В. А. Кузнецов
АЛАНЫ И КАВКАЗ
ОСЕТИНСКАЯ
ЭПОПЕЯ
ОБРЕТЕНИЯ
РОДИНЫ
2014-ВЛАДИКАВКАЭ

Правительство РСО-Алания
Международное общественное движение
«ВЫСШИЙ СОВЕТ ОСЕТИН»

\>
- Ш(аотжш 6с(/штпе/ш
В. А. Кузнецов
АЛАНЫ И КАВКАЗ
ОСЕТИНСКАЯ
ЭПОПЕЯ
ОБРЕТЕНИЯ
РОДИНЫ
ПРОЕКтЛпРЕСС
о т э а м ы с л /р I до •оплощенмя
2014-ВЛАДИКАВКАЗ

Издатель
Жанна КОЗЫРЕВА
Авторы проекта: МАМСУРОВ Таймураз Дзамбекович,
Глава Республики Северная Осетия-Алания,
доктор политических наук, профессор
БАСАЕВ Борис Бештауович, доктор экономических
наук, заслуженный деятель науки РСФСР,
заслуженный деятель науки КБР, профессор
Научный редактор В. Б. КОВАЛЕВСКАЯ, доктор
исторических наук, профессор, ведущий научный
сотрудник института археологии РАН
Рецензенты: ЧИБИРОВ Людвиг Алексеевич, доктор
исторических наук, заслуженный деятель науки РФ,
профессор
ДЗИДЗОЕВ Валерий Дударович, доктор исторических
наук, заслуженный деятель науки КБР, профессор
Редакционная коллегия серийного издания
«Алано -Кавказская библиотека»:
Мамсуров Т. Дз. (председатель),
Басаев Б. Б. (зам. председателя),
Кузнецов В. А., Ковалевская В. Б., Гутнов Ф. X.,
Дзидзоев В. Д.,Таболов С. С, Гаглойты Р. X., Чибиров Л. А.
гГ
К-89 Кузнецов В. А. Аланы и Кавказ [Текст]:
Осетинская эпопея обретения Родины /
В. А. Кузнецов. — Владикавказ: Проект-Пресс,
2014. — 160 с, илл. — (Алано-Кавказская б-ка)
63.5(2Рос.Сев.)
ББК 63.5(2РосбвО)|
К-89
I5ВN 978-5-88734-031-9 © ООО «Проект-Пресс», 2014
© Василенко Н. Ф., дизайн, 2014

Представленная вниманию читателя монография В. А. Куз-
нецова является обобщающим исследованием, в котором на
уровне науки сегодняшнего дня дана реконструкция тех стра-
ниц истории осетин, которые закрыты завесой времени. В кни-
гу вошли исследования автора, проведенные в течение более
чем полувека в археологических экспедициях, в хранилищах
музеев, библиотеках и архивах. При этом, оставаясь плодом
деятельности одного автора, в монографии использованы до-
стижения, отраженные в многочисленных трудах осетиноведов
в нашей стране и за рубежом. В книге рассмотрены все пово-
ротные моменты в истории того населения, которое рассматри-
вается в качестве непосредственных предков осетин.
Начинает свое исследование В. А. Кузнецов с оценки слож-
ности проблем этногенеза осетин, нерешенности и дискусси-
онное™ ряда вопросов и недостаточной разработанности тео-
ретической базы. С этим можно полностью согласиться. Эти
положения В. А. Кузнецов раскрывает во Введении, где по-
следовательно рассматривает двухсотлетний путь осетиноведе-
ния, начиная с работ Я. Потоцкого и Ю. Клапрота, первыми
отметившими связь осетин XIX в. с ираноязычными скифами,
сарматами и аланами античных источников. За основу была
принята близость по языку, и для того времени это казалось
достаточным аргументом, чтобы увидеть непосредственную ге-
нетическую преемственность между скифами, сарматами и ала-
нами I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. с современными осетинами.
В. А. Кузнецов показывает, что вопрос значительно сложнее и
не может решаться столь прямолинейно. Кочевников скифов,
так же, как сармат и алан, характеризует кочевой образ жиз-
5

ни, военный быт и передвижения, но территория их расселе-
ния не была ни пустынной, ни безлюдной, поэтому, осваивая
новую территорию, пришельцы не могли не вступать в опре-
деленные и тесные отношения — то военные, то мирные — с
тем населением, которое там обитало. Тем более что всегда
кочевое и оседлое население было связано между собой, по-
скольку эти связи были взаимовыгодны. Новый этап в реше-
нии проблемы этногенеза осетин В. А. Кузнецов видит в сере-
дине XX в. уже в советское время. Прежде всего, в работах
В. И. Абаева 1949 г. и в результатах проведенной в 1966 г.
во Владикавказе конференции, посвященной происхождению
осетинского народа. К этому времени по данной тематике
был получен и обработан достаточно большой новый архео-
логический и палеоантропологический материал. Этот новый
этап определяется тем, что этногенез осетин рассматривается
как процесс смешения пришлого ираноязычного населения с
местным оседлым. С этого времени осетины воспринимаются
как гетерогенное, а по словам В. И. Абаева, «двуприродное»
население с иранским суперстратом при кавказском субстра-
те. В процессе историко-культурного и биологического смеше-
ния произошла победа иранского языка. Как характеризует
В. А. Кузнецов эту ситуацию, у осетин двое родителей, одним
из которых являются горцы — носители поздне-кобанской ар-
хеологической культуры вт. пол. I тыс. до н. э., а другим —
пришлые кочевники-аланы.
Поэтому дальнейшее излоя^ение продолжается в хроноло-
гической последовательности, опираясь на те даты, которые
имеются у античных и восточных авторов, поскольку своей
письменности и, соответственно, своей исторической традиции
у алан не было.
По археологическим материалам, кобанская культура пред-
ставляет собой яркий пример археологической культуры со
своеобразной материальной культурой: высококачественной
керамикой, высокоорганизованным бронзолитейным ремес-
лом,1 представленным специфическим оружием, конским сна-
ряжением, орудиями и украшениями. В своей монографии
6

В. А. Кузнецов в качестве кавказского субстрата рассматривает
местное кавказское горское население, отличавшееся особым
антропологическим типом, ориентированное на устойчивые
свойства среды, обладавшее своеобразием и преемственностью
культуры, а также стабильностью культурных традиций, про-
слеживавшихся в различных сферах духовной и материальной
жизни древнего населения. На этот местный субстрат накла-
дывается с VII—VI вв. до н. э. скифский суперстрат. В своей
работе В. А. Кузнецов отмечает сложность и дискуссионность
проблемы взаимовлияний степного кочевого скифского насе-
ления и оседлых кобанцев-горцев. Археологами изучены чисто
скифские курганные могильники в степной зоне и смешанные
скифо-кобанские могильники в предгорьях, расположенные ря-
дом с поселениями с каменным домостроительством и традици-
онной кобанской материальной культурой. На протяжении вре-
мени происходит смешение местных и пришлых черт, причем
из новаций скифского времени следует отметить изменение в
оружии (замена бронзового оружия более эффективным желез-
ным), появление предметов со скифским звериным стилем, на-
ходки скифских котлов не только в степных, но и в предгорных
районах Северного Кавказа и сохранение их в быту кавказских
горцев недавнего прошлого. В. А. Кузнецов, опираясь на тео-
ретические разработки Ю. В. Бромлея об этносе, показывает,
что при смешении скифского населения с местным кавказским,
что наблюдается на Северном Кавказе, и появлении общих ха-
рактерных черт в культуре возникает новый этнос.
Начиная с III в. до н. э., в пределах той же кобанской
культуры для горных и предгорных районов Кавказа можно
говорить о сарматской эпохе — по имени того народа, кото-
рый в то время начинает играть доминирующую роль в степях
Предкавказья и в течение последующих столетий все сильнее
взаимодействует с кавказскими горцами. Этот период хорошо
изучен в археологии Северного Кавказа и важен для выяснения
предыстории сложения иронцев и дигорцев, на чем В. А. Куз-
нецов останавливается в специальных разделах, предлагая но-
вую оригинальную концепцию в остиноведении, не имеющую
7

аналогов в научных построениях других исследователей и даю-
щую направление новым поискам.
Центральное место в представленной монографии В. А. Куз-
нецова занимает аланская проблема, что было характерно и для
тематики Международного научного конгресса «Этногенез и эт-
ническая история осетин», проведенного 21—23 мая 2013 г. во
Владикавказе и явившегося, по словам этого видного аланове-
да, импульсом к написанию книги, которую сейчас, читатель,
ты держишь в руках. Материалы этого конгресса уже изданы.
Читатели представленной монографии В. А. Кузнецова, имея
ее в качестве путеводной нити, могут углубить свои знания по
тем вопросам, которые рассмотрены Владимиром Александро-
вичем, обратившись к докладам-статьям, конкретизирующим
разные разделы поставленных проблем, представляя взгляды
других ведущих кавказоведов — историков, археологов или па-
леоантропологов. Этногенез осетин — это столь сложная тема,
что, даже если специалисты в целом придерживаются единой
концепции на содержательном и методическом уровне, в вы-
бранных фактах и их интерпретации, в общих и частных выво-
дах, полученных каждым из авторов, «картины мира» будут от-
личаться друг от друга. Это явление нельзя считать недостатком
нашей науки: мы имеем дело не с математикой или физикой,
а со сложным, а порой и противоречивым явлением — Челове-
ческой Историей. А она настолько разнообразна, что и чтение
каждым профессионалом событий истории не может быть адек-
ватным и буквально соответствовать одно другому.
Многообразие этих представлений является богатством
Исторической Науки, поскольку интерпретация событий древ-
ней истории всегда остается субъективной и приближенной к
истине, но никак не истиной в последней инстанции. Вопрос
только в том, каким объемом фактов обладает каждый иссле-
дователь, какова глубина его анализа, точность в выражении
поставленных задач и доказательность умозаключений. А по-
скольку одинаковых людей нет, то и плоды их деятельности
отличаются. Сопоставление же их между собой позволит по-
лучить ту картину, которая наиболее полно и'всеобъемлюще
8

отразит длинный путь, соединяющий предков осетин с совре-
менными.
Историческое исследование судеб аланского населения на
протяжении первого тысячелетия нашей эры на территории
Центрального Предкавказья — это сложная тема, требующая
использования ряда гуманитарных (история, археология, линг-
вистика, фольклористика, этнография) и естественнонаучных
дисциплин (антропология, генетика).
Поскольку человек является как социальным, так и био-
логическим существом, мы в наших исторических построениях
относительно его судьбы не можем оставлять в стороне ту чере-
ду его биологических предков, для изучения которых нам сле-
дует обращаться к естественнонаучным дисциплинам, а именно
к антропологии и генетике, что подробно, с опорой на работы
палеоантропологов, в разных разделах монографии рассмотре-
ны В. А. Кузнецовым.
Существует прочная историческая традиция, что этноним
«алан», приуроченный не только к Северному Причерноморью,
Дунаю и Приаралью, но и к Северному Кавказу, появляется у
римских, китайских и закавказских древних авторов, начиная
с I в. н. э. Важно отметить, что в последней трети I в. н. э.
аланы являются активными участниками военных событий
в Закавказье, наряду с армянами, грузинами и парфянами.
В III в. н. э. аланы играют заметную роль в политической
жизни Боспора, когда по найденному там надгробию 208 г. мы
узнаем о существовании и смерти главного аланского перевод-
чика. В представленной монографии В. А. Кузнецов ставит те
вопросы, на которые мы имеем ответы. Когда аланы пришли
на Кавказ? Откуда? Из кого состояла Аланская конфедерация
племен? Где она сложилась? Каковы отношения алан с мест-
ными кавказскими племенами? Какие археологические призна-
ки мы можем считать определяющими для памятников алан?
В нашем распоряжении существует две системы данных,
которые нужно привести во взаимнооднозначное соответствие.
Одна — это сумма интерпретированных письменных свиде-
тельств об аланах, из которых мы получаем ответ на то, где
9

на протяжении исследуемого времени документировано их пре-
бывание. Для освещения вопроса происхождения и расселения
алан по этим источникам все содержащиеся в них сведения
нужно упорядочить с пространственно-временной точки зре-
ния. Второй системой является совокупность археологических
памятников первых веков первого тысячелетия н. э. — все
поселения, могильники, случайные находки, изученные в их
динамике и локальных различиях, причем только успешное и
максимально дробное членение этих материалов на хроноло-
гические этапы на основании типологии вещей позволит ис-
пользовать археологические факты в качестве убедительных
исторических источников.
Письменные свидетельства следует сопоставить с археоло-
гическими данными. Первым этапом сопоставления является
определение по сведениям письменных источников территории,
связываемой с аланами первых веков и. э. на Северном Кавка-
зе. Второй этап — создание полной археологической карты это-
го времени для всего Предкавказья, что приводится В. А. Куз-
нецовым.
Более ста лет тому назад, когда исследователи впервые об-
ратились к этому вопросу, было высказано мнение как об ото-
ждествлении алан — по античным источникам, и овсов — древ-
них грузинских авторов — с ираноязычными осетинами, так и
о принадлежности северокавказских катакомбных могильников
эпохи средневековья аланам. Именно с XIX в. широкое рас-
пространение получила гипотеза о связи катакомбного обряда
погребения с аланским этносом, что, несмотря на периодиче-
ские дискуссии на эту тему, остается принятым большинством
алановедов. Речь идет о т-образных подкурганных катакомбах.
Такого обряда в предшествующее время на Северном Кавказе
не было. Вопрос заключается в том, считать ли их пришедши-
ми сюда с другой территории в готовом виде или предполагать,
что этот обряд сложился на Северном Кавказе? Тогда из ка-
ких составных частей и каков был механизм его сложения?
В. А1 Кузнецов подробно показывает, как два исследователя —
Т. А. Габуев и В. Ю. Малашев, — проводившие совместные
10

полевые работы на Брутских могильниках, приходят к разным
историческим выводам, что, по мнению В. А. Кузнецова, бу-
дет проверено временем при открытии новых археологических
памятников. Подкурганные т-образные катакомбы — это, без-
условно, памятники ранних алан. На сегодняшний день наибо-
лее ранней датой их сооружения является середина II в. н. э.
Они относятся к обширным «протогородам» типа Зилгинского
и Брутского городищ, исследования которых дали новые сведе-
ния о планировке и фортификационных сооружениях, а также
о керамическом комплексе, подвергнутом морфологическому и
статистическому анализу.
Исследование распространения продуктов керамического
производства алан Притеречья на Нижний Дон в Танаис и на-
ходки Зилгинских сосудов в подкурганных катакомбах Сала и
Маныча и в окрестностях Кисловодска позволили проследить
распространение ранних алан во И—IV вв. к северу, востоку и
юго-западу от Центрального Предкавказья, вплоть до той пред-
горной и горной территории, которая была занята аланами в
У-ХН вв.
Ранние аланы в конце IV в. попали в водоворот гуннского
нашествия и оказались вовлеченными в движение на Запад,
где они действовали уже независимо от гуннов или, продолжая
движение на Испанию и в Африку, или же уходя на службу в
Римскую империю, занимая в кавалерии высшие посты, вплоть
до консульских.
С V в. начинается распространение алан в горно-предгор-
ные районы Кавказа не только и не столько в связи с гунн-
ским нашествием, сколько с климатическими изменениями,
выявленными в последнее время. Исторические свидетельства
и нартский эпос позволяют нам получить некоторые представ-
ления о национальных особенностях раннесредневековых алан,
прежде всего по свидетельствам римским авторов, непосред-
ственно сталкивавшихся с их деятельностью в Италии, Галлии
и Испании.
Мы видим, что культ доблести и смелость в сражениях, рас-
смотрение военной деятельности в качестве производственной,
11

существование не в виде рассеянных по всей стране немного-
численных групп, но в виде крупных группировок, сохраняю-
щих свои этнонимы и язык, имена, культ меча и, очевидно,
сознающие общность своего исторического происхождения и
кланового единства, — отличают аланское поведение в сложив-
шихся обстоятельствах. Ассимиляционные тенденции выража-
лись в том, что аланы включались в местную элиту, принимали
христианство, вступали в смешанные браки, осваивали латин-
ский язык и, главное, занимались престижной, а именно во-
енной, деятельностью, составляя в армии наиболее аристокра-
тическую часть — кавалерию. Культуры пришлые смешивались
с местными: так в Арморике (Галлия) до VI в. сохранялся
аланский язык, население продолжало использовать аланские
имена. Правда, у нас нет каких-либо данных о связи между
ушедшими на Запад аланами и оставшимися на Кавказе. Рас-
сматривая потоки миграции ранних алан с Владикавказской
равнины по ущельям на юг, В. А. Кузнецов останавливается
на не привлекавших к себе внимания в предшествующее время
у археологов различиях в этногенетическом пути, пройденном
иронцами и дигорцами. В этом у В. А. Кузнецова — полностью
новаторский подход и большинство его положений, касающих-
ся происхождения дигорцев, остаются на уровне плодотвор-
ных гипотез и информацией для размышления. Они требу-
ют приложения сил археологов-сарматоведов и лингвистов и
проведения новых полевых исследований на территории За-
падной Алании, о чем с полным основанием пишет Владимир
Александрович и с чем нельзя не согласиться. Важность пред-
ставленной вниманию читателя монографии заключается не
только в предложенной обоснованной картине исторического
пути, пройденного аланами по пути обретения Родины, но и в
перспективном плане предстоящих исследований для широкого
круга ученых, и в выявлении тех белых мест, которыми изо-
билует алановедение. Эти перспективы касаются направления
усилий к решению вопросов, требующих разработок историков
и аркеологов, почвоведов и генетиков, антропологов и фоль-
клористов.
12

В целом монография В. А. Кузнецова успешно обобщает
в себе весь накопленный историко-археологический материал,
и вместе с тем она предлагает новый путь, что, безусловно,
способствует развитию осетиноведения. Работа опирается на
сопоставление результатов гуманитарных и естественных наук,
отражая междисциплинарный подход В. А. Кузнецова к ре-
шению вопроса для всех этапов этногенеза осетин, начиная
от роли «кавказского субстрата» и кончая формами смешения
с ним скифских, сарматских и аланских суперстратов. Книга
написана доступным языком, сложные дискуссионные вопросы
упрощены и высказаны в удобной форме для понимания широ-
ким кругом заинтересованных читателей.
Научный редактор В. Б. Ковалевская

С/Щу
Будучи студентом исторического факультета Пятигорского пе-
дагогического института, я в 1952—1953 годах участвовал в
студенческой археологической экспедиции в ущелье ... Большой
Зеленчук. При этом я руководствовался только любопытством
и не подозревал, какую роль сыграют в моей дальнейшей жиз-
ни эти две памятные поездки. Первой из них руководил доцент
Панайот Георгиевич Акритас — грек, судя по фамилии, проис-
ходивший из византийского сословия акритов — пограничных
поселенцев, охранявших границы Империи и не понимавших
русское казачество. Внимание Акритаса привлекло располо-
женное на правом берегу Большого Зеленчука крупное Нижне-
Архызское городище, увенчанное тремя древнехристианскими
храмами. Акритас считал их византийскими. Вторую поездку
пришлось возглавить мне, так как Панайот Георгиевич Акритас
заболел.
«Заболел» и я. Неизгладимое впечатление произвели на
меня руины мертвого города, в котором некогда кипела жизнь.
На дневную поверхность выходили улицы, переулки, каменные
стены домов, составлявших целые кварталы, оборонительные
стены. В скальных расщелинах окружающих лесистых гор —
древние языческие захоронения обитателей городища... И эти
три чудом сохранившиеся в полностью разрушенном городе
христианских храма побуждали думать о какой-то неизвестной
нам большой драме, разыгранной здесь самой Историей.
На эти жгучие вопросы надо было найти ответ. Он очень
краткий нашелся у академика конца XIX в. Всеволода Фе-
доровича Миллера: это руины аланского города X—XIII вв.,
который был центром известной, по византийским источникам,
Аланской епархии Константинопольской патриархии.
14

Так, благодаря счастливой прихоти судьбы я познакомился с
Нижне-Архызским городищем в красивом ущелье Большого Зе-
ленчука. Но возник другой вопрос: кто такие аланы, ведь этого
народа нет во всей округе, откуда они взялись и куда делись?
Что интересного можно узнать о них?
Поиск ответов неизбежно привел меня к осетинам как по-
томкам алан, а это, в свою очередь, привело к судьбоносному
знакомству с Василием Ивановичем Абаевым, оказавшим на
меня огромное влияние. С тех пор прошло 60 лет, и я могу
сказать, что мне, в эти молодые годы поиска самого себя и сво-
его места в окружающем мире, крупно повезло, что был лично
знаком и общался с великим сыном осетинского народа, вы-
дающимся ученым, мыслителем и гуманистом, достойным быть
в одном ряду с великим Коста. Коста и Васо — две вершины
в национальном самосознании осетин, в их культуре и науке,
в их чести и совести. Пишу об этом ответственно, ибо знаю,
как кристально честен и принципиален был Василий Иванович.
Ученый с мировым именем, он никогда не «соискал» никаких
званий и был начисто чужд амбициозности и карьеризма, он
не защищал никаких диссертаций и ученые степени ему при-
суждались как признание его заслуг перед наукой. Он был для
нас всех эталоном настоящего ученого, которому хотелось, но
не удавалось, подражать. Благодаря В. И. Абаеву я навсегда
вошел, погрузился в огромную и увлекательную алано-осетин-
скую проблему. В Северо-Осетинском научно-исследователь-
ском институте при его уважаемых директорах X. С. Черджи-
еве, С. П. Таболове и А. Г. Кучиеве проработал 42 года. Бу-
дучи русским ученым, в национальной республике я должен
был следовать традиции В. Ф. Миллера, М. М. Ковалевского,
Ю. А. Кулаковского (имена-то какие!) в объективной рекон-
струкции древней истории осетинского народа.
Зачем я пишу об этом довольно личном и даже, может быть,
субъективном? Все имеет начало и конец, приходит время под-
водить итоги. Годы, проведенные в Осетии, не прошли бес-
следно: я уважаю осетинский народ, его прошлое и настоящее,
верю в его будущее. Это — главный итог. Долгое время он дре-
мал в глубинах подсознания. Но в мае 2013 г. во Владикавказе
15

состоялся Международный конгресс, посвященный проблеме
этногенеза и этнической истории осетин. Он был задуман, пре-
красно организован и проведен Международным общественным
движением «Высший Совет осетин» и его председателем, про-
фессором Борисом Бештауовичем Басаевым, поддержан Главой
Республики Северная Осетия-Алания Таймуразом Дзамбекови-
чем Мамсуровым и Президентом Республики Южная Осетия
Леонидом Харитоновичем Тибиловым.
Выражаю благодарность также ректору Горского государ-
ственного аграрного университета профессору Виктору Хамице-
вичу Темираеву за любезное содействие в издании данной книги.
Как известно, тема происхождения «северо-кавказских на-
родов остается сложнейшей в исследовательском и, прежде все-
го, методическом плане» (Ковалевская).
Конгресс должен был продолжить разработку направлений,
определенных аналогичной научной сессией по проблеме проис-
хождения осетинского народа в 1966 г., подвести итоги сделан-
ному и наметить дальнейшие конкретные задачи.
В целом работу конгресса следует признать успешной. Для
меня она была более чем успешной, ибо побудила вновь осоз-
нать и прочувствовать свою духовную связь с Осетией и ее
народом, вспомнить, как много я Осетии еще должен. И дол-
жен успеть отдать хотя бы часть долгов. На сессии 1966 г. де-
ятельное участие принял В. И. Абаев, открывший этот форум
и выступивший с первым, установочным докладом. Его лейт-
мотивом была этногенетическая концепция о «двуприродности»
осетин, иначе говоря, о синтезе двух основных этноязыковых
компонентов — местных аборигенных племен (субстрат) и ми-
грантов в лице племен сармато-аланского происхождения (су-
перстрат). Данные факты у В. А. Абаева сомнений даже на
одном языковом материале не вызвали. Не возникло сомнений
и у большинства участников сессии, и это нашло отражение в
резолюции. По существу В. И. Абаеву никто не возразил, неяс-
ность процесса этногенеза осетин виделась в отсутствии общей
теории этноса и этнических процессов (об этом говорил сам
В: И. Абаев) и в разных мнениях об удельном весе того или
иного компонента.
16

Сказанное важно потому, что в историографии с начала
XIX в. прочно утвердилось сформулированное Ю. Клапротом
положение о том, что современные осетины — это остатки
алан, выживших в горах Северного Кавказа и сохранивших
свой североиранский язык. Безусловно, по тем временам это
было выдающимся достижением научной мысли, сохранившим-
ся до сего дня. Но за 200 прошедших с тех пор лет состояние
науки изменилось и версия о генетической прямолинейной свя-
зи алан с осетинами ни только не соответствует накопившимся
материалам, но и должна быть скорректирована. Как? Ответ
на этот вопрос дал В. И. Абаев: «Концепция происхождения
осетинского народа, не учитывающая роль местного субстрата
и ареальные связи, не отвечает современному состоянию нау-
ки. Это полностью соответствует теории этноса и этнообразую-
щих процессов и факторов, разработанных Ю. В. Бромлеем и
В. П. Алексеевым. Без данных факторов мы не сможем сдви-
нуть проблему с мертвой точки».
Под этническим субстратом в этногенезе осетин приня-
то иметь в виду аборигенные горнокавказские племена конца
II—I тыс. до н. э. — носителей кобанской археологической куль-
туры, занимавшей обширную территорию Центрального Кавка-
за. На сессии 1966 г. не без основания об этом говорил специ-
алист по кобанской культуре Евгений Игнатьевич Крупное. Эти
положения были приняты и отражены в резолюции.
Сармато-аланский компонент в формировании осетин-
ского народа преобладал и сыграл решающую роль. Об этом
свидетельствует не только осетинский язык, но и современ-
ные археологические материалы, накопившиеся за последние
40—50 лет. Этот огромный фонд источников, как отмечалось
выше, соответствует существующей теории этногенеза и дает
достаточно оснований для такого вывода. Но это не значит,
что мы можем игнорировать вторую составляющую осетинско-
го этногенеза — кавказский субстрат, отложившийся не только
в осетинском языке, но и фольклоре, материальной и духов-
ной культуре. В результате длительных процессов этнической
миксации и ассимиляции изменяется антропологический тип
осетин, и они становятся «классическими представителями кав-
17

касионского типа» (В. П. Алексеев). Кавкасионский антропо-
логический тип имеет автохтонное происхождение и представ-
ляет древнюю формацию, широко распространенную на горном
Кавказе. Не считаться с этими фактами мы не можем. Ниги-
листическое умалчивание и игнорирование версии В. И. Абае-
ва о «двуприродности» осетин, т. е. о совмещении этнического
субстрата с этническим суперстратом, полностью соответству-
ющей современной теории этногенеза, фактически означает
состояние застоя в продвижении этой важнейшей проблемы.
За последние 50 лет вокруг алано-осетинской истории вырос-
ла целая литература, созданная множеством авторов. Но ни
одной специальной, хотя бы небольшой научной монографии,
посвященной истории формирования осетинского народа, не
появилось. Парадоксальность этой ситуации видится в том, что
игнорируется вышеупомянутая концепция В. И. Абаева. Кон-
цепция «двуприродности» осетин ярко отразила редкий талант
этого ученого — глубокий историзм его мышления. Возникает
вопрос — почему так?
На этот вопрос частично ответил Нафи Григорьевич Джу-
сойты в своей статье «Уроки Васо Абаева»: «Научные и художе-
ственные открытия для полного и исчерпывающего их осозна-
ния требуют известной временной дистанции. Но не пристало
нам забывать и о народной мудрости, предупреждающей: «Ког-
да в горах высится башня, то не видит ее только слепой!».
Настало время обратиться к проблеме происхождения осе-
тинского народа, других народов Кавказа, поставив во главу
угла принципы научной достоверности и объективности. Кон-
цепция осетинского этногенеза В. И. Абаева выдержала испы-
тание временем. Она представляет идейную и научную основу
предлагаемой вашему вниманию книги.
Автор исходит из убеждения в том, что этногенез осетин
происходил не только на основе смешения кавказского субстра-
та и ираноязычного аланского суперстрата, но и на территории,
которую благодаря современной археологии мы можем очер-
тить. Это — большая часть Центрального Кавказа с областью
«Ардоз» в верховьях Терека, территория современной Северной
Осетии. Было бы наивно думать, что осетинский народ в «гото-
18

вом виде» откуда-то пришел и поселился на благодатной, но пу-
стующей земле. Нет. Здесь сотни лет шли сложные этногенети-
ческие процессы, приведшие к формированию основной ирон-
ской группы осетин. О происхождении дигорской группы будет
сказано особо. Все это приводит к единственно возможному
выводу — ираноязычный. Осетинский народ имеет кавказское
происхождение, является кавказским этносом, неразрывно свя-
занным со своей этнической территорией на Кавказе. В этом
суть нашей отнюдь не новаторской концепции, обновленной и
откорректированной в соответствии с вновь поступившими в
распоряжении науки материалами.
Осетинский народ должен знать свою немифологизирован-
ную «родословную» и ответ на вопрос «кто мы, каково наше
место в мире?». Доктрины цивилизации присутствуют в со-
временной политике, идеологии и, как пишет С. Хантингтон*
в своей нашумевшей книге «Столкновение цивилизаций», после
окончания «Холодной войны» произошли огромные изменения
в идентификации народов, и этот процесс имеет глобальный
характер. «Народы и нации пытаются дать ответ на самый про-
стой вопрос, с которым может столкнуться человек: «Кто мы
есть?». Люди определяют себя, используя такие понятия, как
происхождение, религия, язык, история, ценности, обычаи и
общественные институты. Они идентифицируют себя с культур-
ными группами: племенами, этническими группами, религиоз-
ными общинами, нациями и — на самом широком уровне — ци-
вилизациями. Не определившись со своей идентичностью, люди
могут использовать политику для преследования собственных
интересов [Хантингтон, 2005, с. 17]. Все мы свидетели бур-
ного всплеска самоидентификации северокавказских народов
после крушения и распада Советского Союза, идентификации,
имеющей ясно выраженные политические цели и замешанной
на этноцентризме с опорой на историческую мифологию. Этот
тяжелый и опасный период почти миновал, и мы теперь имеем
возможность перейти от национал-патриотических фантазий и
эмоций к спокойному, научно-объективному поиску ответа на
* Хантингтон Самюэль. Столкновение цивилизаций. М.,2003.
19

неизменные актуальные вопросы. Сказанное не минует и осе-
тинский народ, движущийся по пути национальной консолида-
ции и возрождения в статусе единой неразделенной нации.
Мой труд значительно облегчен предшествующими публика-
циями большой группы специалистов, столь плодотворно рабо-
тавших на ниве северокавказской археологии, истории, этно-
графии, антропологии в последнее полстолетие. Это такие вы-
дающиеся исследователи, как В. И. Марковин, Е. И. Крупное,
В. В. Ковалевская, И. П. Абрамова, В. П. Алексеев, И. М. Ге-
расимова, Ю. С. Гаглойты, Т. А. Габуев, Д. С. Коробов,
А. Б. Белинский. Без их вклада в научное кавказоведение пред-
лагаемая вашему вниманию работа не могла состояться. Особо
не могу не сказать о теоретическом исследовании Ю. В. Бром-
лея «Очерки теории этноса», позволившем более уверенно со-
вмещать конкретные явления и процессы этногенеза осетинско-
го народа с общими закономерностями, наблюдаемыми в мире,
а также помянуть добрым словом прекрасную монографию
В. Б. Ковалевской «Кавказ — скифы, сарматы, аланы. I тыс. до
н. э. и I тыс. н. э.». С удовлетворением констатирую полное со-
впадение наших взглядов и оценок. И, наконец, хочу от души
поздравить осетинских археологов Т. А. Габуева, Р. Г. Дзатти-
аты и 3. X. Албегову с очень результативными раскопками в
Бруте и Даргавсе. Их материалы весьма важны для освещения
проблем, волнующих всех нас.
Я изложил здесь далеко не все, относящееся к теме проис-
хождения осетин и их этнической истории, иначе книга была
бы намного объемней и трудночитаемой. Мне же хотелось сде-
лать ее компактной и легкопонятной осетинскому читателю —
не специалисту, но испытывающему искреннюю «любовь к род-
ному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Именно такому
читателю посвящаю свой труд.

КАВКАЗСКИЙ СУБСТРАТ
Научный термин «субстрат» (латин. 8иЬ§1га1иш — подосно-
ва) в этнологии означает язык и культуру населения, перво-
начально обитавшего на данной территории. Язык и культура
аборигенов — субстратного этноса оказывает влияние на язык
и культуру более позднего на данной территории населения,
часто мигрирующего из других районов. Переселившийся этнос
в научной литературе называют «суперстрат» (латин, зирег-
81га1ит — настланное поверх), язык и культура мигрантов по
отношению к языку и культуре местного аборигенного населе-
ния. Взаимоотношения этнического субстрата и суперстрата и
их миксация, длительные этноязыковые процессы аккультура-
ции субстрата суперстратом часто приводят к сложению нового
этноса, в котором преобладают язык и культура суперстрата.
Таковы очень кратко теоретические основы широко распро-
страненных в мировой практике этногенетических процессов,
связанных с массовыми миграциями*. Указанные теоретиче-
ские основы в отечественной науке разработаны в специальной
монографии Ю. В. Бромлея «Очерки теории этноса» [Бромлей,
1983]. В дальнейшем изложении исходим из положений этого
капитального труда.
В случае с конкретной проблемой происхождения осетин
мы сталкиваемся с фактом длительного этнообразующего про-
* Важные теоретические и методологические материалы о субстрате, обсуждав-
шиеся в ходе дискуссии в Институте языкознания АН СССР в 1956 г.,см. Доклады
и сообщения института языкознания АН СССР. IX. 1956. Там же выступление
В. И. Абаева («Для того,кто имеет дело с осетинским или армянским языком,не
возникает и тени сомнения относительно значения субстрата»,с. 69).
21

цесса при участии субстрата и суперстрата. Именно в этом суть
этногенеза изучаемого народа. Об этом в 1949 г. прозорливо
писал В. И. Абаев: «Осетинский язык — это иранский язык,
формировавшийся на кавказском субстрате». <<Не менее двух
тысяч лет осетины-аланы являются народом кавказским и
находятся в тесных отношениях и взаимодействии с на-
родами коренного кавказского этнического круга» [Абаев,
1949, с. 11], «в осетинском мы имеем дело не только с кав-
казскими влияниями, но и с кавказским субстратом» [там же,
с. 80]. Свое убеждение ученый повторил на сессии по этноге-
незу осетин в 1966 г.: «Никакая этногенетическая теория об
осетинах, которая не считается с фактом смешения скифо-
сарматских племен со старым местным населением, не может
считаться отвечающей современному уровню наших знаний»
[Абаев, 1967, с. 18—19]. Поэтому наше изложение проблемы
мы начинаем с частной, но неизбежной проблемы этнического
субстрата. История осетинского народа закономерно начинает-
ся с ознакомления с его предками. Говоря обыденным языком,
мы знакомимся с «родителями» осетин, которые дали жизнь
этому народу, а родителей всегда бывает двое.
Первый из них — аборигенные, древние обитатели Цен-
трального Кавказа, современной археологией убедительно со-
поставляемые с носителями известной кобанской археологиче-
ской культуры конца II—I тыс. до н. э. Кобанской культуре по-
священа немалая литература, но, к сожалению, вряд ли можно
утверждать, что мы эту культуру знаем хорошо — пока вопро-
сов больше, чем ответов. Мы не можем уверенно ответить на
вопрос о языке кобанцев, так как письма у них еще не было,
а архаичная топонимика в ареале кобанской культуры почти
не исследована и не атрибутирована. Касаясь данного вопро-
са, известный исследователь кобанской культуры Е. И. Круп-
нов писал даже о том, что «ведущее место в этногенезе осетин
следует отвести кавказской аборигенной общественной среде»,
которая «на определенном этапе сменила свой кавказский язык
на иранский» [Крупное, 1967, с. 41]. С этим путаным вы-
водом Е. И. Крупнова согласиться невозможно, ибо он лишен
элементарной логики: ведущая кавказская субстратная среда
22

(а значит, численно доминирующая) сменила свой язык на
язык малочисленного суперстрата, причем по причинам нико-
му не известным. Теория этноса и этногенетических процессов
говорит об обратном: «Одним из типичных последствий вза-
имодействия переселенцев-завоевателей с аборигенами было
своеобразное сочетание в новой этнической обнщости языка
суперстрата с преобладанием физического типа субстрата», что
полностью «позволяет преодолеть наследие миграционистских
представлений, не впадая в то же время в крайности автохто-
иизма» [Бромлей, 1983, с. 283].
Каждый из древних этносов-предков сыграл в формиро-
вании осетин роль независимо от его веса и значительности.
Это должно быть признано. Игнорирование роли этнического
субстрата должно быть признано уводящим проблему за
рамки науки и бесперспективным. Кратко охарактеризуем
кобанскую культуру и ее носителей как наиболее вероятный
этнический субстрат в ходе формирования ранней осетинской
народности. Подчеркиваю именно ознакомительный, а не ис-
следовательский характер данного очерка.
Кобанская культура. В 1969 г. весенние воды обрушили
берег р. Гизельдон на участке местного алдара Хабоша Кану-
кова. Обвал обнажил древние захоронения в так называемых
ящиках-гробах, составленных из каменных плит. В них ока-
залась масса бронзовых изделий совершенных форм и выдел-
ки. X. Кануков стал раскапывать могилы и найденные в них
предметы выгодно продавать. Поток великолепных древностей
пошел в музеи Парижа, Вены, Лиона, Берлина, Будапешта,
Москвы, Санкт-Петербурга, Лондона, Нью-Йорка, а X. Кану-
ков разбогател. По опубликованным недавно подсчетам всего
им было раскопано до тысячи древних погребений (в одном Ко-
бане, по моим данным, до 800), из них извлечено до 22 тысяч
вещей [Олисаев, Цуциев, 2011, с. 166].
Конечно, «сау мардках» Кануков нанес огромный ущерб от-
ечественной археологии. Но благодаря открытию, хотя и не-
вольному для него самого, кобанской археологической культу-
ры объективно он, вместе с тем, послужил и положительному
результату. Во-первых, ученый и образованный мир не только
23

России и Кавказа, но Европы и Америки был поражен: в гор-
ных ущельях Центрального Кавказа вспыхнул свет ранее неиз-
вестной бронзовой культуры, по своему уровню не уступающей
знаменитой гальштатской культуре XII—VIII вв. до н. э., от-
крытой в первой половине XIX в. в Австрийских Альпах [Мон-
гайт, 1974, с. 173 и ел.]. По этому поводу вьщающийся русский
археолог В. А. Городцов писал: «Обилие предметов и дотоле
невиданная оригинальность стиля произвели в свое время силь-
ное волнение во всем археологическом мире» [Городцов, 1910,
с. 315]. Открытие кобанской культуры начисто опровергло рас-
хожие представления об извечной отсталости горнокавказских
племен, об их дикости и варварстве. Памятники кобанской ме-
таллопластики и графического искусства (особенно топоры и
пластинчатые пояса) по исполнению являются шедеврами про-
фессиональных художников. Но кто они?
Территория. Более 100 лет археологи исследуют памят-
ники кобанской культуры. Накоплен большой материал, ха-
рактеризующий жизнь, быт, верования кобанцев (так условно
назовем носителей этой культуры). Постепенно стало выяс-
няться, что объекты этой культуры, а это в основном были
погребения с обильным погребальным инвентарем, находятся
не только в Кобане, но и в других местах — ущельях и на
предгорной равнине. И везде — картина культурного единства,
свидетельствующего не только об общей культуре, общей тер-
ритории проживания, одной исторической эпохе, но и, оче-
видно, одной близкородственной этнической общности. Ареал
кобанской культуры, по данным археологии последних лет,
занимает территорию всего Центрального Кавказа [Марковин,
Мичаев, 2003, с. 159]. Это важно. Не менее существенно и то,
что в довольно внушительном ареале кобанской культуры —
Северная и Южная Осетия, Кабардино-Балкария, Ингушетия,
часть Чечни* выделяются три группы памятников со своими
местными, локальными особенностями в типах погребальных
сооружений, украшений, керамике. Эти три так называемых
локальных вариантов одной древней культуры (явление, в
I
* Остается некоторая неясность относительно именно кобанской атрибуции со-
ответствующих памятников района Кавказских Минеральных Вод.
24

археологии нередкое) характеризуют существование внутри
вышеупомянутой крупной этнической общности локальных
групп. Данные проблемы блестяще обоснованы и разрабо-
таны в труде ведущего специалиста по кобанской культуре
Е. И. Крупнова*, удостоенного за это исследование Ленинской
премии [Крупное, 1960], а также в работе его ученицы и со-
трудницы В. И. Козенковой [Козенкова, 1977; 1982; 1996] и
других археологов.
Итак, территория Центрального Кавказа от верховьев Ку-
бани до слияния рек Сунжа и Терек [Крупное, 1960, с. 81,
рис. 7; с. 185, рис. 26 — карты] составляла ареал кобанской
археологической культуры. Согласно теоретическим критери-
ям, целостность территории является важнейшим условием
для формирования этноса [Бромлей, 1983, с. 50, 57]. Судя
по существующим научным представлениям, целостность тер-
ритории кобанской культуры была реальностью, хотя для нас
остаются неясными истоки происхождения.
Здесь еще много вопросов, конечно. Эти границы не были
фиксированными и охраняемыми, они определялись предела-
ми расселения кобанцев, были проницаемы и подвижны, а в
приграничной полосе, очевидно, происходило смешение двух
соседствующих культур. Поэтому очерченная выше территория
в известной мере является условной и в ходе дальнейшего из-
учения ее границы будут уточняться. Но об основной террито-
рии кобанской культуры мы уже сейчас можем говорить впол-
не определенно — от верхней Кубани на западе до Сунжи на
востоке. В горных ущельях, естественно, границы кобанской
культуры были гораздо устойчивее.
Почему это так важно? Дело в том, что именно на этой тер-
ритории в двух первых веках н. э. появились массы мигрантов
сарматского происхождения, четко отличавшиеся по культуре
от кобанцев. Это были аланы. Они, безусловно, вступили в кон-
такт, военный или мирный, с аборигенами-кобанцами. Начина-
ются процессы этнической миксации (смешивания) и ассимиля-
ции. Об этом мы поговорим ниже. Сейчас подчеркнем главное —
* Уточнения и дополнения к построениям Е. И. Крупнова см. [Ковалевская,
2005, с. 44].
25

на очерченной выше территории носители поздней кобанской
культуры выступают в качестве этнического субстрата.
Хронология. Определив территорию, обратимся к хроно-
логии кобанской культуры. Тем самым мы должны ответить
на вопрос о хронологическом соотношении двух главных ком-
понентов в местном этногенетическом процессе: аборигенного
субстрата и прошлого суперстрата. Предшествовал ли субстрат
суперстрату и какова хронологическая глубина субстратной
этнической среды? О последнем убедительно свидетельствуют
уже упоминавшиеся грабительские раскопки Хабоша Канукова
в Кобане: до 800 вскрытых им могил на компактной терри-
тории дают диахронный срез протяжённостью семь столетий,
от XIV до VII вв. до н. э. [Археология Северной Осетии, ч. 1,
с. 201]. Следовательно, древние кобанцы на земле нынешней
Северной Осетии были постоянным населением в течение мно-
гих поколений. По заключению В. И. Козенковой «именно
территория Северной и Южной Осетии является собствен-
но сердцевиной или метрополией этой всемирно известной
группы древностей Кавказа» [Козенкова, 1996, с. 11].
Хронология кобанской культуры конца II—I тыс. до н. э.
у разных исследователей в деталях варьирует, но в целом со-
храняет свое значение хронология Е. И. Крупнова, состоящая
из трех последовательных этапов. Первый этап — развитие в
горных районах Северной Осетии в XII—XI вв. до н. э., расши-
рение ареала в X в. Второй этап — IX—VII вв. до н. э. — период
распространения кобанской культуры на весь Центральный
Кавказ. Третий период — VII—IV вв. до н. э. — время распро-
странения железа, появления в Предкавказье скифов и их кон-
тактов с кобанцами [Крупное, 1957, с. 56—82]. Таким образом,
по Е. И. Крупнову, время бытования кобанской культуры про-
стирается от XII до IV в. до н. э., т. е. 800 лет. Следовательно,
кобанский этнокультурный субстрат Центрального Кавказа был
аборигенным и глубоко традиционным. Это та этнокультурная
среда, на территории которой с IV—III вв. до н. э. появились и
стали расселяться ираноязычные племена сарматов [см. напр.
Абрамова, 1993; Марковин, Мунчаев, 2003, с. 189]. Процесс
сарматской миграции в Центральное Предкавказье хорошо обо-
26

снован археологическим материалом, проработанным сармато-
ведом Маей Павловной Абрамовой. Сомнений он не вызывает,
и мы с полным правом можем констатировать начало процес-
са этноязыковой иранизации местного субстратного населения
[Кузнецов, 1997, с. 155—158]. Характерно, что предгорные
памятники сарматского времени М. Абрамова разделила на две
группы — восточную и западную, а горная зона остается недо-
ступной для степных кочевников и сохраняет свой статус края
поздекобанских аборигенов [там же, с. 156—157]. Но здесь мы
должны обратиться к вопросу о скифах Кавказа и их месте в
процессе иранизации региона.
Проблема скифов. В связи с тем, что было сказано выше,
необходимо остановиться на скифской проблеме и участии ски-
фов в иранизации центральнокавказского этнического субстра-
та. Проблема длительное время обсуждалась и порождала дис-
куссии. Некоторые ученые не признавали присутствие скифов
в Центральном Предкавказье, например известный советский
скифолог Б. Н. Граков, хотя он в то же время писал, что ас-
сиро-вавилонские и греческие источники VII—VI вв. до н. э.
«связывают со Скифией иногда Кавказ, что, несомненно, за-
ключает в себе долю исторической правды ... заметное скиф-
ское влияние обнаруживается в культурах горного Кавказа»
[Граков, 1971, с. 13]. Кто такие скифы и почему они в кавказ-
ской историографии стали так популярны?
Скифы — это объединение родственных племен, живших в
VII—IV вв. до н. э. в Северном Причерноморье между Доном и
Нижним Подунавьем и в Крыму и говоривших на североиран-
ских языках индоевропейской языковой семьи [Абаев, 1949,
с. 147—244; Камболов, 2006, с. 38 и др.]. Скифы состояли из
нескольких племен: скифы царские, скифы-кочевники, скифы-
пахари, будины, невры [Марковин, Минчаев, 2003, с. 186].
К середине IV в. до н. э. эти племена объединились в рабовла-
дельческое государство Скифию — от Азовского моря до Дуная.
К IV в. до н. э. относятся знаменитые царские курганы ски-
фов на юге Украины — Куль-Оба, Чертомлык, Солоха, Тол-
стая могила [Мозолевский, 1979], примерно соответствующие
времени скифского царя Атея и давшие массу высокохудоже-
27

ствеиных золотых предметов тонкой ювелирной работы [Хазы-
нов, 1975]. Обладание этими ценностями составляет предмет
гордости лучших музеев мира. Многие предметы выполнены в
так называемом «зверином стиле»: герои этих изображений —
олень, пантера, волк, хищная птица, орел, крылатый барс,
лев, грифон. Это мощные, стремительные и хищные существа,
хотя очень популярным был олень. Можно предположить, что
персонажи «звериного стиля» отражали идеологию и ментали-
тет скифского общества. Кроме того, среди таких персонажей
«звериного стиля» присутствует «верный друг степного воина —
его конь». В кургане близ Уальского аула в Прикубанье было
обнаружено 360 конских костяков.
В конце VII в. до н. э. скифы совершили свои первые походы
в Закавказье и Переднюю Азию, использовав Дербентский про-
ход, Дарьялское ущелье и Крестовый перевал. «Отец истории»
Геродот (V в. до н. э.) так пишет об этом: скифы двинулись
в Мидию «свернув с прямой дороги, пошли верхним путем,
гораздо более длинным, оставляя при этом Кавказские горы
справа» [Геродот, 1972, с. 45]. Е. И. Крупное допускал воз-
можность в данном случае перехода скифов именно через Да-
рьяльское ущелье или через перевалы Рокский и Мамисонский
[Крупное, 1952, с. 192—193]. Безусловно, это предполагает
присутствие скифов в Предкавказье, что подтверждается архе-
ологией: в настоящее время здесь известно более 100 скифских
памятников VII—V вв до н. э. из 43 географических пунктов
[Махортых, 1991, с. 5]. Более того, признано, что раннескиф-
ская культура «особенно ярко выражена в памятниках Пред-
кавказья», и «именно на территории Предкавказья происходил
процесс сложения форм скифского акинака, скифской узды,
отдельных типов наконечников стрел и элементов скифского
искусства» [Степи..., 1989, с. 223]. Обратим внимание на кар-
ту основных скифских памятников Северного Кавказа [там же,
с. 220, карта 15]. Бросается в глаза их концентрация в Сред-
нем и Нижнем Прикубанье, преимущественно по левому берегу
Кубани — там , где позже появляются сираки, по-видимому,
генетически связанные со средневековыми верхнекубанскими
28

дигороязычными аланами (отсюда известный архаизм дигор-
ского сравнительно с иронским).
На территории Северной Осетии собственно скифские по-
гребения открыты у г. Моздока в 1935 г. [Иессен, 1940; Архео-
логия Северной Осетии, ч. 2, с. 7]. В последние годы скифские
захоронения открыты в Сунженском, в курганах у ст. Павло-
дольской и пос. Садовый [там же, с. 8]. В горной зоне таких
памятников нет, но в Кобанских могильниках встречено нема-
ло предметов скифского происхождения — результат ареальных
культурных связей. Мы рассматриваем эти данные как началь-
ный этап иранизации кобанского этнокультурного субстрата
[Кузнецов, 1997, с. 154—155]. Сказанное заметно отличается
от взглядов Ю. С. Гаглойты, преувеличивающего роль скифов
в осетинском этногенезе; скифский элемент явился одним из
основных компонентов, вошедших в состав осетинского этноса
«...процесс языковой ассимиляции иберийско-кавказских пле-
мен начался с появлением скифов на Северном Кавказе и был
в основном завершен ко времени появления алано-сарматов»
[Гаглойты, 1967, с. 76, 87]. Таким образом, по Ю. С. Гаглой-
ты, процесс этногенеза осетин не начался на уровне ареальных
связей с появлением скифов, а уже был завершен благодаря
скифам, а не сармато-аланам. С этим невозможно согласиться.
Также мы не можем принять постулат Юрия Сергеевича о том,
что этногенез осетин — это результат длительного внутреннего
развития скифо-сармато-аланских племен Северного Кавказа
[там же, с. 87], ибо он полностью игнорирует кавказский суб-
страт. Это тем более удивительно потому, что исследователь
тут же справедливо замечает, что было бы неверно не учиты-
вать роль «кавказского элемента в процессе этногенеза осетин»
[там же]. Вопреки этой путанице мы считаем, что данный этап
характеризуется преобладанием ареальных контактов и осно-
ваний говорить о внутрирегиональном контактировании, осо-
бенно в горной зоне, нет.
Между тем в Осетии существуют представления о прямой
генетической преемственности осетин от скифов по схеме:
скифы — сарматы — аланы — осетины, явно основанные на
29

сходстве осетинского языка со скифским, что было продемон-
стрировано В. И. Абаевым [Абаев, 1949, с. 147—244]. Но это
объясняется принадлежностью обоих языков к одной индоевро-
пейской языковой семье, что «подтверждается на всех уровнях
языковой структуры» [Камболов, 2006, с. 16]. Сказанное не
должно вводить нас в заблуждение: скифо-аланская языковая
традиция, продолжаемая осетинской, одна отнюдь не решает
комплексную проблему этногенеза осетинского народа. Все об-
стоит гораздо сложней; со скифами связан наиболее ранний
этап языковой иранизации кобанского этнокультурного суб-
страта, судя по всему, в пределах равнинного Предкавказья.
Говорить о заселении скифами горной зоны мы не имеем ос-
нований [Кузнецов, 1997, с. 155]. Сходную с нами картину
кобано-скифских отношений в равнинно-предгорной зоне дает
В. Б. Ковалевская, предложившая в кобанской культуре видеть
кобанскую культурно-историческую общность и расчленить ее
на три последовательных периода — древнекобанский, скифо-
кобанский и сармато-кобанский [Ковалевская, 2005, с. 66].
Я присоединяюсь к периодизации В. Б. Ковалевской.
Изложенные выше выводы и реконструкции историко-этно-
генетической ситуации в Центральном Предкавказье I тыс. до
н. э. никем не опровергнуты и приняты [см. напр. Марковин,
Мунчаев, 1963, с. 188-189].
Скифы — один из наиболее популярных и экзотичных на-
родов Северного Кавказа, Крыма и Северного Причерноморья,
называвшихся античными писателями «варварами». Они соз-
дали яркую культуру, которой посвящена обширная литерату-
ра на многих языках (последняя известная мне обобщающая
монография на французском) [см. Лагоз1ау ЬеЪеаушку, 2001].
Влияние скифов на культуру северокавказских аборигенов —
актуальная тема для северокавказской археологии.
Прикладное и графическое искусство. Вернемся к ко-
банской культуре. Наш краткий очерк о ней был бы неполным
без обращения к искусству кобанцев. Оно воплощалось в брон-
зе, которую местные металлурги научились (у кого, где, когда?
Или эмпирическим путем сами?) выплавлять с применением
технологии, необходимой для получения «классической» брон-
30

зы. Это значит, что соотношение меди и олова в сплаве должно
быть 9:1. Меди в горах Кавказа достаточно, но нет олова.
И тем не менее кобанские металлурги его использовали. Возни-
кает вопрос: где брали олово? Ответа на него пока нет. Но где
бы ни брали и откуда бы ни везли, надо было иметь договорен-
ность с поставщиками сырья и налаженные связи, надо было
транспортировать товар за сотни и тысячи километров именно
в очаги металлопроизводства на Кавказе. Все это представля-
ется настолько для тех времен сложным, что единственным
реальным способом доставки кажется эстафетный способ — по
этапам маршрута из рук в руки. Но чем за ценное сырье пла-
тили кобанцы?
Огромный вещевой материал кобанской культуры, который
хранится во многих крупнейших музеях мира, свидетельству-
ет о существовании к концу II — началу I тыс. до н. э. своего
рода «Великого оловянного пути», функционировавшего много
веков. Его открытие — дело будущего.
Кобанские могилы наполнены бронзовыми вещами. Это —
украшения костюма, браслеты, бусы, застежки и булавки,
пряжки, топоры, кинжалы, объемные подвески-амулеты, по-
суда. «Бронзовые вещи представляются совершенными творе-
ниями древних мастеров, и, глядя на них, не сомневаешься в
том, что все эти изделия свидетельствуют не только о таланте
и проявлении безупречного вкуса их творца, но и являют со-
бой итог нелегкого труда многих производственных процессов и
операций», — пишет исследователь кобанских бронз Я. В. До-
мапский [Доманский, 1989, с. 34]. Особенно выделяются сво-
ими художественными достоинствами скульптурные, объемные
подвески, топоры и пластинчатые пояса. Подвески изображают
либо целую фигуру животного — быка, медведя, козла, лоша-
ди, оленя, барана, птицы, либо часть его тела. Все они имеют
петли для подвешивания. А также изображали фигурки людей.
Функциональное назначение этих мелкообъемных скульптур —
амулеты, по Е. И. Крупнову, — тотемы, «определенных родо-
вых общин» [Крупное, 1960, с. 363]. Знаменитые, изящных
форм кобанские топоры украшались графическими орнамента-
ми и фигурами разных животных, птиц, рыб. Самые содержа-
31

тельные изображения в обрамлении геометрического орнамента
располагаются на бронзовых поясах. Коснемся одного из них,
наиболее информативного. В погребении 76 Тлийского могиль-
ника был обнаружен пластинчатый пояс длиной 103 см, ширина
полосы — 10,5 см [Техов, 1980, с. 23, табл. 56]. Распавшийся
на части, этот замечательный артефакт может быть полностью
реконструирован и стать объектом специального исследования.
Центральной фигурой является конный воин, следующий за
оленем с большими ветвистыми рогами [Техов, 1977, с. 131,
рис. 9, внизу]. Видимо, эта сцена охоты на оленя, ибо воин
левой рукой достает из висящего за его спиной колчана стрелу
с оперением. Воин бородатый, но босой, в правой руке уздечка
и плеть, но седла нет, нет и стремян. На талии воина — ши-
рокий пояс, вероятно, такой же бронзовый. Самая интересная
деталь — к уздечке лошади подвешена голова человека, выпол-
ненная в той же стилистически образной манере, что и голова
воина. Это изображение совершенно уникально, ибо не имеет
аналогий. Б. В. Техов посчитал аналогией находку подобного
металлического пояса из Кобани [там же, с. 130], опублико-
ванную П. С. Уваровой [Уварова, 1900, с. 37, рис. 41], на
фрагменте которого действительно показана отдельная пере-
вернутая человеческая голова, изображенная в той же манере.
Изображение из погребения 76 Тлийского могильника при-
мечательно тем, что оно находит объяснение в книге IV Геродо-
та. Описывая скифов, «отец истории» свидетельствует: «Когда
скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы всех
убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только
принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе —
нет. Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове
делают кругом надрез около ушей, затем хватают за волосы
и вытряхивают голову из кожи. Выделанной кожей скифский
воин пользуется, как полотенцем для рук, привязывает к уздеч-
ке своего коня и гордо щеголяет ею. У кого больше всего таких
полотенец, тот считается самым доблестным мужем» [Геродот,
1972, с. 202]. Рассказ Геродота в нашем современном воспри-
ятии плохо вяжется с романтическими представлениями о не-
кой скифской «цивилизации». В действительности все проще и
32

прозрачнее, скифы в глазах античных греков были такими же,
как и все остальные причерноморские и восточноевропейские
варвары. Такова была суровая и жестокая эпоха господства
родовых отношений и постепенного перехода «к военной демо-
кратии», где все решала сила и «господином являлся меч».
Прикладное искусство Кобани достойно представлено яр-
ким образом конного, вероятно, кобанского воина-победителя,
выгравированного на пластинчатом поясе из погребения 76 в
Тли. Подробный искусствоведческий и семантический анализ
изображений на бронзовых поясах Центрального Кавказа вы-
полнен В. В. Кривицким, отметившим правильность и стро-
гость композиции, мастерство художников, изящество работы.
Декор. «Скупой графический рассказ» — резюме исследователя
[Кривицкий, 2001, с. 21—23]. Кобано-Колхидским топорам
посвящена кандидатская диссертация А. Ю. Скакова [Скаков,
1997]. Автор исходит из идеи о кобано-колхидском графиче-
ском стиле как единой изобразительной системе, основан-
ной на общности идеологических представлений кобанских
и колхидских автохтонных племен. А. Ю. Скаков делает
вывод о нерешенности проблемы развития кобано-колхидского
графического стиля [там же, с. 9], что представляется спра-
ведливым — современного монографического исследования об
искусстве кобано-колхидской историко-культурной обпщости,
к сожалению, не существует. Нет такой главы и в известной
монографии Е. И. Крупнова «Древняя история Северного Кав-
каза», хотя следует согласиться с его выводом о том, что «бо-
гатое кобанское изобразительное мастерство, отличающееся
техническим совершенством в создании подлинных шедевров
древнего прикладного искусства, заложило глубокие художе-
ственные традиции в быту народов Северного Кавказа, которые
они сохранили в веках и донесли до наших дней, обогатив ими
и свою современную культуру» [Крупное, 1960, с. 371].
Художественная бронза — наиболее яркая, блестящая со-
ставная самобытной кобанской культуры, входившей как часть
в кобано-колхидскую историко-культурную общность.
Этническая принадлежность. Итак, в соответствии с дан-
ными археологии мы приходим к важному конструктивному
2. Аланы и Кавказ
зз

выводу — этническим субстратом в процессе формирова-
ния осетинского народа могли быть только носители ко-
банской археологической культуры на позднем этапе ее
существования, т. е. (по Е. И. Круштову) в VII—IV вв. до
н. э. и позже, вплоть до эпохи средневековья, «классический»
Кобан трансформируется и неизбежно изменяет свой облик.
Мы имеем возможность говорить только о носителях кобанской
культуры потому, что именно они занимали тот простран-
ственно-временной континуум, на территории которого с
III в. до н. э. стали расселяться ираноязычные сарматские
племена. О них будет идти речь в следующей главе. Приведем
мнения и суждения о начавшемся процессе этноязыковой ира-
низации местного кобанского субстрата ведущих современных
археологов-кавказоведов: «Здесь произошла языковая ассими-
ляция потомков — носителей кобанской культуры пришлыми
скифо-сармато-аланскими ираноязычными племенами. В этом
как раз и заключается ключ к пониманию этногенеза осетин-
ского народа и происхождения его культуры» [Марковин, Мун-
чаев, 2003, с. 191]; «Начиная с III в. до н. э., в пределах
той же кобанской культуры для горных и предгорных районов
Кавказа можно говорить о сарматской эпохе — по имени того
народа, который в то время начинает играть доминирующую
роль в степях Предкавказья и на протяжении последующих
столетий все сильнее взаимодействует с кавказскими горцами»
[Ковалевская, 2005, с. 67], причем В. Б. Ковалевская отмеча-
ет «заметный степной импульс, настолько сильно окрасивший
культуру (позднекобанскую. — В. К.), что правильнее было бы
выделить последнюю для гор Центрального Кавказа в качестве
сарматско-позднекобанской» [там же, с. 85]. Выступая на сес-
сии по этногенезу осетин в 1966 г. с заключительным словом,
Е. И. Крупное настойчиво утверждал о «ведущей линии раз-
вития местных элементов (субстрат. —В. К.), а не пришлых»
[Крупнов, 1967, с. 317].
Как видим, в среде археологов-кавказоведов по поводу этни-
ческого субстрата царит почти полное единодушие: субстратом
признается местное аборигенное население Центрального Кав-
каза позднекобанского времени.
34

Однако что представляло собой позднекобанское население
как этнос, на каком языке они говорили? Можно ли это уста-
новить? Ведь письменности и письменных источников тогда
еще не было. Можно ли считать, что язык кобаицев полностью
исчез и, следовательно, не оставил следов. Ответы на эти во-
просы нереальны. Это потребует времени и сил не одного по-
коления исследователей. Дать уверенные и однозначные ответы
на все вопросы сейчас мы не можем, тем более что в научной
литературе данная проблема системно и серьезно до сих пор не
изучалась, а высказывания о характере субстрата имеют инту-
итивное, а не доказательное значение. Примером такого реше-
ния может быть статья профессора Л. П. Семенова о бронзовой
маске, случайно найденной в окрестностях с. Нар и переданной
в музей Владикавказа Еста Калоевым. Пытаясь интерпретиро-
вать этот предмет кобанской культуры, Л. П. Семенов намечает
параллели с вайнахским божеством плодородия Тушоли и тут
же приводит ряд свидетельств о пережитках матриархата у осе-
тин, включая героинь нартского эпоса Сатану, Дзерассу, Агун-
ду, Косер [Семенов, 19551, с. 142]. Автор, которого нетрудно
понять, теряется в догадках, но даже приблизиться к познанию
истины не может. Реальных оснований для этого нет, и пока их
не видно даже в отдаленной перспективе. Единственно возмож-
ным вариантом для будущих исследований представляется на-
копление палеоантропологического материала до необходимых
статистических величин и его специальное исследование с при-
менением метода палеогенетической корреляции, что позволит
вскрыть генетические связи между поколениями давно умерших
людей. Но это масштабная работа для целого коллектива уче-
ных на многие годы*. Поэтому сейчас мы можем, опираясь на
собственные когнитивные и перцептивные [по: Маслоу, 1997]
возможности, строить только осторожные гипотезы.
Прежде всего укажем, что трудами Е. И. Крупнова и
В. И. Козенковой ареал кобанской культуры разделен на три
локальных варианта: западный — Кабардино-Пятигорье, цен-
тральный — Северная Осетия, восточный — Чечня [Крупное,
* См. доклад В.Б. Ковалевской па Международном конгрессе по этногенезу и
этнической истории осетин в мае 2013 г.
35

1960, с. 181, ел., рис. 25, карта]. Нас особо интересует цен-
тральная группа памятников: «Для выяснения вопросов про-
исхождения и поэтапного развития кобанской культуры эта
группа особенно важна», ибо «представлена наиболее ранни-
ми памятниками кобанской культуры» и к тому же занима-
ет промежуточное положение между вариантами западным и
восточным. Имеет значение и то, что здесь прослеживается
непрерывность исторического развития на основной для нас
территории центрального района кобанской культуры [там же,
с. 210—211]. А это есть интересующая нас проблема кавказско-
го субстрата в этногенезе осетин. Приведу еще одну важную
цитату из труда Е. И. Крупнова: «И материальная, и духов-
ная культура даже осетинского (в историческое время ираноя-
зычного) народа издавна формировалась на местной специфи-
ческо-кавказской основе и своими корнями уходила в глубь
веков. Это обстоятельство органически связывает осетинский
народ с родной для него кавказской почвой..., поэтому при ре-
шении этногенетической проблемы мы не видим никаких осно-
ваний отрывать оседлый осетинский народ от исконно местной
северокавказской культурной среды» [там же, с. 390—391].
Зная Е. И. Крупнова лично и будучи его учеником и сотрудни-
ком, свидетельствую его порядочность и честность, отсутствие
каких-либо карьерных амбиций. Он глубоко убежден в том,
что было процитировано выше и не раз говорил об этом. Идя
своим путем, к аналогичным выводам и убеждениям пришла
и В. Б. Ковалевская — крупный современный исследователь
средневековой истории и археологии Северного Кавказа.
Со ссылкой на другого весьма авторитетного специалиста —
М. П. Абрамову Вера Борисовна пишет, что в I тыс. до н. э.
«в горах продолжало жить местное население, сохранившее
устойчивые культурные традиции, сложившиеся в кобанской
культуре и очень медленно эволюционизировавшие» [Ковалев-
ская, 2005, с. 71; Абрамова, 1989, с. 270-271].
Более конкретную и смелую версию сформулировали архе-
ологи И. М. Чеченов и Б. X. Атабиев. В ее основе лежит идея
о тем, что носители кобанской культуры «могли принадлежать
к разным этнолингвистическим группам». В районе Пятигорья
36

«вероятнее всего проживали в основном племена, родственные
протоадыгейской (адыгской. — В. К.) этнической группе, а в
районе горного локального варианта — протовайнахи» [Чече-
нов, Атабиев, 2008, с. 448]. С некоторыми возражениями и
поправками относительно «пятигорского варианта» кобанской
культуры выступила В. И. Козенкова [Козенкова, 1989, с. 10],
но это возражения частного характера и не затрагивающие суть
концепции Чеченова — Атабиева; этнических проблем кобан-
ской культуры В. И. Козенкова не касается. Относительно же
построения Чеченова — Атабиева мы можем еще раз констати-
ровать факт чисто умозрительной и лишенной аргументов по-
пытки, видимо, преждевременной осмыслить эту весьма слож-
ную проблему.
Заметим, что сказанное касается не только проблемы этно-
языковой принадлежности носителей кобанской культуры, но и
раннесредневековых субстратных племен, населявших горную
зону нынешней Северной Осетии. Вопросов здесь не меньше,
чем в древности, хотя уже существуют письменные источни-
ки (к сожалению, они дают очень скудную, нередко путаную
информацию о горных племенах). Коснусь, в этом плане, но-
вых крупных археологических исследований в зоне затопления
при строительстве Зарамагской ГЭС в 2007—2008 гг. Материал
опубликован в монографии 3. X. Албеговой и Л. И. Верщин-
ского-Бабайлова [Албегова и Верщинский-Бабайлов, 2010].
Обнаружен и раскопан Мамисонский (берег р. Мамисондон)
могильник, вскрыто 167 погребений в ямах с применением де-
ревянных конструкций (рам) с очень скромным инвентарем
совершенно без керамики и оружия, но с большим количеством
перстней, в том числе стеклянных. Дата памятника — конец
VII — начало IX в. Ни по обряду, ни по материальной культуре
могильник не является аланским. Следовательно, его можно
было бы признать кладбищем местного субстратного (дваль-
ского ?) происхождения, но авторы исследования проявляют
разумную осторожность и пишут: «Мы пока не располагаем
достаточным количеством источников для четких выводов, что
касается этнической интерпретации, от нее пока следует полно-
стью воздержаться» [там же, с. 126, 127].
37

Кстати, коснемся неясного вопроса о двалах как древне-
го субстратного населения области Двалетия — Туалгом, оче-
видно, к концу раннего средневековья ассимилированного или
вытесненного аланами-осетинами в ходе их расселения в гор-
ных ущельях, и того процесса, который мы именуем процес-
сом обретения Родины. Двальской проблеме в свое время было
посвящено специальное исследование грузинского историка
В. Н. Гамрекели [Гамрекели, 1961]. Автор приходит к выводу,
что «субстратом для осетинского языка на территории восточ-
ной Осетии и Двалетии послужил именно язык двалов и близ-
ких им общин-племен, которые населяли не только Двалетию,
но, предположительно, и ущелья севернее Двалетии..., древний
двальский язык должен был быть именно тем иберо-кавказ-
ским языком, который отложился в вошедшей до нас местной
топонимике и сохранился в осетинской речи в виде субстрат-
ных фактов» [там же, с. 139]. В. Н. Гамрекели считает, что
древние двалы были особым племенем со своей этнической
территорией в верховьях р. Ардон [там же, с. 144]. Сходные
суждения находим у видного историка и этнографа-кавказоведа
Н. Г. Волковой: «Этническая сущность имени «двалов» на про-
тяжении примерно двух тысяч лет менялась: в античное время
это кавказоязычный народ, в раннее средневековье подверг-
шийся процессу аланизации, хотя последнее верно лишь в том
случае, если двалы не были оттеснены пришлыми аланами из
этих районов» [Волкова, 1974, с. 116].
Можно полагать, что двалы были действительно кавказоя-
зычным племенем, контролировавшим важный путь с Северно-
го Кавказа в Закавказье через два стратегических перевала —
Рокский, с выходом к Мцхета — Тифлису, и Мамисонский, с
выходом в Лазику — Колхиду и Черноморскому побережью,
далее в Византию. Аланы знали эти пути и безусловно стреми-
лись ими овладеть. Именно поэтому основной поток алаиских
переселенцев был направлен в Алагирское ущелье и котловину
Зарамага. Двалы мешали и были устранены. Это открыло ала-
но-осетинам дорогу в цветущую долину р. Большая Лиахва. Не
освбив территорию Двалетии, осетины не могли освоить терри-
торию по Большой Лиахве и прилегающим районам, т. е. за-
38

ложить фундамент будущей Республики Южная Осетия. Про-
цесс обретения Родины был длительным и суровым, проходил
в тяжелой борьбе, весьма характерной для того времени и для
всех народов, — шаг за шагом вырабатывалась современная
карта мира.
Как уже отмечалось, прямых письменных источников и до-
кументов по нашей теме нет. Это побуждает искать иные ис-
точники информации. И такой источник есть. Это — осетин-
ский нартский эпос, в историзме которого у нас нет особых
сомнений, более того — глубина сохранения исторической па-
мяти иногда буквально потрясает. После длительного периода
отрицания и сомнения «борьбы мнений и дискуссий» наступает
«момент истины», появились и продолжают появляться объ-
ективные исследования, посвященные данной проблеме, защи-
щаются диссертации, растет интерес к своего рода «археологии
фольклора». Это закономерно, ибо в нем, и в первую очередь
в эпосе, мы видим биографию народа, рассказанную им са-
мим. Нартский эпос — произведение народного литературного
творчества, и долг ученого состоит в умении профессионально
увидеть под покровом мифического и даже демонологического
зерна исторического содержания и обратить их на пользу на-
уке. В изложении этих истин я, конечно, не являюсь пионе-
ром. В работе Р. С. Кабисова сороколетней давности резонно
утверждалось, что в нартском эпосе «отразилась история обще-
ственной жизни осетинского народа в период их доклассового
состояния, а также история развития его духовной культуры...,
в его сказаниях происходит своеобразное совмещение и соче-
тание элементов здравого познания с фантазией религиозного
и мифологического порядка». В то же время Р. С. Кабисов со-
жалел, что в отличие от русских былин, исландских саг, фран-
цузского эпоса «Песнь о Роланде», «сказания осетинского эпоса,
ввиду неизвестности, пока лишены таких фактов» [Кабисов,
1972, с. 8, 12]. Полагаю, что теперь такие конкретно-истори-
ческие факты есть.
Конкретно должен сказать, что, по моему убеждению, ав-
тохтонное, субстратное население горной зоны Централь-
ного Кавказа нашло отраэюение в осетинском нартском
39

эпосе. Это — полуреальные, полумифические кадзи, которые
ходят «пятками вперед». Кадзи — не нарты, они враждебные
и опасные соседи нартов, хотя явно боятся их. Вместе с тем
нарты и кадзи взаимно посещают селения друг друга и даже
вступают в экзогамные браки. Это исконно горное население,
видимо, обитавшее не только в ущельях нынешней Северной
и Южной Осетии, но гораздо шире. На это указывает то, что
горцы-кадзи были хорошо известны автору знаменитой гру-
зинской поэмы «Витязь в барсовой шкуре» Шота Руставели
(XII). Кадзи нашли отражение в фольклоре не только осетин,
но и чеченцев, ингушей, дагестанцев, мингрелов, сванов. Тема
«Кадзи и нарты» была рассмотрена мной в специальной моно-
графии и был сделан вывод о том, что эпические кадзи — это
условно-обобщенное наименование аборигенного, субстратного
населения, в этнокультурном отношении генетически связан-
ного с носителями позднекобанской археологической культуры
I тыс. до н. э. [Кузнецов, 1980, с. 66—81].
Итак, по моему мнению, кадзи есть отражение той кав-
казской этнокультурной, субстратной среды, с которой аланы-
нарты встретились и соседили, имели длительные ареальные
и региональные контакты в пределах Центрального Кавказа.
Это исторический факт такой значимости, что не мог не най-
ти своего места в сказаниях о нартах. В своем предисловии к
моей монографии об историзме осетинского нартоского эпоса
В. И. Абаев, положительно оценив работу в целом, писал: «Что
касается «кадзи», то все, что мы о них знаем, напрашивается
на демонологическое, а не этническое истолкование» [там же,
с. 4]. Однако, я не вижу здесь никакого противоречия, ибо в
сознании творцов эпоса их реальные и враждебные недруги (а
это общая для подобных ситуаций закономерность: отношения
аборигенов и мигрантов влекли за собой столкновения) могли
быть демонизированы [см. Бромлей, 1983, с. 280]. Одно не
исключает другое.
В ходе этих событий, сутью которых явилась борьба за
землю, территорию постоянного обитания, в ходе длительного
внутрирегионального контактирования и этнической миксации
формировался осетинский народ, вобравший в себя наследие и
40

черты как кавказского субстрата, так и аланского суперстрата.
Кавказский субстрат стал для осетин транслятором достижений
кобанской культуры [Батчаев, 1973; Ковалевская, 2005]. Про-
должение рассмотрения этих этнообразующих процессов изла-
гается в следующей главе.
Источники и литература
Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I. М.—Л., 1949.
Абаев В. И. Этногенез осетин по данным языка // Происхождение
осетинского народа. Материалы научной сессии, посвященной про-
блеме этногенеза осетин. Орджоникидзе, 1967.
Абрамова М. П. Центральное Предкавказье в сарматское время
(III в. до н. э. - IV в н. э.). М., 1993.
Абрамова М. П. Центральный Кавказ в сарматскую эпоху // Ар-
хеология СССР. Степи европейской части СССР в скифо-сарматское
время. М., 1989.
Албегова 3. X., Верщинский-Бабайлов Л. И. Раннесредневековый
могильник Мамисондон. Результаты археологических исследований
2007—2008 гг. в зоне строительства водохранилища Зарамагской ГЭС.
М.: Таус, 2010.
Архелогия Северной Осетии. Владикавказ, 2007. Ч. 1.
Архелогия Северной Осетии. Владикавказ, 2007. Ч. 2.
Батчаев В. М. Элементы кобанской культуры в средневековой мате-
риальной культуре Северного Кавказа: автореф. канд. дис. М., 1973.
Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. М.: Наука, 1983.
Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. М.: Наука, 1973.
Волкова Н. Г. Этнонимы и племенные названия Северного Кавказа.
М.: Наука, 1974.
Гаджиев М. С., Кузнецов В. А., Чеченов И. М. История в зеркале
паранауки. Критика современной этноцентристской историографии
Северного Кавказа. М., 2006.
Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I—XV вв. н. э. Тбилиси, 1961.
Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г. А. Стра-
тановского. Л.: Наука, 1972.
Траков Б. Н. Скифы. Научно-популярный очерк. М.: Изд-во МГУ,
1971.
41

Городцов В. А. Бытовая археология. М., 1910.
Домапский Я. В. Древняя художественная бронза Кавказа. М.: Ис-
кусство, 1984.
Иессен А. А. Моздокский могильник. Л., 1940.
Кабисов Р. С. К вопросу о мировоззренческих мотивах в осетинском
нартском эпосе. Цхинвал, 1972.
Камболов Т. Т. Очерк истории осетинского языка. Владикавказ: Ир,
2006.
Ковалевская В. Б. Кавказ — скифы, сарматы, аланы. I тыс. до н. э. —
I тыс. н. э. М., 2005.
Козенкова В. И. Кобанская культура. Восточный вариант // САИ.
М., 1977. Вып. В 2-5.
Козенкова В. И. Типологическая и хронологическая классификация
предметов кобанской культуры // САИ. М., 1982. Вып. В 2-5.
Козенкова В. И. Культурно-исторические процессы на Северном Кав-
казе в эпоху поздней бронзы и раннем железном веке (узловые про-
блемы происхождения и развития кобанской культуры). М., 1996.
Козенкова В. И. Кобанская культура Западный вариант // САИ. М.,
1989. Вып. В 2-5.
Кривицкий В. В. Бронзовые пояса Центрального Кавказа (образно-
стилистический анализ) // Северный Кавказ и кочевой мир степей
Евразии: V Минаевские чтения по археологии, этнографии и краеве-
дению Северного Кавказа. Тезисы докладов межрегиональной науч-
ной конференции (12—15 апреля 2001 г.). Ставрополь, 2001.
Кузнецов В. А. Иранизация и тюркизация Центрального Кавказского
субрегиона // Памятники предскифского и скифского времени на юге
Восточной Европы. М., 1967.
Кузнецов В. А. Археология и этногенез осетин. Доклад на Междуна-
родном научном конгрессе, посвященном проблеме этногенеза и этни-
ческой истории осетин. 21 мая 2013 г.
Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетин-
ского народа. Орджоникидзе: Ир, 1980.
Крупное Е. И. Проблема происхождения осетин по археологическим
данным // Происхождение осетинского народа. Материалы научной
сессии, посвященной проблеме этногенеза осетин. Орджоникидзе,
1967.
Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.
Крупное Е. И. О происхождении и датировке кобанской культуры //
СА. 1. 1967.
42

Крупное Е. И. Заключительное слово // Происхождение осетинского
народа. Материалы научной сессии, посвященной проблеме этногене-
за осетин. Орджоникидзе, 1967.
Крупное Е. И. О походах скифов через Кавказ // Вопросы скифо-
сарматской археологии. М., 1952.
ЬеЪейутку Загао$1аи. Ье8 5су1пе5 / ЬасмНзаНоп йез з1еррез (VII—
III 81ес1е8 ау/ «1/-С. Рапз: ЕЛШопз Ргапсе, 2001).
Марковин В. И., Мунчаее Р. М. Северный Кавказ. Очерки древней
и средневековой истории и культуры. М., 2003.
Маслоу Абрахам Гарольд. Дальние пределы человеческой психики.
СПб.: Евразия, 1997.
Махортых С. В. Скифы на Северном Кавказе. Киев, 1991.
Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Бронзовый и железный
век. М.: Наука, 1974.
Мозолевский Б. М. Товста могила Кшв: Наукова думка, 1979.
Олисаее В. Г., Цуциее А. А. Хабош Кануков: две стороны одной
медали// РА. 2. 2011.
Семеное Л. П. Памятник древнего культа Осетии (бронзовая голова
идола из окрестностей селения Нар) // МИА СССР. М., 1951. № 23.
Скакое А. Ю. Кобано-колхидские орнаментированные топоры как
исторический источник: автореф. канд. дис. М., 1997.
Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время // Архео-
логия СССР. М.: Наука, 1989.
Техое Б. В. Центральный Кавказ в XVI—X вв. до н. э. М.: Наука, 1977.
Техое Б. В. Тлийский могильник (комплексы XVI—X вв. до н. э.).
Тбилиси: Мецниереба, 1980.
Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа // МАК. М., 1900.
Т. VIII.
Урушадзе Н. Е. Религиозно-магические функции изображении на
древнебронзовых изделиях // Мацне. Серия истории, археологии, эт-
нографии и истории искусства. Тбилиси, 1978. № 2.
Хазаное А. М. Золото скифов. М.: Советский художник, 1975.
Чеченов И. М., Атабиев Б. X. К проблеме происхождения кобанской
культуры и ее локальных вариантов // Материалы по изучению исто-
рико-культурного наследия Северного Кавказа. Крупновские чтения
1971-2006. М., 2008. Вып. 8.
43

САРМАТО-АЛАНСКИЙ
СУПЕРСТРАТ
В первой главе мы коснулись проблемы кавказского этническо-
го субстрата — того автохтонного населения, которое обитало в
горах и предгорьях Кавказа с незапамятных времен и о кото-
ром мы так мало знаем. В этногенезе осетин они сыграли роль
этнокультурной основы. Это понятно — кобанские аборигены,
веками жившие в суровых условиях высокогорья и изоляции
от внешнего мира, полностью адаптировались к окружающей
их среде и в ходе последовавшего в I тыс. н. э. внедрения их
в массы аланских переселенцев из Предкавказских равнин и
смешения тех и других помогли вчерашним степнякам осво-
иться в новых условиях. Происходил длительный и неодно-
значный процесс не только этноязыковой ассимиляции, но и
смены так называемого ХКТ — хозяйственно-культурного типа
экономики и всех сторон повседневного быта, начиная от прин-
ципов домостроительства и кончая переходом к новым типам
погребальных сооружений, — продолжение традиционного для
алан катакомбного обряда погребения в горах было крайне
нецелесообразным. Оно требовало земли, а что она в горных
теснинах — на вес золота, горцы это знают. Не надо обладать
большим воображением, чтобы представить себе ежедневную,
ежечасную, ежеминутную тяжесть этой постоянной борьбы за
само выживание в новых условиях и в соседстве с опасными
«кадзи». Когда мы думаем об этом, мы должны поклониться
праху и памяти средневековых предков, прошедших через гор-
нило и — победивших. Победивших потому, что живем и тво-
рим мы — их потомки.
44

Пусть читатель извинит автора за невольный панегирик в
честь алан. «Каждому — свое». Здесь речь идет о потомствен-
ных степных кочевниках, создавших свою культуру и тради-
ции, а затем в силу изменившихся обстоятельств и в течение
жизни двух-трех поколений ставших новым народом, равным
среди равных кавказских горцев. Это подвиг.
Аланы сарматского происхождения — ранняя средневековая
народность, относящаяся к североиранской группе индоевро-
пейской языковой семьи и генетически восходящая к скифо-
сарматским истокам, известная античным и средневековым
писателям, стали тем субъектом истории, который мы рассма-
триваем далее как аланский суперстрат в ходе формирования
осетинского народа.
Аланы и сарматы
В отличие от субстратных горнокавказских племен, из-
вестных нам как создатели и носители кобанской археологи-
ческой культуры I тыс. до н. э., аланы были неплохо извест-
ны христианским и мусульманским писателям позднеантичной
и средневековой эпох. В этом легко убедиться, познакомив-
шись с объемистым трудом современного испанского ученого
А. Алеманя, изданным на русском языке в 2003 г. [Алемань,
2003]. Книга сопровождается обширными комментариями,
приложениями, хронологией и послесловием В. Б. Ковалев-
ской, представляющим краткий, но интересный очерк, в ос-
новном, политической истории алан. Кроме этого капитального
новейшего издания, укажем старую, но не теряющую своего
значения работу Ю. А. Кулаковского [Кулаковский, 2000],
монографию М. П. Абрамовой о ранних аланах [Абрамова,
1997], уже упоминавшую выше монографию В. Б. Ковалев-
ской [Ковалевская, 2005] и монографию автора этих строк
[Кузнецов, 1992], переизданную с дополнениями Я. П. Ле-
бединского во Франции [Коп2пе180У е1 ЬеЪесгупзку, 2005] и
Турции [Кигпе180У, ЬеЬейупзку, 2005]. В них дана общая и
достаточно полная картина истории динамичного развития на-
рода алан, начиная с их появления в самом конце II в. до н. э.
45

(107 г.) под именем «роксоланы» в череде сарматских племен
[Алемань, 2003, с. 558] и кончая деятельностью аланского во-
ждя Артугтая в Монголии в 1400—1434 гг. [там же, с. 574].
Это избавляет меня от необходимости вновь излагать последо-
вательную общую историю алан. Этой истории и ее отдельным,
частным вопросам посвящена целая литература, которая из-
вестна читателю Осетии. Поэтому в дальнейшем изложении мы
остановимся лишь на вопросах, имеющих прямое отношение к
проблеме этногенеза осетин.
Несмотря на отдельные разночтения, неизбежные в ходе по-
иска ответов на возникающие вопросы, в настоящее время сар-
матское происхождение северокавказских алан можно считать
установленным фактом [МиШпЬаГГ, 1866, с. 549—576; 1913,
с. 80-95; Уазшег, 1923, с. 17-25; НагшаНа, 1952; Абаев,
1965, с. 12; Абаев, 1971, с. 10-13; Ковалевская, 2005, с. 73
и др.]. Не случайно первое упоминание имени «алан» относит-
ся к одному из сарматских племен Северного Причерноморья
II—I вв. до н. э. — роксаланам, т. е. «светлым аланам» [Гаглой-
ты, 1966, с. 55; Кузнецов, 1992, с. 5; Уегпаазку, 1944, с. 83 и
др.]. Территория обитания роксалан накануне н. э. — степь се-
вернее Меотиды (Азовское море. — В, Я.) [Кулаковский, 2000,
с. 256, карта Европейской Сарматии по Птолемею, II в. н. э.].
Ту же локализацию в северопричерноморской степи вплоть до
Танаиса — Дона находим у Страбона [Страбон, 1964, с. 280].
Описывая роксолан, Страбон отмечает, что «у них в ходу шле-
мы и панцири из сыромятной бычьей кожи, они носят плете-
ные щиты в качестве защитного средства; есть у них также ко-
пья, лук и меч» [там же, с. 281]. Страбон свидетельствует, что
так же выглядели другие группы сарматов в глазах античных
греков — варвары. В 67—68 гг. роксоланы предприняли поход
в Мезию (римская провинция. — В. К.), отраженный III рим-
ским легионом, но уже в 72 г. происходит набег — «балц» на
Мидию и Армению не роксолан, а алан. Это был второй поход
алан против вассалов Парфии — армян, первый состоялся в
35 г. А. Алемань справедливо считает это первое упоминание
«чистых» алан в источниках, относящихся к аланам «к северу
46

от Кавказа» [Алемань, 2003, с. 558]*. Соглашаясь с этим, мы
видим сарматское племя алан, отличающееся от роксолан не
только своим этнонимом, но и занимаемой территорией к югу
от Дона, в степном Предкавказье. По Ю. Г. Виноградову, это
еще не объединение спарков, аорсов и других более мелких
сарматских племен в особое сарматское племя, имя которо-
го позднее стало собирательным для других сарматских групп
[Виноградов, 1994, с. 159]. Естественно чисто логически допу-
скать, что, расселяясь по Предкавказью, аланы собрали остат-
ки предшествующих скифских племен. В то же время часть
алан в Позднеримское время оставалась севернее Танаиса, в
нижнем течении р. Дон и по Донцу [Юерег1, 1873, табл. 12].
Судя по некоторым данным, обсуждение которых считаем
нецелесообразным (рассмотрено Ю. С. Гаглойты) [см.: Гаглой-
ты, 1964, с. 25 ел], кажется очевидным, что сарматское племя
алан было исторической реальностью, но сложившиеся в I в.
этнополитические обстоятельства были таковы, что объедине-
ние групп позднесарматских племен юга Восточной Европы и
Северного Кавказа стало необходимостью. И оно произошло.
Возникло то этнокультурное объединение гомогенных родствен-
ных племен, которое в научной литературе принято именовать
«союзом племен — формацией», где «отдельное племя перестает
быть высшей социальной единицей» [Бромлей, 1983, с. 35].
Появляются первые признаки организованной власти вождей,
и это явление в Западно-Европейской археологии получило на-
звание «вождество» (М. Казанский). Видимо, в сложившемся
в I в. союзе племен аланы численно и политически доминиро-
вали, и это отразилось в распространении этнонима «аланы» на
все вошедшие в данную потестарную общность племена.
В связи с сарматским происхождением алан возникает во-
прос о соотношении их с крупными сарматскими племенами —
сираками и аорсами. На античных картах, изданных Н. Ки-
пертом [Шерег1, 1873], начиная от верховья Кумы, вдоль Кав-
Одпако, заметим, что в этом превосходном труде есть пропуски. Например,
нет Ибн-Мискавсйха в разделе «Арабские источники» [Алемань, 2003, с. 322-363].
Труд Л. Алеманя на русском языке издан благодари помощи и финансовой поддержке
Б. К. Басати (Есисвой), В. Б. Басати, Б. А. Басати и И. В. Абасва.
47

казского хребта по Кубани помещены сираки, а к северу от
р. Кубань на северокавказской равнине до Волги помещены
аорсы. Здесь же размещал сираков и аорсов Страбон [Страбон,
1964, с. 480], а Клавдий Птолемей характеризует аорсов как
смешавшихся с аланами [Виноградов, 1994, с. 165]. Эти све-
дения письменных источников находят подтверждение в архе-
ологических материалах: в Прикубанье археологи локализуют
сираков [Смирнов, 1984, с. 121; его же, 1974, с. 41; Марчен-
ко, 1996, с. 113 ел.], аорсов помешают восточнее — в бассейне
Терека на Центральном Кавказе. Это позволяет делать вывод
о том, что аорсы и сираки были «этнической основой алан Се-
верного Кавказа» [Гаглойты, 1964, с. 46; Кузнецов, 1992, с. 5;
Ковалевская, 2005, с. 72-100].
На основе этого анализа В. Б. Ковалевская не раз писала
о двух крупных группах аланских памятников эпохи раннего
средневековья — западной (ареал каменных городищ) и вос-
точной (ареал земельных городищ) [см.: Ковалевская, 1984,
с. 133; ее же, 2005, с. 151]. Выделение двух указанных групп
памятников представляется перспективным: А. М. Жданов-
ским высказана интересная мысль о том, что к восходу от
р. Лаба жили аланы, а к западу «находилось основное ядро
сирако-меотского союза» [Ждановский, 2008, с. 289]. Если
версия подтверждается, мы сможем более уверенно ставить во-
прос о протодигорском населении Западной (Верхнекубанской)
Алании. Соответственно, восточней располагалась территория
восточных алан-протоиронцев. Мы остановимся на этом в сле-
дующей главе.
Говоря об аланах как части обширного сарматского мира,
мы не можем не сказать об их отношениях с массагетами —
кочевыми и полукочевыми племенами Закаспия и Приаралья,
упоминаемыми рядом античных авторов. Есть основания счи-
тать массагетов древними иранцами, возможно, частью племен-
ного объединения саков и восточными соседями аорсов. Часть
массагетов оказалась втянутой в далекие миграции и попала на
Северный Кавказ, где они вошли в состав аланского племенно-
го объединения. В первых веках н. э. группа массагетов появи-
лась на Северо-Восточном Кавказе. Аммиан Марцеллин (IV в.)
48

и Дион Кассий ставили знак равенства между массагетами и
аланами [Кузнецов, 1992, с. 28—29]. И это не случайность.
Археология дает во многом совпадающую картину. Рас-
смотрев катакомбный обряд погребения на Северном Кавказе,
свойственный именно аланам, археолог Н. Е. Берлизов пишет:
«Сходство в погребальном обряде (Средней Азии. — Б. К.)
с нашей Терско-Дагестанской группой и доживание некоторых
категорий материальной культуры явно среднеазиатского про-
исхождения на Кавказе до средневековья уже в памятниках
алан позволяет говорить о среднеазиатском компоненте как о
второй составляющей аланской культуры средневековья. Ин-
тересно, что до этнографической современности сохранились
в быту осетин вогнутые деревянные столики, «фынги», ран-
ние образцы которых происходят из Кенкольского могильника»
[Берлизов, 1960, с. 10].
Сказанное выше не оставляет сомнений в том, что аланы,
первоначально бывшие конкретным этносом сармато-аорского
происхождения, заняли приоритетное положение в позднесар-
матском союзе племен. В связи с этим, этноним «аланы» бы-
стро распространился на всю сарматскую общность и покрыл
не только территорию компактного проживания алан на Цен-
тральном Кавказе, но и отдельные группы и диаспоры. Этно-
ним «аланы» стал этнополитонимом. Судить о каком-то четком
таксономическом уровне происходящих в Аланском сообществе
первых веков н. э. внутренних процессов очень трудно — нет
источников. С одной стороны ясно, что в период своей ран-
ней истории — I—IV вв. — аланы были раздроблены на ряд
родственных племен, говоривших на скифо-сарматских диалек-
тах. Каким был уровень их общего этнического самосознания,
остается загадкой. Распространение общего названия «аланы»
свидетельствует о том, что «процесс пошел». Но то, что аланы
оставались гетерогенным объединением нескольких сарматских
племен, у нас особых сомнений не вызывает. Не вызывает со-
мнений и то, что, расселяясь по Предкавказью, аланы инкор-
порировали в свою среду равнинные субстратные племена.
В то же время, в соответствии с современной теорией этно-
са, «сформировалось общее этническое самосознание народно-
49

сти, выраженное прежде всего в едином самоназвании, чувстве
принадлежности к ней» [Бромлей, 1983, с. 287]. Очевидно, мы
можем говорить о начавшемся этнообъединительном процессе.
Когда это могло произойти? Полагаю, что не ранее второй
половины I в. н. э., ибо между сираками и аорсами в 49 г.
вспыхнула война, окончившаяся победой аорсов. Именно это
событие могло стать причиной возвышения аорсов как этниче-
ской основы алан и быстрого распространения этнополитонима
«аланы».
Сармато-аланская
миграция в Центральное Предкавказье
Война 49 г. между сираками и аорсами в аланской историо-
графии не нашла адекватной оценки. О ней довольно подробно
рассказывает «величайший римский историк конца I — начала
II в. н. э. Коржелий Тацит [Алемань, 2003, с. 56]. Ход войны
в изложении Тацита рассмотрен мной в одной из монографий
[Кузнецов, 1992, с. 12—13] и не буду повторяться. В этой
междоусобной войне сираки стали друзьями и союзниками бо-
спорского царя Митридата VIII, который решил отделиться от
Рима и его власти и стать суверенным и независимым. Аорсы,
напротив, выступили на стороне римлян. Царь побежденных
сираков Зорсин капитулировал и дал заложников, Митридат
сдался царю аорсов Эвнону. Последний простил Митридата и
послал в Рим письмо об этом. В письме, в частности, говори-
лось (в переводе А. Алеманя) [см. там же, с. 59] о дружбе
между римскими императорами и «царями великих народов»,
в которых с учетом сложившейся ситуации следует видеть си-
раков и аорсов.
Ни о каком политическом единстве и консолидированных
процессах в этом эпизоде не может быть и речи. Напротив, сар-
матские племена сираки и аорсы воюют между собой, в письме
римскому императору они оба названы «великими народами»,
следовательно, оба суверенны и имеют своих царей. Важны
последствия войны 49 г. для этнической истории алан, а через
них и осетин. Как я уже отмечал «важным результатом войны
49 г. было то, что побежденные сираки с этих пор больше ни-
50

когда не упоминаются в письменных источниках и фактически
сходят с исторической сцены, что, конечно, отнюдь не означает
их физического исчезновения. Следует полагать, что, подчи-
нившись победителям, сираки вошли в аорский союз и с этих
пор оказались скрытыми для глаз историков античного мира»
[Кузнецов, 1992, с. 13].
Иное дело аорсы. Как уже было сказано, в результате по-
беды в войне 49 г. аорсы необычно возвысились, возглавили
сарматские племена юга Европейской части России «и — По-
бедители! — стали называться аланами, т. е. арийцами» (обще-
принятая этимология В. А. Абаева) [см. Абаев, 1958, с. 47;
Ковалевская, 2005, с. 73]. Вот почему новый этноним стал
таким престижным и популярным во времени и пространстве.
Здесь следует напомнить еще один эпизод, имеющий отноше-
ние к сармато-боспорским связям в I в. н. э. Известно, что ди-
настия боспорских правителей была в близких отношениях со
знатью местных сармато-меотских племен [Гайдукович, 1949,
с. 324]. Среди последующих находились и аорсы (вероятно, от-
сюда идет знакомство сказителей осетинского нартского эпоса с
Черным морем. — В. К.) В первой половине I в. в Боспоре во-
царилась сарматская династия Аспурга, очевидно происходив-
шего из племени аспургиан [Виноградов, 1994, с. 153—154].
Ю. Г. Виноградов в своей статье помещает фрагмент мрамор-
ной плиты с почетным декретом, обнаруженный в 1984 г. в
базилике Мангула в Крыму. Плита из Ольвии* была перевезе-
на в Крым. В тексте надписи говорится о «величайших царях
Аорсии». По Ю. Г. Виноградову, Фарзой, ранее считавшийся
скифским царем [Гайдукович, 1949, с. 329; Хазанов, 1975,
с. 250], был не скиф, а сармат, правитель Аорсии в Северо-За-
падном Причерноморье [Виноградов, 1994, с. 168]. Если это
так, то Фарзой скорее всего аорс, один из «величайших царей
Аорсии». И в этом акте мы видим впечатляющее возвышение
аорсов, вышедшее далеко за пределы Северного Кавказа.
Очевидно, эти изменения в расстановке геополитических
сил в Северном Причерноморье и на Кавказе, а это восточная
* Оливия — античный город VI п. до п. э. — IV в. п. э. па берегу Дпспра-Буг-
ского лимана, ниже г. Николаева.
51

граница Римской империи и сфера ее жизненных интересов,
ослабление Боспорского царства и его активная сарматизация,
военно-политическая активность алан в событиях 35 и 49 гг.
побудили Рим к принятию превентивных мер по отношению к
аланам. Не в меру активных, опасных варваров надо было дер-
жать в страхе и повиновении — такими нам видятся те меры,
которые были означены в Риме. По этому поводу Ю. А. Ку-
лаковский писал: «Кавказ еще со времен воин с Митридатом
входил в сферу римской политики, и при Нероне прикавказ-
ские страны привлекли к себе усиленное внимание римлян, так
как там в течение нескольких лет шли междоусобицы, военные
действия Корбулон» [Кулаковский, 2000, с. 60].
В данном историческом контексте нам видятся события, от-
носящиеся к подготовке большого похода римских войск против
алан, задуманного императором Нероном (37—68 гг.). После
вторжения алан в Закавказье в 35—36 гг. царь Армении Тири-
дат I был вызван в Рим Нероном, и тот явно проинформировал
императора о событиях 35—36 гг. и об аланской опасности,
угрожавшей не только Закавказью, но и римским провинциям
в Малой Азии и Сирии [Тревер, 1959, с. 126]. В Италии были
призваны новобранцы ростом в 6 футов, из них сформирован
новый легион «Фаланга Александра Великого», из Британии
переброшен для отправки на Восток XIV легион. Но поход про-
тив алан не состоялся, ибо в 68 г. Нерон покончил с собой
[Манандян, 1946, с .66-74].
Окончательную ясность в вопрос о быстром возвышении
аорсов и их трансформации в алан вносит вторжение алан в
Закавказье в 72 г. Это было самое опустошительное нашествие,
потрясшее Армению и Атропатену. Его описал Иосиф Фла-
вий — римский историк (37—100 гг.), оставивший нам пове-
ствование об этой исторической драме: «Аланы, которые суть
скифский народ, населяющий берега Танаиса и Меотидского
озера, как мы объяснили выше, задумав совершить грабитель-
ский набег на Мидию и даже дальше, вступили в переговоры
с царем гирканов, ибо он владетель перехода, который царь
Александр запер железными воротами. Когда тот позволил им
пройти, они обрушились огромной массой на ничего не подо-
52

зревавших мидян и опустошили их страну, которая была много-
людна и полна всеми видами стад, и никто не смел противосто-
ять им. Царь страны Пакор, отступившись от своих владений и
в страхе бежавший в неприступные места, смог лишь выкупить
за сто талантов свою жену и наложниц, захваченных в плен.
Производя грабеж и опустошение и не встречая сопротивления,
они с легкостью достигли Армению. Здесь правил Тиридат, ко-
торый выступил против них и дал сражение, но едва избежал
пленения во время битвы, ибо враг, набросив издали аркан,
утащил бы его с поля брани, если бы тот не сумел сразу же
перерубить веревку мечом и спастись бегством. Аланы же, еще
более рассвирепевшие из-за сражения, подвергли страну разо-
рению и, захватив с собой множество людей и прочей добычи,
возвратились в свою страну» [Алемань, 2003, с. 240].
Мы не случайно процитировали источник. Главный во-
прос — какая группа алан была задействована в событиях
72 г.? А. Алемань Железные ворота отождествил с Каспийски-
ми воротами — «современным проходом через горную цепь Эль-
бруз между Тегераном и Сепнаном через Фигрузкух» и привел
при этом мнение Босворота о том, что эти аланы закаспийского
(среднеазиатского?) происхождения [Алемань, 2003, с. 141].
Близкой точки зрения в монографии «Двалы и Двалетия» при-
держивался и В. Н. Гамрекели — в пользу Дербентского прохо-
да [Гамрекели, 1961, с. 60]. Это интерпретация событий 72 г.
Гамрекели вызвала справедливую критику Ю. С. Гаглойты [Га-
глойты, 1964, с. 32—33], с чем следует согласиться. Исходным
плацдармом аланских походов в Закавказье и Малую Азию без-
условно было равнинное Предкавказье, а упоминаемые Иоси-
фом Флавием Железные ворота — это до сих пор неизученная
крепость в Дарьяльской теснине. Стало быть, вторжение 72 г.
осуществлялось через Крестовый перевал с выходом к Мцхе-
та (подчеркнем, что аланы громят Армению и Мидию, но не
трогают Картли — Грузию). Это неудивительно: аланы были
союзниками иберов и привлекли к участию в походе некоторые
кавказские племена [Кузнецов, 1992, с. 47], т. е. тот абори-
генный этнический субстрат, которого мы касались в первой
главе. Для этого аланы должны были находиться рядом, в со-
53

стоянии стабильных ареальных контактов с горцами. Кроме
того, аланы должны были в конце I — начале II вв. представ-
лять в Предкавказье не отдельные разрозненные группы, а вну-
шительный массив населения, способный выставить не менее
внушительное войско.
Приведенные логические умозаключения подводят нас к
мысли об активной миграции аорсов после войны 49 г. и по-
беды над сираками в Центральное и Северо-Восточное Пред-
кавказье. Причины этой миграции, ее исходная территория
нам неизвестны. Возможно, аорсы покинули степь Северного
Причерноморья — Подонье под давлением каких-то внешнепо-
литических обстоятельств, но мы об этом не знаем, возможно,
это была восточная группировка из Азиатской Сарматии (вос-
точнее Волги). Прямых письменных источников об этом нет.
Поэтому попробуем обратиться к данным археологии. Этот во-
прос недавно и убедительно был освещен В. Б. Ковалевской
в ее не раз упоминавшейся монографии [Ковалевская, 2005,
с. 76—85]. Исходной посылкой для В. Б. Ковалевской (и я в
этом с нею полностью согласен) служит характерный именно
для алан сарматского происхождения катакомбный обряд по-
гребения. Это настолько важно для нашего дальнейшего изло-
жения, что требует особого внимания.
Катакомбные могильники
Прежде всего о хронологии. Какой период следует считать
раннеаланским? В. Б. Ковалевская излагает разные варианты
таких исследователей, как: В. Б. Виноградов и Б. М. Кере-
фов — I—III вв. н. э., М. П. Абрамова, «не принимая этого
названия, членит этот период на два этапа — конец I в. до
н. э. — I в. н. э. и II—III вв. н. э.», В. А. Петренко — II—IV вв.
Суммарное число комплексов этого времени «приближается к
двумстам». Весьма показательно то, что только один вид по-
гребальных сооружений, а именно подкурганные катакомбы,
появляется в тот период, когда на страницах письменных ис-
точников возникает имя «алан» [там же, с. 77]. Упомянутый
период, взятый в целом, это I — конец IV в. Относительно
катакомбного обряда погребения у меня сомнений не было и
54

нет — он является этнодифференцирующим признаком северо-
кавказских алан до XIII в. [Кузнецов, 1962, с. 13—42].
Данное положение в археологии общепризнано*.
В том же труде В. Б. Ковалевской очерчены границы ареа-
ла катакомбных могильников на Северном Кавказе: их южная
граница совпадает с южной границей предгорий в раннеалан-
ский период, тем более что в горы катакомбы не проникают.
Таким образом, катакомбный обряд погребения, совершен-
но несвойственный кавказскому субстратному населению и ха-
рактерный для сармато-алан, имеет для нас значение важней-
шего этномаркирующего источника. Возникает вопрос: как и
почему, когда и где катакомба стала своего рода «визитной кар-
точкой» именно аланского этноса, причем явление возникнове-
ния необходимо отделять от явления распространения, т. е. не
упускать из поля зрения динамику процесса. Все это требует
специального исследования на огромном материале с огромной
территории. Заниматься здесь этим не входит в нашу задачу.
Обратим внимание на главное — функциональное назначение
катакомбы, отразившееся на ее конструкции. Что такое алан-
ская катакомба?
Это погребальное сооружение, высеченное, как правило, в
достаточно твердой почве на глубине 3—4 м (предпочитали ма-
териковую глину) и состоящее из двух основных частей — узко-
го, идущего с поверхности земли, входного коридора — дромоса
и погребальной камеры овальной формы в плане, сферическим
сводом и полуовальным входным отверстием, после завершения
закрывающимся каменной плитой. Щели замазывались жид-
кой глиной, и таким образом достигалась полная герметизация,
погребение со всем сопровождающим инвентарем, в том числе
предметы одежды, обувь, головные уборы, деревянные резные
посуда, шкатулки, седла и т. д. — консервировались на века,
О катакомбах I типа (осевые линии дромоса и камеры перпендикулярны
друг другу, и в плане сооружение имеет о)юрму буквы Т) ведущий советский сар-
матолог К. Ф. Смирнов писал: «Катакомбы I типа получили на Северном Кавказе
наибольшее распространение и стали особенно характерны для ряда могильников
Северного Кавказа, носителей которых справедливо связывают с аланами раннего
средневековья [Смирнов, 1975,с. 19]. Это положение остается в силе и сегодня.
55

катакомбу открывали только в случае повторного захоронения*.
Во многих катакомбах бывает несколько костяков. Это захо-
ронения семей. Но бывали случаи, когда от семьи никого не
оставалось в живых, такое неоднократно встречалось во вре-
мя раскопок Змейского катакомбного могильника X—XII вв.
С. С. Кусаевой и мной в 1950-е годы. Как мы это установили?
На помощь пришла осетинская этнография.
Дело в том, что и у алан в X—XII вв. и у осетин еще в
XIX — начале XX в. сохранялся обычай — в случае вымирания
семьи закрывать вход в такую могилу мельничным жерновом.
Сохранилось фольклорное проклятие «Уае куыройы фыдтэе уэе
быныл ныззилаент» — чтобы ваши жернова вертелись вхоло-
стую [Калоев, 1971, с. 228]. Здесь жёрнов — символ жизни.
Для обсуждаемой темы имеет значение вопрос о происхождении
катакомбного обряда погребения. Специальному рассмотрению
В. Б. Ковалевская на северокавказском материале его не под-
вергла, ограничившись ссылками на сарматские корни. Общую
информацию по этому вопросу я уже опубликовал [Кузнецов,
1992, с. 31], оснований ее пересматривать нет, потому эти
данные изложу с некоторыми дополнениями. Древнейшие ка-
такомбные могилы на территории юга Восточной Европы по-
явились у носителей катакомбной археологической культуры
первой половины II тыс. до н. э. (название культуры говорит
само за себя). Волго-Маныческий или Предкавказский вариант
этой культуры характеризуется связями с Кавказом, но в севе-
рокавказской культуре эпохи бронзы катакомб нет и думать о
каких-то генетических связях с аланами не приходится. Кроме
разрыва хронологического существует и территориальный раз-
рыв. С конца I тыс. до н. э. в Средней Азии появляются много-
численные подбойные и катакомбные могильники, известные
на Устюрте, в Хорезме, Южной Туркмении, Согде, Бактрии,
на Сырдарье в памятниках каунчинской культуры, в Ферга-
не, Таласе, Семиречье. Их хронология — от IV в. до н. э. до
* Уникальнейшим фактом такой консервации является густая борода темно-каш-
танового цвета, возможно окрашенная, в погребении 3 катакомбы 36 Змейского ка-
такомбного могильника [Кузнецов, 1963, с. 15]. Через полчаса борода рассыпалась
под воздействием притока свежего воздуха с поверхности.
56

V в. и. э. и позднее. Характерно отмечаемое исследователями
сходство с сарматской культурой [Горбунова, 1991, с. 20—28],
но не менее заметно сходство с катакомбами на территории
Парфии первых трех столетий н. э. — Дура-Европос в Ираке,
особенно в Дайламане, где японские археологи открыли ка-
такомбы с камерами, ориентированными перпендикулярно к
осевой линии дромоса, и входом, заложенным плитой [Литвин-
ский, 1983, с. 82—100]. По данным Ю. А. Заднепровского, в
Средней Азии подбойно-катакомбные могильники появляются
в долине р. Иль во II—I вв. до н. э. и доходят до V в. н. э.,
будучи принесенными в Среднюю Азию извне. Исследователь
допускает версию о том, что часть среднеазиатских катакомб и
подбоев этнически связана с сарматами, но отмечает гипотетич-
ность этой версии [Заднепровский, 1971, с. 27—34].
Среднеазиатские связи катакомбного обряда погребения с
иранцами-аланами исторически подтверждаются не только в
античную, но и в раннесредневековую эпоху. Показательно,
что аланы приняли участие в этногенезе хорезмийцев, туркмен,
узбеков, каракалпаков, казахов [Толстое, 1947, с. 100]. Все
это побуждает нас полностью отказаться от версии Л. Г. Не-
чаевой о принадлежности подобных (тип упрощенной катаком-
бы. — В. К.) могил Поволжья — Северного Кавказа гуннам,
а вывод о том, что «базой для формирования средневековой
аланской катакомбной культуры послужили именно присун-
женские, прикубанские и донецкие катакомбные курганные
могильники первых веков н. э.» [Нечаева, 1961, с. 159] при-
знать справедливым лишь отчасти. Л. Г. Нечаева не отвечает
на сложный вопрос: а откуда, из какой этнокультурной среды
пришел на Северный Кавказ — Дон катакомбный обряд по-
гребения, местному субстратному населению несвойственный?
В настоящее время нам представляется удовлетворительной
и адекватной существующим письменным и археологическим
материалам картина, рисуемая в публикациях саратовского ар-
хеолога Анатолия Степановича Скрипкина [Скрипкин, 1990;
его же, 1996, с. 160—168]. Рассматриваемая проблема посто-
янных передвижений и трансформации сарматских племен,
как известно, «безбрежна и включает множество тем» [Сте-
57

пи..., 1989, с. 162] и авторских вариаций и не может здесь
обсуждаться. Поэтому концепцию А. С. Скрипкина изложим в
виде краткого резюме.
Границей между Европейской и Азиатской Сарматией была
р. Танаис-Дон. В Нижнем Поволжье (Азиатская Сарматия)
с III в. до н. э. сосредоточивается много крупных сарматских
курганных могильников (Бережковский, Калиновский, Быков-
ский и др.). Скопление значительных масс сарматов в Нижнем
Поволжье привело к перенаселению, а это вызвало сарматскую
экспансию. Нижнее Поволжье и Подонье явились «своеобраз-
ным генератором» сарматской экспансии, направленной к гра-
ницам Римской империи, в Предкавказье и в Среднюю Азию.
В степях Азиатской Сарматии складывается единый этнический
массив аланских и аорских племен, отраженный в составном
этнониме «аланоаорсы» Птолемея, II в. н. э. [Алемань, 2003,
с. 150—151]. Аорсы были ведущей политической силой в степях
к востоку от Дона. Приведено мнение Э. А. Грантовского о том,
что «формирование основных черт осетинского языка связано
с сарматской средой и проходило на территории, по-видимому,
находящейся не восточнее волжско-уральских степей» [Гран-
товский, 1975, с. 78]. Автор — сторонник версии о появле-
нии алан в районах Северного Причерноморья и Кавказа в
результате их продвижения с востока, «на фоне новых данных
эта версия становится наиболее предпочтительней» [Скрипкин,
1990, с. 203]. Раннеаланскими могут быть богатые погребе-
ния I — начала II в. н. э., в которых много вещей восточно-
го происхождения, в том числе укрепления в зверином стиле
и имеювдие аналогии в бактрийском искусстве парадное ору-
жие, китайские зеркала и т. д. Это курганы на Дону (Садовый,
Хохлач, Кобякова и др.)> на Северном Кавказе в это время
продолжает существовать катакомбный обряд погребения, по-
явившийся здесь во II в. до н. э., который выполняли сираки и
аорсы [Скрипкин, 1990, с. 220]. Этноним «аланы» имеет соби-
рательное значение, «как в свое время такую функцию выпол-
нял термин «сарматы» [там же, с. 222]. Как видим, концепция
А. С. Скрипкина в основных чертах совпадает с тем, что было
изложено нами выше.
58

Достигнуть полного единодушия археологов в понимании и
реконструкции мозаичной и динамичной, находящейся в посто-
янном движении и изменении картины этнокультурной истории
евроазиатских степей и Северного Кавказа скоро вряд ли удастся.
Не получится ли в таком случае застой, когда процесс перцеп-
ции, т. е. восприятия познания бесконечен? Важно, что позиции
исследователей сближаются, и мы, кажется, приближаемся к
искомой истине. Применительно к проблеме появления и рассе-
ления в Предкавказье алан хотелось бы работу А. С. Скрипкина
дополнить ссылками на важные статьи С. Я. Яценко с разрабо-
танной им историко-археологической периодизацией и выделе-
нием Донской Алании [Яценко, 1993-а, с. 68—69], а также на
статью, где наше внимание привлекает положение о нашествии
готов в 251—254 гг.и донских алан на запад и в Предкавказье
[Яценко, 1993-6, с. 85]. Ниже мы попытаемся эту интерес-
ную идею использовать. Не могу не отметить также не менее
важные статьи Т. В. Мирошиной о раскопках 56 погребений
IV—I вв. до н. э. (среди них есть подкурганные катакомбы) в
Ставропольском крае, причем погребения в подобьях Т. В. Ми-
рошина связывает с аорсами, а погребения в катакомбах — с
протоаланами или аланоаорсами [Мирошина, 1986, с. 170 ел.],
а также статью Н. Ф. Шевченко о раскопках курганов у ху-
тора Кавказского Брюховецкого района I в. н. э. Две группы
погребений отражают «нюансы племенного деления Азиатской
Сарматии» на сираков и аорсов [Шевченко, 2003, с. 44—49].
Раннеаланские катакомбные могильники первых четырех
веков нашей эры есть и в Северной Осетии. К сожалению, этот
материал, довольно обширный (так, в Бесланском могильнике
счет погребений, вскрытых Ф. С. Дзуцевым, идет на сотни),
но, к счастью, есть катакомбный могильник II—IV вв. около
с. Брут, исследованный и хорошо изданный Т. А. Габуевым и
В. Ю. Малашевым. Это исследование по существу оказывается
настоящим научным прорывом в археологии ранних алан на
территории Центрального Кавказа. Познакомимся с этим па-
мятником.
Катакомбный могильник у с. Брут, Городище «Каууат»,
селение Брут Правобережного района РСО-Алания находится
59

на правом берегу мелководной речушки Камбилеевка, при-
мерно в 7—8 км северо-западнее г. Беслана. В районе Зил-
га — Брут — Заманкул сосредоточено скопление крупных ар-
хеологических объектов, в том числе два больших городища
с мощными культурными слоями и сложной планиметрией в
Зилги и Бруте, а также огромные древние некрополи близ этих
городищ и отдельные большие курганы Челемеш-обау, Старый
обау, Атага. Историческое значение данной агломерации в кон-
це I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. еще неясно, ее изучение в по-
следние десятилетия только началось и уже дало интересные,
очень важные результаты. О них и пойдет речь дальше.
В 2002—2003 гг. археологическая экспедиция под руковод-
ством Т. А. Габуева и В. Ю. Малашева провела исследование
курганного могильника Брутского городища между селами Брут
и Заманкул. Могильник состоит из двух частей, именуемых ис-
следователями Брут 1 и Брут 2. Всего раскопано 19 курганов,
27 погребений без насыпи, т. е. бескурганных. Установлена
хронология и периодизация исследованного участка — кладби-
ща: общая дата — II—VII вв., периоды: первый — со второй
половины II в. по сер. III в.; второй — конец IV в. по сер. V в.;
третий — конец VI в. по начало VII в. Первый период представ-
лен наибольшим количеством комплексов, второй — значитель-
но меньшим числом, к третьему относятся лишь два кургана
[Габуев, Малашев, 2009, с. 10].
Не будем рассматривать археологическую «кухню», которая
важна для «узких специалистов». Что смогли сказать Т. А. Га-
буев и В. Ю. Малашев после тщательного исследования полу-
ченного в Бруте материала? Авторы, осуществляющие полевые
работы, в оценке и интерпретации этого материала разошлись.
Ничего неожиданного, а тем более предосудительного, здесь
нет — естественный научный спор профессионалов. Главный
предмет спора — происхождение катакомбного обряда погребе-
ния, представленного в Бруте. Так кем же были эти ранние ала-
ны, составлявшие этнический суперстрат в этногенезе осетин?
По мнению Т. А. Габуева, в материалах Брутского могиль-
ника просматриваются две последовательные волны аланской
миграции. Первая — носители катакомбного обряда погребения
60

под курганами с ровиками вокруг насыпи, вторая волна — но-
сители того же обряда, но без ровиков. Во второй половине
III—IV в. из Затеречья эта группировка алан продвинулась на
юг, вступив во взаимодействие с аланами первой волны. Воз-
можно, это была элита местного аланского общества. Т. А. Га-
буев подчеркивает гипотетичность своих построений [там же,
с. 114], причем это касается и его версии о возможной гене-
тической связи северокавказских катакомб с центральноазиат-
скими и их перенесении в Предкавказье в результате миграции
населения.
Версия В. Ю. Малашева, вопреки Т. А. Габуеву, исходит из
того, что аланская археологическая культура раннего средне-
вековья является «прямым продолжением культуры населения
этой же территории И—IV вв. н. э. (ранне-аланской). «Речь
идет о непрерывной генетической линии развития одной куль-
туры на одной территории» [там же, с. 152]. Предполагается
постоянное присутствие алан в центральных районах Северно-
го Кавказа после их похода 72 г. в Закавказье, по описанию
Иосифа Флавия. Именно эти аланы были участниками втор-
жения в Закавказье в 135—136 гг. К середине III в. централь-
нокавказские аланы «становятся одним из наиболее крупных
объединений на юге Восточной Европы..., высказанные поло-
жения, наряду с разработками В. А. Кузнецова и М. П. Абра-
мовой, представляют возможные варианты моделей построения
общей периодизации древностей и реконструкции этнокуль-
турных процессов в центральных районах Северного Кавказа
позднеантичного времени и раннего средневековья...» [там же,
с. 160-261].
Нетрудно заметить, что оба автора, спорящие о различных
деталях (например, о ровиках вокруг курганной насыпи), еди-
нодушны в главном: с I в. н. э. в Центральном Предкавказье
появляются аланы, представленные катакомбным обрядом по-
гребения. Тем самым мы, вместе Т. А. Габуевым и В. Ю. Ма-
лашевым, можем фиксировать достоверно установленный факт
появления и расселения того этнического суперстрата, который
в дальнейшем сыграет решающую роль в осетинском этногене-
зе. Это событие открыло новый этап в истории Северного Кав-
61

каза — этап формирования нескольких северокавказских наро-
дов гетерогенного происхождения. Кажется, настало время дать
должную оценку этому явлению общекавказского масштаба.
Я склонен, тем не менее, в этом споре считать более адек-
ватной и взвешенной близко соответствующей моим собствен-
ным представлениям (а они вырабатывались долго и проти-
воречиво) позицию В. Ю. Малашева. Главное — с I в. н. э.
в Центральном Предкавказье постоянно присутствует ирано-
язычный аланский этнос, находящийся в постоянном ареаль-
ном контакте и взаимодействии с местным, доаланским суб-
стратом и в состоянии перманентного развития своей более чем
тысячелетней культуры. Данные факты являются по своему
значению базовыми в свете занимающей нас проблемы.
Я уверенно заявляю об этом не только на основании иссле-
дованных Т. А. Габуевым и В. Ю. Малашевым катакомбных
захоронений в Бруте. Не менее важно другое. Наши коллеги,
используя аэрофотосъемку и дешифровку полученных с Брут-
ского могильника аэрофотоснимков, подсчитали (по остаткам
курганных насыпей) общую численность погребений на могиль-
нике. Полученный результат сенсационен: несколько десятков
тысяч [там же, с. 9, 163]*.
Брутский могильник оставлен обитателями Брутского горо-
дища «Каууат». Его краткое описание даю по тексту Т. А. Га-
буева: «Городище занимает значительную площадь вместе с
неукрепленной частью, определяемой по границе распростра-
нения подъемного материала, она составляет около 0,7 км.
Памятник состоит из нескольких участков — «жилых холмов»,
образующих кольцевую планировку вокруг центрального хол-
ма — цитадели, находящейся у края террасы и прикрываемой
с трех сторон участками городища, разделенными рвами. «Жи-
вые холмы» образуют три жилых кольца, разделенных рвами.
Еще один участок городища расположен на противоположной
стороне упомянутой выше глубокой балки. Изучение культур-
ного слоя памятника позволило дать оценку основным его на-
* В районе Брутского городища В. Л. Росту новым выявлено более 1200 алан-
ских курганов; между ними бескурганные катакомбные могильники [Археология
Северной Осетии, 2007, с. 24].
62

пластованиям. Е. Е. Антилина выделила на нем слои скифского
и наиболее мощные слои сарматского времени первых веков
н. э. Наличие в могильнике значительного количества комплек-
сов V в. н. э. и, кроме того, еще более поздних раннесредневе-
ковых погребений должно свидетельствовать о присутствии на
памятнике синхронных им напластований. На это указывает и
подъемный материал с территории городища. Важно отметить,
что городище занимает значительную площадь, имеет сложную
планировку и мощные фортификационные сооружения. Дан-
ные обстоятельства позволяют ставить его в один ряд с такими
памятниками, как Зилгинское, Алханкалинское, Нижнеджулат-
ское и другие городища и считать протогородом» [там же, с. 8].
К сказанному добавлю, что в сентябре 1971 г. я обследо-
вал городище «Каууат». Часть одного из «жилых холмов» была
срезана бульдозером и обнажила культурный слой толщиной
3,8 м, но не до материка. Можно полагать, что его полная
толщина доходит до 4,50—5 м. В слое на глубине 0,50 м были
обнаружены большие плоские керамические шлаки, на глубине
0,85—90 м в осевшей в древности яме нами были собраны зер-
на конопли. Конопля находилась в темно-сером глиняном со-
суде с отбитым горлом и тремя круглыми налепами на корпусе
[Археология Северной Осетии, 2007, с. 159].
Таким образом, огромное количество захороненний на кладби-
ще коррелируется (лани согге1а1юп — соотношение) с огромной
толщиной культурного слоя, что свидетельствует как о длительно-
сти жизни на городище (вероятно, она соответствует хронологии
могильника), так и о ее интенсивности. К сожалению, городи-
ще «Каууат» систематическому археологическому исследованию
еще не подвергалось и наши знания о нем очень ограничены.
Возникает вопрос: не является ли Брутское городище «Кау-
уат» с его потрясающими демографическими данными исклю-
чением из правил и есть ли нечто подобное на других аланских
городищах Центрального Предкавказья в I тыс. и. э.? Какова в
этом отношении исследовательская перспектива?
Зилгинское городище. Всего в нескольких километрах
юго-восточней Брута находится селение Зилга. На его юго-
восточной окраине, на возвышенной гряде «Герменчик», пред-
63

ставляющей остатки древней Риссвюрмской террасы, и близ
автотрассы Владикавказ — Нальчик мной в 1981 г. выявлено
и обследовано крупное городище [Кузнецов, 1986, с. 72—104].
В полукилометре севернее протекает р. Камбилеевка. Городи-
ще состоит из семи «жилых холмов», его общая площадь около
1,5 кв. км. Холмы отделены друг от друга глубокими и широ-
кими рвами. Холм-цитадель был защищен особенно мощным
рвом шириной 60 м, при глубине до 7 м. За прошедшие почти
два тысячелетия рвы заплыли, их некогда отвесные стены обру-
шились, но и сейчас мощь рвов поражает. Цитадель окружена
тремя такими рвами. Она представляет округлый в плане холм
с плоской вершиной, 80 Ч 80 м. После моей предварительной
публикации 1981 г. [Кузнецов, 1981, с. 123] Зилгинское горо-
дище исследовала экспедиция под руководством И. А. Аржан-
цевой, с участием Д. В. Деопик и В. Б. Ковалевской. Основные
раскопки были заложены на возвышающейся над всем городи-
щем цитадели и установлено искусственное ее происхождение
на первоначальной естественной возвышенности [Аржанцева,
Деопик, 1989, с. 76]. Это обстоятельство, с учетом глубоких
рвов и земляных валов, говорит об огромных земляных ра-
ботах без применения какой-либо техники. Естественно, это
требовало большого количества рабочих рук и соответствен-
но — организации. Вряд ли это были сами аланы. Скорее всего
на строительстве городища трудилась масса пленных. Цитадель
по верхнему периметру была защищена глинобетонной стеной,
выходы рва к р. Камбилеевка перекрывали небольшие земля-
ные бастионы. На южном склоне цитадели находился заметный
въезд, от него на юго-восток шла дорога.
В центре цитадели был заложен раскоп, доведенный до ма-
терика. Установлена необычная мощность культурного слоя —
5,20 м, а также интенсивность застройки — несколько строи-
тельных периодов.
Раскопки дали различные предметы из металла, но нет ору-
жия. Массовым материалом является керамика, которая мо-
жет быть примером «редкой гомогенности при обилии форм
и весьма совершенной технологии» [там же, с. 81]. Отметим,
что часто встречались цилиндрические, стаканообразные гли-
64

няные курильницы с круглым отверстием в дне [там же, с. 91,
рис. 10, 3]. Подчеркну, что, на мой взгляд, эти культовые со-
суды являются атрибутом развитого культа огня и надежным
маркером именно аланской керамики. Данный вопрос рассма-
тривался мной в докладе на сессии по проблеме этногенеза осе-
тин в 1966 г. [Кузнецов, 1967, с. 48—52], но моя доктрина об
этих артефактах второй половины I тыс. н. э. оказалась оши-
бочной: курильницы существуют уже в первых трех веках н. э.
Исследователи Зилгинского городища И. А. Аржанцева и
Д. В. Деопик включают его в число так называемых «земля-
ных» городищ-крепостей Центрального Предкавказья и отме-
чают в нем две строительные традиции — среднеазиатскую и
местную (субстратную). Основной период жизни на городище
I—IV вв. н. э. [Аржанцева, Деопик, 1989, с. 93—94].
Однако, есть один интересный сюжет, относящийся к Зил-
гинскому городищу и оставшийся незамеченным и мной, и по-
следующими археолагами. В ходе первичных работ по обследо-
ванию упомянутого памятника работавший с нами инженер-гео-
дезист С. А. Пирогов выполнил инструментальную топосъемку
городища. Она была опубликована мной, затем И. А. Аржан-
цевой и Д. В. Деопик [там же, с. 98, рис. 1]. В точности съем-
ки опытного С. А. Пирогова не было сомнений.
Несколько лет назад в моих руках оказался учебник исто-
рии Осетии с древнейших времен до наших дней, составлен-
ный М. М. Блиевым и Р. С. Бзаровым. В учебнике помещен
аэрофотоснимок Зилгинского городища [Блиев, Бзаров, 2003,
с. 82], поразивший меня. На этом снимке план памятника был
легко узнаваем, но соотношение, пропорциональность отдель-
ных частей, общая композиция городища оказалась не такой,
как на топосъемке С. А. Пирогова. Главное и самое удивитель-
ное — правильное, геометричное построение плана: к берегу
р. Камбилеевка пристроен хорошо выраженный на космосъ-
емке (прилагаю. — В. К.) огромный квадрат с округленными
углами*. Квадрат образуют мощные рвы. В квадрат вписаны
* Это сближает Зилги с «кала» (термин иранского происхождения, т. е. укре-
пленного поселения на холме,распространенного в Иране,Афганистане,Средней Азии.
Кала окружали глинобитные стены высотой от 6 до 10 м с башнями по углам [Розен-
4>ельд,1959,с. 24—29]. Не исключено среднеазиатское влияние на городище Зилга.
3. Аланы и Кавказ
65

с восточной стороны два кольцевых в плане рва — внешний
и внутренний, внешнее кольцо своими концами упирается в
восточный и южный рвы квадрата, внутренний ров в плане
образует правильное кольцо. Он окружает цитадель городища.
От цитадели в западном направлении отходит прямой, как по
линейке, ров, он пересекает квадрат и упирается в западную
оконечность рва-квадрата. Этот участок рва плавно округлен и
в плане представляет полукруг. Таким образом, рвы определи-
ли не только композиционную структуру памятника, но и ко-
личество жилых холмов — с цитаделью их восемь. Эта картина
обязывает меня как первооткрывателя и публикатора городища
заявить о непригодности съемок С. А. Пирогова и необходи-
мости новой фиксации и исследования этого удивительного и
загадочного объекта, его роли.
Совершенно очевидно, что городище развивалось не стихий-
но, а определенно по специальному проекту. Возможно, при
этом производилась разбивка на местности, возможно, применя-
лась единая система мер, о которой мы ничего не знаем. Зилгин-
ское городище оказывается произведением некой строительной
культуры со своими традициями. Его правильные формы вы-
зывают ряд существенных вопросов: где истоки этой культуры,
кто и когда принес ее в Притеречье, подобная планировка в
Зилги единственная или подобные факты еще есть и т. д. Наш
опыт с Зилги показал, что топосъемка не всегда бывает точна и
адекватна, аэрофотосъемка с высоты и строго по центру объекта
при таком свете надежней и верней. А это ставит перед северо-
кавказской археологией задачу — организовать аэрофотосъемку
всех земляных городищ Предкавказья, пока городища целы.
Это тем более актуально и потому, что Зилга не единствен-
ный памятник такого рода на Северном Кавказе. Ставрополь-
ским предприятием «Наследие» под руководством А. Б. Белин-
ского выявлено круглоплановое (круг в круге) раннеаланское
городище на правом берегу р. Малка, у пос. Карагач Кабардино-
Балкарской республики*. Впервые оно было описано И. М. Че-
ченовым [Чеченов, 1969, с. 52], но круглоплановость не была
Выражаю сиою благодарность Л. Б. Белинскому за помощь и ценную ин-
формацию.
66

замечена, аналогично нашей топосъемке в Зилги. Городище вы-
деляется правильной геометричностью форм. А. Б. Белинский
отмечает, что «попытки обнаружить эти памятники, используя
традиционные методы полевой разведки, не приносили плодот-
ворных результатов в течение десятилетий», с чем приходится
согласиться: «большое видится на расстоянии», круглоплановые
городища известны за пределами Северного Кавказа, например,
Самбекское городище эпохи средневековья на северном берегу
Азовского моря и городище II тыс. до н. э. Араким на южном
Урале. Но нам, очевидно, так далеко за аналогиями ходить
нет необходимости. Археологические исследования последних
лет в районе Кисловодска открыли систему ранее неизвестных
симметричных по планировке небольших (до 35 домов) посе-
лений конца II — начала I тыс. до н. э. «Речь идет об открытии
совершенно нового, своеобразного археологического феномена
данной эпохи», — пишут в своей статье исследователи [Белин-
ский, Коробов, Райнхольд, 2009, с. 182-217, рис. 3, 6, 15, 21;
они же, 2010, с. 59]. Разумеется, мы далеки от мысли искать
какую-либо генетическую связь между Зилги и поселениями
предкобанской-раннекобанской эпохи в районе Кисловодска.
Важен сам факт существования хорошо осознанной и вызван-
ной социально-экономическими причинами строительной тра-
диции кавказского происхождения. Возвращаясь к Брутскому
городищу, остается только пожалеть о том, что археологи не
нашли возможности сделать топо- и аэрофотосъемку городи-
ща — ближайшего и одновременного соседа Зилгинского горо-
дища. Здесь параллели возможны, ибо Брут и Зилга принад-
лежат одному времени, одной культуре, одному этносу. Эти во-
просы остаются на попечение будущих поколений археологов.
Относительно городища Карагач в КБР следует обратить
внимание на явные черты сходства планов этого памятника с
Зилгинским городищем, особенно по обороне цитадели двумя
кольцевыми рвами. Эти два «земляных» городища ставят перед
археологами целый ряд интересных вопросов, на которые сей-
час ответов нет.
Заканчивая наше краткое ознакомление с Зилгинским горо-
дищем, мы не можем игнорировать его могильник. К сожале-
67

нию, информация о нем крайне ограничена: если в Бруте мы
теперь имеем представление о могильнике, но не имеем его о
городище, в Зилги, наоборот, — имеем представление о горо-
дище, но не имеем его о могильнике, хотя автором раскопок
Ф. С. Дзуцевым получен огромный материал: по сведениям
Д. С. Коробова, вскрыто более 300 погребений в подкурган-
ных катакомбах, по информации В. Ю. Малышева их более
500 [Коробов, 2009, с. 67]. Следует полагать, что хронология
могильника отражает хронологию городища, но по указанным
причинам вопрос остается открытым.
В любом случае не вызывает сомнений массовость захоро-
нений, вероятно, подобная Брутской и говорящая об интен-
сивной жизни на городище в первые четыре столетия нашей
эры. Важно и то, что два огромных и одновременных аланских
городища расположены близко — в пределах зрительной связи
и образуют одну агломерацию, социальную структуру которой
еще предстоит раскрыть.
Аланская область <Ардоз». Этническая территория ран-
несредневековых алан столь значительна (от Большой Лабы до
Сунжи) [Кузнецов, 1971, с. 10—15], что мы вправе допустить
существование на этой территории структурных подразделений,
развивавшихся и изменявшихся во времени и пространстве.
Как сказано выше, их социальная сущность остается неясной,
археологически это агломерации памятников одного периода и
одной культуры. На наш взгляд, археологические комплексы
Брута и Зилги представляют именно такую агломерацию, судя
по могильникам, — многолюдную и сильную. Это объяснимо
выгодным местоположением на трассе древнего военно-торго-
вого пути, шедшего из Предкавказской степи через Эльхотов-
ские ворота к входу в Дарьяльское ущелье на Крестовый пере-
вал в Грузию. Нет ли в письменных источниках информации
обо всем этом?
Есть, хотя и очень скромная, но поддающаяся интерпре-
тации. Начну с того, что блестящий историк конца XIX в.
Ю. А. Кулаковский, проанализировав позднеантичные и ви-
зантийские источники, писал: «Римляне знали уже алан как
народ прикавказский» [Кулаковский, 2000, с. 58]. Речь идет
68

о I—II вв. н. э., т. е. времени расселения алан и возникновения
больших городищ в Бруте и Зилги. Наиболее важные сведения
обнаруживаем у армянских авторов в связи с вторжением алан
в Закавказье в 72 г. и аланской царевной, красавицей Сатиник
(отождествляется с «матерью» эпических нартов Шатаной).
Алано-иберское войско сходится с армянским, и сын аланского
царя попадает в плен к армянам. Сестра аланского царевича
Сатиник идет к армянам в качестве заложницы за брата. Далее
армянский полководец Самбат громит землю алан и приводит
в Арташат множество пленных, об этом повествует автор V в.
н. э. Моисей Хоренский. Пленных алан поселили на юго-вос-
точной стороне Масиса — Арарата и назвали эту землю Артаз,
«потому что земля, откуда приведены были пленные, называет-
ся поныне Артазом» [Хоренский, 1893, с. 101]. Область Артаз
в VII в. упоминает Моисей Каганкатваци [Габриелян, 1985,
с. 36], а в VIII в. Гевонд [Кузнецов, 1992, с. 48].
Итак, земля, откуда были приведены пленные аланы, назы-
вается Артаз. Попробуем разобраться с этой загадочной землей.
Разъяснения находим в армянском источнике — новом списке
«Армянской географии» VII в. Во-первых, народ или племя
(? — Б. К.) аргозы фигурирует в списке народов Азиатской
Сарматии [Из нового списка, 1883, с. 28]. Во-вторых, в этом
же списке упоминается народ «Аштигор на юге» ...а «за Диго-
рами в области «Ардоз» Кавказских гор живут аланы, откуда
течет река Армна, которая, направляясь на север и пройдя бес-
конечные степи, соединяется с Атлем» (Волга. — В. К.) [там
же, с. 30].
Судя по порядку описания с запада на восток, аланы живут
восточнее Дигоров в области «Ардоз» Кавказских гор, т. е. ря-
дом с Кавказским хребтом: из гор вытекает река Армна, она
пересекает область Пардоз и уходит на север, к Волге. Кажет-
ся, географические ориентиры не позволяют иного варианта:
река Армна — это Терек, область «Ардоз» соответствует так
называемой Владикавказской или Осетинской равнине, с юга
ограниченной Кавказским, с севера Терско-Сунженским не:
высоким хребтами. Первым это отождествление предложил
В. Ф. Миллер [Миллер, 1887, с. 107]. Я разделяю гипотезу
69

маститого ученого [Кузнецов, 1992, с. 48], к тому же разъяс-
нившего осетинскую этимологию топонима «Ардоз» — «поляна
среди леса» [там же, с. 106]. В виде реликта название «Ардоз»
сохранилось до XIX в. в местности недалеко от Кета, при сли-
янии р. Хазна с р. Ираф [Волкова, 1974, с. 138], а это — тер-
ритория бывшей области «Ардоз». Еще один аналогичный ре-
ликт — «Ардоз» — участок леса в окрестностях с. Карджин [Ца-
гаева, 2010, с. 523], расположенный северо-западнее с. Брут
на той же территории — исторической области «Ардуз». Кроме
того, в своем капитальном труде Анастасия Дзоблаевна Цагаева
привела ряд топонимов «Ардуз» («поляна») в горной зоне [там
же, с. 258, 451], это окончательно убеждает в правильности
версии В. Ф. Миллера: область «Ардоз» армянских источников
соответствует Владикавказской равнине и нет никакой необхо-
димости эту область отождествлять с Предкавказьем, как это
сделал А. В. Гадло [Гадло, 1979, с. 165].
Создается впечатление, что благодаря своему выгодному ме-
стоположению, область «Ардоз» в Восточной Алании стала ее
сердцевиной. Картографирование раннесредневековых архео-
логических памятников Северной Осетии показывает наличие
следующих групп: северо-западное (Змейская, Верхний Джу-
лат, «Эльхоты ком», «Ефсы обау»), северо-восточное (Брут,
Зилги, Замаикул — I, Заманкул — II, Беслан) и юго-западное
(Дур-Дур I, Дур-Дур II, Николаевское, Кабардинский хребет,
«Хурхоры Сар»); в районе Владикавказа намечается еще одна
компактная группа памятников [Археология Северной Осетии,
2007, с. 208, 213, рис. 1]. Это те гнезда поселений с их могиль-
никами, которые выше мы называли «агломерациями». Нам
уже известно, что в них концентрировалось аланское население
и что оно было весьма многочисленным. Еще не все памятники
«Ардоза» выявлены и оценены, но в совокупности с прилега-
ющими районами, где находилось не меньше агломераций, и
притом крупных (например, в долине р. Сунжа агломерация
из 17 аланских городищ), представляющих одну культуру с
Брутом и Зилги и названную «Сурхахинской» [см. Виноградов,
2008, с. 288]. Это с первых веков н. э. была такая военно-по-
70

литическая сила, с которой приходилось считаться всем сосе-
дям, и особенно южным. Именно эти восточные аланы отсюда
предпринимали свои опустошительные «балцы» I в. в Закавка-
зье и возвращались с трофеями и славой. Я уже отмечал, что
аланы громили Армению, но не тронули Грузию, хотя проходи-
ли по ее территории. Почему?
Здесь необходимо сказать несколько слов об алано-грузин-
ских отношениях в первые века нашей эры. Видный грузин-
ский историк Г. А. Меликишвили по этому поводу писал, что в
военной политике картлийских царей выдающуюся роль «игра-
ли союзнические отношения с северокавказскими аланскими
объединениями», а в постоянном войске Картли «нужно пред-
полагать, очевидно, наличие аланских воинских отрядов» [Ме-
ликишвили, 1959, с. 471]. В могильнике II в. н. э. в Клдеети
(близ г. Зестафони) археолог Г. А. Ломтатидзе обнаружил,
что сравнительный анализ погребального обряда и инвентаря
выявляет ряд значительных совпадений с северокавказскими,
крымскими, сарматскими древностями позднеантичной эпохи.
Особенно много насчитывается параллелей в Северной Осетии
через промежуточные материалы из северных областей Гру-
зии — Рачи, Юго-Осетии [Лотатидзе, 1957].
Ко времени некрополя II в. н. э. в Клдеети относится бога-
тый могильник у древней столицы Иберии города Мцхета с по-
гребениями высшей знати — питиахшей. Обнаружена каменная
плита с билингвой, т. е. надписью на двух языках — греческом
и арамейском — II в. н. э., содержащей несколько имен и среди
них имена с прозрачной иранской (аланской) этимологией —
Фарсман, Зевах, Хсе-Фарнуг, Аспарух, Саурмаг, Картам, Иод-
мангаи, Шарагас, Карпан [Абаев, 1949, с. 86; Гаглойты, 2011,
с. 176-188; Меликишвили, 1959, с. 473].
Как видим, во II—III вв., когда на Северном Кавказе и в
области «Ардоз» Кавказских гор строились городища — зем-
ляные крепости типа Брута и Зилги, у алан с грузинами су-
ществовали отношения военно-политического союзничества.
К сказанному добавим новый сюжет, получивший развитие в
последние годы.
71

В начале 70-х годов XX в. грузинские археологи вели ох-
ранные раскопки в зоне строительства Жинвальского гидротех-
нического комплекса (ущелье р. Арагви). В погребении № 18
Жинвальского могильника был найден железный перстень с
сердоликовой инталией, на которой вырезано имя «Бакур» [Ра-
мишвили, Джорбенадзе, 1976, с. 38]. Это была первая и не-
полная информация об уникальной находке; неполная пото-
му, что авторы не указали второе слово на инталии — «алан»,
т. е. «Бакур алан». Вероятно, оно еще не было прочитано,
хотя читается легко. Через некоторое время появилась публи-
кация Т. Каухчишвили с чтением второго слова надписи как
АМНА (с) — груз. «овца». Чтение Т. Каухчишвили поддержал
А. Ю. Виноградов [Перевалов, 2010, с. 201-202]. С. М. Пере-
валов убедительно возразил и обосновал вслед за Д. Браундом
чтение второго слова как «алан» и обозначил дату как конец
III в. [Перевалов, 2008, с. 767], но в следующей публикации
он ее удревнил — конец II — первая четверть III в. н. э. [Пере-
валов, 2011, с. 5, рис. 1]. Ту же интерпретацию надписи и дату
находим в статье А. С. Балахванцева и В. В. Николашвили. Но
эти исследователи в заключении пишут: «Погребение 18, как
и найденная в нем гемма, вопреки мнению С. М. Перевалова
не дают никаких оснований утверждать, что наемники-аланы
оседали в районе Жинвали уже в III в. н. э.» [Балахванцев,
Николашвили, 2010, с. 134]. Мы склонны, в свою очередь,
возразить Балахванцеву—Николашвили. В начале своей статьи
они требуют знания «сопутствующего археологического контек-
ста», дабы не было «ошибочных исторических реконструкций».
Это верно, но оппоненты СМ. Перевалова сами не учитывают
археологический контекст и впадают в ошибочные «историче-
ские реконструкции». Дело в том, что на Жинвальском могиль-
нике грузинские археологи, наряду с обычными каменными
конструкциями, встретили катакомбы, о которых умалчивают
А. С. Балахванцев и В. В. Николашвили. Информация о них
крайне скупа: не указано число катакомб, нет никакой доку-
ментации — графической или фотографической [Рамишвили,
Джорбенадзе, Маргвелашвили, Ргеулишвили, Гогелия, Глонти,
72

Чихладзе, Робакидзе, Церители, Циклаури, Муигулашвили,
1980, с. 177]. И тем не менее, описание не оставляет места
для сомнений — это типичные северокавказские катакомбы,
совершенно не свойственные грузинскому погребальному
обряду.
Наличие в Жинвали катакомб (правда, неясна их хроноло-
гия) говорит о том, что перстень с именем Бакура здесь оказал-
ся не случайно. Прав С. М. Перевалов: аланы оседали в ущелье
р. Арагви не только в III в., но и позже и это неудивительно —
по ущелью пролег крупнейший военно-торговый путь с севера
Кавказа на юг, через Крестовый перевал и Дарьял. По этому
пути аланы совершили свои вторжения в I в. н. э., а опера-
ционной базой для них была область «Ардоз» Кавказских гор.
Катакомбный образ погребения в условиях Северного Кав-
каза наукой, после длительной дискуссии, признан аланским.
Это значит, что он имеет важнейшую функцию этнического
маркера. Обратимся к вопросу об аланских катакомбных мо-
гильниках вплоть до XIII в. и посмотрим, что они могут дать
нам как источники по этнической истории осетинского народа.
Ареал катакомбных могильников. Этот ареал для нас ва-
жен потому, что он позволит получить представление о тер-
ритории расселения этнического суперстрата, который сыграл
решающую роль в формировании осетинского народа. Мы
отчасти уже касались вопроса о катакомбных захоронениях.
Хотелось бы добавить, что данный погребальный обряд, по-
видимому, связан с эсхатологическими представлениями о про-
должении жизни умерших в потустороннем мире и, следова-
тельно, о необходимости условий для этого. Первым условием
было наличие посмертного жилища в виде камеры, не запол-
ненной землей. Катакомба отвечала этому принципу. Кроме
того, мертвым и на том свете нужны еда и питье. Они присут-
ствуют в аланских катакомбных могильниках, а в осетинской
этнографии известен обычай дорогостоящих поминок, нередко
приводивших к разорению: упрек, что «мертвые твои голода-
ют», был самой тяжкой обидой и влек кровную месть [Калоев,
1971, с. 229]. Тем же объясняются конские захоронения (или
73

части туши) в дромосах катакомб — какой мужчина без коня?
Горские каменные склепы, характерные для культуры субстра-
та, также имеют погребальные камеры, и это обстоятельство
имело значение при переходе от катакомб к склепам, в начале
эпохи позднего средневековья принцип камеры сохранялся.
Ареал аланских катакомбных могильников на современном
уровне знаний исчерпывающе обоснован в недавней большой
статье Д. С. Коробова [Коробов, 2009, с. 64—76], и нам оста-
ется изложить суть его исследования. Речь идет о так называ-
емых т-образных катакомбах, появившихся в III—II вв. [Ко-
валевская, 2005, с. 151] и доживших до XIII в. Важно, что
большинство погребенных в катакомбах по своей кранио-
логической характеристике являются долихокранами, что
увязывается с ираноязычными племенами [Афанасьев, 1992,
с. 91]. Не вдаваясь в детали обсуждаемой статьи, что не вхо-
дит в нашу задачу, отметим, что Д. С. Коробовым на 2009 г.
учтено 113 северокавказских катакомбных могильников, из
них 90 грунтовых, давших 976 катакомб, и 23 подкурганных,
давших 524 катакомбы [Коробов, 2009, с. 66, карты в диа-
хронном срезе — рис. 1—4]. Как видим, материал массовый.
Кроме того, исследователь с огорчением пишет о «не менее
1500 новых катакомбах интересующего нас периода II—IX вв.
н. э.», раскопанных, но не опубликованных и не доступных
для изучения*. Всего, с учетом всех этих данных, на Северном
Кавказе известно до 3000 катакомб аланского времени, как
правило, содержащих коллективные захоронения. Следователь-
но, речь должна идти об одном этносе с устойчивыми традици-
ями в материальной и духовной культуре, существовавшими на
Центральном Кавказе более тысячи лет. Разумеется, из правил
бывают исключения и в катакомбах могли оказываться лица
неаланского происхождения, например, женщины в результа-
те экзогамного брака (такие факты упоминаются в нартском
* Имеются в виду раскопки Ф. С. Дзуцева в Зилги (более 500) [Коробов, 2009,
с. 67], Р. Ф. Фидарова в Змсйской (не менее 60) [Осетин, этнограф, энциклопе-
дия, 2013, с. 227] и Б. X. Атабиева в Заргаже Кабардино-Балкарской республики
(число катакомб неизвестно, но несколько сот) [Атабиев, 1996, с. 208—210].
74

эпосе), но эти отдельные случаи не меняют общую картину —
катакомбные могильники Северного Кавказа, особенно его
центральной части, 1—Х1П вв. являются аланскими. Мо-
гильники, находившиеся на периферии и территориально ото-
рванные от основного массива*, находились в плотном окру-
жении носителей иных традиций и культур, и их этническая
характеристика может быть более гетерогенной. Очевидно, не-
обходим по каждому подобному объекту комплексный подход
для установления истины.
Что касается границ ареала катакомбных могильников, то
они установлены и картографированы в упоминавшемся выше
исследовании Д. С. Коробова. Приводим четыре карты из его
статьи. Они дают обоснованное представление не только о пре-
делах ареала, но и о его изменениях, происходивших во вре-
мени. Катакомбные могильники второй половины II — конца
IV в. н. э. на карте четко подразделяются на две группы; на
Западе (в бассейне верховьев Кубани) грунтовые катакомбы,
на востоке (бассейне верхнего и среднего Терека) — скопление
катакомб подкурганных. На карте памятников конца IV — пер-
вой половины V в. н. э. небольшое скопление есть в райо-
не Кисловодска, в области «Ардоз» — смешанные могильники
Брут и Зилга и, наконец, крупное скопление подкурганных
могильников в Приморском Дагестане. Карта объектов второй
половины V в. — первой половины VIII в. н. э. демонстри-
рует полное преобладание грунтовых катакомб. Подкурганные
катакомбы остались только в восточной Чечне (Исти-су) и в
Дагестане (Верхний Чир-юрт, но в комплексе с грунтовыми ка-
такомбами). На карте объектов второй половины VIII — конца
IX в. н. э. мы видим полное господство грунтовых катакомбных
могильников, самые восточные — Бавтугай и Таргу в Примор-
ском Дагестане [Коробов, 2009, с. 69, рис. 4]. Но появляются
два могильника этого времени в бассейне Кубани (МТФ № 2
Подкурганные и грунтовые катакомбные могильники I—VI вв. на правобе-
режье Кубани вплоть до Лобинска картографированы А. В. Пьятсовым в его
дипломной работе [см. Пьянков, 1981, с. 58—59]. Весьма вероятно, что эта группа
алан оказалась ассимилированной.
75

колхоза им. Ленина и Старо-Корсунский возле г. Краснодара).
Появление какой-то автономной группы алан здесь не явля-
ется неожиданностью, ибо подкрепляется иранской топоними-
кой на территориях, испокон веков бывших адыгскими (напр.
Р. Фарс или местность Догуад) [см. Абаев, 1949, с. 87, 285].
Очевидно, подобная топонимика Северо-Западного Кавказа се-
вероиранского происхождения свидетельствует или о диффузии
алан во второй половине I тыс. н. э. на близлежащие террито-
рии, или это топонимика более древняя, восходящая к сарма-
то-сиракскому культурному наследию. Границы же основного
массива аланского населения Центрального Кавказа оставались
стабильными, за исключением южной, ибо с VI в. началось
продвижение аланского населения, т. е. этнического суперстра-
та, в прилегающие горные ущелья. Мы подробнее расскажем
об этом дальше. Сейчас остановимся на вопросе, который пока
никто всерьез еще не ставил: как кавказским аланам в течение
до 700 (!) лет удавалось удерживать территорию своей «метро-
полии» в состоянии относительной стабильности? Это далеко
не праздный вопрос, а ответ на него кроется в археологических
памятниках, связанных с катакомбными могильниками — не-
крополями аланских городищ. Обратимся к последним.
Аланское городище Центрального Предкавказья. Как
уже говорилось, после непродолжительной дискуссии, где со-
мневающейся стороной выступала М. П. Абрамова, в северо-
кавказской археологии утвердилось положение о том, что ран-
несредневековые катакомбные могильники вплоть до катастро-
фических событий XIII в. были аланскими. Но эти могильники
топографически и функционально связаны с близлежащими
городищами, по сути они представляют кладбища обитателей
городищ. Это положение не вызывает (за понятным исклю-
чением деталей) возражений. Отсюда вытекает естественный
логический вывод о том, что в ареале аланских катакомбных
могильников относящиеся к ним городища также являются
аланскими. Данный тезис не оспаривается.
В свое время археолог И. М. Чеченов предложил все ран-
несредневековые городища Центрального Кавказа подразделить
76

на две группы: «каменные» и «земельные». В зависимости от
главного строительного материала это деление оказалось удач-
ным и на нем и сопутствующих городищам могильниках осно-
вано выделение внутри аланской культуры двух крупных групп
памятников — западной Верхнекубанской («каменные» городи-
ща) и восточной Терской («земляные» городища) [см. Кова-
левская, 2005, с. 130; Абрамова, 1997, с. 144, 158; Кузнецов,
1967, с. 46, карта и ел.; его же, 1973, с. 60—73]. Сейчас наше
внимание привлекают памятники восточной группы — «земля-
ные» городища.
Мы уже познакомились с одним из них — Зилгинским го-
родищем близ Беслана. Особо были выделены оборонительные
рвы, окружающие жилые холмы и цитадель. Последняя за-
щищена мощным рвом. Его ширина равна 60 см, глубина до
7 м, по дну рва на цитадель идет древняя дорога, вход в ров
защищен отдельно стоящим холмом при входе в ров. Это ба-
стион, одновременно контролировавший въезд на городище.
Поражает геометрическая планировка городища. Судя по этой
особенности, оно строилось опытным инженером вряд ли алан-
ского происхождения, ибо в Алании первых веков нашей эры
такая строительная традиция неизвестна. Но происхождение
этой фортификационной культуры и кто мог быть строителем
городищ в Зилги, мы пока не знаем. Оценивая этот памятник в
целом, можно уверенно сказать, что в Зилги мы имеем не про-
сто укрепленный рвами населенный пункт, а самую настоящую
земляную крепость. Интересна историческая топография этой
крепости: шесть жилых холмов, вероятно, были заселены ше-
стью родами, а центральный холм-цитадель был населен мест-
ной социальной элитой, родом местного вождя. Характерно,
что, по нашим наблюдениям, возвышенные цитадели были на
многих земляных городищах-крепостях Притеречья и, следо-
вательно, каждая городищенская община имела уже выделив-
шуюся социальную элиту раннеаланского времени с местным
вождем-алдаром во главе. Большая общая площадь и особен-
ности социальной структуры позволили И. А. Аржанцевой в
Зилгинском городище увидеть протогород [Аг2пап*8еуа, 1997,
77

с. 156]. То же определение находим относительно Брутского
городища И—IV вв. в труде Т. А. Габуева и В. Ю. Малашева
[Габуев, Малашев, 2009, с. 8, 162].
Можно ли эти памятники считать протогородами и, сле-
довательно, говорить о начавшемся уже в первых веках н. э.
процессе становления Алании? Думаю, что нет. От Брута до
Зилги всего несколько километров, и наличие двух одновремен-
ных протогородов на столь близком пространстве маловероят-
но. Впрочем, при почти полной археологической неизученности
«земляных» городищ слишком далеко идущие выводы делать
некорректно.
Зилгинское и Брутское городища, в известном смысле, для
нас эталонные и мы по ним можем судить о других «земляных»
городищах Предкавказья. В этом их огромное научное значе-
ние. Но для того, чтобы «узаконить» Зилга и Брут в качестве
эталонов, нужно установить системность изучаемых явлений.
Относительно «земляных» городищ Центрального Предкавка-
зья верно наблюдение такого опытного и тонкого исследова-
теля, как Александра Александровича Иессена: «Мы получаем
впечатление строго продуманной организации обороны, что,
несомненно, свидетельствует об известном единстве населе-
ния данного района как в экономическом, так, вероятно, и
в этническом отношениях» [Иессен, 1941, с. 24]. Здесь же
А. А. Иессен отмечал то, что выше мы уже обсуждали: груп-
повое расположение городищ, которое мы назвали агломера-
циями, а также типовой план земляных городищ, состоящий
из нескольких «жилых холмов» и цитадели, окруженной рвом
до 12 м глубиной. Наиболее интересной является группа горо-
дищ на р. Баксан, близ одноименного города [там же, карта
рис. 7]. Вторая агломерация земляного города вокруг Вольного
аула — на правом берегу р. Нальчик. Такие городища зафик-
сированы также по рекам: Малке, Золке, Шалушке [там же,
с. 25]. Перечисление всех известных в настоящее время памят-
ников-городищ Кабардино-Балкарии дано И. М. Чеченовым в
егосводном труде о древностях КБР [Чеченов, 1969, с. 48—73,
рис. 23-31].
78

Алаиские земляные городища-крепости на территории Ка-
бардино-Балкарии так грандиозны своими рвами, что прово-
дивший в 1946 г. археологическую разведку П. Г. Акритас
назвал эти крепости «нартовскими» и указал, что площадь
доходит до 15 га [Акритас, 1947, с. 302]. Особо археолог
выделял <<нартовское укрепление» у с. Лескен и писал об
«огромных земляных работах» при длине городища до 1,5 км
[там же, с. 303—304, рис. 1)]. Всего таких объектов было
выявлено 16.
В 1949 г. эту работу продолжила Кабардинская архео-
логическая экспедиция под руководством К. Э. Гриневича.
Она обследовала городища у селений Куба, Псыхурей, Креп-
Константиновка, Сармаково, Гунделен, Кызбурдын, Рус-
ский Баксан [Гриневич, 1949, л. 16 и ел.]. Характерно, что
К. Э. Гриневич, вслед за П. Г. Акритасом городища именует
«нартовскими». О грандиозности земляных работ при сооруже-
нии таких городищ писал и Е. И. Крупное [Крупное, 1948,
с. 291]. Более подробное описание земляных городищ-крепо-
стей: Хамидиевское (правый берег р. Терек), Терское, Старо-
Лескенское, Аргуданское и Урванское находим в публикации
И. М. Чеченова 1967 г. [Чеченов, 1967, с. 107-127]. Он на-
зывает общее число таких городищ в КБР — более 50 [там же,
с. 107]. Общий исторический вывод Исмаила Магомедовича:
«Судя по характеру распространения катакомб и многочис-
ленных, зачастую хорошо укрепленных «земляных» городищ,
степная и предгорная части республики вплоть до границ с вы-
сокогорными районами в IV—XII вв. находились под почти без-
раздельным контролем ираноязычных алан» [Чеченов, 1969,
с. 112]. Я поддерживаю это трезвое и обоснованное умозаклю-
чение И. М. Чеченова.
Примерно такая же картина наблюдается и в Северной Осе-
тии. В настоящее время здесь известны 22 земляных городища,
хотя в действительности их больше (не все выявлены и раско-
паны из-за отсутствия финансирования и кадров местных поле-
вых археологов). Картографирование показывает, что часть их
в широтном отношении образует три цепи объектов: северная
79

цепь по правому берегу Терека*, где перед Отечественной во-
йной 1941—1945 гг. даже в районе Моздока не было известно
ни одного городища [Археологические исследования, с. 239,
рис. 46], а теперь существует большое земляное городище Ки-
евское, также Октябрьское, Терское, Раздольненское, Ниж-
нее-Курпское городища [Археология, 2007, с. 150]. Вторая
цепь городищ — вдоль южной экспозиции невысокого Терско-
Сунженского хребта: Заманкул, Брут, Зилга, Радзог, «Элхоты
ком», сюда примыкает и Змейское. Третья цепь городищ, наи-
более южных, — вдоль северной экспозиции Лесистого хребта:
Камбилеевское, Кора I, Кора II, Дур-Дур, Силтанук, Средне-
Урухское, Николаевское и др. Ряд перечисленных памятников,
в том числе городище на южной окраине г. Владикавказа, от-
крыты в конце 60-х — начале 70-х гг. XX в. автором этих
строк. Узкую дату каждого памятника сегодня, на основании
только сбора подъемного материала, определить невозможно
и приходится ограничиваться общим системным сходством и
той же подъемной керамикой. «Трудно сказать, возникли ли
эти линии городищ стихийно или в их расположении следует
видеть результат заранее продуманной и спланированной дея-
тельности, направленной на создание глубоко эшелонирован-
ной фортификационной системы: ведь каждое городище было
небольшой земляной крепостью. Второе представляется более
вероятным» [там же, с. 150—151]. Если это так, то мы долж-
ны будем признать положение об этническом и политическом
единстве обитателей городищ, а также о наличии сильной, эф-
фективной власти, способной организовать и контролировать
огромные общественные работы.
Сказанное об историко-культурном единстве населения зем-
ляных городищ подтверждается анализом керамического ма-
териала из Зилгинского и других городищ Затеречья II—IV вв.
н. э. Проведенный Д. В. Деопиком и В. Ю. Малашевым анализ
Намечается возможность выделения еще одной цепи земляных городищ
раннего средневековья по правому берегу р. Кума — аланская р. Авдоп [Армян-
ские источники, 1985, с. 17, 46] или Удон. Несколько городищ здесь выявлено
Т. М. Минаевым [Минаев, 1949, с. 148—150], одно городище у г. Новопавловскос
осмотрено мной в августе 2009 г.
80

позволил сделать вывод <<о высокой степени сходства их кера-
мических комплексов, отражающих как типологическую, так и
хронологическую близость Зилгинскому. В эту группу памятни-
ков входят городища Нижний Джулат, Терское, Хамидиевское,
Урванское, Аргуданское, Старо-Лескенское, Алханкалинское,
«Ачим-Брз», Брутское, Киевское, Братское, Эльхотовское,
Змейское, Раздзогское и др.» [Габуев, Малашев, 2009, с. 145].
Продолжением городищ Моздокского района к востоку,
на территории Чечни, является крупное земляное городище у
с. Гвардейское на возвышенном правом берегу Терека, откры-
тое А. П. Кругловым [Архив ИА, л. 81—82], а на линии пред-
горья — городища у Назрани, Али-юрта, Сурхахи [Археология,
2007, с. 151—152]. Несколько слов о городище у с. Гвардей-
ское, вполне типичном и показательном. Памятник находится
в 3 км от села, на выступе третьей речной террасы. Со стороны
реки защищено естественным обрывом, напольной стороны —
системой глубоких и широких рвов, не только ограждавших го-
родище, но и деливших его на четыре части. В окопах 1942 г.
обнажен культурный слой толщиной до 1,5 м, но это только
часть слоя. Отмечена большая насыщенность слоя материалом.
В северо-западной части городища есть развал сооружения из
больших сырцовых кирпичей. Н. Я. Мерперт датировал памят-
ник второй пол. I тыс. н. э. [Архив ИА, л. 82], но эта дата
вызывает сомнения.
На правобережье верховьев р. Сунжа группа аланских зем-
ляных городищ выявлена грозненскими археологами В. Б. Ви-
ноградовым, X. М. Мамаевым, С. Л. Дударевым и В. А. Пе-
тренко. Всего городищ 17, с различной планировкой, в форти-
фикации использованы эскарпирование склонов и мощные рвы.
Отмечено отсутствие валов. Выделяются особо укрепленные
части — посады и цитадели, наблюдательные холмы, бастионы
защиты рвов — все, что мы уже встречали в структуре городищ
Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Согласно В. Б. Ви-
ноградову, основные слои Сунженских городищ относятся к
V—XII вв., но есть и материал предскифского и сарматского
времени. Комплекс этих городищ В. Б. Виноградов попытался
81

связать с одним из «княжеств» Восточной Алании [Виноградов,
2008, с. 288].
Мы не имеем цели, рассказать об аланских земляных горо-
дищах-крепостях подробно, хотя информации о них немного.
Это — тема специального исследования. Наша задача — по-
казать реальные археологические, материальные памятники,
оставленные аланскими этническими суперстратами и поэтому
имеющие статус источника. В комплексе с катакомбными мо-
гильниками земляные городища позволяют получить достовер-
ную (городищ II в. насчитывается около 130) [см. Археология,
2007, с. 119] картину того ареала, в котором разместился с I—
II до XIII в. интересующий нас суперстрат. Это зона наиболее
экологически благоприятного предгорья с его черноземами и
многочисленными реками. Т. А. Габуевым и В. Ю. Малаше-
вым во время раскопок были предприняты усилия по рекон-
струированию условий палеосреды. Установлено, что наиболее
благоприятный гумидный климат был в период со II в. по сере-
дину V в. н. э., это время появления массы алан в Предкавка-
зье и строительства системы земляных городищ [Хохлова, Хох-
лов, Гольева, 2009, с. 316—317]. Тогда же было организовано
палеоантропологическое исследование черепов из Брутского
катакомбного могильника. Вывод антропологов: «Население,
захороненное в могильнике Брут, оказалось близким к скиф-
ским, савросарматским и сарматским сериям» [Герасимова,
Суворова, Фризеи, 2009, с. 337]. Это окончательно убеждает
в правильности аланской атрибуции основной массы захороне-
ний в катакомбах и обитателей земляных городищ-крепостей.
Обращает на себя внимание пока трудно объяснимая высокая
плотность населения как в раинеаланский (до V в.), так и
в последующий периоды. Т. А. Габуев и В. Ю. Малашев по
этому поводу замечают: «На территории предгорий централь-
ных районов Северного Кавказа во II—IV вв. н. э. наблюдается
культурный феномен: в короткий срок возникают огромные го-
родища (до 1,5 км2 площадью) и связанные с ними могильники
до нескольких км2 с подкурганиыми катакомбами, расстояние
между городищами иногда не превышает нескольких км. По-
82

добная плотность населения здесь неизвестна ни в предшеству-
ющую, ни в последующую эпохи» [Габуев, Малашев, 2009,
с. 6]. И действительно, если на одном могильнике городища
Брут насчитываются десятки тысяч захоронений, а земляных
городищ в Центральном Предкавказье имеется до 130, то мы
можем получить такую цифру, которая заставит нас вздрог-
нуть! Конечно, эта цифра будет отражать не единовременно су-
ществовавшее население, могильники формировались минимум
три столетия. И все же!
Феномен появления такой массы мигрантов во II в. н. э.
в предгорьях Центрального Кавказа пока необъясним. У меня
нет сомнений в том, что это вопрос времени. Сейчас нам ва-
жен сам факт мощной аланской миграции на Северный Кав-
каз, что обусловило изменения в местных этногенетических
процессах — в формировании осетин аланы вошли в качестве
основного этнообразующего компонента, в формировании ка-
рачаевцев и балкарцев они вошли как этнический субстрат, в
формировании ингушей и чеченцев аланы, очевидно, участво-
вали как вторичный элемент (немногочисленные аланские ка-
такомбные могильники и иранская топонимика присутствуют в
горах Чечни) [см. Виноградов, Чокаев, 1966, с. 75—95].
Выше мы поставили вопрос: как кавказским аланам в те-
чение 700 лет удавалось удерживать более или менее стабиль-
но свою этническую территорию в центре Кавказа? Думаю,
ответ кроется в численности, организованности и военно-по-
литической силе этого средневекового народа. Конечно, не-
малое значение имела и та система аланских земляных горо-
дищ-крепостей, которая состояла из нескольких линий обо-
роны — своего рода «Ыуез А1ашси8». Этот лимес долгое время
для степных кочевников (а они представляли главную опас-
ность) был непреодолим.
83

Источники и литература
Абаев В. И. О некоторых лингвистических аспектах скифско-сармат-
ской проблемы // Проблемы скифской археологии. М., 1971.
Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. I. М.—Л., 1949.
Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и За-
пада. М., 1965.
Абрамова М. П. Ранние аланы Северного Кавказа Ш-У вв. н. э. М., 1997.
Алемань Агусти. Аланы в древних и средневековых письменных ис-
точниках. М.: Менеджер, 2003.
Амброз А. К. Кинжалы V в. с двумя выступами на ножках // СА. 3.
1986-А.
Амброз А. К. Кинжалы VI—VIII вв. с двумя выступами на ножках //
СА. 4. 1986-Б.
Акритас Я. Г. Археологическая разведка в Кабарде в 1946 году //
УЗ КНИИ. Т. II. Нальчик, 1947.
Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилги — городище начала I тысяче-
летия н. э. на стыке степи и предгорий в Северной Осетии // Ученые
записки комиссии по изучению памятников цивилизаций древнего и
средневекового Востока Всесоюзной ассоциации востоковедов. М.,
1989.
АггНапзеиа 1ппа. Ргот 8еШетеп18 1о сШез. А1ашгп рго1осШе8 оГ 1Ье
1-81 — 2-пё тй. АБ т Ше КогШ Саисазиз // игЪатзт т МесИеуа1
Еигоре / Рарегз оГ 1Ье МесИеуа1 Еигоре Вгияяе 1987 СопГегепсе. Уо1.
1. 2еШк, 1997.
Атабиев Б. X. Раскопки у селения Зарагиж Кабардино-Балкарской
республики // АО 1995 г. М., 1996.
Археологические исследования в РСФСР 1934—1936 гг. М.—Л., 1941.
Архив ИА. АН СССР. Р. 1. № 2018.
Армянские источники об аланах. Ереван, 1985. Вып. 2.
Археология Северной Осетии. Владикавказ, 2007. Ч. 2.
Афанасьев Г. Е. Этнические аспекты генезиса катакомбного обряда
погребений в салтово-маяцкой культуре // Аланы и Кавказ. Влади-
кавказ—Цхинвал, 1992.
Балахванцев А. С, Николашвили В. В. «Алан Бакур» из древней
Иберии // РА. 4. 2010.
Берлидзе Н. Е. Ранние аланы Северного Кавказа (по материалам
катакомбных погребений II в. до н. э. — III в. н. э.): автореф. канд.
дис. Л., 1990.
84

Белинский А. Б., Коробов Д. С., Райнхольд С. Ландшафтная архео-
логия на Северном Кавказе: первые результаты исследования предгор-
ного ландшафта Кисловодска эпохи позднего бронзово-раннего желез-
ного века // Материалы по изучению историко-культурного наследия
Северного Кавказа. Ставрополь, 2009. Вып. 9.
Белинский А. Б., Коробов Д. С., Райнхольд С. Новые результаты
исследований поселений эпохи поздней бронзы с монументальной ка-
менной архитектурой на высокогорных плато к югу от Кисловодска //
Проблемы хронологии и периодизации археологических памятников и
культур Северного Кавказа. XXVI Крупновские чтения по археологии
Северного Кавказа. Магас, 2010.
Блиев М. М., Бзаров Р. С. История Осетии с древнейших времен до
конца XIX в. Владикавказ: Ир, 2003.
Уазтег М. В\е «1гашег т 5иаги881апа. Ье1рг1д, 1923.
Виноградов В. Б. Комплекс аланских городищ на правобережье вер-
ховьев р. Сунжи // Материалы по изучению историко-культурного на-
следия Северного Кавказа. Вып. 8. Крупновские чтения 1971—2006.
М., 2008.
Виноградов Ю. Т. Очерк военно-политической истории сарматов в
I в. н. э. // ВДИ. 2. 1994.
Волкова Н. Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в
XVIII - начале XX века. М.: Наука, 1974.
Уетайзку Оеогце. 8иг 1. Опдте аез А1ашз // ВугапИоп. Воз1оп-Ма8-
засЬизсПз, 1944. Т. XVI, 1.
Габуев Т. А., Малашев В. Ю. Памятники ранних алан центральных
районов Северного Кавказа. М.: Таус, 2009.
Гаглойты Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси: Мец-
ниереба, 1966.
Гаглойты Ю. С. Из истории осетино-грузинских этноязыковых свя-
зей // Василию Ивановичу Абаеву 100 лет: сборник материалов по-
священных творчеству В. И. Абаева. Цхинвал, 2011.
Гаглойты Ю. С. К проблеме появления алан на Северном Кавказе //
ИЮО НИИ. Тбилиси, 1964. Вып. 7.
Гайдукович В. Ф. Боспорское царство. М.—Л., 1949.
Гамрексли Б. Н. Двалы и Двалетия в I—XV вв. Тбилиси, 1961.
Горбунова Н. Г. О подбойно-катакомбных погребениях ранних ко-
чевников Средней Азии (конец I тысячелетия до н. э. — первая по-
ловина I тысячелетия н. э. // СА. 3. 1961.
85

Грантовский Э. А. О восточноиранских племенах Кушанского ареа-
ла // Центральная Азия в кушанскую эпоху. М., 1975.
Гриневич К. Э. Отчет о работе Кабардинской археологической экс-
педиции 1949 г. // Архив ИА АН СССР. Р-1. № 350.
Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV—X вв. Л., 1979.
Герасимова М. М., Суворова Н. А., Фризен С. Ю. Палеоантропо-
логические материалы ранних алан с территории Северной Осетии-
Алании // Приложение 2 к Габуев Т. А., Малашев В. Ю. Памятни-
ки ранних алан центральных районов Северного Кавказа. М.: Таус,
2009.
Ждановский А. М. Аланы в Прикубанье // Материалы по изучению
историко-культурного наследия Северного Кавказа. М., 2008. Вып. 8.
Заднепровский Ю. А. Об этнической принадлежности памятников
кочевников Семиречья усуньского периода II в. н. э. — V в. н. э. //
Страны и народы Востока. М., 1971. Вып. 10.
Иессен А. А. Археологические памятники Кабардино-Балкарии: Ма-
териалы по археологии Кабардино-Балкарии // МИА СССР. М.—Л.,
1941. № 3.
Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому.
Перев. К. Патканова // ЖМНП. СПб., 1883. Ч. 226.
КалоевБ. А. Осетины (историко-этнографическое исследование). М.:
Наука, 1971.
Ковалевская В. Б. Кавказ — скифы, сарматы, аланы. I тыс. до н. э. —
I тыс. н. э. М., 2005.
Коробов Д. С. К вопросу о расселении аланских племен Северного
Кавказа по данным археологии и письменным источникам // РА. 1.
2009.
Кулаковстш Ю. А. Аланы по сведениям классических и византий-
ских писателей // Избранные труды по истории аланов и Сарматии /
сост., вступ. ст., ком. и карта С. М. Перевалова. СПб.: Алетейя, 2000.
КхреН Н. А11а§ АпИдипз. 2\\ю1е Каг1еп гиг аИеп ЬезсЫсЫе. ВегНп,
1873.
Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Владикавказ: Ир, 1992.
Коигпе^80V V. еХ ЬеЪедупзку У. Ьез А1аш5. СауаИегз йе§ 81еррез, 8е1я-
пеиге ёи Саисазе I — Ху81ес1е8 арг. 3.-С. ЕаШ — опз Ггапсе. Рапз,
2005.
Кощпе^80V У., ЬеЪейупзку У. Р1ап1аг. 81ер АШеап. КайЧаз Веу1еп.
Апкага, 2005.
86

Кузнецов В. А. Исследование Змейского катакомбного могильника в
1958 г. // Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР.
М., 1963. № 114.
Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным
средневековой археологии // Происхождение осетинского народа.
Материалы научной сессии, посвященной проблеме этногенеза осетин.
Орджоникидзе, 1967.
Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, 1971.
Кузнецов В. А. Аланская культура Центрального Кавказа и ее ло-
кальные варианты в V—XIII вв. // СА. 2. 1973.
Кузнецов В. А. Зилгинское городище в Северной Осетии // Новые ма-
териалы по археологии Центрального Кавказа. Орджоникидзе, 1986.
Кузнецов В. А. Зилгинское городище // АО. 1981. М., 1982.
Крупное Е. И. Отчет о работе археологической экспедиции 1947 в
Кабардинской АССР // УЗКНИИ. Нальчик, 1948. Т. IV.
Литвинский Б. А. Погребальные сооружения и погребальная прак-
тика в Парфии (к вопросу о парфяно-бактрийских соответствиях) //
Средняя Азия, Кавказ и зарубежный Восток в древности. М.: Наука,
1983.
Ломтатидзе Г. А. Некрополь II века н. э. в Клдеети. Тбилиси, 1957.
Манандян Я. Цель и направление подготовлявшего Нероном кавказ-
ского похода // ВИ. 7. 1946.
Марченко И. И. Сираеки Кубании. Краснодар, 1996.
Минаева Т. М. Памятники эпохи раннего средневековья на Ставро-
польской возвышенности // МИСК. Ставрополь, 1949. Вып. 1.
Меликишвили Г. А. Истории древней Грузии. Тбилиси, 159.
Миллер В. Ф. Иранскому элементу в припонтийских греческих над-
писях // ИАК. СПб., 1973. Вып. 47.
Миллер В. Ф. Осетинские этюды. Ч. III. М., 1887.
Мирошина Т. В. Сарматские погребения, исследованные Ставрополь-
ской экспедицией // СА. 1986.
Ми11еппо§К. Шег сИе Негкипе! ипа ЗрасЬе аег роШспеп 5су1пеп ипа
8агта1еп // Мопа18ЬепсЫе аег РгепззгссЬеп Акааеппе аег ^ззепзпа!'-
1еп. VIII. 1866.
Нечаева Л. Г. Об этнической принадлежности подбойных и ката-
комбных погребений сарматского времени в Нижнем Поволжье и на
Северном Кавказе // Исследования по археологии СССР. Сборник
статей в честь проф. М. И. Артамонова. Л., 1961.
87

Перевалов С. М. Древнейшая аланская надпись: рго е1 соп1га // Ала-
ны и асы в этнической истории регионов Евразии. Карачаевск, 2010.
Перевалов С. М. Аланы в надписях I—II вв. // Материалы по изуче-
нию историко-культурного наследия Северного Кавказа. Крупновские
чтения 1971-2006. М., 2008. Вып. 8.
Перевалов С. М. Аланская эпиграфика. Каталог греческих надписей //
Вестник Владикавказского научного центра. Владикавказ, 2011. Т. II,
№ 1.
Пьянков А. В. Аланы на Северо-Западном Кавказе I—VI вв. н. э. Ру-
копись. Краснодар, 1981.
Рамишвили Р. М., Джорбенадзе В. А. Археологические исследо-
вания в зоне строительства Жинвальского гидротехнического ком-
плекса // Археологические исследования на новостройках Грузинской
ССР. Тбилиси: Мецниереба, 1976.
Рамишвили Р. М., Джорбенадзе Б. А., Маргвелашвили М., Рчеу-
лишвили Г., Гокелия Д., Глонти М., Чихладзе В., Робакидзе Ц.,
Церители К., Циклаури И., Мухичулашвили Н. Археологические
исследования в Арагвском ущелье // Полевые археологические ис-
следования в 1977 году. Тбилиси: Мецниереба, 1980.
Смирнов К. Ф. Сарматские катакомбные погребения южного При-
уралья — Поволжья и их отношение к катакомбам Северного Кавка-
за // МАДИСО. Орджоникидзе, 1975. Т. III.
Смирнов К, Ф. Сарматы и утверждение их политического господства
в Скифии. М.: Наука, 1984.
Смирнов К. Ф. Сарматы Нижнего Поволжья и междуречья Дона и
Волги в IV в. до н. э. — II в. н. э. // 1884.
Скрипкин А. С. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и ее
исторический аспект. Саратов, 1990.
Скрипкин А. С. К вопросу этнической истории сарматов первых веков
нашей эры // ВДИ. 1. 1996.
Страбон. География: в 17 кн. Перев. и ком. Г. А. Стратановского.
М.: Наука, 1964.
Толстое С. Я. Города гузов // СЭ. 3. 1947.
Тревер К. В. Очерки по истории и культуре Кавказской Алабании.
М.-Л., 1959.
Хазанов А. М. Социальная история скифов // Основные проблемы
развития древних кочевников евразийских степей. М.: Наука, 1975.
НагпгаПа ^. ЗШсНез т 1Ье Ьапдиаяе оГ Ше ,1гатап 1пЬез т ЗоиШ Киз-
31а. Вш1арез1, 1952.
88

Хохлова О. С., Хохлов А. А., Гольева А. А. Палепочвенное и микро-
биоморфное изучение курганного могильника Брут 2 в Республике
Северная Осетия-Алания // Приложение 1 к Габуев Т. А., Мала-
шев В. Ю. Памятники ранних алан центральных районов Северного
Кавказа. М.: Таус, 2009.
Хоренский Моисей. История Армении. Перев. Н. О. Эммина. М.,
1893.
Цагаева А. Дз. Топонимия Северной Осетии. Владикавказ, 2010.
Чеченов И. М. Древности Кабардино-Балкарии. Нальчик: Эльбрус,
1969.
Шевченко Н. Ф. Сираки и аорсы в степном Прикубанье // РА. 1.
2003.
Яценко С. А. Аланская проблема и центральноазиатские элементы в
культуре кочевников Сарматии рубежа I—II вв. н. э. // ПАВ. СПб.:
Фарн, 1993-а. 3.
Яценко С. А. Аланы в Восточной Европе в середине I — середине
IV вв. н. э. (локализация и политическая история) // ПАВ. СПб.:
Фарн, 1993-6, 6.

ВНУТРИРЕГИОНАЛЬНОЕ
КОНТАКТИРОВАНИЕ И ЭТНИЧЕСКАЯ
МИКСАЦИЯ. ДАЛЛАГ-ИР И УАЛЛАГ-ИР
В предшествующих главах мы познакомились как с этниче-
ским субстратом в этногенезе осетин — это глубоко абориген-
ные кавказские племена — носители кобанской археологиче-
ской культуры XII—IV вв. до н. э., так и с этническим су-
перстратом — некавказскими по происхождению племенами
алан, бывшими частью североиранского мира и обитателями
обширных евразийских степей. Ни субстрат, ни суперстрат,
взятый в отдельности, еще не является осетинским народом в
современном значении понятия «народ». Это прямые и основ-
ные предки осетин, их «родители», но дети никогда не бывают
полностью адекватны родителям. Об этом приходится говорить
потому, что в Осетии широко распространено представ-
ление о том, что аланы тождественны осетинам, где бы
аланы ни находились и, независимо от эпохи, они — осетины,
от Франции и Северной Африки до Монголии и Китая. Такими
романтическими, надо признать, увлекательными иллюзиями
занимается немало профессиональных осетинских ученых раз-
ных специальностей и интеллектуалов. Древний этноним «ала-
ны» стал необычайно популярен в Осетии и вершиной этого ув-
лечения стало изменение названия республики на «Республика
Северная Осетия-Алания».
Вернемся к исторической реальности, которой посвящен
наш труд. Итак, мы имеем дело с двумя этническими массива-
ми Центрального Кавказа: аборигенными племенами — носите-
лями знаменитой кобанской культуры эпохи поздней бронзы —
раннего железа и той части обширного североиранского мира
90

степей Евразии, которая в I—II вв. и. э. под общим этнонимом
«аланы» осуществила мощную миграцию в Центральное Пред-
кавказье и заняла здесь господствующее положение почти на
полторы тысячи лет. Эта весьма внушительная хронология,
помноженная на ближайшее территориальное соседство, неиз-
бежно дала свои плоды. Начался длительный (до VI в.) период
так называемых ареальных контактов, когда два существую-
щих и взаимодействующих этноса осуществляют экономиче-
ские, политические, культурные связи, не имея территориаль-
ных претензий. На этом этапе ареального соседства неизбежны
не только мирные и даже союзнические отношения (участие
горцев во вторжении алан в Закавказье в 72 г.), но и воен-
ные столкновения — взаимные набеги с целью грабежа и угона
скота. В осетинском нартском эпосе, основа которого восхо-
дит к аланскому племенному союзу I тыс. н. э. [Мелитинский,
1963, с. 163], т. е. к рассмотренному выше предкавказскому
этническому суперстрату, неоднократно упоминается побоище,
которое нарты устроили племени сухов. Кто такие сухи? Со-
вершенно очевидно, что это одно из кавказских субстратных
племен, соседивших с нартами-аланами (возможно, адыгское с
характерным суффиксом <<хи», определяющим этнопринадлеж-
ность, напр.: сухи, зихи, убыхи, брухи, бжедухи, абадзехи, но
это не более как авторская гипотеза). Столкновения с горца-
ми были, но главную опасность аланы всегда ждали с севера,
об этом свидетельствуют земляные городища-крепости, о чем
говорилось выше: городище образуют четыре линии обороны,
возможно даже пять. Наиболее плотно городищами был при-
крыт основной рубеж по самой крупной реке Терек или Алон-
та, по Птолемею, II в. [Давудов, 1992, с. 27]. Опасное направ-
ление с востока, со стороны «Каспийских ворот» и Дербента,
прикрывалось системой Сунженских городищ-крепостей. Скла-
дывается впечатление, что южный фланг Восточной или При-
теречной Алании был наиболее незащищен, здесь охранялись
только входы в ущелья. Южный фланг был наименее опасен.
Поэтому здесь можно предполагать существование ареальных
экономических и культурных связей между субстратом и супер-
стратом и начало языкового сближения. Но этот, безусловно,
91

важный период ареальных контактов еще не есть процесс эт-
ногенеза даже в его начальной стадии. Начало мы связываем с
процессом внутрирегионального контактирования. Перейдем к
рассмотрению этой важнейшей проблемы.
Внутрирегиональное контактирование и этническая
миксация. Внутрирегиональное контактирование подразуме-
вает расселение одного этноса в ареале другого этноса, чаще
всего неродственного. Последнее обстоятельство не позволяет
этим этносам идти по пути консолидации и побуждает к неиз-
бежному в подобных условиях смешению и так называемой эт-
нической миксации. Теоретик этноса Ю. В. Бромлей так пишет
об этих процессах: «В процессе этногенеза, связанного с вза-
имодействием завоевателей и аборигенов, обычно происходит
синтез этнического субстрата и суперстрата, в ходе которого и
возникает новый этнос» [Бромлей, 1983, с. 281]. Именно так
произошел этногенез осетин [там же, с. 189, 282, прим. 33].
Важно и то, что в результате внутрирегионального контакти-
рования и этнической миксации нередко автохтонное населе-
ние оказывается побежденным пришельцами и после периода
двуязычия полностью переходит на язык победителей [там же,
с. 280]. В новой «двуприродной», по В. И. Абаеву, этнической
общности побеждает язык суперстрата при преобладании фи-
зического типа субстрата [там же, с. 283]. Ассимилированный
народ передает пришедшему на смену этносу не только исто-
рико-культурное, но и биогенетическое наследие. Эти теорети-
ческие положения, выработанные не на осетинском материале,
полностью соответствуют ему и дают нам верную картину осе-
тинского этногенеза, связанного с этногенезом процессов.
Перейдем к проблеме внутрирегионального контактирова-
ния и демонстрации археологических доказательств. Прежде
всего, заметим, что расселение суперстратного аланского и
субстратного кобанского населения не было односторонним по-
степенным продвижением алан в горы. Этническая миксация,
смешение, началось на предгорной равнине с появлением масс
мигрантов с I—II вв. н. э., ибо субстратное население здесь оби-
тало задолго до начала аланской миграции. Разумеется, что в
ходе этой миграции не все местное население было истреблено
92

пришельцами, часть его осталась на своих местах, подчинилась
завоевателям и стала ими ассимилироваться, в то же время,
оказывая влияние на аланскую культуру. С данными взгляда-
ми неоднократно выступал ряд археологов Северного Кавказа
[Абрамова, 1997, с. 141, 148; Ковалевская, 2005, с. 71; Абра-
мова, 1989, с. 280 и др.].
Сейчас мы имеем археологические доказательства сказан-
ному. В 90-х годах XX в. В. Л. Ростуновым был исследован
курганный могильник около с. Заманкул в Северной Осетии.
Вскрыто около 2000 сарматских погребений в грунтовых ямах,
но большинство — в катакомбах. Во входных ямах — захоро-
нения лошадей (ср. осетинский обряд «бэехфаелдисын» — по-
священие коня покойнику) [Чибиров, 2008, с. 258]. В двух
случаях погребения были совершены по кобанскому обряду —
скорченно на левом боку. Автор раскопок В. Л. Ростунов обра-
тил внимание на «кавказоидность» большей части погребально-
го инвентаря [Археология Северной Осетии, 2007, с. 13, 22].
Дата могильника, по Ростунову, II в. до н. э. — I в. н. э. Важ-
ные результаты дало краниологическое исследование неболь-
шой серии черепов, выполненное антропологами. Черепа все
оказались с характерно выраженной брахикранией (массивный
широколицый тип) [см. Алексеев, 1974, с. 8], и это позволило
антропологам высказаться в пользу гипотезы М. П. Абрамовой
и В. Ю. Малашева о наличии в раннеаланских древностях су-
щественного культурного компонента, связанного с традициями
местного кавказского населения последних веков до н. э. — на-
чала н. э. [Герасимова, Суворов, Фризен, 2009, с. 334]. В этой
осторожной формулировке скрывается признание влияния кав-
казского субстрата на культуру сарматов и даже смешанного
характера общества, представленного в Заманкульском могиль-
нике. Присутствие кавказцев в Заманкуле очевидно и вполне
допустимо думать, что так было не только в Заманкуле. Но,
вероятно, это было началом процесса, который вступил в силу
только с VI в., на что обратила внимание В. Б. Ковалевская:
<<В VI е. н. э. появились первые катакомбные погребения
в горной зоне Центрального Кавказа» [Ковалевская, 2005,
с. 153]. Это и есть начало внутрирегионального контакти-
93

рования, т. е. активного продвижения и расселения алан-
ского этноса на территории другого этноса в горных уще-
льях Центрального Кавказа вплоть до Чечни. Нет сомнения
в том, что, несмотря на предшествующий длительный период
ареальных контактов и связей, даже периоды сотрудничества,
появление аланских групп в горах встречало сопротивление
аборигенов-горцев и сопровождалось вооруженной борьбой: в
скальных теснинах земля — на вес золота.
Возникает вопрос — почему степняки, оседлые земледельцы,
владевшие плодородной, хорошо орошенной предгорной равни-
ной, надежно защищенной эшелонированной системой мощных
земляных крепостей, двинулись на освоение непривычной для
них и весьма суровой горной страны, где жизнь надо было на-
чинать с нуля? Причины должны были быть очень серьезные.
О них мы можем только догадываться. Попробую изложить
свою рабочую версию.
Думаю, дело в перенаселенности равнинной Алании, в дав-
лении населения на производительные силы, возможности ко-
торых были ограничены и не обеспечивали растущие потребно-
сти. А они росли пропорционально росту населения. Вспомним,
какие громадные могильники с десятками тысяч захоронений
сопровождают земляные городища типа Зилги и Брута уже в
раннеаланское время, в первые века н. э. Сколько рабочих рук
было нужно, чтобы построить огромные рвы и искусственные
сторожевые холмы, бастионы для прикрытия рвов, и цитаде-
ли? Конечно, они строились не сразу, а длительное время и
постоянно совершенствовались. И все же следует полагать, что
эта была масса, этнос, который можно считать ареаль-
ной народностью [Бромлей, 1983, с. 278]. Очевидно, только
такой организованной и потестарной массе, составлявшей эт-
нос, было под силу такое строительство.
В ходе гуннского нашествия в конце IV в. и наступивше-
го «великого переселения народов» целостность раннеаланского
этноса Предкавказья была нарушена и его численность могла
сократиться, часть алан могла уйти с гуннами на Запад. К со-
жалению, мы плохо знаем события V в. и их последствия на
Северном Кавказе, археологических памятников этого бурного
94

столетия — катакомбных погребений мало (Байтал — Чопкан
в КЧР, Лермонтовская скала у Кисловодска, Брут в РСО-А)
[см. Ковалевская, 2005, с. 97—98]. Две катакомбы, датиро-
ванные Л. Г. Нечаевой V—VI вв., вскрыты ею на могильнике
Былым — 2 в КБР и тут же насчитано около 100 ограблен-
ных катакомб [Нечаева, 1970, с. 101—102]. По неизвестным
причинам Абрамова и Ковалевская эти объекты в свои сводки
не включили, хотя, по словам Нечаевой, «катакомбы Былыма
имеют большое значение для изучения расселения алан в эпоху
средневековья».
Иная картина вырисовывается, начиная с VI в. Как спра-
ведливо пишет В. Б. Ковалевская, «шестое столетие является
временем расцвета или, собственно, демографического взрыва
для той части населения Северного Кавказа, которое принято
отождествлять с аланами. Если для V в. все пункты, откуда
происходят интересующие нас древности, немногочисленны, а
количество погребений очень незначительно превышает число
могильников, то для VI—IX вв. археологическая карта уже на-
сыщена памятниками — сотни поселений и могильников, сотни
погребений в могильниках» [Ковалевская, 2005, с. 102].
В. Б. Ковалевской разработана великолепная, на сегодня
лучшая карта «Археологические памятники IV—IX вв. Цен-
трального Предкавказья» [там же, с. 362—363, карта 1], на ко-
торую нанесены 660 археологических памятников, в том числе
катакомбных могильников. Это избавляет меня от необходимо-
сти делать подобную работу (см. вклейку, рис. 25). Трудно пе-
реоценить фактически документальную и объективную инфор-
мацию, которую она дает. Основное в этой информации — яр-
кая картина продвижения аланских катакомбных могильников
с предгорной равнины в глубь горных теснин. Начиная с VI в.,
аланские катакомбы поднимаются все выше, в VII—X вв.
достигая Главного Кавказского хребта, причем в горах Се-
верной Осетии наблюдается скопление катакомбных по-
гребений. Я не останавливаюсь на их описании; это сделано
В. Б. Ковалевской. Нам важно видеть и понимать сущность
происходившего процесса, о чем было сказано выше — аланы
мигрируют в горы и шаг за шагом их завоевывают и осваивают.
95

Чтобы не быть голословным, назову основные археологические
памятники — катакомбные могильники VI—IX вв. в горной зоне
Северной Осетии: Камунта, Галиат, Махческ, Згид, Унал, Бад,
Садон, Архон, Лац, Кобан, Чми, Балта, Харх; в Ингушетии это
Оуст, Фуртоуг, Бейни, Верхний Алкун; в Чечне — Майртуп,
Матан-чу; В Балкарии, Зилга. К этому неполному перечню
добавим не вошедшие в сводку В. Б. Ковалевской (тогда еще
не введенные в научный оборот) важный катакомбный могиль-
ник на левом берегу р. Гизельдон и напротив широко извест-
ного склепового «города мертвых» с Даргавс, исследованный
Р. Г. Дзаттиаты [Дзатттиаты, 2004, с. 100-107, его же, 2008,
с. 675—676], датируемый им VI—IX вв., а также могильник
Кари Цагат близ сел. Лезгор и Донифарс в Дигорском уще-
лье, где были раскопаны 10 катакомб [Мошинский, Балашов,
2008, с. 841], авторами раскопок датированный X—XI вв. По-
следующая статья А. А. Кадиевой изменений в эту датировку
не внесла [Кадиева, 2011, с. 83]. Если дата верна, могильник
Кари Цагат может оказаться наиболее поздним катакомбным
могильником в высокогорной зоне Осетии.
На карте В. Б. Ковалевской изображено большое скопление
памятников на территории нынешней Северной Осетии. При-
мерно такое плотное скопление наблюдается и в районе Кисло-
водска и верховьях Кубани в нынешнем Карачае. Это законо-
мерно: обе агломерации явно тяготеют к наиболее доступным
перевалам — восточная агломерация ориентирована на так на-
зываемую Военно-Грузинскую дорогу по Дарьяльскому ущелью
через Крестовый перевал (2379 м) в центр Картли, западная
агломерация ориентирована на Военно-Сухумскую дорогу через
Клухорский перевал (2781 м) по ущельям Чхалты и Кодора
в Сухум и море в Византию. В жизни как восточных, так и
западных алан указанные перевальные пути играли огромную
роль экономического, военно-политического и культурного ха-
рактера. В. Б. Ковалевская безусловно права, когда она указы-
вает на связи восточных алан с Грузией и Персией, западных
алан с Абхазией и Византией [Ковалевсаая, 2005, с. 103].
'Итак, пик аланской миграции в восточной части Алании
пришелся на территорию современной Северной Осетии.
96

Нет сомнений в том, что внутрирегиональное контактирование
было весьма напряженным — аборигенный субстрат оказывал
сопротивление. Прямых источников об этом нет, но реликты
таких событий сохранились в источниках косвенных. Имеем в
виду фольклор, а именно нартский эпос. Прежде всего, выше
мы уже говорили об эпических «кадзи, которые ходят пятками
вперед» и представляют обобщенный и мифологизированный
образ того горнокавказского субстрата, с которым контакти-
ровали аланы. Нартские сказания не оставляют сомнений в
том, что между нартами-аланами и кадзи существовали край-
не враждебные отношения. Причина стара как мир: борьба за
землю. Кадзи — субстратные аборигены — в этой борьбе были
обречены на поражение, ибо силы были слишком неравные,
аланы далеко превосходили кадзи по уровню социально эконо-
мического развития и, соответственно, военной организации.
По этому поводу Ю. В. Бромлей пишет: «Вследствие неравно-
мерности общественного развития такие этнические общности
обычно находились на разных социально-экономических уров-
нях и их столкновение нередко завершалось тем, что автохтон-
ное население оказывалось завоеванным пришельцами» [Бром-
лей, 1983, с. 280].
Археологи не раз высказывались о том, что внутрирегио-
нальные контакты алан с аборигенами на раннем этапе неиз-
бежно приводили к вооруженным столкновениям и межпле-
менной борьбе [Виноградов, 1963, с. 1514; Кузнецов, 1980,
с. 75; Керефов, 1988, с. 920]. Такие ситуации нашли четкое
отражение в осетинском нартском эпосе. В сказании «Батраз и
Тыхы фырт Мукара» Батраз борется с великаном-уаигом Мука-
рой, принадлежащим к кадзи. Последние роют яму и обманом
завлекают в нее Батраза. Но Батраз выбрался из ямы, убил
Мукару и перебил всех кадзи [Осетинские нартские сказания,
1948, с. 267-269].
Яркую картину борьбы нартов с кадзи, «головами-чурбана-
ми» находим в сказании «как Батраз спас Сослана». Страшные
кадзи захватили нарта Сослана и распяли его на стене. Сослана
выручает его брат Батраз. Ворвавшись в селение кадзи, Батраз
их избивает и «со времен побоища сухи не было подобного
4. Аланы и Кавказ
97

избиения». Освободив пленных нартских юношей и девушек,
Батраз забирает все добро кадзи и возвращается в Нартскую
страну [там же, с. 282—285].
Не менее показательно сказание «Гибель кадзи». Нартский
пастух Уазыр пас скот у земель Тара. Внезапно на него налетела
ватага кадзи. Они избили Уазыра, привязали к дубу, а скот уг-
нали. Сын Уазыра Базыг идет по следам, которые приводят его к
селению кадзи. Базыг видит похищенное стадо и спешит домой.
Здесь он поднимает тревогу, и парты быстро собираются в по-
ход. Они окружают селение кадзи, врываются в него и избивают
своих врагов [Нарты. Эпос осетинского народа, 1957, с. 284].
Подобные примеры из эпоса можно продолжать, но в этом
нет необходимости. Эпические сюжеты, относящиеся к кадзи,
разумеется, не документ. Но для нас они, безусловно, являют-
ся источником, пренебрегать которым мы не можем. Картина
неровных, враждебных отношений нартов и кадзи выглядит
достоверной и убедительной, а для творцов и сказителей — хра-
нителей эпоса эти сюжеты всегда были важны, поэтому от-
ношения с кадзи так часто фигурируют в нартских сказаниях.
Это сфера жизненных интересов нартов — алан.
Как отмечалось выше, В. И. Абаев был склонен к чисто де-
монологическому истолкованию понятия «кадзи». Но что демо-
нологического у кадзи можно усматривать в двух приведенных
выше примерах, кроме того, что они «ходят пятками вперед»?
Это не более чем насмешливо-презрительная аллегория в адрес
кадзи. Это не мешает нам в целом воспринимать их именно как
живых людей, как реальный, противостоящий нартам этнос.
Я не вижу оснований для иного восприятия эпических кадзи,
ибо такое понимание этого образа полностью вписывается в сло-
жившуюся конкретную ситуацию — 1) в контактирование (рас-
селение); 2) этническая миксация (смешение); 3) ассимиляция
и аккультурация (восприятие одним народом культуры другого
народа и образование нового этноса). Без этих составляющих
нам процесс формирования осетинского народа непонятно.
Исторически кадзи могут быть осмыслены как тот позд-
некобанский этнический субстрат, о котором мы говорили в
первой главе. Кажется, ничто этому не противоречит. Ничто
98

не противоречит и тому, что в нартах осетинского эпоса мы
должны видеть именно алан. Этот вывод имеет убедительное
обоснование в самой структуре эпоса: она может быть разде-
лена на два периода формирования нартских сказаний — пер-
вый, ранний период связан со скифо-сарматским миром и рав-
нинной причерноморской естественно-географической средой,
второй — кавказский, более поздний. Он не связан с горным
Кавказом. Данный исторический контекст полностью увязыва-
ется с сармато-аланской историей, известной нам по комплексу
письменных и археологических источников. Частично они были
нами изложены выше.
Поскольку горцы (субстрат) в образе местных героев проти-
вопоставлены степнякам-нартам (суперстрат), мы вправе спро-
сить — кем, кроме сармато-алан конца I тыс. до н. э. — I тыс.
н. э., могут быть воинственные степняки, явившиеся в благо-
датный край (Центральный Кавказ. — В. К.) и вступившие во
внутрирегиональное контактирование и миксацию с местными
горцами-аборигенами? Я уже рассматривал данный вопрос в
1980 г. [Кузнецов, 1980, с. 72], но за прошедшие с тех пор
три с половиной десятилетия никто его не оспорил. Конечно,
это не означает полного признания и принятия данных выводов
научным сообществом; могут быть и возражения. Необходимо
обсуждение. Сейчас же нам остается повторить: нартский эпос
содержит достаточно достоверный и сопоставимый, взаимо-
проверяемый материал для суждения по анализируемой теме.
Взаимное влияние и смешение двух соседствующих этносов не
вызывает сомнений, причем субстратное население на терри-
тории современной Северной и Южной Осетии либо аланами
вытесняется в район к Востоку от Терека, либо остается, но
постоянно ассимилируется.
Эти построения соответствуют современной теории этно-
са и концепции В. И. Абаева о двуприродном происхождении
осетин. «Пришельцы аланы нашли; конечно, на занятых ими
землях Кавказа не безлюдную пустыню, а какое-то старое на-
селение, по языку, надо полагать, родственное другим корен-
ным народам Кавказа: вайнахам, черкесам, сванам, грузинам,
абхазам. Нет никаких оснований думать, коренное доиранское
99

население Алании-Осетии было истреблено или вымерло» [Аба-
ев, 1949, с. 78-80].
Этими вопросами специально занимался археолог В. Б. Ви-
ноградов указавший, что, согласно грузинской хронике «Карт-
лис Цховреба», кочевники оттеснили в горы вайнахские и да-
гестанские племена (родов Дурдзука и Лекоса) и обложили их
данью, Аполлонием Родосским отмечена враждебность сарма-
тов и кавказцев [Виноградов, 1963, с. 151].
Такова общая ситуация с расселением и миксацией — сме-
шением аборигенов и аланских мигрантов, шаг за шагом тес-
нивших субстратное население, этническая граница которого
отодвинулась на восток до правобережья р. Терек. Аланские
катакомбные могильники VI—IX вв. наиболее плотно сконцен-
трированы в Алагирском ущелье, и это указывает на стремление
алан, прежде всего, освоить и взять под свой контроль важней-
шую перевальную дорогу на юг, в Закавказье. Алагирское стра-
тегическое направление — основное в ходе мощной аланской
экспансии в горы, а целью этой экспансии было, на мой взгляд,
овладение ключевой позицией — Зарамагским утесом, истин-
ную ценность которого мы только начинаем осознавать. Дело
в том, что это созданный самой природой скальный останец,
имеющий с севера, запада и востока совершенно неприступ-
ные скальные фасы высотой примерно 40—50 м, омываемые
реками Мамисондон и Нардон. Они еще больше увеличивают
неприступность утеса, доступ к нему возможен только с юж-
ной стороны. Он мог быть перекрыт оборонительной стеной, в
позднее средневековье был защищен крепостью Магкаевых —
Елихановых [Осетинская..., 2013, с. 218]. Не вызывает осо-
бых сомнений, что Зарамагский утес с эпохи кобанской культу-
ры и был использован по назначению — в 1986 г. в почвенных
обложениях на поверхности утеса мной были найдены обломки
керамики кобанской культуры скорее всего середины I тыс. до
н. э. На утесе необходимы охранные раскопки в связи со стро-
ительством Зарамагской ГЭС и водохранилища. Безусловно, в
эпоху раннего средневековья и аланского расселения в горах
в Зарамаге существовала неприступная крепость, контролиро-
вавшая сразу два важнейших пути: по Мамисонскому ущелью
100

на одноименный перевал (2819 м) с выходом в долину р. Ри-
они к г. Кутаиси в Западной Грузии и по Зругскому ущелью
на Рокский перевал (2995 м) с выходом в долину р. Большая
Лиахва к г. Цхинвал и далее к Мцхета и Тбилиси. Путь через
Рокский перевал в грузинских источниках назван «Двалетская
дорога» [Очерки истории Грузии, 1988, с. 303].
Зарамагская крепость менее известна в письменных источ-
никах и историографии, нежели знаменитая крепость Дар и
алан в Дарьяльском ущелье в верховьях Терека на трассе Воен-
но-Грузинской дороги. Но Зарамаг внешне не уступает Дарья-
лу: такой же скальный останец с отвесными фасами, господ-
ствующий над местностью и датированный А. П. Кругловым
УШ-Х вв. [Круглов, 1937, с. 246-247, рис. 3], Зарамагская
крепость в комплексе с Касарским укреплением в 4 км ниже
по ущелью не менее исторически важный памятник, чем Дар и
алан в Дарьяле. Но ни тот, ни другой фактически не изучены.
Зарамагская крепость — утес, как было сказано, стоит на
<<Двалетской дороге», которую контролировали аланы. Здесь мы
сталкиваемся с вопросом о д вал ах, который связан с вопросом
о внутрирегиональном контактировании и этнической микса-
ции. Кто же такие двалы?
В современной осетинской этнонимии это локальная группа
осетин-иронцев, живущих в верховьях р. Ардон и именуемых
«туал, туалта». «Армянская география» VII в. включает двалов
в число кавказоязычных (субстратных) горногрузинских пле-
мен и четко отделяет двалов от алан [Волкова, 1973, с. 113].
Но этническое значение этнонима «двалы» со временем измени-
лось. В специальном исследовании В. Н. Гамрекели аргумен-
тировано происхождение двалов античной и раннесредневе-
ковой эпох [Гамрекели, 1961, с. 19], но в результате смешения
господствующих «хазаров» (северный, т. е. аланский элемент)
с пленными закавказцами и потомками Кавкасоса (южный,
субстратный элемент. — В. К.) образовались более позднего
происхождения осетины [там же, с. 17], иначе говоря, насе-
ление Двалети в период аланской инвазии (по Н. Г. Волко-
вой — не ранее VII—VIII вв.) [Волкова, 197, с. 116] в глубь
Алагирского ущелья было вытеснено или ассимилировано со
101

сменой языка на осетинский. Это — один из фактов рассма-
триваемых нами этнических процессов. Очевидно, после ос-
воения территории Двалети алано-осетины получили возмож-
ность активнее расселяться по территории нынешней Южной
Осетии, и «Двалетская дорога» через Рокский перевал стала
основной коммуникацией между севером и югом.
Вместе с тем известно, что из Алагирского ущелья происхо-
дило продвижение алан в Куртатинское ущелье и в Тагаурию.
Как отмечал этнограф Б. А. Калоев (Герасимова: Аланы впер-
вые вошли в Куртатинское ущелье), «Алагирское ущелье издав-
на играло важную роль в формировании иронской и туальской
этнических групп» [Калоев, 1999, с. 32]. Сказанное касается
не только проблемы последовательности аланской инвазии и
освоения новых территорий, но и социальной структуры: боль-
шей частью Алагирского ущелья вплоть до Зарамагской кре-
пости и Касарского укрепления с могильником его гарнизона
VIII—IX вв. <<Гал фэендаг» владела крупнейшая алано-осская
феодальная фамилия Царазонта [Кузнецов, 1990, с. 105—
138]. Касаясь всех этих поистине судьбоносных для осетин
обстоятельств, я писал: «Массовый уход аланских общинников
в горы означает перераспределение земли на равнине с кон-
центрацией этой земли в руках феодализирующейся верхуш-
ки, наступление ее на общинное землевладение и образование
крупных феодальных владений. В этих условиях сложение го-
сподствующего рода Царазонта на равнине весьма вероятно»
[там же, с. 116]. В пользу данных построений говорит и эти-
мология термина — «Царазон» как «Цезарь», т. е. «царь» по
В. И. Абаеву (X—XII вв.) и как «2ар — азоп», «2ар — корГ»,
т. е. «сар-асоп» — глава асов-осов по Р. Эркерту [Егскег!, 1887,
с. 115]. Версия Р. Эркерта представляется предпочтительней,
так как она контролируется и подкрепляется именем (терми-
ном аланского царя VI в. Саросия, этимологизированного как
Сар-ос — «глава, вождь осов») Г. В. Вернадским [Уегпас18ку,
1944, с. 194]*. Из «стыр мыггага» Царазонта происходили ле-
Г Необычным и противоречивым кажется употребление этнонима «ос» уже в
VI в. и византийскими авторами Феофаном и Менандром, тогда как этот этноним
обычен для грузинских источников.
102

гендарные осетинские воины Ос-багатар конца XIII — начала
XIV в. и муж знаменитой грузинской царицы Тамар (полуосе-
тинского происхождения) Давид-Сослан. Все это убеждает нас
в том, что Алагирское ущелье и крупнейший феодальный род
Царазонта сыграли огромную роль в освоении аланами гор-
ных земель современной Северной Осетии, а затем и Юж-
ной Осетии. Горы восточнее Терека и западнее Уруха такой
активной аланской миграции не испытали, здесь аланский ком-
понент оказался слабым и был поглощен местным субстратом.
Изложенный выше круг различных, согласующихся и корре-
лируемых источников указывает на то, что горная зона Осетии
была заселена и освоена, стала колыбелью осетинского народа
ие после татаро-монгольского нашествия и катастрофы Алании
в XIII в., как это долго казалось некоторым историкам, а за-
долго до этих драматических событий. Монгольское нашествие
XIII в. должно было вызвать лишь последнюю волну алано-осе-
тинской миграции в горы.
Все это существенно потому, что позволяет нам составить
адекватное представление о формировании в окончательном
варианте этнической территории Восточной Алании — «Протоо-
сетии» в домонгольскую эпоху. Ю. В. Бромлей указывает: «Для
возникновения этноса важнейшее значение имеет единство тер-
ритории его расселения» [Бромлей, 1983, с. 57]. Было ли такое
единство территории в нашем случае?
Безусловно было. Та часть предгорной равнины, где скон-
центрированы мощные «земляные» городища и прилегающие к
ним катакомбные могильники с десятками тысяч захоронений,
обозначенная нами как «область Ардоз Кавказских гор», была
первоначальным, накопительным этапом в формировании еди-
ной территории расселения. Ядро этой единой территории — об-
ласть «Ардоз». Это исходная позиция для второго этапа. Он на-
чался, судя по существующим археологическим данным, в VI в.
и привела к массовому передвижению аланского населения с
равнины Предкавказья в горные ущелья Центрального Кавка-
за. Это означало переход от ареального контактирования на
первом этапе к внутрирегиональному контактированию и про-
цессу этнической миксации — смешение двух разных этносов
103

на втором этапе. Происходит мутация — изменение признаков
и свойств. В ходе этого явления возникает частое в подобных
случаях двуязычие — билингвизм, причем этнологией установ-
лена особая интегрированная функция языка — «функцию эт-
нического признака выполняет обособленный, только данному
народу свойственный, данным народом созданный язык» [Ага-
ев, 1968, с. 135]. Итеративность состоит в том, что в процес-
се билингвизма один из языков выходит победителем и погло-
щает другой язык, в то же время обогащаясь заимствованиями
из языка побежденного. В нашем случае победителем вышел
аланский язык, и это было обусловлено не только массовостью
аланской миграции, но и политической доминацией, превос-
ходством в социально-экономическом уровне организации и
этническим самосознанием как «аланы» — аланское единство,
как проявление факта консолидированной социально-историче-
ской общности, сложившейся на основе общности территории,
языка, культуры и этнического самосознания. Я допускаю, что
аланскую обпщость Предкавказья в период VI в. можно считать
средневековой ареальной народностью, в период с VI до XIII в.
на базе этнического синтеза с местным субстратом эта
народность трансформируется в средневековую региональ-
ную народность. В данных дефинициях содержится ответ на
поставленный выше вопрос о единой территории расселения.
Такая территория была и есть, на ней живет сегодня осе-
тинский народ. Это и есть его историческая Родина.
О том, что единая территория расселения примерно в ее
современных пределах сложилась к X в., подтверждение на-
ходим в арабоязычном источнике конца этого столетия «Худуд
ал-Аллам», где говорится об аланах: некоторые из них гор-
цы, некоторые — земледельцы» [Ншкк! а1-А1ат, 1937, с. 160].
Факт показателен: аланы живут на равнине (земледельцы),
в которой следует видеть знакомую нам область «Ардоз» и ее
округу, живут они в горах (как мы видели, к X в. горная зона
Центрального Кавказа ими была освоена). Таким образом, в
«Худуд ал-Аллам» можно видеть прямое подтверждение един-
стве этнической территории и разделение алан на равнинных
и горных.
104

Напомню, что по этому поводу В. И. Абаев писал: «Исто-
рия алан приходится строить на различении исторических су-
деб двух групп этого народа: горных алан и алан равнинных.
Между ними, несомненно, существовали тесные общие связи,
в особенности пока была непрерывность занимаемой ими тер-
ритории» [Абаев, 1949, с. 82]. С этим нельзя не согласиться.
Проблема дифференциации и неоднозначности аланского
этноса не ограничивалась делением на западное дигорское и
восточное иронское этноплеменные группы, т. е. дифферен-
циацией в широтном направлении. Как видим, существовала
и меридионально направленная дифференциация по принципу
«равнина — горы». Этой проблеме мной посвящена специальная
статья, где приведены факты и аргументы [Кузнецов, 2009,
с. 321—329]. Поэтому кратко излагаю самую суть моих рас-
суждений.
После исследования горных катакомбных могильников VI—
IX вв. мое внимание было обращено на некоторые топоними-
ческие данные, которые могут быть дополнительным и ценным
источником исторической информации. Имею в виду названия
Алагирского ущелья и города Алагир при входе в Алагирское
ущелье. Это современное название, восходящее к прозрачной
осетинской этимологии «Уаллаг-Ир», т. е. «Верхний Ир». Что
значит понятие «Уаллаг-Ир»?
Представляется, что расселившиеся в горах нынешней Се-
верной Осетии аланы и ассимилируемые ими субстратные або-
ригены составили этнокультурный массив, в местном обиходе
получивший название «Уаллаг-Ир» «Верхний Ир». В письмен-
ных источниках этот факт не зафиксирован, как правило, в
них употребляется обобщающий этнополитоним «аланы» неза-
висимо от реальной микроструктуры Аланского общества.
Когда могло сложиться историко-географическое понятие
«Уаллаг-Ир»? Время этого события можно довольно уверенно
определить как вторую половину I тыс. н. э. Основания для
такой даты дают аланские катакомбные могильники, появив-
шиеся в горах с VI в., следует полагать, что раньше расселения
в горных ущельях самих алан название «Уаллаг-Ир» появиться
не могло.
105

Вполне можно также утверждать, что номинация «Уаллаг-
Ир» существовала в XIV в. во время господства татаро-мон-
гольского государства Золотая Орда. Известно, что равнинная
часть территории Осетии вошла в земли улуса Джучи и джучи-
дов и на левом берегу Терека близ с. Эльхотово возник золото-
ордынский город Верхний Джулат-Татартуп.
В специальной нумизматической литературе давно известно
о существовании Алагирского монетного двора, чеканившего
свою монету в 1338—1358 гг., т. е. 20 лет от монгольской дина-
стии ильхаиов, а не джучидов. На этом основании Ц. М. Гва-
беридзе говорила об усилении грузинского влияния на тер-
ритории Осетии [Гваберидзе, 1977, с. 124, 125]. Не совсем
ясно, почему здесь нужно видеть усиление влияния Грузии,
ибо Грузия сама находилась в XIII—XIV вв. под властью иль-
ханов Хулагуидов и почему на территории Золотой Орды чека-
нится монета от имени ильханов? Напомню, что, рассмотрев
вопрос о чеканке монет в XIV в. в Джулате, А. В. Пачкалов
отнес Джулат к разряду «мифических» монетных дворов Зо-
лотой Орды [см. Пачкалов, 2008, с. 846]. Но монетный двор
Алагира реален: в 1949 г. на Селитренном городище в низовьях
Волги был обнаружен клад из 288 монет. Среди них оказался
серебряный диргем, отчеканенный в Алагире в 1351—1352 гг.
[Пахомов, 1966, с. 71]. Более подробные сведения находим в
упомянутой статье Ц. М. Гваберидзе. Оказывается, результа-
том функционирования древнего пути через Рокский перевал и
«присоединения Осетии к Грузии» стало возобновление чеканки
монет сперва в Алагире в 1338—1339 гг., а затем в Карджине
в 1348—1350 гг. Алагирский монетный двор чеканил монеты
от имени ильханов Хулагуидов в 1338—1358 гг. [Гваберидзе,
1977, с. 124].
Конечно, нас, прежде всего, интересует вопрос о место-
нахождении этих двух монетных дворов XIV в. Относитель-
но Карджина Гваберидзе указывает речку с таким названием
и с. Карджин на ее берегу [там же, с. 119]. Действительно,
иных вариантов для локализации монетного двора Карджина
нет.1 Но, к сожалению, мы знаем на р. Карджин только один
археологический памятник — городище «Каууат» у с. Брут. Оно
106

не подходит для отождествления, так как не имеет культурного
слоя золотоордынского времени XIII—XIV вв. Не исключено,
что хронологически и культурно соответствующий памятник
существует, но он еще не найден.
Также не определена локализация монетного двора Алаги-
ра. Современный город Алагир в XIV в. еще не существовал.
Поскольку Алагир — Уаллаг-Ир, возможно, этот двор находит-
ся в глубине Алагирского ущелья. Для подобного объяснения
имеет значение и то, что здесь, в Нузале, находилась ставка
крупнейшего феодального рода Царазоита, наличие именно
здесь своего чекана, может, было весьма престижным делом.
Суммируя сказанное выше, приходим к предварительному
выводу о том, что горная зона Северной Осетии по мере ее за-
полнения аланским суперстратным населением и смешения с
местным этническим субстратом, формирования на этой основе
нового этноса «осетины» получила название «Уаллаг-Ирон» —
«верхний осетин», горец. Можно осторожно предположить, что
этот термин появился к концу X в., когда алано-осетины осво-
или горные ущелья. В середине XIV в. на некоторых хулагуид-
ских монетах появляется номинация «Алагир», но местополо-
жение Алагира остается неизвестным.
Существование историко-этнографической группы Уаллаг-
Ир предполагает антитезу: раз был «Верхний Ир», должен
был быть «Даллаг-Ир» — «Нижний Ир», жители равнинных
земель Предкавказья. Прежде всего, очевидно, это касалось об-
ласти «Ардоз». Аланские археологические памятники этой об-
ласти представляют «Даллаг-Ир» — нижний по отношению к
«Уаллаг-Иру» регион восточной Алании. Так, в ходе массовой
аланской миграции в горы постепенно произошло диффе-
ренциация восточных алан на горных и равнинных. Согласно
изысканиям этнографа Б. А. Калоева, собственно Уаллагирское
общество размещалось в большой горной котловине и состояло
из шести селений — Иижента, Урсдон, Донисар, Цамад, Са-
нажисар, Дагом. Отсюда шло заселение Дигории, Тагаурского
и Куртатинского ущелий. Наконец, очень важно, что стари-
ки Уаллагира упорно утверждают: Уаллагир является наибо-
лее древним местом поселения алагирцев и что современное
107

название Алагирского ущелья произошло от исходной формы
«Уаллаг-Ир» [Калоев, 1971, с. 43, 49].
Необходимо заметить, что в процессе рассмотренной выше
этнической миксации происходит не только смена языка при
победе языка суперстрата, но и изменения в физическом, ан-
тропологическом типе населения с преобладанием типа суб-
страта. Как справедливо отмечает Ю. В. Бромлей: «Учет этого
обстоятельства в ряде случаев позволяет преодолеть наследие
миграционистских представлений, не впадая в то же время в
крайности автохтонизма» [Бромлей, 1983, с. 283]. Ассими-
лированный этнос не исчезает бесследно, он передает новому
этносу не только историко-культурное наследие, но и биоге-
нетическое наследие. Это в полной мере касается этногенеза
осетин [там же, с. 282, прим. 33]. А именно: «аланское на-
селение относилось к долихокранному узколицему типу» [Алек-
сеев, 1974, с. 198], тогда как осетины, типичные кавкасио-
ны — брахикраны широколицые, что свойственно кавказскому
субстрату. Данный факт имеет в виду М. М. Герасимова, когда
делает вывод о решающей роли местного горского компонен-
та в этногенезе осетин [Герасимова, 1994, с. 52], хотя ниже
она свидетельствует о значительном влиянии аланского компо-
нента на формирование физиономических особенностей осетин
на основании материала из склепов Дзивгиса [там же, с. 60].
Эта кажущаяся противоречивость, видимо, отражает огромную
вариабельность краниологического материала, его мутацию в
переходный ассимиляционный период.
Мы кратко очертили суть и этнообразующие последствия
длительных и сложных процессов ареального и внутрирегио-
нального контактирования и этнической миксации и постепен-
ной аккультурации местного кавказского субстрата. Эти общие
закономерности полностью приложимы к этногенезу осетинско-
го народа. Собственно, мы вправе считать без каких-либо ого-
ворок, что исторический акт рождения осетин состоялся
именно в период внутрирегионального контактирования и
взаимного смешения двух «родительских» начал: аланского
и кавказского, как это бывает в нашей повседневной жиз-
ни, результатом стало появление нового, молодого народа.
108

Источники и литература
Абаев В. И. Историческое в нартском эпосе // Нартский эпос. Дза-
уджикау, 1949.
Абаев В. И., Гуриев Т. А. Новое о происхождении термина «Нарт» //
Литературная Осетия. 1971. № 38.
Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. I. М.—Л., 1949.
Абрамова М. П. Ранние аланы Северного Кавказа III—V вв. н. э. М.,
2005.
Абрамова М. П. Центральный Кавказ в сарматскую эпоху // Архе-
ология СССР. Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское
время. М., 1989.
Агаев А. Г. Функции языка как этнического признака // Язык и
общество. М., 1968.
Алексеев В. П. Происхождение народов Кавказа. Краниологическое
исследование. М.: Наука, 1974.
Археология Северной Осетии. Владикавказ, 2007. Ч. 2.
Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. М.: Наука, 1983.
Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный,
1963.
Волкова Н. Г. Этнонимы и племенные названия Северного Кавказа.
М.: Наука, 1973.
Уегпадзку О, Ашиеп! Киз81а. №\у На>уеп, 1944.
Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I—XV вв. н. э. Тбилиси, 1961.
Герасимова М, М., Суворова Н. А., Фризен С. /О. Палеоантропо-
логические материалы ранних алан с территории Северной Осетии-
Алании // Приложение 2 к Габуев Г. А., Малашев В. Ю. Памятни-
ки ранних алан центральных районов Северного Кавказа. М.: Таус,
2009.
Герасимова М. М. Палеоантропология Северной Осетии в связи с
проблемой происхождения осетин // ЭОЗ. 1994.
Гваберидзе Ц. М. О новом монетном дворе Северной Осетии // Ну-
мизматический сборник, посвященный памяти Д. Г. Капанадзе. Тби-
лиси, 1977.
Давудов О. М. Об отождествлении античных географических на-
званий с современными гидронимами Северо-Восточного Кавказа //
Историческая география Дона и Северного Кавказа. Ростов-на-Дону,
1992.
109

Далгапг У. Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. Исследование и
тексты. М.: Наука, 1972.
Дзаттиаты Р. Г. Раскопки у сел. Даргавс // Материалы по изуче-
нию историко-культурного наследия Северного Кавказа. Крупновские
чтения 1971-2006. М., 2008. Вып. 8.
Дзаттиаты Р. Г. Даргавсский катакомбный могильник VI—IX вв.
(предварительные итоги исследования) // Ритмы истории. Сборник
научных трудов. Владикавказ, 2004. Вып. 2.1.
Егсег1 К. Оег Каиказиз ипа зете Уо1кег. Ье1р21#, 1887.
Кадиева А. А. Погребальный обряд могильника Кари Цагат (Дигор-
ское ущелье, Северная Осетия) // Историко-археологический альма-
нах. 10. Армавир-Краснодар-Москва, 2011.
КалоевБ. А. Осетины (историко-этнографическое исследование). М.:
Наука, 1971.
Калоев Б. А. Осетинские историко-этнографические этюды. М.: Наука,
1999.
Кврефов Б. М. Памятники сарматского времени Кабардино-Балка-
рии. Нальчик: Эльбрус, 1988.
Ковалевская В. Б. Кавказ — скифы, сарматы, аланы I тыс. до н. э. —
I тыс. н. э. М., 2005.
Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетин-
ского народа. Орджоникидзе: Ир, 1980.
Кузнецов В. А. Реком, Нузал и Царазонта. Владикавказ: Ир, 1990.
Кузнецов В. А. Средневековые Уллаг-Ир и Даллаг-Ир: аланы горные
и равнинные (гипотеза и реальность) // Материалы по изучению
историко-культурного наследия Северного Кавказа. Археология, кра-
еведение. Ставрополь, 2009. Вып. 9.
Круглое А. Я. Археологические работы на реке Терек // СА. III.
1937.
Лавров Д. Заметки об Осетии и осетинах // СМОМПК. Тифлис,
1883. Вып. 3.
Литлтон К. Скотт, Малкор Линда А. От Скифии до Камелота. М.:
Менеджер, 2007.
Мелетинский Е. М. Происхождение героического эпоса. Ранние
формы и архаические памятники. М., 1963.
Мошинский А. 77., Балашов А. Ю. Алаиские катакомбы X—XI вв. на
могильнике Кари Цагат // Материалы по изучению историко-культур-
ного наследия Северного Кавказа. Крупновские чтения 1971—2006.
М., 2008.Вып. 8.
ПО

Нарты. Эпос осетинского народа. М., 1957.
Нечаева Л. Г. Катакомбы могильника Былым // АО. 1969. М., 1970.
Осетинские нартские сказания. Дзауджикау, 1948 .
Очерки истории Грузии. Т. II. Грузия в IV—X веках. Тбилиси: Мец-
ниереба, 1988.
Пахомов Е. А. Монетные клады Азербайджана и других республик,
краев и областей Северного Кавказа. Баку, 1996. Вып. 9.
Пачкалов А. В. Нумизматика Джулата // Материалы по изучению
историко-культурного наследия Северного Кавказа. Крупновские чте-
ния 1971-2006, М., 2008. Вып. 8.
Нийий а1-А1ат. Тгап$1а1ес1 аш! ехрЫхеа1 Ьу V. Мтогзку. Ьопсюп,
1937.
Чибиров Л. А. Традиционная духовная культура осетин. Владикавказ,
2008.

ПРОБЛЕМА
ЭТНОГЕНЕЗА ДИГОРЦЕВ
Современный осетинский народ состоит из трех этнических
групп: иронцы — восточная группа, дигорцы — западная груп-
па, туальцы — южная группа. Все то, что было изложено в
предшествующих главах, прежде всего касалось иронской ча-
сти осетинского народа, занимающей почти всю территорию
Северной Осетии. Туальцы — это преимущественно переселив-
шиеся на южный склон Кавказского хребта иронцы, ставшие
этническим суперстратом в бассейне Большой Лиахвы, здесь
картина в основных чертах достаточно ясная. Наиболее слож-
ной и даже запутанной представляется история дигорцев, сей-
час проживающих в ущелье р. Урух и нескольких селениях
на плоскости. Если эти проблемы касательно иронцев сейчас
заметно продвинуты, то относительно дигорцев для подобного
оптимизма нет оснований. Прежде всего(?), дело в том, что
проблема происхождения осетин в историографии традиционно
рассматривалась в обобщенном виде по схеме: аланы — осети-
ны. Эта предельно упрощенная формула удобна в повседневном
обиходе, но с позиции науки она давно устарела, так как не
адекватна реальному положению: этногенез иронцев далеко
не однозначен этногенезу дигорцев и обобщать их нельзя.
Данная проблема, безусловно, требует дифференцированного
подхода и объяснения историко-культурных различий между
иронцами и дигорцами, в том числе и в сфере языка: известно,
что дигорский архаичней и, следовательно, древнее иронского,
и оба диалекта представляют разные хронологические этапы в
развитии одного языка [Абаев, 1944, с. 359—380; Основы...,
1979, с. 273-274; Камболов, 2006, с. 146-148; там же см.
112

историографию вопроса]. Признано положение о том, что «кон-
цепция двух диалектов, скифского и сарматского, восходящая
еще к Геродоту и принятая также Фасмером, имеет наиболее
солидную базу. В течение какого-то периода более архаичный
«скифский» мог сосуществовать с более продвинутым в своем
развитии «сарматским», как в осетинском более «архаичный»
дигорский диалект сосуществует с более «молодым» иронским»
[Основы..., 1979, с. 274].
Я не языковед и не вправе обсуждать несвойственные мне
вопросы. Однако выводы авторитетных ученых-филологов —
для нас очень существенны и нуждаются в историко-археоло-
гической интерпретации и комментарии. Именно это и соста-
вит основу данной главы, которая покажет нам не всю, но,
тем не менее, огромную, неоднозначную сложность «дигорской
проблемы». Конечно, она здесь не может быть решена и стать
бесспорной, и мы, как мне кажется, лишь попытаемся обоб-
щить существующие источники и материалы, ограничившись
постановкой наиболее важных вопросов. Первым должен быть
вопрос о том, что такое Западная Алания.
Западная Алания,
ее территория и древняя топонимика
Исторически сложившееся и фиксированное в нарратив-
ных (письменных) источниках географическое понятие Ала-
ния, восходящее к названию живущего в данной стране наро-
да, привязано к срединной части Северного Кавказа. Это, так
сказать, самое общее представление о местоположении страны
алан. В рамках таких представлений страна алан размещена
верно: аланы — одно из сарматских племен (группа племен)
и они были предкавказской частью Азиатской Сарматии (см.
карту, составленную С. М. Переваловым по Птолемею в кн.:
Кулаковский, 2000, карта между с. 256—257), где и жили
аланы во II в. н. э.
Благодаря накоплению и картографированию археологиче-
ских материалов, выделению собственно аланских памятников
(катакомбные захоронения и привязанные к ним городища и
проч.) археологам удалось хотя бы в общем виде наметить гра-
113

ницы Алании как территории расселения алан Северного Кав-
каза. В настоящее время границы этнической территории кав-
казских алан определяются регионом между р. Большая Лаба
на Западе и р. Сушка на Востоке [Кузнецов, 1992, с. 213—
217; Ковалевская, 2005, с. 105, с. 153; 362-363, карта 1;
Ко1Ш1е180У У1асшшг, ЬеЪесгупзку ^оз!ау, 2005, с. 141, карта].
На юге до VI в. естественная граница с горнокавказскими суб-
стратными племенами определялась южной границей предго-
рий [Ковалевская, 2005, с. 83], позже (с началом внутрире-
гионального контактирования и миксации) она отодвинулась
до главного Кавказского хребта. Самая трудноуловимая гра-
ница — северная. Следует полагать, что она должна была про-
легать по такому естественному рубежу, как полноводная река.
Такой рекой, граничащей со степью, была Кума, где выявля-
ются аланские земляные городища [Кузнецов, 1992, с. 217].
Это самая северная линия обороны от степных кочевников-
тюрок. Выше мы уже говорили о нескольких линиях земляных
городищ-крепостей, составлявших глубоко эшелонированную
оборону Алании. На западе ближайшими соседями алан были
многочисленные адыгские племена, на востоке — вайнахи и
дагестанские племена. Кроме того, отдельные аланские анкла-
вы, обособленные от «метрополии», находились в приморском
Дагестане, на Средней Кубани и, возможно, на Черноморском
побережье. Постепенно они ассимилировались и исчезли.
Как видим, этническая территория алан на Кавказе очень
значительна. По В. К. Гарданову, специально занимавшемуся
этим вопросом, «в границы раннесредневековой Алании вхо-
дила территория не только современной Северной Осетии и
Кабардино-Балкарии, но и значительная часть Прикубанья
на западе, а также территория Чечено-Ингушетии и северная
часть приморского Дагестана на востоке» [Гарданов, 1961].
Разумеется, на этой огромной территории жили не только ала-
ны, но и местное доаланское население, очевидно, подчиненное
аланами. Кроме того, сами аланы не представляли некое моно-
литное этническое единство и состояли из нескольких племен.
Согласно арабоязычному автору начала X в. Ибн Русте, «народ
аланов состоит из четырех племен» [Алемань, 2003, с. 343].
114

Свидетельство Ибн Русте выглядит вполне правдоподобно, но
выделить эти племена археологически мы пока не можем*.
Археологи давно обратили внимание на различия в мате-
риальной культуре и погребальном обряде в западной и в вос-
точной частях очерченной выше аланской ойкумены. В главе
II настоящей работы мы вели речь о типичном для алан по-
гребальном обряде в катакомбах, ставших на Кавказе своего
рода маркером аланской культуры, говорилось и о том, что
обширные катакомбные могильники сопровождают «земляные»
городища. Статистическую обработку катакомбных могильни-
ков выполнила В. Б. Ковалевская, установившая наивысший
процент концентрации катакомб в районе Кавказских Мине-
ральных Вод (64,7%), в Чечне и Ингушетии (38,1%), в Север-
ной Осетии (27,6%). Самый низкий процент (4%) отмечен в
Карачаево-Черкесии [Ковалевская, 2005, с. 152]. Эти цифры
послужили для В. Б. Ковалевской основанием утверждения о
том, что район Пятигорья «можно считать той территорией, где
располагалось основное ядро алан и откуда аланское населе-
ние — носитель катакомбного обряда погребения — продвига-
лось на запад, в верховья р. Кубань (Байтал-Чапкан, Кумыш-
Бати V—VIII вв.) и на восток» [Ковалевская, 1984, с. 155].
С тех пор прошло 30 лет, и ситуация с источниками измени-
лась, особенно после раскопок Т. А. Габуева и Малашева в
Бруте. Мы теперь знаем, что аланские земляные городища-
крепости сопровождают громадные кладбища с катакомбами
и десятками тысяч захоронений. Дело в том, что они почти не
исследованы, В. Б. Ковалевская их тогда не знала и не могла
учесть. Я не сомневаюсь, что территория предгорной Кабарди-
но-Балкарии, Северной Осетии, Ингушетии и Чечни вплоть до
Сунженской агломерации городищ была насыщена катакомб-
ными могильниками не меньше района КМВ и доказательство
данного предположения — дело времени. Но эта территория
Правда, по С. А. Яценко, к V в. на Северном Кавказе находились четыре
алапских племенных объединения [Яцснко, 1997, с. 160], что соответствует ин-
формации Ибн Русте. Однако, между V и X вв. (Ибн Русте) существует большой
хронологический разрыв, который необходимо преодолеть и доказать континуитет
(непрерывность) этого явления. Тем не менее, гипотеза С. А. Яцснко заслуживает
внимания и поверки.
115

Восточной части Алании определяется только по массовому ар-
хеологическому материалу.
Иное дело — Западная Алания. Здесь аланские катакомбные
могильники единичны, как пишет В. Б. Ковалевская, «самый
низкий процент (катакомб. — В. К.) отмечен в Карачаево-Чер-
кесии». В новейшей сводке катакомбных могильников Северно-
го Кавказа, разработанной Д. С. Коробовым, и приложенных
картах четко видна эта пустота и отсутствие катакомбных мо-
гильников в верховьях Кубани. Так, объекты второй половины
II — конца IV в. известны лишь в трех пунктах (Мостовой,
Байтал-Чапкан, Хумара), тогда как мы уже знаем, что в «об-
ласти Ардуз Кавказских гор» в это время появляется целый
массив носителей катакомбного обряда погребения [Коробов,
2009, с. 66, рис. 1]. Следующий (по Д. С. Коробову) период —
конец IV — первая половина V в. н. э — ни одного катакомб-
ного могильника [там же, с. 67, рис. 2]. Во второй половине
V в. — первой половине VIII в. н. э. — два тех же могильника
Байтал-Чапкан и Хумара [там же, с. 68, рис. 3], во второй
половине VIII — конце IX в. н. э. — ни одного [там же, с. 69,
рис. 4].
Однако, мы хорошо знаем, что верхнее Прикубанье вплоть
до Большой Лабы — эта часть аланской этнической террито-
рии, в современной кавказоведческой историографии получив-
шей название «Западная Алания». Впервые вопрос о дуальной
структуре северокавказского аланского общества и его диффе-
ренциации на западный Верхнекубанский и восточный При-
теречный варианты я описал в 1962 г. в своей кандидатской
монографии [Кузнецов, 1962, с. 127, 128, 129, 132], причем
постулировалась идея о том, что западный вариант политиче-
ски и экономически тяготел к Византии, а восточный к Грузии
и Востоку [там же, с. 128]. Такие серьезные специалисты, как
А. В. Гадло и В. Б. Ковалевская разделили мои идеи [Гадло,
1979, с. 164, 200; Ковалевская, 2005, с. 103], и это нашло
широкое признание и употребление в научной и научно-попу-
лярной литературе [напр.: Петрухин, Раевский, 1998, с. 220].
Сейчас это положение признано. Возникает закономерный во-
прос: если на территории Западной Алании почти нет аланских
116

катакомбных могильников, почему эту территорию надо связы-
вать с аланами?
В данном случае решающее значение имеют виды источни-
ков, которые мы не вправе игнорировать. Отсутствие катакомб
(мы коснемся этого ниже) свидетельствует лишь о том, что в
рассматриваемом ареале бытовал иной вид погребального обря-
да, практиковавшегося иной этнической общностью аланского
происхождения. Но почему именно аланского, а не, скажем,
адыгского?
Наличие аланского ираноязычного населения в I — начале
II тыс. н. э. в верховьях Кубани подтверждается существую-
щей здесь до сих пор иранской топонимикой, объяснимой с
позиции осетинского языка. Первым обратил на нее внимание
В. Ф. Миллер, в конце XIX в. писавший: «Судя по карте,
здесь можно встретить в топографических названиях осетин-
ские слова: <<кам» (осет. «ком» — ущелье), «дан» (осет. «дон»),
например: «Улу-кам», «Заг-дан» (долина в верховьях Б. Лабы»
[Миллер, 1887, с. 9]. К этому следует добавить «хурзук» — ка-
менистая впадина, «рохскау» — светлый аул, «сурх» — красный,
«агур» — ищи, «Дарддон», дон — вода, река и т. д. — более
15 топонимов [Кузнецов, 1962, с. 69]. А. В. Гадло установил,
что Кубань в верховьях имела название «Вардан», а ниже и
ближе к морю «Псевхрос», что «соответствовало расселению
ираноязычного населения в ее верховье и адыгских групп в ее
нижнем течении» [Гадло, 1979, с. 76]. В другой работе, перво-
начально изданной на немецком языке, В. Ф. Миллер вновь
писал о топонимике осетинского происхождения в районе рек
Черек, Чегем, Баксан до горы Эльбрус и еще дальше западнее
верхнего течения Кубани, подчеркивая при этом, что все эти
имена «обнаруживают дигорские звуковые формы» [Миллер,
1962, с. 17]. Этим же ученым и М. М. Ковалевским в долине
Чечена был найден могильник Кардан [Миллер, Ковалевский,
1884, с. 559—560], что был подтвержден Л. И. Лавровым как
название реки [Лавров, 1939, с. 175]. Г. Ф. Чурсин, приводя
этнологию В. Ф. Миллера, пришел к выводу, что территория
Карачая до появления карачаевцев была заселена предками
осов [Чурсин, 1929, с. 16]. Кем были эти осы? Местная то-
117

понимика дает ответ иа территории Бал карий: на карте, при-
ложенной к отчету Г. И. Ионе о его раскопках в Верхнем
Чегеме, помещена «Ассы кала» и горный массив «Алан Дорбун-
лу» [Ионе, 1961, с. 2, рис. 2]. Как говорится, комментарии
излишни.
Топонимика иранского происхождения распространена не
только в верховьях Кубани, но и вплоть до Черноморского по-
бережья (напр., р. «Фарс» — сторона, «Догуад» — место скачек;
Абаев, 1949, с. 285, 310, 311). С. Броневский приводит сохра-
нившуюся в начале XIX в. иранскую топонимику Прикубанья
и Черноморского побережья: «Бунгудудур» (приток р. Адагум),
«Вардан» в районе Адлера «достойно примечания тем, что име-
ет одинаковое с рекою Кубань сарматское название» [Бронев-
ский, 1823, с. 293], местечко «Дандар» южнее Сухума [там же
с. 295], р. «Кедон», где находится «Дандар» (там же). Ясно,
что это — не вся иранская топонимика Северо-Западного Кав-
каза, этот материал еще не собран и не проработан. Каково его
происхождение ?
Иранская топонимика среднего и нижнего Прикубанья мо-
жет иметь привязку к сармато-аланским катакомбным могиль-
никам, открытым здесь в последние годы [Игнатов, Скрипкин,
1988, с. 195; Игнатов, 1986, с. 65-68; Гей, 1986, с. 73-76;
Каминская, 1988, с. 245-251; Шевченко, 2003, с. 44-59 и
др.]. Не могу не сказать о массе топонимов осетинского проис-
хождения из Б ал карий, опубликованных К. Ганом [Ган, 1909,
с. 1—64]. Здесь такая же историко-культурная ситуация, что
в Карачае. Катакомбные могильники и в горах Бал карий, и в
Карачае немногочисленны и не представляют особого интереса.
Я уже имел случай не согласиться с В. И. Абаевым, писавшим,
что «осетинское население было продвинуто в прошлом далеко
на Запад, вплоть до Черноморского побережья» [Абаев, 1949,
с. 87]. Я полагал [Кузнецов, 1962, с. 69] и продолжаю по-
лагать, что иранская топонимика Северо-Западного Кавказа и
побережья Черного моря оставлена иранцами, но не аланами —
носителями катакомбного обряда погребения.
Такими иранцами, отличными от алан, скорее всего были
сарматы. Данный вопрос мной уже обсуждался [там же, с. 69—
118

72; Кузнецов, 1997, с. 155—158], и это избавляет меня от не-
обходимости излагать аргументы вновь. Вывод: «присутствие
сиракской группы в восточном Закубанье сомнений не вызы-
вает» [там же, с. 157]. Процесс включения в местную среду
ираноязычных сармато-сиракских племен начался IV—III вв.
до н. э., но особенно активным он стал в I в. до н. э. [Алфи-
мов, 1958, с. 63]. Выше о племени сарматов-сираках мы уже
говорили в связи с войной 49 г. между сираками и аорсами и
о поражении сираков. Сиракам Прикубанья посвящена спе-
циальная монография археолога И. И. Марченко — наиболее
добротное исследование «сиракской проблемы» на сегодня, вы-
полненное на основе тщательного анализа археологического
материала [Марченко, 1996]. В III в. до н. э. складывается
сирако-меотский союз племен [там же, с. 119], сираки в нем
доминируют, происходит процесс взаимной культурной инте-
грации. Границы территории сираков И. И. Марченко наме-
чает на западе — от низовьев Дона, Азовского моря и Нижней
Кубани до терско-сунженских памятников (по В. Б. Виногра-
дову) и до Маныча на севере. Степи Кубани непременно входят
в эту зону [там же, с. 120, 121]. На конец III—II вв. до н. э.
приходится основное число катакомбных и подбойных погребе-
ний, связанных с притоком с севера носителей прохоровской
археологической культуры [там же, с. 112]. Сарматское проис-
хождение исследованных И. И. Марченко комплексов не вы-
зывает сомнений [там же, с. 112]. Вопросов языковой принад-
лежности сираков исследователь не затрагивает, видимо исходя
из общеизвестного положения о североиранской группе языков,
в которую входили и сарматы. Не затрагивает он и места и
роли поздних (раннесредневековых) сираков в этнокультурной
истории Верхнего и Среднего Прикубанья, что явно не входило
в его интересы и задачи.
Тем не менее, работа И. И. Марченко для нас весьма по-
лезна, ибо она в общих чертах характеризует процесс сарма-
тизации аборигенного меотского (протоадыгского) населения
Прикубанья в IV в. до н. э. — I в. н. э., то есть в тот период,
который предшествовал войне 49 г. и мощному выходу алан
на историческую сцену. Объединение родственных сираков и
119

аорсов в одну военно-политическую систему многократно при-
умножило их силы и надолго обеспечило их лидирующее по-
ложение на Северном Кавказе. В образе героев — нартов они
вошли в фольклор адыгов: по их понятиям нарты жили на
берегах Лабы и Кубани [Меретуков, 1972, с. 318]. Те же пред-
ставления существовали в Абхазии. «Нарты — легендарный на-
род, богатыри, сто братьев, жившие на берегу реки Кубань», —
пишет этнограф Ц. Н. Бжания [Бжания, 1973, с. 139]. Все
это несмотря на все оговорки не случайность и есть проявления
уникальной исторической памяти кавказских народов.
Как известно, осетинский язык делится на два основных
диалекта: иронский и дигорский. Лингвисты давно пришли к
выводу о том, что дигорский диалект архаичней, следователь-
но, древней иронского [Миллер, 1887, с. 8—10; Абаев, 1949,
с. 46, 249, 301-302; Ахвледиани, 1960, с. 56; Основы...,
1979, с. 274].
По мнению Л. Згусты, в скифо-сарматской речи существо-
вали два диалекта: более архаичный и более «молодой». Пер-
вый диалект Л. Згуста считал скифским, второй сарматским.
«Оба диалекта были весьма близки друг другу, образуя вместе
один язык», — пишет Л. Згуста. [Основы..., 1979, с. 274].
Таковы мнения авторитетных специалистов, принятые в науке.
В то же время известно, что иранская топонимика на тер-
ритории Северо-Западного Кавказа по ряду фонетических и
морфологических черт представляет дигорские формы. Выше
мы об этом уже говорили. «Архаизм» дигорского В. И. Абаев
объясняет тем, что дигороязычные племена раньше иронско-
го попали в горные теснины и оказались в условиях многове-
ковой изоляции, а это способствовало консервации признаков
дигорского и его расхождению с иронским, развивавшимся в
более благоприятных ландшафтных условиях. Эта концепция
В. И. Абаева соответствует той картине, какую рисуют перед
нами историко-археологические материалы, относящиеся к рас-
селению сираков. Вот почему в верховьях Кубани — Западной
Алании был распространен именно дигорский. Есть ценнейший
эпиграфический памятник — Зеленчукская надпись XI в., об-
ратимся к нему.
120

Зелепчукская эпитафия XI в. В 1888 г. член Москов-
ского археологического общества художник Д. М. Струков в
местности Архыз, в верховьях р. Большой Зеленчук, обнару-
жил большую, специально вытесанную плиту с древней над-
писью. Д. М. Струков сделал тщательный рисунок плиты,
который поступил в Имп. Археологическую комиссию [ОАК,
1890, с. 125—126], благодаря чему он сохранился до наших
дней*. В 1892 г. ее обследовал Г. И. Куликовский, сделавший
эстампаж надписи. Сразу же укажем, что плиту, получившую
в литературе название «Зеленчукской», в натуре видели только
Струков и Куликовский. Тем не менее, в подлинности ее и над-
писи сомневаться не приходится. В архивных материалах Стру-
кова оказался план могильника с лежащей плашмя плитой, а
также план местности с обозначением местоположения пли-
ты (по В. Ф. Миллеру, сославшемуся на Г. И. Куликовского,
между реками Ропачай и Кизгич, в действительности — между
вторым Ревнуком и Ропачаем). Все три архивных рисунка-чер-
тежа Д. М. Струкова мной опубликованы и комментированы
[Кузнецов, 1968, с. 193-199, рис. 1-3].
Описываемым памятником заинтересовался В. Ф. Миллер,
посвятивший ему статью [Миллер, 1893, с. 110—118]. Проана-
лизировав надпись, ученый пришел к выводу, что, будучи напи-
санной греческими буквами, по языку она является иранской.
Установление ираноязычности надписи стало настоящим науч-
ным открытием, хотя не оказалось, по словам В. Ф. Миллера
«совершенной неожиданностью». Далее он подробно и веско ар-
гументирует распространение ираноязычных сармато-аланских
племен на Запад, вплоть до верховьев Кубани, где сохранилась
до нашего времени топонимика иранского происхождения.
Непреходящее значение открытия В. Ф. Миллера состоит в
том, что Зеленчукская надпись является первым и текстуально
самым обширным памятником подобного рода на Кавказе. Для
древней истории осетинского народа он имеет принципиальное
значение, поэтому скажем о нем подробнее.
* Обнаружен мной с другими рисунками Д. М. Струкова в архиве Ленинград-
ского отделения института археологии АН СССР в апреле 1964 г.
121

Длина плиты в переводе аршин (по Струкову) в метры —
2,80 м, в верхней части она сужена, в нижней расширена и
снабжена опорным выступом, который вставлялся в плиту —
основание, необходимое при больших размерах тяжести плиты.
Судя по рисунку Струкова, она имела правильные прямоуголь-
ные контуры и отесанна весьма тщательно, что может говорить
о высоком мастерстве обработки камня в ущелье Большого Зе-
ленчука (см. также средневековые дольмены Кяфарского горо-
дища) [Кузнецов, 2012, с. 83—106]. В верхней части сначала
помещены какие-то неясные знаки в виде четырех фигур, затем
ХС — «Христос агпос», т. е. святой, и ниже — правильная фигу-
ра креста. «От нее начинается главное — надпись из 21 строки.
Ее полный текст, по В. Ф. Миллеру: «Иисус Христос. Святой
Николай. Сахира сын X... Ра сын Бакатар Бакатара сын
Анбал Анбалана сын юношей памятник». В. И. Абаев внес
свои коррективы в чтение В. Ф. Миллера и его вариант вы-
глядит так: «Иисус Христос Святой (?) Николай Сахира сын
X... р Х...ра сын Бакатар Бакатара сын Анбалан Анбалана сын
Лаг — их памятник» (Абаев, 1949, с. 265). Принимаем чтение
и добавим, что согласно В. И. Абаеву, четырежды повторяю-
щееся слово «Гиг!» — сын дано в дигорской форме [там же,
с. 262], а упомянутый святой Николай считать патроном
дигорцев» [там же, с. 268]. Это также существенный аргумент.
Как видим, это намогильная плита — эпитафия, посвященная
нескольким мужчинам, может быть, погибшим в бою и захоро-
ненным вместе [Кузнецов, 2008, с. 219]. Это полностью под-
тверждается тем, что плита лежала внутри четырехугольной в
плане каменной ограды с размерами 6,40 * 5,80 м. Очевидно,
это ограда коллективной (судя по площади) могилы. Впрочем,
рядом на чертеже Струкова находились еще четыре намогиль-
ных плиты с крестами [Кузнецов, 1968, с. 197, рис. 3].
Кстати, замечу, что летом 1953 г. мной при помощи мест-
ного жителя Ивана Цветкова примерно в 3 км выше поселка
Архыз в долине р. Пшиш были зафиксированы две ранее неиз-
вестные плиты с крестами и сильно стертыми надписями. Одна
из них имела длину 3,0 м, ширину в верхней части 58—60 см
при толщине до 30 см, длина второй 1,53 м, ширина в среднем
122

около 40 см, толщина 12 см [там же, с. 198, рис. 5, 6]. Ве-
личина первой плиты свидетельствует, что Зеленчукская плита
с надписью — не единственная в данной местности и ей могут
быть достойные аналогии с такими же интересными эпитафия-
ми. В 1955 г. обе плиты с р. Пшиш были вывезены Е. Г. Пче-
линой в Гос. Исторический музей Москвы, где и находятся.
Дальнейшему исследованию специалистами-эпиграфистами
они не подвергались, внимания не привлекли*. К сожалению,
нам очень не хватает своего Миллера.
Вернемся к Зеленчукской надписи. Ее принципиальное зна-
чение для понимания проблемы происхождения осетинского
народа состоит не только в ее доказанном В. Ф. Миллером и
В. И. Абаевым [Абаев, с. 250, 260—270] ираноязычии, но и
в том, что она соответствует нормам дигорского диалекта
осетинского языка [там же, с. 264, ел.].
После В. Ф. Миллера и В. И. Абаева именно дигорское
происхождение Зеленчукской надписи засвидетельствовал аме-
риканский филолог — иранист Ладислав Згуста, посвятивший
этому памятнику отдельную монографию [2ди§1а, 1987]. «До-
лину Архыза в эпоху создания надписи (т. е. в XI—XII вв. —
В. К.) населяли осетины», — пишет в заключении Л. Згуста
[там же, с. 60].
Обнаружение надписи, сделанной на дигорском диалекте
алано-осетинского языка в XI в. (принимаю дату Л. Згусты как
более вероятную, чем X в.) в верховьях Большого Зеленчука,
полностью вписывается в ареал ираноязычной сармато-аланской
топонимики Северо-Западного Кавказа и убедительно говорит о
пребывании сармато-аланского населения в бассейне верхней
Кубани вплоть до татаро-монгольского нашествия в XIII в.
Специфика «дигорской проблемы» состоит в том, что в ее
освещении приходится идти иным, сравнительно с притереч-
В этой связи не могу не процитировать В. И. Абаева: «В районе находки
Зеленчукской плиты разбросано еще немало камней, надписи на которых по пло-
хой сохранности не могут быть разобраны. Однако, в ряде случаев ясно, что язык
этих надписей не греческий, хотя письмо и греческое. На каком языке они могли
быть написаны? Какой народ жил там в эту эпоху?.. Таким народом были аланы.
Весьма вероятно поэтому, что, по крайней мерс, часть неразборчивых надписей
являются аланскими» [Абаев, 1949, с. 269].
123

ной Аланией, путем. Как мы уже видели в Восточной Алании,
археология выработала четкие критерии, маркирующие мест-
ный аланский этнос. Это «земляные городища и прилегающие
к ним катакомбные могильники I тыс. н. э. В Западной Алании
их почти нет, поэтому такие виды источников, как топоними-
ка и эпиграфика (Зеленчукская надпись), выходят на первый
план. Они убедительно подкрепляются материалами осетин-
ского нартского эпоса: во многих сказаниях действие проис-
ходит на Кубани, на Урале — Урупе находится крепость нартов
«Уар-фидар», в ней собираются на совет небесные силы, здесь
живет сам Уастырджи и т. д. Эта тема мной рассматривалась
в отдельной монографии, к которой отсылаю [Кузнецов, 1980,
с. 82—95]. Один из выводов здесь уместно повторить: «Анализ
этнонимов и топонимов нартского эпоса показывает, что неког-
да он широко бытовал в районе верховьев Кубани к востоку от
реки Уруп, а это соответствует современным представлениям о
территории Западной Алании» [там же, с. 91]. Ясно, что если
местность получила в эпосе отражение, это означает, что твор-
цы эпоса ее хорошо знают, ибо в ней живут.
Может возникнуть резонный вопрос: какой погребальный
обряд может характеризовать дигороязычных западных алан?
Говоря о самом себе, могу сказать, что не знаю. Этот вопрос
никем специально не прорабатывался, высказывались только
более или менее допустимые версии. Видный археолог Татьяна
Максимовна Минаева, много лет отдавшая археологии Карача-
ево-Черкесии, приписывала аланам подземные каменные гроб-
ницы, распространенные в верховьях Кубани (напр.: Гиляг,
Узун-Кол, Карачаевск, Нижний Архыз и др.). Касаясь Узун-
Кола, исследовательница находит в инвентаре этих погребе-
ний сарматские черты и пишет: «На погребениях Узун-Кола
мы наблюдаем раннюю стадию аланской культуры, стадию ее
формирования. Могилы эти могут датироваться III—V вв. н. э.»
[Минаева, 1971, с. 61].
Их разновидностью или переходной ступенью к наземным
склепам, по Т. М. Минаевой, являются полуподземные склепы
VIII1—XII вв. н. э. [там же, с. 63]. Довольно многочисленны на-
земные каменные ящики, дольменообразные склепы [там же,
124

с. 68, 69]. Наконец, Т. М. Минаева подробно остановилась
на описании «нового вида погребальных сооружений верховьев
Кубани — наскальных пещерных могильников». Это весьма ин-
тересный вид могил — камеры катакомб, вырубленные в от-
весных скальных обрывах, но лишенные дромосов, в данных
условиях ненужных. Т. М. Минаева говорит о «катакомбной
традиции» в этих могилах, и она, безусловно, права [там же,
с. ПО]. Но она почему-то к этому «новому виду» приписала и
захоронения в естественных скальных щелях и расщелинах,
никакой связи с катакомбной традицией не обнаруживающих.
Мной они обследовались в Нижнем Архызе и в районе Кис-
ловодска, но самый яркий пример — знаменитый могильник
VIII—IX вв. Мощевая балка в ущелье р. Большая Лаба [Осги-
8а11т8ка1а, 1996, рис. 1—3]. На мой взгляд, верхнекубанские
каменные скальные катакомбы также не имеют отношения к
племенным погребениям. Эти катакомбы Т. М. Минаева счи-
тает аланскими [Минаева, 1971, с. 136—137], сравнивая их
с земляными катакомбами Центрального Кавказа. На сегодня
это наиболее приемлемое решение, но оно встречает ряд су-
щественных неувязок, на которые мы не находим убедитель-
ного ответа. Во-первых, как скальные катакомбные могильни-
ки соотносятся с сираками или это какая-то отдельная группа
аланского этноса? Во-вторых, если это те же аланы, что и на
Центральном Кавказе, то почему в горах Северной Осетии, Ин-
гушетии, Чечни, где такая же земельная теснота, совершенно
нет каменных катакомб; есть только земляные?
В Западной Алании в эпоху раннего средневековья суще-
ствовали разные погребальные обряды, воплощавшие не только
этническую пестроту и мозаичность, но и конфессиональные
различия — в X в. аланы приняли христианство, а с середи-
ны XI сюда проникает ислам. В то же время традиционные
языческие культы продолжают благополучно существовать. Все
это создает своеобразный этнокультурный «коктейль», в кото-
ром очень трудно разобраться. Это хорошо видно в итоговой
монографии Е. П. Алексеевой, где она во многом интуитивно
разложила «по полочкам» — этносам археологические памятни-
ки Карачаево-Черкесии [Алексеева, 1971, с. 103—104]. Здесь
125

предстоит большая работа для исследователей разных научных
специальностей.
Однако, несмотря на существующие трудности и даже за-
путанность и релятивизм в интерпретации средневековых древ-
ностей верховьев Кубани одно мы можем признать как факт:
дигороязычное аланское население в этом регионе присут-
ствует с конца I тыс, до н. э. и играет доминирующую
роль — прежде всего в политической и социальной сферах.
Именно поэтому возникшее здесь раннефеодальное государ-
ственное образование — Алания. Для древней истории и по-
нимания проблемы этногенеза дигорской части осетинского на-
рода это важно. Обратимся к краткому очерку, посвященному
этим интересным вопросам.
Византия и Алания.
Раннефеодальная государственность
Понять, что такое Алания вообще, Западная Алания в част-
ности, без понимания места и роли в этом Византии — невоз-
можно. Византия, или Восточная Римская империя, образовав-
шаяся при распаде Римской империи в IV в. и просуществовав-
шая до 1453 г., когда турки-османы взяли Константинополь,
тысячу лет была оплотом христианского мира на юго-востоке
Европы. Она создала великую средневековую цивилизацию
плоды которой питают нашу культуру и духовную жизнь и се-
годня, но мы слишком часто этого не сознаем. Восточная гра-
ница Византии в годы ее подъема простиралась до Армении и
Грузии, и византийское влияние оказало глубокое воздействие
на Южный Кавказ и Абхазию, а через них оно передавалось
на народы Северного Кавказа. Эта большая историческая про-
блема до сих пор серьезно, монографически никем не разрабо-
тана, и это не удивительно — нет историков такого масштаба;
господствует проще выполнимое мелкотемье. Между тем ре-
ально существовавшие всесторонние связи с Империей были
таковы, что, наверное, возможна синхронизация внутренних
и внешнеполитических процессов в Византии и на территории
Кавказской Алании: известно, что Империя небольших терри-
ториальных успехов добилась в VI в. при Юстиниане I, пре-
126

вратившись в могущественную сверхдержаву того времени. Но
в том же VI в., по справедливой оценке В. Б. Ковалевской,
произошел «расцвет» и демографический взрыв у «той части на-
селения Северного Кавказа, которую принято отождествлять с
аланами» [Ковалевская, 2005, с. 102]. Автор далее разъясняет:
«Если восточные аланы были неустойчивы политически и вы-
ступали на той стороне, где им в данный момент было выгодно,
то западные проводили гораздо более четкую политическую ли-
нию, придерживаясь традиционно дружественных отношений с
Византией» [там же, с. 103]. Не этим ли объясняется аланский
«расцвет и демографический взрыв VI в., касавшийся прежде
всего Западной Алании». К концу IX, в X—XI вв. Западная
Алания достигла зенита своего положения на Северном Кавка-
зе, но именно этот период специалисты характеризуют «как пе-
риод относительной устойчивости Византии» [Левченко, 1940,
с. 175]. Случайны ли такие впечатляющие совпадения при на-
личии многовековых тесных связей? Думаю, нет, не случайны.
Перейдем к краткому обзору алано-византийских взаимоотно-
шений, рассмотренных более обстоятельно в специальной ста-
тье 1985 г. [Кузнецов, 1985, с. 37-66].
Начало упомянутых отношений следует относить к концу
бурного V в., завершившего эпоху «Великого переселения наро-
дов». Об этом свидетельствуют византийские авторы Прокопий,
Менандр и Агафий. Так, Прокопий-Кесарийский (VI в.) пи-
шет, что «аланы народ независимый, из которого большая часть
является союзниками персов и выступает против ромеев (ви-
зантийцев. — В. /Г.) и других их врагов», хотя тут же называет
алан и авсагов (абхазов. — В. К.), которые являются христи-
анами и друзьями ромеев [Алемань, 2003, с. 264]. Речь явно
идет о двух уже упоминавшихся выше воеш ю-политических
объединениях алан — западном и восточном. Все это проис-
ходило уже при императоре Ромуле Августуле (475—476 гг.).
Аланский царь и друг ромеев Саросий упоминается «только до
573 г.» [там же, с. 255]. В VI в. алано-византийские связи вы-
глядят в Западной «Дигорской» Алании прочными.
Финал алано-визаитийских отношений относится к середине
XIV в. — краху самой Византии. Империя к тому времени на-
127

ходилась в состоянии агонии, была раздираема междоусобными
войнами и ей было не до Алании, столетие назад разгромленной
и завоеванной татаро-монголами. Таким образом, хронологиче-
ские рамки отношений между Аланией и Византией определя-
ются временем с конца V в. До второй половины XIV в., т. е. в
пределах 900 лет, стабилизирующим фактором был континуитет
алано-византийских связей. Вновь подчеркну важное положе-
ние — сказанное относится только к Западной, Верхнекубанской
Алании. Именно она в течение девяти веков была объектом и
субъектом интересов Византийской сверхдержавы на Северном
Кавказе, и устойчивость этих интересов беспрецедентна. Разуме-
ется, внутри этого почти тысячелетия были подъемы и спады,
возможные противоречия и даже конфликтные ситуации, и, тем
не менее, взаимная заинтересованность оказывалась сильнее.
В упоминавшейся выше статье я предложил свою периодизацию
алано-византийских отношений на основании анализа письмен-
ных источников этапа, отражающих динамику и специфику этих
отношении. Моя периодизация не встретила опубликованных
возражений, и это позволяет на ней более не останавливать-
ся, а рекомендовать статью [Кузнецов, 1985]. Остановимся на
главном — исторических обобщениях и выводах, полезных в
контексте этнической истории осетин, а через них — в этно-
культурной истории других северокавказских народов.
Прежде всего следует подчеркнуть, что намеченные выше
границы Западной Алании полностью подтверждаются таким
видом археологических источников, как грекоязычные эпигра-
фические памятники интересующего нас времени. Поскольку
греко-византийские надписи постоянно встречаются на камен-
ных крестах или плитах с изображением креста, такие объекты
без надписей можно уверенно связывать с византийским вли-
янием. Зона концентрации упомянутых артефактов в общих
чертах должна соответствовать зоне активного византийского
влияния. Подобные объекты надежно говорят о деятельности
византийского церковного клира, купцов, воинов, строителей
на территории Алании. В свое время археолог А. И. Иессен
писал: «В Кабарде и Балкарии так же, как и в более западных
районах Северного Кавказа христианские памятники и этого, и
128

позднейшего времени связаны с византийским влиянием, ска-
зывающимся и в греческом языке или, по меньшей мере, в
греческом письме надписей» [Иессен, 1941, с. 27].
Грекоязычные эпиграфические памятники Северного Кав-
каза обобщил и картографировал Л. И. Лавров [Лавров, 1966,
с. 15—17]. Судя по материалам этого исследователя, надписи
Алании образуют два скопления — в Карачае и Кабарде, до
района станции Боргустанской. Тем не менее, Л. И. Лавров
утверждает, что «распространение греческих надписей фикси-
руется почти на всем Северном Кавказе вплоть до Дербента»
[там же, с. 15]. С этим невозможно согласиться. Грекоязыч-
ные надписи из Эльхотово и Кантышево относятся к XVI в. и
хронологически отпадают, а надписи в Дербенте недостоверны
и сомнительны, не имеют подтверждения в современных ар-
хеологических исследованиях [Кузнецов, 1985, с. 55]. Кон-
центрация греко-византийских надписей, по Л. И. Лаврову,
полностью приходится на верхнекубанскую территорию, а это,
как мы уже знаем, территория Западной Алании.
Здесь мы должны коснуться вопроса о христианстве в Ала-
нии — плиты с христианскими крестами и надписями, а их
число, по моим данным, достигло 90 и более [там же, с. 56],
свидетельствуют о широком распространении христианского
православия в Западной Алании. Это документально подтверж-
денные факты. Они находятся в безусловной связи с организо-
ванной византийским государством и церковью христианизаци-
ей Алании и созданием в структуре Константинопольской па-
триархии Аланской епархии, подчиненной Константинополю.
История христианства в Алании представляет отдельную боль-
шую тему, неоднократно привлекавшую историков (П. Услар,
А. Гатуев, Ю. Кулаковский, Гедеон, Л. Перфильева, С. Мала-
хов, А. Виноградов), но наши знания еще далеко не полны и не
совершенны, что объясняется состоянием источников. Особен-
но это касается первых проникновений христианства на Север
Кавказа до X в., сведения о них имеют слишком легендарный,
апокрифичный характер.
Византия имела серьезнейшие причины для привлечения
близко расположенных к ее восточным границам варваров на
5. Аланы и Кавказ
129

свою сторону. Геополитической особенностью Империи, по
А. Рамбо, было положение ее как «средневекового государства,
расположенного на крайней границе Европы, по соседству с
азиатским варварским миром» [КатЬапй, 1912, с. 84]. По-
стоянные с VI в. войны с персами, арабами, степными ко-
чевниками побуждали византийскую дипломатию привлекать к
укреплению пограничного лимеса соседние вассальные народы.
Среди них Константин Багрянородный указывает армян, гру-
зин, авазгов и алан [Левченко, 1940, с. 142]. Официальная
формула «единый правитель, единая вера» была руководством
к действию и подчиненные Константинополю народы должны
быть обращены.
В начале X в. Византия приступила к созданию в Алании
своей церковной структуры, призванной обратить кавказских
алан в христианство и прочно закрепить в Алании свое влияние
и позиции. Эти и последующие события подробно освещены в
превосходной работе Ю. А. Кулаковского [Кулаковский, 2000,
с. 165—192]. Не случайно Константин Багрянородный говорит
о «властителе Алании» как «духовном нашем сыне» [там же,
с. 165]. На основании документальных источников, а именно
писем патриарха Николая Мистика, Ю. А. Кулаковский убеди-
тельно показал, что крещение «царя» алан или (византийский
термин) эксусиократора Алании и его окружения произошло во
второе патриаршество Николая Мистика между 912—925 гг.,
скорее всего в 916 г. [Кузнецов, 2002, с. 42].
Очевидно, с этой даты берет начало Аланская епархия Кон-
стантинопольской патриархии. В нотациях X в. Алания за-
нимает почетное 61 место вслед за Россией, что Ю. А. Кула-
ковский объясняет «политическим значением алан в ту пору»
[Кулаковский, 2000, с. 177]. Митрополит Алании во время
патриаршества Сисиния II (995—998 гг.) состоял среди выс-
ших лиц Константинопольской патриархии [Кузнецов, 2002,
с. 43]. К сожалению, нам неизвестно, где и как происходило
крещение алан в первой четверти X в., но допустимое предпо-
ложение есть. Познакомимся с Нижне-Архызским городищем.
Это один из основных, ключевых археологических памятников
Западной Алании.
130

Нижне-Архызское городище находится в 22 км к югу от
станции Зеленчукской КЧР, в северной оконечности Зеленчук-
ского ущелья, занимая правый берег реки Большой Зеленчук
на расстоянии до 2,5 км. Высота над уровнем моря 1150 м.
С запада и востока городище ограничено невысокими лесисты-
ми хребтами Мыцешта и Ужум. Хорошо укрытое в глубине
ущелья и располагавшее довольно обширной ровной долиной с
общей площадью 63 га. Вверх по ущелью шла тропа, через уро-
чище «Старое жилище» (пос. Архыз) по Речепсте и верховьям
Большой Лабы следовавшая к несложным перевалам Санчаро и
Цегеркер с выходом к Сухуму (расстояние по Санчарской тропе
169 верст) [Кузнецов, 1993, с. 12—13, рис. 1—3]. Это прямой
путь в Византию.
Территория сплошной застройки — примерно 25 га, хоро-
шо прослеживались три узкие кривые улицы, руины каменных
зданий, оград, небольшие площади. Полагаю, нет надобности в
их описании, ибо это мной сделано в статьях [напр., Кузнецов,
1986, с. 230—247] и монографии [Кузнецов, 1963], обращаю
внимание на главное — социальные функции городища, надеж-
но датируемого X—XII вв.
Прежде всего, это типичный раннесредневековый город.
Город — не благодаря значительной площади застройки или
концентрации жителей, наличию ремесленного производства,
торговли, вероятной полиэтиичности населения и т. д., а по-
тому, что он был культурным центром всей Западной Алании.
Что мы имеем в виду?
Публикуя свою статью о Зеленчукской надписи, академик
В. Ф. Миллер писал о Нижнем Архызе как о руинах «древнего
христианского города» и первым высказал мысль о том, что в нем
находился центр Аланской епархии, хорошо известной по визан-
тийским источникам [Миллер, 1893, с. 118]. Идея В. Ф. Мил-
лера оказалась настолько удачной и плодотворной, что за про-
шедшие 120 лет стала общепринятой [см., напр., История наро-
дов, 1988, с. 176]. Я являюсь убежденным сторонником версии
В. Ф. Миллера — иной версии, более доказательной, нет. Это
городище дает наибольшую концентрацию христианских древно-
стей на Северном Кавказе: 14 одноапсидных церквей — часовен
131

«малых форм» и три трехапсидных купольных храма, всего 17,
причем нет уверенности, что открыто и известно все [Кузнецов,
2002, с. 58]. В комплексе христианских кладбищ, памятников
греко-христианской эпиграфики и находок отдельных предметов
христианского культа мы видим яркую картину средневеково-
го полухристианского-полуварварского города, ставшего одно-
временно центром византийско-христианской цивилизации на
Северном Кавказе. В Нижнем Архызе несомненно существовал
и очаг греческой письменности. Наиболее убедительным дока-
зательством этого важного культурного явления служит бронзо-
вый крест, найденный мной в 1960 г. при раскопках Нартекса
севернее Зеленчукского храма. На лицевой стороне креста вы-
гравирована греческая надпись: «Обновлен честной крест бого-
любившим монахом Фомой пресвитером года от Адама 6575
(1067. - В. К) индикта 5» [Скрижинская, 1962, с. 118-126].
Крест говорит сам за себя: сначала он был выносным и
имел ручку, им пользовались во время литургии в северном
храме. Судя по характерным формам (завершающие рукава
креста — «яблоки»), крест в X в. был отлит в Византии и
привезен в Нижний Архыз. Затем, во время каких-то собы-
тий, он был поврежден, рукоять отломана, и пресвитер Фома
«обновил» его, пробив в «яблоках» три отверстия. Железными
гвоздями (следы их остались) через эти отверстия крест был
прибит к какой-то основе, может быть, деревянной, а на лице-
вой стороне выгравировали надпись с датой события, видимо,
важного в литургической практике. Бросается в глаза умелое
размещение надписи на поверхности и грамотность резчика.
Если «обновление» этого предмета производилось на месте, т. е.
в Нижнем Архызе, надпись будет свидетельствовать о наличии
в составе церковного клира несомненно образованных, грамот-
ных греков-византийцев. Велась же переписка между Аланской
епархией и Константинополем! А отсюда — попытка на основе
греческой графики создать аланскую письменность (Зеленчук-
ская надпись). Все это — один исторический контекст.
Существовал в Нижнем Архызе и очаг церковной живописи.
Осенью 1999 г. на скальном склоне Мыцешты Варченко от-
крыл ранее неизвестное изображение Христа. Эта единственная
132

иа территории РФ наскальная икона находится на левом берегу
реки против среднего Зеленчукского храма. Образ Христа Спа-
сителя написан всего двумя красками — суриком и белилами
в рамках иконографического византийского канона IX—XI вв.
явно художником — профессионалом. Возможно, это был один
из художников, расписывавших интерьер храмов, стилистиче-
ское сходство есть, но хронологическое соотношение иконы и
храмов, назначение наскальной иконы неясны [Демаков, 2001;
Малахов, 2002; Кузнецов, 2004, с. 160-170].
Главные христианские древности Нижнего Архыза,
Его украшение — три купольных трехапсидных храма — север-
ный, средний и южный. Сразу подчеркнем, что северный Зе-
ленчукский храм представляется в данной группе храмов наи-
более древним. В этом я не могу согласиться с Д. В. Белицким
и А. Ю. Виноградовым, предлагающими считать средний храм
древнейшим храмом Нижнего Архыза и России [Белицкий, Ви-
ноградов, 2011, с. 67, 142, 173], одновременно в нем усматри-
вая кафедральный собор Аланской епархии. Мои возражения
будут опубликованы позже, сейчас же замечу, что наличие гор-
него места для епископа в центральной апсиде и баптистерий с
купелью в нартексе (чего нет в среднем храме) свидетельству-
ют о кафедральном назначении северного храма, как и наличие
именно в нем честного креста. У меня нет особых сомнений в
том, что таинство крещения алан происходило здесь и для раз-
мещения катехуменов — оглашенных были предназначены три
притвора. Д. В. Белецкий и А. Ю. Виноградов пишут, что «уда-
ленное местоположение северного храма (800 м от собственно
города. — В. К.) более согласуется с функциями монастыря»
[там же, с. 174]. Около северного храма на конусе выноса бал-
ки церковной есть руины большой постройки, которую можно
предполагать как епископские покои. Нужны новые полевые
исследования.
Средний храм, также монументальный, стоит на северной
окраине города и был, по моим представлениям, городским со-
бором [Кузнецов, 1977, с. 61]. Как и северный, в интерьере он
был расписан фресками, сейчас заштукатуренными. Оба храма
окружены христианскими кладбищами.
133

Южный храм находится среди городской застройки, и он са-
мый небольшой и несовершенный по своим архитектурным ка-
чествам: подкупольный квадрат тибарабан имеет не круглую, а
вытянутую форму, южный неф уже двух других, четыре мощ-
ных столба загромоздили интерьер и т. д. Видимо, южный храм
по уже существовавшим образцам строил местный мастер. Ме-
стоположение храма среди городских построек указывает, что
он скорее всего был домовой церковью, стоявшей в усадьбе
неизвестной нам феодальной патронимии.
Перед нами яркая картина раннефеодального города, боль-
шая часть его населения — христиане, ставшие православными
в X в. в результате деятельности византийских миссионеров.
Однако, в этой картине присутствуют не только христианские
мотивы. Наряду с христианами, в городе находилось аланское
население, остававшееся верным традиционным языческим
верованиям. Они представлены скальными захоронениями в
естественных пещерках и нишах. Наконец, в южной части го-
родища, у балки Подорванной, мной были обнаружены три
обломка песчаниковых плит с арабскими куфическими надпи-
сями середины XI в. [Лавров, 1966, с. 60, табл. 2, 8, 9]. Эти
бесценные памятники свидетельствуют о пребывании мусуль-
ман, вероятно, восточных купцов, среди постоянных жителей
Нижнего Архыза в XI в. — в пору его наибольшего расцвета.
Данные факты окончательно убеждают в том, что Нижне-Ар-
хызское городище с его полиэтничным, поликонфессиональным
населением функционально было типичным небольшим раннес-
редневековым городом. Был ли он политическим центром За-
падной Алании?
Сразу признаем, что ответить на этот вопрос сейчас крайне
затруднительно — нет достаточных аргументов. Чисто логиче-
ски можно было бы сказать «да, был» — крупный населенный
пункт, концентрация ремесленного производства и торговли,
явная приуроченность к одному из ответвлений Великого шел-
кового пути, культурный центр, центр духовно-религиозной
жизни региона. Разве для того времени этого недостаточно? Но
все не так просто. Прежде всего, центр религиозный и центр
политический не всегда совпадают, примером чего может слу-
134

жить Русь. Похоже, что в Алании могло быть так же. Изложим
свои предположения.
Примерно в 6 км западнее ущелья р. Большой Зеленчук на-
ходится ущелье р. Кяфар. В устье этого ущелья, обращенном
на север, и по сей день сохранились руины еще одного камен-
ного городища — Кяфарского. Оно существовало одновременно
с Нижним Архызом — X—XII вв. и ему аналогично по харак-
теру застройки и технике «сухой кладки» из сланцевых плиток
без раствора оборонительных стен и т. д., но значительно мень-
ше по размерам и компактнее. В то же время Кяфарское горо-
дище отличается от Нижне-Архызского. Если Нижний Архыз
занимает обширную горную долину со спокойным рельефом, то
Кяфарское — типичное мысовое городище, омываемое с двух
сторон реками Кяфар и Кривая. С севера оно было защищено
каменной оборонительной стеной, длиной 430 м и высотой до
3 м (данные 1953 г.). Кяфарское городище я неоднократно
посещал в 1975 г. совместно с В. И. Марковиным, изучалось
X. X. Биджиевым, И. А. Аржанцевой и 3. X. Албеговой [Бид-
жиев, 1989; Марковин, 1984; Аржанцева, Албегова, 1999,
с. 183—200] и не вижу надобности описывать его.
Наличие при входе на городище групп культовых камней
с петроглифами, описанных Аржанцевой—Албеговой, а также
большого языческого святилища на останце с тремя громадны-
ми плитами на ножках-подставках наводят меня на мысль о со-
циальной функции Кяфарского городища о том, что оно было
языческим центром. Языческий традиционализм сказывается
даже в том, что на городище В. М. Сысоевым выявлены руины
лишь двух необходимых одноапсидных церквей-часовен «малых
форм» [Сысоев, 1898, с. 124, рис. 26—27]. Сейчас и они утра-
чены. Широкую популярность Кяфарскому городищу принес
его некрополь в южной части территории памятника. Основной
вид погребальных сооружений — каменные наземные гробницы
с выходным отверстием в фасадной стене. Все они ограблены.
Но совершенно уникальны т. н. средневековые дольмени-мав-
золеи из больших, тщательно отесанных и подогнанных плит,
с непременным выходным отверстием в фасадной стенке. Все
плиты дольменов покрывались различными несложными орна-
135

ментами, круглыми символами солнечного диска, тамгообраз-
ными знаками, возможно указывающими фамильную принад-
лежность дольмена. Всего таких сооружений на могильнике 14*,
они занимают особый участок отдельно от наземных гробниц,
оставленных простым людом. Дольмены Кяфара принадлежали
социальной элите местного общества в период возвышения Ала-
нии в X—XII вв., и этот вывод подтверждается центральным,
наиболее монументальным и помпезным дольменом, который я
в своих публикациях назвал «царским» [Кузнецов, 1961, с. 105;
Кузнецов, 1988, с. 85; Кузнецов, 2012, с. 86—98]. «Столь мо-
нументального и репрезентативного могильного сооружения в
средневековых древностях Северного Кавказа больше нет, и это
ставит его на совершенно особое место ... семантика рельефов
мавзолея соответствует идеологии класса феодальной аристо-
кратии; взятая в целом она, очевидно, была направлена на про-
славление деяний захороненного в мавзолее героя — царя Ала-
нии или крупного феодального князя» [Кузнецов, 1988, с. 85].
Познакомимся с ним кратко, ибо он уже многократно публико-
вался и хорошо известен**. Размеры дольмена: длина — 3,05 м,
ширина — 2,70, высота по фасадной плите около 1,90 м. Кон-
струкция сооружения состояла из 9 толстых плит, стоявших на
каменном цоколе и друг на друге и тщательно подогнанных.
Все плиты сплошь покрыты рельефными сценами с участием
людей — конных и пеших, животных, птиц, христианских кре-
стов, отдельных предметов. Семантика этих изображений, их
интерпретация нуждается в особом и сложном исследовании.
Сейчас довольно удачно осмыслено 3. В. Доде содержание сце-
ны на фасадной плите с отверстием: центральной фигурой всей
композиции является воин с боевой секирой на длинной руко-
яти. Это царь, погребенный в дольмене. Слева от него стоит
священник, благословляющий царя и, следует полагать, что это
сам аланский иерарх. Правой рукой он подносит царю хлеб,
символизирующий тело Христово. В левой половине плиты мы
* По уточненным данным. Однако точнее количество дольменов можно устано-
вить после специального исследования на месте, поскольку от большинства памят-
ников остались одни развалы камней.
** Сейчас находится в экспозиции Ставропольского краевого музея.
136

видим большую собаку и фигуру человека, наливающего что-то
из кувшина в кубок. Это «что-то» есть вино, символизирующее
кровь Христову. Таким образом, по 3. В. Доде, фасадная пли-
та полностью занята изображением таинства причащения или
евхаристии аланского царя высшим духовным лицом Аланской
епархии. Я разделяю эту версию 3. В. Доде.
Возникает вопрос: кто этот царь, погребенный со столь не-
бывалым пиететом и действительно по-царски? Я выдвинул
свою версию в 1988 г. — это скорее всего известный по «Карт-
лис Цховреба» «великий царь овсов Дурголель» [Летопись Карт-
ли, 1982, с. 76]. Считаю, что в рамках средневековой офици-
альной титулатуры его номинация должна была выглядеть как
«Дургулель Великий» [Кузнецов, 1988, с. 80]. Эта версия сей-
час принята в специальной литературе. Дургулель, судя по той
очень скромной информации, какую мы имеем, выглядит дей-
ствительно выдающимся лидером, связанным династическими
отношениями с Византией и Грузией. Время жизни Дургулеля
следует синхронизировать с временем грузинского царя Багра-
та IV (1027—1072 гг.), так как сестра Дургулеля Борена была
женой Баграта. Время Дургулеля можно поместить между пер-
вой четвертью — концом XI в., судя по всему, он происходил
из Западной Алании [Кузнецов, 1988, с. 80—81].
Уникальный «царский дольмен»-мавзолей, приписываемый
царю Алании Дургулелю Великому, скопление других средне-
вековых дольменов рядом с «царским» дольменом и в преде-
лах одного кладбища — все это говорит об особом статусе Кя-
фарского городища. Вопрос этот уже рассматривался мной в
контексте с Нижне-Архызским городищем. В результате было
высказано предположение о том, что Кяфарское городище в
X—XI вв. было резиденцией и западной аланской династии,
и политическим центром Алании, Нижне-Архызское городище
было резиденцией аланских митрополитов и центром Аланской
епархии, религиозно-культурным центром [там же, с. 87]. От-
носительно Кяфара уместно напомнить сообщение Масуди (сер.
X в.) о том, что столица аланского царя называется Магас, но
«помимо этого города царь владеет замками и угодьями, куда
он время от времени переезжает» [Алемань, 2003, с. 347]. Не
137

было ли Кяфарское городище таким замком, а некрополь —
кладбищем членов господствующей элиты, аланских вельмож,
окружавших Дургулеля в 1065 г. во время его визита к Багра-
ту IV, о чем говорится в «Картлис Цховреба»?
Выявление мавзолея Дургулеля Великого существенно для
понимания политической структуры Алании в целом. В свое
время В. И. Абаев поставил вопрос о двух экзогамных и ге-
терогенных правящих династиях Алании, вступивших в брач-
ные связи [Абаев, 1982]. Версия эта интересна и убедительна
в связи с давно обсуждаемой в историографии проблемой су-
ществования двух крупных племенных объединений — алан и
асов. Последняя публикация принадлежит перу французского
историка Константина Цукермана [2искегтап, 2003, с. 127—
165; Цукерман, 2005, с. 65—83]. До этого приходилось выска-
зываться и мне [Кузнецов, 1999. с. 169—182]*. В моей статье,
в частности, рассматривался вопрос о том, что территория
Верхнего Прикубанья может быть отождествлена с из-
вестной в письменных источниках Аланией, территория
верхнего Притеречья, таю/се известной по письменным ис-
точникам (Константин Багрянородный), — Асией (Осией —
груз,). Это и есть наше деление Алании на две части: Западную
Аланию и Восточную Аланию. В рамках такой структуры вер-
сия В. И. Абаева о двух аланских династиях весьма уместна, но
с одним дополнением: если Западной Аланией правит власто-
держец — эксусиократор, то в Алании Восточной господствуют
архонты** [там же, с. 177].
В этой ситуации Западная Алания, безусловно, выглядит бо-
лее продвинутой в своем внутреннем развитии, нежели Асия —
Восточная Алания. Причины этого явления закючаются в двух
главных, исторически сложившихся обстоятельствах. Западная
Алания длительное время находилась в стороне от острых кон-
фликтных ситуаций и войн, бушевавших в Закавказье с VII в.,
при появлении арабов ставших истребительными. В течение
многих веков она пользовалась преимуществами союзнических
* По неизвестным причинам К. Цукерман мою статью в своем исследовании
не использует.
"Архонты (греч.) — князья.
138

отношений с Византией, получая от Империи регулярные де-
нежные субсидии и плату за использование перевалов по трассе
Великого шелкового пути. Восточная Алания, напротив, на-
чиная с гуннского нашествия конца IV в. и позже, в период
арабо-хазарских войн, испытывала нашествия, втягивалась в
борьбу, и немалое значение при этом имело положение у входа
в Дарьялское ущелье и на пути к Каспийским воротам — Дер-
бенту. Это как Двалетский путь через Алагирское ущелье —
Рокский перевал в долину Большой Лиахвы было направле-
нием ударов арабов на север, хазар — на юг. В любом случае
сердцевина Восточной Алании — Асии «область Ардоз Кавказ-
ских гор» оказывалась на острие событий.
Совершенно очевидно, что Западная дигороязычная Алания
до XII в. имела преимущество и это преимущество реализова-
ла. Здесь нам необходимо коснуться проблемы возникновения
раннефеодальной государственности.
В настоящее время но существу никто этого факта не оспа-
ривает. Он признан. Но в его понимании и трактовке в исто-
риографии наблюдаются слишком ошибочные, а нередко субъ-
ективные построения и оценки в ущерб научной строгости и
взвешенности. Суть дела в том, что понятие «Алания» рассма-
тривается как единое историко-географическое пространство с
единым монолитным ираноязычным этносом и единым исто-
рическим и этническим процессом. Достаточно просмотреть
главу 4 «У истоков государства» в монографии Ф. X. Гутнова
[Гутнов, 2011, с. 96—127], чтобы убедиться в таком обобщен-
ном, «коммунальном» (лат. сотшишз — общее), недифферен-
цированном смешении фактов и понятий.
Сказанное тем более касается аланской государственности.
Ее территория нельзя безоговорочно распространять на всю об-
ласть проживания алан, ибо территория государства как адми-
нистративно-политического образования не адекватна этниче-
скому ареалу. Из всего вышеизложенного мы вправе сделать
существенный вывод об идентичности понятий «Западная Ала-
ния» и «раннефеодальная аланская государственность». Когда
мы говорим о государственности Алании, мы не можем не ви-
деть соответствие ее ареала в Верхнем Прикубанье с ареалом
139

Аланской епархии, достаточно надежно устанавливаемое по
материалам христианской археологии. Они совпадают, и это
закономерно: власть светская и власть духовная есть институты
одного государства, и они осуществляют свою юрисдикцию на
своей строго определенной территории.
Следовательно, история и культура верхнекубанской Ала-
нии являются общим наследием осетинского народа, при бли-
жайшем рассмотрении оказывается наследием, прежде всего,
дигорской группы, или части осетин. Но не все так просто в
реальной действительности. Обратимся к фактам.
Аланы и этногенез
карачаевцев и балкарцев
Аланская этническая территория на Северном Кавказе об-
ширна — от Большой Лабы до Сунжи. Понятно, что на ней,
кроме алан, обитали и местные субстратные племена, входив-
шие в этносферу Алании и делавшие ее мозаичной: этнический
субстрат так же, как аланский суперстрат, не был монолитным
и только кобанским по происхождению. Говоря об аланах, мы
не должны об этом забывать, хотя наши знания об этническом
субстрате очень ограничены, особенно на территории Западной
Алании, вряд ли можно в этом ареале говорить о носителях
кобанской культуры — черты сходства налицо, но это сходство
культуры и одного времени, а не одного этноса. Мне представ-
ляется, что верхнекубанский субстрат был скорее всего местно-
адыгского происхождения и корня, но данное предложение еще
не обосновано и проблематично.
Кроме того, следует учитывать эволюцию этнонима «аланы»
во времени. Смысл данного этнонима претерпела сущностные
изменения с изменением конкретной этносоциальной среды.
Обозначая первоначально в первые века н. э. объединение
позднесарматских племен сираков и аорсов по мере установле-
ния ареальных и внутрирегиональных контактов с кавказским
аборигенным населением, этноним «аланы» превратился в по-
литоним, обозначая теперь все население страны.
Происходивший длительное время процесс этнической мик-
сации завершился изменением антропологической характери-
140

стики аланского суперстрата. Если вначале аланы относились к
европеоидным долихокранам (узколицым) [см. Алексеев, 1974,
с. 198], то в позднем средневековье под влиянием местного
субстрата произошла трансформация этого антропологического
типа в брахикранный (широколицый) антропологический тип,
специалистами относимый к более архаичному кавкасионскому
типу. Последний лучше адаптирован к высокогорной природ-
ной среде, и он победил, при сохранении алано-осетинского
языка. Подобное явление присуще не только осетинскому эт-
ногенезу, оно хорошо известно теоретикам этногенетических
процессов. «Одним из последствий взаимодействия переселен-
цев-завоевателей с аборигенами было своеобразное сочетание в
новой этнической общности языка суперстрата с преобладани-
ем физического типа субстрата» [Бромлей, 1983, с. 283]. Это
полностью приложим к этногенезу осетин.
А вывод известного антрополога Грузии М. Г. Абдушелиш-
вили: «Иронцы ... должны представлять потомков некогда
широко распространенного этнического объединения, которое
подвергалось трансформации путем ассимиляции древнейшего
аборигенного населения, с одной стороны, и влившихся впо-
следствии других элементов, с другой». Наиболее репрезента-
тивными представителями кавкасионского антропологического
типа М. Г. Абдушелишвили признает дигорцев и осетин Джав-
ского района Южной Осетии [Абдушелишвили, 1967, с. 141].
Таким образом, по Абдушелишвили, даже внутри осетинского
народа существует некоторая антропологическая разница меж-
ду дигорцами и иронцами. У других антропологов подобных
наблюдений нам не встретилось.
Наше краткое обращение к антропологии объясняется не-
обходимостью еще раз коснуться острой для народов Северного
Кавказа проблемы крупных миграций и соотношения субстрата
и суперстрата, давших жизнь новым этносам. Рассматриваемые
ниже сюжеты еще раз убеждают в сложности и неоднозначно-
сти происходивших в раннем средневековье этногенетических
процессов и невозможности упрощенности и прямолинейности
до сих пор встречающихся суждений. Дело в том, что аланы,
бывшие этническим суперстратом в ходе миксации и интегра-
141

ции и ставшие основой формирования осетин, вскоре сами ста-
ли субстратом в формировании карачаевцев и балкарцев.
В нашу задачу не входит рассматривать проблему происхож-
дения этих двух соседних народов. Естественно, нас интересует
другое: участие в данной проблеме алан, конкретно — где и ког-
да, в результате чего на этнической карте Кавказа появились
два новых народа? Какое отношение они имеют к осетинам и
имеют ли вообще?
По некоторым данным, в начале XX в. карачаевцев насчи-
тывалось всего 15 тыс. человек, на начала XXI в. их стало
более 150 тыс. человек [Авксентьев, 1998, с. 131]. Это был
вымирающий народ в Большом Карачае, в верховьях Кубани
было всего три аула — Учкулан, Карт-Джурт и Хурзук. Са-
моназвание народа «карачайлы». В русской литературе XIX в.
карачаевцев и балкарцев нередко называли «горские татары»,
хотя к этническим татарам они не имеют никакого отношения.
Причина в языке: он относится к кипчакской группе тюркских
языков и в данном случае представлен схождениями с живыми
кумыкским, ногайским и мертвым половецким языками [Ба-
скаков, 1962, с. 37]. Важно, что, в отличие от кумыкско-
го, карачаевский язык имеет схождение с осетинским, при-
чем осетинские элементы в карачаево-балкарском языке (это
фактически единый язык) не могут объясняться современным
влиянием осетинского. Это не что иное, как наследие древне-
го алано-тюркского смешения, уже знакомой нам этнической
миксации двух средневековых этносов — алано-осетинского и
половецкого. По подсчетам В. И. Абаева, число языковых из-
голосс в осетинском, и преимущественно дигорском диалек-
те (это важно! — В. Л*.), достигает 200 [Абаев, 1949, с. 276;
Камболов, 2006, с. 271]. Подобный перечень этих изоглосс дан
в труде Т. Т. Камболова [Камболов, 2006].
Объяснение этого лингвистического явления следует усма-
тривать в особенностях карачаево-балкарского этногенеза —
языковой тюркизацией и ассимиляцией местного дотюркского
населения, т. е. верхнекубанских (дигорских) алан какой-то
группой средневековых тюрок. Следовательно, западные ала-
ны выступили в качестве этнического субстрата, и этим объ-
142

ясняются осетино-балкаро-карачаевские совпадения не только
в лексике, но и в фонетике. Не исключено, что упомянутая
тюркская инвазия на территорию верховьев Кубани прошла в
два последовательных этапа — в VIII—IX вв. Первый этап бал-
каро-хазарского продвижения в верховье Кубани и Кисловод-
скую котловину увенчан сооружением мощной Хумаринской
крепости и резиденцией хазарского тудуна. В первой половине
XI в. начался второй этап тюркизации Западной Алании со сто-
роны половцев. Он прошел через две фазы: дозолотоордынскую
и золотоордынскую. Последняя стала решающей тюркской вол-
ной, завершившей сложение нового тюркоязычного этнообразо-
вания на территории Западной Алании. Эти вопросы подробно
изложены в моей проблемной статье 1997 г. [Кузнецов, 1997,
с. 163—176]. Нет особых сомнений в том, что алано-дигорское
население Верхнего Прикубанья в этих событиях сыграло роль
этнического субстрата. Именно эти идеи, касающиеся этногене-
за карачаевцев и балкарцев, были сформулированы на научной
сессии в 1959 г., посвященной этой проблеме, и нашли отраже-
ние в коллективной резолюции [Материалы..., 1960, с. 310].
Нам представляется, что данный подход является наиболее
удачным и объективным: помимо антропологических, лингви-
стических, археологических фактов и аргументов существуют
этнографические параллели [Калоев, 1994, с. 83—97] и любо-
пытный фольклорный материал, демонстрирующий народные
представления, но насколько мне известно, не привлекавшийся
в качестве дополнительного источника информации.
Так, Б. К. Далгат в конце X—IX в. опубликовал балкарскую
легенду о переселении предков балкарцев из Маджар — золо-
тоордынского города на р. Кума [Далгат, 1896]. Эти сведения
подтверяедеиы другими карачаевскими преданиями, опублико-
ванными Н. И. Иваненковым в 1912 г. Согласно этим сказани-
ям, карачаевцы пришли на Кубань 14 поколений, или 700 лет
назад (т. е. в XIII в. — В. К.) из Золотой Орды и поселились
в местности «Старое жилище», в нынешнем Архызе. Они наш-
ли здесь следы обитания неизвестного народа в виде развалин
[Иваненков, 1912, с. 25]. Те же мотивы звучат в преданиях
балкарцев, и это естественно: карачаевцы и балкарцы первона-
143

чально одна крупная этническая группа, в позднее средневеко-
вье разделившаяся на две локальные части. Известный историк
начала XX в. Н. А. Караулов писал: «По преданию балкары
некогда жили на равнине в северокавказских степях, но за-
тем, теснимые сильными многочисленными племенами кабар-
динцев, принуждены были уйти в горы, вверх по течению рек
Черек, Чегем и Баксан. В свою очередь, балкары вытеснили
из этих ущелий маловоинственное племя осетин, заставив их
уйти в соседние ущелья к югу от р. Урух» [Караулов, 1908,
с. 132]. То же, но в иных вариантах, зафиксировал этнограф
Л. И. Лавров: «Жители сел. Верхний Чегем рассказывают, что
их ущелье занимал какой-то другой народ, они умерли от мора
и их похоронили в ущелье р. Кардан..., кабардинцы вытеснили
балкар из степей и предгорий» [Лавров, 1939, с. 175].
Как видно, народные представления о своей истории уди-
вительно близки существующим научным представлениям о
происхождении карачаево-балкарского народа. Главное — он
хорошо знает три основных положения: 1) мы переселились из
золотоордынских земель Предкавказья, возможно, из района
Маджар, где половцы составляли один из основных пластов
населения; 2) это соответственно произошло в эпоху господства
Золотой Орды в XIV в., что совпадает с народной хронологией
в 700 лет; 3) мы вытеснили предшествующее осетинское насе-
ление и заставили его уйти в ущелье р. Урух, где и сохранилось
по сей день дигорское общество осетинского народа. Кажется,
против этого трудно что-либо возразить.
Обратим внимание на весьма существенное положение, вы-
текающее из приведенной народно-исторической концепции.
Она содержит четкое представление о переселении, завоевании
и изгнании осетин с территории их проживания в Западной
Алании и восточнее до р. Урух. Никаких сведений о внутрире-
гиональном контактировании, этнической миксации, периоде
билингвизма, т. е. всего того, что было совершено, очевидно,
на более восточных алано-иронских территориях, здесь нет.
Вероятно, произошла смена населения.
Однако, все это вносит значительные коррективы в картину
карачаево-балкарского этногенеза. Вряд ли будет правильным
144

считать карачаевцев и балкарцев тюркизированными дигорца-
ми, сменившими язык, как это казалось многим историкам, в
том числе и автору этих строк. Нет сомнения в том, что алан-
ский субстрат присутствовал и сыграл свою роль; об этом мы
говорили выше. Речь может и должна идти об удельном весе
алано-осетинского субстрата, место которого в этногенезе кара-
чаево-балкарцев сильно преувеличено. Основной и решающий
компонент в данном процессе — тюркский, кипчако-половец-
кий, но не аланский. Следовательно, утверждать, что
балкарцы и корачаевцы являются аланами и экстрапо-
лировать «аланское наследство* и историю Западной
Алании на себя — неправомерно. Балкаро-карачаевцы име-
ют отношение к аланам и аланской проблеме через субстрат, но
есть отношение вторичного порядка, лежащее в сфере влияний
и заимствований. Первичной является тюркская, кипчако-по-
ловецкая основа.
В этой связи нельзя обойти широко распространив-
шуюся на Северном Кавказе своеобразную болезнь ала-
номании — стремление ученых разных специальностей
и, говоря шире, интеллектуалов из разных республик
привязать историю своего народа к истории алан и
Алании. Данной «болезни» посвящена большая и фундамен-
тальная монография Виктора Александровича Шнирельмана,
вызывающая на Кавказе неоднозначную, часто резко нега-
тивную реакцию. Приведем оценку В. А. Шнирельмана от-
носительно аланомании в интеллектуальной среде Балкарии и
Карачая наших дней: «Если умеренным ревизионистам было
достаточно разделить алан на тюркоязычных и ираноязычных,
то радикалы попытались вовсе очистить древнюю историю Се-
верного Кавказа и евразийских степей как от ираноязычия,
так и в целом от каких бы то ни было следов индоевропейцев»
[Шнирельман, 2006, с. 491—492]. Автор подробно анализиру-
ет концепцию тюркского этноцентризма, разработанную бал-
карским археологом И. М. Мизиевым и квалифицирует ее как
этноцентристский этногенетический миф. Один из его посто-
янных постулатов — идея о тюркоязычных аланах, строителях
и преемниках аланской государственности [там же, с. 499].
145

В 1994 г. в Карачаевске был проведен «круглый стол» «Этноге-
нез карачаевцев и балкарцев», призванный пересмотреть итоги
конференции 1959 г. в Нальчике и пропагандировать идеи Ми-
зиева, как пишет об этом В. А. Шнирельман. «Особенно со-
блазнительной для балкарских и карачаевских интеллектуалов
кажется, как мы уже видели, связь своих предков с аланами»
[там же, с. 503].
В Карачае в этом плане особой активностью отличается
А. М. Байрамкулов, издавший несколько книг. Среди них ука-
жем изданную в 1998 г. монографию «И азиатские, и европей-
ские аланы были предками карачаевцев и балкарцев». Назва-
ние данного труда говорит само за себя и не нуждается в ком-
ментариях. В следующем году А. М. Байрамкулов издал книгу
«Правда об аланах», в которой перечислил 54 сознательных
ошибки и фальшивки сторонников ираноязычия алан и их ге-
нетической связи с осетинами. Досталось и мне: «Сторонником
ираноязычности алан В. А. Кузнецовым и другими были прове-
дены раскопки аланских городищ, могильников на территории
Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии, в результате чего
было уничтоя^ено большое количество материалов, свидетель-
ствующих об изначальной тюркоязычности алан. Об этом, мы
надеемся, кто-нибудь напишет специальную книгу» [Байрамку-
лов, 1999, с. 54]. С интересом будем ждать обещанных разо-
блачений нашего «научного терроризма».
Как известно, А. М. Байрамкулов не профессиональный
историк-исследователь, он типичный любитель-дилетант [Шни-
рельман, 2006, с. 507]. Его добросовестную, но безмерно ра-
дикальную фантазию в какой-то мере можно понять. Гораздо
труднее понять ученых со степенями и званиями — А. Д. Кой-
чуева, И. X. Байрамукова, А.-М. X. Батчаева, предпославших
труду А. М. Байрамукова хвалебное предисловие и назвавшие
его действительным новатором, сделавшим «больше всех уче-
ных, вместе взятых»...
Не будем больше останавливаться на этих «открытиях». Мы
уже не раз выступали по этому поводу в печати [Кузнецов,
Чеченов, 1998; Кузнецов, Чеченов, 2000; Гаджиев, Кузнецов,
146

Чеченов, 2006], но аргументированного ответа на свои воз-
ражения не получили. Отклики были только положительные
[Авксентьев, Аксиев, 1999, с. 82; Викторин, 2006, с. 170—
177]. В историографии Северного Кавказа сложилась пара-
доксальная ситуация: упомянутая выше народно-историческая
концепция карачаево-балКарцев, их «Уо1кЫ&1оп», подлинная,
хотя и своеобразная коллективная память о своем прошлом и
произведения местных профессиональных ученых с научными
званиями и степенями разительно отличаются друг от друга.
К сожалению, не в пользу ученых. Народ не умеет так изо-
щренно фантазировать.
Вернемся в заключение к атрибуции алаиского населения
Западной Алании, вплоть до ее падения в XIII в. в состоянии
феодальной раздробленности, междоусобной борьбы и общего
упадка. Мощная тюркская миграция предрешила судьбу дигор-
ских алан Прикубанья, видимо, частично уничтоженных, ча-
стично оставшихся и ассимилированных, частично оттесненных
на восток, в нынешнюю Дигорию. Но мы не случайно говорим
«видимо». Дигорская проблема, к сожалению, содержит больше
вопросов, чем ответов, археологические источники, топоними-
ка, эпиграфика, антропологический материал проработаны на
современном научном уровне совершенно недостаточно. Как
везде, здесь исследователей ждет большая и интересная работа
и действительные, а не мнимые открытия. Надо работать, что-
бы хотя бы приблизиться к истине.
Источники и литература
Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. I. М.—Л., 1949.
Абаев В, И. Происхождение осетинских фамильных имен «Царазонта»
и «Агузата» // Литературная Осетия. 60. 1982.
Абдушелишвили М. Г. Генезис горнокавказских групп в свете данных
антропологии // Происхождение осетинского народа. Материалы на-
учной сессии, посвященной проблеме происхождения осетин. Орджо-
никидзе, 1967.
Авксентьев А. В., Авксеиьев В. А. Северный Кавказ в этнической кар-
тине мира. Ставрополь, 1998.
147

Авксентьев А. В., Аксиев А. 3. Современные этнокультурные процес-
сы на Северном Кавказе // Проблемы философии и культуры. Став-
рополь, 1999.
Алемань Агусти. Аланы в древних и средневековых письменных ис-
точниках. М.: Менеджер, 2003.
Алексеева Е. П. Древняя и средневековая история Карачаево-Черкесии
(вопросы этнического и социально-экономического развития). М.: На-
ука, 1971.
Аржапцева И. А., Албегов 3. X. Культовые камни Кяфарского горо-
дища (еще раз о религиозном дуализме алан) // Древности Северного
Кавказа. М., 1999.
Анфимов Н. В. Племена Прикубанья в сарматское время // СА.
XXVIII. 1958.
Ахвледиапи Г. Сборник избранных работ по осетинскому языку. Тби-
лиси, 1960. Кн. I.
Баскаков Н. А. Введение в изучение тюркских языков. М., 1962.
Байрамкулов А. М. Правда об аланах. Ставропольская краевая типо-
графия, 1999.
Белецкий Д. В., Виноградов А. Ю. Нижний Архыз и Сенты: древней-
шие храмы России // Проблемы христианского искусства Алании и
Кавказа. М.: Индрик, 2011.
Биджиев X. X. Исследование средневековых поселений Карачаево-
Черкесии и степного Предкавказья в 1985—1986 гг. // Вопросы архе-
ологии и средневековой истории Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1989.
Броневский С. Новейшие известия о Кавказе. Ч. I. М., 1823.
Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. М.: Наука, 1983.
Бжания Ц. Н. Из истории хозяйства и культуры абхазов. Сухуми, 1973.
Викторин В. М. Рецензия // Гуманитарная мысль юга России. Крас-
нодар, 2006.№ 2 (3).
Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV—X вв. Л., 1979.
Ган К. Первый опыт объяснений кавказских названий // СМОМПК.
Тифлис, 1909. Вып. 40.
Гаджиев М. С, Кузнецов В. А., Чеченов И. М. История в зеркале
паранауки. Критика современной этноцентристской историографии Се-
верного Кавказа. М., 2006.
Гордонов В. К. О значении термина «алан» и граница Северо-Кав-
казской Алании (по данным античных и раннесредневековых источ-
ников) // Доклад на секторе скифо-сарматской археологии Института
археологии АН СССР. 24 мая 1961 г.
148

Гей О. А. Погребение сарматского времени у хутора Малан // КС И А
АН СССР. 1986. Вып. 186.
Гутнов Ф. X. Аланы: научно-популярные очерки истории. Владикав-
каз, 2011.
Далгат Б. К. Поездка к Чеченским ледникам Центрального Кавказа.
Владикавказ, 1896.
Демаков А. А. Архызский лик — факты и мифология // Северный
Кавказ и кочевой мир степей Евразии. V Минаевские чтения по архео-
логии, этнографии, краеведению Северного Кавказа. Тезисы докладов.
Ставрополь, 2001.
ЗетзаИтзксца Аппа А. В[е ОгаЬег с1ег Уозсеуа]'а Ьа1ка. МипсЬеп, 1996.
ЪцшХа Ь. ТЬе ОззеИа шзспрИоп ггот 1Ье Кгуег 2е1епспик. \Уте, 1987.
Игнатов В, Н., Скрипкин А. С. Комплексы сарматского времени из
Прикубанья // СА. III. 1988.
Игнатов В. Н. Катакомбы сарматского времени из курганов у ст. Хо-
перская // КС ИА АН СССР. 1986. Вып. 186.
Ионе Г. И. Отчет об археологических раскопках КБ НИИ 1961 года //
Архив ИА АН СССР. 1961. Дело № 2306.
Иваненков Н. Карачаевцы // ИОЛИКО. Екатеринодар, 1912. Вып. 5.
История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца
XVIII в. М.: Наука, 1988.
Иессеи А. А. Археологические памятники Кабардино-Балкарии //
МИА СССР. М.-Л., 1941. № 3.
Калоев Б. А. Аланский субстрат в этногенезе балкарцев и карачаевцев
по данным этнографии // От скифов до осетин. Материалы по осети-
новедению. М., 1994. Вып. 1.
Каминская И. В. Сарматские погребения на Урале // СА. 1988.
Камболов Т. Т. Очерк истории осетинского языка. Владикавказ: Ир, 2006.
Караулов Н. А. Балкары на Кавказе. Этнографический очерк //
СМОМПК. Тифлис, 1908. Вып. 38.
Ковалевская В. Б. Кавказ — скифы, сарматы, аланы. I тыс. до н. э. — I
тыс. и. э. М., 2005.
Ковалевская В. Б. Кавказ и аланы. Века и народы. М.: Наука, 1984.
Коробов Д. С. К вопросу о расселении аланских племен Северного
Кавказа по данным археологии и письменным источникам // РА. 2009.
Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Владикавказ: Ир, 1992.
Кошпе&ог У1ааЧт1г, ЬеЪейупзку ^а^о8^аV. Ьез А1атз // СауаИегз
йезз^еррез, 8е^^пеи^8 с1и Саисазе I—XV 81ес1ез арг. ,1.—С. ЕёШопз Ргапсе.
Рапз, 2005.
149

Кузнецов В, А. Аланские племена Северного Кавказа // МИ А СССР.
М., 1962. № 106.
Кузнецов В. А. Новые данные о Зеленчукской надписи X века // ИСО-
НИИ. Языкознание. Орджоникидзе: Ир, 1968. Т. XXVII.
Кузнецов В. А. В верховьях Большого Зеленчука. Пятигорск: Снег,
2008.
Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетин-
ского народа. Орджоникидзе: Ир, 1980.
Кузнецов В. А. Алания и Византия // Археология и традиционная эт-
нография Северной Осетии. Орджоникидзе, 1985.
Кузнецов В. А. Христианство на Северном Кавказе до XV в. Влади-
кавказ: Ир, 2002.
Кузнецов В. А. Архыз в X—XII вв. Феодальный город Алании. Ставро-
поль: Кавказская библиотека, 1993.
Кузнецов В. А. Нижне-Архызское городище X—XII вв. — раннефе-
одальный город Алании (историко-географическая характеристика и
некоторые итоги исследований) // Новое в археологии Северного Кав-
каза. М.: Наука, 1986.
Кузнецов В. А. Лик Спасителя из Нижнего Архыза // Проблемы древ-
ней истории и культуры Северного Кавказа. М., 2004.
Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе: Ир, 1997.
Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы Верхнего
Прикубанья // КС ИА. М., 1961. Вып. 85.
Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз // Методика
исследования и интерпретация археологических материалов Северного
Кавказа. Орджоникидзе, 1988.
Кузнецов В. А. Древности Архыза и Кяфара. Пятигорск, 2012.
Кузнецов В. А. Ираиизация и тюркизация Центральнокавказского суб-
страта // Памятники предскифского и скифского времени на юге Вос-
точной Европы. М., 1997.
Кузнецов В. А., Чеченов И. М. История и национальное самосозна-
ние // Проблемы современной историографии Северного Кавказа. Вла-
дикавказ, 2000.
Кулаковский Ю. А. Христианство у алан // Избранные труды истории
аланов и Сарматии / сост. вступит, статья и ком., карта С. М. Пере-
валова. СПб.: Алетейя, 2000.
Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на араб-
ском, персидском и турецком языках. Ч. 1: Надписи X—XVII вв. М.,
1966.
150

Лавров Л. И. Из поездки в Балкарию // СЭ. 2. 1939.
Левченко М. В. История Византии. Краткий очерк. М.—Л., 1940.
Летопись Картли. Перев. Г. В. Цулая. Тбилиси, 1982.
Малахов С. Н. О датировке христианских памятников Нижнего Ар-
хыза // XXII Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа
(тезисы докладов). Ессентуки—Кисловодск, 2002.
Материалы научной сессии по проблеме происхождения балкарского и
карачаевского народа (22—26 июня 1959). Нальчик, 1960.
Марченко И. И. Сираки Кубани (по материалам курганных погребе-
ний Нижней Кубани). Краснодар, 1996.
Маркович В. И. Дольменные постройки в бассейне р. Кяфар // СА.
3. 1983.
Меретуков К. X. Из топонимики и гидронимики Адыгеи // УЗ
Ад.НИИ. Майкоп, 1972. Т. XIV.
Миллер В. Ф., Ковалевский М. В горских обществах Кабарды //
Вестник Европы. СПб., 1884.Т. II.
Миллер В. Ф. Древнеосетииский памятник из Кубанской области //
МАК. М„ 1893. Вып. III.
Миллер В. Ф. Осетинские этюды. М., 1887. Ч. III.
Миллер В. Ф. Язык осетин. Перевод с нем. М. И. Исаева. М.—Л.,
1962.
Минаева Т. М. К истории алан Верхнего Прикубанья по археологиче-
ским данным. Ставрополь, 1971.
Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Очерки истории народов России в
древности и раннем средневековье. М., 1998.
ЯатЬапё А. ЕНкюз зиг Г ЫзЫгс ВуяапИпе / Рапз, 1912.
Сысоев В. М. Поездка на реки Зеленчук, Кубань и Теберду летом
1895 г. // МАК. М., 1898. Вып. 7.
Скржинская Е. Г. Греческая надпись из средневековой Алании // ВВ.
1962. Т. XXI.
Отчет Имп. Археологической комиссии за 1890 г. СПб., 1893.
Основы иранского языкознания. Дрсвнеиранские языки. М.: Наука,
1979.
Шевченко Н. Ф. Сираки и аорсы в степном Прикубанье // РА. 1.
2003.
Шнирельман В. А. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Се-
верном Кавказе в XX веке. М., 2006.
151

Цукермаи К. Аланы и асы в раннем средневековье // КСИА. Вып. 218.
2005.
2искегтап Сопз1апйп. Ьез А1атз е1 Аз йапз 1е Наи1 Моуеп Аце
«КаНапннщае» // Журнал Алано-Осетинских исследований. Эпос, ми-
фология и язык. У1а<Икаука2—Рапг.
Чурсин Г. Ф. Географические названия в Карачае // Бюллетень
КИАИ. Л., 1929. № 5.
Яценко С. А. Германцы и аланы о разрушениях в Приазовье в 236—
276 г. н. э. <<51га1ит» // Петербургский археологический вестник.
Санкт-Петербург—Кишинев, 1997.

Проблема этногенеза, или происхождения народа, для многона-
ционального Северного Кавказа является чрезвычайно острой
и поэтому востребовано и социально значима. В ее глубины
фактически уходят корни многих живых явлений нашей обще-
ственной жизни, таких, как идеология, национальное самосо-
знание, социальная психология, чувство единства своего этно-
са, транслируемое через язык и культуру.
С этногенезом связаны и столь значительные практические
проблемы, как вопрос обретения новым этносом своей террито-
рии, ибо без нее процесс этногенеза невозможен. Иными слова-
ми, это обретение народом Родины, а это отнюдь не абстракция.
Вот почему автор дал своему небольшому труду название
«Осетинская эпопея обретения Родины». Кому-то оно может
показаться претенциозным, но претензия у нас одна — мы хо-
тим честно и объективно, без малейших попыток этноцентриз-
ма, столь популярного на Кавказе, разобраться с проблемой
происхождения осетинского народа, изучению истории кото-
рого я посвятил более 40 лет. Разумеется, я не могу при этом
переоценивать свои реальные возможности и наивно полагать,
что решил проблему этногенеза осетин окончательно и бесспор-
но. Она будет обрастать новыми фактами и аргументами и
решаться на более высоком уровне.
Прошедший в мае 2013 г. конгресс, посвященный этноге-
незу и этнической истории осетин, вскрыл достижения и недо-
статки, недоработки в исследовании названных проблем. Это
и послужило мне чувствительным импульсом к созданию дан-
ной работы как моего осознания невыполненного долга. Пы-
таюсь этот долг вернуть. Это кажется тем более необходимым
потому, что проблеме этногенеза осетин в обширной осетин-
153

ской историографии, при наличии многочисленных истори-
ков-профессионалов, не посвящено ни одного исследования.
Нас больше увлекают аланы на Западе или в Китае, легенды
0 короле Артуре и Артуриаиа, нежели самое главное — когда,
где и как мы родились как народ. Как и благодаря чему об-
рели Родину?
Немалую роль в этой ситуации играют привычные, ставшие
традиционными, стереотипы. Самый распространенный — что
неясного с происхождением осетинского народа? Мы — по-
томки скифов, сарматов и алан, мы — аланы, поэтому и ре-
спублика теперь переименована в Северную Осетию-Аланию.
Нетрудно заметить, что истоки данного стереотипа восходят к
началу XIX в., к идеям о тождестве алан и осетин Я. Потоцко-
го и Ю. Клапрота. Тем самым проблема была решена на столь
долгое время, что это решение бытует и сейчас. Приоритет в
нем принадлежит аланам и между аланами и осетинами ста-
вится знак равенства.
Версия Потоцкого и Клапрота оказалась плодотворной и ра-
ботала 200 лет. Но за это время ситуация качественно изме-
нилась, идеи Потоцкого—Клапрота давно не соответствуют со-
временному уровню науки и должны корректироваться. К чему
мы приходим в этом вопросе?
Прежде всего, необходимо подчеркнуть неправомерность
отождествления раннесредневековых алан с современными осе-
тинами, рассматривая их как некое этнокультурное единство.
Аланы не осетины, а их предки, но предки и потомки не одно и
то же, как не одно и то же родители и дети, хотя они ближай-
шие родственники. В ходе этнического диахронного взаимодей-
ствия между теми и другими важное значение имеет обпцюсть
языка, что ускоряет процесс этногенеза и является условием
консолидации. В ходе осетинского этногенеза аланы выступают
в качестве суперстрата.
Второй «родитель» осетин — позднекобанские (вт. пол.
1 тыс. до н. э.) горные племена Центрального Кавказа, создав-
шие знаменитую бронзовую культуру. Это, как мы уже виде-
ли выше, есть этнический субстрат. Взаимодействие субстра-
та и суперстрата путем сначала ареальных, затем региональ-
154

ных контактов и миксации приводит к «двуприродному», по
В. И. Абаеву, этногенезу осетин.
Процесс миксации, т. е. смешения двух этнических компо-
нентов, и наступления временного билингвизма (двуязычия)
происходит только в условиях внутрирегионального контакти-
рования в горной зоне Центрального Кавказа. Расселение алан
с предгорной равнины в горах началось в VI в. н. э. и надеяшо
документировано аланскими катакомбными могильниками до
XI—XII вв., причем аланский компонент численно преоблада-
ет и ассимилирует кобанский субстрат. Можно предполагать,
что основной поток аланской миграции шел через Алагирское
ущелье и Зарамаг, растекаясь отсюда в Куртатию, Тагаурию и
Южную Осетию. Так, начавшись из «области Ардоз Кавказских
гор», мощная миграция алан в горные ущелья и ассимиляция
субстратного населения, освоение территории между Урухом и
Тереком привели к двум историческим событиям — формирова-
нию иронской части осетинского народа и обретения им своей
исторической Родины, соответствующей Северной Осетии.
В формировании иронцев аланский ираноязычный компо-
нент сыграл решающую роль. И тут необходимо обратить осо-
бое внимание на кавказский этнический субстрат. Да, он ала-
нами ассимилирован, но не исчез бесследно, так как изменил
антропологический тип алан-осетин. Если аланы до обретения
Родины были узколицыми долихокранами, то после заверше-
ния ассимиляционных процессов они под влиянием субстрата
сменили антропологический тип и стали широколицыми бра-
хикранами. Этот антропологический и очень древний тип, так
называемый кавкасионский, лучше адаптирован к жизни в ус-
ловиях высокогорья, и он уже в начале позднего средневековья
(XIV—XV вв.) был воспринят осетинами. Разве это не говорит
о громадной роли кавказского субстрата?
Между тем в историографии Осетии наблюдается явный
нигилизм в отношении субстрата. Видимо, он не интересен и
полностью подавлен аланским динамизмом и романтикой.
Надо понять, что игнорирование субстрата отрывает осетин
от Кавказа, от той Родины, которую они обрели! Это недо-
пустимо. Трудно понять причины подобного безразличия к на-
155

селению блестящей кобанской культуры на фоне повального
пиетета в отношении алан.
Таким представляется генезис иронской группы осетинского
народа, прослеживаемый достаточно надежно благодаря убеди-
тельной атрибуции и картографированию раннесредневековых
катакомбных могильников как аланских. О начале этого про-
цесса мы уже говорили. По данным антропологии (М. М. Ге-
расимова), его завершение можно отнести к XIII—XIV вв. или
даже несколько позже. К XVI в. осетины-иронцы выступают
уже как социально-историческая общность, сложившаяся на
основе общности языка, территории, культуры и этнического
самосознания. Длительный процесс мутации двух основных
компонентов привел к возникновению нового этноса — совре-
менного осетинского.
Генезис современной дигорской группы осетинского наро-
да представляется менее понятным и более необеспеченным
источниками, недостаточно проработанным, что объясняется
состоянием археологической науки (именно науки). В Кара-
чаево-Черкесии, т. е. на территории исторической Западной
Алании, выше уже говорилось, что здесь аланское общество в
X—XI вв. достигло пика своего военно-политического, экономи-
ческого, культурного развития, здесь функционировала Алан-
ская епархия Константинопольской патриархии, здесь созрела
раннефеодальная государственность. Однако знаем мы это ин-
тересное наследие довольно поверхностно и внешне. В этом
контексте этногенетические проблемы отнюдь не отличаются от
общего фона. Исходя из установленного лингвистами архаизма
дигорского языка — сравнительно с иронским, — мы предпола-
гаем принадлежность дигорского к числу более древних языков
скифо-сарматского мира. Дигорский этногенез на территории
Прикубанья может восходить к сарматскому племени сираков,
тогда как алан — к аорсам (аланоаорсы Птолемея). Но чтобы
доказать данную версию, нам надо выделить сиракские эталон-
ные археологические комплексы раннесредневекового времени,
исследовать в диахронной последовательности антропологиче-
ские серии, проследить преемственность традиций в материаль-
ной и духовной культуре. Такие исследования не видны даже
156

в отдаленной перспективе, и нам приходится исходить из того,
что есть.
А исходим из того, что Верхнее Прикубанье в рассматри-
ваемую эпоху отличалось полиэтничностыо, что создает для
исследователя дополнительные трудности. Сармато-аланский
пласт населения был, но каков его удельный вес и был ли он
доминирующим? Это важно, но мы этого достоверно не знаем,
хотя в византийских источниках можно найти намек на такое
положение в сфере социальной и политической жизни.
Обратимся к реконструкции конкретных событий. Наиболее
успешным для Западной Алании стал XI в., особенно его вто-
рая половина. Это время жизни и деятельности аланского царя
Дургулеля Великого, судя по некоторым данным, сумевшего
установить жесткую централизованную власть в стране и объ-
единить ее. Но вскоре после смерти Дургулеля в конце XI в.
в Алании началась феодальная «перестройка» и упадок власти,
междоусобицы. Видимо, этим воспользовались половцы, давно
жившие в Западной Алании, особенно в верховьях Кубани близ
Хумаринской церкви. Они могли инспирировать мощную поло-
вецкую миграцию в Аланию к концу XII в., когда здесь стали
появляться несколько необычные каменные «бабы» — воины с
лицами монголоидного облика (ст. исправная) и саблями на
поясе. Разрозненные аланы потерпели военное поражение и
были частично перебиты («дождь кровавый льет над Дигори-
ей»), частично остались и подчинились, остальные ушли в уще-
лье Уруха и дальше на восток вплоть до Дзивгиса (М. М. Гера-
симова). Так драматично закончилась славная история Запад-
ной Алании. Осетины, обретя свою Родину в верховьях Терека,
в верховьях Кубани, ее потеряли.
Оставшиеся группы алан в ходе тюркской инвазии были
тюрками ассимилированы, сыграв роль субстрата в этногенезе
двух новых и самых молодых народов Северного Кавказа — ка-
рачаевцев и балкарцев.
Таковы наши представления об этногенезе осетинского на-
рода, его двух основных частей в виде краткого резюме. Еще
раз повторю, что сознаю неполноту и вероятную спорность
приведенных выше построений и выводов. Они могут не всем
157

понравиться, и это закономерно. Но нельзя так долго топтаться
на месте, надо идти в ногу со временем. Наш опыт убедительно
показывает, что осетины есть кавказский народ, родившийся
и обретший свою землю здесь, в центре Кавказа, и он впитал
в себя кровные связи с соседними кавказскими народами и
культурами. Сейчас, когда исторически разделенному на Север
и Юг осетинскому народу предстоит естественный процесс на-
ционального воссоединения и консолидации, особую роль бу-
дет играть толерантное национальное самосознание. Пусть мой
скромный труд в этом поможет вам, уважаемые осетинские
друзья!

АО — Археологические открытия
ВВ — Византийский временник
ВДИ — Вестник древней истории
ВИ — Вопросы истории
ИАК — Известия археологической комиссии
ИОЛИКО — Известия Общества любителей изучения Кубан-
ской области
ИСОНИИ — Известия Северо-Осетинского научно-исследова-
тельского Института
ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения
КИАИ — Кавказский историко-археологический институт
КС ИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР
МАДИСО — Материалы по археологии и древней истории Се-
верной Осетии
МАК — Материалы по археологии Кавказа
МИА СССР — Материалы и исследования по археологии СССР
МИСК — Материалы по изучению Ставропольского края
ОИАК — Отчеты Императорской археологической комиссии
ПАВ — Петербургский археологический вестник
РА — Российская археология
СА — Советская археология
САИ — Свод археологических источников
СМОМПК — Сборник материалов для описания местностей и
племен Кавказа
УЗ Ад. НИИ —Ученые записки Адыгейского научно-исследова-
тельского института
УЗ КНИИ — Ученые записки Кабардинского научно-исследова-
тельского института
ЭО — Этнографическое обозрение
159

ьмаухешау
Предисловие. Научный редактор В. Б. Ковалевская 5
От автора 14
Глава 1. Кавказский субстрат 21
Источники и литература 41
Глава 2. Сармато-аланский суперстрат 44
Источники и литература 84
Глава 3. Внутрирегиональное контактирование и этниче-
ская миксация Даллаг-Ир и Уллаг-Ир 90
Источники и литература 109
Глава 4. Проблема этногенеза дигорцев 112
Источники и литература 147
Заключение 153
Список сокращений 159

Иллюстрации

1
2
Рис. 2. Кобанская культура:
1 — бронзовый кинжал, с. Кобан
2 - бронзовая фигура оленя
3 — бронзовый орнаментированный
топор из с. Горная Карца
4 — бронзовая пряжка
Фонды Северо-Осетинского
республиканского музея

Рис. 3. Кобаиская культура:
бронзовые предметы культового назначе-
ния. Фонды Северо-Осетинского республи-
канского музея

1
2
Рис. 4. Кобаиская культура:
1 — облик древнего кобапца из раскопок Л. Т. Яблонского, 2 — Южная Осе-
тия, с. Тли. Местоположение Тлийского могильника. Снимок 1966 г.

2
Рис. 5. Кобапская культура: 1 — каменный ящик до вскрытия, 2 — он же с по-
гребением 22. Тлийский могильник. Раскопки Б. В. Техова

Рис. 6. Кобанская культура: бронзовый пояс из погребения 76 Тлий-
ского могильника. Раскопки Б. В. Техова

ШшжшшШ
Рис. 7. Кобам екая культура: бронзовый пояс из погребения 74 Тлийского
могильника. Раскопки Б. В. Техова

1
Рис. 9. Скифы на Северном Кавказе:
1 — карта основных памятников,составле-
на В. Г. Петренко
2 — скифские бронзовые наконечники
стрел.
Фонды Северо-Осетинского республикан-
ского музея
а — курганы; б — случайные находки
I - Новокорсунский; 2 — Ботуринская; 3 — Раздольная; 4 — Усть-
Лабинская; 5 — Старокорсунская; 6 — Уляп (Уляпскийрайон); 7 - Ке-
лермесская; 8 — Мохошевскал; 9 — Костромская; 10 — Новосвободная;
II — Подгорная; 12 — Бесскорбная; 13 — Ковалевское; 14 — Ставро-
польские курганы; 15 — Алексеевский; 16 — Красное Знамя; 17 — Сот-
никовское; 18 — Лермонтовский разъезд; 19 — Новозаведеиное; 20 — От-
казное; 21 — Нартан; 22 — Гвардейское; 23 — Степное

1
Ы)/у\
Г^^Ч V г
к! ^4/^^гГ-
^*Ш * <5вЁ1к
^ .
^^1 '
<*• Я^х
ГГ
?
\ у
>5?%$?
* г ^
^А
1 <**1
7>^
X
^
~Г\^&
\т%к^
ШР^Ч^
^^
тЖ
•рп
1 г-\ \
Рис. 10. Сарматы: 1 — реконструкция облика сарматов, выполненная
А. В. Симоненко и В. И. Лобай; 2 — ареалы скифских и сарматских культур III в.
до и. э. — III в. н. э.; а — скифы, б — сарматы

а — поселения; б — каменные ящики и могилы,обложенные камнем; и — склепы; г —
грунтовые ямы; д— катакомбы; е - курганные погребения; ж — случайные находки
1 — Кобам; 2 — Калта; 3 — Чмп; 4 — Саннба; 5 — Казбек; б — Далагкау; 7 — Длнн-
гне; 8 - Карца; 9 - Камупта; 10 - Галпат; 11 — Нар; 12 - Задалеек; 13 - Лслгор;
14 — Кумбулта; 15 — Доппфарс; 16 — Ч и кола; 17 — Закуты; 18 — Верхний Чегем;
19 - Нижний Чегем; 20 - Шалушка; 21 - Чегем 1; 22 - Нальчик; 23 — Вольный
аул; 24 - Чегем II; 25 - Кылбуруп; 20 - К 1ск; 27 - Гундслен; 28 - Учку-
лан; 20 — Хумара; 30 - Усть-Джсгута; 31 - Дружба; 32 - Псыж; 33 - Те|>елс;
34 — Учксксп-Тсрсле; 35 — Учкекеп; 36 — Рим-гора; 37 — Кабан-гора; 38 — Клпп-
Яр; 30 — Ллнкопоика; 40 — Хасаут; 41 — Подкумок; 42 — 1()ца; 43 — .'>гоко;
44 — Жслслнокодск; 45 — Подгорная; 40 — Обильное; 47 — Нокола веденное; 48 —
Солдато-Ллсксандронскос; 40 — Зеленокумек; 50 — Нины; 51 — 11|>сображс11скос;
52 — Новоселшп*ое; 53 — Кнтасвка; 54 — Грушеиское; 55 — Ачнкулак; 50 — Мах-
муд- Мекчч'б; 57 — Кажшаи; 58 — Те|>екли-Мектеб; 50 — Парнман; (И) — Лгабатыр;
01 — Дур-Дур; 02 — Кумлы; 03 — Ьаклалан; 04 — Шелковская; 05 — (;га|и>-1Це-

Риг. 11. Сарматы на современном Кав-
казец III и. до и. :>. — IV и. и. :>. Карта
составлена М. И. Абрамовой
лрннская; 00 — Чсрвлснная; 07 — Николаевский; 08 — Савельевская; (И) — Мекеп-
ская; 70 — Капустин; 71 - Моздок; 72 — Павлодольская; 73 - Нижний Джулат;
74 — Те|>ек; 75 — Верхний Акбаш; 70 — Брут; 77 — Орджоникидзе; 78 — Мседах;
79 - Виноградное; 80 - Кизляр; 81 - Терская; 82 — Октябрьский; 83 — Братское;
84 — Гвардейская; 85 — Верхний Маур; 80 — Надтс|)счпая; 87 — Мупдар-юрт;
88 — Ллн-ю|уг; 89 — Горячепеточпепская; 90 — Петропавловская; 91 — Млмшскос;
92 — Грозный; 93 — Ханкальскнй; 94 — Хаян-Корт; 95 — Пригородное; 90 — Перво-
майская; 97 — Ллхан-кала; 98 — Серноводская; 99 — Орджоннкндзсвская; 100 —
Троицкая; 101 — Алхаетс; 102 — Первомайское; 103 — Новые Арштн; 104 — Бамут;
105 — Ассннская; 100 - Кулары; 107 - Алхан-кн/г; 108 - Алды; 109 - Старая Суп-
Сержснь-ю|)т; 112 — Джалка; 113 — Мсскср-юрт;
110 — Корчалой; 117 — Цснторой; 118 — Галайты;
121 — Э|М'сной; 122 — Гепдсргеп; 123 — Ямин-су;
124 - :1ехкч-Ко|гг; 125 - Пожай-кч/г; 120 - Бстп Мохк; 127 - Балансу; 128 —
Байтаркн; 129 — Суво|мшская
жа; ПО — Старые Атаги; III —
114 — Гудермес; 115 — Истн-су;
119 — Ялхой-Мохк; 120 — Гунн;

1
2
Рис. 13. Древние обитатели Дигорского ущелья:
1 — Задалеск, V—VI вв.; 2 — Задал ее к, раннее средневековье. Реконструкция
Л. Т. Яблонского
Рис. 14. Алаиский конный и пеший воины VIII—IX вв. Реконструкция
В. Н. Каминского

Рис. 15. Змейский катакомбпый могильник X—XII вв.:
1 — дромос и камни — заклад входа в катакомбу 24; 2 — камера и часть дромоса
катакомбы 51. Раскопки В. А. Кузнецова
1

Рис. 16. Змейский катакомбный могильник
X—XII вв.: один из алан. Реконструкция
Л. Т. Яблонского
2

Рис. 17. Даргавский катакомб] 1ый могильник. Катакомба 13:
А — план; Б — разрез. 2—30 — погребальный инвентарь. Раскопки
Р. Г. Дзаттиаты

водосбор
о
20
ВО
Рис. 18. «Земляные» городища: 1 — Киевское городище у г. Моздок, правый берег
Терека; 2 - план городища у с. Замаикул. Съемка В. А. Кузнецова

Рис. 19. «Земляные» городища. Зилгинское городище близ г. Беслана.
Космосьемка. Представлено Л. Габуевой

Рис. 20. «Земляные» городища. Круглоплаповое городище у пос. Карагач
в Кабардино-Балкарии, правый берег р. Малка. Космосъемка 1969 г.
Представлено А. Б. Белинским

О оэ
Л
!
<м
я
ев 5%
со а
й I
I
| СМ

2
Рис. 22. Западная Алания: 1 — Кяфарское городище X—XII вв., «царский» дольмен
XI в., передняя плита со сценой евхаристии царя. Ставропольский краевой музей;
2 — Нижне-Архызскос городище X—XII вв. — центр Аланской епархии. Вид па юг
с горы «Три сосны», 1962 г.

1
2
Рис. 23. Нижне-Архызское городище. Северный Зеленчукский храм X в. - кафе-
дральный собор Аланской епархии:
1 — южный фасад; 2 — западный фасад с портальным входом

2
Рис. 24. Плиты с крестами и надписями:
1 — плита с алапо-осстипской надписью XI в. из
нос. Архыз, рисунок Д. М. Струкова, 1888 г.;
2 — плита с крестом, т. п. Длинная поляна
в ущелье Большого Зеленчука

Рис. 25. Археологические памятники IV—IX вв. Центрального Кавказа:
а — «земляные» городища, б — «каменные крепости», в — селища, г — грунтовые
катакомбы, д — подкурганные катакомбы, е — находки, ж — скальные захоро-
нения, з — каменные гробницы, и — склепы подземные, к — склепы наземные,
л — грунтовые погребения, м — ареал «каменных крепостей», н — ареал «земляных
городищ». Карта В. Б. Ковалевской. Список памятников в приложении 1 к моно-
графии «Кавказ — скифы, сарматы, аланы». М., 2005. С. 213—220

•кз^^-х
^р-^-^
ЬГ^>-*^
* 0 /
■о !Г/
^Йо-^*
/ «441
*—/"^\ ■у^^ЧТ'* -*еч
Т'Т^*-^ ■■ »■
Т*о и «лйн
■ -а
▲ -б
• -в
Я)
«г о» ТА- ЛЖй^Ж;*^? /
ЧИ-^'ЙЖ'' <
/\
Д-г
^Ь -д
х -е
и -ж
^ ч-\-
^
□
Л\
в
\^
Лк-д*
р л*' (
01
«^
ах
- 3
- и
- к
" л
• - н
«я
1 Г-^—-ч ^-^1
.«к \ мН
/«Двойки юп

Научное издание
Кузнецов Владимир Александрович
АЛАНЫ И КАВКАЗ
Осетинская эпопея обретения Родины
Редактор А. Г. Царакти
Дизайн Н. Ф. Василенко
Компьютерное обеспечение
Е. В. Осипова
Сдано в набор 21.04.2014.
Подписано в печать 15.07.2014.
Формат бумаги 84Ч108'/а2.
Гарнитура шрифта «Воок Ап^иа». Печать офсетная.
Псч. л. 5,0+0,88 вкл. Тираж 500 экз. Заказ №
Издательство «Проект-Пресс»,
362040, РСО-Алания, Владикавказ,
пл. Свободы, 5.
Отпечатано: ИП Лавор И.Н., (типография «Лаки Пак»).
г. Ростов-на-Дону, ул. Мечникова, 112,
тел. (863) 256-77-40. Заказ № 1407.