мерно рокотал трактор. Сквозь его рокот был слышен на-
верху шум деревьев. Откуда-то издали, из деревни, долетал крик
петуха, перепутавшего ночь с утром. Не того ли самого, голе-
настого?

Вовка перевернулся на спину, разбросав руки в стороны, и
лопатками сквозь пиджачишко почувствовал идущий снизу хо-
лод. Скребнув по земле пальцами, он набрал горсть перемешан-
ного с галькой песка, вяло сдавил его — кажется, выступила во-
да, скользнула по запястью в рукав, обожгла холодом. Может,
это и не вода, конечно, а песок, выстуженный росой и туманом.

Вовке послышалось, что где-то заговорили люди. Он про-
ворно вскочил и, перевалившись туловищем через гусеницу —
забраться на нее не хватило сил: к ногам словно двухпудовые
гири подвешены,— дотянулся рукой до рычажка газа.

Мотор задохнулся. Тишина опустилась, как с неба, и словно
накрыла овраг звуконепроницаемым колпаком. Даже шум де-
ревьев, слышимый при работе двигателя, куда-то отодвинулся,
исчез, и люди нигде не говорили, не пел петух, не шуршали на
ветру жухлые листья. Немым истуканом стоял трактор, уста-
вясь немигающими зрачками передних фар в отвесную стену
песка, а задней высвечивая пологий взъем к лесу. Вовка вы-
ключил свет и в темноте почувствовал, что трактор излучает
живое тепло.

«Ну вот, теперь вы его поищете»,— устало подумал Вовка,
не испытывая никакого удовлетворения ни от того, что он привел
машину в карьер, ни от того, что Степан Кузнецов утром воло-
сы будет рвать на себе, хватившись пропажи. Кажется, достань
в нем, Вовке, сил, он привел бы этот трактор обратно и поста-
вил. бы его к воротам мастерских точно так, как тот и стоял с
вечера. И пусть никто бы и не узнал, что Вовка может водить
трактор без фрикциона, пусть безнаказанно важничал бы Сте-
пан Кузнецов и не подпускал к трактору: Вовка не видел сей-
час услады ни в своей мести, ни в собственном самоутвержде-
нии.

Он достал из кармана фонарик и побрел домой не той ко-
роткой дорогой, какой приехал сюда, какая была знакома ему
теперь каждым листиком, каждым песчаным вьюночком, он
пошел объездным, более длинным путем. Идти по следам своего
трактора у него не хватало духа. Только сейчас ему сделалось
по-настоящему страшно, и его начала пробирать дрожь.

Вовка не знал, как одолел четыре версты дороги. Он помнил
только, что шел долго, томительно, что, когда выбрался наконец
к деревне, окна в клубе пылали светом и у крыльца гомонил
народ. Кино, видимо, давно кончилось, молодежь устроила
танцы.

Вовка открыл калитку своего дома, замка на двери не было,
но Вовку, судя по всему, не ждали, потому что свет в избе но
был зажжен. Само собой, родители были уверены, что сын но-
сится у клуба с другими ребятами.

Вовка поднялся на сеновал, где у него было постелено, раз-
делся и, комом бросив одежду, упал на подушку. Он уже сквозь
сон натянул на себя холодное одеяло и тут же увидел, как
въяве, огромного петуха, того самого, голенастого, с горевшим
калиной гребнем. Петух убегал от кого-то, бойко отбрасывая
назад голенастые ноги, пригнув шею к земле и чудом не опро-
кидываясь клювом в землю. Шпоры его мелькали медными
пятаками, а гребень надломленно зависал над глазом и по кап-
ле ронял на дорогу густую кровь. Кровь отскакивала от земли
калиной-ягодой. Мальчишки собирали ее в пыли.

«Ребята,— слабым голосом умолял их Вовка,— да калины и
в палисаднике можно нарвать».

Но они не слышали его крика, бежали за петухом, и Вовка
бежал вместе с ними, только не нагибался за ягодами. И пока
Вовка гнался за петухом, произошло непонятное превращение:
петухом-то стал Вовка, и не у настоящего петуха, а у Вовки уже
сочился кровью гребень. Вовка ощущал его тяжесть, чувствовал
боль в надломе и видел отпрыгивающую от земли калину.

«Так от кого же я убегаю?.. Надо остановить кровь».— И до-
гадывался, что бежит от себя самого, а тот, настоящий, петух
идет следом и горделиво клюет ягоды.

«Что ты делаешь? Не твои!» — продолжая бежать, кричал
Вовка, не понимая, зачем он бежит от себя. Ведь вон настоящий-
то петух не бежит...

Вовка проснулся совсем разбитым. Отца с матерью в доме
не было. На столе лежала записка. «А кто будет копать кар-
тошку?» — прочитал Вовка и сразу узнал руку отца. Уразуметь
же смысл записки он долго не мог. Ох уж эта отцовская ма-
нера изъясняться с сыном! Все подковырочками, насмешками,
недомолвками... Вовка вспомнил: отец же вчера с утра гово-
рил, что, если Володька будет свободен, пусть копает в огороде
картошку: начнутся занятия в школе, и вздохнуть станет не-
когда. Надо же... Вовка с этими мастерскими отцовский наказ
забыл-перезабыл. Значит, о нем и напоминал отец, когда Вовка
у ворот воевал с петухом. Еще бы: со стороны-то, конечно,
картина открылась не из тех, что поднимают сыновей в гла-
зах родителей. «Опять,— скажет отец,— мой балбес ветер в
поле гоняет».

Вовка склонился над умывальником, чтобы ополоснуть лицо,
и обомлел, увидев себя в зеркало: все губы в кровоподтеках. Вот
уж верно, петух с калиновым гребнем. Стал руки намыливать,
а на обеих ладонях мозолищи: копай картошку, когда и мыло
взять больно.

Побитой собакой вышел Вовка на улицу. Ноги были словно
резиновые, шарашишься на них, а не идешь. Казалось, не на
тракторе вчера ездил, а марафон без тренировки сдавал.

Вовку как преступника потянуло к месту своего преступле-
ния. Он направился к мастерским. И второй раз за сегодняш-
нее утро удивился: трактор стоял уже у ворот. Может, и не
было этой дурацкой ночи? Может, приснилось все?

Нет, шнур от Вовкиной ременной плетки висел, захлестну-
тый петлей, на дверной ручке. Вовка его не вешал. Значит, Ми-
кулин подобрал на земле и, обо всем догадавшись, пошел по
следам, оставляемым гусеницами. Конечно же, трактор не пти-
ца, не по воздуху улетел.

Микулин сидел на савалинке, курил.

— Ну что, Володя, утер нам нос? — спросил он тихо.

В его голосе не было ни иронии, ни угрозы, скорее даже
прозвучала нотка жалостливости.

Вовке сделалось стыдно.

— Да-а,— протянул Микулин и отвернулся, чтобы не встре-
чаться с ним взглядом, словно в чем-то был виноват и сам.

БОЛЬНИЧНЫЙ БАЛКОН

Рассказ

Митька Микулин первым узнал: к Георгию Митрофановичу
Дудину, полежаевскому фельдшеру, заявился в гости племянник
Василий. Василий никогда раньше в Полежаеве не бывал, но
давно кормил своего дядю обещаниями приехать, потому что
Екатерина Федоровна, жена Дудина, каждое лето подговарива-
лась к Митькиным родителям насчет молока:

— Вы уж, соседушки, не откажите нам. Васенька приедет,
а в деревне без молока какая жизнь... Хоть немножечко поот-
поим его. А то, как и помню, одни ребра да кости.— Она скорбно
вздыхала и поворачивалась к Митьке, который укачивал в зыб-
ке годовалого брата Николу.— Вон у вас Митя на молоке-то
растет — гладенький, как отпилыш. У него ребрышки-то и не
прощупаешь. Не то что у нашего Васи...

Митька уже представлял себе этого замореныша своим- ро-
весником, в лучшем случае восьмиклассником, то есть на год
старше себя. А утром, увидев на больничном крыльце высочен-
ного военного человека, который держал Екатерину Федоровну
под руку, невольно охнул: нашла о ком плакаться тетка. Да она
ему, если даже на цыпочки привстанет, и то до плеча не дэ*
тянется. Захочет на погонах у племянника звездочки посмот-
реть — подпрыгивать надо. Ничего себе «Васенька». Вот ведь
как сердобольные-то тетки своими вздохами нормальных лю-
дей с панталыку сбивают. «Васенька... Васенька...» А этот Ва-
сенька чуть ли не вровень с телеграфным столбом, из теле-
графной чашечки после дождя воды напьется... Только уши
развешивай перед такими тетками, они тебе напоют.

Митька прильнул лбом к оконному стеклу, чтобы восходя-
щее солнце не так сильно слепило глаза. Длинноногий племян-
ник Дудиных чего-то рассказывал Екатерине Федоровне и хохо-
тал. Он был будто весь на шарнирах (то ноги, то руки, то пле-
чи, сменяя друг друга, постоянно находились в движении), и
Митька сразу же окрестил гостя «вихлякой». Вихляка слегка
подпрыгнул, уцепился левой рукой за стропилину надкрылеч-
ной крыши и подтянул ноги на уровень головы, правую руку
вытянул вдоль бедра и на одной левой стал делать подтяжку.

— Раз...— непроизвольно открыл счет Митька и задержал
дыхание: таких акробатов в Полежаеве еще не видали. Уж на
что преподаватель физкультуры у них мастак — первый разряд
по лыжам, второй по волейболу и легкой атлетике,— а такого
номера ему не проделать.

Дудин подтянулся четырнадцать раз и, наверно, смог бы
выдержать нагрузочку еще в семь-восемь подтягиваний, но
пришлось отказаться от этого из-за раскудахтавшейся Екатери-
ны Федоровны:

— Ой, Васенька, разобьешься, ой, упадешь...

Василий снял защитного цвета офицерскую рубашку, и Ека-
терина Федоровна не успела опомниться, как он, будто и не
коснувшись ботинками ступенек крутой лестницы, выскочил на
облитую солнечным светом луговину, пружинисто подпрыгнул,
расставив ноги на ширину плеч, поднял над головой руки и,
оттолкнувшись от земли, покатился по тропе колесом.

Митька застыл от изумления. Колесо катилось стремительно,
й трудно было уловить, когда ноги, а когда руки прочерчивали
круг на фоне неба — так быстро они менялись местами. Колесо
казалось плотным, без всяких просветов, словно было отпилено
от огромного пня. Вот так вентилятор у трактора, когда за-
пускают мотор, начав вращаться, создает осязаемо твердый,
литой круг. Ну этот круг у Василия, может быть, был и не
таким уж литым, как у вентилятора, но все же... Все же колесо
катилось, точно взаправдашнее, без рывков и передыхов. До-
стигнув придорожной канавы, оно, будто управляемое по радио,
полого развернулось и, наращивая скорость, устремилось к фа-
саду больничного здания, к столбам, подпирающим нависший
высоко над лужайкой балкон. Казалось, еще мгновение, и оно,
это колесо, рожденное гибкостью и силой человеческого тела,
наскочит на сруб дома, но перед самой стеной, в каком-то полу-
шаге от нее, колесо разомкнулось, и под окнами больницы как
вкопанный встал длинноногий — голова на уровне верхнего
переплета рамы,— поблескивающий потной грудью мужчина.

— Вот это да,— выдохнул Митька и рванул к дверям: как
не посмотреть на такое чудо вблизи, у кого хватит терпежу
усидеть на месте, когда на улице происходит такое, чего в По-
лежаеве с сотворения мира не видывали!

В зыбке заворочался брат — вот навязали на шею камень, ни-
куда без него не ускочишь, ну а с ним ход невелик, как у стре-
ноженного коня. Митька схватил Николу на руки — тот еще не
отошел ото сна, не понимал, чего с ним делают, но, ощутив теп-
ло Митькиного тела, доверчиво приник головой к плечу брата,
засопел в обе дырочки.

— Ну не засоня ли,— тормошил Митька брата.— И в кого
только такой уродился: когда не надо — так дрыхнет и дрыхнет,
а надо — так не укачаешь никак.

Митька вытащил брата на улицу, хотел было усадить его
в коляску, но Никола раскис на плече — в Митькиной карете
ему не усидеть, вывалится. Коляску Митька мастерил сам —
такую, чтоб с ней можно было проехать и по узенькой лесной
тропке, и по переброшенной с одного берега реки на другой до-
ске-половице, и по намятой тележными колесами среди лугового
кочкарника колее. Не коляска, а тачка об одном колесе, снятом
с вышедшего из употребления конногц плуга. Самая обыкновен-
ная тачка, к которой прибит деревянный ящик, застланный ста-
рым ватным одеялом. В такой коляске бодрствовать хорошо, но
уж спать совершенно нельзя: голову прислонить не к чему.

Митька с братом на руках выскочил за угол. У больницы
уже никого не было. Екатерина Федоровна, видать, увела пле-
мянника в дом.

Дом — северную половину его занимал медпункт (в поле-
жаевском обиходе — больница), а южная была переоборудована
под квартиру фельдшеру — раньше принадлежал купцу то ли
первой, то ли второй гильдии, и купец этот, которого старики и
то уже не все помнили, строил дом на века из кондовой сосны,
какой даже в здешних лесах не так уж и густо. Полежаевские
избы все до единой срублены из ели, одна больница сосновая.
И только у нее, у больницы, балкон. Мезонины — да, есть чуть
ли не у трети домов. А балкон на всю деревню один. И какой
балкон! Каждая балясина как из слоновой кости выточена, ни
за что не подумаешь, что из дерева. Ни одной трещинки на ней,
ни единого сучочка. Внизу же балкон опушен деревянным кру-
жевом — завиточками, крендельками, непонятно каким инстру-
ментом и вырезанными. С земли балкон подпирали два столба,
отполированные до металлического блеска, изукрашенные в верх-
ней части конскими головами, охотничьими рогами, а в нижней
обшитые для прочности, для предохранения от гнили красным
тесом.

Митька задрал голову вверх. Обычно на балконе Дудины
пили чай. У них и стол там стоял, и самовар не убирался со
стола, если погода была не мочливая и не ветреная. Но похоже,
что чаепитие уже завершено: самовар, стоявший на самом виду,
у перил, не просвечивал в поддоне красными углями, не испус-
кал мышиного писка.

Митька сел на лужайку, устроив посапывающего братца на
коленях. Вот уж разоспался козел — и пушками не разбудишь.
Вообще-то жаловаться на Николу нельзя — не привереда. Сморит
сон, так и на плече у брата выспится. И на костлявых коленях
вон не пошевельнется, словно в пуховой постели.

Екатерина Федоровна вышла на крыльцо с пустыми ведра-
ми — наладилась, видать, за водой.

— Ой, Митя, не с Николкой ли что случилось? — прижала
она незанятую руку к груди, и лицо у нее сразу заполыхало
испугом.

— Да нет, что вы, уснул просто...
— Вот они, крестьянские дети,— вздохнула Екатерина Фе-
доровна, и Митька не понял, то ли она укорила этими словами
его за то, что он растелешил чуть ли не голышом годовалого
братца посреди улицы, то ли восхитилась крепостью Николкина
сна.— А у меня, Митя, племянник приехал. Нынче военное учи-
лище закончил и вот нагрянул как снег на голову. Говорит, к
службе приступит, так, возможно, в Полежаеве и не побывать
больше — очень далеко его отправляют.

— Знамо, не побывать,— согласился с ней Митька.— В армии
надо служить, а не по гостям ездить.

— Ой, Митя, да ведь он ребенок еще совсем. Ему бы только
по гостям-то и ездить.— Екатерина Федоровна даже ведра по-
ставила на землю, до того ее разволновал разговор о племянни-
ке.— Ну-ка учудил сегодня передо мной такое циркачество, на
которое школьники-то и то не решатся. Ой, совсем ребенок
еще!

Митька снисходительно усмехнулся. Понимали бы женщины
толк в таких циркачествах. Разве ребенку они под силу? Тут
годами тренироваться надо, чтобы так колесом пройтись. А ка-
кую силу в руках и ногах иметь... Ребенок... Митька давно уже
не ребенок, а такое колесо ему и во сне не приснится, не
только что наяву. Наверное, в военном училище и то не всякие
так смогут сциркачиться.

Екатерина Федоровна, почувствовав молчаливое сопротивле-
ние Митьки, удрученно покачала головой, взяла ведра и пошла
к колодцу.

— Вот уж воды-то мог бы и ребенок принести,— осудил
Митька гостя, но Екатерина Федоровна на него чуть курицей-
наседкой не бросилась:

— Да что ты, Митя! — Она даже руками на него замаха-
ла.— Васенька отдохнуть приехал, в кои-то годы один раз пока-
зался, а ты его сразу к работе приставить хочешь. Еще нара-
ботается за свою жизнь, успеет. А мне ведь вода не в тягость,
я по полведерка всего и ношу.

— Ага, по полведерка, а с двумя ведрами почему-то...

Екатерина Федоровна, будто и не расслышала, пошла не обо-
рачиваясь
Митька снова взвалил брата на плечо и, пошатываясь под
его тяжестью, поплелся домой. Пусть Николка досыпает свой
сон в зыбке.

Племянник у Дудиных оказался парнем разговорчивым, не
задавакой. Митька с первых минут знакомства почувствовал к
нему расположение. Даже Николка, сидевший в самодельной ко-
ляске, не спускал с Василия глаз — не столько на брата смотрел,
сколько на племянника Дудиных. И ведь что удивительно: на
руки к Митьке не просился — как посадили, так и сидел в
коляске. При военном человеке соблюдал дисциплину.

— Ну так чему тебя научить? — спросил Василий. Он был
в синем спортивном трико как космонавт, вышедший на тре-
нировку. Митька сразу припомнил один телевизионный фильм,
в котором показали тренировочную жизнь космонавтов, всякие
барокамеры, турникеты, спортивные площадки. Дудинский пле-
мянник стоял перед ним как космонавт из этого фильма.

— А вы, Вася, случаем, не космонавт? — не удержался, спро-
сил Митька, хотя хорошо сознавал, что, даже если Василий и
космонавт, он никому не вправе признаться в этом. Секретность
есть секретность: пока не побывал в космосе, зажмись и мол-
чи.— Конечно, я понимаю, можете мне не говорить. Но я бы
никому не сказал.

— Да что ты, Митя, какой из меня космонавт? — засмеялся
Василий.— Во-первых, я артиллерист, а не летчик. Космонавтов
же, как тебе известно, набирают из летчиков.

Тут уж Митька недоверчиво скривил губы: космонавтов те-
перь набирают даже из гражданских лиц: инженеры, врачи,
ученые... Это ни от кого не скрывается.

— Во-вторых,— вздохнул Василий,— я только что закончил
училище. А космонавтика требует основательной подготовки.—
И он опять вздохнул.

Вот этот второй вздох и заставил Митьку усомниться в
своих подозрениях: не будет же Василий так притворяться и за-
вистливо вздыхать.

— Ну так чему тебя все-таки научить? — отогнал невеселые
мысли Василий.— Сальто-мортале? Флик-фляк?
Митька пожал плечами: таких мудреных слов он не слыхал.

— Да вот, как вы тогда... Колесом...

— А стойку на руках можешь?

— Не знаю, не пробовал... На голове могу.

— На голове и дурак может,— сказал Василий,— там три
точки опоры. А на руках только две.

Он оттолкнулся ногой от земли и встал на вытянутых руках
вниз головой. Ноги у чего струной вытянулись к небу — по ним,
как по линейке, хоть черту карандашом проводи.

— А теперь пошли,— сказал Василий и зашагал на руках
по лужайке. Из травы легким облачком поднималась пыль. Ва-
силий дошел до канавы, потом вернулся к Митьке и, сделав
мах, встал на ноги.

— Вот так вот,— он ладонью отряхнул налипшую пыль,—
стойка на руках — основа основ акробатики.

Митька поправил в коляске подушку, на которую Николка,
точно барин, отвалился спиной, и погрозил брату пальцем:

— Смотри не вылазь.

Николка, будто сыч, вылупил на него глазенки, наквасил
губы, но перевел взгляд на Василия и проглотил незаслуженное
пристращивание, успокоился.

Митька разбежался и попробовал встать на руки, как Васи-
лий, но его сразу же завалило на бок.

— Чемоданчик, молодой человек, вас не слушается.— Ва-
силий похлопал смутившегося Митьку по заднему месту.—
Центр тяжести смещается. А ну давай еще раз — я придержу.

Он поймал Митькины ноги и поставил их в такое положение,
что Митьке стало совсем легко стоять на руках.

— Понял? — спросил Василий.

— Ага,— выдохнул Митька и от этого потерял равновесие,
кулем сел на траву.

— Ничего, для начала сойдет,— похвалил Василий,— я еще
хуже начинал. Я и на голове стойку не мог держать... А теперь
кой-чего могу.

Он все-таки не бахвалился. Митька хорошо различал разни-
цу между тем, когда человек хвастается, и тем, когда его
просто распирает радость оттого, что он * кой-чего может». Чего
греха таить, Митька и сам, бывало, держал себя как распослед-
ний хвастун: научился ♦солнце* крутить на турнике, так вся-
кого, у кого это не получалось, обзывал мешком с опилками.
Да еще и ликовал, что из полежаевских ребят никто, кроме
него, не осилил этого ♦солнца».

А Василий поддерживал в Митьке боевой дух:

— Ничего, пока я гощу у вас в Полежаеве, всему обучу.

Он еще раз встал на руки, встал как-то легко, без всякого
разбега, и похлопал вверху носочками ног.

— Обрати внимание — носочки вытянуты. Вся тяжесть по
одной линии. Понял?

Пон ять-то Митька все понял, а вот как эти носочки вытянуть,
чтобы тяжесть была по одной линии?

— Слушай,— спросил однажды Митьку Василий,— а почему
у вас в Полежаеве нет тимуровской команды?

Митьку такой вопрос застал врасплох. Еще бы, занимались
себе акробатикой — и вдруг ♦здравствуйте, я ваша тетя»: по-
чему нет тимуровцев? От Митьки это, что ли, зависит, есть они
или нет?

— У вас же сколько стариков на завалинках греется... Разве
они не нуждаются в помощи? — наседал Василий.

Митька как-то раньше не замечал, чтобы кто-то нуждался
в его помощи. Да ему и некогда было оглядываться по сторонам:
то с Николкой возишься, то картошку в огороде окучиваешь, то
пойло корове готовишь, то поросенка кормишь, то сено на
участке копнишь. Да разве только у Митьки такие заботы?
И другим ребятам бездельничать родители не дают. Разве есть
у них время по сторонам высматривать, кому твоя помощь
нужна?

— У нас тимуровцами некогда быть,— нашелся Митька.—
Все на работе.

— Да хоть бы и на работе,— насупился Василий.— Старость
уважать надо. Было бы желание, а время всегда найдется.

Это верно, внутренне согласился Митька. Только кому по-
могать? Никто пока ♦караул» в Полежаеве не кричит.

Но Василий-то, оказывается; имел в виду своего дядю Геор-
110
гия Митрофановича. И в годах человек, и работы в медпункте
по горло, да надо еще по деревням санитарные обходы делать.
Вон привезли ему дров, видишь, свалили у изгороди возов во-
семь — целый штабель лежит. А когда он их испилит-исколет?

Ну уж это-то мы и без тимуровской команды осилим. Бы-
ло бы желание. А хорошему человеку чего же не помочь...

Пилка дров шла у них дружно. Николка, высаженный из
коляски, ползал по траве, набивал себе в рот всякой дря-
ни — щепочек, земли, веток — всего, что оказывалось под ру-
ками.

Тогда и его надумали приспособить к делу: ставили к кря-
жу, уложенному в козлы для распилки.

— Держи, Никола, держи, чтобы не вертелось.

А уж какое «держи», сам бы только держался.

Худо-бедно, а в первый же день чуть не четвертую часть
штабеля испилили. По крайней мере о том, что поработали на
совесть, свидетельствовали мозоли на руках. У Митьки-то еще
ничего, кожа привычная. А у Василия обе ладони подернулись
волдырями.

— Нет,— урезонивал его Митька,— тебе без рукавиц нельзя.
Надевай рукавицы.

Василий не верил ему, что рукавицы спасут от мозолей.
Исходя из здравого смысла, возражал он, в них руки будут
потеть еще сильнее, а значит, мозолей набьется значительно
больше. Но здравый смысл несведущего человека — одно, а прак-
тика деревенского жителя — другое. В рукавицах работать ока-
залось сподручнее. Штабель стал таять быстрее.

И все же главным-то для Митьки было, конечно, не удов-
летворение оттого, что штабель убывал на глазах. Чего
радостного — дергать пилу к себе и от себя. Митька за свои три-
надцать лет по горло ее на дергался: если бы лес, испиленный
им, вдруг возродить, так, может, елью да березой весь микулин-
ский огород можно было бы как частоколом заставить, а это
ведь ни мало ни много сорок соток.

Главную радость приносили Митьке быстротечные минуты
перерыва, когда Василий сбрасывал рукавицы — оп-ля-ля! — де-
лал стойку на руках и, вытянув в струночку носки, шел по лу-
жайке. Николка, привыкший к нему за эти дни, ковылял сле-
дом на двух своих вперевалочку. И если Василий вставал на
ноги, Николка шлепался мягким местом в траву и, довольный,
заливисто хохотал.

У Митьки стойка на руках получалась через раз, но все-
таки получалась. И Василий похваливал его:

— Молодец, Митя. Из тебя хороший солдат вырастет. Пой-
дешь в армию, просись в мой взвод.

О, если бы завтра в армию-то идти, а до нее еще сколько
каши придется выхлебать.

— Вот за это время акробатом и станешь. Акробатика,
знаешь, дело полезное. В жизни пригодится.— Он подхватывал
Митьку сразу за два носка и вынуждал шагать на руках по
тропке.— Так, так. Не расслабляйся, струночкой держись. Как
расслабишься, так и упадешь.

Митька напружинивал мышцы, и идти действительно стано-
вилось легче, тело делалось послушным.

— Акробатика, Митенька,— между тем разглагольствовал
Василий,— способствует совершенствованию функций органов рав-
новесия, ориентировки в пространстве при любом положении те-
ла. Силу накачивает в мышцы, развивает точность движений...

Он выпустил из руки Митькины ноги. Митька сделал один
шаг, покачнулся, торопливо переступил левой ладонью, потом
правой и грохнулся на бок.

— Я же тебе говорил, не расслабляйся. А ну давай снова...

Где там снова... И так поджилки дрожат. Не только руки
трясутся, а и ноги стали чужими, ватными, будто им прежде
всего досталось, а не рукам.

— Ну ладно,— уступил Василий,— я тебе сейчас покажу
сальто-мортале.

Он откинулся спиной назад, на лету подхватил руками коле-
ни и, перевернувшись, как ни в чем не бывало встал на ноги.

Да-а, научиться бы так... Вот что бы Василию приехать по-
раньше, когда в колхозе шло силосование. В силосной яме, за-
полненной травой, можно бы любое сальто попробовать — шею не
свернешь: мягче чем в постели.

— А это флик-фляк,— объявил Василий и опять откинулся
на спину, но на этот раз не подгибал колени, а сделал упор
на руки и, завершив мах ногами, снова встал перед Митькой
как ни в чем не бывало.

Нет, такое упражнение, пожалуй, в силосной яме не выпол-
нишь, для него нужна твердая опора. Вот она, опора,— земля-
матушка. Но как решишься падать на спину — неумеючи-то,
пожалуй, хлобыстнешься так, что и костей потом не собрать.
Уж на руках бы ходьбу осилить да научиться «колесо» кру-
тить — и на том спасибо.

— Между прочим, акробат в переводе с греческого означает
«хожу на цыпочках», «лезу вверх».

Ну тогда Митька давно акробат. На цыпочках чуть ли не с
рождения ходить умеет, а лазить вверх — вот, пожалуйста...

Митька подбежал к балконному столбу. Основание у него на
высоту плеча обито красными досками.

— Хоп! — И Митька уже взгромоздился ногами на верхний
срез досок. Теперь опояшем столб руками и ногами — и пошел.
Перехват руками, подтяжка, фиксируем отвоеванные сантиметры
ногами — и снова вверх. Конечно, столб не шест на спортивной
площадке, будем откровенны, несколько толстоват, в ладонь его
не зажмешь. И высота, честно говоря, не та — до мезонина за-
метно подальше, чем до отверстия в поперечном бревне, в котором
закреплен шест. Ну да, как говорят в Полежаеве, бог не выдаст,
свинья не съест. Вот только вниз желательно не смотреть.

Митька вскарабкался до резной обшивки балкона. Конечно,
для полного закрепления успеха надо бы подтянуться на балкон-
ной перекладине перил и перевалиться через нее туда, где по-
пискивает не остывший еще самовар. Но без подстраховки нель-
зя. Благоразумнее спуститься на землю, а это уже дело нехит-
рое — как по шесту, благо столб гладкий.

Митька глянул вниз. Василий был наготове подстраховать его.
Вот это, можно понять, товарищ. Ненароком сорвешься — пой-
мает.

Митька съехал по столбу как по перилам лестницы.

— Ну лихач,— не то похвалил, не то осудил его Василий.—
А я, честно говоря, и окликнуть тебя боялся. Думаю, посмот-
ришь вниз, закружит голову.
— Да нет, лазить-то мы умеем. Нам бы это... фляк-фляк
освоить.

— Флик-фляк,— поправил Василий без всякого энтузиазма
и над чем-то задумался.

Вот уж верно сказано: судьба — индейка, а жизнь — копей-
ка. Ни за понюх табаку получил Митька от матери нахлобучку.
Пришла с колхозной фермы, прищурилась:

— А ну, Дмитрий, покажи руки.

Митька без всякой задней мысли вытянул ладони: еще, про-
стачок, подумал, что мать не хочет его за стол пускать — не-
мытые, мол. А на руках-то мозоли.

— Ну вот, так и есть... Собачонком, говорят, бегаешь за ду-
динским племянником. Дрова ему пилишь.— Она накаляла го-
лос.— Дома-то не видишь, что тоже дрова не пилены. Может,
к Дудиным и жить теперь перейдешь? А то чего же так: ра-
ботаешь у одних, а ночевать ходишь к другим. Перебирайся уж
тогда к ним со всеми своими манатками.

— Ага, «перебирайсяо,— обиделся Митька, не намереваясь
сдавать позиции без боя: уж он ли не помогает родителям по
дому — если начать счет, сколько на нем лежит обязанностей,
так пальцев не хватит на руках.— «Перебирайся», а с Николкой
ты будешь нянчиться? — решил он загибать пальцы и этим
только подлил масла в огонь.

— Не беспокойся, найму няньку,— сказала мать. Вот ведь:
взревновала, что у Дудиных дрова пилил, а дома оставил на
вторую очередь, и слушать ничего не хочет. А кто, кроме
Митьки, будет с ними возиться, с дровами-то, все равно ему же
достанутся: мать чуть не круглые сутки на ферме — доярка и
есть доярка,— отец на комбайне с утра до позднего вечера. Мить-
кины дрова, больше ничьи.

— И на дрова нанимать будешь? — не отступал Митька.

— Да ведь с таким помощничком придется и на дрова на-
нимать. Куда денешься-то?

— А кто до сих пор все делал? — обидчиво поджал губы
Митька.— Чего-то я не помню ваших наемников.

Мать, видно, и сама поняла, что зашла слишком далеко.

— Митя, да обидно же,— сказала она плаксивым голосом.—»
Как дурачка, поманили тебя на красное, а ты и радешенек
побежал.

— Никто меня не манил.

Но мать не слушала, продолжала плакаться:

— Ну-ка надо так уваландаться, до мозолей прямо. А мно
бабы и говорят: «Твой-то коляску с парнем поставил и только
пилой звенит, спина аж паром исходит — как на заработках...»

— Что, и помочь нельзя?

— Митя, никто не говорит, что нельзя. Но и надрываться не
надо. Тебя ведь и дома ждут дрова, такие же, нисколько не
хуже. А этот, видишь, приезжий-то, на голове перед тобой по-
ходил, а ты уж за концерт сразу к нему пошел в отработку.

— Да никому я не отрабатывал, я помогал просто.

— Ой, Митя, смотри, этот дудинский племянник — хитрый
жук...

Мать взяла подойник и вышла во двор. Ничегошеньки, по-
хоже, не поняла. Вот кому неплохо бы напомнить про тимуров-
скую команду.

А все-таки после разговора с матерью кошки у него на душе
скребли. Уже так запросто, как раньше, не прибежать с коляской
под больничный балкон и не свистнуть, засунув в рот пальцы,—
где, мол, ты там, Василий, хватит валяться в перине, выходи на
работу!

Ни отца, ни матери дома не было — знал это Митька, а все-
таки заглянул на поветь, проверил, нет ли кого в огороде, и
только тогда усадил Николу в коляску. И то по дороге к Ду-
диным оглядывался, не видят ли его бабы: и чужих опасался.

Василий уже поджидал Митьку, сидел на козлах. Засмолив-
шиеся от дров рукавицы лежали на коленях. Пила, прогнув-
шись, стояла у штабеля.

— Ну, готов к выполнению боевой задачи? — спросил Ва-
силий.

— Так точно, товарищ лейтенант,— попытался звонко отче-
канить Митька, но удовлетворения от этого не почувствовал —
чего-то голосу не хватало,— громко, без запиночки отбарабанил,
но не было радости.
Василий прошелся перед ним на руках.

— Делай, как я,— подал команду, а у Митьки не было охо-
ты заниматься акробатикой.

— Да нет, я пока посижу,— шмыгнул он носом.

Василий отряхнул руки, сочувствующе качнул головой:

— Измотало тебя, устал. То-то, я вижу, ты какой-то кве-
лый пришел.

Вот наивная душа, да Митька двужильный, он неделями без
роздыху пилил дрова — и ничего. А тут два дня поработали —
и устал. Ты, Васенька, хоть и лейтенант, а побыстрее Митьки
устаешь. У тебя к этой работе привычки нет.

— Тогда, может, сегодня нам отдых устроить,— продолжал
гнуть свое Василий.

Ну уж нет! Работа, говорят, лечит человека от дурных мыс-
лей.

А Василий уже утешал его:

— У меня, признаться, тоже спина гудит!

— Да ничего у меня не гудит... Просто Никола рано сегодня
поднял.

— Ну вот и поспи,— подхватил Василий.

Это ж надо Митьке так необдуманно ляпнуть — рано поднял.
Теперь вот выкручивайся.

— Ага, поспи,— возразил Митька и кивнул на брата.— Так
он тебе и даст поспать.

— А я с ним посижу.

Только этого и не хватало. Но Митьку голыми руками не
возьмешь, Митька находчивый.

— Жизнь долгая, высплюсь еще,— беззаботно отмахнулся
он.— Начнем пилить — работа сон угонит.

— Ну смотри,— согласился Василий.— Но мы для разнообра-
зия сделаем так: сегодня ваши дрова пилим. У вас, я видел,
тоже гора навалена во дворе. А перемена обстановки, как из-
вестно, благотворно влияет на психику...

Митька стеснялся глянуть Василию в глаза. Неужели про-
слышал он о выволочке, которую устроила Митьке мать? Не со-
рока же ему на хвосте принесла эту сплетню? Нет, о бабьих
сплетнях ничего, наверно, не знает. Похоже, у Василия сразу
запрограммировано было — испилить дрова и свои и Митьки-
ны? А может, и еще к кому-нибудь на двор поведет? Не зря же
он говорил о стариках, которые греются на завалинках. И мол-
чал о своих замыслах, потому что это для него само собой ра-
зумеющееся, как для грамотного человека дважды два — че-
тыре. Вот тебе и жук, мамочка. Ничегошеньки ты не понимаешь
в людях... А люди-то, видишь, какие справедливые.

Мать пришла с фермы и ахнула:

— Вот это работник в доме растет.— И снова схватилась за
Митькины руки.— А ну покажи, измозолил, наверно, все.

Смотри, мамочка, смотри, сколько угодно. Как было по
мозоли на той и другой ладони, так по мозоли и осталось —
Митька ж не белоручка. С отвычки — давно за пилу не брал-
ся — в первый день посадил, так и то не кровяные, а как по-
душечки с кошачьей лапки — не прорвавшись и затвердеют.

— Ой, Митя,— восхищалась мать, оглядывая заваленный
чурбаками двор,— сколько же ты наворочал? И поленницу уж
начал класть?

Она понимала, конечно, что Митька «ворочал» тут не один,
хитровато щурилась и нахваливала одного лишь сына:

— Ну, Митя, молодец. Вот кто у нас мужик-то в доме —
ты, Митя, а не батька твой. Тот только комбайн и знает.

— Видишь, теперь уж и отцом недовольна,— укорил Мить-
ка ее.

Мать засмеялась, прижала Митьку к себе:

Ну ладно, ладно, не ершись... Я ведь обоими вами гор-
жусь — и тобой и батькой.

Она смахнула набежавшую на щеку слезу.

— С ним, что ли, пилил? — кивнула она на больницу.

— Да, мамочка, с ним,— все еще напускал на себя неуступ-
чивость Митька.— Не с Николкой же... И представь себе, не
тянул его за рукав. Сам он вызвался...

Митька хотел напомнить ей о «жуке», но мать опереди-
ла его:

— Ну, Митя, не бери ты близко к сердцу мои слова. Мне
бабы сказали, что ты весь в поту, мне и жалко стало: зачем
зря убивается парень. А уж раз по совести все, так и хорошо...

Она как маленького погладила его шершавой рукой по го-
лове и, забрав Николку, ушла в избу.

Митька выскочил из ограды на улицу, выбрал на тропке ши-
рокое бестравное место и сделал стойку на руках. Так, так,
хорошо чувствуется, как каждый мускул играет. Даже живот
напрягся. Носочки у ног сами тянутся к небу. Шаг, еще один
шаг — и пошел, пошел. Боже ты мой, какая радость — тело зве-
нит от нее. Кажется, прослушиваются и токи крови, взбудора-
живающе напрягшие жилы. «В наших жилах кровь, а не во-
дица»,— запела у Митьки душа. Он прошагал на руках до при-
дорожной канавы. Эх, надо было не к дороге идти, а к Дуди-
ным... Он повернул к больнице, но заторопился, сбился с ритма
и потерял равновесие. Не беда, один раз получилось, получится
и второй. Можно бы повторить прямо сейчас, но некогда.

Митька рванул по тропке к Василию.

— Василий! Василий! — закричал он, уверенный, что Васи-
лий в мезонине.

Но радость-то опережала его. Разве дождешься, когда Ва-
силий, поднявшись с дивана — а ведь точно лежит на диване,
не зря на' спину жаловался,— разве дождешься, когда, потянув-
шись, хрустнет костями и не спеша двинется открывать балкон-
ную дверь.

Митька ухватился за столб, подпиравший балкон, и, вскараб-
кался наверх. Василий, перегнувшись через перила, уже тянул
к нему руку. Митька утопленником вцепился в нее и не успел
еще ногу вставить между балясинами, не успел свободной рукой
ухватиться за что-нибудь, как, будто котенка, Василий вздернул
его вверх и пересадил через перила. Ну и силища...

Митька, счастливый, хотел высвободить занемевшую руку,
но Василий не отпускал ее. И тут Митька увидел, что пальцы
на руке у Василия побелели от натуги. Он глянул Василию в
лицо — оно было непривычно бледным.

— Митя, нельзя так рисковать,— неузнаваемо холодно ска-
зал Василий и, дрожащей рукой полуобняв Митьку за плечо,
увлек его в мезонин.— Свалиться можно.
— Да я что? Да это же пустяки... Я могу и не так...

— Митя, я должен был сказать тебе в прошлый раз, что ли-
хачество никогда не приводит к добру...

Вот тебе раз, нотации читает. А называется друг и това-
рищ. Ну что же, обойдемся и без сопливых.

В это время внизу охнула дверь, и фельдшер Дудин холодно
сказал ясене:

— Катя, ты не ходи. Я без тебя.

Его голос не обещал ничего хорошего.

Митька с робостью прислушивался, как скрипит лестница
и как раздраженно покашливает фельдшер Дудин. Георгий Ми-
трофанович и в приемном покое-то угрюм в обращении с ребята-
ми, а тут, увидев Митьку на балконе, куда никому, кроме са-
мих Дудиных, доступа нет, вот уж отведет душеньку, вот уж
побранится, из могилы мертвых поднимет.

Василий, видно, заметил, как сразу сник Митька.

— Да ты чего? — насторожился он, натягивая на лицо маску
беспечности.— Чувствуй себя как дома...

Но и сам почему-то засуетился. Нашел китель, натянул его
на спортивное трико, а из-под ворота трико, будто морская тель-
няшка, торчит.

Дудин поднялся из лестничного проема, встал на дощатый
пол и повернулся к Митьке:

— А вы как здесь очутились, молодой человек?

Митька захлопал ресницами.

Голос же у Дудина знай набирал силу:

— Как известно, эта лестница поднимается на мезонин из
моей квартиры. Я находился в квартире и не видел, чтобы вы
проходили мимо меня.

Из лестничного проема уже встревоженно выглядывала Ека-
терина Федоровна.

— Гоша, Гоша,— умоляюще взывала Екатерина Федоровна к
мужу.— Да это же Митя Микулин, наш сосед, сын Надежды
Матвеевны... Мы же молоко у них покупаем. Они же с Васень-
кой...

Георгий Митрофанович отмахнулся от жены рукой, не удо-
стоив Екатерину Федоровну даже тем, чтобы повернуться к
ней. Взгляд его пробирал Митьку до печенок, и Митька уже
подумывал, не шугануть ли ему по балконному столбу на
землю.

— Молодой человек, я вам задал вопрос,— ледяным голосом
произнес Дудин.— Надеюсь, русский язык вы понимаете. Как
вы проникли сюда?

Митька съежился и кивнул на балконную дверь.

— Я не слышу ответа.— Дудин выпрямился, будто у него по
спине прошлись утюгом, и кашлянул, прочищая голос.

— Гоша,— опять попыталась заступиться за Митьку Екате-
рина Федоровна,—, это же наш сосед Митя, хороший мальчик.
Они с нашим Васенькой пилят дрова. Они же и сегодня пилили
и поднялись пить чай. Я им сказала, чтобы они поднялись
пить чай...

Георгией Митрофанович, сурово поджав губы, выслушал, что
сказала Екатерина Федоровна, и повернулся к ней:

— Я сидел в доме и не видел, как он проходил мимо меня.
А ты видела?

Василий, нервно крутивший пуговицу на кителе, виновато
вскочил, чуть не ударившись головой в матицу:

— Дядя Георгий, вы напрасно гневаетесь на Митю. Это я ви-
новат, я позвал его.

Георгий Митрофанович насупился:

— А кто тебе разрешил проводить гостей через балконную
дверь? Ты не додумался провести этого хорошего мальчика
через печной дымоход?

Василий смутился и попытался обернуть дело в шутку.

— Дядя Георгий, через печной дымоход грязно, выпачкаем-
ся,— натянуто засмеялся он.

Георгий Митрофанович не поддержал шутки:

— По столбам одни обезьяны лазят. Простите, обезьяны
или люди стоят передо мной? — недоуменно закатил он глаза.—
Ничего не понимаю. По столбам на балкон...

И вот тут-то смысл происшедшего дошел, видимо, и до созна-
ния Екатерины Федоровны.

— Гоша,— испуганно воскликнула она,— он лез сюда по
балконному столбу?
— Представьте себе, по балконному столбу,— желчно прого-
ворил Георгий Митрофанович и скрестил руки на груди.

— Он же мог свалиться...— Екатерина Федоровна кинулась
к племяннику.— Васенька, тут же высоко. Ты представляешь,
что могло произойти?

Георгий Митрофанович предупреждающе поднял руку:

— Не в том дело, сударыня, что тут высоко, и не в том
дело, что он мог свалиться... Дело в том...— Георгий Митрофа-
нович не говорил, а выдавливал из себя слова,— дело в том,
что только воры проникают в дом через окна и через балконы.
Да, да! Воры! А нормальные люди пользуются дверями.

Екатерина Федоровна чуть не заплакала:

— Гоша, зачем ты так? Он же хороший мальчик. Он же по
недомыслию...

— Я знаю, что говорю,— притопнул ногой Георгий, Митрофа-
нович.— А ты потатчица,— накинулся он на жену.:— Да-с. Если б
у тебя были собственные дети, ты бы их испроказила своей
беспредельной любовью. Ты забываешь, что детей нужно не толь-
ко голубить, но и воспитывать. Да, да, милостивая сударыня,
во-спи-ты-вать.

Екатерина Федоровна завсхлипывала, приставляя к глазам
носовой платок, и стала спускаться по скрипучей лестнице.,

Георгий Митрофанович непреклонно заложил руки за спину
и гневливо посмотрел на племянника:

— Вот-с, изволили довести тетку до слез.

Митька едва сдержался, чтобы не крикнуть ему в лицо: «Да
разве он изводил-то? Вы же сами изводили!» Он всего ожидал
от Дудина, но только не обвинений в том, что он, Митька, вор.
Да он пальцем до чужого карандаша не прикоснулся ни разу. Он
свою последнюю краюшку скорее отдаст, чем чужую стащит.
Вы с кем-то перепутали его, Георгий Митрофанович.

Да и чего у вас здесь воровать? Обшарпанный диван, на
котором спит ваш племянник? Или простыню, может быть, из-
под дорогого вашего Васеньки? Расхлябанные табуретки, достав-
шиеся в наследство от старого хозяина дома?

Все померкло в глазах у Митьки. И золотые погоны Васи-
лия, который не может постоять за себя и за своих товарищей.
И этот казавшийся поначалу очень уютным мезонин. И вид на
реку и лес, открывающийся с балкона.

— Я не вор,— сказал Митька с вызовом.

Георгий Митрофанович посмотрел на него сверху вниз:

— Я могу повторить то, что сказал, слово в слово...

— Дядя Гоша, вы не правы,— помешал ему закончить тира-
ду Василий. Но Георгий Митрофанович не дал договорить и
ему.

— Я могу повторить,— чеканил он слова,— что только воры
проникают в дом через окна и через балконы, а нормальные
люди пользуются дверями.

Митька вскипел. Черт возьми, да почему он обязан выслуши-
вать обвинения этого разнуздавшегося самонравного старика?
Да почему на него нет управы?

— Вы... вы бурбон,— выпалил он, не осознавая, почему это
слово всплыло в его памяти и какой смысл оно таит в себе.
Он-то, Митька, вкладывал в него самый плохой смысл. Для него
сейчас хуже этого слова и не было никакого другого.

— Я бурбон? — опешил Георгий Митрофанович, тоже, видимо,
не сразу вникнув в суть обвинения. Он замер лицом, натруженно
изморщинив лоб: — А почему, собственно, бурбон?

Но Митька уже не дожидался, когда Дудин прозреет. Он
сказал все, что хотел и что мог. И ему оставалось сделать одно:
уйти отсюда с достоинством человека, отстоявшего свою честь.
Но как уйти-то? По лестнице? Так Дудин преградил к ней
дорогу.

Митька бросился на балкон, перемахнул через перила и, на-
щупав сандалями столб, обуздал его ногами и стремительно
съехал вниз. Так-то, бесспорно, и вернее: вы корили меня за
этот столб, так вот, пожалуйста, получайте же — по столбу и вер-
нулся.

Дудин перевесился через перила:

— Я бурбон? Ха-ха-ха... Так вы, молодой человек, неуч.

Ладно, ладно, ругайся. Больше Митькиной ноги в вашем
доме не будет. Все! Кончен бал.

Во дворе прело пахло дровами. Митька взглянул на поленни-
цу, идущую вдоль изгороди, и у него возникло желание разва-
лить ее к чертовой матери. Но тогда, если быть справедливым,
надо разваливать и ту, что выросла сегодня у него в ограде.

Митька, как говорится, собрал нервы в кулак и торопливо
прошел мимо поленницы.

Вечером Дудины спилили балконные столбы. Митька видел
в окно, дсак Георгий Митрофанович, приставив к стене лестницу,
держал ее, чтобы она не соскользнула, а Василий, голубея на
фоне неба своим спортивным трико, сидел на верхней перекла-
дине и вжикал пилой-ножовкой.

— Боитесь, что обворую... И взаправду боитесь,— 'чуть не за-
ревел Митька и отодвинулся от окна.

Утками крякали отдираемые доски, которыми были обшиты
основания столбов. Снова повжикала пила — и сначала один
столб глухо шмякнулся на затравеневшую землю, а потом и
второй.

Все, никто не обворует, можете спать спокойно...

Митька посадил брата в коляску и поехал с ним куда глаза
глядят. Тропка привела его на обрывистый берег реки. Митька,
не осознавая, что делает, разделся, сложил одежду в коляску
брата и солдатиком спрыгнул с обрыва в воду. Мороз ознобом
стянул на теле кожу. И руки и ноги свело судорогой. Нет, ка-
кое купание в конце августа... Вон уж и вода отцвела, просма-
тривается до дна в самых глубоких местах. И голавли, подго-
няемые холодом, охотятся в заросшей кувшинками излучине на
стрекоз — только шлепоток стоит: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп (это
они, выпрыгнув из воды, валятся на бок).

Митька вылез на берег, и дрожь пробрала его так, что зуб
не сходился с зубом. Он попрыгал вокруг Николкиной коляски
на одной ноге, чтобы согреться и вытрясти набравшуюся в правое
ухо воду. Николка внимательно следил за ним, видимо, не
узнавая брата.

— Ну что, Никола, и ты не доверяешь мне? Тоже за мной
подглядываешь?

Никола потянулся на знакомый голос, радостно заерзал.

Митька оделся и покатил коляску по луговине, изрытой кро-
тами, объезжая кучки еще не просохшей, мелко измельченной
земли. По широкой лаве, переброшенной с одного берега на дру-
гой, переехал реку и поднялся по тропке в березнячок. И в лесу
пахло осенью: опавший с деревьев лист отволг от больших рос,
и ноги в нем намокали. Митька выбрался на лесную дорогу,
разбитые колеи которой подернуло белым налетом плесени, и на-
правился к дому.

Дома мать сказала, что к нему приходил Василий.

— А чего он у нас оставил? — поморщился Митька.

Мать удивленно вскинула брови:

— Поцапались, что ли? Так ведь не ровня вы цапаться-то...
Да тебе без него и часу было не просидеть... Ужели не подели-
ли чего?

— Все поделили, делить стало нечего,— сказал Митька и,
обрывая начатый матерью разговор, спросил: —Ну чего, корове
отаву косить?

— Да не худо бы...— обрадовалась она.— А Николку-то с
кем оставишь? Я ведь на вечернюю дойку сейчас убегу.

— С собой заберу.

Мать захлопотала, заохала: косой не обрежь парнишечку да
не настуди — сейчас туманы холодные. Сбегала в избу за пид-
жачишком, повязала на Николу, как на девчонку, платок.

Митька проехал с братом мимо больницы. Балкон, прошитый
по низу прошвой деревянного узора, покоился на выступавших
из стены балках, подпиравших его раньше столбов уже не
было. О них напоминали белыми срезами опилыши, торчавшие
из деревянных кружев, как покалеченные человеческие руки.

В стороне, у изгороди, лежал штабель недопиленных дров,
и Митьке стало понятно, зачем к нему приходил Василий: «Ага,
без меня-то у тебя ничего не выходит, за бесплатным помощни-
ком прибегал...» Ну уж, дудки! Напомогался Митька ему...

Мать сообщила, что Василий приходил к Митьке прощаться
и очень сожалел, не застав его дома. А Митька дома теперь
и не водился. Накормит братца и уедет с ним в лес или в поле,
где теребили лен, а то от завтрака до обеда или от обеда до
ужина проездит в кабине с шоферами, отвозящими от комбайнов
зерно,— вот уж у Николки радости-то было.
Ну что же, не простились с акробатом — и плакать не о чем.
Так и должно быть.

Но однажды, копая для поросенка картошку, Митька подслу-
шал в огороде соседей один натянутый разговор.

— Ой, Гоша, разве можно так резко с детьми? Ты же ви-
дишь, как он обиделся.

Георгий Митрофанович засопел:

— Кто он?

- Да кто же еще? Митя.

— Ничего, лучше обида, чем увечье.

— Гоша, так ведь можно бы по-человечески объяснить. Ну,
сказал бы поласковей, что столбы подгнили, что просто чудом
они устояли, никого не задавив. Ведь он смышленый мальчик.
Он бы...

— Я не дипломат деликатничать.

— Гоша, ты фельдшер, ты...

— Да, да, я фельдшер, и я не хочу, чтобы по моей вине
появились новые калеки. Я раз и навсегда предупредил: через
окна и через балконы лазят только воры... Между прочим, из
педагогических побуждений так заявил. Куда это годится, как
обезьяны лазят. Бескультурье!

— Гоша, они же мальчишки...

— Вот-вот, защищай их. И из мальчишек вырастут олухи
царя небесного. Так до смерти и не поймут, что хорошо, а что
плохо.

— Гоша, ты преувеличиваешь. Можно было и помягче. Ты
же поссорил ребят.

— Катя-а,— взмолился Георгий Митрофанович,— ты опять
все ставишь с ног на голову. Не поссорил я их. Они же люди
разного поколения, какая между ними могла быть дружба?
Ведь твой хороший мальчик Митя на целых восемь — восемь,
ты понимаешь? — на целых восемь лет моложе нашего племян-
ника!

— Но Вася уехал расстроенным, потому что не помирился
с Митей, потому что не объяснил ему, из-за чего ты погорячил-
ся тогда. Надо было бы их свести...

— Сударыня, с меня еще только этого и не хватало — быть
мировым судьей. Мало того, что я лечу их. Я еще должен и
мирить. За мальчишками бегать и мирить, мирить, мирить? —
Георгий Митрофанович закашлялся, воздел руки к небу.— О гос-
поди, я стараюсь предупредить от несчастного случая, и я же
нехорош. Я вынужден был обезобразить балкон. Больше того,
теперь на него не выйдешь пить чай. А если бы по столбам не
лазили, они могли бы стоять и стоять...

— Пока в один прекрасный момент не упали бы.

Георгий Митрофанович сердито пошагал к дому.

— Гоша,— засеменила за ним Екатерина Федоровна,— ну по-
дожди же меня.

— Нет, я бурбон,— ответил Георгий Митрофанович и, под-
нявшись на крыльцо, хлопнул дверью, скрылся в сенях.

— Ну что ты с ним будешь делать,— обессиленно опустилась
на скамеечку у кустов жасмина Екатерина Федоровна.— Бурбо-
на какого-то выдумал.

Дверь в сени то ли отошла сама, потому что Дудин толкнул
ее очень сильно, то ли он из темноты намеренно не дал ей за-
крыться, и теперь, невидимый, наблюдал за женой.

— Ну что ты с ним будешь делать,— повторила Екатерина
Федоровна.— Как ребенок...

Георгий Митрофанович выглянул из-за косяка.

— Я не ребенок, сударыня! — обиженно выкрикнул он.— Это
ты в своем мировосприятии опустилась до детского уровня... Ты
воспринимаешь мир как ребенок.

— Ну конечно, я во все виновата,— вздохнула Екатерина
Федоровна.

Дудин обескураженно помолчал. И уже другим, извиняющим-
ся тоном спросил:

— Неужели ты, Катя, уверена, что этих беспутников можно
было уговорить? — Он перешагнул порог, спустился по лестнице
и, сгорбившись, направился по тропке к кустам жасмина, где
сидела на скамеечке жена.— Неужели в самом деле уверена,
что скажи им: «Дети, нельзя лазить по столбам, ходите через
дверь»,— и они бы послушались?

Екатерина Федоровна огорченно молчала.
— Катя, да я же сам был мальчишкой, и я их психологию
понимаю лучше тебя.

Екатерина Федоровна по-прежнему не говорила ни слова.

— Катя, если б я снова стал мальчишкой и если б ты
стала меня увещевать: «Нельзя делать то-то и то-то»,— я бы не-
пременно поступил наперекор твоим уговорам...

— Ты и сейчас поступаешь наперекор,— сказала Екатерина
Федоровна.

— Ну вот,— вздохнул Георгий Митрофанович,— очень жаль,
что ты никогда не была мальчишкой.

Митьке стало жалко его. А ведь и в самом деле, начни
Дудины уговаривать ребят, что лазить опасно, кто бы поверил
им. Да и мало ли что опасно! На березу, на самую макушку,
вскарабкиваться тоже опасно, а вскарабкиваемся; на конюшне, с
крыши прыгая, когда играем в прятки, можно ноги переломать,
а прыгаем. Нырять с перил моста в реку, где и глубины-то по
грудь всего, тоже неблагоразумно, а ныряем, не боимся, хотя
не раз уже и носы, и лбы обдирали о придонный песок, и жи-
воты, как кошачьими когтями, у всех исцарапаны. Так чего же
Екатерина Федоровна напустилась на мужика? Мужик всегда
знает, что делает.

И стало Митьке неуютно оттого, что он так плохо подумал о
людях, с которыми столько лет жил бок о бок.
СОДЕРЖАНИЕ

К сыну. Повесть........................................ 3

Голенастый петух Рассказ...............................78

Больничный балкон. Рассказ............................103

Леонид Анатольевич ФРОЛОВ

К СЫНУ

Ответственный за выпуск С. Лыкошин

Редактор В. Кукушкин

Художественный редактор Г. Комаров

Технический редактор Н. Александрова

Корректоры Г. Трибунская, В. Назарова

Сдано в набор 12.11.82. Подписано в печать 16.04.83. А 05101. Формат
70х108'/и. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Школьная». Пе-
чать высокая. Условн. печ. л. 5,6. Учетно-изд. л. 6,9. Тираж
75000 экз. Цена 45 коп. Издат. № 2021. Заказ 2—123.

Полиграфкомбинат ордена «Знак Почета» издательства ЦК ЛКСМУ
«Молодь». Адрес полиграфкомбината: 252119, Киев-119, Пархомен-
ко, 38—42.

Молодая гвардия