/
Теги: история средних веков история культуры история франции политическая история монархия
Год: 2014
Текст
ФРАНЦИЯ И ВОСТОК
Ф. Пуйон
ЖИВ ИЛИ МЕРТВ ОРИЕНТАЛИЗМ?
ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИЯ
Критика «колониальной науки» началась во Франции и Алжире еще в 1960-е гг.,
сразу после деколонизации. Это объясняет, почему франкоязычные исследователи недооценили важность появления работы Эдварда Саида «Ориентализм» в
1978 г. (фр. пер. – 1980). В настоящей статье анализируется параллельное развитие радикальных исследований второй половины ХХ в. во Франции, США и
«третьем мире» относительно роли знаний и представлений о Востоке. Автор
обсуждает тему связи между наукой и колониализмом, выявляя проблемы,
имеющие для арабо-мусульманского населения гораздо более сложное и неоднозначное звучание, поскольку таковые являются не только предметом сугубо академических штудий, но и непосредственно касаются идентичности этого
населения.
Ключевые слова: ориентализм, Э. Саид, Франция, Алжир, деколонизация, политология
Исторические разногласия
Дебаты по поводу ориентализма начались добрую половину века назад – вместе с эпохой деколонизации, в рамках широкой волны пересмотра социальных наук. Можно сказать, что выход работы Эдварда Саида в
то время не стал ни первым тревожным звонком, ни даже особо выдающимся событием. Зачастую «военные действия» начинали именно светские интеллектуалы, носители двойной культуры1, но при этом близкие к
националистическим движениям. Так, статья, озаглавленная «Кризис
ориентализма» (L’orientalisme en crise), авторства социолога-марксиста
из Египта Анвара Абдель Малика, относится к 1963 г., а работа «ДеколоФрансуа Пуйон, профессор Высшей школы социальных наук, Париж.
1
Автор имеет в виду под носителями двойной культуры людей, сформировавшихся под
влиянием восточной и европейской культуры. – Прим. пер.
6
Ф. Пуйон
низировать историю» (Décoloniser l’histoire) была написана алжирским
интеллектуалом и националистом Мохамедом Сахли в 1965 г.
В 1976 г. Абделькебир Хатиби опубликовал памфлет против Жака Берка, и этот текст в дальнейшем был охарактеризован как «дезориентированный ориентализм». Марокканский писатель, без сомнения, не знал,
что тот же Берк в 1960 г. во время конгресса востоковедов открыл огонь
по позициям этой научной дисциплины изнутри. Он посчитал слова «ориентализм» и даже «антрополог» устаревшими как с научной, так и с политической точки зрения, и предпочел назвать свою кафедру в Коллеж де
Франс «Социальная история современного ислама». Фактически эта деконструкция была гораздо более масштабной и помимо собственно ориентализма как научной дисциплины, занимающейся изучением языков и
цивилизаций, касалась политического аспекта социальных наук вообще, а
также их тесной связи с колониальной политикой. Именно в этом ключе
написано эссе по истории Магриба, опубликованное в 1970 г. Абдаллой
Ларуи у политически ангажированного издателя Франсуа Масперо.
В этой работе опровергались факты из учебника, который использовался на протяжении четырех десятилетий и чьим автором был не кто иной,
как Шарль-Андре Жюльен, сотрудник кафедры истории колонизации в
Сорбонне и при этом воинствующий сторонник деколонизации. Это означало, что движение исторической переоценки было подхвачено французскими интеллектуалами: тот же Жюльен опубликовал в 1964 г. в издательстве «Presses Universitaires de France» первый том «Истории современного
Алжира», которая так и не была окончена. За работу над вторым томом в
1979 г. взялся другой крупный специалист по историографии данного региона – Шарль-Робер Ажерон. Стоит отметить, что именно тогда «французы Франции», далекие от всевозможных воинствующих идей и признанные в университетских кругах, постарались полностью пересмотреть то,
что упопомянутый Шарль-Робер Ажерон называл vulgate coloniale.
Именно под знаком критики «колониальной науки», как называли в
то время ориентализм, целое поколение французов тех времен, убежденных антиколониалистов, вошло в эпоху сотрудничества с развивающимися странами после получения последними независимости. В рамках
этого движения был написана работа «Алжир антропологов» (L’Algérie
des anthropologues, 1975) Филиппа Люка и Жана-Клода Ватена, которую
позже упрекали в схематизме; затем сборник «Больно смотреть» (Le Mal
de voir), который появился после майских событий 1968 года (Монио,
1976) с недвусмысленным подзаголовком «Этнология и ориентализм:
политика и эпистемология, критика и самокритика». Еще в 1957 г. все у
того же Масперо вышел похожий сборник «Антропология и империа-
Жив или мертв ориентализм? Французская история
7
лизм» (Anthropologie et impérialisme), разоблачающий участие ученых в
американской империалистической политике в Юго-Восточной Азии.
Все эти труды уже давно стояли на полках наших библиотек, когда, наконец, появился трактат Эдварда Саида, появление которого якобы знаменовало собой рождение «постколониальных» исследований. И именно по этой причине перевод данного труда на французский язык в 1980 г.
прошел во Франции практически незамеченным.
Большинство ученых, работающих над арабской и исламской тематикой, в целом сходились во мнении о тесной связи исследований в области общественных наук с историей колонизации, но трактовка, которую
дал Эдвард Саид, оказалась слишком упрощенной. Дело в том, что к
тому времени ученые по эту сторону Атлантики уже перешли на следующую ступень исследований. Отказываясь от идеологической критики,
они намечали далее заняться социальной историей интеллектуального
труда и создать, таким образом, монографические исследования об отдельных лицах или коллективах, об институтах фундаментальных и прикладных исследований. Программа таких работ была предложена Жаном-Клодом Ватеном в 1984 г. на организованной им в Принстоне конференции, посвященной социальным наукам и колонизации. И именно в
этом направлении ученые двигались в последующие два десятилетия,
а итоги их работы были подведены в книге «О другом Востоке» (D’un
Orient, l’autre) и в коллективном труде по результатам научного исследования Средиземноморья. В это время ученые, вовлеченные в изучение
ближневосточного региона, пришли к общему выводу, что книга Эдварда Саида была слишком очевидной и схематичной. И хотя они имели с
Саидом общие болевые точки, желание подчеркнуть тесную связь между
знанием и властью, а также политическую позицию, благоволящую к
Палестине, все же его книга казалась им слишком ограниченной. Именно на это обращал внимание Максим Родинсон, имевший обширные познания в востоковедении, но при этом являвшийся последовательным
сторонником левых: он опубликовал несколько примечательных статей
на эту тему в книге «Очарование ислама» (La fascination de l’Islam).
В кругу специалистов по исламу и арабскому миру Эдвард Саид стал
объектом как теоретической, так и историографической критики. Даже
если в 1982 г. на памятном заседанием конгресса MESA, общества американских исследователей арабского мира, эпическое столкновение
между Бернардом Льюисом и Эдвардом Саидом закончилось очевидной
победой последнего, все же рост научной критики, успехи исследований
в области истории науки региона, возвращение в моду живописи, которая тоже называется «ориенталистской» – все это в скором времени при-
8
Ф. Пуйон
вело к тому, что в научном мире, напрямую соприкасавшиеся со всеми
этими сюжетами, перестали считать книгу Саида «Ориентализм» обязательным ориентиром.
Американский взгляд
Вот почему нас несколько удивило, когда два десятилетия спустя мы
обнаружили, что Эдварда Саида пропагандируют в наших университетах под видом так называемого «постколониального» движения. К этому
времени наши представления о предмете значительно изменились. На
смену восторгам по поводу деколонизации 1970-х гг. пришло, по выражению Эле Бежи, «национальное разочарование». Однако это не привело к возвращению ностальгической, коммунитаристской истории, которую продолжали писать «черноногие»1 из бывшего колониального Алжира. Симпатии к странам «третьего мира» сохранялись в общем
контексте противостояния американскому империализму и его ответвлению – сионизму. Однако, несмотря на стойкость «прогрессистов» в своих убеждениях, разочарования тех лет охладили их пыл.
Это означало, что надо заняться серьезным изучением архивов, внимательно, а не поверхностно перечитать художественные тексты и научные труды, а также озаботиться вопросом изучения языков – работа,
которая практически перестала осуществляться, в том числе в среде
«туземных» университетских преподавателей. В результате неизбежно
формировалось менее однозначное представление о том, что мы называли «колониальной наукой», о разнообразии авторов, их институциональной принадлежности и их отношениях с властью. И особенно важно было разделить идеологическую направленность текстов (неизбежно колониальных, как было показано выше) и их эвристическую
ценность. Далее, возвращение в моду ориенталистской живописи привело, в конце концов, к возрождению производства довольно комичных, зачастую потешных изображений, что позволило нам подняться
на новый уровень, совсем не характерный для эпохи великих парадигм.
С другой стороны, переиздание путевых заметок, романов, фильмов,
возобновление выпуска коллекций почтовых открыток, оцифровка колониальных песен создали яркий образ великолепных дней колоний.
Не было ни ностальгии, ни желания реванша, но все это побуждало
скорее к пересмотру упрощенных представлений о деколонизации, которые становились все менее очевидными. Таким образом, всплеск
постколониальных исследований, получивших широкое распростране«Черноногие» (фр. pieds-noirs), или франкоалжирцы, – жители колониального Алжира
французского происхождения. – Прим. ред.
1
Жив или мертв ориентализм? Французская история
9
ние даже в университетских кругах, и появление работ, которые можно
было бы расценить как агрессивные, к тому же американских, едва не
застали нас врасплох.
Столкнувшись с этой атакой, мы отреагировали на нее как люди, обладающие знанием, на которое, как мы думали, у нас есть определенное
право. Действительно, та снисходительная критика, которой мы подвергли Эдварда Саида, была практически не действенной, если не сказать
совершенно непродуктивной, потому что к тому времени уже появилось
сообщество людей, которых совершенно не интересовала наша так называемая компетентность. Они скрепили новый союз между «третьим
миром» и североамериканским регионом в то самое время, когда европейские страны закрывали свои южные границы. А США и Канада тем
временем предлагали более чем приличные условия работы самым блистательным выпускникам университетов Африки и Азии.
Объединение интеллектуального коммунитаризма и представителей влиятельной индийской диаспоры привело в итоге к формированию в Америке чего-то вроде институционального императива: необходимости создания сначала кафедры «cultural studies» («культурных
исследований»), а затем и «post-colonial studies» («постколониальных
исследований»), которые оказались во власти упомянутых выше сообществ. Эти процессы уже анализировались, и их неоднозначность
показана и тщательно разобрана. Но требовалось нечто гораздо большее, чтобы создать вокруг книги и самой фигуры Эдварда Саида настоящий ажиотаж. Мы можем кратко перечислить некоторые из составляющих этого успеха. Например, его манера преподносить свою
аргументацию как вклад в борьбу за освобождение Палестины превращает эту вполне себе эрудитскую работу, что бы мы там о ней ни
думали, в подтверждение тезиса общеисторического масштаба о том,
что ориентализм – это вневременная константа политики имперского
Запада.
С установлением подобной линии фронта приходилось выбирать, на
чьей вы стороне. Любое опровержение Эдварда Саида, даже если оно
было научным и глубоко обоснованным, сразу вызывало сомнения. Правда, и в самом Саиде было немало подозрительного: араб-христианин, выходец из зажиточной и космополитичной буржуазной семьи, и, кроме
того, человек, получивший признание в рамках американской университетской системы. Однако такое двусмысленное положение было обычной
участью подобных ему интеллектуалов. Он эмигрировал с другого континента, извлек выгоду из своего положения изгнанника, и вместе с тем
ему удалось прекрасно вписаться в местную систему. Всем этим Саид
10
Ф. Пуйон
походил на многих других представителей интеллигенции «из диаспоры», которые имели широкие возможности для самореализации в крупных городах, продолжая при этом подчеркивать свою прочную символическую связь с тем обществом, из которого они вышли. В его случае эта
связь выражалась в бескомпромиссной защите палестинского дела. И на
одном этом основании Саид стал представителем университетской и писательской интеллигенции, выходцев с другого берега, чья героическая
легитимность основывалась в том числе на возможности представлять
народы Юга. Но на самом деле идеи Эдварда Саида произвели фурор совсем в другом месте, в гораздо более широкой области истории литературы и искусствоведения, связанной с путешествиями на Восток и представлениями о нем.
По идее, тот приговор, что был вынесен порождениям ориентализма, должен был похоронить под спудом все его неисправимо порочные
плоды. На самом деле это осуждение привело к прямо противоположному эффекту. С тем же ликованием, с той же заботой о деталях, которые
так любили христианские проповедники классического периода, рассказывая о пороках и об аде со всеми этими нагими телами, подвергавшимися самым ужасным пыткам, исследователи и критики могли отныне с полным на то правом подробно анализировать расистские стереотипы, карикатуры, социологические заимствования, на основании которых
писатели, художники, журналисты и прочие бумагомаратели готовили
почву для господства грядущей колонизации, предвосхищая действия
империалистов, создавших государство Израиль как язву в центре арабского мира. Этому, правда, способствовала не только работа Эдварда
Саида, тем более что подобные люди не стремились вдаваться в научные нюансы, но, по большому счету, именно она привнесла политическую остроту в традиционно «тихую» сферу литературной критики и
истории искусства. Будто пират с черным флагом вломился в уютный
будуар.
Если «Ориентализм» и перевели на 35 языков, да еще и включили в
учебную университетскую программу в Америке, то произошло это совсем не потому, что книгу одобрили специалисты по теме. Напротив, у
этой работы нашлось множество сторонников, зачастую совершенно не
связанных друг с другом: политиков, знаменитостей, литераторов, идеологов и особенно «академиков» – я специально использую данный англицизм, прекрасно отражающий подобное смешение университетской
основательности и авторитетности интеллектуалов и литераторов, словом, то течение мысли, которое проявилось в научной сфере под именем
«постколониальных исследований».
Жив или мертв ориентализм? Французская история
11
Мнимый диалог
А имело ли место обсуждение ориентализма? Конечно, нет. Ясно, что
существуют сторонники и противники Саида. Понятно также и то, что
они используют самые разные уровни аргументации, поскольку личные
истории и пути у них столь же различны и не связаны друг с другом. Доминирует клановая логика, а не научный диалог, в котором можно было
бы рассуждать. Французский перевод Эдварда Саида появился уже более
тридцати лет назад, и следует признать, что с тех пор положение вещей
совсем не изменилось. Ни у кого нет никаких причин оставлять свои позиции, в основе которых политические убеждения, устойчивая самоидентификация и идентификация другого, эссенциализация интеллектуальных предпочтений со всеми теми вопросами, которые задаются на разных
уровнях, но которые никогда не были исключительно концептуальными
или просто умозрительными, определенные жизненные обстоятельства,
которые принимаются наравне с аргументированным мнением.
Так как же тогда «перезапустить» дискуссию? В качестве первого
пункта этой программы можно было бы попытаться защитить невиновных и показать с помощью «белой книги»1, что стан востоковедов состоит из настоящих ученых, которые беспокоятся только о взаимном обмене
инструментарием для своих научных изысканий, а также помогают понять «Другого» посредством изучения языков, сбора сведений об истории цивилизаций, применения точных методов исследования. Их произведения – это результат исследований, и даже если они имели скрытый
идеологический подтекст, как, в частности, у христианских священнослужителей, озабоченных, прежде всего, антимусульманской полемикой,
стремление к точности в конечном счете оказывалось сильнее предвзятости. И если в некоторых случаях отсутствует явное сопереживание,
все же надо признать, что важные произведения, созданные теми самыми духовными лицами (раз уж мы взяли этот пример), все равно заслуживают уважения. Совершенно очевидно, что этот закрытый мир вписывается в исторический контекст, а история, как известно, близорука (а
какая эпоха нет?); ученым зачастую жизненно необходимо быть заодно с
местной властью, обычно колониальной, но в новых государствах также
и с постколониальной; и вместе с тем они умеют в данной связи напомнить о требовании соблюдать объективность, которое допускает и знание, и гипотезу. Связь отца Фуко с генералом Лаперрином, основателем
1
«Белая книга» – информационное письмо для общества, которое составляется для того,
чтобы люди на основе этих фактов могли принять какое-либо решение. Термин появился в
1920-х годах, изначально «белые книги» были сообщениями, в которых правительство поясняло проводимую им политику. – Прим. пер.
12
Ф. Пуйон
Сахарской роты войск на верблюдах, не мешает тому, что его «Франкотуарегский словарь» (1951–1952) остается памятником безукоризненной эрудиции. Можно сказать то же самое о работах таких великих ученых, как Луи Массиньон и Бернард Льюис, которым иногда приходилось служить, причем без каких-либо терзаний, под разными
политическими флагами. К тому же недостаточно подчеркнут тот факт,
что политик сам по себе нуждается в надежных информаторах, а не только в агитаторах, рекламщиках и почитающих его льстецах. Важно также
и то, что ученые чувствуют себя морально ответственными или, по крайней мере, имеют какие-либо принципы, в число которых входит независимость научных действий от власти – требование, которое со времен
Галилея ставится во главу научных изысканий. Именно на этом основании сторонники востоковедения защищали его как корпорацию, руководствующуюся этикой и открыто заявляющую об автономии научных
изысканий от власти.
Итак, мы находимся на разделительной полосе между теми, кто верит лишь в непреходящую ценность чистой науки, независимой от любых властей, и теми, кто не признает эту науку, где все якобы замаскировано для обеспечения господства Запада, теми, кто проявил себя приверженцем предвзятого подхода, который определяется жесткими
рамками тех или иных идентичностей, глубинными отношениями солидарности, как это бывает у притесняемых народов, у гонимых меньшинств, у крайних маргиналов, требующих максимального уважения к
своей особости, сохранения своего специфического достоинства, которое уберегает их от растворения во всеобщем, от интеллектуальной глобализации, подобной отчуждению. Без сомнения, легко заклеймить эти
симметричные позиции: первая будет апеллировать в лучшем случае к
гносеологической духовности, а в худшем случае к тем мистификациям,
в создании которых Запад так преуспел, то есть к «правам человека»,
которые можно использовать в разных целях. Уже Карл Маркс говорил,
что доминирующая идеология – это идеология доминирующего класса.
Но ответ ученых их противникам не менее силен: они выступают против
возвращения пагубной сталинской схемы, противопоставлявшей буржуазную науку пролетарской, и саидовской «ждановщины», которая пыталась утвердиться с помощью власти, в то время как ей следовало бы
опираться лишь на доказательную базу. Помимо этого, постколониальная волна возбуждает подозрения в коллективном честолюбии, в стремлении добиться высокого положения, получить кафедры и завоевать
прочие интеллектуальные области, которые впоследствии могли бы превратиться в должности, издательские квоты и, в конечном итоге, пере-
Жив или мертв ориентализм? Французская история
13
расти в интеллектуальную и конечно же политическую власть. Можно
ли найти компромиссное решение между этими симметричными и вместе с тем противоположными позициями, можно ли их объединить? Поскольку между этими непримиримыми противниками, которые обоюдно
подпитываются противоречиями в доводах друг друга, а не в состязательной дискуссии, уже более или менее установилось определенный
modus vivendi, какие-либо изменения кажутся невозможными. Да и желательны ли они? Вряд ли. И все же попытаемся определить некоторые
границы этих противоречий.
Научная политика
Условимся сразу же о том, что эта война ведется все же достаточно
цивилизованным способом для того, чтобы считать ее политической
борьбой или, по меньшей мере, борьбой вокруг научной политики. На
этой сцене, как и на других, убитые встают после окончания пьесы, чтобы выйти на поклон и затем начать репетировать новые выступления.
В связи с этим героический тон, повсеместно принятый в спорах, совершенно неуместен. Несомненно, что Эдварду Саиду действительно угрожали, а его рабочий кабинет был ограблен при весьма гнусных обстоятельствах. В «жестокой» Америке насильственные действия, которые
ему пришлось пережить, относятся к совсем другому уровню, чем те,
которым подвергались жертвы маккартизма или воинствующие бойцы за
гражданские права во главе с Мартином Лютером Кингом. Наоборот,
Саид пользовался до последнего (то есть до событий 11 сентября) всеми
привилегиями государственного признания, которые только мог получить. В этом отношении следовало бы провести анализ того, как так произошло, что люди постколониального движения, которые всегда бежали
от бед в деколонизированных странах «третьего мира», старательно оберегали принявшую их американскую землю, нападая более методично
на колониальные державы XIX века – Францию и Англию, но обходили
стороной действия американского империализма, от доктрины Монро до
блокады Кубы. Если уж они взялись с такой энергией за ориентализм, не
странно ли, что из области этой дисциплины была исключена именно
Америка?
Можно ли считать, что один из «лагерей» наделяет другим смыслом
исследовательскую деятельность, вульгарузирует ее? Что он мог бы оказать более великодушную политическую поддержку странам Юга или
даже опровергнуть те идеологические основания, на которых покоится
политика неоимпериализма, осуществлять гуманистическую экспертизу,
чтобы помочь нейтрализовать сухие экономические выкладки, приводя-
14
Ф. Пуйон
щие к ограждению европейской цитадели от миграции и исключающие
плюрализм внутри ее границ? Это стремление законно: оно даже вписывается в лучшие философские традиции, согласно которым со времен
Платона и до наших современных «интеллектуалов» считалось, что нужно не столько взять в свои руки власть, сколько влиять на решения владыки. Признаем, что это действие всегда имело ограниченный эффект.
Воздействие интеллектуалов на власть огромно, но оно осуществляется
более косвенным или размытым образом. Если не считать каких-то конкретных случаев, где действительно есть о чем говорить (во Франции это
Вольтер, Эмиль Золя, Андре Жид, Жан-Поль Сартр, Пьер Видаль-Наке,
в США можно подобрать свои примеры), то влияние на власть либо ничтожно, либо идет в ногу с развитием другого политического порядка.
Отметим, что в этих отдельных случаях вмешательство выходит за пределы профессиональной сферы деятельности этих авторов. И проблема
состоит в разделении областей между теми, кто опирается на исследования и эксперименты, и теми, кто исходит из этических устремлений и
«партийной» позиции. Интеллектуал, как и любой гражданин, обязан
вмешиваться в общественные дебаты и всегда отстаивать свои убеждения. Вопрос в том, является ли его исследование в такой ситуации инструментом. Многие так думают. Мы не разделяем этого заблуждения.
И прежде всего мы отдаем себе отчет в тех опасностях, которые представляет собой смесь жанров, например заказные исследования, где тезисы должны служить определенному делу и где выводы в итоге оказываются заранее предрешены. Мы все-таки верим в критическое мышление, которое может пойти дальше и даже против своих первоначальных
убеждений.
Мы достаточно много видели, как исследование, вписанное в контекст определенного утверждения, может иметь к истории лишь отдаленное и порочное по своей сути отношение, формируя предвзятое мнение при оценке данных, создавая мнимые генеалогические связи и во
всех случаях отсылая к незапамятному прошлому. Молодые деколонизированные нации часто давали именно такие примеры. В желании выстроить свое прошлое, идентичность, наследие, они сполна наигрались с
неправильными интерпретациями. Вспомним, что они прошли хорошую
школу и что наши «предки галлы» были придуманы Наполеоном III для
того, чтобы утвердить французский этнос, который появился будто бы не
в результате скрещивания «двух рас». То же самое сделала в свое время
и якобинская республика для просвещения ребятишек из французской
провинции, хотя те не менее отличались друг от друга, чем дети всей
Империи. В отличие от Истории, покоившейся на телеологической и
Жив или мертв ориентализм? Французская история
15
принудительно ангажированной философии истории, мы стремимся к
истории дискурсивной, диалектической, то есть полемической, умеющей пользоваться свободой, заработанной дорогой ценой, готовой к тяжелой работе, способной учитывать тонкие различия, сомнения, противоречия.
Нам кажется, что именно это противостояние лежит в основе «спора»
об ориентализме. Слева от меня, как уже говорилось, находятся сторонники историографии «око за око», заботящиеся лишь о том, чтобы составить список всех исторических преступлений, который можно продолжать бесконечно: из-за угрозы амнистии, а также из страха забвения
они призывают к немедленному возмещению убытков. Эдвард Саид – их
герой-мученик, героичность его позиции подчеркивается ими. Справа от
меня – сторонники науки если не совсем чистой, то хотя бы стремящейся
к чистоте: светские потомки монахов-бенедиктинцев, которые в свое
время служили Богу терпеливым восстановлением священных текстов.
Сейчас они не поднимаются так высоко, они призывают к этике, свободной от политических терзаний. Если мы точно знаем, что не относимся к
саидовскому лагерю, мы в то же время не думаем, что реставрация чистой ориенталистской науки нужна в наши дни. Ибо взаимопроникновение, даже относительное, науки и политики было в достаточной степени
продемонстрировано как раз для того, чтобы эта переменная могла быть
исключена. Но взаимопроникновение не означает вербовку, и не остается ничего иного, кроме как снова стремиться к идеалу, даже если он и
граничит с иллюзией: самое простое – это установить границу с политикой, не воспринимая ее как неизбежность; принять, таким образом, часть
этой игры, через исключение, через отличие, которые как раз восстанавливают чувство собственного достоинства интеллектуала.
Пересмотр дела
Именно это мы пытались проиллюстрировать на протяжении тысячи
и одной заметки нашего «Словаря ориенталистов-франкофонов». При
структуре, главным образом биографической, особое внимание было
уделено выявлению мотивов получения образования, повышений и признания: семейные или личные связи, политические пристрастия и общность интересов, а также наличие связей с различными учреждениями,
с властью. Из этого перечня явствовало, что перед нами люди, не слишком сильно отличающиеся друг от друга, да и от других людей в целом,
шагающие в ногу со временем. В то же время у некоторых из них было
достаточно способностей, чтобы доказать свою самобытность, нонконформизм и даже порой оказать сопротивление или взбунтоваться. Нуж-
16
Ф. Пуйон
но ли говорить, что случаи выступлений против неточностей, ошибочных обобщений не привели ни к каким результатам? Ведь Эдвард Саид
не являлся сторонником точных знаний (он даже не позаботился о том,
чтобы исправить очевидные ошибки, которыми изобилуют его тексты),
зато ссылался на гораздо более общие механизмы развития истории.
Для него ориентализм стал идеологией, миром cвязанных между собой
идей, существующих в зависимости от политической структуры, империализма, но независимо от индивидуальных носителей, которые его
олицетворяют. Здесь, без сомнения, следовало провести более глубокий
критический анализ этого понятия идеологии, которое принадлежит
одновременно Платону и Карлу Марксу и которое Эдвард Саид позаимствовал на самом деле у проницательного марксиста Антонио Грамши.
Однако удовлетворимся тем, что признаем за этим тезисом его бесспорную статистическую истинность, а именно то, что Пьер Бурдье резюмировал, заявив, что некоторые тезисы не являются «даже ложными»: если
речь идет только о том, что существуют угнетенные и угнетающие, добрые и злые, то дело всегда имеет слабый результат. Проблема состоит
в том, что в контексте столкновения цивилизаций эта ретроспективная и
довольно механическая интерпретация показывает себя весьма действенной.
Одним из критериев при выборе героев наших биографических статей среди довольно обширного мира ориенталистов была оценка выдающегося вклада уроженцев Востока, даже если этот вклад в рамках официальной истории, создаваемой большими авторами, учеными из метрополии, считался совсем не большим, или даже, рискнем использовать
это слово, второстепенным, то есть фактически недооцененным. Интерес такого подхода состоял в выявлении символических иерархий или
даже некоторой логики каст, проявлявшейся в отношениях между центром и периферией ориентализма. Вторым достоинством такого подхода
была возможность обнаружить количественное значение и понять роль
того множества посредников, перебежчиков, анклавных и смешанных
групп, которые не всегда воспринимались как проводники и посредники,
но чаще как полукровки, отщепенцы, шпионы и предатели. Некоторым
из них иногда улыбалась удача, и им удавалось во время колониального
периода повысить свой социальный статус. Платой за это часто становились изгнание или вытеснение из общества, как, например, это произошло с алжирскими военнослужащими вспомогательных войск1, подло
брошенными колониальными властями на растерзание их собратьям.
«Harkis» – алжирские солдаты, сражавшиеся за Францию и вынужденные бежать из Алжира в 1962 г. – Прим. пер.
1
Жив или мертв ориентализм? Французская история
17
Процесс отторжения не всегда доходил до физического искоренения, но
он часто выражался в символической смерти для окружающих или в
идентификационном исчезновении, как это случилось с детьми от смешанных союзов, не учтенных в статистике, которые в конце концов были
обречены на исчезновение вместе со всем «нечистым», что в свое время
было продемонстрировано Мэри Дуглас.
Важно то, что, подчеркнув активное участие местного населения в
деле накопления знаний и представлений о том, чем являлся ориентализм, мы нащупали болевую точку истории, точку, которой вряд ли могли найти простое идеологическое применение: это, несомненно, был акт
справедливости – оценить по достоинству вклад местного населения, их
заметное участие в науке, практически не признанное патерналистским
режимом, который тогда главенствовал как в науке, так и в обществе. Эта
позитивная дискриминация, которую мы к ним применяем, является
чем-то вроде внесения коррективов в приговор истории.
Такое вот обрисованное в общих чертах знание открылось нам в ходе
планомерной инвентарной работы в рамках составления нашего словаря.
Можем ли мы на этом остановиться? Просто признать, что концепция
Эдварда Саида была неполной из-за того, что во многих случаях она
была неточной? И, в конечном счете, можно было бы выкинуть его ориентализм на помойку истории, взяв из него лишь полезные утверждения,
например, для организации схем культурных пространств или для применения в какой-то из специализаций, стремящихся к более широкой теоретизации: в лингвистике, археологии, истории, этнологии и т.д.? Именно в этом направлении нас подталкивала Люсет Валенси в пространном
вступлении к «Словарю»: ориентализм, говорит она, принадлежит прошлому; это результат не столько широкой кампании по его опровержению и даже изобличению, сколько следствие истощения эпистемологического потенциала данного подхода, в котором можно найти множество
недостатков, как это хорошо подчеркнул Жак Берк. К недостаткам, которые он тогда перечислил (незнание теоретических дебатов в социальных
науках того времени; отказ от признания действительности, в особенности политической; очевидная неспособность допустить на научное поле
выходцев из изучаемых сообществ) следовало бы добавить еще важные
недостатки: почти религиозное значение, которое придавалось текстам;
стремление считать народные обычаи следствием высокой культуры; эссенциализация терминов, как в большой «Энциклопедии ислама», с помощью которых пытались зафиксировать в неисторических понятиях
бесконечное множество региональных вариаций обычаев и их историческую эволюцию; и, в некотором роде, клерикальная логика, которая нуж-
18
Ф. Пуйон
далась в более светских эпистемологических подходах, вписанных в исторический контекст, политику, действительность.
Итак, мы вернулись к основной проблеме: что делать с ориентализмом сегодня, когда в разных дисциплинах происходят изменения, на
различных уровнях познания, даже в музейной работе или в области
популяризации местной продукции, которую мы сейчас называем «аэропортным искусством»1? Идет ли речь о радикальной перестройке, переосмыслении ориентализма как среды исследования, объекта обследования сегодня и завтра? Мы не будем возвращаться к определению
термина «ориентализм» или различных значений, в которых он используется, а также понятий, в основе которых он лежит, так как, судя
по всему, он сохраняется во многом благодаря некой расплывчатости,
удивительному синтезу элементов, с помощью чего он сегодня и возрождается. Мы уже выделяли его самую удивительную черту: успех
книги Эдварда Саида узаконил весь список предубеждений, которые в
другое время были бы признаны устаревшими. Сам факт того, что
текст с радикальным осуждением содействовал обоснованию довольно широкой области в исторических, литературных, искусствоведческих и музыкальных исследованиях, должен заставить задуматься и
попытаться объяснить логику этой парадоксальной легитимации.
Принять ли наследие?
Это самая ясная часть среди других неясных вопросов. Подобное явление мы можем наблюдать на примере живописи. В этой сфере возвращение ориентализма в 1970–1980-х гг. вписывается в гораздо более широкий процесс: вместе с реабилитацией академизма «китчевый» рынок
вновь дал жизнь всей той серии продукции, которую долгое время клеймили позором, потому что она способствовала уничтожению «истинной» живописи, например импрессионизма, и которая в то время получала только подпольное признание. Общий подъем рыночной стоимости
предметов искусства привел к тому, что в галереях появилось множество
произведений, до сих пор хранившихся в гаражах и имевших статус
«мазни». Этот процесс стал результатом спекулятивного спроса, так как
дорогостоящие картины находились тогда уже в конкретных частных
или общественных коллекциях.
1
«Art d’aéroport» (досл. «аэропортное искусство») – массовая сувенирная продукция серийного производства, которая изготавливается для среднего туриста и продается в общественных местах: аэропортах, на вокзалах, у популярных туристических объектов. Стилизованные «этнографические» предметы в этом случае не имеют никакого отношения к
аутентичному народному искусству. – Прим. пер.
Жив или мертв ориентализм? Французская история
19
Многие видят в этом (вне критического подхода) следствия изменения жизни в мусульманских странах, как то и происходило в некоторых
случаях. Этот феномен был вызван на восточном рынке тем фактом, что
в 1970-х гг. очень выросла прибыль от нефти и появились значительные
денежные запасы, которые следовало «инвестировать». В первую очередь инвестировать начали в творчество местных художников, развивавшихся в рамках ориентализма: например, Мохаммеда Расима в Алжире,
вновь открывшего местные миниатюры; Османа Хамди в Турции, ученого-археолога, писавшего в манере Жан-Луи Жерома. Включение новой
иконографии, во многом испорченной ориенталистскими схемами, в художественный процесс затронуло также Египет, Ливан, Ирак, Марокко.
Это и стало побудительной причиной роста продаж предметов «мусульманского» (тогда речь шла о декоративном искусстве) и «ориенталистского» искусства, вокруг которых активизировались антиквары-специалисты, искусствоведы и, конечно, эксперты-оценщики, а осторожная
публика на самом деле заинтересовалась собственно темой, живописью,
местностью, а даже порой не самим произведением, которое во многих
случаях по-прежнему странным образом не принимали.
Именно благодаря этому причудливому стечению обстоятельств был
обеспечен успех и существование специфического искусства, которое в
свое время не получило такого признания, даже если некоторые известные художники (Огюст Ренуар, Анри Матисс, Пауль Клее и т.д.) отваживались на его стилизацию. Сегодня мы можем лишь отметить всплеск
активности среди экспертов, специалистов, авторов монографий, открытие больших экспозиций, музейных отделов, появление исследовательских работ и т.п. Все эти действия, если их объединить, возможно, и приведут к какому-нибудь результату, но достаточно и того, что нефтяные
эмираты стараются создать музеи «восточных» искусств, чтобы они
вновь вошли в моду... Без сомнения, в зрительской среде есть самое разное понимание картин: одни оценивают их как точное отражение вещей
и людей прошлого; другие, наоборот, продолжают считать их отвратительными карикатурами, созданными Западом-завоевателем с целью исказить самобытность, требующую большего уважения к себе. Между
этими двумя крайностями находится позиция коллекционеров двойной
культуры, способных оценивать их с некоторой толикой юмора, смешанной с восхищением перед манерой и мастерством, которые есть в этих
произведениях искусства... и в то же время зарабатывать большие деньги, перепродавая их гораздо более наивным любителям или учреждениям. В противовес тому, что по этому поводу говорит Эдвард Саид, эта
живопись всегда характеризовалась сложной игрой смыслов, и вполне
20
Ф. Пуйон
возможно, что на современном Востоке, не менее сложном, чем ранее,
эта непростая игра продолжается. Отсюда и манера изображения, которая тем более многозначна, что никакой текст или контекст понастоящему не определял этой системы символов. Но, по справедливости, книги и библиотеки, в основе которых лежит вековая ученость или
выдумка путешественников, могут ли они быть таким же образом усвоены и превращены в наследие? Наиболее сомнительные для самоопределившихся наций тексты – это, конечно, исторические книги, так часто
несущие колониальную идеологию. Это касается и антропологических
работ, но на деле, конечно, можно обнаружить множество уровней их
прочтения: все исследования, где упоминаются коллекции объектов, которые подходят для того, чтобы стать наследием Востока, легко находят
повторное применение, даже если и приходится убирать из них имперские фрагменты. А, к примеру, тексты о марокканских коврах Проспера
Рикарда (1924–1934) или результаты изучения арабской музыки бароном
Эрлангером (1930–1959) переиздаются в первоначальном варианте.
Для мира, существующего по законам племенной жизни, являющегося классическим поприщем этнологии, дело обстоит сложнее. Националистическая идеология отрицательно относится к использованию фундаментальных особенностей, которые, судя по всему, постепенно добавлялись в национальное «варево» непреодолимых различий, так как это
вновь напоминает о мятежных группировках и о мести, которые власть
хотела бы, наоборот, преодолеть, тем более что старые шрамы до сих пор
остаются довольно болезненной темой. Но если, поменяв точку зрения
или, вернее, масштаб, мы рассмотрим воскрешение на новых основаниях региональной или местной солидарности, а также «меньшинств», которые вновь активизируются против централизующего государства, то в
таких случаях этнологические свидетельства могут быть использованы
заинтересованной стороной, и тем более эффективно когда носителями
этих знаний станут местные интеллектуалы, но вместе с тем получившие образование в столицах. Без сомнения, они будут оценивать эти данные совсем по-другому, они охотнее обратят на них внимание и позаимствуют лишь отдельные сведения, отбросив обобщающие антропологические определения. Но, в сущности, не в этом ли состоит судьба любого
крупномасштабного текста?
Жив или мертв ориентализм? Французская история
21
Список литературы
Après l’orientalisme : l’Orient construit par l’Orient / Dir. par F. Pouillon et
J.C. Vatin. P., 2011.
Berque J. Pour l’étude des sociétés orientales contemporaines. P., 2001. P. 119–132.
D’un Orient, l’autre. Les métamorphoses successives des perceptions et
connaissances / Dir. par J.-C. Vatin. P.,1991. 2 vols.
Dictionnaire des orientalistes de langue française / Dir. par F. Pouillon. P., 2008.
Intellectuels en diaspora et théories nomades // L’Homme / Dir. J. Assayag,
V. Bénéneï. 2000. № 156.
Irwin R. For Lust of Knowing. The Orientalists and their Enemies. L., 2006.
Le mal de voir. Ethnologie et orientalisme : politique et épistémologie, critique et
autocritique / Ed. H. Moniot. P., 1976.
Rodinson M. La fascination de l’Islam. P., 1980.
Said E. Orientalism. P.-N.-Y., 1978.
Said E. L’Orientalisme. L’Orient créé par l’Occident. P., 1980.
Terray E. Face aux abus de mémoire. Arles, 2006.
Vatin J.-Cl. Connaissance du Maghreb. Sciences sociales et colonisation / Dir. par
J.-C. Vatin. P., 1984.
С.И. Лучицкая
LEVITAS ASIATICA: ВОСТОК В ИЗОБРАЖЕНИИ
ГВИБЕРТА НОЖАНСКОГО (XII В.)1
Cтатья посвящена анализу небольшого отрывка из сочинения Гвиберта Ножанского «Деяния Бога через франков», который предваряет помещенную в этой
хронике биографию Мухаммада. В своем сочинении французский теолог воссоздает разностороннюю картину Востока как обширного региона, в котором возникло учение Мухаммада и куда направляются крестоносцы с целью борьбы против неверных. Автор статьи пытается интерпретировать смысл и содержание
указанного пассажа. В статье ставится вопрос о том, как исследуемый отрывок
из хроники о Востоке связан с последующим изложением биографии Мухаммада, какую задачу он выполняет и как целом изобразил Восток один из самых известных хронистов Первого крестового похода.
Ключевые слова: крестовые походы, христианский Восток, религиозная инаковость, христианские представления об исламе
Около 1109 г., завершая свой труд «Деяния Бога через франков», известный французский теолог и историк, аббат монастыря в Ножане (Северная Франция) Гвиберт вставил в свою хронику небольшую биографию Мухаммада, в которой пророк ислама изображался в самых черных
красках: прелат представил его настоящим мошенником, который, будучи учеником еретика, сознательно придумал новое ложное учение с целью отвратить человечество от истинного христианского закона. Помещенная в начале труда Гвиберта Ножанского, эта биография была призвана выполнять важную идеологическую функцию – она служила
оправданием крестового похода. Жизнеописание Мухаммада, созданное
аббатом, не случайно стало предметом пристального внимания историков2. Этот текст занимает важное место в ряду других биографий пророка ислама. Многие из них, например сочиненные немецким клириком
Светлана Игоревна Лучицкая, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН.
1
Автор благодарит к.и.н. А.В. Бармина за ценные замечания по тексту статьи.
2
Лучицкая C.И. Образ Другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб., 2001.
С. 125–131; Hotz S. Mohammed und seine Lehre in der Darstellung abendländischer Autoren
vom späten 11. bis zur Mitte des 12. Jahrhunderts. Aspekte, Quellen und Tendenzen im Kontinutät
und Wandel. Frankfurt am Main, 2002. S. 43–51; Tolan J.V. Vie de Mahomet de Guibert de
Nogent, présentation du texte // Pays d’Islam et monde latin, Xe–XIIIe sicèles. Textes et documents.
P., 2000. P. 70–72.
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
23
Эмбрико Майнцским или французским писателем Готье Компьенским,
были написаны в середине XII в., то есть в разгар крестовых походов.
В этих биографиях, всегда враждебных исламу, весьма поверхностный
интерес к реалиям мусульманского Востока сочетался с желанием осмеять пророка и представить его союзником Сатаны. Мухаммада – Магомета (латинизированное имя пророка) средневековые писатели превращают в хитрого и злого ересиарха. И это не случайно: ведь именно в это
время еретические движения причиняли сильное беспокойство западной
Церкви. Уподобляя мусульман еретикам, средневековые прелаты решали
две задачи: разоблачали ислам и одновременно вооружались против христианских ересей. Такие же цели, видимо, преследовал и Гвиберт Ножанский, создавший свою версию жизни и деятельности Мухаммада.
Однако почему-то историки совсем не обращали внимание на небольшую преамбулу к рассказу Гвиберта о Мухаммаде, в которой французский теолог воссоздает широкую картину Востока (Oriens) — обширного региона, где возникло учение Магомета и куда направляются крестоносцы с целью борьбы против врагов христианской веры1. Как связан
этот очерк о Востоке с последующим изложением биографии Магомета
и в чем его смысл? Какую задачу он выполняет? Как изображает Восток
Гвиберт Ножанский? К этой теме мы сейчас и обратимся.
Начиная свой рассказ о Востоке, французский историк переносит читателя в IV в. и по существу излагает раннюю историю христианской
церкви. Именно к этой эпохе, когда император Константин I Великий
уже положил конец гонениям христиан в пределах Римской империи, но
еще была жива память об их преследованиях, эпохе, когда развивался
культ мучеников и святых, а внутри христианской Церкви велись резкие
богословские споры относительно важнейших догматов веры, обращается в своем тексте Гвиберт Ножанский. Прежде всего Гвиберт напоминает читателям о деятельности святых Константина и Елены, рассказывая, как византийский император и его мать воздвигли на Востоке храмы
в памятных местах, связанных с земной жизнью Христа и подвигами
пострадавших за Церковь Христа мучеников (per loca dominicorum
suppliciorum vestigiis insignita) и в каждом из храмов ввели «подобающее
богослужение». После смерти Елены и Константина учрежденные ими
церкви, как подчеркивает Гвиберт Ножанский, еще какое-то весьма продолжительное время существовали в Римской империи2, однако впо1
Пожалуй, единственное исключение – короткая заметка Розалинды Хилл. См.: Hill R. Pure
air and portentous heresy // Studies in Chruch History. Oxford, 1976. Vol. 13. P. 135–139.
2
Guibert de Nogent Dei Gesta per Francos et cinq autres texts., Turnhout, 1996. P. 89 (далее:
Guibert de Nogent): «…temporibus Helenae, Constantini principis matris, per loca dominicorum
24
С.И. Лучицкая
следствии ситуация в этом регионе существенно изменилась, так как
христиане Востока, по мнению прелата, предали дело истинной веры.
Собственно, все дальнейшее повествование подчинено доказательству
этого тезиса хрониста.
Французскому прелату хорошо известно, что христианское учение
пришло с Востока и что именно там – в Сирии, Палестине – христианство и началось. Однако с самых давних пор местные жители, по его
мнению, начали отступать от веры ранних отцов Церкви, и их измена
привела к неуклонному упадку Востока. Напротив, на христианском Западе, – убеждает Гвиберт, – истинная вера испытала настоящий расцвет:
«Прославленные города – Антиохия, Иерусалим и Никея, даже провинции – Сирия, Палестина, Греция, из которых пошли побеги новой благодати, утратили свою прежнюю мощь, в то время как народы, которые в
них брали начало, жители Галлии, Италии, Британии, процветали»1.
Произошло это потому, считает Гвиберт Ножанский, что «вера восточных народов» (Orientalium fides) всегда была непостоянной и шаткой;
христиане Востока все время «отклонялись от правильной веры» в поисках нового (rerum molitione novarum) и по этой причине «отпали от учения древних отцов»2. В соответствии со средневековыми представлениями о влиянии климата на темперамент человека, французский писатель
связывает нестабильность веры «восточных народов» с присущими им
телесными и духовными особенностями3. Как считает Гвиберт, «восточsupplicorum vestigiis insignita, basilicae sunt per eamdem Augustam et ministeria digna basilicis
institutis. Quem institutionis ordinem, post decessum praefatorum, per Romani imperii
successions, diuturnis temporibus, ecclesaistica historia docente, comperimus perdurasse».
1
Guibert de Nogent. Р. 92: «Praedicatissimae nobilitatis urbes, Antiocha, Iherusalem ac Nicaea,
provinciae etiam, Siria, Palestina et Graecia, e quibus novae gratiae seminaria pullullarent,
abortivis florentibus Italis, Gallis, Britonibus, ab interno virore radicitus defecerunt».
2
Ibid.: Р. 89: «Orientalium autem fides, quum semper nutabunda, constiterit, et rerum molitione
novarum mutabilis et vagabunda fuerit, semper a regula verae credulitatis exorbitans, ab
antiquorum patrum auctoritate descivit». Говоря о восточной Церкви, Гвиберт употребляет
термины «Orientalium fides», «Graeci» и т.д., применительно к западной – «aecclesia
Occidentalis», «Latini».
3
Гвиберт придерживается теории влияния климата и природно-географических условий
на характер народа, разделяя мнение многих других средневековых авторов. Так, например, Гильом Мальмсберийский полагал, что восточные народы не сражаются с врагом лицом к лицу, так климат оказывает большое влияние на их физическую природу: «На самом
деле, хорошо известно, что каждый народ, рожденный в условиях восточного климата, иссушен большим жаром солнца; у них может быть больше здравого смысла, но у них меньше крови в венах, и потому они избегают сражаться в непосредственной близости: они
знают, что у них нет запаса крови». См.: Willelmus Malmesbiriensis Gesta regum Anglorum //
Rerum britannicarum Medii Aevi scriptores. L., 1964. T. 90. Vol. 2. Р. 396 «Constat profecto quod
omnis natio quae in ea plaga nascitur, nimio solis ardore siccata, amplius quidem sapit, sed minus
habet sanguinis; ideoque vicinam pugnam fugiunt, quia parum sanguinis se habere norunt…»
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
25
ные люди, более легкие телом (leviores corpulentiae) и вследствие этого
более подвижные умом, рожденные под чистым небом и выросшие в чистом воздухе, имеют обыкновение упражнять свой ум в многочисленных
и бесплодных выдумках, и, презирая наставления своих предков или своих современников, без конца расследуют трудные места»1 и потому отпали от «истинной веры».
По этой причине, как полагает французский историк, на Востоке процветали многочисленные ереси самых чудовищных видов (haereses et
pestium variorum genera portentuosa), такие сложные и запутанные, что
«самая невозделанная земля не могла бы изобиловать таким количеством
терна и крапивы»2. И именно Восток, по мнению аббата, породил все эти
вредоносные учения: «Пусть будут отобраны списки ересей, пусть будут
критически рассмотрены книги древних, написанные против еретиков, я
удивлюсь, если заметят какие-то ереси, кроме как на Востоке и в Африке; и едва ли их обнаружат в латинском мире»3. Гвиберт Ножанский утверждает, что не знает никаких еретиков, происходящих из западной
Церкви, разве что бретонца Пелагия4. Можно предположить, что Пелагий (360–431 гг.), один из крупнейших ересиархов IV в., известный своими взглядами на свободу воли, отрицавший доктрину первородного
греха, один из самых ярых противников блаженного Августина5, действительно был хорошо знаком такому образованному клирику, как Гвиберт Ножанский.
Четвертый век – период в истории христианской церкви, особенно богатый на ереси: арианство, монофизитство, несторианство на Востоке, донатизм, пелагианство и др. на Западе. И не случайно Гвиберт Ножанский
обвиняет в ересях «восточные народы» (Orientales), полагая, что именно
тогда они отошли от раннехристианских заповедей и впали в заблуждение. В глазах французского аббата Восток (Oriens), испытавший пагубное
влияние ересиархов, всегда был «землей, проклятой в деле своих учитеGuibert de Nogent. Р. 89-90: «Ipsi plane homines, pro aeris et coeli cui innati sunt puritiae,
quum sunt leviores corpulentiae et idcirco alacrionis ingenii, multis et inutilibus commentis
solent radio suae perspicacitatis abuti; et dum majorum sive coaevorm suorum despiciunt
obtemperare magisterio, scrutati sunt iniquitates:defecerunt scrutantes scrutinio» .
2
Ibid.: Р. 90: «Inde haereses et pestium variorum genera portentuosa: quarum tanta pernicies et
inextricabilis extitit labirintus, ut veprium vel etiam urticarum feracior uspiam fieri nequaquam
incultissima possit humus».
3
Ibid.: «Omnium haereseon catalogi perlegantur; libri antiquorum scripti adversus haerticos
recenseantur; mirabor si, praeter Orientem et Affricam,vix aliqui sub Latino orbe cernentur»
4
Ibid.: «Pelagium, nisi fallor, Britonem hereticum nescio quo legerim»
5
О Пелагии и Августине см. в кн.: Rees B.R. Pelagius: a reluctant heretic. Woodbridge, 1988;
Ferguson J. Pelagius. Cambridge, 1956. Произнесеная в этой дискуссии фраза св. Августина
(«Aut ego non intellego quod dicat aut ipse») стала в европейской культуре символом бесконечного спора.
1
26
С.И. Лучицкая
лей» (terra in suorum maledicta magistratorum opere), – землей, которая рождает «лишь терн и шипы под руками тех, кто ее обрабатывает»1. В своем
рассказе о Востоке средневековый писатель приводит два примера «чудовищных ересей»: учение Ария, священника из Александрии, утверждавшего сотворенную природу Бога-Сына, и манихейство – учение Мани,
персидского пророка и мистика2. Упомянув о том, что «из Александрии
вышел Арий, из Персии Манес»3, Гвиберт Ножанский рассказывает о пагубных последствиях распространения происходящих от них ересей.
Что касается арианства, то ярость Ария, по словам прелата, так «разорвала и обагрила платье святой Церкви», «не имеющего пятна или порока», что даже преследования христиан римским императором Децием
не сравнятся с тем ущербом, который нанес еретик христианской церкви. «После Греции ему полностью подчинились Испания, Иллирик и
Африка», — рассказывает аббат4. «Басни другого (Мани), – говорит Гвиберт Ножанский, – какими бы смешными они ни были, представились
как бы престижными самым красноречивым и тонким мужам»5.
Помимо арианства и манихейства опасность для христианской Церкви
представляют и другие еретические течения, возникшие на «Востоке».
Среди прочих Гвиберт перечисляет учение крайнего арианина Евномия,
ересь Евтихия, основателя учения монофизитства и др.6 Против всех этих
еретических заблуждений, в которые из-за своего легкомыслия были
ввергнуты непостоянные в своей вере и обработанные ересиархами «восточные народы», латинской Церкви пришлось, по словам французского
прелата, выдержать ожесточенную борьбу: «Что же сказать мне об учениках Евномия, евтихианах и о тысячи других чудовищных ересях, чье безрассудство против нас было настойчивым до такой степени, что победа
над ними досталась трудно, так что, кажется, ереси были обезглавлены
1
Guibert de Nogent. Р. 90: «Ipsi fuerunt terra in suorum maledicta magistrorum opere, spinas et
tribulos germinans operantibus...”
2
Арий (256–336) – один из ранних ересиархов, по происхождению бербер из Ливии, был
пресвитером в Александрии. Мани (216–276?) – персидский духовный учитель, основатель
учения манихейства.
3
Ibid: «Ex Alexandria Arrius, ex Perside Manes emersit».
4
Guibert de Nogent. Р. 90: «Alterius rabies sanctae Ecclesiae vestem, maculam aut rugam non
habentem, tanta scidit atque cruentavit instantia, ut ejus consideratione, brevior penitus tempore,
locis cоntractior aestimetur persecutio Deciana: utpote cui post Graeciam, plenissime
succubuerunt Hispania, Illires, et Affrica».
5
Ibid.: «Alterius fabulae, etsi ridendae, argutissimorum etiam virorum longe lateque obtuderunt,
quasi quibusdam praestigiis, acumina».
6
Евномий, епископ Кизика (360–361) утверждал, что Иисус Христос сотворен Отцом и не
подобен Отцу по сущности. По мнению константинопольского пресвитера Евтихия (370–
454), Христос, будучи единосущен Отцу по Божеству, не единосущен по человечеству
людям. См.: Лебедев А.П. Вселенские соборы IV и V вв. СПб., 2004. С. 172–183.
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
27
мечами и дубинками»1. Как видим, Гвиберта Ножанского интересует главным образом религиозная история Востока, который, по его мнению, породил многие еретические учения. Но французский писатель пытается
осмыслить этот регион и как некую политическую целостность, и для этого он обращает взгляд в прошлое, привлекая свои знания древней истории.
Он задается вопросом о том, что представлял собой христианский
Восток в древности и какие государства существовали в этом регионе,
для этого он даже перечисляет различные династии эллинистических государств. Полагаясь скорее всего на сведения Полибия и Иосифа Флавия, Гвиберт в своей хронике излагает отрывочные факты из истории
империи Селевкидов – государства, которое с течением времени стало
называться Сирией, но в общем не имело территориального обозначения2. Гвиберт Ножанский упоминает представителей династии Селевкидов Антиохов и Деметров — сирийских царей – и рисует картину беспрестанно сменяющейся в восточных государствах власти3: «Изучим
древние истории о возникновении царств и поболтаем о смешном положении царей; и подивимся азиатскому легкомыслию (levitas Asiatica),
наблюдая внезапные возвышения правителей и гибель. Итак, тот, кто пожелает лучше узнать об их безобразном непостоянстве, пусть рассмотрит сменяющие друг друга царства Антиохов и Деметриев, то призываемых, то изгоняемых – тот, кто сегодня у власти и процветает, назавтра
становится жертвой легкости (facilitas) народов, которые ему подчинялись, и не только лишается своих почестей, но на следующий день изгоняется из родной земли»4.
Guibert de Nogent. P. 90–91: «Quid Eunomios, Euthicetes, Nestoriosque loquar, monstrorum
millia texam, quorum adversum nostros tam pertinax vecordia fuit adeoque dificilis victoria
provenit, ut viderentur haereses non gladiis sed fustibus decollari?»
2
Об этом государстве см.: Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л., 1950.
С. 112–166.
3
Ок. 300 г. до н.э. Селевк, полководец Александра Македонского, основал город Антиохию
на р. Оронт и сделал его правителем своего сына Антиоха. Антиох I Сотер был правителем
государства Селевкидов в 281–261 до н.э. После него правили Антиох II Теос (261-246),
Антиох III Великий (223–187), при котором государство достигло наивысшего расцвета,
наконец, Антиох IV Эпифан (175–163), во время правления которого государство стало
клониться к своем упадку. Затем многие правители государства — цари Сирии ― носили
имя Деметрий: Деметрий I Сотер, царь Сирии из рода Селевкидов (162–150), Деметрий II
Никатор (145–141, 129–126); Деметрий III Филолатор (95–88), сын Антио́ха VIII Епифан
(царь Сирии с 125 по 96) и сын Деметрия II Никатора и др.). См. об этом в кн.: Смирнов С.В.
Государство Селевка I (политика, экономика, общество). М., 2013.
4
Guibert de Nogent. Р. 91: «Recolamus veteres de originibus regnorum historias et garriamus
super ridiculo statu regum; et Asiaticam levitatem super subita principum destitutione ac restitutione
miremur. Qui ergo doceri de eorum foeda mobilitate desiderat, rotabundos in regnis alternantesque
Antiochos Demetriosve recenseat; et quem hodie florentissimum viderit in imperio, gentium
1
28
С.И. Лучицкая
Попытавшись осмыслить «Восток» как некое политическое целое и
совершив короткий экскурс в древнюю историю, Гвиберт Ножанский
возвращается к религиозным темам и разбирает отличия между западной и восточной церквами в толковании главных догматов и в обрядах.
По его словам, вследствие «вздорности» (nugacitas) восточных христиан
они «ни в пресуществлении святых даров, ни в подчинении апостолическому престолу не имеют совершенно ничего с нами общего»1: то есть в
отличие от римской церкви совершают таинство евхаристии на заквашенном хлебе, с одной стороны, и не признают вселенскую юрисдикцию
папы римского – с другой. Гвиберт доказывает, что принятый в латинском мире обычай изготовления святых даров из пресного хлеба органично вписывается в самую древнюю традицию, установленную самим
Христом: ведь во время Тайной Вечери Господь, полагая конец древним
обычаям и вводя новые, в частности таинство Евхаристии, вкушал агнца
с пресным хлебом (Мф. 26;17). Переданные им апостолам Святые Дары
были из того же хлеба – стало быть, он совершил жертвоприношение
опресноками, а «обмакивание куска» (buccellae intinctio) было, согласно
интерпретации Гвиберта Ножанского, указанием не на способ совершения таинства, но на предателя Иуду2. Несколько позже прелат еще раз возвращается к теме пресуществления Святых Даров, стремясь показать, что
в восточной церкви этот обряд исполняется неверно. Ссылаясь на устную
традицию3, Гвиберт уверяет читателей, что на Востоке в некоторых местах священники после трапезы изготовляют Тело Господне (dоminicum
corpus), которое должно приниматься после поста, и дают его всякому4.
Помимо сущности евхаристии французский прелат разбирает и другой важный богословский вопрос, касающийся догмата о Святой Троиfacilitas subditarum eum non modo a fascibus, verum naturali cras exulem disperget a solo…»
1
Guibert de Nogent. Р. 91: «Unde haec ipsorum, et in actu saeculari et in professione Christiana,
nugacitas ad hoc usque tempus in tantum viguit, ut neque in Eucharistiae confectione, neque in
apostolicae sedis subjectione pene quicquam illis commune sit...»
2
Ibid.: «Sed si illud, quod de panibus fermentatis sarcamenta сonficiunt, convenienti aut vero
simili ratiocinatione defenditur: quia quod recta cum fide geritur, materialis fermenti ammixtione
non laeditur, et quod caerimoniis veteribus Dominus finem ponens, postquam cum azimis agnum
comedit, de eodem pane (quia alius non aderat, ne secundum legem quam implebat induci poterat
tunc corporis sui sacramenta contradidit; azimorum illatio, quae tunc affuit necessitati, non eis
videtur ad institutionem pertinere misterii; sicut buccellae intinctio, non sacramenti peragendi,
sed Judae fuit proditoris ostensiо».
3
При этом Гвиберт ссылается на слухи : «ut audivi» (Ibid.). Аббат часто обращается к
устной традиции: так, рассказывая о жизни Магомета, он признается, что все сведения
почерпнул из plebeia opinio (Guibert de Nogent. P. 94).
4
Guibert de Nogent. Р. 93: «Praeterea sacerdotes quibus est sacramenta divina tractare
commissum, dominicum corpus post prandia in locis, ut audivi, plerisque conficiunt, et jejunio
cuilibet adsumendum porrigunt».
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
29
це. Как он полагает, восточные христиане расходятся с «установленными отцами Церкви канонами» и ритуалами и усугубляют свое проклятие,
«делая Бога хромым» и «наделяя Его своей природой»1, так как утверждают, что Святой Дух менее важен, чем Бог-Отец и Бог-Сын. Очевидно,
наш автор имеет в виду, что греки отрицают исхождение Св. Духа от
обоих Отца и Сына (filioque), что, по мнению латинских полемистов, означало умаление Св. Духа и, как подчеркивает Гвиберт, противоречило
учению о едином Боге в трех ипостасях2. «Воспламененные этими спорами греков», католические прелаты издали «знаменитейшие книги об
исхождении Духа Святого»3 и тем самым, как говорит аббат словами
псалмов, «рассеяли это стадо волов среди тельцов народов, хвалящихся
слитками серебра»4.
Вслед за расхождениями в толковании лиц Св. Троицы Гвиберт Ножанский разбирает и другие разногласия между латинской и греческой
церквами. Так, он рассуждает о том, почему в восточной церкви разрешается рукополагать в священники женатых мужчин, в то время как католическое духовенство должно соблюдать целибат. Аббат считает, что
существование брака священников на Востоке является следствием неверного понимания восточными христианами максимы апостола Павла:
(1-е Посл. к Тимоф. 3; 2: «Но епископ должен быть непорочен, одной
жены муж…»). По словам прелата, на Востоке эту максиму апостола понимали как предписание епископу иметь жену, в то время как западные
прелаты толковали ее иным образом: а именно, они полагали, что выказывание св. Павла относилось не к тому, кто берет жену, а к тому, кто ее
уже имеет и отпускает ввиду принятия церковного сана. Как считает
Гвиберт, из-за неправильного понимания слов апостола в греческой
церкви «выросли большие злоупотребления», и даже «во многих регионах никто не рукополагался в священники, пока прежде не приищет
жену»5.
1
Guibert de Nogent. Р. 92: «Сum ab institutis paternorum canonum, et ab Occidentalis aecclesiae
pio ritu, sensu ac multimoda actione discordent hunc damnationi suae adjecerunt cumulum, ut
claudicare perhibeant, inflicta ei propriae nature inequalitate…»
2
Ibid.: «Si enim ex Filii Dei preacepto, in Patris et Fili et Spiritus sancti nomine baptizandum est,
et hoc idcirco, quia haec tria unus Deus est: quicquid in his tribus asseritur minus alterultro, Deus
profecto non est». Подробнее о греко-латинской полемике см.: Бармин А.В. Полемика и
схизма: история греко-латинских споров IX–XII вв. М., 2006.
3
Возможно, Гвиберт Ножанский имел в виду cочинения Петра Дамиани, Ансельма
Кеньерберийского и других западных прелатов.
4
Guibert de Nogent. Р. 92: «Talium ergo congregatio taurorum inter vaccas populorum
excluserunt etiam nunc eos qui probati sunt argento, dum quidam nostratum, haec Graecorum
altercatione citati, clarissimos de Sancti Spiritus processione ediderunt libros». Ср. (Пс. 67).
5
Ibid.: Р. 92–93: «Taceo quod in ipsis, ut ita dixerim, quisquiliis aecclesiarum tantae abusiones
inoleverunt, ut in plerisque illorum regionibus, nemo ad prebisterium provehatur, nisi primo
30
С.И. Лучицкая
Как показывает Гвиберт, «легкомыслие» греков проявляется не только в их трактовках теологических принципов, но и в общественной жизни. Так, например, он отмечает существование в восточно-христианском
мире практики работорговли, которая, по его словам, идет совершенно
«вразрез с латинским обычаем» (соntra consuetudinem Latinam). На Востоке, как он утверждает, имеет место бойкая торговля людьми – как женщинами, так и мужчинами; и даже христиане являются объектом куплипродажи. Причем с целью проявить как можно большую жестокость их,
«как грубый скот» (bruti animalia), продают язычникам далеко за пределами их родины1. Откуда Гвиберт Ножанский взял эти сведения? На этот
вопрос ответить весьма сложно. Хорошо известно, что работорговля существовала повсеместно как на византийском Востоке, так и на латинском Западе, где, несмотря на запреты церкви, было разрешено обращать
в рабство неверных, христиан-еретиков и схизматиков2. Отношение к
этой практике претерпело сложную эволюцию – так, на рубеже тысячелетий утверждается представление о том, что работорговля, в которой
объектом купли-продажи являются люди, обращенные в христианство,
противоречит божественным установлениям, особенно если эти люди
затем перепродаются нехристям3. Быть может, инвективы французского
прелата против торговли людьми следует рассматривать на фоне этой
напряженной рефлексии о рабстве, которая никогда не прекращалась в
средневековом обществе. Но примечательно, что согласно Гвиберту Ножанскому работорговля присуща именно восточнохристианскому миру.
Вообще аббат приписывает обществу легкомысленного Востока самые разные пороки. Так, например, он рассказывает, что в Византийской
империи существует узаконенный императором позорный обычай, согласно которому семьи, в которых есть три-четыре дочери, обязаны отдавать одну из них в притон, а часть дохода, полученного от страсти этих
несчастных, должна поступать в казну4. Настолько ужасающую картину
conjugium sortiatur; ut de unius uxoris viro, qui eligendus est, apostoli sententia compleatur
quum idem dictum non de eo qui habeat et utatur, sed de eo qui habuerit habitamque dimiserit,
constantissime Occidentalis Ecclesiae auctoritate firmet…»
1
Guibert de Nogent. Р. 93: «Taceo quoque, contra consuetudinem Latinam, marium feminarumque
dignitatis etiam Christianae personas indifferenter emi, ac si bruta animalia distrahi; et longius a
patris ad crudelitatis augmentum, ut gentilium fiant mancipia, vendendas emitti».
2
См.: Rotman Y. Byzantine Slavery and the Mediterranean World. Harvard, 2009; Verlinden Ch.
L’esclavage dans l’Europe médiévale. T. 1: Peninsule ibérique-France. Bruges, 1955; T. 2: ItalieColonies italiennes du Levant – Levant latin – Empire byzantine. Gand, 1977.
3
Cм. об этом: Fynn-Pau, J. Empire, Monotheism and Slavery in the Greater Mediterranean Region.
From Antiquity to the Early Modern Era // Past and Present, 2009. Vol. 205. № 1. Р. 3–40 .
4
Проституция в Византии действительно облагалась налогом. См.: Leontsini S. Die
Prostitution im frūhen Byzanz. Wien, 1989.
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
31
представляет собой изображаемое аббатом общество Востока, что, как
он говорит словами апостола, вопли дошли «до слуха Господа Саваофа»
(Послание Иакова 5:4)1. Как известно, обвинения в сексуальной распущенности, моральном разврате – излюбленный прием средневековых
писателей, который позволял им живописать образ врага2. Этот прием
французский прелат использует для того, чтобы показать, насколько христианский Восток запутался в ересях и погряз в разврате.
По мнению Гвиберта Ножанского, именно из-за разногласий с западной церковью произошли многие несчастья восточных христиан – ведь,
как он считает, в результате всех «прегрешений» «восточные народы»
«оставили христианский культ»3 и потому не случайно стали легкой добычей сарацин, которые завоевали их земли и поработили население. Завоевание легкомысленного Востока мусульманами видится Гвиберту как
проявление гнева Господня и справедливое наказание местных жителей
за их отступление от христианского учения: «Между тем как они отлагались от веры в Св. Троицу, как те, кто запачкаются, еще больше погружаются в грязь, они пришли к тому, что стали претерпевать крайний ущерб
от язычников; и кара за грех росла, и нападали внешние враги, и они даже
утратили саму почву своей родины: и если случалось, что кто-то из местных оставался, то он покорялся и платил подати чужеземцам»4. Кара эта
была неслучайной, утверждает аббат: ведь «Господь создает препятствия
для тех, кто грешит по своему желанию». Итак, «сама земля извергла своих обитателей по мере того, как они стали отходить от понятия истинной
веры», и вскоре «на заслуженном основании они были изгнаны из своих
земель»5. Таким образом, пока «восточные народы» (Orientales), как утверждает Гвиберт Ножанский, «отклонялись от правильного пути этими
Guibert de Nogent. Р. 93: «His denique omnibus praeponderare videtur, quod imperiali apud
eosdem constat generaliter lege sancitum, quod de omnium videlicet filiabus concessa passim
quasi pro justo licentia assumi debeant subiturae prostibulum.Verbi gratia, ecce quis habet tres aut
quatuor filias, una earum ad lupanar exponitur; et de eo ipso tam putenti lucro, quod infelicium
illarum est passione quaesitum, pars nescio quota miseri imperatoris defertur ad fiscum, pars in
sumptus ejus, quae turpiter id meruit, retinetur. Ecce clamor in Domini Sabaoth aures nimis
truculenter ascendens)».
2
См., например: Daniel N. Islam and the West. The Making of an Image. Edinburgh, 1980.
P. 141–143.
3
Guibert de Nogent. Р. 94: «Christiano cultui aliquando deseruisse noscantur Orientalium
nationes ut in paganismum redierint».
4
Ibid.: Р. 93: «Dum enim a Trinitate fide desciscunt, ut adhuc sordescant qui in sordibus sunt,
paulatim usque ad extrema suscipiendae gentilitatis detrimenta venerunt; et procedente poena
peccati, alienigenis irruentibus, etiam solum patriae amiserunt: aut si quempiam ibidem remanere
contigit, externis indigenae sese sub tributi redhibitionibus subdiderunt».
5
Guibert de Nogent. Lib. I. Caр. II: «At quoniam offendiculum ponit Deus coram his qui
voluntarie peccant, terra eorum ipsos sui habitatores evomuit, dum primo fiunt a notitia verae
crudelitatis exortes, ac merito deinde a jure omnis suae terrenae possessionis extorres».
1
32
С.И. Лучицкая
и подобными способами», Господь учредил над ними нового правителя,
дабы «народы знали, что человецы они» (Пс. 9:21)1. Этим новым правителем для восточных христиан и стали мусульмане, адепты нового учения,
созданного, по мнению прелатов, «фальшивым пророком» Магометом.
* * *
Итак, в своей хронике Гвиберт Ножанский создает смутный и расплывчатый образ Востока. Речь идет о весьма обширном регионе, где зародилось христианство, – регионе, с которым связаны памятные даты и
события истории раннехристианской Церкви. Именно там, на христианском Востоке, действовали апостолы, проливалась кровь мучеников. Там
же были построены первые христианские церкви. Этот регион в изображении французского прелата не имеет какого-то более или менее четкого
территориального обозначения: в него включены такие страны, как Греция, Сирия, Палестина, а также такие города, как Антиохия, Иерусалим,
Никея и др. В древности в этом регионе, согласно сведениям Гвиберта
Ножанского, существовали эллинистические государства, главным образом Сирия, а в близкие ему времена там, видимо, располагаются владения Византийской империи, но в целом географические и политические
реалии этого мира не обрисованы в его сочинении достаточно четко.
Что же касается хронологии, то Гвиберт отсылает своих читателей в
основном к IV в., рассказывая о деятельности св. Елены и Константина,
а также о происходивших примерно в это время важных богословских
спорах. Ему интересна прежде всего «вера восточных народов»
(Oriеntalium fides) – понятие, впрочем, также достаточно смутное, обнимающее как нехалкидонские восточные церкви, так и современную Гвиберту греческую церковь (разногласиям которой с римской церковью он
посвящает немало строк), и даже некоторые религиозные учения Персии
(манихейство). Но главное, в его восприятии Восток, будь то территории
в составе Византийской империи или за ее пределами, – «проклятая земля» (terra maledicta), родина всевозможных ересей – евтихианства, арианства, манихейства, несторианства и пр. Именно здесь, на Востоке, где
даже климатические условия провоцировали брожение умов, действовали изощренные ересиархи, которые создали сложные и запутанные учения, из-за которых «восточные народы» в силу своего легкомыслия
(levitas) отступили от принципов раннехристианской Церкви и впали в
язычество и ересь. Исповедуемая ими вера – Orientalium fides – расхо1
Guibert de Nogent. Lib. I. Caр. II: «Dum his et aliis similibus malitiarum modis exerrant, dum
in suis adinventionibus eunt, novum constituit Deus super eos legislatorem: ut sciant gentes
quoniam homines sunt (Ps. 9)».
Levitas Asiatica: Восток в изображении Гвиберта Ножанского (XII в.)
33
дится с «истинной верой» в интерпретации самых главных догматов, касающихся сущности Святой Троицы, Евхаристии и пр. В результате всех
этих разногласий восточная Церковь пришла в полный упадок, а восточное общество, которому присущи черты рабства и морального упадка,
погрязло в разврате.
Такой образ Востока, нарисованный прелатом в разделе, предваряющем биографию Мухаммада, не случаен. Восток, как изображает его в
своем сочинении Гвиберт Ножанский, всегда кишел ересями. С его точки зрения, восточные христиане (в частности, византийские греки),
слабы и неустойчивы в своей вере, а ислам, враждебное учение сарацин-завоевателей падшего Востока, – это проявление присущей Востоку еретической тенденции, одна из восточных ересей, некая девиация
от настоящего христианства, воплощенного в учении римской церкви.
Не случайно почти все церковные писатели в своих сочинениях о Магомете упоминали о его учителе, которым был, как правило, восточный
ересиарх, обучивший Мухаммада своему богопротивному учению1.
Потому совсем не удивительно, что многие писатели этого времени относили появление нового учения – ислама – именно к IV веку, смещая
таким образом хронологические рубежи примерно на два века2.
Список литературы
Бармин А.В. Полемика и схизма: история греко-латинских споров IX–XII вв.
М., 2006 [Barmin A.V. Polemika I shisma: istoria greko-latinckih sporov IX–XII
vekov. M., 2006].
Лебедев А.П. Вселенские соборы IV и V вв. СПб., 2004. [Lebedev A.P.
Vselenskie sobori. SPb, 2004].
Смирнов С.В. Государство Селевка I (политика, экономика, общество). М.,
2013. [Smirnov S.V. Gosudarstvo Selevka I (politika, ekonomika, obshetvo). M., 2013].
Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л., 1950. [Ranovich A.B.
Ellinism I ego istoricheskaya rol’. M.; L., 1950].
Лучицкая С.И. «Жизнь Магомета» Эмбрикор Майнцского: легенда и история // От текста к реальности: (не)возможности исторических реконструкций /
Под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., 2012. [Luchitskaya S.I. «Zhizn’
Magometa» Embrico Mainzkogo: legenda I istoria / Pod red O.I Togoevoi i I.N.
Danilevskogo. M., 2012].
Примечательно, что в Коране говорится о христианах, предсказавших ислам: это,
например, кузен Хадиджи Варака, а также учитель пророка монах Бахира.
2
Об этом см.: Лучицкая С.И. «Жизнь Магомета» Эмбрикор Майнцского: легенда и история
// От текста к реальности: (не)возможности исторических реконструкций / Под ред.
О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., 2012. С. 67–70.
1
34
С.И. Лучицкая
Лучицкая C.И. Образ Другого: мусульмане в хрониках крестовых походов.
СПб., 2001. С. 125-131 [Luchitskaya S.I. Obraz Drugogo: musul’mane v chronikah
krestovih pohodov. SPb., 2001].
Daniel N. Islam and the West. The Making of an Image. Edinburgh, 1980. P.
141–143.
Ferguson J. Pelagius. Cambridge, 1956.
Fynn-Pau J. Empire, Monotheism and Slavery in the Greater Mediterranean
Region. From Antiquity to the Early Modern Era // Past and Present, 2009. Vol. 205.
№ 1. Р. 3–40.
Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos et cinq autres texts., Turnhout, 1996.
Hill R. Pure air and portentous heresy // Studies in Chruch History. Oxford, 1976.
Vol. 13. P. 135–139.
Hotz S. Mohammed und seine Lehre in der Darstellung abendländischer Autoren
vom späten 11. bis zur Mitte des 12. Jahrhunderts. Aspekte, Quellen und Tendenzen im
Kontinutät und Wandel. Frankfurt am Main, 2002. S. 43–51
Leontsini S. Die Prostitution im frūhen Byzanz. Wien, 1989.
Tolan J. \V. Vie de Mahomet de Guibert de Nogent, présentation du texte // Pays
d’Islam et monde latin, Xe-XIII sicèles. Textes et documents. P., 2000. P. 70–72.
Rees B.R. Pelagius: a reluctant heretic. Woodbridge, 1988.
Rotman Y. Byzantine Slavery and the Mediterranean World. Harvard, 2009;
Verlinden Ch. L’esclavage dans l’Europe médiévale. T. 1: Peninsule ibériqueFrance. Bruges, 1955; T. 2: Italie-Colonies italiennes du Levant – Levant latin- Empire
byzantine. Gand, 1977.
Willelmus Malmesbiriensis Gesta regum Anglorum // Rerum britannicarum Medii
Aevi scriptores. L., 1964. T. 90. Vol. 2.
В.В. Прудников
МИФ О ТРОЯНСКОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ
НОРМАННОВ И ТУРОК-СЕЛЬДЖУКОВ
В ЛАТИНСКОЙ ТРАДИЦИИ XI–XII ВВ.
Статья посвящена вопросам восприятия латинскими авторами XI–XII вв.
столь различных этнокультурных общностей Средневековья, как норманны и турки-сельджуки. В представлении средневековых хронистов у этих
общностей могло быть общее происхождение – троянское. Миф об их троянском происхождении был необычайно популярен в Западной Европе на
протяжении столетий. В указанную эпоху миф о троянском происхождении
являлся не только наследием Римской империи, но активно действующей
моделью политической идеологии. Ложный по своей сути, данный миф
оказывал значительное влияние не только на отношения народов и государств Западной Европы, но и на отношения с турками-сельджуками во
время крестовых походов. Очевидно, понимание того, как латинские авторы объясняли происхождение норманнов и турок-сельджуков, поможет
пролить свет на реальную историю взаимоотношений этих народов в Малой Азии.
Ключевые слова: латинские хронисты, миф о троянском происхождении, норманны, турки-сельджуки
В последнее время появился ряд работ, авторы которых призывают
по-новому взглянуть на вопросы взаимодействия народов, принадлежавших к различным культурным традициям в эпоху Средневековья.
Так, М. Баливе выявляет «функциональную симметричность» экспансии норманнов и турок-сельджуков на владения Византии в XI–XII вв1.
А.Е. Головнев в «Антропологии движения» демонстрирует влияние традиций «нордизма» и «ордизма» на историю России2. Отправной точкой
указанных исследований является установление общих свойств, присущих разным народам, происходившим от викингов и степняков-кочевников раннего Средневековья. Представляет интерес вопрос о том, как восВиталий Владимирович Прудников, соискатель, Институт востоковедения РАН.
1
Balivet M. Normands et Turcs en Méditerranée médiévale: deux adversaires «symétriques»? //
Turcica. Vol. 30. 1998. P. 309.
2
Головнев А.Е. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург,
2009. С. 421–422.
36
В.В. Прудников
принимали латинские авторы XI–XII вв. норманнов и турок-сельджуков:
трактовали их происхождение в рамках своей традиции?
В 1097 г. от армии крестоносцев, продвигавшейся через Малую
Азию, отделилась часть во главе с Робертом Нормандским, Боэмундом
Тарентским и Танкредом. По мнению норманнского хрониста Родульфа
Каенского, норманнские предводители составили авангард войска крестоносцев «как единоплеменники, с единой мыслью о том, чтобы распространить славу единой своей родины»1. Неподалеку от Дорилеи норманнский отряд был атакован объединенными силами Румского султана
Кылыч-Арслана I и эмира Каппадокии и Тавра Гази ибн Данишменда.
Участник Первого крестового похода, норманнский рыцарь, имя которого не сохранилось, так описывал завязку этого сражения: «Турки сразу
стали гудеть, свистеть и кричать, произнося высоким голосом неизвестное мне дьявольское слово на своем языке. Муж мудрый Боэмунд, увидев
вдали бесчисленных турков, гудящих и вопящих демонским голосом, немедленно приказал всем воинам спешиться и быстро раскинуть шатры.
<…> После этого турки уже отовсюду окружили нас, размахивая мечами,
метая копья и разя и также удивительным образом стреляя из луков во все
стороны. Мы же, хотя не могли им ни противостоять, ни выдержать напора такой массы врагов, но, однако же, единодушно выступили туда» 2
Несколько часов длилось ожесточенное сражение норманнов и турок,
исход которого решило появления арьергарда крестоносного войска, состоявшего из провансальцев и лотарингцев3. С их приходом турки обратились в бегство и, как пишет хронист, «мы их преследовали, убивая,
весь этот день»4.
1
Cadomensis Radulfus. Gesta Tancredi principis in expedicione Hierosolyminata // Patrologiae
Cursus Completus. Series Latina / Ed. J.-P. Migne. T. 155. Р. 508. «Huc accedebat quod casus
idem Normanniae comitem, Boamundumque Tancredumque seorsum a turba deverterat, quasi ut
unigenae uno consilio unam patriae suae gloriam praerogarent».
2
Цит. по: Деяния франков и прочих иерусалимцев / Т.Г. Мякинин, Г.Г. Пиков, В.Л. Портных.
Новосибирск, 2010. С. 161. Латинский текст приводится по: Histoire anonyme de la premiere
croisade / Etabli et traduit par L. Brehier. P. 1924. Anonim Gesta III, 9 «Continuo Turci coeperunt
stridere et garrire ac clamare, excelsa uoce dicentes diabolicum sonum nescio quomodo in sua
lingua. Sapiens uir Boamundus uidens innumerabiles Turcos procul, stridentes et clamantes
demoniaca uoce, protinus iussit omnes milites descendere, et tentoria celeriter extendere. <...>
Postquam uero hoc totum factum est, Turci undique iam erant circumcingentes nos, dimicando et
iaculando, ac spiculando, et mirabiliter longe lateque sagittando. Nos itaque quamquam
nequiuimus resistere illis, neque sufferre pondus tantorum hostium, tamen pertulimus illuc
unanimiter gradum».
3
Русский византинист Ф.И. Успенский оспаривает участие в битве лотарингцев во главе с
Готфридом. Он считал, что победу одержали норманны при помощи провансальцев.
Успенский Ф.И. История крестовых походов. М., 2005.
4
Деяния франков и прочих иерусалимцев. С. 163. Anonim Gesta III, 9 « nosque illos persecuti
sumus occidentes tota una die».
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
37
По всей видимости, норманнский рыцарь впервые столкнулся с турками в столь крупной битве, так как для него в новинку была манера и
«звуковое сопровождение» боя турками. Поэтому он очень эмоционально выражает свое отношение к туркам после первого столкновения:
«Кто будет когда-либо настолько мудр или учен, чтобы описать благоразумие, воинственность и храбрость турок? Турок, которые думали
устрашить народ франков грозой своих стрел, подобно тому, как они
устрашали арабов, сарацин, армян, сирийцев и греков. Но если Богу угодно, их сила никогда не сравнится с нашей. Они справедливо говорят, что
сами родом от франков, ибо никто не может быть прирожденным воином1, кроме франков и их. Скажу истину, которой никто не осмелится
противостоять. Ведь если они всегда были бы тверды в вере Христовой и
святом христианстве… Если бы уверовали они правой верой и разумом в
Него, правящего на небе и земле, то не найти было бы никого могущественнее, храбрее и изобретательнее в сражениях, чем они. И вот, однако
же, благодаря Богу они были побеждены нашими»2.
Данный текст совершенно не вяжется с духом первых крестовых походов и приводит в недоумение современного исследователя. Мало того,
что Аноним с известными оговорками восхищается «благоразумием»,
«воинственностью», «храбростью» и «могуществом» турок, в его хронике сами турки говорят о своем общем с франками происхождении и принадлежности к рыцарскому званию.
Почти слово в слово этот отрывок из сочинения Анонима воспроизводится в хронике другого участника Первого крестового похода, который также служил в отряде Боэмунда Тарентского «История Иерусалим1
Авторы перевода считают, что существует проблема «адекватного перевода в хронике
«Деяния франков» термина «miles» (Деяния франков и прочих иерусалимцев. С. 116). Они
утверждают, что в контексте данной хроники этот термин может быть переведен как «воин» или «конный воин» (Там же. С. 119). На мой взгляд, перевод термина «miles» как «рыцарь» в данном отрывке, повествующем о родстве франков и турок, вполне оправданно.
2
Деяния франков и прочих иерусалимцев. С. 163–164. Anonim Gesta III, 9 «Quis unquam
tam sapiens aut doctus audebit describere prudentiam militiamque et fortitudinem Turcorum? Qui
putabant terrere gentem Francorum minis suarum sagittarum, sicut terruerunt Arabes, Saracenos,
et Hermenios, Suranios et Grecos. Sed si Deo placet nunquam tantum ualebunt, quantum nostri.
Verumtamen dicunt se esse de Francorum generatione, et quia nullus homo naturaliter debet esse
miles nisi Franci et illi. Veritatem dicam quam nemo audebit prohibere. Certe si in fide Christi et
Christianitate sancta semper firmi fuissent, et unum Deum in trinitate confiteri uoluissent Deique
Filium natum de Virgine matre, passum, et resurrexisse a mortuis et in caelum ascendisse suis
cernentibus discipulis, consolationemque Sancti Spiritus perfecte misisse; et eum in caelo et in
terra regnantem recta mente et fide credidissent, ipsis potentiores uel fortiores uel bellorum ingeniosissimos nullus inuenire potuisset. Et tamen gratia Dei uicti sunt a nostris».
38
В.В. Прудников
ского похода» священника Сервейского Петра Тудебода1. До сих пор
идут жаркие споры о том, чья хроника появилась первой: Анонима или
Петра Тудебода2.
Аргументом в пользу вторичности хроники Петра Тудебода может
быть тот факт, что он вслед за дословным воспроизведением отрывка из
хроники Анонима дополнительно высказывает уже свои оригинальные
суждения о турках после описания сражения у Дорелеи:
«Что еще можно сказать о благоразумии и мужестве турок? Они действительно очень свирепы и носят за плечами колчаны, полные отравленных стрел, от природы они очень воинственны и, как мы говорили выше,
похвалялись своим происхождением от франков»3.
Историограф Первого крестового похода Гвиберт Ножанский4 (1053–
1024) при написании своего труда где-то между 1104 и 1108 гг.5 «Деяния
Бога через франков» «использовал сочинение Анонима, которое он
дополнил»6:
«Конечно, сами Франки, которые избежали такой опасности [в битве
с турками у Дорилеи. – В.П.], единодушно согласились, что не существует больше нигде среди людей племя подобное Туркам: с настолько подвижной душой и деятельным оружием; так как они впервые столкнулись
с ними на поле битвы и пришли в замешательство от нового для них оружия. Наши ничего не знали о подвижности их конницы, которая удивительно легко уклонялась от наших атак и ударов: в особенности полной
неожиданностью было их способность пускать стрелы во время отступления. Они придерживались того мнения, что являлись соплеменниками
Франков; и среди прочих народов только одним Туркам и Франкам принадлежит звание рыцаря»7.
1
Tudebod P. Historia de Hierosolymitano Itinere // Recueil des historiens des croisades. Historiens
occidentaux. T. 3. P., 1866. P. 1–119.
2
Об этом подробно: Деяния франков и прочих иерусалимцев. С. 102.
3
Tudebod P. Op. cit. P. 27–28. «De prudential vero et animositate Turcorum quid plura referam?
Sunt namque ferocissimi, humeris et sagittas et et pharetras toxicatis refertas portantes, naturaliter
bellicossimi, gloriantes, ut diximus, se fore dr Francorum generatione».
4
Guiberti, abbate monasterii Sanctae Mariae Novigenti. Historia quae dicitur Gesta Dei per
Francos // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. P., 1869. P. 113– 221.
5
Лучицкая С.И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. М, 2001. С. 32.
6
Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков / Отв. ред. М.Е. ГрабарьПассек и М.Л. Гаспаров. М., 1972. С. 364.
7
Guiberti. Op. cit. Р. 162. «Certe ipsi Franci, qui se tanto obtulere discrimini, pleno ore fatentur
nusquam Turcis illis genus hominum comparabile posse cognosci: adeo argutos animis et strenuos
armis; qui etiam, quum in initiis cum eis bello confligere coepissent, eorumdem novitate armorum
prope sunt desperati. Nostris enim inexperta erat tanta eorum in equitando agilitas, in evitandis
nostrorum incursibus vel ictibus mira pernicitas : praesertim quum non soleant ipsas emittere nisi
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
39
«Человек большой культуры, поэт и историк»1 Бальдерик Бургейльский2 (ок. 1050–1130), автор «Иерусалимской истории», переработал отрывок из хроники Анонима:
«Мы посмеем сказать, что Турки были воинственны, ибо душа их
была полна отваги не менее, чем хитростью, и неизменно они прибегают
к оружию. Зачастую враги несут смерть издалека, так как пользуются луком и многими другими военными приспособлениями, которые они пытались применять. Но многое было ими позабыто из того, что можно
было использовать в сражении, поскольку прошло много времени с тех
пор как умели. Они хвастали, что ведут свою родословную от рода Франков, а предки их отступили от Христианства. Говорили также, что никто
другой от природы не может быть рыцарем, кроме них и Франков. Если
бы только добровольно вернулись бы к Христианству, то тогда могли бы
похваляться своим происхождением от рода Франков. Это было бы наилучшим решением, так как, несомненно, мужи они изобретательные, хитроумные и воинственные, но, – о горе! – чуждые Богу. Их благородное
происхождение оказалось размытым, поскольку они, как говорят, были
исключены из числа тех, кто произошел от истинной оливы, которой является Христос»3.
Несмотря на то, что все приведенные выше отрывки различны в деталях описания турок, в целом они очень похожи. С большой долей вероятности можно утверждать, что именно хроника Анонима ближе всего находится к первоисточнику, если такой существовал. Для нас имеет значение тот факт, что никто из хронистов не выразил удивление по поводу
заявлений турок об их общем происхождении с франками. Французский
византинист и переводчик хроники Анонима Луи Брейе4 комментирует
fugaciter pugnando sagittas. Est autem eorum opinio, quod Francorum contribules existant; et
prae ceteris gentibus solis specialiter Turcis et Francis deberi militare fastigium».
1
Лучицкая С.И. Указ. соч. С. 33.
2
Baldrici, Episcopi Dolensis. Historia Jerosolimitana // Recueil des historiens des croisades. Historiens
occidentaux. T. 4. P., 1869. P. 1– 89.
3
Baldrici. Op. cit. P. 35–36. «Non enim Turcos imbelles audemus dicere, qui astu nimio
praepollentes audaci vigent animo, et irreverberato confligunt gladio. Mortes etiam eminus
inimices creberrime infligunt, quia utuntur arcubus, et multis instrumentis bellicis nituntur. Sed
tamen multum tunc dedidicerant usum praeliandi, quoniam habuerant diuturnum tempus feriandi.
Jactitant tamen se de Francorum stirpe duxisse genealogiam, eorumque proavos a Christianitate
descisse. Dicunt etiam nullos naturaliter debere militare nisi se et Francos. Si tamen Cristianismum
ultronei redirent, tunc demum de Francorum prosapia exortos (P. 35) sese recte gloriarentur. Hoc
ad praesens sufficiat, quoniam indubitanter viri sunt ingeniosi, callidi et bellicose, sed, proh
dolor! A Deo alienati. Obfuscatur igitur ingenuitas illa, qua, sicuti dicunt, oriundi emanaverunt,
quia verae oliviae, quae Christus est, neutiquam inserti sunt».
4
Histoire anonyme de la premiere croisade // Etabli et traduit par L. Brehier. P., 1924.
40
В.В. Прудников
данный отрывок как «любопытный намек»1 на легенду о троянском происхождении франков и турок.
Историк-медиевист С.И. Лучицкая как специалист в области истории
средневековых христианских представлений об исламе выражает свое
удивление по поводу столь необычного пассажа и объясняет его проявлением особенностей, присущих описанию Другого, миметическим
сходством, когда Другой становится тождественным «Я», и граница инаковости нарушается2. «Таким образом, если военные качества мусульман и признаются, то лишь в том случае, когда мусульман преображают
в христианских рыцарей, обнаруживают общее с ними происхождение и
пр., – то есть “Другого” делают “своим”»3. В то же время нестабильность
идентичности христиан компенсируется непоколебимостью религиозного барьера, разделяющего христиан и иноверцев.
С.И. Лучицкая справедливо утверждает, что «хронисты весьма часто
с похвалой отзываются о военных доблестях мусульманских воинов»
будь то турки-сельджуки Малой Азии, арабы Сицилии или мавры Испании4. Но в данном случае из всех мусульманских народов только турки
претендуют на кровное родство с франками.
Французский историк А. Боссуа5 считает, что легенда о троянском
происхождении европейских народов для современных историков является абсурдом сродни невероятным басням, а для людей Средневековья,
для которых не было разницы между литературой и историей, являла
собой подобие расовой теории и имела силу истины, которая служила
делу укрепления национального единства6.
Легенда о троянском происхождении была очень популярной в Западной Европе с VII по XV в., то есть на протяжении всего периода
Средневековья. Своим троянским происхождением похвалялись не только франки, норманны, бретонцы, но и венецианцы, венгры, жители провинции Эно, Фландрии, Брабанта, правящие дома Бургундии и Австрии,
города Тур, Мец, Реймс, Женева, Ксантен и многие другие7.
Жак Пусе считает, что легенда о троянском происхождении в Средние века и Новое время была неким пережитком Римской империи, тем
Ibid. P. 51.
Лучицкая С.И. Указ. соч. С. 213.
3
Там же. С. 214.
4
Там же. С. 212.
5
Bossuat А. Les origines troyennes : leur rôle dans la littérature historique du XVe siècle // Annales
de Normandie. T. 8. 1958. P. 187–197.
6
Ibid. P. 197.
7
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance // Folia Electronica
Classica. 2003. N 5, janvier-juin: http://bcs.fltr.ucl.ac.be/FE/05/anthenor2.html (28.10.2012).
1
2
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
41
не менее представляла собой, прежде всего, активно действующую политическую идеологию, которая менялась на протяжении веков в зависимости от различных целей1.
В некотором смысле легенда о Трое объединяла народы Европы не
в реальной истории, но в воображении, исторической фантазии. Но
вместе с тем этот мнимый и исторически ложный миф способен был
оказывать сильное влияние на реальную историю. В качестве примера
Пусе ссылается на войны эпирского царя Пирра с римлянами, в которых миф о троянском происхождении сыграл большую роль, связанную с сицилийским городом Сегестой, которую якобы основали выходцы из Трои. Говорит Пусе и о большом влиянии этой легенды в
Средние века на политические и военные отношения Англии и Франции, Шотландии и Франции, между турками и Западом, между Венецией и Падуей и т.д.2
Миф о троянском происхождении зачастую служил средством легитимации различных политических и идеологических притязаний3. Римляне стремились отмежеваться от эллинистической традиции, возвести
свой род к богам и тем самым оправдать претензии на мировое господство4. Норманнские герцоги нуждались в придании легитимности завоеванных ими территорий5. Правители Бургундии пытались обосновать
независимость созданного ими государства6.
И.Я. Эльфонд считает, что миф о троянском происхождении являлся династическим мифом, который возводил основание династии «к
временам даже более древним, чем эпоха классической античности».
Таким образом, «античная традиция служила облагораживанию династического мифа»7. Он создавался в интересах правящей династии
как «le mythe d’anoblissement par excellence» (миф дворянства по
преимуществу)8 и оставался таким в сознании современников вплоть
до XVI столетия.
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance .
Poucet J. Les Troyens aux origines des peuples d’Occident, ou les fantasmes de l’Histoire //
Folia Electronica Classica. 2003. N 5, janvier-juin: http://bcs.fltr.ucl.ac.be/FE/05/anthenor2.html
(28.10.2012).
3
Лучицкая С.И. Указ. соч. С. 213.
4
Bouet P. De l’origine troyenne des Normands // Annales de Normandie. T. 26. 1995. Р. 402.
5
Ibid. Р. 401.
6
Асейнов Р.М. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV в.
[Электронный ресурс] // СВ. 2002. Вып. 63 (3). Режим доступа: http://www.en.srednieveka.
ru/journal/cat/110 (28.10.2012).
7
Эльфон И.Я. Эволюция династического мифа в культуре Франции позднего Средневековья
[Электронный ресурс] // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. М., 2006.
Режим доступа: http://annales.info/evrope/small/dinmif.htm (2.11.2012).
8
Poucet J. Les Troyens aux origines des peuples d’Occident, ou les fantasmes de l’Histoire.
1
2
42
В.В. Прудников
Вместе с тем, по мнению М.Е. Грабарь-Пассек, в XI–XII вв. в средневековой литературе наметился интерес не только к историческим и династическим вопросам, но и к событиям самой войны и ее героям:
«В трактовке троянского сюжета ясно намечаются две линии: первая
носит характер пессимистической оценки судьбы человека, примыкая к
ортодоксальному церковному учению о бренности земной жизни, непрочности земной славы и величия. Произведения с этой тенденцией делают упор на трагический исход Троянской войны. Вторая линия связана
непосредственно с исторической обстановкой XII и XIII вв. — временем
крестовых походов, со стремлением к выходу за пределы узких феодов, к
знакомству с далекими неведомыми странами, к покорению богатого
Востока, сулившему и обогащение и славу»1.
Миф о Троянской войне в период расцвета рыцарского эпоса и открытия дороги на Восток во время крестовых походов пробуждали интерес к Азии и Византии2. В то же время М.Е. Грабарь-Пассек подчеркивает изначально враждебную политическую направленность Троянского
мифа по отношению к Византии:
«Не только сам Эней, потомки которого основали Рим, остается как
бы идеальным прародителем западных королей, но и другие троянские
беглецы, Антенор и его потомки, а также сыновья Гектора, число которых в средневековых легендах все увеличивается, становятся любимыми героями. Гомер не только неизвестен в оригинале, но и не пользуется симпатиями – ведь он стоял за греков, и его наследницей представляется западным хронистам и поэтам ненавистная и враждебная
Византия. Именно эту крутую перемену политических симпатий надо
всегда иметь в виду при изучении средневековых версий Троянской
войны»3.
Римские историки признавали за некоторыми галльскими племенами
право считать себя потомками троянцев. По словам Цезаря, римский сенат «неоднократно именовал Эдуев братьями по крови»4. Корнелий Тацит передает, что Эдуи первыми получили право становиться сенаторами, так как «они единственные из Галлов именовались братьями РимскоГрабарь-Пассек М.Е. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. М.,
1966. С. 199.
Там же. С. 197.
3
Там же. С. 192.
4
Caesaris Iuli Commentariorum De Bello Gallico [Electronic resource] // : http://www.thelatinlibrary.com/caesar/gall1.shtml (2.11.2012). I, 33. «Haeduos, fratres consanguineosque saepe
numero a senatu appellatos».
1
2
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
43
го народа»1. Лукан2 и Аполинарий Сидоний3 сообщают, что Арверны
заявляли о своем братском родстве с римлянами по крови и общем происхождении от «Илионского народа»4. Несмотря на столь очевидные
свидетельства римских авторов, ни одно из галльских племен так и не
обзавелось собственным мифом о троянском происхождении по примеру римлян.
Источниками создания мифа о троянском происхождении франков
послужили две раннесредневековые хроники: составленная в 660 г.
«История Франков» Фредегара5 и анонимная хроника Gesta Regum
Francorum6 или Liber Historiae Francorum, датируемая 727 г. По мнению
Ж. Пусе эти две латинские хроники взаимно дополняют друг друга7.
Из известных нам средневековых авторов Фредегар первый называет
Трою родиной франков, а Приама «первым франкским королем»8:
«Потом, как написано в исторических книгах, их королем был Фрига.
После этого они разделились на две части: одна отправилась в Македонию и стала называть себя македонянами — по имени того народа, который принял их к себе. Когда они, соединившись с этим народом, умножились, из их имени произошли позднейшие македоняне, очень храбрые
воины. Ведь и впоследствии, во времена Филифа и его сына Александра
молва об их храбрости подтвердилась. Другую их часть, вышедшую из
Фригии, заманил в ловушку Одиссей, но не поймал их, а только изгнал, и
они с женами и детьми странствовали по многим местам и избрали себе
короля по имени Франкион, от его имени они и были названы франками.
Франкион был очень храбр и воевал со многими народами, опустошил
Tacitus C. Annales ab excessu divi Augusti [Electronic resource]. Oxford, 1906. : http://www.
perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.02.0077%3Abook%3D11%3Ach
apter%3D25 (2.11.2012). XI, 25. «…soli Gallorum fraternitatis nomen cum populo Romano
usurpant».
2
Lucanus М.А. Pharsaliae Libri X. [Electronic resource]. Leipzig, 1835: http://www.perseus.
tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.02.0133%3Abook%3D1%3Acard%
3D396 (2.11.2012).
3
Apollinaris Sidonius. Poems and Letters [Electronic resource]. Vol 1–2. L.,; Cambridge,
Massachusetts, 1936. http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus:text:2008.01.0549:
book=7:poem=7:section=2&highlight=iliaco (2.11.2012).
4
Lucanus М.А. Pharsaliae. I, 427-428. «Aruernique ausi Latio se fingere fratres // sanguine ab
Iliaco populi...»; Apollinaris, Sidonius Poems and Letters. 7.7.1. «Aruerni audebant se quondam
fratres Latio dicere et sanguine ab Iliaco populos computare...».
5
Monod G. Études critiques sur les sources de l’histoire mérovingienne: La Compilation Dite de
Frédégaire. Vol. 10. P., 1885.
6
Liber Historiae Francorum / Ed. Bruno Krusch // Monumenta Germaniae Historica, Scriptores
Rerum Merovingicarum, II. Hannover, 1888. P. 215–328.
7
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance.
8
Monod G. Études critiques. I. IV. P. 35. «Exinde origo Francorum fuit, Priamo primo régi
habuerunt».
1
44
В.В. Прудников
часть Азии, перешел в Европу и поселился между Рейном и Дунаем. После смерти Франкиона, так как они сильно уменьшились в числе, они
выбрали из своей среды герцогов. Однако они оставались независимыми
и долго жили под началом герцогов до времени консула Помпега, который воевал с ними, так же как и с другими германскими племенами, и
подчинил их римлянам. Но франки сейчас же вступили в союз с саксами,
восстали против Помпега и отказались ему подчиняться. Помпег умер,
сражаясь в Испании со множеством племен. С того времени и до сего дня
ни один народ не мог победить франков. Так же, как македоняне, принадлежавшие к тому же племени, они, несмотря на многие тяжкие войны,
всегда старались быть свободными и не подчиняться чужому
владычеству...»1.
Liber Historiae Francorum более подробно повествует о троянском
происхождении франков:
«Но другие правители, бывшие в этом городе, Приам и Антенор, взяв
с собой оставшуюся часть троянского войска, с двенадцатью тысячами
человек поднялись на корабли и прибыли к устью реки Танаис. Потом
они попали в болота Меотиды и достигли Паннонии, лежащей недалеко
от Меотийских болот. Здесь они остановились, построили город и назвали его Сикамбрией. Они долго оставались там и стали великим народом»2.
Цит. по: Грабарь-Пассек М.Е. Указ. соч. С. 193. Monod G. Études critiques. I. IV–VI. P. 35–
36. «Postea per historiarum libros scriptum est, qualiter habuerunt régi Friga. Postea partiti sunt
in duabus parlibus, una pars perrexit in Macedoniam, uocati sunt Macedonis, secundum populum
a quem recepti sunt et regionem Macedoniae, qui oppremebatur a gentes uicinas inuitati ab ipsis
fuerunt, ut eis praeberent auxilium. Per quos postea cum subiuncti in plurima procreatione
creuissent, ex ipso génère Macedonis fortissimi pugnatores effecti sunt. Quod in postremum in
diebus Phyliphy régis et Alexandri fili sui fama confirmat illorum fortitudinem qualis fuit. Nam et
illa alia pars quae de Frigia progressa est ab Olexo per frai decepti, tamen non captiuati nisi
exinde eiecti per multis regionibus peruacantis cum uxores et liberos electum a se régi Francione
nomen, per quem Franci uocantur. In postremum eo quod fortissimus ipse Francio in bellum
fuisse fertur et multo tempore cum plurimis gentibus pugnam gerens partem Asiae vastans in
Eurupam dirigens inter Renum uel Danuuium et mare consedit. Ibique mortuo Francione cum iam
perproeliatanta que gesserat parva ex ipsis manus remanserat, duces ex se constituerunt. Attamen
semper alterius dicione negantes, multo post tempore cum ducibus transaegerunt usque ad
tempore Ponpegi consolis, qui et cum ipsis demicans seo cum reliquas gentium nationes quae in
Germania babitabant totasque dicione subdidit Romanam. Sed continuo Franci cum Saxonibus
amicicias inientes aduersus Pompegium reuellantis ciasdem rennuerunt potestatem. Pompegius in
Spaniam contra gentes demicans plurimas moretur. Post haec nulla gens usque in presentem diem
Francos potuit superare, qui tamen eos suae dicione potuisset subiugare. Ad ipsum instar ipsum et
Macedonis qui ex eadom generatione fuerunt; quiamuis grauia bella fuissent adtrito, tamen
semper liberi ab externa dominatione uiuere conati sunt».
2
Liber Historiae Francorum. Р. 241–242. «Alii quoque ex principibus, Priamus videlicet et
Antenor, cum reliquo exercitu Troianorum duodecim milia intrantes in navibus, abscesserunt et
venerunt usque ripas Tanais fluminis. Ingressi Meotidas paludes navigantes, pervenerunt intra
1
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
45
В это время против римского императора Валентиниана восстало
«злобное племя аланов»1, которое римлянам удалось разбить, но часть
племени бежала за Дунай и скрылась в Меотийских болотах. Римский
император призвал выгнать оттуда «этот злобный народ»:
«Троянцы собрались вместе, тайком подстерегли аланов – на это они
были мастера – и изрубили их. Тогда император Валентиниан назвал их
франками – это слово аттическое, в переводе оно означает “дикие” – за
твердость и исключительную храбрость духа»2.
После этого Валентиниан отправил к «троянцам» сборщиков податей, которых франки подстерегли и убили, чтобы окончательно освободиться от римлян. В ответ разгневанный Валентиниан отправил войско
против «троянцев», в битве с которым франки потерпели поражение и
погиб их вождь Приам;
«Они ушли из Сикамбрии, достигли крайних пределов Рейна и германских областей, поселились там со своими князьями, Маркомиром,
сыном Приама, и Сунно, сыном Антенора, и жили там долго. После смерти Сунно они решили избрать себе короля, как было принято у других
народов. Они избрали Фарамунда, сына Маркомира»3.
Ж. Пусе попытался идентифицировать географические названия и восстановил путь «троянских» беженцев: плавание по Черному, а затем Азовскому морям до устья Дона, откуда они отправились по суше к Дунаю на
территорию современной Венгрии. Местоположение Сикамбрии определить сложнее, есть мнение, что она находилась на месте Будапешта4.
Для нас приведенные выше латинские хроники представляют интерес не только как первоисточники возникновения мифов о троянском
происхождении франков и других европейских народов, но как первое
упоминание в латинской традиции троянского происхождения турок.
terminos Pannoniarum iuxta Meotidas paludes et coeperunt aedificare civitatem ob memoriale
eorum appellaveruntque eam Sicambriam, habitaveruntque illic annis multis creveruntque in
gentem magnam».
1
Цит. по: Грабарь-Пассек М.Е. Указ. соч. С. 194.
2
Liber Historiae Francorum. Р. 243. «Tunc appellavit eos Valentinianus imperator Francos Attica
lingua, hoc est feros, a duritia vel audacia cordis eorum».
3
Цит. по: Грабарь-Пассек М.Е. Указ. соч. С. 195. Liber Historiae Francorum. Р. 244. «Illi
quoque egressi a Sicambria, venerunt in extremis partibus Reni fluminis in Germaniarum oppidis,
illucque inhabitaverunt cum eorum principibus Marchomire, filium Priamo, et Sunnone,filio
Antenor; habitaveruntque ibi annis multis. Sunnone autem defuncto, acciperunt consilium, ut
regem sibi unum constituerent, sicut ceterae gentes. Marchomiris quoque eis dedit hoc consilium,
et elegerunt Faramundo, ipsius filio».
4
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance.
46
В.В. Прудников
Фредегар не только повествует о разделении «троянцев» на македонцев и франков, но и говорит о неком третьем народе:
«Молва утверждает, что третьим по счету того же происхождения
было племя торков. Когда, продвигавшиеся со множеством сражений,
франки переправились из Азии в Европу и собрались идти вверх по берегу Дуная (река между Океаном и Тракией), часть из них предпочла
остаться и выбрала себе короля по имени Торкот, по этой причине племя
получило название турок»1.
Насколько серьезно можно относиться к сообщению Фредегара о
турках? Хроника Фредегара по большей части является компиляцией
из работ более ранних авторов, в которой различают несколько наслоений2.
Английский ученый Рансимен3 с большим предубеждением относится к авторству Фредегара, тем не менее сведения самой хроники о троянском происхождении турок Анатолии он не считает фальшивкой, интерполяцией или заблуждением! Более того, Рансимен предполагает, что на
Западе было известно о неком турецком посольстве, которое прибыло в
Константинополь в 586 г.4 По его мнению, турки-сельджуки могли узнать о троянском мифе до Первого крестового похода от викингов-скандинавов, которые сохраняли в своей устной традиции предания о троянском происхождении. В XIII в. эта устная традиция нашла отражение в
Младшей Эдде:
«Из первых глав мы узнаем, что у Юпитера был сын, Дарданус, который стал основателем Трои. Приам был его наследником в пятом поколении; и после падения Трои часть троянцев отправилась на Восток.
Через двадцать поколений после Приама их вождем стал Водин или
Один, который жил с женой Фригидой или Фригг в “Tyrkland”. Они
решили эмигрировать и отправились в Ютландию, где Один основал
город-государство, в котором сохранились некоторые институты, существовавшие в Трое и к которым “Tyrks” привыкли. Во главе с его наследниками это государство расширилось; и со временем Троянский
язык стал языком Норвегии, Дании, Саксонии и Англии. Скорее всего
1
Monod G. Études critiques. I. IV. P. 36. «Tercia ex eadem origine gentem Torcorum fuisse fama
confirmat. Ut cum Franci Asiam peruacantis pluribus proeliis transissent ingredientis Eurupam
super litore Danuuiae, fluminis inter Ocianum et Traciam, ina ex eis Ibid pars resedit electum a se
utique regem nomen Torquoto per quod gens Turquorum nomen accepit».
2
Грабарь-Пассек М.Е. Указ.соч. С. 192.
3
Runciman S. Teucri And Turci // Medieval And Middle Eastern Studies: In Honor of Aziz Suryal
Atiya. Leiden, 1972. Р. 344–348.
4
Ibid. P. 346.
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
47
это Северное королевство, имевшее Трояно-Турецкое происхождение,
находилось в Исландии»1.
Таким образом, скандинавы из Исландии, которые служили в варяжском корпусе при дворе византийских императоров, находились под командованием норманнских авантюристов в Малой Азии, направлялись в
паломничество в Иерусалим, участвовали в Манцикертском сражении и
попадали в турецкий плен. Одним словом, связи скандинавов с туркамисельджуками могут объяснить, почему последние, по словам хронистов
Первого крестового похода, «утверждали» и «хвастались» своим троянским происхождением2.
Идеи Рансимена относительно «троянского происхождения туроксельджуков» очень интересны и оригинальны, хотя они не столько дают
объяснение поставленных ранее вопросов, сколько ставят перед исследователем новые. Безусловно, трудно объяснить столь ранние свидетельства о существовании турок в западной традиции.
Непонятно, почему Рансимен пренебрегает литературной традицией,
существовавшей в Западной Европе в пользу скандинавского эпоса, существовавшего в форме устных сказаний. До сих пор Младшая Эдда остается крайне сложным для изучения и противоречивым источником. Кроме
этого, миф о троянском происхождении франков возник на несколько столетий раньше первых попыток записать предания скандинавов.
Логичнее было бы предположить, что турки-сельджуки могли узнать
о троянском мифе не от скандинавов, а от норманнов, которые не только
приобщились к культуре Западной Европы в Нормандии, но и сохранили
память о своем скандинавском происхождении. Вместе с тем почти синхронно с турками-сельджуками норманны появляются на территории
Византии, а с середины XI в. начинают активно проникать в Малую
Азию в качестве наемников византийских императоров.
Очевидно, что традиция троянского мифа не только не угасала в Западной Европе, но только набирала обороты вплоть до XVI столетия. Благодаря норманнским хронистам она расцветает в Нормандии в XI–XII вв.
Основатель норманнской историографической традиции хронист
франко-норманнского происхождения Дудо из Сент-Квентина между
1015 и 1025 гг. пишет историю первых норманнских правителей, чтобы
облагородить происхождение тех, кого еще не так давно именовали
«пиратами»3:
Runciman S. Teucri And Turci. Р. 347.
Ibid.
3
Dudonis, Sancti Qvintini. De moribus et actis primorum Normanniae ducum. Caen, 1865.
P. 130. «Piratae qui Rhodomensem prouinciam incolebant».
1
2
48
В.В. Прудников
«Даки, прозванные так от данаев или данов, похвалялись своим происхождением от Антенора. Который, после разрушения Трои, ускользнул
из гущи ахейцев и достиг берегов Иллирии вместе со своими соратниками. Эти же Даки, как известно, изгнанные из своей земли, во главе с вождем Гастингсом со временем заполонили и свирепо стали захватывать
Францию»1.
Дудо удалось невозможное: пользуясь игрой слов, фонетическим
сходством первого слога, он объединяет в одно целое датчан из Скандинавии (dani), данайцев из эпоса Гомера (danai) и даков из Иллирии (daci).
Пьер Буэ2 считает, что в данном случае Дудо под влиянием хроники Фредегара и Liber Historiae Francorum «творчески» переработал текст «Энеиды» Вергилия о странствии Антенора: перенес место высадки троянцев
из долины реки По (где находился «залив Иллирии»3 по Вергилию) на
Дунай в Дакию, тем самым произвел «данов» от «даков», нисколько не
смущаясь тем, что «данайцы» Вергилия были «греками»4. Эта модель
троянского происхождения норманнов в дальнейшем применялась многими средневековыми авторами для создания новых генеалогий, в том
числе Саксоном Грамматиком, который выводил датчан «данов» от «данайцев», ссылаясь при этом на хронику Дудо5.
Продолжатель Дудо Вильгельм Жюмьежский6 подошел к вопросу
происхождения норманнов более основательно с исторической точки
зрения. В 1070 г. он закончил работу над своей хроникой, в которой он
дополнил данные Дудо, взятые из «Энеиды» Вергилия и Liber Historiae
Francorum. Вильгельм был уверен, что норманны или «dani» произошли
от готов из Сканзы7. Он выводит происхождение «троянцев» от библейского Ноя, через его сына Яфета, от которого произошло мифическое
племя «магогов», которые путем этимологических ухищрений, благодаря иллюзорному этимологическому сходству, становятся «готами из
Сканзы». Модель превращения «магогов» в «готов» Вильгельм позаим1
Ibid. P. 130. «Daci nuncipantur a suis danai vel dani. Gloriantur se ex antenore progenitos.
Quique troie fuerunt depopulatis. Mediis elapsus achivis. Illiricos fines penetravit cum suis. Hi
namque daci relato ritu olim a suis expulsi. Qua suos tractus francia protense exporgit. Cum duce
Anstinno ferociter sunt apulsi».
2
Bouet P. Dudon de Saint-Quentin et Virgile: l’«Énéide» au service de la cause normande
// Annales de Normandie. T. 23. 1990. P. 215–236.
3
Современный Венецианский залив.
4
Bouet P. Dudon. Р. 228.
5
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance.
6
Guillame de Jumeges. Gesta Normannorum ducum / Ed. J. Marx. Rouen. P., 1914.
7
Ibid. I. 4. «Sed siue hoc siue illud cause extiterit, originem tamen a Gothis noscuntur ducere
Dani».
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
49
ствовал у Исидора Севильского1, а саму идею происхождения норманнов
от готов, по всей видимости, взял из «Гетики» Иордана2.
«Готы из Сканзы» (Скандинавии) во главе со своим королем Беригом
(Berig) первоначально отправились в Германию, затем в болота Меотиды, а после этого заняли Дакию (Datia), которая также была известна как
Данмарка (Danamarcam). Таким образом, Вильгельм вернулся к модели
предложенной Дудо, и поставил знак равенства между «dani» и «daci».
Вильгельм считал, что и «троянцы» произошли от «готов», поэтому он
создает вторую генеалогическую линию, в соответствии с которой после
падения Трои «две тысячи рыцарей и пятьсот мужей»3 во главе с Антенором отправились в Германию, а затем в Дакию (Datia), которую они переименовали в Данмарку (Danamarcam), по имени своего короля Даная4.
Ордерик Виталий5, создававший «Церковную историю» в течение
25 лет (с 1015 по 1140 г.), предложил свой вариант происхождения норманнов от троянцев:
«По своему происхождению троянцы, как говорят, берут начало от
отважного племени скифов. После разграбления Трои фригиец Антенор
добрался до Иллирии, где долгое время скитался вместе с товарищами по
изгнанию в поисках места для поселения. В результате он поселился на
берегу океана на севере и стал владеть прибрежными землями вместе со
своими соратниками и потомками. От его сына Дана этот народ, происходивший от троянцев, стал называться данами. Они изначально были
жестокими и воинственными людьми и управлялись сильными королями,
но они отвергали веру в Христа очень долгое время»6.
По мнению П. Буэ, Ордерику удалось весьма оригинальным образом
объединить версии троянского происхождения норманнов Дудо и Вильгельма Жюмьежского: троянцы происходят от скифов/готов, Антенор
приводит их в Иллирию, откуда они мигрируют на север в Германию/
Bouet P. De l’origine troyenne des Normands. Р. 407.
Ibid. Р. 408.
3
Guillame de Jumeges. Gesta. I. 4 «…duobus milibus militum et quingentis viris…».
4
Ibid. «… ac per multimodos Ponti anfractus Germaniam appulisse, atque postmodum in Datia
regnasse, eam a quodam Danao, sue stirpis rege, Danamarcam nuncupasse».
5
Оrderici Vitalis. Saeculum XII: Оrderici Vitalis Angligenae Coenobii Uticensis Monachi:
Historia Ecclesiastica // Patrologiae Cursus Completus. Series Latina. Migne J.-P. T. 188. P., 1855.
Р. 17–984.
6
Ibid. IX. 4. P. 654–655. «De feroci gente scythatum origo trojanorum, uti refertur, process.
Quibus in excidium redactis, Phrigius Antenor Illiricos fines penetravit, et cum vicinis exultantibus
diu longeque locum habitationis quaesivit. Denique supra littus Oceani maris, in boreali plaga
consedit, et sibi, sociisque et haeredibus suis maritimam regionem incoluit, et at Dano, filio ejus,
gens illa, e trojanis orta, danorum nomen accepit. Haec gens crudelis simper et bellicose fuit, et
fortissimos reges habuit; sed fidem Cristi vix sero recipere voluit».
1
2
50
В.В. Прудников
Дакию и там становятся данами/данайцами1. В основе идентификации
норманнов-троянцев-скифов лежит воинственный, отважный дух этих
племен, который Ордерик в отличие от своих предшественников рассматривает как дефект их характера.
Легенда о троянском происхождении данов и норманнов в той или
иной из приведенных выше вариаций находит свое отражение в трудах
многих норманнских и англо-норманнских хронистов XII в.: Вильгельма
Малмьсберрийского (Guillelmus Malmesburiensis; умер в 1143), Роберта
из Ториньи (Robert de Torigni; умер в 1186), Генриха Хантингтонского
(Henricus Huntindoniensis; умер в 1160), Жерве Кентерберийского
(Gervasus Cantuariensis; умер в 1210), в национальном эпосе Нормандии
«Роман о Роллоне» поэта Васа (Wace, 1174) и в «Романе о Трое» Бенуа де
Сент Мора (Benedictus de Sancta Maura, 1173).
В одной из дошедших до нас редакций «Истории деяний в заморских
землях» Вильгельм Тирский говорит о троянском происхождении туроксельджуков:
«С самого начала племя Турок или Туркоманов (ибо оба они происходят от одного рода) было северным. Как они сами утверждают, и это содержится в наших хрониках, что они были названы по имени их вождя Турка,
который после падения Трои вывел их в области Гипербореи, где они отказались от использования оружия и бродили в заботе о стадах овец и рогатого скота. Племя совершенно нецивилизованное, не имевшее постоянного
местопребывания»2.
Французский хронист Ригор (1150–1209 гг.) в соответствии с канонической версией Фредегара и Liber Historiae Francorum считает, что после
разрушения Трои Франсион и Турк отправились во Фракию, где какое-то
время жили на берегах Дуная. «Но после некоторого времени Турк со
своими людьми, отделившись от своего кровного родственника Франциона, перебрался в нижнюю Скифию и правил там. От него ведут свое
происхождение остроготы, ипоготы, вандалы и норманны»3. По всей виBouet P. De l’origine troyenne des Normands. Р. 409.
Цит. по: Lushchenko M. L’image de l’Asie Mineure et des Turcs dans les textes narratifs
du Moyen Âge français (XIIe-milieu du XVe siècle). Vancouver, 2011. P. 107. «Gens igitur
Turcorum sive Turcomannorum nam ab eodem habuerunt originem ab initio septentrionalis fuit.
Dicti autem sunt prout ipsi asserunt idque ipsum etiam in nostris continetur cronicis, a quodam
eorum duce Turco nomine, sub quo post excidium Troianum ad regiones Yperboreas se
contulerunt, ubi armorum usu relicto procurandis gregibus et armentis vacabant, gens inculta
penitus et certam non habens sedem».
3
Ригор. Деяния Филиппа-Августа. Избранные фрагменты [Электронный ресурс] //
Кентавр. Studia classica et mediaevalia, № 4. 2008. Режим доступа: http://www.vostlit.info/
Texts/rus17/Rigord/frametext2.htm (12.12.2012).
1
2
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
51
димости, Ригор не хотел сказать, что турки являлись предками норманнов и что в данном случае произошла накладка при переписывании старой легенды на новый лад.
Альберт из Любека, который в 1172 г. сопровождал герцога Саксонии
и Баварии Генриха Льва во время его паломничества в Иерусалим, говорит о приеме, оказанном в Малой Азии сельджукским султаном Кылыч
Арсланом II:
«И так они прошли к городу, который на языке турок называется Ракилеи, на нашем языке Эраклия… Герцог же, придя туда,
был великолепно принят турками и затем был проведен до Аксарата, где его встретил с величайшей радостью султан, обнимая и
целуя его, говоря, что он его родственник. И когда герцог спросил, в каком они состоят родстве, тот ответил: “Некая благородная госпожа из немецкой земли вышла замуж за короля рутенов,
который родил от нее дочь, она же прибыла в нашу страну и от
нее происхожу я”»1.
В то же время итало-норманнские хронисты второй половины
XI века: Готфрид Малатерра2, Амато из Монтекассино3, Вильгельм Апулийский4, которые столь ярко и подробно описали деяния сыновей Танкреда Готвильского, не потрудились даже намекнуть на троянское происхождение и тем самым придать блеск власти новых сеньоров Южной
Италии и Сицилии. По всей видимости, политические и идеологические
амбиции норманнских завоевателей в этом регионе Средиземноморья не
требовали подобной формы легитимации? Миф о троянском происхождении франков по своей сути был направлен против признания власти
римского папы5. Южноиталийские норманны являлись вассалами рим1
Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия, середина XII – середина
XIII в. / Составление, пер. и коммент. М.Б. Свердлова. М., 1990. С. 362. «Et ita pervenerunt
ad civitatem qui iuxta lingua Turcorum dicitur Rakilei, in nostra lingua Eraclia… Dux autem illuc
perveniens magnifice susceptus est a Turcis et inde deductus est Axarat, ubi occurrit ei soldanus
letissimus, amplexans et deosculans eum, dicens, eum consanguinem suum esse. Cumque dux
perquireret affinitatem consanguinitatis, ille respondit: Quedam nobilis matrona de terra
Theutonicorum nupsit regi Ruthenorum, qui genuit ex ea filiam, cuius filia devenit in terram
nostram, de qua ego descendi».
2
Malaterra G. De rebus gestis Rogerii Calabriae et Siciliae comitis et Roberti Guiscardi ducis
fratris eius // Rerum Italicarum scriptores. Raccolta degli storici italiani. T. 5. Bologna, 1928.
3
Amatus di Montecassino. Storia dei normanni di Amato di Montecassino, ed. V. de Bartholomeis
(Fonti per la Storia d`Italia) [Text] / Amatus di Montecassino, V. de Bartholomeis. Roma, 1935. 423 р.
4
Guillaume de Pouille. La Geste de Robert Guiscar / Ed., tr., comm. et intr. par M. Mathieu.
Palermo, 1961.
5
Ж. Пусе со ссылкой на Вателе (P. Wathelet) говорит о том, что миф о троянском
происхождении франков возник против власти папы или императора, поскольку франки
52
В.В. Прудников
ских пап, поддержка которых в немалой степени способствовала их
успешной легитимации.
У норманнов Южной Италии не было необходимости подтверждать
свою принадлежность к французской нации путем внедрения мифа о троянском происхождении в сознание своих поданных, так как в своих владениях они были вассалами папы, а не французских королей. В вопросе
национальной самоидентификации они сохраняли традицию, берущую
начало от Вильгельма Жюмьежского1, и расшифровывали термин «норманны» как «люди, пришедшие с Севера»2, а точнее, из Норвегии3.
В хрониках норманнских авторов Первого крестового похода мы также не наблюдаем случаев использования мифа о троянском происхождении, за исключением приведенного выше отрывка у Анонима об общем
происхождении франков и турок. Вместе с тем Робер де Клари после
взятия Константинополя в 1204 г. франками и венецианцами трактует
это событие как месть грекам за их преступления против троянцев.
Сообщение Робера может представлять интерес как иллюстрация
того, откуда другие народы, в частности турки-сельджуки, могли узнать
о троянском мифе. Робер рассказывает о вторжении на земли латинской
империи «влахов и куманов», которые пожелали для ведения переговоров встретиться с предводителем франков Пьером де Брешелем:
«Тогда мессир Пьер отправился туда, прихватив трех рыцарей; и он
оседлал большого коня; и когда он появился вблизи войска влахов и Иоанн Влашский узнал, что он приехал, то отправился ему навстречу, а вместе с ним знатные люди Влахии; и тогда они приветствовали его и устроили ему добрый прием, и потом они с большим удивлением глядели на
него, так как он был очень высоким, и они говорили с ним о том и о сем
и наконец сказали ему: “Сеньор, мы очень дивимся вашей доброй коннице, и мы очень изумлены тем, что вы ищете добычу в этой стране, вы,
который сами из столь далекой земли, и тем, что вы явились сюда завоеникогда не были под игом римлян и в политическом отношении не принадлежат Риму.
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance.
1
Guillame de Jumeges. Gesta. I. 4. «Nortmanni autem dicuntur, quia lingua eorum Boreas North
uocatur, homo uero man; inde Northmanni, id est homines boreales per denominationem
nuncupantur».
2
Malaterra. Op. cit. I. 3. P. 8. «Et quia ipsi ab aquiline venerant, Normanni dicti…»; Amatus. Op.
cit. I. 1. P. 9–10 «laquel gent premerement habiterent en une ysulle qui se clamoit «Nora»; et pour
ce furent clamez «Normant», autresicomme «home de Nore». «Man» est à dire, en langue
thodesche, «home»; Guil. Op. cit. I. 6–10. “Hos quand ventus, quem lingua soli genialis nort
vocat, advexit boreas regionis ad oras, a qua digressi fines petiere Latinos, et man est apud hos,
homo quod perhibetur apud nos; Normanni dicintur, id est homines boreales».
3
Малатерра считает, что основатель Нормандии герцог Ролло был родом из Норвегии.
(Malaterra. Op. cit. I. 1. P. 8 «…ex Norveja»).
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
53
вывать новую землю”. “Разве у вас нет земель в вашей стране, – сказали
они, – с которых вы можете прокормиться?” И мессир Пьер ответил им:
“Ола-ла! – сказал он, – неужто вы не слышали, как была разрушена великая Троя и из какой башни?” – “Ну, как же! Конечно, – сказали влахи и
куманы, – мы хорошо наслышаны об этом, но это было так давно”. – “Разумеется, – сказал мессир Пьер, – но Троя принадлежала нашим предкам,
а те из них, кто уцелел, они пришли оттуда и поселились в той стране,
откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы
поэтому и прибыли сюда, чтобы завоевать землю»1.
Можно предположить, что норманнские предводители при первых
контактах с турками в Малой Азии могли воспользоваться троянским
мифом для достижения своих личных целей. В то время, когда Жерве
Франкопулос, Роберт Криспин, Руссель де Баллиоль устраивали мятежи
в Малой Азии, они остро нуждались в легитимации собственных политических устремлений. Антивизантийская направленность мифа позволяла сплотить различных врагов империи в Малой Азии: местных сепаратистов и турок-сельджуков. Первых можно было привлечь «малоазийским» происхождением «франков», а вторых – легендой о троянском
происхождении франков и турок.
Вследствие крестовых походов и в связи с ростом интереса к Востоку
в конце XII в. появляются первые рассказы о происхождении турок? не
имеющие ничего общего с бытовавшей на Западе традицией. Архиепископ Тирский Вильгельм2 между 1170 и 1185 гг. пишет «Историю деяний
в заморских землях», в которой целую главу посвящает племени турок
или туркоманов (Turcorum, seu Turcomannorum)3. Для Вильгельма это
один народ, с той только разницей, что под первыми он понимает туроксельджуков, а под другими – племена оставшихся верными кочевому
укладу жизни4. Вильгельм подробно повествует о происхождении туркоманов и излагает события, начиная с переселения турок в Персию и избрания ими правителя по имени Сельджук.
Сила традиции, опиравшейся на авторитет Фредегара, была так велика, что вера в троянское происхождение турок оставалась непререкаемой
в Западной Европе. Винсент из Бове5 (1190-1264) является автором гигантской по объему и универсальной по содержанию энциклопедии «ВеРобер де Клари. Завоевание Константинополя. М., 1986. С. 75.
Guillaumus, Tyrensus Archiepiscopus. Historia rerum in partibus transmarinis gestarum //
Patrologiae Cursus Completus. Series Latina. T. 201. P., 1855. Р. 209–892.
3
Ibid. Р. 220.
4
Ibid. Р. 222.
5
Vincent de Beauvais. Bibliotheca mundi Vincentii Burgundi. T. 4. Duaci, 1624.
1
2
54
В.В. Прудников
ликое зерцало», которая была переведена на множество языков и пользовалась большим влиянием и авторитетом на протяжении нескольких
столетий. В части «Историческое зерцало», в котором систематически
изложены знания по истории, Винсент пишет: «После ее (Трои. – В.П.)
разрушения великое множество беглецов разделилось на два народа,
одни последовали за Франконом, внуком короля Трои Приама, сыном
Гектора, а другие за Турком, сыном Троила сына Приама. Вследствие
этого и по сей день эти два народа называются Франками и Турками»1.
Список литературы
Асейнов Р.М. Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV в. [Электронный ресурс] // Средние века. Вып. 63. (3). Режим доступа: http://www.en.srednieveka.ru/journal/cat/110(28.10.2012). [Aseynov, R.M.
Politicheskaya mifologia i problema samoopredeleniya Burgundy v XV v. [ Electronic
resourse] // Srednie veka. Vip. 63. (3). Access mode: http://www.en.srednieveka.ru/
journal/cat/110(28.10.2012).]
Головнев А.Е. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург, 2009. [Golovnev E.A. Antropologiya dvijeniya (drevnosti Severnoj
Evrasii). Ekaterinburg, 2009].
Гордлевский В.А. Государство Сельджукидов Малой Азии. М.; Л.: Изд. Академии наук СССР, 1941. [Gordlevskij, V.A. Gosudarstvo Seldjukidov Maloj Asii. M.;
L.: Isd. Akademii Nauk SSSR, 1941].
Грабарь-Пассек М.Е. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. М., 1966. [Grabar-Passek M.E. Antichnie sujeti i formi v zapadnoevropeyskoj
literature. M.: Nauka, 1966.]
Деяния франков и прочих иерусалимцев. Перевод на русский язык и комментарий: Учеб.-метод. пособие / Т.Г. Мякинин, Г.Г. Пиков, В.Л. Портных. Новосибирск, 2010. [Deyaniya frankov i prochih ierusalimcev. Perevod na russkij yazik i
kommentarij: ucheb.-metod. Posobie / T.G. Myakinin, G.G. Pikov, V.L. Portnih.
Novosibirsk, 2010.]
Лучицкая С.И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов.
М., 2001. [Luchickaya S.I. Obraz drugogo: musulmane v hronikah krestovih pohodov.
M., 2001].
Памятники средневековой латинской литературы X—XII веков / Отв. ред. М.Е.
Грабарь-Пассек и М.Л. Гаспаров. М., 1972 [Pamyatniki srednevekovoj latinskoj
literature X–XII vekov. / Otv. red. M.E. Grabar-Passek i M.L. Gaspsrov. M., 1972].
Vincent de Beauvais. Op. cit. II. 66. P. 68. «post cuius eversionem multitudo magna fugiens, et
in duos populos se dividens, alia Franconem Priami regis Troyae nepotem scilicet Hectori filium,
alia Turcum filium Troili filii Priami secuta est; et inde tradunt quidam duos populos scilicet
Francos et Turcos usque hodie vocari».
1
Миф о троянском происхождении норманнов и турок-сельджуков
55
Робер де Клари. Завоевание Константинополя. М., 1986. [Pober de Klari.
Zavoevanie Konstantinopolya. M., 1986.]
Успенский Ф.И. История крестовых походов. М., 2005. [Uspenskij F.I. Istorij
krestovih pohodov. M., 2005.]
Эльфонд И.Я. Эволюция династического мифа в культуре Франции позднего
Средневековья // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. М., 2006.
Режим доступа: http://annales.info/evrope/small/dinmif.htm (2.11.2012). [Elfond I.J.
Evolucija dinasticheskogo mifa v culture Francii pozdnego Srednevekovja //
Svjaschennoe telo korolja: Rituali i mifologija vlasti. M., 2006. Access mode: http://
annales.info/evrope/small/dinmif.htm (2.11.2012).]
Amatus di Montecassino. Storia dei normanni di Amato di Montecassino, ed. V. de
Bartholomeis (Fonti per la Storia d`Italia). R., 1935. 423 р.
Apollinaris S. Poems and Letters / Sidonius Apollinaris. W.B. Anderson // Vol. 1–2.
L., Cambridge (Mass.). 1936. Mode of access:
http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus:text:2008.01.0549:book=7
:poem=7:section=2&highlight=iliaco (2.11.2012).
Baldrici, Episcopi Dolensis. Historia Jerosolimitana // Recueil des historiens des
croisades. Historiens occidentaux. Tome quatrième. P., 1869. P. 1–89.
Balivet M. Normands et Turcs en Méditerranée médiévale: deux adversaires
«symétriques»? // Turcica. Vol. 30, 1998. P. 309–329.
Bossuat А. Les origines troyennes: leur rôle dans la littérature historique du XVe
siècle // Annales de Normandie. T. 8. 1958. P. 187–197.
Bouet P. De l’origine troyenne des Normands // Annales de Normandie. T. 26.
1995. P. 401–413.
Bouet P. Dudon de Saint-Quentin et Virgile: l’«Énéide» au service de la cause
normande // Annales de Normandie. T. 23. 1990. P. 215–236.
Cadomensis R. Gesta Tancredi principis in expedicione Hierosolyminata //
Patrologiae Cursus Completus. Series Latina / Ed. J. Migne. T. 155. P., 1844–1891. Р.
189–590.
Caesaris C. Iuli Commentariorum De Bello Gallico // Mode of access:
http://www.thelatinlibrary.com/caesar/gall1.shtml (2.11.2012).
Dudonis Sancti Qvintini. De moribus et actis primorum Normanniae ducum. Gaen,
1865.
Guiberti, abbate monasterii Sanctae Mariae Novigenti. Historia quae dicitur Gesta
Dei per Francos // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T 4. P.,
1869. P. 113–221.
Guillame de Jumeges. Gesta Normannorum ducum / Ed. J. Marx. Rouen, P., 1914.
Guillaume de Pouille. La Geste de Robert Guiscar / Edition, traducion, commentaire
et introduction par M. Mathieu. Palermo: Istituto siciliano di studi bizantini e
neoellenici, 1961. 461 р.
56
В.В. Прудников
Guillaumus, Tyrensus Archiepiscopus. Historia rerum in partibus transmarinis
gestarum. // Patrologiae Cursus Completus. Series Latina. Migne J.Р. T. 201. P., 1855.
Р. 209–892.
Histoire anonyme de la premiere croisade / Etabli et trad. par L. Brehier. P., 1924.
Liber Historiae Francorum / Ed. Bruno Krusch // Monumenta Germaniae Historica,
Scriptores Rerum Merovingicarum, II. Hannover, 1888. P. 215-328.
Lucanus М.А. Pharsaliae Libri X. / M. Annaeus Lucanus. Carolus Hermannus
Weise // Leipzig, 1835. Mode of access:
http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.02.013
3%3Abook%3D1%3Acard%3D396 (2.11.2012).
Malaterra G. De rebus gestis Rogerii Calabriae et Siciliae comitis et Roberti
Guiscardi ducis fratris eius // Rerum Italicarum scriptores. Raccolta degli storici
italiani. T. 5. Bologna, 1928.
Monod G. Études critiques sur les sources de l’histoire mérovingienne: La
Compilation Dite de Frédégaire. T. 10. P., 1885.
Оrderici V. Saeculum XII: Оrderici Vitalis Angligenae Coenobii Uticensis
Monachi: Historia Ecclesiastica // Patrologiae Cursus Completus. Series Latina. Migne
J.Р. T. 188. P., 1855. Р. 17-984.
Poucet J. Le Mythe de l’origine troyenne au Moyen Âge et à la Renaissance //
Folia Electronica Classica. № 5. 2003. Janvier-juin.
Mode of access: http://bcs.fltr.ucl.ac.be/FE/05/anthenor2.html (28.10.2012).
Poucet J. Les Troyens aux origines des peuples d’Occident, ou les fantasmes de
l’Histoire // Folia Electronica Classica. № 12. 2006. Juillet-décembre. Mode of access:
http://bcs.fltr.ucl.ac.be/fe/12/TroyensParis.htm (28.10.2012).
Runciman S. Teucri And Turci // Medieval And Middle Eastern Studies: In Honor
of Aziz Suryal Atiya. Leiden, 1972. Р. 344–348.
Tacitus C. Annales ab excessu divi Augusti / Ed. Charles Dennis Fisher. Oxford.
1906. Mode of access:
http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.02.007
7%3Abook%3D11%3Achapter%3D25 (2.11.2012).
Tudebod P. Historia de Hierosolymitano Itinere // Recueil des historiens des
croisades. Historiens occidentaux. Tome troisième. Paris, 1866. P. 1–119.
Vincent de Beauvais. Bibliotheca mundi Vincentii Burgundi. T. 4. Duaci, 1624.
М.С. Мейер
Н. БУЙДИЙ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЕВРОПЕЙСКИХ
ДИПЛОМАТОВ НА БОСФОРЕ В СЕРЕДИНЕ XVIII ВЕКА
Статья посвящена анализу впервые вводимого в научный оборот архивного источника – «Краткого описания о поступках и особенностях характера ныне резидующих в Константинополе министров европейских держав», составленного переводчиком русского посольства в Стамбуле Николаем Буйдием в 1752 г. В этом документе были суммированы многолетние наблюдения Н. Буйдия за
взаимоотношениями османских властей с дипломатическими представителями
различных европейских стран, и прежде всего Франции в середине XVIII в.
Ключевые слова: французская дипломатия, Османская империя, международные отношения в XVIII в., Н. Буйд
Среди свидетельств о состоянии Османской империи в XVIII в., принадлежащих представителям российской дипломатической миссии в
Стамбуле, особое место занимают доклады и сообщения посольского
переводчика Николая Буйдия. Первые сведения о нем содержатся в реляции российского резидента А.А. Вешнякова (1734–1736, 1739–1745) от
25 февраля 1740 г., в котором сообщалось: «Один бедный греченин уже
девятый год находится при миссии, годится для перевода с греческого и
итальянского на русский и с русского языков, состояния зело тихого, в
верности испытанного… зовется Николай Буйдий, уроженец из Арты в
Албании, от добрых и лучших тамо родителей»1. Ограбленный турками,
он пришел в Стамбул и был взят Вешняковым под покровительство и в
обучение. С 1736 по 1739 г. он со своим патроном находился в России, а
после подписания мирного договора они вернулись в Стамбул, где Буйдий был принят на службу в миссии учеником переводческих дел. В 1741
г. прибывший в Стамбул в качестве чрезвычайного посла А.И. Румянцев
отмечал, что подопечный Вешнякова «сверх его природного простого
и отчасти литаралного греческого языка и италианского зело разумеет и
пишет по-русски, он же и по-турецки говорить и читать всякую нужду
научился»2.
Михаил Серафимович Мейер, доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории
Ближнего и Среднего Востока Института стран Азии и Африки при МГУ.
1
Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. Сношения России с Турцией.
Оп. 89/1, 1740. Д. 8, Ч. 1. Л. 297.
2
Там же. 1741. Д. 12. Л. 466–466 об.
58
М.С. Мейер
Начиная с 1745 г. отчеты («репорты») Буйдия все чаще встречаются
среди донесений российских дипломатов – вначале Вешнякова, а после
его смерти А.И. Неплюева (1745-1750). Из этих бумаг следует, что Николай использовался не только как переводчик, но и для контактов с посольскими информаторами («конфидентами»)1. Через него осуществлялась также связь с константинопольским и иерусалимским патриархами.
Большая часть «репортов» Буйдия приходится на время после смерти в
1750 г. Неплюева, когда их автору пришлось (до приезда нового российского представителя при Порте) регулярно информировать Петербург о
событиях, происходивших в Османской империи в 1750–1751 гг. В 1752 г.
он был отозван из Стамбула для продолжения своей службы2. По приезде
в российскую столицу Буйдий представил Коллегии иностранных дел
«Краткое объявление о тогдашнем состоянии Оттоманской Порты», составленное на основе собранной им информации. Этот документ довольно хорошо известен и широко используется отечественными востоковедами3.
Данное сообщение посвящено еще не введенному в научный оборот
второму докладу Буйдия, представленного им в том же году Коллегии
иностранных дел и озаглавленного «Краткое описание о поступках и
особенностях характера ныне резидующих в Константинополе министров европейских держав, составленное по приказу Коллегии Иностранных дел переводчиком Николаем Буйдием сентября 1752 году»4.
В докладе суммированы десятилетние наблюдения автора за взаимоотношениями османских властей с дипломатическими представителями
Франции, Англии, Австрии, Голландии, Венеции, Швеции и королевства
Обеих Сицилий, обретавшимися в Стамбуле в середине XVIII в.
В то время значимость дипломатических контактов, осуществлявшихся на берегах Босфора, по мнению автора, существенно выросла, поскольку султанская власть («Порта Оттоманская») «в бессилие пришла».
Заметное ослабление военной мощи и центральной власти в империи
1
Среди первых таких сообщений – «Репорт Николая Буйдия по уведомлению Сулеймана
паши двубунчужного, жителя янинского, о бывшем его в менувшию кампанию походе в
Диарбекир от 25 января 1745 г.» – Там же. 1745. Д. 4. Л. 150–156 об.
2
Известно, в частности, что в качестве переводчика Буйдий сопровождал турецкого
посланника Дервиша Мехмед-эфенди во время пребывания того в России (1755 г.) См.:
Данциг Б.М. Ближний Восток в русской науке и литературе. М., 1973. С. 78.
3
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Оп. 89/1. 1752. Д. 7. Л. 1–7. Выдержки из этой
работы впервые были опубликованы в статье: Тверитинова А.С. К истории русско-турецких
отношений в елизаветинское время // Советское востоковедение. 1949. № 6. С. 312–326.
См. также: Данциг Б.М. Из истории изучения Ближнего Востока в России // Очерки по
истории русского востоковедения. Вып. 4. М., 1959. С. 23–24.
4
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Оп. 89/1. 1752. Д. 7. Л. 7–12.
Н. Буйдий о деятельности европейских дипломатов на Босфоре
59
османские правители пытались компенсировать более активным участием в европейской политике.
Вполне понятно, что бóльшая часть доклада посвящена характеристике
деятельности французской дипломатии, ведь Франция воспринималась в
Стамбуле как наиболее влиятельный надежный союзник Порты в Европе.
Отражая в какой-то мере взгляды таких российских дипломатов, как
А.А. Вешняков и А.И. Неплюев, Буйдий неоднократно подчеркивает в своем докладе идею о том, что Франция, активно действуя не только в Османской империи, но и повсюду, старается «судьею всего света себя утвердить»1.
Одним из направлений усилий французских дипломатов он считает
предпринимавшиеся еще с XVII в. попытки обратить «греческую нацию», а также армян в католичество. С этой целью грекам первоначально предлагалось не только покровительство французского посольства,
но и возможность обучения их детей в парижских гимназиях «со всякой
довольностиею и на королевском иждивении». Поскольку такие «ласкательные средства», как полагает автор, не дали результатов и греки остались тверды в вере, дальнейшая активность французских дипломатов
сосредоточилась на подчинении своему влиянию Антиохийской, Александрийской и Иерусалимской патриархий, а после этого и Константинопольского патриархата. Тем самым, подчеркивает Буйдий, «все христианские народы, подданные Оттоманской империи, могли французскому и папийскому [Ватиканскому. – М.М.] дворам верными быть во
исполнении их желаний, которое состоит в том, чтоб францускому двору
утвердится судьей над всем светом, а папийскому двору полную власть
иметь над всеми церквами»2. В организации религиозных притеснений
французы постарались заручиться поддержкой османских властей, которых они не только щедро одаривали, но и убеждали в том, что греки и
армяне, принявшие католичество, стали бы верными султанскими подданными и «неприятелями Российской империи». Однако эти действия,
по свидетельству Буйдия, не имели успеха. Более того, «патриархи и армянский вердабет или началник их закона разсудили, что вот удобный
случай препятствовать к обращению римской религии, принося жалобы
к Порте на тех греков и армян, новоприемляющих римский закон»3.
Другим направлением деятельности французских дипломатов Буйдий считает их усилия по развитию французской торговли в странах Леванта. Он подчеркивает, что «великие прибытки Франция получает от
своих торгов, цветущих в Турецком государстве». В совокупности с до1
2
3
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Л. 7.
Там же. Л. 8.
Там же.
60
М.С. Мейер
ходами от найма французских судов другими европейским торговцами
ее прибыль от коммерческих операций исчисляется им в 6 млн пиастров
(курушей)1. Столь высокие доходы привлекли в Османскую империю
большое число французов, стремившихся, так или иначе, участвовать в
торговых операциях. Их общую численность в то время Буйдий определял в 30 тыс. человек2.
Одновременно он подчеркивал, что Франция старается «всеми силами разорить» английских и голландских конкурентов, «дабы токмо она
коммерцию в Оттоманской империи одна имела». В результате «английская и галанская коммерция в Туркии так уменшилась, что из многих
торговых домов, находящихся там прежде сего, ныне весма малое число
обретается, и то вовсе оскудевает». По наблюдениям самого Буйдия, в
Смирне (Измире), где еще в 30-х годах «нагружалось товарами, происходившими из Меншой [Малой] Азии, около двухсот пятидесяти суден»,
но спустя 15 лет «едва могут шестьдесят суден нагрузится»3. К той же
теме он возвращается, рассказывая о деятельности английского посла
Дж. Портера (1746–1761): «По вышеозначенной причине, что англицкая
коммерция в Турецком государстве в великом упадке, потому мало в делах упражняется, а о состоянии Турецкого государства почти ничего не
думает»4. Примерно так же описывается им и состояние голландской
торговли: «Госпие, галанский посол, также мало упражняется в делах
коммерции, ибо за скудостию торга, едва одно галанское судно через два
года в Константинополь прибывает»5.
Заинтересованность французских дипломатов в развитии торговых
операций Буйдию вполне понятна. Ведь покровительство, которое французский посол оказывал как европейским, так и местным купцам из числа греков, армян и евреев, стоило им очень дорого. Посол «под претекстом, что без денег не может защитить их от турок, собирает от них такую сумму денег, какую сам пожелает, коими денгами сам посол
доволствуется, раздает и туркам, которые уже доволно ведают, что таковыми и протчими хитрыми средствами французский посол обогатясь,
выезжает из Константинополя во Францию. И по примеру тех послов,
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Л. 8 об.
Там же.
3
Там же. Л. 9.
4
Там же. Л. 9 об. Вероятно, Буйдий опирался в своих суждениях на мнение известного в то
время марсельского торговца Леруа, составившего в начале 40-х гг. XVIII в. обширный
обзор состояния левантийской торговли – Mémoire detaille sur le commerce de la plus grande
partie de l’Europe en Levant. C этим документом был знаком Вешняков. Он и переслал текст
«промемории» и его русский перевод в Петербург. См.: АВПРИ. Ф. Сношения России с
Турцией. Оп. 89/1. 1742. Д. 5. Ч. 1. Л. 187–217 об.
5
Там же. 1752. Д. 7. Л. 10.
1
2
Н. Буйдий о деятельности европейских дипломатов на Босфоре
61
также и многочисленные французские консулы, обретающиеся повсюду
Оттоманской империи, вышеозначенными средствами от подданных
Порты разбогатясь, во отечество отъезжают»1.
Особенности деятельности Франции в Османской империи, обозначенные Буйдием, весьма примечательны. Они решительно отличаются
от того политического курса, которого придерживался двор Людовика
XIV в конце предшествующего столетия. Если в годы 16-летней войны
государств «Священной лиги» против Османской империи французский
король вынашивал планы военной экспедиции с целью захвата Константинополя и раздела европейских владений султана2, то его преемник
вполне определенно сделал выбор в пользу усилий по развитию торговли с Османской империей и сохранения ее целостности. Она стала рассматриваться в качестве одного из основных элементов «восточного барьера» на пути усиливавшегося влияния России в Европе.
Не менее интересны наблюдения Буйдия по османской дипломатической практике. Из его рассказа следует, что османские власти начали
внимательно присматриваться к жизни и деятельности европейских послов, чтобы глубже вникнуть в политику их держав. Каждый вновь прибывавший дипломат становился объектом пристального интереса со стороны реис-эфенди, ведавшего вопросами внешний сношений. «Анатомию зделавши о ево особенном характере», османский сановник и его
приближенные пытались сыграть на слабостях «европейского министра». Для «особливо слабого разума, склонного к притяжению [удовлетворению] собственной корысти и желателного [желающего] показать
себя услужным [успешно действующим] при своем дворе» готовились
«притворные конфиденты», через которых шла к западным столицам информация, подготовленная султанским двором. Особо отмечает Буйдий
«ласкательство», оказываемое Портой французскому послу Ролану
Пишо Дезаллёру (1747–1754), который, по его мнению, «имея посредственные таланты в своем разуме, в мелких делах упражняется, а о глубоких мыслить не может»3.
Впрочем, Буйдий не скрывает своего разочарования от встреч«ассамблей» европейских дипломатов, на которых ему удалось побывать: «От разговоров их другие присутствующие ни в чем не могут ползоватся, ибо все те их разговоры легкие и безприбылные»4. Объяснение
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Л. 8–8 об.
Подробнее об этом см.: Bilici F. XIV Louis ve Istanbul’u Fetih Tasarısı / Louis XIV et son
projet de conquête d’Istanbul. Ankara, 2004.
3
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Оп. 89/1. 1752. Д. 7. Л. 9.
4
Там же. Л. 11 об.
1
2
62
М.С. Мейер
тому он видит отчасти в малом интересе большинства дипломатов к
тому, что происходит в Османской империи, отчасти же в невысоком
уровне их знаний и профессиональной подготовки. Им он противопоставляет трех европейских послов, которые «разумными особами, как
турками, так и христианами, …почитаются особливо зрелого разума и
глубоких искусств» – французского посла маркиза де Боннака (1710–
1724), венецианского байля Эмо (1720–1734) и российского резидента
И.И. Неплюева (1721–1734)1.
Те «комедии», что устраивались, по свидетельству Буйдия, при султанском дворе, показывают, что османское правительство отнюдь не желало быть послушной игрушкой в руках европейцев. Более того, оно
стремилось использовать свои контакты с представителями европейских
держав для достижения своих целей на европейской арене. Если признать правдивость основных свидетельств Николая Буйдия, то у исследователей появляется возможность пересмотра широко распространенной в исторической литературе версии о решающем влиянии западной
дипломатии на деятельность правителей Османской империи в середине
XVIII в.
Список литературы
Данциг Б.М. Ближний Восток в русской науке и литературе. М., 1973. [Dantsig
B.M. Blizhnij Vostok v russkoj nauke i literature. M., 1973].
Данциг Б.М. Из истории изучения Ближнего Востока в России // Очерки по
истории русского востоковедения. Вып. 4. М., 1959. [Dantsig B.M. Iz istorii
izuchenija Blizhnego Vostoka v Rossii // Ocherki po istorii russkogo vostokovedenija.
Vyp. 4. M., 1959].
Тверитинова А.С. К истории русско-турецких отношений в елизаветинское
время // Советское востоковедение. 1949. № 6. [Tveritinova A.S. K istorii russkoturetskih otnoshenij v elizavetinskoe vremja // Sovetskoe vostokovedenie. 1949. № 6].
Bilici F. XIV Louis ve Istanbul’u Fetih Tasarısı / Louis XIV et son projet de
conquête d’Istanbul. Ankara, 2004.
1
АВПРИ. Ф. Сношения России с Турцией. Л. 12.
Н.И. Храпунов
ЗАПИСКИ ЖИЛЬБЕРА РОММА О КРЫМЕ:
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
В статье рассматриваются записки о поездке в Крым в 1786 г., составленные
Жильбером Роммом, в дальнейшем видным деятелем Французской революции
XVIII в. и одним из «мучеников прериаля». Хотя основные интересы Ромма в
ходе этого путешествия, нашедшие отражение в дневнике, были связаны с экономикой и военным делом, описывал он и многочисленные археологические
памятники полуострова. Изучение его записок позволяет пролить дополнительный свет на биографию Ромма-ученого, а также узнать много нового о начальном этапе исследований археологии и истории Крыма.
Ключевые слова: история Нового времени, археология, записки путешественников, Жильбер Ромм, Крым.
20 марта 1786 г. по мосту через ров, пересекавший Перекопский перешеек и тем самым отделявший Крым от материка, проехали два экипажа.
Так на полуостров прибыли 14-летний граф Павел Строганов и сопровождавшие его гувернер француз Жильбер Ромм, камердинер швейцарец
Клеман и дворовой человек, художник Андрей Воронихин. Строганов и
Ромм отправились к коменданту Перекопской крепости Фридриху фон
Фоку, который не только предоставил им квартиру, но и выделил сопровождающих для ознакомления с городом и окрестностями. Путешественники не медлили и сразу же поехали осматривать турецкие укрепления,
некогда защищавшие (впрочем, без особого успеха) Крымский полуостров от нападений с севера. Такая поспешность совершенно не удивительна, ведь поездка была предпринята с целью обучения и воспитания
молодого Строганова, в соответствии с планом, разработанным его гувернером. Ну а вечером Ромм подробно описал свои впечатления от Перекопа в своем дневнике. Когда через месяц, 29 апреля, путешественники
выезжали из Крыма по тому же самому каменному мосту, француз вез с
собой толстую тетрадь, заполненную самыми разнообразными сведениями о настоящем и прошлом полуострова, о его природе и экономическом развитии, жителях и исторических памятниках.
Никита Игоревич Храпунов, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник
Крымского отделения Института востоковедения Крымского федерального университета (Симферополь).
64
Н.И. Храпунов
Шарль-Жильбер Ромм (1750–1795) получил хорошее образование в
Риоме и Париже, но все попытки добиться преподавательской должности во Франции, которая соответствовала бы его немалым амбициям, потерпели неудачу. С тех пор у него остался набор разнообразных знаний –
плод увлечения математикой, физикой, медициной и другими дисциплинами. В конце концов Ромм махнул рукой на научную карьеру и принял
приглашение русского богача – графа А. С. Строганова, став воспитателем его сына Павла. Около семи лет француз провел в России, с переменным успехом наставляя своего ученика в духе педагогики Просвещения, не столько системной, сколько оригинальной и, в частности, уделявшей большое внимание путешествиям, которые должны были знакомить
подростка с окружающим миром, показывать практическое значение
наук и закалять характер. В ряду таких педагогических поездок было и
путешествие в Крым1.
Записки Жильбера Ромма о полуострове не раз становились предметом изучения. Благодаря работам К.И. Раткевич и А.В. Чудинова стали
понятны побудительные мотивы к этому путешествию, среди которых
была отнюдь не только педагогика, но и секретная разведывательная миссия по заданию французского правительства. Показано также значение
дневника как источника для изучения истории полуострова конца
XVIII в.2 Вместе с тем весьма заметное, но пока не вполне оцененное,
место в записках занимают описания крымских древностей античной,
средневековой и османской эпох, а также попытки привязать к местности
свидетельства греческих и римских авторов о городах, святилищах, укреплениях и других объектах, некогда существовавших на полуострове. Конечно, отчасти обращение Ромма к подобным сюжетам можно объяснить
обязанностями педагога, но очевиден и его собственный интерес к прошлому Крыма. Не случайно он едва ли не первым предложил начать здесь
археологические раскопки3. Это тем более интересно, что Ромм не только
предпочитал естественные и точные науки гуманитарным, но и вообще
изъял историю и литературу из списка дисциплин, которые должен был
изучать его ученик4. И тем не менее, отмечала К. И. Раткевич, «поскольку
1
Подробнее о биографии Ж. Ромма см.: Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов:
история необычного союза. М., 2010.
2
См.: Раткевич К.И. Путешествие Жильбера Ромма в Крым в 1786 г. // Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. Л., 1941; Чудинов А.В. Французские агенты о положении в Крыму
накануне русско-турецкой войны 1787–1791 годов // Русско-французские культурные связи
в эпоху Просвещения. М., 2001. С. 216–218; Он же. Жильбер Ромм и Павел Строганов.
С. 202–207.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. Л., 1941. С. 56.
4
Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 165.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
65
разрушение [памятников археологии] шло быстрыми темпами, “Путешествие в Крым” не лишено интереса и для истории местной старины хотя
бы как фиксация того, что еще уцелело там в 1786 г.»1.
Современные археологи нередко используют данные Ромма о различных памятниках – античных оборонительных валах на Керченском полуострове2, византийской церкви Иоанна Предтечи в Керчи3, средневековом городе Чуфут-кале4 или османской крепости Ени-кале5, но не так
часто, как свидетельства других путешественников конца XVIII в. –
П.-С. Палласа6 и Э.-Д. Кларка7, видимо, потому, что их сочинения подвергались существенной переработке после возращения из поездки, расширялись и дополнялись в процессе кропотливой кабинетной работы,
тогда как у Ромма мы видим лишь краткие заметки для памяти.
Несмотря на то, что записки Ромма включают не только описания, но и
попытки интерпретации памятников, о них, как правило, умалчивают, когда заходит речь об истории археологического изучения Крыма. Его имени
не встретишь в двух фундаментальных монографиях И.В. Тункиной, где
широко обсуждаются сочинения европейских путешественников8. Однако
на примере рассказа о посещении Херсонеса и его окрестностей ясно, что
дневник Ромма важен для понимания того, как развивалось изучение
крымских древностей9. Его рассуждения позволяют увидеть, как анализировал источники и материальные памятники сам Ромм, проследить ход его
мысли, и тем самым добавляют некоторые новые штрихи к его портрету.
Раткевич К.И. Путешествие Жильбера Ромма в Крым. С. 10.
Бабков И.И. К вопросу о местонахождении Асандрова вала // История и археология древнего Крыма. Киев, 1957. С. 284–285.
3
Пономарев Л.Ю., Бейлин Д.В., Бейлина С. А. Церковь Иоанна Предтечи в Керчи (в источниках и историографии XIV–ХХ вв.) // Sacrum et profanum. 2009. Вып. IV. С. 131; Пономарев
Л.Ю., Бейлин Д.В., Бейлина С.А. Греческая церковь Иоанна Предтечи в Керчи (третья четверть XVIII – начало ХХ вв.) // Древняя и средневековая Таврика. Донецк, 2012. С. 132–135.
4
Герцен А.Г., Могаричев Ю.М. Крепость драгоценностей. Кырк-ор. Чуфут-кале. Симферополь, 1993. С. 64, 87.
5
Белик Ю.Л., Ткачук Г. В. Крепость «Ени-Кале» на рубеже XVIII–XIX вв. // МАИЭТ. 2007.
Вып. 13. С. 523.
6
Паллас П.С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам
Российского государства в 1793–1794 годах. М., 1999.
7
Clarke E.D. Travels in Various Countries of Europe, Asia, and Africa. Pt. 1: Russia, Tahtary, and
Turkey. 4th ed. Vol. 2. L., 1817.
8
Тункина И. В. Русская наука о классических древностях юга России (XVIII – середина
XIX в.). СПб., 2002; Тункина И.В. Открытие Феодосии. Страницы археологического изучения Юго-Восточного Крыма и начальные этапы истории Феодосийского музея древностей.
1771–1871. Киев, 2011.
9
Храпунов Н.И. Херсонес в описаниях европейских путешественников конца XVIII – начала XIX в. // МАИЭТ. 2011. Вып. XVII. С. 598–600; Храпунов Н. И. Христианские памятники
Херсонеса и окрестностей в описаниях европейских путешественников конца XVIII – начала ХІХ вв. // Климентовский сборник. Севастополь, 2013. С. 367, 369–371.
1
2
66
Н.И. Храпунов
Крым был присоединен Россией незадолго до путешествия Ромма –
в 1783 г. Это открыло полуостров и для русских, и для европейцев, привлекло внимание путешественников и исследователей к его богатому
прошлому. Необычная история Крыма, описанная на самых разных языках – древних, восточных, славянских и европейских, воплощением которой стали развалины городов и крепостей, сделала постижение прошлого Крыма настоящим интеллектуальным вызовом. Начинается активное изучение местных древностей1. Поощряя эти изыскания, российское
правительство руководствовалось не только научными интересами и
стремлением понять, что за территория ему досталась, но и идеологическими мотивами: прошлое использовалось для обоснования права на
владение Крымом и для объяснения имперской миссии России2. Какими
бы независимыми ни были суждения Ромма, вряд ли француз оставался
совершенно в стороне от влияния среды.
Наконец, при всем уважении к исследователям, осуществившим два
аннотированных издания крымского дневника Ромма, и к проделанной
ими большой и очень важной работе3, думается, что это сочинение заслуживает более обстоятельного комментария4. В него включена масса сведений из области самых разных наук – археологии, этнографии, геологии
и прочих, оценить которые с точки зрения сегодняшних знаний вряд ли
под силу одному человеку. Если когда-нибудь записки Ромма будут переизданы в третий раз, то, имело бы смысл добавить к ним, помимо французского текста, как можно более пространные комментарии. Не претендуя здесь на исчерпывающее решение этой проблемы, я попытаюсь в
настоящей статье проанализировать собранные Роммом сведения об археологии Крыма, о древней и средневековой истории этого полуострова.
До присоединения к России полуостров воспринимался европейцами не столько как нечто отдельное, сколько как часть Крымского ханства, Татарии, и лишь вхождение в состав Российской империи превраТункина И.В. Русская наука о классических древностях. С. 44 слл.
Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в
последней трети XVIII – первой трети XIX в. М., 2004. с. 33 слл.; Проскурина В. Мифы
империи: литература и власть в эпоху Екатерины II. М., 2006.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г.; Петрова Э.Б., Прохорова Т.А. Крымские путешествия: Шарль Жильбер Ромм. «Путешествие в Крым в 1786 году». Симферополь, 2011.
4
Отметим, что обширные комментарии во втором издании записок Ромма нередко касаются истории какого-то одного памятника, например Херсонеса или Инкерманской крепости
в целом, тогда как источник зачастую позволяет установить, какую конкретно церковь или
башню видел путешественник. В публикации имеется богатый иллюстративный материал,
но он также слишком общий – это в лучшем случае виды Крыма, тогда как читателю было
бы удобнее познакомиться с планами и рисунками тех самых церквей и башен, чтобы лучше сориентироваться в происходящем и понять, насколько точны иногда слова француза.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
67
тило его в самоценный и одновременно важный пункт интеллектуальных путешествий. Лучше всего это отражают названия путевых записок:
длинные по обычаю своего времени, они с той поры включают Крым
как отдельный пункт наряду с Турцией, Россией и пр. Крым давал уникальную возможность сделать массу самых разнообразных наблюдений
на относительно небольшой территории. Здесь можно было изучать
действующие имперские проекты по освоению и развитию окраинных
территорий и задаваться вопросом об исторической роли России и Оттоманской Порты; здесь европейцам открывался загадочный и романтичный Восток; здесь можно было увидеть представителей разных, совершенно несхожих между собой народов, религий и культур, услышать
очень различные языки; здесь имелись многочисленные археологические памятники, позволявшие вспомнить о древней Греции и Риме, Византии, Киевской Руси и европейском средневековье; наконец, здесь
были совершенно разные природные зоны, а горы и субтропики южного
берега не могли не оказать особого эмоционального воздействия на людей, измученных долгим переездом по бескрайней южной степи. Вот,
например, слова знаменитого английского путешественника Кларка:
«Обнаруживающееся в Крыму многообразие разных народов, каждый из которых живет в своей собственной стране, практикует свои особые обычаи и сохраняет свои религиозные обряды, является одним из
примечательных обстоятельств, делающих этот Полуостров интересным
для чужестранца: в Бахчисарае – татары и тюрки, над ними – скалы с колонией евреев-караимов; в Балаклаве – греческая орда; в других городах
– анатолийцы и армяне; в степях – ногайцы, цыгане и калмыки, так что на
маленьком клочке земли, словно в зверинце, противоположные виды живых редкостей соединяются необычным образом»1.
Что же касается памятников древности, то в Крыму их было так много, что это, несомненно, составляло не меньший контраст с материковой
Украиной, чем крымские горы и буйство южнобережной природы – с
унылым однообразием украинских степей. Еще в начала XIX в. посетители Киева удивлялись тому, как мало сохранилось там материальных
следов его богатой истории2, тогда как в Крыму археологические памятники встречались буквально на каждом шагу. Кларк писал из Керчи:
«Мы стоим по колено в древностях, обломав ноги о поучительные
мраморы, которые многие годы, вплоть до нашего прибытия, беседова1
2
Clarke E. D. Travels in Various Countries. Р. 221–222.
Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев, 2012. С. 83 слл., 162 слл.
68
Н.И. Храпунов
ли лишь с жабами и ящерицами. Никогда я не был настолько очарован
путешествием, как сейчас. Может ли Греция быть интересней тех
стран, где сохранились основы ее первых колоний, в которых мы
роемся?»1.
Ромм не мог не оценить богатства археологического наследия Крыма,
пусть эти описания и занимают в его записках места меньше, чем рассказ
о природе, рельефе, полезных ископаемых, торговле и военном деле.
Готовясь к поездке, он, несомненно, прочел некоторые книги. В тексте встречаются скрытые и явные отсылки к работам древних авторов
(Геродоту, Страбону, Константину Багрянородному) и трудам современников Ромма. В числе последних выделяется К.И. Габлиц – автор природно-географического2 и историко-географического описаний Крыма3,
а также истории полуострова, которая осталась неопубликованной4. Накануне путешествия Ромма Габлиц стал информатором французских дипломатов в России, передавал им разные материалы о Крыме5, среди которых, возможно, были какие-то заметки по исторической топографии
полуострова.
Эти книги должны были помочь Ромму наметить план поездки. Трудно было избежать соблазна отыскать на местности то, о чем говорилjсь у
древних авторов. Например, в Херсонесе француз пытался определить
место крещения князя Владимира, а на Керченском полуострове – границу между владениями Херсонеса и Боспора, описанную Константином
Багрянородным. Но в поездку Ромм взял не все материалы: так, рассказывая о южнобережном поселке Гаспра, он приписывает Геродоту ложные сведения, вероятно, припоминая текст по памяти6.
Ромм продолжал собирать сведения и непосредственно в пути.
В Карасубазаре (современный Белогорск) ему дали прочесть сочинение
Н.-Э.Клеемана – немецкого купца, побывавшего в Крымском ханстве в
1769 г. и впоследствии издавшего описание этого путешествия, переведенное также на французский язык7. Какое именно издание читал
Otter W. The Life and Remains of Edward Daniel Clarke, professor of mineralogy in the
University of Cambridge. N.-Y., 1827. Р. 292.
2
Габлиц К.И. Физическое описание Таврической области по ее местоположению и по всем
трем царствам природы. СПб., 1785.
3
Габлиц К.И. Географические известия, служащие к объяснению прежнего состояния нынешней Таврической губернии, собранные из разных древних и средних времен писателей,
с тремя картами. СПб., 1803.
4
См.: Тункина И.В. Русская наука о классических древностях. С. 44–46, 485–486 и др.
5
Чудинов А.В. Французские агенты о положении в Крыму. С. 206–214.
6
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 54, 62, 66.
7
Kleeman N.E. Reisen von Wien ueber Belgrad bis Kilianowa. Leipzig, 1773; Kleeman N.-E.
Voyage de Vienne à Belgrade et à Kilianova. Neuchatel, 1780.
1
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
69
Ромм, неизвестно, но в любом случае он счел его поверхностным и
малоинтересным1.
В том же городе муфтий, то есть духовный глава крымских мусульман, показал ему рукописный трактат «по географии, с картами, на глянцевой бумаге – работу шейха Мохаммеда, написанную лет 200 назад»2.
Если сопоставить эти слова с известными источниками по истории Крыма, то можно определить, какое именно сочинение видел Ромм. В конце
XIX в. выдающийся русский востоковед В.Д. Смирнов изучал в Венской
библиотеке рукописную историю Крымского ханства в 1683–1703 гг., автором которой был Мухаммед-Гирей3. Сочинитель другой рукописной
истории Крыма, Халим-Гирей, завершивший свой труд в 1811 г., в числе
своих источников упоминает «историка Мухаммад-эфенди», правда, в
описании событий, которые не совпадают с хронологией венской рукописи4. Значит, могло быть две разных истории крымских ханов, написанных
разными людьми по имени Мухаммед, а могла быть одна история, но в
разных версиях, короткой и пространной (или же Халим-Гирей ошибся).
В.Д. Смирнов, кажется, склонялся ко второму предположению. Как бы то
ни было, Ромм засвидетельствовал существование уникального манускрипта, который, похоже, до нас не дошел. Прочитать же он его не смог
за незнанием языка.
Возможно, благодаря Ромму мы знаем об одном из первых описаний
Таврики, составленных после ее присоединения к России, которое, к сожалению, также не дошло до наших дней. В Симферополе Ромм изучал
коллекции природных материалов и документы, в том числе «сочинение
г-на Бальдани о Тавриде»5. Впоследствии С. Богуш-Сестренцевич, видный деятель католической церкви и автор популярного исследования по
истории Крыма, упомянул сообщение некоего подполковника Бальдани,
сделанное, видимо, в личной беседе, что тот был послан Г.А. Потёмкиным
в 1783 г. на место древнего Херсонеса «для проверки сообщения Нестора» об осаде города князем Владимиром6. Известно, что Потёмкин инициировал сбор разнообразной информации о крымских древностях7.
Возможно, Бальдани написал какой-то отчёт, быть может – в виде истоРомм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 39.
Там же. С. 42.
3
Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала
XVIII века. СПб., 1887. С. XVI–XVII.
4
Халим Гирай-султан. Розовый куст ханов, или история Крыма. Симферополь, 2008.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 71. Среди этих материалов было и «извлечение
из древних географов» – не то ли, что было составлено Габлицем?
6
Sestrencewicz de Bohusz S. Histoire de la Tauride. T. 1. Brunswick, 1800. Р. 304, n. 1.
7
Тункина И.В. Русская наука о классических древностях. С. 39 сл.
1
2
70
Н.И. Храпунов
рии Тавриды, оставшийся в рукописи, которую и видел Ромм. С явным
сожалением путешественник говорит о собрании манускриптов и печатных книг крымского хана, погибшем в пожаре Бахчисарая в 1735 г. во
время войны с Россией1.
Важным источником информации были беседы с местными жителями, в особенности с представителями образованных сословий. В Херсоне Ромм беседовал с архиепископом Славянским и Херсонским Евгением (Булгарисом), к тому времени уже удалившимся на покой в силу преклонного возраста и предавшимся ученым занятиям. Именно от него
Ромм почерпнул некоторые толкования известий древних авторов о Северном Причерноморье. Архиепископ, грек по происхождению, сам переводил древних авторов и даже написал небольшое («рукопись в 40
страниц») сочинение о древней истории Крыма, которое отправил
Г.А. Потемкину. Там оно, кажется, и сгинуло, оставшись неопубликованным, так что о содержании можно лишь догадываться по запискам Ромма
и некоторым другим отрывочным данным. Ромм не упускал возможности поговорить и с мусульманскими учеными. О дороссийском прошлом
полуострова он расспрашивал муфтия в Карасубазаре и почтенного старца Мехмет-агу, сопровождавшего путешественников на Тепе-кермен, в
один из «пещерных городов» Крыма2. Иногда в тексте встречаются ссылки на местные легенды без указания авторства – очевидно, их сообщили
путешественникам проводники или местные жители. Среди этих преданий – истории о 12 греческих монастырях, некогда стоявших на горе на
южном берегу, в которой без труда опознается Аюдаг, об основательнице
близлежащего поселка царице Кристофино, или же о чеканке монеты на
Тепе-кермене3.
После беседы с архиепископом Евгением Ромм записал в дневник
следующие слова:
«По его мнению, Крым следует назвать Таврическим Херсонесом,
или Таврикой, лучше же Тавридой. Тафре, греческий город подле Перекопа, происходит от taphros, что, по его словам, обозначает ров, вырытый
человеческой рукой. Таким образом, я ошибся в своем переводе, называя
Таврикой то, что следовало бы назвать Тавридой»4.
По-видимому, этой несколько путаной фразой он хотел сказать следующее. Во-первых, греческое название Крымского полуострова (Херсо1
2
3
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 56.
Там же. С. 28–29, 41–42, 71.
Там же. С. 60, 62, 71.
Там же. С. 29.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
71
нес Таврический или Таврика) происходит от τάφρος, «ров». Это не так –
древнее название Крыма связано с племенами тавров (ταύροι), населявшими южную часть полуострова. Интересно, что в двух других энциклопедических сочинениях близкого времени, у Ш. де Пейссоннеля (1765),
который несколько лет был французским консулом при дворе крымского
хана, и у шведского кабинетного ученого И.-Э. Тунманна (1774 г.) этимология названия «Херсонес Таврический» или «Таврика» определена правильно1. Во-вторых, перевод, о котором говорит Ромм, конечно, его собственный, книги Габлица2. Но Ромм напрасно говорит об ошибке: в действительности древние греки использовали оба варианта названия,
Ταυρικά и Ταῦρις. Во втором случае основа существительного неполная,
то есть в косвенных падежах к ней прибавляется буква δ (например, род.
пад. Ταυρίδος). Отсюда и происходит русское «Таврида».
В самом начале своего пребывания в Крыму Ромм обозначает отношение к увиденному: «Нет ничего печальнее этого путешествия по местности, опустошенной войной». Он противопоставляет ужасы и разрушения войны творческому созиданию, мирному развитию промышленности и сельского хозяйства. Разрушенные памятники прошлого указывают
на деструктивную человеческую волю. Ответственность за запустение
некогда цветущих мест лежит, по его мнению, на «русских варварах»,
которые разрушают не только древности других народов, но и свои собственные. Вот как, например, отзывается он о судьбе великолепной османской бани в Феодосии: «Русские, искусные в разрушении, разрушили
и это великолепное здание и насаждают кабаки»3. Ромм точно подметил
тенденцию, которая в то время лишь формировалась, но в конце XVIII –
начале XIX в. стала определяющей: стремление властей империи изменить культурный ландшафт, убрав из него исламскую составляющую4.
Как уже говорилось, Ромм поставил перед собой далеко не самую
простую задачу по локализации древних городов и крепостей, которых
античные и средневековые авторы назвали достаточно много. Однако их
сведения запутанны и нередко неточны либо противоречат друг другу.
К тому же значительная часть поселений во времена Ромма уже не сущеPeyssonnel Ch. de. Observations historiques et géographiques sur les peuples barbares qui ont
habité les bords du Danube et du Pont-Euxin. P., 1765. Р. 83; Тунманн. Крымское ханство.
Симферополь, 1991. С. 17. Удивительно, что Ромм, по-видимому, не знал об этих работах –
хотя они, во-первых, энциклопедичны, а во-вторых, были весьма известны в то время.
2
Габлиц К.И. Физическое описание Таврической области. Подробнее см.: Чудинов А.В.
Французские агенты о положении в Крыму.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 36, 34, 48.
4
O’Neill K. Constructing Russian Identity in the Imperial Borderland: Architecture, Islam, and
the Transformation of the Crimean Landscape // Ab Imperio. 2006. 2.
1
72
Н.И. Храпунов
ствовала. Потому локализация этих населенных пунктов была заманчивой, но сложной задачей. Причем традиции эпохи Просвещения требовали увязывать древние названия с современными на основании простого
созвучия1. Можно привести несколько примеров, показывающих, как
именно Ромм работал с информацией.
Он знал о том, что древние греки помещали в Северном Причерноморье остров, где легендарный Ахилл после смерти обрел счастье со
своей возлюбленной. Архиепископ Евгений предложил искать это место
на Кинбурнской косе, что в Днепро-Бугском лимане, но, осмотрев крымские степи, Ромм решил, что Ахиллов остров находился в северной части полуострова, близ того места, где в море впадает р. Салгир, а суша
изрезана множеством заливов и есть красивые плодородные долины2.
Практические соображения Ромма, к сожалению, не подтвердились последующими исследованиями: ныне остров Ахилла принято помещать
гораздо западнее, отождествляя его с островом Змеиным близ дельты
Дуная3.
Оказавшись в Гаспре, маленьком селении на южном берегу Крыма,
Ромм записывает в дневнике: «мы заночевали в Аспере; это древнее название, по словам Геродота, было дано всей Тавриде потому, говорит он,
что она гориста и крута»4. Нет никаких сомнений, что здесь подразумеваются слова древнегреческого историка Геродота: «…гористая страна,
лежащая вдоль того же моря. Она выдается в Понт [Черное море. – Н.Х.]
и населена племенем тавров вплоть до так называемого Скалистого
полуострова»5. Как видим, никакой связи с названием Асперы-Гаспры в
них нет. Остается заключить, что Ромм вспоминал источник по памяти.
Само же название Гаспры, известной лишь с XVIII в., возможно, происходит от греческого ἄσπρα – «белая»6.
Недалеко от Гаспры, как пишет Ромм, «мы видели Урсуф и крепость,
воздвигнутую одной царицей, по имени Кристофино»7. В Гурзуфе или
Юрзуфе есть остатки византийской и впоследствии генуэзской крепости
К несчастью, Ромм не знал о существовании уже упоминавшейся книги Пейссоннеля,
разобравшего этот вопрос, хоть и не всегда в соответствии с нашими нынешними представлениями, но все же очень подробно и информативно. См.: Peyssonnel Ch. de.
Observations historiques et géographiques. Р. 86–107.
2
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 29, 38.
3
Скржинская М.В. Скифия глазами эллинов. СПб., 1998. С. 39–40.
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 62.
5
Herod. Hist., 4. 99. 3; Геродот. История в девяти книгах / Перевод Г.А. Стратановского. Л.,
1972. С. 212.
6
Jankowski H. A Historical-Etymological Dictionary of Pre-Russian Habitation Names of
the Crimea. Leiden; Boston, 2006. Р. 477–478.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 62.
1
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
73
VI–XV вв., которая известна также и в письменных источниках,1 но этимология топонима неясна2. Названная Роммом царица – вымышленный
персонаж, но через полтора десятка лет другой прославленный путешественник, П.И. Сумароков, запишет: «Словесное предание утверждает,
что во времена древности одна женщина положила основание сему селению, которое получила от того название Крисафины, то есть прекрасной»3.
Видимо, от него эти сведения попали к В.Х. Кондараки, знаменитому собирателю крымского фольклора4. Ни тот, ни другой, естественно, не знали о записках Ромма, потому их данные независимы и восходят к какойто местной легенде. Возможно, речь идет о так называемой народной
этимологии, когда местные жители пытались объяснить название своего
селения через историю вымышленной царицы, которая в реальности никогда не существовала. Итак, метод Ромма заключался в изучении свидетельств древних авторов иногда непосредственно, иногда с чужих слов,
бесед с образованными людьми, опросе местных жителей (очевидно, через посредство проводников и переводчиков) и сопоставлении услышанного с природно-географическими особенностями местности.
Ряд сюжетов записок Ромма связан с Боспорским царством, античным государством, существовавшим на обоих берегах Керченского пролива в V в. до н.э. – V в. н.э., столицей которого был город Пантикапей на
месте нынешней Керчи5. По дороге в Керчь француз изучил два циклопических сооружения – земляные валы, пересекавшие Керченский полуостров с севера на юг. Восточный, более высокий, был усилен рвом с
западной стороны, а западный вал проходил по Акмонайскому перешейку, соединяющему Керченский полуостров с Крымом6. К настоящему
времени археологами описана целая система земляных укреплений, валов и рвов, возведенных в разное время на современном Керченском полуострове (а еще какие-то могли до нашего времени не сохраниться),
вероятно, при разных обстоятельствах и разными политическими обраФирсов Л.В. Исары. Очерки истории средневековых крепостей южного берега Крыма.
Новосибирск, 1990. С. 152–156.
2
Jankowski H.A Historical-Etymological Dictionary. Р. 480–481.
3
Сумароков П. Досуги крымского судьи, или второе путешествие в Твариду. Ч. 2. СПб.,
1805. С. 207.
4
Кондараки В.Х. Универсальное описание Крыма. Ч. 1. Николаев, 1873. С. 231.
5
См.: Зубарь В.М., Зинько В. Н. Боспор Киммерийский в античную эпоху. Очерки социально-экономической истории // Боспорские исследования. 2006. Вып. 12. История изучения и
осмысления большинства археологических памятников Крыма насчитывает не одно десятилетие, и, конечно, далеко не все проблемы удалось решить к настоящему времени. Потому, чтобы не перегружать читателя обильной историографией, в этой статье делаются
ссылки на последние работы, из которых, в свою очередь, можно узнать о более ранних
исследованиях и дискуссионных моментах.
6
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 54.
1
74
Н.И. Храпунов
зованиями – как греками, так и скифами. Четыре вала пересекали полуостров с юга на север1. Ромм, вероятно, описал самый западный из них –
Акмонайский, и другой, расположенный восточнее, Узунларский.
По мнению Ромма, эти конструкции призваны были защищать древний Боспор. В этой связи он вспоминает войны между Боспором и Херсонесом, описанные византийским императором Константином Багрянородным2. В последней главе сочинения «Об управлении империей» приводятся сведения о нескольких войнах между Боспором и Херсонесом,
произошедших за много сотен лет до того3. Этот сюжет активно обсуждается византологами, которые пока не пришли к согласию насчет его интерпретации. В то время, когда император писал свою работу в середине
Х в., Херсонес был частью Византии. Ясно, что в основе текста лежит
информация, предоставленная самими херсонесцами, которую они существенно отредактировали, чтобы подчеркнуть собственные заслуги перед
империей и намекнуть властям о своих политических и экономических
предпочтениях4. Войны между Херсонесом и Боспором могли происходить в широком временном интервале – с I в. до н. э. по IV в. н. э.5 Оснований связывать их с укреплениями Восточного Крыма, признаться, не
так уж много. При всем при том Ромм едва ли не первым обратился к изучению и исторической интерпретации боспорских валов6.
В окрестностях Керчи путешественник видел множество насыпей
над древними могилами, в которых, согласно распространенному мнению, хоронили умерших от чумы7. Эта болезнь была предметом искреннего интереса Ромма, так что в записках уделено много внимания ее появлению в разных местах8. Потому неудивительно, что эта легенда попала в текст. По предположению путешественника, некоторые из могил
должны «в соответствии с обычаями здешних народов, заключать коекакие сокровища»9. Интересно, что довольно быстро страх перед вымышленной чумой прошел, и в XIX в. одновременно начались археолоМасленников А.А. Еще раз о боспорских валах // СА. 1983. № 3.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 54.
3
Сonst. Porph. De adm., 53; Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.,
1989. С. 247–273.
4
Дагрон Ж. Двуликий Крым (IV–Х вв.) // МАИЭТ. 2000. Вып. 7. С. 295–297; Цукерман К.
Епископы и гарнизон Херсона в IV веке // МАИЭТ. 1994. Вып. 4. С. 549–553, 561.
5
Грацианская Л. И. К хронологии античных херсонесских сюжетов Константина Багрянородного («De administrando imperio», cap. 53, lin. 1–492) // Gaudeamus igitur. М., 2010; Виноградов А.Ю. Херсонес-Херсон: две истории одного города. Имена, места и даты в исторической памяти полиса // ВДИ. 2013. 1.
6
Ср.: Бабков И.И. К вопросу о местонахождении Асандрова вала. С. 284–286.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 51.
8
Там же. С. 19–21, 31, 42.
9
Там же. С. 51.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
75
гические исследования и разграбление боспорских курганов, содержавших, как выяснилось, погребения греческой и скифской знати1.
Ромм отмечает, что Керчь «считают древней Пантикапеей, где покончил с собой Митридат»2. Современный город строился вокруг морской
бухты, а над ним возвышался холм, который уже после присоединения
Крыма к России стал называться горой Митридат. Назвали его так в
честь прославленного в античности царя Митридата VI Евпатора, правителя малоазийского государства Понт, распространившего свою власть
на значительную часть Ближнего Востока, Греции, Кавказа и Крыма и
осмелившегося бросить вызов Римской империи. Потерпев поражение в
войне, он бежал в Пантикапей и там покончил с собой в 63 г. до н. э.3 Уже
в Новое время возник ряд городских легенд, связавших имя Митридата с
керченской горой4. Правда, античный город был расположен на ее вершине и склонах, и лишь в византийское время застройка постепенно
спускается вниз, к морю. В связи с именем Митридата Ромм передает
сведения, полученные из вторых рук, о том, что на Тамани (которая в его
времена была островом) какие-то люди безуспешно пытались отыскать
его гробницу. «Не знаю, у какого историка вычитали, будто этот государь
там погребен», – язвительно замечает Ромм. И он совершенно прав, ведь,
по сведениям античных авторов, тело Митридата погребли в фамильном
склепе в Синопе, что на южном берегу Черного моря. Впрочем, Ромм
предположил, что какая-то гробница на Тамани все же была, ведь из нее
взяли виденный им фрагмент мраморного саркофага, что, очевидно, и
указывает на истоки возникновения таких легенд5.
Более всего путешественника заинтересовала древняя церковь. Хотя
он и не приводит ее названия, ясно, что это византийский храм, построенный в Х в., ныне освященный в честь Иоанна Предтечи6. Ее описание
демонстрирует наблюдательность путешественника и его внимание к
деталям7. Так, Ромм заметил, что со временем уровень пола церкви был
существенно поднят над первоначальным, обнаружил на одной из колонн внутри церкви следы полустертой надписи (как мы знаем теперь,
VIII века; эта колонна была взята из более раннего храма), а снаружи –
Тункина И.В. Русская наука о классических древностях. С. 547 слл.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 51.
3
Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород, 1995.
4
Санжаровец В.Ф. Легенды Митридатовой горы // Историческое наследие Крыма. 2007. 18.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 56.
6
См.: Пономарев Л.Ю., Бейлин Д. В., Бейлина С. А. Церковь Иоанна Предтечи в Керчи
(в источниках и историографии XIV–ХХ вв.). С. 129.
7
См.: Пономарев Л.Ю., Бейлин Д.В., Бейлина С.А. Греческая церковь Иоанна Предтечи в
Керчи (третья четверть XVIII – начало ХХ вв.). С. 131–134.
1
2
76
Н.И. Храпунов
вмурованное в стену античное надгробие. В кладке церкви было вторично использовано много древних мраморных деталей. Ромм усомнился в
том, что они действительно «греческие», а не мусульманские. В некотором смысле древняя церковь заключала в себе модель всей Керчи: «весь
этот город кажется сооруженным из обломков греческих зданий». Развалины древнего Пантикапея использовались как источник строительных материалов. В Керчи и ее окрестностях можно было видеть многочисленные фрагменты античных мраморов, вделанные в современные
постройки или просто брошенные на землю. Из других древних сооружений Ромм отмечает элементы фортификации – стену и отделанный
камнем ров, нижняя часть которого наполнена водой1, но это сооружения
османской эпохи.
У жившего в Керчи генерала Розенберга Ромм видел античный барельеф с изображением женщины и ребенка. Этот памятник, судя по всему,
древнегреческое надгробие, но французу он напомнил «ежегодно совершавшийся в фанагорийском храме обряд»2. Древняя Фанагория находилась на противоположном берегу пролива (ныне большая ее часть скрыта морской водой). Где-то поблизости, по словам древних географов
(подразумеваются данные Страбона, Плиния или Птолемея), находилось
святилище богини Афродиты. Его остатки так и не были обнаружены
современными учеными: вероятно, они также оказались на дне моря,
уровень которого сейчас выше античного, в результате чего очертания
береговой линии существенно поменялись3.
Другой памятник классической античности Ромм осматривал на
противоположной, юго-западной оконечности Крыма. Разговор с архиепископом Евгением укрепил Ромма во мнении, что развалины древнего города Херсонеса следует искать на месте недавно основанного Ахтиара-Севастополя4. По иронии судьбы, диалог этот происходил в новом Херсоне – городе, недавно основанном Потемкиным более чем в
200 километрах от исторического Херсонеса (в Средние века – Херсона) и получившем свое название по политическим мотивам, дабы подчеркнуть связь России с Грецией и Византией и тем самым оправдать
претензии на южные земли5. По современным представлениям, древнегреческий город Херсонес, развалины которого ныне находятся на территории Севастополя, возник в VI или V в. до н. э. и непрерывно сущеРомм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 51, 53, 56, 69.
Там же. С. 53–54.
3
Тохтасьев С.Р. Апатур. История боспорского святилища Афродиты Урании // ВДИ. 1986. 2.
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 29.
5
Unbegaun B. Les noms des villes russes: la mode grecque // Revue des études slaves. 1936.
T. 16. Fasc. 3–4. Р. 219–220.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
77
ствовал до XV в. н.э.1 В дальнейшем ни его территория, ни окрестности
не застраивались, превратившись в сезонное пастбище. Именно поэтому развалины древнего города хорошо сохранились до конца XVIII в.
Однако после присоединения Крыма к России ситуация резко изменилась, и руины стали карьером, откуда добывали материалы для строительства Севастополя2. Слова швейцарского путешественника и исследователя второй четверти XIX в. Ф. Дюбуа де Монпере о том, что «первый день Севастополя стал последним – Херсона»3, не были большим
преувеличением.
Именно эту ситуацию и застал Ромм: «Развалины этого знаменитого
поселения были столько раз перерыты г-ном Маккензе (sic!) в поисках
античных монет и каменных плит, из которых строят новый город, что
путешественник находит там лишь груды камня». Уцелели разве что
древние ворота между двумя башнями4. Шотландец по происхождению,
контр-адмирал Ф.Ф. Мекензи (1740–1786), непосредственно руководивший основанием Севастополя, начал свои «раскопки» сразу после учреждения нового города в 1783 г. из-за нехватки строительных материалов5. Очевидно, попутно отыскивались и монеты. Благодаря Ромму,
именно Мекензи должен быть назван первым известным нам херсонесским «археологом». Что же касается ворот, которые видел француз, то
идентифицировать их достаточно сложно, поскольку в античных и средневековых стенах города было несколько проходов6.
Пожалуй, самый известный эпизод в истории Херсонеса связан с крещением здесь около 989 г. русского князя Владимира. Ромм попытался
определить, где конкретно это произошло. «За пределами городской черты лежит небольшой холм, а вокруг него по склону, обращенному к
морю, было обнаружено огромное количество высеченных в скале гротов; среди них находится водоем, вход в который очень затруднителен».
Путешественники спускались и в водосборную галерею, и в гроты, подробное описание коих приводится. «Исходя из общего вида местности,
нельзя не признать здесь места, где, как указывает история, происходило
крещение Владимира», – заключает Ромм7.
Крымский Херсонес. Город, хора, музей и окрестности. Остин; Севастополь, 2003.
Тункина И.В. Русская наука о классических древностях. С. 502–503.
3
Dubois de Montpéreux F. Voyage autour du Caucase, chez les tcherkesses et les abkhases, en
Colchide, en Géorgie, en Arménie et en Crimée. Paris, 1843. T. VI. Р. 155.
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 34, 66, 68.
5
Головачов В.Ф. История Севастополя как русского порта. СПб., 1872. С. 77–78.
6
Подробнее: Храпунов Н. И. Херсонес в описаниях европейских путешественников. С. 598–
599.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 66.
1
2
78
Н.И. Храпунов
Обратившись к современной археологической ситуации, нетрудно
понять, какие памятники описал путешественник, – правда, к крещению Владимира они не имеют отношения. Ромм побывал на обширном
некрополе, где хоронили жителей города – он начинается сразу за стенами и тянется по неровной поверхности земли на многие сотни метров.
Основной тип погребальных сооружений – высеченные в материковой
скале склепы. Примерно в 400 м от городских стен, за естественной
возвышенностью, посреди кладбища в средневековье построили церковь (ее развалины, скрытые под слоем земли, очевидно, названы «холмом»), при которой устроили подземную галерею для сбора воды1. Как
видим, путешественник неверно интерпретировал абсолютно все эти
памятники.
Крещение Владимира, по нашим нынешним представлениям, вероятнее всего произошло в крупнейшей, епископской церкви Херсонеса, находившейся на морском берегу в северной части города. Сейчас она известна под именем «Уваровской базилики» и названа так в честь одного
из родоначальников русской археологии графа А.С. Уварова, проводившего первые раскопки комплекса в 1853 г. Рядом с церковью находятся
остатки крещальни – единственной из найденных в Херсонесе, в которой размеры купели позволяли крестить взрослых людей2.
Впрочем, даже в своей неточной интерпретации Ромм демонстрирует
самостоятельность мышления, ведь место крещения русского князя искали обычно на городище, а не за его пределами. Так, например, Габлиц,
основываясь на «простонародных преданиях греков», в том же 1786 г.
составляет план Херсонеса, где отмечает место крещения Владимира в
западной части древнего города, причем, согласно описанию, никаких
особенных остатков там не было3.
Очень подробно описывает Ромм склепы загородного некрополя. Подобно многим другим путешественникам, он не понимал назначения
этих сооружений, которые определил как «гроты»: «Большинство этих
гротов было завалено, и только на днях их откопали; я не сомневаюсь,
что их найдется большое количество. Уже и сейчас их насчитывают свыше 100, но еще не во все удалось проникнуть». Таким образом, раскопки
в поисках ценностей велись не только на городище. Вероятно, разграбленные склепы не содержали костей, а их внешний вид не походил на
1
См.: Домбровский О.И. Архитектурно-археологическое исследование Загородного крестообразного храма Херсонеса // МАИЭТ. 1993. Вып. 3. С. 309–310, 316–317.
2
См.: Крымский Херсонес. С. 101–103; Завадская И. А. Баптистерии Херсонеса (к истории
крещального обряда в ранневизантийский период) // МАИЭТ. 2002. Вып. 9.
3
О следах древнего греческого города Херсона, доныне видимых в Крыму // Отечественные записки. 1822. № 22. Февраль. С. 161–162, и пункт Е на вклейке.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
79
привычные могилы – отсюда и непонимание того, что же это такое. Один
из склепов вообще приняли за баню, другие – просто за жилища1.
Рассказ об искусственных сооружениях, высеченных в камне, получает неожиданное продолжение, когда после осмотра Херсонеса Ромм и
его спутники отправились в Инкерман. Это тюркское название (буквально «пещерная крепость») обозначает средневековый город на вершине
скалы у восточной оконечности Севастопольской бухты, где в нее впадает р. Черная. Укрепление построили, вероятно, в VI в. и существенно
переделали в XIV–XV вв. Последними владельцами крепости были османы (конец XV–XVII вв.). В склонах этого утеса под стенами крепости,
а также в окрестных скалах расположены многочисленные искусственные пещеры, главным образом остатки средневековых монастырей. Их
датировка представляет собой самостоятельную проблему, но ясно, что,
несмотря на церковное предание, они вряд ли древнее XIV–XV вв.2
Самое, пожалуй, удивительное то, что именно о крепости Ромм практически ничего не пишет, хотя ее полуразрушенные башни и стены доныне возвышаются на поверхности земли. Он начинает свой рассказ с
пещерных конструкций на левом берегу р. Черной, напротив крепости.
По-видимому, это так называемый «скит у станции Инкерман I» (в описании француза он выглядит как несколько просторных «гротов»). Далее
он переходит к комплексу, который сейчас известен как «монастырь
Св. Софии». Это длинная подземная галерея, ведущая к скальной церкви, где еще сохранились остатки росписей и остатки «славянской» (в реальности скорее греческой) надписи у входа3. Сравнение с другими материалами показывает, что монастырь Св. Софии описан Роммом достаточно точно4.
Далее путешественник переходит к рассказу о монастыре в крепостной скале, то есть на противоположном берегу реки. К тому времени он
тоже был необитаем (монахи вернутся сюда лишь в середине XIX в.).
Центром обители были три расположенных вплотную друг к другу пещерных храма, причем полукруглая алтарная апсида есть только в последнем (Св. Георгия, ныне Св. Климента). Ромм же увидел тут только
одну церковь (ту, что с апсидой), вероятно, расценив другие, не имевшие
ярких черт, как простые пещеры. Он очень точно определил полуциркульный алтарь «с полукруглыми же ступенями» – это синтрон, место
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 66–67.
Могаричев Ю.М. «Пещерные города» в Крыму. Симферополь, 2005. С. 68–88.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 66.
4
Ср.: Могаричев Ю.М. Пещерные церкви Таврики. Симферополь, 1997. С. 22–26, 132,
178–189.
1
2
80
Н.И. Храпунов
для священнослужителей во время молитвы, остатки «иконостаса»
(то есть алтарной преграды) и царских врат, поддерживавшие свод колонны, и идущий вокруг свода декоративный карниз. Одну из пещер
Ромм счел остатками монастырской трапезной. Отметил он и встречающиеся в разных местах высеченные в скале «колоды», где лежали человеческие кости: это, конечно же, так называемые «костницы» – могилы,
высеченные в скале1.
По мнению путешественника, инкерманские монастыри были связаны с Херсонесом. При этом «гроты» Херсонеса (то есть погребальные
сооружения, как мы теперь знаем) и культовые и жилые постройки Инкермана он воспринимает как нечто общее, принадлежавшее одной культуре и имевшее единую функцию. В традициях своей эпохи Ромм попытался увязать между собой все известные факты и дать им рациональное
объяснение, для чего выстроил целую теорию возникновения искусственных пещер, с современной точки зрения, конечно, фантастическую.
Крымские искусственные пещеры, считал он, это – «дело рук многочисленного народа мореплавателей, который, живя в стране, лишенной леса,
принужден был либо строить из камня, либо же рыть себе жилища в
скалах». Что это за народ такой и когда он жил, Ромм уточнять не стал.
Во время осады Херсонеса Владимиром его спутники-варяги научились
строить искусственные пещеры для жилья, а после победы, приняв христианство и возвратившись в Киев, стали возводить таким же способом
и церкви. Так крымские пещеры стали прототипом для строителей Киево-Печерского монастыря2.
Инкерман – не единственный пещерный памятник в Крыму, описание которого имеется в записках. Ромм оказался в числе очень немногих
путешественников, побывавших на Тепе-кермене3. Эта крепость находится на вершине останца площадью около 1 га, возвышающегося над
окрестными долинами более чем на 200 м, в 7 км к югу от Бахчисарая.
Удаленный от главных дорог труднодоступный памятник редко посещали гости Крыма, да и современными исследователями он изучен достаточно плохо. Ясно, что крепость византийского времени (VI–XIII/
XIV вв.) служила убежищем для жителей окрестных долин на случай
нападения врагов. Склоны были естественной защитой, потому искусственных укреплений немного, хотя характер замка был очевиден современникам Ромма, что, кстати, следовало и из тюркского названия руин –
«крепость на вершине». Здесь же в искусственных пещерах устроили
1
2
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 66.
Там же. С. 66–68.
Там же. С. 70–71.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
81
несколько монастырей и церквей, использовали их и под жилые и хозяйственные постройки1.
Ромм не сказал, к какой культуре и времени, по его мнению, относится этот памятник, но описал скальную церковь с царскими вратами и могилами (в некоторых сохранились кости, то есть они не были разграблены), которая сейчас известна как «Церковь с баптистерием», и другие
пещеры. Путешественникам рассказали, что в одной из них прежде чеканили монету – история совершенно фантастическая. В других пещерах
видели какие-то круглые ямы, возможно, предназначавшиеся для хранения зерна, каменные «колоды» – очевидно, кормушки для животных, а
также кольца, «высеченные в самой скале, по всей вероятности, для того,
чтобы привязывать скот». Последнее доказывает интуицию автора: сейчас считается, что большинство пещер Тепе-кермена предназначались
для хозяйственных нужд, прежде всего в качестве стойл для домашних
животных, а функция каменных колец была именно такой, как и предположил француз2. Интересно, что прежде он слышал от местных жителей
историю о подобных кольцах, укрепленных высоко в горах, к которым в
древние времена, когда уровень моря был выше, привязывали корабли3,
но увидев их в реальности, не поверил легенде или не вспомнил о ней.
Трезвый взгляд Ромма тем более удивителен, что именно здесь разговор
вновь зашел о море.
В поездке на Тепе-кермен путешественников сопровождал Мехметага – по словам Ромма, весьма образованный человек, владевший древними рукописями, откуда, в частности, он почерпнул сведения о том, что
уровень Черного моря был некогда гораздо выше, так что над водой возвышались лишь крымские горы. Со временем оно прорвалось в Средиземное море, образовав проливы, уровень воды понизился, и полуостров
выступил на поверхность. Это предание якобы широко распространено
среди крымских татар4. Его фиксируют и другие путешественники второй половины XVIII в. в связи с упомянутыми выше кольцами в горных
скалах5. Здесь же иногда вспоминают слова античного историка Диодора, очень похожие на крымскую легенду, о том, что Черное море в далеМогаричев Ю.М. «Пещерные города» в Крыму. С. 154–159.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 70–71; ср.: Эрнст Н.Л. Эски-Кермен и пещерные города Крыма // Известия Таврического общества истории, акрхеологии и этнографии.
1929. Т. 3. С. 35–36.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 56.
4
Там же. С. 71.
5
Memoirs of baron de Tott. 2nd ed. Vol. 1. Pt. 2. L., 1786. Р. 103; Craven E. A Journey through the
Crimea to Constantinople. London, 1789. Р. 181–182; Campenhausen B. von. Bemerkungen über
Rußland. Leipzig, 1807. Р. 109.
1
2
82
Н.И. Храпунов
ком прошлом было замкнутым водоемом и «настолько переполнилось от
изливавшихся в него рек, что избыточные воды бурным потоком излились в Геллеспонт, затопив значительную часть приморской Азии»1. Эта
идея восходит, вероятно, к трудам прославленного французского естествоиспытателя Ж.-Л. де Бюффона: по крайней мере, именно на него в
данном контексте ссылается неаполитанец де Людольф2. Так крымскотатарское предание в восприятии европейцев получает новую жизнь и
обретает связь с античной традицией.
Ромма и его спутников, как и других путешественников, привлекли
величественные остатки средневековых памятников Крыма, связанных с
деятельностью генуэзцев, прежде всего оборонительные сооружения,
прекрасно сохранившиеся в живописных уголках побережья. В XIII–
XV вв. итальянская торговая республика Генуя, будучи очень заинтересованной в восточной торговле, которая шла через Крым, постепенно
устанавливает свой контроль над южным и восточным побережьем полуострова, основав здесь ряд колоний и захватив несколько городов и
поселений. Историю генуэзского Крыма прервала османская экспансия:
в 1475 г. генуэзские колонии были захвачены, их население перебито или
обращено в рабство, а города и крепости стали местом дислокации турецких гарнизонов3. Важнейшая генуэзская крепость юго-западного
Крыма находилась в Балаклаве.
По современным археологическим данным, крепость на горе Кастрон построили в XIV–XV вв., а впоследствии использовали османы4.
Ромм же предположил, что она относится ко времени императора Феодосия (379–395). Эта оригинальная интерпретация не находит параллелей
в записках его предшественников и потому, вероятно, отражает сведения, полученные путешественником от местных жителей или российских чиновников. Большую часть описания занимает рассказ о подземелье невыясненного назначения, куда спускались Ромм и его спутники5.
Вероятно, это была одна из водосборных емкостей. В городе отсутствовали источники воды, которую собирали на окрестных холмах, подавали
по сложной гидротехнической системе и хранили в нескольких цистернах – в северной угловой башне «Барнабо Грилло», в портовой башне,
1
Diod. Bibl. 5. 47. 3–5; Диодор Сицилийский. Греческая мифология / Перевод О.П. Цыбенко. М., 2000. С. 111; Guthrie M. A Tour, Performed in the Years 1795-6, through the Taurida, or
Crimea. L., 1802. Р. 92–93.
2
Людольф де. Письма о Крыме // Русское обозрение. 1892. Т. 2 (март). С. 200–201.
3
Генуэзцы в Крыму. Исторический путеводитель. Киев, 2009.
4
Мыц В.Л. Каффа и Феодоро в XV веке. Контакты и конфликты. Симферополь, 2009.
С. 95–110.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 64.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
83
а также в основании донжона «замка святого Николая» на вершине горы.
О том, что Ромм видел именно последнюю из них, может говорить тот
факт, что ее описание полвека спустя попало в первый путеводитель по
Крыму1, а другие вполне могли быть засыпаны землей и потому скрыты
от взглядов путешественников.
Центром генуэзских владений в Крыму была Каффа – нынешняя Феодосия. Ее описание занимает много места в записках Ромма2. Это неудивительно, ведь в городе сохранялись многочисленные памятники,
свидетельствующие о его выдающемся значении в генуэзскую и османскую эпохи. К сожалению, наблюдениям Ромма не нашлось места в фундаментальном исследовании истории изучения Феодосии3, хотя они куда
подробнее, чем некоторые из попавших в книгу сочинений. Ромм указывает три имени города – Феодосия, Каффа или, «как произносили татары», Кефе. Речь идет о том, что по решению Екатерины II средневековое
название (генуэзское Каффа, в османской версии – Кефе) было заменено
на Феодосию в честь некогда находившегося здесь античного поселения4. Как уже говорилось, русское правительство переименовывало причерноморские города и называло вновь основанные на древнегреческий
лад для того, чтобы тем самым обосновать право России как покровительницы и наследницы греков на эти земли. Между прочим, это был
едва ли не единственный случай, когда античный топоним оказался «на
месте». Обычно же случалось наоборот: достаточно вспомнить Севастополь, названный в честь древнего города на месте нынешнего Сухума,
тогда как имя находившегося на его месте византийского Херсона досталось городу в материковой части нынешней Украины5. В момент приезда Ромма и его спутников в ходу, очевидно, были оба названия города.
Интересно, что путешественник ничего не говорит об античной Феодосии, словно бы не догадываясь о ее существовании.
Ромму Феодосия предстала в жалком виде: в некогда цветущем городе в 20 тысяч домов теперь оставалось чуть более тысячи жителей6. Отметим, что и эта цифра, скорее всего, преувеличена: российское завоевание действительно имело трагические последствия для города7. Немыми
свидетелями былого величия были монументальные постройки, впрочем, нещадно разрушаемые.
1
2
3
4
5
6
7
Монтандон Ш. Путеводитель путешественника по Крыму. Киев, 2011. С. 158.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 42, 47–48.
Тункина И.В. Открытие Феодосии.
Jankowski H. A Historical-Etymological Dictionary. Р. 589–591.
Подробнее: Unbegaun B. Les noms des villes russes. P. 218–232.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47.
Катюшин Е.А. Феодосия. Каффа. Кефе. Феодосия, 1998. C. 147–150.
84
Н.И. Храпунов
От генуэзской эпохи сохранялись оборонительные сооружения –
стены с круглыми и четырехугольными башнями и выложенный камнем ров1. Это краткое описание соответствует результатам современных археологических исследований2. По мнению Ромма, жившие в
Каффе армяне селились отдельно от генуэзцев и даже обнесли свой
квартал укреплениями3. Его мысль становится понятной, если сопоставить ее с записками Кларка, который сообщает о «старой армянской
крепости», расположенной на возвышенности посреди города4. Судя по
топографии Каффы, речь идет о генуэзской цитадели, внутреннем укреплении, которое находится на так называемом Карантинном холме. Рядом с ней располагался армянский квартал с многочисленными церквями5. По всей видимости, путешественники не разобрались в ситуации и
решили, что армянам принадлежала и цитадель. Если это предположение верно, оно позволяет понять и другое неясное место в записках
Ромма.
По словам путешественника, на стенах Каффы были укреплены «армянские» надписи, одна из которых сообщала о строительстве стены в
1384 г.6 Армянские надписи в Феодосии и правда были, но смущает
указание на год, ведь Ромм армянского языка не знал. Быть может, это
была генуэзская (латинская) надпись, а француза сбили с толку его соображения о том, что цитадель принадлежала армянам. Показательны
слова Клеемана, видевшего на стенах Каффы надписи, язык которых он
определил как латынь, но разобрать смысл не смог, поскольку они были
укреплены слишком высоко7. Какую же из них мог видеть Ромм? Если
он верно передал высеченную на камне цифру, вариантов остается немного. Известны две латинские строительные надписи из Феодосии,
датирующиеся 1384 г.: одну русские войска вывезли в качестве трофея
в 1771 г., другую нашли в 1883 г. близ рва, засыпанного в 1803 г.8 Эту
вторую и мог видеть Ромм до того, как она упала со стены. Рассказ
француза дополняет историю открытия важного памятника генуэзской
Каффы.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47.
См.: Бочаров С.Г. Фортификационные сооружения Каффы (конец XIII – вторая половина
XV вв.) // Причерноморье в средние века. Вып. 3. СПб., 1998.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47.
4
Clarke E.D. Travels in Various Countries. P. 150–151.
5
Катюшин Е.А. Феодосия. Каффа. Кефе. C. 71, 73.
6
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47.
7
Kleeman N.-E. Voyage de Vienne à Belgrade et à Kilianova. Р. 147.
8
Skrzinska E. Inscriptiones latines des colonies génoises en Crimée (Theodosie, Soudak, Balaklava). Genova, 1928. Р. 49–53, № 8–9; Юргевич В. Н. Генуэзская надпись, найденная в
Феодосии в 1883 году // ЗООИД. 1885. Т. 14. С. 24–25.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
85
Что касается памятников османского времени, то Ромм видел две мечети, отделанную мрамором баню и недостроенный ханский дворец1.
Его описание очень напоминает то, что через несколько лет будет опубликовано Палласом2. К сожалению, разрушение большинства зданий
затрудняет идентификацию того, что именно видели путешественники.
К тому же в османском Кефе существовало множество мечетей и несколько бань. Возможно, Ромм говорит о главной соборной мечети Шахзаде Сулейман-хан-джами (построена в начале XVI в., разобрана в
XIХ в.) и другой – Муфти-джами, сохранившейся до наших дней3. К счастью, остались планы и изображения разрушенных мечети и бани, а также их описание, выполненное в 1821 г. французским архитектором на
русской службе Э. Паскалем4. Дворец и монетный двор были заложены
последним крымским ханом Шагин-Гиреем, но до нашего времени не
сохранились. Еще раньше, будучи в Карасубазаре, Ромм видел отчеканенные в Феодосии, на том самом монетном дворе, пятикопеечные монеты для князя Потемкина5 – надо думать, пробные варианты серии, которые всесильный правитель юга России должен был утвердить. Впоследствии этим деньги были пущены в оборот. Примечательно, что в легенде
монеты Екатерина именовалась «царицей Херсонеса Таврического»6,
таким образом вновь подчеркивая обоснованность своих прав на «греческий» Крым. Тем не менее дальнейшего развития проект не получил, и
монетный двор был разрушен.
Другой замечательный памятник генуэзской эпохи находится в Судаке. Город возник здесь еще в византийское время, а пик его развития
пришелся на XIII–XV вв., время генуэзской власти. Средневековые укрепления прекрасно сохранились. Описания Ромма7 вполне адекватно передают топографическую ситуацию: город лежал на северном склоне
холма, возвышавшегося над морской бухтой на юге8. Неприступные обрывы скал с южной стороны холма были надежным естественным укреплением. Город защищали две линии стен, укрепленные квадратными
башнями: северная, окружавшая жилые кварталы, и южная, проходивРомм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47–48.
Паллас П.С. Наблюдения. С. 116–117.
Катюшин Е.А. Феодосия. Каффа. Кефе. C. 131.
4
См.: О сохранении и возобновлении в Крыму памятников древности, и об издании описания и рисунков оных // ЗООИД. 1872. Т. 8. Табл. VII–VIII; с. 397–398 – французский оригинал; русский перевод: Тункина И. В. Открытие Феодосии. С. 49–50.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 42, 47.
6
Уздеников В.В. Монеты России. 1700–1917. М., 1986. С. 341, № 4288, ср. 4286, 4287, 4289.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 45–46.
8
См.: Генуэзцы в Крыму. С. 121 слл.; Секиринский С.А., Волобуев О.В., Когонашвили К.Г.
Крепость в Судаке. 2-е изд. Симферополь, 1983. С. 52 слл.
1
2
3
86
Н.И. Храпунов
шая вдоль вершины холма. Ромм отмечает, что амбразуры южной линии
укреплений направлены в сторону города. По его предположению, они
должны были противостоять врагам, если бы те собрались на господствовавшей над городом горе за пределами крепостных стен. Автор имеет в виду одну из вершин к западу от крепости, то есть Болван (Полваниоба, она ниже и ближе) или Сокол (Куш-кая). По современным представлениям, южная линия укреплений образовывала «цитадель», где не было
жилых построек, но могли укрываться защитники в случае прорыва первой линии обороны1. На вершине горы, по словам Ромма, стояла квадратная башня со стрельчатым сводом – сегодня ее называют «Дозорной»;
это – часть южной оборонительной линии (цитадели) и одна из самых
больших в ней построек. Ромм зарисовал надписи и гербы, укрепленные
на крепостных воротах и некоторых башнях; к сожалению, его рисунки
пропали, однако сами плиты сохранились до нашего времени. Путешественники видели церковь, превращенную в мечеть, и другую мечеть с
аркадой – это, вероятно, так называемый «храм на консолях» XIII в.
в южной части крепости и мечеть Падишах-джами в ее восточной части.
Судьба второго сооружения очень непроста: возникшее как мечеть, оно
было превращено генуэзцами в католический храм, после османского завоевания вновь стала мечетью, а после вхождения Крыма в состав России – опять церковью; сейчас в здании находится музейная экспозиция.
Уже уехав из Судака, Ромм вспомнил, что подземелье в одной из башен,
по всей вероятности, было резервуаром для дождевой воды2. Известно,
что в городе источников воды не было. Ее подавали по трубам из родников, расположенных в 3 км, и хранили в нескольких цистернах. Одна из
них, которую, вероятно, и видел Ромм, находилась в подвале донжона
консульского замка, который был частью южной оборонительной линии,
цитадели3.
Ромма мало интересовали мусульманские древности Крыма. Повидимому, он не высоко ценил исламскую архитектуру, относясь к «Востоку» со снобизмом «европейца». Показательны его слова о ханской резиденции в Бахчисарае, самом популярном памятнике своей эпохи в
Крыму: «Здесь находится еще дворец, построенный в восточном вкусе.
Но несмотря на это, он отличается своими большими размерами, а также
пышностью украшений». На этом описание дворца заканчивается.
В Бахчисарае путешественник отметил также украшенную мрамором
Генуэзцы в Крыму. С. 103.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 55.
3
Генуэзцы в Крыму. С. 124, 126, 129; Секиринский С.А., Волобуев О.В., Когонашвили К.Г.
Крепость в Судаке. С. 79.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
87
баню, множество фонтанов, где можно было набрать чистую воду, и систему дренажных канав вдоль улиц1.
Отсюда путешественники отправились на Чуфут-кале, крепость на
юго-восточной окраине Бахчисарая, занимавшую плоскую вершину
горы. О том, когда здесь появились первые жители, ведется давняя дискуссия; в любом случае это произошло не раньше VI в. н.э. В описываемое время его единственными жителями были караимы – этноконфессиональная группа, представители которой говорят на тюркском языке
и исповедуют особую разновидность иудаизма: они почитают только
Ветхий завет и отвергают свод его токований – Талмуд2. Ромм сообщает лишь общие сведения о Чуфут-кале: по его мнению, город прекрасно
защищен от нападения врагов; его жители занимались ремеслом и торговлей; из построек выделяются 200 хороших домов из плитняка и синагога3. Сегодня, поднявшись на давно не обитаемый Чуфут-кале, там
можно обнаружить не один, а два молитвенных дома, стоящие в одном
дворе, – караимы предпочитают называть их не «синагогами», а «кенассами», чтоб избежать возможных параллелей с евреями-иудаистами. Ромм видел большую, более древнюю кенассу. Вторую выстроили
уже после него, когда в город переселилась караимская община с Мангупа4.
Высокомерие Ромма проявляется в оценке сооружения, с караимами
не связанного, архитектура которого «хороша, хотя и в восточном вкусе». Речь идет о гробнице, воздвигнутой посреди города. В ней, по словам Ромма, покоился Гайдар-хан, умерший за 300 лет до того. В действительности же речь шла о мусульманском мавзолее (дюрбе), внутри которого находился саркофаг Джанике-ханым, дочери золотоордынского
хана Тохтамыша, которая умерла в 1437 г. Известно, что эта она принимала участие в кровавой борьбе за ордынский престол и заслужила большой авторитет в мусульманском мире, совершив паломничество в Мекку. Чуфут-кале было, вероятно, ее родовым владением. Возможно, Джанике способствовала утверждению власти первых крымских ханов, в
благодарность за что и был построен мавзолей, причем через некоторое
время после ее смерти. Что же касается упомянутого Роммом Гайдархана, то он правил лишь несколько месяцев в 1456 г. Путаница с именаРомм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 69.
Могаричев Ю.М. «Пещерные города» в Крыму. С. 163 слл.; Кизилов М.Б. Крымская Иудея. Очерки истории евреев, хазар, караимов и крымчаков в Крыму с античных времен до
наших дней. Симферополь, 2011. С. 91 слл.; Герцен А. Г., Могаричев Ю.М. Крепость драгоценностей.
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 70.
4
Герцен А.Г., Могаричев Ю.М. Крепость драгоценностей. С. 96–97.
1
2
88
Н.И. Храпунов
ми, возможно, объясняется тем, что рядом с усыпальницей Джанике находилась еще одна, до нашего времени не сохранившаяся1.
Пожалуй, подробнее всего Роммом описаны памятники османской
фортификации, что неудивительно, учитывая конфиденциальный аспект
его путешествия. Так, француз и его спутники предприняли специальную экскурсию вдоль остатков укреплений на Перекопском перешейке,
соединяющем Крым с большой землей. Попытки защитить крымский
полуостров от набегов с севера, оградив единственный доступ на полуостров валами и рвами, предпринимались с глубокой древности2. В эпоху Крымского ханства укрепления получили новую жизнь, их не раз реконструировали и усиливали, а ключевым элементом обороны стала новая крепость Ор-капу3. Именно эти, более поздние постройки и описал
Ромм4. Интересно, что он не говорит о том, кто возвел все эти сооружения, но зато подробно рассказывает о рве, прорытом через перешеек
между Черным морем на западе и заливом Сиваш на востоке, на некоторых участках которого сохранились следы каменной облицовки. Во времена Ромма ров пересох, но прежде наполнялся морской водой. По обеим его сторонам насыпаны валы, с крымской стороны – повыше, он
укреплен семью башнями. Две из них, по словам Ромма, находятся в
черте города Перекоп. Это, конечно же, остатки крепости Ор-капу. Еще
три башни на западе и две на востоке можно отождествить с черноморским и сивашским бастионами, защищавшими оконечности вала. На
востоке он продолжается и дальше, вглубь Сиваша, дабы не дать вероятному противнику обойти укрепление по мелководью. Все сооружение
было облицовано камнем, причем в кладке использовали фрагменты
каких-то более ранних построек. Нужно сказать, что описанию Ромма
все же не хватает той точности, которую находим, например, у Палласа5.
На полуострове были и другие укрепления, возведенные османами, но
их описания не столь подробны. Так, об Арабатской крепости в северо-западной части Керченского полуострова сказано, что это небольшой форт,
окруженный рвом, с развалинами артиллерийской батареи «подле моря»,
то есть с северо-восточной стороны6. О времени и обстоятельствах его
возникновения путешественник ничего не говорит: то ли он о них не знал,
а может быть, они представлялись ему слишком очевидными. Нужно скаГерцен А.Г., Могаричев Ю.М. Крепость драгоценностей. С. 58–65.
Вдовиченко И.И., Колтухов С.Г. Древние укрепления Северного Крыма (по данным античных письменных источников) // ВДИ. 1986. 2.
3
Дмитров Л.Д. Перекоп. Ров и вал. Киев, 1940.
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 34–35.
5
Паллас П.С. Наблюдения. С. 21–22.
6
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 54.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
89
зать, что крепость неправильной формы (примерно 150 метров в поперечнике) имеет линию обороны длиной около 1,5 км, то есть не так уж и
мала. Развалины до сих пор хорошо сохранились. Ее построили в начале
XVIII в. на месте более раннего форта. Русские войска взяли Арабат
штурмом в 1771 г.1
Другую османскую крепость, Ени-кале, расположенную в северной
части современной Керчи, возвели также в начале XVIII в. После присоединения к России ее некоторое время использовали русские войска2.
Ромм приводит сведения об «укреплении» крепости в 1707 г. (кстати,
эти данные не вполне соответствуют сведениям других источников) и
рассказывает не об оборонительных сооружениях, но о водопроводе,
снабжавшем Ени-кале водой. Из источников в четырех верстах от города
вода поступала в колодцы (где, надо полагать, накапливалась и отстаивалась), а затем по керамическим трубам подавалась в крепость3. Исследованная археологами система сбора и подачи воды отличалась сложностью и искусностью4, Ромм видел лишь ее часть. По его словам, русские
отремонтировали турецкий водовод5, хотя уже упоминавшийся Кларк,
перечисляя бесчисленные прегрешения завоевателей Крыма, обвинял
их, в частности, в разрушении общественных водопроводов6. Из фонтана в крепости вода стекала в ранее уже упомянутое «мраморное надгробие» или «покрытие могилы», которое вывезли с Тамани7. Речь идет о
крышке античного саркофага, напоминавшей вальмовую или цилиндрическую крышу, которая в перевернутом виде превратилась в своего рода
корыто, куда падала вода. Вода поступала также и в цистерну, которую
Ромм не заметил. Эту конструкцию описывали и другие путешественники, например Паллас и Кларк, а последний ее даже зарисовал8. В 20-х гг.
XIX в. она все еще действовала9. Дальнейшая судьба этого памятника
неизвестна.
Уехав из крепости, Ромм за ее пределами видел остатки арочного акведука. Возможно, они представлены на рисунке первой половины XIX в.10
Герцен А.Г., Колтухов С.Г. Археологические работы в Арабатской крепости // Северное и
Западное Причерноморье в античную эпоху и средневековье. Симферополь, 2009.
2
Белик Ю.Л., Ткачук Г.В. Крепость «Ени-Кале».
3
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 52–53.
4
Белик Ю.Л., Ткачук Г.В. Крепость «Ени-Кале». С. 535–539.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 52.
6
Clarke E.D. Travels in Various Countries. P. 179.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 53, 56.
8
Паллас П.С. Наблюдения. С. 123; Clarke E. D. Travels in Various Countries. Р. 97, 102–103.
9
Дюбрюкс П. Описание развалин и следов древних городов и укреплений, некогда существовавших на европейском берегу Босфора Киммерийского // ЗООИД. 1858. Т. 4. С. 12.
10
Тункина И. В. Русская наука о классических древностях. Рис. 62 – вклейка.
1
90
Н.И. Храпунов
По предположению археологов, здесь подземный водовод был выведен на
поверхность земли для того, чтобы пересечь одну из рек1. Эта линия водопровода не имела отношения к действующему в крепости фонтану. По
словам местных жителей, трубы лопнули, когда вода замерзла зимой, и
акведук пришел в негодность2. Интересно, что лет через 40 распространились слухи, что водовод разрушили русские завоеватели, правда, о замерзших трубах тоже говорили3.
Памятники невоенной истории эпохи Крымского ханства описаны
Роммом довольно бегло. Так, о Старом Крыме (Эски-Крыме) сообщается, что некогда это был большой город, окруженный укреплениями, от
которых сохранился лишь вал, а от городской застройки – груды развалин4. Город возник в XIII в., процветал в золотоордынскую эпоху, а после
утверждения на полуострове власти крымских ханов в середине XV в.
постепенно приходит в упадок5. Хотя его укрепления известны по данным письменных источников6, их поиск археологическими методами
представляет проблему, ведь камни были разобраны на строительство
современного города.
В Карасубазаре путешественники провели несколько дней, так что
записи Ромма о городе и его окрестностях весьма подробны. Однако
если говорить о памятниках, Ромм называет две мечети и баню, которой
было уже более сотни лет7. Они упоминаются в связи с другими обстоятельствами: в первой мечети путешественники наблюдали за дервишами, исполнявшими свой необычный обряд, в другой изучали арабские
надписи, а баню превозносил Клееман8, с сочинением которого Ромм
ознакомился накануне.
В описании некоторых памятников не сказано, к какой именно эпохе
и культуре они принадлежали. Возможно, Ромм иногда этого просто не
понимал, а иногда считал слишком очевидным, как в случае с Арабатской крепостью, укреплениями на Перекопе или городом Эски-Крым.
Южный берег, обделенный вниманием авторов, книги которых читал
Ромм, стал для него настоящей terra incognita. Когда Ромм описывает
Белик Ю.Л., Ткачук Г.В. Крепость «Ени-Кале». С. 538.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 53.
Дюбрюкс П. Описание развалин. С. 11.
4
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 47.
5
Крамаровский М.Г. Человек средневековой улицы. Золотая Орда. Византия. Италия.
СПБ., 2012. С. 122 слл.; Домбровский О.И., Сидоренко В.А. Солхат и Сурб-Хач. Симферополь, 1978. С. 8 слл.
6
Крамаровский М.Г. Беглербег Мамай и стены Солхата // Древняя и средневековая урбанизация Евразии: возникновение, развитие и возраст города Алматы. Алматы, 2012.
7
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 41.
8
Ср.: Kleeman N.-E. Voyage de Vienne à Belgrade et à Kilianova. Р. 85–88.
1
2
3
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
91
остатки крепости в Алуште, высокие круглые башни которой осыпаются, а камни совершенно почернели от времени, он не говорит о том, кто
создал эту постройку1. В VI в. на этом месте была построена византийская крепость. В XIII в. ее, вероятно, разрушили монголы, а впоследствии генуэзцы приспособили древнее укрепление под цитадель собственного города, который дополнительно обнесли внешней линией обороны2. Ромм, по-видимому, не нашел сведений об истории Алушты в
доступных ему источниках, а местное население уже не знало истории
возникновения своего города.
Проезжая по южному берегу, путешественник отмечает в записках выступающую в море гору, где, по преданию, в прошлом была дюжина греческих монастырей3. По этим словам легко определяется Аюдаг (Медведьгора) близ Алушты. Сейчас она необитаема, но археологами на ее вершине и склонах исследованы десятки средневековых построек, в том числе
укрепления, поселения, церкви и один монастырь4. Вероятно, разрушенные христианские храмы и стали основой для возникновения легенд.
Не бывал Ромм и на вершине одного из горных отрогов близ Ялты,
где, по его словам, находились развалины крепости. Путешественник
пытается дать ее местоположению рациональное объяснение: она должна была служить убежищем для населения близлежащего ущелья от набегов татар, но кто были строители – «местные греки» или генуэзцы, –
он определить затрудняется5. Судя по описанию и по упоминанию близлежащего водопада, в этом укреплении уверенно опознается так
называемый Учансу-исар, древнее имя которого осталось неизвестным6.
По современным представлениям, это действительно убежище эпохи
Средневековья, но направленное скорее против опасности с моря, так
как с севера проехать сквозь горы на южный берег в эпоху, когда не существовало шоссейных дорог, было довольно затруднительно.
Уезжая с южного берега, путешественникам пришлось штурмовать
перевал, который Ромм называет «лестницей». Речь идет о ШайтанМердвене (тюрк. «чертова лестница» – Ромм явно услышал перевод от
проводника), что близ современного села Оползневое, который в описываемую эпоху был важнейшим путем, соединявшим южный берег с
районами к северу от главной гряды Крымских гор. Через естественный
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 59.
Мыц В.Л. Каффа и Феодоро в XV веке. С. 289–345; Фирсов Л.В. Исары. С. 61–72.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 60.
4
Лысенко А.В., Тесленко И.Б. Античные и средневековые памятники горы Аюдаг // Алушта
и Алуштинский регион с древнейших времен до наших дней. Киев, 2002.
5
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 61.
6
Фирсов Л.В. Исары. С. 196–204.
1
2
3
92
Н.И. Храпунов
проход в горах шла средневековая тропа, усиленная подпорными кладками, местами вымощенная1. «Такое сооружение может быть только
делом рук отважного, искусного, торгового народа – не херсонесцы ли
то были?» – задается вопросом Ромм2. По-видимому, француз преувеличил количество вложенного в тропу труда, приняв за дело человеческих
рук причуды естественного рельефа. Кроме того, оборудование тропы
было делом не разового проекта, а ряда постепенных улучшений, возможно, разделенных веками. Современная археология не может ответить на вопрос, когда и кем проложена дорога через Шайтан-Мердвень:
самые осторожные предположения не уходят дальше средневековой
эпохи.
Еще один «анонимный» памятник Ромм осмотрел, уже перевалив через горы, в окрестностях Бахчисарая. По дороге на Чуфут-кале он видел
развалины греческой деревни, расположенной у подножья скалы, в толще которой высечены пещеры и даже греческая церковь. На поверхности
утеса находится деревянный балкон и высеченная в камне лестница.
В этом месте живет лишь один монах, и иногда собираются верующие.
Ни названия, ни предполагаемого времени создания комплекса Ромм не
называет3, но из его описания сложно не узнать Успенский монастырь на
окраине нынешнего Бахчисарая. Первые достоверные сведения об этой
обители относятся к XV в. Вокруг нее селились христиане, потому эта
местность называлась Марианполем, «городом Марии», в честь покровительницы монастыря. В 1778 г. христианское население покидает
Крымское ханство – это мероприятие было инициировано российскими
властями и проходило под их покровительством. В результате монастырь
опустел – именно эту картину наблюдал Ромм. Обитель возродили в
1850 г., вновь закрыли большевики после Октябрьской революции и снова возвратили верующим в 1992 г.4 К сожалению, бурная история памятника не пощадила ее исторического ядра: многочисленные перестройки
нового и новейшего времени повредили более древние сооружения. Монастырь находится на юго-западном склоне узкого ущелья, а выше начинаются отвесные скалы. В их толще высечены искусственные помещения, но были и есть также обычные, наземные постройки. Хотя при
монастыре функционировало несколько храмов, описанный Роммом –
это, несомненно, древняя пещерная церковь Успения Богородицы. Сейчас при ней сделан балкон, возможно, на месте того деревянного, что
1
2
3
4
Фирсов Л.В. Исары. С. 374–379.
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 63.
Там же. С. 70.
Могаричев Ю.М. «Пещерные города» в Крыму. С. 177–178.
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
93
видел француз. Сохранилась и каменная лестница, ведущая снизу на
вершину утеса – ее и мог описывать путешественник.
Всего за месяц Ромм собрал обильную и разнообразную информацию об археологическом наследии Крыма, и это не считая сведений, касающихся природно-географических особенностей, экономики, военной
сферы и этнографии полуострова. Данные о некоторых памятниках прошлого могли представлять для Ромма практическое значение, учитывая
его статус негласного информатора французского правительства. Это касается, прежде всего, укреплений на Перекопском перешейке и крепостей Арабат и Ени-кале, имевших определенное военное значение. Другие же памятники были интересны ему сугубо теоретически, как исследователю и наблюдателю. Неясно, как Ромм собирался поступить с
собранными сведениями: планировал ли он опубликовать какое-то сочинение о Крыме или же сказалась привычка к ведению дневников.
По сравнению с путевыми дневниками других авторов дневник Ромма, конечно, не так информативен, как сочинения Палласа или Кларка,
но трудно было бы ожидать иного от черновых записей. Однако можно
говорить о чрезвычайном разнообразии интересов автора, кругозор которого был куда шире, чем у большинства современников, если вспомнить,
скажем, Клеемана или де Тотта, Ф. де Миранду или П. ван Вунзела1. Нет
у Ромма и тяги к внешним эффектам, концентрации на собственных приключениях, как у Э. Крейвен.2 Зато можно оценить его интуицию, критический ум, логику и здравый смысл.
Неясно, сложилась ли полученная информация в единую картину в голове у Ромма. Понятно, что дневниковые записи «для памяти» не вполне
выражают авторское отношение и интерпретацию, так что при их анализе
приходится давать волю собственной фантазии. Из записок складывается
впечатление, что Крым для Ромма – это место, прошлое которого интересно и богато, но полузабыто, настоящее представлено отдельными очагами
деятельности посреди запустения и развалин, а будущее скрыто туманом.
Уникальность собранной и осмысленной им информации тем более
очевидна, что Ромм отправился в поездку, не будучи достаточно подготовленным к ней. Как уже говорилось, основным источником при подготовке к поездке для него служили материалы Габлица. Помимо этого,
Ромму было известно, что сведения о Крыме встречаются у некоторых
1
Kleeman N.-E. Voyage de Vienne à Belgrade et à Kilianova; Memoirs of baron de Tott; Миранда Ф. де. Путешествие по Российской империи. М., 2001; Woensel P. van. Aanteekeningen,
gehouden op eene reize door Turkeyen, Natoliën, de Krim en Rusland in de jaren 1784-89. D. 2.
Constantinopolen, 1793.
2
Craven E. A Journey through the Crimea.
94
Н.И. Храпунов
античных и византийских авторов, но неясно, читал ли он их непосредственно, учитывая, что древнегреческий Ромм, судя по всему, не знал1 и
потому мог пользоваться разве что латинскими переводами или же пересказом из работ каких-то кабинетных ученых. Не сохранилось никаких
свидетельств того, что Ромм изучал энциклопедические описания Крымского полуострова (пусть и немного устаревшие) Пейссоннеля2 и Тунманна, а также труды своих предшественников-путешественников, например Мартина Броневского или Франсуа де Тотта,3 ведь даже с книгой
Клеемана ему пришлось знакомиться в Карасу-базаре, буквально «на
бегу». Но уже по тому, как и из каких источников получал информацию
Ромм, становится ясен его интерес к прошлому полуострова. Можно также оценить наблюдательность и неутомимость автора, как и его юного
воспитанника, следовавшего за наставником по горам и долам Крыма.
Отметим выдающее разнообразие описанных им памятников, от античных поселений или мраморных деталей до османских фортификационных сооружений. Разумеется, эти эпизоды не равнозначны. Там, где
Ромм располагал данными из прочитанных книг или на него производило впечатление увиденное, он проявлял больший интерес, старался дать
общую информацию о памятнике и локализовать отдельные его элементы. Но там, где сам древний комплекс представлялся путешественнику
незначительным, а сведения приходилось брать из собственных наблюдений и рассказов местных жителей, там записи становятся краткими и
гадательными.
В любом случае сочинение Ромма важно для понимания того, как начиналось изучение крымской археологии. Его взгляд иногда банален, но
чаще оригинален, и при этом он обсуждает памятники и темы, которые,
как правило, описывали и другие путешественники (а исследователей в
сегодняшнем понимании тогда и не было). Конечно, представления эпохи Просвещения сегодня выглядят наивными и чересчур упрощают
сложную историю памятников, которую мы неизмеримо лучше знаем
благодаря открытым с той поры бесчисленным археологическим, историческим, эпиграфическим и иным источникам. Но трудно было бы
ожидать иного. К сожалению, дневник Ромма не был опубликован при
его жизни, иначе почти наверняка он стал бы ценным путеводителем для
многочисленных путешественников, отправившихся в Крым в конце
XVIII – начале XIX в.
См.: Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 68.
Помимо уже цитированной исторической работы, написавшего еще одну, о Крымском
ханстве. См.: Пейссонель Ш. де. Записка о Малой Татарии. Днепропетровск, 2009.
3
Броневский М. Описание Крыма // ЗООИД. 1867. Т. 6; Memoirs of baron de Tott.
1
2
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
95
В отношении к древностям Крыма Ромм проявлял позицию не столько праздного наблюдателя, сколько ученого, склонного анализировать и
связывать визуальную информацию с данными источников и литературы. Ромм интересовался самыми разными науками, в каждой из них
оставаясь дилетантом1. Крымские записки показывают, что изучение
древности могло, когда складывались благоприятные обстоятельства,
играть важную роль в его занятиях и заставлять Ромма проявить лучшие
качества своего ума.
Ироничный и склонный к парадоксам Марк Алданов писал о Ромме:
«Человек он был очень ученый, не очень даровитый, скорее добрый, чем
злой (в молодости и просто добрый). Я никак не берусь судить об уме
Ромма, но, не скрою, многое в его сложной биографии объясняется довольно просто, если предположить, что он был глуп»2. Конечно, вряд ли
небольшой фрагмент биографии Ромма, связанный с Крымом, может
опровергнуть эту язвительную характеристику, но заставить усомниться
в ней – наверное, да.
ВДИ
Сокращения
– Вестник древней истории
ЗООИД – Записки Одесского общества истории и древностей
МАИЭТ – Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии
СА
– Советская археология
Список литературы
Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Сочинения. Кн. 2: Очерки. М., 1995. [Aldanov M. Junost’ Pavla Stroganova // Aldanov M. Sochinenija. Kn.
2: Ocherki. M., 1995].
Бабков И.И. К вопросу о местонахождении Асандрова вала // История и археология древнего Крыма. Киев, 1957. [Babkov I.I. K voprosu o mestonahozhdenii
Asandrova vala // Istorija i arheologija drevnego Kryma. Kiev, 1957].
Белик Ю.Л., Ткачук Г.В. Крепость «Ени-Кале» на рубеже XVIII–XIX вв. //
МАИЭТ. 2007. Вып. 13. [Belik Ju.L., Tkachuk G.V. Krepost’ «Eni-Kale» na rubezhe
XVIII–XIX vv. // MAIET. 2007. Vyp. 13].
Бочаров С.Г. Фортификационные сооружения Каффы (конец XIII – вторая
половина XV вв.) // Причерноморье в средние века. Вып. 3. СПб., 1998. [Bocharov
S.G. Fortifikacionnye sooruzhenija Kaffy (konec XIII – vtoraja polovina XV vv.) //
Prichernomor’e v srednie veka. Vyp. 3. SPb., 1998].
Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 88 слл.
Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Сочинения. Кн. 2: Очерки. М., 1995.
С. 12.
1
2
96
Н.И. Храпунов
Броневский М. Описание Крыма // ЗООИД. 1867. Т. 6. [Bronevskij M. Opisanie
Kryma // ZOOID. 1867. T. 6].
Вдовиченко И.И., Колтухов С.Г. Древние укрепления Северного Крыма (по
данным античных письменных источников) // ВДИ. 1986. 2. [Vdovichenko I.I.,
Koltuhov S.G. Drevnie ukreplenija Severnogo Kryma (po dannym antichnyh
pis’mennyh istochnikov) // VDI. 1986. 2].
Виноградов А.Ю. Херсонес-Херсон: две истории одного города. Имена, места и даты в исторической памяти полиса // ВДИ. 2013. 1. [Vinogradov A.Ju.
Hersones-Herson: dve istorii odnogo goroda. Imena, mesta i daty v istori-cheskoj
pamjati polisa // VDI. 2013. 1].
Габлиц К.И. Физическое описание Таврической области по ее местоположению и по всем трем царствам природы. СПб., 1785. [Gablic K.I. Fizicheskoe
opisanie Tavricheskoj oblasti po ee mestopolozheniju i po vsem trem carstvam prirody.
SPb., 1785].
Габлиц К.И. Географические известия, служащие к объяснению прежнего состояния нынешней Таврической губернии, собранные из разных древних и средних
времен писателей, с тремя картами. СПб., 1803. [Gablic K.I. Geograficheskie izvestija,
sluzhashhie k ob’jasneniju prezhnego sostojanija nyneshnej Tavricheskoj gubernii,
sobrannye iz raznyh drevnih i srednih vremen pisatelej, s tremja kartami. SPb., 1803].
Генуэзцы в Крыму. Исторический путеводитель. Киев, 2009. [Genuezcy v
Krymu. Istoricheskij putevoditel’. Kiev, 2009].
Геродот. История в девяти книгах. Л., 1972. [Gerodot. Istorija v devjati knigah.
L., 1972].
Герцен А.Г., Колтухов С.Г. Археологические работы в Арабатской крепости
// Северное и Западное Причерноморье в античную эпоху и средневековье. Симферополь, 2009. [Gercen A.G., Koltuhov S.G. Arheologicheskie raboty v Arabatskoj
kreposti // Severnoe i Za-padnoe Prichernomor’e v antichnuju jepohu i srednevekov’e.
Simferopol’, 2009].
Герцен А.Г., Могаричев Ю.М. Крепость драгоценностей. Кырк-ор. Чуфут-кале. Симферополь, 1993. [Gercen A.G., Mogarichev Ju.M. Krepost’ dragocennostej.
Kyrk-or. Chufut-kale. Simferopol’, 1993].
Головачов В.Ф. История Севастополя как русского порта. СПб., 1872.
[Golovachov V.F. Istorija Sevastopolja kak russkogo porta. SPb., 1872].
Грацианская Л.И. К хронологии античных херсонесских сюжетов Константина Багрянородного («De administrando imperio», cap. 53, lin. 1–492) //
Gaudeamus igitur. М., 2010. [Gracianskaja L.I. K hronologii antichnyh hersonesskih
sjuzhetov Konstantina Bagrjanorodnogo («De administrando imperio», cap. 53, lin.
1–492) // Gaudeamus igitur. M., 2010].
Дагрон Ж. Двуликий Крым (IV–Х вв.) // МАИЭТ. 2000. Вып. 7. [Dagron Zh.
Dvulikij Krym (IV–X vv.) // MAIET. 2000. Vyp. 7].
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
97
Диодор Сицилийский. Греческая мифология (Историческая библиотека). М.,
2000. [Diodor Sicilijskij. Grecheskaja mifologija (Istoricheskaja biblioteka). M., 2000].
Дмитров Л.Д. Перекоп. Ров и вал. Киев, 1940. [Dmitrov L.D. Perekop. Rov i
val. Kiev, 1940].
Домбровский О.И. Архитектурно-археологическое исследование Загородного крестообразного храма Херсонеса // МАИЭТ. 1993. Вып. 3. [Dombrovskij O.I.
Arhitekturno-arheologicheskoe issledovanie Zagorodnogo krestoobraznogo hrama
Hersonesa // MAIET. 1993. Vyp. 3].
Домбровский О.И., Сидоренко В.А. Солхат и Сурб-Хач. Симферополь, 1978.
[Dombrovskij O.I., Sidorenko V.A. Solhat i Surb-Hach. Simferopol’, 1978].
Дюбрюкс П. Описание развалин и следов древних городов и укреплений, некогда существовавших на европейском берегу Босфора Киммерийскoго // ЗООИД. 1858. Т. 4. [Djubrjuks P. Opisanie razvalin i sledov drevnih gorodov i ukreplenij,
nekogda sushhestvovav-shih na evropejskom beregu Bosfora Kimmerijskogo //
ZOOID. 1858. T. 4].
Завадская И.А. Баптистерии Херсонеса (к истории крещального обряда в
ранневизантийский период) // МАИЭТ. 2002. Вып. 9. [Zavadskaja I.A. Baptisterii
Hersonesa (k istorii kreshchal’nogo obrjada v rannevizantijskij period) // MAIET.
2002. Vyp. 9].
Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в
России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. М., 2004. [Zorin A. Kormja
dvuglavogo orla… Literatura i gosudarstvennaja ideologija v Rossii v poslednej treti
XVIII – pervoj treti XIX v. M., 2004].
Зубарь В.М., Зинько В.Н. Боспор Киммерийский в античную эпоху. Очерки
социально-экономической истории // Боспорские исследования. 2006. Вып. XII.
[Zubar’ V.M., Zin’ko V.N. Bospor Kimmerijskij v antichnuju epohu. Ocherki social’noekonomicheskoj istorii // Bosporskie issledovanija. 2006. Vyp. XII].
Катюшин Е.А. Феодосия. Каффа. Кефе. Феодосия, 1998. [Katjushin E.A.
Feodosija. Kaffa. Kefe. Feodosija, 1998].
Кизилов М.Б. Крымская Иудея. Очерки истории евреев, хазар, караимов и
крымчаков в Крыму с античных времен до наших дней. Симферополь, 2011.
[Kizilov M.B. Krymskaja Iudeja. Ocherki istorii evreev, hazar, karaimov i krymchakov
v Krymu s antichnyh vremen do nashih dnej. Simferopol’, 2011].
Кондараки В.Х. Универсальное описание Крыма. Ч. 1. Николаев, 1873.
[Kondaraki V.H. Universal’noe opisanie Kryma. Ch. 1. Nikolaev, 1873].
Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. [Konstantin
Bagrjanorodnyj. Ob upravlenii imperiej. M., 1989].
Крамаровский М.Г. Человек средневековой улицы. Золотая Орда. Византия.
Италия. СПб., 2012. [Kramarovskij M.G. Chelovek srednevekovoj ulicy. Zolotaja
Orda. Vizantija. Italija. SPb., 2012].
98
Н.И. Храпунов
Крамаровский М.Г. Беглербег Мамай и стены Солхата // Древняя и средневековая урбанизация Евразии: возникновение, развитие и возраст города Алматы.
Алматы, 2012. [Kramarovskij M.G. Beglerbeg Mamaj i steny Solhata // Drevnjaja i
srednevekovaja urbanizacija Evrazii: vozniknovenie, razvitie i vozrast goroda Almaty.
Almaty, 2012].
Крымский Херсонес. Город, хора, музей и окрестности. Остин; Севастополь,
2003. [Krymskij Hersones. Gorod, hora, muzej i okrestnosti. Ostin; Sevastopol’,
2003].
Лысенко А.В., Тесленко И.Б. Античные и средневековые памятники горы Аюдаг // Алушта и Алуштинский регион с древнейших времен до наших дней. Киев,
2002. [Lysenko A.V., Teslenko I.B. Antichnye i srednevekovye pamjatniki gory Ajudag
// Alushta i Alushtinskij region s drevnejshih vremen do nashih dnej. Kiev, 2002].
Людольф де. Письма о Крыме // Русское обозрение. 1892. Т. 2 (март). [Ljudol’f
de. Pis’ma o Kryme // Russkoe obozrenie. 1892. T. 2 (mart)].
Масленников А.А. Еще раз о боспорских валах // СА. 1983. № 3. [Maslennikov
A.A. Eshche raz o bosporskih valah // SA. 1983. № 3].
Миранда Ф. де. Путешествие по Российской империи. М., 2001. [Miranda F.
de. Puteshestvie po Rossijskoj Imperii. M., 2001].
Могаричев Ю.М. Пещерные церкви Таврики. Симферополь, 1997. [Mogarichev
Ju.M. Peshchernye cerkvi Tavriki. Simferopol’, 1997].
Могаричев Ю.М. «Пещерные города» в Крыму. Симферополь, 2005.
[Mogarichev Ju.M. «Peshchernye goroda» v Krymu. Simferopol’, 2005].
Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород, 1995. [Molev E.A. Vlastitel’
Ponta. Nizhnij Novgorod, 1995].
Монтандон Ш. Путеводитель путешественника по Крыму. Киев, 2011.
[Montandon Sh. Putevoditel’ puteshestvennika po Krymu. Kiev, 2011].
Мыц В.Л. Каффа и Феодоро в XV веке. Контакты и конфликты. Симферополь,
2009. [Myc V.L. Kaffa i Feodoro v XV veke. Kontakty i konflikty. Simferopol’, 2009].
О следах древнего греческого города Херсона, доныне видимых в Крыму //
Отечественные записки. 1822. № 22. Февраль. [O sledah drevnego grecheskogo
goroda Hersona, donyne vidimyh v Krymu // Otechestvennye zapiski. 1822. № 22.
Fevral’].
О сохранении и возобновлении в Крыму памятников древности и об издании
описания и рисунков оных // ЗООИД. 1872. Т. 8. [O sohranenii i vozobnovlenii v
Krymu pamjatnikov drevnosti, i ob izdanii opisanija i risunkov onyh // ZOOID. 1872.
T. 8].
Паллас П.С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Российского государства в 1793–1794 годах. М., 1999. [Pallas P.S.
Nabljudenija, sdelannye vo vremja puteshestvija po juzhnym namestnichestvam
Rossijskogo gosudarstva v 1793–1794 godah. M., 1999].
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
99
Пейссонель Ш. де. Записка о Малой Татарии. Днепропетровск, 2009.
[Pejssonel’ Sh. de. Zapiska o Maloj Tatarii. Dnepropetrovsk, 2009].
Петрова Э.Б., Прохорова Т.А. Крымские путешествия: Шарль Жильбер
Ромм. «Путешествие в Крым в 1786 году». Симферополь, 2011. [Petrova E.B.,
Prohorova T.A. Krymskie puteshestvija: Sharl’ Zhil’ber Romm. «Puteshestvie v Krym
v 1786 godu». Simferopol’, 2011].
Пономарев Л.Ю., Бейлин Д.В., Бейлина С.А. Церковь Иоанна Предтечи в
Керчи (в источниках и историографии XIV–ХХ вв.) // Sacrum et profanum.
2009. Вып. 4. [Ponomarev L.Ju., Bejlin D.V., Bejlina S.A. Cerkov’ Ioanna Predtechi
v Kerchi (v istochnikah i istoriografii XIV–XX vv.) // Sacrum et profanum. 2009.
Vyp. IV].
Пономарев Л.Ю., Бейлин Д.В., Бейлина С.А. Греческая церковь Иоанна Предтечи в Керчи (третья четверть XVIII – начало ХХ вв.) // Древняя и средневековая
Таврика. Донецк, 2012. [Ponomarev L.Ju., Bejlin D.V., Bejlina S.A. Grecheskaja
cerkov’ Ioanna Predtechi v Kerchi (tret’ja chetvert’ XVIII – nachalo XX vv.) //
Drevnjaja i srednevekovaja Tavrika. Doneck, 2012].
Проскурина В. Мифы империи: литература и власть в эпоху Екатерины II.
М., 2006. [Proskurina V. Mify imperii: literatura i vlast’ v jepohu Ekateriny II. M.,
2006].
Раткевич К.И. Путешествие Жильбера Ромма в Крым в 1786 г. // Ромм Ж.
Путешествие в Крым в 1786 г. Л., 1941. [Ratkevich K. I. Puteshestvie Zhil’bera
Romma v Krym v 1786 g. // Romm Zh. Puteshestvie v Krym v 1786 g. L., 1941].
Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. Л., 1941. [Romm Zh. Puteshestvie
v Krym v 1786 g. L., 1941].
Санжаровец В.Ф. Легенды Митридатовой горы // Историческое наследие
Крыма. 2007. 18. [Sanzharovec V.F. Legendy Mitridatovoj gory // Istoricheskoe
nasledie Kryma. 2007. 18].
Секиринский С.А., Волобуев О.В., Когонашвили К.Г. Крепость в Судаке. 2-е
изд. Симферополь, 1983. [Sekirinskij S.A., Volobuev O.V., Kogonashvili K.G.
Krepost’ v Sudake. 2e izd. Simferopol’, 1983].
Скржинская М.В. Скифия глазами эллинов. СПб., 1998. [Skrzhinskaja M.V.
Skifija glazami ellinov. SPb., 1998].
Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Отоманской Порты до
начала XVIII века. СПб., 1887. [Smirnov V.D. Krymskoe hanstvo pod verhovenstvom
Otomanskoj Porty do nachala XVIII veka. SPb., 1887].
Сумароков П. Досуги крымского судьи, или Второе путешествие в Тавриду.
Ч. 2. СПб., 1805. [Sumarokov P. Dosugi krymskogo sud’i, ili vtoroe puteshestvie v
Tavridu. Ch. 2. SPb., 1805].
Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев, 2012. [Tolochko A.
Kievskaja Rus’ i Malorossija v XIX veke. Kiev, 2012].
100
Н.И. Храпунов
Тохтасьев С.Р. Апатур. История боспорского святилища Афродиты Урании
// ВДИ. 1986. 2. [Tohtas’ev S. R. Apatur. Istorija bosporskogo svjatilishha Afrodity
Uranii // VDI. 1986. 2].
Тункина И.В. Русская наука о классических древностях юга России (XVIII –
середина XIX в.). СПб., 2002. [Tunkina I.V. Russkaja nauka o klassicheskih
drevnostjah juga Rossii (XVIII – seredina XIX v.). SPb., 2002].
Тункина И.В. Открытие Феодосии. Страницы археологического изучения
Юго-Восточного Крыма и начальный этапы истории Феодосийского музея древностей. 1771–1871. Киев, 2011. [Tunkina I.V. Otkrytie Feodosii. Stranicy
arheologicheskogo izuchenija Jugo-Vostochnogo Kryma i nachal’nyj jetapy istorii
Feodosijskogo muzeja drevnostej. 1771–1871. Kiev, 2011].
Тунманн. Крымское ханство. Симферополь, 1991. [Tunmann. Krymskoe
hanstvo. Simferopol’, 1991].
Уздеников В.В. Монеты России. 1700–1917. М., 1986. [Uzdenikov V.V. Monety
Rossii. 1700–1917. M., 1986].
Фирсов Л.В. Исары. Очерки истории средневековых крепостей южного берега Крыма. Новосибирск, 1990. [Firsov L.V. Isary. Ocherki istorii srednevekovyh
krepostej juzhnogo berega Kryma. Novosibirsk, 1990].
Халим Гирай-султан. Розовый куст ханов, или История Крыма. Симферополь, 2008. [Halim Giraj-sultan. Rozovyj kust hanov, ili istorija Kryma. Simferopol’,
2008].
Храпунов Н.И. Херсонес в описаниях европейских путешественников конца
XVIII – начала XIX в. // МАИЭТ. 2011. Вып. 17. [Hrapunov N.I. Hersones v
opisanijah evropejskih puteshestvennikov konca XVIII – nachala XIX v. // MAIET.
2011. Vyp. 17].
Храпунов Н.И. Христианские памятники Херсонеса и окрестностей в описаниях европейских путешественников конца XVIII – начала ХІХ в. // Климентовский сборник. Севастополь, 2013. [Hrapunov N.I. Hristianskie pamjatniki Hersonesa
i okrestnostej v opisanijah evropejskih puteshestvennikov konca XVIII – nachala XІX
v. // Klimentovskij sbornik. Sevastopol’, 2013].
Цукерман К. Епископы и гарнизон Херсона в IV веке // МАИЭТ. 1994. Вып.
4. [Cukerman K. Episkopy i garnizon Hersona v IV veke // MAIET. 1994. Vyp. 4].
Чудинов А.В. Французские агенты о положении в Крыму накануне русско-турецкой войны 1787–1791 годов // Русско-французские культурные связи в эпоху
Просвещения. М., 2001. [Thoudinov A.V. Francuzskie agenty o polozhenii v Krymu
nakanune russko-tureckoj vojny 1787–1791 godov // Russko-francuzskie kul’turnye
svjazi v epohu Prosveshhenija. M., 2001].
Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза.
М., 2010. [Thoudinov A.V. Zhil’ber Romm i Pavel Stroganov: istorija neobychnogo
sojuza. M., 2010].
Записки Жильбера Ромма о Крыме: археологический комментарий
101
Эрнст Н.Л. Эски-Кермен и пещерные города Крыма // Известия Таврического общества истории, археологии и этнографии. 1929. Т. 3. [Ernst N.L. EskiKermen i peshchernye goroda Kryma // Izvestija Tavricheskogo obshhestva istorii,
arheologii i etnografii. 1929. T. 3].
Юргевич В.Н. Генуэзская надпись, найденная в Феодосии в 1883 году // ЗООИД. 1885. Т. 14. [Jurgevich V. N. Genujezskaja nadpis’, najdennaja v Feodosii v
1883 godu // ZOOID. 1885. T. 14].
Campenhausen B. von. Bemerkungen über Rußland. Leipzig, 1807.
Clarke E.D. Travels in Various Countries of Europe, Asia, and Africa. Pt. 1: Russia,
Tahtary, and Turkey. 4th ed. Vol. 2. L., 1817.
Craven E. A Journey through the Crimea to Constantinople. L., 1789.
Guthrie M. A Tour, Performed in the Years 1795-6, through the Taurida, or Crimea.
L., 1802.
Dubois de Montpéreux F. Voyage autour du Caucase, chez les tcherkesses et les
abkhases, en Colchide, en Géorgie, en Arménie et en Crimée. T. 6. P., 1843.
Jankowski H. A Historical-Etymological Dictionary of Pre-Russian Habitation
Names of the Crimea. Leiden; Boston, 2006.
Kleeman N.E. Reisen von Wien ueber Belgrad bis Kilianowa. Leipzig, 1773.
Kleeman N.-E. Voyage de Vienne à Belgrade et à Kilianova. Neuchatel, 1780.
Memoirs of baron de Tott... 2nd ed. Vol. 1. Pt. 2. London, 1786.
O’Neill K. Constructing Russian Identity in the Imperial Borderland: Architecture,
Islam, and the Transformation of the Crimean Landscape // Ab Imperio. 2006. 2.
Otter W. The Life and Remains of Edward Daniel Clarke, professor of mineralogy
in the University of Cambridge. N.-Y., 1827.
Peyssonnel Ch. de. Observations historiques et géographiques, sur les peuples
barbares qui ont habité les bords du Danube et du Pont-Euxin. Paris, 1765.
Sestrencewicz de Bohusz S. Histoire de la Tauride. T. 1. Brunswick, 1800.
Skrzinska E. Inscriptiones latines des colonies génoises en Crimée (Theodosie,
Soudak, Balaklava). Genova, 1928.
Unbegaun B. Les noms des villes russes: la mode grecque // Revue des études
slaves. 1936. T. 16. Fasc. 3–4.
Woensel P. van. Aanteekeningen, gehouden op eene reize door Turkeyen, Natoliën,
de Krim en Rusland in de jaren 1784-89. D. 2. Constantinopolen, 1793.
П. Бре
ПОКОНЧИТЬ С МИФАМИ ОБ ЭКСПЕДИЦИИ
В ЕГИПЕТ, ИЛИ КОГДА ФРАНЦИЯ ПОВЕРНУЛАСЬ
ЛИЦОМ К АРАБО-МУСУЛЬМАНСКОМУ МИРУ1
Экспедиция Бонапарта в Египет (1798–1801), без сомнения, с самого начала
была военной авантюрой, завершившейся предсказуемым поражением после
«пирровой победы», которая сопровождалась изоляцией и увязанием армии в
песках. И чтобы понять причины и цели этого завоевания, необходимо рассматривать данный вопрос без отрыва от действительности и без недомолвок, воздерживаясь при этом от анахронизмов и ретроспективных суждений, апеллирующих к современным ценностям. Столкновение культур не ограничивается ни
столкновением армий, ни очевидным техническим превосходством европейцев. Экспедиция дала возможность взглянуть на «Другого», на сложность его культуры и на многообразие ее сущностей. Различные факты освоения французами
египетской культуры выразились в заимствованиях из самых неожиданных сфер
египетской жизни. Эти заимствования способствуют пересмотру всего многообразия культурного обмена, который проявился в переносе некоторых знаний из
Египта во Францию, пока в XIX в. не начался еще более массовый процесс переноса в обратном направлении.
Ключевые слова: Египетский поход 1798–1801 гг., кросс-культурный диалог,
Франция, Египет
Экспедиция Бонапарта в Египет (1798–1801), без сомнения, с самого
начала была военной авантюрой, завершившейся предсказуемым поражением после «пирровой победы», которая сопровождалась изоляцией и
увязанием армии в песках2. Эта военная кампания также заложила основы научной истории, связывающей проблемы прошлого, прежде всего
эпохи фараонов, с настоящим и будущим3. Но, в конечном счете, ее влиПатрис Бре, сотрудник Центра Александра Койре (UMR 8560, CNRS), Высшей школы
социальных наук и Национального музея естественной истории (Париж).
1
Автор благодарит переводчика Юлию Минееву, равно как Ирину Гузевич, выверившую
текст.
2
Помимо информативной работы Анри Лоранса (Laurens H. L’expédition d’Égypte, 17981801. P., 1989), которая дает представление о классической библиографии, см. также:
Raymond A. Egyptiens et Français au Caire, 1798–1801. Le Caire, 1998; Laurens H. Orientales I.
Autour de l’expédition d’Égypte. P., 2004; Cole J. Napoleon’s Egypt: Invading the Middle East.
N.Y.; Basingstoke, 2007.
3
Laissus Y. L’Égypte, une aventure savante 1798-1801. P., 1998; Bret P. L’Égypte au temps de
Покончить с мифами об экспедиции в Египтет
103
яние было еще большим: достаточно вспомнить о роли, которую она сыграла в формировании образа Востока в Европе, или о тех изменениях,
которые она инициировала в концепции Средиземноморья и нового понимания современности, основанной, в соответствии с идеями того времени, на возрождении и цивилизации, на прогрессе, коммуникации и
колонизации1. И чтобы покончить с манихейскими представлениями об
экспедиции, а также понять причины и цели этого завоевания (по меньшей мере отчасти колониального и империалистического) необходимо
рассматривать данный вопрос без отрыва от действительности и без недомолвок, воздерживаясь при этом от анахронизмов и ретроспективных
суждений, апеллирующих к современным ценностям.
В течение длительного времени экспедиция в Египет казалась французам «восточной мечтой» Бонапарта и экзотическим этапом наполеоновской эпопеи, а египтяне воспринимали ее как военную оккупацию,
сопровождающуюся насилием и притеснениями со стороны французской армии. В то же время к этому периоду относится появление «египетского стиля», Розеттского камня и даже «Описания Египта». Но все
эти обычные представления стали своего рода непроницаемой завесой,
которая заслонила ряд других значительных и массовых последствий
этой встречи цивилизаций. Мы не собираемся ни в малейшей степени
отрицать важность военного вопроса или проблемы насилия, которые в
результате экспедиции затронули египетское общество, однако здесь мы
бы хотели рассмотреть вопрос культурной конфронтации. Наше долгосрочное исследование основывается на тщательном изучении биографий многих сотен европейских и восточных участников этой встречи
культур, игравших в ней активную роль либо вовлеченых в нее против
своей воли; на анализе удачных и не слишком успешных реформ, а также
деятельности культурных и административных институтов периода
французской оккупации; на изучении проектов (в основном неосуществленных) и свершений в разных сферах науки и искусства, в административной области и даже в повседневной жизни египтян2.
Разумеется, статья не претендует на обобщенный анализ столь обширного вопроса; ее цель состоит в том, чтобы, кратко напомнив конl’expédition de Bonaparte (1798–1801). P., 1998; L’expédition d’Égypte, une entreprise des
Lumières, 1798–1801 / Sous dir. P. Bret. P., 1999.
1
Saïd E.W. L’Orientalisme. L’Orient créé par l’Occident. P., 1980; L’invention scientifique de la
Méditerranée. Égypte, Algérie, Morée / Sous dir. M.N. Bourguet, B. Lepetit, D. Nordman,
M. Sinarellis. P., 1998.
2
Это тема нашего исследования, готовящегося к изданию: Bret P. Le Nil, la République et le
Croissant. Dictionnaire culturel et administratif de l’Égypte sous l’occupation française (1798–
1801). Hommes, institutions, projets et travaux.
104
П. Бре
текст событий и дебаты, связанные с этой экспедицией, сосредоточиться
на двух моментах, имеющих отношение к главному последствию экспедиции, а именно к тому, как Франция открылась навстречу культуре
арабского мира: с одной стороны, речь идет об интересе французских
ученых и инженеров к египетским технологиям, интересе тем более парадоксальном, что он противоречит принятым во Франции представлениям о Египте, однако ставшим важным результатом «открытия» Египта; с другой стороны, речь идет о столкновении французских ориенталистов с местными реалиями, об обновлении ориенталистики в результате
экспедиции и о приезде во Францию «египтян-беженцев» после капитуляции Восточной армии в 1801 г.
Воспоминания об экспедиции:
память общая, память разобщенная
Коллективная память об экспедиции сохранила во Франции историю
о группе ученых, забравшихся на голову Сфинкса в Гизе, чтобы ее измерить; экзотическую выправку мамлюков из Императорской гвардии;
«египетский стиль», ставший результатом переосмысления истории
Древнего Египта; загадочный Розеттский камень и, по странному стечению обстоятельств, имя Шампольона, которому в 1798 г. было всего семь
лет и поэтому принять участие в экспедиции он никак не мог… Но кто
знает хоть что-нибудь о картине «Пожар в Салми», на которой ВиванДенон, подобно военному репортеру, зафиксировал ночной пожар в деревне, обстрелянной из пушек в отместку за сопротивление в дельте
Нила? Или об изображенной английским художником Робертом Кером
Портером хладнокровной расправе над гарнизоном Яффы, солдат которого пропустили через строй штыков? Или о «Казни Сулеймана альХалаби», карандашном наброске Дютертра, на котором изображена
казнь убийцы Клебера – Сулеймана, посаженного на кол в окружении
голов трех своих сообщников, вздетых на высокие шесты1. Если война
Испании против Наполеона неразрывно связана с серией гравюр «Бедствия войны» и картинами «Восстание 2 мая 1808 года в Мадриде» и
«Третье мая 1808 года в Мадриде», то никакой Гойя не запечатлел наиболее бесславные стороны того явления, которые египтяне называют
«французской экспедицией».
На самом деле, Франция в основном запомнила из этой безумной
авантюры героическую эпопею Бонапарта на родине фараонов и в
Denon. Voyage dans la basse et la haute Égypte. Paris, Didot l’aîné. II. Pl. 28, n° 2; Fondation
Dosne-Thiers. Сatalogue de l’exposition «Napoléon et l’Europe». P., 2013; BnF, Cab. Estampes
(см. Laurens H. L’Expédition. Op. cit. Fig. 55).
1
Покончить с мифами об экспедиции в Египтет
105
Святой земле, притом именно такой, какой она была создана парижскими салонами периода империи – вроде картин «Битва у пирамид»
Лежена, «Наполеон возле больных чумой в Яффе» Гро и т.п. К славе
молодого генерала часто присоединяли имена его преждевременно
почивших соратников – Клебера и Дезе, в то время как его последнего преемника, Мену, если и вспоминали, то лишь с презрением и поношениями, пока не забыли полностью. Наиболее образованные и
любопытные прибавят к этому перечню тысячи страниц и рисунков
«Описания Египта». Этот труд, результат систематического изучения
страны, был кульминационной точкой в сценарии, разработанном имперской пропагандой: издательский памятник империи был воздвигнут учеными, участвовавшими в экспедиции, по приказу свыше, во
славу Наполеона, в честь десятой годовщины переворота 18 брюмера, а также для того, чтобы заставить забыть итоговую неудачу, последовавшую за недолгой победой и приведшей к потере флота при
Абукире. В Египте Бонапарт еще не был Наполеоном, но его политические амбиции, зародившиеся во время итальянской кампании, уже
проявились в его званиях «члена Национального Института и главнокомандующего Восточной армией». Именно в Египте, как некогда
римский проконсул, он впервые распробовал вкус власти. Именно оттуда он вернулся за ней в Париж, а Рубиконом ему послужило Средиземное море, хотя свою армию он и оставил в ловушке невольной
ссылки.
На обоих берегах Средиземного моря героические и энциклопедические представления об экспедиции преумножились благодаря представлению о двойном, более идиллическом успехе. Речь идет о радикальном изменении в политике и модернизации Египта при Мухаммеде Али, начиная с 1805 г., а также о расшифровке иероглифов и начале
науки египтологии в 1822 г. Эти два поворотных момента слились в
единое целое и привели к появлению в XIX в. Мариета и Каирского
музея (1858), Лессепса и Суэцкого канала (1869), Масперо и Французского института восточной археологии (1880). Отодвинув французскую оккупацию в далекое прошлое, британская колонизация в 1882 г.
лишь усилила культурные связи между Египтом и Францией и укрепила существовавшее тогда общее представление об этом крае. «В течение десятилетий, – писала в 1999 г. Гилен Аллом, – французы и египтяне могли сойтись, по крайней мере, по двум пунктам: на том, что
Египетская экспедиция стала отправной точкой современного развития страны; а также на факте, что результатом экспедиции стало не
только военное завоевание, но и потрясающие интеллектуальные
106
П. Бре
начинания»1. Эта признанная и еще совсем недавно существовавшая
коллективная память интеллектуальной и политической элиты обеих
стран сменилась откровенным разрывом между Египтом и Францией,
связанным со злополучным Суэцким кризисом 1956 г. С тех пор пропасть между странами лишь углубилась, в частности, в работах Эдварда Саида, посвященных ориентализму2, а также благодаря подъему
египетской исторической школы3 на фоне усиления мусульманского
фундаментализма4. Отныне, по словам Анвара Люка, в Египте «экспедиция Бонапарта служит отправной точкой для поиска собственной
идентичности»5.
Если в социальном отношении эти воспоминания легитимны, то в
интеллектуальном – довольно спорны, так как они зачастую в большей
степени обращены к настоящему, чем к прошлому каждого из этих исторических, сменяющих друг друга контекстов. Оставив в стороне вопрос
об их формировании, деконструкции и реконструкции, следует отметить, что только История может дать отчет о сложности предприятия,
которое решительным образом повлияло на изменение самой идеи Средиземноморья и на историю прибрежных стран. Но не являются ли эти
отличные друг от друга представления, имеющие четкую историческую
привязку во времени и пространстве, также производными глубинной
двойственности самой Египетской экспедиции? Ведь успехи экспедиции
связаны как с решительной политикой Франции в Средиземноморье, так
и с обманами и взаимным манипулированием правительства Директории и Бонапарта, этого неудобного для Директории главнокомандующего, искусно действующего как в военной области, так и в пропагандистской сфере. Случай и необходимость в этой истории тесно переплелись,
1
L’expédition de Bonaparte vue d’Égypte / Sous dir. G. Alleaume // Égypte/Monde arabe. 1999.
№ 1. P. 10.
2
В своем произведении «Ориентализм» (см. ссылку 3) Саид утверждает, что «агрессивная»
задача Института Египта заключалась в том, чтобы «переделать Египет на французский
манер». См. Bret P. Les contingences orientalistes de l’expédition de Bonaparte. Pour une
typologie des orientalismes // L’orientalisme des saint-simoniens / Sous dir. M. Levallois, S.
Moussa. P., 2006. P. 33–52.
3
В течение двух веков Университет Каира, согласно Лайле Энану, бойкотировал научные
мероприятия, касающиеся экспедиции. См.: Enan L. «Si tu le sais, alors c’est une
catastrophe…» La commémoration: pourquoi, pour qui? // Égypte/Monde arabe. 1999. № 1.
P. 13–23. См. также другие статьи в этом номере.
4
«Непростительным недостатком Бонапарта было и остается то, что он не был
мусульманином. Так говорят теперь «интегристы», которые недавно терроризировали
Египет и ослабляли позиции интеллигенции» – Itinéraires de Mallawî à Paris. Entretien
avec Anouar Louca. Propos recueillis par Hassan Arfaoui // MARS-Le monde arabe dans la
recherche scientifique. [Revue de l’Institut du monde arabe, Paris]. № 10–11. 1999. P. 5–33.
(Цит. со стр. 20).
5
Ibid.
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
107
начиная от парижских кабинетов и кончая египетскими землями, через
невероятную погоню Нельсона по Средиземному морю за конвоем французской экспедиции, из коего события Пьер Вендриес позднее сделал
классический школьный пример1.
Даже когда ужасы войны прикрываются маской героизма, славы и
цивилизации, они все равно неразрывно связаны с завоеванием и военной оккупацией. С обеих сторон – ученый хронист-мусульманин альДжабарти2 и авторы мемуаров из Восточной армии, были ли они солдатами или гражданскими лицами, – одинаково рассказывают о жестокости, мужестве и милосердии3. Это не приводит стороны к паритету, так
как ужасы войны и террор, прежде всего, это деяния того, кто приходит
с мечом, завоевателя и власть имущего. 31 июля 1798 г. после недели в
египетской столице Бонапарт написал Мену: «…каждый день я приказываю отрубить на улицах Каира по пять-шесть голов […], чтобы народ
мне повиновался. А послушание для них – это страх»4. В феврале 1799 г.,
чтобы подготовить Сирию к завоеванию, он приказал заколоть солдат из
гарнизона Яффы, которые сдались на милость победителя, – так же некогда поступил и Александр Македонский в Тире. Но, с другой стороны,
страх и террор – последнее оружие того, кто сам боится и подвергается
насилию, оружие слабых и побежденных, оружие отчаяния. Однако каким бы парадоксальным это ни казалось, бедствия могут шагать рука об
руку со знанием и исследованием, с интересом к «Другому» и открытостью к нему, сопровождаться развитием и прогрессом.
Существование французского плана колонизации Египта не должно
восприниматься ретроспективно, в свете колониального империализма,
которому он, в конце концов, открыл дорогу. Но даже если колонизаторская утопия о французской просветительской миссии воспринимается
двояко, она все же относится к идеологии того времени, и историк не
может отринуть ее одним росчерком пера, даже если ему и приходится
констатировать, что этот путь неизбежно ведет в тупик. По поводу грубой и циничной власти Бонапарта в Каире Мену после двух месяцев окDe la probabilité en histoire. L’exemple de l’expédition d’Égypte. P., 1952.
Абд ар-Рахман аль-Джабарти (1754–1825) написал три последовательных варианта
хроники, повествующей о периоде в истории Египта, последний вариант взят из его
истории Египта – Journal d’un notable du Caire durant l’expédition française, 1798-1801. Éd.
Joseph Cuoq. P., 1979. Подобнее см.: Прусская Е.А. Арабские хроники как источник по
истории Египетской экспедиции Бонапарта // ФЕ 2010. Источники по истории Французской
революции XVIII в. и эпохе Наполеона. М., 2010. С. 274–290.
3
Список работ был составлен Филиппом де Мёльнером: Bibliographie raisonnée des
témoignages de l’Expédition d’Égypte (1798–1801). P., 1993.
4
Napoléon Bonaparte. Correspondance générale. T. 2: La campagne d’Égypte et l’avènement
1798–1799. P., 2005. P. 224. L. 2699.
1
2
108
П. Бре
купации написал из Розетты1: «Местные жители к нам привыкают; я,
насколько могу, веду себя по отношению к ним мягко и использую силу
убеждения, и они повинуются голосу разума» (7 сентября 1798 г.)2. Два
года спустя, когда Мену по политическим «колониальным» соображениям уже перешел в ислам, женился на девушке, ведущей свой род от Пророка, и стал главнокомандующим, он попытался совместить поддержание порядка и принципы братства: «Солдаты, ведите себя благородно по
отношению к египтянам. Но что я говорю? Сегодня египтяне уже стали
французами; они ваши братья» (приказ от 5 сентября 1800 г.). Конечно,
эти слова – утопическая риторика и политический расчет, но они в большей степени предвосхищают план Исмаила Урбена, чем продолжают намерения Бонапарта3. Данная риторика, несомненно, созвучна с риторикой составителей альманаха «Философская декада», которые в Париже
превозносят «новую колонизацию», основанную на свободном труде
местных жителей и переносе технологий4. Но во многих отношениях она
также предвосхищает последующие проекты развития вне колониальных рамок и ту надежду, которую возлагали на Мухаммеда Али старые
«египетские» ученые из французской экспедиции (речь идет, конечно, об
Эдмоне-Франсуа Жомаре, а также о малоизвестном Ипполите Некту) и
сен-симонисты5.
Какой бы незаконной ни выглядела эта война в глазах современников
и потомков, и пусть ее нельзя назвать идеальной средой для встречи и
открытия «Другого», война также (прежде всего? вопреки всему?) – вынужденный повод для этой встречи. И поэтому, несмотря на древние торговые связи и периодическое присутствие в стране путешественников,
египтяне и французы ничего не знали друг о друге до 1798 г. Экспедиция
сразу привнесла в обыденный пейзаж каждого из них другие обычаи, зачастую настолько иные, что их было просто невозможно понять. Из всей
той сложной и разнообразной действительности техника представляла
собой самый интересный материал для изучения.
Совр. город Рашид. – Прим. пер.
Service historique de la Défense. Département Armée de terre. Vincennes (SHD), B6 121.
Levallois M. Ismaÿl Urbain (1812–1884). Une autre conquête de l’Algérie. P., 2001; Idem.
Ismaÿl Urbain. Royaume arabe ou Algérie franco-musulmane? 1848-1870. P., 2012.
4
См. Gainot B. La Décade et la «colonisation nouvelle» // AHRF. 2005. № 339 Janvier-mars.
P. 99–116.
5
Laissus Y. Jomard, le dernier Égyptien. P., 2004; Bret P. L’Égypte de Jomard : la construction
d’un mythe orientaliste, de Bonaparte à Méhémet Ali // Romantisme. XXIII. № 120 (2003-2).
P. 5–14; Idem. Des «Indes» en Méditerranée? L’utopie d’un jardinier des Lumières et la maîtrise
agricole du territoire // Revue française d’histoire d’outre-mer. N° 322–323. 1999. Vol. 1. P. 65–
89.
1
2
3
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
109
Взаимное потрясение в зеркале культур1
Одним из самых парадоксальных аспектов этой истории является то,
что глашатаи технической Европы сами позаимствовали некоторые идеи
из египетских технологий, которые большинству путешественников и
солдат казались безнадежно устаревшими. Рассказывая об одном из таких местных достижений, Жомар, не колеблясь, заявляет, что «оно заслуживает того, чтобы позаимствовать его у египтян»2. Эта оценка, невероятная для французского инженера, принимавшего участие в экспедиции и активно выступавшего за модернизацию Египта при Мухаммеде
Али, была, между тем, вполне объективной и явилась результатом встречи европейской и арабо-мусульманской культур в реальном контексте.
Различные факты освоения французами египетской культуры выразились, таким образом, в заимствованиях из самых неожиданных сфер египетской жизни. Эти заимствования способствуют пересмотру всего многообразия культурного обмена, который неожиданно выразился в переносе некоторых знаний из Египта во Францию, пока в XIX в. не начался
еще более массовый процесс переноса в обратном направлении.
Перенос технологий, связанный с экспедицией, потерпел неудачу изза недостатка времени, средств и политической воли, и модернизация
Египта началась лишь после того, как укрепилась власть Мухаммеда
Али. В этом отношении показателен пример с производством пороха3.
Однако бесспорно, что французская оккупация подготовила для этого
почву, грубо насаждая в египетском контексте представления о новых
технологиях, вызвавших культурный шок, который подготовил почву
для последующего переноса технологий, осуществлявшегося уже по
воле паши4. Если создание научных учреждений и библиотеки Института Египта касались лишь малочисленной каирской элиты, и если типография Марселя, механические мастерские Конте и пороховой завод
Шампи затронули жизнь лишь ограниченного числа рабочих, их учени1
Подробнее см.: Bret P. La Méditerranée médiatrice des techniques: regards et transferts croisés
durant l’expédition d’Égypte (1798–1801) // Enquêtes en Méditerranée. Les expéditions
françaises d’Égypte, de Morée et d’Algérie / Éd. M.-N. Bourguet, D. Nordman, V. Panayatopoulos,
M. Sinarellis. Athènes, 1999. P. 79–101; Un autre retour d’Égypte: du Caire à Paris, l’ouverture
de la France à la culture du monde arabe // Bonaparte et l’expédition d’Égypte, ombres et
lumières. Catalogue de l’exposition de J.-M. Humbert (dir.). P., 2008. P. 194–199.
2
Description de l’Égypte. T. 12. Explication des planches des arts et métiers. Pl. II. P. 402.
3
Bret P. Gunpowder Manufacturing in Cairo from Bonaparte to Muhammad ‘Alî: Adaptation,
Innovation and Transfer of Technology (1798–1820) // Gunpowder, Explosives and the State:
A Technological History / Ed. B.J. Buchanan. Aldershot, 2006. P. 206-238.
4
Bret P. Conté et «les arts de la France au milieu des déserts»: vicissitudes d’un transfert de
technologie pendant l’occupation française // L’Egyptologie et les Champollion. Sous dir.
M. Dewachter, A. Fouchard. Grenoble, 1994. P. 331–345.
110
П. Бре
ков и ряда служащих, то технологии захватчика, встроенные в каждодневную жизнь местного населения, незаметно подготовили умы к дальнейшим изменениям. Распространение технологий становится заметным не только местным жителям, но и таким хронистам, как аль-Джабарти
и Никула ат-Турк: форты и ветряные мельницы, мост в Гизе и насыпная
дорога в Булаке находятся на виду у всех, так же, как и отпечатанные и
развешанные по стенам афиши, мощность подъемных механизмов и
даже обычные ручные тележки строителей…
Этот феномен освоения, проявившийся, главным образом, в городах,
возник в среде египетских ремесленников в связи с необходимостью
адаптироваться к разрушенной в результате войны традиционной экономике, а также к тому, что вместо привычной им мамлюкской клиентуры
у них появилась новая – те самые оккупанты. «Даже при самом слабом
интересе к тому, что нас окружает, можно увидеть, что египтяне извлекают пользу из наших уроков, – пишет Courrier de l’Égypte в октябре
1799 г., – и даже если мы и находили их отставшими от нас на несколько
веков, их способность к подражанию и их сноровистость позволили им
наверстать целый век всего лишь за год»1. А военных дельцов так обеспокоил «подражательный талант египтян», быстро копировавших и осваивавших новые для них модели, что год спустя они вынудили Мену
запретить использовать местных рабочих на новых предприятиях и положили, таким образом, конец «колонистской» утопии генерала2. Но эта
способность египтян уходила корнями в местные, гораздо более сложные, чем могло бы показаться, знания и умения.
В отличие от военных мемуаристов, гораздо лучше подготовленных
для ведения боеных действий, чем для понимания хитроумных принципов изобретения, скрытых за банальностью объектов, экспедиционные
ученые и технические специалисты были в состоянии постичь эту сложность. Они, конечно, осознавали значительное опережение Европы в известных им областях, но при этом были способны судить здраво, что
позволило им прозревать суть того, что скрывалось за эмпирическими
методами в медицине или за внешней рудиментарностью ремесленных
промыслов.
В своей программе «Медицинская топография Египта» главный врач
Деженет предлагает своим подчиненным обратить внимание на местные
медицинские навыки. «Тщательно изучите опыт страны, каким бы недостойным уважения этот эмпиризм вам на первый взгляд ни показался:
Courrier de l’Égypte. 1999. № 40. (20 vendémiaire an 8). P. 2.
Bret P. L’utopie «coloniste» du général Menou // La campagne d’Égypte, 1798–1801. Mythes
et réalités. P., 1998. P. 165–188.
1
2
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
111
его надо познать, чтобы затем иметь право о нем судить. […] Повсюду
даже самые малообразованные люди могут научить нас полезным
вещам»1. Конечно, исследование показало, что медицина в этих краях
всего лишь образец «слепого и грубого шарлатанства в руках невежественных и, следовательно, самонадеянных цирюльников», которые за
исключением кровопускания ничего не вынесли из классической арабской медицины. Однако многие аспекты привлекли внимание армейских
врачей и хирургов. Ларри отмечает, что бедуины заражают оспой в легкой форме, чтобы защитить человека от более тяжелой формы болезни;
Серезоль подчеркивает, что в Саиде «кормилицы (очень интересный
факт) часто сами пьют лекарство, которое должно подействовать на
грудных детей». Некоторые приемы лечения и лекарственные средства
страны снискали их милость, например «прижигание и ритуальные надрезы на коже», примочки, используемые при воспалении глаз, а в ветеринарии – изготовление отвара из зерен клещевины в качестве глистогонного средства, льняного масла против конвульсий и т.д. Более того, врач
Франк не колеблется «использовать многое в [своей] практике, чтобы
иметь возможность говорить с позиции собственного опыта»2.
Это постепенное смешение не заканчивается вместе с экспедицией.
Многие офицеры медицинской службы армии Востока вместо того, чтобы вернуться во Францию, обосновались в Египте, например аптекарь
Ройе или хирург Дюссап, которому Мухаммед Али в 1821 г. поручил провести вакцинацию против оспы. Врач Саварези, наоборот, по возвращении в Неаполь основал там в 1810 г. «опийную мануфактуру по египетскому методу» для больниц королевства Иоахима Наполеона (Мюрата)3.
Такой же дух открытий был и у инженеров Комиссии по наукам и искусствам, сформированной скорее в теории, чем на практике. С момента
своего прибытия в Александрию Конте подчеркивает парадоксальность
египетской техники: «В этом городе с точки зрения искусства царит
страшное варварство. Однако порой встречаются простые и удачные
идеи в области механики»4. С тех самых пор тот факт, что египтяне компенсируют пробелы в теоретических знаниях и низкий уровень своих
возможностей удивительной изобретательностью, становится лейтмотивом французских инженеров.
Для инженера-механика Сесиля сахарная мельница, «пусть и несовершенная, и грубо сработанная, все же является доказательством ума егип1
2
3
4
Décade égyptienne. I. P. 31–32.
Courier de l’Égypte. 1999. № 59 (18 pluviôse an 8). P. 2–3.
SHD, dossier Savaresi.
Conté à sa femme, Alexandrie 13 thermidor an 6 – Arch. Thenard, CIb/17.
112
П. Бре
тян. Несмотря на их незнание принципов механики и неумение рассчитывать эффективность действия машин, они все же смогли понять, что при
необходости иметь два колеса разного диаметра, вращающихся соответственно с разной скоростью, вальцы следовало также сделать разного
диаметра»1. Химик Колле-Декотиль и инженер Жирар воздали должное
традиционной технике добычи хлористого аммония, который долгое время экспортировался в Европу. Еще более удачный пример: в Courrier de
l’Égypte в феврале 1800 г. появилось сообщение о том, что горный инженер Розьер, фармацевт Руйе и молодой выпускник политехнической школы Реньо, которым было поручено изучить достижения египтян в химии,
«часто сталкивались с особыми приемами, которые могли бы, будь они
известны на наших фабриках, изменить кое-какие протекающие там процессы в лучшую сторону»2. Идея переноса египетских технологий на территорию Франции не кажется им неуместной, и предложения ученых после их возвращения на родину воплощались в жизнь.
В Египте Конте наблюдает, зарисовывает и изучает образцы египетского искусства, у него опытный глаз, чтобы замечать детали, и абстрактный ум, способный понять принципы, лежащие в их основе; после своего возвращения он начинает активную работу по передаче знаний из
Египта во Францию. Вместе со своим коллегой Костазом он превратил
Общество поощрения национальной промышленности, созданное несколькими месяцами ранее под эгидой министра внутренних дел Франции, в трамплин для переноса египетских технологий.
Жомар в «Описании Египта», отмечает: «Излишне обращать внимание на простоту изготовления этой машины, в которой все деревянные
детали, то есть рычаг и два вала, представляют собой плохо обработанные ветки, на некоторых из которых даже осталась кора, но эта грубость
в изготовлении не мешает мельнице для измельчения гипса быть экономичным и удачно задуманным устройством»3. Варварством вдруг становится совсем другое: «Этот метод избавлен от тех отрицательных качеств, которые есть в наших устройствах и которые можно назвать воистину варварскими, – пишет он дальше. – Его вполне можно позаимствовать
у египтян, как по экономическим причинам, так и ради заботы о здоровье рабочих»4. Благодаря одновременно поступательному и вращательному движению эта мельница на животной тяге (воловья упряжка) позволяет дробить и измельчать гипсовый камень сразу после того, как его
1
2
3
4
Description de l’Égypte. T. 12. Explication des planches. Pl. VII. P. 419–421.
Courier de l’Égypte. 1799. № 59 (30 pluviôse an 8). P. 2
Description de l’Égypte. T. 12. P. 403.
Ibid. P. 402.
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
113
вынимают из печи, притом делается это в ходе одного непрерывного
процесса. Конте, который даже зарисовал это устройство в Каире, открыл 15 мая 1802 г. длительное обсуждение его преимуществ, и Общество поощрения национальной промышленности поручило ему построить модель механизма. В результате сравнительных исследований, которые велись в течение нескольких месяцев, этот метод был признан
лучшим, чем те, которые использовались во французской провинции:
Министерство внутренних дел распространяет во французских департаментах образец египетского устройства, изученного Конте1, в то время
как «Бюллетень Общества поощрения национальной промышленности»
подчеркивает преимущества метода, используемого в Париже, где гипс
до сих пор дробят вручную!
31 мая, когда некий изобретатель предлагает Обществу использовать
новый способ инкубации яиц, Костаз описывает «цыплячьи печи», инкубаторы, которые удивляли в Египте всех путешественников со времен
Геродота2. До сих пор все попытки позаимствовать этот метод были безуспешными: и даже если после неудачных экспериментов с теплым навозом академику Реомюру удалось добиться успеха, изолировав яйца от
вредных испарений, появлявшихся в результате использования такого источника энергии, то никаким учреждениям не удалось добиться такого же
эффекта3. С 1799 г. в Египте Руйе, в частности, рассматривает «возможность использования во Франции средства, наподобие египетских, для
высиживания яиц и разведения цыплят без помощи кур». В 1800 и
1801 гг. он внимательно наблюдает за высиживанием яиц и проводит систематическое измерение температуры в разных частях «печей». Он рассказывает об этом процессе в «Описании Египта», публикует чертежи
Конте и Жомара. Для него «постоянный успех этой процедуры связан не
только с благоприятном климатом Египта, как то полагают хулители египетского метода; этому гораздо больше способствует особое мастерство
тех, кто заботится о высиживании яиц […] По рассмотрении всех преимуществ, которые египтяне извлекают из своих “печей” для цыплят, начинаешь жалеть, что это умение до сих пор не нашло применения в Европе […] Чтобы добиться успеха в деле по искусственному высиживанию яиц и выращиванию цыплят без помощи кур, хорошо было бы до
некоторой степени сообразоваться с простым и изобретательным метоChampagny à Molard, Milan, 1er prairial an 13 (21 mai 1805). – Conservatoire national des
arts-et-métiers. Bibl. 367.
2
См.: Jacquet J. Des couveuses artificielles au sixième siècle de notre ère // Hommages à la
mémoire de Serge Sauneron. Le Caire, 1979. P. 165–174.
3
Réaumur. L’art de faire éclore et d’élever en toutes saisons les oiseaux domestiques. P., 1749.
2 vols.
1
114
П. Бре
дом египтян»1. Конечно, в этом случае прямого переноса не произошло,
но технические знания и опыт египтян стали образцом для освоения.
В Каире Руйе также привлек внимание читателей Courrier de l’Égypte
к «выгодам возможного использования во Франции некоторой египетской керамики, предназначенной для охлаждения воды в жаркое время»2.
Пористый сосуд «бардак» (турец. bardâq, араб. qûllâ), который особенно
ценился во время сильной летней жары, был предъявлен Обществу поощрения 14 июня 1802 г.: членам комиссии было поручено «изучить, какую пользу могло бы принести заимствование производства подобной
посуды и какие средства для этого потребуются»3. Осенью Костаз и Конте представили в Обществе результаты количественных экспериментов,
который один из них провел в Египте, чтобы установить термические
свойства «бардàков», а другой – глиняную посуду, специально изготовленную парижским фабрикантом Фурми, «гидрокерамику», с помощью
которой после некоторых усовершенствований можно было охлаждать
воду на 5-10 градусов по сравнению с начальной температурой жидкости.
Еще более неожиданным стал случай египетского замкá. Такой замок
делается целиком из дерева и функционирует благодаря набору клиньев,
которые попадают в выемки, соотносящиеся с язычком замка таким образом, что ключ (кусок дерева с шестью зубцами) освобождает его, приподнимая колышки. А ведь это было время «предохранительных» замков. Исследование, проведенное во французских департаментах, привело к обнаружению деревянного замкá в Нормандии, «замечательного по
своей надежности, прочности и простоте конструкции»: он приписывался сарацинам и «похоже, был тем же самым, который до сих пор используют арабы и греки архипелага»4. На самом деле этот замок не был ни
арабским, на древнеегипетским, он получил распространение благодаря
римлянам и был всего лишь одним из многих следов, оставшихся от эпохи единства Средиземноморья под властью Римской Империи5. Деревянный замок в течение веков использовался на берегах Нила и в нескольких затерянных европейских деревнях, но был давно забыт в академической и инженерной среде. Воскрешенный благодаря Обществу
поощрения промышленности и полностью переделанный механиком
Rozière, Rouyer. Mémoire sur l’art de faire éclore les poulets en Égypte par le moyen des
fours // Description de l’Égypte. T. 11. P. 422, 426–427.
2
Courier de l’Égypte. № 56. 1800. 2 février.
3
Arch. SEIN, PV Conseil, reg. 1, 25 prairial an 10.
4
Arch. SEIN, CME 1/3, dos. serrures en bois.
5
См. Wainwright G.A. Ancient Survivals in Modern Africa // Bull. de la Société Sultanieh de
Géographie. 1919. № 9. P. 105–130, 177–197; Henein N.H. Deux serrures d’époque romaine de
la nécropole de Douch // BIFAO. № 84. 1984. P. 229–248.
1
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
115
Эдмом Ренье в 1809 г. в соответствии с техническими и эстетическими
канонами того времени, «египетский замок» появился на рынке уже в
металле и с египетским узором1.
Не имея ни ветряной, ни водяной мельницы, египтяне изобрели множество машин для подъема воды, которые приводились в движение силой
человека или животного. И все же Конте взял их за образец при разработке
гидравлической машины, предназначенной для орошения полей. От ковшевого элеватора из района Дельты – колеса с вогнутым ободом – он оставил ящики (камеры) с боковыми отверстиями, через которые поступала
вода и выливалась с другой стороны, а от тяжелого шадуфа, весьма распространенного в долине Нила, принцип противовеса (кстати, хорошо знакомый механикам), на подъем которого человек затрачивает большие усилия при вычерпывания воды. Благодаря автоматизации «гидравлическая
коромысловая машина» Конте лишь отдаленно походила на египетские
устройства, но все же в ней сохранилась простота, присущая египетским
машинам: любой крестьянин мог ее построить и поддерживать в рабочем
состоянии при помощи обычных досок и гвоздей, в отличие от дорогих
устройств и сложных насосов, предназначенных для зажиточных хозяев2.
Таким образом, благодаря гипсовой мельнице, пористому сосуду для
охлаждения воды и деревянному замку, инженеры, участвовавшие в экспедиции, вновь обращают внимание на предметы, которые порой даже
существуют в Европе, пусть и в несколько ином виде, но оказались забыты столичными учеными. Они вновь открывают техническую мощь
простой механики, соотнесенной с практическим использованием, а также «чувственные» (интуитивные) знания, требующиеся в «печах» для
цыплят или же при изготовлении керамики. Мало-помалу экспедиционные врачи и инженеры осваивают знания Египта, пересматривая их в
соответствии с собственными знаниями. Эмпиризм оплодотворил рациональность. И только путешествие по египетской земле сделало возможными эти невероятные перемещения во времени и пространстве.
Новый взгляд на арабский мир
Это новое видение также открывает для научного ориентализма современный арабский мир3. В то время как в Париже Сильвестр де Саси и
Лангле трудились над своими текстами, так никогда и не побывав на
Notice sur les serrures de bois // BSEIN. T. 5, (1807). P. 177–180; Description et usage du
Cache-Entrée et des Serrures égyptiennes de M. Regnier // BSEIN. T. 8 (1809). P. 135–138.
2
L. [Michel-Ange Lancret]. Description d’une Machine inventée par M. Conté, pour servir à
l’arrosement des terres // BSEIN. T. 3. № 4 (oct. 1804). P. 73–80, pl. III.
3
См. Bret P. Les contingences orientalistes de l’expédition.
1
116
П. Бре
Востоке, Каир стал первым центром ориенталистских исследований со
своим собственным Институтом и библиотекой, с Национальной типографией и Комиссией по изучению современного состояния Египта. Археология, эпиграфика, архитектура также обратились к исламскому искусству: куфические надписи, мечети или османские дворцы стали объектами изучения наравне с храмами, построенными фараонами. В период
между появлением латинского перевода (1786) и выходом шведского издания (1802) публикуются двуязычные «Басни Лукмана», которые были
изданы Марселем в Каире в 1800 г., и это издание явилось премьерой и в
Египте, и в Африке как таковой1.
После вывода войск из Египта современный Восток завоевывает Париж. С 1803 г. в Школе восточных языков преподается разговорный
арабский язык не только для консулов и коммерсантов, но и для тех, у
кого есть «желание изучать нравы и обычаи народов и познавать их географию или обогащать историю новыми открытиями»2. В 1807 г. в Марселе «египетским беженцем» Габриэлем Тауйем (ок. 1751–1835) был открыт еще один курс. В Париже три других восточных переводчика, обосновавшихся после экспедиции во Франции, сменяют друг друга на
профессорском посту: сначала Рафаэль де Монаши (1759–1831), единственный член Института Египта родом с Востока, приехавший во Францию в 1803 г.; затем Михель Саббаг (ок. 1784–1816), умерший через несколько месяцев после вступления в должность, и Элиус Боштор (ок.
1783–1821), прибывшие вслед за армией. Дальнейшее назначение Коссена де Персеваля-сына, типичного представителя французской ориенталистской традиции, закрепляет этот новый интерес к современности,
возникший в результате экспедиции. Превратившись в некую смесь из
изучения классических текстов в рамках научной традиции и полевых
исследований экспедиции, ориентализм включил в область своих интересов также и современную арабскую литературу. Жан-Жак Марсель
опубликовал в Каире в 1799 году «Арабскую оду завоеванию Египта»
Никулы ат-Турка (1763–1828); он переиздал ее в Париже в 1807 и 1830 гг.
В Каире Марсель подружился с Мухаммедом аль-Махди (1737–1815),
секретарем Дивана; в 1835 г. в Париже он сделал перевод его «Арабских
сказок». Что касается кабинетного ориентализма Саси, то он перевел в
1805 г. «Голубя-вестника» Мишеля Саббага, скоропостижно скончавше1
Fables de Loqman surnommé le Sage; édition arabe, accompagnée d’une traduction française,
et précédée d’une notice sur ce célèbre fabuliste, par le citoyen J.J. Marcel. Au Kaire, an 8 (единственный перевод книги переиздан в Париже в 1803 г.).
2
Caussin P.A.-P., de. Préface // Grammaire arabe-vulgaire à l’usage des Elèves de l’Ecole Royale
et Spéciale des Langues Orientales Vivantes. P., 1824.
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
117
гося, так и не опубликовав свои труды «История арабских племен пустынь» и «История Сирии и Египта». В 1838 г. Кардан также перевел и
опубликовал хроники Абд ар-Рахмана аль-Джабарти и Никулы ат-Турка.
Открыв эту область для новых авторов, экспедиция в Египет внесла
разнообразие в природу ориентализма и вывела его в общественную
сферу в тот самый момент, когда, благодаря мамлюкам в Гвардии и «египетским беженцам», образ восточного человека стал гораздо более привычным – на улицах, в армии, в салонах и в народном представлении1.
С французской стороны ученые из Комиссии по наукам становятся ориенталистами, например, астроном Мешен и химик Реньо, врачи Пуквиль
и Франк или математик Корансе, которые выбирают дипломатическую
карьеру в арабо-мусульманском мире, так же как и молодые ученикиориенталисты из экспедиции, например Жобер, которого Наполеон посылает с миссией в Персию, или Делапорт, который будет принимать
Делакруа в Марокко. Помимо исполнения своих консульских обязанностей, Корансе изучал феномен религиозного ригоризма, который распространялся по Аравии. Так, он комментировал взятия Мекки ваххабитами
в газете Moniteur (1804), а затем опубликовал труд «История ваххабизма
от истоков до конца 1809 года» (1810). С арабской стороны ориенталисты / оксиденталисты не были так многочисленны, как солдаты, – некоторые из таковых стали блестящими офицерами, были награждены Орденом почетного легиона и женились на француженках, – однако они
сыграли важную роль в смешении культур. Их маршруты очень разнились. Большинство из них были восточными христианами, обосновавшимися в Париже, Марселе и Мёлене в качестве «египетских беженцев»,
которые либо издавна сотрудничали с французами в Каире, как Саббаг,
Боштор и Шифтиши, либо приехали во Францию еще детьми, как, например, Жозеф Агуб (1796–1832). Этот ряд замыкают сыновья Абд альАаль Агха (ок. 1766–1828), последнего мусульманского начальника полиции в период оккупации, который в 1801 г. последовал за французской
армией и перешел в христианство: один отличился при захвате в плен
свиты Абд аль-Кадира и стал генералом, другие укоренились в Алжире,
а последний вернулся в Египет, чтобы преподавать в медицинской школе
Клот-бея в городе Абу-Забаль. Рафаель де Монаши, приехавший в Париж только в 1803 г., в конце концов вернулся в 1816 г. в Каир: его итальянско-арабский словарь стал первым изданием, вышедшим из типографии Булака (1822); он преподавал и занимался переводами, в частности работал в медицинской школе Клот-бея в Абу-Забаль; к моменту его
Coller I. Arab France: Islam and the Making of Modern Europe, 1798–1831. Berkeley-Los
Angeles, 2011.
1
118
П. Бре
смерти (1831) у него остались незаконченные произведения, в том числе
словарь растений Египта и Сирии на пяти языках. Другие, оставшиеся
на родине, становятся связующим звеном между экспедицией и египетским возрождением (Нахда), например христиане Василий Фахр и Юсуф
Фараон, которые перевели на арабский «Астрономию» Лаланда и ветеринарные труды, или мусульмане шейхи Исмаил аль-Хашшаб (ок. 1763–
1814) и Хасан аль-Аттар (1766–1835), поддерживавшие тесные связи с
французами1. Продуктом и действующим лицом этого возрождения, а
также одним из основных посредников между восточной и европейской
культурой, стал их ученик Рифаа ат-Тахтави (1801–1873), который в конце жизни побуждал арабов изучать язык и классическую арабскую литературу так же, как это делают европейские ориенталисты.
Заключение
22 августа 1798 г., менее чем через месяц после вступления в Каир,
Бонапарт создал Египетский институт, имевший целью давать рекомендации властям и заниматься «изысканиями, исследованиями и публикацией сведений о природе, промышленности и истории Египта», прежде
всего «о достижениях и распространении просвещения в Египте». Этот
поступок, довольно неожиданный со стороны завоевателя, был ядром
политики возрождения и распространения цивилизации, которую Бонапарт хотел проводить в Египте. Новый Институт был для этого столь
важен, что его президент, математик Монж, и его коллега Бертолле являлись французскими уполномоченными при главном Диване, или «Генеральных штатах Египта», созванных генералом для того, чтобы «приучить египетскую знать к идее палат парламента и правительства».
Навязав Египту, с помощью вторжения и оккупации, грубые и масштабные изменения, ставшие результатом массированной встречи цивилизаций, экспедиция в Египет вызвала потрясение, которое не могло не
повлиять на то, как Восток и Запад смотрели друг на друга. Конечно,
ориентализм, наука и империализм шли тогда рука об руку, а потоки материального обмена из индустриальной Европы и из ремесленного Египта были несопоставимы друг с другом. Но столкновение культур не ограничивается ни столкновением армий, ни очевидным техническим превосходством европейцев. Экспедиция также дала возможность взглянуть
на «Другого», на сложность его культуры и на многообразие ее сущностей. Как писал Тахтави по поводу Жомара, грубая сила меча отступает
1
Fareh M. Confrontations et rencontres culturelles entre l’Orient et l’Occident en Égypte: de la
Révolution et l’expédition française à la renaissance égyptienne (fin XVIIIe – milieu XIXe siècle).
Thèse d’histoire de l’université de Rouen, 2005.
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
119
перед спокойной силой тростникового пера (калама): «Он правит в тысячу раз лучше своим каламом, чем другие с помощью меча. В этом нет
ничего удивительного: именно каламы управляют странами»1. То же самое в 1998 г. пытался выразить директор одного великого культурного
учреждения Каира (хотя тогда это было не слишком приятно слышать его
соотечественникам), отметивший, что «Наполеон пришел в Египет с
пушкой и печатным станком. Пушка исчезла, а печатный станок остался». Институт Египта способствовал не только военному завоеванию и
росту дисбаланса в торговом обмене: даже с учетом всех присущих ему
противоречий и ограничений он был инструментом взаимопонимания и
обоюдного признания культуры «Другого», мостом, перекинутым между
культурами, расположенными на двух разных берегах Средиземного
моря. Свидетельство этому – возрождение Института в 1859 г. в космополитической Александрии хедивов, утверждение его преемственной связи
с Институтом Монжа и выбор Жомара в качестве его почетного президента. Более того, став жертвой эсцессов в ходе египетской революции в
декабре 2011 г., Институт Египта начал возрождаться из пепла благодаря
национальным и международным усилиям, как неотъемлемое достояние
египетской идентичности и как знак принадлежности к общей культуре
Средиземноморья, стоящей выше превратностей и потрясений истории.
Список литературы
Прусская Е.А. Арабские хроники как источник по истории Египетской экспедиции Бонапарта // Французский ежегодник 2010. Источники по истории
Французской революции XVIII в. и эпохе Наполеона. М., 2010. С. 274–290.
[Prusskaja E.A. Arabskie khroniki kak istochnik po istorii Egipetskoj ekspeditsii
Bonaparta // Francuzskii ejegognik 2010. Istochniki po istorii Frantsuzskoj revoliutsii
XVIII в. i epohe Napoleona. M., 2010.]
Bibliographie raisonnée des témoignages de l’Expédition d’Égypte (1798–1801).
P., 1993.
Bret P. Conté et «les arts de la France au milieu des déserts»: vicissitudes d’un
transfert de technologie pendant l’occupation française // L’Egyptologie et les
Champollion / Sous dir. M. Dewachter, A. Fouchard. Grenoble, 1994. P. 331–345.
Bret P. Gunpowder Manufacturing in Cairo from Bonaparte to Muhammad ‘Alî:
Adaptation, Innovation and Transfer of Technology (1798–1820) // Gunpowder,
Explosives and the State: A Technological History / Ed. B.J. Buchanan. Aldershot,
2006. P. 206–238.
Bret P. L’Égypte au temps de l’expédition de Bonaparte (1798–1801). P., 1998.
Rifâ’a at Tahtâwî. L’Or de Paris. Relation de voyage, 1826–1831. Trad. Louca A. P., 1988.
P. 310.
1
120
П. Бре
Bret P. L’Égypte de Jomard : la construction d’un mythe orientaliste, de Bonaparte
à Méhémet Ali // Romantisme. XXIII. № 120 (2003-2). P. 5–14.
Bret P. L’utopie «coloniste» du général Menou // La campagne d’Égypte, 1798–
1801. Mythes et réalités. P., 1998. P. 165–188.
Bret P. La Méditerranée médiatrice des techniques: regards et transferts croisés
durant l’expédition d’Égypte (1798–1801) // Enquêtes en Méditerranée. Les
expéditions françaises d’Égypte, de Morée et d’Algérie / Éd. M.-N. Bourguet,
D. Nordman, V. Panayatopoulos, M. Sinarellis. Athènes, 1999. P. 79–101.
Bret P. Les contingences orientalistes de l’expédition de Bonaparte. Pour une
typologie des orientalismes // L’orientalisme des saint-simoniens / Sous dir.
M. Levallois, S. Moussa. P., 2006. P. 33–52.
Caussin P.A.-P., de. Préface // Grammaire arabe-vulgaire à l’usage des Elèves de
l’Ecole Royale et Spéciale des Langues Orientales Vivantes. P., 1824.
Cole J. Napoleon’s Egypt: Invading the Middle East. N.-Y.; Basingstoke, 2007.
Coller I. Arab France: Islam and the Making of Modern Europe, 1798–1831.
Berkeley-Los Angeles, 2011.
De la probabilité en histoire. L’exemple de l’expédition d’Égypte. P., 1952.
Denon. Voyage dans la basse et la haute Égypte. Paris, Didot l’aîné. II. Pl. 28, n° 2;
Fondation Dosne-Thiers. Сatalogue de l’exposition «Napoléon et l’Europe». P., 2013.
Des «Indes» en Méditerranée? L’utopie d’un jardinier des Lumières et la maîtrise
agricole du territoire // Revue française d’histoire d’outre-mer. № 322–323. 1999.
Vol. 1. P. 65–89.
Enan L. «Si tu le sais, alors c’est une catastrophe…» La commémoration: pourquoi,
pour qui? // Égypte/Monde arabe. 1999. № 1. P. 13–23.
Fareh M. Confrontations et rencontres culturelles entre l’Orient et l’Occident en
Égypte: de la Révolution et l’expédition française à la renaissance égyptienne (fin
XVIIIe – milieu XIXe siècle). Thèse d’histoire de l’université de Rouen, 2005.
Gainot B. La Décade et la «colonisation nouvelle» // AHRF. 2005. № 339 Janviermars. P. 99-116.
Henein N.H. Deux serrures d’époque romaine de la nécropole de Douch // BIFAO.
№ 84. 1984. P. 229–248.
Ismaÿl Urbain. Royaume arabe ou Algérie franco-musulmane? 1848–1870.
P., 2012.
Itinéraires de Mallawî à Paris. Entretien avec Anouar Louca. Propos recueillis par
Hassan Arfaoui // MARS-Le monde arabe dans la recherche scientifique. [Revue de
l’Institut du monde arabe, Paris]. № 10–11. 1999. P. 5–33.
Jacquet J. Des couveuses artificielles au sixième siècle de notre ère // Hommages
à la mémoire de Serge Sauneron. Le Caire, 1979. P. 165–174.
Journal d’un notable du Caire durant l’expédition française, 1798–1801. Éd.
Joseph Cuoq. P., 1979.
Покончить с мифами об экспедиции в Египте
121
L’invention scientifique de la Méditerranée. Égypte, Algérie, Morée / Sous dir.
M.N. Bourguet, B. Lepetit, D. Nordman, M. Sinarellis. P., 1998.
L’expédition d’Égypte, une entreprise des Lumières, 1798–1801 / Sous dir. P. Bret.
P., 1999.
L’expédition de Bonaparte vue d’Égypte / Sous dir. G. Alleaume // Égypte/Monde
arabe. 1999. № 1. P. 10.
Laissus Y. Jomard, le dernier Égyptien. P., 2004.
Laissus Y. L’Égypte, une aventure savante 1798–1801. P., 1998.
Laurens H. L’expédition d’Égypte, 1798–1801. P., 1989.
Laurens H. Orientales I. Autour de l’expédition d’Égypte. P., 2004.
Levallois M. Ismaÿl Urbain (1812–1884). Une autre conquête de l’Algérie.
P., 2001.
Raymond A. Egyptiens et Français au Caire, 1798–1801. Le Caire, 1998.
Rifâ’a at Tahtâwî. L’Or de Paris. Relation de voyage, 1826–1831. Trad. Louca A.
P., 1988. P. 310.
Saïd E.W. L’Orientalisme. L’Orient créé par l’Occident. P., 1980.
Un autre retour d’Égypte: du Caire à Paris, l’ouverture de la France à la culture du
monde arabe // Bonaparte et l’expédition d’Égypte, ombres et lumières. Catalogue de
l’exposition de J.-M. Humbert (dir.). P., 2008. P. 194–199.
Wainwright G.A. Ancient Survivals in Modern Africa // Bull. de la Société
Sultanieh de Géographie. 1919. № 9. P. 105–130, 177–197.
А.В. Чудинов
СРАЖЕНИЕ ПРИ ГЕЛИОПОЛИСЕ,
ИЛИ ЗАБЫТАЯ ПОБЕДА
Победа французских войск под командованием генерала Клебера над
турецкой армией великого визиря Юсуф-паши по Гелиополисом 20 марта
1800 г. стала самым крупным триумфом французского оружия во время
Египетского похода 1798–1801 гг. Однако из всех сражений той кампании именно это получило наиболее слабое освещение в историографии и
практически не запечатлелось в исторической памяти французов. Автор
статьи анализирует причины подобной ситуации, связывая ее с пропагандистской политикой Бонапарта, направленной на превознесение собственных заслуг и принижение достижений соперников, среди которых
Клебер был одним из наиболее выдающихся. Вниманию читателей статьи также представлена наиболее подробная на сегодняшний день реконструкция хода битвы при Гелиополисе, осуществленная автором на
основе документов военного архива в Венсенне и воспоминаний участников сражения.
Ключевые слова: Египетский поход 1798–1801, сражение при Гелиополисе,
Клебер, Бонапарт, историческая память
«Это событие случилось 26-го числа в шаваль –
месяц, когда смерть собирает свою жатву, когда
можно увидеть перемену фортуны и знаки беды».
Никула ат-Турк. «Воспоминания о господстве
французов в Египте и странах Шама»
Слава и забвение
Феерическая эпопея Египетского похода, предпринятого в 1798 г. Наполеоном Бонапартом, оставила глубокий след в памяти французов. Ей
посвящены многочисленные произведения изобразительного искусства,
литературы, кинематографа. Широко запечатлена она и в названиях улиц
французской столицы.
Александр Викторович Чудинов, доктор исторических наук, заведующий лабораторией
«Мир в эпоху Французской революции и Наполеоновских войн» Института всеобщей
истории РАН, заведующий кафедрой исторического регионоведения ГАУГН.
Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда (проект
№ 14-18-01116).
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
123
Бродя по центру Парижа, то и дело сталкиваешься с напоминаниями
о победах французского оружия, одержанных под палящим солнцем
Египта и Палестины. Так, площадь и улица Пирамид, что в первом округе, прославляют «битву при Пирамидах», которой Бонапарт, разбив
21 июля 1798 г. мамлюков на подступах к Каиру, проложил себе путь к
столице Египта. Там же, в первом округе, расположена улица Мон-Табор,
поименованная в честь победы Бонапарта над турками при горе Фавор
16 апреля 1799 г.
По соседству, во втором округе, есть улица Каира. Помещенная на
ней мемориальная доска гласит: «Восхищенные вступлением Бонапарта
в Каир 23 июля 1798 г. парижане в 1799 г. дали этой новой магистрали [на
месте разрушенного в Революцию монастыря Дщерей Божьих. – А.Ч.]
имя египетской столицы». Рядом с ней – площадь Каира и улицы Александрии, Нила и Дамьетты, также напоминающие об основных вехах завоевания Египта: высадившись у Александрии, Бонапарт провел затем
свою армию вдоль Нила к Каиру, откуда направил войска в Дамьетту.
Тот же второй округ Парижа пересекается по диагонали улицей Абукира. Если для нас египетский городок Абукир ассоциируется, прежде
всего, с уничтожением на его рейде французского флота английским адмиралом Нельсоном 1–2 августа 1798 г., то французам более памятен
«второй Абукир» – сухопутное сражение 25 июля 1799 г., когда войска
Бонапарта сбросили в море превосходящие силы турецкого десанта.
В честь этой, последней своей победы на египетской земле, Наполеон в
1807 г. и назвал улицу.
Казалось бы, египетская эпопея вполне достойно отражена в топонимике центральных, наиболее престижных, округов Парижа. Однако заметим, что во всех перечисленных названиях увековечены события только первого года Египетского похода, когда во главе Восточной армии
Франции стоял именно Наполеон Бонапарт. Между тем поход продолжался в общей сложности более трех лет: после того как в августе 1799 г.
главнокомандующий со своим ближайшим окружением тайно бежал во
Францию, где вскоре захватил власть в результате государственного переворота, покинутые им войска еще два года продолжали отбиваться от
многочисленных врагов – англичан, турок, мамлюков, бедуинов, – пока
30 августа 1801 г., исчерпав все имевшиеся ресурсы, не сложили оружие
на почетных условиях. История этой отчаянной борьбы армии, брошенной предводителем, знает немало героических деяний, достойных почитания. Но сегодня о таковых практически забыли. Напоминает о них
разве что название крохотной, протяженностью чуть более ста метров,
улочки Гелиополиса, затерявшейся на самой окраине французской сто-
124
А.В. Чудинов
лицы, в 17-м округе, неподалеку от Периферийного бульвара – парижской «окружной».
В древности Гелиополисом, «городом солнца», греки называли египетский город Иуну, где располагалось главное святилище бога Ра.
К концу XVIII в. от былого величия Гелиополиса сохранились лишь
остатки руин близ Каира да непоколебимо возвышающийся над ними
гранитный обелиск (он и по сию пору на том же месте украшает окраинный район разросшейся египетской столицы). Тем не менее именно этот
давно исчезнувший город и дал название крупнейшему из сражений Египетского похода. Здесь 20 марта 1800 г. французские войска под руководством своего главнокомандующего, дивизионного генерала Жан-Батиста
Клебера разгромили турецкую армию великого визиря Юсуф-паши и в
течение последующих четырех дней полностью ее уничтожили.
В иное время подобный триумф французского оружия был бы восславлен на века, но не в этот раз. И причин тому несколько.
Отчасти, думаю, это было связано с тем, что первое известие о славной победе пришло в Париж не в громе победных реляций, повлекшем за
собой взрыв народного ликования, а в виде смутных слухов, которым не
знаешь, верить или нет. Прямого сообщения между Францией и Египтом
тогда не было. Британский флот после победы Нельсона при Абукире
безраздельно господствовал в Средиземном море. А потому сведения о
сражении при Гелиополисе по капле просачивались во Францию из других стран.
Впервые о предполагаемой победе в Египте официальная французская газета Moniteur бегло упомянула 23 мая 1800 г. в постскриптуме,
помещенном на последней странице. В заметке говорилось: «Письма из
Вены сообщают, что генерал Клебер полностью разгромил в Египте армию великого визиря. Эта нежданная новость преподносится как достоверная; она может показаться вполне правдоподобной…» И далее излагались доводы редакции в пользу такого предположения1.
8 июня Moniteur напечатал выдержку из английской газеты Morning
Chronicle, где со ссылкой на бюллетень из Константинополя, присланный
британским послом лордом Элджином, сообщалось, что Клебер «обрушился на турецкую армию и “за какой-то час” разнес ее в клочья. Дело
было 25 или 26 вантоза [16 или 17 марта. – А.Ч.]. Говорят, десять тысяч
турок пало на поле боя. Остальные были рассеяны и разбрелись куда глаза глядят. В тот момент, когда это известие отправляли, они еще не собрались. Таким образом, у французов больше не осталось врагов в Египте»2.
1
2
Gazette Nationale ou le Moniteur Universel. An VIII. 3 prairial.
Ibid. 19 prairial.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
125
И лишь 9 июня Moniteur, наконец, поместил на первой странице информацию от собственного корреспондента из Константинополя с описанием общей канвы происшедшего. Любопытно, что автор текста гораздо
более сдержанно оценил масштабы сражения по сравнению с процитированными ранее австрийцами и англичанами: «Выдвинувшись с 6000 человек, находившимися в его распоряжении под стенами Каира, он [Клебер] атаковал корпус аги янычар и без труда его опрокинул. Спасшиеся
известили великого визиря, стоявшего лагерем в двух лье далее, о поражении этих войск. Он собрался было прийти к ним на помощь со всей
своей армией, но его солдаты в страхе сами пустились в бегство и рассеялись во все стороны»1. Как видим, ни тебе «полного разгрома», ни «разноса в клочья», как оценивали происшедшее сами противники Франции.
Фактически в военном отношении значимость случившегося сведена
автором сообщения к локальной стычке, повлекшей за собой общее отступление турок только в силу низкого боевого духа их армии. На великую победу никак не похоже.
И только 29 июня, более чем месяц спустя после первых известий о
сражении, Moniteur опубликовал полученную из Константинополя выдержку из газеты «Публицист», где приводился полный текст воодушевляющего обращения Клебера к своим войскам накануне боя (о нем речь
будет ниже), подробно излагался ход сражения и его блистательные для
французов итоги2. Казалось бы, все компоненты, необходимые для возникновения легенды, налицо. Но легенды так и не сложилось. Вопервых, ждать достоверных подтверждений случившемуся пришлось
слишком долго, и эффект нежданной радости был утрачен. А во-вторых,
и может быть, прежде всего, французская публика в тот момент уже вовсю ликовала по поводу другой славной победы, одержанной накануне и
гораздо ближе к границам Франции – победы в битве при Маренго.
Первое известие о разгроме Бонапартом австрийцев 14 июня при
Маренго появилось в Moniteur 22 июня3, а уже четыре дня спустя читатели смогли узнать обо всех перипетиях происшедшего из опубликованного в той же газете детального рапорта генерала Л.А. Бертье (номинально командующего французской армией, реально – начштаба при
Бонапарте)4. И 29 июня, когда, как уже отмечалось выше, в Moniteur
появилось более или менее достоверное описание сражения при Гелиополисе, французская пресса всё еще продолжала смаковать подробноGazette Nationale ou le Moniteur Universel. An VIII. 20 prairial.
Ibid. 10 messidor.
3
Ibid. 3 messidor.
4
Ibid. 7 messidor.
1
2
126
А.В. Чудинов
сти битвы при Маренго. Таким образом, триумф Бонапарта полностью
затмил победу Клебера.
Возможно, помимо объективных сложностей с получением сведений
из Египта, были на то и политические причины. Глава Французской республики Первый консул Бонапарт уделял огромное внимание формированию общественного мнения и лично контролировал содержание информации, публикуемой в Moniteur1. Не потому ли в первом официальном сообщении военная значимость произошедшего в Египте была столь
принижена? И не потому ли подробности сражения появились в печати
только после того, когда общественное мнение Франции было уже безраздельно занято победой при Маренго? Ведь Бонапарт не имел ни малейших – ни политических, ни личных – мотивов способствовать прославлению Клебера, который не только не вызывал у него симпатий, но
и, похоже, рассматривался Первым консулом как потенциальный политический соперник.
Отношения между двумя генералами с самого начала экспедиции
складывались непросто. К 1798 г. Клебер имел гораздо больше военного
опыта, чем Бонапарт, ничуть не меньше, чем у того, одержанных побед и
пользовался высочайшим авторитетом в войсках. Так что у командующего Восточной армией имелось достаточно оснований для ревности. Общение Бонапарта с Клебером и в первые недели экспедиции теплотой не
отличалось, а по ходу нее и вовсе оборачивалось порою острыми конфликтами2. Покидая Египет, Бонапарт оставил за себя Клебера (не спросив на то его согласия!), а не кого-либо из друзей-соратников, похоже,
именно потому, что считал положение армии бесперспективным. Соответственно друзей-соратников он увез с собой, а потенциальному сопернику поручил командовать тонущим кораблем.
О своем назначении Клебер узнал из письма Бонапарта, когда тот уже
несколько дней находился на пути во Францию. Ознакомившись с полученным наследством, новый главнокомандующий отправил тогдашнему
французскому правительству – Директории – пространное донесение,
где в деталях описал полнейший развал в делах, оставленный ему предшественником3. Этот, изначально секретный, документ превратился, однако, в открытое послание, так как был перехвачен англичанами и некоторое время спустя ими опубликован. Но к тому времени, когда послание
Подробнее см.:Туган-Барановский Д.М. Наполеон и власть (Эпоха Консульства). Балашов,
1993. С. 227–231.
2
Cм., например: La Grevèrie P. L’Armée d’Orient sous Kléber // Revue d’histoire. 1911. Juillet.
№ 127. P. 6–13.
3
Новейшая комментированная публикация этого документа выполнена А. Лорансом. См.:
Kléber en Égypte 1798–1800. T. 2. P., 1988. P. 515–532.
1
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
127
Клебера стало всеобщим достоянием, Бонапарт уже сверг Директорию и
сам возглавил страну. Иначе говоря, пока «иск» Клебера добрался до
Франции, его ответчик стал судьей. Естественно, подобный обличительный документ, да еще полученный через вражескую прессу, не улучшил
отношение Бонапарта к новому командующему Восточной армией.
Можно только догадываться, какие чувства испытал Первый консул, узнав, что, по удивительному совпадению, в день его триумфа при Маренго – 14 июня 1800 г. – Клебер погиб в Каире от руки религиозного фанатика. Едва ли это было сожаление. На такую мысль наводит тот факт, что
и после смерти Клебера Бонапарт до конца своих дней продолжал сводить с ним счеты.
Показательно, что прах Клебера, привезенный в 1801 г. вернувшимися из Египта солдатами Восточной армии, не находил упокоения до тех
пор, пока Наполеон оставался у власти. Четырнадцать лет гроб с останками генерала пролежал в каземате замка Иф «на карантине» и был торжественно захоронен Бурбонами лишь после того, как французский император отправился доживать свой век на остров Святой Елены1. Впрочем, и в ссылке Наполеон продолжал борьбу с памятью былого
конкурента. Там он составил подробное опровержение вышеупомянутого письма Клебера Директории, по пунктам ответив на выдвинутые в
нем обвинения2. В ссылке же бывший император написал историю кампании в Египте, осветив не только события ее первого года, в которых
лично принимал участие, но те, что происходили после его отъезда. Дал
он характеристику и сражению при Гелиополисе, откровенно постаравшись принизить значение победы Клебера:
«Многочисленная кавалерия окружила [французские] каре со всех
сторон, гарцевала возле них, но не предпринимала никакой атаки. По своим боевым качествам эти войска значительно уступали тем, что были у
мамлюков при Пирамидах»3.
«Относительно сражения при Гелиополисе невозможно оспорить: армия великого визиря не оказала никакого сопротивления. Сам этот первый министр вообще не имел военного опыта, а его армия существенно
уступала той, что была у горы Фавор»4.
Показательно, что Бонапарт сопоставляет битву при Гелиополисе с
теми сражениями, которые во время Египетского похода выиграл он сам,
Подробнее см.: Baillard J.P. Kléber après Kléber. Strasbourg, 2000.
См.: Kléber en Égypte 1798–1800. T. 2. P. 515–532.
3
Mémoires de Napoléon. T. 2. La Campagne d’Egypte 1798-1799. P., 2011. P. 331.
4
Ibid. P. 332.
1
2
128
А.В. Чудинов
и настойчиво пытается убедить читателей, что сравнение явно не в пользу его конкурента. Удивительно, что и годы спустя, побывав на таких
вершинах власти и славы, о которых ни один его современник не мог
даже помыслить, Бонапарт продолжал состязаться с тенью давно ушедшего из жизни соперника.
Однако на самом деле Наполеону уже не было нужды убеждать коголибо в чем-либо: его звезда и так на многие десятилетия безраздельно
приковала к себе внимание историков, затмив всех остальных его современников. Сказалось это и на изучении исследователями истории Египетского похода. Какую из появившихся о нем за прошедшие двести лет
многочисленных работ ни возьми, нетрудно заметить, что бóльшую
часть ее объема авторы неизменно отводят первому, «наполеоновскому»,
году экспедиции, а то и вовсе заканчивают свое повествование отъездом
Бонапарта. Именно так, августом 1799 г., завершается фундаментальная
пятитомная публикация источников по истории Египетской экспедиции,
подготовленная на рубеже XIX и XX вв. военным историком К. Ла Жонкьером1. В наилучшей же на сегодняшний день обобщающей монографии о походе, написанной А. Лорансом, первому году египетской эпопеи
отведено 300 страниц, второму («году Клебера») – 74, третьему («году
Мену») –722. В научно-популярных работах перекос в пользу «года Наполеона» еще более заметен. Так, в одном из последних на сегодняшний
день изданий о Египетском походе автор посвятил первому году экспедиции 260 страниц из 270!3
«Не повезло» в данном отношении и битве при Гелиополисе. Если
кампании Восточной армии под предводительством Бонапарта разобраны историками во всех подробностях4, то победа, одержанная Клебером,
до сих пор еще не стала предметом столь же детального анализа. Нельзя,
правда, сказать, что о ней совсем не писали. И в многотомной «Научной
и военной истории Египетского похода», увидевшей свет при Июльской
монархии, когда еще живы были многие его участники, и в наиболее подробной из биографий Клебера, принадлежавшей перу графа Ш.П.В. Пажоля, рассказывается как о самом сражении, так и о дальнейшем преследовании армии великого визиря5. Однако при ознакомлении с этими текстами в глаза бросается их практически полное совпадение по содержанию
– различия сугубо стилистические. И это неудивительно: оба издания
La Jonquière C., de. L’expédition d’Egypte. 5 vols. P., 1899–1907 ; 2e éd. P., 2003.
Laurens H. L’expédition d’Egypte 1798–1801. P., 1997.
3
Künzi F. Bonaparte et l’Égypte. P., Lausanne, 2005.
4
См., например: Chandler D.G. The Campaigns of Napoleon. 3 vols. L., 2002.
5
Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. P., 1830–1836. T. 7.
P. 373–395; Pajol Ch.-P.-V., le comte.Kléber, sa vie, sa correspondance. P., 1877. P. 469–476.
1
2
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
129
воспроизводят информацию одного и того же источника – «Доклада
французскому правительству о событиях, произошедших в Египте, начиная с заключения договора в Эль-Арише по прериаль VIII года». Этот
документ, составленный наполовину Клебером (ему, в частности, принадлежит описание битвы при Гелиополисе), наполовину – начальником
его штаба генералом Ф.-Э. Дама, был после смерти Клебера отправлен в
Париж и одновременно напечатан в Каире типографией Восточной армии1. Доклад был хорошо известен во Франции: например, отрывок из
него с описанием сражения при Гелиополисе издатель мемуаров маршала
Л.-А. Бертье о Египетском походе поместил в приложении к основному
тексту2. Вышеупомянутый граф Пажоль, повествуя о Гелиополисе, напрямую цитировал тот же самый источник, а в «Научной и военной истории Египетского похода» авторы пересказали таковой своими словами,
добавив лишь некоторые художественные детали. Позднее версия сражения, изложенная в «Докладе», более или менее кратко воспроизводилась
также в отдельных изданиях по военной истории3.
Вышедшая недавно в серии «Забытые сражения» небольшая книга о
битве при Гелиополисе военного историка Ф. Делэтра также строится
преимущественно на одном «стержневом» источнике4. Правда, на сей
раз им является не вышеупомянутый «Доклад», а написанные в 1828 г.
заметки далекого предка автора – генерала Шарля Делэтра, воевавшего в
свою бытность капитаном под знаменами Клебера. Введение в научный
оборот нового источника составляет бесспорную заслугу автора, однако
при внимательном прочтении заметок Ш. Делэтра нетрудно убедиться,
что его текст все же во многом вторичен, поскольку нередко дословно
повторяет все тот же «Доклад».
Таким образом, всесторонней исторической реконструкции сражения при Гелиополисе с привлечением максимально широкого круга источников и с их перекрестной верификацией до сих пор не проводилось.
Подобную лакуну в наших знаниях об этой странице истории Египетского похода я и попытаюсь заполнить настоящей статьей, постаравшись проследить все перипетии сражения не по какому-либо одному
документу, как это делалось до сих пор, а по широкому ряду источников
как официального, так и личного происхождения. В своей работе я использую оригинальный текст «Доклада» Клебера, опубликованный
Rapport fait au Gouvernement français des événemens qui se sont passés en Egypte, depuis la
conclusion du traité d’El-A’rych, jusqu’à la fin de prairial an VIII. Kair, s.d.
2
Mémoires du Maréchal Berthier. Pt. 1: Campagne d’Egypte. P., 1827. P. 386–433.
3
См., например: Голицын Н.С. Всеобщая военная история новейших времен. СПб., 1874–
1875; Военная энциклопедия / Под ред. В.Ф. Новицкого и др. СПб., 1911–1915.
4
Delaître F. La bataille d’Héliopolis: 20 mars 1800. Allonzier-la-Caille, 2011.
1
130
А.В. Чудинов
А. Лорансом по хранящейся в Военном архиве (Венсенн) рукописи1;
«Подробный отчет о сражении при Гелиополисе и осаде Каира», который был составлен по горячим следам в штабе Восточной армии и ныне
также находится в Венсенне2; хранящиеся там же сводки численности
французских частей, участвовавших в битве; и, наконец, свидетельства
очевидцев сражения: английского дипломата Дж.П. Морье, французского кавалерийского офицера Н.Ф. Девернуа; офицера полка дромадеров
Ш. Франсуа, начальника штаба французской артиллерии Ж.П. Догеро,
офицера инженерных войск Э.Л. Малюса де Митри, офицера конной
артиллерии Ш. Ришардо.
Между войной и миром
Военные и дипломатические события, предшествовавшие битве при
Гелиополисе, неоднократно и достаточно подробно освещались в научной литературе3, что избавляет нас сейчас от необходимости их подробного анализа. Тем не менее позволю себе кратко о них напомнить, чтобы
показать, в каком военно-политическом контексте Клебер дал это сражение.
Вынужденно приняв командование Восточной армией, Клебер быстро обнаружил, в каком плачевном состоянии он получил дела от предшественника, результатом чего и стало вышеупомянутое письмо Директории. В бюджете оккупационной администрации образовался гигантский дефицит в 10 млн франков, из которых 4 млн составляли долги по
жалованию солдат и офицеров4. Не на что было закупать продовольствие, обувь и форму. Моральный дух армии неуклонно снижался. Этому способствовала и направленная на французских военнослужащих
пропагандистская кампания, которую тонко вел английский уполномоченный в этой части Средиземноморья командор Сидней Смит. Руководя
с линейного корабля «Тигр» блокадой египетских портов, он позволял
доставлять в Египет только ту европейскую прессу, где сообщалось о неудачах французских армий в Европе и о трудностях Французской республики.
Между тем «прощальная» победа Бонапарта над османами под Абукиром отнюдь не устранила внешней угрозы для французских войск в
1
Rapport fait au gouvernement français des événements qui se sont passés en Egypte, depuis la
conclusion du traité d’El-Arych, jusqu’à la fin de prairial an VIII // Kléber en Égypte 1798–1800.
T. 4. P., 1995. Далее – Rapport.
2
Rapport détaillé sur la bataille d’Héliopolis et sur la siège du Kaire – Service Historique de la
Defense. Département de l’armée de terre (SHD/DAT). B6 42. Далее – Rapport détaillé.
3
См., например: Laurens H. L’expédition d’Egypte 1798–1801. P. 321–370.
4
Ibid. P. 326.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
131
Египте. В Средиземном море к британскому и турецкому флотам добавилась русская эскадра адмирала Ф.Ф. Ушакова, а в Сирии сам великий
визирь Османской империи Юсуф-паша собрал огромную армию для
вторжения в Египет по суше. Вместе с ним планировали вернуться ранее
бежавшие оттуда мамлюки во главе с Ибрагим-беем, одним из двух своих наиболее влиятельных предводителей. Другой видный вождь мамлюков – Мурад-бей – вел партизанскую войну против французов в Верхнем
Египте.
Уже в сентябре 1799 г. Клебер предпринял энергичные усилия, чтобы
привести в порядок финансовую систему армии и повысить собираемость налогов, для чего провел радикальную административную реформу, усилив централизацию управления. Начальный период его командования ознаменовался также некоторыми военными успехами: в сентябре
французы нанесли тяжелое поражение отрядам Мурад-бея в Фаюме, а в
октябре генерал Вердье уничтожил турецкий десант, высадившийся возле Дамьетты. Тем не менее ситуация оставалась крайне сложной из-за
падения дисциплины и боевого духа армии. Так, сразу после победного
сражения под Дамьеттой участвовавшие в нем части взбунтовались, требуя выплаты задолженности по жалованью.
Опасаясь, что деградирующие буквально на глазах войска не смогут
противостоять вторжению полчищ великого визиря, Клебер обратился к
последнему с предложением начать переговоры. Следуя примеру Бонапарта, который, будучи в 1797 г. всего лишь командующим Итальянской
армией, подписал мир с австрийцами от имени всей Франции, Клебер
предложил визирю договариваться ни больше ни меньше как о мире
между Францией и Османской империей и о заключении ими союза против России. Однако полученные в конце октября письма от Юсуф-паши
и С. Смита известили, что турки и англичане готовы обсуждать с ним
только условия эвакуации французской армии из Египта. 10 ноября Клебер дал согласие на открытие переговоров по этой теме1.
Стороны условились, что переговоры пройдут на «Тигре», и 13 декабря французские представители дивизионный генерал Л.Ш.А. Дезе и
главный финансист армии Ж.Б. Пусьельг прибыли в Дамьетту, чтобы
взойти на борт британского корабля.
Тем временем армия великого визиря продолжала движение и 22 декабря осадила французский форт Эль-Ариш, являвшийся «воротами в
Египет». Тут-то и сбылись худшие из опасений Клебера. После нескольких дней успешного сопротивления часть гарнизона, поддавшись на ан1
Laurens H. L’expédition d’Egypte 1798–1801. P. 336-341.
132
А.В. Чудинов
глийскую пропаганду, потребовала от коменданта капитуляции. Когда
тот отказался и вынудил колебавшихся продолжать сопротивление, те
29 декабря открыли ворота туркам. Те, ворвавшись в крепость, устроили
настоящую бойню, в которой погибло более 200 французов – весьма чувствительная потеря для небольшой армии, не имевшей возможности получать подкрепление.
А положение продолжало ухудшаться. В январе 1800 г. поднял мятеж
гарнизон Александрии. Каир оказался под угрозой со стороны прорвавшихся из Верхнего Египта отрядов Мурад-бея. Клебер попросил своих
представителей на переговорах форсировать выработку соглашения.
В результате французские и турецкие представители 23 января подписали договор в присутствии С. Смита неподалеку от Эль-Ариша. Клебер
ратифицировал этот документ 27-го.
Согласно Эль-Аришскому соглашению1 французская армия через
три месяца покидала Египет на турецких судах, которые должны были
перевезти ее со всем вооружением во Францию. На этот период объявлялось перемирие. Документ предусматривал четкий график передачи
турецкой стороне французских фортов на пути армии великого визиря
к Каиру: Салихии – на 8–10-й день после ратификации, Бельбейса – на
20-й, а самой египетской столицы – на 40-й, самое позднее – на 45-й.
Уже после подписания договора Клебер узнал из пропущенных
С. Смитом в Египет европейских газет, что его предшественник по командованию Восточной армией, Наполеон Бонапарт, совершил в Париже государственный переворот и теперь в качестве Первого консула возглавляет Французскую республику. 5 марта 1800 г. в Каир прибыл М.В.Н. ЛатурМобур, адъютант Бонапарта, с официальным известием о произошедших
во Франции переменах. Отныне Клебер должен был постоянно учитывать, что за каждое свое действие ему по возвращении на родину придется
держать ответ перед тем, чью политику в Египте он публично осудил и чье
пожелание сохранить власть французов над этой страной нарушил, заключив соглашение об эвакуации армии.
Первое время реализация Эль-Аришского соглашения осуществлялась сторонами в полном соответствии с графиком. Армия визиря заняла
Салихию, Бельбейс и вышла на ближние подступы к Каиру. Французы
разоружили каирские форты и готовились оставить город, как только
прибудут их войска из Верхнего Египта. 3 марта во Францию был отправлен в соответствии с предварительной договоренностью корабль,
который должен был доставить известие о заключении соглашения. На
1
Текст его неоднократно публиковался в научной литературе. См., например: Kléber en
Égypte 1798–1800. T. 4. P. 541–547.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
133
нем отбыли Л.Ш.А. Дезе, Л.Н. Даву, А.Ж.М.Р. Савари и ряд других старших офицеров.
Однако 10 марта ситуация резко изменилась после того, как Клебер
получил письмо от С. Смита. Тот, выступив посредником в заключении
Эль-Аришского соглашения, считал для себя делом чести его реализацию, а потому предупреждал Клебера о том, что командующий английским флотом на Средиземном море адмирал Кейт, руководствуясь инструкциями от английского правительства, составленными еще в ноябре,
отказывается пропустить французскую армию на родину и готов вывезти ее личный состав из Египта только в качестве пленных. Копия соответствующего письма адмирала прилагалась.
Получив это предупреждение, Клебер отправил парламентеров к великому визирю, предложив ему отвести армию от Каира и заморозить
реализацию Эль-Аришского соглашения до тех пор, пока не будет получено разрешение адмирала Кейта на свободную эвакуацию. Визирь ответил, что Каир должен быть передан туркам не позднее чем через 8
дней, а французы могут в Гизе, на противоположном от Каира берегу
Нила, дожидаться решения Кейта. Для Клебера подобное решение было
абсолютно неприемлемым, так как французской армии предлагали
встать лагерем в пустыне, где ее снабжение полностью зависело бы от
доброй воли неприятеля. Поэтому, не прерывая переговоров и продолжая тянуть время, французский командующий развернул бешеную активность, готовясь к возобновлению военных действий.
Из дельты Нила была отозвана тяжелая артиллерия для вооружения
вновь фортов Каира. На тайных переговорах с Мурад-беем удалось заручиться его обещанием соблюдать нейтралитет в предстоящем столкновении, за что этот предводитель мамлюков получал право на управление
Верхним Египтом в качестве французского вассала.
С прибытием французских частей из Верхнего Египта все имевшиеся
у Клебера войска оказались собраны в кулак, и 18 марта командующий
издал приказ по армии, ознакомив ее состав с текстом письма адмирала
Кейта и от себя добавив: «Солдаты, на такое дерзкое послание мы можем
ответить только победой. Готовьтесь к бою». Его обращение буквально
наэлектризовало армию. Разъяренные вероломством англичан, которые
разом лишили их надежды на скорое возращение домой, солдаты рвались в бой.
19 марта военный совет французской армии принял план наступления. Визирю было отправлено извещение о возобновлении военных действий. Тот ответил призывом единоверцев к джихаду. Главным аргументом в споре теперь становилось оружие.
134
А.В. Чудинов
Силы сторон
О количестве принявших участие в сражении мы можем судить только
по косвенным данным. Причем, как ни странно, это относится даже к
французской армии, где обычно учет личного состава производился на постоянной основе и где регулярно составлялись штабные сводки (situations)
о его количестве. Однако для периода, непосредственно предшествовавшего возобновлению военных действий, таких документов по армии в
целом у нас нет. Вероятно, с началом подготовки к эвакуации армии из
Египта, когда практически все части пришли в движение, сбор подобных
сведений представлял определенную сложность, либо штабу тогда было
просто не до этого.
Из источников, наиболее близких по времени к битве при Гелиополисе, в нашем распоряжении имеются сводки только о личном составе частей, расквартированных в Каире и его окрестностях. Такие документы
ежедневно составлялись штабом до начала марта 1800 г. Последний из
них был подготовлен в ночь с 5-го на 6-е1. Этот источник дает нам определенное представление о численности воинских частей, принявших через две недели участие в сражении при Гелиополисе, но представление
далеко не полное. В сводку не попали данные о тех подразделениях указанных частей, которые дислоцировались в окрестностях Каира, и о войсках, шедших из Верхнего Египта.
Гораздо более широкое, хотя тоже достаточно приблизительное,
представление о количественном составе французских частей, участвовавших в сражении при Гелиополисе, мы можем получить из двух других документов, составленных соответственно за полгода до сражения и
через два месяца после него.
Первый – краткая справка от 25 сентября 1799 г. о количестве «находящихся под ружьем» офицеров и солдат различных частей Восточной армии2, то есть об их списочном составе. И хотя данный документ
был подготовлен задолго до сражения, содержащиеся в нем цифры
едва ли могли в дальнейшем радикально измениться. С одной стороны,
не было никаких оснований для их существенного увеличения, поскольку блокированная в Египте армия не получала подкреплений из
метрополии. С другой – в указанный период этими частями активных
военных действий не велось, что исключало значительные потери в
них. Разумеется, постоянно имела место некоторая убыль личного состава из-за болезней и мелких стычек с местным населением, которая
1
Place du Kaire. Situation de la garnison, du 14 au 15 ventose 8e année de la République
Française [5–6 mars 1800] – SHD/DAT. B6 189.
2
État des forces de l’armée en presents sous les armes, le 3 vendemaire (sic !) an 8e – SHD/DAT. B6 187.
135
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
лишь частично компенсировалась возвращением в строй людей из госпиталей.
Другой наш источник – развернутая сводка численности личного состава Восточной армии от 24 мая 1800 г.1. Ниже в таблице представлены
данные о военнослужащих, реально несших строевую службу, а в круглых скобках – об общем списочном составе различных частей (включая
лиц, находившихся в депо2, в госпиталях и плену). Разумеется, на эти
цифры повлияли потери французов в ходе весенней кампании 1800 г.,
начавшейся сражением при Гелиополисе и закончившейся подавлением
второго Каирского восстания. Однако, принимая во внимание то, что такие потери были относительно невелики (об этом речь ниже), эти данные
тоже могут дать нам примерное представление о количестве французских участников сражения при Гелиополисе.
ПЕХОТА
25 сентября
1799 г.
5–6 марта
1800 г.
24 мая
1800 г.
13-я линейная полубригада
1138
762 (762)3
820 (10514)
85-я линейная полубригада
1120
891 (1122)
1171 (12465)
9-я линейная полубригада
1138
729 (932)
1048 (10886)
22-я легкая полубригада
933
499 (1015)
782 (9767)
61-я линейная полубригада
1030
328 (581)
1153 (13099)
75-я линейная полубригада
1133
671 (786)10
1120 (133211)
21-я легкая полубригада
1412
нет данных
1334 (180713)
8
12
État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 praireal (sic !) an 8e Rep. -SHD/
DAT. B6 188.
2
Депо – учебные подразделения. В условиях Египетского похода, где приток новых рекрутов отсутствовал, использовались для восстановления военнослужащих, вернувшихся из госпиталей.
3
Первое число – количество несущих службу, второе (в круглых скобках) – число находящихся под ружьем.
4
185 чел. – в депо, 21 – в госпиталях, 25 – в плену.
5
37 чел. – в депо, 38 – в госпиталях.
6
40 чел.- в госпиталях.
7
89 чел. – в депо, 105 – в госпиталях.
8
Данные по дислоцированным в Каире 1-му и 2-му батальонам этой бригады. В Гизе на
15 февраля в ее депо находилось 75 чел. – 190 (308) чел., по сведениям от 15 февраля, дислоцировалась в Гизе. – Place de Gizet, 15 février 1800 – SHD/DAT. B6 189.
9
82 чел. – в депо, 74 – в госпиталях.
10
Данные по дислоцированным в Каире 2-му и 3-му батальонам этой бригады. 1-й батальон
этой бригады в составе 190 (308) чел., по сведениям от 15 февраля, располагался в Гизе.
11
62 чел. – в депо, 150 – в госпиталях.
12
В сводке по Каиру данных об этой бригаде нет, но в Гизе 15 февраля в ее депо находился
31 чел..
13
321 чел. – в депо, 147 – в госпиталях, 5 – в плену.
1
136
А.В. Чудинов
88-я линейная полубригада
1107
27 (55)1
911(11702)
25-я линейная полубригада
1202
нет данных
1 063 (13083)
10 213
3907 (5 253)
9402 (11 287)
ИТОГО
Таким образом, во французских пехотных подразделениях, принимавших участие в битве при Гелиополисе, за полгода до сражения находилось
под ружьем 10 213 солдат и офицеров, а через два месяца после сражения – 11 287, из них несли службу 9402 чел. То, что итоговые майские
цифры существенно превосходят сентябрьские, несмотря на все случившиеся за полгода потери, объясняется тем, что сентябрьская сводка не
учитывала откомандированных в другие места, а также – находившихся к
моменту предоставления данных в депо и в госпиталях. В майских же подсчетах откомандированные включены в число несших службу. Число таких откомандированных могло колебаться весьма значительно: например,
по майским данным, их в 65-й полубригаде насчитывалось 26 человек, а в
85-й – 987, или соответственно – 2% и 84% от числа несших службу.
Тем не менее, исходя из указанных данных, с известной долей приближения мы все же можем оценить численность французских пехотных
подразделений под Гелиополисом примерно в 9,5–10 тыс. человек.
Для сравнения заметим, что офицер конной артиллерии Ш. Ришардо,
практически единственный из участников сражения, кто попытался в
своих мемуарах произвести точный подсчет сил французской армии оценивает количество пехоты в 10 800 чел.4 Однако эту цифру он получил,
исходя из посылки, что численность каждой полубригады должна была
составлять 1200 чел., чего, как мы видели, никогда, за исключением
21-легкой полубригады, на практике не было.
Опираясь на те же документы, определим приблизительную численность французской кавалерии, участвовавшей в сражении.
КАВАЛЕРИЯ
25 сентября
1799 г.
5-6 марта
1800 г.
24 мая
1800 г.
22-й конно-егерский полк
329
212 (294)
301 (3165)
7-й гусарский полк
279
265 (312)
314 (3226)
Данные по дислоцированному в Каире отдельному отряду военнослужащих этой бригады. В Гизе на 15 февраля в ее депо находилось 6 чел.
2
167 чел. – в депо, 92 – в госпиталях.
3
83 чел. – в депо, 162 – в госпиталях.
4
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires sur l’armée française en Égypte et
en Syrie. P., 1848. P. 238.
5
15 чел. – в госпиталях.
6
8 чел. – в госпиталях.
1
137
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
3-й драгунский полк
273
235 (279)
299 (3061)
14-й драгунский полк
264
292 (359)
354 (3672)
Полк дромадеров
208
199 (289)
318 (3323)
Конные гиды
55
нет данных
45 (635)
1408
1203 (1533)
1631 (1706)
ИТОГО
4
И хотя здесь, в отличие от данных по пехоте, разрыв между сентябрьскими, мартовскими и майскими цифрами существенно меньше, последние также превосходят предыдущие, несмотря на все потери в прошедшую кампанию. Причина, очевидно, в том, что данные сентября и марта
не учитывают откомандированных из этих частей в другие места. В мае
число таковых для кавалерийских полков довольно значительно: от 25 чел.
из 7-го гусарского до 156 из полка дромадеров, то есть соответственно от
8% до 49% несших службу.
Таким образом, с известной долей приближения мы можем оценить
количество французской кавалерии в сражении при Гелиополисе примерно в 1,5 тыс. чел.
Уже упомянутый выше Ришардо определил численность полков
французской кавалерии в 2800 чел. плюс еще 120 чел. полка дромадеров
и 65 конных гидов, то есть в сумме – 2985 чел.6 Однако если его данные
по дромадерам и гидам близки к нашим, то количество остальной кавалерии выглядит, на мой взгляд, явно завышенным. Во-первых, автор неправомерно включает в число участников сражения 15-й, 18-й и 20-й драгунские полки, а во-вторых, исходит из посылки, что каждый полк насчитывал 400 чел., чего на практике, как мы видим, никогда не случалось.
В составе французской армии под Гелиополисом находилось также
некоторое количество саперов, численность которых, пусть даже приблизительную, установить еще сложнее, ибо, судя по вышеупомянутым документам, значительная часть представителей этого вида войск обычно
была прикомандирована к другим подразделениям. Впрочем, в количественном отношении они составляли в армии незначительное меньшинство. Так, на 25 сентября 1799 г. в батальоне саперов под ружьем находилось 670 чел. Тот же батальон 24 мая 1800 г. насчитывал по списку
7 чел. – в госпиталях.
13 чел. – в госпиталях.
14 чел. – в госпиталях.
4
Гиды – французская легкая кавалерия, составлявшая эскорт командующего армией в Итальянских 1796–1797 гг. и в Египетской кампаниях.
5
14 чел. – в депо, 4 – в госпиталях.
6
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 238.
1
2
3
138
А.В. Чудинов
712 чел., из которых службу несли 493 чел.1, но при этом подавляющее
большинство последних – 382 чел. (77,5%) было в тот момент прикомандировано к другим частям. Очевидно, при оценке числа саперов, которые
могли участвовать в сражении при Гелиополисе, нужно исходить, прежде
всего, из имеющихся у нас данных по войскам, находившимся на начало
марта в Каире. Соответствующая сводка зафиксировала пребывание там
под ружьем 187 саперов, из которых службу несли 154. Если даже предположить, что военнослужащие этого рода войск были прикомандированы
еще к каким-либо частям в окрестностях египетской столицы, то все равно общее их количество под Гелиополисом едва ли превышало 200 чел.
Впрочем, тот же Ришардо дает значительно меньшую цифру – 60 чел. 2
И, наконец, артиллерия. В сентябре 1799 г. личный состав этого рода
войск в Восточной армии насчитывал 2768 чел. Однако 20 марта 1800 г.
далеко не все они могли находиться на поле сражения при Гелиополисе,
поскольку артиллерия входила также в состав французских гарнизонов
Александрии, Розетты и Каира. Некоторое представление о территориальном распределении артиллерийских частей можно получить из уже
известной нам майской сводки. Конная артиллерия на 24 мая базировалась в Каире и в его пригороде Булаке, пешая – там же и еще в Гизе, то
есть тоже поблизости от египетской столицы. А вот местом пребывания
морской артиллерии, которая после гибели французской эскадры при
Абукире использовалась в крепостях, и вспомогательного личного состава артиллерийских частей сводка указывает Гизу, Александрию,
Бельбейс и «другие места». Поскольку данный документ зафиксировал
дислокацию французских частей фактически сразу после окончания
кампании против армии великого визиря и подавления второго Каирского восстания, логично предположить, что в соответствующих операциях
принимали участие все те войска, которые к этому моменту находились
в районе театра боевых действий – в окрестностях Каира. К таковым следует отнести всю конную артиллерию (278 чел. личного состава по списку или 236 в строю3) и большую часть пешей артиллерии. Личный состав последней насчитывал 687 чел. по списку или 652 в строю4, но из
них 170 чел. были откомандированы «в разные места». Таким образом, к
концу кампании на театре боевых действий в строю находилось 482 чел.
из состава пешей артиллерии. Но сколько из них участвовало в сражении
при Гелиополисе и сколько в тот же самый момент оборонялось в Каире?
1
2
3
4
79 чел. находились в депо, 140 – в госпиталях.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 238.
36 чел. – в депо, 5 – в госпиталях, 1 – в плену.
17 чел. – в депо, 18 – в госпиталях.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
139
В составленной французским штабом накануне сражения – 20 марта
1800 г. – справке о численности и составе войск, остававшихся в Каире
(всего 1965 чел.), после того, как основные силы Восточной армии выступили против великого визиря, отмечено пребывание в Гизе 130 артиллеристов1. Вполне вероятно также, что и в Цитадели Каира попрежнему оставались те 36 пушкарей, которые в начале марта обслуживали ее орудия2. К сожалению, нам неизвестно, сколько артиллеристов
находилось в других местах наибольшей в тот момент концентрации
французских сил в Каире – в форте Сулковский и на ферме Ибрагим-бея,
но едва ли их число было большим, чем в Цитадели – ключевом пункте
для огневого контроля над городом3. Впрочем, обслуживать орудия фортов частично могли и морские артиллеристы, каковых к началу февраля,
за полтора месяца до возобновления военных действий, насчитывалось
в Каире 43 чел.4
Итак, после ухода 20 марта 1800 г. основных сил французской армии
из Каира в городе, скорей всего, осталось где-то 160–190 чел. личного
состава пешей артиллерии. Следовательно, в сражении при Гелиополисе
могло принять участие около 300 их сослуживцев. Добавим сюда такое
же число вспомогательного персонала (оно соотносилось в армии с количеством собственно артиллеристов как 1:15), а также вышеупомянутое
число военнослужащих конной артиллерии, в результате чего общее количество артиллеристов, участвовавших в сражении при Гелиополисе,
получится где-то около 800 чел. Но это по самой приблизительной прикидке. Если же исходить из сведений Ришардо о том, что в сражении
приняло участие только 5 рот артиллерии – 3 конных и 2 пеших, а уставной состав каждой артиллерийской роты составлял 65 чел., то получается еще меньшая цифра – 325 чел. плюс 180 чел. вспомогательного персонала, что в сумме дает 505 чел.6
État des troupes restées au Kaire, dans les forts et à Gizéh à l’époque du 29 ventose départ de
l’Armée pour aller combattre le Grand-Vizir -SHD/DAT. B6 189.
Place du Kaire. Situation de la garnison, du 14 au 15 ventose 8e année de la République
Française.
3
Так, по данным на 21 ноября 1799 г., в Цитадели находилось 40 орудий разных калибров,
тогда как в форте Сулковский и на ферме Ибрагим-бея лишь по 5. (Situation du personnel et
du materiel de la direction d’artillerie du Kaire au 30 brumaire an 8 – SHD/DAT. B6 189). Разумеется, к концу марта 1800 г. количество орудий могло измениться, особенно после их
временной эвакуации, а затем возвращения обратно на укрепления, но соотношение едва
ли существенно поменялось, ведь Цитадель по-прежнему оставалась важнейшей для контроля над городом позицией.
4
Place du Kaire. Situation de la garnison, du 19 au 20 nivose 8e année de la République Française
[8–9 février 1800] – SHD/DAT. B6 189.
5
См.: État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 praireal (sic !) an 8e Rep.
6
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 238.
1
2
140
А.В. Чудинов
Теперь нам остается сложить все полученные по родам войск цифры,
что нам даст в сумме примерно 12,5–13 тыс. солдат и офицеров. Ими,
очевидно, и располагал Клебер, атакуя армию великого визиря. Заметим
попутно, что полученное нами в результате всех подсчетов число несколько превосходит приведенное в работе Ф. Делэтра – 10 тыс.1 Правда,
этот автор не указал, на чем именно он основывался в своих подсчетах.
Соответствующая же цифра, указанная в воспоминаниях Ришардо, –
14 350 чел. – выглядит неправдоподобно высокой, поскольку, как мы видели, он почти в два раза завысил количество французской кавалерии2.
Все упомянутые нами сводки не содержат сведений о числе артиллерийских орудий, находившихся на вооружении французской армии. По
оценке офицера инженерных войск Э.Л. Малюса де Митри (1775–1812),
оно составляло 50 стволов3, однако Ришардо, попытавшийся в своих воспоминаниях о сражении при Гелиполисе представить, как мы увидим
далее, точную роспись расстановки орудий в боевой линии французской
армии, приводит несколько меньшую цифру: «Всего 30 орудий линейной
артиллерии. Плюс несколько 4-фунтовых орудий, приписанных к полубригадам и находящихся в резерве, в парке артиллерии»4. Итого, видимо,
не больше 40.
Еще более приблизительны наши представления о численности турецкой армии. Если количество французских войск можно установить с
погрешностью в 1–2 тыс. чел., то в отношении турок приходится допускать погрешность в десять раз бóльшую. Сам Клебер в вышеупомянутом «Докладе» так охарактеризовал неприятеля: «…Почти все донесения, которые мы получили, определяли численность этой армии в 80 тыс.
чел., но некоторые – только в 60 тыс.»5.
Разумеется, от противника трудно ожидать большей точности: ему
приходится оценивать силу оппонента на глазок. Гораздо ценнее была
бы соответствующая информация с другой стороны фронта. Однако если
какая-то подобная статистика в турецкой армии и существовала, то в научный оборот никогда она не вводилась. А потому единственным доступным для нас источником со стороны представителей антифранцузской коалиции являются записки англичанина Дж.П. Морье, личного
секретаря британского посла в Константинополе лорда Элджина. По заданию своего патрона Морье сопровождал великого визиря в походе на
Delaître F. Op. cit. P. 37.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 238.
3
L’Agenda de Malus. Souvenirs de l’expédition d’Égypte / Publié et annoté par le général
Thoumas. P., 1892. P. 169.
4
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 242.
5
Rapport. P. 736.
1
2
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
141
Египет и стал очевидцем разгрома османов под Гелиополисом. Свои записки он опубликовал по горячим следам событий, уже в 1801 г.1, благодаря чему последующие интерпретации происшедшего не успели наложить отпечаток на их содержание. Правда, порой у автора прорывается
явное раздражение в адрес незадачливого союзника, в течение месяца
потерявшего армию и Египет, но подобный источник просто по определению не может быть полностью свободен от субъективизма. Возможно,
информативность этих записок была бы значительно выше, если бы их
составлял военный человек, а не такой сугубо штатский субъект, впервые увидевший армию вблизи, каким, по его собственному признанию,
был Морье2. Тем более что ему приходилось довольствоваться сугубо
внешними впечатлениями, поскольку турецкое командование с подозрением относилось к пытавшимся задавать вопросы «ради получения информации как таковой» и избегало делиться с ним подробностями3. Тем
не менее другого источника «с той стороны» у нас нет.
Итак, слово Морье: «Два обстоятельства делают весьма затруднительным точное определение реальной силы турецкой армии: первое
– невероятное число тех, кто следует за ней с любыми намерениями,
кроме участия в бою, и кого сложно отличить от солдат; второе – широко распространенная среди командиров отдельных частей практика
указывать на бумаге больше людей, чем реально находится под их началом, дабы получить дополнительные порции провианта для них и
фуража для их лошадей. Когда я присоединился к армии [31 января
1800 г. – А.Ч.], говорили, что она насчитывает 80 тыс. чел. Но из этого
числа по справедливости вполне можно было бы вычесть половину за
счет всевозможных бездельников. Только ставка великого визиря,
включавшая в себя сопровождавших его лиц и министров, насчитывала до 10 тыс. чел.»4.
Из данных, приведенных Морье, более или менее определенными
выглядят цифры 80 тыс. – общая численность турецкой армии, о которой
англичанину сообщили по прибытии в ставку великого визиря, где, по
свидетельству того же Морье, все же велся определенный учет личного
состава для определения норм снабжения отдельных частей продовольствием и фуражом. Остальные прикидки сделаны им явно на глазок. Так
же как и проскользнувшая в его рассказе о сражении при Гелиополисе
Morier J.P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army in Egypt from February to July
1800. L., 1801.
2
Ibid. P. 4–5.
3
Ibid. P. 5–6.
4
Ibid. P. 29–30.
1
142
А.В. Чудинов
оценка основных сил турецкой армии в 40 тыс. чел.: «К полудню [после
разгрома турецкого авангарда. – А.Ч.] французы начали линией продвигаться вперед. Турецкая армия являла собою зрелище полного смятения.
Можно было видеть, как сорок тысяч человек, практически не вступив в
бой, пустились бежать во все стороны; великий визирь во главе своих
приближенных не раз пытался остановить эту трусливую чернь, но
тщетно»1. Разумеется, от автора столь эмоционально насыщенного повествования трудно ожидать скрупулезной точности в цифрах. Однако
какие-то приблизительные ориентиры он нам дает.
Отметим, что приведенные Морье цифры общего количества людей
в турецкой армии совпадают с верхним пределом тех оценок, о которых
доносили Клеберу и о которых тот сообщил в своем «Докладе». Так что
вполне возможно, именно столько – примерно 80 тыс. чел. – и пришло
во главе с великим визирем в Египет. И пусть даже половина из них,
если верить Морье, действительно не представляла собой реальной боевой силы, необходимо учесть, что после вступления на египетскую
землю армия визиря получила пополнение. Как сообщает Клебер, когда французы отказались эвакуировать Каир, Юсуф-паша разослал приказ оджаклисам – военным поселенцам, жившим в Египте и ранее подчинявшимся султану, прибыть в турецкий лагерь с лошадьми и оружием2. Начальник штаба французской артиллерии, шеф батальона
Ж.П. Догеро (1774–1826), свидетельствует: «Пока шли переговоры,
визирь приказал доставить новую артиллерию из Эль-Ариша; он весьма умножил свои силы, призвав обитателей деревень, которые прибывали в его лагерь с оружием и знаменами; разослал по провинциям
фирманы, где французы изображались неверными, врагами ислама, нарушителями соглашений. В том же духе он написал арабским племенам и назначив предводителей мятежников во всех городах, и особенно
в Каире, Меалет-эль-Кебире и Танте, где не замедлили вспыхнуть
восстания»3.
Нам, к сожалению, не известно, насколько именно удалось всеми этими мерами усилить турецкую армию в количественном отношении, но
они, очевидно, не остались без результата. Французский офицер полка
дромадеров Ш. Франсуа (1777–1853), сопровождавший парламентеров к
визирю накануне возобновления военных действий, констатирует: «Равнина была покрыта призванными им крестьянами из провинций ШарMorier J.P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army in Egypt from February to July
1800. L., 1801. P. 90.
2
Rapport. P. 733.
3
Doguereau J.P. Journal de l’expédition d’Égypte / Éd. de C. de La Jonquière. P., 1997. P. 153.
1
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
143
кия, Мансура, Гарбия, Менутия и Гелиобея, прибывавшими с оружием,
поклажей и знаменами»1.
И наконец, даже если бы мы приняли на веру сделанную Морье эмоциональную оценку основных сил визиря в 40 тыс., то с учетом авангарда под командованием Насуф-паши в деревне Матария и находившейся
при нем кавалерии Ибрагим-бея общая численность турецкой армии все
равно оказалась бы близка к 60 тыс. – нижнему пределу тех оценок, что
содержались в «некоторых из рапортов», полученных Клебером.
Таким образом, не имея возможности установить точную численность турецкой армии, мы все же имеем основания констатировать, что
даже по самым скромным оценкам она в количественном отношении как
минимум в пять раз превосходила французскую.
Штурм деревни Матария
В ночь на 20 марта Клебер со своим штабом покинул Каир и в сопровождении конвоя конных и пеших гидов прибыл на равнину Куббэ,
простиравшуюся к северу от города. Здесь уже располагалась часть
его армии. Остальные войска подходили следом, занимая места в боевом порядке. Погода, как обычно в это время года, стояла ясная, и света луны оказалось достаточно, чтобы можно было перемещаться, не
зажигая огня. В то же время ночь была не настолько светлая, чтобы
противник заметил эти маневры2. По свидетельству Ш. Франсуа, «каждый унтер-офицер и солдат имели по 60 патронов и горели желанием
их использовать. […] Все передвижения совершались в полнейшей
тишине»3.
Левый фланг французской армии занимала 1-я дивизия под командованием генерала Ж.Л.Э. Рейнье. Каждая из двух ее бригад была построена в каре. Первая, располагавшаяся ближе к центру и находившаяся под
командованием генерала А.Ж. Робена, состояла из 22-й легкой и 9-й линейной полубригады. Вторая, располагавшаяся левее нее и возглавлявшаяся генералом Ж. Лагранжем, – из 13-й и 85-й линейных полубригад.
Глубина каждой из сторон каре составляла три человека. Внутри каре
находились верблюды, груженные амуницией.
Позади левого фланга, во второй линии, находилось еще одно небольшое каре, выполнявшее роль резерва командующего. Его составляли два
батальона 25-й линейной бригады. Здесь же располагалась артиллерия
1
Journal du capitianee François, dit le dromadaire d’Égypte / Établie par Charles Grolleau.
P., 2003. P. 359.
2
Rapport. P. 734–735; L’Agenda de Malus. P. 169.
3
Journal du capitianee François. P. 362.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
145
резерва под прикрытием нескольких рот гренадеров и саперов, вооруженных ружьями.
Правый фланг армии Клебера занимала 2-я дивизия генерала Л. Фриана. Две ее бригады также были построены в каре. Первая, под командованием генерала О.Д. Бельяра, включала в себя 21-ю легкую и 88-ю линейную полубригады и занимала правый край построения, практически на
кромке пустыни. Вторая, которой командовал генерал Ф.К. Донзело, состояла из 61-й и 75-й линейных полубригад и располагалась ближе к центру.
Изнутри углы всех каре были усилены ротами гренадеров и карабинеров, которые в случае необходимости могли выйти из каре, образовав штурмовые колонны. Перед каре были развернуты несколько рот разведчиков.
Расстановку артиллерийских орудий в боевом порядке французской
армии Ш. Ришардо описывает следующим образом: «В первой линии находилось 12 орудий: восемь 8-фунтовых пушек и 4 гаубицы, обслуживаемых двумя ротами конной артиллерии. Одна была придана правой дивизии, другая – левой. Располагались они так: по 2 перед правым флангом первого каре и по 2 перед левым флангом второго каре каждой из
дивизий; и по 2 между каре обеих дивизий. Таким образом, между двумя
дивизиями с фронта находилось 4 орудия. Во второй линии – 6 орудий,
обслуживаемых ротой конной артиллерии, были приданы корпусу кавалерии; и 6, обслуживаемых ротой пешей артиллерии, прикрывали с
фланга резервное каре. Еще 6 орудий с ротой пешей артиллерии находились в резерве в артиллерийском парке» 1.
Артиллерией командовал генерал Н.М. Сонжис, саперами – генерал
Н.А. Сансон.
Центр занимала кавалерия под началом генерала П. Леклерка: в первой линии – 22-й конно-егерский и 7-й гусарский полки, во второй – 3-й
и 14-й драгунские полки. На флангах кавалерии размещалась конная артиллерия под прикрытием двух дивизионов полка дромадеров2.
Около трех часов ночи, по приказу Клебера, французская армия начала движение к позициям неприятеля.
Основные силы великого визиря стояли лагерем в селении ЭльХанка, на расстоянии четырехчасового перехода от Каира (4 лье3). Выдвинутый вперед авангард под командованием Насуф-паши в составе
5-6 тыс. отборных янычар, 16 орудий и большого кавалерийского отряда
укрепился в деревне Матария в двухчасовом переходе от города (2 лье4).
1
2
3
4
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 242.
Rapport. P. 735; Rapport détaillé. P. 5-6; L’Agenda de Malus. P. 169.
Journal du capitiane François. P. 357. 1 сухопутное лье = 4445 м.
Ibid. P. 359.
146
А.В. Чудинов
Через Матарию цепочка турецких аванпостов тянулась от берега Нила
до мечети Сибилет Алем1.
К рассвету правое крыло французской армии подошло к мечети
Сибилет Алем, где располагался передовой отряд неприятеля в 500–
600 всадников, и артиллерийским огнем вынудило его к отступлению. Ш. Франсуа, вместе с другими дромадерами сопровождавший конные орудия, так описывает этот эпизод: «Наша легкая артиллерия […]
выстрелила из пушки по этому авангарду, убив командовавшего им офицера. Отряд отступил в беспорядке»2.
По словам артиллериста Ш. Ришардо, начать это сражение довелось
именно ему: «Прибыли к святилищу Сибил Алем на краю пустыни, где
пребывание аванпоста – большого отряда турецкой кавалерии, изготовившейся к бою, – обеспечило мне честь произвести первый в этот прекрасный день выстрел из орудия. Ядро и бомба, запущенные одновременно, попали в самую середину тех эскадронов, которые немедленно
рассеялись»3.
А вот как тот же момент зафиксировал инженер Малюс:
«На восходе мы встретили аванпост у Сибилалем; по нему были произведены два орудийных выстрела, после чего он поспешно ретировался
и отправился в лагерь великого визиря сообщить о нашем приближении.
С первыми выстрелами по всей боевой линии [французской армии] от
одного края до другого прокатился невнятный гул, подобный тому, что
издают [в театре] многочисленные зрители при начале спектакля, с нетерпением ожидаемого ими. Армия продолжила движение вперед, следуя
по краю пустыни. В шесть часов на горизонте уже можно было разглядеть передвижения многочисленной кавалерии. Несколько вражеских
стрелков гарцевали перед нашим фронтом. В семь часов показалась Матария. Вокруг деревни можно было видеть множество натянутых палаток
и толпу османов, снующих по лагерю»4.
Дивизия Рейнье приблизилась к деревне Матария и остановилась
перед ней за пределами досягаемости турецкой артиллерии. Дивизия
Фриана, продолжила движение вперед, оставляя Матарию в 500 туазах
слева5, чтобы занять позицию между расположенными позади Матарии
развалинами Гелиополиса и деревней Эль-Марг, где бы она могла взять
1
2
3
4
5
Rapport. P. 731–735.
Journal du capitiane François. P. 363.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 239.
L’Agenda de Malus. P. 169–170.
Ibid. P. 171. 1 туаз = 1,949 м.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
147
под огневой контроль возможные пути отступления турецкого авангарда
или подхода к нему подкреплений1.
До этого момента сведения «Доклада» Клебера не противоречат информации других источников. Однако далее возникают расхождения.
* * *
Возможно, в тот момент, когда дивизия Рейнье остановилась перед
деревней Матария, случилась первая в тот день (но, как мы далее увидим, отнюдь не единственная) попытка одной из сторон вступить в переговоры. О ней в «Докладе» Клебера нет ни слова. Но в воспоминаниях
кавалерийского офицера Н.Ф. Девернуа (1771–1859) соответствующий
эпизод описан достаточно подробно.
Во время Египетского похода Девернуа, в будущем барон и генерал, служил младшим лейтенантом (sous-lieutenant) 7-го гусарского полка2. В битве
при Гелиополисе он командовал 4-м эскадроном гусаров, который был прикомандирован в тот день к отряду гидов для усиления охраны штаба. Таким
образом, Девернуа находился в непосредственной близости от Клебера и,
по собственному утверждению, наблюдал происшедшее воочию:
«На заре раздался первый холостой выстрел из пушки, за которым
вскоре последовал ужасный шум в турецком лагере. После второго орудийного выстрела, также холостого, мы увидели, как пять или шесть турецких генералов подъехали галопом, попросив возможности поговорить
с главнокомандующим французской армии. Приведенные к генералу Клеберу, эти генералы представились посланцами великого визиря, который
поручил им поприветствовать его [Клебера], заверив в разделяемом всей
турецкой армией восхищении и уважении тем, как он командует. Затем
самый главный из этих генералов, довольно бегло говоривший пофранцузски, очень вежливо сообщил Клеберу, что Каир находится во власти его противников; что сопротивление небольшого французского войска
отныне бесполезно и что подобная бравада лишь рассердит турецкую армию. Он закончил, предложив главнокомандующему сложить оружие и
довериться милосердию великого визиря. Услышав столь дерзкие слова,
напомнившие ему письмо адмирала Кейта, генерал-аншеф, охваченный
гневом, стер бы турецкого генерала в порошок, если бы его не остановили
и не напомнили об уважении, которое надо оказывать послам. Тем не менее, с трудом сдерживая ярость, он повторял: “Даровать милосердие мне!
Rapport. P. 736.
См. Meulenaere Ph., de. Bibliographie raisonnée des témoignages occulaires imprimés de
l’expédition d’Égypte (1798–1801). P., 1993. P. 73.
1
2
148
А.В. Чудинов
…Ничтожество! …Он скоро узнает, кому, ему или мне, оно потребуется.
Немедленно возвращайтесь к тому, кто вас послал”. Турецкие генералы не
заставили повторять это дважды и умчались галопом. Я не пропустил ни
слова, ни жеста из всей этой сцены»1.
Хотя Девернуа писал свои воспоминания много лет спустя, в 1844 г.2,
едва ли он мог выдумать весь эпизод с таким количеством подробностей.
Если бы рассказанное им было сугубо плодом его фантазии, то ничто не
мешало бы ему дать ей волю и при описании всего сражения. Однако в
изложении общего хода битвы он строго следует за текстом «Доклада»
Клебера и отступает от него, только касаясь тех моментов, в которых
участвовал лично, причем только о них повествует с упоминанием различных мелких деталей.
Факт предпринятой османами попытки вступить после первых выстрелов в переговоры подтверждается также начальником штаба французской артиллерии Ж.П. Догеро: «С началом канонады Насуф-паша
прислал турецкого офицера, который под нашим огнем доехал почти до
главнокомандующего, но тот отослал его обратно, не выслушав»3. Любопытно, что это – единственное расхождение в рассказе Догеро о сражении с текстом «Доклада». В день битвы этому офицеру очень нездоровилось: «В течение нескольких суток у меня был сильный жар, а с
восьми часов предыдущего вечера я находился в седле. Я дико страдал
весь день от жестокой головной боли…»4 Неудивительно, что большинство событий того дня прошло мимо его внимания, и, описывая их позднее, он просто воспроизводил «Доклад» Клебера. Однако, находясь при
штабе, Догеро не мог не заметить прибытия турецкого парламентера,
если таковое имело место быть. И даже если в силу своего плачевного
физического состояния он, вероятно, лично не присутствовал при разговоре с ним (откуда, возможно, и расхождение с версией Девернуа), то
все же зафиксировал этот факт, о котором в «Докладе» не упоминается.
* * *
Дальнейшая перекрестная верификация источников позволяет, как будет ниже показано, уточнить или исправить изложенную в «Докладе»
Клебера официальную версию еще по целому ряду аспектов, что, впрочем, неудивительно. Было бы чрезмерно оптимистично ожидать, что в
документе, предназначенном для публикации во Франции, ход сражения
1
2
3
4
Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. P., 2012. P. 153–154.
Meulenaere Ph., de. Bibliographie raisonnée. P. 73.
Doguereau J.P. Journal de l’expédition d’Égypte. P. 156.
Ibid. P. 158.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
149
получит абсолютно аутентичное отражение. Ведь на войне, где исход
дела зависит от взаимодействия многих тысяч самых разных людей, действующих в экстремальной ситуации, всегда неизбежны те или иные просчеты, ошибки, недопонимание, пагубное или, напротив, счастливое вмешательство случая, а потому все, даже самые замечательные, планы практически никогда не выполняются так, как были изначально задуманы.
Клебер же, составляя свой «Доклад», наверняка помнил о том главном,
более чем квалифицированном, но и столь же пристрастном читателе, который будет знакомиться с его отчетом и от которого зависит его, Клебера, будущее, – о главе Франции, Первом консуле Наполеоне Бонапарте.
Поэтому не стоит слишком строго судить командующего Восточной армией за стремление обойти молчанием или сгладить те аспекты, что могли быть истолкованы ему во вред.
Одним из таких наиболее щекотливых моментов в ходе сражения был
прорыв части турецких войск в Каир. То, что его не удалось предотвратить, поставило французскую армию на грань катастрофы. С появлением
мамлюков и турецких солдат в столице Египта полумиллионный город
немедленно восстал против неверных. Та горсть французских солдат, что
оставалась в Каире, – напомним, их было менее 2 тыс., – с огромным
трудом удерживала несколько ключевых пунктов, но, разумеется, уже не
могла контролировать весь город. Фактически Восточная армия лишилась тыловой базы и оказалась в оперативном окружении – в случае неудачного исхода сражения отступать ей было бы некуда.
Много лет спустя артиллерийский офицер Ш. Ришардо так скажет об
этом в своих мемуарах: «Задают вопрос: “Как получилось, что Клебер не
предвидел намерения визиря и не предусмотрел эффективных мер, дабы
воспрепятствовать проникновению вражеских войск в Каир?” Насколько я знаю, на этот вопрос нет ответа, и мне самому нечего сообщить на
сей счет, кроме того, что это была ужасная вещь»1.
Вероятно, именно для предотвращения столь опасного поворота событий Клебер и предпринял обходной маневр правым флангом. Если бы
дивизии Фриана удалось выйти в тыл турецкому авангарду, стоявшему в
деревне Матария, и отрезать неприятелю пути отхода, то в окружении
оказались бы уже османы: им оставалось бы только сдаться или быть
уничтоженными.
Тем не менее прекрасно задуманный план не удался, и часть группировки противника все же прорвалась в Каир. Вот как это описано в «Докладе» Клебера:
1
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 245.
150
А.В. Чудинов
«Пока осуществлялось такое продвижение [дивизии Фриана] я заметил, что отряд турецкой кавалерии и пехоты вместе со значительными
силами мамлюков, сделав большой крюк по возделанным землям, направляется к Каиру. Гидам был дан приказ их атаковать. Они [враги],
встретили атаку и, получая все новые подкрепления, окружили наших.
Исход схватки был бы для нас печален, если бы 22-й конно-егерский и
14-й драгунский полки не пришли тотчас на помощь. После долгого и
упорного боя враг обратился в бегство и, скрывшись по полям у нас из
виду, продолжил движение к Каиру»1.
При таком изложении событий прорыв выглядел как спланированная
акция неприятеля, удавшаяся благодаря его значительному численному
превосходству. Тем самым случившееся представлено как следствие непреодолимых обстоятельств.
Вместе с тем подобная версия оставляет осведомленного читателя в
некотором недоумении. Если командующий французской армией действительно заметил начавшийся прорыв значительных сил неприятеля в
сторону Каира, то почему приказ атаковать их получили только гиды,
число которых, как мы ранее видели, не превышало пяти-шести десятков
и даже с приданным им эскадроном гусаров едва ли было больше сотни?
И то, что французские кавалеристы, столкнувшись с превосходящими
силами неприятеля, немедленно оказались в критическом положении, из
которого их пришлось выручать введением в бой дополнительных сил,
не свидетельствует ли, скажем мягко, о недостаточной обдуманности
данного им приказа?
Разрешить возникшее недоумение позволяет знакомство с гораздо
менее известным, чем «Доклад» Клебера, архивным источником – с
хранящимся в Венсенне «Подробном отчете о сражении при Гелиополисе и осаде Каира». Составленный по горячим следам событий, этот
документ предназначался для внутреннего пользования и готовился без
оглядки на мнение публики. В результате содержащееся там описание
событий выглядит более логичным, хотя, быть может, и не столь героическим:
«Армия поднялась на возвышенность [деревни] Матария; левое
крыло, которое должно было ее атаковать, открыло интенсивный артиллерийский огонь, чтобы выбить неприятеля. Толпа пеших людей
выбежала оттуда и рванулась в поля левее нас, делая крюк, дабы выйти
нам в тыл. Белый флаг над головами этой беспорядочной кучи народа
1
Rapport. P. 736.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
151
наводил на мысль, что это крестьяне идут просить пощады для своей
деревни. Рота конных гидов была отправлена выяснить, что происходит, и доставить их флаг.
Как только гиды приблизились, из Матарии выехала колонна турецкой
кавалерии, бросившаяся на помощь своим пехотинцам. Между гидами и
[турецкими] кавалеристами завязалась схватка, в которой гиды, менее
многочисленные, должны были потерпеть поражение. Отправленный им
на помощь 22-й конно-егерский полк атаковал и рассеял турок. То же сделало резервное каре дивизии Рейнье, и поле боя в этом месте полностью
осталось за нами»1.
Уже знакомый нам гусарский офицер Девернуа, чей эскадрон был
в тот день прикомандирован к отряду гидов, тоже принял участие в
деле:
«Часть нашей кавалерии, в первых рядах которой находились гусары
7-го полка, бросилась преследовать врага, который, видя свое численное
превосходство, принял бой, оказавшийся долгим и упорным. Наши кавалеристы были уже окружены, когда 22-й конно-егерский и 14-й драгунский полки примчались помочь им и вместе с ними ударили на врага,
который обратился в бегство. Он оставил на поле боя сотню мертвых и
примерно полторы тысячи пленных, из которых 940 тяжелораненых.
В этом деле 7-й гусарский полк потерял еще четырех офицеров и двадцать шесть унтер-офицеров и рядовых, павших или тяжело раненных в
рукопашной»2.
Как видим, по версии «Подробного отчета», косвенно подтверждаемого свидетельством Девернуа о полном разгроме неприятеля на этом участке поля боя, речь шла не о прорыве к Каиру, а о попытке охвата французской армии с фланга. Противник применил бесчестный прием, выступив
под белым флагом, из-за чего отправленные на разведку гиды и оказались
окружены превосходящими силами неприятеля. Однако совместными
действиями резервного каре и двух полков французской кавалерии последний был наголову разгромлен. Заметим, что об уходе в Каир спасшихся из переделки турок ни один из этих двух источников не упоминает.
Чем же объяснить появившееся в «Докладе» описание прорыва неприятеля к Каиру уже в самом начале боя? Ответ на этот вопрос нам даст
перекрестный анализ источников, рассказывающих о штурме деревни
Матария.
1
2
Rapport détaillé. P. 6–7.
Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. P. 155–156.
152
А.В. Чудинов
* * *
«Доклад» Клебера изображает взятие деревни Матария как следствие
четкой реализации детально разработанного плана французского командования.
Для выполнения данной задачи от каждой из полубригад дивизии
Рейнье были выделены по две роты гренадеров (от линейных полубригад) и карабинеров (от 22-й легкой). Роты из 13-й и 85-й линейных полубригад составили левую штурмовую колонну под началом Тарэйра,
шефа батальона из 85-й полубригады. Правой колонной, составленной
из рот 22-й легкой и 9-й линейной полубригад, командовал Реаль, капитан из 9-й полубригады. Далее в «Докладе» описывается сам штурм:
«Генерал Рейнье начал атаку Матарии. Предназначенные для этого
роты гренадеров получили приказ захватить укрепления и выполнили его
с храбростью, достойной похвалы. Когда они продвигались ускоренным
шагом, невзирая на огонь вражеской артиллерии, янычары покинули свои
окопы и с холодным оружием в руках бросились на левую колонну, но
назад уже не вернулись. Остановленные с фронта беглым огнем, который
непрерывно вела эта колонна, многие из них рухнули на месте. Оставшимся нанесла удар с фланга правая колонна, и, атакуемые со всех сторон, они вскоре пали под штыками. Рвы, наполнившиеся убитыми и ранеными, больше не служили препятствием для взятия укреплений. Знамена, артиллерийские орудия, бунчуки пашей, палатки – всё оказалось в
наших руках. Часть их пехоты бросилась к домам, надеясь обороняться
там. Но им не дали времени закрепиться: все они были перебиты или преданы пламени. Другие, кто попытался бежать из деревни Матария, пали
под огнем дивизии Фриана. Оставшиеся были уничтожены или рассеяны
атакой кавалерии»1.
Однако другие источники свидетельствуют, что всё складывалось отнюдь не так гладко, как это было представлено широкой публике, на которую рассчитан «Доклад». В «Подробном отчете» те же события выглядят гораздо более драматично, а потому и более реалистично:
«Основные силы [авангарда] врага находились в деревне и в садах
Матарии. Был дан приказ об атаке.
Посыльные Насуф-паши, возглавлявшего турецкий авангард и мамлюков Эльфи-бея, прибыли к Клеберу с известием, что их начальник желает вступить в переговоры. Генерал-аншеф, который ранее разорвал со1
Rapport. P. 736–737. Курсив мой. – А.Ч.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
153
глашение о перемирии не по своей воле, решил предпринять еще одну
попытку уладить дело миром и выслушать врага, не согласен ли тот отступить в Бельбейс, чтобы ждать там заключения нового соглашения.
Ему и самому хотелось этого. Чтобы узнать о намерениях Насуф-паши,
он отправил к нему одного из своих адъютантов, шефа бригады Бодо, с
переводчиком.
Однако дивизия Рейнье уже начала атаку. Бригадный генерал Лагранж бросил вперед гренадеров и карабинеров, а один из батальонов
дивизии Фриана двинулся к выходу из деревни, чтобы отрезать противнику пути отступления. Генерал [Клебер] приказал приостановить атаку.
Но генерал Лагранж уже схватился с неприятелем и слишком продвинулся вперед, чтобы иметь возможность отступить. Лагерь [противника] был
в нашем распоряжении, и гренадеры прорвались в деревню.
Враги произвели несколько орудийных выстрелов по нашим каре, но
не попали. Тогда они бросились врукопашную с саблями наголо. [Наши]
скрестили с ними штыки и открыли огонь шеренгами, обратив [неприятеля] в бегство.
Противник оставил деревню, за исключением садов, где засело до
сотни турок.
Батальон дивизии Фриана, которому поставили задачу отрезать врагу
пути отступления, а затем остановили приказом, видел, как турецкая пехота покидает деревню, но не имел возможности этому помешать.
Дивизия Рейнье захватила во вражеском лагере значительное число
палаток, разбитых вокруг деревни без всякого порядка, и 17 орудий полевой артиллерии, развернутых в батарею на нескольких улицах. Дивизия потеряла от 8 до 10 человек убитыми и с 20 ранеными. 22-й конноегерский и конные гиды потеряли несколько человек во время атаки, совершенной ими в тылу каре.
Во время наступления часть вражеской кавалерии ушла, взяв правее
нас, в пустыню, а часть покинувшей деревню пехоты бросилась левее нас
к Каиру1».
О том, что задуманный Клебером план окружения не удался (вопреки утверждениям «Доклада»), свидетельствуют и другие независимые
источники. Так, инженер Малюс сообщает, что уже с началом французской атаки мамлюкская конница покинула деревню и, обойдя правый
фланг французов по пустыне, ушла к Каиру, а значительное число турецкой пехоты и кавалерии отправились к городу в обход левого фланга
дивизии Рейнье. Остальные бросились в Каир после того, как были вы1
Rapport détaillé. P. 7–9. Курсив мой. – А.Ч.
154
А.В. Чудинов
теснены из Матарии, благо что путь отступления для них оставался
свободным:
«Их [турок] пехота была смята в лагере и выбита из деревни. Она
рассеялась по равнине, забирая влево, так как справа она попадала под
огонь дивизии Фриана. Последняя двинулась, чтобы отрезать [врагу]
пути отступления, но было уже слишком поздно. […] Османы, изгнанные из Матарии и рассеявшиеся по равнине, направились к Каиру отрядом в 5–6 тыс. чел.»1.
Ришардо, чья батарея действовала вместе с дивизией Фриана, подтверждает роковую задержку правого фланга:
«На правом фланге мы продвигались вперед, понемногу смещаясь
влево, чтобы отрезать пути отступления окопавшимся в Матарии войскам. Но их окопы были поспешно покинуты; кавалерия, стоявшая в
тылу, ретировалась с такой скоростью, уйдя по полям вправо [т.е. в обход
левого фланга французов. – А.Ч.], что мы не успели приблизиться на
дальность артиллерийского выстрела»2.
Как видим, намерение Клебера взять авангард противника в «клещи»
не увенчалось успехом из-за того, что главнокомандующий, на мгновение увлеченный призраком надежды добиться отступления турок без
кровопролития, в какой-то момент заколебался и приостановил движение войск. С субъективной точки зрения, его действия более чем объяснимы: Клебер, отличавшийся и в других своих кампаниях бережным отношением к жизням подчиненных, в условиях Египетского похода тем
более стремился максимально избегать потерь, что отрезанная от метрополии французская армия практически не имела источников пополнения, но, напротив, постоянно терпела убыль из-за неблагоприятного для
европейцев климата. Однако в тот конкретный момент, под Гелиополисом, его минутное колебание, пусть даже обусловленное самыми гуманными соображениями, обернулось негативными последствиями: вопервых, турецкие войска, сумевшие выскользнуть из приготовленного
им «котла», прорвались в Каир, чего Клебер, планируя окружить войска
Насуф-паши, явно хотел избежать; во-вторых, в плену оказался один из
старших офицеров французской армии – шеф бригады Бодо.
Учитывая тот сложный для Клебера политический контекст, в котором составлялся «Доклад», едва ли нас должно удивить то, что генерал
постарался максимально сгладить впечатление от своей промашки. Ве1
2
L’Agenda de Malus. P. 171, 173. Курсив мой. – А.Ч.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 239. Курсив мой. – А.Ч.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
155
роятно, именно с этой целью в «Докладе» он развел по времени события, происходившие практически одномоментно. Прорыв турок и мамлюков в Каир он, как мы видели, изобразил предшествовавшим атаке
Матарии и фактически отождествил с той попыткой флангового обхода, что была предпринята неприятелем в начале сражения. Операция
по штурму деревни, согласно версии «Доклада», была успешно разыграна как по нотам: дивизия Рейнье выбила неприятеля с укрепленных
позиций, а дивизия Фриана уничтожила отступавших. Пленение же
Бодо в «Докладе» отнесено к моменту уже после (!) взятия французами
Матарии:
«В это время Насуф-паша дал мне знать, что желает вести переговоры, и попросил прислать высокопоставленного офицера. Я направил к
нему своего адъютанта, шефа бригады Бодо. Как только турецкие солдаты увидели того, они на него напали со всех сторон и ранили в голову и
руку. Два сопровождавших его мамлюка этого паши с трудом сумели спасти его от убийц. Доставленный к визирю, он был задержан в качестве
заложника…»1
На мой взгляд, в подобной интерпретации весь эпизод выглядит не
слишком логично. Зачем Насуф-паше вступать в переговоры с французами, когда его войска уже наголову разгромлены и ему самому остается
лишь спасаться бегством, что он, кстати, и сделал, отправившись в Каир?
И уж тем более о чем Клеберу договариваться с разбитым неприятелем?
Зато если мы поместим описанный эпизод в тот временной контекст,
куда его относит «Подробный отчет» – к началу атаки на Матарию, то
становится вполне объяснимой агрессивная реакция турецких солдат
при виде французского парламентера: он приехал на переговоры, а тем
временем его соотечественники и не думают останавливать военные
действия, а, напротив, продолжают штурм, что могло быть расценено
османами как вероломство.
Разгром великого визиря
Изложение последующего хода битвы в «Докладе» Клебера и в других источниках разнится не столь сильно, как описание боя за Матарию, тем не менее определенные расхождения в трактовке событий
есть, и далее я на них остановлюсь. Однако происходившее в первые
часы после разгрома турецкого авангарда освещается более или менее
сходно.
1
Rapport. P. 736–737.
156
А.В. Чудинов
После успешного штурма деревни Матария дивизия Рейнье восстанавливала свой боевой порядок возле обелиска Гелиополиса, а кавалерия
и дивизия Фриана продолжали движение вперед. В результате боевой
порядок французской армии приобрел сходство с лесенкой. Слово военному инженеру Малюсу:
«Армия возобновила движение, расположившись в шахматном порядке: первое каре справа опережало второе, а второе – кавалерию; кавалерия
опережала первое каре левого фланга, и, наконец, оно само – последнее из
каре. Такая диспозиция была наиболее оптимальна для ведения огня.
И фронтальная, и тыловая стороны прикрывались фланкирующим огнем
таким образом, что все фасы [каре] могли вести огонь одновременно»1.
В этот момент поднявшиеся на севере клубы пыли известили о подходе
основных сил турок под командованием великого визиря. Турецкая армия
развернулась на пологой возвышенности между селениями Сирьякус и
Эль-Марг, выдвинув вперед артиллерию. Ставка визиря разместилась за
пальмовым лесом, окружавшим Эль-Марг. Бóльшую часть турецкой армии
составляла кавалерия2. Вот как дальнейшее описано в «Подробном отчете»:
«[Французская] армия двинулась на [вражеское] войско. Артиллерия
дивизии Фриана, выйдя на расстояние выстрела, открыла по центру [турецкого строя] беглый огонь, который вскоре рассеял всю эту тучу конников. Здесь мы смогли убедиться в слабом взаимодействии турок в атаках. Каждый солдат, наступая и отступая, руководствуется исключительно собственной волей. Один потрясает длинной пикой с флажком,
другой размахивает саблей, третий гарцует за пределами досягаемости
пули, стреляя из карабина или пистолета. Большая часть этих конников
бросилась в лес Эль-Марг, а несколько кавалеристов оказались достаточно дерзкими для того, чтобы воткнуть свои флаги в землю в 50 туазах
перед дивизией Фриана. Наши разведчики их быстро отогнали.
Неприятель собрался во второй раз возле высоты Биркет-эль-Аджи.
Тот же маневр с его стороны, та же атака с нашей. Стая птиц при выстреле охотника разлетается в стороны не быстрее, чем рассеивается турецкая
конница под артиллерийским огнем.
После третьей такой атаки мы увидели, что отряд кавалерии обогнул
позади леса наш правый фланг и взял курс на Каир. Французская армия
продолжила марш на Эль-Ханка в строжайшем порядке»3.
1
2
3
L’Agenda de Malus. P. 173–174.
Rapport. P. 738; Rapport détaillé. P. 10.
Rapport détaillé. P. 10–11.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
157
Нетрудно заметить, что описание этой фазы сражения, основные события которой развернулись на правом фланге, описаны в «Подробном отчете» гораздо более скупо, чем штурм Матарии. Возможно, автор находился на левом фланге, почему и не смог зафиксировать происшедшее во всех
деталях. Клебер же, который находился в тот момент при дивизии Фриана,
дает в своем «Докладе» гораздо более подробное освещение событий:
«Генерал Фриан, уже находившийся на марше, вскоре был атакован
стрелками, заполнившими этот лес [Эль-Марг]. Генерал Рейнье получил
приказ наступать на правый фланг неприятеля по направлению к деревне
Сирьякус. Наша армия продвигалась вперед, постепенно восстанавливая
свой первоначальный боевой порядок. Генерал Фриан сперва отбросил
стрелков, а затем выбил их из леса Эль-Марг. Из пушки и гаубиц он обстрелял группу кавалеристов, составлявших ставку визиря.
Артиллерийские орудия, размещенные перед фронтом турецкой армии,
некоторое время вели огонь по нашим каре, но безуспешно: все их ядра
пролетали в нескольких туазах над нашими головами. Наши орудия отвечали непрерывным огнем, который вскоре заставил вражеские умолкнуть.
И тогда, практически через мгновение, все вражеские знамена соединились
в одну линию по всему строю – обычный сигнал всеобщего наступления.
Правое каре генерала Фриана приняло атаку на себя и позволило наступающим приблизиться на половину дистанции картечного выстрела. Остановленные первыми залпами, они разделились. Наш огонь продолжался, и
они вынуждены были обратиться в бегство. Наша пехота намеревалась
стрелять только в упор и не истратила ни одного патрона»1.
Большинство сообщаемых здесь подробностей подтверждается,
как мы далее увидим, и другими источниками: артиллерийская дуэль
между французскими и турецкими батареями, выдвижение турецких
знаменосцев в линию как сигнал к общему наступлению и отражение
турецкой атаки силами одной только артиллерии практически без ведения ружейного огня. Некоторое сомнение вызывает только информация об очистке французами леса Эль-Марг от турецких стрелков. Никаким другим источником она не подтверждается. Напротив, военный
инженер Малюс прямо пишет, что французские войска обошли лес
стороной:
«Подходили все новые многочисленные отряды вражеской кавалерии. Она нас окружала, закрывая нам весь горизонт. Османы испускали
воинственный клич, гарцевали на скорости вокруг нас и стреляли с до1
Rapport. P. 738.
158
А.В. Чудинов
вольно далекого расстояния. Армия шагом продвигалась вперед и влекла
за собой все это скопище всадников. Мы оставили по правую руку от
себя лес Эль-Марг, занятый неприятелем. К полудню их армия, похоже,
соединилась, и они несколько раз предпринимали общую атаку. Они сбивались в многолюдные отряды, которые стремительно неслись на нас. Но
едва они оказывались в зоне действия нашей картечи, как разделялись
надвое, огибая наш строй справа и слева.
Разные маневры подобного рода продолжались некоторую часть дня.
Мы неоднократно останавливались. Время от времени враг обстреливал
нас из нескольких орудий, которые привозил в упряжках и потом увозил
с собой.
За время этих кавалерийских атак у нас только однажды появилась
возможность выпалить из мушкета. Мы использовали больше половины
артиллерийского боезапаса, произведя в течение дня около пяти тысяч
орудийных выстрелов»1.
Поскольку артиллерия правого крыла французской армии сыграла на
этой стадии сражения решающую роль, особый интерес представляет
рассказ уже неоднократно цитируемого здесь артиллериста Ришардо, который находился в самой гуще событий:
«Можно было видеть, как из разных частей их весьма протяженного и
глубокого построения одновременно выехало множество кавалеристов со
знаменами. При этом движении, очевидно, предварявшем атаку, генерал
Клебер, находившийся в правой дивизии, наиболее близкой к неприятелю, приказал остановиться и посоветовал пехоте стрелять только в упор,
а артиллерии, орудия которой были заряжены картечью, – открывать
огонь лишь с самого близкого расстояния.
В этот момент батарея, расположенная в центре вражеского строя, открыла довольно беглый огонь по нашим каре. Однако наша артиллерия
второго и третьего каре поспешно выдвинулась вперед и несколькими
быстрыми выстрелами тут же повергла эту батарею в смятение.
Тем временем многочисленные конники выехали из вражеской линии
и, перейдя на галоп, атаковали наше первое правое каре. Следуя приказу,
мы их подпустили вплотную, после чего картечь из наших шести орудий
усеяла землю телами лошадей и кавалеристов. Лишь немногим удалось пустить в дело мушкеты или пистолеты.
Тут же после первой атаки мы увидели, что готовится вторая. Она так
же, как и первая, была остановлена картечью перед нашим каре. Наконец,
1
L’Agenda de Malus. P. 174–175. Курсив мой. – А.Ч.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
159
с коротким интервалом за ней последовала третья, уже далеко не столь
стремительная, как две предыдущие; ее постигла та же участь.
Пехота, ощетинившаяся штыками, не сделала ни выстрела.
[…] Сразу после трех последовательных атак вражеской конницы, в
которых она потеряла несколько сот человек и лошадей, наша легкая артиллерия по команде генерала Фриана выдвинулась крупной рысью вперед, сопровождаемая справа и слева нашей же кавалерией. Мы быстро
вышли на дистанцию выстрела от неприятельской линии. Противник сохранял боевой строй, в коем можно было заметить определенные передвижения, свидетельствовавшие о намерении предпринять еще одну атаку. Мы сумели предотвратить этот маневр, почти одновременно выстрелив из шести орудий, после чего враг начал поспешно отступать по всей
линии. Однако это был, без сомнения, благоприятный момент для того,
чтобы атаковать наши орудия. Тогда произошла бы кавалерийская схватка. Но враг не решился попытать счастья, и тогда мы крупной рысью пустились за ним вдогонку. На некотором расстоянии неприятель опять развернулся к нам лицом по всей линии. Это делалось, без сомнения, для
того, чтобы дать время скрыться визирю, который разместил свою ставку
на правом фланге своей армии1 в небольшой пальмовой роще у деревни
Эль-Марг и который незадолго до этого предложил генералу Клеберу
перемирие, каковое тот не имел ни малейшего желания принимать. Несколько бомб, пущенных нами по роще и по замеченному там большому
отряду кавалерии, заставили [противника] поспешно отступить
Мы со своими пушками продолжали преследовать противника, держась от него на близком расстоянии, а за нами на короткой дистанции
двигалась вся армия. Многочисленная кавалерия противника отступала
перед нами, сохраняя порядок. Время от времени она останавливалась и
поворачивалась к нам, но, увидев обращенные к ней орудия батареи,
вновь разворачивалась и удалялась крупной рысью»2.
В приведенном рассказе Ришардо нет ничего, что противоречило бы
сведениям, содержащимся в «Докладе» Клебера. В частности, это касается упомянутой здесь попытки турок еще раз вступить в переговоры на
завершающем этапе сражения. По свидетельству Клебера, когда французская армия уже двигалась к главному турецкому лагерю в Эль-Ханке,
визирь прислал к нему гражданина Ломаку (Lhomaca), французского
переводчика, ранее сопровождавшего Бодо и вместе с ним задержанного турками. Через него Юсуф-паша, по словам Клебера, вновь предло1
2
Неточность, правильно – на левом фланге.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 243–244, 246–247.
160
А.В. Чудинов
жил французам эвакуировать Каир в соответствии с условиями ЭльАришского соглашения. Командующий французской армии, естественно, ответил отказом и попросил передать визирю, что скоро сам
прибудет к нему в Эль-Ханка1. От себя заметим, что в данной ситуации,
когда турецкая армия потерпела полное поражение, призыв визиря к
французам очистить египетскую столицу выглядит по меньшей мере
странно. Однако возможности проверить свидетельство Клебера по
другим источникам у нас, к сожалению, нет.
Вместе с тем по ряду других аспектов Ришардо открыто ставит под
сомнение достоверность сообщаемого в «Докладе». Он даже отвел этой
критике особый раздел в своих воспоминаниях, правда, ошибочно считал, что полемизирует с маршалом Бертье. Выше уже упоминалось, что
издатель воспоминаний последнего поместил в качестве приложения к
ним отрывок из «Доклада» с описанием сражения при Гелиополисе, и
Ришардо, очевидно, счел данный текст частью самих мемуаров.
Первый из фрагментов, вызвавший недовольство Ришардо, касается
описания действий турецкой кавалерии в последней фазе сражения:
«Визирь, находившийся в деревне Эль-Марг, попал под огонь наших
орудий. Он ожидал, что его приказы принесут успех, хотя его армия и
дрогнула. Разделившись на части, она окружила нас со всех сторон. Мы
будто оказались внутри кавалерийского каре стороной в половину лье.
Такое положение сохранялось, пока армии находились на поле боя. Увидев, что его атака не увенчалась успехом, визирь поспешно ретировался в
Эль-Ханку»2.
Комментируя данный фрагмент, Ришардо произносит настоящую инвективу против допущенного, как он считает, искажения исторической
истины:
«…Это абсолютно неверно. Турки, несмотря на их огромное число,
были далеки от намерения нас окружить. Зачем же умалчивать совершенно очевидный факт, который известен всей армии и в подтверждение которого можно привести множество цитат, и подменять его другим, гораздо менее обоснованным и, более того, просто вымышленным?» 3
Не претендуя на роль арбитра в заочном споре двух участников битвы при Гелиополисе, замечу, что чисто субъективно многочисленность и
постоянные перемещения османской кавалерии, вероятно, могли создать
1
2
3
Rapport. P. 739.
Rapport. P. 738–739. Курсив мой. – А.Ч.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 255.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
161
впечатление ее вездесущности. Писал же, как мы видели ранее, военный
инженер Малюс о том, что она окружала французов, закрывая им горизонт. К тому же, о чем сообщают другие источники, отряды неприятеля
на разных этапах сражения огибали то один, то другой фланг французской армии, фактически оказываясь на какое-то время у нее в «тылу».
Другое дело, что при осуществленном Клебером построении его войска
фактически не имели тыла, как наиболее уязвимой части боевого порядка, и готовы были встретить атаку с любого направления. Может быть,
именно поэтому обходившие французскую армию отряды неприятеля
избегали вступать с ней в боевое соприкосновение (за исключением печально закончившейся для них контратаки при Матарии) и сразу направлялись в сторону беззащитного, как они полагали, Каира. Вместе с тем в
«Докладе», на мой взгляд, речь все же идет не об эпизодическом проникновении противника в «тыл» французской армии, а о совершенно определенном факте ее тактического окружения неприятелем, пусть и на
очень недолгое время. Подтверждения этому факту в других источниках
я не нахожу и могу очень осторожно предположить, что в данном случае
имело место некоторое риторическое преувеличение, призванное добавить драматизма тексту, рассчитанному на широкую публику.
Ришардо также подверг критике попытку автора «Доклада» объяснить особенностями рельефа ту слабую активность, которую французская кавалерия проявила в преследовании отступающего противника:
«Жара, наступающая после ухода воды [с окончанием разлива Нила. –
А.Ч.], часто вызывает появление глубоких трещин в земле; именно это
сдерживало порыв вражеской кавалерии и не позволило нашей преследовать бегущих»1.
По мнению Ришардо, подобные дефекты почвы если и могли иметь
место, то лишь на левом фланге французской армии, который передвигался по кромке земель, покрываемых водой во время ежегодных разливов Нила. На правом же фланге, где развернулись основные события решающей фазы сражения и где находился сам Ришардо, французские
войска действовали фактически на границе с пустыней, куда воды реки
не доходили и где рельеф не имел каких-либо неровностей, способных
помешать атакам турецкой конницы. «Что же касается французской кавалерии, – заключает Ришардо, – то она, очевидно, была слишком малочисленной, чтобы померяться силами с неприятельской. Именно это
было причиной ее бездействия, а не какие-либо дефекты почвы»2.
1
2
Rapport. P. 738.
Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires. P. 256.
162
А.В. Чудинов
Строго говоря, аргументация Ришардо мне и здесь кажется несколько
более убедительной. Ни в одном независимом (то есть не повторяющем
содержание «Доклада») источнике нет упоминания о подобных неровностях. Да и французская кавалерия в этом сражении все же не бездействовала, а выполняла пусть и вспомогательные, но полезные функции.
И если она не слишком удалялась от своих каре, то причиной тому была
именно ее малочисленность. Об одной из таких вылазок, оказавшейся
лично для него довольно выгодной, рассказывает уже известный нам гусар Девернуа:
«…Генерал Фриан позволил туркам приблизиться и привел разом в
действие все свои орудия, встретив атакующих картечью. Те тут же обратились в бегство, оставив на земле множество убитых и раненых.
Отправленный со своим эскадроном собрать этих раненых и взять в
плен с полсотни беглецов, я добыл там себе мушкетон и пару пистолетов
ювелирной работы, отделанных серебром, а также кривую саблю с коротким клинком шириной в ладонь, расширяющимся от эфеса, и с рукояткой
из рога носорога до трех дюймов длиной, имеющую тембр долгий и протяжный; инкрустированная на ней довольно потертая арабская надпись
сообщала, что сабля эта изготовлена в древнем Вавилоне»1.
Да и турецкой кавалерии никакие «трещины в земле» не помешали
совершить три полноценные атаки на дивизию Фриана. Зачем же в «Докладе» потребовалось ссылаться на неблагоприятный рельеф? Могу
лишь в качестве гипотезы предположить, что таким образом автор попытался снять саму возможность неудобного вопроса о том, почему не
была использована кавалерия для добивания потерпевшей поражение
турецкой армии.
Преследование отступающего врага кавалерией являлось аксиомой
военного искусства, однако в конкретной ситуации Восточной армии оно
было сопряжено с чрезмерным риском. Использование полутора тысяч
кавалеристов против нескольких десятков тысяч турецких конников, отступавших в полном порядке, могло окончиться для французов плачевно. Именно поэтому преследование неприятеля осуществлялось французской армией в полном составе – дольше, но надежнее. Возможно,
чтобы не объяснять на пальцах непосвященным все нюансы сложившейся в Египте ситуации, Клебер и предупредил соответствующий вопрос
ссылкой на неудобный рельеф. Впрочем, это всего лишь моя гипотеза, не
более.
1
Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. P. 156–157.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
163
Как бы то ни было, французская армия, действительно, в полном составе продолжала неспешное, но уверенное продвижение вслед за отступающим противником. Когда великий визирь оказался на безопасном
расстоянии от неприятеля, турецкая кавалерия тоже ускорила отход, и
вскоре французы потеряли ее из виду. По свидетельству Малюса, составившего точный хронометраж сражения, это произошло около 3 часов
пополудни1.
Перед заходом солнца французские войска подошли к главному турецкому лагерю у Эль-Ханки и без боя заняли его, встав там на ночлег.
Солдаты отчаянно нуждались в отдыхе, ведь почти сутки они находились на ногах, не имея возможности подкреплять свои силы ничем, кроме водки, которую им раздали накануне сражения2. Армия же визиря
бежала в Бельбейс, бросив бóльшую часть своих запасов воды и продовольствия. Битва при Гелиополисе закончилась.
Последствия
На другой день, 21 марта, французы продолжили преследование отступающего неприятеля и в Бельбейсе схватились с его арьергардом. После продолжительного боя турки 22-го числа капитулировали, и французская армия пустилась дальше по следам великого визиря. 23 марта
турецкие войска дали еще один арьергардный бой у деревни Кораим и
вновь были наголову разбиты. После каждого очередного успеха Клебер
отправлял некоторую часть своей армии в Каир на помощь французам,
продолжавшим обороняться в восставшем против них городе.
24 марта французская армия у Салихии обнаружила турецкий лагерь,
но он был пуст. Великий визирь бежал через пустыню в Сирию. Следом
за ним практически без воды и припасов отправились остатки его войска, чтобы остаться там навсегда. Голод, жажда и бедуины покончили с
теми, кому удалось спастись от французских штыков и картечи.
За несколько дней ситуация изменилась кардинальным образом. Если
после прорыва неприятеля в Каир французская армия в течение нескольких часов находилась фактически в «котле», то теперь в окружении оказался уже сам Каир. Месяц спустя оборонявшиеся там турки, мамлюки и
восставшие горожане капитулировали.
Таким образом, прямым следствием победы Клебера при Гелиополисе стало повторное завоевание Египта и полное уничтожение турецкой
армии, насчитывавшей, как минимум, 60 тыс. чел. Французские потери
оказались во много раз меньше. К сожалению, мне не удалось обнару1
2
L’Agenda de Malus. P. 175.
Histoire scientifique et militaire. T. 7. P. 382.
164
А.В. Чудинов
жить сведения о количестве убитых и раненых французов непосредственно в битве при Гелиополисе, однако и за всю весеннюю кампанию
1800 г. Восточная армия потеряла убитыми и умершими от ран только
39 офицеров и 642 солдата и унтер-офицера, то есть 681 чел.1 Соотношение потерь просто феноменальное – по меньшей мере сто к одному!!!
Говоря о победе Клебера при Гелиополисе, Ф.Р. Шатобриан назвал ее
«подвигом, сравнить с которым Наполеону нечего»2. Если иметь в виду
Египетский поход, то с этим утверждением трудно спорить. А потому
столь удивительный триумф и был обречен на забвение.
Список литературы
Военная энциклопедия / Под ред. В.Ф. Новицкого и др. СПб., 1911–1915.
[Voennaya entsiklopediya / Pod red. V.F. Novitskogo i dr. SPb., 1911–1915].
Голицын Н.С. Всеобщая военная история новейших времен. СПб., 1874–1875.
[Golitsyin N.S. Vseobschaya voennaya istoriya noveyshih vremen. SPb., 1874–1875].
Туган-Барановский Д.М. Наполеон и власть (Эпоха Консульства). Балашов,
1993. [Tugan-Baranovskiy D.M. Napoleon i vlast (Epoha Konsulstva). Balashov,
1993].
Baillard J.P. Kléber après Kléber. Strasbourg, 2000.
Chandler D.G. The Campaigns of Napoleon. 3 vols. L., 2002.
Chateaubriand F.R. Mémoires d’outre-tombe. Bruxelles, 1849. T. 3.
Delaître F. La bataille d’Héliopolis: 20 mars 1800. Allonzier-la-Caille, 2011.
Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. P., 2012.
Doguereau J.P. Journal de l’expédition d’Égypte / Éd. de C. de La Jonquière. P.,
1997.
Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. P., 1830–
1836. T. 7.
Journal du capitian François, dit le dromadaire d’Égypte / Établie par Charles
Grolleau. P., 2003.
Kléber en Égypte 1798–1800. T. 2. P., 1988.
Kléber en Égypte 1798–1800. T. 4. P., 1995.
Künzi F. Bonaparte et l’Égypte. P., Lausanne, 2005.
L’Agenda de Malus. Souvenirs de l’expédition d’Égypte / Publié et annoté par le
général Thoumas. P., 1892.
La Grevèrie P. L’Armée d’Orient sous Kléber // Revue d’histoire. 1911. Juillet.
N 127.
La Jonquière C., de. L’expédition d’Egypte. 5 vols. P., 1899–1907; 2e éd. P., 2003.
Laurens H. L’expédition d’Egypte 1798-1801. P., 1997.
1
2
Pertes faites pendant la campagne contre le grand vizir et le siège du Kaire – SHD/DAT. B6 189.
Chateaubriand F.R. Mémoires d’outre-tombe. Bruxelles, 1849. T. 3. P. 194.
Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа
165
Mémoires de Napoléon. T. 2. La Campagne d’Egypte 1798–1799. P., 2011.
Mémoires du Maréchal Berthier. Pt. 1: Campagne d’Egypte. P., 1827.
Meulenaere Ph., de. Bibliographie raisonnée des témoignages occulaires
imprimées de l’expédition d’Égypte (1798–1801). P., 1993.
Morier J.P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army in Egypt from February
to July 1800. L., 1801.
Pajol Ch.P.V., le comte. Kléber, sa vie, sa correspondance. P., 1877.
Rapport fait au Gouvernement français des événemens qui se sont passés en
Egypte, depuis la conclusion du traité d’El-A’rych, jusqu’à la fin de prairial an VIII.
Kair, s.d.
Richardot Ch., le lieutenant-colonel. Nouveaux mémoires sur l’armée française en
Égypte et en Syrie. P., 1848.
Е.А. Прусская
ОБРАЗ ВОСТОКА В ДНЕВНИКАХ И ПИСЬМАХ
УЧАСТНИКОВ ЕГИПЕТСКОГО ПОХОДА (1798–1801)
Образ Востока в источниках личного происхождения отличался от того, который
насаждался руководством армии Востока через армейскую прессу. Именно в
сравнении себя с местными жителями, с их привычками, обычаями, религией и
образом жизни французы осознавали свое превосходство в культурном плане.
На примере жителей Египта оккупанты формировали суждение о «жителях Востока» вообще и делали обобщения относительно их привычек и обычаев, присущих, по их мнению, всему Востоку. Именно эти «жители Востока» (les Orientaux) и
были для французов теми «Другими», в сравнении с которыми завоеватели ощущали свое культурное превосходство и выделяли такие идентифицирующие черты своего характера, как великодушие, гуманность, просвещенность. Соответственно в сочинениях участников экспедиции звучит мотив о необходимости цивилизовать египтян, высказывается убеждение в необходимости распространения
среди них ценностей Французской революции. Однако сами французы далеко не
всегда спешили применять эти идеи на практике, предпочитая на «невежественном» и «жестоком», по их мнению, Востоке, действовать «принятыми здесь» способами. То есть сложившийся образ Востока определял и политику французов по
отношению к нему.
Ключевые слова: Египет, Франция, Восточная экспедиция Бонапарта, образ
«Другого»
Эпоха Нового времени принесла с собой бурный расцвет мемуаристки и эпистолярного жанра, и документы личного происхождения – будь
то дневники, воспоминания, путевые заметки или частная корреспонденция – стали массовым источником по истории того времени. Французская экспедиция в Египет (1798–1801) оставила огромный корпус документов, и среди них источники личного происхождения занимают немалое место. Именно они будут рассмотрены в настоящей статье,
поскольку передают живые впечатления участников похода от Востока и
позволяют взглянуть на события экспедиции их глазами.
Евгения Александровна Прусская, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.
Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда (проект
№ 14-18-01116).
Образ Востока в дневниках и письмах
167
По окончании экспедиции было опубликовано множество мемуаров,
однако в них ее события зачастую переосмысливались под влиянием
произошедшего позднее. Дневниковые же записи и частная корреспонденция, датированные периодом Египетского похода, передают непосредственные впечатления участников экспедиции от увиденного. Даже
если позже некоторые дневниковые записи и были подвергнуты самими
авторами литературной обработке, то большинство из них все же не
предназначались для публикации, в отличие от мемуаров, и были изданы
позже либо потомками очевидцев Египетской экспедиции (дневники
полковника Ф. Виго-Руссильона1, инженера Р.-Э. де Вийер дю Терража2,
артиллериста Л.-Ж. Брикара3), либо историками (дневники артиллерийского генерала Ж.-П. Догеро4, военного инженера Л.-Э. Малюса5, инженера П. Жоллуа6), а потому могут рассматриваться как отражение непосредственных впечатлений о Востоке.
Что касается частной корреспонденции, то она интересна именно
тем, что помогает сравнить взгляд простых участников похода на события экспедиции с официальным взглядом. В данной статье используются
письма из Египта во Францию не только высшего командования, но руководителя мастерской по изготовлению обмундирования для армии
Востока Ф.-М.-Н. Бернуае 7, генерала Ш. Морана8, занимавшего в 1799 г.
пост губернатора провинции Джирджа, зоолога Э. Жоффруа СентИлера9, а также письма французских военнослужащих из Египта, перехваченные и опубликованные в трех томах англичанами10.
Таким образом, мы рассмотрим письма и дневники, вышедшие изпод пера представителей разных социальных групп и рангов французской армии.
Vigo-Roussillon F. Journal de campagne: 1793–1837. P., 1981.
De Villiers du Terrage É. Journal et souvenirs sur l’expédition d’Égypte. 1798–1801 // Publ. par
M. de Villiers du Terrage. P., 1899.
3
Journal du canonnier Bricard (1792–1802) // Pub. par A. & J. Bricard. P., 1891.
4
Doguereau J.-P. Journal de l’expédition d’Égypte. Éd. par C. de La Jonquière. P., 1997.
5
L’agenda de Malus; souvenirs de l’expédition d’Égypte, 1798–1801 // Pub. par le général
Thoumas. P., 1892.
6
Jollois J.-B.-P. Journal d’un ingénieur attaché à l’expédition d’Égypte, 1798–1802 // Pub. par
P. Lefèvre-Pontalis. P., 1904.
7
Bernoyer F. Avec Bonaparte en Égypte et en Syrie : 1798-1800 / Publ. Ch. Tortel. P., 1981.
8
Morand Ch. Lettres sur l’expédition d’Égypte: de l’Italie à la prise du Caire; suivies de son
Carnet de route de chef de brigade: de Rome à Assouan. 1798–1799 / Éd. par le comte Morand.
P., 1998.
9
Geoffroy Saint-Hilaire É. Lettres écrites d’Égypte à Cuvier, Jussieu, Lacépède, Monge,
Desgenettes, Redouté jeune, Norry, etc., aux professeurs du Muséum et à sa famille / Publ.
E.T. Hamy. P., 1901.
10
Copies of original letters from the army of general Bonaparte in Egypt, intercepted by the fleet
under the command of admiral Lord Nelson. 3 vols. L., 1799–1801.
1
2
168
Е.А. Прусская
Встреча с Египтом
Официальная пресса Восточной армии формировала у личного состава такое представление об оккупированной стране, которое должно
было убедить солдат и офицеров в жизненной необходимости установления над этой территорией французского господства, что оправдывало
бы переносимые ими здесь тяготы и лишения1. Египет изображался
страной богатой, но в то же время невежественной, которой вскоре
вновь предстоит пережить расцвет при мудром управлении ею европейцами. В прессе Восточной армии подчеркивалось также, что местное
население испытывает к французам глубокую благодарность за то, что
они освободили жителей Египта от «тирании» мамлюков. Однако то,
что видели своими глазами участники похода, весьма отличалось от
этой картины.
Письма и дневники солдат Восточной армии исполнены горького разочарования в Египте, жалоб на тяжесть пребывания здесь и пожеланий
скорее вернуться домой. Египет оказался для участников экспедиции совсем другим миром, не похожим на привычный или воображаемый ими.
Эту разницу хорошо показал генерал Моран в письме другу: «Египет –
страна, о которой невозможно получить представление, не увидев ее и не
пройдя насквозь, поскольку здесь нет ничего общего с Европой. Жители,
население, обычаи и нравы, почва, воздух, раскаленный от жары и пронизанный светом, – всё нам чуждо. Наконец, мы не находим в этой стране ни одного из привычных для нас чувств. Самый удачливый путешественник и самый лучший писатель не способны передать европейцу то,
что увидели и испытали здесь»2. О радикальном отличии Египта от Европы говорил и некто Пистр в послании родственнику: «После поверхностного очерка о Египте, что я тебе написал, ты можешь себе представить, что армия крайне недовольна этой экспедицией в страну, где нравы, пища и жара не имеют ничего общего с нашим образом жизни в
Европе»3.
Ко всему прочему, солдаты зачастую просто не могли купить себе
еды, так как им подолгу не платили жалованье. К тому же им приходилось терпеть тяготы сухого и жаркого климата. Разумеется, все эти разочарования не могли не вызвать у участников похода ненависть к столь
негостеприимной земле и острое желание вернуться домой. Моран в
письме другу подчеркивал, что подобной кампании у французов еще не
1
См. Прусская Е.А. Французская пресса в Египте о мусульманском Востоке (1798–1801) //
ФЕ 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. С. 223–251.
2
Morand Ch. Op. cit. P. 49.
3
Copies of original letters. Vol. 2. P. 46.
Образ Востока в дневниках и письмах
169
было: «Никогда, мой друг, я не смог бы вам описать более ужасной страны из всех тех, что мы завоевывали. Никогда я не мог бы вам передать,
как мы страдали с первых же мгновений после высадки здесь»1. Египет
в письмах и дневниках характеризовался как «проклятая» страна2, отмечалось, что даже генералы мечтают уехать отсюда3.
Несмотря на заверения наполеоновской пропаганды в издававшейся
для армии газете Courrier de l’Égypte о преданности и благодарности
местного населения французам4, источники личного происхождения показывают совершенно иную картину. С первых дней вторжения оккупанты столкнулись с противодействием египтян. Неизвестный писал своей
возлюбленной: «Мы встречаем везде сильное сопротивление и еще большее предательство. Для француза в одиночку невозможно пройти через
населенный пункт расстояние даже в один мушкетный выстрел, не рискуя
быть убитым или стать жертвой ужасающей страсти, которая распространена в этой стране, особенно среди мамлюков и арабов-бедуинов»5. Не
только стычки с племенами бедуинов и с мамлюками досаждали французам, но и враждебное отношение жителей городов и деревень. По словам
генерала Догеро, французы «могли достать пропитание только угрозой
кары и за деньги. Но население пренебрегало нашими деньгами [...] оно
было злобным и убивало французов, если те шли поодиночке»6.
Немусульманское население относилось к французам, в целом, более доброжелательно и сотрудничало с ними активнее. Впрочем, и мусульманам приходилось так или иначе взаимодействовать с завоевателями, потому как они прекрасно знали, что сопротивление чревато расправой: в своих прокламациях Бонапарт прямо предупреждал об этом7.
Morand Ch. Op. cit. P. 46.
А. Декорче – жене. 12 фрюктидора VI года (29 августа 1798 г.) // Copies of original letters.
Vol. 2. P. 183.
3
Буае – главнокомандующему армии Англии. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) // Ibid.
Vol. 1. P. 130.
4
Прусская Е.А. Указ. соч. С. 229–230.
5
Copies of original letters. V.1. P. 105.
6
Doguereau J.-P. Op. cit. P. 15.
7
Очевидец тех событий, египетский хронист, ученый-богослов университета аль-Азхар
Абд ар-Рахман аль-Джабарти, приводит в своем сочинении «Удивительная история прошлого
в жизнеописаниях и хронике событий» тесты прокламаций Бонапарта. Первая же из них
содержала следующие слова: «Да будут дважды благословлены те жители Египта, которые
перейдут на нашу сторону, – их положение улучшится, и они повысятся в чинах. Да будут
благословлены также те, кто останутся у себя дома и не присоединятся ни к одной из
воюющих сторон. Когда они нас узнают лучше, они поспешат стать на нашу сторону от
всего сердца. Но горе, горе тем, которые станут на сторону мамлюков и будут сражаться
против нас. Не найдут они после этого пути к спасенью и бесследно исчезнут». – АлДжабарти, ‘Абд Ар-Рахман. Египет в период экспедиции Бонапарта (1798–1801) / Пер.,
пред. и прим. И.М. Фильштинского. М., 1962. С. 55–56.
1
2
170
Е.А. Прусская
В то же время французское командование приказывало солдатам уважать традиции местных жителей. Порой в дневниках встречаются упоминания о том, что жители того или иного населенного пункта хорошо
отнеслись к французам1. Тем не менее основным стимулом для местного населения если не дружить с французами, то хотя бы сохранять нейтралитет, была не благодарность «освободителям», как утверждала наполеоновская пропаганда, а страх. В воздухе постоянно витала враждебность2. Восстания против оккупантов, когда ненависть оказывалась
сильнее страха, свидетельствовали об этом. Потому и сами участники
экспедиции не строили иллюзий по поводу подлинного отношения к
себе египтян. Портной Бернуае отмечал, как изменилось после взятия
французами Каира отношение к ним местного населения, которое он
называет собирательным понятием «турки»: «За последние несколько
дней я заметил изменения в отношении турок к нам. Та почтительность,
которую они нам выказали после нашего прибытия, резко сменилась
определенным тоном дерзости и презрения, что, мне кажется, ничего
хорошего нам не предвещает»3. Артиллерист Брикар писал, что жители
в Александрии во время Сирийский кампании открыто передавали друг
другу слух о том, что скоро в Египте не останется ни одного француза4.
Догеро подчеркивал, что после подавления второго Каирского восстания и возвращения французов в столицу Египта горожане были безутешны из-за высокой контрибуции, однако «они еще никогда нам так не
подчинялись, и французы еще никогда не были властителями всего
Египта до этого времени»5. Таким образом, солдаты прекрасно осознавали враждебность большей части местного населения к ним и не строили иллюзий относительно методов, коими удавалось добиться его лояльности. Равно не разделяли они и мнения о богатстве завоеванной
страны.
1
См., например: Journal du capitaine François. P. 381; De Villiers du Terrage É. Op. cit. P. 51,
52; Morand Ch. Op. cit. P. 74; De La Jonquière C. L’Expédition d’Égypte (1798–1801) / Nov.
éd. par J. Garnier. V. 1–5. P., 2003.Vol. 2. P. 109, 124–125, 131 и т.д.
2
Из хроники аль-Джабарти также видно, что внешне дружественные отношения между
французами и местным населением были весьма хрупкими, тревога не покидала жителей,
и при первых же признаках угрожавшей им со стороны оккупантов опасности настроение
местных жителей менялось. Например, когда французы в Каире начали сносить ворота,
разделявшие кварталы и улицы, жители были напуганы: «Всяческие мысли стали
приходить им в голову. Возникали самые дурные предположения и подозрения, которые
высказывались вслух и оттого представлялись еще более возможными. Жители, например,
передавали друг другу, будто французские солдаты намереваются в пятницу во время
молитвы перебить всех мусульман». Ал-Джабарти. Указ. соч. С. 73.
3
Бернуае – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 52; Journal du canonnier Bricard. P. 87.
4
Journal du capitaine François. P. 360.
5
Doguereau J.-P. Op.cit. P. 151.
Образ Востока в дневниках и письмах
171
Этноконфессиональный состав населения
В корреспонденции и дневниках участников египетской экспедиции
не представлено общей этноконфессиональной картины Египта. Всех
жителей Египта, говоря о мирном населении, в основном городском (для
обозначения крестьян зачастую использовался собирательный термин
«феллах»), французы называли, как правило, «турками» (реже – «египтянами»), что одновременно было синонимом «мусульман», так как французы не проводили различий между этническими и конфессиональными
группами населения, равно как и между «арабами» и «бедуинами», называя так племена, с которыми они либо воевали, либо заключали союзы. Также в дневниках и письмах упоминается о «мамлюках», «коптах»,
«греках», «иудеях» и «магрибинцах».
Племена «арабов» и «бедуинов» изображались в источниках личного
происхождения обычно как свирепые и беспощадные. Брикар писал о них:
«Многие из тех, кто был захвачен в плен этими злодеями, имели счастье
сбежать и вернулись в Александрию в ужасающем состоянии, до этого в
течение многих дней удовлетворяя жестокую страсть этих монстров»1. Моран также называл их «свирепыми бедуинами» и описывал их жестокость
по отношению к французским пленникам2. Участники экспедиции отмечали вероломство и алчность племен: Догеро возмущался, что они исподтишка нападают на солдат3 и что их единственной целью является грабеж4, а
Брикар отмечал, что их жертвами становились даже безоружные солдаты.
Помимо вероломства бедуинов, оккупантов также поражало то, что
кочевники не соблюдали «правил войны» и их действия отличались от
привычных для французов. Так, Рози, называя арабов, мамлюков и бедуинов наиболее «варварскими» нациями, писал о первых: «В первые дни
они не брали пленных. Когда генерал Бонапарт увидел это, он отправил
им манифест на их языке, дабы сообщить, что, если они будут убивать
пленников, то это навлечет на них наше мщение. Несмотря на это, они
продолжали поступать в том же духе»5.
Капитан Рози отмечал, что племена бедуинов ведут кочевой образ жизни, живя в палатках и постоянно перемещаясь с места на место со всем
своим скарбом6. Жестокость племен, их необычный и устрашающий внешний вид и суровое поведение настолько поразили французов, что большинство участников экспедиции отзывалось о них как о варварах и дикарях.
1
2
3
4
5
6
Journal du canonnier Bricard. P. 315.
Morand Ch. Op. cit. 42–43.
Doguereau J.-P. Op.cit. P. 16–17.
Ibid. P. 51.
Рози – брату. 4 вандемьера VII года (25 сентября 1798) // Copies of original letters. P. 223.
Рози – Гриве. 23 фюктидора VI года (9 сентября 1798) // Ibid. P. 214.
172
Е.А. Прусская
Наиболее эмоционально эта мысль выражена у Брикара: «Эти дикие существа [бедуины] вызывают ужас. Их варварский наряд и облик, вкупе с преступлениями, которые они совершают каждый день, заставляют саму природу содрогнуться от ужаса. Они более устрашающи, чем арабы; их черные блуждающие фигуры напоминают чудовищ»1. По мнению французов,
племена арабов и бедуинов были настолько дики, что сама возможность их
приобщения к культуре вызывала сомнение. Так, Лакюе писал дяде, что
арабов «будет труднее цивилизовать, чем нас вернуть в дикое состояние»2.
Генерал Бельяр в своем дневнике отмечал: «Бонапарт окажет большую услугу Египту, если ему удастся или цивилизовать их, или истребить»3.
Что касается мамлюков, то в своих письмах и дневниках французы
отмечали их красоту4, мужество и храбрость5 и даже называли «лучшей
кавалерией мира»6. Однако, обладая более совершенной военной организацией, французы осознавали свое превосходство в бою, охотно объясняя в письмах и дневниках, почему мамлюки им проигрывают. Так, Лакюе считал, что «у мамлюков есть только отвага, мы же компетентны и
дисциплинированы»7. Врач Деженет полагал, что мамлюки «ничего не
могут противопоставить [французской] армии, кроме слепой отваги»8.
Буае констатировал, что мамлюки не имеют представлений о тактике9.
Если мамлюкам, привыкшим вести бой один на один с противником,
было странно видеть французов, совершающих четкие и слаженные маневры в строю10, то французам было удивительно получать от мамлюков
вызов на поединок. Полковник Виго-Руссильон описал случай, когда
мамлюк по-итальянски крикнул французам: «Если среди французов есть
смелый, то я его жду»11. Однако для французов ответить на такой вызов
было столь же странно, как для мамлюка – не принять его.
Journal du canonnier Bricard. P. 325.
Лакюе – дяде. 27 термидора (14 августа) // Copies of original letters. Vol. 2. Р. 125.
3
De La Jonquière C. Op. cit. Vol. 2. P. 59–60.
4
De La Jonquière C. Op. cit. Vol. 2. P. 372–375; Morand Ch. Op. cit. P. 58.
5
Лакюе – дяде. 27 термидора (14 августа) // Copies of original letters. Vol. 2. Р. 124; А. Декорче – жене. 12 фрюктидора VI года (20 августа 1798) // Ibid. P.186; Journal du capitaine
François. P. 319.
6
Бернуае – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 60; Vigo-Roussillon F. Op. сit. P. 65.
7
Лакюе – дяде. 27 термидора (14 августа) // Copies of original letters. Vol. 2. Р. 124.
8
Деженет – жене. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Ibid. Vol. 1. P. 99.
9
Буае – главнокомандующему армии Англии. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) //
Copies of original letters. Vol. 1. Р. 128.
10
Капитан Франсуа отмечал, что Клебер после второго взятия Каира показывал союзным
беям, какими маневрами владеют французы, и объяснял им, что даже при маленьком количестве войск можно победить, используя тактику и эти маневры. Journal du capitaine
François. P. 379–380.
11
Vigo-Roussillon F. Op. сit. P. 65.
1
2
Образ Востока в дневниках и письмах
173
Французы отмечали богатство одежд мамлюков1, их склонность ко
всему красивому – оружию, женщинам и лошадям2. Однако, как писал в
донесении Директории Бонапарт, вся роскошь мамлюков заключалась
только в лошадях и оружии, дома же их были бедны, как и весь Египет3.
Отсутствие тактики при ведении боевых действий отмечали французы и у других своих противников – османов. Франсуа подчеркивал, что
они дерутся, «согласно их обычаю», беспорядочно, издавая в бою ужасные крики4, и отмечал их самонадеянность и уверенность в своей силе
перед битвой у Гелиополиса5, которая, впрочем, не спасла их от поражения. Вообще же, османы в источниках личного происхождения изображались людьми свирепыми и вероломными. Брикар писал, что в битве
при Абукире «турки» повели себя вероломно: пустили впереди себя женщин в надежде на то, что французы забудут о своем долге ради обладания теми6. Он же сообщал, что жители Каира с ужасом смотрели на этих
«монстров», появившихся в городе после заключения перемирия между
французами и Портой7. Вместе с тем французы подчеркивали и храбрость османов в бою8, а Франсуа, описывая заключение Эль-Аришского
мирного соглашения, упомянул о том, что великий визирь приказал своим войскам хорошо относиться к французам и что его «полчище варваров из невольников всех наций и всех цветов» накормило и напоило
французов9. Примечательно, что среди османских боевых подразделений Франсуа называл янычаров «наиболее цивилизованными», поскольку они пытались общаться с французами, однако незнание европейских
языков не позволило им понять друг друга.
Таким образом, оценки мамлюков и османов не были однозначно отрицательными, в отличие от оценок «арабов» и «бедуинов». В то же время французы ощущали свое превосходство в цивилизационном плане
над всеми этими этническими группами, признавая их «варварами», жестокими, хоть и отважными.
Что же до остальных жителей Египта – «турок», то их французы считали отставшими в развитии из-за духа рабства и деспотизма, пронизыБернуае – жене. 4 термидора VI года (22 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 54.
Vigo-Roussillon F. Op. cit. P. 68.
Бонапарт – Директории. 6 термидора VI года (24 июля 1798) // Napoleon Bonaparte.
Correspondence générale. Vol.2. P. 194.
4
Journal du capitaine François. P. 365.
5
Ibid. P. 370. Битва при Гелиополисе состоялась 20 марта 1800 г., и армия Востока под командованием Клебера одержала решительную победу над османскими войсками.
6
Journal du canonnier Bricard. P. 371.
7
Ibid. P. 396.
8
Journal du capitaine François. P. 334; Doguereau J.-P. Op. cit. P. 127.
9
Journal du capitaine François. P. 352.
1
2
3
174
Е.А. Прусская
вающего страну. Как писал Бонапарт в отчете Директории, население
Египта «привыкло быть либо страдальцами, либо победителями, либо
тиранами, либо их жертвами»1. Рабское положение одной части населения и деспотизм другой часто отмечались участниками экспедиции.
Франсуа так писал о вступлении французских войск в Каир: «Все, что
мы видели и слышали, выдавало страну рабства»2. Бернуае изумлялся
тому, что египтяне так быстро покорились оккупантам: «Мы были удивлены, что нация столь великая и многочисленная, казавшаяся столь гордой, смогла так быстро подчиниться без сопротивления иностранному
господству. Я думаю, это проистекает из образа правления, основанного
на деспотизме. Представители такого правления являются обычно угнетателями, которые не знают других законов, кроме своих многочисленных капризов»3.
Соответственно, дух рабства, по мнению французов, делал жителей
невежественными, тормозя их развитие. Лакюе писал своему дяде: «Жители, униженные рабством, опустились до состояния дикарей и сохранили от [прежней] цивилизации только суеверия и религиозную нетерпимость. Я обнаружил их совершенное сходство с народами южных морей,
описанными Куком и Фостером»4; То есть для французов жители Египта
явно стояли на более низкой ступени развития, чем европейцы, и являются варварами, как они их не раз называли в своих сочинениях. Бонапарт также отмечал, что варварство в Египте «достигло своего пика»5.
Поэтому в источниках личного происхождения, особенно представителей высшего командования, не раз повторялась мысль о том, что французы должны цивилизовать местных обитателей, приобщив их к европейскому образу жизни. Об этом писал Бонапарт Клеберу в июле 1798 г.,
давая инструкции по обращению с местным населением: «Необходимо
постепенно приучать население к нашим манерам и нашему взгляду на
вещи»6. В августе того же года Мену писал в отчете Бонапарту о смягчении нравов египтян по отношению к французам, которые взывают к голосу их разума7. По мнению Мену, укрепление позиций французов в
Египте зависит только от «нравственных качеств» завоевателей. ГенераБонапарт – Директории. 16 вандемьера VII года (7 октября 1798) // Napoleon Bonaparte.
Correspondence générale. Vol. 2. P. 513.
2
Journal du capitaine François. P. 223.
3
Бернуае – жене. 12 термидора VI года (30 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 64.
4
Лакюе – дяде. 27 термидора VI года (14 августа 1798) // Copies of original letters. Vol. 2.
P. 125.
5
Бонапарт – Ж. Бонапарту. 7 термидора VI года (15 июля 1798) // Napoleon Bonaparte.
Correspondence générale. Vol.2. P. 199.
6
De La Jonquière C. Op. cit. V. 2. P. 101.
7
Ibid. V. 2. P. 517.
1
Образ Востока в дневниках и письмах
175
лу Бельяру принадлежала идея о том, что арабские племена надо либо
«уничтожить силой – но это варварский способ, либо же цивилизовать,
заставить их забыть пастушескую жизнь и независимость, превратить,
насколько это возможно, в земледельцев»1. То есть, считая себя представителем более просвещенного и цивилизованного народа, Бельяр предпочитал не опускаться до уровня тех, кого считал варварами, но считал,
что лучше «подтянуть» их до уровня французов.
Образ жизни и обычаи жителей Египта
В дневниках и корреспонденции участники французской экспедиции
описывали нравы и обычаи египтян, отмечали характерные черты их образа жизни, постоянно подчеркивая огромную разницу между укладом
жизни в Европе и на Востоке. По свидетельству Клебера, Бонапарт объяснял солдатам, что они находятся в Египте «среди людей, у которых
нравы, культ, привычки и повадки, даже наиболее незначительные, полностью отличаются от наших»2, а потому необходимо уважать и не нарушать местный образ жизни. Однако слишком большая культурная разница создавала определенные препятствия в этом. Жоффруа Сент-Илер
эмоционально восклицал, что все нравы и обычаи здесь полностью противоречат французским3, а Брикар констатировал, что образ жизни местного населения поверг армию в ужас4.
По мнению французов, на местных жителей, которых они характеризуют эпитетами «ленивые канальи»5 и «жестокие дикари»6, оказало влияние общее рабское положение страны, сделав их невежественными и
пассивными. Поэтому чаще всего «турки» описывались как праздные
люди, единственным времяпрепровождением которых является курение
наргиле. Так, в письме родителям Буае описал следующий образ турка:
«Представьте себе человека бесстрастного, принимающего события как
есть и ничему не удивляющегося, который, с трубкой во рту, занят лишь
тем, что просиживает задницу возле своих дверей на скамейке или перед
домом какого-либо вельможи и так проводит весь день, не слишком беспокоясь о своей семье и детях»7. Подчеркивая пассивность жителей КаиIbid. Vol. 5. P. 262.
Kleber J.-B. Carnets d’ Égypte // L’état-major de Kleber en Égypte.1798-1800. D’après leurs
carnets, journaux, rapports et notes / Éd. par S. Le Couëdic. P., 1997. P. 21.
3
Сент-Илер – Ж. Кювье // Geoffroy Saint-Hilaire É. Op. cit. P. 80.
4
Journal du canonnier Bricard. P. 314.
5
Дама – Клеберу. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 1.
P. 73.
6
Деженет – жене. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Ibid. Vol. 1. P. 99.
7
Буае – родителям. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) // Ibid. Vol. 1. P. 143.
1
2
176
Е.А. Прусская
ра, Бернуае отмечал, что, если животное умирает на улице, его не спешат
убирать, и оно лежит там, пока не иссохнет1. Состояние всеобщей лености передалось даже оккупантам. По свидетельству Малюса, французы,
почувствовавшие при въезде в Каир необходимость «отказаться от европейских привычек и перенять обычаи страны»2, первым делом заимствовали как раз эту негативную сторону местных нравов – предались праздности3.
Участники экспедиции постоянно подчеркивали и другую черту
местных жителей – крайнюю невежественность. Брикар отмечал, что
жители деревень даже не знают, сколько им лет: «Единственно те, кто
побогаче, имеют несколько большую осведомленность, а в целом они
живут как дикие животные»4. Впрочем, и о горожанах он был не намного
более высокого мнения: «Городские люди чуть больше приобщены к
культуре, они всегда довольно ловки в обмане, ничего не сделают, если
вы не держите в руке монеты; одновременно нахальные, крикливые,
злобные и довольно робкие, они всегда преданы своей трубке»5. Отмечая
невежественность египтян, Бонапарт в отчете Директории писал, что
они «предпочитают пуговицу нашего солдата экю в шесть франков»6. Об
этом же сообщал и Бернуае с более подробными объяснениями: в одной
из деревень солдаты были поражены тем, что местные жители, продавая
им продукты, брали плату не деньгами, а пуговицами. По мнению портного, разгадка проста: «В этой стране женщины вставляют монеты в качестве украшения в прически, а наши пуговицы с дырками легко спутать
с деньгами. Как видишь, это проистекает из довольно недалеких взглядов и обнаруживает состояние невежества, в которое погружены эти
люди»7.
Соответственно, на фоне невежественных египтян французы преисполнялись убеждения в собственном культурном превосходстве, и потому в дневниках и письмах не раз приводили сцены, подчеркивавшие таковое. Вот как Франсуа описал вход армии в Каир: «Отличие нашей
одежды от той, что принята на Востоке, пышность облачения наших генералов (кроме Бонапарта) и простота нашего оружия, естественная
жизнерадостность наших характеров, из-за которой казалось, что мы все
Бернуае – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 68.
L’agenda de Malus. Op. cit. P. 68–69
3
Ibid.
4
Journal du canonnier Bricard. P. 326.
5
Ibid.
6
Бонапарт – Директории. 6 термидора VI года (24 июля 1798) // Napoleon Bonaparte.
Correspondence générale. Vol. 2. P. 194.
7
Бернуае – жене. 12 термидора VI года (30 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 58.
1
2
Образ Востока в дневниках и письмах
177
время смеемся, чему воображение турок подсказывало совсем иное объяснение; – все подобные особенности только усиливали величайшее
изумление этих людей, не знавших культуры»1. В письмах Бернуае приводится несколько подобных сцен, сопровождаемых восхвалением определенных черт характера французов, оттеняемых окружающей атмосферой рабства и невежества. Например, портной описал случай, когда двое
гренадеров после битвы у Пирамид схватили мамлюка и решили снять с
него богатую красивую одежду, а потом убить, но Бернуае подбежал к
ним со словами увещевания, настаивая на том, что французы, в силу своего развития, должны руководствоваться гуманностью в действиях:
«Я знаю, что мы – французы, и что, сражаясь за славу, независимость и
свободу нашей нации, мы должны отличаться [от остальных]. Мы не
должны подражать рабам, которые стали жестокими варварами только
потому, что повинуются своим хозяевам и тиранам»2. По словам портного, на этот шаг его побудила исключительно гуманность, в результате
чего мамлюка не только не убили, но и отправили к врачу. Удивление
«восточного человека» был столь велико, что он начал предлагать деньги
гренадерам за свое спасение, однако те отказались их взять. То есть
именно на фоне местных жителей и их законов французы видели себя в
более выигрышном свете и осознавали себя как нацию, которая благодаря Революции познала высшую справедливость и должна нести ее
другим народам.
Впрочем, в источниках личного происхождения отмечалось не только
варварство, но и положительные стороны жителей Египта. Так, Буае писал о трудолюбии феллахов3, Виго-Руссильон – о гостеприимстве4, а
Бернуае – о чувствительности и мягкости египтян5. Более того, были
примеры, когда в результате личных контактов с кем-либо из местных
жителей мнение французов относительно них менялось на более положительное. Тот же Бернуае описал случай, когда торговец-мусульманин
в лавке с лекарственными травами, видя, что портной изнурен болезнью,
напоил его лечебным сиропом, хотя тот попросил всего лишь стакан
воды. Бернуае, по его словам, насторожился и подумал, что, возможно,
Journal du capitaine François. P. 222.
Бернуае – жене. 12 термидора VI года (30 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 60.
3
Буае – родителям. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) // Copies of original letters. Vol. 1.
P. 145.
4
Vigo-Roussillon F. Op. cit. P. 69–70. Примечательно, что Виго-Руссильон описал именно
персональное гостеприимство, а не благожелательное отношение египтян. По его словам,
шейх деревни, к которому он обратился за фуражом для армии, сообщил через переводчика,
что гренадеру повезло быть гостем шейха и что если он голоден, тот его накормит, однако
снабжать весь отряд не будет.
5
Бернуае – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 81.
1
2
178
Е.А. Прусская
ему дали отравленный напиток, и только придя домой и расспросив своего переводчика, он осознал благие намерения мусульманина и был глубоко тронут ими1.
Что касается условий жизни египтян, то облик восточного города поражал французов несхожестью с европейскими городами. Даже столица,
Каир, не оправдала чаяний французов увидеть богатый город, на что надеялись участники экспедиции. Каир не соответствовал их представлениям о том, какой должна быть столица. Такую мысль точнее всего формулирует Моран: «Этот город, который турки считают вторым [по значимости] в своей огромной империи, жители Африки признают столицей
мира, центром богатства, роскоши и величия, а арабы Йемена и Хиджаза, великих пустынь и остальные мусульмане глубоко почитают, называя
«Святым», «Победоносным», «Любимым городом Пророка», «Садом наслаждений», выглядит для европейца всего лишь огромной, бедной и
грязной деревней»2.
Отдельной темой в источниках личного происхождения является
тема женщин и семьи. Жоффруа Сент-Илер описал, как французы были
удивлены тем почтением, которое младшие оказывают старшим. По его
словам, когда на обеде у одного из шейхов французы пригласили внука
хозяина сесть за стол, тот «покраснел так, словно мы ему предложили
совершить преступление», а его отец объяснил, что внук «никогда не решится сесть в присутствии сидящего деда, и тем более есть перед ним,
поскольку глубокое почтение к деду для него закон»3.
Французы хорошо знали, что мусульмане могут иметь несколько жен,
но с числом и статусом таковых путались. Деженет писал, что у мужчины может быть четыре законные жены, помимо наложниц4. Брикар утверждал, что законная жена может быть только одна, но наряду с ней
могут быть и другие, как он называет их, «любовницы в доме», в таком
количестве, какое позволяют средства мужа – вплоть до двадцати. Бернуае писал просто о «множестве жен», которых может взять себе мусульманин при условии, что сумеет их содержать. Бернуае также писал о том,
что мусульманки, как правило, не выходят замуж за человека другой религии, поскольку в таком случае, «согласно принципам Магомета и законам этой страны, она будет проклята в том мире и лишится головы в
этом» 5.
Бернуае – жене. Без даты // Ibid. P. 68–69.
Morand Ch. Op. cit. P. 75.
3
Сент-Илер – Кювье // Geoffroy Saint-Hilaire É. Op. cit. P. 76.
4
Деженет – жене. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 1. P. 100.
5
Бернуае – кузену. 12 брюмера VII года (30 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 94.
1
2
Образ Востока в дневниках и письмах
179
Многие участники экспедиции подчеркивали строгость нравов «турок» по отношению к женщинам. Брикар утверждал: «Их нравы крайне
жестоки: женщина, уличенная в измене спутнику жизни, приговаривается к смерти»1. По свидетельству Клебера, европейским женщинам, прибывшим с армией, тоже несколько раз приходилось сталкиваться с нетерпимостью «турок», бросавших им вслед камни или оскорбления. Однако, по словам генерала, со временем местные жители стали вести себя
по отношению к европейским женщинам более уважительно2. Впрочем,
уже упоминавшийся выше очевидец событий египтян аль-Джабарти
считал, что француженки сами вели себя очень развязно: «Некоторые из
прибывших в Египет французов привезли с собой своих жен... Эти женщины со смехом и хохотом разъезжали по улицам верхом на лошадях и
ослах, погоняли их во всю прыть, заигрывая с везущими их погонщиками и с разными подонками из простого народа. К ним тянулись низкие и
наиболее развратные женщины легкого поведения»3.
Французы отмечали не только суровость «турок» по отношению к
женщинам, но жестокость других местных обычаев. Как подчеркивал
Догеро, после второго восстания в Каире горожане, принявшие участие в
нем, очень боялись мести со стороны французов, «которая, согласно нравам Востока, должна была быть ужасной»4. Франсуа писал о традиции
кровной мести, которую называет «священной» для мусульман, поскольку «их пророк ее предписывает в Коране»5. По его словам, этот обычай
состоит в том, что родители убийцы платят родителям убитого определенную сумму денег, после чего последние прекращают всякое преследование убийцы. По словам Франсуа, Мену, став главнокомандующим, решил упразднить эту практику как противоречившую «законам божественным и человеческим», однако эта мера имела обратный эффект:
египтяне, которые отныне не могли договориться о выкупе убийцы, стали
мстить и убивать в ответ. Примечательно, что Франсуа выступает против
упразднения этого, казалось бы, с европейской точки зрения варварского
обычая, хотя и считает его предрассудком: «Опасно слишком резко ущемлять предубеждения народа, над которым мы собираемся властвовать»6.
Таким образом, хотя в сочинениях участников экспедиции и прослеживался мотив необходимости «цивилизовать» население Египта, тем не
менее зачастую сами оккупанты действовали отнюдь не цивилизованны1
2
3
4
5
6
Journal du canonnier Bricard. P. 327.
Journal des opérations du général Kleber // L’état-major de Kleber en Égypte. P. 31.
Ал-Джабарти. Указ. соч. С. 409–410.
Doguereau J.-P. Op.cit. P. 170.
Journal du capitaine François. P. 402.
Ibid.
180
Е.А. Прусская
ми методами, согласуя свои действия с местными обычаями. Одним из
ярчайших примеров является жестокая казнь Сулеймана из Алеппо, ранее убившего генерала Клебера. По приговору военного трибунала преступнику сожгли правую руку, а потом посадили его на кол, вынудив
долго и мучительно умирать под палящим солнцем. Очевидно, таким образом руководство армии хотело, образно выражаясь, говорить с «людьми Востока» на их языке.
Уже в первые месяцы пребывания в Египте Бонапарт написал из Каира генералу Зайончеку в провинцию Менуф: «Необходимо, чтобы Вы
обращались с турками как можно более жестоко. Каждый день здесь отрубают по три головы и проносят их по Каиру; это – единственный способ подчинить себе этих людей»1. То же он писал и генералу Мену, отмечая, что каждый день в Каире отрубают по 6–7 голов: «Если до сих пор
мы должны были осторожно обращаться с ними [местными жителями],
чтобы опровергнуть те пугающие слухи о нас, что предшествовали нашему приходу, то теперь, наоборот, надо взять тот тон, который понятен
этим покорным людям; а условие их покорности – страх»2.
Не все участники экспедиции, считавшие себя более цивилизованными и просвещенными по сравнению с «дикими» и «невежественными»
египтянами, одобряли подобную политику командования армии. Так,
Бернуае с осуждением заметил, что французский отряд очень жестоко
собирал налоги с жителей деревни близ Каира, подвергая должников наказанию палками. Это возмутило его и комиссара Дюваля, и они вместе
порицали Бонапарта за то, что он не заменил подобный вид принуждения на более гуманный. Портной весьма эмоционально рассуждал о том,
что республиканские законы должны «делать людей счастливыми и рассматривать их как братьев», а на деле получается, что французы в Египте
руководствуются не этими законами, а «подражают примеру самых жестоких тиранов, чтобы взыскать налоги с селян»3. Бернуае жалел несчастных жителей, подвергающихся такой несправедливости: «Нас самих оскорбляет больше всего то, что Бонапарт использует те же методы,
что и мамлюки»4. Также Бернуае называл несчастными жертвами тех
зачинщиков восстания в Каире, которых предали смерти, и явно не одобрял то, что их казнили без суда5.
Бонапарт – генералу Зайончеку. 12 термидора VI года (30 июля 1798) // Napoleon
Bonaparte. Correspondence générale. Vol. 2. P. 222.
2
Бонапарт – генералу Мену, 13 термидора VI года (31 июля 1798) // Napoleon Bonaparte.
Correspondence générale. Vol. 2. P. 224–225.
3
Бернуае – жене. Без даты. // Bernoyer F. Op. cit. P. 85.
4
Ibid. P. 86.
5
Ibid. P. 91.
1
Образ Востока в дневниках и письмах
181
Однако не только высшее командование, но и рядовые участники
экспедиции, хотя и считали себя стоящими на более высокой ступени
цивилизации, чем египтяне, и почитали себя носителями идей Французской революции, совершали дела, абсолютно несовместимые с идеями о
всеобщем равенстве и братстве. Участники экспедиции не только без
возмущения упоминали о существовавшей на Востоке работорговле, но
и сами охотно приобретали невольников. Тот же ревнитель всеобщего
«братства» Бернуае подробно рассказывает, как выбирал себе рабынь
на рынке1. Догеро, описывая невольничий рынок, утверждал: «Черные
рабы в Египте находятся в счастливом положении; женщин покупают,
чтобы они составили компанию другим женщинам или занимались работой по дому, мужчин – чтобы помогали в лавке, и зачастую они становятся приемными детьми своих хозяев. Их покупают только богатые
люди, и судьба у рабов намного более счастливая, чем у египетских
бедняков»2. Жоффруа Сент-Илер также подчеркивал, что рабство в
Египте не похоже на рабство в Америке и больше похоже на усыновление – два его невольника называли его «отцом»3. Хотя законы Французской республики провозгласили отмену рабства, и оно подвергалось
беспощадной критике в многочисленных сочинениях французских авторов4, тем не менее французы в Египте не воспринимали его как что-то
противоестественное.
Ислам в восприятии французов
С самого начала пребывания в Египте высшее командование Восточной армии призывало солдат уважать местные обычаи, в том числе религиозные5. Бонапарт в обращении к армии кратко разъяснил основы религии местных жителей и то, как вести себя по отношению к ним: «Люди,
с которыми мы собираемся жить, – магометане. Первый догмат их веры
гласит: “Нет Бога, кроме Бога, и Магомет – его пророк”. Не противоречьте им; поступайте с ними так, как мы поступали с евреями и с итальянцами; оказывайте почтение их муфтиям и имамам, как вы оказывали его
раввинам и епископам; проявляйте по отношению к церемониям, которые предписывает Коран, к мечетям, ту же терпимость, которую вы проБернуае – кузену. 12 брюмера VII года (30 июля 1798) // Ibid. P. 98–100.
Doguereau J.-P. Op.cit. P. 26.
3
Сент-Илер – профессорам музея // Geoffroy Saint-Hilaire É. Op. cit. P. 122.
4
Подробнее см.: Derbyshire Seeber E. Anti-slavery opinion in France during the second half of
the eighteenth century. N.Y., 1937.
5
О религиозной политике Бонапарта см.: Кириллина С. А. Исламские институты
Османского Египта в XVIII – первой трети XIX века. Lewiston; Queenston; Lampeter, 2000.
С. 212–263.
1
2
182
Е.А. Прусская
являли к монастырям и синагогам, к религиям Моисея и Иисуса Христа»1.
Каким оказалось впечатление от непосредственного соприкосновения с исламом у участников экспедиции, имевших уже некоторое представление об этой религии? Основной характеристикой ислама («магометанства» или «исламизма», как они его называли) французы считали
фанатизм. Брикар писал, что жители «соблюдают их [религиозные] законы с большой строгостью», а потому, во избежание бунта, надо не
мешать им отправлять свой культ2. Догеро отмечал, что во время Каирского восстания «повстанцы демонстрировали такую энергию, на которую в этой стране вдохновляет только религия»3. Бернуае считал, что
султан смог побудить к восстанию жителей Египта, поскольку «османский двор прекрасно знает о фанатизме египтян, считающемся одним из
самых сильных на Востоке»4. Он же подчеркивал, что именно мусульманские священнослужители разжигали толпу «коварными и бунтарскими проповедями, в которых взывали к авторитету Бога и его пророка,
чтобы еще больше возбудить это сборище бешеных; это – великое средство, которое служители культа используют, чтобы всколыхнуть и привести в действие правоверных»5. Франсуа писал про фанатизм Сулеймана, убийцы Клебера: он отправился на «священную войну» против французов, ожидая, что за это его ждет райская жизнь, и во время мучительной
казни держался очень стойко6.
Эту преданность местного населения религии французы пытались использовать в своей политике по отношению к нему. С самого начала пребывания французов в Египте ими распространялись прокламации на
арабском языке, в которых Бонапарт заверял египтян в своих самых лучших намерениях: «...Я больше, чем мамлюки, поклоняюсь Богу всевышнему и почитаю пророка и его великий Коран»7. Жобер писал по этому
поводу другу: «Вы, парижане, возможно, будете смеяться над этой магометанской прокламацией главнокомандующего. Это – настоящий цирк,
но она произвела большой эффект»8. По-видимому, солдаты действительно считали, что местное население способно поверить сказанному в этих
Bourrienne, L.A. Mémoires de Bourrienne sur Napoléon, le Directoire, le Consulat, l’Empire et
la Restauration. Vol. 3. P., 1829. P. 77–78; Бернуае – жене. 4 термидора VI года (22 июля 1798)
// Bernoyer F. Op. cit. P. 44–45.
2
Journal du canonnier Bricard. P. 317.
3
Doguereau J.-P. Op. cit. P. 169.
4
Бернуае – жене. 30 нивоза VII года (9 января 1799) // Bernoyer F. Op. cit. P. 128.
5
Бернуае – жене. Без даты // Ibid. P. 88.
6
Journal du capitaine François. P. 390, 396–397.
7
Ал-Джабарти. Указ. соч. С. 54.
8
Жобер – Жоберу. 20 мессидора VI года (8 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 1.
P. 26.
1
Образ Востока в дневниках и письмах
183
прокламациях, и сами использовали подобную демагогию в общении с
местными жителями. Так, Буае в письме родителям привел историю о
том, как шейх одной из деревень, куда пришли французы, вышел навстречу им вместе со всем населением и спросил, «какое право имеют христиане захватывать страну, которая принадлежит Великому Султану (Grand
Seigneur)». На это предприимчивый француз ответил: «Сие произошло
по воле Бога и его Пророка Магомета, которые нас сюда привели»1. После
этого шейх, по словам Буае, спросил, поставил ли король Франции султана в известность о подобном действии и вообще как поживает король.
Буае заверил его, что король договорился с султаном и прекрасно себя
чувствует, после чего шейх поклялся Буае в своей дружбе. Как видим,
французы не только пытались играть на религиозных чувствах египтян,
но и пользовались также их неосведомленностью в мировой политике.
Хотя в источниках личного происхождения нет ни одного подробного
описания религии ислама, тем не менее участники экспедиции не раз
упоминали о ее отдельных сторонах или о своих представлениях о ней.
Так, Бернуае отмечал, что слова «Нет Бога, кроме Бога, и Магомет – его
Пророк» настолько священны для мусульманина, что, произнесенные
противником-иноверцем во время боя на арабском языке, они могут спасти ему жизнь2. Как уже было показано выше, французы подчеркивали,
что многие стороны жизни мусульман регламентируются нормами их религии – «законом Магомета»: запрет на вино, традиции брака, кровная
месть, предписания соблюдать чистоту и т.д. Вийер дю Терраж также отмечал, что местные жители были поражены, когда увидели французов в
зеленой одежде, ведь «этот цвет предназначен у них потомкам Магомета»3.
Поскольку французы столкнулись с «восстанием Махди»4, этот персонаж также упоминался в источниках личного происхождения. Например, Догеро писал, что Махди – это «ангел, предвещавшийся Пророком
в Коране», «который должен спуститься с небес»5, и рассказывал про
Буае – родителям. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) // Ibid. P. 139–140.
Бернуае – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 79. Бернуае приводит слова шахады (араб.
«свидетельство»), искреннее произнесение которой является условием принятия ислама.
3
De Villiers du Terrage É. Op. cit. P. 72.
4
Махди (араб. «ведомый») – в исламе провозвестник конца света, аналог Мессии, последний преемник пророка Мухаммада. В мировой истории известно несколько «восстаний
Махди», самое знаменитое из которых – восстание в Судане в 1881 г. против англичан.
Французы же во время египетской экспедиции столкнулись с первым подобным восстанием в долине Нила. Оно охватило запад Дельты, в частности район Даманхура в 1789–1799 г.
Во главе него стоял некий магрибинец, провозгласивший себя Махди. Восстание было подавлено французами в июне 1799 г.
5
Doguereau J.-P. Op.cit. P. 122. Догеро излагает неверную информацию. Махди не
упоминается в Коране (только в хадисах) и не является ангелом.
1
2
184
Е.А. Прусская
«самозванца», объявившего себя Махди. Примечательно, что и сам Бонапарт пытался использовать образ Махди в своих целях. По свидетельству Жоллуа, в декабре 1798 г. на заседании Института Египта Бонапарт
рассказал о «прокламации жителям Египта, в которой сообщал, что ведает все секреты их сердца. Стиль этой прокламации был совсем
пророческим»1. Аль-Джабарти приводит эту прокламацию в своей хронике2. В другом же своем сочинении, которое велось непосредственно в
период французской оккупации и затем легло в основу вышеупомянутой
хроники, он сопровождает ее возмущенным комментарием: «Я обязательно хочу привести основную часть этого послания, написанного от
имени главнокомандующего, поскольку в нем содержатся обман, слабоумная ложь и наглые притязания на пророчество и появление Махди»3.
В дневниках и корреспонденции существует довольно много описаний так называемых дервишей и вообще проявлений суфизма. Детрое
писал, что на празднике в честь дня рождения Пророка присутствовали
дервиши и что «люди очень почитают этих фанатиков, у которых длинные волосы и неопрятная одежда». Детрое поразил один из ритуалов
дервишей, во время которого они, встав в круг, все вместе раскачивались
до полного изнеможения от своих «неистовых движений» и некоторые
из них, как он слышал, даже умирали от этого4. Малюс также описал
«безумцев», которые доводят себя до изнеможения повторяющимися
движениями и падают с пеной у рта, «изнуренные усталостью или яростью». По его словам, это и есть дервиши, которым «позволено все; многие из них бегают по улицам в различное время года голыми, как обезьяны. Они живут только подаянием»5. Увидев, как один из дервишей
упал замертво, Вийер дю Терраж заметил: «Эти суеверные люди вызвали
у меня жалость и презрение»6. Очевидно, французы созерцали подобные
картины с недоумением, находя в них подтверждение своей уверенности
в невежестве египтян. Если при Бонапарте и Клебере французская адмиJollois J.-B.-P. Op. cit. P. 76.
«Знайте также, что я могу открыть то, что таится в сердце каждого из вас, потому что, как
только я взгляну на человека, я проникаю в его душу и познаю то, что в ней сокрыто, хотя
бы я ни словом не обменялся с ним. Однако придет время, настанет день — и вы убедитесь
воочию, что все сделанное и учрежденное мною есть предначертания бога, которые неминуемо осуществляются. Как ни старайся человек — он не может уйти от своей судьбы или
воспрепятствовать исполнению предначертаний божьих, которые всевышний осуществляет моими руками. Хвала и честь тем, кто, поспешив объединиться со мной, проявит усердие
вместе с благонамеренностью и чистосердечием души». Ал-Джабарти. Указ. соч. С. 130.
3
Тāр͞и͜х муддат аль-Фаранс͞ис би Мыс̣р. Al-Jabarti’s Chronicle of the First Seven Months of the
French Occupation of Egypt. Leiden, 1975. С. 95 ( P. 119).
4
De La Jonquière C. Op. cit. Vol. 2. Р. 481–482.
5
L’agenda de Malus...Op. cit. P. 90.
6
Ibid. P. 72.
1
2
Образ Востока в дневниках и письмах
185
нистрация старалась соблюдать все местные традиции, не осознавая, что
суфийские праздники, которые они отмечали наряду с «официальными»
мусульманскими, не одобряются богословами аль-Азхара1 и относятся,
скорее, к народной культуре2, то в командование Мену, когда шейхи дивана подтвердили, что действия дервишей противоречат религии, было
приказано их арестовывать.
Участники экспедиции вполне осознавали основы религиозной политики Бонапарта по отношению к мусульманам и поддерживали ее.
Так, Франсуа отмечал, что шейхи дивана искренне верили Бонапарту,
который уверял их, что «отрекся от веры в Троицу, чтобы исповедовать
только веру в Единство, которая является основной в религии, проповедуемой Магометом»3. Кроме того, по его словам, обращение генерала
Мену в ислам, обещание Бонапарта построить в Египте мечеть, способную соперничать со Святой Софией в Стамбуле, и его религиозная политика в целом «обеспечили дружеское расположение турок, которые
его [Бонапарта] называли “мечом Бога”»4. Брикар также признавал религиозную политику Бонапарта политически обоснованной5.
Однако сам Бонапарт прекрасно осознавал зыбкость положения
французов и ненадежность поддержки мусульман. Он не забывал о значимости опоры на христиан и старался играть на их противоречиях с
мусульманским большинством. Перед отъездом из Египта Бонапарт писал в инструкции Клеберу: «Христиане всегда останутся нашими друзьями. Однако не нужно позволять им становиться слишком дерзкими,
чтобы турки не относились к нам с тем же фанатизмом, какой испытывают по отношению к христианам, ибо это разрушит все возможности
примирения»6. Франсуа, описывая недостатки политики Мену, в частности вменял ему в вину то, что тот удалил коптов из дивана и заменил
их мусульманами, которые не были столь же преданы главнокомандую1
Так, аль-Джабарти, как ученый-богослов аль-Азхара, осуждающе относился к подобным
торжествам и описывал их следующим образом: «Жители радовались сборищам, развлечениям и увеселениям, которые происходили теперь во всем квартале, так как это соответствовало нраву простого народа, в большинстве своем от природы склонного к распущенности и легкомыслию. Таковы по характеру и французы» (Ал-Джабарти. Указ. соч. С. 136).
Более того, он считал одной из причин такого количества праздников, в особенности суфийских, «возможность отступить от законов шариата, встречаться с женщинами, удовлетворять свою похоть, развлекаться и делать все то, что запрещено» (Там же. С. 231).
2
Там же. С. 481, прим. 43.
3
Journal du capitaine François. P. 338–339.
4
Ibid. P. 339.
5
Journal du canonnier Bricard. P. 355.
6
Бонапарт – Клеберу. 5 фрюктидора VII года (22 августа 1799 г.) // Copies of original letters.
Vol. 3. Р. 11.
186
Е.А. Прусская
щему1. В целом же, в источниках личного происхождения содержится
довольно мало информации о христианах Египта и об их взаимоотношениях с мусульманами. Дама в письме матери отмечал, что из миллиона
жителей Каира около 60 000 – христиане, которые «очень спокойны и
достаточно любят французов»2. Бернуае сообщает о своем разговоре с
одним из египетских христиан, который признался, что выросшие среди
мусульманского большинства христиане переняли не только многие их
обычаи, но и религиозные принципы3.
Таким образом, в источниках личного происхождения уделялось не
слишком много внимания описанию религии ислама и межконфессиональным взаимоотношениям и приводились на сей счет лишь отрывочные сведения. Ислам изображался в дневниках и письмах религией фанатиков, с помощью которой священнослужители и султан могли манипулировать легко возбуждаемой толпой, а сами описываемые ритуалы
и традиции трактовались как суеверия. Тем не менее в отличие от прессы Восточной армии в дневниках и письмах не акцентировалось внимание на межконфессиональное противостояние местных христиан и мусульман.
***
Итак, образ Востока в источниках личного происхождения отличался
от того, который насаждался командованием французской армии. Египет был для участников экспедиции страной тяжелого климата, невежественного народа и поразительной нищеты, а потому главным желанием
солдат и ученых было скорейшее возвращение домой. Именно в сравнении с местными жителями, с их привычками, обычаями, религией и образом жизни французы осознавали свое превосходство в культурном
плане. На примере жителей Египта оккупанты формировали суждение о
«жителях Востока» вообще и делали общие выводы относительно привычек и обычаев, присущих, по их мнению, всему Востоку. Именно эти
«жители Востока» (les Orientaux) и были для французов теми «Другими», в сравнении с которыми оккупанты ощущали свое культурное превосходство и выделяли такие идентифицирующие черты своего характера, как великодушие, гуманность, просвещенность. Соответственно в
сочинениях участников экспедиции звучит мотив о необходимости
«подтянуть» жителей Востока до уровня французов, высказывается
убеждение в необходимости распространения ценностей Французской
1
2
3
Journal du capitaine François. P. 401-402
Дюма – матери. 29 термидора (16 августа) // Copies of original letters. Vol. 2. P. 153.
Бернуае – кузену. 12 брюмера VII года (30 июля 1798) // Bernoyer F. Op. cit. P. 101.
Образ Востока в дневниках и письмах
187
революции. Однако сами французы далеко не всегда спешили применять эти идеи на практике, предпочитая на «невежественном» и «жестоком», по их мнению, Востоке действовать «принятыми здесь» способами. То есть сложившийся образ Востока определял и политику французов по отношению к нему. Сформировавшийся у французов образ
восточных людей – раболепных и пассивных – нередко побуждал участников экспедиции на такие действия по отношению к ним, которые порою возмущали даже некоторых из их соотечественников. Дальнейшему
развитию этого образа способствовали и обобщения относительно «восточных людей», которым приписывались специфические черты и обычаи. Такими обобщениями источники личного происхождения просто
изобилуют.
Список литературы
Ал-Джабарти, ‘Абд Ар-Рахман. Египет в период экспедиции Бонапарта
(1798–1801) / Перевод, предисловие и примечания И.М. Фильштинского. [Al-Djabarty Abd Ar-Rahman. Egipet v period ekspeditsii Bonaparta] М.,
1962.
Кириллина С.А. Исламские институты Османского Египта в XVIII – первой
трети XIX века. [Kirillina S.A. Islamskie instituty Osmanskogo Egipta v XVIII –
pervoj treti XIX] Lewiston; Queenston; Lampeter: The Edwin Mellen Press, 2000.
Прусская Е.А. Французская пресса в Египте о мусульманском Востоке (1798–
1801) // Французский ежегодник 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны
1812 года. М., 2012. С. 223–251. [Prusskaya E.Frantsuzskaya pressa v Egipte about
Muslim Orient // Frantsuzskij ezhegodnik 2012: 200-letnij ubilej Otechestvennoj
vojny 1812 goda. M., 2012. S. 223–251].
Al-Jabarti’s Chronicle of the First Seven Months of the French Occupation of
Egypt. Leiden, 1975.
Bernoyer F. Avec Bonaparte en Égypte et en Syrie: 1798–1800. 19 lettres inédites //
Pr. par Ch. Tortel. P.,1981.
Bourrienne, L.-A. Mémoires de Bourrienne sur Napoléon, le Directoire, le Consulat,
l’Empire et la Restauration. Vol. 3. P., 1829
Copies of original letters from the army of general Bonaparte in Egypt, intercepted
by the fleet under the command of admiral Lord Nelson. 3 vols. L., 1799–1801.
De La Jonquière C. L’Expédition d’Égypte (1798–1801) / Nov. éd. par J. Garnier.
5 vols. P., 2003.
Derbyshire Seeber E. Anti-slavery opinion in France during the second half of the
eighteenth century. N.-Y., 1937.
Doguereau J.-P. Journal de l’expédition d’Égypte. Éd. par C. de La Jonquière.
P., 1997.
188
Е.А. Прусская
Geoffroy Saint-Hilaire É. Lettres écrites d’Égypte à Cuvier, Jussieu, Lacépède,
Monge, Desgenettes, Redouté jeune, Norry, etc., aux professeurs du Muséum et à sa
famille / Pub. par le Dr. E.-T. Hamy. P., 1901.
Journal du canonnier Bricard (1792–1802) // Pub. par A. et J. Bricard. P., 1891.
Journal du capitaine François (dit le Dromadaire d’Égypte), 1792–1830 // Pr. par
J. Jourquin. P., 2003.
Kleber J.-B. Carnets d’ Égypte // L’état-major de Kleber en Égypte.1798–1800.
D’après leurs carnets, journaux, rapports et notes // Éd. par S. Le Couëdic. P., 1997.
L’agenda de Malus; souvenirs de l’expédition d’Égypte, 1798–1801 // Pub. par le
général Thoumas. P., 1892.
Morand Ch. Lettres sur l’expédition d’Égypte: de l’Italie à la prise du Caire;
suivies de son Carnet de route de chef de brigade : de Rome à Assouan. 1798–1799 //
Éd. par le comte Morand. P., 1998.
Vigo-Roussillon F. Journal de campagne: 1793–1837. P., 1981.
Т. Ленц
ФРАНКО-МАРОККАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
В ПЕРИОД КОНСУЛЬСТВА И ИМПЕРИИ
Хотя Магриб обладал в глазах французов меньшей привлекательностью, чем Ближний Восток, наполеоновское правительство и деловые круги прекрасно сознавали
его значение. Из всех магрибских государственных образований Марокко могло
стать для Франции наиболее интересным партнером. Эта сохранившая свою независимость страна с тысячелетней историей была единственным средиземноморским мусульманским государством, не зависевшим от Османской империи, в то
время как три другие территории – Алжир, Тунис и Триполи – номинально подчинялись османскому султану. Марокко не отказывалось иметь торговые отношения с
Европой, вело борьбу с пиратством и имело государственное устройство современного (хотя и несколько непонятного для европейцев) типа. Оно контролировало
один из берегов Гибралтарского пролива. Таким образом, эта страна интересовала
Наполеона и в коммерческом, и особенно в стратегическом плане. Достаточно
вялые вначале, франко-марокканские отношения несколько потеплели в период
Тильзита. Однако это сближение было сведено на нет оккупацией Испании и имперскими притязаниями Франции, подтолкнувшими, в конечном счете, Марокко в
объятия Англии.
Ключевые слова: Марокко, международные отношения, Наполеон Бонапарт
В начале XIX века Магриб был разделен на четыре больших государственных объединения: королевство (иногда называемое «империей»)
Марокко, Алжирское и Тунисское регентства и королевство Триполи
(как тогда говорилось, «варварийский Триполи»). Хотя Северная Африка
обладала в глазах французов меньшей привлекательностью, чем Восток,
наполеоновское правительство и деловые круги прекрасно сознавали ее
значение. Этот регион мог стать французской базой в Средиземноморье
(Наполеон намеревался в дальнейшем завоевать Алжир, чтобы сделать
из него «французский Гибралтар») и, учитывая разнообразие производимой там продукции, мог сыграть важную роль в развитии внешней
торговли. Из всех североафриканских государственных образований Марокко могло стать для Франции наиболее интересным партнером. Эта
сохранившая свою независимость страна с тысячелетней историей была
единственным средиземноморским мусульманским государством, не заТьерри Ленц, директор Фонда Наполеона (Париж).
190
Т. Ленц
висевшим от Османской империи, в то время как три другие территории – Алжир, Тунис и Триполи – номинально подчинялись османскому
султану. Марокко не отказывалось иметь торговые отношения с Европой, вело борьбу с пиратством и имело государственное устройство современного (хотя и несколько непонятного для европейцев) типа. Оно
служило «связующим звеном между Европой и Африкой»1, так как один
из берегов Гибралтарского пролива находился под его контролем. Таким
образом, эта страна интересовала Наполеона и в коммерческом, и особенно в стратегическом плане.
Марокко под властью Мулай Слимана
Создание «королевства» Марокко относится к VIII веку2. В эпоху Наполеона его границы были совершенно не такими, как сегодня, в частности
− граница с Алжиром, которая была окончательно установлена лишь по
договору от 18 марта 1855 г. Имея 1300-километровую береговую линию
вдоль побережья Средиземного моря и Атлантического океана, Марокко
было открыто для морской торговли и поддерживало интенсивные коммерческие связи с Европой и Соединенными Штатами. Поскольку регистрация актов гражданского состояния там не велась, трудно сказать, какова была точная численность его населения в рассматриваемый период.
Цифры, которые приводят историки, колеблются от 7 до 9 млн жителей,
половину из которых составляли берберы, расселившиеся по всей территории страны, треть – мавры, проживавшие главным образом на побережье, около 750 тыс. – арабы, в большинстве своем городские жители, не
считая бедуинов, кочевавших и торговавших на удалении в тысячи километров. Как пишет современник событий, «в Алжире, Тунисе и Триполи
мавры и арабы всегда составляли два очень разных народа; в Марокко же
это не так. Видимо, арабы там были слишком малочисленны»3. Бок о бок с
названными группами проживало еще около 140 тыс. человек негритянского населения, а также более 100 тыс. евреев. Христиан же было совсем
немного, самое большее – около тысячи человек, и они в основном были
заняты при торговых домах и консульских учреждениях4.
1
Zbitou A. La bataille navale de Trafalgar est-elle à l’origine des convoitises européennes sur le
Maroc? // Puissance terrestre et maritime à l’époque de la bataille de Trafalgar: Actes du XXIe
congrès international d’histoire militaire. Madrid, 2005. P. 453.
2
Идрис I взошел на престол в 788 г. − за двенадцать лет до того, как Карл Великий был
коронован императором.
3
Mémoire de Mathieu de Lesseps sur le Maroc, 12 novembre 1809 // Archives du ministère des
Affaires étrangères (AAE). Mémoires et documents (MD). Vol. 3. Maroc.
4
Цифры взяты из энциклопедического словаря Ларусса: Larousse. Grand dictionnaires
universel du XIXe siècle, а также из вышеприведенного издания «Mémoire de Mathieu de
Lesseps».
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
191
Когда Наполеон Бонапарт пришел к власти1, «султан Феса» (король
Марокко» или иногда − «император Марокко») Слиман (или Солиман,
или Сулейман, 1760–1822), вот уже несколько лет как правил страной –
с 12 марта 1792 г. Капитан Бюрель, которого Наполеон отправил к нему
с политической и разведывательной миссией, описывал султана так:
Мулай Солиман, император Марокко, − человек высокого роста; светловолосый и белолицый; у него приятное, значительное и довольно красивое лицо, ему около сорока пяти лет, он страдает небольшим заиканием
и косоглазием. Он принадлежит к классу тальбов [Tolba. – Прим. автора], то есть юристов или ученых, он является главой мусульманской религии на всем Западе, у него мягкий и не слишком воинственный характер, он справляется с управлением гораздо лучше своих предков, и все же
солдаты его недолюбливают из-за его скупости2.
Мулай Слиман принадлежал к династии Алауитов, находящейся у
власти в Марокко с 1666 г.3 Эта династии, родиной которой был Янбоа
аль-Нахил, оазис на Аравийском полуострове, и которая, согласно преданию, вела свое происхождение от пророка Мухаммеда по линии его
дочери и зятя Али, обосновалась в Марокко в области Тафилалет к западу от Марракеша. Ранее самым могущественным алауитским правителем был Исмаил, правивший с 1672 по 1727 г. и добившийся относительного сплочения Марокко вокруг королевского престола. В его правление центральная власть усилилась, а власть правителей на местах
ослабла, хотя полностью не исчезла. Он сделал своей столицей Мекнес.
Из-за масштабного строительства, развернувшегося в столице в его
правление, Исмаила иногда называли «марокканским Людовиком XIV».
Марокканцы обычно называют Наполеона «Наполеоном Бонапартом», или даже
«императором Бонапартом»; поэтому использование одного лишь имени может быть ими
неправильно понято.
2
Rapport du capitaine du génie Burel sur sa mission auprès de l’Empereur de Maroc en l’année
1808, 20 avril 1810. Цит. по: Caillé J. La mission du capitaine Burel en Maroc en 1808 // Institut
des Hautes Études marocaines. Notes et documents. 1953. № 13. P. 41–57. Это донесение
капитана инженерных войск Бюреля хранится в Архивном центре министерства обороны
Франции: Service Historique de la Défense. Terre. 1. M., 1675. Мы публикуем его в
приложении к настоящей статье.
3
Династия Алауитов до сих пор находится у власти. Она сменила на троне династии
Идрисидов (788–974), Альморавидов (974–1147), Альмохадов (1147–1248), Маринидов
(1248–1465), Ваттасидов (1465–1555) и Саадидов (1555–1666). История марокканских
династий представлена в обобщающем труде Бернара Люгана: Lugan B. Histoire du Maroc,
des origines à nos jours. P., 2000. 368 p. Следует отметить, что эти потомки Али были
суннитами, то есть они не считали своего предка «преемником» (тем, кто указывает путь)
пророка Мухаммада, в отличие от шиитов. В наше время примерно девять мусульман из
десяти являются суннитами.
1
192
Т. Ленц
Говорят, он просил у короля Франции руки принцессы Конти, но получил отказ.
Разумеется, не следует при рассмотрении становления центральной власти в Марокко сравнивать этот процесс с какой бы то ни было
формой централизации «по-французски». Политическое устройство
королевства, бесспорно, представляло собой унитарное государство с
делением на провинции, во главе каждой из которых стоял губернатор
(паша), зависевший от центральной власти. Но при этом сохранялся и
другой тип устройства, который вряд ли можно считать более неформальным: его основой служили религиозные братства, племенные
связи и остатки прежних независимых княжеств, чем объясняются
частые мятежи и междоусобные войны. В общих чертах деятельность
марокканского правительства строилась по принципу постоянных
переговоров с целью поддержания единства королевства и при этом
почти не опиралась на писаные законы, не считая Корана. Хотя король был главой исполнительной власти, законодателем и судьей,
правители областей и местные князьки чувствовали себя весьма вольготно. По этой причине в правительстве имелся специальный министр (визирь, или вазир), в задачу которого входило поддержание
контактов с различными местными силами: «Власть центрального
правительства не распространяется на всю страну, − отмечает один
марокканский историк. – Вместо этого существует широкая децентрализация, и назначение каида во главе административного округа
является в большинстве случаев компромиссом между волей султана
и волей населения […]. При этом имеет место целая гамма оттенков
такой децентрализации – от сменяемых чиновников до настоящих
князей, лишь номинально признающих власть сюзерена; так что различия между сферой господства и сферой подчинения весьма подвижны […]. Власть Алауитов действует не приказаниями, а переговорами − с иностранцами ли, с местными ли властями; военная же сила
используется лишь для ускорения этих переговоров»1. Европейцы, и в
особенности французы с их рационализмом и унаследованным от Революции стремлением к единообразию, были, мягко говоря, неспособны понять сложную организацию обществ Магриба: так, они считали торговлю сферой «произвола и самоуправства», зависящей от
«воли или капризов местных правителей»2. Один современник писал
следующее:
См.: Laroui A. L’Histoire du Maghreb. Un essai de synthèse. 2e éd. Casablanca, 2001. P. 258–
259.
2
Chaptal. De l’industrie française. Paris: Imprimerie nationale, réédition 1993. P. 139.
1
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
193
«В области, где не существует даже подобия дворянства, где вообще
нет судейского корпуса, где народ не имеет ни в каком виде представительства, где неизвестны даже названия самых необходимых наук […],
где состояния недолговечны, где тот, кто вчера занимал самые высокие
посты, назавтра может оказаться в рабстве, где таланты и добродетели не
могут надеяться ни на уважение, ни на вознаграждение, − в такой области
не может быть явно выраженной разницы между теми, кто заточен в застенках, и теми, кто дышит более свободным воздухом»1.
Будучи Повелителем Верующих (эта составляющая легитимности
служила для него важнейшей опорой), султан пользовался глубоким уважением, в том числе со стороны своих внутренних противников. Он забирал в личную казну часть налоговых поступлений, из которых приблизительно десятую часть составляли таможенные пошлины − основной ресурс государства. В этой связи все тот же наблюдатель, современник
правления Слимана, писал: «Повсюду царит нищета, хотя мягкость и
справедливость правящего ныне императора придают империи вид пребывающей в достатке»2. Почти как сегодня, верховный правитель, «соединявший в одном лице короля, императора, военного предводителя и
религиозного вождя»3, без конца переезжал с места на место, из одного
дворца в другой, а не сидел постоянно в своей столице, так что посетители, которым он соглашался дать аудиенцию, вынуждены были иногда дожидаться по нескольку дней, а то и недель, пока их примут.
Слиман был сыном Мухаммеда III (Сиди Мухаммеда ибн Абдаллаха), правившего с 1757 по 1790 г. Он сменил на троне своего брата Язида, находившегося у власти совсем недолго (1790–1792): тот был убит в
ходе подавления восстания в районе Марракеша. Правление Слимана
началось плохо: небывалая засуха вызвала неурожай и недовольство
подданных. Затем разразилась чума, которую, судя по всему, завезли паломники из Мекки. Эпидемия продлилась три года, с 1797 по 1800 г., и
унесла сотни тысяч жизней. Одной из жертв стал премьер-министр ибн
Осман. Рассказывали, например, что в агломерации Сале-Рабат от болезни умерло от 20 до 30 тыс. человек, а в Марракеше, численность населения которого составляла тогда 60 тыс., ежедневно умирало до 1800 человек4.
В целом, Слиман, как и его предки, управлял страной с помощью
авторитарных методов, опираясь в этом на своего последнего брата
1
Mémoire de Mathieu de Lesseps sur le Maroc. 1809.
2
Ibid.
3
Laroui A. Op. cit. P. 259.
Godard L. Description et histoire du Maroc. P., 1860. T. 2. P. 574.
4
194
Т. Ленц
Тайиба. Он добивался централизации управления из Феса, где его авторитет был незыблем, и, чтобы пойти навстречу европейским державам, положил конец пиратским нападениям, для чего даже сместил нескольких губернаторов, поощрявших морской разбой. Он укреплял
созданную фискальную систему и продолжал модернизировать государственный аппарат. Во внутренней политике ему приходилось не
легче, чем его предшественникам. Так, он был вынужден бороться с
теми, кто оспаривал его власть, начиная с двух его братьев − Хишама и
Абд ар-Рахмана, принужденных, в конце концов, в 1795 г. капитулировать. После этого султан смог почувствовать себя относительно спокойно, хотя уже в 1805 г. он вновь взялся за оружие, на этот раз – против своего племянника Ибрагима (сына Язида), в районе Феса и Мекнеса1. Победа принесла лишь временную передышку: в 1809 г. его
ждали пограничные усобицы с регентством Алжир, а в 1810 г. – опасный мятеж в Рифе, в верхнем и среднем Атласе. И опять, после трех
лет вооруженной борьбы, он одержал победу. В 1811 г. в районе Мекнеса подняли восстание берберы, но в битвах при Сефру и Азру они
были сокрушены. После нескольких лет затишья Слиману снова пришлось отправиться на войну – на этот раз с племенами среднего Атласа, как раз в тот момент, когда вернулась эпидемия чумы. Здесь он потерпел поражение и был взят в плен (1818 г.) Так как он был потомком
пророка Мухаммеда, с ним обращались хорошо, и вопрос о свержении
династии не стоял. Но отныне власть его ослабла. Он назначил своим
преемником племянника Абд ар-Рахмана, сына Хишама, и тот правил
страной до 1859 г.
* * *
Марокко никогда не оставляло равнодушной деловую Европу. Она
торговала с ним на протяжении многих столетий: например, финикийцы основали там свои фактории более чем за тысячу лет до Рождества
Христова. Страна располагала значительными рудными ресурсами
(золото, серебро, медь, олово, сульфид железа и т.д.). За исключением
меди, все они были плохо разработаны. Главная сила Марокко заключалась в его земледелии. Говорили даже, что оно кормит Испанию, а в
период неурожая – и Францию. Марокко экспортировало зерновые
(ячмень, пшеницу, просо и др.), дававшие в некоторых областях по три
урожая в год. Оно производило также табак, хлопчатник и сахарный
1
По сообщению газеты Le Moniteur от 21 прериаля Х года (10 июня 1802 г.), в итоговом
сражении со стороны мятежников погибло 8000 чел. Однако к этой цифре нужно относиться
с осторожностью.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
195
тростник, что после Революции не могло не интересовать французских торговцев ввиду потери колоний на Антильских островах. Несмотря на вопиющие проявления социального неравенства и хронические внутренние беспорядки, королевство Слимана в целом выглядело
процветающей страной. Кроме того, оно занимало важнейшее стратегическое положение на входе в Средиземное море. Танжер смотрел
прямо на Гибралтар1 и соседствовал на побережье со старыми испанскими крепостями, главными из которых были Сеута (Sebkha) и Мелилья (Mlilya)2.
Правление Мухаммеда III и начало правления Слимана были отмечены развитием торговли с европейцами и с Соединенными Штатами, что
создавало риск дестабилизации режима, устройство которого не способствовало рациональному и централизованному использованию отношений с внешним миром. Дания, Португалия, Франция и вольный город
Гамбург имели торговые договоры с Марокко. Но львиную долю, как
всегда, забрала себе Испания. Она имела эксклюзивные права на рыбную ловлю и одна пользовалась привилегией экспорта пшеницы через
Касабланку − в то время маленький порт на атлантическом побережье.
Не всегда отношения между двумя королевствами складывались наилучшим образом. Периодически оживали распри по поводу будущего испанских крепостей. Нет-нет да и вспыхивали коммерческие споры – как,
например, в 1799 г., когда восемь марокканских линейных кораблей заблокировали на несколько дней порт Кадиса. Мирный договор был подписан в Мекнесе 1 мая 1799 г.3 Особые отношения с Марокко имела также Австрия. По договору 1784 г., продленному 20 февраля 1805 г., вво. Владение Англии по Утрехтскому мирному договору, положившему конец Войне за
испанское наследство (1713 г.).
) Отнятая у арабов португальцами в 1415 г. Сеута была в 1580 г. завоевана испанцами.
Город располагался неподалеку от горы, которая вместе с Кальпе, как назывался в древности Гибралтар, образует так называемые Геркулесовы столбы. Мелилья была занята испанцами в 1496 г. Такие города, как Танжер (1471) и Агадир (1505), были заняты португальцами или испанцами. Им пришлось отступить после битвы при Эль-Ксар-эль-Кебире
(исп. – Alcazarquivir), в ходе которой были убиты король Себастьян I Португальский, король Феса и маврский претендент на престол, откуда название битвы, произошедшей 4
августа 1578 г.: «Битва трех королей». Правители Марокко никогда не мирились (и сейчас
не хотят мириться) с существованием испанских крепостей. Так, Мухаммед III попытался
отобрать силой Мазаган, португальское укрепление на Атлантическом берегу (1769), и особенно Сеуту (1771). Обе попытки окончились неудачей.
3
Отметим, что по настоянию Слимана в ст. 13 этого договора было записано, что стороны
должны добиваться скорейшей отмены рабства. Это было не только актом гуманности, но
и жестом, направленным на недопущение в Марокко христианских спасителей и миссионеров. Борьба против рабства являлась традиционным направлением внутренней политики
Марокко, рисковавшим стать помехой для развития земледелия, которое остро нуждалось
в дешевой рабочей силе.
1
2
196
Т. Ленц
зная пошлина на австрийские товары была снижена на 50%1. Другой
крупный партнер, Соединенные Штаты, торговал с Марокко и пользовался его портами для стоянки своих военных судов. Многочисленные
путешественники, прибывавшие в Танжер, сообщали о присутствии в
порту американских кораблей2. Но в тот период настоящий прорыв совершила Англия. 8 апреля 1791 г. был продлен торговый договор 1783 г.
По нему британцы получали право беспрепятственно ездить туда-сюда,
проживать, строить и торговать по всему Марокко. После Трафальгара и
особенно после водворения Жозефа Бонапарта в Мадриде они практически монополизировали рынки. Они даже собирались открыть дорогу из
Марокко в Судан. В 1809 г. лондонской Африканской компанией на место был выслан немец по имени Рётген. В июле он выехал из Могадора,
примкнув к какому-то каравану. Спустя несколько месяцев он был найден убитым.
Несмотря на успешно развивавшуюся торговлю с Европой и наперекор тому, что делал Мухаммед III, поручивший, например, строительство порта Могадор (Эсауира) французскому инженеру и не препятствовавший открытию многочисленных консульств в Танжере и торговых домов по всей стране, Слиман всегда стремился освободить свою
страну от любого засилья иностранцев − пусть даже только в коммерческих делах. Его возмущало, что европейцы приезжают прежде всего
закупать сырье и материалы и отказываются продавать его стране промышленные товары, которые ей так нужны. Он также знал, что со столь
могущественными «партнерами» торговые переговоры могли окончиться политическим или даже военным вмешательством. Хотя торговля с христианами оставалась разрешенной, султан ввел на нее ограничения: «Я только что повелел, чтобы всякий торговец, который не привезет в страну или в порты полезных вещей или привезет один балласт,
тут же высылался бы обратно с пустым судном», − заявил он 6 мая
1807 г. Изоляционизм дошел до того, что подданным было запрещено
покидать территорию страны без внесения залога3. Такая политика заключала в себе многие риски, начиная от растущего вмешательства, в
том числе военного, со стороны иностранцев во внутреннюю политику
и кончая сокращением налоговых поступлений, состоявших в первую
очередь из таможенных сборов.
1
Один австрийский посланник, Моньяль де Пуйи (Mognial de Pouilly), оставил рассказ о
своем посещении султана. Документ хранится в Архиве министерства иностранных дел
Франции: Mémoire sur le Maroc par M. de Pouilly (1805) // AAE. MD. Vol. 1. Maroc. Folios 247
à 351.
2
Об этом сообщает Пуйи в своей «Записке» (см. предыдущую сноску).
3
De La Martinière H. Souvenirs du Maroc. P., 1919. P. 24.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
197
На момент Революции имелось шесть французских торговых домов
с постоянным местонахождением в Марокко. Они продавали в основном
сукно и шелка (которых здесь не производили), а покупали пшеницу,
лошадей, растительное масло и продукты, ввозимые караванами из Судана (перо, золотой порошок). Их товарооборот был незначительным:
миллион ливров в год, что было меньше, чем с регентством Тунис1. Эти
торговцы были в основном уроженцами Марселя, так как за торговой
палатой Фокейского города было признано исключительное право «ведать всеми делами торговли с Левантом и Варварией». Этот «марсельский империализм»2 свел почти к нулю торговые обмены между Руаном,
Ла-Рошелью и Марокко, веком ранее бывшие весьма активными. В период Консульства и Империи из-за войны на море, а затем − Континентальной блокады, марсельская морская торговля была полностью дезорганизована, что превратило крупный французский порт на Средиземноморье в зону «экономического бедствия»3. Восстановление Торговой
палаты − отныне лишь в качестве совещательного органа − никак не повлияло на ситуацию: негоцианты больше не могли ничего отправлять
или принимать. Префект Тибодо с грустью вспоминает об этом в своих
мемуарах4. Множество торговых судов гнило в порту (вмещавшем до
1 200 единиц), а сотня «негоциантов-банкиров-судовладельцев»5 оказалась в тяжелейшем положении.
Торговая активность между Францией и Марокко сошла на нет, а политические отношения между двумя странами испортились.
Франко-марокканские отношения при Наполеоне
Помимо поездок и торговых сношений, в XVI в. имело место официальное оформление дипломатических отношений между Францией и
Марокко. В 1533 г. «султан Феса» Ахмед аль-Уатаси из династии Саадидов принял первого посланника короля Франции, которым тогда был
Франциск I. Первый двусторонний договор о дружбе был заключен между Людовиком XIII и Мулайм аль-Вахидом, обозначенным в документе
как «Король Феса, Суса и Сале». Договор дважды продлевался, в 1635 и
1682 гг. соответственно. Первым аккредитованным французским консулом был Берар (1582). С тех пор и вплоть до 1912 г. в Марокко всегда
См.: Devéze M. L’Europe et le monde à la fin du XVIIIe siècle. P., 1970. P. 287.
Выражение принадлежит Ксавье Домалену (Xavier Daumalin), на которого ссылаются
авторы работы: Buti G., Le Bouëdec G. Les mutations économiques: un bilan mitigé // Les
Français, la terre et la mer. XIIIe-XXe siècle. P., 2005. P. 502.
3
Busquet R. Histoire de Marseille. P., 1998. P. 328.
4
Mémoires de A.-C. Thibaudeau (1799–1815). P., 1913.
5
Almanach du Commerce. P., 1805. P. 539–541.
1
2
198
Т. Ленц
находился по меньшей мере один представитель Франции1, не считая периода франко-марокканской «войны» (1718–1767), вызванной активностью берберских пиратов, совершавших свои набеги из марокканских
портов2. Договор 30 мая 1767 г., положивший конец этому затяжному
кризису, регламентировал франко-марокканские отношения вплоть до
начала ХХ в. В основе этих отношений лежали три принципа: французское консульское представительство признавалось марокканской стороной в тех портах, которые выбирала Франция; при консульстве могла
быть открыта католическая часовня; французский консул пользовался
преимуществом перед другими консулами. При всем том отношения
между двумя королевствами оставались маргинальными, приобретая
«политический характер лишь от случая к случаю: нескольких чрезвычайных, картинно обставленных посольств было вполне достаточно для
поддержания идеи и образа мирных взаимоотношений»3. Весьма холодно общаясь с Англией, Португалией и Османской империей, султан был
заинтересован – но не более того – в сохранении близости с Францией и,
конечно, с Испанией.
По договору 1767 г. генеральным консулом в Сале был назначен Луи
Шенье (1722–1795)4. Он находился на этом посту вплоть до 1782 г. Ему
принадлежит заслуга переноса консульства в Танжер, прямо напротив Гибралтара. Он вынужден был покинуть страну вследствие неприятного дипломатического инцидента: султану было отказано в приеме в Версале;
тогда тот вызвал к себе в Марракеш Шенье и предписал ему вернуться во
Францию5. Лишь после Революции на смену Шенье прибыл Жан-Батист
Дюроше (1743–1798), сосредоточивший в своих руках функции консула и
поверенного в делах (1790)6. Спустя два года, во время отпуска во Франции, ему было поручено отвезти султану дорогие подарки. Он выехал
лишь в 1794 г., был арестован англичанами в Гибралтаре и умер в Кадисе,
так и не выполнив своей миссии7. Исполняющими обязанности были наПри Старом порядке их иногда бывало двое: один в Сале, другой в Тетуане.
См.: Caillé J. La représentation diplomatique de la France au Maroc. P., 1951.
3
Allain J.Cl. La représentation de la France au Maroc avant le protectorat // Méditerranée,
Moyen-orient. Deux siècles de relations internationales. P., 2003. P. 45.
4
Он был отцом поэта Андре Шенье и литератора Мари-Жозефа Шенье, в то время гораздо
более известного.
5
По возвращении во Францию Шенье опубликовал большое сочинение «Исторические
исследования о маврах и история империи Марокко» (Recherches historiques sur les Maures
et l’histoire de l’Empire du Maroc).
6
С этого времени все консулы при варварийских (берберийских) регенствах и в Марокко
были поверенными в делах. – См.: Les Affaires étrangères et le corps diplomatique français /
Sous dir J. Baillou. P., 1984. T. 1. P. 472.
7
В связи с делом Дюроше произошло событие на грани дипломатии и курьеза. Английский
губернатор Гибралтара похитил подарки, предназначавшиеся султану, а затем послал их
1
2
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
199
значены дипломаты более низкого ранга – Анри Мюр (консул в Сале),
Шарль Гийе, а затем – Доминик Фурне. Генеральный же консул был назначен лишь с началом Империи. Им стал д’Орнано. Отметим также, что
начальником канцелярии консульства Франции в Марокко с 1792 по 1803 г.
был Матье де Лессепс (1774–1832)1, отец Фердинанда де Лессепса2.
На момент своего прихода к власти Бонапарт был уже достаточно хорошо известен марокканским правителям, внимательно следившим за его
Египетской кампанией. По этому случаю дипломатические представители Франции и Англии развернули настоящую пропагандистскую войну.
Первый распространял в переводе покровительствующие исламу прокламации генерала, командующего восточной армией, а также статьи из
Moniteur, превозносящие его деяния. Второй же предостерегал Махзен
(правительство марроканского султана. − Примеч. пер.) от так называемых французских планов по захвату всего побережья Магриба3. Мулай
Слиман же не спешил с выводами, тем более что Бонапарт оказывал всяческие знаки уважения его подданным. Такие акции, как освобождение
рабов на Мальте, многие из которых были марокканцами (среди них оказалась и жена одного шерифа), или усилия, предпринятые генералом, чтобы позволить брату султана вернуться в страну морским путем по дороге
из Мекки4, или особая защита, предоставленная марокканским паломникам, получили высокую оценку при дворе. Паломники провезли в своем
багаже письмо Бонапарта Мулай Слиману, где говорилось следующее:
Мулай Слиману как подарки от лица Англии. Султан же не дал себя провести и повелел
передать подарки Гийе, временно исполнявшему обязанности консула.
1
После Марокко Лессепс был младшим комиссаром по торговым делам в египетской
Дамьетте (1803–1806), затем генеральным консулом в Ливорно (1809-1814), затем, недолго, работал на Ионических островах. Еще он был префектом департамента Канталь
во времена «Ста дней». Отстраненный от дел второй Реставрацией, он вновь получил
назначение лишь в 1818 г., став генеральным консулом в Филадельфии. В 1821 г. он был
переведен в Алеппо, а затем в Тунис. Хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как он
покинул Танжер, министр иностранных дел поручил ему составить рапорт о королевстве
Мулай Слимана. Он подал его в 1809 г. Мы неоднократно используем этот рапорт в данной работе.
2
Фердинанд де Лессепс − французский дипломат и предприниматель; известен как руководитель и идейный вдохновитель двух крупнейших инфраструктурных проектов второй половины XIX века: удачного — Суэцкого канала и, с первой попытки менее счастливого, –
Панамского, чье название на долгие годы стало синонимом финансового мошенничества.
Оба проекта оказали колоссальное влияние на развитие мировой политики и экономики. −
Примеч. пер.
3
Английская пропаганда была эффективна только в отдаленных районах. Как рассказал
один спасшийся после кораблекрушения француз по имени Кошле (его рассказ приводит
Жак Кайе – см.: Caille J. Napoléon et le Maroc // RIN. № 80. 1961 Juillet. P. 66), Бонапарта
иногда считали там «исчадием ада».
4
См. письмо Бонапарта генералу Мену от 7 фримера VII года [27 ноября 1798 г.] – Napoléon
Bonaparte. Correspondance générale. P., 2005. Vol. 2. № 3798.
200
Т. Ленц
«Нет бога, кроме Бога, и Магомет пророк его!
Во имя Бога, великодушного и милосердного!
Султану Марокко, служителю священной Касбы1, могущественному
среди королей и верному блюстителю закона истинного пророка.
Мы пользуемся возвращением паломников, чтобы написать вам письмо и сообщить вам, что мы предоставили им всю помощь, какая была в
наших силах, потому что наше намерение – при любых обстоятельствах
делать то, что может убедить вас в нашем к вам уважении. Взамен мы
просим вас хорошо обращаться с французами, которые находятся в ваших государствах или которых могла бы привлечь туда торговля»2.
По сообщениям Матьё де Лессепса, султан в тот момент «неизменно
выказывал самое живое восхищение героем, который [только что] покорил Египет»3. Но, несмотря на это, Мулай Слиман не отступился от своего нейтралитета в европейских конфликтах. Самое большее, в последующие годы кое-какие марокканские суда привозили продовольствие в
Александрию, однако речь шла скорее о торговле, нежели о политике.
После 18 брюмера Мулай Слиман окончательно отказался заключать с
Францией какие-либо явные и эксклюзивные союзы.
Наполеоновский режим сохранил разветвленную консульскую
сеть по всему миру4. Чтобы консулов, занятых в международных делах, не смешивали по их званию с триумвиратом, правившим во
Франции, им присвоили титулы генеральных комиссаров, комиссаров
и младших комиссаров по торговым делам5. Звания генерального конКасба (араб. kasbah, casbah – цитадель) − резиденция правителя; в широком смысле –
старый город, медина.− Прим. пер.
2
Письмо от 28 термидора VII года [15 августа 1799 г.] // Napoléon Bonaparte. Correspondance
générale. Vol. 2. № 4728.
3
Цит. по: Caillé J. Napoléon et le Maroc. P. 65.
4
Около девяноста французских консульств было открыто в Европе (Киль, Мадрид, Кадис,
Валенсия, Малага, Балеарские и Канарские о-ва, Венеция, Мессина, Палермо, Неаполь,
Щецин, Кенигсберг, Данциг, Варна, Дарданеллы, Кандия, Афины, Яссы и т.д.), в Соединенных Штатах (Бостон, Нью-Йорк, Балтимор, Новый Орлеан и.т.д.) и на Дальнем Востоке
(Макао, Кантон и т.д.). Помимо Танжера и Лараша (вице-консульство начиная с 1807 г.),
Франция содержала семь консульств или вице-консульств в Африке: Каир, Александрия,
Дамьетта, Розетта, Алжир, Тунис, Триполи – Almanach impérial. 1810.
5
Постановление 12 фримера VIII года (3 декабря 1799 г.). Все эти агенты, как бы они ни
назывались, назначались главой государства. Роль консулов по-прежнему определялась королевскими эдиктами и ордонансами времен Старого порядка (1778 и 1781 гг.) и включала в
себя: суд над гражданами Франции, надзор за французскими кораблями, наследственные
дела французов, запись актов гражданского состояния. Они должны были следить за соблюдением коммерческих интересов Франции, облегчать решение задач, стоявших перед французскими коммерсантами, предлагать способы улучшения национальной торговли с той
страной или городом, где они находились. Они также должны были осведомлять правительство о политической и военной обстановке. В каждое консульство назначался один агент,
1
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
201
сула, консула и вице-консула были восстановлены лишь в период Империи1.
В момент провозглашения Империи младший комиссар Фурне временно исполнял обязанности генерального комиссара. Он уведомил султана о свершившемся событии в надежде получить от него поздравительное письмо в адрес Наполеона I, но встретил отказ, мотивированный
тем, что «султан правоверных» не может-де писать султану христиан. От
этого франко-марокканские отношения, и так находившиеся в мертвой
точке, теплее не стали. Они даже откровенно испортились в последующие годы, после назначения генеральным комиссаром, а затем − генеральным консулом в Танжере родственника Наполеона Микеланджело
д’Орнано (1771–1859), в прошлом комиссара по торговым делам на Сардинии2. Этот бывший офицер был жестким, высокомерным человеком,
причем особенности его природного склада отражались и на тоне его
инструкций3, предписывавших, в частности, являться для представления
султану без обычных для такого случая подарков.
Подобное указание шло вразрез с глубоко укоренившейся – и не только в Северной Африке – традицией преподносить подарки, которые иногда бывали роскошными: золотые или серебряные изделия, сукно, фарфор и т.д. Подарки делались как шейхам и шерифам племен, по территории которых предстояло проехать, так и вельможам, губернаторам или
военным вождям и, наконец, самому монарху − во время аудиенций по
случаю представления верительных грамот или отставки. Эти церемонии были весьма зрелищными. Консула, пешего, встречал хозяин − на
коне, в окружении солдат и сановников королевства4. В ответ дипломат
оплачиваемый министерством (кроме стран Востока, куда добавлялся также переводчик).
Прочие сотрудники нанимались и оплачивались из бюджета дипмиссии. Штат консульства
находился в ведении министерства иностранных дел (отдела торговых связей под руководством Эрмана и паспортной службы, возглавляемой Николя Брюле), но частично его деятельность курировалась министерством мануфактур и коммерции, созданным в 1812 г.
1
Декрет 22 марта 1806 г.
2
Указ о назначении от 24 фримера XIII года [15 декабря 1804 г.]. Д’Орнано был сыном
Лодовико д’Орнано (1744–1816) и Изабеллы Буонапарте (1749–1816), сводной сестры
Шарля Бонапарта, как и он, дочери Наполеона Буонапарте, двоюродного дедушки
Наполеона I.
3
Projet d’instructions pour M. Ornano, commissaire général chargé d’affaires au Maroc // AAE.
MD. Vol. 2. Maroc. Fol. 502-507. Частица de в фамилии D’Ornano была восстановлена в
официальных документах лишь после 1808 г. – Caillé J. Le consul de l’Empereur au Maroc //
RIN. № 93. Octobre 1964. P. 174.
4
В своей картине «Султан Марокко и его свита» (франц. название − Moulay Abd er-Rahman,
sultan du Maroc, sortant de son Palais de Meknès entouré de sa garde et de ses principaux
collaborateurs), изображающей прием посланника Луи-Филиппа в 1832 г., Эжен Делакруа
показал, в составе какой свиты султан встречал послов. Полотно, впервые выставленное в
Салоне 1845 г., ныне хранится в Музее августинцев в Тулузе.
202
Т. Ленц
также получал подарки1. Рачительность и принципиальность д’Орнано
не должны были, однако, помешать ему заверить короля «в искреннем и
дружеском расположении [императора] и его желании сохранять его и
укреплять союз и хорошие отношения» между двумя империями.
В остальном его инструкции имели целью продемонстрировать твердость, подобающую большой и могущественной европейской империи.
По прибытии д’Орнано пришлось заниматься последствиями присоединения Лигурии к Франции, добиваться того, чтобы к французскому морскому флагу было такое же отношение, как и к генуэзскому. Ему пришлось добиваться безотлагательного освобождения генуэзских рабов,
которые могли находиться на территории «Короля Марокко», чтобы «ни
один из них не остался в плену». Их, видимо, было немного, учитывая
политику противодействия рабству, проводимую страной. Д’Орнано
предстояло также информировать Махзен о том, какой ход был дан двум
рекламациям, сделанных подданными султана по случаю захвата английских кораблей французскими корсарами. Первая касалась присвоения 12 тыс. пиастров и ряда товаров, на которые претендовали мавры из
Тетуана. Вторая затрагивала конфискацию груза с двух английских кораблей, захваченных при отплытии из Тетуана. Совет по наложению ареста на суда ранее отказал в обоих исках, мотивировав это тем, что не
было никаких доказательств принадлежности данной собственности марокканским истцам2. Если бы посланнику императора пришлось отвечать на вопросы, качающиеся этих двух дел, он должен был бы отвечать,
что обе рекламации «[были] рассмотрены самым внимательным образом, но, так как никакие бортовые данные не позволили удостоверить
собственность марокканцев, правительство [было] не властно остановить ход правосудия и что не [было] оснований пересматривать судебные решения, вынесенные на основании законов, установленных и принятых всеми морскими державами Европы».
Помимо этих дипломатических задач, генеральный комиссар должен
был поддерживать «активную» переписку с министром иностранных
дел, касающуюся, в частности, морского трафика в Гибралтарском проТак, например, Пуйи получил от Тетуанского паши 4 быка, 4 барана, 4 дюжины кур и
400 яиц – Mémoire sur le Maroc par M. de Pouilly (1805).
2
Созданный постановлением 6 жерминаля VIII года (27 марта 1800 г.) и реорганизованный
декретом 21 ноября 1806 г., Совет по наложению ареста на суда под председательством
государственного советника, в составе восьми членов, назначаемых главой государства,
выносил решения о законности и классификации наложения ареста на морское имущество,
по случаям повреждений, кораблекрушений и посадки на мель кораблей, плавающих под
нейтральными или союзными флагами, а также по апелляционным жалобам на решения
офицеров морской администрации портов, касающиеся наложения ареста на вражеские
суда.
1
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
203
ливе. Таким образом, консулы были частью содержавшейся Францией
шпионской сети. Наконец, как и всем консульским агентам, генеральному комиссару надлежало неустанно заботиться о защите находящихся на
территории страны французских граждан и торговцев1.
В Танжере, как и по всей стране, д’Орнано предстояло также нейтрализовать происки конкурентов, будь то представители союзников – как
пользовавшийся большим доверием испанец Антуан Гонзалес Салмон,
нейтральных стран – как американец Уэбслер Блаунд, проведший в Танжере 25 лет, или, тем более, стран, находившихся в состоянии войны с
Францией − вроде страшного британского консула Джеймса Марио
Мальра, который сидел в этом большом порту вот уже 20 лет и мог рассчитывать на поддержку португальца Жорж-Пьера Колассо, также занимавшего свой пост в течение 20 лет, или шведа Пьера Виха со стажем в
четверть века2.
В целом, французский консул выполнял свою миссию достаточно неуклюже3. Он был резок и не уважал местные обычаи. Так, в 1806 г., случайно ранив одного марокканца во время охоты, он отказался предстать
перед султаном для дачи объяснений: пришлось губернатору Танжера
заступаться за него во избежание громкого дипломатического скандала4.
Неудивительно, что Махзен не спешил помогать генеральному консулу в
его повседневной деятельности. Именно так провалился план закупки
лошадей для конного завода императора французов. Мулай Слиман не
дал осуществиться этой сделке: заявив, что предлагает верховых лошадей, на самом деле дал негодных животных5. В этих условиях у д’Орнано
было мало шансов вовлечь Марокко в союз с Францией, особенно если
тот был направлен против Англии, ставшей непобедимой на море после
Трафальгара.
При Мулай Слимане нейтралитет поистине находился в центре внешней политики Марокко. Учитывая хрупкость внутреннего консенсуса и
характер зарубежных партнеров (Англии, Франции, Испании) султан,
сам по себе человек мирный, не желал пускаться во внешнеполитические авантюры. «Политика Марокко не отличается ни размахом, ни
сложностью, − писал по этому поводу Матьё де Лессепс. – Эта держава
Д’Орнано надо было еще найти для французской миссии дом, более соответствующий его
рангу, поскольку дом его предшественника пришел в негодность. Ему разрешили даже
построить новый в случае надобности.
2
Mémoire sur le Maroc par M. De Pouilly (1805).
3
Во всяком случае, такого мнения придерживаются многие историки, в том числе Леон
Годар: Godard L. Op. cit. P. 576.
4
Caillé J. Le consul de l’Empereur au Maroc. P. 175.
5
Caillé J. La mission du capitaine Burel en Maroc en 1808. P. 17.
1
204
Т. Ленц
не может и не должна пытаться расширить свои границы, а местная аристократия настолько занята заботой о сдерживании и подавлении своих
вечно недовольных подданных, что ей не до завоеваний», − хотя бы даже
за счет своего соседа, регентства алжирского, которому она не доставляет «никаких хлопот», несмотря на оккупацию марокканцами с 1797 г.
района вокруг Орана1. Точно так же, «те, кто стал бы подозревать турок
в нерасположении к Марокко и поиске поводов для причинения ему неудобств, заблуждался бы на этот счет»2. Ведь Османская империя имела
лишь номинальную власть над регентствами Алжир и Тунис, и последние вовсе не хотели связываться с марокканской армией. Отношения с
европейцами должны были отныне ограничиваться торговлей3; к тому
же султан был против того, чтобы эта торговля была односторонней. Он
ни за что не хотел быть втянутым в поединок титанов на континенте, к
чему его, не сегодня, так завтра, могла вынудить ситуация в Испании.
И действительно, в октябре 1807 г. французский министр иностранных
дел Шампаньи добился от испанцев присоединения к блокаде Гибралтара4. Д’Орнано предстояло убедить Махзен проводить блокаду и закрыть
для англичан свои порты, в частности Танжер. Однако усилия генерального консула не увенчались успехом. Он писал своему министру: «Я удвоил усилия с целью заставить маврское правительство принять строгие
меры против англичан […], но я сильно сомневаюсь, что смогу уговорить это правительство пойти на разрыв отношений»5.
Д’Орнано можно поставить в заслугу то, что он добился отправки к
Наполеону марокканского посла. Им стал Хадж Идрис Рами, «сын
идрисидской семьи Шорфа из Феса». 6 июля 1807 г. он прибыл в Марсель в сопровождении нескольких своих соотечественников, а также
Жана Лабр-Клермона, французского торговца из Лараша, который должен был взять на себя функции переводчика. Об этом император узнал
из полицейской сводки: «Генеральный комиссар полиции Марселя со1
Король Марокко проигнорировал, однако, просьбу о проведении собрания, направленную
ему в 1803 г. старейшинами Тлемсена.
2
Mémoire de Mathieu de Lesseps sur le Maroc. 1809.
3
Кстати, министр иностранных дел Марокко именовался «морским министром».
4
Мадридское правительство очень неохотно подчинилось этому требованию, ибо через
Гибралтар в Испанию ввозились не только колониальные товары (корица, мускатный
орех, гвоздика, какао), табак – транзитом через Танжер – для королевских мануфактур
Севильи, но и железные слитки. Поэтому испанские таможни пропускали
продовольственные товары, заявляя, что небольшие лодки, выгружавшие их в Альхесирасе,
были «парламентёрскими судами». – Crouzet F. L’économie britannique et le Blocus
continental. P., 1987. P. 264.
5
Письмо, относящееся к апрелю 1808 г. Цит. по: Caillé J. Le consul de l’Empereur au Maroc.
P. 178.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
205
общает, что 6 числа этого месяца посол короля Марокко при дворе
Франции со всей своей свитой встал на рейд и в тот же день вошел в
карантинную гавань на срок 25 дней. Среди подарков, которые везет с
собой этот посол, особо выделяются четырнадцать призовых лошадей»1.
По истечении семнадцати дней карантина посол совершил торжественный выход в Марсель, а затем отправился в столицу. Он был принят
императором: дипломатическая аудиенция состоялась 6 сентября 1807 г.
в замке Сен-Клу.
Во время этой краткой аудиенции он обратился к победителю Фридландского сражения со следующей речью:
«Хвала Богу.
Султану султанов, самому прославленному из государей, Великолепному и Августейшему Императору Наполеону. Мы передаем Вашему Величеству бесконечное множество приветствий, соразмерное степени нашей к Нему дружбы. Наш Господин и Хозяин Сулейман, император Марокко (да укрепит и увековечит Бог срок его империи), послал нас к
Вашему Величеству, чтобы поздравить Его со счастливым восхождением
на державный трон. По отношению к Вам он демонстрирует то же, что
всегда демонстрировали его предшественники по отношению к Вашим, а
именно – верность договорам. В его глазах, Вы − самый великий, самый
выдающийся среди государей Европы, и он чрезвычайно дорожит дружбой с Вашим Величеством. Он прислал меня к Нему с подарками. Пусть
Оно соблаговолит их принять. Мы молим Всемогущего, чтобы он продолжал даровать Вашему Величеству благополучие и неизменное
удовлетворение»2.
После нескольких адресованных ему приветственных слов марокканский посланник вручил Наполеону письмо от Мулай Слимана:
«Выдающемуся султану, Величайшему Принцу, высокочтимому, могущественнейшему королю Наполеону Первому, Императору Франции и
Королю Италии.
Ваш многоуважаемый консул д’Орнано, пребывающий в настоящее
время в нашей империи, известил нас о войнах и сражениях, которые
Вам пришлось вести с некоторыми христианскими нациями, Вашими
врагами, и которые закончились полной победой, одержанной Вами над
ними, − победой, подобной которой не одерживал еще ни один король.
D’Hauterive E. La police secrète du Premier Empire. Bulletins quotidiens adressés par Fouché
à l’Empereur. P., 1922. T. 3. P. 307.
2
Moniteur от 8 сентября 1807 г.; та же статья появилась на следующий день в газете Journal
de l’Empire.
1
206
Т. Ленц
Именно это побудило нас послать к Вам нашего посла и служителя Хадж
Идриса Рами, чтобы поздравить Вас со счастливым состоянием Вашей
империи и с победой, которую Вы одержали над вашими врагами, и в то
же время сообщить Вам о совершенно особом уважении, которое мы к
Вам испытываем и которым до сих пор не пользовался у нас ни один
правитель. Мы сохраняем с Вами доброе согласие и дружбу, такую, какой она была и раньше между нашими империями, следуя в этом по стопам нашего отца − нашего высокочтимого учителя, да хранит Бог его
прах. Мы надеемся, если Богу будет угодно, что ничто не нарушит этого
союза, ввиду того что мы испытываем к Вам бесконечное уважение, и
пусть ни один король не разделит с вами того глубочайшего почтения,
которым Вы пользуетесь у нас.
В подтверждение этих чувств мы послали Вам незамедлительно с нашим вышеупомянутым послом небольшие подарки, чтобы передать Вам
от нас привет. Мы желаем, чтобы Вы их любезно приняли. Знайте, что у
них нет иной цели, кроме поддержания между нами дружбы и доброго
согласия. Мы надеемся, если Богу будет угодно, что наш союз с вами
останется прочным и не претерпит никаких изменений1.
Аудиенция длилась всего несколько минут, и, в соответствии с церемониалом, Идрис Рами был препровожден в свои покои, а император
французов перешел к следующему пункту своей программы, а именно –
к приему депутации ганзейских городов и посла великого герцога Гессенского2. Таким образом, нельзя сказать, что между монархом и послом
состоялись длительные переговоры. Последний даже был принят не самим министром иностранных дел, а начальником отдела министерства,
отвечающим за южные дела. В октябре месяце делегация покинула столицу. Она возвратилась в Марокко в марте 1808 г. Результаты посольства
были незначительными, чтобы не сказать ничтожными, если, конечно,
не считать того, что Лабр-Клермон по просьбе марокканского посла был
назначен вице-консулом в Лараше. Узнав об этом решении, д’Орнано выразил удивление: по его мнению, новый вице-консул был неграмотным
типом с репутацией горького пьяницы3. От марокканцев так ничего и не
добились, и прежде всего – присоединения к Континентальной блокаде.
В довершение всего марокканский посол вез с собой письмо Наполеона
султану следующего содержания:
Письмо от 23 мая 1807 г. // AAE. Lettres diverses. 1533–1811.
О протоколе, предусматриваемом церемониями такого рода, см.: Branda P. Étiquette
impériale, а также: Maîtres des cérémonies de la Maison de l’Empereur // Quand Napoléon
inventait la France. Dictionnaire des institutions politiques, administratives et de cour. P., 2008.
3
Лабр-Клермон занимал этот пост вплоть до 1814 г.
1
2
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
207
Наполеон […] Высочайшему, Могущественнейшему и Превосходнейшему Императору, Нашему Дражайшему Брату и Доброму Другу,
Привет.
Между Вашими государствами и Францией всегда существовала замечательная дружба. Мы с удовольствием получили Ваше письмо, в котором Вы выражаете такие же чувства к нам, и мы желаем, чтобы наши
отношения с Вами становились с каждым днем все теснее. Ваши подданные всегда найдут в нашей Империи благожелательный прием; мы надеемся, что и наши подданные будут пользоваться в Ваших государствах
таким же благоприятствованием.
Ваш посол, мудрый эмир Эль-Хадж Идрис Рами, достойно выполнил
миссию, которую Вы ему поручили, и передал нам Ваши подарки в знак
Вашей дружбы; примите же и Вы, в качестве залога нашей, подарки, которые мы передаем ему для вас. Нас всегда будет живо интересовать процветание вашего Царствования, и мы поручаем нашему Генеральному
консулу в Танжере выражать вам по любому поводу наше уважение и
дружеское к вам расположение.
Да хранит Вас Бог, Высочайший, Могущественнейший и Превосходнейший Император!1.
Письмо Наполеона Мулай Слиману было столь же лишено политического смысла, сколь и письмо, которое от имени своего хозяина передал ранее Идрис Рами. Однако франко-марокканским отношениям не
суждено было ограничиться дипломатическими заверениями в дружбе
и набором учтивостей. Установление контроля над Испанией со стороны Французской империи внесло коррективы в эту ситуацию, сделав
отношения между странами, если можно так сказать, более содержательными.
В качестве прелюдии к этим событиям Мулай Слиман, вероятно под
влиянием генерального консула Англии Мальра, предостерегавшего его
об опасности, которую представляло французское присутствие в Лиссабоне, и обсуждавшего с ним планы Наполеона по вторжению в Северную Африку, − приказал своим войскам блокировать с суши Сеуту (февраль 1808 г.), которая со стороны моря была блокирована британским
флотом2. Спустя несколько недель, 22 марта 1808 г., триста английских
солдат заняли маленький остров Перехиль в десяти километрах от СеуПисьмо от 11 ноября 1807 г. // AAE. Correspondance politique. 215. Folio 211.
С декабря 1807 г. Наполеона стали беспокоить планы англичан относительно прибрежных
крепостей. См. его письмо Жозефу от 26 декабря 1807 г. // Napoléon et Joseph. Correspondance
intégrale. 1784–1818 / Établie par V. Haegele. P., 2007. № 837.
1
2
208
Т. Ленц
ты1. Эта операция должна была стать прелюдией к более широкому наступлению, которое позволило бы изгнать испанцев из Сеуты, но, в конечном счете, оно было отложено до лучших времен2. Французы, судя по
всему, ничего не знали об изменившихся планах англичан. Они были
плохо информированы о том, что происходило в тех краях. Тем не менее
генерал-лейтенант императора в Испании Мюрат забил тревогу по поводу Сеуты: «Кажется, марокканцы и англичане готовятся к серьезному
нападению на этот город»3.
Квазивойна после 1808 г.
Наполеон никогда не отказывался от амбициозной политики на море
и от мечты «контролировать морскую торговлю по всему миру»4. Его
внешняя политика всегда претендовала на глобализм: «Наши разногласия с Англией отнюдь не ограничиваются Европой, − писал он. – Баланс
городов Средиземноморья, морей – это все важные вопросы, которые
предстоит решать»5. Естественно, Средиземноморье было включено в
стратегические планы императора. Стремясь «победить море сушей», он
никогда не отказывался от занятия прочных позиций на морских берегах
с целью лишить британскую торговлю въездных пунктов в торговые регионы. Это касалось и Марокко. Наполеон всегда хотел внедрить туда
свои вооруженные силы. Так, в 1801 г. он попросил своего посла в Мадриде – это был его брат Люсьен – подумать вместе с правительством
Карла IV, что можно сделать в этом плане: «Я желаю, чтобы вы прислали
мне сведения о владениях испанцев на побережье Марокко, и особенно
о ситуации с портами и городскими укреплениями, которые им принадлежат. Я хотел бы иметь укрепленный пункт в империи Марокко, расположенный на проливе»6. Король Испании не отреагировал на это обращение, ограничившись тем, что дал понять: в качестве союзника
1
Этот остров известен нам как «остров Персиль» («île du Persil»), что является переводом
с испанского слова peregil (петрушка. – Прим. пер.) Он стал предметом острого спора
между Марокко и Испанией в 2003 г.
2
Гарнизон Гибралтара, усиленный свежими войсками, должен был высадиться на Сеуте под
командованием генерала Спенсера и занять ее. Операция была отменена из опасения
спровоцировать наступление французской армии в Испании против самого Гибралтара. –
Napier W.F.P. History of the War in the Peninsula and in the South of France. L., 1828. T. 1. P. 171.
3
Мюрат – Наполеону. 16 мая 1808 г. // Prince Murat et Paul Le Brethon. Lettres et documents
pour servir à l’histoire de Joachim Murat. P., 1912. T. 6. № 3318.
4
Marzagalli S. Les boulevards de la fraude. Le négoce maritime et le Blocus continental. 1806–
1813. Lille, 1999. P. 263.
5
Наполеон – Талейрану. 5 фруктидора IX года [23 августа 1803 г. ] // Correspondance
générale. № 7956.
6
Наполеон – Люсьену Бонапарту. 23 жерминаля IX года [13 апреля 1801 г.] // Napoléon
Bonaparte. Correspondance générale. № 6211.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
209
Франции он и так предоставил в ее распоряжение испанские крепости
на побережье Африки. Дело не двигалось с места в течение нескольких
лет. Сеута так и не стала контрольно-пропускным пунктом на Гибралтарском проливе.
Поражение Франции в битве при Трафальгаре, недалеко от северного побережья Марокко, изменило расклад сил во франко-марокканских
отношениях, причем надолго. Если верить марокканскому историку:
«Эта битва определила отношения между Марокко и европейскими
странами на целый век вперед»1. Вплоть до создания Антанты Марокко
являлось важным союзником Англии и фактически противником Испании и Франции. Английское господство над Средиземноморьем, как и
над всеми остальными морями, утвердилось надолго, и уже через несколько недель после Трафальгара Мулай Слиман, стремясь извлечь
урок из этого стратегического изменения баланса сил, пошел на открытое сближение с Англией, предоставив британцам благоприятные условия для торговли и одновременно затруднив торговые обмены для негоциантов других наций.
Позднее, на фоне испанских дел, отношения между Марокко и Францией испортились настолько, что можно даже говорить о «квази-войне»:
«Логично, что став хозяином Испании, [Наполеон] стал уделять Марокко
особое внимание»2. Император думал, что сможет без особого труда прибрать к рукам испанские крепости, но марокканцы тут же усмотрели
опасность в том, что на мадридский престол взошел представитель семейства Бонапартов.
Марокканцы неодобрительно отнеслись к провозглашению Жозефа
Бонапарта королем Испании. И, разумеется, они были довольны тем, что
приняли превентивные меры в отношении Сеуты3. Они не спешили переходить на сторону Англии, но и не хотели, чтобы осуществился стратегический замысел Франции. Они понимали, что «Наполеон [хотел] использовать испанские крепости в Марокко как базу для завоевания Северной
Африки – нового источника поставок хлопка и сахара»4. Согласно ст. 2
Байоннского договора, юридически закреплявшего смену династии в
1
Simou B. La bataille de Trafalgar: enjeux politiques en Méditerranée et impact sur le Maroc //
Puissance terrestre et maritime à l’époque de la bataille de Trafalgar. P. 491 [487–497].
2
Caillé J. Napoléon et le Maroc. P. 70.
3
Д’Орнано думал, что операция марокканцев на Сеуте и операция англичан на Перехиле
были заранее согласованы. Он подозревал некоторых членов правительства Мулай Слимана,
в частности визиря Мохаммеда Эль-Слауи, в том, что они купились на «английское золото».
(De Castries H. Napoléon et le Maroc // Revue hebdomadaire. 1908. P. 330.
4
Edgar Melvin F. Napoleon’s Navigation System. A Study of Trade Control during the Continental
Blockade. N.Y., 1970. P. 54. В 1560 г. в Руане был открыт сахаро-рафинадный завод,
занимавшийся переработкой южномарокканского сырья.
210
Т. Ленц
Мадриде, африканские крепости оставались, конечно, испанскими1, но
Наполеон рассчитывал поставить их на службу своим планам. По поводу
Сеуты император высказался так: «Потеря этого укрепления имела бы
самые что ни на есть серьезные последствия для Испании и для Франции»2.
Во время своего длительного пребывания в замке Маррак он много
занимался этой темой: запрашивал сведения, отдавал приказы, размышлял над тем, как лучше закрепиться в Сеуте и других пунктах. Именно
тогда к нему явился испанец Доминго Бадиа-и-Леблих, человек авантюрного склада. В 1803 г., выдавая себя за турка из Алеппо, этот предприимчивый деятель совершил путешествие в Марокко под именем Али-бея
аль-Аббаси. Он сумел завоевать доверие султана и подготовил на деньги
Карла IV экспедицию в Марокко. Экспедиция не состоялась, и вот теперь
он приехал предложить свои услуги Наполеону. Не располагая временем, император попросил дворцового префекта Боссе заняться этим делом: «Я только что побеседовал с одним испанцем, которого вы видели в
гостиной; у меня сейчас нет времени, чтобы внимательно выслушать его
историю, которая к тому же обещает быть весьма длинной. Встретьтесь
с ним, побеседуйте с ним и ознакомьтесь с рукописями, о которых он мне
рассказал; а потом доложите мне»3. Боссе представил рапорт, в котором
предлагал продолжить сотрудничество с Бадиа. Но император не последовал его совету4. Он решил использовать дипломатию угроз и силу оружия, ретроспективно подтвердив правоту марокканцев, давно подозревавших, что у императора имеются особые виды на их страну.
После занятия Мадрида на Мюрата посыпались приказы, касающиеся
Сеуты, куда император хотел спешно направить войска: «Незамедлительно пошлите войска на Сеуту и на Менорку через Барселону»5. Наполеон
даже называл цифру в 6 тыс. чел., что было практически невозможно,
учитывая английское владычество над морями. Наместник императора
1
«Целостность королевства будет сохранена» – Kerautret M. Les grands traités de l’Empire.
Documents diplomatiques du Consulat et de l’Empire. P., 2004. T. 2. P. 367. Речь идет о таких
африканских территориях, как Сеута, Мелилья, о-ва Чафаринас, о-ва Алусемас, Велес-дела -Гомера и Оран.
2
Наполеон – Мюрату. 28 мая 1808 г. // Correspondance de l’empereur Napoléon Ier publiée par
ordre de l’empereur Napoléon III. № 14015.
3
De Bausset L.F.J. Mémoires anecdotiques sur l’intérieur du palais et sur quelques événements
de l’Empire depuis 1805jusqu’au 1e mai 1814, pour servir à l’histoire de Napoléon. P., 1829. T. 2.
P. 280–282.
4
De Castries H. Napoléon et le Maroc. P. 320-324. Бадиа опубликовал в 1814 г. «Путешествия
Али Бея Эль-Абаси в Африку и Азию с 1803 по 1807 гг.» (Voyages d’Ali-Bey el-Abassi en
Afrique et en Asie pendant les années 1803 à 1807. P., 1814. 3 vols.) Первый том посвящен
Марокко.
5
Наполеон – Мюрату. 15 мая 1808 г. // Lettres et documents pour servir à l’histoire de Joachim
Murat. № 3309.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
211
начал с того, что приказал командующим гарнизонов Кадиса, Тарифы,
Альхесираса и Малаги сделать все возможное для того, чтобы наладить
снабжение крепости: «Сеута в опасности, эта крепость не имеет достаточного снабжения, ее гарнизон слишком слаб. Употребите все средства,
какие в вашей власти, чтобы доставить туда подкрепления и продовольствие, используйте даже чрезвычайные средства: я все одобряю заранее»1.
Одновременно он направлял Наполеону сведения, собиравшиеся по крупицам из разных источников, которые позволяли ему заключить, что «марокканцы открыто [симпатизируют] англичанам и что происходит перемещение войск в направлении Танжера и Сеуты [для] отражения вторжения французов»2.
Наполеон, несомненно, должен был отдавать себе отчет в том, что
мощные рейды, которые он планировал, неосуществимы. И тогда он решил еще раз написать Мулай Слиману, чтобы склонить его отвести
свои силы от Сеуты и дать обосноваться там франко-испанским войскам: «Я пошлю вам следующей почтой мое письмо королю Марокко,
которым я поставлю его в известность, что, если он не предоставит
всей необходимой помощи Сеуте и не обеспечит защиту для подхода
испанских судов, то он нанесет мне этим оскорбление»3. Для передачи
своего послания император попросил Мюрата отрядить какого-нибудь
офицера инженерных войск, способного собрать необходимые разведданные об армии, укрепленных районах и устройстве марокканского
королевства:
К сему прилагается письмо для императора Марокко. Вы поручите
толковому офицеру инженерных войск, который наденет форму адъютанта, отправиться в Сеуту, а оттуда – в Танжер. Он свяжется с моим консулом, чтобы предпринять все действия и все, что необходимо, для подрыва
влияния англичан. Как хороший инженер, он должен вести наблюдение в
Фесе и по дороге, чтобы потом суметь доложить мне о состоянии фортификаций, о характере местности, о силе армий, о населении и, наконец,
обо всеv, что меня интересует с военной точки зрения4.
1
Мюрат – генералу Солано. 17 мая 1808 г. // Ibid. № 3328. См. также письмо n° 3326
генералу Кастаносу.
2
Мюрат – Наполеону. 13 мая 1808 г. // Ibid. № 3296.
3
Наполеон – Мюрату. 9 мая 1808 г. // Correspondance. № 13836.
4
Наполеон – Мюрату. 16 мая 1808 г. // Correspondance. № 13908. В тот же период Наполеон
приказал министру морского флота Декресу отправить офицера с аналогичной миссией в
Алжир. См. недавно вышедшую работу: Frémeaux J. Boutin et la conquête de l’Algérie //
Napoléon Ier. Le magazine du Consulat et de l’Empire. 2003. № 19. P. 24–27, а также: Marchioni
J. Boutin: le «Lawrence de Napoléon. Espion à Alger et en Orient. Nice, 2007.
212
Т. Ленц
Миссия капитана Бюреля
Для доставки письма Наполеона Мулай Слиману и осуществления
шпионской миссии Мюрат назначил капитана Антуана Бюреля (1773–
1832)1. Видимо, он выбирал его не самостоятельно, а поручил произвести отбор кому-то из членов своего генштаба. Бюрелю было вручено
письмо, в котором говорилось:
Господин офицер, в приложении находится письмо Императора для
Императора Марокко, которое я поручаю вам отвезти и вручить ему лично в руки. Сначала вы отправитесь в Танжер, а оттуда, вместе с консулом
Франции, в Фес. Вы предпримете все шаги и употребите все средства
для подрыва влияния англичан. Ваша поездка из Танжера в Фес должна
стать военно-разведывательной операцией. Вы соберете все возможные
сведения о состоянии фортификаций, характере местности, продовольственных запасах, о характере дорог, силе армий Марокко любых родов
войск и, наконец, об умонастроениях по отношению к Франции и испанцам, а также обо всем, что может быть интересно с военной точки
зрения.
Вы вернетесь в расположение моего генерального штаба после того,
как получите ответ короля Марокко и запрашиваемые разведданные.
Уполномочиваю вас надеть форму адъютанта какого-нибудь генерала. Вы
должны знать инструкции на память, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств можно было их сжечь или бросить в воду2.
Посыльный императора имел при себе также рекомендательное письмо к д’Орнано:
Господин Консул, Император поручил мне послать толкового офицера инженерных войск, чтобы отвезти письмо Императору Марокко и вручить ему его лично в руки. Император повелевает, чтобы вы сопровождали его в поездке, и поручает мне сообщить вам, что цель этой миссии –
нарушить любыми средствами влияние, которjе англичане могли бы
иметь при Дворе Марокко. Объедините же все ваши усилия и умения для
достижения этой цели! Офицеру инженерных войск поручено, кроме
того, произвести военную разведку и подать мне рапорт об армии МарокУроженец департамента Рона (родился в местечке Сен-Жан де Тула), Бюрель поступил на
военную службу в 1793 г. После участия в голландской кампании он проходил обучение в
Политехническом, а затем в Инженерном училище г. Мец. Получив звание лейтенанта,
участвовал в Итальянской, а затем в Египетской кампании. Вернувшись из страны
фараонов в 1801 г., служил при различных штабах, включая штаб французской армии в
Испании. Вот почему в мае 1808 г. он оказался в Мадриде.
2
Мюрат – Бюрелю. 20 мая 1808 г. // Lettres et documents pour servir à l’histoire de Joachim
Murat. № 3346.
1
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
213
ко, о лучших дорогах, позициях, запасах продовольствия, которые можно
раздобыть в этой стране, о фортификациях, одним словом – обо всех военных объектах. Император очень рассчитывает на ваше усердие и таланты для успеха возложенной на вас миссии. Мне известна ваша преданность его персоне, и я нисколько не сомневаюсь в блестящем исходе дела.
Спешу воспользоваться представившимся случаем, чтобы еще раз засвидетельствовать вам мое почтение1.
Антуан Бюрель выехал из Мадрида 23 мая 1808 г. Спустя две недели
он прибыл в Танжер. Мулай Слиман в тот момент был занят подавлением бунтовщиков Рифа, и офицеру пришлось ждать до 18 августа, когда,
наконец, он был торжественно принят в Фесе. Сопровождаемый
д’Орнано, он вручил письмо Наполеона, «завернутое в золоченую парчу
и шелковый платок»2:
Высочайший, Могущественнейший и Превосходнейший Император,
наш Дражайший Брат и большой Друг, Приветствуем вас!
Мы всегда ценили то состояние мира и дружбы, которое существовало между Вами и Францией, и сегодня, когда у нас стало больше возможностей представить Вам доказательства нашеuj искреннего расположения − благодаря уступке королем Испании своей короны и прав в нашу
пользу, − мы желаем, больше, чем когда либо, остаться в полной мере
Вашим другом.
Испания сохранит свою территорию и свою независимость; ее новый государь будет готов поддерживать с вами отношения добрососедства. Но нужно, чтобы и Вы вели себя по отношению к Нам и по отношению к Испании как добрый сосед и верный друг. Англичане хвастаются тем, что Вы им преданы и благоприятствуете их планам: они
находят приют и помощь в ваших портах; крепость Гибралтар снабжается продовольствием через Ваши государства; говорят даже, что суда
ваших подданных используются для доставки этого продовольствия;
наконец, англичане обосновались и укрепились на острове, соседствующим с Вашей территорией, откуда они пресекают судоходство с портом
Сеута.
Такое положение дел несовместимо с принципами добрососедства.
Мы требуем от Вас прекращения этого сотрудничества; мы просим Вас
больше не терпеть размещение англичанами войск по соседству с вами
на острове Перехиль, противодействовать любой высадке людей и выгрузке военного снаряжения, которые они могли бы произвести на Ва1
2
Мюрат – д’Орнано. 20 мая 1808 г. // Ibid. № 3345.
Рапорт Бюреля: Service Historique de la Défense. Terre. 1. M., 1675.
214
Т. Ленц
шей территории для нападения на крепость Сеута и для ее снабжения
продовольствием. Гибралтар не должен получать от Вас никакой помощи; удалите англичан от Ваших берегов: скоро они уничтожат всякую
торговлю Ваших подданных, ибо они хотят одни заниматься торговлей
и получать от нее все выгоды. Если Вы будете благоприятствовать их
намерениям против Нас, Мы будет вынуждены причислить Вас к нашим
врагам, а мы не бываем ни друзьями, ни врагами лишь наполовину. От
Балтики до Гибралтарского пролива все занято нашим оружием. Силы
Испании сегодня соединились с силами Франции, и с помощью этих сил
мы сумеем отразить нападение или отомстить за вред, который будет
нам причинен, − либо открыто, либо с помощью вероломного нейтралитета.
Но от имени Франции и Испании Мы выражаем вам Наше желание
поддерживать с Вами самые дружеские отношения. Пока они существуют, Ваши интересы будут нашими; Ваши подданные будут находить защиту в Нашей Империи, а их торговля с нашими народами будет для Ваших государств источником богатства.
Мы желаем вам благополучия, и да хранит Вас Бог, Высочайший, Могущественнейший и Превосходнейший Император1.
Письмо было угрожающим и нелюбезным – под стать общему тону
писем Наполеона того периода. Д’Орнано пришлось написать своему
министру, что оно повергло «султана в дурное расположение духа»2. На
следующий день после аудиенции оба французских представителя имели продолжительную беседу с братом султана Мулай Абд аль-Саламом.
Они вновь пожаловались на слишком большое внимание со стороны
Слимана к англичанам, сославшись при этом на явно недостаточную реакцию Марокко на Перехильскую операцию, а также на угрозу, нависшую над Сеутой. Они выразили протест против приема в Марокко консула, представлявшего испанских мятежников. Брат султана ответил им,
что они напрасно беспокоятся: Марокко проводит сбалансированную
политику и не встает ни на чью сторону, что было не совсем так. Вместе
с тем он сообщил им, что его брат будет воевать «с теми, кто сам этого
пожелает», что стало своеобразным жестким ответом на письмо императора. Обоим французам настоятельно порекомендовали вернуться обратно в Танжер. Им не было предоставлено прощальной аудиенции. 13 сентября они получили ответ Слимана Наполеону3. Из-за английской блока1
Письмо от 16 мая 1808 г., которое приводится Жаком Кайе в: Caillé J. Deux lettres de
Napoléon Ier au Sultan du Maroc // RIN. 1964. № 90. P. 16.
2
Цит по: Ibid. P. 17.
3
Бюрель оставил дневник, повествующий о его миссии. – SHD. Terre. 1 M 1675.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
215
ды побережья Бюрелю пришлось ждать аж до апреля 1810 г., чтобы
вернуться в Европу, а оттуда – в Париж. Он был принят Наполеоном в
Компьени, а затем в Сен-Клу, 21 марта и 3 июня 1810 г. соответственно.
Перед второй аудиенцией он подал секретарю императорского кабинета
два документа: дипломатический рапорт, описывающий провал его миссии1, и докладную записку, очень точно характеризующую состояние
марокканской армии.
К тому времени отношения между Францией и Марокко совсем разладились. Великий визирь Си Мохаммед Слауи называл Наполеона
«опасным преступником, который призван постоянно оскорблять служителей Бога»2, а Мулай Слиман заключил формальное соглашение с британским генеральным консулом в Танжере в обмен на возвращение Марокко Сеуты3. Впрочем, крепость была занята англичанами, которые отныне полностью контролировали вход в Средиземное море. Танжер же
стал финансово-деловым центром, через который следовали деньги и
векселя, ранее проходившие через Лиссабон4. В период введения системы лицензий5 английские суда заходили в порты Танжера и Туниса. Там
они практиковали маневр, позволявший им доставлять в Европу важные
продовольственные продукты, а именно – разгрузку и вновь погрузку
товара, чтобы не считалось, что он ввозится из Англии. Для других же
кораблей Королевский флот производил почти тотальный досмотр всех
ввозимых и вывозимых грузов.
Таким образом, франко-марокканский союз надолго расстроился в
пользу Англии. Марокко не смогло извлечь из этого всех тех выгод, на
которые оно рассчитывало, поскольку после падения Наполеона испанская монархия была восстановлена в своих правах до 1808 г., и, следовательно, за ней сохранялись испанские прибрежные крепости, в том числе и Сеута, которую Мулай Слиман так хотел заполучить обратно. Что до
Наполеона, то, занятый всецело усилением своей континентальной системы, он практически не обращался к теме Марокко после неудачи миссии Бюреля.
Мы публикуем этот рапорт в приложении к настоящей статье.
Цит. по: Tulard J. Maroc / Dictionnaire Napoléon. P., 1999. T. 2. P. 280.
3
Simou B. La bataille de Trafalgar. P. 492.
4
Crouzet F. Op. cit. P. 303.
5
Рядом декретов, изданных в июле 1810 г., устанавливалось, что любое судно, входящее
или выходящее из какого-либо порта Империи, должно иметь при себе лицензию, подписанную лично императором; любой ввоз должен уравновешиваться вывозом на эквивалентную, по меньшей мере, сумму; импортироваться могли только продукты питания или
сырье. Торговля промышленными товарами также строго контролировалась: экспортируемые товары должны были на треть состоять из шелковых тканей.
1
2
216
Т. Ленц
ПРИЛОЖЕНИЕ
Рапорт капитана инженерных войск Бюреля
о его миссии при дворе императора Марокко в 1808 г.
22 мая 1808 г. Его Императорское Высочество великий герцог Берга,
тогда – генерал-лейтенант Испании, поручил мне отвезти и вручить лично императору Марокко письмо Его Величества Императора Французов
и совместно с Генеральным консулом г-ном д’Орнано употребить все
средства для уменьшения влияния англичан на марокканский двор.
Инструкции, которые мне были даны
Он приказал мне, кроме того, произвести, по мере возможности, военную разведку по дороге из Танжера в Фес и доложить все разведданные, которые я сумею добыть, относительно состава и силы маврских
армий, а также относительно способов их фуражировки, поведения на
марше и в бою. Детали этих разведданных содержатся в прилагаемом
донесении и четырех рисунках; вот что я должен добавить, по приказу
Его Величества Императора французов, по поводу политической цели
моей миссии.
Отъезд из Мадрида и прибытие в Танжер
Я выехал из Мадрида 23 мая 1808 г. Волнения, всколыхнувшие Андалузию, начались 26-го, что вынудило меня оставить дорогу Севилья – Эсиха. Я поехал через Ронду и 25-го прибыл в Альхесирас, где меня довольно
любезно принял испанский генерал Корстаньос [Кастанос], завизировавший мои документы и снабдивший меня средствами для безотлагательного следования через Тарифу в Танжер. Я информировал великого герцога
Бергского о своем прибытии в Альхесирас, я сообщил ему также о своем
прибытии в Танжер письмом от 27 мая. Это было мое последнее письмо,
поскольку из-за волнений в Андалузии с этого момента всякая переписка
между Марокко и французской армией была прервана.
Г-н Генеральный консул д’Орнано приехал за мной в порт и выразил
желание, чтобы я поселился у него; я сообщил ему о двойной цели моей
миссии, и на другой день он представил меня Мохамеду бен Селаоуэ эль
Фекиру [Мухаммед аль-Слауи аль-Бохари аль-Фекир], министру Императора Марокко и паше северных провинций, который в разговоре сообщил нам, что его господин выступил во главе 25-тысячной армии против повстанцев провинции Риф и, вероятнее всего, сможет принять от
меня депешу лишь после своего возвращения.
Г-н Консул написал прямо государю, сообщив, что один офицер привез ему письмо от Императора Французов, что Консул должен меня со-
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
217
провождать и что он просит его обеспечить нам доступ ко двору; тот ответил, что поскольку он находится в военном походе, то сможет принять
нас только после своего возвращения, дата которого ему неизвестна.
Отъезд из Танжера
Г-н Консул настоял 13 июня на срочности нашей депеши, и паша Мохамед бен Селаоуэ ответил от его имени, что около 20 июля нас вызовут
ко двору; наконец, 30 июля он написал нам, что мы можем отправляться
в Микенес [Мекнес]. Он приставил к нам эскорт из пятнадцати всадников, семеро из которых были офицерами; он также распорядился дать
нам верховых лошадей и восемнадцать мулов для перевозки нашего багажа и обычных для такого случая подарков; мы выехали из Танжера
15 августа 1808 г. Наш небольшой караван состоял из нас с Генеральным
консулом, двух вице-консулов, двух офицеров торгового флота, хирурга,
трех слуг-французов и десяти слуг-мавров. За ним следовал наш маленький эскорт из пятнадцати всадников. Губернатор Танжера во главе сотни
человек сопровождал нас, пока мы ехали по городу. Во время каждого
привала к нашему эскорту подъезжали отряды от двадцати до сорока человек, гарцуя и стреляя на ходу; они охраняли палатки ночью, а по утрам
их сменяли другие отряды; продовольствием же нас снабжали окрестные деревни.
После девяти дней пути мы прибыли под стены Микенеса, где разбили лагерь в очень красивой оливковой роще; губернатор Микенеса
явился отдать нам честь во главе четырехсот всадников и двухсот пехотинцев, которым он повелел совершать вокруг нас различные маневры;
затем перед нами строем прошли двенадцать сотен армейских кавалеристов. Жара стояла невыносимая, температура достигала 37 градусов в
тени.
14 августа прибыл офицер, сказавший мне, что его господин примет
нас в Фесе, где его задержали важные дела; мы уехали из Микенеса 15 августа; мы остановились на ночлег в Уад Энза [Ouad Enza [N’ja]] на реке
удовольствий, где мы славно отпраздновали тридцать девятый день рождения Императора французов.
Прибытие в Фес
16-го в половине седьмого утра мы стояли у ворот Феса. Интендант
Дворца Хаджи анно бен айунн [Хадж Анун бен Хайун] шел впереди нас с
двадцатью пятью или тридцатью пажами Императора; он провел нас по
новому Фесу по дороге в его сад, расположенный между двумя городами.
Поскольку жилье состояло всего из двух комнат, слугам и эскорту при-
218
Т. Ленц
шлось расположиться на ночлег под деревьями в саду. Вскоре пришел
офицер и сказал нам от имени Императора, что мы можем отдохнуть два
дня и что 18-го, после трехчасовой молитвы, государь даст нам аудиенцию.
Публичная аудиенция императора Марокко
Утром 18 августа нам доставили двух лошадей в новой упряжи, обратив наше внимание на то, что такой подарок является особой честью,
которая послам и то оказывается лишь в день их отъезда; в четверть пятого вечера за нами пришли хаджи аннон бен айунн с правителем Феса и
десятью или двенадцатью офицерами и разными, очень узкими улочками повели нас в новый Фес; нас привели в сады Бужелуд [Бен Желуд],
прилегающие ко дворцу, и мы прождали около получаса в беседке, увитой виноградом; о появлении императора возвестил хор голосов, выкрикивавших: Алла ибарек ма эль Сиди [Allah ibarek fi âmer Sidi] – да хранит
Бог моего хозяина; к нам подбежали двое офицеров, сказав, что мы
должны приблизиться; мы вышли на плац перед большой палаткой: Император сидел верхом на лошади в конце длинного прямоугольника, образованного пятью- или шестьюстами пеших гвардейцев; при нем находились разные высшие офицерские чины − босые и с откинутыми назад
капюшонами бурнусов. Государь отличался от остальных только тем,
что был верхом, в накинутом капюшоне, и офицер держал над ним большой зонт от солнца – отличительный знак царствующей особы в Марокко; его одежда была необычайно белой и тонкой; седло было покрыто
красным бархатом, а сапоги были желтыми, но я не заметил на нем ни
вышивки, ни позолоты, ни драгоценностей.
Наблюдения за государем
Мулай Солиман, император Марокко, − человек высокого роста;
светловолосый и белолицый; у него приятное, значительное и довольно
красивое лицо, ему около сорока пяти лет, он страдает небольшим заиканием и косоглазием. Он принадлежит к классу Тальбов [Tolba], то есть
юристов или ученых, он является главой мусульманской религии на всем
Западе, у него мягкий и не слишком воинственный характер, он справляется с управлением гораздо лучше своих предков, и все же солдаты его
недолюбливают из-за его скупости.
Все сопровождавшие нас французы были задержаны при входе в прямоугольное ограждение, образованное военными. Нас с г-ном Генеральным консулом ввели внутрь окружения: после первого и второго приветствий офицеры, которые нас вели, придержали нас за одежду, но Император дал им знак подвести нас поближе, и наше последнее приветствие
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
219
было сделано всего в шести шагах от него; г-н Консул д’Орнано обратился
к нему с небольшой приветственной речью, из девяти или десяти предложений, что не принято у этих серьезных и лаконичных народов. Четыре
раза император прерывал его своими ответами − как будто каждый раз решал, что речь уже окончена; г-н Консул д’Орнано представил Императора
французов как своего большого друга, которого направляет длань Божья и
который держит в своем управлении большинство христианских народов;
после чего он представил меня как письмоносца нашего государя.
И тогда я обратился к нему с кратким приветствием; он внимательно
слушал перевод, трижды прерывая его достаточно точными ответами.
«Высокий и могущественный государь: Наполеон I, Император французов и король Италии, приветствует Солимана, своего августейшего
друга, и молит Бога об успехе всех его предприятий; он посылает тебе
это письмо, дабы укрепить дружбу, которая всегда связывала твое и его
семейства».
Император ответил, что он был и всегда будет верен этой дружбе.
«Поскольку его друг Карл IV уступил ему корону Испании, то для
управления своими новыми государствами он выбрал из своих родственников-королей горячо любимого брата Жозефа Наполеона, короля Неаполя. Благодаря такому соседству союз Испании, Франции и Марокко
будет все больше укрепляться, как того требуют их положение и их взаимные интересы».
Император отвечал, что готов, со своей стороны, делать все, что его
друг Император французов сочтет необходимым и даже приятным; когда
г-н Консул заметил, что Император французов не просит ничего, кроме
продолжения его дружественного поведения, тот отвечал, что не собирается от него отказываться, ибо их связывает давняя дружба.
«Для меня, с младых ногтей следовавшего за победоносными знаменами Наполеона Великого, нет большей чести, чем обратиться от его
имени к самому великому Солиману».
Император ответил, что тех, кто приедет от имени его друга Императора Наполеона, ожидает хороший прием.
Затем я протянул ему письмо Императора французов, завернутое в
золоченую парчу и шелковый платок: его доверенное лицо Мулла-Тэ
[Мул-Атэй] приблизился, чтобы взять письмо из моих рук. После того
как г-н Консул вручил традиционные подарки, мы на прощание дважды
поклонились и вернулись обратно в беседку, увитую виноградом.
Император дождался, пока мы выйдем из окружения его гвардейцев,
и подал знак военному оркестру, который в ответ произвел какой-то беспорядочный и нестройный шум; часть караула проследовала за ним во
220
Т. Ленц
внутренние покои дворца, а сто пятьдесят человек алькаидов [каидов],
или офицеров из Феса, которых вызвали для того, чтобы придать больше
пышности нашему приему, прошли мимо нас строем, возвращаясь к своим обязанностям в городе. После этого мы сели на лошадей, чтобы вернуться в сад хаджи анно бен айуна; проводники и лакеи подошли к нам,
рассчитывая получить свои маленькие презенты.
19-го в три часа утра Сиди Мохамед Зуин, паша Марокко [Марракеша], которого Император держал в тюрьме после его возвращения из армии, пришел просить нас перевести письмо Императора французов, которое передал ему его господин, наказав при этом перевести всё слово в
слово, что и было сделано в моем присутствии Консулом г-ном д’Орнано
с помощью нашего переводчика и одного тальби [талеб], служившего
личным секретарем Императора Марокко. Пока шла работа, паша страдал от сильного недомогания; наш хирург прописал ему какие-то лекарства, которые тот принимать наотрез отказался.
20 августа мы нанесли прощальные визиты, сначала – князю Абселему [Мулай Абд ас-Салам бен Мухаммед бен Абдаллах], брату Императора, затем – Мулай Мохамеду, его второму сыну, так как старший сын жил
внутри Дворца и не мог принять нас. Хаджи Анно бен Айунн объявил
нам затем, что князь Абселем уполномочен выслушать нас относительно
цели нашей миссии.
Частный прием у князя Абселема
Итак, 21-го вечером мы с г-ном Консулом получили приватную аудиенцию брата Императора Мулай Абселема. На вид ему было лет пятьдесят, и, несмотря на свою слепоту, он отличался проницательностью человека, вовлеченного в дела и пользующегося доверием Императора. После первых приветствий он, по нашей просьбе, попросил всех удалиться,
кроме личного секретаря и нашего переводчика, сказав нам, что мы можем изложить ему все наши просьбы, как самому императору.
Г-н Консул д’Орнано сказал ему тогда, что Император французов с
огорчением видит, что англичан очень хорошо принимают в портах Марокко и что они ведут себя на берегу, как будто это английская территория, и берут оттуда самые разные продукты, а это в сложившихся условиях означает снабжать их реальным оружием против нашей нации; что,
совсем осмелев, англичане уже вторгаются на маврскую территорию и
оккупируют своими войсками о-в Персиль [Перехиль] или Туару, ежедневно наращивая свои притязания и оскорбительные маневры, направленные против самой же славной маврской нации. Затем он намекнул,
что, допуская подобное, власти Марокко дают повод заподозрить их в
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
221
некоторой слабости или даже в тайном сговоре; таковы были основные
замечания, сделанные Консулом д’Орнано.
Мулай Абселем отвечал, что в том, что касается первого пункта, англичане всего лишь пользуются теми правами, которые имеют в Марокко
все христианские нации и на которые могут рассчитывать и сами французы; что продовольствие, которое они получают, будет предоставлено и
французам, если те того попросят; он добавил, с нескрываемой иронией,
что его брат Император желает находиться в состоянии мира со всеми
своими старыми друзьями, соблюдает со всеми абсолютный нейтралитет
и будет воевать только с теми, кто сам этого захочет. Что касается оккупации о-ва Персиль, которая нас так возмутила, то он отнюдь не видит в
этом, в отличие от нас, нарушения их территории; что если бы это было
так, то они, конечно же, могли бы вернуть его себе силой; что пусть те
нации, которые считают, что это их задевает, и выгоняют оттуда англичан.
(Замечу здесь, что, каковы бы ни были мотивы этого, англичане эвакуировали о-в Персиль 15 октября 1808 г., примерно через два месяца
после нашей аудиенции.)
Затем я сказал, что англичане всегда заманивают своих друзей именно такими маневрами; что их коварная дружба всегда преследует цель
скомпрометировать, а затем бросить своих союзников; я упомянул также
о том, как англичане только что отобрали у португальцев о-в Мадейра,
параллельно заявляя им о своей преданности и демонстративно предоставляя защиту при переезде королевского двора в Бразилию.
Князь ответил мне, что им нет дела до проблем Испании, но что в
том, что их касается, они никому не дают себя обманывать или навязывать себе влияние; он еще раз повторил, что они будут воевать лишь с
теми, кто сам этого пожелает.
Тогда я рассказал о том, как в данный момент англичане ведут себя на
Балтике; но слабое представление, которое имели об этом мавры, а также
ответ князя и недавняя новость об эвакуации Мадрида французской армией, заставили нас с Консулом задуматься о другом. Г-н Консул закончил эту встречу просьбами, касающимися вице-консульства в Лараше, и
замечаниями по поводу того, что двор Марокко только что принял консула мятежных испанцев: первые были удовлетворены, вторые же – отложены для более тщательного изучения.
Просьба о второй аудиенции и отказ
Через два часа после этой беседы, когда Император передал нам, что
мы можем отправляться обратно в Танжер, куда он пришлет свой ответ
Императору французов, мы стали настойчиво просить у него второй
222
Т. Ленц
аудиенции, во время которой мы решили возобновить наши замечания и
представления и вдобавок пожаловаться на его министра Селаоуэ, который открыто симпатизировал английской стороне. В этой аудиенции нам
было очень вежливо наотрез отказано; взамен была предложена новая
встреча с князем Абселемом, чтобы мы могли изложить ему то, что, вероятно, забыли сказать во время первой.
Мы с Консулом совещались по поводу последних политических новостей, по поводу того, имеет ли смысл повторять князю Абселему то, что
мы уже сказали, не будет ли неосторожностью пожаловаться ему на министра, в то время как есть подозрение, что он и сам разделяет его расположение по отношению к англичанам, и мы остановились на том, что уедем
без аудиенции Мулай Абселема, ответив, что наши предложения были такого рода, что их можно было изложить лишь самому государю. Наш отъезд был назначен на следующий день, и нам предстояло проехать у подножья гор.
Возвращение в Танжер
Мы вернулись в Танжер, через подножья гор, но нас везли и встречали уже по-другому − не так, как когда мы прибыли ко двору: не было ни
почетного эскорта, ни джигитовки; мне показалось, что эта холодность
была вызвана эвакуацией Мадрида, новость о которой уже дошла до
Феса в момент нашей аудиенции.
Министр-паша вернулся в Танжер 11 сентября, а 12-го нам была предоставлена аудиенция. Я спросил, прибыл ли ответ, который я должен
был получить, заметив, что желаю вернуться домой при первой же возможности; он мне ответил, что ответ у него и что он вручит мне его в
течение ближайших двух дней.
Аудиенция Министра-паши
Затем г-н Консул спросил, каков ответ на его жалобы по поводу приема испанского консула, представлявшего мятежников. Тот сказал, что
его господин счел возможным его принять и что он не может ничего
противопоставить его воле. Когда г-н Консул заметил, что проще было
бы не отсылать прежнего консула Салнана [Салмаона], тот ответил, что
этот консул никогда не был приятен ни маврам, ни испанцам.
Г-н Консул д’Орнано заметил, что принимать представителей бунтовщиков означает идти против принципов и знаков уважения, которые
приняты между государями, что это означает поощрять их к поддержке
соседних правителей против своих законных повелителей, что, наконец,
его сношения с мятежниками являются столь же оскорбительными для
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
223
его собственного господина, сколь и для его Величества короля Испании
Жозефа Наполеона.
Видимо, паша получил те же инструкции, что и князь Абселем: он
сказал, что Консул именовал себя представителем законной и центральной власти, что мавры привыкли верить на слово христианским консулам, как верят они и его, Французского консула, словам; что их не касаются распри европейцев; что они хотят жить в мире со всеми, кто хочет
мира от Марокко; что, к тому же, его господин делает в своих государствах все, что считает нужным; что если бы король Испании написал
Марокко о своем воцарении в Мадриде и, в частности, о Севильском
Консуле, то они приняли бы его подарки и самого Консула, отказавшись
от консула мятежников; что до сих пор изменение положения вещей никоим образом не зависело от Императора Марокко.
Затем паша заверил меня в своей преданности; я принял его предложение воспользоваться марокканским судном и дипломатическим паспортом для отбытия в Лиссабон или Марсель, но тут он заколебался, и
я почувствовал его неискренность.
Последняя аудиенция Министра-паши
Затем он достал из-за пазухи письмо Мулай Солимана Императору
французов, обернутое в несколько листов бумаги и в холщовый платок,
с настоятельной просьбой вручить его только императору лично.
Он добавил, что с этого момента я становлюсь посланником его
господина и другом мавров. Что после того, как меня так хорошо принимали в Марокко, я должен буду доложить об оказанной мне чести
Императору и высшему руководству Франции, что он меня просит
выступить перед ними в роли адвоката моих новых друзей и т.д. Я отвечал, что слишком польщен этим новым титулом, чтобы забыть о
нем, что я с большим тщанием отнесусь к его рекомендациям и особенно к депешам его господина при общении с высшим руководством
Франции.
Он вновь предложил мне содействие моему отъезду по морю, заверив, что отправит судно в Ливорно с предписанием высадить меня
в Марселе, и что, с учетом моего нового титула посланника Императора Марокко, он раздобудет для меня английский паспорт. Мне казалось, что это благорасположение и эвакуация о-ва Персиль, имевшая
место в следующем месяце, были вызваны приближением могучей
французской армии, наступавшей тогда в Испании; но вскоре все изменилось, и ни маврского корабля, ни английского паспорта я так и не
увидел.
224
Т. Ленц
Все мои попытки вернуться и отчитаться о результатах моей двойной
миссии были бесполезны, как об этом во многих своих расписках свидетельствовал французский Консул. Лишь 27 февраля 1810 г. я смог, наконец, после двадцати одного месяца отсутствия, причалить к Тую [Кониль де ла Фронтера] с двадцатью или двадцатью двумя французскими
офицерами, бежавшими из Марокко. Накануне моего отъезда марокканский двор не прислал мне никакой новой депеши, и мы с Консулом решили, что добиваться оной не пристало достоинству нашего господина.
Мое возвращение во Францию
Князь Бергский предписал мне доложить о результатах моей двойной
миссии лишь ему и никому другому; этот приказ и многочисленные политические изменения, а также указания Императора Марокко, убедили меня в
необходимости представить их непосредственно самому Императору французов, которому я и имею честь передать их в Компьени 21 марта 1810 г.
Закончено в Париже, 20 апреля 1810 г.
БЮРЕЛЬ
Капитан инженерных войск
1го класса
Список литературы
Allain J.Cl. La représentation de la France au Maroc avant le protectorat //
Méditerranée, Moyen-orient. Deux siècles de relations internationales. P., 2003.
Busquet R. Histoire de Marseille. P., 1998.
Buti G., Le Bouëdec G. Les mutations économiques : un bilan mitigé // Les
Français, la terre et la mer. XIIIe–XXe siècle. P, 2005.
Caillé J. Deux lettres de Napoléon Ier au Sultan du Maroc // RIN. 1964. № 90.
Caillé J. La mission du capitaine Burel en Maroc en 1808 // Institut des Hautes
Études marocaines. Notes et documents. 1953. №° 13.
Caillé J. La représentation diplomatique de la France au Maroc. P., 1951.
Caillé J. Le consul de l’Empereur au Maroc // RIN. № 93. Octobre 1964.
Caille J. Napoléon et le Maroc //RIN. № 80. 1961 Juillet.
Chaptal. De l’industrie française. P, 1993.
Crouzet F. L’économie britannique et le Blocus continental. P., 1987.
D’Hauterive E. La police secrète du Premier Empire. Bulletins quotidiens adressés
par Fouché à l’Empereur. P., 1922.
De Bausset L.F.J. Mémoires anecdotiques sur l’intérieur du palais et sur quelques
événements de l’Empire depuis 1805 jusqu’au 1e mai 1814, pour servir à l’histoire de
Napoléon. P., 1829.
Франко-марроканские отношения в период Консульства и Империи
225
De La Martinière H. Souvenirs du Maroc. P., 1919.
Devéze M. L’Europe et le monde à la fin du XVIIIe siècle. P., 1970.
Frémeaux J. Boutin et la conquête de l’Algérie // Napoléon Ier. Le magazine du
Consulat et de l’Empire. 2003. № 19.
Godard L. Description et histoire du Maroc. P., 1860.
Kerautret M. Les grands traités de l’Empire. Documents diplomatiques du
Consulat et de l’Empire. P., 2004.
Laroui A. L’Histoire du Maghreb. Un essai de synthèse. 2e éd. Casablanca, 2001.
Les Affaires étrangères et le corps diplomatique français / Sous dir J. Baillou.
P., 1984.
Lugan B. Histoire du Maroc, des origines à nos jours. P., 2000.
Maîtres des cérémonies de la Maison de l’Empereur //Quand Napoléon inventait
la France. Dictionnaire des institutions politiques, administratives et de cour. P., 2008.
Marchioni J. Boutin : le «Lawrence de Napoléon. Espion à Alger et en Orient.
Nice, 2007.
Marzagalli S. Les boulevards de la fraude. Le négoce maritime et le Blocus
continental. 1806-1813. Lille, 1999.
Mémoires de A.-C. Thibaudeau (1799–1815). P., 1913.
Napier W.F.P. History of the War in the Peninsula and in the South of France.
L., 1828.
Napoléon Bonaparte. Correspondance générale. P., 2005.
Napoléon et Joseph. Correspondance intégrale. 1784–1818 / Établie par V. Haegele.
P., 2007.
Prince Murat et Paul Le Brethon. Lettres et documents pour servir à l’histoire de
Joachim Murat. P., 1912.
Tulard J. Maroc / Dictionnaire Napoléon. P., 1999..
Voyages d’Ali-Bey el-Abassi en Afrique et en Asie pendant les années 1803 à
1807. P., 1814. 3 vols.
Zbitou A. La bataille navale de Trafalgar est-elle à l’origine des convoitises
européennes sur le Maroc? // Puissance terrestre et maritime à l’époque de la bataille
de Trafalgar: Actes du XXIe congrès international d’histoire militaire. Madrid, 2005.
И.В. Игнатченко
БЛИЖНИЙ ВОСТОК И СЕВЕРНАЯ АФРИКА
В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ АДОЛЬФА ТЬЕРА
В статье рассматриваются внешнеполитические взгляды и политика французского государственного деятеля XIX в. Адольфа Тьера в отношении Ближнего
Востока и Северной Африки. Действия Тьера на посту главы министерства иностранных дел Франции вписаны в более широкий контекст англо-французского
соперничества в Средиземноморье в XIX в. Большое внимание уделено выявлению инструментов влияния Франции в регионе и подходов А. Тьера к проблеме англо-французского соперничества в Средиземном море. Изучаются
возможные причины интереса Тьера к данному региону, эволюция его внешнеполитических взглядов. Восточный кризис 1840 г., когда Тьер возглавлял правительство, рассматривается в рамках этой эволюции взглядов.
Ключевые слова: Франция, Великобритания, А. Тьер, Восточный кризис, Алжир,
Османская империя, соперничество
Адольф Тьер – один из наиболее ярких и видных политических деятелей Франции Нового времени. Французский историк Ж. Ру так охарактеризовал его: «Тьер – это весь наш XIX век: Реставрация, Июльская
монархия, революция 1848 года, Вторая империя, война 1870 года, Парижская коммуна, Третья республика. Этот человек все видел и все пережил. Он был очевидцем и актером. Он не только активно участвовал в
каждом из этих событий, играя там решающую роль, но еще на протяжении всех этих сменяющих друг друга потрясений часто воплощал душу
самой Нации. Казалось, ему одному принадлежал весь мир – мир
XIX века, полный величия и славы...»1
В годы Июльской монархии (1830–1848 гг.) Тьер входил в число самых влиятельных политиков Франции: дважды возглавлял кабинет министров, неоднократно занимал посты министра иностранных дел и министра внутренних дел Франции. В 1871 г. он стал одним из основоположников Третьей республики во Франции – самого продолжительного
политического режима в истории этой страны Нового времени – и первым ее президентом. Кроме того, Тьер – еще и знаменитый историк
горь Владиславович Игнатченко, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории исторического отделения факультета государственного управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ.
1
Roux G. Thiers. P., 1948. Р. 7.
И
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
227
Франции своего времени, известный благодаря многотомным произведениям «История Французской революции» и «История Консульства и
Империи»1.
Однако российским читателям Тьер известен в первую очередь как
«кровавый карлик», жестоко подавивший Парижскую коммуну 1871 года.
В отечественной историографии он до последнего времени воспринимался еще и как политик, несущий ответственность за Восточный кризис 1839–1841 гг. В то же время представления Тьера о Ближнем Востоке, его отношение к этому региону и конкретная политическая деятельность в ближневосточном регионе до сих пор остаются за рамками
исторических исследований.
Не будет преувеличением сказать, что связь Тьера с Востоком была
заложена в его генах: прадед Тьера, грек по происхождению, Антуан Ломака был антикваром и впоследствии стал официальным поставщиком
ювелирных изделий для гарема турецкого султана2. Дед А. Тьера по материнской линии Клод Амик управлял торговой факторией богатых негоциантов Сейманди, торговавших с Османской империей. Интерес Тьера к Востоку можно объяснить и тем обстоятельством, что он родился в
1797 г. в Марселе, крупном портовом городе, с давних пор имевшем торговые связи с Ближним Востоком.
Интерес Тьера к Ближнему Востоку и Северной Африке был обусловлен и тем, что одним из важнейших факторов внешней политики Франции в период его карьеры государственного деятеля явилось завоевание
французами Алжира, начатое в последние месяцы режима Реставрации.
В начале 30-х гг. XIX века Тьер, избранный в палату депутатов и тем самым ставший политиком, должен был сформулировать свое отношение к
проблеме колонизации Алжира и политике Франции на Ближнем Востоке и в Северной Африке.
На этапе, когда алжирская экспедиция только намечалась, тогда еще
журналист парижской газеты «Насьональ» Тьер в своих статьях высмеивал и осуждал правительство Ж. Полиньяка за эту «выходку», «безумную
трату людей и денег»3. Французские либералы боялись, что экспедиция
приведет к ухудшению англо-французских отношений. В самом деле, Великобритания стремилась не допустить усиления Франции в Средиземном море и на североафриканском побережье, и поэтому английское праТьер А. История Консульства и Империи. Т. 1–4. СПб., 1846–1849; Тьер А. История
французской революции. 1788-1799. Т.1-5. СПб, 1873–1877.
2
Allison M. S. J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926. Р. 8.
3
Le National de 1830. 1830. 6, 9, 11, 22 février; Le National de 1830. 1830. 2, 22 mars; Le
National de 1830. 1830. 7 mai.
1
228
И.В. Игнатченко
вительство подстрекало алжирского бея к активному сопротивлению
Франции. Более того, Великобритания добивалась от французского правительства письменного обязательства, что Франция не претендует на завоевание Алжира, и грозила отправкой своего флота к его берегам1.
Однако с июня 1830 года тон А. Тьера потихоньку начал меняться.
Когда корабли уже были в море, Тьер с оговорками предположил, что
благодаря «бравому адмиралу» успех может быть обеспечен2. Когда экспедиция завершилась успешно, журналист быстро превратился в одного
из главных «идеологов» этой затеи. На страницах газеты «Насьональ»
Тьер высказал удовлетворение от морского похода, однако добавил, что
правительству не следует радоваться, потому что это якобы общая победа всех французов, а не только министерства Полиньяка3. Надо сказать,
что позиция Тьера по вопросу о колонизации Алжира была созвучна
мнению большинства французских либералов, которые сначала считали
это предприятие опасным и рискованным, но очень быстро превратились в горячих сторонников колонизации Алжира.
Став премьер-министром и министром иностранных дел в 1836 г., Тьер
оставался верен курсу на колонизацию Алжира: «Я заявляю это от имени
кабинета министров, позиция правительства категорична; правительство
продолжает рассматривать завоевание Алжира как великое дело, полезную вещь для Франции, отказаться от которой ему было бы не только досадно, но и позорно...»4. Действительно, колонизация Алжира оставалась
важной задачей внешней политики Франции в 30-е годы XIX века. В то же
время французское правительство было вынуждено регулярно защищать
идею продолжения завоевания от нападок парламентариев, часто проявлявших нерешительность по этому вопросу. Если сторонники полного и
быстрого ухода из Алжира были крайне малочисленны во французском
парламенте, то многие депутаты хотели бы остановиться на завоевании
некоторых прибрежных пунктов на севере Африки и этим ограничиться.
Другие, напротив, выступали за полное завоевание Алжира.
Французский социалист Луи Блан в своих воспоминаниях «История
десяти лет» объяснял позицию Тьера по алжирскому вопросу стремлением обеспечить за Францией военно-политический контроль лишь над
стратегическими пунктами в Средиземном море: «Поскольку сущностью идей господина Тьера был империализм, то Алжир ему нравился
Garnier I. Charles X. P., 1967. P. 163–181.
Le National de 1830. 1830. 13 juin.
3
Le National de 1830. 1830. 17 juin.
4
Archives parlementaires de 1787 à 1860. Recueils complets des débats législatifs et politiques
des chambres françaises. Fondé par J. Mavidal et E. Laurent. P., 1862. 2ème série. Vol. 102. P. 326.
1
2
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
229
как питомник для солдат... Концепции Тьера во всех отношениях не были
достойны принципа, который отстаивала Франция во всем мире. У него
не возникала идея государственной колонизации – идея, которая казалась невыполнимой в силу своей масштабности. Увеличивать военное
присутствие, обеспечить Франции морские пункты базирования вдоль
всего африканского побережья, откуда она могла бы контролировать
коммуникации и подчинить себе Средиземное море, свое присутствие в
котором следовало защищать во время мира и в случае войны, если понадобится, спустить там с цепи корсаров – Тьер только так понимал цель
завоевания»1.
В целом же по алжирскому вопросу Тьер в 1836 г. придерживался политики предыдущего кабинета министров под председательством герцога В. де Бройля, высказавшегося в пользу продолжения завоевания Алжира. Надо отметить, что все крупные французские газеты однозначно
выступали в поддержку такой политики2. Либеральные журналисты писали о катастрофических последствиях для Алжира и для самой Франции в случае принятия решения об ограниченной оккупации. Они считали, что завоевание Алжира, «самой красивой колониальной жемчужины» Франции3, – это вопрос престижа Июльской монархии, и в данном
вопросе не следует обращать внимание на размер финансовых затрат по
колонизации Алжира.
В колонизации Алжира Тьер видел шанс на обретение Францией
статуса великой средиземноморской державы. Поэтому и после своей
отставки, в 40-е гг. XIX в., он последовательно выступал за продолжение колонизации Алжира4. Как писал Луи Блан, Тьер был «единственной крупной фигурой, демонстрирующей силу воли в отношении
Алжира»5. Такая позиция была связана с тем, что повышать престиж
своей страны французские политики могли только за счет новых колоний за пределами европейского континента. Тьер отлично понимал, что
ни он, ни его коллеги по кабинету министров Июльской монархии не
могли пересмотреть в одностороннем порядке ненавистные всем французам трактаты, принятые на Венском конгрессе в 1815 году и определившие государственные границы в Европе. В условиях, когда «исправить» границы в Европе в пользу Франции было невозможно, политической элите страны оставалось только обратить внимание на «ничейные»
1
2
3
4
5
Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1844. Vol. 5. P. 172.
Le Journal des Débats. 1836. 6, 11 juin.
Le Constitutionnel. 1836. 16 avril.
Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1880. Vol. 6. P. 84–85.
Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1843. Vol. 2. P. 483.
230
И.В. Игнатченко
территории Северной Африки. В этом отношении колонизация Алжира,
начатая в 1830 году, давала отличный шанс новому политическому режиму во Франции.
К 1836 г., когда А. Тьер возглавил кабинет министров, алжирский вопрос уже приобрел международное значение. Не все европейские державы готовы были смириться с усилением позиций Франции в Средиземноморье. Так, британское правительство опасалось, что французы и далее продолжат расширение своих владений в Северной Африке и навяжут
Тунису протекторат1. Тому были основания, поскольку по мере колонизации Алжира аппетиты французских политиков росли. Тот же Тьер после успеха экспедиции в Алжир 1830 года стал призывать со страниц
газеты «Насьональ» к завоеванию Триполи, Туниса и всего североафриканского побережья2.
Хотя Тунис, как и Алжир, формально подчинялся Османской империи, в действительности Порта осуществляла лишь номинальный контроль над этой североафриканской территорией. Вместе с тем Великобритания, имевшая в середине 1830-х гг. существенное политическое
влияние на турецкого султана, подстрекала Порту оказать поддержку
племенам, боровшимся против французских колонистов в Африке.
Внешне признавая французское завоевание Алжира, Порта на самом
деле не смирилась с потерей своего влияния в Северной Африке.
В 1836 г. власти Османской империи предприняли попытку восстановить свои позиции в этом регионе, отправив флот к берегам Северной
Африки. Однако в конечном итоге эта эскадра дошла только до Триполи3.
Действия султана вызвали серьезную обеспокоенность французского
правительства4. К активным действиям в алжирском вопросе Тьера как
главу кабинета подталкивал и король Луи-Филипп5. Премьер-министр
срочно отправил к Тунису эскадру из семи кораблей под командованием
адмирала Югона, который получил приказ побудить тунисского бея к
восстанию против Османской империи, если турки приблизятся к берегам Туниса6.
Кроме того, Тьер написал французскому послу в Константинополе
1
Archives du Ministère des Affaires étrangères (далее ААЕ). Correspondance politique. 1836.
Angleterre. Vol. 647. Fol. 31. Sebastiani à Thiers, 29 juillet 1836.
2
Le National de 1830. 1830. 14, 20, 22 juillet; Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines.
Mignet et histoire philosophique au XIX siècle. P., 1973. P. 192–195.
3
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 35. Roussin à Thiers, 21 juillet 1836.
4
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 24. Thiers à Roussin, 15 mai
1836.
5
Bibliothèque Nationale de France. Département des manuscrits (далее BNF). Papiers de Thiers.
NAF. №20064. Fol. 23. Billet de Louis-Philippe du 28 mai 1836.
6
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 37. Roussin à Thiers, 21 juillet 1836.
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
231
адмиралу А. Руссену личное письмо: «Для того, чтобы наши отношения
с Портой значительно не ухудшились в связи с алжирскими делами, необходимо переговорить с ней категорично и определенно. Возведите в
фундаментальный принцип наше желание полностью сохранить регентство над Алжиром и быть там несменяемыми государями. Только что
послали из Константинополя в город Константину агента, который, не
имея инвеституры, получил денежные средства, лошадей, наконец, все
знаки отличия, свидетельствующие о повинности вассала по отношению
к своему сюзерену. Мы не намерены больше сносить подобные вещи»1.
В свою очередь посол Франции в Константинополе Руссен выразил
бурный протест против военной экспедиции турок, предостерег Порту
от повторения в будущем подобных акций и потребовал от правительства Османской империи не пытаться восстановить свою власть в Тунисе – на территории, которая на тот момент Франции не принадлежала и
на которую официально Франция не претендовала. Депеша Руссена к
Тьеру во многом объясняет позицию французского правительства по тунисскому вопросу: «появление турецкой эскадры... приписывают желанию Порты свергнуть тунисского бея, заменить его руководителем, менее преданным Франции, который окажется более враждебен планам
французских войск пройти по территории Туниса...»2.
Французское правительство не хотело, чтобы Марокко и Тунис были
подчинены какому-либо третьему государству. В Париже резонно опасались, что в случае попадания этих стран в орбиту интересов иных держав, не заинтересованных в расширении подвластных Франции африканских колоний, процесс завоевания Алжира может быть временно заторможен или попросту остановлен3. Французы опасались, что эти земли
могут быть использованы их конкурентами как плацдарм для поддержки
алжирских повстанцев, боровшихся против французских войск. Правительство Июльской монархии выступало против любого присутствия
Порты в Триполи, и тем более в Тунисе. Во Франции боялись, что даже
простое присутствие османских войск неподалеку может воодушевить
африканские племена настолько, что Триполи начнет помогать восставшим племенам в Алжире. Статус-кво в Тунисе был условием для поддержки Францией Османской империи: «Нужно убедить Порту, и это
соответствует действительности, что мы, тем не менее, являемся ее лучBNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 36. Dépêche de Thiers à Roussin, 2 juillet 1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 37. Roussin à Thiers, 21 juillet
1836.
3
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 36. Roussin à Thiers, 21 juillet
1836.
1
2
232
И.В. Игнатченко
шими друзьями, но при условии, что в качестве платы за нашу поддержку, она не будет создавать нам неприятностей в Африке»1, – инструктировал Тьер адмирала Руссена.
В период министерства Тьера 1836 г. возникли трудности в отношениях между Францией и Марокко. Французское правительство обвинило
власти Марокко в поддержке предводителя алжирских повстанцев Абдаль-Кадира, а также в том, что марокканцы участвовали 27–29 января
1836 г. в сражениях против французских войск в Алжире2. По поручению
Тьера французский представитель А. Мешан потребовал от султана Марокко наказать тех марокканцев, которые выступили на стороне Абд-альКадира. Однако ему было заявлено, что речь шла об иррегулярных отрядах, которые султану не подчиняются3. На этом инцидент был исчерпан.
Важно отметить, что французское правительство рассматривало все
перемены в политической ситуации на севере африканского континента
в контексте англо-французского соперничества в Средиземноморье. Так,
правительство Тьера специально отправило своего представителя в Гибралтар в августе 1836 г., чтобы установить достоверность активно циркулировавших слухов о том, что за антифранцузскими волнениями в Северной Африке стоит Великобритания. По слухам, именно англичане подстрекали марокканцев оказать помощь войскам Абд-аль-Кадира, о чем
писала французская пресса того времени4. Французскому консулу было
поручено на месте опросить местное арабское население и оценить обстановку. Итогом поездки стала записка, адресованная Тьеру: «С тех пор
как я приехал на Гибралтар, я постарался ничего не упустить из виду и
стал проверять информацию. В этом городе арабские вожди, которых
беспокоят французские владения в Северной Африке, запасаются необходимым оружием и патронами. Информация, которую мне удалось собрать, доказывает, что эти слухи полностью лишены оснований... Впрочем, общеизвестно, что агенты Абд-аль-Кадира находят поддержку только в Ливорно»5.
Действительно, 12 мая 1836 г. французский консул в Ливорно сообщал, что три корабля, груженные 30–50 бочонками пороха каждый, готовы отплыть в Тунис6. Этот случай был далеко не единичным. Консул отмечал в своих донесениях Тьеру, что финансовая выгода от оружейного
BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 34. Dépêche de Thiers à Roussin, 2 juillet 1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 18. Mechin à Thiers, 25 février 1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 25. Mechin à Thiers, 30 mars 1836.
4
La Gazette de France. 1836. 28 mai.
5
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 43. Mechin à Thiers, 30 août 1836.
6
AAE. Correspondance politique. 1836. Sardaigne. Vol. 307. Fol. 14. Rumigny à Thiers, 12 mai
1836.
1
2
3
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
233
трафика в сторону Алжира и Туниса настолько велика, что толкает капитанов судов на новые преступления, несмотря на охоту за ними французского флота1.
Хотя доказать связь британских агентов с волнениями в Северной
Африке и попытками воспрепятствовать усилению французского влияния в этом регионе не удалось, было очевидно, что правительство Великобритании считало средиземноморский регион стратегически важным
для себя. В письме к генералу Ф. Себастиани Тьер высказал предположение о том, что за событиями в Тунисе могли стоять британские власти2.
Как отметил современный британский исследователь Ч. Гамильтон, «в
1836 и 1837 гг. британцы устроили демонстрации возле Тунисского побережья – с целью напомнить Франции, что не только она является державой, имеющей военно-морской флот в Средиземноморье»3.
Ярким доказательством стремления Лондона к господству в Средиземноморье служила позиция Великобритании в связи с оккупацией
Францией Анконы (с 1832 г.), ранее принадлежавшей Папскому государству. Из всех великих держав только Великобритания хотела, чтобы
Франция покинула Анкону. По этому поводу французский посол в
Риме передавал в Париж: «Я был тайно проинформирован, что Пальмерстон подписал крайне секретную ноту, в которой побуждал папский
кабинет немедленно положить конец оккупации иностранными войсками наиболее важной позиции в Адриатическом море <...> Британский кабинет не должен положиться на волю случая и подвергать опасности владение Ионийскими островами и не должен позволить иностранной державе завладеть какой-либо позицией <…> которая может,
используя союз с другими державами, навредить торговым интересам
Англии...»4
Основной задачей Великобритании в Средиземноморье было обеспечение контроля над Османской империей, что было необходимо для обеспечения безопасности торговых путей в Индию, наиболее ценного из
колониальных владений Великобритании. До открытия Суэцкого канала в
1869 г. реальной альтернативы сложному и неудобному маршруту вокруг
мыса Доброй Надежды из Англии в Индию не было. Однако с появлением
в 30-х гг. XIX в. железных дорог и кораблей с паровыми двигателями поAAE. Correspondance politique. 1836. Sardaigne. Vol. 307. Fol. 17. Rumigny à Thiers, 12 mai
1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Angleterre. Vol. 647. Fol. 24. Thiers à Sebastiani,
29 juillet 1836.
3
Hamilton C.I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840-1870. Oxford, 1993. P. 12.
4
AAE. Correspondance politique. 1836. Rome. Vol. 977. Fol. 21. La Tour de Maubourg à Thiers,
31 mai 1836.
1
2
234
И.В. Игнатченко
явилась возможность установить быстрое сообщение между Лондоном и
Британской Индией через Средиземное море. Поэтому британское правительство стало проявлять большой интерес к Месопотамии.
В период министерства Тьера в 1836 г. французский агент в Багдаде
аббат Триош отправил французскому послу в Константинополе адмиралу Руссену письмо, в котором сообщалось о планах англичан построить
железную дорогу, устанавливающую сухопутное сообщение между городами Восточного Средиземноморья и Персидского залива, и восстановить канал между реками Тигр и Евфрат, по которому могли бы курсировать пароходы. Все эти меры были нацелены на то, чтобы обеспечить
более короткий путь в Индию1. Только в 1837 г. англичане пришли к выводу, что не стоит полагаться на железнодорожное сообщение через Месопотамию, учитывая в том числе и нестабильную политическую ситуацию в ближневосточном регионе. Прежний проект был заменен на новый: к 1836 г. уже существовало регулярное пароходное сообщение
между Мальтой и Саутгемптоном. К тому же проводились пробные рейсы между Суэцем и Индией. Необходимо было, с одной стороны, организовать рейсы между Мальтой и Египтом, а с другой – надежное наземное
сообщение между портами Средиземного и Красного морей. Эти маршруты были жизненно важны для поддержания мощи и величия Британской империи. Обладая Гибралтаром, Мальтой и Ионическими островами как опорными базами в Средиземноморье, Великобритания не желала французской конкуренции в средиземноморском регионе. Поэтому
завоевание французами Алжира рассматривалось в Лондоне как явная
угроза британским интересам.
Беспокойства добавляла и сложная международная обстановка, на
Ближнем Востоке в 30-х гг. XIX в. В основе этого конфликта лежало
противоборство Мухаммеда Али, паши Египта, формально находившегося в составе Османской империи, и турецкого султана. Начало конфликта относится к 1831 г., когда Мухаммед Али, не желавший больше
подчиняться Порте, начал военные действия против султана. Турецкая
армия была быстро разгромлена египтянами, возникла угроза территориальных потерь Османской империи. Порта обратилась за помощью к
европейским державам, но эта просьба не нашла отклика у французского
и британского правительств, озабоченных в тот момент внутриполитическими сложностями в собственных странах. В итоге Россия, единственная из великих держав, оказала помощь султану, сумев привязать к
себе турецкое правительство. Таким образом, несмотря на соперниче1
AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 34. Roussin à Thiers, 2 mars
1836.
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
235
ство в Средиземноморье, у Франции и Великобритании появился общий
интерес – воспрепятствовать усилению позиций России в этом регионе.
Когда Тьер возглавил правительство Франции, он продолжил соответствующий политический курс своих предшественников и стал настойчиво добиваться эвакуации русских войск из Силистрии. В соответствии с Адрианопольским договором 1829 г. русские войска оккупировали эту область до тех пор, пока Порта не заплатит долги по условиям
Адрианопольского договора. Когда искомая сумма была выплачена, Россия в 1836 г. покинула Силистрию. Французский посол в Константинополе адмирал Руссен с удовлетворением писал Тьеру: «Спешу сообщить
Вам, что реис-эфенди (министр иностранных дел Османской империи. –
И.И.) только что конфиденциально проинформировал меня об окончательном завершении переговоров об уплате турецкого долга и уходе русских из Силистрии...»1
Инцидент, произошедший в 1836 г., едва не помешал усилиям Англии
и Франции по ослаблению позиций России в Восточном Средиземноморье. Суть происшествия состояла в том, что коммерсант и одновременно
корреспондент двух влиятельных английских газет британский поданный Черчилль во время охоты ранил одного турка, не соблюдая при этом
действовавших в Турции охотничьих правил. За это он был арестован,
избит, посажен в тюрьму, а затем отправлен на каторжные работы. При
этом власти Османской империи не обратили никакого внимания на ранее подписанные конвенции, предусматривавшие принцип экстерриториальности. Согласно положениям этих конвенций, суд над находящимися на территории Османской империи иностранцами должен был проходить в соответствии с законами страны, откуда прибыл иностранный
гражданин, и судебной системой этой страны, и никак иначе. Таким образом, дурное обращение с Черчиллем противоречило договорам, подписанным ранее Портой.
Послы Великобритании и Франции в Константинополе согласовано
выразили официальный протест турецкому правительству2. Однако английский посол лорд Понсонби не удовлетворился официальными извинениями Порты. Он потребовал ни много ни мало отставки министра
иностранных дел Османской империи, угрожая этому государству объявлением войны в случае отказа. Неожиданное развитие ситуации обеспокоило правительство Июльской монархии. Тьер писал французскому поAAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 36. Roussin à Thiers, 23 mars
1836.
2
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 21. Roussin à Thiers, 12 mars
1836.
1
236
И.В. Игнатченко
слу в Лондоне генералу Себастиани: «Вот новое дело, которое вызвано
вспыльчивостью лорда Понсонби в Константинополе... Меня беспокоит
сам предмет разговора. Возможно, правильно сделали, что протестовали
против ужасного обращения, допущенного в Константинополе в отношении англичанина Черчилля, а адмирал Руссен сам сделался выразителем этих справедливых требований, тем самым выражая наши истинные
намерения. Но мера нужна во всем. Требовать отстранения реис-эфенди,
заявлять о готовности объявить войну, о разделе Османской империи,
если не примут условий, – это, в самом деле, уже слишком. Никогда мы
не согласимся отстранить своего министра по приказу зарубежного правительства. Хотя Порта жестоко обращалась с торговцем Черчиллем, мы
не должны применять к ней политику талиона и таким же образом грубо
обходиться с ней. Мы стараемся отдалить ее от России, мы начали преуспевать в этом, долгое время мы организовали различные политические
комбинации, но всего за один день мы сделали так много, чтобы подтолкнуть ее в сторону российского протектората и военных кораблей! В самом деле, это неразумно...»1 Инцидент закончился тем, что 16 июня 1836
г. султан отстранил от должности своего министра, доверив ему другой
почетный пост. Султан меньше всего хотел, чтобы его решение выглядело как уступка перед английской угрозой, поэтому за четыре дня до этого, 12 июня, он отклонил прошение об отставке своего министра иностранных дел, тем самым выдержав паузу.
Случай с коммерсантом Черчиллем показал, что в 1836 г. главным врагом Франции на Востоке Тьер считал Россию, а не Англию, и его ближневосточный курс сводился преимущественно к поддержке инициатив Лондона. В то же время Франция пыталась в качестве инструмента своего
влияния на Ближнем Востоке использовать свое положение как защитницы всех католиков в Османской империи. Особую роль французское правительство и лично Тьер придавали делу защиты армянской католической
Церкви в Османской империи. Так, например, французский посол адмирал Руссен сообщал Тьеру о происках латинского викария в Константинополе, «чтобы узурпировать духовную юрисдикцию патриарха армянской
католической Церкви»2. В споре Святого престола и армянской католической церкви Тьер встал на сторону армянской Церкви и даже обратился к
папе римскому, чтобы тот согласился с предложениями «депутатов армянской нации»3. Причины такой позиции французского правительства
объяснялись Тьером в письме к адмиралу Руссену: «Нам следует поддер1
2
3
BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 17. Lettre de Thiers à Sebastiani, 23 juin 1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 9. Roussin à Thiers, 1 mars 1836.
ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 16. Thiers à Roussin, 9 mars 1836.
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
237
жать независимость армянской католической церкви. Это очень важно
для нас, так как является одним из лучших проявлений нашего влияния на
Востоке. За этим делом с большим интересом следит правительство короля (имеется в виду правительство Тьера 1836 г. – И.И.)»1.
Несмотря на то, что Июльская монархия играла большую роль в защите католицизма за пределами Европы и в качестве посредника участвовала в разрешении спорных вопросов между Святым престолом,
с одной стороны, и Швейцарией, Бразилией, Португалией, с другой,
а также поддерживало католических миссионеров, отправлявшихся в Латинскую Америку, в данном случае французское правительство выступило против еще большего распространения влияния Рима на Восток.
Правительство Июльской монархии было заинтересовано в том, чтобы
немного потеснить Рим и представить себя в качестве главного покровителя католиков-христиан, проживавших в пределах Османской империи,
чтобы использовать их как агентов влияния Франции в регионе.
В годы Третьей республики, когда Тьер стал главой исполнительной
власти, а затем и первым президентом, он вновь ненадолго вернулся к
вопросу о поддержке армянской католической церкви на Ближнем Востоке. В письме к французскому послу в Константинополе Мелхиору де
Вогюэ Тьер выразил озабоченность положением христиан на Ближнем
Востоке, тем более что армяне неоднократно писали петиции на имя Тьера на всем протяжении его президентства. 9 сентября 1872 г. Тьер даже
планировал организовать встречу двух послов – посла в Константинополе Вогюэ и посла при Святом престоле графа Бургана, чтобы обсудить
положение армянской католической церкви в Османской империи2. Однако эта встреча в итоге не состоялась, а Тьер заключил, что «армянский
вопрос не поддается урегулированию», и что «окончательное решение
армянского вопроса, если оно вообще состоится, не произойдет так
скоро»3. Очевидно, такая позиция Тьера была вызвана сложным международным положением, в котором оказалась сама Франция в 70-х гг. после поражения во Франко-прусской войне.
Возвращаясь к 1836 г., можно отметить тенденцию, которая активно
проявится в период второго Восточного кризиса 1839–1841 гг., а именно
стремление Тьера опереться в средиземноморской политике Франции на
египетского пашу Мухаммеда Али. Ставка на Мухаммеда Али разделялась далеко не всеми во французском дипломатическом корпусе. Так, поААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 17. Thiers à Roussin, 9 mars 1836.
BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20626. Fol. 27. Lettre de Thiers à Vogüé, 9 septembre 1872.
3
Bibliothèque Thiers. Fonds Thiers. 1re série. Dossier 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers
(1824 à 1877). Ms 1312. F. 1.
1
2
238
И.В. Игнатченко
сол Франции в Константинополе адмирал Руссен считал эту поддержку
египетскому паше чрезмерной: «Менее чем когда-либо возможно сохранять в покое одновременно два исламских государства, так близко друг к
другу расположенных. Провал будет обеспечен, если не высказаться за
одно из государств. Мое мнение заключается в том, что не следует колебаться. Я не говорю, что следовало бы уничтожить египетского пашу, но
показать бóльшую, чем это делалось раньше, заинтересованность в султане и воспользоваться всеми благоприятными обстоятельствами, чтобы
доставить ему территории, которые он потерял...»1
Однако в целом можно констатировать, что во французском обществе
Мухаммед Али пользовался большой симпатией. Ему еще в начале XIX в.
удалось установить свою власть в Египте и провести ряд важных реформ,
создать сильную армию и флот, а затем благодаря успешным военным
кампаниям значительно расширить пределы своих владений2. Образ политического реформатора, талантливого военачальника и поклонника
Франции обеспечил Мухаммеду Али поддержку французского общественного мнения. В Париже горячо поддерживали стремление Мухаммеда Али отделиться от Османской империи и создать крупное арабское государство, включавшее Сирию и Ливан, поскольку усиление Мухаммеда
Али автоматически влекло за собой укрепление позиций Франции на
Ближнем Востоке.
Египетский паша также был заинтересован в военно-политическом и
экономическом сотрудничестве с Францией, а потому окружил себя
французскими советниками. В самом деле, Франция извлекала различные экономические выгоды от сотрудничества с ним3. Египет был отличным рынком сбыта французской продукции и одновременно источником
сырья для промышленности Франции4. Французским фабрикантам в
первую очередь был необходим хлопок и шелк-сырец, импортируемый
ими из Египта, Сирии, Ливана и Палестины – территорий, входивших в
сферу интересов французского капитала.
В то же время Великобритания была не в меньшей степени заинтересована в контроле ближневосточных рынков, так как в течение 30–40-х
гг. XIX в. спрос на хлопок в Англии невероятно возрос, а главным его
1
AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 11. Roussin à Thiers, 7 février
1836.
2
Sabrу M. L’Empire égyptien sous Mohamed Ali et la question d’Orient (1811–1849). P., 1930.
P. 7–12.
3
AAE. Correspondance politique. 1836. Alexandrie. Vol. 26. Fol. 13. Cochelet à Thiers, 27 février
1836.
4
Vеrnеу N., Dambmann С. Les Puissances étrangères dans le Levant, en Syrie et en Palestine. P.,
1900. P. 550.
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
239
поставщиком был как раз Египет1. Британские предприниматели пытались закрепиться в Египте, направляли туда своих представителей и
предоставляли египетским крестьянам-феллахам ссуды для выращивания хлопка. Заключение англо-турецкого торгового договора 1838 г. предоставило англичанам огромные привилегии и преимущества перед конкурентами. Однако стремление британцев монополизировать торговые
отношения с Османской империей и подконтрольными ей территориями
встречало жесткое сопротивление во Франции. Так, по настоянию правительства Июльской монархии в конце 30-х гг. Мухаммед Али выслал
из Египта британских эмиссаров Дринкуотера и Росса2 и с одобрения
французского кабинета министров отказался распространять условия
англо-турецкого договора 1838 г. на территорию Египта, что, возможно,
предопределило решимость правительства Англии покончить с притязаниями египетского паши на ближневосточные территории.
Вопрос о принадлежности Сирии оставался главным территориальным вопросом, который по итогам первого Восточного кризиса 1832–
1833 гг. по существу не был решен. Поэтому постоянно существовала
угроза нового военного конфликта, который, по замечанию адмирала Руссена, мог случиться «буквально со дня на день»3. В этом ближневосточном конфликте Тьер увидел отличную возможность повысить международный престиж французской монархии. Он понял, что египетская проблема может объединить французскую нацию. Тьер посчитал, что настал
удачный момент для более масштабной внешней политики Франции4.
Поклонник Наполеона I Адольф Тьер надеялся, что Июльская монархия сможет стать наследницей величия империи Наполеона. «В любой
стране необходимо всегда поддерживать, культивировать дух величия...
Когда нет величия от войны, надо, по крайней мере, дать стране величие
мира»5 – такова была установка Тьера в первой половине 30-х гг. Поэтому в период с января 1833 г. по начало апреля 1834 г., когда он возглавлял
министерство торговли и общественных работ, успешно завершились
реконструкция старых и строительство новых крупных объектов, предпринятых предыдущими правительствами Франции. Среди них Триумфальная арка на площади Этуаль, церковь Мадлен, площадь Согласия,
Пантеон, школа изящных искусств, Коллеж де Франс, базилика СенPurуеаr V.-I. International Economics and Diplomacy in the Near East. N.-Y., 1935. P. 23.
Ibidem.
AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 34. Roussin à Thiers, 13 août
1836.
4
Игнатченко И.В. Франция и Восточный кризис 1839–1841 гг. // НиНИ. 2012. № 4. С. 69–
84.
5
Thiers A. Discours parlementaires de M. Thiers. Vol. 1. P. 124.
1
2
3
240
И.В. Игнатченко
Дени. Кроме того, сам Тьер инициировал строительство ряда монументов во французской столице, предложив потратить на их сооружение
100 млн франков в течение пяти лет. Строительство крупных монументальных сооружений, напоминавших французам о былых победах французского оружия, должно было, по замыслу Тьера, сплотить французов
вокруг Июльской монархии и придать величия Франции.
Однако к концу 30-х – началу 40-х гг. строительства Триумфальной
арки или появления статуи Наполеона на Вандомской колонне, по мнению Тьера, уже было явно недостаточно для консолидации Июльской
монархии, и он полагал, что только активная внешняя политика может
объединить нацию. По его мнению, никакое правительство во Франции
не протянет долго, если не будет проводить активную политику вовне.
Еще в 1836 г., накануне своей отставки, вызванной разногласиями с королем Луи-Филиппом по испанскому вопросу, Тьер написал королю
крайне эмоциональное письмо: «Нигде в мире нет места для политики
слабости. Избегать опасностей любой ценой – это не осторожность,
а самообман <...> Безопасность завоевывается смелостью...»1
Необходимо отметить, что в 1836-1839 гг. представления Тьера о войне и мире претерпели определенную эволюцию. Все больше времени
проходило с момента Июльской революции 1830 г. Режим Июльской монархии, как тогда казалось, прочно утвердился во Франции. За рубежом
Луи-Филиппа уже не считали узурпатором, французская армия становилась всё сильнее. Поэтому Тьер подчеркивал в своей речи от 12 января
1838 г.: «Если вам (обращается он к правительству Л.-М. Моле. – И.И.)
было необходимо в течение первых семи лет убеждать весь мир, что вы
не желаете войны, то остерегайтесь другой ситуации, при которой вы
позволите миру думать, что вы боитесь войны. Не нужно желать войны,
но не нужно ее бояться»2.
Чтобы не бояться войны, нужно быть сильным, подчеркивал Тьер в
своей речи от 14 января 1839 г. Он подверг критике правительство Моле
за то, что Франция в 1839 г. вывела свои войска из Анконы, находившиеся там с 1832 г.: «Вы провели эвакуацию, потому что вы – слабое правительство. Если бы вы были сильным правительством, вы попросили
бы отсрочки в Риме и в Вене»3. По мнению Тьера, именно слабость
французского правительства может привести французскую монархию к
краху.
BNF. NAF. Papiers de Thiers. №20607. Fol. 275–279. Lettre de Thiers à général Harispe, 3 août
1836; Lettre de Thiers à comte de Rayneval, 5 mars 1836.
2
Thiers A. Discours parlementaires de M. Thiers. Vol. 4. P. 242.
3
Ibid. Vol. 4. P. 360.
1
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
241
Если сразу после Июльской революции 1830 г. Тьер выступал с позиций пацифизма и придерживался принципа невмешательства в дела
других стран1, то с середины 30-х гг., по мере упрочения международного положения Июльской монархии, он заговорил об исключительных сферах влияния Франции и возможности ее военного вмешательства в дела других независимых государств с тем, чтобы утвердить там
национальные интересы французской монархии2. Для Тьера было важно, чтобы новый политический режим ассоциировался с триумфами
во внешней политике, как это было в годы Первой Империи, но без
развязывания крупномасштабной войны: «Мы хотим величия, но
возможного»3.
Не последнюю роль в решимости Тьера, на тот момент еще оппозиционного депутата, использовать «ближневосточную карту» сыграли
письма, приходившие к нему от различных политиков. Несомненно, они
отражали общественно-политические настроения, господствовавшие во
французском обществе в 1840 г. Так, например, в 1839 г. Алексис де Токвиль писал Тьеру, что монархия не протянет долго, «если взращивается
идея, что мы, некогда сильная и великая нация, теперь никуда не вмешиваемся, и позволяем всем обходиться без нас... подобная идея будет куда
более фатальной для нас, чем поражение в двадцати сражениях... и приведет к краху самой монархии...»4. Токвиль добавил, что нельзя оставаться в стороне, пока Англия и Россия решают судьбу Египта и Османской
империи5. Подчеркивая важную роль Египта во внешней политике Франции, легитимист Пьер Антуан Берье утверждал, что «египетский вопрос – это вопрос жизни и смерти... для Франции»6, а герцог де Бройль
называл Мухаммеда Али «нашей самой лучшей картой»7. Не только правые политики, такие как Берье, Монталамбер, Токвиль, но и умеренные
левые, такие как О. Барро, симпатизировали Мухаммеду Али8. Французские политики были убеждены, что Франция должна оказать поддержку
египетскому паше в его конфликте с турецким султаном за обладание
Сирией. Они хорошо понимали значение удачной внешней политики для
стабильности политической системы Июльской монархии: иначе рано
Thiers A. Discours parlementaires de M. Thiers. Vol. 1. Р. 90.
Ibid. Vol. 1. Р. 117.
3
Ibid. Vol. 2. Р. 197.
4
Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. P., 1960. Vol. 3. P. 449.
5
Halévy D. Le Courrier de M. Thiers (d’après les documents conserves au département des
manuscrits de la Bibliothèque Nationale). P., 1921. P. 324.
6
Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1890. Vol. 4. P. 139; Archives
parlementaires de 1787 à 1860. 2e série. Vol. 105. P. 329.
7
Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1859. Vol. 5. P. 378.
8
Halévy D. Le Courrier de M. Thiers. P. 325.
1
2
242
И.В. Игнатченко
или поздно наступит революция и сметет режим1. Позиция этих политических деятелей совпадала с взглядами Тьера.
Очевидно, Тьер надеялся поднять авторитет Франции на мировой
арене благодаря победе египетской армии. В то же время он был против
возможного втягивания Франции в любой вооруженный конфликт с европейскими державами. Так, он писал генеральному консулу в Александрии 9 октября 1840 г.: «Кровожадная партия хочет войны ради самой войны. Бейрут (захват Бейрута англо-австрийским десантом. –
И.И.) дал им превосходный шанс. Мудрые и патриотичные люди желают
мира, имеют мало надежды на его сохранение и все еще предпочитают
войну позору <...> На самом деле мы не готовы. У нас вскоре будут
489 тысяч человек. Благодаря решительным усилиям у нас будет 639 тысяч человек к следующему апрелю или маю <...> Наш флот превосходен, но недостаточно велик; он выиграет первое сражение и проиграет
последнее <...> мы не должны начинать войну, кроме случая абсолютной необходимости»2.
В конечном итоге, в ходе второго Восточного кризиса, дипломатия
Тьера потерпела фиаско, а стратегические позиции Франции на Ближнем
Востоке оказались ослаблены. Великобритании удалось подорвать французское влияние и усилить свое экономическое и политическое проникновение в Сирию и Ливан. Кроме того, ее позиции значительно окрепли
и в самом Египте. Сведя к минимуму власть Мухаммеда Али в Египте,
Великобритания похоронила проект создания великой арабской империи
под покровительством Франции.
Вместе с тем обострение международного конфликта способствовало развитию французской армии и флота, чему активно содействовал
Тьер. Именно при его правительстве в 1840 г. французский военный
флот был доведен до девятнадцати линейных кораблей – столько же линейных кораблей насчитывалось в британской Средиземноморской
эскадре. При этом следует учитывать, что корабли ВМФ Франции превосходили свои британские аналоги по мощи артиллерии. Кроме того,
Тьер по-настоящему напомнил французам о позабытом величии Франции, что отразилось в том числе в переименовании в ноябре 1840 г. нескольких строящихся линейных кораблей: «Бусентавр» стал «Ваграмом», «Диомед» – «Тильзитом», «Эоль» – «Эйлау», «Аякс» – «Аустерлицем», а «Ахиллес» – «Бреслау»3.
Jardin A. Alexis de Tocqueville, 1805–1859. P., 1984. P. 296–297, 303.
AAE. Correspondance politique. 1840. Alexandrie. Vol. 26. Fol. 56. Thiers à Cochelet, 9 octobre
1840.
3
Hamilton C.I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840–1870. P. 24.
1
2
Ближний Восток и Северная Африка в деятельности Адольфа Тьера
243
Тьер никогда не был профессиональным востоковедом, ученым-эрудитом, но он в качестве политического деятеля продолжал традиционный курс французской монархии в делах Востока. Как вспоминал сам
Тьер, его политика в 30–40-х гг. следовала традициям Людовика IX Святого и Людовика XIV, продолженным при Наполеоне I, который и заложил в начале XIX в., во время Египетского похода 1798–1801 гг., основы
франко-египетского сотрудничества. Тьер подчеркивал в своих речах,
что Египет был зоной французских интересов еще при Людовике IX Святом в XIII в.1
Возможно, слепое стремление обеспечить Франции «престиж» сыграло с Тьером злую шутку – Франция в начале 40-х гг. XIX в. объективно не располагала возможностями для противодействия английским амбициям в ближневосточном регионе. В то же время в период кризиса
Тьер привлек внимание французов к проблемам состояния французской
армии, и главное, военного флота, которые впоследствии стали орудием
успешной колониальной политики Франции во второй половине XIX в.
И это, безусловно, заслуга Тьера и его на первый взгляд авантюрной политики в период второго Восточного кризиса.
Cписок литературы
Игнатченко И.В. Франция и Восточный кризис 1839–1841 гг. // Новая и новейшая история. 2012. №. 4. С. 69–84.
Allison M.S.J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926.
Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1843. Vol. 2.
Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1844. Vol. 5.
Garnier I. Charles X. P., 1967.
Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1859. Vol. 5.
Halévy D. Le Courrier de M. Thiers (d’après les documents conserves au
département des manuscrits de la Bibliothèque Nationale). P., 1921.
Hamilton C.I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840–1870. Oxford, 1993.
Hugo V. Choses vues. 1830-1871. P., 1887.
Jardin A. Alexis de Tocqueville, 1805–1859. P., 1984.
Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines. Mignet et histoire philosophique
au XIX siècle. P., 1973.
La Gazette de France, 1836.
Le Constitutionnel, 1836.
Le Journal des Débats, 1836.
Le National de 1830.
1
Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 320.
244
И.В. Игнатченко
Purуеаr V.-I. International Economics and Diplomacy in the Near East. N.-Y.,
1935.
Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. P., 1960. Vol. 3.
Roux G. Thiers. P., 1948.
Sabrу M. L’Empire égyptien sous Mohamed Ali et la question d’Orient (1811–
1849). P., 1930.
Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1879. Vol. 1, 2, 4.
Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1880. Vol. 5, 6.
Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1890. Vol. 4.
Vеrnеу N., Dambmann С. Les Puissances étrangères dans le Levant, en Syrie et en
Palestine. P., 1900.
245
Н.П. Таньшина
ФРАНЦИЯ В ГОДЫ ВОСТОЧНОГО КРИЗИСА
1839–1841 ГГ.: ПО ДИПЛОМАТИЧЕСКИМ ДОНЕСЕНИЯМ
БАРОНА ДЕ БАРАНТА
Цель статьи заключается в изучении вопросов, связанных с позицией Франции
в годы Восточного кризиса 1839–1841 гг. по материалам дипломатической
переписки посла Франции в Российской империи в 1835–1841 гг. барона П. де
Баранта. Политика Франции на Востоке рассматривается в контексте «европейского концерта» и непростых франко-российских отношений в годы Июльской
монархии.
Ключевые слова: Восточный кризис, «европейский концерт», Венская система
международных отношений, П. де Барант, Ф. Гизо, король Луи Филипп, император Николай I, паша Египта Мухаммед Али
В 30–40-е гг. XIX в. произошло очередное обострение Восточного
вопроса, вызванное усилением центробежных тенденций в многонациональной Османской империи и активной колониальной экспансией европейских держав на Ближнем Востоке. Это время было отмечено усилением влияния России в районе Проливов после подписания Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. и борьбой западных стран, прежде всего
Франции и Великобритании, за его упразднение и замену коллективным
соглашением всех великих держав. В эти годы Франция, стремившаяся
закрепиться в Египте, оказалась после подписания без ее участия Конвенции 15 июля 1840 г. в состоянии международной изоляции, а Европа – острого военно-политического кризиса, поколебавшего европейское
равновесие. Именно события Восточного кризиса конца 1830-х – начала
1840-х гг. со всей очевидностью продемонстрировали иллюзорность надежд императора Николая I на скорую гибель Османской империи –
«больного человека Европы» – и возможность раздела ее наследства
между Россией и Великобританией. Восточный кризис показал также
готовность Великобритании и Франции, несмотря на имевшиеся между
ними серьезные противоречия, объединяться перед лицом реальной или
мнимой «русской угрозы» на Востоке. Именно в ходе событий Восточного кризиса наиболее рельефно проявилось отношение к «фальшивой»
Наталия Петровна Таньшина, доктор исторических наук,профессор кафедры Новой и
Новейшей истории Московского педагогического государственного университета.
246
Н.П. Таньшина
Июльской монархии со стороны императора Николая, готового ради исключения Франции из «европейского концерта» пойти на существенные
уступки Великобритании в решении проблемы Проливов.
Политике Франции в годы Восточного кризиса 1830–1840-х гг. посвящено большое количество работ как зарубежных, так и отечественных авторов1. Однако введение в научный оборот малоизученных и малоиспользуемых источников позволяет глубже исследовать весь комплекс этих сложных вопросов. Одним из таких документов является
дипломатическая переписка барона Проспера де Баранта, занимавшего в
1835–1841 гг. пост посла Франции в Российской империи2. Опубликованная в 1890–1901 гг. в восьми томах под названием «Воспоминания
барона де Баранта», она включает в себя как официальную дипломатическую переписку Баранта с министрами иностранных дел Франции, так и
его частную корреспонденцию с влиятельными французскими политиками и дипломатами, а также светскими персонами. Все это делает переписку Баранта весьма репрезентативным и ценным источником. Помимо
важных сведений по конкретным политико-дипломатическим вопросам,
воспоминания и корреспонденция Баранта являются любопытным историческим документом, в котором реконструируется «образ Другого».
Его донесения – это реакция умного и проницательного иностранца на
новую для него среду и политическую систему; зачастую его письма содержат свежий взгляд на, казалось бы, привычные вещи и явления. В то
же время от посла требовалась предельная осторожность в оценках и
суждениях. Известно, что его корреспонденция систематически подвергалась перлюстрации, и император Николай I сам читал его письма, даже
переписку с супругой. Так, ревнивые упреки г-жи де Барант своему
мужу вызвали веселое замечание царя: «Забавно!»3
Назначение на дипломатический пост в Россию барон де Барант получил 11 сентября 1835 г., сменив на этом посту маршала Н.М. Мэзона. ПроСм., например: Дулина Н.А. Османская империя в международных отношениях (30–40-е
годы XIX в.). М., 1980; Петросян И.Е., Петросян Ю.А. Османская империя. Реформы и
реформаторы (к. XVIII – н. XX в.). М., 1993; Шеремет В.И. Война и бизнес: власть, деньги
и оружие. Европа и Ближний Восток в новое время. М., 1996; Его же. Османская империя
и Западная Европа, II треть XIX в. М., 1986; Ancel J. Manuel historique de la question d’Orient.
P., 1927; Roux Ch. Thiers et Méhémet Ali. P., 1951; Hamont P.N. L’Egipte sous Mehémet-Ali. P.,
1843; Mengin F. Histoire sommaire de L’Egipte sous le gouvernement de Mehémet-Ali (1823–
1838). P., 1839; Driault Ed. La Question d’Orient depuis ses origines jusqu’ à la grande guerre.
P., 1917; Maunier R. Bibliografie économique, juridique et sociale de l’Egipte moderne (1798–
1916). Cairo, 1989; Masson P. Histoire du commerce français dans le Levant au XVIII-e siècle.
P., 1911.
2
Barante P. de. Souvenirs du baron de Barante. 1782–1866. T. 1–8. Р., 1890–1901. При подготовке этой статьи были использованы материалы шестого тома.
3
Гернштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. 2-е изд., испр. и доп. М., 1986. С. 34–35.
1
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
247
славленному литератору и историку, энергичному администратору наполеоновской эпохи, политику, известному своими умеренно-либеральными взглядами, только что вернувшемуся из Турина, где он занимал пост
посла при короле Сардинии, была поручена очень непростая миссия в
условиях натянутых русско-французских отношений1. Напряженность
была связана не только с неприятием императором режима, рожденного
Июльской революцией, но и с реальными противоречиями, существовавшими между двумя странами, что отчетливо проявилось в ходе событий
Восточного кризиса 1839–1841 гг. Можно констатировать, что годы пребывания Баранта на посольском посту прошли под знаком набиравшего
обороты Восточного кризиса, который с 1839 г. перерос в общеевропейский конфликт. Освещению этих вопросов и посвящена настоящая статья.
* * *
Под «Восточным вопросом» в исторической литературе понимается
целый комплекс проблем2. В 1830–1840-е гг. он явился следствием ослабления Османской империи, что привело к активизации борьбы европейских держав в регионе и конфликту между султаном Махмудом II (правил в 1808–1839) и его вассалом пашой Египта Мухаммедом Али (1805–
1849). И если Россия в эти годы стремилась укрепить свое влияние в
зоне Проливов и обезопасить свой черноморский берег, то внимание западных держав было приковано к Египту, стремившемуся отделиться от
Турции. Этим объясняется, с одной стороны, англо-французское соперничество за господство в Сирии, Ливане и Египте, и, с другой стороны,
борьба этих держав за подрыв и уничтожение влияния России на Ближнем Востоке3.
О дипломатической миссии П. де Баранта в России подробно см.: Таньшина Н.П. Посольство барона де Баранта в России в 1835 – 1841 гг., по воспоминаниям французского дипломата // Россия и Франция XVIII–XX века. Выпуск 10. М., 2011. С. 83–121; Она же. «Заметки о России» французского дипломата барона де Баранта // НиНИ. 2010. № 2. С. 184–204.
2
Восточный вопрос – принятое в дипломатии и исторической литературе условное обозначение группы противоречий и проблем в истории международных отношений последней трети XVIII в. – начала 1920 гг. В восточном вопросе выделяют три составляющие:
отношения России с Османской империей и европейскими державами по поводу турецкого
господства на Балканах и проливах Босфор и Дарданеллы; статус-кво политики России и
других держав в так называемых контактных зонах, где владения Турции соприкасались с
колониальными владениями других держав; национально-освободительное движение нетурецких народов Османской империи, находившее поддержку России или других держав.
Некоторые исследователи включают в понятие «восточный вопрос» также широкий комплекс политических проблем Среднего Востока и Кавказа, а также Китая и Японии.
3
Подробнее об интересах держав на территории Османской империи см.: Таньшина Н.П.
Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005. С. 211–223.
1
248
Н.П. Таньшина
* * *
В начале 1839 г. для европейских держав стало ясно, что кризис на
Востоке вспыхнул с новой силой, и спор между османским султаном и
его могущественным вассалом грозил нарушением спокойствия всей Европе. 21 апреля 1839 г. турецкие войска под командованием Хафиза-паши перешли Евфрат и вторглись во владения Мухаммеда Али, завоеванные им ранее у османского султана.
В 1841 г. истекал срок действия Ункяр-Искелесийского договора, заключенного на восемь лет, и император Николай I, осознавая «искусственность» русско-турецкой дружбы, а также преувеличивая слабость
Османской империи, боялся упустить свою долю в «османском наследстве». 18 сентября 1833 г. в городке Мюнхенгрец, в северной Богемии,
между Россией и Австрией была подписана конвенция, по которой обе
стороны обязывались поддерживать территориальное status quo в Турции. Однако, понимая недостаточность союза с Австрийской империей,
Николай I стремился добиться поддержки более сильного партнера, каким могла быть для России Великобритания. Поэтому император решил
для начала заключить соглашение с Лондоном об изоляции Франции, а
для стимуляции британского интереса к этой инициативе он твердо объявил об отказе от Ункяр-Искелесийского договора при условии замены
его режимом Проливов, гарантировавшим безопасность России. Содействовать достижению этих целей должен был барон Ф.И. Бруннов, известный англофил, ставший в августе 1839 г. послом России в Великобритании вместо графа К.О. Поццо ди Борго.
Франция с давних пор стремилась укрепить свои позиции в Египте и
оказывала покровительство паше Мухаммеду Али. С формированием во
Франции кабинета Адольфа Тьера (существовал с 1 марта по 29 октября
1840 г.) стало ясно, что политика французского правительства относительно Египта осталась прежней и, кроме того, оно стремилось укрепить
свои позиции в Сирии, сохранив ее за Мухаммедом Али. Втайне от других кабинетов правительство Тьера попыталось добиться непосредственного соглашения султана с Мухаммедом Али, о чем очень скоро
стало известно послу Великобритании в Константинополе лорду Понсонби, а также послу Австрийской империи в Париже графу Рудольфу
Аппоньи.
В результате страны-участницы Лондонской конференции поспешили опередить Францию и лишить ее лавров арбитра на Востоке:
15 июля 1840 г. Великобритания, Россия, Пруссия и Австрия подписали конвенцию, призванную урегулировать спор между султаном и па-
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
249
шой1. Лондонская конвенция явилась одним из переломных моментов
в истории Восточного вопроса. Она не только констатировала принцип
закрытия Проливов, изолировала Францию, но и наметила широкую
программу нового вмешательства европейских стран в дела Османской
империи.
Подписание соглашения без участия Франции резко обострило ситуацию в Европе. Французское общество встретило Лондонскую конвенцию взрывом негодования. Пока в правительстве пытались трезво оценить создавшуюся ситуацию, возмущенные парижане били стекла в британском посольстве и устраивали бурные манифестации на бульварах
столицы. Французы уже мечтали о реванше за 1815 г.; в общественном
мнении было сильно убеждение, что именно теперь у французов появилась реальная, может быть, единственная возможность трансформировать Венскую систему и не допустить превращения Франции во второстепенную державу. В стране начались лихорадочные военные приготовления2.
* * *
События Восточного кризиса привели к обострению и так непростых
русско-французских отношений. Французы не без оснований полагали,
что главной целью России было разрушение франко-английского «сердечного согласия» и изоляция Франции на международной арене, а Конвенцию 15 июля ее противники именовали не иначе как «договором
Бруннова», поскольку посол России в Великобритании всячески содейВ конвенции указывалось, что договаривающиеся стороны намерены исполнить просьбу
султана и принять вместе с ним меры, необходимые для поддержания целостности и независимости Османской империи. Если египетский паша не согласится на предложения, которые ему будут сделаны, то они предпримут военную акцию. С другой стороны, договаривающиеся стороны – Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия – ставили под свой
коллективный контроль проливы Босфор и Дарданеллы. Согласно «Отдельному акту» Конвенции, договаривающиеся страны объединяют свои усилия для того, чтобы побудить Мухаммеда Али согласиться на следующие условия: он должен вернуть султану Крит, святые
места, Адану и север Сирии. Взамен этого паше будет отдано «в личное и потомственное в
прямой нисходящей его линии управление пашалыком египетским» и в пожизненное владение южной частью Сирии с крепостью Сент-Жан д’Акр (ар. Акка). Эти условия Мухаммед Али должен принять в десятидневный срок после сообщения их ему в Александрии.
В случае отказа он лишится пожизненного управления Сирией, но сохранит за собой наследственное владение Египтом. Эти условия паша должен будет принять так же в десятидневный срок. Кроме того, Мухаммед Али должен передать турецкий флот, «со всем его
экипажем и вооружением, уполномоченному его приему турецкому чиновнику». Кроме
того, вопреки всем дипломатическим обычаям, особым протоколом устанавливалось, что
державы приступят к выполнению договора, не дожидаясь его ратификации. Подробно об
этом см.: Таньшина Н.П. Политическая борьба. С. 223–267.
2
Подробнее об этом см.: Таньшина Н.П. Политическая борьба. С. 228–229.
1
250
Н.П. Таньшина
ствовал ее заключению именно без участия Франции1. Вице-канцлер
К.В. Нессельроде писал во всеподданнейшем отчете за 1840 г.: «Франция не скрывает от себя, что мы явились основной причиной ее политической изоляции в Европе. Она в полной мере оценила наши усилия,
чтобы склонить Австрию и Пруссию на нашу сторону…»2
Какова была реакция французского посла, как он оценивал отношение
придворного общества и европейских дипломатов к этим драматичным
событиям? О содержании Лондонской конвенции Баранту стало известно
только спустя неделю после заключения, из письма главы правительства
и министра иностранных дел Тьера от 23 июля 1840 г. В ответном письме
от 1 августа посол докладывал Тьеру о реакции дипломатов, аккредитованных в российской столице: «На сегодняшний день известия о подписании конвенции составляют предмет всех разговоров членов дипломатического корпуса. Первое впечатление – это своего рода удивление, серьезное беспокойство. Важность событий, их ожидаемые последствия,
значительные изменения, которые могут произойти в политической системе Европы, перспективы сохранения мира, скомпрометированного
разногласиями между Францией и Англией – об этом думают все, даже
те, кто меньше всего склонен к размышлениям».
В этом же письме Барант изложил министру иностранных дел свое
видение ситуации. По его мнению, Россия подписала конвенцию исключительно с целью разрушения франко-английского альянса, изоляции
Франции и изменения расстановки сил в Европе. Посол полагал, что
царь был практически уверен в том, что египетский паша не сможет противостоять объединенным силам Турции и Европы. Он сообщал: «Император надеется, что Мухаммед Али уступит. Тогда все устроится согласно его желаниям. Именно это делает его таким довольным»3. Подписав
конвенцию, Россия, по мнению Баранта, продемонстрировала свою
«враждебность» и «страстную ненависть» по отношению к Франции.
Исходя из этого, делал вывод дипломат, «французское правительство и
общественное мнение должны стремиться не к сближению с Россией, а
к восстановлению добрых отношений с Англией»4. Как видим, в этом
вопросе Барант проявил известную дальновидность. В то время как в
самой Франции шли массовые военные приготовления, а французы мечтали о реванше за «унизительную» Венскую систему, посол справедливо
Le Moniteur universel. № 338. 1840. 3 décembre.
Архив внешней политики Российской империи (далее – АВПРИ). Ф. 137. Оп. 475. Д. 9.
Л. 223, 223 об.
3
Barante P. de. Op. cit. T. 6. P. 465.
4
Ibid. P. 471.
1
2
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
251
полагал, что франко-английские разногласия носили временный характер и что без участия Франции урегулирование Восточного вопроса вряд
ли было возможно.
Что касается Конвенции 15 июля, то ее Барант расценивал в первую
очередь не как документ, поставивший Францию вне «европейского концерта», а как соглашение, крайне невыгодное именно для России, более
того, как удар по ее национальным интересам. Несколько месяцев спустя, в письме от 1 декабря 1840 г., адресованном уже новому министру
иностранных дел Франсуа Гизо, он писал: «Россия отказалась от УнкярИскелесийского договора, она не отправила ни одного солдата, ни один
корабль для осуществления союзнических акций; она послушно согласилась и подписала все то, что хотела Англия; она отказалась от всякого
влияния в Константинополе и Средиземном море»1.
Как конвенция была воспринята в Петербурге? Спустя месяц после
ее заключения, 15 августа 1840 г. Барант сообщал: «Как было легко предположить, договор 15 июля и ужасные последствия, которые из него могут вытекать, беспокоят всех. Наши торговцы, находящиеся здесь, так
сильно встревожены, что я должен был их заверить, что даже если мир
будет потрясен, что еще не так вероятно, пройдет много месяцев, прежде
чем их бизнес окажется под угрозой. Газеты, особенно наши, только добавляют сомнений относительно возможности сохранения мира»2.
Посол, однако, искренне надеялся, что общеевропейской войны
удастся избежать. Подтверждение этому он усматривал в поведении императора Николая. 15 августа Барант писал Тьеру: «Я не верю, что идея
общеевропейской войны, крестового похода против Франции, о которой
император мечтал все эти десять лет, неизменно присутствует в его
душе. Никакие проекты, никакие принятые меры, никакие косвенные
предположения не свидетельствуют о чем-то подобном. Конечно, все
это существует в его воображении, но он слишком хорошо понимает,
что Австрия и Пруссия далеки от подобных мыслей»3. Как видим, Барант весьма объективно оценивал российского государя как рационального политика, несмотря на всю его страстность и подверженность эмоциональным реакциям. По его мнению, главное, к чему стремился Николай I, – это расстроить англо-французское «сердечное согласие», «проучить» Францию, вынудив ее пойти на уступки. Но даже в эти тревожные
дни посол сообщал, что императорское окружение оставалось весьма
спокойным, оно не было настроено против Франции, «желало сохране1
2
3
Barante P. de. Op. cit. T. 6. P. 542.
Ibid. P. 542.
Ibid. P. 437.
252
Н.П. Таньшина
ния мира и надеялось, что так оно и будет». Что касается поведения самого государя, то, по словам Баранта, он в эти дни показался ему «скорее
удовлетворенным, нежели воодушевленным»1.
Такая благодушная атмосфера, царившая в российской столице, в конце концов начала беспокоить французского дипломата. 1 сентября он делился сомнениями с Тьером: «Спокойствие, царствующее здесь, в некоторой степени удивляет. Каждый день я задаюсь вопросом, не обманываюсь
ли я, видя такое внешнее спокойствие, и не скрываются ли под этим покровом безразличия важные решения и серьезные приготовления?»2 Император в эти дни был на маневрах, однако, как доносил Барант, «отнюдь
не на берегах Черного моря и не там, откуда можно было направить войска к Константинополю». Такое же спокойствие Барант наблюдал и в политических кругах Санкт-Петербурга: «Двор ничем не возбужден, даже
военные. Никто из министров не кажется суетливым. Министр финансов,
отсутствующий вот уже три месяца, продлил свое путешествие. Граф
Чернышев, военный министр, которого я иногда вижу, безмятежно наслаждается отдыхом, который у него выдался по причине отсутствия императора. Мои светские обязанности почти каждый день сводят меня с
Нессельроде. Он не кажется ни опечаленным, ни удрученным. По обыкновению, он избегает общения, и с ним можно поговорить разве что в
манере почти официальной…»3 По мнению Баранта, единственное, что
беспокоило Нессельроде, – это поиски мирного разрешения Восточного
кризиса. Однако, как сообщал дипломат, «письма из Лондона и Парижа
укрепили его в надежде сохранить мир. Сведения, которыми он располагает относительно настроений венского и берлинского дворов, должны
укрепить это чувство уверенности»4. По словам Баранта, вот уже несколько дней вице-канцлер говорит о том, что Мухаммед Али должен пойти на
уступки, хотя, как сообщал дипломат, Нессельроде известна негативная
реакция египетского паши на Конвенцию 15 июля, о чем последний сообщил в своем письме великому визирю5.
Но если эти надежды окажутся иллюзорными, какова будет позиция
России? – задается вопросом Барант. По его мнению, Россия в любом
случае не примет вооруженного участия в событиях на Востоке: «Я уже
сообщал Вашему превосходительству, что правительство и даже император не имеют ни намерения, ни желания отправить войска на Восток, –
1
2
3
4
5
Barante P. de. Op. cit. T. 6. P. 475–476.
Ibid. P. 494.
Ibid. P. 494.
Ibid. P. 495.
Ibid.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
253
писал он. – Конвенция 15 июля была желаема, ожидаема и подписана
исключительно исходя из интересов европейской политики, с целью отдалить нас от Англии […] Развязать большую войну против Ибрагима1 в
Малой Азии и Сирии – значит подвергнуть там опасности 60-тысячную
армию, – такую мысль здесь не допускают. Вне всякого сомнения, отступление от принятых на себя обязательств весьма соответствует натуре императора. Вне всякого сомнения, в нынешних обстоятельствах лорд
Пальмерстон может повести его туда, куда захочет. Но такое серьезное
предприятие невозможно. Англичане сами этого не желают»2. Единственное, что допускал Барант, это возможность появления 30-тысячной
русской армии у стен Константинополя с целью его защиты от войск
Ибрагима-паши. Однако и эта мера, по словам дипломата, могла носить
лишь временный характер. Он выражал уверенность, что император отзовет свои войска по первому требованию стран, подписавших Лондонскую конвенцию3.
Помимо того, Барант отмечал, что английская и французская пресса
постоянно муссируют тему «русской угрозы», стремясь убедить общественность обеих стран, что Россия намерена завоевать Константинополь и тем самым разжигают антирусские настроения. Французский дипломат, напротив, пытался убедить свое правительство в том, что «такие
намерения отнюдь не были характерны для реальной политики русского
правительства»4. Барант подчеркивал, что со времен императрицы Екатерины II политика России в бассейне Черного моря заключалась в том,
чтобы обезопасить свои южные границы и создать защиту от «варваров», имея в виду татар, которые «совершали набеги и грабежи, вторгаясь вглубь русских земель». «Но завоевать Константинополь – это значит
не расширить, а расчленить Российскую империю… Завоевание Константинополя для России будет тем же, чем была для нас наполеоновская
империя. Такая политика не является ни эффективной, ни целесообразной», – делал вывод посол5.
Действительно, проблема «русской угрозы» постоянно дебатировалась во французском обществе. Так, Одилон Барро, один из лидеров леволиберальной оппозиции, еще до начала военных действий в 1839 г.,
выступая в парламенте, отметил недопустимость усиления позиций России на Востоке. Подчеркнув, что внутренний конфликт между султаном
1
2
3
4
5
Сын Мухаммеда Али.
Barante P. de. Op. cit. T. 6. P. 495.
Ibid. P. 496.
Ibid.
Ibid. P. 497.
254
Н.П. Таньшина
и пашой вышел за национальные рамки именно по причине вмешательства России во внутренние дела Османской империи, он заявил: «Почему мы так тревожимся из-за спора между Турцией и Египтом? Единственно потому, что его обострение приведет к интервенции российской
армии»1. По мнению Барро, Восточный кризис означал не конфликт
между западной и восточной цивилизацией, а конфликт «между цивилизацией западной и цивилизацией русской. Именно для того, чтобы последняя не поглотила первую, мы должны любой ценой не допустить
установления господства России в Османской империи и оккупации ею
Константинополя»2.
В цитированном выше письме от 1 сентября Барант очень тонко подметил суть русско-турецких отношений, верно уловив «искусственность»
русско-турецкой дружбы. Французский дипломат отмечал: «…Доминирующее и исключительное влияние России в Константинополе не может
продолжаться долго, не вызывая затруднений. Здесь совсем нет русской
торговли и навигации, нет русских купцов, обосновавшихся в Константинополе. В состоянии мира, при обычном ходе вещей, этот вопрос не
беспокоит Россию. У нее там нет интересов, за которые надо бороться, и
подданных, которых надо защищать. Ее имя и ее могущество проявляются там только в случае войны; ее влияние – это скорее угроза, чем постоянное и реальное присутствие»3. Как в свое время верно отметил
А.М. Зайончковский, бороться с морскими державами в Османской империи на почве экономического влияния и торговли Россия не могла.
Порта могла искать русского покровительства и защиты в момент непосредственной военной опасности, но в остальное время, когда речь шла
об исключительно экономических интересах, дружба с Россией не имела
для турок особого значения4.
По словам Баранта, с большей вероятностью можно было ожидать
появления у Константинополя не русского флота, а английского. Однако
он выражал уверенность, что лондонский и санкт-петербургские кабинеты не пойдут на этот шаг, и выражал надежду, что конфликт удастся уладить без вооруженного вмешательства5. В то же время в этих словах Баранта явно прослеживается недовольство политикой британского кабинета и в первую очередь лордом Пальмерстоном, раздражение против
которого во Франции тех дней было очень велико. Барант четко понимал,
1
2
3
4
5
Barrot O. Mémoires posthumes de Odillon Barrot. Т. 1–4. P., 1875–1876. Т. 1. P. 344.
Ibid. P. 345.
Barante P. de. Op. cit. P. 498.
Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856. В 2-х т. Т. 1. СПб., 2002. С. 241.
Barante P. de. Op. cit. P. 498.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
255
что именно Великобритания была главной противницей усиления позиций Франции в Египте и Сирии, а император Николай, стремясь изолировать Францию и поделить «османское наследство» без ее участия, в
определенной степени дал себя обмануть. Посол сообщал: «Мне неизвестны доподлинно мотивы, проекты и намерения, которыми руководствовался лорд Пальмерстон, подписывая трактат 15 июля. Из Петербурга мне трудно судить, куда могут его завести его желания и самолюбие.
Додумается ли он до идеи войны в Европе? [...] Вот то, что нужно учитывать, чтобы строить предположения о поведении санкт-петербургского
кабинета […] Несмотря на страстность императора, несмотря на его
приверженность идее крестового похода против Франции, я почти убежден, что его министр (К.В. Нессельроде. – Н.Т.) присоединится к политике венского и берлинского дворов…»1 Как видим, Барант верно подметил: наиболее активно нового соглашения добивались Австрия и Пруссия. Это было связано с тем, что изоляция Франции после заключения
Конвенции 15 июля 1840 г. поколебала европейское равновесие и создала напряженную обстановку на континенте. Кроме того, союзные державы стремились подключить Францию к соглашению, поскольку нуждались в общей гарантии режима черноморских проливов. Об этих же настроениях сообщал Баранту его коллега, посол Франции в Вене граф
Л.-К. Сент-Олер. Он писал барону 5 октября: «…Австрия и Пруссия
очень искренне и живо желают прийти к соглашению, они все сделают
для того, чтобы достичь его…» В то же время, отмечал Сент-Олер, позиция этих дворов зависела от линии, которой будут придерживаться
Россия и Великобритания. Он писал Баранту: «…всей их (Австрии и
Пруссии. – Н.Т.) доброй воли может оказаться недостаточно, поскольку,
подписав Лондонскую конвенцию 15 июля, они совершили огромную
ошибку: поднялись на борт корабля, которым они не управляют. Им
предстоит плыть туда, куда укажут Англия и Россия, а, по крайней мере
в Лондоне, я не особенно замечаю желания быть сговорчивыми» 2.
То же самое наблюдение сделал и сам Барант относительно политики
российского правительства. Он писал: «…Для того, чтобы Нессельроде
следовал этой линии поведения (имеются в виду солидарные действия с
Австрией и Пруссией. – Н.Т.), надо, чтобы Англия ему это позволила
[…] В настоящий момент император – послушный сателлит лорда
Пальмерстона»3. Как видим, посол четко осознавал, что главный узел
противоречий на Востоке завязался именно между Францией и Велико1
2
3
Barante P. de. Op. cit. P. 498–499.
Ibid. P. 510.
Ibid. P. 498–499.
256
Н.П. Таньшина
британией, стремившимися укрепить свое положение в Сирии и Египте,
а позиция Николая I в значительной степени определялась его стремлением изолировать Францию, укрепить связи с Великобританией и готовностью ради этого идти на уступки последней.
* * *
Между тем сценарий развития событий на Востоке в очень скором
времени подтвердил опасения французского дипломата. В начале сентября 1840 г. англо-австрийский флот и сухопутные англо-турецкие силы
предприняли интервенцию в Сирию, направленную как против Мухаммеда Али, так и против Франции. В военных действиях принимали участие
английский флот под командованием адмирала Стопфорда, австрийская
эскадра, которую возглавлял адмирал Бандьера, и сухопутные англо-турецкие силы. 10 сентября англо-турецкие войска высадились на побережье Ливана севернее Бейрута, в местечке Джунии. 11 сентября Бейрут,
наиболее укрепленный пункт в этой стране, был бомбардирован английским адмиралом Нэпиром и оставлен войсками Ибрагима. 11 сентября
французский консул в Одессе отправил Баранту депешу об этих событиях, которую посол получил спустя неделю. 25 сентября он сообщал Тьеру
о реакции на бомбардировку Бейрута обычно флегматичного вице-канцлера: «Радость Нессельроде была полной. Похоже, он полагал, что подчинение Мухаммеда Али было абсолютным или близким к этому. Он избегал того, чтобы его удовольствие было воспринято как триумф над политикой Франции, и пытался, по крайней мере для формы, сказать пару
слов об умеренных советах, которые наше правительство давало паше»1.
Несмотря на то что бомбардировка Бейрута уничтожила последнюю
надежду на примирение, в Петербурге, по словам Баранта, эту новость
восприняли, напротив, как залог мира. Посол сообщал: «В целом, это
известие вызвало всеобщую радость; утверждали, что мир был
гарантирован»2.
События на Востоке развивались стремительно: 14 сентября султан
объявил Мухаммеда Али вне закона, а в течение октября почти все города на побережье сдались англо-австрийской эскадре.
1 октября Барант сообщил об изменившейся атмосфере в российской
столице в связи с отъездом консулов европейских стран из Александрии.
1
Barante P. de. Op. cit. P. 501–502. В конце июля в Александрию Тьером был отправлен
граф Валевский, который 25 августа добился того, что Мухаммед Али ограничился требованиями наследственного владения Египтом и пожизненного – Сирией. 30 августа он уехал
в Константинополь, где должен был всячески поддерживать новые предложения паши.
2
Ibid. P. 502.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
257
По его словам, в Петербурге понимали, что был «сделан важный шаг по
пути, который может привести к войне»1. В то же время он полагал, что,
несмотря на эскалацию конфликта, Россия не намерена использовать
свои вооруженные силы для его урегулирования. Барант отмечал, что
10–12 тыс. русских войск готовы по первому приказу отправиться к Константинополю из Севастополя, однако в Петербурге «вовсе не говорят о
возможности их отправки». Кроме того, по его мнению, в России, как и
в Европе, полагали, что с наступлением зимы военные действия на море
и суше прекратятся, поэтому державы были заинтересованы прийти к
компромиссному решению до наступления холодов. Барант также сообщал, что в столице ходили слухи, будто бы Мухаммед Али болен, и что
его смерть также может привести к разрешению конфликта2.
В этих непростых условиях посол занял нейтрально-выжидательную
позицию. Он докладывал Тьеру: «В обстановке нарастания напряженности я не ищу и не избегаю общения. Я сохраняю добрые отношения с
графом Нессельроде и с членами дипломатического корпуса»3.
Что касается самого вице-канцлера, то Нессельроде, по словам посла,
даже не скрывал своей радости, связанной с успешными действиями англо-австрийского флота против Мухаммеда Али. Барант писал Тьеру
17 октября: «радость г-на Нессельроде была совершенно открытой и искренней; однако, со свойственной ему деликатностью и осторожностью,
и пытаясь не допустить, чтобы это выглядело как триумф и высокомерие,
поскольку могло шокировать Францию, он поздравил себя с тем, что в
таких важных обстоятельствах наши взаимоотношения не имели причин
для осложнения». Что касается Франции, то, по мнению Нессельроде, у
нее «не было никаких оснований для проявления враждебности, до тех
пор, пока против нее не был и не мог быть направлен никакой акт агрессии, пока от нее ничего не требовали, пока ни одна держава не имела намерения пренебречь ею». Подводя итог своим размышлениям, вице-канцлер прямо заявил Баранту, что, на его взгляд, вопрос заключается в следующем: «Будет ли Франция воевать со всей Европой ради интересов
паши?» Барон, ответив, что пока еще не получил четких инструкций от
главы кабинета, сформулировал основополагающие моменты французской политики. Он заявил: «…честь нации, степень ее влияния на мировую политику, ее положение в Европе являются такими же реальными
мотивами для войны, как оккупация территории или даже завоевание»4.
1
2
3
4
Barante P. de. Op. cit. P. 507.
Ibid. P. 508.
Ibid. P. 509.
Ibid. P. 521.
258
Н.П. Таньшина
В этом же донесении Барант проинформировал Тьера о реакции императора Николая на низложение египетского паши. «Я думаю, – сообщал он, – что император еще более живо радуется тому, что оправдались
его надежды и что Франция изолирована и лишена того положения, которое она должна занимать в Европе, – это полностью удовлетворяет его
страстные амбиции»1. Николай в это время находился в Царском Селе,
поэтому посол не имел возможности его увидеть.
Что касается реакции высшего общества российской столицы, то, по
словам Баранта, оно не было настроено антифранцузски. В этом заключалось глубокое убеждение французского дипломата: он многократно подчеркивал, что россияне не разделяли гнева и раздражения императора
Николая против Франции, а, напротив, испытывали к ней искренний интерес. Он сообщал: «Мнение русского общества по отношению к нам отнюдь не враждебно. В целом, здесь не любят англичан. Не аплодируют их
успехам. Не радуются возможностям, которые невыгодны нам»2. По мнению дипломата, в Петербурге полагали, что в разгоревшемся споре не
были затронуты непосредственные интересы России: «В нем видели, скорее, ссору между Францией и Англией» – такой вывод делал дипломат3.
В этом же письме Барант описал реакцию членов дипломатического
корпуса, которые, по его словам, «не могли с тем же хладнокровием наблюдать за столь сложной ситуацией». Посол Великобритании Блумфельд, по словам Баранта, «…как только выстрелили пушки, как только
англичане оказались на полях сражений, отказался от умеренного и примирительного тона». Исходя из этого, доносил Барант, «наши встречи
стали отныне бесполезны, и мы избегали друг друга». Что касается поверенного в делах Австрии и представителей второстепенных держав, то
они, по словам французского дипломата, «не скрывали своего беспокойства и тревоги». «Они все еще не теряли надежды на сохранение мира,
имея лишь один аргумент: не допустить военного кошмара… Они задавались вопросом, насколько задета Франция, какие из ее интересов были
под угрозой, какую агрессию или какой удар она была готова отразить?
Они утверждали, что нельзя разжигать в Европе военный пожар ради
интересов Мухаммеда Али и что, если наше влияние (в Европе. – Н.Т.)
не было доминирующим, значит, у нас не было причин все ставить на
карту, пытаясь установить свое преобладание, завоевав часть Германии.
Одним словом, они рассматривали этот вопрос со своей колокольни»4.
1
2
3
4
Barante P. de. Op. cit. P. 522–523.
Ibid. P. 523.
Ibid.
Ibid. P. 523–524.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
259
Действительно, Восточный кризис в этот момент вышел далеко за
свои географические рамки, спровоцировав во франко-германских отношениях Рейнский кризис1. Как писал О. Барро, «пушки, как говорили
тогда, были готовы начать действовать сами»2. Посол Великобритании
во Франции лорд Гренвил сообщал из Парижа, что Франция вот-вот откроет военные действия. Посол России во Франции граф П.П. Пален информировал царя в том же духе. В Пруссии народ распевал только что
написанную «Стражу на Рейне», а прусский кабинет, опасаясь континентальной войны, срочно готовил объявление о своем нейтралитете.
В двадцатых числах октября Барант получил письмо Тьера, который
доводил до сведения посла содержание ноты французского правительства от 8 октября, направленной представителям Франции за рубежом.
В ноте заявлялось, что Франция готова принять участие в новом соглашении по делам Востока, основой которого будет принцип двойной гарантии существования султана и паши Египта, но что она не может согласиться с принятием акта отрешения Мухаммеда Али от власти, обнародованного 14 сентября 1840 г. в Константинополе. Попытки лишить
Мухаммеда Али его владения тюильрийский кабинет рассматривал как
casus belli. Этот документ, несмотря на свойственные ему воинственные
заявления, был положительно встречен в европейских столицах. В частности, лорд Пальмерстон нашел в нем подтверждение своего мнения о
том, что Луи Филипп не вступит в войну из-за Сирии.
Тьер, однако, опасался, что в России реакция на эту ноту могла оказаться болезненной, и поначалу хотел рекомендовать Баранту не доводить ее до сведения санкт-петербургского кабинета. Однако, поразмыслив, он, по его собственным словам, пришел к выводу, что в подобном
случае умалчивание также могло вызвать негативную реакцию в России,
с учетом того факта, что остальные дворы были проинформированы об
этом документе. В этих условиях Тьер счел целесообразным положиться
на интуицию своего посла, которому предписывалось действовать в соответствии с обстоятельствами3.
Отвечая 25 октября на депешу Тьера, Барант обрисовал сложную морально-психологическую ситуацию, сложившуюся в Петербурге и связанную с опасениями, что вот-вот разразится война. Он сообщал: «Ди1
Стремясь отвлечь общественное мнение Франции от своих неудач на Востоке, кабинет
Тьера в 1840 г. предъявил претензии на прирейнские немецкие земли общей площадью 32
тыс. км2, ранее входившие в состав Первой империи и отторгнутые у нее Венским конгрессом в 1815 г. Претензии Франции вызвали обострение ее отношений с Германским союзом.
Конфликт разрешился с отставкой правительства Тьера.
2
Barrot O. Op. cit. T. 1. P. 352.
3
Barante P. de. Op. cit. P. 519.
260
Н.П. Таньшина
пломатический корпус, русское общество, императорские министры и
генералы – все говорят об одном и том же, все опасаются ужасов войны
и стремятся убедить себя, что мир будет сохранен»1. В такой же тревоге,
по словам дипломата, пребывал и сам государь. «Нынешние обстоятельства держат его в состоянии сильного напряжения. Каждый день он с
беспокойством ожидает новостей из Лондона и Парижа, поздравляя себя
с тем, что они оставляют какую-то надежду на сохранение мира. Он вызывает в памяти воспоминания о том, как страдала Европа во время войн
эпохи Революции… Сложная ситуация, в коей оказался король (Луи Филипп. – Н.Т.), который должен добиться принятия мудрых и осторожных
решений, действуя в состоянии возбуждения, царящего во французском
обществе, где доминирует мнение, что задета национальная честь; скоропалительная реакция нашего народа и его воинственные настроения;
неисчерпаемость ресурсов Франции; расходы, которые позволяет ей ее
финансовое состояние, – все это является темой постоянных разговоров
императора со своим окружением»2.
В результате французский посол счел целесообразным передать копию депеши Тьера вице-канцлеру Нессельроде, который в целом одобрил позицию Франции, отметив, правда, что, по его мнению, в ноте не
предлагался какой-либо конкретный путь выхода из кризиса. Барант ответил на это, что в Вене и Берлине над этим активно работали, и выразил
надежду, что Россия выступит солидарно с европейскими дворами, дав
понять тем самым, что австрийское и прусское правительства были
крайне заинтересованы в скорейшем урегулировании конфликта3.
Спустя четыре дня, 29 октября, в письме своему шурину, графу
Ф.-К. де Удето, Барант сообщал более откровенно, что в Петербурге настал «критический момент», что все опасались войны, причем войны без
единого реального политического повода. «Это будет только шоковая реакция двух национальных самолюбий, возбужденных словами, а не делами, и невозможно поверить, что Франция и Европа могут быть ввергнуты в эту ужасную катастрофу»4. В то же время Барант сообщал своей
светской приятельнице Доротее де Дино, что «в Петербурге ничего не
решают» и «поступят так, как захочет Англия»5.
В этот самый день, 29 октября, во Франции произошла смена министерства. Дело в том, что в конце октября Тьер подготовил королю Луи
Barante P. de. Op. cit. P. 525.
Ibid.
3
Ibid. P. 526.
4
Ibid. P. 530.
5
Dino Dorothée (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1–4.
Р., 1909–1910. Т. 2. Р. 393.
1
2
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
261
Филиппу проект речи, которую тот должен был произнести при открытии Палат 28 октября. В речи говорилось о возможности войны и просьбе в предоставлении кредита на вооружение 500 тыс. человек. Однако
король отклонил это проект, найдя его слишком воинственным; Тьер был
вынужден подать в отставку. Было сформировано новое министерство,
возглавленное Н. Сультом. Портфель министра иностранных дел получил Франсуа Гизо, давний друг и единомышленник Баранта, как и сам
посол, политик умеренный и не склонный к авантюризму. Гизо фактически стал главой кабинета.
Спустя несколько дней после создания министерства, 2 ноября, капитулировал главный оплот Мухаммеда Али в Сирии, крепость Сен-Жан
д’Акр. В связи с поражением египетский паша был вынужден отдать
приказ о передаче Кандии под власть султана и о возвращении турецкого
флота. Ибрагим-паша получил распоряжение отвести свои войска в Египет. Эти меры означали полную капитуляцию Египта перед союзниками.
Вся Сирия и Ливан вернулись под власть Османской империи. Передача
Сирии под власть султана означала установление контроля Великобритании над этой провинцией. Влияние Франции в Ливане и Сирии было
значительно ослаблено.
Как видим, правительство Тьера, заняв противоречивую и непоследовательную позицию, потерпело крупное политическое поражение. Продолжая оставаться в изоляции, Франция не добилась передачи Мухаммеду Али Египта в наследственное, а Сирии в пожизненное владение. Престиж Франции был сильно подорван как в Константинополе, так и в
Александрии. Восстановление этого престижа путем присоединения к
союзу четырех держав стало основной задачей французской дипломатии.
* * *
С момента формирования кабинета Сульта-Гизо международная ситуация начала постепенно разряжаться. Устранение от власти Тьера и
успехи союзных войск в Сирии открыли возможности для урегулирования англо-французского кризиса.
Приход Гизо на пост министра иностранных дел явился благоприятным фактором для возобновления переговоров между Францией, Великобританией, Россией, Австрией и Пруссией. Союзные державы стремились подключить Францию к соглашению, нуждаясь в общей гарантии
режима черноморских проливов. К тому же, изоляция Франции после
заключения Конвенции 15 июля 1840 г. поколебала европейское равновесие и создала напряженную обстановку на континенте. Учитывая это,
наиболее активно добивались нового соглашения Австрия и Пруссия.
262
Н.П. Таньшина
В правящих кругах Пруссии с основанием полагали, что международная
изоляция тюильрийского кабинета носила искусственный и временный
характер. К тому же, серьезные опасения в Австрии и особенно в Пруссии вызывала милитаризация изолированной Франции1.
Великобритания была в высшей степени заинтересована в установлении своего преобладающего влияния на Ближнем Востоке. Однако
обострение взаимоотношений с Францией было для нее нежелательным, особенно в условиях острых внутриполитических разногласий.
Обострение колониальных противоречий между Францией и Великобританией, приведшее к уничтожению «сердечного согласия», носило
временный характер, в то время как новая политическая комбинация,
сблизившая Лондон и Петербург, в силу борьбы между Россией и Великобританией за преобладающее влияние на Ближнем Востоке, не имела
фундаментальной базы и была недолговечна.
В октябре 1840 г., в самый разгар ближневосточного кризиса, Пальмерстон официально уведомил тюильрийский кабинет, что Великобритания не возражает против присоединения Франции к союзу четырех
держав, поскольку Форин-офис считал необходимым заключение договора, который мог бы заменить Лондонскую конвенцию 15 июля 1840 г.
«Души сейчас успокоены, хотя еще никто не знает, каким образом и
какими путями правительства выйдут из этой трудной и опасной ситуации», – писал Барант в своем первом письме Гизо от 11 ноября 1840 г. Он
сообщал, что император «страстно желал сохранить мир». В то же время,
по твердому убеждению дипломата, главной целью Николая являлась
изоляция Франции. Он полагал, что линия поведения России в ходе Восточного кризиса была продиктована именно необходимостью ослабления Франции. Исходя из этого, по мнению Баранта, Россия медлила присоединиться к австрийскому и прусскому дворам, стремившимся как
можно скорее подключить Францию к урегулированию кризиса2.
В следующем письме, датированном 1 декабря 1840 г., барон де Барант, сообщая Гизо о бурной и нескрываемой радости, которую вызвало
в Петербурге известие о падении крепости Сен-Жан д’Акр, отмечал, что
император все еще не спешит дать свое согласие на присоединение
Франции к концерту великих держав. По его словам, «император не хотел войны и еще больше опасался того, как бы его не заподозрили в том,
будто бы он ее желает». Кроме того, посол отмечал, что при русском
1
Посол Пруссии в Париже барон Арним в беседе с Гизо выражал надежду, что «Франция
приступит к своему разоружению немедленно после разрешения Восточного вопроса».
См.: АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 150. Л. 5. Донесение П.П. Палена от 9 (21) января 1841 г.
2
Barante P. de. Op. cit. P. 538–539.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
263
дворе, несмотря на доминирующую волю императора, не было единства
мнений относительно внешнеполитического курса страны. С одной стороны, ближайшее окружение государя выступало против войны, прежде
всего по причинам финансового характера. Кроме того, в России с огромным вниманием следили за сведениями из Франции: о ее огромных ресурсах, значительных вооружениях и мощном национально-патриотическом чувстве. Поэтому войну воспринимали как ужасную бойню, в ходе
которой Россия хоть и одержит победу, но слишком дорогой ценой, а итогом войны станет «всеобщая катастрофа». С другой стороны, в окружении императора, как сообщал Барант, была группировка, выступавшая за
втягивание России в вооруженный конфликт, муссировавшая тему роста
французских вооружений и требовавшая укрепления вооруженного потенциала германских государств на фоне набиравшего обороты Рейнского кризиса1.
Посол, однако, полагал, что с формированием во Франции министерства Сульта-Гизо морально-психологический климат в российской столице значительно поменялся. «С этого момента, – отмечал Барант, – русское
правительство уже не сомневалось в том, что мир будет сохранен, и дипломатический корпус откровенно демонстрировал свою уверенность в
этом». По мнению посла, эта уверенность основывалась на убеждении,
что Гизо должен полностью отказаться от воинственно-авантюристичной
политики своего предшественника. Барант, поддерживая внешнеполитический курс Гизо и критикуя политику Тьера, в то же время счел необходимым заявить Нессельроде и членам дипломатического корпуса, что
правительство Гизо, стремясь к поиску компромиссного решения, будет
вынуждено учитывать возбужденное состояние французского общества,
воспринимавшего миролюбивые заявления нового кабинета крайне болезненно и требовавшего защиты национальной чести страны2.
В этом же донесении посол поделился с Гизо своими размышлениями относительно последствий Восточного кризиса для России. Подписание Конвенции 15 июля он расценивал как победу британской дипломатии и серьезное поражение России, отказавшейся от выгодного ей Ункяр-Искелесийского договора. Он писал Гизо: «Россия… послушно
согласилась и подписала все, что хотела Англия; она отказалась от всякого влияния в Константинополе, всякого вмешательства в средиземноморские дела. Она отказалась от всяких нынешних и будущих проектов в
Центральной Азии». Более того, по убеждению посла, отныне в руках
Великобритании был не только Гибралтар; в пределах ее досягаемости
1
2
Barante P. de. Op. cit. P. 540.
Ibid. P. 541.
264
Н.П. Таньшина
оказались и Дарданеллы, откуда она могла нейтрализовать российский
флот, дислоцированный в Севастополе, и более того, угрожать России в
случае разрыва отношений.
В письме министру иностранных дел от 30 декабря 1840 г., анализируя последствия Конвенции 15 июля 1840 г. для Российской империи, Барант откровенно называл этот договор «одурачиванием» России. И понятно, что «одурачила» ее Великобритания. Сообщая Гизо о русско-английских противоречиях, он прогнозировал: «Рано или поздно эта борьба
потрясет Азию и весь мир». Считая, что в событиях Восточного кризиса
Россия стремилась, прежде всего, изолировать Францию, Барант в то же
время полагал, что если Великобритания предпримет попытку усилить
свои позиции в районе Проливов и Константинополе, то это неизбежно
приведет к конфликту между ней и Россией. Он писал: «Если Англия
будет господствовать в Константинополе в абсолютной и исключительной манере, если она попытается восстановить морскую мощь Турции,
отправив туда своих офицеров, одним словом, если она будет упорствовать в своем стремлении стать хозяйкой Дарданелл и обладать монопольной навигацией на Черном море, в России быстро пробудится
беспокойство»1.
Кроме того, «одураченным», по мнению Баранта, оказался и сам император Николай I, который, по словам дипломата, слишком многим пожертвовал, дабы изолировать Францию. Между тем, продолжал барон,
было очевидно, что «европейский концерт» без ее участия невозможен;
речь шла только об условиях присоединения Франции к странам, подписавшим Лондонскую конвенцию2. В этом же письме он сообщил Гизо, что
австрийский и прусский послы в Петербурге прилагали всяческие усилия, чтобы подключить Францию к общему соглашению по делам Востока. Исходя из того, что Франция заинтересована в поддержке со стороны немецких земель, Барант рекомендовал Гизо проводить осторожную
политику в отношении Германского союза, не разжигая националистических страстей, что особенно важно в условиях Рейнского кризиса3.
Сравнивая остроту франко-русских и франко-английских противоречий, Барант подчеркивал: поскольку политика России была продиктована страстной ненавистью императора по отношению к Франции, французское правительство и общественное мнение должно было ориентироваться не на сближение с Россией, а на восстановление добрососедских
отношений с Великобританией. Как видим, посол развивал мысль, со1
2
3
Barante P. de. Op. cit. Р. 549–550.
Ibid. P. 553.
Ibid. P. 555.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
265
звучную идеям Гизо: франко-английский разрыв носил временный характер, поэтому «сердечное согласие» должно быть восстановлено, в то
время как англо-русские противоречия весьма серьезны1.
Что касается позиции императора, то со времени начала острой фазы
Восточного кризиса, а именно с первых месяцев 1839 г. и вплоть до ноября 1840 г., Баранту ни разу не удалось пообщаться с государем тет-а-тет
по вопросам текущей политики. Это объяснялось тем, что царь проводил
четкое разграничение между личностью посла и его официальной миссией дипломатического представителя. Как отмечает современная российская исследовательница Т.Н. Гончарова, «обласканный при дворе, посол
лишался, однако, возможности исполнять свои обязанности иначе как через посредство российского министра иностранных дел в случаях, когда
император избегал затрагивать политические темы в разговорах с ним»2.
Даже в ходе светских раутов и придворных торжеств послу в эти месяцы не довелось увидеть Николая Павловича. Однако в письме от 1 декабря он сообщил Гизо, что на одном из балов, устроенных во дворце,
ему посчастливилось побеседовать с царем. Именно в ходе этого разговора император, державшийся, по обыкновению, предельно любезно и тактично, впервые за долгие месяцы затронул политические темы. По словам Баранта, царь так поступал всегда, когда хотел сказать то, что послу
«надлежало услышать». В ходе этого разговора Николай больше говорил
о вопросах внутренней политики Франции, поздравил барона с формированием кабинета Сульта-Гизо, поинтересовавшись, действительно ли его
связывает с министром иностранных дел давняя дружба? Выразив надежду на то, что новое правительство окажется более долговечным, он в
то же время не мог не заметить, что воспринимает постоянные министерские изменения во Франции как несомненное зло. На попытку Баранта
тактично объяснить, что смена кабинетов не означала трансформации
государственного курса, император возразил, что, на его взгляд, трудно
придерживаться одной и той же линии поведения политикам, имеющим
разные предпочтения и политические пристрастия, подчеркивая тем самым разницу между политикой Тьера и Гизо3. В ходе этого разговора
Николай даже с некоторым пониманием упомянул о росте вооружений
во Франции; как отметил Барант, в глазах государя «…величие страны
и государя измерялось количеством солдат»4.
Barante P. de. Op. cit. P. 542.
Гончарова Т.Н. Французские дипломатическая и консульская службы в России (1814–
1848 гг.). Авт. дис..с. канд. ист. наук. СПб., 2009. С. 17–18.
3
Barante P. de. Op. cit. P. 543.
4
Ibid. P. 544.
1
2
266
Н.П. Таньшина
Из всего этого, заключал Барант, не следовало делать вывод о том,
что император был готов изменить внешнеполитический курс России.
«Если переговоры продлятся, самое большее, на что мы можем рассчитывать, так это на то, чтобы Россия по окончании кризиса стала бы более
миролюбивой и менее враждебной по отношению к нам, не намереваясь
идти с нами на сближение», – констатировал дипломат1.
Что касается восприятия событий Восточного кризиса французами, то
об этом Барант весьма откровенно высказался в письме к своему зятю,
французскому политику и парламентарию А.-Ж. Анисон-Дюперрону. 3 декабря 1840 г. Барант писал ему: «В Париже зачастую верят тому, во что хотят верить, а не тому, о чем пишут люди, видевшие все своими глазами […]
В этот раз нам преподали серьезный урок. Франция за него должна заплатить. Однако я не особенно верю, что Франция выйдет из этой ситуации,
убежденной в своей слабости. Может быть, напротив, она сочтет, что показала себя очень сильной […] Слова нас опьяняют; из патриотизма мы сделали традицию, не осознавая разницы между эпохами и обстоятельствами»2.
Как видим, Барант очень точно обрисовал настроения, доминировавшие во французском обществе. Французы в массе своей все еще жили в
плену «наполеоновской легенды», идеи могущества и величия Франции,
крайне болезненно переживая поражение 1814–1815 гг., а Венскую систему воспринимали не иначе как унизительную и позорную, источник
всех бед и несчастий для страны. Эти патриотические чувства были задеты и разбужены в ходе Восточного кризиса, когда французы мечтали о
реванше и вновь были готовы воевать со всей Европой, а миролюбивые
и умеренные внешнеполитические заявления правительства Гизо воспринимали не иначе как антинациональные и предательские.
Причем такие настроения были свойственны не только рядовым французам, но и людям, стоявшим у власти. Убежденным и пылким сторонникам «наполеоновской легенды» являлся не кто иной, как Адольф Тьер.
В письме зятю Барант так отозвался о политике экс-министра иностранных дел: «Я сожалею, что столько таланта и, я бы даже сказал, здравомыслия, были направлены по ложному пути; слишком опасно было все ставить на кон, разыгрывая рискованную сирийскую карту». Барант, однако,
выражал уверенность в том, что с приходом к власти правительства Гизо
ситуация во Франции и за ее пределами стабилизируется. Он писал: «Слава Богу, когда мы оказываемся на краю пропасти, мы внезапно прозреваем
и вновь обретаем разум и благоразумие»3.
1
2
3
Barante P. de. Op. cit. P. 544.
Ibid. P. 545.
Ibid.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
267
Что касается позиции Тьера, то, отвечая Баранту на его прощальное
послание, он в письме от 12 декабря изложил свой взгляд на перспективы русско-французских отношений: «Я отнюдь не рассчитываю на союз
с Россией. Нам нечего жаловаться на санкт-петербургский кабинет; он
честно сыграл свою партию; но мы никогда не будем иметь Россию в
качестве союзницы. Протекторат на континенте, к которому Россия стремится больше, чем к протекторату над Константинополем, может быть
ею достигнут только при том условии, что она будет опорой для всех
стран против французской революции. Россия не откажется от этой роли.
Мы есть и будем одиноки»1. Как видно, в этом отношении взгляды Баранта и Тьера были сходны: подчеркивая роль Николая I как жандарма
Европы, Тьер был убежден, что сближение между Францией и Россией
было невозможно по причинам как внешнеполитических, так и идеологических расхождений.
Положение самого Баранта в российской столице в это время было
весьма непрочным; как отмечала Доротея де Дино, поговаривали о его
переводе в Лондон2. Сам он давно просил об отпуске, однако король Луи
Филипп счел целесообразным, чтобы в условиях напряженной международной обстановки посол остался в Петербурге. Гизо, солидаризируясь с
мнением короля, писал барону 13 декабря: «До тех пор, пока не будут
урегулированы отношения между Портой и пашой, надо следить за тем,
что может произойти и что может быть высказано [...] Вам необходимо
быть там, где следует наблюдать и договариваться». Гизо предписывал
Баранту действовать согласно обстоятельствам и самому принять решение о времени отъезда3.
В этом же письме министр иностранных дел изложил Баранту свое
видение путей преодоления кризиса. Он подчеркнул, что Франция должна выйти из состояния изоляции, не желая оставаться в стороне от событий, происходящих в Европе, однако инициатива восстановления ее
места в «европейском концерте» должна исходить от стран, подписавших Лондонскую конвенцию. Гизо писал: «Франция является слишком
важной силой, чтобы тотчас же не заметить пустоту, образовавшуюся
вследствие ее отсутствия. Мы подождем, пока это реально почувствуют
и скажут нам об этом. Я испытываю огромное отвращение к фанфаронству, но мы должны спокойно ожидать, сохраняя за собой свободу
выбора»4.
1
2
3
4
Barante P. de. Op. cit. P. 546.
Dino D. Op. cit. T. 2. Р. 403.
Barante P. de. Op. cit. P. 548.
Ibid. P. 547.
268
Н.П. Таньшина
* * *
В начале января 1841 г. открылась вторая Лондонская конференция
по Восточному вопросу. С самого начала возникли разногласия по вопросам о покровительстве христианскому населению Сирии и о форме
присоединения Франции к союзу. Разрешение последнего вопроса зависело в основном от территориальной проблемы. Разногласия в лагере союзников позволяли французскому правительству выдвинуть жесткие
условия, на основе которых Франция была готова присоединиться к державам, подписавшим Лондонскую конвенцию: инициатива договора
должна исходить не от Франции, а от союзных держав; Мухаммеду Али
должно быть обеспечено наследственное владение Египтом; вопрос о
разоружении Франции не будет поднят1. Если эти условия будут приняты, то французское правительство готово заключить с четырьмя державами конвенцию по Восточному вопросу.
30 января в Константинополь была отправлена нота, в которой союзники требовали немедленного восстановления Мухаммеда Али в качестве правителя Египта и обещания, что его потомки по прямой нисходящей линии будут назначаться султаном пашами Египта. Это было серьезной уступкой по отношению к Франции, поскольку до сих пор союзники
отказывались гарантировать права Мухаммеда Али на Египет.
13 февраля турецкий султан подписал фирман, даровавший Мухаммеду Али и его потомкам наследственное владение египетским пашалыком на условиях, которые сильно ограничивали власть паши в Египте2.
Мухаммед Али отверг это предложение, а Франция объявила, что не может подписать конвенцию о проливах до тех пор, пока египетский паша
не получит удовлетворения.
После того, как итоговый текст конвенции по делам Востока был разработан, документы, согласованные союзниками, поступили на рассмотрение Гизо. Он был крайне раздражен, что в конвенцию не вошло ни
одно из предложений Франции3. Однако поскольку основное требование
Guizot F. Mémoires pour servir à l’Histoire de mon temps. Т. 1–8. P., 1858–1867. T. 6. Р. 97–98.
Султан намеревался утверждать каждый раз по своему выбору одного из наследников
Мухаммеда Али и требовал, чтобы порядок сбора налогов в Египте определялся Портой,
чтобы ¼ часть налогов поступала в турецкую казну, чтобы паша сократил свою армию до
18 тыс. человек и чтобы он не мог назначать ни одного офицера в чине выше капитана.
3
Россия решительно отказалась гарантировать предложенные Гизо неприкосновенность и
самостоятельность Османской империи и особый статус Иерусалима; британское правительство отклонило предложение о торговых путях в Азии и о положении христиан в Сирии. Проект конвенции свелся к объявлению, что проливы Босфор и Дарданеллы останутся под абсолютным суверенитетом Турции и будут закрыты для военных судов всех других
держав.
1
2
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
269
Франции – предоставление Мухаммеду Али прав на наследственное владение Египтом – в тексте было учтено, а протокол, извещавший об окончании кризиса, предшествовал заключению новой конвенции, Гизо заявил о согласии Франции присоединиться к союзу четырех держав.
13 июля 1841 г. были подписаны два дипломатических акта: один –
Австрией, Великобританией, Пруссией и Россией; а другой – этими же
державами и Францией1.
В результате подписания конвенций Франция вышла из международной изоляции, однако ее требования относительно статуса Иерусалима,
положения христиан в Сирии, нейтралитета торговых путей учтены не
были. В то же время, хотя и уменьшенное в размерах, владение Мухаммеда Али обладало теперь гарантиями, которых ему недоставало до кризиса. Это давало Франции возможность усилить противодействие английской политике в Египте, Алжире и даже Испании, где снова усилилось ее влияние. Кроме того, сохранилось и влияние Франции в Сирии,
благодаря поддержке христиан, части местных мусульман из черкесов и
прочих меньшинств.
Барант узнал о заключении конвенций спустя десять дней, 23 июля.
Текст документов был доставлен на борту пакетбота, прибывшего из
Любека; вице-канцлер Нессельроде тотчас же переслал один экземпляр
французскому дипломату с запиской, в которой выражал свое удовлетворение полученными известиями. Баранту, по его словам, пришлось
«приложить немало усилий, чтобы не показать никакого воодушевления, никакой живой радости по поводу того, что мы вновь стали участниками совещания вместе с четырьмя державами». Аналогичный эффект эта новость, как отметил посол, произвела на весь дипломатический корпус2.
Царь, по мнению Баранта, также был удовлетворен известием о подписании конвенций. Посол сообщал: «У меня нет никаких оснований полагать, что на императора новости произвели иное впечатление. Его натуре свойственно с нетерпением ожидать развязки событий, в которых
1
Первым из них был протокол, помеченный 10 июля, в котором заявлялось об окончании
турецко-египетского кризиса и приглашении союзниками Франции присоединиться к конвенции о проливах. Второй документ – договор пяти держав, с одной стороны, и Турции –
сдругой, получивший название второй Лондонской конвенции, регулировал режим черноморских проливов. Согласно конвенции о Проливах, Босфор и Дарданеллы были поставлены под общеевропейский контроль. Подписание второй конвенции и присоединение к ней
Франции означало расширение коллективного вмешательства нечерноморских держав в
правовой режим черноморских проливов. Таким образом, начиная с конвенции 1841 г., режим Проливов стал регулироваться многосторонними актами, а не соглашениями наиболее заинтересованных держав – России и Турции, как это было до тех пор.
2
Barante P. de. Op. cit. P. 617–618.
270
Н.П. Таньшина
он принимал участие, и которую он рассматривал как закономерную.
Ему всегда будет греть душу то обстоятельство, что благодаря ему египетский вопрос разрешился совершенно не так, как того желало правительство короля. По правде говоря, он хотел только этого. Его идеи не
распространялись дальше […] Он хотел надеяться на то, что изоляция
Франции будет длительной и что мы будем менее внимательны и осторожны. Однако вот уже два месяца, как он перестал рассчитывать на это
удовольствие. Вот к чему его приучила новая ситуация»1.
Хотя Барант и был убежден, что действиями Николая руководила исключительно страстная и неподдельная ненависть к Франции, государь
был не так прост в своих поступках. Как справедливо отмечал отечественный исследователь В.В. Дегоев, Николай I был политиком весьма
рациональным и прекрасно понимал, что полная изоляция Франции
была невыгодна России и опасна для спокойствия в Европе. Он считал
небесполезным ее «проучить» и эксплуатировал возникшие в ходе Восточного кризиса противоречия, не доводя их до широкого вооруженного
конфликта2.
Как символ постепенной нормализации отношений барон де Барант
воспринял прибытие в Кронштадт французского фрегата «Даная» во главе с капитаном Оливье, о чем он сообщил 14 августа. Посол даже сделал
предположение о возможности посещения судна императором. По словам дипломата, брат Николая, великий князь Михаил Павлович уже изъявил желание подняться на борт фрегата и «успел пообщаться с французскими офицерами со свойственной ему доброжелательностью». Барант,
однако, сомневался, что император посетит «Данаю», причем не столько
из-за предвзятого отношения к Франции, сколько из-за его постоянного
пребывания на маневрах. Посол сообщал: «Император проводит дни и
ночи напролет в лагере, и я сомневаюсь, что его занимает что-то другое».
Однако он выражал надежду, что капитан Оливье и некоторые из офицеров его команды будут представлены императору. Об этом Барант написал графу А.Х. Бенкендорфу, находящемуся в лагере вместе с императором3. Спустя некоторое время капитан Оливье удостоился чести быть
представленным государю. Французский моряк очень понравился Николаю Павловичу, с пиететом относившемуся ко всему, связанному с военной службой и дисциплиной. «Вот такие люди мне симпатичны»4, –
arante P. de. Op. cit. P. 618.
Дегоев В.В. Внешняя политика России и международные системы: 1700–1918 гг. М., 2004.
С. 242.
3
Barante P. de. Op. cit. P. 620.
4
Ibid. P. 625.
1
2
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
271
сказал он потом послу. Более того, государь лично показал капитану
Оливье порт Кронштадта, продемонстрировал только что построенный
форт и флотилию. Путь императора пролегал мимо французского фрегата, однако он, как и следовало ожидать, так и не поднялся на его борт.
Как писал Барант, стремясь аргументировать поступок императора, год
назад царь отказался посетить английское судно, доставившее в Петербург лорда Кланрикарда, поэтому теперь «он должен был сохранять полное равновесие». Когда государь проходил мимо «Данаи», экипаж судна
его торжественно приветствовал, салютовав из сорока пушек1. Подтверждением того, что отказ посетить фрегат не являлся следствием негативного отношения императора к Франции, по мнению посла, являлся
тот факт, что «Данаю» посетили морской министр князь А.С. Меншиков,
адъютанты Николая I, а также великий князь Константин, второй сын
государя. В целом Барант расценивал визит французского фрегата в
Кронштадт как весьма важное событие, подчеркивая, что последний раз
французский корабль заходил в порт Кронштадта в 1824 г. Тогда он доставил в российскую столицу французского посла графа де Ла Ферроне.
Семнадцать лет назад, как отмечал Барант, этот визит привлек гораздо
меньше внимания, и тогдашнему послу был оказан не такой блестящий
прием2.
Итак, можно было бы сделать вывод, что отношения между Францией и Россией начали входить в нормальное русло. Казалось, вся Европа
облегченно вздохнула после только что пережитого кризиса. Нессельроде, вернувшийся в Петербург после десятидневного отсутствия, по словам Баранта, «в некотором роде наивно выражал радость, что у него не
было никаких деловых забот. Ему нравится повторять, что письма, которые он получал во время своего путешествия, не содержали никаких новостей, достойных хоть малейшего внимания» . В подобном же настроении, как отмечал Барант, сообщая информацию, полученную от П.И.
Медема, российского посла в Вене, пребывал и князь Меттерних. «Вот
уже тридцать три года, – сказал князь Медему, – я не видел такого спокойствия в душах и такого отдохновения»3.
Барант, однако, не разделял подобного благодушия. По его мнению,
Франция не могла ни понять, ни разделить таких настроений. В этом же
донесении, как бы извиняясь за отсутствие новостей, он изложил свой
взгляд на ситуацию в Европе после урегулирования Восточного кризиса,
предоставив Гизо своеобразную аналитическую записку.
1
2
3
arante P. de. Op. cit. P. 627.
Ibid. P. 628.
Ibid. P. 621.
272
Н.П. Таньшина
Итак, Восточный кризис развивался по следующему сценарию:
«Франция и Англия разобщены. Франция изолирована от великих держав. Задета наша национальная честь, и, как следствие этого, пробуждены наши самые пагубные и самые глубинные страсти. Обе стороны
вооружались; страх был всеобщим и становился еще большим вследствие взаимных обвинений». Из этой критической ситуации Европа вышла, по словам Баранта, «более проникнутой идеей мира, чем когдалибо прежде…»1.
Анализируя позицию России и политику Николая I, Барант особо отмечал, что именно император, желая удовлетворить свое самолюбие, являлся наиболее пылким сторонником изоляции Франции, и, соответственно, как никто другой был ответственен за складывание напряженной ситуации в Европе. Несмотря на то, что после урегулирования
Восточного кризиса суть российской политики, в том числе и по отношению к Франции, по словам дипломата, не изменилась, он полагал, что
взгляды Николая I «уже не могли быть теми же»2.
Что касается Франции, то посол сожалел, что «…эта новая и более
спокойная европейская политика реализована в ущерб нам. Договор
15 июля и его исполнение посредством вооруженных сил, не нанеся нам
существенного ущерба, стали ударом по принципам, провозглашенным
нашим правительством […] Нам оставалось если не согласиться, то, по
крайней мере, принять их как свершившийся факт. Эта травмирующая
нас новость разбередила глубокие и все еще кровоточащие раны наших
былых поражений».
Барант был солидарен с мнением Гизо об опасностях ситуации изоляции, в которой оказалась Франция, и полагал, что французское правительство смогло выйти из нее достойно: «Сегодня, когда Франция показала себя богатой как своей энергией, так и ресурсами, стабильной и
разумной в своей манере поведения, дух недовольства против нее начинает понемногу ослабевать». Кроме того, как и в других донесениях,
дипломат сделал вывод о том, что события Восточного кризиса со всей
очевидностью продемонстрировали стремление Великобритании к доминированию как в Европе, так и на Востоке. Он писал: «Если все успокоились относительно наших претензий преобладания в Европе, то скоро у всех откроются глаза относительно идеи господства англичан»3.
В этой связи, делал вывод Барант, Франция «…могла стать опорой для
держав второго порядка». Как видим, он развивал идею Гизо о Франции
1
2
3
arante P. de. Op. cit. P. 621.
Ibid. P. 622.
Ibid. P. 622.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
273
как одном из центров сил в Европе, созданном в противовес Великобритании, при сохранении общей магистральной линии на «сердечное
согласие»1.
Как и Гизо, Барант был сторонником умеренных, осторожных и постепенных действий. Он писал министру иностранных дел: «Подобное
будущее не может наступить сразу. Оно предполагает очень большую
осторожность, терпимое поведение, политику одновременно лояльную и
сдержанную. Можем ли мы рассчитывать на результат, учитывая бурлящее и клокочущее общественное мнение, учитывая наши министерские
и парламентские потрясения?» – эти вопросы Барант ставил уже не перед Европой, а перед самой Францией2. Напомним, что посол мог так
открыто излагать свое видение современной ситуации и ближайших перспектив, поскольку писал не просто министру, а своему старинному другу и единомышленнику.
В депеше от 22 августа Барант сообщил, что в воскресенье он имел
аудиенцию у императора в Петергофе и сообщил ему о своем отъезде в
отпуск. В ходе этой встречи впервые после долгого перерыва император, будучи еще более любезен, нежели обычно, завел с послом разговор о делах. «Ну вот, Восточный вопрос разрешен! Этот важный вопрос, который таким сделали и который больше не должен быть таковым. Я надеюсь, что мы больше не будем вмешиваться в турецкие дела.
Надо позволить туркам самим вершить свою судьбу» – с такими словами обратился император к послу3. В ответ на реплику Баранта, что Османская империя была в очень сложной ситуации и что ей грозил более
или менее отдаленный распад, государь возразил: «Она, конечно, очень
больна, но если все согласны ее сохранить, с целью ее укрепления, распад может продолжаться еще очень долго». Вот уж действительно, язык
дан дипломатам для того, чтобы скрывать свои мысли! Николай I, как
известно, наиболее громко заявлял об Османской империи как о «больном человеке Европы» и спешил получить свою долю в ее обширном
наследстве. Летом 1844 г. он совершил визит в Великобританию с целью поделиться с британскими политиками своей идеей – мыслью о
возможном распаде Османской империи и англо-русской договоренности относительно ее наследства. В результате путем обмена письмами
между К.В. Нессельроде и государственным секретарем Дж.Г. АбердиКак известно, в 1840-е гг. Гизо попытался создать под эгидой Франции бурбонскую, или
средиземноморскую, лигу, заключить договоры с Бельгией, Пьемонтом и Сардинией, однако эти попытки оказались безрезультатными.
2
Barante P. de. Op. cit. P. 623.
3
Ibid. P. 623–624.
1
274
Н.П. Таньшина
ном удалось заключить подобие консультативного соглашения о разделе Османской империи, из числа участников которого исключалась
Франция. Это соглашение являлось исключительно секретным. Британское правительство откликнулось на инициативу Николая в расчете, что
крушения Турции не произойдет, тем более что в документах декларировалось желание императора, чтобы Османская империя сохранялась
«в нынешнем виде»1.
Что касается принципа целостности Османской империи, то, понятно, державы выступали в его защиту вовсе не с целью укрепления власти
султана. Франция и Великобритания поддерживали эту идею, стремясь
не допустить усиления влияния России на Ближнем Востоке. Кроме
того, Франция, громогласно выступавшая в защиту этого принципа,
трактовала его весьма оригинально, понимая под целостностью Османской империи признание суверенных прав не только султана, но и его
вассалов, имея в виду, прежде всего, пашу Египта. Более того, Франция
заявляла, что готова защищать этот принцип с оружием в руках, если
права Мухаммеда Али будут ущемлены.
Пройдет немногим более десяти лет, и император Николай Павлович
забудет свои призывы позволить туркам самостоятельно решать свои
проблемы. И эта «забывчивость» обернется для России и для самого государя катастрофой…
Конечно, дипломатичные высказывания российского царя отнюдь не
изменили мнения не менее проницательного французского посла относительно целей политики России в Османской империи. Барант справедливо отмечал, что для России главный вопрос заключался в контроле над
Проливами. Именно этого России удалось добиться в 1833 г., заключив
Ункяр-Искелесийский договор. И именно этого контроля Россия лишилась, заключив Конвенцию 13 июля 1841 г., предусматривавшую режим
коллективной гарантии Проливов. Как показали события Крымской войны, эта конвенция не гарантировала безопасность черноморского побережья России, а главную выгоду от ее заключения получила британская
дипломатия во главе с лордом Пальмерстоном. «Status quo хранителя
Дарданелл – это отправная точка русской политики. Только в этом аспекте египетский вопрос может представлять для России реальный интерес
[…] Пока речь не идет о Константинополе, происходящее на Средиземном море не представляет для императора большой важности»2 – такой
вывод сделал французский посол.
Россия и черноморские проливы. (XVIII–XX столетия) / Отв. ред. Л.Н. Нежинский и
А.В.Игнатьев. М., 1999. С. 141.
Barante P. de. Op. cit. P. 625.
1
2
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
275
Накануне отъезда Барант многократно виделся с вице-канцлером
Нессельроде; расстались они, по словам посла, «с заверениями в доверии и дружбе». Правда, о делах поговорить особо не удалось; Нессельроде лишь только повторял буквально слово в слово то, что Барант
уже слышал от императора: необходимо предоставить османскому
правительству возможность самостоятельно решать свои внутренние
вопросы1.
Спустя пятнадцать лет граф Нессельроде уйдет в отставку с поста
министра иностранных дел, не дожидаясь окончания Крымской войны и
поражения России…
* * *
После подписания Лондонских конвенций 1841 г. напряженность в
русско-французских отношениях не была преодолена. По словам графа
Палена, они оставались «очень натянутыми». Поверенный в делах Российской империи во Франции Н.Д. Киселев сообщал в июле 1841 г., что
и после урегулирования кризиса его отношения с королем Луи Филиппом и Гизо «ограничивались простым обменом мнениями и общими
рассуждениями»2. Французская газета Le Siècle, орган династической
левой, оппозиционной группы, возглавляемой О. Барро, так писала о позиции России: «Вступление “без кондиций” тюильрийского кабинета в
европейский концерт ничего не изменило в природе чувств, которые мы
внушаем Санкт-Петербургу»3.
Наверное, самым наглядным подтверждением этого факта стало
взаимное понижение уровня дипломатического представительства.
Дело в том, что барон де Барант, отправившись в августе 1841 г. в отпуск, так и не вернулся в российскую столицу. В результате дипломатического инцидента, возникшего в двусторонних отношениях в конце
1841 – начале 1842 гг. послы были отозваны4. Несмотря на то, что после 1841 г. барон Барант не был в Петербурге, свой посольский пост он
сохранил до конца правления Луи Филиппа5. В этом отношении слуarante P. de. Op. cit. P. 629.
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 150. Л. 393 об. Донесение Н.Д. Киселева от 17(29) июля 1841 г.
Le Siècle. 1841. 9 janvier.
4
С отъездом осенью 1841 г. графа Палена из Франции, якобы в отпуск, посольство России
в качестве поверенного в делах возглавил Н.Д. Киселев. Францию в Петербурге после отъезда Баранта первое время представлял поверенный в делах Огюст Казимир Перье. С середины 1844 г. до конца 1847 г. обязанности поверенного в делах Франции в России выполнял граф де Рейневаль, а после его отъезда – Мерсье. Подробнее о дипломатическом конфликте см.: Таньшина Н.П. Политическая борьба. С. 172–174.
5
Официально в отставку он был отправлен только после Февральской революции, 7 марта
1848 г., министром иностранных дел Временного правительства Альфонсом Ламартином.
1
2
3
276
Н.П. Таньшина
чай Баранта уникален, поскольку сроки пребывания на дипломатической службе в России среди послов не превышали в среднем восьми
лет1.
*
*
*
Какой же вывод можно сделать о дипломатической миссии барона де
Баранта в России? На мой взгляд, в условиях острого международного
кризиса и осложнения как франко-английских, так и франко-российских
отношений посол, вынужденный зачастую принимать самостоятельные
решения, придерживался весьма взвешенной, продуманной и умеренной
линии. В определенной степени он содействовал нормализации отношений между Францией и Россией, не нагнетая напряженности, не педалируя и без того всегда актуальную тему «русской угрозы», которая нашла
бы благодатную почву в возбужденном французском обществе. Напротив, он пытался сбить накал страстей, оперировал фактами, а не эмоциями, исходил из реальной ситуации, а не из существующих стереотипов, и
тем самым содействовал поиску компромиссного соглашения и формирования благоприятного мнения о России и ее политике во французском
обществе.
Что касается Восточного кризиса, то Барант четко понимал, что его
урегулирование без участия Франции невозможно и что присоединение
Франции к «европейскому концерту» лишь вопрос времени. Лавры победы, по его мнению, достались Великобритании, усилившей свои позиции
на Ближнем Востоке и потеснившей там Россию. Российский император,
по глубокому убеждению Баранта, стремясь изолировать Францию, допустил серьезный дипломатический просчет, принеся в жертву своему самолюбию и желанию «насолить» Луи Филиппу национальные интересы
страны. Политическую линию правительства Сульта-Гизо по урегулированию Восточного кризиса Барант полностью одобрял, выступая за подключение Франции к «европейскому концерту». В то же время, являясь
сторонником компромиссного решения международных споров, не относя
себя к поклонникам «наполеоновской легенды» и не разделяя шапкозакидательских настроений Тьера, он осознавал важность учета возбужденного состояния французского общества и реваншистских настроений в стране. Будущее Франции он видел в союзе и восстановлении «сердечного
согласия» с Великобританией, считая возникшие между двумя странами
разногласия временными и преходящими. С Россией же, при всем уважении и симпатии Баранта к истории и культуре этой страны, по его мнению,
1
Гончарова Т.Н. Указ. соч. С. 16.
Франция в годы восточного кризиса 1839–1841 гг.
277
у Франции не могло установиться партнерских отношений. И связано это
было, по убеждению дипломата, прежде всего с негативным настроем императора Николая I по отношению к Франции и «тлетворному» французскому революционному духу. В то же время Барант не отождествлял мнения императора с отношением к его родине в кругах российской интеллектуальной элиты. Он был убежден, что россияне не разделяли государева
гнева, а проявляли глубокий интерес ко всему, связанному с Францией.
Список литературы
Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 137. Оп. 475.
Д. 9. [Arkhiv vneshney politiki Rossyskoy imperii (AVPRI). F. 137. Op. 475. D. 9].
Гернштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. 2-е изд., испр. и доп. М., 1986.
[Gernshteyn E.G. Sudba Lermontova. 2-e izd., ispr. i dop. M., 1986].
Гончарова Т.Н. Французские дипломатическая и консульская службы в России (1814–1848 гг.). Автореф. дисс… канд. ист. наук. СПб., 2009. [Goncharova T.N.
Frantsuzskiye diplomaticheskaya i konsulskaya sluzhby v Rossii (1814–1848 gg.). Avt.
diss… kand. ist. nauk. SPb., 2009].
Дегоев В.В. Внешняя политика России и международные системы: 1700–1918
гг. М., 2004. [Degoyev V.V. Vneshnyaya politika Rossii i mezhdunarodnye sistemy:
1700–1918 gg. M., 2004].
Дулина Н.А. Османская империя в международных отношениях (30-40-е годы
XIX в.). М., 1980. [Dulina N.A. Osmanskaya imperiya v mezhdunarodnykh
otnosheniyakh (30–40-ye gody XIX v.). M., 1980].
Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856. В 2-х т. Т. 1. СПб., 2002.
[Zayonchkovsky A.M. Vostochnaya voyna 1853–1856. V 2-kh t. T. 1. SPb., 2002].
Петросян И.Е., Петросян Ю.А. Османская империя. Реформы и реформаторы (к. XVIII – н. XX в.). М., 1993. [Petrosyan I.E., Petrosyan Yu.A. Osmanskaya
imperiya. Reformy i reformatory (k. XVIII – n. XX v.). M., 1993].
Россия и черноморские проливы. (XVIII–XX столетия) / Отв. ред. Л.Н. Нежинский и А.В. Игнатьев. М., 1999. [Rossiya i chernomorskiye prolivy. (XVIII–
XX stoletiya) / Otv. red. L.N. Nezhinsky i A.V. Ignatyev. M., 1999].
Таньшина Н.П. «Заметки о России» французского дипломата барона де Баранта // НиНИ. 2010. № 2. [Tanshina N.P. «Zametki o Rossii» frantsuzskogo
diplomata barona de Baranta // NiNI. 2010. № 2].
Таньшина Н.П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005. [Tanshina N.P. Politicheskaya borba
vo Frantsii po voprosam vneshney politiki v gody Iyulskoy monarkhii. M., 2005].
Таньшина Н.П. Посольство барона де Баранта в России в 1835–1841 гг., по
воспоминаниям французского дипломата // Россия и Франция XVIII–XX века.
Выпуск 10. М., 2011. [Tanshina N.P. Posolstvo barona de Baranta v Rossii v 1835–
278
Н.П. Таньшина
1841 gg., po vospominaniyam frantsuzskogo diplomata // Rossiya i Frantsiya XVIII–
XX veka. Vypusk 10. M., 2011].
Шеремет В.И. Война и бизнес: власть, деньги и оружие. Европа и Ближний
Восток в новое время. М., 1996. [Sheremet V.I. Voyna i biznes: vlast, dengi i
oruzhiye. Yevropa i Blizhny Vostok v novoye vremya. M., 1996]
Шеремет В.И. Османская империя и Западная Европа, II треть XIX в. М.,
1986. [Sheremet V.I. Osmanskaya imperiya i Zapadnaya Yevropa, II tret XIX v. M.,
1986].
Ancel J. Manuel historique de la question d’Orient. P., 1927; Roux Ch. Thiers et
Méhémet Ali. P., 1951
Barante P. de. Souvenirs du baron de Barante. 1782–1866. T. 1–8. Р., 1890–1901.
Barrot O. Mémoires posthumes de Odillon Barrot. Т. 1–4. P., 1875–1876.
Dino Dorothée (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862.
T. 1–4. Р., 1909-1910.
Driault Ed. La Question d’Orient depuis ses origines jusqu’ à la grande guerre.
P., 1917.
Guizot F. Mémoires pour servir à l’Histoire de mon temps. Т. 1–8. P., 1858–1867.
Hamont P.N. L’Egipte sous Mehémet-Ali. P., 1843.
Masson P. Histoire du commerce français dans le Levant au XVIII-e siècle.
P., 1911.
Maunier R. Bibliografie économique, juridique et sociale de l’Egipte moderne
(1798–1916). Cairo, 1989.
Mengin F. Histoire sommaire de L’Egipte sous le gouvernement de Mehémet-Ali
(1823–1838). P., 1839.
А.Д. Васильев
ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С ТУЗЕМЦАМИМУСУЛЬМАНАМИ РУССКОЙ АДМИНИСТРАЦИИ
В ТУРКЕСТАНЕ И ФРАНЦУЗСКОЙ В АЛЖИРЕ
Присоединение Алжира к Франции и Туркестана к России было совершено
руками военных, которые и управляли обоими регионами. Хотя гражданское и военное управление в Алжире в целом отличалось от организации
административной системы в дореволюционном Туркестанском крае, но
можно провести определенные параллели между режимами колониального
управления. Важной чертой является то, что в обоих случаях были подчинены территории с коренным мусульманским оседлым и кочевым населением, исповедовавшим ислам суннитского толка с сильным влиянием суфизма. Определенное сходство можно обнаружить между местными формами и
методами военного управления. В статье проведено предварительное сравнение методов колониального управления, которые использовались Россией и Францией, и эволюции законодательного статуса на завоеванных территориях.
Ключевые слова: Туркестан, Алжир, методы колониального управления
Присоединение Алжира к Франции и Туркестана к России было совершено руками военных. Они же первоначально управляли обоими регионами. Гражданское и военное управление в Алжире в целом отличалось от организации административной системы в дореволюционном
Туркестанском крае. Тем не менее можно провести определенные параллели между режимами колониального управления. Важной чертой является то, что в обоих случаях были подчинены территории с коренным
мусульманским оседлым и кочевым населением. Определенное сходство
можно обнаружить между местными формами и методами военного
управления, что позволяет предположить знакомство обеих колониальных администраций с практическим опытом друг друга. Рассмотрим методы управления, которые использовались Россией и Францией на завоеванных территориях и в колониях и попытки законодательного регулирования их статуса в обеих странах.
Александр Дмитриевич Васильев, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Центра изучения Центральной Азии и Кавказа Института востоковедения РАН.
280
А.Д. Васильев
Становление и развитие системы управления Алжиром
Военно-административная структура сложились в Алжире уже в
1830–1845 гг., когда на всех оккупированных территориях там был установлен военный режим. Как вспоминал Пейн, военный начальник в БуСаада, «я чувствовал себя едва не королем и обладал неограниченной
свободой рук. Великие племена всадников Ходны, эти кочевники Улед
Наиль, не знали другого начальника, кроме меня, и не слушались никого
другого»1.
После завершения завоевания территория Алжира была разделена на
провинции, находившиеся под военным и гражданским управлением. Королевским Ордонансом от 18 апреля 1845 г. в Алжире были введены первые гражданские территории, управлявшиеся по законам метрополии.
Однако, в 30–60-е гг. большей частью страны еще управляли военные2.
В 1845 г. Алжир разделили на три провинции – Алжир, Оран и Константину, каждой из которых управлял французский дивизионный генерал. Провинции состояли из «военных подразделений» (subdivisions militaires), a
они в свою очередь из «округов» (cercles). Функции исполнительной и судебной власти в алжирских селениях исполнял ага арабов (agha des
Arabes), который назначался из числа алжирской военной знати (джуад).
Затем его сменил старший офицер французской армии. Интересно, что
французское административное деление учитывало опыт своих противников и военные территориально-административные единицы создавались в
границах халифатов – административных районов государства Абд алКадира. Впоследствии управление колонией неоднократно изменялось.3
Система, подобная российскому варианту военно-народного управления, разрабатывалась в Алжире в первой половине XIX в. Здесь были
созданы специальные «Арабские бюро» (bureaux arabes), ставшие инструментами косвенного управления местными жителями-мусульманами. В сферу ответственности арабских бюро, несмотря на название, входило и управление кочевниками-берберами в районах их кочевок. Прообразом этих бюро стало арабское управление под руководством генерала
Е. Дома, созданное по решению маршала Бюжо в начале 40-х гг. Х1Х в.
Непосредственно историю этих бюро начинают с постановления 1 февраля 1844 г. Лишь маршал Мак-Магон 21 марта 1867 г. окончательно
утвердил структуру и обязанности этих административных институтов.
Yacono X. Bureaux arabes // Encyclopedie berbere. T. 9. Aix-en-Provance, 1992. P. 1659.
Collot C. Les institutions de’l Algerie Durant la periode coloniale (1830–1962). P., 1987. P. 7–8.
3
Достаточно подробно о системе колониального управления в Алжире рассказывает
А.Н. Куропаткин в своей книге «Алжирия». См.: Куропаткин А.Н. Алжирия. СПб., 1877.
С.106–128.
1
2
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
281
Арабские бюро имели смешанную франко-алжирскую администрацию. При этом в Алжире сложилась определенная властная иерархия
институтов косвенного управления. В ее основе находились бюро второго класса, учрежденные при старших офицерах французской армии, руководивших туземными округами. В каждое из них входили врач, переводчик, кади, два секретаря, судебный исполнитель (чауш) и отряд «туземных» полицейских (спаги и махзен). При генералах, стоявших во
главе территорий военных округов, были сформированы бюро первого
класса. В соответствии с иерархией над ними находились бюро дивизий.
С 1867 г. Арабские бюро французского Алжира объединяло и возглавляло единое политическое бюро. Его обязанностью было координировать
их действия и оперативно взаимодействовать с алжирским генерал-губернатором. Кроме того, при низовых бюро округов были созданы филиалы вышестоящих бюро. Их число постоянно увеличивалось, и с 1844 по
1870 г. от 21 до 49 бюро с 5 дополнительными филиалами. Под их властью находилось от 1,5 до 2 млн «туземцев», управлявшихся примерно
200 французскими офицерами1.
Арабские бюро были созданы как вспомогательные учреждения при
военной администрации. Они собирали налоги, оказывали коренному
мусульманскому населению юридическую, а с 1867 г. и врачебную помощь2. Генерал Дома, руководивший всей сетью арабских бюро, так описывал их задачи: «Это учреждение имеет целью упрочить длительное
умиротворение племен созданием постоянных и справедливых органов
управления, проторить пути нашей колонизации и распространения нашей торговли поддержанием общественного порядка, защитой всех законных интересов и увеличения благосостояния туземцев»3.
Историю Арабских бюро Алжира принято делить на три периода.
Первый, завершившийся с завоеванием большей части Алжира Францией в 1858 г., ознаменовал «умиротворение» и организацию исполнительной, судебной и военной власти в районах, где отсутствовала европейская
гражданская администрация. После покорения Кабилии, в 1858–1870 гг.,
Арабские бюро взяли на себя управление туземцами-мусульманами.
Наибольшего расцвета эта система достигла во времена Второй империи,
когда Париж вернулся к модели военного «режима сабли», отмена которого в пользу политики ассимиляции Алжира с метрополией произошла
при Третьей республике во Франции (1870–1940).
Collot C. Les institutions de’l Algerie. Р. 39.
Yacono X. Les bureaux arabes et les transformations des genres de vie indigenes dans l’ouest du
Tell algerois. P., 1953.
3
Yacono X. Bureaux arabes. P. 1658.
1
2
282
А.Д. Васильев
При поддержке офицеров Арабских бюро для мусульман Алжира в
1854 г. была начата судебная реформа. Создавалась иерархия судебных
учреждений (махакем) для разбора исков среди «туземцев» по обычному
и мусульманскому праву. В основе этой иерархии был кади – шариатский
судья, имевший право обращаться к местному обычному праву (адату)
при решении уголовных дел. В провинциальных центрах были созданы
апелляционные суды, где можно было обжаловать решения кади. Новые
мусульманские суды имели большой успех в алжирской деревне, поскольку были бесплатными и свободными от волокиты. Но гражданские
власти и европейские колонисты, лишенные при Наполеоне III прав
французского гражданства, восприняли их враждебно, как и все связанное с военным «режимом сабли». Газеты с возмущением писали о «палачах из арабских бюро, <…> этой антифранцузской клике <...> занесшей
топор над головой французов»1.
Декретом от 24 декабря 1870 г. политическое бюро и подчинявшаяся
ему сеть Арабских бюро были упразднены2. В 1871 г. в результате новой
реформы была сокращена сеть мусульманских судов. Лишь небольшая
часть Арабских бюро продолжала действовать на Южных территориях.
Бюро поменяли название на туземные, но до 1956 г. сохраняли прежние
функции. На остальной территории Алжира они исчезают с 70-х гг. XIX в.
Русский Туркестан как отражение
французской Северной Африки
Деятельность Франции по обустройству и организации власти, общества и экономики в Северной Африке привлекала внимание российских
высших военных и гражданский чиновников в Туркестане. Многие российские военные востоковеды, дипломаты и военные администраторы«туркестанцы» сравнивали французский и российский опыт.
Например, крупнейший и наиболее известный русский генерал-губернатор Туркестана К.П. фон Кауфман за несколько лет до своего назначения в Туркестан, в 1860–1861 гг., совершил ознакомительную поездку в Европу «по научной части», где ознакомился с состоянием французской армии, ее инженерным корпусом, в том числе и в Алжире, и
общим военно-политическим состоянием3.
Другой видный российский военный, востоковед и администратор
А.Н. Куропаткин, впоследствии военный губернатор Закаспийской обЦит. по: Бобровников В.О. Как русские на Кавказе и французы в Алжире Х1Х в. управляли
туземцами-мусульманами. // Кавказский сборник. Т. 7(39). М., 2011. С. 248.
2
Yacono X. Op. cit. P. 1667.
3
РГИА, Ф. 954 «Кауфманы». Д. 75, 79, 80, 81, 82, 83, 85.
1
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
283
ласти, военный министр, в 1874–1875 гг. совершил путешествие в Алжир, итогом которого стала его книга «Алжирия», написанная на основе
серии очерков путешествия в русских газетах «Военный сборник» и
«Русский инвалид». В ходе поездки Куропаткину удалось даже принять
участие в рекогносцировочной экспедиции французских войск в Большую Сахару.
Еще один известный практик военной администрации Туркестана,
участник туркестанских походов и впоследствии начальник Азиатской
части Главного Штаба Л.Ф. Костенко, будучи старшим адъютантом штаба Туркестанского ВО, совершил в 1876 г. поездку в Северную Африку.
Л.Ф. Костенко оставил описание своего путешествия по Алжиру и Тунису. При этом его интересовало сравнение колониального опыта России и
Франции: «В Алжирии меня интересовала также аналогия, существующая между нашими среднеазиатскими владениями и владениями французов на северном берегу Африки, между нашим экономическим положением и таковым же французов, нашими политическими целями и ожиданиями в Средней Азии и целями французов в их африканской
колонии»1. Тунис интересовал его как образец независимых мусульманских владений в Северной Африке2.
Известный общественный деятель, ученик видного российского востоковеда и православного миссионера Н.И. Ильминского, инспектор
училищ, директор семинарии и гимназии в Ташкенте, и сподвижник
К.П. фон Кауфмана Н.П. Остроумов, будучи также известным исследователем ислама, весьма активно изучал французский опыт взаимоотношений с мусульманами и мер по борьбе с радикальными антиправительственными выступлениями3.
Интересовал русских военных и гражданских востоковедов не
только опыт собственно Алжира, но впоследствии также сравнение
русской и французской систем протекторатов. Наиболее последовательно этот опыт обобщен в работе А.Ф. Губаревича-Радобыльского
«Экономический очерк Бухары и Туниса. Опыт сравнительного исследования двух систем протектората»4. Губаревич-Радобыльский продолжительное время работал в таможенных органах различных областей Туркестана и в 1910 г. стал начальником Туркестанского таможенного округа.
Костенко Л.Ф. Путешествие в Северную Африку. СПб., 1880. С. 2–3.
Там же. С. 3.
3
Остроумов Н.П. Меры Алжирской администрации в борьбе с мусульманским фанатизмом
// Туркестанские ведомости. 1911. №№162, 163, 164.
4
Губаревич-Радобыльский А.Ф. Экономический очерк Бухары и Туниса. Опыт сравнительного исследования двух систем протектората. СПб., 1905.
1
2
284
А.Д. Васильев
Разработка системы управления Русским Туркестаном
После завоевания Туркестана и части Кокандского Ханства в 1863–
1865 гг. перед царскими властями встал вопрос об административном
переустройстве этих территорий. Для решения вопроса об управлении
ими был сформирован особый комитет под председательством военного
министра Д.А. Милютина. Итогом стал закон от 12 февраля 1865 г., которым на завоеванных территориях была сформирована Туркестанская область во главе с военным губернатором, которым стал генерал М.Г. Черняев. Согласно первоначальным планам, отраженным в законе, он подчинялся оренбургскому генерал-губернатору.
Проблема административного устройства в Туркестане решалась поэтапно. Вначале, с 1865 г., происходило налаживание и развитие экономических, социальных и политических отношений между Россией и присоединенными к ней народами, соблюдалось невмешательство в их быт,
общественное устройство. При этом одновременно проводилось укрепление позиций и авторитета царских властей в Туркестане, поиск вариантов
управления на разных уровнях. В 1865 г. для изучения положения на месте и ознакомления с местными условиями была создана «Степная комиссия», которая завершила свою работу в марте 1867 г. По мнению исследователей1, новый этап апробации методов управления присоединенными
территориями наступил в 1867 г. После завершения работы «Степной комиссии» Александр II учредил особый комитет по устройству среднеазиатских владений. Председателем комитета был назначен Д.А. Милютин,
членами комитета являлись оренбургский генерал-губернатор Крыжановский, директор азиатского департамента МИД Н. Стремоухов, начальник
генштаба М.А. Гейден, М.Г. Черняев, Д.И. Романовский, М. ВоронцовДашков, а также члены Степной комиссии – Ф.К. Гирс, Н.Н. Гейнс, Проценко и др. Комитет изъял среднеазиатские владения из ведения Оренбурга, несмотря на возражения Крыжановского, и постановил образовать
отдельное Туркестанское генерал-губернаторство2. Было решено отделить Туркестанскую область от Оренбургского генерал-губернаторства,
включить в рамки Туркестанской области часть Семипалатинской области, составить особый проект управления этими территориями на основе
решений комитета и «придать новому краю самостоятельную военную
организацию на общих основаниях военно-окружной системы»3.
1
Тухтаметов Т.Г. Правовое положение Туркестана в Российской империи (вторая
половина Х1Х в.). Уфа, 1999. С. 9.
2
Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М., 1960. С. 226.
3
Туркестанский сборник сочинений и статей, относящихся до Средней Азии вообще и
Туркестанскому краю в особенности. Т. 1. С. 165.
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
285
В состав генерал-губернаторства вошли территории по течению
р. Сырдарьи, Туркестанская область, Ташкент с прилегающими окрестностями и часть Семипалатинской области. По решению императора,
генерал-губернаторство решено было разделить на Сырдарьинскую и
Семиреченскую области1. Таким образом, к 1867 г. территория генералгубернаторства с Востока была ограничена восточным берегом Аральского моря, на севере граничила с Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областями Оренбургского генерал-губернаторства, на востоке – с Китаем, а на юге с Кокандским и Хивинским ханствами и Бухарским
эмиратом.
Решением комитета под председательством Д.А. Милютина было решено возложить опять на Степную комиссию разработку «Положения об
управлении» завоеванным краем, а Главному штабу поручить разработать проект положения об управлении новым военным округом. При
этом Д.А. Милютиным были сформулированы основные принципы, которыми должны были руководствоваться чиновники при составлении
данных «Положений». Во-первых, это неразделенность военной и административной власти, сосредоточение ее в одних руках; что обосновывалось пограничным положением указанных территорий и фактически состоянием войны с соседними ханствами; во-вторых, внутреннее управление местным населением по всем делам, не имеющим политического
значения, предоставить выборным лицам из местного населения с учетом местных обычаев. Таким образом, Степная комиссия должна была
приблизить устройство администрации к российским нормам и традициям, соблюсти право местного населения выбирать управляющих низшими административными единицами, разделить суд и администрацию2.
Итогом работы Степной комиссии стал подготовленный в 1867 г. проект «Положения об управлении Семипалатинской и Сырдарьинской областями». В проекте рассматривались вопросы организации администрации, областного и местного управления, суда, хозяйственных и общественных управлений, вопросы о податях, сборах и повинностях,
функционирование финансовых учреждений, организация почты и здравоохранения. Проект оставлял Туркестанское генерал-губернаторство в
ведении военных. Административная структура состояла из главного
управления и областных управлений. В состав Главного управления входили генерал-губернатор, его канцелярия и аппарат. Областное управление состояло из военного губернатора с помощником и областного правления с председателем. В состав областного правления входило три отде1
2
РГВИА. Ф. 400. Оп. 261/911. Д. 103. Л. 2.
Туркестанский сборник. Т. 1. С. 167.
286
А.Д. Васильев
ления: распорядительного, хозяйственного и судебного. Во главе каждого
из них стоял начальник. Военным губернаторам предоставлялись права и
обязанности губернаторов, с дополнением обусловленных местной спецификой функций. В отличие от других губерний империи, им не полагалась канцелярия, и они должны были лично управлять хозяйственными,
финансовыми, судебными делами и т.п. Областные правления выполняли
функции губернских правлений, казенных и судных палат. Областные
правления вели дела по административному делению и обустройству области, занимались организацией выборов в местные органы управления;
разбирали политические происшествия и иные вопросы; вели наблюдение за подозрительными лицами и ведали здравоохранением.
Согласно проекту, области делились на уезды. Управление ими осуществлялось уездным начальником и канцелярией при двух помощниках,
один из которых был из числа местных жителей. В каждом уезде должно
было находиться почтовое отделение, уездная касса. В штате необходимо
было содержать уездного врача и повивальную бабку. Предусматривалось создание в Ташкенте хозяйственно-общественного управления. Оно
должно было организовывать городское хозяйство, заниматься раскладкой и взиманием податей1. Управление находилось в ведении городского
начальника, городничего и его помощника, делилось на управления русской и туземной частью и основывалось на выборных началах2.
Территории проживания кочевого населения управлялись несколько
иначе. Места их стойбищ подразделялись на волости размером от 1000
до 2000 кибиток. Волости формировались не объединением родов, а объединением аулов, зимовки которых соседствовали друг с другом. Волостные управители и аульные старшины избирались кочевым населением3. Выборы были непрямыми, с участием выборщиков – по одному
от каждых 10 кибиток в ауле и по 1 выборщику от каждых 50 в волости.
Местное население определяло размер содержания управителям и старшинам. Местное оседлое же население вверялось аксакалам. Аксакалы
избирались местными жителями из каждых двух соседних поселений на
«народном сходе» сроком на три года. В городах Туркестана жители
кварталов также имели право выбирать «квартального» аксакала. Аксакалы приравнивались в своем правовом статусе к волостному управителю у кочевников4.
1
Проект «Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях». СПб.,
1867. Ст. 71–77.
2
Там же. Ст. 78–79.
3
Там же. Ст. 84–93.
4
Там же. Ст. 116–127.
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
287
В судебном отношении местному населению сохранялось право судиться в традиционных судах казиев и биев. Исключение составляли
только дела о нарушении общественного порядка и политические преступления. Для решения дел уголовных, и исковых на сумму более 100 рублей созывались съезды казиев и биев, причем время и место съезда
устанавливалось царской администрацией.
Отдельно были введены органы судебной власти, рассматривавшие обращения на основе общеимперских законов. Так, были организованы
уездные суды для разбора дел между русскими и между русскими и местным населением; военные суды, которые разбирали политические преступления. Областные правления наделялись правами судебной палаты и разбирали преступления против собственности и общественного порядка1.
С кочевого населения проект предусматривал кибиточный сбор не
менее 2 руб. 75 коп. с кибитки. Показания о числе кибиток фиксировались волостными выборными в ведомостях, которые предоставлялись
русскому начальству во время проведения волостного съезда. Верность
показаний подтверждалась волостным правителем путем заверения ведомости своей печатью. Далее эти показания проверял уездный начальник, который по числу аульных выборных мог определить число кибиток
в каждом ауле с точностью 90/100, а по числу волостных выборных на
съезде с точностью 950/1000. Цифра кибиточного сбора с волости по
проекту определялась числом кибиток и умножалась на 2 руб. 75 коп.
Полученная сумма раскладывалась волостными выборными на аулы не
из расчета числа кибиток, а в зависимости от благосостояния жителей.
Затем аульные выборные, узнав о сумме, следующей к уплате с их аула,
раскладывали ее по кибиткам, пропорционально состоянию каждого кочевника. В случае утайки действительного числа кибиток волостной
управитель и волостные выборные подвергались штрафу в размере
двойной цифры утаенной кибиточной подати. Для покрытия расходов
съезда и материальной заинтересованности волостных выборных в полном поступлении податей, по проекту, им предусматривалось 10% от кибиточной подати, собираемой в волости2.
С оседлых жителей полагалось собирать харадж, танапную подать и
закят3. Размер танапной подати определялся по танапу и сортам земельПроект «Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях». СПб.,
1867. Ст. 129–145.
Там же. Ст. 255–278.
3
Там же. Ст. 279–280. Харадж – мусульманская подать с продуктов земледелия, собиравшаяся
в натуре, в размере 1/10 части урожая. Танапная подать взималась с тех продуктов, которые не
могли собираться в натуральном виде, и вносилась деньгами. Закят – подать с торгового капитала
в размере 1/40 части стоимости ввозимых и вывозимых товаров.
1
2
288
А.Д. Васильев
ных продуктов. Очистив свой капитал уплатой закята, купец в течение
года имел право торговать на этот капитал беспошлинно. Согласно проекту «Положения...» 1867 г. традиционные для мусульманского общества должности серкеров и закятчи, занимавшихся до появления русских сбором отмеченных податей, были ликвидированы, а их обязанности возложены на хозяйственные и общественные управления.
Общественные управления должны были состоять из 3-5 членов, избираемых населением. Общественные управления, как это делали и серкеры, обязаны были вносить в регистрационные книги всех лиц, обрабатывающих землю, количество собранного ими хлеба и число танапов,
занятых под сады, плантации, виноградники. После получения необходимых сведений хозяйственные управления были обязаны представить
списки по хараджу и танапной подати уездным начальникам, причем
последние по проекту имели право проверить точность показаний контрольной перемеркой хлеба либо площадей садов и сличением полученных цифр с данными хозяйственных управлений. Членам хозяйственных управлений по проекту положено было выдавать 10% от суммы,
поступающей в казну от хараджа и танапной подати. Следует заметить,
что такая система сбора податей избавляла от необходимости строго регламентировать порядок их взимания и давала возможность контролировать поступления в казну вплоть до того, пока царской администрацией не была произведена хозяйственная съемка оседлых поселений Сырдарьинской области1.
На хозяйственные управления по проекту также возлагался сбор закята. Каждый торговец обязан был ежегодно к назначенному военным губернатором сроку объявить надлежащему хозяйственному управлению размер своего капитала, с которым он торгует или намеревается торговать в
течение года. Хозяйственное управление в свою очередь определяло сумму, подлежащую к уплате в казну. По уплате закята каждый торговец получал от хозяйственного управления свидетельство, дающее ему право торговать беспошлинно по всей России в течение года2. По этим свидетельствам и контрольным листам, которые должны были храниться в книгах
хозяйственных управлений, учитывались лица, уплатившие закят. Если
некоторые лица уклонялись от уплаты хараджа, танапной подати или закята либо платили их в меньших размерах, то члены хозяйственного
управления подвергались штрафу в размере двойной сокрытой суммы3.
1
Проект «Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях». СПб.,
1867. Ст. 245–254.
2
Там же.
3
Там же. Ст. 254.
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
289
Финансовая, почтовая и медицинская части по проекту были устроены на
общих имперских основаниях1.
Служащим по военно-народному управлению в Туркестанском генерал-губернаторстве по проекту предполагалось предоставлять права, существовавшие для привилегированных губерний империи с незначительными добавлениями, что подчеркивало их исключительное положение.
Подготовленный «Степной комиссией» проект положения был рекомендован как окончательный и передан на утверждение. По ряду причин
Александр II не ратифицировал его, но, тем не менее, царская администрация руководствовалась им вплоть до 1887 г.
Одновременно с подготовкой проекта «Положения об управлении в
Семиреченской и Сырдарьинской областях», в Главном штабе был окончательно выработан проект «Положения о Туркестанском военном округе». Ранее действовавшее положение о военном управлении Туркестанской областью 1865 г., введенное непосредственно вслед за покорением
Средней Азии, по мере усложнения политической обстановки и усиления войск Туркестанской области резервами перестало решать поставленные задачи. По мнению царских военных чинов, причиной неудовлетворительного состояния войск области в хозяйственном отношении было именно это положение. В связи с этим и был подготовлен
проект нового положения, который более соответствовал военно-политическим задачам края. По проекту Туркестанский военный округ (далее ТуркВО) включал Сырдарьинскую и Семиреченскую области. В военном отношении ТуркВО был образован на основании «Положения о
военно-окружных управлениях». Начальник ТуркВО по проекту наделялся полномочиями на ведение дипломатических сношений с соседними ханствами и в случае надобности с китайскими властями2. Права командующего войсками ТуркВО были переданы туркестанскому генералгубернатору. Войсками в областях командовали военные губернаторы на
правах командиров дивизий. С этой целью при каждом из них были образованы дивизионные штабы. Командирам дивизий также поручалось
ближайшее ведение пограничных дел по инструкциям, разрабатываемым туркестанским генерал-губернатором. Местное военное управление в уездах вверялось уездным начальникам, которым непосредственно
и подчинялись дислоцированные там войска. Уездные начальники обязаны были во всех случаях руководствоваться в своей служебной деятельности имперским «Положением о губернаторском воинском начальПроект «Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях». СПб.,
1867. Ст. 356–374, 375–380, 381–387.
Туркестанский сборник. Т. 1. С. 161.
1
2
290
А.Д. Васильев
нике». Делопроизводство по военному управлению, как впрочем, и по
гражданскому, сосредотачивалось в уездном управлении. Вследствие
отделения двух полковых округов – 9-го и 10-го – от состава Сибирского
казачьего войска, находившихся в присоединенной к ТуркВО части Семипалатинской области, в Военном министерстве также были подготовлены основные начала положения об управлении казачьим населением;
причем из состава этого населения образовали особое войско, которому
дали название «Семиреченское». Войско должно было подчиняться семиреченскому военному губернатору, которому предоставлялись права
и обязанности наказного атамана Семиреченского казачьего войска.
Как видно, два подготовленных проекта положения по управлению
гражданским населением и управлению ТуркВО по части военной были
практически идентичными.
Впоследствии к Сырдарьинской и Семиреченской областям в результате мирного договора с Бухарой в 1868 г. были присоединены Самарканд с окрестностями и несколько бекств по течению р. Зеравшан, которые в дальнейшем образовали Самаркандскую область в составе Туркестана. После Хивинского похода в составе Туркестана появилась новая
административная единица – Амударьинский отдел, образованный на
землях правого берега Аму-Дарьи, отторгнутых от Хивы. После подавления кокандского восстания в 1876–1879 гг. и ликвидации Кокандского
ханства на его месте была сформирована Ферганская область, также вошедшая в состав Туркестана. Для этих территорий, за исключением
Амударьинского отдела, были сформированы свои «положения об управлении», в основном совпадавшие с «положением» 1867 г. Исключением
стал Амударьинский отдел, начальник которого руководствовался прямыми инструкциями из Ташкента, подчинялся непосредственно генерал-губернатору, и которому предписывалось контролировать действия
хивинского хана и кочевников-туркмен и каракалпаков.
Правовое положение Алжира и Туркестана
Параллели между Французским Алжиром и Русским Туркестаном
можно проследить и в их неординарном, но, вместе с тем, и весьма неопределенном статусе по сравнению с другими владениями и территориями метрополии.
Споры о правовом статусе заморских территорий имели место и во
французской литературе времен Алжирской войны1. Они начались еще в
1840-х гг., когда Бюжо только вел завоевание Алжира. В то время как в
Бобровников В.О. Современный мир глазами феллаха (Северная Африка Х1Х–ХХ вв.).
М., 1998.
1
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
291
стране действовал чисто военный режим, а в Алжире продолжалось завоевание, депутаты французского парламента пытались трактовать Алжир как продолжение Франции, а первые колонисты выступали за полное равенство колонии с метрополией в правах.
В конце XIX – начале XX в. в дебаты о правовом положении и будущем статусе как Туркестана, так и Алжира включились представители
местных мусульманских элит. Получив европейское (российское, европеизированное турецкое или/и французское) образование, они уже вырвались из местной общины, но еще не были полностью интегрироватны
в высшее общество метрополии. В Алжире инженеры, медики, юристы
и журналисты «из туземцев» претендовали на роль выразителей интересов колонии, требуя себе равных с выходцами из метрополии прав. Они
образовали партию «младоалжирцев», выступавших за отмену «туземного кодекса» (Code d’indigénat) как источника отсталости колоний1.
Среди мусульман Российской империи преобладала такая же тенденция
– уравнивания мусульман и православных подданных в правах и обязанностях. Однако и здесь проявилась «особость» Туркестана, где в начале
ХХ в. началась борьба между традиционалистами и джадидами (сторонниками обновления общественной жизни, выступавшими за реформу
мусульманского образования) о формах будущего социального и политического устройства колоний. В России и в частности в Бухарском и Хивинском ханствах, они образовали движения младобухарцев и младохивинцев, а также мусульманскую фракцию в Государственной Думе2.
Необходимо сказать, что завоевание Туркестана и Алжира носило колониальный характер. Главным признаком колонии в обоих случаях был
туземный статус населения, автономного, ограниченного в правах (или
не обладающего равными правами) по сравнению с гражданами метрополии или Центральной России. Отдельно стоит упомянуть и нелестные
отзывы о мздоимстве местных чиновников и нараставшем в Туркестане
градусе социального недовольства, которое вылилось в ряд кровопролитных восстаний против царской власти. Туземный кодекс был отменен
в Алжире частично в 1919 и 1936 гг. (полностью лишь в 1945 г.3), а в
Туркестане всеобщее равенство формально даровала Октябрьская революция. Массовая колонизация значительной части земель Алжира и
Туркестана в последней трети XIX в. соединяла Алжир и Туркестан с
См.: Дьяков Н.Н. Младоалжирцы и антиколониальная борьба в Алжире на рубеже ХIХ–
ХХ вв. М., 1985.
2
Усманова Д.М. Мусульманские представители в российском парламенте. 1906–1916.
Казань, 2005. С.554–567.
3
Collot C. Les institutions de’l Algerie. P.16, 119, 126–127.
1
292
А.Д. Васильев
метрополиями. В Алжире она привела к созданию европейской колонии,
отстаивавшей право на равные привилегии с жителями метрополии.
Правда, в Туркестане переселенцы не имели перед мусульманами тех
привилегий, какими обладали колонисты в Алжире. Однако они имели
право владеть оружием, их судебные дела разбирались в отдельных судах. На территориях военно-народного управления русская колонизация
была до конца ХIХ в. фактически запрещена, учитывая нехватку земель
и возможное недовольство местного населения. Однако с проведением
Среднеазиатской железной дороги в край увеличился приток населения
из центра Империи (преимущественно русских и украинцев). В это же
время русские власти стремятся создать в крае надежную опору для
местной власти из русских колонистов. Так, известный царский офицер,
востоковед и губернатор Сырдарьинской области Н.Н. Гродеков говорил,
что «…в Средней Азии для закрепления края за Россией каждый новый
русский поселок значит больше, чем новый батальон».1 Учитывая местные обстоятельства, а также значительное число поселенцев, не сумевших устроиться в Туркестане и вернувшихся назад, было решено сделать
ставку на крепкие единоличные кулацкие хозяйства. Как правило, русские поселки располагались вблизи железнодорожных станций, дорог,
линий телеграфа или военных гарнизонов. Русскому населению предписывалось иметь дома оружие, разрешалось покупать винтовки.
Наконец, важно отметить высокий статус обоих регионов, выделявший
их из других колониальных владений. Алжир занимал первое место среди
заморских территорий Франции. Русский Туркестан также занимал особое
место в структуре империи, хотя постепенно начал терять свое особое положение с конца ХIХ в., а потом и вовсе утратил его после 1917 г.
Алжир сохранил свое исключительное положение до обретения им
независимости в 1962 г. Как и в Туркестане, высшие эшелоны власти во
Французском Алжире были тесно связаны с важнейшими министерствами в Париже и были особо приближены к правительству. Ордонанс правительства Луи-Филиппа от 22 июля 1834 г. утверждал во главе французских владений в Африке военного генерал-губернатора. Он обладал
широким кругом полномочий и был подотчетен военному министру2. Во
время Второй республики полномочия военных властей Алжира были
существенно ограничены, но с появлением Второй империи они были
полностью восстановлены.
При Наполеоне III в 1858 г. должность генерал-губернатора была
упразднена, а вместо него было создано специальное министерство Ал1
2
Русские военные востоковеды. Биобиблиографический словарь. М., 2005. С. 67–68.
Collot C. Les institutions de’l Algerie. P. 7.
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
293
жира. Оно вместе со всем своим штатом некоторое время существовало
в Париже, но в 1860 г. было возвращено в г. Алжир. В том же году был
восстановлен и пост генерал-губернатора, которым стал авторитетный
маршал Пелисье. Император намеревался упрочить власть Франции в
Северной Африке, созданив «арабское королевство» в Алжире. В 1863 г.
Наполеон III, обращаясь к Пелисье, отмечал, что под его покровительством у туземцев должны быть равные права с колонистами1.
После падения империи в 1870 г. особый статус Алжира был пересмотрен. Генерал-губернатор Алжира был переподчинен министерству внутренних дел. Законом от 26 августа 1881 г. все службы и ведомства в Алжире подчинялись аналогичным министерствам в метрополии. Генералгубернатор из полновластного хозяина территорий превращался в
простого исполнителя распоряжений парижского начальства. Постановлением 19 декабря 1900 г. был положен конец периоду организации автономной колонии в Алжире. С этого времени начинается период объединения
(или ассоциации) Алжира с Францией. Вместе с тем полномочия высшего
алжирского руководства к этому времени вновь расширяются. С 1898 г.
генерал-губернатор вновь становится одним из первых лиц в высшей парижской бюрократии. Кандидата назначал Совет министров по представлению министра внутренних дел. Он представлял высшую исполнительную власть Франции в Алжире, имея право совещательного голоса при
назначении из Парижа всех крупных чиновников в Алжире. Французский
исследователь Клод Коло считал, что до 1947 г. генерал-губернатор был
«не просто высшим префектом, но настоящим вице-королем Алжира, подотчетным только перед министерством внутренних дел»2.
После завоевания Туркестана и его включения в общественно-политические отношения империи царская администрация столкнулась с
проблемой государственно-территориального устройства и определения формы местного самоуправления с учетом особенностей региона.
На первом этапе был применен опыт наместничества, связанный с необходимостью координировать действия непосредственно на месте,
распределять скудные, прежде всего финансовые и военные, ресурсы
из единого центра. Именно поэтому был выбран в определенном смысле «мобилизационный» характер управления областью, связанный с ее
удаленным и «самостоятельным» положением3. Вместе с тем общеимперский опыт административно-территориального деления подсказыCollot C. Les institutions de’l Algerie. P. 9.
Ibid. P. 12.
3
См., например: Туркестанский край. Сборник материалов для истории его завоевания.
Ташкент, 1912. Т. 19.
1
2
294
А.Д. Васильев
вал, что область должна была входить в состав более крупной территориально-административной единицы – губернии. Поэтому первоначально получил развитие проект включения Туркестанской области в
состав Оренбургской губернии. Однако область серьезно отличалась от
среднестатистических областей империи. В ней действовали военноадминистративные нормы. Она была разделена не на области и уезды,
а на военные отделы. Управляющим губернией являлся военный, что,
вероятно, было связано с нестабильной военно-политической обстановкой в регионе. Кроме того, генерал-губернатор подчинялся не министерству внутренних дел, а военному министерству и напрямую императору.
Правовой статус начальника области включал как права военного губернатора, так и права гражданского. Таким образом, военный губернатор в своей деятельности должен был учитывать и гражданские административные постановления, например «Учреждения о губерниях» (1775),
«Наказа гражданским губернаторам» (1873) и пр. Однако в силу региональной специфики и сложившейся административной практики руководствоваться только этими актами было невозможно1.
По мнению некоторых исследователей, первый управляющий областью М.Г. Черняев обладал лишь военной властью2. А отсутствие конкретных законодательных актов, регулировавших его деятельность, привело к тому, что в повседневной административной деятельности оставалось лишь руководствоваться общими целями, ориентированными на
удовлетворение потребностей населения края и установление в нем общественного порядка. Политические задачи были сформулированы первоначально во «Временном положении об управлении Туркестанской
областью» 1865 г., согласно которому основной задачей губернатора являлось обеспечение безопасности края. Немаловажным обстоятельством
было и то, что, ввиду отсутствия правовой базы, Черняев руководствовался также прямыми инструкциями от вышестоящих начальников –
оренбургского генерал-губернатора, министра иностранных дел, военного министра и лично императора. И инструкции эти могли быть довольно противоречивыми. Так, министр иностранных дел А.М. Горчаков
предписывал не расширять далее Ташкента имперских территорий, но
всячески пресекать нарушение Кокандом и Бухарой целостности новых
российских приобретений в крае. А при заключении с ними мирного договора демаркация границ должна была учитывать «действительное занятие нами местностей, составляющих Туркестанскую область и на1
2
Блинов И.А. Губернаторы: историко-юридический очерк. СПб., 1905. С. 167–169.
Пашино П. Туркестанский край в 1886 году. СПб., 1868. С. 104, 115.
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
295
правление нашей новой линии»1. В свою очередь, оренбургский генералгубернатор Крыжановский хотел создания в Ташкенте вассального по
отношению к России государственного образования, независимого от
Бухары или Коканда2.
Для контроля над деятельностью краевой администрации применялись инспекционные поездки вышестоящего начальства в край. В сентябре 1865 г. с инспекцией край посетил оренбургский генерал-губернатор
Крыжановский. В первые годы после присоединения в Ташкенте был
создан совет из числа царских офицеров и уважаемых горожан, которые
принимали решения об управлении городом. Отличительной особенностью царских властей, управлявших краем из Ташкента, стала большая,
по сравнению с прочими областями, самостоятельность решений. Именно практика учета местных условий была заложена как основа управления, что выразил К.П. Кауфман словами: «на месте все виднее». Вместе
с тем существовало мнение, согласно которому генерал-губернаторы,
будучи в целом военными, не могли достаточно эффективно организовать гражданское управление3. Однако в 1867 г. было решено образовать
на вновь присоединенных территориях генерал-губернаторство. Обосновано это решение было значительной удаленностью их от центра,
враждебностью сопредельных государств и, как следствие, применение
в Туркестане военной юрисдикции к гражданскому населению.
Таким образом, при становлении правового статуса края предшествовало несколько административно-правовых форм его организации,
сменивших друг друга за относительно короткое время: область в составе Оренбургского генерал-губернаторства, наместничество и генералгубернаторство. В целом генерал-губернатор Туркестана был наделен
гораздо большим объемом полномочий, и его правовой статус был намного выше статуса рядового губернатора. Фактически с 1867 г. генерал-губернатор представлял собой единственного и главного представителя верховной власти в Туркестане, причем власть его ничем не была
ограничена. Несмотря на то, «положения об управлении» 1865 и 1867 гг.
не были утверждены императором и действовали поэтому полуофициально, императорским указом от 14 июля 1867 г. губернатору края были
даны неограниченные полномочия «к решению всяких политических
торговых и пограничных дел»4. Это объяснялось необходимостью отХалфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. С. 188.
Туркестанский край. Сборник материалов для истории его завоевания. Т. 19. Ч. 1. С. 86–88.
3
Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России Х1Х в. М., 1978.
С. 144–145.
4
Перепелицына Л.А. Роль русской культуры в развитии культур народов Средней Азии М.,
1966. С. 5.
1
2
296
А.Д. Васильев
крыть «…широкий и легкодоступный путь нашей отечественной торговле и промышленности вглубь Средней Азии»1.
Генерал-губернатор Туркестана должен был назначаться на должность
и увольняться только императором и подчинялся непосредственно только
императору и военному министру. Губернатор был правомочен применять
военную юрисдикцию, вводить на территории чрезвычайное положение,
начинать военные действия и заключать мирные договоры, определять
размеры налогов и податей и взимать их с гражданского населения, осуществлять административное устройство в крае и расходовать бюджет по
своему усмотрению. Губернатор был наделен исключительным правом
утверждать приговоры военного суда о смертной казни или миловать
осужденных2. Были обширны и кадровые права: генерал-губернатор предоставлял царю кандидатуры на должности губернаторов областей, их помощников, начальников уездов. Он мог назначать и увольнять чиновников
для особых поручений, начальников отделов областных правлений и пр.3
Следует отметить, что один из наиболее заметных и успешных генерал-губернаторов края, К.П. фон Кауфман, в ходе управления краем был в
высшей степени самостоятелен в принятии решений, ограничивал и
устранял вмешательство в дела края других ведомств, кроме военного министерства. Будучи доверенным лицом военного министра Д.А. Милютина и лично императора Александра II, он выполнял их личные указания и
нес полную ответственность за происходящее в крае. Кауфман также взял
на себя и законодательную деятельность в крае, о чем свидетельствуют его
проекты управления краем 1871 и 1873 г., отраженные в его «Всеподданнейших отчетах», но так и не реализованные. Процесс укрепления «военно-народного» управления в крае продолжали и наиболее видные преемники Кауфмана – М.Г. Черняев и Н.О. Розенбах. При этом «полуофициальная» законодательная база Туркестана опережала в своем развитии
общеимперскую, а военные генерал-губернаторы стремились сохранить
привилегированное положение края и относительную свободу действий4.
В российском Туркестане политика косвенного управления руками
туземных элит продержалась до 1917 г., однако еще с начала 1880-х гг.
уже обозначилась четкая тенденция на постепенное устранение особого
статуса региона с постепенной передачей власти от военных к гражданской администрации.
ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 346. Л. 91.
Проект Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях. Ст. 3, 5.
3
Там же. Ст. 18, 26, 29, 67.
4
Тухтаметов Ф.Т. Правовое положение Туркестана в Российской империи. Уфа, 1999.
С.102–103.
1
2
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
297
Причины сходства управленческих методов и практики
в колониях Франции и России
Сравнение колониального опыта Франции в Алжире и России на Кавказе уже было объектом изучения российских исследователей1. В чем же
заключалась причина интереса русской власти в Туркестане к французскому опыту? Прежде всего, налицо внешнее сходство этих пространств. Засушливый климат, горы, пустыни и полупустыни. И Северная Африка, и
Туркестан были территориями, населенными преимущественно мусульманами. И там и там имелось и кочевое, и оседлое население, обе территории были чрезвычайно удаленными от центра. Однако было бы не совсем верно приписывать интерес только совпадению внешних факторов.
Интерес заключался и в частичном совпадении подходов, что прямо или
косвенно подтверждали современники. Весьма любопытное объяснение
этого интереса представляет в своей книге Губаревич-Радобыльский: «…
Францию обвиняли до последнего времени в том, что она не умеет колонизировать покоряемых стран, сравнивая при этом с Англией. Но задачи того
и иного государства в отношении колониальной политики совершенно различны, как различна их сущность государственности. Англия – морская
страна, имеющая возможность, благодаря своему военному и торговому
флоту, не пересоздавая местной жизни в занимаемых ей территориях, вовлекать народы, вошедшие с ней в соприкосновение, единственно в торговый обмен. Чуть местная жизнь начинала крепнуть и создавалась политическая колониальная организация, Англии, как сюзеренной стране, не связавшей свою колонию ближайшим образом со своей государственной
организацией, приходилось давать свободу своему вассальному владению.
Так было с Северными Штатами, с Канадой, так ныне создалась Австралия, так должна создаться в будущем федерация южно-африканских республик. Франция же – страна континентальной централизации. Вступить
в сюзеренные отношения значит для нее покорить, пересоздать жизнь по
своему централизованному образцу, но вместе с тем и связать занятую территорию навсегда с жизнью метрополии. Россия по типу ее государственной жизни, может становиться и на самом деле становилась к покоряемым
странам в отношения, лишь в известной мере приближающиеся к попыткам Франции, и английская система совершенно не соответствует ее государственному строю. Поэтому пример Франции мог бы быть для нас в
известной мере назидательным, откинув несходные стороны»2.
1
См.: Бобровников В.О. Как русские на Кавказе и французы в Алжире ХIХ в. управляли
туземцами-мусульманами // Кавказский сборник. Т. 7 (39). М., 2011. С. 239–262.
2
Губаревич-Радобыльский А.Ф. Экономический очерк Бухары и Туниса. Опыт сравнительного исследования двух систем протектората. СПб., 1905. С. 3–4
298
А.Д. Васильев
Также можно отметить, что причиной совпадений и сходств являются
общие закономерности строительства империй, а также сознательный
обмен опытом. Общим культурным стереотипом при этом и для французов, и для русских был образ «дикого туземца» и представления об особой цивилизаторской миссии метрополии. Важным взаимным источником информации для французских и российских военных востоковедов
были переводы научных работ ориенталистов обеих стран. Однако значения таких заимствований и обмена опытом не стоит преувеличивать.
Хотя тема использования на практике трудов востоковедов и политиков
колониальной эпохи представляет большой интерес, а параллели в имперском строительстве Франции и России на Востоке еще ждут специального исследования.
Список литературы
Блинов И.А. Губернаторы: историко-юридический очерк. СПб., 1905. [Blinov
I. Gubernatory: istoriko-juridicheskiy ocherk. SPb., 1905.]
Бобровников В.О. Как русские на Кавказе и французы в Алжире Х1Х в.
управляли туземцами-мусульманами // Кавказский сборник. Т. 7(39). М., 2011.
[Bobrovnikov V. Kak Russkiye na Kavkaze i Francuzy v Aljire XIX v. upravliali
tuzemcami-musulmanami // Kavkazskiy sbornik. Т. 7(39). М., 2011].
Бобровников В.О. Современный мир глазами феллаха (Северная Африка
Х1Х–ХХ вв.) М., 1998. [Sovremenniy mir glazami fellaha (Severnaya Afrika XIX–
XX vv.). M., 1998].
Губаревич-Радобыльский А.Ф. Экономический очерк Бухары и Туниса. Опыт
сравнительного исследования двух систем протектората. СПб., 1905. [GubarevichRadobylskiy A. Ekonomicheskiy ocherk Buhary i Tunisa. Opyt sravnitelnogo
issledovaniya dvuh system protektorata. SPb., 1905].
Дьяков Н.Н. Младоалжирцы и антиколониальная борьба в Алжире на рубеже
Х1Х–ХХ вв. М., 1985. [Diakov N. Mladoaljirci I antikolonialnaya bor’ba v Aljire na
rubeje XIX–XX vv. M., 1985].
Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России
ХIХ в. М., 1978. [Zayonchkovskiy P. Pravitelstvenniy apparat samoderjavnoy Rossii
XIX v. M., 1978].
Костенко Л.Ф. Путешествие в Северную Африку. СПб., 1880. [Kostenko L.
Puteshestviye v Severnuyu Afriku. SPb., 1880].
Куропаткин А.Н. Алжирия. СПб., 1877. [Kuropatkin A. Aljiriya. SPb., 1877].
Остроумов Н.П. Меры Алжирской администрации в борьбе с мусульманским фанатизмом // Туркестанские ведомости. 1911. № 162, 163, 164. [Ostroumov
N. Mery Aljirskoy administracii v bor’be s musulmanskim fanatizmom //
Turkestanskiye vedomosti. 1911. № 162, 163, 164].
Взаимоотношения с туземцами-мусульманами русской администрации
299
Пашино П. Туркестанский край в 1886 году. СПб., 1868. [Pashino P.
Turkestanskiy kray v 1886 g. SPb., 1868].
Перепелицына Л.А. Роль русской культуры в развитии культур народов Средней Азии. М., 1966. [Perepelitsina L. Rol’ russkoy kul’tury v razvitii kul’tur narodov
Sredney Azii. M., 1966].
Положение об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях.
СПб., 1867. [Polojeniye ob upravlenii v Semirechenskoy i Syrdar’inskoy oblastiah.
SPb., 1867].
Русские военные востоковеды. Биобиблиографический словарь. М., 2005.
[Russkiye voennie vostokovedy. Biobibliograficheskiy slovar’. M., 2005].
Туркестанский край. Сборник материалов для истории его завоевания. Т.19.
Ташкент, 1912. [Turkestanskiy kray. Sbornik materialov dlya istorii ego zavoevaniya.
T. 19. Tashkent, 1912].
Туркестанский сборник сочинений и статей, относящихся до Средней Азии
вообще и Туркестанскому краю в особенности. Т. 1., СПб., 1878 г. [Turkestanskiy
sbornik sochineniy i statey, otnosiashihsia do Sredney Azii voobshe I Turkestanskomu
krayu v osobennosti. T. 1. SPb., 1878].
Тухтаметов Т.Г. Правовое положение Туркестана в Российской империи.
(вторая половина ХIХ в.). Уфа, 1999. [Tuhtametov T. Pravovoe polojeniye
Turkestana v Rossiyskoy imperii (vtoraya polovina XIX v.). Ufa, 1999].
Усманова Д.М. Мусульманские представители в российском парламенте
(1906–1916). Казань, 2005. [Usmanova D. Musulmanskiye predstaviteli v rossiyskom
parlamente (1906–1916). Kazan’, 2005].
Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М., 1960. [Khalfin
N. Politika Rossii v Sredney Azii (1857–1868). M., 1960].
Collot C. Les institutions de’l Algerie Durant la periode coloniale (1830–1962).
Paris, Centre National des Recherches Scientifiques. Alger, 1987. P. 7–8.
Yacono X. Bureaux arabes. // Encyclopedie berbere. T. 11. Aix-en-Provance, 1992.
Yacono X. Les bureaux arabes et les transformations des genres de vie indigenes
dans l’ouest du Tell algerois. P., 1953.
В.В. Орлов
ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА СУЛТАНСКОГО
ДВОРА И ФРАНЦУЗСКОЙ АДМИНИСТРАЦИИ
ПРОТЕКТОРАТА В МАРОККО (1912–1956 ГГ.)
В статье рассматриваются теоретические установки и практические принципы политики руководства французского протектората в Марокко в отношении образовательных институтов этой страны. На базе разнообразных источников исследуются
взаимоотношения французской администрации с корпусом мусульманских богословов-улама, успехи и неудачи школьного образования в эпоху протектората. Показаны характерные черты и различия в образовательной политике администраций Л.-Ю. Лиотэ (1912–1925) и последующих генеральных резидентов. Особое
внимание уделено противоборству в сфере организации образования между колониальными кругами и султанским двором. Анализируются различные подходы к
оценке образовательной политики властей протектората, сложившиеся в отечественной, западной и арабской историографии.
Ключевые слова: Марокко, школьное образование, университеты, алауитский
султанат, протекторат, салафизм, модернизация, исламские институты
Установление режима протектората и оккупация европейцами равнинных частей Марокко (1912 г.) привели к воспроизводству традиционной для истории этой страны политико-географической схемы – противостояния равнины, подчиненной центральной власти («земли правительства», араб. билад ал-махзен), с одной стороны, и вольных степей, а
также горных массивов Рифа и Атласа («земли воли», араб. билад ассиба) – с другой. Однако это привычное разделение наполнилось новым
содержанием. Марокканское общество вынуждено было адаптироваться
уже не к традиционным претензиям суверенного шерифского1 султана
на духовный авторитет, сбор налогов и рекрутирование армии, но к владычеству иноверных метрополий2.
Владимир Викторович Орлов, доктор исторических наук, доцент кафедры истории стран
Ближнего и Среднего Востока Института стран Азии и Африки Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова.
1
Шериф (араб. шариф) – потомок пророка Мухаммада. Династия Алауитов, правящая в
Марокко с 30-х г. XVII в., является шерифской.
2
Наряду с Францией права державы-протектора в Марокко получила Испания, под управлением которой в 1912–1956 гг. находилась северная часть страны и ряд приатлантических
сахарских территорий на юго-западе.
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
301
Первым генеральным резидентом (ал-муким ал-‘амм, résident général)
Франции в Марокко был назначен генерал (впоследствии маршал Франции) Луи-Юбер Лиотэ – опытный военачальник и колониальный администратор, по праву считающийся «строителем» французского протектората1. Этот аристократ и, как сформулировал Р. Ле Турно, «эстет, влюбленный в старое Марокко»2, в своей работе руководствовался подходами
французского Колониального союза. «Туземная политика, – цитировал
он генерального секретаря союза Ж. Шеле, – исходит из того принципа,
что любой народ дорожит своими обычаями, хороши они или дурны, и
что наши обычаи, пусть даже они лучше, покажутся ему отвратительными, если ему станут их навязывать»3. Поэтому генеральный резидент
ставил своими целями политику ассоциации (politique d’association),
воспитание союзников из местных элит, а также «модернизацию сверху»,
не столько разрушающую местные традиционные институты, сколько
подчиняющую их контролю резиденции.
Уже с первых лет протектората исламские институты Марокко оказались заложниками политики Франции в сфере образования. Обращаясь к этому аспекту проблемы, стоит заметить, что Лиотэ дружественно относился к мусульманской учености, признавал права и привилегии алимов4, восхищался арабской поэзией и восхвалял самобытность
«марокканского гения». В то же время генеральный резидент признавал, что школьное образование – это «решающий фактор французского
господства», и видел в марокканской школе инструмент «колонизации
умов»5. Существенной задачей школьной политики Франции в Марокко было удержание социокультурной дистанции между европейскими
колонистами и населением. Эта дистанция, как суммировал французский историк Д. Риве, имела целью «стабилизировать существовавшее
соотношение классов»6. Иными словами, проект «туземной школы», с
1
Деятельность Л.-Ю. Лиотэ в качестве образца колониального управления неоднократно
анализировалась современниками и европейскими историографами. См.: Catroux G. Lyautey le Marocain. P., 1952; Maurois A. Lyautey. P., 1931; Rivet D. Lyautey et l’institution du
Protectorat français au Maroc (1912–1926). Vol. 1–3. P., 1988; Venier P. Lyautey et l’idée de
protectorat de 1894 à 1902: genèse d’une doctrine coloniale // Revue française d’histoire d’OutreMer. P., 1991. Vol. 78. № 293.
2
Le Tourneau R. Evolution politique de l’Afrique du Nord musulmane, 1920–1961. P., 1962. P. 173.
3
Lyautey H. Paroles d’action. Madagascar, Sud-Oranais, Oran, Maroc (1900–1926). Pref. de
L. Barthou. 2ème éd. P., 1938. P. 459.
4
Алим, мн. улама (араб. знаток, ученый) – богослов, традиционалист, законовед, ученый
муж мусульманской общины.
5
Lyautey H. Paroles d’action, p. 108; Максименко В. И. Интеллигенция в странах Магриба
(идеи и тенденции). М., 1980. С. 10.
6
Rivet D. Ecole et colonisation au Maroc: la politique de Lyautey au début des années 20 // Cahiers d’histoire. P., 1976. № 1–2. Р. 197.
302
В.В. Орлов
одной стороны, сохранял традиционные межгрупповые барьеры, когда
новое поколение мусульманской верхушки было всем обязано колонизации, но сохранило родоплеменную или шерифскую замкнутость.
С другой стороны, это была, по сути, компрадорская школа, так или
иначе призванная притормозить социальный рост марокканской молодежи.
Исходя из поставленных задач, французы открывали в шерифском
государстве два типа «европейских школ». Для рядовых марокканцев
были предназначены бесплатные начальные школы, которые снабжали
учеников элементарными познаниями в ремесле и агрономии. Для детей
ка’идов, мурабитов1, представителей шерифских семей и торгово-ремесленных верхов в 1916 г. были созданы платные «школы детей знати»
(Écoles des Fils des Notables), в которые претенденты поступали после
проверки их происхождения. Эти учреждения давали общее образование
высшей ступени, и их воспитанники получали диплом о начальном мусульманском образовании. Лучшие ученики могли поступить в закрытые
средние школы – мусульманские коллежи (Collèges Musulmans) «Мулай
Идрис» в Фесе (основан в 1914 г.) и «Мулай Йусуф» в Рабате (основан в
1916 г.)2. Задача этих заведений была политической: создать «проявление
союза туземной массы и французов»3 и воспитать лояльную группу образованных адептов колониальной модернизации (или, как писал Лиотэ,
ее «интеллектуальную элиту»)4.
Примечательно то, что количественные измерения современного колониального образования в Марокко к концу «эпохи Лиотэ» оказались
скромны: так, первоначально были открыты всего две «школы детей знати» в Фесе и Рабате, а к 1921 г. еще три – в Касабланке, Сале и МарракеКа’ид (араб. вождь, руководитель) – племенной лидер, ответственный перед султанскими
и европейскими властями за положение дел в округе. Мурабит (искаж. франц. марабут) –
неформально почитаемый рядовыми мусульманами религиозный деятель, своеобразный
аналог местного святого в христианской традиции (с той разницей, что в исламе отсутствует институт церкви, а значит, понятие «канонизации» могло строиться только на народном
согласии).
2
Hassan II. The Challenge. The Memoirs of King Hassan II of Morocco / Transl. A. Rhodes.
L., 1978. P. 26.
3
Benhlal M. Le collège d’Azrou. La formation d’une élite berbère civile et militaire au Maroc.
P., 2005. Р. 43.
4
Lyautey H. Paroles d’action, p. 467. Неудивительно, что по-арабски в них преподавались
только основы литературного арабского языка и религиозные предметы, зато все элементы
европейского образования преподавались на языке метрополии и упор делался на то, чтобы
выпускники свободно владели французским языком. См. Halstead J. P. Rebirth of a Nation:
the Origins and Rise of Moroccan Nationalism, 1912–1944. Cambrige (Mass.), 1967. P. 105–106;
Rivet D. Lyautey et l’institution du Protectorat. Т. 2. P. 242–243. Тем же целям служили широко представленные в программе мусульманских коллежей основы администрирования и
делопроизводства. См. Pennell C. R. Morocco since 1830. A History. L., 2000. P. 177.
1
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
303
ше1, при этом в 1917 г. в них обучался всего 381 ученик, а в 1925 г. –
505 учеников2. Среднее образование в мусульманских колледжах и других
учебных заведениях к 1930/31 уч. г. давалось всего 1 тыс. 618 марокканским ученикам3. Объяснить столь малые достижения возможно тем, что
задачей колониального образования было поддержание структурной стабильности общества, а не создание «социальных лифтов». К тому же потенциал «европейских школ» ограничивался как самой резиденцией (которая опасалась давать образование значительному числу марокканцев),
так и почвенническими настроениями общества (многие отнюдь не желали отдавать детей в обучение иноверцам).
Рассматривая исламскую и образовательную политику Франции в
Марокко, нельзя не обратить внимание и на такую черту колониального
просвещения, как этническая сегрегация. Школы в берберских племенах
ориентировались на «разделенное общество под общим колониальным
управлением»4 и в целом копировали просветительский курс французов
в отношении арабов. Колонизаторы в 1918 г. основали военное училище
Дар ал-Байда (г. Мекнес) для юношей из видных берберских семей, с
1923 г. развернули сеть франко-берберских школ, а в 1927 г. открыли
Берберский коллеж (Collège Berbère) в Азру, готовивший своих воспитанников к карьере учителя франко-берберской школы или колониального чиновника среднего ранга5. Все эти учебные заведения препятствовали воспроизводству исламской грамотности и так или иначе оживляли
начатки берберского сепаратизма.
На фоне, как писал Ж. Берк, «создания национального заповедника»6
в колониальной школе неровно и противоречиво складывались взаимоотношения администрации протектората и фесского духовного университета ал-Каравийин. Еще в 1910-х гг. традиционная система преподавания в университете вступила в полосу глубокого кризиса. В самом же
преподавании законоведения в начале XX в. наставники и студенты обращали все меньше внимания на первоисточники маликитского мазхаBenhlal M. Le collège d’Azrou. P. 43.
Rivet D. Ecole et colonisation au Maroc. P. 178.
3
Eickelman D. F. Knowledge and Power in Morocco. Princeton, 1985. P. 91. Впрочем, немного
было и «народных» начальных школ для марокканцев: в 1917 г. их насчитывалось 58, а общая численность их воспитанников в 1913 г. составляла 584 ученика, в 1921 г. – 3404,
в 1925 г. – 5280. См. Rivet D. Ecole et colonisation au Maroc. P. 178.
4
Сапронова М. А. Этнический фактор в странах Магриба (Марокко, Тунис, Алжир) // Конфликты на Востоке: этнические и конфессиональные / Под ред. А.Д. Воскресенского. М.,
2008. С. 92.
5
Видясова М. Ф., Орлов В. В. Политический ислам в странах Северной Африки. История и
современное состояние. М., 2008. С. 247; Halstead J. P. Rebirth of a Nation. P. 72–73.
6
Цит. по: Benhlal M. Le collège d’Azrou. P. 13.
1
2
304
В.В. Орлов
ба1 (в первую очередь «ал-Мудаввану»2) и сосредоточивались на практических компендиумах наподобие «Мухтасара» Сиди Халила3.
Попытки реорганизации ведущих мусульманских университетов
страны – ал-Каравийин и ал-Йусуфийи (ал-Кутубийи) начались вскоре
после восшествия на престол султана Мулай Йусуфа (1912 г.). В 1913 г.
султан создал в ал-Каравийин специальный Совет по усовершенствованию (ал-Маджлис ат-тахсини) под руководством профессора Ахмада
ибн ал-Хаййата, а в 1914 г. в генеральной резиденции и в махзене было
подготовлено два проекта преобразований в ал-Каравийин. «Проект резиденции» подготовил видный востоковед и глава резидентского управления внутренних дел Ж. Марсэ. Он ставил целью улучшить финансирование университета и организовать избрание Ученого совета, управляющего университетскими делами4. Но проект Марсэ не вышел за
пределы стадии разработки. «Махзенский проект» реформ в алКаравийин разработал выдающийся богослов, законовед и сановник
Мухаммад ибн ал-Хасан ал-Хаджви (1874–1956). Этот проект предусматривал принятие Основного устава ал-Каравийин, который бы регламентировал организационные и учебные дела университета, и также
был отложен до лучших времен. Единственное, чего смог добиться алХаджви, – это передачи в его ведение министерства исламского образования (1915 г.) и создания Высшего совета по туземному образованию в
составе великого вазира, министра юстиции, мусульманских духовных
лиц и французских чиновников (1916 г.)5. Новые попытки махзена пересмотреть систему преподавания (1919 г.) также окончились неудачей.
В своем труде «Ал-Фикр ас-сами» алим-реформатор обвинял в подрыве
успеха его стараний «тех, кто был лично заинтересован» в его дискредиМазхаб (араб. – путь) – богословско-правовая школа в исламе. Среди мусульман Магриба
абсолютно преобладал и преобладает маликитский мазхаб.
2
«Ал-Мудаввана» – наиболее известная и авторитетная редакция основополагающего труда «Ал-Муватта’», принадлежащего эпониму маликитского мазхаба Малику ибн Анасу
(713–795). Этот труд представляет собой свод рассказов о жизни пророка Мухаммада (хадисов), высказывания и решения его сподвижников, сгрупированные по правовым темам.
3
Ал-‘Аййади, Мухаммад. Даур джами‘ ал-Каравийин фи таквин аш-шахсийа ас-сакафийа
ал-магрибийа ат-таклидийа (Роль университета ал-Каравийин в складывании традиционного марокканского культурного самоотождествления) // Махаттат фи та’рих ал-Магриб
ал-фикри ва-д-дини (Вехи интеллектуальной и духовной истории Марокко) / Под ред. Мухаммада ал-‘Аййади. Касабланка, 1996. C. 21. Сиди Халил ал-Джунди (ум. в 1365 или
1366 г.) – видный египетский богослов и правовед-маликит.
4
Подробнее см.: Ал-‘Умрани, Мухаммад. Джами‘ат ал-Каравийин фи ма байна 1914–1934.
Рисала джами‘ийа гайр маншура (Университет ал-Каравийин в 1914–1934 гг. Дисс. на соиск. уч. ст. д-ра университета [рукопись]) / Джами‘ат Мухаммад V. Куллийат ал-адаб ва-л‘улум ал-инсанийа. Рабат, 1988.С. 143–146.
5
Pennell C. R. Morocco since 1830. P. 177.
1
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
305
тации1, то есть университетских преподавателей-традиционалистов.
Однако в генеральной резиденции, насколько возможно судить по источникам, также не было единства в отношении будущего ведущих исламских заведений страны.
Хотя французские власти внешне отстранялись от реформирования
ал-Каравийин, заявляя, что оно «не занимает их в той степени, в какой
оно заботит марокканцев-мусульман»2, на деле среди колониальной элиты сформировались два подхода к университету. Первый из них, разделяемый ультраколониалистами и католическими миссионерами, мы можем
суммировать как непреклонный и сознательный отказ от поддержки исламского высшего образования с расчетом на то, что ал-Каравийин двинется «по пути погибели и исчезновения»3 и утратит привлекательность
для марокканцев4. Второй подход, близкий к идеям Лиотэ, основывался
на том, что преобразование ал-Каравийин важно, поскольку позволит
пресечь попытки самореформирования, исходящие из профессорскопреподавательской среды5.
Модернизируя высшее мусульманское образование Марокко, глава
администрации протектората в 1917 г. переподчинил эту сферу министерству вакфов. Также Лиотэ умножил вознаграждение фесских богословов-улама и стипендии студентов, привлекая их к сотрудничеству и
косвенно ограничивая свободу их самовыражения6. Эта политика дала
результаты: по свидетельству видного чиновника протектората П. Одино, под контролем генеральной резиденции студенческая корпорация алАл-Хаджви ас-Са‘либи, Мухаммад ибн ал-Хасан. Ал-Фикр ас-сами фи та’рих ал-фикх алислами (Возвышенное помышление об истории исламского законоведения). Т. 1. Медина,
1976. С. 247.
2
Ал-Ваззани, Мухаммад Хасан. Музаккарат хаййа ва-л-джихад. Ат-Та’рих ас-сийаси ли-лхарака ал-ватанийа ат-тахририйа ал-магрибийа (Воспоминания о жизни и священной борьбе. Политическая история марокканского патриотического освободительного движения).
Т. 1. Бейрут, 1982. С. 258.
3
Там же. С. 257.
4
Ат-Тази, Абд ал-Хади. Джами‘ ал-Каравийин. Ал-Масджид ва-л-джами‘а би мадинат Фас
(Соборная мечеть ал-Каравийин. Мечеть и университет в городе Фес). Т. 1. Бейрут, 1972.
С. 743.
5
Как выражались приверженцы этого подхода, «если мы не займемся его развитием, то оно
пойдет без нас и против нас» (цит. по: Ат-Тази, Абд ал-Хади. Джами‘ ал-Каравийин, т. 1.
С. 743). Также они опасались обвинений Франции в «желании уничтожить ислам» и выезда студентов на Восток, где они «соприкоснутся с подрывными идейными течениями и
даже с воздействием англичан». См. Ал-Ваззани, Мухаммад Хасан. Музаккарат хаййа ва-лджихад, т. 1.С. 259.
6
Ад-Дифали, Мухаммад ал-Ма‘руф. Ал-Каравийин ва-с-сира‘ат ас-сийасийа фи Магриб
ал-химайа (ал-Каравийин и политическая борьба в Марокко эпохи протектората) // Махаттат фи та’рих ал-Магриб ал-фикри ва-д-дини (Вехи интеллектуальной и духовной истории
Марокко). Под ред. Мухаммада ал-‘Аййади. Касабланка, 1996. С. 94–95.
1
306
В.В. Орлов
Каравийин 20-х гг. утратила прежние активность и энергию1, а реформаторские начинания Мухаммада ал-Хаджви и других сановников были
нейтрализованы.
В декабре 1920 г., по свидетельству французского офицера М. Леклерка, Лиотэ подвел итоги своих начинаний в докладе министерству
иностранных дел Франции. «Замысел протектората, – писал он, – это
страна … самоуправляющаяся при помощи своих собственных органов
под простым контролем европейской державы, которая, замещая ее во
внешнем представительстве, берет на себя управление ее армией, ее финансами, направляет ее экономическое развитие. Что преобладает в этом
замысле и характеризует его – это контроль, а не прямое управление»2.
Однако, как полагал резидент, склонность к прямому управлению не
только «категорически противоречит духу протектората», но и «таит в
себе самые серьезные опасности»3.
Опасения Лиотэ подтвердились в 1925 г., когда он был заменен в качестве военного губернатора маршалом Ф. Петэном, а в качестве гражданского администратора – Т. Стигом. Не вдаваясь здесь в причины заката авторитета Лиотэ, заметим, что Петэн был военным деятелем, чуждым интереса к Марокко. Стиг, напротив, хорошо знал Магриб и владел
искусством администрации, поскольку ранее успел послужить Франции
на постах губернатора Алжира и премьер-министра. Однако его жизненный опыт и мировоззрение диктовали прямо противоположный курс в
отношении алауитского двора4. Отныне, по определению советского
историка З.А. Ментешашвили, в Марокко «настал час жандармов и
солдафонов»5. Демонстративная мягкость Лиотэ по отношению к алауитской семье, его подчеркнутое уважение к марокканскому культурному
наследию и исламским традициям, гибкое и искусное маневрирование в
отношениях с племенными и религиозными вождями – все это было отставлено. Курс Стига оказался очень далек от завуалированной колониальной политики прежнего «патрона» протектората.
Odinot P. Le monde marocain. P., Marseilles, 1926. P. 152.
Цит. по: Leclerc M. Au Maroc avec Lyautey (mai 1921). P., 1927. P. 116.
3
«Было бы совершенной иллюзией думать, – пояснял свою мысль Лиотэ, – что марокканцы не отдают себе отчета в том, что они оттеснены от своих общественных дел. Они от
этого страдают и об этом говорят. Отсюда остается всего один шаг к тому, чтобы завтра они
стали подвержены внушениям отстаивать свои права, или же для враждебных настроений»
(цит. по: Leclerc M. Au Maroc avec Lyautey. P. 119–120).
4
Еще в бытность Лиотэ генеральным резидентом Стиг всемерно противодействовал его либеральной политике в Марокко. Об этом уже отставной резидент прямо высказался в 1926 г.
в речи при открытии Парижской соборной мечети. См.: Lyautey H. Paroles d’action. P. 374.
5
Ментешашвили З. А. Социальное развитие независимого Марокко. Традиции и современность. М., 1988. С. 54.
1
2
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
307
С первых дней пребывания в Марокко новый генеральный резидент
поставил перед колониальными службами задачу сделать из Марокко
«второй Алжир» и вместо того, чтобы «осуществлять контроль власти»,
организовать «власть контроля»1. По сравнению с хитроумием Лиотэ новая колониальная политика оказалась весьма заурядной. Вместо того
чтобы наладить более или менее равноправное сотрудничество с марокканской знатью, Стиг увеличил численность французских чиновников в
махзене. Как отмечал в своих мемуарах со слов старых марокканских
сановников король Хасан II, «к 1930 г. протекторат, как его задумал Лиотэ в 1920 г. – свободные обсуждения, тесное сотрудничество между марокканцами и европейцами, совместное обучение кадров, эмансипация и
т. д. – в сущности, стал фикцией»2.
Эти перемены решительно сказались и на отношении властей протектората к исламским образовательным учреждениям. Опубликование
16 мая 1930 г. «берберского дахира»3 сыграло ключевую роль в политизации университетских кругов Марокко и формировании в стенах учебных заведений салафитской4 и националистической оппозиции европейскому присутствию. Вполне очевидной реакцией колониальных властей
стали репрессии против «молодых каравийинцев» – студентов фесских
медресе, участвовавших в политических собраниях, являвшихся в состаBou Mhalli M. Le makhzen ou la gestion de la violence // Maroc. Signes de l’invisible / Dirigé
par J.-F. Clément P., 1990. P. 179.
2
Hassan II. The Challenge. P. 21.
3
Навязанный властями протектората султану Мухаммаду ибн Йусуфу указ (дахир) регламентировал судопроизводство в берберских районах. Согласно тексту дахира, в районах с
преобладанием берберского населения отправление правосудия изымалось из рук мусульманских судей (кади) и передавалось «судам обычного права» (джама‘ат), действующим
под контролем племенных вождей. Те, в свою очередь, подчинялись французским бюро
военной разведки. Одновременно в зонах проживания берберских племен вводилось судопроизводство по французскому уголовному праву и другие элементы культурной сегрегации арабов и берберов.
4
Термин салафийа (как и обозначаемые им понятия) многозначен, и единого общепризнанного подхода к нему не существует. Начиная с XIX столетия в пределах салафитского
направления общественной мысли возможно выделить две существенные смысловые оппозиции: 1) между консервативным и обновленческим салафизмом, а также 2) между умеренным и экстремистским (джихадистским). Консервативное крыло салафитов исходило и
исходит из желания «уберечь» ислам от современности, не допустить заимствований у неисламских обществ, вернуть развитие общины к эпохе Пророка (VII в.) вопреки логике
культурного и научно-технического развития окружающего мира. Для салафитов-консерваторов любая инновация абсолютно неприемлема как недозволенное «истинной верой»
новшество (бид‘а). Салафиты-обновленцы (ахл салафиййат ал-ислах), наоборот, воспринимали модернизацию как совместимую с ценностями ислама задачу и стремились к просвещению мусульман. Их «реформаторский» салафизм, характеризующийся открытостью
и либерализмом суждений, всегда был многолик и имел более широкий диапазон проявлений, чем у консерваторов.
1
308
В.В. Орлов
ве делегаций протеста в Генеральную резиденцию или распространявших листовки с критикой «берберской политики»1. Как свидетельствовал в своих мемуарах видный марокканский националист Мухаммад
Хасан ал-Ваззани, один из его родственников – студент Ибрахим алВаззани даже подвергался пыткам в ходе следствия о его «подрывной
деятельности»2, а выпускник ал-Каравийин ал-Хасан Абу ‘Аййад – один
из основателей марокканского национально-освободительного движения – был вынужден в 1936 г. тайно эмигрировать в Египет, где продолжал последовательную и жесткую критику «берберского дахира»3.
На протяжении 30-х гг. французские власти не раз принуждали Мухаммада ибн Йусуфа публично осуждать мусульманские университетские круги. Так, после фесской демонстрации студентов ал-Каравийин
против «берберского дахира» (18 июля 1930 г.) шерифский двор издал
послание, которое проповедники-хатибы оглашали в мечетях после пятничной молитвы. В нем в жестких выражениях осуждались оппозиционеры, которые превратили старинный университет в «гнездо забастовки» и «очаг смуты»4. А весной 1937 г. генеральный резидент О. Ногес
заставил совет алимов ал-Каравийин и городскую палату Феса принять
решение о том, что уставные порядки Марокканского блока национального действия5 посягнули на священный характер власти султана-халифа
и на политическую этику ислама. В итоге МБНД был распущен постановлением великого вазира Мухаммада ал-Мукри, обнародованным генеральным резидентом 18 марта 1937 г.6 Но наиболее явные репрессии
шерифского правительства против университетских салафитов-националистов развернулись в октябре 1937 г., когда французские войска впервые с 1912 г. вошли в старую часть Феса (медину), окружили комплекс
Ад-Дифали, Мухаммад ал-Ма‘руф. Ал-Каравийин ва-с-сира‘ат ас-сийасийа. С. 106.
Ал-Ваззани, Мухаммад Хасан. Музаккарат хаййа ва-л-джихад. Т. 3. С. 168–169.
3
Абу Аййад, ал-Хаджж ал-Хасан. Ал-Харака ал-ватанийа ва-з-захир ал-барбари. Лаун ахар
мин нашат ал-харака ал-ватанийа фи-л-харидж (Национальное движение и «берберский
дахир». Еще один оттенок деятельности национального движения за рубежом). Касабланка, 1979. С. 21.
4
Ал-Джарари, Абдаллах. Шазарат та’рихийа (Крупинки истории). Касабланка, 1976.
C. 190. Далее в послании недовольные именовались «кучкой не достигших совершеннолетия юнцов», стремящихся превратить мечети в «дома пристрастий и соблазна». АлДжарари, Абдаллах. Шазарат та’рихийа. С. 192.
5
Марокканский блок национального действия (МБНД) – первая салафитско-националистическая структура в Марокко, созданная в 1930 г. Аллалем ал-Фаси и рядом его сторонников под названием «Аз-Завийа» (Обитель). В 1932 г. «Аз-Завийа» и ее провинциальные
филиалы приняли общее название МБНД. Среди «преступных» уставных порядков МБНД
числились принятие его членами присяги на Коране, название «Аз-Завийа» и наименование А. ал-Фаси вождем (аз-за‘им).
6
Benhlal M. Le collège d’Azrou. P. 345–346; Julien Ch.-A. L’Afrique du Nord en marche. Nationalismes musulmans et souverainété française. Vol. 1–2. Tunis, 2001. Т. 1. P. 247.
1
2
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
309
мечети ал-Каравийин, дождались окончания соборной молитвы и, выпустив правоверных на улицы, задержали 650 сторонников МБНД, пытавшихся после проповеди обратиться с воззванием к собравшимся и
провести свое собрание в молитвенном зале1. Более сотни из них был
арестованы и осуждены на месяц исправительных работ, а их лидеры
высланы из страны2.
Ответственность за описанные выше гонения, подготовленные и проведенные французской администрацией, Мухаммад ибн Йусуф вынужденно брал на себя. Однако участие двора в осуждении и критике преподавателей ал-Каравийин отнюдь не помешало последним относиться к
монархии с симпатией и сочувствием. Более того, при любой возможности двор старался содействовать интеллектуалам-оппозиционерам и
защищать дело мусульманского образования в Марокко. Так, еще в феврале 1930 г. султан выступил инициатором реформы ал-Каравийин, для
чего созвал комиссию под руководством великого вазира и в составе
председателя апелляционного суда Ибн ал-‘Араби ал-‘Алауи, представителя великого вазира Мухаммада ал-Хаджви, а также представителя генеральной резиденции Мухаммада ал-Ма‘амури3. Комиссия выработала
новый распорядок обучения и финансирования, одобренный двором и
утвержденный султанскими дахирами от 1931 и 1933 г.
В пореформенном ал-Каравийин устанавливался срок обучения алима в 12 лет, распределенный на три этапа обучения, создавались два основных отделения (религиозное и литературное), в учебный план вводились естественнонаучные предметы, а традиционный порядок выдачи
иджаз4 заменялся европейской экзаменационной системой. Но наиболее
существенные перемены произошли в финансировании ал-Каравийин.
Если в университетской системе XVII–XIX вв. алим-преподаватель
пользовался относительной автономией, а его жалованье формировалось
из средств добровольных пожертвований (вакфов, хабусов), подношений
Луцкая Н.С. Очерки новейшей истории Марокко. М., 1973. С. 211.
Аллал ал-Фаси был отправлен в Габон, откуда смог вернуться только в 1946 г., но в 1947 г.
снова покинул Марокко, укрывшись от французских властей в Каире, и окончательно поселился на родине после достижения независимости. Мухаммад Хасан ал-Ваззани был
принудительно поселен в стойбище Итзер (Западная Сахара), где отбывал ссылку до 1946 г.
См. Ланда Р.Г. Марокко: сопротивление режиму протектората // История Востока: В 6 т. /
Под ред. Р.Б. Рыбакова, Л.Б. Алаева, В.Я. Белокреницкого и др. Т. 5. Восток в новейшее
время (1914–1945 гг.). М., 2006. С. 239; Belouchi B. Portraits d’hommes politiques du Maroc.
Casablanca, 2002, p. 31–38; Brouksi L. Makhzénité et modernité. Révolution tranquille d’un Roi.
2-ème éd. Rabat, 2002. P. 131.
3
Hassan II. The Challenge. P. 20.
4
Иджаза – письменное разрешение ученику от наставника самому преподавать изученные
дисциплины; своеобразный аналог диплома об образовании в средневековой арабо-мусульманской традиции передачи знания.
1
2
310
В.В. Орлов
(хадайа) и подарков (сил‘ат), то с 1931 г. профессоры и преподаватели
ал-Каравийин начали получать от государства ежемесячную и ранжированную заработную плату1.
Как только предложения комиссии обрели юридическую силу, в
алимских кругах Феса и других городов возникло брожение. Если салафитски настроенные студенты безоговорочно выступили за реорганизацию, то видные преподаватели-традиционалисты 1930-х гг. (Ахмад ибн
ал-Хаййат, Ахмад ибн ал-Джилали, ал-Фатими аш-Шарарди и Абд алХайй ал-Каттани) отнеслись к реформе настороженно. Одни из них квалифицировали перемены как «недозволенное нововведение» (бид‘а)2.
Другие отвергали вмешательство султанской администрации (махзена) и
протестовали против проведения реформы образования силами чиновников3. Третьи обращали внимание на то, что реформы в университете
вызвали понимание у французских властей, и требовали от двора оправданий «колониальной затеи»4.
Наконец, как это часто случается в арабском мире, реформаторское
начинание султана приобрело личностное измерение. В 1931 г. Мухаммад ибн Йусуф отстранил от должности двух противников реформы –
председателя Ученого совета ал-Каравийин Абдаллаха ал-Фадили и
главного инспектора университета ал-‘Араби ал-Хариши. Вместо них
были назначены губернатор Марракеша Мулай Мубарак ал-‘Алауи и его
заместитель ал-Хаджж Ахмад Абу Ситта (Бусетта). Это решение вызывало в 1931–1933 гг. осуждение со стороны как алимов, так и студентов.
Оно задело университетскую автономию и пробудило местнические
чувства фесцев5. В итоге султану удалось избежать столкновений в уни1
Ал-‘Аййади, Мухаммад. Даур джами‘ ал-Каравийин. С. 23. Централизация финансирования религиозных учреждений была продолжена Мухаммадом ибн Йусуфом в дахире
1948 г. Этот указ упорядочивал деятельность культовых зданий и объявлял все марокканские мечети, обители-завийи и святилища мурабитов хабусным имуществом под управлением султанского министерства хабусов.
2
Ад-Дифали, Мухаммад ал-Ма‘руф. Ал-Каравийин ва-с-сира‘ат ас-сийасийа. С. 108.
3
Ал-‘Аййади, Мухаммад. Даур джами‘ ал-Каравийин. С. 22.
4
Свет на интересы Генеральной резиденции к султанским реформам проливает труд
П. Марти «Марокко завтрашнего дня». В нем этот колониальный деятель пояснял, что реформа сулила сосредоточение научных кадров в Фесе и преодоление традиционного для
Марокко полицентризма ученой традиции, усложнявшего надзор за исламскими деятелями. К тому же превращение ал-Каравийин в ведущий научный центр отвратило бы алимов
от поездок на Восток и знакомства с враждебными Франции идеями. Marty P. Le Maroc de
demain. P., 1925. Р. 66.
5
Насильственно внедренное руководство ал-Каравийин было связано с пашой Марракеша
Тихами ал-Глави, настроенным про-французски. Поэтому фесские преподаватели-традиционалисты не без оснований полагали, что за переменами в ал-Каравийин стоит сам алГлави, а их целью является смягчение оппозиционного духа в университете руками марракешских «дрессировщиков». – Ад-Дифали, Мухаммад ал-Ма‘руф. Ал-Каравийин ва-с-
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
311
верситете только за счет создания поста ректора университета (мудир
ал-джами‘а). Он был предоставлен компромиссной фигуре – Мухаммаду ал-Фаси. Этот салафит, выходец из старинного фесского рода и родственник Аллала ал-Фаси, разделял стремление султана к модернизации
университета, что привлекло на сторону двора и салафитов-националистов также и фесские студенческие ассоциации. В то же время Мухаммад ал-Фаси как богослов старой школы был авторитетен среди уламапочвенников – поклонников марокканской самобытности и вековых традиций.
Разнообразные коллизии между колониальными властями, алимами-салафитами и шерифским двором разворачивались в 1930-х гг. и на
почве реформирования школьного образования. Развитие марокканской школы не случайно превратилось в стратегическое направление
сотрудничества алауитского трона и салафитской оппозиции. Интерес
Мухаммада ибн Йусуфа к этой сфере был связан с воспитанием его
собственных детей. Старший сын султана Мулай Хасан1 родился в
1929 г. и получил классическое мусульманское образование в пределах
дворца2. В 1939 г. Мулай Хасан был отправлен в элитарный коллеж
Рош во Франции, но начало мировой войны заставило принца вернуться в Марокко и с 1942 г. продолжить учебу в Шерифском коллеже под
руководством профессора М. Дюваля. В классе ему составляли компанию 12 детей из шерифских и махзенских семейств. Завершив бакалавриат в 1947 г., Мулай Хасан поступил на факультет права в университет Бордо, в котором получил степень лиценциата (1951), а окончил
занятия со степенью доктора права (1952)3. Сходный путь прошли его
брат Мулай Абдаллах (род. в 1935 г.) и сестры, образованием которых
занимался видный алим-реформатор Мухаммад ибн ал-Араби ал‘Алауи.
Намерения султана противостоять политике Франции в сфере образования хорошо прослеживаются на примере усилий двора и властей
протектората по организации школьного дела в 1930–1950-х гг. После
издания «берберского дахира» Генеральная резиденция перестала открывать новые школы для детей марокканской знати: последняя из них
начала свою деятельность в 1929 г. Единственным же в Марокко средним учебным заведением, которое было основано после 1930 г., стал мусира‘ат ас-сийасийа. С. 108.
1
Будущий король Хасан II (1961–1999).
2
«Я изучил исламское вероучение, – вспоминал Хасан II, – еще до того, как моему наставнику Си Мухаммаду ал-Акасби было препоручено мое воспитание. Я рассказывал ему –
часто в присутствии моего отца – аййаты Корана». – Hassan II. The Challenge. P. 22.
3
Julien Ch.-A. L’Afrique du Nord en marche. T. 1. P. 74.
312
В.В. Орлов
сульманский коллеж «Сиди Мухаммад» в Марракеше, открытый в
1937 г.1. Среднее образование в 1937 г. по всей стране давали всего 37 городских и 44 сельских школы2. Также под эгидой протектората функционировало 19 школ для девочек, которые сосредоточивались лишь на
привитии навыков ведения домашнего хозяйства3. Более того, как отмечал Хасан II, только начиная с 1933 г. марокканцы смогли сдавать экзамены на степень бакалавра в собственной стране4. К тому же школьная
политика французских властей после 1930 г. носила более отчетливый
антиисламский характер, чем в первые десятилетия протектората. В районах проживания берберских племен на протяжении 1930–1940-х гг. закрывались коранические школы, ограничивалась свобода обучения в
мечетях, а в племенах развернули свою деятельность католические миссионеры5. В созданных колонизаторами франко-берберских школах
(особенно в крупнейшей из них – Берберском коллеже в г. Азру) изучение арабского языка с начала 30-х гг. находилось под фактическим запретом6.
Перед лицом подобного курса французской администрации Мухаммад ибн Йусуф всемерно поддерживал деятельность «свободных школ»
(ал-мадарис ал-хурра), основанных салафитами в 20-х гг. с целью ограничить внедрение чуждого марокканцам образа жизни и ослабить угрозу
культурной ассимиляции7. Само название этих школ указывало на возможность получать традиционное исламское образование вне французского контроля. Однако эти школы отличались от обычных коранических
учебных заведений. Их учебные планы, модернизированные алимамиреформаторами, предусматривали как религиозные, так и научные дисциплины. Наряду с Кораном, хадисами, основами исламской этики (ахлак) и историей исламской общины в них преподавалась география, маHassan II. The Challenge, p. 26; Pennell C.R. Morocco since 1830. P. 228.
Halstead J.P. Rebirth of a Nation. P. 106.
3
Как удалось подсчитать по колониальной статистике российскому экономисту В.А. Мельянцеву, в конце 40-х годов не более 6–7% марокканских детей соответствующего возраста обучались в начальной школе. Мельянцев В.А. Экономический рост стран Магриба. М.,
1984. С. 167. Наши подсчеты по данным, приводимым Хасаном II в его автобиографическом сочинении «Вызов» (Hassan II. The Challenge. P. 20, 34, 100) дают сходные результаты:
если принять численность марокканских детей школьного возраста за 1,6–2 млн, то, по
самым оптимистичным оценкам, образование всех уровней едва ли получали 7–8% марокканцев.
4
Hassan II. The Challenge. P. 26.
5
Луцкая Н. С. Очерки. С. 201; Ментешашвили З.А. Социальное развитие. С. 61.
6
Hassan II. The Challenge, p. 26; Benhlal M. Le collège d’Azrou. P. 159.
7
Damis J. Early Moroccan Reactions to the French Protectorate: the Cultural Dimension // Humaniora Islamica. An Annual Publication of Islamic Studies and the Humanities / Ed. by H.W.
Mason, R.L. Nettler, J. Waardenburg. Vol. 1. The Hague, P., 1974. P. 30.
1
2
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
313
тематика и даже основы естественных наук1.
Начинание алимов-реформаторов повсеместно пользовалось успехом у населения. По сведениям колониального чиновника П. Марти, в
1920-х гг. эти школы посещали в Рабате не менее четверти, а в Фесе – не
менее 1/5 детей школьного возраста, и наполняемость классов была высокой, за исключением «свободных школ» Касабланки2. В целом же к
1930 г. в Марокко было создано более 30 «свободных школ», причем
26 из них были открыты в 1921–1925 гг. Общее число учащихся, зачисленных в «свободные школы» в середине 1920-х гг., достигало 1,5–
2 тыс. Этот показатель отнюдь не представляется малым, если учесть,
что число детей-мусульман, посещавших школы протектората, в это
время не превышало 6 тыс.3 Хотя программы «свободных школ» нельзя
назвать салафитскими или националистическими, их воздействие на
общественное сознание было таковым. Не будет преувеличением утверждать, что преподаватели и студенты ал-Каравийин готовили кадры
для городских антиевропейских движений 30-х гг.4 Во всяком случае,
ветеран освободительной борьбы Мухаммад ибн Хашим ал-‘Алауи в
своих воспоминаниях отмечал, что благодаря нравственным установкам
алимов «свободные школы» стали «местами для собраний ячеек структуры, о которой не объявлялось вслух, и казармами для воспитания поколений борьбы»5.
С тем, чтобы придать неформальному движению «свободных школ»
должный авторитет, султан самолично открыл в 1942 г. две коранические
школы с обновленной программой в Фесе и Касабланке, а также создал
Шерифский коллеж в Рабате, открывший свои двери 20 января 1942 г.6
Кроме того, Мухаммад ибн Йусуф в 1945 г. основал в Рабате школу для
дочерей знати7, занялся продвижением «свободных школ» для девочек и
Brown K.L. People of Salé: Tradition and Change in a Moroccan City, 1830–1930. Manchester,
1976. P. 82; Halstead J.P. Rebirth of a Nation. P. 278–280; Munson H., Jr. Religion and Power in
Morocco. New Haven (Conn.); L., 1993. P. 102–103.
2
Цит. по: Benhlal M. Le collège d’Azrou. P. 86.
3
Damis J. Early Moroccan Reactions. P. 16.
4
Историки Магриба нередко видели в «свободных школах» порождение салафийи (см.:
Halstead J.P. Rebirth of a Nation. P. 161–165). На современном уровне знаний этот тезис
можно поставить под сомнение. Некоторые из основателей «свободных школ» были салафитами, другие же отдавали дань исламско-патриотическому воспитанию, но делали акцент на современных знаниях и навыках.
5
Ал-‘Алауи, Мухаммад ибн Хашим. Мин вира’ ас-судуд, ау ал-харака ал-ватанийа би Фас
санат 1937 ва санат 1944 (Из-за преград, или национальное движение в Фесе в 1937–
1944 гг.). Изд. 2-е. Каир, 1980. С. 54.
6
Hassan II. The Challenge, p. 26; Benhlal M. Le collège d’Azrou. P. 89.
7
Pennell C.R. Morocco since 1830, p. 274. В 1945 г. всего 12 девочек-мусульманок поступили в школу в Рабате, но на следующий год в средних школах Марокко их обучалось уже
1
314
В.В. Орлов
сделал крупные дарения книг общественным библиотекам. В результате
численность учеников «свободных школ» в 1955 г. составляла 23 тыс., а
в 1956 г. – уже 38 тыс. человек, при том что среднее образование на арабском языке давали еще и государственные учебные заведения1.
Организация, структура и программирование обучения как школьных, так и высших учебных заведений с первых лет протектората оказались ареной напряженной борьбы за ценности и мироощущение
следующих поколений марокканцев. Здесь ярко проявилась разница
подходов к образованию, исповедуемых султанской администрацией
и колониальными кругами. Султанский двор был вынужден мириться
с неформальным господством Франции, в силу чего стремился к укреплению традиционных основ монархии и воспитанию марокканской
молодежи в патриотическом духе. Генеральная резиденция старалась
взять под контроль традиционную исламскую ученость, провести политику сегрегации берберского образования, а также создать в Марокко прослойку европеизированной и лояльной Парижу элиты. В итоге в
многолетней позиционной борьбе против колониальных властей Мухаммаду ибн Йусуфу удалось сохранить образовательные традиции и
культуру передачи знаний, сложившиеся в Марокко до протектората.
Это обстоятельство, в свою очередь, позволило марокканскому государю сфокусировать на себе религиозно-политический заряд оппозиции французскому присутствию, придать монархии дополнительную
легитимность и сделать союз двора и салафитски настроенных служителей ислама неотъемлемой частью национально-освободительного
движения.
Список литературы
Видясова М.Ф., Орлов В.В. Политический ислам в странах Северной Африки.
История и современное состояние. М., 2008. [Politicheskij islam v stranah Severnoj
Afriki. Istorija i sovremennoe sostojanie. M., 2008].
Ланда Р.Г. Марокко: сопротивление режиму протектората // История Востока: В 6 т. / Под ред. Р.Б. Рыбакова, Л.Б. Алаева, В.Я. Белокреницкого и др. Т. 5.
Восток в новейшее время (1914–1945 гг.). М., 2006. [Marokko: soprotivlenie rejimu
protektorata // Istorija Vostoka: v 6 t. / Pod. red. R.B. Rybakova, L.B. Alajeva, V.Ja.
Belokrenickogo i dr. T. 5. Vostok v novejshee vremja (1914–1945 gg.). M., 2006].
193, а в 1947 г. – 7 тыс. В 1949 г. первая марокканка получила диплом бакалавра. Daoud Z.
Féminisme et politique au Maghreb. Casablanca, 1993. P. 246.
1
В 1952 г. в Марокко действовало 14 государственных школ с 866 учениками, а всего к
1950 г. на арабском языке обучалось 150 тыс. детей. «Мой отец, – писал Хасан II, – желал,
чтобы их было хотя бы в два раза больше, но средств не хватало, а его пожеланиям постоянно мешали те, кто нами правил». Hassan II. The Challenge. P. 20–21.
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
315
Луцкая Н.С. Очерки новейшей истории Марокко. М., 1973. [Ocherki novejshej
istorii Marokko. M., 1973].
Максименко В.И. Интеллигенция в странах Магриба (идеи и тенденции). М.,
1980. [Intelligencija v stranah Magriba (idei i tendencii). M., 1980].
Мельянцев В.А. Экономический рост стран Магриба. М., 1984. [Ekonomicheskij
rost stran Magriba. M., 1984].
Ментешашвили З.А. Социальное развитие независимого Марокко. Традиции
и современность. М., 1988. [Social’noe razvitie nezavisimogo Marokko. Tradicii i
sovremennost’. M., 1988].
Сапронова М.А. Этнический фактор в странах Магриба (Марокко, Тунис, Алжир) // Конфликты на Востоке: этнические и конфессиональные / Под ред.
А.Д. Воскресенского. М., 2008. [Etnicheskij faktor v stranah Magriba (Marokko,
Tunis, Aljir) // Konflikty na Vostoke: etnicheskie i konfessional’nye / Pod red.
A.D. Voskresenskogo. M., 2008].
Belouchi B. Portraits d’hommes politiques du Maroc. Casablanca, 2002.
Benhlal M. Le collège d’Azrou. La formation d’une élite berbère civile et militaire
au Maroc. P., 2005.
Bou Mhalli M. Le makhzen ou la gestion de la violence // Maroc. Signes de
l’invisible / Sous dir. J.-F. Clément P., 1990.
Brouksi L. Makhzénité et modernité. Révolution tranquille d’un Roi. 2-ème éd.
Rabat, 2002.
Brown K.L. People of Salé: Tradition and Change in a Moroccan City, 1830–1930.
Manchester, 1976.
Catroux G. Lyautey le Marocain. P., 1952.
Damis J. Early Moroccan Reactions to the French Protectorate: the Cultural
Dimension // Humaniora Islamica. An Annual Publication of Islamic Studies and the
Humanities / Ed. by H.W. Mason, R.L. Nettler, J. Waardenburg. Vol. 1. The Hague,
P., 1974.
Daoud Z. Féminisme et politique au Maghreb. Casablanca, 1993.
Eickelman D.F. Knowledge and Power in Morocco. Princeton, 1985.
Halstead J.P. Rebirth of a Nation: the Origins and Rise of Moroccan Nationalism,
1912–1944. Cambrige (Mass.), 1967.
Hassan II. The Challenge. The Memoirs of King Hassan II of Morocco / Transl.
A. Rhodes. L., 1978.
Julien Ch.-A. L’Afrique du Nord en marche. Nationalismes musulmans et
souverainété française. Vol. 1–2. Tunis, 2001.
Leclerc M. Au Maroc avec Lyautey (mai 1921). P., 1927.
Lyautey H. Paroles d’action. Madagascar, Sud-Oranais, Oran, Maroc (1900–1926).
Pref. de L. Barthou. 2e éd. P., 1938.
Marty P. Le Maroc de demain. P., 1925.
316
В.В. Орлов
Maurois A. Lyautey. P., 1931.
Munson H., Jr. Religion and Power in Morocco. New Haven (Conn.). L., 1993.
Odinot P. Le monde marocain. P., Marseilles, 1926.
Pennell C.R. Morocco since 1830. A History. L., 2000.
Rivet D. Ecole et colonisation au Maroc: la politique de Lyautey au début des
années 20 // Cahiers d’histoire. P., 1976. № 1–2.
Rivet D. Lyautey et l’institution du Protectorat français au Maroc (1912–1926).
Vol. 1–3. P., 1988.
Le Tourneau R. Evolution politique de l’Afrique du Nord musulmane, 1920–1961.
P., 1962.
Venier P. Lyautey et l’idée de protectorat de 1894 à 1902: genèse d’une doctrine
coloniale // Revue française d’histoire d’Outre-Mer. P., 1991. Vol. 78. № 293.
Абу Аййад, ал-Хаджж ал-Хасан. Ал-Харака ал-ватанийа ва-з-захир ал-барбари.
Лаун ахар мин нашат ал-харака ал-ватанийа фи-л-харидж (Национальное движение и «берберский дахир». Еще один оттенок деятельности национального движения за рубежом). Касабланка, 1979. [Nacional’noe dvijenie i “berberskij dahir”. Esche
odin ottenok dejatel’nosti nacional’nogo dvijenija za rubejom. Kasablanka, 1979].
Ал-‘Аййади, Мухаммад. Даур джами‘ ал-Каравийин фи таквин аш-шахсийа
ас-сакафийа ал-магрибийа ат-таклидийа (Роль университета ал-Каравийин в
складывании традиционного марокканского культурного самоотождествления)
[Rol’ universiteta al-Karavijin v skladyvanii tradicionnogo marokkanskogo kul’turnogo
samootojdestvlenija] // Махаттат фи та’рих ал-Магриб ал-фикри ва-д-дини (Вехи
интеллектуальной и духовной истории Марокко) / Под ред. Мухаммада ал‘Аййади. Касабланка, 1996. [Vehi intellektual’noj i duhovnoj istorii Marokko / Pod
red. Muhammada al-Ayyadi. Kasablanka, 1996].
Ал-‘Алауи, Мухаммад ибн Хашим. Мин вира’ ас-судуд, ау ал-харака алватанийа би Фас санат 1937 ва санат 1944 (Из-за преград, или Национальное движение в Фесе в 1937–1944 гг.). Изд. 2-е. Каир, 1980. [Iz-za pregrad, ili Nacional’noje
dvijenie v Fese v 1937–1944 gg. Izd. 2-e. Kajir, 1980].
Ал-Ваззани, Мухаммад Хасан. Музаккарат хаййа ва-л-джихад. Ат-Та’рих ассийаси ли-л-харака ал-ватанийа ат-тахририйа ал-магрибийа (Воспоминания о
жизни и священной борьбе. Политическая история марокканского патриотического освободительного движения). Т. 1–4. Бейрут, 1982. [Vospominanija o jizni i
svjaschennoj bor’be. Politicheskaja istorija marokkanskogo patrioticheskogo
osvoboditel’nogo dvijenija. T. 1–4. Bejrut, 1982].
Ал-Джарари, Абдаллах. Шазарат та’рихийа (Крупинки истории). Касабланка, 1976. [Krupinki istoriji. Kasablanka, 1976].
Ад-Дифали, Мухаммад ал-Ма‘руф. Ал-Каравийин ва-с-сира‘ат ас-сийасийа
фи Магриб ал-химайа (ал-Каравийин и политическая борьба в Марокко эпохи
протектората) [Al-Karavijin i politicheskaja bor’ba v Marokko epohi protektorata] //
Образовательная политика султанского двора и французской администрации
317
Махаттат фи та’рих ал-Магриб ал-фикри ва-д-дини (Вехи интеллектуальной и
духовной истории Марокко) / Под ред. Мухаммада ал-‘Аййади. Касабланка,
1996. [Vehi intellektual’noj i duhovnoj istorii Marokko / Pod red. Muhammada alAyyadi. Kasablanka, 1996].
Ат-Тази, Абд ал-Хади. Джами‘ ал-Каравийин. Ал-Масджид ва-л-джами‘а би
мадинат Фас (Соборная мечеть ал-Каравийин. Мечеть и университет в городе
Фес). Т. 1–3. Бейрут, 1972. [Sobornaja mechet’ al-Karavijin. Mechet’ i universitet v
gorode Fes. T. 1–3. Bejrut, 1972].
Ал-‘Умрани, Мухаммад. Джами‘ат ал-Каравийин фи ма байна 1914–1934. Рисала джами‘ийа гайр маншура (Университет ал-Каравийин в 1914–1934 гг. Дисс.
на соиск. уч. ст. д-ра университета [рукопись]) [Universitet al-Karavijin v 1914–
1934 gg. Diss. na soisk. uch. st. d-ra universiteta (rukopis’)] / Джами‘ат Мухаммад
V. Куллийат ал-адаб ва-л-‘улум ал-инсанийа. Рабат, 1988.
Ал-Хаджви ас-Са‘либи, Мухаммад ибн ал-Хасан. Ал-Фикр ас-сами фи та’рих
ал-фикх ал-ислами (Возвышенное помышление об истории исламского законоведения). Т. 1–2. Медина, 1976. [Vozvyshennoje pomyshlenie ob istorii islamskogo
zakonovedenija. T. 1–2. Medina, 1976].
Б. Стора
ИСТОРИИ АЛЖИРСКОЙ ВОЙНЫ
Ощущение, которое возникает сегодня в связи с Алжирской войной, – это ощущение выхода из состояния забвения, причем в обеих странах. Это имеет отношение к историческому изучению данной темы. Сначала имело место исследование памяти. Это была задача первостепенной важности: ведь только сознательное присвоение памяти в ее разнообразных модификациях позволяет
признать прошлое прошлым, т.е. не переживать его как настоящее. И в этом
смысле работа историка над алжирской тематикой отнюдь не лишена определенного катарсического эффекта. Этот трудный анализ позволяет увидеть, как
функционирует, с одной стороны, память, с другой – забвение, с одной стороны,
знание, с другой – незнание; как могут сосуществовать общая история и одновременно отказ признавать другого.
Ключевые слова: Франция, Алжир, историография, Алжирская война
Выход из-под спуда
Многие годы колониальные войны, которые вела Франция (особенно
в Индокитае, а затем – в Алжире), представали в коллективном воображаемом в виде серии эпизодов, выдержанных в черных тонах, что было
своего рода автаркическим их воссозданием, учитывающим лишь свидетельства участников: ему как будто не хватало воздуха. Вместе с тем этот
образ отличался замечательным единством – формальным, скрываемым,
подавляемым. Казалось бы, после окончания этих войн можно было
ожидать начала новой войны – войны виновности с образами и словами
с целью напомнить о несправедливо погибших людях. Но этого не случилось. Главной заботой послевоенного периода стала не академическая
точность или сохранение памяти, а срочность и эффективность: Алжиру
нужно было строить общество, залечивать раны, Франции − не поддаваться ностальгии по утраченной земле. И лишь много позже историки и
исследователи смогли предпринять работу памяти – сортируя воспоминания, пытаясь установить факты, дать объяснения.
Свидетельства этой войны
Спустя пятьдесят лет после окончания войны в Алжире вопрос стоит,
таким образом, не о продолжении замалчивания и не о том, чтобы мазать
Бенжамен Стора, профессор университета Париж-XIII.
Истории Алжирской войны
319
все черным цветом, а о том, чтобы заново, при свете дня, разработать
адекватные формы историописания и репрезентации этой войны. Наряду с мемуарными сочинениями, написанными непосредственными
участниками конфликта, сегодня существуют также рассказы, созданные
историками и повествующие − без прикрас и желания морализировать –
о последних годах Алжирской войны, между 1945 и 1962 гг. Большое
количество работ об этой войне дружными рядами вышло в свет с 1999
по 2003 г. – в период между сороковой годовщиной независимости Алжира и Годом Алжира во Франции, которым стал 2003-й. В этой веренице публикаций можно видеть живую историю, которая строится на наших глазах, производя дискурсы, подчиняющиеся или же, наоборот,
восстающие против идеологических принуждений момента; историю,
которая постепенно избавляется от анестезирующего прессинга и обогащается за счет введения в оборот новых документов. На смену свидетельству участника событий, рассказывающего о своей борьбе или пытающегося ее оправдать а posteriori, постепенно приходят «отстраненные», обобщающие работы. Но этот сдвиг происходит медленно;
параллельно продолжают выходить обвинительные речи, мемуары, автобиографии и всевозможные свидетельства. До сих пор раздается немало как мужских, так и женских голосов, рассказывающих о трагедии
и жестокости Алжирской войны. Высшие офицеры и простые солдаты,
«черноногие» (франко-алжирцы) и алжирские боевики, политические
деятели всех мастей – именно они господствуют на издательском рынке,
активно публикуя автобиографии и мемуары, памфлеты и панегирики,
лубочные картинки и фотографии, снятые крупным планом. Свирепые
стычки, трогательные описания… среди которых иногда попадаются
рассказы достаточно высокого уровня.
Так, Андре Россфельдер в книге «Одиннадцатая заповедь» рассказывает о своей позиции в поддержку сохранения Алжира в составе Франции − при том, что он был близким другом Альбера Камю1. Его свидетельство является ценным источником для воссоздания ментальностей
алжирских европейцев того времени. По другую сторону, в лагере сторонников независимости, находится Даниэль Тимсит, сын раввина из
алжирского города Константина, рассказывающий в своей потрясающей
книге «Барочная сюита» о том, как он попал в ряды Фронта национального освобождения2. Луизетта Игилахриз в книге «Алжирка» описывает
свой боевой путь и то, как она стала жертвой пыток3. Ее автобиография
1
2
3
Rossfelder A.. Le onzième commandement. P., 2000.
Timsit D. Suite baroque. Saint Denis, 1999.
Ighilahrize L. Algérienne. P., 2001.
320
Б. Стора
символична с точки зрения болезненной истории франко-алжирских отношений. А вот генерал Оссаресс в своих мемуарах под названием
«Спецслужбы: Алжир, 1955–1957» дает жизнеописание, которое можно
расценить как апологию преступлений, совершенных во время войны в
Алжире1. Продолжают выходить воспоминания призывников, служивших в Алжире: это и Морис Матеос-Руис с его текстом «Светит солнце»2,
и Робер Леви с его «Кабильскими олеандрами»3, и Альфонс Жорже с его
«Дневником семинариста в Алжире»4, и Жан-Пьер Гэльбро с его сочинением «По ту сторону сухой долины»5, и, наконец, Жерар Фукс с его воспоминаниями «Алжир, погребенная память»6. Все они свидетельствуют
о том, что годы, проведенные на алжирской земле, стали самыми насыщенными годами их жизни. В строгой и сдержанной манере они повествуют об исторических событиях, больших и малых, драмах и комичных ситуациях, моральном выборе солдата и упоении схваткой бесстрашного бойца. Так, например, Патрик Ротман в своей работе «Близкий
враг»7 собрал ужасающие свидетельства бессмысленной жестокости
солдат, бесчинств военных, долгое время остававшихся неизвестными.
Голоса противников Алжирской войны раздаются со страниц работ таких авторов, как Дениз и Робер Барра «Алжир-1956: Белая книга
репрессий»8, или Сильвен Булук «Французские анархисты перед лицом
колониальных войн»9. В автобиографиях алжирских националистов, таких как «Страна свободных людей» Али Замума10 или «Жизнь стоя» Мохаммеда Харби11, с большой тактом рассказывается о политическом прошлом активистов, работавших на алжирских сепаратистов.
Исторические исследования
В области исторических исследований происходит смена интересов,
появляются новые поколения исследователей, выходят в свет замечательные диссертации – например, диссертация Сильви Тено «Странное
правосудие: судьи и магистраты во время Алжирской войны»12 или рабоAussaresses, Gal. Services spéciaux Algérie, 1955–1957. P., 2001.
Matéos-Ruiz M. Le soleil brille. Biarritz, 2002.
3
Lévy R. Les Lauriers-Roses de Kabylie. P., 2003.
4
Georger A. Journal d’un séminariste en Algérie. P., 2003.
5
Gaildraud J-P. Au-delà de l’oued. Limoges, 2000.
6
Fuchs, Gérard. Algérie, une mémoire enfouie. P., 2003.
7
Rotman P. L’ennemi intime. P., 2002.
8
Barrat D. et R. Algérie 1956, Livre blanc sur la répression. Montpellier, 2001.
9
Boulouque S. Les anarchistes français face aux guerres coloniales. P., 2003.
10
Zamoum А. Le pays des hommes libres. P., 1999.
11
Harbi M. Une vie debout. P., 2001.
12
Thénault S. Une drôle de justice, les magistrats dans la guerre d’Algérie. P., 2001.
1
2
Истории Алжирской войны
321
та Рафаэллы Бранш «Пытки и армия в годы войны в Алжире»1. В 1999 г.
в Сорбонне прошла большая конференция в честь Шарля Робера Ажерона, материалы которой были опубликованы под названием «Война в Алжире в зеркале деколонизационных процессов во Франции»2. В этих текстах ученые стараются выявить, понять репрессивные процессы, запущенные колониальным государством; они пытаются измерить колебания
общественного мнения и представить множественность мотиваций, вначале благоприятствовавших присоединению Алжира к Франции, а впоследствии – отделению его от нее; они начинают заниматься социальной
и культурной историей войны. И в этом смысле чем дальше отстоит от
нас Алжирская война, тем лучше мы видим ее сложный и многомерный
характер. Этот аспект отчетливо прослеживается в многочисленных публикациях университетских преподавателей, историков, в числе которых
Жан-Шарль Жоффре и Морис Ваисс («Военные и партизаны во время
Алжирской войны»)3, Жан-Шарль Жоффре («Солдаты в Алжире»)4, Жак
Фремо («Франция и Алжир в войне»)5, Ги Первилле («Понять Алжирскую войну»)6, Венсан Киви («Погибшие солдаты ОАС»)7 или, в конце
концов, Бенжамен Стора, автор работы «Алжирские призывники»8.
Спустя пятьдесят лет в результате кропотливой работы историков за
категоричными фронтальными позициями сторонников и противников
французского Алжира − в том виде, в каком они оформились в общих
чертах после 1962 г., − начинает мало-помалу проступать множественность мотиваций и интересов. Таким образом, Алжирская война, этот
мрачный период национального самосознания, постепенно выходит из
зоны бушующих страстей и коллективной травмы и становится объектом изучения историка. Молодые поколения, те, кому предстоит создавать или кто уже создает завтрашние Алжир и Францию и не несет никакой ответственности за вчерашнее противостояние, могут, наконец, спокойно и внимательно прочесть эти страницы, вдали от шума и
неистовства, так долго сохранявшихся у старших членов их семьи, являвшихся непосредственными участниками этой истории.
Branche R. La torture et l’armée pendant la guerre d’Algérie. P., 2000.
La guerre d’Algérie au miroir des décolonisations françaises // Actes du colloque en l’honneur
de Charles Robert Ageron. P., 2000.
3
Militaires et guérillas dans la guerre d’Algérie / Sous dir. J.Ch. Jauffret et M. Vaïsse. Bruxelles,
2001.
4
Jauffret J.-Ch.. Soldats en Algérie, 1954–1962. P., 2000.
5
Frémeaux J. La France et l’Algérie en guerre. P., 2002.
6
Pervillé G. Pour comprendre la guerre d’Algérie. P., 2002.
7
Quivy V. Les soldats perdus de l’OAS. P, 2003.
8
Stora B. Appelés en guerre d’Algérie. P., 2003.
1
2
322
Б. Стора
Список литературы
Aussaresses, Gal. Services spéciaux Algérie, 1955–1957. P., 2001.
Barrat D. et R. Algérie 1956, Livre blanc sur la répression. Montpellier, 2001.
Boulouque S. Les anarchistes français face aux guerres coloniales. P., 2003.
Branche R. La torture et l’armée pendant la guerre d’Algérie. P., 2000.
Frémeaux J. La France et l’Algérie en guerre. P., 2002.
Fuchs, Gérard. Algérie, une mémoire enfouie. P., 2003.
Gaildraud J-P. Au-delà de l’oued. Limoges, 2000.
Georger A. Journal d’un séminariste en Algérie. P., 2003.
Harbi M. Une vie debout. P., 2001.
Ighilahrize L. Algérienne. P., 2001.
Jauffret J.-Ch.. Soldats en Algérie, 1954–1962. P., 2000.
La guerre d’Algérie au miroir des décolonisations françaises // Actes du colloque
en l’honneur de Charles Robert Ageron. P., 2000.
Lévy R. Les Lauriers-Roses de Kabylie. P., 2003.
Matéos-Ruiz M. Le soleil brille. Biarritz, 2002.
Militaires et guérillas dans la guerre d’Algérie / Sous dir. J.Ch. Jauffret et M. Vaïsse.
Bruxelles, 2001.
Pervillé G. Pour comprendre la guerre d’Algérie. P., 2002.
Quivy V. Les soldats perdus de l’OAS. P, 2003.
Rossfelder A. Le onzième commandement. P., 2000.
Rotman P. L’ennemi intime. P., 2002.
Stora B. Appelés en guerre d’Algérie. P., 2003.
Thénault S. Une drôle de justice, les magistrats dans la guerre d’Algérie. P., 2001.
Timsit D. Suite baroque. Saint Denis, 1999.
Zamoum А. Le pays des hommes libres. P., 1999.
С.В. Прожогина
ФРАНКОЯЗЫЧНЫЕ АРАБЫ:
ОЧЕРК ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЙ ЭВОЛЮЦИИ
Вызванные массовой эмиграцией жителей Магриба во Францию сложные
интеграционные процессы внутри французского общества приводят к социально-политическим конфронтациям, сопровождаются очевидной «метисизацией» культурного облика Франции и завершаются в настоящее время сложением в недрах Франции полиэтнического и поликонфессионального общества, где одновременно происходит и поляризация культурной «самобытности»
разных этносов, и поиск новых идентичностей, отмеченных процессами взаимопересечения и взаимодействия разных цивилизаций. Огромный корпус
литературных произведений магрибинцев, написанных на французском языке как во Франции, так и за ее пределами, является почти документально-художественным свидетельством выше отмеченных явлений и подтверждает
сложение в мировом культурном процессе новых форм цивилизационных
пересечений.
Ключевые слова: эмиграция, Франция, Магриб, франкоязычная магрибская
литература
Когда сегодня во Франции много говорят и по-разному оценивают
арабское «присутствие» (беру в кавычки термин, ибо он восходит к колониальному «présence française»), то нельзя не отметить и уже более чем
вековую его длительность (если иметь в виду интенсивно начавшуюся
еще в начале ХХ в. эмиграцию магрибинцев и массу запечатлевших этот
процесс свидетельств), и его радикальную трансформацию с начала
80-х гг. ХХ в., продолжающуюся и в наши дни. Я как литературовед, конечно, говорю не столько об аспектах социально-политических (хотя они
и доминируют), сколько о культурных, где процессы интеграционные,
«метисные» даже, в чем-то заместившие или, скорее, на мой взгляд, восполнившие некоторые попытки колониальной политики «ассимиляции
североафриканских аборигенов», во многом характеризуют состояние
самой французской культуры, духовный настрой республиканского социума, очевидно уже поликультурного и поликонфессионального, хотя и
активно, и справедливо защищающего «свои» устои и свои принципы.
Светлана Викторовна Прожогина, доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН.
324
С.В. Прожогина
Можно даже теперь сказать, и свою изначальную «самобытность» (или
цивилизационную идентичность), порой забывая о том, что ее историческая «чистота» и «целостность» давно утрачены1.
Но я вернусь к своему предмету, внимание к которому проявляю
вот уже сорок с лишним лет. Не столько даже потому, что он интересен
сам по себе, художественно полноценен и весьма значим для мирового
литературного процесса (ибо является свидетельством возникновения
новых национальных «единиц» в его составе), сколько потому, что является ярким примером «встречи» и «диалога» цивилизаций, продуктом реального культурного синтеза, свидетельством и всех его проблем, противоречий, трудностей, но и очевидных достижений. Но
главное, что сегодняшняя литература Франции просто не существует
как таковая без арабских писательских имен, присутствующих в ней
вот уже полвека, получающих ее, Франции, престижные литературные
премии «За лучшие французские романы»2, но и ставших действительными членами Французской Академии изящной словесности, и — что
может быть абсолютно убедительным «показателем» для такой страны, как Франция, — постоянными авторами таких крупнейших ее издательств, как «Gallimard», «Julliard», «Albain Michel», «Fayard» и др.
Читательская аудитория у них — огромна? и даже не потому, что их
читает многочисленная арабская диаспора, но и сами французы (судя
по откликам в СМИ), порой узнавая именно в их книгах всю правду об
окружающей реальности. Ибо в книгах «французских арабов» — особое знание изнутри не только своих магрибинских проблем, но и той
страны, земля которой стала для многих из них родной (я имею в виду
второе и третье поколения иммигрантов, так называемых «бёров», родившихся и живущих во Франции). История этой «литературной географии» — долгая и сложная, однако поучительная для того периода
глобализации, который переживают многие страны, в том числе и Россия, которую не может не интересовать французский опыт интеграции
разных культур и конфессий.
1
Так, некоторые французские социологи, сетуя на то, что французы все чаще слышат, как
иммигранты их называют «аборигенами Франции», что Франция «утрачивает свое прежнее величие», что всt чаще «капитулирует» под «натиском» иммигрантов и конфессиональным сепаратизмом, превращающим страну, да и всю Европу в целом в некую «Еврабию»,
рассматривают этот процесс как «идентификационный слом» или деградацию французской идентичности как таковой, разрушаемой интенсивным проникновением и внедрением чужеродных элементов в недра принимающего эмигрантов общества. См.: Rioufol I. La
fracture identitaire. P., 2007.
2
Я имею в виду не только Гонкуровского лауреата марокканца Тахара Бенджеллуна, но и
алжирцев М. Диба, Р. Буджедру, Д. Шрайби, А. Джебар, М. Мессауля (Ясмина Хадра),
Б. Сансаля и многих многих других, сегодня активно работающих магрибинцев.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
325
Подведение итогов развития франкоязычной литературы магрибинцев в XX в. не только естественно для начала нового столетия, но еще и
заманчиво: ведь ее география значительно изменилась. В ее пространстве сегодня не только три страны Магриба – Алжир, Марокко и Тунис,
простирающиеся от Сахары до берегов Средиземного моря, но и раскинувшаяся по другую сторону моря Франция, от юга до севера заселенная
сейчас магрибинскими иммигрантами. А этот факт уже не может не подводить вплотную к проблеме возникновения новых явлений в мировом
культурном процессе. Меняется и характер национальных культур и литератур арабского Запада, меняется и «лик» европейской цивилизации, в
недрах которой активно присутствует сегодня и мусульманский «субстрат». Не замечать эти явления невозможно – их необходимо изучать,
ибо реальность современного мира свидетельствует о том, что встреча,
диалог культур, их своеобразная метисизация, взаимодействие и взаимоотталкивание продолжаются. Эти процессы остановить уже нельзя, а
значит, мой долг – как я себе его представляю – как можно объективнее
и полнее засвидетельствовать их.
Само по себе это не сложно, если в руках – массивный корпус текстов
франкоязычных магрибинцев, знание которых помогает представить все
многообразие современного мира. Да и сама история литературной географии того слоя культуры, который сблизил и североафриканский и европейский регионы, настолько логична, что позволяет и понять истоки,
и почувствовать возможные последствия этих процессов в грядущем тысячелетии.
Но уже и сейчас с уверенностью можно сказать, что этнические арабы и берберы, населяющие территорию, условно названную нами «от
Сахары до Сены»1, создающие художественные произведения на языке
бывшей своей метрополии, – фактор не только исторически обусловленный, но и оказавшийся плодотворным. Он обеспечил не только компенсаторность в процессе прерванной колониализмом эволюции традиционной магрибинской словесности, но и комплементарность в процессе
сложения новой системы национальных культур и литератур стран Магриба, расширив тем самым их собственные границы и одновременно
обогатив и сам франкоязычный культурный ареал в целом, внеся в него
своеобразный восточный колорит.
Мы неоднократно показывали, как, по каким основным проблемным,
тематическим, художественным маршрутам шло развитие литературы
франкоязычных магрибинцев и как оно вписалось сегодня в контекст За1
Прожогина С.В. От Сахары до Сены. М., 2001.
326
С.В. Прожогина
пада1. Но прежде чем читатель осилит эту «панораму», охватывающую
не только широкое пространство, но и значительный временной пласт,
мне хотелось бы отметить важные для мировой культуры черты магрибинского «присутствия» в ней, которые, как мне представляется, сыграли основную роль в сегодняшней франкоязычной литературе «от Сахары
до Сены».
Конечно, Магриб прежде всего понятие географическое. Этимологически – это «Запад» для арабского «Востока» (Машрика); зонально (или
регионально) – Северо-Запад для всего африканского континента; ЮгоЗапад для средиземноморского бассейна в целом; Восток для континента
американского, как и метонимически (являясь частью общеарабского
мира) – для Европы. Одновременно Магриб – это и часть общеафриканского мира, ибо коренное население Магриба – берберы — племена североафриканские, и часть ближневосточного – после арабского завоевания, но и часть мира европейского, ибо был достаточно долго населен и
римскими завоевателями, и французскими, испанскими и итальянскими
колонистами именно из-за близости географической.
Географический фактор, даже только в рамках местоположения Магриба в системе средиземноморской цивилизации, сам по себе – исключительно красноречив. Его порубежность, стыковое присутствие и в
мусульманском, и христианском мирах (море никогда не представляло
ни для магрибинцев, ни для европейцев непреодолимой границы) как бы
уже априори «обрекли» эту часть африканского континента на роль связующего звена, «моста» в диалоге культур.
Но характеризовать магрибинскую географию только с точки зрения
внешнего, пространственного размещения недостаточно. Совмещение в
нем севера и запада Африки, юга Европы [Марокко от Испании, Тунис от
Италии (Сицилии) отделяют только узкие проливы, да и Алжир, расположенный неподалеку от французских берегов, недаром считался почти
полтора столетия заморским «департаментом» метрополии], а также прямого (историко-культурного, конфессионального и в некотором роде территориального) продолжения Востока, когда – арабское завоевание Северной Африки, завершившееся к VIII в., как бы «протянуло» арабский
мир от Аравийской пустыни до Атлантического побережья, – все это наложило отпечаток, породило уникальное сочетание в этом географическом регионе разных внутренних признаков, порой, казалось бы, несоДжугашвили Я. Алжирский франкоязычный роман. М., 1974; Никифорова И.Д. Африканский роман. М., 1978; Прожогина С.В. Современная литература Марокко и Туниса. М.,
1968; Она же. Современная франкоязычная литература стран Магриба. М., 1973; Она же.
Магрибинский роман. М., 2007 и др.
1
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
327
вместимых, взаимоисключающих начал. Противоречивость «слагаемых»
в сумме своей и обозначила ту специфичность Магриба, которая и составляет некий своеобразный характер этого уголка Средиземноморья.
Здесь «схлестнулись» не только разные природные стихии – пустыня
и океан, снег высоких гор и раскаленные пески, знойное солнце и холодный ветер, каменистые плато и цветущие оазисы, бурные ручьи и пересохшие русла рек; здесь «соседствуют» африканские пальмы и обычные
сосны и ели, необыкновенной величины субтропические плоды и скромные дары почти европейских лесов. Здесь, в Магрибе, живут и разные
люди — черные и белые, и даже «синие» (так называют кочевников Сахары, туарегов, закутанных в плащи кобальтового цвета); здесь звучат разные языки и наречия; здесь можно увидеть и палатки бедуинов, и первобытные жилища троглодитов, и древние селения горных племен, и застроенные небоскребами мегаполисы, окруженные атрибутами именно
североафриканского городского быта — бидонвилями, своеобразными
лачужными поселениями местных рабочих и сельских мигрантов с юга...
Здесь – особенно в Марокко, Тунисе и на западе Алжира – можно
увидеть еще и деревни, и городские кварталы, заселенные потомками
«андалусцев» – тех, кто хранит в своих домах огромные ключи от дворцов, в которых жили когда-то их предки в Гранаде, Севилье, Кордове...
Здесь, несмотря на провозглашенную странами Магриба политическую
независимость и естественный для эпохи национально-освободительных войн исход колонистов-европейцев, и до сих пор живет еще много
коренных французов, испанцев, евреев, мальтийцев, итальянцев, предки
которых родились на магрибинской земле...
Земля Магриба – такая разнообразная, но и такая целостная (не в
последнюю очередь из-за конфессиональной доминанты — ислама,
определяющего и общность традиций, как социальных, так и культурных) — сыграла особую роль в пространстве Средиземноморья, взрастив свои, особые плоды и в художественной культуре (литературе в
частности), связанной как с языком арабским, так и с французским, и испанским.
Географическая контрастность не могла не повлиять на возникновение особых черт магрибинского менталитета, а значит, и магрибинской словесности, музыки, архитектуры, театра. Об этом многочисленные свидетельства многих и европейских, и арабских исследователей,
отмечающих специфику «магрибинской сущности». Среди ее атрибутов – взаимодействие и одновременность существования разных начал,
сформировавших магрибинский характер. Не случайна в литературной
магрибинской «топике» константность таких разных мотивов, как
328
С.В. Прожогина
«пустыня-море-солнце-горы-снег», в магрибинской словесности (особенно современной, которая является продуктом особого взаимодействия разных миров в колониальную эпоху) – одновременность возникновения и развития разных жанровых основ – эпики и лирики, драматургии и документально-хроникальной наррации, разных эстетических
принципов (от бытописания до сюрреализма), разных стилистических
традиций (от особых повествовательно-ритмических форм арабского народного романа до сложных авангардных конструкций «нового» европейского романа и «текстового письма»); почти равновеликая степень
обращения и к собственному (берберскому и арабскому) фольклору, и к
мотивам мировой литературы, запечатленным в искусстве слова разных
народов.
Но даже и в рамках одного художественного произведения в магрибинской литературе характерны случаи совмещения признаков разных
жанровых начал: так, нередки, особенно в XX в., случаи театрализации
романного действия, появления «романа-поэмы», поэтической прозы,
прозаизированной политической поэзии, «эпопеи субъективности», зафиксированных в «потоке памяти» или в «потоке сознания» лирически
окрашенных, но эпически фундаментальных «фресок», воссоздающих
картины национальной истории...1
Возможно, именно разность географических начал предопределила
своего рода художественную «проницаемость» магрибинцев или их способность к ассимиляции разнородного. Но в основе такой возможности
(отбора и усвоения) – опять-таки именно эта разноликость, особость магрибинской земли, которая повлияла на интенсивность «притяжения» к
ней взоров чужеземцев, с древнейших времен пытавшихся «освоить» ее
своими набегами, войнами, захватами, – от римлян и финикийцев до турок, испанцев, французов, итальянцев и даже немцев, например в Ливии,
которую тоже относят к Магрибу.
География, история и политика, также «схлестнувшиеся» на магрибинской земле, – нераздельные элементы ее «сущности», определившие
значительную степень присутствия Магриба в средиземноморской цивилизации.
Географический фактор как бы повлек за собой несколько компонентов «магрибинства», сыгравших историческую роль в формировании
средиземноморской культуры и литературы в целом (особенно в эпоху
арабского завоевания Испании), но Магриб и сам стал особой литературной зоной в эпоху военного и политического проникновения Евро1
Подробно см.: Прожогина С.В. Магрибинский роман.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
329
пы, когда в результате только французского колониализма в Северной
Африке, в странах, с давно сложившейся там арабской письменной традицией (Алжир, Марокко и Тунис), возникла совершенно особая литература новейшего типа на языке европейском (французском), став и особой
литературной общностью, и особой подсистемой в системе национальных литератур этих стран, и новым видом франкоязычной словесности
в целом.
Таким образом, очевидно изначальное переплетение географии,
истории, политики как факторов «магрибинского присутствия» в пространстве соединения Востока и Запада. Но в XX в. к этим компонентам
присоединяется еще и экономика, повлиявшая на эмиграционный процесс в Магрибе, из которого уже с начала XX в. уезжали тысячи арабов
и берберов на заработки в Европу, спасаясь от нищеты и голода. Эти
процессы интенсифицировались во время Алжирской войны (1954–
1962), а после независимости, обретенной магрибинскими странами в
середине 50-х – начале 60-х гг. XX в., эмиграция еще больше активизировалась, усиленная политическим фактором, и теперь только в одной
Франции живет несколько миллионов магрибинцев... Экономический и
политический факторы повлекли за собой социопсихологический: мусульманское население Европы, став особым слоем, отмеченным чертами «изгойства», породило и особый тип художественной культуры,
преодолевающей либо утверждающей свою «маргинальность», но так
или иначе переживающей свою «окраинность» в пространстве культуры
европейской.
Но прежде чем в Магрибе «сработал» фактор исторической памяти –
своеобразный генетический код, определивший синтезирующую способность магрибинской культуры, прежде чем появилась возможность
дифференциации новых национальных литератур в недрах общеарабской культуры, в недрах общей «средиземноморскости», о которой так
любили вспоминать, к примеру, рожденные в Магрибе «этнические»
французы, испанцы, итальянцы и другие европейцы «по крови», прежде
должна была осуществиться самоидентификация магрибинских литератур (или их создателей – писателей).
Специфичность того особого пласта в европейской культуре, каким
стала культура колониальная, определялась постепенно, еще задолго
до собственно колониального захвата Магриба, который происходил
(если иметь в виду только французский колониализм) в три этапа: Алжирская экспедиция 1830 г., затем в 1911 г. протекторат над Марокко и в
1912 г. – над Тунисом. Проникновение в эти края европейских туристов,
путешественников, миссионеров началось давно, и земля Магриба еще
330
С.В. Прожогина
раньше, чем французов, видела и португальцев, и испанцев, и мальтийцев. Но, конечно, Алжирская военная экспедиция французов, закончившаяся поражением алжирских племен, обеспечила быстрый приток в Северную Африку не только военных, но и гражданских поселенцев – колонистов, захвативших практически все плодородные земли; потом, когда
первые европейские поселенцы-земледельцы пустили свои корни, в Магриб стали приезжать учителя, врачи, рабочие из метрополии. Местное
население, «автохтоны», жили обособленно от европейского communauté,
почти не соприкасаясь с ним, отделенные непроницаемой «перегородкой», как религиозной, так и политической, – бесправные «туземцы» поначалу использовались только как неквалифицированная рабочая сила
на самых тяжелых работах. С течением времени католические миссионеры открыли для автохтонов школы, оказывали им медицинскую помощь,
привлекали к работе в больницах и миссиях. Наиболее способным из
них было дозволено посещать школы, где учились дети колонистов, а в
дальнейшем некоторым удалось окончить даже высшие учебные заведения как в Магрибе, так и во Франции.
В разных странах, при разных политических режимах (колония, протекторат) и национальных вариантах (французском, испанском и итальянском – самом коротком по времени) положение «туземцев» отличалось
незначительно. Но поскольку именно в Алжире дольше, чем повсюду в
Магрибе, длилось европейское присутствие (почти полтора века), именно здесь накопились в значительном объеме те элементы взаимного сосуществования на одной земле двух разных communautés – христианского1 (европейского) и мусульманского, которые принесли перевес в
плане количественном: получивших европейское образование автохтонов и вышедших из их среды местных писателей здесь было гораздо
больше, чем в Марокко, Тунисе или Ливии.
Но и на разных поколениях европейцев, которые прожили в Магрибе
не один десяток лет, так или иначе не могло не сказаться пусть раздельное, но тем не менее «общее» с арабами и берберами проживание на североафриканской земле. Они, пусть «исторически» незаконно, но в большинстве своем были причастны к процветанию этой земли, вполне искренне считали ее «своей» – «их» плантации и «их» сады, «их» города
были плодами их усилий, труда, культуры. Колонизаторы, или, точнее,
колонисты, образовавшие основное ядро слоя европейских поселенцев в
Магрибе, были не все «сказочно богатыми» и жестокими эксплуататорами; среди городского населения, к примеру, было достаточно много и
1
Со временем немало и североафриканцев, особенно берберов, приняли католичество.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
331
бедных, и даже неимущих, особенно мальтийцев, греков, испанцев, евреев. Они, хотя и жили в европейских кварталах, весьма тесно сосуществовали с североафриканцами, легко перенимая черты их быта, знали и любили местную кухню, с легкостью инкрустировали свою речь арабизмами, создавая немыслимый городской сленг, в котором уживались
французские, испанские, итальянские и арабские слова. Но самым, казалось бы, невероятным было то, что именно европейские поселенцы стали называть себя, к примеру в Алжире, где их было больше всего и в самых разных социальных слоях, «алжирским народом». Французы из
метрополии называли своих североафриканских граждан pieds-noirs –
«черноногими», как бы подчеркивая «африканство» их происхождения.
А те, в свою очередь, не считали жителей метрополии соотечественниками, рассматривая Францию лишь как свою «духовную» родину.
Однако, несмотря на то что не все «пье-нуары» были крупными землевладельцами, они, даже беднейшие из них, обладали политическим
превосходством над арабами и берберами. Выходцы из Франции имели
все гражданские права, поэтому объективная разница между ними и колонизованными была велика, и субъективная их самономинация — «алжирский народ» — была далека от истинного положения дел в «заморском департаменте». Именно во время Алжирской войны за независимость (1954–1962 гг.) «пье-нуары» были главными врагами (наряду с
войсками метрополии) повстанцев-алжирцев и резкими противниками
деголлевской политики «отдачи» Алжира алжирцам. Но их лозунг: «Алжир – французский!», хотя и был политической авантюрой, тем не менее
выражал их искреннее замешательство, поскольку «пье-нуары» действительно имели «алжирские корни». Они порой не мыслили возвращения
во Францию, и когда пришлось «уходить», то уходили тяжело, взрывая
свои дома и виллы, городские квартиры, организовывая подпольные вооруженные террористические группы, и мстили за «свой Алжир» жестоко и кроваво.
Но говоря об этой особой среде колониального Алжира (как и полуколониальных Марокко и Туниса), я показываю, в известной мере, исток
возникновения и особой культуры в недрах колониального общества.
Недаром один из идеологов и основоположников колониальной литературы француз Луи Бертран (1866–1941) почувствовал в колонистах
пульс «молодой энергии», способной освежить застойное дыхание мелкобуржуазного провинциализма, властвовавшего над умами и вкусами в
самой Франции с конца XIX в. Бертран, влюбленный в Алжир, объехавший всю страну и навсегда оставшийся в ней, утверждал, что здесь
сформировалась «новая раса». Убедительный пример ее существования
332
С.В. Прожогина
он увидел в жизни одного из кварталов Алжира — шумного и тесного
Баб эль-Уэда, где обитали герои его романов — колонисты: торговцы,
ремесленники, чьи предки были выходцами из Европы, но кто давно уже
приобрел «алжирский колорит». («Колорит» этот еще ощущался в Алжире и в 60-е гг. XX в., а в среде французских репатриантов из Алжира
чувствуется до сих пор на юге Франции.) В определенный период «атрибуты» этой среды легли в основу не только политического требования
предоставления особого статуса колониальному Алжиру (автономии, независимой от метрополии), но и сложившегося представления об особости культуры колониального общества, эстетической дифференциации
литературы колонии от литературы метрополии.
Но хотя «новая раса» виделась Бертрану как лишенная примеси «туземной крови», однако испытавшая огромное влияние «дикарского» контекста, и жившая в тесном контакте с природным окружением, что само
по себе меняло постепенно и сам «генетический код» истинно французской цивилизации... В «естественное окружение» Бертран, а вслед за
ним и другие колониальные писатели только по контрасту вписывали
истинных детей этой обожаемой всеми колонистами земли. Вот как, к
примеру, он описал в своем знаменитом романе «Южные дороги» встречу с арабом: «Я сразу же почувствовал в нем врага, который ничего не
забыл, ничего не простил и прячет за пазухой оружие». И принцип противостояния надолго определил смысл колониальной культуры в целом,
не исключив при этом ни свойственный ей принцип экзотизации «естественного фона», ни даже романтизированную инкрустацию природного
«субстрата» в свои тексты (к примеру, в творчестве А. Камю).
Таким образом, двойственность смысла колониальной культуры и
литературы, возникших в недрах Северной Африки, заключалась в том,
что, с одной стороны, они были прямым порождением колониальной
эпохи, своеобразной эстетической экспансией Франции, особого рода
«захватом» французской культурой чужих территорий, а с другой —
именно этот натиск и позволил впервые запечатлеть «изнутри» новую
реальность Алжира такой, какой она действительно существовала в границах колониального сознания, во многом определяемого сознанием европейской диаспоры в Северной Африке (в отличие и от очевидно идеологизированных первых опытов проколониалистской литературы, предшествовавших Алжирской экспедиции, и от поверхностной продукции
заезжих писателей, среди которых случались и крупные литературные
величины (например, А. Доде).
Эта способность, диктовавшаяся прежде всего четко осознаваемым
призванием запечатлеть – пусть частично – «свою», колониальную, ре-
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
333
альность жизни, явилась мощным толчком и для формирования истоков
нового движения в недрах самой автохтонной культуры, переживавшей
поначалу своеобразный шок. Французское нашествие, превратившееся в
длительное «присутствие» (présence française – характерный термин
этой эпохи), в области культуры постепенно эволюционировало и делало
свое дело. Уже в 20–30-е гг. XX в. французы, хотя и ограниченно, принимали в свою среду автохтонную интеллигенцию, подготовленную в
школах европейского образца. Вошедшее в историю колониальной литературы движение французских писателей из Северной Африки – «альжерианизм» – началось с «манифеста» Робера Рандо, написанного как предисловие к сборнику «13 поэтов Алжира» (1920). В этом манифесте Рандо высказал убеждение, что в состав альжерианистов (это был новый
способ, в отличие от бертрановского, самодифференциации литературы, рожденной в Алжире) необходимо со временем включить (патерналистски интегрировать) и самих автохтонов, наиболее талантливых из
них, проявивших литературные способности. Для многих французов,
как и для самого Рандо, эта возможность связывалась прежде всего с населением берберским, активно проявившим способность к культурной
адаптации и даже частично перенявшим христианскую веру. И несколько лет спустя Р. Рандо вместе с другими альжерианистами-французами
будет гордиться первым опытом автохтонной франкоязычной прозы –
романом Хаджа Хаму «Зохра, жена рудокопа» (1925)1. Этот роман был
написан в лучших традициях французского сентиментализма, свойственного той части колониальной литературы, которая «не брезговала»
описанием жизни алжирских низов, дабы воссоздать «живую» и целостную картину, лишенную романтического флера, порой героизировавшего, порой приукрашавшего жизнь колониального общества, особенно на
первых порах существования.
Так или иначе, колониальное «присутствие» Франции в Магрибе
оставило заметный след не только в его инфраструктуре (города, дороги,
школы, больницы, налаженные сельское хозяйство и промышленность),
но и в культуре, заодно расширив и горизонты существования собственно французской культуры. Издававшиеся в Магрибе на французском
языке газеты и литературные журналы привлекали к себе не только представителей европейского населения, знавших специфику местной жизни
и запечатлевавших ее в своих рассказах, очерках, поэзии, но и все более
самих магрибинцев, уже освоивших в достаточной мере традиции европейской культуры во французских школах. Полученное там «новое»
1
Натои Н. Zohra, la femme du mineur. Alger, 1925.
334
С.В. Прожогина
знание (в отличие от традиционного, получаемого в коранических школах) проросло довольно глубоко в национальную почву и дало ростки
своеобразного национального Возрождения, новый взлет собственно
магрибинской словесности, поэзии, культуры в целом.
Конечно, широко распахнуло двери этому Возрождению национально-освободительное движение, но национальное самосознание магрибинцев вызревало, как ни парадоксально, именно в недрах колониального общества. Постигая в европейских школах мировую историю и культуру, магрибинцы одновременно усваивали то, что в соответствии с
планами колониальной политики культурной ассимиляции должны были
усваивать, и отторгали то, что ущемляло и унижало их человеческое достоинство. Чем чаще маленькие магрибинцы повторяли слова из учебника истории: «Наши предки – галлы», тем болезненнее и острее сознавали, что они североафриканцы – алжирцы, марокканцы, тунисцы – и что
отнятая у них земля — Магриб принадлежит им по праву.
Тот факт, что в лоне французской колониальной литературы выросли
такие корифеи новой магрибинской словесности, как алжирцы Мулуд Фераун, Мулуд Маммери, Катеб Ясин, Мохаммед Диб, тунисец Альбер Мемми, марокканец Дрис Шрайби, чье творчество стало фундаментом национальной словесности в каждой стране, сам по себе достаточно красноречив. Но не менее важно и то, что их прямыми учителями были такие
выдающиеся французы из Магриба, как А. Камю, Э. Роблес, Г. Одизио,
Ж. Пелегри, М. Мусси и др. Кстати, эти представители французской литературы, творившие уже в 40–50-е гг. XX в., более дискретно, в отличие от
«латиноафриканца» Бертрана или альжерианиста Рандо, понимали свою
роль в системе и культуры Франции, и культуры Алжира и Магриба в целом. Они полагали, что ни эстетическая автономия от метрополии, ни настойчивость самозаклинания в своем «алжирстве» не прояснят сути их
устремлений, которые к середине XX в. все больше обретали черты универсальности. «Средиземноморство» – общность корней, истоков, цивилизационных начал — вот то, что, по мнению А.Камю и других французских
писателей из Магриба, могло бы объединить всех литераторов и художников огромной Земли, лежащей по берегам одного водного пространства...
Но парадокс заключался в том, что именно в кровавой истории колониального захвата Магриба вызрела его собственная новая культура,
овладевшая новым языком, новыми формами, позволившими ей встать
в один ряд с самыми развитыми литературами.
Явившись в некотором роде национальным ответом на политическое противостояние Запада и Востока, но одновременно и косвенным
«продуктом» колониального общества, новые национальные литерату-
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
335
ры Магриба на французском стали и частью обновленной культуры
арабского мира, и частью культуры европейского Средиземноморья.
Специфика этого феномена и в том, что, используя в качестве средства
выражения язык европейской культуры, современные магрибинские
литературы, очевидно тяготея к реалистическому отражению национальной действительности, обладают особым эстетическим качеством
по сравнению с арабоязычными литературами этого же региона. Ибо
именно европейский язык позволяет использовать достижения мировой культуры, разных художественных традиций, значительно обогащать стиль, жанровые формы, способы создания художественной реальности.
Уже можно сказать, что европоязычная литература Магриба постколониального времени объективно исполнила роль передаточного звена в
непрерывной связи культур прошлого и настоящего, в том числе и в том
процессе, который связывал культуры Средиземноморья с Востоком посредством Магриба в отдаленные эпохи, в пору расцвета, к примеру, андалусской цивилизации.
Но было бы неверным именно здесь поставить точку, потому что процесс этот продолжается.
Новая волна (после эпохи арабского завоевания Испании в VIII в.
длившаяся до конца XV в.) магрибинского «нашествия» в ХХ в., на этот
раз на Францию, оказалась настолько мощной, что сегодня здесь уже
всерьез продумываются законы о необходимости «сохранения галльских
фамилий» и возможности выбора рожденным во Франции «метисным»
ребенком фамилии матери (в участившихся в последние десятилетия
смешанных браках француженок и магрибинцев ребенку, как правило,
дается фамилия отца).
В плане литературном здесь все чаще возникают произведения, теперь уже не в недрах европейского мира, а в среде магрибинских иммигрантов, живущих здесь (подобно pieds-noirs, европейским поселенцам в Северной Африке) и уже не в первом поколении, считающих
Францию родиной, ибо рождены здесь. Эту литературу французские
критики пока определяют как «окраинную», а «французских» мусульман
не без уничижения называют «бёрами» (эвфемизм, в котором слиты воедино фонетическое звучание наименования и арабов, и берберов). Весомая часть общемагрибинской диаспоры, осевшая во Франции, создает –
и это нельзя не заметить – значительную по своим художественным достоинствам литературу, хотя судьба этого литературного поколения
драматична, как по-своему была драматична и судьба культуры piedsnoirs. Ведь политический, социальный и экономический аспекты контек-
336
С.В. Прожогина
ста, в котором живет современная магрибинская диаспора в Европе,
вполне чужеродны, даже порой враждебны ей.
Но, как и прежде, на территории общей земли проживания возникает своеобразная культура, в которой постепенно начинает преобладать «метисный» тип личности. Абсолютно непроницаемой перегородки между двумя этносами теперь нет, несмотря на все преграды,
которые воздвигает крайне правая политическая оппозиция, проникнутая расистскими и шовинистическими настроениями, усиленными
Алжирской войной, прошлых, не столь еще далеких, лет. И только за
последнее десятилетие в корпусе франкоязычной магрибинской литературы появились сотни книг бёров – романов, повестей, сборников
стихов1.
И у них – своя история.
К началу 80-х гг. после утверждения Закона о признании французскими гражданами детей иммигрантов, родившихся или выросших во Франции, о втором поколении иммигрантов заговорили особо интенсивно.
Стало ясно, что это «явление» не пройдет бесследно ни для социальной,
политической и этнической истории Франции, ни для ее культуры.
В полную мощь тогда заработало и «Радио бёров», ежедневно сообщавшее не только хронику событий, связанных с жизнью североафриканской иммиграции, событий порой печальных, порой жестоких, хотя всегда отражавших реальность присутствия бёров на французской земле, но
и об их самосознании, их оценке политической и культурной жизни
страны, давшей когда-то «приют» эмигрантам, а также о событиях на
родине родителей, их «исторической» земле. «Радио бёров» знакомило
общественность и с творчеством представителей «второго поколения»,
с их поэзией в основном, которую французские издательства в те времена практически игнорировали. Но и сами бёры сборники своих стихов
готовили редко, предпочитая «выплеснуть» в эфир эмоции, рассказать о
своей жизни немедленно, сразу, дабы быть услышанными и зафиксировать свое присутствие и в социуме, и в культуре как можно быстрее. Радио для этой цели на первых порах было хорошим помощником.
«Второе поколение»2 подросло незаметно. И к середине 80-х взгляды
См. подробно: Прожогина С.В. Между мистралем и сирокко. М., 1998; Она же. Иммигрантская история. М., 2002; Она же. Восток на Западе. М., 2003.
2
Конечно, номинация «второе поколение» хронологически связана только с той волной
магрибинской эмиграции, которая особо усилилась в эпоху антиколониального движения и
сразу после получения странами Магриба независимости, когда и политические, и экономические причины толкали огромные массы североафриканцев к отъезду с родных земель.
В целом магрибинская эмиграция ведет свое летосчисление с конца XIX — начала XX в.,
но судьба этих эмиграционных процессов в плане культурном прослежена мало и почти
1
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
337
тех, кто детьми вместе с родителями уехал во Францию в 50-x гг., во
время или сразу после Алжирской войны, и тех, кто родился в 60-е годы,
вполне сформировались за годы учебы во французских школах, лицеях и
университетах, а также – что главное – в недрах той среды, которая во
Франции продолжает быть источником дешевой рабочей силы. Источник этот — эмигрантский — для страны и выгодный, и опасный, и необходимый, и тревожащий и власть, и общество, ибо он остается и источником постоянных сомнений, социальной напряженности, противодействий иммиграционной политике крайне правыми, профашистскими
движениями и партиями. (Различного рода террористические фобии
усилились в обществе с середины 70-х гг. в связи с событиями на Ближнем Востоке; в 80–90-2000-е гг. – в связи с усилением исламского интегризма.)
Проблемы магрибинской эмиграции в Европу и жизни иммигрантов
не могли не стать предметом многочисленных социологических, социопсихологических и экономических наблюдений. А с середины 80-х гг.
именно второе иммигрантское поколение – бёры притягивало к себе взоры различного рода исследователей, которые рассматривали его в целом
как продукт «маргинальный», побочный, имеющий «окраинное» отношение к французскому социуму. Что же касается собственно литературного творчества бёров, которое с особой силой вспыхнуло на рубеже
70–80-х годов и сейчас уже стало значительным явлением в литературном процессе в ареале франкоязычия в целом, то изучение его и до сих
пор отличается известной спорадичностью: внимание критики и литературоведения вызывают обычно появление какого-либо бестселлера или
особо острая социальная проблема, затронутая в той или иной книге.
Но даже и, казалось бы, крупное исследование самых первых образцов прозаического творчества бёров как особого явления во французской литературе отличалось некоей сенсационностью констатации и
взглядом на это явление как на переходное, сугубо политическое, отмеченное признаками подавленности «паноптическим» сознанием Метрополии, чем-то напоминающее литературное диссидентство эпохи тоталитаризма1.
Можно по-разному оценивать и попытки критики, и отдельные, ограниченные одним именем или одним произведением исследования творчества бёров, можно по-разному оценивать его перспективу, давать разосталась незамеченной, если не считать творчество алжирца Жана Амруша, ставшего известным еще в 30-е гг.
1
Я имею в виду книгу французского ученого, живущего в США, М. Ларонда о «бёрском»
романе: Laronde M. Autour du roman beur. P., 1993.
338
С.В. Прожогина
личные «ситуативные» определения этого второго поколения (от «тупикового» или «потерянного» до «отброшенного»), показывать трагедию
его «разрыва» как с исторической родиной, так и с «усыновившей» их
землей (бесконечные коллоквиумы, симпозиумы, дискуссии по этому
поводу не прекращаются во Франции и проходят не только в столице, но
и во всех крупных индустриальных городах, где иммигрантская прослойка достаточна значительна), можно солидаризироваться с такими
очевидными и высокими авторитетами, как Тахар Бенджеллун, специально исследовавший проблему антигуманной сущности «французского
гостеприимства» и «самого глубокого одиночества» иммигрантов, но
нельзя не учитывать главного: самосознания бёров, их собственного
взгляда на свое «поколение», их собственной оценки своего «местоположения» в окружающем их мире.
Появившееся в художественной литературе магрибинцев на исходе
века выражение mal de soi принадлежит алжирке по происхождению,
француженке по рождению, молодой, но уже широко известной писательнице Нине Бурауи1. Перевести на русский язык это словосочетание
можно как «боль самоощущения» (в пространстве окружающего, в контексте существования). Но слово mal — это не только констатация некоего психологического дискомфорта собственного «Я» (soi), осознающего смысл самоидентификации, «отождествления себя с кем-то», но и
смысл собственных взаимоотношений с миром. А потому можно и узреть исток, порождающий этот дискомфорт, Зло, отмечающее своим знаком присутствие человека, его soi в этом мире. И тогда в пространстве
исторических, политических, социальных, конфессиональных и прочих
причин увидеть новые «цветы этого зла», почувствовать некую протяженность в современность и бодлеровского концепта «чуждости», и камюзианской «посторонности»2 (или «отчужденности»), и резкой разделенности на свое и чужое, вызванной (или обозначившейся) еще конфликтом эпохи колониального завоевания Магриба.
Но mal de soi – это еще и новое явление в современном пространстве
средиземноморской цивилизации, если учесть интенсивность сегодняшнего présence maghrébine3 во Франции как следствия миграционных перемещений североафриканцев в Европу, начавшихся еще на рубеже
XX в. и особенно усилившихся после Второй мировой и Алжирской во1
Bouraoui N. Le bal des murènes. P., 1996. Подробнее о романе см.: Прожогина С.В. Между
мистралем и сирокко. С. 288–318.
2
Имеются в виду произведение Ш. Бодлера «L’étranger» и одноименный роман А. Камю.
3
«Перекличка» с présence française («французское присутствие») – своеобразной эвфемистической номинацией французского колониализма в Африке.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
339
йны (1954–1962). Новый этап в издавна длящемся диалоге цивилизаций
обозначил образовавшийся к середине 80-х гг. довольно значительный
иммигрантский слой (несколько миллионов человек только в крупных
городах), имевший второе и третье поколение уже рожденных во Франции арабов и берберов, и породил особый тип самосознания магрибинцев, непременным атрибутом которого становится именно mal de soi, совместивший симптомы как социально-психологической «болезни»1, так
и «зла» историко-политического свойства. И хотя проблема «Восток на
Западе» сама по себе не нова, тем не менее в нынешнем характере самоидентификации магрибинцев, живущих в Европе и пытающихся ответить на вопрос «кто мы?», наиболее очевиден конфликт своего и чужого, так же как и в осознании алжирцами, марокканцами и тунисцами в
Магрибе проблем, связанных с аккультурацией (усвоением европейской
культуры) и восприятием своего (национального) социума с точки зрения усвоивших иной, нетрадиционный, а значит, «чужой» способ
мирови́дения.
Опираясь на художественные свидетельства, можно проследить
эволюцию или историческую «этиологию» этого mal de soi: метафорическая форма, на наш взгляд, порой более точно (ибо ярко, сгущенно и
заостренно) дает ощутить всю глубину и всю боль этого конфликта, обжигающее или, наоборот, леденящее дыхание времени, в котором, по
сути, происходит не только столкновение миров, но и рождение некоего
«евроафриканства», в муках возникающую новую метисность этносов,
конфессий, культур, сопротивление которой уже, по-видимому, бессмысленно.
Только за последние десятилетия в корпусе иммигрантской магрибинской литературы бёров появились сотни книг (романов, повестей,
сборников стихов), десятки крупных имен, таких как Ф. Бельгуль,
А. Кеттани, А. Калуаз, М. Шареф, А. Бегаг, Н. Бурауи, Мунси, и многие,
многие другие писатели, активно издающиеся во Франции. Но они —
дети мусульман и родившиеся в смешанных семьях, — в глубине души
не отделяя себя от тех, кто живет рядом с ними — французов, тем не
менее всё еще ощущают некую свою не только этническую чужеродность земле, на которой родились.
Общий настрой культуры магрибинской диаспоры сводится преимущественно к ощущению утраченной национальной «целостности», культурной «порубежности», все еще осознаваемой «чужбинности» своего
существования (как пока еще не состоявшейся возможности полностью
1
Об этом см.: Benjelloun T. La plus haute des solitudes. Р., 1974.
340
С.В. Прожогина
вписаться в пространство – культурное, политическое, социальное –
принявшей их страны). Состояние культурно-психологической «аномии», порой фиксируемое в сознании героев в книгах писателей-бёров, –
индикатор итога мятежных поисков своего «Я» (soi), начатого еще франкоязычными магрибинцами 50-х гг. (творчество М. Хаддада, например).
Однако, несмотря ни на что, в начале XXI в. можно говорить о рождении
в недрах теперь уже западного общества сложного культурного феномена с восточной (этнической и конфессиональной) доминантой.
Таким образом, бёры – это своеобразное «эхо», откликнувшееся по ту
сторону Средиземного моря, отмеченное неудобством самоощущения в
пространстве «чужого».
Mai de soi не избывает в литературе франкоязычных магрибинцев.
И в пространстве Востока, и в пространстве Запада признаки неудовлетворенности, смятения, дискомфорта самоощущения человека и в
«своем», и в «чужом» социуме остаются.
И все чаще «чужбина» как «неотвратимость пустыни» становится
пространством жизни их героев. И écarts d’identité (термин из социологического исследования, посвященного жизни иммигрантов во Франции1) из физического, насильственного (или политического) лишения
«права на личность» порой обретает в творчестве писателей черты некоего неизбывного зла как мести за извечную войну миров, за противостояние «своего» и «чужого».
Таким образом, если для первых писательских поколений франкоязычных магрибинцев было делом чести доказать свою «национальную
принадлежность» Алжиру, Марокко или Тунису, то для бёров вопрос
«кто мы?» остается открытым. Бёры пока кипят, бросаясь из одной крайности в другую, страстно ища свои «корни» на земле предков и одновременно проклиная ее, выбросившую на «чужбину» их родителей; благословляя Запад, позволивший избавиться от груза средневековых догм и
традиций, и одновременно беспощадно обнажая его язвы, не позволяющие детям окраин «очиститься» до конца от «коросты» изгоев, людей
второго сорта, отброшенных на обочину жизни «обыкновенным
расизмом»2... Кто жил во Франции и в 80-е, и в 90-е гг., знает эти дикие
вспышки ненависти, сжигающей автомобили, взрывающей магазины,
где торгуют арабы, воспламеняющей толпу озверевших бритоголовых в
черных кожаных куртках, набрасывающихся на первого встречного араба и сталкивающих его в Сену. И не менее жестокую «реакцию арабов»… Но бёры пишут много и сочно, они, так же как и их далекие пред1
2
Begag A., Chaouïte A. Ecarts d’identité. P., 1990.
Подробно об этом см.: Прожогина С.В. Новые идентичности. М., 2012.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
341
шественники (если можно провести такого рода типологическую аналогию с противоположным знаком) – писатели-европейцы, выросшие в
колониях, со знанием дела изображают жизнь и быт своего общества,
только описывая мусульманскую иммигрантскую среду во Франции,
быт и нравы окраин, чаяния и помыслы своей «зоны» – именно так называют они свое пространство существования. В книгах бёров — особенно много теперь среди них женщин, сбросивших «покрывало молчания», – запечатлен новый этап эволюции этнических и культурных процессов, являющихся следствием политических и экономических причин.
Можно даже говорить о новых магрибинских «сдвигах» в культуре Средиземноморья, ибо в какие национальные рамки сегодня способно вместиться это «кентаврическое» явление – бёры с их литературой «бетонных джунглей»? Они – с Запада, но они – и с Востока, им об этом не дают
забыть, заставляя жить сразу в двух измерениях. Психологически это
трудно, но с точки зрения будущего это уже состоявшийся своеобразный
исторический эксперимент культурной взаимодополнительности, взаимопересеченности, особое продолжение в настоящем того, возникшего
еще в колониальную эпоху «столкновения» цивилизаций, конфликта миров, в котором, как написала в романе «Любовь, фантазия...» (1990)1 алжирка Ассия Джебар, родились особые побеги, плоды и «ненависти, и
любви», а может быть, и доказательства невозможности жить друг без
друга этим берегам, разъединенным (или объединенным) одним морем.
Поэтому и в книгах молодых «французских» магрибинцев, и «старых»
мастеров — франкоязычных писателей стран Магриба все настойчивее начинает звучать мысль о том, что новое поколение живущих на земле людей
постепенно свыкнется с мыслью о равной своей принадлежности к разным мирам — Востоку и Западу, Северу и Югу, что мир един и что лежащее среди разных земель одно море — Méditerranée — подобно пространству Надежды, которое рано или поздно объединит человечество...
Подводя итоги, можно сказать, что в истории проблемы бикультурности, родившей новый тип культурного сознания – феномен возникновения
в странах Магриба в 30–40 гг. ХХ в. и особенно в 50-е гг. произведений,
написанных на языке французском алжирцами, марокканцами и тунисцами, противопоставившими свое творчество французской колониальной
литературе, хотя и явившимися во многом ее наследниками. «Продукт»
колониальной эпохи – национальные писатели Алжира, Марокко и Туниса
воспользовались французским языком не только как могучим средством
своего обращения к миру с повествованием о жизни собственных народов
1
DjebarA. L’amour, la fantasia... P., 1985.
342
С.В. Прожогина
и их антиколониальной борьбе, по-своему трактуя и свое прошлое, и свое
настоящее. Их франкоязычие стало эффективным активатором коммуникативной системы «Восток ↔ Запад», показав миру уже свершившееся
подлежание современных магрибинцев обеим культурам (и восточной, и
западной), уже созревшую принадлежность их к обеим цивилизациям.
Продемонстрировав искусное владение усвоенными во французской культурной школе жанрами и методами европейской литературы, магрибинцы
показали свою способность критически осваивать окружающую их реальность и воплощать ее в пространстве художественного текста.
Однако уже в начале 60-х гг. состояние бикультурности, столь плодотворное и однозначно воспринятое раньше, все больше осмыслялось
писателями как некое культурное «раздвоение» (dedoublement1), ибо политика «арабизации», проводимая в Магрибе после обретения независимости, заставляла практически признать обращение к языку французскому как некое «предательство» национальной (арабо-мусульманской) par
excellence культуры Магриба. Лингвистическая «декультурация» приводила порой к сложному психологическому состоянию, когда писатель
просто прекращал свое творчество, полагая, что его франкоязычие лишает его истинной, «арабской идентичности» (М. Хаддад).
Известную психологическую «маргинализацию» как утрату «национальной аутентичности» переживали многие писатели-магрибинцы,
жившие в политической эмиграции во Франции в 60–70–80-х гг. Однако,
продолжая писать на языке французском и не отрываясь от «корней»
своей национальной реальности, они становились частью не только литературного процесса Франции, но и вписывались в контекст мировой
литературы, продолжая сохранять свое «магрибинство» в проблемно-тематической сфере своего искусства. И таким образом их собственно литературная идентичность не утрачивала свойства «двойной принадлежности» и обретала устойчивую поливалентность, несмотря на свойственное всем эмигрантам глубокое переживание своей exil (М. Диб, Катеб
Ясин, Д. Шрайби, А. Мемми, А. Меддеб).
Поколение магрибинцев-франкофонов 90-х – начала ХХI в. (не только писателей), среди которых уже есть немало тех, кто во Франции родился и вырос, если и испытывает некоторый психологический дискомфорт «entre deux je» («между двух я»), сознавая и свою «магрибинскость», и свою «французскость», то понимает, что «отрыв» от «родных
Психологический процесс «раздвоения» человека символически запечатлен в творчестве
алжирцев Рашида Буджедры (роман «Тимимун» – Boudjedra R. Timimoun. P., 1994) и Нины
Бурауи (повесть «Землетрясение» – Bouraoui N. Le séisme. P., 1999). О них подробно см.
в наших выше отмеченных работах.
1
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
343
корней» уже свершился как неизбежность (С. Бельхаддад, Л. Себбар,
С. Мумен и др.)1. Другие (как А. Бегаг, например) свою идентичность
полностью воспринимают только как «французскую», преодолев все
сложности бытия выходцев из иммигрантской среды2.
Но есть у новых магрибинцев в процессе поисков своей идентичности (не только культурной, но и психологической) достаточно аргументированное утверждение и своей принадлежности как той (магрибинской), так и другой (французской) культуре («Я – и та, и другая» – как
утверждают Джюра и М. Бей3). Не испытывая при этом никакой ни психологической аномии, ни культурной раздвоенности, но скорее ощущая
свою целостность как некую сумму разностей.
Небезынтересны и процессы осознания магрибинскими писателями
и социологами, живущими во Франции, и своей абсолютной «ничейности» (de nulle part), своей абсолютной непринадлежности (ибо ненужности «ни той, ни другой» культуре, своей и забытости, и «отброшенности» на окраины и восточной, и западной цивилизации (Мунси, С. Нини,
А. Джудер и др.)4.
Подчеркивая свою «дезинтеграцию» как с поколением «отцов», с
культурой семьи, плохое знание (или даже незнание) арабского литературного языка, магрибинцы свидетельствуют и о «конфликте интеграции», и сложности пути к обретению «себя» («soi-même») в социокультурном контексте, культурно-психологическом пространстве и окружающей этнических магрибинцев-мусульман атмосферы современной
Франции, которую уже многие из них считают своей родиной.
Отмеченные явления, как и многие другие, подтверждаются и подкрепляются новыми источниками и свидетельствами французских социо-психологов и культурологов, занимающимися проблемами интеграции, ассимиляции, аккутурации магрибинцев (в разные эпохи), а также
проблемами синтеза культур Востока и Запада в аспекте возникновения «новых идентичностей», демонстрирующих либо обретенную личностную целостность (как совокупность своих разных культурных основ), либо ее разделенность, раздвоенность «между двумя мирами», влияющую и на поведенческую модель человека и на характер его творческой
активности5.
Belhaddad S. Entre deux je. P., 2004; Sebbar L. Je ne parle pas la langue de mon père. P., 2006;
Moumen S. Mon père est un petit bicot. P., 2005.
См.: Begag A. L’ile de gens d’ici. P., 2006.
3
См.: Djura. La saison des narcisses. P., 1993; Bey M. Et l’une, et l’autre. P., 2010.
4
См.: Mounsi. Territore d’outre-ville. P., 1995; Nini S. Ils disent que suis une beurette. P., 1983;
Djuder A. Désintegration. P., 2006.
5
См., например, коллективный труд: La différenсe / Sous dir. de M. Wiewiorka. P., 2000.
1
2
344
С.В. Прожогина
Выявленный нами ранее в художественной литературе магрибинцев
спектр самой идентификационной парадигмы (от identité meurtrière –
термин ливанца А. Маалюфа); «identité brisée»; «identité écartée»;
«identité desintegrée» до «identité retrouvée» и даже «double identité»)1
расширяется или подтверждается в новейших текстах, как художественных, так и публицистических, где фиксируются процессы, скорее свидетельствующие о кризисном самоощущении иммигрантов в недрах
западного социума. Хотя нельзя не сказать, что драма самоопределения
имеет только психологические мотивы личностного дискомфорта.
В книгах бёров показаны «инструменты», определяющие «градус» возможностей изменения условий человеческого существования и как
следствие, появляются позитивные признаки своего личностного взаимодействия с окружающей средой. Сейчас в этой среде уже прочно существует «своя», иммигрантская литература, «свое» кино, «свой» театр, «своя», абсолютно новая для французов музыка, «свое» радио,
пресса и т.д. И все это не просто «рвется наружу», кричит от боли своей
маргинальности, но и не может не перейти границы только «иммигрантской территории» жизни, становясь уже заметной частью новой
французской (именно во Франции и родившейся) культуры… Что не
может не повлиять и на складывание в недрах нового французского социума и особого психологического состояния «слома» собственно
французской идентичности, так и осознания своей «бикультурности»
(как «сплава») в среде иммигрантской. Возникает нечто очень похожее
на культурный синтез (как порождение и нового «личностного» свойства). В этом процессе условия человеческого существования – основа не только отсутствия или присутствия социальной напряженности
и определитель причин негативных «отклонений» в социальной психологии. Они – непосредственная причина либо идентификационного
дискомфорта, либо позитивного обретения культурной и психологической идентичности.
«Дивергенции» культурные, в общем и целом, рано или поздно становятся либо источником продуктивного «разнообразия» социума или
даже показателем «культурного богатства нации». Но вот социальные
«дивергенции», разность социального бытия различных слоев одного
общества могут обозначить пропасть, разрастание которой разъединит
рано или поздно его человечество. В вопрошении или же протестном со1
В терминах Маалюфа (meurtière), как и в термине «brisée», принадлежащем Н. Бурауи,
так и в термине «écartée», принадлежащем А. Бегагу, – смысл «ранености», «убитости»,
«отнятости», «дезинтегрированности» (А. Джубер), в отличие от «обретённости» (retrouvée), принадлежащем Джюре, и «двойной» (как единой), принадлежащем М. Бей.
Франкоязычные арабы:очерк историко-культурной эволюции
345
знании французских магрибинцев можно увидеть и глубины, и границы
всех этих процессов, можно услышать и их боль, и их надежды.
Если прислушаться к голосам магрибинских иммигрантов в наблюдаемом и нами «diversité» – «разнообразии» французского общества, то
можно различить не только отдельные части его социо-культурной «мозаики», но и те психологические нюансы, которые помогут этой «мозаике» окончательно предстать либо неким «единством разнообразия»,
либо, наоборот, рассыпать ее на многоцветье осколков так пока и не сложившейся (или с трудом складывающейся?) Новой Цивилизации…
Список литературы
Джугашвили Я. Алжирский франкоязычный роман. М., 1974. [Dzhugashvili
JA. Alzhirskij frankojazychnyj roman. M., 1974].
Никифорова И.Д. Африканский роман. М., 1978. [Nikiforova I.D. Afrikanskij
roman. M., 1978].
Прожогина С.В. Восток на Западе. М., 2003. [Prozhogina S.V. Vostok na
Zapade. M., 2003].
Прожогина С.В. Иммигрантская история. М., 2002. [Prozhogina S.V.
Immigrantskaja istorija. M., 2002].
Прожогина С.В. Магрибинский роман. М., 2007. [Prozhogina S.V. Magribinskij
roman. M., 2007].
Прожогина С.В. Между мистралем и сирокко. М., 1998. [Prozhogina S.V.
Mezhdu mistralem i sirokko. M., 1998].
Прожогина С.В. Новые идентичности. М., 2012. [Prozhogina S.V. Novye
identichnosti. M., 2012].
Прожогина С.В. От Сахары до Сены. М., Наука, 2001. [Prozhogina S.V. Ot
Sakhary do Seny. M., Nauka, 2001].
Прожогина С.В. Современная литература Марокко и Туниса. М., 1968.
[Prozhogina S.V. Sovremennaja literatura Marokko i Tunisa. M., 1968].
Прожогина С.В. Современная франкоязычная литература стран Магриба. М.,
1973. [Prozhogina S.V. Sovremennaja frankojazychnaja literatura stran Magriba. M.,
1973].
Begag A. L’ile de gens d’ici. P., 2006.
Begag A., Chaouïte A. Ecarts d’identité. P., 1990.
Belhaddad S. Entre deux je. P., 2004.
Benjelloun T. La plus haute des solitudes. Р., 1974.
Bey M. Et l’une, et l’autre. P., 2010.
Boudjedra R. Timimoun. P., 1994.
Bouraoui N. Le bal des murènes. P., 1996.
Bouraoui N. Le séisme. P., 1999.
346
С.В. Прожогина
Djebar A. L’amour, la fantasia.... P., 1985.
Djuder A. Désintegration. P., 2006.
Djura. La saison des narcisses. P., 1993.
Hamou Н. Zohra, la femme du mineur. Alger, 1925.
La différenсe / Sous dir. De M. Wiewiorka. P., 2000.
Laronde M. Autour du roman beur. P., 1993.
Moumen S. Mon père est un petit bicot. P., 2005.
Mounsi. Territore d’outre-ville. P., 1995.
Nini S. Ils disent que suis une beurette. P., 1983.
Rioufol I. La fracture identitaire. P., 2007.
Sebbar L. Je ne parle pas la langue de mon père. P., 2006.
ИСТОРИОГРАФИЯ
А.В. Гордон
ЛИЧНОСТЬ И СУДЬБА УЧЕНОГО:
ЯКОВ МИХАЙЛОВИЧ ЗАХЕР
Анализируется жизненный путь советского ученого первого поколения, узника
ГУЛАГа, историка Французской революции XVIII в. Рассматривается влияние на
судьбу ученого политических кампаний и уголовного преследования. Подчеркиваются сложности исследовательского процесса в условиях идеологического
контроля. В центре внимания коллизия между научными достижениями ученого, его признанием в отечественном и международном профессиональном сообществе и отношением к нему истеблишмента (университет, издательство,
академическая иерархия). Широко использованы документы из архива Я.М.
Захера и личного архива автора.
Ключевые слова: советская историография, Я.М. Захер, школа Н.И. Кареева,
Французская революция XVIII в., «бешеные», якобинская диктатура, террор в
СССР
Яков Михайлович Захер принадлежал к революционному поколению, к тем увлеченным идеей преобразования общества на социалистических и демократических началах ученым, что пришли в историческую
науку вместе с революцией 1917 г. Революция стала для них источником
творческого вдохновения. Не случайно Я.М. почти всю профессиональную деятельность посвятил изучению Французской революции, в которой видели прообраз произошедшего в России.
Судьба многих и многих из этого поколения оказалась трагичной.
Злой рок не миновал и Захера. Почти два десятилетия он был оторван от
науки, пятнадцать самых плодотворных для ученого лет жизни оставил
в ГУЛАГе. «Революция пожирает своих детей», – узнали мы из классического примера. В отношении России видится другое. Не революционАлександр Владимирович Гордон, доктор исторических наук, заведующий сектором
ИНИОН РАН.
348
А.В. Гордон
ная стихия предстала в конце 20-х гг. перед тем поколением и всей страной в образе сказочного людоеда. А была Власть, все более сосредоточивавшаяся в политической воле и государственном разуме одного
человека, выступавшего преемником Революции.
Я благодарен моим предшественникам в изучении жизни и творчества Я.М. Захера. В первую очередь – профессору Сыктывкарского университета Василию Павловичу Золотареву. Обследовав различные архивохранилища, побеседовав с дочерью ученого Натальей Яковлевной, с
А.В. Адо (передавшим письма Захера), обратившись ко мне, Василий
Павлович собрал значительный документальный материал и представил
к столетию Захера обстоятельный биографический очерк1. Совсем недавно петербургский историк Виктор Степанович Брачев уточнил обстоятельства жизни ученого до 1938 г. и воссоздал на основе материалов
следствия перипетии судебной расправы над ним2.
В этой статье я постараюсь дополнить уже опубликованное3, опираясь в основном на материалы личного архива ученого, которые были
предоставлены в мое распоряжение его вдовой Зоей Ивановной и падчерицей Людмилой Николаевной Русак4. К сожалению, это лишь часть
рукописного наследия Я.М.5: не сохранилось ни подготовленных для
1
Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер (1893-1963) // НиНИ. 1993. № 4. Вариант этой
статьи см.: Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим,
2000. С. 334–345.
2
Брачев В.С. «Дело» Я.М. Захера // Общество. Среда. Развитие (Terra humana). 2012. № 2.
C. 41–45.
3
Ставя такую задачу, я лишь коснусь переписки Захера с зарубежными учеными и
советскими коллегами, которая была в значительной мере опубликована мной ранее. См.:
Гордон А.В. Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада // ФЕ 2007. М., 2007.
С. 215–255. См. также: Гордон А.В. Великая французская революция в советской
историографии. М., 2009. С. 227–271; Гордон А.В. Судьба ученого советской эпохи:
В.С. Алексеев-Попов // ФЕ 2014. М., 2014.
4
Cсылки на этот архив я далее опускаю. В тех случаях, когда документ приводится без
указания источника, подразумевается по умолчанию, что он принадлежит к этому фонду.
Завещания ученый не оставил, о чем свидетельствует обращение его сына, Юрия Яковлевича Захера? в редакцию журнала «Вопросы истории» от 30 апреля 1964 г. Сразу после
смерти отца он, выступая душеприказчиком, в дополнение к тому, что уже находилось у
него, вывез наиболее ценную часть рукописного наследия из Петергофа («два портфеля»,
по выражению Зои Ивановны – См.: З.И. Захер – А.В. Гордону. 28 марта 1963 г.). Ю.Я. Захер скончался 30 июня 1975 г., не оставив никаких распоряжений. Последнее время он жил
у приятельницы, а умирал у сестры. Через несколько лет после его кончины я приехал в
Ленинград, но ни у Натальи Яковлевны, ни у жены Ю.Я., ни у Зои Ивановны эту часть архива я не нашел. При том Ю.Я. в переписке со мной свидетельствовал о хранившихся у
него рукописях книг и статей, а также о выписках из документов Национального архива
Франции. Сведений о письмах Я.М. в переписке не было.
5
Нет даже того, что я видел у Зои Ивановны – лагерной тетради со стихами Я.М. и
семейного фотоальбома.
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
349
переиздания монографий о «бешеных» и Шометте1, ни текста докторской диссертации, ни писем Я.М., в том числе из мест заключения (судя
по сохранившимся письмам первой жены2, переписка между ними с
1943 г. была достаточно регулярной). Лакуны постараюсь восполнить
личной перепиской, а также воспоминаниями тех немногих, кто знал
ученого.
Родился Я.М. 22 октября (по старому стилю) 1893 г. в Миасском заводе3, как записано в свидетельстве, выданном раввином Оренбургской
губернии. Родители – горный инженер Мендель Бейнусов Захер и его
жена Ольга Григорьева (орфография подлинника). Позднее, 30 декабря
1909 г., раввин г. Режица (ныне Резекне в Латвии) выдал уроженцу города Менделю Захеру удостоверение в том, что «имя Мендель соответствует в общежитии имени “Михаил”, а потому он, Захер, именуется Михаилом4, а сын его Яков – Яковом Михайловичем». Справка была предназначена «для представления в учебные заведения», аттестат об окончании
Тенишевского училища выдали Якову Михайловичу Захеру.
Я.М. учился в этом знаменитом училище в 1903–1910 гг. Оно помещалось (Моховая, 33) наискосок от дома, где после переезда в столицу
поселилась его семья, приобретя квартиру на ул. Моховой, 28. Учрежденное «русским американцем» князем В.М. Тенишевым, то было учебное заведение нового типа. Символично, что для него было выстроено
специальное здание со стеклянной крышей и огромными окнами, резко
выделявшееся из окружающего питерского пейзажа. Как коммерческое
училище оно и подчинялось не министерству просвещения, а министерству финансов, что позволяло работать по собственной программе и методике (ни отметок, ни переводных экзаменов). А учащиеся вместо стандартной формы были одеты, по воспоминанию О.Э. Мандельштама, «на
какой-то кембриджский лад»5.
Один экземпляр рукописи «Шометта» был направлен Ю.Я. Захером в Институт истории
А.З. Манфреду. Лаборант Юрия Яковлевича по просьбе Манфреда оставил его в секретариате. Следы рукописи затерялись. Другой экземпляр был отправлен в ГДР. Его приняло к
публикации берлинское издательство Rütten und Loening. Однако переводчица, как говорил
мне в октябре 1989 г. в Лейпциге Вальтер Марков, перебралась в ФРГ. Никто судьбой этой
рукописи, как и другой – «”Бешеные” Варле, Леклерк и Лакомб», принятой издательством
Akademie-Verlag, не интересовался («Список книг и статей, отправленных для печатания»).
2
Расписались профессор Захер и студентка Блюм (так определен их статус в документе
ЗАГСа) 25 марта 1925 г. Для 31-летнего Я.М. это был первый брак, для 29-летней Анны
Моисеевны – второй. По окончании института она работала врачом, умерла в 1950 г.
3
Ныне г. Миасс Челябинской области.
4
Впоследствии Михаил Вениаминович.
5
См.: Калишевский М. Особый мир Тенишевского училища // http: //www.zarplata.ru/aid-13251.html
1
350
А.В. Гордон
Будучи по статусу приравненным к реальному училищу, Тенишевка,
между тем, отличалась весьма широкой подготовкой (князь задумывал
формирование русского, говоря современным языком, менеджерства).
Помимо полного и привычного для отечественной средней школы набора предметов математического и естественно-научного циклов, кроме
русского языка и словесности (а также немецкого и французского), русской и всеобщей истории, в аттестате Захера были указаны: коммерческая арифметика, счетоводство, политическая экономия, законоведение,
гражданское и торговое право, товароведение, коммерческая география.
А сверх того – рисование, чистописание и пение.
Обучение велось на высоком уровне: ведущие преподаватели пришли из университетов, к услугам учащихся были различные лаборатории,
обсерватория, оранжерея. Девизом училища было «знание – сила». Ученики, по уставу, не должны были вмешиваться в политику. Вместе с тем,
общественная жизнь, по отзыву собственного журнала, «била ключом»1.
Выступали ведущие поэты Серебряного века, ставил спектакли
В.Э. Мейерхольд, но самое главное, поощрялись интенсивное самообразование и творческая самодеятельность самих учащихся: кружки, диспуты, журналы.
Состав учеников был элитарным: сыновья философа В.В. Розанова,
историка и лидера кадетов П.Н. Милюкова, генерала Н.Н. Юденича. Никаких ограничений, кроме высокой платы за обучение. Родителям Я.М.
она была по силам. Окончив в 1885 г. Петербургский Горный институт2,
Михаил Вениаминович Захер (род. 1861 г.) после успешной работы горным инженером входил в правление различных горнодобывающих компаний, был вице-президентом российско-монгольского акционерного
общества «Монголор», которое сыграло заметную роль в развитии экономических связей между двумя странами и среди акционеров которого
числились и особы царствующего дома3.
Сохранились фото заседаний различных компаний, впечатляют образы этих людей, сами позы и лица выражают степенность, рассудительность, чувство собственного достоинства. Михаил Вениаминович сохранял импозантность и стать до конца: Юрий Яковлевич вспоминал, что и
Тенишевец. 1908 № 5. С. 8 (литографированный журнал училища).
Тогда Горное училище.
Внучка Я.М. Инга Юрьевна подарила мне в свое время наградную грамоту 1916 г. богдогэгэна, монгольского правителя, из которой явствует, что Михаилу Вениаминовичу как
вице-президенту «Монголор» присваивается дворянский титул. Впрочем, на личное дворянство он имел право и как титулярный советник (чин 9-го класса по Табели о рангах
Российской империи). Об этом чине отца говорилось в аттестате Я.М.
1
2
3
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
351
в свои восемьдесят дед выглядел на 25 лет моложе1. Можно только восхититься жизненной стойкостью родителей Я.М, его отца. Пережить экспроприацию, «уплотнение», наконец, арест единственного сына – и не
согнуться! Умер Михаил Вениаминович в эвакуации в Буе (Костромской
области), был похоронен на местном кладбище2.
Недолгая жизнь Тенишевки – золотая осень Российской империи. Ее
выпускниками стали О.Э. Мандельштам и В.В. Набоков, отечественную
науку прославили академики: филолог В.М. Жирмунский, биохимик
Е.М. Крепс, геолог Д.В. Наливкин, физик Д.В. Скобельцын. Возможно,
среди них значилось бы и имя историка Я.М.Захера.
После блестящего окончания Тенишевки3 Я.М. поступил в университет на юридический факультет (1910). Почему на юридический? Историческое образование в училище было поставлено неплохо, историю вел
И.М. Гревс, и интерес к ней у Я.М. пробудился уже в училище4. Объяснение оказывается простым: истфак открывал путь лишь к преподаванию, а в государственное просвещение допускались исповедовавшие
государственную религию. Между тем юридическое образование давало
доступ к частной практике в статусе присяжных поверенных5.
О характере и настроениях студенческой поры можно в какой-то мере
судить по лирике Я.М. В ней отразились и типичные юношеские переживания, и стиль Серебряного века, и, в меньшей мере, приближение
революции. Кое-где все же дух времени уловим. Таков отклик на стихотворение Семена Надсона «Друг мой, брат мой..» 1880 г. Тот же возраст
авторов, сходные образы и надежды, но в одном случае тоска по поруганному идеалу, утешение изверившемуся, «усталому брату»: «Мир
устанет от мук, захлебнется в крови, / Утомится безумной борьбой /
И поднимет к любви, к беззаветной любви / Очи, полные скорбной мольбой!»
У Яши Захера – жизнеутверждающий тон, дух борьбы, вера в то
что «мир, наконец, пробудится от сна, от ненужных, томительных
слез»: «Да, я верую в то. Царство божье придет, / Но придет так нескоро оно, /И пока человечество правду поймет, / Умереть мы успеем давно. / Да, умрем мы задолго до светлой поры, / Не увидя волшебный тот
Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 4 августа 1953 г.
По заказу Ольги Григорьевны был поставлен памятник на его могиле, и у нее был даже
замысел провести остаток жизни в Буе (Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 22 сентября 1953 г.).
3
По 22 предметам были пятерки и лишь по рисованию 4.
4
«Отец неоднократно говорил мне, что его интерес к истории Европы возник в средней
школе» (Ю.Я. Захер – Р. Коббу. 18 июля 1963 г.).
5
Хотя я не спрашивал, Я.М. захотел сказать об этом – возможно, в связи с коллизией моего
провала с поступлением в аспирантуру.
1
2
352
А.В. Гордон
час. /Наш удел – это пытки, тюрьма и костры, / Им блаженство, а муки
для нас»1. Характерно и окончание другого лирического стихотворения той же поры: «И теперь, вспоминая минувшие годы, / Ожидая грядущие дни, / Так же сильно молюсь я богине Свободы, / Как молился
богине Любви»2.
Я.М. закончил юрфак на «весьма удовлетворительно» по всем предметам и получил диплом первой степени «со всеми правами и преимуществами», как было отмечено в документе, выданном 23 февраля 1916 г.
От юридического образования сохранилась дипломная работа ни много
ни мало о смертной казни: уже первый научный опыт будущего историка
«бешеных» был проникнут пафосом социальной справедливости в единстве с гуманистическими идеалами.
Подчеркивая во введении актуальность вопроса, автор открыто выражал свою гражданскую позицию: «Русское и иностранное общество,
кроме тех элементов его, которые ищут не общего благосостояния, а своей эгоистичной, личной пользы, которые на трупах жертв палачей хотят
себе выстроить пышные хоромы и благоденствовать в них – все общество объединилось единым лозунгом «Долой смертную казнь»3. Дипломант квалифицированно обработал материал по России и ведущим странам Запада и в результате представил основательную сводку данных об
общей динамике снижения количества вынесенных смертных приговоров на протяжении ХIХ – начала ХХ вв.
Грянула революция, Я.М. поступает на историко-филологический
факультет (1918), который и заканчивает в 1920 г. по индивидуальному
плану4 за три года с теми же оценками «весьма удовлетворительно»5.
Эти три года стали без преувеличения судьбоносными для ученого. Он
формировался, работая в семинаре Николая Ивановича Кареева, слушая
лекции Евгения Викторовича Тарле. Непосредственное общение с классиками école russe сделалось тем фундаментом, на котором до конца
жизни, несмотря на все идеологические наслоения и политические катаклизмы, зиждились исследовательский стиль и творческая манера учеОтвет Надсону «Друг мой, брат мой...». Из записной книжки с датой «декабрь 1910».
Стихотворение под названием «20 апреля» (орфография дореволюционная) имело приписку с обращением к неизвестному лицу: «Только ради Бога не вздумай критиковать с
т[очки]. з[рения]. формы – ее здесь просто нет!». Подпись Я.З.
3
Захер Я.М. Смертная казнь в современных государствах. 1914. С. 1–2.
4
При том с октября 1918 по декабрь 1919 г. Я.М. работал в школе в Петергофе, а в 1920 г.
проходил военную службу (данные из Трудового списка – прообраз трудовой книжки. Составлен зав. личным составом Лен. гос. университета, продолжен в Вологодском пединституте и ЛИФЛИ).
5
Свидетельство Факультета общественных наук Петроградского университета 28 октября
1920 г. (архивная копия ГАОРС по Ленинградской обл.).
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
353
ного с характерным упором на факты, источники, архивные документы1. По окончании учебы он был оставлен при университете «для приготовления к преподавательской деятельности по кафедре всеобщей
истории»2.
Одновременно Захер стал марксистом, вступив в 1917 г. в плехановскую группу «Единство»3. Этот выбор видится вполне осознанным не
только в общественно-политическом, но и в научном отношении. Марксизм, не стоит забывать, давал простую и убедительную для начала ХХ в.
схему исторического процесса; революция – и та, очевидцем которой
был ученый, и та, которую он стал изучать, – представлялась наглядным
свидетельством. На этот счет существует авторитетное мнение самого
Кареева: «Как и все революции вообще, та, что произошла во Франции в
конце XVIII в., принадлежит к категории исторических событий, к которым в наибольшей степени приложима теория исторического материализма о борьбе классов, марксистская по преимуществу»4.
Марксистские предпочтения Я.М. не стали поводом для его разрыва c
Учителем. Более того, по признанию (вынужденному) Захера, Кареев выдвигал его перед другими участниками семинара более близкой идейнотеоретической ориентации – И.Л. Поповым-Ленским5, В.В. Бирюковичем,
С.М. Данини (Глаголевой)6. Главное, Кареев сам признавал творческую
преемственность. Речь шла конкретно о брошюрах Захера «Парижские
секции 1790–1795 гг., их политическая роль и организация» (1921), «Жак
Ру» (1922) и «9 термидора» (1926)7. Важно, что Кареев подчеркивал
связь последней из них с собственными публикациями, где отмечалось
нарастание недовольства диктатурой в парижских секциях. Эта линия
станет магистральной в подходе Я.М. к термидорианскому перевороту.
1
В.С. Алексеев-Попов, ученый уже советской формации, писал Я.М.: «Вы были бы довольны, что я от общих идей перешел к фактам» (В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру,
14 октября 1959 г.). А мне Я.М. заповедовал: докторскую диссертацию по Французской
революции можно писать только на основе французских архивов.
2
Трудовой список.
3
См.: Брачев В.С. Указ. соч. С. 41.
4
Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историографии в России / Публ.
Д.А. Ростиславлева // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 197.
5
Иннокентий Лаврентьевич Попов-Ленский (1893–1931) работал в РАНИОН, был профессором Института Маркса и Ленина, скончался в Москве (http://vvedenskoe.pogost.info/
displayimage.php?album=31&pos=390). Я слышал эту фамилию в семье Я.М., он рекомендовал мне Попова-Ленского как автора книги о Барнаве (1924) и в этом качестве как одного
из немногих отечественных специалистов по идеологическим проблемам революции.
6
Самообличительное письмо Захера 18 февраля 1931 г. организаторам разгромного заседания Ленинградского отделения Коммунистической академии см.: Зайдель Г.С., Цвибак М.М.
Классовый враг на историческом фронте: Тарле и Платонов и их школы. М.; Л., 1931. С. 226.
7
Кареев Н.И. Указ. соч. С. 199.
354
А.В. Гордон
Может быть, еще важнее указание на преемственность цикла работ о
«бешеных», начатого брошюрой о Жаке Ру.
В советской историографии властвовал тренд изучения революции
«снизу и слева», как определил А.В. Адо. Уточню, в 1920–1960-х гг. то
был общий тренд мировой историографии. Матьез и Лефевр во Франции, Томпсон в Великобритании имели немало учеников и последователей. Да и в России интерес к «бешеным» (это признавал Кареев) был
разбужен еще книгой П.А. Кропоткина, который занялся ими почти одновременно с Жоресом. Кропоткин-Кареев-Захер – такой мне видится
преемственность в изучении самой левой группировки критического периода революции.
В историографии революции и коллективной памяти историков Захер
остался, в основном, автором капитальной монографии о «бешеных».
Между тем круг его интересов был значительно шире, и зарекомендовал
он себя в разных областях. Прежде всего – преподаванием в вузах, которое началось с Военно-политического института им. Н.Г. Толмачева1. По
воспоминаниям работавшего там член-корреспондента АН Федора Васильевича Потемкина, Захер «выполнял функции профессора», читал
курс истории Западной Европы в Новое время.
Курс носил новаторский характер. «Тогда, в 1922 г., – пишет Потемкин, – не было никаких марксистских учебников или учебных пособий
по новой истории. Поэтому, несмотря на дискуссионность, а в отдельных случаях и необоснованность некоторых оценок или обобщений,
учебный курс, подготовленный и прочитанный Яковом Михайловичем
Захером, несомненно имел, в общем, значительную научную и учебнометодическую ценность»2.
По материалам преподавательской деятельности3 Захер выпускает
конспект лекций «История Великой французской революции», а затем
под тем же названием неоднократно переиздававшееся учебное пособие
с хрестоматией (1923). Стремясь познакомить советского читателя с источниками, он выпускает и более солидную публикацию переводных маВ Трудовом списке есть запись, что в 1920 г. Захер стал заведующим отделением Петроградского Красной армии им. Толмачева университета. После ряда переименований этот
центр подготовки армейских политработников стал называться Военно-политической академией им. В.И. Ленина.
2
Отзыв о научно-педагогической и научно-исследовательской работе Я.М. Захера. Рукопись с заверенной в Институте истории АН подписью Ф.В. Потемкина. Датирована 27 июня
1956 г.
3
В 1923 г. Захер стал доцентом, в 1927 г. профессором университета (Трудовой список) и
по совместительству – доцентом (1 октября 1924 г.) и профессором Пединститута им. Герцена (постановлением подсекции Государственного ученого совета, сокращенно ГУС, под
председательством М.Н. Покровского, 9 ноября 1926 г.).
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
355
териалов по истории революции, оставившую заметный след в вузовском образовании 20–30-х гг.1 В 1924 г. выходит в свет лекционный курс
с документами по истории Великобритании конца XVIII – начала ХIХ в.2
(за 1924–1928 гг. четыре издания!), а затем и по революции 1848 г. в Германии (1927).
Писал Я.М. легко, выделяясь среди историков-марксистов хорошим
литературным стилем и квалифицированной работой с источниками, а
потребность в историческом образовании нарождавшейся советской интеллигенции была огромной. Одновременно с «Жаком Ру» вышли популярные брошюры о Сен-Жюсте (1922) и Робеспьере (1925), а также о
Тюрго. И одновременно – статья «Тюрго как предшественник Маркса» в
Записках научного общества марксистов (1924, № 2).
Кроме новой истории Запада, Я.М. интересовала внешняя политика
России. Предыстория Первой мировой войны оставалась злободневной в
советское время, и статьи Захера по проблеме проливов, основанные на
изучении источников (включая архив МИД), продолжали выходить с
1923 по 1928 г.3 Именно работа по внешней политике была опубликована
в сборнике, который посвятили Карееву его ученики и друзья4. И когда
Я.М. испрашивал зарубежную командировку, он, кроме хранилищ документов по «массовой истории Французской революции», указал для своих изысканий «Архив Великой войны в Париже и Архив министерства
иностранных дел в Берлине»5.
Творчество Я.М. отчетливо делится на три периода: 1920-е, 1930–1938
и 1956–1963 гг. Первый удар властей по нему пришелся на год Великого
перелома, ознаменовавшийся, как рапортовали, «наступлением на всех
фронтах». Одним из «фронтов» стала наука. «Академическое дело»
только на первых порах и на первый взгляд было направлено против ученых «старой», императорской Академии. Утверждая в обществе культуру партийности с жесткой идеологической дисциплиной и принципом
Захер Я.М. Французская революция в документах. 1789–1794. Л., 1926. 379 с.
Захер Я.М. Промышленный переворот в Англии и его последствия (Учебник и хрестоматия). Л., 1924.
3
О сохранявшемся интересе свидетельствует штудирование Я.М. книги С. Фея «Происхождение мировой войны», первый том которой был издан в русском переводе в 1934 г.
(Захер отметил постраничные ссылки автора на архивные документы, приведенные в его
статье о политике России в отношении проливов).
4
Захер Я.М. К истории русской политики по вопросу о проливах в период между русско-японской и триполитанской войнами // Из далекого и близкого прошлого. Пг., 1923. С. 300–309.
5
См.: Золотарев В.П. Указ. соч. С. 189. Работы Захера по истории международных отношений отметил и А.И. Молок (см.: Характеристика научной и педагогической деятельности
Я.М. Захера. Машинописный текст с заверенной в Институте истории АН подписью
А.И. Молока. 19 мая 1956 г.).
1
2
356
А.В. Гордон
единомыслия, репрессии неминуемо должны были затронуть всех, кто
стремился к творчеству, к духовной свободе1.
Не теоретические расхождения, а поворот «генеральной линии»
партруководства обусловил отчуждение école russe от советской историографии. В «вегетарианские» (по определению А.А. Ахматовой) времена НЭПа, когда школьники могли читать воспоминания Керенского, Деникина, Краснова, «Дневник» Суворина, переписку Николая П с женой2,
«академики» и советско-марксистская школа пребывали в фазисе сосуществования, несмотря на политическую гегемонию второй.
Яркий пример тесного взаимодействия являла собой Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук
(РАНИОН). В состав РАНИОН вошел созданный Наркомпросом еще в
1921 г. при факультетах общественных наук в Москве и Петрограде Институт истории. С 1922 г. Захер стал его сотрудником, а в 1927 г. – ученым секретарем.
В институте работали крупные ученые «старой школы», директором
был Д.М. Петрушевский, председателями профильных секций в Ленинграде стали А.Е. Пресняков и Е.В. Тарле. Александр Евгеньевич был назначен директором ленинградского отделения. Заодно в руководство входили историки-партийцы, ученики Покровского Г.С. Зайдель и А.М. Панкратова. Захер пользовался уважением обеих сторон, о чем и
свидетельствует его избрание научным коллективом на пост ученого секретаря. То был звездный час для молодого ученого. Сыграли свою роль
не только научные достижения Я.М., но возможно еще больше – широта
натуры, взглядов, мировоззренческая открытость.
Захер был признанным, в том числе центральной партийной прессой3, историком-марксистом, членом Общества историков-марксистов,
докладчиком на всесоюзной конференции историков-марксистов зимой
1928–1929 г. (первой, как она называлась, и последней, как получилось).
Марксизм Захера был между тем достаточно широким. К раннему периоду его творчества приложим, по видимости, термин «экономический
материализм».
Убеждение в определяющей роли экономики, «социально-экономических детерминант»4 разделяли в конце ХIХ – начале ХХ в. многие русские историки, представители «легального марксизма» (к нему были
См.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 72–119.
См.: Давидсон А.Б. Я вас люблю: Страницы жизни. М., 2008. С. 248–249.
3
Положительные рецензии на его работы 20-х гг., прежде всего «9 термидора», появлялись
и в «Правде», и в «Известиях».
4
Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле: Историк и время. СПб., 2014. С. 333
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
357
близки и Кареев с Тарле), а также социалисты II Интернационала. Выводы Захера ранней поры об «объективной реакционности» Жака Ру и его
сподвижников зиждились на том же постулате, что и у Жореса – стремление «бешеных» к ограничению крупного капитала противоречило
«объективным законам экономической эволюции».
Из позднейших рассуждений Захера выясняется, что именно его и
раннюю советскую историографию подталкивало к экономоцентризму.
Он отверг в довольно резкой форме совет И.С. Кона, чтобы я избрал темой кандидатской диссертации идеологические вопросы. «Обращая
внимание на идеологическую подготовку Революции, очень трудно, –
объяснял он мне, – найти путь между Сциллой: переоценкой роли идеологического момента (чем грешат все буржуазные литераторы) и Харибдой экономического материализма – игнорирования обратного влияния
надстройки на базис. Чтобы найти правильную дорогу, необходимо
иметь гораздо большую философскую подготовку, чем у Вас и у меня.
Кроме того, буржуазная трактовка Революции как детища “просветителей” до того набила оскомину, что работа на эту тему отталкивает заранее всякого нашего читателя»1.
Захер был с 1923 г. кандидатом, а с 1925 г. членом ВКП(б). Однако он
был совершенно чужд большевистскому духу фанатичной преданности
организации и соответственно – насаждавшейся культуре партийности,
где на первом месте находилось беспрекословное подчинение директивам руководства. По подсчету Елены Иосифовны Катерли, Захер «отдавал партии только час в неделю». Видимо, этой журналистке (впоследствии известной ленинградской писательнице) сообщили, кто надо и когда стало надо, о поведении Захера на партсобраниях: «молча усаживался
на последнюю скамейку, молча слушал доклад, молча уходил домой»2.
Когда разгорелась борьба с инакомыслием, когда партийный вождь
провозгласил «Бить по всем направлениям!», а руководитель «исторического фронта» предупредил, что «нейтральных» тоже будут «бить»,
сотрудничество с представителями старой «школы» сделалось политически одиозным, если не криминальным. Попытка Захера сохранить
верность прежним научным и личным связям была расценена как предательство.
Уголовным репрессиям по «Академическому делу» предшествовала
мощная идеологическая кампания. Началась она в партийной прессе (отличилась «Ленинградская правда»), затем затронула научную обще1
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 2 февр. 1962 г. (письма Я.М. ко мне здесь и далее приводятся
из моего личного архива).
2
Катерли Е. Ученый-дезертир // Ленинградская правда. 1929. 12 октября.
358
А.В. Гордон
ственность. Покровский, который вскоре станет свидетелем обвинения
на процессе академиков, персонально взялся за Тарле, и его усилия
должны были поддержать историки-марксисты Ленинграда.
«В середине 1928 г., – показывал Захер на следствии, спустя 10 лет, –
началась кампания против профессора Тарле Е.В. в связи с выходом из
печати его книги “Европа в эпоху империализма”… Партийная организация Ленгосуниверситета поручила мне выступить с критикой… Я смалодушничал, поддался чувству благодарности Тарле, так как он был мой
учитель и очень много дал мне в науке. После выступления… я попросил
доцента Молока А.И. (ныне профессор) сообщить профессору Тарле,
что я лично против него ничего не имею, а выступал лишь потому, что
меня к этому вынуждает партийная организация. Профессор Молок не
сообщил об этом Тарле, а сообщил в партийную организацию. Узнав об
этом, я сразу же подал заявление о выходе из членов ВКП(б)»1.
За это выражение чувства благодарности к старшему товарищу Захер
был заодно с ним подвергнут изобличению: в университетской газете его
объявили «ренегатом», в «Ленинградской правде» – «дезертиром». 30 ноября 1929 г. парткомиссия исключила его из ВКП(б). Хотя формулировка
была щадящей – «выходец из чуждой социальной среды», проявивший
«полную политическую неустойчивость»2 – последовало изгнание из
Университета прямо среди учебного года3.
Драматический узел человеческих и профессиональных судеб, завязанный «наступлением на всех фронтах», требует и одновременно позволяет поставить стержневые историографические вопросы. Как оценить научную аффилиацию Захера? Его привлекли к партийной и профессиональной ответственности как приверженца «русской школы»,
который прикрывает эту приверженность «марксистской ортодоксией»4.
И он сам под шквалом обвинений, как и 10 лет спустя под следствием,
признал Тарле своим учителем.
Но был ли – и в какой мере – Захер «учеником Тарле»? Интересные
пояснения находим во втором издании биографии Тарле, написанной
Б.С. Кагановичем: не существовало «школы Тарле», его учениками
были «все и никто». Публичные лекции и литературный талант принесли Тарле необыкновенно широкую популярность и многочисленных поМолок на следствии подтвердил в общем показание Захера (Брачев В.С. Указ. соч. С. 42).
Брачев В.С. Указ. соч. С. 42.
«Отчислен из состава преподавателей Лен. Гос. Университета, как прекративший работу», – выписка из приказа от 29 января 1930 г., приведенная в записи Трудового списка, как
ни странно, от 16 января 1930 г.
4
См. подробнее: Гордон А.В. Власть и революция: Советская историография Великой
французской революции. 1918–1941. Саратов, 2005. С. 81–92.
1
2
3
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
359
клонников, в том числе из политической элиты. В профессиональной
среде его влияние было более ограниченным. Тарле по-настоящему любил работу в архивах, но ее методы вызывали подчас критику. По деликатному заключению С.Н. Валка, Тарле был «скорее блестящим историком», чем «изучившим свои фонды архивистом». Немаловажная для
образа ученого деталь – «не любил педагогики» (Е.С. Ланн)1, чурался
семинарских занятий. Для исторического мировоззрения характерна
была проявившаяся уже в ранних работах «тяга к сильным личностям»
(П.П. Щеголев)2.
Кареев тоже выступал с публичными лекциями, имевшими общественное звучание, воссоздавал в своих сочинениях широкие исторические полотна. Однако здесь нет того «мастерства исторической живописи» (К.И. Чуковский)3, что принесла славу Тарле. Нет и тяготения к военно-историческим сюжетам с имперскими обертонами и тем более
культа исторического героя. В этих своих влечениях Тарле являл, пожалуй, исключение среди представителей école russe4. В общем, для Захера – хотя политически на его судьбе сказалась связь с Тарле – вернее говорить о «школе Кареева».
В начале 30-х репрессии еще не сделались тотальными. Захера оставили в Герценском5 и позволили стать профессором (с 16 октября 1930
г.) и даже «научным руководителем кафедры истории» Северного краевого пединститута в Вологде6. 1 сентября 1933 г. Захер был зачислен на
должность профессора ЛИФЛИ (Ленинградского института истории,
философии и лингвистики)7. Право работать по специальности требовало покаяния – за свои научные убеждения и моральные принципы, за
свои творческие и личные связи с учителями. В том числе, что было,
Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… С. 94, 315.
Цит. по: Зайдель, Г.С., Цвибак М.М. Указ. соч. С. 137. См. также: Гордон А.В. Власть и
революция… С. 146–183.
3
Цит. по: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… С. 59.
4
Характеризуя идеологический поворот конца 1930-х годов, мне довелось в монографиях
2005 и 2009 гг. провести идейную параллель между Тарле и Р.Ю. Виппером (рецепция имперской традиции в советской историографии).
5
Из пединститута им. Герцена Захера не отчислили даже после ареста в 1938 г. Справка из
институтского архива 27 апреля 1956 г. на основании личного дела уточняла: «Сведений об
увольнении из института проф. Захера Я.М. в архиве не имеется». А в трудовой книжке
(копия) две записи: за 1933 г. штатный профессор по кафедре всеобщей истории и 13 апреля 1956 г. освобожден от работы. При этом Я.М. получил в качестве компенсации двухмесячное пособие из расчета 4 тыс. рублей в месяц (справка из бухгалтерии).
6
Трудовой список. Был освобожден по собственному желанию 22 февраля 1935 г. (копия
из госархива Вологодской обл.).
7
Трудовой список указывает основание – «согласно поручений НУЗ на 33/34 уч. г. по
ЛИФЛИ».
1
2
360
А.В. Гордон
наверное, особенно унизительным – каяться приходилось и перед студентами1.
Рубеж 20-х и 30-х гг. явился кульминацией в творчестве Захера. Одна
за другой выходят в свет монографии «Бешеные» (1930), «Анаксагор Шометт: Антирелигиозник XVIII века» (1930), двухтомник «Французская революция и церковь» (1930–1931), «Парижская Коммуна и церковь» (1931).
Последние книги занимают особое место в судьбе ученого. Изданные под
псевдонимом Михайлов массовым (до 10 тыс. экз.) тиражом, в издательствах «Атеист», «Безбожник», порой под грифом Центрального совета воинствующих безбожников СССР и с эпиграфом «религия – дурман для
народа», наконец, с уведомлением о полезности, «в первую очередь, для
практика-антирелигиозника»2, они выглядят данью антирелигиозной кампании, развернутой в рамках «наступления на всех фронтах».
Было ли это «хобби» для Захера, как предположил его сын? Вспоминая детство, Юрий Яковлевич писал о вольтерьянском духе в семье, о
шутках знакомых над священниками и религиозностью, которые он повторял и которые очень огорчали его нянек. Юрий Яковлевич советовал
мне не включать религиозную тематику в список трудов Я.М. для заметки в БСЭ3.
Считаю решающим, однако, мнение самого ученого. Когда я занялся
вплотную эбертистами, он порекомендовал мне эти книги для характеристики их антирелигиозной деятельности4. В 1960 г. Захер предложил
для серии научно-популярной литературы Издательства Академии наук
переиздание книги «Парижская Коммуна и церковь». Редколлегия утвердила проект (при сокращении с предложенных 10 до 6 а. л.). Ученому
был выслан издательский договор. Однако у него, занятого тяжелой работой с Соцэкгизом над рукописью «Движения “бешеных”, уже не было
сил. Под уведомлением Издательства АН приписка рукой сына: «предложить М.Я. Домничу редактировать переиздание»5. Символично, что
В отзыве о работе Я.М. в СКПИ (Вологда) говорилось, что 11 мая 1931 г. (после програмного заседания в Ленинграде, освещенного в книге Зайделя-Цвибака) на общем собрании
студенчества института Захер «выступил с докладом на тему “О моих ошибках”». «Ошибки» были названы, вскрыты «социальные корни». А также: «При проработке учебного материала со студенчеством проф. Захером, после дискуссии на историческом фронте, всегда
указывались свои ошибки и давалась этим ошибкам критика» (см. Золотарев В.П. Указ.
соч. С. 192).
2
Захер Я.М. (Я.Михайлов). Великая французская революция и церковь. Т. 1. М., 1930. С. 3.
3
Ю.Я. Захер – А.В. Гордону. 26 октября 1971 г. (Здесь и далее письма Ю.Я. и Я.М. ко мне
приводятся из моего архива).
4
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 апр. 1960.
5
Выписка из протокола заседания редколлегии научно-популярной литературы АН СССР
от 7 октября 1960 г.; сопроводительная о направлении двух экз. издательского договора.
7 декабря 1960 г.
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
361
единственный из сохранившихся учеников Захера 1930-х гг. Марк Яковлевич Домнич продолжил именно это направление исследований.
Наиболее крупная из книг по религиозной тематике, двухтомник «Великая французская революция и церковь» – солидный и подлинно научный труд, основанный на широком знакомстве с литературой вопроса и,
как отмечал автор, на интенсивном привлечении «печатных первоисточников». Захер превосходно понимал сложность отношений с католической церковью в революционную эпоху (повествование доводилось до
Наполеоновского конкордата) и, допуская, что в его работе могут оказаться «многочисленные недостатки», заранее благодарил «за всякую
критику и помощь при разрешении стоявших перед ним сложных и порой запутанных проблем»1.
В целом труд соответствует тенденциям в мировой историографии
того времени, заданным работами Альфонса Олара. Думается, именно
обращение Захера к творчеству этого выдающегося французского историка стало для него своеобразной инициацией в области религиозной истории: в 1925 г. Я.М. написал предисловие к переведенной на русский язык
книге Олара «Культ разума и культ Верховного существа». При всех экскурсах в сторону классового подхода двухтомник следовал в русле французской историографии времен Третьей республики, когда утверждались
принципы свободы совести, отделения церкви от государства и школы.
Что же касается книги о Шометте, то в ней лишь один из разделов
посвящен дехристианизаторской деятельности руководителя Парижской
коммуны, а в целом перед нами биография этого левого якобинца, до сих
пор остающаяся, кстати, единственной монографией о нем на русском
языке. Не случайно именно ее, наряду с «Бешеными», Захер стремился
переиздать после возвращения из ГУЛАГа.
Мотивируя необходимость второго издания, Захер отмечал отсутствие специальной литературы, книг или статей о Шометте за прошедшие три десятилетия и то, что автор предлагает читателю «пересмотр…
старого содержания с точки зрения новых, во многом изменившихся,
установок автора»2. По религиозной тематике он в этот период опубликовал лишь подготовленную еще в 30-е гг. статью о дехристианизаторской деятельности Фуше, который выступал одним из застрельщиков
этой кампании и оказал влияние на Шометта.
После 1931 г. наступил спад. В.П. Золотарев подсчитал: в 1921–
1930 гг. Захером опубликовано 73 работы, в 1931–1938 гг. – 93. В середине
1
2
3
Захер Я.М. Великая французская революция и церковь. Т. 1. С. 3.
Предисловие ко второму изданию. Подписано – Автор. Ленинград, декабрь 1958 г.
Золотарев В.П. Указ. соч. С. 192.
362
А.В. Гордон
30-х гг. и у научного сообщества, и у Захера забрезжила надежда на то,
что худшее позади. Я.М. вернулся в 1936 г. профессором на родной истфак, стал готовить докторскую диссертацию. «Афины и Апокалипсис»1
назвал тот период ленинградский профессор Я.С. Лурье: «Афины» – восстановление исторического образования, «Апокалипсис» – Большой террор. Есть еще один яркий образ, иллюстрирующий судьбы творческой
интеллигенции при деспотических режимах – «анаконда на люстре»2.
На рассвете 8 октября 1938 г. семейство Захера, проживавшее все на
той же Моховой3, было разбужено сотрудниками НКВД: Я.М. арестовали. Привлекли его по делу «антисоветского меньшевистского центра» в
соответствии с показаниями, выбитыми (в буквальном смысле4) у его
друзей – «тенишевца», медиевиста Николая Николаевича Розенталя и
профессора истории древнего мира Сергея Ивановича Ковалева5. Не
случайно вторым названием процесса стало «дело профессоров». Перед
военным (!) трибуналом предстали, кроме Я.М. Захера и С.И. Ковалева,
еще пять преподавателей истории ленинградских вузов: А.Н. Шебунин,
М.Н. Мартынов, С.В. Вознесенский, Н.Н. Андреев и А.М. Розенберг.
Любопытно, что признавшие свою принадлежность к «меньшевистскому центру» и давшие показания на Захера были освобождены либо до суда
(Н.Н. Розенталь), либо после него (С.И. Ковалев). С.В. Вознесенский скончался в заключении. М.Н. Мартынов, Н.Н. Андреев и А.М. Розенберг были
освобождены, а Я.М. Захер и Андрей Николаевич Шебунин осуждены.
Тут кроется загадка. Захер состоял в РСДРП(м) около полугода
(1917/1918). Почему он был признан следствием «активным меньшевиMemoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997. С. 148.
Link P. China: The Anaconda in the Chandelier // The New York Review of Books . 2005. May
27. http://www.nybooks.com/articles/archives/2002/apr/11/china-the-anaconda-in-the-chandelier/
3
Эта десятикомнатная квартира на Моховой, 28, некогда целиком принадлежала отцу Я.М.,
а после «уплотнения» Захерам оставили лишь кабинет отца (примерно 30 кв. м). Здесь к
моменту ареста проживали, кроме Я.М., его 76-летний отец, 64-летняя мать, жена и двое
детей – Юрий 11 лет и Наташа 8 лет (Брачев В.С. Указ. соч. С. 43).
4
Людмила Николаевна Русак рассказывала, что однажды увидела покрытую шрамами спину Я.М., и он объяснил, что это следы побоев, полученных им в ходе следствия.
5
Тем не менее они остались друзьями до конца жизни. Из письма Я.М.: «Прошедшие две
недели были для меня очень тяжелыми. 7/ХI скончался в Москве мой старый друг Н.Н. Розенталь, а 11/IХ умер С.И. Ковалев» (Я.М. Захер – А.В. Гордону, 23 ноября 1960 г.). Дата
смерти последнего – 12 ноября. Сергей Иванович преподавал с 1919 г. в том же военно-политическом учреждении РККА, что и Захер. Связи были старые, в том числе семейные:
мама Я.М. общалась с Ковалевыми после его осуждения. Семейное общение было с профессором ЛГУ медиевистом Александром Михайловичем Розенбергом и его женой, а также с Михаилом Николаевичем Мартыновым, с которым я познакомился на квартире Я.М. в
Петергофе. Архангелогородец Мартынов, сын купца из Соломбалы, профессор русской
истории, пережил всех «подельников». Умер в 1970 г. См.: http://dojkov.livejournal.
com/15164.html.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
363
ком», заодно с Шебуниным, состоявшим в организации меньшевиков с момента раскола РСДРП и вплоть до разгрома 1918 г.? И почему, заодно с Шебуниным, уже имевшим политическую судимость по «Академическому
делу»1, именно Захер был признан «социально опасным»? В сущности, фабрикация дела «меньшевистского центра» началась с ареста Шебунина 10
февраля 1938 г., а затем уже после ареста остальных «профессоров-меньшевиков», через целых 8 месяцев (по тем временам срок чрезвычайный) затронула Захера. Связь Я.М. с Шебуниным следствием не акцентировалась2.
Любопытно, что, доказывая «контрреволюционность» Захера, следствие заинтересовалось инцидентом 1929 г., свидетельствовавшим о связях с Тарле. Между тем Евгений Викторович уже был к тому времени
возвращен из ссылки и обласкан властями, получив апартаменты в Ленинграде и Москве и будучи восстановлен в должности университетского профессора и в звании академика3.
И В.П. Золотарев, и В.С. Брачев выделяют в качестве отягчающего
для Я.М. показание на суде доцента, заместителя декана истфака ЛГУ
М.М. Малкина о том, что Захер определял якобинскую диктатуру как
«мелкобуржуазную» и объяснял термидорианский переворот тем, что
Робеспьер потерял поддержку народных масс. Все квалифицировалось
как «фальсификация истории», которая «необходима была троцкистам
для контрабандной борьбы против Ленинско-Сталинского руководства»4.
Молодой, быстро выдвинувшийся из аспирантов 1934 г. Марк Моисеевич Малкин, несомненно, обладал научными способностями. Его
монография «Гражданская война в США и царская Россия» (1939) до
сих пор оценивается положительно5. Ответственный редактор Тарле
снабдил книгу предисловием с пожеланием скорейшего перевода на английский язык.
Шебунин участвовал в разборе рукописных собраний и личных библиотек императорского дома, а эта деятельность стала одним из мотивов для возбуждения «Академического
дела». См.: Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в
советский период – http://vostokoved.academic.ru/.
2
Между тем они были давно и неплохо знакомы, судя хотя бы по тому, что Я.М. написал
предисловие к важнейшему труду Шебунина «Европейская контрреволюция в первой половине ХIХ века» (1925). Можно было копнуть и поглубже: в 1917 г. Шебунин состоял в
той же плехановской группе «Единство». – Каганович Б.С. Андрей Николаевич Шебунин
(1887–1940) // НиНИ. 1995. № 1. С. 206.
3
Есть также свидетельство Р.В. Иванова-Разумника о том, что на следствии 1937–1938 гг. от него требовали показаний против Тарле (см.: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… С. 232).
4
Золотарев В.П. Указ. соч. С. 194; Брачев В.С. Указ. соч. С. 44.
5
См. об этом: Носков В.В. Первые шаги американистики в Ленинграде // Всеобщая история
и история культуры. Петербургский историографический сборник. СПб., 2008. С. 270–273.
Характерно, однако, что книга 1939 г. осталась единственной монографией в профессиональной и весьма благополучной карьере автора.
1
364
А.В. Гордон
Не стоит гадать, знал ли академик, что его протеже пожелал продемонстрировать свою политическую лояльность за счет коллеги. Факт состоит в том, что Тарле не попытался помочь человеку, с которым работал
бок о бок больше десятка лет, хотя «общее прекрасное» к нему (по его
словам) отношение позволяло обращаться во все инстанции, вплоть до
генерального прокурора СССР1. Б.С. Каганович считает, что у Тарле сохранялись претензии к Захеру как вместе со Щеголевым «отрекшемуся»
от него2. Биограф обращает внимание на отказ Тарле под надуманным
предлогом упоминать книги Захера и Щеголева во введении к своей монографии «Жерминаль и прериаль» (1937).
Между тем Захер (Щеголев скончался в 1936 г.) никогда не переставал
ссылаться на труды академика, а мне рекомендовал упомянутую монографию (разделы о термидорианских лидерах и «последних монтаньярах»)
как образец раскрытия человеческих характеров в историческом произведении. Симптоматично, что у Я.М. сохранились дружеские отношения
с Павлом Павловичем Щеголевым, хотя тот, заодно с Г.С. Зайделем и
Л.Г. Райским, а то и острее их, изобличал Захера на знаменитом собрании,
где громили «школу Тарле»3. Замечание Б.С. Кагановича, безусловно, существенное для личностной оценки Тарле, не вполне все-таки объясняет
позицию академика в «деле профессоров». Имеются ли свидетельства о
защите им, например, Шебунина, который от Тарле не «отрекался»?
Каким дьявольским все же сплетением обстоятельств отразились в жизни советских людей, в судьбах ученых непрерывно следовавшие одна за
другой политические кампании, которые сопровождали утверждение режима личной диктатуры! Подопечный Тарле конца 30-х гг. «добивал» Захера
теми же обвинениями, что десятилетием раньше звучали при погроме
«школы Тарле». Различие научных позиций превращалось в политическое
обвинение, неортодоксальность – в предмет уголовного преследования.
Что же касается приговора Захеру, то А.И. Молок, по словам его сына
Флуранса, выдвигал свою версию. Будучи широкой натурой Я.М. любил
компанию с хорошим вином4, был курильщиком5. Общительность Я.М.
Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… С. 230–231.
Там же. С. 184.
Сохранилась в библиотеке Я.М. книга Щеголева «Гракх Бабеф» из серии ЖЗЛ с надписью «Дорогому Якову Михайловичу Захеру – с надеждой на эквивалент». 6.10.1933 г.». Имелись у Я.М.
и выписки из документов Национального архива Франции, сделанные для него Щеголевым.
4
Я.М. вспоминал, какое славное французское вино водилось у Тарле, а сын, сообщая отцу
о своей свадьбе, отмечал, что вина было немного: «ты мог бы все поглотить один» (Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 22 июля 1956 г.).
5
Сохранилось фото 30-х гг. профессора с трубкой. А Людмила Николаевна рассказывала,
что это пристрастие сохранилось у Я.М. и в последние годы. Она помнит приятный запах
«капитанского» табака, за которым тот ездил на Невский в специализированный магазин.
1
2
3
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
365
оборачивалась открытостью его дома, в том числе для сомнительных порой личностей, и откровенностью происходивших разговоров. «Много
болтали», – резюмировал Александр Иванович.
Он тоже давал показания на суде, упоминая о конфликте 1929 г. Тем
не менее, Молок представил в судебные органы положительную характеристику профессора своей кафедры: «Знаю Я.М. Захера в течение
многих лет как советского гражданина и научного работника, специалиста в области новой истории. Я.М. Захер – автор ряда печатных работ по истории французской революции XVIII века… Вел большую
преподавательскую работу в вузах и пользовался успехом как хороший
преподаватель и квалифицированный историк…11 лет тому назад
(в начале 1929 г.) между нами произошел разрыв… В 1933 г., после
того как он осознал и признал свою вину, мы стали снова встречаться с
ним… Это человек, могущий принести большую пользу как профессор
и научный работник. Я убежден, что он неспособен на антисоветские
действия»1.
С Молоком был солидарен другой «начальник» Захера декан истфака пединститута им. Герцена А.Е. Кудрявцев. В его пространном заявлении подчеркивалось, что Я.М. «пользовался большим авторитетом среди студентов и аспирантов, уважением со стороны своих товарищей по работе, всего профессорско-преподавательского состава
факультета», что он подготовил «ряд учеников и аспирантов», ставших «самостоятельными научными работниками», и «был хорошим,
очень активным общественником, горячо отзывавшимся на текущие
политические вопросы». В доказательство профессор ссылался на отзывы факультетской стенгазеты и вспоминал, что в связи со сдачей
норм на значок «Ворошиловский стрелок» в ней был помещен портрет
Захера.
«Яков Михайлович, – продолжал Александр Евгеньевич Кудрявцев, –
превосходный яркий лектор», всегда пользовавшийся «громадной популярностью среди студентов». При этом «ничего антисоветского в его
педагогической работе обнаружено не было». Ссылаясь на «20 лет совместной работы», декан истфака делал вывод: «Я лично глубоко убежден, что Як. Мих. честный советский историк, плодотворно работавший
на благо советской науки и нашей страны»2.
На стенгазету (о времена!) истфака Института Герцена ссылался и
зав. кафедрой Древнего мира академик В.В. Струве, сделав вывод, что
Захер «был студенчеством оценен положительно». «Его курсы были до1
2
Копия заявления А.И. Молока, датированного 8 апреля 1940 г.
Копия заявления А.Е. Кудрявцева, датированного 27 апреля 1940 г.
366
А.В. Гордон
ходчивы, содержательны и стояли методологически на должной высоте.
Свои практические занятия проф. Захер проводил добросовестно, приучая студентов к методической работе над источником». «Я полагаю, – заключал академик, – что привлечение проф. Захер… принесет пользу
важному делу преподавания истории в наших вузах»1.
Заведующий кафедрой средних веков истфака ЛГУ О.Л. Вайнштейн
тоже высоко оценивал преподавательскую деятельность Захера: «прекрасный лектор, дающий всегда ясные отчетливые формулировки,
умеющий заинтересовать своих слушателей». Оценив Я.М. как «большого знатока той эпохи, которой он посвятил большую часть своей
ученой жизни», Вайнштейн характеризовал Захера как «историкамарксиста». Упомянув о личном знакомстве на Всесоюзной конференции историков-марксистов, Вайнштейн продолжал: «Его труды, несмотря на наличие некоторых ошибок, отличаются большой самостоятельностью, прекрасным знанием источников, стремлением
применить к исследовательской работе принципы марксистско-ленинской методологии»2.
Характеристики с мест работы, затребованные следствием, – прав
В.П. Золотарев, – «открывают новые грани характеров» советских историков, несмотря на все страхи, осмелившихся прийти на помощь товарищу3. Выделяются отзывы Молока и Кудрявцева, начисто отвергающие и
опровергающие обвинения в антисоветской деятельности. Вайнштейн и
Струве, не касаясь политических обвинений, сосредоточились на профессиональной деятельности Захера. И все же это многозначащий факт,
ведь оба, особенно Василий Васильевич (до августа 1914 г. Вильгельм
Вильгельмович), были известны сугубой осторожностью; но, как вспоминает о Струве К.А. Антонова, защита «чести и достоинства человека»4
была для этих ученых не пустым звуком.
Именно экстремальность обстоятельств высвечивает между тем те
черты Захера, которые стали к тому времени квинтэссенцией мнения
научного сообщества: замечательный лектор, талантливый педагогвоспитатель научной молодежи, наконец, крупный специалист-исследователь.
Все это судьи не приняли во внимание. Особым совещанием при
НКВД СССР Я.М. был 19 октября 1940 г. осужден на 8 лет по статьям,
1
Характеристика преподавательской деятельности профессора Якова Михайловича Захера. Копия. Дата – 8 апреля 1940 г.
2
Характеристика Я.М. Захера. Копия. Датирована 28 апреля 1940 г.
3
В.П. Золотарев привел выразительные выдержки на основании оригиналов из следственного дела (Золотарев В.П. Указ. соч. С. 195).
4
«В России надо жить долго…»: Памяти К.А. Антоновой (1910–2007). М., 2010. С. 82.
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
367
карающим «контрреволюционную деятельность»1. В 1943 г. Красноярский суд ему добавил еще 10 лет с последующим поражением в правах
на 5 лет, а в мае 1951 г. директивой МГБ и прокуратуры СССР он был
определен на бессрочную ссылку все в том же Красноярском крае. Его
статус был отчасти легализован. Он получил трудовую книжку, где говорилось о зачислении экономистом-статистиком в Ангарский механизированный лесопункт Богучанского леспромхоза треста Енисейсклес2.
«Так бы, наверное, – замечает В.С.Брачев, – и сгинул здесь Яков Михайлович, если бы не смерть И.В. Сталина в марте 1953 г. и произошедшие в связи с этим перемены в стране»3. Хлопоты об освобождении сына
предприняла Ольга Григорьевна. Она направила внучку Наташу к школьному товарищу Я.М. (думается хорошо ей знакомому со времен Тенишевки) Д.В. Скобельцыну. У того, физика-ядерщика, директора Физического института АН был серьезный общественный статус депутата Верховного совета РСФСР (а с 1954 г. – депутата ВС СССР), председателя
Международного комитета по сталинским (ленинским) премиям. Дмитрий Владимирович посоветовал, по словам Натальи Яковлевны, направить на его имя прошение о помиловании Я.М. «в связи с преклонным
возрастом и резким ухудшением здоровья»4.
Депутатский запрос при спаде террористической волны (прекращение «дела врачей») и начавшейся чистке репрессивных органов возымел действие. «В связи с Вашим заявлением, – писал Д.В. Скобельцын
Ольге Григорьевне, – я обратился в начале мая с просьбой удовлетворить Ваше ходатайство. Вчера я получил извещение, что Ваше ходатайство удовлетворено»5.
Весть об освобождении Я.М. была встречена как нечто сверхъестественное, даже самые близкие не могли поверить в такую возможность.
15 лет ждали, что справедливость восторжествует. Ждали, верили и… не
верили! Юрий Яковлевич говорил, что только приезд отца в Ленинград
убедит его в реальности произошедшего. И даже, получив телеграмму
бабушки, пишет отцу из Петрозаводска: не поверю, «пока лично не увижу тебя в Ленинграде»6.
«Хотя, – признавалось при пересмотре дела, – следствию и не удалось доказать принадлежность Шебунина и Захера к меньшевистскому центру, однако из материала следствия
явствует, что Шебунин А.Н. и Захер Я.М. на протяжении длительного времени вели активную контрреволюционную деятельность» (Брачев В.С. Указ. соч. 44).
2
Там же говорилось об увольнении по собственному желанию 27 июля 1953 г.
3
Брачев В.С. Указ. соч. С. 44.
4
Цит. по: Золотарев В.П. Указ. соч. С. 194.
5
Д.В. Скобельцын – О.Г. Захер, 23 июня 1953 г. На бланке депутата ВС РСФСР.
6
Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 4 августа 1953 г.
1
368
А.В. Гордон
Освобождение было половинчатым. Режим сохранялся, в том числе
режим прописки. Захер должен был уехать из Ленинграда, да и о любимой работе пришлось забыть еще на долгих три года (из десяти, которые
ему осталось жить). Юрий Яковлевич предвидел такой вариант и начал
тотчас наводить справки в Петрозаводске, где работал врачом поликлиники. «Тебя могут тут прописать», – заверил он отца. Нашел и работу
статистиком медучета1. Так профессор Захер стал трудиться клерком советского здравоохранения. Здесь же он познакомился с медсестрой Зоей
Ивановной Клопихиной, которая сделалась спутницей последних лет его
жизни.
Я.М. настойчиво искал возможности вернуться к профессии, однако
попытка, предпринятая осенью 1954 г., стать лектором Общества по распространению политических и научных знаний2 успехом не увенчалась,
и Захер обратился к Скобельцыну. Чего это стоило ему, нетрудно догадаться. Судимый и ссыльный, пораженный в гражданских правах, Я.М.
крайне тяготился своим положением. Юрий Яковлевич внушал ему, что
для трудоустройства по специальности нужно возобновить старые связи.
«Почему, например, ты не хочешь повидать А.М. Розенберга. Уж его-то,
кажется, тебе нечего стесняться»3, – писал он отцу, намекая на то, что оба
были судимы по одному и тому же делу.
В обращении к Скобельцыну его тоже ждала неудача. Узнав об этом,
Ольга Григорьевна с присущей ей прямотой отчитала сына и внука:
«Я заранее могла предсказать результаты, потому что по манере письма
могла определить характер Скобельцына. И когда благодарила, тоже держалась в этих пределах. И он очень достойно, сдержанно отвечал… Помоему бестактно было к нему обращаться». Он свое дело сделал: «выручил, на удивление всем». Но, полагала Ольга Григорьевна, «он потому
решился тогда хлопотать [об освобождении Я.М.]… что мать просит, а
не он сам».
Изрядное понимание советских нравов для человека с классическим
(судя по письмам, гимназическим) образованием и дореволюционным
формированием! В свои 80 с лишним лет и после всех выпавших на ее
долю испытаний Ольга Григорьевна сохраняла, кроме редкой проницательности, еще и замечательную силу духа. Вот еще фраза по поводу
обращения к Скобельцыну, характеризующая мать Я.М.: «Заранее можЮ.Я. Захер – Я.М. Захеру. 16 августа 1953 г.
В архиве Я.М. Захера сохранились заверенные заявления А.И. Молока и Н.Н. Розенталя,
рекомендовавших привлечь его к научно-атеистической пропаганде по линии Общества.
3
Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 10 августа 1953 г. Ю.Я. не учитывал, что отец, возможно, не
хотел и дискредитировать своих коллег общением с ним.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
369
но было сказать, что из этого ничего не выйдет; зачем же было терять
свое достоинство и унижаться»1.
Лишь после ХХ съезда КПСС Захер получил возможность вернуться
к профессиональной деятельности. Переживший смерь вождя режим,
правда, не спешил с покаянием перед своими жертвами. 13 июля сын поздравляет его с «полной реабилитацией», а спустя месяц пишет: «Ты на
пороге четвертой (за три года) попытки обосноваться в Ленинграде.
Я как всегда буду призывать тебя к осторожности. Кажется, теперь шансов больше»2. Еще в мае 1956 г. Я.М. задумывал отправиться «куда-нибудь на периферию»3. Тем не менее, он начинает готовиться к преподаванию. В письмах Юрия Яковлевича появляются сообщения о приобретении книг и отправке их отцу в Петрозаводск, тогда как ранее речь (в его
и Ольги Григорьевны письмах) шла об их продаже4.
Все-таки «имя и положение» Я.М. (говоря словами сына) повлияло на
органы, ведавшие пропиской. Уже 21 мая 1956 г. его восстановили в статусе профессора5. Ходатайство поддержали академик А.М. Панкратова,
члены-корреспонденты М.В. Нечкина и Ф.В. Потемкин, А.И. Молок.
Наиболее обстоятельным был отзыв Панкратовой. Анна Михайловна,
знавшая Я.М. со времен РАНИОН, представила подробный послужной
список Захера. Отметила «большой успех у слушателей благодаря научности содержания и четкости и ясности изложения». А основное внимание уделяла научной деятельности. Подчеркнув, что все труды Захера по
Французской революции «представляют значительный научный вклад в
марксистскую историографию этой эпохи», Панкратова особо отметила
изучение им «крайне левого крыла французской революционной демократии» и монографию «Бешеные» как основанную «главным образом на
неопубликованных документах» и «единственное в русской и советской
научной литературе капитальное исследование о жизни, деятельности и
идеологии Жака Ру и других представителей французских плебейских
масс конца XVIII века».
Выделяла Панкратова еще двухтомник «Французская революция и
церковь» как «исследование о борьбе французских буржуазных революционеров с католической церковью и контрреволюционным духовенО.Г. Захер – Я.М. Захеру и Ю.Я. Захеру. 27 октября [1954 г.].
Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 16 августа 1956 г.
3
Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру. 4 мая 1956 г.
4
В тех же письмах говорится о продаже мебели, посуды и даже одежды. У Я.М. остался
один костюм, а приобретение пальто из-за скудных ресурсов растянулось на многие месяцы.
5
В документе ВАК приводилось решение Государственного ученого совета Наркомпроса
РСФСР от 1 октября 1927 г. об утверждении Захера профессором по «кафедре всеобщая
история».
1
2
370
А.В. Гордон
ством» и «частично основанную на неопубликованных документах»
книгу о Шометте. Упоминала «основанную на печатных первоисточниках» книгу о 9 термидоре (1926) и «научно-популярные монографии» о
секциях, Сен-Жюсте и Робеспьере.
«Как видно из всего вышеизложенного, – заключала Анна Михайловна, – я считаю, что Я.М. Захер имеет все основания быть утвержденным
в звании профессора новой истории»1. Анну Михайловну поддержала
Милица Васильевна Нечкина: «Я давно знаю Якова Михайловича Захера
как квалифицированного историка, большого специалиста по новой
истории зарубежных стран… Работая в области истории России конца
XVIII – нач. ХIХ века, я постоянно пользуюсь его работами, нужными
мне для сопоставлений. Как многолетняя исследовательская работа, так
и длительный педагогический труд в высшей школе дают Якову Михайловичу Захеру, на мой взгляд, несомненное право на получение звание
профессора»2. Молок подчеркивал: «За время своей педагогической работы Я.М. Захер подготовил ряд аспирантов, которые ведут преподавательскую работу в вузах»3.
Просьбу Захера о присвоении звания профессора поддержало и министерство просвещения РСФСР. В отношении заместителя министра
А. Арсеньева на имя ученого секретаря ВАК И.П. Горшкова от 21 мая
1956 г. говорилось: «Исходя из наличия у тов. Я.М. Захера печатных научных трудов4 и длительного педагогического стажа в высших учебных
заведениях, министерство просвещения РСФСР считает возможным
ставить вопрос о присвоении ему ученого звания профессора без защиты докторской диссертации». Осенью 1956 г. он вернулся в eниверситет,
где начал читать спецкурс и вести семинар по истории Французской революции.
По возвращении в родной город Захер с женой и падчерицей поселился на Пороховых, фабричной окраине, получившей свое название от
Охтинского порохового завода. Завод работал даже во время блокады, и
округа изрядно пострадала от обстрелов. Хотя прошло более 10 лет, эта
часть города, по моим воспоминаниям, производила впечатление густонаселенной деревни. Комнату в одной из изб с печкой и отдельным вхоОтзыв о научно-педагогической работе профессора Я.М. Захера, подписанный собственноручно А.М. Панкратовой 16 мая 1956 г. в двух печатных экземплярах.
2
О научной и педагогической деятельности проф. Якова Михайловича Захера. Рукопись с
заверенной подписью М.В. Нечкиной и датой 21 мая 1956 г.
3
Характеристика научной и педагогической деятельности Я.М. Захера. Машинописный
текст с заверенной в Институте истории АН подписью А.И. Молока. 19 мая 1956 г.
4
Конкретно упоминались «Бешеные» с «неопубликованными документами Парижского
национального архива» и «Французская революция и церковь».
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
371
дом снимала семья Я.М. Через год ему дали двухкомнатную квартиру в
Новом Петергофе, в трехэтажном доме на улице Аврова. Там все дышало
уютом, было светло и тепло. Я.М. собрал, наконец, у себя свою обширную, хотя и заметно пострадавшую, библиотеку.
Была, правда, сложность с транспортом: переполненные автобусы,
электричка, Балтийский вокзал и через полгорода на Васильевский.
Однако никаких жалоб по этому поводу я от Я.М. не слышал. Можно
было работать, только сил оставалось немного, в свои 60 с небольшим лет профессор выглядел, по моим студенческим впечатлениям,
старцем.
Люди «оттуда» для студентов, переживших ХХ съезд, обладали особой харизмой. «Якова Михайловича я приняла вначале эмоционально, –
вспоминает многолетний преподаватель Вятского государственного
университета и моя однокашница Тамара Альбертовна Воробьева (в студенчестве Листак). – Я считала, что справедливость должна быть восстановлена и уговорила своих подруг записаться в спецсеминар и спецкурс Захера. Я. М. предложил мне тему развитие республиканских идей
на основе изучения текстов Камилла Демулена и начать с книги А. Олара
“Политическая история Французской революции”. А потом на смену эмоций пришло глубочайшее почтение к этому человеку, которое я сохранила
до сегодняшнего дня. Я думаю, что основы своей профессии историка я
получила именно у него»1.
Для меня выбор руководителя был продиктован скорее прагматичными соображениями. Будучи «англофоном», я пошел на кафедру новой
истории заниматься Британией. Но вмешались другие соображения.
Первым учителем науки истории для меня стал Сигизмунд Натанович
Валк, что позволило мне по достоинству оценить то методическое руководство, которое было характерно для профессоров старой университетской школы. На кафедре новой истории специалистов такого класса не
было, появление ученого «старой школы», каким с очевидностью представлялся Захер, определило мой выбор.
Как научный руководитель Захер значительно отличался от Валка с
его придирчивостью к написанному тексту и озабоченностью тщательной его шлифовкой. У Я.М. главное внимание было обращено на предшествовавший этап. Помнится, еще до представления своей дипломной
работы я услышал от него ее оценку. В ответ на мое «Вы же ее не видели» Я.М. произнес фразу, которая меня еще более удивила: «А это не
важно. Я знаю, как Вы работали».
1
Т.А. Воробьева – А.В. Гордону. 7 марта 2014 г.
372
А.В. Гордон
С первой курсовой у Захера я был самостоятелен. Профессор как бы
забыл о своем увлечении дипломатической историей1. Когда я предложил
тему «Обстоятельства вступления Англии в войну с революционной Францией», Я.М. искренне удивился. Он допускал, что разработка темы может
быть продолжена вплоть до дипломной работы; но серьезных научных
перспектив не видел. «Неужели Вам интересна внешняя политика?», –
спросил он, повергнув меня в смятение, ведь вся наша кафедра во главе с
ее заведующим В.Г. Ревуненковым была повернута в эту сторону, и у моих
друзей из группы обаяние внешней политики было повальным, да и для
меня знакомство еще в шестом классе школы с 1-м (и лучшим!) томом
трилогии «История дипломатии» определило увлечение наукой истории.
Ознакомившись с курсовой, Я.М. похвалил2; и следующую тему
предложил уже он – «Конституция 1793 г. и революционный порядок
управления во Франции». Рекомендовал литературу, в том числе книгу
Доналда Грира «Social incidence of the terror» (десять лет спустя за нее
ухватился Ревуненков, доказывая антинародность якобинской диктатуры). Она, наряду с работами Сириша, Бринтона и Собуля о социальном
составе низовых органов революционного порядка управления, заставила меня задуматься о «сущности якобинского демократизма» (формулировка из дневника). Штудирование классиков марксизма убедило лишь в
том, что противоречивость их высказываний нашла отражение в «известных колебаниях нашей исторической литературы»3.
В такой момент у меня состоялась запомнившаяся беседа с Я.М. Это
было на истфаке 18 апреля 1958 г. Он приехал из Москвы и «производил
чудесное впечатление свой вдохновенностью». 40-минутная беседа «поновому осветила некоторые вопросы», а главное «вскрыла сумбур и бедность моих познаний и вызвала острую жажду их расширения и углубления». Получив «сильный импульс», ощутив «стремление немедленно
взяться за работу по-настоящему», я за десять дней написал тезисы и
отправился в Петергоф.
Я.М. плохо себя чувствовал, большей частью лежал, тем не менее,
уделил беседе часа полтора. При этом мы «немного подискутировали»
по составу народных обществ и датировке формирования революционного порядка управления, и во втором случае я остался при своем (я счи1
Нечто подобное произошло с футболом. Как-то я упомянул, что играю в факультетской
команде. Я.М. пришел в восторг: «Зоя, – позвал он жену. – Ты посмотри! Александр Владимирович, оказывается, футболист. Как можно бить головою, которой нужно думать, по
мячу?» Спустя годы и годы Зоя Ивановна показывала мне семейный альбом, где на одном
из фото Я.М. был заснят в составе школьной футбольной команды.
2
Запись в моем дневнике 10 ноября 1957 г.
3
Запись 5 сентября 1958 г.
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
373
тал, что этот процесс начался весной1, а не в сентябре 1793 г.). Обсудили
мы и мои методологические затруднения2.
Входил Я.М. в рассмотрение и моих чисто юношеских вопросов о
«герое». Вопреки моему ожиданию, для него это был отнюдь не Жак Ру.
У Робеспьера его в личностном плане раздражали менторство, ригоризм
и self-rightness, как определил близкий Я.М. по духу профессор Оксфордского университета и его тогдашний корреспондент Ричард Кобб.
У Сен-Жюста, которому я симпатизировал, – холодность, безразличие к
чувствам людей и их судьбам. Импонировал моему учителю лишь Дантон своей цельностью, широтой и открытостью.
Но об этом революционном деятеле, которого советская историография и общественное мнение осуждали за оппортунизм, Я.М. написал
лишь заметку в Малую советскую энциклопедию (т. 2. 1929), где подчеркивал заслуги Дантона на посту министра юстиции в отпоре «внутренней и внешней контрреволюции». Одновременно ненавязчиво проводилась мысль об оппортунизме и давалась классовая оценка в духе
Кунова: «Д[антон]. и дантонисты отражали преимущественно интересы
крупнобуржуазной интеллигенции и, отчасти (!), образовавшейся во время революции “новой” буржуазии».
Весной 1958 г. начался кульминационный этап моего общения с университетским руководителем. Курсовую о революционном порядке управления он одобрил: «А.В. Гордон добросовестно и глубоко использовал
находившиеся в его распоряжении русские, английские и французские источники… Работа написана на уровне дипломной». Однако для дипломной требовался перенос акцента именно на французские источники, и
Я.М. посоветовал мне летом почитать Дюма. А в качестве темы предложил подумать о «борьбе санкюлотов против революционного порядка
управления»3.
Такое предложение было всецело в русле мыслей моего руководителя. В силу опасных аналогий тема термидорианского переворота с конца
20-х годов была закрыта для исследования, но имплицитно Захер оставался верен ей: от брошюры «9 термидора» (1926) до последней крупной
работы «Плебейская оппозиция накануне 9 термидора» (1962). Упрощая,
можно сказать, он делил историю диктатуры на два этапа – восходящую
линию (сентябрь 1793 – весна 1794 гг.) и нисходящую, связанную с подавлением активности секций, репрессиями против выразителей интересов плебейства и отходом городских низов и крестьянства от диктатуры.
1
2
3
Эту позицию я потом отстаивал и в своей диссертации «Установление якобинской диктатуры».
Запись 5 сентября 1958 г.
Запись 7 сентября 1958 г.
374
А.В. Гордон
Происходило «перерождение террора»1, революционный порядок управления превращался в «автократическую диктатуру»2. Переломным моментом выглядела весна 1794 г., когда начала сказываться «усталость»
масс от террора, явившаяся, считал Я.М., одной из причин поражения
эбертистов3.
Мы решили сосредоточиться именно на эбертистах, поскольку, как
говаривал Захер, после разгрома «бешеных» те были единственными,
кто худо ли хорошо представлял интересы «плебейских масс»4. При этом
предложил заняться процессом над эбертистами. Однако знакомство с
материалами процесса повергло меня в смятение: формулировка обвинений была всецело рассчитано на complicité morale присяжных Ревтрибунала, а распространенная в литературе (до сих пор) версия о «восстании» эбертистов не подтверждалась даже обвинительным актом.
И я, наверняка, с ведома Я.М. и, безусловно, в духе его размышлений, начал собирать материалы о «падении эбертистов»5, причем обвинения Фукье-Тенвиля явились для меня ориентирами в поиске их
«базы», каковой оказались тревожные слухи, гулявшие в тот момент по
Парижу. Вымыслы обвинения, как я понял, отражали стремление якобинского руководства манипулировать массовыми настроениями. Позднее я получил от Я.М. совет продолжить взятое направление: «Вы могли
бы написать очень интересную статью о так называемом “восстании
эбертистов”, в которой, конечно, доказали бы, что такового восстания в
действительности не предвиделось, а имелись только разговоры о восстании, ловко раздутые и преувеличенные в провокационных целях
робеспьеристами»6.
А диплому дал высокую оценку: «Самая тема дипломной работы
А.В. Гордона… уже в большой степени предопределила необходимость
для автора идти по пути самостоятельного разрешения большинства затрагиваемых им вопросов». Соответственно дипломная работа была квалифицирована как «первый опыт» самостоятельной научной работы. На
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.
В моем конспекте спецкурса Захера написано «автократорская». Речь шла о складывании
единоличного правления.
3
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.
4
Захер подчеркивал «историческое значение гибели эбертистов» как защитников интересов масс, указывая на последствия – разгром Коммуны, утрату самостоятельности революционного самоуправления столицы. См.: /Я.М.Захер/. Французская революция. Тетрадь
№ 2 (конспект спецкурса).
5
Впоследствии Я.М. уточнит: «Термин “разгром эбертистов” лучше, чем “падение”, ибо
он больше подчеркивает виновность робеспьеристов. “Падение” может явиться результатом одних только объективных причин» (Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 апр. 1960 г.).
6
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 мая 1961 г.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
375
основании этого научный руководитель рекомендовал меня в аспирантуру «по истории нового времени или историографии истории нового
времени»7.
Собственно, Я.М. не очень верил в такую возможность, но разговор с
Ревуненковым переубедил его, и Захер тотчас (похоже, прямо на кафедре)
пишет на имя последнего, который в то время был еще и деканом, докладную записку. Она читается как духовное завещание ученого: «Ленинградский (а до революции Петербургский) университет уже примерно 80 лет
занимает ведущее место в изучении истории Французской буржуазной
революции 1789–1794 гг. – и это в масштабе не только нашей страны… Не
случайно прогрессивные буржуазные историки Франции (Олар, Жорес,
Матьез и др.)… создали даже специальный термин «école russe», применявшийся ими к таким видным русским ученым, как М.М. Ковалевский,
И.В. Лучицкий, Н.И. Кареев и Е.В. Тарле… Из этих четырех лиц трое…
всей своей научно-педагогической деятельностью были связаны именно с
Петербургским университетом! Вокруг них создались группы учеников,
часть которых… стали впоследствии видными советскими учеными.
…В двадцатые годы на истфаке ЛГУ образовалась руководимая
Е.В. Тарле группа историков (П.П. Щеголев, Е.Н. Петров, В.В. Бирюкович,
М.А. Буковецкая и автор этих строк), опубликовавших в 1921–1933 гг. ряд
книг и статей, внесших ценный вклад в изучение истории французской
революции 1789–1794 гг. И если уже тогда ленинградские историки начали отходить на второй план по сравнению со своими московскими коллегами… то это является вполне естественным и закономерным… полностью отражающим положение ЛГУ как второго по значению университета страны.
…С середины 30-х гг. положение стало катастрофически меняться,.. на
сегодняшний день в Ленинграде осталось только два историка, специально занимающихся историей Французской революции… (С.А. Лотте и я)…
С педагогической работой (да и то лишь в очень слабой степени) связан
только я один… Это значит, что после моей смерти, которая не за горами,
в Ленинграде не останется ни одного научно-педагогического работника,
специалиста по истории Французской революции… Создавшееся в Ленинграде положение… тем более обидно, что о нем не имеют представления за рубежом и по-прежнему продолжают считать Ленинград одним
из мировых центров этой области науки»8.
7
Отзыв о дипломной работе студента V курса истфака ЛГУ А.В. Гордона на тему «Падение
эбертистов». Подпись – профессор Я.М. Захер. 23.IV.1959 г. (Из личного архива).
8
Захер ссылался на заметки в Annales historiques de la Révolution française Лефевра, Собуля, Рюде, Маркова и личную переписку.
376
А.В. Гордон
Исходя из изложенного, профессор делал вывод о необходимости
«срочной подготовки в недрах ЛГУ хотя бы нескольких специалистов»
по изучению революции и, дав развернутую характеристику, рекомендовал меня для поступления в аспирантуру1. Он открыто представлял меня
своим «продолжателем». Именно это слово неоднократно повторяла Зоя
Ивановна, вспоминая об отношении мужа ко мне2. На этой почве возникла даже коллизия из-за книг ученого. Юрий Яковлевич обещал их
В.С. Алексееву-Попову, поскольку тот уже в 1952 г. приобрел «всю старую папину библиотеку» и даже дал задаток за публикацию Moniteur.
Однако Зоя Ивановна воспротивилась, сославшись на желание Я.М.,
чтобы они принадлежали Гордону, ибо они «будут нужны для продолжения той работы, которую делал Яков Михайлович»3.
Далеко не всем хотелось иметь на кафедре «продолжателя Захера».
И началась форменная «буза», в которой моя судьба сделалась скорее поводом для выплеска негативных эмоций в отношении научного руководителя и собственно Ревуненкова. Преемник école russe, узник ГУЛАГа
был инородным явлением на кафедре, после всех сталинских «чисток»
радикально изменившейся. По воспоминаниям Т.А. Воробьевой, на факультете «многие преподаватели без восторга воспринимали возвращение ученых, пострадавших в годы культа»4. По словам Татьяны Дмитриевны Белановской, ее мужа (Василий Никитич преподавал на кафедре
историю славянства) крайне огорчала изолированность Захера: он обычно оказывался на кафедре в полном одиночестве, к нему никто не подходил, никто с ним не разговаривал5.
Оппозицию представляли М.Н. Кузьмин и В.Г. Брюнин. Странная то
была пара: первый – угрюмый, темный лицом и шевелюрой, второй –
улыбчивый, с небольшой светлой прядью и мягким немецким акцентом6.
Неформальным общением (вместе с армейским «здравия желаю») да
вольной манерой чтения лекций7 Марк Николаевич был популярен среди
Декану исторического факультета ЛОЛГУ им. А.А. Жданова доктору исторических наук
профессору В.Г. Ревуненкову. Профессора кафедры новой истории истфака ЛОЛГУ Захер
Я.М. Докладная записка. 3 мая 1959 г. (ЛОЛГУ – Ленинградский ордена Ленина государственный университет).
2
«Яков Михайлович очень любил и гордился Вами. Считал Вас его продолжателем». –
З.И. Захер – А.В. Гордону. 9 апреля 1963 г.
3
Ю.Я. Захер – А.В. Гордону. 5 апреля 1963 г.; З.И. Захер - А.В. Гордону. 9 апреля 1963 г.
4
Т.А. Воробьева – А.В. Гордону. 7 марта 2014 г.
5
Из беседы с Т.Д. Белановской у нее на квартире в Петербурге весной 2002 г.
6
Захер предполагал, что в фамилии Брюнина выпало конечное «г».
7
«Кузьмин, – вспоминают выпускники 1957 г., – поражал студентов неиссякаемой эрудицией. Мы ловили каждый малознакомый факт, боялись непредсказуемых вопросов-тестов
на эрудицию, за которыми стояли конкретные факты и характер которых был приближен к
нашему возрасту и нацелен также на прививку интереса к истории, к книгам: “Кто из вели1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
377
студентов и, как франковед, конкурировал с Захером1. Специалист по
германскому рабочему движению и ГДР Владимир Георгиевич Брюнин,
напротив, был мало популярен2. Особых научных достижений за ними
не числилось, зато Кузьмин был многолетним партсекретарем факультета, а Брюнин выдвинулся по административной части: возглавил кафедру в достопамятном 1950 г., стал профессором. Вспоминают о них еще
то, что оба отметились при погромных делах «космополитчины»3.
К ним присоединился Алексей Сергеевич Корнеев. Это был многообещающий специалист по внешней политике Италии периода Первой мировой войны (Я.М. выделял Корнеева, наряду с Ревуненковым, за научные
способности). Но, как тогда квалифицировали, «морально неустойчивый». Ко мне у него, похоже, претензий не было, а Захера, судя по оттискам своих статей, которые он регулярно презентовал4, уважал. Однако
Корнеев был в больших контрах с Ревуненковым и принял активное участие в интриге. Остальные члены кафедры оставались более или менее
пассивными.
Интрига завязалась вокруг формальной необходимости стажа для поступления в аспирантуру. Доводы Захера о том, что можно просить сделать исключение, поскольку речь идет об особом случае и претендент
проявил замечательные способности, парировались тем, что, дескать,
профессор отстал от жизни и нынешние студенты пишут дипломные работы на гораздо более высоком уровне, чем в его время.
Столкнувшись с афронтом, Ревуненков отступил: человеческие судьбы его, подлинно, не волновали, впрочем, как и научная преемственность.
Напротив, Захера кровно затрагивало и то, и другое. Но он несколько утеких умер на могиле любовницы?”, “Как звали овчарку Гитлера?”, “Какому деятелю болгарского революционного движения стоит памятник в районе Зоопарка?” – www.spbumag.
nw.ru/2007/13/12.shtm
1
Хорошо знавшая М.Н. Кузьмина и работавшая над дипломом в его семинаре
Т.А. Воробьева писала мне по поводу вышедшей в 2009 г. «Великой французской революции в советской историографии»: «Книгу прочитала, хотела написать сразу, как закрыла
последнюю страницу. Какой ты… молодец, что остался у Я.М. Захера, а мы, легкомысленные девицы, убежали к Марку, т.к. у него было легче». Для контрапункта см. восторженную характеристику «вклада» М.Н. Кузьмина (Бодров А.В., Евдокимова Н.П. Вклад кафедры истории Нового и Новейшего времени Исторического факультета в создание ленинградской-петербургской школы историков // Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в новое и новейшее время. Ишим, 2012. С. 18).
2
«Монотонным голосом», без «положительных эмоций у слушателей», – вспоминал о
лекциях Брюнина выпускник 1953 г. (Молок Ф.А. Научно-педагогическая деятельность и
жизненный путь историка Александра Ивановича Молока // Клио. 2006. № 4. С. 37).
3
Молок Ф.А. Указ. соч. С. 41.
4
Оттиски своих статей презентовал Захеру также К.Б. Виноградов. Есть оттиск статьи
В.Г. Брюнина с надписью: «Многоуважаемому Якову Михайловичу от слушателя Ваших
лекций в 1928 г.». 10. ХI. 1958.
378
А.В. Гордон
шился тем, что, пребывая после всех ударов, доставшихся на его долю, в
спасительном фатализме, объяснил интригу «антисемитизмом желудка»,
т.е. заботой действовавших лиц о сохранении своих мест1. А главное, он
был уверен в моем научном будущем и, прощаясь, произнес знаменательный тост: «Я пью за то, чтобы с того света видеть Вас профессором».
Горечь осталась. Захер близко к сердцу принимал мои усилия приобщения к науке, направлял подготовку к публикации дипломной работы. Когда я спросил, следует ли учитывать то, что было сказано на ее
защите, Захер высказался с редкой для него жесткостью: «О замечаниях,
которые были Вам сделаны на кафедре ЛГУ (и, в частности, В.Г. Брюниным), я думаю, уже давно пора забыть, ибо не только он, но и все члены
кафедры понимают во Французской революции столько же, сколько известное животное в апельсинах»2.
В 1960 г. защитились последние дипломницы Захера: студентка из
КНР У Мэйфань, Керге и Маркузе. Удачной была защита первых двух, в
частности Иры (кажется) Керге «Закон 22 прериаля и его применение».
У Маркузе была работа по вантозским декретам3. Никто из них в аспирантуру не был допущен, а на следующий год у Захера не осталось и
студентов: всего тогда на кафедру пришло только 9 человек4.
Школе Захера на истфаке ЛГУ не суждено было быть. Да и память о профессоре у нынешнего состава кафедры ничтожна. Зоя Ивановна рассказывала, как ожидал Я.М., что на кафедре отметят его 70-летие (ноябрь 1963)5.
Увы! «Со стороны истфака ЛГУ никакого интереса к наследию папы не
проявляется»6, – констатировал Ю.Я. Захер. С тех пор ничего не изменилось.
Горько думать, что и его вековой юбилей прошел на кафедре не замеченным7.
Утешительно все же, что, считая себя учениками и наследниками Ревуненкова, современное поколение оказывается в отдаленной связи с
В чем-то Я.М. ошибся. Осенью того же года «срезали» при приеме в аспирантуру моего
однокашника Станислава Десятскова: он был яркой личностью и одаренным человеком,
при том к «семитам» отношения не имел.
2
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 27 июля 1961 г.
3
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.
4
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 27 октября 1960 г.
5
Запросили фото Я.М. Думаю, то была инициатива секретаря кафедры Инны Робертовны
Брук, которая относилась к нему с большим уважением и симпатией. Она, кстати, и посоветовала мне посещать спецкурс Захера, так как я думал ограничиться лишь семинаром
(как у Валка). После университета через Я.М. интересовалась моей судьбой, радовалась
поступлению в аспирантуру Института истории, передала мне докладную Захера. Жаль,
И.Р. прожила очень недолгую жизнь.
6
Ю.Я. Захер – А.З. Манфреду. 11 декабря 1963 г.
7
Хорошо хоть, что в упомянутом сборнике о «создателях ленинградской-петербургской
школы историков» есть абзац и о Захере (Бодров А.В., Евдокимова Н.П. Указ. соч. С. 15–
16).
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
379
моим учителем, ведь Владимир Георгиевич слушал до войны лекции Захера, ценил его, а подход Захера к якобинской диктатуре сделался для
него, наряду с книгой Собуля о парижских санкюлотах, своеобразным отправным пунктом в ревизии якобинократизма «школы Лукина-Манфреда»1.
В 1960–1961 гг. последовали новые удары. Наиболее тяжелый пришелся по монографии «Движение “бешеных”». Вернувшись к науке,
Я.М. своей главной задачей полагал переиздание книги «Бешеные»
(1930). Речь шла о новом издании, поскольку требовалось обобщить фактический материал, введенный в оборот после 1938 г.2, учесть новые методологические наработки и идеологические установки советской историографии. Последние-то и стали камнем преткновения.
Самой логикой своей работы Захер подчеркивал противоречия между якобинцами и городскими низами, тогда как в послевоенной советской историографии восторжествовала установка на единство якобинского блока («якобинцы с народом», по Ленину). «Бешеные», нарушавшие своим выступлением против диктатуры идиллию народного
единства вокруг якобинцев, сделались persona non grata. Для редакции
Соцэкгиза, в которой оказалась рукопись Захера, описанные историком
сюжеты были, по колоритному выражению А.З. Манфреда, «немодé», и
потому, еще не видя текста, редакция сопротивлялась его публикации.
Задним числом редактор книги упоминал, что «было много противников издания», которые говорили, что «есть темы более актуальные»3.
Уступив, в конечном счете, настояниям центрального партаппарата, редакция буквально «замордовала» автора бесконечными придирками и
«урезаниями».
Уже весной 1957 г. Захер обращается в Госполитиздат с предложением о переиздании «Бешеных», указывая на то, что роль плебейских масс
во Французской революции остается актуальной, что книга сделалась
библиографической редкостью и не имеет аналогов в мировой научной
литературе. Захер отмечал, что издание 1930 г. переработано «почти наполовину» и за счет новых материалов расширено до 25–30 п.л.4.
Затем Захер обратился в сектор новой истории Института истории.
Заведующий сектором Б.Ф. Поршнев ответил, что из-за ограниченности
издательских возможностей Института сектор не может «принять на себя
Ревуненков В.Г. Проблемы якобинской диктатуры в новейших работах советских историков // Проблемы всеобщей истории. Л., 1967. С. 83–92; Он же. Я.М.Захер и историография
«бешеных» // Вестник ЛГУ. Сер. истории, языка и литературы. 1969. № 2. С. 143–156.
2
Сохранилась запись прочитанного Я.М. после возвращения: в ней десятки работ, увидевших свет в 1938–1956 гг., особенно за пределами СССР.
3
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 марта 1961 г.
4
В Государственное издательство политической литературы. 5 апреля 1957 г.
1
380
А.В. Гордон
каких-либо конкретных обязательств» по публикации монографии1. Тем
не менее сектор рекомендовал ее к опубликованию как «крупное научное
исследование, основанное на исчерпывающем охвате источников, в том
числе из французских архивов» и посвященное «одной из актуальных
проблем истории французской буржуазной революции конца XVIII в.»2.
С этой, очевидно, рекомендацией Захер и обратился в ЦК КПСС за
содействием, оттуда направили ходатайство в Соцэкгиз. Однако редакция всеобщей истории попросила повременить с присылкой рукописи:
«ввиду загруженности она не имеет возможности в настоящее время рассмотреть Вашу работу»3. Потеряв терпение, Захер снова (19 июля 1957 г.)
обращается в отдел науки ЦК. Его вызывают в Смольный и заверяют, что
монография будет издана в 1959 г. и что в случае «проволочек» надлежит
сообщить в горком4. Захер высылает рукопись, начинается работа с редактором. И вновь отказ: в декабре 1958 г. его уведомляют, что издательство «не может принять к изданию» рукопись. Основание – нежелание
Книжной палаты «дать заказ» на распространение книги5.
Еще одно обращение в ЦК, и новое заверение: «Ув. тов. Захер Я.М.
В связи с Вашим письмом сообщаем, что Соцэкгиз намерен включить
Вашу работу в план изданий на 1960 год»6. Одновременно Захер получает уведомление, что издательство «согласно еще раз ознакомиться с
рукописью «Движение “бешеных”», однако «предупреждает, что не может принять рукопись на эту тему объемом более 10–15 л. (курсив
мой. – А.Г.)»7.
Захер попытался обойти это ограничение. Разделив рукопись, он представил в издательство две монографии: «Движение “Бешеных”» и «Жак
Ру». Издательство потребовало сохранения общего максимума 15 п. л.8. Захер сохраняет разделы, посвященные общей характеристике движения
«бешеных» и Жаку Ру, и, по «независящим от него причинам технико-изБ.Ф. Поршнев – Я.М. Захеру. 2 августа 1957 г.
Выписка из протокола заседания сектора новой истории западноевропейских стран. 20
декабря 1957 г. Рукопись была обсуждена на заседании французской группы. – См.: Вестник Академии наук СССР. 1958. № 4. С. 93.
3
Профессору Захеру Я.М. 7 марта 1958 г. Подпись зав. редакцией литературы по всеобщей
истории Б. Рубцов.
4
Я.М. Захер – Ф.А. Молоку. 4 августа 1958 г. Захер просит Флуранса Александровича
зайти в издательство и получить от Б.Т. Рубцова «определенный ответ».
5
Уважаемый тов. Захер Я.М. Подпись – зам. главного редактора И. Маслов. 27 дек. 1958 г.
На бланке издательства. (Этот И.И. Маслов и становится «злым гением» монографии).
6
Подпись – инструктор Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС В. Слуцкая. Почтовая
открытка с грифом «ЦК КПСС». Штемпель Ленинграда 6 марта 1959 г.
7
Уважаемый тов. Захер Я.М. Подпись – зав. редакцией литературы по всеобщей истории.
В. Родионов. 2 марта 1959 г. На бланке издательства.
8
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 декабря 1959 г.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
381
дательского характера», удаляет главы о других деятелях движения. Этого, «оставшегося за бортом» соцэкгизовского издания, материала оказывается так много, что ученый подготавливает к печати еще одну монографию о Варле, Леклерке и Клер Лакомб. Только после ее опубликования,
заявляет он будущему читателю, «автор будет считать свою работу над
историей “бешеных” полностью законченной»9.
Издательство не волновали авторские терзания. С проволочками, занявшими более двух лет, оно все же подчинилось указанию ЦК; но начинает, в свою очередь, давить на автора, угрожая в критические моменты отказом от подписания, а затем расторжением договора. Впрочем,
если не считать сокращения объема, остальное поначалу выглядело обнадеживающе. «Я приступила к чтению Вашей рукописи, – пишет редактор, – и должна сказать, что она производит очень хорошее впечатление.
Думаю, что рукопись не потребует большой авторской доработки»10.
Увы, «потребовалась» именно основательная «доработка», сопровождавшаяся «проработкой» автора. Сменился редактор. Вместо опытной
и квалифицированной Новиковой11 пришел малоопытный, но зато старательный и исполнительный Петр Иванович Бычков, деятельность которого непосредственно направляли упомянутые И.И. Маслов и В.Г. Родионов.
Новый редактор изводил ученого, в первую очередь, своими претензиями по части историографии. Сразу скажу, дело было не в его личной
инициативе или придирках Соцэкгиза. Историография, начиная с 30-х
гг., сделалась в СССР заповедным полем охоты на свободомыслие, спецзоной идеологического режима. Ознакомившись с рукописью статьи Захера «Историография “бешеных”», редакция «Вопросов истории» потребовала «отчетливее подчеркнуть» основные направления буржуазной
историографии, их «классовую сущность». Особенно это касалось книг
Герена и Жореса: «Вы преувеличиваете заслуги Ж. Жореса в деле изучения истории “бешеных”… концепция Жореса по этому вопросу (как и об
эбертистах) была глубоко ошибочной»12.
После того как Соцэкгиз, наконец, выпустил книгу Захера, редакция
«Вопросов истории» дописала в текст моей рецензии необходимость отмежевания от «точек зрения таких историков, как Рюде или Тенессон, и особенно… в отношении концепции Альбера Собуля». Далее редакция добавиПредисловие. Подписано – Автор. Дата – сентябрь 1959 г. К сожалению, эта работа не
была опубликована, и рукопись ее в имеющемся у меня архиве отсутствует.
10
Г. Новикова – Я.М. Захеру. 8 октября 1959 г.
11
Ее положительная оценка как редактора, основанная на собственном опыте, есть в переписке В.С. Алексеева-Попова с Захером.
12
Н. Филоненко – Я.М. Захеру, 2 марта 1960 г.
9
382
А.В. Гордон
ла пассаж, подобный (по смыслу, хотя не по стилю) тем, что приходилось
читать в исторических журналах 30-х гг.: «Добавим, что недостаточно четкие определения при историографическом анализе вообще наблюдаются, к
сожалению, во многих наших работах по новой истории и за последнее
время [Оттепели. – А.Г.] стали чуть ли не правилом» (курсив мой. – А.Г.)1.
Идеологический режим в историографии требовал размежевания не
только по принципу классовой исключительности, но и национально-государственной идентичности с отделением «нашей», советской историографии от «их», западной2, даже если в последнюю, как видим, попадали «западные» коммунисты3: Рюде был членом КПВ, Собуль – ФКП.
На таком неблагоприятном фоне требования редактора Соцэкгиза отличались лишь прямолинейностью, а отношение его начальства – грубостью. Бычков требовал от Захера, чтобы изложение мнений предшественников было заменено их идеологической оценкой: «Когда Вы приводите слова Тэна о “бешеных” как о демагогах второго ранга, мерзавцах
и марионетках, то получается… будто Вы с ним согласны». Или: «Эту
реакционную роль “бешеных” Жорес ставил в связь с тем… получается,
что Вы признаете реакционную роль “бешеных” (курсив мой. – А.Г.)»4.
В том же духе редактор предъявлял требования по «классовой арифметике»: В рукописи: «Мелкие рантье, торговцы, ремесленники, служащие, конторщики и т.п. не менее рабочих страдали от дороговизны… и
отсутствия хлеба». Редактор: «Вы твердо стоите на этой позиции уравнения в экономическом положении рабочих и мелких рантье? Вы в этом
убеждены? Могут ли с Вами согласиться наши читатели?»5
У редактора было редкое понимание научного стиля, которое он беззастенчиво навязывал ученому: «Лучше, конечно, сказать, что преследования со стороны Робеспьера заставили Ж. Ру покончить самоубийством, а не “решиться на самоубийство”. Мы привыкли употреблять
слово “решиться” в сочетании с подвигом, славным делом»6.
Но все это, говоря словами самого Бычкова, были лишь «мелочи». Подготовив рукопись, он принес ее заведующему редакцией В.Г. Родионову, и
ВИ. 1963. № 4. С. 145–146.
В начале 70-х гг. мне довелось написать большой аналитический обзор «Франц Фанон и
проблемы национально-освободительной революции» (ИНИОН, 1970–1971). Я классифицировал работы об этом идеологе Третьего мира по проблемно-тематическому принципу,
и за это получил упрек: работы советских авторов следовало вынести в отдельную категорию, строго отделив от прочей «фанонистики».
3
По отношению к авторам, занимавшим официальные посты в «братских» компартиях,
проявлялся все же определенный политес.
4
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 23 декабря 1959 г.
5
Там же.
6
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 16 марта 1960 г.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
383
тот, ознакомившись с историографической главой, «остановил оформление договора». Родионов, в интерпретации Бычкова, потребовал еще
большего заострения оценок в духе идеологической борьбы с буржуазной историографией: преодолеть «увлечение» Мишле и Кропоткиным,
усилить критику Жореса, Кунова, Матьеза – ведь охарактеризовать их
работы как пример «неправильной» оценки «бешеных» это слишком
«мягко сказано» и т.д.1.
Бычков вновь перечитывает рукопись, добавляет целый ряд замечаний, которые порой выглядят вполне дельными, например – «нет необходимости подчеркивать полстраницы», так же, как по оформлению сносок и пр. И ставит, «наконец», говоря его словами, перед Захером «научный вопрос» о характеристике якобинской диктатуры: «Ваша оценка
не совпадает с Лениным2… отличается от «Всеобщей [Всемирной. –
А.Г.] истории», Манфреда, учебника для вузов. Над этим Вы достаточно
думали? Вполне убежденно стоите на занятой позиции. Подумайте, пожалуйста, еще… Я не настаиваю… Вы – ученый, и можете придерживаться своей точки зрения»3.
Изрядная деликатность! Начальство, однако, не дремало. Оправдываясь за корректировку авторского текста4, Бычков писал: «Возьмите вашу
путаницу в определении социальной базы якобинцев. Спасибо И.И. Маслову… Иначе мне не сносить бы головы. Вы стояли на другой точке зрения… но… Ваши аргументы были слабы по сравнению с ленинской оценкой якобинцев, с которой ни один историк не спорит»5.
Финальным аккордом стали финансовые разборки. «К Вашей работе, – писал Бычков в своем оправдательном письме, – редакция отнеслась очень благосклонно. Она уважила Ваш возраст, труд, хотела порадовать Вас своей поддержкой, ибо понимаем, как много Вы пережили. Эта
работа, быть может, Ваша единственная радость». «Вы сетуете на сокращение объема в ущерб качеству, – спорил Бычков. – …Я полагаю, Вы
отлично понимаете, что это не так; но, видимо, материальные интересы
Вас сбивают на неверный путь».
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 16 марта 1960 г.
Давались постраничные ссылки на т. 9 и 20 Собрания сочинений В.И. Ленина.
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 16 марта 1960 г.
4
Определение «базы» якобинцев было не единственным случаем самочинной корректировки. Так, в книге появилась уничижительная характеристика П.А. Кропоткина,
оценка которым «бешеных» была провозглашена «ненаучной, вредной и неприемлемой», ибо «сам-то (sic!) Кропоткин отнюдь не являлся представителем научного социализма». – П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 29 января 1960 г. Концовку книги, «связывающую
тему с современностью», редактор дописал сам. – П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 декабря 1960 г.
5
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 марта 1961 г.
1
2
3
384
А.В. Гордон
Далее редактор расписывал благодеяния издательства. Оно шло навстречу, беря на себя перепечатку старых машинописных страниц. Могло бы оплатить фрагменты издания 1930 г. по 60%1. «Издательство не
стало высчитывать объем, падающий на цитаты, чтобы оплатить их не
по 150, а по 20 руб. за лист». Бычков выражал надежду, что таким образом Захеру будут компенсированы потери от сокращения объема против
оговоренного в договоре2: 11 п. л. вместо 15 по договору!
Не тут-то было! И в материальном вопросе издательское начальство
проявило крайнюю придирчивость: именно скрупулезно «высчитало»
цитаты и оплатило их по 20 р., а они (вместе с высчитанными «сносками-ссылками») составили более 10% окончательного текста. Какое наглядное и превратное соотношение ценностей в одном из ведущих советских издательств: цитирование вводимых в научный обороти архивных источников шло по бросовой цене не в пример квазинаучным
сочинениям, излагавшим «своими словами» партийные документы и
идеологические установки! В довершение Захера «попросили» оплатить
30 экземпляров книги, выданных ему сверх оговоренных в договоре десяти3. Думаю, в итоге он получил за работу, в которую было вложено
столько труда и два года конфронтации с издательством, сущие гроши.
Совпав с увольнением из университета, эта несправедливость явилась
тяжелым ударом и по семейному бюджету. Моя переписка с Я.М.
1961-1963 гг. полна его просьб о посещении различных издательств, где
печатались его статьи. Вопрос был один: когда будет выдан гонорар. Для
ускорения дела я даже получил доверенность. Можно утверждать, последние годы жизни историка были омрачены материальными лишениями.
Все же ученый был удовлетворен выходом в свет своего детища. Он
живо откликнулся на полученное мною от редакции «Вопросов истории» (А.С. Гроссман) предложение отрецензировать книгу. Отвергнув
мои сомнения, он написал, что ему будет лестно, если рецензию напишет его ученик. Для облегчения моей задачи Я.М. сформулировал несколько положений, которые хотел бы видеть в рецензии:
«Она [книга] основана целиком на первоисточниках (брошюры, речи и
газеты “бешеных” и их следственные дела, хранящиеся в сериях F7 и W парижского Национального архива). Кроме того полностью использована вся
новейшая литература как специально по “бешеным”, так и вообще о парижских плебейских массах… Она раскрывает движение “бешеных” не как
Это было бы противозаконно, поскольку, как уточнял сам Бычков, объем дополнений был
достаточен, чтобы считать «Движение бешеных» новым изданием.
2
П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 марта 1961 г.
3
В.Г. Родионов – Я.М. Захеру. 18 марта 1961 г.
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
385
самопроизвольное, а как авангард движения самих плебейских масс… Она
дает правильную марксистско-ленинскую оценку причин возникновения и
поражения движения “бешеных”… а также их исторического значения. Последнее автор усматривает в том, что “бешеные” были главными инициаторами “плебейских методов” буржуазной революции и что их идеология,
хотя и полностью отражала незрелость плебейских масс, вместе с тем являлась важным этапом на пути подготовки идей социализма»1.
Разумеется, все это вошло в мой текст, но я позволил себе и критическое замечание: «Впечатление недоговоренности оставляет то место
книги, где автор говорит об оценке “срывов” в деятельности “бешеных”
на последнем этапе»2. Захер ответил, что по поводу краткости хорошо бы
добавить: «очевидно, вызванной издательскими соображениями» – и что
именно в указанном мной месте «Соцэкгиз очень много сократил!»3
Эту, по выражению Я.М., «шпильку» я Соцэкгизу вставил. Однако
редакция журнала (как и предполагал Захер) завуалировала указание на
издательство: «Недостатки книги связаны с излишней лаконичностью
автора, вызванной, возможно, малым объемом книги (курсив мой. –
А.Г.)»4. «Эзопов язык» советской научной бюрократии!
О том, что было сокращено Соцэкгизом в книге Захера, можно судить
по статье об историческом значении деятельности «бешеных»: в книге
внезапно возникшее у «бешеных» «непонимание необходимости революционной диктатуры и революционного террора» объясняется «имевшим
место в то время соотношением классовых сил» и буржуазным характером революции5. В статье Захер обращал внимание на двойственность
террора, на то, что он был применен и против представителей масс6.
В том же 1960 г. Захера принудили отказаться от приглашения участвовать в Стокгольмском коллоквиуме, посвященном 200-летию Бабефа. Это
был тяжелый удар. Большое моральное удовлетворение ученому принесли
отклики зарубежных историков на весть о его освобождении. От Маркова
к Собулю, от Собуля к Рюде, Тенессону и Коббу, от Кобба к Роузу и т.д. она
прошла от Америки до Австралии, поверх всех барьеров «железного занавеса». Захер оказался очень нужен содружеству историков левого направЯ.М. Захер – А.В. Гордону. Б/д.
А.В. Гордон – Я.М. Захеру. 2 июля 1961 г.
3
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июля 1961 г. На эту лакуну обратили внимание и другие рецензенты, однако инкриминировали ее Захеру. И высказались сверхдипломатично (рука,
видимо, В.С. Алексеева-Попова): «Несмотря на некоторую неравноценность отдельных
глав работы Я.М. Захера, Издательство социально-экономической литературы сделало
нужное и полезное дело», выпустив книгу. – НиНИ. 1962. № 1. С. 160.
4
ВИ. 1963. № 4. С. 145.
5
Захер Я.М. Движение «бешеных». М., 1961. С. 220.
6
Захер Я.М. «Бешеные», их деятельность и историческое значение // ФЕ 1964. М., 1965. С. 105.
1
2
386
А.В. Гордон
ления в изучении Французской революции, став для них старшим товарищем, советчиком, другом. Так, через переписку со специалистами, университетскими профессорами в Сорбонне и Оксфорде, Лейпциге и Принстоне,
Стокгольме и Аделаиде ученый из Ленинграда был интегрирован в мировую науку. И в самом широком, и в буквальном смысле, поскольку Захеру,
благодаря возникшим дружественным связям, стала доступна зарубежная
научная литература по самым важным для него вопросам!
И для Я.М., и для организаторов коллоквиума Альбера Собуля и
Вальтера Маркова встреча в Стокгольме значила немало. Перспективы
ее обсуждались в их переписке многие месяцы. Между тем Захер был
лишен возможности даже заочного участия в международном форуме,
которое практиковалось в советскую пору для «невыездных»1. Он должен был дезавуировать свой текст, с которым собирался выступить и который был согласован с организаторами коллоквиума, под тем предлогом, что «статья была написана давно и не предназначалась для этой
цели»2. Профессору дали почувствовать, что «полной» реабилитации он
так и не удостоен, и, каким бы авторитетом ни пользовался на Западе
среди историков-марксистов и «прогрессивных ученых», компетентные
органы на родине не забывают о его гулаговском прошлом.
Не забывал и он об «анаконде на люстре». Когда падчерица поступила в радиокружок и восторженно рассказала дома о возможности найти
в эфире зарубежных корреспондентов, родители категорически воспротивились. «Не хватало, чтобы я сидел из-за тебя», – сказал Я.М. Люсе.
С радио пришлось расстаться3. До конца жизни у ученого не пропадало
ощущение, что он находится «под колпаком». В одном из последних писем он просил, чтобы я отправил приложенное письмо Вальтеру Маркову: «По некоторым соображениям желательно, чтобы оно было отправлено не из Ленинграда, а из Москвы»4.
Было все-таки и другое. Было единодушное уважение в многочисленном тогда сообществе советских историков Французской революции.
Пришло признание. Когда в 1950–1960-х годах в Институте истории проектировали издание трехтомника по революции, Захеру были предложеВвиду «внезапного заболевания», «семейных обстоятельств» и т.п. текст зачитывался
кем-то из «выездных» членов советской делегации.
2
А.З. Манфред – Я.М. Захеру. Очевидно, июль 1960 г. – См.: Гордон А.В. Великая французская революция… С. 235–237.
3
Из телефонного разговора с Л.Н. Русак. 9 марта 2014 г.
4
Я.М. Захер – А.В.Гордону. 20 января 1963 г. «Забавный» перифраз нахожу в воспоминаниях Аполлона Борисовича Давидсона. Договариваясь о месте встрече, Анна Андреевна
Ахматова подчеркнула: «Только, пожалуйста, здесь… в Москве. В Ленинграде не надо». –
Давидсон А.Б. Указ. соч. С. 255.
1
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
387
ны почти все главы о первом периоде, начиная с взятия Бастилии, специальный раздел «Революция и католическая церковь», развитие массового
движения в 1792–1793 гг., а также последние выступления парижских
низов – «жерминаль и прериаль», ну и самое весомое – «совместно с
А.З. Манфредом» установление и крушение якобинской диктатуры. Общий объем – около 18 п. л.1.
А когда Захер сослался на свое нездоровье, заведующий отделом,
инициатор проекта Б.Ф. Поршнев самолично взялся за перо, чтобы «настоятельно попросить» сделать «в первую очередь» главу о крушении
диктатуры. «Насколько я представляю себе, – писал Поршнев, – подавляющее большинство советских историков и членов редколлегии считает
правильной Вашу точку зрения. Лучше Вас никто ее не изложит для нашего трехтомника»2.
Говоря о «правильной позиции», Б.Ф. конкретно имел в виду, думаю,
статью о левой оппозиции Робеспьеру3. Судьба этой статьи, подобно
всем основным работам Захера после реабилитации, была многострадальной. Предложенная в 1957 г. «Вопросам истории», рукопись пролежала в редакции без движения около года и была передана потерявшим
терпение автором во «Французский ежегодник»4. Однако Манфреду она
вряд ли могла понравиться и в итоге увидела свет в «Новой и новейшей
истории», членом редколлегии которой был Поршнев.
Участие Б.Ф., похоже, явилось решающим. Сообщая Захеру об утверждении статьи редколлегией журнала, симпатизировавший ему Яков
Самойлович Драбкин, работавший в редакции, писал: «Высказанные некоторыми из членов редколлегии соображения, будто в ней мало нового,
были блестяще парированы Б.Ф. Поршневым»5.
С Б.Ф. у Захера поддерживались более официальные отношения, чем
с Далиным или Манфредом. Между тем Поршнев очень уважал Я.М.,
следствием чего и стало приглашение меня в аспирантуру Института
истории. Он поддерживал Захера против Далина и Манфреда в оценке
отношений между «бешеными» и робеспьеристами. «Неправильно было
бы осуждать всякое выступление против якобинской диктатуры», – сказал Поршнев в адрес своих коллег при обсуждении доклада Захера с выводами из его монографии на французской группе в декабре 1957 г.6.
Г.С. Черткова – Я.М. Захеру. 4 декабря 1962 г.
Б.Ф. Поршнев – Я.М. Захеру. 14 декабря 1962 г.
Захер Я.М. Плебейская оппозиция в Париже накануне 9 термидора // НиНИ. 1962. № 5.
4
См.: Я.М. Захер – Ф.А. Молоку. 27 июня 1958 г.
5
Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру. 15 июня 1962 г.
6
Протокол заседания группы по истории Франции 19 декабря 1957 г. Председатель
В.П. Волгин, секретарь М.Н. Машкин, подписавший выписку.
1
2
3
388
А.В. Гордон
Поршнев взял как бы под свою опеку старшего коллегу. В это же
время в «Новой и новейшей истории» находилась рукопись статьи Захера «Жан Варле во время якобинской диктатуры». С ее публикацией
тоже возникли сложности. «Несколько товарищей, читавших статью
[видимо, Манфред и Далин. – А.Г.], считают, что в ней недостаточно
ясно выражена Ваша оценка отношения Варле (и вообще “бешеных”) к
так называемому “революционному порядку управления” и террору», –
сообщал автору Драбкин. Можно ли считать враждебное отношение к
ним Варле выражением интересов плебейских масс? Заслуживает ли
эта враждебность безоговорочного оправдания?.. Можно ли считать,
что и после термидора “бешеные” были выразителями интересов плебейства», когда они «практически сомкнулись с правыми термидорианцами». «Очевидно, – заключал Драбкин, – надо найти здесь более четкие формулировки»1.
И на этот раз выручил Поршнев. Во время поездки в Ленинград он
побеседовал с Захером. Видимо, «формулировки» были найдены, статья
доработана в «нужном направлении»2 и вышла в начале следующего
года, став первой журнальной публикацией Захера после реабилитации3.
На заседании французской группы в декабре 1957 г. Захер возражал
Манфреду: «Всякий историк обязан становиться на точку зрения масс…
и тех группировок, которые эту точку зрения отражали»4. Однако после
200-летнего юбилея Робеспьера (май 1958 г.) манфредовская концепция
народности диктатуры оказалась до некоторой степени канонизирована:
к ней, наравне с ленинскими цитатами, апеллировал редактор Соцэкгиза,
поправляя Захера.
И последнему ничего не оставалось, как принять эту концепцию и
признать выступление «бешеных» против диктатуры «глубоко ошибочным». Соответствующий совет получил и я. Рекомендуя мне написать
статью, опровергающую обвинения против эбертистов, он добавлял:
«Думаю, что В.М. и А.З. охотно бы взяли такую статью для т. IV Французского ежегодника»5. Однако вскоре уточнил: «Так как В.М. и А.З. может не совсем понравиться упор при этом на роли [в фальсификации
обвинений. – А.Г.] дорогих их сердцу робеспьеристов, то опирайтесь,
чтобы им нечем было крыть, на имеющуюся у Вас цитату из Маркса6 о
Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру. 18 февраля 1958 г.
Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру. 24 февраля и 10 марта 1958 г.
НиНИ. 1959. № 2.
4
Протокол заседания группы по истории Франции. 19 декабря 1957 г.
5
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 мая 1961 г.
6
О том, что так «можно очень легко осудить любого человека». См.: Ф. Энгельс – К. Марксу, 9 марта 1847 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 27. С. 79.
1
2
3
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
389
процессе эбертистов»1. Когда я решил представить свою дипломную работу в качестве реферата для поступления в аспирантуру, последовал
характерный совет: «Смягчите только антиробеспьеристское острие»2.
Стоит уточнить. Между Яковом Михайловичем, с одной стороны,
Виктором Моисеевичем и Альбертом Захаровичем, с другой, были
вполне дружеские отношения – уважительные как к старшему товарищу у Манфреда и теплые, с искренней симпатией и глубоким сочувствием (у обоих была общая лагерная судьба) у Далина3. Но в оценках
якобинцев и собственно диктатуры они заметно расходились.
Захер толковал концепцию «революционно-демократической диктатуры» в духе ранних представлений советской историографии о якобинцах как «партии» мелкой буржуазии: «С А.З. я, конечно, не согласен
и стою за термин “мелкая буржуазия”»4. Когда я, ученик Захера, заметил, что якобинцы – это «мелкая буржуазия», то Манфред, ставший
моим научным руководителем в аспирантуре, парировал: «якобинцы –
это блок».
Несколько схематизируя, можно сказать: Захер признавал скорее «революционность», чем «демократичность» якобинской диктатуры. Необходимость последней, заодно с террором, он обосновывал в унисон с
«классической традицией», по Олару. «Революционная система управления и террора явилась результатом не какого-либо заранее составленного
плана, а практической необходимости, связанной с необходимостью
упорной борьбы с угрозой контрреволюции. Но это значит, что ликвидация этой угрозы должна была сделать ненужной и саму террористическую систему» – так в лекционном курсе раскрывал Захер тему «Объективные предпосылки падения якобинской диктатуры»5.
Ученому не нравилась утвердившаяся в 1930-е гг. датировка окончания революции падением Робеспьера. В том, что касается народного
движения, он не находил резкой грани между предтермидорианским и
посттермидорианским периодами: в данном отношении конец революции, полагал Захер, приходится либо на весну 1794 г., либо на жерминальское и прериальское выступления (1795). Иначе говоря, с ликвидацией самостоятельности парижских секций и подавлением повстанчеЯ.М. Захер – А.В. Гордону. 9 июня 1961 г.
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 21 июня 1961 г.
3
В архиве Я.М. есть несколько десятков писем Далина и Манфреда. Полагаю, что не меньше писем Захера содержится в их архивах, один из которых находится в распоряжении
Михаила Викторовича Далина, а другой в фонде рукописей Государственной библиотеки
РФ. Целесообразно, видимо, изучать их в комплексе.
4
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 11 июля 1962 г.
5
/Захер Я.М./. Французская революция. № 3.
1
2
390
А.В. Гордон
ской активности городских низов завершилась и собственно революция
как движение народных масс.
Но эти критические мысли Я.М. высказывал в частном разговоре со
мной. А публично, даже в лекционном курсе, придерживался официальной оценки термидорианского переворота, находя для нее свое обоснование: «Переворот 9 термидора означал не что иное, как переход власти
из рук мелкой буржуазии в руки буржуазии крупной, и, как таковой, был
переворотом контрреволюционным»1.
Захер до конца был верен классовому подходу, порой редуцированному в его работах до характерного для ранней советской историографии
«привязывания» якобинских группировок к слоям мелкой буржуазии:
верхушка» – дантонисты, «крепкая мелкая буржуазия» – робеспьеристы,
«разоряющаяся городская мелкая буржуазия» – эбертисты2. В этом отношении позиция Манфреда («якобинцы – это блок») выглядит для меня
предпочтительней. Однако я всецело согласен со своим учителем в определении движущих сил переворота 9 термидора, в указании на «нисходящую линию» революционного движения, на образование «плебейской
оппозиции» среди разочаровавшихся в диктатуре, на то, что проявление
оппозиционности городских низов в дни переворота стало «одной из
важнейших причин поражения и гибели робеспьеристов»3.
К сожалению, не пришлось Захеру развить свои соображения о термидорианском перевороте. В его письмах 1961–1962 гг. почти постоянно
сообщалось о нездоровье, приступах удушья, мозговых нарушениях.
Это заметно отражалось и на настроении, и на почерке. И вот в конце
1962 г. мне показалось, что наступило улучшение. Я.М. разуверил: «Вы
находите, что я в хорошем настроении? Объясняется это тем, что я уподобляюсь тому попугаю, который сказал “ехать, так ехать”, когда кошка
тащила его за хвост из клетки. Моя дальнейшая судьба мне хорошо известна и поэтому лучшее, что я могу делать, это faire une bonne mine á
mauvais jeu»4.
Было еще несколько писем. Последняя открытка – 1 марта 1963 г. –
заканчивалась на середине: «Мне очень тяжело писать»5. Потом телеграмма Зои Ивановны: «Яков Михайлович скончался четырнадцатого
похороны семнадцатого 14 часов». По просьбе Кобба, с которым Я.М.,
по ее словам, «был в больших друзьях», она обстоятельно описала со/Захер Я.М./. Французская революция. № 3.
См.: ФЕ 1964. С. 100.
3
Захер Я.М. Плебейская оппозиция в Париже накануне 9 термидора // НиНИ. 1962. № 5.
С. 57.
4
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 20 января 1963 г.
5
Я.М. Захер – А.В. Гордону. 1 марта 1963 г.
1
2
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
391
бытия 14 марта. Утром началось желудочное кровотечение, потребовалась операция, на которую Я.М., несмотря на больное сердце, охотно дал
согласие. Зое Ивановне сказал, что «смерти он не боится, только бы умирать не в сознании». Но и такое избавление ему было не суждено. «Скончался в полном сознании и светлом разуме»1.
* * *
Март 1968 г., «пражская весна». Прошу Поршнева прийти на мою защиту. Борис Федорович отвечает: «Благодаря Вашей работе процесс генезиса якобинской диктатуры прояснился, но меня больше интересует процесс ее крушения». Захер и Поршнев далеко не были антисоветчиками –
напротив, глубоко советские люди2. Оба приобщились к культуре
партийности, и никогда не принадлежавший к правящей Поршнев гораздо
в большей мере, чем Захер, мог считаться «беспартийным большевиком»3.
Люди разных поколений, историки различной научной формации. А вот
сошлись на одном – интересе к крушению диктатуры и роли, которую
сыграла в этом утрата поддержки масс.
Список литературы
Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (http://vostokoved.academic.ru/). (Biobiliograficheski slovar’
vostokovedov – zhertv politicheskogo terrora v sovetski period)
Бодров А.В., Евдокимова Н.П. Вклад кафедры истории Нового и Новейшего времени Исторического факультета в создание ленинградской—петербургской школы
историков //Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и Новейшее время. Ишим, 2012 (Bodrov A.V. Evdokimova
N.P. Vklad kafedri istorii Novogo i Noveischego vremeni istoricheskogo fakulteta v
sosdanie leningradskoi-peterburgskoi schkoli istorikov// Aktualnii problimi istorii i
istoriographii Zapadnoi Evropi i Ameriki v Novoe i Noveischee vrema. Ishim, 2012).
Брачев В.С. «Дело» Я.М. Захера // Общество. Среда. Развитие (Terra humana).
2012. № 2. (Brachev V.S. «Delo» J.M.Zakhera // Obshscestvo. Sreda. Razvitie).
«В России надо жить долго…»: Памяти К.А. Антоновой (1910–2007). М.,
2010 (V Rossii nado jit’ dolgo: Pamiati K.A. Antonovoi (1910–2007). M., 2010).
1
З.И. Захер – Р. Коббу. 28 апреля 1963 г. Кобб написал Далину, я передал просьбу Зое Ивановне. Она написала это письмо, но, видимо, по каким-то причинам я не отдал его В.М., и
оно осталось в моем архиве.
2
Я.М. как-то сказал мне, что хотел бы побеседовать с Н.С. Хрущевым. В архиве историка
сохранились вырезка из «Правды» с текстом постановления ЦК КПСС «О преодолении
культа личности и его последствий» и брошюра «К вопросу о культе личности» (издательство «Правда», 1956) с многочисленными отчеркиваниями.
3
См.: Гордон А.В. Б.Ф.Поршнев: Впечатления и размышления //ФЕ 2005. М., 2005. С. 43–62.
392
А.В. Гордон
Гордон А.В. Б.Ф. Поршнев: Впечатления и размышления // Французский ежегодник. 2005. (Gordon A.V. B.F. Porscnev. Vpechatlenia i razmischlenia// Francuskii
ejegodnik. 2005).
Гордон А.В. Власть и революция: Советская историография Великой французской революции. 1918–1941. Саратов, 2005. (Gordon A.V. Vlast’ i revolucia:
Sovetskai istoriographia Velikoi francuskoi revolucii. 1918–1941. Saratov, 2005).
Гордон А.В. Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада //Французский ежегодник. 2007. (Gordon A.V. Sovetskie istoriki i progressivnie uchenie
Zapada // Francuskii ejegodnik. 2007).
Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии.
М., 2009. (Gordon A.V. Velikai francuskai revolucia v sovetskoi istoriographii. M.,
2009).
Гордон А.В. Судьба ученого советской эпохи: В.С. Алексеев-Попов // Французский ежегодник.. 2014. (Gordon A.V. Sud’ba uchenogo sovetskoi epochi: V.S.
Alekssev-Popov //Francuskii ejegodnik. 2014).
Давидсон А.Б. Я вас люблю: Страницы жизни. М., 2008 (Davidson A.B. Ja vas
lublu: Stranici jisni. M., 2008).
Зайдель Г.С., Цвибак М.М. Классовый враг на историческом фронте: Тарле и
Платонов и их школы. М.; Л., 1931 (Zaidel’ G.S.,Cvibak M.M. Klassovii vrag na
isoricheskom fronte: Tarle i Platonov i ich schkoli. M.; L.,1931).
Захер Я.М. «Бешеные», их деятельность и историческое значение // Французский ежегодник.. 1964. М., 1965 (Zakher J.M. “Beschenie, ich deatelnost’ i
istoricheskoe znachenie // Francuskii ejegodnik 1964. M.,1965).
Захер Я.М. (Я. Михайлов). Великая французская революция и церковь. Т. 1. М.,
1930 [Zakher J.M. (J.Mikhailov). Velikai francuskai revolucia i cerkov’. Vol. 1. M., 1930].
Захер Я.М. Движение «бешеных». М., 1961 (Zakher J.M. Dvijenie «beschenich».
M., 1961).
Захер Я.М. К истории русской политики по вопросу о проливах в период
между русско-японской и триполитанской войнами // Из далекого и близкого
прошлого. Пг., 1923 (Zakher J.M. K istorii russkoi politiki po voprosu o prolivakh v
period mejdu russko-japonskoi i tripolitanskoi voinami // Iz dalekogo i blizkogo
proschlogo. Petrograd,1923).
Захер Я.М. Плебейская оппозиция в Париже накануне 9 термидора // Новая и
новейшая история. 1962. № 5 (Zakher J.M. Plebeiskai oppozicia v Parige nakanune
9 termidora // Novai i noveischai istoria. 1962. N. 5).
Захер Я.М. Промышленный переворот в Англии и его последствия (Учебник
и хрестоматия). Л., 1924 (Zakher J.M. Promischlennii perevorot v Anglii i ego
posledstvia (Uchebnik i khrestomatiia). L., 1924).
Захер Я.М. Французская революция в документах. 1789–1794. Л., 1926 (Zakher
J.M. Francuskai revolucia v dokumentakh. 1789–1794. L.,1926).
Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер
393
Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер (1893–1963) // Новая и новейшая история. 1993. № 4. Сокращ. вариант: Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история / Отв. ред. Г.Н. Севостьянов. М.; Иерусалим, 2000. С. 334–345
(Zolotarev.V.P. Jakov Mikhailovich Zakher (1893–1963) // Novai i noveischai istoria.
1993. N. 4. See alsow: Portreti istorikov. Vrema i sud’bi. T. 2. Moscow; Jerusalem, 2000).
Каганович Б.С. Андрей Николаевич Шебунин (1887–1940) // Новая и новейшая история. 1995. № 1. Kaganovich B.S. Andrei Nikolaevich Schebunin (1887–
1940) //Novai i noveischai istoria. 1995. N. 1).
Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле: Историк и время. СПб., 2014
(Kaganovich B.S. Evgenii Viktorovich Tarle: Istorik i vrema. SPb., 2014).
Калишевский М. Особый мир Тенишевского училища // http: //www.zarplata.
ru/a-id-13251.html [Osobii mir Tenisсhevskogo ucilichsha].
Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историографии в России / Публ. Д.А.Ростиславлева // Великая французская революция и Россия. М.,
1989 [Kareev N.I. Francuskai revolucia v marksistkoi istoriografii v Rossii // Velikai
francuskai revolucia i Rossia. M., 1989].
Катерли Е. Учёный-дезертир // Ленинградская правда. 1929. 12 октября
[Katerli E. Uchenii-desertir //Leningradskai Pravda. 1929. October 12].
Молок Ф.А. Научно-педагогическая деятельность и жизненный путь историка Александра Ивановича Молока // Клио. 2006. № 4. [Molok F.A. Hauchnopedagogicheskai dejatelnost’ i jiznennii put’ Aleksandra Ivanovicha Moloka // Klio.
2006. N 4].
Носков В.В. Первые шаги американистики в Ленинграде // Всеобщая история
и история культуры. Петербургский историографический сборник. СПб., 2008.
[Noskov V.V. Pervie shagi amerikanistiki v Leningrade // Vseobchshai istoria i istoria
kulturi. Peterburgskii istoricheskii sbornik. SPb., 2008].
Ревуненков В.Г. Проблемы якобинской диктатуры в новейших работах советских историков // Проблемы всеобщей истории. Л., 1967. [Revunenkov V.G.
Problemi jakobinskoi diktaturi v noveischich rabotach sovetskich istorikov // Problemi
vseobchshei istorii. Leningrad, 1967].
Ревуненков В.Г. Я.М. Захер и историография «бешеных» // Вестник ЛГУ. Сер.
истории, языка и литературы. 1969. № 2. [Revunenkov V.G. J.M.Zakher i
istoriographia Dvijenie «beschenich» //Vestnik LGU. Ser. istorii, jazika, literaturi.
1969. N. 2]
Link P. China: The Anaconda in the Chandelier // The New York Review of
Books. 2005. May 27. http://www.nybooks.com/articles/archives/2002/apr/11/chinathe-anaconda-in-the-chandelier/
Memoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997. [Memoriam: Sbornik
pamiati J.S. Lurie. SPb., 1997].
А.А. Митрофанов
«ПОЛИТИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ»
ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ХАИМА БУРСТИНА:
о возможности исторического анализа
революционного активизма
В статье анализируется новая книга известного франко-итальянского историка
Хаима Бурстина, который исследовал, как мелкие предприниматели, обыватели, представители парижских низов становились активными участниками
Французской революции. Автор рецензии подробно рассматривает, как Бурстин изучал биографии активистов, заимствуя терминологию у социологии, психологии, медицины и даже изобретая специальный термин «протагонизм». Особое внимание Бурстин уделял феноменам широкого народного протеста в Париже с июля 1789 по май 1795 гг., «эксцессам» кровавого насилия в ходе
восстаний и желанию революционных элит скорейшим образом завершить
Революцию. Автор рецензии показывает, что итальянский историк был вынужден прибегнуть к созданию новой терминологии, чтобы, сформировав искусственные конструкции, искусственно объединить в рамках общих понятий и
ловких политических карьеристов, и политически неграмотных людей из толпы,
но при этом оставляя вне поля зрения два таких важных события, как сентябрьские убийства 1792 г. в Париже и восстание 13 вандемьера, не вписывающиеся в его концепцию.
Ключевые слова: Французская революция, Х. Бурстин, бунт, восстание, экстремизм, протагонизм, Друэ, Майяр, Меда, Паллуа
В сентябре 2013 г. вниманию научного сообщества было представлено вышедшее в парижском издательстве «Вандемьер» исследование «Революционеры: к политической антропологии Французской революции»,
принадлежащее перу известного итальянского историка и специалиста
по истории Французской революции XVIII в. Хаима Бурстина1.
Андрей Александрович Митрофанов, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН.
Статья подготовлена при поддержке Российского научного фонда, грант № 14-18-01116.
1
Основные его работы см.: Burstin H. Le faubourg Saint-Marcel à l’époque révolutionnaire:
structure économique et composition sociale. P., 1983; Idem. La politica alla prova. Appunti sulla
rivoluzione francese. Milano, 1989; Idem. Rivoluzione Francese. La forza delle idee e la forza
delle cose. Milano, 1990; Idem. Une révolution à l’oeuvre: le faubourg Saint-Marcel (1789–1794).
Seyssel, 2005; Idem. L’invention du sans-culotte. Regard sur Paris révolutionnaire. P., 2005.
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
395
Хронологически книга охватывает не весь период революционного десятилетия, а только первые годы: с 1789-го по 1795-й, что автор объясняет
динамикой и эволюцией протестных движений. Кроме того, Бурстин
ограничивается только Парижем, где и разворачивались важнейшие протестные движения. На протяжении четырех с половиной сотен страниц
читателю предлагается анализ происходившего на парижских улицах и
площадях в дни восстаний и переворотов, а также реконструкция того, как
обычные люди становились революционерами, однажды вступив в публичное поле политики и изо всех сил стараясь удержаться в его границах.
Автора интересует, прежде всего, личный опыт участия «простых людей» в политике и роль, которую этот опыт сыграл в формировании индивидуальной идентичности того или иного революционера: «Я надеюсь
показать, – замечает Бурстин, – что конкретный опыт пережитого людьми, принимавшими участие в революции, не является однозначно маргинальным опытом, как не является побочной или второстепенной деталью
феномена [Революции. – А.М.], а, напротив, это – элемент основополагающий для понимания его подлинной природы. Я убежден, что революционный механизм совсем не является неизбежным стечением сложных
обстоятельств… В то же время это и не спонтанная последовательность
элементов. На мой взгляд, речь идет о некоей совокупности, где разные и
несходные друг с другом элементы, оказались под давлением известных
обстоятельств и выстраивались в единую последовательность, которая,
между тем, не была изначально предопределенной» (P. 414).
Структура книги выглядит классически. Три ее главы основаны на разных принципах. Первая – «Переосмыслить Французскую революцию» –
посвящена постановке общих проблем и раскрывает особую авторскую
«антропологическую» терминологию. Вторая – «Совершать Революцию»
– охватывает эпизоды-события, выстроенные в хронологической последовательности: от 14 июля 1789 г. до 20 мая 1795 г. Третья – «Заканчивать
Революцию» – посвящена обобщающим выводам автора о закономерностях развития патриотического дискурса, риторики и революционной
идеологии в целом. Раздел за разделом Бурстин анализирует составляющие элементы феномена необыкновенной политической активности.
Монография переполнена терминологией из научных словарей психолога и антрополога, что несколько усложняет восприятие текста, но
именно это делает ее весьма необычной. Ключевым для понимания концепции исследования Бурстина является изобретенный им неологизм
«революционный протагонизм», под которым он понимает гражданский
активизм, наблюдавшийся в 1789–1793 гг. и проявлявшийся в массовом
стремлении к участию в политической жизни тех людей, которые прежде
396
А.А. Митрофанов
не имели никакого отношения к государственному управлению и политике. Хотя автор и признает, что этот термин несколько нарушает правила французского языка, он активно им пользуется (P. 155). Среди революционных «протагонистов» у Бурстина оказываются и Ж.-Л. Давид, и
жандарм Меда, и предприниматель Паллуа, малоизвестные участники
штурма Бастилии, а также герой Варенна Друэ. «Протагонизм» предстает в работе Бурстина как действующая сила необычайного размаха, в основе которой лежало активное участие граждан в новых политических
практиках: штурме Бастилии, походе на Версаль, череде восстаний, работе в первичных собраниях, секциях. Благодаря феномену «протагонизма», по мнению ученого, создавались невиданные прежде условия для
драматизации повседневности и питательная среда для расцвета различных проявлений радикализма и даже экстремизма.
В начальный период Революции, когда наблюдался ползучий крах институтов Старого порядка, проблема относительного отсутствия политического руководства решалась благодаря появлению в политике случайных активистов. На первый план выходили личности, выполнявшие
функции вождей или посредников между протестующими толпами и
властями. Среди них автор выделяет «победителя Бастилии» С. Майяра,
который возглавил поход женщин на Версаль и тем самым на время обуздал ярость толпы, хотя и не смог помешать избиению королевских
гвардейцев. Два других примера – Л. Лекуантр, ставший подполковником Национальной гвардии, и Г. Бабеф, сменивший ремесло февдиста на
публицистику, – показывают, что получение политических дивидендов
было связано с отказом от деловой карьеры и разрывом с основной профессией. Возврат в нормальную жизнь для людей, окунувшихся в Революцию, был практически невозможным.
В канун похода на Версаль, в сентябре и начале октября 1789 г., социальный кризис усилился за счет кризиса политического, вакуума власти и кризиса репрезентативности, что повышало роль уличных активистов и толкало массы к радикализму. Эти условия благоприятствовали личной инициативе и различным импровизациям, новые горизонтальные сети солидарности
охватывали все городское пространство. В общественной сфере систематическими стали грубое нарушение закона, легитимизация насилия, нарушение политических табу, карнавализация протеста, десакрализация объектов
и институтов. При этом сама схема восстания с устойчивыми ролями, отныне многократно повторялась. И хотя радикализация революционного
процесса, вела к насильственному исключению из него лидеров, прославившихся на предыдущих этапах, выработанные ими принципы становились устойчивой парадигмой нового типа поведения (Р. 217).
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
397
Особенное внимание уделено в книге экстремистам, участвовавших в
уличных акциях с отсечением голов жертвам народного гнева. Эта специфическая разновидность экстремизма, систематические проявления которого сопровождались декларациями о патриотизме, создавала новую
культурную среду. Проявления экстремизма в период Революции были
весьма разнообразны, но данный тип поведения автор считает политизацией архаического ритуала (Р. 317). В качестве примера приводится случай с пьяным поваром Дено, который, поддавшись чувству «патриотизма», убил и отсек голову коменданту Бастилии Делонэ. Дено и позднее
был замешан в самых кровавых эпизодах революции. По мнению автора,
экстремизм Дено и ему подобных – это и следствие своеобразного раздвоения личности и проявления базовых рефлексов, которые не подлежат политическому анализу и экстраполяции на поведение прочих революционеров. В подтверждение своих гипотез автор напоминает, что современники вовсе не усматривали логики в поведении толпы, как о том
принято было позднее писать в классических исторических трудах, но
старались вычленять действия отдельных индивидуумов (Р. 322). По
мнению Бурстина, появление «отсекателей голов» – это именно тот феномен, в котором архаические формы жестокости дополнялись новым
политическим радикализмом, и новейшей динамикой народного бунта.
Заметим, что данные выводы сделаны ученым без привлечения источников по истории коллективного протеста в провинции и потому автор не
говорит о том, насколько типичными или атипичными были случаи самосуда для бунтующей Франции в 1789–1799 гг.
Ритуал со стихийным обезглавливанием с последующим шествием и
демонстрацией кровавых «трофеев», также связан с вопросом о театрализации грядущего террора. После того, как самосуды стали объектом
народной уличной театрализации, на коллективное воображаемое смогло эффективно подействовать только такое средство институционального насилия как гильотина (Р. 325–326). Еще одним важным фактором
частоты проявлений массового экстремизма, служила позиция властей,
т. к. длительное время борьба элит с проявлениями народного насилия
была малоэффективна, экстремизм масс ею концептуально не отвергался, лишь повергался превентивной критике в политических речах. Уделяя особое внимание насилию толпы и экстремистов, Бурстин оговаривает, что ранние примеры этого кровавого феномена, относящиеся к
1789–1791 гг., не представляли собой политическую «лабораторию»
Террора; институциональное насилие времен якобинской диктатуры –
это результат множества факторов, в том числе, это и результат утраты ее
предводителями контакта с реальностью (Р. 411).
398
А.А. Митрофанов
Стремясь показать, как формировалась парадигма личного участия в
Революции, Бурстин, прежде всего, обратился к источникам 1789–
1791 гг., подчеркивая, что более поздний период, когда, как показал Собуль, наблюдалось снижение интереса обычных граждан к политике и
ослабевал общественный консенсус, его интересует в меньшей степени
(P. 416). Особое внимание историк уделяет тем многочисленным лидерам революционного протеста, которые вынуждены были играть эту
роль поневоле или же играли ее сознательно, но не располагали необходимым политическим опытом. Автор отмечает, что хотя сюжеты, относящиеся к 1793–1794 гг., представлены в его исследовании в меньшей степени, они могут и должны стать предметом более глубокого изучения.
На основе сравнительного анализа десятков схожих биографий и автобиографий второстепенных участников революции Бурстин делает
важные обобщения. Так, он замечает, что гипотетические последствия
своего активного участия в восстаниях и переворотах осознавало ничтожное меньшинство из числа новоявленных революционеров, а вот
момент личной славы и мгновенное создание репутации «из ничего»
привлекали многих. Простейшим способом влиться в число активистов
для представителей социальных низов оставалось участие в одном из
journées. Анализу опыта участия в восстаниях Бурстин посвящает целый
параграф (Р. 220–263), где изучает дискурсивные практики и автобиографические нарративы нового типа. Как он полагает, несмотря на жестокость уличных активистов, в 1789-1794 гг. их преступления оценивались
по искаженным критериям: если действия индивидуума вписывались в
коллективную динамику, то доказать их криминальный характер становилось очень трудно, сама атмосфера легитимировала крайности толпы,
непозволительные в иное время (Р. 318).
Далеко не каждый революционер мог рассчитывать на общенациональную известность и признание своих заслуг. Как следует из исследования
Х.Бурстина, в этом отношении реальное значение поступков индивидуумов имело меньшее значение, чем их интерпретация в чрезвычайных обстоятельствах. А она всецело зависела от воли лидеров соперничающих
«факций», преследовавших сугубо прагматические цели, или от сиюминутного консенсуса. Благоприятные условия для новых политических карьер возникали постоянно, Например, в момент бегства королевской семьи в Варенн в июне 1791 г. и последовавшего за этим политического
кризиса. Бегство короля радикально изменило как минимум две политические биографии: самого Людовика XVI и неизвестного до тех пор
Ж.-Б. Друэ. Казус Варенна продемонстрировал, что путь к славе открыт
для всех способных быстро реагировать на события и тем самым созда-
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
399
вать себе положительную политическую репутацию (Р. 329). Успех зависел от личных талантов, природной харизмы и скорости реакции на происходящее. Так, большинство из участников Вареннской драмы, в отличие от Друэ, не добились никакой славы или вовсе трагически закончили
свои дни. Предприниматели, старавшиеся зафиксировать завоеванную
репутацию, превращали прославление Революции в доходный бизнес.
Созданию новых карьер способствовали и политики, которые старалась
компенсировать упадок патриотизма, вызванный бегством короля, путем
официального прославления героев Варенна. Автор показывает, как революционеры искусственно старалась придать незначительным поступкам
частных лиц общенациональную известность, в то время как публицисты
создавали новую версию патриотизма, для которого фигура короля перестала служить символическим центром. Включение никому неизвестных
обывателей в «малый Пантеон случайных героев» должно было стимулировать энтузиазм и ослабевшие патриотические чувства граждан (Р. 336)1.
Следующий поворотный момент в истории Революции, переворот
9 термидора, также был отмечен официальной героизацией дотоле неизвестного персонажа. По мнению Бурстина, после переворота термидорианское большинство Конвента использовало уже известный прием.
Именно поэтому жандарм Ш.А.Меда, участвовавший в штурме Ратуши
и ранивший Робеспьера, получил большую известность2. Этот эпизод
усилиями термидорианцев и самого Меда приобрел общенациональный
масштаб. Конвент стремился подчеркнуть заслуги «верного солдата республики» и доказать широкое участие народных масс в перевороте, а
Меда оказался всего-навсего нужным человеком в нужном месте, который благодаря этому смог создать себе репутацию и извлечь карьерную
выгоду из своей неожиданной славы (Р. 356).
Последний эпизод неконтролируемого народного насилия, к которому обращается Бурстин, относится ко времени восстания 1 прериаля
III года Республики (20 мая 1795 г.), которое, по мнению Бурстина, было
последним парижским восстанием эпохи Революции (P. 361). Центральное место в рассказе о событиях прериаля у Бурстина занимает рассуждение об убийстве депутата Ферро. Восставший народ вновь отбросил
Другой пример малоуспешного революционного активизма – действия национальных
гвардейцев, которые оказались в числе защитников Людовика XVI во дворце Тюильри во
время восстания 20 июня 1792 г. Имена этих храбрых людей, защищавших короля и его
семью, на протяжении долгих лет, вплоть до реставрации, оставались малоизвестны, поскольку после свержения монархии в августе 1792 г. их слава и репутация моментально
девальвировались.
2
Отметим, сам Х. Бурстин склонен полагать, что Робеспьер пытался совершить самоубийство.
1
400
А.А. Митрофанов
цивилизованные способы поведения, что неизбежно повлекло за собой и
возврат к зловещим практикам из древнего арсенала насилия, а «санкюлот вновь уступил место анонимному индивидууму из толпы»1. В этой
связи Бурстин приводит случай с двумя юными барабанщиками, которые
хвастались своей ролью в убийстве и издевательствами над телом Ферро, значительно преувеличив масштаб своего участия в этом акте кровавого насилия. По мнению автора, то был характерный результат республиканского воспитания тех лет, ибо в глазах молодежи, привыкшей к
насилию, такой тип поведения был сродни настоящему патриотическому
подвигу. Вместе с тем юноши не отдавали себе отчет в том, что в новой
политической обстановке их действия уже вовсе не подвиг, а анахронизм, который власти расценят как преступление (Р. 364). К сожалению,
автор не касается вандемьерского восстания в Париже, которое и стало,
на самом деле, последним проявлением широкой политической активности народных низов в период Революции. Возможно, это объясняется
отсутствием ярких примеров кровавого экстремизма со стороны восставших против Конвента и его декретов «о двух третях»2.
Другая важная проблема, которой уделяет внимание автор, – это возникновение абсентеизма. Он отмечает, что увеличение числа различных
ассамблей (первичных собраний, народных обществ, парижских секций)
способствовало чрезмерной политизации общества, а мощное перевозбуждение 1789 г. привело к усталости граждан от политики. В таких условиях радикально настроенные пассионарные личности легко получали
контроль над этими центрами формирования общественного мнения. Несмотря на массовый политический энтузиазм парижан, в обществе насчитывалось мало людей, готовых жертвовать своим временем ради политики, нанося тем самым ущерб своей профессиональной деятельности.
Радикально настроенное меньшинство (лица свободных профессий, адвокаты, публицисты), напротив, стремилось перехватить инициативу и
подавить своих оппонентов внутри собраний выборщиков, народных обществ или секций. Умеренно настроенные граждане, не располагавшие
политическим опытом и раз за разом проигрывавшие записным ораторам, оставались молчаливыми участниками процесса или просто покидали стены собраний, уступив трибуны радикальным активистам, которые,
хотя и составляли численное меньшинство, но в таких благоприятных
1
В противопоставлении абстрактного санкюлота анонимному экстремисту из числа восставших можно усмотреть отсылку к более ранним работам самого Бурстина, посвященным парижским санкюлотам, однако в рамках данной монографии автор не расшифровывает свое противопоставление.
2
Подробнее см, например: Guenniffey P. Histoires de la Revolution et de l’Empire. P., 2011.
P. 357; Бовыкин Д. Ю. 13 вандемьера: кто виноват? // ФЕ 2006. М., 2006. С. 80–129.
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
401
условиях получали полный контроль над низовыми политическими центрами и создавали некое подобие «олигархий» на местах. Иными словами, такая политическая жизнь была лишена механизма саморегулирования, учитывающего интересы всех групп граждан (P. 89). Эти тенденции
Бурстин прослеживает в практике работы собрания выборщиков Парижа,
сформированного для избрания в июне 1791 г. депутатов в Законодательное собрание. Он показывает, как в ее недрах сложилось два враждующих центра – клуб Сен-Шапель (объединявший «умеренных») и клуб
Епископства (в котором концентрировались «патриоты»). Внутри этих
клубов как раз и готовились электоральные стратегии. Раскол обнаружил,
что большинство оставалось за умеренными, но при этом они не были
способны на драматизацию политического противостояния, и раз за раз
проигрывали своим оппонентам, поднимавшим на щит патриотизм и
прибегавшим к манипуляциям в ходе выборов (P. 79). Приемы «патриотов» сводили на нет численное превосходство «умеренных» и подталкивали их к спешному уходу с политической сцены.
В свою очередь, молчаливое участие «умеренных» в деятельности
собраний легитимировало и расширяло возможности радикального
меньшинства. Роль ярких личностей в политике повышалась и за счет
того, что ассамблеи, общества, клубы и секции были очень молодыми
институциями и влияние отдельных личностей на их работу оказывалось
непропорционально велико (P. 84–85). Следствием такой «атрофии демократического процесса», по мысли историка, стало принятие Конвентом в сентябре 1793 г. декрета о возмещении убытков бедным парижанам, возникших из-за посещения ими секционных собраний.
Коллективные представления о власти, неотъемлемой частью которых являлись мифы и фобии, также были важным стимулом, подталкивавшим людей к широкому участию в политике. В частности, Бурстин,
вслед за Ж. Лефевром, останавливается на навязчивой идее «заговора»,
спровоцировавшей в начальный период Революции атмосферу коллективного страха. Для рядовых граждан миф о «заговоре» объяснял доступным их воображению способом возникавшие жизненные трудности,
а для политических группировок этот миф стал инструментом, необходимым, чтобы направлять общественное мнение в нужное русло. Коллективная паника по поводу неурожаев и голода с 1789 г. имела продолжение в череде воображаемых заговоров, и, как следствие, общество все
чаще оказывалось во власти подлинного коллективного психоза (P. 141).
На примере дела Ревельона автор демонстрирует, что отношение к идее
заговора коренилось в устойчивых ментальных предпосылках тех или
иных социальных групп. Если сторонники Старого порядка объясняли
402
А.А. Митрофанов
народный бунт заговором орлеанистов, то третье сословие усматривало
в этом провокацию двора с целью парализовать реформы. Иными словами, каждая из сторон попросту возлагала вину на своих противников.
Поскольку полярными антитезами к негативным представлениям о «заговоре» и «интриге» являлись гласность и публичность, наделявшиеся
позитивными смыслами, общество стремилось защитить себя от одной
крайности при помощи другой. Именно поэтому гласность часто находилась в зависимости от чувства коллективного страха перед заговором.
Семантическое поле заговора конституировало язык диффамаций, разоблачений, вело к необычайному успеху в политико-юридическом дискурсе таких терминов как «интрига», «интриган», «кабала», «заговор».
Революционная власть стремилась восстановить в новом обществе прозрачность и гласность доступными ей способами и избавить его от коллективных фобий, однако идея заговора оказалась настолько укоренена в
политической культуре, что от нее не спешили отказываться и термидорианцы, обвинив Робеспьера в желании установить единоличную диктатуру. По мнению Бурстина, нарочитая публичность революционных судебных и квазисудебных процессов имеет истоки именно в этих фобиях.
В этом же контексте историк трактует и публичную казнь Людовика
XVI. Данный символический акт не только стал знаком окончательного
разрыва со Старым порядком, но и давал революционерам двойной результат: физическое уничтожение короля ликвидировало и древний континуитет монархии, который он собой и олицетворял.
Анализ коллективных представлений эпохи требует и обращения к
особому революционному дискурсу. По мнению Бурстина, рождение революционной риторики относится к 1791 г., когда и явления частной
жизни, и социальные феномены неожиданно начинают реинтерпретироваться при помощи риторических приемов в политическом ключе
(P. 405). Массированное вторжение политики в языковые практики создавало манеру говорить, аргументировать, обуславливало индивидуальную идентичность, подталкивая ее к радикализму. Новый политический
жаргон стал характерен для целого поколения, опьянённого свободой,
политикой и патриотизмом. В пылу борьбы политические практики подвергались искажению, политика превращалась в средство без реального
содержания. Политическая культура, созданная этим типом дискурса,
была ориентирована именно на радикализм и органически отвергала
возможность какого-либо движения вспять.
Одной из задач, которую поставил Бурстин в рассматриваемой книге,
являлась попытка объяснить революционный механизм и его динамику
через анализ богатого политического опыта, накопленного за время Рево-
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
403
люции1. К решению этой задачи историк приходит через изучение поведения представителей революционных элит. По его мнению, ответ на вопрос «как Революция, рожденная под благими знамениями, могла полностью выйти из-под контроля ее творцов?» может быть найден с помощью
раскрытия феномена радикализма, который подпитывался реальной угрозой, исходившей от антифранцузской коалиции и роялисткой эмиграции,
а также наличием внутреннего организованного контрреволюционного
течения, которое уничтожило идею компромисса между Новым и Старым
порядком. Развитие и консолидация широкого фронта оппозиции конституировало в сознании революционных элит опасность, создавало панические настроения и ускоряло принятие мер общественной безопасности.
Однако сама мысль о необходимости завершить революцию очень рано
приобрела популярность среди представителей элит. Начиная с 1789 г. власти стремились завладеть контролем над политическим пространством и
предотворатить дестабилизацию. Под влиянием очередного случая самосуда в октябре 1791 г. законодатели объявляют бунт вне закона. Но охваченные революционным энтузиазмом и вжившиеся в свои политические роли
люди воспроизводили эти практики по инерции, все более удаляясь от возврата к нормальному течению вещей. Так, по мнению историка, феномен
активизма дестабилизировал все общественные процессы эпохи.
Попытки первого поколения революционеров обуздать активность
масс окончились провалом. Первый относительно позитивный опыт на
этом пути представляет собой принятый по инициативе Ле Шапелье декрет от мая 1791 г. о запрете коллективных обращений к властям, одобренный под предлогом борьбы с корпорациями. Однако усилия законодателей не привели к сворачиванию активности масс. Победа Горы над Жирондой только обнажила этот вопрос. Декрет от 9 сентября 1793 г. об
установлении платы за посещение заседаний секций позволил якобинской
диктатуре поставить под контроль эти низовые политические центры столицы. Эта тенденция получила развитие в период Термидорианского Конвента, Директории и Консульства, когда граждане из активных участников
политической жизни окончательно превратились в пассивных зрителей.
Оценка, которой историк награждает революционные элиты, весьма
сурова. без устали проповедуя о скором окончании Революции, они, сами
того не желая, уничтожали условия, способные помешать ее развитию.
Различные политические группы прибегали к мобилизации народных
масс с целью увеличить собственное влияние в политической борьбе, тем
самым снова и снова призывая на сцену актера, которого уже невозможно
1
В этом Бурстин солидарен с Линн Хант: Hunt L. Politics, Culture, and Class in the French
Revolution. Berkeley, 1984.
404
А.А. Митрофанов
стало выпроводить с нее прочь. Так, широкую мобилизацию масс 14
июля 1789 г. элитам пришлось оплатить знаменитыми декретами, принятыми в «ночь чудес», пожертвовав привилегиями и правами. Точно
также и три года спустя, народ, призванный для борьбы с внешней угрозой, отказался покинуть сцену и принял участие в сентябрьских убийствах 1792 г. В этом контексте Символическая и культурная политика
монтаньяров рассматривается автором как неожиданно удачная деятельность, направленная на завершение Революции. Бурстин предлагает отказаться от трактовки политики монтаньяров как типичной для всякой
тоталитарной государственной машины, управляющей коллективным воображаемым; их меры, по его мнению, служили инструментами сдерживания и, в конечном счете, уничтожения мощного феномена народной
политической активности (P. 390). В этом же контексте автор рассматривает и дискурсивные практики революционеров, с помощью которых они
унифицировали и контролировали многочисленные инициативы «снизу», что позволяло Конвенту выступать от имени «всего народа». В этом
монтаньяры оказываются подлинными наследниками Ле Шапелье, т.к.
основные цели были сформулированы еще в 1791 г. : уменьшить ожидания народа, уничтожить благодатную почву, на которой так быстро расцвел феномен участия широких масс и в политике. Как остроумно замечает по этому поводу автор, «в некотором смысле Робеспьер преуспел в
том, в чем потерпел неудачу Ле Шапелье» (Р. 399). При этом для Бурстина
не свойственна идеализация монтаньяров. по его мнению, оказавшись
лицом к лицу с усложнением внешне- и внутриполитической ситуации,
их вожди совершили трагический поворот к абстракциям и совершенно
утратили контакт с реальностью. Отказ от анализа реальной ситуации повлек за собой и отказ от учета экономических, социальных, культурных
факторов, что делало почти все принимаемые ими меры бесполезными.
* * *
Век больших исторических нарративов давно прошел, но многие
дискуссионные проблемы истории Французской революции и по сей
день требуют пристального внимания, включая и хорошо известные сюжеты. Труд Хаима Бурстина это очередной раз доказывает. К очевидным
достоинствам исследования следует отнести и яркий, образный язык,
разительно отличающий его от многочисленных эрудитских сочинений, и попытку построить свою «политическую антропологию» Революции и модифицировать неизменную на протяжении многих десятилетий терминологию. Вместе с тем, концептуальная ясность данной
монографии итальянского историка – результат многих десятилетий
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
405
его кропотливых трудов (автор посвятил несколько предыдущих исследований анализу деятельности рабочих из парижских предместий).
Бурстин отказывается от идеологически детерминированных оценок
различных политических групп и анализирует политику фейянов, жирондистов, монтаньяров, скрывая собственные пристрастия, а потому
приходит к нехарактерным, например, для левой историографии выводам относительно Робеспьера или Бабефа. Широкий хронологический
охват и гигантская база источников вынуждает автора обращаться и к
теме политического дискурса, показывая, как политическая терминология проникает в повседневный бытовой язык, завоевывает новые пространства в коллективном воображении. По сути, Бурстин сегодня один
из немногих практикующих авторитетных ученых старшего поколения
– специалистов по Французской революции, – предлагающих новую
историко-антропологическую трактовку целого ряда восстаний, проанализированных при помощи методов микроисторического анализа и
изучения коллективной психологии.
Напомним, что автор изначально стремился отступить от традиции
апологетики и демонизации революционеров и позволить этим историческим персонажам на страницах книги «действовать самостоятельно».
Кроме того, Бурстин отказался от стандартного монографического жанра в пользу исследования-эссе (P. 12). По нашему мнению, эта нелегкая
задача автором успешно решена и суду читателей представлена необычная научная работа, сочетающая глобальные обобщения и микроисторические сюжеты, уделяющая основное внимание главным действующим
лицам, или, используя авторскую терминологию, «протагонистам» восстаний и прочих гражданских междоусобиц, то есть малозаметным в
мирное время людям из толпы.
Несмотря на все эти достоинства монографии, принадлежащей перу
ведущего исследователя истории народного движения в революционные годы, отметим несколько важных моментов. Труд Бурстина не лишен относительно слабых сторон. Прежде всего, речь идет об отсутствии важных сравнительных данных, которые могли бы существенно
помочь восприятию реальности революционных лет, особенно в части
описания феноменов абсентеизма и народного насилия во время восстаний1. На наш взгляд, без сравнения парижских данных, каковыми авИсториография электоральных процессов обширна, но Бурстин не полемизирует с признанными специалистами в данной теме (Gueniffey Р. Le nombre et la raison: La Révolution
française et les élections. Paris, 1993; Gainot B., Aberdam S. Voter, élire pendant la Révolution
française, 1789–1799: guide pour la recherche. P., 2006), ограничиваясь изложением своей
точки зрения.
1
406
А.А. Митрофанов
тор оперирует с непревзойденным мастерством, с данными из департаментов невозможно составить верную картину, сопоставить масштабы
и частоту экстремистских акций. Поскольку книга сконцентрирована
сугубо на парижских источниках, читатель постоянно должен помнить
о формах народного протеста в других регионах и чудовищных методах
массовых внесудебных расправ, к которым прибегали комиссары Конвента вдали от столицы, а также о вспышках ответного экстремизма со
стороны радикальной контрреволюционной оппозиции. Не может
остаться незамеченным и фактическое отсутствие в книге Бурстина подробного анализа эпизодов активизма, связанных с сентябрьской резней
1792 г., которая явилась прямым продолжением вспышек народного насилия 1789 г. и отразилась на внушительном количестве политических
биографий. Трактовка этих убийств с точки зрения политической антропологии представляется крайне необходимой, в противном случае, концепция Бурстина в известном смысле нуждается в уточнении.
Другое замечание относится к вопросу об использовании автором новоизобретенных терминов. По нашему мнению, термин «протагонизм»
применительно к политическим деятелям конца XVIII в. выглядит излишним и недостаточно обоснованным. Во-первых, потому, что он не аутентичен, не известен из исторических источников, во-вторых, потому, что не
содержит в себе важной дополнительной информации для историка и для
его читателей, не помогает раскрыть мотивы действий активистов (представителей как элит, так и низов), чему уделяет так много внимания Бурстин. Более того, частое использование термина довольно искусственно
объединяет людей, принадлежавших к различным социальным стратам,
которые начинали политическую карьеру по совершенно разным мотивам и действия которых были детерминированы различным предшествующим социальным опытом. В связи с этим напомним, что среди персонажей, которым Бурстин посвящает небольшие очерки, присутствуют как
случайные люди, так и сознательные участники революционных акций.
Вследствие этого читатель, вольно или невольно, начинает проводить параллели между откровенными экстремистами и сочувствовавшими им
индивидуумами из толпы. При известном допущении, выходит, что выстрел жандарма Меда в Робеспьера, ночное путешествие Друэ, типологически могут иметь нечто общее с внесудебными расправами, отсечением
голов невинным жертвам и ношением их на пиках, поскольку все эти действия привели к созданию устойчивых репутаций и даже политических
карьер. С нашей точки зрения, здесь есть известная доля лукавства историка: Друэ до Революции служил в драгунских частях в Версале, был
хорошо знаком с политической и придворной тематикой, жандарм Меда,
«Политическая антропология» Французской революции Хаима Бурстина
407
в день штурма парижской Ратуши действовал из карьерных соображений,
но вовремя решил придать своему поступку политическую окраску, а
оборотистый предприниматель Паллуа как до, так и после разрушения
Бастилии занимался строительством, правда, целенаправленно создавая
себе еще и политическую репутацию. Все эти лица лишь дополняли, обогащали свой социальный опыт, полученный до начала Революции, и их
трудно представить участниками шествий с отрубленными головами.
Друэ, например, спас обреченную на гибель Шарлотту Корде от разъяренной толпы. (Попутно заметим, что сама Корде по неизвестным нам
причинам не включена автором в число «протагонистов».) Мнение Бурстина о том, что активный участник похода женщин в Версаль С. Майяр
никогда не пользовался своей популярностью с целью создать себе политическую карьеру (Р. 305), представляется чересчур комплементарным, так как причастность Майяра к сентябрьским убийствам, во время
которых он возглавлял импровизированный трибунал в Аббатстве СенЖермен, остается неоспоримым фактом, а руководство секретной полицией Комитета общей безопасности говорит само за себя. Совсем иная
ситуация складывается при анализе биографий представителей парижских низов. Но, цитируя газеты, автобиографии этих «малых» протагонистов и полицейские протоколы, весьма затруднительно ответить на вопрос о том: осознавали ли вчерашние рабочие, рантье и юные парижане,
что своими варварскими акциями они возрождали архаические ритуалы
и вторгались в поле «большой политики», как об том думает автор исследования. На этот вопрос в монографии нет четкого ответа. Между тем
варварское отношение народных низов к противнику, в том числе поверженному, в конце XVIII – начале XIX в. не являлось исключительно
французским феноменом: Так, например, в ходе войны 1812 г. крестьяне
прибегали к жесточайшим формам истребления пленных солдат Великой
армии, необъяснимым с помощью обычной логики просвещенной элиты
того времени1. Таким образом, с нашей точки зрения, объединение всех
форм революционного активизма под общей дефиницией «протагонизм»,
представляется недостаточно обоснованным.
Еще одно замечание касается динамики Революции и ее движущих
сил. Историко-антропологический новаторский характер исследования
совершенно не отменяет принадлежность Бурстина к классическому левому направлению в историографии. Это обстоятельство представляется
немаловажным, поскольку оно повлияло на хронологию исследования и
отразилось на весьма избирательном отношении Бурстина к различным
1
См.: Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // ФЕ 2012. 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 363–365.
408
А.А. Митрофанов
социальным группам, оказавшим влияние на судьбу власти и судьбу Революции. Не вполне ясным остается трактовка Бурстином роли Национальной гвардии и армейских частей в поворотных событиях 1793–
1794 гг. (например, в перевороте 31 мая – 2 июня 1793 г.). По нашему
мнению, активное участие граждан в политической жизни не прекратилось ни в прериале, ни в жерминале III года, а восстание парижских секций в вандемьере IV года и активное голосование на выборах в жерминале V года свидетельствовали об устойчивых протестных настроениях в
обществе и высоком интересе к политике.
Сказанное здесь призвано не девальвировать ценность тех или иных
постулатов выдающегося историка, но, скорее, придать дополнительную
актуальность затронутым им в монографии темам и еще раз напомнить о
том, что в историографии Французской революции за два столетия ее
развития нет и, вероятно, не появится окончательных и неоспоримых
выводов, независимо от того, кто бы ни являлся их автором.
Список литературы
Бовыкин Д.Ю. 13 вандемьера: кто виноват? // Французский ежегодник 2006.
М., 2006. С. 80–129 [Bovykin D.Yu. 13 Vendemiaire: kto vinovat? // Annuaire
d’études françaises 2006. M., 2006 S. 80–129].
Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // Французский ежегодник 2012. 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 336–365. [Tchoudinov A.V. S kem voeval russkyi
muz’ik v 1812 godu? Obraz vraga v massovom soznanii // Annuaire d’études françaises
2012. M., 2012. S. 336-365].
Burstin H. Le faubourg Saint-Marcel à l’époque révolutionnaire: structure
économique et composition sociale. P., 1983.
Burstin H. La politica alla prova. Appunti sulla rivoluzione francese. Milano,
1989.
Burstin H. Rivoluzione Francese. La forza delle idee e la forza delle cose. Milano,
1990.
Burstin H. Une révolution à l’oeuvre: le faubourg Saint-Marcel (1789–1794).
Seyssel, 2005.
Burstin H. L’invention du sans-culotte. Regard sur Paris révolutionnaire. P., 2005.
Gainot B., Aberdam S. Voter, élire pendant la Révolution française, 1789–1799:
guide pour la recherche. P., 2006.
Gueniffey Р. Le nombre et la raison: La Révolution française et les élections. P.,
1993.
Guenniffey P. Histoires de la Révolution et de l’Empire. P., 2011.
Hunt L. Politics, Culture, and Class in the French Revolution. Berkeley, 1984.
В.А. Погосян
НОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
ПО ИСТОРИИ ФРАНКО-ПЕРСИДСКИХ ОТНОШЕНИЙ
О книге И. Амини «Наполеон и Персия»
Автор статьи анализирует книгу французского историка И. Амини – первое научное исследование по истории восточной политики Наполеона, вышедшее во
Франции после длительного перерыва. Отмечается, что эта работа написана на
основе тщательного изучения огромного количества неопубликованных и впервые вводимых в научный оборот архивных документов, что позволяет признать
важную заслугу автора в расширение наших представлений о большой дипломатической игре начала XIX в., включавшей в себя и сложный комплекс франко-персидских и российско- персидских отношений. Вместе с тем отмечается и
ряд спорных положений, выдвинутых Амини, прежде всего вследствие незнания им русскоязычной историографии и, особенно, работ Р.А. Иоаннисяна, подробно разбиравшего соответствующие сюжеты на основе богатого архивного
материала.
Ключевые слова: Наполеон, международные отношения, Персия, И. Амини,
А.Р. Иоаннисян
Парижское издательство «Фелин» недавно опубликовало второе издание монографии бывшего иранского дипломата Ираджи Амини, долгое время живущего во Франции. Книга посвящена одному из малоизученных, но очень важных аспектов внешней политики Первой империи –
франко-персидским отношениям1. Несмотря на то что первые попытки
изучения восточной политики Франции в годы Французской революции
и Наполеоновской империи были предприняты еще в конце XIX – начале
XX в.2, она, тем не менее, долгое время оставалась вне поле зрения предВаружан Армаздович Погосян, доктор исторических наук, заведующий отделом Института арменоведческих исследований Ереванского государственногог университета.
1
Amini I. Napoléon et la Perse. Les relations franco-persanes sous le Premier Empire dans le
contexte des rivalités entre la France, l’Angleterre et la Russie. Préface de Jean Tulard, de l’Institut. P.: le Félin. 2013. 252 p. См. первое издание: Amini I. Napoléon et la Perse. Les relations
franco-persanes sous le Premier Empire dans le contexte des rivalités entre la France, l’Angleterre
et la Russie. Préface de Jean Tulard, de l’Institut. P., Fondation Napoléon. 1995. Отметим, что
никаких принципиальных отличий между первым и вторым изданиями нет.
2
Herbertte M. Une ambassade turque sous le Directoire. P., 1896; Castonnet des Fosses H. Les
relations de la France avec la Perse. Angers, 1889; Driault E. La politique orientale de Napoléon.
Sébastiani et Gardane (1806–1808). P., 1904; Quarré de Verneuil. Napoléon Ier et la Perse.
410
В.А. Погосян
ставителей последующих поколений французских исследователей. В то
же время, ценный вклад в изучение восточной политики Директории и
Наполеона, а также соперничества западных держав на Ближнем Востоке, внесли советские историки, в частности, академик АН АрмССР
А.Р. Иоаннисян, фундаментальное исследование которого о международных отношениях начала XIX столетия1 до сих пор неизвестно зарубежным исследователям из-за незнания ими русского языка, и автор рецензируемой монографии здесь не исключение.
В принципе, книга И. Амини первое научное исследование по истории восточной политики Наполеона, вышедшее во Франции после длительного перерыва. Она написана на основе тщательного изучения
огромного количества неопубликованных и впервые вводимых в научный оборот архивных документов, в частности, из Национального архива Франции и архивов внешней политики Франции и Великобритании.
В данном отношении следует признать важную заслугу автора в расширение наших представлений о большой дипломатической игре начала
XIX столетия, включавшей в себя и сложный комплекс франко-персидских и российско- персидских отношений.
Книга И. Амини посвящена, прежде, всего франко-персидским связям в годы Директории и Первой империи до подписания англо-персидского договора 1809 г. Однако автор включает противоречивые взаимоотношения двух стран в широкий контекст международных связей того
времени в целом.
Во вводной главе он отмечает: одной из первоочередных задач внешней политики Франции при Старом порядке являлось сохранение территориальной целостности Османской империи, что соответственно исключало возможность захвата французами Египта (с. 18). Во внешней же политике Французской республики, констатирует Амини, произошли заметные
перемены из-за франко-английского соперничества в восточном регионе
и, в частности, желания Франции нанести сокрушительный удар по британской торговле в Индии путем захвата Египта. Автор подробно анализирует соответствующие планы генерала Бонапарта, возникшие еще во время Итальянской кампании и в дальнейшем поддержанные Директорией.
Амини касается достаточно поверхностно миссии Брюгера и Оливье
1796 г. в Персию, ничего нового по сравнению с монографией А.Р. ИоанP., 1904; Marcère E. de. Une ambassade à Constantinople : la politique orientale de la Révolution
française. P., 1927. T. 1–2. Среди этих работ следует, несомненно, выделить монографию
Э. Дрио, остающейся по сей день одной из основопологающих по этой тематике.
1
Иоаннисян А.Р. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ереван, 1958.
Новое исследование по истории франко-персидских отношений
411
нисяна не добавив к освещению восточной политики Директории. Он
связывает эту миссию с франко-российским соперничеством еще во времена Екатерины II, которое побудило Францию предпринять меры для
привлечения на свою сторону Персии, враждебно относившееся к России из-за потери Грузии.
Политику Франции по отношению к Персии в период Революции
XVIII в., по мнению Амини, определяли исключительно взаимоотношения революционных правительств с европейскими державами. Он не
питает никаких сомнений в том, что именно Египетский поход Бонапарта способствовал новому сближению Франции с Персией, политические
и торговые отношения между которыми установились еще во времена
Людовика XIV. Амини полагает, что именно после Сирийской кампании
Бонапарта Персия «вошла в сферу международного соперничества великих держав» (с. 46), поскольку нахождение Восточной армии в Сирии и
перспектива французского вторжения в Индию через Персию (автор не
исключает вероятность существования у Бонапарта такого замысла),
ускорило намерение англичан отправить туда дипломатическую миссию
Мальколма для заключения англо-персидского договора. Что касается
сути подписанного в январе 1801 г. торгового и политического договоров
между Персией и Англией, то Амини подчеркивает их сугубо антифранцузскую направленность и исключает наличие в них какой-либо антирусской подоплеки, поскольку Россия и Англия как союзницы входили
тогда в состав второй антифранцузской коалиции (с. 60).
В этом и заключается своеобразие явно одностороннего подхода
Амини к изучаемым событиям. Политика европейских государств в отношении к Персии, да и в целом на Ближнем Востоке, определялась, на
его взгляд, исключительно их альянсами или напротив, их враждой в Европе. Так, он объясняет повышенный интерес Первого консула Бонапарта к Турции и Персии в 1802–1803 гг. необходимостью противостоять в
этом регионе Англии и России. И наоборот, выказывает абсолютную
уверенность в нежелании английского правительства помогать Персии
против России, являвшейся союзником Англии по третьей антифранцузской коалиции, что якобы и побудило персидского шаха Фетх-Али к
сближению с Францией (с. 65–66).
Привлекая многочисленные архивные документы, Амини дополняет
наши сведения о миссиях 1805 г. двух эмиссаров Наполеона – Ромье и
Жобера, отправленных в Персию с целью сбора информации об этой
стране и намерениях ее правителей. Нельзя не согласиться с автором в
том, что, предвидя возникновение третьей коалиции, Наполеон стремился укрепить свои политические и военные позиции в Персии, дабы за-
412
В.А. Погосян
ставить Россию держать многочисленные войска в Закавказье, а Великобританию – перебросить часть ее военно-морских сил в Индийский океан для защиты Индии от его посягательств (с. 80). Опираясь на
достоверно установленные факты, Амини доказывает преимущественно
антирусскую направленность французской дипломатии на Востоке
вплоть до Тильзитского мира, что, в частности, проявилось в желании
Наполеона заключить тройственный союз Франции, Персии и Турции во
время его борьбы против четвертой коалиции (с. 106–108). Более того,
автор приводит выдержку из письма Талейрана французскому послу в
Турции генералу Себастиани от 18 октября 1806 г., где министр иностранных дел Наполеона заверяет, что Франция никогда не покинет Персию «ни во время войны, ни во время мира» (курсив наш. – В.П.) (с. 107).
Отметим, что слова Талейрана, действительно, выражали суть политики
наполеоновской дипломатии и до, и после заключения Тильзитского
мира, однако последовавшие за ним события Амини трактует в совершенно ином духе, зачастую противореча самому себе.
Подробно освещая предысторию заключения Финкенштайнского договора 4 мая 1807 г., автор сосредотачивает внимание на двух его важнейших положениях: а) Франция гарантировала территориальную целостность Персии и признала принадлежность ей Грузии, ранее вошедшей в состав России; б) Персия присоединилась к Континентальной
блокаде. В то же время, исходя из своей общей концепции о прямой зависимости французской политики на Востоке от перемен в конфигурации международных отношений на Европейском континенте, Амини
приходит к совершенно необоснованному выводу о снижении антирусской направленности франко-персидского союза: «Он мог бы быть только эфемерным, ослабевшим после Тильзитского мира» (с. 122).
Поскольку за Финкенштайнским договором последовала отправка в
Персию миссии генерала Гардана, Амини придает ей особое значение,
отмечая, в отличие от А. Вандаля, не только топографический (изучение
дорог, городов, деревнь, укреплений и т.д.)1, но и военный ее характер
(с. 126–128). Однако в конечном итоге цели миссии Гардана, считает автор, не шли вразрез с заключенным в Тильзите франко-русским союзом.
В подтверждение того Амини ссылается на одно из весьма туманных посланий Талейрана к Гардану от 26 августа 1807 г., а также на беседу
Александра I с французским послом Коленкуром, в ходе которой царь,
ссылаясь на Наполеона, соглашался с мнением французского императора, якобы отрицавшего в Тильзите важность миссии Гардана. В конеч1
Vandal A. Napoléon et Alexandre Ier. T. 1. P., 1891. P. 225.
Новое исследование по истории франко-персидских отношений
413
ном счете, Амини принимает на веру слова Наполеона, проявляя доверчивость, удивительную для бывшего дипломата, наверняка знающего
крылатую фразу Талейрана «Язык дан для того, чтобы скрывать свои
мысли», и делает не слишком убедительный вывод об ослаблении интереса французского императора к Персии как «естественному врагу России». По мнению автора, Наполеон впредь придавал «большое значение» Персии только как территории «для прохода экспедиции в Индию»
(с. 132). Сводя цель миссии Гардана исключительно к антианглийской
деятельности, Амини, тем самым, всего повторяет выводы некоторых из
своих французских предшественников1.
Анализируя фактическую сторону деятельности французской миссии в Персии, Амини показывает, что французы не только изучали там
дороги и составляли топографические карты, но и занимались обучением персидских войск на европейский лад, организовывали производство
оружия, в частности литье пушек, совершенствованием укреплений, а
также заключили с Фетх-Али шахом договор о поставке в Персию из
Франции 20 тыс. фузей (с. 140, 145–146, 183, 193–194). Хотя Амини и
склонен рассматривать все эти действия как подготовку будущей кампании в Индии, на деле приведенные им факты неопровержимо доказывают антирусскую направленность миссии Гардана: ее участники занимались усилением армии Персии, которая находилась тогда в состоянии
войны с Россией. Эти факты, приведенные еще предшественниками
Амини, в частности, Э. Дрио, и теперь пересказанные им самим, не только противоречат основным его заключениям, но и полностью опровергают его собственную, мягко говоря, не очень убедительную концепцию.
Наглядным тому подтверждением является трактовка Амини причин той
неудачи, которую армия генерала Гудовича потерпела при осаде крепости Ереван в ноябре 1808 г. и которую этот историк объясняет именно
помощью, оказанной персидским войскам французскими офицерами
(с. 191). Отмечает Амини и то, что Наполеон 28 января 1809 г. ратифицировал упомянутый выше договор о продаже оружия Персии (с. 201–202).
В свое время, опираясь на приведенные здесь и на другие аналогичные
факты, А.Р. Иоаннисян убедительно доказал, что миссия Гардана, «несмотря на Тильзитский мир, оказывала прямую помощь Ирану в его войне
Castonnet des Fosses H. Op. cit. P. 46; Quarré de Verneuil. Op. cit. P. 20. К сожалению, той
же неверной точки зрения придерживался и советский историк И.М. Табагуа, утверждая:
«После подписания 7 июля 1807 г. франко-русского (Тильзитского) договора, Наполеону
уже не нужна была Персия для борьбы против России. Отныне Франция стремилась использовать Персию против Англии». См.: Табагуа И.М. Из истории восточной политики
Наполеона I // Грузия и страны Европы (политические, экономические, культурные связи).
Вып. 4. Тбилиси, 1989. С. 117.
1
414
В.А. Погосян
против России, войне, имевшей целью захват Закавказья»1. Иоаннисян также указал на далеко идущие цели наполеоновской дипломатии, «сводившиеся к установлению в Иране политического и экономического преобладания Франции» и подчеркнул большое значение заключенного Гарданом
в декабре 1807 г. торгового договора с Персией2, о котором Амини упоминает лишь мельком, воздерживаясь от каких-либо комментариев (с. 147).
Вместе с тем, отмечает Амини, введя в научный оборот новые архивные документы, Гардан в ходе своей дипломатической миссии оказался
в довольно затруднительном положении. В 1808 г. французский посол, в
соответствии с условиями русско-французского союза, предпринял ряд
шагов для урегулирования русско-персидского конфликта, которые, однако, не привели к какому-либо положительному результату. Несомненно, автор имеет все основания считать причинами обозначившегося в
ноябре 1808 г. заметного охлаждения во франко-персидских отношениях
провал этих усилий французского дипломата, с одной стороны, и пассивность самого Наполеона в выполнении принятых по Финкенштайнскому
договору обязательств по отторжению Грузии от Российской империи – с
другой (с. 183–185).
Амини подробно описывает то, как ухудшались взаимоотношения
Гардана с правящими кругами Персии, особенно после Эрфуртского
свидания Наполеона и Александра I, в ходе которого французский император пожертвовал интересами Персии ради «интересов французской
политики в Европе» (с. 204). Реальная перспектива появления в Персии
английской дипломатической миссии привела к отъезду Гардана из Персии в феврале 1809 г. Разочарованный политикой Наполеона, шах предпочел заручиться помощью Англии.
Амии исследует также политику Англии в отношении Персии начиная с договоров 1801 г. и до подписания Харфордом Джонсом и ФетхАли договора от 12 марта 1809 г. Вместе с тем, по сравнению с монографией Иоаннисяна, мне в книге Амини не удалось обнаружить ничего
нового относительно политики Англии в Персии.
В этом обзоре я обратил внимание на важнейшие из вопросов, затронутых автором рассматриваемой здесь книги, которые вызвали у меня
принципиальные возражения. В то же время надо отдать должное Амини
за подробное описание конкретных усилий миссии Гардана в Персии по
защите интересов там Франции в соответствии с Финкенштайнским договором (с. 207), хотя приводимые автором факты явно противоречат основным тезисам его общей концепции.
1
2
Иоаннисян А.Р. Указ. соч. С. 161.
Там же. С. 162.
Новое исследование по истории франко-персидских отношений
415
Подводя итог, не могу согласиться с выдающимся наполеоноведом
наших дней Ж. Тюларом, определившим работу И. Амини в кратком предисловии к ней как «классическую» для наполеоноведческих исследований (с. 12). Причина столь завышенной оценки кроется, очевидно, в незнании Тюларом достижений русскоязычной историографии, что всегда
являлось «ахиллесовой пятой» представителей французской науки и о
чем многие из них, начиная от Альбера Матьеза и кончая Жаком Годшо,
неоднократно высказывали глубокое сожаление.
Список литературы
Иоаннисян А.Р. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ереван, 1958. [Ioannisyan A.R. Prisoedinenie
Zakavkazya k Rossii i mejdunarodnyie otnosheniya v nachale XIX stoletiya. Erevan,
1958].
Табагуа И.М. Из истории восточной политики Наполеона I // Грузия и страны
Европы (политические, экономические, культурные связи). Вып. 4. Тбилиси,
1989. [Tabagua I.M. Iz istorii vostochnoy politiki Napoleona I // Gruziya i stranyi
Evropyi (politicheskie, ekonomicheskie, kulturnyie svyazi). Vyip. 4. Tbilisi, 1989].
Amini I. Napoléon et la Perse. Les relations franco-persanes sous le Premier
Empire dans le contexte des rivalités entre la France, l’Angleterre et la Russie. Préface
de Jean Tulard. P, 1995; 2e éd. – 2013.
Driault E. La politique orientale de Napoléon. Sébastiani et Gardane (1806–1808).
P., 1904.
Herbertte M. Une ambassade turque sous le Directoire. P., 1896; Castonnet des
Fosses H. Les relations de la France avec la Perse. Angers, 1889.
Marcère E. de. Une ambassade à Constantinople: la politique orientale de la
Révolution française. P., 1927. T. 1–2.
Quarré de Verneuil. Napoléon Ier et la Perse. P., 1904.
Vandal A. Napoléon et Alexandre Ier. T. 1. P., 1891.
В.В. Ададуров
ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ОСМЫСЛЕНИЯ
ВОЙНЫ 1812 ГОДА В СОВРЕМЕННОЙ УКРАИНЕ:
Историографические и источниковедческие заметки
на полях перевода книги В. Э. фон Геблера
С целью диагностики состояния наполеоноведческого дискурса в Украине анализируется осуществленный издателями львовского военного альманаха «Цитадель» к 200-летнему юбилею русского похода Великой армии комментированный перевод классического исследования (1863 г.) Вильгельма Эльдена фон Геблера об участии в кампании 1812 г. австрийского корпуса под командованием
князя Карла фон Шварценберга. Констатируется архаический характер представлений украинских издателей Геблера о военной истории эпохи 1812 г., а также выявляется факт системного плагиата комментариев из российской «Энциклопедии войны 1812 года» (2004 г.). Напротив, обращение автора рецензии к неопубликованным австрийским и французским архивным материалам позволило
не только определить неточный и фрагментарный характер исследования Геблера, но и существенно уточнить состав и структуру корпуса Шварценберга.
Ключевые слова: Великая армия, Русская кампания, австрийский корпус, юбилей, Украина, плагиат, архивы
Заметно возросший в последнее время публицистический и научный
интерес к тематике войны 1812 г. весьма удачно иллюстрирует крылатое
выражение о том, что «авторов привлекают к себе юбилеи, как мотыльков
манит к себе свет». Не стоит в стороне от упомянутого историографического процесса и Украина, хотя масштаб и уровень заинтересованности
украинских исследователей данным юбилеем весьма далек от тех, которые имеют место в российском научном сообществе. Не вдаваясь в подробное объяснение этой ситуации, являющейся следствием искусственного преломления истории территорий, входящих ныне в состав Украины, через призму украиноцентричного подхода, отметим, что как каждое
историографическое явление, связанное с юбилейной датой, украинская
заинтересованность тематикой 1812 г.1 имеет как позитивные, так и неВадим Валентинович Ададуров, доктор исторических наук, заведущий кафедрой всеобщей
истории Нового и Новейшего времени Украинского католического университета (Львов).
1
Отметим, в частности, факт проведения двух международных конференций: «Украина и
Волынь в наполеоновских войнах» (Луцк, 11–12 мая 1812 р.) и «Отечественная война 1812
г. и Украина: Взгляд сквозь века» (Киев, 5 декабря 1812 р.).
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
417
гативные стороны. Если к первым следует отнести введение в научное
обращение новых источников, подходов и оценок, способствующих осмыслению роли территорий и населения юго-запада в войне 1812 г., то ко
вторым – участившиеся попытки представить уцененные временем исторические исследования как важную в процессе познания литературу.
Стремясь воспользоваться удобным случаем для пиара, спешат заявить о
себе недобросовестные дилетанты, которые, несмотря на то, что из рук
вон плохо владеют источниковой и историографической базой, вовсе не
выказывают намерения обратиться к архивным документам (даже украинским) или сформулировать собственные подходы. В большинстве случаев такие публицисты реанимируют старые историографические опыты, пытаясь представить суждения ученых, живших в XIX или в первой
половине XX в., как ниспровергающие «однозначные истины».
Очевидно, я мог бы лишь поприветствовать благородный замысел издателей львовского военного альманаха «Цитадель», состоявший в том,
чтобы ознакомить украинских читателей с малоизвестными страницами
кампании 1812 г., в частности действиями на Волыни австрийского корпуса под командованием князя Карла Филиппа фон Шварценберга, если бы
этот замысел был реализован на уровне современных научных знаний. Заявляя о своем намерении отойти от схематического изображения тогдашних событий через призму советского и российского историографических
канонов, издатели обратились к работе австрийского военного историка
Вильгельма Эдлена фон Геблера «Австрийский вспомогательный корпус в
русском походе 1812 года»1. Вознамерившись противопоставить австрийский взгляд на кампанию 1812 г. взгляду российскому (что вообще характерно для Галиции, некогда пребывавшей в составе Австрийской монархии), издатели, однако, не учли, что оригинальное издание исследования
Геблера было осуществлено в 1863 г. к 50-й годовщине описанных в книге
событий. Несмотря на тщательность автора, и по формальным признакам
(это хроника событий, а не научный анализ причинно-следственных связей), и по весьма ограниченному кругу использованных им документальных источников из Военного архива Австрии, его исследование является
уже не вчерашним, а позавчерашним днем исторической науки.
В частности, Геблер вовсе не использовал большую часть ежемесячно
составлявшихся в штабе Шварценберга таблиц личного состава соединеОригинальное название издания труда В.Э. фон Геблера на украинском языке: «Ми боремося разом із ними, але не за них, ми боремося за себе»: Дії корпусу Шварценберґа на
території України під час Російського походу Наполеона у версії Вільгельма Едлєна фон
Ґеблера / Пер. з нім. К. Поліщук, упорядники М. Слободянюк, Ю. Мочніков, О. Фешовець
// Цитаделя: Львівський мілітарний альманах. 2012. № 7. 123 c.
1
418
В.В. Ададуров
Фельдмаршаллейтенанта
барона Траутенберга
ГенералСв. Георгия
майора
полк
Цехмейстера гранычар из
Варасдина
Генералмайора
Пфлахера
Фельдмаршал-лейтенанта
Бьянчи
1190
1
-
-
5-й егерский
батальон
580
-
4
-
Гусарский
полк
Кинмайера
846
-
-
6
1697
2
-
-
1739
2
-
-
1622
2
-
-
1668
2
-
-
1711
2
-
-
1766
2
-
-
Пехотный
полк Болье
Пехотный
полк Дуки
ГенералПехотный
майора
полк
Лилиенберга Зимбшена
Пехотный
полк
Альвинчи
ГенералПехотный
майора
полк
князя
КоллоредоГессен-Гом- Мансфельда
бургского
Пехотный
полк Хиллера
Артиллерия
Количество
эскадронов
Количество рот
Количество
батальонов
Численность
личного состава
Полки и батальоны
Бригады
Дивизии
ний австрийского корпуса, а потому не смог проследить изменений в его
структуре. Изложенные Геблером данные о численности и структуре корпуса весьма далеки от действительности. Согласно ему, в состав корпуса
входили 4500 кавалеристов, 23 500 пехотинцев и 2000 артиллеристов
(с. 10). Точные же данные по состоянию на 15 июня 1812 г. таковы1:
2 легкие
батареи
-
1
См.: Welden L., von. Der Feldzug Österreicher gegen Russland im Jahre 1812. Wien, 1870. S. 5;
Angeli E., von. 1812. Die Teilnahme des K. K. österreichischen Auxiliar-Corps unter Commando
des G. d. C. (später Feldmarschalls) Fürsten Carl zu Schwarzenberg im Feldzuge Napoleon I.
gegen Russland // Mitteilungen des K. K. Kriegs-Archivs. Wien, 1884. S. 12–13.
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
Генералмайора
князя
Алоизия
Лихтенштейна
Фельдмаршалалейтенанта
Зигенталя
Генерал-майора
Майера
Генералмайора
Мора
Фельдмаршаллейтенанта
Фримона
Генералмайора
Фрехлиха
Генералмайора
Вреде
Гренадерский батальон Киршенбеттера
Гренадерский батальон Бжезинского
Пехотный
полк
Эстерхази
Пехотный
полк Давидовича
657
1
-
-
644
1
-
-
1709
2
-
-
1654
2
-
-
1887
2
-
-
1312
2
-
-
Пехотный
полк Чарторижского
7-й егерский
батальон
981
1
-
-
539
-
4
-
Полк
крестовых
гранычар из
Варасдина
Гусарский
полк герцога ГессенГомбургского
Полк императорских
гусаров
1257
1
-
-
741
-
-
6
901
-
-
6
Шволежерский полк
О’Рели
804
-
-
6
Шволежерский полк
князя Гогенцоллерна
Драгунский
полк Риша
860
-
-
6
Пехотный
полк де
Линя
Пехотный
полк Коттулинского
601
4
419
2 легкие
батареи
420
В.В. Ададуров
Драгун- 631
ский
полк Левенера
Гусар801
ский
полк
Бланкенштейна
Итого 28 798
-
-
4
-
-
6
25
8
44
Артиллерия под командованием генерал-майора Вахтенбурга состояла
из трех рот пехоты (501 человек) и двух рот кавалерии (406 человек) и имела 76 орудий разного калибра в составе десяти батарей. С учетом трех рот
пионеров (498 человек), одной роты понтоньеров (97 человек), двух рот
кройц-пехоты (519 человек) и одной роты кройц-драгунов (85 человек),
общая численность корпуса К. Ф. Шварценберга составила 30 904 человек (5864 кавалеристов, 23 933 пехотинцев, 907 артиллеристов).
По состоянию на 13 сентября структура и личный состав дивизий
австрийского корпуса являлись следующими1:
Дивизии
Дивизия
левого
фланга
Дивизия
центра
Полки и батальйоны
Офицеры
Нижние
чины
Кони
Императорские гусары
37
696
696
Бланкенштейн
34
724
724
7-й егерский батальйон
11
364
-
Варасдинские крестовые
гранычары
20
1053
-
Чарторижский
19
806
-
Коттулинский
45
1177
-
Гессен-Гомбург
40
1103
-
Коллоредо-Мансфельд
40
990
-
Хиллер
53
1398
-
Зимбшен
47
1378
-
Гренадеры Обермайера
19
620
-
Эстерхази
53
1537
-
1
См: Service historique de l’armée de la terre (дальше – SHD), Département de l’armée de la
terre (дальше – DAT), série C2 528. F. 65. Situation du corps autrichien au 13 septembre 1812.
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
Давидович
1302
-
Гренадеры Киршенбеттера 20
627
-
Болье
40
1353
-
Дука
53
1473
-
6-й егерский батальйон
12
370
-
Св. Георгия
18
1006
-
Гусары Кинмаера
36
749
749
36
683
683
32
620
620
20
528
528
23
539
539
Гусары Гессен-Гомбурга
38
793
793
Де Линь
41
1312
-
Отряд Болье
9
285
-
Отряд 3-го егерского
батальйона
4
132
-
Всего
847
23 668
5332
Артиллерия
21
1029
-
Пионеры
12
470
-
Общая численность
870
25 167
5332
Дивизии
Полки и батальйоны
Офицеры
Рядовые
чины
Кони
Императорские гусары
37
696
696
Бланкенштейн
34
724
724
7-й егерский батальйон
11
364
-
Варасдинские крестовые
гранычары
20
1057
-
Чарторижский
19
806
-
Коттулинский
45
1177
-
Болье
40
1353
-
Дука
53
1473
-
6-й егерский батальйон
12
370
-
Св. Георгия
18
1006
-
Дивизия
правого
фланга
Конная
дивизия
Корпус
генерала
Мора
Дивизия
левого
фланга
Дивизия
правого
фланга
Шволежерский полк
О’Рели
Шволежерский полк
Гогенцоллерна
Драгунский полк Риша
Драгунский полк Левенера
46
421
422
В.В. Ададуров
Гусары Кинмаера
Конная
дивизия
36
749
749
36
683
683
32
620
620
Драгунский полк Риша
20
528
528
Драгунский полк Левенера
23
539
539
Шволежерский полк
О’Рели
Шволежерский полк
Гогенцоллерна
Гусары Гессен-Гомбурга
38
793
793
Де Линь
41
1312
-
Отряд Болье
9
285
-
Отряд 3-го егерского
батальйона
4
132
-
Всего
846
23 622
5332
Артиллерия
21
1029
-
Пионеры
12
470
-
Общая численность
879
25 121
5332
Корпус
генерала
Мора
Также Геблеру были неизвестны письма Наполеона к Шварценбергу,
которые в виде копий из личного архива князя отложились в Военном
архиве Австрии лишь в 1885 г. После выхода книги Геблера в Вене появились специальные исследования действий австрийского корпуса в войне 1812 г. авторства Людвига фон Вельдена1, Эдлена фон Ангели2, Йозефа Фишера3, причем труд военного архивиста Ангели с документальной точки зрения обоснован значительно солиднее, чем текст Геблера.
Эта историографическая база осталась вне внимания издателей «Цитадели», ограничившихся ресурсами львовских библиотек, в фондах которых из вышеперечисленных находится лишь книга Геблера. Кстати, перевод напечатанной обычным немецким, а не готическим шрифтом (как
в случае работ Вельдена и Ангели), книги Геблера с самого начала представлялся наиболее легким, ибо не требовал от переводчика специальной компетенции. Вероятно, этот мотив и стал для издателей «Цитадели» решающим фактором в обращении к труду именно Геблера.
Напротив, познавательная ценность усилий издателей «Цитадели»
существенно возросла бы в случае публикации не исторического исслеWelden L., von. Op. cit.
Angeli E., von. Op. cit.
3
Fiszer J. Feldmarschall Fürst Schwarzenberg verhalten im Feldzug des Jahres 1812 gegen
Russland. Dissertation zur Erlangung des Doktorgrades an der philosophischen Fakultät der
Universität Wien. Wien, 1950. 190 s.
1
2
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
423
дования, а комментированного перевода какого-то источника. По этому
поводу следует высказать сожаление, поскольку в личном архиве автора
данной рецензии хранятся копии обширной переписки Шварценберга
периода кампании 1812 г. из архивов Австрии и Франции. В этих документах освещается роль австрийского корпуса в замыслах Наполеона,
представлены этапы формирования и основных действий этого воинского соединения. В научный оборот мною была ведена лишь незначительная часть упомянутых источников1.
Однако инициаторы переиздания Геблера в Украине – Михаил Слободянюк, Юрий Мочников, Олег Фешовец, среди которых, что весьма симптоматично, не оказалось ни одного профессионального историка – тем не
менее сочли зазорным проконсультироваться относительно тематики задуманного ими выпуска альманаха со специалистами по данной тематике.
* * *
Неточности Геблера начинаются уже с неправильного наименования
самого корпуса Шварценберга. Так, он пишет: «14 июня Вспомогательному корпусу сообщили…» (с. 14), хотя в соответствии со всеми документами название этого воинского соединения было «Австрийский обсервационный корпус». Впрочем, Геблер принадлежал к числу тех австрийских историков, которые намеренно пытались преуменьшить
степень участия Австрии в кампании 1812 г. и показать ее как вспомогательную и второстепенную. А потому они широко применяли название
«Вспомогательный корпус», подхваченное впоследствии российской
историографией и используемое также издателями «Цитадели».
Между тем, своим приказом от 15 мая император Франц I присвоил
этому корпусу название именно «Обсервационный» (Observations-Corps).
Таким образом австрийское правительство намеревалось сохранить видимость нейтрального наблюдателя и продемонстрировать, что основная задача австрийских войск состоит в наблюдении за действиями готовящихся
к войне сторон. Чтобы избежать преждевременного обострения отношений с Россией, в соответствии с вышеупомянутым приказом австрийский
корпус должен был сменить название на «вспомогательный» (AuxiliarCorps) лишь после открытия им боевых действий на стороне Франции2.
1
Ададуров В. Наступательная операция 7-го корпуса «Великой армии» и австрийского
вспомогательного корпуса на Волыни в стратегических планах французского командования
(август – сентябрь 1812 года) // Бородино и наполеоновские войны: Битвы. Поля сражений.
Мемориалы. Материалы 2-й международной конференции, посвященной 195-летию
Бородинского сражения. Бородино, 3–5 сентября 2007 г. Можайск: Государственный
Бородинский военно-исторический музей-заповедник, 2008. С. 196–210.
2
Cм.: Angeli E., von. Op. cit. S. 11.
424
В.В. Ададуров
Впрочем, у Наполеона были собственные виды на использование австрийских войск, а посему, не мешкая, он внес свой, и на этот раз решающий, вклад в определение его названия. 26 мая император французов
присвоил обсервационному корпусу название «1-й корпус австрийской
армии» (1er corps d’armée d’Autriche)1. В приказе отмечалось, что «цель
императора при определении этого названия состояла в том, чтобы заставить противника считать, что существует много корпусов австрийской армии, и что корпуса в Галиции и Трансильвании также предназначены для наступательных действий». Поэтому Наполеон приказал К.
Ф. Шварценбергу позаботиться о том, чтобы соответствующая информация (или, вернее, дезинформация) стала известной россиянам2, хотя не
только условия французско-австрийского союзного договора, но и сам
венский кабинет не допускали ни малейшей возможности присоединения к армии Наполеона новых корпусов австрийской армии3
В дальнейшем в переписке между штабами Наполеона и К.Ф. Шварценберга употреблялось название «1-й корпус австрийской армии», в то
время, как название «Вспомогательный корпус» встречалось весьма редко. Отметим, что К.Ф. Шварценберг и командный состав его корпуса
тщательно придерживались вышеупомянутых приказов: в период дислокации корпуса на территории Галиции вся штабная документация проходила под грифом «Обсервационный корпус»4, а после перемещения
корпуса на территорию Варшавского герцогства, а затем на российскую
территорию, – под грифами «1-й австрийский корпус» (1er corps
autrichien), либо «1-й корпус австрийской армии» (1er K. K. Österreichische
Armée Corps)5. Ввиду этого очевидно, что общепринятое в историограSHD/DAT. C2 528. Cahier du corps Schwarzenberg 1812.
«Monsieur le général prince de Schwarzenberg, l’Empereur a ordonné que Votre corps d’armée
prendrait le titre de 1er corps d’armée d’Autriche. Le but de l’Empereur en déterminant cette
dénomination est de faire présumer à l’ennemi qu’il y a plusieurs corps d’armée autrichiens et que
celui de la Gallicie et celui de Transylvanie sont destinées à prendre l’offensive: il est nécessaire que
Vous fassiez semer des bruits qui accréditent cette opinion» – Österreichische Staatsarchiv (дальше –
ÖS). Kriegsarchiv (дальше – KA). AFA 1812. Karton 1512. Copie d’une lettre de S. A. M. le prince
de Wagram et de Neuchâtel à S. A. M. le prince de Schwarzenberg, le 26 mai 1812, № 4.
3
Г.О. Штакельберг – Н.П. Румянцеву, 16(28) июля 1812 г. – Австро-русские отношения накануне и в период Отечественной войны 1812 г. / Публ. Ф.А. Федоровой, Т.И. Михайловой
// Исторический архив. 1962. № 4. С. 112.
4
Cм., например: ÖS. KA. AFA 1812. Karton 1512. Faszikel 6. F. 6, 9, 30, 34 etc. Dislocation des
Brigade der Observationes Corps in Galizien am 5 Juny 1812; Rapport von Gen. Major Zehmeister
an Seine Excellenz General von Cavallerie und Commandes zur Observationes Corps Fürst
Schwarzenberg, 7 Juny 1812; Rapport zum Observations Corps in Galizien auf dem 13 Juny
1812; Bericht von Liet. Herbert an Seine Excellenz Baron Gen. Major, Chef von General Quartier
von Galizischen Observations Corps von Stutterheim, 15 Juny 1812.
5
Первое такое упоминание в документах корпуса встречаем под датой 25 июня: Ibid. F. 118.
Rapports 1er K.K. Österreichische Armée Corps von 21 bis 25 Juny 1812. Cм. далее: Ibid.
1
2
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
425
фии наименование корпуса Шварценберга – «вспомогательный корпус»
[нем. Hilfskorps] – не соответствует принятому в его внутренней документации и отношениях с французским командованием названию.
Сам Шварценберг на протяжении всего времени своего командования корпусом употребил в отношении него название «вспомогательный»
лишь три раза (!). Впервые он сделал это 4 июня в письме к вице-президенту Придворного военного совета графу Генриху Йозефу Иоганну
Беллегарде, в отметив, что присвоение Наполеоном его Обсервационному корпусу названия «1-го австрийского» обусловлено желанием французского императора изменить ясно определенный союзным договором
особый статус этого корпуса, предназначенного действовать вблизи границ Галиции как вспомогательный корпус, на статус обычного корпуса,
который мог быть использован для исполнения любых заданий в составе
Великой армии1.
Впоследствии популяризаторами названия «вспомогательный корпус», как уже отмечалось, стал ряд австрийских военных историков2, которые заимствовали его из переписки Придворной военной коллегии,
игнорировавшей присвоенное Наполеоном корпусу Шварценберга название3.
* * *
Издатели «Цитадели не упоминают о том недовольстве, которое выражали офицеры корпуса Шварценберга своим вынужденным участием
в войне на стороне Наполеона, а, напротив, приписывают действиям австрийцев идейную антироссийскую направленность4, которую, между
прочим, ставит под сомнение содержание личной переписки самого князя. Не имея доступа к венским и парижским архивам, позволяющим
Faszikel 8. F. 2, 132, 144 etc. Rapports von 1er Österreichische Corps, 1 July 1812; Brief von Füst
Reuss an des F. F. Herrn Generalen des Cavallerie en chef Commandiren des Österreichischen
Armée Corps Fürsten von Schwarzenberg, 16 July 1812; Bericht von Major Ruhm an Seine
Excellenz der 1er K.K. Autrichienne Armée Corps en chef Commandiren General von Cavallerie
Fürst von Schwarzenberg, 17 July 1812 etc.
1
ÖS. KA. AFA 1812. Karton 1512. Faszikel 6. F. 116. Brief von Fürst Schwarzenberg an Seine
Excellenz Feldmarschall und Kriegs-Praesidenten Grafen von Bellegarde, 4 Juny 1812.
2
Gebler W.E., von. Op. cit. S. 9-10; Angeli E., von. Op. cit. S. 4; Fiszer J. Feldmarschall Fürst
Schwarzenberg verhalten im Feldzug des Jahres 1812 gegen Russland. S. 69–70.
3
См.: ÖS. KA. AFA 1812. Karton 1522: Hofskriegsrat. Auxiliar-Corps gegen Russland. F. 11 etc.
Подробнее см.: Ададуров В.В. Новые сведения о названии австрийского корпуса Шварценберга в 1812 г. // Известия Самарского научного центра РАН. Т. 15. № 1. Самара, 2013.
С. 143–145.
4
Об этом говорит как вынесенное в качестве названия самого перевода высказывание
Шварценберга «Мы боремся вместе с ними, но не за них, мы боремся за себя», так и содержание «Послесловия» (с. 80).
426
В.В. Ададуров
в полной мере исследовать деятельность австрийского корпуса, издатели
«Цитадели» могли бы обратиться к мемуарам участников событий,
в частности к воспоминаниям штабного ординарца Фрица фон Энидена,
в которых четко отразилось антинаполеоновские настроения австрийских офицеров1.
И уж совсем странно выглядели во время презентации этого издания,
озвученные М. Слободянюком и О. Фешовцом коннотации факта участия в действиях австрийцев против России рядовых чинов, набранных
из русинов (тогдашнее самоназвание галицийских украинцев), так, как
будто бы последние осознанно сражались за Украину, свободную от российского правления.
Особого внимания заслуживают комментарии от издателей украинского перевода Геблера. На первый взгляд им не откажешь в тщательности и эрудиции, поскольку в них обозначены некоторые ошибки самого
Геблера.
Это замечание в первую очередь касается состава саксонского корпуса (7-го корпуса Великой армии) под командованием дивизионного генерала Шарля-Луи Рейнье, перешедшего под верховное командование
Шварценберга согласно приказу Наполеона от 2 августа 1812 г.2 В примечаниях под номерами 150, 151 и 160 (с. 105–106) издатели высказали
логичные, хотя и не подтвержденные документами, сомнения относительно состава и численности саксонского корпуса, который, хотя состоял из двух пехотных дивизий и одной бригады легкой кавалерии, утратил
самостоятельную операционную значимость после капитуляции 27 июля
1812 г. под Кобрином бригады генерала Г.Х. Кленгеля. Состоянием на
12 сентября 1812 г. количество саксонцев сократилось с более чем 19 тыс.
до 14 779 чел., особенно же остро ощущалась нехватка в кавалерии. Из
трех конных полков саксонского корпуса лишь один, гусарский, был
полностью укомплектован (673 человека, 6 эскадронов), в шволежерском полку насчитывалось 342 бойца (3 эскадрона), в уланском – лишь
183 (полтора эскадрона)3. Пользуясь случаем, укажем, что копии всех
таблиц личного состава саксонского корпуса, а также штабного журнала
Eniden F. Erinnerungen eines österreichischen Ordonnanz-Offiziers aus dem Feldzuge 1812.
Wien, 1898. 118 s.
2
SHD, DAT, C2, carton 129, cahier du 2 août 1812 [copie d’une lettre de S. A. M. le prince de
Wagram et de Neuchâtel à S. A. M. le prince de Schwarzenberg]; Correspondance de Napoléon
Ier. T. 24. Doc. № 19035. P. 135 [lettre de S. M. l’Empereur et Roi à S. A. M. le prince de Wagram
et de Neuchâtel, le 2 août 1812]. В тот же день приказ схожего содержания был выслан из
Генерального штаба Ш.-Л. Рейнье (Welden L., von. Op. cit. S. 128).
3
SHD/DAT. C2 528. Cahier du 7e corps Schwarzenberg 1812 (Combattants saxons présents sous
les armes le 13 septembre 1812).
1
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
427
хранятся в нашем личном архиве и ожидают перевода с французского
для последующего издания.
Что же касается большей части комментариев, то значительное их
число прямо позаимствовано из других сочинений, причем в основном и
вопреки присутствующей в предисловии и послесловии издателей антироссийской риторике, именно из российских: как из морально и фактически устарелых трудов военных историков первой половины XIX в.
Д.П. Бутурлина, А.И. Михайловского-Данилевского, так и современных
авторов – А.И Попова, В.М. Безотосного, Н.И. Троицкого, а также «информированной», по выражению издателей «Цитадели» (прим. 62), энциклопедии «Отечественная война 1812 года» под общей редакцией
В.М. Безотосного. В изданиях научного или популярного характера заимствования из работ других авторов не являются чем-то неестественным при условии прямой ссылки на источник информации, однако среди
269-ти примечаний мы обнаружили 37 таких, которые без существенных
купюр, а иногда и дословно (см. прим. 67, 111, 121, 139), то есть с ярко
выраженными авторскими особенностями лингвистических конструкций, воспроизводят текст статей из упомянутой выше энциклопедии
«Отечественная война 1812 года» без четкой ссылки на ее авторов. Тем
самым создается иллюзия, что эти комментарии являются самостоятельным плодом научных изысканий украинских издателей Геблера, которые
в предисловии к переводу нескромно намекают именно на такую трактовку: «Мы дополнили основной текст биографиями действующих
лиц…, объяснили немало тех деталей, которые уже стали непонятными
современному читателю» (с. 4). Напомним, что, согласно научной этике,
всякое заимствование текста или его отрывка без прямой или же косвенной ссылки на его авторов именуется плагиатом.
Речь идет о примечаниях под следующими номерами:
5 – фактически перевод на украинский язык статьи Черкасова П.П.
«Тьер» («Отечественная война 1812 года» (с. 730–731);
9 – Губина М. «Маре, Юг-Бернар» (с. 443);
11 – Безотосный В.М. «Австро-французский договор» (с. 15);
13 – Попов А.И. «Прусский вспомогательный корпус»;
16 – Галямичев А.Н. «Бухарестский мир» (с. 102);
50 – Земцов В.Н. «Гурго» (с. 211–212);
51 – Земцов В.Н. «Сегюр» (С. 646);
54 – Малышкин С.А. «Михайловский-Данилевский» (с. 468–470);
56 - Елисеев А.А. «Запольский» с. 284–285);
67 – Безотосный В. М. «Тормасов» (с. 707);
428
В.В. Ададуров
82 – Попов А.И. «Рейнье» (с. 610–611);
83 – Попов А.И. «Вандам» (с. 108);
88 – Безотосный В.М. «Каменский» (с. 303);
109 – Троицкий А.Н. «Чичагов» (с. 785-786);
110 – Васильев И.Н. «Третья обсервационная армия» (с. 715);
111 – Вершинин А.А. «Марков 1-й» (с. 445–446);
112 – Безотосный В.М., Неуважный А. «Чаплиц» (с. 767);
113 – Смирнов А.А. «Ламберт» (с. 396);
114 – Безотосный В.М. «Хрущев» (с. 765);
117 – Попов А.И. «Кленгель» (с. 345);
120 – Смирнов А.А. «Мелиссимо» (с. 455);
121 – Вершинин А.А. «Щербатов 1-й» (с. 810);
129 – Тотфалушин В.П. «Бутурлин». (с. 101–102);
139 – Смирнов А.А. «Хованский». (с. 761–762);
142 – Безотосный В.М. «Кнорринг» (с. 348);
147 – Попов А.И. «Лангенау» (с. 397);
158 – Попов А.И. «Зарер фон Зар» (с. 285);
220 – Безотосный В.М. «Биньон» (с. 67-68);
222 – Смирнов А.А. «Эртель» (с. 817–818);
232 – Попов А.И. «Эртеля экспедиция» (с. 818);
234 – Попов А.И. «Косиньского дивизия» (с. 372);
236 – Ивченко Л.Л. «Ланжерон» (с. 397–398);
240 – Елисеев А.А. «Воинов 1-й» (с. 141–142);
245 – Подмазо А.А. «Эссен» (с. 819–820);
247 – Подмазо А.А. «Булатов» (с. 100);
249 – Ивченко Л.И. «Сабанеев» (с. 634);
254 – Подмазо А.А. «Орурк» (с. 532);
264 – Ивченко Л.И. «Чернышев» (с. 772–773).
Более всего поразительно то, что иногда издатели «Цитадели» ошибались даже при механическом переводе чужого текста: например, в
примечании 109, посвященном П.В. Чичагову, говорится, что звание лейтенанта флота ему было присвоено в 1788 г. (на самом деле в 1782-м, как
указано в энциклопедии), а само воинское звание ошибочно украинизировано как «поручик флота».
Неудивительно, что украинские издатели Геблера, несмотря на справедливую критику суждений отдельных авторов энциклопедии «Отечественная война 1812 года»1, повторили и некоторые ошибки некритичеСм. прим. 105, где берутся под сомнение подсчеты А.А. Подмазо, или вполне убедительную позицию в отношении подсчета орудий австрийского корпуса в прим. 28, где фактически выходят на данные Вельдена в 76 стволов.
1
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
429
ски использованных ими статей1. Это касается, например, приведенного
в примечании 234 необоснованного утверждения А.И. Попова о том, что
польская дивизия А. Косинского была сформирована в оккупированном
ею же (!) Владимирском уезде Волынской губернии. На самом же деле ее
основной состав был сформирован на территории Варшавского герцогства в окрестностях крепости Замостье2, а скудные же человеческие ресурсы Волыни лишь пополнили ее состав (5662 военнослужащих по состоянию на 10 сентября 1812 г.) на несколько сот человек.
Среди примечаний следует особо выделить как полностью несоответствующее действительности и основанное на пропаганде правящей
верхушки Варшавского герцогства (как показывают изученные нами донесения французского посла Д. Прадта, протоколы заседаний правительства и рапорты министра внутренних дел из Архива Министерства иностранных дел Франции) утверждение о массовых репрессиях, якобы
осуществленных российской властью против польской шляхты в Волын1
Попытки анализа состава дивизий австрийского корпуса предпринимались в современной российской историографии (Попов А. И. Австрийский вспомогательный корпус // Отечественнная война 1812 года: Энциклопедия / Под ред. В.М. Безотосного и др. М., 2004. С.
14). Однако, как видно из отчетов штаба корпуса, в начале июня состав корпуса Шварценберга не отвечал данным вышеуказанной статьи: в росписи его полков мы видим также те,
которые впоследствии были оставлены в Галиции в составе резервного корпуса. В середине июня состав корпуса Шварценберга определился окончательно, но перемещение полков
из одних бригад и дивизий в другие, с одного крыла к центру или другому крылу, продолжалось постоянно, в зависимости от необходимости, диктуемой скоротечной боевой ситуацией. Поскольку одной из задач нашего исследования являются действия корпуса Шварценберга на Волыни, посмотрим, соответствовала ли в этот период его структура и численность данным, приведенным А. Поповым. В его статье утверждается, что в дивизии правого фланга под командованием Леопольда Траутенберга насчитывалось 12 кавалерийских
эскадронов (в общей численности 1600 человек), а также 5200 пехотинцев. На самом же
деле состоянием на 7 августа в этой дивизии вообще не было кавалерии (находившийся до
этого момента в составе дивизии гусарский полк Микаэля Кинмайера в составе 6 эскадронов, насчитывавший 846 человек, был переведен в состав кавалерийской дивизии Иоганна
Фримона), а пехотинцев числилось 5600 человек. В составе дивизии центра, под командованием Фридриха фон Бьянчи, насчитывалось не 11 400 пехотинцев, а 11 570. Наконец, в
составе дивизии левого фланга, находившейся под командованием Генриха Зигенталя фон
Берзины, отсутствовали упомянутые А. Поповым драгунские полки Левенера и Иоганна
Риша, ибо с 7 августа они действовали в составе кавалерийской дивизии И. Фримона.
В свою очередь, дивизия Г. Зигенталя была усилена полком императорских гусаров и гусарским полком Эрнеста Бланкештейна. Кавалерийская дивизия И.М. Фримона насчитывала не 24, а 26 эскадронов, а общая численность кавалерии корпуса превышала 5,5 тысячи
человек (см.: Welden L., von. Op. cit. S. 24). Более значительным, чем указанное А. Поповым, являлось количество орудий – на начальном этапе военной кампании их насчитывалось не 60, а 76. В сентябре, когда корпус Шварценберга был вынужден контролировать
простирающуюся вдоль течения реки Стырь и полесских болот обширную территорию,
его структура была в очередной раз переформатирована.
2
SHD/DAT. C2 528. Cette division a formée à la fin d’août, Etat de situation de troupes polonaises
sous les ordres du général de division Kosinski à l’époque du 10 septembre 1812.
430
В.В. Ададуров
ской губернии (с. 106, прим. 144). В действительности же, большая часть
польских дворян предпочла либо уйти с отступающей русской армией,
либо пересидеть смутное время в лесах. Так же как Геблер, его украинские издатели особо не входят в объяснение феномена антиавстрийских
настроений местных помещиков и крестьян, ставших жертвами не сдерживавшегося Шварценбергом широкомасштабного мародерства.
Такие досадные ошибки украинского издания Геблера, как сбой в
ссылках, а именно – отсутствие в самом тексте перевода ссылок под номерами 148–149 (хотя в части комментариев они все же присутствуют) и
последовавшая путаница с нумерацией последующих, неточное воспроизведение отдельных французских топонимов (например, Бургонь – вместо Бургундия – с. 81, прим. 9), упоминание фамилии французского архивиста Агатона Жана Фена как Фейн (с. 92, прим. 53), австрийского
военачальника Болье как Бюли (с. 13), следует, вероятно, отнести на счет
невнимательности редакторов «Цитадели», спешивших отчитаться перед высоким заграничным спонсором их издания, которым стал потомок
князя Карла Филиппа фон Шварценберга, министр иностранных дел
Чешской республики Карел Шварценберг. Обидно, что таким образом
украинские издатели продемонстрировали свою провинциальную удаленность от европейских стандартов научной продукции.
Этой рецензией мы пытаемся хотя бы частично исправить уже нанесенный вред, посему считаем своим моральным и даже научным долгом
обратить внимание научной общественности на недопустимость появления работ низкого научно-информационного уровня даже под лозунгом
популяризации мало известных страниц военной истории.
Список литературы
Австро-русские отношения накануне и в период Отечественной войны
1812 г. / Публ. Ф.А. Федоровой, Т.И. Михайловой // Исторический архив. 1962.
№ 4. []Avstro-russkie otnosheniya nakanune i v period Otechestvennoy voynyi
1812 g. / Publ. F.A Fedorovoy, T.I. Mihaylovoy // Istoricheskiy arhiv. 1962. № 4./
Ададуров В. Наступательная операция 7-го корпуса «Великой армии» и австрийского вспомогательного корпуса на Волыни в стратегических планах французского командования (август – сентябрь 1812 года) // Бородино и наполеоновские войны: Битвы. Поля сражений. Мемориалы. Материалы 2-й международной конференции, посвященной 195-летию Бородинского сражения. Бородино,
3–5 сентября 2007 г. Можайск: Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник, 2008. [Adadurov V. Nastupatelnaya operatsiya 7-go korpusa
«Velikoy armii» i avstriyskogo vspomogatelnogo korpusa na Volyini v strategicheskih
planah frantsuzskogo komandovaniya (avgust – sentyabr 1812 goda) // Borodino i
Характерные черты осмысления войны 1812 года в современной Украине
431
napoleonovskie voynyi: Bitvyi. Polya srajeniy. Memorialyi. Materialyi 2-y
mejdunarodnoy konferentsii, posvyaschennoy 195-letiyu Borodinskogo srajeniya.
Borodino, 3–5 sentyabrya 2007 g. Mojaysk: Gosudarstvennyiy Borodinskiy voennoistoricheskiy muzey-zapovednik, 2008].
Ададуров В.В. Новые сведения о названии австрийского корпуса Шварценберга в 1812 г. // Известия Самарского научного центра РАН. Т. 15. № 1. Самара,
2013. С. 143–145. [Adadurov V.V. Novyie svedeniya o nazvanii avstriyskogo korpusa
SHvartsenberga v 1812 g. // Izvestiya Samarskogo nauchnogo tsentra RAN. T. 15.
№ 1. Samara, 2013. S. 143 145].
«Ми боремося разом із ними, але не за них, ми боремося за себе»: Дії корпусу Шварценберґа на території України під час Російського походу Наполеона у
версії Вільгельма Едлєна фон Ґеблера / Пер. з нім. К. Поліщук, упорядники
М. Слободянюк, Ю. Мочніков, О. Фешовець // Цитаделя: Львівський мілітарний
альманах. 2012. № 7. [«Mi boremosya razom іz nimi, ale ne za nih, mi boremosya za
sebe»: Dії korpusu SHvartsenberґa na teritorії Ukraїni pіd chas Rosіyskogo pohodu
Napoleona u versії Vіlgelma Edlєna fon Ґeblera / Per. z nіm. K. Polіschuk, uporyadniki
M. Slobodyanyuk, YU. Mochnіkov, O. Feshovets // TSitadelya: Lvіvskiy mіlіtarniy
almanah. 2012. № 7].
Отечественнная война 1812 года: Энциклопедия / Под ред. В. М. Безотосного. М., 2004. [Otechestvennnaya voyna 1812 goda: Entsiklopediya / Pod red. V. M.
Bezotosnogo. M., 2004].
Angeli E., von. 1812. Die Teilnahme des K. K. österreichischen Auxiliar-Corps
unter Commando des G. d. C. (später Feldmarschalls) Fürsten Carl zu Schwarzenberg
im Feldzuge Napoleon I. gegen Russland // Mitteilungen des K.K. Kriegs-Archivs.
Wien, 1884.
Eniden F. Erinnerungen eines österreichischen Ordonnanz-Offiziers aus dem
Feldzuge 1812. Wien, 1898.
Fiszer J. Feldmarschall Fürst Schwarzenberg verhalten im Feldzug des Jahres
1812 gegen Russland. Dissertation zur Erlangung des Doktorgrades an der
philosophischen Fakultät der Universität Wien. Wien, 1950.
Welden L., von. Der Feldzug Österreicher gegen Russland im Jahre 1812. Wien,
1870.
Ф. Пуйон
ИЗ ПАРИЖА В МОСКВУ ВЕРХОМ НА КОНЕ:
О КНИГЕ Ж.Л. ГУРО1
В 1990 г., спустя год после падения Берлинской стены, Жан-Луи Гуро на двух лошадях пересек верхом всю Восточную Европу, чтобы прибыть из Парижа в Москву.
Его книга представляет собой рассказ об этом путешествии протяженностью в
два с половиной месяца, совершенном старинным способом, человеком, который всю жизнь занимался лошадьми и объехал верхом весь мир, а также – о связанных с этой поездкой приключениях и размышлениях.
Ключевые слова: франко-российские культурные связи, путешествия, верховая
езда, Россия
Жан-Луи Гуро – настоящий конник. Не берейтор, не коннозаводчик,
не ветеринар, не владелец конюшен, нe жокей и не инструктор конного
клуба, и даже не завсегдатай конных бегов, а всего лишь простой наездник. Он любит лошадей и говорит о них. У него есть и другое увлечение – книги. Гуро написал, снабдил предисловиями и опубликовал сотни
сочинений о лошадях, правда не практического характера, а скорее философского, по истории верховой езды, о роли и месте лошади в так называемой большой литературе.
Люди подчас и не задумываются о том, какое важное место в литературе со времен античности и до наших дней, занимает образ коня, хотя
бы по той простой причине, что до сих пор он занимал важное место и в
самом обществе. Лошадям посвящено множество научных трудов, разнообразных теорий, а между специалистами даже ведутся ожесточенные
споры о правилах их разведения, ухода и продажи. Об этом можно судить и по книгам, выходившим под руководством Жана-Луи Гуро в серии «Искусство верховой езды» (Arts équestres), в издательстве Actes
sud, среди которых «Классическая антология», составленная Полем Мораном (1966, переиздана в 2010 г.). Стоит вспомнить и об иллюстрированных сборниках, вышедших в швейцарском издательстве Favre, «Женщины в конном мире» (Femmes de cheval, 2004), где опровергается устоявшееся мнение о том, что верховая езда – занятие исключительно
Франсуа Пуйон, профессор Высшей школы социальных наук, Париж.
1
Gouraud, Jean-Louis. Le Pérégrin Émerveillé.Arles: Actes Sud, 2012, 518 p.; карманный формат этой книги вышел в издательстве Babel, 2013, 650 p.
Из Парижа в Москву верхом на коне
433
мужское. В настоящее время среди завсегдатаев конных клубов почти
исключительно одни женщины. В книге «Лошадь – животное политическое» речь идет об отношениях между лошадью и властью, однако не в
героические периоды истории человечества, а в наше время, когда она
почти полностью утратила свой военный и экономический статус, вытеснена из пищевой промышленности и сельского хозяйства и почти
полностью вытеснена в сферу досуга. В настоящее время место лашади
в основном ограничено конными клубами, прогулками по лесу и воскресными пари на конных бегах. Несмотря на то, что это касается частного предпринимательства конюшен, азартных игр, спонсоров, в конечном итоге речь одет об общественных средствах, так как с налогового
обложения ПМЮ (PMU)1 и конных бегов, складываются фонды, из которых финансируются разведение конных пород и сохранение их генетического и культурного достояния.
С тех пор как ушел в прошлое век дилижансов, гужевого транспорта,
упряжек першеронов и центров по объездке и подготовке лошадей для
кавалерийских полков, а пищевая промышленность по производству конины обанкротилась, лошадь превратилась в животное бесполезное. Ну
а Жан-Луи Гуро как раз и пытается рассказать о том, что у коня был
когда- то гораздо более серьезный статуc.
Выдающийся пробег
Автор – и практик, и в то же время настоящий художник, обладающий
собственным стилем, отточенным многолетней практикой в журналистике. В этой книге он рассказывает о самом выдающемся приключении, выпавшем на его долю, – о путешествии верхом из Парижа в Москву. Это
было в 1990 г. Он прошел расстояние в 3333 км (приблизительно, уточняет он) за 75 дней, выехав 1 мая, в Праздник труда, имеющий сильные
коннотации в Восточной Европе того времени, и прибыв на Красную
площадь в день закосневшего в традиции национального праздника
Франции, 14 июля, ныне отмечаемого в форме военного парада. Подозреваю, что Гуро специально так подгадал сроки, чтобы избежать участия в этих мероприятиях как с одной, так и с другой стороны. Но двигаясь, так сказать, против течения, он все-таки стал свидетелем невиданных исторических событий – крушения Советского Союза,
социальной системы, задуманной на века, а просуществовавшей лишь
1
Pari mutuel urbain (PMU) – французский конноспортивный тотализатор, крупнейший в
Европе и второй в мире, после Японии. Налоговые отчисления от него составляют существенную часть государственного бюджета Франции: согласно официальному сайту PMU,
в 2012 г. они превысили 1 млрд евро. – Прим. пер.
434
Ф. Пуйон
семь десятков лет, не более средней продолжительности человеческой
жизни.
Это эпическое путешествие, которое в свое время, правда в обратном
направлении, совершили воины Великой Армии («они, без сомнения,
принадлежали к другой породе людей , нежели существует сегодня» – с.
216) становится предметом неспешного повествования автора, который,
подобно восточному сказителю, разворачивает свое повествование перед
публикой, заранее знающей, о чем пойдет речь, но жадно внимающей в
предвкушении удовольствия снова услышать в разных вариантах и нюансах любимые истории. Жан-Луи Гуро – прекрасный рассказчик, он говорит как пишет и любит окольные пути. Так, с первой главы повесть о
русском писателе Николае Лескове (1831–1895) и странствующем монашестве становится поводом для пересмотра всей истории русской литературы. Что касается самого пробега – в среднем 40 км в день в течение
двух с половиной месяцев, – подготовка к нему просто поражает, ведь
десятилетние мерины стоили не дороже обычного мяса. Ни какой особой
технологии, ни рекламной поддержки, ни специального транспорта по
обеспечению безопасности. Но поскольку пройти предстояло и сквозь
«железный занавес» и через множество других границ, много сил и хлопот ушло на получение всяческих виз, в том числе и ветеринарных.
Однако самой главной сложностью оказались пути сообщения. Городские дороги и тракты, приспособленные со времен Римской империи для
лошадей и гужевого транспорта, просуществовавшие вплоть до XIX в.,
когда лошадей сменили «стальные кони», сильно видоизменились с тех
времен. Но еще большей проблемой стало отсутствие почтовых станций,
перевалочных пунктов и постоялых дворов, где можно было бы покормить требующих большого внимания животных и дать им отдохнуть.
Специалисты согласны в одном: лошадь уже давно исчезла бы с лица
земли без человека, создавшего для нее специальную среду обитания.
Уже практически нет стран, где бы разводили лошадей в естественной
для них среде обитания. Сейчас эти животные существуют только благодаря специально обустроенной для них инфраструктуре, в соответствии
с назначением той или иной породы, которую вывели путем длительной
и сложнейшей селекции. Эволюция социальной роли лошади оставила
за ней лишь функции в сфере досуга и развлечений: бега, прогулки, в
остальном у нее, как говорится, выбита почва из под ног. Поэтому в подобных условиях, когда вообще уже забыло о существовании лошади,
заставить ее пройти 3000 км не такое уж простое дело.
Конь – своего рода динозавр новейшего времени. Парадокс его в том,
что, с одной стороны, это животное сильное и быстро бегающее, как
Из Парижа в Москву верхом на коне
435
хищник, а с другой – стадное и пугливое, как газель. Oн бывает агрессивен только тогда, когда чувствует угрозу, или во время брачного сезона,
когда нужно устранить соперника. А во всех других случаях лошадь убегает, защищается, паникует. Со времен изобретения автомобилей, мощность которых, кстати, измеряется в лошадиных силах, это тщательно
оберегаемое животное существует лишь потому, что для него нашлись
другие способы использования.
Анахронический эксперимент Гуро, который переносит нас в то пространство, в котором до начала XX в. оказывался каждый путешественник, не лишен своей морали. Ведь мы обычно забываем о том, что некогда требовалось по нескольку недель, чтобы доехать до какого-то экзотического места назначения. Парижанину приходилось тратить не менее
восьми дней для того, чтобы добраться до границы Франции, а Фонтенбло – это уже был первый крупный этап по пути на Восток. Восстановив
былую связь времени и пространства, мы вспоминаем прошлый ритм
жизни, и Гуро как раз показывает нам, как можно, не теряя времени напрасно, научиться не торопиться. Об этом говорит и его особая манера
письма: это не просто рассказ о его необычном путешествии, а история,
которую можно растянуть и дать пищу для размышлений, в таком ритме
можно предаться воспоминаниям, образам, историческим и литературным реминисценциям. Поэтому развлекательный и познавательный
опыт Гуро радикально отличается от опыта других искателей приключений. Он не ставил себе задачей страдать.
По-туркменски
Азиатские кочевники во время своих передвижений могли покрывать
значительные расстояния во многом благодаря удивительно выносливым лошадям, но, кроме того, они практиковали и особую манеру езды.
Они всегда брали с собой двух коней, оседлывая их поочередно и давая
таким образом каждому отдохнуть, пока другой нес на себе всадника.
Это так называемый способ езды по-туркменски, который Гуро и использовал в своем пробеге. И вообще он старался не сильно нагружать
скакунов, рассчитывая на помощь местного населения.
Как следовало выбирать лошадей для этой экспедиции? Несомненно,
это должны были быть крепкие рысаки, ведь рысь – королева аллюров.
Но Жан-Луи Гуро выбирал не каких-то особенных чемпионов. Главное,
под обычной ничем не приметной внешностью у этих лошадей оказались совершенно разные характеры: одна из них была разумна, серьезна,
флегматична, ей можно было доверять, другая – непредсказуема, труслива, упряма и бестолкова. Попробуй заставь их идти вместе! К тому же,
436
Ф. Пуйон
как уже говорилось выше, лошади – существа достаточно требовательные, им нужно, например, ежедневно внушительное количество корма:
по 20 литров смеси овса, ячменя и кукурузы. Лошадей очень легко довести до изнеможения, даже несмотря на тщательный подбор инвентаря,
удил, седла, подков в соответствии с условиями похода. Но на таких расстояниях любая царапина, а особенно волдыри от седла, если сразу же не
принять меры, могут поставить под угрозу всю экспедицию. В течение
всего пробега Гуро не давали покоя именно такие мелкие болячки его
скакунов, о чем он подробно написал в хронике своего путешествия.
Что же касается границ, то в Европе, в ту пору разделенной надвое, их
были десятки, и государства хоть и забыли о существовании лошадей, регламентировали их переход через границы еще строже, чем людей. Как
пройти сквозь эту стену аппаратчиков? Благодаря круговой поруке и взаимной поддержке конников. Хоть и малочисленное, сообщество любителей
лошадей имело в своей среде людей, занимавших важные посты и могущих
принимать решения. Они знали и узнавали друг друга сразу. Благодаря ихто поддержке и удалось пройти сквозь стены, возведенные бюрократией.
Вся эта экспедиция во многом удалась именно благодаря местным
ассоциациям и конным клубам, разбросанным по необъятной территории огромной России того времени.
Жан-Луи Гуро любит людей, и в своей книге он описал множество
интересных и обаятельных персонажей, составивших целую галерею характеров. Даже если по своей природе путешественники и не особенно
щедры или гостеприимны, попадая в самые разные ситуации во время
походов, они знают, что такое просить о помощи, поэтому оказывать помощь становится частью их культуры.
Кроме того, довольно экстравагантная прогулка Гуро подпитывала
местную хронику. Повсюду находился какой-нибудь репортер, который
запечатлевал проход необычного каравана и сообщал о нем. Весь путь
был отмечен серией более или менее импровизированных праздников,
придавших экспедиции особое очарование. Несмотря на все трудности
прохода по территории Советского Союза, с его дорогами, в любое время
года забитыми грузовым транспортом, насекомыми, донимавшими человека и особенно лошадей, и социалистическими гостиницами во всем их
блеске, Гуро чувствовал какую-то близость с русским народом, который
он частенько сравнивал с жителями Африки. По его свидетельству, несмотря на все ускоряющееся разложение государственной системы, общество в своей основе функционировало достаточно хорошо.
Своего рода апофеозом пробега стали события 14 июля. Согласно
первоначальному плану, лошадей собирались торжественно подарить
Из Парижа в Москву верхом на коне
437
Горбачеву, однако СССР в это время разваливался, как карточный домик.
И хотя президент не смог присутствовать на ипподроме, для того, чтобы
лично получить подарок от межконтинентального героя (правда, из-за
глубокого кризиса государственных учреждений лошадей позже пришлось вернуть на родину), в тот день весь стадион встал и устроил настоящую овацию лошадям, подлинным героям этого пробега. Гуро любит повторять, что эта дань уважения – самое прекрасное, что он когдалибо испытывал в жизни.
Д.В. Конкин
ЕЩЕ РАЗ О РОЛИ КРЫМА В 1812 ГОДУ:
критические заметки о статье Д.А. Малышева
«Крым накануне и во время
Отечественной войны 1812 года»
Данная публикация является рецензией на статью Д. А. Малышева «Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года», опубликованной во
«Французском ежегоднике 2013». В публикации указано на недостатки и неточности статьи Д. А. Малышева, приведены примеры некорректных ссылок и заимствований из работ других авторов. Рассмотрены фактические ошибки изложенного материала.
Ключевые слова: Крым, крымские татары, Отечественная война 1812 года
По меткому замечанию одного коллеги, научная жизнь исследователей в столице и в регионах зачастую напоминает жизнь в параллельных
мирах: деятельность их практически неизвестна друг другу и пересекаются они крайне редко. Такая ситуация, конечно, ненормальна. Ее необходимо исправлять. Например, знакомить столичных ученых мужей с
достаточно объемным нарративом периферийных изданий.
К сожалению, порой описанным положением в своих целях пользуются некоторые историки и выдают чужие мысли и наработки, опубликованные в малоизвестных или малодоступных журналах и сборниках,
за собственные, вводя, таким образом, в заблуждение научную публику
по поводу своих способностей и талантов. Взамен они получают незаслуженный авторитет, а главное, столь ценные ныне возможности публикаций в ведущих индексируемых изданиях.
В данном контексте хотелось бы обратить внимание на статью крымского историка Д. А. Малышева «Крым в контексте Восточного вопроса накануне и в ходе Отечественной войны 1812 года», опубликованную во «Французском ежегоднике 2013»1 [здесь и далее ссылки на статью Д. А. Малышева даны в квадратных скобках внутри текста рецензии. – Д.К.].
Денис Валерьевич Конкин, кандидат исторических наук, научный сотрудник Крымского
отделения Института востоковедения Крымского федерального университета (Симферополь).
1
Малышев Д.А. Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года // ФЕ 2013.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. С. 84–92.
Еще раз о роли Крыма в 1812 году
439
В этой статье, на наш взгляд, автор допустил ряд небрежностей и некорректных заимствований чужих текстов, что не только в значительной мере
умаляет достоинство самой публикации, нивелирует ее новизну, но и в определенной степени бросает тень на репутацию уважаемого издания. В связи
с чем, хотелось бы поблагодарить редсовет журнала за возможность указать
на допущенные неточности и недостатки опубликованной ранее работы.
Для лучшего понимания и во избежание двусмысленностей, пожалуй, будет небесполезным привести определения некоторых известных
понятий.
Согласно словарю С. А. Кузнецова: «Компиляция (от лат. compilation –
кража, грабеж) – составление каких-л. сочинений путем заимствования
всех данных из чужих исследований без самостоятельной работы над
первоисточником; работа составленная таким методом»1.
«Плагиат (от лат. plagiatus – похищенный) – умышленное присвоение
авторства чужого произведения или использование в своих трудах чужого произведения без ссылки на автора»2.
«Цитата (от лат. citare – называть) – дословная выдержка из какого-л.
текста»3.
Как известно, прямую цитату в научной публикации в обязательном
порядке необходимо заключать в кавычки и сопровождать соответствующей ссылкой на источник цитирования, иначе такой текст можно рассматривать в качестве плагиата. Но уже на первой странице статьи Д.А. Малышева [с. 84] мы сталкиваемся с нарушением данной аксиомы. Прямая
цитата без кавычек взята из коллективной монографии «История внешней политики России. Первая половина XIX века»4. Вот небольшая сравнительная таблица для наглядности:
Малышев Д. А.
«История внешней политики России»
С. 84: «Петербург был готов пойти на
значительные уступки. Переговоры в Бухаресте проходили в сложных условиях.
Французская дипломатия в Константинополе делала всё возможное, чтобы помешать заключению мира. Как известно,
окончательный договор удалось подписать только за месяц до начала войны с
Францией».
С. 82–83: «…российское правительство готово было пойти на значительные уступки.
Переговоры в Бухаресте проходили в сложных условиях. Французская дипломатия в
Константинополе делала всё возможное,
чтобы помешать заключению мира…но
окончательный договор удалось подписать
лишь за месяц до начала войны с Наполеоном» (здесь и далее курсив мой. – Д.К.).
Большой толковый словарь русского языка / Сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов. СПб., 2000. С. 446.
Там же. С. 836.
3
Там же. С. 1464.
4
История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против
Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1999. С. 82–83.
1
2
440
Д.В. Конкин
Что интересно, выше по тексту автор не поленился сделать ссылку на
данное издание. А вот далее, по каким-то причинам, отказался от такой
практики. В конце процитированного абзаца, вероятно, чтобы «комар
носа не подточил», дана ссылка на источник информации последнего
предложения рассматриваемого пассажа – обобщающий сборник «История дипломатии»1. И таким образом, прямое незакавыченное цитирование другой монографии («История внешней политики») в середине абзаца, как будто становится незаметным. Известный прием для введения в
заблуждение читателей. Но и тут можно попенять автору на использование вторичных источников, что не красит профессионального историка.
Ведь яркая фраза Наполеона про «болванов и Турцию», стала известна
русскоязычным читателям, конечно, не из достаточно свежего подарочного сборника «Истории дипломатии», а из классических работ академиков Е. В. Тарле2, В. П. Потемкина3.
Далее автор продолжает «тайное» цитирование известной книги:
Малышев Д. А.
«История внешней политики России»
С. 84: «Согласно договору, заключенному
в Бухаресте 28 мая 1812 года, Россия отказывалась от большинства территориальных претензий, довольствовавшись
Бессарабией и установлением границы по
реке Прут. Договор обеспечил нейтралитет Турции в русско-французской войне и
позволил сосредоточить все силы на отражение наполеоновской агрессии».
С. 83: «…По договору, заключенному в
Бухаресте 28 мая 1812 года, Россия отказывалась от большинства территориальных претензий, удовольствовавшись
Бессарабией и установлением границ по
реке Прут, что улучшило ее стратегическое положение…Бухарестский договор
обеспечил нейтралитет Турции в русскофранцузской войне и позволил сосредоточить все силы на отражение наполеоновской агрессии».
И в этом случае Д.А. Малышев не только «забыл» воспользоваться
кавычками при прямом цитировании, но и вообще не посчитал необходимым сделать какую-либо отсылку на текст оригинала.
Подобным образом автор поступает и в отношении более ранних исторических произведений известных исследователей. Так, часть текста из
работы А.И. Маркевича «К столетию Отечественной войны. Таврическая
губерния в связи с эпохой 1806–1814 годов»4, в особенности там, где прославленный крымский краевед цитирует документы, закавычена [с. 85–86],
История дипломатии: Сборник / Сост. А.М. Лактионов, 2006. С. 416.
Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию // Тарле Е.В. Сочинения. Т. 7. М., 1959. С. 467.
3
История дипломатии / Под ред. В. П. Потемкина. Т. 1. М., 1941. С. 373.
4
Маркевич А.И. К столетию Отечественной войны. Таврическая губерния в связи с эпохой
1806–1814 годов. Исторический очерк // Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1913. № 49. С. 5–6, 9–10.
1
2
Еще раз о роли Крыма в 1812 году
441
к тому же дана соответствующая ссылка (хотя, конечно же, согласно ГОСТу
оформлять цитаты первоисточников, воспроизведенных по другим текстам, необходимо несколько иначе: «Цит. по: …»1). Прямые же цитаты самого А. И. Маркевича Д.А. Малышевым игнорируются, хотя они составляют весомую долю в данной части статьи. Таким образом, создается впечатление самостоятельного переработанного сжатого пересказа отрывка
старой статьи, чего на самом деле нет. В другой части текста применяется
такая же сомнительная методика, но ссылки на А.И. Маркевича отсутствуют вовсе [с. 86–87]2.
Также стоит обратить внимание на порой неверное истолкование
Д.А. Малышевым смысла текстов других исследователей. Например,
парафраз одного эпизода из статьи того же А.И. Маркевича, выглядит
у него следующим образом: «Император Александр I разрешил сформировать четыре конных крымско-татарских полка, причем офицерами в этих полках должны были быть русские (сказывался фактор
недоверия). Кроме того, скоро таврическому губернатору возразили,
что если 2–3 тысячи татар и будут служить России, а 60–70 тысяч, населяющих полуостров – нет, то это мало спасёт положение
в случае войны. Также губернатором поднимался вопрос о формировании лейб-мурзинской сотни» (выделено мной. – Д.К.) [с. 85–86].
В оригинале у А.И. Маркевича мы находим несколько иную информацию о возражениях специально созданного Комитета в составе военного министра С.К. Вязьмитинова, министра внутренних дел А.Б. Куракина и генерала от инфантерии А.С. Феньша (Феньшоу) на предложение
императора создать крымско-татарские полки по образцу Литовского
татарского полка (то есть укомплектованными по национальному признаку), но с российскими офицерами. По мнению членов Комитета,
формирование полков в количестве 2–3 тыс. крымских татар («из массы
их в 60–70 тыс. человек») и использование их в качестве аманатов, вряд
ли могло обеспечить «тишину в крае». Поэтому более целесообразным,
по их мнению, представлялось формирование крымско-татарской дворянской гвардии («лейб-мурзинская сотня») по образцу лейб-казачьей
Уральской сотни, с целью привлечения представителей наиболее влиятельных и авторитетных крымско-татарских родов к придворной службе в Санкт-Петербурге с дальнейшей их культурной адаптацией3.
ГОСТ Р 7.0.5. – 2008. Система стандартов по информации, библиотечному и издательскому делу. Библиографическая ссылка. Общие требования и правила составления. Издание
официальное. С. 3. П. 4.12.
2
Ср.: Маркевич А.И. Указ. соч. С. 14–15, 16–17.
3
Там же. С. 10–11.
1
442
Д.В. Конкин
Таким образом, в тексте А.И. Маркевича ни о каких проектах о поголовном привлечении на службу в российскую армию 60–70 тысяч
крымских татар, как это можно понять из статьи Д.А. Малышева, речи
не велось. Это просто было невозможно, так как 60–70 тысяч – это, очевидно, общее число мужского населения Крыма вместе с детьми и стариками в начале XIX в. И, находясь в здравом уме, члены Комитета таких планов вынашивать никак не могли. Таким образом, современный
читатель вводится в заблуждение в отношении планов российского правительства.
При написании статьи были использованы и электронные информационные ресурсы, например, «Википедия», что, собственно, не возбраняется, если только делать соответствующие корректные ссылки. Однако
в нашем случае автор данным требованием пренебрег.
Так, полновесный абзац на с. 86 поразительным образом слово в
слово воспроизводит текст из известного интеренет-портала1, конечная же ссылка указана другая: Муфтийзаде И. «Очерк военной службы
крымских татар с 1783 по 1899 год» и т.д.2. Понятно, что при особом
желании на шести страницах по указанной ссылке можно найти информацию, содержащуюся в одном абзаце у Д.А. Малышева. Что, собственно, и сделал автор «Википедии», затем выложив свою версию в
Интернете на всеобщее обозрение. Но автор «Википедии» – это не
Д.А. Малышев, и «Википедия» – это не научное издание. И уж кандидату наук следовало бы хотя бы самостоятельно переработать шесть
страниц из И. Муфтийзаде и изложить их содержание своими словами,
а не дословно заимствовать из полезного, но не всегда надежного ресурса.
Возможно, в этом случае не вкрались бы в научную публикацию явные ляпы из «Википедии», которых, естественно, нет у И. Муфтийзаде.
Например, и в электронной энциклопедии, и у Д.А. Малышева [с. 86]
сказано, что крымские татары называли служащих в составе российских дивизионов соплеменников удивительным термином «бесилии»
(разумеется, речь идет о «бешлеях», «бешлейских крымскотатарских
полках»). Но при тщательном поиске у И. Муфтийзаде о загадочных
«бесилиях» (равно как и о «бешлеях») ничего не найти. Поиск источниКрымский конный полк [Электронный ресурс] // Википедия: [сайт]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%F0%FB%EC%F1%EA%E8%E9_%EA%EE%ED%ED%FB%E9_%EF
%EE%EB%EA (дата обращения: 28.10.1014); см. также: Крымский конный полк [Электронный ресурс] // Крымология: [сайт]. URL: http://krymology.info/index.php/Крымский_
конный_полк (дата обращения: 28.10.2014).
2
Муфтийзаде И. Очерк военной службы крымских татар с 1783 по 1889 год // Известия
Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1899. № 30. С. 1–24.
1
Еще раз о роли Крыма в 1812 году
443
ка информации «Википедии» приводит нас, помимо работы И. Муфтийзаде, к статье крымского историка М.В. Масаева «Таврические татарские дивизионы конного войска: краткий очерк истории (1784–1796 гг.)»,
где крымско-татарские военные названы корректно «бешлеи», и где
приводится более полная информация о количестве, составе этих воинских формирований1. Как видно, Д.А. Малышев просто скопировал
текст из интернет-энциклопедии и даже не пытался найти или проверить источники некорректного обобщения.
Впрочем, подобные неточности и ляпы еще не раз встречаются в тексте статьи, что может указывать на недостаточную осведомленность автора о месте и времени описываемых исторических событий.
Так, вслед за А.И. Маркевичем2, Д.А. Малышев сообщает, что в состав формировавшихся крымско-татарских полков входили и «киргизы» [с. 87]. Очевидно, что в отношении данного факта необходим комментарий. Здравый смысл и современные представления об этнической географии подсказывают, что участие в формировании крымских
полков киргизов было бы по меньшей мере странным. На самом деле
необходимо учитывать разницу в использовании исследователями этнонимов в конце XIX в. и в историографии нашего времени. В царские
времена в научной литературе термин «киргизы» соответствовал современному «казахи»3, чья служба в составе крымско-татарских полков была более вероятна и приемлема, так как первые казахские жузы
присоединились к Российской империи еще в первой половине
XVIII в.4, в то время как собственно киргизы стали переходить в российское подданство только с середины XIX в.5 Отмечать и исправлять
подобные анахронизмы – прямая обязанность профессионального
историка.
Незакавыченными оказались цитаты и из другой статьи М.В. Масаева: «Крымскотатарские формирования в войнах против наполеоновской Франции»6. Вот еще одна сравнительная таблица для подтверждения:
1
Масаев М.В. Таврические татарские дивизионы конного войска: краткий очерк истории
(1784–1796 гг.) // Культура народов Причерноморья. Научный журнал. Симферополь, 1998.
№ 3. С. 359–361.
2
Маркевич А.И. Указ соч. С. 14.
3
См.: Ромодин В. Предисловие к кн.: Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1. С. 15.
4
См.: Центральная Азия в составе Российской империи. М., 2008. С. 36–39; Бекмаханов Е.Б. Присоединение Казахстана к России. М., 1957. С. 122–123.
5
Центральная Азия в составе Российской империи. С. 44–46.
6
Масаев М.В. Крымскотатарские формирования в войнах против наполеоновской Франции
// Культура народов Причерноморья. Научный журнал. Симферополь, 1999. № 6. С. 154–159
444
Д.В. Конкин
Масаев М.В.
Малышев Д.А.
С. 155: «21 мая 1808 года Симферопольский
конно-татарский полк выступил из Симферополя, 13 сентября прибыл в Вильно и был
расположен с казачьей бригадой генерала
Иловайского 4-го на прусской границе в пятиверстовом расстоянии. Штаб-квартирой
полка было местечко Юрбург.
31 мая из Перекопа выступил Перекопский полк, 22 августа он прибыл в Гродно
и расположился кордонами в Белостокской
области, начиная от селения Каменки до
Кринички. Штаб-квартира была в местечке
Гониондзы…
30 мая 1809 года из Перекопа выступил Евпаторийский конно-татарский полк, а 1 июня –
Феодосийский, и оба были направлены в
г. Махновку Киевской губернии, куда прибыли 16 июля и были расположены на границе
Киевской и Житомирской губерний»
С. 87: «21 мая 1808 года Симферопольский
конно-татарский полк выступил из Симферополя, 13 сентября прибыл в Вильно и был
расположен с казачьей бригадой генерала
Иловайского на прусской границе в пятиверстовом расстоянии. Штаб-квартирой
полка было местечко Юрбург.
31 мая из Перекопа выступил Перекопский полк, 22 августа он прибыл в Гродно
и расположился кордонами в Белостокской
области, начиная от селения Каменки до
Кринички. Штаб-квартира была в местечке
Гониондзы.
30 мая 1809 года из Перекопа выступил
Евпаторийский конно-татарский полк,
а 1 июня – Феодосийский, и оба были направлены в г. Махновку Киевской губернии,
куда прибыли 16 июля и были расположены
на границе Киевской и Житомирской губерний»
Такое свободное отношение к оформлению прямых цитат по меньшей мере удивительно для научной публикации. При этом необходимо
учесть, что сам М.С. Масаев близко к тексту цитировал вышеупомянутую работу И. Муфтийзаде1. Таким образом, это вторичная ссылка.
В целом данная статья М.С. Масаева стала основой остальной части
работы Д.А. Малышева. Используя прямые цитаты из этого текста и не
ставя кавычек, Д.А. Малышев по своему усмотрению иногда все же ссылается на работу М.С. Масаева [с. 89, ссылка 19], иногда просто меняет
ссылки на те, которые указаны у М.С. Масаева, при этом по-прежнему
слово в слово копируя оригинал его статьи [с. 90, ссылки 21, 22], а порой
вовсе игнорирует какие-либо отсылки на текст оригинала [с. 90–912].
Убедиться в этом достаточно легко, так как электронная версия обширно
цитируемой статьи размещена в свободном доступе в Интернете3.
Такой подход в подготовке научной публикации нивелирует значение немногочисленных цитат из архивных документов, которые встречаются в рассматриваемом тексте. Широкое применение некорректных заимствований из чужих исследований заставляет задуматься об
Муфтийзаде И. Указ. соч. С. 9.
Ср.: Масаев М. С. Крымскотатарские формирования в войнах против наполеоновской
Франции. С. 156–157.
3
См.: Культура народов Причерноморья. Научный журнал. Т. 6. URL: http://elib.crimea.edu/
index.php?option=com_content&task=view&id=74 (дата обращения: 28.10.2014)
1
2
Еще раз о роли Крыма в 1812 году
445
аутентичности и оригинальности используемых в статье архивных источников.
Таким образом, рецензируемая статья в значительной степени является компиляцией. Автор намеренно вводит читателей в заблуждение по
поводу степени самостоятельности предпринятого исследования. А отсутствие кавычек при прямом цитировании чужих текстов является просто недопустимой практикой в научных публикациях. Несмотря на свой
небольшой объем (менее 0,5 авторских листов), статья Д.А. Малышева
изобилует незакавыченными цитатами, безадресными парафразами и
другого рода неточностями, что, конечно же, сильно снижает ее научную
ценность. Остается пожелать автору в дальнейшем более ответственно
относиться к своей работе, с тем, чтобы интерпретация известных исторических сюжетов, введение в оборот новых интересных источников по
истории Крыма, России, Франции не омрачались некачественным научным «обрамлением» при их публикации.
Список литературы
Бекмаханов Е.Б. Присоединение Казахстана к России. М., 1957. [Bekmahanov
E.B. Prisoedinenie Kazahstana k Rossii. M., 1957].
Большой толковый словарь русского языка / Сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов.
Спб., 2000. [Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka / Sost. i gl. red. S.A. Kuznecov.
Spb., 2000].
История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1999. [Istorija vneshnej
politiki Rossii. Pervaja polovina XIX veka (Ot vojn Rossii protiv Napoleona do
Parizhskogo mira 1856 g.). M., 1999].
История дипломатии / Под ред. В.П. Потемкина. Т. 1. М., 1941. [Istorija
diplomatii / Pod red. V.P. Potemkina. T. 1. M., 1941].
История дипломатии: Сб. / Сост. А.М. Лактионов. 2006. [Istorija diplomatii:
Sbornik / Sost. A.M. Laktionov. 2006].
Крымский конный полк [Электронный ресурс] // Википедия: [сайт]. URL:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%F0%FB%EC%F1%EA%E8%E9_%EA%EE%E
D%ED%FB%E9_%EF%EE%EB%EA (дата обращения: 28.10.1014) [Krymskij
konnyj polk // Vikipedia: URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%F0%FB%EC%F
1%EA%E8%E9_%EA%EE%ED%ED%FB%E9_%EF%EE%EB%EA].
Крымский конный полк [Электронный ресурс] // Крымология: [сайт]. URL:
http://krymology.info/index.php/Крымский_конный_полк (дата обращения: 28.10.2014)
[Krymskij konnyj polk // Krymologija: URL: http://krymology.info/index.php/Крымский_конный_полк].
446
Д.В. Конкин
Малышев Д.А. Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года //
Французский ежегодник 2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы,
память. М., 2013. [Malyshev D.A. Krym nakanune i vo vremja Otechestvennoj vojny
1812 goda // Francuzskij ezhegodnik 2013. «Russkaja kampanija» Napoleona:
sobytija, obrazy, pamjat’ / Pod red. A.V. Chudinova. M., 2013].
Маркевич А.И. К столетию Отечественной войны. Таврическая губерния в
связи с эпохой 1806-1814 годов. Исторический очерк // Известия Таврической
ученой архивной комиссии. Симферополь, 1913. № 49. [Markevich A.I. K stoletiju
Otechestvennoj vojny. Tavricheskaja gubernija v svjazi s jepohoj 1806–1814 godov.
Istoricheskij ocherk // Izvestija Tavricheskoj uchenoj arhivnoj komissii. Simferopol’,
1913. № 49].
Муфтийзаде И. Очерк военной службы крымских татар с 1783 по 1889 год //
Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1899. № 30.
[Muftijzade I. Ocherk voennoj sluzhby krymskih tatar s 1783 po 1889 god // Izvestija
Tavricheskoj uchenoj arhivnoj komissii. Simferopol’, 1899. № 30].
Масаев М.В. Таврические татарские дивизионы конного войска: краткий очерк
истории (1784–1796 гг.) // Культура народов Причерноморья. Научный журнал.
Симферополь, 1998. № 3. [Masaev M.V. Tavricheskie tatarskie diviziony konnogo
vojska: kratkij ocherk istorii (1784–1796 gg.) // Kul’tura narodov Prichernomor’ja.
Nauchnyj zhurnal. Simferopol’, 1998. № 3].
Масаев М.В. Крымскотатарские формирования в войнах против наполеоновской Франции // Культура народов Причерноморья. Научный журнал. Симферополь, 1999. № 6. [Masaev M.V. Krymskotatarskie formirovanija v vojnah protiv
napoleonovskoj Francii // Kul’tura narodov Prichernomor’ja. Nauchnyj zhurnal.
Simferopol’, 1999. № 6].
Ромодин В. Предисловие к кн.: Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1.
[Romodin V. Predislovie k kn.: Bartol’d V.V. Sochinenija. M., 1963. T. 2. Part 1].
Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию // В кн.: Тарле Е.В. Сочинения.
Т. 7. М., 1959. [Tarle E.V. Nashestvie Napoleona na Rossiju // V kn.: Tarle E.V.
Sochinenija. T. 7. M., 1959].
Центральная Азия в составе Российской империи. М., 2008. [Central’naja
Azija v sostave Rossijskoj imperii. M., 2008].
ИСТОРИЯ ФРАНЦИИ
Указатель литературы на русском языке за 2013 г.
Ю.П. Крылова
Источники
Арбо Т. Оркезография. Трактат об искусстве танца Франции XVI века / Пер.
Н.В. Юдалевич СПб., 2013. 256 с.
Войны наполеоновской Франции: альбом из пятидесяти двух изображений сражений, ста портретов маршалов, генералов и наиболее знаменитых особ эпохи, а
также портрет Наполеона I, с добавлением факсимиле его подписи: коллекция гравюр с картин мастера исторической живописи художника Карла Верне / Текст: А.
Иванов; вступ. ст.: А. Бринцева. М.: Кучково поле, Мастерская Зарубина, 2013. 126 с.
Городские костюмы Франции XIII–XVI веков. Литографии Ф.-С. Дельпека /
Ред.-сост. А. Пантилеева, авт. текста: М. Мартиросова. М., 2013. 192 с.
Городские костюмы Франции XVII–XIX веков Литографии Ф.-С. Дельпека /
Ред.-сост. А. Пантилеева, авт. текста М. Мартиросова. М., 2013. 166 с.
Документы по истории Франции середины XVI века: преддверие Религиозных войн (1559–1560) / Публ. Т.П. Вороновой и Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской (Общ. ред., вст. слово, прим. В.В.Шишкина) // Приложение к журналу
«Средние века». Вып.7. М.: ИВИ РАН, 2013. 328 с.
Любецкий С.М. Москва в 1812 году. Занятие Москвы французами. Тогдашний
вид Москвы. Пребывание французов в Москве. Пожар Москвы. Выступление
французов из Москвы. Бегство Наполеона I / Предисл., ред., коммент., указ.:
В.М. Бокова. М.: ГПИБ, 2013. 337 с.
Наполеон Бонапарт. Гражданский кодекс: Французский гражданский кодекс
1804 года с позднейшими изменениями до 1939 г. / Пер. с фр. И. Перетерского,
предисл. А. Хорошевского. М.: ЭКСМО, 2013. 476 с.
«Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции / Под ред.
О. Коростелева и М. Шрубы. М.: НЛО, 2013. Т. 3. 1016 с.
Общие работы
Березин В.В. Музыканты королей Франции. М.: Современная музыка, 2013.
384 с.
Всемирная история. В 6 т. Т. 3: Мир в раннее Новое время / Отв. ред. В.А. Ведюшкин, М.А. Юсим. М.: Наука, 2013. 854 с.
Всемирная история. В 6 т. Т 4: Мир в XVIII веке / Отв. ред. С.Я.Карп. М.: Наука, 2013. 792 с.
Гордон А.В. Историческая традиция Франции. М.: Контент-Пресс, 2013. 368 с.
Как мы пишем историю? Penser l’histoire / Отв. ред. Г. Гаррета, Г. Дюфо, Л.
Пименова. М.: РОССПЭН, 2013. 456 с.
Дельнов А.А.Франция: большой исторический путеводитель. М.: Алгоритм,
2013. 856 с.
448
История Франции
Мильчина В.А. Париж в 1814–1848 годах : повседневная жизнь. М.: НЛО,
2013. 944 с.
Россия – Франция. Государственная конфессиональная и миграционная политика: исторический опыт, правовое регулирование и практика реализации: материалы Межд. науч. конф. Оренбург, 28 мая 2012 года. Оренбург, 2013. 148 с.
Россия и франкоязычный мир в диалоге искусств: литература, живопись, театр, кинематограф. Материалы круглого стола 17 декабря 2012 года: к Году русского языка и литературы во Франции, а также французского языка и литературы
в России: к 80-летию Российского института культурологи / Сост.: К.Э. Разлогов
и др. Королев, 2013. 127 с.
Средние века и ранее Новое время
Асейнов Р.М., Носова Е.И. Филипп де Коммин и галеас «Нотр-Дам СентМари»: два документа из коллекции Н.П. Лихачева // СВ. Вып. 74 (3–4). М., 2013.
С. 428–461.
Батурин А.П. Власть и подданные: проблема взаимодействия в сочинениях
французских политических писателей XVI в. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2013. № 2–3 (54). С. 16–21.
Баязитова Г.И., Митюрёва Д.С. Идея патриархальной власти во французской и английской политико-правовой мысли раннего Нового времени // Вестник Тюменского государственного университета. 2013. № 2. С. 61–66.
Васильева Т.Ю. Институт королевской власти в «Установлениях» Людовика IX Святого // 63-я Международная студенческая научно-техническая конференция, Астрахан. гос. техн. ун-т. 15–19 апреля 2013 г.: Тезисы докладов / Под общ.
ред. Н.Т. Берберовой, А.В. Котельникова. Астрахань: Изд-во АГТУ, 2013. С. 26–28.
Васильева Т.Ю. Людовик IX – король-христианин и крестоносец (по воспоминаниям Жана де Жуанвиля) // Актуальные проблемы отечественной и зарубежной истории в работах молодых исследователей: Сб. мат. / Под ред. И.В. Зозули. Вып. IV. Ставрополь: Изд-во СКФУ, 2013. С. 87–92.
Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины, история мифа / Пер. М.
Некрасова, В. Шишкина. СПб: Евразия, 2013. 528 с.
Зайцева Т.И. Наследие властно-политических традиций эпохи Средневековья во Франции и Германии в начале раннего Нового Времени // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 368. С. 76–81.
Карпов К.В., Ковалевская С.В., Лебедев С.Н, Пожидаева А.В., Сидоров А.И.
Каролингское возрождение // Православная энциклопедия. М., 2013. Т. 31.
С. 280–298.
Кириллова Е.Н. «Пошлины» и «обычаи»: о термине «кутюмы» в парижской
«Книге ремёсел» // СВ. Вып. 74 (1-2). 2013. С. 199–235.
Кириллова Е.Н. Торговые пошлины в Париже XIII в. // Восточная Европа в
древности и средневековье. Экономические основы формирования государства в
древности и средневековье. XXV Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто и памяти чл.-корр. АН СССР А.П. Новосельцева. Москва, 17–19 апреля 2013 г.
Материалы конференции. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 126–127.
Колпаков М.Ю. История и власть во Франции в эпоху Филиппа IV Красивого
// Метаморфозы истории. Псков, 2013. № 4. С. 182–200.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
449
Крылова Ю.П. Выразить себя в словах: французский придворный Риго д`Урей
и его фрески (кон. XV – нач. XVI в.) // ЭНОЖ «История». Событие-образ-реконструкция. Историко-художественные тексты как основа исторической реконструкции. Вып. 6 (22). М., 2013 http://www.history.jes.su/s207987840000598-6-1.
Крылова Ю.П. Книги французского придворного Риго д`Урейя. (О реконструкции частной библиотеки позднего Средневековья). // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. 32. СПб: Дмитрий Буланин, 2013. С. 226–241.
Крылова Ю.П. «Нынче всякий упражняется в злословии». Французские поучительные трактаты XV в. и историческая реконструкция // ЭНОЖ «История».
Событие-образ-реконструкция. Историко-художественные тексты как основа
исторической реконструкции. Вып. 6 (22). М., 2013. http://www.history.jes.su/
s207987840000589-6-1.
Крылова Ю.П. «Противоречивый» Жан де Ланнуа: взгляд со стороны и саморепрезентация // Ретроспективная информация источников: образы и реальность. М.: ИВИ РАН, 2013. С.116–132.
Кузьмина М.В. Междисциплинарный характер исторической науки (на примере французских нарративных источников XIV–XV вв.) // Проблемы исторического познания. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 219–231.
Кузьмина М.В. Образ короля и королевской семьи в представлениях французских авторов XIV–XV вв. // Сборник материалов международной научной конференции «К 400-летию Дома Романовых. Монархии и династии в истории Европы и России. Four centuries of Romanov Dynasty. Monarchies and Dynasties in
Europe and in Russia». СПб., 2013. Ч. 1. С. 215–224.
Лысенко О. Л. Кутюмы Бовези в системе источников права средневековой
Франции XIII в. // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. №1.
Февраль. 2013. С. 62–86.
Мартышева Л.Ю. Снятие отлучения с Генриха IV Бурбона в 1595 году // СВ.
№ 74 (1-2). М., 2013. С. 124-159.
Маршандис А., Дюмон Д. Рукопись FR. F. V. XIV, 8 из Российской Национальной библиотеки Санкт-Петербурга: литературный и исторический анализ //
Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 3: Филология. 2013. № 33 (3). С. 33–51.
Некрасова И.А. Сценическая практика парижского братства Страстей Господних в первой половине XVI столетия // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 15: Искусствоведение. 2013. Т. 2. С. 71–84.
Нуждина Е.В. Костяные ларцы в светском декоративно-прикладном искусстве
Франции XIV века: стилевая типология и заказчик // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2013. № 16. С. 163–185.
Окунева О.В. Католические и протестантские авторы XVI в. о первой французской колонии в Бразилии // Ретроспективная информация источников: образы
и реальность / Под ред. И.Н. Данилевского и О.И. Тогоевой. М.: ИВИ РАН, 2013.
С. 179–200.
Окунева О.В. Французские свидетельства о путешествиях в Бразилию середины XVI в.: авторские стратегии // ЭНОЖ «История». Событие-образ-реконструкция. Историко-художественные тексты как основа исторической реконструкции. Вып. 6(22). М., 2013. http://www.history.jes.su/s207987840000595-3-1.
450
История Франции
Поло де Болье М.А. Средневековая Франция / пер. с фр. Н.И. Озерской.
(2-е изд.). М.: Вече, 2013. 382 с.
Польская С.А. Les armoires сокровищницы аббатства Сен-Дени в описи 1666 г.
// Культура, наука, образование: проблемы и перспективы: Материалы II Всероссийской научно-практической конференции (г. Нижневартовск, 8 февраля 2013
года) / Отв. ред. А.В. Коричко. Ч. I. История идей и история общества. Проблемы
всеобщей истории. Нижневартовск: Изд-во Нижневарт. гос. ун-та, 2013. С. 112–116.
Польская С.А. Ordines Хинкмара Реймского: теория наследственного
права и практика королевских посвящений // Общество. Гендер. История:
Сб. ст. и тез. докладов III Всероссийской научной конференции. Июнь
2013 г. / Под ред. Д.А. Будюкина, Э.В. Овчинниковой. Липецк: Изд-во «Гравис», 2013. С. 46–53.
Польская С.А. Влияние ordo Майнца на теорию и практику инаугурационного церемониала французской монархии // Германия на перекрестках европейской
истории: Материалы межрегиональной научной конференции Ставропольского
отделения Ассоциации европейских исследований (23 мая 2013 г. Ставрополь) /
Отв. ред. А.А. Аникеев. Ставрополь: Изд-во СКФУ, 2013. 198 с. С. 130–141.
Польская С.А. Монарх перед посвящением: предписания ordo Карла V //
Cursor mundi: человек Античности, Средневековья и Возрождения: научный
альманах, посвященный проблемам исторической антропологии / Отв. ред.
В.М. Тюленев. Иваново: Изд-во Ивановского гос. университета, 2013. Вып. 5.
С. 5–27.
Сивери Ж. Филипп Август. Спб.: Евразия, ИД Клио, 2013. 349 с.
Сидоров А.И. Непрямые дороги к прошлому: Загадки каролингских манускриптов с текстом «Эпитомы Помпея Трога» // Ретроспективная информация
источников: образы и реальность / Под ред. О.И. Тогоевой, И.Н. Данилевского.
М.: ИВИ РАН, 2013. С. 7–33.
Сидоров А.И. Карл Великий // Православная энциклопедия. М., 2013.
Т. 31. С. 147–155.
Сидоров А.И. Королев А.А., Ткаченко А.А. Каролинги: История династии.
Франкское государство при Каролингах (Общественные отношения. Государство и власть). Церковная политика. Литургическая реформа. Монастырская реформа // Православная энциклопедия. М., 2013. Т. 31. С. 262–280.
Тогоева О.И. Почему не сгорело сердце Жанны д’Арк? // Ретроспективная
информация источников: образы и реальность. Сб. ст. / Отв. ред. О.И. Тогоева,
И.Н. Данилевский. М., 2013. С. 133–149.
Тогоева О.И. Жизнь как чудо. Стилистические особенности первых хроник о
Жанне д’Арк // ЭНОЖ «История». Событие-образ-реконструкция. Историко-художественные тексты как основа исторической реконструкции. Вып. № 6(22).
М., 2013. http://www.history.jes.su/s207987840000591-9-1.
Тогоева О.И. Жанна д’Арк и Людовик XI: особенности гуманистического
дискурса в Rosier des guerres // ЭНОЖ «История». Событие-образ-реконструкция. Историко-художественные тексты как основа исторической реконструкции. Вып. № 6 (22). М., 2013. http://www.history.jes.su/s207987840000606-5-1.
Уваров П.Ю. XII столетие и секрет средневекового Запада; «Обретение
форм» // СВ. Вып. 74 (3–4). М.: Наука, 2013. С. 42–59.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
451
Уваров П.Ю. «Ordo advocatorum» в поисках своих героев: Сочинение Антуана Луазеля и забастовка в Парижском парламенте в мае 1602 г. // СВ. Вып. 74
(3-4). М.: Наука, 2013. С. 363–389.
Уваров П.Ю. Проекты преобразований во Франции в период правления Генриха II (1547–1559) // Феномен реформ на Западе и Востоке Европы В XVI-XVIII
вв. СПб., 2013. С. 35–47.
Уваров П.Ю. Франция во второй половине XV–XVI в. // Всемирная история
в 6 т. Т. 2. Мир в Раннее Новое время. М.: Наука, 2013. С. 136–158.
Фурцев Р.В. Французский фактор в политике послов итальянских государств
при дворе Максимилиана I в 1497–1498 гг. // Проблемы истории, филологии,
культуры. М., 2013. № 1(39). С. 75–84.
Хейзинга Й. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и
форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. 5-е изд. СПб.,
Изд-во Ивана Лимбаха, 2013. 768 с.
Цатурова С.К. Кого представлял Парижский парламент? Политические притязания чиновного аппарата французской монархии // Сословное представительство в России в контексте европейской истории, вторая половина XVI – середина
XVII в.: Межд. науч. конф. 7–10 октября 2013. Тез. док. М., 2013. С. 188-191.
Цатурова С.К. Людовик IX Святой – отец правосудия // СВ. Вып. 74 (№3–4).
С. 344–362.
Шишмарев В. Ф. Лирика и лирики позднего Средневековья: очерки по истории поэзии Франции и Прованса (2-е репр. изд.). М.: Либроком, 2013. 564 с.
Эльфонд И.Я. Французская средневековая литература в исторической концепции гуманиста Э. Пакье. // Изв. Саратовского ун-та. Новая серия. Серия История. Международные отношения. Том 13. Вып. 1. 2013. С. 61–66.
Новое и Новейшее время
Арзаканян М.Ц. Андре Мальро и советская творческая интеллигенция в
1930-е годы // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке /
Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ
РАН, 2013. С. 117–126.
Арран Н. Французская женщина в эпоху Директории и Первой империи:
костюмы и аксессуары / Пер. с фр. М.Великановой. М.: Русские витязи, 2013.
129 с.
Арутюнова Ж.М., Линькова Е.В. Великая Французская революция и ее роль в
становлении консервативной традиции в России // Вестник Российского ун-та
дружбы народов. Серия: История России. 2013. № 2. С. 25–34.
Асфатуллин С.Г. Башкиры в боях во Франции в 1814 г. // ВИ. № 2. 2013.
С.142–147.
Афиани В.Ю. Франция в культурной и интеллектуальной жизни СССР в
1950–1960-е гг. // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в
ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 83–100.
Бабакина Е. И. Наполеон Бонапарт и отмена крепостного права в России в
отечественной историографии войны 1812 года // НиНИ. № 3. Июнь. 2013.
С. 139–147.
452
История Франции
Баркова О.Н. Дом моды «Китмир». Великая княгиня Мария Павловна во
Франции // Родина. 2013. № 1. С. 134–136.
Блауберг И.И. Встречи на «тропе философов» (к вопросу о франко-германских философских контактах в XIX в.) // Вопросы философии. 2013. № 8. С. 155165.
Блуменау С. Ф. Политические сочинения кануна Великой Французской революции // НиНИ. № 5. 2013. С. 60–71.
Блуменау С.Ф. Поход на Версаль 5–6 октября 1789 г. и проблема соотношения властей на первом этапе Французской революции // Историческое событие
в современных исторических и историографических практиках. Материалы Всероссийской научной конференции. Брянск, 2013. С. 19–21 .
Блуменау С.Ф. Сочинения Г.-Ж.-Б Тарже о порядке работы Генеральных штатов в 1789 году // Всеобщая история. Современные исследования. Вып. 22.
Брянск, 2013. С.58–65.
Бовыкин Д.Ю. Веронская декларация Людовика XVIII / НиНИ. 2013. № 3.
С. 118–129.
Бовыкин Д.Ю. Дискуссионные проблемы истории Французской революции //
Преподавание истории в школе. 2013. № 10. С. 31–37.
Бовыкин Д.Ю. Мопу // Большая российская энциклопедия. Т. 21. М., 2013.
С. 84–85.
Бовыкин Д.Ю. Мунье // Большая российская энциклопедия. Т. 21. М., 2013.
С. 445.
Бовыкин Д.Ю. Неккер // Большая российская энциклопедия. Т. 22. М., 2013.
С. 322–323.
Бовыкин Д.Ю. От Старого порядка к новому // Всемирная история. Т. 4. Мир
в XVIII веке. М., 2013. С. 655–663.
Бовыкин Д.Ю. Революция и контрреволюция // Всемирная история. Т. 4. Мир
в XVIII веке. М., 2013. С. 678–693.
Бодров А.В. Повседневность франко-германской границы после 1871 года:
случай Раон-сюр-Плен // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных
наук. 2013. Октябрь. № 10 (57). C. 70–74.
Бодров А.В. Формирование системы военно-технического сотрудничества
России и Франции в 1915 г. // Великая война 1914-1918: Альманах Российской
ассоциации историков Первой мировой войны: Вып. 3. М.: МБА, Квадрига, 2013.
С. 42–48.
Бодров А.В. Французский реваншизм в 1871–1914 гг.: мифы и реальность //
Материалы Международного молодежного научного форума «Ломоносов-2013»
/ Отв. ред. А.И. Андреев, А.В. Андриянов, Е.А. Антипов, М.В. Чистякова. [Электронный ресурс]. М.: МАКС Пресс, 2013.
Бородкина Н.В. Франция – Алжир: от политической риторики к политическим действиям: (конец XX – начало XXI в.) // Азия и Африка сегодня. № 6(671).
2013. С. 30–35.
Борщ Е.В. Со-творение одного искусства: французская книжная гравюра
XVIII века: Екатеринбург: Архитектон, 2013. 249 с.
Букреева Е.М. «Король карикатуры» и художник военного костюма Caran
d`Ache // Золотая палитра. Художественный журнал. М., 2013. № 1(8). С. 72–79.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
453
Булгакова Е.Ю. К истокам отечественной истории искусства и научной реставрации: труды Э.-Э. Виолле-ле-Дюка в прочтении российского ученого сообщества во второй половине XIX столетия // Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан,
В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 197–215.
Бэйда О.И. Французский легион на службе Гитлеру. 1941–1944 гг. М.: Вече,
2013. 333 с.
Васькин А.А. Несколько слов в защиту князя Петра Шаликова и его «Исторических известий о пребывании в Москве французов»: О забытом произведении русской литературы двухсотлетней давности // Литературная учеба: Литературно-критический журнал. № 3. Июнь. 2013. С. 180–192.
Великанова М.К. К вопросу о национализме Ш. Пеги // Вестник СанктПетербургского университета. Серия 9: Филология. Востоковедение. Журналистика. 2013. № 3. С. 32–37.
Вершинин А.А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету // НиНИ. № 4.
Июль–август. 2013. С. 133–158.
Виноградов П.В. Русско-французское военно-экономическое сотрудничество
в годы Первой мировой войны // Европейский журнал социальных наук. 2013.
№ 7. С. 414–421.
Власов C.В. Жан Флери, лектор французского языка и французской литературы в Санкт-Петербургском университете (1872–1894 гг.) // Французы в
научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013.
С. 50–64.
Волчкова М.А. Технологии французской фотографии – российским ученым.
О фотографиях из личного фонда академика С.И. Вавилова и методах их реставрации // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под
ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 336–338.
Воронин В. Е. «Недаром помнит вся Россия...»: феномен Бородина в историческом сознании русских и французов: (по следам 200-летнего юбилея) // Ключевские чтения-2012. Российская государственность и освободительные войны:
материалы Всероссийской научной конференции: сборник научных трудов / Отв.
ред. В.Е. Воронин. Т. 1. М.: Спутник+, 2013. С. 184–267.
Ганцева Н.Н. Мебельное искусство Франции XVII–XVIII вв. как отражение
эстетического сознания эпохи // Труды исторического факультета СанктПетербургского университета. 2013. № 16. С. 93-129.
Герра Р.Ю. Русские художники-эмигранты и искусство книги во Франции
1920–1970 гг. // Литературные знакомства: альманах. 2013. № 1(12). 2013. С. 146–
160.
Гладышев А.В. «Courier de Smyrne»: из истории антирусской пропаганды в
Турции в нач. 1820-х годов // Известия Саратовского университета. Новая серия.
Серия: «История и международные отношения». 2013. Т. 13. Вып. 2. С. 53–61.
Гончарова Т.Н. Жан-Жак Руссо и женщины: парадоксальные отношения //
Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. СПб.: Изд-во СПбГУ,
2013. № 11. С. 54−66.
454
История Франции
Гончарова Т.Н. История французского колониализма: Актуальные проблемы
изучения. Часть I: История колониальных империй Франции: Учебное пособие.
СПб.: Изд-во СПбГУ, 2013. 96 с.
Гончарова Т.Н. Коллекция маршала Сульта и открытие испанского искусства
во Франции // Испанские темы и формы: искусство, культура и общество. Сб.
тез. научн. конф., 26−28 ноября 2013 г. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2013. С. 12−14.
Гордон А.В. Консервативные французские мыслители о царизме: граф де
Местр и маркиз де Кюстин // История в подробностях. 2013. № 11(41). С. 52–59.
Гордон А.В. Россия в истории французской мысли (XVIII–XXI вв.) // Россия
и современный мир. 2013. № 4(81). С. 76–102.
Губина М.В. «Война перьев» в 1812 году // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 194–200. То же в:
ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания»
Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/
s207987840000507-6-1.
Губина М.В. Карл-Евгений Уйфальви (1842–1904 гг.) – географ, этнограф и
лингвист // Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века /
Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 254–272.
Гузевич Д.Ю., Гузевич И.Д. Парижские политехники и создание системы государственной экспертизы в России // Французы в научной и интеллектуальной
жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 171–196.
Дамам Ж.-К. Орлы зимой. Русская кампания 1812 года./ Пер. М. Некрасова,
И. Эгипти. СПб.: Евразия, 2013.
Данилова O.С. Жюль Легра: новые штрихи к портрету (по материалам личного фонда) // Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века /
Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 26–49.
Данилова О.С. Альбер Грасьё и его миссии в Россию (1917–1919 гг.): военный дипломат или католический интеллектуал? // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 243–261.
Данилова О.С. Воспоминания французского капеллана о Сибири (1918–1919
г.) // Известия Иркутского государственного университета. Серия «Политология.
Религиоведение». 2013. № 2 (11). Ч. 2. С. 15 - 28.
Данилова О.С. Гюстав Морель: жизнь и смерть во имя единства Церквей //
Новейшая история России / Modern history of Russia. 2013. № 1. С. 81–93.
Даценко П. А. Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих
Великой армии // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 247–271. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера:
Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000531-3-1.
Делон М. Искусство жить Либертена. Французская либертинская проза XVIII
века: Кребийон-сын, Жан-Франсуа Бастид, Виван Денон, Оноре Мирабо, принц
де Линь и др. / Пер. с фр. и послесл. Е. Дмитриевой и др. М.: НЛО, 2013. 886 с.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
455
Доббин Ф. Формирование промышленной политики. Соединенные Штаты,
Великобритания и Франция в период становления железнодорожной отрасли /
Пер. с англ. Е. Головлянициной. М.: Изд-во ГУ ВШЭ, 2013. 366 с.
Дуров В.А. Русские боевые награды за отличия в сражениях с наполеоновской Францией: (1805–1814 гг.). М.: Достоинство, 2013. 158 с.
Евдокимова Н.П. Просветы и тупики во франко-германских отношениях середины 1920-х годов: Туари. 17 сентября 1926 года // Труды кафедры истории
Нового и новейшего времени. № 11. СПб, 2013. С.106–123.
Жобер В., де Мо Л. Аббат Шалей, бывший заключенный и переводчик советского писателя Анатолия Кузнецова. // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре,
О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 186–190.
Жучков К.Б. Русско-французское противостояние в конце 1812 – начале 1813
гг.: проблемно-историографический очерк. М.: Новый хронограф, 2013. 203 с.
Заборов П.Р. К истории журнала «Revue étrangère» // Французы в научной и
интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 114–121.
Заграничным походам русской армии 200 лет // Родина. № 11. 2013.
Зайцева Т.И. Женская правящая элита Франции и Германии в первой половине XVII в.: гендерные аспекты социальных трансформаций раннего Нового времени // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2013.
№ 7(135). С. 55–58.
Захарченко О.Н. Парижская богема как социальное явление // Материалы
Международного молодежного научного форума «Ломоносов-2013» / Отв. ред.
А.И. Андреев, А.В. Андриянов, Е.А. Антипов, К.К. Андреев, М.В. Чистякова. М.:
МАКС Пресс, 2013. С. 56–57.
Захарченко О.Н. Богемный образ жизни: особенности повседневности парижских художников в последней трети XIX – начале ХХ вв. // Новый век: история глазами молодых: Межвуз. Сб. науч. т. молодых ученых, аспирантов и студентов / Под. ред. Л.Н. Черновой. Вып. 11. Саратов, 2013. С. 92–97.
Захарчук О.Н. Противоборство наполеоновской и союзных дипломатий во
время Франкфуртских переговоров 1813 г. в российской историографии последнего двадцатилетия // ЭНОЖ «История». Тема: Россия, Европа и Наполеоновские
войны. М., 2013. № 1(17). http://mes.igh.ru/s207987840000007-6-2.
Земцов В.Н. Аббат А. Сюрюг: портрет педагога-иезуита конца XVIII – начала
XIX вв. // Педагогическое образование в России. 2013. № 3. С. 158–164.
Земцов В.Н. Бородинское сражение в малоизвестных рапортах генералов
Великой армии // «Сей день пребудет вечным памятником…» Бородино 1812–
2012: Материалы междун. науч. конф., 3–7 сентября 2012 г. Можайск, 2013.
С. 211–224.
Земцов В.Н. Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах, или
История о том, как русские дважды наступили на одни и те же грабли // ФЕ2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 101–114. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013.
№ 4(20). http://www.history.jes.su/s207987840000504-3-1.
456
История Франции
Земцов В.Н. Ж.-Ш. Ланглуа и его панорама «Битва при Москве-реке» //Электронный научно-образовательный журнал История. 2013. № 1(17).
Земцов В.Н. Панорама Ф.А. Рубо «Бородинская битва»: история одного национального мифа // 1812. «Освобождение России от нашествия неприятельского»:
Уроки истории и вызовы современности. М.: РИСИ, 2013. С. 53–70.
Зозая Монтес М. Враг и граница: изменения образа «Другого» // ФЕ-2013.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013.
С. 115–126. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20).
http://mes.igh.ru/s207987840000502-1-1.
Ивонина Л. Спутники Марса. Принц Конде и маршал Тюренн. М., 2013. 234 с.
Ивченко Л.Л. Наполеон глазами офицеров русской армии // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013.
С. 201–223. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20).
http://mes.igh.ru/s207987840000505-4-1.
Игнатченко И.В. Несистемная оппозиция во Франции в 30-е гг. XIX века //
ВИ. 2013. № 7. С. 130-143.
Ильина И.Н. Коммунистическая академия ЦИК СССР и французская наука в
1920–1930-х гг. // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ
веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 23–30.
Иодко О.В. Мари-Фелисите Броссе в русском востоковедении XIX века //
Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред.
А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 292–305.
Козлов Д.Ю. К вопросу об организации и результатах военно-морского сотрудничества России с Францией и Великобританией накануне Первой мировой войны
(1911–1914) // Великая война, 1914–1918. М.: МБА, Квадрига, 2013. Вып. 2. С. 5–17.
Колокольчиков Н. Н. Французская энциклопедия. Хроника времен Пятой Республики. СПб.: Алетейя, 2013. 231 с.
Колотилова Н.Н. Из истории научных связей с Францией в области микробиологии (1920–1930-е гг.) // Французы в научной и интеллектуальной жизни
СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 191–221.
Кондаков Д.А. Г.А. Фабр – неизвестный франко-русский компаративист //
Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред.
А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 65–75.
Короткова М.В. Французы и русские как образы «чужих» и «своих» в карикатуре Отечественной войны 1812 г. // Ключевские чтения-2012. Российская государственность и освободительные войны. Материалы Всерос. науч. конф.: сб.
науч. т. / Отв. ред. В.Е. Воронин. М.: Спутник+, 2013. Т. 1. С. 155–159.
Костромина Н.Г. Франко-германские отношения в 1933–1939 гг.: этапы политической трансформации // Вестник Кемеровского государственного университета. 2013. № 2–3(54). С. 85–89.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
457
Костюк Р.В. Французские левые о латиноамериканском эксперименте «Социализм XXI века» // Латинская Америка. 2013. № 2. С. 33–42.
Косырева Е.В. Французы в научной жизни России XX в. в документальных
публикациях Архива РАН // Французы в научной и интеллектуальной жизни
СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 12–16.
Кочукова О.В. Из опыта осмысления истории Франции XVIII в. в контексте
общественных дискуссий в России середины XIX в. (русские отклики на сочинение А. Токвиля) // Известия Самарского научного центра Российской академии
наук. 2013. Т. 15. № 5–1. С. 19–23.
Краева Т.В. Уральский жребий Тибо-Бриньолей: семья горных инженеров в
условиях тоталитаризма // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР
в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой.
М.: ИВИ РАН, 2013. С. 293–200.
Краснокутская М. А. Ювелирные украшения ар деко во Франции: контекст,
специфика, мастера. М.: Буки Веди, 2013. 118 с.
Кривицкая Е. Музыка Франции. Век двадцатый. Эстетика, стиль, жанр. М.,
2013. 334 с.
Кросби-Арнольд М. Была ли война 1812 года связана с экономикой? О причинах похода Наполеона на Россию // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона:
события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 33–60. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000527-8-1.
Кулинарное наследие бретонцев Франции: традиции и символы // Этнографическое обозрение. № 2. Апрель. 2013. С. 149–167.
Куцева Е.А. Аристократия и государственное управление во Франции в
XVIII в. // Инновационные и мультидисциплинарные проблемы науки и образования в современном мире. Материалы междун. научно-практ. конф., 21 мая 2013
г. М.: Научные технологии, 2013. 148 с. С. 16–23.
Ламартин А.М.Л. де. История жирондистов в 2 томах. / Пер. Н. Кутейникова.
М.: Захаров, 2013. 1080 с.
Ласка И.В. Категории верности и красоты перевода во французском переводческом метадискурсе XVII века: концепция Н. Перро Д’Абланкура // Вестник
Новосибирского государственного университета. Серия: «Лингвистика и межкультурная коммуникация». 2013. Т. 11. № 1. С. 73–78.
Ласкова Н.В. Мир в метрополиях – война в колониях: шотландско-французский конфликт в Акадии / Новой Шотландии (1632) // Война и оружие: новые
исследования и материалы. Труды Четвертой Междун. научно-практич. конф.,
15–17 мая 2013 г. Ч. 3. СПб.: Изд-во Военно-исторического музея артиллерии,
инженерных войск и войск связи, 2013. С. 18–28.
Лбова Е.М. Исследование русской книги во Франции 1920–1940-х гг.: к постановке вопроса // Берковские чтения. Книжная культура в контексте международных контактов. Материалы междун. науч. конф. Минск, 16–17 мая 2013. М.:
Наука; Минск, Центр. науч. б-ка НАН Беларуси, 2013. С. 217–220.
Лбова Е.М. Русская эмиграция как фактор распространения книжной культуры во Франции (1920–1930-е гг.) // Труды ГПНТБ СО РАН. 2013. № 5. С. 80–85.
458
История Франции
Леденёв С.С. Французские специалисты в СССР в 30-е гг. ХХ в. // Французы
в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 31–51.
Ленц Т. Европейский проект Наполеона // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 18–32. То же в: ЭНОЖ
«История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона:
события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000503-2-1.
Лиманова С.А. Палеонтология в письмах: А. Годри – М. Павловой // Французы
в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 330–339.
Лисовой Н.Н., Кроза Д., Микилева М., Смирнова И.Ю. Проект двух императоров:
Россия и Франция в Святой Земле // Российская история 2013. № 6. С. 65–86.
Лукашевич А. М. Фортификационнное прикрытие западного театра военных
действий в российских планах войны против Франции и ее союзников (1810 –
июнь 1812 года) // Война и оружие: новые исследования и материалы. Труды
Четвертой междун. научно-практич. конф., 15–17 мая 2013 года. Ч. 3. СПб.: Издво Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи,
2013. С. 94–105.
Малов В.Н. Франция в XVII веке // Всемирная история в шести томах. Т. 3.
С. 565–580.
Малов В.Н. Орлеанские грамоты в ОПИ ГИМ // Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. Материалы XXV Междун.
науч. конф. Москва, 31 января – 2 февраля 2013 г. Часть II. М., 2013. С. 392–395.
То же в: Палеография, кодикология и дипломатика. Современный опыт исследования греческих, латинских и славянских рукописей и документов. Материалы
Межд. науч. конф. в честь 75-летия д. и. н., чл.-корр. Афинской Академии Бориса
Львовича Фонкича. Москва, 27–28 февраля 2013 г. М., 2013. С.199–201.
Мезин С.А. Дидро, Рейналь и Радищев: Из истории филиации идей //
XVIII век. Сборник 27: Пути развития русской литературы XVIII века. СПб.: Наука, 2013. С. 326–342.
Мезин С.А. Дени Дидро о Петербурге и Москве // Столицы и провинция. Материалы IV Междун. конгресса петровских городов. Санкт-Петербург 8–9 июня
2012 года. СПб.: Европейский Дом, 2013. С. 70–78.
Мезин С.А. Дидро и Россия // Историческое прошлое и образы истории. Материалы междун. науч. конф. в честь 95-летия гуманитарного образования в Саратовском государственном университете имени Н.Г. Чернышевского. Саратов,
20–21 сентября 2012 года / Под ред. Л.Н. Черновой. Саратов: Изд. центр «Наука»,
2013. С. 137–147.
Мезин С.А. Парижские встречи Петра I // Труды Государственного Эрмитажа: Т.
70: Петровское время в лицах – 2013: К 400-летию Дома Романовых (1613–2013).
Материалы науч. конф. СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2013. С. 240–251.
Мельникова Л.В. Антинаполеоновская пропаганда в России 1806–1814 гг.:
формирование образа внешнего врага // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона:
события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 162–178. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000529-0-1.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
459
Мельникова Л.В. Культурная память о 1812 годе во время Крымской войны
// Историк и художник. Сборник воспоминаний и статей памяти профессора Сергея Сергеевича Секиринского. М., 2013. С. 100–114.
Мильчина В.А. «От таких-то обстоятельств может зависеть в России судьба
человека!»: комментарий к одному фрагменту «России в 1839 году» Астольфа де
Кюстина // Россия и Франция XVIII–XX вв. Лотмановские чтения. М.: РГГУ,
2013. С. 153–175.
Мильчина В.А. Гримо де Ла Реньер и Брийа-Саварен: два маршрута в бессмертие // А.М.П. Памяти А.М. Пескова. М., РГГУ, 2013. С. 396–409.
Минар Ф. «Реформа» во Франции и Англии в XVIII в.: значение слова и его
судьба // Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале Нового времени
(XVI–XVIII вв.): сб. ст. / Под ред. М.М. Крома, Л.А. Пименовой. СПб.: Изд-во
Европейского ун-та, 2013. С. 216–228.
Митрофанов А.А. Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire // ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20).
http://mes.igh.ru/s207987840000528-9-2.
Михайлова Ю.Л., Промыслов Н.В. Воспоминания солдат Великой армии о
Польше и Литве // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы,
память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 272–288. То же в: ЭНОЖ «История». М., 2013.
Вып. 4 (20). http://history.jes.su/s207987840000500-9-1.
Муравлёва Ю.В. Место русской литературы в культурной жизни Парижа первой трети ХХ в.: влияние или присутствие? // Вестник Московского университета.
Серия 19: «Лингвистика и межкультурная коммуникация». 2013. № 4. С. 79–86.
Нарбут А. Н. Научно-техническое сотрудничество КНР и Франции на современном этапе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия:
Международные отношения. № 1. 2013. С. 84–97.
Нарбут А.Н. Китайско-французские отношения в свете изменения внешнеполитического курса КНР (60-е – середина 70-х гг. ХХ в.) // Вестник Российского
университета дружбы народов. Серия: Всеобщая история. 2013. № 3. С. 23–35.
Нарышкина Н.И. Правовое регулирование тюремного заключения во Франции и
Бельгии в XVI–XVII веках // Уголовно-исполнительное право. 2013. № 1. С. 73–76.
Наумова Н.Н. Франция и расширение Европейского Союза на Восток //
НиНи. № 1. Февраль. 2013. С. 23–36.
Неклюдова М.C. О целесообразности лакун: «Тайная история» в переписке
гуманистов (конец XVI – начало XVII в.) // Адам и Ева. Альманах гендерной
истории / Под ред. Л.П. Репиной. Отв. ред. А.Ю. Серегина. № 21. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 47–68.
Неклюдова М.C. Определение анекдота: казус Бэкона / Делейра / Тредиаковского
// Россия и Франция: XVIII–XX вв.: Лотмановские чтения. М.: РГГУ, 2013. С. 50–69.
Некрасова И. А. Религиозная драма и спектакль XVI–XVII веков. СПб.: Гиперион, 2013. 364 с.
Нечаев С.Ю. Ришелье. Спаситель Франции, или Коварный интриган. М.:
Вече, 2013. 235 с.
Николаева Ю.В. Актуальные проблемы внешней культурной политики Франции в начале XXI века. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2013. 198 с.
460
История Франции
Оболенский С.С. Жанна – Божья Дева. (2-е изд., доп.). Спб., 2013. 496 с.
Осипов Е.А. Французские архивы: визит Жоржа Помпиду в США в 1970 году
// Международная жизнь: Проблемы внешней политики, дипломатии, национальной безопасности. № 10. Октябрь. 2013. С. 158–169.
Осипов Е.А. Внешняя политика Франции в период президентства Жоржа
Помпиду (1969–1974 гг.). М.: ИВИ РАН. 2013. 254 с.
Осипова Н.М. Документы французского математика Ж. Адамара в Архиве
РАН // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под
ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН,
2013. С. 17–22.
Осипова Н.М. Переписка члена-корреспондента А.П. Богданова с французскими учеными (по документам Архива Российской академии наук) // Французы
в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 322–329.
Павлов А.Ю. Французские военные миссии в России в период Первой мировой войны // Великая война 1914-1918: Альманах Российской ассоциации историков Первой мировой войны: Вып. 3. М.: МБА, Квадрига, 2013. С. 33–41.
Патянин С. В. Французские авианосцы Второй мировой: становление палубной авиации. М.: Яуза, ЭКСМО, 2013. 111 с.
Пахсарьян Н.Т. Газетно-журнальная критика 1830–1850-х гг. во Франции:
виды и формы литературной рефлексии // Литературоведческий журнал. М.,
2013. № 33. С. 114–123.
Петрова А.Д. «Ад» французской литературы: запрещенные книги XIX века //
Древняя и Новая Романия. 2013. Т. 12. № 2. С. 347–355.
Пивоварова М.И. Теофраст Ренодо: начало эпохи печатной рекламы во Франции // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: «Филология. Журналистика». 2013. № 2. С. 197–200.
Пименова Л.А. Проблема религиозного воспитания во французских проектах
образовательных реформ второй половины XVIII века // Религиозное образование в России и Европе в XVIII веке / Под ред. Е. Токаревой, М. Инглота. Спб.:
Изд-во Русской христианской гуманитарной академии, 2013. С. 206–221.
Пименова Л.А. Реформы и реформаторы во Франции в век Просвещения //
Феномен реформ на Западе и Востоке Европы в начале Нового времени (XVI–
XVIII вв.) / Под ред. М.М. Крома, Л.А. Пименовой. СПб.: Издательство Европейского ун-та, 2013. С. 59–68.
Писатели и интеллектуалы России и Франции: прогулки по архивам XX века:
каталог выставки. М.: АДП-АРТ, 2013. 128 с.
Погорельская Е.И. Ромен Роллан и Анатолий Луначарский: из истории переписки (по материалам Государственного литературного музея) // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 127–152.
Попов А.И. Партизаны наполеоновской армии в России в 1812 г. // ЭНОЖ
«История». Тема номера: Россия, Европа и Наполеоновские войны. М., 2013.
Вып. 1 (17) http://mes.igh.ru/s207987840000012-2-1.
Постникова А.А. «Французская» Березина и Европа (последнее сражение
1812 года в памяти европейцев) // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: со-
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
461
бытия, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 289–299. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000535-7-1.
Пресняков А.З. Проблема будущего Австро-Венгрии в оценках французской
интеллектуальной и политической элиты (январь–март 1918 г.) // Вестник Московского университета. Серия 8: «История». 2013. № 6. С. 51–63.
Промыслов Н.В. Сведения французской разведки о Московской губернии в
1812 году в материалах Военного архива сухопутных сил Франции // «Сей день
пребудет вечным памятником...» Бородино 1812–2012: Материалы Международной научной конференции, 3–7 сентября 2012 г. Можайск, 2013. С. 195–210.
Промыслов Н.В. Французская пропаганда о России накануне и во время войны 1812 года // ЭНОЖ «История». 2013. Вып. 1(17). Тема номера: Россия, Европа и Наполеоновские войны. http://history.jes.su/s207987840000003-2-4.
Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Восток в представлениях солдат Наполеона:
от Египта до России // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 127–143. То же в: ЭНОЖ «История». М., 2013.
Вып. 4 (20). http://www.history.jes.su/s207987840000499-7-1.
Пылева А.И. Колониальная политика Франции и деятельность католической
церкви в Сиаме в XIX веке // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 13: Востоковедение. Африканистика. 2013. № 3. С. 99–109.
Рей М.-П. Идеологические и геополитические цели и последствия войны
1812 года // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память.
М.: ИВИ РАН, 2013. С. 6–17. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.,
2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000497-5-1.
Рей М.-П. Французское общество и русская кампания Наполеона 1812 года //
НиНИ. № 2. Апрель. 2013. С. 123–130.
Салимон В.Ю. Разработка судебной реформы деятелями «левого центра» Учредительного Собрания Франции 1789–1791 годов // Вестник Брянского государственного университета. 2013. № 2. С. 94–98.
«Сей день пребудет вечным памятником…» Бородино 1812-2012: Материалы
Международной научной конференции, 3–7 сентября 2012 г. / Сост. А.В. Горбунов. Можайск, 2013. 720 с.
Селиванов И.Н. Визит Шарля де Голля в Камбоджу в 1966 г. // НиНИ. № 4.
Июль–август. 2013. С. 100 - 114.
Селиванов И. Н. Де Голль, Франция и внешний мир. Курск: Изд-во Курского
государственного ун-та, 2013. 196 с.
Семиволкова А.М. Передача авторских прав на произведения в соответствии
с законодательством Франции XVIII–XIX вв. об авторском праве // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: «Юридические науки». 2013.
№ 4. С. 216–221.
Семиволкова А.М. Предметная сфера действия законодательства Франции
XVIII–XIX вв. об авторском праве // Вестник Российского университета дружбы
народов. Серия: Юридические науки. 2013. № 2. С. 157–161.
Серебренников В. Загадочный эпизод Французской революции. Людовик
XVII – Наундорф (Question Louis XVII). М., 2013. 100 с.
462
История Франции
Сиари Ж., Шервашидзе В.В. Образ Наполеона во Франции // Слово.ру: балтийский акцент. 2013. № 1. С. 35–46.
Сидорович Е. С. Французские негоцианты в Черном море в конце XVIII –
первой половине XIX в. // ВИ. № 6. 2013. С. 153–160.
Симонова Л.А. Французский личный роман: автор/герой (Шатобриан, Констан, Сент-Бёв, Бальзак). М.: Буки Веди, 2013. 350 с
Слуцкая Л.В. Анри Гильбо: «культурная пропаганда» французского интеллектуала (1919–1924 гг.) // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР
в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой.
М.: ИВИ РАН, 2013. С. 262–274.
Смоктий Е.О. Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона: 1808–1814 гг. // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 179–193. То же в: ЭНОЖ «История».
Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события,
образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000530-2-1.
Соколов О.В. Русско-французские отношения накануне войны 1805 г. // Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. 2013. № 11. С. 67–84.
Соколова Т. В. Многоликая проза романтического века во Франции. СПб.:
Изд-во СПбГУ, 2013. 397 с.
Сомов В.А. Французский флейтист в России в середине XIX в. Жозеф Гийу –
«красильный фабрикант и музыкант» // Французы в научной и интеллектуальной
жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 122–140.
Соснина Е.Л. Становление советского лермонтоведения в 1930-е гг. и русско-французские литературные связи начала XX вв. // Французы в научной и
интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 153–161.
Соснина Е.Л. Французская научно-исследовательская традиция и изучение
Северного Кавказа в XIX в. // Французы в научной и интеллектуальной жизни
России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого,
О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 235–253.
Сперанская Н.М. Шарль де Сен-Жюльен – французский журналист в России //
Французы в научной и интеллектуальной жизни России ХIХ века / Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, В.С. Ржеуцкого, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 95–113.
Стоув Р. Сумасброд или художник? Религия, политика и Венсан д’Энди //
Европа. 2013. Т. XII. № 12. С. 5–9.
Страубе Г. Прибалтийские просветители и Наполеон Бонапарт // ФЕ-2013.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013.
С. 75-83. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник.
«Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4 (20).
http://mes.igh.ru/s207987840000510-0-1.
Тайманова Т.С., Легенькова Е.А. Жанна д’Арк: мифология и идеология //
Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9: «Филология. Востоковедение. Журналистика». 2013. № 3. С. 100–107.
Таньшина Н. П. Граф Ж.-Ж. де Селлон – глашатай европейского пацифизма. // НиНИ. № 6. Декабрь. 2013. С. 101–115.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г
463
Таньшина Н.П. «Фальшивая» Июльская монархия и «фасадная» Россия. XIX в.
К истории взаимоотношений России и Франции // Наука и жизнь. № 4. 2013.
С. 63–72.
Таньшина Н.П. Орлеаны и орлеанисты в оппозиции (1848-1858 годы). По материалам российского посла во Франции графа П.Д. Киселева // НиНИ. № 4.
2013. С. 172–187.
Таньшина Н.П. Февральский гром среди парижской зимы: революция 1848 г.
глазами российского дипломата // Смута как исторический и социокультурный
феномен. Материалы Всероссийской науч. конф. 22–23 апреля 1013 г. М., МПГУ,
2013. С. 317-323.
Тараканова О.Л. О развитии библиофильства во Франции в XIX столетии //
Румянцевские чтения-2013. Ч.2: Материалы междун. науч. конф. 16–17 апреля
2013. В 2 ч. М., 2013. C. 215–221.
Тараканова О.Л. Об особенностях книгособирательства и антикварной книжной
торговли во Франции в конце XVIII в. // Берковские чтения. Книжная культура в контексте международных контактов. Материалы Междун. науч. конф. Минск, 16–17 мая
2013. М.: Наука; Минск, Центр. науч. б-ка НАН Беларуси 2013.
Татаринцева И.В. Эстетика классицизма в живописи Франции эпохи Просвещения // XVIII Державинские чтения. Институты культуры и искусств: материалы Общероссийской науч. конф., февраль 2013 года. Тамбов: Изд-во ТТГУ
им. Г.Р. Державина, 2013.
Таштамирова Л.Ш. Вагнер и Франция. Влияние творчества Вагнера на
французскую культуру второй половины XIX века. М.: ИД Академии естествознания, 2013. 103 с.
Тимофеев П.П. Россия и Франция на Балканах в 1990–1995 годах // Славяноведение. № 3 Июнь. 2013. С. 44–59.
Тимофеев П.П. Жак-Ив Кусто и советская культура: к науке через «железный
занавес» // Французы в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке /
Под ред. А.О. Чубарьяна, Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ
РАН, 2013. С. 222–241.
Третьякова М.В. «Такой чищеной грамоты нам не имывать», или К вопросу
о посольстве стольника П.И. Потемкина и дьяка С. Румянцева во Францию в
1667–1668 годах // Вестник Тверского государственного университета. Серия:
«История». 2013. № 1. С. 43–62.
Тризно О.А. Специфика образа Франции в русской литературе конца XVIII –
первой половины XIX в.: от смехового контекста к серьезному // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 375. С. 42–45.
Тризно О.А. Черты карнавальной эстетики в «Письмах из Франции» Д.И. Фонвизина // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 367. С. 21–23.
Федина Т.А. Польский вопрос во французско-русских отношениях в 1830–
1840 гг. (по дипломатическим донесениям посла Франции в России барона Проспера де Баранта) // Наука и школа. М., 2013. № 4. С. 164–167.
Федунина Н.Ю. Роль Пьера Жане в развитии психологии в СССР // Французы
в научной и интеллектуальной жизни СССР в ХХ веке / Под ред. А.О. Чубарьяна,
Ф.-Д. Лиштенан, С. Кёре, О.В. Окуневой. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 329–335.
Филимонова Ю.А. Традиции театральных постановок на пленэре при дворе
Людовика XIV // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 15: «Искусствоведение». 2013. Т. 2. С. 85–92.
464
История Франции
Форрест А. Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 224–246. То же в: ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.,
2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/s207987840000506-5-1.
Франция и Арктический регион России: материалы круглого стола, Архангельск, 22 апреля 2013 г. / Сост., отв. ред. В.В. Брызгалов. Архангельск: Лодия,
КИРА, 2013. 152 с.
Хазин А.Л. Высшие рыцарские ордена Великобритании, Австрии, Испании,
Франции: история и практика награждения в XIX в. // Вестник Московского университета. Серия 21: «Управление (государство и общество)». 2013. № 4. С. 23–47.
Харук А. И. Французские истребители Второй мировой. М.: Яуза; ЭКСМО,
2013. 111 с.
Хомченко С. Н. Преступления и происшествия, связанные с военнопленными
Великой армии // ЭНОЖ «История». Тема номера: Россия, Европа и Наполеоновские
войны. М., 2013. Вып. 1(17). http://mes.igh.ru/s207987840000014-4-2.
Черкасов П.П. Династическая дипломатия в российско-французских отношениях 1856–1870 годов // НиНИ. № 1. Февраль. 2013. С. 176–197.
Черкасов П.П. «Я всегда смотрел на Россию с уважением и толерантностью»
(по страницам «Русского дневника» Тьерри де Монбриаля). – Thierry de Montbrial.
Journal de Russieю 1977–2011. P., 2012 // Мировая экономика и международные
отношения. 2013. № 4. С. 96–111.
Чудинов А.В. Pax Europea: союзы и войны между европейскими державами,
их результаты на карте мира // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке. М.:
Наука. С. 514–541.
Чудинов А.В. Истоки революции // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке.
М.: Наука, 2013. С. 644–655.
Чудинов А.В. Кони в храмах: об одном из топосов народной памяти о войне
1812 года // Известия УрФУ. Серия 2. «Гуманитарные науки». № 3. С. 257–264.
Чудинов А.В. Террор // Всемирная история. Т. 4: Мир в XVIII веке. М.: Наука.
С. 664–677.
Чудинов А.В. Французская революция и мир // Всемирная история. Т. 4: Мир
в XVIII веке. М.: Наука. С. 694–706.
Чудинов А.В., Рей М.-П., Парсамов В.С., Безотосный В.М., Искюль С.Н.,
Мельникова Л.В., Ивченко Л.Л., Промыслов Н.В., Подмазо А.А., Бибиков Г.Н., Белоусов С.В., Орлов А.А. «Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814»
Доминика Ливена // Российская история. 2013. № 6. С. 3–51.
Шапрон Ж. Русские во Франции: Сто лет показа советского и российского
кино во Франции // Искусство кино. № 7. 2013. С. 107 – 121.
Шарапова И.Л. Роль политической карикатуры во Франции как катализатора
политической борьбы // Вестник Омского университета. 2013. № 3(69). С. 162–164.
Эберхардт М. В. Канцлер Мопу и генеральный контролер финансов Тюрго:
чиновники и реформаторы Франции Старого порядка // Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале Нового времени (XVI–XVIII вв.) / Под ред. М.М.
Крома, Л.А. Пименовой. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2013. С. 338–354.
Юдин Н.В. Общественные настроения во Франции в начале Первой мировой
войны (по донесениям префектов) // Вестник Московского университета. Серия
8: История. № 3 Июнь. 2013. С. 80–91.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г.
465
Яковлева М.Г. Проблемы воспитания детей русских эмигрантов во Франции
(1918–1939 гг.) // Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. 2013.
№ 11. С. 153–158.
Историография
Алтухова Н.И., Уваров П.Ю. Международная конференция «Религиозные войны во Франции XVII в.: новые источники, новые исследования, новая периодизация». (Санкт-Петербург – Выборг, 14–15 июня 2012 г.) // СВ. № 74(1–2). С. 311–315.
Вовси Э., Ивченко Л.Л., Форрест А., Зозая Монтес М., Петито Н. Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки: материалы «круглого стола» // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память.
М.: ИВИ РАН, 2013. С. 302–343. То же в: ЭНОЖ «История». М., 2013. Вып. 4(20).
Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события,
образы, память. http://mes.igh.ru/s207987840000501-0-1.
Гончарова Т.Н. Русские события парижской зимы 2012−2013 гг.: Сотрудничество России и Франции в сферах культуры, науки и образования // Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. Санкт-Петербург: Исторический
ф-т СПбГУ, 2013. № 10. С. 78−95.
Гончарова Т.Н. Встреча с экс-президентом Франции Валери Жискар
д’Эстеном // Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. СанктПетербург: Исторический ф-т СПбГУ, 2013. № 10. С. 179−187.
Гончарова Т.Н. Научная конференция «Российская кампания, или Отечественная война 1812 г.: взгляд с французской и российской сторон» по случаю
празднования 20-летия CUF // Вестник Санкт-Петербургского университета.
2013. Серия 2. Вып. 2. С. 180−181.
Гончарова Т.Н. Будущее российско-европейских отношений: прогноз экспрезидента Французской республики Валери Жискар д’Эстена // Вестник СанктПетербургского университета. 2013. Серия 2. Вып. 3. С. 209−213.
Данилова О.С. Военная интервенция союзников в Сибири: библиографический обзор франкоязычной литературы // Десятые Татищевские чтения: м-лы всерос. науч.-практ. конф. (Екатеринбург, 21–22 ноября 2013) / Под ред. Г.Е. Корнилова.
Екатеринбург: Изд-во УМЦ УПИ, 2013. С. 217–221.
Загреба А.А. Народные движения во Франции в IX–XII вв. Доминика Бартелеми: (обзор лекций) // Проблемы всеобщей истории: международный сборник
научных и научно-педагогических трудов / Отв. ред. С.Л. Дударев. Армавир,
2000. Вып. 11. 2013. С. 192–196.
Зайцева Т.И. Специфика государственно-территориального развития Франции и Германии в начале раннего Нового времени (по материалам историографии) // Вестник Томского государственного педагогического университета. Вып.
2(130). 2013. С. 159–164.
Земцов В.Н. «Европеистика» на кафедре всеобщей истории Уральского государственного педагогического университета (памяти профессора И.Н. Чемпалова)
// Международные отношения в XX–XXI вв. Материалы межд. науч. конф. в рамках Первых Чемпаловских чтений, посвященных 100-летию со дня рождения
проф. И.Н. Чемпалова. Екатеринбург, 30–31 октября 2013 г. Екатеринбург: Изд-во
Урал. ун-та, 2013. С. 20–25.
Земцов В.Н. 1812 год: история темы //Актуализация исторического знания и
исторического образования в современном обществе. Ежегодник. XVII всероссий-
466
История Франции
ские историко-педагогические чтения: сб. науч. ст. Екатеринбург: ФГБОУ ВПО
«Урал. гос. пед. ун-т», Ин-т истории и археологии УрО РАН, 2013. Ч. 1. С. 81–93.
Земцов В.Н. Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки: материалы «круглого стола». Вместо заключения. // Французский
ежегодник 2013: «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М.:
ИВИ РАН, 2013. С. 339–343.
Земцов В.Н. Отечественная война 1812 года: 200 лет поиска истины // «И вечной памятью двенадцатого года…». Материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 200-летию Отечественной войны 1812 г. Екатеринбург,
14-15 декабря 2012 г. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2013. С. 175–187.
Земцов В.Н. Франция – Россия: различные взгляды на события 1812 г. // Россия 2013. Ежегодный доклад Франко-российского аналитического центра Обсерво. М.: Editions du Courrier de Russie, 2013. С. 406–414.
Канинская Г.Н. Еще раз о французской истории и историках // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 45. 2013, М.: ИВИ РАН.
С.293–322.
Кожевников В. А. Советская историография о причинах молниеносного поражения Франции в 1940 г. // Вестник Омского университета. № 1(67). 2013. С. 37–42.
Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев о раннем литературном творчестве Поля де
Гонди // Вестник Тюменского государственного университета. 2013. № 2. С. 98–102.
Кондратьева Т.Н. Борис Федорович Поршнев: истоки Фронды, или что он
писал о кардинале де Реце и его эпохе // Европа. Международный альманах.
2013. Вып. XII. C. 10–19.
Мезин С.А. 1812 год в трудах саратовских историков // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения».
2013. Т. 13. Вып. 4. С. 71–77.
Промыслов Н.В. Наполеоновские войны в национальных историографиях
Европы и Америки: материалы «круглого стола». Предисловие // Французский
ежегодник 2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М. :
ИВИ РАН, 2013. С. 300–301.
Чеканцева З.А. Эпистемология исторического образа на рубеже XX–XXI веков // ЭНОЖ «История» 2013. Вып. 2 (18). http://www.history.jes.su/
s207987840000488-5-1.
Чеканцева З.А. Лики власти в свете теории ритма: взгляд из XXI века // Диалог со временем. 2013. Вып. 45. С. 33–40.
Чеканцева З.А. Власть в свете теории ритма: взгляд из XXI века // Образы власти
в гуманитарных исследованиях. Сб. статей по материалам всероссийской научной
конференции XVIII Чтений памяти члена-корреспондента АН СССР С.И.Архангельского. Под ред. А.В. Хазиной. Ф.В. Николаи. Нижний Новгород. 2013. С.10–12.
Чеканцева З.А. Сфинкс или феникс: событие в контексте историографического поворота рубежа XX–XXI веков // Историческое событие в современных исторических и историографических практиках. Материалы Всероссийской научной
конференции. Брянск, 2013. С. 107–109.
Чудинов А.В. О «глобализации» в историографии войны 1812 года (Размышления над книгой М.-П. Рей) // ФЕ-2013. «Русская кампания» Наполеона: события,
образы, память. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 61–74. То же в: ЭНОЖ «История». Тема
номера: Французский ежегодник 2013. «Русская кампания» Наполеона: события,
образы, память. Вып. 4(20). http://www.history.jes.su/s207987840000495-3-1.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г.
467
Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М.: Научно-политическая книга, 2013. 463 с.
Авторефераты диссертаций
Авдонин В. П. Неоплатонизм во французской поэзии середины 1540-х – начала
1550-х гг.: М. Сев, Ж. Дю Белле, II. де Тиар: автореф. дис... канд. фил. наук (10.01.03).
М., 2013.
Антонова И. А. Культурное влияние США на СССР, Россию и Францию во
второй половине XX века (на примере кинематографа): автореф дис... канд. ист.
наук (07.00.03). СПб, 2013.
Безотосный В.М. Россия в наполеоновских войнах 1805–1815 гг.: автореферат дис… докт. ист. наук (07.00.02). М., 2013.
Вахидова Р. А. Политические журналисты Франции в период Четвертой
республики: 1946–1958 : автореф. дис... канд. фил. наук (10.01.10). М., 2013.
Казакова Е. В. Сюжет «Романа о Лисе» в западноевропейском литературном
сознании XVIII–XX вв.: Франция, Германия, Люксембург : автореф. дис... канд.
фил. наук (10.01.03). Нижний Новгород, 2013.
Кутаренкова Т.С. Журналистская и редакторская деятельность П.Б. Струве в
контексте периодики русской эмиграции первой волны во Франции (1925–1934
гг.): автореферат дис... канд. фил. наук (10.01.10). М., 2013.
Метель О.В. Проблема происхождения христианства во французской историографии: формирование научного подхода : автореф. дис... канд. ист. наук
(07.00.09). Томск, 2013.
Нарбут А.Н. Французское направление во внешней политике КНР во второй
половине XX – начале XXI вв.: автореф. дис... канд. ист. наук (07.00.15). М., 2013.
Овчинников В.М. Военно-политическое строительство Франции второй половины XVII столетия в ракурсе использования античного наследия.: автореф.
дис... канд. ист. наук (07.00.03). Брянск, 2013.
Онущенко Н.М. Поэтика цикла исторических романов Робера Мерля «Судьба
Франции»: автореф. дис... канд. фил. наук (10.01.03). М., 2013.
Постникова А.А. Великая армия Наполеона на Березине: событие-память:
автореф. дис... канд. ист. наук (07.00.03), Екатеринбург, 2013.
Пронина Е.А. У истоков национального историописания: Андре Дюшен и
Уильям Кэмден: опыт историко-культурного анализа: автореферат дис... канд.
ист. наук (07.00.03). СПб, 2013.
Пылева А.И. История развития политических отношений между Францией и
Королевством Таиланд (Сиам) и ее роль в международных отношениях на современном этапе: автореф. дис... канд. ист. наук (07.00.03). СПб, 2013.
Салимон В.Ю. «Левый центр» в Учредительном собрании Франции
1789 –1791 годов: автореф. дис... канд. ист. наук (07.00.03). Брянск, 2013.
Сидоренко М. А. Эволюция форм репрезентации королевской власти во
Франции (на материале придворного балета Людовика XIV): автореф. дис...
канд. ист. наук (07.00.03). Томск, 2013.
Стародубцева Н. Ю. Социально-политическая трансформация в Тулузском
графстве и зависимых территориях (1189–1271 ГГ.): автореф. дис…канд. ист.
наук (07.00.03). Волгоград, 2013.
468
История Франции
Тогоева О.И. Формирование культа святой Жанны д’Арк и политическая
культура Франции (XV–XIX вв.): автореф. дис… докт. ист. наук . М., 2013.
Токарева Т.С. Становление и развитие института гражданства во Франции:
автореф. дис.... канд. юрид. наук (12.00.02). М., 2013.
Федунова Е. А. Франция в творчестве А.С. Пушкина: топика, характерология,
универсалии: автореф. дис... к. ф. н. (10.01.01). Новосибирск, 2013.
Чебуркина М. Н. Французское органное искусство Барокко: музыка, органостроение, исполнительство: автореф. дис... докт. искусствоведения (17.00.02). М., 2013.
Шмелева Н.В. Эволюция иммиграционной политики Франции на рубеже ХХ–
ХХI веков (1995–2012гг.): автореф. дис.... канд. ист. наук (07.00.03). М., 2013.
Юдин Н. В. Патриотический подъем в странах Антанты (июль 1914 – май
1915): сравнительный анализ: автореф. дис... канд. ист. наук (07.00.03). М., 2013.
Юшников А. В. Образ Великой Французской революции в русской периодике
и публицистике конца 1850-х– начала 1880-х годов: автореф. дис... канд. ист.
наук (07.00.09). Томск, 2013.
Рецензии
Бабенко О.В. Рец. на: Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от Де Голля
до Саркози (1940–2012). М., 2012. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 5: История. Реферативный журнал.
2013. № 4. С. 130–134.
Давыдов И.П. Обретение Средневековья. Рец. на: Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции. М., 2008 // Религиоведение. 2013. № 3. С. 211–214.
Земцов В.Н. Власть и семантика мундира. Рец. на кн.: Вовси Э.М. Трансформация униформы и снаряжения французского пехотинца 1791–1812 гг. М.: Мастерская Vanderhoff & 15-e legere, 2012. 88 с. // Запад, Восток и Россия: символика Власти: Вопросы всеобщей истории: Сб. науч. и уч.-метод. трудов. Вып. 15 /
Урал. гос. пед. ун-т. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2013. С. 290–293.
Зуева К. Великий политик ХХ века: Феномен Генерала Шарля Де Голля. Рец. на:
Арзаканян М.Ц. Великий де Голль. «Франция – это я!»/ М.: Яуза, Эксмо, 2012. 512 с.
// Мировая экономика и международные отношения. 2013. №1 (январь). С. 109–118.
Канинская Г.Н. Рец. на: Cohen Y. Le siècle des chefs. Une histoire transnationale
du commandement et de l’autorité (1890-1940). P., 2013. 872 p. // Laboratorium: Журнал социальных исследований. Спб., 2013. № 3/ С. 173–176.
Крылова Ю.П. «Car trop somes encor enfant». Литературное детство во Франции
XII в. Рец. на: Гаффни Ф. Представления детства и юности в старофранцузских нарративных текстах. Фарнэм: Эшгейт, 2011. // Детские чтения. № 3. 2013. С. 273–277.
Осипов Е.А. Рец. на: Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля
до Саркози. М., Аспект Пресс, 2012 // ВИ. 2013. №5. С. 173–175.
Фtдоров С.М. «Триста лет особых отношений» или три века очарования
Францией. Рец. на: Россия – Франция. 300 лет особых отношений. М.: РОСИЗО,
2010 // ЭНОЖ «История». Тема номера: Французский ежегодник. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. № 4(20). http://mes.igh.ru/
s207987840000509-8-1.
Филиппов И.С. Рец. на: Бартелеми Д. Новая история Капетингов 987–1214.
Париж: Cёй, 2012. 376 с. // СВ. № 74 (1-2). М., 2013. С.354-356.
Указатель литературы на русском языке за 2013 г.
469
Цатурова С.К. Рец. на кн.: Маттеони О. Герцог перед лицом Людовика XI.
Иоанн II Бурбонский, политика в судебном процессе. Париж, 2012. 407 с. // СВ.
Вып. 74 (№ 3–4). С. 465–472.
ДОПОЛНЕНИЕ
Работы 2012 г. по истории Франции, не вошедшие
в предыдущий обзор
Средние века
Шишкин В.В. Маргарита де Валуа: пример религиозной нетерпимости? //
Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего нового времени. Вып. 9 / Под ред. Г.Е. Лебедевой. СПб.: Изд-во СПбгу, 2012. С. 130–143.
Новое и Новейшее время
Земцов В.Н. Наполеон в Москве (Наполеон, его солдаты и Россия) // Наполеон Бонапарт: pro et contra. Антология. СПб.: Изд-во Русской христианской гуманитарной академии, 2012. С. 840–864.
Канинская Г.Н. Проблема трансформации стран Центральной Европы в
оценках Франсуа Миттерана // Знания о прошлом в политико-правовых практиках переходных периодов всемирной истории. Вып. 3 (11). М., 2012. С. 182–191.
Кириллова Е.Н. Об истоках европейской толерантности: феномен французских ремесленных и торговых корпораций // В поисках истины. Сб. к юбилею
академика А.О. Чубарьяна. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 83–95.
Рецензии
Мезин С.А. Рец.: Zaborov P. Voltaire dans la culture russe / Avec les soins de Georges
Dulac. Trad. de Marina Reverseau revue par Jacques Prébet. Ferney-Voltaire: Centre
international d’étude du XVIII-e siècle, 2011. 351 p. // Век Просвещения. Вып. 4: Античное наследие в европейской культуре XVIII века. М.: Наука, 2012. С. 325–330.
Список сокращений
ВИ – Вопросы истории
НиНИ – Новая и Новейшая история
СВ – Средние века
ФЕ – Французский ежегодник
AHRF – Annales historiques de la Révolution française