ИОН ЧОБАНУ

С тех пор как в молдавском журнале «Октомбрие» появились первые главы романа «Кодры»,
прошло не так много времени. Обсуждая произведение И. Чобану, мы, писатели, уже тогда ви-
дели, что перед нами молодой, способный автор.

В настоящее время роман издается полностью на русском языке. Книга, выйдя за пределы
республики, становится достоянием широкого круга советских читателей, которые будут иметь
возможность по достоинству оценить это новое значительное произведение молдавской художе-
ственной прозы. За четыре года, в течение которых создавался роман, дарование И. Чобану еще
более окрепло, и мы теперь можем говорить об авторе как о своеобразном и несомненно талантли-
вом писателе.

Кодрами в Молдавии называется центральная часть страны самая живописная по красоте
природы, самобытная по традициям, своеобразная по экономике и по всему укладу жизни народа.
В прямом значении слова, кодры — это густой, старый лес. От этого произошло и назва-
ние местности. В Настоящее время кодры поредели, только на склонах гор еще остались более
или менее нетронутые массивы леса, летом радующие глаз темно-зеленой листвой, а зимой огром-
ными, словно высеченными из мрамора, белыми шапками снега. Повсюду эти леса чередуются с но-
выми и старыми плантациями обширных колхозных и совхозных виноградников и фруктовых са-
дов. В послевоенные годы здесь построено много консервных и винодельческих заводов. Таковы
нынешние кодры.

В романе «Кодры» (1957) И. Чобану рассказал о жизни молдавской деревни в сложный исто-
рический период, когда Бессарабия, долгое время находившаяся под властью румынских бояр и
помещиков, была вновь возвращена в единую семью народов Советского Союза. Книга закан-
чивается изображением первых дней войны с фашистскими оккупантами.

Заслугой автора является то, что он сумел правдиво показать героическую борьбу молдавского
народа за свое освобождение.

Герои романа «Кодры» Илие Жямэнэ, Тудораке Декусарэ, дед Тома Вешка и другие кре-
стьяне прошли полный испытаний жизненный путь. Прообразами героев романа явились жители
кодр, в среде которых провел свое детство и юность И. Чобану.

Ион Чобану (Иван Константинович Чобану) родился в 1927 году в селе Будэй Оргеевского
уезда в семье бедного молдавского крестьянина.

После освобождения Молдавии от фашистских оккупантов, он работал в начальной школе
с. Красношены. В 1946—1947 годах — был секретарем Теленештского райкома комсомола и секре-
тарем Оргеевского Укома ЛКСММ. Одновременно с этим учился в Оргеевском педагогическом
училище.

Ион Чобану, окончив в 1951 году Центральную комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ, рабо-
тал директором республиканской школы пионервожатых, заведующим отделом литературы и
искусства газеты «Тинеримя Молдовой» («Молодежь Молдавии»), а затем главным редактором
Учпедгиза и Государственного издательства Молдавской ССР.

В настоящее время И. Чобану учится на Высших литературных курсах при Союзе писате-
лей СССР.

Первые рассказы и очерки И. Чобану появились в периодической печати в 1952 году.

Андрей Лупан
РОМАН-ГАЗЕТА

17(173)	—- 7 9 5 8

ГОСУ Д АРСТВЕН НОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУ ДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕР АТУРЫ
МОСКВА

Ион Чобану

КОДРЫ

РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Рассветало...

Три парные подводы, выехавшие из Быковца
еще затемно, теперь уже приближались к Фру-
мосскому лесу. Тощие, взмыленные лошаденки
едва тащились в гору.

— Но-о! Хайде! — слышались в предрассвет-
ном тумане, неохотно покидавшем кодры1, пону-
кающие возгласы.

На первой подводе, откинувшись на днище
бочки с керосином, правил лошадьми — рыжей
и караковой — Ефим, молодой парень в домотка-
ном суманё2. На последней — сидел старичок в
накинутом на плечи овчинном тулупе и жевал
кукурузную лепешку, испеченную в дорогу его
старухой. Окончив немудреный завтрак, старик
сунул остатки еды в котомку, которая висела на
грядушке телеги, откашлялся.

Выбравшись на лужайку, Ефим на ходу по-
правил перекрутившуюся постромку и сказал:

1 Кодры — густой старый лес в холмистой мест-
ности.

® Суман — верхняя одежда из грубой шерстяной
ткани.

— Попоить бы лошадей...

— У Красного родника, — протирая заспан-
ные глаза, отозвался со второй подводы Фэгане,
широкоплечий, плотно сбитый парень.

И снова стало тихо. Только слышался скрип
песка под колесами, глухой стук бочек о стенки
повозок да тяжкое дыхание лошадей.

Путники углублялись в лес по знакомой до-
роге, промеренной несчетное число раз и ло-
шадьми и людьми.

На востоке медленно светлели облака. Над
горизонтом вставало багровое солнце.

Объезжая ухабы и размывы, подводы свер-
нули на дорогу, усыпанную мягкой, как бархат,
прошлогодней листвой. Фэнаке затянул песню:

Лес мой темный, густолистый,

Ветки ниже опусти...1

Пел он хриплым спросонья голосом. Его ло-
шади — пегая, будто перевязанная поперек белым
полотенцем, и темно-гнедая — шли прямо по до-
роге, никуда не сворачивая, и он, больше по

1 Отрывки из песен даны в переводе К. 1 ювальджи

и А. Конунова.
привычке, чем по необходимости, покрикивал на
них.

— Хайде-хай! Эй, пошли!

До твоих вершин добраться,
Чтоб о'г лиха мне уйти!

— Эй! Ты что там скулишь, Фэнаке? — оклик-
нул его Ефим

Тоже нашел песню! Ее только бабы поют,
когда холсты белят, — поддержал Ефима дед
Тома.

— Ну и что же?.. — равнодушно ответил Фэ-
наке -Не любо—не слушай! Для себя пою.

Потому что на чужбине

Жизнь горька, как сок полыни.

И чужак в душе людей
Как отрава, как репей.

Словно разбуженные песней, тихо покачивали
ветвями липы и клены На нежных листьях жи-
вым серебром сверкали капли росы.

Мош Тома! — обратился Фэнаке к стари-
ку. — Вы мою маму, царство ей небесное, пом-
ните?

— Панагею? — отозвался дед. - Как же! За-
бодай вас комар! Молодыми вместе гуляли!

Тома Вешка вздохнул и вспомнил, как од-
нажды, смазав сапоги дегтем, он пошел на жск 1
и весь вечер танцевал с Панагеей. На ней была
широкая, в шесть локтей, новая юбка. После
этого Панагея неделю отстирывала обновку от
густых пятен дегтя.

Да. Так вот эту песню она еще пела, —
тихо промолвил Фэнаке.

Когда умер отец, Фэнаке было девять лет.
Помнил он его смутно. А вот мать — лучше.
Одиннадцати лет Фэнаке остался круглым сиро-
тою. На всю жизнь запомнились мальчику слова
матери, сказанные ею перед смертью: «Сыночек,
миленький... не забывай о меньшеньких... Теперь
ты им отец и мать».

Тяжелая жизнь, постоянные заботы и нужда,
с которыми встретился Фэнаке еще в те годы,-
когда ему впору было играть в лапту со сверст-
никами, сделали его молчаливым и угрюмым.

— Страдалица, царство ей небесное!—с го-
речью произнес мош Тома. - Работящая была
женщина.

— Вот кому хорошо. Поют, веселятся, им и
горя мало, сказал Фэнаке, указывая кнутови-
щем на дуб, откуда доносились переливчатые,
звонкие трели соловья.

- Эх, горемыки наши кодры, сильно обед-
нели, — вздохнул старик. — А любит их всякая
тварь земная- и птицы и звери...

Подводы все глубже и глубже проникали в
чащу леса. Вот уже позади остались ясени, липы,
бересты, могучие дубы. Потом с обеих сторон до-

рогу обступили клены. По обочинам потянулись
густые заросли шиповника и смородины. Из глу-
бины леса доносился разноголосый птичий гам.
«Ку-ку, ку-ку», — отсчитывала кому-то года бес-
покойная кукушка. «Пу-пупу, пу-пу-пу!»—вто
рил ей, щеголяя своим искусством, удод. На ста-
рых деревьях деловито хлопотали грачи — с на-
ступлением весны они усердно принялись за
устррйство своих гнезд

Ежедневно с зарей птичье царство будил
мерным выстуком дятел, добывавший крепким
как сталь клювом пищу где-то неподалеку от лес-
ной дороги. Лютик и чемерица, дикая морковь,
тысячелистники, лесной горошек и множество
других весенних трав и цветов ярким ковром,
словно вытканным руками молдавских умелиц,
покрывали лесные поляны.

Остановившись у акаций, где заканчивалась
двенадцатикилометоовая лесная дорога, возчики
распрягли лошадей и стали поить.

— Надо и попасти. Пусть отдохнут малень-
ко — обратился Ефим к товарищам и первым по-
вел лошадей на поляну. Держа за поводья погных,
утомленных лошадей, Фэнаке, припав к ковшику
из липы, жадно пил студеную воду родника.

— Обопьешься, малый! — крикнул Тома, сно-
ва вынимая из сумки лепешку. — Подай сюда
водички, размочу-ка я эту ‘мацу.

Фэнаке передал старику ковшик, а сам напра-
вился с лошадьми к Ефиму.

— Пусти их! — сказал Ефим. — Не бойся,
куда им деться.

- Им теперь не до этого? — усмехнулся Фэ-
наке. — Тпр-ру, клячи! Ишь, будто целый год
травы не видали! — прикрикнул он на лошадей,
снял уздечки и растянулся рядом с Ефимом

Лошади жадно набросились на свежую зелень.

Пожевав лепешку, мош Тома скрутил из па-
нуши 1 цигарку с заячью ногу величиной, оклик
нул парней:

— Вог так! И мы че лыком шиты! Забодай
вас комар!.. Ну; пора трогаться.

Теперь перед возчиками, спускавшимися от
опушки леса, простирались пологие холмы,
сплошь покрытые виноградниками и садами. В до-
линах, защищенных от северных ветров и зимних
вьюг, лежали села. Белые домики проглядывали
сквозь кружево листвы.

— А ну-ка, мош Тома, пошевели своих рыса-
ков. Недалеко осталось Вот и наши Сыигурены
показались. Глядите, - -Фэнаке указал кнутови-
щем вдаль.

- - Зачем их гнать? Разве не видишь, что они
и сами торопятся, бедняги.

С горы, как на ладони, Ефиму была видна вся
долина Икеля, откуда они ехали, и долина реки
Кулы, куда лежал их путь. По-весеннему ласково
припекало солнце, поднявшееся над горизонтом.

1 Ж ок — танцы, вечерка.

1 П а н у ш а — оболочка кукурузного початка.
По ускчм,  как настенные рядна, - полевым до-
рожкам, стиснутым боярскими пашнями и обса-
женным зеленой дерезой, брели крестьяне.
В воздухе, наполненном пьяным ароматом весен-
них цветов, слышался щебет птиц, людской говор
и звон мотыг. Над полями перекликались жаво-
ронки. То взлетая в синеву небес, то камнем
падая вниз, они, казалось, своим щебетаньем
приглашали пахарей на нивы: «Кирли-кирли!
Кирли-кирли!»

Начинался трудовой день. Громко звучали го-
лоса парней и девушек. Где-то далеко, в долине
Кулы, плачущий ребенок звал теленка: «Ни-ни-
ня-а-а». У дороги какая то женщина кричала на
девочку, пасшую гусей. Всю эту мелодию про-
буждающегося дня ловили кодры и стоголосым
эхом разносили по округе.

Спускаясь с горы, Ефим слез с подводы и
взял лошадей под уздцы. Вскоре возчики
достигли реки Плешни, протекающей уже по
землям родного села.

— Мош Тома, поглядите-ка, что делается у
пруда1 — крикнул Фэнаке.

— Ну, что ты пристал. Где уж мне глядеть?
Кабы у меня были такие глаза, как у тебя!..

— Да ве^ь это наши сынгуренцы пруд вышли
чистить.

Пойма Плешни была изрезана множеством
родниковых ручейков, прозрачных, кан слеза, ко-
торые с тихим журчанием несли свои воды к
пруду, окруженному вербами и ракитами. Всюду
виднелись повозки, запряженные волами, лошадь-
ми, снующие люди.

Много лет назад жители Сынгурен собрались
на сходку, чтобы всем миром договориться, как
быть с прудом. После долгой и жаркой перепалки
решили почистить водоем, поднять плотину. Тогда
будет где поить скот, откуда брать воду для по-
лива огородов. Были и такие, которые предлагали
пустить в пруд мальков и развести в нем рыбу.
На следующий день сынгуренцы вышли на ра-
боту, захватив кирки, лопаты, ломы. Некоторые
приехали на телегах. Люди кричали и спорили,
как в семнадцатом году, когда делили помещичью
землю. Но времена общичы, когда каждый ее
член был обязан неукоснительно выполнять реше-
ния сельских сходов, миновали давно. Теперь
богачи и мазылы1 всячески пытались сорвать ре-
шения селян. Правда, таких было немного, но
действовали они хитро.

Как и почему началась драка — никто не мог
толком сказать. Только возникла она сразу же,
как закончили обед. Пошли в ход и ломы и то-
поры. После чего одни остались на всю жизнь
глухими, другие с пустыми рукавами, заправлен-
ными за пояс, третьи чахли до тех пор, пока не
вылечила их могила. У многих и сейчас, когда

1 Мазылы — мелкие землевладельцы, сохранив-
шие ряд традиционных привилегий.

снимают шапки, белеют на голове глубокие шра-
мы — памятные отметины того проклятого дня.

С той поры, из года в год, расправляя цеп-
кие корневища, камыш все больше захватывает
водную гладь пруда и к осени, — созревший, тол-
стый, впитавший в себя влагу и кровь, некогда
пролитую на этой земле, — тихо шуршит на вет ру.
Летом здесь прячутся от коршунов стаи воробь-
ев, а в глубине зарослей гнездятся дикие утки.
Случалось, в камышах находил убежище солдат,
дезертировавший из румынской армии: здесь он
дожидался ночи и под ее покровом незаметно
пробирался к родному дому. А в зимнюю непо-
году в камышах спасались от лютого северо-вос-
точного ветра степные лисицы и разное другое
зверье.

Проезжая мимо пруда, мош Тома, Фэнаке и
Ефим даже не подозревали, что вот и сейчас в
камышах хоронился их односельчанин. Да если бы
они и увидели его, то не признали бы в нем Тудо-
раке Декусарэ, рабочего мельницы немца Мил-
лера. Они помнили его крепким, здоровым пар-
нем, в полном расцвете сил. А сейчас Тудораке
был одет в мешковину с деревянными чурочками
вместо пуговиц, оброс бородой, на голове тор-
чали вихрами седые волосы.

За день он прошел путь от Оргеева до Сынгу-
рен и теперь ждал наступления ночи, чтобы про-
браться в свою хату. Тоска по жене и детям раз-
рывала его сердце. До дома — рукой подать, всего
лишь несколько сот метров. Из его укрытия
видны колокольня, дорога, извилистой лентой
взбирающаяся на холм, домики, рассыпанные у
•опушки леса. Но своей хаты Тудораке не видит,
так ясе как и всего села в целом.

По дороге проезжают возы, проходят люди.
Некоторых Декусарэ узнает по волам и лошадям,
запряженным в повозки. Невдалеке от него ра-
ботают крестьяне, согнанные жандармами. Они
прокладывают какие-то борозды прямо по посе-
вам. Вслед за ними идут солдаты и копают глу-
бокий ров, отбрасывая землю на зелень хлебов.
Горькая, печальная судьбина... Вот как встретили
его рсдные места! И лишь тоска по дому влечет
его сюда, тоска, рожденная чувством любви к
детям, к семье... Бывают минуты, когда даже
сквозь плотную завесу покрытого хмурыми ту-
чами неба вдруг прорвется ясный проблеск небес-
ной лазури. Тудораке же не мог припомнить в
своей темной, безрадостной жизни ни единого
светлого дня, ни единого проблеска.

В детстве Тудораке остался круглым сиротой,
вырос среди чужих людей. Горе бросало его из
стороны в сторону, как одинокое деревце на обо-
чине дороги. Предоставленный самому себе, маль-
чик распродал скудные пожитки своей матери и
думал, что он счастливейший из людей. Ему ка-
залось тогда, что он сам себе хозяин... Взбрело
Тудораке в голову организовать оркестр — так и
сделал. Продал материнскую шаль, хранившуюся
со дия свадьбы, и купил алюминиевую трубу, за-
латанную воском и перевязанную пряжей. Потом
сбыл еще какую-то мелочь, купил у цыгана Ильи
барабан из телячьей кожи, подыскал себе това-
рища, Трифана, такого же сироту, как и сам, и
вдвоем стали' «репетировать». Тудораке дул в
трубу с таким усердием, что глаза на лоб лезли,
а Трифан бил в барабан. Так играли они изо дня
в день.

На глухой стене комнаты он нарисовал углем
целый оркестр. У каждого музыканта — трубка в.
зубах, дым кольцами вьется до потолка. В центре
важно восседал барабанщик с огромным бараба-
ном. Для Декусарэ в нем были воплощены мечты
детства. Он желал одного — скорее стать взрос-
лым. А пока репетиции шли своим чередом.
К большой их радости и несказанному удивлению,
ребят однажды пригласили играть на свадьбе
односельчане.

Играли они бесплатно, но втайне надеялись,
что слава о них пойдет, как о заправских музы-
кантах. После свадьбы еще ревностней взялись
они за музыку. И вдруг, когда все уже-было на
мази, явилась зажиточная родня Трифана—его
опекуны — и забрали мальчишку. С того дня
судьба навсегда разлучила их. Трифан взялся за
ум, стал пасти скот, а Тудораке, до которого ни-
кому дела не было, купил себе флуер к Что же
оставалось делать трубачу без барабанщика?

Постепенно исчезла изгородь, окружавшая
двор Тудораке — растащили соседи, развалился
дом. Пришло время идти Тудораке в армию.
И судьбе было угодно, чтобы призвали его на
военную службу в то время, когда во главе армии
стоял маршал Авереску2.

Когда старший унтер-офицер скомандовал,
чтобы все, кто смыслит по части музыки, сделали
шаг вперед, вышел и Тудораке. Вышел, приставил
пальцы к губам и заиграл «сырбу»: пусть все
видят, что он самый настоящий музыкант. Дело
было в Добрудже. Старший унтер- офицер даже
не удосужился взглянуть на него. Однако на сле-
дующий день Тудораке был направлен в группу
горнистов.

Горн... Проклятая труба, в которую, тужась,
дули изо всех сил солдаты. А много ли могло
быть у человека сил после жидкой армейской
похлебки? К тому же старший унтер-офицер ока-
зался тонким ценителем музыки. За понижение
тона, за фальшиво взятую ноту он жестоко изби-
вал музыкантов розгой, сек по пальцам. Сколько
пришлось вытерпеть Тудораке, прежде чем он
решился перейти границу Болгарии! Болгарские
пограничники допросили его, потом послали на
полковой огород. Работал он здесь до седьмого
пота. * 8

1 Флуер — молдавский музыкальный инструмент,
род свирели.

8 Маршал Авереску — ярый сторонник прус-
ской муштры в румынской королевской армии.

А поздней осенью его передали румынским
властям. Военный трибунал судил Декусарэ за
дезертирство. И не миновать бы ему каторги,
если бы он на суде не твердил упорно одно: «За-
блудился... Граница близко, ночь темная... Как
очутился там — не знаю».

После трехлетнего заключения Декусарэ вер-
нулся домой, женился и совсем забросил музыку.
Работал на мельнице у немца. Может, служил бы
там и поныне, если бы не жестокая стычка с
примарем 1 Василе Буркэ. Тудораке был в обиде
на пр жаря с двадцать четвертого года, когда
проводили «аграрную реформу». Тудораке счи-
тал, что по закону ему, как семейному, тоже
полагается земельный надел. Но Буркэ сделал
по-своему: наделил землей тех, кто давал ему
взятки, себе же взял целых два участка: один
здесь, в Сы:1гуренах, другой — за лесом,, у сосед-
него села Хэенэшены. А Тудораке таким образом
остался без надела. Декусарэ как-то напомнил
Буркэ о его проделках. С той поры не стало
житья Тудораке, Буркэ штрафовал его за все: то.
мол, двор не почистил, то собаку не привязал, то
не вышел на ремонт дороги или ворота не побе-
лил. В конце концов терпение Тудораке лопнуло,
и он решил свести с примарем счеты. Встретив
Буркэ возле кабака Леона Соаре, Декусарэ
крепко намял ему бока, за что снова угодил в
тюрьму.

...Теперь Декусарэ возвращался домой, к семье.
Солнце, словно назло Тудораке, медленно спуска
лось к горизонту. Декусарэ уже давно подмывало
выбраться из камыша и пойти в село. Но одно
его удержало — будут злорадствовать враги:
«Вот, мол, что бывает с теми, кто осмеливается
поднять руку на власть! Наберись терпения, Ту-
дораке, к чему тебе слезы и сожаления! Придешь
в село ночью, тайком, никто тебя и жалеть не бу-
дет. Вымоешься, выспишься и завтра встретишься
с теми, кто тебя считает за человека, кто тебя
ждет».

Так думал Тудораке, и лютая ненависть с еще
большей силой вскипала против притеснителя-при-
маря.

Эти размышления немного успокоили его. Ну
ладно, вцг вернется он в село, а там...

2

При въезде в село Ефим спрыгнул с подводы,
взял под уздцы лошадей. Шагая рядом с ними, он
не заметил, что навстречу во весь дух мчался
Андрейка, его младший братишка.

— Ефимаш, глянь-ка! К тебе помощник спе-
шит! — улыбаясь, проговорил мош Тома, подми-
гивая Фэнаке.

Андрейка, в рубашонке с короткими рукавами.

1 Примарь — сельский староста.
прыгал .вокруг телеги, возбужденно приговаривая:
«Бэдица1 приехал, бэдица Ефим приехал»;'И ка-
кому мальчику в таких случаях не захочется про-
катиться на телеге!..

— Эй ты, голоштанник, забодай тебя комар,
а ну-ка иди сюда, к деду наверх, — сказал мош
Тома.

Андрейка замялся, опустил глаза. Видя, что
он стесняется, Ефим взял его под мышки и по-
садил на подводу возле бочки.

— Крепче держись!.. Дома мать с отцом? —
спросил Ефим.

Андрейка кивнул головой.

— Что головой мотаешь, язык отнялся?

— Дома, — протянул мальчуган.

У ворот сзоею дома Ефим распрощался с то-
варищами, попросил Тому прислать к нему в суб-
боту вечером сына Профира и въехал под навес.

Старая хата с дырявой и потемневшей от вре-
мени крышей, обнесенная забором из кукурузных
стеблей, была живым свидетелем бедности ее
хозяина.

Из дома вышел отец Ефима Илие Жямэнэ,
коренастый, широкоплечий человек. На нем была
поношенная одежда. Хозяин направился прямо к
лошадям — беспечному сокровищу, которым кор-
милась вся его семья.

— Ну, как ездилось?

— Хорошо, — ответил сын и попросил: — Под-
ложи, батя, пожалуйста, под колесо колоду.

— Значит, хорошо, говоришь? Караковый,
часом, не хромает?

— Да нет! Как только подковал его на обе
ноги, так сразу же и перестал.

— Ну, ладно, — сказал Илие, сунул колоду
под колесо и стал распрягать лошадей.

— Ты иди отдцхай, а керосин я сам отвезу
Миллеру.

Ефим собрал вожжи, бросил их на телегу и
ушел в хату.

Мать суетилась у стола „готовила ужин. Ефим
поел и лег спать. Мать постелила ему на .лавке.
И, словно сговорившись с мужем, спросила:

— Ну, как ездилось?

— Ничего!

Ефим чувствовал себя уставшим, но ему не
спалось. Его беспокоил вид отца. Он показался
Ефиму чем-то озабоченным, и поэтому сын спро-
сил:

— Батя не болен?

— Болен? — удивилась мать. — С чего ты
взял. Нет. Да ты отдыхай, не волнуйся, — успо-
коила она Ефима. — У отца свои заботы-хло-
поты...

— Маманя! А почему вы сегодня на работу
не пошли?

— А где же мне работать?!

1 Бэдица — уважительное обращение к стар-
шему.

2*

Ефим был старшим сыном в семье. Четыре
мальчика и две девочки, которых Мариора родила
после Ефима, умерли. Только Андрейка— «ми-
зинчик», как его звала Мариора, — выжил. Все
заботы по хозяйству лежали на Ефиме. Старики
всегда советовались с сыном. И теперь, видя, что
Ефимаш ворочается с боку на бок, никак не
может уснуть, Мариора подошла к нему и, погла-
живая его курчавые волосы, мягко сказала:

— Вчера в школе собрание было, выдумал
примарь. Приказал всем выкорчевать виноград-
ники. Кто сделает добровольно — за каждый гек-
тар десять тысяч лей1 премии получит, кто не
выкорчует — шесть тысяч налогу уплатит. Так
вот, сегодня спозаранку отправились мы на вино-
градник. Отец хотел подвязку кустов закончить,
а я — междурядья перекопать. Думаешь, сделали
что-нибудь? Куда там! Как вспомнил отец об этой
напасти — о налоге на виноградник, бросил мла-
жу2 и китонаг3, да только и видела я его.

Кончиком платка Мариора вытерла глаза.

— Спи, сынок...

Ефим проснулся, как всегда, на заре, поднял-
ся, вытащил из колодца несколько ведер холод-
ной воды, наполнил водопойный желоб у плетня,
начал умываться. В это время, застенчиво опустив
глаза, к калитке подошла Саша.

— Ох, извини, сейчас выйду! — увидев ее,
крикнул Ефим и опрометью метнулся в дом.

Вскоре он вернулся. На нем была рубашка с
широкими рукавами, плотно схваченными на за-
пястьях, и высоким воротником.

— Ты что так рано? — удивился он.

— Да вот пришла попросить: не поможешь ли
сегодня мне на винограднике?

—- На винограднике? Подвязывать? .

Из-под навеса вышел отец, бросил на землю
охапку люцерны и сухо проговорил:

— Нет, нет, сегодня ему некогда, дочка! — и,
повернувшись к Ефиму, властно сказал: — Возьми
кирку, бардицу4 5 и ступай на Мельницы.

— Виноградник корчевать? — испугался Ефим.

— Да, Ефимаш. Такие времена настали. На-
чинай снизу, с кустов фраги. — И старик, поша-
тываясь, словно пьяный, пошел к сенцам.

За последние дни Илие Жямэнэ заметно сдал.
Это бросилось в глаза всем домашним. Лицо осу-
нулось, седая и колючая, как стерня, борода на-
столько изменила его облик, что выглядел он
совсем стариком. За сорок восемь лет жизни Жя-
мэнэ много видел и пережил. Но до сих пор дер-
жался крепко. Не зря сверстники, друзья моло-
дости, бывало, завидовали ему:

1 Л е й — основная денежная единица Румынии.

2 М л а ж а — молодые побеги ракиты, которыми
подвязывают кусты винограда.

3 Китонаг-— инструмент для постановки тычек.

4 Бардица — небольшой топорик.

5
— Не сдаешься, кум! Держишься, как запо-
ведный дуб в Хоштянкином лесу.

— Такая уж наша порода! — отвечал Илие,
покручивая длинный ус, фамильную гордость
рода Жямэнэ. — Кто ж не знает, что мой батько
немного до сотни не дотянул, — хвастал иногда
он. — Это почти век! Да еще в Балканскую войну
против турок с обозом ходил... Месяц поднима-
лись в горы. Невероятно высокие горы эти...

Кто не знал деда Партения Жямэнэ, с трудом
мог этому поверить, но в Сынгуренах его знали
все. До самого своего смертного часа дед Парте-
ний был старейшим, уважаемым на селе челове-
ком. Мост, колодец — ничто не строилось без его
совета и участия. Даже на ярмарку, бывало, при-
глашали его с собой селяне, чтобы помог выбрать
косу или бритву.

— То-то и оно, ребята, — часто говаривал
он. — Где же это видано, чтобы бояре или попы
колодцы да мосты строили. Все нашими руками
делается.

На чердаке хаты старик всегда хранил всевоз-
можные лечебные травы — были у него там. и для
людей и для животных. Даже из соседних сел
приезжали к нему за помощью. Партений выслу-
шивал жалобу, брал лестницу и, доставая корни
или листья какой-нибудь лекарственной травы,
советовал:

— Залей ветреницу водой, вскипяти и выпей
кувшина два натощак. Да сиднем не сиди — по-
больше двигайся. А то болезнь только того и
ждет, чтобы ты сдался. Потом от нее не отде-
лаешься. Э-хе-хе! Я, сынок, чего только за свою
жизнь не натерпелся! Говоришь, простудился? На!
Держи! —Дед брал из связки несколько струч-
ков красного перца. — Они, сынок, как огонь.
Свари-ка их с красным вином, истопи печку, вы-
пей, погрейся и забудешь о своей болячке, как
рукой снимет.

Суров был старик, суров, как сама природа.
Не терпел он тех, кто любил’ в постели нежиться,
в строгости держал свою семью.

Однажды Ефим спросил у деда, что такое
коммунизм? Это слово он услышал от него же,
когда тэт рассказывал о том, что делается по ту
сторону Днестра. Партений рассвирепел.

— Цыц! А то враз язык вырву, — пригрозил
дэд.

Шли годы. Ефим стал взрослым, но своего
вопроса так и не осмелился больше повторить.
Он только слушал, как дед, бывало, твердил:

— Не забывайте, что мы рэзеши *. Рэзеши
еще цепами били турок. Потом из луков и крем-
невых ружей... А после пришли русские и про-
гнали басурманов. Все эти попы, начальники,
жандармы — чужаки. Явились на нашу голову и
притесняют мужиков.

1 Рэзеши — свободные крестьяне в отличие от
крепостных.

Ефим слушал старика, всматривался в его
строгое лицо, но никогда не вмешивался в раз-
говор — боялся, что достанется ему на орехи. Он
знал его крутой нрав. Партений вел аскетический
образ жизни. Спал, положив голову либо на оре-
ховое корыто, либо просто на камень.

— Что это у вас, подушка, дедушка Парте-
ний? — спрашивали селяне, приходившие за ле-
карством.

-— Она самая! — отвечал дед. — Хочешь рано
встать — не стели мягко. Выбери постельку по-
жестче — проснешься до первых петухов.

Крепкий был старик. Даже в день своей смерти
еще работал на прополке фасоли. Возвратившись
с поля, он почувствовал себя плохо.

— Что-то я сегодня не в своей тарелке, Ма-
риора, — пожаловался он снохе. — Кажись, ста-
руха к себе зовет...

Вскоре он потерял сознание, стал бредить.

— Видать, пробил час его, — сказала Марио-
ра. — Сходи, Ефимушка, тетку Анастасию по-
кличь. Обмывать надо...

Илие Жямэнэ смолоду шел по стопам своего
отца. Девятнадцати лет женился на Мариоре и,
не прожив даже года с молодой женой, ушел на
войну. Вместе с другими солдатами Жямэнэ во-
ткнул штык в проклятую, обагренную кровью
землю, вернулся домой с твердым намерением
। поднять хозяйство. Думал, откладывая копейку
к копейке, купите землю, выстроить хату, — но
ничего не вышло: заела нужда. Илие Жямэнэ
вскоре стал таким же седым, как и его покойный
отец. Новой хаты не построил, жил в старой,
маленькой, вросшей в землю по самые окна,
с ветхой камышовой крышей. Одна только глина,
которой трудолюбивая жена старательно обмазы-
вала домик, не давала ему развалиться. Не смог
купить Илие и земли, трудился на одном гектаре,
что достался ему в наследство от старика, и че-
тырех фиртах1 — приданом жены.

Чтобы свести концы с концами, он на своих
тощих, как тень, лошаденках прирабатывал из-
возом, но это мало помогало.

Единственной надеждой был виноградник у
Мельниц, который он собственными руками поса-
дил, вырастил и берег как зеницу она. Но ру-
мынским боярам сады молдаван пришлись попе-
рек горла. Им мало было налога, которым они
облагали крестьян и который превышал стоимость
вина. Они решили уничтожить полностью вино-
градники. Какое им было дело до пролитого пота?
Какое им было дело до голодных людей, которые
годами трудились на своих наделах, выхаживая
виноград — единственную их надежду?

Ефим ушел на виноградник, а отец остался
хозяйничать во дворе — накричал на лошадей за
то, что разбрасывали сено из кормушек, разогнал
чужих кур, разгребавших навоз в конюшне.

1 Фирта — мера земли, 1253 кв. метра.
Потом, хмурый и расстроенный, вошел в избу,
достал с матицы пачку зеленоватых и белых кви-
танций, свернул их трубочкой и направился в
примарию. Он хотел уговорить финансового агента
снять опись с его пожитков. Денег для уплаты
налога у Илие не было, взять их также ему было
негде, но он надеялся упросить агента подождать,
пока выкорчует виноградник...

По дороге в примарию Жямэнэ встретил Ту-
дораке Декусарэ.

— Ты куда? — спросил Тудораке, останавли-
вая Жямэнэ, которого не видел несколько лет. —
Отчего ты такой мрачный?

Жямэнэ по-дружески пожал протянутую руку
и спросил:

— Что, освободился наконец? Но и здесь,
брат, жизнь ломаного гроша не стоит. Иду в
примарию... Скарб описали. Плати, мол, три ты-
сячи за виноградник — и все тут! А у меня и
тридцати лей нет в кармане. Откуда их взять?
Выкорчую весь виноградник, черт с ним!

— Виноградник выкорчуешь? — поразился Ту-
дораке. — Жаль! Неужели иного выхода нет?

— А какой же выход? Муку теперь покупать
приходится, а к муке еще кое-что надо. Лоша-
ди — все мое богатство. Продать их? Не могу!
Голова идет кругом, не знаю, что и делать, брат...
Или допустить, чтоб последние пожитки забра-
ли? — глухо сказал Жямэнэ. — Позор...

— М-да... У Братиану и всей этой своры ви-
ноградники в Одобештах, Драгашанах. Сотни гек-
таров. Вот они и решили под видом борьбы с фил-
локсерой наши виноградники уничтожить. Сами
небось свои выкорчевывать не станут!

Жямэнэ сплюнул со злости и зашагал дальше.
Несколько раз он обернулся и, сочувственно
глядя вслед Тудораке, подумал: «Бедняга... Осво-
бодили наконец...»

В примарии суетились финансовый агент, жан-
дарм и два стражника. Они собирались идти по
домам — забирать имущество за неуплату нало-
гов. Жямэнэ протянул квитанции.

— Прошу вас, господин агент, посмотрите.
Старых долгов у меня никаких нет. Повремените...
Виноградник корчую... виноградник... Да-да! Кор-
чую.

Агент быстро перелистал квитанции, заглянул
в книгу, грубо отрезал:

— За виноградники государство вам платит!
А что с тебя положено, отец, — плати ты.

— Как же так? Почему не учитывают вино-
градник... Урожай ведь еще не собран. Это же
петля на шею, — голос Жямэнэ дрогнул.

Агент вернул квитанции.

— Раз обложили — плати!.. Ну, пошли! —
Агент махнул рукой своим спутникам.

Жямэнэ вышел из примарии следом за ними
и побрел в поле.

.. Виноградник стоял весь зеленый. Нежные
побеги переплелись в затейливое кружево. На

кустах фраги, которые Ефим собирался теперь
выкорчевывать, листья были уже такие крупные,
что хоть на голубцы срывай. Но что будешь де-
лать? Боже, какое несчастье, какое несчастье сва-
лилось на наши головы!

Ефим кинул взгляд насело: может, отец все-
таки передумает, придет и остановит его... Жалко
ведь... такой виноградник!

Но солнце успело подняться высоко, а из дому
никто не шел. Ефим оглянулся в последний раз,
размахнулся изо всех сил и ожесточенно рубанул
первый куст. Из-под топора брызнул чистый, как
слеза, сок. Потом усыпанные завязью кусты стали
валиться один за другим, словно их срывал с
тычин свирепый ветер.

Ефим расправил спину, смахнул рукавом с
лица пот и увидел: там, где только что прошелся
его топор, лежало более сорока кустов. Под паля-
щими лучами листья уже начали вянуть. Эх, уви-
дел бы это отец, не вынесла б его душа...

Острие топора снова блеснуло на солнце. Как
легко уничтожать... Раз! —топором под корень —
и нет куста. А сколько мучений примешь, сколько
труда вложишь, пока окрепнут хрупкие саженцы,
пока вырастишь их, дождешься урожая!

Ефим не заметил, как подошел отец.

— Стой! Не руби! — вдруг услышал он окрик
отца.

Ефим быстро обернулся да так и застыл с
поднятым над головой топором.

— Ефимаш! Будь что будет — больше не
руби!

И первый раз в жизни сын увидел, как по
щекам отца потекли крупные слезы, такие же
чистые, как сок срубленных кустов.

— Батя... — тихо проговорил Ефим. — Я их
срубил повыше корня. Будем живы, вырастим...

— Понимаю... — отец отдал сыну китонаг,
млажу и узелок с харчами. —• На, возьми, сынок...
Ступай к Саше, помоги ей на винограднике.

Старик пошатнулся.

— Что с тобой? — кинулся к нему Ефим, под-
хватил отца под руки. Вначале ему показалось,
что тот пьян. Но нет — его просто покинули силы.
Они постояли, потом пошли рядом. Шагал Илие
тяжело, словно ноги отказывались повиноваться
ему. У молодого ореха он остановился:

— Давай отдохнем малость.

Старик сел и долго смотрел на кусты. Потом
поднял густые брови, взволнованно произнес:

— М-да, смотрю я на эти кусты и думаю...
Было тебе годиков пять-шесть, когда я сажал
виноградник. Тебя в кожух укутывал, страшный
ветер дул, прямо с ног валил. Было это в но-
ябре... Холод, слякоть. Я боялся, что простудишь-
ся, но ты и в ус не дул. Все норовил из кожуха
выбраться. От холода весь раскраснелся, ни ми-
нутки не сидел спокойно. Наконец пришла мать,
принесла поесть. Пока возились с обедом, ты
потихоньку встал, — как -сейчас вижу, — взял
несколько саженцев и — к ямкам. Мы так и замер-
ли. Мать хотела тебя остановить, но лишь подняла
руку и прошептала: «Помощник растет!» Потом
сказала: «Ефимаш, клади по три поклона, чтобы
принялись!» Ты крякал, тужился, перед каждым
кустом припечатывал лбом землю. А теперь...
Нет, не могу, не могу, Ефимаш!

Илие Жямэнэ медленной походкой направился
в село. С минуту Ефим горестно смотрел ему
вслед, потом перевел взгляд туда, где находился
виноградник Саши. Ему страстно захотелось по-
работать на нем, помочь девушке поднять лозу на
тычки... Пусть хоть ее виноградник даст урожай...

Ефим издали заметил Сашу, хлопотавшую у
кустов. «Неужто сама решилась подвязывать?» —
удивился Ефим. Он стал следить за девушкой.
Движения Саши были четкими и уверенными. Ка-
ким-то необъяснимым теплом наполнилась его
грудь.

Давно он полюбил Сашу. Что бы ни произо-
шло, что бы ни уготовила ему судьба, Ефим знал:
без Саши ему свет не мил. Каждое движение,
каждый шаг Саши, каждая вещь, сделанная ее
руками, были знакомы ему до мелочей, навсегда
врезались ему в память. Он видел, как ткет она
ковры, как вышивает по канве, как расстилает
холсты на зеленой траве возле колодца. А сей-
час довелось увидеть ее за новым занятием — под-
вязкой виноградника. Ефим смотрел, как втыкала
она, слегка подпрыгивая, китонаг в землю, как
брала млажу из зубов и, склонившись, заботливо
подвязывала побеги к тычку. Ефиму казалось, что
он мог бы всю жизнь стоять вот так и смотреть,
как длинные черные косы перекатываются у нее
по спине'. Это отвлекало его от раздумий, засло-
нило тягостное зрелище поверженного своего ви-
ноградника.

Саша не замечала парня, и Ефим, наверное,
еще долго простоял бы за густыми деревьями.
Но вдруг, как нарочно, на дороге показался Фэ-
наке с вязанкой хвороста.

-— Что, голубки, в прятки играете?

Ефим вздрогнул, нехотя спросил:

— Из лесу?

— Как видишь, — лукаво улыбнувшись, отве-
тил тот. — Я тебя с горы заметил... Ты что не
заставишь его работать, а? — обратился он к де-
вушке.

Саша не расслышала вопроса и смутилась. Ей
показалось, что ребята посмеиваются над тем, как
она подвязывает кусты.

— Что ты сказал? — переспросила она Фэнаке
и, густо краснея, направилась к ним.

«Для мужчины подвязка — работа нетрудная,
а для девушки, это видать, нелегкое дело», — по-
думал Ефим, глядя, как Саша вытирает вспотев-
шее смуглое лицо.

— Ну, что вы смеетесь? Вяжу как умею. Не
беспокойтесь, умолять не стану: придите, пожа-
луйста, подвяжите виноград, — улыбнулась Саша,

обнажая белые крепкие зубы. — На ясли? —
спросила она Фэнаке, указывая глазами на хво-
рост.

— Да, хочу ясли сплести, — ответил парень и,
кивнув головой на Ефима, добавил: — Заставь ты
его работать! Нечего жалеть!

— Я и без твоих советов буду работать, затем
и пришел, — смущенно буркнул Ефим.

Незаметно разговор перешел на другое: пого-
ворили о жоке, посоветовались, каких музыкантов
пригласить на воскресенье. Саша казалась равно-
душной. Но в душе она радовалась и лому, что
виноградник будет подвязан, а еще больше, что
скоро будет веселая хора1.

— А время-то бежит, — посмотрев на солнце,
сказал Фэнаке. Потом вскинул вязанку на спину
и, пожелав успеха в работе, ушел.

Ефим перемахнул через высокую межу, рас-
смеялся:

— Ха-ха-ха! Чудно как-то ты подвязываешь:
млажа в зубах... Дай руку...

Он хотел помочь Саше перепрыгнуть через
межу, но Саша отказалась.

— Я и сама могу, а смеяться нечего. Думаешь,
только одни вы, мужчины, подвязывать умеете?

— У-у, какая ты строгая, — сказал Ефим. —
С каждым днем все строже! — и одну за другой
потрогал тычки, воткнутые девушкой.

— Да, по-нашенски ставишь! — серьезно оце-
нил работу Ефим.

— Опять смеешься?

— Да нет же. Ей-богу! Думал, так, по-бабьи,
вяжешь. А ты вот — гляди! — И он сильно потряс
куст. — Этим тычкам никакой ветер не страшен.
Честное слово, иной мужчина так не сумеет!

— Да ты меня не захваливай, — сухо ответила
Саша. — Плохо ли, хорошо ли вяжу, ругать меня
некому. Хватит, давай лучше работать.

Ефим сунул за пояс пучок молодой млажи,
взял китонаг.

— В добрый час! — громко сказал он, окинув
Сашу взглядом с головы до ног. «Гордая... Вся в
мать», — подумал Ефим и, чтобы Саша не дога-
далась о его мыслях, посоветовал: — Заткни мла-
жу за пояс и иди за мной, кодренуца2.

Кодренуцей Сашу ласково звал ее отец —
Сэндукэ Чоботару. Она была младшей в семье:
четыре старшие сестры еще давно, при жизни
Сэндукэ, вышли замуж, и жили отдельно. «Отре-
занный ломоть обратно не приставишь», — гово-
рил Сэндукэ. Но Саша пока не была «отрезанным
ломтем», потому отец любил ее больше всех.
Саша уже в четвертом классе училась, а отец,
как маленькую, сажал ее на колени и пел: «Код-
ренуца моя, кодренуца». Узнали об этом селяне
и тоже стали звать ее кодренуцей. Парни на

1 Хора — массовое гулянье.

2 Кодренуца — родившаяся в горно-лесистой
части Молдавии.
прополке, даже дети, что пасли на толоке скот, и
те называли ее так. Саша не обижалась.

По характеру она не походила на отца. В селе
знали все, и особенно Ефим, живший с Чоботару
через улицу, что Сэндукэ был человек мягкий,
медлительный. Он, пожалуй, не вышел бы из
себя, даже если бы ему сказали, что горит его
собственный дом.

Это невозмутимое спокойствие выводило из
терпения его жену Наталью. Была она женщина
совсем иного склада: горячая, как огонь. Но что
поделаешь с таким человеком, как Сэндукэ? Чего
только она не придумывала!.. Однажды, когда он
давил прессом виноград, Наталья поджарила не-
сколько штук крупных мясистых перцев, позвала
мужа обедать. Сэндукэ любил это блюдо. Враз-
валку, не спеша он подошел к маленькому столи-
ку, поставленному перед домом. «Ну, погоди,
хоть раз в жизни ты у меня попляшешь», — в
душе торжествовала она.

— На-та-лья! Выбери-ка, пожалуйста, по-
слаще перчик!

Наталье только этого и нужно было. Взяла
самый горький, попробовала, но виду не подала,
протянула мужу:

— Держи! В самый раз.

Сэндукэ, ничего не подозревая, откусил сразу
половину и, как ужаленный, вскочил с места.
Засунув в рот липкие от винограда пальцы, он
бегал вокруг стола, рычал по-медвежьи и ругал
жену на чем свет стоит.

— Угомонись, — сдерживая улыбку, сказала
Наталья. — Что ты ко мне пристал, у меня у са-
мой все во рту горит.

— Все бабы — .порождение дьявола, — кри-
чал, свирепея, Сэндукэ. — Пока вас как следует
не отдубасишь, до тех пор уму-разуму не набере-
тесь!

Вот так впервые в жизни вышел из себя Сэн-
дукэ.

Шли годы. Дочери выходили замуж, а Сэн-
дукэ оставался все таким же невозмутимо спо-
койным и медлительным. Наталья давно уже
свыклась с этим. Все хозяйство было в ее руках,
это ничуть не смущало Сэндукэ. Нередко за ста-
каном вина Наталья говорила родным и знако-
мым: «Моему ни до чего нет дела. Что ему не
говори, а с него как с гуся вода. А я... о-го-го!
Сама собрала четырем дочкам приданое, вывела
их в люди». И только, вспоминая о Саше, недо-
вольно вздыхала: «И этой припасла. Будет слу-
шаться—получит, а нет... вот бог, а вот порог!
Вырастила на свою голову! Такая своенравная...
Ума не приложу, и в кого только она такая уро-
дилась! »

А Саша пошла вся в мать — и внешностью и
нравом: такая же острая на язык, такая же гор-
дая. И когда она чувствовала, что правота на ее
стороне, умри перед ней — ни за что не уступит.
На работу в поле, как и ее мать в молодости.

Саша не шла, а бежала. У этой девушки были
золотые руки. Все. за что ни бралась она, делала
быстро и толково. Наталья напрасно упрекала
дочь в непослушании и непоседливости — все это
ей казалось потому, что привыкла она командо-
вать и мужем и остальными дочерьми, — увы! —
не походившими на нее.

Характер Саши частенько заставлял задумы-
ваться и старика Жямэнэ. Хотя, еще при жизни
Сэндукэ, они и называли друг друга сватами,
Илие не раз говорил Ефиму:

— Смотри, сынок, тебе виднее... Я, как гово-
рится, не против. Ничего не скажешь — девушка
работящая. Но если случится, что наша хата тес-
ной станет, я вам не судья. Лучше сейчас, пока
не связался, все обдумай. Женитьба — не жок:
сдвинул шапку набекрень — и пошел!

3

В то утро, когда Жямэнэ повстречал Тудораке
Декусарэ, по селу разнесся слух, что прошлой
ночью у попа возле церкви кто-то вырубил коли-
рованный виноградник. Пономарь Прутяну, кото-
рый жил в сторожке по соседству с виноградни-
ком, узнал о происшествии лишь в обед. Но он
все-таки решился пойти к попу: если не сумел
первым сообщить о несчастье, то хоть теперь раз-
делить с ним горе.

Огец Иоанн Страйстэ жил неподалеку от церк-
ви в верхней части села. Когда-то эта усадьба
выглядела пустырем. На голом месте одиноко
стоял дом, построенный сельским миром, да вы-
сились две липы у крыльца. Теперь же здесь
раскинулись сараи, конюшни, навесы. Все это
было огорожено высоким ясеневым забором. И,
как у всякого зажиточного хозяина, на дворе у
йопа ржали лошади, мычали коровы и волы' Каж-
дое утро кучер Петраке старательно подметал
поповское имение. Раньше всех узнал о несчастье
Петраке. Однако сообщить хозяину о беде Пет-
рике не решался.. Попадья была дома, и все зло
могло обрушиться на нее. Кучер с давних пор
служил у попа и хорошо знал вспыльчивый нрав
святого отца.

Получив приход в Сынгуренах, а вместе с са-
ном и церковную земдю, отец Страйстэ первое
время ничем не отличался от остальных селян:
как любой крестьянин, выходил в поле, сам пахал
и бороновал свой участок, сам сеял. Потом, когда
зажил богаче, раздобрел, набрал батраков.
Теперь он изредка наведывался в поле, иногда
брал в руки косу, чтобы посостязаться с батра-
ками в косьбе. Но вскоре и это ему надоело.
По соседству с домом он приобрел участок земли,
заложил на нем прекрасный виноградник с пря-
мыми, отбитыми по шнуру, рядами. Все с за-
вистью глядели на зеленый ковер пышных ку-
стов. А в противоположном конце села, поближе
к долине, жужжали пчелы — здесь разместилась
поповская пасека рамочных ульев. Любил святой
отец и виноградник и пасеку, особенно виноград-
ник!

Отец Страйстэ не отличался особой набожно-
стью, услаждающей сердца богобоязненной пастве.
Наоборот, службу он правил торопливо, даже
куличи заканчивал святить раньше всех в округе.
Богомольным старушкам, каких в селе было
немало, это не нравилось. И они часто шли мо-
литься в церкви монастырей — в Цыганешты,
Гырбоьец, Фрумоасу, где служба шла весь день,
с утра до вечера. Славился святой отец своими
лошадьми. Поедет, бывало, по селу на серых
красавцах — загляденье: шеи дугой, ноги пляшут,
а удила так и гоняют во рту со стороны в сторону.
Был у него и верховой конь вороной масти, бело-
ногий скакун, и племенной жеребец. Но с той
поры, как поп посадил виноградник, завел па-
секу, пропал у него интерес и к лошадям и к по-
севам. Теперь он большую часть времени прово-
дил на винограднике: наблюдал за работой бат-
раков и, прохаживаясь вдоль рядов с пучком
млажи, подвязывал непослушные побеги. Это за-
нятие, по-видимому, заставляло его забыть се-
мейные неурядицы.

Матушка была красивой женщиной с боль-
шими голубыми глазами. Работая учительницей
в сельской школе, она частенько встречалась
с Путина, уездным ревизором школ. Позднее
матушка увлеклась господином Мунтяну, моло-
деньким холостым учителем, с черными, как
уголь, глазами. У священника было двое детей:
Ляля — вылитая мать, и светлоголовая, черно-
окая Маргарита — копия учителя Мунтяну.

В случае каких-либо неприятностей Страйстэ
весь свой гнев вымещал на матушке, тайком из-
бивал ее до потери сознания. И надо же было слу-
читься, чтобы в тот день, когда околел племен
ной жеребец, поп застал жену с Мунтяну, как
говорится, на месте преступления. Ярость его
была беспредельной. Бею дорогу, вплоть до.са-
мого дома, он пинками избивал женщину, а войдя
во двор, пытался застрелить ее. И если этого не
случилось, то только благодаря Петраке, который
успел вырвать револьвер из рук рассвирепев-
шего отца Иоанна.

Все это было давно, в.дни молодости. Теперь
матушка остепенилась. Но воспоминания о прош-
лом все еще терзали душу Страйстэ. Вот почему
Петраке и нс решался сказать попу о постигшем
несчастье. «Пусть матушка уйдет в школу,
скроется с его глаз», — рассуждал кучер.

И пока он раздумывал, как ему поступить,
явился Пономарь Прутяну, человек небольшого
роста, с жиденькой бородкой.

— Батюшка дома? Почивают еще?

— Проснулся, — недовольно буркнул Петраке.

— Ты знаешь, у него весь виноградник этой
ночью вырубили.

Пс всему было видно, что Прутяну сгорал от
желания тоскорее сообщить отцу Иоанну о слу-
чившемся.

— Так вот, я хочу зайти, сказать ему об этом

— Постой, постой. Не торопись. Может, ма-
тушка еще и одеться не успела? Я сейчас узнаю.

Петраке скрылся в доме. Вскоре в дверях
появился Страйстэ с пожелтевшими от табака
бородой и усами. На побагровевших скулах пере-
катывались желваки. Видно было, что поп нака-
лен до предела.

С минуту он молча стоял на крыльце, потом,
перепрыгивая через несколько ступенек, ринулся
вниз, зашагал на виноградник. Кошачьей, кра-
дущейся поступью за ним следовал Прутяну.

При виде уничтоженного виноградника отец
Иоанн схватился за голову. С мертвенно-бледным
Лицом и остекленевшими глазами он шел вдоль
рядов, от куста к кусту. Узловатые ветки вино-
града алешто и муската уже вяли на солнце.

— Это дело рук Харлампия Нани, — мрачно
сказал поп. — Безбожник!

Страйстэ был с давних пор в ссоре с Хар-
лампием.

Вражда началась из-за пустяков. В день Хри-
стова воскресенья, когда отец Иоанн ходил с мо-
литвой по селу, Нани вместо крашеных яиц и
кулича бросил в котомку церковного сторожа,
собиравшего святое подаяние, кусок заплесневе-
лой мамалыги. Вернувшись домой, поп тотчас
же обнаружил это и, зажав в руке мамалыгу,
понесся к Нани.

Харлампий в это время мыл винные бочки и
сливал помои в выгребную яму. Страйстэ подско-
чил к нему и запустил в лицо мамалыгой. Хар-
лампия взорвал непристойный поступок отца
Иоанна. Он схватил пастыря за пояс и сбросил
в яму. Когда поп выбрался из ямы, завязалась
драка, да такая, что все соседи сбежались раз-
нимать их. С тех пор отец Иоанн настойчиво
старался обходить Нани причастием, обделять
просфорой.

— Это он, он, Харлампий, больше некому...
Дьявольское семя! Подлец! За одну ночь столько
погубить кустов!—Поп снова с горестным отчая-
нием схватился за голову.

— Нет, батюшка, это не его работа, — вме-
шался Прутяну, — скорее всего это Тудораке
Декусарэ.

— Как, разве он вернулся? — спросил поп.

— Я видел его сегодня утром... Собственными
глазами.

— А Рэдой знает?

— Я сперва хотел вам сообщить...

Отец Иоанн был так подавлен свалившимся
на него несчастьем, что, даже срубленных кустов
не пересчитав, направился через все село к шефу
жандармского поста Рэдою.

В полдень Илие Жямэнэ, подвязывавший ви-
ноград у дороги, увидел, как жандармы привели
связанного Тудораке на поповский виноградник,
стянули со спины рубашку и начали его сте-
гать плетьми. Тудораке не издал ни звука. Это
привело в ярость истязателей. «Как он только
терпит?»-—думал Илие, сцепив зубы и так
сжав ручку китонага, что ладонь стала влаж-
ной.

Тудораке вынес все издевательства. Но Жя-
мэнэ не выдержал — бросил работу и пошел в ка-
бак. Пил до вечера и все жаловался, что не берет
его хмель. Когда вино все-таки сделало свое
дело, он, пошатываясь, побрел домой:

...Говорил, что пить не буду.
Но напрасен был зарок.

Эх! Говорил, что есть не буду,
Только вытерпеть не смог.

— Это отец... Пьяный, — услышав песню,
встревожился Ефим.

Мариора как стояла, так и застыла на месте.
Целый вечер она ждала мужа. Накрыла на стол,
завернула в полотенце мамалыгу... И вот, нако-
нец, он явился...

Илие открыл дверь и, ухватившись за косяк,
едва держа голову на плечах, осоловелыми гла-
зами обвел комнату. Переступив порог, он грубо
бросил:

— Мариора, давай поесть!

— Вот... Садись, мамалыга еще теплая, — от-
ветила Мариора, поглядывая на него.

Мариора хорошо знала характер мужа. Когда
Илие бывал пьян, он набрасывался на нее с ку-
лаками, а утром, со слезами на глазах, просил
прощения. Мариора знала это и поэтому многое
ему прощала. Вот и сейчас — пусть лучше позвал
бы ее в сенцы да угостил бы парой-другой оплеух,
чем буянить, пугать детей, — перед людьми
стыдно. Она прекрасно понимала мужа: Илие
хмелел больше от горя, чем от вина.

— Ты повремени немного. Позже пойдешь на
дежурство... — шепнула она сыну. — Пусть отец
угомонится.

— А-а! Защитника нашла! М-мариора! — кри-
чал Жямэнэ, посматривая на Ефима и неистово
ругаясь.

Потом медленно подошел к столу, сел, за-
черпнул несколько ложек борща и, с трудом во-
рочая языком, стал рассказывать:

— Тудораке Декусарэ били... Живого места
на нем не осталось. — Жямэнэ сжал огромные,
как кувалды, жилистые кулаки. — Рэдой изби-
вал... У-у, собака! Бедалага Тудораке. Чем он
виноват? Кто-то ночью вырубил поповский ви-
ноградник, а Тудораке, значит, отвечай? Страй-
стэ обвинил Тудораке, а он об этом и понятия не
имеет. Слышите? Не знает, ничего не знает! —
Илие стукнул кулаком по столу так, что миска и
ложка со звоном упали на пол.

Илие закрыл глаза, тяжело уронил голову на
стол и захрапел.

— Видать, лишку выпил. Как бы чего с
пьяных глаз не сболтнул. Боюсь я, Ефимушка.
Прости, господи!

— Не бойся, — успокоил Ефим. — Давай уло-
жим его, а то я опоздаю.

Они перенесли его на лавку. Ефим взял палку
и, вспомнив о друзьях, что ожидали его на
Царне, чтобы договориться о жоке, сказал ма-
тери:

— Если кто из ребят будет спрашивать,
скажи, мол, дежурит на жандармском посту.

Ефим вошел во двор поста, когда небольшого
роста жандарм Петрикэ давал распоряжения де-
журным.

— А пожалуйте, пожалуйте, господин Жямэ-
нэ, — с подчеркнутым радушием встретил Петрикэ
Ефима. — Опаздывать изволишь, скотина! Черт
бы вас всех побрал. На ваше счастье нет сегодня
ни господина унтер-офицера, ни господина сер-
жанта-инструктора. Ну, ты не очень радуйся.
Как говорится, за собакой палка не пропадет:
что заслужил — получишь сполна! — выкрикнул
он петушиным голоском. — А вы, — обратился
Петрике к другим дежурным, — смотрите, —
не дай бог, кто из вас уснет на посту, замечу —
не обижайтесь!.. Ты, Жямэнэ, останешься здесь.
Следи, чтобы печка у господина сержанта грела
как следует!

Ефим зашел в помещение. Два жандарма си-
дели в маленькой кухоньке за столом и играли
в карты. Весь пол' был усыпан окурками. Из-за
густых сизых облаков табачного дыма, плавав-
шего по комнате, не было видно даже потолка.
В углу стоял столик, на нем лежало рубленое
мясо. Рядом виднелась дверь — она вела в дру-
гую комнату. Петрике открыл ее, сказал Ефиму:

— Вот. Принеси дрсхв и натопи так, чтоб как
в бане было.

—- Эй, Петрике, может сыграешь, — спросил
один из жандармов, раздавая карты.

—- Некогда. Советую и вам бросить. Лучше
помогите ужин' готовить!

— .Ха-ха-ха! — расхохотался второй жан-
дарм. — Тебе поручили мититей1 зажарить? Вот
и действуй.

Ефим принес дров, растопил печь. Ясеневые
поленья загорелись мгновенно, словно их облили
керосином. Ефим задумчиво смотрел на огонь.
Мысли так захватили его, что он даже не слы-
шал, о чем болтали жандармы.

Днем, работая с Сашей на винограднике, па-
рень забыл о домашних делах. Он поднимал, под-
вязывал к тычкам виноградные лозы. Присут-
ствие любимой девушки и увлеченность работой
на время отвлекли его от собственных огорче-
нщй. Но, возвратившись домой, Ефим почувство-
вал, как горе снова камнем легло на сердце.

1 Мититей — национальное молдавское блюдо
из мяса.	'
Напился отец... Теперь Ефим видел не весело
пылающие ясеневые дрова, а горящие с треском
виноградные лозы.

— Слышь, Жямэнэ! Где можно достать
вина? — Тасовавший карты жандарм повернулся
к Ефиму, выпустив струйку дыма из уголка рта.

— Не знаю... Мое дело вот... печка...

— Понятно... А ты пока оставь ее. Мы разре-
шаем.

— Нельзя, господин Даскэл! — крикнул
Петрике.

— Молчи, недомерок. Стряпай и не вмеши
вайся. Я сам господину сержанту печь вы-
топлю! — Даскэл вновь повернулся к Ефиму. —
Иди, Жямэнэ, ты парень не промах... Возьми
ведро и ступай.

Ефим вышел. После яркого света глаза не
сразу освоились с темнотой. Оц сперва ничего не
видел. «Самый удобный случай повстречаться
сейчас с ребятами и с ними о хоре догово-
риться^ , — подумал он и зашагал в Царну.

Стараясь не попасться на глаза жандармам,
которые часто околачивались на околице села под
ореховыми деревьями, Ефим торопливо проби-
рался к ребятам. Было темно, но товарищи
сразу узнали Ефима.

— Легок на помине, — сказал Профир, сын
деда Томы, рослый парень, такой же балагур, как
и его отец.

— Вот, братцы, какое дело...—сразу же на-
чал Ефим. — Я дежурю, мне некогда.

— Знаем.

— Тебя что, любители выпить за вином
послали? — спросил Фэнаке.

— И верно, послали... Я хотел сказать вам,
что попробую поговорить с Рэдоем. Может, -даст
разрешение устроить жок.

— Сейчас осадное положение, вряд ли позво-
лит, — раздался голос из темноты.

— Ну, попытка не пытка, спрос не беда.
Попробую, — продолжал Ефим. —- Ребята, вы не
еяаете, у кого жандармы берут вино?

— У кого же больше. Известно, у Лари, —
ответил Фэнаке.

— У Лари? — переспросил Ефим.

— Конечно.

У Лари долго не открывали калитку, Ефим
накричался до хрипоты. Двор был обнесен высо-
ким крепким забором, скрывавшим от глаз лю-
бопытных все, что делалось вн^ грн. Такие же
были и ворота, плотные, без единой щелочки. Когда
открылась калитка, Ефим увидел в центре двора
дом с ярко освещенными окнами, в которых мель-
кали темные силуэты людей. Ефиму было здесь
все знакомо до мелочей. В глубине двора разме-
щался летний загон для скота, за домом стояла
кэсуца — флигель, где жила прислуга, а дальше
возвышались амбары. Сколько хлеба и кукурузы,
бывало, засыпал в эти закрома осенью Ефим!

— Хозяин дома? — спросил Ефим работника.

— Дома, — ответил тот. — В стельку пьяны —
и хозяин и паныч Кираш с самого обеда засели
с Бсгоем и пьют. А тебе что надо?

— По делу я, — ответил Ефим.

— Позвать Кираша?

.— Позови.

«Вот еще напасть, — забеспокоился Ефим. —
Чего доброго, Богой с расспросами полезет: для
кого, мол, вино?»

Из дому вышел Кираш, громко позвал:

— Заходи!

Ефим вошел в комнату, поздоровался. Он
ждал, что господа начнут отчитывать его. Но ве-
селой компании было не до него.

Лари, в белоснежной, красиво расшитой льня-
ной рубашке, сидел, развалившись в плетеном
кресле, и так громко хохотал, что даже кресло
под ним тряслось мелкой дрожью. Широкое жир-
ное лицо Лари блестело от обильного пота, боль-
шой мясистый, красный, как перец, нос масля-
нисто лоснился.

Жандармский сержант-инструктор Богой, не-
смотря на свою бычью шею, двойной подбородок,
свисавший через воротник, и огромный живот,
похожий на набитый соломой мешок, перетяну-
тый широким ремнем, легко и живо жестикули-
ровал руками, раскатисто хохотал, запрокидывая
голову. Когда он сильно откидывался назад,
Ефим видел напомаженные ореховым маслом
волосы, до того гладко причесанные на макушке,
будто их долго зализывал теленок. Комната была
богато убрана, ковры и на полу и на стенах. Над
одним из ковров с изображением двух волков и
яркой красавицы висели два портрета — Лари и
его жены. На стуле, увешанном множеством раз-
ноцветных мотков, сидела дочь Лари — Люся и
вышивала по канве. На приход Ефима она даже
головы не подняла от своей работы.

— Ах, господин Лари, только голубиные
яйца!.. Сизой горлицы, как называют ваши бесса-
рабцы. Никаких других я не признаю! — жеманно
проговорил Лари, и все раскатисто захохотали.

Ефим понял, что они смеются над шефом
жандармского поста Рэдоем, — всему селу было
известно, что он очень любил голубиные яйца.

Самым молодым в компании был длинный, как
жердь, сын Лари — Кираш. Грубое, топорное
лицо с белесоватыми, навыкате глазами было
сплошь изрыто оспой, словно вскопанное карто-
фельное поле. Кираш стоял, переминаясь с ноги
на ногу, и все никак не мог осмелиться прервать
разговор старших. Наконец он подошел к отцу,
что-то быстро прошептал ему на ухо.

— Чего тебе? — обернулся Богой, заложив
пухлые короткие пальцы за широкий ремень.

При этих словах дремавшая в углу чистокров-
ная немецкая овчарка Спикул мгновенно вско-
чила на ноги и залилась лаем.
— Держи вора, Спикул! Возьми его!

Собака набросилась на Ефима, уперлась
передними лапами ему в грудь и зубами вцепи-
лась в суман.

-— Ха-ха-ха! — Самодовольно расхохотался Бо-
сой. — Молодец, Спикул! Ну хватит, ступай сюда.

Пес, виляя хвостом, подбежал к Богою и на-
чал ластиться, радуясь тому, что хозяин похва-
лил его.

— С поста за вином прислали, — с деланным
безразличием сказал Кираш.

— За вином? — удивленно поднял брови
Лари. — За каким вином? В котором лягушки
плавают? Другого вина у меня нет! Только вчера
Радой угрожал мне, что в рот не возьмет моего
вина, потому что немытыми ногами давим вино-
град. Ну, ради него я ноги парить не стану, так
и передай ему!

Ефим вышел из дому и поплелся к воротам.
Возле каменного подвала его догнал Кираш.

— Давай сюда ведро! Старик мой пьян,
ничего не соображает.

Вскоре Кираш появился с полным ведром
вина и, передавая его Ефиму, спросил:

— Кто-нибудь из волости приехал?

— Не знаю. Послали меня, я и пошел.

Жандармы пьянствовали в помещении поста
до поздней ночи. О Богое никто и не вспомнил.
Все решили, что он задержался у своей любов-
ницы.

Утром Ефим услышал плач ребенка, какой-то
шум, .доносившийся из квартиры Рэдоя, которая
помещалась во второй половине дома жандарм-
ского поста. По-видимому, там происходила ссора.
Затем из кухни во двор вышел жандарм Петрике.
Следом за ним появился Рэдой. У него было сон-
ное, обрюзгшее лицо, с мешками под жабьими
глазами. Не ответив на приветствие Петрике, шеф
спустился в погреб. Возвращаясь, он заметил
Ефима.

«Самьш подходящий момент поговорить насчет
жока», — подумал Ефим.

— Господин унтер-офицер, мы хотели вас
просить... — начал он.

— О чем?

— Разрешите нам устроить жок?

— Жок? — Высокий и худой, как скелет, шеф
поста, в своих хромовых сапогах, с узкими, выше
колен, голенищами, был точь-в-точь похож на жу-
равля. Гладкая кожа на его смуглом длинном лице
туго обтягивала острые скулы. При слове «жок»
лицо его еще больше вытянулось, рот переко-
сился, собрав гармошкой кожу на правой щеке.

«Быть мне битым, — подумал Ефим. — И ка-
кая же у него противная рожа! Недаром отец
говорит, что у Рэдоя вместо зубов кабаньи
клыки...»

— Жо-ок? — угрожающе переспросил шеф
поста. — Идиоты! На рытье канав вас не выго-
нишь, приказа о раскорчевке виноградников не

выполняете, на ремонт дорог не выходите? Я вам
покажу жок! Бездельники! Бандиты! — И не ми-
новать бы Ефиму унтер-офицерских зуботычин,
если бы во дворе в это время не показалась ба-
рыня— жена Рэдоя.

— Марин, Марин, успокойся, пожалуйста, —
сказала она и медленной тяжелой походкой бере-
менной женщины пошла в дом. Рэдой послушно
побрел за ней.

«Идиоты! Бездельники! Бандиты!» — еще
долго звучали в ушах Ефима истерические вы-
крики Рэдоя.

4

Был воскресный день. Уезжая в город, жена
Декусарэ наказывала мужу: «Если вздумаешь
уходить из дому, спрячешь ключ под камнем
у лестницы». А куда Тудораке мог уйти? Из па-
мяти еще не изгладилась обида, нанесенная жан-
дармами. Избили до полусмерти, опозорили
перед людьми... И было бы за что, а то ведь
так — за здорово живешь! Служил он у отца
Страйстэ целый год в батраках. А когда пришло
время рассчитываться, поп стал выискивать все-
возможные причины для того, чтобы поменьше
ему уплатить. Чего только не выдумывал святой
отец! Обвинял его в семи смертных грехах: и в
болезнях скота и в том, что околел жеребец,
вспомнил о каких-то разбитых вещах и о многом
другом. Разругался тогда Тудораке вконец со
своим хозяином... И вот теперь отец Иоанн обви-
нил его в том, что он из мести вырубил виноград-
ник. Словом, на кого бог —на того и люди. Де-
кусарэ, впрочем, давно не верит ни в бога, ни
в черта. Если и есть боги и черти, — так это
среди людей. В этом Декусарэ был глубоко
уверен.

После попа Декусарэ пошел наниматься на
мельницу. Миллер поставил его не к вальцам,
а к жерновам, на размол кукурузы, и то вре-
менно, до начала молотьбы. А в период уборки
хлебов он работал у молотилки, подавал снопы.
Но так всегда- бывает, если счастье поворачи-
вается к человеку спиной. Когда-то Тудораке
считался самым лучшим вальцовщиком, а ныне...
Но не это мучило Тудораке. Было обидно, что
слишком поздно распознал он подлую душонку
немца. А ведь с каким уважением он относился
к Миллеру несколько лет назад! Особенно когда
немец в синем рабочем комбинезоне, бывало,
хлопочет у мотора, курит с рабочими, шутит
с помольщиками: какой-нибудь хорошенькой мо-
лодице подпудрит мукою щеки, другой подкрасит
мазутом подбородок... Сколько добродушного
смеха и веселья! «Вот это человек! С мужиком
он мужик, с барином — барин!» — так говорил
о нем Тудораке. Как низко пал немец теперь
в глазах Декусарэ. Какая разница между немцем
и попом? Никакой. Поп спит до обеда, потом
встает, основательно поест, выпьет не одну
кварту вина, возьмет косу и идет состязаться
с косарями. У немца иной подход...

Тудораке взял рядно и хотел было пойти
в сад, полежать на траве, но тут залаяла собака.
Декусарэ пошел к калитке и увидел двух своих
прежних друзей — Никифора и Иона. Никифор
был высок ростом, ходил, широко расставляя
голенастые ноги, устремив глаза в землю, будто
искал что- го. У него были щетинистые, опущен-
ные книзу усы. Он носил рубашку, перетянутую
у пояса веревкой. За последние три года, пока
Тудораке не видел его, Никифор почти не изме-
нился. Только еще сильнее разрослись мохнатые
кустистые брови, из-под которых, словно из-под
стрехи, выглядывали синие потухшие глаза,
когда Никифор чему-нибудь удивлялся. Ион,
по-уличному — Верзила, был моложе Никифора,
но повыше его ростом, стройнее: шагая, он каза-
лось, совсем не сгибал ног в коленях. Говорил
Ион глухим, низким голосом и имел странную
привычку переиначивать имена. Тудораке он на-
зывал «дядя Тудорэке» или «дядя Теодораш»,
Никифора—«дядя Нпкифорикэ».

Жили они все трое в разных концах села и
всегда были неразлучными друзьями. Роднила и
связывала их одна беда: ни Ион, ни Иикифор,
ни Тудораке не получили в аграрную' реформу
1924 года ни единой-пяди земли. Ион в то время
хоть был холостым, а Никифор же был женат,
правда, не успел обвенчаться, и примарь Буркэ
вычеркнул их имена из списка. С той поры, где
бы и когда бы ни встречались друзья, они только
и говорили что о земле. Тудораке работал мельни-
ком, Ион плотничал, клал печки, занимался бон-
дарным ремеслом, Никифор с дочерьми — а было
их у него целая орава — зарабатывал на хлеб в
имении Стурзы.

Друзья разговорились. Вспоминали о собы-
тиях, которые произошли в селе за время отсут-
ствия Денусарэ, потом расспросили его о жизни
в тюрьме.

— Мы пришли позвать тебя на сельское со-
брание, — сказал Никифор. — Там каждая партия
будет свою программу выкладывать. К выборам
дело идет... Как ты думаешь, партия Кузы даст
нам землю?

-— Землю? — Тудораке с минуту молчал,
вопросительно посматривая на своих товари-
щей. — И не ждите. В России при царе тоже не
хотели мужикам землю добром дать...

— Вот и я говорю, — вмешался Ион. — Жу-
лики эти кузисты, и все. Им только и надо, чтобы
мы проголосовали за них, а там...

Но Никифора не так-то легко было переубе-
дить. Дожил до седых йолос, а не может рас-
статься с мечтой о земле.

— Пошли, — обратился он к Иону и Тудо-
раке.

Хмуро смотрел из-под нависших бровей Ни-
кифор на своих друзей, будто они и в самом деле
были виноваты в том, что его самые радужные,
самые светлые мечты о земле не сбываются

Друзья поняли состояние Никифора и, чтобы
не обидеть его, согласились пойти на собрание.

Школьный двор был полон народа. На импро-
визированной сцене под открытым небом шел
спектакль или что-то вроде этого. Из-за ковров,
служивших занавесом, появлялись то хвостатые
черти, то крылатые  ангелы. Они вели между
собой борьбу за душу пьяницы. Смысл пьесы
был ясен как божий день; причина бедности —
пьянство, оно источник всех бед и страданий
на земле.

После представления на сцену взобрался са-
нитарный агент. Сн поведал о том, что люди
живут в грязи и в баню не ходят, отсюда и вся
кие болезни. Потом он перешел к банкам, креди-
там и в конце концов обр^тпился на «историче-
ские» парламентские партии за их равнодушие
к крестьянам. «Только партия Кузы и Гоги при-
ведет всех к благоденствию! — воскликнул он
и, подняв над головой здоровенную дубину,
гаркнул: — Победа!» 1

Когда друзья покинули школьный двор,
солнце уже опустилось за верхушки деревьев.
В раскаленном воздухе носился серебристый пу-
шок с деревьев, предвещая неминуемую засуху.

— Да-а... Про землю даже не заикнулся.
Я же говорил тебе, дядя Никифорикэ, — робко
заметил Ион.

— Учитель этот, Мунтяну, только на Днях
надрывался: землю получите! Вот жулики, чер-
тово семя. — Никифор свернул за угол к своему
дому. Брел он по улице, опустив голову, громко
ругался, разговаривал сам с собой.

Тудораке вышел на широкую улицу села.
У плетней сидели женщины и мирно беседовали:
им не было никакого дела до словесных упраж-
нений ораторов. Возвращалась отара овец с
пастбища. За ней шли подростки-пастушки.
Несколько озорников подбежало к воротам ла-
вочника еврея Айзика и, забарабанив по калитке
палками, хором прогорланили:

Наверху жидам висеть,
А кузистам песни петь!

Возмущенный Тудораке спросил:

.— Вы чьи?

Ему бойко, ничуть не смущаясь, ответили:

— Батькины да мамкины.

Одна из женщин, сидевших у дороги, подня-
лась, отсчитала своих овец и, поймав пастушонка,
крепко отодрала его за уши. В другой раз будет
знать, как не здороваться со взрослыми и
оскорблять глупыми песнями людей. Потом она

1 «Победа» — приветственный возглас членов
фашистской партии Кузы (кузистов).
подошла к Тудораке, извинилась за своего со-
рванца:

— Это учитель Мунтяну наставляет. Еще раз
услышу, язык оторву, — пригрозила она маль-
чугану, — Паршивец ты этакий! Теперь из-за
тебя стыдно будет и в лавку зайти к Айзику.

Проходя по селу, Тудораке на каждом шагу
встречал неожиданные новости. На дворе у Лари
был вкопан высокий столб, на верхушке которого
чернела огромная паукообразная свастика.

«Стало быть, у него гнездо кузистов, —
смекнул Тудораке. — А Никифор еще надеется
землю получить...»

Штаб кузистов действительно размещался
у Лари. Правда, непосредственное руководство
осуществлял не он сам. Всем заправлял Мунтяну,
а Кираш был его помощником.

Тудораке тревожила мысль о том, что в его
родном селе еще есть люди, которые верят лжи-
вым обещаниям фашистских молодчиков.

Утром Декусарэ проснулся с мыслью о сва-
стике. Ему представилось, как хищно изогнутые
когти, бешено вращаясь, сокрушают на своем
пути все. Во власти этих дум, Тудораке напра-
вился к Миллеру. Немец встретил его приветливо.

— А, Декусарэ! Что скажешь?

-— Пришел наниматься на работу.

— Да. Но не забудь одно: у меня только
честные люди работают.

— А разве я не честно работал?

— Работал-то ты честно, да потом свихнулся.

— Что я, бунтарь, что ли? Примарь вывел
меня из терпения.

— На примаря тоже есть управа. Закон есть,
Декусарэ!

— М-да... Может, оно и так, — уклончиво
ответил Тудораке.

-— Ну ладно, иди... иди работай. Пора тебе
взяться за ум, — сказал Миллер. — Поработаешь
до молотьбы, а там видно будет... Потом погово-
рим.

Тудораке вошел в помещение. Первым, кого
он встретил, был его старый друг, механик Кока.

5

Приближалась троица. Уже около года в Сын-
гуренах не было ни жока, ни свадеб с музыкой.
Молодежь попросила Ефима, как своего признан-
ного вожака, чтобы он пошел к примарю и до-
бился разрешения устроить жок. Ефим согласился.

Василе Буркэ жил в новом, недавно выстроен-
ном доме — большом, на каменном фундаменте,
с двумя верандами. Да и сам Буркэ за последнее
время тоже раздался в плечах, поднялся как на
дрожжах. Покрыл железом не только дом, но и
хлев, и сараи, и даже арку над воротами.

Разбогател примарь Буркэ буквально за не-
сколько лет. Нет-нет, да прихвастнет иной раз:

«Стоящий человек и за короткое время может
крепкое хозяйство сколотить, только голову
нужно иметь на плечах да пота не бояться. Вот
так!» Но богатство свое Буркэ нажил не своим
горбом, не собственным потом. В семнадцатом
году он вернулся с фронта с карманами, туго
набитыми портсигарами, дорогими кольцами, ча-
сами— «трофеями», снятыми с убитых. Потом
ростовщичество — десять лей с сотни в месяц,
ковры, взятые в залог за полцены и не выкуп-
ленные,— вот те «источники», которые помогли
ему создать богатство. Вскоре после того, как
он прочно встал на ноги и у него округли-
лось брюшко, перетянутое красным кушаком,
Буркэ был избран примарем. Началась аграрная
реформа: правительство решило «наделить»
крестьян землицей. Пошли взятки, вымогатель-
ства... Весной сердобольный примарь стал раз-
давать своим подопечным зерно на семена. При
этом он обуславливал, что каждый должник обя-
зан был за полученный пуд возвратить осенью
пять... Вот каким «горьким потом» окропил
благодетель свое состояние.

Так Буркэ Василе, прозванный китонагом,
превратился в почтенного Васю, затем в капи-
тана Василе и, наконец, в господина Буркэ.

Василе Буркэ был не богаче Лари. Он владел
тридцатью гектарами земли и не проявлял ника-
кого желания приобрести еще. «С землей много
хлопот, — говорил он. — Другое дело — деньги.
Они в обиду тебя не дадут и без дождя урожай
приносят». Правда, часть капитала он все-таки
вложил в «Народный банк», созданный в Сынгу-
ренах Стурзой. По только часть, и больше для
того, чтобы стать членом правления.

Немало крови попортили ему непомерные рас-
ходы его детей. И сын Аурел и дочь Рената
прямо-таки сорили деньгами. Теперь Рената,
слава богу, окончила гимназию, работает учитель-
ницей и вышла замуж. Аурел, после военного
училища, служит в армии офицером и женился.
Просить у него они стали меньше. И все же Буркэ
почти каждый день жаловался жене: «Боже мило-
сердный, им все мало. Давай и давай!»

Ефиму пришлось постучать несколько раз,
пока ему ответили:

— Да, да, можно.

У Буркэ были гости. Когда Ефим открыл
дверь, все сразу умолкли. На почетном месте, в
красном углу под образами, за столом сидели
Аурел и его закадычный друг Стурза. Помещик
был в военной форме с погонами артиллерийского
капитана, Аурел — в мундире летчика. На столе
лежала груда предвыборных плакатов и афиш.
В глубине комнаты, на диване, сидел зять при-
маря, директор школы Морару, со своим сыниш-
кой Колей, избалованным кудрявым мальчуганом
лет пяти. Одет ребенок был по вкусу Ренаты:
военная форма с генеральскими погонами, фу-
ражка с дубовыми листьями по околышу, на боку
болталась игрушечная сабелька. Морару — коре-
настый человек, с большой головой, зачесанными
назад черными волосами и смуглым лицом, — как
понял Ефим, — не 'принимал участия в разговоре.
Он о чем-то живо болтал с сыном, поправлял ему
то фуражку, то саблю.

Аурел недовольно посмотрел на Ефима и по-
думал: «Что ему здесь нужно?» — однако про-
молчал. Недовольно посмотрела на вошедшего и
Рената.

— В этом году выборная кампания проходит
в неблагоприятных условиях, господин Буркэ, —
нарушил молчание Стурза.

Буркэ не ответил. По всему было видно, что
он не склонен был продолжать 'разговор при по-
стороннем. Примарь круто повернулся к Ефиму,
отрывисто спросил:

— Что тебе, Жямэнэ?

— Да вот, — начал Ефим,—пришел просить
вашего разрешения устроить праздничный жок.

— Праздничный жок? — Буркэ окинул быст-
рым взглядом присутствующих.

— А к господину Рэдою вы обращались? —
гмешался в разговор капитан Стурза. Он не знал
Ефима, как и вообще многих жителей своего
села. Боярин все время жил в имении и сюда
выезжал редко.

— Обращались, не разрешает, — ответил
Ефим.

— А я вам дам разрешение, но при условии,
если вы сделаете для общества одну очень полез-
ную работу, — твердо сказал Буркэ.

«Куда это он гнет? Вот гад! Так и норовит
нашармака проехаться, — подумал Ефим. —-
Опять, наверное, хочет, чтобы мы всем миром
скосили ему пшеницу».

— У родника, по дороге в город, развалилась
будка. Вы как-нибудь ночью, когда будет посвет-
лей, огородите ее забором и побелите известью.
Договорились? — спросил примарь, прикидывая в
уме, сколько заработает на этом «полезном для
общества» деле. Ведь скоро выборы. Должен же
он хоть чем-то замазать глаза народу, а то все
дороги в рытвинах, колодцы запущены. Никто
ими не интересуется. А деньги с крестьян на эти
нужды Буркэ взимал аккуратно.

На предложение примаря Ефим ничего не
ответил, только плечами пожал. «Скажу, мол,
ребятам, пусть сами решают».

После ухода Ефима Стурза продолжал:

— Опорой страны был и остается крестьянин.
Постолы — вот опора государства.

— Беда только в том, что эти самые постолы
давно не питают доверия к царанистам! 1 — поддел
Аурел.

— Так же, как и к либералам, — не остался в

долгу Стурза и поднялся, багровый от гнева. —
Но <в Румынии, дружище, еще не перевелись люди
с ясным и трезвым умом. Они не станут слепо
жертвовать прогрессом и демократией в пользу
диктатуры. Не верю я в успех кузистов! Ведь
свыше шестидесяти процентов промышленного и
банковского капитала принадлежит евреям.

— В этом-то все и дело. Следовательно, сила
страны в капитале. Теперь я вижу, вы отдаете
себе во .всем этом отчет. А то заладили: постолы,
постолы!—презрительно махнул рукой Буркэ.—
Бросьте! Народ — это стадо овец. Куда пастух
погонит, туда и пойдут. А капитал, батенька, сила!
Правильно говорят умные люди: капитал — оплот
могущества государства... Своими ушами слышал.
С капиталом можно и отца с матерью купить!

Слова примаря сильно задели Стурзу. Он пе-
редернул плечами, с недовольным видом уселся
на стул.

— Мы слишком самоуверенны, господин при-
марь. Смотрите, как бы плакать потом не при-
шлось!.. Мы недооцениваем своих противников,
сидим и ждем у моря погоды, а кузисты тем вре-
менем ведут бешеную агитацию, чтобы завоевать
доверие избирателей. Простой народ может в
любой момент сыграть с нами злую шутку. А вы
говорите — бросьте! Я брошу, господин Морару
бросит, что хорошего из этого получится?..

Директор школы вздрогнул, услышав свое имя.

— Я ничего не понимаю, — смущенно сказал
он. — Я не вмешиваюсь в политику.

— Вы не вмешиваетесь, а тем временем по-
зволяете Мунтяну и ему подобным делать все, что
им заблагорассудится. Дело дошло до того, что
они даже школьников учат агитировать за партию
Кузы — Гоги. Мунтяну даже наш очаг культу-
ры — Народный дом — использует в своих целях.
Устраивает вечера для сельской молодежи, рас-
пространяет всевозможную кузистскую литера-
туру. Ячейка стрэжеров 1 в его руках. И удиви-
тельнее всего то, что это происходит под вашим
носом. Входишь в село, — горячо продолжал
Стурза, — еще издалека бросается в глаза столб
со свастикой. Кузисты проводят собрания, сборы,
манифестации, освящают ,в церкви знамена, при-
сягу приносят, устраивают еврейские погромы,
привлекают на свою сторону всех жаждущих вла-
сти. А мы чем занимаемся? Вывесили пару плака-
тов и успокоились...

Директор школы поднялся со стула. Ему на-
доели эти споры. Рената поняла, что муж хочет
попрощаться, и тоже встала из-за стола.

— Он с утра себя неважно чувствует, — оправ-
дывалась она за мужа.

Морару извинился и стал одевать сына. Стурза
тоже встал, поцеловал руку Ренаты выше локтя,
искоса взглянув на Морару из-под густых черных

1 Царанис ты — национально-крестьянская пар-
тия Манну, выражавшая интересы кулачества.

1 Стрэйеры — реакционная юношеская органи-
зация в буржуазной Румынии.
бровей. Тот натягивал пальтишко на мальчика.
Аурел надел фуражку, собираясь проводить го-
стей. В это мгновение вдруг раздался звон битого
стекла, лампа потухла, в комнату ворвался поток
холодного воздуха. Послышались крики. Аурел
выругался, зажег качавшуюся, как паникадило,
лампу и выбежал во двор. Следом выскочил Стур-
за, на ходу вынимая из кармана пистолет. Вскоре
они оба вернулись. У обоих брюки были в грязи,
облеплены репьями.

— Вот что нас ожидает! — закричал Стурза,
оглядывая присутствующих.

Василе Буркэ робко подошел к разбитому
окну. На скамье лежал камень, рядом с ним окон-
ный переплет, расколовшийся надвое.

— Да... Так, пожалуй, недолго и жизни ли-
шиться...— пробормотал Буркэ, чувствуя, как у'
него подкашиваются ноги. Он сидел против окна, ।
и камень мог угодить прямо в голову. — Да, гос-
подин Стурза, мы должны объединиться. А то
из-за них и в собственном доме нельзя спокойно
жить! Это же разбойники — иначе никак не на-
зовешь.

Морару держал на руках испуганного ребенка.
Рената тихо вздыхала. Она боялась выходить на
улицу. Ей казалось, что у ворот их поджидают
злодеи с камнями в руках. С трудом уговорил ее
Аурел пойти вместе с мужем домой. Брат про-
водил их немного, а Стурза довел Ренату до са-
мой калитки.

Дома Морару молча прошел в кабинет. В его
душе нарастала злоба. Он остро ненавидел алч-
ную семью Буркэ, но любил Ренату. И если лю-
бовь к Ренате могла бы затмить все несправед-
ливости жизни, ему, возможно, было бы легче.
Морару был выходцем из бедной семьи, испытав-
ший на себе превратности жизни. Однако он пола-
гал, что его дело просвещать народ в стенах
школы, а остальное его не касается. «Если бы
все жили своим трудом, желали бы только добра
один другому, была бы совсем иная жизнь, —
наивно думал он. -— Что нужно этим остолопам?
Зачем они дурачат людей? Хотят вызвать возму-
щение народа! Так ему и без того тошно! Неуже-
ли они этого не понимают? А может, лицемерят?
А к чему? Ну, было бы им трудно жить. Тогда ’
понятно. Но у них ведь все есть: земля, вино-
градники, собственные выезды. Чего же им не
хватает? Аурел женат, Рената замужем, а Стурза...
Это законченный негодяй! Состоятельный поме-
щик! Видимо, ничему не научили его события
последних лет. Ну, ладно, дождется: первой за-
пылает его усадьба... Политика! Для него это
прежде всего выгодное, доходное дельце».

По привычке потирая руки, Морару ходил по
кабинету. «Да и мы так же далеки от народа, как
небо от земли». Он спрашивал себя: как это Ре-
ната не может понять этого? Надо будет раз и
навсегда порвать с этими осточертевшими вечер-
ними собраниями. Есть у них корова, собствен-

ный дом, есть что одеть. И слава богу. А богат-
ство им не нужно. Был бы в семье мир и благо-
получие. И главное, спокойствие, спокойствие!
Так нет же, находятся глупцы, которые стараются
замутить и этот источник человеческого счастья.
Это у них называется политикой...

— Мой дорогой Нел, не пора ли нам по-
ужинать? — спросила Рената, приоткрыв дверь
кабинета. Морару действительно забыл об
этом.

— Да, да... сейчас,—спокойно ответил он.

Ее обращение глубоко и больно задело его.
До сих пор Рената называла его Йонелом, как
в гимназические годы. А сегодня?.. Морару был
на два года старше жены и поэтому считал ее
просто шаловливой девчонкой. Рав у нее хорошее
настроение — тем лучше.

Когда он вошел в столовую, Рената бросилась
к нему и обняла за шею.

— Нел, дорогой... я не хотела тебя беспо-
коить. Но мне жаль тебя. Посмотри, который час.

На стенных часах было одиннадцать часов
вечера.

— Ты сегодня какой-то грустный. Случилось
что-нибудь? — Жена испытующе заглянула ему в
глаза.

— Я? Да нет... — покачал головой Морару.—
Просто так.

— Ты стал каким-то нелюдимым. И дома и з
обществе. Ничем не интересуешься. А твои кол-
леги не зевают... Кожокару собирается выставить
свою кандидатуру в парламент. Шутка ли, руко-
водитель крупнейшей стрэжерской организации.
Кто бы мог подумать? Такой замухрышка — и так
пошел в гору!.. Помню, в гимназии — бежит, бы-
вало, съежившись, шинелишка и фуражка вся в
пуху. А теперь... — Рената погладила мужу воло-
сы. Морару усадил жену рядом с собой на диван.
Рената все говорила и говорила. То упрекала
мужа в чем-то, то возмущалась его бездействием.
Лицо ее раскраснелось от волнений. -— Нашел себе
достойное занятие, нечего сказать. Собрал на
свою голову каких-то оборванцев и возится с ними.
Как будто ты из них людей сделаешь! Всех ведь
не обогреть и не накормить!

— Хватит, Рената! Ты знаешь, что из меня
политический деятель не получится.

— А мне надоела эта убогая, однообразная
жизнь. Понимаешь — надоела! Теперь кто смел,
тот и на коня сел.

Морару отошел к столу, нахмурился, не ска-
зал ни слова. Только сейчас он вспомнил, что
сегодня был необыкновенно сух и неласков с же-
ной, не кружил ее, как бывало, в веселом вальсе
по комнатам, не ползал на четвереньках, забавляя
Колю.

Рената молча сидела на диване. Лицо ее
нервно подергивалось. Безумно любимая мужем,
она снисходительно отвечала на его ласки, уве-
ренная в своей неотразимости. Сейчас одно лишь
чувство владело ею — чувство обиды. Ионел по-
высил на нее голос... Как он только посмел?

Морару поднялся и ушел в кабинет. Она еще
долго слышала его шаги на поскрипывающем пар-
кете. Как все вокруг опостылело ей, и люди и
муж.

Рената села за стол, открыла альбом, пода-
ренный ей Морару еще в гимназические годы.
Перед ее взором бесконечной лентой потянулись
картины далекого прошлого. Потом мелькнула
мысль: «Может, бросить его? А дальше? Что
будет с ребенком? Нет, нет! Мы прожили вместе
десять лет... Нет, нет, Ионел!» Она замахала
руками, словно пыталась отогнать это нелепое
предположение. Снова вспомнились ей первые
робкие встречи с Иснелом... Женитьба. Он так
привязался к ней, к семье! Рената держала в ру-
ках альбом с его восторженными стихами. Со сле-
зами на глазах листала страницы, заполненные
изящным, каллиграфическим почерком. Со старой
фотографии на нее ласково.смотрели черные глаза
Йонела. Его открытый взгляд и улыбка успокоили
ее. Под фотографией были выведены строки:
«Неужели человеческое сердце ошибается? Не-
ужели эти глаза так и не будут любимы?» Сквозь
навернувшиеся слезы она с трудом читала
дальше:

Тебе пишу я пару строк,
Чтобы меня не ждали.
Прийти на свадьбу я не мог...
Зачем переступать порог,
Чтоб вновь тебя печалить?

На дворе уже была ночь. Рената открыла окно
и снова захлопнула его, вынула папку с нотами,
подошла к пианино, но играть не стала. Думы о
прошлом и настоящем снова овладели ею. Чей-то
голос спрашивал ее: «А ты, Рената, кан вела себя
с ним? Любила ли ты его? Хотя бы на мгнове-
ние!»— «Я? Да... Нет, нет! Никогда!» — «Вот
почему и тяжело ему теперь!» — шептал тот же
голос. «Ему тяжело? — спрашивала себя Рена-
та. — Да, в этом виновата я. На все его вопросы
я всегда отвечала: «Ты ошибаешься, Ионел.
Я люблю тебя». Десять лет изо дня в день одно и
то же, одно и то же. Ни одного ласкового слова.
Десять лет он ждет... Боже, боже! Коля, ведь
Коля наш сын!»

Ребенок спал, откинув в сторону ручку. Ре-
ната посмотрела на него: «Вылитый отец! Его
надежда... Его жизнь. Семья — его идеал!.. Нет,
виноват только он!—вырвалось у нее. — Рената
посмотрела на двери кабинета. — Любовь не вы-
маливают. Любовь завоевывают. В конце концов
я требую от Йонела немногого — изменить свои
привычки. Жить, как живут другие. Ездить в
горы, на взморье, брать от жизни все!..»

А .в кабинете все поскрипывал паркет. Нет, она
не в силах больше это переносить. Может, оклик-
нуть и поговорить с ним начистоту. Но десять
лет, прожитые мирно, без споров, удержали ее.

Измученная, она, не раздеваясь, бросается на
кровать, ложится рядом с сыном, обнимает его и,
всхлипывая, засыпает.

6

В воскресенье вечером, в день троицы, парни
снова собрались на Царне. Полная луна, словно
огромное серебряное блюдо, лениво поднималась
над Сынгуренами. Ефим, Фэнаке и Профир гото-
вились идти за музыкантами. Подошли остальные.

— Я, Фэнаке и Профир идем к дядюшке Бэ-
дэрэу, — сказал Ефим. — А вы останетесь и при-
готовите площадку для жока.

— Когда будете входить в село, скажите Бэ-
дэрэу, чтобы сыграл что-нибудь. Пусть знают все,
'что у нас жок, — напомнил Ефиму Теренте
Крецу.

— Ладно, — ответил Ефим.

Перейдя долину, ребята поднялись на холмик
и на границе имения Стурзы присели отдохнуть.
Вдали золотился огонек.

— Напрямик пойдем?—спросил Ефим.

— Конечно, — ответили друзья.

Отдохнув, пошли дальше. Предстояло еще
пройти ложбину, поросшую высокой густой
травой и камышом, перебраться по мосткам через
ручей. А там рукой подать до домика знамени-
того музыканта Бэдэрэу.

— Буркэ-то дал разрешение, а вдруг Рэдой
шуметь станет? — усомнился Профир.

— Шуметь? Не думаю, — успокоил Ефим.

Перебрасываясь словами, друзья и не замети-
ли, как подошли к домику Бэдэрэу. Их встретила
заливистым лаем свора собак. Кто-то вышел на
крыльцо, лихо свистнул, как на волчьей облаве.

— Эге-гей!

— Дядя Бэдэрэу! — крикнул что было сил
Ефим.	।

— Кто там? — отозвались с крыльца.

— Из Сынгурен...

— Проходите, не бойтесь, собаки привязаны.

Ефим открыл калитку.

Когда сынгуренские посланцы вошли в дом,
у них сердца затрепетали от радости. Вся компа-
ния Бэдэрэу была в сборе. На топчане сидел Сэн-
дей и настраивал скрипку; Георгица, второй сын
Бэдэрэу, осматривал свой флуер, а Гаврила во-
зился с кларнетом. Какой-то взлохмаченный ма-
лый, приоткрыв рот, ворожил над барабаном.

— Да не так, не так! Вот огрею мешалкой —
будешь знать, — отчитывал Бэдэрэу барабанщи-
ка. — Садитесь, хлопцы, — пригласил он вошед-
ших. — Что скажете?

У нас жок. Пришли за вами...

— Если по старому уговору — пойдем, а если
нет — будьте здоровы! — отрубил Бэдэрэу.

— Что ж, пусть будет по-вашему, дядя Бэдэ-
рэу. Только уж если играть — так играть. Чтоб
душа плясала.
— Мы свое дело знаем, — прервал его Бэдэ-
рэу, — лишь бы вы нас не путали. Напишите на
бумажке, в каком порядке играть танцы, чтоб
нам не морочил каждый голову. И не беспокой-
тесь.

-	— Ладно, сделаем, — в один голос ответили
парни.

-	— Ну раз так, ребята, давайте-ка вам сыграем
на дорожку.

Бэдэрэу подал знак своей крохотной, величиной
в ладонь, трубой, и в домике, будто от землетрясе-
ния, задрожали стекла.

Из-за печки, протирая глаза, вышла жена Бэ-
дэрэу. Он сказал ей что-то по-цыгански и широким
жестом пригласил всех за собой:

— Пошли!

До околицы села добрались быстро. Отсюда до
площадки шли под звуки марша. Пока ходили за
музыкантами, ребята успели соорудить под разве-
систой грушей высокий помост, на котором стоял
стол для музыкантов, ведро воды для питья и
стулья — все как полагается. Площадка была ста-
рательно утрамбована. У заборов оборудованы ме-
ста для стариков. Музыканты взошли на возвы-
шение и, оповещая село о своем приходе, сыграли
несколько веселых плясок.

Музыка разбудила Кираша. Он быстро оделся
и направился к жандармскому посту. Задержав-
шись на мгновение у площадки, он мрачно оглядел
помост, места для зрителей.

«Ишь ты, как приготовились!»—с ненавистью
подумал Кираш и важно пошагал мимо мальчи-
шек, первыми сбежавшихся к месту шока. В по-
мещении жандармского поста было тихо. Богой,
вытянувшись во весь рост, лежал на постели,
прижмурив глаза.

— Господин Богой! Слыханное ли дело?

-	— Что случилось? — зевая, спросил Богой.

— Вы знаете о том, что в селе собирается
жок? Уже и музыканты пришли.

— Я?.. Я?.. Нет...

— Кто же им разрешил? Может быть, госпо-
дин Рэдой?

	— Сейчас узнаем. — Богой тяжело встал, одел-
ся и пошел к унтер-офицеру. За ним последовал и
Кираш.

— Осмелюсь доложить, господин унтер-офи-
цер! В селе — хора. Вам это известно?

	— Хора? Немедленно привести всех ко мне! —
заорал Рэдой. -— Ндиоты!

— Слушаюсь, господин унтер-офицер! — отче-
канил Богой. А Кираш добавил с хитрецой:

-	— Это, наверное, Буркэ им разрешил...

— Буркэ? М-да,— Рэдой прикусил губу. Потом
резко повернулся к Богою: — Именем закона и его
величества короля приказываю: арестовать всех!
Пусть родители принесут им еды дня на три. Пой-
дешь с ними в долину Сэсень, заставишь их рыть
траншеи. Но раньше пусть все соберутся на хору.
Иначе не поймать нам этих бандитов! Понятно?

— Так точно, господин унтер-офицер! Аресто-
вать всех, приказать принести вещи и еды на три
дня, отправиться с ними в долину Сэсень рыть
траншеи. Разрешите идти?

Кираш радостно улыбнулся. Его гусиные глаза
повеселели. Домой он вернулся в отличном на-
строении. Вскоре пришел жандарм Даскэл, его
друг, и они сели пьянствовать. А затем, уже на-
веселе, направились оба на жок. На Кираше был
черный бостоновый костюм, белая шелковая ру-
башка, на голове — белая шляпа из рисовой со-
ломки с широкой черной лентой, украшенная боль-
шим павлиньим пером. Он самоуверенно вошел в
круг, высоко держа свою большую, как бадья, го-
лову.

Кираш решил устроить скандал и направился
прямо к девушкам, которые стояли поодаль от пар-
ней, с цветами в руках. Остановившись напротив
Саши, он уставился на нее своими осоловелыми
глазами.

— Пошли вместе после обеда в сады! — громко
сказал он.

— Сестру свою приглашай, — отрезала Саша.

— Что? — обозлился Кираш и замахнулся ку-
лаком на девушку.

— Эй, эй, паныч, хвоста не поднимай! — схва-
тил его за руку Ефим. -— А то получишь!

— Это ты?

— Да, я. А что, не верится?

— Господин Даскэл! Алло-о!

Пьяный жандарм в это время одиноко притан-
цовывал у помоста, постукивая каблуками ботинок,
как цыгане танцуют «тананику». Ефим даже не
заметил, кто ударил Кираша. Он только видел, как
соломенная шляпа слетела с головы охмелевшего
верзилы и тот на четвереньках пополз из
круга.

«Наверно, Фэнаке влепил ему», — подумал
Ефим. Музыка внезапно смолкла. На площадке
появился шеф поста в сопровождении Богоя, Пет-
рикэ и еще одного жандарма.

— Кто позволил? — заорал Богой.

Ефим вытащил разрешение, подал.

— Развлекаетесь, веселитесь? А на траншеи
вас нет?.. А ну, марш на пост! Прибыл срочный
приказ. Пойдем выполнять свой долг!

•	— Сегодня воскресенье, и никуда мы не пой-
дем, нужно отдохнуть, — ответил Ефим.— Уж если
пойдем, то завтра утром.

— Не пойдем! — хором поддержали Ефима.

— Никаких разговоров. Приказы не обсужда-
ются, а выполняются! — гневно закричал Богой.—
По четыре становись! За мной — марш! — скоман-
довал он, подняв вверх указательный палец пра-
вой руки, повернулся кругом.

Ребята не двигались с места.

— Ружья на ру-ку! — приказал он жандар-
мам. — Именем закона и его величества короля вы
арестованы! Взять их!

Жандармы набросились на ребят.

3 Зак. 122

19
Девушки разбежались, женщины начали пла-
кать, умоляя отпустить сыновей.

Бэдэрэу с музыкантами хотел было спуститься
с помоста, но Кираш, брызжа слюной, потребовал:

— Играйте! Я плачу! Я вас куплю со всеми
потрохами, цыганское отродье!

...В понедельник утром, с торбами и лопата-
ми, измученные, избитые, тридцать два моло-
дых парня вышли из погреба жандармского поста
и двинулись в долину Сэсень. Впереди, весь в
синяках, шел Ефим, справа от него Фэнаке, сле-
ва — Профир. Шли молча, затаив злобу.

7

Две недели метался в бреду Ефим. И когда по-
чувствовал облегчение, он открыл глаза и долго
осматривался, и все никак не мог понять, где он
и что с ним. Пришла на ум вся его жизнь.

...Вот он с дедушкой на бахче. Старик расска-
зывает ему сказки о великанах, о телегах с перед-
ними и задними дышлами, на которых во времена
турок ездили...

— А зачем два дышла, дедушка?

— А чтоб от турка легче было убежать. Встре-
тишь его с одной стороны, перепрягай волов в
другое дышло и будь здоров.

Потом дед рассказывал ему о том, как возникло
родное село. Давно это было. Как-то остановились
люди среди леса у колодца с журавлем, понрави-
лось им это место, ну так и остались там жить.
Шли годы, и возникло село.

Опираясь на костыль, дед, бывало, звал:

— Ефим, где ты, баловник? Опять гоняешь по
толоке?

Заслышав голос деда, Ефим несется через за-
росли ивняка и камыша, по протоптанной им же
самим тропке. Подбежав поближе, откликается:
«Здесь я, дедушка, здесь». Но тот не видит вну-
ка — мальчика с головой скрывает осока и камыш.

— Принеси-ка пару арбузов. Да смотри, чтоб
поспелее и похолоднее были! — приказывает дед.

Ефим, маленький, с большим животом, бежит
на бахчу, быстро выбирает арбузы и, высунув
язык, мчится назад.

А вечером в землянке снова начинаются разго-
воры о великанах, что шагают через леса, села и
горы...

Запомнилась ему осень, когда он впервые по-
шел в школу. С тихим шелестом облетали листья
с белых акаций и орехов. Ветер подхватывал их,
катил по земле, устилая дорогу, расписанную сле-
дами колес. Приезжали возы, запряженные вола-
ми и лошадьми. Бесконечной вереницей тянулись
они через село, груженные соломой, мякиной, ви-
ноградом. А он, Ефим, важно вышагивает по до-
роге. Отец ведет его за руку в школу.

Большой двор заполнен детворой. Те, кто по-
старше. бегают, играют, а первоклассники, сбив-
30

шись в кучу, испуганно озираются по сторонам.
Затем старшеклассники начинают знакомиться с
новичками. Ефим стоит посреди двора. Через пле-
чо — ковровая сумка. Вдруг кто-то толкает его, по-
том валит на землю. Он горько плачет, а вокруг
все весело хохочут. Ефим осматривается, но не
находит никого, кто бы мог за него заступиться.
Неожиданно к нему подходит какой-то мальчик
постарше. Фуражка надвинута на лоб.

—. Только не вздумай жаловаться. Такой у нас
закон в школе. Потерпи. Со мной то же самое было.
А теперь видишь? Смеюсь, ха-ха! Понял? Если по-
жалуешься, будет хуже. Мне за это однажды по-
пало. Пожаловался, а по дороге домой мне ребята
снегу за пазуху насовали — чуть не замерз. Тебя
как зовут? — Ефим. А фамилия Жямэнэ. Ну, так
вот, Жямэнэ, помалкивай. Тогда за своего при-
знают. Это не беда, что ты еще мало смыслишь.
Зато когда привыкнешь, будешь таким, как я!

Сказав это, новый приятель стал играть в че-
харду. Прыгая, одним он нахлобучивал шат.ки,
другим давал пинка. Возбужденный, веселый, он
безудержно носился по двсру, не задевая лишь
старших.

— Скажи, Фэнаке, за что учитель побил тех
двух мальчиков? — как-то спросил Ефим своего
ДРУга.

— Подожди немного, скоро сам узнаешь! И не
задавай ты столько вопросов. Они, кажется, какие-
то горшки разбиДи. Больше ничего не скажу. Ишь
какой, только в школу пришел, а уже во все ное
сует. А ты про «белого коня» слыхал? Вот по-
ездишь на нем верхом — эге-ге! — тогда все ста-
нет для тебя ясно.

Действительно, Ефиму пришлось не раз «про-
катиться» на этом «чудесном ноне» и пересчиты-
вать синяки после того, как ему загнули салазки.

Прошли школьные годы. Ефим и Фэнаке по-
дружились и поехали в Кишинев продолжать уче-
бу... Город неприветливо встретил друзей. Устав
с дороги, они, примостившись в уголке на Киши-
невском вокзале, решили вздремнуть, но оттуда их
быстро вытолкали железнодорожные служащие:
«А ну, вытряхивайтесь, здесь вам не постоялый
двор!» Пришлось уйти. Толстые постовые поли-
цейские, в плоских, словно огромные блины, фу-
ражках и со свистками на шнурах, издевались над
ними, когда друзья спрашивали, как пройти в
школу для сельских ребят.

С большим трудом они нашли гимназию «Але-
ку Руссо», но секретарша, смерив их взглядом с
головы до ног, даже на порог не пустила. Так же
их встретили и в реальном училище и в гимназии
«Богдана Хашдеу». Вернулся Ефим домой со сле-
зами на глазах.

Давно это было. Почти десять лет назад. И стал
он батраком. Работал в боярских имениях — на па-
хоте, на уборке. Бросала его жизнь из стороны
в сторону, как челнок в ткацком стане — туда-
сюда. Вспомнилось и последнее, как их с хоры
гнали рыть траншеи. Черной пастью зиял проти-
вотанковый ров, выкопанный солдатами. Одного
не в силах был понять: как он с Кулы домой
попал. Богой заставил их обшарить все холмы,
долину Сэсень, облазить деревья и овраги...
На этом его память обрывается. «Где я? — шеп-
чут его потрескавшиеся от жара губы. — Фэнаке,
Фэнаке! Где Фэнаке? Все время был со мной.
Где ты?» И снова впал в забытье.

Наконец ему стало легче. Было ясное летнее
утро. Ефим, как бывало всегда, хотел спрыгнуть
с кровати, приняться за обычную работу. Но едва
он сделал попытку подняться — закружилась
голова. Страшно заныли ноги и все тело. Белье
стало мокрым от холодного пота, во рту появилась
такая горечь, будто он долго жевал полынь. Ефим
повернулся к окну. Солнце едва просеивало лучи
сквозь маленькие зарешеченные окна. Во дворе
трепетала на ветру белесоватая листва липы.

«Значит... я дома... — подумал он. — Вот по-
трескавшийся потолок с желтыми балками, изъе-
денными шашелём, вот печная труба, выведенная
в сени. За окном груша с маленькими, еще зеле-
ными плодами. А солнце! — Оно показалось ему
сказочно необычайным. Ефим перевел взгляд на
тулуп. — Уж не тот ли это, в который меня уку-
тывал отец, когда садил виноградник?»

В комнате царила тишина. Будто кроме него
тут никого и не было.

— Спи, сынок, — послышался женский голос.

Ефим повернул голову. У кровати на стуле си-
дела мать — худенькая, чуть сгорбленная старуш-
ка. Ее сухие, узловатые пальцы нервно теребили
уголок передника.

-— Ма-ма! — едва слышно сказал Ефим. Так
же он звал ее в детстве.

-—- Что ты, Ефимушка? Я здесь, с тобой...—
Ее шершавая ладонь нежно погладила сына по
щеке. — Не тревожься, теперь, слава богу, про-
шло. — Мать тяжело вздохнула.

За дверью послышались шаги. Вошел отец с
фельдшером Прокопаном — низеньким человечном
с блестящей лысиной, похожей на дно переверну-
того ковшика. Он подошел к Ефиму, вынул часы,
величиной с добрую луковицу, и, сжав пальцами
запястье левой руки, отсчитал пульс. Потом из-
мерил температуру.

— Да-да да! Все идет так, как и должно быть:
тиф! — Фельдшер быстро, как волчок, повернулся
к Жямэнэ. — Второй случай в моей жизни, чтобы
температура держалась две недели, — добавил
Прокопан на ломаном молдавском языке. — Нужен
крепкий организм, чтобы перенести такой болезнь.

— Ну, а как теперь? Скажите, пожалуйста, го-
сподин доктор? — взмолилась мать.

— Опасность проходила. Ваш сын будет жить.
Это я вам говорю!

Прокопан был несказанно рад, что Ефим
поправлялся.

Е приливе чувств фельдшер так путал язык, что
сынгуренцы едва понимали его.

— Только хочу вам говорить: ему нельзя мно-
го кушать. Сейчас у него тонкий кишки. Он че-
тырнадцать дней не брал ничего в рот. Давайте
немножко-немножко. Сухари, чай. Вы поняли?
Если нет, может умереть.

-— Упаси господи! — испугалась мать.

Илие Жямэнэ от волнения даже закашлялся.

-— Мы сделаем все, как вы говорите. Пока не
окрепнет, будем давать понемногу, а уж потом
пусть ест вволю, чтобы поскорее сил набрался.

— Да, да. Так, как я сказал. — Прокопан оста-
вил несколько пузырьков с лекарствами, сделал
Ефиму укол в левую руку.

— Ты не сердись, парень, на жандармов. Они
не виноваты, — ласково сказал он на црощанье.

Жямэнэ вышел проводить фельдшера. В доме
снова наступила тишина. «Спросить бы мать, как
я домой попал», — подумал Ефим. Вдруг с шумом
распахнулась дверь, и в дом ввалилась веселая
гурьба девушек и парней. Впереди всех — Саша
в нарядном ситцевом платье. Толстые черные
носы с белыми бантами перекатывались по ее
круглым плечам.

— Не боитесь заразиться? — спросила Марио-
ра. — А то на днях шеф с жандармами приезжали
за мужем, чтобы взять его на окопы. Как услы-
шали о тифе, сломя голову пустились наутек,
только их и видели.

Все расхохотались.

Ефим не отрывал глаз от друзей, словно не ви-
дел их целую вечность. А Саша!.. Никогда она
не казалась ему такой красивой, веселой и беско-
нечно дорогой.

Саша подошла к кровати. Солнце заиграло на
ее смуглом лице, на пухлых улыбающихся губах.
Живые, быстрые глаза, похожие на большие вино-
градинки, смотрели проникновенно и ласково.
Сердце Ефима радостно затрепетало. Будто напил-
ся он из волшебного родника живительной воды, о
которой когда-то рассказывал дедушка...

Это ободрило его, и он попросил друзей: «При-
поднимите-ка, хлопцы!» Саша просунула свои теп-
лые руки под его голову, помогла Ефиму привстать
и подложила под спину подушку. Теперь Ефиму
была видна вся комната. Напротив угрюмый си-
дел Фэнаке. Он держал в руках шляпу, словно со-
бирался уйти. У порога, прислонившись к косяку,
стоял Профир. На треногом стульчике возле печки
примостился Теренте Крецу, рядом с ними на пе-
ревернутом ведре — Митря Декусарэ. Только мать
все еще беспокойно металась по комнате, не зная,
за что приняться.

— Фэнаке! — вдруг сказал Ефим и сразу
умолк — он не узнал своего собственного голоса.—
Фэнаке, а куда мы пошли с Кулы?

— С Кулы? — переспросил Фэнаке, растяги-
вая, по своему обыкновению, слова. —• Богой нас
гнал бегом до самой долины Сэсень. А там заста-
вил всех переходить реку вброд. Многие в воде
падали, приходилось вытаскивать. Богой бил нас
нещадно... Ты тоже несколько раз падал, выта-
скивали...

— Да он всем помогал, — вмешался Профир.

’— Что же- было делать? Я ростом выше вас
всех.

— Ты и жандарма Петрикэ спас,— не сдержал-
ся Профир.

— Верно. Но ты не беспокойся, он так воды
наглотался, что чуть было богу душу не отдал... —
зло добавил Фэнаке. — А потом ты заболел, — по-
вернулся он к Ефиму. — И мы тебя отнесли домой.
Ну, а теперь, дружок, выздоравливай. Всему свое
время! Потерпи!

Ребята распрощались и ушли. Саша выходила
последней. Уже взявшись за дверную скобу, она
сказала Ефиму:

— Главное— не падай духом! Получше ешь
да скорее поправляйся. А то черешня уже от-
ходит...

Семья Илие работала не покладая рук. И все-
таки проклятая нужда тяжелой ношей ложилась на
плечи. Хлеба никогда не хватало до нового уро-
жая. Особенно в засушливые годы. А когда уве-
личили налог на виноградники, жить стало совсем
невмоготу. Все чаще Жямэнэ вынужден был обра-
щаться к Лари за помощью. Лари давал ему про-
кисшую брынзу или прелую муку помола трехлет-
ней давности. За это Жямэнэ на него работал. А
что можно сделать? Иначе семья умерла бы с го-
лоду...

Однажды нужда опять заставила Жямэнэ пой-
ти к Лари. У дверей сарая он стал ждать, пока
выйдет хозяин. Наконец Лари появился. На нем
была цветастая вышитая безрукавка. Его заплыв-
шее жиром лицо раскраснелось — видать, с само-
го утра успел приложиться к рюмке. Лари несколь-
ко раз прошел мимо Жямэнэ, будто не замечая его
приветствий.

Во дворе стояло с десяток подвод из Хотина и
Сорок. Степняки уже наполнили бочки вином и
собрались ехать, но никак не могли проститься с
двором. «Опять напоил их добрым вином, а всунул
уксус», — догадался Жямэнэ. Один из покупате-
лей нацедил из бочки кварту вина и, чокаясь с
Лари, стал расхваливать.

— Вот это вино! Так и играет!

Лари искоса посмотрел на него и нагло, само-
довольно рассмеялся:

— А вы, степняки, я вижу, хорошо в вине раз-
бираетесь. Только смотрите, чтобы черт не дернул
вас воды подлить. Жаль такое вино портить.

Проводив степняков до ворот, Лари наконец
подошел к Жямэнэ, мрачно спросил:

— Ты чего пришел?

— Просить вас...

— Меня? Думаешь, я забыл? Кто людей под-
стрекал голосовать против партии Кузы?.. Уж
больно длинный язык у тебя, Жямэнэ. А когда

приперло, вспомнил обо мне. Пошел вон!.. — рас-
свирепел Лари. — Все вы одним миром маза-
ны...— Поднявшись на крыльцо, он остановил-
ся. — Зачем пришел? Чего тебе нужно?

— Мучицы бы... Отработаю...

•	— Нет у меня муки для вас! — закричал Ла-

ри. — Лучше свиньям скормлю. У скотины и то
совести больше, чем у вас!

С мешком под мышкой Жямэнэ уныло заша-
гал к воротам.

— Ладно, возьми пуд муки. Десять дней отра-
ботаешь потом. Да в другой раз язык держи за зу-
бами, — крикнул Лари с крыльца.

Жямэнэ даже не оглянулся.

— А! Загордился! Ничего. Придет время, по-
лучишь ты у меня земли исполу.

Но и эта угроза не подействовала: Жямэнэ не
вернулся. Он крепко сжимал пустой мешок под
мышкой. «Новый хлеб еще не поспел, старый кон-
чился. Неужели лошадей продавать? Звери! —
заскрежетал он зубами. — Что им до людей!»

Теперь Жямэнэ твердо знал, что обещания но-
вой партии дать народу землю, облегчить его тяж-
кую жизнь — просто хитрая уловка для простач-
ков.

Вернувшись домой, Илие ни жене, ни Ефиму
не рассказал, что произошло у Лари.

«Нужно немедля найти работу, — думал он. —
Где угодно раздобыть пуд муки. Дотянуть бы до
нового... Только перед Лари шапку ломать не бу-
ду — лучше с голоду умру, чем снова к нему пой-
ду. Совсем озверел, проклятый. Вкопал столб со
свастикой и грабит бедняков!»

С думой о хлебе Жямэнэ направился на заре
к усадьбе Стурзы.

Земли Стурзы простирались до самого села, а
усадьба находилась в пяти километрах. В поле —
ни души. Только один Жямэнэ брел в предрассвет-
ной мгле по боярским полям. Дорога вела через
посевы гороха. С первыми лучами солнца Жямэнэ
добрался до усадьбы. Здесь все еще спали. Даже
слуги, и те не поднимались. Какие-то мастеровые
хлопотали у ветхого, изъеденного ржавчиной паро-
вичка. Жямэнэ поздоровался с рабочими и сел ря-
дом на траву.

«Да, жатва приближается», — подумал он по-
сматривая на скирды старой соломы, на амбары,
всегда полные початков.

На караковом коне с белыми чулками на перед-
них ногах подъехал приказчик Стурзы — Роман.
Жямэнэ подождал, пока он закончит разговор с
мастеровыми, и, преодолевая чувство стыда, попро-
сился на работу. Признаться, что у него в доме
нет ни горстки муки, Илие не решался. Сдержи-
вая горячего коня, Роман бросил через плечо:

— До молотьбы у меня ничего нет. Прополку
закончили. А с остальными делами управимся
сами.

— Может, поговорите с барином? — сказал
Жямэнэ.
— Нет у меня времени. Ступай к дому и проси
сам. Он скоро должен выйти, на охоту собирается.

Жямэнэ стал ждать. По двору имения уже сно-
вали слуги, носили в ведрах молоко, таскали
бадьями для свиней сыворотку, выпускали птицу.
Тут были куры различных пород: голландские,
родайлендские, греческие. Из гусятника с гоготом
вышли степенные гуси, потом, переваливаясь с бо-
ку на бок, выплыла шумливая стая уток, наконец
появились спесивые индюки. Две женщины с ко-
рытами в руках прошли мимо Жямэнэ, разбра-
сывая корм. Гуси и утки накинулись на кукуруз-
ные зерна. Одна из пожилых женщин остано-
вилась возле Жямэнэ и начала кормить индеек
измельченной брынзой, смешанной с мелко на-
рубленным луком.

Наконец появился Стурза. Он был в охотничь-
ем костюме, в высоких, выше колен, сапогах с
блестящими пряжками. Две вислоухие гончие с
визгом прыгали ему на грудь. На вопросы Жямэнэ
Стурза равнодушно ответил, что приемом на ра-
боту занимается управляющий и приказчик.

— Много вас шляется. Разве я могу с каждым
разговаривать. Почему вы не приходите, когда
приказчик объявляет о наборе рабочих? — спросил
Стурза и пошел к загонщикам, ожидавшим его за
домом, у засеянного подсолнечником поля.

Возвращаясь домой, Жямэнэ от обиды чуть не
плакал. Дожить до того, чтобы ходить и унижать-
ся, вымаливая работу! И главное, все без толку.
Кому он нужен, зря только коптит небо. Больше
всего его угнетала мысль, что дома нет ни горстки
муки.

«Остается одно — мельница Миллера, — ду-
мал он. — Пойду и скажу ему прямо: когда тебе
нужно, мы работаем изо всех сил — возим керо-
син, солярку, смазку. А теперь я тебя прошу:
дай работу. В долгу не останусь. Не откажи, или
придется продавать лошадей. А если и Миллеру
не нужны рабочие? Тогда что?*

Обессиленный, измученный горькими думами,
Жямэнэ повернул к мельнице.

Четырехэтажное здание встретило Илие гулким
рокотом мотора. От его тяжкого дыхания дрожали
окна и двери. Перед мельницей собралось много
народу. Люди, обсыпанные мучной пылью, подпоя-
савшись кнутами, толкались у весов. Приемщик,
уже немолодой человек в очках, величиной с ав-
томобильные фары, едва успевал взвешивать зерно
помольщиков-богатеев, приехавших на тяжело гру-
женных телегах.

— Куда прете? А ну, посторонитесь! — покри-
кивал весовщик на бедняков. — Ради ваших пу-
стых мешков мотора пускать не стоило бы. Это вам
не ручная мельница.

Жямэнэ справился у приемщика, где хозяин,
но тот не ответил. Вдруг кто-то оттолкнул Жямэнэ
в сторону.

— Отойди, не торчи на дороге!

Илие посторонился.

Человек опустил с плеча мешок на весы, протя-
нул квитанцию.

— Что за оказия? Откуда столько отрубей?
Пшеница у меня была чистая...

Приемщик молчал. Он поправил на носу очки
и побежал наверх. Там скандалили две женщины.
Какой-то мужчина оттеснил их и засыпал в ковш
свое зерно.

— Ты что тут делаешь? Приехал молоть?

Жямэнэ повернулся. Перед ним весь в муке
стоял Тудораке Декусарэ. Жямэнэ грустно покачал
головой: молоть у меня нечего.

— Идем наверх, — сказал Тудораке.

Мимо жерновов, размалывавших кукурузу, и
деревянных рукавов, по которым текла с валь-
цов сортовая мука, они поднялись к шеретовке.
Здесь людские голоса были еле слышны.

— Значит, нужда пригнала? — спросил Тудо-
раке.

— Да. Ищу работу... — упавшим голосом отве-
тил Жямэнэ.

— Работу? М-да! — протянул Тудораке. — Оба
немца в Бельцы уехали. Сработались подшипни-
ки... Не знаю, приедут ли на этой неделе... Зато
как вернутся, сразу тебе дам знать, ты уж
смотри не зевай.

— Сегодняшний день все равно пропал. Как
бы это же не случилось и завтра, — с отчаянием
сказал Жямэнэ и ушел с мельницы.

8

Раньше тетушка Мариора жила в вечном стра-
хе, боялась, чтобы муж не сказал чего лишнего.
Теперь же ее пугало его молчание. Целыми
днями Илие не произносил ни слова. С утра вый-
дет из дому, уставится перед собой в одну точку и
стоит часами. Будто ждет чего-то. А чего — и сам
не знает. Никто не слышал, чтобы он жаловался
или был пьяным. Все недоумевали: никого не бра-
нит, никого не трогает. Только по глазам и выра-
жению лица можно было догадаться, что на душе
у Илие творится что-то неладное. «Не к добру
это»,—думала Мариора. Даже тогда, когда на-
логовый агент подчистую загреб их домашний
скарб, Илие не проронил ни слова.

«Пусть берут! Душу мою все равно не возьмут.
Всем тяжело. У одних виноградники выкорчевы-
вают, у других хлеба портят траншеями, третьих
заживо в могилу кладут. Эх, правда-матка!.. Ви-
дать, тебя в мешок зашили да в море бросили!»

Илие Жямэнэ уже давно оставил надежды, ко-
торые лелеял в молодые годы: о земле, о новом
доме.

В среду он поднялся затемно, когда семья еще
спала, легонько тронул жену за плечо.

— Ты что так рано? — спросила Мариора.

— Сегодня базарный день, — тихо ответил
Илие и вышел во двор.
Мариора последовала за ним. Она видела, как
Илие молча сгреб траву с телеги, отнес ее лоша-
дям, принялся смазывать повозку. На вопросы
жены он только сопел, продолжая заниматься сво-
им делом.

— Разбуди Ефима, пусть лошадей почистит.

— Ты что, продать хочешь? — испуганно спро-
сила Мариора.

— Говорю тебе, разбуди парня! Что зря бол-
тать?

В тот же день Жямэнэ, продав лошадей, ку-
пил пару жеребят и мешок муки.

Домой вернулся в полдень, в самый солнцепек,
вместе с мошем Томой. Илие, привязав телегу к
арбе деда, шел позади, ведя за поводья стригу-
нов.

Только один Андрейка обрадовался маленьким
лошадкам. От радости он не находил себе места.
Бегал по селу и, захлебываясь от восторга, рас-
сказывал своим приятелям, что батя с базара ему
привез. Какое удовольствие было для него кор-
мить жеребят свежей травой! Андрейка давал им
прямо из рук, как кроликам.

До конца недели Илие никуда не показывался.
А в воскресенье вечером пришел Декусарэ. Он
принес хорошие вести. Но, к сожалению, лошади
уже были проданы.

— Миллер приехал. Сказал, пусть приходит
заготовлять дрова для локомобиля. — Тудораке
взглянул на Жямэнэ и не понял: рад тот или
нет?

— Спасибо, Тудораке! Спасибо на добром сло-
ве, — поблагодарил Илие.

— Только знаешь, работа нелегкая. Вымота-
ешься, сколько одежды потреплешь. Так что бла-
годарить особенно не за что. Но ничего не подела-
ешь.

— То-то и оно—-деваться некуда. Я ведь ло-
шадей продал... — после долгого раздумья сказал
Илие и тяжело вздохнул. — А дрова рубить —
Мариора фартук сошьет...

— Значит, вместе будем работать! — улыбнул-
ся Тудораке, стараясь как-нибудь ободрить
Илие. — Я слышал, недавно новый механик при-
ехал. Душа-человек...

— А ты как? Будешь работать у барабана на
новой молотилке?

— Да. Скоро должны ее установить, — под-
твердил Декусарэ, распрощался и ушел. '

В понедельник Илие Жямэнэ ушел работать на
мельницу, когда Ефим еще спал. Его разбудил
Профир, которому он должен был отработать день
на Прополке. Наскоро умывшись, Ефим вскинул
сапу на плечо, пошел к Профиру.

Село просыпалось. Далеко разносилось блея-
ние овец, плачущие голоса ягнят, перекличка пе-
тухов, сиплый лай собак. У двора деда Томы Ефи-
ма ожидали прополыцики — Ион Чумак, Митря
Декусарэ, Саша и другие. Всей гурьбой они тро-
нулись в поле...

Воздух был необыкновенно свеж и наполнен
тончайшим ароматом трав, полевых роз, лесных
цветов, омытых утренней росой. Холмы, долины,
поля — все звенело от протяжных песен. Парни и
девушки шли, аукая, переговаривались между со-
бой. Кто-то играл на пищике из орехового листа.
Всюду слышался деловитый перестук сап. Из-за
зубчатой стены Оргеевского леса поднялось солн-
це, и под его розовыми лучами все вокруг — сады,
луга в поймах Кулы и Икеля — засверкало, ожило
в капризной, изменчивой игре светотеней.

Профир с младшим братом Ионикой шел впе-
реди: один нес кувшин с водой, другой — сумку
с харчами. Еще при выходе из села Ионика спот-
кнулся о камень, и теперь девушки всю дорогу
подшучивали над ним:

— Что, Ионика, очнулся наконец?

—- Оно и понятно — всю ночь с милой обнимал-
ся, как теперь не споткнешься?

Когда пришли на место, все стали выбирать'
рядки. Толкались, спорили. Девушки обижались, |
что ребята оставили им самые широкие делянки.1
Но стоило им измерить, как оказалось, что все
рядки одинаковы по ширине.

— Вот всегда так: вначале никого не раскача-
ешь, а потом не остановишь. Идите все сюда, под
орех, на траву. Ионика! Ты же хозяин, почему не
приглашаешь? — с деланной серьезностью упрек-
нул брата Профир.

— Пошли, — обратился к прополыцикам Ио-
ника.

— Идемте, раз «надсмотрщик» приказывает.

— Верно, он сегодня у нас за надсмотрщика.
Давайте называть его «паныч», как приказчика
Стурзы, — рассмеялся Ефим и схватил Сашу за
руку. — Идем, Саша. Раз они барами стали, уви-
дишь, как жилы из нас будут тянуть, все соки вы-
жимать. Один в одном конце, другой — в другом,
а дед Тома в самой середине, встанет и начнет ко-
мандовать, пока мы ноги не протянем.

Профир достал из сумки булку хлеба, отрезал
каждому по ломтю.

— Все вы поженитесь на дочках сапожников,
так и знайте! —рассмеялся Профир, ставя кувшин
с водой.

— Эй, эй, ты сапожников не трогай, — отозва-
лась Саша.

— Ах, да! Я и забыл, что ты — Чоботару!1
Такая уж примета: кто съеСт горбушку, тот обяза-
тельно женится на дочке сапожника.

— Ну и скряга ты, Профир, — сказал Митря
Декусарэ. — Кругом виноградники, под кустами
винограда сидим, а ты нас водой угощаешь!

— Все равно Стурзу не догнать вам! — подмиг-
нул Ефим Профиру. — Жаль, нет моша Томы, а то
он бы вам показал, как разлеживаться. А ну, жи-
вей, пошевеливайся! Не на бояр работаете! — по-

1 Чоботару — сапожник (молдавск.).
дражая деду, крикнул Ефим и, взмахнув рукой,
опрокинул кувшин на подол Сашиного платья.

— Ой! — вскрикнула девушка и, вскочив на
ноги, игриво шлепнула Ефима. Тот со смехом по-
катился по траве.

— Об его нос вытри фартук. Он же нарочно
тебя облил! — подзадоривала Сашу Аника, двою-
родная сестра Профира.

— Пусть сам теперь фартук высушит!

— Не парень, этот Ефим, а черт с рогами.

— Так его, так! — хохоча, кричали прополь-
щпки.

Наконец все взялись за работу. Разросшиеся
виноградные кусты с еще не подрезанными побе-
гами скрывали людей. Только слышались гулкие
удары сап о сухую землю. В междурядьях вино-
града убегали вдаль прямые ряды кукурузы, уже
крепко уцепившейся за землю боковыми корнями.

Полуденное солнце, жгло немилосердно. Листья
кукурузы, до того тянувшиеся кверху, поникли.
С утра на небе не было ни облачка. Только к обеду
горизонт потемнел и над головами поплыли свет-
лые облака. Но они были такими прозрачными,
что не давали никакой тени.

Прополыцики уходили все дальше. Несколько
парней вырвалось далеко вперед. Девушки приот-
стали. Им было трудно тягаться с ними. Одна
Саша еще держалась на три-четыре шага позади
Ефима.

— Эй, ребята! — крикнул Профир. — Надо по-
мочь девушкам, а то вон отец с обедом идет!

От виноградника, раскинувшегося по крутому
склону, был виден каждый, кто выходил из
села.

Все стали усердно помогать девушкам. Ефим
подошел к Саше.

— Все еще дуешься? — спросил он и принялся
полоть ее рядок.

Подошел дед Тома, уселся под орехом.

— Ты куда спешишь? Рано еще обедать, —
сказал Профир отцу.

— Лучше пораньше, чем опоздать, — отдышав-
шись, ответил дед Тома. — Помоги-ка мне подать
обед, — попросил он Лиду Драгуш, девушку с бе-
лыми, как лен, волосами.

Вытирая пот, градом катившийся с лица, ста-
рик крикнул прополыцикам:

-— Эй вы, забодай вас комар! Давайте сюда!
Неужто вас солнце еще не сожгтю?

Воткнув в землю сапы, прополыцики потяну-
лись к ореху.

— Дорвалась сноха до посуды...— сказал Ефим
и подмигнул Лиде.

— Пока расставит, все перебьет, — добавил
Митря Декусарэ.

— А ну, не приставайте к девчонке! —всту-
пился за Лиду дед Тома.

После обеда работа пошла спорее. Жара спала.
А к вечеру даже стало прохладно: лес протянул
свои тени на кукурузное поле.

На закате солнца сели передохнуть. Дед Тома
скрутил цигарку и задымил. Потом сорвал старый
стебель бурьяна, стал ковырять в зубах. Все так
и прыснули: это оказалась полынь.

— Тьфу, чертова трава! Ни мороз, ни засуха
ей нипочем, все такой же осталась! От нее не
только во рту — и на душе горько. Один лишь та-
бак услаждает.

Парни старались не смеяться, но не могли удер-
жаться. Дед Тома схватил первую попасшуюся
сапу и, чертыхаясь, с корьем вырубил полынь.

— Ты чего ругаешься, мош Тома? Теперь не
будешь болеть лихорадкой, — пошутил кто-то.

— Смейтесь, смейтесь, пока сами не отведа-
ли... Черт бы побрал того, кто эту пропасть в
кодры занес! Наверное, бояре, ни дна им, ни по-
крышки! И терновник они из Америки вывезли,
чтоб заборы себе в имениях украшать, а теперь
эта чертова колючка все леса заселила, — расшу-
мелся дед Тома и с досады свернул еще одну ци-
гарку.

На болоте без умолку квакали лягушки. В траве
стрекотали кузнечики, рассыпались звонкой
трелью цикады. Из лесу вышла с песнями еще
одна компания прополыциков. Когда они поравня-
лись с виноградником, к ним присоединились те,
кто работал у деда Томы. Все вместе направились
в село.

Поужинав у Вешки, Ефим пошел провожать
Сашу.

— Какая чудесная ночь, — мечтательно сказа-
ла девушка, остановившись у калитки. — Вот так
бы, не расставаясь, и стоять бы до рассвета.

На ясном небе, усыпанном звездами, низко над
кодрами плыла луна. Из садов тянуло мятой и
васильками. От леса доносился острый запах ки-
зяка: то на баштанах сторожа жгли костры, спаса-
ясь от комаров.

— Ты, кажется, что-то хотел мне сказать...

Ефим не ответил.

— Пойдем в сад, — предложила Саша.

Под легким ветерком загадочно перешептыва-
лись листья деревьев.

— О чем ты думаешь? — снова спросила Саша.

До сих пор при встречах больше говорил Ефим.
Саша только слушала. Теперь Ефим был молча-
лив. Вдруг он порывисто взял ее за руку.

— Знаешь, Саша, — приглушенно сказал он, —-
твоя мать приходила к нам, к моему отцу...—.
Ефим заглянул девушке в глаза. С минуту они
смотрели друг на друга.

— Она сказала отцу про нас, что мы с тобой
не пара. Что проку, мол, женить нищих? Видимо,
собирается за кого- го другого выдать тебя замуж
этой осенью.

— Зачем же меня выдавать? Придет время—;
сама выйду.

— Легко сказать.. Нашему брату и то трудно
идти наперекор, а вас родня да бабки замуж вы-
дают.
Ефим подумал о своей двоюродной сестре, ко-
торую выдали замуж за родственника, чтобы не
попало приданое в чужие руки. А она, бедняжка,
смотреть на него не хотела. И отец в самый канун
свадьбы отхлестал ее вожжами.

— Что же нам делать, Саша? — спросил
Ефим. — Ты ведь знаешь моего отца. «Раз Чобо-
тарам стыдно породниться с нашим родом, — ска-
зал он, — то ты чтобы порог не переступал ихней
хаты». Понимаешь, Саша?

— Я сама себе хозяйка. Что бы там мать ни
говорила, а я буду жить своим умом!

И, повернувшись к Ефиму, она обняла его
шею руками, крепко поцеловала. У парня потем-
нело в глазах от первого прикосновения горячих
девичьих губ. Когда он очнулся, Саша уже за-
крывала в сенцах двери. Горячий Сашин поцелуй
псе еще жег его сухие губы, и Ефим тихо запел:

Эти черные глаза
Хороши, как земляника.
И черны, как ежевика.
Что растет в глухих лесах.
Зреют ягоды — ничьи,
Но коснулись их лучи...

Он даже не заметил, как подошел к дому.

И... по зову черных глаз
Выбегаю всякий раз.

Двери ему открыл отец. Он что-то недовольно
буркнул, но расспрашивать не стал, где его сын
так долго гулял.

— Ладно, — сказал старик, — отдыхай. Завтра
снова за сапу.

9

Началась молотьба. Миллер первым вывел в
поле свою машину. Скирд пока было немного. Но
по устланным соломой дорогам, которые широким
веером сходились к молотилке, было видно, что
большинство крестьян тянулось к Миллеру. Их
прельщала новая машина, только в этом году куп-
ленная немцем в городе Сибиу. Она работала чище
и быстрее старой и потрепанной молотилки Сту-
рзы. И главное, солома возвращалась крестьянам.
Небольшой дизель молотилки не требовал ни со-
ломы, ни воды, Как локомобиль Стурзы. Задержав-
шись с ремонтом, Стурза только через несколько
дней приволок свою старую развалину и остано-
вил неподалеку от Миллера. Долго возились ра-
бочие Стурзы с установкой молотилки: пока вы-
рыли яму под топку локомобиля, пока привезли
соломы для опробования, пока по ватерпасу урав-
нивали колеса, немец уже работал вовсю.

Увидев, что скирды на гумне растут, Миллер
не стал снижать цены за обмолот, хотя Стурза и
снизил по лею с пуда.

Конкуренты ненавидели друг друга, готовы
были горло перегрызть друг другу, но на людях
этого не показывали. Увидев, что Миллер пустил

в ход свою молотилку, Стурза перешел через до-
рогу и пожал ему руку.

— В добрый час!

Молотилка Миллера работала четко и точно,
как часы. Растревоженным муравейником суети-
лись вокруг него люди.

— Эй, пошевеливай!—кричал Тудораке, бес-
прерывно подавая снопы в раскрытую пасть ма-
шины.

— Давай мешки! Подгоняй подводы!

Все, кто был у молотилки Стурзы, сбежались
смотреть на работу Миллера. Из села привалила
толпа мальчишек — им-то непременно хотелось по-
глазеть на диковинку. Миллер со Стурзой подошли
к мешкам. Ровным потоком текло чистое, как ян-
тарь, зерно, прямо хоть бусы нанизывай. В полову
не попадало ни единого зернышка. Машина рабо-
тала прекрасно. У немца сердце прыгало от радо-
сти. Стурзу это бесило, у него даже вены на шее
вздулись. Но он продолжал улыбаться и даже в
шутку бросил горсть половы немцу за шиворот.
Миллер не остался в долгу и сунул ему за рубаху
несколько колосков ячменя. И вдруг они схвати-
лись. Сначала по-дружески похлопывая друг дру-
га, а кончилось тем, что их пришлось разнимать.

— С жиру бесятся, — качали головами кресть-
яне.

После этого Стурза пошел к себе и приказал
приемщику снизить цену еще на пол-лея.

Ночью Стурза решил подговорить Декусарэ
расправиться с немцем.

— Я не мастер на такие дела, — ответил Де-
кусарэ, — сами разбирайтесь,— и влез на молотил-
ку, чтобы почистить ее. Когда Стурза ушел, Тудо-
раке подозвал Илие Жямэнэ, которого Миллер по-
ставил сторожить зерно, и показал ему потайной
ящик, смастеренный под барабаном. В него уте-
кала часть зерна с каждого обмолота. В нем было
уже с полутонны пшеницы.

— Надо предупредить людей, — возмутился
Жямэнэ.

— Вот сукин сын! — выругался Тудораке и ре-
шил проследить, что станет делать немец с краде-
ным зерном. В полночь Жямэнэ и Тудораке услы-
шали скрип хозяйского шарабана. Жямэнэ вышел
из шалаша и крикнул, чтобы не смели подходить
к машине.

— Нас Миллер послал, — ответили из темно-
ты. — Здесь осталась пшеница, и надо ее забрать.

— Какая пшеница? Знать ничего не знаю, —
ответил Жямэнэ.

На следующее утро все узнали о потайном
ящике. Стурза только и ждал этого случая: весь
день помещик не давал немцу покоя. В конце кон-
цов тому пришлось удалить ящик.

Вечером немец пришел к Жямэнэ и Декусарэ.

— Так вот ты какой, — напустился он на Ту-
дораке. — Не хочешь, значит, на хлеб зарабаты-
вать? Завтра же чтобы твоего духу не было!

Тудораке промолчал. Немец ушел.
— Трудно у нас быть честным человеком.
Голодным насидишься.

— Да, это им не по нутру. Вот если бы ты про-
молчал о зерне, тогда был бы хорошим. Подлец!

— Все они—-и Стурза и Миллер — одним ми-
ром мазаны. Всем бы им глаза повыколоть, чтобы
не видели, как людей обирать.

Вскоре Стурза назло немцу приказал ночью
разрушить плотину на сельском пруду, которым
пользовался Миллер.

— Пусть и он достает теперь воду из колодца,
как я, — решил Стурза.

К вечеру стало известно, чьих это рук дело.
Зашумели крестьяне, требовали отдать помещика
под суд. Жямэнэ молчал. Мысли его вели к усадь-
бе Стурзы. Ведь у боярина есть свой пруд, пониже
усадьбы, хороший, благоустроенный. В нем води-
лись рыба и раки. Чем же помешал ему сельский?

Жямэнэ улегся спать у мотора. Но сон не шел
к нему. Он все кряхтел, переворачивался с боку на
бок, червь точил сердце. Пахло спелой пшеницей,
пылью, мазутом. Легкий ветерок доносил дымный
запах локомобиля. Раньше за всем этим он видел
свежеиспеченный хлеб, спокойствие, которое хоть
ненадолго приносил в дом новый урожай. Теперь
это душило его. Даже земля под ним, казалось,
была раскаленной. Жямэнэ принес охапку соло-
мы, побрызгал ее водой и лег. Но и это не прино-
сило облегчения. Мысли роились в голове. Заки-
пала злоба. Был бы пруд, люди бы могли поить
там свой скот... Жямэнэ встал, цепляясь за стебли
свеклы, перешел дорогу и направился к стогам
Стурзы. Они высились по краю гумна. Неподалеку
рос раскидистый орех. Где-то вдали на высотке
маячило одинокое деревцо. Жямэнэ не помнил,
как вынул спички, как поджег скирду. Только
на душе сразу стало как-то легко и в ушах вдруг
зазвенело страшное слово «пожар». Горела боль-
шая скирда. Жадные языки пламени -охватывали
ее с двух сторон. Трещала солома, лопалось зерно.
В голове гудело, будто били в набат.

— Пожар! Люди добрые, гумно горит! Спа-
сайте!

Со стороны села послышался грохот подвод.
Народ толпой бежал на пожар.

Тома Вешка прикатил с бочкой воды, даже не
успев одеться с постели. Словно из-под земли по-
явился Рэдой с жандармами. Но они долго не
стали задерживаться — через балки и кукурузные
поля пустились напрямик в долину. Впереди жан-
дармов бежал крестьянин, громко говорил шефу:

— Мы везли воду для паровика... Вдруг ви-
дим, из кукурузы двое с ружьями выбегают. Да
бегом прямо в долину! ,

— Сдается мне, что это шпионы... Не по-наше-
му лопочут, — отрывисто бросал другой. Больше
Жямэнэ не расслышал ничего. Вскоре жандармы
скрылись. Его так и подмывало встать и закричать:
«Это я поджег. Вы лжете, никаких шпионов вы не
видели!»

В это время прибежал полураздетый немец:

— Ты здесь? Никуда не уходи! Дай напиться,
сгораю от жажды, — едва проговорил он.

Дрожащими руками Жямэнэ протянул ему кув-
шин с водой. Немец напился и понесся на пожар.

— Давайте скорей воды, — кричал со скирды
дед Тома.

— Горит, — вдруг завопил кто-то.

На Томе уже тлела рубашка. Его сняли со
стога, принесли в шалаш. Жямэнэ схватил шланг,
стал поливать обожженное тело водой из чана. По
лицу Илие текли крупные слезы. Он никогда не
думал, что люди бросятся спасать пшеницу Стурзы.

Пожарный насос, привезенный из села, силь-
ной струей воды прибивал яростно бушевавшее
пламя. Столбы чадного дыма и снопы искр взды-
мались к небу.

В ночной темноте, озаряемой красным отблес-
ком огня, копошились люди, похожие на призра-
ки. Мужчины рыли вокруг скирды землю и за-
брасывали пламя.

— Давайте землю! Побольше земли, люди доб-
рые!

Ничто на свете так не горит, как хлеб!

— Упаси господи...

— Держи его, держи! — раздались крики в ку-
курузе.

— Да вы что, не видите? Я воду несу, — от-
кликнулся человек, тащивший ведро с водой.

Стурза, хватаясь левой рукой за сердце, нерв-
но расхаживал шагах в двадцати от скирды со
стеком в руке. Боярина никто не замечал в тем-
ноте. Никто ему не сочувствовал. Спасали его
добро потому, что пожар мог перекинуться на кре-
стьянские скирды.

— Была бы в пруду вода, куда легче было!

— Если бы...

К утру пожар потушили. В селе вели следствие,
привлекли несколько человек, но виновника так и
не нашли. Строже всех допрашивали жандармы
Тудораке Декусарэ. В конце концов у него взяли
подписку о невыезде из села, на этом все и за-
кончилось. Может, и не отделался бы так легко
Декусарэ, если бы не выручил его Прутяну. Он
поклялся, что ночью, во время пожара, Тудораке
спал дома.

10

Таинственный ночной полог опустился на код-
ры. Где-то, на вершине холма, нагоняя тоску на
людей, ухал филин — единственная птица, бодр-
ствующая по ночам. Сквозь кисею дымчатых обла-
ков проглядывают далекие звезды — белые, голу-
бые, красноватые.

Тишина. Никаких признаков жизни. Безмолвие
давило на сердце, рождало грустные мысли. «Наш
механик советует одно: терпеть, — думает Декуса-
рэ. — До каких же пор? Люди измучились. Разве
пожар на гумне не говорит об этом?»
На опушке леса Декусарэ присел. Тихо шеле-
стела листва. Тудораке ждал механика: они усло-
вились встретиться у дуба. В низине темнело село,
ни огонька.

В жатву народ работает по ночам. С вечера
пшеница сыреет от росы и не осыпается, ее удобно
возить. Ночью все работают молча, не роняя ни
слова: как ни напрягай слух, ничего не уловишь.
На дорогах слышен только скрип арб и шараба-
нов.

«Вот так и течет жизнь, — думал Тудораке. —
Народ возит хлеб, Жямэнэ сторожит добро Мил-
лера, а он, Декусарэ, и другие, вроде него, бродят
ночью по лесу. И все из-за Коки. Народ стал
злым, жестоким. Распашут чужие межи, а потом
раскраиЕэют друг другу головы. По судам ходят,
хозяйство свое разоряют, превращаясь в нищих.
И все из-за этих проклятых меж!»

После пожара на гумне дежурят теперь по двое
сельские охотники, охраняют стога. «Свои люди, —
подумал о них Тудораке. — Все их богатство в
ружьишке. Но стоит Рэдою отдать приказ — за-
стрелят тебя как собаку. Даже не задумаются.
А ты борешься за их счастье... Вот тебе и народ!
Как люди не могут понять, когда одному тяжело,
каждый должен свое плечо подставить. А Кока
говорит, что я не прав...»

«В деревне не только кабаки, церкви да сек-
танты, а есть богатые и бедные, эксплуататоры и
эксплуатируемые, — вспоминает он слова механи-
ка. — На селе такая же несправедливость, что и в
городе. И крестьяне не такие уж замкнутые, свое-
корыстные люди, как тебе кажется. Не думай,
что сельский житель — это одиночка, забытый в
поле стебель, до которого никому дела нет. Нет,
Тудораке! Конечно, крестьянина не так легко рас-
шевелить. Его, как говорится, грехи не пускают.
Но у рабочих и крестьян один путь. И наш труд
не пропадет, дружище. Капля камень долбит».

«Один лишь Кока столько может терпеть,-—с
досадой думает Тудораке. — Ночи напролет про-
сиживает радр какого-нибудь одного человека,
растолковывает ему. А тот слушает, а сам звезды
считает... «Глянь-ка, вечерняя звезда взошла!» —
вдруг скажет. Не уснет до рассвета, будет слушать
и молчать. А в результате после всех его советов
сн идет и поджигает скирду. Вот тебе и народ!»

В лесу засвистел доозд. Декусарэ быстро под-
нялся и зашагал в чащу. На тропинке показалась
могучая фигура механика.

— Давно ждешь? — спросил Кока.

— Привык уже, — недовольно ответил Деку-
сарэ и дернул механика за рукав: сзади темнела
человеческая фигура.

— Это свои, — успокоил его Кока.

- Подошел Кошкодан и пожал руку Декусарэ.
Хотя он был родом из Сынгурен, встречались они
редко. Теперь Кошьодан работал лесным сторожем
у Стурзы. Он же по квитанциям приказчика от-
пускал и лес покупателям.

Все вместе пошли к сторожке. Не доходя до
поляны, Кошкодан вдруг остановил друзей. Кока
и Тудораке переглянулись' кроме скрипа раскачи-
ваемого ветром старого дерева да дерганья коро-
стелей, ничего другого не было слышно.

-— Дорога близко, — прошептал Кошкодан.

Неожиданно послышался сухой треск: на поля-
ну выскочили две козочки и стали резвиться. Де-
кусарэ переступил с ноги на ногу. Козочки вдруг
замерли и, насторожив уши, чутко прислушались,
втягивая ноздрями свежий ночной воздух.

— Нас почуяли, — сказал Кошкодан и вышел
из-за дуба. Козочки скрылись, оставив за собой
только треск сухого валежника.

— Я думал, кто идет по тропинке, — сказал
Кока.

— Все может быть. Рядом лесосека, — ответил
Кошкодан.

Действительно, вскоре показались поленницы
дров, кучи хвороста, бунты бревен. Эту лесосеку
Стурза арендовал у государства. Было уже поздно,
но лесорубы не спали. Кто возился у костра, кто
точил пилу.

Посреди лесосеки стояла сторожка Кошкода-
на — крохотная хатка, сбитая из дубовых обрез-
ков, крытая землей. За ней дымились угольные
кучи.

— Хозяин Янку! — раздался голос у костра.

— Чего тебе, — ответил хрипло кто-то. — А
ну, грамотей, поди сюда.

Кошкодан сделал знак Коке и Декусарэ идти
в сторожку, а сам направился к костру.

— Здорово, — приветствовал он рабочих.

—• Здоровы, да не твоими молитвами, — уг-
рюмо отозвался один из них.

— Кто это еще, скажи на милость? — спросили
из темноты.

— Такой же, как вы, — бросил Кошкодан.

— Рубить лес пришел?

- Да-

— Лес большой, всем места хватит.

— А! Это ты, Кошкодан, жить тебе да радо-
ваться, — узнал его Никифор. — А мы с Янку
советуемся тут.

Кошкодан прошел дальше. Поравнявшись с
угольными ямами, он незаметно кивнул Янку, тот
понял, встал и направился к рабочим. Кошкодан
вошел в сторожку. Кока беседовал с высоким мо-
лодым человеком.

— Ты предупредил Янку? — спросил механик
Кошкодана.

•— Да, он знает, что нужно делать, — ответил
Кошкодан.

— Как лесорубы?—поинтересовался молодой
человек.

•— Догадываются, что кто-то ведет работу, но
не знают, кто именно, — сказал Кошкодан.

— Раз догадываются, тем лучше. Будут осто-
рожнее.
Кошкодан и Кока знали молодого человека.
Это был работник областного комитета партии.
Настоящая его фамилия —- Ивашку.

Тудораке Видел Ивашку впервые и сейчас с
некоторым недоверием разглядывал его. У Ивашку
быдо живое открытое, с острым подбородком ли-
цо. Надо лбом — короткий чубчик. Декусарэ не-
отрывно следил за его быстрыми, подвижными
черными глазами.

— Среди лесорубов есть надежные хлопцы, —
продолжал Кошкодан. — Видно, уже побывавшие
в переделках. Послушали бы вы, как они говорят
о листовках: «Нашел — молчи. Могила». Потом
начинают рассказывать об арестах, о Дофтане *, о
беззакониях, которыми полна наша жизнь.

Ивашку внимательно слушал.

— Листовки вы еще получите, — сказал он. —
Их следует распространять среди крестьян. Собе-
рутся, скажем, люди на посиделки, на очистку ку-
курузы, на молотьбу подсолнуха — тут должны
быть и мы. Партия призывает всех, кто ненавидит
фашизм, войну, бороться за правду, разоблачать
всякую демагогию. Нужно разъяснять народу, для
чего роются траншеи, строятся заградительные
валы и доты на Днестре. «Исторические» партии —
либеральная, царанистская — запутались во лжи.
Сейчас наша задача — не дать людям попасть в
сети кузистов и легионеров. Эти партии опасны
тем, что обещают народу землю, права. На самом
же деле цель у них иная: защищать интересы бур-
жуазии, грабить народ, продавать богатства стра-
ны иностранным капиталистам. Разницы между
ними нет никакой. Либералы и царанисты отда-
вали страну на разграбление французам, англича-
нам, американцам. Заливая кровью Татарбунары,
Хотин, расстреливая железнодорожников Гривицы,
устраивая резню в Трансильвании, они кричали на
каждом шагу о защите свободы и демократии. Ку-
зисты же будут раздавать народное достояние нем-
цам, итальянцам и, установив фашистскую дикта-
туру, развяжут войну.

— Работа наша трудная и опасная, — продол-
жал Ивашку. — Власти всячески поощряют фаши-
стов и профашистов, расчищают им путь. Мы вы-
нуждены скрываться в подполье. Нас не видят, не
знают в лицо — но слышать нас должны все. На-
род должен твердо знать: партия живет и борется!
И очень хорошо, что у нас такой сосед, как Стра-
на Советов. Советский Союз — самый лучший аги-
татор. Поэтому надо как можно шире распростра-
нять правду об этой стране. Ходят слухи, что
осенью в Кишинев собираются приехать лидеры
кузистов — Куза и Гога. Рабочие встретят их, как
подобает, необходимо подготовить и крестьян, что-
бы они не сидели сложа руки.

Когда после беседы подпольщики вышли из
сторожки, лесорубы уже спали. Только Янку бодр-

1 Дофтана — тюрьма в старой Румынии, где со-
держались политзаключенные.

ствовал возле угольных ям, старательно присыпая
землей выбивавшееся из куч пламя. Догорающие
костры теплились золотистыми искорками уго-
льков. Далеко на вершине горы все еще ухал
филин.

Кругом стояла тишина. Только под ногами Ян-
ку потрескивали сухие ветки, когда он обходил
спящих лесорубов, оставляя листовки.

Утром рабочие проснутся и найдут влажные от
росы листки, а вечером снова придут совето-
ваться к Янку.

От сторожки Кока и Тудораке направились в
село. Ивашку, расставшись с ними, зашагал в лес
в сторону Кишинева.

Некоторое время Тудораке и механик шли
молча. Потом Кока спросил друга, почему он се-
годня такой грустный? Тот выложил все, что было
на душе. Во-первых, его выгнали с работы. Но не
в этом главное. Подходит осень, а когда крестья-
нин сыт, революцию с ним не сделаешь. Одним
словом, в селе мало людей готовых бороться про-
тив произвола и обмана.

Механик понял по тону, что Тудораке говорит
серьезно.

— Нашего крестьянина, — продолжал Декуса-
рэ, — трудно понять. Прижмет нужда — готов пой-
ти на все. А как только соберет обильный урожай,
никакая политика его больше не интересует.

— Но ты ведь тоже крестьянин, — засмеялся
Кока. — И .все же веришь в торжество правды.
Так что, Тудораке, ты не прав. Крестьянин при-
вязан к своей ветхой избушке, к своему клоч-
ку земли, это верно. Он забит и неграмотен.
Все это, брат, и мешает ему разобраться в нашей
жизни.

— Всякий бедняк богачом стать мечтает, это
уж я точно знаю. Есть нечего, одеться не во что.
а он так и норовит попа или Лари в крестные
взять.

-— Ну, мы на таких опираться не будем. Нам
нужны упорные, стойкие, которых не испугают ни-
какие трудности и которые во сне не только день-
ги видят. И среди крестьян таких намного больше,
чем тех, кто пресмыкается. Ты ведь сам говорил,
что Жямэнэ не выдал тебя, когда ты разоблачил
махинации немца с ящиком. Стало быть, он поря-
дочный человек — и таких немало.

Кока долго шагал молча, думая о Тудораке.
Он уже договорился о нем с Кошкодавом. Тот
обещал, как только Стурза уедет в армию,
устроить Тудораке на работу в лесу.

— Тяжело работать с людьми, если не доверя-
ешь им, — прервал свое молчание механик. Тудо-
раке рассердился:

— Людям-то я верю. Но обидно, когда им
говоришь одно, а они делают другое. Ты им о деле
толкуешь, а они поджигают Стурзу, ты им — о
фашизме, а они выкорчевывают поповский вино-
градник.

Приближался рассвет. Потянул свежий ветерок.
От опушки леса Кока свернул в узенькую улоч-
ку, обсаженную терновником, и пошел к мельни-
це. Тудораке направился на огороды.

Над грядками поднимался удушливый кизяч-
ный дым и, расстилаясь по земле, плыл в долину.
В землянке сонно зарычал пес. Навстречу Тудо-
раке вышел дед Тома.

— А, забодай тебя комар. Где ты пропадаешь?

— Сколько времени тебя ждем! — раздался
другой голос.

Тудораке вошел в землянку. На сене, дымя
цигарками, лежало несколько крестьян. У входа
Ионика и Ефим варили на костре кукурузу.

— Ну, мош Тома, досказывай о России, — про-
говорил один из лежавших.

Дед скрутил цигарку.

— Вот я и говорю: в России все люди равные,
там таких, как Стурза и Лари, и в помине нет.
Правильно, Тудораке?

,— Верно, — подтвердил Декусарэ.

— А вот они не верят, — указал дед цигаркой
на своих слушателей.— Фабриками, мельницами —
всем богатством народ сообща владеет. И землей
тоже.

— Ив школах бесплатно учатся? — спросил
Ефим. Обгладывая кукурузный початок, он жадно
ловил каждое слово.

— Бесплатно, — ответил Тудораке.

— Ну, что я вам говорил? — торжествовал дед
Тома.

— Ну, говорил, ладно. А сейчас помолчи, дай
Тудораке сказать. Ты нас совсем с панталыку сбил
своими сказками про машины, которые будто
сами поля засевают...

— Есть такие машины за Днестром, —подтвер-
дил Тудораке. — Все сами делают: пашут, сеют и
урожай собирают. Выйдет на поле комбайн, скосит,
смолотит и солому с половой соберет.

— А что я говорил? — опять подхватил дед То-
ма. — Этому кобаю только приделать вальцы да
печь—и сразу готовые пироги получай!

— Да перестань ты! Трещишь без умолку —
невозможно ничего понять. С самого вечера зала-
дил: «кобай» да «кобай»! — прервал его один из
крестьян.

— Название уж больно мудреное, сразу и не
выговоришь, — обиделся дед Тома. — Говорю как
умею...

В эту ночь Декусарэ недолго пробыл в землян-
ке. Он очень устал, даже арбуз не захотел
есть.

А дед Тома почти до самого утра рассказывал
людям все, что знал о Советской России. Может,
что и присочинил маленько, но люди верили ему,
потому что в его словах заключалось то, о чем
мечтал каждый из них.

— Была бы такая машина у нас, давно бы все
пустоши засеяли бы... А если еще и имение Стурзы
отобрать... Э-ге-гей! Совсем другая жизнь пошла
бы! — рассуждал дед Тома.

Тешил себя дед этими мыслями, работая на
огороде, собирая арбузы и лук. А после снова
взялся за вожжи, нанялся к директору школы во-
зить с гумна солому и полову.

11

Морару теперь хозяйничал один. Прошло бо-
лее месяца, как Рената, взяв сына, ушла к роди-
телям, оставив ему коротенькую записочку на
клочке тетрадного листа в клетку.

«Не приходи за мной, заботься о своих делах.
Прости меня, но так лучше. Рената».

Даже не назвала мужа по имени. «Вычеркнула
навсегда из памяти, — подумал Морару. — Эх!
Если бы я мог ее вычеркнуть из своего сердца!»
Но он не мог этого сделать, не мог забыть даже
этих наспех написанных строк. После ухода жены
дом казался совсем опустевшим.

«Прости меня, но так лучше». Всякий раз,
проходя мимо дома Буркэ, Морару вспоминал эти
слова. Однажды он увидел своего сына у колодца
во дворе тестя Как могли оставить ребенка
без присмотра в таком месте? — Морару никак не
мог понять. Во дворе больше никого не было
видно. Морару осмотрелся кругом и взял сына на
руки.

— Ты и маму возьмешь домой? — спросил ре-
бенок.

— А где мама?

— Вон, — указал Коля ручонкой в глубь дво-
ра. Там, за кустами роз, в тени орехового дере-
ва Морару увидел автомобиль Стурзы. Дирек-
тор прижал к себе ребенка и быстро зашагал со
двора.

— Возьми и маму, — шептал ему Коля на
ухо. — Мама, папа пришел! — вдруг закричал он
громко.

Из-за кустов показалась Рената.

— Коля, Коля! — позвала она.

Но Морару шел быстро, и ребенок, не слыша
голоса матери, захныкал. Отец стал успокаивать
его.

После того как дед Тома закончил возку по-
ловы и соломы, директор попросил его свезти ку-
курузу. По ночам они вдвоем срезали стебли, а
днем возили. Дед Тома без умолку рассказывал
директору всякие истории и приключения. Морару
слушал его и немного забывался.

«Таким и мой отец был, — вспомнил он. — С
ним скучать не приходилось».

— И сколько я в своей жизни испытал, а до
старости дожил. — смеялся дед Вешка. — Да и те-
перь меня на кривой не объедешь. А вы, госпо-
дин директор, ничего не читали про Россию? —
неожиданно спросил он Морару.

— Нет. не читал, — сухо ответил директор.

— Я-то грамоте не учился. Но слыхал, что лю-
ди там совсем иначе живут. Охота побольше бы
разузнать. Думал, может вы читали. Вы ведь об-
разованный человек, не то что мы.

Морару молчал. Ему было стыдно признаться
в своем невежестве. Сколько раз он показывал
школьникам границу Румынии с этим государ-
ством, окрашенным на карте в красный цвет, и ни
разу не подумал: «А как там люди живут?», знал
об этой стране только то, что было написано в
учебнике географии: «Россия больше Румынии в
четырнадцать раз», — но сказать это деду он не
решился. Говорить о тамошних- морозах и снегах
тоже не имело смысла — уж, конечно, не это инте-
ресовало старика. Вот тебе и образованный!

— Там, сказывают, все меж собой равны, —
продолжал Вешка. — Но-о, родимые!—и, тронув
лошадей, снова повернулся к директору: — Нет,
значит, ни богатых, ни бедных. И все грамотные.
Потом, слышал я, есть у них такие машины, что
сами землю обрабатывают. Э-ге-гей!—мечтательно
добавил он. — Если бы такие машины да нам, со-
всем иначе зажил бы народ.

Морару будто воды в рот набрал, до самого
дома не проронил ни слова. Когда доехали, он
увидел во дворе у себя гостей. Пришли шеф поста
Рэдой, Богой, Буркэ.

— Хозяйничаете? — засмеялся Рэдой и поднес
руку к козырьку. — Честь имею!

— Осень... — невнятно буркнул директор.

— Вот что, господин Морару,— начал Рэдой,—
собирайтесь в Кишинев. Вам выпало счастье ви-
деть Кузу.

— Надо завести себе поприличнее шубу, — по-
учал Буркэ. — Добротную, с серым барашковым
воротником. Да высокую кушму, тоже серую с из-
морозью, широкие штаны, городские сапоги,—
добавил примарь. — На шапку, понятно, значок.
В примарии получишь.

Дед Тома повернул подводу и хотел незаметно
улизнуть со двора.

— Эй, дед, ты куда убегаешь? — закричал Бо-
гой. — Поедешь по наряду в Калараш, на вокзал.
Слышишь?

— Это большая честь для меня, — вежливо
поблагодарил Морару, — но я не могу принять ва-
шего предложения. У меня ребенок, я должен за
ним присматривать.

— Ну, что ты! Колю оставишь у нас! Бабушка
с радостью повозится с ним, — попытался угово-
рить зятя Буркэ.

— Нет, нет, не могу. Мош Тома! — обратился
он к Вешке. — Идемте обедать.

— Эй ты, своих кляч подкуй, — напомнил
Богой Томе. — Другой подводы искать не будем.
Понятно?

Долго проклинал дед Тома тот час, когда по-
встречался с жандармами. Нужно было пахать,
сеять озимые. Ковать теперь лошадей — самое не-
подходящее время: еще, чего доброго, оступятся
и засекутся... Придется подковать—по всем при-
знакам быть дождю. А осенью, известное дело,

ложка воды целый воз грязи разведет. Упаси бог
в такую погоду оказаться в дороге с неподкован-
ными лошадьми!

— Не нагулялись еще, разбойники, забодай
вас комар! — ругал дед Тома жандармов.

Громкая песня вдруг оборвала размышления
деда Томы. Она наполнила щемящей грустью поля
и долины. Это шли резервисты, отправлявшиеся
на лагерные сборы. Пели во весь голос, и кодры
эхом повторяли тягучую мелодию. Дед Тома
вспомнил, что его сыну Профиру тоже скоро в
армию идти. А в армии все может случиться...
Недаром поется в песне:

Жаль мне, мать, твоих седин,
У тебя был сын один...

Резервисты одеты были плохо, кто во что го-
разд, острижены ножницами «под лесенку». Дед
Толга остановил подводу.

— Счастливо оставаться, мош Тома, — проща-
лись с ним односельчане.

— Да хранит вас бог, ребята! Возвращай-
тесь поскорей!

Старик трснул лошадей. Парни снова запели:

Вывел утром я волов,
Но ни пяди не вспахали,
Как меня в солдаты взяли...

Много народу уходило из села в последнее
время. Кто по голубой повестке, кто по зеленой,
кто по желтой, а некоторые по срочным с одной
или двумя звездами.

Старики и старухи провожали их со слезами,
братья и сестры несли торбы, знакомые останавли-
вались и целовали, желая счастливого пути. Де-
вушки выбегали садами за околицу, выходили на-
встречу парням и шли с ними далеко за село.

Дома дед Тома немного успокоился. На этот
раз пронесло — Профира пока не забрали.

Кираш тоже получил повестку. Но вместо того
чтобы идти, как другие, в армию, он все слонялся
на жандармском посту, пока не вывел из терпения
самого Рэдоя.

— Ты что? — вскипел унтер-офицер. — Стурза
целых два полка зерном снабжает, и то от службы
не отлынивает. Учитель Мунтяну уезжает. А ты...
Пошел ко всем чертям! Что я тебе — генеральный
штаб?!

Поток повесток выбил шефа из колеи. Не так
просто было отрывать людей от семей. А тут еще
молодое вино подоспело — выпьет человек, рас-
храбрится, уезжать не хочет. Подводы доста-
вать — опять же его забота.

— Господин унтер-офицер, а господин унтер-
офицер, прошу вас... Вот вам восемь шкурок на
шапку, — взмолился Кираш.

— Серых? — Рэдой на мгновение заколебал-
ся. — Н-нет, не могу.—Но его голос звучал уже не
так строго.
•— Пошлите меня в полк поближе, где по-
легче...

— Ты ему просо, а он тебе гречка! Что у меня,
воинское присутствие, что ли. Присутствие в Ор-
гееве, туда и обращайся.

Ничего не поделаешь. Пришлось Кирашу уби-
раться со своими шкурками. В дверях он остано-
вился, робко спросил:

— Ну, а там, в Оргееве?..

— Что?

•— Если со шкурками поехать...

— Да что я тебя должен учить, как взятки
давать! Может, еще точный адрес дать, кому под-
сунуть? — И Рэдой, хлопнув дверью перед носом
Кираша, стал приводить в порядок бумаги, раз-
бросанные по столу.

12

Когда управились с полевыми работами, Ефим
тоже поступил на мельницу. Миллер давно искал
крепкого парня, который мог бы поднимать тяже-
лый чан из-под пресса маслобойки. На работе
Ефим познакомился с прессовщиком Филей. Тот
с радостью встретил новичка. Показал ему, как за-
гружать пресс семечками, как переворачивать чан,
когда стечет масло. И как бы между прочим, со-
общил, что самая вкусная вещь на свете — это
хлеб, обмакнутый в свежее пахучее масло. Так на-
чалась их дружба. На вопрос Ефима: «Почему у
тебя на руке недостает пальцев?», Филя грустно
ответил: «Пресс!» — и поведал, что, оставшись си-
ротой, он с малых лет работает на мельнице у
Миллера. Сперва кочегаром, — носил ведрами под-
солнечную шелуху, топил печь и жарил на огром-
ной сковороде семечки. Потом хозяева поставили
пилить дрова, а когда подрос, определили на эту
работу. Одного не понимал Ефим: почему Филя
часто приходил на работу невыспавшимся? Одна-
жды не выдержал, спросил:

— У тебя, Филя, наверно, есть зазнобушка?
Никак, вижу, выспаться не можешь.

— А тебе что, завидно?

— Так уж и завидно! Просто спрашиваю, — от-
ветил Ефим. Весело подмигнув, он добавил: — Все
равно узнаю, кто тебя приворожил!

— Ну и узнавай, коли охота! — Филя с силой
повернул пресс, потом, чтобы не обжечься, взял
тряпку, вытащил стальную жаровню. — Только не
вздумай за мной по пятам ходить... Я даже соб-
ственной жене не разрешу этого делать.

Теперь на мельнице Миллера работали отец и
сын Жямэнэ. Илие с тупой болью в душе тосковал
по земле, привычной работе на виноградниках и
в садах. С понедельника до субботы он целыми
днями пилил, колол крепкие дубовые колоды, ру-
бил узловатые корневища, балки от старых хат,
утыканные ржавыми гвоздями и скобами, и бро-
сал их в печь, чтобы накормить досыта это жад-
ное чудовище. Даже в воскресенье у него весь

день звене та в ушах моторная пила. Отдыхал он
всего три-четыре часа в день, да и то не по-чело-
вечески. Часто спал в маслобойке, прямо на меш-
ках. Едва смолкал гул мотора и прекращался шум
трансмиссий, как появлялось огромное количество
крыс, величиной с кошку. Они прыгали ему на
руки, на лицо. Уснуть было невозможно. Мало
помогали Жямэнэ и мешки, которыми он прикры-
вал лицо, ' руки и ноги. Усталый и измученный
бессонницей, с глубоко запавшими глазами, он ут-
ром снова брался за топор. Опять визжала пила,
оглушительно гудел, «стреляя», мотор.

С некоторого времени к Жямэнэ стал присма-
триваться механик Кока. Однажды он подозвал его.

— Как дела, Илие? — спросил механик. — По-
смотри-ка вот, что в книге пишут.

На обложке были нарисованы облака. В обла-
ках парил бог Саваоф, с длинной белой бородой —
такой, каким его знали христиане по дешевым
олеографиям. Внизу — небесное крылатое воин-
ство, яростно сражающееся на грешной земле с
козлищами, рогатыми и хвостатыми чудовищами,
под которыми стояла надпись: «Коммунисты». Ар-
хангелы, вооруженные фанфарами, отбивали у
козлищ стадо овец, символизирующее смиренных
христиан, попавших в беду. «Защити, господи, па-
ству твою от дьявольского искушения», — прочи-
тал Кока и рассмеялся:

— Одну овцу святые уже спасли, видишь на
облаках.

— Ничего, не понимаю, — сказал Жямэнэ.

-— Ну, как же, все ясно, — улыбнувшись, про-
молвил механик и пояснил: — Святые архангелы
с крыльями — это попы, примари, полиция, кото-
рые борются, защищая овец от коммунистов.

— Значит, овцу, которую взяли на облака, хо-
тят постричь и содрать с нее шкуру? Ну нет, люди
не поверят этим сказкам, — мрачно сказал Жямэнэ
и пошел прочь.

Кока проводил его взглядом и швырнул книгу
в дальний угол мельницы. По воскресеньям к
Илие обычно приходили друзья Самым частым го-
стем был дед Тома. Беседовали о разнообразных
жизненных неурядицах. Глянешь со стороны —
совсем не подходящие собеседники: дед Тома —
охотник лясы точить, Жямэнэ — молчалив и уг-
рюм.

Однажды дед Тома и Жямэнэ после беседы
направились в церковь. В тот день устанавливали
на колокольне новый крест. Около церкви собра-
лось почти все село. Словно в базарный день, суе-
тились в толпе торговцы и разного рода ловкачи,
предлагая всякую чепуху: бумажные цветы, кре-
стики, иконки. На заборе и на деревьях, что росли
у церковной ограды, гроздьями висела детвора.
На деревянных мостках, сколоченных на скорую
руку, пел церковный хор.

Жямэнэ протиснулся сквозь толпу, достал из
кармана мелкую монету, опустил ее в кружку
подаяний. Церковный староста поблагодарил.
Впереди толпы стоял отец Страйстэ и читал
евангелие. По длинной лестнице, прислоненной
к колокольне, карабкался человек с крестом на
опине, привязанным двумя полотенцами. Чело-
век медленно подвигался вперед, часто делая
остановки. С крыши ему помотали тащить крест
железным крючком. Рядом с Жямэнэ плакала
женщина, со страхом наблюдавшая за человеком,
с огромным трудом переставлявшим ноги. Вдруг
крест уперся в карниз крыши, человек пошат-
нулся. Женщина испуганно, ахнула, закрыв лицо
руками. В толпе послышалась брань:

— Спятили! Крест-то ведь пудов на десять...
Разве может его поднять на такую высоту один
человек? Будто нельзя было веревками да
крючками подцепить... Что им жизнь человече-
ская!

Женщина со страхом оглянулась на говорив-
шего, потом опять перевела испуганные глаза на
верхушку колокольни. Там уже устанавливали
крест на место.

Служба кончилась. Перед церковью расстави-
ли столы, за которые уселись попы и псаломщики
из соседних приходов. Рядом с ними — помещи-
ки, чиновники. Благословив яства, Страйстэ пре-
доставил слово протопопу, приехавшему из Ки-
шинева.

— В то время как в заднестровье коммунисты
сбрасывают кресты с божьих храмов, — начал
он, — мы, братия во Христе, возносим их. Недалек
час, когда, осененные великой силой всевыш-
него, мы протянем руку нашим верующим
братьям за Днестром.

После него выступил Страйстэ. Его речь была
выдержана в том же тоне. Затем, обливая друг
друга грязью, говорили либералы, царанисты, ле-
гионеры. Под конец появилась группа кузистов в
синих рубашках. Многие из них прибыли из сел,
четверо было из Сынгурен. Впереди колонны ше-
ствовал Кираш Чуть подавшись вперед, он нес
знамя со свастикой. Справа от него шагал Попой,
шеф кузистов Оргеевского уезда.

Попой взобрался на стол и с чувством собствен-
ного превосходства оглядел толпу. Выкрикнув вме-
сто обычного приветствия слово «победа!», про-
должал:

— Милостивые государи, люди добрые, матери
и дети, братья и сестры! Вы слышали здесь много
сладких слов и медовых речей. Все умеют кра-
сиво говорить...

Поднялся шум. Сельские власти изо всех сил
старались навести порядок.

— Я говорю от имени единственной партии, ко-
торая принимает на себя защиту обездоленных...
Спокойствие, спокойствие, люди добрые!.. Вы тер-
пите нужду. Справедливо требуете землю, вам ну-
жен рабочий скот, а кто вас слышит? Никто. Кого
интересует, как вы живете? Никого. И все это
из-за них, — Попой указал на представителей дру-
гих партий. — Наш народ столетиями борется за

свои законные права. Но партии приходят и ухо-
дят, а нищета народа остается. Давайте же вме-
сте, общими силами, отбросим все это бесславное
прошлое и подумаем о новой жизни. Мне часто
приходится бывать в селах. В соседнем селе, как
мне помнится, я был этим летом. Видел там ма-
леньких детей, которые копались в дорожной пы-
ли — обожженные солнцем, голодные, босые, ис-
царапанные до крови, подвергающиеся опасности
быть раздавленными подводой первого встречного
богача. Братья... Я больше не могу... Дайте по-
пить...

Кираш держал руками стол, чтобы он не пере-
вернулся под ногами яростно жестикулировавшего
оратора. Из-за его спины кто-то протянул стакан
воды.

— Л перед лавкой сидит на скамейке, — рас-
палялся Попой, — толстенная еврейка со своим
приплодом и пьет холодную воду с медом, помахи-
вая рукавами, чтобы охладиться. Братья! Сердце
обливается кровью, когда видишь с одной стороны
нищету, а с другой — праздную, сытую жизнь.
Они, евреи, высасывают все соки страны. Они...—
Попой не закончил своей речи: кто то запустил в
него тухлым яйцом. Оно разбилось, забрызгало
ему все лицо. Попой вынул платочек, обтерся и
хотел было продолжать, но к столу шагнул Тома
Вешка.

— А о боярах, о боярах вы ничего не скажете,
господин хороший? — закричал он.— Земля-то в их
руках!

Шеф поста и жандармы пытались оттеснить
деда в сторону.

— Ия хочу сказать людям, что у меня на ду-
ше, — орал Тома во все горло.

— Пустите его, господа! Пусть скажет сам на-
род. Пока еще у нас человек не лишен права го-
лоса, как этого хотелось бы господам кузистам, —•
вступились за Тому представители остальных пар-
тий.

— Дайте ему слово! Это земледелец, добрый
хозяин, опора страны! — раздавались возгласы.

И дед Тома заговорил:

— Эй, вы, забодай вас комар! Вот что я скажу.
Живем мы плохо, это правда, но кто в этом ви-
новат? Бедняки или те, что пыот и едят за одним
столом с министрами? Я, люди добрые, одно знаю:
Стурза душит нас. А кто такой кузист Кираш?
Сын Лари, у которого шестьдесят десятин земли.
Давайте-ка спросим его: Кираш, а твой отец по-
делится землей с бедняками? Как бы не так? Зна-
ем мы вас. Все одним миром мазаны!

Несколько синерубашечников набросились с
дубинками на деда Тому. Народ возмутился и дви-
нулся на его защиту. Старик Вешка яростно
взмахнул руной.

— Знаем мы, кто выкорчевывает наши вино-
градники и разоряет наше хозяйство. Все знаем!
Но хватит! Больше вы нас не обманете. Войны—.
вот чего вы хотите!
В толпе поднялся такой шум, что попы, жан-
дармы и кузисты поспешили поскорее убраться
отсюда подобру-поздорову.

Из-за этой речи дед Тома нажил себе немало
врагов. Все «столпы» села затаили на него злобу.
Старик понял это по их хмурым взглядам, когда
вез на станцию Калараш сельских «делегатов».

С утра шел мелкий назойливый дождь. На под-
воду деда Томы с важным видом уселись Лари,
Харлампий и примарь Буркэ. Все они были в се-
рых шапках с алюминиевыми значками, в плисо-
вых штанах и меховых шубах с серыми воротни-
ками. Они молчали, молчал и дед Тома. В душе он
проклинал своих пассажиров. Ведь у всех у них
есть добрые кони, шарабаны, а едут на тощих ло-
шаденках деда Томы, которые вот-вот испустят дух.

«Эге, туда-то я вас отвезу, а обратно пешком
будете топать, забодай вас комар!» — думал дед
Тома.

Всю дорогу пассажиры недовольно ворчали: то
плохо поставлено сиденье, то мокрую солому хо-
зяин подослал и, чего доброго, они могут свои шта-
ны испачкать, то не погоняет своих кляч!.. Дед
Тома терпел все, хотя в нем кипела злоба. Он ис-
подлобья поглядывал на передние две подводы
с такими же «делегатами» сынгуренских крестьян.
Его так и подмывало сказать им: «Разбойники!
Едете показать Кузе, как живут бессарабцы, разо-
делись в серые шапки, шубы, сапоги! Тьфу, не-
чисть! А что у меня в постолах вода хлюпает,
этого вы не покажете?»

Перрон был забит «делегатами». Тома оста-
вил своих пассажиров, повернул лошадей и,
выехав на дорогу, со злостью сплюнул. Потом
стряхнул воду с башлыка, крикнул на лошадей:

— Но-о! Кулачье может и пешком добраться.

На церковной площади он остановился, задал
корму лошадям. Когда собрался уезжать домой,
его окликнул знакомый голос:

— А ну, постой, дружок!

Он повернул голову. Харлампий Нани.

— Домой?

-— Известно.

— А ты что, не поехал в Кишинев?—поин-
тересовался дед Тома.

— Раздумал. Коровка, знаешь, у меня, при-
смотреть за ней надо. А то, чего доброго, в такую
собачью погоду еще заблудится.

— А-а!—засмеялся дед Тома в усы. — Ну
ладно, садись. Пошевеливай, голубочки!

Обратная дорога показалась легкой. Вспомнили
о потешной корове Харлампия Нани. Принесла
ему Ружана двенадцать телят и с тех пор круглый
год со своим хозяином по базарам мотается. Уже
побывала бедняжка на всех базарах вокруг Сын-
гурен. Жаден Харлампий к деньгам, поэтому и
продать ее не может. А Ружана так привыкла к
базару, как цыган к шатру: сама открывает рогами
ворота. Базар не базар — прямой дорогой в город
идет и чуть не перед каждым прохожим останав-

ливается, поднимает верхнюю губу — зубы показы-
вает.

— Все еще не продал Ружану? — поинтере-
совался дед Тома.

— Нет, чтоб ее волки задрали. Уж больно
хитрый покупатель нынче пошел. Эх, увидеть бы
мне корову проданной да сына женатым! Камень
с плеч бы свалился.

В душе Тома смеялся над ним, как и все село.
В молодости Харлампий выгнал жену из дому за
то, что она много ест; позже, когда остался вдо-
вым, заставлял батрака приготовлять ему целое
корыто вареников на месяц вперед. Теперь он
сделал себе крест и гроб из дубовой колоды, та-
кие, что на кладбище их придется везти двумя
парами добрых волов.

«И пусть смеются! — думал Нани. — От этого
меня не убудет. К тому же гроб и крест есть
не просят. Стоят себе в сухом месте, под навесом.
Пусть стоят, пока срок придет. Прочные ве-
щички! Для себя сделано... Э-ге-гей! Надеяться
на других, что тебя по-человечески сыновья по-
хоронят? Жди! Сколотят гроб, вроде корыта для
лапши, доски толщиною в палец поставят. В пер-
вый же день погребения может землей придавить».

— Послушай, Тома, — снова заговорил Хар-
лампий. — Ты мастер на сватовство. Не стол-
куемся ли, чтобы ты мне невестку в дом привел?

— Так ты ведь, забодай тебя комар, небось
девушку с приданым хорошим ищешь, мои зна-
комые тебе не подойдут, — ответил дед Тома.

— Не надо мне приданого да хором. Была
бы девка прилежной, из хорошей семьи. Вот, к при-
меру, мне нравится дочка Натальи. Что скажешь?

— А что же говорить? Раз молодые друг дру-
га любят...

— Да чего там: любят — не любят!.. За моего
не беспокойся. Что прикажу, то и сделает. Да и
дочка против материной воли не пойдет. С ма-
терью и надо тебе договориться. Остальное как-
нибудь уладим.

Значит, Харлампий за своего сына Зозона
Сашу думает сватать. Ну и дурень же этот Зо-
зон! Дед Тома вспомнил, как однажды в воскре-
сенье, среди бела дня, Зозон схватил Сашу в
охапку, на плечи — и домой. Крик, шум, выбе-
жал народ, осмеяли его, выругали, Кто же так
девушек в жены берет?

— Бросил я сватовство. Не знаю, столкуем-
ся ли...—ответил Тома.

Всю дорогу Харлампий раздумывал, угостить
ли Тому стаканчиком вина, или нет. Потом, по-
размыслив, решил, что не стоит.

13

До выборов осталось несколько дней. Богатеи,
побывавшие с делегацией в Кишиневе, всем и
каждому рассказывали о встрече с Кузой. Больше
всех усердствовали Буркэ и Лари. В корчме,
в церкви после окончания службы, на улице —
всюду только и было разговоров, что об этом
примечательном событии.

— Куза, — начинал Лари, — вот это настоя-
щий деятель! — Выпячивал он грудь, обтянутую
расшитой безрукавкой, выглядывавшей из-под
шубы с серым каракулевым воротником. — Ожи-
дали встретить старика, ну знаете, того Иона
Кузу, с седою бородой. А приехал, оказывается,
его сын Георге. Славный парень! Шея толстая,
не хуже столба у ворот, а голова, ей-ей, с хоро-
шую кадку. Голова-а-астый! — заключил он.

Буркэ рассказывал, что главная улица Кишине-
ва с обеих сторон была запружена «делегатами».
Вдоль улицы тянулись ряды полицейских. Об
одном лишь умалчивали оба — что из толпы
раздавались частые возгласы: «Долой фашизм!»,
«Долой войну!», «Хлеба и работы!»

Скрывал Буркэ и то, что не успел он повер-
нуться, чтобы задержать крикуна, как тот слов-
но сквозь землю провалился. «Как это не могут
навести порядок в городе, разделаться с прокля-
тыми коммунистами, которые мутят народ? —
думал он. — В селах, слава богу,' спокойнее».
Ио когда он увидел, каким почетом пользуются
кузисты у властей, все его сомнения относи-
тельно либералов рассеялись. Он пообещал Ки-
рашу и Лари две тысячи лей, чтобы в случае
чего они заявили, что Буркэ всегда был на
их стороне. А что самое главное — надо Василе
Буркэ быть примарем, а правит пусть хоть сам
дьявол.

К выборам готовились и коммунисты. Они не
выставляли своего списка, но ни на минуту не
прекращали разоблачать демагогию реакцион-
ных партий. Основной же их задачей было убе-
речь народ от кузистского капкана.

За три дня до выборов арестовали Тудораке.
Никаких обвинений ему не предъявили, но таков
приказ. Жандармские посты получили инструк-
цию посадить под арест до конца выборов всех
подозреваемых в связи с коммунистами. Но пока
Декусарэ был за решеткой, Кока, Кошкодан,
Янку и другие не прекращали работы среди бат-
раков и лесорубов Стурзы.

В день выборов к Жямэнэ зашли Леонаке
Дудэу и Тома Вешка, чтобы вместе идти на голо-
сование в школу. Жямэнэ только проснулся.

— Эге-гей, забодай тебя комар! Когда ты, ку-
манек, под стол пешком ходил, я уже к девчатам
бегал, — и то, видишь, давно на ногах.

Жямэнэ было не до шуток. Увидев на деде
Томе старые, с задранными кверху носками посто-
лы, он улыбнулся:

— А, жениховские сапоги обул!

Школа помещалась в большом здании с широ-
ким крыльцом. Говорили, что когда-то этот дом
принадлежал помещику Цандуле, греку. На
школьном дворе в толпе мужчин уже сновали
торговцы. Звеня связками крестийов, они выкри-

кивали: «Сон божьей матери! Сон божьей матери!
Два лея штука». В стороне двое каких-то прой-
дох, размахивая игральными картами, приглашали
попытать счастья. Здесь же слонялись нищие.
Кто тянул заунывный псалом, кто пиликал на
гармонике. На крыльце стояли столы и стулья.
Стены были заклеены призывами: «Голосуйте за
либеральную партию!», «Отдайте свои голоса
царанистам!»

Илие Жямэнэ, Тома и Леонаке Дудэу остано-
вились у каменного порога. Они знали, что все
это кончится, как и в прошлые выборы; побоями,
арестами, убийствами, кражей бюллетеней и дру-
гими проделками, о которых журналисты потом
будут писать неделями.

Дверь школы открылась. Все хлынули к
крыльцу. Там за столом усаживались: Буркэ,
Стурза, отец Страйстэ, Лари, Богой со своим ог-
ромным псом и еще трое прилично одетых не-
знакомых мужчин.

— Кто это такие? — послышался шепот.

— Вот и они, явились! — произнес Дудэу и
потянул Жямэнэ за рукав. Илие глянул налево.
К крыльцу приближались кузисты. Впереди, важ-
но подняв голову, шел Кираш.

— Люди добрые! — обратился к толпе один
из незнакомцев. Он был в защитном военном ко-
стюме без погон. Прилизанные черные волосы
поблескивали на солнце. — Люди добрые!—пов-
торил он.

— Это оргеевский префект, — послышалось за
спиной Жямэнэ.

— Волею бога и его величества вы сегодня
собрались здесь, чтобы выполнить свой долг пе-
ред королем и нацией. Вы призваны матерью
родиной...

Жямэнэ плохо слышал речь префекта. Он
чувствовал, что у него начинают дрожать руки и
ноги, а в груди закипает злоба. От этого он все
крепче сжимал в кармане яблоко, подаренное
дедом Томой, пока его пальцы не стали мокрыми
от сока.

— Вручите вашу судьбу либеральной партии,
только она спасет вас от нужды и удовлетворит
ваши вековые чаяния! — выкрикнул префект.

— Знаем мы вас! По горло сыты вашими
посулами! — раздались голоса из толпы.

— Тише, послушайтэ, — кричал префект, вы-
тирая платком обрюзгшее лицо.

— Это шантаж! — подхватился Стурза. —
Префект хочет вас заставить голосовать за либе-
ралов. Долой либералов! Они разорили страну,
довели нас до ручки, заставляют уничтожать ви-
ноградники. Только партия широких народных
масс, только наша крестьянская партия нацио-
нал-царанистов избавит вас от нищеты.

— Что он там брешет? — шепотом спросил
Леонаке.

— Эге-гей! Господин Стурза! — прервал орато-
ра Том Вешка. — Сколько раз вы были у власти!
ГА земли мы от вас не видели, как собственного
затылка.

— На кладбище... Там они нам землю дают.
Три аршина, — поддержал его Никифор. Он
стоял поодаль, прислонившись к стене школы.

— Долой царанистов! — заорал отец Страй-
стэ. — Анафема антихристам!

Илие Жямэнэ поднял брови. Поп в черной
рясе метался по крыльцу, размахивая широкими
рукавами, похожими на мешки. На его груди, под
рыжей бородой, закопченной табачным дымом,
болтался огромный крест на массивной золотой
цепи.

Снова поднялся галдеж. Уже никто не мог
остановить разбушевавшиеся страсти. Префект
стучал кулаком по столу: «Тише! Спокойст-
вие!» На помощь ему поспешил Богой. Он выхва-
тил свисток и стал что есть силы свистеть, но
это не помогало. Тогда префект, громко крикнув,
что до начала голосования осталось немного вре-
9 мени, первым вошел в школу. Все, двинулись за
ним.

На крыльце остался только один из незнаком-
цев. Он уговаривал народ не верить ни одной
партии и голосовать за кузистов.

— Голосуйте за нас. Вы убедитесь, что поли-
тика кузистской партии — самая радикальная.

Наконец и этот оратор покинул крыльцо.
Жямэнэ долго смотрел на опустевшие стулья. Он
не знал, кому верить, как не знали и все собрав-
шиеся на выборы.

— Вы слышали, люди добрые, что говорят
эти хулиганы в синих рубашках? — послышался
голос из толпы. — Кто не будет, мол, голосовать
за их партию, вернется домой с разбитой голо-
вой.

Услышав это, толпа еще больше заволнова-
лась. У людей прорвался гнев, накопленный за
долгие годы обид и унижений. Вдруг разнесся
слух, что Стурза собирается выставить избирате-
лям три бочонка вина.

— Хотят купить нас кружкой вина, негодяи!

— Не нужны нам ни вино, ни закуски! До-
вольно, попили нашей крови! — негодовали стояв-
шие у самых ступенек.

Видя, что никто не покидает школьного двора,
а крики и брань нарастают, представители пар-
тии снова показались на крыльце. Примарь Бур-
кэ , предпринял еще одну попытку успокоить
людей.

— За что вы арестовали Тудораке Декуса-
рэ? — крикнул Леонаке Дудэу.

Илие Жямэнэ почувствовал, что его всего
словно пронизало электрическим током. Он толк-
нул локтем Леонаке и стал пробираться вперед.
Взобравшись на ступеньку каменной лестницы,
выкрикнул:

-— Братья! Довольно! Хватит! — Напряжение
все больше охватывало Илие. Он поднялся еще
на ступеньку.

— Выкладывай все, что надумал, — кто-то
подбодрил его.

— Говори, Жямэнэ.

— Долой таких правителей! Мы уже голосо-
вали и за палку стоймя, и за палку лежа, и за
бублик, — горячо выкрикивал Жямэнэ, ободрен-
ный наступившей тишиной. — Теперь нас призы-
вают голосовать за дубинку. Нет уж, довольно!
Мы уже сыты по горло. Обещают много, 'а как
придут к власти, только и знают, что набивают
себе карманы.

— Взять его! — закричал Рэдой.

Из толпы послышались возмущенные голоса.
За спиной Жямэнэ раздался крик. Илие ог-
лянулся: придерживаясь за стену, поп судорожно
зажимал рукой подбитый брошенным камнем
глаз.

— Долой либералов, царанистов и кузистов!
Нам надо...

Илие не договорил. Кто-то сильно ударил его
по голове, глаза застлало туманом, он потерял
сознание. Дед Тома подхватил его под руки. Под-
бежал Леонаке Дудэу и еще несколько человек.

— Жив?

— Хватайте вон того синерубашечника, в се-
рой кушме. Вон-вон, в толпе прячется. Держите
его, люди добрые, это он разбил голову Илие!

Людей будто волной бросило к крыльцу. Над
головой деда Томы летели камни, кирпичи, пал-
ки. Он только успевал пригибаться. Всех «дея-
телей» с крыльца как ветром сдуло. Остался
один Морару.

Директор школы хотел остановить людей, но
язык не слушался его. За деревянным забором
школы появились солдаты, грянули выстрелы.
Солдаты стреляли поверх голов, и Леонаке Ду-
дэу, подхватив Жямэнэ, сказал деду Томе:

-— Чего ждешь? Не видишь, что ли? Бежим
садами.

Увидев окровавленного Илие, Морару вздрог-
нул: «Звери!» Резко обернулся к солдатам:

— Стойте! Что вы делаете?

Но на него никто не обратил внимания. Сол-
даты догоняли бегущих людей, избивали их при-
кладами, валили на землю.

В одном из классов, скрываясь от народного
гнева, собрались «деятели».

— Я же говорил вам, господин Стурза. Не
подливайте масла в огонь. А вы...—размахивая
руками, упрекал помещика примарь Буркэ

—- Разве так организуют выборы, — отчитывал
Рэдоя оргеевский префект. — Ступайте из дома
в дом. Силою тащите, под стражей. Меня не ин-
тересует, что потом будут писать газеты. Учти:
ты головой мне ответишь за каждого избирате-
ля! — Закончив давать указания блюстителю по-
рядка, префект обратился к попу: — С народом,
батюшка, не здесь говорят. На то есть божий
храм. Да, господа, все кончилось не так, как мы
предполагали. Но они получили хороший урок.
Никакой паники. Вы что, не знаете, кан прово-
дятся выборы в Бессарабии? А вы, господин
Стурза, еще слишком молоды, чтобы задирать
нос. Да, да...

— Я защищаю интересы моей партии.

— Армия в избирательной компании не участ-
вует. А вы и в день выборов явились сюда в
форме.

— Я с дороги. Только что прибыл из полка.

— Насколько мне известно, вам здесь нечего
делать в офицерской форме

— Прошу вас не забывать, что, кроме того,
что я офицер, я еще и землевладелец, — ответил
Стурза.

Морару тоже зашел в комнату. Он хотел про-
тестовать, выразить свое возмущение случившим-
ся, но здесь понял, что жаловаться, собственно,
некому. Директор молча потер руки. «Сколько
горя и слез приносят эти люди!» — подумал он и,
покинув школу, направился к дому Жямэнэ.

Там его встретили настороженно.

— Как вы себя чувствуете, мош Илие? —
спросил он, подходя к постели.

— Плохо, — ответил Жямэнэ.

Фельдшер Прокопан старательно перевязывал
ему голову.

— И батюшке кто-то подбил глаз, — сам не
зная зачем, сказал Морару.

— Да... Народ обозлился, господин дирек-
тор, — отозвался Тома Вешка, испытующе глядя
на него: не знает ли Морару, что это он запустил
в попа камнем.

Морару чувствовал, что тут ему не доверяют.
«Считают ли меня хоть честным человеком,
или?..»—мелькнуло у него в голове. Он пони-
мал чужие страдания. Но недоверие больно заде-
вало и угнетало его. С тяжелым чувством вер-
нулся Морару домой.

— Коля все о вас спрашивал. Так и уснул,—
встретила его на пороге служанка.

Морару подошел к кроватке. Ребенок спал,
сбросив с себя одеяло. Потные волосы прилипли
ко лбу. Лицо пылало, дыхание было горячим и
частым.

— О ней не спрашивал? — Морару поднял
глаза на служанку.

— Как же, все допытывался, когда она при-
дет и принесет ему лошадку, — стараясь не
называть имени Ренаты, ответила служанка. —
Подавать на стол?

— Что-то есть не хочется.

В комнату вошла мать Морару,— старая, оде-
тая по-крестьянски женщина и стала упрекать
сына.

— Что поделаешь, мама, не хочется.

Морару махнул рукой и прошел в кабинет.

Когда-то эта комната была его любимым угол-
ком. Теперь он окинул безразличным взглядом
закрытые шторами окна, массивную ореховую
мебель, портреты на стенах, и таким одиночест-

вом и тоской повеяло на него от всего этого, что
ему даже стало не по себе. Он подошел к столу.
Может, написать Ренате? Стать перед ней на ко-
лени, умолять ее вернуться. Нет, ни за что!

Морару зашагал по кабинету. Ребенок болен,
кто о нем позаботится? Служанка? Была бы
мать — другое дело. Морару опустился в кресло,
сжал виски руками и задремал. Ему приснилось,
что Рената снова дома, передвигает мебель и от-
читывает служанку. Морару вздрогнул и широко
открыл глаза. Тишина. Он поспешил к ребенку.
Коля тяжело дышал. Возле него сидели бабушка
и служанка. Часы на стене показывали три часа
ночи.

Морару вошел в спальню, разделся и лег. Но
сон не приходил. В детстве, когда ему не спа-
лось, он закрывал глаза и начинал мечтать. Во-
ображение уносило его в неизведанные страны,
перед ним проходили всевозможные картины,
одна фантастичнее другой, и он незаметно засы-
пал. Теперь же, закрыв глаза, как ни старался
Морару вызвать мечты далекого, счастливого
детства, ничего не получалось. Десять лет, про-
житых с Ренатой, заслонили собой все. Вот она
стоит перед его глазами, веселая, улыбающаяся,
в ярких перчатках, с раскрасневшимися от моро-
за щеками. Гимназический значок на ее рукаве
предусмотрительно спорот. Рената ждет его в
парке. С неба, затянутого свинцовыми тучами,
медленно падают снежинки. Словно белые ба-
бочки, роятся они- вокруг фонаря и плавно опу-
скаются на плечи девушки. Он без фуражки и
тоже без наружного значка. Чтобы оттянуть на
одну секунду расставание, гимназист готов был
отдать за этот миг все блага мира.

— Если бы она только знала, как мне тяже-
ло, — шепчут его сухие губы.

Всю ночь Морару без конца переворачивал
подушку. Она жгла его. Наконец под утро уста-
лость свое взяла. Уснул он тревожно, словно
свалившись в глубокий колодец. Но вот из тем-
ной глубины выплыло крыльцо школы. Люди с
ожесточением рушили стены здания. «Прекра-
тите, что вы делаете, люди добрые?» — кричал
он не своим голосом и снова проваливался в безд-
ну. На его широком, морщинистом лбу высту-
пили капли сверкающего, как роса, холодного
пота...

14

Пришла зима. Над хатами лениво подыма-
лись к небу столбы дыма. Улицы, дворы завали-
ло снегом. Между плетнями змеились узенькие
дорожки. По утрам люди прокладывали тропки
к колодцам, сараям, курятникам. А ночью метель
снова наметала огромные сугробы. Старики го-
ворили, что давно уже в кодрах не было такой
зимы. Многие крестьяне даже в лес не могли
проехать: не во что было обуться и одеться,
Село наполнилось всевозможными слухами:
тот попал в сугроб и замерз вместе с лошадьми,
другой еле-еле спасся от волков, у того ноги к
сапогам примерзли, пришлось разрезать голени-
ща. Чего только не рассказывали люди!

В базарные дни трудно было найти на рынке
хлеба, и поэтому цены на него ежедневно росли.
В Сынгуренах этому был рад Харлампий Нани.
Он брал втридорога даже за изъеденную червями
кукурузу и пшеницу. Радуясь тяжелой зиме,
Харлампий выходил во двор, снимал шапку и,
подставляя ее под хлопья снега, молил: «Под-
сыпь, господи, еще!» Он, наверное, продавал бы
и снег, если бы нашелся покупатель.

Примарь Буркэ в меховой шубе ходил по дво-
рам и сгонял людей на расчистку дорог. Но на
душе у него было сумрачно. Тяжелые, неприят-
ные мысли угнетали его. Что такое теперь он?
Лист на воде! Куда ветер дует... К власти при-
шли кузисты. Как ни упрашивал он Кираша от-
казаться от выдвижения своей кандидатуры на
пост примаря, сколько ни совал ему в лапу зло-
получные две тысячи лей — ничего не добился.
Кираш и слушать не хотел о деньгах. Заложив
руки в карманы, он важно прохаживался по ули-
цам, расчищенным крестьянами, и уже видел
себя примарем, мысленно верховодил в селе.

Каждому встречному Кираш улыбался и, под-
няв руку, восклицал: «Победа!» За ним тенью
двигались два здоровенных молодчика. Когда
«шеф» выкрикивал «Победа!», они ухмылялись
и многозначительно добавляли: «Победа и девуш-
ка после обеда».

Однако горевать долго Буркэ не пришлось. Не
успел он передать Кирашу дела, как правитель-
ство Кузы пало. Вот обрадовался Буркэ! И день-
ги в кармане, и примария за ним!

В феврале, когда и без того вороньи яйца
лопаются от мороза, подули холодные ветры.

Илие Жямэнэ, когда обоих братьев Миллеров
на мельнице не было, забегал в машинное отде-
ление в Коне. «Хорошо быть механиком, — с за-
вистью думал он. — Всегда в тепле». Он очень
уважал этого рассудительного человека, хорошо
знавшего свое дело.

— Хорошо быть летом лесником, а зимой —
поваром. — пытался ободрить Жямэнэ механик.

В грохоте мотора Илие едва слышал его
слова. 

— Только нашему брату крестьянину всегда
плохо Летом солнце донимает, а зимой мороз.
Еще бы хуже, да некуда, — огорченно говорил
Жямэнэ.

Однажды Кока подошел к Жямэнэ, который,
как обычно, грелся у печки, закурил и завел
разговор о мельнице, об ее хозяевах-немцах.

— Как это их терпят крестьяне? — бросил,
между прочим, он.

— Миллеров-то? — нахмурился Жямэнэ. —
Чужакам и пришельцам на нашей земле рай...

Только нам одним горе горькое... Ты знаешь, с
чем пришли Миллеры в село? Не знаешь. С ды-
рявым паровиком. Купили пару жерновов, сарай-
чик сколотили, соорудили постав... Лет через
пять на месте сарая выросла мельница. Прику-
пили молотилку, дизель, вальцы, маслобойные
прессы...

— Ничего не поделаешь. Немецкая голова!

— А мы, молдаване, значит, волоььи головы?
Да? Они и впрямь нас всех так называют! — рас-
сердился Жямэнэ.

— Э, нет, мош Илие, — покачал головой Ко-
ка, — молдаван тоже нельзя стричь под одну
гребенку.

— Верно. Я и от наших молдаван хлебнул
лиха. Взять хотя бы Буркэ: дитя у тебя роди-
лось — отработай за метрику, умер кто в семье —
опять отработай за бумагу о смерти. А Стурза
лучше?.. Индюков кормит брынзой с рубленым
луком, а мне, человеку его села, даже кусок
хлеба пожалел. Им нет дела до нас. Думаешь ба-
траки у Стурзы едят брынзу? Эге! Держи карман
шире! На одной мамалыге сидят да перышки от
лука жуют.

Жямэнэ с минуту помолчал, потом прибавил
со злостью:

— Поп и тот три шкуры дерет и с живого и
с мертвого. Пока не оберет тебя как липку, покой-
ника в сырую землю не положит. А нету денег —
отработай. Вот она правда. Нет, не было и нету ее!

— А ты думаешь, городским рабочим живется
легче? — напрямик спросил Кока. — У мужика
хоть хатка своя, а у рабочего ни кола, ни двора.
Одни мозоли на руках. Выгнал хозяин с фабрики—
клади зубы на полку. Неделями, месяцами люди
работы ищут. Люди с голодухи пухнут А зимой
в хате холод — собаку не удержишь. — Кока по-
ложил свою мускулистую руку на плечо Жямэ-
нэ. — Но рабочие, Илие, борются. Они объеди-
нены. Сообща выступают против фабрикантов,
против жандармов, которые верой и правдой слу-
жат богачам. Рабочие борются и против бояр,
против всех, кто последние соки выжимает из
крестьян... Вот так-то, Илие... — Кока поднялся,
распрямил спину и, указывая на мотор, сказал:

— Ты у пилы коченеешь, а из меня эта штука
семь потов выжимает...

«А Кока, пожалуй, прав, — идя из машинного
отделения, думал Жямэнэ. — Рабочим тоже не
сладко. Даже еще труднее, чем нам. Прогонят с
работы — куда податься? Вот хотя бы Кока... Кто
знает, что заставило его уехать из Кишинева. Мо-
жет, голод...»

Шли за днями дни. На улице- все чаще улы-
балось людям солнышко. Таял снег. По вечерам
со стрех свисали сосульки. На дорожных протали-
нах обнажилась черная, влажная земля. Значит,
близко весна. Сколько радости она приносила де-
ревенским ребятишкам! Долгих четыре месяца
промаялись они на печке, вглядываясь в малень-
кие, разукрашенные морозом окошки, сквозь ко-
торые едва виднелись голые ветви деревьев и за-
несенные снегом сады. А теперь не удержать ре-
бят в хате! В изодранных рубашонках и штанин?
ках носятся они по улице наперегонки.

Опустела и хата Жямэнэ. Андрейка и тот це-
лыми днями пропадает на толоке. Мать грозилась
привязать его к столу. Но это его не испугало.
Наскучили ему и печка и темная комнатушка с
подслеповатыми окошками.

Тетушка Мариора осталась в доме одна, с утра
до ночи ткала ковры для примарихи, напевая
все одну и ту же песню:

Лист зеленый лободы,
В пышном убранстве сады,
Только я сижу в темнице,
Под замком, как в клетке птица.

Грустная тягучая мелодия дойны камнем ло-
жилась на сердце Ефима. В последнее время он
днем редко бывал дома. Уходил рано, возвращал-
ся поздно. Вечно был занят. Никто не знал о его
делах. Но как бы поздно он ни приходил, мать
сидела за станком. В комнате пахло парным моло-
ком, крашеной шерстью. Размеренное постукива-
ние стана, который занимал чуть ли не всю хату,
невыразимой болью отдавалось в сердце Ефима.

Про любовь я песни пела,
А она бедой зажглась.
Лучше б я совсем сгорела,
Раз мне жизнь не удалась.

— Мама, перестань, —просил Ефим.

— Спи... Спи, сынок. Умаялся за день. — И
тетушка Мариора прерывала работу, ожидая, пока
сын заснет Ео не шум стана мешал спать Ефиму,
а песня. И, устремив взгляд в потолок, на тень
стана, мелькавшую при свете лампы, он думал
о том, что весь век мать живет в беспросветной
нужде. С раннего утра до позднего вечера тру-
дится не разгибая спины, прикована к стану, как
каторжник к тачке.

Вскоре отец стал догадываться о тайных заня-
тиях сына. Это произошло послё одной из недав-
них стычек хозяев мельницы с рабочими.

Миллер вышел к рабочим в своем кожаном
полушубке с множеством застежек-молний — он
всегда его надевал в дни получек.

— Вот какое дело, — обратился хозяин к ра-
бочим, — приближается святая пасха, а затем
и время полевых работ ... Значит, чтобы упра-
виться с помолом, нам придется работать и по
ночам... Месяца два — не больше.

Рабочие заволновались. Филя, приятель Ефи-
ма, высокий, сутулый, с лоснящимся от масла ли-
цом, встал и, размахивая правой рукой с един-
ственным оставшимся на ней пальцем, крикнул:

— И так на ногах еле держимся... Нету вре-
мени даже помыться как следует.

— Правильно, — поддержал его Ефим. — По
две смены подряд не будем работать. Не только
два месяца, но и два дня. Давайте подмену,

— Подмену? — ухмыльнулся Миллер. — Ишь
чего захотели. А вы подумали о том, сколько
аварий было за эту зиму? Какие убытки вы мне
причинили? Подшипники плавились? Плавились.
Циркулярная пила, — он злобно посмотрел в сто-
рону Илие, — выходила из строя? Выходила.
А ты, черт беспалый, куда суешься? — на-
бросился он на Филю. — Думаешь мне очень нра-
вится, чтобы мельница работала по ночам? Люди
нуждаются, надо успеть все смолоть до наступле-
ния сева. Он ведь не за горами. А ты, ворюга,
помолчи, — повернулся он к Ефиму. — Думаешь
я не знаю, кто из вас украл мешок семечек. По-
лучите вы у меня за эту неделю кукиш с маслом.

На площадке у весов поднялся Койа.

— Пока с Филей и Ефимом вы не рассчи-
таетесь, нм один из нас не начнет работы.

Миллер растерянно оглянулся.

— Это что, забастовка? А ты подстрекатель?

Никто не шевельнулся. Молчание насторожило
Миллера. Сдаться? Принять их условия? Или уво-
лить Коку?.. Нет, такого опытного механика ему
будет трудно найти. Миллер счел лучше усту-
пить.

— Ну, ладно, поговорим после. А теперь за
работу. И чтоб не было толчеи перед ковшом. А
впредь кто испортит инструмент, тот за него и з
ответе, — сказал он и ушел.

Жямэнэ напустился на Ефима: зачем, мол, вме-
шиваешься в чужие дела? Филя попытался взять
под защиту Ефима, убедить старого Жямэнэ, что
сын поступил правильно, но Жямэнэ только не-
довольно проворчал и пошел к своей пиле.

Однажды утром Илие пришел на работу чем-то
расстроенный. Он с остервенением колол дрова,
швырял полена. Кока долго наблюдал за ним, по-
том подошел к старику.

— Что с тобой, Илие? Может, по земле исто-
сковался?

— Беда свалилась на мою голову, Кока.
Всегда вот так: где тонко, там и рвется? Вчера
жеребенок подох. Да и с чего бы ему жить? Це-
лую зиму на одной кукурузной бодылке. Этого не
одна скотина не выдержит. — Карие глаза Илие
повлажнели. — Теперь мне осталось одно — петлю
на шею.

— Ну, не убивайся, — пытался успокоить его
Кока. — Иди-ка сюда.

Жямэнэ вошел в машинное отделение. Кока
вынул из кошелки шкалик мятной водки и кусок
хлеба.

— На вот, перекуси, — угощал механик. —•
Поживем — увидим.

Илие дрожащей рукой взял хлеб, опрокинул
стакан зеленоватой жидкости. Потом поблагодарил
и цошел работать. Снова завыла его пила.

На улице шел снег. Словно лепестки цветка
чепешни, падали на землю снежинки.

— Евдокия подол трясет, — проговорил му-
жик, разгружавший дрова..
— Э, нет, браток, не скажи. Еще марток оста-
вит без порток, — пошутил Жямэнэ.

Вдруг в станке пилы что-то треснуло, и Жя-
мэнэ со стоном упал на землю. Прибежал Кока,
поднял его. Голова Илие была в крови. Никто не
понимал, что случилось. Принесли воды, смыли
кровь. Илие медленно подошел к лопнувшей
пиле и, внимательно осмотрев половину распилен-
ного дерева, вынул из него ржавый обломок то-
пора.

— Ну теперь все ясно. Ты не заметил этой
ржавой штучки. Твое счастье, что еще легко от-
делался. Мог без головы остаться, — молвил ме-
ханик.

— В чем дело? Что случилось? Что за сбори-
ще? — орал появившийся хозяин.

— Пила лопнула, — попала на обломок топора.

— Пила? — взвыл Миллер. — Олух! Негодяй!
Вторую пилу сломал. Ну на этот раз ты у меня
легко не отделаешься! — И Миллер толкнул Жя-
мэнэ. Тот молча стоял, обхватив голову руками.

Миллер исчез. Илие поднял голову и сверкаю-
щими от гнева глазами посмотрел вслед немцу.
Потом взял в руки осколок топора и присел на
ступеньку машинного отделения.

— Ну, ладно! — процедил он сквозь зубы. —
Хватит надо мной измываться.

Вечером Илие, вместо того чтобы идти домой,
спрятался в машинном отделении. Когда многие
ушли, он в темноте ощупью пробрался по лестнице
наверх. С потолка, рассекая мучную пыль, проби-
валась полоса света. Семь деревянных рукавов,
по которым текла мука, бросали на стену длинные
тени. Жямэнэ сделал несколько шагов, неслышно
легко пробежал по мешкам с отрубями и ока-
зался перед вальцами. Вдруг сверху, где стояла
шеретовка для лущения семечек, послышался
знакомый голос. Говорил Ефим.

— Надо вести среди мобилизованных и моло-
дежи разъяснительную работу. Бояре распростра-
няют всякую ложь и небылицы.

Жямэнэ напряженно прислушивался. Никого.
Плие тихо подошел к вальцам, вытащил из-за
пазухи обломок топора, открыл крышку. Перед
его глазами с бешеной скоростью вращались ци-
линдры. Илие оттолкнул в сторону чистое сито,
и в этот момент кто-то крепко стиснул его руку:

-— Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Жямэнэ обернулся, увидел механика и, не
раздумывая, со всей силы ударил его в грудь.

Но тот, сжимая Илие в своих сильных руках,
оттащил его от вальцов.

— Пусти! Не вмешивайся! Не твое дело! —
кричал Жямэнэ.

— Ты с ума сошел!

— Эй, кто там? — раздался испуганный голос
Тудораке, который пришел в этот вечер к Коке
из леса. Единым духом Декусарэ очутился рядом
с Кокой. — Что случилось? Жямэнэ?! Как ты
сюда попал?

— Отец?! — воскликнул Ефим, прибежавший
на шум.

— Ты в своем уме? Ты кому хотел отомстить?
Людям, которые свое последнее зерно привезли
смолоть, у которых дома куча голодных детишек?
Эх, ты...—укоризненно вздохнул Кока.

Жямэнэ, низко опустив голову, молчал.

— Вот что,—продолжал Кока, — мы в тебе
человека видели, с которым можно было говорить,
работать... бороться...

— Нашел борца, — гневно сказал Тудораке. —
Глупый человек, и весь сказ!

— Постой, — прервал его Кока и пристально
посмотрел на Жямэнэ. — Что, тяжело, Илие? Не-
втерпеж стало? Ну, испортил бы ты вальцы, по-
ломал мельницу. — а дальше что? Покалечил бы
таких ясе, как и сам, крестьян. А Миллер Милле-
ром и остался бы. На место старых, потрепанных
вальцов привез бы другие, новые. Разве не так?
Подумай!

— Если мы разрушим мельницу, Миллер оста-
нется? Останется, — вмешался в разговор Ефим. —
Ну, а если убить Миллера, мельница останется?
Останется. И не только мельница, но и братец
его. А чем он лучше? Тот же Миллер. Летом по-
дожгли скирду Стурзы, так ты думаешь, у него
теперь нечего есть? И если бы даже самого Стур-
зу убили — один черт! Его сестрица, та, что в Па-
риже учится, осталась бы.

— Эх, — горько вздохнул Кока. — Только
когда будут стерты с лица земли все Миллеры,
все Стурзы, тогда жизнь изменится! И справедли-
вость надо искать не на дне морском и не на небе,
а на земле. За нее нужно бороться. Бороться ор-
ганизованно. А чтобы победить, нужно знать,
против кого и как бороться. — Кока подошел к
Жямэнэ, положил ему руку на плечо. — Так-то,
Илие. Иди-ка лучше домой, отдохни. А завтра ве-
чером я к тебе загляну и поговорим. Обо всем
поговорим.

Жямэнэ, пошатываясь, пошел вниз.

На улице не было той суеты, какая бывает в
весенние дни, когда у людей сев на носу. Илие
шел, а в ушах все звучали слова механика: «Ты
кому хотел отомстить? Людям, которые свое по-
следнее зерно привезли смолоть, у которых дома
куча голодных детишек?»

Непонятная боль сжала сердце Илие. «Будто
я не хочу бороться? Кока, Кока! Да ты положи
на мои плечи жернов мельничный, скалу — все
вынесу. А так не могу. Терпение лопнуло», —
мысленно оправдывал Жямэнэ себя.

У своего двора он постоял, подумал и сел на
завалинку. Ему не хотелось идти в дом. Жена
тотчас же догадается: огорчен Илие. Станет уте-
шать, ласковые слова говорить. А разве это уте-
шение? Горькая у пего доля. А ведь и в его
жизни бывали светлые дни.

...И встал в памяти семнадцатый год. Кар-
паты, проволочные заграждения, траншеи, раз-
валины... Это было весной. Горные реки несли
мутные потоки воды. Солдаты, уставшие от вой-
ны, все чаще «случайно» задевали курки, и шаль-
ные пули сражали тех офицеров, которые любой
ценой старались продолжать войну, хотели и
дальше заливать солдатской кровью поля сраже-
ний. Тогда Илие узнал о революции, узнал, что
свергли царя...

Вспомнился рабочий Федя Полищук, застре-
ленный офицером за то, что он убеждал солдат
бросать оружие.

Илие познакомился с ним в Кишиневе, перед
отъездом на фронт. Это был человек среднего
роста, не бог весть какой сильный, добродушный.
Ничем вроде и не примечательный... Но когда
вывели его и поставили перед строем, он, гля-
дя смерти в глаза, продолжал призывать
солдат:

— Братья! Нам нужен мир, свобода, земля.
Л буржуи нас снова гонят под пули, заставляют
умирать. Бросайте фронт! Поверните оружие
против буржуев!..

Вместе с теми, кто покидал фронт, подался
домой и Илие. Ехать было трудно — устраивались
и на крышах вагонов и в тамбурах. В теплушках
солдат было набито, как сельдей в бочке. На
каждой станции — митинги, речи. «Свобода! Мир!
Земля!» Так до самой Бессарабии. И здесь,
дома, он слышал то же: «Свобода! Мир! Земля!»
«Кока, видно, туда же гнет, — мелькнуло у него
в голове. — «Справедливость надо искать не на
дне морском и не на небе; а на земле. За нее
нужно бороться. Бороться организованно». Верно!
Верно он говорил».

Немного успокоившись, Жямэнэ вошел в дом.
Вскоре возвратился с работы и Ефим.

15

Прошел сев, и однажды утром жители Сынгу-
рен стали свидетелями странного явления: все
представители разных партий, проживавшие в
селе и до недавнего еще времени враждовавшие
между собой, вдруг вырядились в одинаковую
форму — небесно-голубые рубахи и брюки. В
церкви отец Страйстэ служил молебен «Фронту
возрождения». А «столпы» трона: Буркэ, Лари,
Харлампий и им подобные — принимали присягу.
Так же, как до недавнего времени это делали
кузисты и легионеры.

— Что глаза пялите? Впервые меня видите,
что ли? — покрикивал Буркэ на любопытных жен-
щин, пытавшихся узнать причину столь необы-
чайных происшествий. — Не вашего ума дело..
Его величество знает, как ему поступать.

Акт «ликвидации» партий Буркэ считал вели-
кой мудростью короля. Ведь при существовании
разных партий гибло много верных людей. Буркэ,
конечно, думал прежде всего о собственной шкуре.

Однажды уже покушались на его жизнь, как и на
многих других деятелей, покрупнее, чем он, из
парламента. Теперь этого не будет. Благодать!
Живи! Наслаждайся!

Одни лишь коммунисты, истинные друзья на-
рода, остались верны своим принципам. Они на-
стойчиво объясняли людям, что «ликвидация»
партий — это недостойный маскарад и что волка
узнают и в овечьей шкуре. И события, вскоре по-
следовавшие за этим, подтвердили правоту ком-
мунистов.

Когда существовало много партий, — рыли
траншеи у Кулы, возводили по Днестру цепь ук-
реплений, названную «линией Кароля». Теперь же
военные приготовления стали вестись с еще боль-
шим размахом. В селах идет мобилизация. Рек-
визируют лошадей, повозки.

Газеты ежедневно приносили все новые и но-
вые грозные вести. Немецкие фашисты огнем и
мечом устанавливали в Европе «новый порядок»,
прибирали к своим рукам земли соседних госу-
дарств. Итальянцы и японцы старались не от-
стать от них и тоже урывали себе куски по-
жирнее. Но в деревне редко кто читал газеты. О
происходивших в мире событиях крестьяне узна-
вали .или от лесорубов, или от рабочих мель-
ницы.

Во время работы лесорубы всегда были
серьезны и малоразговорчивы. Выбрав дерево,
они очищали лопатами вокруг ствола снег, опре-
деляли сторону падения и затем делали подруб.
И так от дерева к дереву до самого позднею ве-
чера. За делом было не до праздных разговоров.
Но, собравшись после работы у костра, люди
словно перерождались. Всюду слышались смех,
шутки.

Кошкодан и Янку внимательно прислушива-
лись и к шуткам и к серьезным разговорам ле-
сорубов. Они знали, чем живет и дышит каждый
рабочий. Ежедневно вместе с ними они приходили
на лесосеку, разводили огонь, поджаривали с
обеих сторон кусок мамалыги и садились завтра-
кать. Большим событием было, если кто-либо при-
носил краюху черного хлеба иди бутылку вина.
Вино подогревали и, словно лекарство, пили его
по глоточку, заедая горячей мамалыгой.

Большинство лесорубов было односельчанами
Кошкодана, и поэтому он их всех хорошо знал.
Но особенно его интересовал Никифор — обсто-
ятельный и рассудительный человек. Никифор
всегда работал в паре с Ионом. На разделке леса
никто не мог угнаться за ними, они всегда были
первыми. Друзья, как никто другой, умели пра-
вить топоры, по одному взгляду определить, в
какую сторону должно упасть дерево.

«Знающие свое дело, честные труженики, —
думал о них Кошкодан.—А редко бывает, чтобы
кто-нибудь из них принес с собой дешевенькую
рыбешку или кусок мяса. Всё больше мамалыгой,
луком, печеной картошкой пробавляются. Запи-
вают снеговой водой, растопленной в бадеечке,
выдолбленной из сырой липы».

Особенно оживленно бывало у костра, если
кто-нибудь приносил с собой купленную в городе
газету. Прочитав ее сообща от первой до послед-
ней строчки, они потом долго и обстоятельно тол-
ковали о новостях, беспокоились, как бы после
Польши немцы не вторглись в Бессарабию. У
кого хватит сил их остановить? Только у рус-
ских, — все чаще приходили к выводу лесо-
рубы.

— Еще не нарвался Гитлер па кого следует!
Но он свое получит. Русские его быстро успоко-
ят...— говорили крестьяне.

Рядом стоял Тудораке Декусарэ. На валку
леса он пришел вместе с сыном Митрей.

— Ты почему, Тудораке, только дрова пи-
лишь? — спрашивали его. — За бревна ведь до-
роже платят.

— Платить-то платят, — нахмурился Декуса-
рэ. — Но во что они вам обойдутся, когда вы по-
льете их своей кровью. Бревна ведь на блиндажи
идут.

— На какие там блиндажи! Учитель говорил,
что лес нужен для школы.

— Дождетесь... — усмехнулся Тудораке. —
Учитель еще и не то скажет. Они такую школу
вам выстроят, что и своих не узнаете.

Некоторые возражали Тудораке. Чаще всех
выступал Василе Тоакэ, здоровенный детина, из-
вестный в Сынгуренах гуляка. Рассказывали, что
он, приходя в кабак, вынимал из кармана коше-
лек, бросал его на прилавок и говорил: «Бери,
Леон, мне не нужно. Я сам—золото». Вот этот-
то Василе вставал и говорил:

— А по мне, пущай кто хочет правит, Стурза
так Стурза.

Василе был из рэзешей. И славился он своим
конем. Не жеребец — огонь! Вороной масти, вы-
сокий, стройный! И кормил его Василе не бог
весть как: соломой да мякиной, но конь всегда
был в теле, гладкий, упитанный. А все потому,
что холил и берег его хозяин. В гору ли, с горы,
с грузом ли, порожняком Василе всегда вел коня
под уздцы, и только шагом, будто на волах ехал.
Даже детям не разрешал садиться на телегу.

Люди говорят: «Покорми коня вволю — тогда
и гони его по полю». Но Василе предпочитал
кормить, но не гнать коня. Пусть, мол, люди сме-
ются, тише едешь — дальше будешь.

И в самом деле, недалеко уехал Василе:
реквизировали у него коня. Осталась только рас-
писка примарии, которую Василе носит в кармане.
Осмотрели лошадь, обмерили и свели с конюш-
ни. Приуныл Василе. Теперь по ночам долго не
спится ему у костра, ворочается, все о коне
думает. *

Пришло время возить древесину из леса. Уп-
равляющий Стурзы платил крестьянам хорошие
деньги за вывозку бревен. Свозили их па большую

поляну, где власти всегда устраивали праздно-
вание 10 мая1.

Но не успели начать вывозку, как от бревен
остался один пепел. Как-то ночью на лесосеке
вспыхнул пожар. Языки пламени поднимались
выше столетних дубов. В Сынгуренах было светло
как днем. Но это никого не взволновало и не уди-
вило, никто не бежал спасать бревна. Люди си-
дели на завалинках и смотрели, как полыхает баг-
ровое зарево, похожее на гигантский красный стяг.

Однако пожар поднял на ноги волостную жан-
дармерию. Первым на место происшествия при-
мчался Рэдой. Подступиться к огню не было ни-
какой возможности. Даже близко стоять было
опасно: начинала тлеть одежда.

Вскоре прибыл Балтарец — начальник волост-
ной жандармерии, старший унтер-офицер, — с
группой жандармов.

— Кто поджег?

— Не могу знать, господин старший унтер-
офицер! — замер перед ним Рэдой.

— Ах, не знаешь? — криво усмехнулся Бал-
тарец и влепил Рэдою оглушительную пощечину.
Рэдой покачнулся. За первой пощечиной после-
довала вторая. — Подожгли, мерзавцы! — Стар-
ший унтер-офицер достал из-за обшлага шинели
белоснежный платок и вытер руку.

— Немедленно собрать всех лесорубов,—
приказал он.

Пока собирали людей, на верхушках деревьев
румянцем зарделась заря. Тем временем Балта-
рец допрашивал Янку и Кошкодана.

— Это ты, поганая твоя рожа, — набросился
начальник на Янку, доставленного к месту про-
исшествия. — Говори, кто поджег бревна?

— Я ничего не видел, ничего не знаю, —
спокойно отвечал Янку.

— А-а-а! Не знаешь и не видел, — рассвире-
пел Балтарец. — И вы тоже не знаете? — потря-
сая кулаками, кричал он на подходивших лесору-
бов. — Тоже не видели?

— Вот тут говорят... — начал было Василе
Тоакэ и взглянул на Иона и Никифора.

— Что говорят? Кто говорит? — подскочил к
нему Балтарец.

— Колодцев вот нет...

— Ну и что же?

— Снег топить приходится... чтобы воды по-
пить,-— растягивая слова, говорил Василе.

— Короче, короче! —• орал начальник. —
Бессарабская бестолочь, всегда начинают от Адама
и Евы!

— А потом, —вставил Никифор, — -вчера в
овраге нас остановил какой-то чужой человек на
белой лошади.

— Шпион, наверное шпион, — раздалось со
всех сторон.

1 10 мая — день провозглашения Румынии ко-
ролевством.
— Тише, не все разом! Базар! — гаркнул
старший унтер-офицер и настороженно спро-
сил: — Что же он говорил?

— Говорил, чтобы бросили заготовлять лес.
На строительство блиндажей, мол, идет он.

— Значит, скоро война будет, — добавил Ни-
кифор.

— Как он был одет?

— По-боярски...

— Как это, по-боярски?

— Ну, по-боярски... В кожаном полушубке...
С портфелем...

— И по-немецки лопотал... —сказал один из
лесорубов.

— А ты почем знаешь? Может, он по-турецки
или по-русски говорил, — прервал Никифор. —
Он все допытывался, кто живет в селах, поближе
к долине Кулы. Русские, турки или немцы? Я
сказал, что молдаване, — закончил Никифор.

— А еще о чем он спрашивал?

— Спрашивал, далеко ли до Кулы... И боль-
ше ничего ..

В каком направлении он поехал?

— Да вот по этой дороге... через лес.

Начальник волостного жандармского отделе-
ния приказал Рэдою прочесать лес и допросить
всех, кто видел шпиона.

16

У молодежи села давно уже была своя скры-
тая, подпольная жизнь. Летом парни и девушки
птайне сходились в орешнике на Царне, разучи-
вали песни, беседовали, обменивались новостями.
Осенью, когда собирались в сарае гурьбой очи-
щать лук или орехи или выбивать подсолнухи, то
закрывали двери, завешивали окна. Вечеринки
устраивались также с предосторожностями. Чаще
всего молодежь гуляла во дворе у Вешки. При-
ходили к сыновьям деда Томы Ефим, Митря Де-
кусарэ, Фэнаке, приглашали девушек: Сашу, Лиду
Драгуш, Нляну и Анику — двоюродных сестер
Фэнаке.

Окна старого сарайчика плотно закрывали
мешками с соломой, к балке подвешивали фо-
нарь — и начиналась гулянка.

Девушек обычно на вечеринках бывало меньше,
чем ребят. Но какие это были девчата! Земля
под каблуками ходуном ходила!

Частенько сюда заглядывал и мош Тома. Смот-
рит, смотрит на веселье молодежи, да и попросит
смуглолицую Иляну:

— А ну, дочка, сыграй на своем аккордеоне
булгэряску Бужора!

Иляна не заставляла себя долго просить. Тома
подхватывал первую попавшуюся девушку и,
хитро посмеиваясь, пускался в пляс. Танцевал он
по-старинному и песни любил петь старые: о гай-
дуках, о чабанах, о заблудившейся овечке. И в

песнях забывал свою старость, молодо пел, при-
танцовывая:

Добрый день, наш Станчу старый.
Гоп-гопа-гоп.

Где овечка из отары?
Гоп-гопатоп.

На лужайку, возле речки...
Гоп-гопа-гоп.

Я пустил свою овечку...

Гоп гспа-гоп.

Ребята, глядя на старика, подтрунивали над
сыновьями Томы: рядом, мол, с отцом вы и гроша
ломаного не стоите.

— Так вот, хлопцы, забодай вас комар... На
вечеринках нечего стесняться. Со мной, в ваши
годы, тоже однажды случай приключился, — рас-
сказывает Тома, едва переводя дух. — Дал мне
отец пятиалтынный, я пошел на жок, отдал его
затейникам и встал у забора. Стесняюсь. Стою
дурак дураком. И вдруг слышу, отец кричит:
«Ты что же это, Томушка, разве я тебе пятиалтын-
ный дал, чтобы ты забор подпирал, бычок ты
эдакий?» До того мне стало стыдно, хоть сквозь
землю провалиться. Вы думаете, на этом дело
кончилось? Не знали вы моего отца. Взял он
палку и ну за мной гоняться. Все хохочут, а мне
не до смеха. Шутка ли сказать, целое село над
тобой смеется.

Но дед Тома недолго задерживался на танцах.
Протанцует два-три раза — и все.

— Веселитесь на здоровье, — уходя, говорил
он. — Не бойтесь. Ворота на запоре, собаки с це-
пей спущены.

Нередко ребята собирались отдельно от дев-
чат в доме Фэнаке, читали запретные книги, взя-
тые у Коки, или газеты, рассказывали о жизни
в Советском Союзе. И тогда заходил серьезный
разговор о судьбе Бессарабии. Однажды Ефим
под большим секретом сообщил ребятам:

— Мне рассказывал один знающий человек, —
шептал Ефим, — что Советский Союз не признает
законным насильственного захвата Бессарабии
Румынией. Всем известно, что, пока за Днестром
шла революция, румынские войска оккупировали
Бессарабию. После этого господа из «Сфатул
Цэрий» 1 стали кричать, что бессарабцы не хотят
присоединяться к России. Брехня все это. Кто
не знает, что отец Страйстэ и ему подобные ор-
ганизовали принудительный сбор подписей. За-
крывали в церквах людей, ставили у входа сол-
дат и, пока крестьяне не подписывали бумаг, их
не выпускали. Вы думаете, там, в России, об
этом не знают? Знают. Все знают.

Вскоре по селу стали распространяться слухи
о том, что Румыния должна будет возвратить Бес-
сарабию России. Крестьяне заволновались. На
улицах Сыпгурен появились листовки, призывав-

1 «Сфатул Цэрий» —областной совет, создан-
ный молдавскими националистами.
шие народ требовать включения Бессарабии в со-
став Советского Союза.

Жандармы сбились с ног в поисках «злоумыш-
ленников». Начальник волостного жандармского
отделения Балтарец, нервно расхаживая по каби-
нету, орал на Рэдоя и агента Прутяну, стоявшими
перед ним навытяжку, с листовками в руках:

— Бездельники, трусы! Даром только хлеб
жрете! Большевики у вас под носом заразу сеют,
а вы прошлогодний снег ищете! Установить
слежку! Наблюдать!.. Черт бы вас побрал! —
Балтарец остановился перед дрожащим Рэдоем
и, похлопывая шомполом карабина по голенищу
сапога, сказал: — Немедленно бери свою жену и
езжай по направлению к Пруту. Попятно? Только
быстро. Никаких разговоров. Ни с кем. Во дворе
подожги какие-нибудь бумаги. Пусть думают, что
уничтожаем архив. Гони лошадей во весь опор.
Да, да, я не шучу. В соседнем селе жди моих
распоряжений

— Есть! Слушаюсь.

— Выполняйте!

Рэдой щелкнул каблуками, круто повернулся
и вышел.

Под навесолм дежурный крестьянин Аверкий
варил на треножнике суп. Не ответив на привет-
ствие, Рэдой ткнул ногой горшок и опрокинул его.

— А как же обед, господин шеф? — вскочил
Аверкий.

— Ступай домой. Большевиков ждали? Вот
теперь и живите с ними. Думаете, лучше будет?

Аверкий удивленно вытаращил глаза.

Во дворе запылал «архив» поста. На подводе
сидела жена Рэдоя с детьми. Аверкий даже не
поверил своим глазам. Да неужто? Так вдруг?..
Вот нежданная радость-то! Эге-гей, наконец до-
ждались!

В эт'о время Балтарец отдавал последние рас-
поряжения своему агенту Прутяну.

—- Увидишь толпу, тут твое и место. Проби-
райся в середину, слушай и запоминай, кто что
говорит. Сам в разговоры не встревай. Тебя не
любят. Все знают, что ты поповский блюдолиз.
Ну. что глаза пялишь? Не даром будешь рабо-
тать. Ну, действуй. — Балтарец похлопал Пру-
тяну по плечу. — Я иногда бываю щедрым.

Прутяну расплылся в улыбке. Жидкая боро-
денка затряслась.

— Бог милостив. С его помощью всех смутья-
нов выловим.

Узнав от Аверкин новость, некоторые жители
насторожились. Большинство же ликовало.

— Драпают! Скатертью дорожка, — говорил
дед Тома. — Жаль, выкорчевали виноградники,
бандиты!

Когда новость дошла на мельницу, Кока сразу
понял: что-то тут не чисто, — как бы не попасть
в ловушку. Нужно немедленно предупредить на-
род.

— Слышал? — спросил он Ефима.

— Слышал.

— Ну что?

— На удочку хотят поймать.

—- Что же делать?

— Надо предупредить Тудораке, мальчишку
какого-нибудь к нему послать.

— Нет, так нельзя. За Тудораке могут сле-
дить.

— Тогда пошлем кого-нибудь из взрослых. Де-
да Вешку, он как раз дома, — предложил Ефим.

— Ладно, — согласился Кока.

— И как это люди дали себя одурачить? —
пожал плечами Ефим.

— Что-то тут затевается, — твердо сказал Ко-
ка. — Посылай -скорее кого-нибудь с запиской к
деду Томе.

Старика не оказалось дома. Сын его, Профир,
прочитав записку, бросился на улицу, разыскал в
толпе отца.

— Чего орешь? — напустился он на старого
Вешку. — Господин унтер-офицер, может, за Прут
в гости поехали, а ты болтаешь черт знает что.

Улица постепенно пустела. Даже те, кто не
совсем доверял Профиру, немного потоптавшись,
разошлись по домам.

А в село уже входила воинская часть. Сзади
на повозках тощие лошаденки везли пулеметы.
Солдаты, покрытые густым слоем пыли, от уста-
лости едва передвигали ноги. Тяжелые ранцы да-
вили плечи. Потрескавшиеся от жажды губы кро-
воточили. Видно, колонна прошла немалый путь,
направляясь к Днестру. Если кто из солдат под-
бегал к колодцу, чтобы напиться, унтер-офицеры
плетьми гнали их в строй.

Следом за солдатами вернулся в село и Рэдой.

Он тотчас же потребовал к себе деда Тому и
жестоко избил его. Но шефу этого показалось не-
достаточно. И он приказал старика Связать и под-
весить за ноги на шелковице. Выбравшись с поста
еле живым, Тома крепко запомнил, что в такое
время нужно держать язык за зубами.

Но и провокация, подстроенная жандармами,
не оправдалась: большевиков не нашли. Мало
того, теперь всем стало ясно, что в селе есть люди,
которые умеют распознавать жандармские уловки.

— За Декусарэ смотри в оба, — скрипя зуба-
ми, наказывал Прутяну Рэдой.

— Факты, факты нужны. Доказательства! —
носился по комнате Балтарец. — Нужны вещест-
венные доказательства. Понимаете вы это, осто-
лопы?

— Работал Декусарэ на току — случился по-
жар. Перешел в лес — опять пожар. Разве это не
доказательства? — оправдывался Рэдой.

— Это только слова, господин Рэдой. Пустые
Слова. Их, к сожалению, к делу не подошьешь,—
рассвирепел Балтарец. — Нужно принять меры.
Серьезные меры.
17

Село провожало призванных в армию. Стояли
теплые весенние дни. По улицам уже были про-
топтаны дорожки. Просыхая, дымились поля. На
деревьях лопались почки.

Среди мобилизованных были и новобранец
Митря Декусарэ и Никифор Спыну, отец большо-
го семейства. Мужчины, такие, как Спыну, родив-
шиеся в 1898 году, попали на фронт в первую
мировую войну лишь в конце. Зато им первым
пришлось отслужить по два года в румынской
армии. Теперь снова пришла их очередь. Ничего
не поделаешь, приказ есть приказ.

Третий день гудело село. Люди забыли о ра-
боте. У одного уходил друг, у другого — брат,
кум, сын. Брали не только крестьян. Уходили в
армию Морару, младший Миллер, чиновник из
примарии, сборщик податей.

Митря всю ночь до рассвета распевал песни.
На другой день хлопцы собрались у Профира и
пришли к Митре. Здесь они встретили Никифора
Спыну. Его провожали сверстники. Никифор си-
дел за столом и грустно улыбался: вот, дескать,
на старости лет пришлось воевать. Семь дочерей
Никифора голосили разом. В углу, поминутно
вытирая платочком глаза, всхлипывала жена.

— А ну, бабы, перестаньте, — прикрикнул он
на них. — Ничего со мною не случится. Не впер-
вой. В двадцатом, слава богу, служил. Знаю, что
к чему. Не успел с фронта вернуться — раз! — и
опять забрали. Кормили плохо. Дадут, бывало,
мамалыгу, а мы ее в потолок. Офицеры возму-
щаются: почему, мол, над казенными харчами
издеваетесь? «Не привыкли к мамалыге!» — кри-
чим. Ох, что тут было! «Большевики!.— орут на
нас. — Бунтовать? Белого хлеба с салом да саха-
ром захотели? Избаловали вас русские!» И все та-
кое. Потом все-таки стали давать хлеб. И не толь-
ко нам. Всем, кто порох нюхал. Нас ведь многие
солдаты поддержали! — И Никифор тряхнул голо-
вою, наголо остриженной овечьими ножницами
«под лесепку».

Все село пило от мала до велика. Старались в
вине утопить свое горе. Днем и ночью слышались
крики, песни, причитанье, плач. И, странное дело,
призванные в армию не торопились уезжать.

Не всё, мол, вино выпили. Вот кончим, тогда
и поедем. Зачем добру оставаться? Бог знает,
когда еще выпить приведется!

Рэдой решился было припугнуть призывников,
но из этого ничего не вышло. Тогда жандармы
стали просить по-хорошему:

— Ну, уезжайте, люди добрые. Вас же ждут
в Оргееве. Н вам будут неприятности и нам.

— А подводы дадите? — подступали к нему
озлобленные люди.

-А- Да чтоб лошади получше были. Пусть бо-
гатеи везут, они всю зиму своих лошадей зерном
кормили, — требовали призывники.

— Ладно, всё дадим, — обещал Рэдой. —
В наряд поедут Лари и Харлампий.

Первый раз за всю историю Сынгурен призыв-
ники ехали на сборный пункт на лошадях сель-
ских кулаков.

Село словно вымерло.

Проводив односельчан, Жямэнэ сел на зава-
линку и задумался. Вдруг скрипнула калитка, и
во двор вкатился маленький круглый человечек,
пономарь Прутяну.

— Не спите еще? — спросил он.

— Нет. Ты за чем так поздно?

— Нужда заставила, — ответил Прутяну. —
Пришел вас просить... Ваш черед дровишек на
церковь... Нечем просфоры испечь... Твой парень
дома? — неожиданно поинтересовался пономарь.

— Дома. Где же ему быть? Спит. А ты что
хотел?

— Да так. Просто спросил, — пробормотал
Прутяну. — За дровами я... Скажи жене, что ут-
ром зайду.

Прутяну кивнул головой и, хлопнув калиткой,
растворился в темноте. А Жямэнэ снова уставил-
ся на звезды, будто хотел узнать, что принесет
ему осень.

Мариора с тревогой наблюдала в окошко за
Илие. С тех пор как Миллер выгнал мужа с ра-
боты, женщина потеряла покой. Она не знала,
что тревожит Илие. «Тоскует или чем-то огор-
чен?» Мариора открыла дверь, прошла в горницу,
где спал Ефим. Может, сын скажет, что с отцом,
они ведь вместе провожали призывников.

Ефим заснул с книгой в руках. Пламя ночника
еле освещало его смуглое возмужалое лицо. Нет,
сердце матери не позволило ей будить парня. Ма-
риора присела на постель. Ефим вздрогнул и от-
крыл глаза. Мгновение он растерянно смотрел на
мать, потом- сунул книгу под подушку, спросил:

— Что с тобой, мама? Почему ты не спишь?

— Я хотела спросить, Ефимаш... ты не зна-
ешь, что с отцом? Он не находит себе места.
И сон его не берет...

Ефим соскочил с постели и хотел было выйти
во двор, но в дверях столкнулся с отцом.

— Тсс! — испуганно прошептал Жямэнэ. —
Жандармы у ворот.

Ефим метнулся к койке, достал из-под подуш-
ки книгу, ткнул матери: «Спрячь!» Это была по-
весть Горького «Мать».

А в дом уже входили примарь Василе Буркэ,
начальник волостной жандармерии Балтарец и
два жандарма. За несколько минут они обшарили
всю хату. Даже золу из печи выгребли. Но ни-
чего не нашли. После этого жандармы связали
Ефиму руки и вытолкнули во двор. Все произо-
шло так быстро, что Жямэнэ даже не' успели
прийти в себя.

— Не плачь, мама! — бросил на ходу Ефим.—
Побереги себя. Я никого не убил, никого не огра-
бил, никакой вины за мной нету.
У ворот Мариора догнала сына, ухватилась за
него, зарыдала:

— Куда уходишь, кровинушка моя? Куда они
ведут тебя из родного дому? Куда?

Жандарм грубо оттолкнул ее. Ефим бросил
прощальный взгляд на дом, на окошко, у кото-
рого спал братишка.

...Кодры быстро сменили свое убранство. Не-
делю назад весна лишь подавала свой первый,
робкий голос. На лугах, в лесу еще несмело про-
бивались -зеленые иголки прав. Поля были покры-
ты сероватым одеялом. На проталинах едва пока-
чивали головками подснежники и подмигивали
алые «ушки» — молодые ростки липы.

И вдруг все оделось в новый наряд и преобра-
зилось. Голубели фиалки, наполняя воздух аро-
матом, поднимали свои белые, розовые гребешки
гиацинты, золотился на солнце кизил, о котором
сложено в кодрах столько легенд. А вокруг не-
объятное море зелени! Стоят в цвету, словно за-
порошенные снегом, абрикосы, черешни, яблони,
айва. На деревьях хлопочет пернатое царство, и
лес звенит от разноголосого птичьего хора. Рас-
сыпает ©вой чарующие трели соловей, пиликает
на флейте дрозд, на опушке перекликаются пере-
пелки: «пит-полак, пит-полак».

Сколько раз видел Ефим пробуждающиеся
кодры, но никогда они не казались ему такими
сказочно прекрасными, как в этот день. Пусть
руки закованы в цепи, но свободна его душа, мо-
лодая, сильная, она жадно тянется к живой красоте
родного края, которую так грубо, так безжалостно
топчут сапоги жестоких захватчиков.

Рядом с Ефимом шагает в наручниках Тудора-
ке. Сзади с винтовками наперевес идут три жан-
дарма. Голову Ефима сверлит одна мысль: «Кто
предал?» Он знал, что призывники избили Рэдоя,
расправились с Богоем и жандармами, что на по-
мощь сынгуренскому посту прибыло подкрепление
из волостной жандармерии. Но что сталось с Ко-
кой, Филей, Фэнаке — он не знал. Неизвестность
эта мучила Ефима. Не давали ему покоя и думы о
Саше. «Тяжела на селе жизнь мужчины, но во
сто крат труднее доля женщины»,— думал Ефим.
Припомнил'ся недавний разговор с отцом.

Однажды, придя с работы, Ефим заметил, что
мать чем-то обеспокоена. Убирая в комнате, она
все поглядывала на сына, будто хотела загово-
рить с ним и не решалась. Вошел отец, присталь-
но посмотрел на Ефима, потом на жену и ока-
зал:

— Пойми ты, дурная голова, не хочет Наталья
отдавать за тебя Сашу. А она женщина упрямая.
За кого вздумается ей, за того и выдаст замуж.
Зря, сынок, сердце надрываешь. Не ищи там сво-
его счастья.

— Ну и пусть выдает. Будто только света, что
в окне, — добавила Мариора. Но по тону ее голо-
са Ефим понял: по душе пришлась матери Саша.
Нравится она ей.

— За другого Саша не пойдет! Ни за что не
пойдет! — вскипел Ефим и, выбежав во двор,
уселся на завалинке.

— Иди в хату, — вскоре вышел за ним
отец. — Девки, сынок, что яблоки: пока зеле-
ные — висят на дереве, а созрели — глядь, уже
сорвали. И всяк их срывает, и плохой и хороший.
Деньги не бог, а милуют!

— Перестань, отец, — с мольбой в голосе про-
говорил Ефим. — Тебя послушать, так надо сло-
жить руки й ждать своей участи. Так, что ли?
Покориться. Не будет этого, так и знай! Ты, батя,
когда-нибудь думал о том, что и у женщин есть
сердце? Мы ведь только и знаем, чтобы обед во-
время стоял на столе, чтобы рубашка и штаны
были выстираны. А за женщиной хвост тянется:
один ребенок на руках, другой за подол держит-
ся, на плечах мешок с горшками. И так круглый
год. А вместо благодарности 'мы ее вожжами сте-
гаем, избиваем кулаками да мало еще чем! Наша
женщина с колыбели до гробовой доски только
и знает: печь, стирать, стряпать и ткать. Даже
любовь, это святое чувство, они должны воро-
вать.

...Арестованные вышли на опушку леса. Све-
тало. Кодры широкой лентой тянулись по долине
между холмами, на склонах которых раскинулись
виноградники, уходившие бескрайним зеленым
ковром на восток, к Днестру.

Тад{1, на востоке, уже встает солнце освобожде-
ния. Его лучи скоро разгонят глухую тьму чуже-
земного рабства. С этой стороны измученные бес-
сарабцы ждут своего избавления.

Кодры! Мои родные, любимые кодры! И вам
тяжело от жадных и цепких рук оккупантов. Но
недолго уже вам осталось страдать. Поднимаются
сыны ваши на бой за свободу, за счастье, за
жизнь, за то, чтобы не клонились к земле мерт-
вые ветви деревьев, чтобы не уродовали вас
траншеи и окопы.

18

Арестованных привели в помещение волостно-
го жандармского отделения. Массивное здание с
колоннами, выкрашенными в три цвета: красный,
желтый и синий, стояло на широкой площади, по-
сыпанной красноватым песком. Высоко над кры-
шей дома поскрипывал на шпиле трехцветный
жестяной флюгер.

Жандармский капрал доложил начальнику от-
деления Балтарцу, возившемуся у клетки с кро-
ликами, о прибытии Ефима Жямэнэ и Тудораке
Декусарэ. Свежевыбритый старший унтер-офицер
в военном кителе, плотно облегавшем его фигуру,
даже не обернулся на слова капрала. Он преспо-
койно вытащил из клетки кролика фландрской
пароды и передал его толстому черномазому попу
с огромной бородой, разметавшейся по груди.
После ухода священника Балтарец, окинув
взглядом арестованных, спросил:

— Не сопротивлялись?

— Никак нет, господин старший унтер-офи-
цер, — щелкнул каблуками капрал.

— А приветствовать они умеют? — бросил че-
рез плечо Балтарец.

Ему никто не ответил.

— Эй вы, скоты! — повернулся Балтарец к
арестованным. — Вас учили, как надо встречать
начальство?

Арестованные молчали.

— Ах, так! Вы и говорить не умеете? Ну, ни-
чего, мы научим. Я вам развяжу языки... Я вам
покажу кузькину мать. Я из вас большевистский
дух вышибу... Заговорите у меня...

Арестованных втолкнули в подвал. Здесь было
темно, холодно и глухо, как в могиле. Когда гла-
за немного привыкли к сумраку, Ефим заметил,
что Тудораке внимательно изучает свое новое
жилище. Вдруг в глубине подвала послышался
слабый детский голос:

— Помогите!.. Помогите, люди добрые!

Тудораке и Ефим осторожно подошли побли-
же. С пола тяжело поднялся маленький человек.

В это время в подвал вошли два .жандарма.
Свет фонарей рассеял мрак, и арестованные уви-
дели на полу Прутяну. Все его лицо, руки и во-
лосы были в крови.

— Прутяну, на допрос! — крикнул жандарм.—
Живее, живее поворачивайся!

— Прутяну? Пономарь? Как он сюда по-
пал? — удивился Ефим.

— Тише! — прошептал, подойдя к Ефиму, Ту-
дораке. —; Здесь и у стен есть уши. — Тудораке
всмотрелся. — За Прутяну гляди в оба. Сдается
мне, что это он донес на нас. Вырвешься на сво-
боду, предупреди Коку. Понял?

— Прутяну донес? — не поверил Ефим. —
Тогда за что же его так отделали?

— Чему же тут удивляться? От сигуранцы
всего можно ждать. Порядки здешние известны:
попал первый раз — изобьют, и если нет улик —
выпустят. А на второй раз — пиши пропало! При-
вяжут на спину доску и будут колотить по ней,
пока не отобьют все внутренности. Я ведь не
впервой здесь...

Заскрипела дверь, и по лестнице кубарем ска-
тился Прутяну, мокрый с головы до ног, избитый
до неузнаваемости. Сперва он истерично орал,
потом потерял сознание. Очнувшись, вновь начал
кричать. Наконец притих и стал молиться, читать
тропари, псалмы, отрывки из евангелия. «Ты,
господи, чудны дела твои...» — бормотал он, пе-
рескакивая с молитвы на молитву.

Дверь погреба вновь открылась. Косые лучи
солнца разорвали темноту.

— Декусарэ, Жямэнэ, на допрос!

Арестованных провели в глубину здания. Туск-
лая лампочка слабо освещала небольшую комна-

ту. Балтарец открыл ящик стола, вынул какие-то
бумаги, взглянул на сидевшего перед ним Тудо-
раке и прочел:

— Декусарэ Теодор, 1898 года рождения,
румынский подданный, вероисповедания право-
славного, неграмотный. — Старший унтер-офицер
поднял глаза: — Хырзоба с Малой Малины
знаешь?

— Нет.

— А может, знаешь? Припомни хорошенько.

— Я давно не бывал в Кишиневе. Мне там
нечего делать. С тридцать восьмого...

— С тридцать восьмого, говоришь? Ну, да...
А как его зовут, не помнишь? Имя? У него их
много, смотри не спутай!

— Я никого в Кишиневе не знаю. Я человек
бедный, и там у меня нет приятелей.

— А его настоящее имя ты знаешь? Наку, Та-
ку, Тику? Как вы еще его называли?

— Не знаю. В Кишиневе я не был. Ни к кому
не ходил. Там мне делать нечего.

— Ну, ходить необязательно. Ночевал у него?
А? Случалось...

— С тех пор как меня освободили из тюрьмы,
я не был в Кишиневе. Я ночевал на постоялом
дворе у Чуфли...

— Ага! У Чуфли? А может, ты забыл, а?
Лучше сознавайся. А то мы напомним!

Тудораке положил руки на колени. Ефим сле-
дил за каждым его движением. Спокойствие Ту-
дораке придало мужества и ему. Перед этим
Декусарэ шепнул Ефиму: раз вызывают на допрос
вдвоем, значит затевают что-то, хотят на второго
страху нагнать.

— М-да, — зевнул Балтарец. — А может быть,
ты скажешь нам что-нибудь вот об этом челове-
ке? — Он протянул фотографию незнакомого
Тудораке мужчины. — А? О Маржинэ слышал?

— Слышал.

— Что о нем знаешь?

— В лесничестве он служит.

— Ну и что нее ты знаешь о нем?

— Пьяница, каких свет не видал.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Хитришь? Пьяницу из лесничества и мы
знаем.

— Другого Маржинэ я не знаю.

— Нет? — Старший унтер-офицер откинулся
на спинку стула. Открылась дверь, и вошли двое
жандармов с засученными до локтей рука-
вами.

— А ну, ребята, прочистите-ка ему мозги. Да
получше, — приказал старший унтер-офццер. —•
Это ученый бандит.

Когда избитый, окровавленный Тудораке упал
на пол, старший унтер-офицер подбежал к нему и
ногой ткнул его в бок.

Резко повернувшись к Ефиму, Балтарец
заорал:.
— И ты Хырзоба не знаешь?.. Отвечай, мер-
завец. Убью! Говори, как вы его там называете...
Наку, Таку...

Не получив ответа, он протянул Ефиму листок
бумаги, спросил:

— Может, знаешь, чей это почерк?

Ефим внимательно посмотрел на текст, кото-
рый и без того знал наизусть: «Братья бессараб-
цы! Траншеи, которые роют по Бессарабии, мас-
совая мобилизация — все это подготовка к подлой
войне против Советского Союза, против наших
братьев...»

— Ну? — выходил из себя старший унтер-
офицер.

— Не знаю, — ответил Ефим.

-— Сколько классов окончил?

— Четыре.

-— Писать можешь?

Ефим кивнул головой и взял бумагу, протяну-
тую шефом.

— Хырзоба... — диктовал старший унтер-офи-
цер.— Пиши! Хырзоба я...

Ефим написал.

— ...знаю, — закончил фразу Балтарец.

— Не знаю я Хырзоба! — решительно отодви-
нул от себя бумагу Ефим.

— Ах, так? — взорвался старший унтер-офи-
цер.

— Это неправда. Я не могу...

— Не можешь? Посмотрим! Подумай, парень,
хорошенько! Ты молод, у тебя еще вся жизнь
впереди. Сознаешься — выпустим. Не строй из се-
бя героя. Родные у тебя есть? Не жаль тебе их, а?
' —- Я не могу писать неправду

— А может, это правда? Может, ты просто
забыл? Вот мы тебе и напомним. — Старший ун-
тер-офицер кивнул жандармам.

Тяжелым ударом Ефима свалили на пол. Ком-
ната завертелась перед его глазами. Все поплыло
в тумане — жандармы, старший унтер-офицер,
Декусарэ — и провалилось в темную глубину
бездны.

Придя в себя, Ефим увидел, что Тудораке
стоит перед старшим унтер-офицером. Два жан-
дарма его поддерживают. В ушах Ефима зазвенел
повторяемый начальником вопрос: «Знаешь его?
Знаешь?»

Ефим с трудом перевел глаза в угол комна-
ты, куда указывал Балтарец. Там сидел сгорблен-
ный, Насмерть перепуганный Прутяну. Рядом с
ним стояли три жандарма. Прутяну, как затрав-
ленный зверек, испуганно оглядывался по сто-
ронам.

— Ну, что молчишь? Может, и этого бандита
не знаешь? — кричал старший унтер-офицер.

— Знаю. Очень хорошо знаю... Особенно сей-
час...— ответил Тудораке, даже не повернув го-
ловы в сторону Прутяну.

— Ага... стало быть, знаешь? — Балтарец вы-
48

шел из-за стола. — А ты его знаешь? — спросил
он Прутяну, указывая на Тудораке.

— Знаю... мы из одного села... между нами
ничего плохого не было... с тех пор как живем...

— Значит, это он дал тебе большевистскую
прокламацию?

Балтарец набросился на Прутяну. Тот, сжав-
шись в комок, взмолился:

— Я не виноват... Я не вмешиваюсь в полити-
ку... Нечистый попутал... Наваждение дьявола...

— Замолчи, скотина! Иди и подпиши, — толк-
нул его начальник.

...После трехдневных побоев и пыток Ефим и
Тудораке, под охраной трех жандармов, были
препровождены в город Оргеев.

Теперь Балтарец только и думал о том, как
ему найти «возмутителей общественного спокой-
ствия». Он строил планы один фантастичнее дру-
гого. Наконец старший унтер-офицер решил пере-
одеться в гражданское платье и попытаться лично
выявить настроения крестьян. В первую очередь
он решил подробнее расспросить обо всем поно-
маря. Но тот и сам мало что знал.

— Так ты говоришь, что у Флорпы видел Де-
кусарэ? — спрашивал Балтарец.

— Видел, так точно, видел... — глухо под-
тверждает пономарь.

— Ты что мычишь?

— Так ведь жандармы избивают меня по-на-
стоящему.

— Видимо, ребята. действительно немного
переусердствовали.

— Вы им прикажите...

— Ну, ладно, ладно! Разнюнился, как баба.
Где ты видел Декусарэ?

— В лесу у Флорны...

— Я это уже слышал. Десятый раз повторя-
ешь.

— А еще?..

Прутяну пожал плечами.

— Вон отсюда, скотина! И больше на глаза
мне не попадайся.

Прутяну словно сдуло ветром. Балтарец пере-
листал инструкции жандармского управления, ста-
рые протоколы допроса и папку с фотографиями.
Потом надел штатский костюм, оглядел себя в
зеркало.

— М-да... Недурно... — с удовлетворением
отметил он. .

I

19

Всю зиму Харлампий ломал себе голову над
вопросом: женить сына или нет? И задуматься
было над чем. Саша — девушка неплохая, стара-
тельная, работящая. Такая ему как раз и нужна
в хозяйстве. Один изъян — бесприданница... Ни-
чего у нее нет.
Харлампию даже в голову не пришло узнать:
захочет ли девушка выйти за его сына, или нет.
Какой может быть разговор! Нужно только схо-
дить к ее матери, и дело будет сделано. Мать же
не враг своему ребенку.

Если бы не мобилизация в армию, Харлампий,
возможно, отложил бы женитьбу Зозона до осени.
А вдруг заберут? Это и предопределило решение
вопроса. Ничего не сказав сыну, Харлампий по-
шел к одному из зятьев Натальи и сговорился о
сватовстве. Затем они отправились к Наталье —
разузнать, что она скажет.

Наталья выслушала Харлампия, с радостью
согласилась и посоветовала побыстрее засылать
сватов. Выбор пал на Маргиолу Мардарь — ис-
кусную и известную всему селу сваху и пови-
туху.

— Со сватьей Натальей мы уже договорились.
Она не против, — сообщил ей Харлампий.

— И куда торопиться? Повремени маленько...
Вот повидаю я девушку, поговорю... — юлила
старая Маргиола.

— Да при чем тут девушка! Пока суд да дело,
а я по вашей. милости могу без сына остаться! Не
видишь, что ли? Каждый день берут...

Маргиола смекнула, в чем дело, и еще настой-
чивее стала отказываться.

— Ты не финти! Не волов продаешь! А то я
и без твоей помощи могу женить. С таким хозяй-
ством, как мое, не стыдно свататься. Вот только
я Наталье обещал...

То, что такой справный хозяин, как Харлам-
пий, просит ее, льстило самолюбию Маргиолы, и
она согласилась.

— Ладно, что с тобой делать? В добрый
час! — сказала старуха и пошла в горницу пере-
одеваться Когда она возвратилась, на ней была
длинная юбка с глубокими поповскими карманами,
ьа плечах черный платок с бахромой, в котором
она ходила в монастырь.

Важно и торжественно Маргиола вошла в дом
невесты. Неторопливо поправив на плечах платок,
сна, как в церкви, молитвенно сложила руки и
чопорно поджала губы. Сваха повела разговор
издалека. Она умела это делать. Наталья
и Саша отлично знали, зачем пришла Маргиола.
И хотя мать молчала, но девушка твердо решила:
«Не видать тебе, старая карга, свадебного поло-
тенца, как своих ушей!»

В добрый час!

Рады ли вы видеть нас?

Хоть гостей не приглашали,
Они в пору наезжали! -—

присказывэла Маргиола и косилась на Сашу.
Взгляд девушки не предвещал ничего хорошего.

— Присаживайтесь. В ногах правды нет, —
пригласила Наталья.

Маргиола опустилась на стул, немного сму-
тившись продолжала:.

— Вот, кума Наталья. Упросили-таки на ста-
рости лет сговор сладить... Вы уж не обессудьте.
Спрос, известно, не бьет в нос, так что я уж пря-
мо скажу, зачем пришла. Новую семью образо-
вать хочу... Жду твоего ответа, как соловей лета.
А коли наше не в лад, то мы со своим назад, и
бывайте здоровы.

— Вот-вот, назад — самое верное дело, —
поймала ее на слове Саша.

— Помолчи! — прикрикнула Наталья на дочь.

— Пришел ко мне Харлампий Нани и говорит:
так и так, кума. Хозяин, мол, я состоятельный,
хоть кто скажет... Зозон один сын у меня. Земли
много... Да что там говорить? И плуги и бороны.
«Сосватай, говорит, дочку Натальи. Зозон спит
и во сне ее видит».

— Да будет воля всевышнего, дай бог им се-
мейного счастья и согласия! — вздохнула На-
талья.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Маргиола
и~ продолжала:

Вы простите нас на том,
Что мы шли издалека
И пешечком и верхом
Из-за вашего цветка.

Ох, хоть цвет ваш и цветет,
Но плодов ведь не дает.
Мы пришли, чтоб его взять,
В другой сад ваш цвет отдать.
Чтобы цвел он, красным был.
Чтоб плоды нам всем дарил.

С затаенной радостью слушала Наталья сваху.

Едва за свахой закрылась дверь, Саша броси-
лась к матери:

— Не пойду я за Зозона, мама. Вы о богат-
стве думаете. А то, что Зозон мне не по душе и
мне на него смотреть тошно, вам до этого дела
нету.

— Цыц! — оборвала ее Наталья. — Не твоего
ума дело. Без тебя разберемся!.. Ишь какие сло-
ва матери говорит, бесстыдница. Коза тоже не
хочет, чтобы ее на базар вели. Да кто у нее спра-
шивает? Всех твоих сестер я выдавала замуж и,
слава богу, живут не хуже людей.

— Вы хотите, чтобы я загубила свою жизнь с
этим дурнем? Пропала моя бедная головушка,—
заголосила Саша.

Наталья обозлилась:

— Не хнычь! Не доводи до греха. Я вижу:
Ефим тебе приглянулся... А ты подумала, какой
дорогой он пошел?

— Ефим никого не обокрал, не убил, никого
не обманул. Он за правду страдает, — сквозь сле-
зы говорила Саша. — Мама, ле невольте меня...

— Каторжник... Приворожил тебя... Ох! Гре-
хи мои тяжкие...

Наталья принарядилась и пошла к Харлампию.
Саша вышла во двор ..

В вечерней тиши настороженно шептались
листья деревьев. Ветхая, с продырявленной ка-
мышовой крышей хатка сиротливо жалась к ста-
рому могучему ореху. На западе, там, где свет-
лел лоскут чистого неба,, переливаясь, сияла
королева ночи — Венера. А вокруг нее мириады
звезд. И все они, казалось, струят свой робкий,
мерцающий свет на убогую крышу вдовьей ха-
тенки. Но не о родной хате, где прошло ее дет-
ство, думала сейчас Саша. Ей представился боль-
шой, добротный дом, под черепицей, два амбара,
доверху набитых кукурузными початками, камен-
ный колодец, сарай, полный снопов. Под лабазом
куча изъеденной мышами соломенной сечки, рас-
сохшиеся бочки, деревянный крест, прислоненный
к стене... Все это в беспорядке свалено в одну
кучу. А в доме за столом ее мать с Харлампием
и Маргиолой...

Харлампий жалуется на то, что шерсть и ку-
куруза упали в цене. Правда, ему некуда торо-
питься, он может подождать, пока цены подни-
мутся. Но все же... Наталья сидит и прикиды-
вает: «Саше тут будет хорошо'»

От этих мыслей у Саши даже дрожь пробе-
жала по телу. Девушка вернулась в комнату, за-
жгла лампу, остановилась перед сундуком:
«Надо взять с собой самое необходимое. Но что?
И куда его отнести?»

Во дворе послышались голоса. Саша поспешно
бросила кофточку в сундук и захлопнула крыш-
ку. На пороге появились мать, Маргиола, Хар-
лампий, Зозон и сестра Саши — Люба с мужем.
Гости поздоровались и с шутками расселись по
лавкам. Маргиола моргнула Зозону. Тот подошел
к Саше, сел рядом. Девушка отодвинулась. На-
талья поставила на стол тарелки с холодцом.
Зозон, уставившись на Сашу, ошалело мигал гла-
зами.

— Присаживайтесь, гостюшки дорогие... Уго-
щайтесь чем бог послал, — потчевала Наталья.

— Ох, беда с молодыми! Что вы сидите, как
в рот воды набрали? — с улыбкой сказала Мар-
гиола и, хитро подмигнув, толкнула молодых друг
к другу. — Вот так! Поближе! На всю жизнь -— и
в радости и в горе!

— Где совесть да честь, там и радость в до-
ме есть, — поддакнула Люба.

Наталья словно помолодела от выпитого вина.
Ее обветренное лицо вспыхнуло румянцем. А Мар-
гиола все трещала без умолку. И только Хар-
лампий сидел мрачный. Не до веселья ему было.
Женитьба женитьбой, а ухо надо держать востро.
Он слушал, взвешивал каждое слово сватьи,
кумы, родичей. И когда пришло время повязать
всех родичей полотенцами, в знак того, что по-
молвка состоялась, он недовольно буркнул На-
талье:

— Не станем, сватья, обижать детей. Нечего
нам на родню оглядываться. Как говорится:
дружба — дружбой, а табачок врозь.

Харлампий умолк. Узкий лоб с тремя глубо-
кими (морщинами, крючковатый нос, насторожен-

но

ный взгляд — все приняло напряженно сосредото-
ченное выражение.

«Я даю Зозону десять десятин земли, — думал
он, — всякую мелочь по хозяйству, наличные
деньги — всего на сто тысяч. А что же вы, голо-
дранцы, даете за дочкой?» — эта мысль не давала
ему покоя. «

Маргиола не стала ждать повторных пригла-
шений. Опрокидывая стакан за стаканом, она
жадно уплетала холодец и, вытирая полотенцем
лоснящийся от жира подбородок, поочередно
обращалась то к Харлампню, то к Наталье:

— За ваше здоровьице, капитан Харлампий!
За здоровье молодых! Они всему виной, с них и
магарыч! А вы как, дети мои? Слюбились или
еще нет? Идите, голубочки, милуйтесь. Ну их,
стариков, к бесу. Что приуныл, капитан Харлампий?

Нани мотнул головой, будто отгоняя мух.
Было видно, что его злило молчание сына.

С шуточками и прибауточками Сашу и Зозона
втолкнули в темную (комнату. Там они должны
были объясниться.

Зозон что-то невнятно пробормотал, потом
ВДРУГ ринулся к Саше. Но по дороге зацепился за
угол сундука и упал. Саша, воспользовавшись
этим, хлопнула дверью, выбежала в сад.

Узнав о бегстве Саши, Харлампий спокойно
сказал:

— Хорошо, что так дело кончилось, а то ведь
могли потратиться, потом пожалуйста! Корми
своим печеньем ‘да вареньем сельских собак!
Слава богу, невеста заранее себя показала, теперь
я вижу: не пара она моему сыну. Зозон тихий,
послушный, а она, не в обиду будь сказано,
строптивая девка.

Поступок Саши сильно огорчил мать. До рас-
света Наталья не смыкала глаз. Все ворочалась,
вздыхала в постели.

— Опозорила меня эта паршивка, — жалова-
лась она старшей дочери Любе. — На все село
посмешищем сделала! Лучше б я ее в люльке
удушила, чем такой срам терпеть!.. Ну, погоди,
получишь ты у меня приданое!

За одну ночь Наталья стала неузнаваемой,
будто переболела тяжелой болезнью. Бессонная
ночь согнула ее, стерла румянец, затуманила
взгляд. Она была готова избить непокорную
дочку. Но Саши не было дома. Она ушла, даже
не простившись с матерью.

Наталья поднялась с постели. Каждый уголок
дома напоминал ей о непокорной дочке. Это еще
больше ожесточало ее сердце, наполняло его гне-
вом. И она вдруг подскочила к сундуку, рванула
крышку и стала швырять на пол Сашины вещи.

— Что вы делаете, мама? — испугалась Люба.

— Баба с воза — кобыле легче. Раз ей пле-
вать на мои советы, то и мне тоже! Растила ее,
растила, а для кого? Поседела, ослепла. Все ей
приданое готовила...

Наконец Наталья устало опустилась на лавку.
Саша ушла... И к кому? К висельнику Жямэнэ!
Бросила дом... Старуху мать...

Четырех дочек выдала она замуж. С каким
шумом, весельем, гиканьем дружки четыре раза
выносили из дома приданое. Тогда на душе у
нее было радостно и грустно, она плакала и
смеялась. Плакала, как плачет мать, когда дочь
навсегда покидает отчий дом, смеялась от радости,
что дочь не с пустыми руками идет. И это все
она одна сделала! Сама!

Вечером, когда стемнело, Наталья собрала в
охапку вещи и бросила на порог дома своего
соседа.

— Выйди-ка, покажись... Приданое свое за-
бери! — крикнула она.

Дверь открыл Илие Жямэнэ. Увидев кучу
вещей, он недоуменно пожал плечами:

— Ты что, соседка, сдурела на старости лет?

— А ты не сдурел? Чужих детей сманиваешь?
Выведи-ка невесту. Я ее для начала костылем
повенчаю, косы оборву бесстыднице!

Наталья бросилась к дверям. Илие остановил
ее.

— Я не прячу твою дочь, глупая баба! Нечего
ей у меня делать. Ефим... — Жямэнэ не успел
договорить.

— Он, это он сбил ее с пути... Разбойник с
большой дороги... —прервала его Наталья.

— Ну, хватит, уходи с моего двора! — Жямэ-
нэ сошел со ступенек и взял Наталью за плечи. —
Уходи.

Наталья шла, кончиком фартука вытирая на
ходу слезы. Жямэнэ смотрел ей вслед. Сгорблен-
ная, жалкая, она двигалась медленно, неуверенно
переставляя ноги. Горе отняло у нее силы.

В это время из дома вышла Мариора. Увидев
на пороге Сашино приданое, она поняла все.

— Вот, не было печали, — с досадой сказал
Илие. — Теперь возись с этими тряпками.

— Ничего, ничего, пусть остаются... Они не
помешают, — ответила жена.

— Не помешают, не помешают... А вдруг
придет налоговой агент да опишет, беды потом
не оберешься. Уж я-то знаю! — Илие строго взгля-
нул на жену: — Ты не знаешь, где Саша?

— А где же ей быть? У тетки, наверно...

— Ну, это ваше дело. Я не вмешиваюсь...
Эх, Ефим, Ефим! — прошептал Жямэнэ и, устало
волоча ноги, направился в дом.

20

После ареста Ефима для Коки самым близ-
ким человеком, через которого он поддерживал
связь с молодежью села, стал Фэнаке. Он рас-
сказывал механику обо всем, что делалось в
Сынгуренах. А рассказывать было о чем. День и
ночь на жандармский пост поступали приказы о

призыве в армию очередных возрастов, о разного
рода реквизициях. Люди ходили озабоченные и
молчаливые.

Когда подсохли дороги, участились наряды.
Гоняли на вывозку бревен из леса к блиндажам,
на подвозку камня для бетонных укреплений, на
постройку мостов.

А весна, наперекор всему, предвещала бога-
тый урожай. Многие участки земли не были воз-
деланы — не хватало молодых сильных рук.
В селе остались только старики, женщины и дети.
Люди со страхом ждали: что принесет завтрашний
день? Неужто войну?

Слово «война» выговаривалось с дрожью в
голосе. А тут еще нагрянула санитарная комис-
сия. На сотни верст она была известна своим
глумлением над народом.

Большего несчастья, чем дезкамера, в Сынгу-
репах не помнили. Военные санитары в белых
халатах ходили по хатам, стригли женщин и де-
вушек. Одежду, рядна, постели обрабатывали
жаром в дезкамере, которую волы таскали от
двора к двору. Кто сопротивлялся, того подвер-
гали унизительным процедурам. В доме Ники-
фора Спыну санитары раздели всех семерых его
дочерей, сбрили им волосы, а тело смазали
клейкой и вонючей жидкостью. Крики, брань,
проклятия неслись со всех сторон. Многие жен-
щины, нацепив на дверь замок, убегали из дому
и прятались по задворкам. Старухи говорили, что
это антихрист пришел на землю. По этому случаю
они заказывали Страйстэ служить молебны, про-
клинали матерей, породивших сыновей, что ходят
с дезкамерой. Всякое сопротивление было бес-
полезно. У санитарной группы были большие
права. Она могла штрафовать, отдавать людей
под суд. Примария и жандармский пост оказы-
вали ей всемерную помощь. Так. что если санита-
рам вздумалось бы поиздеваться, то заступиться
было некому, в хате мигом обнаруживались вши
пли клопы, и начиналась дезинфекция. От сан-
обработки освобождались только дома зажиточ-
ных.

Дезкамеру молча сопровождал престарелый
фельдшер Прокопан. С той поры как прибыли
санитары, он был обязан выполнять все их рас-
поряжения. Они стали хозяевами положения. Но
Прокопан большей частью находился на улице: он
не мог смотреть на издевательства над людьми.

Зато Кираш с особым рвением выполнял свои
обязанности. Он топил дезкамеру, подбрасывая
как можно больше дров, когда туда попадали’ лох-
мотья бедняков, в результате чего вещи прихо-
дили в полную негодность. Усерднее всех Кираш
рыскал по садам и дворам за женщинами и де-
вушками, которые пытались укрыться от санита-
ров.

Саша уже несколько дней жила у тетки. Помо-
гала ей по хозяйству, управлялась в доме. В село
она не выходила: стыдилась. Тетка, скупая, рели-
гиозная фанатичка, уговаривала ее бросить все и
идти в монастырь. Правда, она советовала подо-
ждать до осени.

Саша разгадала теткины замыслы — ей на
прополке нужен был работник, а вот как закон-
чатся полевые работы — иди, племянница, на все
четыре стороны.

Слухи об издевательствах санитаров напугали
Сашу. А когда девушка увидела, что к ним во
двор вместе с санитарами вошел и Кираш, она
стремглав бросилась из хаты. Но тот перехватил
ее у двери. На помощь к нему поспешили сани-
тары. Страх придал ей сил. Она до крови укусила
Кираша за руку и, вырвавшись, понеслась к
центру села. Кираш пустился следом за ней.
Саша влетела во двор Жямэнэ.

— Что с тобой, дочка? — встретил ее в сенях
Илие.

Она, не останавливаясь, проскочила в комнату
и, уткнувшись лицом в грудь Мариоры, разры-
далась. А в это время на пороге гремел голос
Илие:

— Убью! Сволочь! В тюрьму пойду! Все одно
и здесь не лучше...

— Успокойся, доченька, Кираш тебя не тро-
нет. Видишь, он уже за ворота ушел, — утешала
Сашу Мариора.

Жямэнэ вернулся в комнату.

— Вот что, дочка, — погладил он Сашу по го-
лове, — чем бегать по чужим людям, оставайся
лучше у нас... Если на земле есть счастье —
вернется наш Ефим... Ну, а нет—и так прожи-
вем, не пропадем.

Так Саша осталась жить у Жямэнэ. Мариора
относилась к ней, как к родной. Но тоска раз-
рывала сердце Мариоры. Разве о такой жизни
мечтала она с первого дня появления на свет
Ефима, своего первенца? Думала видеть сына с
женой, радоваться их молодому счастью. И вот...
Невестка в доме, а сына нет. Саша понимала ее.
Девушка часто видела, с какой болью Мариора
смотрит на вещи Ефима, на его одежду. А сколь-
ко страдания было в материнских глазах! Когда
упоминалось имя Ефима, разговоры в доме пре-
рывались. Казалось, что и песня, которую по-
стоянно напевала Мариора, напоминала ей о сыне.
Бывало, вечером сидит за ткацким станом и поет:

Лист зеленый лободы,
В пышном убранстве сады,
Только я сижу в темнице,
Под замком, как в клетке птица...
Ты продай корову, мать,
Кандалы мне надо снять.

Все продай, уж так и быть,
Чтоб меня освободить.

А Саша заберется куда-нибудь в уголок и слу-
шает, наматывая нитки на шпули.

— Саша, а что, ежели продать все, что у нас
есть, и освободить Ефима? — вдруг задумчиво
спрашивала Мариора.

— Нет, мама, за деньги его не выпустят, —
качала головой Саша.

— Да разве же он убил кого или обокрал?
Кому зло сделал?

— Те, что убивают, могут деньгами отку-
питься. А Ефим... Не помогут ему деньги.

— Так, так, — грустно кивала головой Марио-
ра. — То же и адвокат говорит. Трудно освободить
его.

— Трудно, — повторяла за ней Саша. — Ефим
боролся, мама, за правду, а таких, кан он, в
тюрьмы прячут. Потому что боятся их больше,
чем убийц.

— Да-а-а! — вздыхает Мариора.

И снова глухо стучит стан. Ему грустно вторит
песня:

Про любовь я песни пела,
А она бедой зажглась.

Лучше б я совсем сгорела,
Раз мне жизнь не удалась.

Первым узнал о том, что Саша перешла к
Жямэнэ, Фэнаке. Ему рассказал Илие. Потом* об
этом узнали и Кока, и Филя, и дед Тома.

Дезинфекция закончилась, но проклятая дез-
камера все еще нагоняла страх на людей. Сани-
тары оставили ее у примарии, поручив за ней
присматривать Прокопану. Эта дезкамера прямо-
таки укорачивала дни старому фельдшеру. Он
так измучился с нею, что односельчане едва узна-
вали его. Даже Фэнаке однажды чуть не проехал
мимо него.

— Ты куда так торопишься, Фэнаке? — оста-
новил парня фельдшер. — Что там нового слышно?
Ты ведь часто бываешь в городе. Долго ли
ждать?

— Нет, не долго, мош Прокопан... Все идет
к лучшему, — попытался он успокоить старика.

Но тот махнул рукой.

— Э-хе-хе... Теперь я уже ничего не понимаю,
что делается на белом свете, —проговорил он. —
То, бывало, прислушивался... Бьют из пушек в
Польше...

По его осунувшемуся лицу медленно скати-
лась слеза. В Польше у него остались жена, дети.
Сюда он бежал от террора Пилсудского. Двадцать
лет не имел вестей из дому. А теперь Польша,
пишут газеты, оккупирована гитлеровцами...
Фельдшер простился с Фэнаке и уныло побрел
по дороге. Парень с грустью посмотрел ему вслед,
потом сердито прикрикнул на лошадей:

— Но-о-о!

Лошади тронулись.

На повороте, под акациями, Фэнаке увидел
Илие Жямэнэ, который беседовал с незнакомым
человеком. Незнакомец был в сумане, в надвину-
той на самые глаза соломенной шляпе с широ-
кими полями.

Увидев подводу, незнакомец спрятался за де-
рево. Фэнаке торопился на мельницу — хотел за-
светло привезти солярку. Поэтому он не остано-
вился и не стал расспрашивать у Жямэнэ, с кем
тот говорил.

Окончив работу, Фэнаке распряг лошадей и
пошел вечером к Илие. Он застал его за ужи-
ном.

— С кем это вы сегодня под акациями бесе-
довали? — спросил Фэнаке.

— Тс-с! — Илие схватил Фэнаке за руку. —
Иду это я. А из лесочка человек навстречу. Оста-
новил меня. «Я с той стороны, — говорит. Из-за
Днестра, значит. — Мне Декусарэ нужен». Для
связи, видать. Понял? Декусарэ ему нужен. Ну
да. Я ему сказал, что Тудораке арестован, и пре-
дупредил его, чтобы поосторожнее тут расхажи-
вал.

— Куда же он от вас пошел? — взволнованно
спросил Фэнаке.

— Да на Флорну, на винодельню Стурзы.

— Вы что, сказали ему, где она находится?

 — Известно, а как же.

— Винодельня Стурзы?! Эх, и шляпа же вы,
мош Илие! Как мальчишку вас провели! — И Фэ-
наке поспешно вышел.

«Нет, тут что-то не так!»—думал он, осто-
рожно подходя к жандармскому посту. В доме
Рэдоя окна были ярко освещены, слышался шум.
Но Фэнаке не стал задерживаться и быстро за-
шатал в Флорну. Была ясная летняя ночь. В рос-
сыпи звезд четко голубел Млечный Путь. Стояла
мертвая тишина. Теплый ветерок нес на своих
крыльях запахи полевых цветов, ласкал лицо,
шевелил волосы.

Фэнаке свернул на тропинку. Слева подыма-
лась глухая темная стена леса. В воздухе плавал
пряный аромат цветущих лип. Под сенью столет-
них дубов едва различалась узкая тропка. Но
стоило выйти на поляну — и снова над головой
светила луна, серебрились звезды.

Фэнаке остановился, прислушался. Никого.
Он осторожно двинулся через виноградники.
Вдруг тихо зашелестели листья, и перед Фэнаке
выросла высокая фигура Леонаке Дудэу.

— Картошку от барсуков охраняю, — пояснил
Леонаке.

— Мне нужен Кока, — прервал его Фэнаке.

Они направились на винодельню. Кока сидел
в маленькой комнатушке Леонаке и при свете
каганца что-то читал. Он выслушал Фэнаке, по-
том сказал Дудэу:

— Мы будем у старого дуба. Кто бы ни при-
шел — меня нет и не было

Кока вышел из комнаты со свертком бумаги
под мышкой.

— Вы должны уйти этой же ночью, — тихо
сказал Фэнаке.

— Да, да. — Кока прижал к себе локоть Фэ-
наке и подтвердил: — Обязательно. — И вдруг
поднял голову. — Каким образом ты возишь ли-
стовки из Ка лараша?

— Я их в шлею зашиваю.

— Так вот, Фэнаке. В Калараше арестовали
Филю. — Кока прислонился к толстому дубу. —
Хороший парень. Кремень. От него они ничего не
добьются. Жаль его...

— Вы не сказали Леонаке, как вести себя?

— Он знает... — промолвил Кока.

— Ефима и Тудораке, говорят, отвезли в Ки-
шинев? — спросил Фэнаке.

— Нет, они все еще в ’Оргееве.

И Кока стал рассказывать, как он работал с
Тудораке, как подружился с ним.

— Толковый человек. Немного несдержанный
только. А наша борьба требует терпения, упор-
ства. Да, да, Фэнаке, — упорства, мужества...

В ту ночь Фэнаке узнал многое. Кока говорил
ему о борьбе трудящихся Румынии за свободу, о
Советском Союзе, где с помещиками и капитали-
стами давно покончили.

— Да, наш народ лишь мечтает о такой жиз-
ни, как за Днестром, — сказал Фэнаке. — Но он
верит, что русские вызволят нас из неволи. Обя-
зательно. Поповский кучер па днях передавал,
что отец Страйстэ, как услышал по радио, что
Советский Союз предложил румынам убраться из
Бессарабии, ночи напролет не отходит от прием-
ника. За свое богатство боится. У вас есть род-
ные? — внезапно спросил Фэнаке.

— Есть жена, дочка . Давай лучше о другом
поговорим...

В кукурузе послышался шорох, показался
Леонаке.

— Ну, что там? — спросил Кока.

— Знаешь, кто этим незнакомцем оказался? —
горячо зашептал Леонаке. — Начальник волост-
ной жандармерии, сам господин Балтарец. Я этого
выродка сразу узнал, хоть он и в оуман вырядился
и шляпу на самые глаза натянул. «Я, говорит,
бессарабец, здешний. Мой отец еще до революции
уехал в Благовещенск на Амуре, в Сибирь.
Я приехал сюда связаться с товарищем Деку-
сарэ». А я думаю: «Пой, милый, пой, меня-то ты
не проведешь!» Налетели жандармы. Все вверх
дном перевернули и давай вязать этого «шпиона».
Комедия, да и только! Я боялся, что и меня аре-
стуют. Шпионов, мол, прячу.

— Хорошо, очень хорошо, браток! — Кока
обнял Леонаке, — Ну, ничего, пройдет и эта буря.
А ты остерегайся, — посоветовал он Фэнаке. —
К фельдшеру держись поближе. Не бойся его. Он
наш человек. Ведет большую работу, — подчерк-
нул Кока. — Поддерживай связь с Хэмурару из
Калараша. Шорник он отличный. Шлеи враз
починит, не бойся.

Механик пожал им руки и зашагал в глубь
леса.

На следующее утро Фэнаке приехал на мель-
ницу за бочками из-под керосина. Кока позвал его
в машинное отделение и вручил ему пакет.

-— Отнесешь Кошкодану. Будь осторожен.
Фэнаке, спешно погрузив бочки на подводу,
уехал.

«Только бы успел вовремя предупредить Кош-
кодана»,— размышлял механик. — Прошлой но-
чью Кока побывал в Калараше. Тамошние това-
рищи рассказали ему, при каких обстоятель-
ствах схватили Филю. Так вот почему Балтарец
старается! От Фили ничего не удалось узнать, —
рассудил Кока. — Вот* и хотят теперь дознаться,
куда ведут следы Декусарэ? В Флорне он уже
был. На мельницу еще не заглядывал. К лесору-
бам дорогу знает, тогда на пожаре был. Толь-
ко бы Фэнаке не столкнулся с ним по дороге. Ну,
да Фэнаке хорошо знает эти места — вырос
гут».

Вдруг у примарии протяжно завыла сирена.
Немного спустя с церковной колокольни послы-
шался голос, призывавший всех резервистов со-
браться на жандармском посту.

— Ну, началось! — усмехнулся механик.

— Ребята, будем прочесывать лес, — инструк-
тировал Рэдой собравшихся. — Будьте бдительны.
Браги могут спрятаться в дупле дерева, на
ветках, в густых кустарниках. Особенно будьте
внимательны на полянках. Каждый найденный
предмет: нож, веревку, бумагу — передавайте мне.
Час назад сброшены парашютисты. Их надо во
что бы то ни стало поймать и обезвредить. Отваж-
ные будут но заслугам вознаграждены.

Закончив напутственную речь, Рэдой возвра-
тился в свой кабинет, где его ожидали Лари, Ки-
раш и примарь Буркэ. Лари рассказывал, что
одного шпиона жандармы уже поймали на вино-
дельне Стурзы.

— Если переловить коммунистов, тогда и
шпионам негде будет скрываться. А попадут к
нам в лапы, мы их так обласкаем — небо с ов-
чинку покажется! — закончил Лари.

— Шпионы знают, куда идти! — выкрикнул
примарь. — У Леонаке Дудэу днюют и ночуют.

Достигнув леса, призывники подняли такой
галдеж, словно устраивали облаву не на шпионов,
а на волков.

— Дикари! — обозлился Рэдой. — Черт бы вас
побрал! Остолопы! Сволочи! Ну, что за скоты!
Заставь-ка их раз сто лечь и встать, — приказал
он Богою.

Не успел еще Рэдой окончить своих распоря-
жений, как из глубины леса раздались крики:
«Шпион!.. Шпион!..»

Шеф поста направился к толпе, окружавшей
густой кустарник. Растолкав людей, он увидел на
земле тело Балтарца.

— Лошадей! Немедленно в больницу! Мер-
завцы, они убили его!

Труп погрузили на подводу. Рядом сел Рэдой.
«Теперь не оберешься хлопот, — думал он. — При-
дется докладывать о случившемся начальству».
Рэдоя бросало и в жар и в холод. За каждым де-
ревом ему чудились притаившиеся враги,.

Даже возница казался Рэдою подозрительным:
«Все это большевики!» Он крепче сжал рукоятку
пистолета. Но страх не проходил. Рэдой прокли-
нал тот час, когда его назначили шефом поста в
Бессарабию.

21

В один из последних дней июня по селу раз-
несся слух о бегстве жандармов. Многих это со-
бытие заставило всполошиться. Лари, дрожа как
осиновый лист, прибежал к попу просить совета.
Не постучавшись, он вошел в дом. В первой ком-
нате под лампой, разливавшей яркий свет на
раскрасневшиеся лица, сидели за столом отец
Страйстэ, Харлампий Нани, Миллер, псаломщик
Даку и Стурза.

— Наконец-то, господин Илларион! Присажи-
вайтесь, —- пригласил Лари поп.

— Где это примарь задерживается? — недо-
уменно пожал плечами Стурза.

Радиоприемник оглушительно трещал. Отец
Иоанн лихорадочно рыскал по шкале. Вдруг в
аппарате что-то щелкнуло. «Мы потеряли Бесса-
рабию — одну из самых прекрасных жемчужин в
румынской короне... Ее у нас забрали больше-
вики» .

— Боже мой, боже мой, что же будет даль-
ше? — запричитала матушка.

— Это предательство! Катастрофа. Жандар-
мы сбежали, как'последние трусы. Даже не пре-
дупредили нас. Что им! Сели и поехали. А как
нам бежать? Имение, земля, имущество... — воз-
мущался Стурза.

Во дворе залаяли собаки. Дверь широко рас-
пахнулась, и вошел Буркэ.

— Простите... Опоздал немного. Ну и де-
ла! .. — Он сорвал шляпу, устало опустился на
диван.

— Садитесь, господин примарь, садитесь! —
бросил ему поп, неистово вращая ручку радио-
приемника.

Село гудело от веселых песен и радостных
восклицаний, доносившихся в дом Страйстэ даже
через закрытые ставни.

— Слышите, как поют, окаянные! Радуются!
Неблагодарный народ. Поразительно неблагодар-
ный. Просто невероятно, — жаловался Буркэ.

—- История повторяется, — поддержал его
поп. — Не вышибли мы из своей паствы нечистого
духа. И вот, пожалуйста. Они готовы передушить
нас, аки козлища агнцев божиих.

— Да, — вздохнул примарь. — Теперь они хо-
зяева.

Поп ткнул папиросу в пепельницу, окинул всех
растерянным взглядом.

— Я предлагаю эвакуироваться в Румынию, —
сказал он.

— Эвакуироваться? А посевы, скот? — пре-
рвал Буркэ.
— Вы что думаете, там нас встретят с хлебом
и солью? Как же, держи карман шире, — сердито
пробурчал Лари. — Мерзавцы, сами сбежали да
еще моих лучших лошадей увели. Нет, я никуда
не поеду.

— Я тоже, — сказал Харлампий и стал искать
свою шапку. — Я в ваши партийные махинации не
вмешиваюсь. Мое дело сторона.

— Ия никуда не поеду. Там мне -делать не-
чего, — присоединился к Нани псаломщик.

— Постойте, постойте! Господа, давайте обсу-
дим, примем общее решение. Должна же вас инте-
ресовать судьба других, — пытался урезонить со-
бравшихся Страйстэ.

— Мы, — Стурза указал на Буркэ и Милле-
ра, — завтра же уезжаем.

— Вам хорошо. У вас деньги, можно ехать.
А у меня семья на шее. Я не могу, не хочу рас-
терять в пути последние пожитки, — доказывал
псаломщик. — Мне нечего делать за Прутом...

•— Как? Ты остаешься? — накинулся на него
поп. — Кому-кому, а вам, гос-по-дин Даку, должно
быть стыдно! — Широкая поповская борода за-
прыгала на груди. — Сожалею... Весьма сожалею.
Я, видимо, ошибся в вас. Ну, да бог с вами. По-
ступайте как знаете. Я же задержусь на день-
два... Продам дом, скот, ульи... И уеду. Непре-
менно!

После ухода гостей отец Страйстэ курил папи-
росу за папиросой и все думал: «Что же делать?»

Матушка с дочками в один голос твердили, что
ехать нужно немедленно, на заре, вместе со Стур-
зой и Буркэ. Но отец Иоанн был непреклонен.
Разволновавшись, он вышел во двор. С минуту
постоял, потом садами направился к домику Ту-
дораке Декусарэ.

Следом за ним бежал Прутяну. Он хватал попа
за рясу, целовал руки, забегал вперед, умоляя
взять с собой и его.

— Поговорим дома, я скоро вернусь, — твер-
дил Страйстэ.

Единственной заботой сейчас у него было про-
дать имущество и бежать.

«Хотя бы эти негодяи молчали», — думал поп,
подходя к двору Тудораке.

Войдя в дом, Страйстэ перед женой Декусарэ
стал изливать свои раскаяния. Господь, мол,
удостоил его своей милостью, наставил на ум, и
он готов уплатить Тудораке все, что ему пола-
гается. Даже больше, за год работы ее мужа он
отдает им двадцать рамочных ульев.

— О подводах не беспокойтесь, — добавил
отец Иоанн. — До рассвета все ульи будут в ва-
шем саду.

Но жена Декусарэ отказалась от этого. Без
разрешения мужа она ничего не хотела прини-
мать.

— Господь милостив и каждому воздаст по
его делам. Но ваши ульи нам не нужны. Не мы
их наживали.

— Ну, что за счеты? Твой муж прослужил
у меня целый . год. Ты не бойся, мы, мужчины,
сами разберемся. Лишь бы вернулся он живым
и здоровым.

Из румынских полков, убегавших за Прут,
возвращались домой бессарабцы. Все были во-
оружены. В Сынгуренах на улица-х гремела такая
пальба, как на водосвятии. Когда выстрелы при-
близились к поповскому дому, отец Иоанн завол-
новался, стал укладываться.

Пономарю велел отвезти ульи к Декусарэ.
Попа не на секунду не покидал страх. Ему в> е
казалось, что вот вот явится Тудораке и потребует
расчета.

— Сбрось ульи в саду, забирай свои вещи и
поскорей возвращайся, — наказал Прутяну отец
Иоанн.

Через несколько минут у поповского дома уже
стояли повозки. Во дворе суетились слуги.
В спальне матушки слышался плач, приглушен-
ные стоны.

Страйстэ торопился. Он брал с собой самое
ценное. Кричал на домашних, чтобы они быстрей
поворачивались.

«Бежит и поп», решил Морару, поглядев в
сторону его дома. Директор школы, как и дру-
гие его односельчане, возвращался из армии. Еще
на пути к селу он сорвал и выбросил ненавист-
ные румынские погоны. Теперь он избавился от
них навсегда! Так ему сказали советские офи-
церы, догнавшие на Кишиневском шоссе часть, в
которой служил Морару.

Взволнованный происходящим, он открыл
дверь комнаты и услышал голос Ренаты, разгова-
ривавшей со служанкой. У него оборвалось
сердце: «Вернулась! В такой решающий для
жизни час!»

— Нет, без господина директора я вам ничего
не могу дать, — возражала служанка.

Морару вошел. Рената стояла посреди ком-
наты с ребенком на руках. Увидев мужа, она
беспомощно опустилась на диван. В доме царил
беспорядок. Шкаф был распахнут, одежда раз-
бросана. Собранный в дорогу ребенок, обхватив
руками шеф матери, испуганно посматривал на
человека в военной форме.

— Коля! — шагнул Морару к сыну.

— Я не отдам ребенка, — выкрикнула Рена-
та. — Я беру его с собой, — и прижала сына к
себе. Глаза ее наполнились слезами. Лицо ее
было желтым, как воск, бледные губы дрожали,
широко раскрытые глаза, в которых застыл страх,
молили о пощаде. Морару впервые видел свою
жену в таком состоянии. Она машинально сни-
мала и надевала поочередно на все пальцы рук
массивное золотое кольцо. Только теперь Морару
заметил, что пальцы у Ренаты были одинаково
тонкими.

< >
— Все, что твое, — бери... Если решила
уехать — уезжай! Но ребенок останется со
мною.

Морару подошел к жене.

— Я уезжаю с родными. И ни за что не со-
глашусь, чтобы ребенок вырос нищим. — Она
снова расплакалась.

— Быть честным человеком не значит быть
нищим.

В комнату вошла мать Морару. Она бросилась
к сыну, обняла его. Коля выскользнул из рук
Ренаты, подбежал к старухе, стал тянуть ее за
рукав, будто просил бабушку помирить его роди-
телей.

Морару виновато посмотрел на мальчика, под-
нял его на руки. Рената взяла вещи, вышла.

— Ну вот. Коля, и нет у нас мамы, — сказал
отец, целуя ребенка. — Эх, малыш, ничего ты не
понимаешь. И хорошо.

— Мамочка! — протянул мальчик ручонки к
двери, за которой скрылась Рената, и разрыдался.

22

В этот день жители Сынгурен с самого утра
высыпали на окраину села. Все были празднично
одеты. В руках у девушек — букеты цветов.
У парней поверх широких расшитых рубах были
наброшены парусиновые жилетки. Целый рой ре-
бятишек висел на ветвях старого ореха. Выше
всех взобрался Петря Тотой. С важностью и само-
довольством он посматривал на Оргеевское шоссе.
Обутые в постолы ноги, плотно перевязанные у
щиколоток доброй сотней витков веревки, болта-
лись в воздухе. Его наборный пояс с кольцами
был начищен до нестерпимого блеска. Черные
как смоль взъерошенные .волосы лоснились под
лучами яркого утреннего солнца.

— Посмотри-ка, Саша, куда Петря взобрал-
ся, — повернулся к девушке Фэнаке.

Саша взглянула на дерево и улыбнулась.

— Ну что, Петря, не идут? — поинтересова-
лись из толпы.

— Нет, не видно. Истинный бог, ничего не
видно, — бойко отвечал Петря, сверкая двумя ря-
дами ровных, белых, как жемчуг, зубов.

На лужайке, в центре толпы, сидел Бэдэрэу
со своими товарищами. Рядом на козлах возвы-
шался барабан и сверкали трубы. Сегодня у Бэ-
дэрэу было даже больше музыкантов, чем обычно.

— Ну, что там слышно, Фэнаке? — спросил
Леонаке Дудэу, видимо возвращавшийся с по-
ля. — Не видно еще советских?

— Нет, мош Леонаке! — ответил Фэнаке. —-
Думаю, что скоро должны появиться. Ты разве не
• видел самолетов?

-— Как же! — восхищенно сказал Леонаке. —
Прямо земля дрожала...

— Да-а! — протянул Фэнаке. — Вот это тех-
ника.

Вдруг лес вздрогнул от мощного «ура». Звон-
кое эхо далеко разнесло по горам и долинам этот
тысячеголосый крик восторга. И люди увидели,
как над < самым высоким старым дубом, что воз-
вышался*' над всем лесом, взвилось кумачовое
полотнище и заполыхало горячим пламенем, слов-
но утренняя заря.

Ватага ребятишек ринулась было в лес, но
тут с деревьев раздались крики:

— Машина идет, машина!

Детвора повернула назад и бросилась ей на-
встречу. Следом за ними пошли взрослые.

Загремел барабан. Из-за поворота показалась
машина. Еще минута — и она остановилась на
лужайке. Музыка заиграла встречный марш. Про-
фир не отрывал глаз от красного знамени, разве-
вавшегося над машиной. На нем золотились серп
и молот, а выше алела звезда. Люди не верили
своим глазам, все было, как в сказке.

Из кабины вышел молодой офицер с двумя
кубиками на петлицах гимнастерки, перетянутой
новенькими ремнями.

Профир восхищенно глядел на молодых сол-
дат, которые, спрыгнув с машины, тут же зами-
рали в недвижном строю, как бы рапортуя, что
наказ родины выполнен с честью.

Сотни рук забрасывали солдат цветами.

— Добро пожаловать, товарищи! — слышалось
отовсюду.

«Товарищи!» — не уставали повторять люди
дорогое для многих впервые услышанное слово.

Офицер поднял руку. Шум утих.

— Долгожданный час освобождения пришел, —
начал он звонким голосом. — Днестр перестал
быть границей между миром света и миром тьмы.
Днестр больше не отделяет брата от сестры и
мать от ребенка. Теперь и у вас народ — хозяин
всему.

После этого солдаты снова сели в машину, и
она медленно тронулась, направляясь в город.

— Товарищи! — дрожащим голосом вымолвил
Илие Жямэнэ. Глаза его повлажнели. -— Товари-
щи...— шептал Жямэнэ, устремив взгляд туда,
где скрылась машина.

Речь офицера взволновала Илие. Он вспомнил
мельницу, имение Стурзы. «Теперь мельница
наша, общая... И имение тоже...» — решил Жямэ-
нэ и подошел к Фэнаке.

— На мельнице наши люди, — успокоил его
Фэнаке.

— А в усадьбе Стурзы? Она ведь далеко от
села.

— И там мы поставили верных сторожей.

— Смотри, как бы не наведались туда люби-
тели чужого, — вмешался в разговор Леонаке.

Фэнаке задумался над словами старика и ска-
зал:

— Верно. Надо будет усилить охрану
усадьбы. Вы, дедушка Леонаке, не побудете там
некоторое время?
— За ответственного, стало быть?

— Да, да... Уполномоченным советской вла-
сти, перед которой мы все ответственны, как го-
ворил товарищ Кока. Мы ведь создали- рево-
люционный комитет, который позаботится о народ-
ном имуществе. Председателем избран Кошкодан.

По дороге на усадьбу Стурзы Леонаке взвол-
нованно спросил Фэнаке:

— Л где Кока?

— В город вызвали Там ведь работы непоча-
тый край. Надо позаботиться о банках, о заво-
дах. Так-то, мош Леонаке.

В усадьбе Стурзы было спокойно. Батраки
помещика еще накануне взяли охрану усадьбы
в свои руки.

— Не беспокойтесь, товарищи, все в полном
порядке, — заверил Кошкодан. — Недаром мы так
долго ждали этой минуты! С семнадцатого года...
Правда, вчера был маленький переполох, — се-
рьезно добавил он. — Один наш товарищ чуть
Стурзу было не прикончил.

У помещичьих амбаров сидели люди, воору-
женные вилами и цепами. У одного из амбаров
стоял Митря Декусарэ в военной форме, с вин-
товкой за плечами. Никто его не упрекал за то, что
он хотел застрелить помещика: все знали, сколько
горя перенесла его семья из-за Стурзы.

— На этот раз ему повезло... Но если встре-
чусь с ним во второй раз — не промахнусь, —
сердито говорил Митря.

— Да черт с ним. Стоит об него руки марать!
У бежал, ну и скатертью дорога! — сказал Кошко-
дан, запирая дверь амбара. — По-моему, нужно
усилить охрану. Хотя здесь стоят надежные люди
и есть оружие... Не так ли, Митря?

— Верно.

— А все-таки кое-кто из подлецов остался.
Как бы не подожгли, — добавил он. — Здесь
много всякого добра.

Прощаясь с Кошкоданом, Фэнаке сказал:

— Я иду с Илие, а ты, в случае чего, дай
знать Здесь еще останется мош Леонаке.

Вечерело. По дороге шли машины с солда-
тами. Яркий свет фар освещал чистую листву
садов, побеленные хаты, заборы. За каждой ма-
шиной, как ласточки перед дождем, бежали вата-
гой ребятишки.

На школьном дворе Фэнаке и Жямэнэ застали
много народу. У ворот стояла машина, крытая
брезентом. Возле нее, освещенная сильной
электрической лампочкой, хлопотала группа сол-
дат. На белой школьной стене взмывали ввысь,
кувыркались, стремительно проносились само-
леты. Демонстрировался фильм «Валерий Чка-
лов». Фэнаке никогда не видел кинокартин, он
только слышал о них, и сейчас завороженными
глазами ребенка смотрел на экран.

Жямэнэ остался с солдатами, а Фэнаке пошел
на мельницу. Когда он вернулся назад, показы-
вали уже другую картину—«Ленин в Октябре».

А по дорогам все шли и шли машины. Сол-
даты едва успевали отвечать на вопросы, которые
сыпались со всех сторон:

— Как будет с помещичьей землей, со скотом?

— Сколько лет прошло, а я, видишь, не за-
был русский язык, — хвалился Илие Жямэнэ,
шагая рядом с Фэнаке. — Ис товарищами из
России могу разговаривать. Знаешь что, Фэнаке,
ты был лучшим товарищем моего Ефима. Идем
сейчас к нам.

Они повернули и зашагали к центру села.

А в это время Ефим Жямэнэ и Тудораке
Декусарэ брели домой вместе с толпой бывших
солдат румынской армии. Когда солдаты услы-
шали о том, что они возвращаются аз тюрьмы, и
узнали, за что угодили туда, наперебой стали их
угощать папиросами, хлебом, консервами. Один
солдат рассказал, как их чуть было не избили
женщины из Пятры, думая, что они румыны.

Когда друзья спустились в долину и перешли
мост через Кулу, солнце уже скрылось за даль-
ними холмами. В сумерках виднелись змеившиеся
по полю траншеи, покинутые румынами. Дул
прохладный ветерок, приносивший с собой сме-
шанный запах спелых хлебов, полевых цветов и
свежей луговой травы. Из леса тянуло ароматом
созревшей земляники.

Ефим и Тудорйке вошли в село, когда уже
совсем стемнело.

— Баде Тудораке, может, на мельницу завер-
нем? Повидаемся с товарищем Кокой?

— Да, с ним не мешало бы встретиться...
Пошли! Не брит только я, — сказал Тудораке.

— Да кто тебя ночью увидит? — засмеялся
Ефим. ,

Во дворе мельницы было тихо. Вокруг — ни
души. Казалось, Ефим и Тудораке вошли никем
не замеченные. Но не успели они подойти к ма-
шинному отделению, как из-за маслобойки вы-
нырнули три тени.

— Кто там? — громко спросил высокий муж-
чина, выставляя вперед вилы.

— Добрые люди, — ответил Ефим.

— Кто такие? Что нужно?

Ефим по голосу узнал сторожа мельницы.

— Ефим Жямэнэ и Тудораке Декусарэ, —
сказал он и выступил вперед.

— О, Ефим! Вот нежданный гость. Значит,
живой, здоровый. Ну, слава богу! А у нас тут
порядок, — говорил сторож, поочередно пожимая
обоим ру«и.

Сторож Онофрей давно работал на мельнице.
Но в этот вечер он впервые отвечал за нее голо-
вой: так наказал ему Фэнаке. Ефима и Тудораке
Онофрей хорошо знал. Вскоре подошлц и другие
знакомые, с которыми они вместе работали до
ареста.
Тут же, у мельницы, они повстречали и
деда Тому. Но старик хоть и узнал их, а все же
остановил повелительным окриком:

— Кто идет? Пароль? Мы тут не в чижика
играем, — заявил он.

— Брось, брось, дед Тома, — успокоил его
Онофрей.

— Что «брось, брось»? Я, что ли, это выду-
мал? Общество поставило меня сторожить нашу
мельницу. Вот я и сторожу, — не сдавался старик.

Простившись с рабочими, Ефим и Тудораке
направились домой. У Декусарэ двери хаты были
заперты. И соседи не знали, куда ушли его до-
машние.

— Пойдем к нам, — предложил Ефим,—мо-
жет, моих дома найдем.

Ефим вошел во двор с сильно бьющимся
сердцем. Из комнаты через раскрытые окна доно-
сился веселый шум голосов. Родные были дома.
Ефим почувствовал, как задрожала его рука на
дверной щеколде. Только одно слово услышал
он, открыв дверь:

— Ефим!

Все бросились к нему. Отец крепко обнимал
сына, целовал лоб, глаза, щеки, ощупывал: цел
ли? И лихорадочно шептал:

— Какое счастье, какое счастье! Проходи, сы-
нок, проходи, — повторял он и не выпускал его
из объятий.

И вдруг Ефим, скорее сердцем, чем слухом,
уловил дорогой и знакомый голос, заставивший
его вздрогнуть.

ЧАСТЬ

1

Усердно орудуя метлой, школьный сторож Па-
вел наводил порядок во дворе. Морару стоял тут
же, молча наблюдая за работой, и думал о собы-
тиях последних дней, которые могли изменить и
его дальнейшую судьбу. Из района ведь могут
прислать и нового директора и других учителей,
как это уже случалось нередко в Сынгуренах.
Правда, он единственный директор, который
дольше всех продержался в школе. Морару при-
ехал в село десять лет назад. Его предшествен-
ником был некто Петровяну, оборотистый и лов-
кий делец. Пришкольный участок, которым он
лично пользовался, обрабатывали ученики: па-
хали, сеяли, собирали урожай. Они же ухаживали
и за его скотом, лошадьми, выполняли и другие
работы по его хозяйству. И жил этот Петровяну
как у Христа за пазухой. Был он еще не стар,
по школе ходил с неразлучной полуаршинной ли-
нейкой под мышкой и все время поддергивал ру-
кой брюки — не любил носить ремень. Обзавелся
он полсотней овец и продавал на базаре шерсть.
Пока торговал, в Щколе вел за него дела один из

— Ефим! — вскрикнула Саша и повисла у
него на шее, прижавшись головой к его груди.

— Ефим! — пробасил Фэнаке и вслед за Са-
шей обнял друга так, что у того кости затрещали.

Скрипнула калитка, и на пороге показалась
жена Тудораке. Она от соседей узнала, что муж
у Жямэнэ, и со всех ног бросилась сюда.

Мариоры не было дома. Она пришла позднее.
Увидев за столом Ефима, старуха обомлела, кув-
шин выпал у нее из рук, и вино лужей растек-
лось по комнате. Ефим вскочил и бросился к ма-
тери. Она, рыдая и смеясь, забилась у него на
груди. В этот вечер ликовала вся Бессарабия, но
в доме Жямэнэ радость, казалось, была во сто
крат сильнее.

На месте кровати, на которой Ефим спал в
день ареста, теперь стоял стол, на нем, рядом
с цветами, лежала книга Горького «Мать». Дол-
гое время Мариора прятала ее от жандармов.
Тогда до своего ареста Ефим не успел ее про-
честь. Но в тюрьме он прочитал ее до конца.

Уже и заря взошла над Сынгуренами, а люди
все гуляли, все веселились. Зеленые, свежие, умы-
тые утренней росой деревья шептали слова глу-
бокой благодарности освободителям. А кодры,
эти мудрые многовековые свидетели судеб народ-
ных, казалось, впервые после долгих лет неволи
слышали в эту ночь не стон и плач печальных
дойн, а счастливый смех и радость веселых песен,
которые рождала сама жизнь — новая, молодая,
пробуждающаяся.-..

ВТОРАЯ

старшеклассников, которого все звали «господин
ученик». Школьные занятия мало интересовали
Петровяну. Дети ленились, мало кто переходил
в четвертый класс, а до седьмого дотягивало
двое-трое. Только один раз за много лет суще-
ствования школы четыре ученика держали вы-
пускные экзамены.

Вспоминая о своем предшественнике, Морару
невольно стал сравнивать с ним себя, свое отно-
шение к работе. Ему казалось, что он отдавал
школе все свое время, знания, любовь. На самом
же деле это было не так. Морару трудился добро-
совестно, но жил он не для школы, а только для
жены и для ребенка, для семьи. Именно в этом
видел он смысл всей своей жизни. Его желания
не шли дальше тихой уютной квартиры, не за-
мечал он людей, которые в любую погоду —-
в жару и мороз — сновали за его окнами, стра-
дали, работали, веселились.

И вот нет семьи, нет Ренаты, нет счастья.
Остались лишь воспоминания, далекие, призрач-
ные, как давно забытые сновидения. Теперь его
уже не радовало ни тепло спальни, ни тишина
кабинета. И странное дело: стоило ему выйти на
улицу, как он словно просыпался и его влекло
к людям. У него появлялась потребность погово-
рить со Сторожем, с уборщицей, обменяться но-
востями с крестьянами и детьми. Жаль вот, скоро
начнется косовица. Все выйдут в поле. И тогда
поговорить будет не с кем. А там и осень не за
горами, начнутся занятия в школе. Поскорее бы!
С детьми как-то легче. Время идет незаметно.
А это сейчас для него главное. Поэтому он так
рад словоохотливому сторожу. Беда с ним. Ста-
рик никак не может привыкнуть и называет его
то «господин директор», то «товарищ директор».
А на днях сказал:

— Ну какая мне разница, будете ли вы назы-
ваться «господин директор» или «товарищ дирек-
тор». Вы ведь все равно директор.

Павел работает в школе давно. Он уже писать
и читать научился. Случалось, что он даже помогал
ученикам решать задачи. Прикинется простачком и
возится под самыми окнами, прислушивается
к тому, что делается в классе. Как у кого за-
минка, он тут как тут: шепнет из-за окна и отой-
дет довольный, словно совершил великий подвиг.

С улицы доносился голос глашатая, созывав-
шего крестьян на собрание в школу. Поэтому
Павел и торопится с уборкой. Не хочется ему,
чтобы люди застали во дворе беспорядок. Самый
аккуратный народ музыканты, пришли раньше
всех и теперь разгуливают со своими трубами по
коридору. Бэдэрэу недаром важничает: такого
оркестра, как у него, не найти во всей округе.
Музыканты курят, болтают о том о сем, Гаврил,
кларнетист, смеясь, рассказывает о недавней
истории, случившейся в соседнем селе. После
того как ребята передрались на жоке и разбе-
жались, Бэдэрэу не с кого было получать деньги
за игру. Тогда он вместе со своими музыкантами
отправился к парню, который нанимал оркестр.
Но его дома не оказалось. Проголодавшиеся
оркестранты набросились на горох, который рос
в огороде. Вмиг опустошили целую грядку.
Потом едва живыми добрались до дому. Так жи-
воты подвело.

Может, кого и рассмешил рассказ Гаврилы, да
только не Павла. Он зол на музыкантов. Убирал,
убирал помещение, а они явились и все запле-
вали, набросали окурков, натоптали пол. Но что
поделаешь! Не одна сельская свадьба или кре-
стины не обходятся без них. А тем более собра-
ние крестьян.

Пришли парни и девушки с цветами в руках.
Этим тоже не сидится на месте, гоняют друг за
другом по двору, разбрасывают цветы. Только
забот прибавляют. Дать бы им по метле в руки
да заставить подмести двор, вот тогда бы знали,
как грызть семечки да мусорить.

। На партах, расставленных у забора, степенно
рассаживаются старики, заводят разговоры, шу-
тят: парты, дескать, чуток малы для таких седо-
власых школьников. Пришел Петря Цыган с же-

ной Верой, и все взоры тотчас обратились к ним.
Искусный и единственный на селе кузнец Петря
пользовался всеобщим уважением. К нему прихо-
дилось обращаться по делу чаще, чем к куме за
ситом, и поэтому каждый старался жить с ним
в мире. Однако дело было не только в этом. Вни-
мание всех привлекла его одежда. Петря прямо-
таки ошеломил всех своим нарядом. На голени-
щах новых сапог блестели серебряные пряжки,
широкие шаровары туго обхватывал в поясе алый
шерстяной кушак, поверх которого красовался
наборный позолоченный ремень с кольцами.
В зубах торчала трубка. На жене была новая
широкая юбка с таким множеством складок, что
дед Павел даже со счета сбился. Талию стягивал
тонкий традиционный поясок, да так сильно, что
Вера в нем походила на осу.

Кузнец прошел через весь двор до крыльца,
держа шляпу в руке, пружинисто раскланиваясь
по сторонам. Он выступал так легко и плавно,
что, казалось, не шел, а плыл по воздуху. Бэдэ-
рэу от зависти судорожно глотал слюну. Чтобы
хоть немного сбить важность кузнеца, Бэдэрэу
приказал своим музыкантам его появление в две-
рях школы встретить карканьем на трубах. Но
это ничуть не смутило Петрю. Он поднялся на
крыльцо и попросил у главы оркестра табаку.
Тот подал ему кисет. Кузнец доверху набил
трубку, закурил. Музыканты глаз не спускали
с его трубки, из которой каждый мечтал сделать
хотя бы одну затяжку. Но все знали, что Петря
не разрешил бы этого даже самому господу богу.
Однажды весной пришел в кузницу оттянуть ле-
меха Нани и стал приставать к Петре: продай да
продай трубку, заплачу, мол, столько, сколько ты
пожелаешь. Кузнец, конечно, и слушать не за-
хотел. Тогда Харлампий стал просить хотя бы за-
тянуться дать ему разок, обещая за каждую
затяжку по литру вина. Это лишь разозлило куз-
неца: «Ну что ты ко мне пристал, как банный
лист, хуже бабы, — отчитал он Харлампия. —
Я тебе даром починю плуг, только убирайся
с моих глаз».

Не таков Бэдэрэу. Подойдя к Петре, он накло-
нился и тихо сказал:

— Что ты хорохоришься, а? Трубка у тебя
хороша? Ну и что? Люди играть умеют и то не
хвалятся, хотя, кажется, и есть чем похвастать.
Работа музыканта — искусство! Да и к тому же
надо крепкие зубы иметь, не то что у тебя: ты
даже в тромбон дунуть не сумеешь. Да и в нотах
ни бум-бум.

Бэдэрэу сует под нос растерявшемуся
кузнецу толстую тетрадь с нотами и хитро подми-
гивает: поглядите, мол, как я осадил кузнеца. Но
Петря не считает себя побежденным. А железо
разве не поет? Не он ли ранним утром будит село
звоном своей наковальни, которая звучит сильнее
церковного колокола? Э, да что этот Бэдэрэу
понимает! Петря махнул рукой и вошел на
крЬльцо, где уже за столом президиума находи-
лись: Кока, Тудораке Декусарэ, Илие Жямэнэ и
женщина в белой шапочке. Сегодня утром Петря
подковал ее лошадей и теперь уже чувствовал
себя как старый знакомый. С каждым он поздо-
ровался за руку, по-дружески улыбнулся жен-
щине в белой шапочке и уселся рядом с ней.
Звать его сюда никто не звал, но кузнец был не
из тех, кто ждет приглашения.

Собрание началось так, как и все собрания.
Стол был накрыт кумачовой скатертью, посре-
дине стоял графин с водой и лежали листки бу-
маги. Но оно никому не показалось бы ни длин-
ным, ни скучным, даже если бы длилось три дня
подряд. Это было собрание, на котором впервые
речь шла о наделении крестьян землей.

— Землю нужно дать в первую очередь бед-
някам, — говорила женщина в белой шапочке —
инструктор райкома партии.—Те, у кого много
земли, должны оставить себе столько, чтобы
обработать собственными силами Остальную со-
ветуем передать малоземельным. С сегодняшнего
дня не может быть и речи о батраках. Я говорю
об этом прямо и откровенно. Землю мы будем
распределять только плодородную, в первую оче-
редь ту, что лежит поближе к селу.

В толпе послышался шумок, который вскоре
перерос в общий гул:

— Правильно!

— Верно!

— Зачем нам земля у черта на куличках!
На дальние земли лошади нужны, а у нас их
нет!

— Так-то оно так, но вряд ли такие, как Лари
и Харлампий, согласятся с этим. Они постараются
отдать малопригодную и сорняками заросшую, —
проговорил Никифор.

— А ты что же, хотел наложить лапу на го-
товенькое, — крикнул Лари. — Ты не больно лю-
бишь спину гнуть, боишься руки выпачкать.
Знаем мы тебя.

— А ты, — вскочил Никифор. — Ты любишь?
Что-то не видал я тебя в поле.

— Ну, это неправда. В поле он выходил, да
только вечерком, когда жара спадала, — вы-
крикнул кто-то. — Выспится, кувшин вина опо-
рожнит, а тогда и в поле. Так же как и поп
Страйстэ. Побольше поту хоиет выжать из нас!
Уж мы-то его знаем!

Морару еще никогда не видел людей такими
возбужденными. Он как-то обособленно сидел
в президиуме и внимательно наблюдал за про-
исходящим. Директор видел и хорошо понимал,
что сила на стороне тех, кто до сих пор не имел
права голоса. Многих из них он знал и был уве-
рен, что люди эти, получив наделы, будут усердно
обрабатывать их и будут счастливы.

После собрания начались танцы. Женщина
в белой шапочке улыбнулась кузнецу и спросила,
почему он не танцует. Петря ответил, что если

госпожа товарищ, так уж хочет, то он может и
станцевать. Веру пригласил танцевать Кока. Она
покраснела, что совсем не было на нее. похоже.
Но пошла — таков закон. И с гордо поднятой го-
ловой стала отплясывать так, что все ахнули.

— Ай да девка! Огонь! — слышалось со всех
сторон.

А дед Тома Вешка даже ногой притопнул.

— Так их, забодай тебя комар! Так! Ишь как
откалывает! Кто бы мог подумать, что она такая
плясунья? Если бы я знал, ей-богу, давно бы отбнл
ее у Петри, — хвастался дед Тома, сидя у до-
щатого забора. В руке он вертел соломенную
шляпу, полученную им при дележе имущества
Стурзы. И не просто вертел, а старался попасть
в такт музыке. — А если уж я сказал, значит так
оно и есть — нет на селе девушки, чтобы так пля-
сала. Глянь, что выделывает. Э, да что с вами
говорить. — Тома безнадежно махнул рукой, со-
чувственно глядя на соседей, не разделявших
его восторга.

Увидев директора, Тома поспешил к нему.
С той ночи, когда они вместе возили кукурузу,
старик считал его своим лучшим приятелем. Но,
к его великому изумлению, Морару был абсо-
лютно равнодушен к танцам. Это поразило деда.
Неужели директор сроду не танцевал. Но он тот-
час же забыл о Морару, когда увидел, как пля-
шет Петря. Кузнец волчком кружился с женщи-
ной в белой шапочке, и так, что все смешалось
в вихре танца: и его блестящие озорные глаза,
и черные как смоль волосы, и серебряные
пряжки сапог, и концы огненного кушака. Такого
еще многие не видели. Правда, вскоре инструктор
райкома партии Левинская устала, и кузнец
осторожно усадил ее на стул. Это немного огор-
чило деда Тому. Вся душа его пела. Он даже
вспотел от восторга. Когда и Кока устал, Петря
схватил за талию свою жену и закружился с ней.
Она пушинкой взлетала вверх, едва касаясь земли.
Наконец Петря опустил ее на пол, посадил, как
куклу, и стал отбивать такого трепака, что некото-
рые женщины даже стали креститься.

И тут не утерпел дед Тома. Махнув на все
рукой, он пустился в пляс. Хлопал руками по
коленям, взвизгивал от удовольствия, как ребе-
нок, которому подарили занятную игрушку.

— Давай, давай! Забодай вас комар! — кри-
чал он музыкантам. — Эх, был бы я чуток помо-
ложе...

Все были веселы и возбуждены. Никогда
раньше не было, чтобы представители властей
вот так, запросто плясали с людьми. Только Мо-
рару и бывший псаломщик Даку, ставший теперь
секретарем сельсовета, удивленно пожимали пле-
чами. Но и Морару не дали долго скучать. К нему
подошла Левинская и спросила: почему он такой
грустный? Потом, то ли в шутку, то ли всерьез,
пригласила его танцевать. Морару пришлось
согласиться.
Тем временем дед Тома разыскал в толпе
Веру и, отвесив ей поклон, как это делали гости
из района, снял перед ней свою соломенную
шляпу. Водрузив ее на заборный столб, он ри-
нулся в круг. Притопывая каблуками, старик,
не торопясь, шел в танце, а Вера мотыльком
порхала вокруг него. Тома умел танцевать, не
уставая сам, но своих партнерш доводил до седь-
мого пота. Он понимал толк в танце.

Этот летний день не был короче других, но
он быстро окончился. И если уж кому он казался
бесконечным, то это Бэдэрэу. Не шутка, целый
день дуть в трубу после мамалыги с вишнями!
Веселье весельем, а музыканты чувствовали себя
так, будто их цепами молотили. Все чаще
опускали они трубы на стол мундштуками вниз,
будто для того, чтобы слить накопившуюся влагу.
Бэдэрэу хорошо знал эти уловки. Не первый день
руководит оркестром. Только когда стали отливать
медью крыши домов, а деревья протянули по земле
свои длинные тени, старик облегченно вздохнул.

Наконец люди разошлись, и школьный двор
опустел. Директор и Даку остались, чтобы с глазу
на глаз перекинуться несколькими словами.
Прежде чем начать разговор, они вопросительно
посмотрели друг на друга.

— Вы верите? — спросил Морару.

— Чему?

— Ну, что все это веселье, пляска с цыганом,
идут от чистого сердца?

— Кто его знает...

— Не нравится мне это. Все белыми нитками
шито.

Даку промолчал. Он знал, что Морару вообще
не любит заниматься политикой.

Но его, так же как Морару, удивляло то, что
инструктор райкома Левинская танцевала с
[Петрей. «Ну и что же? — рассуждал бывший пса-
ломщик.— Пусть будет так. Ведь он, Андрей
Даку, ничего от этого не теряет. Лишь бы только
его не трогали. И так уж он натерпелся страху,
когда вызвали его в сельсовет. Сердце в груди
оборвалось. Даже не решился спросить посыль-
ного, кто зовет. Всю дорогу шел сам не свой,
думал: зачем, собственно, я им нужен? В чем
перед ними провинился?» Родился Даку в селе
Мындра. Жили в нем преимущественно мазылы —
крепкие, зажиточные хозяева. Маломощных
крестьян было мало: его отец да еще несколько
человек. Мазылы и за людей их не считали. Даже
в церкви мазылы стояли впереди, чуть ли не
уткнувшись носом в иконостас. Вели себя они
гордо, спесиво. Андрей возненавидел их с дет-
ства. Часто он им кричал с толоки, где пас овец:

На тарелке у мазыла
Три фасоли только было!

Сколько раз они гонялись за ним, сколько раз
их кнуты ходили по его спине. Но Андрей Даку
не сдавался. Он бывал на посиделках у мазылов,

терпеливо сносил побои парней. Однажды попов-
ская собака едва не сделала его калекой на всю
жизнь, когда он ночью возвращался от дочки
сельского попа. Ну и разъярился поп, после того
как узнал, что дочка ждет от Андрея ребенка.
Да ничего не поделаешь. Пришлось послать Даку
в Кишинев учиться на псаломщика. Андрей обла-
дал хорошим голосом. Из парня мог бы выйти
неплохой священник, но у тестя было еще шесть
дочерей на выданье, и поэтому он поскупился
потратиться на рясу и епитрахиль. Пришлось
Андрею стать псаломщиком в Сынгуренах.
Жилось им неплохо, хотя батюшка не дал за
дочкой большого приданого. Страйстэ также не
допускал его и к подаяниям верующих, которые
обычно полагались псаломщику.

Теперь все его страданья закончились. Он
лишь побаивался, как бы кто не вспомнил, что
оба его сына со своей гимназией уехали за Прут.
Ну, в случае чего можно будет сказать — сбежали
без его ведома. Вообще-то он был рад, что они
туда уехали и там учатся. Но и здесь он не был
одинок. С ним осталась младшая дочь Валентина.
Она вся пошла в свою мать. Такие же румяные
щечки и пухлые губки, как яркие звезды глаза.
Весело блестят они при встрече с молодым пар-
нем в высокой шапке.

— Многого я не понимаю, — откровенно при-
знался Морару после долгого молчания. — Что
такое жизнь?.. Век живи, век учись...

•— А дураком помрешь, — добавил Даку.

— Меня начинает тревожить то, чем живут
сейчас люди.

— Смотри, не попасть бы тебе в политиче-
скую игру...

— Было время, когда раздумья одолевали
меня, йе знал, как от них избавиться. Однажды
я почувствовал себя забытым всеми и ужаснулся.
Казалось, собственная рубашка меня душит. Как
и откуда это пришло — не знаю, но я хорошо
помню, с каким страхом смотрел на черную тень
забора, за которым мне чудились чьи-то при-
стально следившие за мной глаза. Я пришел до-
мой. Плотно закрыл за собой двери и долго не
мог уснуть. Я никогда не был трусливым. В дет-
стве пас лошадей в лесу, нередко просыпался
на заре с мокрыми от росы волосами у жеребенка
под боком. А он, бедняга, трясся от страха, боясь
попасть в зубы волку. Когда же я стал одиноким,
мною овладел безумный страх. Стыдно призна-
ваться в этом, но нет в мире ничего более ужас-
ного, чем ощущать в себе силу и в то же время
чувствовать себя одиноким.

Морару умолк. Рядом с низкорослым курно-
сым Даку он казался высоким и широкоплечим.
Стоит ему положить руку на плечо псаломщику,
у того .подкосились бы ноги. И вот поди же: Даку
ничего не боится в жизни. А он...

— Да, теперь у нас будет работенка, — сказал
Даку. — Ни у вас, ни у меня не останется вре-
мени для страха. Придется работать с раннего
утра до позднего вечера. Будут ведь делить
землю. Не одну ночку придется поскрипеть
перьями, пока списки составим'

— У вас семья, есть с кем словом обмол-
виться. А у меня...

— Женитесь, — добродушно усмехнулся пса-
ломщик.

Глаза директора потухли.

— Нет уж, — вздохнул Морару, до боли сжав
кулаки. Затем, нервно потирая руки, он продол-
жал: — Нет, не женюсь. Зачем?

2

Забрезжил рассвет. Утро поднимало над зем-
лей край темного ночного полога. Красные гол-
ландские петухи Лари еще не подавали голосов,
и лишь один сизый, которого он держал вместо
часов, радостно забил крыльями, возвещая на-
ступление нового дня.

За домом, в саду, уже жарко пылал в очаге
валежник. Люся,'дочь Лари, связав две мешалки,
готовила огромную, с добрый мельничный жер-
нов, мамалыгу. Рядом поденщики звонко отби-
вали тяпки. Хозяин был на ногах. После собра-
ния он провел мучительную ночь. Трудно сказать,
спал он или нет. Скорее всего спал, по-заячьи,
настороженно смежив глаза. Теперь голова гу-
дела, как ветряная мельница. В тысячный раз он
прикидывал, строил все новые и новые планы,
понимая их никчемность. Увы, нелегко рас-
статься с землей, с дворовыми постройками, где
с раннего утра, как пчелы в улье, суетятся люди.
Хорошо бы сейчас уснуть мертвым сномч забыть
обо всем. А потом вдруг очнуться и увидеть все
тот же шумный двор и прежние порядки.

Вчерашнее собрание не давало ему покоя.
А оно хоть кого подымет, даже мертвого. Земля!
Отдать ее каким-то голодранцам. Разве они за-
служили это? Да разве они способны вести хо-
зяйство? Нет, большую ошибку допускает новая
власть, что заигрывает с лодырями, пренебрегая
состоятельными людьми. Не выдержит ведь эта
босота, продаст наделы. Не раз уже так бывало.
Дадут им землю, и смотришь, через год-другой
снова она оказывается в руках настоящих хозяев.
У кого было, у того всегда будет. Так уж исиокон
веков повелось.

Упала рсса. Расшитая безрукавка Лари стала
словно шелковая. Он нежно погладил ее. Хороша!
Грудь и спину сопревает и не мешает цепко дер-
жать в руках все хозяйство. Лари окинул взгля-
дом влажные крыши крестьянских хат. Спит село.
Ни голоса, ни собачьего лая. Только привязан-
ные к яслям коровы и волы жуют жвачку. Эта
тишина бесила Лари. Спят, все спят! Один он
встает чуть свет. Недаром говорится: кто долго
спит, тому денег не скопить. О нем этого не ска-

I

жешь. Во всей деревне раньше его никто не по-
дымается. Не любит он на постели отлеживаться.
Кираш, все еще безмятежно спавший, злил его.
Лари постоял у амбара, побродил по саду, завер-
нул в хлев и, расстроенный вконец, спустился по
каменным ступенькам в погреб. Может, кислова-
тая прохлада подвала охладит его горячую го-
лову. Но и это не помогло.

А тут еще Кираш Все время из головы не
выходит. Мало того что ничего не делает, но и
жениться отказывается. Не хочет спасти отцу
лишних десять гектаров земли. Десять гектаров!
Вчера вечером Лари раскричался на него:
«Женись хоть на козе, хоть на черте, не то ребра
переломаю». Но Кираш только рассмеялся.
«Мне, говорит, торопиться некуда. Подожду, пока
ты женишься». Неудобно, мол, вперед отца
лезть в пекло. Вчера Кираш снова был пьян.
Не доведет его до добра вино. Лари хотел было
постучать в окно, разбудить сына и послать
с людьми на прополку, но потом решил: «Эх, гор-
батого могила исправит».

Одно утешенье — дочка. Но к ней он не подо-
шел и не сказал ни единого слова. Зачем? Люся
сама знает, что нужно делать, сумеет распоря-
диться работниками. Лучше ему пойти посмотреть,
что на селе творится. Не один ведь он обижен.
С этим он тихонько вышел за калитку и напра-
вился к Харлампию Нани.

— Что, и тебе сон на ум не идет? — спросил
Лари, увидев друга на завалинке у неразобран-
ной постели.

— Да, не спится,—не поднимая головы, от-
ветил Харлампий.

— Все думаешь? — не отставал Лари.

Харлампий что-то нечленораздельное буркнул,
не отрывая глаз от травы, будто в ней старался
отыскать ответ на мучавший его вопрос. А ло-
мать голову ему было над чем. Всю жизнь у него
на столе лежал лишь черный хлеб. Летом на про-
полке он кормил людей мочеными яблоками и
мамалыгой. То же ел и сам. В церковь не ходил,
приличной одежды не покупал. Даже на хворост
для плетня тратиться скупился. Люди говорили,
что у него денег куры не клюют, и ему было
приятно слышать это. Как-то в амбаре он нашел
бутылку водки. Спросил сына — откуда? Тот
смутился и сказал, друзья забыли. Харлампий со
злости швырнул бутылку и не стал больше рас-
спрашивать сына. Он понял, что Бозон за эту
бутылку отвалил скупщику не меньше пуда пше-
ницы.

И вот теперь остался Харлампий со своим сы-
ном-недотепой один. И это в такое время, когда
ни собственному двору, ни своему имуществу он
не хозяин. Уставившись в землю, он долго думал
и перед самым приходом Лари решил, что из
создавшегося положения есть один лишь выход.
Харлампий именно так и поступит. Только так.
Отдаст все нажитое и никогда не будет знаться
с новым начальством. Никаких дел с ним не бу-
дет иметь. Ни тебе здравствуй, ни прощай. Если
они могут так несправедливо поступать с самыми
почтенными хозяевами в селе, на которых всегда
опиралась власть, то добра не жди. Посмотрим,
какую пользу принесут им нищие, у которых за
душой ни кола ни двора. Стоит только всем на-
стоящим хозяевам сделать так, как он, и тогда
мало пользы получила бы новая власть от
крестьян.

Харлампий поднял голову и с улыбкой по-
смотрел на Лари.

— Тогда они узнали бы, что значит настоящий
хозяин и на что он способен.

— Ты о чем это? — не понял Лари.

— Все о том же. Скоро увидит власть, кто
умеет пахать землю так, чтобы и себе было и
государству. А лодырям что? Им бы доить госу-
дарство, как дойную корову, вот и все. — Хар-
лампий замолчал и торжествующе посмотрел на
Лари, словно хотел сказать: «Здорово я придумал?»

— Что же нам теперь делать? — спросил на-
конец Лари. Веселое настроение друга показалось
ему совсем неподходящим для данного случая.
Правда, от Харлампия можно было ожидать всего,
даже глупой затеи. Не раз случалось ему метить
в ворону, а попасть в корову.

— Что делать, говоришь? — приподнял Хар-
лампий свой острый подбородок. — Что следует
делать, я уже придумал: виноградники, сады,
землю, постройки — все, что по крохам собирал,
добровольно отдаю им. — Он махнул рукой в сто-
рону сельсовета. — Пусть Тудораке хозяйничает.

— Ты что, спятил? Ей-богу, с ума спятил. —
Лари взял Харлампия за плечи, встряхнул. —
Всю жизнь спины не разгибать, а потом взять да
отдать добро им. Ты не доедал, не досыпал, хо-
дил в обносках. Людей было стыдно. И ты гово-
ришь такие слова? Нет, лучше давай пойдем в
район и спросим, что они от нас хотят.

— Зачем же ходить в район? — пожал пле-
чами Харлампий. — Я тебе сам скажу, что они
хотят. Земли нашей хотят. Твоей земли. — Мгно-
венье Харлампий помолчал, а потом повторил: —•
Да, земли. Вчера слышал? Землю хотят забрать
вместе с урожаем. Ну что ж, мы отдадим. Но что
они на следующий год соберут? Посмотрим.
В район я не поеду. Даже со двора не выйду.
Пусть берут все: двадцать гектаров озимки, вино-
градники, сады с полным урожаем. Я у них
гостем буду. И чтобы во двор ко мне ни ногой.
Кто зайдет, голову оторву. Так им и скажу.

Харлампий резко поднялся с завалинки, но
Ларн схватил его'за руку.

— Постой, постой, не сходи с ума. Десять
гектаров, которые они тебе оставляют, это все
же лучше, чем лишиться земли совсем, как пред-
лагаешь ты.

— Нет, или все, или ничего! — крикнул Хар-
лампий и смолк.

Затем он вынул из кармана безрукавки
ключи. Вместе с Лари они спустились в подвал
и там при свете сальной свечи выпили по
ковшику вина. Угощая друга, Харлампий гово-
рил:

•— Я дорожил каждой копейкой, детей не
учил, все копил. Отродясь никого вином не уго-
щал. Ты у меня первый гость. Даже к погребу
никого  не подпускал. Люди говорили, будто
я в погреб самого черта запер. А он у меня там
в золотого барашка обернулся. Бабы, повстречав
меня вечером, открещивались как от нечи-
стого. — Нани снова выпил вина. — Для кого я
все это копил? — со злостью выкрикнул он. —
Скажи мне, для кого?

— Ты мне больше не наливай, не буду
пить!

— Не хочешь! Тогда скажи мне, для кого я
берег это вино? Для кого? Не хочешь пить — не
надо! — Он швырнул ковш на землю, вино рас-
плескалось по стенам. — Не по душе тебе мое
угощенье? Да? А доброе ведь винишко, выдер-
жанное. Стоит оно здесь со времен моей молодо-
сти, когда виноградники только-только в силу
входили. За ним купцы гонялись, а ты не хочешь
пить...

Было уже совсем светло, когда они вышли из
погреба и направились в сельсовет. Для Лари
дорога в примарию, где помещался сельсовет, и
раньше была знакома. Но Харлампий никогда
туда не ходил, хотя знал, что там его встретили
бы иначе, чем в сельсовете. Все изменилось,
хотя и ступеньки и дом оставались теми же.
Только флаг нынче развевается иной.

В сельсовете были Кока и Тудораке. Они
о чем-то беседовали.

— Мы пришли, Тудораке, — громко произнес
Харлампий, не поздоровавшись, хотя Лари и дер-
гал его за рукав. — Вот... Пришел... сказать тебе,
что отказываюсь от земли... от виноградников... от
сада. Делайте с ними, что хотите...

Тудораке в недоумении взглянул на Коку. Он
не знал, как ему поступить. Ведь было решено
оставить богатеям по десять гектаров. Вправе ли
он забрать всю землю, если хозяин сам отказы-
вается от нее?

Кока понял намерение Харлампия, взял бу-
маги и спросил:

— Сколько у вас земли?

— Всю отдаю, сколько бы ни было.

— Около сорока десятин, — ответил за него
Тудораке.

— Пусть напишет заявленье, — повернулся
Кока к Декусарэ. — Пиши заявленье, отец.
Укажи, где твоя земля, чем засеяна. Сегодня же
можешь пойти в именье Стурзы, найдешь там
Илие Жямэнэ, он и обмерит твою землю...

— Я неграмотный, — перебил Харлампий. —
Кому нужна моя земля, пусть тот идет и обме-
ряет ее.
— Тогда попроси секретаря написать заяв-
ленье. И не гляди на нас чертом. Одолженья нам
не делай! — отрезал Тудораке.

— Что правда, то правда, — сказал Харлам-
пий. — Не вам добро делаю, а себе. Хочу быть
бедным и чистым. Не хочу, чтобы всякие во двор
ходили ко мне... Об одном прошу, напишите все,
что нужно, я неграмотный. Всю жизнь тяпкой
расписывался. И еще прошу вас, чтобы вы сами
передали эту бумагу и приказ Илие Жямэнэ. Он
знает мою землю лучше меня самого. Те, кто
сейчас хочет забрать землю, давно на нее зари-
лись, им-то она хорошо известна.

В дверях Харлампий повернулся к Лари.

— Ну вот, я теперь и чист. Хочу отдохнуть на
старости лет. Забыть обо всем.

Из сельсовета друзья вышли мрачные. Хар-
лампий злился на Лари за то, что тот не хотел
расстаться со своей землей, а Лари за только что
совершенный поступок Харлампия. Отказаться
от земли! Где это видано? Да еще кто? Харлам-
пий! Тот самый Харлампий, который еще вчера
за аршин земли мог человека убить! Что ему
взбрело в голову? Хотя он всегда жил не так,
как все люди, — успокоил себя Лари и напра-
вился на свой огород.

Солнце едва поднялось над лесом. Половина
огорода была еще в тени, а другая на склоне зо-
лотилась в утренних лучах. На квадратах, зали-
тых водой, словно красные бусы, алели стручки
перца. Солнце расцвечивало их, и они пылали
все ярче и горячее. На капустных листьях алмаз-
ной россыпью переливался сизый бисер росы.
Тяжело клонилась к земле ботва томатов и бак-
лажан. Огород был изрезан вдоль и поперек ка-
навками, желобами, трубами, по которым огород-
ник Ион гнал воду.

«Если и этот старый чурбан, мош Ион, заодно
с ними, — думал Лари,—мое дело плохо».

На холме, посреди огорода, островерхой шап-
кой поднималась крыша землянки. Упираясь
задней стенкой в склон холма, она пристально
всматривалась единственным окошком в долину.
У двери на цепи бегал огромный лохматый пес
Шоарек. Каждого постороннего человека он
встречал оглушительным лаем, который много-
кратным эхом разносился по близлежащему лесу.
Пес ревниво охранял огород, никого не подпуская
к ограде. И дед Ион, уходя на базар, без боязни
оставлял на него все свое хозяйство. Уж если
собака спущена с цепи, никто к овощам и притро-
нуться не посмеет. Шоарек был единственным
живым существом, с которым Ион беседовал и
советовался.

— Ну, что скажешь, Шоарек? — спрашивал
Ион. — Бери тяпку, мне одному тут не упра-
виться. — Пес, помахивая хвостом, начинал но-
ситься по огороду, потом становился на задние
лапы, поводя в сторону старика то одним, то дру-
гим глазом. — Не хочешь, чего головой мотаешь?

Если старику удавалось поймать крысу или
суслика, он отдавал их псу, журя его за лень, за
то, что тот сам не промышляет себе пищу. Зимой
Ион вместе с Шоареком уходил в лес. Так они
и жили...

В молодости Ион был женат. Жил в селе в
собственной хате. Но жена умерла от чахотки.
Тогда он оставил домик одному из своих много-
численных племянников и занялся огородниче-
ством на земле Лари. Сперва ему было трудно.
Воды близко не было, земля давно не пахалась.
Пришлось киркой подымать ее. Потом он подвел из
оврага воду,- вырыл ямы для ее подогрева, сделал
из липы и акации желоба. Работал он много, и
земля отплатила ему сторицей Радовался и Лари,
любуясь богатым урожаем. Раньше ведь тут
лебеда и крапива росли. В здешних буераках
даже скот не мог пастись. А теперь с этого клочка
земли Лари получал столько овощей, что и в по-
гребе не умещались. Ион "работал не покладая
рук: рыхлил сапой землю, вырубывал бурьян,
заделывал мотыгой промоины.

В это утро огородник был не в духе. ..Обнару-
жил он поврежденные помидоры. Решил, что это
медведка натворила дел. Стал ее разыскивать и
наткнулся в бурьяне на осиный рой. Разгневан-
ные осы искусали и его и Шоарека. Бедный пес
долго с визгом катался по земле. Обозленный
Ион вскипятил в чугуне воду, облил осиное гнездо
и со злорадством разбросал его. Над грудой све-
жей земли и застал его Лари. Длинная, как у ста-
ровера, борода огородника была серой от пыли.

— Никак клад ищешь? — пошутил Лари.

— Клад, клад! — ощетинился Ион. — Я еще
не продал душу дьяволу!

— Да я шучу. Поди слыхал сказку об отце,
который учил своих детей искать клад.

— Проклятые осы работать не дают, — сказал
огородник, показывая на кучу земли.

— Урожай когда начнем убирать? — поинте-
ресовался Лари. — Может, мне взять свою долю
на корню? А то нынче такие времена настали...

-— Времена как времена, грех жаловаться.
Дожди прошли, это очень хорошо...

— Я тебя про огород спрашиваю. Можно на-
деяться?

— А почему же? Огород, как видишь, ладный,
урожай богатый. Перцы да помидоры уже и на
базар везти можно. Присылай подводу и мою
долю свезешь. За плату, конечно.

— Да какая там плата! — устало махнул ру-
кой Лари. — Разве ты не знаешь, что вчера на
собрании постановили? Я за этим пришел. С ого-
рода ты мне выделишь сколько твоей душе угодно,
но для этого нужно пойти в сельсовет и записать
его на свое имя.

Ион удивленно посмотрел на Лари и, ничего
не поняв, покачал головой.

— Ну нет, уговор дороже денег. Пополам так
пополам. Земля ваша — работа моя!
— То-то и оно, что земля уже не моя. Сель-
совет отбирает...

— Как это отбирает? — вскочил Ион. — Я сам
вот этими руками целину поднимал...

— Тебя не спросят, поднимал ты или кто дру-
гой. Такие времена настали.

Подбородок у старика мелко задрожал, слова
застряли в горле.

— Да как же это так? — совсем растерял-
ся он.

— А так. Клад достается не тому, кто его
выкопал, — рассмеялся Лари, делая вид, что
очень обеспокоен судьбой человека, который тру-
дился на его земле и до которого теперь никому
нет дела. Дескать, только он, Лари, хочет ста-
рику добра. Ведь не кто иной, как он, отдал свою
землю старику и сказал, как отец из сказки: ко-
пай и найдешь клад! Будешь и ты сыт, и мне
доход. — Но ты успокойся и послушай, что я тебе
скажу: иди в примарию, там теперь сельсовет, и
потребуй, чтобы они эти два гектара земли запи-
сали на тебя. И дело в шляпе. Слава богу, сроду
с тобой не ссорились. Пусть хоть тебе будет
польза, а не кому-то другому, кто здесь и рук не
приложил. Будут у тебя два гектара собственной
земли. Один гектар будешь сам обрабатывать и
урожай собирать, а на другом вместе потрудимся.
Если Декусарэ не будет против, то попроси, чтобы
тебе передали еще и два гектара моей кукурузы,
что на Шипоте. Она там очень хорошо родит.

— Не надо мне твоей кукурузы, — запротесто-
вал огородник. — Чужого мне, капитан Лари, не
нужно, я своим трудом люблю жить.

— Землю на Шипоте я сам обрабатывал. Не
давал никому исполу. Не могут они придраться к
тебе...

— Нет, не надо мне твоего богатства. Да и
огород я оставить не могу.

— А зачем же его оставлять? Я сам позабо-
чусь о земле. Ты только запиши ее на себя, чтобы
другим не досталась. Не бойся!

— Нет, страшновато мне. Еще наживешь не-
приятности. Я человек старый, не разбогател в
молодости, а теперь и подавно...

— Да чего тебе бояться? Никто тебя не за-
ставляет богатеть. Ты смотри, как бы тебе вовсе
не остаться без огорода, — бросил Лари и пошел
домой.

Надеялся сговориться с этим олухом. А не
тут-то было! Но страху все-таки он на него на-
гнал. При этой мысли у Лари даже голова пере-
стала болеть. Он расстегнул ворот рубахи и жадно
вдохнул горьковатый запах орешника, в тени ко-
торого шел, укрываясь от солнца.

Дома он застал сына опять изрядно подвы-
пившим. Кираш на чем свет стоит ругал старую
кухарку, которая ушла и не оставила ему завтрак.

— Где тебя носит? — набросился он на отца. —
Прополыцики нажрались и ушли, а тебя все нет!

— Как ушли?

— Да так вот, взяли и ушли. Наелись, напи-
лись и ушли. Нужен теперь им твой виноградник,
как собаке пятая нога.

— Что ты мелешь, болван? — разозлился
Лари.

— Ничего я не мелю. Пошли в именье Стурзы
землю делить... Не идти же им туда с пустым
брюхом? Как-никак боярское добро таскать надо.
Чего доброго, надорваться можно.

Лари с минуту колебался: верить Кирашу или
нет. И вдруг взорвался и разразился ругатель-
ствами:

— Бездельник, спишь до полудня, потом бол-
таешь всякую чепуху! Молчи, тебе говорю! По-
чему ты не задержал людей? Где была твоя дур-
ная башка?

— Когда они узнали, что делят именье и раз-
дают зерно, их только и видели, — оправдывался
Кираш.

— А Люся где?

— И она туда же пошла, на дележку... — рас-
смеялся Кираш.

Лари выругался.

— Бить тебя некому, а то бы не болтал черт
знает что.

И Лари решил сам пойти на виноградник. Не
может быть, чтобы прополыцики ушли, в это он
не мог поверить. Он шел по селу и утешал себя
надеждой, что Кираш с пьяных глав болтает сам
не зная что. Но, увидя крестьян, возвращавшихся
из боярской усадьбы с мешками зерна, он во весь
дух побежал к винограднику.

На краю села Лари встретил Никифора Спы-
ну. Тот гнал пару запряженных быков и придер-
живал рукой плуг, чтобы он лемехом не цеплял
землю.

— Что, Никифор, свобода пришла?

— Пришла, а чего б ей не прийти! Дожда-
лись наконец! Свобода!..

— Вы уже не раз ее дожидались, но ума не
набрались... Пусть живут и здравствуют твои
бычки, Никифор! Пригодятся они на приданое
дочке!

— Хей, хей! — покрикивал Никифор. — В том-
то и дело, что мы ее ждали, а надо было бороться
за нее!

Он хорошо понял язвительный намек Лари на
события семнадцатого года, когда многие, вместо
того чтобы защищать революцию, принялись вы-
рубать кодры, строить заборы, ставить новые
ворота и не заметили за этим делом, как повсюду
появились снова бояре, жандармы и все пошло
прахом. Пришлось возвратить и землю и добро,
отобранное у бояр, да еще и с процентами. А кое-
кому и в тюрьме жизнь кончить. Так они распла-
чивались за свою беспечность.

— Теперь этот номер не пройдет, — громко
сказал Никифор. — Скорее у вас глаза на лоб
вылезут, чем возвратятся времена, которые вы
ждете.
На винограднике Лари застал одну Люсю. Она
успела прополоть два рада и теперь принялась за
третий.

— Ушли, значит?

— Да... — робко ответила девушка.

— Ах, сволочи!..

— Когда я принесла завтрак, их уже не бы-
ло, — пояснила девушка, словно оправдываясь.

Одна у Лари помощница — Люся. При мысли
о том, что и она когда-нибудь покинет его, он
чуть не заплакал. Правда, жилось ей не очень
сладко. Ни слова доброго не слышала, ни ласки
отцовской не знала... Можно было подумать, что
Лари ей не родной. Он гордился лишь Кирашем,
своим наследником. Сын! Продолжатель рода!
Честь семьи, а дочь что? Сплошной расход. За-
муж выдавай — расход, приданое давай — расход.
Все это только огорчало его. Вот он и заставлял
дочь работать с утра до ночи, наравне с батра-
ками. Даже погулять Люсе было некогда. Зато
Кирашу — раздолье! Жил он на широкую ногу:
буянил, пьянствовал с жандармами. Отец, правда,
этому не противился: дружба с властями — дело
неплохое. Люся же, занятая с малых лет хозяй-
ством, выросла тихой и скромной девушкой.
И Лари казалось, что так оно и должно быть. Ее
покойная мать также, кроме работы, ничего дру-
гого не знала в доме своего мужа. Что у нее тво-
рилось на душе, до этого никому никакого дела
не было. Как и чем жила его дочь, отец не инте-
ресовался. Только когда узнал, что она сдружи-
лась с Митрей, сыном Тудораке Декусарэ, строго-
настрого запретил ей встречаться с ним. Велел
забыть его имя.

Только Люся после этого стала еще молчали-
вее, избегала взглядов отца, старалась поменьше
попадаться ему на глаза. Лари привык к тому,
что хозяйкой в доме была она. Да и кому дру-
гому мог он доверить мешки с мукой, ключи от
погреба, амбаров, чердаков, полных добра?

— Передохни, дочка, — сказал Лари. Ему за-
хотелось сделать Люсе что-нибудь хорошее.
Долго стоял он в раздумье: как бы дать ей по-
чувствовать отцовскую ласку? Чем доказать, что
он ей не чужой? Он поднял тяжелые торбы и
горшки с едой, что принесла она для батраков,
и, стараясь придать своему голосу мягкость, по-
вернулся к Люсе. — Не умирали мы с голоду и
не помрем. Так-то, доченька, кончай работу и
пойдем домой.

Всю дорогу Лари рассказывал дочери о ее ма-
тери, тепло, искренне, впервые в жизни... Гово-
рил, как плохо обращался с женой, ни во что не
ставил ее. Взял он жену из другого села. Землю —
ее приданое — продал, купил надел поближе к
своему селу, а купчую сделал на свое имя. Изби-
вал ее до полусмерти, ни в чем не доверял, ни о
чем не советовался. Подруг у нее не было: велел
ей ни с кем не водиться. Так вот и жила она,
чужая среди чужих. Чужое село, чужие люди,

чужие дела. Такая она ему и была нужна: пре-
данная собака, без рода, без племени.

Люся внимательно слушала, ей захотелось
спросить отца, почему он никогда не встречается
с родственниками, ведь у нее есть тети, дяди. Но
он считал для себя зазорным с ними знаться.

— Может, я и нехорошо поступал, — продол-
жал Лари, — но вы должны меня понять: не для
себя копил. Никто еще не взял с собой в могилу
то, что за долгую жизнь нажил. Для вас, дети
мои, готовил. И вы не судите меня!

На склоне холма Лари остановился. Отсюда
были хорошо видны толпы крестьян, деливших
именье Стурзы. Он помрачнел. Те, что суетились
там, годами на него работали, а теперь вот скоро
начнут делить его землю. Неужели осмелятся?..

3

-— Что может принести час, того не принесет
год! — кричал Тома Вешка во дворе сельсовета.

Он был в шляпе из рисовой соломки. Она
смешно торчала, будто верхушка стога, на взлох-
маченной голове давно не бритого деда Томы. Но
его это ни капельки не смущало. Забыв обо всем,
он разговаривал с людьми с таким видом, словно
был владельцем не только шляпы Стурзы, но и
боярского именья.

— Всё плакали, что земли у вас нет, — разма-
хивал Тома рук’ами. — Будет земля, нынче по-
лучите, и чтоб я .больше не слышал, что вам негде
работать. Вот теперь жизнь пойдет!

За Томой тенью ходили четыре парня — сы-
новья деда Лисандру. Шляпа приворожила их.
Прохода они не давали деду Томе: продай да
продай шляпу. Но он ни за что не хотел расста-
ваться с ней.

Илие Жямэнэ стоял на ступеньках крыльца,
держа в руке шест для обмера земли, и смотрел
на подходивших крестьян. У каждого из них в
руках были колышки, лопата, сапа. Калитка то и
дело хлопала. Люди беспрерывно прибывали, и
во дворе становилось все теснее и теснее.

Когда тронулись в луга, дорога показалась
узкой, потому что вместе с мужчинами пришли на
дележку земли женщины с шумными выводками
детей. Одни детишки были у них на руках, дру-
гие держались за подолы, третьи прыгали, ска-
кали верхом на палочке и подняли такой галдеж,
что. голова шла кругом. Не могли их унять ни
уговоры матерей, ни угрозы отцов. Впереди с
песнями шли девушки и молодухи. Их голоса
заливисто и звонко звучали в тишине раннего
утра.

— Ну как, Петря? Теперь купишь фартучек
Мариуце? Она тебя сейчас же расцелует за это,
ей-богу! А поцелуй по нынешней прохладе все
равно что рюмка водки, — приставал дед Тома к
цыгану.
— А то как же, и фартук куплю, и клещи в
придачу сделаю, — кузнец весело тряхнул копной
черных волос. — Не сойти бы мне с этого места!

-— О-ох, никто тебе, бедной вдовушке, подарка
не поднесет. Так вот он тебя порадует, — повер-
нулся дед Тома к Мариуце.

— А чтоб тебе пусто было, бесстыдник ста-
рый!

— Нашему Петре теперь не до Мариуцы! —-
продолжал Тома. — Он танцевал с барышней в
белой шапочке. Нынче он на здешних и глядеть
не захочет.

— Почему же? Теперь все мы товарищи, —
с важностью произнес Петтэя и хотел было обнять
Мариуцу, но та вывернулась из рук кузнеца и
убежала.

— Никак и ты, Петря, землеробом задумал
быть? — снова начал дед Тома. — А свое ремесло
как же?

— Наковальню я не брошу, тут, брат, молот-
ком стук-бряк и подавай пятак.

— Не пойму я что-то, — не унимался дед То-
ма. — Если останешься мастеровым, так чего же
ты промеж крестьян лезешь?..

— А он не всегда будет крестьянствовать, а
только когда землю с готовым урожаем раз-
дают, — рассмеялась Мариуца.

— Что, что?—не расслышав, переспросил
кузнец.

Вокруг рассмеялись.

— Да она говорит, что ты, дескать, соберешь
урожай, а потом на поле и глаз казать не ста-
нешь, — пояснил Тома.

— Э-э-э, нет. Я не дурак. Я на один гектар
записался. Сколько сам смогу обработать.

— Ну ежели только на один, правильно сде-
лал. А то тебе и молотком махать нужно, и в
поле поспеть надо. Взял бы побольше — ни в
жизнь не осилил бы! Что ни говори, — Тома на-
клонился к самому уху кузнеца, — а заправского
пахаря из тебя все одно не выйдет.

С того памятного дня, когда Петря показал
себя лихим танцором, он на целую голову вырос
в глазах деда Томы. Поэтому не захотел старик
при всех конфузить кузнеца. А воздержаться со-
всем от высказываний он не мог: характер не по-
зволял.

В ярких утренних лучах солнца пламенела
вода озера. Весело квакали лягушки. Внизу на
болоте прогуливались цапли, удивленно погляды-
вая на людей. С посевов взлетали влажные от
росы куропатки.

Двести гектаров помещичьей земли были раз-
биты на участки, между которыми тянулись широ-
кие, как дороги, прямые полосы. Когда-то их про-
вели землемеры, привезенные молодым барином.
Старый Стурза новшеств не любил. Трактора,
железные бороны, жатки — все это появилось в
именье при его сыне, в гостях у которого частень-
ко бывали инженеры и агрономы. Жямэнэ не мог

понять, для чего Стурза так исполосовал поля.
Он давно заметил полосы, но думал, что это до-
роги для своза урожая. Поперечные разделы вели
к широкой полосе, которая шла вдоль именья и
заканчивалась у самого боярского дома. Они и
впрямь были похожи на дороги, с той, однако,
разницей, что сельские дороги избиты колесами,
истоптаны крестьянскими ногами, а эти заросли
зеленой выше колен травой, и по ним прогулива-
лись только птицы.

На одну из таких полос и вышел Жямэнэ вме-
сте с директором школы. Отсюда было лучше
видно, как надо делить именье, чтобы никого не
обидеть.

— Каждому и костей немного и мяса, — ска-
зал Жямэнэ.

По обе стороны полосы вставали прямые стены
пшеницы. У самого горизонта она обрывалась и
начиналось темно-зеленое море кукурузы —
плотной, высокой, всадника в ней не было видно.
Вдали упруго стелилась под ветром американская
рожь-шестирядка. Посевы Стурзы совсем не были
похожи на крестьянские.

— Семена у него отборные, — качал головой
Жямэнэ. — Как подумаешь, что все это богатство
теперь наше, даже не верится. Ущипнуть себя
хочется: не во сне ли?

— Нет, не сон это, Илие. Это действитель-
ность, — сказал директор. Он шел позади Жямэнэ
с тетрадкой и карандашом в руках.

Остановившись,' Илие окинул взглядом без-
брежное море хлебов, и так захотелось ему обнять
его, прижать к груди, спрятать пылавшее лицо в
свежей зелени. Он погладил рукой пшеничные
колосья с колючими усиками и улыбнулся. Потом
воткнул в мягкую землю шест, расстегнул ру-
башку и долго вдыхал тепло, источаемое волнами
пшеницы. Оно напоминало ему свежий запах
хлеба, знакомый и любимый с детства. Легкий
ветерок нес с собой сладкий аромат зреющих под-
солнухов, игриво шелестел травой. Под его дуно-
веньем робко перешептывались о чем-то колосья,
вели негромкую беседу зеленые листья кукурузы.
И казалось, сама земля звала людей к просторам
полей, , а в поднебесье ей вторили беспокойные
жаворонки.

— Хороший год нынче, — вздохнул Жямэнэ.
Перед его глазами поплыли дороги, притрушен-
ные соломой, возы, полные зерна, шляпки под-
солнухов, норовившие по дороге урвать с телег
охапку сена или кукурузный стебель. Радость
переполняла Илие. Какое наслажденье идти по
дороге, слегка запорошенной золотистой солом-
кой, которую роняют перегруженные снопами
арбы, ступать по этому мягкому ковру натружен-
ными исцарапанными о стерню ногами.

Размышляя о новой счастливой жизни и о
-горестях прошлого, теперь навсегда изгнанного
из крестьянских домов,’ Жямэнэ шагал по бояр-
скому полю.
— Начнем с пшеницы и кукурузы, товарищ
директор.

Жямэнэ энергично заработал шестом и пошел,
подымаясь к вершине холма.

— Наверху под жерделей попьем воды и дви-
нем дальше, на другую сторону. На боярских
полях, заметьте, ни деревьев нет, ни колодцев, а
почему? — спросил Жямэнэ и сам же ответил: —
Потому что под деревьями пшеница плохо родит.
А потом, придут батраки отдыхать в обед, при-
мнут, понятно, маленько то, что рядом растет. И
от колодца тоже убытки. Люди станут ходить по
воду, хлеба топтать.

Свистит шест, рассекая воздух и пугая мышей
и ящериц. Вот уже и граница именья. Кажется,
деревья сами устремляются навстречу тем, кто
делит посевы.

Жямэнэ бросил шест на землю, подсчитал ре-
зультаты обмера и присел год деревом Пригласил
и директора, но Морару отказался. Он смотрел
на пшеницу, на траву, в которой желтели головки
ромашек и голубые васильки. Картины прошлого,
одна ярче другой, вставали перед ним. Вспомнил,
как вместе со школьниками собирал здесь лечеб-
ные травы. Привела сюда учеников своего класса
и Рената. Его Рената, с искристыми глазами и
румяными щеками. Как им было вместе тогда
легко и весело! Может, они и вправду стали бы
резвиться, если бы рядом не было детей.

— Ох и плодородная тут в долине земля!
А вот на склонах малость похуже. Надо будет
именье делить так, чтобы никто в обиде не был, —
сказал Жямэнэ. Морару утвердительно кивнул
головой. Ему не хотелось говорить, зато Илие
болтал без умолку. Вспоминал, как приходил в
боярские хоромы просить работу у Стурзы, но тот
не соизволил даже выслушать его. А теперь пусть
кто-нибудь попробует тронуть его здесь. Не за
милостыней пришел он сюда, а по праву подлин-
ного хозяина, делить барскую землю между бед-
няками. — Эх-хе-хе! Сколько тайн хранит это
именье, — вздохнул Илие. — Еще старики рас-
сказывали, что неподалеку от хором, гам, где
желтеют овсы, стояло некогда большое село. Как-
то тракторист говорил, что в тех местах частенько
то крышку, то горшок старый выпашут, а то и
целую завалинку на свет божий вывернут. Потому
тут и земля такая плодородная, что вскормлена
да вспоена кровью и потом тех, кого давно уже
нет в живых.

Жямэнэ встал, взял шест и снова начал об-
мер. В долине он закатал повыше колен брюки,
перешел ручей и направился во двор имения. Там
уже собралось много народа. Дележ зерна был в
разгаре. Тома Вешка усердствовал больше всех.

— Ишь ходит, ровно надсмотрщик, — напу-
стился он на Илие. — Ну-ка подставляй спину, а
то моя уже гудит от мешков. Поди сюда, — потя-
нул он Жямэнэ за рукав. — Сунь-ка руку сюда.
Холодная, чисто лед. Вот, ей-богу, не знал, что

в такую жарищу пшеница и мука холодные бы-
вают.

— Эта пшеничка не один год тут пролежала, —
пояснил кто-то из крестьян.

•— Это опять ты, Тудос? — Тома посмотрел на
склоненную набок голову говорившего. — Все
люди как люди, один ты, прости господи, языком
мелешь, а работу полегче ищешь, как собака
тени. Мешки таскать не хочешь: поясница болит.
Насыпать черпаком — тоже не по нем: кашель
душит, — костил дед хитрого Тудоса, прозванного
воробейчиком. Он и в самом деле чем-то напо-
минал воробья: щупленький, с тонкими ножками
и большой головой. — Фамилия-то у тебя, Тудос,
геройская — Казак. А казака из тебя и не вышло.
Ни дать ни взять воробей, и делу конец.

— Вот он и хочет жить, как птичка божья:
земельку легонько клюнет и щебечет, — рас-
смеялся кто-то.

— А коли так, то пусть и в рот птичье кушанье
кладет, — разозлился дед Тома, — а не бегает
каждое утро в сельсовет за фасолью. Добро, что
нынче много стручков с поповского да примар-
ского огородов собрали. А на следующий год что
делать будешь? Или ты думаешь, что товарищи к
нам пришли за тем, чтобы для тебя фасоль выра-
щивать? Совести у тебя нет! Ишь ты, какой ум-
ный! Недосуг мне нынче, а то я б тебе наши
порядки да политику растолковал как следует.
Ты, Тудос, брось лодырничать, не доведет это
тебя до добра.

— Ну что ты ко мне пристал? У меня детей
полон дом, мне полагается, — пытался оправдаться
Тудос.

— «Полагается»! Что тебе полагается, ты
хорошо знаешь, а что с тебя — забываешь? Ра-
бота с тебя полагается — вот что! Понял?

-— Знаю...

— Нет, не знаешь. На ремонт дорог выходил?
Нет, не выходил.

— А на кой черт мне твои дороги? Не нужны
мне они. Пусть их строят те, у кого лошади да
телеги есть. А я...

— А ты летать будешь? Да? Летать? — вышел
из себя дед Тома. С досады он даже не сразу
сообразил, почему последние его слова вызвали
взрыв смеха, может слишком громко сказал?
Не догадался он, что этими словами не в бровь,
а в глаз попал: воробьям и впрямь летать поло-
жено.

—• Теперь мы сами для себя дороги строим, —
заключил дед Тома. — Ты возьми надел, тебе он
полагается, и действуй: вспаши, засей — вот и
будешь с хлебом. Да не возись весь день с завяз-
ками на постолах, а встань пораньше и в поле иди.
Как выйдешь из дому, не нюхай воздух, откуда
чем пахнет, будто вол перед дождем. Засучи ру-
кава и за работу. Так-то, Тудос.

— Оно, конечно, правильно... — согласился
Тудос.
Вдруг что-то загрохотало так, будто стена рух-
нула. Смех оборвался. Смолк и дед Тома. Оказа-
лось, у амбара сорвали с петель дверь, и куку-
руза с шумом посыпалась на землю.

Илие протолкался в дом Стурзы. Там стоял
Морару с тетрадью в руках и что-то говорил.
Члены комиссии внимательно слушали его. Здесь
были Кошкодан, Никифор Спыну, Леонаке Ду-
дэу. У стола стояли Левинская и Кока.

—- Хорошая пташка тут жила, — пробормотал
Тудораке Декусарэ, указывая на зеркальные сте-
пы комнаты и огромный аквариум с рыбами, под-
вешенный к потолку.

Все с удивлением оглянулись. Даже Жямэнэ
не приходило в голову, что у Стурзы может
быть такая диковина. А уж он-то хорошо знал
старого помещика-урода, одетого в халат с боль-
шим воротником из лисицы, которым он тща-
тельно старался скрыть свой горб. Но чтоб
у него в доме были зеркальные стены и чердак с
рыбой!

— Закончили обмер? — спросил Кока и усмех-
нулся. — Помнишь, Илие, как ты говорил:
«правда на дне морском»?

— Мало ли что не скажешь по глупости, —
махнул рукой Жямэнэ.

— А теперь где она, эта самая правда? — под-
мигнул Кока.

— Сам видишь где.

Начался раздел. Участок каждого шел от
луга, пересекал плодородную долину и заканчи-
вался на вершине холма, где земля была бедная,
малоурожайная. В пшенице появились первые
межевые колышки с привязанными к ним пуч-
ками зеленой травы. Получившие наделы звали
своих жен, сыновей, дочерей, сидевших под вет-
вистыми вербами. Показывали им свои участки,
чтобы получше запомнить границы и не спутать по-
том с другими. Люди ходили следом за комиссией.
Каждый старался что-либо посоветовать, чем-то
помочь ей. Илие отмерял, показывал, где надо вби-
вать колышки, и шел дальше. Работал он быстро
и поторапливал других: на лугу уже созрела
трава, косить надо. И жатва на носу. Время сей-
час дороже золота.

Все это и так хорошо понимали. Трудились на
совесть. Работа спорилась, слышались песни, смех.
Дед Евдоким отлично знал, что под музыку и
трудиться легче, будто не работаешь, а пляшешь.
Он уселся со своим флуером и принялся наигры-
вать так, что заплясала осока на болоте.

Петря, получив свой гектар, не мог оторваться
от музыки. Уж очень здорово играл дед Евдоким!
Сегодня в поле такое веселье — век бы отсюда не
уходил.

Распределили участки и по ту сторону луга.
Настала очередь отрезать участок и самому себе.
Жямэнэ позвал Ефима, отмерил делянку и дви-
нулся дальше. Закончив работу, он вернулся к
своему наделу. Жадно впился глазами в пшеницу.

Шест дрожал в его руке, глаза влажно блестели.
Илие нагнулся и взял в руку горсть земли, сжал.
Жирная земля сбилась в комок, и на ладони
появились черные подтеки.

Хороша землица!

— Куда же теперь? — спросил Тудораке.

— На виноградник Арона.

— Ас Лари как быть?

— Придет и его черед.

Очередь Лари была не за горами. Он метался,
как затравленный волк. Не добрались ли еще до
его земли? А Кираш, растянувшись в тени под
грушей, только посмеивался, глядя на суету отца.
Он безмятежно дул на одуванчики, наблюдал за
пчелами, которые увивались вокруг спелых фрук-
тов. Когда-то под этой грушей он опорожнил
не одну бутылку вина со знакомыми жандар-
мами.

— Где их теперь черт носит? — выругался Ки-
раш и сплюнул сквозь зубы. А отец все мотался,
то в сад, то на окраину села, поглядеть, что де-
лают мужики. «Бегает, будто у него живот вспу-
чило от недоваренной фасоли».

— Ты что развалился? — набросился Лари на
сына.

— А что мне делать? Танцевать? Зови музы-
кантов...

— Женился бы — всё десять гектаров у нас
осталось бы.

— Лучше отдай замуж свою дочь, еще десять
сохранишь.

— Замолчи, а то огрею костылем...

— Не пугай, нынче драться не дозволено, —
посмеивался Кираш.

— Тебе что? Был шалопаем, шалопаем и
остался.

— Ну, что тебе от меня нужно? Чтобы я встал?
Пожалуйста. — Кираш потянулся и поднялся на
ноги. — Теперь тебе легче?

Не дожидаясь ответа, он не спеша вошел в
дом, взял в сенях топор, ладонью обтер лезвие.

— Зачем ты взял топор? Брось сейчас же.

— Надо же что-то делать, — ухмыльнулся Ки-
раш. Он сунул лезвие топора между досок, кото-
рыми были обшиты стены дома, оторвал одну из
них, вытащил автомат.

— Я их досыта накормлю землей! — провор-
чал Кираш.

Отец, увидев автомат, обомлел не столько от
того, что услышал от сына, сколько от мысли, что
в его доме было спрятано оружие. Ведь Кираш
даже не сознался в этом, хотя Лари спрашивал
сына, когда сдавали оружие в сельсовет.

Заскрипела калитка.

— Сию же минуту спрячь, — едва успел про-
говорить Лари. Но Кираш не торопился. Он спо-
койно положил автомат на место, снова задвинул
доску и стал забивать гвозди. Вошел ростовщик
Арон.

— Ремонтируете?	।
— Да вот доска оторвалась, — спокойно отве-
тил Кираш.

— Сами знаете, господин Арон. В своем хо-
зяйстве всегда работа найдется, — сказал Лари.

— Да, — вздохнул ростовщик. — Вот и я тоже
вздумал виноградник завести. Из самой Франции
саженцы привез. И вот на четвертый год потерял
все...

Лари удивила резкая перемена, происшедшая
с давним приятелем. Арон стоял, опершись на
палку, очень постаревший, с отвислой, как у ста-
рой лошади, нижней губой.

— Ты хоть детей послал за границу учиться.
Теперь вот пожалуйста: один сын у тебя доктор,
другой — адвокат, а что -мне говорить? Все вло-
жил в землю, — сокрушался Лари.

— Да, да... Все мы задним умом крепки.

Они вошли в дом, выпили по стакану вина и
стали изливать друг другу душу. Лари клял Хар-
лампия Нани за то, что тот добровольно отдал
землю.

— Что ты говоришь? — удивился Арон.

— То, что слышишь... Вместе в совет ходили...
При мне заявленье подал...

Рассказав о том, что ему оставляют только
один дом, ростовщик перешел к делу:

— Знаешь, зачем я к тебе пришел?..

— Скажешь.

— Пришел телегу просить, бочки и прессы
перевезти.

— Уж не продавать ли собираешься? — неожи-
данно для самого себя спросил Лари.

-— Продать могу, да только ты ведь не ку-
пец.

— Что верно, то верно! Зачем они. мне? Свои
бы кому-нибудь сбыть с рук. А подводу я дам,
хоть сейчас.

Когда ростовщик ушел, Лари повернулся к
Кирашу:

— Ты эту дурь из головы выбрось!

— Поскорее стемнело бы...—проговорил тем
же безразличным тоном Кираш, будто слов отца
и не слышал.

— Брось, тебе говорю, не то я с тобой по-дру-
гому разделаюсь. Теперь не время, ты один, а
их...	*

— Можно не всех сразу, а по очереди.

— Что по очереди? — рассвирепел Лари. —
Я тебе говорю, что теперь не время.

-— У ночи глаз нет.

— Зато уши есть!

— Ну я пойду. — Кираш вышел, резко хлоп-
нув дверью.

4

Морару на ночь дверей не запирал. Людей он
не боялся. В это утро его разбудило яркое солн-
це, выглянувшее из-за леса. И показалось ему,
что на дворе весна, совсем такая, какую он видел

во сне. Под окном работал Павел. Морару под-
нялся с постели, подошел к окну.

—Я хотел вам сказать, что... —начал сторож.

— Случилось что-нибудь? — перебил его ди-
ректор.

— Несчастье. Ефима со вчерашнего дня ищут.
Найти не могут! Пошел парень в лес и ровно в
воду канул. Мать изошлась слезами, а про жену
и говорить нечего. Такое горе свалилось на лю-
дей...

Морару поспешил в сельсовет, но там никого
не оказалось, только дежурный сидел у теле-
фона.

— Найдут, не волнуйтесь, — успокоил он Мо-
рару. — Пошли на поиски Фэнаке, Тудораке и еще
кое кто из района. Может, заблудился человек,
и такое случается. Я вам скажу, господин дирек-
тор, что однажды в молодости мне пришлось це-
лую ночь пробродить в лесу в поисках дороги.
А когда рассвело, смотрю, а она вот совсем ря-
дом, наважденье какое-то! Не подумайте, что я
ее не знал. А вот поди ж ты: где сатана вме-
шается, все может случиться. Собственной трубки
под носом не заметишь.

Ничего не добившись от словоохотливого де-
журного, директор решил пойти к Илие в надеж-
де, что там-то он все наверняка узнает. Но ожи-
дания его не оправдались.

— Мы на поле были, а Ефим дома на хозяй-
стве оставался, — рассказала ему мать Ефима,
Мариора. — Управившись во дворе с делами, он
взял двустволку, рожок и пошел в лес. С тех пор
мы его больше не видели.

В то утро солнце палило нещадно. Стерня под
его лучами отливала серебром. Снопы пшеницы
издали походили на присевших отдохнуть журав-
лей. Поле полыхало зноем. Только лес хранил в
густых чащах прохладу, как в затоне с ключевой
водой. Ефим направился в липовую рощу. С де-
ревьев осыпались лепестки цветов. Казалось,
ветви стряхивали лапчатый снег. В старых кря-
жистых кедрах ссорились сойки, яркие и краси-
вые, но злые и шкодливые птицы. Соек люди
терпеть не могли, налетят они целой стаей на
кукурузные початки и уничтожат все до послед-
него зернышка. Даже людей не боятся. «Поймать
бы одну для Андрейки, — подумал Ефим. — Вот
была бы радость. Но разве к ней подберешься,
они человека за сотню шагов чуют!»

Завидев Ефима, выскакивали из кустов лесные
петухи, снимались с ветвей горлинки, похваля-
лись: мы, дескать, первые заметили человека.
Дрозд, в черном оперении похожий на монаха,
одиноко порхал среди высоких, по грудь чело-
века, борщовников. Но за множеством лесных зву-
ков чуткое ухо Ефима ловило какой-то подозри-
тельный перестук. Нет, это не дятел, тот стреко-
чет, как швейная машинка, а это совсем по-иному.
Потом Ефим заметил толстую липу с ободранной
корой, потом еще одну; следы были свежие.
«Порубщик!» — мелькнуло у него в голове. Кто-
то поблизости воровал лес. Временами топор
затихал, — видно, нарушитель прислушивался.
Ефим останавливался и напрягал слух. Удары
топора раздавались в низине, за липами. Но пой-
мать порубщика Ефиму не удалось, он только
заметил спину нарушителя да груду липовых ве-
ток увидел на земле. «Хотел, видно, повозку за-
плести, — решил Ефим. — Ну, черт с ним, теперь
его не догонишь».

От быстрой ходьбы Ефиму захотелось попить,
и он направился к роднику у дороги, что вела в
районный центр. Тут он услышал чей-то голос.
Взглянул на просеку — никого. Говорили на по-
ляне. Голос показался ему очень знакомым. Фэ-
наке! С кем он это тут? Не успел еще Ефим по-
думать, как по лесу зазвенел серебряным коло-
кольчиком девичий смех.

— Хорош мальчик! — рассмеялся Ефим и,
укрываясь за кустами, стал осторожно подби-
раться поближе.

На поляне было двое: Фэнаке и Валентина,
дочь псаломщика. Девушка держала в руке кисть
красных ягод. Парень сидел рядом с ней.

— Они вкусные? — улыбнулась девушка.

— Известно, — бросил Фэнаке. — Только их
надо положить на пару дней в прохладное место.
Они из красных станут черными. Вот тогда и есть,
очень сладкие ягоды.

— Интересно.

— Если тебе ягоды нравятся, я могу еще на-
рвать.

— А тебе? — повернулась она к Фэнаке.

— Мне нравятся.

— Отгадай, как по-латыни будет лес?

— Не знаю.

— Жаль, — рассмеялась девушка.

Фэнаке вытер рукавом пот со лба и забрался
в самую гущу кустов.

— Эх, Фэнаке, Фэнаке! — протяжно сказала
Валентина. — Как же это ты. Такой сообрази-
тельный парень, всех диких птиц знаешь по име-
нам, а как по-латыни будет лес, не знаешь? Есть
такое девичье имя...

— Девичье? — переспросил Фэнаке. — Может,
Мария? — Он знал одну песенку про лес и Ма-
рию, с которой парень гулял в кодрах, да так и не
решился ее поцеловать.

— Никакая не Мария!

— Ну, тогда... — И Фэнаке снова скрылся в
кустах.

— Сильва! — кокетливо произнесла она и ша-
ловливо бросила в Фэнаке ветку. — Такой простой
вещи не знаешь!..

— Сильва? — Парень снова появился на по-
ляне с горстью ягод. — Верно, есть такое имя...
Была одна Сильва в Калараше...

— Красивая? — надула губки девушка.

— Я ее вблизи не видел... — Фэнаке покрас-

нел до ушей. — Дочка одного купца грека, я ему
муку возил.

— Так я и поверила! Врешь небось! А эта
трава 'как называется?

— Мышехвостник, — ответил Фэнаке. — Ви-
дишь, как она похожа на хвост мыши. Этой тра-
вой можно вызвать кровь из носа.

— Что ты говоришь? А ну, покажи.

— Вот гляди. — Фэнаке скрутил траву в руке
и сунул в ноздрю. Из носа закапала кровь.

—- Здорово, приду домой, на себе испытаю.
Вот мама перепугается, когда увидит. Она до
смерти боится крови.

— Зачем же ее пугать?

— А пусть... — заупрямилась девушка.

— Смотри, а вот кизил.

— Вижу, из его ягод варенье варят.

— Ага, если потереть его листья в руке, а
потом приложить к щеке, знаешь, как печет!

— Ну? — Валентина вскочила с земли, сорва-
ла несколько листьев, растерла их и приложила
к лицу. — Ух, щиплет!

— Вот видишь!

Девушка промолчала. Потом подошла к Фэ-
наке сзади и, обхватив его одной рукой за шею,
другой принялась тереть ему щеку.

— Печет? Да? Печет? Так тебе и надо, сам
научил... Маме я тоже сделаю!

Она развернула маленький, величиной с ла-
дошку, платочек и набрала листьев кизила и мы-
шехвостника.

«Откуда это они идут?»—удивился Ефим. Он
решил не нарушать их свиданья, повернулся
и зашагал к роднику. Став на колени, Ефим по-
дул на воду, чтобы она очистилась от пыли, на-
пился.

Выйдя на дорогу, он столкнулся с Фэнаке. Тот
что есть духу бежал по тропинке, а вдогонку ему
летели красные ягоды.

— Стой, стой! — преградил ему дорогу
Ефим. — Ты что, деревья здесь ломаешь, а?

— Бежим! — крикнула девушка и бросилась
наутек.

— Да погоди, это же Ефим, — удержал ее
Фэнаке. — Сын Илие Жямэнэ.

— Откуда вы?

— Из города, — ответила Валентина.

— Что вы там делали?

— Подали документы в десятилетку, — гордо
сказал Фэнаке.

— Ого!

— А вот и не ого. его не приняли. Говорят,
он старше самого директора.

От этой шутки Фэнаке покраснел как рак, а
девушка продолжала:

— Меня приняли в десятый класс, а его в
пятый вечерней школы. Так что придется ему
ходить ночью через лес, по кд с волками не встре-
тится...

— Ну, ему волки не страшны: увидят — раз-
бегутся, — рассмеялся Ефим. — Да и теперь это
редкий у нас зверь.

— Если бы Саша тебе позволила, мы бы вме-
сте ходили, — сказал Фэнаке Ефиму.

— Ас чего бы ей не позволить? Думаешь,'
побоится, что я на какой-нибудь полянке привалы
буду устраивать?

— В чей огород камушек? — хихикнула Ва-
лентина и подхватила Фэнаке под руку. Парень
растерялся,—вот еще барские замашки! Даже
Ефима не стесняется. Ну, как с ней по селу пой-
дешь? Ей все нипочем. А Ефим домой еще не
скоро пойдет. Он ведь объездчик. Ему надо по-
смотреть, нет ли где непрошенных гостей.

— Совсем голову мне заморочила, — шепнул
Фэнаке.

— Да, да, рассказывай! Будто я не видел, как
ты сиял там, на лужайке под кустом.

— Мы случайно встретились, она боится идти
лесом одна.

— Ясно, девушки всегда боятся...

Фэнаке смолк. Валентина убегала вперед, го-
нялась за бабочками, просила поймать ей коро-
леву или ту, что с крапинками на крыльях.

— Я вижу, ты • уже совсем забыл, как тебя
матушка за Валентину линейкой раз десять
огрела. А? — рассмеялся Ефим.

Фэнаке не ответил. Ему часто перепадало на
орехи, но он не горевал: ничего не поделаешь,
раз заработал. Но побои попадьи ему запомнились
хорошо, хотя он их и не заслужил. В Сынгуренах
не было человека, который мог бы обогнать Фэ-
наке на коньках. Однажды, когда он с криком
«берегись!» несся по дороге, на его пути оказа-
лась Валентина. Она ни за что не хотела посторо-
ниться. Фэнаке не мог обойти ее и зацепил конь-
ком. Оба полетели в сугроб и сильно ушиблись.
А тут как на грех попадья. Девочка плакала. Вот
тогда и попало ему, да так, что надолго запо-
мнилось. А потом в классе она поставила их на ко-
лени лицом к лицу. Девочка уже смеялась сквозь
слезы. Смотри какая: меньше меня, а насмехает-
ся! И главное, сама ведь виновата! Долго потом
Фэнаке подстерегал девчонку, чтобы надавать ей
тумаков. Но Валентина вскоре уехала учиться в
Кишинев. Таким образом, из его мести ничего не
вышло. После он простил ее. Ведь впервые тогда
в своей жизни Фэнаке увидел девчонку из
другого мира, которая, стоя на коленях, да еще
на кукурузе, смеялась. Пусть даже сквозь
слезы!

На опушке леса Ефим и Фэнаке расстались.
Ефим повернул в чащу, а Фэнаке пустился дого-
нять девушку. Вспомнив об Андрейке, Ефим
свернул с тропинки, срезал ветку ясеня и, ловко
сняв с нее кожу, свернул в виде рожка. Ну вот и
есть забава для братишки. Целый день теперь
будет трубить, пока не надоест матери и та не
швырнет рожок в печь. Вербы для свистка не
оказалось поблизости, пришлось делать тоже из

ясеня и вложить внутрь деревянный шарик, чтобы
трель получилась.

Шагая удалявшейся в глубь леса тропинкой,
Ефим вдруг почувствовал сильный удар в плечо
и, вскрикнув, мешком рухнул на землю. Боль
пронизала тело, затуманила сознание.

Кираш выслеживал Ефима давно. Притаив-
шись в лесу, он ждал его долго и упорно, решив
покончить с ненавистным Жямэнэ, но подвела
рука. Метил он в голову Ефима, да не рассчитал
и попал в плечо. Только ружье сбил. Правда, Ки-
раш из-за трусости не мог им воспользоваться, он
с перепугу сразу же нырнул в кусты. Теперь, стоя
за деревом, Кираш боязливо выглядывал—по-
дойти поближе не решался, только зло выкри-
кивал:

— Что боишься, хоронишься, не уйдешь, все
одно прикончу. Я тебе покажу землю, по горло
сыт будешь!

— Только из-за угла и можешь, сволочь! —
превозмогая боль, крикнул Ефим.

Он знал, что Кираш парень сильный, тяжелый
на руку, но неповоротливый. Они уже не раз дра-
лись из-за Саши. Ефим хотя и был ниже ростом,
но брал ловкостью, сбивал его с ног. Поэтому
Кираш и не решался сейчас ввязываться в
Драку.

— Достанешься воронам на обед, не спря-
чешься, выходи, говорю, объездчик, — продолжал
Кираш.

— А ты подойди поближе, — отозвался Ефим.

Кираш держал дубинку в руках, опасаясь, что
Ефим попытается подобрать ружье, и тогда ему
несдобровать. Но ненависть была сильнее страха.
И он шагнул вперед. Ефим, вскрикнув от
боли, поднялся и бросился на него. Под градом
ударов Кираш подался назад. Дубинка его заце-
пилась за дерево, и он выпустил ее из рук. Теперь
они схватились еще злее. Ефим все больше разъ-
ярялся. Изловчившись, он нанес своему против-
нику удар в подбородок головой. Кираш попя-
тился, но удержался на ногах. Ефим продолжал
бить по ненавистному изрытому оспой лицу, по-
хожему на убранное картофельное поле.

Уже солнце скрылось в багряном тумане за
лесом, а они всё дрались, как дерутся самые за-
клятые враги, не на жизнь, а на смерть. Кираш
слабел, но и Ефим напрягался из последних сил.
Правая рука не двигалась, левая так устала и
отяжелела, что казалась чугунной. По временам
они, тяжело дыша, останавливались в изнеможе-
нии и, опираясь друг на друга, какое-то мгнове-
ние не двигались. Потом ненависть брала свое, и
противники снова принимались за драку. Наконец
силы их окончательно иссякли, и они оба свали-
лись на землю.

Ефим видел, как Кираш медленно уползал от
него в чащу леса, но он не мог его задержать.
У него не было сил. пошевелить хотя бы одним
мускулом. Сколько времени он пролежал на месте
схватки, Ефим не знал. Очнулся он от нестерпи-
мой боли. Тело его не только горело, а, казалось,
налилось расплавленным свинцом и стало непо-
мерно тяжелым, неподвижным. Кираша не было.
Сцепив зубы, Ефим с трудом сдвинулся с места.
Но тотчас же ему стало дурно. Когда он очнулся,
солнце уже перевалило за верхушки столетних
дубов. «Воды! Воды!» — шептали его воспален-
ные, сухие губы. То ползком, то перекатываясь по
земле, Ефим двигался вперед. Воды! Он рвал
зубами траву, кору с молодых веток, но это не
облегчало его страданий. Воды! Воды! И вдруг
Ефим почувствовал под собой холодную глину.
Скользя по ней вниз, он хватался руками за мок-
рую траву, пока не ткнулся лицом в студеную
воду ручейка.

Ефим не пил, нет. Он окунул в ручей лицо
и глотал, глотал спасительную влагу, будто хотел
всю ее вобрать в себя. Вода успокоила и прояс-
нила мысли. Ефим вспомнил, что произошло. Он
поднялся на колени, потом, пошатываясь, встал
на дрожащие ноги. Но выбраться из оврага он не
смог. Наклонившись, Ефим вдруг ощутил на боку
что-то твердое: это был топорик, о котором он
совсем забыл во время драки. Ефим вынул его
из-за пояса, срубил ветку и сделал клюшку. Опи-
раясь на нее одной рукой, он пошел дальше, в
.надежде выбраться из леса. Плечо сильно бо-
лело, рука была чужой, непослушной. Но на
ногах он держался теперь увереннее. Как там
дома? Что о нем думают отец, мать, Саша? Мать
всегда выходила ему навстречу, когда он воз-
вращался из лесу. Наверно, и теперь, чуть скрип-
нет калитка, она выбегает и ждет... Готовая
мамалыга уже на столе, плотно укутана, чтобы не
остыла. Так уж заведено у них в семье — ждать
всех, чтобы вместе обедать. Когда обед не бывал
готов, мать считала себя виноватой в этом, бежала
за хворостом, щепками, чтобы поскорее вскипя-
тить воду. А отец с досады уходил в сарай и на-
чинал рубить дрова, хотя их и так было приго-
товлено достаточно. Нечего, мол, рассиживаться
без дела. «Эдак и смерть можно встретить, сидя
на завалинке», — любил повторять он.

Ефиму вдруг очень захотелось есть. Он горе-
стно вздохнул, огляделся и словно наяву увидел
перед собой на столе наваристый материнский
борщ, забеленный сметаной, густые клубы пара,
поднимавшиеся над миской. Вот отец растирает
ложкой красный стручок перца, потом вылавли-
вает зерна, попавшие в миску. Это из-за Саши:
не любит она перченого борща. Своих детей Илие
приучил есть все: и соленое, и. кислое, и перче-
ное.

Мысли о доме придали Ефиму силы. Он даже
попытался ускорить шаги. Вспомнил, что отец
велел купить в городе бутылку водки. Как бы
теперь она помогла ему, поддержала бы его силы!
Но До дому еще путь не близкий. Да и водка

готовилась не для него, а для того чтобы распить
ее после уборки урожая.

Уже стемнело, когда Ефим добрел до опушки
леса и увидел огоньки села. Светились окна. Он
знал, что ночные огни обманчивы, что до жилья,
может быть, не так близко, но все равно это
ободрило его, да и идти стало полегче: ни кустов,
ни деревьев. Высоко в небе курлыкали журавли:
готовили молодняк в далекий путь. «Вот так и
люди. Разве, вступая в новую жизнь, они думали,
что дорога будет такой ухабистой? Нет, они вели
себя как желторотые птенцы».

И снова перед ним встала схватка с Кирашем.
«Видно, он .подстерегал меня, — решил Ефим. —
Но не осмеливался напасть, когда я  был с Фэ-
наке». Ефим знал, что Кираш ненавидел и отца,
делившего землю, и его, и Декусарэ...

Вот и околица села. Ефиму так захотелось
прилечь, ноги его ослабели, каким-то вялым сдела-
лось тело. Но он последним усилием воли удер-
жал себя от этого и, цепляясь за плетни, за де-
ревья, добрался до родного крыльца. Подняться
на ступеньки у него уже не было сил. Из хаты
доносились голоса родных, всхлипыванья матери,
густой бас Тудораке Декусарэ. Ефим попытался
было крикнуть, но не услышал собственного го-
лоса. Пес, которого он часто брал с собой в лес,
прыгал, взвизгивая, возле него, будто они не
виделись целую вечность. Собака носилась по
двору, возвращалась, лизала ему руки, вскаки-
вала на завалинку, царапала дверь, пока в хате
не обратили на это внимание.

— Пошел вон! — прикрикнул на пса Илие Жя-
мэнэ. — Сбесился, что ли.

Пес кинулся было к нему, но потом резко
повернул к Ефиму.

— Кто там? — спросил Илие, выходя на
крыльцо. Никто не отзывался. Спустившись со
ступенек, старик узнал сына. Он бросился к нему,
обнял, бормоча ласковые слова, позвал домашних.
В дверях появилась с лампой в руках Саша, за
нею мать. Увидев Ефима, они испуганно вскрик-
нули. Потом стали помогать отцу. Ефима внесли
в дом, усадили на лавку, дали рюмку водки, на-
стоенной на шалфее. Парень выпил, не ощущая
ни вкуса, ни (кротости. Но сразу же пришел в себя.
Подали ужин. Он ел молча, жадно глотая пищу.

— Кто это тебя, сынок? — спросил Илие.

— Кираш...—еле вымолвил Ефим. — Неожи-
данно напал на меня.

— Ну это ему так не пройдет! — вскочил Ту-
дораке, схватил висевшую на гвозде шляпу и по-
мчался в сельсовет.

Там он разбудил дежурного и вместе с ним
отправился к Фэнаке.

Когда они втроем подошли к дому Лари, там
вдруг погасили свет.

— Пошли за мной! — коротко сказал Тудо-
раке.

Борота оказались закрытыми на засов.
Он стал громко колотить в них ногами. Фэнаке
забрался на забор и наблюдал за тем, что дела-
лось во дворе. На стук вышел Лари. Узнав пред-
седателя, он открыл калитку.

— Сын дома? — не отвечая на приветствие,
спросил Декусарэ.

— Нету.

— Врешь! — Тудораке схватил его за грудь.

— Господи, что вам от меня нужно? — про-
стонал Лари.

— Сейчас узнаешь! — Декусарэ оттолкнул его
в сторону и вошел в дом.

— Что случилось? — Лари дрожащим голосом
спросил дежурного.

— Откуда мне знать? — пожал тот плечами.

Обыскав вместе с Фэнаке чердаки, сараи и
конюшни, Декусарэ приказал Лари:

— Одевайся!

— За что? Что я вам сделал, люди добрые? —
взмолился тот.

— В другом месте спросишь. Одевайся, тебе
говорю. Не мешкай.

— В чем же моя вина?

— Где твой сын?

— Не знаю. Поссорились мы с ним. Ушел
куда-то. С позавчерашнего дня дома не был.

— Говори, где ты его спрятал?

— Боже мой, говорю же я тебе, что не знаю.

Всю дорогу к сельсовету Лари твердил, что он
не виноват, что не знает, где Кираш. Когда
вошли в помещение, Тудораке открыл шкаф и за-
пер в него Лари. Шкаф был узкий, и колени Лари
упирались в дверцу.

— Врешь, завтра утром все скажешь, — су-
рово проговорил Тудораке.

Из сельсовета Тудораке пришел домой рано.
Увидев Митрю, он набросился на него:

— Если еще раз увижу тебя с дочкой Лари,
убью. Так и знай! Чтоб в моем доме я больше
имени этого не слышал! Понял?

5

Слух о случае с Ефимом быстро облетел все
село. Кираша искали и местные бригадмильцы—
Фэнаке с ребятами в красных повязках на рука-
вах — и милиционеры. Но кодры будто прогло^
тили его. Вскоре в селе узнали и другую но-
вость: Тудораке держит Лари в сельсовете запер-
тым в шкафу.

— Или мне почудилось, или на самом деле
кто-то сопит в шкафу? — спросил секретаря сель-
совета дед Тома Вешка. Но тот сделал вид, что
не слышит. Как только старик Тома обнаружил
в шкафу Лари, в сельсовет толпой повалили
люди. Одни по делу, другие — просто так, из
любопытства, узнать, правда ли, что в шкафу
сидит узник.

Тудораке был угрюм и зол. Его выеодило из

себя молчание Лари. Сколько раз стучал он в
дверь шкафа, спрашивал, где сын. Но Лари
упрямо твердил: «Не знаю!»

Вечером приехал из района Кока. Переступив
порог, он тотчас же поинтересовался: правда ли,
что арестован кулак Лари?

Тудораке нахмурился.

— Одна морока с этим сукиным сыном: всю
ночь не спал, а добиться так ничего и не смог.

— Ну-ка пошли за ним кого-нибудь, — попро-
сил Кока.

— Куда там посылать? Он же здесь, — сму-
тившись, сказал председатель.

— Здесь?!

— А где же ему быть? — Тудораке встал,
вынул из кармана ключ, открыл шкаф. — Выходи,
подлюга!

Но Лари продолжал сидеть на корточках,
уткнув подбородок в колени. У него затекли ноги.

— Выходи! Не слышишь, что ли? — повторил
Тудораке.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Лари. — Никак
не могу подняться...

Декусарэ помог ему встать на ноги.

Кока побагровел от возмущенья. Он не отчитал
Тудораке только потому, что не хотел этого де-
лать на людях.

— Где твой сын? — спросил Кока.

— О, господи, просвети и помилуй, — просто-
нал Лари. — Не знаю, говорю вам не знаю, через
него муки терплю. Хоть убейте, ничего не знаю.
Поверьте, люди добрые, как перед богом — правду
говорю. Если он что натворил, пусть сам и отве-
чает. Моей вины в этом нету!

— Ну, ладно, иди домой, — прервал его Кока.

— Как придет, я его научу уму-разуму, —-
пятясь к дверям, говорил Лари. — Совсем от рук
отбился: пьет, буянит... А водка, известно, до
добра не доводит.

— Ну, ступай, ступай, — повторил Кока.

Когда Лари ушел, Кока попросил секретаря
выйти в другую комнату и никого не впускать.
Потом долго ходил по кабинету.

— Ты знаешь, как это называется? — наконец
спросил Кока.

Тудораке молчал.

— Если кулак пожалуется на твое самоуправ-
ство, придется отвечать перед прокурором, — вот
что ты наделал!

— Ну, неужели отвечать за всякого... Да
это... — махнул рукой Декусарэ.

— Ты руками не махай.

— Да ты что? Они будут убивать людей, а
ты с ними цацкайся! Перестрелять их — и дело с
концом. Нет уж, раз вы поставили меня предсе-
дателем...

— Никто тебя не ставил, тебя село выбрало, —
поправил Кока.

— Хотя бы и село... — неуверенно возразил
Декусарэ, не поднимая головы. Теперь он уже
начинал понимать, что поступил нехорошо, но
сознаться в этом было выше его сил. Тудораке
был упрям до невозможности.

—- Тебе в четверг нужно было ехать в рай-
ком? — пристально посмотрел на него Кока.

— А что, теперь уже не нужно ехать?

— Да, не нужно.

Лоб председателя прорезали морщины. Опи-
равшаяся на стол рука дрожала. И эти горькие,
жесткие слова сказал ему человек, с которым он
подружился еще на мельнице Миллера и который
столько помогал его семье, когда Тудораке был в
заключенье.

— Я хотел как лучше...—пробормотал он.

— А получилось очень плохо.

— Да... — вздохнул Декусарэ.

— Настоящий коммунист должен быть выдер-
жанным.

— Это с Лари-то?..

— Дело не в Лари. Твой поступок играет на
руку врагам. Вот в чем беда, — сказал Кока и,
отойдя к окну, устремил неподвижный взгляд
вдаль. — Ты сам подумай хорошенько, поймешь,
что был неправ.

— Ладно, подумаю, — хмуро ответил Тудо-
раке.

Помолчав немного, он надел фуражку и мед-
ленно пошел к выходу. Дома он долго, до голов-
ной боли думал. Сколько пришлось ему натер-
петься из-за того, что он вовремя не мог сообра-
зить, как поступить лучше. Подрался с прима-
рем — попал в тюрьму. В другой раз не подумал
как следует — подвел Ефима. Теперь это... При-
ходится страдать из-за какого-то Лари, чтоб его
черти забрали.

Несколько недель его мучила совесть за свою
ошибку. Декусарэ потерял сон, аппетит, стал
раздражительным.

А тут еще Лари каждому встречному стал
рассказывать, как он геройски целые сутки от-
сидел в шкафу и как районный начальник, доб-
рый человек, вызволил его из рук Тудораке...
Когда до Декусарэ доходили эти слухи, он, стиснув
до боли зубы, сжимал кулаки так, что немели
пальцы. Гад! Еще и хвалится!

Однажды к Декусарэ пришли люди помочь в
уборке винограда. Среди них была и Люся, дочь
Лари. Он уже было раскрыл рог, чтоб сказать ей
что-нибудь резкое, но в воротах появились новые
сборщики винограда.

Дочь Лари у него на дворе! Он посмотрел на
дубовую палку: эх, огреть бы своего непослушного
сынка, да от людей стыдно. Опять же, что скажет
Кока.

Во двор въехал дед Тома Вешка. Он был
явно не в духе. Старик распряг лошадей и по-
весил перед ними торбы с овсом. На этот раз
вместо шляпы на его голове красовалась высокая
кушма. На днях ему все-таки пришлось продать
шляпу. Это и было причиной его плохого настрое-

ния Тома сел на завалинку, уперся ногой в дно
перевернутого чана. Митря стал угощать собрав-
шихся молодым розовым вином. Подал стакан и
деду Томе. Тот намочил в вине папиросную бу-
мажку, поглядел, не окрасилась ли она, и только
после этого выпил вино.

—- Доброе вино!

— Лучше, чем у деда Лисандра? — улыбнулся
Митря.

— И то ничего, но это лучше. Это совсем не
красит, — кивнул головой дед Тома. — Боярский
напиток! Видать, через сито пропускали и слад-
ким залили в бочку.

— Верно, мош Тома. Угадал.

— Я не гадаю, Митря. Сколько я выпил вина
на своем веку, одному богу известно!

Выпив вино, Тома стал свертывать из пануши
цигарку. Делал он это с достоинством, по-хозяй-
ски. И курил, видимо, с большим удовольствием:
дым от свежей зелени был необычайно приятен
на вкус и оставлял во рту ощущенье прохлады.
Никто не обращал вниманья на деда, и только
трехлетний сынок Тудораке, ростом с аршин, вы-
сунув язык, следил за каждым его движением.
Малыш долго приглядывался к цигарке Томы, а
потом вдруг громко сказал:

— А у меня тоже есть цигалка!

— Что ты говоришь, забодай тебя комар! —
вскочил Тома. Он крестил этого мальчонку и очень
любил его. — Значит, еще один курильщик на-
шелся! А где же твоя цигарка?

Мальчонка повел серьезными глазами вокруг
и поднял рубашонку до подбородка. Дед Тома
пришел в неописуемый восторг.

— Молодец, крестничек!

— А ну, марш отсюда, бесстыдник! — наки-
нулся на сына Тудораке. Девушек словно ветром
сдуло со двора — заспешили на виноградник. Но
дед Тома не торопился. Разыскивая свой кнут, он
не унимался:

— Ай да молодец! Ну и разуважил ты меня,
крестничек!

Запрягая лошадей, старик все посматривал на
загрустившего мальчонку. Три зимы назад, когда
его крестили, стоял лютый мороз. Псаломщик
был пьян, забыл подогреть воду и окунул пар-
нишку в ледяную купель. Хорошо еще, что дед
Тома завернул его после этого в свою шубу, со-
грел. А теперь смотри, какой парень вырос! Уже
с ним и поболтать можно. Дед Тома тронул лоша-
дей:

— Но-о, родимые!

В нижнем краю виноградника Тудораке и
Митря расстелили брезент, расставили между
кустами корзины. Работа закипела. Крестник вер-
телся тут же среди зелени. С большим трудом
потом разыскал его дед. Мальчишка лежал под
кустом шаслы, общипывал виноградные грозди и
запихивал в рот ягоды.
•— Еот ты куда забрался! — обрадовался дед
Тома. — Кушай, кушай, да расти большой. .

— Сладкий, — мальчик повернул к старику
свое измазанное лицо.

— Мош Тома-а! —позвали старика девушки.

Старик взял дробилку и пошел к чанам.

Когда чан наполнили, Тома наклонился, сдул
в сторону шелуху и попробовал муст.

— Мальчонка верно говорит, — сказал он, —
сладкий. Повремени маленько, помешать надо, —
остановил он Тудораке, который хотел унести
чан. Тома поднял на поверхность нсразмятые
грозди и старательно стал давить их.

Наконец, вытащив дробилку, сказал:

— Забирай! Крепким будет вино! Радуйся,
председатель.

Но Тудораке было не до этого. Его глаза сле-
довали от куста к кусту за дочкой Лари. Работала
она старательно и споро, словно хотела ему по-
нравиться.

Сегодня Декусарэ было особенно неприятно,
что его сын дружит с дочерью кулака. Может,
богач нарочно к нему подъезжает. Как-никак —
председатель! Раньше Лари и слышать об этом
не хотел. Тудораке не забыл, как однажды вече-
ром тот пригласил его к себе. Поставил посреди
комнаты ведро вина, зачерпнул кувшин и пред-
ложил выпить. Потом посоветовал научить Митрю
уму-разуму: «Пусть ищет девушку по своему
носу!» Что ж, пусть и он теперь поищет себе зятя
по своему носу!

Первые чаны муста Тома отвез без пассажи-
ров. А потом за ним увязался крестник. Всю до-
рогу он рассказывал, как купал кошку в кадке,
как строил молотилку из стульев.

Вечером за столом, накрытым во дворе, рядом
с дедом Томой, важно восседал и крестник с боль-
шой ложкой — как-никак они целый день труди-
лись имеете. «Малыш сегодня сам себе на кусок
хлеба заработал», — шутили вокруг. Разговоры и
смех не смолкали ни на минуту. Один Тудораке
угрюмо жевал, изредка подымая от миски суро-
вый взгляд. Шутки по адресу Митри и дочери
Лари коробили его. Но он терпел. В своем доме
неудобно обижать приглашенных людей. Ну,
ничего, он после обеда с глазу на глаз поговорит
с Митрей.

Но его намерению не суждено было осущест-
виться. Тудораке срочно вызвали в сельсовет.
Звонили из райцентра. А когда он вернулся, сына
уже не было дома. Пошел засыпать зерно в
амбары Лари — отрабатывать девушке день. Ту-
дораке даже зубами заскрипел от злости.

Во дворе шуршали кукурузные листья, глухо
стучали о полы амбаров початки. То в одном, то в
другом конце села звенели песни. Пора летних
дождей уже прешла. Они, казалось, начисто вы-
полоскали воздух. И теперь ночи стояли ясные и

звонкие, каких летом не бывает. Даже звезд на
небе будто стало больше.

В чане, пробиваясь сквозь красное месиво
выжимок, бурлит муст. Ночью он начнет бродить,
тогда хлынет через край. Тудораке хорошо знал
повадки молодого вина. Пока оно только пенится
да пофыркивает — спи спокойно. Но как только
забродит — не своди с него глаз.

Чтобы все было под рукой, Тудораке приго-
товил ушат, прикрыл круглым, на трех ножках,
столом. А сам прилег в сенях, головой к порогу.
Так лучше! Увидит пену — откроет затычку, и
первое, самое лучшее вино не успеет перелиться
через край, потечет в ушат. Но сон не шел на ум.
Тудораке старается забыться, уснуть, чтобы
утром быть свежим и бодрым. А со всех сторон
доносится смех девушек. Где-то там и Митря.

Посреди двора Лари, на ворохе початков,
сидели парни и девушки и, шелестя сухими
листьями, чистили кукурузу. Лари угощал их
вином, чтобы проворней работали руки. Приносил
кувшин за кувшином. Только свою тоску он так
и не смог разогнать. Хорошо, что хоть дочь у него
старательная и послушная! Что греха таить, от нее
больше толку, чем от сына!

По нынешним временам неплохо, если в хо-
зяйстве будет такой парень, как Митря. Но горько
сознавать: не такой пары желал он своей дочери.
Ну, да что поделаешь? Пусть будет так. Парень
старательный, правда, гол как сокол. Лари вни-
мательно приглядывается к Митре, примечает
все: как тот поднимает корзину, как ссыпает
початки в амбар. Ему как раз не хватает в хо-
зяйстве молодого мужчины. Кираш прячется в
лесу, заглянет на час, прихватит денег да вина—-
только и видели. Сколько же может это продол-
жаться? Лари ходил к Илие Жямэнэ, упрашивал
простить, что только не предлагал ему! Но Илие
был непримирим, а все потому, что Ефим сказал,
что он не успокоится до тех пор, пока не поймает
Кираша. Ничего не поделаешь! Тут и добрые
отношения с Декусарэ не помогут.

— Как услышу стук початков, Митря, вспо-
минаю колесницу святого Ильи, что по небу гро-
хочет, — вздохнул Лари, подходя со стаканом
вина к парню. — Как живет-межет твой папаша?
Горячий человек! Ух, какой горячий! Как вспо-
мню, как он меня в шкаф запер... Ну, бог с ним!
Держи-ка! Скажи ему, что у меня и на него зла
нет. Мало ли что человек сделает, когда ему кровь
в голову ударит. Вот я и говорю: Илья-пророк...—
повернул разговор Лари, будто об отце Митри он
упомянул так, между прочим: не мог же он сразу
открыть свои карты. — Если гремит святой Илья,
значит есть что засыпать в закрома.

Лари подошел к островерхим кукурузным баб-
кам, сгреб в кучу листья, вернулся назад, и по
тому, как он ходил по двору, можно было дога-
даться, что кулак обдумывает еще один важный
для себя вопрос. Улучив подходящий момент,
Лари снова подошел к Митре, равнодушно бро-
сил на ходу:

— Ну, сколько чанов вышло у вас, Митря?

— Сорок восемь, — ответил парень.

— Я так и думал. Этот виноградник я посадил
позже всех. Дочери хотел его дать, а то мы все —
сыновьям да сыновьям... Ну, не всегда выходит
так, как хочется, — человек полагает, а бог рас-
полагает, — заключил Лари и вошел в дом. Он не
хотел подробно объяснять тайный смысл своих
слов. Если парень умный, сам поймет.

Одна лишь луна видела, что к колючему за-
бору кто-то крадется. Правда, если бы Лари
смотрел в ту сторону, он, пожалуй, тоже заметил
бы над плетнем шапку. Но ему было не до того.
Нужно было оправить стог, перенести лестницу.
Лари любил делать все по-хозяйски, чтобы стебли
кукурузы до самой весны оставались свежими.
Потому-то и не заметил он сына, да если бы и
заметил, все равно не обрадовался бы. Опять за
деньгами пришел! В Пикирое, у родственников
Харлампия Нани, ему жилось плохо, а в лесу
еще хуже. Тишина, как в могиле. И вина нет.
Жил Кираш, как затравленный заяц: спал неспо-
койно, постоянно опасаясь попасть в западню.
Песни на родном дворе еще больше растравили
ему душу. Он привык помыкать парнями и девча-
тами, нанятыми на очистку кукурузы. Выберет,
бывало, самую красивую девушку и ну возиться
с ней на кукурузных стеблях. Обижаться на него
никто не вправе: хозяйский сынок, богач, ему все
позволено. А теперь что?.. Подпирает забор
отцовского дома, как бездомная собака, прячется
в лесу. В хозяйстве же орудует сын какого-то
голодранца. Безотчетная злоба поднялась в душе
Кираша. Он сжал кулаки так, что захрустели па-
льцы. Еще вчера Лари этого парня и в поден-
щики не взял бы. Зло разбирало Кираша и на
отца: зачем заигрывает с этим нищим? Тоже
приятеля нашел! Еще и унижается! У него ото-
брали виноградник, а он еще спрашивает, сколько
чанов вышло.

Сжимая в кармане топорик-бардицу, Кираш от
своего дома стал задворками пробираться к дому
Декусарэ. Осторожно, по-кошачьи, спустился он
к орешнику, бросил горсть земли во двор, чтобы
узнать, где собака. Тихо. Бросил еще на огород-
ные грядки. Только листва зашуршала.. Собаки
поблизости не было. Тогда Кираш подошел к
забору и остановился в тени... Двери в сени были
не заперты. Кираш надеялся найти Тудораке, как
всегда, в сенях спящим, осторожно подобраться,
рубануть по голове бардицей и... ищи ветра в
поле. После схватки с Ефимом он чуть было не
погиб в лесу. Долго ему пришлось перевязывать
тряпками гноившиеся раны. Жажда мести толкала
его дальше. Он решительно шагнул к завалинке.

Тень от дома закрывала двор: окна, словно живые
существа, смотрели на Кираша, пугали его. Он
поборол страх; увидев чан, он ухватился за тол-
стую затычку и с силой рванул. Но она даже не
шелохнулась. Тогда Кираш стал осторожно рас-
шатывать ее.

Грохот заставил Кираша испуганно отпрянуть:
опрокинулся круглый столик, поставленный на
ушат. Кираш покрылся холодным потом. Как он
мог не заметить столика? И тут... у Кираша обор-
валось сердце: из-за кадки показалось страшное
привидение.

— Это ты, Митря? — раздался мрачный го-
лос.

У Кираша обмякли ноги, но это длилось одно
мгновение. В следующую секунду он почувство-
вал прилив сил, напрягся и прыгнул. Но заце-
пился за плетень, повалил его. Немного замеш-
кавшись, он потом бросился бежать что было сил.
Вслед ему в воздухе просвистела брошенная
лопата и раздался крик:

— Стой, стой, сукин сын, я тебя угощу ви-
ном! Я тебе дам вина!

Если бы Тудораке, поднимаясь с постели, не
споткнулся, лопата, которую он успел схватить
с кадки, раскроила бы Кирашу голову. Декусарэ
не мог заснуть до утра. А чуть забрезжил рас-
свет— пошел вместе с женой осматривать следы.
Три кола у плетня были повалены. Они выворо-
тили кучи земли, будто ночью здесь порядком
потрудились кроты. «Какую нечеловеческую силу
надо было иметь этому ворюге, чтобы выворо-
тить такие колья!» — подумал Тудооаке.

На грядках жена приметила шапку, дорогую,
серую, из мерлушки, с крутыми, словно вырезан-
ными из мрамора, завитками.

— Ну-ка, дай примерю, — попросил Тудораке.

— Куда тебе, — заметила жена,— это Митре
счастье привалило.

— Чья это шапка? — подбежал Митря.

— Да вот нашли. Знатная шапка.

Митря взял шапку. Он и так и этак вертел ее,
внимательно разглядывая.

— Носи, Митря. Ну, а найдется хозяин, —
сказал Декусарэ, — пусть придет, потолкуем.
Может, и вернем! Захотелось, видно, парню
испробовать молодого винца, чтобы потом хва-
статься; я, мол, у председателя из-под самого носа
вино утащил. Знаем, кто серые шапки носит.
Только пакостить умеют.

После ночной потасовки у Тудораке было хо-
рошее настроение: как же здорово удалось
спугнуть вора. Но оно продержалось недолго.
Митря повертел в руках шапку, осмотрел под-
кладку из шкурки дикой козы. Ни у кото на селе
не было такой шапки. Где же он ее видел? На
посиделках... Кираш!

— Это шапка Кираша, — сказал Митря.

—- Кираша? — удивился Декусарэ, и его руки
невольно сжались в кулаки.
Тудораке поманил собаку и привязал ее на
цепь.

— Со сном не шути, — громко сказал он и
ложа ле л, что не попал лопатой в ночного «гостя».

6

Пришло время, когда Кираш не смел даже
приближаться к своему дому, стало опасно. На
полях заканчивалась уборка кукурузы. В лесу
уже трудно было найти пищу. В соседние села
даже ночью заходить было нельзя. Все зна-
комые отвернулись от него. Никто не хотел ему
помогать. Опасаясь попасть в беду, приятели
больше не приходили к Лари за деньгами. За свой
счет содержать Кираша никто не хотел. Все чаще,
подойдя к дому .кого-нибудь из знакомых, он слы-
шал: «Мужа нет дома! Когда вернется? Бог его
знает!»

В Пикирое было менее опасно —• там никто его
не знал. Но и здесь жить становилось все труд-
нее. Братья Харлампия Нани, еще более жадные,
чем старший брат, все чаще и чаще попрекали
его каждой ложкой борща. Сам Харлампий,
иногда навещавший братьев, понял, что из Ки-
раша не будет толку. Планы, которые лелеял
Нани — ио мести врагу и о привлечении верных
людей, — провалились после первых же попыток,
сделанных Кирашем. Ничего у него не вышло ни
с Ефимом, ни с Тудораке. А двое дружков Ки-
раша, что уничтожили пчел и ульи, попали под
суд. Кираш больше не мог на них рассчитывать.
Побродив месяц в лесных чащобах, они сами яви-
лись с повинной. Даже конокраду Амосу Кираш
был нужен как прошлогодний снег. У Кираша
теперь остался один выход — добывать  хлеб соб-
ственными руками.

Однажды вечером все братья Харлампия си-
дели на лавке в горнице. Горела пятилипейная
лампа. Своими крючковатыми носами они похо-
дили на пятерых орлов-стервятников, притаивших-
ся в засаде и готовых накинуться на свою жерт-
ву — здоровенного детину, что сидел, навалившись
на стол, и ненавистно поглядывал на них.

— Говорят, старые грехи не прощаются, —
сказал тот из братьев, у которого жил Кираш.

— Э-хе-хе! Широка дорога на виселицу. А как
захочешь свернуть с нее, она становится узень-
кой, побей меня бог! — произнес другой брат.

— Оставим в покое старое и поговорим о на-
ших сегодняшних делах. — прервал Харлампий,
как старший среди этих орлов. — Такое, значит,
дело, Кираш. Ты пойдешь на гору Осия и сру-
бишь столько ясеней, сколько можно погрузить
на телегу. Лошади крепкие. Эта степная бо-
сота, — он рукой указал на братьев, — добрых
лошадей держит. Стволы порежешь так, чтобы
они сгодились...,

— На что?

— На полозья для саней, — вставил один из
братьев.

. — На брусья, — добавил второй.

И все наперебой стали называть, на что в хо-
зяйстве может пригодиться лес: берест — для ви-
ноградных прессов, дуб пойдет на мебель, граб —
на винты, клен на черенки для кос и мотыг,
липа — на носилки.

И все это он должен будет заготовлять по но-
чам в лесу.

— А как с оплатой?

— Это уже наше дело, — в один голос отве-
тили братья.

— Подходящее ремесло! — буркнул Кираш. —
А если поймают?

— Ну, известно, поймают — плохо будет, —
ответил Харлампий. — Надо так, чтоб не пой-
мали. Непойманный вор — честный купец. Ищи —
свищи...

—- Нелегкое дело... — сокрушенно	заметил

Кираш.

— Тяжело в гору, легко с горы, — подбадри-
вал его хозяин хаты. — Опять же: «Волков
бояться — в лес не ходить». Так вот, парень...
Мы, значит, получше смажем дегтем телеги, об-
мотаем колеса, чтобы железо не звенело...

Кирашу деваться было некуда, и он согла-
сился.

— Деревья будешь заготовлять до первых пе-
тухов и поджидать нас в кустах. Следи, чтоб мы
не напоролись...’ — перешел к делу Харлампий.—
Нам бы только из кодр выехать, а дорогу
к Ульмам мы 'как свои пять пальцев знаем.
Зозон пойдет вместе с тобой.

Хозяин хаты подобрел: принес кувшин вина.

— Ты дело придумал, бэдица, — похвалил он
Харлампия, протягивая ему кружку вина. Нани
ногтем вытащил из кружки соломинку, многозна-
чительно повел бровью.

— Ну, бог в помощь! Только остерегайся
ублюдка Жямэнэ, — посоветовал он Кирашу —

...Теперь каждый день с наступлением суме-
рек в чащу леса пробирались два человека. Один
шел впереди, осторожно ступая, чтобы даже
птицу не вспугнуть. Другой, неуклюже споты-
каясь о каждый пенек, плелся сзади. Первым
был Кираш, вторым — Зозон. Братья Нани приез-
жали по очереди, с ними всегда был Харлампий.
Грузили лес и уезжали. Встречи они назначали
в самых неожиданных местах.

Все шло гладко. Но на душе у Кираша было
неспокойно. Зозон хоть и работал старательно,
но был плохим напарником: спал дома, страдал
от комаров. Кираш презирал его. Отдыхая, Зо-
зон обычно жаловался, что после перенесенной
в детстве болезни он не ощущает вкуса пищи,
не отличает кислое от пресного. Все это еще
больше злило Кираша.

«Харлампий теперь из меня будет тянуть жи-
лы»,— думал Кираш, проклиная день и час.,, когда
он, подговоренный все тем же Нани, задумал рас-
считаться с Ефимом.

Ночи стали прохладней. Листья на деревьях
пожелтели. Оголились поля. Опустели гумна.
Скошенные нивы щетинились бурыми иглами и
своим унылым видом нагоняли тоску: до весны
нога человека не ступит на них. Во дворах вы-
росли похожие на громадные шапки копны из ку-
курузных стеблей. Опустели дороги. Только
сгнившая солома, истоптанная и перемешанная
с землей, напоминала о веселой поре жатвы. Ви-
ноградные кусты, лишенные гроздей, сиротливо
протягивали редким путникам свои лапчатые
листья. Деревья сбрасывали свой пышный наряд,
устилая сырую землю медно-красным ковром.
Дни становились короче. Вокруг было так уныло,
что Кирашу иногда хотелось выть от тоски и оди-
ночества. Даже птицы перебрались поближе
к жилью, только одному ему нет туда дороги.
Кираш разгоняет свою тоску только тем, что вы-
бирается на опушку леса и долго смотрит на до-
рогу, поджидая случайной встречи с кем-нибудь
из старых приятелей, чтобы переброситься сло-
вом, узнать новости. Издали наблюдал он за
людьми, которых ненавидел, которые из нищих
рабов стали хозяевами.

Однажды в дождливый, очень холодный день
Кираш стоял под деревом, с которого капала
вода, и смотрел, как рубят отцовский лес. Чужие,
незнакомые люди безжалостно валили деревья,
посаженные его дедом почти сто лет назад. После
Кираш узнал, что лес рубили для нужд созда-
ваемого колхоза.

Ефим Жямэнэ с ружьем за спиной метил
дубы. Лесорубы, приехавшие из степного района,
не знали, как подступиться к дереву. Ефим
охотно давал объяснения, будто это был его лес.
Кираш когда-то раздавил бы его ногтем, а теперь
лишь кусал губы от злости. «Смелым и сильным
лес не страшен, — слышит Кираш голос Ефима. —
Да только одной силой в лесу ничего не сделаешь.
Нужен ум. Старые люди рассказывают, что жил
некогда в кодрах Лукьян, прозванный богатырем.
Приходил, бывало, он в кодры, взваливал на
спину добрую половину леса, уносил. Жадным
был. Лес смеялся ему вслед: «Много не уне-
сешь!» А рядом был другой человек — хилый,
слабенький. Придет, бывало в лес, возьмет по-
ловину того, что может унести, и домой. А лес
плакал ему вслед: «Пришла наша погибель». Так
и случилось. Надорвался Лукьян, и лес его
больше не видел, а второй все таскал и таскал,
пока леса не стало».

Из своего укрытия Кираш наблюдал за этими
неповоротливыми людьми, видимо приехавшими
издалека и валившими лес.

С каждым днем лесосека расширялась, и в го-
лове Кираша все чаще возникал вопрос: почему
отец ни разу не пришел взглянуть, как валят лес?
Неужели ему все равно?

Злоба душила Кираша при виде непрошенных
гостей. Каждое срубленное дерево расплавленным
свинцом обжигало сердце. Рубят! Все рубят,
открыто, днем. А ему, законному владельцу, даже
воровать становится все труднее. Заготовленные
ночью бревна днем обнаруживали. Несколько раз
по Кирашу стреляли. Как-то лесникам удалось
захватить его на месте преступления, и только
благодаря резвым лошадям братьев Харлампия
порубщики сумели улизнуть.

Жямэнэ подошел к тракторам, подымавшим
зябь по склону холма. Над черной пашней
стлался дым: горела трава на межах. Илие сунул
в борозду руку, измерил глубину вспашки.

— Неплохо работаете, — одобрил он. —Как
это вам пришло в голову организовать колхоз?

— В районе посоветовали, — ответили ему.

— Гм, — недовольно буркнул Жямэнэ и ре-
шил съездить к Коке, спросить: почему выбрали
для крлхоза не Сынгурены, а другое село? У двух-
этажного здания райисполкома он остановил
подводу и вошел в кабинет Коки.

— Что, мы хуже их? — накинулся Жямэнэ на
Коку.

— В чем дело, Илие?

— Дело в тракторах. Разве мы не в одной
стране живем?

— Ах, ты вот о чем. — Кока взглянул на
обоз с лесом, растянувшийся по улице. — Полу-
чим тракторы — будет колхоз и в Сынгуренах.
Дай только срок.

— Машин не хватает, что ли? — хмуро взгля-
нул на него Жямэнэ.

— И машин и еще кое-чего. А ты сейчас чем
занимаешься?

— За зайцами гоняюсь.

— Мне говорили. Ну, ничего, хоть они и ловко
следы путляют, а попадутся. Сколько вор не во-
рует, а руки суда не минует.

— Ты, Кока, нас совсем забыл. Заехал бы
как-нибудь, — пригласил Илие.

И в самом деле, давно уже не был Кока в
Сынгуренах

— Приеду, обязательно приеду.

Жямэнэ вышел от Коки повеселевшим. Зна-
чит, не хватает тракторов? Ну, ничего. Можно
подождать.

Однажды на лесосеку пришел Лари, долго
бродил от пенька к пеньку.

— Работайте, не обращайте внимания, —> ска-
зал Жямэнэ лесорубам.

— И тебе не грех так говорить, Илие?

— А какой же тут грех? — удивленно спросил
Илие.

— Лес-то мой...

— Верно, был твой.

— Ну, пусть чужие люди, им не жалко. А ты
ведь свой, односельчанин. Креста на тебе нету!
Будто не знаешь, сколько ночей я недосыпал, лес
берег! — Лари сокрушенно осматривался вокруг,
гладил поваленные стволы, перебирал вянувшую
листву и, казалось, вот-вот готов был разры-
даться.

— Как он любит лес! — заметил один из
крестьян, когда Лари ушел.

— Очень любит! — ответил Жямэнэ. — Пой-
мал бы он тебя здесь раньше — с землей сме-
шал бы.

— Ну?

Лесорубы погрузили бревна на подводы, свя-
зали их проводкой и веревками и выехали на
Дорогу.

— Сегодня больше не приедете? — спросил
Илие.

— Нет, поздно. Пока доберемся домой, стем-
неет, — ответил старший.

Илие решил дождаться подвод из Сынгурен,
которые возили дрова для школы. Но они что-то
задерживались. Уже начало вечереть. Жямэнэ вы-
шел на поляну, взглянул на дорогу и увидел
несколько телег..

— Что за черт? — выругался он. —Неужели
Морару решил ехать с дровами в объезд? Ну,
ладно бы — порожняком. Жямэнэ недовольно
оглянулся и пошел им навстречу.

Каково же было его удивление, когда он уви-
дел перед собой уехавших лесорубов.

— Что это вы? Говорили не приедете... — на-
чал он.

— Тсс! Тише.

Приглядевшись, Илие заметил, что возчики
были не одни. С ними приехала девушка в белой
шапочке, которую он видел на собрании.

— Разве так работают в колхозе? За целый
день — только две поездки! Неужели вы думаете,
что успеете до снега перекрыть крыши на амба-
рах?.. Такие здоровые мужчины!

«О! Да она, оказывается, умеет не только
с Петрей танцевать, — подумал Жямэнэ. — Такая
из камня воду выжмет».

Люди засуетились, таскали бревна с вырубки,
поторапливали друг друга

Левинская была в сапогах, в полушубке, белой
шапке. Она уже не казалась такой щуплой, какой
Илие видел ее в первый раз. Он тоже стал гру-
зить бревна. Чего доброго, увидит, что стоишь,
заложив руки в брюки,— отчитает. Поднимая
бревно, Жямэнэ спросил старшего возчика:

— Что она у вас делает?

— Колхоз организует, — ответил тот шепо-
том. — Огонь, а не женщина.

— Давай, давай. Так мы и до ночи не упра-
вимся! —• повернулась к ним Левинская.

— У нее и на затылке глаза есть, как у той
свекрови, — пробормотал возчик, поднимая с по-
мощью Жямэнэ бревно. — Дала нам жару. Го-
рячая! Ты бы видел, как она верхом ездит!
Чистый солдат! А какие разносы устраивает трак-

тористам, когда те плохо пашут, — не приведи
господи!	1

— Да, видать, бедовая — раз заставила вас
за один час назад обернуться, — усмехнулся Жя-
мэнэ.

Когда подводы были нагружены, Жямэнэ
подошел к Левинской:

— Еще раз обернетесь или нет?

— А как же, — ответила она. — Скажите, вы,
случайно, не отец Ефима?

- Да.

— Не похоже.

— Почему? — удивился Илие.

— Когда здесь Ефим бывает, они не меньше
трех-четырех поездок в день делают. А вы, видно,
только языком с ними чешете.

— Так и дни же уменьшились, — выдавил из
себя Жямэнэ.

— Конечно, — улыбнулась Левинская и вдруг
расхохоталась. Засмеялись и возчики. Тронули
лошадей. Илие шел позади и мрачно молчал.

Дорога была узкой. Левинская шла впереди,
и он не мог видеть, смеется она над его глупыми
словами или нет. И дернул же его черт такую че-
пуху сморозить.

— Что, и тебе досталось? — посочувствовал
старший возчик.

Вдруг подводы остановились. Навстречу дви-
гались какие-то телеги.

— Посторонитесь! Не видите, мы с грузом? —
крикнула Левинская.

— Куда же нам посторониться, люди доб-
рые? — (послышался голос Томы Вешки.

Жямэнэ побежал узнать, что случилось. Впе-
реди стояли Левинская и дед Тома. Он подмигнул
Жямэнэ: глядите, дескать, я сейчас отколю номер!

— Куда ж нам свернуть, девушка? — серьезно
спрашивал Вешка. — И справа лес, и слева лес.

— Так мы ведь с грузом...

— Это и нам видать, грехи наши тяжкие. Да
только что поделаешь — мы ж не птички. Крыльев
у нас нету... А дорога такая узкая, что назад под-
воду не повернешь. — Вешка толкнул локтем Мо-
рару: смотрите, мол, товарищ директор, как надо
обходиться с девушками.

— Что ж нам делать? — Левинская вынула
платочек и вытерла вспотевшее лицо.

— Не знаю, родная, не знаю, — ломался Веш-
ка. — Видать, весну придется здесь встречать.

.— Ну, что вы расселись, как женихи? — напу-
стился Илие на крестьян, ехавших вместе с Томой
на подводе. — А ты, Вешка, не валяй дурача.
Ну-ка, берите топоры, рубите кусты. Вот и разъ-
едетесь.

Люди спрыгнули с телег, быстро прорубили про-
ход. Левинская с благодарностью посмотрела на
Жямэнэ.

— Вот теперь вы действительно похожи на
отца Ефима.	!;
Позднее, нагружая хворост, Тома сказал Илие
так, чтобы Морару слышал:

-— Кум, негоже было тебе мешаться, Я на-
рочно хотел задержать эту барышню, чтобы това-
рищ директор разглядел ее. А то он не успел,
пока танцевал.— Вешка состроил гримасу. — Эдак
мы с тобой и на свадьбе не попляшем...

— Обо мне не беспокойтесь, — остановился
около них Морару, теребя ветку куста. Всю доро-
гу он был мрачным, молчаливым. И уж никак не
думал встретить здесь Левинскую... Да и кому
придет в голову вспоминать, как он с ней танце-
вал.

Морару ушел с головой в работу. В школе на-
чались занятия. Приехала новая учительница. Мо-
лоденькая, с темным пушком над верхней губой,
но серьезная. Она попала в село прямо со школь-
ной скамьи и была неопытной. Вот и приходилось
на каждом шагу помогать ей, следить, чтобы ре-
бята не пускали в классе воробьев, чтобы не на-
девали кошкам на лапки ореховых скорлупок. Ра-
боты было много. Занятия в школе шли чуть ли
не круглые сутки. В селе работало несколько
групп ликбеза. Каждый день приходилось прове-
рять работу культармейцев, заниматься с агитато-
рами, присутствовать на заседаниях сельсовета. По
вечерам школа превращалась в молодежный
клуб. Хором руководил Даку. Хор состоял из ре-
бят, которых Даку обучал церковному пению, бу-
дучи псаломщиком. Теперь репертуар изменился.
Игры вела новая учительница. Драмкружком
пришлось заняться Морару.

Морару смотрел на жителей села и удивлялся.
Прежде другими были эти люди: угрюмыми, мол-
чаливыми. Тома, правда, болтал и в былые годы
немало, зато у таких, как Никифор Спыну, и кле-
щами, бывало, слова не вырвешь. А сколько уси-
лий потребовалось, чтобы заставить Никифора учи-
ться! Затвердил одно: «Не нужна мне грамота-
Волов мне дали, земли тоже — вот и вся моя гра-
мота. Зачем мне на старости лет голову ломать?»
А когда жена родила сына, пришел Никифор в
школу и сказал Морару: «Решил грамоте обучить-
ся, чтобы сыну в ученье помогать».

С того памятного дня, когда Саша ушла из до-
му и стала жить у Жямэнэ, мать и слышать ни-
чего не хотела о своей дочери. Упрямой была те-
тушка Наталья. Все старания Саши умилостивить
ее были безуспешны. Не раз Жямэнэ видел, как
постаревшая, больная Наталья, опираясь на палку,
подходила к завалинке и каждый раз поворачивала
назад. Заговорить с нею было трудно. Если кто-
нибудь ей встречался по дороге, она отворачива-
лась и ускоряла шаги. А вскоре болезнь совсем
одолела Наталью. Теперь целыми днями она одна
сидела в пустой хате, проклинала своих дочерей и
лишь за одну Сашу молилась перед иконами, од-
ной ей просила у бога счастья. Но к себе не звала.

И только когда окончательно слегла и не могла
подняться с постели, она попросила соседку по-
звать к ней дочку и зятя. Когда Саша и Ефим
переступили порог, Наталья изможденной, вы-
сохшей от болезни рукой поманила к себе
Ефима.

Я знала, что вы придете, — сказала она и
горько разрыдалась.

Болезнь подкосила старуху, это была уже не
та сильная, энергичная женщина, которая одна
заправляла всем хозяйством, которая могла не
хуже любого мужика стоять на возу и изо всех сил
гнать лошадей. Теперь она, повязанная выцвет-
шим платком, пластом лежала на полатях и мо-
лила бога поскорее прибрать ее.

Помолчав немного, Наталья спросила Ефима:.

— Вы по закону живете?

— Да, мамаша.

— Ладите между собой?

— Живем дружно, не беспокойтесь.

— Ну; дай вам бог. Он не забудет вас своими
щедротами.

И, откинувшись на подушку, она ласково по-
смотрела на Сашу.

Перед рассветом тетушка Наталья попросила
воды, потом соленого огурца. А когда на стеклах
заиграли первые лучи солнца, она сказала им;

— А теперь идите на работу. Мне полегчало.

— Какая у нас работа? — попытался возразить
Ефим.

— Нет, нет, вы идите. Я скоро совсем поправ-
люсь, стану помогать вам. Я без дела не привыкла
сидеть.

Спустя несколько дней Наталья позвала к себе
Илие Жямэнэ, сказала:

— Сват, хату я завещаю своей младшей до-
чери. Пусть молодые переходят. Ну, а не захотят
вместе со мной жить, я им не помеха, к другой
дочке переберусь.

Вернувшись домой, Илие решил переговорить
с сыном:

— Переходи, сынок, к теще. Она в хате одна,
совсем никудышной стала. Свой век отжила уже.
Я думаю, ссориться вам не из-за чего... А уж
если... — Жямэнэ кашлянул, будто у него запер-
шило в горле, и сурово добавил: — Не постыжусь
перейти улицу и надрать тебе уши. Не смейся! На
отца руку не поднимешь.

— Да будет тебе, батя)

— Она вас дурному учить не станет. Переби-
райтесь туда и живите в мире.

Не успел он договорить, как Андрейка вско-
чил с постели, схватил чугунок и помчался к На-
талье.

— Ты куда это, постреленок, с чугунком? —
крикнул ему вслед отец. — Постой!..

Но мальчик уже перебежал улицу, влетел в
хату и поставил чугунок перед Натальей.

С этого дня отец с сыном стали жить порознь,
хоть и рядом, через дорогу.
Снова распахнул двери опустевший было до-
мик Сэндуке Чоботару, веселым огоньком засвер-
кал в окнах свет. И жители села, проходя мимо,
уже больше не покачивали сокрушенно головами.
Молодая семья потомственных крестьян села
Сынгурен уверенно выходила на самостоятель-
ную дорогу.

7

Пришла зима сорокового года, намела по селу
высокие сугробы, одела мужчин в валенки и в
белые полушубки, которые до сих пор редко кто
носил, а женщин в глубокие калоши.

Школьники понастроили из снега крепостей,
разделились на лагери и отчаянно сражались. Те,
кто не воевал, ставили снежных баб с кукурузным
початком вместо носа, с бровями, подведенными
фиолетовыми чернилами, и угольками вместо глаз.
А в руки совали метлы деда Павла. И сторожу не
раз приходилось жаловаться директору на само-
управство ребят. Но что поделаешь? Зима — пора
веселья, невыученных уроков и протертых от не-
престанного катания по двору подошв, пора поси-
невших носов и закоченевших пальцев, которые
после перемены никак не хотели сгибаться и дер-
жать карандаши.

На дорогах поблескивали санные следы. Же-
лоба у колодцев дымились от мороза. Дрова,
даже самые сырые, потрескивая, горели в печах.

Куры с багровыми гребешками расхаживали
только по тропкам, протоптанным людьми, пооче-
редно поднимая ноги чтобы не отморозить. Свиньи
не покидали логова, — они глубже забирались в
мох и сено, чтобы согреться. Воробьи жались к
скирдам соломы, .к камышовым крышам хат и
амбаров.

Но, несмотря на зиму, у сына директора
школы нередко бывали свежие яблоки. Сначала
Морару не мог понять, откуда они у него. Бабушка
лукаво улыбалась и секрета не открывала.

Однажды мальчик выбежал во двор и бросился
к учительнице Лупашку.

Девушка смутилась.

Тогда Коля повернулся к отцу:

— Папочка, скажи тете, чтобы она еще при-
несла яблок.

— Ладно, скажу, только сперва отдеру тебя за
уши. Ты зачем выбежал раздетым?

— Чтобы бабушка не видела. Она меня не
пускает...

— Коля, пойдем домой, а то простудишься, —
взяла его за руку учительница.

Морару не стал возражать.

Жизнь оказалась сложнее, чем он себе пред-
ставлял. Молоденькая учительница возится с его
сыном, а Левинская...

Он так мало знает ее! Но она веселая, живая.
С ней хорошо. Теперь Морару заведует агитпунк-
том, а Левинская работает там агитатором. На

днях они вместе с председателем избирательной
комиссии Илие Жямэнэ ездили в райцентр за
урнами и печатью. Лошадьми правила Левинская.
Она гнала их так. что раза три чуть не опрокинула
сани. Всю дорогу Левинская звонко смеялась.
Что-то привлекательное было в этом смехе. Сне-
жинки таяли на ресницах... Покрасневшими от
холода руками она держала вожжи и подшучи-
вала над Жямэнэ. Тот даже немного конфузился.

Морару часто бывал в районе: в библиотеке, в
Доме культуры, в кино, и каждый раз виделся с
Левинской. Они не уславливались о встречах, но
это получалось как-то само собой. Морару ничего
не говорил ей, однако ловил себя на том, что
больно часто стал менять в библиотеке книги.

Теперь директор больше не торопится попасть
в библиотеку. Не потому ли, что Левинской уже
нет в районе и она живет здесь, с ним рядом? Он
не раз задавал себе вопрос: почему он не заме-
чает другой, которая приносит яблоки его
сыну, играет с ним, развлекает бабушку? Может
быть, радость, которая застилает тебе глаза, при-
чиняет ей боль? Молодая учительница — един-
ственная дочь у обеспеченных родителей. У ее
отца огромный сад, большая пасека. Но что, кроме
этого, он знает о ней? Ничего. Она славная де-
вушка? Возможно. Если верить учителю Тимир-
кану — красивая. Может быть, это и так. Тимир-
кан всегда увивается вокруг Лупашку, говорит ей
комплименты, которые противны ей. Смуглое лицо
молодой девушки кажется припудренным, хотя
никогда не видело пудры. Мать его и сын в заго-
воре с ней. Старуха, правда, ничего не говорит,
но в каждом движении, в улыбке чувствуется, что
она что-то задумала, но идет к своей цели осто-
рожно, по-крестьянски хитро.

После зимних каникул подготовка к выборам
развернулась вовсю. Агитаторы организовывали
встречи с кандидатами, проверяли списки избира-
телей. Многие крестьяне голосуют первый раз в
жизни. Право голоса получили все: и старые, и
молодые, и женщины.

Работа увлекла Морару. На агитпункте, по-
мимо Левинской, работали и Саша, и дочь секре-
таря сельсовета Даку, и многие школьники под
руководством учительницы Лупашку.

Саша и Левинская развешивали по стенам
ковры, школьницы клеили из разноцветной бу-
маги цепи и украшали ими классные комнаты.

Во дворе работали мужчины. Слышно было,
как они советовались с Тудораке об уборке снега
и доставке дров из лесу. Морару распорядился
оборудовать в учительской буфет, истопить печи
и посыпать песком лестницу и дорожки.

— Ох, уж эти мне мужчины! Привыкли коман-
довать! — рассмеялась Левинская, когда вошел
Морару. Она говорила, не поворачивая головы:
прибивала вышивку к стене.

— А ну, мош Тома, давай-ка вынесем отсюда
шкафы и классную доску, пусть не говорят, что
мы только командовать умеем, — сказал Морару.

— Вот такие они все, — поддержал его
Вешка. — Где потяжелее — за мужиком бегут.
А чуть что—насмешечки строят... Я-то этих баб
знаю, как свои пять пальцев. Тридцать лет со
своей маюсь...

— Сдается мне, что вы больше у бочек с ви-
ном маетесь’. — засмеялась Саша.

— Верно' Всегда так. Хозяйка дома, а хо-
зяин — в дороге! Мужик и собака на дворе, а баба
с кошкой в избе. Вот и моя сидит дома, в тепле
нежится. Вы тоже, я вижу, от ветра дверь при-
крываете, а нам, мужикам, по снегу бродить при-
ходится. Хитрющий народ эти женщины! Вредный!
А как без них проживешь? — расфилософство-
вался дед Тома.—Эх, будь я на вашем месте,
товарищ директор, такую бы себе девку отхва-
тил... О-го-го! А у вас, ученых, всегда так. И все
через что? Через эту самую... амбицию.

— Разве у вас нет амбиции? — спросила Ле-
винская.

— Э, какая там у меня может быть амбиция?
Может, она и есть, не спорю. А все же я со своей
ссорюсь только тогда, когда борщ или мамалыга
простынут. А так мы с нею мирно, в ладу живем.

Когда директор и Тома вышли в другую ком-
нату, Морару напустился на старика: надо знать,
что говорить, там же ученики. Дед покорно скло-
нил голову. Но не успел Морару отвернуться, как
дед Тома вместе со своим дружком зашли в ка-
бину и стали там распивать вино.

— Здесь пить нельзя, друзья.

— Как это, нельзя? Надо же погреться, —
удивился Тома.

— Завтра здесь люди голосовать будут,

— Э, так то завтра. А покуда столики без дела
стоят, — ответил Тома, смахивая ладонью крошки
со стола. — Мы же сюда от учеников... Вы сами
сказали...

— Куда вы запропастились? — послышался
голос Левинской.

— Идем, идем, — вскочил Тома, словно заяц,
которого застигли врасплох на фасолевом поле.

Дед Вешка вошел в класс в блаженном распо-
ложении духа.

-— Знаете, вы мне по нраву пришлись, — ска-
зал он Левинской.

— Да ну? — улыбнулась та.

— Правду говорю. Я и своей бабе о вас рас-
сказывал.

— Что же вы рассказывали? — заинтересова-
лась Левинская.	,

-— Как мы повстречались с вами в лесу...
И многое другое. Моя баба даже перекрестилась,
услышав, что вы из Сибири, из самого Благове-
щенска, где также живут наши молдаване. Гово-
рят, что там молоко замораживают и хранят его
на чердаке. Моя баба не поверила, когда я сказал,
что можно принести кусок молока, растопить его в

казанке и пить  будто парное. Много диковин на
свете!

Директор слушал старика и поражался: сам
он не знал о Левинской и десятой доли того, что
рассказывал Тома.

-— Откуда вы все это знаете, дедушка? — уди-
вилась Левинская.

— Знаю. А что мне зимой делать? — пожал
плечами Тома. — Спрошу одного, другого, тут
маленько поболтаю, там словом перекинусь — и
все в порядке.

Красивыми и нарядными выглядели учебные
классы при ярком свете ламп, развешанных под
потолком, украшенные живописными коврами и
гирляндами разноцветных бумажных цепей. Мо-
рару все это чем-то напоминало свадебные приго-
товления, с той только разницей, что здесь не
ощущалось запаха голубцов и соуса, не было
слышно возни женщин на кухне и звона посуды.

Стали подходить активисты избирательной
кампании: агитаторы, члены комиссии, дежурные,
назначенные возить урну к больным и старикам.

Директору посоветовали идти домой. Он свое
дело сделал, теперь и отдохнуть не грех.

«Все ли подготовлено к завтрашнему дню?.') —.
спрашивал себя Морару. Усталость разливалась
по всему телу, но угнетала мысль, что дома его
снова начнут одолевать раздумья. Нет, сегодня
лучше не идти домой. Почему не уходит Лу-
пашку? Работу она свою окончила. Ну, Левин-
ская — понятно, у нее еще дел по горло. А Лу-
пашку? Алфавит она уже весь написала. Чего
ждет? Почему она так пристально смотрит на
Левинскую и теребит кончик платка?

К шести часам утра зал для голосования начал
заполняться избирателями. Стало тепло. За длин-
ными столами сидели старики и беседовали о не-
бывало снежной зиме — предвестнике урожайного
года.

Тома Еешка, опершись локтем на стол, рас-
сказывал Левинской о том, как года два назад в
этой же школе проходили выборы, когда он за-
пустил камнем в попа Страйстэ.

От жары Морару захотелось спать. Он склонил
голову на стол и задремал. Когда очнулся, на столах
перед членами избирательной комиссии уже горе-
ли лампы. В классе толпился народ, Левинская
вместе с Жямэнэ опечатывали урну. Тома помогал
самому старому избирателю, столетнему деду Исаю,
подойти к столу и первым получить бюллетень.

Вслед за Исаем опустил бюллетень в урну и
Тома Вешка. Затем он взял под руку деда Исая и
вывел его во двор, чтобы отвезти старика в санях
домой.

А в зал входили все новые избиратели, одетые
по-праздничному: мужчины, женщины, юноши,
девушки Они приносили с собой бодрящую све-
жесть зимнего утра. Повсюду слышались веселью
возгласы, приветствия. Регистраторы едва успе-
вали выдавать бюллетени.
В коридоре играл оркестр Бэдэрэу. В одном из
классов выступал хор.

К двенадцати часам дня в списках почти про-
тив всех фамилий уже стояло слово «да». Комис-
сия поджидала нескольких запоздавших и тех, кто
голосует по удостоверениям. Дед Тома дал корм
лошадям, повертелся среди молодежи, подошел к
Левинской, пригласил ее танцевать.

Лихо поворачиваясь на каблуках, он с увлече-
нием притопывал и выкрикивал:

Ай да полька, ай да полька,
Ну, держись покрепче только!
Гоп. гоп! Гопа, гоп! ,

Потом чинно раскланялся с Левинской и уса-
дил ее на стул. Его преследовала мысль: «А что.
если предложить Левинской прокатиться в санях
по снежку? Кони сытые — понесут, как ветер.
Сани хорошие, легонькие — в самый раз для та-
кой дороги».

-	— Товарищ Ленинская, давайте я вас под-
брошу в район на своих лошадках? — наконец не
выдержал он.

— Ваши кони и без того устали. Да и вам
отдохнуть неплохо.

-	— Э, есть о чем говорить. Обо мне печалиться
нечего. И за лошадей не тревожтесь.

Но деду Тома не суждено было прокатить
инструктора райкома. В ворота влетели сани, за-
пряженные парой горячих жеребцов. Из саней
выскочили запорошенные снегом с ног до головы
Ефим и Фэнаке. Людей разбирало любопытство:
чьи это могли быть кони. В Сынгуренах только у
попа когда-то такие рысаки водились.

•	— Откуда вы их взяли? — заинтересовался
Илие Жямэнэ.

Он стряхнул с сына снег, поддержал его, пока
тот переобувался.

— Я знал, что они сегодня приедут. Жаль
только, что самих упустили. Бросили сволочи сани
и дали тягу. Мы с Фэнаке гнались, не догнали.
А кони будто почуяли, что вожжи в чужих руках:
и так и этак рвались, на дыбы становились. Ду-
мали не доедем.

— Змеи, •— восхищался дед Вешка. — На них
к утру и в Кишинев можно слетать. Но, должно, и
едят много! Я бы не взялся их содержать: они бы
и камыш с крыши слопали.

— Тебя никто и не просит их содержать, —
ответил Жямэнэ.

.— Я так и знала, что вы не случайно запаз-
дываете, — сказала Саша, вручая Ефиму бюлле-
тень.

•	— Жаль, что не поймали...

•	— Не печалься. Отведем лошадей в район, там
дознаются, — сказал Фэнаке.

Всю нынешнюю ночь они просидели в засаде,
уверенные в том, что сегодня порубщики непре-
менно должны явиться. Так оно и вышло.

Выпавший снег перекрыл Кирашу все пути.
Заработков не стало. Кираш начал промышлять
грабежом.

Стал пропадать у крестьян хлеб из кладовых, в
сельсовет посыпались жалобы: то теленка ута-
щили, то ягненок исчез.

Однажды к Декусарэ пришел Евдоким и рас-
сказал, что несколько человек с завязанными ли-
цами напало на сыроварню.

На другой день прибежала женщина: у лесного
колодца Кираш сорвал с нее шаль.

Тудораке уже потерял веру в тех, кто ловил
Кираша, и решил взяться за это дело сам. Пока
этот кулацкий выродок на свободе — житья людям
не будет. Не сказав никому ни слова, он стал сле-
дить. «Не может быть, — думал Тудораке, — что-
бы Кираш никогда к стцу не заходил».

Весь конец марта и начало апреля Декусарэ по
ночам, до самой зари, месил грязь в садах на око-
лице села и ждал, авось кто появится из лесу.
В этих ночных засадах довелось ему увидеть таких
людей, за которыми он раньше не замечал ни-
чего дурного: один на зорьке волок срубленное
дерево, другой ставил силки на зайцев. Но Ки-
раша не было. Чем больше .проходило таких бес-
сонных ночей, тем больше Декусарэ злился и
нервничал.

До сих пор было неизвестно, где скрываются
хозяева лошадей, захваченных Фэнаке и Ефимом.
Найти их так и це удалось. Зато упряжка при-
годилась райкому. Теперь на ней ездила Ле-
винская.

Митря мелет чепуху: Люся, мол, не заодно с
Кирашом. Придумал! Если не заодно, почему же
она не скажет, когда ее братец бандит домой при-
ходит? Боится?.. А чего ей бояться, если она не
с ними?

Однажды Митря не пришел ночевать домой.

— А где же наш Митря, — всполошился отец.

— Вчера как ушел, так и нету.

— Придет..—нахмурился Тудораке. Позавт-
ракав, он пошел в сельсовет. Его тревожила мысль
о сыне: сын не вернулся и к вечеру.

— Все нету? — ^просил Тудораке, входя в
сени:

Жена в ответ горько заплакала.

-	— Ну, перестань .причитать, никуда не денет-
ся, — проговорил Тудораке и уселся за круглень-
кий столик читать книгу. Но судьба сына не давала
ему покоя. Он с досады швырнул книгу на стол.

— Нет, я за ним пойду. А если он ко двору
Лари прибился, то чтоб и ноги его в моем доме не
было! — И Тудораке вышел, хлопнув дверью.

Проходя около старого ореха, Декусарэ услы-
шал стон. Сердце тревожно сжалось. Он бросился
вперед и увидел под кустом Митрю. Тудораке под-
нял его, стал тормошить, осматривать. Ран не
было. Стиснув зубы, Митря всю ночь пролежал
на голой земле в ожидании Люси, но так и не до-
ждался.
Неистребимую любовь к ней не могли погасить
ни угрозы отца, ни преступление ее брата, ни ку-
лацкий нрав Лари.

Тудораке привел сына домой.

Ему делали горячие ванны на настое полевых
трав, поили всевозможными лекарствами, пригла-
ша ли даже старого фельдшера — все напрасно: су-
хой кашель до потери сознания душил Митрю.
Приходили друзья — Фэнаке, Ефим, сыновья деда
Томы. Каждый со своим советом и снадобьем.
Чего только не испробовала бедная мать: и жар-
кую печь, и горячее вино с сахаром, и растирание
керосином, уксусом, спиртом — парень таял на
глазах. Женщины возмущались: где это, мол, ви-
дано, чтобы здоровый, в твердом уме парень улег-
ся .на сырую землю, едва не принял смерть из-за
девушки! А она, негодница, даже не придет наве-
стить! Другие лишь пожимали плечами. Тудораке
просиживал ночи напролет у постели сына и молча
выслушивал упреки жены:

— Это ты его довел, ты! Ну, пришлась парню
по душе девка, а тебе что? Ему жить с нею, а не
нам. Господи боже мой!

Спустя несколько дней Митрю свезли в боль-
ницу. Тудораке грустно, с болью сказал:

— Только бы увидеть его живым и здоро-
вым...

Скупые мужские слезы скатились по его
щекам.

8

— Холмы зеленеют, мош Харлампий...

— Ну и что?

— Дураков меньше становится!

Харлампий Нани долго смотрел на густую зе-
лень леса, вздохнул:

— Значит, опять в путь-дорогу задумал?

.— Понятно, — кивнул Кираш. — Хватит спи-
ну гнуть на твою родню! Скажи братцам, что я за-
крыл лавочку до самой зимы. Прощай!

— Да-а, — прикусил  губу Харлампий. — Тебе
нынче раздолье. Но времена меняются...

— Пусть меняются, черт с ними, — сплюнул
Кираш.

— Тебе терять нечего. А мои братья без ло-
4 шадей остались. Так ты за добро платишь?

-— А вы мне щедрее платили? Не слушал бы я
ваших советов — не бродил бы теперь по дорогам,
как бездомная собака. Эх, где наша не пропада-
ла! — зло рассмеялся Кираш и придавил ногой ку-
стик травы. — Живут же птицы небесные, прожи-
вем и мы. Холмы зазеленели — на дураков цена
поднялась. Ну, дай бог свидеться. Не поминайте
лихом!

Харлампий в сердцах так топнул ногой, как и в
молодости не бил по китонагу. Но Кираш только
помахал ему шляпой и ушел.

— Дураком был, дураком и остался! Бык под-
кованный! — скрипнул зубами Харлампий. — Са-

мое горячее время, а он задумал пробавляться
воровством.

Харлампий рассчитывал, что Кираш способен
на большее. О другом мечтал он. В ясные дни ви-
дел, как по ту сторону Прута строились укрепле-
ния. Трещали пулеметы, тяжело ухали пушки.
Жаль, в Польше затихло. Правда, орудийный гул
слышался теперь совсем рядом.

Несколько дней назад неподалеку приземли-
лись два самолета. Побежал и Нани на них смо-
треть. Гражданских близко не подпускали. Но
Харлампий хорошо разглядел: это были военные
самолеты, небольшие советские истребители. На-
чальство хорошо приняло летчиков. А через не-
сколько часов самолеты поднялись в воздух и уле-
тели на восток. «Неспроста это,— подумал Нани.—
Война будет, война!» Эх, много бы дал Нани, что-
бы поскорее было так!

Харлампий шел, вытирая шапкой пот с лица,
тупо поглядывая на черные пашни. На них рабо-
тали люди — разбрасывали семена, золотым дож-
дем сверкавшие на солнце. За ними жадно тяну-
лись голодные грачи. Черными точечками дрожали
в безоблачном небе жаворонки. Харлампия выво-
дило из себя это спокойствие Как хотелось ему,
чтобы и здесь, как и по ту сторону реки, люди
рыли траншеи, чтобы и здесь вздрагивали от вы-
стрелов верхушки деревьев. Там немцы? Ну и
что ж, что немцы? Он знал их язык. В войну че-
тырнадцатого года был в плену в Германии. Ма-
родерство на поле боя оказалось прибыльным пред-
приятием. Прихватив награбленное, он бежал из
лагеря. Одному богу известно, как ему удалось из-
бежать обыска на границе. Домой Харлампий вер-
нулся не с пустыми руками. Правда, еще долго и
ценности и он сам отдавали зловонием клоаки,
куда пришлось ему окунуться во избежание ареста.
Только одному ему пришла в голову мысль со-
хранить таким способом свое богатство, каким
спасают гнезда от разорения удоды. После войны
он обосновался в чужом селе, окупал землю и
сажал виноградники. И не так, как делали все, —
в ялики, вырытые с осени, а под китонаг, как
капустную рассаду. Но растения принялись, дали
хороший урожай... Теперь ничего этого у Хар-
лампия нет. Ненависть разъедает его Душу, как
ржавчина железо.

Когда Харлампий был последний раз дома, он
заметил, что бревен во дворе стало меньше. Ковры,
которые ему принесли под залог, сельсовет забрал,
вернул людям. В сараях пусто. Только гроб да
крест одиноко чернели в углу. Сердце разрывалось
на части при виде этого запустения.

Харлампий, не отдавая отчета, брел к темной
чаще леса, .в которой скрылся Кираш. Уже исчезли
из виду последние хаты, а ноги несли его все даль-
ше и дальше. Изредка встречались ему люди с вя-
занками хвороста, со свежевырубленными тычка-
ми. Вот и лес. На молодых побегах чуть трепещут
первые листочки. Рассыпает свой цвет орешник.
Все это знакомые места, деревья, кусты, лужайки.
Здесь, у трех мостов, возвращавшиеся с ярмарки
крестьяне останавливались на отдых. Когда-то в
молодости и он бывал в этих местах.

При воспоминании у него мороз пробежал по
коже.

Тогда стояла глухая ночь. Было темно, хоть
глаз выколи. Он ехал один, сонно покачивая го-
ловой. Вдруг: тпру! Сверкнул луч фонарика — из
кустов выскочили бандиты. Связали руки, ноги,
обыскали. Не найдя ничего, потребовали денег.
«И побыстрее, а то нам некогда». Что было де-
лать? Харлампий отдал все вырученные за пше-
ницу деньги, а воры угостили его табаком. Хоть и
некурящий он был, а папиросу со страху взял и
закурил. Потом до самого села кашлял, но бросить
боялся. С тех пор Харлампий никогда не ездил в
одиночку. Только теперь вот бредет снова
один.

На повороте дороги показался Фэнаке с Вален-
тиной, дочкой псаломщика. У обоих под мышками
были книги. Харлампий шмыгнул за куст. И тот-
час же увидел на тропинке быстро шагающего
Морару. Заметила директора и молодая пара.

— Куда это наш директор так спешит? — уди-
вилась Валентина.

Ответа Фэнаке Нани не расслышал.

— Наверное к Левинской идет. Я их как-то
видела вместе на выгоне... — продолжала она.

— Тише, услышит, — остановил Фэнаке.

— Ну и что ж, что услышит? Очень я его
боюсь! Гуляли они вместе, оба веселые. Она несла
его пиджак, а он шел в рубашке с короткими ру-
кавами и тащил ее портфель. Я хотела было спря-
таться и напугать их, да побоялась. Еще папе по-
жалуется!..

Над лесом опускался вечер. Длинные тени де- •
ревьев ложились на расцвеченный зеленый ковер.
Лучи заходящего солнца багряным отсветом окра-
сили ветви дубов и ясеней. Сколько раз проходил
Фэнаке по лесу в вечерний час, а такой красоты
никогда еще не видел. Лесной пейзаж привел в
неистовый восторг Валентину. Она носилась по
поляне, что-то напевая себе под нос, осыпала Фэ-
наке пухом одуванчиков, увлекая парня в лес.

— Какая прелесть! — восхищалась она одуван-
чиками. — Будто в пуховые береты вырядились!
Фэнаке, ты не побоялся бы заночевать в лесу?

— А чего же бояться?

— Ну, волков, воров...

— Воров теперь в лесу не бывает, а волки...
волки сами человека боятся.

— А Кираша не боишься? Папа говорит, он с
ворами теперь...

— Воры ив своего села не такие уж страш-
ные, — рассмеялся Фэнаке.

Чем дальше, тем красивее становился лес, тем
больше одуванчиков. Иногда попадались ландыши.
Валентина и Фэнаке с таким увлечением собирали
цветы, что не заметили, как наступил вечер. Про-
аб

хлада окутала землю. Однако девушка и не думала
возвращаться на дорогу.

Фэнаке уже устал перечислять ей птиц, пение
которых слышалось повсюду. Вопросов было так
много, и птицы щебетали так разнообразно, что
самый большой знаток птиц не смог бы во всем
этом разобраться.

— Слышишь? — насторожилась Валентина. —
Приложи ухо к земле. Слышишь, как звенит ру-
чей.

— Скоро запоют в лесу петухи, -— попытался
Фэнаке напомнить ей, что время возвращаться
домой.

— Эх, ты! Только что хвастал, что ничего не
боишься, а у самого душа в пятки ушла. Скажи
правду, боишься?

— Боюсь, — схитрил Фэнаке. — Не за себя, а
за тебя боюсь. Ох, и достанется тебе сегодня.

— Обо мне, пожалуйста, не беспокойся, — оби-
делась Валентина. — И уж если на то пошло, так
я до утра домой не пойду. Вот тан и буду идти
лесом, пока не надоест. А потом улягусь на по-
ляне... Нет, сперва разведу костер, чтобы отогнать
волков, а потом уж спать лягу... Хорошо в джунг-
лях! Вокруг тигры, львы, удавы... и мы вдвоем!..
Ободрали бы кору деревьев — вот тебе и наряд.
А из глины горшков понаделали бы. Ну как? Э,
да что с тобой толковать! Книжек ты не читал и не
знаешь, как люди из любых трудностей выходят
победителями. Да еще и богатство наживают.

Мысли Фэнаке были далеки от богатства. Он
с тревогой поглядывал на последние отблески сол-
нечных лучей, что таяли в ветвях дубов. Про-
хлада стала почти осязаемой, ее можно было, ка-
залось, пощупать рукой. Лес быстро темнел. Иско-
са поглядывая лукавыми глазами, девушка громко
кричала: «Ау-у-у!» И голос ее эхом отдавался в
глубине леса, на полянах, оставшихся позади за
ними.

— Боишься?

— Нет, не боюсь. Поздно — вот и все, — сухо
ответил Фэнаке. — Ты, значит, уже не хочешь со-
бирать цветы?

Парню надоело это занятие. Он никогда не ду-
мал, что собирать цветы — такое нудное дело.
Спина ныла, как на косовице. Голова как свинцом
налита от бесконечных вопросов, разбойничьих рас-
сказов, которые здесь, в этой глуши, действовали
даже на него, хоть он и был не из робкого де-
сятка.

— Фэнаке, ты когда-нибудь целовался? — ни
с того, ни с сего спросила Валентина.

— Н-е-е-т, — покраснел Фэнаке.

— Ни с кем? — Валентина от удивления даже
остановилась.

— Подумаешь — целоваться. Какой в этом
толк? — попытался оправдаться Фэнаке.

— А я каждое утро целуюсь, с мамой, конечно.
Отец, когда видит нас, говорит: опять лижетесь?
Работать надо. Он не любит, когда целуются.
Вдруг Валентина остановилась на опушке леса.

— Ты нарочно свернул, чтобы скорее выйти
отсюда? — укоризненно посмотрела она на Фэнаке.
,	— Нет, я сам не знал...

— Неправда, ты знал. Ты все знаешь. Вот
возьму и никуда отсюда не пойду. У меня уже
ноги отнялись.

Усевшись на траву, она стала срывать вен-
чики цветов и бросать в Фэнаке.

— Скажи, что делают из этой травы?

-	— Щетки. Не порти траву.

— А я вот возьму и вырву ее всю тебе назло.
Чтоб знал, как обманывать меня. Водишь и во-
дишь месяц по лесу, как в песне: «По лесу меня
таскал, хоть бы раз поцеловал».

Фэнаке нахмурился, потом решительно шагнул
к девушке и звонко поцеловал в щеку.

— Да как ты... —залилась краской Валентина
и бросилась бежать к виноградникам. Фэнаке
пустился за ней.

•	— Ты куда? — остановил его на околице То-
ма. — Беда, брат парень, пришла.

— Ты это о чем, дедушка Вешка?

— Хлопцев в солдаты берут. Беда, время
нынче неспокойное. Германцы опять в драку ле-
зут.

Над лесом плыли лохматые тучи. И перед Фэ-
наке день за днем проплывал весь последний год.
О нем долго люди будут говорить с благоговением:
«Сороковой...», «когда товарищи пришли». Сейчас
Фэнаке был расстроен, и все же его сердце напол-
нилось радостью при мысли о том, что произошло
за прошлый год. То, о чем так долго мечтал, что
мог только шепотом сказать самому близкому чело-
веку, стало прекрасной, величественной явью. Он
мечтал о школе — школа есть, большая, красивая,
в самом центре грродка, в доме бывшего боярина
Синадино, с тенистым парком, заросшим диким
виноградом! Там Фэнаке с Валентиной готови-
лись к экзаменам. Когда девушка уставала и на-
чинала дремать, Фэнаке встряхивал ее за плечи.
А когда его клонило ко сну, он бежал к турнику или
взбирался на руках по лестнице на самый верх и
раскачивался на одной высоте с верхушками пыш-
ных елей. Вспомнилось Фэнаке все, что было свя-
зано со школой, даже прополка виноградника, те-
перь принадлежавшего школе. Фэнаке любил книги,
любил школу. А как хороша бывала она вечером!
Электрический свет наполнял зеленый шатер пар-
ка чем-то волшебным, таинственным. Шаги гулко
отдавались в затененных аллеях, окна здания лу-
каво подмигивали. Фэнаке не ходил, а порхал,
сияя счастьем и влюбленными глазами оглядывая
классы, парты... Сперва ему было как-то не по
себе. Фэнаке был ростом выше учителя матема-
тики, а по возрасту старше преподавательницы
русского языка. Но жажда учиться преодолела
все — и неловкость, и неуверенность, и ограничен-
ность. Тем более, что с ним учились и отцы се-
мейства. Один из них каждый вечер приезжал вер-

хом на лошади, а после занятий валился рядом с
Фэнаке на койку в общежитии и засыпал мертвым
сном. А чуть забрезжит рассвет — вскакивал и
мчался в поле. У него было трое детей, старший
учился в четвертом классе.

Фэнаке был в лучшем положении, чем он.
Школа находилась неподалеку от Сынгурен. Стои-
ло ему подняться с постели чуть пораньше, и он
со всеми вместе успевал выйти в поле. А зимой
Фэнаке мог в село и не возвращаться: братья и
без него управлялись по хозяйству. А сколько
было смеху, шуток! В школе вместе с ребятами
учились и девушки. Обедали вместе за длинным
столом, уминая за обе щеки вареную фасоль. За-
чинщиком всех школьных проделок был Петро-
вич — длинный, нескладный парень, готовившийся
стать священником, как и его отец. Этот велико-
возрастный детина принес с собой в общежитие
нравы бурсы. Он был замечателен еще и тем, что
за один присест мог съесть дюжину яиц. У него
было несколько приятелей, таких же, как и он, ло-
дырей, которых не интересовало ученье.

Фэнаке в их проделках не принимал учартия,
не нравились они ему. Он не мог понять, почему
ребята не хотят учиться.

— Тебя выгонят из школы, — говорил не раз
Петровичу Фэнаке.

— За что?

— За то, что ты день учишься, а неделю гу-
ляешь.

— Тебе, Фэнаке, хорошо говорить. Живешь
близко, а я у черта на куличках.

— Да, но тебе отец в каждый базарный день
привозит уйму провизии, сестра снабжает табаком
и деньгами. А ты только знаешь, что по рестора-
нам шляться.

— Я фасоль не выношу, — отвечал он.

Петровича продержали в школе до весны, а за-
тем исключили.

Той же весной Фэнаке проводил Ефима Жя-
мэнэ на службу в армию.

9

«Что он ко мне привязался? Чего он хочет?» —
думал огородник Ион после очередного посещения
Кираша. Но посоветоваться старику или погово-
рить было не с кем. Приходилось говорить с
самим собой или изливать душу перед Шоаре-
ком. В село Ион наведывался редко. Оставлял он
свою землянку только в случае крайней необхо-
димости — когда кончались спички или когда но-
сил продавать овощи. Но сегодня Ион решил схо-
дить в село. Придя в Сынгурены, Ион зашел в
кооператив и выпил стопку водки. Затем вынул
платочек с деньгами, рассчитался, стряхнул на ла-
донь крошки баранки, бросил их в рот, пригладил
бороду и направился дальше. Он был так взволно-
ван своими мыслями, что никого не замечал по
пути — ни встречных людей, ни знакомых, привет-
ствовавших его. Ион шел в сельсовет. Раньше он
не рискнул бы идти к властям и жаловаться на ко-
го-нибудь. Жизнь много раз обманывала старика,
поэтому он уже изверился в поисках справедли-
вости. Правда, о переменах, которые произошли в
селе, о новых порядках у него было слабое пред-
ставление. Но кое в чем он уже стал разбираться.
Особенно после того, как за ним закрепили надел
земли под огородом, который он обрабатывал с
давних пор, и выдали ему на руки документ на
гербовой бумаге. К тому же главой сельской вла-
сти теперь был Тудораке, его старый друг и прия-
тель еще со времени службы в армии. Может,
именно поэтому, войдя в сельсовет, Ион не стал
выкладывать, что у него накипело на сердце, а
комкая в руках шапку, добродушно сказал:

— Здорово, Тудораке! Давно мы с тобой не ви-
делись. Ты тоже постарел. Видать, и у тебя забот
немало! Вот и я пришел к тебе со своею бедою.

— Хорошо, что хоть беда тебя к нам привела.
Завалился как медведь в берлогу и сидишь в
своей землянке, а до того, что на белом свете де-
лается, тебе дела нету, — проговорил председа-
тель.

— Ты же знаешь, не на кого огород бросить.
У каждого свое горе. Вот и у меня. Копаюсь я на
своем огороде, никого не трогаю, никому не делаю
худого. Почему же мне каждую ночь спать не
дают, грабят...

— Кто? — удивился Тудораке.

— Кираш! Кто же еще? Лари! — ответил ого-
родник. — Мало того, что я на них спину гну, так
они еще с меня деньги требуют. А где я их возьму?

— Постой, постой, — схватился за голову Де-
кусарэ. — Надо же: искал бандита всюду, а об
огороде забыл!

Ион рассказал Тудораке диковинные вещи.
Оказывается, половину урожая со своего надела
старик отдавал, как и в былые годы, Лари. Кулак
перевез к нему и большую часть своих ульев.
«Пусть, — говорит, — перезимуют в твоей зем-
лянке. Придет весна — в твоем огороде расставим,
пчелам тут, у самого леса, будет раздолье».

— Так, — покачал головой огородник. —
Пока вы не давали мне землю — хлопот не было.
В молодости я из-за земли нищим стал, затаскали
меня по судам. Поклялся я никогда больше с ней
не связываться. А теперь вот, пожалуйста, снова
за дурной головой ногам покоя нет.

— Ну, то были другие времена.

— Времена — другие, да люди — те же.

— Ты это брось,— вскочил Декусарэ.— Землю
у тебя тогда Харлампий судом захватил. Закон и
сила были на его стороне. Теперь не тот ветер
дует. Один ты этого не понимаешь.

— И на том спасибо. Теперь буду знать. Впе-
ред умнее буду. А подарок ваш мне не нужен.
Возьмите назад. —Ион протянул Тудораке сверну-
тый в трубку лист бумаги — документ на землю.

— Тебе, видать, по душе пришлось быть бат-
раком у Лари? — обозлился Декусарэ. Но старик
стоял на своем.

— Батраком или нет — не в этом дело. Хочу
спокойно век свой дожить.

— Правильно. Сколько же можно гнуть спину
на кулана? Люди нынче на себя работают, а ты
решил до конца своих дней батраком быть.

— Пусть Лари свою землю сами обрабаты-
вают, — обозлился старик. — Я их и знать не хочу.

— Ничего не понимаю. Ты попросил огород —
сельсовет дал тебе. А теперь придумал черт знает
что! Из-за кого ты собираешься возвращать
огород? Из-за бандита!

— Вот именно из-за бандита. — Ион надвинул
шапку на глаза. — Зачем мне, чтобы кто-то спо-
заранку по моим горшкам шарил?

— Да не горячись ты, Христа ради. Возвра-
щайся на свой огород, и делу конец. А за то, что
ты мне об этом рассказал, — спасибо. Знай только
одно — ты полноправный хозяин огорода, и ника-
ких бандитов!

Ион внимательно выслушал Тудораке, потом
отрицательно покачал головой:

— Нет, хватит, моей ноги там больше не бу-
дет, — решительно произнес он.

-— Странный ты человек,— улыбнулся Тудора-
ке. Он хотел успокоить старика. — Помнишь, кан-
ты спас меня в Брайле? Если бы не ты, утонул
бы я тогда в реке и сейчас бы мы уже не разго-
варивали с тобой.

Ион молча провел ладонью по красному сукну
стола.

— Давно это было. Ох, как давно! Молодым
тогда был, сильным, доверчивым. Э, да какая
.разница? Надоело мыкаться по чужим людям. За-
хотелось на старости лет своим углом обзавестись,
помереть спокойно. Вот мое последнее слово. По-
делите огород между людьми. Отдайте только тем,
что сами будут работать. Чтобы польза всем была.
А я пойду...

•	— Куда же?

.— В лес, сторожем буду работать. Хочу узнать
вкус служилого хлеба.

Выйдя из сельсовета, Ион облегченно вздох-
нул. Мысль о том, что скоро он переберется в лес,
его радовала. Наконец он избавится от домога-
тельств и Лари, и Кираша, и Харламппя, который
сделал его некогда нищим.

Поравнявшись с домом Лари, Ион решил зайти
к нему и сказать, чтобы тот забрал свои ульи.

Хозяина он нашел во дворе. У рассады в празд-
ничной одежде копалась Люся. По ее бледным ще-
кам катились слезы.

— Ты зачем ко мне? — раздраженно спросил
Лари.

— Я насчет пчел, — ответил Ион, переступая
с ноги на ногу.

— Что с ними? Роятся?
— Да нет... Я пришел сказать, чтобы ты их
забрал от меня.

— С чего это вдруг?

— Я свой огород сдал в сельсовет.

— Как сдал? Отказался от земли?

- Да.

— Сам отказался? — Лари вытер руки о ко-
лени брюк. — Ну что ж, хорошо. Наша ведь друж-
ба от этого не пострадает?

— Да, да... — закивал головою огородник,
чтобы поскорее избавиться от новоявленного друга.

'— Принеси-ка, дочка, кувшин вина.

Девушка будто не слышала слов Лари. Она
знала: идти за вином можно только после того,
как отец второй раз ей скажет об этом. Иначе
несдобровать.

Ион не стал ожидать вина и направился к вы-
ходу.

— Приходи поскорей и забирай свои ульи,—
повторил старик.

— Ничего им не сделается. Да ты подожди,
винца выпьем.

— Благодарствую.

— Черт знает что делается с народом! — оже-
сточенно махнул рукой Лари и, повернувшись к
дочери, возобновил прерванный разговор: — Ты
дура. Настоящая дура! На кой черт тебе нужен
чахоточный? Нянчиться с ним? Связать жизнь с
человеком, который до гробовой доски будет
харкать кровью? Лучше камень на шею да в воду!

— Он для меня... —попыталась возразить де-
вушка.

— Для меня, для меня, дура очумелая! Будто
ты не видишь, что у них у всех кровь порченая.
Толкую тебе, толкую, а все ни к чему. Была бы
хоть какая надежда на поправку!

— Папа, но доктора ведь говорят, что попра-
вится, — с отчаянием в голосе сказала Люся и
посмотрела на отца.

— Чтобы я больше не слышал его имени! Где
ты видела, чтобы чахоточный человек поправ-
лялся? Его только могила поправит. А доктора
чего хочешь наговорят. На то они и доктора. Им
лишь бы деньги. Они сами не верят тому, что го-
ворят. Так вот... Забудь дорогу к нему. От людей
стыдно, всякий в тебя пальцем тычет... И что это
ему взбрело в голову такое выкинуть? Дурак и
больше ничего. А я-то думал... Эх, дочка, дочка! —
Лари огорченно покачал головой. — Все пошло
вверх тормашками. И этот рехнулся на старости
лет. Ну и времена настали!..—Лари махнул ру-
кой и вышел со двора.

За ульями Лари приехал в тот же вечер. Тени
от деревьев уже протянулись по земле, солнце
скрылось за лесом. Пчелы ползали у леток, бах-
ромой висели на решетке у воды, сновали по коре
дуплистого дерева.

— Насекомое и то понимает, что еще не погас
день, — сказал Лари, прохаживаясь перед землян-
кой Иона.

Огороднику не сиделось в землянке: то он бе-
гал к ивам, что росли у ручья, то собирал чу-
гунки, то связывал свой нехитрый скарб. Немного
его было, а за один раз не унесешь.

— А не подбросить ли тебя на подводе? Пбка
этот народ успокоится, — указал Лари на пчел. —-
Обернуться успею. А ты мне поможешь погрузить
ульи. С дочки толку мало.

Старик промолчал.

— Так подсобить, что ли? Из-за одной поездки
у волов хвосты не отвалятся, — повторил Лари и,
подпоясавшись кнутом, направился в землянку.
Немного добра было у старого Иона: несколько
бочонков, пила, горшочки, лохань, кружка, проти-
вень да два мешочка с пшеницей и кукурузой. По-
грузили.

— Гей, белолобые, —тронул Лари волов и по-
вернулся к старику: — Везти-то куда?

— В лес, в сторожку.

— О, так ты решил стать лесным сторожем.
Ну что ж, дело неплохое. Тень, прохлада

Когда они въехали в лес, Ион слез с подводы
и пошел вперед. За ним последовал и Шоарек.
Лари громко расхохотался.

— Вот так же поп с дьяконом по лесу ехали.
Дьякон шел впереди. И была у него привычка за
ветки хвататься: потянет ветку и отпустит. А она
хлоп да хлоп батюшку по портрету. Озлился поп
и говорит: «Повремени-ка, отец дьякон, маленько.
Теперь я пойду впереди».

Огородник ничего не ответил.

— Ты сегодня ходишь словно в воду опущен-
ный, — усмехнулся Лари, поворачивая к лесной
сторожке.

Он распряг волов, осмотрел хату, двор. Стены
были свежепобеленными, крыша перекрыта новым
камышом. При сторожке был загон для скота. Не-
подалеку от двора, на полянке, виднелись боль-
шие весы, на которых взвешивали подводы с дро-
вами. «Тут и моим пчелкам недурно будет»,—
подумал Лари, но вслух не высказал своих
мыслей.

Разгрузив вещи, Ион запер Шоарека в сенях,
подошел к Лари.

— Едем, — сказал он, — пчел помогу грузить.

— А у тебя, я вижу, губа не дура, — востор-
гался Лари. — И копеечка всегда будет, и винца
бочоночек, и кусочек жаркого к нему. Ха-ха-ха!
Не жизнь, а малина! А лес бедолаге-мужику все-
гда нужен. Направо, холера тебе в бок! Ишь про-
голодался, — прикрикнул он на вола.

Когда они вернулись к землянке, пчелы уже
успокоились.

Тудораке и Жямэнэ пришли на огород в то
время,' когда Лари отвозил Иона в сторожку.
Увидев возвращающуюся подводу, они притаились
в кустах и стали наблюдать. Погрузив ульи, Лари
и Ион уехали.

— Ульи перевозит, — шепнул Тудораке.

Жямэнэ ничёго не ответил, молча повернулся,
поудобней устраиваясь. Под ним слабо затрещал
камыш.

— Ну, если Кираш сюда не придет, то уж в
сторожку к Иону непременно заявится. Старик не
говорил тебе, когда он был у него в последний
раз?

— Забыл спросить, — с досадой ответил пред-
седатель.

— Жаль... Ну, попытка не пытка. Посидим еще
немного.

Над лесом всплыла полная луна. И чем выше
она поднималась, тем резче выделялись тени де-
ревьев на опушке и у пруда. Гигантскими леме-
хами сверкали на огороде канавы. Где-то вдалеке
ухал филин. Потом он перелетел поближе, уселся
на крыше землянки и, блеснув кошачьими гла-
зами, жалобно застонал.

Вдруг птица испуганно сорвалась с места. Ту-
дораке уловил глазами тень, что появилась на
краю огорода. Вот она приблизилась, миновала
ручей.

— Шоарек! Шоарек! На, на, на!—послышался
приглушенный голос.

— Это голос не Иона! — выдохнул Жямэнэ.

— Т-с-с! Кираш, — кивнул головой Тудораке.

Снова заухал филин. Кираша, видимо, это ни-
чуть не пугало. Он уверенно вошел в землянку.

— Пошли, — сказал Тудораке.

Единственное оконце землянки серебрилось
под лунным светом.

Тудораке и Жямэнэ укрылись в тени дерева.
Вскоре до их слуха донесся какой-то шум. Потом
все стихло. И вдруг дверь землянки распахнулась,
и на пороге появился Кираш.

-— Уехал, собака!.. — выругался он. И тут из-
за абрикоса, что рос у входа в землянку, на него
набросился Тудораке. Сильным ударом кулака он
выбил у него из руки поблескивавший вороненой
сталью наган.

Не успел преступник опомниться, как рядом с
собой увидел еще и Жямэнэ. Кираш стал отби-
ваться. Илие несколько раз ударил его кулаком
по лицу. Вдвоем с Тудораке они навалились на
Кираша, бросили его на землю и скрутили руки.

— Сволочи!.. — крикнул Кираш, сдувая с губ
кровь. — Не смейте бить! Не имеете права!

— Мы тебе покажем права. Замолчи, падаль!

— Думаешь, с тобой цацкаться будем, бан-
дит! — резко оборвал его Илие.

В город пришли за полночь.

— В таких хоромах я еще не жил, — ухмыль-
нулся Кираш, оглядывая высокий забор из колю-
чей проволоки.

— Где ночевать думаешь? — спросил Декусарэ
у Жямэнэ, после того как они передали Кираша
в руки милиции.

— Найду... У Коки, например...

— А я в больницу к сыну наведаюсь, о здо-
ровье узнаю.

— Ночью тебя к нему не пустят.

— Может, и ты пойдешь со мной за компа-
нию? — спросил Декусарэ.

— Ладно, пойдем, — согласился Илие.

Двухэтажное здание больницы было располо-
жено в парке, в окружении высоких сосен. Свет-
лыми лучами расходились от главного корпуса до-
рожки. Главный .вход был через парадное. Но в
столь поздний час друзья не решились постучаться
в него. Они прошли по широкой веранде и остано-
вились у окна, возле которого лежал Митря. На
тихий стук Тудораке заскрипело сразу несколько
коек.

— Сынок, а сынок... •—шепнул он.

В окне показалась голова Митри.

— И вы здесь, мош Илие? — сказал Митря,
вылезая на веранду.

Проснулись и другие больные. Кто-то подал
Митре одеяло, тапочки. Сошли вниз, уселись на
скамье. Подошел сторож.

— Никак ты, Митря, полуночничаешь? А я
уж думал, кто-нибудь опять улизнуть задумал. А
вы что, через забор перемахнули? — Сторож недо-
вольно посмотрел на ночных гостей.— Как бы док-
тор не узнал. Нынче строгий дежурит. Сотню па-
пирос за ночь выкурит, а не заснет.

— Ночь теплая, — сказал Декусарэ и плотнее
запахнул на Митре одеяло.

— Что это вы вздумали ночью явиться?— спро-
сил Митря.

— Кираша привели.

— Поймали?

-— Да. Наконец-то он там, где ему полагает-
ся. -— Декусарэ махнул рукой в сторону тюрьмы.

— Так вот почему вы здесь! — проговорил
Митря. — А я думал, на базар приехали. Сегодня,
кажется, воскресенье? Здесь теряешь счет
дням, — улыбнулся Митря. — Благодать вокруг
какая!.. А как урожай? Кукуруза уже поднялась?

— Высокая, — ответил Жямэнэ. — Волка спря-
чет. Слыхал, поди, примету: «К святому Петру
кукуруза прячет волка, жди от урожая толка».
Да и все ‘посевы хороши. Жатва на косу. Ячмень
желтеть начал, загляденье. Озолотимся нынче
хлебом. Люди, сам знаешь, поработали на со-
весть. И клочка пустой земли в округе нету.

— Петря Цыган и тот потрудился на своем на-
деле на славу,— добавил Декусарэ. — Чертов сын,
купил себе петуха и с рук кормит его мамалыгой.
Чуть кто во двор — петух на плечо. Побей меня
бог, с индюка весом...

— От Ефима что слышно? — спросил Митря.

— На днях письмишко получили, — ответил
Жямэнэ. — Трое ребят из нашего села вместе с
ним служат. В артиллерии. Да они рядом стоят —
в Балте. Тома Вешка туда ездил сына повидать.
А почему бы не проехаться ему, лошади у него
добрые...

— Что в селе нового?

— Ребята собираются устраивать жок. Жаль,
тебя не будет.
— Да... Мне очень бы... — Митря не успел до-
говорить. Раздался такой взрыв, будто гора рух-
нула. Вздрогнула земля, зазвенели стекла. Гро-
хот нарастал, — казалось, где-то поблизости нача-
лось извержение вулкана.

— Что такое? — испуганно спросил Митря, ку-
таясь в одеяло.

Многие больные проснулись. Бросились к ок-
нам. Никто ничего не мог понять. И вдруг в ясном,
подрумяненном зарей небе, где-то высоко-высоко,
послышался монотонный гул. Через несколько се-
кунд из-за деревьев парка вынырнула семерка не-
больших самолетов. Их рев оглушил людей. И
вслед за этим страшный удар потряс землю. Зака-
чались верхушки сосен.

— Неужели бомбят? — неуверенно произнес
Жямэнэ.

— Да нот... Не может быть,—покачал голо-
вою Декусарэ.

«Не может быть», — уверял себя каждый, кто
слышал в эту ночь разрывы бомб на востоке, куда
направлялись вражеские самолеты. Ведь таким
мирным и тихим был этот июньский рассвет, та-
кими неподвижными были сосны, упиравшиеся
маковками в безбрежный простор небосвода. Как
и прежде, вставало солнце, расплескавшее золото
своих лучей на зелень садов, на ровные ряды ви-
ноградников и на красные черепичные крыши,
окропленные хрустальным бисером утренней росы.
«Не может быть!..» А из-за горизонта на западе
все неслись, учащаясь, глухие разрывы. В боль-
нице уже никто не спал. Суетились доктора, ме-
тались сестры. Кто-то произнес страшное слово:
«Война!» И оно пошло переходить из уст в уста
людей, еще не окончательно очнувшихся от сна.

Война! Она подкралась к людям в тот самый
час, когда они спали сладким предрассветным
сном, когда утренний ветерок ласково колыхал
занавески полуоткрытых окон...

— Война!..

— Будь проклят тот, кто ее начал!

— Война?..— Жямэнэ медленно поднялся. Ему
показалось, что он видит перед собой Ефима. —
Сынок, — едва слышно шептали его побелевшие
губы. С низко опущенной головой, ни на кого не
глядя, Жямэнэ пошел к воротам. Глубокая склад-
ка прорезала его лоб. Больно сжалось сердце.
Вязкой и горькой слюной наполнился рот. Илие
уныло брел по улице, уступая дорогу девушкам,
бежавшим к райкому с сумками красного креста
через плечо.

— Подожди, — догнал его Тудораке. — Может,
это еще неправда?

— Нет, чует мое сердце — правда, — прижав
руку к груди, сказал Жямэнэ.

У ступенек райкома партии они столкнулись с
Левинской.

— Правда? — разом спросили они.

— Да. Гитлер напал на нашу родину.

-— Как же это вдруг?

— Без объявления войны...

— А! Не все ли равно? Объявлена ли она, или
не объявлена — война есть война.

Левинская скрылась в райкоме. Жямэнэ и Де-
кусарэ бесцельно побрели к базару. В то утро вот
так бродили не они одни. Возле чайной, по чьей-то
прихоти называвшейся «рестораном», они увидели
деда Вешку. Его телега стояла посреди дороги:
перед тем как подняться в- гору, надо было дать
лошадям отдохнуть.

Илие потряс двери ресторана.

— Открывают в девять, — издали крикнул им
Тома.

Старик сидел на передке телеги с кнутом в
руке и локтем придерживал на коленях сложен-
ный вчетверо лист бумаги, сильно потертый на.
сгибах. Это было письмо от сына, в котором тот
сообщал, что получил премию за стрельбы.

— Ты из Балты? — спросил Декусарэ.

— Да. Даром лошадей гонял. — Тома кивнул
на лошадей, серых от пота и пыли. — Перевели их,
а куда — про то дороги знают.

— Ефима не видел? — Илие Жямэнэ оперся
локтем о передок телеги.

— Где же я его видел бы?

— Ты куда? В Сынгурены? — спросил Жя-
мэнэ.

— А куда же больше?

— Может, завернем в больницу за моим Мит-
рей, — попросил Илие. — Все равно теперь уже не
до леченья.

Тома повернул лошадей. Жямэнэ и Декусарэ
прыгнули в телегу и поехали в больницу. Забрав
Митрю, они направились в село.

Над городом нависло небольшое облачко. Спер-
ва никто на него не обратил внимания. А оно
вдруг превратилось в дождевую тучу, и хлынул
дождь. Без грома и молнии, в такое ясное и пого-
жее утро. Тома поторапливал лошадей и озабо-
ченно глядел на сверкающие нити дождя, похожие
на основу огромного ковра. Перед чайной, где
недавно друзья встретили Вешку, с воем остано-
вилась автомашина. Молодые солдаты в комбине-
зонах выпрыгнули из нее и скрылись за дверью
чайной. Через мгновенье они возвратились с пач-
ками папирос в руках. Сели. Машина двинулась
дальше к лесу. По дороге промчалась колонна
мотоциклистов, мокрых, забрызганных грязью.

— Война нагрянула вот так же, как этот
дождь, — неожиданно, — сказал Вешка, спрыгнув
с телеги и беря лошадей под уздцы. Впереди был
крутой подъем в гору. Вокруг двигались сотни
солдат. С тяжелым грохотом, от которого дрожали
листья на деревьях, шли танки. Достигнув лес*',
они укрывались в чаще от вражеских самолетов.

—• Нет, немцы не могут пройти, не пройдут, —
облегченно вздохнул Илие. Он также слез с те-
леги, и вместе с Тудораке они пошли рядом с То-
мой Вешкой.

Машины все шли и шли. Их нескончаемый
поток был подобен составу гигантского поезда,
хвост которого протянулся далеко на восток, а
паровоз брал воду в Пруте. На Куле не выдер-
жали мосты. Машины теперь перебирались на
другой берег прямо вброд.

На развилке дорог бойцы установили зенитки
и обстреливали вражеские самолеты, а'\огда вы-
падали минуты затишья, они садились в тени
большого развесистого ореха и молча курили.

Началась мобилизация. Тудораке и Жямэнэ не
ложились спать по целым суткам, ходили по селу
с одного конца в другой. Нужно было подготовить
призываемых в армию к отъезду, проводить на
сборные пункты.

А на Пруту бушевала кано^йда. Иногда взрывы
были тан сильны, что, казалось, бои шли не в
сорока километрах от Сынгуреи, а где-то рядом,
за горой, в соседнем селе. Женщины хватали пла-
чущих перепуганных детей и тащили их в сады.

Жямэнэ и Декусарэ спали в сельсовете за сто-
лом. Перед сном долго толковали о войне. Илие
рассказывал о четырнадцатом годе, вспоминал о
самолетах. В ту войну их было мало. А теперь эти
птицы с железными клювами летали косяками.
Как-то сынгуренцам довелось увидеть воздушный
бой. Два маленьких быстрых самолета долго пре-
следовали советский бомбардировщик. Наконец
они настигли его, и бомбардировщик, тяжело пере-
валившись на крыло, оставляя за собой черно-ог-
ненный шлейф, упал на землю. В воздухе долго
еще раскачивались два легких облачка — пара-
шюта. Когда они достигли земли, их окружила тол-
па. Но летчики не стали разговаривать, а поспе-
шили к самолету, который мотором врезался в
землю. Разбитая вдребезги кабина лежала в мет-
рах пятидесяти от него. Механик не успел выбро-
ситься и погиб.

Сколько вопросов тогда возникло в голове Илие.
По селу ползли слухи: у немцев много разной во-
енной техники. Эти разговоры камнем давили
сердце Илие. Ведь и в прошлую войну у них тоже
было получше оружие. И наши солдаты чувство-
вали это на собственной шкуре. Но зато, когда
сходились в рукопашную, ничто не могло их оста-
новить, пока враги не обращались в бегство. Тогда
среди солдат распространялись слухи, что сама
царица — шпионка, потому-то на фронте и
столько неудач и мало оружия. Теперь ведь не те
времена. Народ знает, за что он воюет. Значит, и
техника у «ас должна быть лучше, чем у врага.

Однажды вечером пришел Кока в военной фор-
ме, с винтовкой за плечами. Когда село собралось
во дворе сельсовета, он сказал, что нужно гото-
виться к эвакуации. Надо сжечь хлеба, скосить
кукурузу, чтобы ничто не осталось врагу.

— Мы будем драться до последнего, — заклю-
чил Кока.

— Зачем же тогда портить урожай, если будем
драться? — спросил Жямэнэ. — Зачем эвакуиро-
ваться?

Сотни разных «зачем» и «почему» жители за-
давали в эти дни друг другу. И на все был один
ответ — война. Она требует жертв. На первый
взгляд в ней много непонятного и в особенности
там, где люди живут запоздалыми газетными со-
общениями, обрывками телефонных разговоров.
Враг встречен на границе, но его самолеты день
и ночь бомбят наши города и села, засыпают
своими листовками леса, виноградники, поля.

С каждым днем машин с солдатами в кодрах
становилось все больше и больше. На опушке —
штабеля ящиков со снарядами, под деревьями —
палатки защитного цвета. Повёюду танки, мото-
циклы, грузовики, пушки, тщательно замаскиро-
ванные в лесной чаще. Все в ожиданье врага.

Беспокойство усиливалось. Ребятищки прино-
сили с поля пачки масла, винтовочные патроны,
забытые или оброненные солдатами.

Тудораке забегал домой только для того, чтобы
взять кусок хлеба. Сиротливо выглядел покинутый
дом с настежь открытыми дверьми. Жена вместе с
другими женщинами жила в лесу. До еды ли было
тут? Собираясь эвакуироваться, Тудораке смолол
пшеницу и сам напек хлеба. Так и лежал он в ко-
рыте. Многое пережил Декусарэ на своем веку, но
никогда ему не приходило в голову, что оставлен-
ное людьми село может быть таким неприютным и
тоскливым. На улицах выли собаки, потерявшие
своих хозяев. В загонах ревел некормленый скот.
А со стороны Прута все явственнее доносилось:
«Бух, бух-бух, ббух!» По ночам северную часть
неба озаряли пожары. Пламя гигантскими столба-
ми вздымалось кверху. Густые облака дыма ви-
сели над землей, будто готовые низвергнуться ог-
ненным дождем.

— Здесь я родился, здесь и умру, — устало
сказал самому себе Илие Жямэнэ, придя вечером
домой.

Но на заре он первым покинул свою хату. Жя-
мэнэ шел к месту сбора, поникнув головой и вздра-
гивая при каждом хлопанье калитки. Люди бро-
сали насиженные места и бежали. Это причиняло
Илие невыразимые страдания. К рассвету перед
сельсоветом собралось много народа. На подводах,
груженных крестьянским скарбом, сидели жен-
щины, заплаканные дети. У кого не было лоша-
дей, те несли на плечах торбы с хлебом — недель-
ный запас продовольствия. А там будет видно...
Горько было_ смотреть на эти печальные обозы,
направлявшиеся неизвестно куда и неизвестно за-
чем. Но война есть война. Нужно идти.

— Вот и наш черед пришел, — вздохнул Илие.

— Кажись, поздно, — ответил Декусарэ________-

Всю ночь звонил в район — никто не ответил. Бо-
юсь, что...

Председатель не договорил. Из-за поворота вы-
нырнул верхом на лошади Кока.

— Братья, товарищи! — закричал он изменив-
шимся от волненья голосом. — На шоссе вам не
пробиться. Поворачивайте вниз к Оргееву. По
пойме, по запрудам. Да поторапливайтесь.

.— Что это горит? — спросил Декусарэ.

— Винокуренный завод, — ответил Кока и во-
шел в сельсовет.

Тудораке и Жямэнэ последовали за ним.

•	— Телефонные провода перерезаны в лесу в
нескольких местах, — сказал Кока.

— Поэтому-то я и не мог дозвониться, — со-
образил Декусарэ.

— Ну, вот что, времени у нас мало, надо торо-
питься. Мельницу сжечь! — приказал Кока.

— Мельницу? — вскочил Жямэнэ.

— Да, Илие. Мельницу Миллера, которую ты
хотел когда-то ржавым топором- уничтожить.

— Жаль, жаль мельницу, — вздохнул Жямэнэ.

— Конечно, жаль.

Через полчаса, будто облитое керосином,
вспыхнуло здание мельницы и маслобойни. В глу-
бине двора стояли рабочие, старые друзья Коки —
Тудораке, Илие Жямэнэ — и грустно смотрели на
огонь.

	— Как подумаешь, сколько сил мы положили,
чтобы уберечь ее от разрушения бывшими хозяе-
вами... — покачал головой Илие. — А теперь вот...

— Выстроим новую. Не оставлять же ее врагу!
Ну, Тудораке, собирай народ! — сказал Кока. Он
обвел глазами всех, кто стоял у мельницы. — Бу-
дем живы — свидимся! — Кока обнял Илие, крепко
пожал руки остальным, сел верхом на коня и ры-
сью поехал к лесу. В отблесках пожара на миг
блеснула сталь его винтовки.

10

Дом директора опустел. Мать Морару с Ко-
ленькой уехали к деду, а сам хозяин ушел с эва-
куированными. Но дальше Малаешт они пробиться
не смогли. Дорогу преградили вражеские войска.
Все попытки пройти окольным путем тоже не увен-
чались успехом. Пришлось вернуться. Вокруг Сын-
гурен полыхали пожары. Со стороны города пле-
скали огнем в небо минометы. По дорогам и прямо
через поля отступали советские войска.

— Далеко ли фронт? — спросил Морару сол-
дата, ехавшего верхом.

— Далековато... — ответил пожилой солдат с
запыленным лицом.

— А вы куда же?

— Отходим.

Солдат молча склонился с седла, сорвал зеле-
ный колос пшеницы, растер его в ладонях и бросил
зерна в рот. Даже поесть не было времени. Потом
молча тронул лошадь и двинулся дальше. Зачем
спрашивать, если и так все ясно? Отступают...

Войдя в дом. Морару пошарил под лавкой,
нашел несколько штук яиц, разбил их в большую
сковородку и стал жарить.

Внезапно в дом ворвался Кираш с тремя друж-
ками. Они воинственно размахивали косами.

— А-а! Господин директор... Да здравствуют
паши!

— Что тебе нужно? — повернулся к нему Мо-
рару, снимая с огня сковородку.

— Хе-хе! Мы пришли за ключами от школь-
ного погреба...

— Кто тебе дал на это право?

— Не коммунисты! Хе-хе! Думали, конец Ки-
рашу, да? Теперь я буду здесь наводить порядки,
господин директор. Прошу отдать ключи.

-	— Нет у меня ключей.

— Нет? Ты забываешь, что я уже не твой уче-
ник. За уши меня не оттаскаешь.

— Верно, ты не мой ученик. Я не учил уби-
вать людей. Уходи, никаких ключей я тебе не дам.
Так и знай! Даже если ты силой захочешь взять.

—' Хватит болтать. Давай ключи, а там разбе-
ремся. Что, не повезло с эвакуацией? Вернулись
обратно? Хе-хе! Теперь на нашей улице праздник.
Давай по-хорошему. Чтобы не ссориться.

Морару промолчал.

— С нашими большевиками хочу рассчитать-
ся... Может быть, вы, господин директор, посове-
туете, что нам делать с Тудораке и Жямэнэ?

— Если они виновны, пусть их село судит. У
вас такого права нет.

— Ха-ха! — рассмеялся Кираш. — Послушай,
ты что, хочешь, чтобы мы двери сломали в подвале?

— Попробуйте. По-иному поговорим. Это вам
даром не пройдет, так и знайте.

Кираш круто повернулся, кивнул своим друж-
кам, и они вышли. Морару поглядел им вслед и
бросил:

— Опять на воле! Бандит!

И все же. эта неожиданная встреча принесла
ему какое-то удовлетворение. Стало быть, не все
еще потеряно, если даже такой мерзавец, как Ки-
раш, не осмелился действовать самоуправно. Они
хотят превратить школьный погреб в застенок! Он
вышел и зашагал к Декусарэ. Впереди слышались
крики. Может, это уже схватили Декусарэ и Жя-
мэнэ? Морару прибавил шагу. Тудораке был дома.

— Сейчас же уходи, тебя хотят убить.

— Кто?

— Кираш со своими дружками. По селу ры-
щут.

— Кираш?

— Да. Только что у меня были. Требовали
ключи от школьного погреба.

В центре села кто-то дико вскрикнул, послы-
шались шум, голоса:

— За что, за что?

— Кровопийцы! Ироды!

— Не вмешивайся! Не твоя печаль, — раздал-
ся голос Кираша.

Морару не вытерпел, схватил кол и побежал.

У самой дороги, привязанный проволокой к те-
леграфному столбу, стоял огородник Ион. Голова
его бессильно свешивалась на грудь. Кровь струи-
лась по седой бороде, расплывалась пятнами на
рубашке.

— Чего же вы стоите, люди добрые? — бро-
сился к Иону директор.

— Не подходи, — резко отстранил его Ки-
раш. — У-у, большевистская зараза, продал меня!
И нет чтобы искупить свою вину — из ружья взду-
мал стрелять в меня с отцом, сволочь! Мы рубили
дубы, хотели завалить русским дорогу, а он палит.

Толпа росла. Нашлись смельчаки, которые то-
порами перерубили проволоку и принесли старика
в чью-то хату. Обмыли его водой, перевязали раны.

— Из самого лесу волоком тащили... Там схва-
тили... — тихо проговорил Ион.

— А ты чего в такое время остался в сторожке?

— Русским солдатам дорогу показывал, иначе
бы не пробились. Возвращался, они меня и схва-
тили... Били... Повесить грозились... Потом пота-
щили в село — казнить у всех на виду... Сходите,
Христа ради, к Илие Жямэнэ. Скажите ему, чтобы
остерегался, — продолжал старик. — Они всю до-
рогу советовались, как схватить его и Тудораке,
хату поджечь решили.

— Я пойду к Жямэнэ, — бросился к дверям
Морару.

Дом Жямэнэ оказался пуст. У Морару сжалось
сердце. Он вышел во двор. В яме, заросшей бурь-
яном, Морару нашел Андрейку. Он вырывался из
рук директора, кричал, что повсюду ходят разбой-
ники, хотят убить его и отца.

Увидев Морару с Андрейкой на руках, из-за
груды бочек, где он укрывался, вышел Жямэнэ.
У него в руках были вилы. За ним шла плачу-
щая жена Мариора и невестка Саша.

— Пусть придут, ежели охота, — сказал
Илие. — Пусть. Всех прикончу. Вот времена на-
стали, товарищ директор! Только что был Даку.
Предупредил, чтобы поосторожнее был. Убить, го-
ворит, хотят.

— Просила тебя с солдатами уйти, молила! —
причитала Мариора. — Ох, господин директор!
Слезно молила... Не ушел же, не послушался!

— А как бы я ушел? Как? У солдат своя до-
рога. Да и вас на кого оставил бы?

— Мы не пропали бы, — вставила Саша.

— За то, что ты землю делил, не простят они
тебе... Никогда не простят.

— Помолчите, — прервал их Илие. — Они мне
нынче не простят, а я их дел по гроб не забуду.
Андрейка не забудет, как прятался в бурьяне. И
не простит. — Жямэнэ с минуту помолчал, потом
тихо добавил:'—Никто на свете не простит...

Весь вечер повсюду слышалась стрельба. Вре-
менами черную громаду леса освещали вспышки
выстрелов. Верхушки деревьев затягивались клу-
бами удушливого дыма, медленно поднимавше-
гося к звездам.

— Ну, я пошел, Илие. А ты смотри в оба, —
сказал директор.

— Спасибо, товарищ директор, за ваше доб-
рое сердце. А я-то, глупый человек, по-другому
думал. Провожу я вас, а?

— Боже упаси! Ты не должен показываться.

Выйдя со двора, Морару столкнулся с Харлам-
пием Пани. Тот бежал, прижимаясь к самому за-
бору: не хотел, видно, чтобы его заметили. Не
успел Морару сделать и десяти шагов, как услы-
шал чьи-то стоны и возню у дома Декусарэ. Ди-
ректор побежал туда. Посреди двора с окровавлен-
ным лицом лежал председатель. Голова его чуть
повыше лба была рассечена. Рядом валялась сапа.
Директор помог Тудораке встать на ноги, но он,
сделав несколько шагов, мешком рухнул на
землю.

Когда на крики прибежали Митря с матерью и
братья, двор уже был полон народу. Женщины
плакали. Мужчины угрюмо смотрели на бездыхан-
ное тело Тудораке.

На окраине города слышалась непрерывная
ружейная перестрелка. То и дело налетали бом-
бардировщики и сбрасывали свой смертоносный
груз на охваченные огнем жилые кварталы. Едва
стихали разрывы бомб, слышался грохот орудий.
Во дворе десятилетки пылали книги. Возле ста-
диона догорал винокуренный завод.

Из разбитого погреба у шоссе солдаты таскали
ведрами вино. Морару прислушался и ясно разли-
чил немецкую речь.

Когда рассвело, он уже был у квартиры Ле-
винской.

Из дома выбежал румынский сержант с радио-
приемником под мышкой. Стараясь держаться как
можно спокойнее, Морару поднялся по ступенькам
широкого крыльца. Сердце испуганно сжалось: на
полу лежала женщина. Сквозь стиснутые зубы по
подбородку сочилась тоненькая струйка крови. Он
бросился к убитой. Нет, это была не Левинская.

— Это дочь Арона!—послышался голос.

Морару оглянулся. Перед ним стояла испуган-
ная старушка — хозяйка квартиры Левинской.

— Жандарм ей сказал, если она .. Но потом
все же застрелил и радиоприемник унес.

— А где Анюта?

— Все уехали. Что им здесь сидеть? Смотреть
на все это? Вы поосторожнее, теперь много всяких
разбойников развелось. Убивают не только немцы
и румыны. Дамаскинов сын банду сколотил — ев-
реев грабит. Поберегись, сынок, эти долго не раз-
говаривают: пулю в лоб — и все. Оставайся лучше
у меня, пока поутихнет.

— Анюта давно уехала?

— Как город начал гореть.

— Да, значит, как гореть начал... — тихо по-
вторил Морару и двинулся к выходу.

— Ну, не хочешь слушать старуху... Иди...
Да хранит тебя господь. Что же мне теперь делать
с убитой?
— Лопата у вас есть? — останавливаясь, спро-
сил Морару, Он пошел в глубь сада, вырыл яму,
с помощью старухи вынес завернутое в простыню
тело девушки и закопал.

Солнце уже поднялось высоко, когда Морару
гышел из города и направился домой. По дороге
он видел, как солдаты грузили на подьоды трупы
жителей. Между ними были и раненые. Всех их
везли на городскую свалку и там закапывали в
глубоком рву. И живых и мертвых... Вместе...

А по магазинам в это время шарили мародеры,
хватали все, что попадалось под руку: мануфак-
туру. водку, папиросы.

На дороге директора обогнала телега, нагру-
женная доверху. В ней стоял Кираш и бил руками
по блестящим клавишам пианино. Залп заставил
его оборвать игру и пригнуться. Потом он стал от-
стреливаться, целясь неведомо в кого.

— Ха, господин директор! — воскликнул он,
увидя Морару. — И вы пришли... Поздновато.
Разобрали уже все.

Кираш снова ударил по клавишам. Морару
пошел дальше. Мостовая была в крови. Из
раскрытых окон летел пух. Что не успели захва-
тить фашисты, тащили грабители — они снимали с
петель двери, ставни, срывали полы.

Спустя несколько дней, когда Морару прохо-
дил мимо дома Харлампия, он был ошеломлен не-
обычным зрелищем. Плетень исчез. Вместо него
высилась стена из крашеных половиц. Ворота были
сделаны из четырех больших дверей. Вскоре Хар-
лампий открыл лавку, купцом стал. Торговал
солью, спичками, за все — три шкуры драл.

У Морару уже несколько дней не было соли.
Он решил сходить к Нани. Но, вспомнив кровь на
мостовой, повернул назад от дома Харлампия.
Проходя мимо жандармского поста, Морару вдруг
услышал знакомый голос:

— А, господин директор. Мы вас давно под-
жидаем. Пожалуйте-ка к нам в гости.

Морару окаменел: перед ним, поскрипывая
ремнями новенькой портупеи, стоял Рэдой. Такой
же худой, как и год назад.

В комнате с решеткой на окне, куда втолкнули
директора, было много арестованных: Жямэнэ,
Ион, женщины с детьми, евреи.

Шеф стал допрашивать Жямэнэ:

— А ну, расскажи, большевик, как ты говорил,
что хочешь переспать с божьей матерью?..

-— Ложь, я этого не говорил, — нахмурившись,
ответил Жямэнэ.

— Как не говорил, когда люди подтверждают?

— Неправда, — повторил Жямэнэ и, немного
помолчав, пошевелил потрескавшимися губами: —
Воды...

— Хватит, хватит, ты и так уже пил... —
кто-то проговорил за спиной Морару.

Он оглянулся и не поверил своим глазам. Пе-
ред ним был его тесть Василе Буркэ, в подкован-
ных сапогах, подпоясанный тем же красным ку-

шаком, который он носил, когда был примарем
села.

Во дворе жандармского поста толпились кре-
стьяне. Их привели сюда для «разбирательства
дел». Это были те, кто получал по наделам землю
и скот Стурзы, Лари, Харлампия и других кулаков

— А, и ты. Ионика, попал за решетку? — спро-
сил примарь своего зятя.

Директор не ответил.

— Ну-ка, повтори, что ты говорил насчет
бога. Есть он или нет? — продолжал издеваться
Буркэ.

У дома остановилось несколько немецких ма-
шин. На бронированных башнях с тяжелыми пуле-
метами сидели солдаты с лихо взбитыми чубами.
Офицеры ехали позади в легковых машинах с вы-
пущенными антеннами, видимо услаждали свой
слух маршами из самого Берлина.

Офицеры вышли из машин и направились с ви-
зитом к Рэдою. Шеф низко поклонился им, тут же
послал за переводчиком: сам Рэдой не успел еще
выучить немецкого языка. Пока бегали за Хар-
лампием, офицеры непринужденно беседовали с
женой священника. И тут Морару вновь был пора-
жен до глубины души, рядом с матушкой он уви-
дел свою жену Ренату.

Фашистские офицеры долго не задержались.
После их отъезда Морару вызвали в кабинет шефа.

— Ты вел коммунистическую пропаганду? —
задал ему вопрос Рэдой, усаживаясь за столом.

— В партии коммунистов я не состоял.

— Я тебя не спрашиваю, состоял ты или нет.
Отвечай, пропаганду вел?

— Не знаю, что вы имеете в виду.

— Молчать! Речи произносил? Народу гово-
рил, что бога нет, политику большевиков расхва-
ливал?

— Я никогда не занимался политикой.

— Как, то есть, не занимался? А кто заставлял
учеников не верить в господа бога? Это что, не по-
литика?

— А вы сами в бога верите?

— Кто? Я? — Рэдой вскочил как ошпаренный

— Да, вы. Верующие не поносят бога...

— Ну, это... ты на вопросы отвечай. В школе
все равно больше не будешь работать. У меня на
этот счет есть приказ.

— Обучая грамоте детей, я выполнял свой долг.
А вы можете рассматривать это как вам угодно.

— Мне бы, юсподин Морару, было угодно по-
ставить тебя к стенке. Твое счастье, что есть лицо,
которое просит за тебя.

Но, видно, этот разговор надоел шефу. Он под-
нялся и вышел из кабинета. Директор остался
один. Дверь скрипнула. Он обернулся и увидел
на пороге Ренату.

— Где мой сын, где Коленька?— со слезами на
глазах произнесла она.

-— Умер. Давным-давно умер.

— Не может быть!
-— Умер для вас.

Она вытерла сйезы, уселась за стол Рэдоя.
взяла газету. И вдруг снова уронила голову на
руки, разрыдалась.

Морару перевел взгляд на газету и прочел:
«Лейтенант авиации Буркэ... погиб за родину у
села Цыганки». С фото на него смотрел брат Ре-
наты. Страница была заполнена сплошь такими
же снимками.

Вошел Рэдой. Вид у него был свирепый. Какой-
то паршивый лейтенантишка, сын псаломщика,
только что заставил его вытягиваться перед ним.
Да еще целую нотацию прочел за то, что Рэдой
арестовал его отца.

— Вы слышите? — возмущался Рэдой. — Даку
сотрудничал с коммунистами, а сынок разносит
меня. Ну, ничего, не я буду, если не пошлю ра-
порт в его полк. Нет, подумать только. Приходит
какой-то молокосос и тычет мне в нос кулаком.
Да еще грозится, что пошлет меня шефом поста в
Заднестровье! Чертовы большевики! Пусть посы-
лает своего отца в это самое Заднестровье, выть
в пустых церквах! Разве я говорю неправду? —
искал он поддержки у присутствующих. Потом
прошелся по кабинету, вызвал жандарма: — Да-
скэл, выпусти этого большевика, Даку. Слышишь?
И скажи ему, чтобы три раза в день являлся на
пост для регистрации. А то в Заднестровье упеку
большевикам на съедение. И вы, господин Морару,
тоже будете являться ко мне утром, в обед и ве-
чером. Так гласит инструкция. Можете идти.

Директор зашел за своими вещами в комнату,
где сидели арестованные. Илие все так же стоял у
окна, устремив неподвижный взгляд в заполнен-
ный людьми двор. Кто-то протянул ему кружку
воды. Он не отрываясь выпил ее, не сообразив,
что воду ему подал жандарм Даскэл.

На противоположной стороне улицы Морару
заметил заплаканного Андрейку, который жад-
ными глазами смотрел на отца. В руках у него
была мисочка и узелок с хлебом. Войти во двор
жандармского поста он не решался.

Морару выбежал, взял передачу и сунул в
окно Жямэнэ. Даскэл не обратил на это внимания.
Крестьяне, сидевшие во дворе, облегченно вздох-
нули и зашептались. А когда Морару ушел, долго
смотрели ему вслед: избежал смерти...

«...лицо, которое просит за тебя...» Да, только
благодаря Ренате Морару не постигла участь, ожи-
давшая всех арестованных.

Говорили, что их всех должны вывезти в степь
и расстрелять у самого оврага.

ЖАцдармы сбились с ног. Шутка ли, столько
имущества и земли предстояло вернуть бывшим
владельцам. Стало известно, что управлять име-
нием Стурзы будет его сестра, так как он сам был
на фронте. Она уже приехала и теперь ходила с
жандармами по селу из дома в дом, забирала
скот, фураж, бороны, косы — словом, все, что на-

ходила во дворах крестьян. Каждого, кто получил
боярское имущество, в наказание и страха ради
жандармы избивали и посылали к Рэдою на до-
прос.

Лари, Буркэ, отец Страйстэ, Харлампий тоже
шныряли по дворам, высунув языки, и торопи-
лись убрать до прихода барыни свои вещи. Ведь,
если что попадет в ее руки, судиться с ней не
будешь, кишка тонка! Пока Лари носился по
селу, Кираш нагайкой сгонял крестьян с отцов-
ской земли.

Подойдя к своему дому, Морару услышал го-
лос попадьи, доносившийся из открытого окна:

— Зажарила я, милая, на пасху трех ягняток,
куличей испекла, яичек накрасила десятка три.
Как увидели это новенькие учительницы — рты по-
раскрывали. У них-то все это по-иному делается.
Купят в магазине хлебца, положат парочку-другую
яичек, освятят куличик — вот тебе и весь празд-
ник.

Никто из семьи Страйстэ никогда не бывал в
его доме, поэтому визит матушки удивил Морару.
Наверное, Рената пригласила ее, она ведь теперь
с ней в большой дружбе.

— А-а-а! Господин директор! — встретила
Морару попадья и засеменила навстречу. — Очень
интересно посмотреть, как выглядит живой боль-
шевик. — Теперь уже она не завидовала ему, как
прежде. Ведь в кармане у нее лежал приказ о на-
значении «госпожи Страйстэ» на должность ди-
ректора школы. Морару, как человек, сотрудни-
чавший с коммунистами, не внушал доверия и
мог быть самое большее простым учителем. Да и
то где-нибудь в Банате или Трансильвании.

Нет, его не хотят оставить в покое даже в соб-
ственном доме! Морару резко повернулся и пошел
из дому, не задумываясь куда, лишь бы быть по-
дальше от того, что напоминало ему о былых стра-
даниях. Легко и хорошо было жить на свете, когда
рядом с ним была Анюта. Теперь снова одиноче-
ство и мучительные раздумья. Только теперь он
понял, что всю свою жизнь любил не реальную
женщину, а лишь мечту о ней. Он боготворил Ре-
нату. А что нашел в ней? Мещанку. Ослепленный
ее красотой, он раньше многого не замечал в ней:
ее развязных манер, вызывающего поведения, лег-
комысленных поступков.

Три раза в день приходил Морару на жандарм-
ский пост. Расписывался в журнале, подтверждал,
что он не поддерживает связи с партизанами. Жил
он теперь в соседнем селе, у родителей, и старался
обходить свой дом, 'когда бывал в Сьгнгуренах. Но
его неудержимо влекло сюда: Рената забрала
к себе сына, и Морару невольно все чаще заво-
рачивал к своему дому. Только бы услышать го-
лос (ребенка, увидеть его комичный хохолок!
Только кодры успокаивали его. Здесь он мог по-
долгу мечтать, шептать имя девушки, которая ка-
залась ему чище утренней росы, нежнее лепест-
ков розы.
Морару утешал себя надеждой, что еще встре-
тится с ней. Непременно встретится. И тем обиднее
было за прошлое, за то, что он тогда не решился
признаться ей в своих чувствах.

Но как можно думать сейчас о личном счастье,
когда сердце каменеет от горя, когда камни вопиют
от ужасов!

Однажды, расписываясь в регистрационном
журнале, он увидел во дворе поста цыган. Они
были по четверо скованы цепями.

Всё они лежали на земле: женщины, серые от
пыли, с изможденными грудными детьми, старики,
старухи — видимо, их собирали в разных местах,
а затем гнали, как скот, неизвестно куда, неиз-
вестно зачем.

— Очищаем нацию, господин директор, — ух-
мыльнулся Рэдой. — По немецкому способу! Да
здравствуют румыны! Да здравствует маршал Ан-
тонеску! Это его идея. Мы переправляем их за
Буг, к чертям в зубы.

Среди них оказались и Петря с Верой. Они
стали просить директора походатайствовать за них
перед Рэдоем, спасти их от верной смерти. У са-
мого колодца сидел старик Бэдэрэу с сыновьями.
Под мышкой у него была ветхая труба. Один из
сыновей, кудрявый, хмурый Сэндей, играл на
скрипке что-то грустное-грустное, такое же, ка-
кими были лица у большинства из этих людей. Но
находились и такие, которые с отчаянной реши-
мостью лезли в драку с жандармами, проклинали
тех, кто обрекал их на голод и мучения.

Особенно отличались этим женщины. Громко,
во весь голос, они проклинали Антонеску. И если
бы глава правительства услышал то, что выкри-
кивали по его адресу цыгане, он наверняка бы по-
зеленел от злости.

— Очищаем нацию, — потер руками Рэдой,
. ожидая одобрения.

Морару промолчал.

— Вставай, пошевеливайся! — раздалась ко-
манда.

Жандармы прикладами стали подымать людей,
и толпа, звеня цепями, двинулась дальше, взды-
мая клубы дорожной пыли.

Рэдой повернулся и запел солдатскую песню,
четко отбивая ногой:

Заднестровье, щедрый край.
Пашет там король Михай,
А за ним в победном марше
Засевает поле маршал.

Но бедные, угнетенные люди, умиравшие в
чужих краях, вдали от родных лесов и полей,
пели иные песни, которые трудно было слушать
без гнева и слез:

Из Одессы на перрон
Прибыл длинный эшелон.
Сто вагонов в эшелоне,
А в вагонах — крик и стон.

Их пели солдаты, пели все — и дети и взрос-
лые. Их пели вдовы убитых, заливаясь слезами.

Мелко пахал король Михай, но зато густо сеял
Антонеску. Засевал степи Украины могилами
румынских солдат, а свою страну безногими
калеками, сиротами, обреченными на голодную
смерть.

Морару брел с поста и думал о большом горе,
постигшем невинных людей. Да он и сам пребы-
вал теперь в постоянном страхе за свою жизнь.

Однажды, когда Морару подходил к дому своих
стариков, он увидел на дороге мать.

— Возвращайся в Сынгурены, сынок, — за-
шептала она, теребя рубаху на высохшей гру-
ди,— оставайся там, мой хороший...

— Что случилось?

— Боже мой, какое несчастье!

— Ну, говори, мама!

— Директора нашего Ивашку уже нет в жи-
вых. Убили... Унтер-офицер Кожокару застре-
лил.

— Не может быть!..

Мать повела его на окраину села. Там, за цер-
ковью, на опушке леса, Морару увидел холмик
черной земли. На нем не было даже столбика с
надписью имен двух расстрелянных: директора
школы и председателя сельсовета.

Люди рассказывали, что жандармы нашли в
лесу раненого директора. Его схватили, долго би-
ли, все допытывались: где партизаны? За предсе-
дателем сельсовета конные жандармы полдня го-
нялись по кукурузе, пока поймали. Привели его
в село и расстреляли на глазах у детей. Не позво-
лили даже похоронить убитых на кладбище. *

И еще узнал Морару, что в тот же день Ко-
жокару застрелил на кукурузном поле бывшего
секретаря сельсовета. Семеро детей долго с ужа-
сом смотрели на труп своего кормильца, потом
сыновья вырыли сапками могилу и похоронили
отца.

Пришел черед и Морару. Не захотел он сми-
риться с судьбой, отказался вернуться к Ренате.
Она сочла это черной неблагодарностью. Рената
была не из тех женщин, которые уступают свое,
тем более когда закон на ее стороне. И она при-
бегла к его защите. Так Ион Морару очутился пе-
ред лицом военного трибунала.

Пробежав глазами повестку, он расцеловал на
прощанье стариков и сказал:

— С сегодняшнего дня я жить у вас не буду.
Не ждите меня и не беспокойтесь.

Морару шел по направлению к лесу. Картины
недавнего прошлого вставали перед ним. Вот идет
жена секретаря Гырбу со своими детьми попла-
кать на одинокой могиле; напрягая последние силы,
не сдается палачам Ивашку. Только бы добраться
до леса! Ивашку не добрался... Зато доберется он,
его старый, верный друг.

По дороге Морару зашел на могилу Ивашку и
бросил три горсти земли. Это была клятва —
клятва мести.
11

Больше не придет Андрейка на пост, не будет
стоять, уставившись в окошко: авось подойдет то-
варищ директор, возьмет у него передачу и подаст
отцу.

Уже никто не станет приставать к сынгурен-
цам, заставляя их подписать бумагу с требованием
о расстреле Жямэнэ.

...Впереди шагало четверо людей, связанных
между собой. За ними второй ряд, третий...
Жямэнэ было суждено попасть в последнюю
четверку.

Долго в безмолвии ночи слышались шаги пя-
тидесяти двух пар ног: правой, левой, правой, ле-
вой... Даже грудные дети на руках у матерей и те
смолкли. Неправду говорят, что дети не боятся
смерти!..

— Отдайте мне Жямэнэ — своими руками за-
душу, — истерично вопил Кираш. — Для него и
пули жалко, господин Рэдой.

— Отстань! Пошел к чертовой матери! Закон
никого не разрешает убивать. Кто тебе сказал, что
мы ведем их на расстрел? Ты что, не слышал, что
я говорил: евреев отправляем, в Палестину, а ком-
мунистов — в трибунал. Не цепляйся ко мне, сто
чертей тебе в рыло! Слышишь? Не то прикладом
огрею.

Кираш отстал. Конечно, он ни одному слову
Рэдоя не верил, кроме разве того, что его могли и
в самом деле огреть прикладом...

Колонна все дальше уходила от села. И рядом
с ней неотступно ползли пятьдесят две тени —
мужчин, женщин, детей. Дети молчали... Кто ска-
зал, что они не боятся смерти?

Неправда это!

Среди однообразного тягостного шарканья ног
послышались короткие возгласы:

— Эй, Петрикэ, а где Даскэл?

— Он отказался идти, господин унтер-офицер.

— Как это отказался? Приказы не обсужда-
ются.

— Осмелюсь доложить, господин унтер-офи-
цер, он оказал, что не будет расстреливать лю-
дей.

•— Врешь, сукин сын!..

— Осмелюсь доложить, господин унтер-офицер,
так он сказал...

— Тише ты, скотина!

Кираш шел следом на небольшом расстоянии.

— К оврагу повернули, — шепнул Илие мош
Ион. Жямэнэ тяжко вздохнул.

Тени придорожных кустов сгладили рытвины и
ухабы — морщины многострадальной земли. И от
этого она стала как будто ровнее и просторнее,

Вдруг протяжное «э-э-э» разорвало тишину.
Тотчас же раздались плач детей, ружейные выстре-
лы. Одна за другой падали четверки. Выстрелы
сдабривались отборной руганью.

— Даскэл...

— Нет его, господин унтеп офицер, он сказал,
что...

— Огонь! Скотина!

— Дайте и мне. — Кираш лихорадочно выхва-
тил винтовку из рук Рэдоя.

Это были их последние слова, которые слышал
Жямэнэ перед тем, как свалиться в овраг вместе,
с другими расстрелянными. Клейкий, соленый пот
заливал его лицо. Илие ждал смерти Но она не
приходила.

«Почему я не умиряю? Почему? —думал он.—
А может, мозг умирает юследним? Поче-
му? — Хотелось кричать, но груз тяжелых теплых
трупов душил его. По временам он терял созна-
ние. Потом снова приходил в себя. «Что это? От-
куда эти голоса?»

— Я его, мерзавца, в кандалы закую, на фронт
упеку, к черту на рога! Какой-то босяк из Арада
будет мне тут свои законы устанавливать!

— Осмелюсь доложить, господин унтер-офи-
цер, он сказал, что убивать людей...

— Молчать, скотина! У меня уже от твоего
«сказал», «сказал» уши позакладывало. Я ему
раз и навсегда скажу. Я ему скажу! Ах ты, подлец!
Нет, какой дурак додумался послать сюда, в Бес-
сарабию, большевика? Будто у нас своих
мало!

Голос Рэдоя затих. После него заговорил Ки-
раш. Жямэнэ не расслышал его слов.

— Почему я не умираю? — шептали искусан-
ные в кровь губы Жямэнэ. Ему не верйлось, что
он жив. Мучительно ожидал он, что вот-вот ого-
нек жизни догорит, и тогда всему конец.

— Марш за подводами, — скомандовал Рэ-
дой. -— Этой же но1тью нужно вывезти их и зако-
пать, чтобы никто не видел.

— Слушаюсь, господин унтер-офицер.

Послышался удаляющийся топот солдатских
сапог. Наконец все стихло. Залаяла собака.

Илие пошевелился, сделал усилие, чтобы под-
няться, вспомнил, что руки у него связаны верев-
ками. Он перегрыз их зубами. Превозмогая ди-
кую боль, выбрался на край ямы. И вдруг по-
нял: он остался в живых только потому, что умер-
ли остальные пятьдесят один человек. Падая
под выстрелами, они стащили его за собой в
овраг.

Но не время было думат» об этом. Илие вы-
рвал клок травы, стер кровь с одежды. Теперь по-
скорей отсюда! Как бы не додумались пересчи-
тать трупы! Ползком добрался до своей хаты, осто-
рожно постучал в окно. Жена открыла дверь по-
пятилась назад, силилась вскрикнуть, но голоса
не было.

— Тише, Мариора, это я.

— Господи...

— Помиловали меня пули.

— Свят, свят, свят, — перекрестилась жен-
щина.
— Скорее переодеться... Это сожги...

Мариора оцепенела. Он прошел в чулан, пере-
оделся. Андрейка спал на лавке, беспокойно во-
рочаясь во сне. Жямэнэ склонился над ним, по-
целовал ручку и опять повернулся к жене.

— Да что с тобой? Своим глазам не веришь?
Почему у тебя голова белая?

Плие потрогал руками волосы.

Ну, что ты придумала! Это, наверное, тина
из пруда.

— Нет. Илие, не тина. - Мариора поднесла
лампу к самому лицу. — Белые, как у покойного
бати.

-— Топор, Мариора...

— Куда ты?

— В кодры.

— Илие...

Но муж уже захлопнул за собой дверь. А ей
так хотелось рассказать ему о своих страданиях,
пожаловаться на то, что пьяные жандармы каж-
дый день приходят к ней с обыском. Как-то Ан-
дрейку стащили с постели, бросили на пол. А Са-
шу ежедневно посылают обмазывать дом прима ря.
Издевается над ней Буркэ, грозится заставить ее
месить ногами глину со стеклом. «Клуб в моем
доме сделали, говорит, стены попортили. Заведую-
щая!..»

Но Жямэнэ ушел. Теперь бог знает, когда еще
приведется свидеться. А ей так хотелось порадо-
вать мужа, что скоро у Саши малыш будет. Да
разве в такое лихое время выживет ребенок? А мо-
жет, еще и не родится?.. На тяжелой работе вся-
кое может случиться...

— Оцепить дом! За окнами следить! — разда-
лась во дворе команда.

Эй вы, большевики! — послышалось у са-
мых дверей.

Мариора растерялась. То ли успокаивать про-
снувшегося ребенка, то ли бежать открывать
дверь? Неровен час - разобьют.

— Молчи, сынок, — прошептала она на ухо
мальчику.

— Открывайте!

— Сейчас, господа, я раздета

— Мы не сватать тебя пришли, — хрипло рас-
смеялся кто-то.

Успокойся, сынок. Наш папочка живой. Он
не умер, не плачь.

Надо было куда-то спрятать окровавленную
одежду мужа. Наконец нашла: сунула ее в печку,
сверху нагребла золы. Прежде она со страхом
встречала жандармов, а теперь ей хотелось сме-
яться от радости, что Илие на свободе. Пусть ло-
мают двери, перероют все даже печную золу, но
Илие им не найти!

Из окон в хату глядели рожи жандармов с при-
плюснутыми к стеклам носами,, а она стояла за
печкой, «одевалась». Когда дверь затрещала под
ударами прикладов, она открыла ее и вышла на
середину комнаты.

— Всё партизан ищете?

— Сами знаем кого! — заорал Рэдой.

Каждый вечер бывали они тут. И всякий раз
говорили, что партизан ищут. Но Рэдой с ними не
приходил. Приходили только жандармы да Кираш
с приятелями — поразвлечься. Кричали, ругались,
будто и впрямь партизан искали. А сейчас они
перевернули все на чердаке, во все уголки загля-
нули, истыкали штыками постель, разбили ле-
жанку, открыли сундук и расшвыряли старые
книги, которые у нее были. Часослов и евангелие
на церковно-славянском языке конфисковали. И
купчую крепость на землю, написанную по-русски,
тоже забрали.

Где он? Где, я тебя спрашиваю? — набро-
сился на Мариору Рэдой и ударил ее по лицу.

—. Кто? — спросила Мариора. Ее лицо горедо
не столько от ударов Рэдоя, сколько от того, что
она чувствовала полное бессилие жандармов.

— Эх вы, остолопы, — повернулся к жандар-
мам шеф поста, или вы со счету сбились, или
сбежал кто-то другой!.. Дождетесь, что больше-
вики опять из нор повылезут.

— Кто мог подумать? — пожал плечами Бур-
кэ. — Знать бы, где упасть... У ямы сторожей надо
было поставить. За дурною головою и ногам покоя
нет. Теперь ищи ветра в поле! — зло присвистнул
примарь.

Эй ты, большевистское отродье, - Рэдой
схватил Андрейку за руку, — где твой отец?

•— Не пугайте, господин Рэдой, мальчика. —
вмешйлся Буркэ. — Мы его сейчас орешками уго-
стим. Ты любишь орехи, мальчик? И он протя-
нул Андрейке пару орехов. — А? Любишь? А папа
твой где?

— Его на пост забрали. И...

— И... и... и... черт бы вас побрал! Тонге на-
шли кого спрашивать! Дурачье! Я из вас кишки
вымотаю! Вы у меня его под землей найдете! —-
ревел Рэдой и, стукнувшись головой о притолоку,
выбежал За ним последовали и остальные.

А разве папа уже не на посту, не у жан-
дармов? — спросил Андрейка, положив голову на
колени матери. — Когда папу арестовали, они тоже
давали мне орехи, про ружье спрашивали. Значит,
папа не на посту?

— Нет, сынок, нет. В другом месте. Живой
он, — ласково гладила голову сына Мариора, а
глаза глядели в окно, на кодры. по которым плы-
ла тень от облаков. - Он там, где надо, твой
папка! — укладывая в постель сынишку, тихо
шептала мать.

— А бэдица Ефим где? — не успокаивался Ан-
дрейка.

— И Ефим там, где надо... Спи, мой сыночек,
спи. Скоро вернется твой папка, и бэдица Ефим
тоже домой придет...

-— Тогда я буду ходить в школу. Правда, ма-
ма? — говорит мальчик.
— Будешь, будешь... И директор будет ста-
рый.

— А матушки не будет? Она мне сказала,
чтобы я не приходил в школу в калошах. Они,
говорит, русские...

Мариора мрепко прижимает к себе сына.

— Ты не сердись, русские — хорошее слово...

В печке пылали дрова. Догорала окровавлен-
ная одежда Илие. Отсвет пламени играл на стек-
лах окон, и казалось, что где-то там, далеко-да-

леко, в кодрах, разгорается пламя большого по-
жара.

— А скоро вернутся папка и бэдица? — засы-
пая, спросил Андрейка

— Скоро, сынок, скоро, — ответила Мариора,
не отводя глаз от неугасимого огня, который за-
нимался над кодрами.

Авторизованный перевод с молдавского

С. Пасько и В. Су гоняй.



Зав. редакцией В. Пльинков

Редактор Л Белов

Сдано в набор 6,'VIII 1958 г. Поди, к печати 15/1Х 1958 г. А-08331. Бумага 84Х 10871В—
6,25 печ. л. = 10,25 усл. печ. л. 13,219 уч.-изд. л. Тираж 500 000 экз. Заказ № 122.

Гослитиздат. Москва, Ново-Басманная, 19.

Ленинградский Совет народного хозяйства. Управление полиграфической промышлен-
ности. Типография ЛЬ 1 «Печатный Двор» имени А. М. Горького. Ленинград,
Гатчинская, 26.

Обложка отпечатана на 1-й фабрике Офсетной печати Управления полиграфической
промышленности Ленсовнархоза.
ГОСЛИТИЗДАТ

1958

3