Автор: Голявкин В.В.  

Теги: художественная литература   рассказы   русская литература   роман   советская литература  

ISBN: 5-265-00291-X

Год: 1988

Похожие

Воспоминания боксёра

Смерть на ринге. Криминальные сюжеты из жизни профессионального бокса

Бокс. Секреты профессионала

Тактика бокса в приёмах зарубежных мастеров ринга

Текст 
                    
ВИКТОР
толя в кин
БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ


В И КТО Р
толя в ки н
БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ
РОМАН: РАССКАЗЫ

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ
ОТДЕЛЕНИЕ
1988


ББК 84. Р7
Гб

Художник 'М. Е. Новиков

Голявкин В.
Г б

Большие скорости: Роман,
Сов. писатель, 1988.—512 с.
ISBN 5—265—00291—X

рассказы.— Л.:

Книга включает «взрослую» прозу известного детского
писателя Виктора Голявкина — итог его тридцатилетней ра­
боты в литературе. Помимо автобиографического романа
«Арфа и бокс» здесь публикуется несколько циклов коротких
рассказов, соединяющих в себе лирику и острый гротеск, весе­
лый юмор и едкую пародию.
г 4702010201 — 175
Г~ 083(02)-88 30~88

ISBN 5—265—00291—X

© Издательство
«Советский писатель», 1988 г.


АРФА
И БОКС
РОМАН

Люде и Никите


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1
ловно что-то обрушилось на меня сверху,
I. а если я все-таки шел вперед и руками размахивал, так только потому, что каким-то
чудом на ногах еще держался. Я шел в атаку, да толкуто от этого никакого не было. Вот тогда-то я и подумал:
скорей бы все кончилось...
Я не мог уже идти вперед, стоял на месте, посылая
в пространство слабые прямые, чтобы он не подходил
ко мне слишком близко. Но он все равно подходил
слишком близко, иначе я не нахватался бы этих корот­
ких косых в голову. Мои слабые прямые не могли его
остановить. Я весь закрылся, ушел в глухую защиту
и только хотел, чтобы это кончилось.
Но это все не кончалось.
Я так устал, что не мог уже отвечать ему. Весь со­
гнулся, закрыл лицо руками, а живот локтями, и так
стоял — ждал, когда все это кончится. Он, наверное,
здорово злился, что не может сбить меня, не может
найти брешь между перчатками и моими локтями.
И, наверное, поэтому он ударил меня по затылку за­
прещенным ударом, и судья остановил его и сделал за­
мечание. Тут-то я мог раскрыться и посмотреть на того
парня за столом, что сидит рядом с главным судьей: не
собирается ли он ударить в гонг. Когда он собирается
ударить в гонг, он смотрит на часы, и рука поднята
кверху, а в руке у него молоток. Стоит ему опустить ру­
ку — и все. Все это сразу кончится. Но он сидит за сто­
лом, на часы даже не смотрит, и руки его лежат на
столе. Три минуты, всего три минуты... А до гонга, мо­
жет быть, несколько секунд осталось...
1-

6


Я хотел уйти нырком от противника, но нырок полу­
чился плохой, я ткнулся в его бок, и не хотелось больше
двигаться. Я обхватил его руку и так стоял, уткнувшись
в его бок головой, и ждал, когда все это кончится.
Я его все время обхватывал, другого выхода у меня
не было. Судья кричал: «Брек!»— я должен был от­
пускать его, но я не отпускал, и тогда судья сам
оттаскивал меня, и опять все сначала. Бой заканчи­
вался отвратительно, посмотреть бы на меня со сто­
роны!
Кричали и свистели. Шум стоял в ушах непрерывно.
...Первый раунд я начал с атаки, и он никак не мог
сосредоточиться. Я и пошел на него сразу, вернее, ки­
нулся, чтобы не давать ему сосредоточиться. Не нужно
было этого делать. И тренер мне говорил не делать это­
го. Но я и слушать не хотел... Я был в себе уверен. На
спине у меня мускулы ходят как сумасшедшие. И на но­
гах мускулы тоже ходят как сумасшедшие, а о ру­
ках и говорить нечего! Говорят, у чемпиона мира Карпантье была такая же спина в его лучшие годы. Я на
свою спину всегда поглядываю в наше громадное зер­
кало, что стоит возле ринга в зале «Спартака». Развер­
нусь этак вполоборота, руками подвигаю, а мышцы так
и прыгают по всей спине как сумасшедшие... Секунди­
ровал мне Пашка Никонов, он мне что-то на ухо шептал
в перерывах между раундами, а у меня очень отвлечен­
ное внимание, то есть очень часто не слышу, что мне го­
ворят, совсем о другом в это время думаю. После пер­
вого раунда, когда я в свой угол сел, тренер тоже ко
мне подскочил, что-то мне объяснял, объяснял, а я его
совсем не слушал. Мало ли что он там болтает, мне
главное справа как следует попасть. И тренер знает —
если я справа свой удар точно проведу, противник мой
наверняка не встанет. На тренировке меня ребята часто
просят: «Потише справа бей». И все-таки случайно
иногда заденешь...
Прозвучал гонг, я встал, а тренер меня за плечо
придержал и в самое ухо мне: «Ты понял?» Ну, я ему
головой кивнул — мол, понял, а на самом деле я и не
слышал, что он мне советовал.
Первый раунд я провел что надо. Весь первый раунд
выиграл. Противник мой сидел напротив меня в проти­
воположном углу ринга и смотрел на своего секундан­
та. Я видел, как он пожал плечами, что он растерян, да
так оно и было, а секундант недоволен. Ему сам тренер
7


секундировал, никому не доверял. Тренер, наверное,
спросил его, почему он не может остановить-меня, а он
пожал плечами. Секундант тер ему виски, а тот мотал
головой. Я ему все-таки попал справа в начале раунда,
и он сразу сел, но тут же вскочил как ненормальный,
как будто ничего и не было...
Во втором раунде я опять стал гонять его. Я все хо­
тел еще раз попасть справа. И не мог. Потом мне'пока­
залось, что он замышляет что-то. А потом я устал. Вот
отсюда-то и началось. Он, видимо, этого и ждал, когда
я устану. Ему и тренер, видимо, советовал не торопить­
ся. Только я понял поздно. Тогда он пошел на меня.
Я еле на ногах стоял после второго раунда. Я смотрел
на него — он сидел ровно и дышал спокойно, а тренер
что-то ему настойчиво втолковывал. Мне очень бы хо­
телось знать, что он там ему говорит, а Пашку Никоно­
ва я не слышал, хотя он тоже что-то твердил мне все
время. Напрасно я его не слушал, ему-то со стороны
видней, и разряд у него есть...
В третьем раунде я опять кинулся в атаку, хотя на­
прасно, раз сил не осталось. Атакой и назвать нельзя.
Я шел, совсем не защищаясь, махая руками как мель­
ница. Никакая не атака, а чепуха одна. Но мне-то сов­
сем другое казалось; вернее, ничего мне не казалось,
а просто лез вперед, и все. Вроде нужно до конца идти
вперед, если я хочу выиграть. Когда я пошел на него
в третьем раунде — тут-то он и поймал меня. Вот тогда
я понял окончательно, что мне ни за что не выиграть.
Я, что называется, «поплыл» от сильного удара. Свой
первый бой в жизни безнадежно проигрываю, да еще
как!
...Он не успел уйти в сторону, и я опять обхватил
его. Пока судья меня оттаскивал, я чуточку пришел
в себя.
Теперь он шел вперед. Словно кто-то сплющил мне
нос с двух сторон, хотя наверняка это был прямой удар.
Я мало что понимал уже в состоянии «грогги». Я все
так же обхватывал его, ничего не чувствуя, не видя и не
слыша. Я до сих пор удивляюсь, как он не мог попасть
в меня еще. Мне говорили потом: я стоял совершенно
раскрытый и шатался, и он много раз попадал мне в го­
лову, но не мог сбить. Скорей всего, он не мог сбить ме­
ня потому, что я все время обхватывал его. Да так оно
и есть. Я мешал ему это сделать. Он не мог попасть
в меня точно и сильно. Не открывали счет при состоя8


ыии «грогги«. Считалось мужественным все это перено­
сить. Пока тебя не свалят, или пока ты сам не отка­
жешься, или пока секундант твой не выкинет на ринг
полотенце. Но я не собирался отказываться. Мне и
в голову не приходило. Я ждал, когда все это кончится.
А мой тренер, видимо, не считал нужным выкидывать
полотенце. Полотенце выкидывали только в крайнем
случае. А тут, значит, не было крайнего. случая или
у.тренера имелись свои соображения на сей счет. В на­
чале третьего раунда я боялся, как бы он не выкинул
полотенце, а потом мелькнула мысль: хорошо бы, он его
выкинул,— а дальше я уже ничего не думал.
Я и гонга не слышал, ничего не слышал, будто уши
мне заложили ватой, будто в цирке идеальная тишина.
Бой кончился.
Все это кончилось.
Свист и гиканье ворвались в мои уши неожиданно,
как гром обвала, и я понял, что подняли руку моего
противника. Только бы не зацепиться за канат, когда
я буду уходить, перелезть через канат подобру-поздо­
рову, как бы ногой не зацепиться, не грохнуться — но
все благополучно обошлось.
...Сижу в раздевалке Госцирка Азербайджана. Ни­
чего такого не было на тренировках, ничего похожего
не было, там остановить бой можно в случае чего. Если
«поплыл» или там выдохся. Один раз мне разбили нос
на тренировке, тяжелющий был удар от спарринг-парт­
нера, а на прямой налетел. В атаку кинулся, а он свою
левую с силой навстречу мне выбросил, ну и наскочил — словно два паровоза столкнулись на полном хо­
ду. Кровеносный сосуд в носу лопнул, тренер Ислам
Исламович прекратил спарринг, заставил запрокинуть
голову и поднять вверх руку. Некоторое время я посто­
ял посреди нашего спартаковского ринга с запрокину­
той головой и поднятой вверх рукой, кровь перестала
идти, и ничего... Тут черта с два остановишь! Он мог
бы, конечно, выкинуть полотенце, чего он добивался,
в конце концов? Или он думал, чудо произойдет?
Неприятно выкидывать полотенце, может и правильно,
что он его не выкинул, да только мне теперь все равно,
наплевать, шагу моего не будет...
Вот так я рассуждал, развязывая бинты на руках,
ни на кого не глядя: неохота было мне ни с кем разго­
варивать, да и меня никто не спрашивал ни о чем.
Гвалт в раздевалке стоял идиотский, перепутали вроде,
9


какой паре на ринг выходить, о чем-то, в общем, спори­
ли. Орали: «Следующая пара! Следующая пара!» А не­
сколько человек кричали в ответ: «Мы следующая па­
ра! Мы следующая пара!» Полная неразбериха. Базар
какой-то устроили, тьфу! Я плюнул, и плевок был
с кровью, пожалуйста, прелесть! Смешно все-таки так
рваться этим парам, чтобы им вот так губы в кровь
разбивали...
А ведь я все по-другому представлял. Я выхожу на
белый квадрат во всем белом, с черным поясом. Весь
в свету, красавец каких мало. «Талантливые растут ре­
бята...» Слова тренера вертятся у меня в голове. Любит
он повторять, что сейчас кругом растут талантливые,
отважные ребята. Интересно все-таки, насколько тот
талантливый, который в том углу стоит? Неужто все
такие талантливые, как тренер считает? Талантливая
молодежь... Талантливая молодежь... Отважная...
А раз талантливая молодежь — я самый яркий ее
представитель! Спортивная злость у меня есть — сто
раз'подмечалось. А талант разве во мне не подмечали?
Талант не подмечали — способность подмечали. Сме­
лость подмечали. А какая разница, в конце концов! Та­
лантливый человек и есть способный человек. Выходит,
способный человек — неталантливый человек, что ли?..
Бьет гонг! Бросаюсь, нет, кидаюсь словно вихрь! Ап­
перкот! Хук! Свинг! Еще косой! Косыми! Так! Коротки­
ми косыми! Провожу серию на уровне Карпантье... Не­
брежно сажусь в свой угол, не споласкиваю горло,
пусть он там споласкивает свое горло. Я мотаю головой
тренеру, мол, совершенно ни к чему мне споласкивать
горло, и вообще, разные советы и разные там помощни­
ки мне ни к чему. Новые растут чемпионы, талантливые
ребята, отличная молодежь...
Мужественное у меня лицо в это время. Я представ­
ляю, какое у меня мужественное лицо! В этот момент
меня бы сфотографировать — отличная бы получилась
фотография! Со всех сторон бы нащелкать, кому угодно
можно будет подарить...
А дальше идет как по маслу. Еще несколько блестя­
щих серий на уровне Карпантье — какой способный че­
ловек! Чудовищно способный человек! Талант из него
так и прет, столько таланта в одном человеке!!! Все
охают — а как же! «Смотрите, как он ходит! Карпан­
тье, пружинисто, как Карпантье! Вылитый Карпантье,
вы только посмотрите!» Бью справа, слева, снизу!
10


Делаю нырок на уровне... Свист, гиканье — еще бы!
Бью с нырка, бью слева, справа, слева. Как в кино, ейбргу! Я даже не смотрю, как он валится. Красиво, когда
после точного удара поворачиваешься и идешь в ней­
тральный угол, уверенный в точном ударе. Мой против­
ник сползает с канатов (снимать, снимать немедленно
этот момент!). А я покручиваю перчаткой, подняв руку
вверх, и смотрю на всех из-под клока волос: я привет­
ствую вас! Я приветствую!.. Талантливая молодежь...
Судья поднимает мою руку высоко... Все позади.
Все кончилось. Но по-другому.
Я избит.
...Я сматывал бинты. Оставлю их на память. Пове­
шу на гвоздик. Буду вспоминать. Пусть себе висят на
гвоздике.
В это время входит в раздевалку Ислам Исламович
своей танцующей походкой и улыбается, не вовремя,
главное.
— Жарко!— говорит он.— Хорошо!
Ему жарко, что ли?
А он ко мне совсем близко подошел и говорит:
— Ну как, жарко?
— Это вы мне?— спрашиваю.
— Ну и гадость мне попадается!— говорит:
— Это вы мне?— спрашиваю.
— И откуда мне такие попадаются? (Его любимое
выражение.)
— Не беспокойтесь,— говорю,— больше вы меня не
увидите!
Он чуть не взвыл:
— Все время мне такие попадаются!
— Отстаньте,— говорю,— от меня, я вас не трогаю,
и вы меня не трогайте...
— Нет, буду трогать!— говорит.
Я считал, он меня за проигрыш ругает, а он, значит,
понял, что я сбежать собираюсь, он к таким вещам
тонкое чутье имел, вот за это он меня и ругал.
— Испугался, значит? Так? Да? Испугался?
— Ничего я не испугался, просто мне не нравится,
когда мне морду бьют. Меня, простите, это не устра­
ивает.
— А ты бы нагнулся, вот чудак!
Я зло на него посмотрел: издеваться надо мной
нечего!
— Больше мне нагибаться не придется,— говорю.


— Ты серьезно задумал?
— Вы о чем?
— Бросать меня задумал?
— А вы при чем?
Он хлопнул кулаком о ладонь с силой (его любимый
жест) и как заорет:
— Какого черта мне такие попадаются?!— Как
будто у него горе какое, странный тоже! Фигура что
надо, форменный тяжеловес, а голосок тоненький, пол­
ное несоответствие.
— Ну ладно,— говорю,— вы не волнуйтесь... Ведь
я же проиграл, чего вам волноваться?
— Ну и балбес!— Ругаться он любил.— Охламон!
Ну что тебе сказать? Ты имеешь человеческую голову
или нет?
— Если я эти занятия продолжу,— сказал я,—
башка моя вряд ли будет человеческой.
— Ну и балбес!— сказал он.
— Нечего оскорблять,— сказал я,— хватит! Не
имеете права оскорблять!
Он сел рядом. Лицо у него было такое, словно он
вот-вот умрет.
— Да кто же тебя оскорбляет, милый ты мой чело­
век? Я тебя оскорбляю? Ну и балбес! Люблю ведь вас
всех, дурья твоя голова. Болею за вас, как за сыновей
родных. Свои ведь все... (Тоже его любимое — всех
своими называть, в первый день занятий всех своими
начал называть.) Свой крепкий коллектив, отважные
ребята...— опять он заныл своим тоненьким голоском,
заведет теперь эту шарманку надолго.
— Да ну вас.— Я махнул рукой. Голова у меня
здорово гудела, все тело ныло, верхнюю губу потро­
гал— зверски она все-таки распухла.
А он обиделся, что рукой я на него махнул.
— Ты мне не махай!— говорит.— Тоже мне разма­
хался! Там бы и махал...
И я снова рукой махнул — мол, отстань ты от меня,
бога ради, неохота слушать.
Я думал, уйдет, а он мне в самое ухо шепотом:
— Талантливые ведь растут ребята...
— Это я талантливый?
— И правая-то у тебя от-лич-ная...— он даже за­
жмурился.
— Ладно,— сказал я,— ладно. Была бы она у меня
отличная, я бы не проиграл, вот что мне кажется...
12


— Вот так возишься,— сказал он своим плаксивым
голосом,— полздоровья отдашь, а они у тебя вторую
половину тоже забирают...
— Раз я проиграл...— начал я.
Он встал и вышел. Как мне показалось, на глаза
даже слезы навернулись. От него вполне можно было
такого ожидать. Расстроился. Мое дело: хочу — зани­
маюсь, хочу — не занимаюсь! Тоже мне!
Сижу со своим паршивым настроением, гляжу на
стенку, а там плакаты: клоуны, слоны, медведи... Елкипалки, всю стену залепили!..
Смотал бинты покруче, сунул их в карман, еще раз
сплюнул.
Потрогал пальцем свою разбитую губу.
Оделся, вышел, выпил на углу стакан газированной
воды. Честное слово, рот с трудом раскрывался. Ну и
ну!
Завалился дома под одеяло, весь вечер, всю ночь
охал, трудно было поворачиваться.
Утром к зеркалу подошел, руками поводил во все
стороны: на спине, на груди, на руках мускулы ходят
как сумасшедшие. Нос распух — не узнать, губы толще
в два раза, а мускулы так и ходят, так и ходят как су­
масшедшие...
С чего все началось, я и не помню... Интересно всетаки вспомнить, когда мне в голову такая нелепая
мысль пришла — в этот «Спартак» завалиться?..
2

Я любил рисовать. Время было послевоенное. Где
попало рисовал с утра до вечера. А меня учить музыке
стали. На фортепьяно. Я все это вспоминаю, как в ту­
мане. Педагог хватает мой палец и яростно тычет им
в одну клавишу. Неприятный, лающий звук. Словно
гавкает злющая собачонка. Я притворялся, убегал,
плакал, выл, царапался, орал, пищал, ругался, выра­
жался, кривлялся, засыпал, показывал язык, специаль­
но кашлял, нарочно ошибался, икал, зевал, моргал, те­
рял по дороге ноты — чего я только не делал! Меня
стыдили, ловили, наказывали, били, не кормили, стави­
ли в угол, никуда не пускали, на меня кричали, со мной
не разговаривали, от меня отворачивались, мне ничего
не покупали, оставляли запертым (я вылезал через
13


балкон), пугали, стращали, задабривали, подкупали —
чего только со мной не делали!
А зачем? Непонятно.
Педагог от меня отказался. Я помню этот день. Си­
яло солнце. Море было голубым. А воздух чист и свеж.
Я шел под солнцем по бульвару, и мне хотелось плясать
от счастья.
Родители добились своего: когда где-нибудь играли
или пели, для меня это звучало так, как будто бы нигде
не пели и не играли.
А потом Рудольф Инкович появился. Отчество-то
какое странное, заметили? Так вот, он пришел к нам, он
старый папин приятель, пришел и говорит моим роди­
телям:
— Не хочет ли ваш сын учиться у меня? У вас вся
семья музыкальная, и почему бы ему не заниматься на
таком благороднейшем инструменте, каким является
арфа?
С чего он взял, что у нас семья музыкальная? Отец
когда-то раньше на чем-то играл, да когда это было!
Он меня серьезно спрашивает:
— Ты хочешь в оперу? Арфа моя стоит в опере. Ты
хочешь туда пропуск?
Я вздрогнул от этих слов. Хочу ли я в оперу? Конеч­
но нет. Оперу я никогда не любил. Может человек не
любить оперу? Может человек не любить то, что ему не
нравится? Или не может? Ну, скажите? Возможно, я
и любил бы ее, если бы меня туда насильно не таскали.
Я ходил с родителями в оперу раза три. Правда, давно,
но я все помню. Я все антрактов ждал. В антракте мы
шли в буфет и там что-нибудь ели. Потом антракт
быстро кончался, и мы снова шли в оперу. Ну, то есть
в зал, я имею в виду. Я еле сидел на стуле. Просто не
мог сидеть, честно. Но все же я досиживал до конца,
а то отец сильно расстроился бы. Он очень оперу любит.
Только вот зачем другой человек должен из-за этого
мучиться, мне никогда не понять!
Я и говорю Рудольфу Инковичу:
— Нет, спасибо большое, но мне не хочется.
Кажется, все ясно сказано. Так нет же!
— Как,— говорит, <— почему?
Он ужасно удивился.
— Потом ты пожалеешь об этом. Ты просто чудо­
вищно молод. Вот и все. На месте отца и матери я бы
тебя не слушал, молодой человек.
14


— Это все так,— говорю,— но на арфе придется
мне играть, а не моим родителям.
Он никак представить не мог, что мне может не. нра­
виться опера и его арфа, которая там стоит.
— Ишь ты, какой шустрый!— говорит.— Куда
только смотрит ваша пионерская организация, совер­
шенно не умеют со взрослыми разговаривать!— Повер­
нулся к моим родителям и стал им объяснять:— Видите
ли, какая ситуация... чтобы ввести вас в курс обстоя­
тельств... Я в своем роде, как бы поточнее выразиться,
ну, единственный экземпляр в республике...
Так его даже родители не поняли.
— Неужели ваша арфа единственный экземпляр на
всю республику?— удивились они.
Он вежливо улыбнулся, а голову склонил набок.
— Вы меня не совсем верно поняли,— сказал он,—
единственный экземпляр в своем роде — это я сам, лю­
безнейший ваш слуга... Республика нуждается настоя­
тельно в кадрах, не следует этого забывать... И... Как
вы сами, вероятно, смекнули... В случае моей, ну, смер­
ти, что ли, просто некому сесть за этот чудесный, ред­
кий инструмент... А у вашего сына руки... Я имею в виду
пальцы... Вполне подходящие пальцы для подобного
инструмента...
Рассматривая свои руки совсем с другой точки зре­
ния, я подумал: быть бы мне чемпионом мира. Выдаю­
щимся боксером. Подойти к Рудольфу Инковичу,
а значок чемпиона чтоб на груди висел. «Ну как,— ска­
жу я,— все играете на своей арфе? Только меня не тро­
гайте, ясно?» Он посмотрит на меня, испугается и ска­
жет: «Что вы, что вы, молодой человек! Разве я вас
трогаю? Я вас совсем не трогаю, пожалуйста, что хоти­
те делайте...»—«Чтобы больше этого не было,— скажу
я,— вам нравится — играйте себе на здоровье, а мне не
нравится!»—«Ничего и не было,— скажет он,— разве
что-нибудь было, господи, безусловно каждый человек
должен заниматься своим любимым делом...»
Вот так я тогда подумал,— смешно, конечно.
Я сижу за столом, а они на меня смотрят. Они смот­
рят на меня так, словно я сейчас встану и скажу: «Да,
да, я вот сейчас поразмыслил и понял, что значит арфа,
и я счастлив, что буду арфистом». Но я этого не сказал,
а просто сидел и смотрел на них. Я молчал. В таких
случаях я всегда молчу. Пусть что хотят себе думают.
15


Отец стал по столу барабанить. Сидит и.пальцами
по столу барабанит. Барабанил, барабанил, потом го­
ворит: .
— Ну, тут все ясно. Возьмешь пропуск в оперу,
слышишь? И будешь учиться делу.
Я посмотрел на отца и говорю:
— Слышу, а как же. Чего уж тут не слышать...
Мать говорит:
— Я так рада!
А Рудольф Инкович:
—: Ты еще втянешься. Будешь просить,— и.стал по­
чему-то смеяться.
Я не очень-то понял, куда я втянусь и что буду про­
сить, мне было уже безразлично. Никуда я, конечно, не
втянусь и ничего просить не буду, это уж точно.
Отец похлопал меня по плечу, и Рудольф Инкович
тоже похлопал.
Они начали о чем-то беседовать, а я встал из-за
стола.
Отец подошел ко мне, обнял меня и говорит:
— Ты ведь слышал, сынок, в нашем городе всего
одна арфа. Рудольф Инкович самый настоящий уни­
кум. Он сам на свои собственные деньги приобрел инст­
румент. Потом, дай бог, сынок, купишь себе собствен­
ную арфу, как Рудольф Инкович... Будешь единствен­
ный в своем роде, совершенно единственный...
Я видел, как ему хотелось, чтобы я купил арфу, что­
бы я потом играл в опере на арфе, чтобы я был такой
же уникум, как Рудольф Инкович. Но мне безразлично
было, что в Баку всего-навсего одна арфа, лучше бы ее
совсем не было. Тогда никто не стал бы впутывать меня
в это дело...
Я не люблю арфу!!!
Так тоскливо, досадно, обидно!
Та же самая история получается, что с фортепьяно!
Никакой здесь разницы нету. Помешались все на
музыке!
Не хочу я учиться музыке!!!
Нет, никто не хотел понять меня, никто! Я был одинодинешенек на всем белом свете, никто, никто не хотел
поддержать меня.
Меня распирало от злости, я был возмущен, но что
толку!
Отец дал мне денег в кино.
16


- Это была, замечательная картина! Мелькали мощ­
ные тела во весь экран, бил гонг (вот где музыка!),
мелькали, сыпались удары (классные удары!), шли
в бой боксеры, падали, вставали и снова шли (вот где
сила!), летели за канаты (вот где да!), но побеждал
один-единственный потрясающий парень, феноменаль­
ный, гениальный, редкий человек, вот кто умел дать так,
что встать невозможно! Остальные перед ним — ничто,
пшик, чепуха, бред собачий! Восхищение берет, и дух
захватывает, во что бы то ни стало быть таким!
Забылись все арфистские разговоры, как утренний
туман..
«Во что бы то ни стало!— думал я.— Во что бы то
ни стало!..»
Зажегся свет в зале, люди стали выходить, а удары
гонга звенели еще в моей голове, трах-трах! Есть!..
Пять — шесть — семь — восемь — девять! Аут!.. Внут­
ри меня прыгает и скачет какой-то маленький зверек,
и кажется мне: стою я в углу ринга, держась за канаты,
бьет гонг! Я иду вперед. Раз! Раз! Раз!..
Я дернулся на стуле, и кто-то надавил мне громад­
ной ладонью на голову, и густой голос сказал:
— Не лезь на ноги, чушка!..

3
Я показываю свой пропуск, и меня пропускают
в оперу. Я иду через служебный вход, через двор, и всех
спрашиваю по пути: «Скажите, пожалуйста, где здесь
сцена?» В конце концов я нахожу сцену, но мне нужно
в оркестр, и я всех спрашиваю: «Скажите, пожалуйста,
где вход в оркестр?» А пока я стою в глубине сцены,
рядом какие-то ряженые, там дальше поют двое, муж­
чина и женщина в старинных костюмах, я вспоминаю,
что видел эту оперу, но забыл ее название. Мне скучно
и нудно здесь, и совсем не интересно, а многим, навер­
ное, было бы интересно попасть сюда за кулисы и смот­
реть на репетицию. Ирка, девчонка из соседнего двора,
наверно умерла бы от зависти, что вот я сейчас здесь
стою. Она из-за этих артистов сквозь землю готова
провалиться, а девчонка так, ничего себе, даже краси­
вая, кому как, конечно... А та артистка, что сейчас на
сцене поет, тоже ничего себе, стоит, пожалуй, постоять
здесь, посмотреть на нее. Когда она кончит петь, я могу
17


ее поближе увидеть, поглазеть на нее как .следует —
артистки, они бывают зверски красивые.
Я стоял и глазел на эту. артистку, подходит какой-то
человек в цилиндре и говорит:
— Тебе чего?
— Не беспокойтесь,— говорю,— я не заплутался,
вообще-то мне нужно в оркестр. У меня занятия. Где
тут, кстати, вход в оркестр?
— Какие занятия?— говорит.
— На арфе,— говорю,— занятия. Обыкновенные.
— Уходи,— говорит,— отсюда, сейчас здесь коней
будут проводить.
— Каких коней?— спрашиваю.
И вправду — лошадь! Идет на меня, я в сторону,—
откуда тут лошадь, не понимаю! А за первой лошадью
еще несколько лошадей. На лошадях всадники. Всад­
ники въехали на сцену и там как заорут все хором —
ну, потеха! Цирк да и только! Я стоял и смотрел, как
они гарцевали по сцене и пели свои арии, пока этот
в цилиндре опять ко мне не подошел.
— Я кому сказал?— говорит.
— А что вы мне сказали?— спрашиваю.
— Не болтайся тут, сейчас коней обратно будут
уводить.
Тьфу, сдались мне эти кони! Я ушел, а тут как раз
репетиция закончилась. Я спустился в оркестр по ле­
сенке и сразу увидел арфу и Рудольфа Инковича. Он
возвышался над всеми со своим золоченым инструмен­
том. Я пошел прямо к нему, протискиваясь между
оркестрантами. Рудольф Инкович как будто мне обра­
довался, а я, наоборот, старался делать недовольное
лицо .и даже слегка морщился, хотел показать всем
своим видом, что мне вовсе нежелательна вся эта му­
зыка.. Но он и внимания не обратил на выражение моего
лица. Его, наверное, мое лицо совсем не интересовало.
Его, по-моему, только арфа интересовала. Он поздоро­
вался со мною за руку и говорит:
— Дружочек, бери инструмент, вот так, и понесем
его вон туда, в то отверстие, только осторожно...
— Зачем?— спрашиваю.
— А ты не спрашивай,— говорит,— когда тебе
взрослые советуют, ты уже вышел из возраста поче­
мучки.
Мы с.ним протащили арфу через это, как он выра­
зился, отверстие, через, небольшой коридорчик, и очу­
18


тились в комнатке. Рудольф Инкович тяжело дышал
и сосал леденец. Громоздкая штуковина. Он все повто­
рял, когда мы волокли ее: «Осторожно, я очень прошу,
осторожно, это единственная вещь в своем роде...»
— Это только сегодня,— сказал он, все еще тяжело
дыша,— это только сегодня, чтобы не пропускать уро­
ки. В другой раз мы этого делать не будем, ты придешь,
когда никаких репетиций не будет... И мы с тобой будем
заниматься там, на месте... А сегодня... видишь ли... так
вышло... оркестранты должны репетировать...
Мне-то все равно было, где мы будем заниматься.
Я меньше всего об этом думал.
— Ну что ж, начнем...— сказал он.
Он велел мне сесть на стул, я сел, а он все советовал
придвинуть стул к арфе поближе, и я двигался вместе со
стулом, и в конце концов так приблизился к арфе вплот­
ную, что Рудольф Инкович сам отодвинул меня вместе
со стулом назад.
— Вот так,— сказал он.— Вот на таком расстоянии
ты должен находиться от арфы.
На таком так на таком, думаю, пусть будет так.
— Я знаю,— сказал он,— с тобой придется пово­
зиться. Но я терпеливый человек. Для твоего отца я все
сделаю. Ведь мы с ним большие друзья, как-никак
в прошлом мы с ним служили в музыкантской команде,
только я тогда играл на трубе, а твой отец шпарил на
барабане, не ахти, правда, папаша твой музыкальный,
весь оркестр, вспоминается мне, бередил, случалось...
Мда... Приятно вспомнить... Очень забавно вспомнить!
Но в жизни, как известно, происходят перемены...
А сейчас молодежь пошла — безобразие, курят и все
такое, даже водкой забавляются.
Он протянул мне коробочку с леденцами: «Угощай­
ся, ты об этом не пожалеешь, а если будешь курить —
пожалеешь».
Я терпеливо слушал его. Я не курю и водкой не за­
бавляюсь, и ко мне, наверное, все это не относилось.
Я не взял леденец, и он убрал свою коробочку.
— Ну что ж, продолжим. Сидеть нужно так.
Он согнал меня со стула (стул в этой комнатке был
один) и сам сел на него. Он сидел ровно, а руки вытя­
нул вперед. Он так сидел и слегка улыбался, будто был
безумно доволен, что он так умеет сидеть. Потом он
изящным движением тронул струны и до того широко
улыбнулся, что мне даже неудобно за него стало, очень
19


у него была довольная улыбка, будто бы он миллион

выиграл или звание чемпиона мира завоевал. А если он
представлял, что эти звуки на меня настолько подейст­
вуют, что я захочу арфистом стать, то он глубоко оши­
бался.
Всю голову забил мне с этими правилами: как си­
деть, как поднимать руку, как опускать — и по спине
меня хлопал, чтоб я не гнулся. Арфисты, говорит, как
лебеди должны выглядеть, как самые благородные пти­
цы на земле.
— Видал лебедей?— спрашивает.
— Ну, видел,— говорю,— кто же их не видал.
— Ну то-то!
За ухо меня потрепал:
— Когда приходить, помнишь?
Я стал вспоминать, когда мне приходить в следую­
щий раз, а он говорит:
— Не опаздывай.— И еще раз за ухо меня дернул.
Как будто я маленький.
Я попрощался с ним и пошел. Да только сразу мне
не пришлось уйти. Проходить-то ведь через оркестр.
А там у них репетиция продолжалась. Я стоял и ждал,
когда репетиция кончится. По сцене опять всадники
гарцевали, только их не видно было. Слышно, как пол
трещит и стучат копыта. Крепкая, должно быть, сцена.
Я боялся, как бы Рудольф Инкович снова меня за арфу
не посадил, мало ли что ему в голову придет. Забыл,
скажет, еще кое-что объяснить, меня прямо страх брал.
Скорей бы выйти. А Рудольф Инкович уже тут как тут,
рядом стоит.
— Красотища-то,— говорит,— какая, а?
— Где?— спрашиваю.
— Верди!— говорит.— Великий итальянец!— Он
поднял кверху руку с указательным пальцем.
Я невольно посмотрел на потолок. Я тут же понял,
что там, на потолке, нет ничего, это он так про италь­
янца с чувством выразился. И чего ради я на его палец
смотреть стал как дурак! Мне поскорее отсюда выйти
хотелось. Не интересовал меня великий итальянец. Ме­
ня другой итальянец интересовал. Как его фамилия,
забыл, в каком-то журнале его видел. Ох, здоровенный
он был — жуть! Одним ударом, говорят, стенку проби­
вал. А может, врут...
Как только кончилась репетиция, я промчался мимо
оркестрантов и выбежал на улицу.
20


Уже на улице я вспомнил, что арфу ему обратно
нужно тащить. Ничего, кто-нибудь поможет, вон их там
сколько, этих музыкантов, ну ее к черту, арфу!
4
Опять я сижу за арфой.
Вчера я подрался. Вышел во двор, вспомнил про
фильм, увидел соседа Акифа Бахтиярова и говорю ему:
«Помнишь, как ты мне в зад ногой ударил, когда я был
маленький?» Он на меня удивленно посмотрел и спо­
койно спрашивает: «Когда?» Нахально говорит, пре­
красно ведь знает когда, и все только потому, что стар­
ше меня на два года. Но сейчас я не такой, какой был
раньше, когда мне в зад ногой можно было давать.
Я подошел к нему, размахнулся и со всей силы ударил
его. Я решил, что он, как в кино, тут же свалится. А он
схватился за скулу, заорал на весь двор и на меня ки­
нулся. С трудом нас разняли. Он меня все время за ли­
цо хватал и царапал. Противная, недостойная при­
вычка!
И вот я сижу за арфой.
— Я очень недоволен твоим лицом,— говорит мне
Рудольф Инкович.
— Ах, это вы об этом? Так это я упал.
— Как упал?
— Шел и упал.
— Почему же я не упал?
— Смотрели себе под ноги, вот и не упали.
— Ха! Любопытный ответ! Ну а ты почему же себе
не смотрел под ноги?
Я опустил голову и плечами пожал.
— Он этого не знает! А кто же знает? Я? Значит, ты
не упал, вот в чем дело!
Мне очень хотелось, чтобы он думал, будто я упал.
И еще мне заниматься не хотелось. И разговаривать
мне тоже не хотелось.
— А почему ты не упал,— слышу я словно издалека
голос Рудольфа Инковича,— что ты мне сейчас не­
правду говоришь...
— Напрасно,— говорю,— вы так думаете...
— А я и не думаю. Я точно знаю. Меня ведь очень
трудно обвести вокруг пальца, старого, опытного пе­
дагога.
— Очень мне нужно вас обводить,— говорю.
21


— Однако обводишь. Если кошка, так скажи, что
кошка.
— Ага,— говорю,— кошка.
— Врешь,— говорит.
— Да чего мне врать-то!
— Зачем же ты мне врешь, вот не понимаю! Даже
обидно. Нельзя врать своему учителю, ты понимаешь
это? А ты врешь! Я ведь все это вижу. Если ты мне бу­
дешь врать, обманывать меня, как же мы можем, посу­
ди сам, быть с тобой в хороших дружеских отношениях,
строить наши занятия на взаимопонимании, на дове­
рии, а ведь мы занимаемся музыкой!
— Что вы от меня все-таки хотите?— спрашиваю.
— Я хочу, чтобы ты был честным. Моя обязанность
педагога, об этом много пишут в газетах, не только вы­
учить тебя играть на благороднейшем инструменте
й привить тебе любовь к прекрасному, но и сделать тебя
честным человеком.
— Значит, я вам врал, по-вашему?
— Безусловно, врал.
Я рукой махнул и сознался:
— Ну и правильно, врал.
Он так обрадовался. Встал. Потрепал меня за ухо.
И говорит:
— Спасибо. Это все, что мне было нужно. А что там
с тобой произошло, можешь и не рассказывать. Если это
твоя тайна, можешь ее при себе оставить. Право твое.
Но врать...
— Да никакой тайны нету,— говорю,— какая там
тайна...
— А если нет — тем более, зачем ты это вранье за­
теял? Это уже совсем ни к чему!
— Да ничего,— говорю,— я не затеивал, это вы за­
теяли.
— Я затеял?
-- Ну, не вы,— говорю,— и не я... Ничего такого
и не было, просто подошел к пацану с нашего двора
и как ему дам в морду! Ну, он мне в лицо вцепился...
— Кому? Пацану?! Зачем же ты это сделал?
— Когда я был маленький, он меня ногой в зад
ударил...
— Ну, и ты?
— А я ему в морду дал!— сказал я радостно, уве­
ренный в том, что Рудольф Инкович поддержит меня на
этот раз.
22


Но он не поддержал.
— ...Давать в морду... это недостойно человека...
Только неандертальцы или... как их... только грубые
животные... В таком возрасте... В наше время... Куда
смотрит ваша пионерская организация?
— А куда смотрела пионерская организация, когда
он мне в зад ногой давал?— почти крикнул я.
— В зад ногой?— сказал Рудольф Инкович.— За­
чем же он это сделал?
— Потому что он старше меня,— сказал я.
— Какая несусветная чепуха! Выходит, если
я старше тебя, я должен тебе в зад ногой давать? Да ты
думаешь, что ты мне говоришь? Чушь! Бессмыслицу!
Абсурд!
— Однако он меня все-таки ударил,— сказал я.
— Гм...— сказал Рудольф Инкович.— Грубое жи­
вотное, вот и все! Но твой поступок... Этот недостойный
поступок... Как можно подойти и ударить человека
в лицо?
— А зачем он меня ногой в зад ударил?— спросил
я твердо.
— Зачем, зачем...— сказал Рудольф Инкович,—
это безобразие, и... поступок твой такой же безоб­
разный.
— Поэтому я и не хотел вам говорить,— сказал я.
— Все равно, это в сто раз лучше, чем врать. Взять,
к примеру, меня. Никогда не врал. И никого не ударил.
Никогда в жизни ни на кого не поднял руки. А надоб­
ность была. Но я этого не делал. И никогда не врал.
Может быть, благодаря моему исключительнейшему
свойству говорить всем правду, я до сих пор не женат.
Но не в этом суть! Видишь ли, женщинам говорить
правду, может быть, и не обязательно, но я все равно
говорил и буду говорить, потому что я честный, прин­
ципиальный человек!
Он был возбужден и расстроен. А я, главное, был
рад тому, что мы с ним беседуем. Забыл он, что ли, про
урок? Тем лучше. Так время пройдет, и он меня от­
пустит. Не будет же он со мной без конца беседовать.
Насчет вранья он все-таки загнул. Ну, вот я, например,
честно заявляю: арфа мне не нравится,— разве кто-ни­
будь меня слушает? Или скажи я ему всю правду —
скандал получится. Насчет всего этого у меня свои со­
ображения.
— Никого в жизни не ударил,— сказал он опять.
23


Нет, он не жалел об этом. Он гордился этим. Но в то
же время какая-то неудовлетворенность чувствовалась.
Чем-то он, в общем, был недоволен, может быть тем,
что не женат, не знаю.
— Почему же вы его тогда не ударили, раз надоб­
ность была?— спросил я.
Он снисходительно улыбнулся:
— Почему? Я тебе отвечу. Я его просто убил мо­
рально, вот и все!
— Ну и что?
— А ты этого не знаешь, да?-Что удар моральный
в сто раз больнее, чем удар физический?
— А за что вы его убили морально?
— За что? Ну, это тебе незачем знать, дело
в прошлом.
— Интересно все-таки...— сказал я. Ужасно мне не
хотелось урок начинать. Что бы еще такое у него спро­
сить...
Он сам поддержал разговор, скривил рот, задумчи­
во так посмотрел на арфу и сказал, как мне показалось,
не совсем уверенно:
— Надо думать головой, а не вести себя как в Те­
хасе...
— А как ведут в Техасе?— спросил я сразу.
— В Техасе? Там сначала хватаются за пистолет,
стреляют, а потом уже начинают думать, только уже
поздно думать...
— А вы были в Техасе?— спросил я.
— Я не был в Техасе,— сказал он,— но знаю, что
там ведут себя именно так...
— Они, наверное, ходят там все увешанные писто­
летами,— сказал я.
Он вздохнул...
— Целый урок пропал из-за того, что ты ударил со­
седа, а тот в свою очередь исцарапал тебе все лицо.
Дикая история!
— Между прочим,— сказал я,— мой отец однажды
дал под дыхало одному вору, который ему в карман за­
лез...
— Твой отец, помнится мне, частенько расстраивал
весь оркестр,— сказал он совершенно для меня не­
ожиданно.— К сожалению, у меня теперь нет времени
заниматься...
Он стал шарить по карманам, достал ключ.
24


— Этот ключ,— сказал он,— вот от этой двери. От
так называемой оркестровой двери. Каждый день, за
исключением дней занятий, ты вот этим ключом будешь
открывать оркестровую дверь, садиться за арфу и уп­
ражняться, упражняться, до тех пор, пока струны не
начнут двоиться. Только таким образом можно чего-то
достичь. В противном же случае...
Он держал ключ в руке, а я смотрел на ключ.
— А потом вот этим же ключом ты закроешь
оркестровую дверь.
Он все держал ключ.
Я хотел взять его, но он слегка отвел руку.
— Посредством этого ключа ты сможешь войти
в таинственный мир звуков, мир музыки... Пусть это
будет символ ключа скрипичного и басового...
— Пусть будет,— сказал я машинально, ни о чем
таком не думая, а он как подначку воспринял.
— Ах, так!— говорит и ключ, главное, мне не да­
ет. Когда эта комедия прекратится?!
Ну, я стою, смотрю на него, жду, когда он мне всетаки даст ключ, а он заложил руки за спину и тоже
стоит, на меня смотрит.
— За такие штучки знаешь что нужно делать?
— Бить морду,— сказал я сразу.
— Вот именно!— сказал он.
Я старался смотреть виновато, хотя ни в чем я не
был виноват, это уж точно.
— Знаешь что,— сказал он,— хватит. Если ты ре­
шил заниматься — давай заниматься. Не хочешь зани­
маться — скажи отцу, что не хочешь заниматься.
Я решил? Да я тут ничего не решал ровным счетом.
Да и он ведь об этом прекрасно знает, а говорит. Буду
я еще отца расстраивать!
— Конечно, я решил заниматься,— сказал я.
— Наконец-то я слышу разумные речи,— сказал он.
Он отдал мне ключ.
Я сунул ключ в карман.
— Не потеряй!— сказал он.
— Никогда не потеряю,— сказал я.
Если бы так каждый день занятия проходили, мож­
но было бы на эту арфу ходить. Чтоб родителей не рас­
страивать.
25


5
С ключом в кармане я себя особенно чувствовал.
Все-таки как-никак, что там ни говорите,— ключ. От
оперы. Ну, не от оперы, от оркестра, но все равно как
бы от оперы. Только вот опера эта мне ни к чему. И ар­
фа тоже. Надо же! Ключ есть. Свой. Ну, не свой, почти
что, можно сказать, свой. А не нужен. Потому что от
оперы. А опера мне совершенно не нужна. Обидно.
Ключ в кармане. А словно его и нету.
Оперу я, наверное, никогда не пойму, до самой
смерти. Некоторые говорят, что еще исправлюсь. Прой­
дет несколько лет, они со мной встретятся, и я буду до
смерти любить оперу и многое другое, что я сейчас не­
навижу. Арфу, например. Сколько кругом пророков
и предсказателей, удивляешься только, почему они на
завтра ничего не могут предсказать, если на целые годы
предсказывают.
Я шел и ключ в кармане нащупывал.
Во дворе Ирку встретил. Ключ ей показал.
— Неужели,— говорит,— тебя на арфе учат? Не
может быть, чтобы тебя на арфе учили!— и хохочет во­
всю, как будто так уж смешно.
— Еще как учат,— говорю,— все мозги забили.
Показал я ей пропуск, так она после этого чуть мне
на шею не кинулась. Умолять меня стала, чтоб я ее
в оперу провел. Она там одного артиста хочет увидеть.
Девчонки за этим артистом как сумасшедшие бегали.
Цветы ему на сцену кидали, у подъезда его часами
ждали. Один раз они даже к нему домой завалились.
Пришли и говорят: «Мы к вам пришли». Он спрашива­
ет: «По какому поводу?» А они ни по какому. Просто
без всякого повода. Стоят и молчат. Артист им говорит:
«Если вам ничего от меня не нужно, так вы, прошу вас,
мне не мешайте, мне необходимо над образом рабо­
тать». Они ему, дурочки, говорят: «Нам вас надо». Ко­
роче говоря, они все-таки к нему в комнату вбежали,
какие-то карточки у него украли, еле-еле артист их вы­
проводил: Ирка мне сама рассказывала.
Вот она и хочет в оперу пойти, чтобы еще раз этого
артиста вблизи посмотреть.
Пусть, думаю, идет, мне-то'жалко, что ли, только
навряд ли все-таки ее со мной пропустят по моему про­
пуску. Позор получится, если я ее не сумею провести!
26


Я с ней ни разу еще по улице не ходил, так только во
дворе встречались, она мне что-нибудь скажет, и я ей
что-нибудь скажу, и смеемся. А чтобы вот так вместе по
улице идти — ни разу, не ходили.
Я шел, и мне казалось, все смотрят на.нас. Мне хо­
телось ее под ручку взять, но я никак не решался. Ни­
когда никого под ручку не брал, не приходилось. Вот
бы, думаю, здорово, если бы она меня сама под ручку
взяла. Она меня под ручку не взяла, и мы так шли до
самой оперы. Я бы с ней так с утра до вечера ходил —
провалиться мне на месте!
Мы около служебного входа остановились, и я ей
говорю:
— Вот, возьми пропуск и проходи, будто это твой
пропуск. В развернутом виде его показывай, а большой
палец на карточке держи. И сама быстро иди, как будто
так и надо, и меня во дворе жди.
Она говорит:
— А я не умею быстро ходить.
— Да не так чтобы быстро,— говорю,— а главное,
смело.
Вдруг еще не согласится, у них ведь первое дело
кривляться, я это давно заметил. Тем более она почув­
ствовала: мне очень хочется, чтобы она со мной пошла.
Очень мне не хотелось, чтобы она от меня уходила!
Я ей говорю:
— Ты хочешь своего артиста увидеть или нет?
Она говорит:
— Хочу.
— Нечего тогда дурака валять!— зло меня взяло.
Я разные кривляния с трудом переношу. Терпения
у меня не хватает.
Она сразу поняла, что я с ней возиться не буду,
и говорит:
— Давай пропуск.
Схватила мой пропуск и пошла. Я постоял немно­
го— может быть, обратно выйдет, но она не вышла, и
я обежал вокруг оперы, место подыскивая, где бы мне
лучше через забор перелезть.
Забор был каменный, я никак не мог залезть на не­
го, все время срывался, а сердце у меня отчаянно сту­
чало — она-то ведь ждет меня. Я подбежал запыхав­
шийся к парнишке и говорю:
— Будь добр, подсади меня, пожалуйста, очень
важно!
27


Я так просил его, что он, ни слова не говоря, пошел
со мной к забору и молча подсадил меня.
Я спрыгнул на ту сторону, все в порядке.
Ирка стояла посреди двора и крутила головой,
а мимо нее несли какие-то декорации.
Я подбежал к ней, схватил ее за руку и потащил.
Боялся, чтобы нас кто-нибудь не остановил.
Мы прошли в зал, в зале было темно, окна были за­
вешаны шторами, и мы шли по проходу, между стулья­
ми . на ощупь. «Мы куда идем?»— шептала Ирка.
«В оркестровую яму»,— отвечал я. «А что там,
в оркестровой яме?»— спрашивала она. «Арфа...»—
отвечал я. «Зажги свет...»— шептала Ирка.
Я ее руку не отпускал, так ее за руку к оркестровой
двери и привел. Стал открывать дверь, а ее руку все
держу.
Открывал долго. Ирка про свет непрерывно тверди­
ла, чтобы я свет зажег, да ведь откуда я мог знать, где
тут свет зажигается, понятия об этом не имел!
Только когда мы по лесенке в оркестр стали
спускаться, я с трудом этот выключатель отыскал.
Выскочили из тьмы многочисленные пюпитры.
Там в углу в самом конце засверкала золотом арфа.
Я потащил туда Ирку.
Упало несколько пюпитров.
Я боялся, она вспомнит про своего артиста и уйдет,
повернется и уйдет, раз его здесь нету. Она шла сюда
из-за него, а мне хотелось ей арфу показать.
Я очень волновался.
Мы стояли около арфы. Вокруг была сплошная ти­
шина. Я продолжал держать ее за руку, раз она руку,
свою не вырывала.
Потом я сделал особое выражение лица и тронул
небрежно струны, как Рудольф Инкович.
Она на меня таким взглядом посмотрела, если б вы
видели!
А я на нее таким взглядом посмотрел, если б вы
видели!
Вот тут-то и пришла мне в голову мысль поцеловать
ее, тут-то я понял, что если я ее сейчас не поцелую, то
неизвестно, когда еще такой случай представится, са­
мое подходящее время, возле благородного инструмен­
та! Но я не решался и от этого мучился. Тем более мне
вдруг мысль пришла: такую штуку, как арфа, наверное,
здорово подарить любимому человеку. Хотя я понимал,
28.


что никак не мог бы этого сделать. Представьте — пре­
подносят вам на день рождения арфу! Шикарный по­
дарок! Единственная вещь в своем роде!
Эта вторая мысль помешала мне первую осущест­
вить. Пока я думал про дурацкий подарок, все измени­
лось. Она свою руку вырвала, стала приплясывать во­
круг арфы, и трогала ее, трогала без конца и повторя­
ла: «Какая красота! Какая красота!» Я был рад, что ей
нравится инструмент, на котором я занимаюсь, но оби­
да и даже злость подкатывались ко мне оттого, что
я все-таки не поцеловал ее. И вот она теперь будет кру­
титься вокруг этой арфы, и возможность, которая была,
потеряна. Я вдруг вспомнил о пропуске, как бы она
с моим пропуском не ушла, и спросил его, а она отвела
руку за спину и сказала:
— Не дам.
— Это же мой пропуск!— крикнул я, хотя она пре­
красно знала, что мой пропуск.
Я стал вырывать у нее пропуск, она смеялась и не
отдавала. Нога моя зацепилась за что-то, зазвучали
струны арфы разом все, и тут я скорее почувствовал,
чем увидел, что арфа валится вместе с нами. А потом
она глухо грохнула на всю оперу. Грохот этот разнесся
повсюду, заполнил все пространство, а струны еще
долго звучали жалобно и печально...
Вспыхнул свет в зале очень яркий, и чей-то голос
произнес, и акустика разнесла его:
— Что там?
Трагичное и страшное нахлынуло на меня, когда
я увидел большой золотой кусок арфы, катившийся по
полу между пюпитрами...
Я схватил Ирку за руку и помчался, раскидывая
пюпитры в разные стороны, и грохот стоял ужасный,
как будто пушки палят со всех сторон...
Мы мчались по освещенному залу, чуть не сбили
какую-то старушку, мчались туда, к выходу, на улицу,
и было страшно. Я понимал — случилось несчастье,
и понимал, что убежать от всего этого вообще нельзя,
но убежать сейчас, сию минуту — вот чего я хотел.
Мы выскочили на улицу и побежали в обратную
сторону, не к дому.
Весь день я болтался по городу; куда я только не
ходил! Ирка домой пошла, а мне в школу нужно было
идти, но я и в школу не пошел, не было у меня такого
настроения. К вечеру, когда темнеть стало, решил в ка­
29


кое-нибуДь кино пробраться, есть у нас один киноте­
атр — народ выходит, а ты навстречу продираешься.
Продерешься сквозь всю эту толпу, а потом в сторону
и по лестнице бегом.
Опоздал к концу сеанса. Поболтался, поболтался по
улицам и домой направился.
Влез по выступам стены на балкон. Настроение
у меня было такое — хуже не бывает. Смотрю я в нашу
родную стеклянную дверь, оценивая домашнюю обста­
новку. Вижу мать и отца. Сидят они за столом, а мать
плачет.
Тогда я открыл дверь и на цыпочках вошел в ком­
нату.
6
Мать ахнула от неожиданности.
Отец сидел спиной к двери и не заметил, как
я вошел.
Он обернулся, и я увидел его лицо.
Абажур у нас желтый и старый. Он освещал стол,
а они за столом сидели. Они тоже были желтые, и стол
желтый, а лицо у отца было такое худое! Или я не за­
мечал раньше, что он такой худой. И еще этот прокля­
тый абажур делал его совершенно желтым. Как у мерт­
веца казалось его лицо. Руки отца лежали на столе,
костлявые, худые руки.
Он глянул на меня и отвернулся, как будто естест­
венно, что я вошел в балконную дверь, и как будто он
ничего не знает про арфу, и ничего нет странного, что
меня целый день дома не было. Он к моим штучкам
привык, не в диковину они ему были.
Но все-таки я думал, он сейчас вскочит, кинется на
меня — я был на все готов.
Он отвернулся, как будто ничего вообще не про­
изошло.
Он в последнее время как-то спокойнее стал. Пере­
стал волноваться. Надоело старику со мной возиться,
он так мне и сознался.
Отец мой работал много. Время после войны было
тяжелое. Он водил экскурсии по городу, показывал
разные исторические памятники, городские достопри­
мечательности. А вечером читал лекции, домой он все­
гда поздно возвращался и усталым. Сейчас эта уста­
лость мне особенно в глаза бросилась, раньше я его та­
30


ким усталым не замечал. Неблагодарным и виноватым
чувствовал я себя, глупой и досадной представлялась
мне вся эта история с арфой...
Но я не мог изменить того, что уже произошло.
Я смотрел в пол.
Мне стало жалко отца, жалко мать и себя самого,
который попадает все время в какие-то дурацкие исто­
рии. Это у меня бывает, а потом проходит, й опять все
идет по-прежнему,, просто я об этом забываю.
Учителя математики вспомнил, и мне его тоже жал­
ко стало. У меня с ним недавно разговор произошел. Я
с математикой, короче, не в ладах. Она меня не вдох­
новляет, и интереса у меня к ней нету. А раз предмет
тебя не вдохновляет, нету к нему интереса, так что же
из этого может быть хорошего!.. Я так считаю: раз дело
неинтересное, так нечего им заниматься. И никто ничего
не может мне насильно вбить в голову. Не выйдет.
Я человек самостоятельный и хочу жить самостоятель­
но! Я от родителей завишу, денег сам не зарабатываю,
все верно, но это еще не значит, что каждый может
вбивать мне в голову что захочет. Взять пятый класс:
кто лучше меня и Гарика Воякина знал математику?
Никто, ни один человек во всем классе. И все потому,
что мы имели к ней интерес. Мы знали, зачем мы это
делали. Мы так поставили вопрос: кто математики не
знает на пятерку, тот недоразвитый человек, чурбан,
бестолковый баран. Так с нами во всей школе никто тя­
гаться не мог. А сейчас мы не ставили себе такой зада­
чи и считаем по-другому. А если кто с нами не согласен,
так нам наплевать,— главное, как мы считаем. И не то
чтобы мы тогда зубрили, с утра до вечера над арифме­
тикой сидели, просто мы все домашние задания честно
выполняли, все задачи вместе решали аккуратным об­
разом. А с учителем математики у меня такой разговор
произошел. Он мой характер все-таки немного знает,
как-никак второй год у нас преподает; так вот, он меня
подзывает, когда в классе никого не было, и говорит:
«У меня к тебе есть предложение такого рода...» Ну,
я не дождался, когда он кончит, сразу спрашиваю:
«Какого?»—«Подожди,— говорит,— ты можешь подо­
ждать?»—«Отчего же, могу»,— говорю. Ну, я сразу
понял, что он тянет. Если бы что-нибудь серьезное, ни­
какого подвоха, он бы сразу сказал, не тянул. Ну, он
и говорит: «Так подожди, пожалуйста!» Ну и тянет, как
с маленьким разговаривает! Терпеть не. могу, когда со
31


мной как с маленьким разговаривают. Это он подходом
считает. Педагогическая политика, чепуха на постном
масле! Ну, я ему говорю, что подождать я, в общем,
могу. А он мне на это отвечает: «Ну и подожди, пожа­
луйста». А чего ждать-то? Сказал бы сразу, в чем дело,
и больше ничего. Смешные все эти педагогические под­
ходы! Я, значит, подождал, раз ему так хочется, и он
мне многозначительно заявляет: «Нужно дать фору!»
Мне, безусловно, очень понравилось, что он это слово
знает, что кому-то надо дать фору и что именно я дол­
жен это сделать. Да только я предугадываю, что это
будет за фора. «А что нужно для этого сделать?»—
спрашиваю. «Сущий пустяк»,— отвечает. «А можно
у вас полюбопытствовать,— спрашиваю,— что это за
пустяк такой? Стенгазету нарисовать?» Хотя я пре­
красно знал, что речь о другом пойдет, стенгазетой
здесь и не пахнет. Тогда он сказал: «Известно ли тебе,
что люди, не разбирающиеся в математике, в некотором
смысле отсталые, недалекие люди?» Это он нашу тео­
рию развивал, да только уже поздно, мы ее уже разви­
ли. Мы на собственном опыте проверили, старая теория
больше нас не интересовала. Как он понять не мог! Я на
него смотрел и улыбался. Он, по-моему, понял, отчего
я улыбаюсь, потому что стал какой-то мрачный. Я ему
говорю: «Николай Евстихеевич, я ведь уже фору давал,
не так?»—«Что значит давал,— он мне отвечает,— ты
же учишься!» Тут я его и поймал: «Ага! Вот в том-то
и дело, нечего тогда о каких-то форах толковать, так
сразу и начинали бы...» Он разозлился и как закричит:
«Зачем ты тогда в школу ходишь?!»—«Не для того,
чтоб фору давать»,— я ему отвечаю. «Придется с твои­
ми родителями поговорить!»— Он здорово возмутился.
А чего возмущаться? Это мне возмущаться надо, раз
меня за дурачка принимают.
Мало, что ли, моим родителям неприятностей!
Но мне его тоже жалко стало, он-то ведь не виноват,
ну и я не виноват, пошли они все к черту! Я эти слова
«вообще», «к черту», «чепуха на постном масле», «мне
плевать на это» и разные другие ужасно люблю. Надо
мной даже некоторые подшучивают, что одни и те же
слова часто повторяю. Между прочим, если к этим лю­
дям прислушаться, можно еще не так подшутить. Я не
раз замечал. Взять, к примеру, мою маму. Да любого
человека, кого я знаю. Одни и те же слова повторяют
гораздо чаще меня.
32


Я вот сейчас: представляю, какую речь начнет моя
мать. Я тут специально приведу ее слова, которые она
могла бы мне сказать, и которые она наверняка скажет.
Может быть, не совсем те слова, но мама моя не только
отдельные слова повторяет, а целые предложения, ис­
тории, целые рассказы. Вот как это будет выглядеть,
к примеру:
«...Меня нельзя расстраивать, я сейчас уйду, и ты
меня больше не увидишь! Уничтожить арфу! Разбить
дико арфу! Взять специально, варварски, подло, испод­
тишка уничтожить такой инструмент!.. (Да вовсе не
специально я это сделал!) Ой-ой-ой, ай-ай-ай, что они
со мной делают, я уйду, и вы больше меня не увидите!
Вы должны меня понять! (Наверное, я что-нибудь
делаю, раз она все время повторяет, но я ведь не спе­
циально делаю! Если слова часто повторяются — они
не воспринимаются, так считает отец.) Ты идешь по
стопам скандала Агафонова. Он теперь не поет Лен­
ского, ничего не поет. Как вы с отцом не можете этого
понять! (Мы с отцом никак не могли понять, что же
произошло с Агафоновым, и сама она толком не знала,
что с ним произошло. Всегда у нее тут как тут Агафо­
нов, не знали мы о нем ничего и о скандале не слыша­
ли.) Меня нельзя расстраивать, я уйду, и вы меня не
увидите! Не нужно меня расстраивать, ой, дернуло ме­
ня опять! Весь город скажет, меня нельзя расстраивать.
У всего города можно спросить в любое время! (Каким
образом — хотел бы я знать.) Мою подругу профессор­
шу Фигуровскую тоже нельзя расстраивать, нам нужно
больше спать... Я уйду, и вы больше меня не увидите!!!
Вы должны меня понять!..»
Вот все такое или немного другое она мне будет го­
ворить, и непременно про Агафонова, хотя он совер­
шенно ни при чем. Какое отношение имеет к моей жизни
Агафонов, который не поет Ленского по не известной
никому причине? Может, у него голос пропал или он
петь разучился?
Главное, чтобы я человеком стал, это верно. А чем­
пион Европы — не человек, что ли? Больше чем чело­
век — гигант, величайшая личность, полная самостоя­
тельность. Ни отец, ни мать не будут против, если
я этого добьюсь. Забудут они про свою арфу.
— Нужно начать новую жизнь,— слышу я голос
отца.
Ну, конечно, новую, я и думал о новой жизни!
2

В. Голявкин

33


— ...Что ты наделал...— слышу я голос отца.
Да, наделал, конечно, натворил, наделал...
— Зачем ты это сделал?
Зачем я это сделал? Разве могу я ответить на этот
вопрос? Зачем я это сделал? Зачем я это сделал? Не
знаю, зачем я это сделал... Ничего я специально не де­
лал...
— У арфы оторвана... Арфа разбита... Отменен
спектакль. Я должен платить за арфу, нечем мне пла­
тить... Хорошо, если этим кончится... Ты понимаешь?..
Отец говорит устало, медленно.
Слова хлещут меня.
Зачем я это сделал... Зачем я это сделал... Зачем
я это сделал...
Включается мать.
Я слышу только отдельные слова: «Агафонов», «по
стопам», «понять», «Ленский», «Чайковский»... При чем
здесь Чайковский?
— ...Из оперы «Евгений Онегин» Чайковского...—
слышу я.— ...Агафонов когда-то пел арию Ленского...
Теперь он не поет Ленского...— Я уже сто раз слышал,
что теперь он не поет Ленского!
Но какое все это имеет ко мне отношение? Агафонов
сам по себе, а я сам по себе.
Не собираюсь я идти по его стопам!

7
В школу я несколько дней не ходил, ну и что! Не
было настроения. Как будет настроение — схожу,
главное — чтоб настроение было.
Мать в школу вызвали, будто она во всем виновата
и мой отец. Да при чем они? Они-то тут при чем, вот то­
же! Сваливают на моих родителей, когда спрашивать
надо только с меня. Ну что они со мной могут сделать,
ну что? Видите ли, я в школе невыносимый человек, они
меня больше терпеть не могут, и пусть не терпят, кто их
заставляет! Я уже отвечал по этому поводу, могу еще
ответить сколько угодно.
Мать надумала к секретарю горкома комсомола ид­
ти, да при чем тут он? Ну что он мне сделает? Что?
Я ему объясню то же самое, что я уже сто раз всем
объяснял. Поговорит он со мной — ну, дальше что?
Я ему свою точку зрения выскажу, и дело с концом. Ес­
34


ли бы у меня своей точки зрения не было, а то есть. Я ее
тоже не сразу выработал, будьте спокойны.
А про учителей я ничего плохого сказать не могу,
особенно про директора. Он изумительно ко мне отно­
сится. Когда год окончился, у меня одиннадцать единиц
было. Я и говорю директору, он у нас русский язык
и литературу преподавал: «Значит, меня не допускают
к экзаменам?» Он, представьте себе, отвечает: «Если ты
сможешь сдать, милости просим, я допускаю тебя к эк­
заменам». Свой в доску! Я, верно, сам подкачал, гово­
рю: «Нет, я не смогу сдать». Он говорит: «И я так ду­
маю,, ты не сможешь сдать». Я говорю: «Так что же мне
делать в таком случае?»—«Оставайся на второй год,
я не хотел бы, чтобы ты от нас уходил». Он всегда ста­
рался, просил даже, чтобы я хоть что-нибудь ответил по
его предмету, ему нравилось, какие я стенгазеты рисо­
вал. Талант, говорит, у человека исключительный, ни­
чего не скажешь! Он, бывало, долго меня отвечать зо­
вет, даже в классе смеяться начинают, а я сижу и по­
вторяю: «Я не знаю, я ничего не знаю».—«Ну хоть чтонибудь ты знаешь,— говорит,— не может быть, чтобы
ты ничего не знал!»—«Честное слово, я ничего не
знаю»,— я ему твержу. «Ну, ври больше,— говорит,—
так я тебе и поверил, иди, иди отвечать». Вставать не­
охота, к доске идти до того лень, а он своего добьется.
Упросит и какую-нибудь ерунду спрашивает, к примеру:
как звали Пушкина. Или фотографию Маяковского по­
кажет: кто это такой? Ну, ясное дело, отвечаю: Мая­
ковский. Он меня хвалит: «Ну, вот видишь, молодец!
А ты не хотел отвечать, эх ты, все очень просто». Ребя­
та смеются, да и я смеюсь, еще бы не смешно! А он
серьезный. «Ладно, ладно,— говорит,— ишь тоже мне
весельчаки!» Не хотел показывать, что вроде ни за что
тройку мне ставит. Он и других учителей просил, чтобы
они меня полегче спрашивали. Только все равно из это­
го ничего не выходило. Другим учителям и вовсе меня
вытащить к доске не удавалось. Иногда он разозлится
и как закричит: «Забирай свои книги и марш, чтобы
духу твоего не было, как шкаф, как стул, как табуретка
здесь сидит!» А потом ничего. «Ладно,— говорит,— си­
ди, школу-то тебе нужно закончить...»
Замечательный директор, просто хороший человек.
Начнет рассказывать про гражданскую войну, про раз­
ные истории, приключения, так весь урок и пролетит.
С раскрытым ртом его слушали. У него ноги одной не
2*

35


было, входит в класс, а протез скрипит вовсю. И жил
здесь же в школе, на первом этаже, вход с улицы Гри■боедова. Как только пустой урок, учитель заболел‘или
еще что, он является, начинает рассказывать свои во­
енные приключения. Я к концу года по всем предметам
одиннадцать единиц заработал, а по его предмету у ме­
ня все-таки тройка была. Он ни за что мне единицу ста­
вить не хотел. Даже двойку не поставил — во какой
был человек!
В начальных классах я учился здорово. Меня всем
в пример ставили, на всю школу хвалили. И мать с от­
цом были довольны. А после я повернул круто, стал
совсем плохо учиться. У меня своя точка зрения выра­
боталась. Не потому, что зазнался, тут совсем в другом
дело. Когда я учился здорово, я был, в общем, доволен,
мне нравилось,— считал, не каждый может учиться
здорово. Я всегда поднимал в классе руку, когда спра­
шивали. Я на все мог ответить, такого не было, чтоб
я ответить не мог. Я мог любую задачу решить в два
счета. И писал я всегда без ошибок. И запоминал все
здорово. Учитель на уроке рассказывает, а я все и за­
поминаю. И домашние задания я всегда выполнял доб­
росовестно. Так вот. Я. сначала учился здорово, а потом
вижу, не я один, а две-три девчонки и те на пятерки
учатся. И не хуже меня, представьте себе, учатся. Вера
Машенькина, Катя Грохотова, Фаня Лившиц... Они все
уроки знали и поднимали руки, когда их спрашивали.
Я поднимаю руку, и они поднимают, и еще кое-кто под­
нимает. И тут меня зло взяло. Ничего нет особенного,
значит, каждый может урок как следует выучить и от­
ветить на пятерку. Это дело обычное. И я на учебу
плюнул. Никому я, конечно, не объяснял, почему я на
учебу плюнул, все равно никто не согласился бы. Тем
более я для себя учусь, а не для кого-то другого, мне
сто раз твердили. Значит, и объяснять никому ничего не
надо. Неохота мне стало стараться, про уроки думать
перестал, не слушал учителя, просто сидел, смотрел,
как другие поднимают руки. Подумаешь! А когда меня
спрашивали, отвечал: «Я ничего не знаю». Учителя
удивлялись сначала, а потом перестали удивляться,
привыкли к тому, что я ничего не знаю. Вот тогда-то
я решил, что учеба не что-то особенное, а обычное дело,
и быть отличником дело обычное, а раз так — мне стало
неинтересно. Сижу себе, смотрю, как они поднимают
руки, и чертей рисую.
36


.8
Я не помню, куда шел, как вдруг загораживает мне
дорогу седой человек, весь потный и растрепанный. Рот
до ушей, клянусь! Он встал посреди тротуара, палец на
меня указательный выставил и как заорет:
.— Стой, ты. мне нужен!
Я от него.назад попятился, а он на меня идет:
— Вихор не стриги, если хочешь заработать —
быстро отвечай, а не хочешь — быстро отвечай, что не
хочешь!
Ну, я ему быстро ответил, чтобы он, короче, отвя­
зался. А потом оказалось, он режиссер, из Москвы при­
ехал и снимал здесь, в Баку, картину. А я ему понадо­
бился для массовой сцены, где-то на первом плане по­
явиться один раз. Да если бы он мне сразу сказал, я бы
и спорить не стал, кому неохота в кино сниматься! Если
бы мне и не платили, я бы все равно с удовольствием
в кино снялся. После он объяснил, у него сейчас нерв­
ная пора, картину нужно кончать, а она «туго снимает­
ся, сплошная катавасия получается».
Очень уж нервный он оказался.
Когда он меня на съемки звал, никаких таких руга­
тельных слов он не произносил. А потом!.. Я думал —
режиссер, представительный, интеллигентный человек,
интеллигентным языком разговаривает, вид у него был
как у профессора какого. Только он меня здорово
удивил.
Вся эта история на площади происходила. Настрои­
ли липовые навесы, не то базар, не то не базар. Жара.
Духота дикая, народу полно. Весь народ должен был
выходить из крепостных ворот, у некоторых в руках
флаги, транспаранты. Я толком не знал, что за фильм
снимается, да и режиссер мне сказал: «Необязательно
знать, не твое собачье дело». Когда начинали снимать,
вся эта толпа из ворот вываливалась, а я должен был
выбежать вперед из толпы, схватить за руку девчонку
и побежать с ней вперед на аппарат (снимали с откры­
той машины) и беспрерывно улыбаться во время бега,
а добежав до аппарата, свернуть в сторону — и на этом
заканчивалась моя роль.
Я представлял, один раз придется пробежать, и дело
с концом. А нам пришлось это раз десять проделывать,
я уже хотел отказаться — ну, к черту, бегать как ло­
шадь по такой жаре,— но режиссер предупредил, что,
37


если я вздумаю бросить, он меня зарежет. Я видел, как
он сам запарился, пот с него буквально лил, он охрип,
но все равно голос у него мощный был, хотя
и охрипший.
— Эй, вы!— орал он.— Якобинцы! Куда? Не сюда!
Все туда! Туда поворачивайте, феклы!!! Сворачивайте,
бесы, или я вас в бараний рог согну!!! Влево! Подтя­
нись, паршивцы!!! Совсем опупели, что ли?! Ну что
с вами делать, ей-богу! Куда вы претесь, там сбоку, вы,
в шляпе, олух!!! Дураки! Какие дураки!!! Негодяи! Со­
бак бы на вас спустить! Мужчины, будьте мужчинами,
будьте заводилами! А вы, Митрофанушка, куда пода­
лись, или у вас уши отвалились вместе с башкой?! Все
вместе, я вам говорю, шпарьте по направлению
к оркестру, жмите туда скопом, ну! Ии-эээх, балбоны!
Да он еще не так ругался! Я эти слова и сказать не
могу — неудобно. Да громко, в рупор, на всю пло­
щадь — надо же! Вот почему я так удивился. Но сразу
привык, даже странно. Раз ругается, думаю, значит,
так и надо, и пусть себе ругается на здоровье, мне-то
что. Работа такая, значит, вот и ругается. И все так ду­
мали, наверное. Никто не обижался. Даже когда он
свои новые изобретенные ругательства в ход пускал,
многие смеялись, а он от этого только злился. Мне
очень ругательство «балбон» понравилось. Что-то
среднее между болваном и балбесом. Обзовешь балбоном, никто и не обидится, а сам доволен.
Самое неприятное для меня было слушать его, когда
он мне объяснял, как бежать и улыбаться. Я, между
прочим, всегда очень плохо понимаю, когда мне что-ни­
будь объясняют, просто терпеть не могу. Только голо­
вою киваю — да, да,— а на самом деле все очень плохо
понимаю.
Он объяснял:
— Ты должен улыбаться не как кретин, не своей
идиотской улыбочкой, а лучисто, открыто, ясно, и бе­
жать нужно не как пришибленная собака, а как само
детство, уяснил? Ты посмотри, как улыбается Леночка,
твоя партнерша,— это же то, что нужно! А ты? Вы
с Леной бежите как бы к свету, к солнцу, к другим ми­
рам, к счастью...— он все время делал жест рукой от
груди к небу,— вы бежите к мечте, к звездам, тьфу!—
он выругался.— Понял ты, что от тебя требуется? Уяс­
нил ты себе свою задачу? А? Головой мотаешь, а уяс­
нил ли?
38


Я мотал головой, хотя ничего не уяснил. Чего тут
уяснять — чепуха какая-то на постном масле!
Когда я в третий раз к аппарату подбежал со своей
партнершей, я повернул в левую сторону, а нужно было
в правую. Я знал, что в правую, да забыл. Два раза
уже правильно поворачивал, а тут забыл. Партнерша
моя повернула правильно, но я ее в свою сторону пота­
щил, и получилась путаница. Она упала, заплакала,
а этот режиссер, черт бы его побрал, сейчас же выско­
чил из машины, подбежал к нам и стал на меня орать.
Все повторял мне, что «кадр не состыкнется», монтажа
не будет и еще что-то там не получится.
Я немного его послушал, неприятно было, и говорю:
— Вы что думаете, мне пять лет? Если вы на всех
вместе орете, это еще ничего, орите себе, пожалуйста.
Но если вы на меня в отдельности орете, то, выходит,
вы лично на меня орете...
Он как заорет:
— Меня не касается, сколько тебе лет, паршивец!!!
Если пришел заработать — работай как следует, а не
порть мне кадры!!! А не то я из тебя душу вырву, шкуру
сорву и на съедение дикобразам отдам! Это творческая
работа!!!— И все в таком роде. Я на его рот смотрел,
такой громадный рот, как у бегемота, и все эти слова
оттуда, как из вонючего мешка, вылетают. Неужели он
думал, будто я из-за каких-то проклятых денег буду все
это выслушивать? Да я эти деньги еще ни разу не за­
рабатывал и таким образом зарабатывать не соби­
раюсь!
Я сначала растерялся, я всегда немного теряюсь,
когда на меня вот так налетают, ни с того ни с сего,
главное. А потом ухмылънулся, повернулся и пошел.
Он вслед мне:
— Куда?! Обратно!!!
Вот это был режиссер! Ну и режиссер, как вспомню.
Ясно, плохо у него картина получалась.
Странно он все-таки вел себя, как бы то ни было.
Я шел по площади, вслед мне неслось:
— ...На кого же мне еще орать, как не на тебя?!!
Ну, на кого же, на кого же еще! На Иисуса Христа? На
Бонавентуру?! Отвечать будешь!!!
Я шел через пустую площадь, а весь народ у кре­
постных ворот стоял. Я и не думал оборачиваться на
его крики. У меня своя точка зрения была. Пусть они
39


лучше этот момент снимут, как я через площадь иду,
а не какую-то липу...
~
Я и не собирался обратно идти, не хватало еще!
Тогда он понял — я уйду, побежал за мной, схватил
меня за плечо:
— Слушай, что ты делаешь? Ну что ты делаешь?!
Ты с ума сошел! Разве можно так поступать! Господи
боже мой, что он делает!!!
. Руками свою голову обхватил:
— Ну, я тебя умоляю...
Вот не ожидал!
Забежал вперед меня, дико весь взлохмаченный:
— Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану...
Я так испугался! Возьмет да встанет на колени, вот
еще! Кошмар какой, ужас! Я сразу забыл про все его
оскорбления, и неудобно: съемка срывается, людей за­
держиваю...
— Что вы, что вы...— говорю.
Он так ласково меня в спину подтолкнул — ну, ну,
давай, давай,— и все сначала пошло, опять глупая бе­
готня с этой девчонкой началась.
А он как влез в машину, сейчас же — снова крыть
всех на чем свет стоит.
Между прочим, девчонка, партнерша моя Лена,
страшно понравилась мне.
Я понял это, когда съемки кончились и все разо­
шлись.
Красивая была, по-моему, девчонка.
9

Таких денег я еще никогда не имел. Может, для кого
и. чепуховые деньги, но только не для меня. Но я не
знал, что купить на них! То есть купить можно было
многое, но что?
Первым долгом я бы купил перчатки, настоящие
боксерские перчатки, но мне даже на одну пару не хва­
тало. Выпросить денег дома, добавить к моим, но после
арфистской истории нет никакой возможности.
Я мог бы купить боксерский шлем, но тоже не хва­
тало, да и зачем он, если перчаток нету.
И наконец, можно было бы отдать эти деньги роди­
телям, очень даже благородно с моей стороны — берите
на ремонт поврежденной арфы, я виноват, я и плачу
40


своими собственными деньгами. Но моих денег навер
няка не хватит, эта арфа дай бог встанет!
.... Я так рассуждал: если я не прошу, чтобы мне до­
бавляли деньги на перчатки, то тем более не стоит до­
бавлять свою ничтожную сумму на ремонт арфы. И там
и здесь нужно добавлять, так лучше нигде не добав­
лять. И неужели оперный театр не может заплатить,
раз такое несчастье?
Я уже почти собрался купить себе вымпел добро­
вольного спортивного общества «Спартак», который
я видел в витрине спортивного магазина, и повесить
дома на стену. Я хотел пока с этого вымпела начать
свое спортивное движение, а на оставшиеся деньги ку­
пить какую-нибудь мелочь. Но опять стал думать, не
отдать ли мне все-таки деньги отцу. Я вспомнил его ли­
цо, как он посмотрел на меня, когда я появился в бал­
конных дверях, и покупать вымпел показалось мне ве­
личайшей нелепостью. Я ужаснулся, как подобная идея
могла посетить мою голову. Пожалуй, впервые за все
время я на себя критически посмотрел. Более пустую
трату денег и придумать трудно! К чему мне вымпел?
Надо же до такого додуматься!
. Отдам деньги отцу!
Я опускал руку в карман, нащупывал там деньги, не
вывалились ли они случайно. Но они никуда не выва­
лились, и я представлял себе, как отдам их отцу, под­
бирал слова, которые скажу ему при этом. Только так
должен я поступить, только так! Как хорошо, что я не
купил никому не нужный вымпел! Слова «величайшая
нелепость» очень понравились мне, и я решил почаще
произносить эти слова в подходящих случаях.
Мне поскорее хотелось избавиться от денег, они мне
мешали. Я не Мог спокойно сидеть на уроке, все ерзал,
поворачивался назад и подмигивал Гарику Боякину,
только и ждал, когда прозвенит звонок, ничто другое
мне в голову не лезло.
На переменке я сказал о своих деньгах Гарику, и он
набросился на меня, почему я, видите ли, не сообщил
ему о съемках. Он тоже бы заработал, в кино снялся.
Скоро он успокоился, и я стал с ним советоваться, куда
мне деть деньги. Я бесповоротно решил отдать деньги
отцу,, но все-таки посоветоваться мне еще хотелось.
Когда отдам, уже ни о чем таком советоваться не при­
дется.
4-1


Мы с ним вышли во двор, я руками махал и на весь
двор орал про боксерские перчатки: как было бы здо­
рово, если бы я их купил, и как здорово, что я их всетаки не купил.
Звонок прозвенел, но я не собирался на урок идти
(с такими-то деньгами!), и Гарик со мной остался.
— Деньги родителям не отдавай,— сказал он,—
когда ты еще заработаешь, а тут уже заработал.
Верно ведь.
— ...Родители каждый день зарабатывают, а ты
единственный раз заработал.
Тоже верно.
— ...Родителям твои деньги капля в море, а тебе
целое состояние...
Верно все. Много ли пользы им от моих денег! Зато
если отдам — благородно с моей стороны, честно. А ес­
ли не отдам, подло, что ли? Ничего подобного! Мои
деньги, сам заработал, куда хочу, туда трачу, сам себе
хозяин, вот еще!
В конце концов мы к неожиданному решению при­
шли. Какого-то парня попросили, чтобы он водки купил.
И с этой бутылкой мы с Гариком устроились в скверике
на скамейке. Земля вся в солнечных зайчиках. Старуш­
ки и дети. Сквозь листву деревьев било солнце, зайчики
прыгали и качались. Дети носились по скверику взадвперед, визжа и хохоча. Небо чисто и ясно, а скамейки
совсем новенькие — недавно покрашенные. Мы долго
старательно открывали бутылку, повозились изрядно.
Я заметил, что неплохо в таком случае купить еще се­
ледки, чтобы по всем правилам. Гарик сбегал за селед­
кой в магазин, а я ждал его, обняв бутылку и болтая
ногами.
Селедка оказалась большая, жирная, и мы перепач­
кались, пока ее разрывали на две части. Водку выпили
прямо из горлышка. Морщились, но стойко пили. Не
хотели показать друг другу, что пьем впервые. Глаза
мои заволокли слезы, и скверик, дети и старушки про­
сматривались сквозь пленку. Я кинул недопитую бу­
тылку в кусты, схватил селедку. Ел как во сне. Размах­
нувшись, Гарик запустил селедочной головой в прохо­
дивших мимо людей. На нас закричали. Селедочной го­
ловой он попал в человеческую голову.
Что-то в нас изменилось, и все вокруг изменилось.
Я всеми силами старался показать, будто ничего во мне
не изменилось.
42


Мы встали, обнявшись, улыбаясь, как мне казалось,
широко и приветливо всем людям, и двинулись вперед
на^ клумбу.
Совсем близко от меня маячило, качалось, расплы­
валось и моментами прояснялось лицо очень забавной
старушки. Я скорчил ей самую приветливую рожу, на
какую был только способен.
— А ребятки-то, ребятки-то, ребятки...— испуганно
сказала старушка.
Мы с Гариком свалились на цветы. Смех душил нас.
Мы выдергивали цветы с корнями, лежа на животе
и дико хохоча.
— Глядите, что делают!— сказала старушка.
— До моего возраста они не доживут,— сказал по­
дошедший старик.
— Никогда они до вашего возраста не доживут.
Умрут.
— И цветы помяли,— сказал старик.
— Бог с ними, с цветами,— сказала старушка,—
жизнь свою не берегут.
— С таких-то лет, господи, с таких-то лет...— ска­
зал старик.
— К могиле приближаются медленно, но верно,—
сказала старушка.
Мы этих слов не слышали.
Наверное, уже в это время мы мчались вниз по ули­
це с цветами в руках. Всю эту сцену наблюдала Ирка
Лебедева, а мы ее и не заметили.

10
Где мы до самой темноты околачивались и как очу­
тились у дверей директорской комнаты? Кое-какие от­
рывочные воспоминания у меня остались: свистки, бол­
таем небылицы, окруженные мальчишками в чужом
дворе, бегаем вдоль берега по мазутной воде прямо
в обуви...
— А Хачик Грантович сейчас с Тамарой Михайлов­
ной в любви объясняется,— сказал Гарик, странно хи­
хикая.— Директор с завучем в любви объясняется —
вот картина!
— Да ну их всех к чертям собачьим! — сказал я.
— Да тише ты ори!— орал Гарик.— Не мешай им
в любви объясняться!
43


— Да ври ты больше!— орал я.— Никто там
в любви не объясняется!
Он хихикал и подпрыгивал.
— Объсняются! Объясняются!
Опьянел он сильно.
— ...Хачик Грантович без нее жить не может, а она
без него! Директор без завуча жить не может, а завуч
без директора — вот картина!
— Брось врать-то!
— А ты погляди!
Да и я был хорош. Это точно. Ничего подобного
я бы не выкинул, если б хорош не был. Разве бы я его
послушал! Дверь была наполовину стеклянная, с ре­
шеткой. Занавеска доверху не доставала, и можно было
при желании заглянуть в комнату в щелочку. Забрать­
ся по решетке до конца — только и всего.
— Ну, смотри, если врешь...— сказал я.
Он подпрыгивал и хихикал.
Я вскарабкался на дверь, но взглянуть мне так и не
удалось.
Дверь открылась.
Если бы эта дверь открывалась наружу, я соскочил
бы наверняка и был таков, но она открывалась в ком­
нату. Я сразу не слез и продолжал висеть, вцепившись
в решетку. Я никак не мог предположить, что дверь от­
кроется с такой быстротой и в тот самый момент, когда
я долезу до верха. Видно, директор как раз в это время
собирался выйти на улицу.
Завуча в комнате не было.
Я почти отрезвел.
Хачик Грантович был удивлен не меньше моего.
— Стариков?— спросил он.— Ты?!
Я глупо кивнул.
— Что это значит?— спросил он, оправившись от
удивления.
— Хотел у вас спросить, что задали на дом по ал­
гебре,— сказал я неожиданно для самого себя.
— По алгебре?!— удивился Хачик Грантович.— Ах,
так! Я веду русский язык и литературу...
Я не дал ему договорить.
— По алгебре,— упрямо повторил я, продолжая
висеть.
Он в руках держал палку, я думал, он меня этой
палкой сейчас огреет, я как раз в подходящем положе­
нии Находился. Я бы многое отдал за то, чтобы испа­
44


риться, улетучиться, пропасть, раствориться, чтобы не
висеть мне на этой решетке.
Он смотрел на меня, что-то соображал, руки держал
за спиной, а в руке палка. Сделал шаг, и протез скрип­
нул, а. я весь прижался к решетке, так что треснуло
стекло.
— Неужели ты подсматривал за мной?— сказал он.
— Я не подсматривал,— сказал я испуганно,— что
вы...
— А что ты здесь делал?.
— Я?—спросил я.
— Нет, ты подсматривал, ты явно подсматривал!
— Я?—снова сказал я.
— А что делал здесь? Съезжу тебе сейчіас по одно­
му месту!
— Мне?— спросил я, но с двери не слез.
Он сделал еще шаг.
— Может быть, тебя кто-нибудь послал за мной
шпионить?
Я не слезал. Переменил лишь позу. Висеть на ре­
шетке было неудобно. Ноги соскальзывали, зацепиться
носком за решетку не так-то просто.
Короче, я надавил ногой на стекло, и оно вывали­
лось в комнату. Стекло разлетелось вдребезги у самых
ног директора, и он палкой стал отбрасывать в сторону
осколки. Я следил за его палкой.
— Слезай!— сказал он резко.— Ну! Слезай!
Я слез не сразу.
Он еще несколько осколков отбросил в сторону и го­
ворит:
— Я расскажу всему классу! Завтра я расскажу
всем, на что способен мой ученик! Пусть весь класс
знает, что ты за мной подсматривал!
Только сейчас он обратил внимание на мои мокрые,
в .мазуте, ботинки и штаны.
Подошел ко мне поближе, давя осколки стекол.
— Да ты пьян!— удивился он.
Он вдруг стал такой красный, что я испугался.
— Вон!!!— крикнул он не своим голосом.
Я выбежал вон.
11
Еще новость! Из школы меня исключили. Сплошные
новости. Вот уж не думал, что меня из школы исклю­
чат! Такие стенгазеты рисовал, зря все-таки они меня
45


исключили, кто им теперь будет стенгазеты рисовать?
Глупости люди делают.
Рудольф Инкович сказал отцу, что учиться я никог­
да не буду, не только на арфе, а вообще где бы то ни
было, он, мол, все знает, как старый опытный педагог,
и предрекает мне кошмарное будущее. (Это мы еще по­
смотрим, насчет кошмарного будущего, он не бог и не
пророк, и не какая-нибудь цыганка, чтобы предрекать
мне будущее!)
И еще Рудольф Инкович сказал отцу, что собирался
отправить меня в колонию, только в колонии я могу
расти и стать человеком, но, учитывая старую дружбу
с отцом, работу в одном оркестре, годы гражданской
и Отечественной войн, он отказался от этого.
Все еще перемелется, поработаю годик, денег зара­
ботаю, куплю себе перчатки...
Зато отец мне работу нашел. В Парке культуры
и отдыха требовался художник — писать разные афи­
ши, объявления. Отец видел, какие я прекрасные буквы
на стенгазетах рисовал, он не сомневался, что я с этой
работой справлюсь. Я ему в Общество по .распростра­
нению общественных и научных знаний такую стенга­
зету нарисовал, что все сотрудники упали от восторга.
Теперь-то я буду самостоятельный! Потому все
в мою жизнь влезают, что я денег не зарабатываю. Ес­
ли бы я зарабатывал, кто бы меня упрекнул в неса­
мостоятельности! А то каждый раз слышишь: «Когда
ты будешь самостоятельный, будешь все делать само­
стоятельно». Давно в кишках сидит!
Не хуже других могу заработать по своей специаль­
ности. Не каждый в мои годы может работать худож­
ником в Парке культуры и отдыха. Я приблизительно
представляю себе, что это за работа, весь парк на мне
держится. То есть все объявления, все анонсы на моих
плечах, не маленькая ответственность. Ясно, не ахти
какая интересная работа, не живопись, но для начала
полная самостоятельность. Куплю себе холсты, под­
рамники, красок накуплю, перчатки. Буду боксировать
и писать картины, а там видно будет. В школу я всегда
успею возвратиться, никаких талантов, ни черта для
этого не требуется.
Ох, и наслушался же я историй от матери, пока отец
мне работу нашел! И про певца Агафонова, и кучу раз­
ных невероятнейших рассказов о том, что происходило
с разными мальчиками, которые бросали школу. Отцу
46


тоже досталось, будьте покойны, он даже больше меня
виноватым оказался, а мать была во всем права: она
и предвидела это, и предрекала, и предсказывала. «Это
твой Вояка!»— кричала она. «Да не Вояка, а Боякин»,— поправлял я. «Какое имеет значение, Бояка он
или Вояка,— продолжала она, не слушая меня,— ни­
какого значения не имеет! Это он, твой Вояка, испортил
тебе всю жизнь, отрицательно влиял на тебя, а я его
еще раньше на елку звала! Нет уж, нет уж, пусть он
к нам больше не ходит, никаких Вояк! И я уверена, что
это он украл тогда зажим для отцовского галстука!»—
«Зачем ему какой-то паршивый зажим?!»— кричал я.
«Зажим не паршивый, а единственно ценная вещь в на­
шем доме! Этот зажим из Персии, если ты хочешь
знать, такого теперь не купишь ни за какие деньги, он
знал, что делал, твой Вояка!»—«Не брал он никакого
зажима!!»— кричал я, наступая на нее, отстаивая честь
своего друга. «Зажим был бы на месте, но его нет»,—
отвечала она спокойно, и мне начинало казаться, что
она нарочно говорит все это, чтобы позлить меня и от­
ца, он слушал и морщился. «Ты принеси мне лучше су­
пу»,— сказал отец (он только что пришел с работы).
«Вояка мне всегда не нравился!»— в какой раз повто­
ряла мать. «Боякин!— поправлял я ее.— Боякин!!!»—
«Прекрати орать!— вмешивался отец.— Немедленно
прекрати орать! Или я не знаю что сейчас сделаю!»
Мать поставила перед отцом тарелку супу и продолжа­
ла: «Докатился твой сын до Агафонова!»—«Агафонов
тут ни при чем!»— отвечал отец, хлебая суп. «Ах, ни
при чем? Ты говори ему это, говори, чтоб он совсем
распустился! Агафонов тут очень даже при чем!»—
«При чем здесь Агафонов?»— спрашивает отец устало,
поднимая голову, а ложка с супом в его руке трясется.
«А ты знаешь с очками историю у Фигуровской?»—
спрашивает она отца. Отец ест суп и отвечает: «У Фи­
гуровской не знаю».—«А! Не знаешь? А следовало бы
знать!»—«Я твою Фигуровскую знать не хочу, дура она
набитая»,— говорит отец, раздражаясь. «Фигуровская
не дура,— говорит мать.— Это были иностранные очки,
ей привез сын, он из-под полы достал...»—«Ну и что из
этого?»— спрашивает отец. «Вы мне не даете расска­
зать все по порядку,— возмущается мать,— все время
меня перебиваете! К чему я это все клоню, а к тому...»
Отец перестал есть. Он внимательно смотрит на
мать. Сейчас начнется. «Дайте мне досказать!— кричит
47


мать,— Дайте мне досказать! Вы ко мне придираетесь!»
(Сейчас будет переход к совершенно другой истории,
а дальше уже забудется цель, смысл разговора. У моей
матери удивительная способность перескакивать
с одной истории на другую; всегда очень трудно понять,
что хотела она сказать нагромождением разных неве­
роятнейших событий.) «А помнишь ли ты, как тебе
в Гусарах в тяжелое время выделили полтора пуда са­
хару и что из этого получилось?»— неожиданно спра­
шивает мать. Отец на грани, он сдерживается с трудом,
я вижу. «Какой еще сахар?!»—«Не следовало бы забы­
вать,— говорит она,— не следует такое забывать!»
Отец хватается за голову. «Я к тому все это клоню,—
невозмутимо продолжает мать,— что сын такой же
бесхозяйственный, такой же беспечный человек, как
отец...»
Отец сидит, положив кулаки на стол, а суп стынет.
«Мне всегда твердили люди,— говорит он,— пока
у тебя будет жена Люба, ты всегда будешь жить хуже
всех».—«Я уйду, и вы больше меня не увидите!» (В ка­
кой раз, господи!) Отец стучит кулаками по столу.
Мать уходит в другую комнату, хлопает с силой дверью.
Филенка давно уже отлетела от постоянного хлопания,
и дверь теперь открывается в любую сторону, как
в гостинице «Интурист». Мать возится по ту сторону,
просовывает палку в ручку двери, чтобы дверь не от­
крывалась. Ей плохо удается, она с шумом распахивает
двери и кричит снова и снова: «Я уйду, и вы больше ме­
ня не увидите!»—«Если она еще откроет дверь, я не
знаю, что сделаю!»— отец выходит из себя. «За­
крой!»— ору я. Нет, мать так просто не остановишь!
Она повторяет маневр. Тарелка с недоеденным супом
летит в дверь, вдребезги разбивается. «Имейте в виду,
если я испугаюсь, мне становится плохо,— слышим мы
звонкий голос матери сквозь закрытую дверь,— меня
нельзя расстраивать, нельзя меня пугать, как вы не мо­
жете этого понять! У меня травма испуга! Спросите,
вам весь город скажет! Я сейчас уйду, и вы больше ме­
ня не увидите!..»—«Я шашкой махал!— кричит отец.—
Я махал шашкой,ч меня не запугаешь!»
Я иду на кухню, наливаю отцу супу, почему-то
в жестяную миску. Он есть не хочет.
— Фурия,— говорит он про мать.— Сущая фурия.
В гражданскую, помню, влетаем в село, бегу к самому
богатому: «Давай коней! Нужны свежие кони». Тот си­
48


дит, рожа оплывшая, как пузырь надутый, коней не да­
ет. А на комодике у него рюмочки стоят гранененькие,
с розовым отливом, так в ряд и выстроились. Я выни­
маю револьвер, прицеливаюсь, раз!— одной розовень­
кой нету. «Будут кони?»— спрашиваю. Он молчит.
Я вторую рюмочку, третью, четвертую... Он видит, всю
у него посуду перебьют, а потом, того гляди, и за само­
го примутся. «Пожалуйста, милости просим,— гово­
рит,— коней...» Пока что-нибудь стеклянное не грох­
нешь... Обычная история...
Мать молчит за дверью. Прислушивается.
— Убери суп,— говорит отец. Криво улыбается.—
Ишь ты, в железяке притащил, умен. Надо же, сообра­
зительный у меня сын. Ты там чего-нибудь бронирован­
ного не подыскал?..
Я привык к этим сценам.
Когда я самостоятельности не имел, тогда другое
дело было, а теперь я уже ко всем этим дискуссиям
спокойно отношусь.
Поскольку я самостоятельный.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1
выхожу на площадь.
В руках у меня ведро с краской и кисть.
Расставив ноги, пишу на асфальте:
ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

НАГОРНЫЙ ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА
БОЛЬШОЙ КАРНАВАЛ!
ФЕЙЕРВЕРК! ФЕЙЕРВЕРК!
ТАНЦЫ! АТТРАКЦИОНЫ!

Буквы аккуратные получились и строчки ровные.
Пишу дальше:
Д О У Т Р А!!! Д О У Т Р А!!!

Работа мне эта нравится. Хотя и ночью приходится
Никто над тобой не командует (хватит мне командиров
разных!), и никто тебе не мешает, а потому и стара­
ешься, потому и работать приятно.
Город спит.
Отучиться бы только язык высовывать, какая-то от­
вратительная привычка! Как спрячу язык — строчка
криво. У других еще хуже привычки. Была же у одного
нашего знакомого привычка после каждого слова «АйПетри» твердить! «Здравствуйте,— говорит,— Ай-Пет­
ри, я вас давно не видел, Ай-Петри, как ваше здоровье,
Ай-Петри, как сын, как с деньгами, Ай-Петри?» Мы ему
должны были деньги, так он всегда спрашивал, когда
ему вернем, а мы не возвращали. Помнится, смешной
разговор произошел, до сих пор у нас в семье смеются:
«Когда же вы мне отдадите, Ай-Петри, мои деньги, АйПетри?»— спросил он отца. «Потерпи еще немножко,—
сказал ему отец,— войди в мое положение...»—«А вы,
50


Ай-Петри, в мое положение не хотите войти, Ай-Пет­
ри?»— сказал он. «Мы в твое положение входим, АйПетри»,— сказал ему отец нечаянно. Тот побледнел
и говорит: «Передразнивать себя я никому не позволю,
а долг потрудитесь возвратить в самое ближайшее вре­
мя, независимо от вашего положения, ибо мое положе­
ние мало чем от вашего отличается и ваше положение
не меняется». И ни разу «Ай-Петри» не произнес. Когда
он ушел, мы подумали: вполне возможно, он с этого
момента перестал твердить свое «Ай-Петри».
А у моего друга Алика — он тоже рисовал отлично,
уехал он после с родителями в Москву,— так вот у него
все «шикарно» выходило: «шикарная погода», «шикар­
ный футбол сегодня видел», «шикарная вода в море»
и так далее. Все у него «шикарно». Даже когда он
гриппом заболел, заявил мне: «Эх, и заболел же я ши­
карно, две недели в школу не ходил!» Да и вправду он
был шикарный парень, мой лучший друг, но уехал он
в Москву...
Опять язык высовывается!
Приятно все-таки быть самостоятельным человеком.
Шаги слышу. Кто-то идет.
Подходит.
Стоит, на мои буквы смотрит.
Я и внимания не обращаю, мало ли кто там прохо­
дит! У меня работа. Ответственная. Некогда мне на
каждого прохожего внимание обращать.
— По линейке или без линейки?— спрашивает.
Я ему ничего не ответил. Чего на глупые вопросы
отвечать. Не смотрю даже.
— Неужели без линейки?— говорит. Хотя видно,
что без линейки. Он же видит, никакой линии нет там,
да и линейки нет, чего ж тогда спрашивает?
А он опять:
— Так без линейки и шпаришь?
— Да где ж у меня- линейка?— говорю.— Ну, где
вы видите у меня линейку?
— Ай да ай!— говорит.— Ну, бальзак!
Что еще за «бальзак» такой, смотрю на него: пья­
ный, что ли, в компании задержался, да нет, вроде не
пьян, а по ночам шляется.
— А я смогу?— говорит.— Дай прошвырнусь.
..
Иди прошвырнись,— говорю,— где-нибудь, а по­
том приходи.
51


В ночь работаешь, а тут этот умник. Со своими сло­
вечками. Тоже мне блатной нашелся. Я кисть не дал.
Он обиделся:
— Молодежь... Старших надо уважать. А ты? Эх,
ты! Не стыдно, э-э-эх!— рукой махнул и вроде бы ухо­
дить собрался.
Зря я на него окрысился, наверно.
А он этак полоборотом ко мне, рукой этак небрежно
на буквы указал и говорит:
— Криво.
— Где криво?— спрашиваю.
— Криво, брат, криво,— говорит.
— Прошвырнитесь, прошвырнитесь...— говорю, и
кисть в ведро с досады бросил.
— Ишь ты, бальзак! Сердитая личность.— Берет он
мою кисть и пишет на асфальте такие отличные буквы,
что я глазам своим не поверил. Даже завидно стало.
С восторгом я на него поглядел, а он улыбается. Напи­
сал он еще несколько слов, кисть в ведро бросил и го­
ворит:
— Вот так, бальзак! А ты думал, только ты один
можешь? Я тебе еще позавчера говорил, что другие по­
лучше могут. Талантливых людей на свете знаешь
сколько? Пруд пруди! Только нужно их находить
и пестовать. Об этом я тебе еще позавчера говорил.
— Кто? Вы мне позавчера говорили?
Он смеется.
— А в прошлом году, помнишь, я тебя этому делу
учил?
— Кто, вы меня учили?
Он опять смеется.
— Аналогичный случай,— говорит,— был, сосед
белье повёсил, а соседка его украла.
— Это вы к чему?
— А к тому, чтобы ты умным был, бальзак, а не ду­
рак. Бальзак знаешь какой умный был? На весь свет
умом прославился.
— Какой Бальзак?
— Бальзак всего один, больше Бальзаков на свете
не было и не будет. При желании можешь вторым
Бальзаком стать, но не первым. Обо всем этом я тебе
уже говорил.
— Ничего вы мне об этом не говорили.
— Аналогичный случай произошел...
52


Слова внизу под моим объявлением написал: «По­
чему вашу собачку зовут Сигизмундой?» Буквы ровные,
чудо!
— Попадет мне за вашу собачку,— говорю,— тут
карнавал, а тут собачка...
— Больше людей,— говорит,— на карнавал прива­
лит, подумают, необыкновенную собачку Сигизмунду
будут представлять.
Шутник настоящий.
— С работы погонят,— говорю,— за вашу собачку.
— Проявил самостоятельность. Рекламу освежил.
Внес свежую струю. Никогда не знаешь, за что тебя
выгонят, а за что по головке погладят. Как раз, может
быть, за эту Сигизмунду тебя к повышению предста­
вят,— к примеру, не на тротуаре писать, а на стенах...
— А может, на потолке?
— Можешь добиться,— говорит,— и большего.
— Вы лучше скажите, где вы так буквы научились
писать,— спрашиваю,— это ваша профессия, на­
верное?
— Зачем попу гармонь,— говорит,— когда у него
кадило есть.
Помешал кистью в ведре, да так энергично, чуть всю
краску не выплеснул.
— Я, бальзак, из института с последнего курса
ушел, сам себя, называется, отстранил от строительства
жилого и административного фонда, сейчас уж стар,
двадцать восемь лет исполнится в будущем году. Для
меня эти буквицы — мелочь, плюнуть, растереть, чих­
нуть! Открыл я, бальзак, свое собственное ателье, про­
цветаю, образование у меня высшее. Малость неза­
конченное, я тебе, кажется, три дня тому назад гово­
рил...
Вид у него, действительно, процветающий, костюм
отличный, босоножки лаковые, а волосы блестящие
и гладкие.
Пошли мы с ним вниз по Буйнаковской улице. Мне
нужно было еще одно объявление написать. А ему как
раз по дороге. Он в конце Буйнаковской улицы на углу
жил.
— На художника не собираешься учиться?— спра­
шивает.
— Сначала я хочу боксом заняться,— говорю.
— Да ты что, очумел? Морду бить — кому это надо!
Ну и бальзак!
53


— Это ведь целое искусство! Как чемпионы работа­
ют, видели?
— Да брось ты, несерьезный ты человек, давай-ка
лучше познакомимся,— он протянул мне руку,— Ви­
кентий Викторович Штора. Директор. Заведую ателье.
Приятно с ним познакомиться. Что значит самосто­
ятельный человек! С директором ателье познакомился.
Запросто. Свои знакомые появляются. Замечательная
жизнь пошла. Я это предвидел!
Он шел и говорил:
— А как ты со мной разговаривать начал? А? С ди­
ректором повежливее надо разговаривать. Как-никак
персона, выше своих подчиненных. У меня ты в два­
дцать раз больше заработаешь. Это ты всегда помни.
В двадцать раз больше, чем мазней по грязной мосто­
вой. У тебя отец, мать имеются? Так, имеются. Очень
хорошо. Отцу, матери мог бы помочь, подсобить. Не­
бось старики нуждаются, вон какого сынка вырастили,
а он с метлой по ночам шляется, а у парня талант есть.
Я бы тебе по первому разряду платил. Пора за ум
браться. А парень ты, я вижу, смышленый,— зачем
попу гармонь, когда у него кадило есть? Ты понял меня?
Мы около его парадной остановились.
— Нечего тебе по темным улицам болтаться,— ска­
зал он, протягивая мне руку.— Заходи. Мне толковые
работники нужны. Головастые. И ты рад будешь. Отцу,
матери поможешь. Трактаты будешь писать!
— Какие трактаты?
— К примеру, как выращивать баобабы перед
окном. Подходит?
— Подходит!— сказал я весело.
— Коза всегда вытаращивает глаза,— сказал он ни
с того ни с сего.
— Коза?— спросил я.
— Дереза!— сказал он.
Мы оба засмеялись.
— А куда заходить?
Он показал мне, куда заходить.
Остроумный, необыкновенный человек! Таких людей
мало. Все больше какие-то угрюмые. Хорошее зна­
комство.
Не доходя до музея Низами, я написал в десятый
раз:
нагорный парк культуры и отдыха

54


БОЛЬШОЙ КАРНАВАЛ!
ФЕЙЕРВЕРК! ФЕЙЕРВЕРК!
ТАНЦЫ! АТТРАКЦИОНЫ!
ДО УТРА!!! ДО УТРА!!!

Вспомнил про собачку Сигизмунду, и мне стало так
весело!
Я обмакнул кисть в краску и дописал:
У Р Р А!!!

2

Позвонил.
Жду.
Слышу голос:
— А! Бальзак!
Откуда он меня видит, раз дверь закрыта? Глянул
вверх — там окошко, вот откуда видит. Улыбается.
Сандалии шлепают. Значит, идет.
Щелкнул замок. Дверь открылась.
— Салютик! Бальзаку салютик!
В коридоре темнота.
— У вас,— говорю,— света нету, что ли?
— Днем свет от бога,— говорит.
Не пошлет ему ведь бог через стенки свет. Окон-то
у него нет в коридоре.
Ведет меня в кухню. На кухне светло. Два окна. На
плите баки. Пар валит. Хозяин посвистывает, припля­
сывает, берет палку, мешает что-то в баке.
— Рад приветствовать,— говорит,— молодое, здо­
ровое поколение у себя в экспериментальной мастер­
ской. Я тебе, кажется, вчера об этом говорил?
— О том, что рады приветствовать, говорили.
— А больше ни о чем? О том, что я волков снимал
и лис для хроники в порядке добровольном? Размаху во
мне заложено немалое количество! Волк на меня прет,
Витя Болдуинов кричит: «Давай снимай его, снимай!»
А как его снимать — он тебя сожрет! Зачем попу гар­
монь, когда у него кадило есть? Снимал. И как снимал!
Волков снимал, медведей, лис... Хочешь, тебя сниму?
На память внукам карточку оставишь... Жена моя —
Сикстинская мадонна. Чудо нынешнего века. Красави­
ца неимоверная, имеешь счастье сегодня наблюдать.
Требует к себе, сам понимаешь, редкого внимания
55


и жгучей любви, так я ей вчера тортик купил с розоч­
кой, а его кошка съела...
— Чего купили?— не понял я.
— Посредине розочка, а по бокам листочки кремо­
вые, так кошка их слизала начисто, как бритвой
срезала.
Он усиленно мешал палкой в баке. Любопытно всетаки, что в этих баках?
Вдруг она появилась. Модница. Молоденькая. Да
и он не старый, а она совсем молодая, девчонка.
Викентий Викторович оставил палку в баке, подбе­
жал к ней. Изгибается, ну, форменный артист. Только
теперь я заметил, как он тонок, такое впечатление —
вот-вот пополам разломится, талия узкая, как будто
вовсе живота нет. Движения как у заведенного, чисто
шарнирный, весь как на шарнирах. А лицо худющее,
будто он сто лет не ел и не спал.
— Разрешите представить,— говорит.— Сикстин­
ская мадонна, моя последняя любовь.
— Здравствуйте,— говорю.
А жена его сейчас же и ушла.
— Шуток не понимает,— вздохнул Викентий Вик­
торович,— ну ты-то, надеюсь, понимаешь, бальзак?
Была жена Переметова, теперь моя жена. Я ее у Переметова бессовестным образом забрал. Как ты на это
смотришь?
— Дело ваше, Викентий Викторович.
Он засмеялся.
— Факт — мое. Ты просто клад, бальзак!
Я на баки смотрел. Он заметил.
. — Вот где будущее,— говорит.— Научные работы
у меня разрабатываются дома, в центре.
Он хитро щурился и улыбался.
— Что там все-таки такое?— спросил я в нетер­
пении.
Он приложил к губам ііалец.
— Вставай на табуретку,— говорит,— глянь в бак.
Палкой покрути.
Так и сделал. Кручу палкой, пар валит, только все
равно неясно, что в баке. Красная вроде вода. Палкой
никак не зачерпнуть. А сквозь пар не видно.
Стою на табуретке как дурак и ничего понять не
могу.
Палкой в баке кручу и прямо с ума схожу узнать,
что там.
56


Он хохочет, ржет как лошадь, стал табуретку рас­
качивать, я слез.
— А где ателье?— спросил я.
— На другой улице,— сказал он.
Викентий Викторович увлек меня в комнату.
К моему недовольству, жены в комнате не было.
Викентий Викторович сажает меня за стол, а сам
идет к буфету. Прищелкивая пальцами, бормочет:
— Сейчас мы тебя по-королевски угостим... Сей­
час... Сейчас... Мы тебя по-королевски... угостим...—
В буфете копается и думает, как бы это меня получше
угостить. Приятно, что он так для меня старается! •
— ...Сикстинскую мадонну мы не будем беспокоить,
а то она нам клизму поставит...
— Как то есть?
— Ну как, вот так!— он развел руками.— Чудак
ты! Я тебе об этом в прошлом году рассказывал. Ана­
логичный случай есть...
Стук каблучков раздавался по всей квартире, и
я невольно к нему прислушивался, угадывая, где она.
Вот в кухне. В коридоре. В спальне...
А он берет из буфета банку варенья и всю банку —
хлоп мне в тарелку! Чуть не полная глубокая тарелка
варенья! Весь стол обрызгал. «Роза» варенье. И ложку
мне дает. Столовую ложку.
— Рубай,— говорит,— чтоб все съел.
— Как все?
— Давай, давай!
Я не решался.
— Обижаешь,— говорит,— меня обижаешь...
— Без чая?— спрашиваю.
— С чаем — дома. А в гостях жми!
Я взял ложку. Попробовал. Что-то не то. Вкус ка­
кой-то не тот. И не сладко.
Я еще раз хлебнул.
Он смотрел на меня.
Два-три лепестка плавали в этой тарелке.
— Ну?— спросил он. Весь подался вперед, и улыб­
ка на лице какая-то неприятная.
— Вы знаете,— говорю,— это не варенье.
Он придвинулся ко мне, уставился на меня, как
сова, и говорит:
— Так что же это?
Я вздохнул, отодвинул тарелку.
— По-моему, это вода.
57


Он взял ложку, попробовал.
— Ну, парень, какая же это вода! Я тебе принесу
сейчас воду!
Приносит стакан с водой.
— Вот вода,— говорит,— в стакане. А там не вода.
Там варенье!
Я стал сомневаться. Может, мне показалось? Мо­
жет, я оскорбил его? Глазею на это варенье как ненор­
мальный.
Он как закричит:
— Да ты с ума сошел! За кого ты меня прини­
маешь?!
Я еще раз хлебнул.
Нет, вода. Провались я на этом месте. Может,
в банке и было варенье, но было оно там давно, это
точно.
Вошла она. Он сразу к ней кинулся, стал ей с таким
жаром рассказывать, как я посмел его подозревать
и прочее. Он прямо визжал, можно было подивиться его
энергии. Как будто вся жизнь его заключена в этой та­
релке с вареньем. Я хотел еще раз попробовать, но
я уже несколько раз пробовал, даже смешно.
— Ты слышишь?— кричал он.— Что мне говорят?!
Ты ведь слышишь!
А она молчит. Руки на груди скрестила и молчит.
— Нет, ты скажи ему! Прямо в лицо скажи!
А она вышла.
Он вслед ей крикнул:
— Женщины уходят, а мужчины остаются!— Эти
слова прозвучали очень торжественно и значительно.
Я смотрел в тарелку. Я опять начинал сомневаться.
Он так орал!
Схватился за голову и сидит.
— Вот, бальзак, не женись,— говорит,— видишь
сам, ни поддержки, ни помощи...
— Успокойтесь,— говорю,— не надо так волно­
ваться.— А сам в тарелку смотрю, ведь вода там,
вода...
А он печальный-печальный:
— Сам посуди: чего мне с ней расходиться — кра­
савица. Я ее как есть воспринимаю, так, видишь ли, она
со мной хочет расходиться...
Я отодвинул тарелку. Нет, я не сомневался, что там
вода, хотя все еще не мог представить себе, с какой
стати он подсунул мне воду вместо варенья.
58


Он увидел, как я отодвинул тарелку, взял ложку
и попробовал.
— Ты прав,— он похлопал меня по спине.— Вода.
И как это могло случиться? Ума не приложу! Бальзак
всегда был прав...
— Нечего меня бальзаком называть,— сказал я.
Но он не обратил внимания на мои слова. У него
было такое грустное лицо!
Неимоверно грустный, он поднялся из-за стола, по­
дошел к буфету, вынул оттуда банку варенья «Роза»,
положил мне на блюдечко немного этого варенья, одну
чайную ложечку, а сам вот-вот заплачет...
Позвал жену срывающимся голосом.
— И как это могло случиться?— спросил он ее
хрипло.
— Чего случиться?— спросила Сикстинская ма­
донна.
— Ничего...— сказал он,— ничего... Принеси ему
чай...
Я ничего не понимал. Все так же обалдело глядел на
них, на варенье в блюдечке, на воду в тарелке...
Она принесла чай, вздохнула, он спросил:
— А тортика не осталось?
— Ты ведь знаешь, его ела кошка,— сказала она.
— Да... Да...— сказал он тихо, глядя в одну точ­
ку,— кошка съела розу и лепестки...
Сикстинская мадонна ушла, хлопнув дверью.
А Викентий Викторович вдруг стал хохотать, зады­
хаясь от смеха, вытирая глаза платком. Это был смех
от души, смех чрезмерно довольного человека и в то же
время смех странный. Может быть, странным он мне
показался потому, что я не ожидал его.
Он постепенно кончил смеяться, зачерпнул ложеч­
кой варенье из моего блюдечка, положил его в рот
и медленно съел.
Отпил глоток из моего стакана. Взял меня под руку,
подвел к буфету, раскрыл настежь дверцы:
— Выбирай, выбирай себе самую лучшую воблу!
Вкуснейшая рыба! Самую лучшую выбирай!
— Зачем мне воблу?
— Выбирай, не тушуйся! Ты не знаешь, какая она
вкусная, бери! Вот эту красавицу! Ну, на! Самая боль­
шая, красивая вобла!
Взял и сунул мне воблу в карман. Я ее вынул, а он
мне ее обратно. Что ж, пусть.
59


— Нам с тобой предстоит серьезная работа, бальзак!— сказал он, потирая руки.— Только морально
устойчивая, несомневающаяся личность, как ты...
— Я не бальзак,— прервал я.
Он на миг остановился (как можно, мол, так неде­
ликатно прерывать человека!), отпил еще глоток из мо­
его стакана. Подошел к карте города. Большущая кар­
та во всю стену. В руках он держал не то палку, не то
ножку от стула, а шел, как на параде вышагивая. Ткнул
палкой в карту:
— Вот здесь я живу! В центре города! Окраины ме­
ня не интересуют! Отсюда мы пойдем на демонстрацию
под гром оркестра!
Да с таким видом, как будто он один живет в центре
города, весь центр из него одного и состоит. Если на то
пошло, я тоже живу в центре, и ничего в этом особен­
ного не вижу. Подумаешь, велика важность, пойдет на
демонстрацию со своим ателье!
Что я морально устойчивый, несомневающийся, мне
нравилось. Терпеть не могу, если меня ругают. А когда
меня хвалят, я прямоі весь загораюсь, у меня появляет­
ся дикое желание совершить выдающийся поступок,
чтоб меня еще больше хвалили. Тех людей, которые ме­
ня хвалят, я обожаю. Они представляются мне настоя­
щими людьми. Хвалебные слова в свой адрес я всегда
воспринимаю полностью, сразу и отчетливо. А другие
слова до меня доносятся обрывками, клочками, как не­
что далекое, ненужное и неинтересное. Я сам в этом
нисколько не виноват, так уж устроен. Хотя, может
быть, и все так устроены, я над этим вопросом не заду­
мывался. Вероятно, если вдуматься, не очень-то симпа­
тично выходит.
Он палку не опускал, держал ее воткнутой в середи­
ну карты и тараторил без умолку.
— Как мне тебя называть?— вдруг заорал он, бро­
сая палку в угол.— Милостивый государь или Ваше
превосходительство? Ответь мне, пожалуйста, если те­
бя бальзаком нельзя! Ваше превосходительство или
Ваше сиятельство? О! Есть! Ваша светлость! Вот как
теперь я буду тебя звать! Милости просим Вашу свет­
лость на балкон!
Идти мне на балкон или не идти? Чего я там не ви­
дел? Но если долго сомневаться, выходит, я сомневаю­
щийся. Мне не хотелось быть сомневающимся, и я на
балкон вышел.
60


Вечер был редкий, без ветра.
Трамвай на горе проехал, искры посыпались. Вни­
зу кошка сидела на дереве. Через улицу напротив зеле­
ная реклама ресторана то гасла, то зажигалась.
На всякий случай я встал у двери, хватит с меня его
штучек с вареньем! Он продолжал болтать, да так
громко, прохожие останавливались поглазеть, что у нас
происходит. Свежий воздух, казалось, влил в него но­
вые силы. Он захлебывался словами. Добрая половина
слов пролетала мимо моих ушей. Я добросовестно тор­
чал на балконе, делал вид, что слушаю, глазел куда по­
пало, только не на него. Да и он как будто теперь забыл
обо мне, увлекшись окончательно.
Подойдя к перилам, я облокотился и плюнул вниз.
Снизу закричали. Я отскочил на прежнее место.
Викентий Викторович сделал непонятный жест
в сторону моря и ушел с балкона. Я за ним. По спине
его скользнули отсветы зеленых букв рекламы
ресторана.
Он не мог успокоиться. Стал объяснять свое кредо
в жизни. Видит, я не слушаю, хвать меня за лицо свои­
ми потными ладонями,— отвратительная привычка че­
ловека за лицо хватать!
Я вырвался, терпеть не могу, когда меня руками
хватают.
Он настойчиво стал звать Сикстинскую мадонну,
(в который раз!), жаловаться ей опять собрался, что
ли? Это уж слишком! Нет, оказывается, у него имеются
свои пункты на все случаи жизни, и всюду ему должны
сопутствовать неизменный успех и сплошная удача. Он
совсем недавно завершил над пунктами работу и вот
теперь хочет прочесть их мне и своей жене.
Она из кухни ответила, что его пункты слушала уже
много раз и больше не намерена. Но выяснилось, она не
все пункты слышала, он еще добавил. Она ни старые,
ни новые пункты слушать не хотела. Он уверял ее, что
новые пункты важнее старых и не послушать их — зна­
чит не знать ничего. Она ответила решительно и твердо,
что лучше пусть не знает ничего, чем слушать его пунк­
ты. Он стал просить и требовать, побежал на кухню,
наверное там схватил ее за лицо, я слышал, как она за­
кричала: «Не смей хватать меня за лицо!»
А мне зачем пункты! Я стоял уже в коридоре, соби­
рался уходить. Меня уже даже баки не интересовали.
61


— Минуточку! Минуточку!— закричал он, бросаясь
ко мне; Ему хотелось прочесть во что бы то ни стало. Не
много у него было слушателей, я это понял.
Он буквально втащил меня в комнату.
Расхаживая по комнате широкими шагами, он, воз­
бужденно кривляясь, читал нарочно громко, в надежде,
что его услышит жена:
— ...Если кто тебя погладил по голове, погладь не­
медленно сам ему голову на всякий случай.
Я ничего не понял.
— ...Второй пункт. Как поступить, если ты здорова­
ешься с несколькими людьми, протягиваешь каждому
руку, обходя всех, и вдруг сталкиваешься с человеком,
с которым у тебя натянутые отношения и вы не раскла­
ниваетесь при встрече? Подойдя к нему, ты заявляешь:
«А с вами мы уже сегодня встречались!»— и идешь себе
дальше. Есть второй вариант: хватай его руку и бесце­
ремонно здоровайся, здоровайся, здоровайся на здо­
ровье!
Он все время косился на дверь, не войдет ли жена.
Но она не вошла.
— ...Третий пункт. Ценность подготовки. Подготов­
ка к войне, к работе, к операции, к встрече, к поездке,
к игре, к развлечениям, к стирке, к завоеванию сердца.
Не имел бы я красавицу жену, не подготовь ее снача­
ла... Подготовка к праздничному столу. За пустой стол
не сядешь, поскольку за ним нечего делать, на нем нет
ничего, он не подготовлен. Всему — подготовка. Ничего
без подготовки! Именно подобные истины чаще всего
забываются, как якобы заведомо ясные и сами собой
разумеющиеся, но как раз их надобно повторять как
можно чаще.
Выделяя слово «подготовка», он каждый раз взма­
хивал рукой, как делают на старте. Больше всего меня
заинтересовало, как он подготовил жену и как бы мне
в свою очередь Ирку подготовить. Здесь я крепко заду­
мался, но ни к чему не пришел. Вспомнил военную
и физическую подготовку в школе. Вспомнил снаряд
в физзале. С несчастного коня все постепенно отрезали
по кусочку кожи для рогаток. Он стоял с вываливши­
мися внутренностями, и каждый перед прыжком дол­
жен был запихнуть их обратно под оставшуюся кожу.
Герка не запихнул внутренности, зацепился за них но­
гой и получил сотрясение мозга.
62


— ...Четвертый пункт. Если ты собираешься обло­
котиться на шаткий столик, проверь сначала, чистый ли
он и не опрокинется ли он при этом. Есть второй вари­
ант: никогда не облокачивайся на стол.
...Пятый пункт. Кто я и кто вы? Отвечаем: это мы
еще увидим!
...Шестой пункт. Больше слушай собеседника, чем
говори сам, а если хочешь говорить, то говори столько
разного и противоположного, чтобы ничего не было по­
нятно.
...Седьмой пункт. Все можно повернуть наоборот...
У меня вдруг мелькнула мысль, не «того» ли он
слегка, чуточку все-таки что-то есть. Моя мама считает
всех немножечко сумасшедшими.
Например, нашего соседа Колю-инженера считают
не в себе. За то, что он все свободное время во дворе
в волейбол играет. С работы придет — и уже с мячом.
Зовет всех, чтобы с ним поиграли. Пристанет — не от­
вертеться. «Вова!— кричит.— Иди покидаемся!» Не то
чтобы я в мяч играть не люблю, но мало ли какое быва­
ет настроение. А у него всегда настроение. Он раньше
классно играл в институтской команде. Даже был ка­
питаном. Ну, после окончания института свихнулся на
этой почве. Хотя что плохого? А все считают, что свих­
нулся. А те, кто в нарды на ступеньках до поздней ночи
режется, тоже свихнулись? Идея у Коли появилась
дворовую команду собрать, а родители не хотят. Не­
официально, мол, и места мало. Места действительно
мало. Двор у нас невелик, ну и что? Вполне хватит, ес­
ли б захотели. А насчет неофициальности — сущий
бред. Какая разница? Ведь он с душой берется за это
дело, а не просто так. Старухи его ненавидят. Терпеть
не могут, когда возле них мяч крутится. Он одну стару­
ху так мячом огрел, что та чуть не оглохла. После ко
всем приставала: «Скажите мне пару слов! Скажите
мне пару слов!»— и ухо подставляет, как у нее со слу­
хом. А он свое. Если нет никого, сам мяч в воздух под­
кидывает и ловит. А соседи на него из окон глазеют, не
оторвутся. На что бы они глазели, если бы его не было!
Как в театре. «Смотрите,— кричат,— Коля появился!»
Моя мать часто спрашивает: «Коля там еще не вышел?
Крикни мне, когда он появится». Сами его гонят, сами
ругаются, а сами без него жить не могут...
— ...Пятнадцатый пункт. Если ты... Предположим...
Семнадцатый пункт... Если мы... Восемнадцатый...
63


Я уже давно отключился, вспоминая Колю-ин­
женера.
— ...Помешай в баке палкой!—крикнул он на:кухню, отрываясь от своих пунктов.— Проверь, мешает
она там палкой в баке или нет?
Что там все-таки в баках?
Отстранил меня, сам сходил проверил.
И снова как хлынули на меня пункты каскадом,
водопадом, и я опять отключился. А он шпарит, и ухо­
дить неудобно, столько времени терпел, подожду, когда
закончит.
Отбарабанил он свои пункты, запихал тетрадку об­
ратно в длинную стеклянную вазу и выпил воды. А
я вздохнул.
Голова у меня, честно, распухала. Для меня уж
слишком многовато, не за этим я пришел. И не очень-то
приятно делать вид, будто тебе ужасно нравится, а на
самом деле изнываешь. Вот это самое изнывание у меня
всегда наружу лезет, как будто я сейчас взорвусь. Не
могу я делать вид, притворяться. И на одном месте на­
ходиться не могу, если своим не занят. Не мо-гу! Нико­
им образом. Терплю, а сам вот лопну...
А он снова завелся:
— ...Почему, когда ты идешь по улице, и навстречу
тебе идет человек, и ты сворачиваешь в сторону, чтобы
с ним не столкнуться, то он чаще сворачивает именно
в ту сторону, в какую свернул ты, и вы неизбежно стал­
киваетесь? Очень редко, чрезвычайно редко случается
наоборот! А потому, бальзак...
Я опять отключился.
— ...Натолкнувшись на удивительный пример, взяв
за основу простой, но частый случай сталкивания на
улице, я... поскольку я натолкнулся...
И пошел, пошел...
— На что вы все-таки натолкнулись?— не понял я.
Викентий Викторович включил репродуктор.
Сказал мне . в ухо под грохот музыки из репро­
дуктора:
— Я оч-чень энергичный человек!
— А радио вы для чего включили?— спросил я.—
На всю катушку музыку пустили.
— Для аккомпанемента,— сказал он.
— Тогда ладно,— сказал я.
64


3

С какой стати лить мне воду в тарелку вместо ва­
ренья? Сплошная комедия — слезы даже у него на гла­
зах появились. Так он, видите ли, проверял меня, вроде
испытания устраивал. Как я буду реагировать на воду,
сколько продержусь при своем мнении. В Америке вро­
де такие испытания устраиваются при поступлении на
работу. При чем здесь Америка? Взять, к примеру, его
теорию столкновения на улице, так я в ней ни шиша не
понял. Каким образом он весь мир осознал по этой
причине? Именно это он мне и доказывал. А пункты?
Я чуть не умер. Но самое удивительное — воблу он мне
каким-то образом обменял. Я принес домой малюсень­
кую воблочку, ничтожную рыбешку, а в карман он мне
сунул крупную воблину! Когда же он поменять успел?
Нет, даже интересно. Вот ловкач! Так суметь, я вам
скажу — на редкость! Насчет энергии верно — человек
он, сразу видно, энергичный. Везде, говорит, у него
свои люди, куда ни сунься. Лоскутки на фабрике целы­
ми пачками достает. Там ему эти отходы специально
режут аккуратненькими пачечками, лоскуток к лоску­
точку. Жаль, говор'ит, в последней партии красного ма­
териалу у них на фабрике не оказалось, перекрашивать
пришлось и гладить, лишняя морока. В баках он и пе­
рекрашивал.
Дела с Викентием Викторовичем у меня пошли впе­
ред. На его разные пункты, рассуждения я внимания не
обращаю. Две тысячи обрезков притащил я домой, две
толстенные пачки, работы по горло! Две тысячи штук,
да в баках тысячи три. Сам не управлюсь — соседей
привлеку, бабушку Аллахвердову, ей все равно делать
нечего. После того как ей мячом в ухо попали, она даже
в магазин не ходит.
Я вывалил на стол обе пачки, аккуратненькие крас­
ненькие бязевые лоскутки. Берешь лоскуток, ножница­
ми чик-чик!— и флажок готов. Дальше накладываешь
трафарет: кистью желтым по красному—«1. МАЯ».
Пожалуйте, значок, прицепляй на грудь и шагай на де­
монстрацию! Два взмаха ножницами — десять копеек.
Мазнул кистью по трафарету—десять копеек. Ито­
го — двадцать. Две тысячи на двадцать плюс три ты­
сячи на двадцать... То есть пять... Итого... Сплошные
тысячи... Бабушка наверняка за пять копеек согласит­
ся, а может, и за три. Остальные мне. Сиди дома, стри­
3

В. Голявкин

65


ги да кистью води. А там фабрика новую партию гото­
вит. Еще за какую-то операцию процент мне полагает­
ся. Широкие перспективы на горизонте.
...Горелым несет на всю комнату. Мамина старая
привычка: поставит на плиту, а сама на тахту завали­
вается. Любимое положение. Лежит носом кверху, а
у нее там пироги горят и прочее. От картошки ровным
счетом ничего не осталось, угли одни, вся кухня в дыму.
— Смотри, что у тебя на кухне делается,— говорю.
— Неужели,— говорит она, нехотя вставая,— че­
ловеку нельзя спокойно отдохнуть?
— Картошка сгорела,— говорю я спокойно (не
впервые ведь).
— Она не могла сгореть: я только что легла,— го­
ворит мать. (Обычный ответ.)
— А ты пойди посмотри,— говорю.
— Не надо меня расстраивать,— говорит мать.
— Никто тебя не расстраивает, просто-напросто
картошка вся сгорела, дыму на кухне полно, сковород­
ку я отставил в сторону.
Идет на кухню.
— Ай, ай,— слышу я,— как могло такое произойти,
я только что вздремнула!
У меня хорошее настроение. Мне не хочется спорить.
Не только что она вздремнула, это ясно.
Мать входит в комнату. Ложится.
— Ну, как картошка?— спрашиваю весело.
— Она уже становится на ножки,— отвечает мать,
устраиваясь поудобней на тахте.
— Ну слава богу, я рад за вас,— отвечаю я. Вполне
мирный на этот раз разговор. Перекинулись словами из
песни, и все. Так бы всегда. И мать довольна. Лежит
улыбается. Новую картошку чистить не собирается.
Опять же в рифму получается.
Отец будет недоволен, когда вернется. Картошка его
сгорела.
Я никак не могу оторваться от своих лоскутков, ко­
паюсь в этой куче.
— Это еще что такое?— спрашивает мать.
— Это бизнес,— отвечаю.
— Как?
— Деньги,— говорю,— вот как.
— Что ты еще надумал?
— Все отлично, мать,— говорю,— все отлично.
Она сейчас же вскакивает, рассматривает лоскутки.
66


С удовольствием объясняю:
— Значки на демонстрацию к Первому мая, пре­
красный заказ, договоренность с организациями, боль­
шая сумма денег, можно поправить наше пошатнувше­
еся положение, работы хватит всем!
— Откуда ты их взял?— спрашивает.
— У директора ателье, мама, у директора ателье.
Хотя никакой он не директор, я это уже понял, а са­
мая обыкновенная частная лавочка, а мне-то что!
Зря мать волнуется.
— Неприятностей,— спрашивает,— никаких не мо­
жет быть?
— Какие там неприятности! Ну какие могут быть
неприятности! Иди лучше свою картошку чисти...
— Не хватает еще новых неприятностей!
— Это у тебя всегда на кухне неприятности.
— Вот погодите, я уйду, и вы меня не увидите!..
— Тебе эта работа так понравится, ты от нее не
оторвешься!
— Снеси-ка лучше этот хлам откуда взял, я тебя
умоляю... Господи, что он принес, что он принес! За­
чем?! Мало у нас барахла в доме? Выкинь ты все это,
я тебя прошу! Оставь мать в покое, я тебя умоляю!
Ничего не поняла! Совершенно ничего не поняла!
Объяснял, что это бизнес, целый час объяснял — ниче­
го не поняла!
Ну, не смешно? Да тут радоваться надо, плясать!
Пускай себе ворчит, пускай! Спасибо еще скажет!
4
Вот где пошла работа! Штора меня хвалит. Целая
фабрика на дому. Деньги, деньги, деньги! Нашей семье
нужны деньги! «Адью, фердибобель!— как Штора лю­
бит выражаться.— Фердибобель, адью!» Сто штук ста­
рушка Аллахвердова забрала, трафаретит как милень­
кая. Соседи Нифонтовы — по пятьдесят на человека.
Если справятся, еще попросят.
Тружусь вовсю. Два раза работу пропустил в парке.
Черт с ней, с работой! Всю ночь сижу, хлопаю трафаре­
ты. Посплю немного утречком, снова сажусь — и по­
шло! Потрафаречу, потрафаречу, спину разомну
и опять трафаречу. Р-раз, крутанул — бац! Хлоп!
Дальше, следующий, следующий, в сторону готовую
продукцию, влево, так! Здорово получается! Денежки
3*

67


идут! Вжик-вжик— и денежки идут. Трлинг-тинг!—
пожалте! Бац-бац!— есть! Уважать меня надо, а не ру­
гать. На руках, носить, а не поносить. Лелеять и песто­
вать! А не пилить и бить!
' :
— Да кто тебя бил-то?—говорит отец.— Хоть раз
тебя били?
Вжик-вжик! Трлинг! Бац!
Ясно? .
— Шел бы ты спать,— советуют родители.
— А денег не хотите ли?
— Да провались ты со своими деньгами!
Вот какие пошли разговорчики!
— Дай-ка мне,— просит отец. Не выдержал. Засел
после работы, да так и уснул с кистью в руках за сто­
лом, уткнулся головой в значки, волосы растрепались,
спит, а я трафаречу. «Иди,— говорю,— спать, отец».
А он в ответ что-то непонятное бурчит. Я его поднял
с трудом, повел к постели, он так и уснул во всей
одежде.
Я уставал. Но спать не шел. Рука отваливалась, но
я не шел спать! Погодите, погодите, я человек упорный!
Я с места не сойду, пока положенное количество не оттрафаречу. Пачки убавляются, вперед! Считать потом.
Сейчас не время. Нужно будет поглядеть, как там баб­
ка Аллахвердова. Вперед! Главное — движение! Глав­
ное — вперед! Мать, не мешай, знаешь сколько здесь
денег? Уйма! Отец, спи, я тебе помогу! Сто раз распла­
чусь за проклятую арфу! Я ее не специально ломал, но
готов за нее расплатиться. Я не просил, чтобы меня на
арфе' учили, я не хотел, они хотели, их затея, так полу­
чайте свои деньги и оставьте меня в покое. Не останав­
ливаться, главное — не останавливаться! Сутками ра­
ботать, сутками! А еще говорили: ненужная затея, эх!
Своей головой надо думать, а не чужой! А ну-ка, мама­
ша, отпечатай сотню штук, хватит тебе картошку жечь!
Закручивай кистью^ не бойся, проще простого — атьдва! Есть! Второй! Бэмс-донс! Отлично! Все идет от­
лично! Сутками работать, сутками! Печатание идет,
полным ходом! Контора процветает на высшем уровне!
Не спать!!!.
Когда я засыпал, они мне снились.
Горы лоскутков. Значки, значки, значки... Как на
большом экране стояли передо мной: громадная цифра
«1» и четкое слово—«МАЯ». «1 МАЯ!» Одинаковые
лоскутки теснились, переходили в разные ряды, двига68


лисъ, перемещались, заходили друг за друга, надвига­
лись лавиной, мчались стремительно вдаль, с треском
разлетались, молча парили в воздухе, рассыпались на
мельчайшие кусочки, пестрели, рябили, трепетали по
ветру, складывались в пачки, разваливались, превра­
щались в узоры...
И сквозь этот хаос последовательно, однообразно
и твердо ходила рука с кистью, не останавливаясь, ибо
остановка стоила много.

5

Старушка Аллахвердова испортила пятьдесят штук
значков! Вот напасть! Хорошо еще, вовремя поспел,
половину спас. На пятидесяти штуках отпечатала
«1 МАЯ» вверх ногами. Все перепутала, все как есть
перепутала до такой степени! «Как же вы,— говорю,—
бабушка, могли такое натворить?» Она мне отвечает:
«Как аллах, Вовка, разум послал».—«Да при чем здесь
аллах,— говорю,— я вам полдня втолковывал!»—
«Шайтан попутал, Вовка»,— отвечает. «У вас, бабуся,
то шайтан, то аллах, а вы сами-то думали? Ведь денег
не получите, с меня еще сдерут, лоскутки мне по счету
даны...»—«Вай, вай, вай»,— говорит. Ну что с нее
возьмешь? Нифонтовых нужно немедленно проверить!
6

Утром ранехонько первого мая являюсь к Викентию
Викторовичу, как договорились. На домах флаги, порт­
реты, радио гремит на столбах, возле университета де­
монстранты собираются.
Я нужен для особой операции. Что за операция, по­
нятия не имею.
Со значками полный порядок, полностью работувыполнил, аллахвердовские погубленные значки он мне
простил. Если вникнуть — велика важность, пятьдесят
каких-то бязевых лоскутков! А он мне целую нотацию
прочел, даже судом стращал, я так и не понял, при чем
здесь суд, вычесть с меня грозился, а потом говорит:
«Ладно. Я добряк. Таких добряков, как я, бить мало,
доброта бизнесмену так же нужна, как кобыле свитер,
разоряешь ты меня, окаянный, но я всегда пойду на­
встречу человеку, если у него несчастье...»— и все в та­
ком роде. А деньги он мне заплатит после окончатель­
ного расчета с заказчиками.
69


Иду на операцию, а сам не знаю на какую. Тайна,
покрытая мраком. Разведчик отправляется в тыл врага,
там он получит от доверенного лица план конкретных
действий. Живая картина напряженной жизни великого
разведчика. Ни имени, ни фамилии его пока не знают,
но пройдет время, и о нем узнает вся страна.
Иду на операцию.
— ...Первое мая — праздник трудящихся всего ми­
ра!..— несется из репродукторов над головой.
— ...Уррра!
— ...Три танкиста, три веселых друга, экипаж ма­
шины боевой!
Музыка, песни, отличное утро. Да здравствует Пер­
вое мая! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Нам нет
преград ни в море, ни на суше! И в каждом пропеллере
дышит спокойствие наших границ! А ну-ка, песню нам
пропой, веселый ветер!..
Ветер треплет флаги, уже вышли на праздничные
улицы продавцы игрушек и конфет. Переливаются на
солнце, покачиваются на ветру разноцветные воздуш­
ные шары. Покупайте ребятишкам! Покупайте ребя­
тишкам! Дети будут довольны! Да здравствует Первое
мая!
Викентий Викторович сразу в дверях на меня на­
бросился:
— Ты не опаздывай! Не смей опаздывать!— хотя
нисколько я не опоздал.
Он очень суетился, таким я его еще не видел.
Костюм на нем белый, шелковый, тщательно вы­
глаженный, и рубашка русская с вышивкой. Волосы
напомажены, и пахнет какой-то дрянью.
— Как думаешь, шляпу мне надеть?— спрашивает.
— Хотите — наденьте, хотите — не надевайте.
— Вот за это я тебя не люблю, гад ты, бальзак, не
можешь посоветовать.
— Жарко в шляпе,— говорю.
— В шляпе ты фигура, а без шляпы — дурья пустая
башка, хотя, может быть, в этой самой башке мозгов
навалом! Так и помрешь ты, бальзак, дураком, знай
учись! Ты сегодня меня, пожалуйста, не раздражай, не
отвлекай, забирай мешки и тащи вниз во двор, не спра­
шивай зачем!
— Который мешок тащить?— спрашиваю.
70


— Любой, господи, любой, ты надо мной издева­
ешься! Тащи во двор любой, хоть этот, хоть вон тот...
Все тащи!
Я взял один мешок, поволок. Вдруг откуда ни возь­
мись вылетает Сикстинская мадонна, отталкивает меня,
я мешок отпускаю, и она кричит на всю квартиру:
— Не смейте этого делать!
— Не лезь!— кричит Викентий Викторович.
— Идиоты!— кричит Сикстинская мадонна.
— Убью!— орет Викентий Викторович.
Он хватает мешок, волочит его к дверям.
Я стою, не знаю, как быть.
Сикстинская мадонна подбежала ко мне, трясет пе­
ред моим носом указательным пальцем, кричит:
— Не слушайте его! Не слушайте его!
И ему:
— Пока не поздно! Пока не поздно!
— Бери мешок, болван!— орет Викентий Викторо­
вич уже возле дверей.
Я кидаюсь к мешку.
— Открой дверь, дура!
Викентий Викторович возится с замком, никак не
может открыть.
— Молодой человек, оставьте мешок!— яростно
грозит мне пальцем Сикстинская мадонна.
— Как хотите...— говорю.
— Он меня обманул! — орет она.— У него нет до­
говоров ни с какими организациями, ему никто ничего не
заказывал! Он меня обманул! Я не позволю! Он меня
обманул!
— Отдай сейчас же ключ!— прыжками Викентий
Викторович подскакивает к ней.— Пошевеливайся,
шляпа!— орет он мне.
— Между нами все кончено, слышишь?!— кричит
Сикстинская мадонна.
Я снова берусь за мешок.
Викентий Викторович трясет Сикстинскую мадонну
за плечи — похоже, вытряхивает из нее ключ.
— Оставь меня!— твердит она.— Оставь меня!
— Мы не должны опаздывать! Мы не должны
опаздывать!— повторяет он в бешенстве, продолжая ее
трясти.
Сикстинская мадонна вырывается, бежит на кухню.
Что-то звенит, разбивается, хлопает дверца кухонного
71


ящика — должно быть, ключ там, в ящике. Он своими
козлиными прыжками несется за ней.
Сикстинская мадонна вихрем проносится мимо меня
(я стою в дверях комнаты), открывает дверь и выбегает
вон из квартиры.
Лицо у Викентия Викторовича как у лягушки, такое
сравнение мне сразу в голову пришло, как на него гля­
нул: глаза вытаращил, губы вперед вытянул судорож­
но, так что жилы на шее вздулись.
Смотрю на него, ничего понять не могу. Настоящий
спектакль. Мало мне своих скандальчиков!
— Мешки! Мешки!— вдруг орет он не своим голо­
сом.— Скорей мешки! Мы не должны опаздывать!
Мы волочим мешки вниз по лестнице, возвращаем­
ся, берем еще по мешку.
Во дворе мотоцикл, укладываем мешки в коляску.
— Задержали нас! Она нас все-таки задержала!—
твердит он злобно.
Почти вталкивает меня в коляску, я кое-как поме­
щаюсь на мешках.
— Куда мы едем?— спрашиваю.
Он не отвечает.

7
Мы выскакиваем со двора, чуть не сбив прохожего
у ворот, мчимся вниз по Буйнаковской улице, почти
врезаемся в колонну демонстрантов. Люди разбегают­
ся. Викентий Викторович соскакивает на землю.
— Руководителя колонны ко мне!— кричит он, по­
правляя сбившуюся набок шляпу.— Немедленно руко­
водителя колонны ко мне!
— Я руководитель колонны,— отвечает, подбегая
к нам, женщина с красной повязкой на рукаве.
— Отлично! Сколько у вас человек в колонне? Так.
Все ясно. Вы слышали постановление, что все должны
иметь значки?
Руководитель колонны молчит, она не слышала та­
кого постановления.
— Так. Отлично. Все ясно. Очень плохо, что вы не
слышали! Вот вам значки. Вовка, подай пачку! Раздать
людям, собрать деньги. На обратном пути заедем.
— Будет сделано, товарищ!
— Действуйте, товарищ!
72


Мотор тарахтит, пробиваем себе дорогу дальше
сквозь колонну.
Я приподнимаюсь в коляске, грандиозная картина
перед глазами: море людское движется, колышется.
Знамена горят на солнце, как костры. С улицы Комму­
нистической, с Ольгинской, с Базарной плывут ко­
лонны.
Песни, песни со всех сторон.
— ...Ты к сердцу только никого не до-пускай!..
Продвигаемся с трудом, медленно, люди невольно
расступаются. Несколько мальчишек идут за нами
вплотную, хлопают, стучат по коляске, пытаются влезть
на мешки, забавляются. Викентий Викторович обора­
чивается, злобно кричит на них.
Одна песня вливается в другую, одна заглушает
другую, много цветов, да здравствует Первое мая!
— ...Вставай, иди, кудрявая, на встречу дня!..
Уткнулись в разукрашенную машину, не можем ее
объехать, дети совсем осмелели, буквально лезут мне на
голову. Неловкость моего положения очевидна: непри­
глядная роль разъезжать по праздничным улицам с та­
кой целью. Знакомых бы не встретить. Так вот почему
его жена была против!
— ...Руководителя колонны ко мне!
Сую руку в мешок, протягиваю пачку, чувствую не­
ловкость. Таким образом всучивать значки...
Дети мне мешают все больше, полные мешки знач­
ков привели их в неописуемый восторг, количество
детей молниеносно увеличилось, они напирают твердо
и непоколебимо, недосчитаемся мы пачек, если так бу­
дет продолжаться... Бросить все, пусть сам торгует, я
к нему не нанимался продавцом, ни о чем таком не до­
говаривался, так вот она какая операция!
Нет, я не соскакиваю, не бросаю пачки, над которы­
ми я сутками трудился. Не в силах я бросить столько
работы, потраченное время, дни...
Стоим на месте. Хоть бы тронулись. Маленькое удо­
вольствие сидеть на этих мешках, всем на посмешище!
Не можем ехать, пока впереди машина не двинется.
Машина двинулась, мы за ней, дети за нами.
С трудом объезжаем. Все время отгоняю ребят, они
виснут на мотоцикле.
— В сторону! В сторону!— кричит Штора.
Две девочки прыгают, хлопают в ладоши, только что
запустили в небо воздушные шары, не замечают мото­
73


цикл. Викентий Викторович тормозит, орет на них. Го­
лос его тонет в песне.
— Руководителя колонны ко мне! Где у вас руково­
дитель колонны?
Третья колонна, которой мы собираемся всучить
значки, ссылаясь на несуществующее постановление.
Руководитель колонны, молодой парень, твердо отвеча­
ет, что не слышал такого постановления.
— Не слышали?— повышает голос Штора.— А на­
добно бы слышать! Не мешало бы!
— А я не слышал,— спокойно отвечает тот.
— Но сейчас слышите? Надеюсь, сейчас вы в курсе?
Деньги соберете, на обратном пути заберем.
— Я не слышал такого постановления,— твердит
парень.
— Значок стоит рубль, вы меня поняли? Соберете,
следовательно, с каждого по рублю, и не надо нерв­
ничать.
— А я и не нервничаю,— говорит парень,— просто
я не слышал такого постановления.
Нет, Викентий Викторович так просто не отстанет.
— Возьмете значки или нет?
— Я же вам сказал: не слышал такого постанов­
ления.
Двигаться нет никакой мочи. Нас окружили коль­
цом, сдавили. Какой-то мальчишка уже сидит на меш­
ках, сталкиваю его, но он лезет обратно или сзади на
него напирают — не пойму. Руководитель колонны
кричит, чтоб двигались, его оттеснили. Соседняя колон­
на ушла вперед, мы стоим на месте, образовали пробку.
Меня так прижали, не повернуться. Кричат: «Что про­
даешь? Почем яблоки?»
— Начинай продажу!— орет мне Викентий Викто­
рович, и в толпу:— Значки! По рублю значки!
Заставляет меня тоже рекламировать товар. Не
очень-то у меня получается, непривычное для меня
дело!
— Мешки!— ору растерянно.— Мешки!
— Сам ты мешок!— кричит Штора.
— Значки!— ору.— Значки!— повторяю за ним,
как обезьяна.
Покупают охотно, суют рубли, некоторым нужно
сдачу, путаюсь, сжали меня крепко, с трудом вытаски­
ваю пачки, сую деньги необдуманно в мешок, не успе­
ваю торговать.
74


— Значки! Значки!
Скорей бы, скорей опустели мешки, но нет, значков
много, громадное количество, туго набиты мешки, не
скоро они опустеют...
Торговля идет полным ходом. Постепенно появляет­
ся азарт, интерес, энергично ору:
— Не напирай! Всем хватит!
— За деньгами следи,— шепчет мне Викентий Вик­
торович, он тоже вовсю торгует («Вова, подай пачку!
Вова, подай пачку!»).
Вхожу в азарт все больше и больше, напряжен до
предела, спокойно, только спокойно, так... Вам сдачи...
Вы мне сколько дали? Получайте значок!
— Езжайте! Не задерживайте!— кричит кто-то.
Да разве тут тронешься с места! Попробуй поезжай!
Торговать, торговать! Не прерывать торговлю!
— Вы поедете или нет?! Поезжайте, кому говорят!
Сейчас поедем! Черта с два мы поедем! Никуда мы
не поедем. Нужно быть идиотами, чтобы уезжать в та­
кой момент. Сейчас, се'йчас поедем! Ждите, как же, на­
шли дураков! Только дело пошло, тут и бросать? Не
выйдет, шиш! Быстрее, быстрее! Сейчас, сейчас! По­
едем, поедем! Никуда мы не поедем. Не волнуйтесь, по­
едем...
Народ расступается, двигаемся дальше. Обидно
уезжать. В другом месте может так не получиться. Если
б нам еще немного постоять!.. До того вошел в свою
роль, так разошелся, удивительное желание торговать
и торговать, рубли как будто сыплются с неба, только
хватай, собирай да считай!
— Будем с ходу действовать,— шепчет мне на ухо
Штора,— отменяя первое решение, выдвигаем второе,
без всякого шантажа...
Я киваю головой. Я чувствую себя умным, серьез­
ным, энергичным, деятельность так и прет из меня,
я чувствую себя очень деловым человеком, наше общее
дело, наше дело...
— Психологическая атака, бальзак,— шепчет мне
на ухо Штора,— никому даже в голову не придет зада­
вать нам каверзные вопросы... Настроение у людей
праздничное... Ты за деньгами следи, не волнуйся...
Я не волнуюсь. Я вошел в свою роль, сейчас остано­
вимся, я продемонстрирую свою способность, свое
умение!
Вперед, главное — вперед!
75


— Значки! Великолепные значки! Праздник на но­
су, а значок на груди! Девушка без значка — не де­
вушка!
— Да ты талант, бальзак!
— А вы что думали!
Нет, теперь меня не оттащишь, не свернешь, рас­
крутился, что называется, на полную катушку,— рубль,
два, шесть, семь, двенадцать, сую деньги куда попало,
за пазуху, в мешок, в карман, потом разберемся!
Да здравствует Первое мая! Яшасын Бир Май!
Эй вы, кони, вы, кони стальные,
Боевые друзья трактора,
Веселее гудите, родные,
Нам в поход отправляться пора!

Гремит над ухом оркестр. Кто-то давит меня в бок
локтем,— осторожно, товарищ! Получите свой значок,
пока нет сдачи. Не нажимайте, товарищи! Значков
много, товарищи! Всем достанется, девушки!
Да здравствует Первое мая!
Нужно обратно. Взять деньги с первых колонн. Раз­
ворачиваемся с трудом, народ расступается нехотя.
Снова вперед. Догонять передних. Быстро собрали,
молодцы! Удачно получилось. Р-разойдись!
— Следи за деньгами, бальзак!
— Слежу, Викентий Викторович!
— Будь внимателен, Володя!
— Есть!
— Да здравствует Первое мая!
Вдруг я увидел Ирку. Она протягивала мне рубль.
Я сунул ей значок, а рубль не взял. Она никак не могла
вылезти обратно, держа значок высоко над головой,
волосы ее растрепались, а на лице гримаса,— крепко
ее, видимо, прижали. Пока она вылезала, я ей в другую
руку второй значок сунул, и все равно мне казалось, что
мало ей значков дал, нужно было ей пачку дать. Она
меня увидела, растерялась, не ожидала, а потом ничего,
улыбнулась и рубль мне протянула. Не буду же я у нее
рубль брать! Мне казалось, я ей как-то не так, плохо,
глупо, идиотски улыбнулся, и это меня мучило. На ка­
кое-то время она меня совсем сбила, весь торговый ин­
терес куда-то провалился, даже Штора заметил,— по­
шевеливайся, говорит, спать дома будешь. Ну, я вы­
ровнялся, и все пошло в прежнем русле.
76


Все шло хорошо, а потом значки почему-то стали
хуже покупать, без всякого энтузиазма. Викентий Вик­
торович объяснил, что демонстрация заканчивается,
пыл поугас, значки, мол, стали ни к чему, может, и вер­
но. Он и волновался, чтобы раньше выехать, предвидел.
Но он и тут не растерялся. Набил мне карманы значка­
ми, послал в толпу, а сам на мотоцикле остался. Деньги
у меня все забрал, все как есть проверил, не спрятал ли
я чего. Хотя я никогда бы не посмел копейку взять.
Когда он меня обыскивал, я его все-таки спросил: «Вы
мне не доверяете?»—«Да ты что,— говорит,— бальзак,
с ума сошел, как можно тебе не доверять! Но порядок
должен быть во всем, ты не можешь со мной не согла­
ситься». Я с ним согласился. Может, он прав, порядок
ведь должен быть, да и ни к чему мне с чужими деньга­
ми таскаться. Но все-таки что-то главное, значительное,
что мне так льстило и придавало гордости,— необыч­
ность операции, азарт,— все это провалилось, и появи­
лась пустота.
Я свернул в переулок, там несколько демонстрантов
плясали в кругу под зурну.
Я протиснулся к танцующим, здорово они плясали,
лица красные, потные, один так завертелся, что упал.
Я какое-то время про значки забыл. Вспомнил, что
нужно их продать, а с чего начать? Там, на мотоцикле,
совсем другая была обстановка. Ни с того ни с сего
кричать: «Значки! Значки!»—как-то нелепо.
Спрашиваю стоящего рядом:
— Вам не нужны значки, товарищ?
Он меня спрашивает:
— Чего, товарищ?
— Значки,— говорю,— вам не нужны?
Он, не задумываясь, отвечает:
— Не нужно.
— Первомайский,— говорю,— значок. Приколете,
будете носить.
— Не надо,— говорит.
Я вытащил значок из кармана, ему показываю. Он
глянул и говорит:
— Ну?
— Купите,— говорю.
— Послушай, отстань,— говорит,— что ты ко мне
пристал! Дай мне смотреть пляску, что ты пристал?
Смотри пляску, да! Отстань!
77


— Як вам не пристал,— говорю,— а предложил.
Не хотите — не берите.
— Вай!— говорит.— Не хочу, да! Я тебе по-русски
сказал или нет?
Отошел от него, мрачный тип, значка не хочет. Все
хотят, а он не хочет. Тоже мне!
Зашел с другой стороны круга, женщину тихо спра­
шиваю:
— Вам не нужен первомайский значок?
— А ну, покажи,— говорит.
Показываю.
Она его повертела, со всех сторон поглядела, даже
чуть не понюхала.
— А сколько стоит?
— Рубль.
— Дорого.
— Да что вы, мы таких значков знаете сколько
продали?
— Сколько?
— Несколько тысяч!
— Не может быть,— говорит,— очень дорого.
— По-вашему, сколько же стоит такой значок?
— Полтинник,— говорит,— не больше. А мне он
и за полтинник не нужен, я лучше себе семечек куплю.
— А не нужно, так нечего разглядывать целый час,
будто вы шубу собираетесь покупать!
— А ты меня не учи,— говорит,— мал еще старших
учить, у меня сын с тебя, так он не болтается тут под
ногами, не спекулирует значками...
— Да потише вы!— говорю.— Чего раскричались!
Она как заорет:
— Жулик! Спекулянт! Мошенник! Вор! Бандит!
Я сейчас милиционера позову. Он тебя на чистую воду
выведет! Ты еще ответишь за спекуляцию!
Я от нее подальше. Совсем она мне настроение ис­
портила, с ума сошла. Зурна заливается, в круг все но­
вые и новые люди идут, целая толпа пляшет.
Издали крикнул:
— Значки!
Никто даже не обернулся.
Я громче:
— Значки! Кому значки!
Как будто все оглохли.
Двое веселеньких возле стены пошатывались, я к
ним.
78


— Ну-ка, покажь,— говорят,— что такое?
Взяли у меня по значку и друг другу прикалывают.
Да лучше бы я к ним не подходил! Может, они на буду­
щий год приколют!
Кое-как прикололи, стоят в обнимку и улыбаются.
— Красивые мы?— спрашивают.
— Очень,— говорю.
Один другого спрашивает:
— Мы с тобой, Миша, на демонстрации?
— На демонстрации,— говорит Миша.
— Мы с тобой, Миша, имеем право?
— Имеем,— говорит Миша.
— Мы с тобой, Миша, красивые?
— Красивые,— говорит Миша.
— Деньги,— говорю,— давайте!
Они стали значки отцеплять.
. — На, парень, держи!
И пошли. А идут-то как, красивые! Уж им-то ни
к чему значки. Без значков вполне хорошие. Пусть
Штора меня ругает не ругает — ничего у меня не полу­
чается.
...У него торговля идет, но не шибко. Покупают, но
давки никакой нет, все спокойно.
Увидел меня, подмигнул.
— Ну, как?— спрашивает.
Я по карманам похлопал.
— Никак,— говорю.
— Становись,— говорит,— рядом и шуруй! Толку
от тебя как от козла молока, пропадешь ты без меня,
бальзак, на том свете исправишься.
Я встал рядом с ним, постепенно карманы мои стали
освобождаться.
Торговали дотемна.
Операция в общем прошла успешно. Оставшееся он
собирался завтра реализовать, поехать на маевку. Вы­
пившие люди, по его мнению, по два значка приобретут,
на обе стороны груди.
— Только я с вами не поеду,— говорю,— меня дома
не отпустят.
— Заработать, значит, не хочешь? Пришел; бы
завтра. Да ты не надувайся, как пузырь, не надувайся,
а то лопнешь! Завтра приходи!
— Как завтра?!
— Сразу и получишь.
— Нет,— сказал я,— сегодня.
79


— Арбуз на крючок с червяком не поймаешь,—
.сказал он загадочно,— а грибы на паркетном полу не
растут.
— При чем здесь грибы?
— Рыба на деревьях не вьет себе гнезда,— сказал
он загадочно.
— Вы что, умнее всех на свете, да?— сказал я.
— Ты надо мной не труни. Вот плоды моих дей­
ствий, моей философии! Вот они!— он выгреб из кар­
мана кучу денег, повертел перед моим носом.— Слепой
ты, да? Гляди! Мы с тобой еще наделаем продукции!
К Новому году, к следующей годовщине Октября,
к женскому дню Восьмое марта...
— Ко Дню артиллерии,— сострил я.
— Ну, ты, бальзак,. брось! Ты ведь еще не полный
бальзак, а кусочек, тебе до Бальзака еще много учить­
ся. Напрасно ты так со мной, вся сумма у меня, ты по­
мни! Ты не особенно-то дергайся, прощай, бальзак!
— Как прощай?!
— Ага! Испугался! Ну то-то! Клад ты, бальзак! Ва­
ша светлость!
Ненавижу я эти штучки. Отдал бы деньги, и все тут.
Нечего мне мозги крутить, что за привычка!
Он обнял меня за плечи.
— Да пошутил я. Так же шуток не понимаешь, как
моя жена. Неразвитые вы люди! Да разве я могу оста­
вить Вашу светлость? Бросить посреди улицы? Садись.
И помчались мы обратно по Буйнаковской улице.
Расходились демонстранты. Пошли переполненные
трамваи.

8

Домой я не явился в эту ночь.
Мы затаскивали мотоцикл в сарай, как Штору
окликнули.
— Аяк тебе в гости после демонстрации,— сказал
улыбающийся маленький толстяк, обнимая за плечи
улыбающуюся женщину.
— Смотри, Картошин!— воскликнул Штора.— Це­
лую Кате ручку!
— Катались?— спросила Катя.
— Катались, катались,— сказал Штора, моргнув
мне.
Поднялись в квартиру.
80


. Штора чуть не захлопнул перед моим носом дверь,
я успел проскочить, вернее, втиснуться. Забыл, что
я сзади иду, что ли?
— Мой помощник,— сказал он Картошину.
— Все великие дела творишь?— сказал Картошин,
улыбаясь.
— Угадал,— сказал Штора.— А ты?
— После окончания нас с Катей направили в Киро­
вабад на строительство электростанции. Там остались.
Милый городишко. Сейчас в конструкторском бюро.
Примчались, как ты сам понимаешь, на праздники,
к родным...
— Не думаете из своей дыры перебираться?
— Не думаем.
— А я разворачиваюсь, брат, вовсю...
— Мы с Катей, когда тебя исключили...
Штора перебил:
— Об этом я не жалею.
— Можно было бы тебе восстановиться...
— Брось, Картошин, я плевать хотел на них, мне не
надо... Мне это все, знаешь... начхать. При моих спо­
собностях, ты, Картошин, знаешь... Я им всем покажу!
— Да, да...— сказал Картошин.
Я заметил, со Шторы вдруг слетело то хорошее на­
строение, та уверенность в себе, которые только что на­
полняли его до краев.
— Мы ведь с тобой, Картошин, не виделись с того
дня, как я из института ушел,—сказал Штора.
— Да, да, с того дня, как тебя... как ты ушел, мы
с тобой не виделись...
— И вот встретились в праздничный день,— сказа­
ла Катя.
— Сейчас мы все организуем,— засуетился Што­
ра,— сейчас я своего помощника пошлю...
Он отвел меня в сторону.
Супруги Картошины закричали:
— Не надо ничего, Виконт, не надо беспокоиться,
мы просто зашли тебя проведать!
Но он уже хлопнул дверью. Я его убедил, что детям
до шестнадцати лет спиртного не отпускают.
— А вы, значит, его помощник?— спросила меня
Катя Картошина.
Скажи «да», она сразу поинтересуется, в чем я-по­
мощник. Но мне не хотелось распространяться про
81


значки. И Штора, как я понял, не собирался перед ними
хвастаться сегодняшним днем. И я сказал:
— Я его родственник.
— Так, значит, вы его родственник? Вы нам что-ни­
будь расскажете? Виконт и сейчас, вероятно, откиды­
вает номера? В институте он откидывал такие номера!
Он был очень живой, правда, Паша?
— Да, он откидывал номера,— сказал Паша,—
а что он сейчас делает?
— Работает,— сказал я.
— Ну, это понятно, а где он работает?
— Очень крупное место занимает,— сказал я поче­
му-то.
— И какое же это место?
— Не знаю, что-то позабыл... Как его...
— Какое же?
Они меня вовсю допрашивали. Хотелось выпутаться
из этой родственной истории, но не тут-то было. Смот­
рят на меня в упор, с таким интересом, как-никак род­
ственник...
— Он ваш дядя, что ли?
— В общем-то да,— говорю,— но не совсем.
— Как это понять?
— Матери разные, понимаете.
— Ааа...
Помолчали.
— А жена у него есть?— спрашивают.
— А какую вы имеете в виду?
— Смотрите-ка, второй раз женился!
— Вы, наверное, стюардессу имеете в виду?—
спрашиваю.
— Про стюардессу мы ничего не знаем, ой, как ин­
тересно! Расскажите нам про стюардессу! Он нравился
женщинам, правда, Паша? Смотри-ка, на стюардессе
женился!
Паша задумчиво моргал.
— Да это раньше,— говорю,— у него была жена
стюардесса, а сейчас... Как ее... Сикстинская мадонна,
в общем...
Они переглянулись, удивились они здорово. Сик­
стинская мадонна их совсем убила.
Опять помолчали.
— А скажите, стюардесса интересная женщина, как
она выглядит?— спросила Катя.
82


— Она,— говорю,— раньше в кино снималась... Да
вы ее знаете... Красоты необыкновенной. Волосы абсо­
лютно золотые, а глаза настолько синие, что хоть сей­
час же помирай... А о фигуре и говорить нечего. Все па­
дают...
— В каких же она картинах снималась?— спросила
Катя.
— Да в этих,— говорю,— как их...
— Вспомните, вспомните...
— Много больно разных картин в голове переме­
шалось...
— Очень жаль, мы постоянно следим за новыми
лентами... Кино — наша слабость, правда, Паша?
Паша кивнул.
— Интересно, отчего же она в авиацию подалась?
И должность не ахти.
— Романтика,— говорю.
— Интересно...
— Очень даже,— говорю.— Она сейчас за адмира­
лом замужем. Адмирал мне кортик подарил...
— Вот как бывает!..— воскликнула Катя.— Что
значит красота!.. Бросила сниматься, совершила вроде
бы опрометчивый, легкомысленный шаг. Ринулась
в романтику. Порвала с кино. Ан нет! Выходит замуж
за адмирала...
— Любопытная история,— сказал Картошин,— по­
чему они все-таки разошлись?
— Ах,— сказала Катя,— брось ты: почему да поче­
му! Так надо!
■Она глубоко вздохнула и уставилась на стену. Я по­
смотрел туда же. Там на гвоздике висел значок. Тот са­
мый. Первомайский. Она смотрела дальше. В пустоту.
— Нет, почему же все-таки?— допытывался Карто­
шин, уставившись на меня.
Тут я ничего придумать не мог и сказал «не знаю».
— Оставь ты в покое мальчишку,— сказала Катя,
но он от нее отмахнулся.
— Ну, а вторая жена,— спросил Картошин,— как
вы изволили назвать, живет с ним? Все нормально?
В порядке? Да?
— Красивая,— говорю,— очень... Исключительно
поет. Зовут в оперу, а она не идет...
— Но с ним она живет? — спросил Картошин,
слегка раздражаясь.
— Ас кем же ей жить,— говорю,— конечно, с ним...
83


Катя Картошина смотрела в пустоту. Картошин
сказал:
— Какая у него все-таки должность, вы не
вспомнили?
— Не могу,— говорю,— вспомнить.
— Пока он не вернулся, вы нам что-нибудь еще
расскажите, со стороны племянника видней...
Я им всякую чушь понес.
— Бывают,— говорю,— у него разные гости, наез­
жают сюда разные директора заводов, фабрик, пред­
приятий, институтов, лечебниц и больниц и обсуждают
разные вопросы. Пьют чай с вареньем «Роза»...
Они даже посерели от моих басен.
— ...Был один министр с женой... Два мастера
спорта, боксеры...
— А как фамилия, не помните?
— Нет. Одного вроде бы Николаем звали... Тяже­
ловес из Москвы... О! Вспомнил. Королев! Бритая го­
лова, и пиджак по швам трещит, как повернется...
А другого фамилию я никак не припомню...
— А министра, министра как фамилия была?
— Министра?
Он весь вперед подался, очень хотел фамилию ми­
нистра услышать. А я сморщил лоб, будто вспоминаю.
— Ну, ну?— спрашивает.
— Сейчас, сейчас...
— Какой отрасли, отрасли какой?
Я изо всех сил сморщился и говорю:
— Забыл.
— Что у вас за голова, простите,— разочарованно
сказал Картошин.— Такой молодой — и такая па­
мять... Ваш дядя, насколько мне известно, не страдал
этим изъяном.
— А потому, что матери разные, я же вам объяснял.
— При чем здесь матери!— завелся Картошин.—
От вас ничего толком не добьешься, племянничек назы­
вается... .
Мне мысль в голову пришла культурненько от них
отделаться.
— Вы меня простите,^— говорю,— мне нужно домой
по телефону позвонить, я вас на минуточку оставлю.
Звоню родителям, так и так, говорю, задержусь се­
годня на работе, в парке крупное праздничное гулянье
намечается, требуется усиленная реклама.
84


Могу теперь сидеть хоть до утра. Пока мне денег не
заплатят.
...Появился Штора в обнимку с приятелем. Оба уже
где-то заметно хватили.
Несколько бутылок появилось на столе.
— Мы слышали от твоего помощника,— сказал
Картошин,— что у тебя тут министры заседают...
— Ладно, ладно,— сказал Штора, звеня рюмками
в буфете.
Приятель вываливал в тарелки купленную закуску.
— Что вы на меня уставились?— вдруг сказал
Штора.
Картошины действительно на него глазели, как буд­
то он с того света или с луны свалился. Сидят на дива­
не, держатся за руки как маленькие и глаз с него не
спускают. Задал я им задачу! Вот-вот спросят, как фа­
милия министра.
Вопрос их немного смутил.
Поднимая рюмку, Штора сказал:
— Я сегодня завершил почти полностью грандиоз­
ный эксперимент, мероприятие крупного масштаба, но
это только часть моего плана...
Картошины смотрели ему в рот.
— За это и выпьем... И за встречу.
— С летчицами знакомство заводишь,— сказала
Катя, пригубляя из рюмки.
— Налей-ка, Вася,— сказал Штора приятелю, не
слушая ее.— Выполнение и перевыполнение плана есть
насущная задача... Четкое решение задачи...
Пошло, пошло, покатилось, подумал я.
Все держали рюмки в руках, а он произносил тост.
Рюмка его, между прочим, стояла на столе.
— ...Выпьем за успехи и за праздник!— закончил
он.
Я отказывался пить. Штора с Васей на меня насе­
дали, заставляли, уверяли, ссылаясь на праздник (та­
кой день и такое отношение!), на болезни (кто не пьет,
тот скорее заболеет и умрет), не пьют только плохие
люди, и курица пьет...
Катя пыталась меня защищать, Картошин ее под­
держивал. Но Штора им не давал рта раскрыть, тара­
торя без умолку. Только Вася ухитрялся каким-то об­
разом вставлять словечки, находя паузы в потоке слов
хозяина.
Хозяин с Васей пили хорошо.
8.5


Картошины пили плохо.
Вася беспрерывно наливал.
Хозяин беспрерывно говорил.
Картошин испуганно отставлял свою рюмку.
— Ты должен выпить,— твердил ему Штора,— ты
уважай этот дом, ты слушай меня, по восточному обы­
чаю, слушай сюда, Картошин...
— Мне
достаточно,— молил Картошин,— мне
вполне достаточно, я больше не могу...
Удалось прорваться со своим вопросом Кате:
— А где пироги? Почему нет хозяйки?
Штора ей не ответил. По самой простой причине.
Хозяин закусывал.
— Сейчас я вам прочту стихи!— воспользовался
этим Вася.
Глядя в тарелку, он начал:
Вечность в вечности моей души,
Я могу прожить в глуши,
Но принцем...
Я могу прожить в тиши,
Но принцем...

Картошин потянулся к рюмке, немного отпил и по­
перхнулся.
Вася после стихотворения «Принц» перешел на сле­
дующее стихотворение без названия:
Могу я все, и все я не могу,
Туда иду я, не туда иду...

— Ерунда,— сказал Штора,— мы туда идем, мы
все можем!
Вася налил.
Картошин накрыл свою рюмку ладонью, и Вася на­
лил ему на руку.
Катя сказала:
— А мальчишке все-таки, я думаю, незачем сидеть
со взрослыми, ему к родителям пора. Добрый дядя ему
попался...
— Пусть идет, никто его не задерживает,— сказал
Штора, на меня не глядя.— Может быть, ты пойдешь
домой?— спросил он, опять же на меня не глядя.
— Никуда я не пойду,— сказал я.
— Ну и сиди,— сказал он.
Вася снова попытался читать стихи, но Штора оста­
новил.
86


— Пусть, пусть читает,— попросил Картошин,—
мне понравилось.
— Поэт... это такое...— сказал Вася,— это на­
столько... Это Пушкин!
— И Лермонтов,— сказал хозяин.
— Не только, не только,— запротестовал Кар­
тошин.
— Но только не он,— сказал Штора, указывая на
Васю.— Вот я вам сейчас продемонстрирую!
— Виконт пишет стихи!— воскликнула Катя.
— Не пишу, а демонстрирую,— поправил Штора,—
прошу внимания! Прошу.
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна,
Эт Штора Викентий...
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле,
Колокольчик динь-динь-динь...
Эт Штора Викентий
Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..»—«Нет мочи:
Коням, барин, тяжело!»
Эт Штора Викентий...
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
Эт Штора Викентий
Да кружит по сторонам.
Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Эт Штора Викентий...
Одичалого коня!
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Эт Штора Викентий
И пропал во тьме пустой...

«И пропал во тьме пустой... И пропал во тьме
пустой...»— завертелось назойливо у меня в голове.
— А дальше я запамятовал,— сказал Штора.
— Это «Бесы»!— сказал Вася оживленно.— Во
дает!
— Сам ты бес,— сказал Штора.
— А что, не «Бесы»?— полез в бутылку Вася.— Не
«Бесы»? Точно «Бесы»!
— Точно, точно!— подтвердил Картошин.
— Давай-ка, Вася, твое стихотворение... — сказал
Штора.
87


■ Он попытался взять у Васи стихи, но Вася запро­
тестовал.
— Как там дальше в «Бесах»?..— вспоминал вслух
Картошин.— Как там: «Бесконечны, безобразны,
в мутной месяца игре, закружились бесы разны, будто
листья в ноябре...»
— Да-а... Пушкин...— вздохнула Катя.
— Эх, Пушкин...— вздохнул Вася.
Заговорили о Пушкине. Вспомнили его жену. По­
спорили, виновата она в смерти Александра Сергеевича
или нет.
— Я хотела бы познакомиться с твоей женой, Ви­
конт,— сказала Катя.
В дверь позвонили, Штора пошел открывать. Из ко­
ридора раздались восторженные возгласы.
Ну и здоровенный детина вошел!
— Супермен,— представил его Штора.
— У вас есть что-нибудь поесть?— грохнул супер­
мен с ходу.
— Есть, есть... Вот водка... Рыба, молоко...— Што­
ра бросился из комнаты и вернулся с бутылкой молока.
— Ну и прекрасно!— сказал супермен.— Художни­
ку больше ничего не нужно!
— Великий художник!— сказал Штора.— Талант
редкий и необычный. Но с неудавшейся судьбой. Пять
раз этот человек, этот красавец, супермен чистой воды,
благороднейшей души человек, обаятельнейшая лич­
ность...
Мне вдруг показалось, Штора забыл, что пять раз.
— Пять раз этот человек, скромно стоящий сейчас
перед вами, поступал в Академию художеств и пять раз
не был принят! Похлопаем же ему!
Захлопали Картошины, скорее всего от испуга.
Идиотство хлопать человеку, который пять раз прова­
ливался на экзаменах!
Я так и не понял, хвалил ли его Штора или изде­
вался.
С большим подъемом Штора продолжал:
— Кто из вас, здесь сейчас сидящих, может срав­
ниться с волей, стойкостью, упорством, последователь­
ностью, верой в свое дело, непреклонностью этого про­
стого парня? Кто?! Никто! И он будет принят! Он до­
бьется своего! Такие люди всегда добьются своего, так
выпьем же за него, друзья!
88


Обаятельнейшая личность взяла в одну руку бутыл­
ку водки, в другую бутылку молока и, стоя, возвышаясь
над всеми, гордо и твердо, театрально и монументально,
спокойно, вперекидку из двух бутылок вливала в себя
обе жидкости. Как при исполнении особо сложного но­
мера в цирке, стояла мертвая тишина. Не хватало
только барабанной дроби.
Картошин зябко ежился. Катя Картошина отчаянно
моргала. Отечески смотрел на супермена Штора. На­
прягся готовый крикнуть «Браво!» Вася.
Супермен пил не морщась. Супермен знал свое дело.
На то он и был супермен.
Он выпил все.
Качнувшись, рухнул на пол.
Храп супермена возвестил о том, что спектакль
окончен.
— Я думаю, его следует положить на постель,—
сказал Картошин мягко.
— Ему следует поступить в академию,— сказал
Штора.
— .Не может же он так лежать!—возмутилась
Катя.
— Может быть, человеку хочется полежать,— ска­
зал Штора.
Картошины притихли. Возможно, они размышляли
над ответом хозяина.
Но им не пришлось долго размышлять.
Хозяин вдруг исчез и так же внезапно возник
с пистолетом в руке.
— Отличная штука!— заорал он, размахивая
в воздухе вальтером.— Я им волков стрелял и лис!
Подскочив к лежащему супермену, Штора выстре­
лил над самым его ухом.
Резкий звук пистолетного выстрела наполнил ком­
нату. Зазвенело у меня в ушах.
Но не в ушах супермена. Он не шелохнулся. Сон его
тоже был суперменским.
По всей вероятности, Картошины решили, что су­
пермена убили и настала их очередь. Они уже не дер­
жались за руки, а обхватили друг друга за шею и за­
жмурились.
Хозяин дома с великим удовольствием выстрелил
вторично в потолок.
Тогда вскочил с места Вася.
— Я не люблю!— заорал он.— Я не люблю!
89


— Чего ты не любишь?— уставился на него Штора.
— Ненавижу,— заорал он,— когда в руках писто­
лет!..
— Спокойно, Василий!— сказал Штора.
— Не спокойно!— заорал Василий.
— Пошел ты...— сказал Штора равнодушно.
Василий кинулся на Штору.
Они покатились по полу, наткнулись на лежащего
супермена.
Вскочили и покатились снова.
Василий пытался отнять у хозяина пистолет, но хо­
зяин не хотел с ним расставаться.
С глазами полными страха бросился вон из кварти­
ры Картошин, увлекая за собой жену.
Я кинулся разнимать борющихся.
— Помоги!— вопил мне Штора.— Помоги! Ой,
убивают, друг! Спаси!
— Прекратите!— кричал я.— Немедленно прекра­
тите! Надо прекратить!
Вцепившись в обоих, дергая, пробуя растащить их
в разные стороны, я ничего не мог сделать. И вдруг
я рукой нащупал на полу вальтер и схватил его.
Сунул вальтер на полу под ковер.
Они продолжали бороться.
Храпел протяжно супермен.
Бороться им надоело, тем более что пистолета ни
у кого из них и в помине не было. Поднялись, тяжело
дыша и отряхиваясь.
— Гад ты, Вася, отдай пистолет,— сказал Штора.
— Да где он у меня, ну где он у меня?— сказал
Вася.
— Ау кого же?
— У тебя.
— Где же он у меня!— заорал Штора, хлопая себя
всюду.— Брось ты свои штучки, гад!
— Да обыщи ты, обыщи!— растопырив руки, твер­
дил Вася.
— И ты иди сюда,— подозвал меня Штора.— Мы
и тебя проверим. Ну-ка, становись, руки вверх... Так.
Ни черта нет... Куда же он делся?!
Ползая по полу, искали пистолет. Перевернули спя­
щего супермена. Великий художник тяжко вздохнул.
— А где Картошины?— крикнул Штора. Завертел­
ся на месте как юла
90


Вместо Картошиных маячила на диване оставлен­
ная ими белая шляпа.
— Вот где проявила себя подлая душа!— заорал
Штора.— Все тихони — подлецы и негодяи! Я это все­
гда знал!
Он не находил себе места. Бежать вслед за Картошиными было поздно. Смахнув с дивана шляпу Карто­
шина, он стал ее топтать ногами, приговаривая:
— Тихая сапа! Тихая сапа!
Превратив шляпу в тряпку, успокоился. Сел
и сказал:
-— Я им волков стрелял и лис...
Стрелял человек волков и лис, и вот теперь никогда
ему не стрелять ни лис, ни волков...
— У Фили пили, и Филю же побили! Так получает­
ся? Так и получается... Гад ты, Вася... Все ты... Надул
нас тихоня, момент улучил! Ну, я его найду... Так ему
не пройдет, Василий...
— С пистолетом лучше не возись,— сказал Вася,—
ну, к лешему... У тебя на него документ есть?
— Эх, Вася, Вася...— Штора обнял его.— Вася не
просто Вася... Он поэт... Василий Некрасов! Так, Вася?
Водопроводчик и поэт! Родной мой, Вася, Вася...
— В литобъединении два года занимался,— сказал
Вася.
— При Дворце культуры!— сказал Штора.
— Откуда ты знаешь?— удивился Вася.
— Славный ты парень, Вася... А Сикстинская ма­
донна от нас сбежала. Ну, бог с ней... У родственников
своих торчит, против меня их настраивает... Сколько
дней ты водопроводчиком работаешь, Вася? Три дня?
Небось устал?
— Дак это я пока стихи не отпечатаю... Сложные
у меня стихи. Слишком душевные и оригинальные...
— Пьяница ты, Вася, и больше ничего...
— Ух, не люблю я этого слова,— обиделся Вася.
— А кто же ты?
— Ну, кто, кто! Сам знаешь...
— Если бы у меня Картошин пистолет не утянул,
я бы тебя убил, ей-богу!
— За что ты меня убил бы, интересно?— сощурился
Вася.
— Глянь на себя! Поэт Вася Некрасов в своем под­
вальном хозяйстве, среди труб, развалившись, как фонбарон, в неизвестно откуда притащенном трухлявом
91


кресле графини Потоцкой, читает свои эпохальные со­
чинения своему другу, великому художнику-супермену,
который сидит с блаженным вниманием на трубе. Он
делает вид, якобы очарован стихами. Но не стихи его
интересуют. Пред ними пол-литра водки с огурцом. На
второй огурец не хватило денег. Достойного слушателя
нашел себе Вася Некрасов! Какой слушатель, таков
и поэт. Великолепная картина! Сплошная идиллия...
Пьяница ты, Василий, жуткий ты тип, только сознаться
не хочешь, стихами своими тешишься, как малый ребе­
нок, а таланта ни на грош... Честно я тебе сознаюсь...
— А ты-то, ты-то кто?!— Вася разнервничался, за­
суетился.
— Я принимаю у себя лучших людей: тебя и супер­
мена,— ответил Штора.
Вася сказал:
— Супермен, кстати, теперь в художественный фонд
поступил, такие портреты масляными красками пишет...
— Суперменские?
— Не смейся. Пожарником он больше не работает.
И я скоро уйду. Погоди!— Вася заерзал на стуле.
Штора сказал:
— Не надо тебе, Вася, уходить. Ты на этом месте
больше пользы в сто раз приносишь. Воду подаешь.
А там? Там ты воду в ступе толчешь, Василий. Честно
я тебе сознаюсь...
— Ишь ты, честный! Жулик ты! Знаю я твои
фокусы!
— А ты чего здесь околачиваешься?— вдруг сказал
мне Штора.
— Никуда я не пойду,— сказал я твердо.
— Ну и сиди.
— Я и так сижу.
— Сиди, сиди...
Деньги у него сейчас спрашивать было бесполезно.
Оставалось сидеть.
И я сидел.
Супермен спал.
Вася вовсю хвалился.
Ввалились новые гости.
И все пошло сначала.
Загалдели, задымили. Уходили в магазин и при­
ходили.
Меня хлопали по спине, гладили жирными от колбас
руками по голове, я отмахивался,— жуткая компашка!
92


Подсовывают стакан, чуть не насильно в глотку льют.
Подначивают, не дают сидеть спокойно. Ну, нате, ну,
извольте! С ходу выпил свою рюмку, чтоб не подначи­
вали. Весь вечер простояла, а тут — хлоп! Возьмут еще
да вытолкнут за дверь.
— Ай да молодец!
Полезли мысли о деньгах. Ладно, пусть он мне за
операцию не платит, черт с ней, хотя несправедливо. За
работу пусть заплатит, за работу.:. Сплошные психи
собрались...
— Что вы сказали?
— Я сказал: все вы психи!
Смеются. Во юмор! Во дал! Все как есть смеются.
Довольны, что я их психами обозвал. Хлопают меня по
спине, воображают — я впервые пью. Пусть поменьше
воображают. Я в скверике уже однажды пил. Меня да­
же за это из школы выгнали. Кого-нибудь из вас за это
из школы выгоняли? Давайте, давайте! Никто не око­
чурится! Про меня сказали? Я?! Насвистываю мотив,
и больше ничего.
А это что?! Глазам своим не верю: жрет стакан!
Стекло ест, правда! Вася ест стекло! Вытаращиваю
глаза: хрустит стекло, жует и глотает... Чертовщина!..
Все поплыло, закачалось, мелькают отдельные ли­
ца... Голова моя тяжелеет и наливается свинцом, не
держится на плечах, валится набок, как быть? Мутит
и крутит. Как быть с моей головой? Голову мне надо на
плечах держать, чтобы не валилась. Ну и голова, у че­
ловека! Моя голова или не моя? Неужели у меня такая
голова?
— Как быть с моей головой?— спрашиваю, еле во­
рочая языком.— Как мне вообще быть, скажите мне...
Не могу подняться. Со стула мне не встать. Миллион
пудов. Голова тяжелая, как гиря...
Вставай, вставай... Вставай... Вставай, вставай...
Я плевать хотел на супермена... На Васю я плевать хо­
тел...
Я вышел из комнаты. Впотьмах в коридоре наты­
кался на что попало, ужас! Не могу не качаться.
Поплелся в спальню, завалился на тахту.
«А Вася ел стакан...»— с удивлением подумал я, за­
сыпая.
93


9

Открываю глаза. Незнакомая обстановка. Где
я? Большое круглое зеркало в золотой раме стоит на
столике со склянками. Много склянок. Где я? Что за
склянки?
Ничего не понимаю, ничего не соображаю.
Где я?
Духи, помада, пудра... Платье на стуле.
Где я?
В дверь просовывается голова.
...Викентий Викторович...
— Подъем!
Портрет Сикстинской мадонны на стене.
Постепенно с трудом вспоминаю...
Будто в мозгу моем завели адский мотор, отврати­
тельное состояние, тошнит.
Идиотская рожа Викентия Викторовича продолжает
торчать в дверях:
— Ну, как?
— Я очень плохо себя чувствую...
— Проснулись, Ваша светлость? Вставайте, вста­
вайте, валяться нам нельзя...
— Встаю, встаю, Ваше преосвященство... Голову
хочется назад оттянуть и вобрать в плечи...
— Оттяните ее, Ваша светлость, а лучше всего сни­
мите, понесите ее под мышкой. Голову надобно не чув­
ствовать на плечах, в противном же случае она обуза,
ха-ха-ха!
Он еще смеется! Встаю, словно я на том свете, а как
на том свете, если я там ни разу не был? Откуда я могу
знать... Одеваюсь, шатает из стороны в сторону, ногой
не попасть в штанину, а он смеется...
— Отвяжитесь, Ваше преосвященство, дайте отой­
ти... Мне худо...
— Вася сказал, ты яйца вкрутую любишь?
— Какой Вася? Ах, да... Откуда Вася может знать,
какие яйца я люблю? Ну что вы такое наговариваете,
Ваше преосвященство...
Идиотские разговорчики, нечего сказать!
— Ваша светлость, берите свою голову под мышку
и идите умываться.
— А куда идти?
— Вчера напачкать там изволили, а уж забыли, ай,
как нехорошо!
94


— Дайте вспомнить...
— Берите, берите свою голову в руки...
— Хватит вам, хватит...
Умываюсь, как больной. Он сзади торчит, не умол­
кает:
— Долго возитесь, Ваша светлость, в армии еще не
были?
— В какой армии?
— ...Дома не осталось ничего, все подчистую, ни
капли не найти...
— Чего вам не найти?
— Мойтесь, мойтесь... Выпить больше нечего, при­
дется на базар отправляться.
Вываливаюсь, пошатываясь, из ванной, еле пере­
двигаю ноги, дурной совершенно, какое там выпить! Не
срабатывает голова, чушь какую-то отвечаю, даже не­
впопад,— тьфу, гадость, зачем все, зачем... Не пойму...
Чувствую на себе его взгляд все время.
— Деньги давайте,— говорю,— сколько там с ме­
ня... с вас...
— С тебя, с тебя!— смеется.— Выйдем на базар,
опохмелимся, вернемся, заберешь свою монету. Как же
я могу сейчас считать, ты в своем уме? Баланс не под­
веден, общая сумма неизвестна. Деньги счет любят, а
в таком чувстве и передать недолго...
— Не, не,— мотаю головой,— не, не...
— Чего — не?
Мотаю головой и смотрю тупо на одеяло, на две вы­
жженные дырки, наверное от папиросы. Над тахтой
фотография его жены. Сикстинская мадонна выглядела
настолько красивой, что даже в разбитом состоянии
я это понимал и не мог оторваться. Значит, я в спальне
Сикстинской мадонны, я спал на ее кровати, в ее ком­
нате, она спала здесь раньше, а теперь я... Представил
себе, как она задумчиво лежит и курит, глядя в пото­
лок, и прожигает одеяло... Деньги вылетели у меня из
головы моментально. Она заняла всего меня...
— Сейчас, пойдем,— сказал Штора,— и вернемся.
— Пойдемте,— сказал я, очень довольный,— и вер­
немся.
— Может быть, там и рассчитаемся,— сказал он,—
и не будем возвращаться? Ты со мной на маевку не по­
едешь? Реализовали бы остаток, а?
— Нет, на маевку я с вами не поеду,— сказал я.
— А почему?
95


— Может быть, все-таки сначала рассчитаемся?
— Если я сию минуту не тяпну стаканчик,— зато­
ропился он,— вместо меня будет труп. Да и тебе не ме­
шало бы, башка пройдет, съедим хашца...— Он под­
талкивал меня к двери.
Уже на площадке я вдруг метнулся обратно, вбежал
в комнату, просунул руку под ковер, вытащил пистолет
и сунул в карман.
Он окликнул меня.
— Хашца — это что?— спросил я, возвращаясь.
— Пойдем, пойдем,— сказал он,— что ты там?..
Мы вышли.
— Хаш — это суп,— сказал он,— ты не знал?
— Хашца,— сказал я,— это хорошо!— Хотя мень­
ше всего мне хотелось есть.
— Зачем ты все-таки обратно побежал?— спросил
он, прищурив глаз.
— Взглянуть на Сикстинскую мадонну еще раз,—
сказал я.— Если вы хотите, я вам большой портрет
с фотокарточки нарисую. Знаете, масляной краской на
бумаге? Сухой кистью и тампонами, как в витрине ху­
дожественной мастерской.
Он недоверчиво взглянул на меня.
— Ты случайно карточку не стибрил?
— Да что вы!— говорю.— Вернемся, проверите.
Я ее по памяти могу нарисовать, если хотите знать.
Не вздумал бы меня обыскивать! Голова у меня за­
болела еще сильнее, наверное от волнения. С удоволь­
ствием понес бы ее под мышкой, по его совету, если бы­
ло бы возможно.
— Я вам обязательно портрет сделаю.
; — Сделай, сделай...
— С удовольствием,— сказал я, ощупывая в кар­
мане пистолет.
— Следить за тобой все-таки надо,— сказал .он,—
мало ли что взбредет в твою коробку!
— Мне вроде вчера показалось,— говорю,— Вася
стакан ел, это правда? Вы видели? Или мне пока­
залось?
— А что ему! Два года во Дворце культуры в двух
секциях занимался. Что ему стоит стакан сожрать! Он
и утюг сожрет. Желудок у него луженый.
— Нет, правда, как же так, неужели он стакан
съел?
96


Этот вопрос меня мучил. Похлеще цирка полу­
чается.
— Ну, ел, ел, ну и что?
— Весь стакан съел?
— Ну, не весь, кусочек. Зубы-то у него покрепче,
чем у лошади. Что ты, ей-богу, дурачок, ко мне привя.зался?
— Ну, и какой же кусок он съел?
— А какой тебе надо?
— Мне ничего не надо, просто интересно. А у меня
получится?
— Получится, получится, дуракам закон не писан.
Вот будешь в объединении при Дворце культуры зани­
маться в цирковой секции — получится.
— При чем здесь Дворец культуры?
— Все там гении,— сказал он зло,— феномены. Изза твоего Васи я потерял оружие... Из-за этого поэта...
Я сейчас же опустил руку в карман, нащупывая
вальтер. Лучше держать руку все время в кармане, както спокойней.
— Продерет поэт глаза с похмелья,— продолжал
он,— побреется словно во сне, наденет чистенькую, вы­
стиранную мамашей, единственную рубашечку, галсту­
чек повяжет и готов к новой жизни, начинать по новой.
Воротничок чистый — значит, человек. Как там у Чехо­
ва: в человеке должно быть все прекрасно! А раз
чистый воротничок — значит, все прекрасно. Англий­
ский джентльмен, и никакого падения! Тогда одному
кажется, что он в Академию художеств поступил,
а другому — бог знает что... Денег у них нет. У меня
подработали на несколько бутылок. Меня лично на эту
фигню, ежедневное пьянство, не свернешь, палкой не
загонишь, меня деятельность вдохновляет...
— Значит, он все-таки стекло глотал?— сказал я.
— Кто?
— Ну, Вася.
— Опять за то!
— Нет, правда, как же тогда его в больницу не
увезли?
— Мозги у тебя каменные, вот что я тебе скажу.
— А у вас какие?
— У меня человеческие.
— А может быть, у вас деревянные?
— Каменные у тебя мозги, каменные...
4

В. Голявкин

97


«Бедные мои мозги, а не каменные»,— подумал
я, держась за разрывающуюся от боли голову.
— Отдайте мои деньги...
— Деньги, деньги... Знаешь, чем я родителей своей
жены купил? Скорее умрем, они мне заявили, чем отда­
дим дочь за тебя. Попросту говоря, красавицу свою за
меня замуж не прочили. Ладно, думаю, не умирайте,
рановато, живите себе на здоровье. И вот приношу я ее
мамаше зимой в подарок пару помидорчиков, вы­
ращенных в горшочке на окне. Честь честью: в горшоч­
ке целый куст. У тещи слезы на глазах, противно, а отец
лупит глаза на плоды, как идиот, и ничего понять не
может. «Погляди, Жора,— говорит ему жена,— какая
прелесть!» А он возьми да и оторви один помидор, зна­
чит, на закуску. Теща чуть ли не в истерике, дочь ее ус­
покаивает, а папаша протягивает мне руку и говорит:
«Я вам признателен и благодарен!» Одной рукой, зна­
чит, мою руку трясет, а в другой помидор зажат, поте­
ха. Ну, после этого случая теща меня полюбила как
родного сына, а кустик с единственным помидором сто­
ял у нее долго...
— А потом куда делся?
— Папаша, наверное, закусил.
— Ваша жена,— говорю,— слишком нервная...
— Жена для меня оселок, бальзак. Она помогает
мне себя отточить. Знаешь, что такое оселок?
— Не знаю.
— Ну, вот видишь! Ни черта ты не знаешь!
— А что значит оселок?
— Осла видел?
— Видал.
— Уши у него видал какие?
— Ну?
— А теперь на свои глянь!
Начал вдруг кривляться ни с того ни с сего. С ним
серьезно не поговоришь. Да нечего с ним и говорить!
Спускаемся вниз по улице к базару и молчим.
У базарных ворот подбежал к нам мальчишка с ле­
пешками и конфетами на тарелочках. После войны их
не стало. А тут праздником воспользовались, никто не
гонит, такой день. Оближут ириски, чтоб хорошо
блестели, и носятся со своим товаром довольные. Окру­
жили нас, суют свои тарелочки.
— Каждый из вас будет директором кондитерского
магазина,— сказал им Штора,— пшли вон!
98


На базаре он выпил стаканчик белого вина, а я от­
пил у него глоток.
Из репродукторов гремела музыка, настоящий
праздничный базар. Передавали оперу «Иван Суса­
нин». Пестрели повсюду лозунги и плакаты. Ария Ива­
на Сусанина заглушала галдеж, гремела над всем ба­
заром, придавая торговле высокую торжественность.
Викентий Викторо шч пошел по рядам, безобразно
кривляясь:
— Это у вас картошка, бабуся? Какая же это кар­
тошка? Разве это картошка?!
— ...Редиска! Продаешь? Не продавай! Жалко!
Смотри, какая красивая!

— Утки? Кшшш... полетели, на головушку Его
светлости сели!— Он повернулся и взъерошил мне на
голове волосы.— Мы с тобой, бальзак, скоро деньги
начнем печатать! Всех уток купим и свиней!.. Вот заня­
тие не бей лежачего!— заорал он радостно, указывая
на человека в халате, деловито просверливающего
дырки в ящиках для фруктовых посылок.
— Сколько стоит дырка?— спросил он.
— Один рубль восемь дырок,— ответил тот быстро.
— Гениальный ведь человек! Гений! А сколько лю­
дей в очереди стоят, ты погляди!
Очередь, действительно, была порядочная. Люди
стояли с ящиками, чтобы просверлить восемь дырок.
Рядом продавали ящики и принимали посылки.
— Разменяй у гения десятку,— сказал Штора.
Он дал мне бумажку, и я повернулся разменять.
Что я сделал! Размененная десятка — вот и все, что
я получил от Шторы за всю свою работу. Он исчез. Его
не было рядом. Базар, казалось, перевернулся вверх
ногами, стало трудно дышать от ярости и досады.
— Ба! Ты мне нужен!
В висках стучало, как будто били изнутри стальны­
ми молоточками, болела голова нестерпимо. В тумане,
сквозь белую пелену увидел я взлохмаченную голову
московского кинорежиссера.
— Как ваши дела?— спросил я его обалдело.
— Картина не снимается, катавасия получается,—
сказал он.
4*

99


— А вы мне не нужны!— крикнул я.
Выскочил на улицу, вернулся на базар.
Нет, Шторы нигде не было! Он смылся!
Кинулся к нему домой, к этому паршивому гнусу,
гаду, жулику, хотя не думал его застать. Не для того он
сбежал, чтобы дома сидеть. Ищи его теперь, свищи по
городу, ищи, глупец! По пятам надо было за ним идти,
глаз с него не спускать! Как я влип! Разорвется сейчас
моя голова, взорвется, бабахнет, как бомба! Нет, дома
его нет, гнус, гнус! Трясти меня начало, как от холода.
На улице жара, а со мной тряска... Трясусь, как пар­
шивая собака, заглядываю в щелку сарая: адью, фердибобель, салютик,— нету там мотоцикла... Укатил мой
Викентий Викторович, адью, фердибобель! Обратно на
базар, обратно...
«Танец с саблями» Хачатуряна гремел на всю ка­
тушку. Вдоль рядов прошла самая высокая женщина,
какую я когда-либо видел, с сумкой на ремне через
плечо. Голова ее плыла намного выше всех других лю­
дей. В стороне я заметил самого толстого ребенка, ка­
кого я когда-либо видел...
Танец прекратился, женщина и ребенок исчезли,
и голос диктора сказал: «Облачная с прояснениями по­
года...»
10

С пистолетом в кармане я себя чувствовал так же,
как с ключом от арфы. Есть пистолет, настоящий. За­
мечательная, в общем, штука. Лопнут от зависти, если
ребятам показать. Но что мне с ним делать? Куда мне
стрелять? В Викентия Викторовича я бы с удовольст­
вием из его же собственного пистолета выстрелил, если
бы он мне попался! «Руки вверх!— заорал бы я ему.—
Немедленно руки вверх! Отдавайте мне заработанное,
руки вверх!» Пусть поднимает руки вверх и отдает мои
деньги! Вот в кого бы я пальнул, вот гнус кто! Вот кто...
Вот кто... Как мне быть?! Что мне делать? Что мне
предпринять? Что-то нужно мне делать, предпринять...
С работы меня выгнали. Сорвал народное гуляние.
Пусть... На столе от матери записка, с работы меня,
значит, выгнали... Родителей нет дома... Если они меня
пошли искать, совсем глупо,— чего искать, зачем меня
искать, я здесь, я дома, вот я стою, и отовсюду меня
выгнали, все меня обманули, все против меня, как мне
100


быть?.. Я места себе не находил, метался по комнате,
размахивая пистолетом, грозясь, ругаясь, так я еще
никогда не ругался.
Ну, ладно... Все, все, все на белом свете против
меня!
Тогда ладно.
Пусть так.
Хорошо.
Значит, так...
С ожесточением стреляю в стену, в нашу облезлую
стену несколько раз.
Раз!
Еще!
Еще!
Все.
Все патроны. Пустой пистолет. Стенка в дырках. И
в комнате вонь.

И

В комнате вонь, и в дырках стенка, и больше ничего.
Набиваю тряпьем мешок из-под картошки. Снимаю
абажур в большой комнате, выкручиваю лампочку и за
шнур подвешиваю мешок. Двигаю стол в сторону,
стулья в сторону, все в сторону, больше места!
Раскрываю лучшую в мире книгу «Боксеры и бокс»,
кладу на подоконник. Демпсей, Фитцсиммонс, Томми
Бернс, Карпантье, Нэд О’Болдуин, которому всегда не
везло, и он никогда не мог себя целиком выявить...
Мне тоже не везет, и я не могу себя целиком вы­
явить. Колошмачу мешок, пыль столбом, запыхавшись
подскакиваю к раскрытой книге «Боксеры и бокс»:
«...Гигант ирландец Нэд О’Болдуин был того же
класса, что и самые видные чемпионы. Но ему всегда не
везло, и он не мог себя целиком выявить. Незадолго до
начала боксерской карьеры, в 1867 году, он встретился
в ресторане старого Смита с Джоном Морисси, который
уже сошел с ринга. Внимательно его разглядев, Морис­
си изъявил желание посмотреть великана в бою, чтобы
увидеть, на что он способен.
— Если вы так же хороши, как и впечатление, ко­
торое вы производите, молодой человек, я займусь ва­
ми,— сказал Морисси».
А какое впечатление я произвожу, хотелось бы мне
101


знать? Произвел бы я на Морисси хоть какое-нибудь
впечатление?
«Они поднялись в верхнюю комнату с несколькими
друзьями. Джон пробовал нанести несколько жестоких
ударов Нэду в лицо, тот ограничивался уходами, от­
клоняя голову. Морисси вскоре убедился, что попасть
в ирландца почти невозможно.
— У вас достаточно ловкости, мальчуган,— сказал
Морисси.— Но теперь мне хотелось бы видеть, как вы
бьете. Вперед, ударьте меня!
— Мне бы этого не хотелось, друг мой,— наивно
ответил О’Болдуин.
Но Морисси так усиленно настаивал, что Нэд ре­
шился и нанес ему сильнейший удар слева в челюсть.
Ветеран плашмя растянулся в углу».
Кидаюсь к мешку, бью с восторгом, как Нэд О’Бол­
дуин, и еще раз, как Нэд О’Болдуин, и еще! Слева,
слева! Вперед, Нэд! О!! Болдуин!!!
«Превосходно!— вскричал
Морисси,
пытаясь
встать.— Вперед, вперед! Попробуйте-ка еще раз!
О’Болдуин повиновался и новым ударом слева в че­
люсть бросил противника на пол.
— Довольно,— сказал Морисси, снимая перчатки
и горячо пожимая руку огромному ирландцу,— держу
пари в десять тысяч долларов, что вас ни один человек
в мире не побьет...»
И меня никто не побьет! Я должен себя выявить!
Вперед!
«...Однажды во время ссоры в баре Уэст-Стрита
О’Болдуин бросился разнять дерущихся, получил удар
ножом и умер».
Я бросаюсь «разнять дерущихся», выбиваю пыль из
старого мешка, как вдруг шнур обрывается, мешок мой
плюхается на пол и из него вываливается всевозможное
тряпье...
«...Джеку Джонсону удалось нокаутировать этого
серьезнейшего противника в двенадцатом раунде...»
12

...Накручиваю патефон с досады, в который раз
проигрываю одну и ту же пластинку: «А ну-ка, песню
нам пропой, веселый ветер!..»
В двадцатый, тридцатый раз. «А ну-ка, песню нам
пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер...»
102


Стучат в стенку соседи.
А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер! Пошли
они вон! Если бы патроны не кончились, я бы в стенку
палил без передышки, будьте здоровы, пусть знают мои
соседи, кто рядом с ними живет! Пластинка крутится на
одном месте, на «веселом ветре», заездил окончательно.
Оставлю ее в движении на радость всем соседям, пусть
наяривает, пока не кончится завод...
Выбегаю на веселый ветер, в сотый раз звоню на­
прасно в квартиру Шторы.
...Массивные буквы устанавливают на крыше дома:
«Храните свои деньги в сберегательной кассе!»
Продают петушков на палочке. «Дайте петушок».—
«По одному не продаем, десять сразу».—«Давайте де­
сять сразу». Держу все десять петушков на веселом
ветре. На кой мне эти петушки?
Маленький мальчишка хочет купить петушка, а де­
нег не хватает, можно только десять сразу.
— На тебе все мои петушки, все десять сразу.
«Спасибо» даже не сказал, как будто иначе и быть
не могло, повернулся и пошел, сосредоточенно посасы­
вая петушка, ни о чем на свете не задумываясь на весе­
лом ветру.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

■^■]7 ак ты думаешь дальше?
КГ —— Что будет с тобой дальше?

Засыпали меня родители вопросами! Никто
не знает, что будет с ним дальше, никчемные вопросы,
кто на свете знает, что дальше с ним будет?! И я не
знаю этого, отстаньте от меня! Что делать мне со Што­
рой, лучше скажите мне, как мне его найти? Ни на сле­
дующий день, ни после домой он не явился, не везет
мне, как О’Болдуину...
Встретил как-то Васю возле Шториных дверей. Не
мне одному Штора должен. Ходит к нему Вася злющий,
не на что ему выпить водки, а Штора сбежал. Должен
ему Штора, как и мне, проклинают они с суперменом
Викентия Викторовича, кроют на чем свет стоит, надул
он их, как и меня. Скрежещет зубами Вася, попадись,
грозится, мне Виконт, да только тот не попадается.
А попадись он супермену? Да разве он попадется!..
— Мне не везет!— отвечаю я родителям.— Мне ди­
ко не везет!
— Мне голова не позволяет расстраиваться!— кри­
чит мать.— Неужели вы не видите — меня косит!
Неужели они не видят, не чувствуют, как мне не ве­
зет? У меня зверские неудачи, я не оправдываюсь, ни­
сколько не оправдываюсь, но войдите в мое положение...
Разве нельзя войти в положение человека, которому все
время не везет? Не везло же О’Болдуину, а он был того
же класса, что и самые видные чемпионы. Или мне ухо­
дить из дому? Я могу уйти, если мне не верят, не дове­
ряют, имейте в виду! Немедленно удалюсь, не моргну
глазом, и вы больше меня не увидите!
104


А мать косит. Второй месяц косит в одну сторону.
По ее словам, какая-то новая мышечная болезнь ско­
вала ее всю, согнула, скрючила. Мать требует частных
врачей: бесплатные врачи, по ее мнению, никогда не
разберутся в ее болезни. И частные врачи не в состоя­
нии поставить диагноз. И массажист Кукушкин, ежед­
невно накладывающий ей на спину горячий парафин,
бессилен. «Если вы не заплатите за предыдущие сеан­
сы,— заявил он отцу,— я вынужден буду прекратить
визиты». Долги... долги... Отец хватается за голову,
мать обвиняет медицину, а мне не везет...
— Телефон звонит!— кричит мать.— Никто не мо­
жет подойти! Что значит я свалилась!
Беру трубку. Только с Рудольфом Инковичем не
хватало мне беседовать, узнаю его голос.
Даю трубку отцу.
— Спасибо, спасибо, большое тебе спасибо, огром­
ное спасибо, дорогой...
За что он его так благодарит? Неужели за то, что он
меня в колонию не упрятал? Да лучше бы я в колонии
сидел, лучше умереть!
— Кто это?— спрашивает мать.
— Он спас нас!— радостно сообщает отец, вешая
трубку.
Я ерзаю на стуле, будто меня иголки колют,— не
просили его меня спасать!
— Мы спасены, он дал нам денег!— говорит отец.
Этого уж я никак не ожидал!
— Кто?— спрашивает мать.
— Рудольф!— говорит отец гордо.— Мой старый
друг. Со времен гражданской войны я знаю Рудольфа!
Он сказал мне: «Я могу тебе дать немножко денег, Сер­
гей, ты не против?» Интеллигентный человек, он может
еще сообразить, что я против! Он знает мое положение,
старый мой фронтовой товарищ! Массажист получит
сполна, профессор тоже! А еще я люблю колбаски!
Я люблю любительскую колбаску, спасибо Рудольфу!
— Тебе бы все колбаски,— говорит мать.— Если бы
меня не свалило, все было бы по-другому...
— Сходи, сходи-ка, Вова, за колбаской,— говорит
отец.— Фу-ты, черт, ведь он еще не дал мне денег, сов­
сем голову потерял!.. Сейчас я схожу, слетаю, дай бог
Рудольфу здоровья!
Мы остались одни.
105.


— Твой отец всегда отличался стремительностью,—
говорит мне мать.— Он был всегда весь — порыв. Все­
гда куда-то мчался, бежал...
— Он пошел за деньгами,— сказал я, не совсем ее
понимая.
— Он приезжал ко мне под окно на белом коне,—
продолжала она, удобно устроившись на подушках
и как бы меня не слыша,— он гарцевал перед окном,
такой статный военный, такая выправка, поразительно
это было красиво! Свесится с лошади и постукивает че­
ренком хлыстика по стеклу... Как на хорошей старинной
открытке. Открытки я всегда очень любила! У меня был
целый альбом замечательных открыток, так жалко,
очень жалко, куда-то он пропал. Все мои четыре брата
закидывали меня открытками, зная, что я их собираю.
Одна дочка в семье, любили меня жутко, баловали во­
всю. Я была предметом любви и обожания. Какие у ме­
ня были волосы! Я их любила расплетать. Косы до ко­
лен, зачем я их только отрезала!..
Она вдруг запела:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль,
Ничего теперь не надо нам,
Никого теперь не жаль...

Я отправился на кухню чего-нибудь пожевать.
Возвратившись, я застал мать танцующей вальс под
музыку из репродуктора. Несколько удивленный,
я смотрел на нее, и она меня не замечала. Вдруг, заме­
тив меня, она, как мне показалось, вздрогнула и, охая,
кося на правый бок, полезла на кровать.

2

Красок бы мне, красок, вот что я понял! Я бы всем
показал тогда, все увидели бы, на что я способен! До­
стать бы мне красок, но где? Я бы написал картину, ве­
ликую и неповторимую! Я написал бы фреску во всю
стену, во всю нашу комнату, все стены в комнатах рас­
пишу! Приведу людей, разных художников, полюбуй­
тесь, глядите, поняли вы наконец, на что я способен?
Я напишу на всех стенах по морю! Моря бьют в края
и в стороны! Они разливаются по всей квартире, смы­
вают лодки на оранжевом песке. Песок я напишу
чистой оранжевой, лодки качают мачтами. Сплошное
106


море без неба. Изумрудно-зеленое море! Я понял, что
мне делать! Я все понял! Краски мне надо! Краски!
А лучше я напишу картину, где будет все: углы и круги,
петухи и курицы, галстуки и башмаки, вилки и ложки,
люди и кошки, банки и дудки, гномы и раки, сардельки
и веники, мандарины и носки, лестницы и полотенца,
дома и кашалоты, колбасы и верблюды, дороги
и столбы, консервы и рубашки, стаканы и бутылки, бу­
мага и перчатки, шкафы и барабаны, игрушки и часы,
корзины и весы, вино и помидоры, веревки и шпроты,
картошка и одеяла, кактусы и собаки, палтусы и мака­
ки, книги и чемоданы, балконы и барьеры, заборы и ин­
терьеры; белье, повешенное на веревке; мяч, запущен­
ный в стекло; двери, раскрытые настежь; дом, покосив­
шийся набок; сова, сидящая на дереве; ворона, карка­
ющая с утра до вечера; шашлык, шипящий на шампу­
рах; московский кинорежиссер с катавасией; ведро ды­
рявое, из которого льется вода и уходит в песок; Што­
ра, гад, сбегает от меня, массажист забирает у отца вбе
деньги, лифт поднимается на второй этаж с опоздани­
ем, сиреневые кусты и деревья, Рудольф Инкович с ар­
фой на спине протискивается...
Дальше я уже не мог остановиться.
Гениально! Гениально! Гениально!
3
Мы с Гариком сидели на ступеньках в его парадной,
и я ему плел все подряд накипевшее.
— Что же ты мне раньше не сказал, что тебе нужны
краски!— заорал он.— И мне нужны краски!
Ему всегда нужно то, что мне нужно. И он сейчас
собирается написать великую картину, потому что я со­
бираюсь.
— Интересно все-таки, какую картину ты собира­
ешься написать?— полюбопытствовал я.
— Эшафот,— сказал он важно. Как потом выясни­
лось, произнося слово «эшафот», он имел в виду совсем
другое слово —«ландшафт», не понимая смысла ни то­
го, ни другого.
Черт с ним, с его эшафотом, пусть болтает себе на
здоровье, дальше я его расспрашивать не стал,— ясно,
никакой картины он не сможет написать, живописью он
в жизни своей не увлекался, где он собирается краски
доставать? Видно, какой-то план у него есть.
107


Я показал ему пистолет, и он чуть не взвыл от вос­
торга. Охал и ахал, целый час перебрасывал пистолет
с ладони на ладонь, совсем с ума сошел.
— В нем нет патронов,— сказал я, отбирая
пистолет.
— Да их можно сколько угодно достать! Если тебе
что-нибудь нужно будет достать — ты ко мне обращай­
ся. Пушку нужно — достану! Танк — пожалуйста!—
заорал он, с завистью глядя на исчезнувший в моем
кармане пистолет.
— Брось трепаться,— говорю.— Насчет танка ты
другому скажи, и насчет пушки тоже. Меня больше
краски интересуют.
— Ты в опере бывал?— спрашивает.
— В кишках она у меня, твоя опера, сидит!
— На чердаке там не бывал?
— Всю жизнь там на чердаке сидел, а как же!
— Ладно, пропуск у тебя в оперу остался?
— Ну, дальше что?
— А дальше,— говорит,— дело в шляпе!
Я ничего не понял, он мне стал выкладывать свой
план. До чего на подобные штуки голова у него работа­
ет! Диву даешься! План такой: мы пробираемся в оперу
на чердак. Через чердак вылезаем на крышу. Спуска­
емся по пожарной металлической лестнице на соседнюю
крышу, а с этой на следующую. Через несколько крыш
добираемся к окну антресоли мастерской заслуженного
художника Велимбекова, влезаем в его мастерскую
и забираем краски. Обратное возвращение через оперу
практически исключено. С ворованным нас могут за­
держать. Нужно возвращаться другим путем. Но ка­
ким? Через дверь, утверждает Гарик, не войти и не
выйти, заслуженный художник запирает на три замка.
Он, Гарик, еще подумает, каким путем возвращаться
обратно.
Грабеж, короче говоря. Один меня в колонию не уп­
рятал, так другой собирается. Кошмарики, пропало ва­
ше чадо, скатились, докатились, допрыгались, дожили,
как гад Штора выражался.
Ничтожная мазня у Велимбекова, подумал я. Видел
я его картины на выставке, подумаешь, дрянь! В сто
раз мне больше нужны краски, чем ему! Наверняка
я талантливей его, безусловно, спору нет. Где же тут
справедливость, товарищи? Где же правда, товарищи?
108


— Послушай,— спрашиваю,— откуда ты знаешь,
что через оперу по крыше добраться можно?
— Ха! Как мне не знать,— отвечает,— если я у Велимбекова позировал в его картине пионером! Когда
я уставал, он мне разрешал на крышу в окно вылезать,
поразмяться. Пока я у него пионером позировал — все
крыши облазил.
Я сразу представил его разгуливающим по крышам
с красным галстуком на груди. Тоже мне пионер! Ни
стыда ни совести. Бывал в гостях у человека, а теперь
его грабить собирается. Ведь ему нисколько краски не
нужны, а он и не задумывается, вперед — и никаких
гвоздей! А мне краски нужны до зарезу, я не человек
без них, ничего не значащая личность, а задумываюсь
как дурак. Так и буду ходить задумчивый всю жизнь,
каждый меня облапошит. Морально устойчивая, несомневающаяся личность.
— Послушай,— спрашиваю,— а ты хоть раз через
оперу проходил? Ты уверен, можно через оперу пройти?
Может, ты только на крыше разминался?
Он обиделся.
— Однажды,— говорит,— я от Велимбекова прямо
в оперу ушел. Позировать закончил, снял свой галстук
и — в окно на «Севильский цирюльник». «Севильский
цирюльник» смотреть не стал, а только в буфете лимо­
наду выпил и домой.
— А другим путем никак нельзя?— спрашиваю.
— Можно по воздуху, елки-палки. Фьють — и там.
Ага?
А сам на карман мой косится,— если он танк доста­
вать собирается, то пистолет в два счета можно до­
стать, вот болтун! Насчет кутерьмы вокруг мастерской
верить ему или не верить? По всему видать, он правду
говорит, с какой бы стати ему наговаривать. Тем более
он сам на это дело идет, не дурак же он, в конце концов.
— Понимаешь,— говорю,— опера мне ненавистна...
Объяснять долго... Не хочется мне там, короче говоря,
появляться. Педагог мой может встретиться и прочее...
Непременно снова в оперу, а? Как бы миновать это за­
ведение, неужели никак нельзя?
Он думал, думал, потом говорит:
— Да плюй ты на оперу! Чего тебе о ней думать?
Ну, играют там, поют, и пусть. Мы же не в зал с тобой
идем, а на чердак. Твой педагог на чердаке сидит, что
ли, елки-палки? Они там своим делом занимаются, а мы
109


своим. Нам бы только на чердак пробраться, и плевать
нам на всю их музыку, севильские цирюльники, оркест­
ры и прочее. Нам даже лимонаду не надо. Выпьем с то­
бой лимонаду в другом месте. Я же тебе объясняю, ел­
ки-палки... Покажь-ка пистолет...
4
Поболтались с ним по улице, плюя каждый в свою
сторону через зубы. Многие шиковали таким образом.
Плюйся, плюйся, если от моды отставать не хочешь!
Гарик в цыкании сквозь зубы феноменом считался. А
у меня не очень получалось. Плююсь как могу, раз все
кругом плюются.
Наплевались, наболтались, проголодались, купили
пирожков на размененную Шторину десятку. Додума­
лись, каким образом возвращаться из мастерской Велимбекова. Краски спустить на веревке. Сначала один
выйдет на улицу, а другой ему на верёвке краски
спустит. Гарик знал место, где лучше всего это сделать,
народу там нет и темно. Пустяшная, в общем, задача,
и волноваться нечего. Главное — не бояться, глав­
ное — вперед! Пусть другие назад идут. Ползите, пять­
тесь, раки, а мы пойдем вперед, вверх, высоко на крышу
Театра оперы и балета имени Магомаева!

5
Уже стемнело, Гарик достал шнур. В мастерской
Велимбекова горел свет, и мы сели в скверике на траву.
Гарик вертел в руке шнур, как лассо.
Толпился народ у входа в оперу. Гарик, не переста­
вая, вертел лассо, яростно плюясь сквозь свои редкие
зубы. Вид у него был решительный, готовый ко всему.
Над входом, на балконе, стояли люди, свесившись вниз,
глядя на толпу. Появилось нелепое желание накинуть
на них лассо.
— Может, он там ночевать собирается, елки-пал­
ки!— сказал Гарик.
В глубине души мне хотелось, чтобы Велимбеков
остался ночевать, все тогда перенесется на другой раз,
а там видно будет. Сверлила мысль оставить дома
пистолет. Но поздно. Если меня поймают с пистолетом,
плохо мое дело, пропало ваше чадо, скатились, докати­
лись, допрыгались, как гад Штора выражался...
ПО


Потух свет, и я сразу почувствовал сильное волне­
ние. В роли вора мне еще бывать не приходилось. На­
щупал в кармане пистолет. «Руки вверх!»— скажу лю­
бому, пусть убираются, хватит мне все время руки под­
нимать перед Васей, перед Шторой, перед всеми руки
поднимать, нашли дурака...
Заслуженный художник вышел не сразу, мы изряд­
но полежали, поплевали, но тут же вскочили, как толь­
ко его заметили, и даже проводили его до угла.
— Когда мне пятьдесят два года стукнет,— сказал
Гарик,— я тоже буду заслуженным художником, будь
здоров!
— А ребятки тебя ограбят,— сказал я.
— Шиш!— заорал он.— Понял? Шиш! Я их всех
тогда убью! Я им, елки-палки, голову оторву.— Раз­
волновался, как будто его грабить собираются, а не он.
— Как бы нам голову не оторвали,— сказал я.
— Вот шиш!— заорал он.— Вот им шиш, елки-пал­
ки, пусть поймают!
— А вдруг нас все-таки поймают,— сказал я,— что
тогда?
— Ни шиша нас не поймают,— сказал он твердо
и уверенно.
6

Гарик меня на забор подсадил, и я перелез на ту
сторону,— не впервые. А сам он по моему пропуску че­
рез служебный вход прошел. Такие «проходы» я назы­
вал «инковским вариантом», в честь Рудольфа Инковича.
Помчались вверх по мраморной лестнице, выскочи­
ли на другую лестницу через буфет, а как мы с Гариком
на крышу выбрались, я так и не понял. Я только его
спину видел перед собой, и больше ничего. Дорогу он,
действительно, знал. Да еще как! Он шел вперед на­
столько смело и уверенно, будто каждый день ходил
таким путем, как в школу и обратно. Да он, по-моему,
и не ощущал во всей нашей вылазке никакой опасности.
Перелезая с крыши на крышу, проделывая то же, что
и он, я едва успевал за ним. Мешал ненужный пистолет,
готовый вывалиться из кармана. Целый квартал крыш
предстояло преодолевать. Мы неслись, как мне каза­
лось, в бешеном темпе,— скорее всего, он решил проде­
монстрировать мне свое умение по крышам бегать.
111


Надо понимать, что путь наш проходил не по ровной
дорожке и на должной высоте. Он с необыкновенной
легкостью перескакивал с крыши на крышу, в то время
как я только перелезал. Когда мокрая от пота спина
Гарика остановилась, я был счастлив.
Окна антресоли мастерской оказались раскрыты.
— Везет нам,— сказал Гарик, влезая в окно,— он
прохладу любит. Давай сюда.
Я полез следом.
— Давай за мной,— сказал он, когда мы оказались
по ту сторону окна в полной темноте.
Осторожно ступая, я двинулся за ним.
— Очень крутая лестница,— предупредил Гарик.
Лестница была не только крутая, но к тому же еще
и на манер винтовой. Она шаталась, прогибалась
и скрипела. Она еле держалась. Как только по ней хо­
зяин ходит! Ко всему, она имела веревочные перила,
что я не сразу понял. В руках я держал веревку, кото­
рая довольно свободно провисала и болталась в разные
стороны, но я не мог понять, откуда она.
— Как бы мне отсюда не вывалиться,— сказал я,—
когда она, зараза, кончится...
— Ты за перила не держись,— шептал мне Гарик.
— За что же мне держаться?!
— Держись поближе к стенке,— советовал он.
— Где же стенка... кругом темнота...
— Тогда за меня держись.
— Как бы ты сам не свалился.
— Не беспокойся, не свалюсь!
Он-то не свалится! А впрочем, тоже неизвестно.
Верхнего света мастерская не имела, а окна оказа­
лись завешены. Путь по крышам был легче, уж точно.
Когда зажгли свет, я посмотрел на лестницу — ди­
ковинное сооружение, фантазия художника. В том, что
он сам, по своему проекту, соорудил такую штуковину,
можно было не сомневаться. Но зачем строить лестни­
цу, по которой трудно ходить? Не делал же он ее, в са­
мом деле, специально против воров, чтобы они свали­
лись с лестницы и не поднялись до прихода хозяина?
Занавески колышутся от ветра, как надутые паруса.
Старинные часы отсчитывают время старинным маят­
ником. Картина на мольберте. Медные кунганы в нише,
разной формы и величины. Тюбики раскиданы повсюду,
по всей мастерской, а вот коробки! Коробки с красками
мне нужны, а не тюбики! Много красок мне нужно, а не
112


мало! Складываю коробки друг на друга, хватаю книгу
«Суриков» с этажерки, кладу сверху на коробки, пере­
вязываю.
Гарик возится у сундука. Открыл его, вытащил
костюм неизвестно какого века, какого народа. Приме­
рять его, что ли, собирается, не пойму. Я его поторопил,
он костюм быстро свернул и к ковру кинулся. Не заме­
тил даже, что я на ковре стою. Вцепился в него и тянет
в свою сторону. Я сразу даже не сообразил, что ему
надо.
— Брось ты свои хохмы, отвяжись!
— Это мне подойдет! Красотища! Коверчик! Это
я понимаю — клад! Чтоб я такую вещь оставил? Шиш!
Елки-палки!
— Ковер не тронь,— говорю,— мы не за этим
пришли.
Он на меня уставился:
— А за чем же?
— Не притворяйся,— говорю,— прекрасно знаешь:
мы за красками пришли.
— Ну и бери свои краски, а я ковер продам и себе
мотоцикл куплю. Заверну в ковер костюмчик — и поря­
док. Мотоцикл мне нужней, чем краски, к твоему све­
дению.
— При чем здесь мотоцикл, прекрати дурить, заби­
рай скорей краски, а там разделим.
— Я бы и занавески снял,— он мне отвечает.— Не­
ужели мы ковер оставим, ты в своем уме? Дураки на­
битые мы будем, учти!
Вдруг — трах! Гарик отпускает ковер, и второй
раз — трах! Пропало ваше чадо, крышка... Трах! Мы
оба присели, куда бежать? Спокойно, спокойно, ар­
фисты, хлопнуло от ветра окно на антресолях.
Фу... Надо же...
Хватает Гарик краски, кунган, все подряд, не может
он не хватать, что под руку попадается.
— Напрасно мудришь, все равно завтра я сюда за
ковриком вернусь, так это дело не оставлю...
— Ты люстру с собой в карман прихвати, приятель,
и тахту под мышку, айда отсюда, побыстрей...
Ковер оставил, а костюм все-таки в темноте прихва­
тил. Мы уже поднимались по лестнице, как вдруг меня
осенило.
— Не очень-то у нас интересно получилось,— гово­
рю,— минуточку, я спущусь...
113


— Вот молодец,— говорит,— ковер решил забрать,
это я понимаю!
Я снова зажег свет, взял лист бумаги. Написал раз­
машисто углем: «Посетили великие художники». Под­
рисовал череп и кости, положил на мольберт, щелкнул
выключателем и стал подниматься по единственной
в своем роде лестнице.
Подъем гораздо легче, несмотря что в руках у меня
тяжесть. Лестница ходила ходуном, но я уже немножко
знал ее. Она уже не была для меня тем таинственным,
непонятным сооружением в темноте; я знал конструк­
цию ступенек и принцип перил, я знал ее длину и шири­
ну, хотя она раскачивалась так же, и скрипела, и ходи­
ла ходуном.
На крыше выли кошки.
— Ковер где?— спросил Гарик.
— Завтра сходишь за своим ковром.
— Чего же ты там делал?
Я смолчал.
Он с горечью махнул рукой. Он думал о ковре.
Глазели на нас кошки.
— Что-нибудь другое прихватил?— спросил он.—
Поровну поделим.
— Ничего я не прихватил,— сказал я,— пора смы­
ваться отсюда!
Кошки разбежались в разные стороны. Почему-то
крыша мне напомнила кладбище, а трубы — памятни­
ки. И тишина вокруг самая настоящая гробовая.
— Вот сейчас бы выпить лимонаду в опере,— ска­
зал я.
— Можно выпить,— сказал он. Такая ситуация, как
ни странно, представлялась ему вполне возможной.
Мы передохнули, а дальше он повел меня к месту,
откуда вещи вниз спускать. Мы скоро туда добрались,
я остался, а он отправился через оперу вниз, от меня
вещи принимать.
Я сидел, ждал, когда он мне свистнет.
А вдруг он не дойдет? Его в опере задержат? Вдруг
мы не поняли друг друга и он в другом месте посвисты­
вает попусту? Да мало ли что может произойти, но ку­
да, в таком случае, мне деваться с награбленным
добром?
Он не свистел.
Жду терпеливо, еще раз проверил, крепко ли привя­
зан шнур, не сорвется ли. Глупое положение.
114


Звали Леню вдалеке. Отвечал Леня: «Ау». Слабо
доносилась из оперы музыка. Знакомая мелодия: «Тратара-тили-тили-лили...»— не могу вспомнить откуда.
Рудольф Инкович побренькивает на своей арфе. Знал
бы он, что я здесь сижу, помер бы, наверное, на месте!
А знали бы родители! Кондрашка бы их хватила!
А знал бы я сам, что вот так буду рассиживаться?
Свистнул Гарик, молодец! Поехали вниз мои краски
и узел. Поехал вниз на веревочке «Суриков», доброго
вам пути!
Внизу я спросил Гарика, почему он так долго не по­
являлся.
— Только выпил в опере лимонаду,— сказал он,—
и больше ничего.

7

Мать проводит день у профессорши Фигуровской.
Отец проводит на работе.
А я целую стенку замазал столярным клеем, жду,
когда высохнет. По этому грунту напишу картину, от­
грохаю монументальную роспись, красок больше чем
достаточно. На все четыре стенки хватит.
Вернется, отец — ахнет. Прибудут художники — ах­
нут. Все ахнут, все узнают! Заохают, заохают, раскро­
ют рты и упадут!
В тарелках, в кастрюльках, в ведре разбавил краски
скипидаром, каждый цвет в своей посудине. Отличная
получится вещь! На днях ремонт, не страшно. Заклеят
стенку обоями, пройдут года, и вдруг обнаружат люди
великое произведение.
Пол застелил газетами, поглядываю на стенку.
Главное — вперед! Как хочу, так и буду писать, без
всяких педагогов и учителей. Без всяких советчиков,
доброжелателей и родителей.
Я уверен в себе! Я уверен!
Трахну по башке всем художникам этой стенкой,
чтобы знали, с кем имеют дело!
Сходил в кухню, съел кусок мяса из супа.
Сейчас начнем.
Потрогал грунт. Клей высох.
Я — перед стеной.
Но разве написать мне до прихода родителей пету­
хов и куриц, льдины и траву, скворцов и Петю Сквор­
цова, цветы и мосты, Гарика и Марика, города и села,
115


поля и аэродромы, железные дороги и нефтяные про­
мыслы, Ирку и других, Самарканд и Москву, Бузовны
и Баку, Лену-артистку и Штору-афериста, Париж
и Софию, Нахимовское и Михайловское, Цвелодубово
и Гололобово, бананы и диваны, Анну Палну, Инну
Санну и Канну Исидоровну...
Как написать мне весь мир до прихода родителей?
Окунаю в краску сапожную щетку.
Здесь мы синим мазнём, а тут красным: курица вам
с петухом! Ши-карную оранжевую линию провожу на­
искосок в виде Бузовнов. Такую же линию провожу
в другом месте, подразумевая Париж. Черной краской
мажу второгодника Петю Скворцова, а зеленой Канну
Исидоровну... Никто мне не мешает, сзади не торчит.
Желтое накрутим, черным обведем. Расхожусь, рас­
кручиваюсь, разворачиваюсь, не хватает мне щеток для
такой стены. Сую руку в ведро, размазываю краску по
стене ладонью. Другой рукой хватаю другой цвет.
Мажу разноцветными руками. Разбегаюсь и — бац! —
тарелку с краской в стену, как отец тарелку с супом.
Еще две тарелки — хлоп! хлоп! Летят черепки на пол,
а краска летит по стене. Просто так хочется капнуть
в тот угол. Просто так хочется выплеснуть охру золо­
тистую в середину. Нельзя просто так, а мне можно. Не
мажут просто так, а я мажу. Не бывает так, а у меня
бывает. Не делают так, а я делаю. Не интересно вам,
а мне интересно. Не имеет значения для вас, а для меня
имеет. Не трогает вас, а меня трогает. Выплескиваю
ведро — опля! Метнулась фиолетовая дугой, как коме­
та. Плескаю снизу вверх и сверху вниз. Взад-вперед
бегаю по комнате, где бы еще шарахнуть. Шарахнем,
сейчас шарахнем! Вот этим цветом шарахнем! Газеты
корчатся под ногами, съезжают, вылезает паркет. По­
падет мне за паркет — не капать! Намазал краску на
ладонь из тюбика и — хлоп по стене! Окунул в краску
тряпку, раскрутил и как шлепну! Влетела в светлое
пятно, красивая случайность! Поставил стул на стол,
залез под потолок, и оттуда, сверху поливаю стену
чистой изумрудной. Плеснул в потолок, чтобы он си­
ротливо не маячил над моей башкой. Размешиваю еще
краски, атакую стену, как великий Демпсей, Карпантье,
Томми Бернс атаковали своих противников на ринге.
Давлю подряд все тюбики, плескаю, мажу, крашу, лью,
да здравствует Первое мая, долой Штору, привет опере,
не волнуйтесь, родители! Две тарелки разбились, одна
116


осталась целая. Соберу черепки, никто не вспомнит.
Обыкновенные тарелки^ а стена — шедевр! Неужели вы
этого не понимаете? Я-то вижу! Если вы этого не счи­
таете, то я считаю. Отличная фреска. Прекрасное про­
изведение. Смотрю — не налюбуюсь. Оторваться не
могу. Ничего лучшего я не встречал, ей-богу!
Сижу на стуле, восторженно рассматриваю свою
картину и хвалю себя изо всех сил.
Кто еще так похвалит меня?
А говорят, характер у меня плохой. Замечательный
у меня характер, чудесный, изумительный, простой. Съем еще кусок мяса. После такой работы как сле­
дует поесть полагается. Жалко, помидоры не поспели.
Больше всего на свете люблю я помидоры. Однажды
я полтора кило съел, посыпая их крупной солью, заку­
сывая свежим хлебом.
Вспомнил помидоры и пошел плясать! Плясал, пля­
сал до тех пор, пока дыхания хватило.
8

Мать размахивала вальтером на фоне моей картины
и кричала:
— Он в шайке! Он в шайке! Он спятил! Он спятил!
Я же говорила, что он в шайке! Фигуровская меня пре­
дупреждала! Она меня всегда предупреждала, господи
боже мой, он спятил!
Сыщик бы не нашел мой пистолет, а она нашла! От­
вратительная привычка лазать, рыться по всем углам.
Каким образом она все-таки его нашла?
— Откуда это?— спросил отец громко.
— Подарили,— сказал я.
— Кто мог тебе его подарить, как не бандиты! —
закричала мать.— Ему подарили оружие!!!
— Да подожди ты,— прервал ее отец.— Кто тебе
его подарил, отвечай.
— Я его- купил,— сказал я.
— На какие деньги?
— На заработанные, разумеется.
. — Только что ты сказал: подарили. Теперь утверж­
даешь: купил. Первому верить или второму?
— Второму, конечно, раз я его купил.
— Зачем же ты сказал: подарили?
— Сначала я не подумал... а потом подумал... Я по­
думал и решил, сказать правду...
117


— Дай-ка сюда пистолет,— сказал он матери.
Он повертел его в руках, явно не зная, что с ним де­
лать, и вернул ей обратно со словами:
— Отнеси его сейчас же на помойку! Чтоб духу его
здесь не было!
— Что они со мной делают! Что они со мной дела­
ют!— повторяла мать, унося на помойку пистолет.
— Выбрось его в уборную во дворе!— крикнул ей
вслед отец.
— Не нужно, не нужно!— закричал я, пытаясь бе­
жать за матерью, но отец схватил меня за руку.
— Молчать!— заорал он.— Я здесь командир!
— Его можно кому-нибудь подарить,— взмолился
я,— зачем же его выбрасывать!
— Никто не позволяет тебе делать такие подарки,
слышишь ты или нет? И ты мне ответишь сию минуту,
как он у тебя появился!
— Купил я его, вот он и появился,— сказал я зло.
— Молчать!
Будь перед отцом тарелка супа, наверняка она по­
летела бы в мою картину!
Слабая надежда оставалась — вытащить пистолет
обратно из уборной. Как-нибудь, может быть, удастся
его оттуда вытащить...
— У кого ты его купил?— спросил отец.
— Откуда я знаю, шел по улице, какой-то тип про­
давал пистолет, я у него и купил.
— Имей в виду,— сказал отец, чувствуя, что ему от
меня ничего не добиться,— имей в виду, разговор будет
серьезным и беспощадным! Он давно назрел. Что будет
с тобой дальше?
Именно последних слов я и ждал. Они мне послед­
нее время крепко надоели. В этом и заключается его
беспощадный разговор, ничего себе!
— Так что же все-таки с тобой будет?— повторил
он, не услышав от меня ответа.
— То же, что и со всеми,— сказал я. ■
— Ты себя ко всем не причисляй!
— А я и не причисляю.
Он как будто хотел меня ударить, но сдержался.
— Со всеми не происходит того, что с тобой,— ска­
зал он.— У всех нормальные дети, порядочные сыновья.
Они не портят кровь родителям, не ходят вверх ногами,
а ты ходишь вверх ногами уже продолжительное время,
да, да! Другого тут слова не подыщешь. Ничего вокруг
118


себя не замечая, ты губишь и себя и родителей. Что ты
отмочил на стене, зачем? Объясни мне, по какому праву
ты сделал из комнаты свинарник, превратил стенку
в безобразное зрелище? Объясни мне, отчитайся, от­
веть за свои поступки...
— Все равно будет ремонт,— сказал я.
— Если было бы все равно, люди лазили бы
в окно,— сказал он.
— Ее всю заклеят обоями,— сказал я,— стоит ли
волноваться...
— А где ты взял пистолет?
— Купил.
— Зачем?
— Просто так.
Отец подумал и сказал:
— -Что у тебя изображено на стене? Безобразие,
какое только можно себе представить!
Я молчал.
— Ничего там не изображено! Ничегошеньки там
нет, но у тебя хватило терпения всю ее замалевать, жи­
вого места не оставить! Чудовищный ты тип, хулиган,
и больше ничего!
Я молчал.
— Разговор будет серьезный, имей в виду!— сказал
он, не отрывая взгляда от стены.
— Не так уж это плохо нарисовано,— сказал я.
Он вскочил, подбежал к стене, ткнул в стену
пальцем:
— Это?!
— А что?
— Бандит!— погрозил он мне пальцем, измазанным
в краске.
Вошла мать. Косило ее как никогда. Ни с того ни
с сего она сказала:
— Ведь я была у знаменитого Павлова, невропато­
лога, и он даже меня не осматривал, а сразу посовето­
вал не расстраиваться.
Идет в свою комнату, скрипят пружины кровати.
Оттуда я слышу:
— Павлов мне сказал: вам нельзя расстраиваться,
вам нужно больше спать.
— Бессовестно ты поступаешь с матерью!— Отец
натягивает на голову свою неизменную брезентовую
фуражку, собирается уходить. Мне хочется остановить
его, пойти с ним, но как это сделать?
119


— ...Знаменитый невропатолог Павлов... нервная
система человека...
Никто ее не слушает.
— Не уходи, отец...
— Откройте дверь профессору!— кричит мать.—
Когда меня не косило, я открывала двери каждую
минуту!
Да, это Шкловский, профессор. Ни я, ни отец звонка
не слышали.
Отец снимает фуражку.
Профессор Шкловский прошел к матери в комнату,
а мы с отцом остались сидеть в столовой.
Стояла перед нами стена — картина. Невольно
смотрел на нее отец, и лицо его хмурилось. Но было
и другое выражение на его лице. Труднообъяснимое...
Он ждал Шкловского, держа фуражку на коленях.
...Профессор Шкловский отвел отца в сторону.
— Я должен вам кое-что сообщить,— сказал он по­
бледневшему отцу,— считаю своим долгом.
— Что-нибудь серьезное?— встревожился отец.—
Неужели что-нибудь серьезное?
— Скажите, сколько времени ее косит таким об­
разом?
— Месяца два...— сказал отец упавшим голосом.
— Она не перегружала себя физически, не подни­
мала тяжестей?
— Ну, что вы... я бы не посмел...
— Видите ли...— сказал профессор,— по моему
мнению, она совершенно здорова. Я трачу свое время,
вы тратите деньги, я смею заявить: она нисколько не
больна.
— Как?!—У отца был растерянный вид.
— Вполне возможно, она сама верит в свою бо­
лезнь, но это, как вы сами понимаете, другое...
— Я ничего не понимаю,— сказал отец.
— Представьте, такое случается. Мне приходилось
наблюдать,— вздохнул профессор.
— Что случается?
— Лень элементарная. Простите, эгоизм...
— Я вас не понимаю.
— Мне некогда. Денег, прошу вас, не надо. Ни
в коем случае.
Он взял с вешалки шляпу.
— Я в полном обалдении,— развел отец руками.
— Здесь я вам не помощник,— сказал профессор.
120


— Объясните мне, все объясните,— сказал отец.
— Ну, что вам объяснять,— сказал профессор,—
это долго.
— Не долго,— сказал отец.
— Долго,— сказал профессор.
— Это у нее внушение?— спросил отец.
— Это другой случай,— вздохнул профессор.
— Другой?— сказал отец. Вид у него был жалкий.
— Женщины требуют к себе внимания,— отвечал
профессор, пытаясь пройти,— они многого требуют.
Однообразная домашняя работа их утомляет, они ищут
выхода, находят его по-разному...
— Не хотите ли вы сказать, что жена моя вполне
здорова?— сказал отец, загораживая дорогу.
— Вот именно это я и хотел вам сказать.
— Доктор, вы не шутите? Я своим ушам не верю!
Ведь были врачи! Массажист Кукушкин брал по пять
рублей в день! Он накладывал ей горячий парафин на
спину, он месяц накладывал ей парафин на спину, про­
фессор!
— Кукушкин ей не нужен,— сказал профессор.
— Кукушкин брал по пять рублей,— повторил
отец.— За что же он их брал?
— Я, как видите, с вас ничего не беру,— сказал
профессор, отстраняя отца,— Не в моих принципах
брать с людей деньги ни за что.
— А Жислин?!— почти крикнул ему отец.— А врач
Жислин?
— Жислин был введен в заблуждение,— сказал
профессор, возясь с французским замком.
— Вот еще новость!— Отец был ошарашен креп­
ко.— Вот еще гуси-лебеди перелетные...— Никогда я от
отца не слышал такого выражения.
— Откройте же мне, наконец!— сказал профессор.
— Вы меня озадачили, доктор!— сказал отец.— Вы
меня чертовски озадачили, как же мне теперь все пони­
мать?..
— Поменьше обращайте внимания, мой совет. Не
каждый будет с вами так откровенен, как я. Но мое
правило, я считаю своим долгом сказать все начистоту.
Только когда больной серьезно болен, я считаю своим
долгом ему этого не говорить. Но лечить его. Вы меня
поняли?
— Ничего я не понял,— отвечал отец, открывая
профессору дверь,— ровным счетом я ничего не понял.
121


Захлопнув дверь, отец воскликнул:
— Каков гусь, а? Я его хотел вышвырнуть, негодяя,
мошенника! Не мог в болезни разобраться! Порол мне
глупость целый час! Но у него хватило благородства не
взять денег! Ему стыдно брать... Каков профессор?! Но
какую чушь он порол, а? Ты слышала, что он порол?
— Что он сказал?— спросила мать.
— Противно повторять, не стоит. Противно его слу­
шать. Хотя он и не взял денег, но более подлого челове­
ка я в своей жизни не встречал!
Они вышли на балкон и так стояли, облокотившись
на перила, отец крыл профессора, премилая картина.

9
— Алло!
Я чуть от радости не задохнулся, когда Иркин голос
услышал.
— Здорово, что ты мне позвонила,— говорю,—
ужасно здорово!
Она сразу замолчала, ждет, что я ей еще скажу.
— Ужасно рад, что ты мне позвонила!— твержу.
Ничего другого мне в голову не лезло.
— Это я уже слышала,— говорит.
— Я правда рад, клянусь!
— И это все?— спрашивает она своим шикарным
голоском.
— Нет, не все.
— Так что же еще?
Хотелось ей картину показать, обрадовался я как
сумасшедший. Стал ей про родителей плести, что они не
скоро возвратятся, без всякого подхода.
— На что ты намекаешь?— спрашивает.
Я и не собирался намекать, разволновался еще
больше.
— Не пройдут эти штучки!— говорит.
Какие штучки? Вот дура!
Вдруг слышу хихиканье, похоже — она там не одна.
С подружкой. Между собой затараторили, потом она
говорит:
— Хорошо, мы к тебе вдвоем придем, можно?
Терпеть не могу, когда девчонки по двое ходят.
У меня немедленно желание появилось их разъединить.
Ведь они обычно как вцепятся друг в дружку — не ото­
рвешь.
122


— Вообще-то можно!— говорю.— Но лучше было
бы, если бы ты одна пришла.
— Нет, нет, к тебе я не приду.
Опять они между собой переговорили, она заявляет:
— Подружка раздумала.
И сразу захихикали.
— Ну и оставь ее,— говорю,— оставь ее в покое...
Подружка кричит в трубку:
— Вы хотите, чтобы она от меня отделалась? Не
выйдет!
Ирка говорит:
— Для чего это ты нас разъединить собираешься,
интересно?
Подружка говорит:
— Лучше проведите нас в оперу, будьте добры, век
не забудем, миленький...
Хихикают, дурочки, вовсю. Глупые разговорчики.
Хихикайте себе на здоровье! Чуть было трубку не по­
весил.
— А мороженого нам купите?— говорит подружка.
Я трубку не бросил. Что еще скажут, интересно.
Ирка говорит:
— Страсть хочется чего-нибудь отчебучить, выле­
зай-ка ты из дому, лучше будет...
...Они стояли у парадной и хихикали.
— Чего бы нам такое отчебучить!— сказала Ирка.
— Поржать охота,— сказала подружка.
— Мы столько ржали,— сказала Ирка,— заржались до упаду!
— Ну и ржите себе на здоровье,— сказал я, не­
множко на это обидевшись.
— Больше всего на свете мы любим ржать,— ска­
зала подружка.
— Иногда начнем — не можем остановиться,—
сказала Ирка.— Умора да и только.
В атмосфере непонятного ржания чувствовал я себя
неловко. Ржать мне было, прямо скажем, не над чем.
— Куда же мы направимся?— сказала Ирка.
— В Ботанический сад,— сказал я почему-то.
Они на меня посмотрели своими круглыми глазами
и захихикали.
— Если хотите, можно пойти в другое место,— ска­
зал я, не представляя, куда еще можно пойти.
123


— Ой, девочки!— сказала подружка.— Пойдемте
в оперу! Ой, там, наверное, сегодня Пинкисевич репе­
тирует! Ой, как он танцует, миленький!
— Правда, там сегодня Пинкисевич репетирует,—
сказал я обрадованно, всовывая ей пропуск.— Он там
сегодня точно репетирует.
— Ой, может быть, мы вдвоем пойдем,— сказала
Ирка.— Неужели он сегодня, репетирует? У тебя есть,
Нинка, деньги? Купим цветы Олешке?
— Пойдемте, я вам куплю цветы,— сказал я.—
И можете себе оставить пропуск. Больше он мне не
нужен.
— Живем!— запрыгала Нинка.— Каждый день бу­
дем ходить на репетиции!!
— Ходите по очереди,— сказал я,— и фотокарточки
меняйте. Сегодня одну приклеили — завтра другую.
Печатку подрисуйте. К моей фамилии букву «а» при­
пишите.
— Вот отчебучим!— взвизгнула Нинка.— Мы вас
никогда не забудем, вы нас спасли! Чур, я первая!
— Но чтобы завтра — я,— сказала Ирка.
— Не забудьте, кто за кем,— сказал я.
Нинка помахала Ирке и умчалась вприпрыжку
с моим пропуском, забыв про цветы.
Купили на углу мороженое. Медленно и молча по­
плелись к Ботаническому саду. Не вязался у меня с ней
разговор никак.
Разгуливали по саду многочисленные экскурсии.
Возле одной группы остановились. Ирка спросила, при­
шелся ли мне по вкусу фильм «Свистать всех наверх»,
и я ответил, что он мне не понравился. «Как может не
нравиться фильм,— горячо возразила она,— если там
идет речь о любви!» — «Обо всем может быть плохой
фильм, если он плохой»,— отвечал я. «О любви не мо­
жет быть»,— сказала она твердо. «Обо всем может
быть»,— повторил я. «Никогда, никогда в жизни!»—
возмутилась она. «Но почему же?»—«Потому что это
любовь!»—«Ну и что же?»—«Лучше любви ничего не
может быть на свете!»— заявила она. «Ну, а если лю­
бовь плохая?»—«Любовь не может быть плохой».—«Но
фильм-то плохой!»—«Фильм очень хороший!»— сказа­
ла она и посмотрела на меня таким взглядом, что упор­
ствовать дальше я не стал. Сдался этот фильм, думал я.
Лучше бы о нем не затевать разговора. Напрасно спо­
рил. Сказал бы, что самый лучший фильм, и делу конец.
124


Я молча смотрел на море. Тишь да гладь. Плывет
пароходик, а от него фиолетовые линии.
— В этом фильме сразу не целуются,— сказала
Ирка.
— Подумаешь!— сказал я.
— Перед вами тысячелетнее дерево,— сказал экс­
курсовод,— листья в рот не берите...
— В этом фильме очень красивые платья,— сказа­
ла она.
— Подумаешь!—сказал я.
— Агава цветет раз в жизни,— сказал экскурсо­
вод,— листья агавы запекают, их едят...
— Про этот фильм в газетах писали,— сказала
Ирка.
— Подумаешь!— сказал я.
Но самое нелепое было то, что я не видел фильма
«Свистать всех наверх». Я даже не знал, что такой
фильм вообще существует.
Взгляд мой на дощёчке справа: «Дорогой друг! Пе­
ред тобой фисташка, требует особого ухода и вни­
мания».
На дощечке слева стерты первые слова. Дальше чи­
таю: «...останови того, кто этого не понимает». Чего не
понимает? Останови того, кто ничего не понимает. Так
лучше.
Слева, справа, сзади, спереди, на всех кустах, де­
ревьях таблички по-латыни, номерки. Все растения
с номерками и табличками.
— Вас ждет еще одно удовольствие,— говорит экс­
курсовод.
Ничего меня здесь не ждет.
— ...Обратите внимание на примулу, она расцветает
перед извержением вулкана, является как бы сейсмо­
графом.
Чепуха на постном масле, никакого вулкана здесь
нет.
— Между прочим, я два раза смотрела «Свистать
всех наверх»,— сказала Ирка,— и нисколько об этом
не жалею.
— Семейство кактусов... Опунция Димовидия... Се­
мейство кленовых.
Направляется в нашу сторону мужчина с фотоаппа­
ратом. Останавливается и с улыбкой фотографирует
женщину из нашей группы. Она улыбается в ответ
и позирует. «Карточки ведь все равно не будет»,— го­
125


ворит она. «Непременно будет, чтоб мне пропасть!»—
обещает он. Разговорчик у них пошел сразу будь здо­
ров, как по маслу, без единой паузы, даже завидно.
ОН. В нашей группе механики, совпартслужащие
и два планериста.
ОНА. А наша группа целиком состоит из тек­
стильщиц.
ОН. Орехово-Зуево? Пардон, Конаково? Прошу
прощения — Вышний Волочек?
ОНА. Ведь в точку попали, ой, надо же!
ОН. Я там был, прошу прощения, во время войны.
В тысяча девятьсот... году наш батальон стоял, прошу
прощения, в универмаге. Как вас зовут?
ОНА. Вам все скажи, все доложи.
ОН. Как же я вам карточку вручу, прошу про­
щения?
ОНА. Угадайте, как меня зовут, раз вы все отгады­
ваете.
ОН. Отгадаю, прошу прощения, если вы меня не бу­
дете торопить.
ОНА. Кто же вас торопит в отпуску!
ОН. Маша? Саша? Галя? Валя? Оля? Маня? Аня?
ОНА. Алексей, скажи ему мое имя.
Медленно поворачивает свою крупную голову на
бычьей шее Алексей. Оторвали его от кустов и деревьев.
Отвлекли от редкой зелени. Что надо?
Стремительно удаляется. «Пардон — прошу проще­
ния», не ожидал такого финала. Медленно поворачива­
ется крупная голова Алексея на вечнозеленое, дико­
растущее.
— Пройдемте в аллею пихт,— говорит экскурсовод.
Басит Алексей:
— А где лилии? Я люблю лилии...
Затопала экскурсия в аллею пихт...
Не желаю я в аллею пихт!
И не желаю в любви объясняться. Такие слова го­
ворить — все равно что повеситься. Люблю, люблю,
я вас люблю, никто вас не любит, не полюбит, вас могут
разлюбить, а я не разлюблю, никто вас так любить не
будет, моя любовь сильнее всех, я вас люблю, чего же
боле, что я могу еще сказать... Пусть она мне и объяс­
няется, как у Александра Сергеевича Пушкина. С ка­
кой стати должен я ей в любви объясняться, а не она
мне? Кто это придумал? Я должен ей шептать: «Люб­
лю», а она мне в ответ: «Что вы сказали? Повторите,
126


пожалуйста, я вас не слышала...» Адью фердибобель,
как Штора выражался. Да и откуда я знать могу: люб­
лю я ее или не люблю? Если она мне нравится, так Ле­
на-артистка тоже нравится. И Сикстинская мадонна.
Любовь, я считаю,— навеки. Как Ромео и Джульет­
та — полюбили друг друга и на тот свет отправились
без всяких штучек. Вот это точно. А кто сто раз в любви
клянется, а потом заявляет: я тебя разлюбил, прости,
пожалуйста,— ничего себе любовь!
— Как может быть «Свистать всех наверх» плохой
фильм, если там идея любви!— вдруг сказала Ирка.
— А кто сказал, что плохой фильм?— спросил я.
— Ты сказал!
— Ничего я не говорил, пошли отсюда!
10

— Какая же это картина?!— возмутилась Ирка,
когда я ее подвел к стене.
Мне показалось, она меня хочет ударить по щеке.
Я отошел подальше и совсем не к месту прочел свое
единственное стихотворение, сочиненное на уроке
арифметики:
Рожден ли я средь людей теряться,
Спокойной жизнью наслаждаться,
Прожить бесславно свой недолгий век
И умереть как жалкий человек?

Сзади меня совсем не Иркин голос спросил:
— Как фамилия?
Я обернулся.
Вот уж не ожидал я увидеть товарищей милиционе­
ров! Как они появились? Дверь оставил раскрытой.
Какая теперь разница.
— Чего вы?— сказал я.— Я ничего...
Я хотел выскочить в дверь, но меня перехватили.
— Спокойно, спокойно,— сказал старший лейте­
нант,— ишь ты...
— Что я сделал?!— сказал я.
— Покажите-ка вот эту книжечку,— попросил он.
На столе лежал «Суриков».
— Давайте-ка, давайте-ка ее сюда.
Он сам взял «Сурикова», повертел в руках и пере­
дал сержанту.
— А вы, барышня, что тут делаете?
127


— В гости пришла,— сказала Ирка.
— Погостили, а теперь домой идите.
— Ну, я пошла,— сказала Ирка.
— До свидания...— сказал я..
— Соберите краски,— сказал старший лейтенант.
— Нету у меня никаких красок,— сказал я,— кон­
чились у меня все краски.
— Ну и ну!— сказал он, глядя в упор на стену.— За
это я бы своего сына по головке не погладил!
Сержант рассматривал стенку с интересом. Он по­
трогал краску и тоже измазал палец, как мой отец.
— И на это ты все краски угробил?— спросил с не­
доумением старший лейтенант.— А теперь отвечать
придется, ай-ай-ай! Я бы всыпал. Ну, дает! Кто у тебя
родители?
Я молчал.
— Приличные, наверное, родители, а сын — вор.
— Доверху все замазал, товарищ старший лейте­
нант,— сказал сержант,— живого местечка не оставил,
товарищ старший лейтенант.
— Воруем, значит, великие художники? Сурикова
крадем, костюмы, краски...
— Какие костюмы?
— Ах, мы о них не слышали?
-- Не знаю я ни о каких костюмах!
— Сурикова, значит, украли,— очень хорошо!
— Зелененькой красочкой, товарищ старший лей­
тенант, похоже, из ковша лил...
— Распустились молодые люди.
— И потолочек прихватил,— сказал сержант.
По стене скользнул солнечный зайчик и пошел пля­
сать по краскам. Наверное, какой-нибудь мальчишка
баловался зеркальцем на противоположном балконе.
— Намазюкал, аж глаза ломит, товарищ старший
лейтенант,— сказал сержант.
— Ну, пошли, художник,— сказал старший лей­
тенант.
— А как я родителям сообщу?
— Раньше нужно было о родителях думать, моло­
дой человек.
Кошмарики, пропало ваше чадо...

128


11

В камере я положил в угол свой пиджачок под голо­
ву и прилег. Хорошо, что пиджачок прихватил с собой
на всякий случай.
Лезли в голову мысли. Самые разные, самые несу­
разные.
Подвальчик темненький, прохладненький подваль­
чик, а наверху жара. Играют двое в карты. Странно,
у них карты не отобрали, не обыскали. Пьяный спит.
Обстановочка, новая обстановочка. Никто на меня
внимания не обращает, и то хорошо.
Встал, потянулся. Надоело лежать.
Те двое кончили игру, один мне говорит:
— Не надо.
— Чего не надо?
— Здоровье теряешь, брат, здоровье теряешь...
— Как это?
— Факт тебе говорят: когда тянешься — все здо­
ровье уходит. Нужно хлопнуть себя по груди. Хлопни,
брат, себя по груди.
Он хлопнул себя по груди кулаком, и я хлопнул.
— Вот так. Здоровья не теряй.
Никто меня не спрашивал, за что я сюда попал, хотя
мне всех хотелось спросить.
Я отошел в сторону и еще раз хлопнул себя по
груди.
Он заметил:
— Умный человек — совет повторил! Молодец —
совет повторил! Разумный совет повторил Антон около
пекарни!
Он подошел ко мне с картами в руках.
— Набрал однажды я пригоршню медяков на три
рубля,— продолжал он,— кладу в карман и чувствую,
меня клонит, клонит в одну сторону. Один бок другой
перевешивает, брат. Так. Двое подкатили, понял?
Ограбление средь дня. А я? Пригоршню медяков
швырнул в рыло — ать — одному! Ать — другому! Са­
мого гиганта можно свалить, пехлевана — р-рраз! На­
повал! Ать! Ошарашил...
Дверь отворилась, его окликнули.
— Некогда мне!— заорал Антон около пекарни.—
Не хочу я сейчас домой, дайте с человеком поболтать!
— Давай, давай, Антоша, погода хорошая,— ска­
зал милиционер в дверях.
5

В. Голявкин

129


— Тьфу!— сказал Антон около пекарни,— Ну,
я пошел...
— Здоровье не теряй,— сказал он мне возле дверей,
хлопнув себя по груди кулаком.
Я сделал то же самое.
— Умный человек,— совет повторил,— сказал он.
Вскорости ушел за ним его партнер в карты. Ушел,
протрезвившись, пьяница.
А я сидел.

12
— Кто здесь сидит? Кто здесь сидит?— разбудил
меня откуда-то издалека тонюсенький голосок.
Опять не понял сразу, где я. Сплю на пиджаке.
В углу...
Голосок назойливо не прекращался.
Увидел решетку и хлопнул себя по груди.
Ухватился за решетку, подтянулся на руках.
Маленькая девочка стояла посреди двора, задрав
кверху голову, и повторяла без конца: «Кто здесь
сидит?»
— Я здесь сижу!— крикнул я.
Ее как ветром сдуло.
Если бы меня не разбудили, я бы не проснулся. Вре­
мя раннее. Проспал здесь всю ночь, а дальше что?
Что будет, то и будет...
Мысли лезли и лезли. Лежу на пиджачке весь
в мыслях.
Продолжает ли жариться на сковородке еда, после
того как выключен огонь? По идее, рассуждал я, дол­
жно еще жариться, пока не остыла сковородка... А мо­
жет, наоборот? Нужно у кого-нибудь спросить. Про­
клятая сковородка не выходила у меня из головы. Тор­
чит в мозгу, никак от нее не отделаться, втесалась
в башку и сидит. Ну и мысли!
Встал, походил, поднял газету с пола.
Лег.
Вспомнил мать. Она всегда вот так лежит, что-ни­
будь читает или рассматривает картинки. Чаще всего
рассматривает картинки, а на кухне горит на сково­
родке...
Прочел строчку: ОБЕД ПРОШЕЛ В ТЕПЛОЙ
И ДРУЖЕСКОЙ ОБСТАНОВКЕ.
130


Я стал вспоминать, какие могут быть обеды, и пред­
ставлять.
Ну,
во-первых,
конечно — В
ТЕПЛОЙ
И
ДРУЖЕСКОЙ ОБСТАНОВКЕ.
ОБЕД ПРОШЕЛ НЕ СОВСЕМ ГЛАДКО (у нас
дома очень часто).
ОБЕД ПРОШЕЛ НЕБЛАГОПОЛУЧНО (опять же
у нас дома).
ОБЕД ПРОШЕЛ СКАНДАЛЬНО (конечно, у нас
дома!).
ОБЕД ПРОШЕЛ НАТЯНУТО (неохота думать мне
о своем плачевном положении...).
ОБЕД ПРОШЕЛ БЫСТРО (все очень быстро для
меня закончилось...).
ОБЕД ПРОШЕЛ МЕДЛЕННО (слава богу, не надо
мне теперь школу заканчивать, ну ее вместе с физикой,
со сковородкой...).
ОБЕД ПРОШЕЛ НА ВЫСОКОМ УРОВНЕ (через
оперу...).
ОБЕД ПРОШЕЛ НЕ НА УРОВНЕ (м-да...).
ОБЕД ПРОШЕЛ, ПРОШЕЛ, ПРОШЕЛ (да, да, да,
да...).
ОБЕД ПРОШЕЛ ЧТО НАДО (ничего мне не надо,
ничего не надо...).
ОБЕД ПРОШЕЛ С ВОДКОЙ (тьфу, Штора, гад!).
ОБЕД ПРОШЕЛ БЕЗ ВОДКИ (в нашей семье все­
гда он так и проходил, а скандалов было больше, чем
у других с водкой).
ОБЕД ПРОШЕЛ ТАК СЕБЕ (так себе... так себе...
Без толку думать о своем тюремном положении...).
ОБЕД ПРОШЕЛ НА НЕТ (на нет — суда нет, а на
меня будет...).
ОБЕД ПРОШЕЛ БЕСПЛОДНО (что бесплодно?
Что бесплодно? Успею я еще школу закончить тысячу
раз!).
ОБЕД ПРОШЕЛ БЕСТОЛКОВО (бестолково, ко­
нечно, мы к Велимбекову залезли...).
ОБЕД ПРОШЕЛ, СМОТРЯ КАК ЭТО ПОНИМАТЬ
(ах, чего тут понимать!).
ОБЕД ПРОШЕЛ БЕЗ МЕНЯ (без меня... без меНЯ )
ОБЕД ПРОШЕЛ, ВСЕ СЕЛИ В ЛОДКИ
И ОТЧАЛИЛИ (какие еще лодки?!).
ОБЕД ПРОШЕЛ, А Я И НЕ ЗАМЕТИЛ (чего я не
заметил? Разве я чего-нибудь не заметил?).
5*

131


ОБЕД ПРОШЕЛ ГЕНИАЛЬНО (вот, вот! Картину
я все равно написал гениально!).
ОБЕД ПРОШЕЛ, ЖИЗНЬ ПРОШЛА, ГОЛОВА
ПРОШЛА, ВОЙНА ПРОШЛА, ОНА ПРОШЛА...
ОБЕД ПРОШЕЛ ТЕМ БОЛЕЕ, ОБЕД ПРОШЕЛ
БОЛЕЕ-МЕНЕЕ, ОБЕД ПРОШЕЛ, КАК С ЯБЛОНЬ
ЦВЕТ, ОБЕД ПРОШЕЛ ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ...
Я городил и городил про себя и вслух, и есть хоте­
лось, обедать мне хотелось...
— Художника просят!
Я вскакиваю.
— Пиджак свой захвати!
Значит, сюда я не вернусь.
Поднимаюсь за милиционером по лестнице в Де­
журку.
Кого я вижу! Гарик! «Шиш, елки-палки, пусть пой­
мают, ни шиша нас не поймают!»— чьи были слова?
Поймали ведь, поймали, докатились! Будут нас сейчас
спрашивать, будут нас допрашивать...
Привет, художники-грабители! Отправим вас сейчас
в тюрьму, переезд на новую квартиру. Не пойду по ули­
це под конвоем, ни за что не пойду, что хотите со мной
делайте! Увидят меня люди, увидит меня Ирка...
В тюрьму нас отправляют, понял, Гарик? Ну и дурак
же ты, Гарик, ну и дела! Сейчас нас уведут, сейчас нас
упекут...
Ввалился пьяный в сопровождении милиционера.
— Кружку разбил,— сказал милиционер,— а пла­
тить не хочет.
— Ничего я не разбивал!— заорал пьяный.
— Разбил, разбил, товарищ дежурный, а теперь от­
пирается. Скандал устроил у торговой точки.
— Прошу за перегородку,— сказал дежурный.
— Не бил я кружку и за перегородку не пойду!
— Разбил, разбил, товарищ дежурный.
— Заплатите за кружку и будьте свободны,— ска­
зал дежурный.
— Ни за что на свете!
— Тогда прошу за перегоро
— Хорошо, я заплачу.
Он стал считать копейки.
— Не буду я платить за кружку!— вдруг заорал он
снова.
— Отведите его вниз,— сказал дежурный.
• 132


— Я заплачу за кружку,— сказал пьяный.
— Давайте платите,— сказал дежурный.
— Ничего я не разбивал,— сказал пьяный.
— Втолкните его за перегородку, — сказал де­
журный.
Пьяного втолкнули за перегородку, между мной
и Гариком. Ростом он оказался ниже меня и Гарика,
непомерно маленький и пожилой. Забавная компашка!
Пока рассматривали его документы, записывали его
фамилию, он уверял всех, что без всякого труда спосо­
бен пройти по узенькой дощечке, не пошатнувшись,
приглашал всех в гости в Менжинский переулок, дом
шесть, а мне сообщил доверительно, что кружку он
действительно разбил, но заплатить не в состоянии, по­
скольку ему не хватает на пиво...
Появился начальник милиции.
Начальник поманил нас пальцем. Подойдите-ка ко
мне, голубчики, поближе. Не стесняйтесь, грабить не
стеснялись. Попались мне, голубчики, попались. До­
прыгались, родные, доигрались.
Стоим с опущенными головами, два болвана. Добы­
ли краски через оперу...
Зевает начальник: эх-хэ-хэ-хэ...
Смотрел, смотрел на нас, потом как заорет:
— Сержант!
Сержант схватил нас за шиворот и к нему под­
толкнул.
— К полу приросли с испугу,— сказал сержант,—
не оторвать. Такого человека обокрали...
— Выбросьте их вон!— сказал начальник.
Мы возле дверей задержались, ничего не поняли.
— Проводите их на улицу, сержант,— сказал на­
чальник. Голос у него был усталый и злой.
Невероятным казалось, но нас отпустили...

13
Я ни черта не соображал, ровным счетом ничего не
понимал на этом свете,— с какой стати нас отпустили?
Елки-палки, бей пять, Гарик, ни шиша нас не поймали!
И у Гарика вид, словно его мешком огрели. «Бежим
скорей отсюда,— говорит,— пока нас снова не схвати­
ли, ошибка, наверное, произошла».
Припустили во весь дух по мостовой, едва на нас
машина из-за угла не наехала. Шофер успел затормо­
133


зить: «Эй, спятили вы, что ли?!» А мы и вправду спяти­
ли, любой на нашем месте спятит. Сначала схватили,
потом отпустили. Поймали с вещественными доказа­
тельствами— и дуйте на все четыре стороны! Жмите,
дуйте, двое оперных, опереточных, чокнутых, привет
вам от милиции с поклоном!
Дуем что есть мочи через трамвайную линию, перед
носом у трамвая.
Дуем сквозным через Пассаж, зигзагами сквозь
прохожих.
Дуем через скверик, через заборы.
Дуем через бульвары, сшибая листья на ходу пра­
вым хуком и апперкотом (надо научиться, надо на­
учиться бить как следует!). Сбил пару олеандров пря­
мым с ходу!
Бежим, плюемся и смеемся. Не пятнадцать лет мне
всегда дают, а пять. Пять лет тебе, говорят, можно
дать, а не пятнадцать. Хотя на вид семнадцать. Не да­
ют пятнадцати, а сейчас и вовсе не дадут. Чепуха — не
давать мне те года, которые у меня имеются. Давайте,
не давайте — ничего ведь не изменится. Стану старый
в старости и умру своей смертью. Валяйте мне не те го­
да,— опля! хук, апперкот!
Помочились в море и помчались.
Сняли туфли и помчались босиком.
Пронеслись через, базар (гляжу, случайно нет ли
Шторы).
Бежим, несемся, дуем, мчимся, хотя никто за нами
не гонится.
Опля!

14
Дома никого. Сообщили им из милиции или нет?
Или опять они ищут меня по всему городу, старая му­
зыка! Я расхаживал из одной комнаты в другую, по­
глядывал на свою роспись. Сообщили или не сообщи­
ли? А что, если меня действительно по ошибке вы­
пустили, а родители, явившись в милицию, все испор­
тят? Там сразу хватятся: покорнейше вас благодарим
за исправленную оплошность... Родного сына по добро­
те душевной упекли в тюрьму! Вот до чего может до­
вести, родительская забота! Ну ладно, родителей я про­
щу за их необдуманные действия, а остальным я пока­
134


жу. Мое произведение настолько прекрасное и значи­
тельное, что все остальное чепуха по сравнению с ним!
Насвистываю, размахиваю руками и вышагиваю.
Гадость, словно я на сцене! Неприятно, дурацкая
артистичность! Особенно после кинокартины бывает:
наглазеешься на киношного героя и начинаешь, как он,
ходить и выпендриваться. А сам не замечаешь.
Я прошел на веранду, уже своей нормальной похо­
дочкой, без кретинства, и стал вылавливать из супа мя­
со. В дверях щелкнул ключ, и я отпрянул от кастрюль­
ки. Вошла мама: на ней лица не было! Так и есть, меня
ищут! Я приготовился выслушивать, а она последовала
в свою комнату, держась рукой за голову.
Я за ней:
— А что я сделал... Я ничего не сделал...— Свинст­
во, безусловно, повторять одно и то же всю жизнь.
Она молчала.
— Скверно, что опять у тебя голова болит!— сказал
я сочувственно и глупо.
— Удивляюсь и поражаюсь,— сказала она и резко
повернулась,— почему она у тебя не болит от звонков...
— Каких звонков?
— Всю ночь звонили!
— Как же мог я их слышать! (Значит, им звонили,
сообщили!)
— Разве ты что-нибудь слышишь?
— Почему она все-таки должна у меня болеть?
— Пали из орудий, в литавры бей...
— Какие литавры?
— Мы с отцом глаз не сомкнули...
— А что я сделал!— вырвалось у меня.— Я ничего
не сделал!
— Всю ночь с отцом звонили!
Куда они еще звонить могли, как не в милицию!
Значит, они звонили, а не им звонили...
Она тяжело села на свою кровать. Половина пру­
жин давно уже лопнула. Периодически их укрепляли
бечевками, проволокой и лоскутками. Старенькое за­
стиранное коротенькое одеяло съехало: торчали во все
стороны разноцветные тряпочки и накрученная прово­
лока. Мать провалилась глубоко в яму, уставилась на
меня красными заплаканными глазами с размазанной
тушью. За маминой головой на стене толпились в тес­
ноте, но не в обиде вырезанные из газет и журналов ба­
135


лерины, артисты и государственные деятели разных

стран.
— Был человек — и нет человека,— вздохнула
мать.
— Почему это меня нет, когда я здесь?— сказал
я испуганно.
Мать завозилась, стараясь сесть удобней, и пружи­
ны застонали, заскрипели. Сколько раз меня заставля­
ли накручивать проволоку, перевязывать бечевкой,
чтобы как-то поддержать рассыпающуюся пружинную
систему! Выглянул из-за нелепых маминых кудряшек
красавец маршал...
— ...Он позвонил нам вечером, единственным своим
друзьям. Наверное, самый одинокий человек на свете,
мы его понимали... Ему вдруг стало худо, и мы с отцом
поехали. Болезнь его доканывала. Исключительно де­
ликатный, редкий музыкант, самолюбивый человек,
большой умница! Арфа Рудольфа звучала божествен­
но. Как все выходит, как все выходит! Он был нам бес­
конечно рад, радовался как ребенок... Ѳн уважал твое­
го отца, сама не знаю за что. Он всей душой тянулся
к нам, кроме арфы у него ничего не осталось. Он так
и не сумел наладить свою жизнь, попросту не знал, как
это делается. Всех сторонился, такой характер... Ру­
дольф панически боялся женщин, считал, они его не­
пременно облапошат. «Я не сумасшедший, чтобы же­
ниться,— любая жена меня облапошит». Одно время он
спал в ванной, поверить невозможно! Он снимал ван­
ную комнату, а хозяйка хотела, чтобы он на ней женил­
ся. К себе он никого не приглашал, не желая показывать
свое тяжелое материальное положение. Как грустно
вспоминать! Однажды я пришла к нему на пятый этаж,
узнала, что он болен. Хозяйка меня не пустила, она ни­
кого не пускала, он ее боялся как огня. Захлопнула
дверь перед моим носом, а меня толкнула в грудь. «Ра­
ди бога, не связывайтесь с ней,— умолял он,— я всеми
силами стараюсь с ней не связываться». Жизнь его
в ванной оказалась невыносимой. Спать в ванной, гос­
поди! Так не могло продолжаться, естественно. Он
оставил там все, что у него было, и сбежал в театр.
Одно время он спал в оркестре, то есть в опере, где иг­
рает оркестр. Когда наконец за свою чудесную игру он
получил приличную квартиру, около почты, я спросила
его: «Почему бы вам теперь, Рудольф, не жениться?»—
«О нет,— сказал он,— я боюсь!» Мою подругу Зину
136


Станиславовну он избегал всеми силами, чудак чело­
век! Избегать Зиночку! Немыслимо. Он сам виноват...
Вспоминаешь, и сердце разрывается на части. На пер­
вых порах у него своей арфы не было, инструмент
имелся только на радио. Так ее и перевозили: с радио
в оперу и обратно. Неувязки с репетицией, арфа требу­
ется на радио, а в опере спектакль, трепка нервов. Он
скопил денег. Ночами рисовал какие-то морские карты,
куда-то их сдавал. Выписал себе арфу, кажется, из
Германии. Когда горела опера, сгорела его арфа. Мы
думали, он не вынесет. Зачем я все это рассказываю!
Хлопотал, пока ему не купили в Москве, новую. Помню,
он за ней поехал, а старую, сгоревшую, никак не мог
забыть. Ходили слухи, будто она не сгорела, а ее укра­
ли. Или оркестранты над ним подтрунивали, скорей
всего. Но он хотел верить. До конца дней своих надеял­
ся, что она найдется. У Рудольфа, как ни странно, все­
гда был чудесный цвет лица. Раза два он сказал:
«Я чуть вчера не умер». Я успокаивала его: «Вы погля­
дите на цвет своего лица!» Он отвечал: «Это ничего не
значит, ровным счетом ничего не значит...»
Мать вылезла из ямы. Открылся новый ряд ар­
тистов, музыкантов, полководцев. Ее «мирок».
— Выходит, он умер?— сказал я обалдело.
— Мы не могли тебя предупредить,— сказала она
рассеянно,— чтобы ты о нас не беспокоился. Звонков
наших ты не услышал...
— Я был все время дома. Я спал как убитый.
Значит, никто не звонил! Они ничего не знают!
15

— Заходи, заходи!— заорал он.— Ты мне нужен!
Я открыл дверь, как вдруг мне что-то свалилось на
голову, оказалось — ботинок. Гарик хохочет, прыгает
на месте от удовольствия, старые шуточки. Я поднял
ботинок, швырнул в него, но не попал.
— Отлично я его на веревочке подвесил? Отлично?'
Прямо по макушке саданул! Точь-в-точку рассчитал!
Я тебя из окошка увидел, как ты шел, и засаду под­
готовил.
Он стал объяснять, как это делается, как ботинок
над дверью подвешивается, дверь открывается и боти­
нок опускается на голову. Если крикнуть «огонь!»,
можно насторожить вошедшего, и поэтому он «огонь»
137


не крикнул. Я же говорил, на такие штуки голова у него
работать никогда не уставала. Жалко, я в него не попал
этим самым ботинком!
— Когда я буду художником,— сказал он,— я у се­
бя в мастерской устрою пневматический тир.
— Это еще зачем?
— Придешь ко мне в гости — постреляешь. Кстати,
я за твой пистолет ничего не пожалею, клянусь. Скажи,
чего тебе за него дать, и — забирай.
— Нету у меня никакого пистолета давно, мать его
в уборную опустила.
— В какую уборную?— он даже подскочил.— До­
станем!
— Глубоко.
Он задумался. Подпрыгнул с вытянутыми к потолку
руками, потолка не достал и говорит:
— Все равно достанем.
— Смотри, как бы тебя самого оттуда доставать не
пришлось.
Вонючие разговорчики затеяли.
— Не волнуйся,— говорит,— ты мне только это
место покажи. Кстати, краски у тебя все забрали?
— Все.
— Можно повторить.
— Что повторить?
— Надо тебе еще красок?
— Ну?
Он опять подпрыгнул к потолку с вытянутыми
руками.
— Достанем.
— Как все тогда удачно вышло,— говорю,— трудно
себе представить!
— А чего представлять,— сказал он,— все ясно.
— Чего ясно?
— Ты знаешь, я сам никогда бы не догадался,—
сказал он.— Без всякого риска можно повторить, он
нас всегда выручит.
— Кто выручит?
— Тут такой сыр-бор завертелся, елки-палки! Дер­
жи карман шире, чтобы нас по ошибке отпустили. Нас
по закону отпустили!
— По какому закону?
— Велимбеков в милицию трезвонил, как депутат
упрашивал. Мамаше моей сообщили, она — к нему.
Знакомый ведь человек! Все уладил, и нас в зад! Я ду­
138


маю, наверняка они с начальником милиции кореша,
иначе — фигу! Он так и сказал моей матери; «Я не до­
пущу, чтобы ребят засудили за какие-то краски. Только
костюм мне отдайте, в костюмерную вернуть...»
— Ну, и ты отдал?
— Что я, дурак? И все обошлось шито-крыто.
И костюм у меня остался. Мамаша моя к вам наведы­
валась, да ваших дома не оказалось. Везет тебе, бра­
тец. А то бы тебе всыпали домашние по первое число,
елки-палки.
Мы его ограбили, а он нас по головке погладил, по­
лучается. Меня он и вовсе не знал, а пожалел. Вот это
да!
— Как же ты ему костюм-то не вернул?— спра­
шиваю.
— А зачем?
— Ты ему серьезно не вернул?— Не укладывалось
у меня в мозгу. Да я бы Велимбекову свой костюм от­
дал не моргнув глазом.
— А я еще повторить собирался,— сказал Гарик.—
Пошебуршили бы у Велимбекова вторично, он нас все­
гда простит.
— Как?!
— Ты на меня такими глазами не смотри! Скажи
мне спасибо. Никто тебя не заставляет. Что к моему
костюму привязался? Завидно тебе?
— Лезть к нему снова, ты спятил? Отдай ему
костюм!
— Еще что!
Мне хотелось его ударить, как Акифа Бахтиярова.
И тут меня изнутри подтолкнуло. Он что-то мне сказал,
и сразу я знакомый толчок ощутил, по всему телу как
будто ток, и правая рука — раз!— сама собой сработа­
ла. Слова его последние подействовали на меня момен­
тально, а что он сказал, я не помню. Если бы я подумал,
я не ударил бы его. Я лучше бы ушел, чтобы не связы­
ваться.
Он отлетел далеко, сбив стул,— такого я не ожидал.
Буквально влепился в стену и замер на полу неподвиж­
но. Поразившись своему удару, я подскочил к нему
и посадил его на кушетку. Он тряхнул головой и по­
смотрел на меня отсутствующим взглядом.
Но через несколько секунд он вскочил и заорал:
— Я тебе покажу! Не подходи ко мне! Не подходи!
139


— Очнулся?— сказал я.— И ладно! Повесь над
дверью свой ботинок.
Откуда у меня такой удар взялся? Новость!
У самого парадного я чуть не столкнулся с матерью
Гарика. Без всякого сомнения, она выходила от нас.
16

Все мои старые никчемные рисунки мать отнесла
к секретарю горкома комсомола, ну кто ее просил! Они
ему так понравились, что он теперь собирается надо мной
шефство взять, зачем мне это нужно! Я, значит, сбился
с пути истинного, и он меня на путь истинный теперь
поставит. Так надо понимать? Один мне директором
ателье представился, а другой секретарем горкома?
С какой стати надо мной шефство брать? В чем заклю­
чается это шефство, любопытно бы узнать? Воспиты­
вать меня будут? Наставлять и поучать? На арфу, мо­
жет быть, снова пошлют к новому педагогу?
Мать Гарика свое дело сделала. Про кражу распи­
сала будь здоров! Всполошилась моя мамаша. Завер­
телось колесо! Шагом марш под шефство! Ни гугу,
подшефный! Ох ты, стал подшефным!
Шагаю под конвоем мамочки к секретарю горкома.
Насели на меня родители, спасать меня решили. По­
пробуй не пойди! Побеседовать со мной секретарь гор­
кома собирается.
...Оглядываю кабинет. Секретарь горкома присел на
подоконник. Парень как парень. А может, это не секре­
тарь горкома? Нет, он. Мать ему сообщает: «Не хотел
идти, еле уговорила». Я молчу. Жду, о чем он со мной
будет беседовать. Пялю глаза на его значок, оторвать­
ся не могу. Мастер спорта. Вот не ожидал!
Подает мне с улыбкой руку, заметил, наверное, что
я на значок загляделся, и спрашивает:
— Рисовать нигде не учился?
— Ходил,— говорю,— одно время в студию Дома
пионеров, а потом надоело, я и перестал.
— Отчего же перестал?
— Я же объясняю: надоело.
— Просто так, надоело и все?
— Да, рисуют там разные чучела, ворон, я
и убежал.
— Напрасно.
— Может и напрасно.
140


— В художественное училище надо тебе поступать.
— Может, и надо.
— А для этого школу закончить надо.
— Надо.
— А ты?
— Что я?
— Брось дурака валять,— вмешалась мать,— с то­
бой серьезно разговаривают! Вы знаете, меня так коси­
ло, еле ходила, а он...
— Мать, видишь, тобой недовольна, приятель.
— А она всегда недовольна.
— С компанией какой-то связался.
— С какой компанией? Ни с какой компанией я не
связывался, врет она.
— Да уже, видно, связывался, раз так о матери за­
являешь. Она, значит, врет, а ты правду говоришь. Так
вот скажи, правдивый человек, что ты считаешь в своей
жизни главным?
— Я прошу тебя быть серьезным!— сказала мать.
— Главное в жизни движение,— сказал я серьезно.
— А цель?— спросил он.
— Главное — движение, — повторил я,— главное —
вперед!
— По-твоему, что главное: движение или цель?
— Вперед!— сказал я.— Вот что главное.
— Куда вперед?
— Вперед, и все!
Он засмеялся.
— Но все-таки куда? Так и на стену можно лбом
вперед, чудак человек!
— Ну вот еще, на стену,— обиделся я.
— Цель-то у тебя какая? Чем бы ты хотел за­
няться?
— Боксом! — сказал я сразу, косясь на его значок.
— Это мы устроим.
— Серьезно устроите?
— Не надо ему никакого бокса,— вмешалась
мать,— он нас всех изобьет.
— Я давно хотел, а пойти стеснялся...
— Черкну записку Азимову, и порядок.
— Азимову напишете! Да ну! Вы с ним знакомы? —
От радости я захлебнулся словами. Кто не знает Ази
мова! Чемпион Советского Союза был, а сейчас «Спар­
так» тренирует.
141


— Ради бога, не пишите ему никакую записку,—
сказала мать.
— Вы видите!— сказал я.— Вы видите, что она
делает!
Он засмеялся, мигнул мне — мол, это наше с тобой
личное,— сразу меня понял.
Я хотел его про значок спросить и не решался.
— Только вот что, приятель,— сказал он,— тут
нужно сочетание. Ответственность-то у тебя перед со­
бой имеется?
— Какая ответственность?
— Школу будем заканчивать?
— Да успею я закончить, пусть она не волнуется.
— Кто — она?
— Ну, мать.
— Тебе ведь это нужно, а не ей, сам должен волно­
ваться.
— Вынь руки из карманов,— сказала мать.
Я вынул.
— Со школой, значит, мы с тобой договорились, так
я понял?
— Договорились.
— С сентября начнем?
— Начнем.
— И вы ему верите?— вмешалась мать.
— Вполне.
— Да если я захочу, я в два счета летом за седьмой
класс сдам, не моргнув глазом.
— А скромность?
— Маяковский во весь голос так и шпарил! Во была
личность! Я его наполовину наизусть знаю,— сказал
я не к месту.
— Высоко хватил. Может, прочтешь чего?
— Сейчас неохота.
— А вы знаете, я Маяковского не люблю,— вмеша­
лась мать.— Грубо, понимаете ли... Я его никогда не
понимала, дело вкуса...
— Дело вкуса, мадам,— неожиданно он добавил
«мадам».
Но матери понравилось. Она вовсю заулыбалась
и пустилась было рассказывать, как ее косило, но я пе­
ребил.
—. Я бы хотел заработать, а где, пока не знаю,—
сказал я.
142


— Да, да,— добавила мать поспешно,— как бы его
к делу пристроить...
— Мы с тобой так решим,— сказал он, положив
мне руку на плечо,— пошлем мы тебя в пионерский ла­
герь художником. Будет там тебе зарплата маленькая,
оформлением займешься и пейзажи попишешь. Ты, на­
деюсь, комсомолец?
— Да кто же его в комсомол-то примет с одинна­
дцатью единицами,— сказала мать.
— Что ж ты, братец,— сказал он, разводя рука­
ми,— как же так?
— Не принимают,— пробормотал я упавшим голо­
сом, предполагая, что теперь все рухнуло, пропало. Не
напишет он мне записку Азимову, раз я не комсомо­
лец...
— Таким в комсомоле не место!— закричала мать,
к моему удивлению.— Заслужить надо!
Выходит, против меня старается, вот те на!
— Мы ему дадим время, мамаша, дадим ему время
исправиться. Пошлем его все-таки в лагерь, поможем
ему, подсобим.
— Спасибо вам,— сказала мать,— как вы с ним
быстро договорились — диву даюсь!
— Ав школу мы тебя в вечернюю устроим.
— А записку обещаете?
— В чем вопрос!
— Спасибо.
Так мы и расстались. В теплой и дружеской об­
становке.
— Заходи, когда надо,— сказал он. .
Я помахал рукой на прощание возле дверей, как
боксеры на ринге, а он мне в ответ.
17

Я никогда не задумывался раньше, никогда не при­
давал значения, на чем моя мать спит, так же как не
придавал значения своей старой засаленной тахте.
И никакого значения не придавал отцовской кровати,
где вместо пружин были доски. Почему же все-таки
у нас такие скверные кровати? Правда, так же я не за­
мечал и чужие кровати, не сравнивал их с нашими. Да
тут и сравнивать нечего! Хуже наших навряд ли сы­
щешь! Я как бы заново увидел нашу пустую квартиру:
рояль дребезжащий и облупленный, за которым мать
143


поет свои романсы — вот и все в большой комнате.
Пустота вокруг рояля. А в спальне — кровати. Настой­
чиво вспоминаю виденные мною кровати у знакомых.
Перечисляю в уме, на чем люди спят. В кинофильме
«Броненосец «Потемкин» матросы спят на весу. Отец
спал одно время на табуретках. Спят люди на вокзале
и на работе. Рудольф Инкович спал в ванной (он жил
в бывшей ванной комнате, и спал не в самой ванне, как
я представлял, ее убрали), спят пьяные на земле, а на
траве влюбленные. Спят на полках в поездах и на па­
лубах. На перинах и на матрацах. Я спал на пиджачке
в милиции. Спят на крышах в теплые звездные ночи. На
балконах в духоту. Философ Диоген спал даже в бочке,
если не врут. Наверное, чем лучше кровать, тем хозяева
богаче...
Мы так бедны! А я и не подозревал. Отец всегда да­
вал мне денег, сколько я у него просил. Гостей мы уго­
щали широко, как нас в гостях не угощали. Все отцов­
ские родственники жили у нас на полную катушку.
И если мать лечилась у платных врачей, значит, мы не
нищие? Но как же мы не нищие, раз у нас такие
кровати?
Жуткие у нас кровати!
Но спали-то мы на них не задумываясь! Никто из
нас никогда не жаловался, только гостей не пускали
в спальню, какое их, простите, дело!
А из-за денег разглагольствовали с утра до вечера.
Их не хватало. «Получай я в десять раз больше,— лю­
бил повторять отец,— ничего бы не изменилось». Всю
жизнь надеялись выиграть по облигациям и ни разу не
выиграли. «На сей раз наверняка выиграем,— утешал­
ся отец,— на сей раз уж нам подвезет». Он выкладывал
облигации на столе, а я глупо прыгал вокруг и хлопал
в ладоши. Отец обвинял мать в бесхозяйственности,
а мать отца. Отец имел один праздничный день, даже
вечер, где, по его выражению, он «разворачивался во­
всю»,— день получки. Если мать не успевала его пере­
хватить на работе, он накупал всякой всячины: икру,
копчености, фрукты и обязательно «винцо». Бутылочку
вина на стол, «чтобы было все в порядке», и пировал
в окружении семьи, счастливый, с достоинством. Потом
у него деньги отбирали, попрекали, что уже много ис­
трачено. После стаканчика вина отец оживлялся, раз­
махивал руками и уверял, что нашел новую побочную
работу, получать теперь будет значительно больше
144


и дела пойдут на лад. И он действительно находил до­
бавочную работу и возвращался домой к одиннадцати
вечера, так и не съев свой завтрак, взятый из дому, но
дела оставались на месте.
В какой раз отец обвинял мать в бесхозяйствен­
ности, а мать ссылается на войну.
— Война давно окончилась!— кричит отец.
Я отправляюсь на кухню вылавливать из супа мясо.
Но забываю об этом и бросаюсь на купленные первые
помидоры. Любимая еда! Разбудите меня ночью, дайте
мне помидор, посыпанный солью, и я буду бесконечно
рад, что меня разбудили. Люблю есть целый помидор,
как и нарезанные большими ломтями, так и тоненькими
кружочками. Хлопе!— постного масла. И соль! Соле­
ных огурцов туда и луку! Фиолетового репчатого луку
с петрушкой! И ложкой из миски! Или жарить их
вместе с яичницей, или без яичницы! Жарить их вместе
с бараниной!. Можно жарить их, можно не жарить!
Я подплясывал, наворачивая помидоры, а сок брыз­
гал мне на рубашку и вокруг. Ба! Может, это я разорил
нашу семью на помидорах? Столько жрать, елки-палки,
фютью! Не оттого ли у нас жалкие кровати, батюшки
мои!
— Оставь свои помидоры,— сказал отец, появляясь
на кухне,— пойдем со мной пройдемся.
Рот у меня был полон, и я ничего не ответил.
— Брось свои помидоры, в конце концов!—сказал
он раздраженно.
Мамаша ему словечек подкидала, и он решил
пройтись.
В руке у меня был зажат помидор, и я его положил
обратно.
— Выпьем шампанского,— сказал отец.— Попро­
буй шампанского, завтра тебе шестнадцать. Съедим
мороженого...
Никогда отец не приглашал меня выпить шампан­
ского.
18

— Давно я хотел сказать тебе главное... После лет­
него периода ты, разумеется, вернешься другим чело­
веком и позволишь отдохнуть от хлопот и волнений мне
и матери. Докатилось до милиции. Я надеюсь, ты выров­
няешься и путь твой станет более определенным...
. .145


Слова отца напоминали мне речь на похоронах ди­
ректора оперного театра.
— ...Пора серьезно осмыслить свою жизнь, ощу­
щать самому необходимость... И, как мужчина с муж­
чиной, я должен тебе сказать главное...
Перед каждым из нас бокал шампанского и моро­
женое. Отец взял целую бутылку.
Разглядываю расписанные стены кафе-мороженого.
Уверен, я мог бы расписать их лучше. Ни в какое срав­
нение не идет эта натуралистическая мазня с моим ше­
девром. Вяло.
— ...И хотя Рудольф, царствие ему небесное, уве­
рял меня, что ты никогда не возьмешься за ум...
Я чувствовал себя виноватым перед покойником по­
следнее время. Он, никому никогда в жизни не давший
в морду, выручавший нас частенько деньгами, любезно
предоставивший в мое распоряжение свой любимый
инструмент (в котором я, правда, не нуждался), бес­
спорно не заслуживал ненависти и презрения, а наобо­
рот. Я оценил его сейчас, когда он умер. Но мне не хо­
телось сознаваться в этом отцу. Я так и не понял, что он
был за человек, почему у него не было друзей, кроме
моего отца.
Мы с отцом чокнулись и выпили.
Отец сразу повеселел, он пил редко, и бокал шам­
панского на него подействовал.
— А тебе, пожалуй, достаточно,— сказал он, нали­
вая себе еще.
— Да что ты, папа,— сказал я.
— Извини,— сказал он неожиданно и долил мне до
краев.
Приятно сидеть с отцом за бутылкой. Приятно, что
он так сказал.
— Есть сколько угодно людей умнее своего талан­
та,— начал отец, попивая глоточками из бокала,—
а есть глупее своего таланта...
Я кивнул. Но не понял.
— ...Нельзя на все наплевать. Если у тебя действи­
тельно талант, при мысли, что ты им обладаешь, у меня
удесятеряется энергия. Он так и сказал тебе? Действи­
тельно так выразился, или мать прибавляет? «Редкий
талант»? Без преувеличений?
— При мне он этого не говорил.
— Настолько высоко о тебе отозвался, поверить
трудно!
146


— А я в своем таланте и не сомневался.
— Нахальство, уши вянут!
— Мать отнесла ему рисунки, которые давно пора
выкинуть,— сказал я,— старые барахловые пейза­
жи и прочую муру. Достигну в боксе, на время жи­
вопись оставлю, а потом буду работать в плане своей
стеньг.
— В каком плане? Что ты болтаешь? Увидел бы
секретарь горкома нашу стену!
— Ну и что?
— Разве я напрасно покупал тебе мастеров Воз­
рождения в букинистическом магазине? И что ты по­
черпнул?
— Я почерпнул у Кончаловского,— сказал я.
— Ничего подобного у Кончаловского я не встре­
чал, я его внимательно рассматривал.
— Значит, я пошел дальше, только и всего.
— Дальше?!
— Да, дальше.
— Куда дальше?
— Вперед!
— Как это понимать?
— Меня интересует свое искусство, а. не допотопщина.
— А Репин? А Брюллов? А Шишкин?
— У Шишкина только и есть одни шишки,— сказал
я, довольный своим ответом.
— Плеяда первоклассных мастеров! Я же тебе сам
покупал Шишкина по твоей просьбе в букинистическом
магазине, и ты сам восхищался его лесом...
— Когда это было...
— Значит, Шишкин тебе теперь не нравится?
— Мне нравится Кончаловский.
— Один Кончаловский?
— А что, нельзя?
Глаза у отца заметались в разные стороны. Признак
волнения.
— Тебе и старые мои рисунки ведь тоже не нрави­
лись,— сказал я.
— Неправда. Я хвалил.
— А сам в моем таланте сомневаешься.
— Но секретарь горкома же хвалил?
— Это другое дело.
— Ну вот, видишь.
147


— Совершает кражу,— сказал отец,— а краски,
добытые преступным путем, беспардонно размазывает
по стене. И выдается это за новаторство.
— Я подумаю,— сказал я нарочно.
— Надо, надо подумать о своем таланте.
Я заметил: слова «о своем таланте» он произнес бе­
режно.
Посидели.
— Ни к чему тебе, между прочим, шампанское,—
вдруг сказал он,— ты и так хорош.
— Шампанское — не водка,— сказал я.
— Можно подумать, ты пил водку!
— А за что же меня из школы выгнали?
Он знал, но забыл.
— Не только за это тебя из школы исключили. Да­
же у такого милого, деликатного человека, как твой ди­
ректор, переполнилась чаша терпения.
— Но все-таки меня выгнали за водку,— сказал я.
— За распущенность, не за водку. За потерю эле­
ментарной ориентации в обстановке, за оголтелость
и неуспеваемость!
Я упорно твердил, что именно из-за водки покинул
школу, просто перепил.
Отец возмутился словами «покинул» и «перепил»,
но, к моему удивлению, заказал еще по бокалу.
Росписи на стене уже показались мне настолько ни­
кудышными, что я начал кривляться и морщиться.
— Прекрати строить рожи,— сказал отец, как вид­
но принимая это на свой счет,— веди себя нормально.
Он хлебнул сразу полбокала.
— Как поступает наша мать?— вдруг сказал он за­
думчиво.— Она черное называет белым.
— А белое черным,— сказал я.
— Но почему она это делает?— спросил он.
— Просто ей хочется немножко пошуметь. Она
обожает скандальчики, вот и вся причина, ничего
страшного.
— Верно, верно,— сказал он,— она просто любит
пошуметь, вот и вся петрушка, иначе зачем бы ей чер­
ное называть белым...
Словно спохватившись, что он слишком дискреди­
тирует мать и мы слишком далеко зашли, он сказал:
— О своей матери ты должен всегда отзываться
уважительно.
148


Элементарные слова прозвучали не просто. В них
чувствовалось особое уважение самого отца к матери.
И я верно понял. Он тут же добавил:
— Мать твоя прекрасно поет романсы.
Я терпеть не мог слушать мамины романсы.
— Романс не у каждого получается,— сказал он.
Не любил я, когда мать пела. Не любил романсы.
По-моему, она неважно пела, а отец этого не замечал.
Резкий мамин голос неприятно на меня действовал.
Даже в раннем детстве я подбегал моментально к роя­
лю, перешедшему к нам по наследству от ее родителей,
дергал мамино платье и твердил: «Не надо! Не надо!» —
«Почему он так не любит?»— удивлялась мать.
— Она поет хорошо романсы,— сказал я.
Бедная мама! Каково ей спать на уродливой крова­
ти, несмотря на ее бесхозяйственность! И нет у мамы
нарядов... Все мы бесхозяйственные — завелось во мне
тоскливо,— все мы безалаберные, и отец, и мать, и я,
и никто из нас не виноват. И никто другой не виноват.
И мне стало тепло на душе и даже радостно, что мы все
такие родные, безалаберные и бесхозяйственные.
И жалко стало нашу семейку. И захотелось, чтобы мать
сидела сейчас с нами, пила шампанское, закусывала
мороженым, и пусть поет свои романсы, если ей прият­
но... Она сейчас одна, думает, провалившись в своей
кровати, а может быть, рассматривает вырезки из жур­
налов, «свой мирок». И мне захотелось извиниться пе­
ред родителями и дать слово...
Но я собрался.
Сам не знаю зачем, с какой стати, не отдавая себе
никакого отчета, я вдруг резко сунул свою ложку в мо­
роженое отца, выхватил большой кусок и, глупо хихи­
кая, сунул себе в рот.
Отец быстро поднял голову, посмотрел на меня,
бросил ложку на стол.
— Тупое панибратство!— сказал он, желая встать.
— Ну что ты, папа...— Чувствую неловкость, не
в состоянии объяснить свой поступок. Ни в коем случае
не хотел я отца обидеть.
— Ну что ты, что ты, папа...— повторял я расте­
рянно, удерживая его.
— Хамства я терпеть не могу,— сказал отец.
— Я пошутил... папа, я пошутил...
— Идиотские шуточки.
— Больше не буду...
149


— Ax,— сказал он,— черт с тобой!— и махнул ру­
кой.— Помнишь, как я за тебя саданул кружкой одно­
му типу?
А как же! Я помнил. Хотя это было давно. Мы с от­
цом зашли в павильон выпить газированной воды с си­
ропом. Отец встал в очередь, а я (мне было тогда лет
пять) подбежал к трубе и стал крутить кран. Торчит
краник, я его и крутанул. Ну, и в стаканомойке вода
пошла фонтаном. Люди хохочут, фонтанчик чистый,
а продавец вылетает как чумной из-за прилавка и бьет
меня кулаком по затылку, да так, что я свалился. Я ору,
народ ахает, отец хватает кружку и тюкает ему по
башке. Тот хватается за голову и выбегает из своего
заведения с криком: «Караул!» За ним выскакивают
посетители. Отец спокойно наливает себе и мне стака­
ны, мы пьем одни, как хозяева, в пустом павильончике
и идем домой. «Не крути нигде краны, ты понял?»—
сказал мне отец. Вот и вся история. После этого я нигде
никогда не крутил краны, только и всего.
Мы вышли с отцом, почти обнявшись.
— У тебя такой сейчас возраст,— говорил отец,—
просто у тебя глупый возраст, что поделаешь, вот и вся
причина. Не век ведь ты будешь находиться в этом воз­
расте, ведь верно? Эх, все пролетит, пронесется, разная
там шелуха отлетит — пфу! А самое здоровое, крепкое,
нужное, вечное, настоящее останется, и делов-то —
пфу, кот наплакал. А мать разоряется, развела антимо­
нию, навертела, накрутила бог знает что, не раскру­
тишь. От женщин жди карусели, крутят-вертят, тудасюда, и так и этак, а мать нашу обижать не надо... От­
правляйся в лагерь, только в море далеко не заплывай.
Ты с морем осторожно. Ты — талант! Меня всю жизнь
угнетало знаешь что? Отсутствие во мне таланта. Нет,
нет, это истина прискорбная, но факт. Если бы я остал­
ся на военной службе, я, может быть, и был бы сейчас
генералом... Слишком много людей в моей жизни чер­
ное мне называли белым. Я хочу тебе сказать главное...
Но главное он так и не сказал. Может быть, у него
самого не было этого главного, кто знает, или он забыл.
— Здорово, босяк!— услышал я совсем рядом.
Супермен и Вася. Подлетели как артисты, с реве­
рансом. Старые друзья по несчастью.
— Мальчишку не надувай, папаша, а не то мы
тебе...
— Я вас не понял,— сказал отец.
150


— Его один уже надул,— сказал Вася.
— Это мой отец, ребята,— сказал я.
Они ни черта не поняли.
— И нас надули,— грохнул супермен мощно.
— Отстаньте вы, ребята,— сказал я.
— А что им, собственно, надо? Они твои знако­
мые?— спросил отец.
— Нас вместе надули,— сказал Вася.
— Значит, они твои знакомые,— сказал отец.— Хо­
рошо. Вот что,— он повернулся ко мне:— Поезжай-ка
ты скорей, сынок, по путевке комсомола от своих зна­
комых.
— Это мой отец,— сказал я.
— Шикарный папаша,— сказал Вася.
Отец увел меня.
На площадке нашей лестницы мы столкнулись с со­
седкой. В доме называли ее не по имени, а «красавица».
Отец как-то сказал: «Более красивой женщины я
в своей жизни не встречал. Вот бы сын привел такую
жену!» Она спускалась с лестницы, а мы поднимались.
Здесь отец меня удивил. Он с ней поздоровался и от­
кровенно загородил дорогу. Стал ей рассказывать
сбивчиво и неестественно, постепенно на нее надвига­
ясь, а она пятилась. «Что с вами, Сергей Николае­
вич?»— сказала она, и отец остановился. Она ловко
выскользнула, с улыбкой. Он извинился.
— Замазюкал всю лестницу!— сказал мне отец
грубо, когда мы входили в квартиру.
Очень давно я разрисовал стены на лестнице, что уж
вспоминать! Пора ремонт, сто лет прошло.
19

«Дорогие папа и мама!
Чем бы вас обрадовать в письме? Попросили меня
написать в столовой клеевыми красками роспись, и
я написал точную копию нашей стены. Начальник пио­
нерлагеря возмутился, пришлось все замазать и напи­
сать пейзаж. От пейзажа он пришел в восторг и вос­
кликнул: «Если я увижу твоих родителей, я вынесу им
благодарность!» Так что вы получите благодарность,
а я получу премию двенадцать пирожков, которые вы­
делил мне повар. Он сказал: «Глядя на твой пейзаж из
кухни, я чувствую, будто нахожусь на пляже, а не на
кухне. Если ты мне, дорогой, напишешь такой вид на
1^1


стене, напротив плиты, я обещаю кормить тебя всю
жизнь в любой столовой, где я буду работать!» Все
в полном порядке. Рисую стенгазеты и пишу пейзажи,
чтобы не считали меня совсем «неисправимым типом».
Происходил тут очень веселый матч. Во время роди­
тельского дня гремело радио на весь лагерь: «Товари­
щи родители! Кто желает участвовать в футбольном
матче против своих детей, просим подавать заявки. Не­
медленно подавайте заявки, кто хочет сразиться со
своими детьми!» Собралась родительская команда
и ребячья. Я вошел в родительскую команду, сами по­
нимаете, из детского возраста вышел. И пошло! Был
футбольчик! Родительская команда выскочила на
поле — кто в трусах, кто в брюках, кто в чем. Все боси­
ком. Дети кинулись в атаку с первых же минут. Родите­
лям мешал смех, они хохотали и поэтому плохо играли
и бегали. Некоторые родители, не выдержав смеха
и борьбы, сошли с поля. Я тоже вышел из игры, от сме­
ха не держался на ногах. Осталось трое чьих-то отцов.
Они играли до конца. Игра закончилась со счетом
12 : 0 в пользу детей. Живу я в хорошей комнате, имею
новую кровать, матрац и белоснежные простыни, ни
одного клопика...»
Дальше я писал, что чувствую себя хорошо, нужно
идти вперед: описал, как садится солнце за море, и как
оно восходит, и как меняется море при разной погоде.
20

Лето пронеслось. Арбузы, дыни, помидоры, вино­
град и огурцы! Айва, инжир, гранаты — лучшая пора!
Песок и море. Небо и земля. Разрезай головой изум­
рудную воду. Бей волны на тысячи мелких брызг. Ны­
ряй, кувыркайся, глотай и выплевывай море. Мчи из
воды на горячий песок. Жги тело солнцем. Ходи на ру­
ках по песку от радости. Болтай от восторга ногами
в небе...
Лето пронеслось...
21
Плохо, что у меня такие широкие трусы, такие широ­
ченные трусы, совсем не боксерские! Я стою в своих
жутких трусах в долгожданном зале вместе с другими
ребятами, а наш тренер Ислам Исламович, пригнув го­
152


лову, смотрит на нас исподлобья, как будто вот-вот
бросится в бой. Он с силой бьет кулаком в ладонь.
— Кто взял мои часы?— говорит он.
Я не брал часы, но мне все равно неловко. Ведь
я украл краски. И мне кажется, он знает об этом и ду­
мает, что я украл часы.
— Дело не в часах,— говорит он хрипло.— Дело
в том, что часы подарок. Мне подарили их. Вы понима­
ете это! Отдайте часы!
В зале тихо.
— Что, мне вас обыскивать, что ли? Я ни одного не
выпущу отсюда, пока часы мои не будут на столе! Вот
на этом столе, вы слышите? Разойдитесь к чертовой
матери и давайте совещайтесь, и чтоб часы лежали на
столе!
— Да вон они у вас на месте!
И вправду, часы на столе, но их там не было, это
точно. Все удивились, и Ислам Исламович удивился
и говорит:
— Хм... Ну, ладно. Все ясно.
А тот мальчишка, который крикнул, он издалека
крикнул, он-то никак не мог их подложить, присвистнул
даже от удивления, а тренер наш взял часы, положил
их в маленький кармашек брюк и говорит:
— А ну, построиться!
Когда мы построились, он сказал нам:
— Внимание, ребята. Слушайте. Я ведь прекрасно
понимаю, что часы подложили, предварительно их стя­
нув. Таким образом, среди нас, честных, затесался вор.
Этого нам не хватало! Ведь мы все свои, хотя впервые
собрались сегодня здесь, на первое занятие. Что полу­
чится, если мы будем тянуть друг у друга втихомолку
часы, штаны, рубашки, все подряд? Что получится тог­
да, милые мои? Мы останемся, ну, в чем нас мама ро­
дила! Вот здесь, в этом шкафу, инвентарь. Там перчат­
ки, разные снаряды. Так, может быть, сразу и начнем,
растащим всё — и баста? Если могли взять мои часы,
подарок, то ничего не стоит перерезать канаты и унести
их в удобный момент! Что стоит растащить всё, что
здесь имеется? Никогда воры в этом зале не появля­
лись! Я отчасти восхищен, как ловко обделано, не знаю,
кто из вас такой ловкач, и черта с два узнаешь...
Он растерянный прошелся по залу, готовый запла­
кать от обиды. Тишина абсолютная.
153


— Убирайтесь вон! Не будет сегодня занятий! Все
до одного убирайтесь, я с вами сегодня никакого дела
иметь не хочу!
Посмотрел на меня и как гаркнет:
— А штанов не нашел побольше?
Я растерялся и говорю:
— А что я сделал?
— Пошире, погромадней, что ли...
— Извините,— говорю,— я в следующий раз...
— Катитесь все отсюда до среды!
ІУІы побежали в раздевалку за перегородку, одева­
лись молча, настроение у всех паршивое, не смотрели
друг на друга, и никто даже над моими штанами не по­
смеялся, а я-то боялся, что все со смеху умрут после его
слов. Не до моих штанов, слишком все ошарашены
часами.
Я отправился домой через бульвар, по дороге сел на
каменный барьер и открыл свою книгу «Боксеры
и бокс», с которой теперь не расставался. Открывал ее
всегда наобум, на любой странице, и читал с восторгом
с любого места. Так и не прочел ее с начала до конца по
порядку, но зато всю в беспорядке. Некоторые места
я перечитывал по многу раз, и всегда с интересом. Це­
лые куски запомнил наизусть, шикарные места.
«Однажды, идя по поручению своей матери,— чи­
таю я,— он пересекал футбольное поле, в то время как
на нем шла тренировка. Внезапно мяч упал около него.
Прекрасным ударом ноги он отправил его на другой
конец поля. Сейчас же подбежал капитан одной из двух
команд и закатил ему такую пощечину, что он долго
лежал без чувств. Когда он пришел в себя, все эти пар­
ни поливали ему лицо холодной водой, чтобы вернуть
ему сознание. Он возвратился к родителям и получил
новую взбучку за то, что слишком долго ходил. В этот
день ему решительно не везло.
Фитцсиммонсу было едва двенадцать лет. Он сейчас
же решил отомстить длинному негодяю, который его
побил. Он отправился к кузнецу и попросил подарить
ему старые кожаные передники, разрезал их и сшил из
них боксерские перчатки. С этого дня он проводил все
свое свободное время, тренируясь со всеми своими то­
варищами. Восемнадцати лет, несмотря на то, что весил
всего пятьдесят девять килограммов, он выиграл люби­
тельский чемпионат Новой Зеландии в тяжелом весе,
побив четырех человек в течение одного вечера».
154


Я замечтался. Мне сейчас шестнадцать, а до восем­
надцати пока далеко. Шифт-понч —«хитрый удар»,
знаменитый удар в солнечное сплетение Роберта Фитц­
симмонса...
Вдруг кто-то меня взял за плечо, осторожненько, я
и не заметил, как он подошел. Стоит и улыбается, как
с неба свалился, но я его узнал. Сегодня в зале видел
среди других ребят. Трусы у него были заграничные,
где он их взял? Я пытался клеймо разглядеть, что за
фирма, да издали не разобрал. А в раздевалке он
слишком быстро штаны натянул.
— Значит, видел?— спрашивает.
— Чего видел?
— А ну, пойдем.
— Куда?
— Пройдемся.
Я соскочил с барьера.
— Не дунешь,— спрашивает,— или дунешь?
— Ты о чем?
— Не притворяйся. Ты же видел, как я часики увел.
Нечего притворяться!
— Так это ты?!
— Да брось ты дурака валять!
— Не видел я, ты что!
— Во, верно! Молоток! Хотя и видел, а молчи.
— Да я и вправду не видел!
Он улыбаться перестал, рожу свою корчить.
— Шутишь ты или нет, не понимаю. Выходит, я тебе
зря проговорился!
— Подлец ты! Вот ты кто!
— Ах, дунешь! Смотри вниз!
Я машинально глянул вниз, но. в этот момент он
вдруг согнулся, а потом резко выпрямился — прямо
в лицо мне ударил головой. Удар пришелся в нос, ведь
я нагнулся. Я чуть не сел. Вылетела из рук в кусты кни­
га «Боксеры и бокс». Из носа кровь. А он бежал по те­
нистой аллее, и по спине его прыгали солнечные зайчи­
ки. Скорей всего зайчики прыгали у меня в глазах.
В каком виде я пришел домой — не пугайся, милая
мамаша!
— Спасибо ему, спасибо,— сказала мать, увидев
мое лицо.
— Кому спасибо?
— Секретарю горкома комсомола.
— А он при чем?
155


— А по чьей милости тебе сейчас морду разбили,
как не по его рекомендации?
— Что за чушь?
— Мне профессорша Фигуровская предрекала! Ну,
разве это спорт?!
— Начались занятия,— сказал я,— вот и все.
«Он возвратился к родным и получил новую взбучку
за то, что слишком долго ходил. В этот день ему реши­
тельно не везло...»
22

Начнет не везти, так пойдет! Будет раскручиваться
невезенье, пока чем-то везучим не остановится, и тогда
в обратную сторону покатится к сплошному везенью.
Пропала Ирка для меня, пропала! Допустил оплош­
ность! А что я сделал, я ничего не сделал! Вот именно,
не сделал ничего, а надо было что? Не уезжать?
Остаться? Она ведь тоже уезжала, какая разница!
Сказать ей нужно было, обещать. Что обещать? Не со­
бираюсь же я на ней сейчас жениться! В любви ей
клясться? А почему бы и нет! Раз все кругом клянутся.
Во всяком случае, ходит она сейчас с другим, и никто
их отношений не знает. Дал бы я ему, а по какому пра­
ву? За то, что ее поджидает. Торчит возле нашего дома
ежедневно, а потом за ручку вышагивают. При встрече
она улыбается, по своему обыкновению, и говорит:
«Приветик!» Неловко к нему подскочить и влепить ему
с ходу, хотя и подмывает. Ни с того ни с сего получает­
ся. Ерунда выходит! Как мне быть?
Взад-вперед брожу по улицам и по комнатам. Роди­
тели интересуются, что со мной происходит. Выклады­
вай им сугубо личную жизнь!
...Не она, а другая мелькнула за углом, когда я бро­
дил как шальной,— несчастные прогулки! Я кинулся за
ней — скорей, не упустить! Вылетел из-за угла, да, да,
она вошла в парадное, Лена-артистка! Не забыла же
она, помнит, как нас гонял московский кинорежиссер,
сплошные дубли...
Ждать здесь ее, пока не выйдет! Не упустить бы,
только бы не упустить! Должна же она пойти хотя бы
в булочную или еще куда... Помнишь, как мы с тобой
бежали, взявшись за руки, и улыбались? А если она не
узнает меня или не захочет узнавать? Заставить! Бе­
жать за ней, ждать возле булочной! При чем тут булоч­
156


ная? Мысли скакали, заходили не туда. А вдруг я обо­
знался? Полный бред! Вдруг не она? Зачем я здесь
торчу? Сидеть здесь как болван, томиться...
Нет, нет, сидеть! Я опустился на ступеньку напротив
ее парадного. Я дождусь ее, пойду с ней по улице, а на­
встречу Ирка со своим приятелем, приветик вам
с улыбкой!
Темнеет. С места не сойду! Гляжу в черный квадрат
парадного не отрываясь. Парадное сместилось вбок.
Возвратилось на место. Галлюцинации начинаются, не
иначе. Следить, вперед смотреть! Впередсмотрящий. Ну
и вечерок!
Сидеть до конца. Хотя бы и до завтра.
...Вот — она! Под ручку с типом! Забежал вперед:
Лена-артистка, а он кто? Может, это брат? Ха, брат!
Сплошные братья! Хватит братьев, надоело, никакой он
ей не брат, нет, нет, нет!..
Заметался я, заметался.

23

Прижатые к стеклам лица. Удивленные широкие
глаза. Люди смотрят на нас с интересом. Не сразу пой­
мешь ведь, в чем дело! Мы прыгаем и носимся по залу,
бьем по воздуху, по грушам, по мешкам. Пыль, шар­
канье ног, свист -скакалок.
Не знаю, как другим, а мне не очень приятно, когда
на меня глаза пялят. Старики, дети, женщины стоят
часами.
Наш И-И (Ислам Исламович) куда-то вышел.
На ринг из раздевалки выбегает Касумов. Он без
трусов. Все смеются. Пляшет и корчит рожи. Наярива­
ет на губной гармошке. Исчезает так же быстро, как
и появляется. Как чертик из табакерки. Еще бы не
толпа!
Там, за стеклом, движенье. Всем хочется увидеть.
Задние напирают, и наша дверь скрипит.
Наш И-И возвращается.
Касумов уже в трусах.
— Нужно занавески повесить, некрасиво без зана­
весок,— говорит Касумов.
Я говорю:
— Не цирк ведь, Ислам Исламович.
— Стесняться нечего работы,— говорит он,— дерь­
мо мне попадается.
157


— Это мы дерьмо?
— А то нет? Я же видел. Конечно, дерьмо.
Не любит И-И кривлянья. А тут нагишом представ­
ленья.
— А ну, построиться!
Скверная у него привычка заставлять нас все время
строиться. Чуть что — сразу строиться. Его мы уважа­
ем. Он прошел славный путь за белыми канатами. Он
был боксер что надо! Любим мы И-И. Но с этим своим
построеньем!..
Мы нехотя строимся.
На стеклянную дверь напирают. Того гляди, стекла
выдавят. Давно нужно было бы занавески повесить.
И-И все виноват. Принципиален.
Он идет медленно к двери.
— Отойдите, граждане,— просит он,— ничего здесь
нет интересного, ну что вы тут толпитесь, люди ра­
ботают!
Слышны голоса:
— Голышом-то видали?
— Молоденькие!
— А там что за квадратик?
— С ума, что ли, все посходили?
И-И с силой толкает передних. А силы у него доста­
точно. Толпа отступает. Он хлопает дверью. Толпа тут
же опять придвигается.
— Занавеску надо,— говорю я.
— Ничего постыдного здесь нету,— говорит он.
А там вовсю напирают. Вышибут нашу старенькую
дверь.
— Все построились?— спрашивает.
Ну, так и есть, сейчас ныть начнет.
— Дорогие мои, дорогие мои!— говорит он.— Если
так пойдет дальше, что получится? Вот ты, Степа, что
ты делал, когда я вошел? Сидел яблоко ел. А Касумов?
Касумов, хуже того, пляску североамериканских ин­
дейцев устроил. Если вы тут будете мне североамери­
канских индейцев представлять, катитесь от меня
в «Динамо», пусть вас Клочков возьмет, пусть он с ва­
ми там возится. Хотите к Клочкову — сразу скажите,
давайте по-честному, дверь открыта. Один уже отсеял­
ся —«часовщик». Милости просим за часовщиком.
Остались честные, я понимаю. Честно и заявляйте. Кто
хочет к Клочкову?
Молчат все. К Клочкову никто не хочет.
158


— ...Хорошие ребята, золотые, ведь ребята, ведь
способные. Степка способный, Алешка способный, Касумов, Керимов — все способные... Ведь чудно! А этот
яблоко ест! Что вы, ребята, ей-богу, ну ешьте яблоки,
ну не выйдет из вас Королевых, Щербаковых... Вот
Жорж Карпантье, например, не грыз с утра до вечера
яблоки, национальный герой Франции... Он работал,
трудился, он был великий мастер! Он не бил в ухо или
в нос, бил точно. Он встречался с Джеком Демпсеем на
первенство мира, а вы знаете Джека Демпсея?..
Он начинал рассказывать про Демпсея. Целый час
мог рассказывать без передышки, а то и больше. Со
временем он не считался. Он всегда забывал про время.
Всю ночь бы с нами пробыл, да он и так с нами возился.
Время он не считал, лишь бы польза. Жена позвонит
ему, а он ей: «Сколько? Одиннадцать? А я думал, де­
вять!» Вот так он не считал свое время! Он больше
с часами песочными дело имел. Песок сыплется, он
и смотрит, когда раунд кончится. А другие часы его не
интересовали. А те часы, что у него стянуть хотели со
стола, так они и сейчас там. Лежат себе спокойненько,
никто их не крадет. Только он на них редко поглядыва­
ет. А с вором в трусах заграничных я встречусь. Ничего,
что он к нам не идет, ничего.
— Разойдитесь и займитесь снарядами. А ты ко
мне.
Мой тренер надевает кожаные лапы, а я перчатки,
мы оба влезаем на ринг, и я ношусь вокруг него и бью,
стараясь попасть в середину лапы сильней и точней, су­
ше и резче, пот льет с меня, но я все бью и бью в вооб­
ражаемого противника прямые, свинги, хуки, апперко­
ты под крики мастера: «Так, хорошо!», «Очень плохо!»,
«Никуда не годится!» Подсек меня в подбородок реб­
ром лапы, чтоб помнил о защите,— слегка, ему каза­
лось, а я сел. «Прости,— говорит,— слишком силь­
но».—«Да, слишком сильно»,— говорю. Вскочил, по­
тряс башкой и лупить продолжаю. «Ну, давай, вложи
душу в удар, продолжай, вложи душу!» Я вкладываю
душу. Стараюсь ниже голову, чтоб больше не попало.
— Ну все, милый, хватит, иди отдыхай, давай
Степу.
Мне надо спешить. Вечерами вечерняя школа.
В первые дни неудобно пропускать, а. дальше разбе159


ремся. Меня отпустили пораньше. Под душ, одеваюсь
в темпе. Продираюсь сквозь толпу у дверей.
Шагаю по улице — чувствую себя.
24

Не удавалось мне долгое время легкое пружинистое
движение по рингу. Торчал у зеркала с утра до вечера.
По улице идешь и подпрыгиваешь. По комнате не иначе
как по рингу передвигался. Но раскованность не при­
ходила. Все время тянуло передвигаться, расставив но­
ги сравнительно широко, в то время как И-И твердил:
«Ноги уже!» Пусть будут ноги шире, решил я, и никто
не переубедит меня в обратном. Если кому удобно «ноги
уже», то пусть он так и ходит, а мне так неудобно. Я по­
нял, как мне лучше.
Я работал в спарринге с Касумовым, а И-И мне
орал:
— Ноги уже!
— Я так привык!—отвечал я ему, продолжая ра­
ботать.
— Не те мне попадаются!
— Отстаньте от меня!
— Не заучивай неправильно, век будешь отучи­
ваться!
Он остановил спарринг и завел свое нытье.
— Я так давно привык,— сказал я.
— Как давно? Сколько лет прошло? Сорок?
Пятьсот?
— Я не могу иначе.
— Ну кто ты такой?
- Я?
— Да, ты.
— Человек.
— Ну какой ты человек, если не можешь ноги уже?
Дерьмо ты, а не человек!
— А вы кто?— разозлился я.
— Сейчас увидишь.— Он надел перчатки, перелез
ко мне через канаты, выгнал с ринга Касумова. Драть­
ся, что ли, со мной собирается, очумел! Лицо открыто,
не защищается, перчатки держит внизу, согнулся, как
горилла, морду свою с поломанным носом выпятил
и твердит:
— Ну, ну, давай, давай...
— Чего давай?
16Ѳ


— Работай!
Попасть в него в этот момент было не трудно, и
я ему прямым ткнул в лицо, повернулся и бежать.
Видели бы его выражение! Сморщился, не ожидал
удара, злой.
— Не те мне попадаются!— орет.— Идите все
к Клочкову! Не хотите меня слушать! Я вам добра
желаю!
— Нашли с кем работать,— говорю,— я еще из ума
не выжил!
— Кто ты такой?! Кто ты?! Какое ты имеешь право
держать ноги шире, кто тебе такое право дал? Балбес
ты!
Я снял перчатки, бросил их на ринг.
— За такие слова... Прекратите оскорблять!
Ругал он всех, никто не обижался. Да он и не хотел
обидеть. Очень уж старался и перебарщивал. Да и я не
реагировал, а тут не выдержал.
А он мне опять свою рожу подставляет:
— Ну, ну, ну, дай мне еще...
Разве можно на него обижаться!
— Оскорбишь человека, так он злее становится, ух!
Как тигр, лев, бросается! Я буду вас, ребята, оскорб­
лять, но вы не принимайте близко к сердцу... Давай,
давай, Касумов ждет тебя, давай! Надевай, надевай
перчатки, Володя, и ноги уже...
И ребята кричат мне, нечего, мол, дурака валять,
обиды выставлять.
Лезу под канат к своим перчаткам.
— Бокс!
И-И с песочными часами следит за нами. Замечаний
про ноги не делает, хотя я «уже» и не собираюсь.
И вдруг Касумов буквально отделился от пола, ноги
его взлетели вверх. Удара я и не заметил, но он был!
Второй раз за всю жизнь! Таким же ударом сбил я Га­
рика, без сомнения! Наверное, правой, ну да, я бил
правой... Каким же ударом я сбил его?
Поднимается с полу Касумов, но не сразу. Вид у не­
го обалделый. Еще бы! Во дал! Пристали ко мне со
своими ногами, при чем здесь ноги!
Ребята ахают. Смотрят на меня как на диковинку.
Такой удар у нас еще никому не удавалось провести.
Хотя на тренировках сильно бить не обязательно своего
товарища, но все равно все сильно бьют, разгорячась.
6

В. Голявкин

161


— Это еще ничего не значит,— говорит И-И, делая
вид, что ничего не произошло.
Касумов уже оправился, сидит на скамейке задум­
чивый.
И-И гладит его по голове как маленького:
— Ничего, ничего...
Боится, что сбежит Касумов, больше всего опасает­
ся, что от него сбегут. Самая сокровенная идея у него:
«Спартак» поднять на небывалую высоту, воспитать
всех чемпионами,— да какой тренер этого не хочет...
Ребята поглядывают на меня с нескрываемым ува­
жением, даже неловко. С некоторой опаской погляды­
вают, со мной ведь им работать придется. Не случайно,
не случайно, второй раз! Кто может из нас так ударить?
Впереди бои. С мощным ударом! Будущие схватки
представлялись мне законченными в первые секунды.
Я провожу свой коронный удар, и они летят к бабушке!
Правый хук! Только так! Хоть сейчас в бой, вперед!


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

уг ежу теперь и охаю ранним утречком на

/I своей тахте, избитый в первом же матче
вчерашним вечерком. Так дальше не пой­
дет, к чертям собачьим! Как же я допустил? Где же мой
удар, которым я послал его в нокдаун в первом раунде?
По корпусу он мне надавал словно кувалдой, а лицо
попросту узнать нельзя, а стыдно-то как! Позорный
первый бой, выдохся, как последняя собака, бил бес­
прерывно мимо, а он меня обрабатывал как хотел. Из­
битый до такой степени, спасибо вашей тете, чтоб я еще
явился! И это называется «работой»! Работайте, ре­
бятки, друг с другом, только без меня. Оставьте меня
в покое, даже дышать тяжело, ну вас всех, не выдох­
нуть полностью, ой. Проваливаю, пока не поздно, из
добровольного общества «Спартак». Добровольно по­
битый, улепетываю добровольно. Сколько я ни вклады­
вал душу в удар, а вложили мне. В «Спартак» я не вер­
нусь. Ни к Клочкову, ни к Азимову не собираюсь.
Подходит отец к моей кровати, смотрит на меня
с сожалением.
— Неужели перчатками можно так разукрасить?
— Я и сам об этом не подозревал.
— Мягкие перчатки, а у тебя даже уши распухли.
— Выходит, жесткие.
— Мать была права.
Отец собирается на работу. Кладет в карман бутер­
брод, который каждый раз приносит назад.
Я, охая, встаю.
Теперь косит меня.

~

6*

163


— В нашей семье теперь двое косых,— слышу голос
отца,— очередь за мной. Косая семейка, парад косой
семейки, каково?
— Не болтай глупости,— говорит мать.
— Счастливо вам, косые, оставаться!
Хлопает за отцом дверь.
— Меня, между прочим, совсем не косит,— слышу
я голос матери,— и нечего надо мной подтрунивать.
А ты сам себе заработал, ты слышишь меня?
— Неужели нельзя оставить меня в покое?
— Подумаешь, не может ответить, фон-барон!
В окне отражается моя безобразная, опухшая, кри­
вая рожа.
Заваливаюсь снова на тахту.
В свое время, читая и перечитывая любимую книгу
«Боксеры и бокс» и колошматя мешок, подвешенный
к электрическому проводу, я думал: я готов к боям.
А после первых тренировок в «Спартаке» тем более.
Уверенность из меня перла, а что вышло? Первый же
бой оглушил меня, смял, уничтожил. Так выходит?
Противник мне попался сильный, но я ведь был готов
к любому противнику! Выходит, я не был готов, мне ка­
залось. Как же разобраться в таком случае: когда мне
кажется и что есть на самом деле? Не может быть, чтоб
мне только казалось. Все мне только чудится? Нет,
дудки, елки-палки, если уж кажется, то так оно и есть,
загвоздка тут в другом. Ну, а если у меня неверное
чутье? Кажется одно, а получается другое? Тогда бес­
прерывное сплошное невезенье. На смех людям. Может
такое быть? А почему бы и нет? Не то человек делает —
не то и выходит. А кто то делает? Что значит то? Ну,
понятное дело, тот, кто выигрывает, чувствует, что вы­
играет, и выигрывает. А кто хоть раз проиграет? Не мо­
жет же быть, чтобы все только выигрывали. Хотя и та­
кое бывает. Да мало ли кто что чувствует, разве в этом
дело! А в чем? Я вот сейчас чувствую, что в бокс не
вернусь, ни за что не вернусь, раз чувствую...
Рассуждая, я машинально отколупывал кусок за­
сохшей краски, кусок моей росписи, пока он не отлетел.
Под ним проглянулись обои, но я скоблил ногтем даль­
ше, словно добирался до клада или хотел проткнуть
пальцем стену насквозь. Скоблю и скоблю без всякого
смысла, просто так, и вижу,— проступают буквы. Под
обоями газета, и я стал действовать осторожно, чтобы
прочесть, что там написано. Мне вдруг показалось, что
164


Где это тебя так?— спрашивает.
— Известно где.
.— Крепенько.
— Ладно, сам знаю, что крепенько, лучше тебя.
— Да ты не обижайся, меня знаешь как лупят, а
я ничего. Продолжаю. Бокс — дело такое, если начал,
никогда не бросишь, засасывает. Подумаешь бросать,
а как вспомнишь прошедшее — не можешь. Не горюй
У тебя первый бой?
— Первый.
— Ау меня шестнадцать.
Я посмотрел на него с уважением.
— Много выиграл?— спросил я.
— Ни одного.
Я думал, он шутит.
— Как же так?
— Удары я слабо переношу, поэтому и происходит.
Частые нокдауны и все такое. Заденут вроде бы не
сильно, а я готов. Но бросать не собираюсь. Хотя бы
один бой выиграю, тогда, может быть, брошу. И то не
уверен, вдруг наоборот, потянет — рубикон перешагну.
Так что ты не переживай, держись, парень!
Он мне понравился своей искренностью, откровен­
ностью, упорством. Шестнадцать боев проиграть под­
ряд и в то же время не отчаиваться! Есть в этом и бес­
спорная бесперспективность, все равно он ни черта не
добьется, раз такой слабак, но мужественный паренек,
ничего не скажешь.
— А как твоя фамилия?— спросил я, сам не знаю
зачем.
— Дубровский,— сказал он, явно польщенный.
— Покажи Мамедову свой нырок, Дубровский!—
позвал его И-И.
Мой утешитель сорвался с места показывать нырок
Мамедову. Как видно, он был техничный паренек, умел
он многое и знал, но проигрывал из-за физических дан­
ных — совершенно не выносил ударов. Симпатичный
Дубровский. Чем-то он меня окончательно успокоил,
даже устыдил, с его необычным послужным списком.
Досидели до конца тренировки. Вышли с И-И по­
следними.
— Почему я так ужасно проиграл?— спросил я.—
Ведь я шел вперед, атака — лучшая защита, не ваши
слова?
169


— Вперед — это еще не все. Надо и вглубь одно­
временно.
— Как то есть вглубь?
— Соображать.
— Неужели я совсем не соображал?
— Ты прешь, как бык. Бык кидается на красное, но
ты. же не бык! Великие боксеры боксируют, словно по­
ют. Легкость — вот что важно! Ноги уже! Уже ноги,
братец! А голову ниже! Карпантье скользил по рингу,
он был легок как бабочка, быстр, как ягуар, а удар его,
резкий, как молния, поражал, точно смерть. Но он не
был быком. Никто из великих боксеров не был быком.
Быка можно свалить очень быстро, с его бычьими моз­
гами...
Мне вдруг показалось, он начнет меня оскорблять
сейчас, не хотелось мне этого.
— А Дубровский здорово соображает?— спросил я.
— Дубровский — трагик. Между прочим, он непло­
хо соображает, даже помогает ребятам советами. Он
способен уходить от ударов, но малейший удар его сва­
ливает. Удары он не держит, боксера из него, конечно,
не выйдет.
— Зачем же ему тогда боксом заниматься?
— Ему нравится.
— Мало кому что нравится!
— Мне он тоже нравится,— сказал И-И,— черт бы
побрал эти данные, которых у него, к несчастью, нет...
— Парнишка, с которым я боксировал, очень силь­
но бил,— сказал я,— у меня болит все тело, клянусь
вам.
Он .вдруг прошептал, мне в ухо:
— Этот парнишка боксирует два года, к твоему
сведению.
— Как?!
— Не хотел я тебе, говорить, но не выдержал.
—Это же несправедливо!
— Не было пары.
— А я при чем?
И-И такие встречи практиковал, как потом выясни­
лось, чтобы закалить, умерить прыть, проверить нович­
ка. Специально все подстроил. Полезно это или нет —
сказать трудно, но жестоко. Да и способному в потен­
ции боксеру можно отбить навсегда охоту к боксу;
. — Все-таки он меня ни разу не сбил!— воскликнул
я.
170


Я, кряхтя, поднялся, подошел к зеркалу, дотронулся
до носа: распух он чудовищно,— покачал головой
и, так же кряхтя, лег обратно.
«Хуже, когда ушибы носа сопровождаются перело­
мом носовой перегородки, хрящей и костей носа,— чи­
таю дальше.— В таких случаях неправильное и несвое­
временное оказание первой помощи может привести
к стойкому изменению формы носа (западение спинки
носа, так называемый «боксерский нос»)...
...При нанесении ударов по области рта и зубам на­
блюдаются мелкие ранения и ссадины слизистой обо­
лочки губ и щек, переломы и вывих зубов.
...Отметим ранения кожи и мягких тканей в над­
бровных областях...
...Иногда наблюдаются переломы и вывихи ушного
хряща, ведущие к обезображиванию ушей...
...Несколько реже, при особенно сильных ударах по
уху, встречаются кровоизлияния и разрывы барабанных
перепонок...
Нокаут. Особый интерес для боксера представ­
ляет состояние, в которое впадает организм бойца по­
сле некоторых- ударов, нанесенных в область нижней
челюсти, сонных артерий, аорты, солнечного сплетения,
печени. Состояние это носит название нокаута и харак­
теризуется внезапной потерей ориентации, резкой
бледностью кожи лица, шумом, звоном в ушах, потерей
сознания...
Удар в область печени, в солнечное сплетение и т. д.
характеризуется, как правило, явлениями, напоминаю­
щими шоковое состояние (резкая бледность, холодный
пот, падение сердечной деятельности и т. д.). Сознание
при этом обычно не выключается.
...Повторный нокаут вызывает ряд изменений в цен­
тральной и, в частности, вегетативной нервной системе
(невротические расстройства, понижение процессов
восприятия, памяти, трофические расстройства)...»
Спрятать подальше, чтобы мать не прочла.
Полежал, подумал.
Вечером встал, стараясь не охать, к зеркалу. Руками
поводил во все стороны: на спине, на груди, на руках
мускулы ходят как сумасшедшие. Рожа кривая, все те­
ло болит, а мускулы так и ходят, так и ходят как сумас­
шедшие...
Надел свежую белую рубашку и отправился
в «Спартак» биться до конца.
167


2
И-И стоял с группой разрядников у дверей «Спар­
така». Сегодня день не нашей группы, но я не мог
ждать. Волновался я все больше, по мере как к ним
подходил. Маленький наш зал, ринг с потертыми кана­
тами, тесная раздевалка, где мы толпились, отпуская
шуточки, толкались голышом возле единственного ду­
ша, вываливались разгоряченные на улицу, расталки-.вая толпу у дверей,— не мог я все это забыть!
Дверь зала раскрыта.
— Пусть ветер гуляет,— слышу я голос И-И.
Ребята меня не знали, а И-И не сразу заметил.
Я стоял возле них, прикрыв нос ладонью. Тронул И-И
за рукав, улыбнулся ему распухшим ртом, раздутыми
щеками, закрытым правым глазом, убрал ладонь
с носа.
Видели бы вы его сияющее лицо!
— Я был уверен!— заорал он, радуясь как ребе­
нок.— Я был уверен! Он придет! Он пришел! Он будет
продолжать! Неужели, думаю, не придет? Пришел, ре­
бята! Дорогой!
Обнял меня при всех, при разрядниках, замечатель­
ный человек! В этот момент я любил его больше чем
кого бы то ни было.
— Что за птица?—спросил один из ребят.
— Он отличный парень!— сказал И-И.— Он слав­
ный малый, вот и все!
— Крепко ему где-то досталось,— сказал тот же
парень.
— Ах, бросьте вы,— сказал И-И, обнимая меня,—
ничего с ним не случилось, ничего не было, разве не
так?
— Ничего не было,— поддакнул я.
Возле нас собирался народ, зеваки, завсегдатаи.
Прошли в зал.
И-И предложил мне сесть на скамейку, посмотреть,
как разрядники тренируются, если у меня со временем
в порядке. Я ответил, что со временем в порядке, сел на
скамейку, все время прикрывал нос ладонью. Трени­
ровка разрядников во многом отличалась от нашей.
Они бились крепко в спарринге.и на снарядах занима­
лись до одурения. Как резко они отличались от нас сво­
им умением! Один из ребят, щупленький, но муску­
листый, подошел ко мне, сел рядом.
168


— Где это тебя так?— спрашивает.
— Известно где.
.— Крепенько.
— Ладно, сам знаю, что крепенько, лучше тебя.
— Да ты не обижайся, меня знаешь как лупят, а
я ничего. Продолжаю. Бокс — дело такое, если начал,
никогда не бросишь, засасывает. Подумаешь бросать,
а как вспомнишь прошедшее — не можешь. Не горюй
У тебя первый бой?
— Первый.
— Ау меня шестнадцать.
Я посмотрел на него с уважением.
— Много выиграл?— спросил я.
— Ни одного.
Я думал, он шутит.
— Как же так?
— Удары я слабо переношу, поэтому и происходит.
Частые нокдауны и все такое. Заденут вроде бы не
сильно, а я готов. Но бросать не собираюсь. Хотя бы
один бой выиграю, тогда, может быть, брошу. И то не
уверен, вдруг наоборот, потянет — рубикон перешагну.
Так что ты не переживай, держись, парень!
Он мне понравился своей искренностью, откровен­
ностью, упорством. Шестнадцать боев проиграть под­
ряд и в то же время не отчаиваться! Есть в этом и бес­
спорная бесперспективность, все равно он ни черта не
добьется, раз такой слабак, но мужественный паренек,
ничего не скажешь.
— А как твоя фамилия?— спросил я, сам не знаю
зачем.
— Дубровский,— сказал он, явно польщенный.
— Покажи Мамедову свой нырок, Дубровский!—
позвал его И-И.
Мой утешитель сорвался с места показывать нырок
Мамедову. Как видно, он был техничный паренек, умел
он многое и знал, но проигрывал из-за физических дан­
ных — совершенно не выносил ударов. Симпатичный
Дубровский. Чем-то он меня окончательно успокоил,
даже устыдил, с его необычным послужным списком.
Досидели до конца тренировки. Вышли с И-И по­
следними.
— Почему я так ужасно проиграл?— спросил я.—
Ведь я шел вперед, атака — лучшая защита, не ваши
слова?
169


— Вперед — это еще не все. Надо и вглубь одно­
временно.
— Как то есть вглубь?
— Соображать.
— Неужели я совсем не соображал?
— Ты прешь, как бык. Бык кидается на красное, но
ты. же не бык! Великие боксеры боксируют, словно по­
ют. Легкость — вот что важно! Ноги уже! Уже ноги,
братец! А голову ниже! Карпантье скользил по рингу,
он был легок как бабочка, быстр, как ягуар, а удар его,
резкий, как молния, поражал, точно смерть. Но он не
был быком. Никто из великих боксеров не был быком.
Быка можно свалить очень быстро, с его бычьими моз­
гами...
Мне вдруг показалось, он начнет меня оскорблять
сейчас, не хотелось мне этого.
— А Дубровский здорово соображает?— спросил я.
— Дубровский — трагик. Между прочим, он непло­
хо соображает, даже помогает ребятам советами. Он
способен уходить от ударов, но малейший удар его сва­
ливает. Удары он не держит, боксера из него, конечно,
не выйдет.
— Зачем же ему тогда боксом заниматься?
— Ему нравится.
— Мало кому что нравится!
— Мне он тоже нравится,— сказал И-И,— черт бы
побрал эти данные, которых у него, к несчастью, нет...
— Парнишка, с которым я боксировал, очень силь­
но бил,— сказал я,— у меня болит все тело, клянусь
вам.
Он. вдруг прошептал мне в ухо:
— Этот парнишка боксирует два года, к твоему
сведению.
— Как?!
— Не хотел я тебе говорить, но не выдержал.
—Это же несправедливо!
— Не было пары.
— А я при чем?
И-И такие встречи практиковал, как потом выясни­
лось, чтобы закалить, умерить прыть, проверить нович­
ка. Специально все подстроил. Полезно это или нет —
сказать трудно, но жестоко. Да и способному в потен­
ции боксеру можно отбить навсегда охоту к боксу;
— Все-таки он меня ни разу не сбил!— воскликнул
я.
170


— Вот видишь!
— А я его сбил в первом раунде!

3
Как всегда, ей хотелось «отчебучить», подскочила ко
мне сзади на улице, потянула за рубашку, и я обер­
нулся.
Видок мой Ирку поразил.
— Ой, мамочки, что это с тобой?
Я растерялся, прикрыл нос ладонью. Отправился за
картошкой, вот те на! Болтаю сеткой и молчу.
— Ой-ой!— Она меня рассматривала своими боль­
шущими круглыми глазищами, а я готов был сквозь
землю провалиться — очень уж неподходящее время
меня рассматривать. Дома надо сидеть с такой физио­
номией, а не шляться по городу: каждый будет тебя
останавливать, интересоваться, надоедать.
— Работаю...— сказал я, криво улыбаясь.
— Кем же ты работаешь?
Я провел два удара по воздуху без лишних слов.
— В чем твоя работа заключается?
— Боксом занимаюсь.
— Тебя бьют?— спросила она участливо.
— Это еще почему?
— Видно по тебе.
— Со всеми бывает.
— Неужели в лицо разрешают?
— Непременно,— сказал я гордо.
— Такого и пожалеть можно.
— А чего меня жалеть, нечего меня жалеть, не тер­
плю, когда меня жалеют.
— Ну, как хочешь.
— Как бы, интересно, ты меня пожалела?
— Сказала бы: «Мне тебя жалко», вот и все.
— Вот и пожалей своего жениха, может, он рас­
плачется.
Мне не терпелось спросить про него, а тут к слову
пришлось.
— Между прочим, Сашка — гимнаст, чудесный па­
рень, у него второй разряд, заботливый и без глупостей.
— Без каких глупостей?
— Будто ты не знаешь!
О каких она глупостях толкует? Со своей стороны
я ничего плохого не позволял, на что же намекать?
171


— Я гимнастику за спорт не считаю,— сказал я,—
сплошной цирк. Бокс — это сила, а все остальное мура.
Где ты этого гимнаста выкопала? Если он мне сейчас
попадется, я ему двину разок, и порядок, чтобы под но­
гами на болтался.
— Ты двинешь? Да он тебя так двинет!
— Он двинет? Если я двину...
Она захихикала. Разговор зашел в тупик.
— Для этого ты меня за рубашку дернула?— спро­
сил я.
— Хотелось — вот и дернула.
— Сашку своего дергай.
Я заволновался, как бы она не ушла; всегда вот
ляпнешь, а потом боишься, как бы не ушла. Рад, что
она остановила, но про гимнаста я выслушивать не мог:
ненавидел я этого типа. Ревность мне покоя не давала,
так всего и переворачивала. Уехал на лето, а тут этот
гимнаст, обидно. Как все исправить? Взять ее, схва­
тить, прижать к себе и не отпускать к гимнасту, она
ведь меня сама остановила, что-нибудь да значит, раз
сама. Но прижимать ее здесь, на улице, никак невоз­
можно...
— Не хочешь ли ты в Ботанический сад?— спросил
я, ужасно волнуясь.
Она с улыбкой покачала головой. Может быть,
вспомнила ту скучную прогулку, нудный разговорчик
о фильме. Сдался Ботанический сад, но, как назло, ни­
чего в голову не лезло.
— Только ты мне о гимнасте не напоминай, я тебя
очень прошу...
— Отчего же?— сказала она кокетливо.— Вот
и буду! Я люблю самостоятельных мужчин, а он отлич­
ник. Мужчина должен учиться на пятерки, чтобы мне
понравиться. Из двоечника не будет толку, а ведь тебя
даже из школы исключили.
— В школе я восстановился,— сказал я,— и двоеч­
ником быть не собираюсь. Знаю я твоих отличников-ту­
пиц, на них смотреть тошно.
— А мне на двоечников смотреть тошно.
Разговор шел не туда все время. Внезапно она
сказала:
— Между прочим, я бы сейчас в кино пошла, пока
Сашки нет.
Мне показалось сверхнахальным напоминать
о своем Сашке , и предлагать тут же сходить со мной
172


в кино. Но она не сказала «со мной». А я моментально
представил, что сижу с ней рядом в темноте целый се­
анс, и у меня закружилась голова.
— Пойдем вместе в таком случае,— сказал я как
можно безразличнее, забыв о картошке, помня о своем
лице,— пойдем, если тебе со мной не стыдно...
— Если попадем на сеанс,— сказала она.
С моей опухшей рожей пошла по улице, в кино, ни­
сколько не смущаясь! Я оценил, но виду не подал.
Нам повезло, мы взяли билеты и сели в последний
ряд.
Потушили свет, я смело взял ее за руку и не вы­
пускал до конца сеанса, а она не отнимала. Сашкагимнаст не выходил у меня из головы.
Не успел зажечься свет, как она вдруг вырвалась
и выбежала из зала. Я за ней, но ее уже нигде не было.
Как понять? Сидела со мной, сама меня в кино по­
тащила, и сразу бежать...
Весь вечер я звонил ей, не застал. С утра звоню,
спрашиваю, а она, хихикая, отвечает невразумительно.
Да я и сам догадался: не хотела, чтобы гимнаст увидел
нас вместе. Нечего было и звонить.

4
Пот, кровь из носа — ерунда: работать больше,
бокс! Вперед и вглубь! Меня не остановишь! Трениро­
ваться, как можно больше тренироваться! Колошмачу
снаряды, акцентирую удар. Разучиваю серии, ноги уже!
Голову ниже, а правую выше! Защищайся, раскрепо­
щайся! Передвигайся, передвигайся! Провести правый
апперкот в солнечное сплетение после свинга: раздва!— нелегко. А правый хук в корпус после прямого
совсем не идет, не проходит. Шуткой кажутся слова
Фитцсиммонса: «Легко проходит». Не сплю по ночам,
боксирую во сне: мелькают перчатки, нокауты, нокдау­
ны, раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...
Бом! Бокс! Ору во сне: бокс, бокс, бокс! Королев, Щер­
баков, Королев, Щербаков — по ним равняться! А вы
знаете Огуренкова?.. А вы слышали, Ганыкин... А чита­
ли?.. Только тем и занимаюсь: боксирую, читаю, трени­
руюсь, вырезаю из журналов Джо Луиса, Королева,
Витю Меднова, Толю Булакова, залепляю стены возле
своей тахты, наподобие мамаши. Свои мирки. Мой ми­
рок. Побеждать. У всех выиграть. Добиться своего.
173


Кто куда, а я в «Спартак».
Ушел весь в тренировки.
Слева не проходит апперкот. А дни проходят... Не­
дели...
Ждут родители от меня толку в жизни. А я бокси­
рую, боксирую. Не без толку же! Погодите, увидите,
вспомните меня,— заветная мечта, заветное, самое за­
ветное! Отец уже мною гордится (а ну-ка, покажись,
сынок, каков ты?), не то еще впереди, не прекращать
тренировки! Впереди медали и дипломы, кубки, вымпе­
лы, не мешайте мне тренироваться, за это стоит бокси­
ровать, за это стоит биться.
...Вокруг в жизни творилось, происходило, соверша­
лось, завершалось, а я боксировал, к вашему сведению.
Ничего не замечал и замечать не собирался.
Осатаневший и похудевший от беспрерывных еже­
дневных тренировок (я повадился последнее время и
в группу разрядников), в этот день я решил отдохнуть.
Вечером отправлюсь в школу, приходилось много про­
пускать.
-Прилег на тахту с книгой «Боксеры и бокс». Звонят.
Неохота открывать. К мамаше кто-нибудь — профес­
сорша Фигуровская или соседка Лиза. Нету дома ма­
маши, позвонят и уйдут. Ко мне кто-нибудь? Нет, на­
вряд ли.
Звонят и звонят, не уходят. Встаю с досадой, тащусь
нехотя к двери, отворяю — никого. Зачем вставал! Ло­
жусь снова — под балконом свист. Вроде мне. Откла­
дываю книжку в сторону (ну не дают читать!), выхожу
на балкон и вижу внизу под деревом Адама и Еву —
Ирку и гимнаста.
— Мы к тебе!— кричит Ирка.
Махнул им рукой — давайте идите. То ли гимнаст
буквально понял взмах моей руки, то ли трюк собирал­
ся выкинуть, как вдруг он полез на дерево. Кратчайший
выбрал путь к балкону. Ему ничего не стоило до балко­
на добраться в два счета. Ирка не раздумывая полезла
за ним. Гимнаст был уже наверху, на одном уровне со
мной, как Ирка завизжала, не добравшись до первой
ветки. Он ловко спрыгнул вниз, легко взял ее за талию
и поставил на землю. Она взглянула вверх, и весь вид
ее говорил: «Вот видишь! Каково?»
«Мы пойдем в дверь»,— дал мне понять гимнаст, и
я отправился открывать.
Зачем они пришли?
174


— Мы к тебе звонили-звонили,— затараторила Ир­
ка в дверях, а гимнаст схватил мою руку и сжал с такой
силой, что я чуть не взвыл, большой палец у меня был
вывихнут, я ему об этом сказал.
— А вы левую подавайте,— посоветовал он.
— Неудобно вроде...
— Так правая же у вас больна.
— Могут обидеться.
— А вы плюйте.
— Нехорошо...
— Но рука ведь больная?
— Больная.
— Ну и все.
Нахальный паренек, будто он у меня в гостях Сто^
раз бывал.
— Ты спал?— спросила Ирка.
— Я читал.
— А мы к тебе звонили-звонили...
Зачем они все-таки звонили? Не могут сразу перейти
к своему разговору, ясно. А какой у меня может быть
с ними разговор, если на то пошло? Зачем они все-таки
пришли?
Гимнаст оглядывал нахально комнату, Ирка подо­
шла к роялю, тренькнула клавишей.
— У вас перчатки есть?— спросил гимнаст и поко­
сился на Ирку.
— Зачем вам?
— Со слов Иры я понял, у вас две пары?
— Ну, две.
Тренькнула еще раз клавиша.
— Очень, очень приятно,— сказал гимнаст, высо­
комерно меня оглядывая,— для вас представляется
возможность.
— Какая возможность?
— Знаешь, зачем мы к тебе пришли?— вмешалась
Ирка.— Сашка хочет побоксировать.
— У вас есть возможность себя показать,— сказал
Сашка.
— А зачем мне себя показывать?
— Чтобы вы не болтали, чего не следует.
— Эй вы, потише,— сказал я.— Вам что надо?
— С вами побоксировать,— сказал он подбоченясь.
— Саша, давай!— подстегнула его Ирка.
175


— Не к лицу мне с вами боксировать,— сказал я,—
но если вы так этой идеей заражены, если вам себя не
жалко...
— Мне вас жалко,— сказал он.
Тренькнула клавиша.
— Давай, давай, Саша,— сказала Ирка.
— Ну, давайте,— сказал я,— хотя это может плохо
для вас кончиться.
— А мне думается, плохо может кончиться _для
вас,— ухмыльнулся он.
— Не очень-то я желаю сегодня без толку боксиро­
вать, но сейчас мне представляется действительно воз­
можность,— сказал я зло.
Он нервно подмигнул Ирке, а она тренькнула кла­
вишей.
— Воспользуйся, воспользуйся,— сказала Ирка,—
как вы друг друга боитесь — забавно на вас смотреть!
Каждый думает, что он сильнее, а на самом деле... Са­
ша, давай!
— Я никого не боюсь!— сказал Саша смело.
Я вынес перчатки, предоставил им право выбирать.
Ситуация забавная, наподобие дуэли.
— Перчатки одинаковые,— сказал я,— только эти
поновей. Возьмите себе новые, для меня не имеет зна­
чения.
— Конский волос?— спросил он, со знанием дела
ощупывая перчатки.
— Именно конский,— сказал я.
— Мы возьмем старенькие,— глубокомысленно со­
общил он.
— Там тоже конский волос,— подначил я.
— Ничего, ничего...— сейчас он мне отомстит за
мои слова, поставит меня на место. Сосредоточенность,
смотрите, у него какая!
Он сорвал рубашку, я увидел его мускулатуру, все
тело в буграх и дольках, идеально себя накачал, клас­
сическая мускулатура, идеально сложен, хотя и роста
небольшого, стальной паренек!
Он заметил внимание к его мускулам, надулся как
пузырь, грудь выпятил, протягивает Ирке руки, чтобы
она ему перчатки натянула.
Зашнуровала ему перчатки, потом мне.
— Сейчас я ударю по клавише,— сказала она,—
и вы начнете.
— По какой?— спросил я, подтрунивая.
176


— Что по какой?— растерялась Ирка.
— По клавише какой?
— Ах, по любой,— засмеялась она,— пригото­
виться!
— Тогда ладно.
Она тренькнула, и в тот же момент он кинулся на
меня вперед головой, вернее, побежал сломя голову,
этакая литая махина, сгусток мышц, таран, нахальный
паренек.
Я отскочил быстро в сторону, и он чуть не врезался
в стену — элементарный приемчик в таких случаях. Вот
кто бык, покажи ему красное! Я сразу понял, что не мо­
жет ни черта.
Ирка захихикала.
Удивленный и обозленный, он повернулся и точно
так же вторично на меня побежал. Я от него большего
ожидал с его мускулатурой, хотя бы что он будет осто­
рожней, а он бросался геройски, но бестолково, об­
реченно.
Я махнул два раза в голову левой, правой и оглушил
его. Он «поплыл», пошел по комнате, натыкаясь на сте­
ны, на что попало, как в непроглядном тумане, повто­
ряя, как в бреду: «Я не хочу... Я не хочу... Я не хочу...»
Искал бессознательно дверь и не мог ее найти, хотел
выйти, пытаясь при этом сорвать свои перчатки.
Подскочила к нему Ирка («Что с тобой? Что с то­
бой?») .
— Пройдет,— сказал я виновато,— сейчас все
пройдет, это ненадолго...
— Как мне теперь о тебе думать?— сказала Ирка
загадочно.
— Подумай о нем,— сказал я.
— Неужели тебе не нравится, когда думают о тебе?
— А мне все равно,— сказал я неправду.
— Вот как!
Она, приплясывая, подбежала к роялю и весело
тренькнула по клавише.
— Пошли домой,— сказал гимнаст, окончательно
пришедший в себя.
У дверей Ирка положила мне руки на плечи и, глядя
в глаза, сказала:
— До свидания...
177


5

Зал полон. Висят на решетках окон, сидят на подо­
конниках, теснятся у дверей. Юношеские соревнова­
ния «Открытый ринг» вот-вот начнутся. Рвусь в бой.
Здесь я встречусь с равным противником. Настроение
боевое.
Кто он?
— Нету у тебя противника,— сообщает И-И.
Вот новость! Вылетел по жеребьевке, оказался без
партнера. Трое в моем весе, третий лишний...
— Одевайся, раз так вышло.
— Не буду одеваться!
— Ну, ходи без штанов.
Стою в трусах с забинтованными кулаками, наме­
рен надеть перчатки, а драться не с кем. До чего
обидно!
— Почему именно я лишний, можете объяснить?
— Не ты один.
— Кто еще?
— Средневес.
— Где он?
Кинулся его искать, единственная надежда. Сидит,
грустит так же, как и я, без противника. Умоляю
слезно:
— Давай, друг, поработаем, хоть я и полусредневес.
Упросим судей, главного судью упросим, чем мы не
противники?
Хочется мне подраться, и ему хочется, войдите в на­
ше положение, товарищи судьи!
— Нет вам партнеров, вам же объяснили!
— А разве мы не партнеры?
— Какие же вы партнеры?
— Разве мы не пара?
— Какая же вы пара?
— Но мы согласны.
— Оставьте, ребята, нечего голову морочить!
Напрасный разговор. Никто нас понять не хочет
Никто в наше положение войти не хочет. Никто нам по­
сочувствовать не хочет. Непонятые мы и отвергнутые.
Выходят на ринг пары, а мы не пара. Не дают судьи
нам подраться!
Прищурившись, смотрит на меня Азимов.
— Найдем, найдем тебе партнера, раз ты так стре­
мишься, только не сейчас.
178


Молча оделись, вышли на улицу со средневесом,
одинокие, с одинаковой сегодняшней судьбой, неполно­
ценная пара, вовсе не пара, а недоразумение...
Дошли до угла, пожали друг другу руки и разо­
шлись.
6

— Может, мне пока не ехать с разрядниками на со­
ревнования?— спросил я у И-И.— Не так давно меня
избили, как бы не повторилось.
— Когда это было, сто лет назад!
— Может, обождать?
- — А ждать чего?
— Ну, потренироваться, подготовиться как следует,
наверняка.
— Вот и потренируешься. В Кировабаде знаешь
какие парни? Воздух там чистый, дышат ребята, как
моторы, на винограде выращенные молодцы. Буйволи­
ная закваска, только техники маловато. Имей в виду:
если двинут, пропустишь удар — улетишь на небо, на
облака к Христу, и останешься там отдыхать.
Смеется.
— Это мы еще посмотрим.
— Ого! Мне уже нравится! Этого я и ждал!.Верно.
Нечего бояться. Ты же не мешок, набитый опилками,
а человек, не могут тебя безнаказанно бить, ни в коем
случае. Защищайся и сам нападай — и порядок.
— Легко сказать!
— Пойми, нету у меня разрядников в твоем весе, ну,
нету! Неполная команда, потеря очков. Поработаешь
раз-раз — и порядочек, а может, и заденешь удачно —
совсем хорошо. Со средневесом, помнишь, рвался, а те­
перь назад?
По всему, он не очень-то мне верил, но другого вы­
хода у него не было.
— Там меня подвели, теперь тут...
— Я подвел?
— А то кто? С разрядником я проиграл жестоко на
ваших глазах, и опять... Я не трушу, но не хочется мне
проигрывать, идти по стопам Дубровского, а начало
похоже. Мало шансов победить.
— А закалка, опыт?
— Весь дух из тебя вышибут, какая уж тут закалка!
179


— Настоящий боксер должен отдавать удары, а не
получать. Не боец, у которого вся морда кривая.
— Вы же виноваты.
— Не те мне попадаются, не те!
— А мне не те противники. Не думаете ли вы, что
я могу выйти с чемпионом мира?
— Глупо, брось, не дури, пойми реальную обста­
новку...
— Которая не очень-то реальная для меня.
По-честному, ехать, в общем-то, я собрался, для се­
бя решил, но поговорить хотелось, а он нервничал. Еще
бы! Команда разваливается, отсутствует средневес,
а кировабадцы состав выставили полностью. Давай,
Володя, или нам труба.
— Рокки Марчиано,— начал он мне в ухо,— никого
на свете не боялся, никого на свете! Его руки прозвали
пропеллерами. Он нем говорили: «Подставить себя под
его удары все равно что сунуть голову под вращающи­
еся пропеллеры самолета!»
— При чем здесь Марчиано?
— Подставить под твою правую... Ты понял меня?
— Чего подставить?—делал я вид, будто не по­
нимаю.
— Голову! Чего же еще?
— Кто же мне ее, интересно, подставит, скажите на
милость?
Он меня уговаривал изо всех сил, а я кривлялся.
— Нет, я не могу, я не могу,— заволновался он,—
меня с ума сведут, не те мне попадаются!
— Кто вам сказал, что 'я не еду?— сказал я.
— А ты не говорил?
— Ничего подобного.
— Правда?!— он
кинулся
меня
обнимать.—
А столько беспокойства, столько опасений!
— У меня никаких опасений,— сказал я,— только
вперед!— хотя опасения были. Слишком уж он меня
вперед толкал. Как я ни любил это слово, но осторож­
ность в последнее время появилась.
— Те мне попадаются!— заорал он.— Что надо!
— Вас не поймешь,— сказал я,— те или не те?
Он не слушал меня.
— ...Полную команду выставим, боевой состав,
«Спартак» родной, бакинский, славные ребята, талант­
ливая молодежь...
180


«Талантливая молодежь» собралась на -вокзале.
Полная команда, благодаря мне. Впервые в жизни еду
на республиканское первенство «Спартака». Впервые
еду один, не считая военного времени, когда я сбегал на
фронт и меня возвращали. Ответственные для меня со­
ревнования, не хочется проигрывать, буду стараться.
Все, что накопил,— выложу. Впервые легально оставил
школу, законно пропускаю занятия, предъявив бланк
с эмблемой физкультурного ордена Ленина общества
«Спартак». Впервые сказал мне директор: «Милости
просим, желаю удачи, забей голов побольше». Он спу­
тал бокс с футболом. «Забью,— сказал я,— так
и быть». Укатываю впервые, довольный и гордый дове­
рием,— не пустая личность на этом свете, талантливая
молодежь.
Гудки и свистки паровозов.
Столпились вокруг И-И.
— Все собрались?
Пересчитали — все.
— Айда в вагон!

7
Побродили по городу Кировабаду. Серьезные спорт­
смены. Иду вразвалочку, член сборной «Спартака».
Едим мороженое, шутим и хохочем, задеваем девчонок.
Вернулись быстро, чтобы не устать. Горит тусклым,
слабым красным светом лампочка в нашей комнатке.
Обои старые, облезлые. Кровати железные, ржавые,
«железная» обстановка.
— Шахматистов,— говорит Дубровский,— не посе­
лят в таком подвале.
— Будто ты видел, куда шахматистов поселяют.
— Мой брат шахматист, он останавливается
в отелях.
— А это что, по-твоему?
— Одно название.
— К шахматистам уважения больше, народ интел­
лигентный, культурные запросы, они головой работают,
а не руками.
— Это ты руками машешь, а я головой работаю,—
отвечает Дубровский.
— То-то у тебя голова всегда на полу оказывается.
Помолчал бы.
181


Ребята хохочут. Бедный Дубровский, достается ему
всюду.
— Прекратите!— говорит капитан команды, тяже­
ловес, толстяк Фазанов.— Спать охота.
Никому спать неохота, кроме него.
Подтрунивают над Дубровским, но не зло. Что зна­
чит — все время проигрывать. Невольно думаю о себе.
Если я проиграю, надо мной так же будут шутить, вто­
рой бой подряд, а там третий... Не хочется думать
о плохом конце.
Пролетает мимо меня подушка. В обратную сторону
летят две. Встает с кровати обозленный Фазанов.
— Отдохните перед боем!— орет он.— Как детский
сад! Взрослые люди! Наш самый молодой ведет себя
спокойно— (обо мне),— и вы ведите себя спокойно!
Куда там! Подушка летит ему прямо в лицо. Он не
успел увернуться. Летят и летят подушки.
— Кто бросил?— орет он.— Кто бросил?
Бесполезно орать, все бросают. Кроме меня. Нови­
чок, неудобно. Лежу, наблюдаю за подушечной ката­
васией. Чем все-таки кончится? Засмотрелся, получил
по затылку, довольно твердые подушки.
Фазанов кидается на кого-то, на него кидаются все.
Смешная картина. Хохот. На толстяке капитане повис­
ла вся команда.
Постепенно отцепляются. Капитан ворчит. Потные,
возбужденные.
— Посмотрю, как завтра вы все проиграете!— орет
Фазанов.
Летит
последняя
подушка...
Укладываются
в кровати.
— Послушай,— обращается ко мне средневес Шароев,— давай разомнемся, ну их всех, возьмем перчатки
и разомнемся для формы.
— Где же мы тут разомнемся?
— Да хватит места, кровать подвинем и разо­
мнемся.
Какого лешего сдалось ему разминаться перед сном,
не пойму. Пристал как банный лист, даже перед ребя­
тами неловко, будто я боюсь. И ребята ему:
— Да брось ты, Алеша, дурака валять, какие тут
разминки.
— А чего,— отвечает,— разомнемся перед сном,
чего плохого. Завтра бой, сегодня разомнемся.
Чудит и чудит.
182


— Вставай,— твердит,— разомнемся — и никаких.
— Не буду я разминаться,— ему отвечаю,— нет
у меня желания.
А он свое.
Ребята меня просить стали, да разомнись, ты с ним,
чтоб отстал, бога ради, спать не даст.
— Пусть,— говорю,— с капитаном разминается,
если на.то.пошло.
— Тебя просят, а не меня,— ворчит капитан,— на­
шли время, черти полосатые, завтра я о вас доложу.
— Я не собираюсь разминаться, понимаете вы это
или нет? При чем здесь я?
— Брось, Шароев,— говорит капитан,— не нуди.
— А ты мне не указывай,— огрызается Шароев.
— Да разомнись ты с ним,— говорит капитан,—
две минутки.
— Хотя бы одну минуточку,— попросил Шароев.
Я нехотя встал, мы надели перчатки, кровать не
стали двигать. Он пошел на меня и двинул мне в нос.
Мы вошли в ближний бой, я провел отработанную се­
рию с акцентом на правый хук. Я попал ему точно. Он
подскочил от удара и стукнулся затылком о кровать.
Повалился на пол замертво, думали, он притворяется.
Вскочили, подняли его, посадили на койку. Он мотал
головой и ничего не соображал.
— Неужели ты его так ударил?— спросил Фазанов.
— Выходит.
— Вот тебе и размялись,— сказал Дубровский.—
Как хорошо, что я с ним не разминался.
— Дурачье,— сказал Фазанов,— зачем было, раз­
минаться — не понимаю. Не команда, а шаечка. .Гунны..
Приходил в себя Алеша Шароев.
— Что было?— спросил он первым делом.
— Была разминка,— сказал Дубровский, радуясь,
что может отомстить за шуточки.
— Нет, правда, где я нахожусь?
Мы думали, он шутит. Но он не шутил.
— Кто? Кто? Кто меня ударил?
— Ну, он, он,— показывают на меня ребята .и хо­
хочут.
Шароев мотает головой.
— Яс ним не дрался.
— Да ты вспомни, вспомни!
Мотает головой.
— Не помню.
183


— Надели вы перчатки и вышли вот сюда, вот с ним
поразмяться, помнишь?
Хохот.
— Нет, правда, что произошло?
— Ложитесь,— сказал Фазанов,— ничего не про­
изошло, надоело.
— А я хочу знать, что произошло...— продолжал
мотать головой и настаивать Шароев.
Мне все-таки кажется, он чуточку притворялся,
а впрочем, может быть, и нет. Он никак не ожидал, что
я его сразу встречу серией, да еще отлично поставлен­
ной. Внезапность и вышибла у него из головы все пред­
шествующее удару. Слишком уж серьезно воспринял
я его разминку, да так уж вышло.
Посмеялись. Успокоились. Перешли на рассказы.
— Прихожу на взвешивание,— рассказывает Ах­
медов,— делаю прикидку, сто граммов лишнего веса,
как быть? От всего освободился, живот пустой, а сто
граммов все равно лишние. Плеваться решил. Плююсь,
плююсь — пятьдесят граммов осталось, плевать не могу
больше, как быть? Один друг говорит: постриги волосы,
слушай,— курчавый не будешь, пятьдесят граммов не
будет. Спасибо, друг! Стригусь, взвешиваюсь, точка
в точку выходит, другу спасибо. На ринг выхожу, глав­
ный судья кричит: «Постойте, постойте, боксера, кото­
рого сейчас объявляли, я знаю, а на ринге не он». Я —
не я. Говорю — я, говорят — не я. А кто я?
— Хватит якать,— говорит Фазанов.
— Досказывай, досказывай!— кричат.
— Досказывать? Могу не досказывать. Ладно, до­
сказываю. Кто — я?
— Это ты уже рассказывал.
— Ладно. Как — не я? Тогда где я? Говорят — не
я... Вот так!
— Ну дальше, дальше.
— Дальше принесли мое дело с фотокарточкой,
смотрят, говорят: не я. А где я?
— А дальше?
— Я говорю: там я. Карточка моя. Они говорят: не
я. Как так?
— Дальше что, в конце концов!
— Дальше сейчас. Советую: закройте рукой лоб,
тогда увидите, что это я.
— Увидели?
— Увидели.
184


—
—
—
—
—

Все?
Все.
Дальше ничего не произошло?
Ничего.
Давайте спать,— говорит Фазанов.

8
Ринг установлен в парке на летней эстраде, сюда, за
кулисы, доносятся свист и крики. Кировабадцы реаги­
руют активно. Стараюсь скинуть волнение, но плохо
удается. Раскрываю свой чемодан, машинально рас­
сматриваю внутреннюю сторону крышки, обклеенную
знаменитыми боксерами: улыбающийся Джо Луис,
Щербаков, нокаутирующий противника, Огуренков
в бою... Нервничаю я, нервничаю. Захлопываю крышку.
Скорей бы на ринг, тягучее ожидание. Невольно погля­
дываю на своего противника, крепко сколоченного, ши­
рокоплечего. Мне его показали сегодня днем во время
установки ринга. Сейчас, в трусах, без майки, он вы­
глядит куда внушительнее. Шепчется с чернявеньким
парнишкой, косятся на меня. О чем шепчутся? Зачем
косятся? Вспоминается: «выращенные на винограде
молодцы, буйволиная закваска».
Незнакомый чернявенький направляется ко мне.
— С ним работаешь?— спрашивает он, кивая на
моего противника.
— А что?
Чернявенький хватается за голову, делает испуган­
ное лицо.
— Ав чем дело?
Чернявенький качает головой, ай-ай-ай, ему меня
жалко, попаду я в переделку, противник мой ужасен.
— Чем ужасен?— выдаю свою волнение.
Пугает меня чернявенький, запугивает. Дешевень­
кий прием, а неприятно. Спокойно, не поддавайся ар­
тистам. Послал его подальше, таскаются тут всякие,
кто его сюда пустил! Но настроение он мне все-таки
подпортил, хотя и до этого оно было не на высоте. Про­
клятое воображение подводит.
Чернявенький вертится рядом, не отстает. Причмо­
кивает языком, паясничает, пугало огородное. Напод­
дать бы ему в зад, чтобы не кривлялся. Гримасничаю
в ответ. Показываю, как уложу его приятеля. Подкаты­
вает злость. Надоело идиотское запугивание со всех
185


сторон. Непонятно, почему И-И так старался: «улетишь
на небо, на облака к Христу, и останешься там отды­
хать». Злость расползается во мне, наполняет меня
всего. Кто улетит на небо? Я улечу? На небо? Я улечу?!
Кажется, меня вызывают? Очень хорошо, меня вызы­
вают, сами вы улетите на небо! Разозлили человека до
предела, этого вы добивались? Сучу нервно ногами,
подпрыгиваю, разогреваюсь, не могу ждать. Вбегает
разгоряченный Ахмедов, на ходу разматывает бинты,
они путаются у него под ногами.
— Выиграл!— орет он.— Выиграл!
— Следующие!— кричат в дверях.
Счастливый Ахмед, весь сияет.
— Подбери бинты, запутаешься ногами, поздрав­
ляю, молодец!— хлопаю его перчаткой по спине, спешу
к выходу, очередь моя.
Я перелез через канат в свой угол, Азимов уже под­
жидал меня там. Рядом с ним Дубровский, он сегодня
проиграл свой семнадцатый бой. И все-таки И-И к нему
привязан, вот даже сейчас — помощник секунданта.
Над глазом пластырь, разбили ему сегодня бровь голо­
вой, бой прекратили, победу присудили его противнику.
Вид у Дубровского деловитый, немного суетливый, весь
ушел в секундантство, живет он боксом, дышит рин­
гом...
Странно, шпарит над самой головой динамик: Приезжайте, девушки,
Приезжайте, девушки,
К нам на Дальний Восток!..

Прыгает на ринг мой противник.
Наяривает радио:
Приезжайте, девушки...

Так гонга не услышишь, бокс с музыкой, музыкаль­
ная история, уберите музыку!
И-И рассвирепел:
— Уберите музыку!
Побежали, выключили, а зачем включали? Подума­
ли, что перерыв. Ах, перепутали, понятно. Опять что-то
напутали, перепутали, на нервы мне действует ожида­
ние-, понимаете вы или нет? Перегорел весь, переволно­
вался, сейчас кинусь сразу вперед, ничего не знаю, не
помню, чему меня учили. Все ушло куда-то в сторону,
186


жду гонга, провалились моральная подготовка, настой­
чивые советы (ноги уже), полезу я, как бык!
Выхожу на середину, пожимаем руки, расходимся
по углам.
Гонг!
Я поворачиваюсь и осатанело бросаюсь на него —
впрочем, точно так же, как и он на меня. Мы встреча­
емся на середине, и начинается рубка, дикий бокс, удар
за ударом, бестолковщина, я уже не в силах перестро­
иться, злость толкает меня вперед и вперед, но смять
его не удается. «Буйволиная закваска» прет как танк,
хотя при разумной тактике, умело соображая, с хитро­
стью... Но я не в состоянии перестроиться! Убеждаюсь,
что работать с ним вообще трудно, «неудобно», он не
техничен, но силен и прет, наваливается, захлестывает
ударами за голову, попадает по затылку,— приноро­
вись к нему, попробуй!
И сам-то я не лучше начал, а теперь поймай его, он
не дает сосредоточиться, делают ему замечание, а он
свое. Бьет открытой перчаткой, опасно низко ныряет,
а на предупреждения он плевал, если он иначе не мо­
жет. Никакого желания у меня вначале не было идти на
бессмысленный обмен ударами, а он только к этому
и стремился, больше он ничего, по-моему, не умел. А
я туда же, попался на удочку! Злость моя показала
свое. Несколько сильнейших косых размашистых, от
которых можно было всегда уйти, я пропустил в голову
в запальчивости. Недостойная драка, сумбур, Азимов
что-то мне кричит, куда там, буду я его слушать, за­
хлестнула меня атака. Примитивнейший поединок, два
кретина, кто больше кого изуродует. Нога к ноге, он
мне, а я ему. Передвигаться, передвигаться, ага! За­
ставлять его пролетать, промахиваться, верное дело,
а я снова полез. Налетел на прямой, даже голова квер­
ху подпрыгнула. Вошел в ближний бой, он наваливает­
ся, толкается, захватывает, тычет в лицо головой, не
провести мне чистого удара, очень неудобно. Отрыва­
юсь от его обхватов, отскакиваю, бью апперкот в под­
бородок, но мимо. Трудно его подловить, очень трудно,
он все время в самых невероятных положениях, сбивает
дистанцию, не знаешь, что он через секунду выкинет.
Мое лицо в крови, да и его тоже, везет мне на травмы!
Если он мне бровь разбил, ему победу засчитают, кре­
пыш, дыхание у него и вправду как мотор, заметно. На­
падать, напирать! И он в свою очередь нападает, напи­
187


рает, наваливается, атаки с двух сторон, бойцы-молод­
цы, на износ, шпарьте, шпарьте дальше. Удары он пе­
реносил поразительно, в этой рубке я наверняка всадил
в него несколько крюков справа, правда, может быть,
недостаточно точных... Они на него никакого впечатле­
ния не произвели, не ослабили его темпа, не поколеба­
ли. До самого конца раунда он лез на меня в своей гру­
бой «грязной» манере, без всяких правил, вышибая ме­
ня из колеи. А злился я все больше. И тут же поплатил­
ся. Его размашистый косой отбросил меня к канатам
возле моего угла, и он кинулся меня добивать. Ударил
гонг, судья оттолкнул его, в башке у меня так шумело,
что я направился не в свой угол, но, дойдя до середины,
понял ошибку и повернул обратно. Чувствую себя сла­
бым, голова кружится. Сажусь на подставленный табу­
рет. Парк — свистящий и бурлящий, качаются кипари­
сы... Орут—наподобие обвала.
— Голова как яблоко на тарелочке!— твердит мне
в ухо И-И, а Дубровский старательно машет полотен­
цем, свежий воздух, хорошо. Струя нашатырного спир­
та в нос, сразу легче.
— Мне трудно с ним работать,— говорю,— никак...
Я вижу своего противника, он даже не сел на табу­
рет. Стоит ко мне спиной, переминается с ноги на ногу.
С дыханием у него, как видно, сверхнормально, не
устает ни черта, раз не садится. Кировабадские секун­
данты вообще не выставляют табуреток, все боксеры
отдыхали на ногах, и ни один из них не выдохся, каза­
лось, могли продолжать бы еще сколько угодно.
— Мне трудно с ним работать,— повторил я почти
с отчаянием,— его следовало бы дисквалифицировать,
он попал мне вниз...
— Молчи, молчи, без разговоров... Всех их надо
тогда дисквалифицировать... Никто не подготовлен...
Левым свингом, ты понял меня? Левым свингом встре­
чай...
Я кивнул.
...Я ударил его левым свингом, и удар прошел. Но
мало на него подействовал. Я повторил удар и опять
попал, и он слегка зажмурился. Он кинулся в атаку, и
я снова встретил его левым свингом, и на этот раз он
остановился и качнулся. Я бросился на него, но он тут
же на меня навалился, раза два ударил меня по затыл­
ку. Судья растащил нас. Как ни странно, я опять,
в четвертый раз, провел левый свинг и почти одновре­
188


менно апперкот в корпус, два удара, которые я так ста­
рательно -разучивал. Удар в корпус не дошел до цели.
Два боковых слева-справа пошатнули меня. Мысленно
я зарекся повторять заученный приемчик.
Провел еще несколько одиночных ударов левым
свингом в голову, после чего он изволил подставить
перчатку. Можно судить, насколько он недогадливый,
несообразительный, но я ничего не мог с ним сделать.
Провести заученные четкие серии с завершающим уда­
ром мне не удавалось. Может быть, я недостаточно их
разучил, недостаточно отработал. Наверное, я выгля­
дел не лучше его. Он лез так же вперед, нырял низко
и опасно, и как я ни старался подловить его снизу во
время нырка — безрезультатно. Ничего себе противни­
ки мне попадаются. Не те мне противники попадаются,
не те! Среди юношей мне пары не нашлось, а здесь —
милости просим! Объявили его года, так даже кировабадские зрители загалдели, посочувствовали бакинцу.
Двадцать лет, а мне объявили семнадцать, годик мне
прибавили. Бил он сильно, но удивительно неточно. По­
пасть случайно под его размашистый длинный косой
мне бы не хотелось. Не устал он ни капельки. Усталости
я тоже не чувствовал, но нервное напряжение, пропу­
щенные удары, особенно в первом раунде, сказывались.
И самое печальное — сам я бил неточно. Гонг застал
нас в обоюдной атаке, мы не сразу его услышали, на­
столько увлеклись. Такие схватки неискушенному зри­
телю доставляют удовольствие, ударов много, морды
кровавые, давай бей еще! Зрелище неприятное. Нелепо
получать удары и не пытаться от них уходить, не уметь
защищаться. Тупая драка, нет искусства, нет красоты,
умения и мастерства, технического поединка, где бойцы
словно играют. Рожу мы набили друг другу, как гово­
рится, достаточно. Дальше некуда. А бокс шел плохой.
Перед третьим раундом я не слышал своих секун­
дантов, несмотря на то что левый свинг, по их советам,
у меня несколько раз проходил. Меня опять охватиладикая злость, мне надоело проигрывать, и я решил вы­
играть во что бы то ни стало, как и вначале, лезть на­
пролом. Злость мешала мне думать, мешала сообра­
жать. Я кинулся со своего места и застал противника
в его углу, где он незамедлительно бросился на меня
так же глупо. Я почувствовал, что устал. Выдержать
такой бешеный темп трудно. Я не хотел, чтобы повто­
рился первый бой, где я оказался беспомощным от
189


усталости и противник мог делать со мной что хотел.
Я решил сбавить темп. Противник этого делать не со­
бирался. Я попробовал уходить, отвечая одиночными
ударами, заставлял его промахиваться, проваливаться.
Мой левый свинг его раздражал. Я понял безрассуд­
ность своих стихийных атак в двух раундах и пожалел,
что не повел себя так раньше. Я обрабатывал его сей­
час свободно, хотя и отступал. Не подпускать его к себе
не представляло особой трудности с его несообрази­
тельностью, оголтелостью. Теперь я наблюдал за ним
и понимал его. Я видел его замахи и легко уклонялся.
Вовремя реагировал на его броски, и он проскакивал
мимо. Никчемно мое «вперед!» в сочетании со злостью
в подобной ситуации! В один из моментов я отчетливо
увидел, вернее, почувствовал, как сейчас легко бро­
ситься с апперкотом в корпус, повторить свой прием.
Я был уверен, он не среагирует в ответ. Левый свинг
и правый апперкот. С подскоком апперкот на глазах
у всех казался мне возможным в этот миг. Я понял в ту
секунду, что удар пройдет. Раз-два! Он крякнул и со­
гнулся пополам. Я отработал это «раз-два!», как на
снаряде, безнаказанно, он не среагировал никак.
Я встал в угол, и судья начал счет. На счете «восемь»
он поднялся, но вперед уже больше не пошел. Удар де­
морализовал его. Он его еще ощущал. Я ударил его ле­
вым свингом, заставляя поднять руку от корпуса, и
с тем же подскоком повторил апперкот. Отлично! На
глазах у Азимова, Дубровского! Он доплелся до кана­
та, сделал два шага и повис на нем.
Когда подняли мою руку победителя, я подумал: так
и должно было быть, не проигрывать же мне всю
жизнь.
Включили опять динамик. Понеслась песня о де­
вушках, уезжающих на Дальний Восток. Прекрасная
песня! Объявили перерыв.
. Азимов обнял меня, поцеловал и в то же время воз­
бужденно твердил без умолку:
— Ну, так нельзя, нельзя так...
— Чего нельзя?
— Так безобразно лезть нельзя...
— Не мог я с ним...
— Глупый противник, а ты еще глупей.
— Не- оскорблять, я выиграл!— сказал я гордо.
— Кто же тебя оскорбляет, милый ты мой...
— Нечего было меня пугать!
190


— Кто пугал тебя? Дубровский, ты его пугал?
И-И не скрывал радости, а мне хотелось сейчас по­
быть одному.
В раздевалке возле Алешки Шароева вертелся чер­
нявенький. Да что он, наемный, что ли?
— Брысь отсюда!
Он попятился.
— Гони его, Шароев.
— Да я на него и внимания не обращаю,— сказал
Шароев.— Он даже мне нож показал. Неохота, связы­
ваться.
Я схватил чернявенького за шиворот и вытолкнул за
дверь. Он огрызался. Иди, иди отсюда, тут тебе не Со­
единенные Штаты!
Все вышли в парк на воздух. Шароев отправился за
чернявеньким.
Я добился своего, добился! Выиграл! Блестяще вы­
играл. Я был счастлив. Рад, что никто сейчас не мешал.
Я был один. Со своей победой. Доносились сюда звуки
радио.
Просунулась голова чернявенького и сейчас же
скрылась. Настырный тип, искал Шароева. Болеет за
своих активно, даже слишком.
Вошли Азимов с Дубровским, едят мороженое,
предлагают мне. Возвращаются ребята. Похлопывают
меня, улыбаются, мигают, рассматривают, будто впер­
вые видят. Еще бы, чистая победа! Чистая!

9

На другой день прочел о себе в газете черным по бе­
лому: талантливый парнишка. Перечитываю несколько
раз,— в газете написано, в газете! Кто теперь скажет,
что я не талантливый парнишка, я им газету покажу!
Никогда в жизни обо мне в газетах не писали! Расхва­
ливают Пашку Никонова, Гасанова, Шароева.
Свертываю газету, аккуратно кладу в карман. Не
купить ли еще? Одной мало. Факт, мало. Отправляюсь
к ларьку.
У киоска очередь. Стоят люди за газетами, а в газе­
те про меня. Кто последний? Знакомое женское лицо.
Ах, вспомнил! А рядом с ней Картошин!
— Здравствуйте, не узнаете?
191


— Ах,— Катя Картошина протянула мне руку,—
-как вы сюда попали? Паша, ты его не узнаешь?
Подаю руку Картошину. Как же, как же, он помнит,
жуткий ъечерок, моего дядю он часто’вспоминает.
— Какими судьбами вы у нас?
Вместо ответа я вынул из кармана газету, предста­
вился случаи похвалиться.
— Здесь про вас?— удивилась Катя.— Скажите на
милость, вот не подумала бы! Смотри-ка, Паша, смот­
ри-ка...
Подходила очередь. Я взял пять газет и тут же
сказал:
— Одну могу вам подарить на память.
— Очень приятно,— сказал Картошин,— так, зна­
чит, вы боксер? Добровольное спортивное общество?
— Добровольное,— сказал я.
— Левой, правой, левой — ать!— он неуклюже за­
махал кулачками.— Не уважаю, не признаю.
— Да я просто на соревнования,— сказал я вино­
вато, хотя виноватым себя не чувствовал.
— Как Виконт?— спросила Катя.
— Гнус он!— сказал я.— Гад!
Они как по команде посмотрели на меня.
— Ведь он ваш дядя!
— Никакой он мне не дядя!
— А кто же он?
— Жулик!
Они переглянулись.
— Он всегда был нечистоплотен, ваш дядя...
— Никакой он мне не дядя. Нагородил я тогда
с бухты-барахты, а зачем — и сам не пойму. Взял да
и нагородил. А сейчас вот перед вами стыдно. Гад он.
Больше он никто.
— Чем же он вас обидел?
— Не дядя он мне, не родственник, понимаете,
а просто я у него работал, частная лавочка, неохота
объяснять...
— Вы уж объясните, раз начали,— сказала Катя.
— Никто у него не заседает, никого он не принима­
ет, про министров вам наврал, про все...
— Паша, ты смотри, а мы с тобой как были дурака­
ми, так и останемся. Дурачит нас Любой, а мы туда же,
рты раскрыли, мальчишка нас обвел вокруг пальца...
— Зачем же вы нас дезинформировали?— спросил
Картошин строго.
192


— А я и сам не знаю, захотелось поболтать.
Вышли к реке Гянджинке. Постояли. Широкое рус­
ло почти высохло. Спустились вниз, пошли по руслу.
Под ногами чиркали камни. Проносились ласточки.
— Когда-нибудь речка разливается по всему руслу
или всегда так мало течет?— спросил я.
— Особенно она не разливается,— сказал Карто­
шин,— хотя воды бывает больше.
'— Ну, а насколько больше?
— Немного больше, немного меньше, но в принципе
на все русло ее никогда не хватает.
— А почему?
— Ах, откуда мы знаем!— сказала Катя.
— А я думал, вы знаете.
— Послушайте, почему мы должны знать, как вы
думаете?— сказала Катя немного раздраженно.
— Потому что вы здесь живете.
— Живем, а дальше что?
— Вы же видите речку.
— Вы опять, наверное, дурака валяете, или как вас
понять?
— Нисколько, просто мне интересно знать: разли­
вается речка по всему руслу когда-нибудь или нет.
— А зачем вам это?
— Интересно.
— Вы меня извините, но, может быть, это бокс на
вас так дурашливо действует? Вы задаете никчемные
вопросы, но в то же время дураком вас не назовешь.
— Что же странного в моем вопросе? Если я хочу
знать про речку, значит, в этом что-то странное? Пред­
положим, вы не знаете, разливается она или нет, то так
и скажите, что не знаете. Широченное русло, а речушка
малюсенькая...
— Ах,
отстаньте!— Катя
поправила
волосы,
и взгляд ее устремился вдаль.— Вы лучше расскажите
о вашем лжедяде, чем приставать к нам с речкой.
На какой-то момент они вдруг опять показались мне
теми же, заслуживающими подначки, но у них были от­
крытые лица и любопытство открытое, хотелось им яс­
ности — только и всего.
— Я вам уже сказал, что он гнус. Не отдал мне
долг. Сбежал, как трусливая собака, и никакой он мне
не дядя.
— Он был вам должен?
7

В. Голявкин

1.93


— Представьте, был мне должен,— мне не хотелось
объяснять.
— Он у вас занял?
— Занял.
— А откуда у вас деньги, простите?
Я развернул газету со статьей о боксе.
— А откуда у меня удар, вы не спросили?
— Боксом вы заработать не могли. В ваши годы вы
нигде не могли заработать много денег.
— Нигде не могли,— сказал молчавший до сих пор
Картошин.
— У него я их и заработал,— сказал я нехотя.—
Если бы я его встретил, я двинул бы ему в солнечное
сплетение, чтоб он знал, как обманывать и не платить
за работу, но он сбежал...
— Что за работа?— спросил Картошин.
— Делали одну продукцию,— сказал я.— Я вам
объяснял: частная лавочка.
— Не нужно работать в частных лавочках,— ска­
зал Картошин,— и поделом вам. Молодой здоровый
человек, в добровольном спортивном обществе, и про­
бавляется частной лавочкой, куда годится! Вы по­
думали?
— Я хотел заработать деньги, что плохого?
— Ну, вы их заработали?
— Заработал.
— Где они?
— Как где?
— Ну, где ваши заработанные в лавочке деньги?
Где?
— Я же вам объясняю: он сбежал.
— Значит, вы их не получили?
— Ясно, не получил.
— Значит, ничего не заработали?
— Выходит, нет.
— А знаете почему? Закономерно! Изготовляя про­
дукцию в частной лавочке в нашем обществе, вы неми­
нуемо заработали на орехи,— он засмеялся.
— Не надоело вам читать мне нравоучения?— ска­
зал я.— Вам-то что?
— Вот то-то и оно,— сказал он.— Хотят полегче,
противно, Катюша.
— Отстань, Паша,— сказала Катя.
— Куда же он сбежал?— спросил Картошин.
— Сбежал из дому. Смылся.
194


— А жена?— спросила Катя.
— У родственничков его торчит, как он выра­
жается.
— Похоже на него,— сказал Картошин.— Он все­
гда вовремя смывался. Всячески жульничал, изворачи­
вался как мог. Пускался на различные аферы, насколь­
ко я его знаю. Помнишь, Катя, он продал стулья наше­
го факультета?
— Да, это был трюк!
— Продал стулья факультета?—удивился я.
— В один прекрасный вечерок, после занятий,
подъезжает машина, все стулья спокойненько пере­
таскивают в грузовик и увозят в неизвестном направ:
лении. Являются студенты на другой день — ни одного
стула, никому и в голову не пришло, что его работа. По
подложной бумаге выдали стулья, без всякой задерж­
ки. Удивлению не было конца.
— А потом, потом?
— Теперь вы нас будете допытывать.
— А как потом узнали?
— Длинная история. Сам толком не в курсе. За эту
махинацию его исключили. Непонятным образом увер­
нулся от суда, кажется родственники жены имели свя­
зи, в этом роде. Легко отделался. Как я понимаю,
и сейчас не собирается расставаться с махинацией, из
вашего разговора.
— Меня он надул очень ловко,— сказал я.
— Вы думаете, он только вас надул? После отъезда
присылает письмо, расписывает свое тяжелое положе­
ние, просит одолжить денег. У самих скоро прибавление
семейства, забот по горло, но посылаем из скромных
сбережений, и ни слуху ни духу...
— Да разве ему можно посылать!
— Не без вашей помощи, так расписали, огорошили
людей, мы за него порадовались...
— Васю надул,— сказал я,— супермена...
— Ах, тех... Ну, при случае они его надуют, о них вы
не беспокойтесь.
— Нет, они не такие. Честно у него работали, так
же как и я. И ничего не получили. Они просто не могут
себя найти. Очень трудно найти себя. Они не жулики,
хотя и пьют. Скорей всего, они не своим делом занима­
ются, но они не воры. Они никогда ничего не украли,
никого не обманули. Разве выйдет из Васи поэт, а из
7*

195


супермена художник? А они верят. Не могут они себя
найти...
— Откуда у вас такая мудрость?— сказала Катя.—
Можно подумать, вы старик.
— Я не старик, но я вчера выиграл. Вы видели га­
зету? Я знаю, что мне дальше делать, ясно вижу свой
путь, понимаю, чем мне заняться. Я нашел себя, а они
не нашли.
— Ну, разве вы себя нашли?— улыбнулась Катя.—
Не велика находка...
— Ха!— возмутился я.— Мне даже неохота от­
вечать!
Мне казалось, я нашел себя окончательно и беспо­
воротно. Вчерашний выигрыш поддал мне сил, вскру­
жил мне голову, уверенности во мне прибавилось, дай
бог! Вперед — и никаких гвоздей!
— Вы себя не нашли,— продолжала она с мягкой
улыбкой, чуть снисходительно,— не ваше это занятие,
вы меня вспомните.
— В чем же я, по-вашему, должен себя найти?
— С такой фантазией, сколько вы нам тогда плели,
я помню хорошо...
— Ну, это я необдуманно...
— Все равно обдуманно,— сказала она, мягко улы­
баясь.— Я вас вижу.
— Вы нас в Баку ввели в заблуждение,— сказал
Картошин.— Хотя мне трудно было представить пере­
воплощение моего однокашника, однако я поверил,
а потом эти выстрелы и компания... Я не знал, что ду­
мать... Я решил, что сошел с ума... но, поскольку праз­
дник, мы решили... Век живешь, дураком помрешь, Ка­
тюша...
— Родители о вас не беспокоятся?— спросила
Катя.
— В каком смысле?
— Ну, вот вы уехали, один... У вас есть родители?
— Они обо мне всегда беспокоятся. У меня очень
хорошие родители — наверно, лучше родителей на све­
те не бывает...
Я вспомнил вдруг о них, и неожиданно к глазам
подступили слезы, я напрягся, чтобы не выдать своего
состояния, захотелось мне домой, показать газету...
— У всех есть родители,— вздохнула Катя.—
У Виконта ведь тоже есть родители, вы их никогда не
видели?
196


— Нет, к сожалению, я никогда не видел его родите­
лей,— сказал я.
— И мы не видели.
— Заходите к нам вечерком, если еще задержитесь.
— Спасибо, но бои закончены, вечером отчаливаем.
— Если увидите Виконта, напомните ему.
— Передайте, чтобы он вернул нам деньги,— ска­
зал Картошин.
— Мне бы только его увидеть.
— Вы-то его увидите.
— До сих пор не удавалось.
— Ну, всего хорошего.
Мы вышли из русла реки и уже на берегу разошлись
в разные стороны.
Я ему напомню. Я ему передам привет справа ап­
перкотом в солнечное сплетение!
10

Мысль послать в Баку телеграмму неотступно меня
преследовала. Кому послать? Родителям ни к чему.
А если Ирке? Разве будет она меня встречать? Вот
и посмотрим, будет она меня встречать или не будет.
Припрется с гимнастом. Ну и пусть. Очень даже хоро­
шо, вдвоем встречают меня с победой, а чего плохого?
Надо, надо послать телеграмму во что бы то ни стало.
Не часто я бываю в других городах, послать ей теле­
грамму!
Как назло, на почте наши ребята болтались, не хо­
телось мне при них посылать. Начнется: кому да что. Не
так-то сразу от них отделаешься. Я с ними вышел, а сам
думаю: как бы мне улизнуть обратно на почту? Попро­
буй улизни! Сразу: ты куда?— и за мной. Не предпола­
гал, что так трудно телеграмму послать. Повернулся
и побежал от них со всех ног. Наверно, решили, с ума
сошел. До чего дружные ребята, сил нет. Возвращаюсь
в общежитие: уезжаем ранним поездом, чуть не опоз­
дал. Билеты обменяли. С какой стати? Некогда рас­
спрашивать. И-И сует перчатки, целую связку, держи,
не забудь, отвечаешь. Пристали, зачем побежал, ско­
рей, скорей, до отхода осталось мало. Сумасшедшая
спешка, из-за телеграммы мог остаться здесь. Теле­
грамму послал, а сам остался, нелепица полная. Но при
такой ситуации, значит, телеграмма липовая, поезд
другой. Напрасно слал, выходит. Напутал все на свете,
197


а я-то тут при чем? При чем, ни при чем, а напутал.
Надо вторую телеграмму, а времени нехватает. Прове­
ряю чемодан — запропастились трусы. Ребята, вы не
видели мои трусы? Я в них выиграл, где мои трусы,
в которых я выиграл? Я с ума сойду, никто не видел?
(Ах, отстань, бога ради, никто не видел твои трусы, не
мешай, и так опаздываем, не до трусов!) Куда же они
запропастились? Не могут же они улететь, ребята, где
мои трусы, я в них выиграл, не могут трусы испариться!
Вот они висят на окне, вчера переодевался и бросил их,
а сейчас забыл. Хватаю трусы, запихиваю в чемодан,
выскакиваю за командой, думаю о телеграмме. Наш
капитан остался, приболел. Скорей, скорей на трамвай,
на вокзал, на поезд. Неужели нельзя было заранее
и спокойнее? Зачем обменивать билеты? С шахма­
тистами никогда бы такого не произошло, верно рас­
суждал Дубровский.
Рассаживаемся в вагоне, толкотня обычная, будто
расположиться не успеют. Надо, надо телеграмму мне
послать! Есть у кого-нибудь листок и карандаш? Ни
у кого нет? Неужели ни у кого нет чистого листка?
Прошел по всему вагону, заняты своими чемоданами,
ноль внимания. Ага! Отрываю от газеты корешок. У ко­
го есть чем писать? Напротив меня сидит парнишка,
а из кармана у него три авторучки торчат. Почему мол­
чит? На весь вагон ору. (А я и не слышал, что вам ав­
торучку, зачем на весь вагон орать, спросили бы у ме­
ня.) Хватаю авторучку, пишу: «Произошла ошибка.
Поезд приходит (когда приходит поезд, вы не скажете,
когда приходит поезд? Спасибо большое, это точно?)
десять часов утра завтра. Вагон (какой наш вагон,
будьте добры, скажите, какой наш вагон? Вы уверены?
Спасибо.) два. Поезд (номер поезда какой?) двадцать
восьмой». Выскакиваю на перрон. До отхода три мину­
ты. Не успеть. У вагона провожающие. Кидаюсь к сим­
патичной старушке: «Будьте добры, я вас очень прошу,
умоляю, пошлите эту телеграмму, мне не успеть».
Поезд трогается, вскакиваю в вагон. Пробираюсь
к своим.
— Опять ты пропал? А где перчатки?
— Ой, где перчатки?
— Я тебе вручил перчатки, где они? Куда ты их
дел?— наседает на меня И-И.
— Я их оставил в комнате.
— Ты их оставил?! Не те мне попадаются, дурья го­
198


лова! Я же просил тебя держать и не выпускать из рук?
— Просили. Я их выпустил из рук, и они остались
.-в комнате.
.. — Полюбуйтесь! Дубровский, полюбуйся на него!
Он их выпустил из рук! Куда ты все время бегаешь как
ошпаренный? Ребята, куда он бегал, что с ним? Дуб­
ровский, ты не знаешь, что с ним? Ничего нельзя дове­
рить! Никому нельзя доверить! Что мне с вами делать!
— Надо дать телеграмму,— говорят ребята,— Фа­
занов привезет перчатки.
— Надо дать Фазанову телеграмму,— повторяю
я обрадованно.
— Да ты и телеграмму-то послать не можешь, по­
ручи тебе.
Навалились на меня телеграммы, теперь пойдет. Те­
леграммный период начинается.
Прошелся по вагону, расстроился из-за перчаток.
Все было хорошо, надо ему перчатки совать! В тамбуре
прижался носом к стеклу, загляделся на виноградники.
Необозримые сады вплотную к горам. Больше всего за
свою жизнь я съел винограду и помидоров...
Ребята прискакали.
— Ах, ты опять сбежал!
— От вас сбежишь!
— Ты теперь в зале с нами занимайся, нечего тебе
с новичками прохлаждаться.
— Азимов разрешит — яс радостью.
— Да он нам сам сейчас сказал.
В вагоне И-И подтверждает, теперь я буду зани­
маться с разрядниками, у него есть план на будущее.
— Какой план?
— Если бы перчатки не выпустил из рук, а по­
скольку ты их выпустил...
Махнув обиженно рукой, залезаю на полку.
...Сон мне снился дурацкий, будто в кировабадской
столовой, где мы ели, натаскали юпитеров, свет адский
и адская жара, снимают для хроники команду за едой.
Но ни у кого не оказывается вилок. Мы кричим, чтобы
нам дали вилки, эпизод уже снимается, кадры пропа­
дают впустую, нету вилок. Ба, да это московский ре­
жиссер руководит съемками, кричит, ругается, разма­
хивает руками: «Дайте им вилки, остановите съемку!»
А оператор шпарит, съемку не останавливает и хохочет.
Смеющиеся официантки кидают нам вилки, много ви­
лок парят в воздухе, как странные птицы, и опускаются
199


медленно на стол. Хохот сплошной. Дальше я не по­
мню...
Утром И-И потянул меня за ногу: «Приехали, свод­
ный оркестр Каспийской флотилии тебя встречает».
Меня действительно должны встречать, разумеется не
оркестр, спрыгиваю с полки, натягиваю спортивный
костюм. Подходит поезд к перрону. Встречающие ма­
шут руками, улыбающиеся лица, я ищу ее. Не успел
помыться, сонное состояние, проспал все на свете.
Тихо спрашиваю стоящего рядом Шароева:
— Тебе снились когда-нибудь летающие вилки?
Он посмотрел на меня с удивлением и ответил:
— Селедки снились.
Я схватил свой чемоданчик и стал протискиваться
к выходу.
11
Я выходил из вагона и ахнул: увидел ее с отцом, ма­
терью и бабушкой, подслеповатой старушкой, вечно
шнырявшей с сеткой по магазинам. Ирка смотрела
в сторону, на окно. Родители ее разговаривали между
собой, а бабушка моргала глазами и, по-моему, ничего
вокруг не замечала. Я судорожно дернулся с площадки
в сторону и юркнул в толпу. Кажется, окликнул меня
Азимов, но голос его только подхлестнул меня, и я на­
летел на носильщика, который крепко выругался.
Смыться скорей с глаз неожиданно нагрянувшей се­
мейки! Встречали они не меня, по всей видимости. Те­
леграмму я не подписывал — вполне возможно, имеют­
ся у них в Кировабаде родственники или знакомые.
Оказавшись в безопасности, далеко за спинами встре­
чающих, я отдышался. Наши меня не преследовали.
Теперь мы дома, и нечего за мной по пятам ходить. По­
явление на вокзале всей семьи настолько меня ошара­
шило спросонья, что я до сих пор не мог прийти в себя.
Единственно, я ожидал ее увидеть в обществе гимнаста.
Немного успокоившись, я захотел поглядеть на них
со стороны, как семья будет вести себя. Я перешел че­
рез линию, на главный перрон, и оттуда стал наблюдать
из-за толпы. Постепенно перрон пустел, прошла наша
команда. Я видел, как отец Ирки зашел в мой вагон
и вскорости вышел. Они еще немного постояли и мед­
ленно двинулись в мою сторону. Вид у них был расте­
рянный, оно и понятно — никого не встретили.
200


Я пропустил их вперед и двинулся следом, прячась
за прохожих.
— Чьи-то фокусы,— сказал глава семьи.
— Прибавим шагу,— сказала супруга.
Старушка захныкала, и они пошли так же медленно.
— Такси нам, конечно, не взять в такой толчее,—
сказала она.
— Какое там такси,— сказал глава,— век тут про­
торчим.
— Давайте на трамвайчик,— сказала старушка.
— Ты не забыл, сегодня нам в театр,— сказала
супруга.
В это время Ирка повернулась, но меня не увидела.
Он волнения я не расслышал, что ответил глава семей­
ства. Тащиться за ними не было смысла. А впрочем,
почему бы не сесть с ними в трамвай, не обязательно я
с поезда. Даже интересно. Но я повернул к автобусной
остановке, рассчитывая встретить их возле дома как ни
в чем не бывало.
Приехал я раньше их. Они вышли из-за угла, а
я сидел на ступеньках и разглядывал их по мере при­
ближения. Когда они поравнялись со мной, я кивнул
головой как ни в чем не бывало и сказал: «Здравствуй­
те!» Они втроем со мной поздоровались, кроме бабуш­
ки, она меня не заметила. Милые люди, ничего не подо­
зревающие соседи, они встречали не меня. Я немного
посидел, рассчитывал — Ирка выскочит, хотелось мне
ее видеть. Но она не вышла. И я поднялся домой.

12
Я должен с ней сегодня повидаться в связи со своей
победой. А не завтра и не послезавтра. Нарочно проха­
живался вдоль дома, звонить по телефону не хотелось.
Только встретить. Я вдруг вспомнил, что сегодня ее ро­
дители отправляются в театр, она одна. Бабушка на­
верняка остается, подумаешь — бабушка, она почти не
видит и не слышит. Я влезу к ним в окно, есть повод
рассказать про все. Сначала удивлю ее своим появле­
нием, а после расскажу про поездку и огорошу сообще­
нием о телеграмме.
День тянулся долго и нудно, казалось, вечно жду
вечера. Я видел, как уходили ее родители. Если под­
няться на третий этаж, там на лестничной площадке
201


можно вылезть через окно на карниз и чуточку по нему
пройти, попадешь в их квартиру. Возможно, она сегод­
ня ждет своего гимнаста, но это меня не остановит.
Ждала одного, а появился другой. А если ее нет? Я по?
звонил по телефону, услышал ее голос, положил трубку.
Постоял на площадке, подождал, когда прохожих
окажется меньше. Момент, по-моему, наступил, и
я быстро вылез на карниз, держась рукой за водосточ­
ную трубу, которая шаталась. Дошел до ее окна, ста­
рался не смотреть вниз. Заглянул в комнату. Ирка сто­
яла ко мне спиной, что она делала, я не разобрал.
Я попятился и задел локтем цветочный горшок на
подоконнике. Она повернулась.
На лице ее появился испуг, но он быстро прошел.
Она тут же сказала:
— Влезай, влезай, что же ты стоишь!— и подошла
к окну. Сказано было настолько спокойно, как будто
естественно влезать неожиданно к людям в окна. Мне
мешали цветочные горшки, и она их убрала.
— Только тихо, не разбуди бабушку, она спит
в другой комнате.
— А чего мне ее будить,— сказал я,— пусть себе
спит на здоровье.
Я подумал, что не впервые вхожу в квартиру не­
обычным путем: в свою собственную через балкон,
в окно антресоли к Велимбекову, и добавил:
— Я всегда появляюсь таким образом, неплохо?
— К кому?— спросила она сразу.
— Ко всем,— сказал я.
— Значит, не только ко мне?
— Ну конечно нет.
— В таком случае вылезай обратно.
Не знаю, почему ее так разозлили мои слова, но я ее
еще больше разозлил:
— Чтобы так ловко лазать, нужно сначала на­
учиться.
— Вот оно что!— Она меня стала подталкивать
к окну, но не сильно, а я упирался. Она совсем в виду
другое имела, а мне откуда было знать.
— Дай хоть отдышаться,— сказал я.
— Отдышись,— сказала она,— и уходи. Бабушка
сейчас проснется, и родители придут. Какое ты имел
право в окно залезть?— Она почти закричала, и я по­
просил тише.
— Кто тебе дал повод?— сказала она.
202


Хотелось показать ей газету, но очень уж некстати.
И про телеграмму я решил обождать.
— Повод всегда найдется,— сказал я откровенную
чушь.
— Уходи немедленно,— сказала она.— У тебя же
ко мне нет никаких чувств. Ты к каждой можешь влезть
в окно, когда тебе заблагорассудится, а мне это не нра­
вится.
— Ну и что,— сказал я, не поняв ее.
Она схватила трубку телефона, набрала номер
— Алло!— сказала она.— Саша? Приходи се­
годня...
Я не слышал, что ей Саша ответил, вырвал у нее
трубку, телефон полетел на пол, наверняка бабушка
проснулась. Я тут же вскочил на подоконник и одолел
карниз в два счета, даже не держался за трубу.
Во дворе рядом со мной плюхнулся цветочный гор­
шок, черепки с землей разлетелись у моих ног. Я отско­
чил в сторону, и второй горшок плюхнулся на асфальт.
Она обстреливала меня цветочными горшками. Четыре
горшка, четыре выстрела дала по мне, а если бы они
в меня попали? Я поднял голову и погрозил ей кулаком,
а она погрозила мне в ответ. Дураки, встречали поезд
всей семейкой, так им и надо, бестолочи!

13
Маляры закрашивали мою стену, мой шедевр, мое
великое произведение... Постепенно покрывалось оно
ровной голубизной. Я наблюдал сейчас, как половина
стены, уже закрашенная малярами, надвигалась на
другую половину, записанную мною. Удивительно ров­
ная, чистая, ясная голубая плоскость — и плоскость,
организованная мною. Две плоскости. Которая из них
лучше? Закрашенная малярами или моя сторона? Ров­
но закрашенная плоскость нравилась мне ничуть не
меньше, притягивала меня своей свежестью. Ее снова
можно разрушить и новое организовать. Пропало чер­
ное пятно Пети Скворцова, белое Лены-артистки... От
всего мира остается маленький кусочек, не остается ни­
чего...
Ни Бузовнов с виноградниками, с Каспийским мо­
рем, ни Парижа.
Маляры закрасили мою стену ловко, просто и уве­
ренно и перешли к другой стене.
203


Они не ошибались.
А я вдруг понял, что в порыве, в желании изобра­
зить весь мир одним махом в итоге не изобразил ничего.
Города и люди земного шара, все, все, все, что заклю­
чил я в свою роспись, разлетелось в пух и прах. Мои
цветные куски скрылись под ровным слоем одного
цвета.
Я ошибался.
Не было там ничего. Ни Шторы-афериста, ни Леныартистки. Ни Васи, ни супермена, ни петухов, ни куриц.
Во мне работало воображение, но разве передалось мое
воображение кому-нибудь другому? Ни одному челове­
ку не передалось мое воображение! А если некоторые
гости и делали вид, что им нравилось, то за порогом они
возмущались. Другие искали там реальные предметы
в очертаниях и пятнах. Вторые уверяли на всякий слу­
чай, что им все ясно. А третьи доказывали мне, будто
я хотел изобразить то-то и то-то, чего я изображать
и не собирался. Но все поголовно замечали разрисо­
ванную стену и непременно восклицали: «О! А что это?»
Между прочим, если пробить в стене дыру, они то же
самое спросят: «Что это?» Фреска моя потеряла для
меня всю ценность. С таким же успехом, подразумевая
весь мир, я мог бы расписать миллион стен, но разве
будет в них весь мир?
Маляры закрашивали противоположную стенку.

14

...У него открытая челюсть с левой стороны, и я бью
туда справа. Моментально ухожу, он не успевает отве­
тить. Голова его торчит, как яблоко на тарелочке, как
у меня в Кировабаде. Челюсть должна быть прижата
к левому плечу, словно приклеена, или он специально
вызывает меня на атаку? Увлекшись, он почти запро­
кидывает голову, в ближнем бою он тем более ее не
опустит. Вхожу в ближний бой и бью хуком. Но он не­
ожиданно, опережая меня, бьет в корпус апперкот.
Удар его сильно чувствую, а мой до цели не доходит.
Пожалуй, он нарочно открывается, провоцирует. Ап­
перкот он провел не случайно. Знает, что делает. Дей­
ствую осторожней и в ближний не вхожу. Кружусь на
дальней дистанции, а он все вызывает, вызывает на
удар... Вихрастый парнишка и хитрый. Обман простой,
204


а клюнул. Нарвался сам по глупости. А может быть,
случайно? Он и не думает хитрить? Опять идет на меня
;с поднятой головой. Надо бить. Бью. Есть! Не привык
он все же голову опускать, зажмурился и остановился.
"Бросаюсь на него, а он выставляет мне прямой. Сооб­
ражает. Мой бедный нос, опять тебе досталось! Из глаз
слезы. Бью для отвода по корпусу и сильно справа
в челюсть. Какая уж тут хитрость, не научился он
опускать свою голову, очевидно! Присел на одно коле­
но, и тут же вскочил, мог бы и посидеть. Рассказывали,
один мировой чемпион ходил по улице с опущенной го­
ловой. Здравствуйте, приятели, знакомые, приветствую
вас с опущенной головой! Привычка — вторая натура.
Хорошие привычки пригодятся. Не имел мой противник
привычки опускать свою голову. Великое дело опускать
голову, когда нужно. Левый свинг и правый апперкот.
Еще раз справа. Все. Зал спортивного общества «Буре­
вестник» грохочет у меня за спиной. Улыбается мне
Азимов. Как это мне удается, сам не знаю, но последнее
время удается.
...— Как это тебе удается? — окружили меня ре­
бята в зале, просят показать, продемонстрировать на
мешке.
Бью по мешку.
— Вот так, видали?
— Ну, еще.
Показываю еще.
— А ноги как?
Показываю, как ноги.
— Вот так: раз-два!— видали? Выгодное положе­
ние для удара. Длинный косой и апперкот. Главное —
почувствовать. Момент почувствовать и наблюдать все
время за противником. И важно — быстро. С подско­
ком апперкот — раз! Без предварительного косого или
прямого.
— Как же ты не нарываешься?— удивляются
ребята.
— А зачем мне нарываться?
— Не понимаю,— говорит Фазанов,— или его про­
тивники спят, или настолько примитивны...
— Опасный приемчик,— говорит Шароев,— опас­
ный подскок. Неопытные тебе противники попадаются,
погоди, еще нарвешься.
— Ау него проходит,— говорит Дубровский,— вот
что интересно.
205


— До; поры до времени,— говорит Шароев.
— Последнее время именно этим ударом он и выит*,
рывал,— говорит Дубровский.
Шароев отмахивается. Он уверен, что я нарвусь.?-;
— Почувствовать момент, ребята, вот что важно?
Р-раз! — и только и всего. И тренировка. Вовремя под­
скок. Видали?
В который раз показываю им «опасный» апперкот
с подскоком.
Пожимает плечами Шароев. Апперкот с подскоком
он не признает. Задумались ребята. Последнее время
я выигрывал и не нарывался.
Вмешивается Азимов:
— Чего сгрудились? Идите все сюда. Послушайте.
Не надо никому мешать и заставлять. У каждого свои
способности, свои наклонности, свои возможности. Не
мешай ему, Шароев. Не мешайте ему, ребята. Я комунибудь мешал, скажи, Дубровский? Только себя при­
знаешь, Шароев.
Обиделся Шароев. Он признает только Демпсея.
Открыто заявил...
...И-И попросил меня разрисовать расписание заня­
тий, и я принес ему.
— А-а!— вдруг заорал он.— А рука не та! А!
— Какая рука?
— Не та рука у подбородка на рисунке, правая
должна быть у подбородка, а не левая! Идите все сюда!
Смотрите, где у него рука!
Ребята его окружили, рассматривают мой рисунок
боксера в стойке.
— Поднимаете меня на смех из-за маленькой до­
пущенной ошибки.
— Маленькая?! Левая у подбородка вместо пра­
вой — маленькая ошибка? Шиворот-навыворот полу­
чается, верно я говорю, Дубровский?
— Нарисуй меня в стойке,— просит Шароев,—
выйдет?
— Гасанова сможешь нарисовать?— спрашивает
Гасанов.
Азимов отводит меня в сторону.
— На целый лист перерисуешь фотографию жены?
В молодые годы снималась. В раму вставлю.
— Вы же только что меня ругали!
— Я?! Отличный рисунок! Боец отличный изобра­
жен! Левая рука вместо правой — только и всего.
206


— Раньше я рисовал,— говорю,— теперь бросил.
Не получится у меня портрет.
— Получится, еще как получится. Ты только не
волнуйся. Ты, главное, не волнуйся. Если человек рису­
ет, он никогда не бросит, до конца жизни будет рисо­
вать. Если бросит — опять начнет. Непременно начнет!
— С чего вы взяли, что я опять начну?
— Портрет нарисуешь?
— Ну, так и быть, Шароева в стойке нарисую, про­
сит человек. Гасанова нарисую и больше не буду
в жизни рисовать.
...Все отправляются домой, а я остаюсь один в зале
оттачивать удары. Ключи мне И-И доверяет. У меня
желание остаться, а И-И не против.
Ключ у меня теперь не от оперы, а от боксерского
зала.
Добился ключа.
Многого еще добиться нужно.
15

Она улыбалась как ни в чем не бывало, будто не ки­
дала в меня сверху цветочные горшки. Смотрела на ме­
ня и улыбалась тепло и приветливо. Сама подошла
и спросила, как и что, как мама, будто ее моя мама
больше всего на свете интересует. Я сказал, мама ниче­
го, все в порядке, папа тоже жив-здоров. А она все сто­
ит, не уходит. Вдруг говорит:
— Давно пришел бы. До сих пор прийти не мог, не
стыдно?
— Разве я к тебе не приходил?
— Ах, тогда, в окно?— Она засмеялась.— А ты
приходи в дверь, ладно? Позвони по телефону и прихо­
ди. Хорошо?
— Я приду.
— Непременно приходи.
Заглянула в меня своими круглыми глазами.
На другой же день ей позвонил.
— Алло! Я так рада! Сейчас же заскакивай!
Открывает дверь и чуть не вешается мне на шею.
Без умолку тараторит, целует меня в щеку, не ожидал.
Предлагает жидкий шоколад в чашечке. Сроду не пил.
Сидим с жидким шоколадом, попиваем маленькими
глоточками.
207


— Откуда,— спрашиваю,— выкопали этот жидкий
шоколад? Где его продают? Ни разу не пил.
Она улыбается.
— Обыкновенный, в плитках. Сваришь его, и гото­
во. Мама в одной книжке вычитала. Нравится?
Я сказал, нравится.
— А я тебе не нравлюсь?— спрашивает.
— Кто тебе сказал, что не нравишься? Конечно,
нравишься. А где этот тип?
— Яс ним в ссоре.
— Вот оно что.
— Тебе что до него? Подумаешь, я о нем даже не
вспоминаю.
— А обо мне вспоминаешь?
— Я хотела тебе позвонить вчера, а потом...
— Позвонила бы.
— Налить тебе еще?
— Налей.
Мы сидели и пили под зеленым абажуром жидкий
шоколад, как в шикарном фильме. Под стеклом в сер­
ванте стояли рюмки, этажи рюмок, чашек и фужеров.
А на серванте вазы, много хрустальных, разных цветов.
Вся комната для меня состояла, из рюмок, ваз, разно­
цветных хрупких стекляшек.
Никогда у нас разговор не протекал настолько
гладко, просто, естественно, без напряжения. Я всегда
хотел, чтобы она меня с полуслова понимала, но этого
у нас никогда не получалось. Мне всегда казалось, она
должна думать так же, как и я, но она никогда так не
думала, а скорей наоборот. Ее мысли всегда шли в дру­
гом направлении, ни капельки контакта. Ее улыбку
я принимал совсем по другому поводу, она всегда улы­
балась не тому, чему я думал, и непонятно чему хихи­
кала. Даже если мы вместе улыбались или смеялись, то
каждый по-своему, а не одному и тому же, как я пред­
полагал.
И я сказал ей об этом.
— Ты что, святой, да?— сказала она.
Меньше всего на свете считал я себя святым.
— Почему святой?
— А что же ты?
— Чего?
Она вздохнула. Опять я ее не понимал и рас­
строился.
— Бабушки дома нет?— спросил я.
208


— Нету.
— А где все-таки твой приятель?
— Я же тебе сказала: он мне надоел.— Она пере­
шла на кушетку, устроилась полулежа, обнажив ноги
намного выше колен, а рядом поставила чашечку с го­
рячим жидким шоколадом.
— О том, что он тебе надоел, ты мне не говорила.
— А как я сказала?
— Не помню.
— И я не помню.
— Ты вроде сказала — с ним в ссоре... И еще ска­
зала — о нем не вспоминаешь, так?
— Чего ради он тебе сдался? Мало ли...
Она не договорила, а меня словно иголкой кольнуло
это «мало ли».
— Я хочу быть самостоятельной и иметь призвание
актрисы,— вздохнула она,— а еще я хотела бы иметь
ребенка...
Я ужасно смутился, сам не знаю почему, что ж пло­
хого иметь ребенка, но я сильно покраснел, а она.,
сказала:
— Да ты совсем ребенок.
А она не ребенок, вот те на... Я вытащил из кармана
газету, показал ей, где написано про меня, но это ее
нисколько не заинтересовало.
— Ты мне нравишься,— сказала она,— но не за
это. Чудак, разве за газетную статью можно нра­
виться?
— А за что же?
— Так...
Она отпила глоток жидкого шоколада и сказала:
— Нравятся просто так... Ни за что...
Она вовсе не хихикала, как обычно, что бы это зна­
чило? Скорей всего просто так — не хихикала, и все.
Я видел у нее во рту два маленьких миниатюрненьких
клычка, два остреньких зуба, и вспомнил, она хвали­
лась, что ест сырое мясо, очень любит. А за что она мне
нравится? Не за клычки же во рту, в самом деле? Про­
сто нравится.
— Дай-ка мне твою руку,— сказала она.
Я встал и опрокинул чашечку с шоколадом.
— Ничего,— сказала она.
Я сел с ней рядом на кушетку и дал ей руку.
209


— Интересные линии,— сказала она, внимательно
разглядывая мою ладонь,—а такой линии я в жизни не
встречала,- никогда не встречала, ты понимаешь?
— Какая линия?
— Вот эта.
— Ау тебя такой линии нету?
Я взял ее руку, у нее такой линии не было.
Я сейчас же обнял ее, получилось неловко.
— Осторожно,— сказала она, отстраняя чашечку
с жидким шоколадом,— пятно потом ничем не смоешь.
— Убери ты ее!— сказал я.
— Ишь ты какой!
Я отстранился, в душе обиделся, расстроился, что
она не может для меня убрать эту чашечку.
— Многие девчонки обманывают родителей,—
вдруг затараторила она,— уверяют, что у них с маль­
чишками чисто товарищеские отношения. А родители
верят, наивные родители, правда? Ужасно наивные ро­
дители! А разве не могут быть чисто товарищеские от­
ношения?
— Ас ним у тебя были чисто товарищеские отно­
шения?— спросил я тревожно.
Она вдруг резко обняла меня и поцеловала.
— Товарищеские,— сказала она кокетливо.
Но тревожное чувство не проходило, а кокетливость
ответа раздражала.
Я спросил:
— Кого вы ходили встречать на вокзал?
— А ты откуда знаешь? Мы так всполошились! Ни­
кого у нас в Кировабаде нет, ни родственников, ни зна­
комых, приходит телеграмма одна, вторая — от кого?
Что бы могло значить?
— И кого же вы встретили?
— Представь себе, никого. Отец до сих пор об этом
вспоминает. Мама предлагала сходить в милицию.
— Ав милицию зачем?
— Чтобы не тревожили людей попусту. Отец в тот
день на работу не пошел, все волновались.
— Разве телеграмма не тебе была послана?
— Откуда ты все знаешь? Мы не поняли кому, у нас
с мамой одно и то же имя, и бабушка — Ирка. Мне-то
уж никак не могла быть телеграмма.
— Это я послал телеграмму, чтобы ты меня встре­
чала. Откуда я знал, что вы все Ирки? Но я сбежал,
увидев вас. Выходит, отчебучил.
210


—' Ой, здорово! Нет, правда?! Неужели ты послал,
ѳх!— она захохотала, чуть не задохнулась.— Вот за это
ты мне нравишься! Ты больше всех мне нравишься.
— Больше всех?— В голову настойчиво стучали
слова: «не чисто товарищеские отношения».
Она вдруг вскочила с тахты, отбежала к окну и от­
туда негромко крикнула:
— Отвернись на минутку!
Я послушно отвернулся.
— Теперь можно!
Она стояла в немыслимо театральной позе, завер­
нувшись в тюлевую занавеску. Она изгибалась, пово­
рачивалась во все стороны, представляла себя не то
персидской танцовщицей, не то индийской, кого-то,
в общем, представляла.
Платье ее висело на спинке стула.
Неожиданность ее поведения обескуражила меня.
— Здорово я придумала?— услышал я ее шикар­
ный голос.
Я старался не смотреть на нее.
— Здорово я выгляжу?
Я шагнул к ней, но смахнул чашечку с шоколадом
и остановился. В это время в дверь позвонили.
— У бабушки нет ключа,— сказала она, выпутыва­
ясь из занавески, хватая со спинки стула платье. Я на­
правился к окну.
— Сиди, сиди,— сказала она.
Она пошла открывать, а я вылез в окно.
16

Поразительно: Иркина мамаша шла по улице с гим­
настом! Гимнаст поддерживал ее вежливо под руку,
когда они переходили улицу.
Я сделал вид, что их не замечаю, но не тут-то было.
Мамаша набросилась на меня с криком, а гимнаст сто­
ял рядышком, держал ее под ручку и кивал башкой, как
болванчик.
— Отстаньте от моей дочери!— кричала она мне.—
Не смейте ее преследовать! (Вот те на, кто же ее пре­
следовал?) Не смейте терроризировать мою дочь! На
вас найдется управа! Болтающиеся без дела молодые
люди! Если вы хоть на шаг приблизитесь к ней, если вы
скажете ей хоть слово, я приму меры самые решитель­
ные! Вы не имеете права влезать в окно в отсутствие
211


родителей! Вы подло всполошили всю семью сомни­
тельными лживыми телеграммами! Нелепей вы ничего
не могли придумать? Не попадайтесь на глаза моему
мужу, он вне себя от гнева, не попадайтесь ему на гла­
за! Вы попортили нервы порядочной семье телеграмма­
ми, а теперь сбиваете с толку дочь! (Да кто ее с толкуто сбивает?) Как вы смели? Вы знаете, как это называ­
ется? Мы за вас возьмемся, имейте в виду, мы это так
не оставим, и вы не улыбайтесь, не прикидывайтесь!
Зачем вы лазали в окно? Ты видел, Саша, как он вылез
в окно?
Саша кивнул.
— А куда вы дели горшки с балкона? Неужели
прихватили их с собой? Вы и на это способны, подумать
только!..
— А ты не кивай головой,— сказал я гимнасту,—
а то она у тебя отвалится.
— У меня к вам особый разговор,— буркнул он,—
я вам его выложу в другой раз.
— Лучше скажите мамаше, чтобы она не орала на
всю улицу,— сказал я.
— Мы с вами еще встретимся,— сказал он.
— Ведь мы уже встречались, и вы тогда хорошень­
ко получили, и пока с вас хватит. Но если понадобит­
ся — приходите за новой порцией.
— Он и тебя оскорбил? Он смел тебя тронуть? Ка­
кая наглость!
Гимнаст стоял зверски красный и бормотал что-то
невнятное.
Я не мог ее больше слушать. Для меня многовато,
внезапно, среди бела дня.
— Дайте пройти!— крикнул я.
Мамаша закричала мне что-то вслед.
Чем я ей насолил? Тоже мне — трое Ирок! Чего на
меня взъелась, не пойму. А этот пристроился, мамашу
за ручку водит. Спелись, фердибобели. Устроили теат­
ральное представление.
Не стоит обижаться.
Свои у них семейные дела. А у нас свои.

17

Предновогодняя метель пошла крутить по улицам,
норд подул с моря, завертелась пурга бакинская. За­
хлопали окна, посыпались стекла, завыли провода. Ба­
212


ку — город ветров, дует и дует чуть не каждый день
в году. Море сейчас беснуется, а деревья гнутся и кача­
ются. Идут с трудом прохожие навстречу ветру, при­
жимая шляпы к голове, а к ногам юбки. Ударит ветер
в спину и понесет по улице.
В окнах Шторы горел свет.
Я поднялся и позвонил.
— Бальзак!— сказал он хрипло и испуганно,—
Приветик...
— Приветик,— сказал я, вошел в дверь без пригла­
шения, боялся, он захлопнет. В любую минуту он может
фокус выкинуть, знаем мы теперь.
— Только тише,— предупредил он,— тише. В такую
погоду, ай-ай-ай, одичалого коня...
— Не ожидали?— спросил я.
— Тише,— сказал он,— я прошу: тише...
.— Не буду тише!— заорал я, вспомнив почему-то
московского кинорежиссера.
Я застал его врасплох, но он быстро оправился, во­
шел в свою роль.
— Возьмем талантливого Маршака,— сказал он,—
лошадь захромала, командир убит, конница разбита,
армия бежит...
— Не будем брать Маршака!— заорал я агрессив­
но, не понимая, к чему он клонит.— Вспомните лучше,
как вы у меня рыбу копченую вытащили!
— Какую рыбу?
— Воблу,— сказал я, чувствуя, что затеял совсем
не тот разговор.
— Какая там еще вобла! Не до шуток. Брось
чудить.
— Забыли? По-королевски меня хотели угостить?
Теперь вспомнили?
— Вареньем я тебя угощал, а не воблой.
Вполне возможно, он забыл, да и вспоминать было
ни к чему.
— Воблу мне подменили'— продолжал я ненужный
разговор.
— Что тебе надо?— спросил он, наигранно подбоченясь.
— Будто вы не знаете! Мне нужны деньги, которые
я заработал у вас! Вы это прекрасно понимаете. Вы
подло от меня сбежали. Вы подлый человек, но теперь
вам улизнуть не удастся. Отсюда я вас не выпущу!
— Из моей же собственной квартиры?
213


— Да, из вашей!
— Тише, я же просил: тише...
Но я зашелся.
— Неужели такие нахальные люди бывают на све­
те?! Вы надули не только меня! И другие к вам тоже
явятся! И придется вам держать ответ, бесчестный вы
человек!
— Я никому не должен и ничего не знаю,— сказал
он.— Убирайтесь от меня все! Плевать я на вас хотел,
•дураки несчастные!
— Придется вам все-таки заплатить,— сказал
я, чувствуя, что мне становится тяжело дышать от вол­
нения.
— Я без гроша, милый,— сказал он.
— Не пойдет!— сказал я.
— Чего не пойдет?
— Так не пойдет. Платите мои деньги.
— Шиш тебе!— сказал он вдруг.— Понял? Шиш!
Давай драться.
Он снял пиджак и повесил его на спинку стула.
Он стоял перед мной, скорчив рожу, засучивая ру­
кава, и сопел, как паровоз.
— Драться?— удивился я.— Вы хотите со мной
драться?
Он сразу почувствовал мою уверенность в этом
деле.
— А что?— спросил он настороженно.
— Давайте, давайте, подходите ко мне, не стесняй­
тесь...— сказал я.
— А что?— опять спросил он.
— А ничего,— сказал я,— подходите, я вас стукну.
И постараюсь посильней.
Он схватил со стула пиджак и быстро надел его.
— Тогда мы не будем этого делать,— сказал он.—
Совершенно ни к чему.
Я боялся, как бы он на моих глазах не выскользнул
в форточку, не пролез в какую-нибудь щель, испарился,
смылся к черту, дьяволу.
— Что тебе нужно от меня?— сказал он, делая
плаксивое лицо.
— Отдайте мои деньги!— заорал я.
— У меня их нет,— сказал он, вызывающе выстав­
ляя вперед свою челюсть,— нет у меня денег! Ну, бери
меня за горло, бери, чего стоишь.
214


— Никто не собирается брать вас за горло,— ска­
зал я растерянно.
Он дышал мне прямо в лицо и повторял:
— Бери, бери меня за горло!
Я слегка оттолкнул его, а он нарочно упал, будто
я толкнул его настолько сильно.
— Убивают!— заорал он.— Убивают!
— Что мне с вами делать! Нет, я не уйду. Отдавайте
мои деньги — и никаких! Не пройдет ваша хитрость! Не
уйду я отсюда без денег.
Он опять меня сразу понял. Я так просто не ушел
бы. Рванул дверцу шкафа и заорал:
— Бери! Все бери! Пальто бери, штаны, грабитель!
Бери все, забирай!— сорвал пальто с вешалки и кинул
мне в руки.— На! Грабь! Грабитель!
Пальто показалось мне ничего себе, даже модное,
хотя и потертое. Как раз у меня пальтишко старенькое,
дрянное. Но стыдно брать у него пальто. Может, оно
у него одно-единственное. Да и вообще, снял с человека
пальто, получается...
Пальто я ему вернул. По-моему, он на это и рассчи­
тывал.
— Ну, ладно, забирай божка!— он всучил мне де­
ревянную вещицу, статуэтку.
— Что это?— спросил я.
— Монгольский бог.
— Зачем он мне?
— Продашь.
Я вернул ему монгольского бога и сказал:
— Я у вас работал, верно? Трудился как ишак. Не
спал ночами. А вы хотите отвязаться монгольским
божком, безделушкой, совесть у вас есть?
— Божку цены нет,— отвечал он,— антиквариат.
— А совесть у вас есть?— спросил я опять.
Он не обратил внимания на мои слова. Тогда я по­
дошел к нему, взял его за шиворот и потряс.
— Ты что, ты что...— забормотал он.
— Платите мне сейчас же!— заорал я.
Он кинулся к мешкам, которые я до сих пор не за­
мечал. В таких мешках возили мы значки на демон­
страцию. Он запустил в один из мешков руку и швыр­
нул вверх под потолок новогодние значки, их я разгля­
дел уже на полу: трафаретом елочка на синем лоскутке
и голова деда-мороза, тоже трафаретом, на бумаге, вы­
215


резанная и приклеенная. Кому нужно столько новогод­
них значков?
— Вот они!— заорал он.— В мешках! От них отка­
зались детские сады, жакты, пионерские организации
и ясли! Не беда! Я двигаюсь в район! Я сплавлю их
в районе!— Он выхватил из мешка значки и бодро
швырял их под потолок, рассчитывая произвести на
меня впечатление.
Он стоял взъерошенный, готовый к новой операции,
новому походу на периферию со своими новогодними
значками. Он был уверен в успехе. Но кто его знает...
Валялись вокруг значки с головами дедов-морозов.
Он поднял один с полу, повертел его в руках.
— Эскиз супермена и Васин труд,— сказал он,
швыряя значок в сторону.
— Святая троица уверенных,— сказал я.
— Поедем со мной,— сказал он.
— Яс вами не поеду. Хватит мне с вами кататься.
Возьмите супермена. Почему же вы тогда со мной не
рассчитались?
— А я тебя искал. По всему базару. Сбился с ног.
Куда ты тогда делся?
— Сейчас я здесь.
— Но — увы!— он развел руками.
— Значит, вы мне платить не собираетесь?
— Реализую — заплачу,— он кивнул на мешки.
— Значит, вы меня тогда по базару искали?
— Искал.
— И не нашли.
— И не нашел.
Ну как с ним разговаривать? Не мог я с ним разго­
варивать! Я понял, он мне не заплатит никогда.
— Верните хотя бы Картошину,— вспомнил я.
— Картошин украл у меня пистолет! Однокашкамилашка-Пашка! Мое оружие! Вот ему!
Он показал энергично шиш.
— Я взял у вас пистолет, а не Картошин,— сказал я
зло.
Он не поверил.
— Я взял у вас пистолет, но сейчас у меня его так
же нет, как и у вас.
Он все равно не поверил.
Я захватил с дивана монгольского божка и вышел
вон.
216


Спускаясь по лестнице, я прочел на подставке мон­
гольского бога: «2 руб. 20 коп. Сказочный персонаж.
Фабрика детских игрушек».
18

— Мой сын боксер!— поведал отец профессорше
Фигуровской.
Я готовил уроки, он позвал меня и с размаху ударил
по груди.
— Вы слышали, какой раздался звон?— спросил
он, довольный.
— Как много дум наводит он,— среагировала про­
фессорша Фигуровская, закуривая.
Все сразу засмеялись, а мне захотелось, чтобы про­
фессорша укатила к себе домой. Я не любил профес­
соршу Фигуровскую. Мне всегда казалось, она несет
так много ахинеи, что уши вянут, и втравливает в это
мать. Меня раздражала ее болтовня о пустяках, ник­
чемностях. По моему мнению, она забивала мамину го­
лову пустыми разговорами, а потом мама выдавала все
это на-гора нам, некуда было от этого деться. Бредни
Фигуровской преследовали меня и отца. Мне казалось,
она давит нас клоунской шляпкой, широченным поясом
на животе, очками в золотой оправе и, наконец, поло­
жением «профессорши», словно это она профессор, а не
ее муж, умерший несколько лет назад. Но мама ее обо­
жала. У них было нечто общее в своем женском, трудно
объяснимое.
— Иди, иди,— сказал мне отец чрезвычайно ласко­
во,— готовься, готовься.
Я ушел в нашу знаменитую спальню с нашими кро­
ватями и принялся за алгебру. Учеба у меня сейчас шла
хорошо, я не запускал. Понятное дело, без семилетки не
сунуться никуда. Если семилетка дело обычное, то надо
справиться с этим, а не отмахиваться. От простого
к сложному. «Взявшись за ум», сидел я за алгеброй
и слушал доносившийся разговор. Формулы и цифры
путались, а разговор воспринимался.
— Зара Леандр! О! Зара Леандр!— повторяла
профессорша.
— Да, Зара, Зара, Зара Леандр!— повторяла за
ней мама.
— Лиа де Путти! О, Лиа де Путти!— восклицала
мама.
217


Лиа де, Лиа де, Лиа де!—талдычила Фигуровская,.
— Дуглас Фербенкс!— произносила Фигуровс-кая
голосом грудным, хриплым, прокуренным.— Или,
к примеру, Мозжухин...
Они понимали друг друга. Вот кто спелся!
У отца выдался свободный вечер, и он слушал эту
трескотню, коротал время в компании профессорши.
А может быть, для него это была своеобразная музыка
после бесконечных экскурсий? Речь шла о неизвестных
мне киноартистах, блиставших на экранах в прошедших, далеких для меня годах.
— Мне симпатичен Утесов в «Веселых ребятах»,—
робко сказал отец, но они налетели на него и смяли
окончательно. Утесов им не нравился. А мне нравился
Утесов, но особенно артист Петр Алейников в кинокар­
тине «Трактористы». Он песню пел: «Здравствуй, милая
моя, я тебя дождался, ты пришла, меня нашла, а я рас­
терялся...» Точь-в-точь про меня.
— Вы говорите: симпатичен, но Утесов ведь не де­
вушка,— выдала Фигуровская.
— Я говорю: симпатичен, потому что он мне симпа­
тичен,— ответил отец.
— А кто вам несимпатичен?
Я ждал, отец скажет: «Вы мне, милашка, несимпа­
тичны». Но он сказал: «Откуда я знаю кто!» И Фигу­
ровская сказала: «Ну вот, видите!»
Мать вбежала в комнату, сорвала со стены открыт­
ку актрисы Веры Холодной, и до меня донеслось вос­
торженное:
— Вот моя любовь! Вот моя любовь! Глаза чего
стоят! Одни глаза чего стоят! Посмотритё' на глаза
внимательно, у кого еще в мире имеются подобные гла­
за? Изумительный взгляд, редкий взгляд, бесподобное
выражение!
— Равно как у Джоконды,— сказал^отец.
— Ах, много ты понимаешь,— отмахнулась мать.
— Придите-ка, голубушка, ко мне,— загудела Фи­
гуровская,— я вас порадую такой Холодной, что вам
станет жарко.
— Та, что у вас на печке?— спрашивала мать.
— На печке стоит Бальмонт, дорогая.
— Ах, да!
Отец вошел ко мне. Прилег на кровать с ворчанием.
Испортили папаше вечер. Он скоро заснул.
218


О чем толкуют все время эти женщины: моя мать
и Фигуровская? Все ли женщины судачат об одном
и том же, как считает отец? Сколько я ни прислуши­
вался, выяснить мне ничего не удалось. Я принялся за
алгебру и решил задачу. Храпел отец. Я вышел к ним.
Профессорша Фигуровская собиралась уходить. Она
вдруг размахнулась и так же, как отец, неожиданно
хлопнула меня со всей силой по груди, заявив:
— Расти на радость нам!
Что хотела она сказать этими словами? Какой был
в них смысл? Просто так расти, на радость маме и про­
фессорше Фигуровской, или фигурально? И это все?
Я пошел на звонок, встретил в дверях Алешку Шароева, и мы с ним пошли прогуляться.

19
Мальчишки отчаянно работали руками, закидывая
друг друга редким бакинским снегом. С утра шел ров­
ный снежок и ровно ложился на землю. Вышли ребя­
тишки с досками, фанерками, кто с чем попало. Снег не
таял, ребятишки веселились.
В окнах Шторы горел свет.
— Один тип, вон в том окне, должен мне порядочно
денег,— сказал я Шароеву,— но никак мне их у него не
вырвать. Надул меня два раза,— может сходим? Вдво­
ем нажмем покрепче, и порядок. Не посмеет отвер­
теться.
Шароев согласился, и мы с ним поднялись. Мон­
гольский бог подгонял меня по лестнице.
Открыла нам Сикстинская мадонна.
Губы ее дрожали, а глаза — воспаленные, красные
и стеклянные, но я особенного внимания на это не об­
ратил. Сикстинскую мадонну как бы подменили, совсем
другая женщина, непричесанная, но на это я тоже осо­
бенного внимания не обратил. Я не придал всему ее
странному виду значения, может, они там договори­
лись, он ее нарочно в таком виде посылает, кто их раз­
берет...
Она меня не узнала или не хотела узнавать, и я на­
помнил. Я сказал, что никак не могу застать ее мужа,
он мне должен за работу, до сих пор не отдал. Просил
зайти после Нового года, и вот я зашел.
— Еще и вам он должен?— спросила она странным
голосом.
219


— Да, должен.
— Это очень приятно,— сказала она, глядя на меня
отсутствующими стеклянными глазами.
— Что ж тут приятного?
— Не должен он вам,— сказала она, глядя на меня
стеклянно.
— Это еще почему?
— Не сможет он вам отдать, только и всего.
— Во дают!—сказал
я Алешке.— Видал?—
И ей:— Почему не сможет?
— Позвольте,— вмешался Шароев,— я человек
посторонний, но как же так выходит?
— Вы удивлены?— спросила она, не меняя своего
стеклянного выражения.
— Еще бы!
— Удивляйтесь, удивляйтесь...
— Ну, знаете...— сказал Алешка.
— Он убился,— сказала она.
— Как убился?!
— Вас это удивляет?
— ?!
— Он убился насмерть, вас это устраивает?
Я посмотрел на нее внимательно и вдруг понял, что
произошло несчастье.
— ...На Балаханском шоссе он врезался в трехтон­
ку на своем мотоцикле. Не успел свернуть, или трехтон­
ка не свернула... Долг он вам не вернет. Все? Или не
все? Я уже сегодня третьим объясняю...
Алеша Шароев попятился.
— Все...— сказал я и сам себя еле услышал.
Хлопнула дверь, как выстрел.
На улице мы обалдело попрощались с Шароевым
и пошли по домам.
Вот те долг!
Вот те должен!
...Снег с грязью на шоссе, а по бокам белая степь.
Мотоцикл вдребезги, несчастный Штора! Он лежит
в этой жиже, сером январском месиве, а вокруг значки
из порванных мешков усыпали дорогу. Все вокруг усы­
пано странным синим снегом, лоскутками с фабрики,
нарезанными от большого рулона, с приклеенными го­
ловами дедов-морозов...
«И пропал во тьме пустой... И пропал во тьме
пустой...»— вспомнились слова Пушкина.
220


20

Время летело незаметно...

21

Приплясываю в углу ринга, готовый ко всему.
С мастером спорта мне еще драться не приходилось...
Приплясываю в ящике с канифолью, неожиданный
финалист. Добрался до финала, двоих нокаутировав
в предыдущих боях, ко всеобщему изумлению.
Грохочет цирк—сенсация номер один натирает
свои подошвы. Приветствуют меня в том же цирке, где
избили в первом бою. Такой же вой стоял, такой же
свист и топот.
Присвоили мне, минуя третий, второй разряд, без
него на такие соревнования не допускают. Первенство
города, бьюсь с мастерами, со всеми наравне. Уложил
двоих перворазрядников подряд. «Бей всех подряд,—
разнервничался Азимов,— не останавливайся, отлично
у тебя получается!»
Когда ждешь гонга, ощущение, словно на экзамене,
пока не вытянул билет. А взял билет — ясно: отступать
некуда, положение четкое. Выпутывайся из этого поло­
жения как знаешь.
Действительно экзамен.
Противник мой опасен.
— Бей его!— твердит мне Азимов. Особенных сове­
тов не дает. На меня полагается.
Я киваю головой, отодвигаю ящик с канифолью,
скорей бы гонг, волнение не проходит.
— Брось дрожать.— Рука И-И на моем плече.
Дрожь некоторая действительно есть, а что делать...
Он идет на меня улыбающийся, довольный, видел он
таких! Ко мне не относится серьезно. Сухой и длинный.
Мастер спорта. Он со мной не спешит, он уверен. Близ­
ко не подходит, ему этого не требуется. С длинными ру­
ками лучше держать меня на расстоянии, а как же
иначе. Посылает вперед прямые, легко передвигается,
а мне необходимо к нему прорваться. Так просто к нему
не подскочишь, я понял. Верно ребята говорили, не на­
рывался я на сильного противника. С подскоком аппер­
кот здесь не пройдет. Он начеку. Левая его вылетает
вперед с поразительной быстротой. Он легко набирает
очки, а я верчусь вокруг как юла, ничего не могу поде­
221


лать. Мои удары он блокирует и быстро уходит. Нельзя
идти на поводу его тактики, а свою не в силах предло­
жить. Ну и длинные ручищи! Попытки мои сблизиться
бесплодны. Нельзя с ним расслабляться, а я занервни­
чал, в башке мысль промелькнула, что бьюсь я за свой
родной город, где родился и вырос, и если стану чемпи­
оном, детям потом буду рассказывать, вот, мол, какой
у вас заслуженный папаша, всех подчистую побил
в своем родном городе. Я задумался, а нужно было
следить за ним. В конце концов, он тоже в родном го­
роде, и бьется за то же самое, и, возможно, также де­
тям своим собирается рассказать. Он сразу заметил
мою задумчивость, расслабленное состояние. Я и сам
удивляюсь, с какой стати посетило мою башку совсем
не то. Но оказалось достаточно. Он потряс меня ударом
и загнал в угол. Левую положил мне основательно на
голову, а правой лупил наподобие автоматического мо­
лота. Я рванулся из угла, а он подловил меня ударом
снизу. Критическое положение, только защищаться ус­
певай. Переменил руки — правой мне на плечо давит,
а левой добивает. Из угла я выскочил крепко ошале­
лым. Ударчики меня поколебали. Последнюю минуту
раунда я отступал, не шел на обострения, а он пресле­
довал меня, как приговоренного.
В перерыве И-И уверял меня, что я спал весь раунд,
а я отмахивался: при чем здесь спал! Он снова и снова
повторял «бей!» и «голову ниже!».
Второй раунд начался ужасно.
Сразу же после гонга мастер спорта попал мне по
уху. Видимо, каким-то образом ухо подвернулось,
и хрящ прищемился при ударе. Дикая боль все смеша­
ла, и я взвыл. Схватился за ухо перчаткой, и слезы
полились из глаз. В полном смысле слова, я заплакал...
Настолько неожиданно для всех и для самого себя, что
противник оцепенел, судья растерялся, а цирк после
шокового короткого молчания грохнул смехом. Не­
сколько секунд продолжался конфуз, а я взвыл второй
раз, теперь уже от ярости, обиды и досады, кинувшись
в атаку. Провел любимые апперкоты в сплошных сери­
ях, и противник заметался по рингу, теперь-то я ему
предложил свою тактику, свой темп! Он почувствовал
удары в корпус, заикал, первый признак. Не останав­
ливаться, закреплять инициативу! Длинные руки теперь
уже не пугали меня, не причиняли беспокойства. Они
оставались все время сзади, захлестывали меня. Беспо­
222


рядочно отступая, он изредка наносил скользящие; не­
точные удары. Атакуя возле своего угла, я услышал
подсказку Азимова: «Подлови его! Подлови его!» Чейто пронзительный голос завопил на весь зал: «Во-ова!!!» Я шел к его корпусу твердо и непоколебимо, про­
бивался к солнечному сплетению и бил, бил, но все без
результата, повторяя: «Фу ты, черт!..» Я должен был
его посадить, должен! Темп, темп, и подловить! Он. пе­
решел на обхваты и делал их умело, не давая ударить,
сбивая темп. Атака его ошеломила, и он от нее оправ­
лялся.
Грянул гонг. Инициатива была моя, а теперь он пе­
рестроится. Он понял, ставка на удар. В игровом бою
он меня бесспорно переиграет. Нужно подловить! Тре­
тий раунд. Последний. Собраться! Все тренировки, все
бои, умение и соображение, все собрать в одно, в кулак.
Не пропустить удара и ударить самому.
— ...Распрыгайся, раздвигайся,— нервничает Ази­
мов,— и поймай его на удар! Бей его! Подлови!
Киваю головой. В таких случаях больше ничего не
остается.
...Опять я в углу, рука его на моем плече, другой ру­
кой молотит — излюбленный прием, ловко он проделы­
вает свой номер. Вырваться не могу, ухожу в глухую
защиту, из угла не выскользнуть никак. Решаю уда­
рить, использую канаты: отталкиваюсь с силой от них
спиной и бью в корпус почти наугад. Бью сильно, кана­
ты помогают. Со стороны удар не был заметен, тем он
выглядел эффектней. Противник согнулся, навалился
на меня, и я еще ударил.
— А мне не вери-ли!!!—завопил Азимов, подбра­
сывая вверх полотенце. Он подпрыгивал, не скрывая
радости, а рядом с ним размахивал руками Дубров­
ский. Я видел только его и Дубровского на фоне ору­
щей, топающей массы, слышал счет судьи и понимал:
он не поднимется, а если даже и поднимется, я посажу
его снова.
Он все-таки поднялся до счета, но покачал головой
и тяжело, полусогнувшись заковылял в свой угол,
а судья провожал его. Сколько раз загонял он меня
именно в этот угол, и здесь он проиграл...
Судья держал меня за руку, готовый поднять ее,
а там, в дымке, среди голов, я увидел маленькую голов­
ку с короткой стрижкой, я узнал его сразу и рванулся
инстинктивно туда, но судья сжал мою руку, удивленно
223


на меня посмотрел и сказал: «Все в порядке». А тот тип
уходил, встал со своего места и пробирался к выходу по
своему ряду, и уже не смотрел на меня, а только и ду­
мал, как бы убраться. Люди поднимали ноги и недо­
вольно пропускали его. Тогда солнечные зайчики пры­
гали по его спине, а я стоял с окровавленным лицом. Ни
за что ни про что он меня тогда ударил головой, но
я еще с ним встречусь...
Судья поднял мою руку.
Завопили, затопали, засвистели земляки, и я покло­
нился, как артисты в цирке, и шум удвоился, они меня
поняли, и, счастливый, я послал им поцелуй, и долго
махал руками, и поднимал руки над головой.

22
Погода стояла самая настоящая осенняя. Когда
я отправлялся на соревнования, я не замечал погоды,
а выйдя из цирка, сразу ощутил осенний воздух. Вды­
хать свежий воздух после жаркого боя — настоящее
удовольствие.
От фонарей покачивались тени на асфальте, ше­
лестели листья на деревьях, и блестели лужи.
У решетчатой двери я остановился. Сквозь решетку
просвечивал свет. Да, на этой решетке я висел тогда.
А какую чушь болтали мы с Гариком про старого ди­
ректора и завуча! В каком нелепом положении нахо­
дился я на решетке! Старый хромой директор, он один
поставил мне тройку по своему предмету, а все осталь­
ные педагоги — единицы. Он даже допустил меня до
экзаменов, с полным ворохом колов. Смешно было до­
пускать, а он допустил. Правда, он потом меня из шко­
лы вытурил, после того как я пьяный на его дверь за­
брался, но это пустяки, терпение у него просто лопнуло.
У каждого может лопнуть терпение, я на него за это не
обижался.
Я позвонил и услышал голос старика:
— Да, да!
Я толкнул дверь, помню, она открывалась внутрь,
когда я висел на ней.
Старик стоял посреди комнаты, опираясь на свою
палку.
— Вы меня не помните?— спросил я, держа в одной
руке букет цветов, а в другой диплом чемпиона.
— Постой, постой,— сказал он,— как же, как же...
224


Я протянул ему букет, и он смутился.
— Какая прелесть,— сказал он,— дивный букет,
сынок...
В комнате еще был мальчонка лет шести с кошкой
в руках, он пел странные куплеты на мотив песни из ки­
нофильма «Цирк»:
Пикованные слоны,
Пиковый барсе-о-нок,
Слон пико-о-ванный,
Барсик пи-кова-а-нный!

— Мой внук,— сказал старик,— молодежь отпра­
вилась в кино, а ребенка — деду. Я с ним и забавляюсь.
Не думал, что заглянешь, да еще с цветами... Помнит­
ся, я тебя еще из школы вытурил, не так ли?
— Совершенно верно,— сказал я обрадованно,—
значит, вы меня вспомнили?
— А как же! Помню, отлично помню. Красочные
газеты, метровые листы, премии на конкурсах... Но
трудно было ожидать, что ты ко мне заявишься, сынок,
невозможно было ожидать...
— Шел мимо, вот и завернул.
— Это отлично, отлично, что завернул, не знаю, чем
тебя угостить...
— Мне ничего не надо, я без всякого заглянул.
— Я понимаю: без всякого, понимаю, помнится, ты
водкой увлекался... В детстве маленько баловался, так?
— Ну, зачем же вспоминать, Хачик Грантович... .
— Ну, я пошутил.
— Хороший сегодня денек,— сказал я.
— О да!
— Кто у вас теперь стенгазеты рисует?— спросил я.
Он махнул рукой.
— Художественная часть пошла на убыль. Завал
с художественной частью, сынок. Часто вспоминал; где,
думаю, сейчас наш художник пропадает, учиться не хо­
тел...
— Ия вас вспоминаю. Вот бы, думаю, Хачик Гран­
тович мне преподавал...
— Значит, учишься?
— А как же!
— Значит, у тебя все в порядке? Я рад. Рассказы­
вай, рассказывай. Рисуешь?
— Сейчас я не тем занят. Сейчас у меня задача;
другая.
8

В. Голявкин

225


— Между нами,— сказал старик,— зачем ты мне
букет принес? С какой стати? Что у тебя на уме, выкладывай. Нет ли здесь подвоха?
— Подвоха?
— Может, мне цветы притащил за то, что я тебя из
школы вытурил?
— Любой бы меня вытурил. Я очень даже понимаю,
что любой бы меня исключил на вашем месте.
— Зачем же цветы? Что у тебя в руке?
Я протянул ему диплом чемпиона и сказал:
— Хотел вам показать. Побил всех подчистую ваш
бывший ученик.
Мне давно хотелось похвалиться своей победой, и он
оказался первый. Он ничего не понял, смотрел то на
меня, то на диплом.
— Кого побил?— спросил он.
— Всех, всех, читайте. Об этом там написано. Вниг
мательно читайте. Ну, прочли?
— Сейчас мы найдем очки,— сказал он, недоверчи­
во на меня поглядывая.
Малыш представил кошку:
— Барс.
— А почему он пикован?— спросил я.
— Как почему? Потому что он пиковый! Пикован­
ный! Неужели не понятно? Сам придумал! Больше
я ничего не могу сказать.
Пиковый Барс, обыкновенная кошка, выскочил
у него из рук и помчался в соседнюю комнату, а внук за
ним.
Старик надел очки, прочел диплом, поднял на меня
глаза.
— Прочли?— спросил я.— Все прочли?
— Ты?!— сказал он, снимая очки.
— Чемпион родного города,— сказал я.
Он спросил почти шепотом:
— Между нами: ты? Побил всех...
— Ну, не всех...
— А ты сказал: всех.
— В своем весе, разумеется, в масштабе города...
— Ну, это я понимаю,— он даже обиделся:— Ты
думаешь, я ничего не понимаю? Я сам боролся
в юности, ты мне не веришь, пощупай мускулы! Я от­
лично боролся, пока мне не оторвало ногу в войну...—
он хлопнул по искусственной ноге палкой.— Я знаешь
как тебя терпел? Педсовет настаивает: исключить, а
226


я упрашиваю: пока, товарищи, повременим, потормо­
шите его, может, разойдется, поспрашивайте, подход
найдите. Я-то уж тебя тормошил на посмешище классу.
И ничего, вытягивал. С трудом вытягивал. Навстречу
шел художественному таланту, да ты это чувствовал,
между нами. Помнишь, ты мне детство Маяковского
рассказывал? Начал так: «Маяковский в детстве зале­
зал в кувшины и оттуда читал своей сестре стихи». Я —
вопрос: «А почему он туда залезал?»—«Потому что ре­
зонанс был хороший»,— ты мне отвечаешь. «Верно,—
говорю,— очень даже верно и точно». Вот до чего дохо­
дило! Тройку-то хочется поставить, но вроде бы за один
такой ответ неудобно и кощунственно. Не думай; что
я тебя за стенгазеты держал, не в них дело...
Мы посмеялись, вспомнили, сколько раз он меня до­
мой отсылал, он все помнил, редкий старик. Один, го­
ворит, в поле не воин, а то бы он меня и на третий год
оставил, педсовет решал. Жалко, говорит, было со мной
расставаться, несмотря на все мои сплошные единицы.
Безумно рад, что я сейчас за ум взялся, в вечерку по­
ступил: рано или поздно, говорит, все равно это должно
было произойти, учеников он знает как пять пальцев...
— Значит, ты пришел ко мне, сынок, я все понял...
Значит, я хороший человек, не так ли? Между нами,
я хороший человек?
— Что за вопрос!
— Нет, нет, я к слову, видишь ли... некоторые счи­
тают, что я нехороший человек, ну, это я так...
— Кто считает?
— А мало ли, находятся такие. Мало ли кто что
считает, верно я говорю?
— Наверное, верно.
— Тебе мой совет: не всех слушай. Ты понял? Не
всех. Кое-кого. Кого сам считаешь, того и слушащ вот
что я тебе скажу, сынок. А впрочем, ты-то наверняка
вообще ничего не слушаешь. Зря я тебе советы подаю.
Директор школы подает ужасные советы своему учени­
ку, кошмар! Ты, между прочим, меня тоже не очень
слушай. Потому что я запреподавался, между нами.
Тебе сколько лет?
— Шестнадцать.
— Между нами, как ты все-таки выиграл этот дип­
лом, сложная ведь штука, а?
— Немножко сложная.
8*

227


— Ха, немножко, ты не дури, ты знаешь, с кем раз­
говариваешь? С директором школы, со стариком. Нече­
го дурить, и отвечай: как тебе удалось выиграть, сынок!
Я не знал, как ему ответить на такой вопрос,
и сказал:
— Я бил под дых, Хачик Грантович, вот сюда. Всех
бил под дых...
Я показал на нем, как это делается, и он замахнулся
на меня палкой:
— Но, но, не смей!
— Троих под дых,— сказал я,— просто удалось.
— Прелесть!— сказал он.— Троих под дых! Это
очень здорово! Отлично! Между нами, стоит дать под
дых одному товарищу, я бы тебе был премного благо­
дарен, сынок. Я шучу, между нами. Ба! Про угощението я забыл!..
От угощения я отказался, спешил Домой. Я взял
у старика диплом и сунул за пазуху.
Пел про Барса пикованного внук директора.
— Нужно отобрать у него кошку,— сказал я,— она
его крепко царапает.
— Да, кошку следует отобрать,— сказал старик,—
брось кошку!
Внук кошку не бросил.
— Вот на вид ты кажешься дурашливым,— сказал
мне старик, прищурившись,—«чего» да «что» все вре­
мя. Будто бы непонятливый на первый взгляд. А выхо­
дит? Один диплом у тебя уже имеется, и еще будет:
Мы попрощались, старик растрогался, вышел со
мной на улицу, но я его отослал назад, как бы не про­
студился.
По этой аллее шагал я каждый день в школу, бес­
цельно занимать место у окна. Старик в меня верил,
поэтому я к нему и зашел. А разве не верил в меня Ази­
мов? Только так. Чемпион родного города...
Он поставит цветы в вазу, поднимется у него на­
строение, этого мне и хотелось. Трудно понять, с какой
стати Ирка подскочила ко мне в цирке в узком проходе
на пути в раздевалку и сунула этот букет. Тут уж я ее,
конечно, поцеловал, елки-палки. Не думал я ее увидеть,
давно с ней все покончено, и опять появляется на гори­
зонте, елки-палки.
Я вспомнил внука с кошкой и запел:
Слон пико-о-ванный,
Барсик пи-ко-ва-нный!

228


23

— Где ты так долго пропадал?— открыл мне
отец.— Физкульт-привет!— Он был чем-то возбужден.
Я вошел в комнату.
— Знаем, знаем,— сказала мама,— видели!
— Мы видели,— сказал отец.— Ты нас не пригла­
шал, но мы там были.
— Он еще улыбается!— сказала мать.— Я чуть не
закричала, чтобы прекратили драчку...
— Она действительно чуть не закричала,— сказал
отец.
— Во-во,— сказал я,— от нее можно ожидать.
— Не устраивайте шума!— сказал отец.—: Я, при­
знаться, в восторге! Я видел все своими глазами, и я
в восторге!
— Не смей ему этого говорить, ты с ума сошел!
— А я в восторге,— повторил отец.— Ему трудно
пришлось, это верно, а кому не трудно приходится
в наше время? Я много пережил, но финал феноме­
нальный...
А по-моему, ужасно,— сказала мать.
— Мы поздравляем тебя,— сказал отец, не обра­
щая на нее внимания. Он протянул мне руку торжест­
венно, как в кино на официальном приеме.
— Я вас не заметил, правда вы там были?
— Представь себе!— Отец откупоривал бутылку
сухого вина.
— Я немного задержался,— сказал я,— а вы сразу
уехали?
— Да, мы сразу уехали.
Я вынул из-за пазухи диплом и положил на стол.
Родители меня ждали. Стол был накрыт на троих. Мои
родители собирались отпраздновать вместе со мной
мою победу, кто бы подумал!
— Сейчас мы разопьем бутылочку винца за твое
здоровье и успехи,— сказал отец, ставя бутылку на
стол.— Ты не пошел по музыкальной стезе, хотя это нас
и огорчает, но я был свидетелем, как мой сын, родной
мой сын, я подчеркиваю это, отдубасил такого верзилу,
что, честно сознаться...
— Перестань,— сказала мама.
— Хорошо, я перестану, но я сказал, что думал.
У мамы подгорало на кухне, и она выскочила из-за
стола.
229


Жаркое сгорело не совсем, и мы уселись в теплой
и дружеской обстановке. Все было необычно, без скан­
далов, мамаша хлебнула полстакана и пустилась
в рассказы:
— Ведь я на драматических курсах училась, у меня
ведь способности к сцене были большие, милые мои.
Когда я экзамен сдавала, куклу представляла, то полу­
чила пятерку, не надо забывать! И еще я читала басню
Крылова «Волк и Ягненок». Там есть такие слова: «Как
смеешь ты, наглец, нечистым рылом здесь чистое питье
мое мутить с песком и илом...» А ягненок отвечает:
«Когда светлейший Волк позволит» (это ягненок гово­
рит), и еще я читала монолог Годунова, у меня есть
тетрадка, нам Муров преподавал, а Муров сейчас седой
старик... Был еще Туганов, однофамилец тому Тугано­
ву, а потом был еще жокей Туганов... Я вам продолжу
басню...
— Мы знаем эту басню,— деликатно прервал отец,
а она сказала:
— Ну и что? Знаете — еще послушайте. Велика
важность.
И отец сказал:
— Ну, валяй.
— Ну и буду валять,— сказала мама,— не смей
меня перебивать!
Мы с отцом подмигивали друг другу и не мешали
матери рассказывать, как настоящие мужчины. Отлич­
но мы сидели своей семейкой, всегда бы так!
Потом мама поведала, как отца надули спекулянты
с каким-то сахаром, какой он простодушный, довер­
чивый, Добрый человек, а папа отмахивался и повто­
рял:
— Нечего вспоминать зады.
— Мы собирались сварить варенье...— рассказы­
вала мама, и действительно это оказалась очень забав­
ная, смешная история, и я хохотал от всей души, и отец
тоже смеялся сам над собой.
Потом мама понесла свое неподражаемое, только
она могла такое выдать — непонятно, в шутку или
всерьез:
— Твой отец написал фуги Баха,— сказала она,—
но их у него украли, и осталась одна обложка...
— Что ты несешь?— не выдержал отец.— Разве
могли у меня быть фуги Баха?
230


— А что, разве не было у тебя фуг Баха?— спроси -,
ла она невозмутимо.— Значит, я ошиблась...
— Я играл на барабане в оркестре вместе с Ру­
дольфом,— обратился ко мне отец,— и если твоей ма­
тери нравится ворошить мое прошлое...
Мать засмеялась тоненько и выпила, довольная, еще
вина.
Я думал, опять начнется — в такой день, чемпион
родного города,— но все обошлось.
Мать села за рояль, и пошли романсы.

24
После тренировки я зашел в библиотеку, поднялся
на второй этаж в отдел искусств. Когда-то я был там
записан, листал альбомы, смотрел Кончаловского,
а потом стал ходить в «Спартак».
Отдел помещался в антресолях. Облокотишься
о перила и глядишь себе вниз с балкончика на читаль­
ный зал.
Знакомых в зале не оказалось.
Я попросил альбом репродукций и назвал свою фа­
милию.
— О, я о нем слышал!— сказал рядом стоящий че­
ловек.
— Вы его знаете?— спросила библиотекарша.
— Да, я услышал о нем при необычных обстоятель­
ствах,— ответил тот.
— Каких обстоятельствах?— спросила старушка.
— Чрезвычайных обстоятельствах.
Он слышал обо мне! Я смотрел на него, а он за­
гадочно улыбался. У него была седая бородка, ни­
когда и нигде я его не видел, ни при каких обстоятель­
ствах.
— Он на Кончаловском помешался,— сказала про
меня библиотекарша.— Рано ему еще Кончаловского
читать. Придет и спрашивает: «Нет ли у вас еще чегонибудь о Кончаловском?» Читал, читал Кончаловского,
а потом пропал.— Старушке хотелось поговорить.
— Кончаловский хороший художник,— сказал он
с улыбкой,— но молодой человек приобретает Су­
рикова.
— Скорей всего, вы что-то путаете,— сказал я:
231


— Молодой человек был у меня в гостях, но не за­
стал. Оставил мне записку и ушел.
— Какую еще записку?— сказал я.
— Не будем вспоминать, если молодой человек это­
го не желает.
— Ай-ай-ай, в гостях был и не помнит!— сказала
старушка.
— Молодой человек очень спешил, но, несмотря на
это, все-таки оставил мне записку.
— Ай-ай-ай,— сказала старушка и пошла искать
мне альбом репродукций.
С лица его не сходила улыбка. Но я так и не сооб­
разил, в чем дело, пока он не сказал:
— Посетили великие художники.
Трах мне по башке этими словами! Я все понял. Он!
Моя записка! При свете фонарей он выходил из
мастерской, слегка сутулый, а мы с Гариком следовали
за -ним...
Великие художники... Воры. Появится сейчас ста­
рушка, начнет расспрашивать...
— Мама показывала твои рисунки...— сказал он.
И ему она показывала рисунки! Ну что мне с ней
делать?!
Что делать мне сейчас?..
Принесли альбом, но смотреть его не хотелось. За­
служенный художник сел рядом со мной.
— Кончаловский хороший художник,— сказал он.
— А Рембрандт?— спросил я.
— Рембрандт хороший художник,— сказал он
с улыбкой.
— А Шишкин?
— Шишкин тоже хороший художник.
— А Касумов хороший художник?
— Касумов
хороший художник,— сказал он
с улыбкой.
— А Репин?
— Конечно, хороший художник.
Он кончил листать книгу, поднялся, вернул ее
и вышел.
Я догнал его на улице и спросил:
— А Брюллов хороший художник?
— Хороший художник,— сказал он с улыбкой.
— А Серов?
— Хороший.
— А вы?
232


— Я заслуженный художник,— сказал он с улыб­
кой.
— Ну, а Леонардо да Винчи?— спросил я.
— Слушай, что ты от меня хочешь? Леонардо да
Винчи хороший художник. Зато ты — великий худож­
ник. Что тебе еще от меня надо?
Я проглотил слюну и поперхнулся.
Заслуженный художник отправился с улыбкой по
своим делам, а великий художник остался стоять на
месте в полнейшем смущении.
Но долго стоять в полнейшем смущении мне не хо­
телось, и я отправился за ним. Я догнал его, чтобы объ­
яснить, почему я к нему залез, до какой степени нужны
мне были краски, а костюм я у него не брал.
Он свернул в павильон «Воды — соки», я дожидался
его у дверей. Мне показалось, прошло порядочно вре­
мени, и я решил проверить, не пропустил ли его случай­
но. Мы встретились глазами, и он подозвал меня.
— Чего?— спросил я.
— Будешь пить?
— Спасибо.
— Потом будешь говорить спасибо. Что хочешь
пить?
— То же, что и вы.
— Очень хорошо!
Он взял два стакана томатного соку, и мы с ним
выпили.
— Хороший сок,— сказал он.
Я с ним согласился.
— Свежий сок.
Я согласился.
— Хочешь еще?
Я отказался, а он выпил второй стакан.
— Теперь хватит,— сказал он.
— А Петров-Водкин хороший художник? — опять
спросил я.
— Слушай, я тебя боюсь,— сказал он с улыбкой.
— Почему?
— О смысле жизни начнешь допытываться.
Об этом я не думал, но немедленно спросил:
— Ав чем смысл?
Мы вышли из павильона, у дверей нас здорово тол­
кали. Он сказал:
— Один человек явился к мудрецу и спрашивает:
«В чем смысл жизни?» Мудрец сидел под деревом
233


и мудро смотрел на жизнь. Он сказал человеку: «Какое
твое дело? Не имеешь права спрашивать такие вещи.
Пошел прочь!»
— Извините, я вам надоел...— сказал я.
— Другой человек пришел к мудрецу и спрашивает,
может ли он кому-нибудь надоесть. «Можешь всем на­
доесть, а можешь никому не надоесть»,— мудрец отве­
чает. «Как это понять?»—«Как твоя голова понима­
ет»,— мудрец отвечает. «Моя голова не может этого
понять».—«Слушай, ты мне ужасно надоел»,— сказал
мудрец.
— Здорово я вам надоел,— сказал я,— раз вы мне
такие вещи рассказываете.
— Слушай,— сказал он,— слушай. Мудрец сказал
по этому поводу...
Мне вдруг захотелось спросить, как он относится
к Рафаэлю, неужели точно так же, как ко всем худож­
никам, и я прослушал, что сказал мудрец.
— Ты понял, что сказал мудрец?— спросил ош
Я кивнул.
Он быстро попрощался, он спешил. Но я продолжал
идти за ним, все равно мне было по пути. На ступеньках
Театра оперы и балета имени Магомаева возвышалась
единственная в своем роде шляпа Гариковой мамаши.
Убедившись, что это она, я остановился, собираясь
свернуть за угол. Встречаться мне с ней не хотелось. Но
она улыбалась, да так приветливо, что я свернуть не
решился,— неужели она меня видит издалека? Я улыб­
нулся ей в ответ, на всякий случай, но, к моему изумле­
нию, Велимбеков поднялся по лестнице, поздоровался
с ней, приложился к ручке, и вместе они стали
спускаться. Теперь-то уж мне оставалось смыться, что­
бы не быть замеченным.
25

На центральной улице всегда всех встречаешь. Кого
хочешь и кого не хочешь. Кого нужно и кого не нужно.
Знакомые лица беспрерывно идут тебе навстречу. Со­
седа только что видел, а он уже тебе навстречу идет.
Здороваешься с ним, как будто сто лет не виделись.
Идешь обратно, а он тебе опять навстречу. Встречаешь
его вечером на бульваре и удивляешься, до чего мир
тесен. Встречаешь его в тесном автобусе и понимаешь,
что мир действительно тесен. Только здороваться успе­
234


вай. И в этом просторном и тесном мире, на централь­
ной улице,— навстречу мне Вася в веселой компании.
Идут обнявшись, никого не замечают. Вдруг меня
увидали.
— С поэтами знакомься!— орет Вася.— При Двор­
це культуры в объединении занимаются!
Поэты протягивают все вместе руки, называют име­
на. Запомнить невозможно. Никогда не видел столько
поэтов сразу.
Вася хлопает меня по плечу, наваливается, как про­
тивник на ринге, заводит речь о Шторе, поскольку об­
щий наш знакомый.
— Он мчался на мотоцикле,— говорит Вася,—
в шляпе, в черных очках...
— Он здорово мчался на мотоцикле,— сказал
я, вспомнив, как мы рванулись со двора с полными
мешками.
— Никто не мог его остановить,— сказал Вася.
— Даже Сикстинская мадонна не могла его оста­
новить,— сказал я.
— Сикстинская мадонна от него сбежала,— сказал
Вася.— Его невозможно было остановить...
Мы вдруг начинаем безудержно хвалить Штору, за­
бываем, как он нас облапошивал, изворачивался, пря­
тался и лгал. Мы искренне хвалим его, словно лучше
его человека на свете не было и не будет. Вспоминаем
его выходки, и они теперь кажутся симпатичными,
а раньше выводили меня из себя.
— Редчайший человек,— сказал Вася,— я еще та­
кого в жизни не встречал!
— Штора хороший человек,— говорю я в стиле за­
служенного художника.
Топчутся на месте поэты, не причастные к раз­
говору.
— А на деньги мне плевать!— говорит Вася.
— Плевать!— сказал поэт маленького роста в фин­
ской шапке.
— На деньги нам плевать!— заорали поэты.
— И мне плевать,— сказал я.
Поэт в финской шапке сказал:
— А мне временами на себя плевать.
— Это почему?
— Стихи дрянь выходят.
— А вы не пишите.
— Ишь чего захотел! Не пой-дет!
235


— Отчего же не пойдет?
— Потому что на меньшее я не согласен, ясно вам?
Вот так!
— На что на меньшее?
— Не согласен!— повторил он упрямо.— На мень­
шее я не согласен!
— На меньшее никто не согласен,— сказал я.
— Не согласны!— заорали поэты.
Поэт в финской шапке спросил:
— Поехали?
— Куда?
— А, неважно.
— Поехали!— заорали поэты.
Поэт в финской шапке мечется по мостовой, оста­
навливает машины, свистит, сунув все пальцы в рот.
Поймал — садитесь все в машину!
Всем не уместиться, да я и не поеду, мне не нужно.
— Садись ты! К дому подвезем!
Осталось несколько поэтов на тротуаре.
Вперед помчались, красота! Лихой шофер, ребята!
Я тоже кричу:
— Вперед!
Вот где вперед! Вот где скорость!
Поэты завелись:
— Вперед!
Шофер спрашивает:
— Куда вперед?
— А ты гони, парень, только вперед! Жми вперед!
Разберемся!
— Поворачивать скоро?
— Вперед!
— Ну, вперед так вперед.
Меняются поэты шапками, Вася себе финскую на
голову напялил, а тот Васину натянул. Гогочут в новых
шапках, я ору «Вперед!», а дом-то свой проехал...
— Когда сворачивать нужно, скажите.
— Скажем!
— Вперед!
— Сворачивать не надо?
— Нет, вперед!
— Имейте в виду,— говорит шофер,— дальше по­
ворота влево не будет.
— Где-нибудь свернем. Будет поворот. Земля круг­
лая. Не может быть, чтобы его вовсе не было. Свернем
где-нибудь. Не беда.
236


— Да куда же вперед, ребята, дальше некуда
— Да брось ты, шофер!
Выскочили из города, несемся мимо кладбища
— Разворачиваться, ребята?— спрашивает шофер
— Где-нибудь развернемся!
— Вперед!!!
Летит наш танк, наш самолет!
Вперед, вперед, вперед, вперед! Вперед!
Впе-ред!!!
Трах! Подлетели к потолку, подпрыгнула наша та­
чанка, таратайка, телега... Трах башкой, влезли в лужу,
засели...
— Куда вам надо?— спрашивает шофер.
— Чего ж теперь-то спрашивать!
— Фу ты, черт!
— Куда вы гнали?— спрашивает шофер.
— А ты куда гнал в таком случае?
—. Так вы же просили!
— Мы в яму не просили!
— Неужели ты свернуть не мог?
— Давно надо было свернуть, куда же ты нас на
кладбище завез?
— Свернул бы раньше, ничего бы не было, дурья
голова!
— Вы что, смеетесь?— говорит шофер.
— Давай теперь обратно.
— Да если бы я знал, ни за что бы не поехал, легко
сказать — обратно...
— А зачем ты в городе не свернул?
— Так вы же «вперед» орали.
— Мало ли что мы орали, а у тебя своя голова на
плечах есть?
— Да вы что, спятили, ребята, или нет?
— Сам ты спятил.
— Куда вам ехать-то надо было?
— Ясное дело, не сюда.
— Ну и типы же мне попались, ну и ну!
— Да ты не сердись, шофер, всякое бывает, хочешь,
я тебе грейпфрут дам? В сетке тут у меня грейпфрут...
— Ну и связался же я, ну, связался!
— Подумаешь, связался! Мы тоже с тобой связа­
лись, на тебе грейпфрут...
— Катись ты со своим... а ну, вылазьте!
Вылезли. Степь кругом. Уму непостижимо, как мы
сюда забрались!
237


— Давайте толкайте машину, хватит вам так
стоять!
Грязи-то, грязи! Сплошная жижа, в таких-то боти­
ночках, ну и дела!
Схватились за машину — раз-два!—: взяли!
Еще раз! А ну! Взя-ли! Еще! Уф, черт... Стоим,
в грязи с ног до головы перемазались, а с какой стати?
По какому такому соображению?.. Дай, шофер, пере­
дохнуть, может, хочешь грейпфрут?..
— Давайте толкайте! Не можем же мы ночевать
здесь, куда мы попали, зачем я вас взял! Заткнитесь со
своим грей...фру... фру... толкайте машину!
Еще раз! Еще! Еще раз! Не сачкуй! Раз-два! Не
Сачковать, поэты! Василий, не увиливай! Да-вай! Еще!
Давай, поэты!!!
Тррр!
Поехала...
Рванулась машина из ямы, развернулась, обдала
нас фонтаном грязи и помчалась в обратную сторону,
от греха подальше...
— Вперед — назад!— сказал Вася.
Пошли.

26

Художник Нагорного парка культуры и отдыха Ми­
ша оформлял не то стенд, не то доску Почета. Вокруг
фотокарточек он рисовал листики и цветочки, а внизу
под фотографиями — панораму города. Краски он под­
бирал тусклые и серые. Я бы на его месте всадил в море
изумрудно-зеленую с кобальтом синим.
Молодой художник Таракан (так он назвал себя),
с черной бородой, рисовал второй стенд. Панорама го­
рода у него ничем не отличалась от Мишиной панора­
мы. Молодой художник Ахмед, толстый, как бочка, во­
зился с третьим стендом. Панораму города он еще не
начинал. Молодой художник Сашок приколачивал фо­
тографии на четвертый стенд.
■ Когда я вошел, они рады были оторваться. С Мишей
я был знаком, и он познакомил меня с остальными. Они
отложили кисти и принялись меня рассматривать.
Я измазался в грязи, и в городе мне в таком виде не­
удобно было появляться. Тем более дома. Они снова
взялись за кисти, убедившись в моей трезвости. Тяжко
так вздохнули. Может, они думали, у меня с собой бу­
238


тылка, бог их знает. Постные у них стали лица, а вна­
чале — ничего. Я разделся, повесил свои штаны и носки
у печки, а сам устроился на топчане. Прикрылся дра­
пировкой и сижу. Немного подсушусь, почищусь, ду­
маю, и потопаю. Верно сделал, сюда завернул.
Сижу, прикрывшись драпировкой, болтаю ногами,
давно ли я здесь работал? Давно ли я уходил отсюда
в ночь писать на асфальте? Давно ли я сорвал народное
гулянье?
Свисает с потолка бумажный абажур с причудли­
выми рисунками. Непонятно откуда, болтается на ве­
ревке посреди мастерской женская сорочка. На столе
вперемешку с кистями, тряпками и красками — колба­
са, хлеб, соль и подсолнечное масло. На полу разный
мусор, кастрюлька, стакан и пачка пельменей. Над топ­
чаном большим гвоздем прибита к стене вырезка из га­
зеты о летающих тарелках. На спинке единственного
стула я сосчитал семь разных галстуков. А на стене
холсты. Пейзажи. И у стен холсты. И стенды. Много
стендов.
— Иногда я здесь ночую, если срочная работа под­
вернется,— сказал Миша, заметив, что я рассматриваю
галстуки.
— Я думал, тебя не застану,— сказал я.
— Сезон еще не начался, мог бы не застать. Но ес­
ли он начнется, то привет! Ведро хватай, афиши,- за­
прягут! Сам знаешь.
— Знаю.
— Добыли работенку, а времени в обрез. Сезончик
поджимает, и заказчики торопят. Молотим, брат, во­
всю, сам видишь.
— Вижу.
— С утра сидим и шпарим.
— И много нашпарили.
— А мы пока не считаем.
— Ну и верно, чего считать,— сказал я.
— Деньги будем считать,— сказал Таракан.
Толстый Ахмед оторвался от работы, чтоб съесть
хлеб с колбасой, на которые я собирался посягнуть. Не
буду я у них просить пельмени, решил я, им самим есть
нечего.
Я смотрел на четырех художников. На бледного, да­
же серого Сашка, который беспрерывно курил. На со­
средоточенного Таракана. Жующего Ахмеда. На их
стенды. Скучно. Я лег и начал засыпать. Они между со­
239


бой разговаривали. Тихо ныл о полутоне Таракан. Тол­
стяк доказывал, что цвет обойдется без полутона. Раз­
говор усиливался, и я стал слушать.
— Цвет воздействует на свет, а свет воздействует
на цвет,— сказал Сашок.
— Тон, тон, полутон,— твердил Таракан.
— Все правы,— сказал Сашок,— и ты прав, и он
прав, ты по-своему, а он по-своему — все люди правы
по-своему... Дело в том, что все хорошо, все правильно.
А он, может быть, тебя считает неправым. Это тоже
спорно, что ты сейчас заявляешь. Ты что думаешь, Ра­
уф себя не считает выдающимся художником? Рауф
тоже себя считает выдающимся художником.
— Значит, Рауф абсолютно прав?
— Конечно. Он считает, что делает вещи в мировом
русле. Это, знаешь, хорошо, когда каждый себя считает
работающим в мировом русле. Иначе и работать не­
льзя, ну, представь себе, как бы ты работал, если бы
считал, что делаешь чушь несусветную!
— А Грунин тоже считает, что он работает в миро^
вом русле?
— Грунин тоже считает, что он единственный ху­
дожник.
— Все со временем встанет на свои места,— сказал
Таракан,— все утрясется.
— Чего утрясется?— спросил толстяк.
— Все утрясется,— сказал Таракан.
— Провалиться мне на месте, он имеет в виду се­
бя,— сказал Сашок.— Я же говорил, что все имеют
в виду себя. Не каждый только сознается.
— Если его пейзажи утрясутся, мои тоже утрясут­
ся,— сказал толстяк.
— Во-во,— сказал Сашок.— А сейчас это трудно
определить. По-моему, время поставит все на место.
— Что же получается? Выходит, если время пока на.
место не поставило, каждый болван вправе себя гением
называть?
— А почему бы и нет,— сказал Сашок.
— Тьфу!— сказал толстяк.— Но есть же истина?
Есть же сейчас большие художники, существуют?
— Есть, конечно.
— Чего же тогда все путаются?
— А ты вот чего путаешься?
— Почему я путаюсь?
240


- — Ведь ты считаешь, что он не то делает, а он счи­
тает, что ты не то делаешь!
— А ты считаешь, что Грунин правильно делает?
— Я думаю, он здорово делает,— сказал Сашок.
— А чего там здорово? Чего?!
— То, что он хочет выразить, он выражает очень
ясно, по-своему.
— Что же он хочет выразить своими вертящимися
углами, кругами и плоскостями?
— Жизнь нашу современную.
— Что, у нас такая жизнь, что ли?
— Ты как-то смешно говоришь, у него свой угол
зрения, он смотрит по-своему, а ты смотришь по-своему.
Только и всего. Все не могут одинаково смотреть. Было
бы ужасно, если бы все одинаково на жизнь смотрели.
Вот и хорошо, что он так видит. Вот и хорошо, что он
так чувствует.
— Вот и хорошо, что его из института выгнали,—
сказал толстяк.— Почему же его тогда из института
выгнали?
— Пусть сам работает. Он себя сложившимся ху­
дожником считает. Государство его насильно учить не
собирается, если он учиться не желает, а . готов тво­
рить...
— Я уже не помню,— сказал Сашок,— на чем мы
остановились? Ах, да, на творчестве остановились. Так
вот. К вашему сведению, в городе художников Париже
государство не скупает подряд картины художников, не
заключает с ними договора только за то, что у них дип­
ломы в кармане и они членами Союза состоят. А у нас
каждый требует: поскольку я художник, поскольку
я Академию или училище закончил — обеспечьте меня
работой. Так, будь добр, тогда выполняй заказ, а не
хочешь, так нечего и договора заключать, так я пони­
маю. Художников в Париже пруд пруди. Если там мил­
лион художников, не значит, что каждый — стоящий
художник. Пиши себе, твори, хоть на асфальте. Ходи
хоть вверх ногами. Пробивайся. Вторую профессию за­
имей. Да только не так-то легко в Париже выбиться...
— Ты брось мне про Париж. Ты мне скажи: Грунин
хороший художник?
— Я считаю Грунина отличнейшим художником.
— Ия считаю его отличнейшим художником,—
сказал Таракан.
241


— А себя ты считаешь отличным художником?—
спросил толстяк.
— Считаю,— сказал Таракан.
— Какой же ты отличный художник, если у тебя
таракан в голове? Сказал же тебе профессор. Не зря же
тебя Тараканом прозвали и из института выгнали.
— Грунина тоже выгнали.
— Значит, у него тоже таракан в голове,— сказал
толстяк.
— Ау тебя в голове пустота,— возмутился Та­
ракан.
— Удар ниже пояса,— сказал Сашок.
— Неужели вы серьезно считаете Грунина отлич­
ным художником?— сказал толстяк.— Ведь вы же реа­
листы. Неужели вы считаете, что эта кучка, которая
возле него вертится, самая передовая? Почему возле
нас никто не вертится?
— Ну вот, начал...— сказал Сашок.
— Но выходит так.
— Я, во-первых, не знаю, что там за кучка...
— Ну как же, ты же встречаешься с ними.
— Во-первых, я с ним встречаюсь, а не с кучкой
и смотрю его работы, при чем здесь кучка?
— Но все-таки, однако, эти люди, которые возле
него отираются, не внушают доверия. Шум поднимают,
и больше ничего. Друг друга считают гениальными, ты
же видишь, что это не так. Грунин Хашина считает ге­
ниальным за его стихи, а Хашин Грунина считает гени­
альным за его живопись.
— Хашин прочел пару стихотворений, но мы все
были пьяными, и я ничего не понял.
— Вы часто бываете пьяными, наверно.
— Да нет...
— Может быть, действительно все приходят пьяны­
ми, или на месте напиваются, потом вовсю хвалят жи­
вопись и стихи.
— Нет, я пришел трезвым, и вообще я не люблю
смотреть живопись пьяным, так же как и слушать стихи
и все такое.
— Значит, Грунин великий художник?
— Не знаю, великий он или нет, такими словами
нельзя бросаться, но он хороший художник, очень хо­
роший художник.
— Ты ведь сам совсем по-другому пишешь.
242


— Ну и что? Все одинаково, что ли, должны писать?
Я ведь вижу, где плохо, а где хорошо, несмотря на то
что у меня манера другая. У нас у трех манера акаде­
мическая, схожая. Нас так учили, и нам'трудно отойти.
Грунин отошел от Академии, вот у него и своя манера.
Он порвал с Академией и пишет по-своему, никто ему
не запрещает.
— Вот ты все твердишь: каждый прав, каждый
прав, а сам-то ты имеешь свою линию? Есть у тебя свои
понятия, убеждения?
— Я же тебе объясняю. Вот человек делает неболь­
шое искусство, или просто зарабатывает, ну и что? Он
прав со своей человеческой точки зрения... Нет, я не
то...
— Договорился! Разве можно на искусстве без­
душно деньги зарабатывать? Ты же сам сказал, что
деньги зарабатывать!
— Сколько людей ради наживы работает, сам
знаешь.
— На это я никогда не пойду!— сказал толстяк.
— Пусть сколько угодно говорят, что у меня тара­
кан в голове,— сказал Таракан, явно этим гордясь,—
но я никогда в жизни на подобное не шел!
— Пусть я буду зарабатывать стендами,— сказал
Сашок,— но в компромисс со своей совестью никогда
не вступлю.
— Буду писать пейзажи,— сказал толстяк,— со
всей страстью, на какую только способен, пусть не по­
купают!
— А если купят?— спросил Миша.
— А ты молчи,— сказал толстяк.
До сих пор Миша не принимал участия в разговоре.
Между прочим, он определил всех на один стенд.
— Приходишь в дом. интеллигентного человека,—
сказал толстяк,— и видишь на стене в золотой рамке
дилетантский мостик через речушку. Пропаганда
искусства очень отстает!
— А может быть, у него воспоминания связаны
с этим мостиком й речушкой,— сказал Сашок,— нач­
хал он на твою живопись!
— Должно быть живописно!— сказал твердо
толстяк.
— Хотя у меня и таракан в голове,— сказал Тара­
кан,— но в квартире должна висеть живопись, а не поделка! Я бы ему написал широко и сочно.243


— Чтобы было не узнать то место,— поддел Сашок.
— Не настолько у меня рисунок страдает,— сказал
Таракан.
— У всех у нас рисунок страдает,— вздохнул Са­
шок.— Очевидно, что мы врожденные пейзажисты. Ес­
ли нам объединиться, создать группу наподобие барбизонцев, уйти в лес, ну, не в лес, а в Мардакяны, в Бузовны... Уйти на берег моря, поселиться на берегу...
Еще Ван-Гог мечтал объединиться: правда, с Гогеном
у него не получилось...— Сашок все знал. Он так и сы­
пал именами.
— Лучше в Бильгя,— сказал Таракан,— там
глуше.
— Поселиться всем в Бильгя,— согласился Са­
шок,— и через некоторое время обрушить на Союз ху­
дожников серии пейзажей в свойственной нам широкой
манере! Это было бы убийственно! Помещение нам да­
дут. Мы потребуем. Откроем выставку и загремим!
— Вниз по лестнице,— сказал Миша.
— Да что с ним говорить?— сказал толстяк.—
Пусть пишет свои стенды.
— А вы что пишете?— спросил Миша.
— Мы пишем временно, а ты всю жизнь. Ты нас
с собой не сравнивай. Ты только в училище поступил,
а мы все прошли. Пройди с наше, после рассуждай.
— В таком случае я могу вас из своей мастерской
вытурить.
— Удар ниже пояса,— сказал Сашок.
— Тогда молчите.
— Молчим,— сказал Сашок.
— Что значит мастерской своей не иметь!— сказал
толстяк.— От каждого выслушивай, мне это не по
душе!
— Иметь мастерскую еще не все,— сказал Са­
шок.— Левитан ютился по чердакам, а пейзажист
отменный.
— Пришли в мастерскую, так работайте,— сказал
Миша.
— Работаем, работаем,— сказал Сашок.
На самом деле они давно уже не работали. Для
приличия немного помазали и дальше:
— Настоящий мастер тот, кто умеет находить кра­
соту в обычном!
— Делакруа имел солнце в голове и бурю в сердце!
244


— Фрагонара, оттого что он все время смеялся,
быстро сочли посредственным живописцем.
— А Караваджо закалывал всех, кто его крити­
ковал.
— А Сальватор Роза был бандит.
— Франс Хальс писал широко!
— Малявин писал широко!
. — Цорн писал широко!
— Коровин писал широко!
— Шире
надо
писать,— сказал толстяк,— и
плотней.
— Плотней надо писать,— согласились Таракан
с Сашком.— И шире!
В дверь ворвался странного вида парень, без шапки,
на шее еле держался шарф. Он именно ворвался, а не
вошел. На вид ему было лет двадцать.
— Где мой стенд?— спросил он.
— Бери в углу,— последовал ответ.
Он взял стенд без фотографий, приготавливал
место, выжимал на палитру краски, а я рассматривал
его.
— А кто это такой?— спросил он, показывая на
меня.
— Мишин приятель.
’— Художник?
— И вы тоже пишете пейзажи?— спросил я.
Он не ответил, сел с краю пятым, принялся за ра?
боту. Но тут же спросил:
— А собственно говоря, почему вы так решили?
— Так...— сказал я.
— Писать пейзажи их дело,— он кивнул на при­
ятелей.
— А ваше дело?
— Это не ваше дело.
— Рауф нас не признает,— сказал толстяк.— По­
тому что он все делает навыворот, а мы просто
и естественно.
— Через оперу,— сказал я.
— Как вы сказали?— спросил Рауф.
— Неважно,— сказал я.
— Сейчас мы будем делать просто,— сказал зло
Рауф, набрасывая панораму города,— очень просто.
А вы что, собственно, здесь делаете?— спросил он меня.
— Сушу штаны,— сказал я.
- — Я сейчас делаю то же самое.
245


— Значит, мы с вами оба сушим штаны?
— Вот именно.
— Оригинальничает во всем,— сказал толстяк,—
даже сейчас, заметьте, он не рисует, а сушит штаны. Не
правда ли, занятно?
— Не ваше дело,— огрызнулся Рауф,— сушу
штаны.
— Я тоже сушу штаны в таком случае,— сказал
толстяк,— мы тоже сушим штаны. С какой стати он се­
бя каждый раз выставляет? Мы все работаем одинако­
во, на равных, и нечего выкаблучиваться!
— А кто вам мешает тоже сушить штаны?— сказал
Рауф.— Делайте вид, будто вы не рисуете, а именно...
так сказать... сушите штаны... а?
— Бесполезно с ним разговаривать,— сказал Та­
ракан.
— Нечего с ним разговаривать,— сказал толстяк.
— Каждый прав по-своему,— сказал Сашок.
— Миша работает как машина,— сказал Рауф.—
Пикассо тоже работает как машина, но ни одной линии
не проведет без напряжения, вот это художник! Не
найдете у него вялости, ни за что на свете! У него все
в напряжении, и я не могу без напряжения.
— Не испорти стенд,— сказал Миша,— не слишком
напрягайся, если хочешь заработать.
— Пикассо все делает наоборот,— сказал тол­
стяк,— птицы у него в аквариуме, а рыбы в клетке.
— А где, по-твоему, должны быть рыбы?— спросил
Рауф.
— Разумеется, в аквариуме,— сказал толстяк.
— И рыбы, и птицы, и весь мир должен быть в го­
лове у художника,— сказал Рауф.
— Хватит нам одного товарища с тараканом в го­
лове,— сказал толстяк,— еще рыб не хватает.
— Ну вот, опять...— сказал Сашок.
— У меня готово,— сказал Рауф, поворачивая
стенд на всеобщее обозрение.
Я увидел нечто, отдаленно напоминающее мою
стену.
Миша положил палитру, подошел к Рауфу и сказал:
— А ну, сотри.
— Пожалуйста.— Рауф послушно смочил тряпку
в скипидаре, стер свое художество.
— Больше ты стенда не получишь,— сказал Миша.
246


— Подите вы все в болото!— заорал Рауф, за­
пуская тряпку в абажур. Он закачался, заплясали тени
по мастерской. Хлопнула дверь за Рауфом.
—: Он ни во что нас не ставит,— возмутился тол­
стяк,— а мы ему работу достаем!
— Может, он принципиально считает,— сказал Са­
шок,— лучше без шапки ходить, чем такую работу де­
лать. Каждый по-своему считает, и каждый прав.
— Я считаю, живопись — первое искусство,—
вздохнул толстяк.
— А я — второе,— сказал Таракан,— несмотря на
то что сам являюсь живописцем.
— Именно живопись есть первое из искусств, как
говорил Рембрандт,— сказал Сашок.
— А по-моему, музыка,— сказал Таракан.
Все, кроме Миши, давно уже отвлеклись от панорам
города и размахивали кисточками в воздухе.
— Что бы ты предпочел: видеть или слышать?—
спросил Сашок.
Таракан подумал и сказал:
— Ну, видеть.
— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услы­
шать,— выдал Сашок.
— Семь раз отмерь — один раз отрежь,— выдал
Таракан.
— Работайте, ребята,— просил Миша.
От Миши отмахнулись. Спорили, что первое: музыка
или живопись. Сыпались имена как из рога изобилия:
Гойя, Тинторетто и Курбе, Чайковский, Дебюсси, Бет­
ховен, Мясоедов, Максимов и Саврасов, Веронезе, Ти­
циан, Эль Греко, Греков, Врубель и Рублев, Передвиж­
ники, кубисты, сезаннисты...
— Дулова отличная арфистка,— сказал я.
— Кто, кто?—все повернулись в мою сторону.
— Дулова.
— Какая Дулова?
— Кончаловский написал ее портрет.
— Ну и что?
— И больше ничего.
Совсем не к месту заявил я о Дуловой. Так вышло.
Рудольф Инкович хвалил мне Дулову, и портрет ее на­
писал Кончаловский. Рудольф Инкович смыслил в му­
зыке, а Кончаловский не писал бы ее портрет, если бы
она того не заслуживала. Глупо, влез в разговор, я это
247


сразу понял. Они завели дальше, а я больше влезать не
стал.
Высохли мои штаны. Я оделся, попрощался, побла­
годарил. Взглянул еще раз на стены с унылыми пейза­
жами и вышел на воздух. Мало я знал о художниках
и всяких там полутонах. Ни черта я не смыслил ни
в музыке, ни в живописи, а они хоть и знали, да толку
что?
Парк был мокрый, пустой и темный. Темнела груда
скамеек. Гудел в море пароход.
27

Скрипит трамвай на повороте. В нашем южном го­
роде внутрь трамвая не любят залезать. Облепят его
снаружи, висят со всех сторон, даже спереди. Не видно
водителю дороги. Останавливает вожатый трамвай,
выходит из своей кабины и кричит:
— Слезайте с моего стекла, не видно мне дороги.
А земляки возмущаются:
— Езжай, не задерживай, хорошая погода, не хо­
тим внутри сидеть.
Махнет рукой водитель, возвращается на свое
место, и дальше покатили. Спереди люди — предупре­
дят опасность, если она появится. Не волнуйся, вагоно­
вожатый, предупредим об опасности!
Остановится трамвай между остановками, народ
спрашивает: «В чем дело?» Водитель отвечает: «Пого­
дите, братишка сейчас придет, газированной воды от­
правился напиться».
Вернулся братишка, и дальше поехали. Брат есть
брат. Если он пить захотел, так что же ему делать? Не
помирать же от жажды брату! Хуже, если он туфли со­
брался почистить в такой момент. Чистят ему туфли на
углу, а земляки торопят. Водитель объясняет: «Если
тебе завтра то же самое понадобится — остановим».
Земляк земляка видит издалека, а не рыбак рыбака,
как обычно считают.
Во какие мои земляки.
Иду по той же Ольгинской под скрип трамвая, вы­
играл два боя, сдал в школе все экзамены и трамвай­
ный скрип как музыку воспринимаю.
248


28

Зарекся к живописи возвращаться, да только никто
не может заранее сказать, что ему завтра в голову
взбредет.
29

Машу отцу на горе и маме на пристани. Сверху отец
с экскурсией видит пристань и пароход. Меня он не
увидит с такого расстояния, но я помахал ему и Нагор­
ному парку. Убрали трап. Отходим медленно. Бурлит
вода за кормой. Море гладкое, удачная погода. Устра­
иваются палубные пассажиры. Открываю чемодан,
бьются на крышке боксеры. Вытаскиваю Алькино пись­
мо, перекладываю в карман. Он зовет меня к себе.
В Москве поступлю в художественное училище. Лучшее
училище в Союзе. Везу холст «Нокаут». Будем с Алькой
учиться в одном училище, как в детстве учились в одной
школе.
У Велимбекова мне учиться неохота: может, небла­
годарно так с моей стороны заявлять, пусть меня
простят.
Ирку после той короткой встречи в цирке, когда она
вручила мне букет, я не встречал. Думал, вечно так
продолжаться будет, рядышком живем, успеем еще
встретиться, теперь уж не успеем...
Мама теперь показывает всем диплом чемпиона, за­
была о рисунках.
С Гариком мы помирились, и он по-прежнему меч­
тает о пневматическом тире.
...Ночью начался шторм. Шарахают фонтаном
брызги. Плывет в воде по палубе оставленное кем-то
одеяло. Ветер поднял его, закрутил, как листок бумаж­
ный, и унес. Волны перекатываются через борт, но рав­
номерно стучат моторы, пароход упорно идет вперед,
сильно переваливается с боку на бок. Третий класс на­
бит битком, воздух спертый. Дружный рев детей во­
рвался в уши. Снова вышел на палубу, цепляюсь за по­
ручни.
Поскользнулся о раздавленный помидор, пароход
рвануло, полетел вперед, стукнулся лбом о перила.
Спускаюсь в третий класс обратно. Навстречу мне под­
нимается... Штора.
— Вы?!— я не верю.
249


Нет, нет, не он. Вроде он. Нет, не он...
— Дайте пройти.
— Нет, здесь вы не пройдете.
— Тише, я вас прошу, тише...
Он!
Он или не он? Откуда ему здесь взяться...
Где бы примоститься? Битком набито. Негде сесть.
Начинается самостоятельная жизнь. Вот она, самосто­
ятельная жизнь, начинается...
Качает пароход крепко.


БОЛЬШИЕ
СКОРОСТИ
РАССКАЗЫ


Я ЖДУ ВАС ВСЕГДА
С ИНТЕРЕСОМ

Я ЖДУ ВАС ВСЕГДА С ИНТЕРЕСОМ

И»——гр акого педагога я не встречал за все время
I своей учебы. А учился я много. Ну, во-пер_ вых, я в некоторых классах не по одному
году сидел. И когда в художественный институт посту­
пил, на первом курсе задержался. Не говоря уже о том,
что поступал я в институт пять лет подряд.
Но никто не отнесся ко мне с таким спокойствием,
с такой любовью и нежностью, никто не верил так в мои
силы, как этот запомнившийся мне на всю жизнь про­
фессор анатомии. Другие педагоги ставили мне двойки,
даже не задумываясь над этим. Точно так же не заду­
мываясь, они ставили единицы, а один педагог поставил
мне ноль. Когда я спросил его, что это значит, он отве­
тил: «Это значит, что вы — НОЛЬ! Вы ни черта не зна­
ете, а это равносильно тому, что вы сами ни черта не
значите, вы не согласны со мной?»—«Послушайте,—
сказал я тогда,— какое вы имеете право ставить мне
ноль? Такой отметки, насколько мне известно, не су­
ществует!» Он улыбнулся мне прямо в лицо и сказал:
«Ради исключения, приятель, ради исключения, я делаю
для вас исключение!» Он сказал таким тоном, как будто
это было приятное исключение. Этим случаем я хочу
показать, насколько все педагоги не скупились ставить
мне низкие оценки.
Но этот! Нет, это был исключительный педагог!
Когда я пришел к нему сдавать анатомию, он сразу,
даже не дождавшись от меня ни слова, сказал, мягко
обняв меня за плечо:
— Ни черта вы не знаете...
252


Я был восхищен его проницательностью, а он, по
всему видно, был восхищен моим откровенным видом
ничего не знающего ученика.
— Приходите в другой раз,— сказал он.
Но он не поставил мне никакой двойки, никакой
единицы, ничего такого он мне не поставил! Когда
я спросил его, как он догадался, что я ничего не знаю,
он в ответ стал смеяться, и я тоже, глядя на него, стал
хохотать. И вот так мы покатывались со смеху, пока он,
все еще продолжая смеяться, не махнул рукой в изне­
можении:
— Фу... бросьте, мой милый... я умоляю, бросьте...
ой, этак вы можете уморить своего старого седого про­
фессора...
Я ушел от него в самом прекрасном настроении.
Во второй раз я, точно так же ничего не зная, явил­
ся к нему.
— Сколько у человека зубов?— спросил он.
Вопрос ошарашил меня: я никогда не задумывался
над этим, никогда в жизни не приходила мне в голову
мысль пересчитать свои зубы.
— Сто!— сказал я наугад.
— Чего?— спросил он.
— Сто зубов!— сказал я, чувствуя, что цифра не­
точная.
Он улыбался. Это была дружеская улыбка. Я тоже
в ответ улыбнулся так же дружески и сказал:
— А сколько, по-вашему, меньше или больше?
Он уже вздрагивал от смеха, но сдерживался. Он
встал, подошел ко мне, обнял меня, как отец, который
встретил своего сына после долгой разлуки.
— Я редко встречал такого человека, как вы,—
сказал он,— вы доставляете мне истинное удовольст­
вие, минуты радости, веселья... но несмотря на это...
— Почему?— спросил я.
— Никто, никто,— сказал он,— никогда не говорил
мне такой откровенной чепухи и нелепости за прожитую
жизнь. Никто не был так безгранично невежествен
и несведущ в моем предмете. Это восхитительно!— Он
потряс мне руку и, с восхищением глядя мне в глаза,
сказал:— Идите! Приходите! Я жду вас всегда с инте­
ресом!
— Спросите еще что-нибудь,— сказал я обиженно.
— Еще спросить?— удивился он.
— Только кроме зубов.
253


— А как же зубы?
’— Никак,— сказал я. Мне неприятен был этот
вопрос.
— В таком случае посчитайте их,— сказал он, при­
готавливаясь смеяться.
— Сейчас посчитать?
— Пожалуйста,— сказал он,— я вам не буду
мешать.
— Спросите что-нибудь другое,— сказал я.
— Ну хорошо,— сказал он,— хорошо. Сколько
в черепе костей?
— В черепе?— переспросил я. Все-таки я еще наде­
ялся проскочить.
Он кивнул головой. Как мне показалось, он опять
приготовился смеяться.
Я сразу сказал:
— Две!
— Какие?
— Лоб и нижняя челюсть.
Я подождал, когда он кончит хохотать, и сказал:
— Верхняя челюсть тоже имеется.
— Неужели?— сказал он.
— Так в чем же дело?!— сказал я.
— Дело в том, что там есть еще кости кроме этих.
— Ну, остальные не так значительны, как эти,—
сказал я.
— Ах, вот как!— сказал он весело.— По-вашему,
значит, самая значительная — нижняя челюсть?
— Ну, не самая...— сказал я,— но тем не менее это
одна из значительнейших костей в человеческом лице...
— Ну, предположим,— сказал он весело, потирая
руки,— ну, а другие кости?
— Другие я забыл,— сказал я.
— И вспомнить не можете?
— Я болен,— сказал я.
— Что же вы сразу не сказали, дорогой мой!
Я думал, он мне сейчас же тройку поставит, раз
я болен. И как это я сразу не догадался! Сказал бы —
голова болит, трещит, разламывается, разрывается на
части, раскалывается вся как есть...
А он этак весело-весело говорит:
— Вы костей не знаете.
— Ну и пусть!— говорю. Не любил я этот предмет!
254


— Мой милый,— сказал он,— мое восхищение вами
перешло всякие границы. Я в восторге! До свидания!
Жду вас!
Он с чувством пожал мне руку. Но он не поставил
мне никакой двойки, никакой единицы!
— До свидания!— сказал я.
Я помахал ему на прощание рукой, а уже возле две­
рей поднял кверху обе руки в крепком пожатии и пома­
хал. Он был все-таки очень симпатичный человек, что
там ни говорите. Конечно, если бы он мне тройку поста­
вил, он бы еще больше симпатичный был. Но все равно
он мне нравился. Я даже подумал: уж не выучить ли
мне в конце концов эту анатомию, а потом решил пока
этого не делать. Я все-таки еще надеялся проскочить!
Когда я к нему в третий раз явился, он меня как
старого друга встретил, за руку поздоровался, по плечу
похлопал и спросил, из чего глаз состоит.
Я ему ответил, что глаз состоит из зрачка, а он ска­
зал, что это еще не все.
— Из ресниц!— сказал я.
— И все?
Я стал думать. Раз он так спрашивает, значит, не
все. Но что? Что там еще есть в глазу? Если бы я хоть
разок прочел про глаз! Я понимал, конечно, что беспо­
лезно что-нибудь рассказывать, раз не знаешь. Но
я шел напролом. Я хотел проскочить. И сказал:
— Глаз состоит из многих деталей.
— Да ну вас!— сказал он.— Ведь вы же талантли­
вый человек!
Я думал — он разозлится. Думал — вот сейчас-то
он мне и поставит двойку. Но он улыбался! И весь он
был какой-то сияющий, лучистый, радостный. И
я улыбнулся в ответ — такой симпатичный старик!
— Это вы серьезно,— спросил я,— считаете меня
талантливым?
— Вполне.
— Может быть, вы мне тогда поставите тройку?—
сказал я.— Раз я талантлив?
— Поставить вам тройку?— сказал он.— Такому
способному человеку? Да вы с ума сошли? Да вы сме­
етесь! Пять с плюсом вам надо! Пять с плюсом!
— Не нужно мне пять,— сказал я.— Мне не нуж­
но!— Какая-то надежда вдруг шевельнулась, что всетаки он может мне эту тройку поставить.
— Вам нужно пять,— сказал он.— Только пять.
255


— По-ващему, выходит, вы лучше знаете, что мне
нужно?
— Но вы не отчаивайтесь! Главное — не отчаивай­
тесь! Веселей глядите вперед, и главное — не отчаи­
вайтесь!
— Буду отчаиваться!— крикнул я.
— Не смейте отчаиваться, — сказал он весело, гля­
дя мне в глаза, пожимая мне дружески руку.— Вам
нужно приходить! Еще! Все время приходить!
— Зачем?
— Учиться!
— Я неспособный!— крикнул я.
Он смотрел на меня и улыбался.
— Жду вас!— сказал он.— Всегда! С интересом!
И он поднял обе руки в крепком пожатии высоко
над головой, как это делал я совсем недавно.

ТРИ ПОХВАЛЫ

Это были похвалы не каких-нибудь неуважаемых
людей. Хвалили меня мать, отец и художник. Знамени­
тый сосед художник закрепил похвалы моей матери
и моего отца. Я тогда еще, кажется, в школу не ходил,
а может быть, уже ходил в начальные классы.
Когда я этот рисунок нарисовал, так я прямо за­
прыгал от радости — шутка ли, такой рисунок нарисо­
вал! Я помчался к отцу в его комнату — он как раз пи­
сал письмо моей бабушке, а я прямо на письмо поло­
жил свой рисунок, и отец его смахнул со стола. Я опять
положил свой рисунок на бабушкино письмо, и тогда
отец спросил, что мне надо. Я сказал, что мне надо
знать, нравится ли ему мой рисунок. И он ответил, что
нравится. Хотя, как потом выяснилось, отец даже не
видел, что там нарисовано. И сказал так исключительно
потому, чтобы я от него отвязался.
Мать пекла блины, один блин у нее подгорал, и она
к нему бросилась. Как раз в это самое время, когда
я бросился к ней со своим рисунком. Она никак не мог­
ла перевернуть блин,— я старался как можно ближе
поднести свой рисунок к ее глазам. Мать закричала,
чтобы я немедленно ушел, но я не ушел, а спросил, ка­
кого она все-таки мнения о моем рисунке.
— Это удивительно!— закричала она.
256


. Только потом я понял, что ей показалось удивитель-ным, как это люди могут до такой степени мешать дру­
гим людям печь блины. Но я тогда не так понял это ма­
мино восклицание.
Народный художник спал, но я разбудил его своим
звонком.. Он, зевая, стоял в дверях, а я показывал ему
свой рисунок. Он убрал волосы с моего лба, ущипнул
меня за ухо и сказал:
— Это хорошо... это хорошо...
.Он тут же захлопнул дверь, а.я снова запрыгал-.
Но это было плохо.
Все это было плохо.
Потому что меня ни разу не приняли в художест­
венное училище, хотя я поступал туда девять раз.
Потому что я, несмотря ни на что, всю жизнь про­
должал рисовать и писать красками и написал, несмет­
ное количество никому не нужных рисунков и картин,
живя за счет своей бедной матери, которой скоро ис­
полнится сто два года.. Потому что угробил несметную
кучу времени, но только сейчас это понял.
Потому что я не давал жить другим людям, мето­
дично подсовывая им под нос свои произведения. Как
некогда в детстве своему отцу, когда он писал письмо
своей. матери. Моей матери, когда она пекла блины.
И народному художнику, когда он еще не совсем про­
снулся.
Так будьте же внимательны друг к другу!

ГУСТОЙ ГОЛОС ВЫШТЫМОВА

Я с ним где-то Познакомился, не помню где, да это
и не важно. Кажется, меня с ним Василевичи познако­
мили, да вы этих Василевичей не- знаете, да дело, не
в этом. Вот тогда я у него и спросил, где он работает,
что у него за работа и сколько он денег получает. Ока­
залось, он по радио вещает. Что-то там такое читает,
объявляет. Да мне это и не важно тогда было, я просто
так спросил, раз познакомился. У меня своя работа,
свои заботы, какое мне до всего этого дело! Да и спросил-то я его про это после того, как он поинтересовался,
сколько я в месяц денег получаю.
Я забыл о знакомстве.
9

В. Голявкин

257


Вдруг однажды я дома сидел, жена в кухне была,
а я сидел у окна, как сейчас помню: дождик покрапы­
вал, погода такая свежая была — и вот тут я и услы­
шал этот голос. Бесспорно, Выштымова, я его сразу уз­
нал, это был его голос,— так интересно! Видел челове­
ка, с ним беседовал, и вот вам, пожалуйста,— по радио
говорит!
Я в кухню помчался, зову жену. «Убей меня,— кри­
чу,— если это не голос Выштымова!» Она терпеть не
может, когда я громко слова произношу, некоторое
нервное расстройство у нее, конечно, имеется.
Но все-таки она прибежала в комнату, в чем дело,
спрашивает, а я ей с такой радостью на приемник пока­
зываю,— вы себе не представляете! Сам не знаю, отче­
го у меня такая радость появилась, знакомый все-таки
человек по радио выступает! Так вот она прибежала,
в чем дело, спрашивает, что такое,— она думала, коро­
че говоря, что пожар. Ну, это все так говорят, а на са­
мом деле никто так не думает. «Да никакого пожара
нету,— говорю,— голос Выштымова по радио переда­
ют!»—«Какого,— спрашивает,— Выштымова?»—«Да
того самого,— говорю,— с которым нас Василевичи
познакомили».
Ну, тут, правда, я от возбуждения опять стал громко
слова произносить, скверная все-таки привычка! «Слу­
шай, слушай,— кричу,— внимательно слушай! Голос
Выштымова передают!» Она вдруг разозлилась и как
закричит: «Плевать я хотела на твоего Выштымова! Не
знаю я никакого Выштымова! Дурак ты вместе со сво­
им Выштымовым!» У нее, оказывается (это потом вы­
яснилось), котлеты окончательно сгорели,— а я откуда
знал? Да и она в то время, когда слова произносила,
тоже ведь знать не могла, что у нее там котлеты сгоре­
ли. Недопустимое все-таки поведение с ее стороны в та­
ком случае.
Скандал был небольшой, но крепкий. Недолгий,
я хочу сказать, но котлеты даже кошка есть не стала,—
естественно, скандал. Тарелку она ударила о дужку
кровати и разбила — некрасиво!
В другой раз я сидел у окна, смотрел в- окно: солнце
то вспыхнет, то пропадет; как солнце вспыхнет, все
озарит — такая красота! Жена спала, красоты этой,
естественно, не видела, только что с работы возврати­
лась. И вдруг слышу я голос Выштымова! Такой густой
голос, я уже говорил, представьте себе, так приятно!
258


Совершенно точно — его! Я стал будить жену,— такие
хорошие чувства у меня были, да и вдвоем приятней
знакомый голос по радио услышать. Она никак не про­
сыпалась, спит, черт возьми, такой здоровый, крепкий
организм, я ей все повторяю: «Выштымов говорит! Выштымов говорит!»— и в бок толкаю. Надо же так креп­
ко спать, подумать только, потом жди, когда Выштымов
по радио заговорит. Я ее все толкал в бок, толкал и по­
вторял, что Выштымов говорит, а она что-то совершен­
но невразумительное мне отвечает, а Выштымов вот-вот
кончит говорить. И вдруг она встает с постели и со всей
силы бьет меня по лицу и снова ложится. Как ни в чем
не бывало, как будто ничего не произошло. Ни с того ни
с сего — представьте себе! Я так удивился, а она мне
даже отказалась прокомментировать свой поступок,
объяснить все по порядку. Эти женщины, конечно,
очень загадочные существа, загадочные люди, я всегда
говорил. Как это там поется: «Частица черта в нас за­
ключена подчас!» Совершенно точно! До чего верно
подмечено!
Мы с ней после этого инцидента три дня не разгова­
ривали, я у ее матери ночевал, она мне тещей прихо­
дится, все ей, как есть, все рассказал, так она дочку
свою осудила. Не все женщины такие. Не все одинако­
вы, кому какая попадется, раз на раз не приходится,
гора с горой не сходится, а человек с человеком сходит­
ся. Сойдемся еще, думаю, никуда не денемся. Между
прочим, когда я у ее матери проживал, я там тоже ус­
лышал голос Выштымова, так внезапно тоже все про­
изошло — вдруг слышу! Я как заору: «Вот он, ей-богу,
он!!!» Так бабка испугалась, вот потеха, чуть в обморок
не упала — надо же! Да все они одинаковые, ей-богу,
стала меня крыть на чем свет стоит: мол, теперь она
своей дочке сочувствует, теперь она ее хорошо по­
нимает.
Я вернулся к жене, она в это время как раз ужин
готовила. А я сел у окна, вечер был такой чудесный,
ветра не было, слегка, правда, душно, и вот слышу
я голос Выштымова.
Сначала хотел радио выключить—опять, думаю,
разные там неприятности начнутся, не успел вернуться,
а тут снова голос Выштымова звучит, пусть себе высту­
пает, главное, чтобы жене не напоминать; сижу и слу­
шаю — великолепный голос, бархатный, глубокий, да
я об этом уже. говорил.
9*

£59


Жена входит в комнату, садится, все время вздыха­
ет, молчит, и я молчу, про Выштымова ей ничего не го?
ворю. Стал тоже вздыхать: как-никак три дня где-то
болтался, она где-то болталась, неизвестно еще, где она
болталась...
- Разные мрачные мысли мне в голову полезли, а этот
Выштымов в это время рассказывает о каком-то заводе,
и вдруг я слышу, рассказывает он о моей жене, пере­
числяет ее передовые опыты, вовсю хвалит, последние
известия передает.
Я, естественно, смотрю на нее восхищенными рас­
крытыми глазами, она у меня молодец баба, все время
грамоты получает, дельная такая, толковая, мировая
баба, даже Выштымов о ней по радио передает! И я ее
тогда спрашиваю:
— А знаешь ли ты, кто это говорит?
Она мне ничего не ответила, так на меня посмотре­
ла, словно я пешка какая, а она царица. Тогда
я говорю:
— Это Выштымов говорит.
Она резко встает и уходит неизвестно куда. А на
кухне оставляет записку: «Я не желаю жить с сумас­
шедшим».
Гонора у нее много, тем более по радио похвалили,
надулась как пузырь, а ума-то ни на грош, бестолковая,
можно сказать, баба, пустая, как чурбан!
Я ее жду, а она не приходит: наверное, живет
у своей матери и разные там поклепы на меня наводит^
наговаривает. Женщины, они все одинаковы, да я уже
об этом говорил, простите, что я повторяюсь.
У меня тоже гордость своя, не буду же я за ней бе­
гать, как собачонка какая, чего это я буду за ней бе­
гать, с какой стати, тем более меня сумасшедшим на?
звала, а я ее никак не обзывал.
И вот сижу как-то я. у окна, был закат, люди крас­
ные ходят, небо красное такое. Входит она, а в это вре­
мя как раз Выштымова стали передавать. Я его сейчас
же выключил. Да ну его.
А она, представьте, подходит и включает,— вот не
ожидал! Ну, думаю, если ей нравится...
Ну, я ей говорю:
— Это ведь Выштымов выступает.
Она подходит; ко мне, на ней- лица нет, и бьет меня,
продуктовой сумкой по голове.
260


Я в отчаянье кричу, зачем же она тогда включает
радио, если ей Выштымов не нравится, на что она мне;
ничего не отвечает, а только хлопает дверью. Загадоч­
ные все-таки существа эти женщины, а?
Теперь дальше. Сижу у окна, погоду я уже не по­
мню, да это и не так уж важно, сижу, значит, слушаю
голос Выштымова, как вдруг она входит, а я, естест­
венно, бросаюсь, выключаю моментально радио.
Она его тут же включает, и тут уж я ничего понять
не могу, провалиться мне на этом месте!
И вдруг она, представьте себе, заявляет мне, что она
не может слушать мой голос, а не Выштымова.
После чего я надеваю шапку й ухожу. А на кухне
оставляю записку: «Я не желаю жить с сумасшедшей».
Мне очень не хочется идти к ее матери, она там про
меня кучу разных гадостей наговорила, я знаю, но всетаки иду — куда же я еще пойду! Ее мать (симпатич­
ная, между прочим, женщина, вот все были бы такие
женщины!) соглашается со мной, что, как бы там ни
было, что бы ни произошло, ни в коем случае нельзя
бить продуктовой сумкой по голове.
В это время по радио говорит Выштымов, но я ей об
этом не говорю.
Ее мать, моя теща, такая восхитительная женщина,
заставляет меня вернуться, и якобы она договорилась
с дочкой по телефону, хотя, как потом выяснилось, она
ни о чем с ней не договаривалась.
Возвращаюсь. Вхожу в свой дом. Как всегда, по ра­
дио говорит Выштымов. Но я ни слова своей жене об
этом не напоминаю.
И жена, довольная, поет песню: «Давно мы дома не
были», все идет нормально, хорошо, жена идет на кух­
ню, делает голубцы, а я сижу у окна,— паршивая была
погода, ветер:, окно, правда, закрыто, но все равно
смотреть неприятно.
Жена входит с голубцами и спрашивает:
— Ты слышишь, кто говорит по радио?
Я вздрагиваю, но молчу. А жена говорит:
— Это твой Выштымов говорит.
И так спокойно заявляет, как будто ничего никогда
не происходило, ничего не было,, ни. в чем этот Выщтымов не виноват. Ей, значит, можно произносить эту фа­
милию, а мне нельзя.
2б£


Почти в это же время звонит по телефону теща
и удивительно радостным голосом сообщает, что только
сейчас по радио говорил Выштымов.
Я подразумеваю, что надо мной специально издева­
ются, надеваю кепку и ухожу куда глаза глядят,
к своему товарищу Василевичу.
Василевич мне сообщает, что по радио говорит Вы­
штымов, и я от него ухожу.
Я стою на вокзале, чтобы уехать от Выштымова, от
всех, кто связан с ним. Но на перроне по радио говорит
Выштымов, и я понимаю, что он будет говорить в ваго­
не, везде и всюду, куда бы я ни уехал.
И я возвращаюсь домой привыкать к его голосу, раз
все уже привыкли.

НЕ ХОТИТЕ ЛИ ВЫСТРЕЛИТЬ ИЗ ЛУКА?

Сижу в новой столовой. Новые жилые дома перед
глазами. Реактивные самолеты со свистом проносятся
над всем новым. Весь район виден через стеклянную
стену.
Какое-то новое вино в меню.
— Свободно?
— Пожалуйста.
— Все вокруг новое,— говорит подошедший, садясь
за мой стол.
Я киваю.
— Вилка новая, а вот кончик уже откусили,— гово­
рит он.
Я думаю: выпить мне или не выпить.
Мой сосед тоже что-то задумался.
— Мне поесть,— говорю я официантке.
— Пить не будете?— спрашивает официантка.
— У вас в меню есть неизвестное мне вино...
— Сколько?
Опять задумался; черт побери, не могу сразу ска­
зать, сколько мне вина нужно. Может, совсем не нужно.
Нет, пожалуй, немного можно..
— Вам бутылку принести?
— Нет, нет, милая, бутылку мне не нужно... хотя,
если товарищ, мой сосед, со мной выпьет, пожалуй,
можно...
262


— Разве что по случаю возвращения на родную
землю,— соглашается мой сосед.
— А я как был на родной земле, так и сижу, но все­
гда нахожу предлог выпить,— говорю.
— Предлоги всегда найдутся, это вы верно подме­
тили, предлог можно всегда найти.
— Я просто так выпью, по случаю того, что я здесь
сижу,— вот вам и предлог. Поем и выпью. Вот и все.
— Как вам вид из окна?— спрашивает.
— А вам?
— Я был в скандинавских странах, там, между
прочим, тоже — кто бы подумал!— вовсю сейчас строят
малогабаритные квартирки, потолки низкие, пред­
ставьте себе...
Я представил себе такие же низкие потолки, как
у себя в квартире,— ну и что? Меня низкие потолки во­
обще не трогают, я даже их не замечаю, а столько раз­
говоров об этих потолках... Довольно-таки противное
это новое вино...
— Низкие потолки ужасно давят,— говорит мой
сосед.
— Меня не давят,— говорю.
— Удивительно, все жалуются, а вы нет.
— Нет, нет,— говорю,— меня не давят.
Он вздохнул.
— Да бросьте вы,— говорю,— обращать внимание
на такую мелочь, что вы, все время вверх, что ли, смот­
рите? Просто непонятно...
— Вы меня удивляете,— говорит он.
— А вы меня.
— У нас с женой была небольшая лоджия... вид, ну
прямо на итальянский манер — пилястры, колонны,
финтифлюшки разные по всему дому, а здесь дом от
дома не отличишь... эта современная архитектура... по­
толки низкие, однообразие... Между прочим, в Польше,
в Варшаве, в новых домах такая же петрушка... нет,
нет, зря вы со мной насчет потолков не соглашаетесь...
— Отчего же вы тогда из своей лоджии сюда пере­
ехали?
— Видите ли... как вам сказать... я, может быть,
и не переехал бы, так жена настояла.
— Больше комнат вам дали или как?
— Столько же комнат.
— Зачем же тогда переезжать было?
£2ѲЗ


— Жена настояла, я же вам объясняю... заставила
переехать — раз, говорит, дают, надо брать, делать ей,
видите ли, нечего. Будет хвалиться потом знакомым,
мол, в новую квартиру переехала, новую мебель купит,
как бы жизнь, сами понимаете, обновляется... Сейчас
ведь модно в новые квартиры переезжать, такое гро­
мадное строительство разворачивается...
— Та старая квартира у вас не отдельная была?
— Отдельная, что вы, как можно!
— Так зачем же вы тогда переезжали, я вас все-та­
ки никак понять не могу, или вы шутите? Давайтё-ка
лучше выпьем.
— Если бы не потолки низкие...
— Да плюйте вы на потолки...
— Заплюнуть пара пустяков, это вы верно замети­
ли. Помните, в школе такая игра была; кто до потолка
доплюнет?
— У нас не было такой игры, что-то не помню.
— Ну как же, как же! Всем классом, бывало, вста­
нем в ряд и начинаем:.. Нет, на старой квартире до по­
толка не доплюнешь, знаете, сколько метров было до
потолка?
— Сколько?
— Сейчас вам скажу...
Рев, свист самолетов доносится с аэродрома.
Сколько метров до потолка будет в этой столовой?
Нормальный потолок. Давит он меня или не давит? Ни
черта он меня не давит, выпил бы я еще стаканчик это­
го нового вина за компанию.
— Четыре метра десять! Вы можете себе предста­
вить?— радостно и неожиданно сообщает мне мой со­
сед, а я уже забыл, к чему он называет мне эти цифры.
— ...Четыре метра десять!!!
— Двести тысяч восемьсот четыреста двадцать!—
отвечаю я.
— Вот вы смеетесь, а представьте!
Очень нужно мне представлять! Будет он пить еще
или не будет? И съел бы я еще. Зачем мне представ­
лять, сравнивать какие-то цифры? Мне захотелось да­
же сказать ему дружески, на ухо: «Товарищ мой доро­
гой, милый ты мой товарищ, не давят на меня потолки,
понимаешь? Не давят!»
Совсем низко летят самолёты, прекрасная картина,
лучшего зрелища не придумаешь, отличные самолеты,
264


давай доедай, свой шашлык, допивай — и домой! Не
надо никакого вина, хватит, вполне достаточно. .
— ...К вашему сведению, это еще не самые высокие
потолки,— говорит мой сосед.
— А какие самые высокие?
— Сейчас я вам скажу...
Откуда он знает, какие самые высокие потолки? Си­
дит, вспоминает, соображает, салфетку взял, подсчи­
тывает, похоже, скандинавской авторучкой...
— Да бросьте вы,— говорю,— ни к чему, не так уж
важно...
— Я вам хотел показать одну любопытную цифру...
Опять цифры.
Он скомкал салфетку. Что-то у него там с цифрами
не получилось.
— Если бы мне сказали несколько лет назад, что на
этом месте будет такой вид,— сказал он, задумчиво
глядя вдаль через стекло,— я бы не поверил.
— Да, да, многие места буквально не узнаешь через
несколько лет, это верно. Такие перемены, колоссаль­
ные изменения, темпы сумасшедшие. Я не видел, что
было здесь несколько лет назад, но могу представить:
была трава, деревья, быть может, болото... может быть,
какая-нибудь маленькая деревушка, домики на курьих
ножках, речушка, огороды......
— А я помню, видел своими глазами: здесь ничего
не было. НИЧЕГО! Вы можете себе представить? Зем­
ля, и все. Голая земля.
Мы молча поглядели сквозь стекло.
— М-да... в скандинавских странах сплошь ездят на
велосипедах... целые велосипедные стоянки...— сказал
он.
— Я до сих пор не могу научиться ездить на вело­
сипеде... то есть по тихим улочкам, лесным тропинкам
могу, но как на шоссе выеду или на улицу оживленную,
сейчас же руль начинает в руках вихлять, особенно ес­
ли навстречу транспорт.
— Недавно я был в Болгарии, вот где вино! Пре­
красное вино! Чудесное вино. В прошлом году, будучи
в.одной заграничной командировке...
А я был в Ташкенте во время землетрясения,—
сказал я.
— Ну и как?
— Как раз эти новые дома, которые.вы так ругали,
стоят крепко, не шелохнутся.
265


— А мне говорили — старые целы, а новые раз­
рушены.
— Неправильно вас информировали.
— Кстати, как гостиница?
— Представьте себе, вас дожидается.
— Я скоро собираюсь в Италию, а там видно будет.
Возможно, на обратном пути заскочу к приятелю. Ра­
бота дипломата — континенты.
Он выпил и сказал:
— Жена меня уважает, когда я основательно
выпью.
— Как вас понять?
— Буквально.
— Вы шутите?
— Нет, это вы шутите.
— Как нам тогда поступить, если мы с вами счита­
ем, что оба шутим?
— Как поступить? Надо выпить.
— Принесите нам, пожалуйста, девушка.
— За ваше здоровье,— говорю,— за вашу жену.
Он рюмку уже было ко рту поднес, а тут отставил
в сторону. Задумался, что-то с ним, в общем, происхо­
дит. Тяжело вздыхает, выпивает, заметно веселеет, на­
чинает что-то рассказывать про скандинавские страны.
— Я сегодня полдня землю таскал в ведре на вось­
мой этаж, лифт пока не пустили,— говорю.
— Это еще зачем?
— Наполнял ящики на балконе, цветы буду сажать.
— Так много земли нужно было?
— Большой балкон достался, много ящиков.
— Между прочим, в скандинавских странах проек­
тируются такие балконы и строятся, и цветы тоже там
сажают... кто сажает, кто не сажает, как у нас,
в общем.
— Тоже, значит, землю таскают?
— Таскают, а как же, не будешь таскать — не будет
цветов. Кстати, уже зима, какой смысл было вам в это
время землю таскать, весной уж...
— Случайно получилось, на девятом этаже у меня
товарищ живет, прибегает чуть свет, орет: «Земля!
Земля!» Как на корабле точь-в-точь после долгого пла­
ванья. Ну, я вскочил с постели: что за земля, где земля,
ничего понять не могу. А он: «Быстрей! Хватай ведро!
Землю привезли! Потом, поздно будет!»..
— Чего это он?
266


— Бежим, говорит, скорей, а то потом за тридевять
земель землю придется таскать; может, верно... Ну я не
помылся, не побрился, схватил ведро и вниз по лестни­
це, как бы вроде зарядки...
— Ну и натаскали?
— Натаскал.
— А цветы, значит, весной?
— Цветы весной.
— М-да...
— Да-а... вот теперь сижу с вами. Зайду, думаю,
стаканчик выпью после трудов.
.— А как вы относитесь к Бакташеву?— спрашивает
он ни с того ни с сего.
— К кому?
— Как вам Бакташев?
— Кто это такой?
— Поэт, господи! Бакташева не читали?
— Не читал.
— Ну, знаете...
— А что он написал?
— Он написал уйму! Массу стихов! Выпьем за него.
Мы взяли выпили.
— Вы еще съели бы? Быстренько, и уйдем, пить
больше не будем,— сказал я.
— Почему не будем?
— Так возьмем?
— Возьмем, возьмем, все возьмем...
— Все будет в порядке!
— Вы что-то сказали? Вы сказали: все будет в по­
рядке? А что может быть не в порядке?
— Пожалуй, вам пить больше не надо.
— Нет, буду! Все время буду! И никто меня не
остановит! Вам можно, а мне нельзя? Я не люблю
спиртное, терпеть не могу! А моей жене, видите ли, не
нравится, что я не пью, скучно, говорит, со мной в ком­
пании, все напиваются, как нормальные люди, а ты
один, как балбес, сидишь, глазами зыркаешь, никуда от
тебя не скроешься, никуда не отлучишься... поганая,
говорит, привычка, не может напиться... А зачем?! На
меня, говорит, смотреть противно, а сейчас на меня не
противно смотреть? Идиотство, форменное идиотство!!!
Я теперь каждый день буду напиваться, я ей покажу!..
— Не стоит вам расстраиваться... выпейте стакан­
чик, и айда, хватит, достаточно тут с вами прохлажда­
емся...
267


— Вы скажите, мне: ваша жена хвалит, вас, когда
вы пьете, неужели хвалит?
— Напротив... Если переберешь, а поскольку
частенько перебираешь... за что же, собственно, хва­
лить...
— Тогда за что меня ругает? Ума не приложу. Хе­
мингуэй, говорит, пил — это; правда? Может, он и не
так уж пил, а? Все больше на него ссылается, портрет
его приколотила на стенку...
— Действительно, он выпивал... шампанское, крас­
ную икру и «позвоним Капусте», помните?
— Читал, читал, жена вслух читала... О Марлен
Дитрих идет речь, красивая женщина, актриса и позво­
ляет себя Капустой называть, парадокс!
— Так это же по-дружески, любя.
— Как то есть по-дружески? Что значит по-дру­
жески? Она же женщина!
— Ну. и что?
— Вы считаете, ничего?
— А что?
— Нет, вы серьезно?
— Вполне.
— Тогда, значит, меня плохо воспитывали... Почему
меня так плохо воспитывали, вы мне не ответите, а? Не
выпить ли нам по этой причине?
Он чуть не плакал. Ругал свою жену. И тут же хва­
лил. Но больше всего он себя ругал. Немножечко
неприятно было на него смотреть. Но, в общем-то, он не
самое плохое впечатление производил. Просто, видно,
маленько запутался.
— Бросьте,— говорю,— свою жену в таком случае,
раз такое дело, детей у вас нет, не так страшно... ничего
я больше вам посоветовать не могу.
— Как не страшно? По-вашему, не страшно? Бро­
сить ее? Да вы что? Как же так?!
— Уходят же другие, если невмоготу, как вам,
к примеру...
— Знаете что... Проводите меня домой... Я вас про­
шу... при вас она не посмеет, сделайте такую любез­
ность... я боюсь... произойдет землетрясение...
— Вы же говорили, она вас ругала за то, что вы не
пьете. Сейчас вы выпили. Выходит, жена вас будет
только хвалить.
— • Вы думаете?
— Вы же сами говорили.
Ж


— Да, да... но я же не с ней выпил... если бы я с ней
выпил, нет, я боюсь...
— Первый раз вижу человека, чтобы так своей же­
ны боялся.
— О! Вы ее не знаете! Нет, вы ее не знаете!
Мне любопытно стало, что у него за жена. Зверски
он ее боялся. Буквально дрожал от страха.
— Не волнуйтесь,— говорю,— не выпить ли нам
еще, я вас провожу, вы не волнуйтесь.
— Давайте, давайте пить, а потом вы увидите на­
стоящее землетрясение...
; Мы выпили. Я расплатился.
Мороз был крепкий, но мы не замечали. Выпили по
кружке подогретого пива в новом красном ларьке на
углу. «Мороз и пиво — день чудесный...»— вертелось
у меня в голове такое дурацкое сочетание слов. Я взял
его под руку. Путаным жестом руки показывал он мне
свой дом. Снег скрипел под ногами. Дом его был где-то
рядом.
— Вот мои окна,— сказал он наконец, когда мы не
совсем прямым путем подошли к его дому.
Окна светились божественно. Одно окно синевато­
голубое, другое — сиреневое.
Мы поднялись по лестнице. Его шаги становились
все более неуверенными, по мере того как мы подходили
к его квартире.
Он стоял шатаясь, кивая все время на звонок, чтобы
звонил я. Я позвонил.
Она появилась в дверях, как богиня.
Он, как вошел, тут же свалился на диван,— скучно­
вато с его стороны.
— До свидания,— сказал я.
— Погодите,— сказала она,— вы любите стрелять?
— Как то есть?—спросил я.
— Из винтовки, из револьвера?
Как вас понять?
— Вы стреляете из лука? Мне подарили настоящий
индейский лук. Вы видите его?—Она кивнула на му­
жа.— Недавно он отсутствовал пятнадцать суток...
— О да, он мне рассказывал, он всюду побывал, он
дипломат...
— Вот его дипломатическое положение! На тахте!
Нигде он не был, никуда не ездил! Играет дипломата,
конструктора, черта лешего, а люди верят. Если бы ему
не верили...
269


— А кем он работает?—спросил я.
— Артист.
Я так и не понял, артист ли он театра или в жизни
артист.
— Вы не хотите пострелять из лука?— спросила
она.— Не хотите ли вы выстрелить из лука в его зад? —
Она засмеялась, мотнув головой, и волосы закача­
лись...— Я могу вам принести лук, могу доставить вам
такое удовольствие...
— Благодарю вас,— сказал я,— у меня такого же­
лания нету.
— Как жаль! А у меня есть!— Она снова мотнула
головой.— Мне вас жаль! Вы получили бы громадное
удовольствие!
— Так, значит, он артист...— сказал я.— До сви­
дания!
Я хлопнул новой дверью с силой, на какую был
только способен. Сошел по новой лестнице. Вышел на
новый проспект Космонавтов.
Дома-то меня жена ждет, дети, а я болтаюсь...

ХУДОЖНИК

Зачем я ему был нужен,, я не мог понять.
— Я был бы очень признателен вам,— говорил он
мне по телефону,— если бы вы посетили мою выставку
офортов и монотипий в зале для игры в мяч во Дворце
культуры.
Мы с ним когда-то учились в художественном учи­
лище — не то он был старше, не то я был старше, я его
не очень-то хорошо помнил: мы с ним на разных курсах
учились.
Зачем я ему все-таки был нужен? Но, видно, я был
ему просто необходим, раз он мне по нескольку раз
в день звонил, когда меня дома не было.
Потом он поймал меня; не очень-то хотелось мне
ехать на его выставку, дел у меня по горло было, но
я все-таки поехал — он бы от меня не отстал, я это сра­
зу понял.
Он встретил меня у двери.
— Я всех своих старых приятелей приглашаю на
свою выставку,— сказал он.
270


Я никогда не был его приятелем. Мало того, я понял,
что никогда не видел его и никогда не учился с ним
в одном училище. Он совсем другой человек, не тот, за
которого я его принял по телефону.
— Почему вы считаете меня своим приятелем?—
спросил я его мягко.
Он молча и торжественно раскрыл передо мною
книгу отзывов. Попросил подумать, перед тем как на­
писать отзыв о его картинах. Он, разумеется, хотел,
чтобы я написал ему туда слова лестные и приятные. Но
я не смотрел еще выставку. А это, видимо, его не инте­
ресовало. Его главным образом положительный отзыв
интересовал. Он протягивал книгу с улыбкой, и опятьтаки я не мог понять, зачем ему мой отзыв. Я не пред­
ставитель Министерства культуры или Академии худо­
жеств, не имею влияния в художественных кругах, не
имею приятелей в этих сферах, не имею влиятельных
родственников и ни в коей мере не мог бы способство­
вать успеху его творчества или, в- крайнем случае, уст­
роить выставку его работ вторично. Я сам, в конце кон­
цов, рисую этикетки на различные коробки для нашей
пищевой промышленности, ни разу в жизни не выстав­
лял своих произведений, которых, кстати, у меня и нет.
Я прошелся по залу. Работ было много. Все стены
были завешаны работами. Если это только можно ра­
ботами назвать. По моему мнению, здесь была бес­
смысленная трата времени. Глуповатый модерн, рас­
считанный на количество. Я подивился энергии, на­
правленной не в ту сторону таким молодым человеком.
Он в люди выбивался любым способом; странное всетаки занятие — в люди выбиваться любым способом.
— Послушайте,— сказал я,— разве мы с вами
знакомы?
Он обнял меня. Я попробовал отстраниться, но было
поздно. Он цепко обнял меня и сказал:
— Мы с вами встречали Новый год.
— Когда?— спросил я.
— Это было давно... Там было много народу, вполне
возможно, вы меня не помните. Вы сами изменились до
такой степени, что вас не узнать. Я бы вас ни за что не
узнал, встретив на улице,— совсем другой человек! Но
этот факт не мешает вам способствовать моему успеху
— Мне способствовать?— спросил я.
— Вы — мне,— сказал он улыбаясь.
271


— Какая-то ошибка,— сказал я,— какая-то пута­
ница...
Он стал стыдить меня.
Он сразу перешел на «ты»:
— Ведь ты мне обещал!
— Я не обещал,— сказал я.
— Когда мы встречали Новый год,— сказал он.
Он наступал на меня, я отступал, а он говорил:
— Тогда вы много выпили, и вы говорили... ваша
поддержка... всегда... и всюду... от вас... мы... дружба,
поддержать... во что бы то ни стало...
‘
Я, наверное, должен был уйти. Все это выглядело
странным. Конечно, я должен был повернуться и уйти.
Но что-то останавливало меня, хотелось выяснить.
— Вы действительно уверены, что мы с вами зна­
комы? — спросил я.
Он опять, кинулся на меня с объятиями, но на этот
раз я отстранился, и он чуть не упал.
Вполне возможно, думал я, мыс ним встречали Но­
вый год в какой-нибудь компании и он меня не так по­
нял. Но это не значит, черт возьми... с какой стати?!
И между тем мне было интересно. Зачем ему книга, мой
отзыв зачем? Ну, книга еще туда-сюда, тщеславный
парень, но мой отзыв ему зачем? Да что мне, жалко,
в конце концов!
Давай книгу,— сказал я,— давай...
И я сразу же, с ходу, написал ему размашисто на
всю страницу:

«Ничего подобного я не видел
ни в одной стране»
Я положил ручку на стол и сказал:
— Только я не был ни в одной стране, вот что
плохо...
Я даже, кажется, хихикнул после этих слов.
Он сразу резко изменился в лице. Бедняга, он при­
давал колоссальное значение моему отзыву!
Он разглядывал мою подпись. Шевелил губами
и был чертовски сосредоточен.
Потом он взглянул на меня.
Глаза его блеснули недобрым холодным блеском.
Этого мне не хотелось. Можно было с ним поговорить.
Покритиковать его выставку, его неправильные поня­
272


тия... А он зло и холодно смотрел на меня, а потом
сказал:
— Нам больше не о чем разговаривать.
— Ну, не о чем, так-не о чем,— сказал я.
Я с ним то на «ты», то на «вы» начал, впрочем, и он
тоже. Глупости сплошные, оторвали от работы и еще
разговаривать не хотят...'
Я к нему хорошо относился. Ко всем я хорошо отно­
сился. Никогда ничего плохого я к нему не имел. Ни­
когда я его не знал раньше и не видел. Монотипии
и офорты, в общем, в порядке вещей. Ерундовые, прав­
да, работы, но человек же их делал, а не обезьяна, не­
пременно там есть что-нибудь хорошее, если их человек
делал, если повнимательней, душевней отнестись, хотя,
безусловно, такие работы обезьяна тоже может сде­
лать...
Я хотел похлопать его по плечу, успокоить, но он
вырвался, отбежал в конец зала и оттуда крикнул:
— Ы-ых!—подняв вверх кулак.— Вы не Федоров!
Вы — другой!
А почему он решил, что я Федоров?!

БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ

В купе были я и он.
Поезд мчался, и за окном, как всегда, все мелькало.
— Несется как бес,—сказал он.
— Это верно,— сказал я,—здорово несется.
— Сто двадцать километров в час,— сказал он.
— Неужели сто двадцать?— сказал я, хотя знал,
что сто двадцать.
— Да, да!— сказал он.— Представьте себе! И не то
еще будет!
— А что будет?— спросил я. Хотя я-то знал, конеч­
но, что будут поезда когда-нибудь еще быстрее ездить.
— Вы «Технику — молодежи» не читали?— спросил
он.
— Не читал,— сказал я. Хотя, Конечно, кое-что
я когда-то читал.
■' Он покачал головой.
— С детства не'имел никакого влечения к технике,—
сказал я.
273


— М-да...— сказал он задумчиво,— вот возьмите
некоторых детей, один возится, к примеру, с разными
машинами, колесиками, крутит, отвинчивает, интересу­
ется, что там внутри. А другой ребенок, к примеру, во­
зится с землей, копает, пересыпает землю с ладони на
ладонь, как бы вроде получается — с детства в каждом
заложено этакое влечение...
— В земле все дети копаются,— сказал я.
— Не скажите...— сказал он,— не скажите... Вот
у вас какая профессия?
— Яс детства все рисовал,— сказал я.
— Значит, художник?— Он с любопытством стал
смотреть на меня.— У меня был брат художник,— ска­
зал он.
— Как фамилия?— спросил я.
Он назвал фамилию.
— Не знаю,— сказал я,— такого не знаю.
— Простите, а у вас какая фамилия?— спросил он.
Я назвал свою фамилию.
Она ему ничего не говорила.
— А ваша как фамилия?— спросил я.
Он назвал свою фамилию. Она мне тоже ничего не
говорила.
— Я инженер,— сказал он.— Инженер по тепловентиляции. Слышали про такое?
— Конечно, слышал,— сказал я. Хотя я впервые
слышал, что существуют инженеры по тепловентиляции.
— Это напрасно вы не читаете «Технику — молоде­
жи»,— сказал он.
— А вы художественную литературу читаете?—
спросил я.
— Хемингуэй,— сказал он с улыбкой,— Бёлль,
Фолкнер, Апдайк.
— Сэлинджер,— сказал я, и мы вместе улыбнулись.
— «Особняк»,— сказал он с улыбкой.
— «Деревушка»,— сказал я с улыбкой.
— «Глазами клоуна»,— сказал он с улыбкой.
— «Праздник, который всегда с тобой»,— сказал
я с улыбкой.
— «Кентавр»,— сказал он с улыбкой.
— «Люди не ангелы»,— сказал я с улыбкой.
— «Люди на перепутье»,— сказал он с улыбкой.
Мы вовсю улыбались.
274


Он мне так понравился! И я ему, видимо, тоже по­
нравился, иначе он бы так не улыбался.
Мы с ним почти что одинаково думали. Редко
я встречал человека, чтобы мы с ним почти что одина­
ково думали. Это было поразительно! Мы с ним почти
что все читали!
Поезд подходил к станции.
— А как вы по части женщин?— спросил он.
В этот раз я не понял его.
— Что вы имеете в виду?— спросил я.
— Об этом мы еще поговорим,— сказал он.— Не
взять ли нам полбанки?
— Водки?— спросил я.
— Ага,— сказал он, и глаза его блеснули.
— Не много?— спросил я.
— Как то есть?— спросил он.
— Не многовато ли?
Он засмеялся.
— Чепуха! Вы сколько можете выпить?
— Как когда,— сказал я.
— И я то же самое, знаете, как когда придется, это
вы верно заметили.
Он так оживился, просто чудо! И руками вовсю ма­
хал. И слова у него друг на друга налетали, в каком-то
он, в общем, был восторге. То ли он от меня был в вос­
торге, то ли от того, что выпивка предстояла.
— ...Когда.я был моложе,— он прямо захлебывался
словами,— я выпивал, ей-богу, не вру... сейчас я вам
скажу... однажды, это было дело в Новочеркасске... на
четверых было...
— Кто пойдет?— спросил я.
— Чего?— спросил он.
— За бутылкой сходите вы или я?
— Я схожу,— сказал он.— Так вот... я тогда выпил
сразу...
Я опять перебил его. Что-то такое сказал ему насчет
денег, насчет того, что, когда он вернется, я ему тогда
и отдам, а он мне ответил, что это пустяки, что это, по­
жалуй, только начало, а там видно будет. Я сказал, что
в вагоне жарко, то есть душно, а он ответил, что вовсе
не так уж душно, как мне кажется.
Что-то он мне стал меньше нравиться. И совсем мне
неинтересно было слушать, сколько он выпивал когдато в молодости в Новочеркасске. Он и сейчас был моло­
дой. Можно подумать, что все это сто. лет тому назад
275


было. Не очень-то мне нравятся люди, которые так го­
ворят. И потом мне показалось, что вовсе он не из таких
людей, которые пьют до одурения. Знаете, бывают та­
кие типы — безобразно напиваются, все им мало и ма­
ло, начинают вас потом оскорблять разными словами
ни за что ни про что... Почему это я, видите ли, должен
выслушивать разную пьяную болтовню, за какие такие
коврижки, в конце концов! Я потому это все говорю, что
знаю, не первый раз со мной такие истории приключа­
ются. А то, что он Хемингуэя читал,— велика важность!
В общем, я о нем как-то нехорошо подумал, без вся­
ких на то оснований. А потом, когда он пошел за водкой
и я стал смотреть в окно, он, наоборот, даже очень сим­
патичным мне показался, совершенно напрасно, навер­
ное, я о нем всякое такое подумал.
Он пробежал по перрону очень быстро. И скрылся
за углом вокзала. Я все смотрел в окно, а он не появ­
лялся.
Потом поезд дернулся, и скоро он мчался уже сто
двадцать километров в час. За окном опять замелькало.
Я думал, может, он еще появится. Может, он какнибудь сел. Хотя я смотрел в окно. Я видел, что он не
сел.
Я стал думать о нем. Он купит эту бутылку, а вы­
пить ему не с кем. Один в этом городе с этой дурацкой
бутылкой. И, наверное, у него тут нет родственников,
иначе они бы его встречали... Он стоит на перроне и ви­
дит последний вагон в виде точки.
Сто двадцать километров в час! Не шутка!
И не то еще будет!
ЛЕЙТЕНАНТ

Я проснулся, услышав стук в дверь. Вошел старый
школьный товарищ. Я не узнал его сразу, я не видел его
много лет, а как только узнал, сказал:
— А... Миша...
— Петя!— сказал он. Он был рад.
Я сидел в трусах на кровати. Кровать, была высока.
Миша был в новой военной форме. Он был лейтенант.
— Ты лейтенант,— сказал я.
— Я лейтенант,— .сказал с радостью Миша.
— М-да...— сказал я.
— А ты?— спросил Миша.
276


— Я не лейтенант,— сказал я.
— Почему же?
Как мне показалось, он удивился. Я посмотрел на
него с интересом.
— Не знаю,— ответил я.
— А я лейтенант,—сказал Миша.
— Ты лейтенант...— сказал я.
— Лейтенант я,— сказал Миша.
— Лейтенант...— сказал я,
— Давно, это было,— вздохнул вдруг Миша.
— На одной парте сидели...
— И уже лейтенант,— сказал Миша.
— Лейтенант...— сказал я.
Мы помолчали.
Потом попрощались.
Он пожал мне руку и отдал честь.
— Лейтенант,— сказал я,— конечно...
Он пошел. На площадке лестницы остановился. По­
вернулся ко мне весь в улыбке. И опять отдал честь.
Только щелкнул отчетливо каблуками. И уже пошел
окончательно.
РАССКАЗ
ОБ ОДНОЙ КАРТИНЕ СЕЗАННА,
МАЛЬЧИКЕ И ЗЕЛЕНЩИЦЕ

Странный был человек Поль Сезанн! Напишет он
холст красоты небывалой, да вдруг не понравится он
ему. И он режет его ножом — вот так: раз-два, и кидает
в окно. А окно мастерской выходило в сад. В саду часто
играли дети. Они мастерили щиты и латы из брошенных
Полем Сезанном холстов и с гиком и свистом носились
по саду. Они дырявили живопись палками, делали из
холстов корабли и пускали их в лужах. Только один
очень маленький мальчик, что жил напротив, однажды
нашел холст Сезанна и притащил домой. Мать мальчи­
ка, очень сварливая, как увидела холст — закричала:
«Что за дрянь ты-таскаешь в дом!»— и выбросила его
в окно.
Проезжала зеленщица, на базар.. Она подобрала
холст на дороге и положила в свою тележку. «Это очень
красивые цветы,— решила она,— я повешу их.в своем
доме».
'■
.
277.


АРФА И БОКС

Мое детство было нерадостным. Оно омрачалось
музыкой. Наш славный город сходил с ума, он имел ар­
мию музыкантов. Все играли на чем-нибудь. Кто не иг­
рал ни на чем, был невежда.
Представьте: со всех сторон звуки, весь воздух на­
сыщен ими, на улицах дети дудят в дуду, бьют в такт по
заборам и хором поют. Моя мать играла и пела. Отец
не пел, но играл.
Я слушал их, поднимая бровь. Я всегда поднимал
одну бровь, если был недоволен. Но так как я слушал
их каждый день, одна бровь моя стала выше. Но им
этого было мало. Они стали учить меня. Рояль стоял
у нас в правом углу. В левом углу стоял я.
Отец кричал, сверкая глазами: «Ты будешь играть
у меня, сукин сын, или будешь стерт в порошок!»—
и ставил меня носом в угол. Мать твердила одно и то
же: «Как он не может понять, так приятно уметь играть
в обществе!»
Но я и ухом не поводил, я терпеть не мог этот чертов
рояль и долбежку по клавишам.
Мать методично играла мне и заставляла меня слу­
шать. Она говорила таинственно: «Это Шуман, как он
прекрасен! Он очень меланхоличен...» Я охотно подда­
кивал: «Да, он и вправду меланхоличен, я не подозре­
вал об этом».
Потом приходил отец. Он сажал меня за рояль:
«Сын мой будет играть лучше всех! Он затмит весь
мир!» Но я не был уверен в этом. Иногда я пробовал
возражать. Я заявлял: «Мне не нравится музыка. Я не
хочу играть!»
Тогда мать начинала плакать, а отец выходил из се­
бя: «Я сотру тебя в порошок,— надрывался он,— я, ка­
жется, обещал тебе это! И сделаю это без всяких тру­
дов. Я выполню свой родительский долг!» Он с силой
топал об пол ногой, и со стен падала штукатурка. Он
тяжело дышал.
Я был еще мал и не мог представить, как он это сде­
лает, и сначала очень боялся, но постепенно привык.
В воскресенье мы ходили в оперу. От оперы я болел.
В ушах у меня стоял гул. Там беспрерывно пели. Я не
мог понять этих прелестей.
Я просил отца: «Не веди меня больше в оперу.
Я лучше буду стоять в углу».
278


Отец страдал. Я чувствовал это. Ему было обид­
но, что у него такой сын, но я тоже был не виноват в
этом.
Однажды отец сказал: «Пожалуй, он будет плохой
пианист. Я это предвижу. Он уже учится много лет,
а играет так, словно только что начал».
Я чуть не подпрыгнул от радости. Я думал, меня
прекратят учить. Мать сказала: «Я тоже предвижу это,
но музыка так прекрасна...»— и лицо ее стало
грустным.
Отец сказал: «Он будет учиться на арфе. Арфа —
это божественно! В оркестре арфа — царица!»
Мать сказала: «У нас в городе только один арфист».
Отец сказал: «Тем лучше. Он умрет — будет ему за­
мена».
Итак, я занялся арфой. Арфа была куда хуже роя­
ля. Струны все время рябили в глазах, и я дергал не ту
струну. Мой педагог нервничал. Он кричал мне прямо
в ухо: «Не та струна, бог мой, совсем не та, я буду бить
вас по пальцам». Я сносил оскорбления и подзатыль­
ники. И продолжал дергать струны не те, что
нужно.
После нескольких лет занятий на арфе я вдруг ув­
лекся боксом. Этот спорт восхитил меня. Удары по носу,
по челюсти, в печень, в селезенку приводили меня
в восторг. Я весь отдался новому делу. Я пропадал
в спортзале целыми днями. У меня опухал нос и губы,
и синяки закрывали глаза. Я был счастлив.
Но на арфу все же ходил. Подергав струны часокдругой, я бежал за новыми синяками.
Мой первый синяк увидел педагог: «Кто тебя так
трахнул в глаз?» Глядя на него одним глазом, я сказал:
«Никто...»
«Ты упал?»— спросил он. Я кивнул.
В другой раз синяков было два. Он не на шутку
встревожился: «Кто тебе трахнул в два глаза?» Я ска­
зал: «Никто...»—«Ты опять упал?»— удивился он.
Я опять кивнул.
В третий раз я опух весь. Я слегка различал педаго­
га, а струн не видел совсем. Я дергал их сразу по десять
штук, и ему не понравилось это.
«Вы... вы убирайтесь ко всем чертям! Вы... вы не
музыкант!»—«Почему?»— спросил я. «У вас мерзкая
вздутая рожа и... вообще вы олух!»
279


- Дома я заявил: «Меня в_ыгнали с арфы. И с . меня
хватит! Не вздумайте предложить мне другое;—клар­
нет или скрипку. Ни на чем я играть не буду». Мать за­
плакала. Отец спросил: «Ты будешь боксером?»—
«Да»,— сказал я. «Я сотру тебя в порошок!»— крикнул
отец. Мать сказала: «Как глупо. . Он уже стал
большой».
«Это правда...»— сказал отец.

СЕРЕБРЯНЫЕ ТУФЛИ

Я свою подметку каждый день по утрам пришивал,
а к вечеру она у меня отваливалась. Как сапожник
пришивает подошвы, что они долго не отлетают? Этот
вопрос меня тогда очень, интересовал. И ходить-то
я.старался осторожно, чтобы подошва эта раньше вре­
мени не отлетала. А когда в футбол играли, стоял толь­
ко и смотрел, до чего обидно! Но она все-таки отлетала,
не дождавшись вечера, и хлопала, как выстрел, при
ходьбе. Если я издали видел знакомых, останавливался
и стоял, чтобы, чего доброго, не заметили моей ужасной
подошвы.
Пришло лето, и я эти свои ботинки выкинул и шле­
пал босиком. Раз лето. Раз война. Нужда. Отец на
фронте. Да мы, мальчишки, могли и без ботинок обой­
тись. В такое-то время! Только в школу босиком не по­
лагалось. Да я и в школу приходил. Когда учитель меня
спросил, неужели у меня нет каких-нибудь старых бо­
тинок, чтобы в приличном виде явиться в школу, я ему
ответил: «Нет, Александр Никифорович». Он пожал
плечами и сказал: «Ну, раз нет, значит, нет». Так про­
сто тогда было с этим делом!
И вдруг Васька в своих серебряных туфлях появил­
ся во дворе. Вот это была картина! Самые настоящие
долгоносики, остренькие, длинные носы, а блестят-то
как! А как они скрипели! Васька Котов вышел в этих
своих серебряных потрясающих туфлях, а я открыл рот
и долго не мог закрыть его. \
— Такие туфли носят только'на балах и только
в Аргентине,— сказал Васька.— Вовнутрь-то; вовнутрь
посмотри!


Он снял туфлю, и я ошалело смотрел внутрь туфли
на аргентинское клеймо.-А Васька стоял на одной ноге,
держась за мое плечо, важный и довольный.
Еще бы! Там, в далекой Аргентине, пляшут на балу
аргентинцы в серебряных туфлях, а теперь в них будет
ходить по нашим бакинским улицам Васька Котов.
Собирались ребята, охали и ахали и трогали руками
серебро.
— Купили на толкучке,— рассказывал Васька.—
Совершенно случайно. Абсолютно по дешевке доста­
лись, просто-напросто повезло...
Кто-то попросил померить, и Васька сразу ушел.
Померить он никому не хотел давать.
В этот вечер мы с ним пошли в оперетту. Я босиком,
а он в своих долгоносиках.
Некоторые оперетты мы раз двадцать видели, а тут
новую оперетту показывали. Честно говоря, мы только
потому и ходили на эти спектакли, что через забор ла­
зали. А так с гораздо большим удовольствием в кино
пошли бы.
Рядом с его серебряными туфлями нелепыми и бе­
зобразными казались мои собственные пыльные ноги,
а пальцы, казалось, смешно топорщатся во все
стороны.
Да и другие мальчишки в оперетту босиком ходили,
никто на них особого внимания не обращал. Ничего та­
кого в этом не было, тем более оперетта в лётнем саду
помещалась.
Васька меня на забор подсадил, снял туфли и мне
протянул. Ему в них на забор никак было не забраться.
А мне с этими туфлями сидеть на заборе тоже неудоб­
но. Одной рукой туфли держать, а другую ему протя­
гивать.
Кричу:
— Давай скорее руку, а то свалюсь!
Он замешкался, стал почему-то носки снимать, хотя
и в носках можно было лезть спокойно. Как раз ребята
подошли, торопят, никому, неохота в оперетту опаз­
дывать.
В общем, он мне руку подать не успел, я не удер­
жался и на ту сторону свалился вместе с туфлями. Хо­
рошо еще, удачно упал, ничего такого не приключилось.
Только в рот земля попала.
281


Я эту землю выплюнул, встал, отряхнулся и жду,
когда Васька появится. Ребят-то там много, помогут
ему на забор подняться.
А он все не появляется.
Мимо прогуливаются люди по широкой аллее
в ожидании звонка и, как мне кажется, на меня погля­
дывают.
Тогда я надеваю Васькины туфли на свои ноги и от­
хожу в более темное место.
Но Васька все не появляется.
Я еще немного постоял и пошел к выходу. А прямо
мне навстречу милиционер ведет Ваську за руку. На
одной ноге у него носок, а другим носком он вытирает
слезы.
Васька, как только увидел меня в своих туфлях, за­
орал не своим голосом на всю оперетту:
— Свои грязные ноги засунул в мои туфли!!!
Ааааа!!!
Даже милиционер растерялся.
— Ты мне смотри, вырываться!—говорит.— Ишь
ты! В одном носке в оперетту собрался да еще выры­
вается!
— Это правда,— кричу я,— на мне его туфли!
— Не суйся не в свое дело! Тоже мне защитник на­
шелся!
Милиционер меня и слушать не хотел.
Вокруг говорят:
— Смотрите-ка, смотрите, у парнишки носок на
одной ноге...
— А по-вашему, если бы он в двух носках явился
сюда, было бы лучше?
— Ему бы на сцену в таком опереточном виде!
Я стал снимать туфли, чтобы Ваське отдать, но меня
оттеснили.
Ведут Ваську в пикет. Впереди большущая толпа.
Ну и дела!
Пока Ваську вели, он все время оборачивался и по­
вторял:
— Снимай мои туфли! Снимай мои туфли!
Он только о туфлях и думал, смелый все-таки чело­
век, совсем не думал о том, что попался.
Я все старался в пикет пройти, но меня не пустили.
И чего он о своих туфлях расстроился? Не мог же
я их все это время в руках держать! Подумаешь! Как
будто бы их помыть нельзя!
с.282


Я подхожу к фонтану и тщательно мою его туфли.
Все старался поглубже засунуть руку в носок, чтобы
как можно лучше вымыть. И вдруг замечаю, что эти
прекрасные туфли расползаются, а блестящая серебря­
ная краска слезает, как чешуя с рыбы...
В это время из пикета выходит Васька и направля­
ется ко мне.
Подходит.
Я стою, опустив голову, держу в каждой руке по
туфле.
Его лицо бледнеет при свете фонарей.
— Ты стер мое аргентинское клеймо?!— вдруг кри­
чит он сдавленным голосом.
Васька Котов выхватывает у меня свои туфли.
— А почему они мокрые?— спрашивает он и бежит
к фонарю.
Там, у фонаря, он сразу замечает всю эту ужасную
непоправимую перемену со своими туфлями...
— Это не мои туфли!!!— кричит он.
— Все смылось, смылось, смылось...— твержу я.
— Как это смылось?!— орет он визгливо.
Распахнулись двери зала. Народ хлынул из дверей
и увлек нас к выходу.
Я потерял в толпе Ваську, но при выходе он снова
оказался рядом со мной и прошипел мне в самое ухо:
— Отдавай мне новые туфли... слышишь? Отдавай!
Я понимал его.
— Какие были!— заорал он.
В это же самое время мне наступили на ногу и
я скорчился от боли и крикнул ему со злостью:
— Пошел ты от меня со своими долгоносиками!
— Ах, так!— крикнул он и, рывком вырвавшись из
толпы, помчался вверх по улице по направлению к до­
му, а я пошел за ним.
Всю ночь мне снились танцующие аргентинцы в се­
ребряных ботинках, а когда под утро мне стали сниться
танцующие крокодилы в серебряных ботинках, я
в ужасе проснулся.
Пришел Васька. В каких он был рваных сандалиях!
Трудно даже себе представить. Каким-то чудом эти
сандалии держались на его ногах.
— Мне нечего надеть,— сказал он тихо.
Я смотрел на его сандалии, вздыхая и сочувствуя
ему.
— А те никак нельзя зашить?— спросил я тихо.
283


• :—: Никак,— сказал он.
— Неужели никак нельзя зашить?
— Они не настоящие,— сказал он, опустив голову.
— Какие же они?
— Они картонные,— сказал Васька.
— Как?
— Они театральные,— сказал Васька.— Все равно
бы они развалились...
— Как то есть театральные?
— Ну, специально для театра, на один раз... у них
там делают такие туфли на один раз...
— Зачем же тебе их купили?
— Случайно купили...
— Значит, они театральные?
— Театральные...— сказал Васька.
— Тогда черт с ними!— сказал я.
— Черт с ними...— сказал Васька.
— Это замечательно, что. они театральные!—ска­
зал я.
Хотя ничего замечательного, конечно, в этом не бы­
ло. Но все равно это было замечательно!
— Снимай сандалии,— сказал я,— зачем тебе сан­
далии! Снимай их, и пойдем в оперетту!
БОЧКА С ТВОРОГОМ,
КОШКИ В МЕШКЕ И ГОЛУБИ

У Толи летом погибла дочь. Ей было двенадцать лет,
симпатичная девчонка, училась старательно. Поехала
к бабушке на дачу. В солнечную ясную погоду выехала
на велосипеде и, может, перестаралась, нажимая на
педали, очень быстро выскочила из-за поворота и на­
встречу транспорту катила на своем велосипеде по
шоссе. А шофер не успел затормозить свой самосвал.
Поехала на дачу и погибла.
Толя дочь похоронил й запил.
День не вышел на работу, второй день, много дней.
А работал он тоже шофером, ездил в дальние рейсы
в разные города. За прогул его уволили, и с машиной он
расстался. И тогда пошел работать грузчиком в продо­
вольственный магазин. Тут он был человек на подхвате:
принесет, подтащит и разгрузит что требуется. Работал
он на так называемой эстакаде — площадке, где ма­
шины товар разгружают, с легкостью и проворством —
284-


здоровья он был отменного, с редкою силой. Когда
вспоминал о дочери, что ее нет в живых,— выпивал
и забывался.
Через некоторое время дом, где летом дочка жила,
дотла сгорел от молнии. От всего этого жена захворала,
и ее отправили в больницу.
Свалилось на Толю столько, что и врагу своему, как
говорится, не пожелаешь. А он продолжал на своей
эстакаде крутиться и вертеться, грузить и разгружать,
таскать, возить на тачках товар в разные лотки и па­
латки. «Сюда, Толя!», «Давай, Толя!», «Быстрей, То­
ля!», «Нажимай, дорогой!», «Вези, да поскорее!»— так
каждый день. И Толя вез, бегал и нажимал. Не возра­
жал. Парень честный. К работе привык. Выпивал. Да
при его здоровье все как слону дробина казалось.
Дальше. Привезли товар. Как всегда. И вместе
с другим товаром бочку с творогом. Вкатить такую
бочку по доске на эстакаду одному возможно. Но тут
доски под рукой не оказалось. Поднять эту бочку на
эстакаду руками навряд ли кому удастся. Творог сам
по себе вроде легкий товар, да набито его там черт зна­
ет сколько. И вот, разозлившись, может, хлебнув лиш­
него, решил Толя эту бочку все-таки перекинуть на.
эстакаду.
— Да неужто ты один собираешься?— спросил
шофер.
— Давай тогда вдвоем,— сказал Толя.
Тут подошел один тип и говорит:
— А сколько тебе, парень, платят?
— Пошел бы ты подальше,— отвечает ему Толя.
— Да к тебе с предложением и по-доброму,— тип
ему отвечает.
— Катись ты со своими предложениями подаль­
ше,— говорит ему Толя.
— Да ты ведь не знаешь, какие мои предложения,-—
говорит тип.
— Подсоби вот лучше с бочкой,— говорит Толя.
Так тип руками замахал и отошел в сторонку. Отту­
да говорит:
— Чем такие бочки таскать, надрываться, послу­
шал бы меня, чудак.
Шофер говорит:
— Давай, Толя, его послушаем, чего он сказать со­
бирается.
А Толя возмущается:
285


— Помочь не хочет, гад, болтает тут, пусть-ка луч­
ше он идет, пока я его не разукрасил.
Тот обиделся:
— За что это меня разукрашивать, за добрый со­
вет? Да ты умный или нет, скажи на милость?
А бочка с творогом стоит в кузове и дожидается,
пока ее перекинут на эстакаду. А вокруг нее разговор­
чики пока что совершенно пустые происходят. То да се,
а в общем, ничего. Шоферу ехать надо, да, видно, ему
интересно стало предложение типово услышать. Кто
знает, а может, это такое предложение, что машину
свою бросай и на новое дело переходи.
Толя говорит:
— Ну вас, ребята, отойдите, я этот творог на эста­
каду перекину.
Он слушать никого не любил. Упрямый был.
Тип говорит:
— Ну ладно, я уйду, а вы пропадайте, дураки.
— Да погоди, погоди,— говорит шофер,— говори:
чего там у тебя за совет.
И Толя сдался. Ждет. Какой ему сейчас совет пода­
дут, какое предложение.
Тип говорит:
— Вот сколько у нас в городе кошек?
Толя с шофером переглянулись: кто знает, сколько
их, куда он клонит?
Тот дальше:
— Несметное количество кошек в нашем удиви­
тельном городе. Сколько их бродит, сосчитайте, братцы.
И невдомек вам, что на самые что ни на есть научные,
полезные обществу цели кошки требуются — во!—
И тип ладонью по горлу: мол, не хватает этих кошек
научным работникам.
— Ну?— разом не поняли Толя и шофер.
— Мешок кошек научному учреждению, а деньги
в карман.
— Какой мешок?
— Кошек,— сказал тип.
— Ну, кошек... кота, что ль, в мешке? Давай даль­
ше. Что ты хитришь?
— Да не хитрю,— обрадовался тип, что его теперь
слушают.— Одному мне ловить кошек неохота. Я их
уже насдавал государству порядочно. Мне партнеры
нужны. Сетки есть. Сачки. Все есть. Партнеров нет. Ну?
Уразумели?
286


Шофер стоял с открытым ртом, а Толя сказал:
— Не чумной ты? С головой у тебя все в порядке?—
И вдруг захохотал:— Ну и дает! Кошачник! Ну и ну!
Шофер поинтересовался:
— Да где же ты столько кошек бесхозных видел?
— Ну, в подвалах, например,— очень даже спокой­
но сказал тип.— Да мало ли где еще.
— И сколько стоит одна кошка?— поинтересовался
шофер.
— Смотря какая кошка.
— Ну, в среднем.
— Копеек шестьдесят.
— Вали отсюда со своими кошками,— сказал Толя.
— Эх вы.— Тип топтался и сплевывал на землю.
Склонял голову набок и с каким-то даже презрением
рассматривал грузчика и шофера.
— Настроение у меня знаешь какое?—сказал ему
Толя.— Сдам твой труп в корзине вместо кошек. И все.
— А часы у меня знаешь какие?— не унимался
тип.— Без стрелок. Электронное табло. Новаторство.
Гляди.
Странный тип был одет хорошо. Все честь честью.
Костюм неплохой. Туфли модные. В черных очках. Не
снимая с руки, он показал издали потрясающие часы.
Шофер подошел к нему и стал часы разглядывать.
— Угу,— сказал он, удивленный.— Ишь ты... По­
гляди, Толька! Глянь. Погляди! Неужто на кошках за­
работал?
— Не только на кошках,— сказал тип загадочно.
Толю часы не интересовали, и он взялся за бочку.
Один. Шофер рассматривал часы и удивлялся.
Бочку он поднял, как штангу, но не выжал на вытя­
нутых руках и на эстакаду не забросил. Он ее не удер­
жал, и она гулко ударилась о землю. Дно вылетело,
и творог вывалился из бочки.
— Так я и ожидал,— сказал ловец кошек.
Толя подскочил к нему, взял за грудки и отшвырнул
подальше. Ловец кошек на ногах не удержался и упал.
Встал, отряхиваясь молча, но уходить не собирался.
— У меня давно плохое настроение,— предупредил
его Толя.
Слетелись голуби на творог. Клюют как ошалелые,
спешат.
— Кыш!— погнал их Толя.
287


Они отбежали на некоторое расстояние и тут же на­
летели снова.
' — Голуби тоже бизнес,— сказал ловец кошек.
— Ну, явно не в себе,— сказал Толя.
— Но есть их опасно,— сказал ловец кошек,—
жрут разную падаль эти райские птицы и разносят
заразу.
— Какой же бизнес на них можно сделать?— поин­
тересовался шофер.
Вышедший из себя Толя запустил в ловца кошек
горстью творога, но тот отбежал только, но не ушел.
— Чего тебе надо, послушай, гад!— заорал Толя.
— Кошек у вас нет?
— Иди ты!..— Толя поставил бочку, но много тво­
рогу осталось на земле. Голуби расхаживали рядом.
— Кыш, кыш, кыш,— гнал их Толя.
— Ну, ¡я поехал,— сказал шофер.
— Валяй, валяй,— сказал Толя.
Машина зафыркала, двинулась задом, развернулась
и ушла.
— Спивайся,— сказал ловец кошек,— продолжай
спиваться. — И ушел.
«Откуда он тут взялся,— думал Толя,— и где-то
я его раньше видел. Но где? Не вспомнить... Где же
я его все-таки видел?» Толя сел на ящик и не гнал уже
настырных голубей. И они целой стаей клевали творог
быстро-быстро — хорошая и обильная им досталась
пища. Повезло им здорово. На редкость повезло...
Он закрыл бочку крышкой, переваливая с боку на
бок, дотащил до лестницы, ведущей на эстакаду, и та­
ким же манером постепенно-приволок ее к грузовому
лифту. Небольшая дощечка нашлась, по этой дощечке
он вкатил бочку в лифт.
— Давай! Эй вы там, поднимай!—заорал он, на­
жимая на кнопку лифта беспрерывно.
Но там не слышали.
— Эй вы, бабье! Заснули? Поднимайте бочку с тво­
рогом!
Лифт пошел наверх.
И он тогда вспомнил, где видел этого типа.
«Он рыл яму, могилу для дочки — могильщик, вот
он кто! Да я тогда никого и не замечал,— вспоминал
Толя,— разбит был и подавлен. До могильщиков ли
мне было тогда, разглядывать их лица... Пусть могиль­
щик, но от меня ему чего надо, не пойму. В свою ком­
288


пашку тянет, да не хочу я быть могильщиком и кошек
ловить не собираюсь, время пройдет — и вернусь
к своей машине. А он меня запомнил. Надо же! Но за­
чем ему все-таки я нужен, а никто другой? Играет на
несчастье или он меня совсем за дурака считает? Моги­
лы, кошки, голуби, кошмар...»
Толя вышел на эстакаду.
Дул ветерок. Кругом громоздились пустые ящики,
до потолка. Он облокотился о ящики, и они обвалом
полетели ему на голову. Пустяк. Пустые. Поцарапался
слегка. Но не беда. Уж это не беда. Жене вроде лучше.
Сесть бы опять за машину, а там пойдет по-старому, ну
не совсем, ну, все же...
— Эй, принимай, Толя!
Подъехала машина, и Толя начал разгружать.

УВЕРЕННОСТЬ

Диву даешься, как он был в себе уверен! Если бы
каждый человек был так уверен в себе! А впрочем, бог
знает, что тогда было бы... Может быть, так и надо, так
и должно быть — одни люди поразительно уверены
в себе, другие не очень, а третьи так и проживут свой
век ни в. чем не уверенные, во всем сомневающиеся...
Может быть, как раз в этом и есть смысл, гармония,
уравновешивание, одни дополняют других, одни по
другим равняются, а в свою очередь, благодаря этим,
выделяются. Как раз, может быть, без такого положе­
ния вещей, без такой ситуации творилась бы путаница,
полная неразбериха. Я на миг представляю: все пого­
ловно дьявольски уверены, гнут свою линию, давят
с одинаковой силой друг на друга — неприглядная
картина.
О нем все газеты писали, его уверенность границ не
знала. Можете представить, что это за штука — чем­
пион мира по боксу, выдающаяся личность, сущий черт!
— А я в любом раунде могу нокаутировать любого
противника,— сказал он мне. (Он имел в виду весь
мир!)
— Ну, а вдруг,— сказал я,— а вдруг...
— «Вдруг» положи себе в карман,— сказал он мне,
улыбаясь своей несравненно уверенной улыбкой.
— Ну, а все-таки,— сказал я,— а все-таки...
10

В. Голявкин

289


— И «все-таки» положи себе в карман,— сказал он,
так же несравненно улыбаясь.
— Между прочим...— начал я.
— «Между прочим»,— сказал он,— положи себе
в карман!
А я ему твердил, что придет время, его все-таки по­
бьют, не надо зарекаться. «Такого не может произойти,
скорей луна свалится на землю»,— отвечал он мне.
В гениальную личность люди верить не очень-то хо­
тят, такие чудеса не всех устраивают. И я не мог при­
знать поразительную уверенность моего друга детства,
с которым мы сидели на одной парте, исходили пешком
в юности весь наш родной край...
...Когда-нибудь он проиграет, не может быть, чтобы
он никогда не проиграл! Выходит, я желал ему проиг­
рыша? Чертовщина сущая, с этим я никогда бы на све­
те не согласился, мы прошли с ним пешком весь свой
край, плавали по Миссисипи матросами, влюблялись
в девчонок, вытворяли бог знает что! Хвалиться он лю­
бил... Все уши затыкали, когда он кричал, что всех
в мире побьет. Я тоже уши затыкал, но ведь напрасно!
Побил всех подчистую, будьте здоровы, мое почтеньице,
жители родного штата! С ним спорить без толку,
я знаю. «Эх ты!»— скажет он и в плечо толкнет со сме­
хом, дружески, да только тихо у него не получалось, на
ногах ни за что не устоишь. Тут же слезы на глазах, из­
виняется, да у него и вправду нечаянно, непроизвольно
выходило, само собой срабатывало.
Надо бы подальше от него держаться, а я не ото­
шел. Ну, он меня в плечо — хлоп! «Эх ты!»— и я в угол
комнаты отлетел как миленький. Вскочил ужасно злой,
а у него слезы на глазах. Да разве на него можно оби­
жаться, не специально ведь, с детства у него эта ду­
рацкая привычка. На расстоянии от него стоять, на
расстоянии!
Стою подальше, уверенность от него так и прет,
весь — сплошная уверенность. Вот что значит уверен­
ность, сгусток уверенности, сплошная формула уверен­
ности, абсолютная уверенность...
...Есть вещи, в которых я очень даже сомневаюсь,
например, каким цветом покрасить цветочные ящики на
балконе: желтым, или красным, или разными цветами.
И так можно, и так, но я не уверен, какими именно цве­
тами их выкрасить.
290


— Послушай, а во всем ли ты уверен?— спросил
я его однажды.
— Во всем уверен!— заорал он поразительно уве­
ренно.
— Какими цветами покрасить мне ящики?— спро­
сил я его.
— Любыми,— заорал он,— крась любыми! Крась
всеми цветами подряд, и ты не ошибешься!
— Но я хочу одним,— сказал я.
— Любым,— заорал он,— крась любым! Что ты
пристал ко мне со своими ящиками!
Я выставил навстречу ему руку, показывая жестом:
не толкай, не толкай меня, не толкай! Сейчас ведь толк­
нет, ну и тип!
— Я завтра лечу в Мадрид!— воскликнул он по­
трясающе уверенно, даже напыщенно.— Завтра я по­
бью Фердинанда Ривьеру! За две секунды до конца по­
следнего раунда, вот именно, за две!— а все пусть ду­
мают, будто я не мог этого сделать раньше. Пусть они
думают!— Он встал, подошел к зеркалу, любуясь со­
бой, поднял обе руки кверху, как он обычно приветст­
вует публику, и уверенно улыбнулся. Он выглядел пре­
красно: этакая фигура, быстрота, стремительность, си­
ла. И еще черт те чего, всего в нем полно. Побьет он
этого Ривьеру, безусловно! Я было уже руку опустил,
но снова вытянул ее вперед, почти упираясь в него
пальцами, чтобы он невзначай не толкнул. Но сейчас
же представил, как он молниеносно может нырнуть под
руку и толкнуть меня, если захочет, и я руку опустил.
— Уже завтра летишь?— спросил я.
— Эх ты!— сказал он.
Последует толчок!— решил я и отскочил, а он и не
думал. Он помрачнел, он ненавидел самолеты.
У него сейчас не было желания толкнуть меня
в плечо. Ему было не до этого. Он сказал, что не выно­
сит напоминания о самолетах, а я ему напомнил. Да я
и не специально напомнил, забыл, что он их не выносит.
Он не уверен, что самолет не разобьется. Он не был
уверен, что благополучно прибудет на место, а там-то
он побьет любого...
— Какая чепуха!—сказал я.
— «Чепуху» положи себе в карман,— сказал он.
— Ага,— сказал я,— не уверен!
10*

291


— Я уверен в том, что не уверен!— сказал он по­
трясающе уверенно и улыбнулся.
Он был во всем уверен.

КРАСНЫЕ КАЧЕЛИ

Канитель Сидорович вставал в пять утра, шел в лес
за грибами. В семь утра он клал их на стол молча и ти­
хо. Жена его Аделаида Матвеевна вставала в семь ут­
ра, всплескивала руками при виде грибов и восклицала:
— Фу-ты, господи, опять!
Она имела в виду, что ей придется опять чистить эти
грибы, жарить или варить. А это нужно было делать
так или иначе.
После грибов Канитель Сидорович шел в сад и там
мастерил качели для сына.
Потом шел на работу.
Дом стоял на развилке дорог, двухэтажный и неле­
пый. Больше в окружности, близко, не было домов.
В этом доме кроме семьи Канителя Сидоровича народу
было много — разные семьи и одинокие. А там за доро­
гой начинался поселок, и странным казалось, отчего это
выстроен здесь дом, словно случайно.
Канитель Сидорович по дороге на работу думал:
«Люди только еще идут по делам, а я уже дело сделал:
уже, можно сказать, накормил семью завтраком, гри­
бов добыл, провизию добыл.. Вот жена там сейчас гри­
бы чистит и кидает в синюю кастрюльку». Он почти фи­
зически ощущал, как грибы стукаются о дно кастрюль­
ки один за другим, не целые грибы, а куски грибов, сре­
занные ножом, такие замечательные ломтики грибов.
Канитель Сидорович шел на работу по дороге, и на
душе у него было спокойно. И даже чувствовалась ка­
кая-то уверенность в себе, но и некоторое однообразие
тоже чувствовалось.
Тогда мысли его перекидывались на качели, и одно­
образие каждодневное рассеивалось, и улыбка обозна­
чалась на его лице. Качели еще оставалось совсем не­
множко доделать. Они выйдут добротные, крепкие, до­
ски попались отличные, отменные доски. Пусть себе сын
качается на них с соседскими детьми, жалко, что ли!
Пусть добрым словом поминают Канителя Сидоровича.
292


Имя такое ему в поселке дали люди. Не припомнить
сейчас, кто первый его так назвал. А на самом деле
звали его Павлом, да только никто его так не звал, и он
на это не обижался.
Канитель Сидорович шел с работы к качелям, а со­
седи, глядя, как он там возится под деревьями, говори­
ли: «Опять канителит!» Он этих слов не слышал, да ес­
ли бы даже и слышал, из этого ничего бы не вышло.
Слова его не обижали (хоть какие), они для него все
равно что ноль значили, мало кто чего скажет.
Работал он в поселковом магазине продавцом, его
каждый знал. Да и как не знать, если- каждый к нему
обращался за покупками. Отпускал он медленно, чем
даже в раздражение некоторых приводил. Может быть,
прозвище оттуда и пошло, а может, не оттуда.
Он стоял за прилавком, отпускал товар и в это вре­
мя ничего не думал постороннего, а только что положе­
но: считать, сдачу давать, на весы смотреть. Да иначе
оно и быть не могло, раз работа такая, да народу тем
более полным-полно, на весь поселок магазин единст­
венный. Правда, еще директор был, он тоже иногда то­
вары отпускал, да только директор — он директор
и есть, не будет же денно-нощно стоять за прилавком.
Иногда ругал он Канителя Сидоровича за его нерасто­
ропность, бывало, скажет: «Да пошевеливайся ты, мать
твою! Как в гробу ворочаешься». Насчет ворочания
в гробу — это любимое директорское выражение, об­
разно, конечно, выразительно, выпукло. Канитель Си­
дорович начинал смеяться тоненько и долго, слыша та­
кое по своему адресу, и головой мотал, показывая, что
он восхищен директорскими словами. А вообще на сло­
ва он внимания не обращал, как было сказано.
Про слова директорские он жене рассказал как-то
и стал смеяться, а она махнула рукой, да ну тебя, мол,
не до тебя, и ушла за водой, а он долго еще смеялся,
и сын подошел к нему и стал тоже смеяться долго и от
души.
Выдался самый веселый вечер, веселее, пожалуй,
и не было, если не считать одного вечера, когда он со
смеху покатывался, узнав, что жена утром грибы на
столе искала, да так и не нашла, а он в этот день ни од­
ного гриба в лесу не нашел. Иногда хоть один гриб да
найдет, а тут ни одного.
Надо сказать, Аделаида Матвеевна все в доме де­
лала справно, по хозяйству хлопотала ревностно, толь­
293


ко на грибы сердилась (столько, мол, грибов каждый
день!), а на самом-то деле не сердилась, а только перед
соседями показывала, вроде ей грибы надоели.
Канитель Сидорович с работы шел прямо к качелям,
а потом уже ел.
Качели были готовы, но чего-то недоставало в них.
А чего, он не знал, и это так ему запало в душу, хоть
помирай. Он эти качели со всех сторон рассматривал,
все ходил вокруг и голову все вбок клонил, не хвата­
ло чего-то... не хватало, а чего не хватало — бог
знает!
И вдруг однажды душа его озарилась непонятным
доселе светом, новой радостью,— а пришла ему мысль
покрасить качели в красный цвет. У него на глазах да­
же слезы появились от этой мысли. Представил он себе,
как будут сверкать качели красным цветом среди зеле­
ни деревьев и кустов. Именно этого как раз и не хвата­
ло. Да и вправду это было бы красиво. Встала перед
ним только проблема краски. В поселковом магазине
такой краски не было, кое-какая там была краска, но не
та вовсе, какая ему представлялась. А представлялась
ему краска яркая, такая красная, красней которой
и 'быть не может.
В ту ночь ему снились разноцветные качели, и
в крапинку, и в полоску, и в яблоках, и другие. Они
медленно проплывали, как лодки, и все плыли и плыли
по реке, а в каждой сидело по сыну. Качели были раз­
ные, а сын был один и тот же, его сын...
В воскресенье он не пошел за грибами, наверное,
впервые за много лет не пошел в самое грибное время,
а поехал в город за краской. И жене не сказал зачем,
а якобы за грибами.
Он привез краску в полдень, и жена удивленно
смотрела на него, когда в дверях появился он с боль­
шой банкой.
Он поставил банку на пол, лицо его светилось ра­
достью, а сын стал катать банку по полу в восторге.
И все обыденное перемешалось и спуталось, и не
было грибов на столе. А жена была уверена, что это
банка тушенки, и смекнула сразу, что неплохо было бы
мясо с картошкой перемешать, раз грибов нет...
Солнце било сквозь деревья на качели, Канитель
Сидорович красил их, и они покачивались со скрипом.
Качели загорались на солнце, и было радостно. Сын
стоял поодаль, наблюдая за отцом восторженно. А мать
294


сидела тут же на траве. Испытывала она какое-то тре­
вожное чувство, не было утром грибов на столе, и чтото изменилось, значит.
Появилось торжественное и цветное...

ВЕСЕЛЫЕ РЕБЯТА

Телевизор не работает, вечер пропащий, настроение
низкое, пью чай, смотрю в окно, мечтаю вторично же­
ниться.
Звоню в телевизионное ателье на другой день, спра­
шиваю техника, интересуюсь, почему он вчера не при­
шел, а он мне весело отвечает, что перепутал мой адрес.
— А вы больше не перепутаете?— спрашиваю.
— Любой человек может перепутать,— говорит он
весело,— вы что, никогда ничего не путали?
— На всякий случай я вам напомню адрес,—
говорю.
— За кого вы меня принимаете? Если вы будете во
мне сомневаться, я к вам вообще не приду.
Я испугался.
— Ладно, ладно,— говорит,— не бойтесь, приду.
— Когда?
— Когда будет время.
— Видите ли,— говорю,— у меня такое положе­
ние... Я не женат, один... меня дома не бывает...
— Не хотите ли вы, чтобы я вам невесту по­
дыскал?— смеется.
— Видите ли, я вчера отпросился с работы... вас
ждал... а вы... э... как бы вам объяснить... не пришли...
— Я приду,— говорит он весело.
— Видите ли... я сегодня тоже с работы отпро­
сился...
— Ваша работа меня не касается, мой дорогой!
— Так это я для того сказал, чтобы вы... эээ... по­
няли... что я с работы отпросился.
— Что же, по-вашему, я ничего не понимаю? Не
меньше вашего понимаю. Не понимал бы, так меня бы на
такую работу не посадили. Ясно? Эх вы, товарищ доро­
гой! У вас своя работа, у меня своя. Вы на своей ра­
боте — я на своей. Вы за свою работу отвечаете — я за
свою...
— Совершенно справедливо... Я, видите ли, к тому
295


клоню, что... э... как бы вам объяснить... я один в том
смысле, что никого нет дома.
—- Вот и женитесь, раз никого дома нет. Жена будет
дома сидеть, и телевизора не надо.
Смеется.
— Я... эээ... имею в виду, когда, в какое время
ждать вас?
— Вы, мил человек, или не понимаете, что такое
слово «жди», или притворяетесь?
— Довольно растяжимое все-таки понятие... эээ...
разве нет?
— Да что вы все «э» да «э», неужели непонятно?
— Я хотел, простите, только спросить: сегодня
ждать или завтра?
— Факт, завтра! А сегодня вы еще жениться ус­
пеете!
Смеется.
На всякий случай напоминаю ему, что завтра я
в третий раз с работы отпрошусь, а он в ответ продол­
жает смеяться.
Весь следующий день сижу дома, но он не появ­
ляется.
Иду сам в ателье, в четвертый раз отпросившись
с работы.
— Где он?— спрашиваю.
— По домам ходит,— отвечают.
— Что-то у меня дома его ни разу не было.
Они смеются.
— Может, он сейчас к вам пошел, а вы к нему при­
шли...
Я кричу:
— У нас новый район, и обслуживание должно быть
новое, на самом высоком уровне!
Просто с ужасом на них смотрю, вот-вот опять за­
смеются.
— Идите себе домой, он, наверно, вас сейчас возле
дверей дожидается...
— А если его там нету, что тогда? Что тогда должен
я с вами сделать?!
Они смеются:
— Всякое бывает, товарищ, сами знаете, всякое
бывает...
— Очень странно,— говорю,— видеть вас смеющи­
мися на рабочем месте... Я один, и мне трудно...
Они смеются:
296


- — У некоторых по восемь человек детей, и им не
трудно, а вы один, и вам трудно? Давно бы сюда при­
тащили ваш ящик, чем портить нам настроение.
— Никакой возможности нет тащить мне этот ящик
одному. Я уже объяснял вашему товарищу технику, что
с некоторого времени не женат, и в силу этого ежеднев­
но отпрашиваюсь с работы...
— У вас одного почему-то все не в порядке, вон
у него тоже на прошлой неделе жена в армию ушла...
Покажись-ка, Алеша, товарищу заказчику...
— Что вы чушь несете!
Они смеются.
— Безобразие, и больше ничего!
— Кричите себе на здоровье! Вы нам телевизор по­
кажите, мы его починим. А то дома сидит, а мы знать
должны, что у него там творится. Вон, гляди, бабка
приемник принесла. Сама небось тащила, бабуся?
— Сама, родненький, прохожий помог...
— Молодец, бабуся! Прохожий молодец! Человек
человеку друг, товарищ! Верно, бабка? Гляди, старуха
дряхлая сама притащила, а ты в сто раз здоровей,
а притащить не можешь, дома сидишь.
— У вас же объявление висит... реклама: черным по
белому... то есть красным по белому... не в том суть...
звоните, мол, звоните...
— Мало ли что там написано!
— Как это?
— Да что вы все удивляетесь, гражданин хороший?
Давай, бабка, приемник, золотая бабуся, лампы небось
пережгла? А вам стыдно, товарищ!
Смеются.
— Ишь ты, лодырь какой,— кричит бабка,— тру­
диться не хочет...
— Так ведь объявление-то висит,— говорю.
— Я неграмотная,— говорит бабка.
— Но мы-то люди грамотные,— говорю я.
— Больно все грамотные стали,— говорит бабка.
— Правильно, бабуся, так его!
Смеются.
— Ну знаете...— говорю.
— Знаем, знаем.— Смеются.— Нас не хочешь слу­
шать, так старого человека послушай, больше тебя на
свете старая прожила, не меньше тебя в жизни разби­
рается.
297


— Я бы таких заказчиков на порог не пускала!—
говорит бабуся.
— Позвольте вас спросить, бабушка, с чего это вы
так на меня накинулись, разве я не прав?
— Смотри, а то милиционера позову!— говорит
бабуся.
— Да ну вас, бабушка,— говорю,— или вы вовсе
ничего понять не хотите, или попросту ничего не пони­
маете...
— Ты мать не оскорбляй,— смеются ребята.
— Сынки меня в обиду не дадут,— говорит бабуся.
Они смеются.
— Вот твой спаситель как раз идет, бери его в обо­
рот, а от нас отвяжись, бота ради, поскольку у тебя ни­
какого телевизора с собой нету.
Вижу: входит в ателье молодой парнишка с чемо­
данчиком, лицо как из гранита высеченное, волосы торч­
ком, и смеется.
Ребята кричат ему со смехом:
— Тебя тут дожидаются!
— Як вашим услугам,— говорит он смеясь.
— Что же вы, мил человек, к моим услугам до сих
пор не были,— спрашиваю я печально.
— С какой такой стати?— смеется.
— Ас той стати,— говорю,— что вы обещали, при­
поминаете?
— А-а-а!— говорит.— Очень приятно вас видеть,
еще не женились? Никак не управляюсь, прошу про­
щенья, один на весь район, а вызовов много, народ тре­
бует, очень приятно вас видеть!
— Не могли бы вы,— говорю,— сейчас пойти со
мной телевизор мне починить?
Он обнял меня и смеется.
— А знаете, какой у меня день сегодня?
— Какой?
— Такой день раз в жизни бывает — человеку два­
дцать пять лет! Знаете, с каким человеком я в один день
родился?
— С каким?
— Неужели не помните? С Ломоносовым в один
день родился.
— Поздравляю,— говорю,— от души вас по­
здравляю!
— Молоток, что нашел меня в такой день, сам по­
нимаешь, ни по каким вызовам не хожу.
298


Ну что тут возразить? Не хватает еще вступать
в пререкания с человеком, родившимся вместе с Ломо­
носовым! Незатейливая песенка всплывает в памяти:
«...только раз в году...», у всех на виду в этот день иг­
рают на гармошке невзирая на лица. Я его понимаю.
Нервы мои не выдерживают, и я плачу... Сморкаюсь
в платок. Я устал. Нежность к людям, к себе самому
переполняет меня и вызывает слезы.
— Слышь, брось реветь,— слышу я отзывчивый го­
лос сегодня родившегося,— испортился, значит, теле­
визор, говоришь? А я думал, приемник у тебя испор­
тился. Так бы и сказал, что телевизор, а то чуть было не
те инструменты захватил... Главное, нас с Ломоносо­
вым не забывай!
А главное — смеется!
Приходим.
Он хлопает меня по плечу, по-дружески, со смехом,
с такой силой, что я падаю.
Встаю.
Ставлю обед на плиту.
Он открывает чемоданчик с инструментами, но че­
моданчик каким-то образом вырывается у него из рук,
и все оттуда сыплется на пол, гремит, катится, закаты­
вается, а он смеется.
— Всякое бывает,— говорит он, долго ползает по
полу, а я ему помогаю.
— Да ты тут не вертись,— слышу я его веселый го­
лос откуда-то из-под. тахты,— ты не торчи перед моими
глазами, я этого не люблю.
Я отхожу покорно, стою в сторонке, смотрю, как он
ползает, жду.
Наконец он собирает инструменты, подходит с ка­
кой-то штуковиной к моему телевизору.
— В такой день,— говорит он,— можно себе позво­
лить все.
Я невольно сказал:
— Только прошу вас, осторожней...
— Знаете,— сказал он весело,— после ваших слов
я могу взять свои принадлежности и уйти. Я уйду, и по­
пробуйте вы потом меня добиться...
— Обед скоро будет готов,— сказал я, бросившись
наполнять рюмки.
— Я вам делаю одолжение,— сказал он, встав
в какую-то дурацкую позу,— я вам любезность делаю,
так?
299


— Так...— сказал я.
Он выпил рюмку, сел около телевизора и произнес
целую речь:
— Моя любезность не знает границ! Как -Това­
рищ — я золото. Как мастер — золотой. Между про­
чим, я работал на заводе, где собирал, да будет вам из­
вестно, такой вот марки телевизоры, как ваш. Я могу
вытащить у вас из телевизора одну штучку, а другую
утопить... (Боже мой!) Я могу так переделать.ваш те­
левизор, что ни один техник в мире не сможет понять,
в чем дело! (Он весело смеялся.) Я могу ваш телевизор
разобрать до мельчайших подробностей,, а потом со­
брать в прежнее монолитное целое! И могу его так ра­
зобрать, что.ни одна душа не сможет его собрать. Но
могу и устранить дефект, починить, отремонтировать,
и он будет работать как новый! Выбирайте любое, А вы
знаете, я могу сделать так...
— Ради бога...— сказал я.
Он выпил еще рюмку, снял крышку с телевизора
и ткнул в какую-то деталь какой-то своей деталью.
И в этот момент раздался взрыв. Клубы дыма под­
нялись кверху, и мы закашляли, и что-то покатилось по
полу, повертелось и выкатилось к моим ногам.
— Что-то взорвалось,— сказал я робко.
И в ответ я услышал его веселый голос:
— Не беспокойтесь, весь он не взорвется.
— А что там взорвалось?— спросил я.
— Видите ли,— сказал он,— это пока неизвестно.
— И вам неизвестно?!
— Мне известно, но не совсем.
— А кому известно?— спросил я испуганно.
Я открыл форточку. Пахло ужасно.
Он вышел ко мне из дыма. Положил мне руку на
плечо. Чихнул, икнул, зевнул и кашлянул. После чего
сказал весело и уверенно:
— Привозите его к нам. Мы уточним причину
взрыва.
— Один вопрос,— спросил я.— Почему вы все бес­
прерывно смеетесь?
Он взглянул на меня, засмеялся и сказал:
— Молодые ребята, вот и смеются.
— Веселые ребята,— сказал я.
— Во-во,— сказал он,— точно!

300


КОГДА СПОТКНЕТСЯ ДЕД-МОРОЗ
Новогодняя сказка

Шел снег, а в снегу шли деды-морозы.
Они шли не спеша, оживленно беседуя. Заполнив
все улицы, шли деды-морозы, и не было им конца
и краю.
Снег кружился и блестел; если внимательно при­
смотреться, то можно увидеть мохнатые брови, длинные
бороды. Только лиц совсем не видно, сколько ни при­
сматривайся. Это только деды-морозы могут так хо­
дить, чтобы их лиц не было видно.
Но если внимательно прислушаться, то можно ус­
лышать приглушенный говор, кашель, смех и как они
шмыгают простуженными носами.
Каждый из дедов-морозов нес под мышкой подарок.
Но этого уж, конечно, не было видно, хотя каждый раз
в Новый год все деды-морозы проходят по улицам всех
городов с подарками.
Иногда, когда снег не идет, дедов-морозов вообще
не видно. Но это бывает редко. Потому что в новогод­
нюю ночь снег почти всегда идет.
Каждый раз в Новый год поздно ночью в дом
к мальчикам и девочкам заходит дед-мороз, с которым
они познакомились во сне. Ведь не может быть, чтобы
ты никогда не встречался во сне с дедом-морозом! Лю­
бой мальчик, любая девочка встречаются во сне со сво­
им дедом-морозом — одни раньше, другие позже, но
обязательно встречаются. А если дети находят подарок
возле своей кровати, но уверяют, что они никогда не
встречались во сне с дедом-морозом, то они просто это­
го не помнят. Непременно встречались. Раз утром на­
шли подарок у своей кровати. Откуда же он мог тогда
взяться, сами посудите!
Так вот, во время одного такого новогоднего шест­
вия один дед-мороз споткнулся, выронил подарок,
и очень хорошая детская игрушка, которую он нес в по­
дарок, сломалась об лед, а конфеты и печенье рассыпа­
лись по снегу.
Ему некогда было идти за новым подарком, утро
Нового года подходило, и он все равно бы не успел.
И этому деду-морозу пришлось только потереть ушиб­
ленное колено и отправиться обратно к себе домой.
Он побрел обратно печальный и расстроенный, по­
тому что никак не мог выйти из своего положения.
301


Все деды-морозы шли в одну сторону с подарками,
а он шел в другую пустой. Это было, безусловно, пе­
чальное зрелище. Хотя этого никто не видел.
У него даже слезы капали из глаз; ему было очень
тяжело, что он не может принести подарок своему ма­
ленькому приятелю, с которым он познакомился во сне.
Это был неудачливый дед-мороз, как бывают и неудач­
ливые люди. Но и неудачливые люди не все же время
бывают неудачливыми. И деды-морозы то же самое.
Если он в этом году споткнулся, то не споткнется же он
опять в следующем году! И он твердо решил, что на
следующий год он принесет своему малышу не одну,
а две игрушки, конфет и печенья в два раза больше.
Так что тот мальчик или девочка, которые, проснув­
шись, не нашли своего подарка, получат его непременно
в следующем году. И притом в двойном размере.
Я никак не думаю, что этот дед-мороз еще раз спот­
кнется, да так неудачно. Если уж споткнется, то какойнибудь другой дед-мороз. А может, никто не споткнется.
Тогда всем будут подарки.


ЛЮБОВЬ И ЗЕРКАЛО

ЛЮБОВЬ И ЗЕРКАЛО

ойе театра. Зеркала.
Они сидят в кресле вдали от всех.
Он говорит:
— Люблю.
— Ах,— говорит она.
Он говорит:
— Я куплю эскимо.
И бежит во всю прыть в конец фойе, где стоит лоток.
Вдруг что-то обрушилось на него. Или он на что-то
обрушился. Что в итоге не важно.
Он моментально падает на пол.
Он видит лоток впереди. Видит люстры. И пять две­
рей в зал.
Он смотрит в обратную сторону. И видит лоток. Ви­
дит люстры. И пять дверей в зал.
Бежит к нему Тася.
Она поднимает его и ставит на ноги.
Он озадачен. Вертит головой во все стороны. Видит
всюду лоток, видит люстры и пять дверей в зал...

ВСЕ РАВНО

Звоню ей по телефону, предлагаю в кино сходить.
Она мне отвечает, что ей все равно, можно и в кино
сходить.
Я говорю:
— Нет, нет, тогда мы не пойдем в кино, если тебе не
хочется.
Я говорю:
303


— Сходим в цирк, если тебе хочется.
Она мне отвечает, что в цирк ей хочется и не хочет­
ся, а в общей сложности все равно.
Я спрашиваю, брать билеты или не брать, а она мне
отвечает, что ей абсолютно все равно.
Я ей предлагаю оперетту, а она мне отвечает: ВСЕ
РАВНО.
— В парк?
— Все равно.
— В клуб?
— Все равно.
— На концерт?
— Все равно.
— На тот свет?
— Все равно.
Я перечисляю ей разные развлечения, мероприятия,
вплоть до прыжков с парашютной вышки и чертова ко­
леса, предлагаю танцы, бассейн и планетарий, зоопарк
и собачью выставку, стадион и выставку картин, съез­
дить за город на электричке, выдвигаю, наконец, вер­
сию отправить своих родителей за город на электричке,
а ее пригласить к себе. Но на все она мне отвечает: ВСЕ
РАВНО.
Тогда я, возмущенный, окончательно вышедший из
себя, совершенно категорично заявляю, что если ей все
равно, встречаться со мной или не встречаться, то луч­
ше не встречаться.
Тогда она мне отвечает, что ей решительно все рав­
но, куда идти и ехать, лишь бы со мной...
И ведь мне все равно.
Лишь бы с ней...

КНИГА ОТЗЫВОВ

В этот день я был так занят, что целый день не ел.
Я даже забыл, что мне нужно поесть. Только к вечеру
я забежал в столовую пообедать. Я съел подряд два
супа, не замечая вкуса, и два вторых. И тут мне подсу­
нули эту книгу.
— Что это?— спросил я, не поняв, в чем дело.
— Это книга,— сказали люди.— Будьте добры, на­
пишите.
Я оглядел их. Это были работники столовой.
304


— Что написать?— не понял я.
Работники столовой улыбались. Они улыбались как
ангелы и как подхалимы. А один улыбался как ка­
шалот.
— Напишите отзыв,— просили они.— Мы очень вас
просим.
Я немножечко удивился и спросил:
— Почему же именно я должен его написать? Или
вы каждому так говорите?
— О!— воскликнули четверо хором.— Вы с таким
аппетитом ели наш суп... Только вы можете написать!
— Гм!..— удивился я еще больше.— Вы так дума­
ете?..
— Не только мы,— обрадовались они.— Все так
думают. Все смотрели на вас, как вы ели суп.
— Почему?!—удивился я еще больше.
— Потому что вы ели суп с аппетитом. У нас редко
кто так ест. За последние пять лет никто не ел с таким
аппетитом.
— Гм!..— удивлялся я все больше.— Как странно.
Но они не дали мне размышлять. Открыв книгу, они
сказали:
— Факт зафиксирован нами. Ели вы с аппетитом.
Отпираться тут бесполезно. Вся столовая видела это.
Свидетелей сколько угодно. Так что напишите факт
и распишитесь.
Работники обступили меня. К ним подошло под­
крепление. Теперь их уже было много. Их стало около
десяти. Они окружили меня кольцом и уже не просили,
а требовали.
За их спинами были зрители. Лица зрителей гово­
рили о том, что они могут всегда подтвердить, что я ел
с аппетитом. Они пялили на меня глаза. В них сквозили
удивление и восторг. Они восторгались моим аппетитом
и удивлялись вкусу.
Поглядев вокруг, прижатый, изобличенный, я вы­
нужден был написать: «Я с аппетитом ел суп и кот­
леты».
Книгу буквально схватили и унесли как великую
ценность. Повар вышел взглянуть на меня. Он прищу­
рился и сказал:
— Еще вздумал ломаться, писать не хотел, сукин
сын!

305


КАК ЕГО ФАМИЛИЯ

Я учился в Академии художеств с этим вместе, как
его... ну, все его знают... фамилию забыл... Он всегда
вот так, сбоку со своим мольбертом стоял, поодаль, во­
лосы у него курчавые были, это сейчас он лысым стал,
как его... фу-ты, ну этот, ну как его... Раньше всех, бы­
вало, нарисует, подмалевок сделает, а мы еще только
начинаем. Все курсы — похвалы совета, поощрения,
поклонения. Так вот я с ним вместе учился, да его те­
перь каждая собака знает. В культурном мире этот, как
его... эх, как его... запамятовал... забыл его фамилию...
Вместе, помню, поступали, я первым поступал, а он
вторым. За мной шел. Фу-ты, черт, как его фамилия,
совершенно забыл! Да все его знают, синий цвет в его
живописи преобладает наряду с зеленым. Рисовал он
здорово, а живопись у него шла слабей. Но все равно
пятерки ему ставили за то, что живопись на рисунке
держится. Каркас, мол, есть основа и скелет. Он, как
диплом защитил, сразу в гору пошел. Остановить его
никто не мог. Еле ходит сейчас, толстый стал, лысый,
кошмар! Я имею в виду, шишка на ровном месте, да
и черт с ним! Как его фамилия-то... вот память, а? Вы­
ставка его была: сплошное синее в глаза бьет в сочета­
нии с зеленым. Синька, я имею в виду, в сочетании
с черт знает чем! Вместе поступали, только потом меня
выгнали. Вместе кефир, помню, пили, а как фамилия —
забыл. Да его все знают, а я забыл. Вместе пирожков,
помню, накупим и сидим едим. Сахарный песок в воде
разболтаем и запиваем. А сейчас он ишь ты! Как его
фамилия, вот вспомнить не могу!.. Потом вспомню. Вот
так и бывает: со знаменитым человеком, можно ска­
зать, рядом стоял, мольберты соприкасались, в одну
столовую ходили, мало того, в одной комнате жили, он
однажды луковицу у меня из тумбочки стянул, а я у не­
го — сыр. Тоже мне — великий! А сейчас ходит как ба­
рон, тьфу, никак не могу его фамилию вспомнить. Ри­
совал он хорошо, неплохо рисовал, это верно, это, по­
ложа руку на сердце, можно во всеуслышание заявить,
не кривя душой, а живопись вот — синяя! Меня когда
выгнали, я в Союз художников не стал поступать, очень
надо, чтобы меня кто-то там принимал! Эксперимен­
тальных работ у меня на чердаке навалом. Буду экспе­
риментальной живописью заниматься, а признание
придет. А этот... как его... не могу его фамилию вспом­
306


нить... Я его синие работы видел — дрянь, только на
рисунке и держится. Мне жена говорит: занимайся
чистым искусством, чистым творчеством, прославишь­
ся, вставим на кухне стекло, а то дует невозможно.
А этот, как его... фамилию забыл... чего из себя строит,
непонятно! Я днем сам себе предоставлен, а вечерами
рабочим сцены работаю, поближе к опере, к артистам,
к вокалу, к хореографии. Экспериментальных работ
у меня на чердаке навалом. Буду экспериментальной
живописью заниматься, а слава меня сама найдет.
А этот, как его... как он там... этот-то... тоже мне!
А сценическая моя работа отличная. Сидишь себе,
встал, декорацию взял, отнес или пронес — вот и вся
работа. Носи себе взад-вперед, а то вовсе не носи, сиди
да смотри, как другие носят. Или где-нибудь прикор­
нешь за лесочком намалеванным и храпишь, как на
природе. Встанешь весь в пыли и целый час чихаешь.
Словно тройка лихая тебя пылью обдала. Так и пронес­
лась с колокольчиками во весь дух. Живешь, короче,
среди лесов, дорог, дворцов, садов, чистого ясного неба
и колосящегося поля... Все это есть. Для художника
фантазии непочатый край, и поразмыслить можно и по­
фантазировать. Я бы эти декорации ногой левой, как
говорится, написал бы, да лучше я не буду их писать.
Я буду их таскать. А этот, как его... фамилию я его всетаки вспомню... хмырь, и все! Ну что его выставка, ну
что? Разве это выставка? Какая же это выставка?
Нет.;, это все не выставка. Все синька. Все мазня. Ну
кто он такой? Ну кто? Фамилию его даже вспоминать
не хочу! Пузырь надутый на ровном месте! Как его фа­
милия... вот черт... Специально не буду вспоминать его
фамилию! Нарочно не буду вспоминать! Знаю, а не бу­
ду вспоминать. Помню, а не вспомню. Не хочу. Его фа­
милия и моя фамилия. Две одинаковые фамилии. Мы
с ним однофамильцы. Бывало, нас путали. А теперь? Да
я рядом с ним стоять не хочу, не то что ходить или
сидеть!

ПОТЯНИ КОРОВУ ЗА ХВОСТ
Прочел я о конкурсе в юмористическом журнале
и несказанно обрадовался. Мне как раз не хватало де­
нег на одну вещицу. Я, правда, не собирался писать
307


рассказ, или басню, или же фельетон, потому что счи­
тал все это сложным. Меня вдохновляло другое.
В самом конце условий я прочел нечто такое, что
показалось мне весьма легким, даже чепухой,— приду­
мать веселую подпись к рисунку. И за это пустяковое
дело предлагалось сто рублей. Я, правда, учитывал, что
многие пришлют свои подписи и многие будут претен­
довать на эту сумму. Но я даже представить не мог, как
это не придумать подпись. И веселее других. Нужно
только подумать. И поспрашивать других.
Может, кто так придумает, что и сам не приду­
маешь.
Тем более я человек до крайности веселый. Всю
жизнь пробавляюсь шутками. В бытность учебы за мои
остроты меня часто из класса выгоняли, а один раз да­
же из школы выгнали.
Вырезал рисунок из журнала, гляжу на него во все
глаза и чувствую: он расплывается и превращается
в туман. Слишком долго глядел. Отдохну, думаю,
и снова буду глядеть на него во все глаза. До тех пор,
пока мысль не прискачет.
Пустяшненький рисунок: корова стоит на льдине,
а мальчик с берега ее за хвост тянет. Какая может быть
тут подпись? Два-три слова, ну от силы — пять.
Но что писать?
И вдруг одна за другой полезли в голову подписи:
«Не тяни корову за хвост», «Не тяни ее за хвост», «За­
чем тянуть корову за хвост?», «Никого не тяни за
хвост», «Корова тебе не кошка», «Не тяни за хвост ни
кошку, ни корову», «Хвост не для того, чтобы за него
тянуть», «Корова — друг человека, а ты ее за хвост тя­
нешь», «Сам себя потяни за хвост», «Не корову нужно
тянуть за хвост, а себя за уши!», «Оставь коровий
хвост!», «Брось хвост коровы!»
Все подписи мне нравились. Но я не мог решить, ка­
кая подпись лучше и чем одна лучше другой.
— Скажите, пожалуйста,— спросил я соседа,— как
лучше: «Не тяни корову за хвост» или «Зачем тянуть
корову за хвост?»
— Гм... затрудняюсь вам ответить,— сказал он,—
смотря по какому случаю...
Не стану же я ему объяснять, чтобы он вместо меня
премию получил.
— Какое предложение вам кажется смешнее,—
спрашиваю,— первое или второе?
308


, — Откровенно говоря, ничего смешного я в ваших
предложениях не вижу.
— Вы серьезно?
. — Вы же видите — я не смеюсь.
Он действительно не смеялся.
-— • А как сделать смешно?
Он не понял. Я стал объяснять:
— Представьте себе рисунок: мальчишка тянет ко­
рову за хвост. Корова на льдине, а мальчик на земле.
Какую смешную подпись написали бы вы под таким ри­
сунком?
— А зачем вам это?
— Нужно. .
— А вы сами когда-нибудь тянули корову за хвост?
— При чем здесь я?
— У вас никогда ничего не получится, пока вы сами
не потянете корову за хвост.
— А зачем мне тянуть?
— Чтобы вы поняли, что это такое.
— А вы тянули?
— Мне не нужно.
Если бы он знал, в чем дело, не говорил бы, что ему
не нужно!
Поступаю проще: посылаю все подписи. Пусть там
жюри разберется.
В письме сообщаю, что могу еще прислать в таком
духе, если этого недостаточно.
Получаю ответ: присылайте, если у вас хватит духа..
Шлю еще.
Жду денег.
Но не получаю ни шиша.
Неужели недостаточно?
Неужели и в самом деле для этого нужно потянуть
корову за хвост?

ПРИВЕТ ВАМ, ПТИЦЫ!

Я смотрел телевизор в клубе. Показывали кинокар­
тину. Люди все подходили. И прямо-таки изводили ме­
ня. Потому что я сидел с краю, и все обращались ко
мне. Все спрашивали название картины. А название
было такое: «Привет вам, птицы!» Там шла речь
о скворечнях, весне и грачах.
309


Первым спросил меня мальчик. Он очень мило спро­
сил, деликатно:
— Дяденька, это какое кино?
Я сказал:
— Это «Привет вам, птицы!»
Он не расслышал. Я повторил. Он не стал больше
спрашивать и где-то сел. И сейчас же мне кто-то шеп­
нул тихо в ухо, задав тот же самый вопрос.
— «Привет вам, птицы!»— ответил я.
— Кому привет?— спросил он.
— Птицам привет,— сказал я,— птицам.
— Как то есть?— спросил он мягко.
Я попросил его отойти. Он как будто обиделся, но
отошел. Вдруг ко мне обратилась женщина. Она инте­
ресовалась тем же. Грубить женщине неприлично.
Я взял себя в руки. Вобрав воздух в легкие, я сказал:
— «Привет вам, птицы!»
— Я не шучу,— сказала она.
— Я тоже,— ответил я.
— Вы шутите,— рассердилась она.
— Нет,— сказал я.
— Как это глупо!— сказала она.
— Отвяжитесь!— рявкнул я.
— Хам,— сказала она и ушла в сторону.
Но не успела она отойти, как ко мне привязались
двое. Эти двое здоровых парней желали узнать от меня
непременно название кинокартины.
Я не сказал им: «Привет вам, птицы!» Это могло для
меня плохо кончиться.
Я встал с места и вышел вон. У двери столкнулся со
мной старик. Он спросил:
— Вы оттуда? Там какое идет кино?

Я НАЛЕТЕЛ НА СТОЛБ

Я иду с мамой и папой по тротуару. Я иду и смотрю
туда, и сюда, и вверх. В небе летит самолет. Вдруг
я падаю на тротуар. Я налетел лбом на столб. Я плачу
и не хочу вставать. Папа берет меня на руки. Он гладит
меня и говорит:
— Как это ты упал?
Я говорю:
— Я смотрел на самолет и не видел столб.
310


Отец говорит маме:
— Ты плохо следишь за ребенком. Мать рядом —
не видит, что сын прет на столб.
Мать говорит отцу:
— А ты для чего, отец? Разве это не твой сын?
Отец говорит:
— Это, конечно, мой сын, но ты — мать!
Мать ему отвечает:
— А ты — отец.
Отец строго ей заявляет:
— У тебя это не первый раз. Помнишь, как он съел
кошкин творог? Ты тогда была дома.
На это мать говорит:
— А ты помнишь, пошел с ним гулять и надел ему
майку вместо штанов?
Отец говорит:
— Не майку, а джемпер, и это не так уж страшно.
Это не сделало сыну вреда.
Мать ему возражает:
— Не джемпер, а майку.
Отец говорит:
— Я помню, что джемпер,— и ставит меня на ноги.
— Ты вспомни-ка,— говорит ему мать.
Я трогаю лоб. У меня на лбу шишка. Я смотрю на
мостовую. Там что-то блестит на асфальте. Я преспо­
койно иду под машину.
Шофер резко затормозил. Он кричит во все горло:
— Чей ребенок?!
Папа и мама бегут ко мне. Мы опять идем по троту­
ару. Папа и мама ведут меня за руки. Мать говорит
отцу:
— Славка чуть не попал под машину, и это все ты
виноват.
ОН ГОВОРИТ —я ГОВОРЮ

Я написал один рассказ. Там были такие слова:
«Пер-вер-дер, обманули Дария». И больше о Дарии ни
слова.
Но вот однажды приходит ко мне человек по фами­
лии Дарий. Он является и говорит возмущенно:
— Вы вписали меня в рассказ. Я слышал — он об
идиотах? Моя фамилия там фигурирует. Надо мной все
смеются. Все говорят мне: пер-вер-дер.

зн


Я говорю:
— Вы тут совсем ни при -чем^Ведь .был такой- царь
Дарий. Вот я про него и писал.
Он говорит:
— Почему вы тогда не вписали себя? Например, ,
пер-вер-дер—вы: Или какое-нибудь другое имя. или
фамилию. Я: прошу изменить.
Я говорю:
— Я бы сделал это, но так лучше звучит.
Он говорит:
— А мне какое до этого дело?
Я говорю:
— Не находите ли вы, что это глупо и ваше требо­
вание дурацкое?
Он говорит:
— Нахожу, что глупо, но все равно измените.
Я ему говорю:
— Раз вы находите это глупым, не говорите мне
этого.
Он со слезами на глазах говорит:
— Все равно, хоть это и глупо, но все равно вы меня
оскорбили:
Я говорю ему:
— Я прошу вас не лезть в мои рассказы и в мое
личное творчество.
Он говорит:
— Это вы втянули меня в рассказ, а я сам никогда
бы не влез в него и не подумал бы этого сделать.
Я ему говорю:
— Надоедливый вы человек!
А он все говорит мне и говорит!

ТЫ ВСЕ ПОНИМАЕШЬ

Я ему говорю:
— Я тебя приглашаю в гости с супругой, как ты сам
понимаешь, насколько мне все это громоздко и тяже­
ло... Сколько хлопот, обузы у моей жены, она ведь с ног
собьется, не повернуться будет, она не сможет сесть,
она будет вертеться как юла вокруг гостей, да ты все
понимаешь... Жарить, парить, варить на такую ораву,
того гляди ошпаришься или надорвешься, ты ведь зна­
ешь: с гостями возиться — хуже нет занятия на свете!
312


Однако я тебя приглашаю. А потом за всеми убирать
посуду, мыть — хуже занятия не бывает! Она уже по­
худела, ты меня пойми, да ты все понимаешь! Авпереди
еще день, она уже вся высохла, на ней кожа да кости,
взгляни на нее! Да ты все понимаешь, не дурак же ты,
в конце концов! Из-за гостей она на себя не похожа. Но
мы с ней держимся, мы крепкие, мы и тебя вынесем,
и Кунгурцева с его шуточками, и Крючкова с его шу­
точками, и Александровича с его шуточками, всех вас...
Помнишь, как вы мне в Гурзуфе ежа под подушку под­
сунули? Ты знаешь, что за это делают? А я тебя в гости
приглашаю вместе с твоими дружками! Угощать вас
всех буду. Ведь глупость с моей стороны, но я такой!
А вы какие? Я вам уже сказал, кто вы. Да ты все пони­
маешь! Ты на меня не обижайся, ты все понимаешь,
и жена твоя все понимает, все соображает. Приходите,
приходите, не стесняйтесь. Стараешься, стараешься для
вас, а вы не понимаете... Да ты все понимаешь... Про­
падите вы все пропадом, никогда бы никого не пригла­
шал, да разве вас не пригласишь, тебя, к примеру? Да
ты всю жизнь будешь вспоминать, как индюк надуешь­
ся, знаю я тебя, не махай руками! Ишь размахался; да
ты у своей жены спроси, она твой характер лучше зна­
ет. Да ты мне потом проходу не дашь, да ты не махай,
не махай руками! Скажи, Вера, неправду я говорю?
Ишь как жену запугал, слова вымолвить не может. Да
ты не обижайся, ты все ведь понимаешь. Забил жену до
такой степени, да тебя не только в гости, на порог, на
пушечный выстрел нельзя пускать. Да ты все понима­
ешь... Если бы ты все не понимал, я бы тебя не пригла­
шал! Не отмахивайся, сам прекрасно знаешь, все от­
лично понимаешь! Приходи, но смотри: потом не гово­
ри, что я тебя не приглашал! Ты ему, Верочка, напоми­
най изредка, и пусть он не машет руками, а то я так
махну, что он костей своих не соберет. Для вас же ста­
раюсь, к вам же обращаюсь, из-за вас же маюсь. Всех
вас приглашаю, но последний раз. Подойди-ка ты сюда,
подойди-ка... боишься подойти?.. Эх ты! Да ты все по­
нимаешь. Приходи!
А он мне отвечает:
— Знаешь что, дорогой, я все прекрасно понимаю,
а ты-то сам понимаешь хоть что-нибудь? В гости я к те­
бе, конечно, не приду, а вот ежа, при случае, еще раз
обязательно подложу!
313


МАЛЬЧИКА ПОЙМАЛИ

Он украл на пляже дарственную ручку, зажигалку
с дарственной надписью, нейлоновые японские носки
и портсигар из вывернутой оленьей кожи с дарственной
надписью. Он украл ключи и платок с инициалами.
И вот он сидит на песке, девятилетний мальчик, по­
павший в дурную компанию.
Вокруг толпа.
— Как ты дошел до жизни такой?— спрашивают
его.
Он плачет.
— Тебе не стыдно?— спрашивают его.
А он плачет, бедняга, попавший в дурную компанию.
— Разве так можно?— спрашивают его.
А мальчик так расплакался, что хоть отдавай ему
обратно украденные вещи и пусть он идет домой.
— Отпустите его,— говорит один.
И мальчик плачет тише.
— Я в его годы не такие дела обделывал,— говорит
другой.
■ И мальчик уже не плачет.
— Все равно его не посадят,— говорит один.
И мальчик улыбается.
— Может, он случайно,— говорит один. А у маль­
чика такой вид, будто у него самого украли, сейчас он
погрозит всем пальцем — так у него поднялось на­
строение.
— А может, он вовсе ничего не крал?— говорит
один.
И мальчик встает, чтоб его' пропустили.
— Я его ведь за руку поймал, товарищи, а он дру­
гой рукой ключи в море бросил.
Мальчик плачет.
— Нужно было его сразу за обе руки схватить!
Мальчик громче плачет.
— Надеть бы на него костюм водолазный, пусть
ищет ключи, чтоб знал!
Мальчик жутко плачет.
— Я трусы выжимал, а он в это время у меня ключи
вытащил, пусть водолазный костюм теперь надевает,
а что...
Мальчик плачет. Он так орет, что все плачут.
— Не бойся, мальчик, никто не собирается на. тебя
водолазный костюм надевать, дяди шутят.
314


И мальчик не плачет.
— Кто тебя, милый ты мой, хороший, в море за
ключами пошлет, успокойся, сынок, симпатичный, такой
парнишка...
И мальчик улыбается.
— Да вытри ты слезки, ишь как разревелся, дура­
чок, мама с папой небось за тебя сейчас волнуются,
ждут не дождутся, а ты тут сидишь себе нервы тре­
плешь, умное какое у него лицо, заметьте.
И мальчик вовсю улыбается.
— На ребенка накинулись как сумасшедшие из-за
ключей! Да этим ключам паршивым, вместе с вашей
ручкой дурацкой, простите, грош цена по сравнению
с нервной системой человека! Да я готов вам заплатить
сейчас же эту ничтожную сумму, чтобы вы оставили
ребенка в покое!
Тогда мальчик смеется и даже хлопает в ладоши.
И все вокруг смеются и хлопают в ладоши.
— Вам смешно, а мне в дом не войти,— говорит по­
страдавший.
— Ему в дом не войти, а вы смеетесь!
— Как же можно смеяться, товарищи, если челове­
ку в дом не войти! Да тут плакать надо!
Тогда мальчик перестает смеяться и начинает
плакать.
— Держите его, товарищи! А то он может сбежать!
Мальчика держат, а он с плачем вырывается.
И, глядя на все это, я тоже заплакал.

ПАРФЕНТЬЕВ

Один-одинешенек коротаю новогодний-вечер. Жена
в гости ушла, я малость приболел.
Звонят по телефону.
— Алло!
— Говорит Парфентьев!— слышу радостный голос.
— Вам кого?
— Парфентьев говорит!
С такой радостью мне сообщает, будто я всю жизнь
только о Парфентьеве и думал. Подумаешь, Парфенть­
ев, велика важность!
— Говорит Парфентьев, вы меня слышите?
— Я слышу.
315


— Нет, вы послушайте, послушайте, голос мой по­
слушайте... Ну? Как?
Он пропел «Будьте здоровы, живите богато».
— Ну,— сказал я.
— Ничего?
— А что?
Он пропел «Капитан, капитан, улыбнитесь!»
— А сейчас?
. — Ничего.
— Ну вот видите!— Он ужасно, обрадовался.
— Вам, значит, никого не надо?—спросил я.—
Ровным счетом никого?
— Я же вам сказал: говорит Пар-фен-тьев!
— А дальше что?
— А дальше песня.
— И все?
— Все.
— Мало.
— Вам все мало, дорогой, вы, наверное, из тех лю­
дей, которые едят до отвалу, до тех пор, пока уже ды­
шать не могут. А ведь с вами Парфентьев говорит.
Единственный в своем роде. Парфентьев моя фамилия.
Пар — первый слог.
— А второй?
— Фен.
— Третий?
— Тьев.
Тут меня осенило.
— Послушайте, вы к моей жене никакого отно­
шения не имеете? Может, она сейчас с вами рядом
стоит?
— Помилуй господи,— говорит,— я к своей-то жене
никакого отношения не имею, не то что к вашей. Ни ва­
ша, ни моя жена со мной рядом не стоят.
— Спасибо,— говорю,— за приятную новость, сами
понимаете, к своей жене вы можете не иметь отноше­
ния, а к моей наоборот.
— А моя жена,— говорит,— случайно там с вами не
сидит?
— А как ваша фамилия?— спрашиваю.
— Парфентьев,— заорал он необыкновенно ра­
достно.— Единственный в своем роде! Пар — первый
слог!
— Так,— сказал я.— Первая буква какая?
— Пе!— сказал он.— По. Повар!
316


— Печенка!— заорал я.— Пумперникель!
— Пумперникель — это что?— спросил он.
— Эстонская еда,— сказал я.— Прелесть!
— А я Парфентьев!— сказал он.
— А вторая буква какая?— спросил я.
— Артиллерия!— сказал он.— Амбразура. Аврал.
Арро.
— Арро?
— Ну, это не важно,— сказал он,— мой шеф Арро,
вы его не знаете, ну его к лешему!
— Я забыл, на какой букве мы остановились,—
сказал я.
— А вы думаете, я только об этом и думаю?— ска­
зал он.
— А как ваша фамилия?— спросил я.
— На третьей букве остановились,— сказал он сра­
зу,— вспомнил.
— Третья буква какая?— спросил я.
— Р-развернись плечо...— сказал он.
— Радуга!— сказал я.— Румба!
— Тумба, тумба, тумба, Мадрид и Лиссабон!..—
запел он. Потом поинтересовался, не утомился ли я.
— Нисколько,— сказал я.— Вы как раз напали на
человека, которого не сразу утомишь. Тем более мне
совершенно делать нечего.
— Это так приятно. Такое совпадение! Мне тоже
совершенно нечего делать!
— Давайте, давайте четвертую букву, нисколько
я не устал, и насчет еды вы верно подметили,— ем
я крепко. На полную мощность. За обе щеки. Когда ем
огурцы, хруст стоит на весь дом. Когда хлебаю борщ,
слышно во дворе.
:— И кушайте себе на здоровье,— говорит,— только
соседей не тревожьте.
— Они тоже едят вовсю, друг друга заглушаем.
— Прекрасные соседи вам попались.
— Отличные соседи.
— А как они выглядят?
— Очень уж на меня похожи.
— Как это вы ухитрились?
— Как они ухитрились, вы хотите сказать?
— И вы и они.
— Чего ухитрились?
— Да я и сам не знаю, о чем вы толкуете.
— По-моему, ни о чем.
317


— Споем?
— Споем.
Мы спели «Кавы-кавы-кавылечек».
Я поинтересовался, не устал ли он. Так он даже
обиделся. Я, говорит, не меньше вашего съедаю — две
курицы зараз, так что будьте добры, осторожно. Пар­
фентьев моя фамилия.
— А поросенка,— спрашиваю,— можете целого за­
раз съесть?
— Смотря какого.
— Большого.
— Вдвоем с вами, пожалуй, съедим любого.
— А пива,— спрашиваю,— можете зараз бочонок
выпить?
— Могу,— говорит,— ерунда...
— Ия могу. А можете ли вы...
— Могу! Могу!— орет. Не дал договорить.— Пар­
фентьев,— говорит,.— моя фамилия.
— Того, о чем я хотел спросить, вы не можете,—
говорю.
Он запел песню на стихи «Все мы можем и не
можем».
Я подпевал.
Потом спросил:
— Кому же вы все-таки звонили, интересно знать.
Любопытно, кому вы звонили?
— А никому. Парфентьев моя фамилия, запомнили?
Пар-фен-тьев! Новый год встречаю. Парфентьев встре­
чает Новый, год! Ясно?
Он запел: «Море, море,, золотая волна».
Я подпевал. Отлично получалось. Дуэт по телефону.
Красота!
Мы спели еще: «А нам до них и дела нет», «Любовь
моя далекая», «Провожали гармониста», «Эх вы, эх
вы!»,. «Давным-давно», «Привет вам всем, привет, ре­
бята!», «Привет вам, птицы!»
Поздравили друг друга с Новым годом.
Он сказал:
— А фамилию мою вы уж, пожалуйста, запомните,
потому что она у меня другая.
И очень деликатно трубку повесил.

318


НУЖНО БЫЛО ЧИТАТЬ...
Сначала все хорошо было.
Она увидела, что я на нее смотрю, и говорит: — Что это вы все время на меня смотрите?
— А что, смотреть нельзя?— говорю. И продолжаю
смотреть. Тем более что мне давно жениться пора.
— Можно,— говорит,— только вы так глаза рас­
крываете, как будто вы слепой.
— Кто, я слепой?
— Вы, а кто же!
Я немного обиделся, но все равно смотреть продол­
жаю. Тем более у меня намерения серьезные.
Все хорошо было.
А потом я сказал:
— Вот когда я смотрю на вас, мне кажется, Пушкин
именно о вас сочинил свои некоторые стихи...
Она возьми да скажи:
— А какие стихи вы имеете в виду?
А я никакие стихи в виду не имел. Я просто так ска­
зал. Должен же я был ей что-то приятное сказать...
Она ждет, что я ей отвечу, а я молчу.
Тогда она говорит:
— «...Передо мной явилась ты, как мимолетное ви­
денье, как гений чистой красоты...» Это вы имели
в виду?
— Во-во!—говорю.— Это самое...
Хотя ничего этого я в виду не имел. Пушкина я, ко­
нечно, знал. Как не знать! В школе еще проходили. Да
все забыл. Давно было. Все не упомнишь.
Она говорит:
— Ах, бросьте, ничего вы этого в виду не имели..:.
Я говорю:
— Почему не имел? Имел!— И руку на сердце по­
ложил, чтобы она лучше поверила.
Она говорит:
— Да знаю я вас всех, всегда врете...
— Ну как хотите,— говорю,— только вы меня эти­
ми словами глубоко обижаете... Встретить вот так че­
ловека... И вдруг слышишь от этого человека подобные
слова...
Она вдруг ни с того ни с сего говорит:
— Вот вы про Пушкина только что говорили,
а Лонгфелло вы читали?
— Кого?— спрашиваю.
319


---- Лонгфелло.
— Читал!— соврал я.
— «Гайавату» всю прочли?
— Всю.
— До конца?
— А что?
— И как вам?
— Хорошо.
Прочел бы эту «Гайавату», думаю, гораздо лучше
бы себя чувствовал. Да только разве знаешь, что имен­
но про этого Лонгфелло будут спрашивать. Хуже, чем
на экзамене, ей-богу, получается. Там хоть программа
есть.
Дадут тебе перед экзаменом программу, и учи себе
все билеты.
Я все боялся: она начнет сейчас спрашивать, что я
у этого Лонгфелло еще читал.
А она говорит:
— Олешу вы, конечно, читали...
— Кого?!
Она на это внимания не обратила, что я переспро­
сил, или не расслышала и говорит:
— Хороший был писатель, правда?
— Ну! Этот писал,— говорю,— день и ночь...
— Это вы о Бальзаке, наверное, вот, кто действи­
тельно...
— Вот именно!— говорю.
— Нет, вы согласитесь...
— Я согласен! — говорю.— Согласен! — И чего она
ко мне с этими писателями пристала — не понимаю.
Про кино бы спросила. Про лес. Про природу. Про
птиц. Мало ли про что спросить можно, боже мой!
А она говорит:
— Читали Сименона?
— Читал,— говорю. И волнуюсь, на сплошных нер­
вах держусь. Опять ведь спросит, что он написал!
Она говорит:
— Лэнгстона Хьюза читали?
Тут я не выдержал. Мне показалось, она подробно
хочет спросить про этого Хьюза. Как заору:
— Сдалось вам, что я читал, а что не читал! Какое
ваше-то дело! Что вы пристали?
Она зашаталась вроде. Так мне показалось. Она,
может, тоже серьезные намерения имела. Ведь все хо­
рошо так было! Так все шло!
320


Нет, она не упала. Она только перестала улыбаться
и говорит:
— Як вам пристала?
— Да, вы!— говорю.— Пристали с этими писате­
лями, как банный лист. Как... не знаю что!
— Ах вот как!— говорит.
— Да, да!— говорю.— Да, да, да!
А так хорошо было. Так все шло...
Она повернулась и пошла от меня, стуча каблуками.
Потом повернулась и закричала:
— Ничего вы не читали!
Это была правда. И я не очень обиделся. А она еще
раз обернулась и крикнула:
— Баба!
Это было самое настоящее оскорбление. А ведь все
хорошо было. Так все шло...
И какого черта она пристала ко мне с этими писате­
лями! Какое ей дело до всего этого? Что она мне, пре­
подаватель? Что ей до всего этого, не пойму! Ну, не чи­
тал. Нельзя за меня замуж выходить, что ли? Из-за
этого? Чушь какая-то! Разборчивые слишком невесты
пошли, вот что я вам скажу... А лучше бы читать всетаки. Сидеть с ней рядом да читать... читать...
А так хорошо все было. Так все шло...

ТУДА И ОБРАТНО

Зачем ОДНО учреждение переходило, в здание
ДРУГОГО учреждения, а ТО учреждение переходи­
ло в здание ЭТОГО учреждения,— так никто и не по­
нял.
И в том здании и в этом здании одинаковое коли­
чество комнат.
И тут и там по сорок дверей.
И окон одинаковое количество.
И выключателей одинаковое количество.
И этажи те же.
Оба здания с красными крышами.
Оба здания стоят рядом.
Тащили шкафы несгораемые и шкафы простые.
Выкручивали, вкручивали лампочки.
Тащили столы и, стулья. Тащили туда и обратно;
11

В. Голявкин

321


И перетащили.
Было:
В ОДНОМ здании с красной крышей ОДНО учреж­
дение.
В ДРУГОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ уч­
реждение.
Стало:
В ДРУГОМ здании с красной крышей ОДНО уч­
реждение.
В ОДНОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ уч­
реждение.
То есть наоборот:
В ДРУГОМ здании с красной крышей ДРУГОЕ уч­
реждение.
В ОДНОМ здании с красной крышей ОДНО учреж­
дение.
То есть:
В ОДНОМ — ДРУГОЕ.
В ДРУГОМ — ОДНО.
То есть:
В ОДНОМ — ОДНО.
В ДРУГОМ — ДРУГОЕ.
То есть:
ОДНО учреждение перешло в здание ДРУГОГО уч­
реждения. А ТО учреждение перешло в здание ЭТОГО
учреждения.
А зачем — непонятно!

ЭНЕРГИЯ И ТЕМПЕРАМЕНТ

Я знал его лично.
Он собирал автографы знаменитых людей. Он с ног
сбивался в погоне за ними, а я диву давался его энер­
гии и темпераменту.
Не раз задумывался я над тем, какая сила толкает
его на эту тяжелую деятельность,— он спать не мог,
если ему не давали автограф, и так страдал, будто бы
обманулся в любви.
Он ловил у подъездов гостиниц известных спортс­
менов, артистов, разыскивал адреса ученых, писателей,
передовиков производства — вообще всех, кто чем-либо
прославился.
322


И он бывал так горд и счастлив, словно сам стано­
вился великим или сделал что-либо такое, чем действи­
тельно можно гордиться.
Как-то он показал мне автограф какого-то скрипа­
ча. Он сказал:
— Мне привалило счастье,— и показал мне такие
каракули, какие мог сделать только ребенок.
Эта роспись была сделана на клочке бумаги, и мне
так понравилась эта роспись, что я сказал ему:
— Эх, и дурак же ты, братец!
Он так обиделся на меня за это, что не разговаривал
со мной год. Но через год мы опять помирились, и он
показал мне столько листков с подписями, открыток,
карточек, книжек, что я невольно пришел в удивленье,
как он мог столько всего собрать.
Я даже сказал ему:
— Это здорово, черт возьми!
Он обнял меня от души.

НЕ ДАВАЙТЕ РЕБЕНКУ КУШАТЬ ИЗВЕСТКУ

Мы жили в огромном доме. И в нем жило соседей
полным-полно. Они очень любили нас и ходили к нам
в гости. А мы очень любили их и ходили к ним. И вот
так мы друг к другу ходили. Лишь не было случая про­
явить любовь. Как назло, не случалось бед. Никто в по­
мощи не нуждался, и мы только ходили.
Беда пришла внезапно. Из пятой квартиры ушел
мальчик Петя. Ему было только три года, и он ушел ку­
да-то из дома в раскрытую настежь дверь. Весь дом
всполошился, как по тревоге, и все отправились Петю
искать. Все жильцы разбежались по городу.
Петина мама помчалась в больницу: она решила,
что Петя там, раз он один ушел из дома.
Один из жильцов пошел на пристань.
Другой жилец побежал на вокзал, он тоже что-то
имел в виду насчет железной дороги.
Сосед, что жил напротив, позвонил в отделение ми­
лиции. Он сказал, что пропал ребенок, имеющий очень
веселый нрав.
Один жилец рыскал по магазинам и искал Петю
там, где игрушки. Но всех перекрыл дядя Вася. Он pa­

ll*

323


зыскивал Петю во всех пивных и потерялся внезапно
сам.
Все дотемна искали Петю, все бродили по городу
целый день.
А Петя кушал известку со стенки в самом конце ко­
ридора.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Рудольф Ивановский вышел на репетицию к дири­
жерскому пульту, держа в одной руке дирижерскую
палочку, а другой рукой судорожно протирая глаза.
Но сколько он их ни протирал, он не видел знакомых
лиц, ни одного своего музыканта.
Он видел нечто странное.
— Где я?— спросил он сам себя.
Да, да, все симпатичные ребята, сидят, улыбаются,
очень милые люди, но он их всех впервые видел, по­
сторонние личности, незнакомые субъекты, батюшки
мои, что у них за инструменты?!
Рудольф Ивановский не пил и на отдых заслужен­
ный не собирался. Он хорошо себя чувствовал и вошел
в то здание, в которое входил уже много лет. И поднял­
ся по той лестнице, по которой он много лет поднимал­
ся. И находился он в зале, в котором столько лет дири­
жировал. Он, без сомнения, стоял за своим пультом.
Но между тем были сомнения.
Рудольф Ивановский ткнул своей дирижерской па­
лочкой в грудь напротив сидящего музыканта
и спросил:
— Кто вы?
— Я музыкант,— ответил тот.
— А где мой музыкант, который сидел на вашем
месте?
— На кладбище.
— Он умер?
— Нет.
— Так что же он там делает?
— Играет на трубе.
— Как странно! Ну, а вы? Вот вы. Где Смольников?
Где он?
— На кладбище, маэстро.
324


— А что он там делает?
— Разумеется, играет на скрипке.
— Слава богу, они не умерли, но почему они играют
там, а не здесь? И где, позвольте вас спросить, осталь­
ные музыканты?
— Остальные на свадьбе, маэстро. Они играют на
свадьбе всю ночь.
— Но почему же не вы играете на свадьбе, а они?
— Они нашли себе работу, маэстро, а мы не нашли.
— Что вы называете работой, позвольте вас
спросить?
— Я называю работой то, за что платят деньги.
— А здесь им не платят деньги?!
— А как же, маэстро! Они ведь нашли замену. Мы
их заменяем. Когда мы найдем себе работу, они нас за­
менят.
— Значит, все мои музыканты на кладбище
и свадьбе?
— Кто где, маэстро.
— Где еще?
— Где попало, маэстро.
— Ничего себе музыканты!
_ — Но ведь мы заменяем их. Мы все готовы. И они
нас заменят в нужную минуту по долгу дружбы и това­
рищества, маэстро!
— Вы все готовы?
— Все.
— Но я вижу одни барабаны! Надо же, чтобы одни
барабанщики собрались!
— Это недоразумение, маэстро. Чистая случай­
ность. Какая-то путаница произошла. Такое бывает раз
в жизни, маэстро.
— Но это безобразие! Это даже не замена! Это
бред! Сплошные барабаны, черт возьми! Оркестра нет,
а впрочем... Все готовы?
'
— Все.
— Начнем! Новаторский оркестр! Что в мире не
творится! Мы. не „отстаем, мы тоже пойдем вперед, черт
возьми! Яблоко Ньютона, черт возьми. НаГчнем!
И Рудольф Ивановский взмахнул своей дирижер­
ской палочкой, и барабанный оркестр грянул как гром
с ясного неба под сводами театра.

325


ЧЕРТ МЕНЯ ДЕРНУЛ ТУДА ПОЛЕЗТЬ

У спуска к Неве толпа.
Все лезут к барьеру со всех сторон, но всех так мно­
го, что никак все не могут туда пролезть.
Я слышу, кричат:
— Поймал! Поймал!
Я протискиваюсь к барьеру.
Мне рвут в клочья пиджак.
Я теряю галоши и шапку.
Наконец я у барьера.
На лестнице у воды сидит старик. Он в руках дер­
жит рыбку величиной с кильку. А удочку он опять за­
бросил в воду и ждет, когда снова клюнет.
Я спрашиваю у стоящего рядом:
— Как бы мне отсюда вылезти и пойти домой?
Он лениво мне отвечает:
— Это совсем невозможно. Я стою здесь уже шесть
часов.
Мы разговорились. Он сказал: у него есть дочка,
сынок и жена. А я сказал, что в войну я служил са­
пером.
Он сказал, что, наверное, будет дождь, потому что
тучи закрыли небо,— и как же тогда нам быть?
Я сказал, что дует ветер и мне уже холодно...
Он сказал, что, конечно, холодно, потому что осень...

СРЕДИ ПОТОКА САМОТЕКА

Убедившись в том, что я ничего не умею делать,
я начал писать рассказы.
Я посылал их во все журналы и везде получал
отказы.
Но это меня не останавливало. Многие писатели на­
чинали таким же образом, можно вспомнить Джека
Лондона. Он тоже не сразу пробился, не сразу стал ве­
ликим писателем. Мысль, что я не умею писать расска­
зы, мне даже в голову не приходила. Невозможно же,
в самом деле, даже рассказы писать не уметь!
Глядя на портрет Джека Лондона, я улыбался и го­
ворил:
— Вот так-то, коллега, не сразу нас с тобой поняли!
326


И вдруг я получаю приятное письмо из солидного
журнала за подписью консультанта. Он пишет: «...сре­
ди потока самотека я обратил внимание на ваш рассказ
«Яблоки из Гурзуфа», который не кажется мне неинте­
ресным...» Дальше мне предлагалось зайти.
«Среди потока самотека рассказ ваш взволновал
глубоко...»— с радостью насвистываю и напеваю.
Письмо наклеил на картонку. Чтобы раньше време­
ни не истрепалось. Согнул пополам. И в карман. Чтобы
те, кто во мне сомневался, изменили свое мнение, когда
им ткнут в нос.
Никто до этого не предлагал мне зайти в редакцию.
Наоборот: советовали не заходить и даже не писать.
А тут колесо фортуны, как говорится, повернулось
в обратную сторону. Точь-в-точь как у Джека Лондона
в его романе «Мартин Иден».
Помчался в редакцию, нашел в конце коридора
в темном углу консультанта за столиком.
— Это я,— говорю,— написал «Яблоки из Гурзу­
фа».— И показываю ему письмо, наклеенное на кар­
тонку.
Он свой почерк узнал, а рассказ не мог вспомнить.
Мы вместе вспоминали, а потом искали.рукопись:
она у него куда-то запропастилась, попала не в ту пап­
ку. Он все папки перерыл, но рассказа не нашел.
На другой день приношу второй экземпляр «Яблок
из Гурзуфа».
Он рассказ прочел и говорит:
— Ну как же, помню! Сразу видно, что вы были
в Гурзуфе и все это видели своими глазами. Очень точ­
но сказано про жару. Жара там действительно есть.
У вас очень хорошо написано: «жжет». Она именно —
жжет. А вы не были в Кушке?
Я перепугался, вдруг это обстоятельство может по­
влиять на судьбу моего рассказа.
И я сказал, что был в Кушке, хотя там никогда не
был.
— Вы помните Кушку?— спросил консультант.
— Еще как!
— Я служил там,— сказал консультант.— Вот где
жара!
— В Гурзуфе тоже жарко!— испугался я.
— Нет, в Кушке жарче... Там жжет...— сказал он
задумчиво.
— Значит, все в порядке?
327


— В порядке? Там, в Кушке, осталась моя любовь.
Она осталась там, а я уехал. Разве это порядок?..
У меня отлегло от сердца.
— Напишите ей письмо,— сказал я.
— Такая загорелая девка...— сказал он откровенно.
— Позовите ее сюда,— сказал я.
— Слово «жжет» меня покорило в вашем рассказе.
Меня всю жизнь что-нибудь жжет. То солнце. То ра­
бота. То любовь. Очень емкое слово!
— Старался вовсю,— сказал я.— Специально для
этого нелинованную тетрадку купил. Не получается —
лист рву безо всякого! Долой! Раз не получается!
— Это очень хорошо... Пойдемте к редактору, я вас
ему представлю.
Редактор сказал консультанту:
— В таком случае, милый, не возьметесь ли вы сами
редактировать рассказ? Вы открыли нового автора, так
будьте для начала его редактором, тем более у нас
освобождается штатная единица.
— У него точные слова,— сказал консультант.—
У него очень точные слова...
— Тем более у него очень точные слова,— сказал
редактор.— Я, правда, не читал рассказа, но я думаю,
у него точные слова, раз вы говорите, что они у него
точные.
Рассказ был напечатан.
А на следующий день моего нового редактора, быв­
шего консультанта, уволили.
Не думаю, что за меня. Но в то же время у него ведь
не было других авторов...
— Как же я теперь буду жить?— пожаловался он
мне.— Я ведь не умею ничего делать...
Я подбодрил его.
— Пишите рассказы,— сказал я,— пишите их по­
больше, рассылайте во все издательства, как Мартин
Иден. Действуйте, как я. И все будет в порядке.
— Давайте вдвоем,— сказал он,— у меня одного не
получится.
— Давайте, давайте,— сказал я,— у меня уже есть
литературный опыт, одна голова хорошо, а две лучше!

328


ДВА МОСТА БЕЗ ТРЕТЬЕГО

На одной стороне он жил, на другой работал —
только через Неву. Из дома он видел тот дом, где рабо­
тал, а из окна на работе — свой дом.
Словно рукой подать через Неву. Да не так. Мосты
находились далеко. Как будто нарочно их растащили:
один мост влево, другой мост вправо — до каждого
нужно тащиться. И оба на расстоянии равном.
Один день он шел по одному мосту, в другой ходил
по другому. Но это его не устраивало. И он стал на ра­
боту ходить по одному, а с работы шел по другому. По­
том переменился мостами и стал ходить по ним на­
оборот.
То есть: с работы он шел по одному, а на работу хо­
дил по другому.
И это так его закружило, что он перепутал мосты.

ОН САМ НАМ СКАЗАЛ ОБ ЭТОМ

Представляете — пол совершенно чистый. По чи­
стому полу идет человек. А если пол грязный? Что тог­
да? Человек тогда ходит по грязному полу. Наверняка
он не улыбается. У него настроение портится.
Так вот. Один из нас не хотел мыть пол. Он уселся
на подоконник. Хихикает. Пол совершенно не моет. Си­
дит. Пол мыть не хочет. Уселся там. И хихикает.
Мы ему говорим:
— Ты ходить будешь по полу?
Он отвечает:
— Ходить все будут.
— А ты?
— Ия вместе со всеми.
— А мыть пол будешь?
— Не буду.
— А ходить будешь?
— Буду.
И потихоньку хихикает. Ждет, когда мы вымоем
пол. Кривляется. Он ведет себя так отвратительно —
просто ужас!
Тогда мы ему говорим:
— Вот ты сидишь?
329


Он говорит:
— Сижу.
Мы ему говорим:
— И сиди.
Он говорит:
— И сижу.
Мы ему говорим:
— Но слезать уже не вздумай. Мы тебе не позволим
слезть на пол. Двое из нас все фронты прошли. Ни один
фронт не пропустили. Мы таких много видали. Ишь ка­
кой! Пол мыли мы, а ты пол не мыл, и мы будем ходить
по полу, а не ты.
— А как же гулять я пойду?— спросил он.
Он видит, дела его очень плохие. Ему ни за что не
позволят слезть на пол. Несмотря на то, что он хочет
гулять.
Тогда он что делает?
Он перестает хихикать. Берет в руки тряпку. И на­
чинает мыть пол. Сначала он мыл его возмутительно.
Он просто слегка водил тряпкой по полу. Он корчил
ужасные рожи. Брезгливо морщился. Как-то странно
щурился. На всех косился. Фыркал. Дулся. Специально
кашлял. Но постепенно он изменялся в лице. Оно у него
прояснялось. Его лицо становилось нормальным. Я бы
даже сказал, симпатичным. Он перестал строить рожи.
Стал энергично макать в ведро тряпку. На него стало
просто приятно смотреть! К концу он спел бравую пес­
ню. Попросил даже всех отдохнуть. И закончил сам всю
работу.
Потом он гордо выпрямился. Поднял голову. Слегка
крякнул. И прошелся по чистому полу.
На душе у него было празднично. Он сам нам сказал
об этом.

А КАК ТЫ ДУМАЛ?

Он мне с самого начала заявил: «Денег,— гово­
рит,— у меня никогда не бывает». В этом смысле он
честно поступил, сказал, как есть. Не в деньгах счастье,
а в человеке, в дружбе, в порядочности, вот в чем
счастье. А денег у меня у самого никогда не бывает, ве­
лика важность!
Ну раз так, думаю, раз все так, подумаешь, разные
330


мелочи, стоит ли считаться, копошиться, разбираться,
за все сам заплачу. Экая важность, тем более важности
у меня никакой нет. Человек я простой, и порядочности
во мне хватает, соседи подтвердят. А если у соседей что
беру, то тут же отдаю.
Неплохо, леший, зарабатывает, в два раза больше
меня. Да только денег у него действительно не быва­
ет — все как есть разлетаются неизвестно куда. Как не
посочувствовать человеку, если у него кроме новой же­
ны три старых в разных городах обитают, и он для них
из последних сил выбивается. Он, по своей порядоч­
ности, может быть, не желает, чтобы его прежние по­
други кое-как существовали на свое скудное жалованье.
Ничего в этом удивительного, я считаю, нет. Нужно
только приветствовать благородные порывы и отмечать.
Или он какую-нибудь вещь в кредит приобрел и те­
перь за нее выплачивает каждый месяц? И ничего
не будет предосудительного, если он снова потом в кре­
дит вступит, когда за эту вещь окончательно рассчи­
тается.
А может быть, он деньги копит на всякий пожарный
случай? Хорошая черта в человеке, и больше ничего!
После работы он меня дожидается или я его дожи­
даюсь. С пива, само собой, на вино переходим. Долги
у меня набираются, форменная чертовщина. Завяз
в долгах, как в трясине, но духа не теряю. Ничего,
не пропадем, все перемелется — подумаешь: долги!
Пушкин вон всю жизнь в долгах сидел, а зато какой
поэт! Отдам как-нибудь долги, заработаю на сверх­
урочной.
За спиртное долги не считаются, а то не по-товари­
щески получится.
Пять рационализаторских предложений внес, пять
премий получил, но что они, эти премии, двоим таким
здоровым мужикам!
А если мы соревноваться начинаем, кто больше вы­
пьет, то изумительное количество в нас вмещается,
трудно даже подсчитать.
Вступаю в кассу взаимопомощи, беру ссуду —продерживаемся некоторое время.
Ссуда кончается, долги набираются, я ему как-то
сказал:
— Слушай,— говорю,— Саша, ты иногда-то -хоть
плати, хоть в месяц раз, я совсем, понимаешь ли, вы­
бился из сил.
331


А он на меня удивленно посмотрел и говорит:
— Ты ведь знаешь, у меня нет денег.
■— Нет-то нет,— я ему говорю,— да только у меня
самого сейчас тоже нет.
— Да ты что,— говорит,— серьезно или шутишь?
— Долги,.понимаешь, у меня крупные набрались,—
я ему отвечаю.
— А ты займи,— говорит,— у одних, а другим вер­
ни, так до смерти можно продержаться.
Поблагодарил его, как-никак дельную мысль подал,
действительно, так можно продержаться. С таким то­
варищем, думаю, не пропадешь.
Бегаю с утра до вечера в воскресный день: у одних
занимаю, другим отдаю, перезанимаю, перебиваюсь,
выкручиваюсь, зубы заговариваю... Этим — половину,
тем — полностью, одним — четверть, другим — ничего,
выхожу из положения с трудом.
Чувствую, однако, подобная ситуация не есть выход
из положения.
Размышляю о новом рационализаторском предло­
жении. Некоторым попросту не нравится, что ихние
трудовые сбережения так долго находятся в чужих
руках, а другие, не имея сбережений, остаются на бо­
бах.
Одна особа, очень неприятная на вид, заявляет, что
хочет купить рояль и чтобы я ей долг поскорее вернул.
Я очень деликатно говорю:
— Зачем вам рояль, не понимаю? Бросьте, даже не
думайте разной мебелью квартиру загромождать,
пройти будет негде с вашей комплекцией, шишек себе
набьете.
Она мне заявляет, что внучка подросла и ей неза­
медлительно нужно учиться на фортепьяно. Сколько
детей обходятся без рояля, а ее внучка — особенный
экземпляр! Я так ей и сказал.
— Не ваше дело,— говорит.— Вы у меня взя­
ли и потрудитесь отдать. Возвратите в срок по-хоро­
шему.
Я ей очень просто отвечаю:
— У меня денег нет.
— Вы неблагодарная свинья. Я вам деньги дала как
порядочному человеку, а вы скотина!
— Сами вы,— говорю,— скотина, в таком случае!
Она в плач. Факт неприятный.
— Берите,— говорю,— с меня часы, рубашку,
332


больше у меня ничего не осталось, все берите, грабьте,
ешьте свои деньги!— и начинаю скидывать с себя
одежду, а она мне мое барахлишко обратно швыряет,
да с такой силой — неприличная вышла сцена, и раз­
ные другие вышли сцены, неохота вспоминать.
Как они понять не могут, что не в деньгах счастье,
не в них скрыт философский смысл, не деньги делают
человека, а наоборот. Неужели они понять не могут,
что, поступая таким образом, они обедняют свою душу,
падают морально неимоверно низко. Неужели они не
чувствуют ничего?
Я все это рассказываю своему другу, мы с ним воз­
мущаемся, удивляемся тем людям, которые требуют
с нас деньги, когда у нас их нет, ругаем их, выпиваем,
энергично себя чувствуем, снова выпиваем, и у нас по­
является желание попариться в бане.
Предложение здравое. Я покупаю две мочалки, два
банных мыла, два банных билета, добавляю туда же
две майки, двое трусов и две пары носков. Идем в баню
и отлично паримся, по-русски, как в деревне.
В предбаннике пьем пиво.
Он идет в парикмахерскую, садится в кресло, бреет­
ся и стрижется.
Он заходит в спортивный магазин и выбирает себе
спиннинг.
Я спрашиваю его:
— Послушай, а за спиннинг тоже я должен
платить?
Он повернулся ко мне, уставился на меня своим
изумленным светлым взглядом и сказал:
— А ты как думаешь?

НОВАЯ ШАПКА

— О! У вас новая шапка!— удивился я, столкнув­
шись со своим соседом на лестничной площадке.—
А где ваша фуражка с блестящим козырьком? Сегодня
я не сразу вас узнал, а раньше, бывало, издали в толпе
по фуражечке отличал. Отчего такая перемена? Всю
жизнь, можно сказать, в ней топали при любой погоде.
— Да, да...— он с чувством вспоминал,— и летом,
и зимой, и когда в техникум пробивался...
333


— Техникум давно окончили?
— Да не пробился...— он махнул рукой.
— Неужели из-за этого фуражку сменили?
— Да нет...— он вздохнул,— столько всего переду­
мал, пока решил расстаться с фуражкой, но другого
выхода у меня не было.
— Отменная была фуражечка,— сказал я.
— Хлопот она мне много доставляла, возникали си­
туации и вообще... Ах, вы ужасно расстроили напоми­
нанием!
Мы спускались по лестнице, а он рассказывал:
— Первая ситуация: летел я самолетом из коман­
дировки. Два часа летели, а приземлились в том же го­
роде, откуда вылетели. Спускаюсь по трапу впереди
всех пассажиров. Внизу возле трапа летчик вытирает
платком потный лоб. Возмущенно спрашиваю, почему
я опять здесь очутился. «Пришлось,— говорит,— вер­
нуться, потому что в грозу попали».—«Очень некраси­
во,— говорю,— попадать куда не следует, безобразие,
и больше ничего!»—«Скажите лучше спасибо,— он мне
говорит,— что благополучно вышли из грозы».—«За­
чем же вы туда входили?— говорю.— Этого еще не
хватало, чтобы мы оттуда не вышли!» Слово за слово.
«Сойдите лучше с трапа,— говорит,— и дайте людям
спуститься». А сзади напирают и галдят, чтобы я по­
сторонился. А я, пока не выясню ситуацию, никогда на
посторонних не реагирую. Вцепился в поручень намер­
тво двумя руками. Стиснул зубы. Как вдруг... Вы не
поверите: какой-то тип нахлобучивает мне фуражку на
глаза до самого кончика носа!
— Ну, а вы?
— Что я? Руки заняты... поправить не могу... и тем­
нота как в подземелье.
— А поручень почему не отпустили?
— В такой ситуации не сообразил.
— И не видели, кто это вам сделал?— поинтересо­
вался я.
— Конечно, нет. Ловко, паразиты, работают, за­
фиксировать не удается никогда.
— Ив дальнейшем такое с вами случалось?
— Много раз. Еду как-то в трамвае и читаю круп­
ное произведение. Рядом парень сидит. Я стою. Читать
трудно. Почему бы, думаю, не подержать здоровенному
детине книжечку временно на своей голове? Женщины
вон кувшины на головах таскают сколько угодно.
334


И осторожно опускаю книгу ему на голову под предло­
гом давки в вагоне. Он башкой крутанул влево, вправо.
Туда и сюда. Заерзал, завертелся как юла. Хотел осво­
бодиться. Но не тут-то было. «Убери»,— говорит. Я уб­
рал. Забыл уже о нем, а он встает, натягивает мне на
глаза фуражку и выходит.
— А вы?
— Поправил свою фуражку.
— А потом?
— Сел на его место. Уперся книгой в затылок дру­
гой головы и читаю.
— Какой другой?
— Человеческой, разумеется, какой же еще! Впере­
ди сидящей.
— Ну и как?
— Несколько страниц прочел.
— Спокойно?
— А тот спал.
— И чем кончилось?
— Проснулся, предложил выяснить отношения на
улице. Я отказался. Зачем? Что мне с ним выяснять?
Для чего? Он подождал, когда я выйду,— и за мной.
Я от него. Догнал — раз мне на глаза фуражку! Ну, что
взять с некультурного человека! Поражаешься людям,
которые не умеют вести себя на улице...
— Ну и как вы на это реагировали?
— Поправил фуражку, а он мне ее снова натянул.
Я ее поправлять больше не стал, пока он не ушел. Кош­
мар!.. Еще случай был, когда влюбился. Дарю ей цве­
ты. Покупаю ей разные билеты вплоть до лотерейных.
Неожиданно она мне сообщает, что один билет вы­
играл, на что я, разумеется, не рассчитывал. Потре­
бовал, разумеется, обратно, а она меня спрашивает:
«Это вы серьезно?» Билет мне возвращает^ и я его
кладу в карман. А она в это время вцепилась.в- мою
фуражку и напяливает ее, напяливает мне на
глаза...
— И как вы себя почувствовали?
— Никогда не думал, что женщины на такое спо­
собны наравне с мужчинами. Было дело. Да что вспо­
минать! .
— И больше вы с ней не встречались?
— Да пока я фуражку поправлял, ее и след про­
стыл. Еще случай: сижу в кино. А сзади мне взяли да
на глаза фуражку надвинули...
335


— Зачем же они это сделали?
— Не видно им было из-за моей фуражки, навер­
ное...
— Без всякого предупреждения, что ли?
— Может, и предупреждали, да я, когда фильмом
увлекусь, ничего вокруг не слышу...
— Не сидели бы в кино в фуражке.
— Ну, знаете, многие картиной увлекаются, а го­
ловные уборы у них под ногами валяются...
— Неужели весь сеанс просидели в надвинутой на
глаза фуражке?
— Назло.
— И ничего не видели?
— А я эту картину, к вашему сведению, не первый
раз глядел. Слышу слова актеров и отчетливо себе
представляю, что на экране происходит.
Он вспоминал и вспоминал:
— ...Мчусь во весь дух, вдруг на полном ходу натя­
гивают мне на глаза фуражку.
— Куда это вы так мчались?
— Сдавал ГТО.
— Кто же это пошутил?
— Соперник.
— Для чего?
— Чтоб перегнать, наверное...
— Зачем же было в фуражке бежать?
— Ну уж вы скажете, будто нельзя в фуражке бе­
гать...
— Норму все же сдали?
— Второй раз бежать пришлось.
— Без фуражки?
— Снял... С тех пор не надевал. Теперь-то я, как
видите, закрыл дорогу любителям подобных шуточек.
Навсегда пресек охоту покуражиться над фуражкой.
Еще вам рассказать?
Больше у меня не было желания слушать. Единст­
венное желание непроизвольно появилось. Очень силь­
ное. Меня прямо потянуло к его голове. Что за наваж­
денье! Шел снег. Он был в ушанке. Топорщились в раз­
ные стороны два меховых симпатичных уха. Только
дернуть за уши, и моментально шапка окажется на его
глазах...
— Вы первый день надели шапку?— спросил я.
336


— А что?— спросил он.
— Да ничего...
Искушение дернуть за уши шапку было велико, но
я быстро попрощался и ушел от греха подальше.

С УТРА ДО ВЕЧЕРА

Этот современный паренек в расклешенных штанах
со всеми своими водопроводческими инструментами не
очень-то спешил за краны приниматься.
— Из кранов, значит, каплет?— спросил он в тре­
тий раз.
— Да, как всегда,— сказал я в третий раз.
— В квартире, кроме вас, больше никого нет?
— А какое это имеет значение?
— Есть шансы,— сказал он, озираясь по сторонам.
— А что такое?
— Да вы не волнуйтесь... Очень мне нелегко начи­
нать... неудобно человека беспокоить...
— Я сам вас вызывал.
Он топтался на месте. Молчал. Вдруг сказал:
— Вот я здесь встану... Так? А вы там сядьте. Так...
Я сел.
— Дальше что?
— Значит, так...— продолжал он,— с чего бы на­
чать?.. Магомаев, Хиль, Пьеха, Кристалинская, Коб­
зон... наверное, слышали? Пластинки у вас есть? Нена­
шева, Вардашева, Пахоменко...
С самого начала он на меня тягостное впечатление
произвел.
— Мечтаю поступить на вокальное отделение,—
пояснил он наконец,— с детства пою с утра до вечера.
Родственники, товарищи сначала меня слушали, а по­
том взмолились: сколько можно! Меня, в общем-то,
некому слушать, понимаете? Работаю сантехником.
Вот и приходится петь с утра до вечера в чужих
домах...
— Петь с утра до вечера прекрасно,— сказал я.
— В чужих домах?— спросил он недоверчиво.
— Все равно где,— сказал я,— какая разница?
— Серьезно? Вот вы правильно рассуждаете, сразу
меня поняли.
— Лучше спойте,— сказал я.
337


— А что спеть? Можно начинать?
— Спойте, что у вас лучше получается.
— У меня все одинаково получается.
— Ну, спойте все.
— Во человек мне попался!— сказал он восхищен­
но.— А соседи ничего?
— Соседи на работе.
— Так. Ладно. Сейчас я начну,— он прокашлялся.
Снова спросил:— А напротив?
— Ну, те далеко.
—. Всего через площадку,— сказал он,— не так да­
леко...
— Да ну их,—сказал я.
— Подряд петь?— спросил он.
— Ну, подряд.
— Без передышки? Я не устаю,— предупредил
он.— Ладно. Так...
Он спел несколько песен, и мне понравилось.
— И много у тебя родственников?— полюбопытст­
вовал я.
— Народу полно,— сказал он,— да им радио, впол­
не хватает. Я ведь их ни в чем не обвиняю...
— И товарищей полно?
— Полно.
Даже жалко его стало: не дают человеку петь с утра
до вечера.
— Еще спеть?— спросил он.
— Давай, давай, не обращай на меня внимания.
— Как это не обращать?
— Как будто меня нет.
— Кому же я тогда пою?— обиделся он. Без слу­
шателей он не мог.
Я его подбодрил:
— На твоем месте я бы непременно пел с утра до
вечера.
— До вечера еще далеко,— успокоил он.
— Про мои краны не забудь,— напомнил я.
— Как можно! Спеть еще?
Он в самом деле ни черта не уставал. Рассчитывать
на то, что он устанет, никому, наверно, не приходилось.
Прослушав подряд песен сорок, я лучше теперь пони­
мал его родственников и знакомых.
В дверь постучали. Он с досадой сказал:
— Ну вот, я же знал...
Я пошел открывать.
338


— Умерьте телевизор,— сказала соседка.
— Умерю,— сказал я.
— Водопроводчик к вам не приходил?— спросила
соседка.
— Он у меня,— сказал я.

— Непременно его потом ко мне пошлите.
— У нее не споешь,— понял он,— да я к ней сегод­
ня не пойду.
— Между прочим, я тоже песен больше слушать не
могу,— сказал я откровенно.
— Я-то знаю,— сказал он,— слушать меня никому
неохота с утра до вечера. Вот окончу я музыкальное
училище, и будут меня слушать все как миленькие за
купленные билеты.
— Ия приду слушать,— сказал я, чтобы от него
отвязаться.

— А сейчас больше не хотите?— спросил он.
— Соседка не позволит,— сказал я.
— Ах да, я и забыл... А как вы думаете, поступлю
я в музыкальное училище?
— Отчего же, поступишь, возьмешь и поступишь.
— Возьму и поступлю,— повторил он твердо.
— Возьмись-ка ты пока за краны,— сказал я.
— А как вы думаете,— спросил он неожиданно,—
нужно ли мне постричься?
— Нет, вроде...
— А все говорят...
— Ну зачем же, ведь ты артист!
— Во-во!— обрадовался он.— Совершенно верно!
Буду продолжать развивать свой голос с утра до вечера
и не стричься, пока не поступлю в музыкальное учили­
ще! Спою вам еще одну песню и пойду.
Настоящий современный парень, певец по совмести­
тельству, поющий водопроводчик со своей мечтой по­
ступить в музыкальное училище, ушел по сантехни­
ческим нарядам, забыв исправить краны и оставив меня
совершенно разбитым.
В кухне он оставил свой слесарный инструмент.
Зазвонил телефон.
— Я тут недалеко,— узнал я его голос,— в вашем
доме! Целая семья меня слушает, чертовски повезло, не
хотите ли прийти?
— Нет, нет, я не могу...
— Эх, жаль... здесь все с гриппом лежат... на ра­
боту не пошли.
339


— Ну хватит, хватит разные там глупости...— разо­
злился я.
— Я у вас инструмент свой оставил,— орал он,—
закончу здесь и к вам зайду.
— Ради бога...— взмолился я,— ничего вы не
оставляли...
— Как не оставлял?!
Ведь если он вернется, начнет петь...
— Все равно я зайду... Посмотрите. Не может
быть...
— Я уезжаю,— сказал я в отчаянии.
— Когда?— спросил он.
— Сейчас.
— И надолго?
— Боюсь, насовсем,
— Но мне здесь краны не открутить...
— Ну хорошо, я оставлю ваш инструмент у соседей.
— Нашли, значит? Я же знал!
— Да. Нашел. Но я очень спешу.
— А им можно спеть?
— Кому?
— Тем соседям, которым вы оставите?
— Ах, откуда я знаю!
— За то, что вы нашли мой инструмент,— сказал
он,— я вам спою сейчас по телефону.
Я бросил трубку.
Я больше не мог. Он пугал меня. Доканывал. В его
репертуаре были песни всех стран, всех народов.
Я от души желаю ему поступить в музыкальное учи­
лище, чтобы он оставил в покое родных, товарищей, со­
седей.
Чтобы он оставил в покое всех тех, у кого не в по­
рядке краны.
Чтобы он навсегда оставил меня в покое.
Чтобы он нашел себе широкую народную аудито­
рию, достойную его таланта и энергии!

ЛЮБОВЬ МОЯ

Я влюбилась в него, ой как, ой! Голова его на длин­
ной шее изящно покачивалась в толпе, возвышалась
над всеми головами на целую голову. Он двигался мел­
340


кими изящными шажками не спеша, и это ему прида­
вало солидность. Руки он держал в карманах, а не раз­
махивал ими разгильдяйски, как это делают некоторые.
Он увидел меня, а я его, и кроме друг друга мы никого
уж не хотели видеть. Он меня поразил. У него оказа­
лись выбиты все передние зубы. И это придавало ему
мужественность. Он врезался в оконное стекло, играя
в пинг-понг. Он поранил себе все лицо. И я решила, что
мне нужен именно такой человек. Когда он смеялся
своим беззубым ртом, все женщины пропадали из виду.
Ой как, ой, я люблю, когда от моего мужчины шараха­
ются другие женщины. Да и какая же не мечтает, что­
бы любимый принадлежал только ей! Я просила его по­
больше смеяться, и он поминутно хохотал, разгоняя
всех вокруг. Он не жевал, а глотал еду, и я не успевала
ему готовить. Да и какая женщина не мечтает беспре­
рывно готовить для своего любимого! Он был правнук
кого-то из друзей Пушкина, ему рассказывала об этом
мать, которая слышала, это от своей бабушки, а та,
в свою очередь, от загадочного друга друзей Пушкина.
Он любил повторять: «Культуры этой у меня давно воз,
и теперь мне просто приходится ограничивать себя
в культуре».—«Но почему же ограничиваться?»—
спросила я однажды. «Чтобы всех вокруг не обескура­
жить»,— ответил он.
Мы были в Эрмитаже, и он ходил в толпе, а голова
его покачивалась, как всегда, в такт, возвышалась
над всеми. К нам вдруг подошел смотритель зала
и говорит:
— Выведите отсюда вашего приятеля, он совер­
шенно пьян.
— Вы не правы,— сказала я,— так ходить — его
манера.
— Тогда мы выведем его сами,— ответили мне,—
у вашего друга голова совершенно не держится на
плечах.
— Но ведь это смешно,— сказала я,— вы нас
смешите.
И мой любимый рассмеялся. Смотритель шарахнул­
ся в сторону, другие люди тоже, и мы остались одни,
окруженные со всех сторон шедеврами старых мастеров
эпохи Возрождения.
Он был неотразим. Однажды мы сидели в компании,
и он хохотал до упаду, близко к сердцу принимая анек­
доты. Давно уже не было гостей за столом и рассказчи­
341


ка, а он все не унимался, и я вдруг почувствовала, что
мне надо тоже уйти...
И я ушла. Навсегда.
Ну почему, почему... Потому что:
1. Он мог вставить зубы.
2. Не семенить, а ходить.
3. Не глотать еду, а есть, как все люди, и мне не
приходилось бы непрерывно торчать у плиты.
4. Он мог не держать в карманах руки и в то же
время не размахивать ими по-разгильдяйски.
5. Он мог не врезаться в стекло, оно само никогда ни
в кого не врежется.
И вовсе не нужно человеку ограничиваться
в культуре.
И что это за смех... и вообще?!
А Пушкин здесь при чем?!
Короче говоря, любила я его три года, ой как, ой,
а потом разочаровалась, ой как, ой!
АВРЕЛИКА

Доктор филологических наук

— За свою жизнь я сделал выдающееся откры­
тие,— улыбнулся он устало,— пустил по свету слово
АВРЕЛИКА. Докторскую диссертацию защитил на это
слово. Сотни страниц исписал бисерным, мелким по­
черком. Старался больше есть, чтобы курить поменьше,
поменьше спать, чтобы больше написать. С тяжелыми
свинцовыми веками и отяжелевшим желудком бил
в одну точку...— Он откинулся в кресле и закрыл глаза,
давая понять, что бить в одну точку с тяжелыми веками
и отяжелевшим желудком далеко не легкое занятие.—
Труд кропотливый, повседневный, повсеместный, по­
стоянный, неисчерпаемый...— продолжал он, но я пе­
ребил:
— Ав релика?
— Ударение на первой букве,— поправил он,— вы
неправильно произносите. Ударение на «А». Аврелика — вот как следует произносить. Некоторые на ваш
манер предпочитают ударение на «ли», будто так кра­
сивей, но ведь не в одной красоте дело. Не все красивое
имеет чисто практический смысл. И еще: не путайте со
словом «Эвридика». Между этими словами нет ничего
342


общего. Эвридика — женщина, мифологическая герои­
ня, надеюсь, вам известно. В то время как аврелика —
собственное мое детище, смею вас уверить...
— Так что же эвридика... ах, да — аврелика...
Он радостно воскликнул:
— Я так и знал, что вы начнете путать, это со мно­
гими происходит! Но я все учел,— он подмигнул мне,—
все оговорил в моей докторской диссертации. Пу­
тайте себе на здоровье и пеняйте на себя во всех
случаях.
Я сделал вид, что понял. Он сказал:
— Когда человек все понимает, он находится на
высоте необозримой и недосягаемой.
Оказавшись на неимоверной высоте, я все-таки
спросил:
— Каким же образом вы пустили по свету это свое
слово?
Он глубоко вздохнул. Не так-то, мол, все просто
было.
— Постараюсь объяснить. Слушайте меня внима­
тельно и не перебивайте. Итак: в любом разговоре вы
вставляете постоянно слово АВРЕЛИКА, к примеру:
«Здравствуйте, аврелика; до свидания, аврелика; пере­
дайте привет, аврелика; примите мои соболезнования,
аврелика». Вы все время вставляете это слово в разго­
воре. Вы меня хорошо поняли?
— Досконально.— сказал я.— Но смысл какой?
— Не спешите, не спешите. Итак, вы нарочно
вставляете это слово при любом разговоре, с любым
собеседником, так?
— Ну, так, а дальше что?
— Вы проделываете это с серьезным лицом,— вы­
ставил он указательный палец перед своим носом,—
иначе...
— Что?
— Провал. Воспримут несерьезно.
— Ах, вот что!
— То-то и оно.
— Не вижу здесь вообще ничего серьезного,— ска­
зал я серьезно.
— Вы серьезный человек?— спросил он серьезно.
— Аврелика — это имя?— спросил я на всякий
случай.
—- Не в этом суть.
— Каким же образом это слово пошло по свету?
343


Лицо его стало настолько серьезным, что я усом-,
-нился в несерьезности.
— Послушайте внимательно: тот, кому вы вдалбли­
ваете аврелику...
— Зачем мне ее... эту вашу аврелику, кому-то
вдалбливать!
— Да не спешите вы! Если вы будете спешить,
я не стану... не стану объяснять... и... в конце концов...
молчите. Можете вы помолчать? Вы у меня спроси­
ли, я вам согласился отвечать... а вы молчите, и все
тут.
— Слова вам сказать нельзя?
— Можно! Можно!!! Но не сейчас. Так вот... Итак,
тот, кому вдалбливаете аврелику, сам в конце концов
начинает произносить это слово, то есть ваш собесед­
ник в свою очередь пересыпает свою речь авреликой,
и таким образом аврелика передается друг другу.
— Для чего?
— Мое учение АВРЕЛИКИЗМ, погодите улыбать­
ся, необходимо человеку как вода. Как воздух. Как
стройматериалы, в конце концов, бетонные перекрытия,
блочные дома, музыкальные инструменты, автобусы,
троллейбусы, балконы, авиационная промышленность,
еда, питье, самовары и одежда!
— И вы еще считаете меня нетерпеливым,— сказал
я улыбаясь.
— А что?— Он крутанул головой в одну, в другую
сторону и оглядел меня мутным взглядом. По взгляду
этому я понял, что, когда его заносит, он не так быстро
останавливается.
Он уселся поглубже в кресло, провалился в него
и начал тоненько и визгливо:
— Человеку гораздо легче говорить, пересыпая ав­
реликой свою речь. Он меньше заикается, если раньше
заикался, меньше волнуется, если склонен к волнению,
меньше спотыкается на словах, имеет возможность
найти нить своей речи, если она теряется... аврелика
ему помогает сосредоточиться...
Он выполз из кресла, оперся о подлокотники, по­
дался весь вперед.
Я спросил его:
— По-вашему, выходит, засоренная речь лучше
чистой речи?
— Не в этом суть. В крайнем случае, можно делать
ударение на последнем слоге, слово-то остается. Да
344.


и не в ударении дело, если на то пошло. Гибкость всегда
хороша. И везде.
— Не о том я толкую,— сказал я с досадой.
— Да вам не втолкуешь,— сказал он с досадой.
— Но почему вы уверены, что ваше слово пошло по
свету?
— Здесь у меня целая теория. Сотни страниц, ис­
писанных мелким, бисерным почерком. Все учтено.
И оговорено. Возьмите кавказские народы. У них до­
бавляют в разговоре «Э» или «А». К примеру: «Послу­
шай, а... куда идешь, э... домой не приходи, а... хуже
будет, э...» и так далее. Так вот. Если аканье и эканье
удобно, целесообразно, смягчает интонацию речи,
сближает и уравнивает собеседников, то звучное «аврелика», как некое эсперанто, заменит «А» и «Э». Кра­
сивей и целесообразней, согласитесь, хотя и длинней.
Но зато легче найти нить: произнесешь, к примеру,
медленно: «АВ-РЕ-ЛИ-КА...— и вот уже ускользнув­
шие слова выплывают, как расписные.
— По-вашему, выходит, все люди теряют нить раз­
говора, в голове у них целый сумбур и сумятица?
— У большинства.
— И вы своей авреликой в два счета устраните эту
сумятицу и мозги у людей заработают как часы?
— А что?
— Да ничего.
— Вот то-то и оно.
— И вы в этом нисколько не сомневаетесь?
На секунду он задумался.
— Те люди, которые шпарят без запинки и не теря­
ют нить, пусть себе шпарят, но... не исключено, что они
начнут вдруг шпарить одно лишь слово АВРЕЛИКА,
АВРЕЛИКА, АВРЕЛИКА... ха-ха! Слишком воспри­
имчивые люди, сами понимаете... близко к сердцу все
принимают.
— Да ну вас!— отмахнулся я.
— Конечно, некоторые, вроде вас, обрывают меня
и смеются, а воспитанные люди в большинстве случаев
делают вид, что не слышат аврелики, но на самом-то
деле... слышат. Должно привиться. Ведь в диссертации
все учтено и оговорено.
— Но почему вы именно это слово выбрали, не пой­
му. То есть вы его изобрели, прошу прощения. Бессмысленных-то слов сколько угодно можно изобрести.
Любым словом можно «пересыпать», как удачно выра­
зились вы.
345


— Любым?
— По-моему, любым.
— Гм...— сказал он после некоторого молчания.—
Об этом я не подумал... можно подыскать другое слово,
но важен принцип.
— Но по свету-то вы пустили именно это слово?
— Ну, оно еще не успело облететь весь свет...
— Не собираетесь ли вы заменить его другим, пока
не поздно?
— Гм... целесообразней оставить старое. Оно нача­
ло свое движение и пусть продолжает шествие. По­
скольку все оговорено и учтено.
— Не все,— сказал я,— далеко не все. Себя вы не
учли.
— Как то есть?
— Забыли пересыпать свою речь авреликой,— ска­
зал я.
Он спохватился:
— О да... Аврелика... тьфу, черт, аврелика... конеч­
но же, аврелика, да, да...
(Теория, не связанная с практикой, сотни страниц,
исписанных мелким, бисерным почерком,— коту под
хвост.)
Он все твердил:
— Забыл, забыл пересыпать...
— Из пустого в порожнее,— добавил я с удоволь­
ствием.
А он утомленно улыбнулся. Он давал понять, что
всю жизнь пересыпать из пустого в порожнее не легкая
работа, тяжкий труд. И от этого сознания улыбка не
сходила с его лица, становилась резче, четче, каменным
становилось у него лицо и каменной была улыбка.
И легкое слово «аврелика» превратилось у него
в камень, тяжелый, громоздкий, брошенный посреди до­
роги и мешающий проехать и пройти.

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

Нас разделяла перегородка с обоями с двух сторон.
За перегородкой я слышал, как Кошкин кашлял и как
смеялся, когда вычитывал в книжках смешное. Он все­
гда громко смеялся, читая забавные книжки. Иногда он
346


смеялся по целым дням, с перерывами на обед. Это
значит, что книжка попалась очень забавная. Он сту­
чал мне в перегородку, приглашая с ним посмеяться.
Мы сидели вдвоем на его диване и грохотали что было
мочи. Мы смеялись так, что графин на столе выплески­
вал воду. Я не мог очень много смеяться, я тотчас чув­
ствовал спазмы в горле и уходил к себе. Каждый раз
зарекался я смеяться так сильно. Вот и сейчас, я только
что лег и улеглись мои спазмы, как вдруг он опять стал
звать меня, заливаясь смехом. Но я больше не мог сме­
яться. Он позвал меня еще раза два. Я притворился
спящим.
И вдруг... Он прошел сквозь перегородку, прошел
надо мной по воздуху, сотрясаясь от смеха, вошел
в другую стенку, вышел из нее, нырнул в потолок и все
продолжал смеяться, смеяться, потом он вошел преспо­
койно в пол, вышел из пола, нырнул в окно, вынырнул
из окна, затем пропал на моих глазах, очутился на ули­
це, и оттуда я слышал его непрерывный смех.
Я накрьіл голову одеялом. Это все показалось мне
слишком странным. Я накрыл голову одеялом и так си­
дел без движения, но чувствовал, что у меня дрожат
коленки. Кошкин звал меня за перегородку.
Я молчал.
Он снова позвал меня.
Я молчал.
— Сережа,— спросил он,— ты спишь?
— Я' не пойду,— сказал я глухо.
— Ну и дурак,— сказал он.
— Ну и ладно,— сказал я глухо.
Кошкина хоронили на другой день. Он лежал в гро­
бу с улыбкой. Его провожали с музыкой. На кладбище
выступали ораторы. Хвалили Кошкина. Говорили, что
зря он умер. Плакала мать его, приехавшая из Пензы.
Печально смотрел в одну точку брат его из Мытищ.
На следующее утро Кошкин позвал меня из своей
комнаты. Он опять над чем-то смеялся. Это меня уди­
вило, так как он вчера умер. Я вошел к нему. Он сидел
на диване и читал книгу.
— Ты же умер,— сказал я ему.
— Это было вчера,— сказал он просто.

347


визит

Я готовился к мудрой беседе с ученым. О! Это был
великий ученый! Я нервничал не на шутку. Я много
думал, как мне говорить и как отвечать на во­
просы.
Он встретил меня у двери. Он крепко пожал мне ру­
ку. И, прямо взглянув в глаза, спросил:
— Вы не знаете, где муравей?
Я удивленно пожал плечами.
Дочка его, лет восьми, сказала:
— Он у тебя в шляпе, папочка.
— Я только что видел шляпу, там его нет.
— Ну, значит, мама взяла его с вилками, манной
крупой, макаронами, ложками, чашками, кошками,
мылом, банками и пузырьками.
— Я только что спрашивал маму, она не брала его.
— Ну, тогда он в коробке или в Москве.
— Навряд ли...
— Ну, тогда он в тазу.
— В алюминиевом или в медном?
— Наверно, в медном.
— А может быть, в алюминиевом?
— Может быть, в алюминиевом.
— А может быть, он не там?
— Может быть, он не там.
— Тогда в другом месте.
— Значит, в другом.
— А если он в ухе?
— У кого?
— У мамы.
— Навряд ли.
— А может быть, он в башмаке?
— Может быть.
— А может, он в бане?
— Все может быть.
— А вдруг он в сыре?
— Почему бы и нет?
— А вдруг он в Бомбее?
— Пожалуй...
— А вдруг он пропал...
— Очень жаль,— сказал отец.
Я хлопал глазами, но я не сказал ни слова. Великий
ученый был мрачен. Как мне показалось, он был рас­
строен.
348


Обратившись ко мне, он сказал:
— Право, вы на меня не сердитесь, но это очень
серьезный вопрос...

НИКАКОГО КРЕСЛА ТАМ НЕ БЫЛО

Рассказ маленького мальчика
Мама послала меня на чердак, чтобы я повесил
белье. Я вешал на чердаке белье, по крыше что-то сту­
чало. Я смотрел в потолок и думал, что бы это могло
там быть. В окне мелькнула кошка. Вслед за ней пока­
залось чье-то лицо. Человек смотрел на меня. Он был
очень худой и бледный, а глаза ужасно большие, как
у бабушкиной иконы.
— Как дела?— спросил он и улыбнулся.
Он сразу понравился мне.
— Вы кто?— спросил я тихо.
— Я здесь живу,— сказал он.
Я не поверил, что он здесь живет. Кто же на черда­
ках живет. Он влез в окно.
— Стульев нет у меня,— сказал он,— вот плохо...
— Как вы стояли там, за окном?— спросил я.
— Фи! Чепуха. Как стоял? Очень просто стоял.
— А я смогу там стоять?— спросил я.
— Как сказать,— сказал он,— это трудно сказать...
— Я упаду?
— Может быть, упадешь.
— А как же вы?
— О, я давно здесь живу. У меня даже кресло здесь
есть. Только дна нет в кресле. Но сидеть в нем можно.
Если нет дна, тоже можно сидеть. Хотя хуже. С дном
лучше. Ты не находишь?
— Нахожу,— сказал я.
— Ия нахожу,— сказал он.
— А где это кресло?
— Кресло там, в темноте. Я отдыхаю в нем, как
барон.
— Вы барон?— спросил я.
— Как сказать...
— А где вы спите?
— Я сплю... Здесь, вот...
— А где ваша подушка?
— Я ее проглотил.
349


— Подушку? Ха-ха... Разве можно глотать по­
душки!
— А ты думал — нет?
— Ясно — нет.
— Фокусник я, понимаешь, циркач.
— Фокусник? А не врете? Ну-ка, съешьте сейчас
подушку.
— Я ее уже съел.
— Я вам другую сейчас принесу.
Он удержал меня за рукав.
По лестнице кто-то шел. Кто-то шел к нам на
чердак.
— Погоди,— сказал фокусник,— я сейчас.
Он исчез в окне.
Вошла моя мама.
— Что ты делаешь здесь?— закричала она.
— Ничего.
— Ты даже еще и белье не повесил!
— Мама,— сказал я,— здесь кресло есть.
— Какое еще такое кресло?
— Есть,— сказал я.
— Не болтай чепухи.
—. Я не болтаю.
— Если б знал отец, что за сын у него!— сказала
мама.
— А ты можешь стоять за окном?— спросил я.
— Пошел вон!— закричала мама.
Она,, ругаясь, вешала белье, которое я не успел по­
весить.
Где-то рядом раздались выстрелы.
— В кого-то стреляют,— сказала мама.
Мы спустились домок.
Всю ночь я не мог заснуть.
Я встал рано утром, на цыпочках вышел на кухню,
взял лампу, зажег ее и пошел на чердак.
Я прошел в дальний угол, туда, где должно быть
кресло. Никакого кресла там не было.

СПОКОЙНОЙ ночи

Я встал ночью с кровати выпить воды. Мне стало
как-то не по себе. Словно в комнате кто-то есть, только
прячется. Повернувшись к окну, я вскрикнул и, отско­
350


чив назад, налетел на стол и больно ушиб позвоночник.
На подоконнике сидя спал мальчик Петя, соседкин де­
вятилетний сын. Он спал, головой уткнувшись в колени.
Я закричал во все горло:
— Петя, почему ты здесь спишь?!
В ответ только тикал будильник. Я прислонился
к стене.
— Петя,— сказал я,— вставай...
Петя не просыпался.
— Вставай!— крикнул я.
Одним прыжком я у окна. Больно стукнулись
пальцы о раму. Я стал шарить по подоконнику...
В дверь постучали.
— Кто там?— спросил я хрипло.
За дверью раздался Петин голос.
— Что тебе?
— Меня мама послала...
— Почему ты спал у меня на окне?
— Я не спал у вас на окне.
— Ты сидел на окне, Петя.
— Я не сидел на окне, я спал.
— Ну да, спал, черт возьми, а зачем ты там спал...
— Я не там спал, я дома спал. Вас мама ругает.
Она говорит, ей рано вставать.
— Ну и пусть встает, а я тут при чем.
— А вы не спите.
— Так что до этого твоей маме?
Зашлепали по коридору сандалии. Подошла к двери
Петина мама.
— Что у вас там происходит?— спросила она.
— Простите... Ради бога, простите... В общем, чтото мне показалось... я, кажется, крикнул...
— Еще как крикнули, милый мой.
— Да, да, что-то вроде... Как будто... Теперь все
в порядке...
— Последнее время вы часто кричите.
— Да...— сказал я,— да, да. Да, да, да...
— Вставать рано...— сказала Петина мама.
— Да, да,— сказал я.
— Пете в школу...— сказала Петина мама.
— Хороший мальчик ваш Петя...
— Вчера пятерку принес.
— Молодчина, Петя.
— Две пятерки принес,— сказал Петя.
351


— Две пятерки,— сказала Петина мама.— А ваш
брат пишет?
— Сейчас что-то нет.
— Ну ничего, напишет...
— Беспокоюсь я.
— Ну что вы, это вы зря...
— Может быть.
— Поверьте мне.
— Спокойной ночи.
Зашлепали по коридору сандалии.
— Петька,— позвал я,— иди сюда...
Босые ноги вернулись к двери.
— Чего вам?
— Это правда, что ты не сидел на окне?
— А что мне там сидеть...
— Это верно... Что тебе на окне сидеть...

МАНДАРИНЫ

Луна сидела на крыше. Проспект пустел. Я оста­
навливался у витрин. Витрины горели во тьме как фа­
ры. Они приковывали взгляд. Невольно я глядел на
них.
Я разглядывал спорттовары. Много там всякой вся­
чины: мячики и мячи, сетки и сеточки, горы свистков
и скакалок, чехлы и шины, спицы и обручи, и спортив­
ные пистолеты.
Я подошел к фруктовой витрине. Меня привлекли
мандарины. Вдруг за углом кто-то крикнул: «Эй!» Мо­
жет, мне показалось? Все может быть. Но даже если
кто и крикнул, то это не мне. Кто станет звать меня
в такой час? Ну, конечно же, это не мне...
Мне захотелось вдруг мандаринов. Если бы магазин
был открыт, я купил бы их штук десять. Даже больше.
Я- съел бы их даже двадцать. Как жаль, что закрыт ма­
газин!
Мандарины лежали горками. Я стал считать, сколь­
ко их в каждой горке, как вдруг кто-то шепнул мне на
ухо: «Тррр...» Я обернулся сейчас же. «Тррр»— это бог
знает что. Каждый бы обернулся, скажи ему в ухо:
«Тррр...»
Если бы мне сказали не на ухо, я не подумал бы
оборачиваться. Как поступили бы вы? Сказано было
352


негромко, даже шепотом — дело вот в чем — сказано
было в ухо.
Передо мной стоял человек. Я не успел разглядеть
его. Я не знаю, стар он был или молод. Я не помню, как
он был одет. Я помню только, что он улыбался. Он улы­
бался так мило, что... я улыбнулся тоже. Я его никогда
не видел. Я встретил его впервые. Но улыбнулся ему
невольно — каждый бы улыбнулся ему. Он спросил ме­
ня: «Репина знаешь?» Знал ли я Репина? Конечно,
знал. Это' известный русский художник.
Мне бы надо спросить у него, что ему надо и какое
дело ему до того, что я знаю и чего не знаю. А я сказал:
«Знаю...» Он позвал меня за собой. Мы зашли за угол,
в темноту. Он негромко спросил: «Репин дома?» При­
знаться, я испугался. Я подумал, он сумасшедший. Ре­
пин не мог быть дома. Он давно умер. Он умер много
лет тому назад.
Он мог укусить меня или стукнуть. Бежать? Он по­
бежит за мной. Нельзя бежать. Я сжал кулак.
— Что надо?
— Репин дома?— спросил он опять.
«Точно,— решил я, волнуясь,— он псих». Боясь на­
падения с его стороны и не представляя, на что он спо­
собен, я сказал:
— Да, дома.
Повернувшись ко мне спиной, он свистнул. Я думал,
меня будут грабить. Народу поблизости не было. Я хо­
тел ударить его ногой, это было очень легко, но из тем­
ноты к нам шла тень с чем-то очень большим, как ящик,
и я решил поглядеть, что будет. Бесспорно, меня не бу­
дут грабить. Зачем бы грабителю ящик?
Тень сказала:
— Бери и скачи...
Я разглядел лицо тени: у типа было щетинистое
лицо. Глаза блестели во тьме. Он протягивал ящик
мне.
— Бери и скачи, гоп-гоп,— добавил он раздражен­
но. Мой первый знакомый подтолкнул меня. Притом он
тоже сказал:
— Скачи, милый, в сито...
Они говорили странно. Это показалось мне черт
знает чем, я ничего не понял.
— Куда нести его?— спросил я про ящик.
Мои коленки . чуть-чуть дрожали. Мне было
страшно.
12

В. Голявкин

353


— В сито неси,— гаркнул детина и дал мне в лоб
ладонью.
Я покачнулся. В голове у меня застучало. Чудом
я не упал. Дрожащими руками держал я ящик. Я нес
его как в бреду. Нес по темным улицам, тяжело дыша.
Нес, оступаясь на каждом шагу. Я чуть не плакал. Куда
я должен его нести? Я принес ящик домой. Положил
в передней. Всю ночь я не мог уснуть. Заснул лишь
под утро. Мне снились кошмары. Я открыл ящик к ве­
черу.
Ровными рядами, завернутые в тонкие бумажки, ле­
жали в ящике мандарины.

НУ-КА ВСТАНЬ, МАЛЬЧИК!

Мальчик Митя был уже в таком возрасте, что впол­
не мог сказать слово «мама».
Мама Мите говорит:
— Скажи —«мама».
А он молчит.
Папа ему говорит:
— Скажи —«папа».
Так он тем более молчит. Он знал от взрослых, что
это слово в самом раннем детстве обычно вторым про­
износится. И про себя думает: «Для того чтобы произ­
нести хотя бы одно слово, нужно пошевелить языком.
А вот как раз этого-то мне и неохота. Поесть мне все
равно дадут, попить дадут, так что вполне можно ниче­
го не делать!»
Надо отдать должное: в этом смысле он был очень
даже сообразительным, этот малыш. Он, как говорится,
с колыбели понял, что его все равно будут кормить, ес­
ли он даже и просить об этом не будет.
Он еще дальше пошел в своей сообразительности.
Он мог предположить, что его переведут на самое уси­
ленное питание. Он так рассуждал: «Родители подума­
ют, будто я не здоров, раз так долго не могу произнести
слово «мама», и будут меня вовсю кормить разными
вкусными вещами, чтобы я как можно скорее произнес
это слово». И верно. Родители его вовсю кормили, изо
всех сил старались — такие порядочные, любящие
своего ребенка отец и мать.
354


Митя тоже старался. Можно только позавидовать
его блестящему аппетиту.
Однажды, дело было вечером, папа с мамой сидели
за столом и пили чай с вареньем. А Митя смотрел из
своей кроватки на прекрасное варенье, ему вдруг захо­
телось чайку, и он вслух вздохнул.
— Эх, папаша, мамаша,— сказал он,— дали бы
и мне чайку с вареньицем, ей-богу, очень хочется...
Он тут же испугался, что теперь ему и впредь при­
дется шевелить языком, если родители услышали, но
опять вслух сказал:
— Фу-ты, черт!..
Родители моментально повернули к нему свои голо­
вы. Надо себе представить, как они удивились! Мама
выронила чашку с чаем, и чашка разбилась вдребезги.
А папа бросился вон из комнаты и долго стоял на лест­
ничной площадке, ничего не понимая. Он никак не мог
вернуться в комнату от перенесенного удивления
и страха. В конце концов он вернулся на цыпочках.
Родители подошли к Митиной кровати, а сын, не
будь дурак, закрыл глаза, притворяясь спящим. Чтобы
не подумали, чего доброго, будто именно он произнес
эти четкие слова.
Родители только пожали плечами, посмотрели друг
щругу в глаза и моргнули по нескольку раз. Они реши­
ли, что им показалось.
Дальше самое интересное! Папа с мамой куда-то
вышли, а их сын Митя встал в своей кроватке, попры­
гал на подушке, сделал стойку на руках. Это был
на редкость здоровый, откормленный, крепкий ребе­
нок.
Он вылез из кровати, пошел в другую комнату, снял
трубку телефона, набрал номер и сказал:
— Алло! Как поживаешь, старик?
Писклявый голос ему ответил:
— Твоими молитвами, старик.
— Одними молитвами не проживешь,— сказал
Митя.
— Боюсь сорваться,— сказал писклявый голос.
— А я уже сорвался,— сказал Митя.
— Да ну!— испуганно сказал писклявый голос.
— Но все пронесло,— сказал Митя.
— А я еще ни разу не срывался,— сказал пискля­
вый голос.
— У тебя еще все впереди,— сказал Митя.
12*

355


— Намного ли ты старше?— сказал обиженно
писклявый голос.
— На два года, Василий,— сказал Митя.
— Можно подумать, что лет на двадцать,— сказал
Василий.
— Твои допотопные не скоро явятся?— спросил
Митя.
— Опасно,— сказал Василий.
— Ну, будь здоров, старик!
Митя так рассуждал: «Если я буду ходить при ро­
дителях, мне, чего доброго, придется самому на горшок
ходить, мыть руки, еще, чего доброго, посуду мыть за­
ставят, а то и того хуже, за чем-нибудь пошлют,— нет,
лучше я все-таки полежу, не стоит этого делать. Раз
никто не знает, что я ходить умею. А если они меня бу­
дут ставить на ноги — я буду падать. Никто никогда
в жизни не догадается, что я давно могу не только хо­
дить, но и бегать».
Он вышел на балкон и стал смотреть на улицу. Его
опять очаровал вид сверху, и он никак не мог уйти
с балкона. Надо думать, он не впервые появлялся на
балконе в отсутствие родителей.
Несмотря на свою сообразительность, он не рассчи­
тал время.
Возвращаются родители и не находят сына на месте.
Они в крайнем отчаянии носятся по комнате, заломив
руки. И вдруг видят своего сынишку на балконе. Он
удивительно крепко стоит на ногах, совершенно не дер­
жась за перила.
Отец с матерью чуть не свалились, увидев такое, но
быстро смекнули, что первым может свалиться их сын,
и поэтому остались на ногах, вернее, бросились
к балкону.
Состояние у них в этот момент, конечно, было ужас­
ное. Отец, например, закричал:
— Я тебя отдую!!!
А мама сказала:
— Что же это такое делается, а?!
И тут (вот что самое интересное!) сын, совершенно
забыв, что ему следует молчать как рыба (если он хочет
есть и пить, не работая языком), вдруг крикнул:
— Ничего не делается, подумаешь, какая важность!
Надо опять-таки отдать ему должное, он тут же по­
нял.свою ошибку и закричал во всю глотку:
— Ничего я не говорил! Ничего я не говорил!
356


Но это только усугубило положение. Все-таки, бе­
зусловно, он не обладал хитростью взрослого человека.
Пожалуй, это самое основное, чего ему недоставало
в его изобретательности.
Что происходит с родителями после его слов? Из­
вестно что. Мать ложится в постель и тяжело дышит.
Отец точно так же тяжело дышит и бежит к телефону.
И самое любопытное, что после всего этого их сын,
сколько его ни ставили на ноги, тут же падал. И сколь­
ко его ни просили сказать слово «мама», он ни звука не
произнес.
Он проявил удивительную твердость и принципи­
альность в этом отношении.
Приезжает доктор.
Мама к этому времени встает с постели, оправив­
шись от потрясения, но вид у нее бледный. У сына же
краснощекий вид, и он продолжает лежать в кровати,
притворяясь, что спит.
— . Его. нужно разбудить,— говорит доктор.
— Ой, ай, ребенка будить, как же так, как жаль,
обидно, невозможно, как же можно,— говорят ро­
дители.
Доктор говорит:
— Не могу же я приезжать второй раз, меня ждут
другие больные. У меня времени в обрез.
Родители, вздыхая, говорят:
— Может быть, у вас есть хоть немножечко времени
подождать, когда он проснется? (До чего же все-таки,
заметьте, родители любят своего ребенка!)
Доктор говорит:
— У меня нет времени, я вам уже сказал. А чем,
собственно, он болен? Глядя на вашего ребенка, не
скажешь этого. Может быть, вы перепутали и у вас ктонибудь другой болен?
Родители объясняют все поведение своего сына,
и доктор хмурится. Как будто он не верит. В это время
Мите надоело лежать с закрытыми глазами, тем более
ему любопытно взглянуть на личность доктора, и он от­
крывает один глаз.
Доктор сразу замечает это (на то он и доктор)
и строго говорит:
— Ну-ка встань, мальчик!
От такого строгого голоса Митя, к удивлению своих
родителей, встает во весь рост и твердым голосом за­
являет:
357


— Я больше никогда не буду...
— Он просто валял дурака,— говорит доктор.
— Не может быть!— говорят родители.
— Быть все может,— говорит доктор и, возмущен­
ный, уходит.
А родители остаются совершенно потрясенные.
Они никогда не ожидали от своего сына такого по­
ступка. Ведь они так хорошо к нему относились!
А он?..

В ГОСТЯХ У СОСЕДА

Стою на лестничной площадке, схожу, думаю, к со­
седу, давно у него не был.
Звоню, вхожу, вижу: четыре разноцветных попугая
ходят-бродят вокруг толстого сиамского кота. Кот
большой, крупный, а один попугай чуть побольше кота,
а три средние, ну как бы вам это объяснить... несураз­
ные пропорции у птиц и кота. Кот, скажем, ну... с эр­
дельтерьера, а тогда можете представить, попугай ка­
ков? Кот желтый с черным, а попугаи всеми цветами
радуги переливаются вокруг кота.
Ну, здравствуйте, здравствуйте. Узнаю, что четыре
комнаты у него перегорожены на шестнадцать.
Стоим в одной из шестнадцати комнат. Кот с попу­
гаем перешли сюда же.
Кот с птицами сидит, а мы стоим. Неохота сидеть.
Толкаться. В другую комнату пошли, а те за нами. Кот
с попугаями. Осматриваю в основном обои, во всех
шестнадцати комнатах обои совершенно разные.
— Мебель менять собираемся,— говорит хозяин,—
но беда в том, что старую теперь отсюда не вытащить,
а новую не втащить. Старую как бы замуровали, а для
новой вход забаррикадировали...
— И как же теперь?
— Думаем. Ну, а общее впечатление?
— Дай пива,— вдруг кот говорит.
Совершенно обалделый, спрашиваю кота:
— А ты-то каким образом разговариваешь?
А он лапой махнул:
— Да бывает, бывает, все бывает...— говорит.
— Жрет пиво ведрами,— хозяин говорит,— и попу­
358


гаев пугает, как нажрется этого пива! Гоняет их по
комнатам, довольно занятная картина, между прочим.
— Кто гоняет?
— Кот.
Вот это номера!
Хозяин говорит:
— Да что вы удивляетесь! Всему всю жизнь удив­
ляетесь, чудак! Ведь есть кот в сапогах, кот на цепи
у лукоморья, всех не перечтешь.
— Нет, нет, простите... в сказках! Что вы меня-то
путаете? Не удастся провести. Я не могу этого предста­
вить наяву и не буду.
— Можете не представлять. Факт налицо.
— Налицо.
Кот говорит:
— Да бывает, бывает, все бывает.
— Да не может этого быть!
Попугай говорит:
— Катись тогда отсюда, если не веришь!
Вот нахал!
— Не надо так с гостями,— говорит сосед.
— Да ну его...— попугай ему отвечает.
— Помолчи, Кокоша,— говорит сосед.
— Да заткнись ты, обормот,— попугай хозяину от­
вечает.
— Ладно, ладно...— хозяин вроде бы его побаивал­
ся, что ли...
— Да что же это такое, братцы,— говорю,— что же
это творится, происходит на моих глазах? Вы за кого
меня считаете? Ведь не бывает такого и не может быть!
— Да вы не берите в голову,— хозяин говорит.
Как это мне не брать?!
— Вы с этой птицей осторожно, дружище,— хозяин
говорит,— с Кокошей лучше не деритесь. Знаю я вашу
манеру драться по каждому пустяку. Всегда и всюду
лезете на рожон, если чего не поймете.
— Да, может, это и не птица,— говорю,— а черт
знает что...
— Смотри мне!— говорит Кокоша.
— Да я этому вашему Кокоше свистну по загривку,
чтобы он заткнулся, идиот. Птица, предположим, а ве­
дет себя как человек, и нахально, главное!
В это время этот паршивец Кокоша подлетает и
с размаху бьет меня клювом под дых. Я присел. Не
упал. Больно бьет. То есть клюет. Разворачиваюсь
359


и правым хуком ему по морде. Он выпорхнул. Вот гад!
Смеется. А я взвыл. Об стенку кулаком!
Хозяин говорит:
— Да оставь ты его. Ну его! Он какаду...
На «ты» вдруг перешел.
— Ну и что,— говорю,— подумаешь, какаду! Вели­
ка важность! Что же это выходит, он мне должен под
дых давать? Да, может, он и не какаду вовсе, ростом
с меня...
— А ты его не оскорбляй,— и хозяин с какаду
смеются.
— Ну, компашка собралась!— я возмущаюсь.—
Нашли друг друга, нечего сказать!
— Тебе не нравится?— спрашивает хозяин.
— Кому это может нравиться, получать под дых?!
— Да я не об этом,— говорит хозяин,— в общем-то,
тебе как? Нравится?
— А что тут может нравиться? Не пойму...
— В общих-то чертах?
— В общих-то? Да не могу понять, нравится или не
нравится, потому что непонятно.
— Да бывает, бывает,— твердит кот.
— И потом,— говорю,— если уж все это бывает,
как утверждает ваш котяра, то еще мне непонятно:
нужно все это или не нужно? С одной стороны, любо­
пытно, интересно. Но с другой — хлопотно. Живность
странная. И лабиринт...
— Цифра шестнадцать приводит в восторг моих
сослуживцев,— сказал хозяин.
— Какая цифра?— не понял я.
— Шестнадцать комнат.
— Да какие же это комнаты, где повернуться не­
возможно. Камеры самые настоящие, если уж на то
пошло.
— А цифра?
— Да хрен с ней, с цифрой. Пустое число. Абстракт­
ное понятие.
— А я искусствовед-абстракционист,— говорит
хозяин.
— Мы абстракционисты!!!— неожиданно заорали
все попугаи и кот.
— Но вы ведь кандидат наук.
— Бывает, бывает...— сказал кот.
— А где вы гостей принимаете? — живо поинтересо­
вался я.
360


— В ресторане. Я современный человек.
Мы прошли в шестнадцатую комнату.
Хозяин быстро вышел, и вся разношерстная компа­
ния помчалась за ним вприпрыжку. А я остался.
— Ау!— заорал хозяин откуда-то издалека.
— Ау!— ответил я как идиот.
— Слышно?
Я не ответил. Ну его к чертям. Пусть сам забавля­
ется со своими попугаем и котом. Не хочу я участвовать
в его нелепых играх.
— Ау! Иди сюда!— заорал он откуда-то, уж совсем
издалека.
— Иду!— ответил я.
Я пошел ему навстречу, надоело там торчать, но тут
же пришел на то же самое место.
— Выбирайся! Выбирайся!— заорал он радостно.—
Это все специально придумано!
— Не могу!— крикнул я.
— Вот видишь?— вопил он.— Ну, каково?
— Выведите меня отсюда сейчас же!
Он хохотал со своими пернатыми, со своим котом.
— В какую сторону мне идти?— орал я.
— В какую хочешь! У нас в этом смысле полная
свобода!
— Вы меня сюда привели, вы меня отсюда и вы­
водите!
— Ты сам ко мне пришел,— хохотал он вместе со
своей живностью.
Послышался звонок. И тоже вдалеке. И женский
голос:
— Прекратите безобразие, что я говорю!
Жена. Узнал голос. Она-то наведет сейчас порядок.
И выведет меня отсюда.
— Выпустите меня отсюда, Мария Николаевна!
— Иду, иду!— ответила она, и вся честная компа­
ния^ видимо, двинулась, похохатывая, за ней.
— Ну вот и мы!— сказал паршивец какаду.
И тут я ему врезал. На этот раз он увернуться не
успел.
— Ууу!!!— завопил он.— Ооо!!! Мне больно... са­
данул как... Ааа!!!
— А ты не лезь к гостям,— сказал хозяин.
— Вот именно,— сказал я, свыкшись, что он все
понимает как человек.— А вам, Константин Пантелей­
монович, не к лицу...
361


— Да я же пошутил, ну? Эх, и пошутить нельзя!
Какаду хныкал. Кот твердил, что все бывает.
— За такие шутки, Константин Пантелеймонович...
приплюсовав сюда вашего какаду...
— Правильно, правильно, Петр Петрович, так
его!— поддержала хозяйка.— Он совсем распустился,
на докторскую подал. Что ж вы нас давно не посещали,
что-нибудь у вас случилось?
— Ничего не случилось,— сказал я,— ровным сче­
том ничего не произошло, работаю на старом месте, де­
сятый ребенок у меня родился, вот только свинкой при­
болел.
— Ребенок приболел?
— Нет, я.
— Бывает, все бывает,— сказал кот.
— А как вам у нас нравится?— спросила хозяй­
ка.— А на мужа я прошу вас не сердиться. Весь этот
лабиринт устроен специально для воров. Над этим дол­
го думали. Вот вор вошел. Представим. Но... обрат­
но ему уже отсюда ни за что не выбраться. Хитро­
умная комбинация расположения комнат. Вы меня
поняли?
— Ну я-то тут при чем?
Она уже не могла остановиться:
— Вор не только находится в постоянном страхе,
что не может оттуда выйти, но он действительно не мо­
жет выйти. Остроумно? Какаду летают над ним, и ему
кажется, что это летучие мыши. Кокоша, если он начи­
нает искать выход, бац его клювом, а? А Митрофан...
— Кошмар,— сказал
я,— это
действительно
кошмар.
— Для вора,— посчитала нужным добавить она.
— Но этот кретин,— сказал я,— тем не менее...
— Какой кретин?— не дав мне договорить, она
прямо-таки уничтожающим взглядом посмотрела на
своего мужа.
— Мерзавец какаду,— сказал я.
Нет, она уже никак не могла остановиться.
— ...А вы не находите, что у нас в комнатах все-та­
ки немного тесновато? И не много ли дверей, а? Два­
дцать две. Не многовато? Двадцать две на такую квар­
тиру, сами понимаете...
Откуда я мог знать, сколько полагается дверей на
такую квартиру?
Я сказал:
362


— У вас очень просторно, как нигде, а дверей
столько, сколько нужно в данном случае.
— По-честному, давайте по-честному. Сколько бы
вы поставили дверей?
— Точно столько же, сколько у вас.
— Ну вот, видишь?— На этот раз она совершенно
презрительно посмотрела на своего мужа.
— Я все-таки считаю,— сказал муж,— что одной
двери могло бы и не быть.
— Я этого не заметил,— сказал я с видом абсолют­
ного знатока дверей.
— Помолчал бы ты уж, Константин,— сказала хо­
зяйка,— а вы знаете, мы хотим еще кухню перего­
родить.
— А кухню зачем?
— Вторую плиту поставить.
— А... зачем?
— Они сами по себе — мы сами по себе.
— Кто — они?
— Какаду и Митрофан.
— А зачем им быть самим по себе?
— Видите ли, Петр Петрович, как вам это пояснить,
у них свои наклонности — у нас свои, с ростом у них
проявляются индивидуальности, а мы, сами понимаете,
в возрасте другом. У них развились вкусы, Митрофан
сам готовит, никому не позволяет, и создается толчея
у плиты...
— Толчея у плиты,— повторил я, чтобы что-нибудь
сказать.
— Вот вы меня сразу поняли, а для хозяйки, согла­
ситесь сами...
Я закивал головой в знак согласия.
— Нет, вы действительно согласны? А он...— и те­
перь она уже каким-то третьим взглядом посмотрела на
своего мужа.
— Ну, если Митрофану это необходимо,— я почув­
ствовал, что говорю серьезно и ввязался в разговор-по­
трясающе дурацкий.
-- Ну, если вы мне не верите, пусть он вам сам
скажет.
— Я люблю одно, а она любит другое,— сказал
Митрофан.
— Ну вот, видите! Иногда он мне помогает, но сей­
час характер у него резко изменился... в сторону
эгоизма.
363


Кто сказал:
— Врет она.
— Ну вот видите, как он со мной стал разговари­
вать! Раньше этого не было.
— Да не слушайте вы ее,— сказал кот,— вечно
врет.
— Ну вот видите, видите, ремизить так свою хозяй­
ку... Ах, Митрофаша, Митрофаша... Вы не поверите, мы
его назвали в честь этого самого Митрофана, кота из
литературы... Ну как фамилия этого писателя?..
— Какого вы имеете в виду?
— Ну, этот... с бородой.
— Хемингуэй, что ли?
— Другой...
— Молодой или старый?
— Вроде совсем средний.
— Плохой писатель, что ли?
— Да мы не знаем...— призналась хозяйка,— нам
просто сказали, вот и все. Тот, .который про недоросль
написал. Ну, бог с ним.
— А кто вас надоумил комнаты так перегоро­
дить?— спросил я.
— Один знакомый архитектор с очень оригиналь­
ным мышлением: между прочим, он советует увеличить
сумму вдвое.
— Да не сумму, а цифру,— поправил муж.
— Какую цифру?— спросил я обалдело.— Теперь
уже я почувствовал, что меня начинает уносить от бе­
рега в пустынный океан. Я плыть уже не мог. Стал
уставать. Тонуть. Голова моя стала уставать самым
серьезнейшим образом. Уходить в середине разгово­
ра было неудобно, и я решил: что будет — то и. бу­
дет.
— Утвердить тридцать две,— услышал я.
— Как то есть утвердить?
— Ну, это он так выражается, оригинальный во
всем человек.
— Кто — он?
— Да архитектор, боже мой, как вы не поймете.
- Ну?
— До него доходит как до жирафа,— сказал
какаду.
«Сволочь»,— подумал я.
— Перестань,— сказала хозяйка,— так вот... он
364


нам посоветовал разделить каждую комнату еще на
половину, чтобы было тридцать две комнаты, теперь-то
вы, надеюсь, понимаете?
Я ужаснулся.
— Это он вам серьезно советовал?!
— Бывает, бывает,— сказал кот.
— А вы не советуете?— встревожилась хозяйка.
— Я, знаете ли... просто... удивлен... архитектор нам
такое посоветовал... а может быть, он не архитектор
вовсе?..
— Как это не архитектор?!— возмутилась хозяй­
ка.— Он и коту имя дал!
— Коту-то ладно...
— Так вы говорите, говорите, не стесняйтесь, мы
любим прямоту, а вы любите прямо говорить, нам вовсе
не безразлично мнение общественности.
— Какая уж я-то общественность...— теперь мне
уже показалось, что меня уносит в дебри, я очень впе­
чатлительный человек, с воображением. Ни разу
в жизни я не представлял общественности — вероятно,
это плохо, но почему они тогда принимают меня совер­
шенно не за того человека. Слегка мне стало страшно­
вато, и я ощутил нереальность обстановки, что ли, сюр­
реализм наяву... Покосился на кота. Он мне подмиги­
вал. Какаду Кокоша, как мне показалось, готовился
к прыжку...
— Уберите этого типа...— сказал я. ■
— Какого типа?
— Вашего мрачного какаду, в конце концов! Если
он говорит по-человечески, дерется, как заправский
боксер, то можно ведь его назвать типом?
— Ах, вы про Кокошу! Да бросьте о нем думать.
Если его как следует стукнуть, он больше не бросается.
Вы очень верно в самом начале поступили. Саданите
его еще раз крепко по башке, и он утихомирится.
— Гады...— процедил Кокоша.
— Между прочим, он любимец мужа,— сказала хо­
зяйка,— часто с ним тренируется на кулачках, и вот
результат: в области солнечного сплетения у мужа
частенько побаливает, и постоянно требуется врачебное
вмешательство.
Но вы-то почему разрешаете мужу такие ве­
щи!— вырвалось у меня.
— А что я могу сделать? Мужчины знаете какие...
Говоришь ему, говоришь, а он свое... И потом, ведь не
365


могу я уследить: в магазин, парикмахерскую нужно
сходить. А дома попробуй найди их, в какую комнату
они отправились драться на кулачках.
— Ну и подлец,— сказал я.
— Кто, я?!— удивился хозяин.
— Да нет, этот ваш Кокоша.
— Бывает, бывает...— зевнул кот.
— Не намекай,— сказал коту хозяин. На что он на­
мекал, мне было уже совсем не разобраться.
— Нет, все-таки ума не приложу,— сказал я,— мне
это кажется более чем странным... Вся эта ситуация...
вы простите меня... не могу понять!
— А чего тут понимать?— сказала хозяйка.— Хо­
чешь — дерись с какаду, не хочешь — не дерись, по­
ступай как хочешь, муж сам виноват в данном случае.
Он сам его научил этому прыжку, или, как у вас это
называется, апперкоту...
Я встал уходить.
— Погодите, может быть, чайку?— сказала хо­
зяйка.
— А где вы пьете чай, в какой комнате?— поинте­
ресовался я.
— Каждый пьет чай в той комнате, в какой захочет.
На этот счет у нас тоже полная свобода выбора.
— По отдельности, что ли, пьете?
— Он в одной комнате, я в другой.
— Зачем?
— Тесновато, я же вам говорила. Со столом и сту­
лом может поместиться только один человек в одной
комнате.
— А как же мы все втроем одновременно будем
пить чай?
— В кухне. Поэтому я и сомневаюсь, стоит ли кух­
ню перегораживать или не стоит. С одной стороны,
Митрофану будет удобно, с другой стороны, мы не смо­
жем втроем с соседом выпить чай. Но можно каждому
пить чай в отдельной комнате, согласитесь, что это ши­
карно.
— Да, но... каждому пить чай в отдельной комнате
скучновато... невозможно побеседовать...
— Почему невозможно? Через перегородку слышно
почти точно так же. Говорите себе через перегородку,
а мы вам через ту же самую перегородку будем от­
вечать.
366


— А если я в третьей комнате, значит, я через- две
перегородки должен разговаривать?
— Для этого я и убежал, оставил вас в той комнате,
чтобы вы поняли, что слышимость прекрасная, и если
бы перегородки не были обиты рубероидом, звукопро­
ницаемость могла бы бытъ еще лучше.
— Но зачем же вы тогда обивали рубероидом? Им
кроют крыши.
— Только дураки им кроют крыши,— улыбнулся
хозяин,— насчет рубероида я могу прочесть вам
лекцию.
— Не надо,— испугался я.
— Рубероидом крыть надо стены. И знаете почему?
— Не знаю,— сказал я, чуть не упав со стула.
— Во-первых, обои на них ложатся, как масло на
хлеб, и потом, вы заметили деликатную пупырчатость?
— Где? Когда?
— Ну когда мы с вами ходили по комнатам, вы ни­
чего не заметили?
— А чего я должен был заметить?
— Пупырчатость.
— Этот ваш какаду...
— Да оставьте вы его. Пойдемте, покажу. Обои
слегка пупырчаты. И это очень модно и оригинально.
— Верю!— сказал я так неестественно громко, что
какаду решил, я собираюсь на него нападать, и вскочил
на подоконник.
— Спрячьте вы эту мерзкую птицу,— сказал я уже
в который раз.— Да... и потом...— Нить разговора обо­
рвалась и снова вернулась в мою затуманенную баш­
ку:— Если беседовать через перегородку и не видеть
собеседника, не кажется ли вам...
— Обедняет беседу, вы хотите сказать? Откройте
двери, господи! Частенько мы с мужем сидим друг про­
тив друга и пьем чай у раскрытых дверей. Прекрасно
себя чувствуем. Можете проверить: мы надеемся, что
вам наш метод чаепития понравится и вы назовете его
оригинальным.
— Давай пить пиво,— сказал кот.
— А вы хотите пива?— спросила хозяйка.
Я сразу оживился. Кот начинал мне нравиться. Да,
только пива, одного только пива хотелось мне, а не чая.
— Мужу запретили,— сказала хозяйка,— пока еще
не выяснено, может быть, это дело не какаду.
367


— Какое дело?
— Врачи ведь тоже не боги, вы это прекрасно знае­
те, так вот, они подразумевают у мужа в области сол­
нечного сплетения нарыв от пива.
Опять бред. Или они не хотят меня пивом угощать,
чтобы у меня тоже не было нарыва? Неужели таким
оригинальным способом они уклоняются от угощения?
Можно всего ожидать.
— Так что какаду тут вовсе ни при чем,— закончи­
ла хозяйка.
— Понятно,— сказал я.
Намек, решил я. Ну и ну! Да так оно и было, может
быть. А может, нет. Вклинился кот.
— Быстрей давай пива,— сказал он.
Хозяйка сказала:
— Можете пить с котом.
— Давай выпьем,— сказал кот.
С котом так с котом.
Сели в кухне, пока ее не перегородили.
— Кстати, вы не можете нам кошку достать?—
сказала хозяйка.— Может быть, найдется где-нибудь
симпатичная кошечка для нашего Митрофана?
— Да такому коту откуда я могу достать соответ­
ственную кошку, вы смеетесь!
— Да любую кошку, господи, чтобы пивом не увле­
кался.
— Хватит болтать, старая рухлядь,— сказал кот,—
давай пива, а кошку я себе достану, если будет надо.
Мерзавец!— вдруг выпалила хозяйка. Я даже
сразу не понял, к кому это относится. Кто мерзавец?!
Я подскочил на стуле, и хозяйка это заметила:— Муж
меня так не оскорбляет, как этот мерзавец.
' К коту у меня уже появилась твердая симпатия. Мы
нашли с ним общее. Пиво сблизило нас, и я встал на
котовскую защиту. И кот это почувствовал.
— Скажи этой рухляди,— сказал он,— пусть тащит
пиво и помалкивает.
— Да принеси ты пиво, наконец,— сказал хозяин.
— Действительно, принесите пива, сказал я,— и мы
с Митрофаном выпьем с удовольствием.
— И рыбу там, пожалуйста, не зажимай,— хихик­
нул кот.
— Вы видите, вы видите, как он разговаривает...—
она опять хотела его обозвать, но вовремя останови­
лась, потому что кот, к моему удивлению, брякнул:
368


— Тащи, а то худо будет.
— Тащите, тащите,— осмелел я.
Из громадного холодильника хозяева вытащили
кишку, и хозяин стал дуть в нее. Подставили вед­
ро. Полилось в ведро пиво из кишки. Кот замур­
лыкал.
— У нас договоренность с пивным ларьком. Мы
платим вперед. Провели трубу через сад в наш холо­
дильник, и все дела.
«Вот это, пожалуй, самое оригинальное», — поду­
мал я.
— Сам кот боится открыть холодильник,— сказал
хозяин,— оттуда веет холодом, а он терпеть его не
может.
По первой кружке мы с котом выпили сразу.
Я поинтересовался:
— Только что кот пригрозил, что вам может быть
худо. А что он может конкретно вам сделать худого?
— Он? Все может,— сказала хозяйка.
Кот выпил вторую кружку, вытер усы и отчетливо
предупредил:
— Я могу уйти к соседям и наговорить на вас такое,
что вы света белого не взвидите.
— Знаем, знаем,— согласились хозяева.
На четвертой кружке мы стали друг друга похло­
пывать.
— А ты говоришь,— сказал кот.— Все бывает..;
— Так перегораживать нам или не перегора­
живать?
Этот вопрос хозяйку больше всего интересовал.
— Перегораживайте,— сказал я весело,— все пе­
регораживайте!
— Вы серьезно?
— Абсолютно серьезно! Продолжайте перегоражи­
вать и перегораживать!
— Вы думаете, из тридцати двух можно сделать
шестьдесят четыре?
— Можно.
— Представляешь,— обратилась хозяйка к му­
жу,— какой тогда удар будет по всем?
— Атомный удар,— сказал я.
— Вы очень образно выразились,— обрадовалась
хозяйка,— ведь действительно это будет самое настоя­
щее светопредставление. Спросят: «Сколько у вас ком­
нат?»—«Шестьдесят четыре!»—«Ну!»
369


— Шестьдесят четыре можно помножить,— сказал
я, захмелев.
— На сколько помножить?— заволновалась хо­
зяйка.
— На сколько хотите, на столько и помножайте.
— Ну, это уж вы хватили...
— Чего хватил, ничего не хватил, наливайте второе
ведро, я вам объясню, как это делается.
Налили второе ведро.
— Ничего ты им не объясняй,— сказал кот,— они
тупицы. Пей, и все.
— Сколько ведер в день ты выпиваешь?— спросил
я кота.
— Как когда,— сказал он уклончиво.
Какаду Кокоша сидел, насупившись, в углу.
Три других попугая отправились шастать по комна­
там. Оказалось, они не терпят запаха пива. Когда кот
пьет, все это время они бродят по лабиринту, чертыха­
ясь. Вот и сейчас.
— Черт те что... это черт те что... просто черт те
что...
— Так на сколько все-таки помножить?— допыты­
валась хозяйка.
— Чего помножить?— я уже забыл.
— Но вы-то сами чего хотели помножить, помните?
— Я хотел? Когда?
— Ну вот только что, недавно, вы собирались по­
множить, доказывая нам, что это возможно. Помните
чего?— спрашивала она каким-то таинственным го­
лосом.
— А вам зачем?— Я никак не мог вспомнить, что
я собирался помножить.
— Держи рыбу,— хрипел кот,— чисть сам.— Он
стал вдруг потрясающе хрипеть.
— Может, тебе хватит, дорогуша?— спрашивали
его хозяева.— Когда он начинает хрипеть — это пер­
вый признак, что ему хватит,— объясняли хозяева.
— Не ваше дело,— отбивался кот.— Вы-то откуда
знаете, сколько мне надо, если сами никогда не пили?
— А мне, пожалуй, хватит,— сказал я.
— Да брось ты,— уговаривал Митрофан,— знаешь,
как одному скучно? Ты ко мне заходи, когда их нету,
и открой мне только холодильник, а там я разберусь.
— Не смей этого делать в наше отсутствие!— за­
370


волновались хозяева.— Мы за это пиво уйму денег
платим.
— Смотрите мне!— пригрозил он хозяевам.
— Ну, я пошел,— сказал я.— Все. Хватит. Я пошел.
— Да сиди ты, сиди,— удерживал меня Митрофан
когтями за рукав.
— Нет, хватит,— повторял я.— Все. Ну, кружечку
еще... И баста. И конец. Все, все...
— Сиди ты!— хрипел Митрофан.
Я сидел.
И обстановка вокруг теперь мне уже не казалась
странной и необыкновенной. Только изредка насуплен­
ный Кокоша меня настораживал, и я давал ему понять,
что в случае чего могу его и кружкой садануть. Он дер­
гался. Косил глаза. Пробормотал:
— Ну, погоди...
— Уберите этого пингвина отсюда,— сказал я,—
клянусь, совершенно за себя не ручаюсь.
— Давай бить посуду о его голову,— предложил
Митрофан.
Кокоша раздраженно, переваливаясь с боку на бок,
отправился к своим собратьям. Буркнул:
— Погоди.
Я не выдержал и запустил в него рыбьей головой.
Митрофан захохотал.
Хозяева сказали:
— Ну, Петр Петрович, мы этого от вас не ожидали,
простите за откровенность.
— Ах да, что же это я в чужом доме кидаюсь рыбь­
ими головами, пардон, мерси, не имею обыкновения...
никак не имел права... извините, извините... извините...
не сочтите.
Я долго извинялся.
Целый час я прощался и тряс руки хозяевам в ко­
ридоре.
Исчез в лабиринте и тряс там руки Кокоше и трем
попугаям.
И снова я на лестничной площадке.
Как хорошо-то! Светло. Нету штор. Лабиринта.
И совершенно нормальный кот шмыгнул за кошкой.
И пиво пей в ларьке на доброе здоровье, без говоря­
щих какаду.

371


МЫ БЕСПОКОИМСЯ ЗА ПАПУ В 2000 ГОДУ

Папа пошел выпить пива на Марс и что-то там за­
держался. В это время случилось несчастье. Пес Тузик
съел небо, которое постирала мама и вывесила сушить­
ся на гвоздь. Пес Тузик надулся, как детский шарик,
и захотел улететь. Но он не смог этого сделать, потому
что не было неба.
— Как же вернется наш папа,— сказала мама,—
раз неба нет?..
— Действительно, как он вернется?— сказал я.
— Ха-ха-ха-ха!— сказал папа в дверях.— Ха-хаха!
— Какой дорогой вернулся ты?— удивилась мама.
— Ха-ха-ха!— сказал папа.— Я пьяный, я не знаю,
какой дорогой.

372


закутанный мальчик

ЗАКУТАННЫЙ МАЛЬЧИК

тот мальчик был так закутан, что на него
нельзя было смотреть без смеха. Поверх
— всего он был обмотан большим шерстяным
платком. Из сплошного клубка одежды торчали лишь
нос и два глаза.
— Как ты на коньках катаешься?— спросил я.
— Никак.
— И на лыжах не катаешься?
— Не катаюсь.
— Вот так и стоишь у стены без движения?
— А зачем мне движенье?
— Так ты бы лучше дома сидел.
— Я вышел воздухом подышать.
— Научить тебя на коньках кататься?
— Не надо.
— Тебе одежда мешает? Так ты разденься.
— Мне холодно будет.
— На коньках холодно не бывает.
— Мне и так тепло.
— Вот чудак! Ну и стой возле стенки, только смеш­
но смотреть на тебя. Как чучело.
— Сам ты чучело. А вот и нет.
— Как же нет, когда вон ты какой смешной!
— Не смей смеяться, я тебя стукну!
— Как же ты стукнешь? Тебе и руку поднять невоз­
можно.
Я побежал кататься.
Закутанный мальчик очень обиделся, побежал за
373


мной, но сейчас же упал. Он встал, сделал шаг и опять
упал.
— Поставьте его у стены,— сказал кто-то,— а то он
так будет все время падать.

ПОСЛЕ ЗИМЫ БУДЕТ ЛЕТО

Ника учился плавать давно. Еще зимой. Он быстро
ходил по комнате и разводил перед носом руками. Вот
так: раз-два. И получалось совсем неплохо — стиль
брасс. При этом он фыркал, будто в воде,— ну, как на­
стоящий пловец! Он не раз видел, как плавают, даже
видел, как чемпион плавал. Чемпион точно так же
фыркал и разводил точно так же руками. Чемпион,
правда, плыл в бассейне, а Ника ходил по комнате, но
надо же научиться когда-то? Не сразу же начинать!.
Постепенно надо...
Бабушка, видя, как Ника старается, говорила:
— Вот так. Во-во!.. Хорошо! А ну, еще!
И Ника вовсю старался. Ходил и фыркал.
Но вот и лето пришло. Поехал Ника в дерев­
ню. В деревне пруд. Большущий такой пребольшущий.
Пошел Ника к пруду. Замечательный пруд. Стоит
Ника, смотрит. А в воду влезть не решается. Ребята
плескаются, плавают, а он стоит и смотрит.
Ему кричат:
— Ты чего рот разинул? Иди сюда. Вода теплая.
— Я потом,— отвечает Ника.
А про себя думает: «Еще рано. Нужно еще поду­
читься зимой. Потренироваться. Дома как-то спокой­
ней. Спешить-то некуда. Не последнее лето. Будет ведь
лето еще!»
И верно. Будет зима. Потом будет лето. Потом
снова будет зима. Потом опять лето... Что верно, то
верно!

374


ТЕТРАДКИ ПОД ДОЖДЕМ

На перемене Марик мне говорит:
— Давай убежим с урока. Смотри, как на улице
хорошо!
— А вдруг тетя Даша задержит с портфелями?
— Нужно портфели в окно побросать.
Глянули мы в окно: возле самой стены сухо, а чуть
подальше огромная лужа. Не кидать же портфели в лу­
жу! Мы сняли ремни с брюк, связали их вместе и осто­
рожно спустили на них портфели. В это время звонок
зазвенел. Учитель вошел. Пришлось сесть на место.
Урок начался. Дождь за окном полил. Марик записку
мне пишет:
«Пропали наши тетрадки».
Я ему отвечаю:
«Пропали наши тетрадки».
Он мне пишет:
«Что делать будем?»
Я ему отвечаю:
«Что делать будем?»
Вдруг вызывают меня к доске.
— Не могу,— говорю,— я к доске идти. «Как же,—
думаю,— без ремня идти?»
— Иди, иди, я тебе помогу,— говорит учитель.
— Не надо мне помогать.
— Ты не заболел ли случайно?
— Заболел,— говорю.
— Ас домашним заданием как?
— Хорошо с домашним заданием.
Учитель подходит ко мне.
— А ну, покажи тетрадку.
Я молчу.
— Что с тобой происходит?
Я молчу.
— Придется тебе поставить двойку.
Он открывает журнал и ставит мне двойку, а я ду­
маю о своей тетрадке, которая мокнет сейчас под
дождем.
Поставил учитель мне двойку и спокойно так го­
ворит:
— Какой-то сегодня ты странный...

375


ЯАНДРЕЕВ

Все из-за фамилии происходит. Я по алфавиту пер­
вый в журнале: чуть что — сразу меня вызывают. По­
этому и учусь хуже всех. Вот у Вовки Якулова все пя­
терки. С его фамилией это не трудно — он по списку
в самом конце. Жди, когда его вызовут. А с моей фами­
лией пропадешь. Стал я думать, что мне предпринять.
За обедом думаю, перед сном думаю — никак ничего не
могу придумать. Я даже в шкаф залез думать, что­
бы мне не мешали. Вот в шкафу-то я это и приду­
мал.
Прихожу в класс, заявляю ребятам:
— Я теперь не Андреев. Я теперь Яандреев.
— Мы давно знаем, что ты Андреев.
— Да нет,— говорю,— не Андреев, а Яандреев, на
«Я» начинается — Яандреев.
— Ничего не понятно. Какой же ты Яандреев,
когда ты просто Андреев? Таких фамилий вообще не
бывает.
— У кого,— говорю,— не бывает, а у кого и бывает
Это позвольте мне знать.
— Удивительно,— говорит. Вовка,— почему ты
вдруг Яандреевым стал!
— Еще увидите,— говорю.
Подхожу к Александре Петровне:
— У меня, знаете, дело такое: я теперь Яандреевым
стал. Нельзя ли в журнале меня изменить? Чтобы я на
«Я» начинался?
— Что за фокусы?— говорит Александра Петровна.
— Это совсем не фокусы. Просто мне это очень
важно. Я тогда сразу отличником буду.
— Ах, вот оно что! Тогда можно. Иди, Яандреев,
урок отвечать.

КАК Я ПОД ПАРТОЙ СИДЕЛ

Только к доске отвернулся учитель, а я раз — и под
парту. Как заметит учитель, что я исчез, ужасно, на­
верное, удивится.
Интересно, что он подумает? Станет спрашивать
всех, куда я делся,— вот смеху-то будет! Уже пол-урока
376


прошло, а я все сижу. «Когда же,— думаю,— он уви­
дит, что меня в классе нет?» А под партой трудно си­
деть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка так
просиди! Кашлянул я — никакого внимания. Не могу
больше сидеть. Да еще Сережка мне в спину ногой все
время тычет. Не выдержал я. Не досидел до конца уро­
ка. Вылезаю и говорю:
— Извините, Петр Петрович.
Учитель спрашивает:
— В чем дело? Ты к доске хочешь?
— Нет, извините меня, я под партой сидел...
— Ну и как, там удобно сидеть, под партой? Ты се­
годня сидел очень тихо. Вот так бы всегда на уроках.

ПЕРЕДВИЖЕНИЕ КОМОДА

Маше семь лет. Она ходит в школу в первый класс
и учится на «отлично». Ее ставят в пример как лучшую
ученицу. А однажды вот что случилось. Она не выучила
уроков и вообще ничего не могла ответить. Весь класс
пришел в удивление, и все мальчики и девочки подума­
ли: «Вот это да!»
Учитель строго взглянул на нее.
— Объясни мне, что это значит?
Маша заплакала и объяснила все по порядку.
— У нас большое несчастье. Мама передвигала ко­
мод. А братик сидел на полу. Он крутил волчок. Волчок
закатился под комод. Братик полез за волчком. И мама
ему прищемила живот. Братика увезли в больницу. Все
плакали очень сильно, и я не могла учить урок.
Мальчики и девочки подумали: «Вот это да!»
А учитель сказал:
— Раз такое дело, это совсем другое дело.— И по­
гладил Машу по голове.
Прошло несколько дней.
Учитель встретил Машину маму. Он ей говорит:
— У вас такое несчастье. Вы придавили сына комо­
дом. Мы все вам сочувствуем.
— Что вы, что вы!— сказала мама.— У меня нет ни
комода, ни сына. У меня только дочка.

377


БОЛТУНЫ

Сеня и его сосед по парте не заметили, как вошел
учитель. Сеня нарисовал на ладони себя и показал
соседу.
— Это я,— сказал он,— Похоже?
— Нисколько,— ответил Юра,— у тебя не такие
уши.
— А какие же у меня уши?
— Как у осла.
— Ау тебя нос, как у бегемота.
— Ау тебя голова, как еловая шишка.
— Ау тебя голова, как ведро.
— Ау тебя во рту зуба нет...
— А ты рыжий.
— А ты селедка.
— А ты вуалехвост.
— А что это такое?
— Вуалехвост, и все.
— А ты первердер...
— Это еще что значит?
— Значит, что ты первердер.
— А ты дырбыртыр.
— А ты выртырвыр.
— А ты ррррррр...
— А ты ззззз...
— А ты... ы-ы!—сказал Юра и увидел рядом
учителя.
— Хотел бы я знать,— спросил учитель,— кто же
все-таки вы такие?

КАК Я ПИСАЛ СТИХИ

Иду я как-то по пионерлагерю и в такт напеваю что
попало. Замечаю: получается в рифму. Вот, думаю, но­
вость! Талант у меня открылся. Побежал я к редактору
стенгазеты.
Женька-редактор пришел в восторг.
— Замечательно, что ты стал поэтом. Пиши и не
зазнавайся.
Я написал стихотворение о солнце:
378


Льется солнца луч
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!

— Сегодня с утра идет дождь,— сказал Женька,—
а ты пишешь о солнце. Поднимется смех и все такое.
Напиши о дожде. Мол, не беда, что дождь, мы все рав­
но бодры и все такое.
Стал я писать о дожде. Правда, долго не получа­
лось, но наконец получилось:
Льется дождь
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!

— Не везет тебе,— говорит Женька,— дождь-то
кончился—вот беда! И солнце пока не показалось.
Сел я писать о средней погоде. Тоже сразу не выхо­
дило, а потом вышло:
Ничего не льется
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!

Женька-редактор мне говорит:
— Смотри, вон солнце опять показалось.
Тогда я сразу понял, в чем дело, и на другой день
принес такое стихотворение:
Льется солнца луч
На голову мне,
Льется дождь
На голову мне,
Ничего не льется
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!

НОВАЯ РУБАШКА
Хотя на дворе мороз и снег, я расстегнул на пальто
все пуговицы и заложил за спину руки.
Пусть все видят мою рубашку, которую мне сегодня
купили!
Я ходил по двору взад-вперед, поглядывая на окна.
Шел с работы мой старший брат.
379


— О,— сказал он,— какая прелесть! Только смотри
не простудись.— Он взял меня за руку, привел домой
и надел мне рубашку поверх пальто.
— Теперь гуляй,— сказал он.— Какая прелесть!

ВСЕМУ СВОЕ МЕСТО

Я бросил решать задачку и побежал в сад к ребя­
там. Бегу — навстречу идет наш учитель.
— Как дела?— говорит.— Догоняешь ветер?
— Да нет, я так, в садик.
Иду рядом с ним и думаю: «Вот сейчас спросит меня
про задачу — какой ответ получился,— а я что скажу?
Ведь я еще не успел решить».
А он:
— Хорошая погода...
— Ну да,— отвечаю,— конечно...— А сам боюсь:
про задачу вдруг спросит.
А он:
— Нос-то у тебя красный!— и смеется.
— У меня всегда нос красный, такой уж у меня нос.
— Что ж ты, так и собираешься с таким носом
жить?
Испугался я:
— А что мне с ним делать?
— Продать его и купить новый.
— Это вы шутите.
Он опять смеется:
Я жду, когда же он про задачу спросит.
Так и не спросил про задачу. Забыл, наверное.
На другой день вызывает меня:
— А ну, покажи задачу.
Не забыл, оказывается.

БЫЛ НЕ КРАЙНИЙ СЛУЧАЙ

В классе все пересказ писали, а я, как назло, в этот
день заболел. Через пять дней только в школу явился.
Анна Петровна сказала, мне:
• .— Вот возьми домой книжку, прочти ее и напиши
своими словами. Только не больше двух раз прочти.
380


— А если я не запомню?
— Пиши как запомнишь.
— А третий раз ни за что нельзя?
— В крайнем случае — можно.
Пришел я домой. Прочел два раза. Как будто за­
помнил. Забыл только, как слово «окно» писать — че­
рез «а» или «о». А что, если книжку открыть и загля­
нуть разок? Или это не крайний случай? Наверное, это
не крайний случай. Ведь в основном я все запомнил.
Спрошу-ка я лучше у папы, можно мне заглянуть
в третий раз или нет.’
Папа, сказал:
— Этот случай не крайний. Есть правило о безу­
дарных гласных. И ты должен знать это правило.
Правило я забыл. Пришлось наугад писать.
Анна Петровна прочла рассказ.
— Что же ты слово «окно» через «а» написал?
Я говорю:
— Был не крайний случай. И я не мог в третий раз
заглянуть в книжку. А то бы я правильно написал.

МОЯ РАБОТА
Старший брат мастерил приемник. А младший хо­
дил вокруг и мешал.
— Ия работать хочу,— просил он.
— Вот пристал,— сказал старший брат.— На тебе
молоток и гвоздь.
Младший нашел кусок фанеры и приступил
к работе.
Тук-тук-тук — вся фанера в дырках! Даже вся та­
буретка в дырках. Даже в пальце чуть-чуть не сделал
дырку.
— Ну-ка,— сказал старший брат,— дай сюда.—
И прибил фанеру к приемнику.
— Вот и все,— сказал старший брат,— готов при­
емник.
Младший вышел во двор и привел ребят.
— Это я сделал. Моя работа!
— Весь приемник сделал?
— Не весь, конечно, но главную часть. Без нее при­
емник бы не работал.
381


НИКАКОЙ Я ГОРЧИЦЫ НЕ ЕЛ

Сумку я спрятал под лестницу. А сам за угол завер­
нул, на проспект вышел.
Весна. Солнышко. Птички поют. Неохота как-то
в школу. Любому ведь надоест. Вот и мне надоело.
Иду, витрины разглядываю, во весь голос песни
пою. Попробуй в классе запой — сразу выгонят. А тут
пой сколько твоей душе угодно. Так до конца проспекта
дошел. Потом обратно. Хорошо ходить! Ходи себе
и ходи.
Смотрю, машина стоит, шофер что-то в моторе
смотрит. Я его спрашиваю:
— Поломалась?
Молчит шофер.
— Поломалась?— спрашиваю.
Он молчит.
Я постоял, постоял, говорю:
— Что, поломалась машина?
На этот раз он услышал.
— Угадал,— говорит,— поломалась. Помочь хо­
чешь? Ну, давай чинить вместе.
— Да я... не умею.
. — Раз не умеешь, не надо. Я уж как-нибудь сам.
Что мне оставалось делать? Вздохнул и дальше по­
шел. Вон двое стоят. Разговаривают. Подхожу ближе
Прислушиваюсь. Один говорит:
— Как с патентом?
Другой говорит:
— Хорошо с патентом.
«Что это,— думаю,— патент? Никогда я про него не
слышал». Я думал, они про патент еще скажут. А они
про патент ничего не сказали больше. Про завод стали
что-то рассказывать. Один заметил меня, говорит
другому:
— Гляди-ка, парень как рот раскрыл.
И ко мне обращается:
— Что тебе?
— Мне ничего,— отвечаю,— я просто так...
— Тебе нечего делать?
— Ага.
— Вот хорошо! Видишь, вон дом кривой?
— Вижу.
— Пойди подтолкни его с того боку, чтоб он ровный
был.
382


— Как это;
— А так. Тебе ведь нечего делать. Ты и подтолкни
его.
И смеются оба.
Я что-то хотел ответить, но не мог придумать. По
дороге придумал, вернулся к ним.
— Не смешно,— говорю,— а вы смеетесь.
Они как будто не слышат.
Я опять:
— Не смешно совсем. Что вы смеетесь?
Тогда один говорит:
— Мы совсем не смеемся. Где ты видишь, что мы
смеемся?
Они и правда уже не смеялись. Это раньше они сме­
ялись. Значит, я опоздал немножко...
О! Метла у стены стоит. И никого рядом нету.
Дворник вдруг из ворот выходит.
— Не тронь метлу!
— Да зачем мне метла? Мне метлы не нужно...
— А не нужно, так не подходи к метле. Метла для
работы, а не для того, чтобы к ней подходили.
Какой-то злой дворник попался! Метлы даже
жалко.
Эх, чем бы заняться? Домой идти еще рано. Уроки
еще не кончились. Ходить по улицам скучно. Ребят ни­
кого не видно.
На строительные леса залезть?! Как раз рядом дом
ремонтируют. Погляжу сверху на город. Вдруг слышу
голос:
— Куда лезешь? Эй!
Смотрю — нет никого. Вот это да! Никого нет, а ктото кричит! Выше стал подниматься — опять:
— А ну слезь!
Головой верчу во все стороны. Откуда кричат? Что
такое?
— Слезай! Эй! Слезай, слезай!
Перешел на ту сторону улицы. Наверх, на леса
смотрю.. Интересно, кто это кричит? Вблизи я никого не
видел. А издали все увидел — рабочие на лесах штука­
турят, красят...
Сел на трамвай, до кольца доехал. Все равно идти
некуда. Лучше буду кататься! Устал ходить.
Второй круг на трамвае сделал. На то же самое
383


место приехал. Еще круг проехать, что ли? Не время
пока домой идти. Рановато. В окно вагона смотрю. Все
спешат куда-то, торопятся. Куда это они спешат?
Непонятно.
Вдруг водитель говорит:
— Плати, мальчик, снова.
— У меня больше денег нету. У меня только три ко­
пейки было.
— Тогда сходи, мальчик. Иди пешком.
— Ой, мне далеко пешком идти!
— А ты попусту не катайся. В школу, наверное, не
пошел? .
— Откуда вы знаете?
— Я все знаю. По тебе видно.
— А чего видно?
— Видно, что в школу ты не пошел. Вот что видно.
Из школы ребята веселые едут. А ты как будто горчицы
объелся.
— Никакой я горчицы не ел...
— Все равно сходи. Прогульщиков я не вожу бес­
платно.
А потом говорит:
— Ну ладно уж, катайся. В другой раз не разрешу.
Так и знай.
— Но я все равно сошел. Неудобно как-то.
Место совсем незнакомое. Никогда я в этом районе
не был. С одной стороны дома стоят. С другой стороны
нет домов; пять экскаваторов землю роют. Как слоны,
по земле шагают. Зачерпывают ковшами землю и
в сторону сыплют. Вот это техника! Хорошо сидеть
в будке. Куда лучше, чем в школу ходить. Сидишь себе,
а он сам ходит, да еще землю копает.
Один экскаватор остановился. Экскаваторщик слез
на землю и говорит мне:
— В ковш хочешь попасть?
Я обиделся.
— Зачем мне в ковш? Я в кабину хочу.
И тут вспомнил я про горчицу, что водитель мне
сказал, и стал улыбаться. Чтоб экскаваторщик думал,
что я веселый. И совсем мне не скучно. Чтобы он не до­
гадался, что я не был в школе.
Он посмотрел на меня удивленно.
— Ты что?
— А что?
384


— Вид у тебя, брат, какой-то дурацкий.
Я еще больше стал улыбаться. Рот чуть не до ушей
растянул.
А он:
— Что с тобой?
— А чего?
— Что ты мне рожи строишь?
— На экскаваторе покатайте меня.
— Это тебе не троллейбус. Это машина рабочая. На
ней люди работают. Ясно?
Я говорю:
— Я тоже хочу на нем работать.
Он говорит:
— Эге, брат! Учиться надо!
Я думал, что он про школу. И опять улыбаться-стал.
А он рукой на меня махнул и залез в кабину. Не за­
хотел со мной разговаривать больше.
Весна. Солнышко. Воробьи в лужах купаются.
Но почему мне так скучно?

ПУТЕШЕСТВЕННИК
Я твердо решил в Антарктиду поехать. Чтоб зака­
лить свой характер. Все говорят, бесхарактерный
я: мама, учительница, даже Вовка. В Антарктиде все­
гда зима. И совсем нет лета. Туда только самые смелые
едут. Так Вовкин папа сказал. Вовкин папа там был
два раза. Он с Вовкой по радио говорил. Спрашивал,
как живет Вовка, как учится. Я тоже по радио выступ­
лю. Чтобы мама не волновалась.
Утром я вынул все книжки из сумки, положил туда
бутерброды, лимон, будильник, стакан и футбольный
мяч. Наверняка морских львов там встречу,— они лю­
бят мяч на носу вертеть. Мяч не влезал в сумку. При­
шлось выпустить воздух.
Наша кошка прогуливалась по столу. Я ее тоже су­
нул в сумку. Еле-еле все поместилось.
Вот я уже на перроне. Свистит паровоз. Как много
народу едет! Можно сесть на какой угодно поезд.
В конце концов, можно всегда пересесть.
Я влез в вагон, сел где посвободней.
Напротив меня спала старушка. Потом со мной сел
13

В. Голявкин

385


военный. Он сказал: «Привет соседям!»— разбудил
старушку.
Старушка проснулась, спросила:
— Мы едем?— И снова уснула.
Поезд тронулся. Я подошел к окошку. Вот наш дом,
наши белые занавески, наше белье висит на дворе... Уж
не видно нашего дома. Мне стало сначала немножко
страшно. Но это только сначала. А когда поезд пошел
совсем быстро, мне как-то даже весело стало! Ведь
я еду закалять характер!
Мне надоело смотреть в окно. Я снова сел.
— Тебя как зовут?— спросил военный.
— Саша,— сказал я чуть слышно.
— А что же бабушка спит?
— А кто ее знает!
— Куда путь держишь?
— Далеко...
— В гости?
— Угу...
— Надолго?
Он со мной разговаривал как со взрослым и за это
очень понравился мне.
— На пару недель,— сказал я серьезно.
— Ну что же, неплохо,— сказал военный,— очень
даже неплохо.
Я спросил:
— Вы в Антарктиду?
— Пока нет; ты в Антарктиду хочешь?
— Откуда вы знаете?
— Все хотят в Антарктиду.
— Ия хочу.
— Ну вот видишь!
— Видите ли... я решил закаляться...
— Понимаю,— сказал военный,— спорт, коньки...
— Да нет...
— Теперь понимаю — кругом пятерки!
— Да нет...— сказал я.— Антарктида...
— Антарктида?— переспросил военный.
Военного кто-то позвал сыграть в шашки. И он ушел
в другое купе.
Проснулась старушка.
— Не болтай ногами,— сказала старушка.
Я пошел посмотреть, как играют в шашки.
Вдруг... я не поверил даже — навстречу шла Мур­
386


ка. А я и забыл про нее! Как она смогла вылезти
из сумки?
Она побежала назад — я за ней. Она забралась
под чью-то полку — я тоже сейчас же полез под
полку.
— Мурка!— кричал я.— Мурка!
— Что за шум?— закричал проводник.— Почему
здесь кошка?
— Это кошка моя.
— С кем этот мальчик?
— Яс кошкой...
— С какой кошкой?
— С моей.
— Он с бабушкой едет,— сказал военный,— она
здесь рядом в купе.
Проводник повел меня прямо к старушке.
— Этот мальчик с вами?
— Он с командиром,— сказала старушка.
— Антарктида...— вспомнил военный.— Все ясно...
Понимаете ли, в чем тут дело: этот мальчик решил
махнуть в Антарктиду. И вот он взял с собой кошку...
И еще что ты взял с собой, мальчик?
— Лимон,— сказал я,— и еще бутерброды...
— И поехал воспитывать свой характер?
— Какой плохой мальчик!— сказала старушка.
— Безобразие!— подтвердил проводник.
Потом почему-то все стали смеяться. Даже бабушка
стала смеяться. У нее из глаз даже слезы пошли. Я не
знал, что все надо мной смеются, и потихоньку тоже
смеялся.
— Бери кошку,— сказал проводник.— Ты приехал.
Вот она, твоя Антарктида!
Поезд остановился.
«Неужели,— думаю,— Антарктида? Так скоро?»
Мы сошли с поезда на перрон. Меня посадили на
встречный поезд и повезли домой.

В ЛЮБОМ ДЕЛЕ НУЖНО УМЕТЬ РАБОТАТЬ

У нас в школе открылась секция бокса. Туда запи­
сывали самых смелых. Подающих надежды. Я сейчас
же пошел записываться, потому что давно подавал на­
дежды. Так все ребята считали. После того как я хотел
13*

387


Мишку стукнуть и промахнулся. И кулаком попал
в стенку. И кусок штукатурки отбил. Все тогда удиви­
лись. «Вот так дал!— говорят.— Вот это удар!» Я все
ходил с.распухшей рукой и всем показывал: «Видишь?
Вот у меня удар какой! Не выдерживает рука. А то
я, пожалуй, и стенку пробил бы!»
— Насквозь?!—удивлялись ребята.
С тех пор за мной пошла слава сильнейшего. Даже
после того, как рука прошла. И показывать было
нечего.
И вот я пришел первым в секцию. И записался.
И еще ребята пришли. И Мишка тоже записался.
Начались занятия.
Я думал, нам сразу наденут перчатки и мы будем
драться друг с другом. Я всем дам нокаут. Все скажут:
«Вот это боксер!» А тренер скажет: «Эге, да ты чемпи­
оном будешь! Надо тебе шоколада больше есть. Мы по­
просим у государства, чтоб государство тебя бесплатно
кормило. Шоколадом и разными там сладостями. Раз
такой редкий талант появился».
Но тренер не дал перчаток. Он выстроил нас по
росту. Сказал: «Бокс — дело серьезное. Пусть все об
этом подумают. И если кто из вас по-другому думает,
то есть что бокс не серьезное дело, пусть спокойно по­
кинет зал».
Зал никто не покинул. Построились в пары. Как
будто бы не на бокс пришли, а на урок физкультуры.
Потом разучивали два удара. Махали руками по воз­
духу. Иногда тренер нас останавливал. Говорил, мы
неправильно делаем. И начиналось сначала. Один раз
тренер сказал кому-то:
— Вон там, в широченных штанах, что ты делаешь?
Я вовсе не думал, что это мне, а тренер ко мне подо­
шел и сказал, что я бью левой рукой вместо правой, в то
время как все бьют только правой, и неужели нельзя
быть внимательней.
Я обиделся и не пришел больше. Очень мне нужно,
думал я, заниматься какой-то глупостью. С моим-то
ударом! Когда я стенку могу пробить. Очень мне все это
нужно! Пусть Мишка там занимается. И другие. А
я приду, когда будут драться. Когда наденут перчатки.
И тогда мы посмотрим. Очень мне нужно просто руками
махать! Это прямо смешно.
Я перестал ходить в секцию. Только Мишку спра­
шивал:
388


— Каково? Все руками машете?
Я все смеялся над Мишкой. Дразнил его. И все
спрашивал:
— Ну, каково?
А Мишка молчал. Иногда говорил:
— Никаково.
Однажды он мне говорит:
— Завтра спарринг.
— Чего?— говорю.
— Приходи,— говорит,— сам
увидишь.
Спар­
ринг — это учебный бой. Мы, в общем, драться будем.
То есть работать. По-нашему так.
— Ну, работай, работай,— я говорю.— Зайду завт­
ра к вам, поработаем.
Захожу в секцию на другой день.
Тренер спрашивает:
— Ты откуда?
— Я,— говорю,— здесь записан.
— Ах, вот оно что!
— Я в спарринг хочу.
— Ну,— сказал тренер.
— Ну да,— сказал я.
— Все ясно,— говорит тренер. Он надел мне пер­
чатки. И Мишке надел перчатки.
— Слишком ты боевой,— сказал он.
Я сказал:
— Разве это плохо?
— Хорошо,— сказал он.— Очень даже.
Мы с Мишкой вышли на ринг.,
Я размахнулся и как ударю! Но мимо. Я второй раз
размахнулся — и сам упал. Значит, опять промахнулся.
Я смотрю на тренера. А тренер говорит:
— Работай, работай!
Я встал и опять замахнулся, как вдруг Мишка мне
как стукнет! Я хотел его тоже стукнуть, а он как трах­
нет мне в нос!
Я даже руки опустил. И не пойму, в чем дело.
А тренер говорит:
— Работай, работай!
Мишка говорит тренеру:
— Мне с ним неинтересно работать.
Я разозлился, на Мишку кинулся и упал снова. Не
то споткнулся, не то от удара.
— Нет,— говорит Мишка,— я с ним работать не
буду. Он все время падает.
389


Я говорю:
— Я не все время падаю. Я ему дам сейчас!
А он мне в нос как даст снова!
И я опять на пол сел.
А Мишка уже перчатки снимает. И говорит:
— Нет, это просто смешно мне с ним работать. Он
совсем не может работать.
Я говорю:
— Ничего нет смешного... Я сейчас встану...
— Как хочешь,— говорит Мишка,— можешь и не
вставать, это вовсе не важно.

ПЯТНАДЦАТЬ ТРЕТЬИХ

Все столпились возле бильярда.
— Довольно играть просто так,— сказал он.—
Я играю на третье. К примеру, кисель дадут, или ком­
пот, или там шоколад, ну неважно что, ясно?
Всем было ясно. Стали играть.
К обеду он выиграл пятнадцать третьих.
Подали чай. Все кричали:
— Чай! Чай!
Даже повар сказал:
— Во как любят чай!
Он залпом выпил один стакан, второй, третий, чет­
вертый...
— Стойте...— сказал он.— Сейчас... погодите...
Залпом он уже пить не мог.
Все обступили его. Он сидел перед стаканами, тяжко
вздыхал, говорил «погодите» и отпивал каждый раз по
глотку. Кругом шумели. Давали советы. Кто-то пощу­
пал его живот.
— Живот не хватать,— сказал он,— нечестно...
Но больше он уже пить не мог. Он стал бледен, та­
ращил глаза и икал.
Позвали вожатого.
— Что с ним такое?— спросил вожатый.
— Да вот чаю попил,— сказал кто-то.
С трудом его подняли со стула. Взяли под руки.
И повели.

390


ПАРОХОД И ЛОШАДЬ

Когда я ходил в школу, в первый класс, я любил ри­
совать пароходы. Я всем хвалился: вот какие замеча­
тельные пароходы я могу рисовать!
И вот однажды я спросил одного мальчишку, может
ли он нарисовать такой же замечательный пароход. Я тут
же нарисовал большой пароход с трубами, все как пола­
гается. Потом я подрисовал море синим карандашом,
а красным карандашом — флаг на мачте, и получилось
совсем хорошо: плывет по морю пароход, а на мачте
у него развевается красный флаг.
Мальчишке понравился мой корабль, но он мне
сказал:
— Я могу лошадь нарисовать.
И он нарисовал лошадь.
Эта лошадь была так хорошо нарисована, что
я больше не хвалился своими пароходами, потому что
такую лошадь я не сумел бы нарисовать никогда!

ТАК ВСЕГДА БЫВАЕТ

Мяч свой я у них отобрал. Потому что мяч мой.
Кидаю мяч в стену и сам ловлю. Очень мне все нуж­
ны! Хватит мне этой стенки.
Вот я и ловлю мяч от стенки. А Гога кричит:
— Смотрите-ка, он сам с собой играет!
Разве я сам с собой играю? Я со стенкой играю.
Пес Катушка ко мне привязался, вокруг бегает, ма­
шет хвостом.
А Гога кричит:
— Ой, глядите, с Катушкой играет!
— Не я с Катушкой играю, а Катушка со мной
играет.
И продолжаю играть.
Играю себе и играю.
Вдруг пес Катушка — цап мячик!— и все...
Превратился мячик в лепешку.
А Гога орет:
— Так всегда бывает!
Врет, наверное...
391


ВЯЗАЛЬЩИК

Конечно, вы удивитесь. Потому что я мальчик... Но
не в этом дело. Дело в том, что я вязать умею. Меня
бабушка научила. Я сам себе шапочку для катка
связал.
Так вот. Надо мной все смеются: «Эх ты, девчонка!
Это только девчонки вяжут! А мальчишки не вяжут! Эх
ты!»
Очень мне неприятно было. Кому приятно, когда те­
бя дразнят. Я пробовал даже отказываться. Уверял, что
не умею вязать. Ну чуть не плачу! Но Шурик видел, как
я вязал. Он ко мне приходил и видел. Он мне говорит:
«Не ври! Я видел!»
Стали меня звать вязальщиком.
— Вон вязальщик пришел!.. Эй, вязальщик! Вя­
зальщик пришел!
Представляете, какой ужас?!
Но я вязать продолжал. Все равно ведь драз­
нят. Лучше уж продолжать вязать. И бабушка гово­
рит:
— Ты вяжи, вяжи, а то тебя зазря дразнят.
Связал я себе свитер. Такой желтый свитер с по­
лосками. Полоски зеленые. Очень красиво. Правда,
бабушка помогла. Но в основном я все сам свя­
зал.
Прихожу в этом свитере в класс.
Ребята увидели свитер. И не дразнят. А только
смотрят. Потом Шурик вдруг говорит:
— Вот это свитер!..
Я не выдержал, говорю:
— Сам связал!
— Да ну?— удивились ребята.
— Уж что-что, а вязать я умею.
Смотрят ребята на свитер. Нравится им свитер.
И никто уж не дразнит, конечно. Чего уж тут драз­
нить. Вязальщиком быть совсем не плохо. Это всем
стало ясно.

392


КАК Я ВСТРЕЧАЛ НОВЫЙ ГОД

Новый год в двенадцать часов приходил, а я в это
время всегда уже спал. Прошло столько Новых годов!
А я ни одного не видел. И мама и тетя Вера встречали
его, а я спал. Я всегда засыпал перед Новым годом.
А просыпался утром, и мама мне дарила подарки и го­
ворила: «Ну вот, Новый год!» Но я-то знал, что он
ночью был. А сейчас его нету.
Я спрашивал маму:
— Ты его встретила?
Мама мне говорила:
— Встретила.
— И ты его видела?
Мама смеялась:
— Конечно, видела!
— И папа видел, и тетя Вера?
Так мне обидно было!
Я представлял себе Новый год в большой шапкеушанке и в валенках. Как на новогодней открытке.
В двенадцать часов он стучится в дверь. И его все
встречают. Все обнимаются с ним, хлопают по плечу
Новый год и говорят: «Наконец-то приехал!» Он вы­
таскивает из мешка подарки, всем дарит, кому что
надо, и говорит: «Я спешу. Меня ждут в других кварти­
рах». Все провожают его до угла, потом возвраща­
ются и идут спать. Вот так представлял я себе Новый
год.
Как старался я не заснуть в Новый год! И каждый
раз засыпал где попало. А просыпался всегда в крова­
ти. И рядом были подарки.
Мой брат раньше меня встретил Новый год. Не­
смотря на то, что он младше меня. Он вот что сделал.
Чтобы не заснуть, он залез под стол. Сначала он там,
конечно, заснул, а когда все сели за стол, стало шумно.
И он моментально проснулся. И вы знаете, что он ска­
зал мне? Он мне сказал:
— Его не было.
— Как так не было?!— сказал я.
— Очень просто.
— А ты там не спал, под столом?— спросил я.
— Вот еще!— говорит Котька.— Бой часов был, это
верно. А Нового года не было. Как только все стали
кричать: «С Новым годом!»— я вылез.
— Кого же тогда вы встречали?
393


— Новый год,— говорит Котька.
— Как же так вы его встречали? Разве так в жизни
бывает? Если ты, например, меня встречаешь, то ты ви­
дишь, что ты меня встречаешь. А то как же ты меня
встречаешь, если ты меня не встречаешь?
— Сам увидишь,— говорит Котька.— На будущий
год увидишь. Никакого там Нового года не будет. Бой
часов будет. А Нового года не будет.
— Наверно, ты спал под столом,— говорю,—
и сквозь сон слышал бой часов. А Нового года не видел.
— Я не спал,— говорит Котька.
— Значит, спал,— говорю,— раз не видел.
— Ты сам спал,— говорит Котька.
— Я-то спал,— говорю,— но ты тоже спал. Только
я спал в кровати, а ты под столом. Лучше бы ты уж
спал в кровати.
— Я не спал,— говорит Котька.
— Почему же ты тогда его не видел?
— Его не было,— говорит Котька.
— Ты просто спал,— говорю,— вот и все!
На этом наш спор закончился.
Он обиделся и ушел. И хотя он на меня обиделся,
все равно я думал, что он там спал и не видел Нового
года с подарками.
Вот так я себе представлял Новый год, когда был
совсем еще маленький.

Я СМОТРЮ в окно

Я жду окончания урока. Смотрю со двора в окно
класса. Мой папа стоит у доски, что-то пишет.
Я вижу весь класс. Вон сидит толстый мальчишка.
Я вижу, как он лезет в парту, берет булку и сует в рот.
Правда, булка не очень большая, но как мог он ее всю
запихать в рот? Это очень меня удивило. Он даже не
смотрит на папу. Он смотрит куда-то в сторону и все
жует и жует.
Вон рыжий стучит крышкой парты. Он стучит не так
чтобы сильно, но я слышу стук...
Вон скорчил рожу мальчишка, потом вдруг запел.
Поет он не очень громко, но я слышу, как он поет:
394


С моей родною конницей
Связался я навек...

А папа стоит к ним спиной. На доске что-то пишет.
Он не слышит, наверное, ни стука, ни песни, не видит,
как толстый ест булку...
Мальчишка поет все громче:
С моей родною конницей
Связался я навек...

Вот папа кончил писать. Он повернулся к классу.
Убрал со лба волосы. Положил мел.
Стук и пение прекратились.
Только толстый мальчишка жует. Он не может сже­
вать свою булку. Еще бы! Правда, булка не очень
большая, но сразу ее не сжуешь.
— Вы поняли?— говорит папа.
— Поняли!— кричит толстяк. Он почти что сжевал
свою булку.
Я не думаю, чтобы он понял. Он ведь ничего не слы­
шал. Он совсем не смотрел на доску.
— Все списали?— говорит папа.
— Все!— кричит толстый мальчишка. Хотя он ни­
чего не списал. Я же видел.
— Запишите задание на дом.
Папа диктует задание. Но записывают не все. Я же
вижу, кто записывает, а кто не записывает.
Я отхожу от окна. Мне не хочется, чтобы меня папа
увидел. Не знаю сам почему.
Сейчас будет звонок, папа выйдет.
Я жду папу возле дверей. Я часто сюда прихожу.
Жду здесь папу. И мы с ним идем домой. Правда, дом
наш напротив школы. Но что же из этого? Так веселей
мне и папе.
Скоро и я пойду в школу. Неужели и я точно так же
не буду слушать учителя, а только буду стучать крыш­
кой парты и вот так на уроке пихать булку в рот и петь
песни?
Нет, ни за что на свете!
А вот и папа!
Мы с ним обнимаемся. И вместе идем домой.

395


ТЫКВА В СУНДУКЕ

Вы видели мою тыкву? Не видели? Я ее сам вы­
растил. И не где-нибудь, а у нас на балконе, в старом
бабушкином сундуке.
Насыпал я в сундук земли. Оторвал крышку. Поса­
дил туда семена, и у меня тыква выросла. Я всем гостям
тыкву показывал. Удивляются все и руками машут.
Шутка ли, в сундуке тыква! На выставку, говорят,
ее надо. В Москву. Пусть видят, какие у нас растут
тыквы!
Я этой тыквой очень гордился. Я глаз с нее не
спускал.
— Смотри, какая выросла!— кричу маме.— Вчера
она меньше была, замечаешь?
Это мне казалось, будто она за ночь выросла. Иног­
да мне наоборот казалось — как будто она меньше ста­
ла. Хотя этого быть никак не могло.
Я все мечтал о выставке. Как я повезу свою тыкву
на выставку. Скажу: «Вот я вырастил тыкву! В сунду­
ке!» Мне скажут: «Какая прелесть! Неужели она в сун­
дуке росла? Такой тыквы у нас еще не было! Давайте
сюда вашу тыкву». Положат ее на полочку, прибьют
рядом дощечку. А на дощечке напишут: «Сундучная
тыква», потому что она в сундуке росла. А рядом моя
фамилия. Потому что я ее вырастил. И, может быть,
дадут премию.
Я все рассуждал о тыкве. Все поливал ее. И все
спрашивал папу и маму, правильно ли я ращу тыкву.
Зато папа не мог о тыкве слышать.
— Надоела мне,— говорит,— ваша тыква. Она ме­
ня просто с ума сведет. Все время только о ней разго­
воры. Я прихожу с работы. Мне хочется отдохнуть, по­
читать. А ко мне лезут с этой тыквой!.. Я прошу оста­
вить меня в покое!
Он уходил в свою комнату и запирался на ключ.
Со всеми я говорил о тыкве. Засыпал я с мыслями
о тыкве. Просыпался с мыслями о тыкве. Снились мне
сундуки и тыквы.
Решил все сосед Алька.
— Что это?— спросил он.— Тыква?
— Конечно,— сказал я,— а ты что думал?
— Я думал,— сказал он,— что это орех.
— Какой орех?!— возмутился я.
— Какая же это тыква?— Он привел меня на при­
396


школьный участок. Вот там я увидел тыквы! Это были
громадные тыквы. Десятки тыкв.
— Сами вырастили,— сказал Алька.
Стыдно мне было за свою тыкву. Но я сказал:
— Моя тыква сундучная. Я ее в сундуке растил!

В ШКАФУ

Перед уроком я в шкаф залез. Я хотел мяукнуть из
шкафа. Подумают, кошка, а это я.
Сидел в шкафу, ждал начала урока и не заметил
сам, как уснул.
Просыпаюсь — в классе тихо. Смотрю в щелочку —
никого нет. Толкнул дверь, а она закрыта. Значит,
я весь урок проспал. Все домой ушли, а меня в шкафу
заперли.
Душно в шкафу и темно, как ночью. Мне стало
страшно, я стал кричать:
— Э-э-э! Я в шкафу! Помогите!
Прислушался — тишина кругом.
Я опять:
— О! Товарищи! Я в шкафу сижу!
Слышу чьи-то шаги. Идет кто-то.
— Кто здесь горланит?
Я сразу узнал тетю Нюшу, уборщицу.
Я обрадовался, кричу:
— Тетя Нюша, я здесь!
— Где ты, родименький?
— В шкафу я! В шкафу!
— Как же ты, милый, туда забрался?
— Я в шкафу, бабуся!
— Так уж слышу, что ты в шкафу. Так чего ты
хочешь?
— Меня заперли в шкаф. Ой, бабуся!
Ушла тетя Нюша. Опять тишина. Наверно, за клю­
чом ушла.
Опять шаги. Слышу голос Пал Палыча. Пал Па­
лыч — наш завуч.
Пал Палыч постучал в шкаф пальцем.
— Там нет никого,— сказал Пал Палыч.
— Как же нет. Есть,— сказала тетя Нюша.
397


— Ну где же он?— сказал Пал Палыч и постучал
еще раз по шкафу.
Я испугался, что все уйдут, я останусь в шкафу,
и изо всех сил крикнул:
— Я здесь!
— Кто ты?— спросил Пал Палыч.
— Я... Цыпкин...
— Зачем ты туда забрался, Цыпкин?
— Меня заперли... Я не забрался...
— Гм... Его заперли! А он не забрался! Видали!
Какие волшебники в нашей школе! Они не забираются
в шкаф, в то время как их запирают в шкафу. Чудес не
бывает, слышишь, Цыпкин?
— Слышу...
— Ты давно там сидишь?— спросил Пал Палыч.
— Не знаю...
— Найдите ключ...— сказал Пал Палыч.— Быстро.
Тетя Нюша пошла за ключом, а Пал Палыч остался.
Он сел рядом на стул и стал ждать. Я видел сквозь
щелку его лицо. Он был очень сердитый. Он закурил
и сказал:
— Ну! Вот до чего доводит шалость! Ты мне честно
скажи, почему ты в шкафу?
Мне очень хотелось исчезнуть из шкафа. Откроют
шкаф, а меня там нет. Как будто бы я там не был. Меня
спросят: «Ты был в шкафу?» Я скажу: «Не был». Мне
скажут: «А кто там был?» Я скажу: «Не знаю».
Но ведь так только в сказках бывает! Наверняка
завтра маму вызовут... Ваш сын, скажут, в шкаф залез,
все уроки там спал, и все такое... Как будто мне тут
удобно спать! Ноги ломит, спина болит. Одно мученье.
Что было мне отвечать!
Я молчал.
— Ты живой там?— спросил Пал Палыч.
— Живой...
— Ну сиди, скоро откроют...
— Я сижу...
— Так...— сказал Пал Палыч.— Так ты ответишь
мне, почему ты залез в этот шкаф?
Я молчал.
Вдруг я услышал голос директора. Он шел по ко­
ридору:
— Кто? Цыпкин? В шкафу? Почему?
Мне опять захотелось исчезнуть.
Директор спросил:
398


— Цыпкин, ты?
Я тяжело вздохнул. Я просто уже не мог отвечать.
Тетя Нюша сказала:
— Ключ унес староста класса.
— Взломайте дверь,— сказал директор.
Я почувствовал, как ломают дверь,— шкаф затряс­
ся, я стукнулся больно лбом. Я боялся, что шкаф упа­
дет, и заплакал. Руками уперся в стенки шкафа, и, ког­
да дверь поддалась и открылась, я продолжал точно
так же стоять.
— Ну, выходи,— сказал директор.— И объясни
нам, что это значит.
Я не двинулся с места. Мне было страшно.
— Почему он стоит?— спросил директор.
Меня вытащили из шкафа.
Я все время молчал.
Я не знал, что сказать.
Я хотел ведь только мяукнуть. Но как я сказал бы
об этом...

СЕКРЕТ

У нас от девчонок секреты. Мы ни за что на свете не
доверяем им свои секреты. Они по всему свету могут
разболтать любую тайну. Даже самую важную госу­
дарственную тайну они могут разболтать. Хорошо, что
им этого не доверяют!
У нас, правда, нет таких важных секретов, откуда
нам взять их! Так мы их сами придумали. У нас был та­
кой секрет: мы зарыли в песок пару пулек и никому не
сказали об этом. Был еще секрет: мы собирали гвозди.
Например, я собрал двадцать пять самых разных гвоз­
дей, но кто знал об этом? Никто! Я никому не пробол­
тался. Сами понимаете, как нам трудно приходилось!
Через наши руки прошло столько секретов, что я даже
не помню, сколько их было. И ни одна девчонка не уз­
нала ничего. Они ходили и косились на нас, разные
кривляки, и только о том и думали, чтобы выудить у нас
наши тайны. Хотя они у нас ни разу ни о чем не спра­
шивали, но это ведь ничего не значит! До чего хитрые
все-таки!
А вчера я хожу по двору с нашей тайной, с нашим
новым замечательным секретом, и вдруг вижу Ирку.
399


Я прошел мимо несколько раз, и она на меня поко­
силась.
Я еще походил по двору, а потом подошел к ней
и тихо вздохнул. Я нарочно не сильно вздохнул, чтобы
она не подумала, что я специально вздохнул.
Я еще раза два вздохнул, она опять только покоси­
лась, и все. Тогда я перестал вздыхать, раз никакого от
этого толку нету, и говорю:
— Если бы ты знала, что я знаю, ты бы прямо здесь,
на месте, провалилась.
Она опять покосилась на меня и говорит:
— Не беспокойся,— отвечает,— не провалюсь, как
бы ты сам не провалился.
— А мне-то чего,— говорю,— проваливаться, мнето нечего проваливаться, раз я тайну знаю.
— Тайну?— говорит.— Какую тайну?
Смотрит на меня и ждет, когда я ей начну расска­
зывать про тайну.
А я говорю:
— Тайна есть тайна, и не для того она существует,
чтобы каждому эту тайну разбалтывать.
Она почему-то разозлилась и говорит:
— Тогда уходи отсюда со своими тайнами!
— Ха,— говорю,— вот еще не хватало! Твой двор
это, что ли?
Мне прямо смешно даже стало. Вот ведь до чего до­
катились!
Мы постояли, постояли, потом вижу — она. снова
косится.
Я сделал вид, что уйти собрался. И говорю:
— Ладно. Тайна при мне останется,— и усмехнулся
так, чтобы она поняла, что это значит.
Она голову даже ко мне не повернула и говорит:
— Нету у тебя никакой тайны. Если у тебя какаянибудь тайна была бы, ты бы давно уже расска­
зал, а раз ты не рассказываешь, значит, ничего такого
нету.
Что, думаю, она такое говорит? Ерунду какую-то?
Но, честно говоря, я немножко растерялся. И правда
ведь, могут мне поверить, что у меня есть какая-то тай­
на, раз, кроме меня, никто не знает о ней? У меня в го­
лове здорово все перемешалось, но я сделал вид, что
у меня ничего там не перемешалось, и говорю:
— Очень жалко, что тебе доверить нельзя. А то бы
400


я тебе все рассказал. Но ты можешь оказаться преда­
тельницей...
И тут я вижу, она опять на меня одним глазом ко­
сится.
Я говорю:
— Дело тут непростое, ты это, надеюсь, прекрас­
но понимаешь, и обижаться по всякому поводу, я ду­
маю, не стоит, тем более если бы это был не секрет,
а какой-нибудь пустяк и если бы я тебя знал по­
лучше...
Говорил я долго и много. Почему-то у меня такое
желание появилось — долго и много говорить. Когда
я кончил, ее рядом не было.
Она плакала, прислонившись к стене. Ее плечи дро­
жали. Я слышал всхлипыванья.
Я сразу понял, что она ни за что на свете не может
оказаться предательницей. Она как раз тот человек,
которому спокойно можно все доверять. Я это сразу
понял.
— Видишь ли...— сказал я,— если ты... дашь сло­
во... и поклянешься... Я ей рассказал весь секрет.
На другой день меня били.
Она разболтала всем...
Но самое главное было не то, что Ирка оказалась
предательницей, не то, что секрет был раскрыт, а то, что
потом мы не могли придумать ни одного нового секрета,
сколько мы ни старались.

НЕ-А...

Неимоверная челка закрывала глаза мальчишки
и половину носа.
— Не мешает тебе челка?— спросил я.
— Не-а.
— Меня видишь?
— Не-а.
— Значит, ты даже не видишь человека, ^ которым
разговариваешь?
— А я изредка дую на нее, и она подпрыгивает.—
Скривив рот, он дунул снизу вверх, и челка под­
прыгнула.
401


■— И часто дуть приходится?
— А что?
— Не устаешь?
— Не-а.
— С утра до вечера дуть на свою челку, с ума мож­
но сойти!
— Зато когда бежишь во весь дух, она сама разле­
тается в разные стороны,— похвастал он.
— Ну, а когда спокойно идешь?
Он пояснил:
— Тогда встряхиваешь головой в такт шагам,
и челка назад отлетает.
— И обратно не прилетает?
— Я вам серьезно говорю.
— Но нельзя ведь все время трясти головой!
— Почему нельзя?
— Голова заболит от беспрерывных трясок.
— Не-а.
— Да и неудобно. Сзади, предположим, волосы те­
бе не так мешают, а за столом, наверно, в тарелку твоя
челка попадает?
— Два раза в суп и три раза в кисель...
— Ну и как?
— Смешно.
— Неужели?
— А что?
— А если ты читаешь, пишешь за столом, тебе чел­
ка не мешает?
— Не-а.
— Как же ты с ней обходишься в это время, опять
дуешь?
— Читаю я в кровати, а когда пишу, одной рукой
челку придерживаю.
— Ну и ну!
— А что?
— А телевизор когда смотришь, дуешь, держишь
одной рукой или головой все время трясешь?
— Тогда я высоко поднимаю голову, затылком упи­
раюсь в стену и сверху вниз смотрю, что показывают.
— И видно?
— Ну, не очень. А что?
— Тряс головой бы тогда и дул.
— От тряски экран мелькает. А дуть к вечеру я уже
больше не могу...
402


—
—
—
—
—
—
—

Сознался хоть...
А что?
М-да... Много у тебя хлопот.
Не-а.
А что?— передразнил я.
Это вы меня спрашиваете?
Не-а,— сказал я.— Хватит с меня.

ПАРА ПУСТЯКОВ

Как только учебный год кончился, весь класс во
дворе собрался.
Обсуждали, что будут летом делать. Все разное гово­
рили.
А Володя сказал:
— Давайте Анне Петровне письма напишем. Где
кто будет, оттуда напишет. О том, что увидел летом.
Как провел время.
Все закричали:
— Правильно! Правильно!
На том и порешили.
Разъехались все кто куда.
Клим в деревню поехал.
Он там сразу письмо написал — пять страниц.
Он написал:
«Я в деревне спасал тонущих. Они все остались до­
вольны. Один спасенный мне сказал: «Если бы не ты,
я бы утонул». Я ему сказал: «А для меня это пара
пустяков». А он сказал: «А для меня не пара пустяков».
Я сказал: «Конечно, для тебя не пара пустяков, а для
меня пара пустяков». Он сказал: «Спасибо тебе боль­
шое». Я сказал: «Совсем не за что, потому что для меня
это пара пустяков».
Я спас человек пятьдесят или сто. Даже, может
быть, больше. А после они перестали тонуть, и спасать
стало некого.
Тогда я увидел лопнувший рельс. И остановил це­
лый поезд.
Люди выбежали из вагонов. Они обнимали меня
и хвалили. А многие целовали. Многие просили мой
адрес, и я им давал свой адрес. Многие дали свои
адреса, и я брал с удовольствием их адреса. Многие
403


мне предлагали подарки, но я сказал: «Только прошу
вас без этого». Многие меня фотографировали, со мно­
гими я фотографировался, многие мне предлагали
ехать сейчас же с ними, но бабушку я не мог оставить.
Я ведь не предупредил ее!
Потом я увидел горящий дом.
Он горел вовсю. А дыму было сколько угодно.
«Вперед! — сказал я сам себе.— Непременно там ктонибудь есть!»
Вокруг меня падали балки. Несколько балок упали
сзади меня, а несколько впереди. Несколько балок упа­
ло сбоку. Одна балка упала мне на плечо. Две или три
упали с другого бока. Пять балок упали мне прямо на
голову. Несколько балок еще где-то упало. Но я не об­
ращал внимания. Я рыскал по всему дому. Но никого,
кроме кошки, там не было. Я выбежал с кошкой на
улицу. Хозяева дома были тут. В руках они держали
арбузы. «Спасибо за Мурку,— сказали они.— Мы
только что из продмага». Они дали мне один арбуз. По­
том все тушили дом...
Потом я увидел старушку.
Она переходила улицу. Я сейчас же пошел ей
навстречу. «Разрешите, пожалуйста,— сказал я,— пе­
ревести вас на другую сторону».
Я перевел ее на ту сторону и вернулся обратно.
Подошли еще старушки. Их тоже я перевел на ту сто­
рону. Некоторым старушкам не нужно было на ту сто­
рону. Но я говорил: «Пожалуйста, я переведу вас туда
и обратно. И вы снова будете на этой стороне».
Они все говорили мне: «Если бы не ты, мы не пе­
решли бы». А я говорил: «Для меня это пара пустя­
ков».
Две или три старушки не хотели переходить. Они
просто сидели на лавочке. И смотрели на ту сторону.
Когда я спросил, не нужно ли им на ту сторону, они
сказали: «Нам туда не нужно». А когда я сказал, поче­
му бы им не прогуляться, они сказали: «Действительно,
почему бы нам не прогуляться?»
Я их всех перевел на ту сторону. Они там сели
на лавочку. Обратно они не хотели идти. Как я их
ни упрашивал».
Клим много всего написал.
Он был очень доволен своим письмом. И отправил
письмо по почте.
404


Потом лето кончилось. Начались занятия. На уроке
Анна Петровна сказала:
— Очень многие написали мне письма. Хорошие,
интересные письма. Некоторые я вам прочту.
«Сейчас начнется,— думал Клим.— В моем письме
много героических поступков. Все будут хвалить меня
и восхищаться».
Анна Петровна прочла много писем.
А его письма не прочла.
«Ну, тут все ясно,— подумал Клим.— Письмо в га­
зету отправили. Там его напечатают. Может быть,
будет мой портрет. Все скажут: «Ой, это он! Смот­
рите!» А я скажу: «Ну и что же? Для меня это пара
пустяков».


„СКАЧКИ В ГОРАХ "

«СКАЧКИ В ГОРАХ»

дин решил, что он композитор. Он не знал
даже нот, никогда ни на чем не играл и во------- обще о музыке не имел понятия.
Он садился возле окна и отстукивал по стеклу мело­
дии. Но тотчас же их забывал.
Одну мелодию он запомнил, назвав ее «Скачки
в горах».
Он напевал ее ежеминутно, был о ней очень высоко­
го мнения и ею гордился.
Он стал отыскивать тех, кто знал ноты, и просил ее
записать. Но никто не хотел его слушать, и все сме­
ялись.
«Они завидуют мне»,— думал он.
И вдруг он мелодию эту забыл. Это случилось так
внезапно, что он растерялся.
Сколько он ни стучал по стеклу, ни мурлыкал под
нос, ни бил по тарелке ложкой,— он ничего не мог
вспомнить. Он стал приставать к тем людям, которым
ее напевал. Но они ее тоже забыли.
Мелодия совершенно исчезла. А когда он совсем
уже приуныл и всякую потерял надежду,— мелодия
возвратилась.
Ее передавали по радио в очень известном романсе.
Сочинил эту вещь композитор, умерший сто лет назад.
И название было другое. Вовсе не «Скачки в горах».

406


ВСЕ БУДЕТ НЕПЛОХО

Один парень дал телеграмму, чтобы девушка встре­
тила его в Тамбове. Он ехал проездом через Тамбов.
Парень думал, как встретит ее, и волновался. Но когда
подъезжали к Тамбову, он выпил пива и все забыл. То
есть он забыл, что его должна девушка встретить. И он
ушел в другой вагон с кем-то выпить чего-то еще. А
в это время как раз Тамбов, и девушка бегает по ваго­
нам и спрашивает всех про парня — где он, куда дел­
ся,— и даже плачет.
Ну, постоял поезд в Тамбове и дальше пошел, а па­
рень тотчас же вернулся в вагон, а девушки уже нет,
конечно. И тут парень вспомнил про девушку.
— Где она? — говорит.
Все стали его ругать и судачить по поводу девушки
и его. Эх ты, говорят, ух ты, как же так, и другое.
Парень схватился руками за голову и так сидит
и молчит. Горюет. Тут кто-то сказал ему про телеграм­
му. Хотя чтобы девушка перестала плакать. Чтоб успо­
коить ее.
И на станции парень послал телеграмму. Он послал
телеграмму такую:
«Я ничего. Ты ничего. Все будет неплохо».
В вагоне стали его ругать. Что он не ту телеграмму
послал и что надо еще телеграмму послать, получше
и попонятней.
Он послал еще телеграмму. Он послал телеграмму
такую:
«Ну, жалко вышло, ох...»
В вагоне опять его все ругают, что он не ту теле­
грамму послал и вообще он странные телеграммы шлет
в его зрелые годы.
— Да нет,— говорит,— я волновался и слал всё не
те телеграммы. Но теперь пошлю ту телеграмму. И ус­
покою ее.
И он послал телеграмму такую:
— «Пил пиво и вот...»
На него опять все напали. Чтоб он другую послал
телеграмму. Попроще. Чтоб он объяснил, что он был
в вагоне, но в этот момент его просто там не было.
И пусть она не горюет.
На остановке он снова сошел и в вагон не вернулся.
Наверно, выпил на станции пива и забыл, что он дол­
жен дальше ехать. А может быть, сел на встречный по­
407


езд и поехал к девушке извиняться. Или он приехал на
место и дальше ехать ему не нужно.
Только он чемодан забыл — вот что плохо.

ГВОЗДЬ В СТОЛЕ

Мой отец пил водку, повторяя при этом, что дело не
в этом. Почувствовав себя бодрым, он лихорадочно ис­
кал гвоздь, чтобы вбить его основательно в стенку,
в стул или в дверь для пользы хозяйству в доме. Он мог
с одного удара всадить гвоздь куда угодно. На этот раз
он притащил в дом огромный гвоздь и, пошатываясь,
прикидывал, глядя вокруг, где бы его пристроить. Этот
гвоздь был в полметра длиной. Такого гвоздя я в жизни
не видывал!
Отец стоял посреди комнаты с молотком в руке
и гвоздем в зубах, повторяя сквозь зубы, что дело не
в этом, в ответ на наши расспросы, куда он собирается
его вбить. Он долго стоял так, насупив брови, пока
мудрая мысль не пришла ему в голову. Он вдруг проси­
ял, взял гвоздь в руки, попросил снять скатерть со
стола и великолепным ударом загнал.часть гвоздя в се­
редину стола. Он имел в виду укрепить центральную
ножку, которую он прибавил к столу год назад. Он уве­
рял тогда, что стол шатался, хотя никто этого не заме­
чал. Эта пятая ножка в столе была так же нужна, как
шестая, но отец укреплял хозяйство, и никто не посмел
спорить с ним. Итак, четверть гвоздя вошла в стол мо­
ментально, но дальше, как отец ни старался, гвоздь
продолжал упорствовать. Сколько отец ни бил по гвоз­
дю, он все так же торчал посреди стола, приводя всех
в уныние и досаду. Отец разделся, остался в одних тру­
сах, натянул на голову мамин чулок, чтобы волосы не
мешали ему работать, и опять принялся колотить по
гвоздю, но тщетно!
Отец вытер пот, оглядел меня, мать, бабушку
и сказал:
— Я устал...
— Так что же делать?— спросила мама.
— Нужно вбить этот гвоздь,— сказал отец.
— Ия так думаю.
— Но дело не в этом.
— Тогда его лучше вытащить.
408


— Его лучше вытащить,— согласился отец.
Я принес клещи. Отец тянул гвоздь клещами, согнул

его, но гвоздь остался в столе. Потом я стал тащить
этот гвоздь, но только больше согнул его.
— Теперь на стол нельзя постлать скатерть,— про­
молвила мама.
— Мы что-нибудь придумаем,— сказал отец.
Он сидел и думал, а мы смотрели на него и на гвоздь
в столе. Наконец отец встал и сказал:
— Принесите напильник.
Я пошел за напильником, но не нашел его.
— Ну и дом!— сказал мой отец.— Ну и дом! Во
всем доме нету напильника?!
Он сел на стул. У него был растерянный вид. Он тер
кулаком свою голову. Видно было, что хмель проходил.
Голова у него прояснялась.
— Черт с ним, с гвоздем...
В это время к нам позвонили. Я побежал открыть
дверь.
Пришла семья Дариков. В дверь с шумом ворвались
шесть братьев дошкольного возраста. За ними гордо
вкатились родители. Шесть братьев стали носиться по
комнате, опрокинули стулья, разбили стекло в уборной,
сдули с рояля все ноты, повыдирали цветы из горшков
и вытащили гвоздь в два счета, который вбил отец.
Когда удалось собрать братьев в кучу, загнать их
в угол и успокоить, мать с радостью объявила всем:
— Теперь я могу постлать скатерть на стол.
— Но дело не в этом,— сказал отец.

ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК
В ЛЮБОМ ДЕЛЕ УСТАНЕТ
Я начал икать ни с того ни с сего. Мама дала мне
воды, папа — водки — я все икаю. Мама дала помидор,
папа — водки, я все икаю.
— Ой,— кричит мама,— ой, что с ним будет?
— С чего бы это?
Я в ответ только икаю.
Пришел папин знакомый. Папа к нему:
— С нашим Микой горе. Он уже второй час икает.
Помоги нам, пожалуйста, в этом деле.
409


— С удовольствием,— говорит,— помогу. Что мне
делать?
И снимает пиджак.
Что, думаю, он со мной собирается делать? И я на
всякий случай встал у двери. Но он ничего не хотел со
мной делать. Он просто так снял пиджак, ему, навер­
ное, было жарко. Он повесил пиджак и говорит:
— Может, вы напугали его? И на этой почве он
стал икать? И с перепугу не может понять, в чем дело?
— Вот еще,— говорит папа,— он ведь наш сын, а не
посторонний. С чего бы мы стали его пугать?
Знакомый спрашивает меня:
— Ты чувствуешь, отчего ты икаешь? Или ты про­
сто так икаешь? Не знаешь сам, отчего икаешь?
Я ответил ему сплошным иканьем.
Знакомый послушал и говорит:
— Икает он совершенно нормально. И не нужно ему
мешать: пусть он икает, пока не устанет.
Тут я икать перестал.
— Вот видите,— говорит знакомый,— он устал.
Я говорил, что он непременно устанет. Любой человек
в любом деле устанет.
ЛИРИЧЕСКОЕ ПИСЬМО

Вот какое письмо написал один очень влюбленный.
«Дорогая моя, родная!
Я пишу вам это письмо.
Вы помните тот теплый вечер? Мы пели «Летят утки
и два гуся».
Несмотря на то, что мы петь не можем, мы все же
пели у входа в ваш дом. Мы встретимся с вами и вместе
споем. Поете ли вы сейчас? Я не пою с тех пор, как не
вижу вас. Я ни разу не пел. Но если я вас увижу, я спою
с вами ту же самую песню.
Это чудесная песня, и мы ее с вами споем. Но если
не будет у нас желания или еще что-нибудь такое, мы
не будем петь эту песню или какую-нибудь другую. Мы
вообще не будем петь. Но хотелось бы.
Потому что я помню, как мы с вами пели, и хотел бы
спеть еще. Песня — это великая сила, и мы непременно
с вами споем. Как вы находите это дело?
Думающий о вас и тоскующий Леопольд».
410


ФУ-ТЫ... ФУ-ТЫ...

Вот что случилось однажды.
Я пришел тогда в удивленье. Может, в этом нет ни­
чего такого, но как бы не так. Как сейчас помню этот
концерт. Трель за трелью звучал романс. И когда трель
достигла вершины, кто-то крикнул. Крикнул так резко
и так неожиданно, будто его кольнули. Никто не рас­
слышал, что он крикнул. Это был крик не то «ой», не то
«ай», не то «хей». Все повернулись в ту сторону. Он си­
дел в пятом ряду. Он клонил голову набок. И вроде бы
спал. Глаза его были закрыты, а впрочем, может, и нет.
Я точно не помню. Этот крик поразил весь зал. Никто
никогда не кричит на концертах. И притом так громко.
Я ни разу не слышал. Когда трель пошла вниз, он снова
крикнул. Теперь я расслышал отчетливо. Он кричал
«хей!» Потом еще и еще и так много раз на весь зал.
Все головы повернулись к нему. Трель на сцене сорва­
лась. К кричавшему подбежали.
— Что такое?— спросили его.
Он поднял голову и сказал:
— Ой, простите меня, фу-ты, фу-ты...

А ЭТО ВИДИШЬ?

Человек я спокойный. Скромный служащий одного
учреждения. С улыбкой хожу я по улицам. Мне в ответ
улыбаются дети. А иногда, как вы сами понимаете, да­
же женщины. За всю свою жизнь слова грубого не ска­
зал. Я и кошку-то не обижу. И камнем-то в нее никогда
не кину, как некоторые. А чтоб драться — помилуй бог!
Такого в моей жизни не было. Даже в детстве не драл­
ся. Я знаю, в детстве тузят друг друга, а я никогда. Ни­
когда меня никто не тузил, -и я никогда никого не тузил.
Один раз только, помню, давно это было, совсем на за­
ре моей юности, приятель меня обхватил и орет: «Ну,
поборемся?» Так я ему говорю: «Что ты, милый? Зачем?
К чему это?» Он даже стал извиняться. «Да я,— гово­
рит,— пошутил, просто так, не сердись...» Как же тут не
сердиться? Вдруг ухо прищемит? Да мало ли что! Не
любитель я этого.
А вчера я иду по улице. Как всегда, улыбаюсь детям
и всему, как вы сами понимаете, остальному.
411


Вдруг подходит ко мне этот тип. Как вы сами пони­
маете, абсолютно пьяный.
— Давай я тебя защищу,— говорит.
— От кого?
— От любого!
— Зачем?
— А это видишь?— сует мне в нос кулак.
— Ну, вижу.
— Ка-ак дам!
— Кому?
— Кому хочешь!
— Никто,— говорю,— представьте себе такую кар­
тину, меня совершенно не обижает.
Я интеллигентный человек, интеллигентно все ему
и объясняю.
— А это видишь?— говорит и кулак опять мне в нос
сует.
— Ну, вижу.
— Ка-ак дам!
— Кому?
— Кому хочешь!
-- Зачем?
— А это видишь?
Очень мне, как вы сами понимаете, тоскливо стало
и печально. Что есть у нас еще вот такие неприятные
люди. И улыбаться я, безусловно, перестал. И захоте­
лось мне вообще уйти. А он — цап меня! За рукав.
И тянет, сами понимаете, в свою сторону. И показывает
мне, как вы сами уже знаете, кулак.
Тут, надо мне должное отдать, вырвался я от него
стремительно, а он меня снова схватил. Так крепко
держит, что никак мне от него не вырваться. Тут я ему,
сами понимаете, кулак в нос и сунул! Потому что, как
вы сами понимаете, терпения у меня, как бы это ска­
зать, не хватило.
А он говорит:
— Извините!
И сразу ушел.
Сами понимаете.

412


БУДЕТ СУП

— Ты подожди меня здесь,— сказал мой брат,— а
я сейчас.
Я остался стоять на лестнице в незнакомом мне до­
ме. Потом мне надоело стоять на лестнице и я поднялся
наверх в коридор. Коридор был пуст. Я остановился
у двери, слегка приоткрытой, и почему-то мне вдруг по­
казалось, что брат зашел именно в эту дверь. То есть
я был даже уверен в этом. Я постучал. Дверь откры­
лась, и передо мной возник старикашка с кастрюлькой:
у старика была белая борода. Он щурился — видимо,
плохо видел, и ресницы у старика были белые тоже.
— Мой брат...— начал я.
— Вот вы,— быстро меня перебил старик,— пой­
демте со мной... вот сюда... вот... в кухню...
Он зажег газовую плиту. Посмотрел на меня как-то
сбоку (я стоял у дверей кухни) и налил в кастрюльку из
крана воды.
— Будет суп,— объявил старик.
— Мой брат...— опять начал я.
— Просто к слову пришлось,— сказал старик.—
Сейчас я буду резать Лук. Вы не хотите со мной резать
лук?
— Я не хочу резать лук,— сказал я.
— Вот зря, я вам дам нож...
— Зачем мне нож?
— Резать лук.
Он вытащил луковицу из кармана, аккуратно
очистил, а кожуру преспокойно сжевал и съел.
— Не рекомендуют, а я все же ем...
— Я искал брата,— сказал я в нетерпении,— он ку­
да-то зашел...
— У меня ваш брат,— сказал старик.
— У вас?
— Зайдите ко мне, я сейчас...
Я вошел в комнату старика. Брата там не было.
Я хотел выйти, спросить старика, где же брат мой, ког­
да его вовсе здесь нет. Я дернул дверь, но она не от­
крылась. Видимо, я случайно защелкнул замок. Я сел
на стул, оглядел комнату. На столе стоял живой гусь,
привязанный за ноги к столу. Я удивился, как сразу его
не заметил. В углу две теннисные ракетки. Портрет
старухи в чепце. Вскорости кто-то дернул дверь.
— Я закрыт,— сказал я.
413


— У меня нет ключа,— сказал старик.
— Здесь нет брата!— крикнул я.
— Он на столе,— ответил старик.
— На столе гусь,— разозлился я.
— А ты не гусь?— спросил старик.
— Дурак!— крикнул я что было мочи.
Гусь заорал. Старик засмеялся.
— Ему нужно в суп,— сказал старик.
— Эй,— крикнул я,— открывайте!

ПЕТЛЯНЬЕ

Я не мог застать его дома. Он уходил из дома в пять
утра. Старый больной человек уходил каждый день
в пять утра. Куда он уходил, я не знал. Я подкараулил
его в пять часов. Он как раз выходил из дома. Мне по­
казалось, что он улыбался. Освещенный улыбкой, он
прошел мимо. Я двинулся следом за ним. Он свернул за
угол, прошел садик, вернулся в садик, свернул в пере­
улок, потом в другой, потом в третий, потом обратно...
Он явно петлял. Мне было не ясно, зачем он петляет.
Я петлял вместе с ним, чтобы выяснить это. Я все время
смотрел ему в затылок. Я не видел его лица. Но я чув­
ствовал: он петляет с улыбкой. Он сел в садике на ска­
мейку. Я устроился сзади, в кустах. Он сидел, вероятно,
час. Я глядел на его затылок. Потом он встал и опять
стал петлять, и после третьей петли я уже не пошел за
ним. Я решил подождать его. Он прошел мимо меня.
Я наблюдал за ним сквозь кусты. Потом я испугался,
что он уйдет, перестанет петлять, я его потеряю. Я во­
зобновил петлянье.
Прошел еще час. Мы петляли. Я еле шел от уста­
лости. Он же, напротив, шел очень бодро. Мне нестер­
пимо хотелось сесть. Вдруг он остановился. Взглянул
на часы. Я подошел поближе. Открывали винный ларек.
— Сто пятьдесят,— сказал он твердо.
— И мне,— сказал я.
— О!— он увидел меня.— И вы?!
— И я,— сказал я.

414


КАКОВО

Он
—
—
—
—
—
—

сидел в пятом углу.
Каково вам?— спросил я.
Никаково,— сказал он.
Ну, а все-таки, каково?— спросил я.
Никаково,— сказал он.
Каково вам?— спросил я еще раз.
Никаково,— сказал он,— мне никаково...

ФРУЛОФФ

— Я- Фрулофф Иннокентий Маевич...— шепчет
Фрулофф Иннокентий Маевич.
— Заполняйте свой бланк молча,— говорит запол­
няющий рядом,— вы мне мешаете заполнять.
— А вы, пожалуйста, локоть уберите,— говорит
Иннокентий Маевич,— уберите-ка свой локоть со стола.
— Если я свой локоть уберу,— говорит заполняю­
щий рядом,— как же я тогда писать буду?
— А если я шептать не буду, как же я тогда писать
буду?
— Мне совсем неинтересно знать, что вы Фру­
лофф,— сказал Петров.
— А мне — что вы Петров,— сказал Фрулофф.
Он видел бланк Петрова.
Какой-то щупленький парнишка в маечке говорит:
— А может, он суфлер? Привык шептать, и все.
— Да, я суфлер,— сказал Фрулофф.
— Я, значит, угадал!— обрадовался парнишка.
Но никто не поверил. Суфлер! Так уж и суфлер! Что
еще за суфлер? Быть не может. Так уж угадал!
Ну суфлер так суфлер. Ну, Фрулофф, мало ли... ну
и бог с ним. Некоторые на него косились — суфлер —
не суфлер? А потом коситься перестали, раз не космо­
навт. И все же известного артиста даже чаще встре­
тишь, чем суфлера. А тут этот Фрулофф... суфлер...
А может, он заслуженный суфлер?
Петров косился на Фрулоффа, все косился — взял
да пересел. Раз здесь нотариальная контора, а не опе­
ра. Сел на другое место.
Фрулофф бланк написал, очереди своей дождался
и подал лист в окошко.
415


— Вы чего тут написали?— спросили из окошка.
— Я-.. Фрулофф,— начал было Фрулофф.
В конторе засмеялись.
— Ну, а дальше?— спросили из окошка.
И Фрулофф продолжал:
— Иннокентий Маевич...
— Да я не об этом,— сказали из окошка,— ну
а дальше-то, а дальше что вы написали? Вы все вы­
думали.
— Как это выдумал? Кто? Я?
— Не я же это писала. Не по форме у вас написано,
понимаете? Да и вообще не ясно.
— Как же так не ясно? Я писал...
— Что вы написали, полюбуйтесь,— ерунду. Вот
что вы написали: я, Фрулофф Иннокентий Маевич...
суфлер...
— Два эф,— сказал Фрулофф.— В конце.
— «Суфлер» не надо,— продолжали из окошка.—
Да будьте вы хоть кондитером или сапожником — это
не имеет значения: понимаете? В данном случае это
значения не имеет.
— Я?— спросил Фрулофф. Совсем уж невпопад.
— Да, да, не я же, вы! Дальше что вы написали,
отдаете себе отчет? Пропустим... это же как можно! Ну
что вы доверяете? Кому? Вы тут ничего не написали.
Вон там под стеклом образцы, перепишите и... У вас не
по форме все.
— Как не по форме? Скажите, что неправильно,
я перепишу,— сказал Фрулофф.
— Да у вас тут все неправильно. Буквально все.
— Как — все?
— Надо смотреть каждое слово,— сказали из
окошка,— число сегодня какое? Идите и пишите. Хва­
тит мне с вами. Взрослый человек. Я вам все объясни­
ла. Все! Товарищи, помогите ему написать... Кто-ни­
будь помогите, очень уж непонятливый человек по­
пался.
Петров вдруг предложил:
— Не стоит друг на друга обижаться, право, това­
рищ Фрулофф. Давайте я вам напишу, если уж на то
пошло.
Фрулофф долго смотрел на Петрова.
— На что пошло?— спросил Фрулофф.
— Действительно, непонятливый какой-то, а еще
суфлер. Ну, что там у вас такое?
416


Фрулофф протянул бланк Петрову.
— Нужно взять новый бланк,— пояснил Петров,—
давайте я возьму.
— Я?— спросил Фрулофф.
— Ну, вы возьмите, все равно.
— Я не возьму,— сказал Фрулофф.
— Что вы хотите, не пойму? Да ну вас, ей-богу,
в конце-то концов!
Петров стал раздражаться.
Парнишка в маечке сказал:
— Чего он действительно баламутит? Человек для
него старается, а он баламутит.
Визгливо сказал, обращаясь ко всем. Но Фрулофф
на него никакого внимания не обратил.
Парнишка суетился. Уговаривал:
— Напишут вам. По форме. Ну? Садитесь. Вот сю­
да. По форме всё напишут. Ну?
Тогда Фрулофф повернулся и вышел из конторы.
И тут вдруг Петров прочел, что было написано Фрулоффым. Петрова затрясло. От смеха. Он чуть не упал.
Там было написано такое...
И парнишка заглянул. Написанное Фрулоффым его
удивило.
— И как это она, в окошечке-то, еще вежливо с ним
разговаривала, ничего себе...
Петров сказал:
— Черт знает... слов не нахожу... ей-ей, не могу, ну
и ну!
— Да разве возможно с таким человеком так долго
разговаривать!— не унимался парнишка.
Он выбежал на. улицу и крикнул вслед Фрулоффу:
— Ты что, одурел?
— Обиделся...— сказал Петров.— Ну, надо же...
— Да, может, он и не суфлер...— вздохнул пар­
нишка.
— А кто же он?
— Ну и суфлеффф... вот те суфлер... суфлер... —
парнишечка вздохнул.
Другие подошли. Прочли. И контора от смеха пере­
косилась.
От автора: к сожалению, меня тогда не было
в этой конторе, и я не знаю, что там было написано.
Жаль...

14

В. Голявкин

417


УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

Художник писал в саду пейзаж, а дети ему мешали.
Они стояли гурьбой за его спиной. Тогда он сказал ре­
бятишкам:
— Полезайте-ка, дети, на дерево и сосчитайте,
сколько там листьев.
Дети с радостью убежали.
Когда художник кончил работать, он счистил краску
с палитры и собирался идти домой. Но дети опять его
окружили. Они кричали наперебой:
— Тысяча!
— Двести!
— Пятьсот!
— Восемьсот!
— Семь тысяч!
— Миллион!
— Шесть — пять!
— Удивительные дети!— сказал художник.

ПРИСТАНИ

В возрасте пяти лет я преспокойно прошел по кар­
низу пятого этажа. Меня в доме ругали и даже побили
за то, что я прошел по карнизу. Я убежал из дома и до­
брался до города Сыктывкара. Там я поступил на ра­
боту в порт. Хотя мне было всего пять лет, но я уже
крепко стоял на ногах и мог подметать исправно при­
стань. Мне едва хватало на хлеб, но через месяц я под­
метал две пристани в день, затем три, четыре, пять,
шесть, семь, восемь, девять, десять. Через год я подме­
тал двести семьдесят пристаней. Мне стало уже не хва­
тать пристаней, для меня срочно строили новые, но
я успевал подмести их раньше, чем их успевали постро­
ить. Дело дошло до того, что я подметал те пристани,
которые были еще в проекте и которых в проекте не бы­
ло. Папаша, узнав о моих достижениях, не скрывая
восторга, воскликнул:
— Молодец! Пробился в люди.

418


О ЧЕМОДАНЕ

Две старушки беседуют на углу.
— Ну как твой сынок, уехал?
— Чемодан, понимаешь, ему купили, а он взял с со­
бой рюкзак. Чемодан-то ему оказался не нужен,
а деньги-то ведь текут... Куда теперь чемодан-то ис­
пользовать? Ведь в карман не положишь — торчит
в углу комнаты — весь пейзаж портит. День и ночь
кошка на нем сидит. Будто для кошки его купили. Все
дни чемодан у меня в голове. Чемодан, он чемоданом
останется — и ничего для него не придумаешь нового.
Если бы, например, стол, или шкаф, или, к примеру, ди­
ван какой, так на диване сидеть еще можно. А чемодан
не пригоден к этому. Горе мне с чемоданом! Напишу
Ваське: мол, приезжай, забирай чемодан, очень мы
с чемоданом намучились, совершенно его пристроить
негде. Загонит меня чемодан в могилу.
— А ты его под кровать положи. '
— Да ты что, с ума? Для того разве мы чемодан
купили, чтобы его под кровать пихать? Упаси бог, луч­
ше пусть чемодан на виду стоит, чем под кроватью пы­
лится. Чего доброго, про него забудешь, так он и про­
стоит там тысячу лет. Ничего себе ты придумала! Эдак
выходит, их покупай, а потом под кровать запихивай?
Спасибо тебе на здоровье!
— А ты попробуй его на шкаф. Со шкафа его небось
видно будет.
— Чемодан у меня ведь шире шкафа. Тогда шкаф
надо на чемодан поставить. Только не принято так
у людей, чтобы шкафы ставили на чемоданы.
— Так что же тебе с ним делать?
— В том-то и дело, что нечего делать. Вопрос ведь
в это и упирается. Оттого я и мучаюсь. Спать не могу.
О чемодане все рассуждаю. Потому что ежели он не
нужен, так и покупать его было не нужно. У меня во
всем должен быть порядок. И чемоданы на месте, и все
как положено.
— Да, тяжелый вопрос.
— А я об чем? Конечно, тяжелый. Кабы легкий
был — делов-то мало. С чемоданом этим мозгами за­
крутишь. Поди попробуй управься. Так, глядишь, каж­
дый себе чемоданов накупит... А к чему они? Ясное
дело, что ни к чему.
14*

419


— Так что же ты думаешь делать?
— Право, я и не знаю. Серьезная тема. Ну, приходи
вечером, поговорим.

Я ЗАШЕЛ БЫ К ВАМ

Если бы знал я, куда открывается ваша дверь...
я зашел бы к вам. Но я не знал этого.
Жена говорит:
— Пойдем сходим к ним...
А я ей говорю:
— А дверь?
Она говорит:
— Что — дверь?
— Ты знаешь, куда она открывается?
— Нет,— говорит она,— не знаю.
— Вот в том-то и дело, я тоже не знаю.
— Как жаль, значит, мы не пойдем к ним в гости.
— Нет, почему же? Мы сходим, надо только узнать
заранее, в какую сторону открывается дверь.

Я ТЕБЕ — ТЫ МНЕ

—
—
—
—
—
—

Дай то-то.
На, но помни, что я тебе дал.
Дай теперь ты то-то.
Не дам.
А помнишь, я тебе дал то-то?
А зачем ты дал, ты не давал бы.

СТУК

Я ждал, когда нам починят крышу.
Началось это так:
БУМ! БУМ! БУМ!
Потом по-другому:
БАМ! БАМ! БАМ!
Потом:
420


ТРАХ! БУМ! БАХ!
Потом:
БИМ! БИМ! БИМ!
Потом деликатно:
ТИК! ТИК! ТИК!
Потом громко и долго:
БУМ! БУМ! БАМ! БАМ! БАМ! БУМ! БУМ!
Потом удивительно резко:
ТРРРАХ! ТРРРРРАХ! ТРРРАХ!
Потом несравненно, ни с чем несравненно:
УУУУХ! УУУУУУУХ!! УУУУУУХ!!!
Потом выразительно:
БАЦ! БАЦ! БАЦ!
Потом витиевато:
ТРАМБАЛАМБЫМ! ТРЫМБАЛАМБЫМ!!!
Потом сумбурно:
БУМ! БАМ! ТРАМ! БУМ! БИМ! ТИК! ТРРРАХ!
УУУУХ! БАЦ! БАЦ! ТРЫМБАЛАМБЫМ!!!
Через год починили всю крышу.
Аяк этому времени уже оглох окончательно.

ФЛАЖКИ, КРУГОМ ФЛАЖКИ

Флажки, кругом. флажки,, все небо в флажках,
и флажками насыщен воздух. Сидит маленький маль­
чик среди флажков и ест флажок.

СИМПАТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Приветствую вас,— сказал он, входя и снимая
шапку.
— Привет!— сказал я.
— Привет,— сказал он, надел шапку и вышел.
Только его и видели. Но он очень понравился мне.
Какой-то он был симпатичный и странный. Приятный
он был человек!

421


ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ПО РЕЛЬСАМ

Человек идет по рельсам.
Блестят бликами рельсы.
Шпалы, шпалы под ногами.
Рельсы идут в перспективу.
Человек идет в перспективу.
Так, так — отбивают шаги.
Пыль под ногами, пыль.
Насыпи по бокам, по бокам насыпи.
Человек идет по рельсам.
«Где конец рельсам,— думает он,— где конец
рельсам?»
Там, где они сходятся, там, где они сходятся.
Дождь идет на рельсы, снег идет на рельсы.
Человек идет по рельсам.

И ТАК ХОРОШО, И ТАК ХОРОШО

Когда я в жаре под солнцем, я хочу на дождь
и туман.
Вот дождь барабанит мне по макушке, туман оку­
тывает меня.
В тумане мои мечты — о солнце.
На солнце мне жарко.
Пусть лучше дождь барабанит мне по макушке.

ОКНО ПРОТИВ ОКНА

Весело мне, очень весело — я смотрю из окна в окно
напротив и опять вижу ее.
Я вижу ее каждый день в окно, и она меня тоже.
Утром расчесывает она волосы у окна, а я ей машу
из окна рукой. Днем она улыбается мне из окна, и
я улыбаюсь ей из окна.
Вечером она поет у окна, подперев рукой щеку,
я смотрю на нее, подперев рукой щеку.
Между нашими окнами целая улица. Но словно нет
между нами улицы — так мне кажется.

422


ПРОХОЖИЙ

Прохожий идет по улице с непокрытой головой.
Мороз и снег на улице. Локти на пиджаке протерты,
а воротник пиджака поднят кверху.
Взрывы бомб, плач детей, облака и любовь, цветы
и солнце, горе и радость, мосты через реки, моря и горы
несет в себе прохожий.

ПОЧЕМУ Я ИДУ АТЬ-ДВА?

Правой ногой, левой, ать-два, ать-два!
Музыка где-то играет марш.
Ать-два!— я иду. Ать-два!
А кто знает, я и сам не знаю, я независимо от себя
иду ать-два.
Как я ни противлюсь, я все равно иду ать-два.
Что же мне делать, раз я не могу не идти ать-два,
когда рядом играет марш.

КВАКАНЬЕ
Мой сосед

Мой сосед квакал. Он квакал самым естественным
образом в радиопостановках. Я часто слышал его див­
ный голос в различных детских сказках. Квакал он
прямо-таки виртуозно: ква-ква, ква-ква, ква-ква.
Я всегда удивлялся, как человек навострился так ладно
квакать.
Он говорил мне за чаем сотни раз: «Жаль, не умею
я хрюкать и лаять, а то б зарабатывал втрое больше».

НИЧЕГО ТУТ СТРАННОГО НЕ БЫЛО

Ничего тут странного не было. Вася сел с пилой
возле дерева на проспекте и стал пилить ствол. Люди
прогуливались по проспекту. На Васю не обращали
внимания. А когда дерево рухнуло, все смылись. А Вася
пошел домой.
423


Одна старушка догнала его и спросила, к чему все
это.
Он сказал:
— О, здрасте, Первое мая, очень приятно вас
видеть!
А потом сказал:
— Пьезонаушники пристроить к скрипке, ка-ак
жмыкнешь — 6 красота!

ПЯТНО НА СТЕНЕ

Мне показалось, я вижу пятно на стене. И в то же
время я не был уверен, что пятно там действительно
есть. То есть я его видел и мог бы поспорить с кем угод­
но, но было сомнение в какой-то малой доле. Я встал
и потрогал стену в том месте, где, как мне казалось,
было пятно, дабы проверить, не сыро ли здесь.
Но это место не было сырым, и я стал сомневаться
гораздо больше в существовании пятна, чем до того,
как потрогал стену. Я уже готов был отойти от стены,
как вдруг что-то треснуло, поднялась пыль столбом,
и зеленая тень легла вдоль стены. Потом тень стала ро­
зовой. На месте пятна образовалась дыра. Я разломал
края этой дыры, чтобы заглянуть внутрь. Просунув го­
лову в дыру, я понял, что обратно мне ее не вытащить.
В дыру я видел собак и кошек. Кошки вскорости по­
бежали, а за ними также и все собаки.
Видимо, начиналось землетрясение.

МОЛОДЦЫ
Вот где молодцы работнички! Вот где да! Вот где!
Вот это да! Молодцы! Вот это они сделали! Здорово
сделали! Ох, и поработали! Молодцы молодчики моло­
дые молодцы! Не просил их никто, никто не просил. Все
сами, инициатива все, взялись сами, все сами! Вот бы
все так! Вот все бы! Эх, а не все так. Не сделают это.
А эти, эх и! Ну и! Ох, молодцы, ох, молодчики, честные,
любят работу, трудятся, эх, что там, ох, и молодцы, ох
и, ух ты... Так они ведь не то сделали...
424


ВЕСЕЛОЕ НАСТРОЕНИЕ

— Веники продаем! Веники продаем!— кричит
женщина на углу.
Полная корзина веников. Почему бы мне не купить
веник?
— Дайте веник.
Я иду по улице, машу веником.
— Простите, где вы купили веник?— интересуется
милая девушка.
— Как где купил, на углу купил...
Я провожаю девушку.
Она тоже купила веник, и мы вдвоем с ней машем
вениками и смеемся.


КАЛЕЙДОСКОП

КАЛЕЙДОСКОП

1 | е успел я войти в кабинет своего приятеля
11 Шурика, директора мебельного магазина,
■ЕН____ как вдруг над моим ухом бахнуло как из
ружья, посыпались с потолка осколки электрической
лампочки, и наступила темнота.
— Опять в меня бабахнули,— сказал Шурик.
Оказалось, если лопается лампочка, хлопает шина,
где-нибудь стреляют, что-то взрывается или вообще
раздается резкий звук, похожий на выстрел, Шурик го­
ворит: «Опять в меня бабахнули». Ну мало ли кто как
выражается по разным случаям, в конце концов, но
я еще не знал, что он выражается так, и спросил:
— Почему в тебя?
— Кто-то все время целит в меня, но пока не по­
падает.
— У тебя что, много врагов?
— Минторг, облторг, горторг, ОБХСС; кроме того,
кому я что-то не сумел достать, и все те, кому надо,
чтобы я что-то достал. Вот сколько у меня врагов!
— Почему же так?
— Горячее у меня местечко,— пояснил Шурик.
— Нервный ты какой! Как же ты работаешь с таки­
ми нервами?
— Вот нервами и работаю. Эй, где ты там?— спро­
сил он из кромешной темноты.— Ты не ушел?
— Я знаешь зачем к тебе явился? Тумбочка мне
нужна для обуви.
— Да брось ты!— засмеялся он.
— А что смешного, если мне тумбочка для обуви
понадобилась?
426


— Нет, ты серьезно?— спросил он.
— Вполне.
Что-то рядом свалилось и разбилось, потекло, мне
на ногу закапало,— лучше уж не шевелиться в этой
обстановке.
— Да стой ты там на месте со своей тумбочкой! —
заорал он.— Разбил мне графин.
Но вздрогнул я оттого, что кто-то навалился на меня
и сдавил с диким хохотом:
— Здорово я к тебе подкрался, сукин сын, будешь
ко мне приставать со своей тумбочкой! Рад тебе, бро­
дяга, ха-ха-ха! На хрена тебе тумбочка нужна?
Мы закрутились, завертелись, завозились,— никак
я от него не мог освободиться.
— Ну, складывать ботинки, туфли...— объяснил
я, задыхаясь от щекотки,— что тут объяснять?
— Неужели у тебя в стенах шкафов нету?— грохо­
тал он своим бесподобным голосом.— В любом новом
доме шкафы в стенах. Закинь туда свои ботинки, и при­
вет! Да не уминай ты так старательно стекла графина
в пол... Где ты вообще тумбочки видел? У сапожников
в будках? На кой она тебе сдалась, зачем тебе проход
загромождать, если ты не сапожник?
— Какой проход?
— Куда ты ее ставить собираешься? Натыкаться,
протискиваться и поминутно задевать?
— При чем тут задевать? Зачем протискиваться?
Если мне понадобилась тумбочка, значит, мы с женой
уже этот вопрос обсудили со всех сторон.
— Да ладно тебе, расскажи, как живешь?
Я случайно задел локтем дверь, и она приоткрылась.
— Во-во!— завопил он,— выходим! Приоткрой, от­
крой ее... о! Всё! Светло как днем! Давай настежь, да­
вай! Раскрой настежь! Молодчик! Гений! Сейчас по­
звоним.
Он раздумал выходить, решил звонить монтеру.
И как он звонил!
Сто слов в минуту. Автомат. Ракета. Атомный за­
ряд. Спортсмен. Растущий кадр. Вот он, молодой, де­
ловой работник Министерства торговли! Вот он, совре­
менный, энергичный директор! Но тумбочку почему он
мне сразу не устроит? Или со своим размахом на ме­
лочи не реагирует?
Лампочку нашли невероятной величины. Ее вверну­
ли, и она грохнула — нет, этого не передать! На какой427


то момент мы оглохли. Засыпались стеклом. Он даже не
вспомнил «В меня бабахнули», а монтер свалился с та­
буретки.
— Вы в порядке там?— спросил его директор.
И монтер ответил, что на его фронте полный по­
рядок.
И директор сказал:
— Вверните новую лампочку для полного порядка,
только подождите, когда мы уйдем.
За тумбочкой, решил я.
Новый взрыв новой лампочки саданул нам в спину,
и тумбочка моментально вылетела у меня из головы.
— Сын у меня вчера родился,:— сказал он мне во
дворе,— а они мне портят настроение беспрерывной
лампочной пальбой.
— Что ж ты молчал?!
В окне его кабинета увидели мы наподобие вспышки
магния, и свет погас теперь во всем магазине.
— А как же моя тумбочка?!
— Какая уж тут тумбочка,— сказал он,— света
нет.
— А что я жене скажу?
— Так и скажи.
Он стал хвалить сына.
— Да, твоему сыну,— поддержал я разговор,—
предстоит жить в спокойные, безоблачные времена,, все
к этому идет...
— Сейчас не спокойно?
— Сейчас все же борьба... За мир...
— И он у меня будет бороться изо всех сил: му­
жик— во! Брось ты свою демагогию, старик! Какая
жизнь без борьбы, очумел? Дорогу он себе пробьет, не
волнуйся! На его долю хватит разных там провокаций!
А по этому поводу...— он подмигнул,— вокзальные
рестораны привлекают быстротой обслуживания.
Непосредственная связь с поездами этому способст­
вует...
Но что нас там ждало...
Мы сели, заказали. Ничего. Сидим. Выходит тип на
эстрадную площадку и гнусным голосом заявляет
буквально следующее:
— Дамы и господа! Свэрх-супэр-экспрэсс на воз­
душных подушках пройдэт сеэчас, к вашэму свэдэнию,
чэрэз рэсторан навылэт! Извэнитэ нэбольшой ляпсус
с рэстораном, тэхничэскиэ расчэты подвэли ынжэнэр428


ный коллэктив... Экспрэсс-супэр тэпэр пройдэт сквозь
это достопримэчатэльноэ зэркало навылэт в городок...
Что за галиматья!
— ...Рэсторанных посэтитэлэй просым сэрэдыну
зала освободить, чтобы супэр тэпэр не задэл вас огнэм
своых турбын. Просым убэдытэльно отойты к стэнам
тех, кто в сэрэдынэ, и захватыть с собой столы с эдой
и пытьэм. Танцы прэкратыть на врэмя пуска ы нэ начынать послэ прохода машыны в тэчениы нэсколькых
сэкунд. Пол может рухнуть, но зэмля выдэржыт, а Стэ­
ны должны удэржаться по расчэтам авторытэтной комысыы...
Черт знает что! Оказалось, иностранец, а может,
и не иностранец, не то дипломат, а может, и не дипло­
мат, не то инженер, а может, и не инженер, не то под­
набрался, не то свихнулся, и выдал речь. Бог с ней,
с речью, но вдруг наяву обдает нас паром и шипеньем!
И вдобавок валится на нас зеркало. В ушах женский
визг. Мы как раз в середине. И вот наклоняется на нас
зеркало с отражением всего зала...
А вышло вот что: когда этого полоумного выводили,
он вырвался и побежал прямо в зеркало. Влетел в него
с размаху и зеркало поколебал. Мы не рассматривали,
что с ним дальше произошло, потому что закусывали.
К тому же он задел официантку, и тарелка с борщом
форменным образом взорвалась над нашим столом. Но
мы на это тоже особенного внимания не обратили, при­
выкли к взрывам лампочек.
Выходим на перрон. И что бы вы думали? Ни за что
не догадаетесь, сколько бы ни старались. Когда мы сю­
да шли, стояла самая настоящая осень. Желтые листья
кружились и вертелись. Пивные ларьки функциониро­
вали без подогрева. Птички чирикали и летали. Те­
перь — все в снегу! Все бело. Но и это не все. Возника­
ет сказочная современная картина: спускается прямо
на платформу разноцветный вертолет, подбирает того
типа, который речь говорил. Он успел еще с платформы
свалиться. И честь честью отправляют его воздушным
путем в больницу. Вот они, наши дни! Такого бы балбе­
са сразу в вытрезвитель, а не тратить на него совре­
менную технику.
Дальше: покупаю в «Детском мире» вместо тумбоч­
ки для обуви плюшевого медвежонка для сына Шурика.
Садимся в первую попавшуюся машину.
Едем по домам.
429


Но и это не все.
Светофор. Стоп!
— Привет адъютанту его превосходительства!—
орет шофер.
— Что бы, брат, очумел?
— Смотрите, адъютант его превосходительства
едет!
— Какой адъютант? Какого превосходительства?
Впрочем, верно!.. Гляди, гляди, Шурик, вон за рулем
рядом стоящей машины — адъютант его превосходи­
тельства! Тот самый актер. Как с экрана сошел. Точно,
он!
— Приветствуем адъютанта его превосходи­
тельства!
А он ноль вниманья. Привык.
— Ах так, ну, погоди!
Рванули за машиной адъютанта его превосходи­
тельства.
Завелся наш шофер. Догонит он адъютанта во что
бы то ни стало и перегонит, чего бы это ему не стоило!
Жми, старик, вот молодец!
...Скрип тормозов. Удар. Лечу башкой вперед. Трах
лбом! Вот те на... Налетели на столб.
Умчался в своем направлении адъютант его превос­
ходительства.
— Жив ты?
— А ты?!
— Вроде да...
— А ты жив, шофер?
— Жив...
— Во везет!— обрадовался Шурик.
— Куда же ты нас привез, шофер?
— Ладно уж...
— Э-э-э, брат, машину в ремонт...
— Ладно уж...
— Заладил «ладно уж», ну, будь здоров! Разби­
райся с адъютантом его превосходительства.
Вылезаем. Идем.
— На этот раз, видишь, целили в тебя, а попали
в меня,— сказал я.
— Значит, ты расслабился. А я себе этого не позво­
ляю,— сказал Шурик.
Но и это не все.
— Эх, медвежонка-то в машине оставили! — спо­
хватился я.
430


— Не болит голова?— спросил Шурик.
— Ладно уж...
— Не волнуйся,— сказал Шурик,— сделаем в два
счета прививку от столбняка.
Сели в другую машину, доехали до поликлиники,
сделали прививку от столбняка.
— Нет ли у вас сотрясения?— спросил доктор.
— Нет у него никакого сотрясения,— сказал за ме­
ня Шурик.
— Голова у вас не кружится?— спросил доктор.
— Ничего у него не кружится,— сказал Шурик.
— До свидания,— сказал доктор.
— До свидания,— сказали мы.
— Не волнуйся,— сказал Шурик,— ты завтра ко
мне заходи, тумбочек у нас навалом.
— А деньги-то я на медвежонка истратил.
— Медвежонка найдем и тумбочку найдем,— ска­
зал он.
Пальнула шина.
— В меня бабахнули,— сказал Шурик.
— Ладно уж...— сказал я.
Теперь вроде всё. Нет, не всё... Всё впереди. Я чело­
век с достоинством, во-первых. Это раз. Живу тихо. Яс­
но. Пью чай по утрам, а после работы — маленькую
кружку пива. Я работаю без суеты, и меня уважают на
производстве. Я аккуратный человек, и мне нужна тум­
бочка для обуви. Но эта свистопляска с какой стати?
Для чего? Удар по башке? Я интеллигентный человек.
С незаконченным высшим образованием. Я всякими
новинками интересуюсь. Я хотел по знакомству. Удоб­
ней. Быстрей. А в итоге что? Калейдоскоп! Супэр-тэпэр,
лампочки, столбняк, адъютант его превосходительства,
этот бабах и медвежонок! И деньги... на ветер. Почему?
Все Шурик. Он. Он сам заведует магазином, восхища­
ется сыном и гогочет. А я, между прочим... не хочется
вам говорить мою специальность. А он хуже меня
в школе учился, простите за откровенность. Вертелся на
парте как змей и обменивал на марки конфетные бу­
мажки. Ни одной конфетной бумажки у меня не сохра­
нилось, а марочную коллекцию он, наверно, до сих пор
пополняет...
Я рассуждал и путался. Петлял. Пришел домой.
А в коридоре, между прочим, жена сидит на тум­
бочке и улыбается.
431


— Лампочку там,— говорит, какую-то вкрутили,
шофера с медвежонком он нашел, и привет тебе от адъ­
ютанта его превосходительства...
— Невероятно ведь... как он успел?
— А ты где был?
— Калейдоскоп...

СБИЛСЯ С РИТМА

Мужчины богатырского вида жнут рожь, вяжут
снопы, и все это так скомпоновано, будто они не рабо­
тают, а исполняют величественный танец. Неназойли­
вые краски, смело положенные мазки, каким-то обра­
зом пережившие вечность. Фрески окружали со всех
сторон: сюжеты библейские, бытовые, жития святых.
Не было буквально свободного местечка: простенки,
косяки, углы — в орнаментах, которые нигде не повто­
рялись.
Я искал пустого места. Ни одного пустого места,
черти, не оставили! Размахнулись вовсю и местечка не
оставили. Надо же иметь такую натуру! И как на­
писано!
Фрески производят впечатление, но думаю я
о своем. Шесть лет я учился в институте, а до этого
пять лет в училище. Чего только я не смотрел за это
время: всевозможные известные произведения искусст­
ва с античности до наших дней. В том числе и эти
фрески разглядывал не раз. Но только сейчас я стою
перед ними потрясенный.
Нет, не фресками я потрясен, а тем, что произошло
во мне только сейчас, буквально сию минуту. А это мне
вовсе не кстати.
— Что с вами? На вас лица нет. Вам нехорошо?—
Это спросила совсем незнакомая проходящая мимо
женщина.
— Нет, нет,— поспешно сказал я.— Все хорошо!
— Ах, вы просто задумались! Простите!— Она ото­
шла, ее лица я не успел запомнить.
О чем я задумался?
Институтское преподавание я впитывал как губка.
Студенты там разное откалывали: формализм, экспрес­
сионизм,— испытывали влияние со стороны, как у нас
выражались. Одних выгоняли, других уговаривали:
432


мол, талантливые ребята со временем исправятся. Та­
ких я- не понимал и внутренне осуждал прямо с ходу,
без комментариев. Интуитивно я чувствовал, что они
мешают мне выполнять как можно лучше то, чему меня
учат. А я старался по специальности. Общеобразова­
тельные предметы мне тоже легко давались. Я был от­
личник и светлая голова. Я так рисовал гипсы, что все
удивлялись. Чтобы удивлялись еще больше, я рисовал
их иногда по ночам, чтобы с утра услыхать удивленные
возгласы.
Я так старался правильно рисовать, правильно пи­
сать красками, что сейчас, сию минуту, стоя перед эти­
ми фресками, я об этом жалею.
Сейчас мне вдруг показалось, что правильно надо
переходить улицу, и то не все это делают.
На этих фресках с точки зрения нашей институтской
школы все сплошь неправильно. Но как по-своему вы­
разительно! Значит, правильно в высшем смысле.
Выходит, я много лет впитывал в себя невырази­
тельные приемы.
Педагоги виноваты? Наверное, я сам. Вряд ли тут
можно кого-нибудь винить в столь индивидуальном
деле. И только сейчас, сию минуту, я понимаю, на­
сколько оно индивидуально.
Я все года с надеждой смотрел на преподавателей.
Я старался угадать того, кто выведет меня на верную
стезю искусства. Учась, я и чувствовал себя учеником.
Но ни один преподаватель не торопился взять меня за
руку и вывести в люди. И чем пристальнее я в них
всматривался, тем чаще замечал, как каждый педагог
по-своему изобретательно уклонялся от этого.
Я помню, как в училище преподаватель живописи
Редкий пользовался среди нас особым авторитетом.
Держался с нами вполне доступно, выражался толково
и ясно, как нам казалось. Мы так и называли его —
Толковый. То Редкий, то Толковый, кому как больше
нравилось. Он носил фуражку. И наши ребята утверж­
дали, что в фуражке у него согнутый стальной прут.
Прут придает фуражке стабильное положение. Этот
прут своей тяжестью равномерно давит на голову и тем
самым способствует постоянно ясному, толковому
мышлению.
В мастерскую Редкий конечно же приходил без фу­
ражки, он оставлял ее в деканате, но я продолжал ви­
деть круг над его головой наподобие нимба; именно
433


этот нимб, по моему ощущению, продолжал способст­
вовать толковому мышлению. Однажды мне представи­
лась возможность там в деканате прощупать края его
фуражки, но нащупать прут не удалось.
Так вот только теперь я понимаю, что другие все это
принимали в шутку, а я всерьез.
Редкий не любил, когда ему задавали вопросы. Вся­
кий вопрос он стремился предупредить, а один раз так
прямо и сказал кому-то из наших: «Задавать вопро­
сы — моя задача, а ваша — отвечать. Не я у вас учусь,
а вы у меня».
Сам же он вопросы задавать любил, так и стоят они
у меня в ушах:
— Это у вас откуда?— Студент растерянно почесы­
вал голову, раздумывая, откуда это у него.
— А тут у вас что?— Студент испуганно вздраги­
вал, разглядывал, будто в первый раз, что у него там
такое.
— А это что такое?
— Это тень,— ответил студент на его вопрос.
— Вот это зверское зеленое с добавлением омерзи­
тельного розового и черт знает какой еще дряни?! Нет,
это не тень. Тень делается коричневым с добавлением
сажи газовой с охрой.
— Почему?— спросил студент.— Вам так видно?
— Всем так видно.— Кисть, которую он инстинк­
тивно схватил, закрутилась в руке преподавателя, как
у жонглера, он заметно раздражался. Студент был
вредный тип.
Он сказал:
— Не всем.
— Вам одному не ясно, что любая тень берется
красками определенными.
— Тени могут быть разные,— сказал студент.—
В зависимости от живописи. А не живопись в зависи­
мости от определенной тени.
— Не морочьте мне голову, тень есть тень. На тень
есть рецепт.
— Не все тени одинаковые,— сказал студент.
— Не наводите тень на плетень.— Педагог рассме­
ялся. Он думал, удачно пошутил.
Я думал, он сейчас с этой кистью, уж раз он ее в ру­
ку взял, подойдет к мольберту и перемажет тень на его
холсте по рецепту. Замажет ее сажей газовой с охрой
темной, добавит немного коричневого, и не будет тогда
434


студент хвастаться, что у него прозрачная тень и све­
тится изнутри, потому что он, видите ли, над ней бился.
Педагог этого не сделал, я услышал его слова:
— Отведу вас сейчас в деканат, доказывайте там
свою зелень, задавайте там свои вопросы.
Я ждал, что теперь педагог подойдет к моему холсту
одобрить мою тень, сделанную точно по рецепту. Но он
почему-то вышел.
' Вот сейчас я понял, что тогда только один я видел
нимб над его головой всерьез, а все остальные —
в шутку.
Выходит, чувства юмора у меня не хватало. Но ни
сейчас, ни прежде, никогда я не хотел бы услышать от
кого-нибудь, что у меня чего-то не хватает. Как это не
хватает! Это не мой удел. Это ко мне не относится.
У меня всего полно, и я еще всем докажу это.
Теперь я вижу, ошибка все же была. Но у кого этого
не бывает? К тому же на ошибках учатся.
Преподаватели ставили мне отличные оценки. Пре­
подавателей было много. Они сменяли друг друга. Мне
не хватало Учителя.
Если бы я был Талант, я учил бы этих самых препо­
давателей. А их роль состояла бы в том, чтобы мне не
мешать, а способствовать.
Получается: все претензии к самому себе.
Но есть ли смысл перестраиваться? Пересматривать
свою манеру? Не лучше ли продолжать в том же духе?
Я теперь больше понимаю и на месте стоять не могу.
Я не знаю, что мне теперь делать, но я не запутался.
Я прозрел.
. Здесь стены одухотворены подлинным искусством,
которого мне никогда не достичь.
Я крепкий, молодой парень, у меня еще все впереди,
и многое может меняться. Уже меняется. А что ни де­
лается, все к лучшему, как говорят.
Школа в меня въелась и сформировала по своему
образу и подобию. А сейчас будто все полетело к черто­
вой матери. Стоит ли ломаться?
Но ведь что получается: вряд ли я теперь смогу ра­
ботать в своей привычной манере.
Но другую манеру нельзя к себе искусственно при­
лепить. Будет-неорганично и неестественно.
Но ломка — действительно весьма драматичная си­
туация.
435


Голова моя ходит кругом. Но постараюсь собраться,
собраться...
«Что с вами? Вам нехорошо?»
Я еще сам не знаю, каково мне. Я знаю только, что
сбился с ритма, и что теперь будет — дальше по­
смотрим.
Образ жизни у меня не изменился. Я по-прежнему
утром шел в свою мастерскую. Но что-то все же пошло
вкось. За завтраком отпускал крепкие словечки. Жена,
интеллигентная до предела женщина, при этом выхо­
дила из кухни. А я еле сдерживался, чтобы не крута­
нуть ей вслед словцом покрепче.
Гении и таланты, различные школы и течения, дви­
жение передвижников, которые прежде приводили меня
в восторг, теперь, казалось, засели у меня в кишках.
Когда я слышал имена знакомых художников, то весь
дергался и запускал нецензурными словами.
На улице я ощущал себя карликом, а прохожих,
идущих мне навстречу, гигантами духа, потому что они
знают, что делают, и идут уверенно к цели.
Я приходил в мастерскую и решительно не знал, что
мне тут делать. Сомнения крепко брали меня в плен.
Зачем вообще нужны картины, если их никто не купит
и, может быть, никто не поймет? Зачем нужны худож­
ники? А их действительно многовато выпускают худо­
жественные вузы.
В таком состоянии, если я брал в руки уголь, каран­
даш или кисть, не мог заставить себя прикоснуться ни
к холсту, ни к бумаге.
Пришел приятель, бывший однокурсник, и, доволь­
ный, сообщил, что устроился преподавателем в худо­
жественное училище.
Я дернулся и выругался.
— Что с тобой?— удивился он.
— Я сбился с ритма. У тебя такого никогда не
было?
— Не было,— сказал он.
— Ты никогда не сбивался?— допытывался я.
— Ритма не было,— сказал он.— Ты что, пьешь
много?— спросил он.
— Как все,— сказал я.
— А ты пей как не все.
— То есть?
— Сам по себе.
— Сидеть одному и дуть самому по себе?
436


— В таком состоянии я тебя одного, не оставлю,—
сказал он.
В другой раз он спросил меня:.
— У тебя что, слаба башка?
Насчет слабой башки я возмутился. Он. обнял меня
и предложил еще выпить.
— Может, тебе с дамой познакомиться? Тогда все
забудешь, или,.наоборот, все вспомнишь, и дух подни­
мется?
— Отчего у меня дух поднимется?
. — Ну отдохни. Поспи хорошенько. Поешь: рыбы,
свинины...
.— Свинина при чем?
— Поправляйся. Таешь на глазах.
После этого мы еще выпили.
А потом он влюбился и перестал меня навещать.
Воистину он желал мне ..того, чего себе желал.
Я остался один и пропил все, что накопил прежде.
Теперь надо было умереть или начинать все сначала.
Вот Талант на моем месте давно бы. умер. Он, гово­
рят, слишком остро все на своей шкуре ощущает, что
в мире происходит и в нем самом; его это так глубоко
ранит, что он не выдерживает, отдает богу душу.
Зато меня сломать на этом деле не так-то просто.
Правильно говорят: нет худа без добра.. Кому это
надо — умирать! Еще чего не хватало!
Я встал на ноги, широко их расставил и что было
сил выдохнул:
— Х-х-ха-а-а!!!— будто от всего освободился.
Снова вздохнул. Посмотрел на руки, крепкие, моло­
дые, и взялся за палитру. Счистил с нее давно засохшие
краски и выдавил свежие.
Взял в руку кисть.
Автопортрет, часть лица в тени, а другая светлая,
как никогда свободно выходил на холсте. Для моей ма­
неры это уже не типично. Одна сторона темная, другая
светлая. Все это знают. Пусть знают.
Но я свое лицо покажу.
Я не сомневался, что это кому-то нужно. Всем это
нужно без всякого сомнения!
Жаль, пропало много времени, когда я картин не
писал.
Совершенно вымотанный работой, но со светлой го­
ловой, я шел по улице, встречные казались мне малень­
кими и слабыми, поскольку вряд ли кому из них уда­
437


лась сегодня цельная картина, сделанная уверенной
рукой...
Но так ли это?..

СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Звонок по телефону разбудил меня:
— Что ты сейчас делаешь?
— По телефону разговариваю. Кто это?
— Не можешь угадать? Эх ты...
Зачем мне среди ночи голоса отгадывать? Надоели
мне вопросы: «Как дела?» и «Что ты сейчас делаешь?»
В данную минуту ведь по телефону разговаривю. Спро­
сонья я плохо соображал.
— Пошел ты...— сказал я.
— Ну вот, интеллигентный человек... зачем же так?
Эх, старый друг...
В самом деле, подумал я, наверно, это старый зна­
комый, знает, что я по ночам работаю. Это сейчас
я сплю.
— Назвал бы себя, и все тут. Дай поспать. Отстань,
отстань...
Я положил трубку.
Он не отставал. Звонил.
— Эх ты...
— Ух ты!— сказал я зло.
— Да погоди...— Он очень не хотел, чтобы я трубку
бросал, и я не бросал. Далекое, знакомое я ощутил
вдруг в его голосе и насторожился.
— Это Слава звонит,— сказал он.— Твой друг дет­
ства, земляк, не узнал?
— Славка! О! Слава! Ты? Ведь прошло столько
лет...
— «Двадцать лет пройдет, тридцать лет прой­
дет...»— запел он знакомую песню.
Его голос. Узнал. В школьном хоре он пел. И теперь
я его по голосу узнаю.
— Двадцать лет уж точно проскочило,— сказал я
— Твой-то голос я сразу узнал,— сказал Слава.
— Тебе легче узнать, ты звонишь ко мне, а не к ко­
му-нибудь другому. Но я твой голос тоже узнаю, окреп
он у тебя за эти годы.
— Как ты там?
438


— Не знаю,— сказал я, чтобы вовсе отвязаться от
этого вопроса.
— Ну вот, опять я тебя узнаю: твой голос и та же
прежняя твоя нудность... Слушай, у меня в кармане бу­
тылка коньяка, но я не могу приехать к тебе с этой ду­
рацкой бутылкой. Я не успею. Я сейчас в Петрокрепости, утром нам отплывать в Северный Ледовитый
океан. Ты не знаешь, когда у вас мосты опускают?
— Сначала поднимают,— сказал я.
— А когда поднимают?
— Сначала поднимают, а потом опускают, по оче­
реди один за другим,— сказал я.
— Тогда ты мне вот что скажи: есть у тебя поло­
вичок?
— Какой половичок?
— Ну маленький, какой-нибудь симпатичный поло­
вичок у тебя найдется?
— О каком половичке ты ведешь речь? Объясни,
пожалуйста, своему другу детства.
— Могу ли я прилечь, калачиком свернуться и по­
дремать до утра у своего старого приятеля, как в дет­
стве, пока у вас мосты поднимают и опускают?
— У меня есть кровать,— сказал я просто.
— Э-э-э, друг, кровать и у меня есть, а вот полови­
чок...
— Ты что, издеваешься? В нокдаун бы послать тебя
на половичок,— сказал я.
— Нет, серьезно, могу я прилечь там у тебя?
— Да валяйся себе на здоровье по всем моим ком­
натам и кроватям поочередно, пока мосты поднимаются
и опускаются.
— Спасибо, друг, я так и знал: для меня у тебя все­
гда найдется место. Видишь ли: я иду старшим механи­
ком в Северный Ледовитый океан на прекрасном совре­
менном научно-исследовательском судне под названием
«ЭС-ЭМ-ПЭ».
— Опять ты? Ты что, перебрал?
— Не без этого... нет... слегка, не в этом дело, дру­
жище. Мы действительно идем в Северный Ледовитый
океан, но не знаю точно, когда отчалим и пойдем Се­
верным морским путем. Все путем... А судно действи­
тельно новое, и название прекрасное: «ЭС-ЭМ-ПЭ».
— Да, это действительно прекрасно,— сказал я.
— Ну вот видишь, а ты думал что? Я что? А при­
ехал бы сюда ко мне, дружище! Уйдет мой «ЭС-ЭМ439


ПЭ» без меня, если опоздаю^ придется, мне его..на вертолете догонять. А у тебя нет вертолета, дружище...
Приезжай!
— Я рад бы, но я не один.
Он сразу понял.
— Забирай подружку и жми сюда.
— Нет, нет, Слава, я не могу.
— «ЭС-ЭМ-ПЭ»!— орал он в трубку.— Высший
класс! Давай сюда! На «ЭС-ЭМ-ПЭ»!
Я вздохнул.
Он ругнулся, и снова его понесло.
— Все на свете забыл! И парашютную.вышку, и бой
на первенство Вооруженных Сил!.. .
Я не забыл. Мы прыгали с ним в детстве, до войны,
с парашютной вышки. Он тогда, съехал на заду с пло­
щадки, чтобы, меньше было расстояние до земли, но по­
вис в воздухе, ему недоставало веса. Очень весело бы­
ло, смешно. А потом в блокаду, везли нас по Ладоге.
И было не до смеху. А потом служили в армии в разных
частях и встретились на ринге на первенстве Во­
оруженных Сил. Надавали друг другу от души, как
старые приятели. После боя обнялись и поцеловались.
Я молчал. Вспоминал.
Он вдруг решился:
— Ладно,— сказал он.— Еду. Откуда мне ехать?
— Где стоишь, оттуда и поезжай,— сказал я.
— А где я стою?— спросил он дурашливо.
— А черт тебя знает, где ты стоишь. Садись, Сла­
вик, в такси — и вперед! Слушай адрес внимательно.
— Тьфу,, да-да, я и хотел спросить, куда мне ехать?
Подруга дергала меня за руку: мол, прекрати разг
говор с этим бестолковым человеком. Она не знала
этого человека. А меня знала? Меня ведь, тоже не
знала.
Я назвал ему адрес, и он сказал:
— Еду.
И я сказал:
— Валяй!
Я стал ждать Славика, а подруга уверяла меня, что
он не приедет. Нет, раз Славик сказал — немедленно
приедет, в этом я не сомневался. Я ждал его. Я волно­
вался.
— Зря ты его пригласил,— сказала подруга.
• Я отмахнулся. Я был далеко. Был не с ней, а с ним.
Она обхватила меня за шею и терлась щекой о мой нос.
440


— Зачем ты его позвал?—повторяла она.
Я сказал ей, что она затрудняет мне нормальное
дыхание.
— Я?!— удивилась она.
— Ну не ты, это совсем другая женщина затрудняет
мне дыхание.
— Чего-чего?—вскочила она.
— Да прекрати, не о тебе ведь речь!
— Ах, значит, не я...
— Я, ты, он, мы, вы...— раздраженно отбарабанил
я местоимения.
Она стоит у зеркала и расчесывает-свои роскошные
волосы, и такое теснится в ее голове! Слава богу,
молчит.
Звонок в дверь. Я вскочил открывать.
Он запел в дверях своим густым и бесподобным го­
лосом.
И сразу пошел у нас разговор:
— А если я тебе врежу справа?—И он от души
расхохотался.
— Тогда я нагнусь,— сказал я,— и врежу тебе
слева.
— А живот?— хохотал он.
Да, у меня был живот. Вернее, стал. Раньше не бы­
ло. Я сказал:
— Живот останется на месте, а ты окажешься на
полу.
— Да ну!— сказал он.— Попробуем...
— Ну и разговорчики,— сказала моя подруга.
— Всю жизнь у нас с ним такие разговорчики,—
сказал Славик.— С ним только так и можно разгова­
ривать, иначе не понимает.
— Во-во;— сказала подруга,— очень даже верно
говорите.
Мы с ним крепко обнялись, как тогда на первенстве
Вооруженных Сил.
— Сейчас я тебе картины покажу,— сказал я.
— На кухню, давай на кухню,— сказал Славик,—
не нужно мне ничего показывать, ничего мне не надо,
кроме песни.
— А я хочу тебе картины показать,— сказал я.
— В художники, значит, записался,— сказал он.
— Записался,— сказал я.
— Споем лучше на кухне,— твердил он.— Самое
лучшее место петь — на кухне!
441


Любил он петь. Я петь не любил. Все поют —
я молчу.
Мы, конечно, пошли в кухню, раз он хотел там спеть.
— Ну как твои дела?— спросил Славик, поудобней
усаживаясь.— Что ты сейчас вообще делаешь?
Я взглянул на него. Вид он сделал серьезный и мно­
гозначительный, будто готов был разобраться в самой
судьбе. Будто перешел к серьезному делу и шутить не
намерен.
— Хорошо,— сказал я.— А у тебя?
— А мы ходим в разные страны,— сказал он, отку­
поривая бутылку.
— Немножко надоело?— спросил я осторожно.
— Да нет. Я ведь моряк.
— Все мы слуги бога,— вставила подруга не­
взначай.
— Не бога, а партии,— поправил Славик.
— Ну это одно и то же,— сказал я.
— Не одно и то же,— сказал Славик.
— Ему-то, конечно, все равно. Что я, что другая
женщина,— вставила подруга.
Я было прикрикнул на нее, а Славик сказал:
— Давайте лучше выпьем.
Все выпили. Славик запел. Никто ему не подпевал,
и он остановился.
— Неужели тебе плавать не надоело?— стал допы­
тываться я.
Он даже не понимал моего вопроса. Плавать он
привык. И за жену свою нисколечко не волновался.
Пусть она за него волнуется. И дети у него растут, пока
он там болтается на волнах.
А я на земле сижу без жены и без детей со своим
художественным образованием. И совершенно запу­
тался в своих же собственных картинах. Я стал ему
рассказывать.
— Сначала я перестал понимать свою собственную
жену, очень целеустремленную актрису. Ну ладно, иг­
рай себе на сцене и перевоплощайся на здоровье, но
ведь она чуть свет встает и орет во все горло: «Эц! Ац!
Оц! Уц!»— беспрерывно, подряд, без конца.С ума мож­
но сойти!
Славик меня перебил:
— Зачем это она так?
— Упражнения голосовых связок,— пояснил я.—
Как будто без них нельзя...
442


— Без связок нельзя,— согласился Славик.
— Без упражнений нельзя,— поправил я.
— Ну рассказывай, рассказывай,— сказал он. На
самом-то деле, я же видел, слушать ему не хотелось,
ему петь хотелось.
— Я все сознаю,— продолжал я,— и понять все
можно, что ради искусства это делается, но практи­
чески такую тренировку невозможно переносить. Даль­
ше еще хуже. Отвечает вечно невпопад. Спросишь:
«Чай готов?» А в ответ: «Человек всегда должен делать
над собой некоторое усилие». Или: «Не хочешь ли схо­
дить в кино?» А то ни с того ни с сего вдруг выдает:
«Если бы вы меня слушали, этого никогда бы не про­
изошло». Я хватаюсь за голову и силюсь вникнуть
и понять что-нибудь. А она, оказывается, репетирует
роль и ровным счетом ничего вокруг не замечает. При­
выкнуть? Я не мог. Мы разошлись...
— Да брось ты,— махнул рукой Славик,— споем!
— ...А главное, запутался я в своих живописных
произведениях,— продолжал я.
— Давайте лучше споем,— сказал Славик.
— ...Перестал понимать,— не давал я ему петь,—
чем одна моя работа лучше другой моей работы. Кроме
того, мне казалось, что все мои полотна похожи на по­
лотна моих товарищей...
— Чем плохо, я не понимаю, если все работы оди­
наково хорошие?— сказал Славик.— Давайте лучше
споем...
— Одинаковые, а не хорошие!— заорал я.— Со­
вершенно одинаковая живопись у целого коллектива!
— Хорошо, когда вместе с товарищами,— отвечал
Славик. И уставился на меня: петь ему не давали.
— ...мучительный вопрос,— твердил я о своем,—
тормозил естественное творческое движение вперед...
— А раньше ты куда смотрел?— Наконец-то он
вник.— Раньше-то ты доволен был? Или как?
— Весь в этом кошмар, что раньше не замечал,—
говорю.
— Плохо дело,— покачал он головой.— Ну, тогда
споем.
— Давайте петь, давайте лучше петь,— поддержа­
ла подруга.
— «Ты узнаешь, что напрасно называют Север
крайним, ты увидишь: он бескрайний; я тебе его да­
443


рю»,— пел Славик, и подруга подключилась к нему
с удовольствием, а я сидел, обхватив голову, руками.
Ловко у них получалось и ладно.
Пошли песни другие. И стало приятно их слушать.
И грустно.
А потом пел один Славик, подруга слов, не знала:
— «Он молчал невпопад и не в такт подпевал, он
всегда говорил про другое, он мне спать не давал...»—
Он вдруг остановился и сказал:— Помнишь, как ты мне
спать не давал?
— Когда?.— Я не помнил.
.— Нас везли по льду, а ты стонал, звал брата,—
сказал он с редкой для него сентиментальностью.
— Ты это помнишь! Мы были совсем малыши...
Но он уже дальше пел:
— «Мне не стало хватать его только сейчас, когда
он не вернулся из. боя...»
Пыталась подпевать на последних строчках захме­
левшая подруга.
Застучали в потолок соседи. Светлело за окном.
Петь прекратили. Я спросил:
— Расшифровывается как-нибудь это твое «ЭСЭМ-ПЭ»?
— Да ну тебя, Саша,— махнул он рукой.— Какое
это сейчас может иметь значение...
— Ну а все-таки, должно же это как-то расшифро­
вываться?
— Отстань ты,— сказал Слава. Он потер себе лоб
и мучительно поморщился.— Погоди, расшифруем...
А ты можешь со мной рвануть, дружище?
— Куда?
— На «ЭС-ЭМ-ПЭ».
— В Северный Ледовитый океан, что ли?
— О! Догадался! Поселимся вместе в каюте. Ра­
боту тебе подыщу. Живи, морем дыши. Найду тебе там
дело, и будешь зарабатывать получше, чем своими кар­
тинами.
— Сразу? Сейчас? Мне нужно в своих картинах
разобраться. Вдруг сразу ехать, что ты?
— Мне пора. Разбирайся тут со своими картинами.
Холсты стояли и висели повсюду. Но виделась мне
картина другая, как лежим мы с братом чуть живые от
голода, накрытые матрасом. За окном блокадная ме­
тель, а на стене географическая карта. Лежим, почти не
шевелимся и разговариваем шепотом, чтобы не тратить
444


лишних сил. «Прочти-ка, что там написано большими
буквами?»— прошептал старший брат. «Но я ведь
в школу еще не хожу, как же я могу»,— отвечал я ему.
«Эх ты, неужели ты прочесть не можешь: СЕВЕРНЫЙ
ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН... как это не понять...» И это
были его последние слова.
— А как же я?— растерянно сказала подруга.
На нее внимания не обратили. Славик торопился,
а я задумался, блокадное видение заслонило все, и я ей
совсем не ответил. Так назойливо звал меня в свои про­
сторы Северный Ледовитый океан, что ничего другого
в жизни мне не оставалось, кроме как махнуть в океан.
Я стал одеваться внезапно, быстро, как по тревоге
в армии. Будто представился случай, о котором всю
жизнь мечтал. Напялил на себя первое попавшееся.
И Славик хлопнул меня по плечу:
— Найдем там тебе робу, дружище, сейчас главное
скорей.
— А я?— продолжала волноваться подруга.
— Да вы не волнуйтесь,— сказал ей Славик,— вы
его поймите.
— Не хочу понимать! И с какой стати вы тут вооб­
ще распоряжаетесь? Нечего там ему делать и никуда
ему не надо. И понимать тут нечего.
— Он в любой момент волен вернуться, и никакие
обязательства его не связывают,— сказал Славик.
— Ну вот и поезжайте, поезжайте!— Она прямотаки подталкивала Славика к дверям. Я не узнавал это
кроткое создание.
Пришлось выйти втроем.
— Черта с два поймаешь тут.такси чуть свет! Ни
души, ни машины,— досадовал Славик.
Тут, будто на счастье, выскочил из-за поворота ав­
тобус, правда, с черной полосой вдоль борта.. Славик
замахал и кинулся наперерез. Шофер затормозил, вы­
лез из кабины с накладной на покойника и спросил:
— Это вы?
— Мне в Петрокрепость,— сказал Славик.
— А я думал, вы родственники покойного, встреча­
ете машину, а я не знаю, куда ехать, это какая улица?
Я сказал.
— А где вот такая?— он показал накладную.
Я сказал.
— Подбрось сначала до Петрокрепрсти,— сказал
Славик.
445


— Заскакивайте в салон. А покойничек подождет.
И мы заскочили. Сам шофер уселся в кабину.
— Дай бог здоровья твоему покойничку,— сказал
Славик.
Подруга моя тут заявила:
— На этой машине я ни за что не поеду!
— Все сели?— заторопил шофер.
— Все!— крикнул Славик.
И катафалк помчался.
Так и не успел я попрощаться со своей подругой...
— Ведь мы с тобой друзья детства,— успокаивал
меня Славик.— Детская дружба никогда не забывает­
ся. Вот с кем бы ты хотел поговорить по телефону на
том свете? Со мной? Верно ведь? Правильно. Со мной.
А я с тобой. А теперь пойдем вместе Северным морским
путем. «Мне не стало хватать его только сейчас...»
— Поплывем, значит,— сказал я,— в самый насто­
ящий Северный Ледовитый океан...
— Вон стоит мой «ЭС-ЭМ-ПЭ»!— обрадовался
Славик.— Успели!
Лишь бы вовремя успеть, а на какой машине, не­
важно.

НЕПРОБИВАЕМЫЙ

Чего стоит один ее шарф! Шарф — как шлейф. На­
чинается где-то впереди, а концы вовсю развеваются
сзади.
Буквально скачешь за ней некоторое время, любу­
ешься походкой, осанкой, копной волос на голове, по­
саженной на редчайшую шею. А фигура! Точно вам
скажу: попадется такая фигура на глаза — сразу пово­
рачиваешь за ней. И если шел в другую сторону, то не­
пременно теперь пойдешь в эту, за ней. Спешишь за
ней, тоскливые мечты появляются: хочешь познако­
миться. Но трудно. Неудобно. Проклинаешь мысленно
разные там неудобства, условности...
Первым делом во что бы то ни стало взглянуть ей
в лицо!
Догоняешь ее, опережаешь, но головы пока не по­
ворачиваешь, словно спешишь на троллейбус. Наконец
внезапно оборачиваешься и только больше поража­
ешься красотой.
446


Но как-то тут же усекаешь: она давно догадалась,
что ты хотел повернуть свою голову и взглянуть на нее.
Короче, опять назад отваливаешь, заговорить не
решаешься со своим скудным запасом слов, со своей
проклятой стеснительностью пропускаешь счастье.
А она сама, может, была бы не прочь познакомить­
ся. Смотрю на развевающиеся концы шарфа, но и дру­
гое замечаю. Еще когда в лицо взглянул, увидел, что
смотрит она вдаль. Значит, идет просто так, а не по
делу направляется. Туфли самые модные надеты, а ноги
как бы сзади остаются — не они ее несут, а она их за
собой тянет.
А платье? Не она в платье, а платье на ней. А шарф
сзади волнами полощется.
И чего я с этой своей идиотской стеснительностью?
А все моя работа, нет в ней порядочной надежности, не
то что будущности, романтичности...
И вдруг тип подлетает запросто, как бабочка, и на­
чинает ей чего-то говорить. И все время поворачивает
к ней свое лицо. А лицо-то у него, как у того, который
последний раз стрелял в американского президента.
Можете себе представить? Сами понимаете, не может
он быть прелестью, раз похож на убийцу президента!
И стал он с ней разговаривать, а руки в карманах
своей моднющей куртки держит, локтем чуть-чуть ей
руку подталкивает.
Была бы у меня приличная работа, я бы тоже мог
такую куртку себе купить.
Я, значит, остолбенело на все это смотрю, что же
мне еще делать? Не мчаться же его отталкивать.
А она сразу так и вспорхнула, так и воспрянула,
встрепенулась, приосанилась. Идти даже стала совсем
по-другому. Будто по облакам ступает и не вязнет
в них, представьте себе.
А я, значит, должен сзади плестись и их разговор
урывками слушать. А они и не замечают, что их под­
слушивают, настолько увлечены.
В былые времена выхватывали шпагу на моем
месте, и становилось все на свои места. После этого
надо было руки добиваться, в противном случае — лечь
к ее ногам и дух вон.
Но шпаги никакой у меня нет, а что у меня есть,
одна моя пустопорожняя работа?
Слышу, этот, похожий на убийцу американского
президента, говорит:
447


— Хотите, я вам книжку подарю? Ну и нахал!
— Зачем?— говорит она.
— А что?— говорит он.
Она, заинтересовавшись, спрашивает:
— Какую книжку?
— Свою.
Она поворачивает к нему голову, и я вижу ее восхи­
щенное лицо и его гирландайский профиль. На ум при­
шло, а гирландайский я не знаю что...
— Я поэт. Гм-гм...— И вовсю семенит с ней рядом,
похожий на убийцу американского президента.
А я сзади плетусь, как паршивая овца.
Она все время смотрит на него, но один зрачок и на
меня направлен. Бесспорно, я ее тоже интересую, она
уже имеет меня в виду.
— Не верите?— говорит он.
— А где у вас книжка, покажите,— говорит она.
— Хотите, сбегаю? Пошли вместе,— говорит он.
Она смеется.
И болтают себе и идут — надо же, во дают! И глу­
пость ведь несут, ну и гуси, а главное, вместе.
Облек, окутал, обволок ее своими словесами. Ну
и напор, надо же! Улыбки из нее так и брызжут фон­
танами.
Как бы мне к ней все же пробиться через его обо­
лочку, через его сильное влияние и ее внимание на себя
переключить?
Я бы тоже мог предложить ей какую-нибудь дефи­
цитную штуку. Достал бы где-нибудь, подумаешь...
И тут я смело подхожу (наконец-то, смелей же!)
к ней с другого бока, и мы шагаем втроем. Пока еще
мое положение идиотское, и я как чучело гороховое, но
надо же что-то смелое дальше предпринимать.
Если долго так идти втроем в ногу, меня или за
своего примут, или могут от меня вовсе убежать. Пред­
принимай же что-нибудь скорее! Скажи ей пару слов.
— Я где-то вас видел...— говорю ей нетвердым
языком.
Но все же! Начало положено. Не валяй дурака, не
упускай, раз ввязался.
И тут она подарила мне улыбку. Идет гордо, словно
плывет, и это ей ничего не стоит, голову на своей заме­
чательной шее держит высоко и прямо.
448


А я иду, словно в жизни никогда нормально не хо­
дил и словно в армии нас этому не учили.
А она уже глядит по сторонам и ищет глазами, нет
ли где еще третьего балбеса.
Но больше никто не идет, это точно.
— Почему я вас должна помнить?— говорит она
мне.
— А я вас помню,— говорю.
— Вы — меня?
— Я — вас.
Ужасно примитивно, конечно, но отвлек же я ее от
этого типа, похожего на убийцу американского прези­
дента.
— Где же?— говорит она.
— Раньше его, по крайней мере!— ору я и смотрю
на нее, а потом на него смотрю таким взглядом, какого
только и заслуживает убийца американского прези­
дента.
А на самом-то деле, он и в тире, наверно, не стрелял.
Какая там, к черту, пневматическая винтовка или
пистолет с оптическим прицелом; тогда он тем более
должен уйти.
Она говорит:
— Ну что вы, мальчики?
А он говорит мне:
— Ну что вы к женщине пристали, куда вы лезете?
В чем дело, собственно говоря?
Он заметно берет себя в руки, встает в какую-то вы­
зывающую позу и спрашивает:
— Вы что? Действительно с ней знакомы? Не были
вы с ней знакомы, понятно! И лучше помолчите!
И такую рожу сделал!
Она обоим нам говорит:
— До свиданья, мальчики!
— Я раньше вас был с ней знаком!— кричит он.
Она смеется:
— Ах, рассмешили вы меня, мальчики! Прямо как
в какой-нибудь оперетте.
Я говорю:
— Ну хорошо, я ее не знаю, приятель, но ведь и вы
ее не знаете. Чего же вы голову морочите!
Он отвечает:
— Правильно, я ее раньше не знал, но и вы не
знали.
15

В. Голявкин

449


Все втроем начинаем смеяться. Весело, правда?
Больше всех она смеется.
— Так почему бы нам не познакомиться в. таком
случае?— говорю.
Она перестает смеяться и совершенно серьезно го­
ворит:
— Пишите, мальчики, мне до востребования на
главпочтамт.
С улыбкой она произносит свое имя и фамилию
и уходит так быстро, что остается только писать ей до
востребования. Неужели она думает, мне трудно напи­
сать ей до востребования? Да написать до востребова­
ния ничего не стоит. Для такого напора я вполне
созрел.
А он тоже будет писать?
Смотрю на него, а он на меня смотрит точь-в-точь
как тот, который стрелял в американского президента.

СЛУЖЕБНЫЙ ТЕЛЕФОН ТОТ ЖЕ
После окончания института мы были с ним младшие
научные сотрудники. Сидели в одном отделе. Мы с ним
считали себя учеными-физиками, нас там считали
мальчиками. Предполагался, правда, научный рост:
аспирантура, диссертация, должность старшего науч­
ного сотрудника и так далее соответственно. Но в аспи­
рантуру желающих и кроме нас хватало. Число диссер­
тантов ограничивали, а желающих увеличивалось.
Диссертация мне попросту не нравилась. Готовить ее
полагалось три года, писать не менее ста страниц сти­
лем, похожим на подстрочный перевод с иностранного,
иначе его не признавали научным. Был я у них на за­
щите. На банкет меня приглашали. Родственники та­
щили туда салаты и бутерброды. Потом диссертацию
долго аттестовывали, потом еще чего-то ждали. И так
всю жизнь надо было ждать и надеяться.
А хотелось, не теряя времени, найти себе такое дело,
чтобы я в нем был царь и бог. И чтобы всегда мог ска­
зать: вот тут я сделал все, что мог.
Я стал писать повести и рассказы и вскорости ушел
из института.
Вот иду сегодня по улице и вдруг:
450


•— Ух ты, какой стал!—сказал Миша и подергал
меня за куртку.
Сам он был одет в костюм, который считался очень
модным десять лет тому назад.
— Помнишь, как вместе с тобой сидели?— говорю.
— Я и сейчас там сижу,— говорит.
— Защитил диссертацию?
— Пока нет, но в ближайшем будущем одна тема
мне светит.
— Окончил аспирантуру?
— Мы в первую очередь матерей-одиночек про­
пускаем. Но скоро моя очередь подойдет.
— Женат?
— Конечно. Только моя жена мечтает быть ма­
терью-одиночкой.
— Ты шутишь?— говорю.
—: Нет, я серьезно,— говорит Миша.
Он наверняка считает себя преданным науке. В нем
видно упорство и самоуважение. Меня же он, видимо,
считает в науке неспособным, не состоявшимся. Немно­
го хорохорясь, говорит:
— Я слышал, ты стал писателем?
— Ага,— сказал я.
— Как это тебе удалось?
— Напиши повесть или роман, и тебе удастся,—
сказал я.
— Так сразу и удастся, что ли?
— Пишешь...
— А дальше?
— Несешь к редакторам.
— И как они? Ничего?
— Первый редактор меня попросту игнорировал.
Второй отклонил. А третий сказал: «Молодых почти не
печатаем, трудности с бумагой».
— Ну а ты?
— «Ну и что,— говорю.— Я и без вас это знаю».
— Так и сказал? А дальше что было?
У Миши загорелись глаза. Ему было интересно слу­
шать. И я дальше сказал:
— Следующий редактор встретил меня с не­
ожиданным пафосом: «Голубчик вы наш, жили мы до
сих пор без вас и, как видите, неплохо жили, чего же вы
хотите?» — «Хочу, чтоб напечатали»,— говорю. «А-а-а,
все этого хотят. Но ваши произведения не имеют пе­
дагогической подкладки, которая совершенно необхо­
15*

451


дима нашему читателю, о котором, как вы сами пони­
маете, мы должны заботиться». Упрек основателен.
Крыть нечем. Стал перестраиваться. Но это трудно да­
валось. Каждый раз не был уверен, что необходимая
«подкладка» появилась. Мучился.
— И что же?!— настаивал Миша.
— Прежде чем нести написанное редактору,
я спрашивал домашних, соседей, знакомых, друзей,
есть ли тут педагогическая сторона и может ли это вос­
питывать.
— И помогало? Неужели помогало?
— Ответы были расплывчаты. Что-то вроде: «А да,
действительно...» Понимай как знаешь.
Еще раз вдумчиво читаю и с ужасом обнаруживаю,
что произведение никого не воспитывает и педагоги­
ческого значения не имеет.
— Ну и загоревал?
— Я написал новый рассказ о воробьях, описал це­
лое воробьиное семейство, и вроде получилось интерес­
но. Решил показать его еще одному соседу. Про него
говорили, что он смышленый старик. Давно нигде не
работал, у него было время подумать. А, подумав, как
известно, можно во всем разобраться. Старик прочел
и сказал: «М-да... Не пойдет. Морали в нем нет. И при­
думать ее тут трудно. Но это можно загладить».—«Ка­
ким образом?»—«Нужно вот что сделать. Нужно ма­
ленькое добавленье. Так сказать, в конце. Лучше
в стишках. Примерно так: «А где мораль? Морали нет.
Ха-ха. Хе-хе. Привет воробушкам, привет!»—«Ведь это
же белиберда. Разве такое поможет? Это чушь какаято!» Старик похлопал меня по плечу и сказал: «Помо­
жет, вот увидите».
Я долго думал, но подходящего к случаю стиха при­
думать не мог. Тогда взял и приплел в конце своего
рассказа не какой-нибудь другой, а именно этот дурац­
кий стишок. И пошел узнать, что скажет на это ре­
дактор.
Миша слушал открыв рот. Видно, нравилось ему,
что я рассказываю. А мне нравилось, что ему это нра­
вится. Встреча радостная получается. Я продолжал:
— «Очень
оригинально,— сказал
редактор.—
У нас это пойдет непременно».— «А как тут с мо­
ралью?»— спрашиваю на всякий случай. «Здесь, прав­
да, чувствуется отгораживание от морали. Даже пре­
небрежение ею. Но в то же время и подчеркивается, что
452


мораль необходима». Вот с этого все началось. Так
и идет.
— Чудеса!— восхищается Миша.— Здорово тебе
повезло! А мне повезет, как думаешь?
— Конечно, повезет,— говорю.
Миша улыбается. Потом серьезно задумывается.
И я ему говорю:
— Знаю я тебя. Все равно не сменишь работу. У те­
бя там в аспирантуру очередь подходит.
— Однако плохо ты меня знаешь!— говорит Миша
и хватается за галстук, его душит волнение.
Что я наделал! Ему, видно, кажется, на деле это так
же просто, как на словах. Сорвется человек с места
и окажется между небом и землей. И меня уж за это не
похвалит. Спасибо за это не скажет. Это сейчас он
смотрит на меня восхищенными глазами, а потом с не­
навистью и завистью станет глядеть, будто во мне сидит
самый корень зла. Все уважение его потеряю, если это
забавное дело нелегким окажется. Врага себе нажи­
вать — кому это надо!
— Тебе, пожалуй, не стоит,— говорю.
— Чего не стоит?! Тебе стоило, а мне не стоит? Не­
хорошо с твоей стороны!
Смотрю на него глазами бывшего сослуживца, при­
ятеля, писателя, наконец, и вижу: нечего беспокоиться,
черта с два такого с места сдвинешь. Пройдет минутная
вспышка, и опять на свое место сядет. Такой характер
от места не оторвешь: он всегда будет за него держать­
ся и своей очереди ждать. Хорошо это знаю.
— В гости к нам с супругой заскакивай. Вот адрес.
Ждем,— и Миша побежал, окрыленный. На ходу уже
крикнул:— Служебный телефон тот же...
Вот именно: служебный телефон тот же!

ДАЛЬШЕ ВГЛУБЬ ПЕШКОМ

:— Не вас ли я видел по телевизору?— сказал
я, столкнувшись с ним в купе.— Не вы ли...
— Да, это я,— устало улыбнулся он, снял пиджак
и повесил на крючок.
— Узнал вас сразу!— Я тоже снял пиджак и пове­
сил его на другой крючок.— Простите, что я так... но
ведь только сейчас видел вас по телевизору!
453


— Закройте, пожалуйста, дверь. У дверей толпились. Не каждый раз увидишь чело­
века, сошедшего с экрана.
Глазели в окно. Известный актер задернул зана­
веску и сказал:
— Вы знаете, как бывает; идешь по улице и вдруг
слышишь: «Где-то я эту рожу видел...»
Мы вместе засмеялись. Сели друг против друга, я не
мог на него насмотреться, ведь только что видел его по
телевизору...
— Неужели мы останемся вдвоем?— сказал он,
с надеждой поглядывая на дверь.— Скорей бы отправ­
ление.
Поезд тронулся, и мы остались вдвоем.
Он сказал, что едет на съемки, приходится часто
сниматься, все время в движении. А сейчас едет
в Горький, там снимается картина.
— А вы зачем едете?— спросил он.
Я сказал:
— Еду в Ярославль, потом пешком через Ростов
Великий, Переславль Залесский в Москву. Окончил ин­
ститут имени Репина. Задумал написать картину на
современную тему. Поделаю этюды, порисую. Выдам
холст — ахнут.
— Многообещающий художник...
Он вздохнул и полез на верхнюю полку, разделся
там, накрылся простыней, а я вышел из купе, потом
вернулся.
— Там чай разносят,— сказал я.
— Возьмите и пейте.
— А вы?
— Я поразмышляю,— сказал он.
Как я не догадался: он работает над ролью, а я ему
мешаю.
— Пожалуйста, простите,— сказал я.
— Впрочем, на мою долю тоже чайку,— сказал он.
— Один стакан?
— Можно два.— Он тут же пояснил:— Когда со­
средоточишься, плохо воспринимаешь, что творится
вокруг.
— Я тоже, когда работаю, ничего вокруг не слышу
и не вижу.— Разговор теперь пойдет, подумал я, но
в дверь постучали. Миловидная проводница, в каждой
руке по стакану, почему-то закричала:
454


— Опять едете, Михаил Михайлович!— Она протя­
нула оба стакана ему, но он попросил поставить их на
стол.
— А мне?— спросил я.
— И вам? Дайте с человеком поговорить!— закри­
чала проводница.— Имею я право спросить у человека,
чего, хочу? Не можете налить себе сами!
— Господи, в чем дело, берите у меня второй ста­
кан, все равно ведь остынет.
— Зачем мне ваш чай?— сказал я.
— Спрашивайте, спрашивайте, Машенька, спра­
шивайте, моя душенька, все,— успокаивал Михаил
Михайлович проводницу.
— Так ведь не дадут, не дадут!— Она пошла за
чаем.
— Заметили ее фигурку?— подмигнул Михаил Ми­
хайлович.— А вы к ней с чаем пристали.
— При чем здесь фигурка! Должна же она ра­
ботать.
— Э-э, не скажите, фигурка у нее прелестная.
— Ну и что!— завелся я.
— Ну и ничего, а еще художник! Принесет она вам
чай...
— И пусть несет!
— Эх, не умеете вы с женщиной разговаривать...
— Во-первых, она проводница...
В этом вопросе мы не сошлись. Вернулась с чаем
Машенька.
— В какой картине вы сейчас снимаетесь, Михаил
Михайлович?
На меня она даже не взглянула.
— В трех, Машенька. «Горизонт»— раз. «Парал­
лель»— два. «Зебры полосатые»— три, совместно
с ДЕФА.
— Как, сразу в четырех?!
— В трех, Машенька, в трех.
— Ой, трудно?!
— Это все равно, как если бы вы, Машенька, рабо­
тали сразу в трех поездах...
Разговор у них катился гладко, пока Машеньку не
позвали в другое купе.
Он свесился вниз и отпил глоток из стакана. Помор­
щился:
— А чай — бурда!
455


— И охота вам с ней пустое выводить,— сказал
я,— чай-то все равно бурда.
— Да что вы, молодой человек, все чай да чай...
Для такой девушки простительна бурда. Не пейте,
только и всего.
— Ну разве это обслуживание?— возмущался я.
Он вновь забормотал у себя на полке, занялся
ролью. Я отхлебывал бурду.
— Вылетает текст из головы!— послышалось
сверху.— Одна роль путается с другой...
— Сначала бы в одной картине снимались, потом
в другой, по очереди.
— Меня же приглашают. Случается, бывает ни
одной.
— Тогда что?
— Ничего. Жди приглашения. Вот сегодня вы ви­
дели меня в роли белогвардейца. А раньше — тоже.
Пока эти типы в кино не перевелись, играю в основном
белогвардейцев. И еще подлецов иногда. Режиссеры
к этому привыкли, зрители привыкли. В трех новых
фильмах играю двух белогвардейцев и одного подлеца.
Вот и происходит в голове вполне понятная путаница.
— Неужели так трудно роль запоминать? Пустяк —
роль запомнить.
Он обиделся:
— На моем месте вы бы и десятой доли не запомни­
ли. Что с вами толковать...
— Я все запоминаю,— сказал я.— Все, что прочту.
— Да бросьте вы!
— Я вообще все книги, все газеты, которые читаю,
запоминаю слово в слово. Почти что все.
Он задвигался наверху, будто собирался слезть, но
потом затих, буркнул только:
— Не болтайте чепухи...
Я сказал:
— Давайте ваш текст, я прочту один раз и все по­
вторю без ошибок.
— Мне некогда с вами шутить.

Он сунул свой текст под подушку.
— Но как же мне вам доказать?
— Ну хорошо, только чтобы покончить с этим,
возьмите со стола газету и прочтите, где хотите. Ну?
Что же вы?
Я прочел вслух:
456


— «Стоквартирный дом площадью четыре тысячи
пятьсот квадратных метров сходит ежесуточно с кон­
вейера Московского домостроительного комбината но­
мер один... Миллион рублей осваивают каждые два­
дцать четыре часа строители и монтажники Волжского
автомобильного завода... Это лишь несколько фактов
из летописи сегодняшнего строительства...»
— Достаточно,— прервал он,— повторите.
Я дал ему газету. Повторил. Он водил по тексту
пальцем, но я не мог ошибиться.
— Действительно, точно все... нет, нет, вы меня не
проведете. Эта газета лежала все время перед вами,
скажите мне слово в слово вот что...— и он назвал
статью во вчерашней газете.
— Я ее не читал.
— Гм... Может быть. Хитрец! Прочтите вот здесь...
Я прочел в другом месте, текст в два раза больший
и без единой ошибки повторил.
— Феномен!— Он крутил в руках газету, как будто
в ней таилось что-то загадочное.— Непостижимо...
— Да что здесь особенного. У меня с детства спо­
собность запоминать прочитанное слово в слово.
В школе одни пятерки получал. В институте то же са­
мое. Другие учили, а я не учил и получал — это един­
ственная польза.
— Значит, зрительная память у вас хорошая, пото­
му вы и стали художником.
— Я стал художником, потому что очень живопись
люблю.
Михаил Михайлович заерзал наверху, съехала про­
стыня.
— Живопись вам легко дается?
— Нелегко. Я легко только прочитанное запоминаю,
а в остальном обычен.
— Мне бы вашу память!
— Да у меня что: одно есть, другого нет. Зато у вас
талант. Вначале я даже испугался, будто вы вышли из
телевизора.
— Забудьте вы телевизор, он мне вот здесь сидит!—
Он хлопнул себя по шее.— Я театральный актер. В те­
атре непосредственное общение с публикой, контакт
с залом, играешь в живой обстановке, получаешь отда­
чу, поддержку зрителей, играешь и живешь. А в кино
дубли, дубли...
— Играли бы в театре, в чем же дело?
457.


— Давно мечтаю сыграть в театре Гамлета. Прихо­
дится, все время зарабатывать, семья...
Я не понимал, что ему мешает сыграть Гамлета, ес­
ли хочется.
Он сказал:
— А денег все равно не хватает. Машина у меня
есть. Все есть. Но когда все есть, денег все больше надо.
Он крепко задумался — наверно, о своем Гамлете.
— Теперь можно отдернуть занавеску?— спросил я.
— Да, да, конечно.
Мелькали за окном огни.
— Смотрите, целый новый город! Вон сколько по­
настроили. Вот вам «факт из летописи сегодняшнего
строительства».
Вид из окна его не заинтересовал, потому что, как
он выразился, «сам в таком доме живет».
— Современный пейзаж по-своему впечатляет,—
сказал я.
— А сами старое едете писать? Я как-то с художни­
ками в одной гостинице жил. Взяли они меня на этюды.
Идем по современному городу, будто так и надо, на
окраину выходим, и тут все кидаются к старому разва­
ленному домишке, окружают его кольцом, располага­
ются со своими этюдниками и жадно пишут развалюху.
Единственное живописное место нашли, вы не из тех?
— А знаете почему это происходит? Чем старее дом,
тем живописнее. Художники это нутром чувствуют.
К тому же грустный мотив. Живописным языком трудно
передать грусть, а мотив помогает. Не знаю, что это
была за развалюха,— сказал я,—«но где бы ты ни жил,
читатель...»
— Постойте, постойте,— сказал он,— какой чи­
татель?
— «...В больших или малых городах,— продолжал
я невозмутимо,— или в сельских районах Советской
России, если ты любишь свою родину, свой народ
и гордишься его славной многовековой историей, ты не
можешь не любить вошедших в наши дни из глубины
веков памятников культуры прошлого...»
— Прекратите,— сказал он,— что это такое? Длячего это мне слушать? Да что вы мне все цитатами,
своими словами бы говорили.
— Вы же сами восхищались. Мне лучше не выра­
зиться, чем в книге написано.
458


— Не собираетесь же вы оттарабанивать все,- что
прочли за свою жизнь? Давайте лучше о живописи по­
говорим. Взгляды у вас какие? Вы не авангардист?
— А вы?
— Слава богу, я в стороне от всего этого.
— Быть в стороне мне скучно.
— Простое любопытство: как вы считаете, Пикассо
художник или безобразие?
— Ну, это теперь не вопрос. Это раньше не знали,
что Пикассо гениален. А почему вас Пикассо интересу­
ет, потому что его картину из-за океана в Европу при­
везли?
— Он всех интересует. Разрушил живопись. Натво­
рил бог знает чего. Как вы на это смотрите?
— Всем любопытным сказали по телевидению: его
«Герника»— шедевр мирового значения. Разве вам
этого мало? Вы хотите знать, как я к абстракции от­
ношусь?
— Пятно как таковое таит в себе нечто? Есть в нем
что-то?
— Копаться в «нечто», искать что-то в пятнах —
много там не найдешь,— сказал я.— Художника Си­
кейроса знаете? Так вот, когда он был молод, один аме­
риканский ташист пригласил его в свою студию и ска­
зал: «Друг Сикейрос, по твоим вещам, которые я видел,
могу сказать, что из тебя мог бы выйти великий ташист.
Давай попробуем?»—«Что же, давай пробуй»,— отве­
тил Сикейрос. Тот повесил холст длиной в три с поло­
виной и высотой в два метра и позвал жену открывать
банки с красками: желтой, зеленой, лазурью. Погасили
свет, и ташист ласково и даже изящно взялся за
краску, не зная, какая она. Вспыхнул свет, и на холсте
оказалось несколько пятен любопытной окраски. «Те­
перь вы, Сикейрос!» Опять погас свет, краски поменяли
местами. Там, где была лазурь, поставили охру, где бы­
ла охра — пурпур. В темноте Сикейрос взялся за губки
и тряпки, макал их в краску и бросал в холст. Какое-то
время он провел за этим занятием, потом зажгли свет.
«Это гениально!»— воскликнул ташист. «Да нет,— от­
ветил Сикейрос,— просто в детстве я был подающим
в бейсбольной команде».
— Любопытно,— засмеялся Михаил Михайлович,
не заметив, что я шпарил из газеты.— Сикейрос боль­
шой художник?
459


— А вы не знаете? Сикейрос писал гигантские рос­
писи, многофигурные композиции «Марш человечест­
ва», пятна ему было маловато. Я собрал уйму репро­
дукций этого художника,— похвастался я.— Да и не
только его.
— А я собираю письма. Если бы вы знали, сколько
мне пишут зрители! Вагон корреспонденции, без пре­
увеличения. Рассортировал их по полочкам, состави­
лась целая коллекция.
— По какому принципу вы их сортировали?
Одни письма толковые, другие менее.
— А бестолковых нет?
— Все письма в мой адрес мне дороги. Не считаете
же вы, что есть бестолковые, никуда не годные люди?
Каждый человек по-своему интересен.
— О чем вам пишут?
— Хвалят, критикуют, советуют, предлагают...
— Поскольку речь зашла о письмах,— сказал я,—
в одной заметке...
— Опять заметка? Я больше не могу. Что за замет­
ка? Давайте в двух словах.
— Там всего-то два слова.
— Ну-ну, что же там?
— «...Журнал опубликовал уникальное письмо...
Это письмо информирует почтальона университетского
городка Оксфорд о том, что в его -услугах больше не
нуждаются. Данное письмо, как и судьба его адресата,
наверняка не заинтересовали бы журнал, если бы этим
злополучным почтальоном не был Уильям Гаррисон
Фолкнер — американский писатель. В письме об от­
ставке, врученном Фолкнеру, в частности, говорится:
«Вы дурно обращались с письмами всех видов, включая
заказные... Вы выбрасывали даже корреспонденции
с оплаченным ответом... в мусорный ящик...» Фолкнер
сохранил необъяснимую нелюбовь к письмам до ста­
рости. Когда он умер, у него в доме обнаружили нежи­
лую комнату, наполовину заваленную нераспечатанны­
ми посланиями от почитателей его таланта. Среди них
были и заказные письма, и с оплаченным ответом...»
— Сукин сын!— возмутился Михаил Михайло­
вич.— Как можно! Возмутительный тип, а еще писа­
тель, и я еще этого писателя читал!..
— Человек, может быть, он плохой, но писатель хо­
роший.
460


— И слушать не хочу! Неужели вы оправдываете
его?
— Интересно, почему он так поступал?
— Я тоже не пойму, действительно загадка. Что бы
это значило? Но этим фактом вы мою коллекцию все
равно не умалите.
Раскачивался поезд, сползала простыня Михаила
Михайловича, он не замечал. Я встал, поправил ее, за­
стелил свое место.
— Вы спать?— спросил он.— А что, если ваш Фол­
кнер сумасшедший? Задали вы мне на сон грядущий
загадку.
— Ну уж если на то пошло, то могу вам еще за­
гадку...
— Хватит, хватит,— сказал он,— слишком много
информации, постараемся заснуть. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи,— сказал я.
Под утро что-то грохнуло, ударило меня в бок, и
я вскочил. Михаил Михайлович лежал на полу.
— Что с вами?— спросил я, спросонья ничего не
соображая.— Что здесь произошло?
— Я, кажется, свалился сверху,— сказал он расте­
рянно,— действительно, я свалился...
— Что у вас с глазом?!
— У меня? С глазом?— Михаил Михайлович вско­
чил и бросился к зеркалу.— Вероятно, я- ударился об
угол столика, но глаз не поврежден... еще немного, и
я стал бы похож одновременно на Кутузова и на адми­
рала Нельсона... Заплывает глаз... Чертовщина!
— Как вас угораздило?
Михаил Михайлович сел, стал вспоминать.
— Мне приснилось, будто я прочел все собрания
сочинений, все газеты и журналы от корки до корки
и все слово в слово запомнил... и вот результат.
— Ну, от того, что прочтешь, не обязательно надо
падать. Скорей всего это у вас переутомление от ра­
боты,— сказал я.
— Это вы меня переутомили, впервые лечу с верх­
ней полки, никогда со мной такого не бывало.
— Расскажу вам интересный случай по такому по­
воду...
— Ну уж увольте!
— Вы знаете, могло быть хуже. Упали бы виском,
и на тот свет. Все-таки благополучно обошлось. Радо­
ваться надо.
461


Михаил Михайлович немного успокоился и сидел,
закрыв глаза ладонью.
— У меня главное — работа. Но как я появлюсь
в таком виде? Придется съемки сорвать.— Он опять
подошел к зеркалу.—«Где-то я эту рожу видел?»
— Вам же подлеца играть, может, сойдет. Грим по­
ложите.
— Ваши шутки неуместны. Если вы не щепетильны,
то я не таков. Появляться в таком виде? Сойду теперь
с вами в Ярославле, в Горький пошлю телеграмму, что
задерживаюсь,
и
встречным
поездом
обратно
в Ленинград.
Постучала Машенька.
— Чай, Михаил Михайлович!
Михаил Михайлович пробовал улыбнуться.
— Ай!— Она чуть не выронила стакан, подозри­
тельно на меня взглянула.
— Да вот угораздило сорваться вниз. Скажите,
когда обратный поезд из Ярославля? А чай не надо,
уберите его.
— Упали вниз, ай-ай-ай, как я вас не уберегла!—
сокрушалась Машенька.
— Посочувствуйте, Машенька, съемки срываю...
— Сейчас я сбегаю за аптечкой.
Приближался Ярославль.
Машенька прибежала.
— Аптечка куда-то запропастилась... Не знаю, бу­
дет ли вам это интересно, передаю вам свои дневники.
Может быть, мои записи поднимут вам настроение, ведь
они вам посвящены.— Она покраснела и выбежала.
— Положите, пожалуйста, их в мой портфель,—
попросил Михаил Михайлович.
Поезд остановился. Мы вышли.
— Вам бы в Сибирь надо, на БАМ, вместо того что­
бы писать местные развалюхи,— сказал Михаил Ми­
хайлович.
— Почему непременно в Сибирь? Я приехал в са­
мый центр страны, как говорят, «в самое сердце Рос­
сии — Нечерноземье». Тут родина моих предков. А пи­
сать я хочу старое на фоне нового. Или новое на фоне
старого. Чтобы одно с другим контрастировало и вы­
свечивало одно другое.
— Думаю, на вашу долю тут всего хватит, в том
числе и развалюх.
462


— Разберусь что к чему. А не пошли бы вы со мной?
Пока вам все равно нельзя работать.
— С вами?— удивился Михаил Михайлович.— Нет,
нет, я обратно. Потом уж самолетом в Горький полечу.
А вы, значит, дальше поедете?
— Дальше. Вглубь. Пешком пойду... До свидания.
Мы разошлись в разные стороны.

КАРТОШКА

Выделили нам участок за городом, жили мы там все
лето, посадили картошку, всей семьей трудились по вы­
ходным — порядочно картошки посадили. Хорошо.
А что, плохо, что ли?
Осенью ее выкопали — несколько мешков. На гру­
зовике отвезли всю картошку в город, из балкона
я сделал ящик, всю картошку туда высыпал — до мо­
розов могла там находиться, это ясно. Но разве мы
сможем всю эту картошку съесть до морозов? Огромное
количество, куда нам столько?
Две сетки картошки я повез своему старому прияте­
лю, он жил в другом конце города, я взял такси, но его
дома не оказалось.
Я взял такси, поехал обратно, но вдруг вспомнил
другого своего приятеля Василевича.
Василевич принял меня радостно, но все косился на
мою картошку, он не мог понять, почему это я с карто­
шкой. Мне сразу тоже неудобно было всовывать ему
картошку, раздеться нужно было, шляпу снять... Я сет­
ки на пол поставил, они свалились, и картошка покати­
лась по всей комнате, и Василевич спросил:
— Откуда у тебя эта картошка?
— Да посадил, понимаешь, у себя на даче...— объ­
яснил я, ползая по полу, собирая картошку.
— И много посадил?
— Порядочно, понимаешь, посадил...
— И выросла?
— Вот видишь, выросла...
Я ее всю с пола собрал, протягиваю сетки супруге
Василевич, торжественно говорю:
— Вот, от меня, от моего имени, от имени моей суп­
руги, мы счастливы, короче говоря, передать вам эту
картошку, выращенную на нашей собственной земле!..
463


— Да брось ты,— сказал Василевич,— на кой она
мне, вон есть у нас картошка.
— Брось ты,— сказал я,— у тебя не такая карто­
шка...
— Картошка у нас сейчас правда есть,— сказала
супруга Василевич,— но если она у вас гниет...
— Почему это гниет,— сказал я,— ничего не
гниет...
— Привез бы пол-литра,— сказал Василевич,—
а картошки мы тебе нажарим.
— Зачем пол-литра,— говорю,— весь мир теперь
пить бросает, я читал, в Швеции давно не пьют...
— Картофка, картофка, родная винтовка,— сказал
он,— хитрый ты! Да отпусти ты свою картошку! Как не
знаю за что держишься! Как за парашют держишься!
Да сходи за поллитрой, помешанный ты, что ли, на
своей картошке?
— За поллитрой я не пойду,— сказал я.
— Это почему же?— удивился Василевич.
— А потому что я не для этого к тебе пришел.
— А зачем пришел?
— Я принес тебе картошку...
— Я принес тебе цветы!..— запел Василевич.
— Ты возьмешь картошку?
— Возьму,— сказал Василевич,— если ты за пол­
литрой сходишь.
— А если не схожу?
— Тогда не возьму.
Нет, я не взял пол-литра, это было бы неправильно.
Я взял такси и поехал к своему старому приятелю, ко­
торого дома не оказалось. Я взял такси и поехал домой.
Дома в расстроенных чувствах высыпал картошку об­
ратно на балкон. Посидел с часок дома. Потом опять
насыпал картошку в сетку, взял такси и поехал к свое­
му старому приятелю, должен же он наконец дома по­
явиться!
Его дома не оказалось. Я взял такси и поехал домой.
— Пожарь мне картошки,— сказал я жене.
— Ты ее только что ел,— сказала она.
— Хочу еще,— сказал я.
Совсем неплохо, я считаю, нельзя обижать карто­
шку. Вкусно, съедобно, хорошо, все правильно. А что,
неправильно, что ли? Картошка есть, пожалуйста,
сколько угодно. Но до морозов нам ее все же не съесть.
А морозы надвигаются...
464


Людям приятное сделать хотел, поделиться карто­
шкой, а они не понимают, что ли?..

НЕ ВГОНЯЙТЕ ЖЕНЩИН В КРАСКУ

Начиналось красиво.
В это утро я повесил пальто в гардеробе, чтобы не
утруждать гардеробщицу. Поднялся по лестнице, чтобы
не утруждать лифтершу. Поздравил всех женщин отде­
ла с Женским днем, а уходящая на пенсию Шарова ко­
кетливо спросила:
— А персонально?
— Деньги собраны,— сказал чертежник Муров,—
и подарки будут вручены всем персонально, что еще
надо?
— Сейчас же извинитесь!— сказал я Мурову.
— За что?!— удивился Муров.
— Некрасиво!
— Что некрасиво? Да я для них деньги неделю со­
бирал, никто давать не хотел!
— Прекратите, Муров! В такой день женщины не
должны знать о таких вещах!
/
— О каких вещах?!— изумился Муров.
— О деньгах!
— Вот те на! Я же с них собирал!
— Да вы что?!
— Собственную инициативу проявил,— похвастал­
ся Муров.
— Ах Муров, Муров, нет у вас такта! Вгонять жен­
щин в краску в такой день...
— Да кто их в краску-то вгонял? Больше
я общественной работой заниматься не буду!— Он, как
шашкой, резанул рукой воздух.
— И не доверим, Муров, не доверим,— сказал я.
— Испугали!
— Яс вами потом поговорю,— сказал я, садясь за
свой стол.
— А чего мне с вами разговаривать! Из-за вас
я испортил чертеж!
— Успокойтесь,— вмешались женщины,— не надо.
В такой день...
Тогда я сказал:
— Всех женщин, сейчас здесь сидящих, стоящих
465


и идущих...— Тут я перевел дух,—• наравне с мужчина­
ми, угощаю мороженым и шампанским за свой счет!
— Вы сказали: «наравне с мужчинами»,— кокетли­
во вставила Шарова,— а мужчин у нас двое...
— Я имел в виду женщин, которые шагают наравне
с мужчинами, так сказать, в общем ряду, в одном
строю, а не в данном случае...
— Надо
выражаться
поточнее,— огрызнулся
Муров.
Шарова кокетливо сказала:
— Шагать в одном строю с некоторыми мужчинами
просто позорно...
— Кого это вы имеете в виду?— спросил Муров.
— Да так...— кокетливо сказала Шарова,— завели
такую кутерьму.
В кафе развеселились.
Я возмущался Муровым.
— Ах этот Муров!— вздыхали женщины, поднимая
бокалы.
Запели.
Вышли на снежок.
С трудом проводили Шарову. Она вырывалась
и опасно скользила.
Коринну провожали вчетвером. Марину втроем, Ва­
лентину вдвоем. Стеллу вел один. Я был ко всем внима­
телен.
Стелла смеялась и закидывала меня снежками.
— Разбегайтесь!— звонко кричала она.— Опля!
Расшевелитесь!
— Фу... ну зачем...— отмахивался я.
— А вы не стойте! Ловите! Эх вы! Нате вам! Р-раз!
Оп! Еще!
Она подбежала совсем близко, и от нового снежка
я зашатался. Крепко бьет, удивился я. Пусть. Женский
день.
— Нате-ка вам еще!
— Довольно...— просил я, выплевывая снег.
— За что?..
— Ха-ха! Хо-хо-хо!— хохотала она, убегая.
Было поздно. За полночь. Потухли огни. Наступило
девятое марта.
Я вдруг заплакал, вспомнил о своей жене.

466


КУДА ПОШЕЛ, И ГДЕ ОКНО?
Памяти В. Торопыгина

. Мы с ним сидели в баре в иностранном аэропорту.
Наш рейс откладывали. То и дело мы слышали инфор­
мацию на трех языках. Бармен сказал, что разбился
самолет при посадке, выясняли причину, рейсы один за
другим отменяли.
Самолеты не летали, народу в баре все прибавля­
лось. Возможность потерпеть катастрофу никого, похо­
же, не пугала.
Мы с ним пробовали разные напитки от пепси до
виски, потом составляли разные сочетания, пиво в со­
четании с виски... Вспоминали Москву, Ленинград,
Купчино, улицу Фурманова...
В баре, забитом людьми, появился мальчик-офици­
ант в расшитом костюмчике с подносом в руках. Он
освободил поднос у столика, взял его, как щит,, и пока­
зал, что нарисован на нем Моби Дик, белый кит. Потом
он появился с другим подносом, на нем был нарисован
чемпион мира по боксу Кассиус Клей.
— Кассиус Клей!— говорит мальчик и бьет аппер­
котом пустой поднос.
Звенит поднос, кричит на мальчишку бармен, но он
бьет еще, еще, надоело ему работать, хочется маль­
чишке поиграть.
Бармен выхватил у него поднос. Стоит смущенный
мальчишка, в своем костюмчике похожий на Маленько­
го принца Экзюпери.
Потом был еще поднос, на нем тоже что-то было на­
рисовано, но, может быть, нам это только казалось, мы
уже плохо различали подносы. Но все время видели
мальчика.
— Что за родители заставляют ребенка работать,—
говорю я.— Послушай, мальчик, пойди-ка ты сюда...
иди, иди, не стесняйся, на тебе ручку в подарок, держи.
Что бы ему еще дать?— говорю.
Мальчик послушал мой разговор, взял ручку
и сказал:
— Я! Учительница сказала: «Куда пошел? И где
окно?»
— Что, что?— удивился я.
— Куда пошел? И где окно?— радостно повторил
мальчик.
467


Ах, он учится в школе русскому языку и показывает
нам свои успехи!
— Кто заставляет его работать? Родители?
Все быстро менялось. В окно уже виден закат на
летном поле. Мальчик устал, ему хотелось спать. Но он
все менял свои подносы и показывал, как они разрисо­
ваны. Иногда он звенел подносом. Проходя мимо нас,
всегда говорил:
— Куда пошел? И где окно?— И смеялся.
— Я этих слов никогда не забуду,— говорю.— Та­
кие смешные слова! Подходят во всех случаях.
Теперь самолеты один за другим взлетали. Мы пло­
хо слушали объявления. Мой друг показал на взлетаю­
щий самолет и сказал:
— По-моему, это наш самолет взлетел.
— Не может быть,— говорю я, смеясь.— Куда по­
шел? И где окно?
Да, так и есть, самолет улетел, а мы остались.
— Привет!— сказал друг.— Наш багаж в самолете,
а мы с тобой здесь, черт бы побрал!
— Куда пошел? И где окно?— повторил я слова
мальчика, и мне казалось, в этих словах много смысла,
сплошной глубокий смысл, такой глубокий, что дальше
уж некуда. Все быстро меняется, а слова остаются не­
зыблемо.
Все действительно быстро менялось.
Мы с другом улетели тогда другим рейсом.
С тех пор тоже все изменилось.
Друга нет.
Сижу я один и думаю: «Куда пошел? И где окно?..»

ЮБИЛЕЙНАЯ РЕЧЬ

«Трудно представить себе, что этот чудесный писа­
тель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе
с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал
столько книг! Любой человек, написав столько книг,
давно бы лежал в могиле. Но этот — поистине нечеловек! Он живет и не думает умирать, ко всеобщему
удивлению. Большинство считает, он давно умер,— так
велико восхищение этим талантом. Ведь Бальзак, До­
стоевский, Толстой давно на том свете, как и другие ве­
ликие классики. Его место там, рядом с ними. Он за­
468


служил эту честь! Он сидит передо мной, краснощекий
и толстый, и трудно поверить, что он умрет. И он сам,
наверное, в это не верит. Но он безусловно умрет, как
пить дать. Ему поставят огромный памятник, а его име­
нем назовут ипподром, он так любил лошадей. Могилу
его обнесут решеткой. Так что он может не волноваться.
Мы увидим его барельеф на решетке.
Позавчера я услышал, что он скончался. Сообщение
сделала моя дочка, любившая пошутить. Я не скрою,
почувствовал радость и гордость за нашего друга-то­
варища.
— Наконец-то,— воскликнул я,— он займет свое
место в литературе!
Радость была преждевременна. Но я думаю, долго
нам не придется ждать. Он нас не разочарует. Мы все
верим в него. Мы пожелаем ему закончить труды, кото­
рые он еще не закончил, и поскорее обрадовать нас».
(Аплодисменты.)

ПРОГУЛКА

Надел шляпу, пальто и собрался идти. Посмотрел
в зеркало, шляпу поправил и глаз почесал. Потом снял
шляпу и снова надел, чтобы она, значит, лучше сидела.
И пошел.
— Ты чего все забываешь?— окликнула из кухни
соседка.— Чайник поставил и забыл.
— Какой чайник? Ах, да!— Ведь и вправду он чай­
ник поставил.
Подошел к плите, газ выключил, отставил в сторону
чайник. Чай пить не стал, потому что одет, идти со­
брался.
Один раз забыл второй носок надеть, весь день про­
ходил, заметил, когда снимать пришлось.
— Я пошел,— говорит.
— Ну будь здоров,— говорит соседка.
— Я вполне здоров,— говорит он и смотрит на со­
седку.
— Чайник забыл,— говорит соседка.
— Почему вы думаете: я нездоров?— спрашивает
он.
Она кивает на чайник.
— Как хочешь думай,— говорит она.
469


Что-то смутное приходило ему в голову, уходило,
возвращалось, расплывалось. Но четкого ничего не бы­
ло. Одна мыслишка проскочила, не такая уж важная,
он ее тут же забыл. Потом еще мелькнула, он и эту
забыл.
Соседка, видно, раздумывала. Она муторно на него
посмотрела, будто он нездоров, а он на нее смотрит,
будто она нездорова. Посмотрели, поняли и в разные
стороны пошли.
Он вспоминает год, число, месяц, чтобы ничего не
перепутать.
Нет, нет, он ничего не путает, знает, какой сейчас
год, число и месяц. Улыбнулся самому себе и вышел на
улицу.
На улице жаром охватило, он снял шляпу, держит
в руке, другой рукой размахивает. У него так часы за­
водятся, они с подзаводом, баланс амортизирован. Ча­
сы — уточнять время: год, месяц, число. Скрип внутри
часов прекратился, завелись. В это время он уж мимо
садика проходил по направлению к главной городской
магистрали. В садике карусели: кони, слоны, дети, му­
зыка. Взрослые стоят над детьми и смотрят, на лицах
улыбки.
И три-ли-линь! Три-ли-ли! Хорошо, как в детстве!
Эх-о-о-о! У него в детстве то же самое было. Тоже
был садик, и он там с утра рылся в песке. Совочком ко­
пал песочек. Ведерко наполнял. Строил из песка домик.
Потом в школу повели. В институт пошел. После —
в армию.
Женился — и вот тебе семья: жена и двое белоку­
рых детишек с одной стороны. С другой стороны —
трудовой коллектив.
Все шло как в тумане, само собой. Не им обусловле­
но, обстоятельствами. Наверно, так и надо было, кто
его знает. Родители философии не учили. Теперь это
пройденный этап, ничего не выжмешь из пройденного
этапа.
А вышло что? Трудовой коллектив и семья требова­
ли непрерывной отдачи. Ничего неожиданного в этом
нет: мир любит, чтобы ему от себя добавляли, и отча­
янно сопротивляется, когда от него начинают брать.
Но было бы что отдавать. В семье своих родителей
он был третьим ребенком, и ему, как он сам считал, до­
стались одни недостатки. Позже он понял, когда своих
детей заимел, что дети всегда считают себя обделенны­
470


ми. А не дай бог что пообещать, да не дать,— запре­
зирают.
А что взять с родителей? У них что и было, все уста­
рело. А что делать тем, которые сроду не знают родите­
лей? Ведь их число растет год от года на вполне закон­
ных основаниях. Не лучше ли быть без роду, без племе­
ни — независимо, свободно, хорошо?
Он пробовал отдавать. С утра до вечера препода­
вал, как когда-то его отец, по стопам которого пошел.
Домой уходил, пошатываясь от усталости. Немало за­
рабатывал. Но все тонуло в семье, как в омуте, А уста­
лость накапливалась.
Один раз вместо воды пришлось выпить стакан ви­
на. И усталость как рукой сняло — чудесно, вот так от­
крытие!
С тех пор вместо воды вино практиковал. Однажды
вместе с вином явилась шальная мысль: сколько можно
преподавать, как бы не запреподаваться. Отец-то у него
на руках умер от этого раньше времени. А дальше по­
шло: урок проспал, другой урок пропустил. И от этого
ему не труднее, а легче — тоже ничего себе открытие.
Жене стал не нравиться винный запах. Оскудевала
зарплата. Еще бы понравилось: всем им давай-давай.
А ему себя жалко...
Скоро в семье и в трудовом коллективе его сочли
несостоятельным. Сопротивляться было бесполезно —
где там!— всех много, а он один. Какие бы конструкции
ни возводил в свою пользу, все тут же обрушивались на
него самого. Значит, покориться? Покорно на работу
ходить?
Он предпочел одиночество. От того времени у него
осталось стойкое впечатление, что много и хорошо ра­
ботать — трудно.
Как известно, одиноким предоставляется общежи­
тие. Там он и обосновался.
Чувства, конечно, разодраны в клочья, от этого боль
нестерпимая. В комнате, где он спит, он не замечает то­
го, что в ней есть, и того, чего в ней не хватает. Душев­
ная боль, дни, ночи, голоса, фразы опутывают с головы
до ног. По прямой логике — можно тут же и умереть.
Но он, еще когда от всех уходил, понял, что с прямой
логикой ему не справиться никогда. И тогда мысль его
в обход пошла. Человек не зря рождается с мозгом.
Мозг для того, чтобы мысли излучать волнами, лучами,
частицами, как бы там ни было, но это есть жизнь. Ду­
471


шевная боль — это же неизвестно что. Ее не вынешь из
кармана и обратно в карман не положишь. Если от нее
не умрешь, она сама пройдет. А раз пройдет, значит,
взять ее себе на вооружение — это ли не открытие! Бо­
ли может вообще не быть. Но кому надо, тот найдет.
Человеку всегда может быть от чего-то больно. Если
нёотчего, он найдет, за что себя пожалеть. В умелых
руках душевная, боль может стать нищетой и богатст­
вом, уродством, благородством и удовольствием. Жа­
леть себя приятное дело, если хотите знать. Вся жизнь
может стать погоней за удовольствием. И необязатель­
но объяснять. Без слов оно даже лучше получается:
как-то значительнее, сложнее, выразительнее. Если бы­
вает, что человек поет без всякого слуха и голоса,
а слушать интереснее, чем бельканто, то так и тут.
О работе его теперешней спрашивать не приходится:
можно представить себе, как работает человек, который
себя жалеет.
Сидеть побежденным в комнате общежития долго
нельзя. Одиноким быть можно сколько угодно, но не
побежденным. Побежденным долго не просидишь. Че­
ловеку надо обязательно побеждать. Кого или что — за
этим люди, бывает, всю жизнь гоняются. Ищут, ищут
и вдруг — раз!— нашел самого себя! Кроме того, вся­
кому нужны знаки внимания, дань уважения, крупицы
любви. Может, за этим он ходит на главную улицу: вы­
яснить отношения с внешним миром? Там постоянный
людской поток. Люди, если сталкиваются, искрят, от
столкновений вспыхивают молнии и разряды.
Из скорлупы пестро-серого пальто, привязанного
к телу поясом, концы которого свисают вниз, как измя­
тые вытянутые уши, вверх и вперед выступает, выдает­
ся лицо, четкий, нежный и хрупкий профиль.
У него такое лицо, будто ему хронически не хватает
витаминов и свежего воздуха. Ну, дышать свежим це­
лительным воздухом не на главную улицу надо переть,
где городской смрад и гарь с разной мутью, а ехать по­
дальше за город. В отношении витаминов что можно
сказать: надо больше зарабатывать, чтобы было на что
больше витаминов поглощать. Тут помочь невозможно:
человек помоги себе сам, не повреди самому себе —
общеизвестно.
А он нырнул в погребок.
А когда оттуда выпорхнул, в лице сразу прибави­
лось краски. Теперь, если судить по лицу, он чувствует
472-


себя поэтом в своем положении и не терпится только
услыхать мнение человечества о своей поэме. Нужна:
маленькая подготовка. Он вдохновенно подходит к га-,
зетному киоску и, невзирая на очередь — и это тоже
уметь надо, чисто психологическая тонкость,— вдохно­
венно покупает газеты и расчетливо сует их за борт
своего пальто, чтобы сверток красноречиво торчал
наружу.
Вот теперь с видом человека, вполне готового,
к схватке, он врезается во встречный поток. Вовсе не
для того, чтобы кого-то толкнуть. В сущности, он ни­
когда никого не толкает, ни от кого не требует ничего,
ни на кого не наступает, и потому чист перед всеми. Он
лезет вразрез, чтобы его толкнули. И он бы тогда оста­
новил виновного и сказал:
«Зачем же так толкаться? Вы чуть не сбили меня
с ног!»
А тот, который толкнул, ответил бы вежливо, робко:
«Извините, извините, я вас прошу, извините!»
«Ну то-то! Идите!»— великодушно сказал бы он.
И главное — чтобы за ним осталось последнее слово.
Ему стало бы легче, что кто-то все же перед ним вино­
ват. Должен же быть кто-то перед ним виноват, в конце-то концов!
Но будто у толпы проницательный глаз, будто его.
намерение она насквозь видит. Никто источником со­
чувствия и вины быть не намерен, будто опасаются, что
он жадно прильнет к источнику и сразу осушит. Толпа
его не замечает.
И все же удалось на миг удержать того, кто толкнул
его чувствительнее других.
— Зачем толкаетесь? Вы чуть не сбили меня
с ног!— взвизгнул он готовую обойму слов.
— Идешь неправильно! Сам виноват!— ответили
ему сразу несколько голосов из толпы.
Опять то же самое! Черт возьми, то же самое в ко­
торый раз! До чего неоперативно работает ум челове­
ческий! Годы проходят, и никакого сдвига в мышлении.
Все, как попугаи, столько лет твердят одно и то же, ни­
какого просвета в сознании. Ничего другого не могут
придумать, кроме как винить его самого.
Он большего от человечества ожидал, был о нем
лучшего мнения, надеялся на прогресс. Ему попросту
стыдно за него, оно упало в его глазах. Нестерпимо
стыдно за человечество, за его убогое, однообразное, не
473


ведающее, выхода мышление. За. столько лет, пока он
живет на, свете, оно не выросло, не продвинулось ни на
йоту. Ничего нового: — одно убожество.
Ничто не способно так утомлять, как подобная без­
надежность,. Он разбит и потерпи враз, не может боль­
ше смотреть в глаза идущим навстречу.
Лицо его постепенно гаснет, как будто дотла сгоре­
ла его поэма, выветрилось вдохновение, и он вянет на
глазах, как обезвоженное растение.
На сегодня довольно он нахватался, тумаков, будто
вся душа в ссадинах и ранах. «Не троньте меня! Я не
выношу, когда ко мне прикасаются!» — болезненно
морщится его лицо.
Он сходит с улицы, как. с. поля боя. И тащится об­
ратно к своему общежитию.
В комнате, которую не замечает, он машинально
сбрасывает пальто и кидает на стол газетный сверток.
Он так устал от того, в чем сам виноват, что не в силах
читать газеты. Они для того, чтобы их шмякнуть об
стол, который и так завален неразвернутыми газетами.
Он машинально близится к кровати и валится на нее.
И лежит обессиленный, закрыв глаза.
Из-за двери слышится, как люди громыхают бытом.
Голоса ударяют в нежные двери его индивидуальной
ячейки: «А на работу он все же ходит? А то...»—«Да
куда он денется!»—«И то...»
С улицы напирает волнистый городской гул, и окон­
ное стекло едва сдеживает его валы.
Там, на улице, за стенами комнаты, тяжело и неров­
но вздыхало человечество. Оно сваливало на него всю
вину и тем самым вызывало у него ненависть.
От ненависти он так устал, в душе неуют, зябко. Во­
круг все претит, глаза бы не глядели.
От обиды он лежит с закрытыми глазами, будто
вспоминает день рождения, который когда-то,, может
быть, считали радостным, счастливым событием.

РУБЕРОИД И КОНДИЦИОНЕР

Он жил этажом выше, подниматься по лестнице не
любил. Все на лифте ездил. Туда-обратно. С работы
и на работу. В весе заметно прибавлял. Толстел. Я както в лифте ему говорю:
474


— Вам бы пешком по лестнице ходить.— Впрочем,
тут же осекся. Он ведь не с пустыми руками, чего-то
тащит.
Он мне сразу говорит:
— Два рулона рубероида достал.
Я не понял, отвечаю ему какую-то чепуху:
— Два мало, больше — лучше.
— Трудновато...
— А вы попробуйте, попробуйте...
— О, конечно, конечно, постараюсь...
Я смотрю на него, на его наморщенный лоб,— о том,
что надо достать, он крепко задумался. Мы пожали
друг другу руки, и я вышел.
На другой день встретились возле лифта. Он сразу
говорит:
— Вы удивитесь: с вашей легкой руки еще рубероид
достал!
— Неужели? Вот это да!
— Да, да, представьте, рубероид! Уговорил!
— Трудно... надо же!
— Еще как трудно!
— В магазинах нету?— спрашиваю осторожно.
— Что вы! Ни-ни. С рубероидом сейчас завал.
— Как — завал?— не понял я, ведь завал, по-мое­
му, когда всего полно.
— Полнейший.— Он, видимо, имел в виду полное
отсутствие этого товара. Разговор получался не тот,
дурацкий. Неловко спрашивать, что за рубероид. На
прощание ему говорю:
— Желаю вам достать еще.
Он успел мне крикнуть:
— Спасибо большое!
Дома я спросил жену:
— Ты не знаешь, что такое рубероид?
Молчит, не знает. Ну ладно. Встречу его —
спрошу.
Встречаю его в следующий раз, не совсем у лифта,
правда. Я бросился к нему, но вдруг забыл это слово.
Забыл, и все тут. Вертится в голове, а никак название
не вспомню.
Он чего-то тащит, поздоровался со мной и говорит:
— У меня праздник сегодня...— И весь сияет, ис­
крится.— У меня дела — во!— и показывает вверх
большой палец — во!
Я молчу.
475


— Радость-то какая! Третий рулон достал!— Очки
его блестели.
Я смотрел на него вопросительно, но мне неудобно
было спросить — чего, и я молчал. Потом мы вошли
в лифт. Он вдруг запел:
— Три рулона, три рулона, три рулона...— И пока­
зал большой палец вверх — во!
Всю дорогу в лифте я молчал. А домой пришел —
вспомнил: «РУБЕРОИД!» Ну, думаю, ладно, черт
с ним, с этим рубероидом, в другой раз спрошу. Впро­
чем, решил посмотреть в словаре, что значит это пузы­
ристое слово. Это, оказывается, толь — вот что. Значит,
что-то строит, крышу кроет. Встречу — спрошу.
А он вдруг пропал, ну не пропал, куда-то делся,
в лифте мне не встречается. Жду его, жду, все нет.
И представьте себе, через год появляется. Да-да, ровно
через год. Тринадцатого февраля этого года я опять
встретил его у лифта. Он чего-то тащил. Мы пожали
друг другу руки, целый год его не видал!
Он говорит:
— Ух, устал сегодня! Кондиционер в жаркие страны
отправлял. Теперь мне будет там как в раю.
— С кем?
Он открыл дверцу лифта:
— Прошу!
Я вошел в лифт. Он вошел за мной, втащил чего-то,
хлопнул дверцей, поехали.
— Трудно было отправить его, ох и трудно!
— Чего отправить?— спрашиваю.
— Я опять уезжаю в развивающуюся страну. При­
еду, а он уже там. А с ним там как в раю!
— С кем?
— С кондиционером.
Я стал волноваться. Кондиционер мне, в общем, из­
вестен, но никогда его видеть не приходилось. Он заме­
тил волнение и говорит:
— Что с Вами?
— Да так,— отвечаю.— Давно я вас не видал. Здо­
рово вы загорели!
Лифт остановился. Мой этаж. Я промямлил что-то
и вышел.
— Загорел я здорово, вы верно заметили!— крик­
нул он мне вдогонку.
Как-то мы опять одновременно подходим к лифту.
Вижу, он чего-то тащит, большое, тяжелое, для дома
476


полезное. Я открыл дверцу, пропускаю его вперед, он
входит в лифт, я закрываю дверцу, а сам остаюсь сна­
ружи. Он удивленно посмотрел на меня, очки блеснули
за дверцей. В конце концов он пожал плечами, нажал
кнопку и поехал вверх. Вежливость обязывает про­
пустить человека с ношей вперед.
На другой день я его не встретил. Забыл про него.
И представьте себе, через год встречаю его возле
лифта. Он опять чего-то домой тащит. Забавная встре­
ча! Возле лифта стоим и хохочем. Он говорит:
— Слушай, дружище, не помог бы ты мне кондици­
онер домой принести?
— Как то есть?
— Очень просто. Погрузим кондиционер на мою
машину и привезем домой.
— Пожалуйста!
Сели в его машину. Я все хочу спросить, что за шту­
ка — кондиционер, на что похож, велик ли, но потом
решил не спрашивать, сам ведь увижу. Он молчит, и
я молчу.
Приехали в порт. Вылезли из машины. Он предъяв­
ляет бумагу, по которой надо получать, а ему говорят:
— Пока нет.
— Как так — нету!
— Ваш кондиционер еще в море.
— Значит, он еще в море? Очень жаль!
Обратно ехали молча.
Молча поднимались в лифте. Он на меня как-то косо
посмотрел и не дал мне выйти на своем этаже. Ведет
к себе. Радостно вводит меня в свою квартиру. Усажи­
вает за стол. Вытаскивает графин водки. Я смотрю по
сторонам: чего там только не натащено, всего не пере­
честь. Вижу... кондиционер! Он! Сразу узнал его, хотя
раньше не видывал. Большущий ящик размером с те­
левизор. Он видит, я на кондиционер уставился, и го­
ворит:
— А это кондиционер. За таким мы с вами и ездили.
Я с ним как в раю!
Я выпил рюмку, пожал руку и вышел.
Однажды вхожу в лифт один, нажимаю кнопку. .Не
едет. Ах, не ту кнопку нажал, перепутал. Ага, поехал.
Вдруг остановился между этажами. Ни туда ни сюда.
Свет погас, на дворе темно, ничего не видно.
Слышу, кто-то идет по лестнице, тяжело дышит, че­
го-то тащит. В темноте различаю: это он. Хочу крик­
477


нуть, чтобы вылезти мне помог. Да как крикнуть-то, не
знаю, как зовут. Что было делать? Я собрался с силами
и хотел крикнуть: «Рубероид и кондиционер!» Но все
же сдержался, неловко как-то, неудобно.
Он ушел. Я в лифте остался. Потом свет внезапно
включили, лифт пошел, я добрался домой.
Вошел в свою квартиру. В сущности, у меня такая
же квартира, как и у него, разве чуть меньше. В сущ­
ности, все квартиры тут одинаковы — никаких разли­
чий в квартирах, по существу. Да и люди, в сущности,
одинаковы, если иметь в виду черты явного сходства.
Я имею в виду руки, ноги, нос, два глаза, два уха.
В остальном — различие. У каждого свое. Я, например,
лет на двадцать его старше, совсем другого поколения.
В квартире у меня пустовато по сравнению с ним. У не­
го полно разного добра натащено. Но это именно пото­
му, что я человек другого поколения. В наше время
считалось: человеку нужно только самое необходимое.
Вот оно так и есть: стол, две кровати — женина
и моя — и два стула. Лишнего нет и не надо. У него,
видно, считается все наоборот. Это бывает. Но не
в этом дело.
Подхожу я как-то к лифту. И наша с ним соседка по
лестнице тоже подходит. И мне она говорит:
— А вы знаете, того инженера больше нету.
— Какого инженера?
— С которым вы часто на этом месте встречались,
на лифте ездили.
Надо же: думал, мы с ним одни ездим, а, оказыва­
ется, все это видят. Короче, я понял, что речь о нем.
— Как — нету? Где же он?— спрашиваю.
— Погиб,— говорит.— На днях в автомобильной
катастрофе. Вез что-то на своей машине на свою дачу.
Было скользко. Машину занесло. Он врезался в грузо­
вик с подъемным краном. Говорят, этим краном крышу
машины снесло вместе с головой.
Я имени-то его не узнал.
Не такой уж я тупой, чтобы не спросить имя у чело­
века, с которым годами разговаривал при встрече. Все
то же знаю, что и другие, это теперь не проблема. Как
и другие, знаю, что жизнь человека, его положение, са­
мочувствие зависят от движения планет в космическом
пространстве, от земного притяжения, от движения
воздушных масс в атмосфере. Я много раз пытался
с ним познакомиться, протягивал ему навстречу руку,
478


но представиться друг другу — как зовут — все бъіло
неловко да неудобно. Все что-то сдерживало. Вдруг
спросит: «А зачем вам это?!»
Что я тогда скажу?
Вот теперь его уже нет. Я так и не знаю его имени.
«Рубероид и кондиционер» в моей памяти так
и осталось.

ОБАЯНИЕ

Он был молодой красавец, любимец женщин, ин­
женер.
А она — веселая, влюбчивая, легкомысленная ма­
шинистка. Казалось, любовь между ними так же
естественна и несомненна, как естественны в ее рабочей
комнате стол, стул и машинка, за которой она сидит.
Но как неестественно вдруг прозвучали в этой ком­
нате ее слова, к нему обращенные:
— Уйди, уйди и закрой за собой дверь!
— Но почему?..— Видно было, что и другие вопро­
сительные слова вертятся у него на языке.
— Не знаю почему, не знаю... умоляю, умоляю,
уйди и закрой за собой дверь...— Кажется, она готова
вечно твердить «умоляю», лишь бы он ушел и закрыл за
собой дверь.
Он опешил от неожиданности, остолбенел и не ухо­
дил. С ней это было впервые, он не сделал ничего дур­
ного, потому стоял и ничего не понимал.
Тогда она вскочила со стула, выбежала из комнаты
и закрыла за собой дверь. А он остался с вопросом.
Разве тут не ясно, что любовь превратилась в пол­
ную свою противоположность. Неизвестно, как и в ка­
кой момент это вышло, но именно это произошло. Что
бы с нами ни происходило, что бы мы ни делали, что бы
ни говорили — все в какой-то момент способно перейти
в полную свою противоположность. И не только в про­
тивоположность, во что угодно может превратиться.
Если бы молодой человек знал об этом свойстве
всего на свете, то не спрашивал бы почему, просто взял
бы да вышел, раз говорят, без всякого упрямства и со­
противления.
Стоит теперь один в ее комнате, как в мышеловке.
Думает, выйти боится, не хочет никому на глаза попа479


даться. Вдруг спросят: зачем он туда входил? Разве
объяснишь, что ему там было надо?
Смотрит из ее окна, а там голубой воздух, облака,
освеченные солнцем, громоздятся, словно белые горы.
Так и взлетел бы с ее окна к облакам на дельтаплане.
Да как взлетишь, когда так уронили ни с того ни с сего.
Лично мне хочется его поддержать: Все равно он
хороший парень, молодой и красивый, а главное, нико­
му не сделал зла. Наоборот, гораздо добрее многих.Превращение тут всему виной. Трудно определить мо­
мент, когда превращение происходит. И эту меру не по­
чувствовать дилетанту. Во всяком деле профессионалом
надо быть. Да где там, пока поймешь что к чему, жизнь
в бараний рог скрутит. Что с ним и случилось в даль­
нейшем.
Может быть, я ошибаюсь. Если это не так, вы меня
поправьте.
Как-то вышел он тогда, конечно, из неловкого поло­
жения.
А она из института ушла.
Другая на ее месте появилась, еще лучше той. И та­
кая умная, что ей поначалу все в этом научно-исследо­
вательском институте дураками казались, пока она не
остановила свой взгляд на молодом красивом инжене­
ре. Это обстоятельство немного смягчило суровость ее
взгляда. Такова уж женская логика. Говорят, у нас
женская логика достойна внимания. Но все же забо­
ристый характер, не правда ли?
Легкомысленных женщин даже среди машинисток
теперь все меньше и меньше становится. Они всё умнее
делаются, каждая знает дело. Взять хотя бы его жену.
Он конечно же был женат, а как же иначе? А вы как
думали! Нашему брату не дают теперь особо в холостя­
ках прохлаждаться, сразу берут за рога, не отвер­
тишься.
Может быть, я ошибаюсь, и если это не так, то вы
меня поправьте.
Жена его тоже, между прочим, из машинисток —
все они вышли оттуда,— теперь, как и он, инженер.
В это самое время она как раз писала диссертацию.
И вправе была ждать от своего собственного мужа
конкретной ощутимой поддержки и помощи. Не в писа­
нии диссертации, конечно, он должен был ей помогать.
Что он в этом смыслит! А просто создавать в семье та­
кую обстановку, чтобы ничто не мешало ей в работе,
480


а только способствовало. По хозяйству хлопоты взять
на себя, не дергать ее, не волновать.
Да где там: ему уже машинистка попала под руку.
Ходили с ней, веселились. Любовь теперь мгновенно
вспыхивает, был бы предмет любви. Машинистка, не
будь дура, умудрялась еще и в институте учиться на
заочном отделении, кто бы мог подумать.
Вскорости мог появиться ребенок. Ребенку семья
нужна, а для этого надо за своего возлюбленного за­
муж выйти. А он женат.
И стала она ему по этому поводу напевать. Сама •
стала нервная, вздорная, вся какая-то яростная.
Склонить его к чему хочешь теперь уже не трудно
было, поскольку к этому времени ему обе стали не­
сколько безразличны, и она, и жена. Он больше их
вместе взятых выпивку полюбил.
Жена, разъяренная предательством вместо помощи,
дала ему развод, квартиру разменяла, выделила ком­
нату, все честь по чести, отпустила на все четыре сторо­
ны и для него будто в Лету канула.
Эта за него замуж вышла, ребенка родила и сразу
обнаружила, что зарплаты его явно недостает и ника­
ких перспектив ее повышения у него нет. На правах
жены сразу же уколола в самое больное место («Ах, не
можешь! А что ты можешь?!»). И сразу его навсегда от
себя отвратила. Это теперь у всех инженеров самое
больное место. Если я ошибаюсь, не прав, то вы меня
поправьте.
Он стал пить еще больше и скоро допился до самых
настоящих чертиков.
В его критическом положении она и не думала ему
помогать, а только больше пинала, характер свой про­
являла на полную мощь. И до того допиналась, что он
в больницу попал в критическом состоянии.
Полечился, подумал, время для этого в больнице
было, и решил свое питье бросить. Раз и навсегда, как
отрезало.
Вышел он из больницы, она видит: человек как че­
ловек, и опять к нему хвост подкинула. Ему-то она
к тому времени со своим пинаньем вовсе опротиветь ус­
пела. Главное, он к этому времени успел и спиться
и вытрезвиться. А она вовсю выпивку разворачивала,
с ним же начинала.
Жили кое-как. Мальчик рос — надежда родителей,
теплое живое существо.
16

В. Голявкин

481


Но мальчик-то мальчик. А мужчине женщина нуж­
на, хорошая, ласковая, а не какая-нибудь слезливая
истеричка, в которую превратилась его теперешняя
жена.
Пока его жена дома с ребенком сидела, на ее месте
другая машинистка работала. К нему в это время эта
другая и прилепилась. Как говорят, на машинисток по­
вело и по машинисткам пошел. Она тоже в каком-то
институте доучивалась. Сначала казалась сослуживцам
мрачноватой. А потом расцвела и такой счастливый вид
приобрела, что со своим законным мужем (а она, ока­
зывается, замужняя была) в скором времени развелась.
Его жена, эта слезливая истеричка, повела себя во­
все не так, как его первая, достойная, жена. Почувст­
вовала, что ею муж пренебрегает, в то время как она им
не намерена пренебрегать. Стала так наступать, что он
ушел из дома, жить в таких условиях ему, к тому вре­
мени тоже порядком нервному человеку, стало невы­
носимо.
Заикнулся было о разводе, а она как заорет:
— Никакого развода не дам и жизни не дам, не ус­
покоюсь, пока в гробу тебя не увижу!— Вот так дело не
на жизнь, а на смерть пошло.
И вот теперь ежедневно ходит к нему на работу
с твердым намерением морду ему набить. Всю адми­
нистрацию держит в крайне напряженном состоянии
звонками и кляузными письмами во все инстанции.
В административных органах не то что всему верят, но
не без этого: раз родная жена этакое заявляет, что же
могут чужие сказать!
Она надевает темные очки, чтобы лицо меньше уз­
навалось, чужую одежду и подстерегает, куда он с ра­
боты пойдет.
Только он на ночлег у приятеля обоснуется, она
вламывается туда и устраивает скандалище.
Он каждый раз место пытается менять, но редко
улизнуть удается, везде настигает.
Общественность усмехается: мол, обычное семейное
скандальное дело, пусть сами разбираются.
Но одна сердобольная сослуживица знала его дав­
ным-давно как хорошего работника и, видя, что он стал
не в себе, посочувствовала. Зато другая живо обрезала
ее:
— Нечего,— говорит,— сочувствовать таким, кото­
рые семьи бросают. До того добросались, что чуть не
482


каждая семья брошенная. Так ему и надо! За дело! Над
ним же все смеются, что вы, не видите!..
— Смеются-то смеются, да уж ему не до смеху, че­
ловек не железный и в самом деле может умереть.
Мужчин и так хронически не хватает, все время они ку­
да-то деваются, чего ж вы тут выгадаете?..
— Пускай! Так ему и надо!
— Ну, попал ты, брат, в ситуацию! Слушай-ка, раз
все смеются, и ты близко к сердцу не принимай. Отно­
сись с юмором, не умирать же от этого,— сказала сер­
добольная.
— С юмором можно, но только до вечера, а там
опять начнется,— говорит инженер.
Но женщина не отступалась:
— Она тебя запугала, почувствовала, что -ты отпор
не даешь, и давай дальше в угол загонять. Ты не бойся!
Тебе служебную комнату от работы дадут, там и живи.
На первом этаже, правда, зато на работу близко
ходить.
— Да жить-то нельзя,— говорит хмурый инже­
нер.— Она служебную комнату всю вдребезги разнесет.
— Но ведь если с юмором, то, значит, надо оборо­
няться,— говорит доброжелательница.
— Драться с ней, что ли?
— Нет, конечно, не драться. Драться с женщиной
неприлично. Ты окно непробиваемым щитом закрой,
чтобы в тридцатиградусный мороз она стекла тебе не
разбила. Дверь железом обей и запри на хороший за­
мок, чтобы не вломилась. И сиди себе спокойно, как
в бетонированной крепости. Поколотится, поколотится,
быстро кулаки обломает.
— Она щит на окне подожжет, ей все нипочем.
— Ты и щит обей железом, чтобы огнем не взяло.
А она пусть вокруг бегает по морозу. Набегается. На­
доест бегать. Спать захочет — домой уйдет. Со време­
нем угомонится. Со временем вообще все меняется.
С чувством юмора знаешь что значит: необязательно
какие-то заковыристые приемы изобретать. Захочешь
жить — самые первобытные меры помогут...
Лично я на стороне этого хорошего, уже давно не
молодого парня, никому не сделавшего зла.
А он, хмурый, представляет себя сидящим в хмурой
заколоченной комнате, будто в сурдокамере, куда за­
гнала его женская логика. Едва пробивается к нему
лучик света из-под увесистого щита и тут же улетучи­
16*

483


вается. Уж лучше бы ему самому оттуда улетучиться
или испариться. Махнуть бы сейчас на дельтаплане ку­
да подальше.
Чувствуете, мужская логика прорезается, и если что
не так, то вы меня поправьте.
Я не из тех, кто называет житейские дела делишка­
ми, а каждодневные мысли мыслишками. Любая мысль
не зря играет, раз на это уходит жизнь человеческая.
Я верю, что мой добрый герой удачно вышел из своего
критического положения. Потому что не только хоро­
шее положение может превратиться в дурное, но быва­
ет и наоборот.
И если помечтать о его новом положении, то мне
сразу представляется хорошенькая машинистка, благо
племя молоденьких машинисток у нас, кажется, не пе­
реводится. Все-таки они соблазнительны! Если бы они
не были так соблазнительны! Она склоняет голову на
плечо красивого инженера. А потом все повторяется.
Но повторяться-то повторяется, в нашей жизни все,
в общем-то, повторяется в общих чертах, но не в точ­
ности так, как было, всякий раз по-разному варьирует­
ся. И если до сих пор все происходило тяжеловато, то
теперь может быть все наоборот.
Да и он сам за это время уж, наверное, приобрел
вполне профессиональный жизненный опыт. Многое
предчувствует. И многого попросту может заранее, не
допустить.
Может быть, я ошибаюсь, и если это не так, то вы
меня поправьте.

БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НИКОГДА
Я думал, я один такой. Этим от других отличаюсь.
На том и стоял упорно. У меня все в порядке, и всегда
есть что обменять: работу и жилплощадь. За отдельную
квартиру я не цепляюсь. Вот почему.
Сидел я выпивал у себя в комнате за столом. А стол
был шаткий, и я на него облокотился. И он рухнул. А на
столе стояли разные стеклянные банки и бутылки. И
я рухнул лицом в посуду, которая разбилась на полу.
А банки и бутылки, которые на столе стояли, рухнули
мне на голову. Все рухнуло, короче говоря.
484


Я сразу встать не смог. Пополз по осколкам. Как
только глаза у меня целы остались! Хватался за подо­
конник и соскальзывал. Но все же ухватился, с трудом
поднялся, встал.
И пошел спать.
Лицо у меня было, как у негра, мне потом сказали.
Кровь я не смывал, она на лице засохла, запеклась до
черноты. Когда соседи вошли в мою экзотическую чай­
хану, они отворачивались и закрывались руками, до
того перепугались.
— Вставай,— говорят,— нужно встать и помыться
в конце концов.
Ну я встал, пошел мыться. Они мне помогли лицо
помыть и голову мне поддерживали.
На полу что было, будто здесь теленка зарезали.
Они стекла с пола смели и все убрали. И тогда я снова
лег и лежал два дня. Они приходили и промывали мои
шрамы водкой. Не то чтоб я встать не мог. Я мог пре­
красно встать, ноги-то у меня были в порядке. В это
время я как раз работу менял, и мне пока некуда было
спешить. Я просто лежал и с благодарностью вспоми­
нал своих родителей и добрых соседей. Я думал, что
никакой отдельной квартиры мне не надо в такой об­
становке. И другим того желаю...
Но падение на стекла меня угнетало. Рассеяться хо­
телось. Я встал и пошел на вокзал. У меня поднимается
душевное настроение при виде громадного количества
народа.
Ходил я там, ходил, потом сел на поезд. Билета
у меня, конечно, не было, и я пристроился в тамбуре
с какими-то незнакомыми людьми. Один спрашивает:
— Курить есть?
— Я не курю.
А он мне в ответ:
— В морду хошь?
— Хочу!— говорю.
Он говорит:
— Вставай.
Я встал.
И он встал. В тамбуре никто не сидит. Просто он,
значит, встал передо мной наизготовку. А я перед ним.
Как только он встал передо мной, я ему сейчас же
и врезал, и он тут же сел.
Другой встает.
Я дал ему под дых, и он сел рядом.
485


— Да что же это?!—третий говорит.
Тут третий встает. Рожа —. во! Ручищи — во! Баш­
ка, сразу видно, ничего не соображает.
— Ты что,— говорит мордастый,— патруль?
— Да нет,— говорю,— я просто еду.
— Первый раз,— говорит,— вижу человека, кото­
рый просто так едет.— И как мне в зубы даст! Я не
ожидал. Он спокойно разговаривал.
Я пошатнулся. Не упал.
Я кинулся вперед, а те все трое на меня кинулись.
Не пойму такого, когда трое на одного кидаются. Да
в узком месте, в тамбуре...
Поезд стал ход замедлять, подходит к какой-то стан­
ции. Пассажиры через тамбур поперли на перрон. Шум
вокруг. Зовут милиционера.
Короче говоря, выперли нас всех на перрон, а там
эти трое от меня отвязались.
Поезд уехал, а я остался. И так мне хотелось этому
мордастому с полным удовольствием наклепать за то,
что зуб мне выбил. Один зуб я выплюнул, а другой -ша­
тается.
Попер я по рельсам в обратную сторону, домой за­
хотелось. А насыпь высоченная. Внизу кусты. Насъпгь
в некоторых местах такая узкая, что удержаться на ней
будет трудно, когда поезд помчится и мне придется ему
дорогу уступать.
Вижу, поезд с вихрем несется мне навстречу.
К столбу бегу. Ухвачусь покрепче за столб, пока поезд
проносится. А то так несется, что меня, гляди того,
вместе со столбом в пропасть снесет.
Все же сдуло меня, не успел я за столб ухватиться.
Я полетел, закувыркался по насыпи. Когда остановился
в кустах, на ногу встать не могу, будто она не моя во­
все. Лежу и не могу подняться. Чужие добрые люди по­
могли.
Попал я с переломленной ногой в травматологи­
ческий пункт. Нога опухла, что ее и не узнать.
Регистраторша, тощая старуха, меня спрашивает:
— Ничего не пили?
— Пил,— говорю.
_ — Что пили?
— Чай,— говорю.
— Бросьте шутить, если ничего не пили.
486


— Он еще молод пить-то,— говорят другие травмиронанные. Их, между прочим, не так уж мало там
сидит.
— Не мешайте работать,— говорит регистраторша.
Но травмированные продолжали обсуждать свои
травмы.
— Прекратите шуметь!— вскочила регистратор­
ша.— Я не могу регистрировать в таком шуме.
Травмированные ненадолго замолчали, и всем стало
грустно. Все стали вздыхать, видимо, вспоминая о пе­
режитых травмах. Гражданин интеллигентной наруж­
ности даже застонал от боли, то ли от тоски, но только
тихо.
— Вы знаете, очень любопытно,— сказала, осто­
рожно поглядывая на регистраторшу, пожилая жен­
щина,— я все время падаю на голову и получаю сотря­
сения.
— Вперед или назад?— спросил парень с изуродо­
ванным лицом.
— Представьте себе, я все время падаю назад. Иду,
и вдруг впереди помутнение, и я падаю назад.
— А вы думаете, вперед падать лучше?— сказал
парень с тем же лицом.
— Я ничего не думаю,— сказала пожилая женщи­
на,— но все-таки очень забавно...
— И сколько раз вы падали?— поинтересовался
интеллигентный мужчина.
— Раз...— женщина запнулась,— ну, раз, наверно,
десять...
— Многовато,— сказал парень с изуродованным
лицом.— Вас так надолго не хватит.
— Забавно прямо,— сказала пожилая женщина.
— А я,— сказал парень,— все время почему-то на­
летаю на заборы.
Один глаз у него был закрыт полностью, а другой
слегка открыт. Нос сплющен. Рот сплющен. Все у него,
в общем, сплющено. Впечатление такое, будто им вы­
стрелили из пушки в стену, потому что голова у него
тоже сплющена.
— Я все время налетаю на заборы,— повторил па­
рень,— и только один раз ткнулся в капот.
— Во что ткнулись?
— В капот проезжающей машины.— Он попробо­
вал улыбнуться, но от этого лицо его не стало лучше.
487


— На машины-то понятно, их сколько угодно. А где
вы находите в городе заборы? Их не так уж и много
осталось, и все меньше становится,— сказал интел­
лигент.
— Какая-то неведомая сила тянет меня на заборы.
Я, как нарочно, попадаю именно в те места, где эти
проклятые заборы еще остались.
— Не говорите так о своем лице,— сказала ста­
рушка.
— Какое уж тут лицо!— махнул рукой парень.— Не
лицо, а лепное украшение на здании.
— А что там за украшение?— полюбопытствовала
старушка.
— Там сатир. Мальчишки его закидали камнями.
И он выглядит точно так же, как я сейчас.
— Почему именно сатир, именно на здании?—
спросил интеллигентный мужчина.
— Здание построено еще до революции,— пояснил
изуродованный.
— У вас такой вид, будто вы кидались в самое пек­
ло революции,— сказал я.
— Дурак,— сказал мне парень с изуродованным
лицом.
— Где уж мне, только умные налетают на забо­
ры!— сказал я.
— Прекратите, мы все тут изуродованные,— сказал
интеллигентный.— Но я упал впервые...
— На вас живого места нет, вы весь перебинтован­
ный,— сказала интеллигенту старушка.
— Нельзя же всем падать,— говорю.
— Ноя попал под машину, а не под забор,— сказал
он таким тоном, будто попадать под машину почетнее,
чем стукаться о забор.
Опять все громко заговорили о том, кто куда попал.
И тощая регистраторша предупредила, что она не в си­
лах в такой обстановке записывать травмированных.
— В конце концов, мы не поем и не бренчим на ги­
тарах, а мирно беседуем, обмениваемся информацией
друг с другом,— сказал изуродованный парень.
На него зашикали. Он как-то странно зашипел
и вдруг упал.
— Поднимите его,— сказала регистраторша,— вы
же рядом сидите.
Парня подняли, и он снова сел как ни в чем не
бывало.
488


— Первый раз упал не на забор,— сказал он.— Но
даю честное слово, что мне почудился забор и будто
я на него полез.
Тут стали вызывать к врачу. Все стали нервничать,
боялись пропустить очередь.
— Замолчите вы со своими заборами,— сказал ин­
теллигентный мужчина.
Парень и все травмированные замолчали.
Я заметил, что в тишине регистраторше легче стало
записывать травмированных. Какой молодец этот пе­
ребинтованный интеллигент, что приструнил парня
с перекореженным лицом. До чего нас тут много, и всех
нас терпеливо принимают.
Слезы покатились у меня из глаз от умиления.
Я и к врачу пошел со слезами на глазах.
— Вам так больно?— сочувственно спросил врач.
— Нет, нет, все в порядке,— сказал я, утирая
слезы.
Врач наложил на ногу гипс и хотел положить меня
в больницу.
— Не надо в больницу,— сказал я.— Я не заслу­
живаю. Теперь будет все в порядке.
На глазах у меня опять появились слезы стыда
и умиления.
Я был рад, что вот прошла наша очередь, и старень­
кая регистраторша может спокойно записывать других
травмированных в тихой, спокойной обстановке. А они
идут и идут один за другим.
И что их так много падает? Я не ожидал такого ко­
личества.
С тех пор у меня всегда слезы наворачиваются, если
вижу перед собой пьяного, травмированного или испи­
того судьбой человека.
Врач готов для меня на все. Даже стыдно. Я опять
прослезился.
— Что?— спросил внимательный врач.
— Ничего,— сказал я,— все в порядке.
— Вы упали?— спросил врач.
— Упал,— сказал я, глотая слезы стыда и уми­
ления.
— Больше не падайте,— сказал он ласково.
— Я больше не буду,— сказал я.— Я пойду домой
и больше никогда не буду.

489


ИНТЕЛЛЕКТ

До него я, честно говоря, в глаза не видывал про­
фессиональных спортсменов, кроме как в спортивных
телевизионных программах. И один раз столкнулся нос
к носу с ним у ларька на «орбите» возле торгового цен­
тра. Там кого только нет: встретишь любого в любое
время. Все свои соотечественники — приятно.
Белокур, статен, красив, как спортивный бог,— та­
кой простой милый парень. Имя — как сама жизнь —
Виталий. И парень, видать, с мозгами. То и дело сла­
достно вворачивает в разговор: «Мы, интеллектуалы...
Мы, интеллектуалы...» И меня к ним причислял за ми­
лую душу.
Под качественной сорочкой у него бугристо играют
мышцы. Как двадцать лет назад, так и сейчас играют.
Накачаны что надо.
Это сколько же человек сделал в своей жизни за­
рядки!
Сейчас-то он поседел. Но седина ровна и красива.
Волосы до того крепко торчат в башке, ни один не вы­
падает. Это у меня им на голове не сидится, так во все
стороны и скачут.
За двадцать лет, конечно, круг интеллектуалов зна­
чительно поредел: куда-то они стали с «орбиты» де­
ваться. Но так и быть, неважно. Новые являются. Жи­
вет и гудит «орбита».
У иных, бывает, без внешних изменений. Зато черт
те что делается внутри. И по лицу от этого ходят тени.
Не лицо, а туча градовая. А у него хоть бы что. Ника­
ких внутренних изменений.
Хотя внешние и у него были. Сын вырос. Здоровен­
ный детина с высшим образованием плюс спортивная
школа. Жена, Евгения, тоже, между прочим, спорт­
сменка, запросто стала ученой за это время. Двадцать
лет все ставила эксперименты, эксперименты, писала
диссертации: одну, другую — и вот тебе на!
— Надо же,— говорю,— она у тебя, не то что у ме­
ня — доктор!
— Профессор! Интеллектуалка!— говорит он.
Лучший физрук во всем районе. Хоть тебе образцо­
вый спортивный зал, зимой каток, летом футбольное
поле — все его рук дело. Все чудеса — своими руками.
У него там не увидишь, чтобы на засеянный газон перед
спортзалом бесцеремонно въезжала машина. «Только
490


через мой труп!»— кричит, и баста. Быть хорошим
семьянином он считал для себя делом чести. Естествен­
но, аккуратно приносил жене заработную плату. А на
«орбиту» только с дополнительным заработком вы­
ходил.
Жена, видать, к этому привыкла и, по-моему, изба­
ловалась.
И вот к пятидесяти годам, он говорит, заказал себе
новый костюм, немыслимо дорогой. И в этот раз принес
ей с зарплаты один остаток. Она оскорбилась малым
размером остатка, взять отказалась, чем страшно его
оскорбила. И тут между ними пошла перепалка.
— Что у тебя, денег нет?— кричит он ей.
А она:
— Сколько угодно! Понадобится сыну машина,
пусть мне права принесет,— завтра же станет под
окнами лучшая отечественная марка!
Сказала и сама улетела отдыхать к морю.
Его это покоробило и заело, и он мне говорит:
— Это сыну-то машину? Возить девчонок? Так это
и я могу. А чем я хуже!
К своим пятидесяти годам, конечно, он почувствовал
себя обделенным.
— Она не права,— я ему говорю,— тебе она дол­
жна машину купить...
И вот теперь по ночам, пока она гуляет на курорте,
он голову ломает, строит единоличные планы. С женой
разведется. И на собственную зарплату через год-дру­
гой сам себе купит машину.
А чем он хуже сына! Здоров, как и сын. Не хуже сы­
на. Ему есть с кем соревноваться. Это у меня дочь, мне
к ней и не подступиться. А у него все же сын.
Вот он стоит сейчас в раздумье у решительного по­
рога, в руках документ о браке, расторгнуть — один
момент.
А так и надо.
Ночью в окно он якобы видел на небе свою звезду.
Говорит, светит по-прежнему ярко. И впереди перспек­
тива блестящая, как политое водой утреннее шоссе.
Бедный парень! Жалко его до слез. И завидно в то
же время. Живут же люди! Не то что я...
Только это он мне рассказал на «орбите»-, вдруг
обернулся — и сразу изменился в лице.
491


Гляжу: с той стороны улицы от его дома сходит
с тротуара женское существо. Во вкусе не откажешь:
воздушное творение.
Фу-ты, у меня со зрением что-то творится — пере­
шла дорогу женщина средних лет.
Ближе, ближе.
Черт те что делается у меня с глазами: издали луч­
ше кажется; чем ближе, тем хуже, не пойму, в чем дело.
На «орбиту» отважно вплывает баба. Ну пожилая
женщина с крепкими устойчивыми ногами на твердых
каблуках. Я же говорил: кого здесь только не увидишь.
Женщина ничего особенного, таких мы и дома видали.
Она прямым ходом неумолимо идет на нас. Косит на
него сердитым глазом и выжимает из себя пару слов,
как командующий на параде:
— Марш домой!
Ну тут уж я догадался: это его жена, хотя за два­
дцать лет здесь ее ни разу не видел.
Что ему оставалось делать?
Он без лишних слов, скромно, бесшумно заскользил
в русле ее интеллекта, вслед за упорными каблуками.
Надо же, как живут согласно! Я бы на его месте и то
не сразу пошел. Ну хотя бы для порядка сначала поло­
мался.
И как она оказалась на «орбите», черт ее знает?
Ведь только что на курорте была.

БАНАНОВЫЕ СВАДЬБЫ

Сажусь в такси, называю свой адрес, срываемся
с места и несемся.
И шофер рассказывает, что дочка его сегодня за­
муж выходит. Сто двадцать гостей собираются за сва­
дебным столом. Гулять так гулять при народе.
— Больше тысячи рублей придется гробануть на
свадебное дело. Даже если половина гостей не придет.
А половина с собой кое-что притащит по привычке.
Одно беспокоит меня: жених в последний момент может
на свадьбу не явиться, подозрительный, между прочим,
тип.
Украдкой смотрю на симпатичную внешность шофе­
ра, внешне непримечательную. Всегда таким людям по­
дозрительные типы попадаются в зятья. До чего обидно
492


и несправедливо. А разным прохвостам зятья выдаются
на редкость исключительные.
— Эх,— говорит он,— будет мне сегодня по первое
число. Достанется мне сегодня от дочки и от жены...
Прости мою душу грешную, все как есть на свете за­
был...
— Что вы такое забыли,— говорю,— может, я вам
чем-нибудь помочь смогу?
— Спасибо,— отвечает,— вам большое за под­
держку, но с такой памятью, как у меня, лучше на свете
не жить...
— Да что такое у вас стряслось, объясните, пожа­
луйста, дай вам бог долгой жизни, плюйте на все, бере­
гите свое здоровье.
— Я не могу домой возвращаться без бананов,—
говорит он, чуть не плача.— На сто двадцать человек
бананов планируем к свадьбе. Знакомый продавец тут
недалеко ждет меня сейчас с оставленными бананами
до полвторого.
— Так в чем же дело, дорогой! Заедемте, захватим
бананы, и дело с концом!
— На сто двадцать человек, поймите! Здесь места
не останется! Забьется багажник, сиденья, я сам буду
так прижат бананами, что ни дохнуть, ни охнуть, с тру­
дом поведу машину... Со всех сторон бананы, вся ма­
шина будет забита бананами до потолка, вы будете за­
давлены, задушены... я лучше вас к стоянке подвезу.
Что вам стоит на другую машину пересесть? Зато сто
двадцать человек будут обеспечены бананами. Очень
даже благородно с вашей стороны!
И он счастливо машет мне на прощание рукой, я са­
жусь в другую машину и называю свой адрес.
И шофер мне рассказывает, что дочка его сегодня
замуж выходит. Сто двадцать человек собираются за
свадебным столом. С такой памятью, как у него, лучше
не жить на свете. Совершенно забыл про бананы...
Я его перебиваю и продолжаю:
— ...Здесь места не останется, забьется багажник,
сиденья, я сам буду так прижат бананами, что ни
охнуть, с трудом поведу машину, достанется мне сегод­
ня от дочки и от жены.
— Все верно!— сказал он.— Как точно! Вот догад­
ливый, понятливый человек! Вошел в мое положение!
А иной раз такой пассажир, извиняюсь за выражение,
попадется...
493


Украдкой смотрю на его внешность, внешне непри­
мечательную.
— Сплошные банановые свадьбы,— говорю,— хотя
бы меня пригласили, черти полосатые, сто двадцать
первым гостем.
Виновато улыбается: мол, посторонним нельзя.
— Очень благородно будет с вашей стороны,— го­
ворит,— если вы на другую машину пересядете, как раз
вон такси возле дома остановилось.
Сажусь в третье такси.
Называю свой адрес.
— Валяйте про свадьбу!— говорю.— Начинайте
про бананы! Женитесь, выходите замуж! Но я хочу до­
мой! Вы этого не забывайте!
Он смеется.
Свирепо смотрю на его внешность, внешне неприме­
чательную.
— Неужели вы не видите,— он мне отвечает,— что
я без колеса? Машина на домкрате. Неужели вы не ви­
дели, когда садились?
— Простите,— говорю,— на двух свадьбах я уже
отгулял... И малость притомился...

МИНАС

Минас Аветисян...
Он вошел в комнату студенческого общежития на
Третьей линии Васильевского острова, окинул взглядом
просторную комнату с пятью кроватями по стенам; на
одной сидел я, вторая, очевидно, ждала его. Он тепло
и приветливо улыбнулся, неторопливо выдвинул один
из пяти стульев из-под круглого стола под лампочкой
на длинном шнуре без абажура, сел лицом ко мне мол­
ча и устало. Будто преодолел до этого тысячи километ­
ров и теперь на стуле мог с достоинством передохнуть.
Худой. Крупной мощной кости, немногословен, не­
суетлив, чисто выбрит. Никаких усов, бороды или длин­
ных вьющихся черных волос не было и в помине в пяти­
десятые годы. И печальные глаза.
Парень оказался на год старше меня, с двадцать
восьмого, перевелся из Ереванского художественно-те­
атрального института в мастерскую Иогансона. Борис
Владимирович Иогансон был тогда президентом Ака­
494


демии художеств, и, конечно, от него зависела трудная
процедура перевода из одного учебного заведения
в другое, но дело не только в этом. Иогансон не просто
студента переводил, он брал в свою мастерскую нового
живописца. А живописное чутье Иогансона было уди­
вительно тонким, мне на собственном опыте было из­
вестно. За год до этого я приехал из Баку с отличным
дипломом Душанбинского художественного училища
держать экзамен в Академию. Но что-то во мне к Ака­
демии не подходило. Однако Б. В. Иогансону понрави­
лась моя живопись, и он посоветовал экзаменационно ­
му совету оставить меня в средней художественной
школе при Академии, как бы пообтесаться, что ли, дис­
циплинировать руку в духе академической традиции.
Так я остался в Ленинграде. А до этого объездил всю
Среднюю Азию, учился в художественных училищах
Самарканда, Ташкента, Душанбе, долго толкался
в Москве в музеях, на выставках.
Теперь я успешно сдал экзамены и был принят
в живописно-декорационную мастерскую М. П. Бобышова.
Не сидеть бы нам тут в общежитии, если бы не жи­
вописное чутье Иогансона. Да, Минас окончил Акаде­
мию под руководством Иогансона, через двадцать лет
стало очевидно: учитель и ученик делают честь друг
другу...
Поглядели мы друг на друга и отправились в пи­
рожковую, что была у кинотеатра «Балтика».
Едим пирожки, запиваем бульоном, и я ему говорю:
— Расскажи что-нибудь смешное. Происходило
с тобой в детстве что-нибудь смешное?
— Почему не происходило? Обязательно было.—
И сразу рассказал смешной случай.
На другой день я написал об этом рассказ, в то
время я уже начал писать рассказы. Мы с ним часто
ходили в эту пирожковую, и я опять приставал к
нему.
— Не могу я все время говорить смешное. Если что
вспомню, расскажу непременно.
Он был немногословен, говорил кратко, со смыслом,
и остроумно рассказывал. У него хорошо работала
голова.
Он родился в маленьком и, говорят, ничем не при­
мечательном горном армянском селении Джаджур
495


в простом трудолюбивом крестьянском доме. Дом,
и деревню, и окружные горы писал на холстах как са­
мое живописное место на земле.
И сделал Джаджур знаменитым.
Живопись нас с ним сближала духовно. Мы любили
живопись самозабвенно, с искусством были связаны
все наши увлечения.
К тому времени, когда пришли в Академию, мы по­
нимали, что учить нас будут изображать жизнь, как ее
видит глаз, визуально. Так учат все академии мира.
Впоследствии это будет сформулировано: изображать
жизнь в формах самой жизни. Никакое собственное ви­
дение пройти не могло, по меньшей мере как нескром­
ность. На это существовала общепринятая теория: мол,
не мы отражаем действительность, а действительность
отражается в нас.
Конечно, внутреннее несогласие с общепринятой
нормой в нас прямо-таки клокотало. Ведь наступила
вторая половина XX века, нашего века. Живописное
искусство нашего века более пятидесяти лет бурлило во
всем мире, было столько воззрений и методов отраже­
ния жизни, что никак не могло воображение молодого
художника оставаться в покое. Ван-Гог был для нас
примером полного самовыражения, мы необычайно
остро переживали его живопись. Но в Академии
в то время Ван-Гога знать не хотели, знали только, что
он ухо себе отрезал. Не хотели знать импрессионизм,
экспрессионизм, фовизм, кубизм, футуризм, сюрреа­
лизм, ташизм, которые друг за другом прокатились по
миру. Каждое приносило все большую свободу в обра­
щении с натурой, все более индивидуальные средства
выражения действительности. Дошло до полной абст­
ракции, когда вместо предметов картину заполняли ин­
туитивные композиции цветовых пятен, выражающие
только чувства, а уж через чувства воздействующие на
разум. Казалось, дальше уж некуда, полная свобода
индивидуальности, полное абстрагирование от предме­
та. И что-то дальше...
Нам нравилась изобретательность Пикассо, лавина
красочных пятен на полотнах Джексона Поллака, ро­
доначальника абсолютно абстрактного ташизма. Абст­
рактный метод был демократичным, он годился каждо­
му, кто хотел взять в руки кисть, окунуть ее в краску
и поставить пятно на холсте или на бумаге, а потом еще
пятно и еще. И получалась интуитивно живописная
496


-композиция, обязательно выражающая нутро худож­
ника. Наличие или отсутствие художественного чутья.
Такое уж свойство у красок: стоит только начать ору­
довать ими, и ты весь как на ладони со всем своим
внутренним обликом. Сколько людей могли попробо­
вать себя таким способом, было бы желание! Порази­
тельные символы выдавали сюрреалисты. Заворажива­
ющими были сами возможности человеческой фанта­
зии, которую демонстрировали художники. Кто-то на­
ходил открытия у Модильяни, таинственность в натюр­
мортах Моранди, кого-то увлекали экспрессии Гут­
тузо...
Наша школа абстрактных направлений не принима­
ла. Имена русских художников двадцатых-тридцатых
годов, работавших в новых формах, не назывались.
Полотна их содержались в музейных запасниках.
Правда, с трудом начинали мириться с импрессио­
нистами, кое-что принимали у экспрессионистов. Толь­
ко потому, что в Эрмитаже и в музее имени А. С. Пуш­
кина были богатые коллекции французских художни­
ков. Но в основном хотели видеть в них недостатки, а не
достоинства. Остальные направления не различались,
все назывались одним словом —«абстракционизм», по­
зже появилось слово «модернизм». Пренебрежение до­
ходило до того, что все понятия заменялись одним вы­
ражением —«всяческие „измы“».
Война и социально-политические бедствия в стране
сороковых-пятидесятых годов ощутимо прошлись по
нашему изобразительному искусству. Художники, вер­
нувшиеся с войны, были заняты темами войны, отобра­
жением разных ее аспектов, в основном в документаль­
ных эпизодах и в иллюстративном плане. Развитие
изобразительных форм у нас было слишком задержано.
А это значит, художественное мышление отставало.
Споры студентов (молодых людей, молодых художни­
ков!) путались в рутине устаревших понятий, на уровне
«теней». Какими теперь нужно писать тени предметов?
Черными или серыми? Или коричневыми? Или тени си­
ние и голубые? Трудно доставалось художникам пони­
мание, что предметы и тени на холсте мыслятся не от­
дельно, а в живописном единстве и могут тени быть
разноцветными.
Постоянно кого-то журили за «формализм».
А тем временем абстракции входили во все поры
497


жизненного обихода, несмотря на закрытые двери.
Платья, чайники, чашки, тарелки, салфетки, коврики,
платки, полотенца покрывались абстрактными роспи­
сями. И отвергать их было бесполезно, пока этот метод
не исчерпал своих возможностей лет через десять и не
сменился новым направлением. Художественное мыш­
ление людей приобрело за это время большую раско­
ванность, освободилось от закостенелости конкретнофигуративного изображения.
И заостренные грани абстракционизма и категори­
ческое его неприятие по сути дела были у нас битвой за
одну важную проблему изобразительного искусства:
как относиться к натуре?
Вопрос традиционный. И, как все традиционное, он
запутывал мысли уже одним своим традиционным су­
ществованием. На протяжении веков привычно было
изображать природу. Чтобы было как можно больше
похоже (лучше природы не сделаешь). Или по-другому.
Ведь предметы изображаешь красками,— значит,
условно. Значит, образ предмета абстрагируется от
конкретного. И весь вопрос, в какой степени аб­
страгировать. Отсюда разные абстрактные направ­
ления...
Природа одним своим существованием сбивала ху­
дожников с толку, мешала думать, с ней надо было чтото делать, как-то ее «отображать».
Зачем надо изображать природу? Разве она в этом
нуждается?
Был у нас облегчающий подход — метод социа­
листического реализма, основной формулировкой кото­
рого было «отражение жизни народа», и предпочти­
тельно положительных ее сторон, чтобы искусство ды­
шало оптимизмом. Хороший метод. Простой. Но все же
вопрос «как это сделать?» всегда остается при тебе,
когда подходишь к холсту.
Искать ответ приходится каждому в одиночку, на
свой страх и риск. Именно в одиночку. Удача в искус­
стве бывает индивидуальной.
Художественная индивидуальность у нас традици­
онно запрограммирована — на тему.
Что только не тащат в-картины художники: литера­
турные сюжеты, исторические и философические. Темы
общественной жизни, социальной борьбы и современ­
ной политики. Всеми возможными средствами — изощ­
498


ренностью или нарочитой упрощенностью графического
рисунка, компоновкой, ракурсами, приемами рекламы,
плакатностью, монументальностью, фото-кино-телеэффектами — всей этой синтетикой добиваются иногда
впечатляющей выразительности. В водовороте мировых
течений, школ, направлений, в которых недосуг как
следует разобраться, под давлением общественных на­
строений, политических ситуаций начисто забывается,
как добиться выразительности живописного полотна
средствами чистой живописи: цветом, красками. А весь
набор бесчисленных разнообразных приемов являет со­
бой уловки и ухищрения во избежание непосредствен­
ного живописного языка. Недостаток выразительности
цвета ощущается так остро,— кажется, живопись за­
дыхается под слоем разных наносов.
По-настоящему живописных холстов на огромных
выставках встречается до обидного мало. Хотя везде
все правильно: земля черная, небо голубое, облака бе­
лые, трава и деревья зеленые...
Мы были на последних курсах, в Академии открыли
салон — выставку-продажу студенческих работ. В са­
лон заходила городская публика, студенты из разных
вузов, заглядывали коллекционеры-знатоки.
Один профессор-физик позвал нас с Минасом к себе
домой, хотел приобрести для своей коллекции наши
работы.
Минас взял с собой «Армянский базар», с разно­
цветной толпой, осликами, просвеченный солнцем,—
живописный. Я нес «Море, песок и лодки», в то время
излюбленный свой мотив.
На трамвае поехали на Лесной.
Стены в квартире коллекционера сплошь завешаны
картинами.
— Как видите, я покупаю художников начала века.
Мне показалось, он хочет сообщить, что с начала
века он дошел до наших дней, и мы попадем первыми
в коллекцию сегодняшнего дня.
— Вчера я купил одного художника,— профессор
подвел нас к приобретению.
Картина мне не понравилась, я говорю:
— Ну и что?
— Потратился. Денег нет.
Разъяренный сообщением, я выбежал в кухню
и спросил у мальчика, внука профессора, нож.
499


— Какой нож? Зачем?— насторожился мальчик.
— Есть у вас острый нож?!
Мальчик достал нож из кухонного стола.
Я ухватил его покрепче и с треском полоснул по
своей любимой картине, еще и еще раз.
Мальчик смотрел удивленно, испуганно.
На треск разрезаемого холста вбежал в кухню про­
фессор.
— Ах! что такое? Что вы сделали? Зачем?— Про­
фессор схватился за голову. Мальчик подал ему воды.
— Вы склеите холст, и он останется бесплатно в ва­
шей коллекции.
Минас со своей картиной в руке спокойно стоял
и печально смотрел. Потом вышел за мной следом.
Я ругался: за кого он нас принимает! Зря ехали
к нему через весь город. Минас шагал спокойно.
— А ты что стоял? Картину свою держал? Не хотел
портить отношения с коллекционером?
— Мне жалко резать картину,— спокойно сказал
Минас.
Он всегда был внешне спокоен, смотрел сосредо­
точенно и печально.
Вдоль трамвайной линии мы шли обратно пешком,
денег на трамвай у нас не было. Настроение бы­
ло скверное. На чем свет стоит я ругал коллекционе­
ров.
А Минас спокойно с ними дружбу водил. Дружил
с Тахтаджяном. У профессора-физика Гросса, говорят,
осталось тридцать-сорок его картин.
Уничтожение картин вряд ли помогает делу.
В дальнейшем я с чувством юмора относился к несоот­
ветствиям и разным жизненным ситуациям. В юмо­
ристических рассказах давал выход недовольству.
С годами все больше отходил от живописи в свои рас­
сказы.
У Минаса был другой характер. Он стоял на своем
и собирался ехать к себе в Армению. Он безошибочно
знал, что можно жить где угодно, но надо жить дома.
По окончании Академии Минас все же не сразу
уехал домой. Видимо, еще не чувствовал себя сложив­
шимся живописцем, и надо было подумать и поработать
с собой.
Я снял на зиму дом в Лисьем Носу, на Новоцент­
ральной улице, 9. Минас снял дом недалеко от меня, на
улице Дмитриевской.
500


Итак, в Лисьем Носу зимой в пустом доме. По утрам
откапываться от снега, растапливать печку дровами,
готовить еду на дровяной плите или на керосинке, до­
ставать воду из обледенелого колодца.
Здесь можно остаться наедине со своим холстом.
Неоценимое преимущество, Писать ослепительно
чистый снег, вмещающий в себя всю гамму природных
красок.
В тиши пустого заснеженного дома Минас работал
круглые сутки. Что он думал при этом, не знает никто.
Можно только предполагать, как пробивался он к са­
мому себе — самая сложная на свете работа.
За день уставал. К вечеру заходил за мной, и мы
прогуливались к заливу. На окружающие предметы,
и на меня в том числе, он смотрел как на живопись: на­
сколько живописно смотрятся люди и предметы в своем
окружении.
До поры он не показывал своих холстов.
Однажды, усталый, принес показать три новых хол­
ста, которыми, видимо, сам был доволен. Два пейзажа,
отдаленное подобие многих его армянских двориков,
написанные красным, желтым, синим, зеленым в обоб­
щенной манере, небывалой еще у него. Среди здешней
зимы на холстах проступало армянское лето. Третий
холст — девушка, с сосредоточенным взглядом, в крас­
ном, на светло-зеленом фоне. Лицо, руки, волосы — все
конкретно. Ясно, чисто, таинственно, нравственно, бла­
городно.
Прежде для четкости и выразительности он обводил
контуры черной графической линией. На новых холстах
была яркая гамма, а четкости он добивался контраст­
ностью цветовых сочетаний. На этих холстах он нашел
свои краски, свой метод и новые живописные сочетания.
Эти холсты много значили для него: что-то выкристал­
лизовалось, нашел, начал, а дальше пойдет. Он ждал
подтверждения, и я сказал:
— Есть! Давай!
В последующие дни он чаще заходил за мной прогу­
ляться, ему будто вольнее дышалось, как после сделан­
ной наконец непомерно трудной работы.
Но вот приехали хозяева проведать свой дом.
И остались недовольны. Из большой комнаты кварти­
рант все вынес и посредине поставил мольберт. А во­
круг наставлено, ни пройти, ни проехать: банки, тюби­
ки, кисти, бутылки с разбавителями, тряПки, холсты.
501


Про холсты на деревянных подрамниках, повернутые
лицом к стене, они так и спросили:
— А это что за дрова?
А дров, между прочим, он тут пожег многовато.
Неуютным показался хозяевам собственный дом.
Пуская на зиму художника, они, видимо, рассчитывали
совсем на другое. Ну, скажем, открываешь в комнату
дверь, а на стенах в роскошных рамах картины, ис­
полненные в приятной, по их понятиям, манере. Будто
художник — голубок с изящной кисточкой в клюве.
А тут не пойми что.
Трудно представить людям, что художник, как пра­
вило, здоровый мужик, и каждый день собирает в кулак
всю физическую и нравственную силу для своей карти­
ны. И нервы при этом до предела обострены, чувстви­
тельны и уязвимы.
После визита хозяев Минасу пришлось из лисьеносовского дома уезжать. Погрузили холсты на случай­
ную грузовую машину. Мне на память он оста­
вил «Женский портрет», написанный еще во время
учебы.
Он уезжал без сожаления: провел время не зря,
дело начато, а дальше пойдет — предчувствовал, как
победить. Обстоятельства подгоняли домой. В конце
концов, можно объехать весь мир в поисках истины,
а найти ее у себя дома.
Я недолго оставался после него, скоро тоже уехал
и навсегда осел в Ленинграде.
Через несколько лет Минас появился в Ленинграде
и пришел ко мне. Аскетичный, он по-прежнему был не­
многословен. По облику чувствовалось, он только что
оторвал себя от работы. На память он оставил мне ре­
продукцию своей лисьеносовской «Девушки» с над­
писью: «Моему другу. Минас А. 28.4.63 г.»
В конце шестидесятых я ездил в Армению с группой
писателей. В Ереване в мастерской у Минаса было
много очень хороших живописных работ. Горячие
краски, мощная темпераментность. Если величие ху­
дожника взвешивать на весах сравнений, то открытости
и накалу его красок трудно найти равный противовес.
Он делал самое главное — Живопись. Он вернул живо­
писи цвет.
Я видел, как он проработал в себе многие мировые
художественные школы, но не стал рабом ни одной
502


традиции. Овладел традициями настолько, что смог
освободиться от их влияния. Он стал сам по себе, ни на
кого не похож, абсолютен. Минас добился, что самые
контрастные
цвета — скажем,
чистый
красный
с чистейшим синим — смотрятся сверхживописно. Со­
четанием цветовых пятен он строит композицию и до­
бивается такой уравновешенности, что остается впе­
чатление полной гармонии, и кажется, нет никаких не­
достатков. Чистое живописное искусство.
Он писал мать, отца, самого себя, милых родных
и знакомых людей, домашние пейзажи, незатейливые
обиходные предметы, горы, деревья, улицы, дворы. Он
воплощал живописную идею, не слишком абстрагиру­
ясь от натуры. Полностью овладевал натурой и задавал
ей свой цвет. Красным, синим, желтым, зеленым ок­
рашивал небо, горы, дома, окна, тесные армянские
дворики. И поднимал в облаках собственной фанта­
зии.
У него был воистину драгоценный глаз.
Люди, дома, горы обласканы страстным любовным
взглядом.
Он свободно воплощал яркими, чистыми красками
в композиции психологические состояния портретируе­
мых, свое настроение и состояние духа. Чисто, пластич­
но и уважительно писал руки.
Удивительно, как удалось ему прийти к редкостной
простоте! Оказывается, можно жить у себя дома, хо­
дить коротким прямым путем в свою мастерскую, при­
лежно заниматься красками, добиваться гармонии на
полотне и разрешить сразу много проблем мирового
изобразительного искусства.
У Минаса не было мрачных картин. Краски-чувства,
краски-любовь выражали радостное мироощущение.
В любое сочетание он вносит пятно, которое освещает
композицию мягким радостным светом.
Щедрый по натуре, мудрый умом, он ладит с окру­
жающим миром, а несовершенство прощает.
И только глаза всегда печальны...
Тогда мы ходили с ним в гости к Е. Кочару, скульп­
тору знаменитого памятника Давиду Сасунскому.
Смотрели его абстрактные композиции: конструкции
с выпуклыми и вогнутыми поверхностями, которые
скульптор называл объемной живописью.
Навестили М. Сарьяна. Величественно сидел мастер
503


за мольбертом в своей мастерской в рабочем, вымазан­
ном красками халате и заканчивал свежий портрет
Д. Стейнбека, который написал за два сеанса, развлекая
американца разговорами. Говорили якобы на разных
языках, но прекрасно понимали друг друга.
«Где ты был до сих пор? Почему ты пришел так по­
здно?..»— говорил Минасу М. Сарьян с великой пе­
чалью в голосе...
Настроение у нас тогда было оптимистическим, ра­
бота шла полным ходом, лет было немного, сил вдо­
воль. Минас рассказывал смешные случаи для моих
юмористических рассказов. Каждый из нас шел своим
путем.
В 1972 году Минас привез в Ленинград мою книгу
рассказов и повестей на армянском и много репродук­
ций своих новых работ, которых уже не было на свете.
Они сгорели при пожаре его мастерской.
Кто-то поджег его мастерскую с отобранными для
персональной выставки лучшими работами, пока Минас
ездил к родителям в свою деревню Джаджур...
Но он был по-прежнему собран, целеустремлен
и красив страданием.
Страдания, порожденные столкновениями художни­
ка с миром, видимо, были велики. И пока они не одоле­
ли его, он написал на следующем холсте собственное
распятие. Посредством красок поведал о боли. Эта
картина «Посвящение матери». 1969. Холст, масло.
150 X 130. Погибла при пожаре.
Погибла при пожаре...
Поразительно остро он ощущал грань, где сходятся
свет и тени, жизнь и смерть.
Сорокасемилетний художник после гибели своих
картин постоянно предчувствовал собственную гибель.
Он написал на холсте свою смерть.
Видимо, что-то постоянно ему угрожало. Какую-то
важную проблему не удавалось решить.
Или проблем на самом деле у него было больше, чем
можно предположить.
«И смерть склонилась к изголовью...»
За ним охотилась частная машина, она настигла его
на пешеходной части тротуара, сбила и беспощадно
смяла своими проклятыми колесами.
Минас не пил, не курил, не тратил себя на пороки,
он любил живопись, и она целиком захватывала его.
504


Что за силы окружали художника, когда он писал
свои холсты? Отчего ни с чем не сравнимые страдания
живописца?..
Живописец работает в такой сосредоточенности, ка­
кой не бывает ни в каком житейском обиходе. Взгляд
работающего художника необычайно сосредоточен,
всепроникающ, натренирован постоянной тончайшей
живописной работой. Кому мешал его взгляд?
Обостренность мысли и чувства оказалась безоруж­
ной и беззащитной против низменных предрассудков.
24 февраля 1975. года Минас умер.
У него остались гениально живописные картины,
жена и двое сыновей.


СОДЕРЖАНИЕ
АРФА И БОКС. Роман..........................................................................

5

БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ. Рассказы.................................................... 251
Я ЖДУ ВАС ВСЕГДА С ИНТЕРЕСОМ

Я жду вас всегда с интересом......................................................... 252
Три похвалы........................................................................................ 256
Густой голос Выштымова...............................................................257
Не хотите ли выстрелить из лука.................................................... 262
Художник.............................................................................................. 270
Большие скорости.................................................... . . . . . 273
Лейтенант.........................................................................................276
Рассказ об одной картине Сезанна, мальчике и зеленщице . 277
Арфа и бокс.........................................................................................278
Серебряные туфли.............................................................................. 280
Бочка с творогом, кошки в мешке и голуби............................... 284
Уверенность.........................................................................................289
Красные качели................................................................................... 292
Веселые ребята................................................................................... 295
Когда споткнется дед-мороз. Новогодняя сказка .... 301
ЛЮБОВЬ И ЗЕРКАЛО

Любовь и зеркало.............................................................................. 303
Все равно.............................................................................................. 303
Книга отзывов................................................................................... 304
Как его фамилия.............................................................................. 306
Потяни корову за хвост................................................................... .307
Привет вам, птицы! .
309
Я налетел на столб......................................................................... 310
Он говорит — я говорю....................................................................311
Ты все понимаешь.............................................................................. 312
Мальчика поймали......................................................................... 314
Парфентьев......................................................................................... 315
Нужно было читать.........................................
319

506


Туда и обратно.........................................
321
Энергия и темперамент.............................................. . . . 322
Не давайте ребенку кушать известку .......................................... 323
Музыкальная история....................................................................324
Черт меня дернул туда полезть ... . . ............................... 326
Среди потока самотека. ... . ............................................... 326
Два моста без третьего.................................................................... 329
Он сам нам сказал об этом...............................................................329
А как ты думал?.............................................................................. 330
Новая шапка.........................................................................................333
С утра до вечера.............................................................................. 337
Любовь моя ......................................................................................... 340
Аврелика. (Доктор филологических наук)............................... 342
Это было вчера................................................................................... 346
Визит................................................................................................... 348
Никакого кресла там не было. Рассказ маленького маль­
чика ......................................................................
349
Спокойной ночи................................................................................... 350
Мандарины........................................................................................ 352
Ну-ка встань, мальчик!....................................................................354
В гостях у соседа .......................................................................... 358
Мы беспокоимся за папу в 2000 году............................................... 372

закутанный мальчик

Закутанный мальчик......................................................................... 373
После зимы будет лето.................................................................... 374
Тетрадки под дождем......................................................................... 375
Яандреев.............................................................................................. 376
Как я под партой сидел.................................................................... 376
Передвижение комода.................................................................... 377
Болтуны.............................................................................................. 378
Как я писал стихи.............................................................................. 378
Новая рубашка.............................................................................. 379
Всему свое место.............................................................................. 380
Был не крайний случай......................................................... . 380
Моя работа.........................................................................................381
Никакой я горчицы не ел.............................................................. 382
Путешественник..............................................................
385
В любом деле нужно уметь работать . ................................ 387
Пятнадцать третьих .................................................................... 390
Пароход и лошадь.........................................................
391
Так всегда бывает.............................................................................. 391
Вязальщик . . . .............................................................................. 392
Как я встречал Новый год . . ......................................................... 393
507


Я смотрю в окно..............................................................
394
Тыква в сундуке.............................................................................. 396
В шкафу.............................................................................................. 397
Секрет................................................................................................... 399
Не-а......................................................................................................... 401
Пара пустяков....................................................................................403
«СКАЧКИ В ГОРАХ»

«Скачки в горах» . . ............................................. . . 406
Все будет неплохо.............................................................................. 407
Гвоздь в столе................................................................................... 408
Любой человек в любом деле устанет......................................... 409
Лирическое письмо .................................................................... 410
Фу-ты... Фу-ты.................................................................................... 411
А это-видишь?.................................... -............................................ 411
Будет суп.............................................................................................. 413
Петлянье.............................................................................................. 414
Каково................................................................................................... 415
Фрулофф.............................................................................................. 415
Удивительные дети.............................................................................. 418
Пристани.............................................................................................. 418
О чемодане........................................................................................ 419
Я зашел бы к вам.............................................................................. 420
Я тебе — ты мне.............................................................................. 420
Стук................................................................................................... 420
Флажки, кругом флажки.............................................................. 421
Симпатичный человек....................................................................421
Человек идет по рельсам.............................................................. 422
И так хорошо, и так хорошо.............................................................. 422
Окно против окна.............................................................................. 422
Прохожий.........................................................................................423
Почему я иду ать-два?....................................................................423
Кваканье. Мой сосед......................................................................... 423
Ничего тут странного не было......................................................... 423
Пятно на стене................................................................................... 424
Молодцы.............................................................................................. 424
Веселое настроение .................................................................... 425
КАЛЕЙДОСКОП

Калейдоскоп........................................................................................ 426
Сбился с ритма................................................................................... 432
Северный Ледовитый океан......................................................... 438
Непробиваемый.............................................................................. 446
Служебный телефон тот же.............................................................. 450
508


Дальше вглубь пешком.................................................................... 453
Картошка.............................................................................................. 463
Не вгоняйте женщин в краску......................................................... 465
Куда пошел, и где окно?.................................................................... 467
Юбилейная речь.............................................................................. 468
Прогулка.............................................................................................. 469
Рубероид и кондиционер.................................................................... 474
Обаяние.........................................................
479
Больше не буду никогда.................................................................... 484
Интеллект.........................................................................................490
Банановые свадьбы......................................................................... 492
Минас........................................................................................
. 494


Виктор Владимирович Голявкин

БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ
Л.О. изд-ва «Советский писатель», 1988 г. 512 стр.
План выпуска 1988 г. № 30

Редактор И. С. Кузьмичев
Худож. редактор Б. А. Комаров
Техн, редактор Е. Ф. Шараева
Корректоры Э. Н. Липпа и И. Ф. Алексеева
ИБ № 6233
Сдано в набор 31 .XII.87. Подписано к печати 18.05.88. М 24159. Фор
мат84Х 1О8'/з2. Бумага кн.-журн. Литературная гарнитура. Высокая
печать. Усл. печ. л. 26,88. Уч.-изд. л. 27,14. Тираж 100 000 экз.
Заказ № 1320. Цена 2 р. 10 к.
Ордена Дружбы народов издательство «Советский писатель». Ле­
нинградское отделение. 191104, Ленинград, Литейный пр., 36.
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Зна­
мени Ленинградское производственно-техническое объединение
«Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при
Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Чкаловский пр., 15.


ВЫХОДЯТ ИЗ ПЕЧАТИ В 1989 ГОДУ

Житинский А. Потерянный дом, или Разговоры
с милордом: Роман.— Л., Советский писатель,
1989 (I кв.)
В наши дни в Ленинграде неожиданно взмы­
вает в небо девятиэтажный кооперативный дом
вместе с жильцами и перелетает из района ново­
строек на старинную Петроградскую сторону...
Такова сюжетная завязка в романе Александра
Житинского, где главным героем является сорока­
летний ленинградский архитектор. Роман весьма
актуален своими общественно-нравственными
-проблемами и читается с напряженным интересом;
чему способствует и острый сюжет, и фантастиче­
ские коллизии, и яркие современные характеры,
и юмор, которым автор наделен в высокой степени.


Ляленков В. Борис Картавин: Роман.— Л.,
Советский писатель, 1989 (I кв.).
Автобиографический роман ленинградского
прозаика Владимира Ляленкова «Борис Карта­
вин», впервые в полном объеме изданный в 1974 го­
ду, рассказывает о военном детстве и послевоенной
юности того поколения, которому сегодня за пять­
десят. От летних, безмятежных дней 1941 года
в Курске, сквозь мглу немецкой оккупации в зате­
рянной деревеньке, через будни и неурядицы
послевоенных лет проводит автор своего героя
к осознанию себя честным тружеником и предан­
ным гражданином своей страны.


ЗрЛОк.