ATLANTICA
Г ^
1 А N
ВЫПУСК
пятый

АТЛАНТИКА
записки по исторической поэтике
ATLANTICA
Выпуск V
Издательство Московского университета
2001

УДК 802/809. i
ББК 81.2
А 92
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
филологического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова
Рецензенты:
доктор исторических наук
В. Я. Задорнова,
доктор филологических наук
Д. Б. Никуличева,
доктор филологических наук
Е. М. Чекалина
Редакционная коллегия:
О. А. Смирницкая (ответственный редактор),
Т. А. Михайлова, Т. Л. Шенявская
ISBN 5-211-04450-9
© Филологический факультет МГУ
им. М. В. Ломоносова, 2001

Н. Ю. Гвоздецкая
Семантика имени в Морестраннике:
концепт - композиция - образ
Семантическая «диффузность» древнеанглийского поэтичес¬
кого слова, трудноуловимая игра его смыслов в тексте до сих пор
нередко связывается с особенностями древнего сознания, которое,
как полагают, в недостаточной мере разграничивало категории абст¬
рактного и конкретного [1]. Задача данной статьи - показать, что эта
специфика не в меньшей мере коренится в особенностях поэтичес¬
кого творчества той эпохи, в частности в неосознанном переосмы¬
слении германских эпических терминов в новом христианском духе
вследствие особых нарративных стратегий. Ярким примером тому
служит древнеанглийская элегическая поэма Морестранник [2].
Поэма эта замечательна тем, что начинается с рассказа о зло¬
ключениях некоего конкретного дружинника (не названного, прав¬
да, по имени), а заканчивается рассуждением о бренности земной
жизни и проповедью небесного блаженства. Проповедь постепенно
подготавливается в рассказе через особую систему номинаций,
благодаря чему повествование по большей части сохраняет двусмы¬
сленность, которая и имеет целью в конечном итоге привести чита¬
теля к осознанию и принятию христианских истин. Регулярной мно¬
гозначности текста соответствует и двойственная референция имен,
которая разрешается лишь в самом конце памятника: на протяжении
всего рассказа они указывают одновременно и на реалии древнегер¬
манского мира, и на христианские понятия [3].
Подобная многозначность не может интерпретироваться как
осознанная «игра двойными значениями», на чем настаивает
С. Гринфилд [4], ибо коренится в специфике нарративных стратегий
памятника. Второй, христианский смысл словз едва ли может
трактоваться в Морестраннике как отдельный лексико-семан¬
тический вариант. Переносные смыслы героической лексики здесь -
это не заранее заданные концепты. Скорее они должны пониматься
как путь, который надлежит пройти читателю в процессе восприятия

текста: они как бы заново рождаются в нем. Эпическое слово тянется
дорасти до нового концепта, но сохраняет свое художественное
качество лишь при условии этой никогда не завершающейся
устремленности. Границы эпического предмета могут расширяться,
но поэзия кончается там, где предмет перестает быть самим собой.
Не случайно концовка второй части (проповеди) становится метри¬
чески утяжеленной и напоминает прозу (на этом основании некото¬
рые издатели даже не публикуют заключительные строки поэмы).
Терминологическая ясность переводит «эстетический предмет»
эпоса в разряд предметов идеологических.
Для историка-семасиолога интерес представляет не только
характер отражения словом постепенной трансформации смысла
повествования, но и разные типы лингвистических контекстов, в
которых обнаруживает слово свою многозначность.
Имя . dryhten ‘господин, вождь, предводитель дружины’
встречается в поэме пять раз. В первом употреблении (строка 41)
«господин» выступает в окружении таких героических добродетелей,
как щедрость, отвага и верность, то есть предстает в аспекте служе¬
ния и наград, что предполагает его тесную связь с дружиной. Однако
уже в строке 43 угол зрения на господина резко меняется: он
представлен как желающий отправить своего дружинника прочь, в
морское плавание, то есть фактически изгнать его: for |юп nis [)æs
mödwlonc / mon ofer еофап, // ne his 3ifena \>æs 3öd, / ne in зеоз1фе to
J)æs hwæt, // ne in his dædum to [)æs dëor, / ne him his dryhten to f>æs
hold, H \>æt hë â his sæfore / sor3e næbbe, // to hwon hine Dryhten /
3edôn wille (39-43) ‘несть столь духом гордого / мужа на земле, //
столь дарами щедрого, / столь в сраженьях отважного, // столь дела¬
ми доблестного, / столь господином обеспеченного, // чтоб он о мор¬
ском пути / не печаловался, // что ему Господином / наперед назна¬
чен’. Эта неожиданная и ничем не мотивированная смена аспекта, в
котором видится референт, не может для читателя разрешиться
иначе, как сомнением в тождестве самого референта (здесь первый
намек на иной смысл концепта). Недаром это место обычно толку¬
ется так: «Нет человека на земле, чей земной лорд был бы столь бла¬
4

госклонен к нему, что он не заботился бы о судьбе, уготованной ему
господином небесным» [5]. В художественном переводе В. Тихоми¬
рова разграничение сфер референции достигается через различение
слов «государь» и «всевластитель»: «Ибо нет под небом / столь знат¬
ного человека, // столь тороватого / и отважного смолоду, // в деле
столь доблестного, / государем столь обласканного, // чтобы он
никогда не думал / о дальней морской дороге, // о пути, что уготован
/ всевластителем человеку» [6]. Перифраза «всевластитель» здесь
вполне уместна именно потому, что не дает прямого указания на
Бога: в оригинале, на наш взгляд, смена референции dryhten все же
не так очевидна, как это представляется некоторым исследователям.
Смена референта выясняется не ранее строки 65, где «радости
Господни» (Dryhtnes drëamas) сталкиваются в контексте с «этой
мертвой жизнью, тленной на земле» (\)is dëade Ilf læne on londe).
Переосмысление термина - это итог, к которому должен самостоя¬
тельно прщти читатель. Строки 41-43 лишь подталкивают его к
новому осмыслению термина при повторе, но не предопределяют
жестко. «Морское плавание» и «господин» еще могут быть поняты
здесь и буквальным образом.
Процесс смыслообразования в поэме - это система намеков,
разбросанных по всему тексту. Накапливаясь, эти намеки приводят к
диссонансу Между первоначальным и последующим контекстом упо¬
требления слова в памятнике. Этот диссонанс может быть разрешен
лишь через отвержение первоначального значения слова и припи¬
сывание ему нового значения, которое бы больше согласовывалось с
новым осмыслением старых мотивов.
Такой диссонанс и возникает в строке 65: for |юп më hätran
sind // Dryhtnes drëamas / |юппе \)is dëade Uf // læne ón londe (64-65)
‘ибо мне милее / радости Господина, // чем эта мертвая жизнь, /
тленная на земле’. Разумеется, христианскому ониманию здесь
способствует в первую очередь сочетание «мертвая жизнь». Важно,
однако, что и без него привязанность героя к «радостям господина»
плохо вписывается в контекст. В героическом обществе «радости
господина» ассоциируются с пирами, которые уместнее в защищен¬
5

ной крепости, чем в полном опасностей морском плавании, к кото¬
рому рвется душа героя. «Радости господина» как атрибут пиров не
могут противополагаться «жизни на суше», ибо в героическом
обществе они образуют с ней единое целое. Таким образом, решаю¬
щим для переосмысления термина «господин» является не сочетание
«мертвая жизнь» и не тот факт, что «радости господина» в прозаиче¬
ских проповедях - это клише для обозначения небесного блаженст¬
ва, а постепенно нарастающий диссонанс данного термина с описы¬
ваемой ситуацией. Новый смысл как бы рождается из старого на
глазах читателя: «Господь» понимается как новый и более сильный
вождь, который, обладая всеми атрибутами вождя земного, владеет
вместе с тем ценностями иного порядка, способными обесценить для
человека «жизнь на суше», то есть в миру. Остальные случаи упо¬
требления слова dryhten (строки 106, 121, 124) связаны исключи¬
тельно с христианскими представлениями и принадлежат второй час¬
ти («проповеди»). Понимание термина как «господина небесного» не
оставляет здесь никаких сомнений. И все же и здесь образ Господа
сохраняет черты земного господина: он представлен либо как гроз¬
ный повелитель, которого «глупо не бояться» (Dol Ьф se |эе him his
Dryhten ne ondræde^), либо как милостивый защитник, любовью
которого глупо пренебрегать фаёг is lïf 3eIong / in lufan Dryhtncs).
Новый смысл становится очевидным лишь в более широком
контексте: контекст поэтической строки оставляет повод для старого
толкования. Недвусмысленный эпитет, который может принадле¬
жать только Богу, - «вечный» (ёсе Dryhten) - появляется лишь в са¬
мом конце текста, но на этом заканчивается и поэма, и поэзия. Дан¬
ный эпитет проводит грань между поэтическим употреблением слова
как образа и его прозаическим употреблением как христианского
термина.
Любопытно, что другой синоним Бога - Meotod, букв, «изме¬
ряющий» - встречается только в религиозных контекстах второй
части. Как не вспомнить, однако, что он, так сказать, изначально «ре¬
лигиозен», будучи связан с языческими представлениями о судьбе
как безликой силе, отмеряющей человеку срок жизни. Эти старые
6

ассоциации сохраняются и в новых христианских контекстах упо¬
требления данного слова в Морестраниике: оно регулярно выступает
в окружении слов, обозначающих силу, ср.: Micel Ьф së Meotudes
e3sa, / for |юп hi sëo molde oncyrreö (103) ‘Велика та ужасная сила
Божия, / ибо ею сотрясается земля’; Meotod him \>æt möd 3esta|)elaö, /
for |эоп hë in his meahte 3elÿfeô (108) ‘Бог ему дух укрепляет, / ибо он
в его (по)мощь верует’ (108) - здесь налицо «персональное»
восприятие Бога, но ассоциация с физической силой остается,
поддерживаемая глаголом 3esta|3elaö, который несколькими
строками выше был употреблен по отношению к «(земной и небес¬
ной) тверди» (stï[)e 3rimdas); Wyrd Ьф 8\уфге, // Meotud meahti3ra, /
[юппе geiles monnes 3ehy3d (115-116) ‘Судьба сильнее, // Творец
могущественнее, / чем помысел любого человека’. Здесь особенно
характерно, что Meotud варьирует общегерманское наименование
языческой «судьбы» - wyrd.
Новые смыслы не были в сознании поэта законченными
концептами, но рождались в процессе преобразования традицион¬
ного материала в момент творчества. С другой стороны, и старые
образы не были лишь «формой» для новых концептов, но скорее вос¬
принимались как «прообразы», если уместно применить здесь этот
термин библейской экзегезы.
Употребление dryhten показывает, что для правильного
семантического толкования слов в древнеанглийских поэтических
памятниках необходим детальный анализ их контекстуальных связей
в порядке появления в тексте, то есть изучение композиционных
особенностей их употребления. Рассмотрим эту проблему на при¬
мере наиболее частотных имен в поэме - наименований концепта
«земля» во всем богатстве его смыслов.
Связь значения слова с содержательным (тематическим) пла¬
ном произведения может проявляться не самостоятельно, а в связи с
композицией произведения, которая отражает развертывание его ху¬
дожественного предмета (замысла). Семантика слова оказывается
привязанной* к определенным мотивам-образам, чередование и раз¬
витие которых составляет основу структуры произведения. «Кон¬
7

цепт», означиваемый словом, опосредован «мотивом-образом»; рас¬
крытию последнего и служит слово в тексте. Под мотивом-образом
понимается любой воображаемый предмет рассказа, ценностно зна¬
чимый для художественного замысла. Мотив-образ существует в
тексте в системе других мотивов-образов, направленных на раскры¬
тие предмета повествования. Признание мотива-образа необходи¬
мым звеном семантической интерпретации слова в древнеанглий¬
ском поэтическом тексте позволяет по-иному взглянуть на задачи
семасиолога. С собственно концепта как цели реконструкции взгляд
его перемещается на функцию концепта в передаче предмета рас¬
сказа. Рассмотрим эту проблему на примере наименований земли в
Морестраннике.
«Земля» появляется на протяжении рассказа в связи с разны¬
ми мотивами и видится под разным углом зрения. Учет этих момен¬
тов позволяет с большей определенностью вычленить объект иссле¬
дования (группу наименований) и увидеть его ценностные характе¬
ристики. По чисто количественным подсчетам оказывается, что име¬
на земли - самые частотные лексемы в тексте Морестранника, не
сравнимые даже с именами моря. Это само по себе уже указывает на
высокую значимость концепта «земля» для художественного замыс¬
ла элегии. В ближайшем контексте имена земли часто выступают в
контрастном* сопоставлении с именами моря или неба. При этом на¬
именования земли более-менее равномерно распределены по всему
памятнику, в то время как наименования моря встречаются только в
первой части («рассказе морестранника»), а наименования неба -
только во второй («проповеди мудреца»). Это показывает, что они
обеспечивают тематическую связность текста, его художественную
цельность. Проанализируем смысловое развитие наименований зем¬
ли в порядке их появления в тексте.
«Земля» впервые появляется в оппозиции «море - суша», где
море связывается с путешествием и его тяготами, а суша представ¬
ляется как место избавления от невзгод: ï>æt se mon ne wät // |эе him
on foldan / fæjrost limpeö, // hu ic еаппсеапз / Tscealdne sæ // winter
wunade / wræccan lästum (12-15) ‘Того тот муж не знает, // что себе
8

на земле / счастливо живет, // как я, несчастный, / холодное море //
зимой бороздил / путями изгнанника’. Здесь море противопоставлено
суше, как нечто переменчивое и негативное чему-то устойчивому и
позитивному. Эта оппозиция усиливается в следующей части
рассказа, которая варьирует ту же мысль в близких формульных
выражениях: For |юп him gelÿfeô lÿt, / së |зе äh lïfes wyn // 3ebiden in
burçum, / bealosi|)a hwön, // wlonc ond wlnjäl, / hu ic weri3 oft // in
brimläde / bidan sceolde (27-30) ‘Ибо мало верит тот, / кто жизни
блаженством владеет // во граде, / в пути опасные, // гордый и
хмельной, / в кои я, усталый, часто // дорогой прибоя / был
принужден пускаться’. Море опять ассоциируется с путями
изгнания, суша мыслится как крепость, дающая защиту от бед. Во
втором отрывке еще ярче высвечивается образ «града земного», в
котором обитает «счастливец». Однако этот образ лишен пока
отрицательных христианских коннотаций и связывается исключи¬
тельно с мотивом процветания и даже, возможно, образцового герои¬
ческого поведения.
Далее, однако, возникает иной образ земли, который обнару¬
живает и иные стороны концепта: Näp nihtscûa, / пофап sníwde, //
hrím hrösan bond, / hæ3l fëol on еофап (31-32) ‘Стлалась мгла ночная,
/ с севера вьюжило, // землю мраз связал, / град на почву пал’.
Здесь земля трактуется исключительно как часть ландшафта
(природы), а не сфера социального обустройства и предстает в отри¬
цательном, а не в положительном аспекте: это ненадежное царство
мрака и холода, которое не менее моря способно причинить челове¬
ку страдания. Здесь впервые намечается тот сдвиг в понимании кон¬
цепта, который завершится его полным переосмыслением в конце
памятника. Здесь же начинается сближение оценочных характерис¬
тик земли и моря, которые до сих пор представали в тексте как по¬
лярные концепты.
Вообще же вся первая часть элегии построена на плоскост¬
ной оппозиции «суша - море» и не знает третьего измерения - неба.
При своем следующем появлении в рассказу «земля» пред¬
стает как «желанный берег»: monaö modes lust / mæla 3ehwylce // ferö
9

tö feran, / \>æt ic feor heonan // ефёосПзга / eard 3esece (36-38) ‘Тоска
стесняет / сердце ежечасно, // душе внушает, / чтоб я далеко отсюда
// иноплеменных / удел искал’. Морестранник стремится найти себе
пристанище в «чужом отечестве», ибо не считает таковым для себя
ни беспокойное море, ни знакомую ему сушу, где столь покойно уст¬
роился некий счастливец. Здесь перед нами довольно сложное раз¬
витие поэтической мысли, весьма непростой композиционный ход,
который заставляет читателя увидеть и сушу, и море в другом
ракурсе.
На первый взгляд, перед нами возвращение к образу «града
земного» (только на этот раз чужеземного, заморского), в котором
ищет себе прибежище изгнанник. Однако этот град отличается от
упомянутого выше - он «чужой», и в то же время он - «отечество»
(eard ‘country, native land, home’). Здесь оценочная характеристика
концепта «земля» обогащается через введение оппозиции «свой -
чужой». Прежний «град-суша» - «хороший», но он, очевидно, «не
свой». Этот новый берег-суша никак не оценен по шкале.«плюс-
минус», но зато он «родной». У читателя закрадывается сомнение,
насколько положительно оценивается на самом деле та земля, на
которой проживает «счастливец». Сомнение законное, тем более что
только что земля был подана в отрицательном плане через образ
«зимнего царства».
Образ земли, соединяясь с мотивом страдания и мотивом
«взыскуемого града» (отечества), теряет свою цельность, двоится,
даже троится, и эта множественность ипостасей свидетельствует о
зарождении у него нового смысла, который воплотится через появле¬
ние у земли и нового антипода - неба вместо моря. Однако это со¬
вершается лишь во второй части поэмы, первая же содержит лишь
некоторые намеки на это, в основном развивая оппозицию «суша -
море».
В первой части поэмы концепт «земля» появляется еще четы¬
ре раза: 1) непосредственно в составе образа «муж на земле» (39);
2) имплицитно - в семантике наименований рощ, городов, лугов (48-
49) при описании весны (особого внимания заслуживает появление в
10

этих строках слова woruld ‘мир’, о чем речь дальше); 3) в выражении
«концы земли» (61), к которым рвется душа морестранника; и,
наконец, 4) в известной концовке первой части поэмы, проясняющей
ее иносказательный смысл: for Jron me hätran sind // Dryhtnes
drëamas/ ponne pis dëade líf // læne on londe. (64-66) ‘Ибо мне
милее// радости Господни, / чем эта мертвая жизнь // тленная на
земле’.
Образ «мужа на земле» (39), на первый взгляд, ничем не
отличается от того «счастливца», который знавал «радости жизни» в
городе-крепости, на что указывает перечень его героических добро¬
детелей: for pon nis pæs mödwlonc / mon ofer eorpanj // ne his 31‘fena
pæs 3öd, / ne in зеозире to pæs hwæt, // ne in his dædum to pæs dëor
(39-41) ‘несть столь духом гордого / мужа на земле, // ни дарами
щедрого, / ни в сраженьях отважного, // ни в рати столь ретивого...’
Этот вывод верен, однако, с одной весьма существенной оговоркой:
«муж на земле», оказывается, все героические радости жизни (пере¬
числяемые далее в строках 44-45) ни во что не ставит перед возмож¬
ностью дальнего плаванья, которое «ему господин уготовить
желает» - to hwon hine Dryhten 3edön wille (43). В последней строке
исследователи справедливо видят двойной смысл: слово dryhten
‘господин’ содержит намек на христианского «Господа», чей облик
пока еще смутно вырисовывается сквозь эпические декорации.
Однако не менее двойственна и фраза «муж на земле»: в контексте
предшествующего рассказа это «герой на суше»; в контексте
дальнейшего развития мысли, которое приведет к «проповеди» это
«смертный в земном мире». «Земля» начинает осознаваться в этом
месте повествования как «вселенная», чем подготавливается
появление прямого наименования мира (вселенной) в строках 48-49.
Строки 39—47, как и непосредственно следующий за ними пе¬
риод (48-52), дискредитируют образ земли-суши («града земного») в
глазах читателя, несмотря на появление мотивов цветения природы и
социального благополучия (48-52), ибо этот «град земной» не может
насытить тоскующую по какому-то иному существованию душу.
11

«Жизнь в городе», неясной альтернативой которого выступа¬
ет пока еще лишь некий «чужой удел» («иное отечество»), в этом
месте поэмы впервые начинает осмысляться как «удел человека в
этом мире». Неудивительно поэтому, что именно в строках 48-49 мы
находим необычное скопление имен, совмещающих разнообразные
аспекты концепта «земля» - природные и социальные («рощи,
луга»- «города»), конкретные и абстрактные («город» - «мир»).
Причем неясно, имеет ли «мир» здесь в первую очередь
пространственное значение «вселенная» или также темпоральное
«век, поколения людей» (этимологическое значение лексемы
woruld). Ясно, однако, что все положительные предикаты данных
имен, указывающие на высшую степень благополучного
существования их референтов, не могут лишить читателя
зарождающегося ощущения бренности мира сего: Bearwas blôstmum
nimaö, / byri3 fæ3riaô, // \v0n3as wliti3aö, / woruld önetteö, // ealle \>ä
3emoniaö / mödes ftisne // sefan tö sl^e / J>äm t>e swä f)enceö // 011
flödwe3as / feor 3ewTtan (48-51) ‘Рощи зацве+ают, / грады
наряжаются, // долины пестреют, / мир преуспевает, // все под¬
стрекает / сердце ретивое // к дальней дороге, / что помышляет // на
путь стремнин / прочь отлучиться5.
Это ощущение находит свое полное выражение во второй
части поэмы, где все предметы, герои и ценности земной жизни по¬
лучают предикаты с противоположным, отрицательным смыслом.
Пока же оно проявляется лишь в (казалось бы!) незначительной
фразеологической детали - ассоциации концепта «земля» с «преде¬
лом, концом» в выражении еофап scëatas ‘пределы земли5, к кото¬
рым стремится в своем фантастическом полете дух рассказчика.
Этимологичёски это выражение связано с идеей роста: пределы
земли мыслятся как «отростки» (четыре «конца» как четыре «угла»,
то есть стороны света).
Вербальный контекст усиливает идею открытости земного
пространства каким-то иным мирам, в том числе миру мертвых. Обо¬
рот «пределы земли» варьирует в синтаксически параллельной кон¬
струкции другие перифрастические обороты, указывающие направ¬
12

ление полета: For |юп nu mïn Ьузе hweorfeö / ofer hrej>erlocan, // min
mödsefa / mid mereflöde, // ofer hwæles ё|эе1 / hweorfeö wTdea // еофап
scëataSj / cymeö eft to më // 3ïfre ond 3rædi3; / 3ielleö апЯоза, // hweteö
on wælwe3 (конъектура - on hwælwe3) / hrejjer unwearnuin // ofer
holma зе1ази, / for |эоп më hätran sind // Dryhtnes drëamas / jionne {ris
dëade lTf // læne on londe. ‘Воспаряет помысл / сквозь' груди затворы,
// дух мой ненасытный / по морской стремнине // сквозь китовую
вотчину / парит все дальше // к земли пределам, / ко мне возвращаясь
// жаждущим и жадным; / плачет одиноко, // кличет на путь мертвых
(конъектура: «путь китовый») / сердце беспрестанно // сквозь валов
просторы, / ибо мне милее // радости Господни / смертной этой
жизни // тленной на земле’ (58-66) «Пределы земли» оказываются
соотнесенными в синтагматической цепочке с формульными вариан¬
тами кеннинга моря («китовая вотчина» - «китовый путь»), послед¬
ний из которых, однако, представляет конъектуру другого выра¬
жения - «мертвых путь».
Данная синтагматическая цепочка кажется весьма ценной для
понимания перехода от «рассказа» к «проповеди», который и осуще¬
ствляется в данном месте памятника. Преодолевая границы тела
(«груди затворы» - кеннинг груди), дух морестранника не только до¬
стигает пределов «круга земного» («китовая вотчина» - кеннинг мо¬
ря), но и стремится дальше - на «путь мертвых», то есть к преодоле¬
нию границ материального мира (значима здесь, на наш взгляд, и
смена предлога c ofer на on, маркирующая смену обстоятельства
места на обстоятельство цели). Только при таком толковании оправ¬
дано переключение на тему «мертвой жизни», которое в другом слу¬
чае показалось бы слишком резким и даже бессмысленным (каковым
оно и казалось некоторым издателям).
Земной мир (в древнеисландской терминологии kringla heims-
ins ‘круг земной’ - имя, с которого начинается один из знаме¬
нитейших памятников древнескандинавской литературы) мыслился в
древности окруженным бескрайним океаном, который мог пони¬
маться и как реальный путь в мир мертвых (ср. в связи с этим по¬
13

гребение Скильда Скевинга в Беовулъфе - на корабле, отправленном
по течению волн).
Поэтому конъектура представляется нам ненужной. Море,
через которое несется дух морестранника, - это и реальное море, и
путь в страну мертвых, который в эпоху христианской культуры мог
быть переосмыслен как путь человека к Богу, опять-таки в двух
смыслах - и как символ физической смерти, и как символ духовных
скорбей, претворяющих «мертвую» жизнь на земле в вечную жизнь
на небесах, надежное прибежище души, которую акцентирует кон¬
цовка поэмы.
В этой связи важно, что концепт «земля», расширяясь до воз¬
можных пределов к концу первой части поэмы, сам настоятельно
требует себе нового антипода - не моря как символа скорбей, а неба
как мира иного. Концепт неба вводится во второй части поэмы, где
он понимается в том числе в духовном смысле. Однако интересно,
что в указанном отрывке нельзя не увидеть намека на физический
феномен неба, который имплицируется самим полетом духа «над
морем» (параллелизм кеннингов в начале и конце отрывка ofer
hwæles ё(эе1 - ofer holina зе1ази призван, очевидно, закрепить этот мо¬
мент в сознании читателя). Здесь проявляется важная особенность
семантики древнеанглийского элегического слова: прежде чем по¬
явиться в памятнике в переносном смысле, оно встречается в прямом
значении. Здесь нет еще терминов христианской культуры как тако¬
вых, и каждому слову надлежит пройти свой путь переосмысления
через включенность в образно-композиционную структуру повест¬
вования.
Во второй части поэмы концепт земли выражается преиму¬
щественно лексемой еофе (строки 67, 81, 89, 93, 105.) и поворачива¬
ется к читателю двумя сторонами. Во-первых, он включен в мотив
бренности мира сего; во-вторых, он расширяется до границ вселен¬
ной, становясь символом земной жизни в отличие от жизни вечной,
cp.: le gelÿfe nö // |jæt him eoröwelan / ëce stondaö (66-67) ‘Я ничуть
не верю, // что земные блага / вечно пребудут’; Da3as sind 3ewitene, //
ealle onmëdlan (‘pomp, magnificence’) / еофап rices (81-82) ‘Дни ми-
14

повали, // все прельщения / царства земного’; Gedrorèn is [jëos du3uö
eal, / drëamas sind 3ewitene; // wuniaö \>ä wäcran / ond [)äs woruld
healdajj, // brücaö Jjurh bis3o (86-88) ‘Пали достойные, / праздники
минули, // ныне нестойкие / миром владеют, // влача век в заботах’;
Biæd is 3ehnæ3ed, // еофап indryhto / ealdaö ond sëaraô, // swä nü
monna 3ehwylc / 3eond middan3eard (88-90) ‘Слава поникла, // знать
земная / хиреет и чахнет, //ас нею весь люд / в срединном мире’;
афеПпза beam / еофап for3iefene (93) ‘витязей отпрыски / землю
покинули’.
Лексема folde встречается лишь однажды, с положительными
коннотациями: (jæt hë 3ewyrce, / ær hi on we3 scyle, // fremum
(‘beneficial action, good conduct’) on foldan / wiö feonda пф, //'dëorum
dæduin / dëofle tô3ëanes (74-76) ‘дабы сражался / прежде кончины //
доблестно в мире сем / с вражией силой, // против диавола / смело
восстал’ (имеется в виду, что подвигами в этом мире герой может
заработать себе и вечную славу в мире ином).
Мысль о бренности всего земного завершается темой смерти,
где «земля» вначале превращается в «могилу, гроб»: hëah |эе 3ræf
wille / 3olde strë3an // Ьгсфог his зеЬогепит (97) ‘Золотом гроб устлать
/ и желал бы // брату родному’, а затем, с появлением темы
Страшного суда - в «прах»: Micel Ьф se Meotudes e3sa, / for [зоп hl
sëo molde oncyrreö; // se 3estaJ)elade / з1фе 3nindas (‘firm foundations’),
// еофап scëatas / ond uprodor (103-105) ‘Велик Божий страх, /
развеет сей прах тот, // кто твердь укрепил, / пределы земли / и
высокое небо’. Вместе с развенчанием земного обиталища людей
появляется мотив неба как более надежного убежища, которым и
завершается поэма: Uton wë Ьусзап / hwær wë häm азеп, // ond [rønne
Зе|эепсап / hü wë |ïider cumen (117-118) ‘Помыслим же вместе, / где
дом наш родной, // рассудим, как лучше / туда нам добраться’, и
далее: [)ær is lïf зе1опз / in lufan Dryhtnes, // hyht in heofonum (121-
122) ‘там жизни источник в Господней любви, небесная радость’.
15

ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Феоктистова И. В.. Формирование семантической структуры отвлечен¬
ного имени (на материале древнеанглийского языка). Л., 1984.
2.	Обзор точек зрения на тему и композицию поэмы дается в кн.: The
Seafarer / Ed. I. L. Gordon. Manchester, 1979. Далее текст цитируется по
этому изданию с переводом автора статьи, если не указано иначе.
3.	Подробнее об этом см. в работе: Гвоздецкая Н. Ю. Лингвопоэтические
механизмы смыслообразования в Морестраннике // Атлантика: Записки
по исторической поэтике. М., 1996. С. 39-46.
4.	Greenfield St. Attitudes and Values in The Seafarer H Studies in Philology.
Vol.61. 1954. P. 18-20.
5.	Данное толкование воспроизводит толкование С. Гринфильда в цитиро¬
ванной работе.
6.	Перевод В. Тихомирова дается по кн.: Древнеанглийская поэзия / Изд.
под. О. А. Смирницкая, В. Г. Тихомиров. М., 1982.
Summary
This paper is concerned with the problems of semantic interpretation of the
vocabulary of The Seafarer in respect to the artistic purport of the poem. The
name of Old English dryhten and the synonyms for the concept of «earth» (in their
relation to the «sea» and «heaven») are analysed in all their occurrences in the
text. The author comes to the conclusion that the Germanic words traditionally
used to refer to heroic values acquire Christian connotations through their
systematic compositional functions in the poem.

H. A. Ганина
Спор королев (Песнь о Нибелунгах, XIV авентюра):
генезис коллизии и синхрония текста
Одна из констант нибелунговского эпического фонда - кол¬
лизия спора королев - имеет историческую параллель, а возможно, и
исторический импульс в событиях 540-541 гг. (эпоха войны Восточ¬
ной Римской империи с готами в Италии), описанных Прокопием Ке¬
сарийским. По сообщению византийского историка, между готскими
военачальниками Урайей и Ильдибадом '«...произошло столкновение
по следующей причине. Жена Урайи отличалась и богатством и те¬
лесной красотой, занимая, безусловно, первое место среди всех жен¬
щин в кругу тогдашних варваров. Как-то она пошла в баню, одетая в
блестящие одеяния с удивительными украшениями, сопровождаемая
большой свитой. Увидав там жену Ильдибада, одетую в простые
одежды, она не только не приветствовала ее как супругу короля, но
даже, взглянув на нее с презрением, нанесла ей оскорбление. Дейст¬
вительно, Ильдибад жил очень бедно, не прикасаясь к государствен¬
ным деньгам. Очень обиженная бессмысленностью нанесенного ос¬
корбления, жена Ильдибада пришла в слезах к мужу и просила за¬
щиты, как потерпевшая со стороны жены Урайи нестерпимое ос¬
корбление. Из-за этого Ильдибад прежде всего оклеветал У райю пе¬
ред варварами, будто он хочет стать перебежчиком (на сторону рим¬
лян), а немного спустя убил его. Этим поступком он вызвал против
себя ненависть готов; они менее всего сочувствовали убийству
Урайи без суда и следствия» {Bell. Goth. VII [III], 1, § 37-49) [1].
Данный контекст обсуждался рядом исследователей [2]. Тем
не менее общая оценка этого сходства - довольно сдержанная [3], а
то и негативная [4]. Исследователи с сожалением указывают на не¬
сходство имен сообщения Прокопия и героев нибелунговского цик¬
ла, а также на безымянность героинь [5]. Разумеется, это не главное
основание для отказа от прослеживания аналогий. Более существен¬
но указание на то, что «нибелунговский» образ Зигфрида, сложив¬
шийся во франкской традиции, на Рейне [6] вобрал в себя множество
слагаемых («исторических ассоциативных возможностей» [7]; ср.
17

аналогичное положение для Илиады [8]). Тем не менее, эти замеча¬
ния не умаляют ценности сообщения Прокопия при исследовании от¬
дельных аспектов складывания нибелунговского эпического фонда.
При всей несопоставимости Зигфрида как центрального героя
эпоса и даже эпосов и Урайи как одного из упомянутых Прокопием
готских вождей нельзя упускать из виду, что «нибелунговское» в
конфликте Урайи и Ильдибада не ограничивается роковым спором
их жен. Ильдибад - «человек знатного рода, бывший начальником
гарнизона в Вероне» (Bell. Goth. VI [II], 29, 41). Урайя, которого от¬
личает «энергичный образ мыслей» {Bell Goth. VI [II], 30, 5), - пле¬
мянник вождя готов Витигиса. Урайю уговаривают принять власть,
но он отказывается в пользу Ильдибада. Ильдибада облекают в пор¬
фиру и провозглашают королем готов. Фактически Урайя своим от¬
казом возводит Ильдибада на престол. Ильдибад, обязанный Урайе
властью, предает боевого товарища, подстрекаемый к тому оскорб¬
ленной женой. Урайя гибнет не в бою, что вызывает возмущение го¬
тов. Аналогии с взаимоотношениями центральных героев нибелун¬
говского эпического фонда очевидны. Это не 03Ha4áeT, однако, что
Урайя представляет собою «прото-Зигфрида», а Ильдибад - «прото-
Гунтера»; можно видеть лишь поразительную сохранность трагиче¬
ского конфликта в предании.
Присутствие в тексте Прокопия практически всех элементов
одной из германских эпических коллизий до сих пор не получило ис¬
черпывающей интерпретации. Так, представляется уместным поста¬
вить вопрос: характерно ли такое повествование для Прокопия, со¬
ответствует ли оно принятому в Войне с готами осмыслению исто¬
рических событий и нашему понятию о «свидетельстве историка»?
Выделяя у Прокопия сообщения о событиях, происходивших
в среде варварских народов, в частности германцев, необходимо
отметить, что историк нередко следует совершенно иным моделям
осмысления исторической действительности, нежели обычно приня¬
тые у него. Одна из коллизий такого рода была рассмотрена выше.
Она имеет не менее яркое разрешение: гибель убийцы Урайи - Иль¬
дибада. Многие из готов, «собравшись между собой, бранили Иль¬
дибада за беззаконный поступок. Но отомстить ему... никто не хотел.
18

<...> В их числе был некто Велас, родом гепид, удостоенный звания
царского телохранителя. Он был женихом очень красивой женщины
и любил ее безумно. <...> Когда он был послан на врагов, Ильдибад
по неведению или руководясь каким-либо другим основанием, выдал
замуж его невесту за кого-то другого... Велас... не перенес такого
оскорбления и решил убить Ильдибада, думая, что этим он сделает
приятное всем готам. Дождавшись дня, когда Ильдибад пировал с
знатнейшими из готов, он решил выполнить свой замысел... Когда
Ильдибад, протянув руку за кушаньем, склонился с ложа над столом,
Велас неожиданно ударил его мечом по шее, так что пальцы
Ильдибада держали еще пищу, а голова его упала на стол...» {Bell.
Goth. VII [III], 1, §43-48). Вполне возможно, что всё было именно
так; тем не менее, весьма характерно, что Ильдибада, согласно этому
сообщению, убивает не наемный убийца или безвестный отравитель,
а обиженный королем воин, осуществляющий задуманную месть. К
двум рассмотренным эпизодам вполне применимы слова Хойслера
об осмыслении истории в германском эпосе: «Господствуют идеи
личного характера... взаимные обязанности и приязнь... воинская
честь определяет поведение отдельного лица, ее оскорбление
накладывает клеймо позора...» [9]. Прокопий не мог быть очевидцем
этих событий и, судя по всему, следовал здесь, как и во многих
подобных случаях, версии информантов. Ср. упоминание о деяниях
варварских королей - гота Торисина и лангобарда Альбоина,
устранивших своих врагов коварством и хитростью с характерным
уточнением: «Каким образом они это сделали, я не буду передавать:
рассказы об этом не согласуются друг с другом, но сильно раз¬
личаются, как это и понятно в деле, столь скрытом» {Bell Goth. VIII
[IV], 26, § 29).
Прокопий весьма чуток к живому преданию разных народов,
хранимым традицией трагическим и драматическим коллизиям. Так,
например, рассказ о героях племени варнов, обитавших по соседству
с франками, - Гермегискле, его сыне Радигисе и оскорбленной неве¬
сте Радигиса, мстящей своему жениху {Bell. Goth. VIII [IV], 20, § 11-
41), - крупный вставной эпизод, никак не связанный с обстоятельст¬
вами войны с готами в Италии. Внимание Прокопия привлекают не
19

только предания германских племен: так, касаясь в Войне с персами
взаимоотношений персов и армян, историк сообщает о жившем за¬
долго до ирано-византийской войны 527-531 гг. армянском царе Ар¬
шаке, заключенном в «Замке забвения» и покончившего с собой;
Прокопий уточняет, что следует «армянскому повествованию» (Bell
Pers. I, 6, § '30—40) [10]. Повествуя о необыкновенной жемчужине
персидского царя Пероза (Фируза), Прокопий указывает: «Вот исто¬
рия этой жемчужины, как рассказывают ее персы, а я передал» {Bell.
Pers. 1, IV, 17-31 ). Примечательно, что некоторые расхождения Про¬
копия с другими источниками {Bell. Pers. I, IV, 32 и I, V, 2) опреде¬
ляются как следование иной повествовательной традиции, а не как
ошибки, вызванные неосведомленностью или небрежностью [11].
Все это побуждает задуматься над тем, каково же истинное
место и реальный вес «синкретической правды» в повествованиях
Прокопия, опирающихся на сообщения информантов, то есть на дан¬
ные сложившейся или складывающейся традиции. Вне зависимости
от своего отношения к концепциям «исторической школы», герма¬
нисты считают подобные эпизоды у Прокопия «данными истории»,
не задаваясь вопросом, какое оформление могли получить известные
факты еще до письменной фиксации рассказа о них у Прокопия.
А.	Хойслер даже называет Прокопия «свидетелем» событий [12]. Это
не так. Прокопий четко отделяет свои личные наблюдения и впечат¬
ления от той стихии молвы, к которой он часто и охотно обращается.
Как указывают исследователи, традиционность фабульных
структур устанавливается при сравнении текстов, иногда принадле¬
жащих к различным традициям [13]. Обращаясь к восточнославян¬
ской эпической традиции, можно обнаружить примечательные слу¬
чаи мотивировки трагического конфликта именно спором-перебран¬
кой женщин. Вводимые этой коллизией сюжеты не сЬвпадают с гер¬
манскими, однако восточнославянские данные заслуживают внима¬
ния как материал, свидетельствующий о наличии сходного эпичес¬
кого топоса. Укажем на представленные в Сборнике Кирши Данило¬
ва тексты Гардей Блудович и Три года Добрынюшка стольничел [14].
Первая былина является вариантом былины Хотен Блудович [15].
Хотя текст Кирши Данилова считается сравнительно поздним и не
20

лучшим, он содержит показательную эпическую формулу. На пиру у
князя Владимира «богатыя жены дворянския <...> промежу собой
сидят за прохлад говорят» [16]. «За прохлад» толкуется как «не торо¬
пясь, для развлечения; от нечего делать» [17]. Светская беседа знат¬
ных женщин на пиру оборачивается спором о чести и влечет за собой
роковые последствия: спесивая Чесова жена осердилась на Блудову
жену, осмелившуюся сватать своего сына за Авдотью Чесовичну, и
прилюдно оскорбила дерзкую: «Била ее по щеке, // Таскала по полу
кирписчету // И при всем народе, Вдову опазорела...» [18]. Блудова
жена жалуется своему сыну - богатырю Гардею Блудовичу; тот в
отместку убивает сыновей Чесовой жены. Беседа знатных женщин на
княжеском пиру описывается и в былине Три года Добрынюшка
столъничел: «Промежу собой разговоры говорят, // Все были речи
прохладныя» [19]. В беседу «честных вдов» - Добрыниной матушки
и молодой вдовы Анны Ивановны, Добрыниной «крестовой матуш¬
ки», ввязывается колдунья Марина Игнатьевна: «Неоткуль взялась
тут Марина Игнатьевна... // Она больно, Марина, похваляется...»
Анна Ивановна осаживает похвальбу Марины: «Я-дЬ тебя хитрея и
мудренея, // Сижу я на пиру не хвастаю, // А и хошь ли, я тебя сукой
обверну...» [20]. Коллизия спора-состязания двух колдуний далее не
реализована (что нередко в текстах Сборника Кирши Данилова).
Ясно, однако, что приведенный у Кирши Данилова вариант былины
Добрыня и Маринка (ср. [21]) полагает в качестве отправной точки
развития событий именно обиду, нанесенную Маринкой.
Нельзя исключить, что информант Прокопия Кесарийского
моделировал свое сообщение об указанных исторических событиях
середины VI в. по привычным германским эпическим образцам; бо¬
лее того, сами лица разыгравшейся драмы могли строить свои взаи¬
моотношения согласно системе координат традиции, встраивая себя
в значимую эпическую перспективу. Какой эта перспектива была в
VI в., установить невозможно; ясно лишь, что, формально будучи
«донибелунговской», она соблюдала те же принципы осмысления
жизни и истории. Яркий пример креативного воздействия традици¬
онных образов и образцов как на последующую традицию, так и на
саму жизнь носителей традиции дают исландские: саги. Е. М. Ме-
21

летинский указывает, например, что коллизия «спор знатных жен¬
щин» определенным образом воплощается в сагах - ср. ссору Гудрун
и Хревны из-за почетного места и платка (Сага о людях из Лососьей
Долины), а также ссору Халльгерд и Бергторы из-за почетного места
(Сага о Ньяле). По мнению исследователя, это следует считать архе¬
типическим откликом на модели песен о Сигурде [22].
Рассмотрим воплощение и трансформацию коллизии «спора
знатных женщин» в засвидетельствованных памятниках нибелунго-
вского эпического фонда. Эти тексты делятся по месту своего проис¬
хождения на две группы: скандинавские и немецкие, причем в каче¬
стве основного источника традиций обеих групп исследователи пос¬
тулируют «древние континентально-германские песни... в первую
очередь франкские и готские» [23]. Как показано А. Хойслером,
скандинавская версия или скандинавская ветвь нибелунговского эпи¬
ческого предания «отличалась особыми, присущими именно ей...
чертами» [24]. Известная нам традиция в полном соответствии своей
системе координат выдвигает на первый план Брюнхильд. Именно
она выступает как зачинщица ссоры: bat var eitt sinn, at Brynhildr ok
Gudrun gengu til vats, at bleikja hadda sína. bå er [>ær komu til årinnar,
[Dá od Brynhildr út á ána frá landi ok mælti, at hon vildi eigi bera i hçfuô
sér (заг vatn, er rynni ór hári Guömnu, [>víat hon átti búanda hugaöan betr
<...> t>á [tagnaöi Brynhildr ok gekk heim (Skåldskaparmål 39 ff) ‘Раз
случилось, что Брюнхильд и Гудрун пошли к реке мыть волосы. И
когда они подошли к реке, Брюнхильд вошла с берега в воду и ска¬
зала, что не желает мыть голову тою водой, что стекает с волос Гуд¬
рун, ибо у ее мужа больше отваги. <...> Промолчала Брюнхильд и по¬
шла домой’; bat er einn dag, er [>ér gengu til årinnar saman at [>vá sér, |>á
ó(d Brynhildr lengra út á ána. Guf)rún spyrr, hví fiat gegndi. Brynhildr
segir: «Hví skal ek um Jietta jafnaz ví(d (jik» <...> f>á fçlnar hon, sem hon
dau[> veri <...> fór heim ok melti ekki оф um kveldit (Vis 30) ‘В некий
день, когда поехали они обе на реку купаться, зашла тут Брюнхилд
дальше в воду. Гудрун спросила, как ей это удалось. Брюнхилд гово¬
рит: «Почему мне в этом равняться с тобою» <...> Тут побледнела
она, словно мертвая <...> Пошла домой и весь вечер не проронила ни
слова’ [25].
22

В самых общих чертах модель спора по немецкой версии,
легшей в основу XIV авентюры Песни о Нибелунгах, соответствует
изложению коллизии у Прокопия: активным лицом спора (и номина¬
льной зачинщицей) является Кримхильда, знатная и красивая жена
богатого и знатного героя, не облеченного hic et nunc верховной вла¬
стью: Zesamene dô gesazen die küneginne rich. / sie gedâhten zweier
recken, die wären lobelîch. / dô sprach diu schœne Kriemhilt: «ich hän
einen man, / daz elliu disiu riche zuo sînen hånden solden stân» (815)
«Тогда сидели вместе две могущественные королевы. Они думали о
двух достохвальных витязях. Тогда сказала прекрасная Кримхильда:
“Такой у меня муж, что все эти державы должны под руку его поко¬
риться”» [26].	■
Предметом последующего спора является не романтический
конфликт, а вопрос о статусе и чести. Жена «образцового героя» ос¬
корбляет жену короля, торжествуя над ней в споре, и толкает ее на
месть, осуществляемую чужими руками. Любопытно, что экзотиче¬
ское «парадное посещение общественных бань» сохраняется позд¬
нейшей традицией, но расходится по линиям: купание - в скандинав¬
ской версии, общественное значение (статус) - в герминонской. Это
закономерно, так как увязано с ролью того или иного действующего
лица конфликта.
Трудно согласиться с А. Хойслером, оценивающим публич¬
ное развертывание спора как новшество (ср.: «Вот почему женщин
должен был отныне происходить на многолюдной сцене...» [27]). Ес¬
ли уже в VI в. Прокопий по чьему-то рассказу описывает прилюдный
спор королев из-за оказания почестей, обоснованного первенством
мужа (посещение бань в позднеримскую эпоху было одним из выхо¬
дов «на общественную сцену»), нельзя считать эту версию поздней.
Рассмотрим теперь, как старая эпическая коллизия осмысле¬
на и воплощена в Песни о Нибелунгах поэтом конца XII - начала
XIII века.
XIV авентюра открывается указанием точного времени (vor
der vesperzîte ‘перед вечерней’) и обстоятельств действия: турнир ûf
dem hove - зрелище, достойное внимания (dô liefen dar durch
schouwen vil manic wîp unde man (814) ‘тогда сбежалось туда
23

поглядеть множество народу’). О том, откуда именно наблюдают за
турниром Кримхильда и Брюнхильда, определенно не говорится.
Однако они сидят вместе и мысленно оценивают воинов: sie gedâhten
zweier recken, die wären lobelîch (815). Как отмечалось выше, первой
высказывается Кримхильда. Между тем ответ Брюнхильды (вторая
реплика спора) едва ли не дословно соответствует словам обиженной
Гудрун в Саге о Вольсунгах, также представляющим собой вторую
реплику спора. Cp.: Dô sprach diu vrouwe Prünhilt: «Wie mohte daz
gesîn?» (816) «Тут сказала госпожа Брюнхильда: “Как могло это
быть?”» // GuJjrùn spyrr, hví |jat gegndi (Vis 28). Однако изображение
начала спора в Песни имеет существенные отличия от старой эпиче¬
ской концепции. Интерпретируя сцену зачина ссоры, такой исследо¬
ватель, как К. Бишоф, отмечает: своими на первый взгляд высоко¬
мерными словами Кримхильда не желает оскорбить Брюнхильду, так
как не предполагает подобного их действия. Кримхильда искренно
любуется Зигфридом, не выражая каких-либо притязаний на власть
[28]. По мнению исследователя, это подтверждается лирической хва¬
лой Кримхильды Зигфриду: ...Nu sihstu wie er stât, / wie rehte herlîche
er vor den recken gät, / alsam der liebte måne vor den Sternen tuot? / des
muoz ich von schulden tragen vrœlîchen muot (817) ‘Ты же видишь, как
он выступает, как поистине величественно идет он пред витязями,
словно ясный месяц перед звездами? Оттого поистине могу я радо¬
ваться’, являющейся вариацией строфы 283 (Sam der liehte måne vor
den stemen stât, / der schîn so lûterlîche ab den wölken gät, / dem stuont
si nu gelîche... ‘Словно ясный месяц пред звездами выступает, чье
сиянье так светло исходит из облаков, тому подобно она стояла...’) из
V авентюры Wie Sîfrit Kriemhilt erste gesach. Брюнхильда же, давно
озадаченная тем, что вассалу, более того - холопу ее мужа оказы¬
вается честь, как она считает, не по чину, находит в этих словах
Кримхильды повод к разрешению своих недоумений. Брюнхильда
искренно заблуждается, а Кримхильда искренно не понимает ее - и
обе еще не сознают, чем обернется для них эта беседа. Иссле¬
дователь подчеркивает, что воля Брюнхильды к выяснению отноше¬
ний - отнюдь не модернизирующая интерпретация, так как XIV
24

авентюра подготовлена предыдущей и более того - начало сомнений
Брюнхильды описано еще в X авентюре [29].
Напомним, что на свадебном пиру Брюнхильды и Гунтера в
Вормсе (cp. X, 618-624) Брюнхильда заливается слезами, увидев
Кримхильду подле Зигфрида, которого она считает зависимым от
Гунтера (никто не опроверг ее утверждения в VII авентюре: Ist ег
[Gunther] dîn herre und bistu sîn man... (423) ‘Коль он [Гунтер] твой
господин, а ты его дружинник/вассал [букв.: «человек, муж»]’). Гор¬
дость Брюнхильды задета тем, что ее золовка - жена холопа. Гунтер
дает Брюнхильде пристойное, на его взгляд, объяснение (Зигфрид -
могущественный король, владеющий многими городами и т. д.), но
она не удовлетворяется этим, тем более, что Гунтер пообещал рас¬
сказать все когда-нибудь потом: ze andern zîten disiu mære sagen (621)
‘в иное время рассказать эту повесть’. Это ze andern zîten повисает в
воздухе и заполняет его своими колебаниями: Nu gedâht ouch alle zîte
daz Guntheres wîp: / «wie treit ez also höhe vrou Kriemhilt den lîp? / nu
ist doch unser eigen Sîfrit ir man: / er liât uns nu vil lange lützel dienste
getän» (724) ‘Вот и думала все время жена Гунтера: “что это так за¬
носится госпожа Кримхильда? Все же ведь наш холоп - Зигфрид, ее
муж; а уж давно он нам не служил” [букв.: мало службы сослужил]’.
В полном соответствии со стилистикой Песни мина заложена
прямо посреди дороги задолго до того, как по дороге кто-нибудь
пройдет, и читателям всех эпох остается с трепетом наблюдать за
развитием событий. Столь значимое для XIV авентюры слово
eigen(holde) ‘холоп’ в применении к Зигфриду впервые употреблено
Брюнхильдой (при попущении Гунтера) в X авентюре (620) и повто¬
рено «внутренней речью» Брюнхильды в первой строфе XII авентю¬
ры. И не случайно в описании сидящих рядом королев автор упо¬
требляет не глагол видеть, а глагол думать: Sie gedâhten (а не
*gesâhen) zweier recken, die wären lobelîch: спор уже мысленно начат.
Аналогичным образом (модель «трагического недоразуме¬
ния» или «непонимания») построен разговор Кримхильды и Хагена,
выспрашивающего у нее об уязвимом месте Зигфрида (XV, 891-905).
Автор считает нужным (даже если он следует более раннему тексту)
живописать, подчеркнуть и разъяснить коварный умысел Хагена,
25

представить разговор ничего не подозревающей женщины и врага,
притворяющегося другом, во всем смысловом накале. Каждая новая
реплика Кримхильды, имеющая целью обеспечить безопасность Зиг¬
фрида, ложится новой ступенью к его гибели. На уровне текста это
воплощено с присущей Песни неуклонностью - неумолимостью ли¬
нейного разворачивания.
При этом важно отметить одно существенное отличие: в
«споре королев», в отличие от явно злонамеренного Хагена (что от¬
мечает и сам автор: Хаген - der vîl ungetriuwe man ‘весьма неверный
дружинник/вассал / человек’ 911), действует искренно уверенная в
своей правоте и возмущенная мнимой дерзостью невестки Брюн-
хильда. Виновна ли Кримхильда в том, что своей похвалой Зигфриду
она номинально открывает спор? Разумеется, нет. Но и Брюнхильда
невиновна в том, что ее недоумения не разрешены. Итак, спор коро¬
лев в Песни о Нибелунгах, как и все коллизии Песни, - трагедия рока,
где нет виновных. Споры в Песни не затеваются без особых основа¬
ний: более того, именно такие спонтанные вспышки наиболее без¬
опасны (ср. спор Зигфрида и Гунтера по прибытии Зигфрида ко дво¬
ру короля бургундов). Значимый, чреватый последствиями спор не
выносится вовне до тех пор, пока не исполнится некая мера рока.
Потому для поэта Песни с его «искусством фуги» тесна традицион¬
ная схема, по которой спор королев - дело столкновения в дверях
общественно значимого здания.
Указание К. Бишофа на то обстоятельство, что спор королев
в Песни открывается хвалой Кримхильды Зигфриду, весьма важно и,
как кажется, позволяет сделать некоторые выводы. Прежде всего, па¬
раллелизм 817 (сравнение героя с месяцем среди звезд) и 283 (срав¬
нение героини с выступающей из-за облаков луной среди звезд)
свидетельствует о наличии некоего топоса, по своему характеру - ли¬
рического. Этот топос связан с темой «первой встречи» и тем
самым - с лейтмотивом необыковенной, небывалой любви Крим¬
хильды и Зигфрида. Согласно трактовке последнего автора Песни,
именно эта любовь приводит к гибели Зигфрида (Зигфрид берет
кольцо и пояс Брюнхильды, чтобы подарить жене; ср. 680). «Niuwe
site» причудливым образом проникает в эпический мир и пытается
26

растворить в себе старые конфликты и повороты сюжета. Именем
«первой встречи» Кримхильда невольно начинает спор - и не
случайно месть Хагену в финальных строфах XXXIX авентюры
также совершается именем «первой встречи»: Si sprach: «so håbt ir
übele geltes mir gewert. / sô wil ich doch behalten daz Sîfrides swert. /
daz truoc mîn holder vriedel dö ich in jungest sach» (2372) «Она сказала:
“Раз вы мне долг плохо платили, то хочу я сохранить меч Зигфрида,
что носил мой милый, когда я его впервые увидела”» - и это
последние слова Кримхильды в поэме.
В любом случае, не следует искать в Песни импрессионисти¬
ческой зыбкости. Коль скоро последний автор обратился к нибелун-
говскому эпическому фонду, традиционный конфликт требовал реа¬
лизации вне зависимости от той или иной новой трактовки. К. Би-
шоф справедливо говорит о «неосторожности» Кримхильды, но важ¬
но подчеркнуть: «осторожности» здесь быть и не могло. Вся царст¬
венная стать, весь höher muot Кримхильды оправданы ее прирож¬
денно высоким положением и равным браком с Зигфридом. И имен¬
но этот höher muot, выражающийся в слове, заставляет Брюнхильду
отринуть этикетную приязнь.
Брюнхильда произносит роковое слово eigen (des hân ich in
[Sîfriden] für eigen (821, 3) ‘потому я его [Зигфрида] держу за холо¬
па’), но Кримхильда настолько чужда такому взгляду на вещи, что
даже не гневается на Брюнхильду и «весьма приязненно» (vil
vriuntlîchen) просит невестку держаться в рамках приличий, то есть
этикетной приязни: ...daz du die rede lâzest durch mich mit güetlîchen
siten (822, 4) ‘чтоб ты эту речь оставила по-доброму’. К. Бишоф счи¬
тает, что Кримхильда намерена прервать разговор с Брюнхильдой
[30]. Для 822, 4 это так, однако ситуация стремительно меняется.
Брюнхильда настаивает на своем (in mac ir niht gelâzen (823, 1) ‘я не
могу этого оставить’), она пытается тут же, не сходя с места, выяс¬
нить истину, определив положение в правовых терминах: zwiu solde
ich verkiesen sö maneges ritters lîp, / der uns mit dem degene dienstlich
ist undertän (823, 3) ‘почему я должна отказываться от столь многих
рыцарей, что нам с тем витязем подчинены, будучи обязаны служ¬
бой’. И только после этих слов Кримхильда начинает гневаться:
27

Kriemhilt diu vîl scliœne vîl sêre zümen began ‘прекрасная Кримхильда
весьма разгневалась’. Контексты Песни свидетельствуют о том, что
глагол zürnen, существительное zorn, словосочетание zornec gemuot
вводят тему боевого гнева героя; ср., например, daz was dem helde
zorn (2284) о Фолькере, видящем истекающего кровью врага
(следствие этого гнева - не отказ от схватки, а решающий удар Фоль-
кера). Потому строка 823, 4 должна быть истолкована следующим
образом: Кримхильда готова дать достойный отпор обидчице.
Именно эта строка (именно такая реакция Кримхильды) при¬
звана обозначить перерастание скрытого спора в явный, обмена реп¬
ликами - в перебранку. Кримхильду совершенно не занимает, поче¬
му и с каких пор Брюнхильда считает Зигфрида вассалом или холо¬
пом. С прежним спокойным высокомерием Кримхильда объявляет,
что Брюнхильда должна отказаться от мысли о каких-либо вассаль¬
ных обязанностях Зигфрида (du muost in verkiesen, daz er dir iemer
bî/wone deheiner dienste... - 824, 1-2), так как он по своему
положению даже выше Гунтера (er ist tiurer danne sî / Gunther mîn
bruoder, der vîl edel man - 824, 3). Кримхильда оканчивает строфу 824
холодным: Du soit mich des erlâzen, daz ich von dir vernomen hän (824,
4) ‘Придется тебе избавить меня от того, что я от тебя услышала’.
Если бы это завершало ее ответ Брюнхильде, можно было бы
согласиться с мнением К. Бишофа о том, что Кримхильда стремится
окончить разговор. Но нет - Кримхильда стремится торжествовать,
она ядовито осведомляется: Unde nimt mich iemer wunder, sît er dîn
eigen ist, / unt daz du über uns beidiu so gewaltec bist, / daz er dir so
lange den zins versezzen hät (825) ‘И я диву даюсь, коль он твой холоп
и ты над нами обеими столь властна, что он тебе так долго
задерживал дань’. Брюнхильда не более миролюбива. Не отвечая на
вопрос о дани, ибо Кримхильда впервые открыто преступила
границы этикета, Брюнхильда бросает вызов: «Du ziuhest dich ze
höhe», sprach des küniges wîp. / «nu wil ich sehen gerne, op man den
dînen lîp / habe ze solhen êren sô man den minen tuot» (826, 1-3) «“Ты
чересчур высоко заносишься”, сказала жена короля, “теперь хочу я
видеть, чтят ли тебя так, как меня”». В четвертой строке этой строфы
28

автор поясняет, что ссоры уже не избежать: die vrouwen wurden beide
vîl sêre zornec gemuot (826, 4) ‘обе дамы пришли в большой гнев’.
Кримхильда немедленно принимает вызов, точнее - прилага¬
ет неопределенное пожелание Брюнхильды (nu wil ich gerne sehen...)
к вполне конкретной ситуации: Dô sprach diu frouwe Kriemhilt: «daz
muoz et nu geschehen / sît du mînes mannes flir eigen hâst verjehen, / nu
müezen hiute- kiesen der beide künige man, / op ich vor küniges wîbe ze
kirchen turre gegän» (827) «Тогда сказала госпожа Кримхильда:
“пусть же это случится теперь. Коль ты моего мужа признала холо¬
пом, пусть сегодня увидят люди обоих королей, дерзну ли я прежде
жены короля войти в церковь”». Весьма важно, что Кримхильда чет¬
ко сознает и определяет предмет спора: Du muost daz hiute schouwen,
daz ich bin adelvrî, / und daz mîn man ist tiurer dan der dîne sî (828)
‘Тебе придется сегодня увидеть, что я свободнорожденная и что мой
муж благороднее/выше твоего’. Выдвижение этого ich bin adelvrî как
основного тезиса спора показывает, что изначальная позиция Крим-
хильды в споре - защита. Однако защита быстро переходит в контр¬
атаку. Последнее слово - полное торжествующего, не знающего гра¬
ниц высокомерия (übermüete) - остается за Кримхильдой: ich wil
selbe wesen tiurer danne... / deheine kiineginne diu kröne ie hêr getruoc
(829, 2-3) ‘я сама буду благороднее/выше, чем любая из королев, что
носила корону’. И автор заключает: dô huop sich undern vrouwen des
grôzen nîdes genuoc ‘тут разгорелась меж дамами великая вражда’, -
отныне распря неумирима.
К. Бишоф не уделяет внимания описанию сборов Кримхиль-
ды к вечерне и ее появления перед собором. На первый взгляд эти
«Kleiderstrophen» могут показаться данью новому времени, незнача¬
щей вставкой, средством расширить повествование. Между тем они
существенно дополняют характеристику Кримхильды, рисуя тот об¬
раз «блестящей жены блестящего героя», который отражен еще у
Прокопия («жена У райи одета в блестящие одежды с удивительными
украшениями и сопровождаема многочисленной свитой»). «Kleider¬
strophen» XIV авентюры (832-833) сообщают только о Кримхильде,
будто Брюнхильда и не облачалась перед торжественным выходом.
Ср. далее о Кримхильде: Dô kom diu frouwe Kriemhilt mit maniger
29

herlîchen schar (835, 4); swaz kleider ie getruogen edeler ritter kint, /
wider ir gesinde daz was gar ein wint. / sî was sô rîch des guotes, daz
drîzec künige wîp / ez möhten niht erziugen daz tete Kriemhildes lîp (836)
‘Тогда явилась госпожа Кримхильда с огромной великолепной сви¬
той; каких бы одежд ни носили отпрыски благородных рыцарей,
пред ее свитой было то ничем. Она так была богата добром, что
тридцать королев не смогли бы явить того, что Кримхильда’. О
Брюнхильде перед собором сухо сообщается: Hie stuont vor dem
münster des Guntheres wîp (835, 1) ‘там стояла перед собором жена
Гунтера’, что выглядит как простая констатация факта появления
протагониста на сцене. Здесь, как и во многих других случаях, Песнь
о Нибелунгах поражает глубокой архаикой того, что на первый
взгляд кажется отражением «niuwe site».
Поскольку для Песни специфично «растягивание» конфликта,
его продление во времени, знаменитый спор у входа в собор (в ста¬
рой версии - единственное столкновение героинь) представляет со¬
бою продолжение и разрешение ссоры, вспыхнувшей vor der
vesperzîte. Характерно осмысление этой ссоры - розни именно в
пространственных категориях: Die liute nam des wunder, wâ von daz
geschach, / daz man diu küneginne also gescheiden sach, / daz sî bî ein
ander niht giengen alsam ê (834) ‘Люди диву дались, отчего так случи¬
лось, что видели королев врозь, что шли они не рядом, как прежде’.
Королевы со своими свитами подходят к собору уже «в состоянии
войны», незримо разделенные спором и зримо отделенные друг от
друга пространством. И поскольку четвертая строка нибелунговской
строфы - молния зловещего предчувствия, 834, 4 заключает: dâ von
wart manigem degene sît vîl sorclîchen wê ‘оттого потом многим
витязям приключилось великое горе’.
В споре у дверей собора фактически первой поднимает голос
Брюнхильда: ja sol vor küniges wîbe niht eigen diu gegän (838, 4) ‘не
должно же перед королевской женой холопке входить’. По сути же
это только запоздалый (и единственный) ответ Брюнхильды на вы¬
зов, брошенный Кримхильдой перед вечерней («ja» в начале этой
строки и показывает, что спор продолжается). Убедившись, что
Брюнхильда не отказалась от своего намерения публично «поставить
30

на место зарвавшуюся особу», Кримхильда предъявляет главный
аргумент в споре: du hast geschendet selbe den dînen schœnen lîp. wie
möhte mannes kebse iemer werden küniges wîp? (839, 3-4) ‘Ты сама
себя опозорила. Как можно наложнице дружинника/вассала быть же¬
ною короля?’
Нельзя не отметить, что этот аргумент, до предела обост¬
ряющий ситуацию и задевающий достоинство не только царственной
особы, но любой женщины, осмотрительно прибережен Кримхиль-
дой (вернее, автором) именно для публичного поединка (не случайно
в первой сцене спора Кримхильда ни намеком не проговаривается об
этом). Эта строка - взрыв, тем более потрясающий, чем больше тому
свидетелей. Обвинение: ...den dînen schœnen lîp, / den minnet erste
Sîfrit, der mîn vîl lieber man: / jan waz ez niht mîn bruoder der dir den
magtuom an gewan (840, 2-4) ‘твоей красой первым насладился Зиг¬
фрид, милый мой муж: то не брат мой победил твою девичью честь’,
позорное для Брюнхильды само по себе, приобретает еще больший
вес, будучи высказано прилюдно. Вряд ли нужно искать романтиче¬
ский подтекст в том, что Брюнхильда Песни смертельно оскорблена
словами Кримхильды. Психологическая подоплека конфликта здесь
иная, нежели в скандинавской версии. Думая об обнаружении тай¬
ных чувств и переживаний, следует обратиться к словам Кримхиль¬
ды: «Ты сама себя опозорила». Укрощение Брюнхильды происходи¬
ло явно против воли строптивой невесты, и, как «известно», ее опо¬
зорил Зигфрид. Возможны разные толкования этой строки: либо
Кримхильда ревнует Зигфрида к Брюнхильде и не может простить
ему мнимого проступка (в X авентюре сказано лишь о том, что Зиг¬
фрид отдал жене кольцо и пояс Брюнхильды, «неизвестно зачем сня¬
тые»), либо считает, что Брюнхильда нарочно одолела Гунтера, дабы
завлечь на свое ложе сильнейшего - Зигфрида. Не исключена и такая
трактовка: Кримхильда не способна обвинить Зигфрида в бесчестном
поступке и перелагает всю вину на Брюнхильду, не желая разби¬
раться в деталях.
Брюнхильда не находит слов, кроме «Entriuwen... daz wil ich
Gunthere sagen» (841) ‘Поистине... я скажу это Гунтеру’, и плачет, а
Кримхильда поступает, как обещала: ...Kriemhilt niht langer lie, / vor
31

des küniges wîbe inz münster sî dô gie (843, 1-2) ‘Кримхильда более не
медлила, прежде жены короля она в собор вошла’, причем автор не
забывает отметить: mit ir ingesinde (843, 3) ‘со своею свитой’, и это
уточнение, данное как enjambement, еще ярче рисует намеренно, вы¬
зывающе церемониальный вход Кримхильды в собор.
По окончании службы в соборе разыгрывается третий, заклю¬
чительный этап спора. Брюнхильда требует у выходящей со. свитой
Кримхильды доказательств, подчеркнуто отчужденно обращаясь к
ней на «вы» (ср. [31]): dô sprach diu frouwe Prünhilt: «ir sult noch stille
stân. / ir jahet mîn ze kebsen: daz sult ir läzen sehen» (846, 2-3) «тогда
сказала госпожа Брюнхильда: “Придется вам помедлить. Вы объяви¬
ли меня наложницей: это вы должны доказать”». Кримхильда немед¬
ленно подхватывает это обращение на «вы», предъявляет, не сходя с
места, кольцо и пояс (847-650), и в итоге все выяснение истины обо¬
рачивается для Брюнхильды куда большей двусмысленностью, ибо
прежде она считала, что зазорно иметь золовку - жену холопа, а те¬
перь приходится опровергать обвинение в том, что она сама - лю¬
бовница (kebse) или даже жена (wîp) Зигфрида (851).
Виртуозность поэтического оформления спора королев в XIV
авентюре Песни о Нибелунгах очевидна. Будучи подготовлен всем
ходом повествования, конфликт представлен не как случайная раз¬
молвка, а как исполнение судьбы, наступление рокового часа. Спор
построен в соответствии с общей стилистикой Песни: он разделен на
три значимых «периода», расположенных по нарастающей.
Структура XIV авентюры, точнее, «строф спора» («Streit¬
strophen», cp. «Kleiderstrophen») имеет одну важную особенность, до
сих пор не получившую должного осмысления. В полной мере вир¬
туозность построения «строф спора» XIV авентюры становится оче¬
видной, если учитывать роль 4-й строки в нибелунговской строфе.
Представляется, что к данному случаю как нельзя более применимы
общие указания В. Г. Адмони: «Нацеленность на финал, постоянное
сопряжение изображаемого момента с моментом грядущим, выра¬
жается в определенном лиризме поэмы, а также находит отражение в
самом ее стихотворном строе... В целом вторые полустишия чет¬
вертого стиха производят явственное впечатление более длительной
32

стиховой единицы, чем вторые полустишия первых стихов, а в ряде
случаев, благодаря тенденции к довольно большому количеству не¬
ударенных слогов, и - чем первое полустишие четвертого стиха. Та¬
ким образом, последний стих строфы, а в нем второе полустишие,
оказывается особо выделенным и «размашистым», представляет со¬
бой если и не «девятый», то хотя бы «четвертый вал» на каждом
строфическом отрезке в движении стиха, создавая тем самым в
каждой строфе ту же интонацию неотвратимого движения вперед, к
некоей - здесь ритмической - развязке, которая в сюжетно¬
эмоциональном плане характерна для всей поэмы в целом» [32].
Какая же ритмическая и смысловая развязка характерна для
«строф спора»? Рассматривая строфы 814-851 с этой точки зрения,
нельзя не убедиться, что автор по-разному распределяет роли между
протагонистами - Кримхильдой и Брюнхильдой. Речи Кримхильды
занимают большее количество строф, чем речи Брюнхильды. При
этом Кримхильда всегда стремится оставить за собой последнее сло¬
во. Иначе говоря, автор оформляет речь Кримхильды в виде полных
строф с ритмически весомой 4-й строкой (ср. 819, 824-825 и др.), а в
других случаях выводит ее слова в 4-ю строку (ср. 821, 830 и др.) или
заполняет 4-ю строку «голосом автора» (829). Брюнхильде же от¬
нюдь не всегда удается закончить свою речь полной строфой или пе¬
ребить Кримхильду, заняв значимую 4-ю строку.
Наиболее показательные примеры строф, где слова Крим¬
хильды занимают ударную позицию: 1) ...«Und dâ er mine minne sô
ritterlich gewan, / dô jach der selbe Sifrit, er wære sküneges man. / dô hân
ich in für eigen, slt ichs in horte jehen». / dô sprach diu schoene Kriemhilt:
«sô wær mir übele geschehen» (821) «“И когда он мою любовь столь
рыцарски завоевал, тогда свидетельствовал сам Зигфрид, что он дру-
жинник/вассал короля. Потому и держу я его за холопа, что слышала,
как сам он об этом свидетельствует”. Тогда сказала прекрасная
Кримхильда: “Плохо бы мне было”»; 2) Dô sprach aber Prünhilt: «wiltu
niht eigen sin, / sô muostu dich scheiden mit den vrouwen dln / von
mlnem ingesinde, dâ wir zem münster gän». / des antwurte Kriemhilt:
«entriuwen, des sol sin getan» (830) «Но тогда сказала Брюнхильда: “А
не хочешь быть холопкой, так придется тебе с твоими дамами отде¬
33

литься от моей свиты, когда пойдем мы в собор”. Отвечала на то
Кримхильда: “Поистине, так тому и быть”»; 3) приведенная выше
строфа 840.
Итак, речи Кримхильды в споре занимают в общей сложнос¬
ти 13 строф (всего, включая полустишия, 52 строки), речи Брюнхи-
льды - неполных 9 строф (всего 35 строк, считая внутреннюю речь -
845, 2—4; 33 строки вслух). Слова Кримхильды заключают строфу 15
раз, тогда как слова Брюнхильды - 8. Кримхильда «перехватывает» у
Брюнхильды 4-ю строку строфы трижды (см. примеры), Брюнхильда
у Кримхильды - один раз (841, в позиции, поворотной для даль¬
нейшего действия, чреватой вовлечением других персонажей: Daz
wil ich Gunthere sagen). «Последнее слово» отнято у Кримхильды 3
раза (841 - строфу завершает Брюнхильда, 829, 847 - рассказчик), у
Брюнхильды - 6 (821, 830, 840 - строфу завершает Кримхильда, 823,
826, 848 - рассказчик). Строфы, отведенные чистому повествованию
(832-838 - «Kleiderstrophen» Кримхильды, 843-845 - тягостная пауза
во время службы в соборе, затишье перед новым взрывом), вводятся
автором после того, как слово дважды (830-831 и 842) осталось за
Кримхильдой. По сути, последнее слово (daz ich niht enliuge: ja wart
mîn Sîfrit dîn man (849, 4) ‘что я не лгу: был же мой Зигфрид твоим
мужем’) и окончательная победа (предъявление пояса) остается за
Кримхильдой, так как номинально завершающие спор королев слова
Брюнхильды «sî [Kriemhilt] sagt hie offenlîche, ich :sî Sîfrides wîp»
(851, 4) ‘она [Кримхильда] говорит здесь открыто, что я-де жена Зиг¬
фрида’ - всего лишь повторенные косвенной речью королевы слова
самой Кримхильды, эхо ее финальной реплики (ср. 849-4).
Является ли эта структура результатом сознательного по¬
строения автора? Рукописи Песни представляют собой сплошной
текст, в котором отсутствует не только разбивка на строки, но и раз¬
бивка на строфы. Тем не менее «нибелунговская строфа» - не услов¬
ное, а реальное единство, она существует как основная структурная
единица стихотворного текста благодаря особой выделенности чет¬
вертой строки (ср. [33]). Этими возможности строфы и строки мас¬
терски раскрывает последний поэт Нибелунгов, выстраивая спор как
узор-переплетение-противоборство голосов.
34

Из этого явствует, что активным лицом спора является Крим-
хильда. Недаром она определена как daz wortræze wîp (845) ‘острая
на язык [букв.: на слово] женщина’, причем это качество отмечено
внутренней речью соперницы - Брюнхильды. Прекрасно владея сло¬
вом, Кримхильда не теряется, немедленно переводит защиту в контр¬
атаку, стремйтся перехватить инициативу у Брюнхильды и преуспе¬
вает в этом. Последняя же явно не обладает такими бойцовскими
(или же великосветскими) достоинствами. Все аргументы Брюн¬
хильды - беспомощные слезы (843 и 850; весьма характерно для
стилистики Песни, что Брюнхильд плачет дважды), обещание пожа¬
ловаться мужу (841) и повторение обвинения, брошенного Крим-
хильдой (851). Примечательно также, что внутренней речью наделе¬
на не блестящая Кримхильда, а оскорбленная протагонистка (ср.: sî
gedâhte: «mich muoz Kriemhilt mère hæren lân» (845, 2-4) «она
подумала: “Меня Кримхильде придется больше послушать”»).
Брюнхильда Песни выступает в споре неким аналогом Гунте¬
ра: много задумано, да мало сделано. Растерянность и слабость этой
героини разительно отличаются от суровой молчаливости Брюн¬
хильд в версии Снорри и Саги о Вольсунгах, где сходные реакции
(молчание, бледность) свидетельствуют о силе, а не слабости духа.
Брюнхильд скандинавской версии молчит, не желая выдавать своего
чувства к Сигурду и истинного масштаба оскорбления, нанесенного
ей; Брюнхильда Песни умолкает и плачет, так как ей нечего сказать.
В этом роль Брюнхильды в споре удивительным образом близка ро¬
ли жены Ильдибада - оскорбленной королевы, которая «пришла в
слезах к мужу и просила защиты». И напротив, сильная духом и ис¬
кусная в речах Кримхильда, ничего не задумывая и ничего намерен¬
но не добиваясь, побеждает в напряженной борьбе. Острие трагедии
в том, что победа эта, мнившаяся Кримхильде торжеством Зигфрида,
ведет к его смерти: ...Wie sêre er [Sîfrit] des engalt, // Daz diu schœne
Kriemhilt di vrouwen Prüenhilde schalt! ‘Как поплатился Зигфрид за
то, что прекрасная Кримхильда бранила госпожу Брюнхильду!’
(XXIX, 1790; по изданию Э. Зиверса).
Если же рассматривать коллизию спора королев и ее вопло¬
щение в синхронии текста Песни о Нибелунгах предельно обобщен¬
35

но - как феномены традиции и культуры, то к этому примеру взаимо¬
действия постоянных и переменных применимы слова Бориса Па¬
стернака: «Я понял, что история культуры есть цепь уравнений в
образах, попарно связывающих очередное неизвестное с известным,
причем этим известным, постоянным для всего ряда, является леген¬
да, заложенная в основание традиции, неизвестным же, каждый раз
новым - актуальный момент текущей культуры».
ПРИМЕЧАНИЯ
Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного
фонда (проект. № 00-04-00059а).
1.	Здесь и далее цит. по изд.: Прокопий Кесарийский. Война с готами. М.,
1950.
2.	Heusler A. Nibelungensage und Nibelungenlied. Die Stoffgeschichte des
deutschen Heldenepos dargestellt. Dortmund, 1921 (рус. пер.: Хойслер А.
Германский героический эпос и сказание о нибелунгах. М., 1960);
Lintzel М. Der historische Kern der Siegfriedsage. Berlin, 1934; Nagel B.
Das Nibelungenlied. Stoff, Form, Ethos. Frankfurt а. M., 1965; Hansen W.
Die Spur der Helden. Die Gestalten des Nibelungenliedes in Sage und
Geschichte. Bergisch Gladbach, 1993.
3.	Nagel B. Op. cit. S. 26.
4.	Hansen W. Op. cit. S. 61-63.
5.	Хойслер А. Германский героический эпос и сказание о нибелунгах. М.,
1960. С. 58.
6.	Жирмунский В. М. Примечания редактора // Хойслер А. Германский
героический эпос и сказание о нибелунгах. М., 1960.
7.	Nagel В. Op. cit.
8.	Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средизем¬
номорья. М., 1996.
9.	Хойслер А. Указ. соч. С. 351.
10.	Здесь и далее цит. по изд.: Прокопий Кесарийский. Война с персами.
Война с вандалами. Тайная история / Пер., стат., коммент. А. А. Чека-
ловой. М., 1993.
11.	Christensen A. Le regne du roi Kawadh I et le communisme mazdakite.
København, 1925, p. 113, N. 2; Чекалова A. A. Комментарий // Прокопий
Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М.,
1993. С. 462.
36

12.	Хойслер А. Указ. соч. С. 58.
13.	Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Среди¬
земноморья. М., 1996. С. 13 (со ссылками на обширную литературу по
вопросу).
14.	Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым /
Изд. подг. А. П. Евгеньева, Б. Н. Путилов. М., 1977. При цитировании
сохраняется орфография указанного издания.
15.	Былины: Сборник / Вступ. ст., сост., подг. текстов и примеч. Б. Н. Пути¬
лова. Л., 1986. С. 219, 441.
16.	Древние российские стихотворения... С. 83.
17.	Там же. С, 479.
18.	Там же. С. 84.
19.	Там же. С. 45.
20.	Там же. С. 45-46.
21.	Былины... С. 85.
22.	Мелетинский Е. М. Введение в историческую поэтику эпоса и романа.
М., 1986. С. 115-116.
23.	Адмони В. Г «Песнь о нибелунгах» - ее истоки и художественная
структура // Песнь о нибелунгах / Изд. подг. В. Г. Адмони, В. М. Жир¬
мунский, Ю. Б. Корнеев, Н. А. Сигал. Л., 1972. С. 315.
24.	Хойслер А. Указ. соч. С. 54; ср. тж. с. 66-68.
25.	Цит. по изд.: Snorri Sturluson. Edda / Udg. af Finnur Jónsson. 2. udg.
København, 1926; Die Vçlsungasaga / Nach Bugges Text mit Einl. u.
Glossar hrsg. von W. Ranisch. Berlin, 1891. Пер. по изд.: Младшая Эдда /
Изд. подг. О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. Л., 1970; Сага
о Волсунгах / Пер. Б. Ярхо // Корни Иггдрасиля. М., 1997 (при цити¬
ровании сохранена принятая в переводах транскрипция имен собст¬
венных).
26.	Здесь и далее цит. по изд.: Der Nibelunge Not. Kudrun / Hrsg, von
E. Sievers.- Leipzig, 1955. Арабскими цифрами обозначаются номера
строф Песни о Нибелунгах согласно рукописи В. Подстрочный перевод
автора статьи.
27.	Хойслер А. У каз. соч. С. 76.
28.	Bischojf К. Die 14. Aventiure von Nibelungenlied. Zur Frage des Dichters
und der dichterischen Gestaltung // Akademie der Wissenschaften und der
Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse.
Jg. 1970. N8. S. 1-23.
29.	Ibid. S. 7.
30.	Ibid. S. 15.
37

31.	Ibid. S. 17.
32.	Адмони В. Г. Указ. соч. С. 332.
33.	Panzer F'. Das Nibelungenlied. Entstehung und Gestalt. Frankfurt а. M.,
1955; Адмони В. Г. Указ. соч.
Summary
The article is concerned with a genesis and transformation of epic collision
«Contest of the queens» {Nibelungenlied XIV; Vçlsungasaga 28; Skàldskaparmàl
39). The information by Procopius {Bell. Goth. VII [III]), supposedly based on
the oral Germanic tradition, and some parallels in Slavic epos are attracted. The
analysis allows to draw a conclusion that the South Germanic tradition (different
from the Scandinavian) formally follows the more ancient model of «Contest of
the queens», but the last author of the Nibelungenlied shapes the scene in
accordance with his conception of the Kriemhilf s figure.

H.	Л. Огуречникова
Система слабых прилагательных
в мифологических песнях Старшей Эдды
I.	Выбор памятника. Интерес к функциональным особен¬
ностям прилагательных в Старшей Эдде объясняется следующими
обстоятельствами. Особую роль в изучении лексико-грамматическо¬
го разряда слабых прилагательных (и, следовательно, внутрисистем¬
ных интегральных и дифференциальных связей, лежащих в основе
оппозиции слабых и сильных форм) играет анализ поэтического
языка, поскольку слабые прилагательные генетически связаны с
мифопоэтическим мышлением, и поэтический язык является единст¬
венным контекстом, в котором возможно проявление (и анализ) всех
языковых свойств данного грамматического разряда. Однако цен¬
ность древнегерманских поэтических памятников для исследования
языковых свойств прилагательных различна. Древнесаксонские и
древневерхненемецкие тексты отличает христианское мировоззре¬
ние, и для соответствующих текстов характерна смысловая много-
слойность, а словоупотребление зачастую объясняется теми катего¬
риями, которые в целом инородны поэтическому языку и затемняют
первичные смысловые связи слов, сопряженные с исконными мифо¬
поэтическими категориями, чем отчасти объясняется и расша¬
тывание аллитерационного стиха в христианских памятниках. Кроме
того, древневерхненемецкие автохтонные памятники единичны, а их
совокупный объем настолько мал, что данные об употреблении
сильных и слабых форм в древневерхненемецкой поэзии не являются
репрезентативными. По этим причинам особое значение для изу¬
чения прилагательных имеет анализ поэтических памятников двух
древнегерманских ареалов (Эдды в древнесеверном ареале и
древнеанглийской поэзии, включая Беовульф, - в англосаксонском).
Если же сравнивать Эдду и англосаксонский эпос, то в Эдде,
изобилующей мифологическими мотивами и аллюзиями, семантиче¬
ские и грамматические свойства слабых прилагательных проявля¬
ются намного ярче. Стремясь к терминологической точности,
следовало бы сказать, что система слабых прилагательных в том
39

виде, в котором она зафиксирована Эддои, вообще отсутствует в
англосаксонском эпосе, где функциональным аналогом слабых при¬
лагательных Эдды является система ja-основных прилагательных
(система социально-значимых характеристик). Тем не менее ja-осно¬
вы имеют свои особенности, связанные с нарративной спецификой
эпических текстов, отличающих последние от эддической поэзии.
В отличие от Эдды, где повествование представляет собой рассказ о
мифологических событиях, которые даны как актуальные, исполнен¬
ные значимости именно в момент повествования, Беовульф, напро¬
тив, ретроспективен, и, рассказывая о событиях прошлого, которые
предстают перед слушателями как идеальные, эпический певец
осознает эпическую дистанцию, разницу между прошлым и настоя¬
щим. Различию в типе повествования соответствует разница в прин¬
ципах характеризации. Для Беовульфа важны идеальные харак¬
теристики, связанные с системой социальных оценок, воплощенные
в ja-основных прилагательных. В Эдде система характеризации
гораздо сложнее, и идеальные свойства, связанные с системой
оценки, - это всего лишь часть слабых прилагательных, но, несмотря
на многочисленность лексического состава данной группы, она не
является основным звеном в системе. Говоря о древнесеверном,
хотелось бы заметить, что самые древние из родовых саг (яркий
пример - Сага об Эгиле) формально сохраняют все грамматические
категории, представленные в поэтическом языке. Однако сага как
особый тип повествования не изоморфна Эдде и не связана с тем
типом речевого мышления, продуктом которого является совокуп¬
ность систем и категорий поэтического языка, включая систему
слабых прилагательных и связанные с ней категории. Это позволяет
говорить о противопоставлении поэтического языка и саги как
функциональных стилей. Именно поэтому функциональная специ¬
фика слабых прилагательных затемняется сагой. Сказанное отно¬
сится и к древнейшим из родовых саг, и к более поздним сагам,
отражающим сложные грамматические процессы, в результате кото¬
рых трансформировалась как категория детерминации, так и связан¬
ная с ней система прилагательных. Мы имеем в виду следующие
процессы: падение исконных артиклей епп, inn, отразившееся в их
40

орнаментально-стилистическом употреблении, изменение синтакси¬
ческих позиций указательного местоимения hinn, перераспределение
функций внутри системы указательных местоимений (hinn, sá, sjá),
изменение функциональных сфер и лексического состава слабых и
сильных прилагательных. Ввиду сложности грамматических процес¬
сов, отраженных в сагах, язык древнеисландской прозы не является
адекватным источником сведений об исконных свойствах прилага¬
тельных в древнесеверном.
2.	Задачи работы. Как явствует из названия, данная работа
представляет собой попытку полного описания системы слабых
прилагательных в мифологических песнях Старшей Эдды. Полным
мы считаем такое описание, которое отражало бы все системно-
релевантные.аспекты. К последним относится категориальная семан¬
тика слабых и сильных прилагательных (разница в значении проти¬
вопоставленных форм alsvinni - alsvinnr ‘премудрый’), грамма¬
тические категории, с которыми связаны слабые формы (категория
детерминации), речемыслительные категории, определяющие внут¬
рисистемные связи прилагательных, семантические поля слабых,
описание которых помогло бы ответить на вопрос, кдк организована
система, какие прилагательные могут быть слабыми и почему это
так. Кроме того, без анализа семантических полей вряд ли возможна
интерпретация внутрисистемных связей слабых и сильных прилага¬
тельных.
Сужение рамок исследования до мифологических песен
объясняется исключительно стремлением ограничить материал и не
имеет концептуальных оснований. При работе с мифологическими
песнями проводился анализ всех наличных адъективных форм, но
описание системы сильных прилагательных остается за рамками
данной статьи, и некоторые тезисы, касающиеся сильных прила¬
гательных, безусловно, требуют комментариев, отсутствующих в
работе.
3.0. Семантика слабых прилагательных. Основные семан¬
тические поля. Семантика слабых прилагательных связана с
обозначением онтологических свойств или внутренних признаков, в
41

отличие от внешних признаков, которые обозначаются сильными
прилагательными. Данное семантическое противопоставление
слабых и сильных отнюдь не очевидно и просматривается лишь по
отдельным аспектам их функционирования.
3.1. Функциональным центром системы слабых являются
те лексемы, которые проявляют указанную семантику эксплицитно.
Их немного: hvíti ‘светлый’, mjallhvíti ‘снежно-светлый’, línhvíti
‘льняно-светлый’, dimmi ‘темный’ (анализ лексемы в 4.2), gullbjarti
‘золото-сверкающий’, lævisi ‘ядовито-мудрый’, hrimkaldi ‘инеисто-
холодный’, harömoögi ‘с твердым характером’.
Hvíti. Под корнями мирового древа, ясеня Иггдрасиля,
находятся животворные источники: источник мудрости Мимира и
другой, не менее важный источник, - источник святости, он же
источник Урд.
SnE 17: En undir beiri rôt er til hrímjíursa horfir, Jrar er Mímisbrunnr, er spekö ok
manvit er í fólgit, ok heitir sá Mímir er á brunninn; hann er fiillr af vísindum, firir
[)ví at hann drekr ór brunninum af hominu Gjallarhomi. í>ar kom Allföör ok
beiddiz eins drykkjar af brunninum, en hann fekk eigi fyrr en hann lagöi auga sitt
at veöi. ‘И под тем корнем, который тянется к инеистым великанам, там есть
источник Мимира, где скрыты изреченное слово и мудрость человеческая, и
тот, кто владеет источником, зовется Мимиром; он исполнен мудрости,
потому что он пьет из источника рогом Гьяллархорн. Пришел туда Всеотец
и просил об одном глотке из источника, но не получил, прежде чем он не
отдал глаз свой в залог’.
SnE 18: briöja rót asksins stendr á himni, ok undir [>eiri rót er brunnr sá, er mjök
er heilagr er heitir Uröarbrunnr ‘Третий корень ясеня находится на небе, и под
тем корнем есть источник, который в высшей степени священен и
называется источником Урд’.
SnE 20: Enn er bat sagt at nornir |)ær er byggja <viö> Uröar brunn, taka hvern
dag vatn i brunninum ok meö aurinn bann er liggr um brunninn ok ausa upp yfir
askinn til bess at <eigi> skyli limar hans tréna eöa fúna. En bat vatn er svá heilakt
at allir hlutir beir sem bar koma i brunninn veröa svá hvítir sem hinna sú er skjall
heitir er innan liggr viö eggskum ... Su dögg er baöan af felir á jöröina, bat kalia
menn hungafall, ok bar af foeöaz byflugur. Fuglar .ii. foeöaz i Uröarbrunni, beir
heita svanir, ok af beim fuglum komit bat fugla kyn er svá heitir. ‘И расска¬
зывается, что норны, те, что живут у источника Урд, берут каждый день
42

воду в источнике вместе с грязью, окружающей источник, и опрыскивают
ясень, чтобы ветви его не портились от гниения и тления. И вода эта так
священна, что все, что попадает в источник, становится hvíti, как та пленка,
которая называется skjall и находится под скорлупой яйца ... Росу, которая
падает оттуда на землю, люди зовут медвяной и ею кормятся пчелы. Две
птицы живут в источнике Урд, они называются лебедями и от них произо¬
шел тот род птиц, которые так называются’.
Под двумя корнями мирового древа находятся источники,
дающие миру то, что ему необходимо - мудрость и святость. Свя¬
тость мыслится субстанциально и является защитой мира: чтобы
сохранить мировое древо от гниения и тления, норны опрыскивают
его водой из источника. Святость, аналогично мудрости, распрост¬
раняется путем физического соприкосновения с содержимым источ¬
ника. Святость, кроме того, имеет собственный признак; признаком
того, что субъект мифологического мира вступил в контакт со свято¬
стью, является свойство, обозначенное прилагательным hvíti.
Прилагательное hvíti ассоциируется со святостью (как изна¬
чально данной субстанцией) и, возможно, белизной (как признаком
этой субстанции или признаком контакта с ней). Комментарий Снор¬
ри ничего не говорит о белизне, разве что наличие лебедей, обита¬
телей источника Урд, может вызвать подобную ассоциацию, хотя об
окрасе лебедей также ничего не сказано. Связь данных свойств
(святости и свойства, обозначенного прилагательным hvíti) важна
для понимания мифопоэтического мира и аллитерационных формул,
но признак святости как таковой остается за пределами семантики
прилагательного. Значение прилагательного хорошо просматривает¬
ся в единственном контексте, где представлено сравнение: Sg. 55: ï>ar
er mær borin, / moöir foeöir; / su mim hvítari / enn inn heidi dagr, /
Svanhildr, vera, / sólar geisla. ‘Дева там рождена, Сванхильд, та, что
будет светлее ясного дня, луча солнца5. В данном контексте очевид¬
на связь прилагательного с семантикой света, значимым является и
имя героини - Сванхильд (svanr ‘лебедь5 и hildr ‘битва’). Однако в
Эдде представлены и другие контексты, где обычно усматривают
цветовой признак в семантике hvíti: НВг. 9: Laue hann mic scioldom / í
Scatalundi, / rauöom ok hvítom, / randir snurto ‘Замкнул он меня
43

щитами в Скаталунди, красными и (?) белыми, щиты соприкасались’
Разумеется, сочетание именно цветовых признаков в данном контек¬
сте совсем не обязательно. Возможно, щиты окровавлены или рас¬
крашены (поэтому красные) и при этом блестят или светятся на
солнце (и поэтому hvíti).
В другом контексте цветовая семантика лексемы более
вероятна: Gv. 2: er Jörmunrekkr / ykra systor, / unga at aldri, / ióm of
traddi, / hvitom ok svörtom, / á hervegi, / grám, gangtömom / Gotna
hrossom ‘когда Йормунрекк вашу сестру в юном возрасте раздавил
конями белыми и черными, на дороге войны, серыми объезженными
готскими конями’. Неизвестно, насколько уместно говорить о
цветовой символике в мифе: вполне вероятно, осмысление белого
цвета как признака, сопутствующего святости является вторичным,
тем более что приведенные контексты (НВг. 9 и Gv. 2) не относятся к
мифологическим песням Эдды. Говоря о цветовой символике и
мифопоэтической семантике прилагательного hvíti, в частности о
возможном вторичном сочетании светового и цветового признаков в
семантической структуре hvíti, интересно вспомнить о семантиче¬
ских связях указанного скандинавского мифопоэтического мотива с
римской легендой об озере, связываемом со священным белым лесом
Alba. Как показал Дюмезиль, легенда восходит к общеиндоевро¬
пейскому преданию об озере, где скрыто сияющее сокровище [1,2].
Композиты mjallhvíti, línhvíti, hrimkaldi, gullbjarti. Мифо¬
логическим способом распространения изначальной субстанции
путем физического контакта объясняется семантическая структура
указанных композитов. Особенностью семантической структуры
данных лексем является отсутствие в них имплицитного сравнения.
Mjallhvíti (Alv. 7) - это отнюдь не «светлый, как снег» и не «бело¬
снежный». Прилагательное указывает на то, что субъект, обозна¬
ченный существительным (it mjallhvita man ‘дева’) является носи¬
телем того же свойства, носителем которого является и белый снег
(mjöll). Наличие общего свойства может имплицировать сопричаст¬
ность одной и той же субстанции (святости), о чем можно судить по
тому, что объекты светлые. Так же объясняется и семантика компо¬
зита línhvíti (Hrbl. 30, 32) - не «светлый, как лен», а являющийся
44

носителем того же онтологического свойства, носителем которого
является лен, и, вероятно, сопричастный святости, как и лен.
Современному читателю трудно поверить в то, что línhvíti как
характеристика девы не содержит сравнения, однако в. случае
следующего композита отсутствие сравнения очевидно.
Прилагательное hrimkaldi (Vm. 21, Ls. 49) связано с извест¬
ным мифологическим сюжетом о происхождении рода инеистых су¬
ществ из ядовитого инея, заполнившего Мировую Бездну (великана
Имира, других инеистых великанов, коровы Аудумлы, SnE 6-7).
В мифологических песнях прилагательное встречается дважды: как
характеристика Имира (Vm. 21 inn hrimkaldi jötunn) и как характерис¬
тика Нарви, потомка Локи (Ls. 49 inn hrimkaldi mögr). Hrimkaldi - это
инеистый, а не холодный, как иней; признак «холодный» вторичен,
он лишь указывает на природу мифологического субъекта. Важно то,
что Имир имеет отношение к инею Мировой Бездны, на что указы¬
вает и признак «холодный». Второй компонент композита выступает
только как знак того онтологического свойства, на которое указывает
первая часть композита. Имир не столько холодный, сколько той же
природы, что и иней.
Вряд ли стоит в очередной раз подробно объяснять семан¬
тику прилагательного gullbjarti (Grm. 8, Hrbl. 30) - «носитель того же
свойства, носителем которого является золото». Отсутствие импли¬
цитного сравнения можно увидеть, к примеру, в контексте Grm. 8:
jDars en gullbjarta / Valhöll viö of (munir ‘там, где золото-яркая Валь¬
галла широко простирается (стоит)5. Вальгалла блестит золотым бле¬
ском по причине своей золотой природы. Из Младшеу Эдды мы зна¬
ем, что в Чертоге Радости все сделано как из чистого золота, bat hús
er bezt gert á jöröu ok mest, allt er J^at úta<n> ok innan svá sem gull eitt.
‘Это жилище лучшее и величайшее из построенного на земле, снару¬
жи и внутри оно все как будто из одного золота5 (SnE 14). Характер¬
но, что Вальгалла сделана не из золота (так же, как Имир не был сде¬
лан из инея и девы не были сделаны ни из снега, ни из льна), однако
блеск Вальгаллы говорит о том, что ее природа соответствует приро¬
де золота. Наличие союза svá sem ‘так, как5 в тексте Младшей Эдды
может вызвать сомнение в том, что в семантике рассмотренных лек¬
45

сем отсутствует имплицитное сравнение. Однако союз svá sem не
сравнительный, а отождествляющий (устанавливающий подобие): в
отличие от современного сознания, сравнивающего заведомо разные
явления, мифологическое сознание только пытается узнать, как мож¬
но судить о природе явлений, и уделяет внимание сходству, а не раз¬
личию. Поэтому явления не сравниваются, а уподобляются друг дру¬
гу, и основой уподобления является общее свойство, признак, нали¬
чие которого позволяет мифологическому сознанию делать вывод о
тождестве природы явлений и объединять их в серии или роды.
Lævisi ‘ядовито-мудрый’, hardmódgi ‘с тяжелым нравом’.
На примере ряда прилагательных мы видим, что онтологические
свойства мыслятся как субстанции. Говоря о речемыслительных
категориях, следует обратить внимание на субстанциальное осмыс¬
ление любых свойств, в том числе нравственных и интеллектуаль¬
ных. Что же касается многосоставности свойств-субстанций, наличие
у субъекта особого признака (например, света), являющегося знаком
природы мифологического субъекта, факультативно. В структуру
композита lævisi входят два компонента læ (п.) ‘яд, отрава' и vísi
‘мудрый, знающий’. Это устойчивая характеристика Локи (Нут. 37,
Ls. 54), не встречающаяся в качестве атрибута других субъектов.
Мудрость Локи мыслится как определенная субстанция - яд, кото¬
рый, однако, не имеет дополнительного признака. Любопытно, что
мифологическое сознание приравнивает проявление мудрости,
связанной с субстанцией (ядом), к распространению самой этой суб¬
станции (отравлению): Vsp. 25: bá gengo regin öll / á røkstola, /
ginnheilog goö, / ok um )>at gættuz, / hverir heföi lopt alt / lævi blandit /
eöa ætt jötuns / 0ös mey gefna ‘Тогда сели боги на троны могущества
и совещаться священные стали: кто небосвод сгубить покусился и
Ода жену отдать великанам?’. Из Младшей Эдды известно, что этот
выдумка Локи (SnE 46). Обращает на себя внимание употребление в
данной строфе существительного læ ‘яд’: hverir heföi lopt alt / lævi
blandit ‘кто смешал бы весь воздух с ядом’. Субстанциальность ми¬
фологических свойств подтверждается и другим контекстом:
Grm. 41 : En ór hans brám / geröo bliö regin / miögarö manna sonom; / en
ór hans heila / vóro |эаи in harömoögo / skÿ öll um sköpuö ‘Из ресниц
46

его Мидгард людям был создан богами благими, из мозга его
созданы были темные тучи’. Прилагательное harömoögi ‘с твердым
характером’, обозначающее и свойство сознания Имира и свойство
соответствующей субстанции - мозга (heili, m.), использовано как
характеристика туч, сделанных из мозга Имира. И мы видим, как
свойство переходит к новому субъекту вместе с субстанцией (способ
распространения онтологических свойств, известный нам по мифо¬
логическим сюжетам, связанным с источниками мудрости и свя¬
тости).
3.2. Сигнификаты прилагательных, относящихся к функ¬
циональному центру системы слабых. Укажем сигнификативную
структуру рассмотренных лексем:
Сигнификат
Лексема
i.
Онтологическое свойство и связанная с ним
субстанция
lævisi
2.
А. Признак субъекта, по которому можно
судить, что он является носителем
определенного онтологического свойства
Б. Признак субъекта и другой субъект, носитель
того же признака, по которому можно судить,
что они являются носителями одного
онтологического свойства
hvíti,
dimmi
mjallhvíti
línhvíti
gullbjarti
■ч
J.
Признак субстанции, с которой связано
онтологическое свойство субъекта
harömoöi
4.0. Основные семантические поля слабых прилагатель¬
ных. Центральную позицию в семантической системе слабых прила¬
гательных, куда входит 54 лексемы, занимают обозначения мудрости
и световых признаков.
4.1 Семантическое поле мудрости. К данному полю отно¬
сятся 11 лексем: all-snotri (Ргк. 26: sat in alsnotra ambótt fyrir 'сидела
служанка премудрая рядом’); alsvinni (Vm. 1; 5; 42: inn alsvinni jötunn
‘премудрый йотун’, о Вафтруднире); fróói (Háv. 14: Ölr ek varö, varö
47

ofrölvi at ins frööa Fjalars ‘Пьян я был, не в меру пьян у мудрого Фья-
лара’; Skm. 1 = Skm.2: hveim enn froöi sé ofreiöi afi ‘чем же мудрый
разгневан муж’; Vm. 33; 35: inn froöi jötunn ‘премудрый йотун’, Ваф-
труднир об Имире и Бергельмире; Vm.20 = Vm.30: inn froöi jötunn
‘премудрый йотун’, Один в обращении к Вафтрудниру); horski
{Háv. 96: en horska mær ‘мудрая дева’, Háv. 102: it horska man ‘мудрая
дева’); kunni (Vsp. 22: seiö hón kunni ‘колдует она знающая’, вёльва о
себе); ràôspaki (Háv. 102: ràôspaka fljöö ‘мудрая в советах дева’);
lævisi {Нут. 37: en f>ví inn lævisi Loki um olli ‘и тому причиной ядо-
вито-мудрый Локи’; Ls. 54: ok var joat så inn lævisi Loki ‘и это был тот
ядовито-мудрый Локи’); ráósvinni (НгЫ. 8: Hindólfr så heitir... rekkr
inn ràôsvinni ‘зовется он Хиндольвом... муж в советах мудрый’);
regin-kunni {Háv. 80: er [)ú at rúnom spyrr enom reginkunnom ‘когда ты
спрашиваешь о рунах, несущих в себе божественное знание’); svinni
(Háv. 161: it svinna man ‘мудрая дева’); vísi {Ah. 8: vísi gestr ‘мудрый
гость’, в обращении к Альвису).
Семантика мудрости как сопричастности общему информа¬
ционному потенциалу мифопоэтического мира просматривается в
следующих лексемах: allsvinni ‘премудрый’, kunni (?) ‘знающий,
умелый’, regin-kunni ‘связанный с тайным божественным знанием’.
Вафтруднир вполне заслуженно получает характеристики
allsvinni и froöi, поскольку он обладает знаниями о мифологическом
мире и способен состязаться с самим Одином, который получил
мудрость от Мимира. Альвис, рассказывающий Тору о том, как назы¬
ваются субъекты мифологического мира у разных его обитателей,
также очевидный носитель мудрости, в большей степени связанной с
умением назвать, т.е. с тем аспектом мудрости, который в рассказе
об источнике Мимира назван spekö, поэтому он и получает харак¬
теристику vísi (да и сам он Alvíss, ‘Премудрый’).
Прилагательное kunni ‘знающий, умелый’, как и другие сла¬
бые формы, не фиксируется словарями, однако два контекста мифо¬
логических песен и два контекста героических песен делают вероят¬
ным существование устойчивой слабой формы.
48

Hlr. 7: Héto mik allir/ í Hlymdölom / Hildi undir hjálmi / hverr er
kunni ‘Там в Хлюмдалире Хильд шлемоносной меня называли все
знающие’.
Если контекст Hlr. 1 допускает и глагольную форму kunni, то
следующий контекст однозначно указывает на предикативную сла¬
бую форму: Ат. 63: Slá hann svá kunni, / at snótir gréto, / klukko Jjeir
karlar, / er kunno gorst heyra ‘Он играл настолько искусно, что знат¬
ные жены рыдали, всхлипывали мужи когда могли отчетливо слы¬
шать’.
В мифологических песнях форма kunni также встречается в
весьма любопытном контексте Vsp. 22: völo vel spá, / vitti hón ganda, /
seiö hón kunni, / seiö hón leikin ‘вёльве легко пророчить, знает она
магию, колдует она (знающая? - kunni), колдует она играющая
(leikin)’. Грамматика данного контекста приводит в уныние, грамма¬
тическая форма kunni не может быть постпозитивном атрибутом к
личному местоимению hón ‘она’ по причине грамматического несо¬
ответствия форме женского рода (в случае, если kunni - слаб., им.,
ед., м.р. ‘знающий, умелый’, хотя сочетание предикативных форм
kunni ‘знающая, умелая’ и leikin ‘играющая’, безусловно, оживило
бы контекст. Возможно другое предположение - форма kunni ис¬
пользована (условной вёльвой) как неизменяемая предикативная
форма на -i, генетически связанная со слабым склонением. Такое
предположение поддерживается и приведенным выше контекстом
Ат. 63. В случае реализации неизменяемой предикативной формы
kunni ‘зная, умело’, в контексте представлен грамматический парал¬
лелизм строк Vsp. 22.5: seiö hón kunni и Vsp. 22.6: seiö hón leikinn,
подчеркивающий отождествление колдовства и магии с игрой, о воз¬
можности такого отождествления говорит, например, внутренняя
форма композита kunn-leiki ‘знание’, который, вполне вероятно, как-
то обыгрывается в указанном контексте. В мифологических песнях
также встречается композит regin-kunni ‘связанный с божественным
знанием’, о рунах), где kunni - один из компонентов.. Использование
лексем kunni и regin-kunni в контекстах, связанных с тайной (колдов¬
ством или рунами), заставляет предположить наличие соответствую¬
щего компонента в семантической структуре лексем. Из Речей Сиг-
49

дривы и Саги об Инглингах (гл. 4) известно, что руническая тайна
является первой формой мудрости, которую поведала Одину голова
Мимира после того, как ее отрубили Асы: Sd. 14.4: t>á mælti Mimis
höfuö / froölikt ф fyrsta orö; / ok sagöi sanna stafi ‘Тогда молвила голо¬
ва Мимира первое мудрое слово и поведала правдивые руны’. После
того, как руны вырезаны, их соскабливают, смешивают с медом муд¬
рости, и на наших глазах происходит отождествление мудрости и ру¬
нической тайны. Sd. 18: Allar vóro af scafnar / Jjær er vóro á ristnar / ok
hverföar viö inn helga mjöö ‘Все были соскоблены вырезанные руны и
смешаны со священным медом, и посланы далеко в разные миры’.
Известно также, что руническая тайна раскрывается только под дей¬
ствием колдовства: голова Мимира заговорила лишь после того, как
Один произнес над ней заклинания. На основе смысловых связей
между указанными мифопоэтическими мотивами лексемы kunni и
regin-kunni включаются в общее семантическое поле мудрости, свя¬
занное с концептом единой информационной субстанции.
4.2 Световые признаки. Данное поле образуют 12 лексем:
dimmi ‘темный’ ( Vsp. 66); fagrgiói ‘ярко-светящийся’ (Л/v. 5), fráni
‘сверкающий’ (Skm. 27), gullbjarti ‘золото-яркий’ (Grm. 8, Hrbl. 30),
heiöi ‘светлый’ {Hrbl. 19), hviti светлый (Vsp. 19, Ls. 20), linhviti
‘льняно-светлый’ (Hrbl. 30, 32), Ijósi ‘светящийся’ (Háv. 92),
mjallhvíti ‘снежно-светлый’ (Л/v. 7), skiri ‘светлый, яркий’ (Vm. 12,
Grm. 25), skirleiti ‘светлоликий’ (Grm. 39), slétti ‘светлый, ясный,
безоблачный’ (Vm. 46).
Указанные лексемы, как и лексемы поля мудрости, обозна¬
чают внутренние признаки (данные в субстанции и/или указываю¬
щие на некоторое онтологическое свойство). Световая семантика в
Эдде связана и с сильными, и со слабыми формами, однако отличи¬
тельным свойством слабых является осмысление признака как знака
онтологии, природы мифологического субъекта. Рассмотрим кон¬
текст Vsp. 66: bar kømr inn dimmi / dreki fljugandi / naör fránn, neöan /
frá Niöafjöllom; / flÿgr voll yfir - / Niöhöggr nái - / nú mun hón søkkvaz
‘Вот прилетает темный дракон, сверкающий змей с Темных Вершин;
Нидхёгг несет, над полем летя, под крыльями трупы - пора ей исчез¬
нуть’. Контекст любопытен употреблением двух прилагательных,
50

обозначающих полярные световые явления в качестве атрибутов
одного субъекта: dimmi ‘темный’ и fránn ‘яркий, сверкающий’.
Указанные признаки, однако, не противоречат друг другу, поскольку
обозначены разными адъективными формами. Dimmi - это слабая
форма, указывающая на то, что признак мыслится как внутренний,
связанный с онтологией субъекта. Дракон темный потому, что такова
его природа, подтверждением чего является название места, откуда
он является. Темные Вершины обозначены как Niöafjöll, а корень
Niö- связан с семантикой тьмы, отсутствия света: niö, n. pi. ‘время
перед рождением новой луны’, niöamyrkr ‘непроглядная темень’. Из
Младшей Эдды известно, что дракон Нидхёгг живет в Нифльхейме
(Мире Тьмы) под одним из корней Иггдрасиля, в потоке Кипящий
Котёл и подгрызает снизу Мировое Древо:
t»rjár rætr trésins halda j)vi upp ok standa afar breitt; ...en [Driöja
stendr ifir Niflheimi, ok undir Jaeiri rót er Hvergelmir, en Niöhöggr gnagar
neöan rótna ‘Три корня поддерживают древо и расходятся они далеко;
...и третий тянется над Нифльхеймом. И под тем корнем находится
кипящий котел, и Нидхёгг подгрызает снизу корень’. Темные
Вершины находятся именно в Нифльхейме, и вместе с драконом
являются субъектом этого мифологического пространства (Nifl- ко¬
рень с семантикой тьмы, встречающийся в основном в композитах,
напр. Niflveg'r, m. ‘дорога тьмы’).
Кипящий Котел - это функциональный аналог источника
Мимира и источника Урд, а дракон - субъект, воплощающий содер¬
жащееся в Котле онтологическое свойство (разрушение мира) и
имеющий, как и следует, соответствующий признак, обозначенный
прилагательным dimmi. Слабая форма, таким образом, является зна¬
ком природы дракона (ср. hvíti ‘светлый’ как знак святости).
Fránn ‘сверкающий’ - это сильная форма, мыслящаяся как
внешний признак, не связанный с онтологией характеризуемого
субъекта, признаки этого типа служат для идентификации субъектов
и обозначаются сильными формами. Контекст Vsp. 66, где проявляет¬
ся разница в грамматической семантике сильных и слабых форм, сов¬
сем не означает, что единственной слабой формой, используемой для
характеристики змей и драконов, обитателей Кипящего Котла, долж¬
51

но быть прилагательное с семантикой тьмы, отсутствия света. Приз¬
нак, соответствующий семантике блеска, также может быть вторично
осмыслен как внутренний признак дракона или змея. Обе формы,
fránn и fráni ‘сверкающий’, являются обычными характеристиками
змей (cp. Skm. 27: enn fráni ormr ‘сверкающий змей’). Возможность
такого осмысления признака отнюдь не противоречит ни анализу
контекста Vsp. 66, ни тезису о связи сильных и слабых форм с разны¬
ми типами признаков. Работая с Эддой, мы анализируем тексты,
которые имеют функционально-стилистическую и жанровую специ¬
фику, чем объясняются и особенности словоупотребления в разных
песнях. Смысловая структура текста Прорицанш вёльвы в высшей
степени мифоцентрична, и неудивительно, что именно в этой песни
проявляются мифопоэтические категории, не всегда очевидные в
контексте других. Кроме того, лексическая и морфологическая
системы языка обладают известной автономностью, и не всегда
лексическое значение соответствует грамматической семантике.
И последнее: в живом языке (языке Эдды) есть и участки строгой
системности, и переходные сферы, и периферийные явления,
выходящие за рамки системы, деформирующие ее и приводящие к
смене системы, именно поэтому системные связи проявляются лишь
на отдельных участках языка, число которых всегда ограничено.
Лексемы fagrglóa (Alv. 5) и Ijósa (Háv. 92) ‘ярко светящаяся’ и
‘светлая’, встречающиеся как характеристики девы (fljoö, n.; man, п.),
очевидно, не связаны с метафоризацией (и, следовательно, с
семантикой оценки), а обозначают внутренние признаки, мыслящие¬
ся конкретно и субстанциально. В подтверждение сказанного можно
привести контекст, объясняющий, что такое ‘светлая’ или ‘яркд
светящаяся’ для мифопоэтического сознания: SnE 39: I>á sá hann á
einum bæ mikit hús ok fagrt, ok til |)ess húss gekk kona, ok er hon tok upp
höndum ok laiik hurd firir sér, lysti af höndum hennar bædi i lopt ok á
lög, ok allir <heimar> birtuz af henne ‘Тогда видел он на одном дворе
большой и красивый дом, и к этому дому шла женщина, и когда она
подняла руки и стала открывать перед собой двери, разлилось сияние
от ее рук по воздуху и морям, и во всех мирах посветлело’*.
52

Контекст иллюстрирует уже знакомый нам механизм суб¬
станциального распространения онтологического свойства (ср. ана¬
лиз hvíti).
4.3. Возрастные, аксиологические признаки и система
оценки. Помимо двух центральных полей, связанных с семантикой
мудрости и цвета (света), в общее семантическое поле слабых входит
значительное число прилагательных, связанных с системой оценки.
К этой группе относятся 1) аксиологические признаки (намного
более многочисленный разряд) и 2) возрастные признаки:
1)	armi ‘несчастный, бедный’ (Ргк. 29); åmåtki ‘слабый, ничтожный’
(Grm. 11, Skm. 10); baldni ‘своенравный’ (Vm. 32); dÿri ‘ценный’
(Háv. 105, 140); friöi ‘хороший, благоразумный’ (Нут. 30);
fyrinilli ‘скверный’ (Skm. 33); goöi ‘благостный’ (Háv. 108, 117,
Grm. 13); heili ‘неиспорченный, цельный’ (Háv. 105); hugblauöi
‘трусливый, малодушный’ (Hrbl. 49); litli ‘ничтожный’ (Ls. 44);
ljóti ‘скверный’ (Ls. 48); meinsvani ‘бесхитростный, просто¬
душный’ (Grm. 16); mikli ‘могучий’ (Ргк. 15,	19); nÿti
‘достойный’ (Háv. 100); ragi ‘трусливый’ (Hrbl. 51, 57); stórúógi
‘гордый’ (Hrbl. 15); svási ‘дорогой, милый, приятный’ (Vm. 17,
18); tryggvi ‘преданный’ (Háv. 67);
2)	aldni ‘древний’ (Vsp. 28, 40, 47, Háv. 104, Grm. 50, Skm. 25);
aldræni ‘престарелый’ (Hrbl. 14); forni ‘исконный,существующий
от века’ (Нут. 24); gamli ‘старый’ (Vm. 9); manimgi ‘юный’
(Skm. 4); (Droski ‘взрослый’ (Skm. 38).
Очевидно, что оценка предполагает наличие оценивающего
субъекта, и обозначение онтологических свойств не может быть
связано с оценкой: онтологические свойства существуют вне
зависимости от отношения субъекта оценки к объекту оценки.
Семантика оценки как таковая выходит за рамки внутренних
признаков и связана с внешними признаками, субъектно-объектной
семантикой и функциональной сферой сильных форм. В действи¬
тельности именно сильными формами и формируется структурно¬
семантическое поле оценки, куда входит более 200 лексем. При этом
число лексем, связанных с оценкой и входящих в систему слабых, -
53

24. Однако суть вопроса не в численном соотношении слабых и
сильных форм, а в семантическом различии между ними.
В семантической структуре слабых форм отсутствует оценоч¬
ный компонент, и тем не менее семантика слабых прилагательных
связана с системой оценки и в определенном смысле ее формирует.
Этот тезис удобнее пояснить, говоря о конкретных лексемах, и,
поскольку с системой оценки так или иначе связана вся система
слабых, удобнее начать разговор с центральных лексем, уже
рассмотренных нами в рамках семантического поля света. Централь¬
ной семантической оппозицией, вокруг которой формируется вся
система оценки, является оппозиция dimmi - hvíti («темный - свет¬
лый»). Противопоставление двух световых признаков указывает на
наличие в мире двух противоположных начал. Вспомним, что приз¬
нак hvíti указывает на содержимое источника Урд, способствующее
сохранению мироздания и предотвращающее его порчу (ритуал
норн). Напротив, признак dimmi указывает на разрушение мира, на
субстанцию, воплотившуюся в черном драконе Нидхёгг, подгрызаю¬
щем снизу Мировое Древо. Противоположны и пространственные
координаты: источник Урд, как мы знаем, находится на небе, а Кипя¬
щий Котел - в Нифльхейме, под землей. Противопоставлением двух
световых признаков и сопряженных с ними онтологических свойств
определяется диапазон оценки, при этом сами признаки dimmi и
hvíti, как и соответствующие онтологические свойства, не оцени¬
ваются точно так же, как не может оцениваться добро или зло. Мы не
задаемся вопросом о том, каково зло, умное оно или глупое, старое
или молодое. Параметр хорошее / плохое равным образом неприме¬
ним ни к добру, ни к злу, поскольку смысл каждого из начал заклю¬
чается в наличии противоположного, ни одно из них це мыслится вне
оппозиции и не может оцениваться. Однако именно оппозицией
«добро - зло» определяется и шкала оценки, и возможность оцени¬
вать одни явления как более или менее добрые, а другие - как более
или менее злые. Итак, семантическая структура лексем dimmi и hvíti,
являющихся светообозначениями онтологических свойств, не содер¬
жит оценки, однако наличием таких свойств (с полярными световы¬
ми признаками) определяется диапазон и возможность оценки. Диа¬
54

пазон, заданный противопоставлением онтологических свойств, за¬
полняют сильные прилагательные, т. е. собственно оценочные атри¬
буты; при этом в семантической структуре сильных форм оценочная
семантика в ряде случаев может сочетаться с цветовой, т. е. цвет мо¬
жет служить знаком оценки, как, например, в Vsp. 42-43: fagrrauör
han i vs. sotrauör hani ‘ярко-красный петух’ vs. ‘темно-красный петух’.
Можно привести и другие примеры, где свет или отсутствие света
служат знаками оценки: Sktn. 8 (= Skm. 9): Mar geföu mér \>к, / [)ann er
mik um myrkvan beri / visan vafrloga ‘дай мне коня, через темное
пламя чтобы меня пронес’; Vsp. 41: svört veröa solskin ‘черным станет
солнечный свет’, см. также Vsp. 53; Grm. 11, 43 и др. Возможность
использования светоцветовых признаков как знаков оценки в сис¬
теме сильных мотивирована смысловой структурой мифа, в которой
свет или его отсутствие служит знаком определенного онтологиче¬
ского свойства, относительно которого производится оценка. Нельзя
не отметить и семантического различия в символике слабых и силь¬
ных форм: если в системе слабых свет является знаком опреде¬
ленного онтологического свойства, то в системе сильных цвет в ряде
случаев является знаком оценки. Смысловые различия, лежащие в
основе грамматической оппозиции слабых и сильных форм (внут¬
ренние vs. внешние признаки), заставляют нас задаться вопросом о
возможности существования параллельных сильных и слабых форм
у прилагательных, обозначающих цвет. Цвет является внешним при¬
знаком, чем, вероятно, объясняется отсутствие слабых форм у при¬
лагательных цвета: svartr ‘черный’, rauör ‘красный’, grænn ‘зеленый’.
В контекстах, допускающих трактовку прилагательного hvítr как
обозначения белого цвета (Ghv. 2, Hlr. 9), также представлены силь¬
ные формы. Это говорит в пользу отсутствия цветового признака
белизны в исконной семантической структуре слабого прилага¬
тельного hvíti, однако, если наши предположения справедливы, про¬
тивопоставление сильных и слабых форм прилагательных в Эдде
отражает живую (на момент фиксации памятника) систему взаимо¬
связи и взаимозависимости грамматических форм от лексической
семантики. Если употребление сильной или слабой формы было
семантически обусловлено, т. е. зависело от реализации определен¬
55

ного признака в семантической структуре лексемы, то, возможно, в
следующих контекстах из Подстрекательства Гудрун и Речей
Хамдира реализуются различные семантические признаки лексемы
hvíti ‘светлый’ - hvítr ‘белый’: Ghv. 16: ï>at er mér haröast / harma
minna / of Jjann inn hvita / hadd Svanhildar - / auri tröddö / und jóa fótom
‘Это мне тяжелее всех моих бед, что светлые волосы Сванхильд -
втоптали в грязь, да копытами конскими’. Вполне вероятно, в данном
случае светлые волосы Сванхильд имплицируют святость и непо¬
рочность героини, в то время как сильная форма в следующем
контексте связана с другим семантическим признаком и лишена
подобных импликаций. Нтд. 3: Syster ykkor / Svanhildr um heitin, / sú
er lörmunrekkr / jóm um traddi / hvitom ok svörtom / á hervegi ‘Сестра
ваша была наречена Сванхильд, та, которую Йормунрекк затоптал
конями белыми и черными на дороге битвы’.
В целом, тезис об обусловленности грамматических форм
лексической • семантикой на данном этапе исследований является
преждевременным и нуждается в дополнительном обосновании. Тем
не менее некоторые факты Эдды, как нам представляется, дают осно¬
вания для подобной гипотезы. Возвращаясь к группам ценностно¬
нравственных и возрастных признаков, заметим, что (как и в случае
цветообозначений hvíti - dimmi) признаки, обозначенные лексемами
этой группы, мыслятся как внутренние, объективно данные в
субъектах и не зависящие от внешней оценки. Втягивание возраст¬
ных и ценностно-нравственных атрибутов в систему слабых опре¬
деляется спецификой мифопоэтического мышления, при котором
любой признак может мыслиться субстанционально, в том числе воз¬
растной и аксиологический. Субъекты - носители признаков остают¬
ся вне оценки, однако система социальных оценок формируется их
присутствием в мифологическом мире (ср. ja-основу в Беовульфе).
Последний тезис требует комментариев относительно упо¬
требления слабых форм в обращении. В мифологических песнях в
обращении возможны и сильные, и слабые формы; при этом встре¬
чаются лексико-грамматические корреляты, напр., НгЫ. 27, 51 :
Hárbarór enn rági ‘Харбард мерзостный!’ и Ls. 57: jjegi |jú, rög vættr
‘умолкни, мерзкий’. Различие между коррелирующими формами ка¬
56

сается характера осмысления признака. В контексте НгЫ. признак
мыслится как внутренний, как природа субъекта. Тор, называя Хар-
барда мерзостным, считает это свойство Харбарда объективной дан¬
ностью, а не своей субъективной оценкой, и задача Тора состоит
лишь в том, чтобы назвать своим именем свойство, которое само о
себе говорит и не требует оценок. Напротив, употребляя сильную
форму в Ls., Тор выражает исключительно свое отношение к Локи
(или его поведению в известной ситуации), однако оценка - это лишь
мнение Тора, которому Локи неприятен здесь и сейчас, и семантика
формы rög (f.) ‘мерзкий’ ничего не говорит об истинной природе
Локи (lævisi); вполне вероятно, другой субъект мог бк оценить Локи
как безмерного правдолюбца.
5.	Терминологические проблемы, связанные с анализом
системы слабых прилагательных. В 3.0. мы говорили о том, что
слабые прилагательные обозначают онтологические свойства, или
внутренние признаки, отличные от внешних признаков, которые
обозначаются сильными. Термин «свойство» используется в данной
работе в соответствии с отечественной терминологической
традицией, различающей качество и свойство. В. М. Павлов, говоря о
полисемии слова «качество», отмечает, что «в философской
литературе оно обычно употребляется как термин, обозначающий
категорию, которая отражает совокупность свойств, определяющих
специфику вещи» [3]. В подтверждение данного тезиса Павлов
приводит следующее определение из ФЭС: «Категория качества...
выражает целостную характеристику функционального единства
существенных свойств объекта, его внутренней и внешней
определенности, относительной устойчивости, его отличия от других
объектов или сходства с ними» [3]. «Однако существует и другая
традиция называть качеством то или иное отдельное свойство,
абстрагируемое и обобщенное в знании на том основании, что оно
обнаруживается при сравнении разных предметов как сходное в
одних и отличающее их от других» [3].
Несмотря на использование традиционной терминологии при
анализе прилагательных в Старшей Эдде, в вопросе о терминах
необходим ряд оговорок. Мы не случайно касаемся терминологиче¬
57

ских аспектов не в начале работы, что казалось бы естественным, а
после попытки разобраться в семантической и сигнификативной
структуре ряда прилагательных; проведенный анализ речемысли¬
тельных процессов, определяющих подобную структуру, как нам
кажется, поможет обосновать выбор терминов. Прежде всего, обра¬
тим внимание на то, что исходным и конечным пунктом современ¬
ной философской и лингвистической научной мысли является
«объект в его внутренней и внешней определенности», в то время как
для мифопоэтического сознания исходной категорией является онто¬
логическое свойство, первоматерия, мыслимая как психофизическая
субстанция, изначально существующая вне объектов и лишь впо¬
следствии попадающая в них. Потенциально проявляясь в сопричаст¬
ных предметах в виде признаков (света), свойство является и интег¬
рирующим, и дифференцирующим началом, что вполне соответст¬
вует современному пониманию свойства. При этом мифопоэтическая
категория, обозначенная нами как свойство, не является «целостной
характеристикой функционального единства существенных свойств
объекта, его внутренней и внешней определенности», поскольку
мыслится как нечто, изначально не связанное с объектом и таким
образом отличается от современной категории качества. Нельзя не
упомянуть и сугубо лингвистических аспектов, связанных с катего¬
ризацией имен прилагательных в Эдде и имеющих отношение к
выбору терминов. Речемыслительные концепты, лежащие в основе
семантической структуры как слабых, так и сильных прилагатель¬
ных, противоречат традиционному тезису о будто бы универсальном
делении прилагательных на качественные и относительные [4]. Рас¬
сматривая семантику слабых прилагательных, мы не можем назвать
их ни качественными, ни относительными, поскольку данные катего¬
рии иррелевантны для мифопоэтического мышления, отождествляю¬
щего природу явлений по признаку. Прилагательное hrimkaldi
‘инеистый’, например, отождествляет природу Имира (а также дру¬
гих великанов и детей Локи) с инеем Мировой Бездны, при этом
Имир, имея отношение к инею, не сделан из инея (отношение к
материалу), и не стоит забывать, что все мифологичёские связи, ле¬
жащие в основе поэтических признаков, выходят за рамки собствен¬
58

но предметных отношений. Инеистая природа Имира ничего не
говорит о «качественной определенности» Имира, да и есть ли смысл
говорить о качестве мифологического образа? Что же касается силь¬
ных форм, то соответствующие признаки, не совместимые с идеей
объективности, мыслились как внешние, связанные только с воспри¬
ятием явления (субъекта, объекта), и в принципе не могли указывать
на качества или на отношение к материалу. К примеру, прилагатель¬
ное allgulinn ‘золотой’ в контекстах Skru. 19 и Нут. 8 явно не связано
с идеей материала, из которого сделан субъект (объект). Skm. 19: Epli
ellifo / hér hefi ek algullin, / J)au mun ek Joér, Gerör, gefa ‘Одиннадцать
яблок здесь есть у меня золотых, их мог бы я дать тебе, Герд’ или
Нут. 8: Mögr fann ömmo, / mjök leiöa sér, / haföi höföa / hundruö nio /
en önnor gekk / algullin fram / brúnhvít bera / bjórveig syni ‘Юноша
встретил бабку, противную очень, было у нее девятьсот голов, другая
же вышла, вся золотая, светлое пиво вынесла сыну’.
Сильная форма указывает лишь на внешний признак, на
впечатление, которое производит субъект (объект). Вряд ли Скирнир
хочет угостить Герд золотом, да и в рассказе о прекрасной госте¬
приимной хозяйке никого не интересует, из чего состоит ее кровь и
плоть, никто не считает ее сделанной из золота. Признак, обозначен¬
ный сильной формой, указывает только на впечатление, которое
хозяйка производит в отличие от неприятной многого'ловой старухи.
В контексте Vsp. 27 (á sér hón ausaz / aurgom forsi / af veöi Valföörs
‘видит реку она, мутным водопадом стекающую с древа Всеотца’)
говорится, что вёльва видит мутный водопад, однако «мутный» - это
лишь внешний признак, а отношение и свойство, стоящее за словом
aiirigr ‘глинистый, грязный’, обозначается совсем другим словом -
hvíti ‘светлый’, которое соотносит водопад со святостью и источни¬
ком Урд. Однако и это отношение есть не что иное, как мифопоэти¬
ческая ассоциация, которую бессмысленно рассматривать в терминах
качественной или относительной семантики. Ничто не мешает нам
условно подразделять древнеисландские прилагательные на качест¬
венные и относительные, однако такая классификация не должна
распространяться на поэтический язык: смысл мифопоэтических
ассоциативных связей, признаков, фиксирующих такие связи, и се-
59

мантика прилагательных Старшей Эдды не раскрывается с помо¬
щью этих категорий. По-видимому, этим и объясняется отказ герма¬
нистов от использования категорий качественности и относитель¬
ности применительно к признакам древних германских языков [5].
По этим причинам при характеристике слабых прилагатель¬
ных мы не пользуемся термином «качество» и предпочитаем термин
«свойство», употребляя его в том специальном смысле, который
соответствует мифопоэтическому концепту двусоставной первомате-
рии. К термину «свойство» мы добавляем определение «онтологиче¬
ское», имея в виду, что мифопоэтические свойства; мыслимые как
субстанции, лежат в основе мироздания и являются началом всего
сущего.
Используемый в работе термин «признак» понимается тради¬
ционно. Признаки - это «любые черты, характеристики предметов,
которые могут быть использованы в процессе познания в таких
логических целях как выделение предметов, их распознавание,
отождествление, различение и т. п., т. е. все то, по чему можно при¬
знать что-либо» [6], со ссылками на [7], [8]. Современная лингвисти¬
ка делит признаки на внутренние (данные в субстанции) и внешние
(предметно-относительные) [9]. Такая классификация удобна и для
характеристики мифопоэтических признаков. Признаки, обозначен¬
ные слабыми прилагательными, безусловно, являются данными в
субстанции, то есть внутренними. Внешний, предметно-относитель¬
ный признак всегда обозначается сильной формой, однако словосо¬
четание предметно-относительный следует понимать как «связанный
с восприятием и субъектно-объектной семантикой», а не в привыч¬
ном смысле.	;
6.	Другие лексемы. За пределами рассмотренных лексико¬
семантических полей остаются пять лексем: mæri ‘славный’, frægi
‘известный’, f)riiö-in0ögi ‘сильный духом’ (cp. harö-moögi), slétti (?) и
указательно-определительное прилагательное sami ‘самый’.
Mæri и frægi. Обычно считают, что данные лексемы
синонимичны, при этом mæri ‘славный’ этимологически связывается
с готским глаголом merjan ‘благовествовать, благовещать’, т. е. mæri
- букв, ‘тот, о котором идет весть’, a frægi связывается с глаголом
60

fregna ‘спрашивать, узнавать’, т. е. frægi - букв, ‘тот, о котором
спрашивают, узнают’.
. Все, что будет написано об этих двух лексемах ниже, являет¬
ся предпосылкой для гипотезы, не претендующей не только на опро¬
вержение традиционной точки зрения, но и на статус зрелого
суждения.
Mæri. Сомнения в семантике лексемы определяются следую¬
щими обстоятельствами. Готский глагол merjan касается не любого
распространения сведений, но распространения благой вести, радос¬
ти. Каким образом мы могли бы увязать семантику ди. mæri и гот.
merjan? Какой субъект или объект может быть носителем признака
mæri? Тот, о котором идет добрая весть или весть радости? Однако
смысл такого признака непонятен. По какой причине о ком-то (о
чем-то) идет весть радости (благая весть)? Обратим внимание, что и
эта трактовка расходится с традиционным толкованием, связываю¬
щим mæri с семантикой славы. Не совсем понятно,'откуда вообще
берется семантика славы, так хорошо вписывающаяся в героику
Беовульфа и так заметно диссонирующая с общим тоном Эдды,
отдающей большее предпочтение уму и проницательности, хитрости
и коварству, которые в сочетании с решительностью героев более
убедительно свидетельствуют о силе духа, чем идеальный героиче¬
ский порыв англосаксов. Кроме того, пассивность признака mæri
расходится с активным характером признаков, обозначенных боль¬
шинством слабых форм. Сравним vísi ‘знающий, мудрый’ - vita
‘знать’, kunni ‘знающий, умелый’ - kunna ‘знать, понимать’, fagrglói
‘ярко сверкающий’ - glóa ‘сверкать, блестеть’. Другие лексемы
указаны выше в соответствующих разделах (3.1, 4.2). Однако гипо¬
тетический активный признак mæri ‘тот, кто приносит добрые вести,
вестник радости’, вполне подходящий для характеристики героев и
конунгов, не годится как определение неодушевленных мифологи¬
ческих субъектов (меда мудрости, Зимы Великанов, Леса Мюрквид и
др.). У готского глагола merjan есть еще одно, собственно христиан¬
ское значение. «Благовествовать” значит проповедовать христиан¬
ское учение. Христианский смысл, разумеется, не имеет никакого
значения для Эдды, и мы обойдем вниманием этот аспект семан¬
61

тической структуры глагола, сосредоточившись на семантике рас¬
пространения знания (учения). Связывая признак с распростране¬
нием знания, мы могли бы рассматривать субъект - носитель при¬
знака mær i как нечто, посредством чего распространяется знание.
Такая трактовка могла бы объяснить словосочетание inæri mjöör ‘мед
мудрости’. О свойствах меда мудрости рассказывается в двух мифо¬
логических сюжетах. Первый сюжет - рассказ об источнике Мимира.
SnE 17: En iindir J)eiri rót er til hrím[)ursa horfir, |заг er Mimisbrunnr, er spekö ok
manvit er í fólgit, ok heitir sá Mimir er á brunninn; hann er fulir af vísindum, firir
t>vi at hann drekr ór brunninum af horninu Gjallarhomi. bar kom Allföör ok
beiddiz eins drykkjar af brunninum, en hann fekk eigi fyrr en hann lagdi auga sitt
at veöi. ‘И под тем корнем, который тянется к инеистым великанам, там
есть источник Мимира, где скрыты изреченное слово и мудрость человечес¬
кая, и тот, кто владеет источником, зовется Мимиром; он исполнен мудро¬
сти, потому что он пьет из источника рогом Гьяллархорн. Пришел туда
Всеотец и просил об одном глотке из источника, но не получил, прежде чем
он не отдал глаз свой в залог’.
Второй сюжет - рассказ о приготовлении меда из крови Квасира.
SnE 81: bat vóro upphöf til Jjess at guöin höföu ôsætt viö [)at folk er vanir heita.
En [rair lögöu meö sér friöstefnu ok settu griö á J)á lund at J>eir gengu
hvárirtveggju til eins kers ok spÿttu i hràka sina. En at skilnaö.i \)å toku goöin ok
vildu eigi láta tÿnaz J3at griöa-mark ok sköpuöu |эаг ór mann, sá heitir Kvasir;
hann er svá vitr at engi spyrr hann ^eira hluta er eigi kann hann órlausn. Hann fór
viöa um heim at kenna mönnum froeöi, ok f>á er hann kom at heimboöi til dverga
nökkvorra, Fjalars ok Galars, |ra kölluöu |эей* hann meö sér á einmæli ok drápii
hann, létu renna blöö hans i tvau ker ok einn ketil, ok heitir så Ôôrorir, en kerin
heita Són ok Boön. beir biendu hunangi viö blööit, ok varö [rar af mjöör så er
hverr af drekkr, verör skåld eöa froeöamaör. Dvergarnir sögöu ásum at Kvasir
heföi kafnat i manviti firir \>vi at engi var [rar svá fröör at spyrja kunni hann
frööleiks. ‘Все началось с того, что боги враждовали с народом, что зовется
ванами. Но потом они назначили встречу для заключения мира, и в знак
мира те и другие подошли к чаше и плюнули в нее. А при расставании боги,
чтобы не пропал втуне тот знак мира, сотворили из него человека. Он
зовется Квасир. Он так мудр, что нет вопроса, на который он не смог бы
ответить. Он много странствовал по свету и учил людей мудрости.
И однажды, когда он пришел в гости к неким карлам, Фьялару и Галару,
62

они позвали его как будто затем, чтобы поговорить с глазу на глаз, и убили.
А кровь его слили в две чаши и котел, что зовется Одрёрир, - чаши же
зовутся Сон и Бодн, - смешали с той кровью мед, и получилось медовое
питье, да такое, что всякий, кто ни выпьет, станет скальдом, либо ученым.
Асам же карлы сказали, будто Квасир захлебнулся в мудрости, ибо не было
человека столь мудрого, чтобы мог выспросить у него всю мудрость’*.
Сходство двух мифологических сюжетов - в существовании
изначальной субстанции, заключенной в источнике или сосуде и
являющейся одновременно и медом, и мудростью; эта субстанция
впоследствии распространяется в мире в результате ряда мифоло¬
гических событий. Мудрость в обоих случаях обозначается словом
manvit и мыслится субстанциально, неслучайно карлы говорят асам,
что Квасир захлебнулся в мудрости, это не удивительно, ведь для
мифопоэтического сознания все в мире было сделано из некоего
вещества {Младшая Эдда, Пролог). Способ овладения мудростью
объясняется субстанциальностью данного мифопоэтического кон¬
цепта: стать мудрым можно лишь причастившись к соответствующей
субстанции (вкусив меда мудрости из Одрёрира или напившись из
источника Мимира). Мудрость мыслится как связь с информацион¬
ной субстанцией, такая связь осуществляется в разных формах: к
мудрости приравнивается и знание вообще, и искусство владения
словом (spekö ‘изреченное’), и поэзия, не случайно отведавший меда
из Одрёрира становится скальдом или ученым. Примечателен ком¬
ментарий к Речам Сигдривы, где рассказывается, как валькирия Сиг-
дрива дала Сигурду рог, наполненный медом, в тексте содержимое
рога обозначено двумя лексемами mjöör ‘мед’ и minnisveig ‘напиток
памяти’. Hón tók (já horn, fult mjaöar, ok gaf hånom minnisveig. ‘Она
взяла тогда рог, полный меда, и дала ему напиток памяти’. Из кон¬
текста Речей Сигдривы известно, что валькирия предлагает Сигурду
именно тот мед, который связан с мудростью и возможно с призна¬
ком mæri: Sd. 4: mål ok manvit / gefit okr mærom tveim / ok læknishendr
‘речь и мудрость дайте нам отведавшим мудрость двоим и целящие
руки (среди живущих)’. В основе аллитерационной цепочки строки
Sd. 4.3 лежит же известный нам ассоциативный ряд: mál ‘речь’, (ср.
spekö ‘изреченное’), manvit ‘мудрость’ и соответствующий признак
63

- mæri, который по крайней мере в рамках данного аллитерационно¬
го ряда воспринимается как ‘связанный с мудростью’. Итак, муд¬
рость как связь с информационной субстанцией представлена и в
форме памяти - minnisveig. Возможно, слабое прилагательное mæri
обозначает признак, соответствующий одной из форм мудрости и
указывающий на то, что мифологический субъект связан с информа¬
ционной первоматерией и является ее носителем. Значение признако¬
вого слова mæri вариативно, однако во всех контекстах сохраняется
основной компонент семантической структуры слова - признак, ука¬
зывающий на то, что субъект является носителем свойства, лежащего
в основе мироздания. Это свойство может быть первичным (mæri
mjöör ‘мед мудрости’, mæri fimbulvetr ‘Зима Великанов’) или вопло¬
щенным (вторичным), и в последнем случае воплощение предпола¬
гает преобразование и физической, и ментальной природы мифоло¬
гического субъекта под воздействием первоматерии.
В мифологических песнях Эдды прилагательное mæri встре¬
чается пять раз. В двух контекстах мифопоэтические связи прилага¬
тельного прослеживаются достаточно отчетливо: mæri mjöör ‘мед
мудрости’ (Skm. 4); mæri Mimis brunnr ‘источник мудрости Мимира’
{Vsp. 28).
В трех других контекстах значение прилагательного объясня¬
ется отождествлением мудрости с поэзией и памятью. Нельзя не за¬
метить, что контекст Vm. 44 (hvat lifir manna, jjá er inn mæra Hör
fimbulvetr meö firom? ‘кто из людей останется в живых, когда насту¬
пит Зима Великанов?’) несколько отличен от двух предшествующих.
Однако значение прилагательного mæri в подобных контекстах труд¬
но установить, особенно учитывая возможную мену лексем со сход¬
ными фонетическими структурами, указанную Гансом Куном [10]:
mjór ‘стройный’ - mær {Vsp. 32); mœrr ‘великий’ - mærr {Akv. 5, Gôr.
I 16). В Эдде есть еще два контекста, где Кун не указал мену лексем,
но она возможна: Vm. 44, Ргк. 25.
Frægi. Прилагательное употребляется только в одной строфе
Речей Высокого: Háv. 140: Fimbulliöö nío, / nam ek af ènom frægia syni
/ Boljrórs, Bestlo fööur, / ok ek drykk of gat / ens dÿra mjaôar, / ausinn
Oöreri. ‘Девять песен узнал я от сына Бельторна, Бестли отца, меду
64

отведал великолепного, что в Одрёрир налит’. В данной строфе речь
идет, конечно, об одном событии (а не о двух последовательных:
сначала узнал девять песен, а потом еще и мёду отведал). Девять
песен - это и есть глоток мудрости из Одрёрира. Получить мудрость
можно только от того, кто является ее обладателем, и в данном
случае им является Один, отведавший меда из Одрёрира. И посколь¬
ку в Речах Высокого повествование ведется от лица Одина, то смысл
строфы лишь в том, что Один овладел девятью песнями (сам собою
научился), что тождественно вкушению меда мудрости. Семантика
известности у признака frægi, как нам кажется, не столь хороша в
данном контексте, и мы снова предполагаем активность признака
frægi. Может быть, субъект характеризации не тот, о котором спра¬
шивают и говорят, а тот, которого спрашивают, тот кто рассказывает
и отвечает на вопросы? Между тем наши предположения о семан¬
тике mæri и frægi касаются только слабых форм, соотношение семан¬
тики слабых и сильных форм прилагательных - это отдельный и не
самый простой вопрос.
I>ruö-m0ögi входит в группу лексем, связанных с системой
оценки. Семантику первого компонента трудно определить, посколь¬
ку |эгйб- встречается только в композитах и плохо этимологизирует¬
ся. Известно, однако, что |эш0- является устойчивым маркером мифо¬
логической сферы Тора, cp. Jjriiö-heimr, jjruö-vangr (жилище и мест¬
ность Тора), jjrúó-valdr ‘могущественный повелитель’, Тор, })rùô-
liamarr ‘могучий молот’ (Тора), и поскольку основным отличитель¬
ным свойством Тора является сила (SnE 26 Hann er sterkaztr allra
guöanna ok manna. ‘Он сильнейший изо всех богов и людей’), есть
вероятность, что именно этим свойством обладают и все мифологи¬
ческие субъекты, входящие в его сферу. t>rûô-môôgi ‘сильный духом’
встречается в НгЫ. 19, где слово употребляется как характеристика
великана Тьяци, убитого Тором: Ek drap I>jaza / enn Jjriiö-moöga jötun.
‘Я убил Тьяци, сильного духом великана’. Как и в других случаях,
[згйб- маркирует субъект, который связан с именем Тора и обладает
свойством, общим для ряда мифологических субъектов.
Slétti. В случае, если slétti действительно имеет указанное в
словарях значение ‘плоский, ровный, гладкий’ и лексема не входит в
65

поле цвето-световых признаков, куда мы ее включили, это единст¬
венное параметрическое прилагательное в системе слабых. Однако в
мифологических песнях параметрической семантике во всех других
случаях (около 30 контекстов) соответствуют сильные формы (djúpr
‘глубокий’, hár ‘высокий’, langr ‘длинный’, miör ‘срединный’, viör
‘широкий’ и др.), что представляется нам естественным, поскольку
параметр - это не внутренний, а внешний признак, связанный с
субъективной оценкой. Кроме того, если допустить параметрическое
значение slétti, образ, возникающий при подобной реализации лексе¬
мы, не будет отличаться поэтичностью. Vm. 46: hvaöan kömr sól / á
inn slétta himin ‘откуда выходит солнце на плоское (?) небо’. В связи
со сказанным мы предполагаем, что slétti имеет значение 'ясный,
светлый < безоблачный’, и включаем лексему в поле цвета-света, так
как параметрическое значение противоречит всем системным харак¬
теристикам слабых и сильных форм. При этом очевидно расхожде¬
ние в семантике слабой и сильной форм sléttr и slétti, и изучение тех
многочисленных семантических сдвигов между коррелирующими
слабыми и сильными формами, которые, безусловно, представлены в
языке Эдды и не выходят за рамки общего противопоставления внут¬
ренних и внешних признаков, является одной из ближайших задач в
данной области.
Sami. Единственное в системе слабых прилагательных указатель¬
но-определительное прилагательное sami встречается в устойчивом
обороте it sama, подчёркивающем идею единообразия в ряду. Значе¬
ние словосочетания близко к русскому «то (же) самое», но вместо
русского указательного «то» в древнеисландском мы находим ар¬
тикль it (п.) с родовым значением, который вносит семантику тожде¬
ства членов ряда. Отождествляться могут:
1.	Предикативные группы.
Grm. 15: Glitnir er inn tíundi, / hann er gulli studdr / ok silfri |jakör it
sama. Тлитнир - десятый, он стоит на золоте и серебром покрыт (то
же самое)’, где it sama подчеркивает функциональное тождество пре¬
дикативных групп в общей смысловой структуре высказывания.
Смысл сообщения в том, что Глитнир (‘Сверкающий’) сделан из
66

сверкающего материала, и не так уж важно, где там золото, а где -
серебро.
Håv. 76 = Håv. 77: Deyr fé / deyja frændr / deyr sjálfr it sama.
‘Умирает скот, умирают родственники, умираешь сам (то же самое)’,
где it sama подчеркивает, что последовательность предикативных
групп соответствует одному и тому же событию.
2.	Однородные предикаты.
Håv. 28: Froör så jjykkiz / er fregna kann / ok segja it sama. ‘Мудрым
кажется тот, кто может спросить и ответить (то же самое)’, где it
sama подчеркивает тождество предикатов речи как проявлений одно¬
го и того же свойства говорящего (его мудрости).
3.	Возможны другие варианты.
В Vni. 22, 23 отождествляется природа двух мифологических
субъектов, Луны и Солнца.
7.	Семантика слабых прилагательных и значение артиклей.
Функциональным центром категории детерминации в языке Эдды
было противопоставление родовых и индивидуальных явлений, при
этом маркером родовых субъектов (объектов) выступали лексемы
enn, inn, этимологически связанные с русским местоименным
прилагательным «иной» [11]. Данные лексемы должны рассмат¬
риваться как фонетические варианты артикля с родовым значением,
поскольку единственной функцией данных лексем в Эдде является
маркировка слабого члена базовой оппозиции, вокруг которой фор¬
мируется категория детерминации. Чаще всего артикли маркируют
атрибутивные комплексы, состоящие из существительного и слабого
прилагательного, при этом в случае постпозиции слабого прила¬
гательного ('seggr inn hvíti ‘светлый юноша’) более очевидно, что
артикль, маркирующий именную группу, подчеркивает и родовой
характер признака, носителем которого является мифологический
субъект, входящий в род явлений, объединенных по этому признаку.
Обратим внимание на то, что словосочетание «родовой признак» не
имеет собственно лингвистического смысла, это ни в коем случае не
категориальная семантика разряда слабых прилагательных, а рече¬
мыслительный концепт, который помогает нам понять, что для ми¬
фопоэтического мышления род - это совокупность явлений, облада¬
67

ющих общим признаком (свойством). Кроме того, нельзя забывать о
том, что категория детерминации и категория слабых прилагатель¬
ных - это разные языковые категории и соответствующие граммати¬
ческие формы имеют разные категориальные значения. Слабое при¬
лагательное как таковое не может выражать родовой семантики, оно
обозначает только внутренние признаки, которые могут мыслиться и
как родовые, и как индивидуальные (показателем чего является
наличие или отсутствие артикля). Укажем контексты, где именная
группа не маркирована артиклем: 1) Vsp. 19: Askr veit ek standa / heitir
Yggdrasil I / hár baömr, / ausinn / hvitaauri. ‘Ясень я знаю, зовется он
Иггдрасиль, высокое древо, омытое белой влагой’; 2) Háv. 138: Veit
ek at ek hekk / vindga meidi á. ‘Знаю, что висел я на ветреном древе’;
3)	Háv. 22: Vesall maör / ok illa skapi / hiær at hvivetna. ‘Убогий чело¬
век и дурного нрава смеется надо всем’; 4) Háv. 87: sjálfrádapræli !...
/ trúi engi maör ‘самовольному слуге... не верь’; 5) Ls. 21: Œrr ertu,
Loki/ ok ørviii ‘Сумашедший ты, Локи, и безумный’; 6) Alv. 8: Meyjar
ástom / типа [>ér veröa, / visi gestr, of varit. ‘Девы любовь будет с то¬
бой, мудрый гость’. Родовая семантика привносится только артик¬
лем, который не всегда представлен в именных группах со слабыми
прилагательными. В случаях отсутствия артикля мифологический
субъект - носитель признака, обозначенного слабым прилагатель¬
ным, мыслится как индивидуальный носитель соответствующего
внутреннего признака (онтологического свойства) [12].
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Иванов Вяч. Вс. Цветовая символика в географических названиях в
свете данных типологии // Бапто-славянские исследования 1980. М.,
1981. С. 168.
2.	Dumézil G. Mythe et épopée. 3. Histoires romanes. Paris, 1973. P. 21-89.
Рассматривая кельто-италийский и индо-иранский материал, Дюмезиль
не использует германских данных (в работе упоминаются только гот.
nitøis ‘родственник’ и ди. Njörör при обсуждении имени ‘Нептун’).
3.	Павлов В: М. Качественность и субстанциальная семантика // Теория
функциональной грамматики. V. Качественность. Количественность.
СПб., 1996. С. 8.
68

4.	Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 397
5.	Сравнительная грамматика германских языков. Т. 4. Морфология. М.,
1966. С. 8-9.
6.	Павлов В. М Указ. соч. С. 10.
7.	Кириллов В. И. Логика познания сущности. М., 1980.
8.	Воймвилло Е. К Понятие. Москва, 1967.
9.	Павлов В. М Указ. соч. С. 15.
10.	Kuhn Н. Kurzes Wörterbuch. Bd. H // Edda. Die Lieder des Codex Regius
nebst verwandten Denkmälern / Hrsg, von Gustav Neckel. Heidelberg, 1968.
S. 142, 148.
11.	Огуречникова H. Л. Семантика определенности и типы референции в
«Старшей Эдде» // Скандинавские языки. М., 1999. С. 267-272.
12.	Я благодарю О. А. Смирницкую за критические замечания и вопросы к
работе.
В работе использованы следующие издания:
Helgason J. (ed.). Eddadigte. Vôluspà, Hávamál. København; Oslo:
Munksgaard, 1955.
Helgason J. (ed.). Eddadigte. II. Gudedigte. København; Oslo: Munksgaard,
1961.
Helgason J., Holtsmark A. (eds.). Snorri Sturluson. Edda. København; Oslo:
Munksgaard, 1969
Kuhn H. (ed.) Edda. Die Lieder des Codex Regius nebst verwandten
Denkmälern. Herausgegeben von Gustav Neckel. 5th ed. Heidelberg:
C.Winter,1983.
Переводы, помеченные *, соответствуют изданию:
Младшая Эдда / Изд. подг. О. А. Смирницкая и М. И. Стеблин-
Каменский. Л., 1970.
69

Summary
The paper reports on lexical semantics and grammatical role of weak
adjectives in the mythological songs of the Poetic Edda and aims to set new
directions for contrastive inter- and intra-lingual studies in the field of Germanic
strong and weak adjectives and to give impetus to the whole field. The author
contrasts the weak adjectives with the strong ones and shows that the former
denoted internal and/or ontological features as distinct from external features
denoted by the strong adjectives. Lexical semantics of weak adjectives is
examined against the background of Scandinavian mythological concepts, and
grammatical role of the class comes out of its correlation with the category of
determination.

О. Г. Чупрына
Заметки о семантике hwïl в Беовульфе
В Беовульфе существительное hwïl - самое употребительное
[1] среди слов с темпоральной семантикой и, пожалуй, самое слож¬
ное для толкования. Как и в других поэтических памятниках, оно ис¬
пользуются в поэме только в именительном / винительном падеже
единственного числа и в дательном множественного. В функции
субъекта предложения существительное hwïl представлено чрезвы¬
чайно скупо [2]. В Беовульфе находим:
Swä rîxode ond wiö rihte wan,
âna wiö eallum, oö Jsæt Tdel stöd
hösa seiest - wæs seo hwïl micel -
XII wintra tid: tom 3e[>olode
wine Scyldin3a. (144-148)
‘Так господствовал и против правого боролся, один против всех, (пока) пус¬
той стоял великолепнейший из чертогов - было то время долгим - 12 зим,
горе терпел друг Скильдингов’.
В приведенном примере речь идет о нападениях Гренделя на данов и
истреблении их рода. Мера времени - XII wintra tld - условна, но
предложение wæs seo hwïl micel ясно указывает на длительный ха¬
рактер его бесчинств. Hwïl micel объединяет в одно длительное со¬
стояние действия, обозначаемые глаголами rïcsian ‘господствовать,
править’, winnan ‘сражаться, бороться’, ståndan ‘стоять’. Упомянутые
глаголы можно назвать длительными или дуративными, поскольку
они сообщают о действии, неразложимом на отдельные моменты.
Иными словами, здесь hwïl следует понимать как время-состояние, в
котором находились Грендель и притесняемый им народ. Выражение
XII wintra tïd аллитерационно и семантически связано c tom зе|эоЫе
и в общем значении всего приведенного отрывка усиливает смысл
неблагоприятного для вождя данов времени [3].
В винительном падеже единственного числа с атрибутом или
без него hwïl выступает в поэме в функции обстоятельства. Остано¬
вимся на самостоятельном употреблении существительного hwïl.
71

В Беовульфе страж, поджидавший на утесе дружину Беовульфа, так
обращается к воинам:
Hwæt ic hwïle wæs
endesæta, ægweard heold. (240-241)
‘Уже некоторое время, как я был стражем границы, морской дозор нес’.
Второй элемент композита endesæta 'страж’ (ende ‘край, граница’ +
sæta ‘сидящий, находящийся’) образован по широко представленной
в древнегерманских языках модели существительных с суффиксом
-jan со значением деятеля (nornen agentis). Следовательно,
endesæta подсказывает, что дружинник Хродгара служил дозорным,
т. е. несение дозора было его регулярным занятием. Существитель¬
ное hwíl сообщает, таким образом, что дозор в излагаемом случае -
не однократное действие, выполняемое воином только в момент при¬
бытия дружины Беовульфа, но протяженное во времени его профес¬
сиональное и социальное положение-состояние.
В другом отрывке использование hwïl способствует пред¬
ставлению действия, обозначенного глаголом weardian ‘жить, оби¬
тать’, как длительного состояния, не ограниченного отдельным, еди¬
ничным моментом его проявления:
fifelcynnes eard
wo ns æ li wer weardode hwïle
silvan him scyppend forscrifen hæfde
in Cainnes cynne. (104-107)
‘В земле чудовищ злосчастный муж некоторое (какое-то) время обитал с тех
пор, как его Создатель проклял на страдания в роду Каина’^
Нет сомнения, что и в приводимых ниже строках из Беовульфа пере¬
дается смысл протяженного во времени состояния (vs. однократное
действие):
J)ætte Grendel wan
hwTle wiö HroJjgar. (152-153)
‘Грендель некоторое время враждовал с Хродгаром’.
72

Как можно видеть, особенность употребления существитель¬
ного hwïl определяется тем, что оно встречается только при дуратив-
ных глаголах. Иными словами, признак длящегося состояния в се¬
мантике hwïl раскрывается именно в этом типе сочетаемости.
Присоединение количественных прилагательных lån3 и lÿtel
не вносит принципиальной разницы в выражаемое в предложении
значение времени. Они лишь усиливают передаваемый существи¬
тельным hwïl смысл продолжительности действия, удлиняя или со¬
кращая его. Появление Скильда-найденыша знаменовало начало но¬
вого периода в истории данов. Ему предшествовало иное состояние -
безвластие. Беды, которое оно приносило этому роду, видел Все¬
вышний:
Dæm eafera wæs æfter cenned
Зеопз in 3eardum, J)one 3od sende
folce tö fröfre: fyrenöearfe on3eat,
hæt hie ær dru3on aldor(le)as[t]e
lån3e hwlle. Him \>æs lïffrë[3]a,
wuldres wealdend woroldäre for3eaf. (12-16)
‘Им наследник затем был рожден, юный среди живущих, которого Бог по¬
слал людям на радость: горе видел, которое они раньше в безвластии терпе¬
ли долгое время. Им Правитель жизни, повелитель чудес, земное благочес¬
тие воздал’.
Прилагательное lån3 подчеркивает, что бедственное положение да¬
нов было долгим, однако, для передачи информации о протяженно¬
сти этого состояния было вполне достаточно одного слова hwïl.
Можно полагать, что и в приводимых ниже строках прилагательное
lån3 играет вспомогательную по отношению к hwïl семантическую
роль:
cwæô, \)хХ hyt hæfde Нюгозаг суптз
leod Scyldin3a Шпзе hwïle. (2158-2159)
‘Скажи, что этим владел Херогар, правитель Скильдингов долгое время’.
73

Существительное hwTl в этом примере как бы растягивает смысл гла¬
гола habban во времени и создает необходимое условие для воспри¬
ятия описываемого факта как протяженного состояния.
В подобном ракурсе можно было бы рассмотреть и роль при¬
лагательного lÿtel. Сохраняя свое прямое значение, оно не меняет
выражаемого существительным hwTl смысла времени-состояния:
æffcer leodhryre lÿtle hwTle
Ьопзаг Ьйзе|э, |эеаЬ seo brÿd du3e! (2030-2031)
‘После гибели народов краткое время копья смерти опушены, хотя невеста
хороша!’
В данном контексте речь идет не о том, что наступает пауза в иду¬
щем в данный момент сражении, но вновь о состоянии - состоянии
перемирия, заполняющем время hwíl. Иными словами, вне зависимо¬
сти от того, присутствует или нет количественное прилагательное,
существительное hwíl несет информацию о длящемся состоянии vs.
однократное действие.
Представленный анализ подводит к мысли о том, что сущест¬
вительное hwTl ассоциировалось в языковом сознании англосаксов со
временем, для которого было характерно определенное положение
дел или определенное состояние. Время hwïl нельзя описать в терми¬
нах «активность - пассивность», поскольку оно есть состояние, скла¬
дывающееся из эксплицитно выраженных или подразумеваемых дей¬
ствий или явлений - набеги, страдания, приносимые безвластием,
выгоды хрупкого перемирия и проч. HwTl не сочетается с глаголами
cuman ‘приходить’, a3ieldan ‘дарить, даровать’, зеНтрап ‘случаться’,
как существительное sæl, и, следовательно, время hwíl не приходит,
не выпадает / даруется и не происходит / случается. Существитель¬
ное hwíl не сочетается с глаголами движения, подобно существи¬
тельному fyrst ‘время’, значит, время, обозначаемое hwíl, не движет¬
ся. Время hwil может только быть.
Вторую особенность семантики hwïl, вырисовывающуюся в
ходе анализа, можно было бы обозначить как потенциальную завер-
шаемость или конечность времени. Если обратиться к контекстам, в
74

которых встречается hwïl, то обнаруживается следующая деталь.
Время hwïl оказывается включенным в некую последовательность
жизненных состояний. Беды безвластия, которые составляли одно
время-состояние hwïl, сменяются продолжением династии Скильда.
За процветанием рода данов, символично воплотившемся в возведе¬
нии Хеорота, следует другое время hwïl - бесчинства Гренделя. Но за
ним последует время героических деяний Беовульфа и время его сла¬
вы. Использование данного наименования в контекстах, в которых
либо содержался намек на потенциальную конечность упоминаемого
состояния, либо прямо на нее указывалось, заставляет предположить,
что аудитория поэмы осознавала эту семантическую характеристику
рассматриваемого слова. В поэме включение hwïl в «пограничные»
контексты задано, с одной стороны, объективным внешним опытом.
Так, не приходится сомневаться, что аудитория понимала непроч¬
ность мира, скрепленного браком между отпрысками враждовавших
племен. Опыт должен был подсказать им, что перемирие сменится
распрей. С другой стороны, использование hwïl в подобных контек¬
стах было продиктовано закономерностями развертывания эпическо¬
го повествования - пребывание Гренделя в земле чудовищ должно
развернуться его вторжением в мир героев, набеги Гренделя и бедст¬
венное положение данов служат предвестьем времени противоборст¬
ва чудовища и героя и победы последнего. Таким образом, конеч¬
ность времени hwïl задана, с одной стороны, жизненным опытом, а с
другой стороны - опытом художественно-языкового творчества.
Т. В. Бочкарева, уловив эту особенность семантики hwïl, объ¬
яснила ее тем, что время hwïl «всегда стремится к развязке» [5]. Од¬
нако внутренний динамизм, который, очевидно, имеет в виду
Т. В. Бочкарева, несвойственен времени, обозначаемому словом hwïl.
Это было свойством времени, которое называло существительное
fyrst. Концептуально др.-англ. fyrst соотносилось с активным и внут¬
ренне динамичным временем, представлявшимся как самостоятель¬
ная сущность, как переход, движение от одного однократного дейст¬
вия к другому. Этот признак семантики fyrst раскрывался в его соче¬
тании с глаголами движения 3ewitan {Beo. 210), азап {Andr. 148), а
также в приписывании времени fyrst направления движения ford
75

{Beo. 210). Время fyrst возникало c одним действием и находило раз¬
вязку в другом. Так, в Беовулъфе оно рождается с приказом снаря¬
дить корабль для дружинников Хигелака:
Hët him ÿôlidan
3ödne зезутап. (198-199)
‘Приказал им корабль надежный снарядить’.
Развязка этого времени наступает с другим действием:
Fyrst forö 3ewät: flota wæs on ÿôum
bât under Ьеогзе. Beormas зеапуе
on stefh sti3on. (210-212)
‘Время прошло: судно на волнах ждало под берегом. Воины полные воли на
борт поднялись’.
Время hwïl само по себе не представляет развития, оно суще¬
ствует в качественных взаимосвязях явлений и наполняется ими.
Контекстное окружение и сочетаемость не говорят в пользу призна¬
ка динамизма в его содержании. Вернее было бы говорить о зало¬
женном в содержании hwïl признаке детерминированности или по¬
тенциальной завершаемости обозначаемого им времени-состояния.
Это предположение подтверждают композиты с hwïl в пост¬
позиции: dæ3hwïl, earfoôhwïl, 3esceaphwïl, 3ryrehwïl, Ian3uii3hwíl,
orle3hwíl, si3ehwíl, [jræchwïl, wræchwïl. Почти все они отражали ос¬
новные слагаемые жизни эпического мира - судьбу (предначертан¬
ное время = смерть) (3esceaphwïl), сражение (orle3hwïl), победу
(si3ehwïl), жизнь (dæ3hwïl), страдание (Ian3un3hwïl, Jjræchwll), изгна¬
ние (wræchwïl).
Важным для воссоздания содержания hwïl в традиционной
англосаксонской культурно-языковой парадигме становится то об¬
стоятельство, что вне данной парадигмы рассматриваемые компози¬
ты не встречаются. Помимо Беовульфа они употреблялись там, где
имела место отчетливая апелляция к героическому миру. В поэме
Андрей отголоски славного прошлого древнегерманских героев зву¬
чат в словах 3ryrehwïl (468) ‘ужас; мучение; страдание’, Ian3un3hwïl
(125) ‘лишение; мучение; страдание’. В Фениксе тема изгнания, от-
76

ражавшая «важный аспект жизни германского раннего средневеко¬
вья, поскольку изгнание было одним из самых жестоких наказаний в
родовом и раннефеодальном обществе» [6], различима в слове
wræchwTl (527), а в Юлиане героиня переживает время страданий
Jjræchwïl (554).	i
Данные композиты называли основные, наиболее значимые
фазы бытия в эпическом мире. Это предположение получает доста¬
точную степень достоверности, если композиты с hwíl в постпози¬
ции сопоставить с композитами с tld в постпозиции в латино¬
христианской парадигме. В этой парадигме основные фазы бытия в
христианском его понимании обозначены следующим образом:
3ebyrd-tid {Mk. 21) ‘рождение’, fulwiht-tïd {Ælfr. 37) ‘крещение’,
J)rowin3-tId (Bl.Hm.	171) ‘мученичество, время мученичества’,
be3reowsun3-tId {Ælfr. 50) ‘покаяние, время покаяния’, heofon-tld
{Ælfr. 50) ‘время в царствии небесном’. Таким образом, мы сталкива¬
емся с двумя бытийными рядами в древнеанглийском языке. «Ряд
hwïl» возник в рамках англосаксонской культурно-языковой пара¬
дигмы, и его составляющие встречаются в поэтических произведени¬
ях. «Ряд tld» появляется внутри латино-христианской парадигмы, и
входящие в него композиты встречаются главным образом в бого¬
словской прозаической литературе. Оба ряда были порождением раз¬
ных типов мировосприятия, которое повлияло и на ртбор языковых
средств выражения в древнеанглийском языке основных взглядов на
бытие.
Таким образом, с достаточной степенью обоснованности
можно заключить, что существительное hwïl обозначало потенци¬
ально завершаемое протяженное время-состояние. В англосаксон¬
ской парадигме его концептосфера распространялась на представле¬
ния о бытии как последовательности определенных времен-состоя¬
ний hwïl. Развязка времени hwïl была определена не его внутренними
особенностями, но была задана общим сценарием жизни.
В этом отношении примечательно использование существи¬
тельного hwïl в “проповеди” Хродгара. Хродгар, поучая Беовульфа,
говорит о жизненном пути как смене одного жизненного состояния
другим - за временем, когда герой силен, последуют или болезнь,
77

или немощь, или гибель от меча и т. д. И хотя речь идет о взглядах,
не характерных для эпического мира, поскольку «проповедь» Хрод-
гара имеет явную христианскую окраску, для передачи смысла за¬
данной сменяемости времен-состояний в продолжение жизни ис¬
пользовано слово из англосаксонской парадигмы как единственно
приемлемое й понятное. HwTl было неотрывно от имевшегося куль¬
турно-языкового опыта. Оно было среди ключевых Nomina Tempora¬
lis в традиционной англосаксонской парадигме. Tld в этой парадигме
не входило в состав обозначений социально значимых проявлений
времени и занимало место на периферии темпоральной лексики. Его
возвышение начинается с распространением церковного регулирова¬
ния повседневной жизни англосаксов. Истоки перемещения сущест¬
вительного tid с периферии в центр лексико-семантической системы
времени следует искать в формировании нового мировоззренческого
словаря.
Существительное hwTl было традиционным, хорошо знако¬
мым языковым знаком времени-состояния в общей последовательно¬
сти жизни. Поэтому его присутствие в следующем отрывке прагма¬
тически оправдано и значимо:
Nu is j)Ines marnes biæd
âne hwTle: eft söna biö
[>æt t>ec âdl oööe есз eafo|)es 3etwæfeô,
oööe fyres oööe flödes wylm
oööe 3ripe mêces oööe 3äres fliht
oööe atol yldo, oööe еазепа bearhtm
forsiteö ond forsworceö: semninga biö
t>æt öec, dryht3uma, deaö oferswyöeö. (1761-1768)
‘Сейчас есть твоей силы слава на это время, но скоро станет, что тебя бо¬
лезнь или клинок мощи лишат, или огня или воды потоки, или взмах меча,
или полет копья, или отвратительная старость, или очей быстрый взгляд
потухнет и померкнет: скоро будет, что тебя, воина, смерть победит’.
Смерть в англосаксонской парадигме через композит 3esceaphwïl
(букв.) ‘время судьбы’ предстает как заданное время-состояние в
конце жизненного пути или как время, когда свершается судьба:
78

Him t>â Scyld gewät tö 3escæphwïle
felahrör feran on frean wære. (26-27)
‘С этим Скильд подошел ко времени (сотворения) судьбы, воинственный,
чтобы отправиться под защиту всевышнего’.
Умирающий Беовульф говорит о себе:
J)æt hë dæ3hwlla зеёгозеп hæfde,
eoröan wynn(e)... (2726-2727)
‘Что он жизнь (время жизни) свою завершил, земное блаженство’.
Dæ3hwTl сополагается с eoröan wynne ‘земная радость’, и тем
самым подтверждается тезис о том, что слово dæ3hwll символизиру¬
ет собой земное время-состояние, завершаемое временем-состоянием
3esceaphwíl, за которым следует бытие под защитой бога.
Hwïl соединяет воедино переживаемые человеком состояния:
земную жизнь и смерть, сражение и победу, изгнание и страдание.
Соотнесенность с бытийным или жизненным сценарием проявляется
преимущественно в содержании сложных слов. Вне композитов hwíl
актуализует два признака - протяженность и потенциальную конеч¬
ность времени-состояния.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	H.wïl, включая употребление формы дательного падежа множественного
числа hwïlum, встречается в Беовулъфе 29 раз. Для сравнения: sæl ис¬
пользовано 12 раз.
2.	Парадигма существительного sæl, например, представлена в Беовулъфе
формами именительного / винительного падежей единственного и мно¬
жественного числа, родительным и дательным падежами множествен¬
ного числа.
3.	Т. В. Бочкарева обнаружила в Беовулъфе, что «время, соотнесенное с
конкретным хронологическим промежутком, неизбежно получает трак¬
товку “неблагополучного”» {Бочкарева I В. Nomina Temporalis и ком¬
позиционное время в Беовулъфе // Атлантика: Записки по исторической
поэтике. Вып. 1. М., 1995. С. 126). Таким образом, не только аллитера¬
ция tïd - tom, но и сочетание существительного tid с конкретным чи-
79

еловым выражением времени - XII wintra - усиливают смысл «недоб¬
рого времени».
4.	Излагаемый взгляд отличается от точки зрения Т. В. Топоровой, кото¬
рая, рассматривая древнегерманские производные от и. е. *kuei-, *kuiie-
‘покоиться’ - готск. hveila, др.-англ hwíl, др.-фриз. hwTle, др.-сакс. hwíl,
hwlla, др.-в.-нем. (h)wïla, заключает, что в «качестве денотата в данном
случае выступал временной промежуток... содержание которого опре¬
делялось отсутствием всякого рода активности» (Tonópoea Т В. Семан¬
тическая структура древнегерманской модели мира. М, 1994. С. 34).
5.	Бочкарева Т. В. Указ. соч. С. 56.
6.	Гвоздецкая Н. Ю. Язык и стиль древнеанглийской поэзии. Иваново,
1995. С. 49.
Summary
The target of the paper is to specify the meaning of the noun hwll in Beowulf.
It has been achieved through investigation of collocations and general contextual
analysis. To verify the interpretations given the list of occurrences of hwll in
Beowulf was completed by the corresponding instances in other poetic records.
The analysis carried out has been augmented by incorporating associative-
connotative features revealed by hwll-composites as well as by the relevant tld-
composites.

Н. Ю. Чехопадская
Еще раз о Смерти Конхобара
Смерть Конхобара (Aided Chonchobuir) - хорошо известная
древнеирландская сага. Она рассказывает о смерти одного из глав¬
ных героев уладского цикла - короля Конхобара, сына Несс. Соглас¬
но этой легенде, Конхобар, хотя и жил до появления в Ирландии
христианства, после своей смерти попал в рай. Цель нашего исследо¬
вания - рассмотреть, что послужило тому причиной в глазах соста¬
вителей дошедших до нас версий саги.
Сага существует в различных вариантах, многие из которых
были опубликованы в начале XX в. Куно Мейером в сборнике Ска¬
зания о смерти ульстерских героев [1]. Мейером было выделено че¬
тыре основных варианта саги: версия А - из Лейнстерской книги [2]
с вариантами и дополнениями из Edinburgh MS XL, р. 2; версия В -
из рукописи 23.N.10 (R.I.A.), р. 1 [3]; версия С - из Liber Flavus Fer-
gusiorum, fo. 105al [4] и версия D - Stowe MS.D.4.2 [5], fo.54o3. От¬
носительно датировки вариантов саг можно сказать следующее: ter¬
minus post quem для версии А является дата составления Лейнстер¬
ской книги - третья четверть XII в. Версия Д содержит стихотворе¬
ние, которое связывается с именем поэта Кинаэда уа Артаканя (ум. в
975). Кинаэду приписывалась также поэма, посвященная гибели и
местам захоронения прославленных героев Ирландии [6]. Однако, по
мнению Р. Турнейзена, принадлежность этого произведения Кинаэду
вызывает большие сомнения: он полагал, что оно было составлено не
ранее первой половины XII в. [7]. На русский язык Т. А. Михайловой
был переведен вариант Лейнстерской книги [8] (вариант А по изда¬
нию Мейера) с заменой гл. 14 на вариант из рукописи Eg. 1782) [9].
Фактически полный текст саги содержится только в версии
А [10]. Составитель саги полагал, что читателю хорошо известна
предыстория событий, изложенная в саге Осада Этара [11]. Уль-
стерский герой Конал Кернах убил в поединке короля Лейнстера Мес
Гегру. Победив Мес Гегру, Конал приказал своему вознице вынуть
из головы короля мозг, смешать его с известью и сделать шар (или,
скорее, мяч - liathroit) [12]. Собственно Смерть Конхобара начинает¬
81

ся с того, что в резиденции короля Улада - Эмайн Махе - герои пре¬
даются пьянству и хвастовству. Конал похваляется своим поединком
и велит принести себе мозг Мес Гегры, который хранится здесь же. В
Улад является коннахтский воин Кет, сын Магах, который охотится
за головами уладов. Он видит, как две «дуры» (ónmite) играют с моз¬
гом. Услышав, что это такое, Кет отбирает его у них, так как ему из¬
вестно предсказание: Мес Гегра после смерти должен отомстить за
себя.
Кет похищает коров у Мужей Росс [13], и улады бросаются в
погоню. Он подговаривает коннахтских женщин попросить Конхоба-
ра показаться им [14], ибо Конхобар был самым красивым человеком
на свете. Кет бросает в Конхобара из пращи мозг. Он застревает у ко¬
роля в макушке, и тот падает. Тем не менее коннахтцев разбивают.
Конхобар просит отнести его домой, обещая свою корону тому, кто
это сделает. Слуга короля Кенн Беррайд (Стриженая голова), относит
своего хозяина, но его сердце не выдерживает, и он умирает. Отсюда,
утверждает сага, поговорка «“царствование Кенн Беррайда над ула-
дами” - то есть то, что король был у него на спине полдня» [15].
Врач ставит Конхобара перед выбором: если извлечь камень,
король сразу умрет, если оставить его в голове - Конхобар останется
жив, но станет инвалидом. Хотя по закону король должен был быть
абсолютно здоровым человеком, улады соглашаются перенести та¬
кой «позор» (athis). Конхобар остается королем, однако врач запре¬
щает ему всякую физическую деятельность. Проходит семь лет.
' Дальше в версии А рассказывается о том, как Конхобар ус¬
лышал о распятии Христа и обратился в христианство. Здесь начина¬
ется действие версий В и С. Вариант D кратко упоминает о мозге
Мес Гегры, и именно история мозга является основным предметом
стихотворения Кинаэда уа Артаканя.
Чтобы читателю легче было ориентироваться в подробностях
рассказа об обращении Конхобара, приведем перевод соответствую¬
щих глав версии А, а также перевод версий В, С и D полностью. Для
удобства ссылок мы сохраняем нумерацию параграфов в отдельных
версиях.
82

В версиях А и В содержится так называемая «риторика» [16],
которая была издана и переведена отдельно Й. Кортелсом. Куно
Мейер отказался переводить этот непонятный ему фрагмент, а Ру¬
дольф Турнейзен и Анри д’Арбуа де Жюбенвиль в своих переводах
Смерти Конхобара ограничиваются кратким пересказом ее содержа¬
ния [17]. Мы приводим ее перевод, следуя в основном изданию Кор-
телса.
I.	Версия А (Лейнстерская книга, перевод Т. А. Михайловой) [18]
II.	Прожил он так семь лет и мало что делал, больше сидел на королев¬
ском сидении своем. Вдруг услышал он о том, что Христос был распят иу¬
деями. В то время все вокруг пришло в волнение, и небо, и земля дрожали в
горе от того, что Иисус Христос, Сын Божий, был распят и погиб безвинно.
-	Что это? - сказал Конхобар своему друиду. - Видно, сегодня случи¬
лось в мире большое зло.
-	Воистину это так! - сказал друид.
-	Великое эго дело! - сказал Конхобар.
-	Человек же этот, - сказал друид, - родился с тобой в одну ночь, в
восьмой день январских календ [19], только годы были разные.
12.	И тогда Конхобар уверовал. Был он одним из двоих в Ирландии, кто
поверил в Бога еще до прихода истинной веры. Моранн [20] был другим
человеком.
<Следует риторика. - Я. Ч>
13.	Сказал Конхобар эти слова после того, как Брахрах [21], друид Лаге-
нов, рассказал ему о распятии Христа.
<Далее перевод наш. - Я. Ч.> ...Потому что Конхобар спросил: «Что это
за чудесные знамения?» и т.д.
14.	Или это консул Альт пришел от Октавиана, чтобы требовать дани от
ирландцев, рассказал Конхобару о распятии Христа [22].
2.	Версия А (1) (вариант Edinburgh MS XL) |23]
<После слов «и погиб безвинно» следует:>
-	Что это? - говорит Конхобар своим друидам. - И какое великое дело
творится сегодня?
-	И правда, - говорят друиды, - великое дело творится: Христос, сын
Бога Живого, распят иудеями, человек, который родился в то же время, что
и ты.
Это Бахрах, филид Лагенов, рассказал Конхобару, что Христос был рас¬
пят.
83

<Вместо риторики следует: - Н. Ч.>
-	Падут от меня сотни вооруженных людей при спасении Христа.
Тогда он прыгнул к своим двум копьям и схватил их так сильно, что они
сломались у него в кулаке, и тогда он взял в руку свой меч и бросился на
лес вокруг него, так что из леса стала равнина - это Равнина Ламрайге [24] у
Людей Росс. И он сказал:
-	Вот так я отомстил бы за Христа иудеям и людям, которые распяли
его, если бы я.только мог до них добраться.
И от этого-то гнева и вылетел мозг Мес Гегры из его головы, так что
собственный его мозг вышел на него, и от этого он умер. Так что поэтому
все и говорят: «На небо попал (nemedac[h]) Конхобар из-за желания, кото¬
рое высказал Конхобар». А вот второе, что сказал Конхобар: «Кто унесет
меня, не останавливаясь, пока я не достигну дома», - сказал он... <Следует
эпизод с Кенн Беррайдом [25]. - Я Ч.>.
Бог открыл Буйте, сыну Бронаха [26], мозг Мес Гегры; так что он сего¬
дня стал «подушкой Буйте», и каждый, кто лежит на «мозге Мес Гегры»,
умирая, попадает на небо. И есть пророчество, что его унесут на юг, к Лаге-
нам, и после этого они будут побеждать.
3.	Версия В (23.N.10 - R.I.A.) [27]
1.	Жил однажды Конхобар, сын Несс. Альт рассказал ему о распятии
Христа, Этот Альт пришел с сокровищами, чтобы обменяться подарками, от
Тиверия, сына Августа, короля римлян, к Конхобару, сыну Несс. Потому
что в то время в центре мира были управители короля римлян, и на островах
заката, и восхода, так чтобы в мире была известна каждая замечательная
история, которая там случалась.
2.	Вот так Конхобар узнал, каким образом произошло распятие Христа.
Потому что Альт рассказал ему, что это Христос сотворил небо и землю, и
принял плоть для искупления рода человеческого. Альт был верующим, и
поэтому рассказывал о распятии Христа все хорошее.
3.	Конхобар поверил во Христа, и поэтому Конхобар сказал, что люди
мира узнали бы его мощь в сражении с иудеями, которые распяли Христа,
если бы он был в непосредственной близости к Христу. Поэтому Конхобар
сказал...	;
<Следует риторика. - Я Ч >
4.	После этого он вскочил, как будто шел на поле битвы пред лицом
Христа, и вылетел из его головы мозг Мес Гегры, и после этого он умер. И
поэтому говорят, что он - первый язычник, который пошел в Царствие Не¬
84

бесное, потому что кровь, которую он пролил, была ему крещением, и он
поверил во Христа.
4.	Версия С (Liber Flavus Fergusiorum, fo. 105al)
1.	У уладов был большое собрание на Маг Муиртемне [28]. Тогда при¬
шел Бохрах, филид и друид из Лагенов в это собрание после того, как он
вышел из Лагенов после изучения мудрости филидов. Конхобар спросил,
что нового в Шотландии и Половине Муга [29].
2.	- И в самом деле, большие новости, - сказал тот, - сотворен в этом
мире позор - распятие короля неба и земли иудеями, и это он, кого предска¬
зывали пророки и друиды. Для спасения и искупления людей мира от греха
Адама он сошел с небес и принял плоть от юной Девы Марии без похоти
мужеския, и пошел на древо крестное от иудеев для спасения рода челове¬
ческого. Около Пасхи Он ушел от нас и воскрес в третий день после стра
дания.
И это рассказал Альт: он пришел с подарками, и сокровищами, и драго¬
ценными камнями от Тиберия Цезаря Августа, короля римлян, и от короля
мира к Конхобару [сыну] Несс в Эмайн Маху. Потому что в то время были
управляющие короля мира в центре мира и на островах заката и восхода
солнца, чтобы в мире все одинаково знали всякую удивительную историю,
которая там случилась.
3.	Таким образом Конхобар узнал, как случилось распятие Христа. По¬
тому что Альт рассказал ему, что это Христос сотворил небо и землю. И он
принял плоть от Марии Девы для искупления рода человеческого. А сам
Альт был верующий. Поэтому он хорошо рассказал об истории Христа.
Конхобар поверил во Христа.
4.	Или вот как это случилось. Конхобар был в собрании и благородные
мужи Ирландии вокруг него в тот самый день, когда распяли Христа. В тот
момент пришла тьма на солнце, и луна обратилась в цвет крови. Тогда Кон¬
хобар спросил у Катбада, чтобы узнать, что загасило светила [30].
- Твой совоспитанник, - ответил он, - человек, который родился с тобой
в одну ночь, сегодня погибает мученической смертью, и сделали ему крест,
и все это - без. вины.
85

Тогда Конхобар внезапно вскочил, надел на себя вооружение и сказал:
-	Вот как, - говорит, - мой совоспитанник, мой однолеток, человек, ко¬
торый родился в одну ночь со мной! - и после этого начал атаку, так что
вошел в море, и вошел в него так, что дошло оно до зубов. И во время этой
атаки Конхобар сочинил эту поэму: «Великий позор иудеям после погибели
короля» и т. д.
5.	И после этого Конхобар сказал:
-	Узнали бы мужи мира мою мощь в сражении с иудеями из-за распятия
Христа, если бы я был вблизи Него.
И после этого он вскочил и начал атаку, так что мозг Мес Гегры выско¬
чил из его головы, и так что Конхобар тут же умер. Поэтому ирландцы го¬
ворят, что Конхобар - это первый язычник, который попал на небо из Ир¬
ландии, поскольку кровь, которая вылилась из его головы, была ему креще¬
нием. И от этого душа Конхобара была взята из ада навстречу Христу, когда
Он брал народы из ада, так что Христос взял с собой душу Конхобара на
небо. Конец.
Версия D (из Stowe MS.D.4.2, fo.54a3).
1.	Кет мак. Мадах бросил этот камень, то есть мозг Мес Гегры, короля
Лагенов в Конхобара у Брода Дайре Да Бета. Финген - прорицатель и врач
Конхобара, не позволил вынуть камень из его головы. А Мума, кузнец, сде¬
лал вокруг него снаружи прилегающую оболочку. Бахрах, филид Лагенов,
рассказал Конхобару о распятии Христа. Он это услышал в долине Ламрай-
ге. И тогда Конхобар упал, очищая равнину. В длину он был семьдесят три
фута... как сказал поэт, т. е. Фланн [31]:
Конхобар - славна его засада -
Славный сын Несс яростно-красной,
Верховный король Улада, он имел право,
Он, кто расчистил поле Ламрайге.
В своем ложе - не осмелились бы <солгать> камни [32],
Получил три фута и семьдесят.
86

2.	И о том камне, который погубил Конхобара, поэт спел:
О камень сей над холодной могилой
Доброго Буйте, сына благочестивого Бронаха!
Он был сокровищем в сражении героев,
Ибо оказался в голове благочестивого сына Несс.
Хотя ты был враг, он прятал тебя,
Семь полных лет он тебя вскармливал,
Потому что пошел отомстить за Бога права,
Там он с тобой нашел свою могилу. <...>
Голову короля Эмайн ты погубил,
О мозг юного [33] Мес Гегры!
Бросил, воспользовавшись удобным случаем,
Кет, сын Магах - в сражении хитрости -
Из чащи - каждый знает -
к броду Дайре Да Бета.
Раскололась от тебя - великое было дело -
Макушка короля королевства заложников.
Ибо он был наилучшим героем,
На которого сияли ветер и солнце.
Как было предсказано тебе всю жизнь,
Скорбь Лагенов, с которыми ты был вместе! -
Не расставался с тобой благородный король,
Пока не пошел навстречу смерти.
На голом, высоком берегу Ламрайге
Поклонялись тебе отряды светлых фениев,
Рукопашная битва была с тобой,
Так что выскочил тут <ты> из его головы. <...>
С тех пор как спал на тебе - без позора -
• Буйте с благодатью багряной славы,
Приходили к тебе войска на колесницах,
Так что изменил ты свой образ, о камень. О!
Мозг Мес Гегры в этой битве -
Это была битва с проклятыми демонами -
Подушка Буйте до Дня Страшного Суда -
Пусть знает всякий имя твое, о камень. О!
Риторика [34]
1. Плохо было, что на встречу с Верховным королем не достиг:
<...?> меня в образе жестокого героя увидели бы.
87

2.	О мои уста, наступит жестокость большая зловещая -
Поражение битвы великолепной ядовитого войска горького.
3.	Облегчила бы благородная помощь, которой я поддержал бы Христа
Слово <?> смерти [35] -	;
это была бы великая атака против оскорбления совершенного Господа.
4.	Была очень ясной история об оплакивании распятия мужа <...?>.
5.	Меня бы увидели в деле мужа, в сопротивлении ополчению,
Сильного героя над ними, в качестве спутника и телохранителя Господа.
6.	Разве я не был бы с Господом прощающим, для помощи?
Разве не превосходящая та сила, от которой я умру? -
всех равных силами я бы рассеял.
7.	Христос, наша небесная Сила, не отвергал страдания,
Хотя тело из праха было у Христа святого, могучего.
8.	К чему нам, если не достигаю - сказать мучительно и жалко, -
<...?> Если не совершу за Бога <т. е. месть - Н. Ч> [36]
Бесчувственны те люди, которые распяли Царя.
9.	Мы были наказаны за наше высокоумие,
Мучит нас распятие Христа; если бы мы не восстали, мы бы погибли.
10.	Было бы легче, если бы мы не были после
Высокого Царя, который выстрадал крест и <...?> ради нечестия людей.
11.	Ради Него я пойду в смерть из моего царства.
Я оставлю почтение <...?>-это ничто.
12.	Я пойду вперед, чтобы встретиться со светлой Силой,
Мое сердце уничтожено огромной скорбью Верховного короля.
13.	Из-за своих слов, которыми я не смог поддержать Христа -
Скорбь смерти и причина большого страха,
Ибо неполезно мне отойти в смерть, не отомстив за Творца.
Как можно датировать отдельные элементы саги? В содержа¬
тельном отношении (с этим согласны практически все исследовате¬
ли) древнейшим ее элементом является легенда об убийстве Конхо-
бара мозгом Мес Гегры. Джеймс Карни относит ее к «древнейшему
устному ядру» саги [37]. Упоминания об убийстве Конхобара мозгом
Мес Гегры встречаются у поэтов Ортанаха уа Кольяма (ум. ок. 839) и
Фланнакана мак Келлаха (ум. 896) [38]. Таким образом, легенда о
мозге Мес Гегры бытовала уже во второй половине IX в. Однако в
языковом отношении наиболее древним фрагментом саги, скорее
всего, является «риторика». По мнению И. Кортелса, ее составление
88

можно отнести к началу VIII в. [39]. Обратим внимание на то, что
авторы всех версий рассказа о смерти Конхобара после обращения,
кроме А [40], предполагают, что при этом мозг Мес Гегрыу«ж*е нахо¬
дится в его голове.
Наиболее ранним точно датируемым письменным упомина¬
нием об «обращении» Конхобара, видимо, является маленькая исто¬
рия под названием Síaburcharpat Conculaind {Призрачная колесница
Кухулина) [41]. Она содержится в Книге Бурой коровы, составленной
на рубеже XI—XII вв. Это произведение повествует о том, как
Св. Патрик обратил якобы в христианство короля Тары Лоэгайре.
Лоэгайре заявил, что убедить его в превосходстве христианства мо¬
жет только великий уладский герой Кухулин собственной персоной.
По просьбе Патрика Кухулин является Лоэгайре и сообщает королю,
что, несмотря на свою огромную славу на земле, он, Кухулин, нахо¬
дится в аду, а вместе с ним и прочие персонажи уладского цикла, за
исключением одного только Конхобара, сына Несс:
Acht in ri mac Nessa
arbáge ar mac Maire
atát i pein iff(nnd)
formna na lath ngaile.
Кроме короля, сына Несс,
Который сражался за сына Марии
В муках ада находятся
Лучшие отважные герои.
(LU 9463-9466).
Сюжет о Конхобаре, уверовавшем во Христа, содержится
также в Житии Святого Альбе, написанном на латыни. Альбе был
мунстерским (южным) святым, центром культа которого был Имлех
Ибарь (ныне Эмли). Традиционно он, наряду с Декланом, Ибаром и
так называемым Киараном Старым (Киараном из Сайгира, в отличие
от прославленного Киарана из Клонмакнойса, жившего в VI в.),
включался в число четырех епископов, которые проповедовали на
юге Ирландии до прихода Святого Патрика [42]. В житии Альбе го¬
ворится, что он якобы принял крещение от Палладия, предшествен¬
ника Патрика. Сохранилось несколько вариантов жития, но интере¬
сующий нас эпизод присутствует только в самом раннем изводе жи¬
тий ирландских святых - так называемой Саламанкской (ныне Брюс¬
сельской) рукописи [43]. По мнению известного специалиста по ир¬
ландской агиографии Ричарда Шарпа, житие Альбе входит в ту груп¬
89

пу житий в Саламанкской рукописи, которые, судя по формам ир¬
ландских имен, были переписаны практически безо всяких измене¬
ний непосредственно с манускрипта, созданного в древнеирландский
период развития языка, то есть до начала X в. «Я думаю, что можно
утверждать, что вся группа житий существовала в одном манускрип¬
те, написанном около 800 года, - пишет Р. Шарп. - Появление в нем
<житии> имен Палладия и Виктора, взятых из историй о Святом
Патрике, показывает, что оно было создано в ответ на уже развив¬
шуюся легенду о Патрике. Это позволяет предположить, что оно
вряд ли могло быть древнее 700 года. Таким образом, это житие
твердо датируется VIII в.» [44].
Интересующий нас эпизод встречается в самом начале жития:
Venit Palladius ad Hybemiam insulam multis annis ante Patricium, ut ibi fi-
dem Dei seminaret. Cumque Palladius Christi passionem regi Conchobir, fllio
Nessa, predicasset, rex, zelo Dei commotus et nimio furore repletus, dixit:
“Utinam tunc adessem propinquus ego cum viris Huladh, ut pro Filio Dei totis
viribus quasi gigas fortiter pugnarem et liberarem eum!” Et cum hoc dixisset,
statim lapis, qui in capite eius multo tempore fuit, sursum exilivit, et ipse pro suo
zelo vitam eternam adipisci meruit [45].
Этот пассаж является своего рода «версией Е» Смерти Коп-
хобара. По смыслу он близок к версии А (1) и В. В то же время сле¬
дует обратить внимание на то, что высказывание Конхобара очень
напоминает текст риторики, особенно достаточно странное выраже¬
ние quasi gigas fortiter pugnarem напоминает croadchurad (жестокий
герой) и tríun (сильный муж, сильный герой) риторики. На каком бы
языке ни было первоначально составлено сказание о Конхобаре, со¬
ставитель его думал по-ирландски и ирландскими понятиями. Следу¬
ет обратить внимание на то, что вопреки мнению Карни, будто «Кон-
хобар был оживлен совершенно неубедительным образом» [46], вер¬
сия Жития показывает: уже на самой ранней стадии появления вер¬
сии о крещении Конхобара все же предполагалось, что в голове Кон¬
хобара находится некий «камень» - в саге «мозг Мес Гегры».
Содержание версий саги можно представить в виде таблицы
следующим образом (номера означают параграф текста, в скобках-
90

приводятся понятия, заключенные - иногда в косвенном виде — в
стихотворениях Фланна и Кинаэда):
Версия А
Версия А
(Edin¬
burgh
XL)
Версия В
Версия С
Версия D
Житие
Альбе
Призрач¬
ная ко¬
лесница
Куху-
лина
Упоми¬
нание о
мозге
Мес
Гегры
+
-i-
-
-
+
+
-
Вопрос
о том,
что за не¬
обычное
событие
произош¬
ло в ми¬
ре, адре¬
сован
Друидам
Друидам
-
1. <Бо-
храду,
филиду и
друиду
Лагенов>
[47]
4. Катба-
ду
-
-
-
Расска¬
зывают 0
распятии
Христа
11. Друи¬
ды
13.	Бах¬
рах, дру¬
ид Лаге-
нов
14.	Альт
Друиды,
Бахрах,
друид
Лагенов
Консул
Альт
2. Кон¬
сул Альт,
4. Катбад
Бахрах,
филид
Лагенов
Палла¬
дий
-
Конхо-
бар заяв¬
ляет, что
верит
+
-
+
+
-
+
-
Выска¬
зывает
желание
драться
-
+
+
+
<+>
+
-1-
91

Рубит
лес, рас¬
чищая
равнину
т
+
-
-
+
-
7
Риторика
+
—
+
—
-
-
—
Выпа¬
дает мозг
Мес Гег-
ры
-
+
+
+
<+>
+
Причина
взятия
Конхо¬
бара на
небо
7
Желание
ото¬
мстить
Вера,
пролитая
кровь
была
креще¬
нием
Кровь
была ему
креще¬
нием
<Жела-
ние ото-
мстить>
Усердие
(в жела¬
нии ото¬
мстить)
Сражал¬
ся за
сына
Марии
Риторика в саге Смерть Конхобара давно привлекала внима¬
ние исследователей. Филологи разделились на тех, кто полагал, что
риторики - наследие языческого прошлого, попытка записать пере¬
даваемые из поколения в поколения устные ритмические формулы
(друидов?), и тех, кто считает, что риторика - созданная в христиан¬
ский период стилизация под «языческую древность». Смерть Конхо¬
бара служит мощным аргументов в пользу второй точки зрения, по¬
скольку риторика в ней, как бы ни было туманно ее содержание, явно
содержит христианские идеи и понятия. По мнению Дж. Карни,
К.	Мак-Кона и других филологов, принадлежащих к школе «антина¬
тивистов», монашеские обработчики устной традиции не просто ме¬
ханически записывали саги, но и незаметно внедрялй в них христи¬
анский подтекст и мораль.
Нам представляется, что иногда в этом споре смешиваются
две разных проблемы. Первый вопрос - действительно ли запись
текста саг осуществлялась христианами и в монастырях и имелись ли
в христианскую эпоху (во всяком случае в период записи дошедших
до нас памятников - с конца VI в.) светские школы, где осуществля¬
лась передача традиционных светских знаний. Второй вопрос - если
доказано, что запись и редакция данного текста осуществлялась хри-
92

стианином и в монастыре, насколько идеологические установки пе¬
реписчика и обработчика саги повлияли на ее запись.
В этом смысле на риторику в Смерти Конхобара обратил
внимание еще Джеймс Карни. «Мы должны признать, - писал он в
своей скандально известной работе Исследования по ирландской ли¬
тературе и истории, - что данная конкретная риторика (что бы мы
ни говорили о жанре в целом), не может исходить из устной местной
традиции: она была сочинена и записана, как мы показали, христиа¬
нином» [48].' Карни считает, что семь лет, которые Конхобар провел
в неподвижном состоянии, понадобились автору именно для того,
чтобы увязать его кончину с распятием Христа (27 г. н. э. по уточ¬
ненной хронологии), так как по традиционной хронологии ирланд¬
ских антикваров смерть Конхобара приходилась на 20-й г. н. э. [49].
По нашему мнению, вероятно, имело место скорее обратное - дата
смерти Конхобара была привязана к дате Распятия, и, возможно,
только благодаря этой легенде смерть Конхобара оказалась отнесена
к I в. н. э. Другие данные традиции, в частности многие генеалогии,
совершенно не согласуются с такими расчетами. Приведем лишь
один .пример: в житии святого Финтана из Клонарда (скончался во
время чумы в конце 540-х гг.) [50] Финтан назван потомком Кельт-
хара, сына Утехара, одного из героев уладского цикла, в девятом ко¬
лене, из чего следует, что Кельтхар жил никак не ранее III в. н. э.
[51]. Какой бы фиктивной ни была генеалогия, ее составитель вряд
ли считал, что Кельтхар жил за целых 500 лет до Финтана.
Анализируя содержание переведенной им «риторики», Кор-
телс приходит к выводу, что оно согласно с мыслью, высказанной в
последней фразе версии В: «И поэтому говорят, что он <Конхобар>
был первым язычником, который пошел в Царствие Небесное, по¬
скольку та кровь, которую он пролил, была ему крещением, и он по¬
верил во Христа» (14§4). Из «риторики» очевидно, что Конхобар по¬
верил во Христа. Что касается крещения, то Кортелс полагает, что
смерть Конхобара - пример распространенного в ранней Церкви по¬
нятия «крещения кровью», когда кровь, пролитая в результате муче¬
ничества, является своего рода крещением для не крещеного верую¬
щего [52]. К. Мак-Кон заявляет, что тек., г риторики - это «теологи¬
93

чески сложный продукт, твердо основанный как на евангельском
рассказе о страстях Христовых, так и на распространенной в патри¬
стике доктрине крещения кровью» [53].
Однако текст самой риторики не подтверждает этого мнения.
Из него очевидно, что в основном реакция Конхобара на распятие
Христа - это готовность сражаться, мстить за обиды, нанесенные
Христу, которого Конхобар именует Верховным Королем. Здесь
дважды упоминается «месть» (8, 13); через всю риторику проходит
мысль, что сражение с людьми, распявшими Христа, дало бы Конхо-
бару возможность продемонстрировать силу и героизм.
Во время крещения Ирландии короли высказывали весьма
мало энтузиазма по отношению к новой вере, и в житиях святых
встречается множество примеров осуждения королей и других пред¬
ставителей высших слоев общества (проблема была рассмотрена
Д. Моррисом [54]) и отрицательного отношения к войне и насилию,
которые зачастую являлись занятием этих слоев [55]. К тому време¬
ни, когда обращение страны (и королей в том числе) в христианство
можно было признать полностью свершившимся - к середине
VII в. - недавняя история не могла дать реального примера благочес¬
тивого короля, чьи воинские доблести были бы направлены на защи¬
ту христианских ценностей. Создается благоприятная почва для воз¬
никновения различных легенд о благочестивых королях, в том числе
и принявших христианство, в частности о легендарном короле Тары
Кормаке (его наряду с судьей Моранном и Конхобаром считают
третьим язычником, поверившим во Христа до прихода Патрика), об
обращении самого Конхобара [56]. В «роли миссионера» по отноше¬
нию к Конхобару выступают разные люди - «консул Альт», лейн-
стерский друид Бахрах, друиды самого Конхобара (в том числе Кат-
бад). Но основная причина конечного спасения души Конхобара ос¬
тается одна и та же - его желание сражаться за Христа.
Можно с достаточным основанием предполагать, что эта при¬
чина того, чт*о Конхобар становится nemedach, навеяна раннеирланд¬
ским антикварам европейской традицией, и при этом указать весьма
конкретный адрес: появившуюся в середине VII в. хронику Фредега-
ра. Рассказывая об обращении Хлодвига, Фредегар сообщает, что, ус¬
94

лышав о распятии Христа, король воскликнул: Si ego ibidem cum
Francis meis fuissem, eius injuriam vindicassim. ‘Если бы я был там с
моими франками, я отомстил бы за его обиду’ (III, 21) [57]. Данная
легенда отсутствует в Истории франков Григория Турского и, если и
бытовала в устной форме ранее, до Фредегара записана не была.
Легенда о Хлодвиге ближе всего к Житию Альбе - возможно,
наиболее хронологически ранней версии легенды о Конхобаре (Хло-
двиг выражает желание быть там «со своими франками», Конхобар -
«с мужами Улада»). Обращает на себя внимание и то, что, как и Кон¬
хобар в риторике, Хлодвиг считает, что люди, которые распяли сво¬
его Царя, нанесли ему «оскорбление».
Ирландские монахи, проживавшие на континенте, прежде
всего' в основанных святым Колумбаном монастырях на территории
королевства франков, разумеется, были хорошо знакомы с историей
об обращении Хлодвига. В хронике Фредегара значительное место
уделяется деятельности святого Колумбана, что должно было слу¬
жить причиной дополнительного интереса к ней ирландцев. Не ис¬
ключено, что исходной точкой для создания легенды о Конхобаре
мог стать родной монастырь Колумбана - Бангор, находившийся на
территории Улада. Исходя из этого, возникновение предания об об¬
ращении Конхобара можно датировать рубежом Vil—VIII вв.
Следует обратить внимание на то, что появление Конхобара в
качестве могучего воина в этой легенде достаточно странно. В сагах
Конхобар практически никогда не выступает сражающимся и даже
проявляет явное нежелание это делать, лишь разрешая споры между
героями, - к примеру, в саге Пир Брикрена, когда Конал Кернах и
Лоэгайре готовы вдвоем наброситься на Кухулина, никто, кроме рас¬
серженного таким нечестным поведением Конхобара и Фергуса мак
Ройга, не осмеливается вмешаться. Герои сразу опускают руки -
«ведь Конхобар был у уладов в то время земным богом» (dia talmaide
го boí ос Ultaib in inbuid sin Conchobar) (LU, 8205-8212).
Выбор образца для подражания - Хлодвига, намеренного
мстить за обиды, нанесенные Христу, - ясно показывает этические
установки автора саги. Рисовать Конхобара в роли мученика не вхо¬
дило в его намерения. Образ короля-мученика в раннехристианской
95

(в том числе и даже особенно в «варварской») историографии был
достаточно разработан (один из ближайших примеров - король Нор¬
тумбрии Освальд [58]), и если в случае со смертью Кухулина и
вправду можно говорить о том, что автор старался показать его в ро¬
ли мученика [59], то о Конхобаре этого сказать нельзя. Обратим
внимание и на то, что действительно мучительная смерть Кухулина и
его посмертное предсказание о приходе Патрика отнюдь не обеспе¬
чивают ему (с точки зрения автора Призрачной колесницы Кухулина)
места в раю - там не оказывается никто, кроме «сражавшегося за сы¬
на Марии» Конхобара. В связи с этим уместно задаться вопросом:
насколько формальное знакомство с Библией и латинской литерату¬
рой преобразовывало этические установки «ученых мужей» древней
Ирландии?
Нельзя вновь не отметить, что авторы практически всех вер¬
сий саги считают, что в голове Конхобара находится «камень», и
возмущение Конхобара при известии о распятии Христа рассматри¬
вается лишь как одна из причин, почему этот «камень» выскочил, по¬
лилась кровь и Конхобар умер. Вопрос о ранении Конхобара кам¬
нем - совершенно отдельный: по нашему мнению, этот эпизод явля¬
ется осколком общей для Северной Европы доисторической тради¬
ции ритуальной трепанации черепа [60]. Но это уже тема для другой
статьи.
Примечания
1.	The Death-Tales of the Ulster Heroes / Ed. Kuno Meyer. (Todd lecture
series, vol. XIV) D., 1906, repr. 1937, 1993. При цитировании этого изда¬
ния мы следуем практике, принятой в DIL, ссылаясь на страницу и па¬
раграф на ней (первый параграф на с. 18 = 18§1).
2.	Лейнстерская книга представляет собой огромную компиляцию различ¬
ных текстов - как собственно ирландских саг, так и переводов. Она бы¬
ла составлена Аэдом мак Кримтаном, епископом Тцр-да-глас («Поле
двух ручьев», современный Терриглас), в основном до 1161 г. См.:
Kenney J. F The sources for the early history of Ireland. Ecclesiastical. N.Y.,
1929. P. 12, 15, 89; Thurneysen R. Die irische Helden- und Königsage bis
zum siebzehnten Jahrhundert. Teil I. und II. Halle (Saale), 1921. S. 33 сл.
Терриглас находится в современном графстве Типперери. Монастырь
96

существовал там по меньшей мере c VI в. Возможно, традиционно эта
территория принадлежала Лейнстеру, но в историческое время она от¬
носилась к Мунстеру. См.: Kenney J.F. The sources... Р:. 384.
3.	Рукопись XVI в. См. Thurneysen R. Op. cit. S. 538.
4.	Рукопись первой половины XV в; составлена в Коннахте, возможно,
Доннхадом Уа Маэл-Хонайре (О’Малконри), который в Анналах Лох
Ке в записи о его смерти под 1404 г. именуется «главным историком»
(ollamh re senchus) рода О’Конноров. См.: The Annals of Loch Cé. A
Chronicle of Irish affairs from A.D. 1014 to A.D. 1590 / Ed. with transi, by
W. M. Hennessy. Vol. I—II. L., 1871 (Rerum Britannicarum medii aevi
scriptores, 54), vol. II; Kenney J. F. The sources... P. 25.
5.	Манускрипт составлен в Клоштер Келл Хормакь (ныне Франкфорд),
Лейнстер; на нем имеется дата - 1300 год. См. Thurneysen R. Op. cit.
S. 50 ff. Об истории рукописи см.: Kenney J. F. The sources... P. 56, 89.
6.	Опубликована У. Стоуксом в RC, XXIII.
7.	Thurneysen R. Op. cit. S. 20; Corthals J. Op.cit. P. 42.
8.	По дипломатическому изданию Беста: The Book of Leinster / Ed. by
R. I. Best. D., 1956. Vol. 2. P. 123b.
9.	Смерть Конхобара (перевод T. A. Михайловой) // Похищение быка из
Куальнге / Изд. подг. Т. А. Михайлова, С. В. Шкунаев. М., 1985. С. 346-
350. За исключением особо оговоренных случаев, все переводы ино¬
язычных текстов в статье принадлежат нам.
10.	The Death-Tales... 4§ 1 - 8§ 10.
11.	Talland Etair. Этар, ныне Хоус (Howth), - выдающийся в море высокий
мыс на севере г. Дублин. Сага издана У. Стоуксом: The Siege of Howth /
Ed. by Wh. Stokes // RC VIII (1887). P. 47-64.
12.	The Siege of Howth. P. 60-62.
13.	Мужи Росс - племя, обитавшее на юге нынешнего графства Монахан, и
прилегающих частях графств Лаут и Мит. См.: AFM, I, 424, note b.
14.	Rogabsat na mna ailgis do Chonchobur (6§5). По замечанию P. Турнейзе-
на, ailges - просьба, отказ в исполнении которой приносит бесчестье.
См.: Thurneysen R. Sagen aus dem alten Irland. Berlin, 1901. S. 70.
15.	The Death-Tales... 6§7.
16.	По определению DIL (s.v. retoiric), риторика - «технический термин для
нерифмованного песнопения или рапсодии (в основном темной по со¬
держанию) в ирландских сагах. Подобная композиция часто обознача¬
ется на полях буквой г».
97

17.	Corthals J. The Retoiric in Aided Chonchobuir // Ériu XL (1989). P. 41-59;
Thurneysen R. Sagen... S. 72; H. D’Arbois de Jubainville. L’Épopée celtique
en Irlande. T. 1 (Cours de litterarure celtique, V). P., 1892. P. 372-373 .
18.	T. A. Михайлова, C. В. Шкунаев. M., 1985. C. 349-350; The Death-Tales...
8§11 - 10§ 14.
19.	Следует читать: до январских календ.
20.	Моранн - легендарный судья при короле Ферадахе Финфахтахе, жив¬
ший якобы в 1 в. н. э., сын «плохого» короля Карьбре Кинкать (Коша¬
чья Голова). См.: AFM, I 96-97, также note г на с. 96.
21.	Следует читать: Бахрах.
22.	The Death-Tales... 8§11 - 10§14.
23.	Ibid. P. 9-10.
24.	Ламрайге - маленькое племя среди уладов, ничем не замечательное,
кажется, относившееся к пиктам. По легенде, название Ламрайге дал им
Св. Патрик, благословив их руки (lama). См.: Genealogical tracts I / Ed.
by T. Ó Raithbheartaigh. D., 1932. C 51, C 126.
25.	Смерть Конхобара (перевод T.A. Михайловой). C. 348.
26.	Буйте, сын Бронаха - раннеирландский святой, живший в шестом веке
(традиционная дата его смерти - 521 г.), основатель монастыря Маниш-
тир-Буйте (теперь Монастербойсе, неподалеку от Дрохеды в графстве
Мит). Монастырь находился на территории племени Кианнахта Бреги.
См. Kenney J. F. The sources... P. 372-373.
27.	The Death:Tales... 12§1-14§4.
28.	Маг Муиртемне - долина, занимавшая часть современного графства
Лаут от реки Бойн до гор Куальнге. На ней находился монастырь Мона¬
стербойсе. См.: AFM, I, 10, note и.
29.	То есть южной половине Ирландии.
30.	Буквально - duile, (природные) элементы.
31.	Имеется в виду Фланн Маништрех, ум. 1056. Он был «ученым» (fer
léiginn) при монастыре Монастербойсе, где, по легенде, и хранился мозг
Мес Гегры.
32.	Мейер отказывается переводить эти два слова. Я понимаю это как на¬
мек на два камня, стоявших у Дайре Да Бета: «в том месте, где упал
Конхобар, сейчас стоят два камня: один там, где была голова его, а дру¬
гой там, где - ноги» (Смерть Конхобара. С. 348; The Death-Tales... 6§6).
Фланн, видимо, хочет сказать, что по расстоянию между камнями лег¬
ко вычислить рост Конхобара.
33.	Буквально - «зеленого».
34.	Corthals J. Op.cit. P. 46.
98

35.	У Кортелса - «дурацкий крик» (foolish cry). Я предпочла бы трактовать
baíth не как «дурак», а как производное от bath (báth) - «смерть».
36.	Глосса в рукописи.
37.	Carney J. Studies in Irish literature and history. D., 1955. P. 295.
38.	Thurneysen R. Die irische Helden- und Königsage... S. 534.
39.	Corthals./. Op.cit. P. 59.
40.	В риторике это также не выражено.
41.	Этот текст издавался отдельно - Дж. Кроу (Siabur-charpat Con Culaind /
Transi, and ed. by J. O’Beime Crowe // Royal Hist, and Archaeol. Soc.
Ireland Journ. I. 1871) и Г. Циммером {Zimmer Н. Keltische Beiträge I //
Zeitschrift ffir deutsches Altertum XXXII. 1888. S. 249-55).
Существует другой вариант легенды, содержащийся в British Museum
MS. Egerton 88, fo. 14b-15a и в Add. MS 33, 993, изданный Куно Мейе¬
ром (Síaburcharpat Conculaind / Ed. Kuno Meyer // Anecdota from Irish
MSS, III. Halle, 1910. P. 49-56.
42.	Sharpe R. Quatuor Sanctissimi Episcopi: Irish Saints before St. Patrick //
Sages, saints and Storytellers. Celtic Studies in Honour of Professor James
Carney / Ed. by D. Ó Corrâin et al. Maynooth, 1989 (Maynooth Monographs,
2). P. 376-399. Обсуждать историчность традиции о первых христианах
на юге Ирландии в этой статье мы не имеем возможности.
43.	Рукопись была создана в XIV в., возможно, в Ольстере. Она принадле¬
жала ирландскому коллежу в Саламанке и в XVII в. была послана рек¬
тором коллежа, отцом Томасом Брайном в Брюссель для подготовки
издания Acta Sanctorum, и ныне хранится там. Любопытно, что издатели
Acta Sanctorum в конце концов отказались от включения жития Святого
Альбе в свой корпус, сочтя содержащиеся в нем эпизоды неправдопо¬
добными и сам факт существования святого - сомнительным. См.: Ken¬
ney J. F. The sources for the early history of Ireland. Ecclesiastical. N.Y.
1929. P. 304-305. Саламанкская рукопись и отдельные жития из нее не¬
однократно издавались. Мы пользуемся наиболее авторитетным по¬
следним изданием В. Хайста: Vitae Sanctorum Hiberniae ex codice olim
Salmanticensi nunc Bruxellensi / Ed. W. W. Heist. Bruxelles, 1965.
44.	Ibid. P. 391,394.
45.	«За много лет до Патрика на остров Ирландию прибыл Палладий, что¬
бы сеять здесь веру в Бога. И когда Палладий проповедовал о страстях
Христовых королю Конхобару, сыну Несс, король, подвигнутый усер¬
дием к Богу и в то же время переполненный яростью, сказал: “Если бы
только был я рядом с мужами Улада, тогда смог бы я сражаться всеми
силами, как великан мужественно и освободил бы Его!” И когда он ска¬
99

зал это, немедленно камень, который был у него в голове долгое время,
вылетел вверх, и он сам из-за усердия своего заслужил получить Жизнь
Вечную» (Vita S. Albei episcopi in Imlech, 3 // Vitae Sanctorum Hiberniae
ex codice olim Salmanticensi... P. 118-119).
46.	Carney J. Studies... P. 296.
47.	О необычных згамениях не упоминается; Конхобар просто спрашивает,
что нового.
48.	Carney J. Studies... P. 299-300.
49.	Ibid. P. 296-298.
50.	AU 549.
51.	См.: Betha Fhindein Clúan a h-Eraird // Lives of saints from the Book of
Lismore / Ed. Wh. Stokes. Oxford, 1890. P. 75 (Findan mac Findtain, meic
Conchraid, meic Dairchealla, meic Senaigh, meic Diarmada, meic Aeda,
meic Fherghusa, meic Aililla Taulduib, meic Cealtchair, meic Uithechuir).
Вопрос о генеалогиях персонажей уладского цикла заслуживает специ¬
ального исследования.
52.	CorthalsJi Op.cit. P. 52-53.
53.	МасСопе К. Pagan past and Christian present in Early Irish literature.
Maynooth, 1990. P. 74.
54.	Cm.: Morris J. The Age of Arthur. L., 1973. Гл. 8-9, особ. c. 174 сл.
55.	МасСопе К. Pagan past and Christian present in Early Irish literature...
P.218-219 и др.
56.	К. Мак-Кон подробно рассматривает этот вопрос в 6 главе своей кни¬
ги - Власть и Церковь (Op. cit. Р. 138-160), однако мы'не можем вполне
согласиться с его мыслью о повсеместном проникновении ветхозавет¬
ного идеала царской власти в ирландскую традицию.
57.	Цитируется по изданию: MGH SS Rerum Merovingicarum. Hannoverae,
1888. T. IL Fredegarii et aliorum chronica. Vitae Sanctorum. P. 101. Cm.
тж.: Э. Гиббон. История упадка и разрушения Римской Империи. СПб,
1998. Т.4.С. 125.
58.	О его смерти сообщается в AU под 639 г.
59.	Смерть Кухулина (перевод С. В. Шкунаева) // Похищение быка из Ку-
альнге / Изд. подг. Т. А. Михайлова, С. В. Шкунаев. М., 1985. С. 339 сл.;
см. также дискуссию по поводу точки зрения Дж. Карни (смерть Куху¬
лина смоделирована по образцу смерти Христа) в послесловии
С. В. Шкунаева на с. 441 сл.
60.	Приведем пример, точно воспроизводящий ситуацию с Конхобаром: в
гробнице эпохи неолита на датском острове Фальстер был обнаружен
череп 30-^40-летнего мужчины, в макушке которого была произведена
100

трепанация (диаметр отверстия, судя по фото, не менее 5 см), и, судя по
состоянию костей, человек прожил после операции достаточно долго.
См.: Jemen J. I begyndelsen. Fra de ældste tider til ca. år 200 f. Kr. Copen¬
hagen, 1988 (Gyldendal og Politikens Danmarkshistorie. B. 1). S. 135. Че¬
реп находится в Национальном музее в Копенгагене.
Список сокращений
ALC The Annals of Loch Cé. A Chronicle of Irish affairs from A.D. 1014 to
A.D. 1590/Ed. with transi, by W. M. Hennessy. Vol. I—II. L., 1871.
(Rerum Britannicarum medii aevi scriptores, 54.)
AFM Annala Rioghachta Eireann. Annals of the Kingdom’of Ireland, by the
Four Masters, from the earliest period to the year 1616 / Ed. with transi,
and notes by J. O’Donovan. D., 1856, repr. 1990.
AU The Annals of Ulster / Ed. By S. MacAirt and G. MacNiocaill. D., 1983.
DIL Dictionary of the Irish language. Based mainly on Old and Middle Irish
materials. Compact ed. D., 1983, repr. 1990
MGH Monumenta Germaniae historica.
LU Lebor na hUidhre: the Book of the Dun Cow / Ed. R.I. Best, O. Bergin.
D., 1929, 3d repr. with corr. 1992. [RIA MS 1229 alias 23 E 25 alias Le-
bor na hUidre.]
RC Revue Celtique.
Summary
The paper deals with the story of conversion to Christianity of the legendary
pre-Christian king of Ulster - Conchobor mac Nessa - as it is told in his “Death-
tale” (Aided Chonchobuir). The paper contains a translation of the B, C and D-
versions of this saga, which have been not translated previously. The author
translates as well the retoiric from the saga (as is was edited by J. Corthals). The
conversion of Conchobar is also mentioned in early XII-ceptury text Siabur-
charpat Con Culaindmd in a supposedly VIH-century Life of St. Ailbe (the cor¬
responding passages are quoted).
According to all versions (including the retoiric) the main reason for
“admitting” Conchobar to Heaven is his desire to fight for Christ and to revenge
His injuries. Consequently, although our earliest sources (The Vita A ilbei and the
retoiric, which can be contemporary to the Life) are evidently composed by
Christians, they celebrate ethics of a warrior elite. The motif of the “wish to fight
for Christ” may be borrowed from the VII-century Frankish Chronicle by Frede-
garius (Clovis wishes to fight in the company of his Franks; Cohchobar - cum
101

vins Huladh). The stories of conversion of the Irish did not preserve (unlike, for
example, the English ones) a model of conversion and proper Christian behavior
of a king. That is why such examples were to be sought in the pre-Christian past.
Conchobar is represented as a model convert, whose desire for fighting is directed
in the right way.
It must be noted that, in author’s opinion, the stories of the Conchobar’s death
do not give reasons (pace J. Carney) to believe that a “pre-Christian” version of
the story ended with the murder of Conchobar by the petrified brain of his rival -
Leinster king Mes Gegra. In the Vita Ailbei, for example, king is depicted as al¬
ready having the brain - a “stone” - in his head; this story is supposed to be
known to the reader and his death from hearing the news of the Crucifixion is the
new element, introduced by the hagiographer. So we can regard the story of a
stone (the Mes Gegra’s brain) in the king’s head as pre-Christian element, per¬
haps connected with the practices of ritual trepanning.

T. A. Михайлова
Древнеирландское dál:
к проблеме эволюции концепта судьбы
В первую очередь мы должны признаться в том, что, обраща¬
ясь к анализу лексических реализаций понятия «судьба» в ирланд¬
ском языке, мы apriori были уверены в том, что многочисленные
тексты, относящиеся к разным жанрам, предоставят нам богатый
материал для разного рода классификаций. Но мы ошибались. Слова,
имеющие в качестве основного значение ‘судьба’, в древнеирланд¬
ском крайне малочисленны и «ненадежны», а те лексемы, в которых
данная семантика все-таки прослеживается, относятся, как правило,
уже к среднеирландскому периоду и обычно вторичны по своему
образованию. Мы обратили внимание также на то, что слова и сло¬
восочетания,' в переводах (русских, английских, немецких) звучащие
как «тот, кому суждено...», «обреченный на (смерть)» и проч., в ори¬
гинале имеют обычно просто футурум соответствующего глагола, а
за словами типа «предрек, предсказал» скрывается простой глагол
говорения.
Более того, как мы с удивлением обнаружили, в отличие от
древнегреческой, римской и германской традиций, имеющих обиль¬
ную историю изучения самого понятия судьба [1], «литература по
вопросу» в нашем случае сводится всего к двум (!) небольшим стать¬
ям, Э. Гвинна [2] и А. Г. ван Хамеля [3], причем первая написана в
1910 г., а вторая в 1936. Обе работы подробно анализируются в не¬
давно вышедшей книге нидерландской исследовательницы Ж. Бортч
о водяных монстрах в древнеирландской литературе [4], однако де¬
лается это там, естественно, так сказать, попутно. Как пишет автор,
«анализ слов, обозначающих “судьбу”, равно как и проблема самого
данного концепта, требует более глубокого изучения, однако это
выходит пока за рамки нашей работы» [5]. Насколько нам известно,
именно для данного «глубокого изучения» в мае 1997 г., получив
целевой грант Дублинского института высших исследований (Dublin
Institute for Advanced Studies), Ж. Бортч на три года приехала в Ир¬
103

ландию, однако обращение к конкретному материалу поставило ее в
тупик, системных обобщений сделать не удавалось, и, по ее призна¬
нию, вся работа в итоге свелась к описанию особых мифических
женских персонажей, называемых ею «слугами (спутниками?) судь¬
бы» (attendants of fate), которые, что само по себе также достаточно
интересно, имеют поразительно мало общего с такими известными
«персонификациями» судьбы как мойры, парки и норны.
В чем же дело? Концепт «судьбы» в кельтской традиции в
конкретных своих воплощениях оказывается неожиданно смутным,
неясным и мало вербализованным, что, казалось бы, противоречит
тому факту, что на уровне нарративном как в ранней саговой ир¬
ландской (и валлийской) традиции, так и в более позднем фольклоре
мотив предречения судьбы встречается достаточно часто. Отметим
также, что необычайно высокий социальный статус друидов в Гал¬
лии, как свидетельствуют античные авторы, объяснялся во многом
именно их умением предрекать будущее посредством сложной сис¬
темы мантических ритуалов [6]. Вера галлов в разного рода знамения
была столь велика, что, например, галаты, как известно из римских
источников, перед сражением, исход которого был предречен как
неблагоприятный, могли заранее предать смерти своих детей и жен¬
щин, чтобы избавить их от позорного плена.
В уже упомянутой нами работе Э. Гвинн приходит к выводу,
что «не имеет смысла искать ясную общую концепцию Судьбы в
саговой традиции. Мы можем предположить, что к периоду ее ста¬
новления гэлы еще просто не дошли до стадии размышления о жиз¬
ненных проблемах» [7]. «Фатализм кельтов строится на цепи магиче¬
ских действий», - пишет 26 лет спустя А. ван Хамёль [8], отчасти
ему возражая, но отчасти соглашаясь с идеей, что «концепт судьбы»
у древних кельтов в привычном для нас понимании сформирован
еще не был. Естественно, собственного аргументированного мнения
по данному вопросу мы не имеем и иметь не можем, поскольку эта
проблема действительно требует очень глубокого изучения. В каче¬
стве предварительного замечания выскажем, однако, предположе¬
ние, что эпизоды, которые сквозь призму наших представлений о
104

судьбе и детерминизме в целом интерпретируются нами сейчас как
«предсказания», самими носителями и создателями традиции, види¬
мо, осмыслялись как-то иначе.
Второе замечание касается уже собственно обозначений
«судьбы» на вербальном уровне. В современном русском языке, в
котором слово судьба, как неоднократно отмечалось, встречается
поразительно часто [9], с легкостью выделяются два его «субзначе¬
ния», естественно связанные между собой. Так, в качестве первого
молчаливо понимается некая мистическая сила, управляющая жиз¬
нью человека или общества, иногда определенным образом персо¬
нифицированная, но в любом случае - противостоящая идее свободы
выбора. Причем, что интересно, в исследованиях по истории фило¬
софии или мифологии «судьба» как объект изучения всегда понима¬
ется только в этом узком значении. Ср., например: «Судьба - поня¬
тие-мифологема, выражающее идею детерминации как несвободы»
[10]; «Судьба - предначертанный человеку свыше жизненный путь,
определяющий главные моменты жизни, включая время и обстоя¬
тельства смерти» [11]. Однако совершенно очевидно, что, наряду с
«сакральным» значением слова судьба (судьба-1), не только в рус¬
ском, но и во многих других языках существует и «профанное»
(судьба-2), реализуемое в контекстах типа «Не судьба нам была пой¬
ти сегодня в кино», «У этого перстня - удивительная судьба» и проч.
Сказанное, естественно, достаточно очевидно. Ср., например, толко¬
вание понятия «судьба» в Толково-комбинаторном словаре А. Жол¬
ковского и И. Мельчука: «1. воображаемый деятель, назначение ко¬
торого - судить Y-y важные для существования Y-a Z-ы и который
обычно судит вопреки намерениям и ожиданиям Y-a; 2. Z-вая судьба
Y-a - важное для существования Y-a Z, которое произошло/про-
изойдет или должно произойти с Y-ом и которое определяется Х-ом
независимо от воли Y-a. <...> Слово судьба может обозначать как
события Z, так и определяющего эти события деятеля X» [12].
Значение судьба-2, как правило, мыслится как вторичное по
отношению к судьба-1, поскольку отчасти действительно профани¬
рует идею детерминизма, веру в предопределение и проч. Как верно
105

отмечает А. Д. Шмелев, «употребление слова судьба в значении ‘со¬
бытия, история существования’ (т. е. судьба-2) вовсе не обязательно
предполагает существование Х-а, определяющего эти события» [13].
Но означает ли сказанное, что употребление слова судьба на уровне
фразеологии всегда вторично? Ведь даже в уже процитированной
нами работе А. Д. Шмелева высказывается предположение, что «два
значения слова судьба связаны не только метонимически, но и мета¬
форически, а именно судьба-1 является метафорой того, что опреде¬
ляет судьбу-2. Тем самым можно утверждать <курсив наш. -
71 М.>, что для современного русского языка судьба-2 является в
каком-то смысле более первичной, чем судьба-1» [14].
Осмелимся данное утверждение, справедливое, наверное, и
для других современных языков, понять буквально, т. е. перенести
его в область диахронических исследований. Иными словами, говоря
о развитии самого «концепта судьбы» внутри той или иной культу¬
ры, мы можем предположить, что на каком-то этапе возникает необ¬
ходимость в осмыслении отдельных событий жизни человека или
коллектива именно как важных (ср. «важные события» - в опреде¬
лении А. Жолковского или «главные моменты» - в определении
С. Толстой). Среди последовательных событий, происходящих в
жизни человека или коллектива, сначала отбираются события, кото¬
рым интуитивно присваивается статус «значительных» (именно они
затем, насколько мы понимаем, оказываются закрепленными в «пе¬
реходных» и иных ритуалах), цепь которых выстраивается в некую
«опорную линию» бытия. И уже потом в коллективном сознании
постепенно формируется система представлений о причинной связи,
управляющей данными событиями. Но в то же время обществу ока¬
зывается необходим и достаточно значительный опыт осознания
возможных вариативностей внутри «типичных» жизненных фабул.
Иными словами, с одной стороны, понятие «суженый», например,
вряд ли могло возникнуть в обществе, где доминирует промискуитет,
но, с другой стороны, ни одному человеку не может быть просто
«суждена смерть».
106

Но принятие идеи вгоричности возникновения самого поня¬
тия «судьбы» по отношению к некоему достаточно аморфному пред¬
ставлению о «значительном событии», естественно, предполагает и
вторичность номинации «судьбы» по отношению к обозначениям
данных «важных моментов», «цепи событий» и проч. Сказанное под¬
тверждается и относительной универсальностью того, что может
быть названо «архетипическими концептами», выражающимися в
сходных семантических мотивировках обозначений «судьбы» в раз¬
ных языках. Так, в свое время С. Л. Сахно было выделено три по¬
добных концепта: «1. судьба как связь; 2. судьба как речь и 3. судьба
как текст» [15]. Мы далеко не уверены в том, что этим набор «кон¬
цептов судьбы» ограничивается. Более того, в помещенной в том же
сборнике статье Т. В. Топоровой, посвященной только германскому
материалу, отчетливо выделяются такие семантические мотивировки
обозначений судьбы, как, например, «судьба как мера», «судьба как
поворот» и имеющая особенно много параллелей в других культурах
«судьба как часть» (ср. русск. доля, удел, участь, счастье) [16]. Бо¬
лее глубокий анализ и привлечение большего числа языков и куль¬
тур, наверное, позволил бы выделить еще несколько «универсальных
концептов», но, как мы полагаем, набор их действительно оказался
бы достаточно ограниченным.
Из всего сказанного мы можем сделать вывод, что в каждом
языке существуют слова, обладающие набором семантических по¬
тенциалов, позволяющих им в дальнейшем занять определенную
«семантическую нишу», образующуюся по мере развития данного
общества и появления в нем определенных коллективных представ¬
лений. Аналогично тому, как в нашем языке уже сейчас существуют
основы, которым суждено будет в будущем обозначить понятия, нам
сейчас еще не знакомые, так и древнем языке можно найти лексемы,
которые лишь постепенно, так сказать, «на наших глазах», начинают
закрепляться за понятиями, находящимися в стадии формирования,
как, например, Судьба. Но если о древнеирландском обществе мы и
можем вслед за Э. Гвинном сказать, что в нем люди «еще не дошли
до стадии размышления о жизненных проблемах», это не означает,
107

что в их языке не было лексем, обладающих соответствующими се¬
мантическими потенциалами, и, более того, что в ряде контекстов
мы не можем встретить такие их употребления, которые свидетель¬
ствуют об окказиональных случаях стихийного «размышления».
Одним из слов, за которым, как нам кажется, уже просматри¬
вается «концепт судьбы», может быть названо древнеирланское dál.
В первом полном Словаре современного ирландского языка,
выпущенном отцом П. Диннином в 1927 г., эта лексема дана в пала¬
тализованной форме dáil и помечена женским родом [17]. Состави¬
тель дает ей 35 (!) английских эквивалентов, среди которых есть и
fate, destiny й которые могут быть объединены с достаточной долей
условности в следующие семантические «гнезда»: «встреча, собра¬
ние», «состояние дел, обстоятельства», «ситуация, история, рассказ»,
«часть, доля, порция», «суждение, приговор». В словаре О’Доналла,
составленном в конце пятидесятых годов и в отличие от словаря
Диннина не имеющем установки на максимально полный охват диа¬
лектных данных, дано 7 значений этой лексемы: 1. собрание, встре¬
ча; 2. ситуация, обстоятельства; 3. свадьба, помолвка; 4. торжествен¬
ная ассамблея, парламент; 5. распределение, раздача; 6. договор и 7.
близость (в территориальном смысле) [18]. В современном шотланд¬
ском, который, как принято считать, выделился в самостоятельный
язык примерно начиная c XV в. на базе северо-восточных диалектов
ирландского, слово dàil f. имеет два значения (в словаре Мак Ленна-
на даны две разных словарных статьи): 1. часть; племя, 2. встреча,
собрание, контакт, договор. При этом непалатализованная форма dàl
f. выделена отдельно, и именно за ней закреплено значение ‘судьба’
(lot, fate) [19], причем составитель отмечает ее связь с dáil-1, т.е.
предполагает, что значение ‘судьба’ развивается у нее на базе значе¬
ния ‘часть, доля’, что, казалось бы, вполне логично и имеет паралле¬
ли в других языковых культурах. Однако в данном случае все это не
так просто.
В словаре М. Мак Леннана в качестве предположительной
этимологии шотландского dàil-1 дается древнеирландское dál-1 m.,
восходящее к общекельтскому *dâliô- ‘делить’, тогда как dàil-2 воз¬
108

водится к древнеирландскому dál-2 f. ‘встреча, состояние дел’ - к
общекельтскому *datlâ- ‘устанавливать, делать’. Действительно, в
последнем (хронологически) томе этимологического словаря древ-
неирланского языка «Вандриеса» - D, составленном уже самостоя¬
тельно П. И. Ламбером, даны две разные статьи dál: dál-1 m. о-основа
с основным значением «часть, порция, доля» и dál-2 f. â-основа с ос¬
новным значением «встреча, событие», а также «приговор, условие».
При этом dál-1 возводится к и.е. *da(i)- ‘делить’, a dál-2 - к обще¬
кельтскому *da-tlä-, образованному при помощи инструментального
суффикса —tlo— от индоевропейской основы *dhë- (*dheHe- / dhHe-)
‘устанавливать, помещать, соединять’ [20]. В словаре Покорного
данным этимонам соответствуют индоевропейские корни dái- / dei-
‘отделять’ [21] и dhe-2 ‘делать, устанавливать’ [22], имеющие в дру¬
гих и.е. языках такие параллели, как, например, готск. dails ‘часть’,
англ, deal ‘иметь дело, принимать участие’, нем. Teil ‘часть, доля;
судьба, участь’, готск. gadaila ‘участник’, русск. делить и доля
‘часть; судьба’, лит. dalià ‘часть, доля; судьба’ и др., с одной сторо¬
ны, и многочисленные образования с разными распространителями с
общим значением ‘делать, располагать, ставить’, с другой (откуда, в
частности, и русск. дело, готск. gadens с тем же значением и проч.).
Однако, как можем мы предположить, фонетическая бли¬
зость обеих основ и, возможно, их изначальная идентичность, о чем
мы в данном случае судить не беремся, обусловливают и регулярные
семантические сближения, которые постоянно наблюдаются у их
рефлексов в разных языках. Видимо, в данном случае речь идет об
основе, кодирующей общую идею упорядоченного расположения
объектов как путем их распределения, разделения, выделения среди
них однородных частей, так и, напротив, соединения их в общее
упорядоченное целое. В первую очередь, конечно, данные противо¬
положные, «полюсные» значения могут быть засвидетельствованы
как раз у ирл. dál: 1. часть, доля, часть территории (особенно - в то¬
понимах типа Dál Riada) и 2. собрание, встреча (совр. Dál Eirinn -
букв, «собрание Ирландии», официальное название ирландского
парламента)/ Однако, между данными семантическими полюсами
109

находится целый спектр значений, которые иногда определить до¬
вольно сложно, т.е. наблюдаются случаи, анализируя которые мы не
можем с точностью сказать, с какой именно основой мы имеем дело,
тем более что еще в древнеирландском вне топонимов dál-1 ‘часть,
доля; распределение еды и питья’ имеет тенденцию к смене рода и
основы, что окончательно грамматикализуется в среднеирландском.
Таким образом, «доля, часть» и «дело, установление; встреча, собра¬
ние» в плане выражения становятся абсолютными омонимами. Се¬
мантическая близость, подкрепленная близостью фонетической и
грамматической, наблюдается и в других языках. Так, например,
русские слова делить и делать, восходящие к разным и.е. корням, в
своих префиксальных и суффиксальных образованиях, как нам ка¬
жется, попадают в одно семантическое поле и мы не уверены в том,
что рядовой носитель языка сможет без затруднений, быстро и пра¬
вильно рассортировать по исходным основам такие слова как сделка,
задел, передел, раздел, проделка, продел, выделка, удел, надел, разде¬
лать, заделать, уделать и др. Более того, возвращаясь к основной
теме нашего исследования - к развитию концепта «судьбы» на вер¬
бальном уровне, - мы должны будем отметить, что русские понятия
судьбы как выделенной части {доли) и как приговора (собственно
судьба) восходят соответственно все к тем же двум указанным осно¬
вам - судьба к и.е. *som- ‘совместно’ и *dhë-, что вместе дает идею
«со-ставления», которая в русском языке через семантический этап
«упорядочивающее вербальное действие» затем становится обозна¬
чением высшей силы, руководящей жизнью человека и коллектива, и
одновременно - результата данного упорядочивания, выражающего¬
ся в определенном чередовании жизненно важных событий и проч. В
то же время русск. дело отчасти оказывается также близким по зна¬
чению к судьба-2, т. е. - «обстоятельства, ситуация, Положение» (но
не «действие»!), что также, как мы видим, обусловлено этимологиче¬
ски. Ср. «Плохая им досталась доля» и «Его дела совсем плохи».
Аналогичные семантические переходы мы можем наблюдать
и в древнеирландском, где, однако, видимо в связи с неразвитостью
общей идеи судьбы как высшей силы окончательное оформление dál
ПО

в обозначение «судьбы» в нашем понимании словак все же не про¬
изошло [23]. Однако в ряде контекстов, как нам кажется, мы можем
наблюдать постепенное становление общей семантики, близкой к
нашему понятию судьба-2, которое, как мы писали выше, предполо¬
жительно может предшествовать судьбе-1, т. е. dál начинает обозна¬
чать именно цепь «главных моментов» в жизни человека или коллек¬
тива, некое важное событие или особые обстоятельства смерти.
Так, в свое время значение ‘судьба’ (скорее судьба-2, т. е.
значительное событие, которому сопутствуют определенные марки¬
рованные обстоятельства, которые могут быть предсказаны заранее
либо ориентированы на прецедент и одновременно могут стать
предметом повествования) отмечалось нами у древнеирландской
лексемы aided, традиционно переводимой как «противоестественная
смерть» [24]. Своего рода формулой, обозначающей процветание
страны во время правления короля является в сагах сочетание ...сеп
mna d’écaib de banaidid ‘...<так что> женщины не умирали при родах’
(букв, ‘без женщин к мертвым от женской смерти / судьбы’). Однако
аналогичную фразу, также описывающую процветание во время
правления мудрого короля и имеющую тот же смысл мы встретили в
саге Сватовство к Эмер: ...een mnai do écaib di bandáil - букв, ‘без
женщин к мертвым от женской части (доли, участи?)’ [25], при том,
что, как правило, именной композит bandál имеет значение ‘собра¬
ние женщин, женский коллектив’.
Видимо, в данном случае составитель текста исходил из дос¬
таточно аморфного значения dál - «ситуация, состояние дел, обстоя¬
тельства», которое, как мы полагаем, и является потенциальной се¬
мантической базой для оформления в судьбу-2. Ср. также:
Truagh anois mar ata ar ndál, ar Conchobar, 7 ar sloigh [26] ‘Го¬
рестна теперь наша ситуация и нашего войска’;
Truagh sin, a Niamh <...> 7 os tusa cedaighis dam dul a ndáil n-
imnidh [27] ‘Горестно, о Ниав <...> и что ты позволяешь мне идти на
встречу трудности / в область трудности / в ситуацию трудности (?)’
(в Лейнстерской книге, XII в., в так наз. Эдинбургской версии этой
же саги, которая сохранилась в отдельных фрагментах, по языку
111

более ранней, стоит сочетание dál nime - букв, ‘ситуация (?) яда’, т.е.
во всех случаях словосочетание имеет значение «неизбежная ги¬
бель»);
Sirechtach dál in bith ce [28] ‘Печальна ситуация - это жизнь
какая бы <ни была>’;
Om scéol ar ardinhagh Fáil ni chodlaim oíche / is do bhreóidh go
bráth mé dála a pobail diiis [29] ‘От вестей с великой долины Фала
(Ирландии) я не сплю ночью / и обессилен я навеки от ситуаций (об¬
стоятельств?) ее дорогого народа’ (Шейхрун Кейтинн, 1580-1644);
. Ní-bu amlos / dossom in dál dúthracair [30] ‘Не было неудачей /
для него же ситуация, которую он хотел’ (текст дат. IX в., в другой
рукописи вместо dál стоит метрически равноправное dul ‘хождение’,
что в принципе общего смысла фразы не меняет; в глоссарии к тек¬
сту Г. Мерфи отмечает, что «точный смысл этого смутного (vague)
слова сомнителен» [31]).
Аналогичных примеров, в которых dál имело бы тот же «со¬
мнительный», но безусловно вторичный смысл, можно было бы при¬
вести еще много. Но в данном случае для нас наибольший интерес
представляет тот бесспорный факт, что во всех контекстах оно мо¬
жет быть переведено как судьба, но скорее как судьба, предстающая
в виде значительного и неизбежного при этом события, которое в
ряде случаев может быть предсказано или прогнозировано. 1’. е. мы
можем говорить о постепенной кристаллизации значения, происхо¬
дящей, безусловно, на фоне общего развития концепта судьбы в ир¬
ландской традиции.
Особого внимания с данной точки зрения имеет ряд сочета¬
ний типа dál bais, имеющих значение «неизбежная гибель». Ср. на¬
пример:
Dar th’ordan ocus darsin dáil i tiag-sa .i. dál båis... [32] ‘Клянусь
твоей властью и встречей, на которую я иду, встречей со смертью...’;
...do cureadh a ndáil báis 7 éga athuathmair [33] ‘...поставлен (?)
на встречу со смертью и ужасной гибелью’;
Gidh lese libh-se mo leicin-sa i ndáil éga 7 oidheda [34] ‘Хоть и
неохота вам отпускать меня на встречу со смертью и гибелью’;
112

...Dá dteagmliadh éag dála dhamh / is ar mhéad grádha Gaoidheal
[35] ‘...Если же прийдет смерть (букв, ‘смерть встречи’) ко мне / то
из-за любви к Гойделам’;
táinic to thiug-dáil [36] ‘пришла твоя смерть (букв, ‘последняя
встреча’), ср. в том же тексте ...ina tliucus a tiug-bás [37] ‘который дал
его смерть’ (букв, ‘последнюю смерть’, выражение, видимо, вторич¬
ное по отношению к приведенному выше).
Во всех данных примерах слово dál было переведено нами
как «встреча», что, наверное, вполне оправдано не только общим
смыслом словосочетания, но и фразеологическим контекстом его
употребления: как правило, оно вводится глаголами движения (идти
на встречу со смертью и проч.). Более того, оно иногда противопос¬
тавляется другому устойчивому сочетанию с гораздо менее загадоч¬
ной семантикой - dál ban ‘встреча с женщиной, любовное свидание’.
Например: Ni mé m’aonar im-mur thol docóid fordal i ndáil ban <...> is
duaigh ar ndedhendál [38] ‘Я не единственный, кто в своем безумном
желании спешит на встречу с женщиной, <...> а приходит на послед¬
нюю встречу (т. е. оказывается убит)’. Однако составитель соответ¬
ствующего выпуска Словаря ирландского языка К. Марстрандер вы¬
сказывает предположение, что в данном случае опорным значением
может быть и «приговор, суждение» (ср. этимологически тождест¬
венное ср.-валл. dadyl angheu ‘смертный приговор’) [39]. Ср. приве¬
денные им формулы типа tucsat dál báis fri... ‘был дан смертный при¬
говор кому-л.’ в значении «был обречен на смерть». Слово dál во
всех этих контекстах вводится перфектом глагола do-beir ‘брать,
давать’, восходящим к и. е. основе *bher-, наделенной семантикой
сакральной взаимности, проявляющейся во многих обрядовых актах,
и в ритуале «наделения долей», в частности [40]. Но .предположение
о том, что данное словосочетание означает «смертный приговор»,
кажется логичным еще и по той причине, что в ирландской мифопо¬
этической традиции нет фигуры, олицетворяющей Смерть, встреча с
которой неизбежно ждет героя. Отметим, однако, что выражение
«встретить смерть», строго говоря, не предполагает, что говорящий
опирается на какой-то развитый мифологический образ. Кроме того,
113

мы можем сказать, что сама постановка вопроса не совсем коррект¬
на, поскольку в указанном метафорическом значении реализуется
семантическая потенция самой основы, кодирующей, как мы уже
отмечали, общую идею установления, упорядочивания и распреде¬
ления. Поэтому данное словосочетание можно было бы перевести и
как «встреча со смертью», и как «смертный приговор», и как «смерт¬
ная доля». Интересно при этом, что все три понятия являются кон¬
цептуально базовыми для образования «слов судьбы»: так, к уже
упомянутым нами выше «судьба как речь, приговор» и «судьба как
часть» добавим имеющее распространение в отдельных регионах -
«судьба как встреча». Ср.: «Украинской доле по ряду признаков со¬
ответствует сербская встреча. Сербское наименование доли - СреЬа
{счастье, а также встреча) связано с осмыслением счастья как во¬
время произошедшей встречи» [41]. То есть сочетание dál báis в лю¬
бом случае передает идею значительного и неизбежного события.
Та же идея значительности и неизбежности передается сло¬
вом dál в поэтическом фрагменте саги Смерть Myùpxepmaxa, причем
точное значение его указать трудно, по крайней мере исходя из сло¬
варных данных: A chleriu, is trom lim in dál / scarad m’anama rem mo
chorpan [42] ‘О клирик, тяжел для меня дал / который отделяет мою
душу от моего тела’.
Появление значения «наделять судьбой» наблюдается и у
этимологически близкого к dál-1 глагола delbaid ‘создает, оформля¬
ет, разделяет’, образованного от существительного delb ‘форма, об¬
раз, облик’ (к и.е. *da(i)-l-), семантикой «судьбы» скорее не обла¬
дающего [42]. Cp.: Rodelbad dun, trúagh ar fecht, / for Feicc doroirnedh
ar lecht [43] ‘Было создано для нас, грустно наше странствие, / что у
Фейк будет сделана наша могила’ (т. е. - там мы погибнем). «It was
destined», - переводит этот глагол К. Мейер [44], и, наверное, у него
есть для этого основания. И более того, при помощи дублета этого
же глагола (с иной вокалической огласовкой dolb-) «создают» «нити
сыновьям долгой жизни» таинственные «дочери моря» из загадочно¬
го Заговора на долгую жизнь, о котором мы уже писали [45]. Автор
114

гимна просит их: Secht tonna tocid dom doraafó/tar ‘Пусть семь волн
удачи будут мне... (может быть) сужденьТ.
ПРИМЕЧАНИЯ
Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного
фонда (проект № 00-04-00059а).
1.	«Литература по вопросу огромна», - пишет, например,;Т. Л. Шенявская,
применительно с проблеме осмысления «судьбы» в германской тради¬
ции; см.: О WYRD и исландском переводе Беовульфа // Атлантика.
Вып. З.М., 1997.
2.	Gwynn Е. On the Idea of Fate in Irish literature // Journal of the Ivernian
Society. Vol. 2. 1910.
3.	Hamel A. G. van. The Conseption of Fate in Early Teutonic and Celtic
Religion // Saga Book of the Viking Society for Northern Research. Vol. 10.
1936.
4.	Borsje J. From chaos to enemy: encounters with monsters in Early Irish texts.
Turnout, 1996. P. 67-82. Рец. на книгу см. также: Атлантика. Вып. 3.
5.	Op. cit. Р. 68.
6.	Описание.мантических ритуалов в Галлии и Британии античными авто¬
рами отчасти содержится в монографии Фр. Ле Ру и Кр. Гуйонварха
Друиды {Le Roux Fr., Guyonvarc’h Chr. Les Druides. Oueste-France, 1986),
там же приводятся островные данные.
7.	Gwynn Е. Op. cit. Р. 163.
8.	Hamel A. G. van. Op. cit. P. 210.
9.	См. об этом, например, в известной работе: Wierzbicka A. Duza (~ soul),
toska (~ yearning), sud’ba (-fate): three key concepts in1 Russian language
and Russian culture // Metidy formalne w opisie jçzykôw slowianskich.
Warszawa, 1990. P. 23.
10.	Аверинцев С. С. Судьба // Философская энциклопедия. T. 5. M., 1970.
C. 158.
11.	Толстая C. M. Судьба // Славянская мифология: Словарь. М., 1995.
С. 370.
12.	Мельчук И. А., Жолковский А. К. Толково-комбинаторный словарь со¬
временного русского языка. Вена, 1984. Цит. по: Шмелев А. Д. Метафо¬
ра судьбы: предопределение или несвобода? // Понятие судьбы в кон¬
тексте разных культур. М., 1994. С. 228.
13.	Там же.
14.	Там же. С 230.
115

15.	Сахно С. Л. Уроки рока: опыт реконструкции «языка судьбы» // Понятие
судьбы в контексте разных культур. С. 239.
16.	Топорова Т. В. Древнегерманские представления о судьбе // Там же.
С. 162-163.
17.	Dinneen P.S. Foclóir Gaedhilge agus Béarla. Dublin, 1979 (1927). P. 301.
18.	Ó Donaill N. Foclóir Gaeilge-Béarla. Baile Åtha Cliath, 1977. L. 362.
19.	Maclennan M. A Pronouncing and etymological dictionary of the Gaelic
language. Aberdeen, 1979. P. 118.
20.	Vendryes J. Lexique étymologique de l’irlandais ancien (LEIA). D. Paris,
1996. P. 16-17.
21.	Pokorny J. Indogermanishes etymologisches Wörterbuch. В. I. Bern und
München, 1959. S. 174. Но cp. у него также del-3 ‘отделять, отрезать’
(S. 194-195).
22.	Ibid. S. 235.
23.	В среднеирландском под влиянием античной и христианской культур
европейское понятие «судьбы» проникает и в ирландскую традицию, но
обозначается оно словом cinema(i)n, которое является вторичным гла¬
гольным именем от глагола cinnid ‘устанавливает, определяет, фиксиру¬
ет’. По предположению составителей Этимологического словаря ир¬
ландского языка данный глагол восходит к слову сепп ‘голова’, семан¬
тическое развитие при этом прослеживается следующим образом: «го¬
лова» > «край, конец» > «заканчивать» > «определять, фиксировать» >
«решать» (LEIA-C. Paris, 1987. Р. 104). Данный глагол изначально в ка¬
честве глагольного имени имел лексему cinniud ‘установление, уверен¬
ность, ограничение; юр. приговор, договор, решение суда’, и только в
среднеирландский период образовал вторичное глагольное имя, полу¬
чившее значение «судьба». Таким образом, ирландское cinnemain - это
«установление, определение» (подобно русск. судьба), и, кроме того -
«приговор», который, видимо, также мыслится как решение некоего не¬
зримого и всемогущего «субъекта судьбы».
24.	См.: Михайлова Т А., Николаева Н. А. Номинация смерти в гойдельских
языках: к проблеме реконструкции кельтской эсхатологии // Вопросы
языкознания. 1998. № 1. См. об этом также в работе Н. А. Николаевой
Смерть как судьба в древнеирландском (Вестник Московского универ¬
ситета. Сер. 9. Филология. 2000. № 2)
25.	Tochmarc Emire // Compert Con Culain and other stories / Ed. by A. G. van
Hamel. Dublin, 1978. P. 33.
26.	Cath Aenaigh Macha//ZCPh. Bd. 16. 1927. P. 152.
116

27.	Aided Con Culainn // Compert Con Culain and other stories. P. 90.
28.	Aided Lugaid 7 Derbforgaile// Ériu. Vol. V. 1911. P. 211.
29.	Nua-Dhuanaire. Cuid 1. Le P. De Brun. Dublin, 1971. L. 18.
30.	Early Irish Lyrics. VHI-XII c. / Ed. G. Murphy. Oxford, 1956. P. 84.
31.	Op. cit. P.209.
32.	Fingal Rónáin // Fingal Rónáin and other stories / Ed. D. Green. Dublin,
1993. P. 7.
33.	Aided Con Culainn // Compert Con Culain and other stories. P. 124.
34.	Ibid. P.96.
35.	Из анонимного стихотворения, вставленного в текст Жития Св. Колума
Килле, составленного Манусом О’Доналлом (XVI в.).
36.	Aided Muirchertaig meic Erca / Ed. L.Nic Dhonnchada. Dublin, 1980. P. 16.
37.	Ibid. P. 20.
38.	Fianaigechr / Ed. К. Meyer. Dublin, 1910. P. 10.
39.	Dictionary of the Irish Language. Fas. I. Dublin, 1913. Col. 46.
40.	См. об этом подробнее: Седакова О. А. Тема «доли» в погребальном
обряде // Исследования в области балто-славянской духовной культуры:
Погребальный обряд. М., 1990.
41.	Левкиевская Е. Е. Доля // Славянские древности: Словарь. Т. 2. М.,
1999. С. 116.
42.	См.: LEIA. D. Paris, 1996. Р. 47.
43.	Fianaigecht. Р. 10.
44.	Ор. cit. P. 11.
45.	См. «Заговор на долгую жизнь» - попытка интерпретации (к образу
«дочерей моря») // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филоло¬
гия. 2000. № 2.
Summary
The article deals with the meaning of two Old Irish words dál - dál-\y n.,m.-ø-
and dál-2, f.-я-. The first dål (from LE. *da(i) ‘to share’) had in O.I. the meaning
‘part, division; tribe, a land inhabited by a trade’. The second dál (from I.E. *dhe-
‘to state’) had the meaning ‘a meeting, an assembly; a law-case, a judgment, an
agreement, a state’. But as the author try to demonstrate such meanings as ‘part’,
‘judgment’ and ‘meeting’ fulfil the functions of universal base-concepts of the
naming of fate (cf. Russ, dolia ‘part’ > ‘fate’, sudba ‘judgment’ > ‘destiny’ and
SCr. sretcha ‘meeting’ > ‘destiny’). In Middle Irish period along with the
development of the idea of fate, partly under the influence of Latin tradition, both
dal's receive the meaning ‘fate’.
117

Хенрик Уильямс (Упсала)
Происхождение рун*
Хотя руны изучаются вот уже несколько столетий, об их проис¬
хождении известно немного. Надписи старшими рунами, обычно корот¬
кие и часто загадочные, обнаружены приблизительно на 200 предметах,
датируемых концом II—VIII вв. Руны на этих предметах отличаются от
рун эпохи викингов; они составляют 24-буквенный алфавит со своеоб¬
разной последовательностью знаков, начинающейся c. fu|)arkgw
и т. д., который поэтому называется футарк.
Говоря о происхождении старших рун, мы должны начать с их
форм и звуковых значений. На рис. 1 представлены руны с их предпо¬
лагаемыми звуковыми значениями и наиболее важными ранними вари¬
антами:
1 23456789	10 11	12 13	14	15	16 17	18	19 20 21	22	23	24
F h !► Р * < X Г N	* I	H	t	Î	И	^	П М Г	°	*	N
fuparkgw h	ni	j ï	p	z	s t	b	e m l	y	о	d
Рис. /. Старшие руны: их звуковые значения и основные варианты.
* В основу статьи положена лекция автора на семинаре по скандинавистике Ле-
нарта Эльмевика (Упсальский университет), а также доклады, прочитанные им
на ряде конференций и семинаров. Статья представляет собой проспект готовя¬
щейся монографии о происхождении рун. Впервые опубликована в:
Amsterdamer Beiträge zur älteren Germanistik. Bd. 45. 1996. S. 212-217. Публику¬
ется в дискуссионном порядке с разрешения автора. Автор1 просит направлять
критические замечания по адресу: Seminariet for nordisk namnforskning, box 135,
S-751 04 Uppsala, Sweden.
118

Следует оговорить, что я не указываю варианты, отличающиеся
от представленных только поворотом знака либо большей или меньшей
угловатостью или закругленностью начертаний.
Сразу же обращает на себя внимание, что некоторые руны в та¬
кой степени напоминают обычные буквы, что между ними должна быть
связь. Руны 17 и 18 (t и ►), например, очень похожи на Т и В соответст¬
венно, и действительно они имеют те же звуковые значения. Не удается,
однако, просто вывести руны из латинского алфавита из-за двух возни¬
кающих при этом осложнений. Первая проблема в том, что не все руны
похожи по своим начертаниям на латинские буквы: так, например, руна
23 (Ä) скорее напоминает греческую омегу (Ü), а руна 24 (М) вообще не
имеет сходства ни с одной из букв античных алфавитов. Вторая пробле¬
ма - несоответствие между некоторыми рунами и их ожидаемыми зву¬
ковыми значениями: руна 8 (Г) несомненно напоминает латинскую Р или
греческую ро (Р=г), но на деле обозначает и».
С начала XIX в. существовало много теорий о том, где, как и по¬
чему были изобретены руны. Теория латинского происхождения рун
была первой, что неудивительно, принимая во внимание доминирование
римской культуры в первые два столетия нашей эры. Наиболее выдаю¬
щиеся сторонники этой гипотезы - Людвиг Виммер и Фриц Аскеберг.
На рубеже веков Отто фон Фрисен и Софус Бугге выдвинули предполо¬
жение, что источником рун является греческий алфавит (в недавнее вре¬
мя эта теория была возрождена и обновлена Ричардом Моррисом). Карл
Марстрандер и Магнус Хаммарстрём считали источником рун этрусский
алфавит, использовавшийся североиталийскими племенами в Альпах, и
эта теория до сих пор в ходу среди некоторых рунологов (о пред¬
шествующих исследованиях см. работы Морриса [1] и Оденстедта [2]).
По крайней мере, в одном мы можем быть уверены: искать ис¬
точник рун нужно именно среди трех средиземноморских систем пись¬
ма. Критический обзор каждой из этих теорий и обсуждение ее досто¬
119

инств и недостатков далеко бы увели нас за рамки предлагаемой статьи.
Достаточно сказать, что ни одной из них не удалось,склонить в свою
пользу большинство рунологов.
Итак, моя статья преследует двоякую цель: я попытаюсь объяс¬
нить, почему прежние теории в принципе не могли установить происхо¬
ждение рун, и вместе с тем предложить собственное решение данной
проблемы.
Предшествующие теории сталкивались с двумя общими трудно¬
стями. Первую мы уже упоминали: начертание руны зачастую не соот¬
ветствует ее ожидаемому звуковому значению, и существующие теории
редко находят этому убедительное объяснение. Вторая трудность имеет
отношение к общему соответствию (симметрии) между рунической сис¬
темой и буквенным инвентарем предполагаемого средиземноморского
источника. Все рунологи вынуждены были предполагать, что несколько
рун было изобретено германцами или что одна буква была использована
для двух разных рун. Разумеется, ни в одном из этих предположений нет
ничего невозможного. Мне кажется, однако, что предпочтение нужно
отдать теории, не имеющей нужды в таких способах объяснения.
Загадка возникновения рун долго ставила в тупик рунологов.
Почему же этот сложный, интересный и важный вопрос так долго не
находил решения? Я думаю, что мы должны вернуться к первому науч¬
ному обсуждению проблемы, предпринятому Людвигом Виммером в
1874 г. [3]. В своей монографии о происхождении и развитии рун он
применил метод, которому с тех пор следовали рунологи. В том случае,
когда руна совпадает по форме и звуковому значению с буквой предпо¬
лагаемого алфавита-источника, ее происхождение считается установлен¬
ным. В тех же случаях, когда это не так, рунологи идут по одному из
двух путей: либо считают соответствующую руну германской иннова¬
цией, либо выводят ее из той буквы предполагаемого алфавита-источни¬
ка, которая является наиболее близкой ей по звучанию. Что же касается
120

расхождений в форме, то они получают при этом столь же изобрета¬
тельные, сколь и недоказуемые объяснения.
Достаточно одного примера. Руна 7 (X), несомненно, обозначает
/g/. В равной степени очевидно, что X не может быть легко выведена ни
из греческой гаммы (Г), ни из латинского G. Обычно это объясняют тем,
что германская фонема /g/ реализовывалась как фрикативный звук [у],
который не отождествлялся с латинским или греческим смычным [g].
Как указал Элмер Антонсен [4], фонологические основания этого пред¬
положения слабы, к тому же оно опровергается тем, что латинское /Ь/ не
представляло проблемы для германоязычного изобретателя рун, несмот¬
ря на то что его реализация этой фонемы также была фрикативной: [ß].
Собственное объяснение Антонсена состоит в том, что Г не могла быть
использована для германского /g/, поскольку Г развилась бы в формы Г
или II , которые уже были в употреблении, и что по этой причине была
взята взамен велярная греческая хи (X). Антонсен не допускает развития
Г > < только из-за небольшого размера руны. Аргументация Антонсена в
этом последнем пункте не приобрела много сторонников, судя по мне¬
нию его собственного ученика Ричарда Морриса [5], который предпочи¬
тает видеть в руне X результат развития греческой Г.
Я выбрал этот пример потому, что он показывает: при решении
данной проблемы рунолог оказывается между Сциллой и Харибдой. Из¬
бежав одного чудовища, неминуемо попадаешь в пасть другому, и по¬
пытки объяснить непонятное кажутся очень натянутыми.
Руны, разумеется, могли быть заимствованы за 500 лет до того,
как они в первый раз появляются на обнаруженных 'предметах. Руны
также могли быть заимствованы из неясного и, возможно, до сих пор
неизвестного варианта трех средиземноморских алфавитов. Они, в кон¬
це концов, могли быть даже подобраны из разных систем письма. Но
такие предположения представляются неоправданно усложненными.
121

Самая правдоподобная отправная точка для дискуссии о проис¬
хождении рун состоит в допущении, что они были изобретены где-то
около начала нашей эры, в пределах двух столетий. Мы можем также
допустить, что именно в Римской империи, культура которой в то время
была доминирующей, нужно искать источник рун, если ничто не застав¬
ляет нас изменить направление поисков. Наконец, мы можем предполо¬
жить, что кандидатом на роль такого источника должны быть буквы ка¬
питального латинского алфавита, взятого как целостная система.
Прежде чем начать наше рассуждение, посмотрим на футарк на
рис. 1. При взгляде на руны заметны некоторые их важные особенности:
рунические знаки, как правило, состоят из одной или двух вертикальных
линий (стволов) с несколькими добавочными чертами (ветвями), отходя¬
щими от стволов. Ветви никогда не заходят выше или ниже стволов.
Кроме того, они не могут располагаться горизонтальнЬ (или вертикаль¬
но). Это объясняли тем, что руны были созданы для надписей на дереве,
где горизонтальные линии, идущие вдоль древесных волокон, становят¬
ся незаметными. Хотя сам я сомневаюсь в правильности этого объясне¬
ния, руны действительно отличаются этой «антигоризонтальностью».
Далее, если одна ветвь отходит от нижнего конца ствола, то другая обя¬
зательно начинается у верхнего. Есть и такие руны, которые не имеют
ствола. Такие знаки состоят из «углов». В том (и только в том) случае,
если углы расположены один над другим, руна достигает полной высо¬
ты (или ветвь идет сверху донизу). В целом эти характеристики придают
рунам «игольчатый» вид, если позаимствовать метафору из книги Rad
thu вдохновленного рунами французского поэта Кристиана Дезагюлье.
Посмотрим теперь непредубежденным взглядом на латинский
алфавит. Сейчас я перехожу к этапу, на котором предшествующие по¬
пытки свернули с прямого пути из-за несоответствия между формой и
звуковым значением. Я не последую их примеру, и здесь я провозгла¬
шаю свой принцип: только форма определяет происхождение рун.
122

Кроме того, любые отклонения в развитии от латинских букв должны
согласовываться с указанными выше характеристиками рунических зна¬
ков.
А нуждается в небольших изменениях, чтобы соответствовать
характеристикам рун. Левая сторона буквы выпрямляется в ствол, а две
другие черты наклонно спускаются сверху (так как они не могут подни¬
маться выше ствола): К Добавлю, что все предшествующие рунологи
принимали это выведение.
В не требует пояснений: F.
С в латыни того времени обозначало /к/. Вполне естественно,
что оно появляется в форме <.
D должно было, как может показаться, давать но, поскольку
мы находим руну ► и помним, что один угол никогда не достигает пол¬
ной высоты, для такого выведения нет препятствий.
Е не имеет очевидного соответствия среди рун; я хотел бы на
время оставить рассмотрение этой буквы и вернуться к нему позже.
F, как правило, считается источником Р; Эрик Мольтке утвер¬
ждает даже, что они «идентичны по форме». Следовало бы отметить,
что знак F подходит лучше, но он уже был использован для А, которое
не могло принять другой формы.
G довольно легко «рунифицируется» в два несомкнутых угла: *.
Н не требует пояснений: N.
I	не требует пояснений: I.
К не могло остаться неизменным, поскольку ветви обычно не
сходятся, а углы присоединяются к стволам иначе, образуя карман. Та¬
ким образом, С - разумное развитие данной буквы.
L получает перевернутую форму Г - развитие, считающееся об¬
щепризнанным. Вспомним, что нет рун, у которых ветвь отходила бы
только от нижнего конца ствола.
М отражено в fl (см., однако, прим. [6]).
123

N должно было, как может показаться, давать Н, а не %, но, воз¬
можно, N было бы слишком похоже на руну Н. В любом случае, почти
все признают, что одна перекрестная ветвь достаточно хорошо отражает
связь с N.
О	находит соответствие в двух сомкнутых углах.
Р отражено в h.
Q достаточно близко к к. Другим возможным развитием могло
быть f (которое действительно встречается один или два раза как вари¬
ант к, но скорее всего, это вторичное развитие), однако ствол должен
достигать полной высоты.
R не требует пояснений: К.
S очень близко к Ь.
Т не требует пояснений: t.
V	обозначало в латыни и /v/ и /и/. Его руническое соответствие
было перевернуто: h, поскольку ветвь должна отходить сверху.
X, очевидно, дает X.
Y	должен быть слегка изменен, чтобы ствол достигал полной
высоты: t.
Z нуждается только в том, чтобы сделать ветви наклонными: J.
В латинском алфавите 23 буквы. Я использовал 22: остается
только Е [6]. Посмотрим теперь, как оно могло бы развиться в руну.
Ветви не могут заходить выше или ниже ствола. Поворот буквы разре¬
шен (ср. Г и И, обе повернутые на 180°), но П не очень хорошо представ¬
ляет среднюю черту Е, поскольку три ствола или короткие стволы ис¬
ключаются руническим письмом (см. выше о руне Я!). В самом деле,
превратить латинскую букву Е в приемлемый рунический знак доста¬
точно сложно.
Одна из двух оставшихся рун - Н- Я думаю, что в таких обстоя¬
тельствах можно возвести эту руну к Е, учитывая большие трудности, с
124

которыми сталкиваешься при превращении этой буквы в руну, и, воз¬
можно, умышленную симметрию, проявляющуюся в начертаниях рун.
Общее число рун - 24 - предположительно определяется числом
фонем в общегерманском или, по меньшей мере, необходимостью найти
знаки для 24 звуков. Поскольку латинский алфавит предоставлял для за¬
имствования лишь 23 буквы, одну руну необходимо было изобрести: И.
Интересно, что именно эта руна могла выступать как последняя руна
футарка.
Это приводит нас к предполагаемому проторуническому алфа¬
виту, представленному на рис. 2.
Латинские буквы:
ABCDEFGH1KLMNOPQRSTVXYZ
Проторуны:
F * < ► М H N I С Г 11 ^ U U И‘И X Î 4 И
Рис. 2. Гипотетический проторунический алфавит.
Я убежден, что вплоть до этого момента следовал достаточно
логичным путем. Дальнейшие рассуждения, необходимые, чтобы разъ¬
яснить многие возникающие вопросы, скорее относятся к области дога¬
док. Я не хотел бы, чтобы они подвергли риску результаты первой части
моей теории.
Два главных возражения, встающих на этом этапе: почему не все
известные нам руны передают те звуки, которые можно было бы ожи¬
дать, если мои выводы на самом деле верны? И почему в футарке имен¬
но такой порядок рун?
Мне кажется, что на эти два вопроса нужно отвечать вместе. Но
сначала мы вновь должны обратиться к латинскому алфавиту и моим
проторунам. Имея перед собой алфавит, мы замечаем, что пять букв (К,
Q, X, Y и Z) «не нужны», т. е. просто излишни или добавлены только
для записи греческих слов. На рис. 3 я отметил эти руны знаком f. В
125

германском языке были все фонемы, имевшиеся в латинском, и еще
шесть других фонем (или аллофонов): /w/, /rj/, /j/, /i/, /z/ и ф/, которые
необходимо было отобразить на письме. На рис. 3 я отметил эти фонемы
знаком *. Согласно моему предположению, все пять «ненужных» латин¬
ских букв были использованы, чтобы создать руны для этих «доба¬
вочных» германских фонем; еще одна руна требовалась для шестой «до¬
бавочной» фонемы, и поэтому она была изобретена (N, возможно, удво¬
енное D). Это соответствие кажется чем-то большим, чем простое сов¬
падение.
t	t	t t î
ABCDEFGHIKLMNOPQRSTVXYZ
p*<>hi!:*Nii:rn t * Г * * * t h X î * X
abkde'fghiwlmnopgrst uj ï z |э
* * * * * *
Pue. 3. «Ненужные» латинские буквы (f) и специфически германские
фонемы (*).
При сравнении проторун и известных звуковых значений футар-
ка кажется, что все проторуны с новыми, т.е. германскими звуковыми
значениями были «переставлены» или «поменялись местами». Кажется,
это касается также Е и М (ср., однако, прим. [6]). Почему это произошло,
еще предстоит выяснить, но то, что это произошло, кажется логичным
предположением.
Обратимся теперь к порядку футарка. Его свидетельство очень
важно: руны не могли уже использоваться в тесном контакте с римской
культурой. Необычный порядок футарка настолько поразителен, что он
должен быть опознавательным знаком самой ситуации, в которой ис¬
пользовались руны. Если контакт с римской традицией письма прекра¬
тился, в новых обстоятельствах должны были произойти изменения.
126

Порядок и ожидаемое использование рун изменились, потому
что они были изобретены в контакте с римской культурой, но введены в
употребление в германском ареале. Сама руническая традиция сущест¬
вовала в атмосфере, предположительно изолированной от влияния ла¬
тинского письма, иначе обычный алфавитный порядок, которого при¬
держиваются все классические языки, не изменился бы. Что бы ни вы¬
звало эту перемену, она должна была произойти рано, поскольку у нас
нет указаний на порядок, отличный от футарка, или достоверных сведе¬
ний о рунах с отклоняющимися звуковыми значениями, предложенными
мной в проторуническом алфавите.
Высказывалось предположение, что новый порядок рун возник
из стихотворного мнемонического правила, придуманного, чтобы об¬
легчить их изучение и запоминание, когда письмо отдалилось от рим¬
ского окружения [7]. Ясно, что это должно было случиться вскоре после
приспособления латинских букв к германскому языку, вероятнее всего,
за одно или два поколения. Мне кажется, что тот, кто изменил порядок
букв, также поменял значения в шести парах рун. Хотя эта перестановка
могла быть неумышленной, я попытался показать, что она отнюдь не
случайна.
Решение, которое я предлагаю, возможно, трудно принять, учи¬
тывая его радикальный характер. Но, как однажды написал Конан Дойл,
«когда вы исключили все невозможное, то, что остается, как бы оно ни
было невероятно, должно быть правдой». Нужно сказать, что я проверял
свой метод на других алфавитах из разных эпох и не получил приемле¬
мого результата. На самом деле раньше я верил в греческое происхож¬
дение рун. Я изменил свое мнение, только когда почувствовал относи¬
тельную легкость, с которой можно вывести руны из латинского алфа¬
вита, если на первой стадии принимать во внимание только форму.
127

ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Morris R. L Runic and Mediterranean Epigraphy. Odense 1988. P. 9-54.
(NOWELE. Supplement 4)
2.	Odenstedt В. On the Origin and Early History of the Runic Script. Typology and
Variation in the Older Futhark. Uppsala, 1990. P. 145-163 (Acta Academiae Re-
giae Gustavi Adolphi 59); Odenstedt В. A New Theory of the Origin of the Runic
Script: Richard L. Morris’s Book Runic and Mediterranean Epigraphy // Old
English Runes and Their Continental Background / Ed. A. Bammesberger. Hei¬
delberg, 1991. P. 359-387. (Anglistische Forschungen 217)
3.	Wimmer L. Runeskriftens Oprindelse og Udvikling i Norden // Aarbøger for nor¬
disk Oldkyndighed og Historie. 1974.
4.	Antonsen Elmer H. Zum Ursprung und Alter des germanischen Fujwks // Fest¬
schrift fiir Karl Schneider zum 70. Geburstag am 18. April 1982 / Eds. E. S. Dick
& K. R. Jankowsky. Amsterdam & Philadelphia, 1982. P. 3-15.
5.	Morris R. Op. cit. P. 154.
6.	Руны M и П могут иметь различные объяснения. Одним из вероятных объяс¬
нений является влияние курсивного письма, но все же трудно отдать ему
предпочтение. Поскольку такое влияние не прослеживается с очевидностью
в других случаях, я не вижу причины принимать его.
7.	Brate Е. Runradens ordningsfoljd // ANF 36. 1920. P. 193-207.
(Перевод Af. А. Живлова)
Summary
То conclude: the runes may be derived from the classical Roman alphabet, of
which all 23 letters can be utilized and one invented grapheme must be added to pro¬
duce the 24 Germanic runes. When the traditional alphabetical order was rearranged
into the fuftark sequence, there was probably a mix-up of certain graphemes, whereby
five or six sets of runes were switched pairwise.
128

Е. А. Гуревич
Об одном нарративном приеме в
«прядях об исландцах»
До сих пор так и не получен внятный ответ на вопрос о том,
где проходит граница, отделяющая саги от так называемых прядей -
в большинстве своем вставных новелл об исландца^, вплетенных в
жизнеописания правителей Норвегии. Хотя пряди и признаются са¬
мостоятельным жанром, решающим критерием его выделения тем не
менее, как правило, оказывается сравнительно небольшой размер от¬
носимых к нему произведений, а вовсе не такие их признаки, как вы¬
бор главных героев, круг используемых в них тем и сюжетов или
особенности их нарративной структуры. Приходится признать, что в
изучении этих собственно содержательных критериев определения
жанра прядей все еще сделано немногое [1]. Предлагаемая статья -
еще один шаг в этом направлении.
* * *
В Первой пряди о Халльдоре, сыне Снорри (Ólafs saga
Tryggvasonar, Flateyjarbôk, конец XIV в.) [2] рассказывается следую¬
щая история.
Из-за размолвки с конунгом Харальдом Суровым Халльдор
оставляет дружину и перебирается к Эйнару Брюхотрясу, знатному
мужу, женатому на Бергльот, дочери ярла Хакона Могучего. Один из
домочадцев Эйнара, молодой человек, его дальний родственник, за
глаза поносит Халльдора и сочиняет о нем хулительные стихи. Не
стерпев оскорбления, Халльдор убивает обидчика и обращается за
помощью к Бергльот. Та предлагает ему на выбор: либо укрыться у
кого-нибудь из ее родичей, либо отдаться на милость Эйнара. Не же¬
лая прятаться «как преступник», Халльдор выбирает последнее и
смело сообщает Эйнару о содеянном. Тот, однако, не торопится с ре¬
шением его участи.
Позднее в тот же день Эйнар созывает тинг. На нем он гово¬
рит, что хотел бы «позабавить» (skemmta) собравшихся рассказом о
129

том времени, когда он находился с конунгом Олавом сыном Трюггви
на его корабле Великий Змей. Было ему тогда всего восемнадцать
лет. Эйнар рассказывает, как он и еще двое королевских дружинни¬
ков прыгнули за борт после того, как Олав исчез в волнах. Над голо¬
вой конунга сиял нимб. Все трое были захвачены в плен датчанами и
проданы в рабство. Невзирая на высокую цену, всех троих купил
один покупатель - высокий человек в черном плаще, скрывавший
свое лицо; он увел их в лес и освободил. Не пожелав ответить на их
расспросы, он отказался назвать свое имя. Перед тем как расстаться
с ними, незнакомец предрек каждому его судьбу. Эйнару, по его сло¬
вам, предстояло прожить самую долгую жизнь и намного возвысить¬
ся над остальными. Поэтому только от него одного он потребовал
платы за избавление от рабства: если когда-нибудь в’его власти ока¬
жется человек, причинивший ему ущерб, Эйнар должен будет посту¬
пить с ним так же, как он теперь поступает с ним, и даровать ему
жизнь и свободу. Напоследок незнакомец на мгновение открыл свое
лицо,, и они узнали конунга Олава сына Трюггви. Конунг исчез пре¬
жде, чем они успели опомниться. Впоследствии жизнь каждого сло¬
жилась так, как он предсказал. «И теперь, - заключил Эйнар, - я обя¬
зан исполнить то, о чем просил конунг Олав, потому что, похоже,
что он говорил о тебе, Халльдор <...>» [3]. Так было достигнуто
примирение, и Эйнар с Халльдором расстались друзьями [4].
А вот другая история, рассказанная в Пряди о Торарине, сыне
Невьолъва {Olafs saga helga, Tômaskinna, около 1400) [5].
Торарин и его друг Торстейн сын Рагнхильд приезжают в
Норвегию к конунгу Олаву сыну Харапьда. До этого они вместе бы¬
ли у Кнута Могучего. Сразу же по их прибытии появляется человек
по имени Бьярни, который называет себя племянником Торарина.
Двое королевских дружинников, уязвленных тем, что им пришлось
уступить свои места за столом Торарину и Торстеййу, оговаривают
их перед конунгом: им якобы стало известно, что все трое подосланы
Кнутом, чтобы убить Олава. Доказательство - полученное от Кнута
золотое запястье, которое Торарин тайно носит на левой руке. Обна¬
ружив запястье и не поверив объяснениям Торарина, конунг бросает
130

предполагаемых злоумышленников в темницу. По совету епископа
устраивается ордалия; раскаленное железо несет Бьярни. Когда от¬
крывают его руку, оказывается, что на ней остался след. Конунг счи¬
тает, что это свидетельство вины Бьярни, епископ же никак не истол¬
ковывает знак.
Торарин и Торстейн также рассматривают знак на руке Бьяр¬
ни, и Торстейн говорит, что ему уже приходилось видеть точно та¬
кой же. Услышав это, конунг требует объяснений и объявляет, что
готов повременить с казнью. Тогда Торстейн рассказывает свою ис¬
торию.
Как следует из его рассказа, он рано отправился путешество¬
вать, побывал в Иерусалиме и принял там крещение. Когда же он
вернулся в Швецию и захотел научить свою мать истинной вере, та
не пожелала принять ее и заявила, что потеряла сына. В конце кон¬
цов решили выяснить, чей бог сильнее. Изображения языческих бо¬
гов поставили в круг, и самому могущественному из них было бро¬
шено на колени раскаленное железо; все идолы мгновенно вспыхну¬
ли и сгорели дотла. После этого Торстейн сам нес это же раскален¬
ное железо; оно было неосвященным, так как там не было священни¬
ка. На третью ночь, когда подошел срок развязать его руку, Торстей-
ну привиделся во сне человек с сияющим лицом, который сказал, что
ему воздастся за стремление обратить мать в христианскую веру и
что, когда с его руки снимут повязку, она будет еще красивее, чем
прежде. Он велел носить на ней перчатку и запретил прославлять
его, и еще он сказал, что настанет день, когда Торстейн будет окле¬
ветан перед королем, и велел показать руку в случае, если его жизни
будет угрожать опасность. Наутро, когда развязали руку, на ладони
оказался след - будто на ней лежала золотая монета. Поверив этому
знаку, мать Торстейна и окружающие их люди приняли крещение, а
сам он никогда более не показывал руку. Окончив рассказ, Торстейн
стянул с руки перчатку и предъявил знак. В результате со всех троих
было снято обвинение, и они примирились с конунгом, клеветники
же, напротив, понесли достойное наказание.
131

При всех различиях между этими историями нельзя не обра¬
тить внимания на их сходство. Вследствие действительно совершен¬
ного или мнимого преступления герой (или герои) вступает в конф¬
ликт с могущественным человеком, во власти которого он находит¬
ся. Умиротворение достигается в ходе суда, где одной из сторон из¬
лагается некое не упоминавшееся ранее событие, которое имело ме¬
сто в прошлом, но, как выясняется, напрямую связано с ситуацией,
описываемой в пряди. Тема этого вставного ретроспективного рас¬
сказа - сверхъестественное вмешательство в судьбу героя святого
(или божественного) помощника, который среди прочего посылает
ему свой знак и требует от него определенного поведения в предре¬
каемой им грядущей ситуации. Полученная в прошлом чудесная по¬
мощь актуализируется, таким образом, в настоящем, вызывая благо¬
творный перелом в судьбе героя: конфликт разрешается в его пользу,
и наступает примирение.
Итак, функция ретроспективного рассказа, вложенного в уста
одного из персонажей пряди, в обеих историях идентична - введение
в повествование информации, вызывающей резкий поворот в дейст¬
вии. При этом необходимое для разрешения конфликта недостающее
звено поставляется автором пряди не раньше наступления того кри¬
тического момента, когда для него возникает «просвет» в общей це¬
пи эпизодов действия, а именно в ситуации выбора дальнейшей су¬
дьбы героя. Что же касается способа изложения новой информации -
прямая речь персонажа, то, разумеется, и он не случаен: вследствие
его применения в полной мере достигается эффект внезапности.
Ведущийся от лица персонажа ретроспективный рассказ и (в
предельном случае) возникающая на этой основе повествовательная
структура «текст в тексте», на взгляд современного читателя, не
представляют собой ничего необычного [6]. Именно поэтому сами
по себе они не способны привлечь нашего внимания. Между тем по¬
добные нарративные построения в прядях хотя бы по одной причине
заслуживают того, чтобы не остаться незамеченными: они совершен¬
но не характерны для классической исландской саги. Правило, со¬
гласно которому «каждая сага должна рассказываться так, как она
132

происходила», диктовало, чтобы то, что имело место сперва, излага¬
лось прежде того, что имело место потом. Другое дело, что саге по¬
стоянно приходилось решать проблему изображения одновременных
событий, в силу чего были неизбежны некоторые временные смеще¬
ния, однако в пределах развертывания одной линии действия прин¬
цип последовательности изложения соблюдался неукоснительно [7].
Применительно к нашим двум историям было бы, однако, не
вполне коррёктно говорить о нарушении линейности действия, по¬
скольку перемещенные в рассказы героев прошлые события вообще
не принадлежат в них ко времени повествования главного (обрам¬
ляющего) рассказа, но выходят за его временные границы:
ПС
i '
Э->П->К->/>РК->3
		>
время повествования
(ПС - прошлое событие; Э - экспозиция; П - проступок, инициирую¬
щий конфликт; К - конфликт; р - ретроспективный рассказ героя;
РК - разрешение конфликта; 3 - заключение).
Но вот перед нами еще одна история, немало напоминающая
приведенные ранее.
Находясь в Норвегии, Храфн сын Гудрун, герой одноимен¬
ной пряди [8], за нанесенные ему оскорбления совершает убийство
городского управляющего и, спасаясь от гнева Магнуса Доброго,
укрывается в лесах. Конфликт углубляется после нечаянной встречи
главных героев, во время которой исландцу удается провести конун¬
га. В результате тот назначает награду за голову Храфна и запрещает
кому бы то ни было просить за него. Спустя некоторое время Храфн
обращается за помощью к своему родичу Сигвату, крестному и спод¬
вижнику Магнуса Доброго, а в прошлом любимому скальду и близ¬
кому другу его отца, конунга Олава сына Харальда, впоследствии
объявленного святым. Попытки Сигвата заручиться поддержкой дру¬
гих знатных мужей не увенчались успехом, и Храфн, отчаявшись
133

урегулировать конфликт с помощью посредников, решает прибли¬
зить развязку, представ перед государем. Сигвату не ;удается отгово¬
рить его от этого опасного шага, и тогда скальд препоручает Храфна
защите того, «кто никогда еще не отказывал в помощи», - святого
Олава. Перед тем как взойти на королевский корабль (Магнус Доб¬
рый направлялся воевать в Данию и стоял со своей флотилией, ожи¬
дая попутного ветра), Сигват обращается с молитвой к «вечному пра¬
вителю Норвегии», конунгу Олаву Святому.
Далее события в пряди развиваются следующим образом:
«Магнус конунг спал на своем месте на корме и пробудился
как раз тогда, когда Сигват с Храфном проходили мимо. Он вскочил
и закричал: “Вставайте, мои люди! Дует попутный ветер, и в Дании
нас ждет победа”. Все взошли на свои корабли, поспешно снаряди¬
лись и отчалили. Когда они приплыли в Данию, люди высадились на
берег. Там их ждало большое войско датчан и завязалась жаркая бит¬
ва. Магнус конунг был впереди своего войска, а Храфн сын Гудрун
шел впереди конунга и храбро сражался, но ни один человек не пере¬
молвился с ним ни словом. В этой битве некоторые видели в войске
Магнуса конунга святого Олава конунга. В тот день конунг одержал
славную победу» [9].
Поведение конунга Магнуса при появлении Храфна не может
не озадачить читателя: потратив немало времени на поиски человека,
объявленного им вне закона, назначив награду за его поимку, ко¬
нунг, когда тот наконец оказывается в пределах досягаемости, не
только не пытается задержать его, но будто бы и вовсе не замечает
его присутствия на корабле. Отнести столь явное равнодушие госу¬
даря к нашему герою на счет внезапно отодвинувших в его глазах
все прочие заботы государственных дел? Объяснение, казалось бы,
очевидное, будь перед нами собственно «королевская сага», совер¬
шенно «не работает» в художественном пространстве «прядей об
исландцах» с характерным для него смещением системы приорите¬
тов в сторону частной истории заезжего выходца из Исландии. У
норвежского короля - героя пряди на первом месте всегда его взаи¬
моотношения с исландцем. Не случайно поэтому эпизод, демонстри¬
134

рующий загадочное отступление от этого правила (читатель не мо¬
жет не догадываться, что странное поведение конунга еще получит
объяснение в своем месте), сменяется вполне канонической сценой
королевского суда над Храфном, который состоялся сразу же по
окончании битвы.
Вечером, как только норвежцы возвратились к кораблям и
возблагодарили Бога за победу, конунг потребовал к себе Храфна.
Сигват и другие хёвдинги попросили даровать Храфцу пощаду за его
храбрость, однако конунг отказался что-либо обещать заранее. Отве¬
чая на вопросы Магнуса Доброго, Храфн подробно изложил все
смягчающие его вину обстоятельства. Когда разбирательство дела
было закончено, конунг сказал: «А теперь я расскажу о том, что слу¬
чилось со мной. Когда я спал на корабле, мне явился Олав конунг,
мой отец, и обратился ко мне с гневной речью: “Вот ты лежишь тут,
Магнус конунг, и у тебя одна забота: как бы убить родича моего
скальда из-за какой-то безделицы, и это - вместо того, чтобы поду¬
мать о том, как одержать славную победу над твоими врагами датча¬
нами, а ведь уже задул попутный ветер. Будь милостив ко всем, кто
сейчас находится на корабле, или тебя ждет возмездие в этом мире и
не будет тебе удачи”. А как только я проснулся, я увидел, как вы оба,
Сигват и Храфн, проходили мимо, и тогда я еще больше устрашился
предостережения моего отца, так что мне уже было не до убийства
Кетиля или других проступков Храфна. А теперь, добро пожаловать
к нам, Храфн, ибо этого хочет мой отец <...>» [10].
Мотивом разрешения конфликта оказывается,: таким образом,
не справедливость и мудрость монарха, в конце концов убедившего¬
ся в правоте обвиняемого, но вмешательство высшей силы - разгне¬
ванного святого, угрозами «насаждающего» милосердие.
Нарративная структура Пряди о Храфне, сыне Гудрун
(Maghûss saga, Hulda-Hrokkinskinna, XIV-XV вв.) имеет лишь одно
отличие от структуры рассмотренных ранее историй. В данном слу¬
чае налицо явное нарушение линейности действия: прошлое собы¬
тие, отчет о котором перемещен в рассказ конунга, принадлежит ко
времени повествования:
135

пс_
î 4,
Э->П->К->/?РК->3
	>
время повествования
Событие (ПС), сыгравшее решающую роль в судьбе героя,
имело место на завершающей стадии развития конфликта (К) и, бо¬
лее того, явилось прямым его порождением, однако отчет о нем был
намеренно отложен автором пряди, иными словами, превращен им в
ретроспективный рассказ (р). На то, что при этом автор руководство¬
вался желанием озадачить, заинтриговать читателя, указывает дан¬
ный им последнему намек на грядущий поворот в повествовании -
необъяснимое, исходя из логики развертывания всего предшествую¬
щего действия, как и вообще поэтики прядей, поведение конунга.
Так что же такое ретроспективный рассказ персонажа: нарра¬
тивный прием, применение которого отмечает неожиданный поворот
в действии, или же элемент определенного структурного блока, с те¬
ми или иными вариациями воспроизводимого в отдельной группе
прядей, а именно тех, где обычно заданная в так называемых «пря¬
дях о поездках из страны» (ùtanferôar £>ættir) общая (макро)структур-
ная схема «отчуждение -> примирение» [И] на микроуровне реали¬
зуется в некоей закрепленной, готовой последовательности струк¬
турных элементов: действительное или мнимое преступление героя
-» конфликт е высшим по статусу -» разрешение конфликта посред¬
ством суда, где одной из враждующих сторон излагается прошлое
событие, в котором участвует сверхъестественный помощник, зара¬
нее предрешающий благоприятный для героя пряди исход дела? Ес¬
ли ведущийся от лица персонажа пряди ретроспективный рассказ
выполняет функции поворотного пункта повествования только в
рамках выделенного в рассмотренных трех историях структурно-те¬
матического блока, то говорить о приеме не приходится, поскольку
прием предполагает высвобождение функции, вычленение ее из
стандартной ситуации (в нашем случае - сцены суда, чудесного
136 .

вмешательства в судьбу героя и т. д.). Ретроспективный рассказ
можно будет трактовать как прием, связанный с разработкой в пря¬
дях техники поворотного пункта, лишь в том случае, если будут об¬
наружены тексты, в которых он выступал бы в этой Же нарративной
функции, но вне описанного структурно-тематического блока.
Подобные тексты существуют. Самое красноречивое, на мой
взгляд, доказательство того, что ретроспективный рассказ персона¬
жа- это нарративный прием, сигнализирующий о повороте в дейст¬
вии, дает Прядь об Одде, сыне Офейга (Morkinskinna, около 1280)
[12]. В отличие от приведенных ранее историй, эта прядь лишена
христианского содержания и в ней нет и намека на вмешательство в
судьбу героя сверхъестественных сил.
Одд и его люди проводят зиму на севере в Финнмёрке, обла¬
сти, подвластной Норвегии. Весной по пути на юг выясняется, что
спутники ОДца незаконно торговали с финнами. И сбор «финской
подати» (finnskattr), и вся торговля с финнами находились в исклю¬
чительном ведении конунга (действие истории относится к эпохе
правления Харальда Сурового), а также его наместника, и без их
разрешения не могло быть и речи о самовольном обмене товарами с
финнами. Поэтому Одду приходится позаботиться о том, чтобы их
не захватили с поличным. Основная часть повествования пряди - это
рассказ о многократном перепрятывании незаконного груза и обы¬
сках на корабле, производимых сперва конунговым наместником
Эйнаром Мухой, а затем и самим конунгом. При этом своим спасе¬
нием исландцы прежде всего были обязаны помощи Торстейна, ко¬
ролевского дружинника и друга Одда: это он предупреждал Одда о
каждом готовящемся визите конунга и давал ему советы, куда пря¬
тать товары.
Корабельщикам, таким образом, удалось провести Харальда
Сурового и избежать расправы. Однако обычная для «прядей о поез¬
дках из страны» концовка - примирение с конунгом - на этот раз от¬
сутствует, и конфликт остается неразрешенным. Вероятно, поэтому
рассказ не заканчивается бегством Одда, но получает продолжение.
137

После того как Одд и его люди выходят в море, герой пряди
обращается к своим спутникам со следующими словами: «Теперь я
должен рассказать вам, как было дело и что мне приходилось пред¬
принимать. Я просил вас не покупать у финнов больше, чем позво¬
лено, однако вы позабыли об осторожности...» [13]. Далее Одд оста¬
навливается на некоторых подробностях приключившейся с ними
истории и говорит о помощи, которую им оказал Торстейн, - это его
следует благодарить за то, что им удалось ускользнуть от конунга.
Какую новую, неожиданную для них информацию могли из¬
влечь из речи Одда его спутники, сами бывшие участниками опера¬
ции по перепрятыванию незаконного груза? Рассказ героя как будто
бы преследует одну цель - подчеркнуть роль Торстейна в их спасе¬
нии. Однако и это обстоятельство хорошо известно и корабельщи¬
кам, и читателям пряди. Какова же в таком случае функция ретрос¬
пективного рассказа героя? Как мне представляется, на этот раз она -
сугубо формальная. Ретроспективный рассказ, избыточный с точки
зрения развития действия (достаточно опустить его, чтобы убедить¬
ся, что не будут нарушены никакие причинно-следственные связи,
доказательство чему - его отсутствие в более поздних списках пря¬
ди: рукописях XIV и XV вв. Hulda-Hrokkinskinna), введен в прядь для
перехода к заключительной части истории и «перевода» конфликта
«Одд - конунг» в конфликт «Торстейн - конунг». Настойчиво акцен¬
тируя внимание читателя на роли Торстейна в предшествующих со¬
бытиях, автор пряди сразу же вслед за этим делает его главным геро¬
ем повествования: друг и помощник Одда становится естественным
преемником неразрешенного конфликта между исландцем и Хараль-
дом. В конце пряди рассказывается, что следующим летом Одд в
благодарность за оказанную ему помощь посылает Торстейну двух
чистокровных кобыл рыжей масти. Торстейн, опасаясь, что этот по¬
дарок раскроет его участие в деле Одда, решает преподнести лоша¬
дей Харальду, представляя дело так, будто Одд прислал их в дар ко¬
нунгу. Тот, однако, без труда догадывается, кому предназначался по¬
дарок («Я не заслужил подарка от Одда. Он послал его тебе, а не
мне, тебе им и владеть»), и велит убить Торстейна. Но люди не по¬
138

желали подчиниться королевскому приказу, и Торстейн оставил дру¬
жину и «больше не поддерживал дружбы с конунгом» [14].
. Как видим, обращение к прошлому в Пряди об Одде - это
своего рода нарративный «маневр», подготавливающий замену глав¬
ного героя, а тем самым и продолжение рассказа после исчезновения
со сцены его протагониста. Для нас же самым существенным оказы¬
вается то обстоятельство, что действие пряди в данном случае про¬
двигает вперед даже не содержание ретроспективного рассказа, но
факт его присутствия, что само по себе не может не выводить на пер¬
вый план его формальную, организующую функцию в построении
повествования.
Как и в рассмотренных ранее прядях, в истории Одда ретро¬
спективный рассказ отмечает заключительную стадию конфликта
(хотя последний вообще не находит разрешения - примирения не на¬
ступает). В одном из анекдотов о Халли Челноке, скальде-трикстере,
одном из придворных поэтов Харальда сына С и гурда, ретроспек¬
тивный рассказ и вовсе не связан с завершающими фазами повество¬
вания: напротив, он инициирует конфликт.
В седьмой главе Пряди о Халли Челноке (Flateyjarbok) [ 15]
мы вновь сталкиваемся с королевским наместником Эйнаром Мухой,
исправно защищающим интересы Харальда Сурового на севере стра¬
ны. Более того, завязкой истории, рассказывающей об очередной вы¬
ходке Халли, служит не что иное, как описание участи, ожидавшей
Одда и его спутников в случае, если бы им не удалось ловко провес¬
ти сборщика финской дани.
В начале эпизода сообщается о том, что конунг ожидает при¬
бытия Эйнара на рождественский пир, в связи с чем Халли и его то¬
варищ по скамье Сигурд беседуют о могущественном госте. Сигурд
делится с Халли тем, что ему было известно об Эйнаре: этот человек
«никогда не платит возмещения за учиненные им убийства или гра¬
бежи», и «никто не решается перечить ему или идти против его во¬
ли» [16]. Предостерегающие речи приятеля только, раззадоривают
Халли: он бьется об заклад с Сигурдом, что, если Эйнар нанесет ему
обиду, он не только призовет его к ответу, но и сумеет добиться того,
139

чтобы тот уплатил ему возмещение. Разумеется, подходящий случай
не заставил себя долго ждать.
К Рождеству приезжает Эйнар и во время застолья в ответ на
просьбу конунга позабавить пирующих рассказом о том, что про¬
изошло во время его поездок, сообщает об инциденте, который имел
место летом, когда ему повстречался исландский корабль, направ¬
лявшийся на юг из Финнмёрка. Эйнар обвинил исландцев в незакон¬
ной торговле с финнами, однако они все отрицали, но тем не менее
наотрез отказались пустить людей Эйнара на борт, когда тот потре¬
бовал обыскать корабль. В ответ Эйнар напал на купцов и уничто¬
жил их всех до одного. Наибольшую отвагу в этом бою проявил не¬
кий исландец по имени Эйнар. По признанию Эйнара Мухи, ему не
доводилось встречать более достойного противника.
Реакция Халли на рассказ Эйнара последовала незамедли¬
тельно: «Он швырнул свой нож на стол и перестал есть. Сигурд
спросил, уж не заболел ли он. Он отвечает, что здоров, но что это -
хуже болезни: “Эйнар Муха рассказал о гибели Эйнара, моего брата.
Он сказал, что сразил его прошлым летом на торговом корабле. Вот
и представился случай потребовать у него возмещения”» [17].
Описанный Эйнаром «случай из прошлого», отличающийся
от ситуации, в которой оказался Одд сын Офейга, лишь своим траги¬
ческим исходом, служит, таким образом, толчком дпй возникновения
конфликта между безродным исландцем и всесильным королевским
наместником. Как видим, конфликт возникает здесь как неожидан¬
ный и острый поворот в действии, вызванный информацией, содер¬
жащейся в ретроспективном рассказе одного из главных его участ¬
ников.
Знаменательно, что и разрешается он также в результате не¬
ожиданного острого поворота, который и на этот раз не обходится
без обращения к прошлому. Убедившись, что Эйнар не намерен пла¬
тить возмещения за убийство его брата, Халли, тем не менее, нако¬
нец находит способ добиться своего. В присутствии Эйнара он рас¬
сказывает конунгу свой сон. Приснилось же ему, что он - не кто
иной, как Торлейв Ярлов Скальд, а Эйнар Муха - Хакон ярл и что
140

будто бы он сочинил о нем нид (хулительные стихи), причем кое-что
из этого нида ему «даже удалось запомнить». В подтверждение сво¬
их слов Халли поворачивается спиной к конунгу и Эйнару и начина¬
ет что-то бормотать себе под нос, так что невозможно разобрать ни
слова. Харальд сразу же догадывается, что рассказанный Халли
сон - это завуалированная угроза в адрес его гостя, и советует ему
согласиться на требование Халли. Эйнару приходится подчиниться.
Намек на историю Торлейва Ярлова Скальда и ярла Хакона -
это по сути дела знак ретроспективного рассказа, присутствующего
здесь в свернутом виде: герою пряди нет нужды пересказывать всем
известную историю о сочинении нида [18]. Однако механизм дейст¬
вия этого «невысказанного» рассказа о прошлом такой же, как и в
уже известных нам случаях: разрешение конфликта в пользу прота¬
гониста.
Между тем эпизод не заканчивается разрешением конфликта
главного героя с его обидчиком. Нуждается в завершении и обрам¬
ляющее основное повествование действие: спор между Халли и Си-
гурдом. Чтобы «замкнуть» рассказ, автор вновь прибегает к ретро¬
спекции, на этот раз возвращающей нас к завязке истории. Узнав от
Халли о его победе над Эйнаром, Сигурд готов вручить ему выиг¬
ранное им золотое кольцо, однако тот вопреки ожиданию отказыва¬
ется принять его, заявляя, что «не хочет ни в чем уступать» своему
товарищу. Только теперь Халли наконец раскрывает Сигурду, «как
было дело»: оказывается, он вовсе не состоял в родстве с человеком,
которого убил Эйнар, и только хотел проверить, удастся ли ему вы¬
тянуть из него деньги!.. Внезапно открывшаяся правда заставляет
читателя заново оценить все предшествующие поступки главного
героя, который с этого момента предстает перед ним уже не в роли
бесстрашного блюстителя семейной чести, но в Ячестве ловкого
плута, сумевшего провести не только известного своей несговорчи¬
востью королевского наместника, но и самого конунга.
Итак, по ходу действия автор трижды прибегает к ретроспек¬
ции, причем каждый раз - в ключевых, решающих моментах своего
рассказа. Обращение к «недавнему» прошлому, выход за временные
141

рамки повествования поставляет необходимый предмет для кон¬
фликта и образует завязку излагаемой истории (cp. aufbauende
Rückwendung в терминологии Лэммерта). Из прошлого же, но куда
более отдаленного извлекается в точке наивысшей кульминации рас¬
сказа и тот эталонный «пример», который при проекции его на бу-
дущеё героев разыгрываемой драмы ведет к разрешению конфликта
(auflösende Rückwendung). И, наконец, венчает историю «внутренняя
ретроспекция» - возврат к ложному утверждению, сделанному геро¬
ем на раннем этапе развития действия, который раскрывает обман и
выставляет в истинном свете все описанные прежде события. Ретро¬
спективные речи главных персонажей рассказа служат, таким обра¬
зом, несущими опорами всей его повествовательной конструкции.
* * *
Перед нами, естественно, не может не встать вопрос об ис¬
точниках ретроспективного рассказа в прядях, и одна из возможнос¬
тей, которую неизбежно приходится принимать в расчет при обсуж¬
дении проблемы его происхождения, - это заимствование. Разумеет¬
ся, трудно представить себе механизм проникновения инокультурно-
го нарративного приема как такового отдельно от организуемого им
конкретного повествования: объектом заимствования служат не
структурные модели, но произведения, в которых они используются,
и именно последние способны в дальнейшем послужить образцами
для подражания. Поэтому рассматривать гипотезу заимствования
имеет смысл лишь в том случае, если будут обнаружены предпола¬
гаемые рассказы-посредники, тексты, способные сыграть роль про¬
водников чужеродного влияния [19]. Однако и тогда едва ли удастся
найти сколько-нибудь надежные доказательства, подтверждающие,
что подобные тексты действительно выполняли приписываемые им
функции, а не были пересажены post factum на основательно подго¬
товленную задолго до их проникновения почву. Невозможность вы¬
строить относительную хронологию прядей, в большинстве своем
совершенно самостоятельных повествований, по тем или иным при¬
чинам включенных в одни рукописи королевских саг, но по каким-то
142

соображениям отсутствующих в других, не позволяет реконструиро¬
вать даже приблизительную «эволюцию» этого жанра, не говоря уже
об отдельных его структурных элементах.
Впрочем, даже если бы были обнаружены вполне реальные
рассказы-посредники и гипотеза заимствования смогла обрести опо¬
ру в конкретных фактах, перед нами и тогда стояла бы необходи¬
мость объяснить, почему нарративный прием, нашедший благодат¬
ную почву для применения в прядях, остался не востребованным
классической исландской сагой.
Причины этого, как представляется, следует искать и в жан¬
ровых особенностях прядей, отличающих их от саг, и в более общих
различиях в способах организации большой и малой прозы вне зави¬
симости от ее конкретной жанровой принадлежности [20].
Начнем с того, что, кёк уже говорилось, во всех рассмотрен¬
ных историях ретроспективный рассказ влечет за собой внезапный,
не подготовленный предшествующим ходом повествования резкий
поворот в действии. В основе его - совершенно новая информация,
содержащаяся в неожиданно вводимом в текст сообщении о про¬
шлых событиях. Но в саге не может быть никому не известной,
скрытой до времени информации, по мере необходимости обнаро-
дуемой ее героями с тем, чтобы быть тотчас же использованной в
действии. Для поэтики саги характерен диаметрально противополож¬
ный прием: детали или обстоятельства, которым в дальнейшем пред¬
стоит сыграть существенную роль в развитии действия, вводятся в
повествование заранее (нередко максимально рано) и впоследствии
припоминаются, «узнаются» читателем. Эффект от этого приема (од¬
на из его задач - как можно крепче «связать» действие) достигается
именно в пределах большой повествовательной формы. Напротив,
основанный на внезапно полученном новом знании композиционный
«поворот», с техникой разработки которого, судя по всему, связано
появление ретроспективного рассказа в прядях, - характерная черта
малой прозаической формы: анекдота (так, эпизод из Пряди о Халли
Челноке - это типичный анекдот) и его наследницы - новеллы.
143

Добавим к этому, что и самый композиционный «поворотный
пункт» - примета повествований, в которых имеет место резкая пере¬
мена в судьбе героя. Неудивительно поэтому, что мы встречаем его
не в «семейных сагах», герои которых всей логикой действия шаг за
шагом неотвратимо продвигаются к своему трагическому концу, но в
«прядях о поездках из страны», действие которых обычно в конце
концов принимает благоприятный для главного персонажа оборот:
вступив в конфликт с конунгом (или замещающим его могуществен¬
ным человеком) и пройдя через опасные испытания, исландец - ге¬
рой пряди добивается расположения правителя и повышения собст¬
венного социального статуса. В противоположность «сагам об ис¬
ландцах», «пряди об исландцах» - это, как правило, истории со сча¬
стливым финалом.
Следующая особенность прядей не является исключительной
приметой этого жанра, но принадлежит к числу известных типологи¬
ческих признаков малой прозы. В отличие от «семейной саги», во
многих случаях охватывающей всю жизнь героя или по крайней ме¬
ре значительный ее период, прядь, как правило, описывает лишь от¬
дельный эпизод его биографии, нередко переломный ее момент. При
этом вводная часть пряди весьма редко дает подробности предысто¬
рии протагониста или других действующих лиц; автор пряди вообще
скуп на какую-либо предварительную информацию, его внимание
сфокусировано на событиях, составляющих предмет данного расска¬
за. Ограничение или даже полное вытеснение из экспозиции пряди
сведений о прошлом ее героев создает предпосылки для последую¬
щего введения этих сведений в действие на более поздних этапах его
развертывания. Появление ретроспективного рассказа, таким обра¬
зом, соответствует логике повествовательных возможностей, зало¬
женных в поэтику прядей их «эпизодической» природой, в конечном
счете вытекающей из их краткости.
И, наконец, в пряди, как и в новелле, краткость «коррелирует
с однособытийностью и со структурной интенсивностью» [21]. Та¬
кие проявления последней, как рассмотренный здесь способ «опро¬
кидывания» прошлого в настоящее и связанное с ним создание
144

структуры «текст в тексте» (или вообще любое усложнение компо¬
зиции), могли преследовать и собственно эстетические цели - повы¬
шение нарративной ценности рассказа. Тогда как сага с ее одновре¬
менно развертывающимися и потому неизбежно переплетающимися
сюжетными линиями и множеством действующих лиц представляла
собой весьма сложный структурный организм, вынужденная просто¬
та, обусловленная однолинейностью короткого рассказа, вполне
могла подвигнуть авторов прядей на поиски неординарных компози¬
ционных решений, в том числе и таких, которые не находили надеж¬
ной опоры в эстетике сагового повествования.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	См. прежде всего: Harris J. С. Genre and Narrative Structure in Some
islendinga. Pœttir // Scandinavian Studies. 1972. Vol. 44. P. 1-27; Idem.
Theme and Genre in Some Islendinga Pœttir I I Scandinavian Studies. 1976.
Vol. 48. P. 1-28.
2.	Halldórs Jráttur Snorrasonar hinn fyrri // islendinga sögur og J)ættir. I—III / Ed.
Bragi Halldórsson et al. (Svart á hvitu.) Reykjavik, 1987. III. Bis. 2144-
2149.
3.	Ibid. Bis. 2148 f.
4.	О библейских аллюзиях в Первой пряди о Халльдоре сыне Снорри см.:
Harris J. Christian Form and Christian Meaning in Halldórs páttr I H The
Learned and the Lewd: Studies in Chaucer and Medieval Literature / Ed.
L.	D. Benson. Harvard English Studies. 1974. Vol. 5. P. 249-264.
5.	bórarins |)áttur Nefjólfssonar // islendinga sögur og J^ættir. HI. Bis. 2256-
2258.
6.	Об использовании ретроспекции в художественной литературе см.:
Lämmert Е. Bauformen des Erzählens. 2. Aufl. Stuttgart, 1967. S. 100-139.
7.	Cm.: Clover C. J. The Medieval Saga. Ithaca & London, 1982. P. 109-147.
8.	Hrafhs J3áttur Guörunarsonar // islendinga sögur og jDættir. III. Bis. 2156—
2165.
9.	О Храфне, сыне Гудрун / Пер. Е. А. Гуревич // Исландские саги. СПб.,
1999. Т. 1Г.С. 476.
10.	Там же. С. 478.
11.	Harris J. С. Genre and Narrative Structure in Some islendinga Pœttir.
12.	Odds Jíáttur Ófeigssonar//islendinga sögur og J)ættir. Ill, bis. 2185-2188.
145

13.	Об Одде, сыне Офейга / Пер. Е. А. Гуревич // Исландские саги. СПб.,
1999. T. II. С. 515.
14.	Там же. С. 516.
15.	Sneglu-Halla Jráttur // íslendinga sögur og [Dættir. III. Bis. 2224-2227. В не¬
сколько сокращенном виде этот эпизод присутствует и в другой редак¬
ции пряди, которая приводится в более раннем собрании саг - в Гнилой
Коже.
16.	Из пряди: О Халл и Челноке / Пер. Е. А. Гуревич // Исландские саги.
СПб., 1999. T. II. С. 506.
17.	Там же. С. 507.
18.	См.: О Торлейве Ярловом Скальде // Исландские саги.:СПб., 1999. T. II.
С.446—457.
19.	Наибольший интерес в этой связи может представлять Прядь о Хрои
Простаке (Hróa [)áttr heimska // Fornar smásogur úr Noregskonunga sögum
/ E. Gardiner gaf út. Reykjavik, 1949. Bis. 29-41), основанная на заимст¬
вованном «интернациональном» сюжете Seneх caecus (о купце и слепом
старце), использующемся в одной из вставных новелл «истории семи
мудрецов» (восточные и западные прототипы исландского варианта но¬
веллы подробно исследуются в статье: Strömbäck D. En orientalisk saga i
fomnordisk dräkt // Strömbäck D. Folklore och Filologi: Valda uppsatser ut-
givna av Kungl. Gustav Adolfs Akademien. Uppsala, 1970. S. 70-105).
В этой пряди мы также находим ретроспективный рассказ, заимство¬
ванный характер которого, несмотря на некоторые произведенные в нем
изменения, не вызывает сомнений. Прядь о Хрои Простаке, однако, ве¬
роятнее всего, должна быть датирована XIV в., так что перед нами за¬
имствование, проникшее в Исландию уже после того, как ретроспектив¬
ный рассказ занял принадлежащее ему место в композиции прядей.
20.	О соотношении большой и малой прозы см., в частности: Pratt М. L.
The Short Story: The Long And The Short Of It // Poetics. 1981. Vol. 10.
No. 2/3. P. 175-194.
21.	Мелетинский E. M. Историческая поэтика новеллы. M., 1990. C. 4.
Summary
The paper is an attempt to investigate the function of retrospective narratives
in some Islendinga pœttir {Halldórs påttr Snorrasonar hinn fyrri, Pórarins páttr
Nefjólfssonar, Hrafns páttr Guórúnarsonar, Odds páttr Ofeigssonar, and Sneglu-
Halla páttr, ch. 7). It is argued that retrospective narratives sometimes developed
146

into an extensive story within the story, a type of narration which is virtually non¬
existent in the sagas, can be considered an important structural device in the
pcettir. In the latter genre reminiscences of the past events are either introduced
into the action when it comes to a climax (e.g. in a trial scene like in Halldórs
páttr Snorrasonar /, Pórarins páttr Nefjólfssonar, and Hrafns páttr Guórúnar-
sonar), so that retrospective reports form the turning-points of the story, or the
technique of retrospective report marks other important phases of action (e.g.
initiation of a conflict like Einars tale in Sneglu-Halla páttr). Such a discrepancy
between the two genres might be a consequence of the fundamental difference
between long and short forms.

А.	В. Бусыгин
Гибель конунга: от предопределения к судьбе
(Реплика в Саге о Харольде Суровом)
Последняя военная кампания норвежского конунга Харальда
Сурового Сигурдарсона - английский поход 1066 г. - окончилась
тем, что норвежское войско и примкнувший к нему, отряд бывшего
графа Нортумбрии Тостига потерпели сокрушительное поражение в
битве с армией английского короля Харольда Годвинсона. В этом
сражении, которое произошло 25 сентября 1066 г. к северо-востоку
от Йорка, у Стамфорд Бриджа - моста на реке Деруэнт, сам нор¬
вежский конунг погиб.
Рассказывая о битве при Стамфорд Бридже, норвежские и ис¬
ландские источники упоминают эпизод, о котором ничего не гово¬
рится во всех прочих, нескандинавских, исторических сочинениях.
Речь идет о том, что Харальд Норвежский, будучи застигнут врасп¬
лох приближением английской армии, стал выстраивать свои войска,
но в этот момент его конь упал, сбросив конунга наземь. В Круге
Земном Снорри Стурлусона (ок. 1230) об этом говорится так: «Ко¬
нунг Харальд сын Гудини пришел туда с огромной ратью, и рыцаря¬
ми, и пешими людьми. Конунг Харальд сын Сигурда стал объезжать
тогда свое войско и осматривать, как оно построено. Он сидел на во¬
роном коне с белой звездой во лбу. Конь упал под ним, и конунг сва¬
лился с него. Он быстро вскочил и сказал: “Падение - знак удачи в
поездке!” (Fall er fararlieill!) А английский конунг Харальд сказал
норвежцам, что были с ним: “Не знаете ли вы, кто тот рослый муж,
который свалился с коня, в синем плаще и блестящем шлеме?” “То
сам конунг”, - сказали они. Английский конунг говорит: “Рослый
муж и величественный, но похоже, что удача оставила его” (ok er
vænna, at farinn sé at hamingju)» [1].
По всей видимости, эта сцена имела ясный смысл для сред¬
невекового читателя саги. Падение традиционно воспринималось как
плохая примета, а уж тем более если оно случилось перед решающей
битвой [2]. Тем не менее, Харальд Суровый пытается своей реп¬
ликой: «Падение - знак удачи в поездке!» обратить этот знак из
148

зловещего в благоприятный. Такое поведение неоднократно описы¬
вается в древнескандинавской литературе [3]. Однако находчивость
конунга уже не в силах изменить судьбу: удача его покинула [4].
Как уже говорилось, этот эпизод не имеет параллелей в опи¬
саниях битвы при Стамфорд Бридже, созданных за пределами Скан¬
динавии. Его происхождение Я. де Фрис [5] связывал с влиянием
норманнской литературы, которое, по его мнению, заметно и в ряде
других эпизодов саги о Харальде Суровом. Непосредственный источ¬
ник данной сцены он видел в рассказе о падении Вильгельма Завое¬
вателя во время высадки в Англии 28 сентября 1066 г., сообщаемом
Вильямом Мальмсберийским (ок. 1125): «Сходя с корабля, Виль¬
гельм оступился, но обратил это в доброе предзнаменование (in
egressu navis pede lapsus, eventum in melius commutavit), когда воин,
стоявший рядом, воскликнул: “Вы обнимаете Англию, герцог, буду¬
щий ее король!” (“Tenes”, inquit, “Angliam, comes, rex futurus”)» [6].
Точка зрения де Фриса была подвергнута критике А. Стен-
дер-Петерсеном [7], который усматривал как в «варяжских анекдо¬
тах» древнескандинавской литературы, так и в соответствующих
параллелях из норманнской литературы следы влияния античного
культурного наследия, с которым и норманны, и скандинавы позна¬
комились в Византии. С его точки зрения, и в случае с Харальдом
Суровым, и в случае с Вильгельмом Завоевателем мы имеем дело с
параллельным заимствованием анекдота о высадке Юлия Цезаря в
Адрумете на севере Африки, сообщаемого Светонием {Jul. 59): «Ни¬
когда никакие суеверия не вынуждали его оставить или отложить
предприятие... Даже когда он оступился, сходя с корабля, то обратил
это в хорошее предзнаменование, воскликнув: “Ты в моих руках,
Африка!” (prolapsus etiam in egressu navis verso ad melius omine:
“Teneo”, inquit, “te, Africa!”)» (русск. пер. M. Л. Гаспарова).
К сожалению, недостатком такого рода объяснений является
прежде всего то, что они не учитывают наиболее ранних вариантов
обсуждаемого эпизода в скандинавской литературной традиции.
Первым о падении Харальда с коня перед битвой при Стамфорд
Бридже упоминает в своей Истории о древних норвежских королях
(ок. 1180) норвежский монах Теодорик. Согласно его рассказу [8],
149

норвежское войско, захваченное врасплох приближением английской
армии, несмотря на свою малочисленность стало мужественно гото¬
виться к сражению: “Сам же король Харальд, восседая на коне, при¬
казывает выстроить войско. Говорят (fertur), что сброшенный в этот
момент упавшим конем наземь он сказал: “Редко подобный знак
предвещает победу” (“Raro”, inquit, “tale signum portendit victoriam”).
И не обмануло его зловещее предзнаменование, ибо в том же сраже¬
нии он погиб».
Как видим, восприятие падения как зловещего знака является
общим для обеих версий этого эпизода - в Круге Земном и у Теодо-
рика, - а также для анекдотов о Цезаре и Вильгельме. Но принципи¬
альное отличие рассказа Теодорика состоит в том, что Харальд,
вполне сознавая значение произошедшего, не делает попытки обра¬
тить случившееся в хорошую примету. Это обстоятельство, а также
то, что версия Теодорика является самой ранней в скандинавской ли¬
тературе, заставляют отказаться от мысли о влиянии сочинений Све¬
тония или Вильяма Мальмсберийского.
Для решения вопроса о происхождении эпизода падения с ко¬
ня в Истории Теодорика было бы небезынтересно выяснить характер
источников, которыми пользовался автор в своем изложении собы¬
тий английского похода Харальда Сурового. Теодорик пишет, что
Харальд отправился завоевывать английский престол, побуждаемый
к этому Тостигом, братом короля Англии Харольда. Некоторые су¬
щественные детали этого рассказа находят параллели в Церковной
истории нормандца Ордерика Виталия (1-я четв. XII в.): Тостиг обо¬
сновывает свои притязания на власть в Англии наследственными
правами и предлагает Харальду половину королевства в случае успе¬
ха предприятия [9]. Упоминание появления кометы, предвещающей
грядущее поражение англичан в битве при Гастингсе (14 октября
1066), также может быть связано с использованием иностранных
источников, которые все как один сообщают об этом событии [10].
Теодорик в другом месте [11] прямо говорит о знакомстве с одним из
них - Историей герцогов Нормандии Гильома Жюмьежского (ок.
1070). Как кажется, именно иностранные исторические сочинения
составили основу информации Теодорика о последней экспедиции
150

Харальда. Но, не имея их под рукой во время работы над Историей,
он был вынужден полагаться на память, и она не раз его подводила.
Это видно из чрезвычайной сбивчивости хронологии в его изложе¬
нии: он считает завоевание Харальдом Суровым Нортумбрии и пре¬
бывание Харольда Английского в Нормандии, в действительности
имевшее место ок. 1064 г., одновременньми, а комета появилась в не¬
бе над Англией, по его словам, между битвой при Стамфорд Бридже
и битвой при Гастингсе, а не за полгода до первой из них (24 апреля).
Тот же вывод следует и из его весьма неточного пересказа со¬
общения Гильома Жюмьежского о пребывании в Руане будущего
норвежского конунга Олава Харапьдссона.
Разумеется, нельзя полностью исключить возможность того,
что рассказ о падении Харальда с коня был частью устной исланд¬
ской традиции, на которую, по его словам, опирался Теодорик [12].
Но если предположить, что в этом эпизоде Истории Теодорика от¬
ражается некая устная традиция, то приходится признать, что данная
традиция не оставила других следов в средневековых письменных
источниках. Расхождения в описании обстоятельств последнего по¬
хода норвежского конунга между сочинением Теодорика и исландс¬
кими королевскими сагами {Гнилая Кожа, Красивая Кожа, Круг
Земной), являющимися основным источником наших представлений
об исландской традиции, достаточно многочисленны. Как уже упо¬
миналось, Теодорик объясняет позднее появление Харольда Годвин-
сона в Йоркшире тем, что он якобы находился в это время в Норман¬
дии, а малочисленность норвежского войска в битве при Стамфорд
Бридже - тем, что «при его <Харольда Годвинсона> появлении боль¬
шая часть норвежского войска направилась к кораблям, нагруженная
добычей; оставшиеся же, твердые духом, готовятся к сражению»
[13]. Это не находит параллелей в сообщениях исландских источни¬
ков. Если прибавить к этому то, что рассказ Теодорика в целом ряде
деталей сходен с описанием обстоятельств английского похода Ха¬
ральда в английских и нормандских хрониках и историях, то все
вместе это заставляет усомниться в том, что у Теодорика была воз¬
можность опираться в своем рассказе об английском походе Хараль¬
да на устойчивую устную традицию.
151

Но если в источниках, относящихся к битве при Стамфорд
Бридже, которые имел в своем распоряжении Теодорик, ничего не
говорилось о падении Харальда, то как в таком случае эта история
попала в его рассказ? Возможный ответ на этот вопрос подсказывает
отделенный от сообщения о гибели Харальда полутора главами
пассаж [14], начинающийся словами: «А поскольку немногим выше
мы упомянули о том, что оный Харапьд рухнул с коня и в этом па¬
дении была предначертана его гибель, то хочется вкратце рассказать
о том, какие чудесные явления предшествовали смерти победо¬
носнейшего и средь выдающихся мужей превосходнейшего мужа
Карла Великого» (ср. данную им выше характеристику Харальда:
«повсюду прославленный и победоносный» [15]). При перечислении
Теодориком знамений, известных из Жизни Карла Великого Эйн¬
харда (ок. 830) [16], явно господствует идея бессилия земного
величия перед лицом предопределения: мост на Рейне у Майнца,
который, «как думали, простоит вечно», сгорел в день окончания
строительства; массивный портик, соединявший ахенский дворец с
собором, обрушился к ногам императора; имя императора, начер¬
танное золотом на стене собора, стерлось в последний год его жизни.
Одно из упоминаемых Теодориком знамений разительно напоминает
произошедшее с Харальдом: однажды во время последнего похода в
Саксонию, «когда в погожий день <Карл> ехал верхом, сжимая в
руке копье, молния ударила у ног коня, свалив его вместе с королем;
также было далеко отброшено из его руки копье, подпруги порваны,
однако император остался невредим». Восхищение Теодорика перед
Карлом, который, полностью сознавая смысл предзнаменований,
оставлял их без внимания благодаря свойственной ему выдержке и
силе духа, относится, по всей видимости, и к норвежскому конунгу.
Таким образом, поставленный перед необходимостью объяс¬
нить чрезвычайное событие - гибель победоносного норвежского ко¬
нунга за морем, Теодорик находит объяснение в. Божественном
предопределении. Гибель Харальда была предопределена так же, как
смерть Карла Великого и как поражение англичан при Гастингсе (по¬
явление кометы). Харапьд сделал главное - он сохранил мужество
перед лицом неизбежного.
152

В последующем развитии древнескандинавской литературы
упоминание падения Харальда Сурового с коня всегда присутствует
в описаниях битвы при Стамфорд Бридже [17]. Автор Обзора саг о
норвежских конунгах (ок. 1190), почти буквально следующий за
Теодориком в изложении событий последнего похода Харальда [18],
изменяет реплику упавшего конунга. Харальд произносит: «Редко
выходило так, когда везло» (Sjaldan fór svá, [>á er vel vi ldi), - что сразу
переносит объяснение в другую сферу - речь идет уже об удаче
конунга.
До конца эту идею развивает автор Гнилой Кожи (ок. 1220)
[19], у которого данную сцену в готовом виде заимствуют автор Кра¬
сивой Кожи (ок. 1125) [20] и уже цитировавшийся Снорри. Он вво¬
дит в повествование целый ряд других знаков, указывающих на гря¬
дущую гибель норвежского конунга (зловещие висы, сказанные
неизвестньми женщинами, пророческие сны) [21]. Харальд Суровый,
вскочив на ноги после падения, восклицает: «Падение - знак удачи в
поездке!» [22], но реплика английского конунга: «Похоже, что удача
оставила его» - дает понять читателю, что дни Харальда сочтены.
Кроме того, само понятие «судьба» претерпевает определенные
изменения: она выражается уже не при помощи безличного оборота
«когда везло» (\)á er vel vildi), а самьм персональным из древнескан¬
динавских «слов судьбы» - hamingja ‘удача; дух-хранитель’. Сцена
обретает свой канонический вид.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.
2.
Snorri Sturluson. Heimskringia III / Bjami Aöalbjarnarson gaf út // Îslenzk
fomrit. Reykjavik, 1951. В. XXVIII. Bis. 186 (далее - Hkr. Ill); Снорри
Стурлусон. Круг Земной. / Изд. подг. А. Я. Гуревич, Ю. К. Кузьменко,
О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М., 1980. С. 456.
В эддической поэме Речи Регина говорится:
bat er får mi kit
ef \>ú fæti drepr
bars [dû at vigi veör:
tálar disir
standa |зег á tvær hliÖar
ok vilia flik sáran siá.
Если споткнешься
перед сраженьем -
примета плохая:
дисы коварные
рядом стали -
раненым будешь.
(Пер. А. И. Корсуна)
153

См. тж.: StrömbäckD. Tidrande och diserne. Lund, 1949. S. 25 ff.;
Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens / Hrsg. H. Bächtold-Stäubli.
Bd. 2. Berlin, 1929-1930. S.v. fallen.
3.	Holm-Olsen L. En replikk i Harald Hardrådes saga // Maal og Minne. 1959.
S. 36-38. '
4.	Гуревич A. Я. История и сага. M., 1972. C. 56-57.
5.	Vries J. de. Normannisches Lehngut in den isländischen Königssagas 7/
Arkiv för nordisk filologi. 1931. В. 47. S. 76-77.
6.	Willelmi Malmesbiriensis Monachi de Gestis Regum Anglorum Libri
Quinque / Ed. by W. Stubbs. London, 1887-1889. (Rolls Series. No. 90.)
Vol. 2. P. 300; Памятники средневековой латинской Литературы X-XIl
веков. M., 1972. C. 395.
7.	Stender-Petersen A. Die Varägersage als Quelle der altrussischen Chronik.
Aarhus, 1934. (Acta Jutlandica 6.) S. 89-90; cp.: Moberg O. Olav
Haraldssons hemkomst: En historiografisk undersökning // [Norsk] Historisk
tidsskrift. 1940-1942. В. 32. S. 545 ff.
8.	Theodorici monachi Historia de antiquitate regum Norwagiensium //
Monumenta historica Norvegiæ / G. Storm. Kristiania, 1880. S. 56-57
(далее - MHN).
9.	Orderici Vitalis Historiae Ecclesiasticae Libri Tredecim / A. Le Prévost,
L. Delisle // Société de l’Histoire de France. Paris, 1838-1855. Vol. 1. P. 61,
259. В исландских королевских сагах предыстория английского похода
Харальда .описана несколько иначе. Согласно Гнилой Коже, «Тости ярл,
другой сын Години, считал, что у него нисколько не меньше прав на
престол, чем у Харальда, его брата». Более того, «многие говорили, что
Тости умнее и не меньше подходит быть конунгом». Поэтому он хотел,
чтобы этот вопрос был решен с помощью выборов; см. Morkinskinna /
Udg. af Finnur Jónsson. København, 1932. S. 262 (далее - Msk.)\ cp.
Fagrskinna - Nóregs konunga tal / Bjarni Einarsson gaf út // Îslenzk fornrit.
Reykjavik, 1985. В. XXIX. Bis. 274 (далее - Fask.)\ HkrUl. Bis. 171, 174.
В разговоре с Харальдом Суровым он делает акцент на наследственных
правах, но не своих, а своего собеседника. Обещать в этой связи
половину королевства было бы, по-видимому, неуместно (Msk. S. 264;
cp.: Fask. Bis. 275; Hkr. III. Bls.173-174).
10.	Freeman E. A. The History of the Norman Conquest of England. Oxford,
1867-1879. Vol. 3. P. 645-650.
11.	MHN. S. 22.
154

12.	Теодорик пишет, что он почерпнул интересующие его сведения у тех,
«чья память об этом, как считается, особенно крепка, кого мы называем
исландцами (Islendinga) и кто часто вспоминает об этом в своих
древних песнях <...> В делах такого рода, как без всякого сомнения
известно, они всегда были и опытнее, и пытливее всех северных наро¬
дов» (MHN. S. 3, 6). Как показал Г. Индребё, в значительной части свое¬
го изложения Теодорик опирается именно на исландскую (отличаю¬
щуюся от норвежской) традицию (Indrebø G. Aagrip // Edda. 1922.
В.	XVII. S. 24f). Cp., однако, мнение Э. Хальворсена, видевшего в ссыл¬
ках на исландскую (поэтическую) традицию в сочинениях норвежской
и датской* историографии XH-XI11 вв. в первую очередь дань своеоб¬
разной интеллектуальной моде (Halvorsen Е. F. Theodoricus Monachus
and the Icelanders // Árbók Hins islenzka fornleifafélags. 1958. Bis. 142—
155). Стоящий в рассказе о падении Харальда оборот “как говорят”
(fertur), нередко встречающийся в Истории Те'одорика (MHN. S. 18, 40,
41, 59), сам по себе мало что говорит об устном или книжном проис¬
хождении эпизода. Он присутствует, например, в рассказе о раздаче
Олавом Святым милостыни на помин души тех, кому суждено погиб¬
нуть, сражаясь против него, который имеет очевидное книжное проис¬
хождение (Skard Е. Kirchliche Olavustradition bei Theodricus Monachus //
Symbolae Osloenses. Fase. XIV. 1935. S. 121).
13.	MHN. S. 56-57.
14.	MHN. S. 59-61.
15.	MHN. S. 57.
16.	Einhardi Vita Karoli magni / Ed. G. Waitz, O. Holder-Egger // Monumenta
Germaniae Historica. Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum
separatim editi. Hannover; Leipzig, 1911. S. 36-37.
17.	Характерно, что в Пряди о Хемииге сыне Аслана (Книга Хаука, 1-я треть
XIV в.), которая в своем изложении событий последнего похода Ха¬
ральда Сурового во многом демонстрирует отход от традиции ис¬
ландских королевских саг, не только сохраняется упоминание о паде¬
нии конунга с коня, но эта деталь оказывается специально выделенной:
Харальд падает с коня трижды подряд (Hernings |)áttr Åslåkssonar / Ed.
by G. Fellows Jensen // Editiones Amamagnæanæ. Ser. B. Vol. 3. P. 50).
18.	[Toste] promisit namque ei dimidiam	[Tósti var] jafnborinn til lands viö
partein regni, si fratern expelleret,	Harald [GoÖinason] ok |ró qIIu svipör,
quod sibi non minus hereditario jure	ok beiddisk liÓveizlu af Haraldi
debebatur. Cumque venessit in	[Siguröarsyni] ok hét hónum hálfu
Angliam una eum prædicto Tosta,
Englandi, ef f>eir tengi unnit.
155

Ok Haraldr helt hangat her meö hónum, ok
unnu t>eir allt Noröimbraland. En Englands
konungr var J)á i Normandie, ok f>egar er
hann spyrr, |)á skundar hann aptr meö her
ok kom á óvart (Ágrip afi Nóregs-
konunga sggum / Bjarni Einarsson gaf út //
islenzk fomrit. Reykjavik, 1985. В. XXIX.
Bis. 39).
19.	Msk. S. 274. Со времен Г. Индребё традиционно считается, что влияние
Обзора на Гнилую Кожу прослеживается только в младшей редакции
саги (IndrebøG. Fagrskinna. Kristiania, 1917. S. 19-30; Aagrip. S. 24 fif.).
Однако, как в недавнее время показал Т. Андерссон, часть интерпо¬
ляций из Обзора присутствовала уже в ее старшей редакции (Andersson
Th. М. The Unity of Morkinskinna // Sagas and the Norwegian Experience:
10th International Saga Conference. Preprints. Throndheim, 1997. P. 3-4).
Необходимо также учитывать возможность воздействия того, что
А. Хольтсмарк назвала когда-то «вторичной устной традицией...
фрагментами прочитанного, услышанного при чтении вслух, полузабы¬
того повествования» (Holtsmark А. Om de norske kongers sagaer // Edda.
1938. В. XXXVIII. S. 145-146). Поэтому кажется обоснованным мнение
Л. Хольм-Ульсена о том, что «тот, кто придал тексту ту форму, которая
сохранилась в Гнилой Коже, был, вероятно, знаком с пессимистической
версией <Теодорика и Обзора>» {Holm-Olsen L Op. cit. S. 38-39).
20.	Fask. Bis. 282-283.
21.	Msk. S. 266-267; Fask. Bis. 277-278; Hkr. III. Bis. 176-178.
22.	Возможно, в том, что в этой версии эпизода Харальд произносит
именно эту фразу, сказывается влияние Саги о Сверрире, где она звучит
из уст ярла Эрлинга Кривого незадолго до его гибели {Koht Н. Merker av
Sverres saga i senere kongesagaer // [Norsk] Historisk tidsskrift. 1916. 5.
Ri III. S. 150-151; Holm-Olsen L. Op. cit. S. 39).
subjecerunt sibi provinciam Northum-
brorum. Haraldus rex Angliæ eo
tempore profectus fuerat in Norman-
niam cognitoque ad ventu hostium
festinus remeavit in Angliam...
improvisus adfuit (MNH. S. 56)
156

Summary
According to the Old Norse sagas the Norwegian king Haraldr Siguröarson
fell from horseback just before his last battle at Stamford Bridge. The paper
discusses the sources the saga authors might have drawn upon in their account
and particularly the remark Haraldr is reported to have uttered at that moment.
The remark proves to be crucial for the understanding of the whole scene. Its
wording varies from one saga to another and correspondingly the interpretation of
the Norwegian king’s defeat and death undergoes drastic changes, from the divine
predestination to specifically Norse concept of fate (ON hamingja ‘luck; guardian
spirit’)-

Е. О. Ершова
Исландские поздние тулы - эволюция жанра
Так называемые «поздние тулы» фи1иг siôari aida), бытовав¬
шие в Исландии на протяжении XV-XIX и даже XX вв. [1], на пер¬
вый взгляд, мало похожи на «древние тулы» (hinar fornu Jjulur), кото¬
рые мы находим в Старшей и Младшей Эдде. Форма поздних тул
очень свободна [2]; это отличает поздние тулы от древних тул, кото¬
рые сочинены устойчивыми размерами, эддическими (форнюрдисла-
гом, льодахаттом) или скальдическими. Существенно изменилось со¬
держание тулы - многие поздние тулы представляют собой не переч¬
ни имен, но фрагментарные, часто бессвязные рассказы. Немаловаж¬
ные изменения произошли и в положении тулы в исландской литера¬
туре: поздняя туда - это фольклорный жанр бытовой поэзии, теснее
всего связанный с детьми (большинство тул предназначено для того,
чтобы усыпить или развлечь ребенка или же привить ему какие-то
элементарные знания, например, названий животных или дней неде¬
ли), а также имеющий общую «развлекательную» ценность [3]. Это
обусловливает и объясняет бытовую, часто сниженную лексику
поздних тул, мало общего имеющую с мифологическими именами и
хейти, представляющими собой основное содержание древних тул, а
также то, что тематическое поле поздних тул [4] далеко отстоит от
тематического поля древних тул, где обычно выделяют мифологиче¬
ские, героические и скальдические тулы [5]. Однако при этой внешне
утилитарной направленности поздние тулы, как и древние, остаются
художественными произведениями, о чем ясно говорит их поэтиче¬
ская форма.
Вышеописанные стихотворения в свободной форме и с со¬
держанием, далеким от мифологического, героического или скальди-
ческого содержания древних тул, продолжают называться тулами.
Что это - неточность исландской терминологии или нечто большее?
Имеем ли мы реально дело с одним трансформировавшимся или же с
двумя совершенно разными жанрами?
158

Следует заметить, что обозначение «тула» в названиях неко¬
торых произведений, как древних, так и нового времени, иногда не
имеет терминологического значения. Так, к жанру тул формально не
может быть причислена эддическая Песнь о Риге (букв. Тула о Риге -
Rígspula [6]). Примером подобной «неточности» в бодее поздней ли¬
тературе будет Гильсбаккатула (Güsbakkapula) - ланглока (см. ни¬
же), названная тулой потому, что она выполняла одну из функций
поздних тул - предназначалась для развлечения детей [7]. Противо¬
положный пример - случаи, когда тулу называют другими, явно не¬
подходящими ей именами: например, «римами» или «песнью» [8].
Что касается современной литературоведческой терминоло¬
гии, то она вполне устойчива: к поздним тулам относят довольно
четко очерченный круг стихотворных произведений. Однако теоре¬
тическая база под нее фактически не подведена. В качестве основно¬
го критерия отбора применяется иногда свободная форма, иногда
функция («развлекательная», обычно для детей), иногда характерная
«бормочущая» манера исполнения [9]. (Интересно, что критерий пе¬
речня, являющийся основным для древней тулы [10], присутствует в
большинстве определений поздних тул, но никогда не используется в
качестве основного.) Непременным условием причисления стихотво¬
рения к тулам является также отсутствие у него определенного авто¬
ра [11]. На этом основании от тулы отделяют похржий на нее по
функции жанр - ланглоку (langloka) [12]. От тул отделяют также дру¬
гой похожий на них жанр - «тулы-песни» (Jwlukvæôi), построенные
по принципу знаменитого стихотворения Вот дом, который постро¬
ил Джек. Наконец, современные авторские тулы [13] выделяют в
особую группу стихотворений; им дано имя «стихотворения-тулы»
(Jniluljoö). Таким образом, от тул в собственном смысле слова четко
отграничиваются стихотворения, похожие на тулы, но тулами не счи¬
тающиеся. Возникает вопрос, каковы же конститутивные жанровые
признаки собственно тулы.
Общепризнано, что древние тулы являются перечнями имен
[14]; для подобных перечней обнаружено две закономерности: прин¬
цип заполнения стихового пространства и принцип художественного
159

порождения имен [15]. Показано также, что в некоторых тулах в рам¬
ках перечня появляются повествовательные элементы [16]. Для отве¬
та на вопрос, что объединяет древние тулы и тот круг стихотворений,
который определяется как поздние тулы, и являются ли они в дейст¬
вительности-одним жанром, будет полезно разделить поздние тулы
на тулы-перечни, которые легко соотнести с древними тулами, пове¬
ствовательные тулы, которые на первый взгляд не имеют с ними ни¬
чего общего, и промежуточные формы и показать развитие поздних
тул от тул-перечней ктулам повествовательным.
Среди поздних тул можно найти немало практически чистых
перечней имен - имен «рождественских парней» (jólasveinar [17] -
дети Грилы, которые приходят с гор под Рождество), людей, присут¬
ствующих при каком-то событии (пример - танцевальная тула Танец
на Утесе - Stapadam - где перечисляются имена присутствовавших
на танце), имен и названий животных и т. д. Существуют целые ту¬
лы, состоящие из одного перечня имен [18]; более часто, однако,
чистые перечни имен встречаются в качестве вкраплений в повество¬
вательные тулы или в стихотворения других жанров [19]. Что же это
за имена и по какому принципу они подобраны?
Рассмотрим один из перечней имен детей Грилы:
Gryla er aö visu
gömuf herkerling,
bæôi á hún bóndann
og börn tuttiigu.
Eitt heitir Skreppur,
annaö Skjoöa,
[>riöji bröstur,
og brándur hinn fjoröi,
Botni, Brynki,
Böövarr, Höttur,
Strútur, Stefnar,
Stikill, Flaska,
Ausa, Askur,
Koppur, Kyppa,
Musull, *Mukka.
Грила, конечно,
старая баба,
у нее есть и муж,
и двадцать детей [20].
Одного звать Грубиян,
другого Кожаный мешок,
третьего Трост.
и Транд четвертого,
Донышко, Бринки,
Бёдвар, Шляпа,
Шапочка, Стефнар.
Рожок, Бутылка,
Черпак, Миска,
Горшок, Чаша,
Тощий, *Мукка.
160

Ó1 hún í elli
enn tvíbura:
Siehvat og Surtlu,
sem sofnuöu bæôi [21].
В старости она родила
еще двух близнецов:
Сигхвата и Чернышку,
которые оба уснули.
Как видно из этого перечня, он далеко не однороден. Одной чертой в
нем подчеркнуты обычные человеческие имена [22]; их 6 из 20, т. е.
около трети. Еще одно имя (Skreppur ‘грубиян’) является зафиксиро¬
ванным именем одного из «рождественских парней». Остальные
имена представляют собой либо наименования простых бытовых
предметов («шляпа», «бутылка», «миска» и т. д.; часто сниженные,
как «горшок», или встречающиеся в вариантах к той же туле Hnyöja
‘чурбан’, Bikkja ‘кляча, сука’), либо характеризующие имена (То¬
щий; ср. в вариантах к этой же туле: Skråma ‘сморщенная старушка’,
Lúpa ‘застенчивый человек’); некоторые имена являются одновре¬
менно наименованиями бытовых предметов и характеризующими
именами (как Skråma; имя также обозначает «шрам, язвочка»). Нако¬
нец, одно имя является бессмысленным: это имя Mukka, в тексте оно
отмечено звездочкой.
Очевидно, что эти имена порождаются в соответствии с
принципом заполнения стихового пространства. В данном случае он
очень нагляден, так как даже формальная мотивировка лежит на по¬
верхности: надо перечислить двадцать имен детей Грилы. Зафикси¬
рованное имя «рождественского парня» Skreppur влечет появление
аллитерирующего с ним имени Skjoöa; Höttur ‘шляпа’ «тянет» за со¬
бой синонимическое имя Strútur ‘шапочка’, к нему подбирается ал¬
литерирующее имя Stefnar и придумывается аллитерирующее Stikill
‘рожок, маленький рог’. Появление аллитерирующих (уже в преде¬
лах одного стиха) имен Ausa и Askur (то и другое обозначает дере¬
вянную посуду), вероятно, связано с именем FlasÅa, с которым A s кит
рифмует; имя J\ask&, в свою очередь, пришло из аналогичной тулы,
где оно рифмует с именем Jasks, ‘сумка’. Цепочка продолжается од¬
нокоренными аллитерирующими и рифмующими (скотхендинг) име¬
нами Коррит и Kypps. Таким образом, перед нами семантическая
модель порождения подобных имен: в имена детей Грилы превраща¬
ются названия предметов быта (порой использующиеся в качестве
161

уничижительного обозначения человека), подбирающиеся по звуко¬
вому, морфологическому и семантическому подобию. Порождения¬
ми являются также характеризующее имя Musull и сопровождающее
его бессмысленное *Mukka, «привязанное» к Musull звуковыми по¬
вторами.
Из приведенной тулы имен видно, как далек этот бытовой
набор имен в поздних тулах от имен, перечислявшихся в тулах древ¬
них. Распространение и углубление христианских традиций привело
к тому, что мы не найдем в поздних тулах мифологических имен,
кроме самых простых и распространенных: Один, Тор, Фрейя [23].
Исторических или саговых имен в поздних тулах также немного. Что
касается элементов скапьдического словаря, то они в основном ушли
в римы; однако они встречаются и в поздних тулах - не в виде по¬
следовательных перечней хейти, как в «скальдических» тулах, а в
качестве окказионализмов [24]. Тем не менее, принцип построения
поздних тул - перечней имен остается тем же, что и в древних тулах:
наряду с реально встречающимися именами в них присутствует
большой процент вымышленных, подобранных по звуковому, мор¬
фологическому и семантическому подобию для заполнения стихово¬
го пространства тулы. Сам принцип порождения имен в поздних ту¬
лах также близок к принципу мифологической номинации в древних
тулах. В имена детей Грилы превращаются либо характеризующие
прилагательные (Musull ‘тощий’; ср. в Речах Гримнира: Saör ‘истин¬
ный’, Herteitr ‘радостный в битве’, и др. [25]) или существительные
(Skreppur ‘грубиян’, Sláni ‘верзила’; cp. Hnicuör ‘подстрекатель’ в Ре¬
чах Гримнира), либо наименования предметов или явлений быта,
также содержащие указание на качества именуемого персонажа (так,
имя Hnyöja ‘чурбан’ получит невысокий, плотный и, возможно, не
очень умный человек; Koppur ‘горшок’ будет назван толстяк; Stikill
‘маленький рог’ - человек небольшого роста, вероятно, худой и / или
сгорбленный, и т. д.). Последний способ наименования редко встре¬
чается в древних тулах, но его можно найти уже в поздних сагах об
исландцах: ср. имена великанш Skrukka ‘корзина для еды; морщини¬
стая старуха’ и Skinnhûfa ‘кожаная шапка’ [26]. Наконец, некоторые
имена «рождественских парней» образованы на основе их поведения,
162

как оно описано в сказаниях о них: имена Giljagaur ‘дурачащий
(женщин)’, Pönnusleikir ‘лижущий сковороду’, Bjùgnakrækir ‘краду¬
щий колбасы’ и т. п. говорят сами за себя.
Рассмотрим теперь переходные формы поздних тул - т. е. ту-
лы, в которых наряду с именами присутствует некоторый повество¬
вательный элемент [27]. В качестве примера возьмем отрывок из Ту¬
лы коров (Kùapula):
begiöu heilla
sonur minn sæli,
[rángaó til kÿr okkar
koma’ ofan af fjöllum.
Heim ganga \>ær
håttbaulandi
hun Hyrna’ og hún Stjama,
gånga [>ær drynjandi
him Drafna’ og hún Hríngja,
íla og Ála
ofan úr skåla,
Flekka og hun Fræna
tylla [>ær skjôlur,
Geita og Gråna
gánga i helli... [28]
Молчи, дорогой
сын мой,
пока наши коровы
не придут с гор. :
Они идут домой,
громко мыча,
Рогатая и Звезда,
они идут с топотом / мыча.
Пятнистая и Пряжка,
Ила и Охочая до самцов
сверху из хижины,
Пятнистая и Пятнистая,
они наполняют ведра,
Коза и Серая
идут в пещеру...
В этой туле к именам в перечне кличек коров (в отношении которых
также действует описанный выше принцип порождения и подбора
реальных и вымышленных имен по звуковому, морфологическому и
семантическому подобию) присовокупляется некоторый незначи¬
тельный объем информации: о том, откуда, куда и как перечисляе¬
мые коровы идут. Каким образом подбираются мотивы, составляю¬
щие этот дополнительный - по сравнению с чистыми перечнями -
повествовательный элемент?
Мотивы эти подбираются по тому же принципу, что и вы¬
мышленные имена в чистом перечне. Вот некоторые примеры по¬
добного подбора: имена Geita, Grána влекут за собой появление ал¬
литерирующего мотива - gánga i helli ‘идут в пещеру’; имена Flekka
и Fræna также влекут аллитерирующий мотив: fylla [)ær skjôlur ‘они
163

наполняют ведра’ (что находится в соответствии с их коровьей сущ¬
ностью) и т. д. Ярким примером порождения по морфологическому
подобию будут строки той же тулы: Gánga fram á dal //
Gaungulhyma... ‘Идут в долину’ (далее следует имя коровы, первая
основа в котором производна от ganga ‘идти’, вторая - от horn ‘рог’;
в сумме а ‘корова с несимметричными рогами’). То, что такой прин¬
цип подбора является не случайностью, а закономерностью, хорошо
показывают варианты к тексту тулы. Так, к gånga jjær drynjandi // hún
Drafna’... ‘они идут с топотом/мыча. // Пятнистая...’ дается вариант
gånga \>ær eftir dölunum // hún Drafna’... ‘они идут по долинам. // Пят¬
нистая...’ [29] - в мотиве также пристутствует слово, аллитерирую¬
щее с именем коровы.
Особый интерес представляют первые строки перечня, в ко¬
торых сопровождающие мотивы не следуют за именами коров, а
предшествуют им: Heim ganga [>ær // háttbaulandi // hún Hyrna’ og hún
Stjarna; // gánga |зэег drynjandi, // hún Drafna’ og hún Hríngja... Эту
часть перечня можно рассматривать двояким образом: можно по-
прежнему считать ее перечнем имен, влекущих за собой мотивы
(Hyrna’ => Heim ganga |заег // háttbaulandi; Drafna’ => gånga jjær
drynjandi), но можно и считать ее перечнем мотивов, влекущих за
собой подходящие по звуковому составу имена коров. Последнее
будет важным шагом в переходе от тул - перечней имен к повество¬
вательным тулам.
Существуют две разновидности повествовательных тул.
В первых наблюдается более или менее связное повествование [30];
вторые, иногда называемые «тулами-нескладухами», состоят из от¬
носительно бессвязных фрагментов, в которых, однако, можно
увидеть указание на связную историю (часто не одну). Рассмотрим
одну из таких фрагментарных тул, известную под названием Мой
конь на Холме (Hestur minn á Haugi):
Hestur minn stendur á Haugi; Мой конь стоит на Холме,
veit eg hann heitir Baugi; Я знаю, его зовут Кольцо,
meö brennfögru beizli	В прекрасной узде
brauzt hann iram á heidi.	мчался он по плоскогорью. (1)
164

Heyröi’ eg uglu æpa,
Я слышал, сова кричала,
enn i kômum sÿngja.
еще поют в хоре.
(2)
H vort varst |)ú Guórún
Аты, Гудрун,
aö gánga inn,
входила ли в дом,
glaöleg mær undir sól?
веселая дева под солнцем?
(3)
Eg sat undir öxlinni háu,
Я сидел под высоким хребтом,
hvitt nam letur líta.
увидел белую надпись.
(4)
bar lá bliöur á bóli
Там лежал в поле любезный в обращении
Brunnjólfur hinn f>rái,
Бруннйольв упорный,
rekkur í rauöri skyrtu
муж в красной рубахе
rikur i Bjamar riki.
правит в стране Бьёрна.
(5)
Stendur alfögur og keik,
Стоит, прекрасная и гордая,
mikillåt og kyr
высокомерная и спокойная,
fyrir kirkjudyr;
перед церковными дверьми;
leggur Ijómann af
сияние легло
lángt úr á haf,
далеко на океан,
og i hverja vik,
и в каждую бухту,
sú er fæstum Hk [31].
мало ей подобных.
(6)
Эта тула состоит по меньшей мере из шести относительно
самостоятельных, слабо связанных между собою фрагментов (отме¬
ченных цифрой в скобках в конце соответствующего фрагмента),
которые, в свою очередь, состоят из отдельных мотивов. В образова¬
нии отдельных мотивов мы вновь сталкиваемся с принципом порож¬
дения (на этот раз уже не имен, а мотивов) на основе звукового,
морфологического и семантического подобия в соответствии с прин¬
ципом заполнения стихового пространства. Вот некоторые примеры.
Мотив «веселая дева под солнцем» (gladleg mær undir sól) подбирает¬
ся к имени героини (Guörun) по звуковому подобию [32], а также в
соответствии с закономерным развитием повествования (если вво¬
дится героиня, естественно дать ей характеристику). Аналогичным
образом в том же фрагменте появляется мотив aö ganga (inn) ‘вхо¬
дить (в дом)’. В первом фрагменте весь второй стих можно считать
порождением: имя коня (Baugi) подбирается (трансформируется из
Baugur; см. примечания к переводу) к словосочетанию «на Холме» (á
Haugi) по звуковому подобию (рифма), а слова hann heitir ‘его зовут’
по аллитерации [33], а также в соответствии с закономерным раз¬
165

витием повествования. Тем же образом появляются «кричащая сова»
(ugla - æpa; ср. также enn в следующем стихе) во втором фрагменте,
любезный в обращении Бруннйольв, лежащий в поле (	bliöur á bóli
// Brunnjólfur; оттуда же, возможно, «страна Бьёрна» - Bjamar riki), и
муж в красной рубахе (rekkur i rauöri skyrtu) в пятом фрагменте; спи¬
сок порожденных таким образом мотивов можно продолжить.
Выше говорилось исключительно о «порождении» отдельных
мотивов поздних «тул-нескладух». Это справедливо в том смысле,
что в них невозможно противопоставить «реальные» и «вымышлен¬
ные» (порожденные) мотивы - все мотивы в тулах, в отличие от
имен, являются вымышленными, и говорить можно только о более
или менее реалистичных мотивах [34]. Однако при рассмотрении ме¬
ханизмов порождения отдельных мотивов и целых фрагментов тул
нельзя забывать о том, что поздние тулы - это фольклорные произве¬
дения, существующие в бесчисленном количестве вариаций, часто
переплетающихся между собой. Таким образом, речь может идти не
только о непосредственном порождении, но и о подборе мотивов, из¬
вестных из других тул (или вариантов той же тулы), а также других
поэтических произведений [35].
Отсюда мы переходим к рассмотрению вопросов о связи от¬
дельных фрагментов в поздних «тулах-нескладухах» и принципах их
порождения и подбора. На первый взгляд, отдельные фрагменты ту¬
лы слабо связаны друг с другом. Так, первый фрагмент тулы Мой
конь на Холме, в котором рассказывается о прекрасном коне, скачу¬
щем по вересковой пустоши, имеет мало общего со вторым, в кото¬
ром говорится о кричащей сове и поющем хоре, а второй, в свою оче¬
редь, слабо связан с третьим, в котором содержится вопрос к некой
Гудрун. Среди связующих элементов прежде всего бросаются в глаза
звуковые повторы (Hestur... Haugi... (harm) heitir... heiöi... Heyröi...
Hvort и т.д.); однако для повествования, возможно, более существен¬
ны первое лицо и прошедшее время, которые объединяют все три
фрагмента. Таким образом, в этих фрагментах можно увидеть отно¬
сительно связное повествование - но для этого слушателю / читате¬
лю тулы придется самому заполнять «пробелы», образующиеся на
стыке фрагментов [36]; речь в подобном повествовании может идти о
166

человеке, который пошел посмотреть на своего прекрасного коня,
услышал сову и пение хора и вспомнил свою жену или возлюблен¬
ную - Гудрун. Это, естественно, только один из многих возможных
вариантов толкования. Небезынтересно сравнить его с другими вари¬
антами той же тулы. Вот начальный фрагмент варианта III:
Hestur minn stendur á haugi.
Eg veit hann heitir Baugi,
meö bandfögru beizli
eg beitti honum fram á heiöi;
fór eg upp til [>inga,
bar mér brátt aö sÿngja.
Upp stóó eg einnig,
en allir menn sváfu.
Hvert varstu geingin Guörun
glöö undir sólu?
Мой конь стоит на холме.
Я знаю, его зовут Кольцо.
Прекрасной уздой
я направил его на плоскогорье;
я поехал на собрание людей / свидание,
скоро мне надо было петь.	( 1 )
Я также встал,
когда все люди спали.	(2)
Куда ты ушла, Гудрун,
радостная под солнцем?	(3)
Эта тула рассказывает несколько иную, в некотором отношении бо¬
лее связную историю - историю о человеке, который пошел за своим
конем, чтобы поехать на нем на какую-то встречу, где ему надо было
петь (допустим, в церковном хоре - не отсюда ли «подобран» мотив
о поющем хоре в варианте I? - или же распевать римы, как это часто
делалось на многолюдных собраниях). Если попытаться заполнить
«пробел» между вторым и третьим фрагментами, можно представить
себе историю о том, как тот же человек ночевал на собрании, про¬
снулся и, не увидев рядом своей жены, пошел ее искать. Другим ва¬
риантом толкования будет история о человеке, который поехал на
свидание, но (проснувшись?) не увидел своей возлюбленной, и т. д.
Первый и второй + третий мотивы, в свою очередь, связаны первым
лицом, от которого ведется повествование, прошедшим временем и
также словом einnig ‘также’. Оно любопытно в том смысле, что в
предшествующем фрагменте как будто нет никакого аналогичного
действия, которое требовало бы вставки этого слова.
Вернемся к варианту I. Четвертый его фрагмент связан с тре¬
мя первыми теми же основными повествовательными элементами:
первым лицом и прошедшим временем. Пятый фрагмент на первый
взгляд практически не связан с четвертым; однако, заполняя «пробе¬
167

лы», можно предположить, что содержание пятого фрагмента - то,
что было увидено при посредстве (возможно, магическом) «белой
надписи». Пятый фрагмент небесполезно сравнить с вариантом IV
той же тулы:
Hvert er hún Guörun min geingin,
gott vif undir fjalli?
I>ar lá bliöur
i bloöi sinu,
sem bana fékk.
Orinur hinn sterki,
rekkur i rauöri skyrtu
rikur i Bjarnarriki.
Куда ушла моя Гудрун,
хорошая женщина под горой?
Там лежал любезный в обращении [муж]
в собственной крови,
который погиб.
Змей / Орм сильный,
муж в красной рубахе,
правит в стране Бьёрна.
Этот вариант тулы также, как представляется, рассказывает само¬
стоятельную историю - ее можно представить себе как романтиче¬
скую историю о похищении Гудрун и гибели защищавшего ее “рыца¬
ря” - “мужа, любезного в обращении”, в царстве которого [37] те¬
перь правит Орм Сильный (или сказочный сильный дракон?). Полу¬
чается, опять-таки история в некотором смысле более связная, чем
содержащаяся в варианте I.
Наконец, шестой фрагмент первого варианта тулы представ¬
ляет собой восхваление женщины. Естественнее всего предполо¬
жить, что он относится к Гудрун, с которой мы расстались в третьем
фрагменте (и которая незримо присутствует также в четвертом и пя¬
том - в случае, если мы предположим, что все это части одной исто¬
рии). В этом фрагменте интересно прежде всего то, что форма его
гораздо строже обычной формы тулы: аллитерация, рифма и метр
являются более регулярными. И размер, и содержание этого фраг¬
мента типичны для любовных ланглок (manlanglokur). Нам не уда¬
лось найти соответствий этому фрагменту среди записанных и опуб¬
ликованных ланглок, но очень вероятно, что фрагмент был подобран
в эту тулу из несохранившейся или незаписанной ланглоки [38].
По рассмотрении этой и подобных ей тул можно было бы
предположить, что «тулы-нескладухи» являются искаженными в
процессе фольклорного бытования тулами с более или менее связ¬
ным сюжетом. Например, что вариант I тулы Мой конь на Холме яв¬
168

ляется искажением вариантов III или IV. Однако есть факты, говоря¬
щие против такого предположения: то, что «тулы-нескладухи» имели
вполне самостоятельное существование, они сохранились в течение
по меньшей мере двухсотлетнего устного бытования и были впослед¬
ствии записаны; наконец, форма их, хотя и очень вольная, несомнен¬
но является формой поэтической. Все это означает, что в глазах их
современников и позднейших собирателей они имели самостоятель¬
ную художественную ценность. Что же тогда представляет собой
цельное художественное произведение, известное как вариант I тулы
Мой конь на Холме, который опубликован в собрании ÍGSVI> как ос¬
новной?
При анализе «тул-нескладух» не следует забывать основной
жанровый признак тулы, выделенный первоначально для древних
тул и справедливый, как было показано выше, для поздних тул - тула
является перечнем. Если тула имен является перечнем имен, то «ту-
ла-нескладуха» является перечнем мотивов [39], и принципы их по¬
рождения и подбора (на различных уровнях) остаются теми же: но¬
вые мотивы и более крупные фрагменты порождаются (или подби¬
раются из уже существующих тул) по семантическому, морфологи¬
ческому и звуковому сходству (для подбора действует также «меха¬
нический» принцип: фрагменты, находящиеся в близком или дале¬
ком соседстве в одной туле, часто оказываются соседями в другой).
Таким образом, можно предположить, что эволюционно «тулы-не-
складухи» предшествуют тулам со связным сюжетом, которые по¬
явились как результат последующей «рационализации» «тул-нескла-
дух» [40] (вероятно, не без влияния других поэтических жанров того
времени) и также стали называться тулами (хотя уже не представля¬
ли собою перечня) - в силу своего происхождения от «тул-нескла-
дух», а также своей свободной формы, отсутствия автора и «развле¬
кательной» (в основном, для детей) функции (напомним, что к тому
времени уже эти черты стали определяющими nepTáMH поздней ту¬
лы). Это утверждение, однако, не является отрицанием того, что
связные сюжетные тулы на более поздней стадии развития жанра
могли искажаться в фольклорном бытовании и превращаться в «ту¬
лы-нескладухи».
169

Механизмы семантического порождения мотивов также во
многом восходят к механизмам характеризующей мифологической
номинации. Выше было показано, как появляющееся в повествова¬
тельной туле имя влечет за собою характеристику - в виде описания
и / или действия. Это можно считать устойчивой семантической мо¬
делью порождения мотивов. Действие часто влечет за собой появле¬
ние объекта и обстоятельств, затем другого действия с собственным
субъектом, объектом и обстоятельством - и так появляется цепочка
фрагментов, образующих «тулу-нескладуху». Мотивы могут порож¬
даться ad hoc, но могут и заимствоваться из «фонда мотивов», уже
созданного другими тулами. Связь между мотивами может быть как
логически-повествовательной, так и абсурдной (что вполне объясни¬
мо развлекательной функцией поздней тулы), а также просто меха¬
нической.
Не вызывает вопросов, что «держит» вместе отдельные имена
в древних тулах, - кроме ритмических факторов, это сам принцип
перечня: перечисляются имена быков, коней, великанов и т. д.; есте¬
ственно, что они образуют цельный перечень, претендующий на
полноту излагаемых в нем сведений [41]. Но что держит вместе от¬
дельные, слабо связанные мотивы поздних «тул-нескпадух»? Отчас¬
ти это, вероятно, все-таки желание рассказать «историю» - даже если
эта история бессвязна. Здесь надо иметь в виду обычные условия со¬
чинения и функции поздних тул: например, мать пытается успокоить
ребенка - и начинает петь обо всем, что приходит в голову, только
бы дитя не заплакало опять [42]. Весьма вероятно также, что исто¬
рии, рассказываемые поздними тулами, для их современников были
отнюдь не так бессвязны, как они представляются нам. Возможность
того, что отдельные элементы тул являются «аббревиатурой» или
отсылкой к сюжетам, хорошо известным аудитории, допускается
Е. А. Гуревич для древних тул [43]. В поздних тулах легко просле¬
дить, как отдельный мотив одной тулы отсылает нас к другой туле, в
которой сюжет содержится в более или менее развернутом виде - но
может, в свою очередь, отсылать к еще более развернутому изложе¬
нию [44]. При тесной связи тул с другими современными им исланд¬
скими поэтическими жанрами, упомянутой выше, естественно будет
170

предположить подобные отсылки и к сюжетам, находящимся вне
сферы тул.
Заслуживает рассмотрения также другая возможная причина
того, что отдельные мотивы и более крупные фрагменты поздних
«тул-нескладух» держатся вместе, составляя самостоятельные худо¬
жественные произведения. Древние тулы-перечни представляли со¬
бою описание мира путем наименования отдельных его элементов;
таким образом, тулы можно назвать «каталогом знаний» [45]. Позд¬
ние «тулы-нескладухи» также представляют собой описание мира -
уже не путем перечисления имен отдельных его элементов, а путем
перечисления мотивов - того, что произошло в этом мире, что также
является эффективным способом описания. Не нуждается в отдель¬
ном обосновании, насколько мотив узнавания произошедших собы¬
тий был важен в средневековой исландской культуре: достаточно
вспомнить, насколько часто в сагах встречается слово «новости, про¬
исшествия» (tiöendi). То, что даже самые нескладные на первый
взгляд тулы являются каталогом знаний о мире, косвенно подтвер¬
ждается началом одной из самых бессвязных и трудных для истолко¬
вания тул - Тулы о Торналъде (.Pomaldarpula): Hlyöi menn fraeói
mínu... ‘Слушайте, люди, мою мудрость...’ [46].
Теперь можно ответить на вопрос, поставленный в начале
данной рабо+ы. Древние тулы - перечни имен и поздние тулы (как
перечни имен с большим или меньшим количеством повествователь¬
ных элементов, так и тулы повествовательные) являются одним жан¬
ром. Форма и материал сильно меняются при переходе от древних к
поздним тулам, но основной жанровый признак тулы сохраняется:
она по-прежнему остается перечнем (имен или мотивов), в отноше¬
нии которого действуют принципы заполнения стихбвого простран¬
ства и порождения новых элементов по звуковому, морфологическо¬
му и семантическому подобию, а также принцип характеризующей
номинации, распространяющийся и на порождение мотивов. Можно
отметить в этой связи и другие общие черты древних и поздних тул,
а именно вероятный «аббревиатурно-отсылочный» характер многих
из них и одну из основных функций - описание мира посредством
перечисления.
171

ПРИМЕЧАНИЯ
В работе используются следующие сокращения:
ÍGSVt> III - Îslenzkar gåtur, skemtanir, vikivakar og t>ulur. Bd. III / Jón
Árnason, Ólafur Daviösson. Kaupmannahöfn, 1894.
ÍGSVb IV - Islenzkar gåtur, skemtanir, vikivakar og |Dulur. Bd. IV / Ôlafur
Daviösson. Kaupmannahöfn, 1898.
В 1 - Den norsk-islandske skjaldedigtning В I / Finnur Jónsson. København,
1912.
Доподлинно неизвестно, когда начали создаваться поздние тулы, но первая
сохранившаяся тула относится к XV в. Большинство тул записано в (XVII-)
XIX вв., однако исследователи отмечают, что многие тулы, судя по количе¬
ству их вариаций, значительно старше времени их записи. Ср.: Jón
Samsonarson. bula // Hugtök og heiti i bôkmenntafræôi / Ritstj. Jakob
Benediktsson. Reykjavik, 1983. S. 311-312; Ögmundur Helgason. bulur //
Îslensk fcjôômenning. Bd. VI: Munnmenntir og bôkmenntir / Ritstj. Frósti F.
Jóhannson. Reykjavik, 1989. S. 402.
Форма, более свободная, чем в каких-либо иных жанрах исландской поэзии
того времени, стала отличительной чертой поздних тул. Длина строк в них
сильно варьируется, строфоразделы отсутствуют, аллитерирование очень
вольное и также может отсутствовать. Конечная рифма необязательна, если
же она присутствует, то это обычно смежная рифма или рифма типа ХАХА,
отличающаяся крайней нерегулярностью; строгая внутренняя рифма явля¬
ется скорее исключением, чем правилом. Зато в изобилии встречаются дру¬
гие созвучия, например основанные на грамматических повторах; ср. под¬
черкнутые слова в перечне: Kyr keifaöi. // kålfur baulaöi, // hestur hneggiaöi, //
hundur geviaöi ‘Корова плелась, // теленок мычал, // конь ржал, // собака лая¬
ла’ (ÍGSVb IV. S. 183). Наконец, стихотворные фрагменты в тулах нередко
чередуются с прозаическими.
Ср. многочисленные концовки вроде: ...og hvernig skemti' eg |эёг nú? ‘Ну, и
как я тебя развлек(ла)?’ (ÍGSVb IV. S. 189). Отдельно следует отметить ту¬
лы из духовной сферы: весьма распространены тулы-молитвы, а также ту-
лы-заклинания. На всех них, однако, также лежит отсвет бытового жанра.
По тематике традиционно выделяют тулы для детей, развлекательные и по¬
учительные, тулы-молитвы и тулы-заклинания, любовные тулы (manjDulur),
тулы о животных и птицах (dÿra|)ulur, fuglafïulur), тулы,* исполняемые на
танцах (dans[)ulur), и т. д.; отдельно выделяют ruglu[)ulur «тулы-нескладухи»
(Jôn Samsonarson. Op. cit. S. 312; Ögmundur Helgason. Op. cit. S. 406-408).
172

5.	Гуревич Е. А. Эволюция жанра тулы в средневековой исландской лите¬
ратуре // Проблема жанра в литературе средневековья / Отв. ред.
А. Д. Михайлов. Москва, 1994. С. 138-139.
6.	Свое название песнь могла получить от содержащегося в ней перечня
рабов - а также частых синтактико-смысловых повторов, характерных для
тул (Jón Samsonarson. Op. cit. S. 311; Îslensk bôkmenntasaga. Bd. 1 / Ritstj.
Vésteinn Ôlason. Reykjavik, 1992. S. 112).
7.	Jôn Samsonarson. Op. cit. S. 311.
8.	Cp.: Brátt er úti rima ‘скоро кончится рима’, Og nú er úti rima ‘и вот рима
кончилась’ (ÍGSVb 111. S. 389, 392); ...og er nú lokiö Lundúnakvœôi ‘...и вот
кончилась Лондонская песнь’ (ÍGSVb IV. S. 181; курсив везде мой. - Е. Е.).
Lundunakvœôi называется один из популярных припевов (viölag; cp.: Kvæôi
og dansleikir / Jón Samsonarson gaf út. Bd. 2. Reykjavik, 1964. S. 225).
9.	bula ‘тула’ < гл. jDylja ‘бормотать’. Формальный критерий используется в
качестве основного в работе: Jón Samsonarson. Op. cit. S. 310; его, очевидно,
также использовали Jón Ámason, Ólafur Daviösson в ÍGSVb - это видно по
отбору текстов для издания, хотя четкого высказывания по этому поводу ни
один из них не сделал. Функциональный критерий просматривается как ос¬
новной в: Ögmundur Helgason. Op. cit.; cp. также: Jón Samsonarson. Op. cit.
10.	Cp.: Halvorsen E.F. bulur // Kulturhistorisk Leksikon for Nordisk Middelalder.
Bd. 20. København, 1982. S. 403; Гуревич E. А. Указ. соч. C. 138.
11.	Этот критерий как бы «перекрывается» критерием свободной формы: в XV-
XIX вв. в Исландии понятие авторства все еще тесно связывалось с форма¬
льными аспектами поэзии.
12.	Кроме того, в отличие от тул, ланглоки написаны относительно устойчивы¬
ми размерами (Jón Samsonarson. Op. cit. S. 311; Ögmundur Helgason. Op. cit.
S. 407-408). Но так же как и тулы, они являются стихотворениями относи¬
тельно большого объема и используются в основном для развлечения детей.
13.	Авторские лирические стихотворения, использующие формальные и содер¬
жательные элементы тул; появились в конце XIX - начале XX вв.
14.	Cp.: Halvorsen E. F. Op. cit. S. 403; Гуревич Е.А. Указ. соч. С. 138.
15.	Гуревич Е.А. Указ. соч. С. 142-150 и др. Ср. также: Gurevich Е.А. Pulur in
Skåldskaparmåi. An Attempt at Skaldic Lexicology // Arkiv för nordisk filologi,
1992. S. 35-52; Гуревич E. А. Древнеисландская поэтическая синонимика.
(Традиция и ее ученое осмысление в XII-XIII вв.) Автореферат дисс....канд.
филол. наук. Москва, 1984.
16.	Гуревич Е.А. Указ. соч. С. 141.
17.	Ср.: Берков В.П. Исландско-русский словарь. М., 1962. С. 345.
173

18.	В таких тулах обычно есть также введение (ср. в древних тулах: Ек тип
segja // sveröa heiti ‘Я скажу // хейти мечей’ - В I. S. 663), а иногда и заклю¬
чение.
19.	Пример - одно из многочисленных стихотворений о Гриле (Grylukvœôi), в
котором приводится перечень ее детей - ср. ÍGSVI> IV. S. 141-143.
20.	Вопрос об «истинном» числе «рождественских парней», а также их соотно¬
шении с кругом детей Грилы остается предметом споров. Для «рождест¬
венских парней» большинство сходится на цифрах 9 или 13 (реже - 12 и 18;
все эти подсчеты основаны на различных тулах и песнях о Гриле). Круг де¬
тей Грилы, судя по всему, значительно шире; из данной тулы (и многих дру¬
гих) можно сделать вывод, что их 20, всего же в исландском фольклоре
встречается по крайней мере 72 имени детей Грилы (Árni Björnsson. Jól á
íslandi. Reykjavik, 1963. S. 146-149). Интересно, что число имен Бога в не¬
которых средневековых тулах-молитвах также равняется 72 {Jonas Kristjåns-
son. Formáli: I>orvalds [)áttur tasalda // Eyfiröinga sögur. Îslensk fomrit. Bd. IX /
Jónas Kristjànsson. Reykjavik, 1956. S. lxv).
21.	ÍGSVI> IV. S. 145. Варианты приводятся по: ÍGSVh IV. S. 144-145.
22.	Brynki - распространенное сокращение от Brynjôlfur; Stefnar, вероятно,
искаж. Stefhir, старое имя, употреблявшееся в скальдической поэзии также
как основа кеннинга «тот, кто правит».
23.	0дин упоминается в нескольких тулах - обычно как властитель асов
(ÎGSVÏ> IV. S. 178), но иногда и как «конунг / отец всех троллей» (ÍGSVh IV.
S. 198-199). Тор упомянут в проблематичном для истолкования контексте:
Nu er kalt i kor // kendur viö Ása-hór (ÍGSVh IV. S. 189). Йоун Самсонарсон в
беседе с автором настоящей работы высказал предположение, что слово kalt
является ошибочным написанием или прочтением слова karl ‘мужчина’
(также пишется как kail); тогда фразу можно было бы перевести так: ‘Сей¬
час на (церковных) хорах находится мужчина, // названный в честь Аса-
Тора’. Фрейя встречается в одной из тул в интересной параллели с Девой
Марией: Sånkti Máría gaf mér sauö, // hann varö mér aö miklum auö. // Annan
gaf mér Freyja, // hann kunni ekki aö deyja ‘Святая Мария дала мне барана, //
он стал для меня большим богатством. // Другого дала мне Фрейя, // он ни¬
когда не умирал’ - ÍGSVí> IV. S. 181). Особая судьба у имени аса Локи - оно
как раз в изобилии присутствует в тулах, что, вероятно, объясняется значе¬
нием слова loki ‘узелок’ подобного рода имена в изобилии встречаются в
поздних тулах.
24.	В основном встречаются кеннинги женщин - auöarhlin ‘Хлин золота’,
|)omagná ‘Гна игл’ (ÍGSVf> IV. S. 189, 195). Многие кеннинги искажены.
174

Примечателен в этом смысле «кеннинг» auöarslinni ‘увалень / верзила золо¬
та’ (ÍGSVJ> III. S. 397).
25.	Sæmundar-Edda: Eddukvæôi / Finnur Jónsson. Reykjavik, 1905. S. 84. Cp. так¬
же имена великанов в древних тулах: Surtr, Svartr, Amr ‘черный, темный’
(В I. S. 659) и соответствующие им имена «рождественских парней»: Surtla,
Surtur,
26.	Bàrôar saga // Îslenzk fornrit. Bd. XIII / Êôrhallur Vilmundarson, Bjami
Vilhjàlmsson. Reykjavik, 1991. S. 153, 128.
27.	К этим тулам относятся многие тулы о животных и птицах, поучительные
тулы, танцевальные тулы, а также некоторые другие.
28.	ÍGSVt» IV. S. 234 o.s.frv. Примечания к переводу: 1) Слова heilla ‘дорогой’ (в
обращении) и sæli (< sæll ‘счастливый, блаженный’; в слабой форме в обра¬
щении также ‘дорогой’) являются хорошим примером подбора слов по се¬
мантическому подобию для заполнения стихового пространства тулы - се¬
мантически два синонимических обращения просто излишни; 2) имя Geita
(< geit ‘коза’) может указывать на то, что в поведении носящей его коровы
есть черты, присущие козе (Давид Эрлингссон, в беседе с автором настоя¬
щей работы); 3) мотив о коровах, идущих в пещеру (вместо хлева), объясня¬
ется тем, что речь, вероятно, идет о коровах эльфов (Jón Samsonarson.
Jólasveinar komnir i leikinn // islenskt mål og almenn mälfraeök 1979. S. 159).
29.	ÍGSVI» IV. S. 234.
30.	К этим тулам относятся многие тулы-молитвы, некоторые любовные и
танцевальные тулы.
31.	ÍGSVI> IV. S. 209. Это относительно небольшая тула, ÍGSVt> IV приводит
для нее только четыре варианта; все варианты, если не оговорено иное, при¬
водятся по: ÍGSVt> IV. S. 209-210. Примечания к переводу: 1) Имя коня
Baugi образовано от Baugur ‘кольцо’ (Baugur встречается как имя того же
коня в вариантах к этой туле); имя может происходить как от белого «коль¬
ца» вокруг шеи коня, так и от того, что конь действительно носил на шее
металлическое кольцо, за которое его привязывали; 2) Строки Heyröi eg uglu
æpa, // enn i kôrnum syngja могут быть также истолкованы как ‘Я услышал,
как сова кричала, // еще пела в хоре’. Йоун Самсонарсон (в устной беседе с
автором) признает это толкование вполне допустимым: поздние тулы, как
было сказано выше, имели «общеразвлекательную» функцию, и подобные
нелепости в них вполне естественны; 3) Не вполне ясно, что обозначает
Bjamar riki. Йоун Самсонарсон высказал преположение, что перед нами не¬
что вроде кеннинга для леса или же северных земель.
32.	Ср. также в др. вариантах этой тулы: Guörün ... glöö undir sólu ‘Гудрун...
веселая под солнцем’ и Guörun... gott vif undan fjalli ‘Гудрун... хорошая
175

женщина из-под горы’. Этот последний вариант сильно напоминает заклю¬
чительные строки десятой висы Саги о Виглунде: Vif á ek vænst aö leyfa, H
valgrund er sitr \ш iindir ‘Я должен восхвалять прекрасную женщину, // что
сидит там под горой’ (Viglundar saga H Îslenzk fomrit. Bd. XIV / Jôhannes
Halldôrsson. Reykjavik, 1959. S. 105). Не исключено, что данный мотив при¬
шел оттуда.
33.	Это еще лучше видно в варианте II той же тулы: #estur minn á /laugi // Aeitir
veit eg Baugi ‘Моего коня на холме // зовут, я знаю, Кольцо’.
34.	Примером более реалистичного мотива будет вполне повседневное Úti er
sloppin kÿrin i mÿri ‘Корова убежала в болото’; примером Менее реалистич¬
ного (в данном случае скорее сказочного) будет фраза: Hljóp ég upp í lágar //
og leit ég gulltågar ‘Я побежал в низины // искать золотую лозу’ (ÍGSVb IV.
S. 189, 181).
35.	Есть немало примеров того, что тулы заимствуют (в чистом или трансфор¬
мированном виде) отдельные стихи и целые строфы из рим и других жанров
(Jón Samsonarson. Miöaldatextar i munnlegri geymd // Bjarnigull: sendur Bjama
Einarssyni sextugum. Reykjavik, 1977. S. 22-28).
36.	Именно из-за этих «пробелов» многие наши современники называют
поздние тулы модернистскими произведениями (Давид Эрлингссон, Йоун
Самсонарсон, Свейн Скорри Хёсккульдссон в беседах с автором настоящей
работы).
37.	Имя “мужа, любезного в обращении” в этой туле не упомянуто, поэтому
вполне можно допустить, что это его зовут Бьёрном.
38.	В этом мнение автора настоящей статьи совпадает с мнениями исландских
исследователей тул, в частности, Йоуна Самсонарсона (в устной беседе с
автором). Любопытен также мотив «сияние легло // далеко на океан»; он
повторяется практически дословно в туле Я услышал (а) в утесе (Heyrdi eg í
hamrinum\ ÍGSVí> IV. S. 196-197): Bylgjan og báran фаег) // brutu árar mínar
(tvær); // lagdi ljómann af // langt út undir haf ‘(Две) волнь! // сломали (два)
мои(х) весла; // сияние легло // далеко, под самый океан’. Это показывает,
насколько тесно отдельные тулы связаны между собой; до сих пор не выра¬
ботано четких критериев разграничения самостоятельной тулы и варианта
тулы (автор данной работы руководствуется указаниями в издании ÍGSVí>).
39.	В этом аспекте примечательно упомянутое выше слово «также», соединяю¬
щее два, казалось бы, несвязанных фрагмента. Оно указывает на то, что
речь идет именно о перечислении мотивов. Ср. перечисление имен в древ¬
них тулах, скрепленное союзами: ...holl, heiör ok hvilft, // hváll ok brekka...
‘...холм, плоскогорье и впадина, // холм и склон...’ (В I. S. 669).
176

40.	Это мнение автора настоящей работы поддержал Давид Эрлингссон, другой
точки зрения придерживается Йоун Самсонарсон (в беседе с автором).
41.	Гуревич Е. А. Указ. соч. С. 149.
42.	Это убедительно описано в: Thoroddsen Th. ï>ulur // Skirnir, 1914. S. 415-416.
43.	Гуревич Е. А. Указ. соч. С. 140.
44.	Примерами подобного будут тулы Я взглянул на небо {Leit eg ирр til himná),
Я сидел под стеной рыбного сарая {Sat eg undir fiskihlaâa) и Поки пошел к
Хнёйси {Pokifór til Hnausa). См.: ÍGSV1> IV. S. 179-183, 193-196.
45.	Гуревич E.A. Цит. произв. C. 166; Она же. Древнеисландская поэтическая
синонимика и проблемы ее изучения (хейти и тулы) // Вестник Московского
университета. Сер. 9. Филология. 1982. № 3. С. 58-65.
46.	ÍGSVb IV. S. 175. За пределами настоящей работы остается вопрос, какой
мир описывется упомянутым выше фондом общих мотивов тул; многие из
мотивов крайне ирреалистичны и прямо-таки сказочны.
Summary
Postmedieval Icelandic pulur {pulur sidar i alda, 15th to 19th cent.) are very
different from medieval Icelandic pulur which can be found in the Eddas. Pulur
have changed into a folklore genre with a very free form, they are often low in
lexics, their content varies widely from lists of names to fragmentary and
incoherent, often absurd narration, and their main function is entertainment and
the teaching of children. Nevertheless, Icelandic tradition still refers to them as
pulur, though it offers only a very vague definition of this genre. This article
discusses whether Icelandic medieval and postmedieval pulur can be regarded as
one genre and also attempts to define the constitutive features of the pulur genre.
The article shows that the distinctive feature of medieval pulur, namely, the
expansion of the list of names by means of new creations in order to fill the verse
space (cf. Гуревич E. A. 1994, Gurevich E. A. 1992), is also true for the three
main types of postmedieval pulur. This can be clearly demonstrated in the first
type - lists of names (closest to the medieval pulur) - where new names are
created according to phonological, morphological and semantical similarity
(though the names themselves are very different from those we find in Eddaic
pulur). In the second type - lists of names which also contain narrative elements
- not only names but also motifs are created according to the same principles.
The third type of pulur - narrative pulur - which seem to have nothing in
common with medieval pulur, can also be regarded as lists, though not of names
but motifs. The mechanisms of the creation of new motifs can be to some extent
traced back to the mechanisms of mythological nomination, which were widely
177

used in medieval pulur. Further similarities can be found between medieval and
postmedieval Icelandic pulur. Thus, it is possible to regard medieval and
postmedieval pulur as one genre and define pulur as lists of names or/and motifs,
created in order to fill the verse space - and also present a picture of the world by
enumerating the objects or actions and events which take place in it.
The article also deals with relations between two subtypes of narrative pulur:
pulur with coherent narration and so-called absurd pulur (<ruglupulur). The author
claims that pulur which tell a coherent story and therefore have less in common
with lists of names or motifs are the result of a later rationalization of absurd
narrative pulur.

T. Л. Шенявская
Об аллитерации в современной исландской поэзии
Когда-то, в глубокой древности, у всех на¬
родов, говорящих на германских языках,
стих был аллитерационным... Но только у
исландцев аллитерационный стих жив до
сегодняшнего дня.
М.	И. Стеблин-Каменский
Применение аллитерации имеет в исландской поэзии глубо¬
кие корни. В эддической поэзии она структурирует стих, выделяя
метрически сильные позиции и выстраивая канонизованный стихом
нисходящий интонационный контур. В силу архаичности древнегер¬
манского аллитерационного стиха как системы стихосложения язык
и стих образуют сложное двунаправленное единство. Вследствие
этого метрическая функция аллитерации неотделима в нем от смыс¬
ловой. Вскрывая и интегрируя глубинные сущностные связи между
словами, аллитерация выявляет систему ценностей поэтического
языка и воплощенного в нем мира [1]. «Смысловую значимость ал¬
литерации, вытекающую из акцентных правил аллитерационного
стиха, особенно важно иметь в виду, так как она играет большую
роль и в самой устойчивости традиции» [2].
Скальды унаследовали аллитерацию из традиции. Но, осоз¬
нав свое авторство в области формы, они возвели последнюю в абсо¬
лют [3]. В жестко регламентированном скальдическом каноне, на¬
правленном на сокрытие, а не на выявление смысла, смысловой
функции аллитерации не было места. Аллитерация у скальдов слу¬
жит лишь орудием метрической организации строки. При этом во
взглядах скальдов на роль аллитерации проявляется следующее про¬
тиворечие. Они признавали аллитерацию основой стиха, но в то же
время главную роль отводили своей находке - корневой рифме, от¬
крывшей им широкие возможности в метрическом эксперименте со
словом. В определениях Олава Белого Скальда, автора Третьего
Грамматического Трактата [4], указанное противоречие лишь
намечено:
179

( 1 ) Paranomeon ær ^at, ef mçrg orö hafa æinn vpphafsstaf, sæm her:
Sterkvm sti I li
styriar væn i.
t>essi figura ær miçk hpfö i mais snilldar list, ær rethorica hæitir, oc ær hon vphaf
til kvæôanndi ^eirrar, ær saman helldr norænvm skalldskap, sva sæm naglar
hallda skipi saman, ær smiör gerir, ok ferr svndrlavst ælla borö fra boröi. sva
hælldr ok J^essi figura saman kveöandi iskalldskap meö stçfuh beim ær stvölär
hæita ok hpfuöstafir.
‘Paranomeon - это когда много слов имеют один и тот же начальный звук,
как здесь: <далее следует виса, иллюстрирующая аллитерацию: sterkvm -
stilli - styriar>. Эта фигура часто встречается в искусстве речи, которое на¬
зывается риторикой, также она - основа ритма, который скрепляет север¬
ный стих, как гвозди скрепляют корабль, который делает мастер, а иначе
борта разойдутся; так и эта фигура скрепляет ритм в поэзии с помощью зву¬
ков, которые называются подпорки и опоры’;
(2) Hin fyrri figura gerir fægrô meö lioös greinvm iskalls skap, sva sæm fælling
skips boröa. Ænn |эо ærv fastir viöir saman, jDeir sem negldir ærv, at æigi sæ væl
fæildir, sæm kvæôandi hællz i hændingarlavsvm hattvm.
‘Первая фигура <адальхендинг - «благородная», т. е. полная, рифма> укра¬
шает поэзию с помощью звукоделения, как планшир - борта корабля. И
бывает так, что доски крепко сбиты гвоздями, но не обработаны, также и
стих в размерах без рифмы’.
Но в Перечне размеров Снорри Стурлусона [5] оно получает после¬
довательное выражение. Во второй главе Снорри рассматривает
аллитерацию как основу стиха:
Hér er stafasetning sú er hætti ræôur og kveöandi gerir. <...> Í ööru visuoröi er
settur så stafur fyrst i visuoröinu er vér köllum höfuöstaf. Så stafur ræôur
kveöandi, en i fyrsta visuoröi mun så stafur fmnast standa fyrir samstöfur. t>á stafi
köllum vér stuöla. Ef höfuöstafur er samhljööandi Ipá skulu stuölar vera hinn sami
stafur. <...> En ef hljööstafur er höfuöstafurinn \)å skulu stuölar vera og
hljööstafir, og er \>å fegra aö sinn hljööstafur sé hver jDeirra.
‘Расположение звуков <т. e. аллитерационная схема> здесь таково, что оно
управляет размером и строит речь. <...> В начале первой строки ставится
звук, который мы называем опорой. Этот звук управляет речью, а во второй
строке этот звук должен начинать слоги. Те звуки мы называем подпорки.
180

Если опора - согласный звук, тогда подпорки должны быть тем же самым
звуком. <...> А если опора - гласный звук, то подпорки тоже должны быть
гласными, но красивее, если гласные разные’.
Расположение рифмующихся слогов при этом считается вторичным
по отношению к аллитерационной схеме. Однако’ при описании
факторов, образующих новый размер, Снорри отмечает исключи¬
тельно изменения в рифме. Об аллитерации же говорится лишь в том
случае, если характерная особенность размера состоит в отсутствии
рифмы. Примечательно, что такой размер называется «свободный»
(háttlausa, букв, ‘свободный от размера’; ему посвящена 68 глава 77е-
речня). Косвенным подтверждением того, что рифма для скальдов
важнее аллитерации, поскольку именно она определяет размер,
может также служить отсутствие общего термина «аллитерация» в
скальдической поэтике. Его нет ни у Снорри, ни у авторов других
трактатов; понятие аллитерации всегда выражается в описательной
форме. Для рифмы же общий термин есть - bending (букв, ‘подхват’,
от глагола henda ‘схватывать’).
Смысловые возможности аллитерации, как уже отмечалось,
не были нужны скальдам. Тем более примечательна следующая
классификация, предложенная Снорри Стурлусоном:
Hvaö eru hættir skåldskapar? - brennt.
Hverjir? - Seining, leyfl, fyrirboöning.
Hvaö er setning háttanna? - Tvenn.
Hver? - Rétt og breytt.
Hvernig er rétt setning háttanna? - Tvenn.
Hver? - Tala og grein.
Hvaö er tala setningar háttanna? - brenn.
Hver? - Sú er ein tala hversu margir hættir hafa fundist i kveöskap
höfuöskälda. Önnur tala er t>aö hversu mörg visuorö standa í einu erindi i
hverjum hætti. Hin briöja tala er sii hversu margar samstöfür eru settar i hvert
visuorö i hverjum hætti.
Hver er grein setningar háttanna? - Tvenn.
Hver? - Málsgrein og hljöösgrein.
Hvaö er málsgrein? - Stafasetning greinir mál allt, en hljöö greinir [)aö
aö hafa samstöfür langar eöa skammar, haröar eöa linar, og baö er setning
hljöösgreina er vér köllum hendingar.
181

‘Каковы основы поэзии? - Их три.
Какие же? - Правило, вольность, запрещение.
В чем состоят правила размеров? - Их два.
Какие? - Строгое и вольное.
Какоаы строгие правила? - Их два.
Какие? - Количество и деление.
В чем состоят правила количества? - Их три.
Какие? - Первое - сколько размеров в поэзии главных скальдов.
Второе - сколько строк в строфе в каждом размере. Третье - сколько
слогов в строке в каждом размере.
В чем состоят правила деления? - Их два.
Какие? - Деление речи и звуковое деление.
Что такое звуковое деление? - Аллитерация делит речь, а звук де¬
лит слоги на долгие или краткие, твердые или мягкие, и правило звуко-
деления мы называем хендингами’.
Как видно из приведенной цитаты, основой основ поэзии Снорри
считает правило (setning). Правило, по Снорри, бывает строгим (rétt)
и вольным (breytt). Строгое правило состоит из количества (tala) и
деления (grein). Выделяется три количества: 1) число размеров в по¬
эзии главных скальдов; 2) число строк в строфе; 3) число слогов в
строке. Первое количество указано, вероятно, в целях систематиза¬
ции, второе и третье вместе с делением образуют то строгое правило,
которое константно для каждого размера. Снорри выделяет два вида
деления: деление языка/речи (málsgrein) и звукоделение (hljoös-
grein). К первому он относит аллитерацию, ко второму - рифму. То,
что аллитерация рассматривается как явление языка / речи, связано,
по всей видимости, с тем, что, закрепленная в начале слова, она, в
отличие от рифмы, относится ко всему слову в целом [6]; кроме того,
такая характеристика аллитерации может быть рефлексом осознания
ее смысловой значимости в эпическом стихе. Тем самым за аллите¬
рацией признается возможность смыслообразующей функции, хотя
она и не получает развития в реальной скальдической практике.
В дальнейшем поэзия освобождается от жесткого канона и
осваивает новые формы. Однако аллитерация сохраняется и в на¬
стоящее время (наряду с конечной рифмой) является отличительным
признаком традиционной исландской поэзии. Более того, в силу ис¬
182

ключительной традиционности исландской культуры практически
еще до середины двадцатого века лишь за такой поэзией признава¬
лось право на существование. Характерен в этом отношении сле¬
дующий диалог из тетралогии Халлдоура Кильяна Лакснесса Свет
мира [7]:
-	Hvaö álítur |эй aö útheimtist til aö vera gott skald? <...>
-	Eiginlega útheimtist nú ekki nema tvent <...> og [)aö er aö láta standa i
hljööstöfum og rima. I>aö er upphafiö og endinn á allri skåldlist. Så sem fylgir \>v\
skal altaf geta ort eitthvaö fyrir einhvern. En så sem ekki fylgir [)vi, hann skal
aldrei geta ort rteitt fyrir neinn.
А что, по-твоему, требуется, чтобы быть хорошим скальдом? [...]
-	Собственно говоря, требуются только две вещи <...>- аллитерации и
рифмы. Это основа основ поэзии. Тот, кто помнит об этом, может всегда
сочинить любое стихотворение. А тот, кто забывает, никогда ничего не со¬
чинит’ (пер. Л. Г. Горлиной и С. И. Неделяевой-Степонавичене).
Перелом наступил в 1950 г., когда Стейн Стейнар вынес
«смертный приговор» традиции в одном из своих интервью [8].
Пришло новое поколение поэтов, проложившее дорогу свободному
стиху, который постепенно занял ведущие позиции в исландской по¬
эзии. Прорыв справедливо связывают прежде всего с именами Йоуна
Оускара, Эйнара Браги, Стефауна Хёрда Гримссона, Стефауна Дада-
сона, Ханнеса Сигфуссона и Йоунаса Свафаура, объединившихся
под лозунгом отказа от традиционной формы и образовавших группу
так называемых «атомных поэтов» (atômskâld), ставшую основным
течением в исландской лирике середины XX в. Эксперименты в об¬
ласти формы были неоднозначно встречены критикой и читателями,
но в конце концов даже самые последовательные консерваторы при¬
знали за новой поэзией право на существование. «Атомные поэты»
создали прецедент. После них отказ от рифмы и аллитерации уже не
воспринимается как вызов обществу. Более того, в творчестве одного
поэта могут сочетаться традиционные и нетрадиционные формы [9].
Аллитерация, таким образом, приобретает в исландской по¬
эзии знаковую функцию. Используя или не используя ее, современ¬
ный скальд декларирует свой выбор. При этом аллитерация утрачи¬
вает метрическую функцию и сохраняется как прием звуковой инст¬
183

рументовки, взятый из традиции, но перенесенный в индивидуаль¬
ную поэзию. Смысловая функция аллитерации также отходит на вто¬
рой план, но тем интереснее для исследователя примеры ее реализа¬
ции, и настоящая статья представляет собой попытку показать роль
аллитерации в стихах поэта XX в. Браги Сигурйоунссона.
Стихотворение Осень {Haust [10]) представляет собой пей¬
зажную миниатюру. Отточенный стих, компактные, предельно сжа¬
тые строки. Четкая строфическая композиция: строго четырехслож¬
ные нечетные строки регулярно чередуются с трехсложными (вто¬
рыми) и двусложными (четвертые), связанными точной мужской
рифмой. В первых двух строфах аллитерация прежде всего строит
цветовой и звуковой (точнее, безмолвный) ряд: желто - {трава) -
зелено; красно - покой; {пустошь) - тихо; безмолвие - {все же) - и в
соединении с рифмой усиливает ощущение разлитого в природе по¬
коя, переданное альтернирующим ритмом:
Описанная поэтом ранняя осень щедро дарит спокойные,
мягкие дни, лаская глаз невероятным разнообразием красок. Но в то
же время она - предвестие зимы. И ветер с моря, хотя пока и не на¬
рушает тихую красоту и гармонию, все же напоминает о грядущей
непогоде. Это подчеркивает выделенное и аллитерацией, и рифмой
противопоставление в конце второй строфы - и все же. После него
едва уловимо меняется ритм:
Gult í grasi,
grænt í sjó.
Rautt í lyngi
og ró.
'Желто в траве,
зелено в море.
Красно в вереске
и покой.
Тишина на хейди,
тихо в лесу.
Безмолвие во фьорде
и всё же
Kyrrö á heiöi,
hljótt í skóg.
t>ögn á firöi
og j)Ó-
utanymur
austanfar
vaggar sumri,
er var.
'c моря шум,
восточный ветер
качает лето,
что прошло’.
184

Новый ритмический рисунок строится синтаксическим и
просодическим параллелизмом строк utanymur - austanfar, при этом
первая - utanymur - одновременно по смыслу завершает предыду¬
щую строфу. Исландское сложное слово компактно, но разборно.
Если первый компонент двусложный, то слово даже в общем языке
получает дополнительное ударение. Для поэзии подобные компози¬
ты двухвершинны, их второй компонент может участвовать в алли¬
терации и рифме. Интересно в этой связи, что характерная для языка
неплотная спайка элементов сложного слова, в силу которой фонети¬
ческий облик композита равен сумме фонетических обликов состав¬
ляющих его элементов, приводит к омонимии существительного
utanymur ‘с моря шум’ и безличного предложения utan ymur ‘с моря
шумит’, где ymur - форма презенса от глагола ymja ‘шуметь’, а фор¬
мальное подлежащее |эаб закономерно отсутствует, поскольку первая
позиция занята обстоятельством. Ритм теперь передает равномерный
плеск волн, погоняемых ветром и баюкающих ушедшее лето. Алли¬
терация на глаголах подчеркивает движение. Существенно при этом,
что форма претерита от глагола «быть» (var) семантически нагруже¬
на, приближаясь по значению к определению, поскольку несомненно
вызывает в памяти носителей языка противопоставление sumar ke-
mur - sumar var (будущее - прошедшее лето), cp.: I sumar var fór ég til
Islands. - I sumar kemur ætla ég til Islands. ‘Прошлым летом я ездил в
Исландию. - Будущим летом я собираюсь в Исландию’. Последние
строки четверостиший выделяются своей акцентно-силлабической
структурой: они двусложны, двусловны и одностопны, в них реали¬
зуется схема «безударный - ударный» (х-), при этом метрически
сильные моносиллабы выделены и аллитерацией, и точной рифмой, а
предшествующий безударный слог призван оттенить их выделен-
ность. Они образуют антитезу, составляющую композиционный
стержень всего стихотворения и передающую мимолетность осенней
благодати: (og) ró ‘(и) покой’ - (og) [ю ‘(и) все же, однако’ - (er) var
‘(который) был’.
Стихотворение В ожидании торри и гоуы (Preyja skal porra
oggóu [11]) тоже о природе, но, в отличие от Осени, это не зарисовка
художника. Картина природы здесь не самостоятельна, она подчине¬
185

на восприятию человека, смена времен года показана сквозь призму
его чувств. Такой ракурс задан уже в названии - Preyja skal frorra og
góu - букв. ‘Томиться нужно в ожидании торри и гоуы’. Глагол
preyja ‘жаждать, страстно ждать, стремиться’ связан по конверсии с
существительным preyja ‘стремление, тоска’ и родственен синони¬
мичной им паре - глаголу \>vá ‘тосковать, страстно желать, жаждать’
и существительному |эга ‘тоска, сильное желание’. I>orri и góa - чет¬
вертый и пятый зимние месяцы по старому исландскому календарю,
который делил год на два полугодия - зиму и лето, каждый месяц
продолжался 30 дней и начинался в определенный день недели. Пер¬
вый день \>отп (bóndadagur ‘день мужа, хозяина’) приходится на пят¬
ницу тринадцатой зимней недели, т. е. с 19 по 26 января, и считается
серединой зимы. С ним издавна связывают надежды на скорый при¬
ход весны и, несмотря на то, что до настоящей весны еще далеко,
традиционно отмечают. Устойчивое выражение preyja skal {эогга og
góu может метафорически использоваться для описания трудного
периода в жизни, имея значение «переносить трудности, пока поло¬
жение не улучшится» фо1а öröugleika |эаг til ástandió batnar) [12], но в
данном стихотворении оно совмещает оба значения, поскольку труд¬
ности, описываемые поэтом, связаны с суровой зимой, а наступление
месяца торри символизирует поворот на весну.
Долгая полярная ночь испытывает душевные силы человека,
пронизывая леденящим страхом:
kaldur kviöageigur	Голодный страх
kreppir tök аб mér.	сжимает хватку на мне’.
Аллитерация нагнетает ощущение страха, связывая его обозначе¬
ние- тавтологический композит kviöageigur, образованный сложе¬
нием двух существительных со значением «страх» (kviöi и geigur),
эпитет «холодный» (kaldur) и глагол, описывающий производимое
страхом действие, - кгерра ‘сгибать, сжимать’. Выстоит в этом про¬
тивостоянии лишь сильный, тот, кто сможет «закалить дух» (heröa
hug). Силы человеку придает сама природа, посылая первые призна¬
ки весны:
186

Vetrarsölhvörf /iöa,	‘Зимнее солнцестояние уходит.
veörardyninn /ægir.	шум непогоды стихает'.
Намеренная или случайная, двойная аллитерация здесь подчеркива¬
ет, что зима понемногу отступает, а в следующих строках аллитера¬
ция задает контраст «темные ночи» - «дни светлые»:
Dimmar nætur styttir,	‘Темные ночи сокращаются,
daga bjarta lengir.	дни светлые становятся длиннее’.
Однако решающий поворот к весне еще не наступил, и его
еще нужно ждать, томясь от нетерпения и претерпевая трудности
суровой зимы:
Enn má |)orra og góu	‘Еще нужно томиться в ожидании
J>reyja sem fyrr.	торри и гоуы, как прежде’.
Но за ним уже недалеко то время, когда весна вступит в свои права.
И последняя строфа стихотворения - это гимн весне, новой жизни,
которую она дарует родным местам поэта. Трехкратное повторение
наречия siöan ‘потом’ придает уверенность в том, что все это будет:
оттаявшая земля и молодая трава, яркое солнце и поющий родник, -
в Островной Фьорд непременно придет весна. Связанные аллитера¬
цией слова создают картину обновленной природы:
Siöan tekur snjóa,
siöan ^iönar jöröin,
siöan fer aö gröa
um #rund og melabörö,
sól skin á Súlum,
syngur lind i gili,
enn fer voriö sunnan
i Eyjafjörö.
‘Потом растает снег,
потом земля оттает,
потом начнет прорастать трава
на земле и каменистых холмах,
солнце будет светить на Столбы,
запоет родник в ущелье,
еще придет весна с юга
в Островной Фьорд’.
Обращает на себя внимание, что третья строка одновременно
включается в разные аллитерационные схемы, втягиваясь в анафори¬
ческий повтор с первыми двумя и соединяясь аллитерацией с четвер¬
той строкой, что подчеркивает единство строфы. Подобный способ
строфической организации издавна известен исландской поэзии. Ср.
187

при всем принципиальном отличии стиха и смысла знаменитое гно¬
мическое изречение из Речей Высокого [13]:
Deyr /é,	Г ибнут стада,
deyia/rœndr,	родня умирает,
deyr siálfr it sama.	и смертен ты сам.
(Пер. А. И. Корсуна)
Иначе взаимодействуют повтор и аллитерация в стихотворе¬
нии Ты была словно луч {Рй varst eins og geisli [14]). Стихотворение
построено как тема с вариациями. Тема звучит в начале каждой по-
лустрофы, анафорический повтор уже выделяет ее, и включение те¬
мы в аллитерацию поэтому необязательно. Аллитерация в основном
отмечает семантические вершины в вариациях, развивающих тему,
например в первой строфе:
Pú varst eins og geisli, er skyjatjöldum skiptir
og skin aö loknu regni og gulli merlar jörö.
Pú varst eins og geisli, sem hlÿjan lófa leggur
á lif, sem nistu veöur hörö.
Ты была словно луч, который меняет туч завесу
и сияет после дождя, и золотом мерцает земля.
Ты была словно луч, который теплую ладонь кладет на жизнь,
что пронизали суровые ветры’.
Но жесткой границы между темой и вариацией нет. Иногда
тема объединяется с вариацией аллитерационной схемой, и тогда
выделительная функция повтора усиливается, ср. первую и вторую
полустрофы второго четверостишия:
( 1 )	Рй varst eim og gola, sem kemur [îegar kve Idar
aö kyrrum, fnirrum degi og svalar blómi og grein.
‘ Ты была словно бриз, что приходит, когда вечереет
спокойным, сухим днем и освежает цветок и ветвь’.
(2) Рй varst eins og gola, sem gripur mjiikum fingrum
um gráan, kaldan stein.
Ты была словно бриз, что охватывает мягкими пальцами
серый, холодный камень’.
188

В то же время обращает на себя внимание, что в данном при¬
мере во второй полустрофе аллитерация в вариации осложнена пов¬
тором -г- (i'rípur - gräап) и тем самым как бы создается вторичная
аллитерационная схема [15]. Однако в третьем (и последнем) четве¬
ростишии такого осложнения нет, хотя в остальном соотношение
повтора и аллитерационной схемы в нем такое же, как во второй по¬
лустрофе:
Pú varst eins og söngur, er sunnanvindar bera
af svanavötnum kyrrum um hljoöa næturrô.
P>ú varst eins og söngur frá sumarglööum [>röstum
i solskinsheitum skög.
‘Ты была словно песня, что южные ветры несут
с тихих лебяжьих озер по безмолвному ночному покою.
Ты была словно песня летне-радостных дроздов
в солнечно-жарком лесу’.
Идея параллелизма мира природы и мира человека лежит
также в основе стихотворения Скоро дни последние (Senn eru dagar
sídastir [16]). Начинается оно философским размышлением о бренно¬
сти этого мира:
Ekki viltu vita f>aö,	‘Не хочешь ты это знать
veizt |ю eigi aö siöur:	знаешь тем не менее:
Hvé «blítt sem lætur veröldin», «Как ни благосклонен мир»,
á burtu tíminn liöur.	прочь уходит время’.
Поэт адресует его каждому и в первую очередь самому себе: второе
лицо имеет здесь обобщенно-личное значение. Ключевые слова вы¬
делены аллитерацией и рифмой, при этом особенно обращает на себя
внимание перекрестная аллитерация в первых двух строках, подчер¬
кивающая, как трудно человеку примириться с мыслью, что все пре¬
ходяще. Первую аллитерационную коллокацию образует отрицание
«не»: ekki - eigi, во вторую входят глаголы «хотеть» (vilja) и «знать»
(vita): viltu - vita - veizt, где viltu и veizt - формы презенса 2-го л.
ед. ч. от указанных глаголов (viltu с суффигированным местоиме¬
нием).
189

Во втором и третьем четверостишии аллитерация и рифма,
взаимодействуя, выстраивают цепочки, вокруг которых складывается
образ «входящей во двор» осени. Первые три слова включаются в
аллитерацию, четвертое рифмует: скоро - последние -+ летне-милых -
встреч\ пепел - один - костров - часах; осени - копыт стук - (по)
дороге к дому - твоей (существенно, что heimreiö - это не абстракт¬
ный путь домой, а дорога к усадьбе на традиционном исландском
хуторе); все - приключения - только - воспоминания:
Senn eru dagar siöastir
sumarljúfra funda.
Bràôum vitnar askan ein
um elda heitra stunda.
I>egar haustsins hôfatak
i heimreiö dunar J)inni,
veröa oil |эш ævintÿr
aöeins gömul minni.
‘Скоро дни последние
летне-милых встреч.
Скоро будет только пепел
напоминать о часах жарких костров.
Когда осени стук копыт
раздастся по дороге к дому твоему,
станут все твои приключения
только старыми воспоминаниями’.
Одновременно в контексте первой строфы этот образ получа¬
ет и другое, более глубокое толкование: «осень года» осмысляется
как «осень жизни».
Как правило, Браги Сигурйоунссон использует традиционные
аллитерационные схемы. Аллитерация связывает строки, при этом
аллитерируют одно слово в четной строке (основная аллитерация,
исл. höfuöstafur, букв, ‘основная опора’) и одно или два в нечетной
(так наз. «подпорки», исл. stuölar); все выделенные аллитерацией
слова занимают метрически сильные позиции. Но в ряде случаев, как
уже отмечалось, строки включаются одновременно в две аллитера¬
ционные схемы, однако подобная поэтическая вольность всегда ком¬
позиционно мотивирована. С этой точки зрения очень интересно
стихотворение Ты изменился (Pit hefur breytzt [17]):
Nú flest er breytt
frá fyrri tid,
syo firtnst J>ér sjålfum,
en sannleik vittu feann:
‘Теперь многое изменилось
c прошлых времен,
так кажется тебе самому,
но правду знай же ту\
190

aö |>aö er feú,
sem allur hefur breytzt
i	annan mann.
что это ты,
кто изменился весь
в другого человека’.
В переплетающиеся аллитерационные схемы здесь оказыва¬
ются включенными почти все слова, кроме безударных (спады при
этом предельно компактны) и нескольких семантически важных,
которые, однако, вынесены в клаузулу и отмечены рифмой фапп -
mann) или повтором, хотя и дистантным (причастия от глагола breyta
‘изменяться)’: breytt и breytzt - возвратная форма; см. также назва¬
ние). Выделенные аллитерацией слова образуют изящное геометри¬
ческое построение - стержень авторской интерпретации вечной
темы: «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». Скопле¬
ние аллитераций подчеркивает предельную слитность мысли и соз¬
дает напряжение, разрядка которого наступает в предельно лаконич¬
ной строке aö |эа0 ert [ni ‘что это ты’, в которой заключена главная
идея поэта, то, ради чего написано это стихотворение. Но поставить
точку здесь не позволяет синтаксис (выделительная конструкция не¬
пременно требует второго элемента - придаточного с союзным сло¬
вом som) и общий ритмический рисунок (иначе возникнет ощущение
недосказанности), поэтому обрывается лишь аллитерационная пле¬
тенка. Ритмико-синтаксическую завершенность стихотворению при¬
дают две последние строки, которые уточняют основную мысль
автора и соединяются с основным текстом конечной рифмой фапп -
mann).
A| flest	Условные обозначения:
А - аллитерация
Р- рифма
A| fyrri
А
fïnnst
А
sjálfum

Ат P sannleik
J)ann
№
mann
Современный исландский стих не нуждается в аллитерации
для выделения метрически сильных позиций. Но под пером поэта,
постулирующего свою сопричастность традиции, она может управ¬
лять движением смысла, то есть реализует свою смысловую функ¬
цию, хотя и принципиально отличную от присущей ей в древнегер¬
манском стихе. И в этом своем качестве аллитерация важнее рифмы,
так как подвижна и не единична в строке. Последняя, однако, может
ей аккомпанировать.
А3Р
А4 annan 	Р
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	О древнегерманском аллитерационном стихе как архаической системе
стихосложения см.: Смирницкая О. А. Стих и язык древнегерманской
поэзии. Т. 1-2. М., 1994.
2.	Смирницкая О. А. Поэтическое искусство англосаксов // Древнеанглий¬
ская поэзия / Изд. подг. О. А. Смирницкая, В. Г. Тихомиров. М., 1982.
С.	190.
3.	Историко-типологическая концепция, предложенная и обоснованная
М. И. Стеблин-Каменским и получившая дальнейшее развитие в рабо¬
тах О. А. Смирницкой, вводит скальдическую поэзию в перспективу
литературного процесса. Формальные особенности поэзии скальдов
объясняются с позиций исторической поэтики, рассматриваются как ре¬
зультат зарождения авторства. Определяющим при этом является рас-
192

смотрение скальдической поэзии как начального этапа в развитии ав¬
торского самосознания, когда осознается авторство формы, но не автор¬
ство содержания. См. следующие работы указанных авторов: Стеблин-
Каменский М. И. Поэзия скальдов: Докторская диссертация. Л., 1948;
Стеблин-Каменский М. И. Скальдическая поэзия // Поэзия скальдов /
Изд. подг. С. В. Петров, М. И. Стеблин-Каменский. Л., 1979; Смирниц-
кая О. А. Поэтика и лингвистика скальдов // Вестник Московского уни¬
верситета. Сер. 9. Филология. № 2. 1982. С. 34-42; Смирницкая О. А.
Стих и язык древнегерманской поэзии. Т. 1-2. М., 1994.
4.	Текст Третьего Грамматического Трактата приводится по изд.: Den
tredje og fjærde grammatiske afhandlingen i Snorres Edda / Udg. af Björn
M. Olsen. København, 1884. О средневековой исландской грамматиче¬
ской традиции см., например: Holtsmark A. En islandsk scholasticus fra
det 12.århundre // Skrifter utg. av Det Norske Videnskabs Akademi i Oslo. 11
Klasse, n. 3. 1936; Hreinn Benediktsson. The First Grammatical Treatise: in¬
troduction,'text, notes, translation, vocabulary, facsimilies. Reykjavik, 1972;
Кузьменко Ю. К Средневековые грамматические трактаты // История
лингвистических учений: Средневековая Европа. Л., 1985. С. 77-97.
5.	Перечень размеров является третьей частью Младшей Эдды и представ¬
ляет собой развернутый метрический перечень, наличие которого было
обязательной чертой средневековой нормативной поэтики (см. об этом:
Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье.
М., 1986). Он состоит из 102 вис, образующих три хвалебные песни, со¬
чиненные Снорри в честь норвежского короля Хакона и ярла Скули, и
иллюстрирующих различные скальдические размеры. Большая часть
вис снабжена прозаическим комментарием, в котором Снорри объясня¬
ет иллюстрируемые явления. Текст Перечня цитируется в статье по
изд.: Edda Snorra Sturlusonar / Heimir Pálsson bjó til prentunar. Reykjavik,
1988.
6.	Смирницкая О. А. Стих и язык древнегерманской поэзии. Т. 2. С. 355.
7.	Halldor Kiljan Laxness. Heimsljós. Reykjavik, 1955; русский перевод:
Халлдоур Лакснесс. Свет мира. М., 1994.
8.	См.: Ødegård Knut. Moderne islandsk lyrikk // Bokvennen. No. 2. 1977.
S. 13.
9.	О традиции и инновациях в исландской поэзии XX в. см., например:
Carleton Peter. Tradition and innovation in twentieth century Icelandic po¬
etry. Univ. of California, 1967; Ødegård Knut. Island, øya mellom øst og
vest. 1992; Ødegård Knut. Moderne islandsk lyrikk // Bokvennen. No. 2.
1977. S. 12-16.
193

10.	Bragi Sigurjónsson. Á veôramôtum. Akureyri, 1959.
11.	Bragi Sigurjónsson. Sunnan Kaldbaks. Akureyri, 1982.
12.	Árni Böövarsson. Îslensk oröabok / Önnur útgáfa. Reykjavik, 1985.
13.	Hávamál 77.1-3. Текст приводится по изд.: Edda: Die Lieder des Codex
Regius nebst verwandten Denkmälern / Hrsg, von Gustav Neckel. I. Text. 5.
verbesserte Auflage von Hans Kuhn. Heidelberg, 1983; русский перевод:
Старшая Эдда // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М.,
1975.
14.	Bragi Sigurjónsson. Ágústdagar. Reykjavik, 1965.
15.	Обращает на себя внимание, что осложнение аллитерации пульсирую¬
щим звуковым повтором неоднократно встречается у Браги Сигур-
йоунссона, ср., например: siôan fer aö gróa / um ^rund og melabörö
(Preyja skal jyorra og góu),
16.	Bragi Sigurjómson. Ágústdagar. Reykjavik, 1965.
17.	Bragi Sigurjónsson. Sunnan Kaldbaks. Akureyri, 1982.
Summary
The paper deals with the alliteration in modem Icelandic poetry as a
traditional device and centers on some works of Bragi Sigurjónsson. It is shown
that the alliteration in his poetry is not only a sign of the tradition but also
functions as a semantic means the poet uses to create images.

H. A. Бондарко
О знаковом характере композиции
в трактате Geistlicher Herzen Bavngart (XIII в.)
Для средневекового теологического AHCKypcå проблема зна¬
ковости композиционного строения текста чрезвычайно актуальна.
Поэтому принципиальный интерес представляют случаи, когда
специфический знаковый характер композиции способствует углуб¬
лению смысла текста. Хороший материал для наблюдений дает ано¬
нимный трактат Geistlicher Herzen Bavngart (Сад духовных сердец -
далее BgH[\]).
BgH, памятник немецкой мистико-дидактической прозы
последней трети XIII в., является первым компилятивным трактатом
на средневерхненемецком языке. Этот труд - не систематически упо¬
рядоченный учебник, а книга для чтения и размышления об основах
духовной жизни во всем ее многообразии (Unger 1969: 143-144) [2].
История создания текста показывает, что трактат существовал в раз¬
ных вариантах в рамках одной редакции и создавался, по-видимому,
несколькими авторами. Главными источниками компиляции послу¬
жили трактаты и проповеди, принадлежащие или приписываемые
Давиду Аугсбургскому (ум. 1272) и Бертольду Регенсбургскому (ок.
1200-1272). Имена этих францисканских проповедников, вокруг
которых сложилась целая школа, связаны с началом традиции не¬
мецкой мистики. Латинские и немецкие сочинения Давида, а также
проповеди Бертольда постоянно цитируются и перерабатываются в
разных главах трактата [3].
Как показала X. Унгер, компиляторы работали без специаль¬
ного плана и руководствовались скорее принципом свободного варь¬
ирования религиозно-дидактической тематики, нежели принципом
ее содержательно-формальной систематизации.
Композицию трактата целесообразно рассматривать на
уровне макротекста и микротекста дифференцированно. В качестве
микротекстов выступают 213 глав трактата, каждая из которых
представляет собой относительно законченное смысловое единство:
195

некоторые главы - это уже готовые проповеди из других сборников
(разумеется, подобные микротексты могут делиться на более
дробные смысловые единства). За макротекст можно принять весь
трактат. Правда, из четырех рукописей, в которых BgH сохранился
как единый .корпус, ни одна не содержит всего текста в полном
объеме.
Композиция макротекста открыта - количество и порядок
следования глав ничем не обусловлены. Непосредственное соседство
нескольких глав одной тематики имеет место далеко не всегда, и свя¬
занные по смыслу главы расположены далеко друг от друга. И все
же, как отмечает X. Унгер, на отдельных отрезках текста прослежи¬
вается основная мысль, которая организует остальное содержание
(Unger 1969: 142). Исследовательница совершенно справедливо ус¬
матривает главный смысл трактата в обстоятельном раскрытии аль¬
тернативы праведности и греховности человека. Ощущением глоба¬
льности этой антитезы и объясняется тот факт, что главы, повеству¬
ющие о пороках и препятствиях к духовной жизни, структурно не от¬
граничены от глав, содержание которых - добродетели и пути к
спасению. Согласно выводу Унгер, главным принципом организации
текста является именно представление о дуализме сфер порока и до¬
бродетели, пронизывающем все человеческое существование, а не та
или иная форма систематизации содержания (Unger 1969: 143). Тем
не менее целостность текста обеспечивается, во-первых, двумя всту¬
пительными главами (где эксплицируются коммуникативные уста¬
новки трактата и объясняется смысл названия) и заключительными
стихами и, во-вторых, нумерацией глав (которая присутствует, прав¬
да, только в основной рукописи) [4].
Если КОМПОЗИЦИЯ МНОГИХ микротекстов 3áHMCTBOBaHa из
источников - проповедей и малых трактатов, то мозаичная компо¬
зиция макротекста обусловлена спецификой жанра, отраженной в са¬
мом названии произведения. Как показал К. Шмидт, к XIV в. символ
сада, заимствованный из Песни Песней и чрезвычайно употреби¬
тельный в средневековой мистике, в результате постепенного абстра¬
гирования своего содержания в дидактической аллегорической лите¬
196

ратуре стал в виде заглавия служить обозначением сборников тракта¬
тов, проповедей и молитв (лат. Hortus или Hortulus animae) (Schmidt
1931: 65) [5]. В первых двух главах, составляющих рифмованый
пролог: Verspraefatio, Reimprosavorrede (Schmidtke 1982: 75), - образ
сада выступает как метафора книги, наставляющей в праведной
жизни: Der scho'ne bavngart, / daz ist ditze bu°ch daz zart... (Unger
1969: 188). Д. Шмидтке проводит различие между садом как метафо¬
рическим названием книги и собственно садом-аллегорией, т. е. текс¬
том, в котором «на основе ряда составляющих сада строятся
духовные рассуждения» (Schmidtke 1982: 74-75). BgH относится к
первой категории текстов. Слово сад в заглавии указывает одновре¬
менно на жанр и на характер композиции произведения: «Понятие
сад в качестве метафорического заглавия, похоже, имплицирует
представление о тексте-сборнике, отличающемся объемностью и
состоящем из flores (специальный термин, обозначающий “выдерж¬
ки” - Exzerpte)» (Schmidtke 1982: 75).
Иначе обстоит дело в отдельных главах трактата, в которых
часто осуществляется числовая аллегореза, т. е. аллегорическое ис¬
толкование числа - явление, чрезвычайно распространенное в пись¬
менной богословской культуре Средневековья. Иногда числовая ал¬
легореза с помощью параллелизма синтаксических конструкций вы¬
полняет функцию структурного основания текста. Такие случаи
представляют для исследователя исключительный интерес.
В истории средневековой литературы известны два стилисти¬
ческих явления, связанных с числом: Zahlenkomposition («числовая
композиция») и Zahlensprüche («числовые изречения») - термины
Э.	Р. Курциуса (Curtius 1948: 494 сл., 500 сл.). Zahlenkomposition
обозначает соответствие числа разных тектонических элементов
текста - стихов и строф в стихотворении, глав в книге или книг в
трактате - числу с определенным символическим значением. Как
пишет Курциус, «с помощью числовой композиции средневековый
автор добивался двух вещей: формального каркаса для построения
текста и при этом дополнительного символического смысла.»
(Curtius 1948: 499). Термин Zahlenkomposition, однако, неточен: как
197

замечает К. Лангош, «у Курциуса речь идет не о настоящей
композиции, не о внутреннем построении, а лишь об установлении
внешнего объема в соответствии с определенными числами»
(Langosch 1970: 106). Лангош определяет числовую композицию как
«внешнее и внутреннее членение стихотворного произведения в
соответствии с числами в определенных симметриях и пропорциях»
(Langosch 1970: 108). Это определение, в свою очередь, плохо подхо¬
дит для монолитных прозаических текстов небольшого размера, где
отсутствуют такие композиционные единицы, как строка и строфа.
Поэтому представляется целесообразным понимать в дальнейшем
под числовой композицией приближенное соответствие количест¬
ва основных композиционных элементов текста определенному чис¬
лу (возможно, данному в заглавии), обладающему символическим
значением. Числовую композицию иногда бывает сложно распознать
там, где нет числа в названии.
Zahlensprüche - это «перечисление двух, трех, четырех или
более вещещ которые соотносятся друг с другом каким-либо значи¬
мым образом. Такие перечисления свойственны гномическому сти¬
лю всех времен и народов и являются спонтанно-примитивным про¬
дуктом рефлексирующей народной мудрости, но также использу¬
ются любой формой дидактического интеллектуализма... Это самая
древняя форма наблюдения и наставления» (Curtius J 948: 518). Чле¬
нение трактатов и проповедей на части с помощью порядковых чис¬
лительных диктовалось, следовательно, классификационной и мне¬
монической техникой преподавания (Curtius 1948: 501).
Итак, эти два явления, несмотря на внешнее сходство, генети¬
чески различны. Главное их различие заключается в том, что
Zahlensprüche не предполагают композиционного каркаса. Однако
далеко не всегда эти принципы построения текста легко отличить
друг от друга.
В разных главах BgH классифицируются явления самого
различного порядка: грехов и добродетелей, видов молитвы, спосо¬
бов познания и т.д. При этом все компоненты классификаций, как
правило, нумеруются: Достаточно привести несколько названий глав
198

BgH: Von nivn dingen, div uns got verboten hat (О девяти вещах,
которые Господь нам запретил) (Unger 1969: 441), Von siben gnaden
(О семи милостях) (Unger 1969: 254), Von dem gebet sehs dinch
(О молитве шесть вещей) (Unger 1969: 256) и т. д. Из 213 глав этого
произведения не менее четверти содержат число в названии.
Бесспорные случаи Zahlensprüche - это обычно двоичные или
троичные ряды, не налагающие своего каркаса на общую структуру
текста. Например, глава под названием Von dem vreis der vbergewus
der gebot (О грехе преступления заповедей) начинается так: Div
erfulunge div ist zwifalt. Div ein ist der noturft, div ander ist der
vollekomenheit. За этим следует короткое объяснение и дальнейшее
рассуждение о свободе воли. Нумерация иногда может быть не экс¬
плицирована, однако она всегда подразумевается.
Более важную семиотическую нагрузку несет числовая ком¬
позиция. Значение числа оказывает влияние на организацию формы
самого текста, - по этому поводу Ф. Оли пишет: «Духовный смысл
прекрасного в своем языковом выражении определяется, вплоть до
синтаксиса, числом и его значением. Там, где речь идет о Боге, язык
организует себя по триадам, где о Святом Духе - по гептадам, где о
земном - по тетрадам, где о Страстях - по пентадам» (Ohly 1983: 41).
Характерным примером числовой композиции некоторых
глав BgH могут служить тексты, использующие в своем построении
символическое число семь: например, гл. 69 Von siben gnaden
{О семи милостях) и гл. 84 Daz ist von den siben gaben des heiligen
geistes (Это о семи дарах Ce. Духа). Особенно интересен текст главы
69, где речь идет о семи божественных милостях, которые получает
праведная душа. В западной богословской традиции семь даров Св.
Духа (dona Spiritus sancti) (Ис. 11, 2-3) часто соотносились с семью
божественными милостями (charismata) (1 Кор. 12, 8-10) [6], а также
добродетелями, ступенями молитвы, правилами духовной жизни,
стадиями созерцания. В их иерархическом расположении отражалась
идея поступенчатого восхождения к Богу, опиравшаяся на символы
Св. Писания - лестницу Иакова (Быт. 28, 12) и дерево (Песн. П. 7, 9;
Дан. 4, 7-9). Образ дерева с семью ветвями и плодами [7] напрямую
199

соотносится с образом сада, но в качестве денотата иконической
композиции глав автором BgH не используется. Однако число семь
имеет много потенциальных валентностей, и образ духовной
«лествицы» присутствует во многих главах трактата (таким образом
акцентируется прагматическая установка трактата - духовное нази¬
дание). Во всех богословских сочинениях, посвященных progressiv
animae, последняя ступень, обозначающая высший, мистический
уровень божественного созерцания и единения с Богом - iinio
mystica, противопоставляется ступеням предыдущим (так же, как и в
толковании сотворения мира).
В 69-й главе Von siben gnaden после вступительного пред¬
ложения перечисление милостей следует по схеме: 1) подлежащее -
порядковое числительное с опущенным определяемым словом gnade,
глагол-связка sin также пропущен; 2) предикативное придаточное
предложение (от которого может зависеть еще одно придаточное или
инфинитивный оборот), вводимое союзом daz: (1) Div erst: daz der
mensch got minnende wirt; (2) Die sehst: daz er erluhtet wirt, got
zerkennen. Обращает на себя внимание следующая деталь: при пере¬
числении первых шести милостей используется глагол werden во
вспомогательной и связочной функциях - cp. (1) и (2). Этот глагол
является доминирующим элементом в ритмической организации
текста. Однако при обозначении седьмой ступени он исчезает, а с
ним и подлежащее предыдущих придаточных предложений - er (der
mensch) меняется на got: Div sibende: daz got sich selben im git. Такое
изменение не случайно: первые милости вплоть до шестой, величай¬
шей - познания Бога - человек заслуживает своим душевным тру¬
дом, а седьмая - unio mystica - дается по неизреченной благодати.
Таким образом, глагол werden берет на себя функцию обозначения
имманентного человеку и в седьмом предложении заменяется на
geben - предикат к трансцендентному got.
Давид Аугсбургский, истолковывая в трактате Die Sieben
Staffeln des Gebets семь ступеней храма из видения пророка Иезекии¬
ля как семь уровней молитвы, возводящих к полному совершенству,
учитывает также традиционное соотнесение числа семи с днями Тво¬
200

рения [8]. Это число образуется из шести и одного. В его сочинении
шесть ступеней молитвы явным образом отделены от седьмой.
Шестая ступень - это contemplatio, единение души с Богом, тот пре¬
дел, который доступен в земном теле только святым. Однако это еще
уровень человеческий. Седьмая ступень онтологически иная: на ней
происходит лицезрение Бога лицом к лицу, которое mo'hte toetlicli lip
niht erliden («смертная человеческая плоть вынести бы не могла»)
(Ruh 1965: 240). Эта благодать была дарована при жизни лишь не¬
многим - в качестве примеров Давид приводит апостола Павла,
Иоанна Крестителя, Иоанна Богослова и Богоматерь. Число семь мо¬
жет получать также и новые мотивировки, сохраняя при этом старые.
На «стремление к градуальному возрастанию» (Steigerung)
при перечислении понятий указывает Ф. Оли, анализируя компо¬
зицию пролога к Санкт-Трудпертской Песни Песней (St. Trudperter
Hohes Lied). Средневековые авторы используют «образы таких есте¬
ственных процессов, как возрастание от искры к молнии, от ходьбы
к полету, от поражения к разложению, чтобы выразить внутренние
переживания. Таково возрастание от искушения до привычного гре¬
ха, от борьбы с нечистым до божественного созерцания, от затрону-
тости души до спасения. <...> Со стремлением к единству и граду¬
альному возрастанию связана развязка (Läuterung): выражающаяся в
замене vita activa на vita contemplativa, пожара греха на пылание
духа, <...> упокоения в Боге на мистическое unio. Развязка также
может быть видна в самой форме вплоть до синтактической конфи¬
гурации предложения» (Ohly 1953: 227). Оли подчёркивает, таким
образом, принципиальную значимость синтаксического оформления
понятийной иерархизации.
Символика чисел в трактатах Давида Аугсбургского полива¬
лентна, причем может возникать одна или несколько иерархических
цепочек смыслов. Так, у молитвы семь ступеней, поскольку в Писа¬
нии сказано о семи ступенях небесного храма; основных правил
добродетели тоже семь, потому что семь лет строился Иерусалим¬
ский храм (Die sieben Vorregeln der Tugend; Pfeiffer 1845) [9]. Число,
изначально нейтральное, но вступающее в прочные связи с опреде¬
201

ленными символами, выполняет функцию аккумулятора символиче¬
ских значений. По наблюдению Э. Кассирера, в религиозно-мифоло¬
гическом мышлении сакральное число воспринимается как единая
сущность, лишь скрывающаяся за разными внешними формами, и
обладает самостоятельным бытием. Оно может объединять даже раз¬
нородные предметы и сообщать им свою силу (Cassierer 1994: 171-
172). Как считает X. Леман, на числительные приходилось повы¬
шение тона голоса, на них обращалось внимание читателей и слуша¬
телей и таким образом достигалась наглядность расположения ком¬
позиционных элементов текста (диспозиции) (Lehmann 1927: 432).
Рассмотрим теперь феномен числовой композиции с точки
зрения семиотики. Числовую композицию следует отнести к икони-
ческим знакам и считать разновидностью тонической композиции,
которая в той или иной мере изоморфна содержанию текста. В рам¬
ках классификации знаков Ч. С. Пирса, иконическая композиция
ближе всего стоит к диаграмме - знаку, передающему отношения
между частями объекта с помощью отношений своих собственных
частей (Peirce 1931-1935: § 2.277). Иконическая композиция в мисти¬
ко-дидактических текстах ориентирована (не всегда эксплицитно) на
символы, употребительные в средневековой богословской традиции.
Она становится диаграммой в тех случаях, когда с этими символами
связано число.
Нами уже отмечалась сильная тенденция к синтаксическому
параллелизму, хотя бы и неполному. Как отмечает X. Майер, обус¬
ловленная числом синтаксическая форма встречается там, где число
символизирует не одно понятие, а целый ряд (Meyer 1975: 101).
Итак, тоническую композицию образует последовательность па¬
раллельных синтаксических структур, с помощью которых раскры¬
вается смысл понятий, объединенных символическим числом [10].
Иконическая композиция может помогать средневековым ав¬
торам проецировать идею божественного миропорядка, ordo, на
структуру текста. Если бы такая проекция была полностью реали¬
зована, то этот процесс осуществлялся бы следующим образом:
совмещение иерархического и символического видения мира обра¬
202

зует свою систему координат, которая накладывается на текст. Текст
сам становится слепком с мира и в своем ракурсе, в малой пропор¬
ции воспроизводит числовой порядок мира, выстраиваясь по подо¬
бию мироздания и, как и реальный мир, указывая на мир невидимый.
Впрочем, возникает вопрос, насколько осознанно использова¬
лась иконическая композиция средневековыми авторами и восприни¬
малась читателями? Прежде всего, с точки зрения семиотической
теории, термины «иконический знак» и «иконичность» далеко не
безупречны. Так, по мнению У. Эко, «иконичность - не гомогенное
явление, а этикетка, под которой собраны разнообразные явления,
которые еще не полностью расклассифицированы и проанализи¬
рованы» (Eco 1987: 281). Свою радикальную критику иконичности
(особенно в теоретической подаче У. Морриса) Эко доводит до отка¬
за от понятия иконичности: «Произвести сигнал таким образом,
чтобы он потом мог коррелировать с определенным содержанием,
значит осуществить знаковую функцию» (Eco 1987: 255). Более того,
его методологический принцип объявляет само понятие знака не¬
приемлемым, а попытки его классификации в корне неудачными -
вместо типов знаков можно идентифицировать «способы порожде¬
ния знаковых функций» (не modi significandi, a modi faciendi signa)
(Eco 1987: 288-289).
Итак, для успешного протекания иконической коммуникации
должны, по Эко, существовать опознавательный код и иконический
код. «Опознавательные коды (как и все другие коды), если предполо¬
жить их существование, предусматривают релевантные признаки
содержания. Опознавемость иконического знака зависит от отбора
этих признаков. Однако эти релевантные признаки также должны
быть выражены. И поэтому должен существовать иконический код,
устанавливающий эквивалентное соотношение между определенным
графическим элементом и релевантным признаком опознавательного
кода» (Eco 1987: 274; см. также 277). Таким образом, функциониро¬
ванию «иконического» знака должно предшествовать некое культур¬
ное соглашение.
203

Безусловно, в традиции средневековой латинской и немецкой
религиозной письменности существовли иконический и опознава¬
тельный коды для создания и восприятия иконической композиция.
Эту пару кодов следует искать, во-первых, в средневековых руковод¬
ствах по ars praedicandi, во-вторых, в сочинениях по библейской
экзегетике и, в-третьих, в рассуждениях самих авторов о принципах
строения их текстов.
Основой и исходным пунктом проповеди Св. Писания была
аллегореза: «...Христианская проповедь представляла собой текст
Писания, толкование его и выводы из него» (Гаспаров 1997: 597).
В средневековой проповеднической практике произошло скрещение
двух традиций: иудейской, толковавшей Ветхий Завет, и античной
традицией толкования поэтов. М. Л. Гаспаров проводит прямую
параллель между композицией проповеди, становившейся «как бы
“устной глоссой” к Писанию», и последовательностью грамматиче¬
ского разбора. Общее в них - «оглашение текста, расчленение его,
прояснение каждой части и рассуждение по поводу каждой части -
преимущественно в тропологическом смысле, чтобы проповедь име¬
ла свое назидательное действие» (Гаспаров 1997: 598).
В конце XII в. поэт и богослов Алан Лилльский в трактате De
arte praedicatoria ( 1199) сформулировал тематический метод по¬
строения проповеди. Алан «вводит цитату из Писания в качестве
темы, вводит пропозицию <определение>, подразделяет ее на части
и затем амплифицирует эту пропозицию путем нового ввода темы.
<...> Писание становится одновременно содержанием и формой.
С одной стороны, Алан делает Библию отправным моментом, откуда
берутся богословские “пропозиции”; затем, в свою очередь, Библия
дает возможность приведения дословных цитат в качестве “автори¬
тетов”, одновременно объясняющих и доказывающих пропозиции»
(Murphy 1974: 307-308).
Это и более поздние средневековые руководства по искус¬
ству составления проповедей дают информацию только об одном
виде числовой композиции, каталогизирующей в виде dilatacio -
распространения логического разделения пропозиции. Естественно,
204

dilatacio было лишь одним из композиционных элементов текста
проповеди и'не могло охватывать ее всю (как это было возможно в
главах трактата). Однако явление композиционной иконичности на¬
ходит аналогию диспозитивной аллегории (Dispositionsallegorie [II]).
Д. Шмидтке определяет это понятие как членение «текста в соот-
вествии с ходом мысли на основе отдельных осязаемых дискретных
представлений» (Schmidtke 1982: 119). Иконическая композиция в
виде диспозитивной аллегории является структурообразующим
принципом в так называемых эмблематических проповедях
(emblematische Predigten), в которых разделение темы «в основном
следовало свойствам предмета, данного в теме» (Schmidtke 1982:
383). Эмблема (например, лестница из семи ступеней) есть не что
иное, как иконический знак. Тип эмблематической проповеди ис¬
пользовался, чтобы расцветить и сделать более легким для усвоения
довольно однообразное содержание. При этом функция иллюстра¬
тивная решительно преобладала над герменевтической (Schmidtke
1982: 418-419).
В сочинениях средневековых экзегетов содержится обшир¬
ный материал по символическому толкованию чисел в Св. Писании.
Авторам аугсбургской школы в той или иной форме должна была
быть известна традиция числовой аллегорезы, которую развивали
бл. Августин, Григорий Великий, Беда Достопочтенный, Рабан Мавр
и Гонорий Августодунский, Гуго и Рихард из Сен-Виктора и многие
другие. Толкования числа у Давида Аугсбургского явно основывают¬
ся на этой традиции, однако это ничего не дает в вопросе о том,
пытался ли он привести композицию своих прозаических трактатов в
соответствие с каким-либо символическим числом. В числе методо¬
логических требований, которые формулирует X. Майер в своем
исследовании средневековой числовой аллегорезы, особенно важно
следующее: «Чистой возможности или мыслимости связи между зна¬
чением числа, с одной стороны, и содержанием текста - с другой, не¬
достаточно. Напротив, следует собирать показатели того, что пред¬
полагаемое соответствие не основывается на “случайном” совпаде¬
нии и что можно с уверенностью предположить у автора символико¬
205

числовое кодирование в формальной структуре и в числовых данных
текста» (Meyer 1975: 19).
Наиболее надежным доказательством может служить рефлек¬
сия самого автора по поводу формы его произведения. Наиболее
известный пример в немецкой средневековой литературе - латинское
посвящение Ad Liutbertum Отфрида Вейсенбургского, в котором он
обосновывал количество частей своего переложения Евангелия.
Однако это почти исключительный случай, так что в немецкой
медиевистике существуют два методологически противоположных
подхода к интерпретации композиционной формы некоторых памят¬
ников. Представитель первого из них, Й. Ратхофер, считает возмож¬
ным воспринимать определяемую числом тектоническую форму в
раннем Средневековье как «imitatio порядка сотворения мира» и
видит в значении чисел ключ к новой интерпретации древнесак¬
сонской поэмы Хелианд (Rathofer 1962: 295). В. Хаубрихс в своем
анализе труда Отфрида видит в форме Евангельского переложения
тщательно продуманную числовую конструкцию. Методологию Рат-
хофера решительно отрицает Б. Тэгер: «Придание смысла форме -
не дело поэта, и даже не создание формы. Figura может быть “знаком
священного” лишь в той мере, насколько в ее формировании видно
воздействие Божественной руки; как произведение человека она
была бы ничем. Центральное место, занимаемое числовой символи¬
кой в обоих трудах <гимновых циклах Рабана Мавра и Хинкмара
Реймского. - Н. Б.>, не может, таким образом, использоваться как
аналогия и основание для того, чтобы постулировать символико¬
числовое построение, в котором содержание и форма, якобы, плано¬
мерно приводятся поэтом в соответствие и дополнительно друг друга
проясняют» (Taeger 1970: 215-216). Если числовая композиция
осуществляется далеко не полностью в фигурных стихотворениях
Рабана Мавра и произведениях других “теологов-поЭтов” каролинг¬
ского времени, явным образом указывающих на соответствующие
числа и толкующих их, то тем более иллюзорна символичность
тектонической формы Хелианда, автор которого не делает ни
малейшего намека на принципы композиционного построения
206

(Taeger 1970: 219) [12]. Ф. Оли считает, что задуманная автором
композиция знакового характера совершенно не обязательно должна
была легко опознаваться на слух или при первом чтении [13].
У авторов аугсбургского круга встречаются примеры симво¬
лического толкования числа, но нет явного проведения соответствия
между символическим числом, хотя бы и данном в заглавии, и
композиционным строением собственного текста. Так, например,
трактат Die sieben Staffeln des Gebets подразделяется на четыре
основных части, однако лишь в третьей из них начинается описание
семи ступеней молитвы. Более того, прозаическая речь, даже худо¬
жественная, предполагает меньшее внимание к внешней форме, чем
речь поэтическая. Поэтому вполне объяснимо, что принцип компо¬
зиционной иконичности в немецкоязычных трактатах Давида
Аугсбургского и проповедях Бертольда Регенсбургского проводится
лишь частично, при наличии малых объемов, не разложимых на
более мелкие формальные единицы, которые можно было бы
считать. Для прозы Давида Аугсбургского и его учеников единст¬
венным критерием, позволяющим определить меру иконичности
композиции, является стиль. В наибольшей степени иконичны
небольшие отрезки текста, в которых толкуются библейские образы,
«скрепленные» числом. С другой стороны, иконичность композиции
может выражаться совсем по-другому. Так, в трактате Geistlicher
Herzen Bavngart открытость и мозаичность композиции макротекста
обоснованы образом сада. Композиционную иконичность здесь мож¬
но усматривать в специфике жанра компилятивного трактата-сбор¬
ника, обозначенного в заглавии Сад духовных сердец.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Критическое издание: Unger Н. 1969: Geistlicher Herzen Bavngart. Ein
mittelhochdeutsches Buch religiöser Unterweisung aus dem Augsburger
Franziskanerkreis des 13. Jahrhunderts. Untersuchungen und Text. München
(MTU 24). Обозначая трактат как BgH, мы следуем X. Унгер, которая
производит сокращение от модернизированной формы заглавия -
207

Baumgarten geistlicher Herzen. Здесь и далее перевод всех названий и
цитат мой*.
2.	Скорее всего, сборник был написан в аугсбургском францисканском
монастыре и был предназначен для сестер обители св. Марии Штерн в
Аугсбурге, которые принадлежала к Третьему ордену св. Франциска и
находились под покровительством аугсбургских миноритов.
3.	В частности, главы 202 и 203 почти полностью совпадают с текстом
трактата Давида Аугсбургского Die Sieben Vorregeln der Tugend (Семь
начальных правил добродетели), а глава 205 содержит шесть так
называемых «монастырских проповедей» Бертольда Регенсбургского.
4.	Например, в рукописи М2 текст переписан выборочно, нумерация глав
отсутствует, а пролог помещен в середину сборника (Schmidtke: 91).
5.	О различных интерпретациях символа сад в Западной богословской
традиции (Филон Александрийский, Бернард Клервосский, Гонорий
Отенский) см.: Schmidt 1931: 65-67; Wodtke 1964: 277-283.
6.	Прежде всего, у Григория Великого - см.: Boeckl 1931; Lutz 1984: 171 —
182, там же указаны специальные работы по этой теме.
7.	См., напр., трактат De fructibus carnis et spiritus Гуго Сен-Викторского
(Migne: 176, 997-1010), а также анонимный трактат XIII в. Palma
contemplations (изд.: Strauch, Ph., 1924: Palma contemplationis, PBB 48.
S. 335-375; анализ композиции этого памятника см. в: Бондарко 2000).
8.	См. О граде Божием бл. Августина: XI: 30, 31.
9.	Ср. Ф. Оли: «...Семерка как число Святого Духа опирается на семь да¬
ров Святого Духа, к которым примыкают другие семеричные группы,
как, например, просьбы в Отче наш, предвестия Царства Божия в Нагор¬
ной проповеди, дни творения, ручки светильника, колонны мудрости и
некоторые другие» (Ohly 1983: 40).
10.	Ср.: Бондарко 2000: 151- 152.
11.	Этот термин один раз употребляет К. Ру, оставляя его, однако, без
объяснений: Ruh 1956: 256.
12.	Тэгер отмечает также, что сам Рабан подчеркивает свою неспособность
к совершенному и безупречному по форме прославлению Св. Креста;
исследователь полемизирует с мнением Ф. Чирча, согласно которому
«недолговечное земное произведение... с помощью символического чис¬
ла... конституирующего его структуру и объем, может слиться с вечно¬
стью» и «земное старание во всей недостаточности его формы и вида
может остаться прочной частью вечной нормы столь мудро устроенного
по мере, числу и весу божественного Творения» (Tschirtsch F. Maria und
208

die Rundzahl 100:	Studie zum symbolischen Denken im
Mittelalter// Spiegelungen. S. 227 f.; цит. no: Taeger 1970: 219).
13.	По поводу пролога к Санкт-Трудпертской Песни Песней Оли пишет:
«Пролог как целое демонстрирует строгую закрытость построения, о
котором мы не можем предположить, что его искусное членение
опознавалось слушателем при единократном произнесении. Напротив,
это членение такого рода, что его тонкости, а с ними и его смысл,
открываются только особенно углубившемуся наблюдателю, и пред¬
полагает такого поэта, чей язык является выражением смиренной
молитвы. Несмотря на проповеднический характер речи, произносимой
из общины или к общине, его сердце - больше с предметом, чем со
слушателем. Его призвание - богословское, раскрытие откровения
перед человеком, и артистическое - тихое прославление Бога. Одному
служит произнесенное слово, другому - говорящая в своей немоте
форма; оба неразрывно связаны. Одна сторона этого языка - преиму¬
щественно аллегорическая, другая сторона - преимущественно симво¬
лическая» (ОЫу 1953: 226).
ЛИТЕРАТУРА
1.	Бондарко Н. А., 2000: Трактат о пальме: Композиционная форма и
богословский смысл // Начало: Журнал Института богословия и
философии. С. 139-153.
2.	Boeckl Th. К., 1931: Die sieben Gaben des Hl. Geistes in ihrer Bedeutung für
die Mystik nach der Theologie des 13. und 14. Jh. s. Freiburg i. Br.
3.	Cassierer E., 1994: Philosophie der symbolischen Formen. 2. Teil. Das
mythische Denken. Darmstadt. S. 171-172.
4.	Curtius E. 'R., 1948: Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter. Bern.
5.	Eco, U., 1987: Semiotik: Entwurf einer Theorie der Zeichen. Übers.
V. G. Memmert. München.
6.	Haubrichs W., 1969: Ordo als Form: Strukturstudien zur Zahlenkomposition
bei Otfrid von Weissenburg und in karolingischer Litteratur. Tubingen
(Germanistische Forschungen. N. F. 27).
7.	Langosch K., 1970: Komposition und Zahlensymbolik in der mittelalterlichen
Dichtung //Miscellania Mediaevalia VII. S. 106-151.
8.	Lehmann H., 1927: Stilistische Untersuchungen zu David von Augsburg //
PBB 51. Hft. LS. 383-461.
209

9.	Lutz E., 1984: Rhetorica divina. Mittelhochdeutsche Prologgebete und die
rhetorische Kultur des Mittelalters. Berlin; New York.
10.	Meyer H., 1975: Die Zahlenallegorese im Mittelalter. Methode und Gebrauch
(Münstersche Mittelalter-Schriften 25). München. S. 101.
11.	Migne J.-P.: Patrologia Latina (Patrologiae cursus completus. Series latina).
Paris, 1844-1866.
12.	Murphy J.J., 1974: Rhetoric in the Middle Ages. Berkeley; Los Angeles.
13.	Ohly 11953: Der Prolog des St. Trudperter Hohenliedes // Zeitschrift fiir
deutsches Altertum und deutsche Literatur 84. S. 198-232.
14.	Ohly F., 1983: Probleme der mittelalterlichen Bedeutungsforschung und das
Taubenbild des Hugo de Folieto // Schriften zur mittelalterlichen
Bedeutungsforschung. Darmstadt. S. 32-92.
15.	Peirce Ck S., 1931-1935: Collected Papers. Cambridge. § 2.277.
16.	Pfeiffer, Fr1845: Deutsche Mystiker des 14. Jahrhunderts. Bd. 1. Leipzig.
17.	Rathofer J.., 1962: Der Heliand. Theologischer Sinn als tektonische Form.
Vorbereitung und Grundlegung der Interpretation. Köln; Graz
(Niederdeutsche Studien 9).
18.	Ruh К1956: Bonaventura deutsch: Ein Beitrag zur deutschen Franziskaner-
Mystik und -Scholastik. Bern (Bibliotheca Germanica 7).
19.	Ruh K., 1965: David von Augsburg: Die sieben Staffeln des Gebetes //
Ruh K. Franziskanischer Schrifttum im deutschen Mittelalter. Bd. 1. S. 221—
247. München (MTU 11).
20.	Schmidt K., 1931: Der Lüstliche würtzgarte. Ein Beitrag zur geschichte der
deutschen mystik im spätmittelalter. Greifswald.
21.	Schmidtke D., 1982: Studien zur dingallegorischen Erbauungsliteratur des
SpAtmittelalters: Am Beispiel der Gartenallegorie. Hermaea 43. Tübingen.
22.	Taeger B., 1970: Zahlensymbolik bei Hraban, bei Hincmar - und im
'Heliand’? München.
23.	Unger 1969: Geistlicher Herzen Bavngart. Ein mittelhochdeutsches Buch
religiöser Unterweisung aus dem Augsburger Franziskanerkreis des
13. Jahrhunderts. Untersuchungen und Text. München.
24.	Wodtke Fr. W., 1964: Die Allegorie des ‘inneren Paradieses’ bei Bernhard
von Clairvaux, Honorius Augustodiensis, Gottfrid von Strassburg und in der
deutschen Mystik // Festschrift J. Quint. Bonn. S. 277-290.
210

Zusammenfassung
Für den praktisch-theologischen Diskurs des Mittelalters ist das Problem der
Zeichenhaftigkeit der Textkomposition von großer Bedeutung. Verschiedene
Modi der kompositioneilen Ikonizität werden am Beispiel des anonymen
kompilativen Erbauungsbuches Geistlicher Herzen Bavngart aus der 2. Hälfte des
13. Jhs. und einiger kleinerer Schriften von David von Augsburg (gest. 1272)
betrachtet. Dabei weist die Ikonizität des Textaufbaus in einem Groß werk
einerseits und in einem Kleintext (etwa einem Kapitel im Buch oder einer
selbständigen kleinen Predigt bzw. einem Traktat) andererseits verschiedene
Typen auf. Die Willkürlichkeit der Kapitelfolge im Geistlicher Herzen Bavngart
weist nicht auf den Mangel an Dispositionslogik, sondern vielmehr kann als
Aufbauprinzip gelten, da solche Komposition den Gattungsbegriff Garten
semiotisch unterstützt. Dagegen ist der Aufbau der kleineren Textstücke oft auf
eine bestimmte Zahl orientiert. Die erste Möglichkeit der Benutzung ist die von
Zahlen klassifizierende Aufzählung der Begriffe. Es können mehrere
Zahlensprüche in einem Text vorhanden sein. In der Regel umfassen sie den
ganzen Text nicht. Vielmehr ist eine zahlensymbolisch orientierte Komposition
(Zahlenkomposition) weitaus ikonisch. Als Mittel der Textgestaltung spielt dabei
der syntaktische Parallelismus eine unüberschätzbare Rolle. Die entstehende
Frage nach der Existenz eines entsprechenden ikonischen Wahmehmungskodes in
der schriftlichen Kultur des deutschen Mittelalters soll positiv beantwortet
werden. Solche Erscheinungen wie die emblematische Predigt und dispositive
Allegorie als Leistungen der hochentwickelten Ars - Praedicandi - Tradition
beweisen, daß die Komposition einer theologisch-erbaulichen Schrift auch einen
zusätzlichen Zeichenwert besessen konnte.

И. И. Чекалов
Развитие метафоры корабля как государства
в шекспировской хронике Генрих VI
I
Начальный эпизод шекспировской хроники Генрих VI завер¬
шается фразой епископа Уинчестерского, выражающей его намере¬
ния «встать у кормила корабля» (здесь и далее пер. Е. Бируковой
[1]) - to sit at chiefest stern of public weal (AI, 1, 177 [2]). По отноше¬
нию к оригиналу перевод представляет собой парафрастическую
трансформацию, связанную со смежностью понятий корма и ко¬
рабль, и мотивирован словесным образом, который заключен в ис¬
ходном языковом материале.
По толкованию Александра Шмидта [3], в данном контексте
слово stern употреблено в том же значении, в каком оно использова¬
но в выражении turn our stern upon a dreadful rock (B III, 2, 91, cp. пе¬
ревод: “наш корабль разбить о риф ужасный”), т. е. в своем прямом
значении, допускающем при некоторых микроконтекстных условиях
мысленную замену части (корма) целым (корабль) [4]. Именно такая
замена фиксируется словосочетанием stern of public weal, где стерж¬
невой компонент (stern) под влиянием семантического взаимодейст¬
вия со своим определением (weal в значении «commonwealth, body
politic, state» [5]) приобретает функцию метонимии, а все словосоче¬
тание выступает в качестве метафоры корабля как государства.
В Оксфордском словаре английского языка рассматриваемая
фраза регистрируется среди многочисленных ранненовоанглийских
примеров словосочетаний to be, sit at the stern, употребленных в «бу¬
квальном и переносном смысле», который дифференцируется в сле¬
дующем диапазоне значений: «to stand to stern, to conduct, guide, hold,
keep, possess, to occupy the seat of government». Различая эти значе¬
ния, словарь определяет их как «that which guides or controls affairs,
actions etc.; also, (from the metaphor of the ship of state) government,
rule» [6]. Таким образом, в отличие от Шекспировского лексикона
212

Шмидта, в Оксфордском словаре помимо прямого значения слова
stern выделяются его переносные значения, а функционирование
данного слова в сфере той референции, которая нас здесь интересу¬
ет, выводится из метафоры корабля как государства. :
Среди отмечаемых Оксфордским словарем переносных зна¬
чений слова stern актуальным для данного контекста является значе¬
ние «government, rule». Оно вполне согласуется с превосходной сте¬
пенью прилагательного chief, что, в свою очередь, вносит в смысл
всей фразы уточняющее усиление: один из «верховных правителей
страны» (A III, 1, 66; cp. I, 3, 58), Генрих Бофорт, епископ Уинче¬
стерский, не просто хочет встать у кормила государственного кораб¬
ля, но домогается самого высокого положения в управлении госу¬
дарством (to sit at chiefest stern of public weal). Смысловой акцент,
падающий здесь на слово chiefest, подчеркивает глубину рвущегося
наружу тщеславного самолюбия будущего кардинала Генриха Бо¬
форта, раскрывающегося в самом начале его тирады:
Each hath his place and function to attend;
1 am left out; for me nothing remains. (A I, 1, 174-175)
У каждого свой пост, своя забота
Лишь я один забыт и обездолен.
Его слова обращены к самому себе, но произносятся они вдо¬
гонку только что ушедшим остальным вельможам и по существу
представляют реплику, брошенную в их адрес. У него есть основа¬
ние быть уязвленным ими. Полученные «дурные вести» (AI, I, 89) о
поражении английских войск во Франции заставляют их прервать
траурную церемонию прощания с усопшим победоносным королем-
полководцем Генрихом V и поспешить к исполнению круга взятых
на себя обязанностей. Епископ же Уинчестерский чувствует, что он
оставлен остальными не у дел, исключен из числа тех, кто оказался у
кормила правления (Шмидт: leave out - not to admit, not to make a
partner, to exclude). Это и вызывает у него вспышку недовольства.
В ней проявляется спонтанность бурной эмоциональной реакции, в
которой запечатлена самая суть его честолюбивых устремлений,
служащая самохарактеристикой Генриха Бофорта, для зрителя тем
213

более полновесной, что на сцене в данный момент нет никого друго¬
го, кроме самого персонажа.
Такое саморазоблачение епископа Уинчестерского знамена¬
тельно еще и потому, что оно прямо соотносится с изображенным
ранее его столкновением с герцогом Глостером, протектором Анг¬
лии при малолетнем короле Генрихе VI, на первых порах не прини¬
мающем непосредственного участия в разворачивающейся завязке и
лишь упоминаемом в репликах действующих лиц. Будучи наедине с
собой, епископ Уинчестерский не скрывает своего намерения «похи¬
тить короля» (AI, 1, 176), однако личные притязания на власть как
раз являются обвинением, которое он незадолго перед тем предъяв¬
лял Глостеру:
thou art Protector,
And lookest to command the prince and realm.
(A I, 1, 37-38; cp. A I, 3,66-67)
ты протектор
И хочешь править принцем и страной.
Тогда, во время конфликта двух “верховных правителей
страны”, это. обвинение было представлено лишь как ответная реп¬
лика Глостеру, первым затеявшему ссору своим упреком в адрес все¬
го духовенства Англии:
None do you like but an effeminate prince
Whom, like a schoolboy, you may overawe. (AI, 1, 35-36) [7]
Безвольный государь желанен вам,
Который слушался бы вас, как школьник.
Теперь же, в заключительной тираде начального эпизода
трилогии, проступает истинная подоплека того, в чем Генрих Бофорт
обвинял Глостера: епископ Уинчестерский сам хочет «править прин¬
цем и страной».
Торжественно-траурный тон, которым открывается шекспи¬
ровская хроника о Генрихе VI:
214

Померкни, день! Оденься в траур, небо!
Кометы, вестницы судьбы народов,
Взмахните косами волос хрустальных,
Бичуйте возмутившиеся звезды
Что Генриха кончине обрекли! [8], -
трижды нарушается известиями о неудачах англичан во французской
кампании. Но еще до прибытия гонцов, оповещающих об этих пора¬
жениях, в величественность траурного обряда вторгаются резко кон¬
трастирующие с ним ноты - вспыхивает ссора вельмож. Так вводят¬
ся, сцепляясь друг с другом, две основные темы всей трилогии -
войны, которая идет за пределами Англии, и распри, которая зреет
внутри страны. В начальном эпизоде данное тематическое сцепление
достигается движением сценического действия, в процессе которого
внимание зрителя переключается от траурной церемонии похорон к
ссоре Глостера и Генриха Бофорта, от нее - к событиям Столетней
войны, от них - к фигуре епископа Уинчестерского; меняется и сце¬
ническое положение действующих лиц: если на самых первых порах
оно одинаково в том плане, что все они предстают как скорбящие по
усопшему полководцу, то с каждым новым поворотом в развитии
действия расширяется сфера их характерологической дифференциа¬
ции: Глостер и Генрих Бофорт, ссорясь и стремясь уязвить друг дру¬
га, не жалеют слов для взаимного уничижения; Бедфорд, английский
регент Франции, сбрасывает «неуместные одежды скорби» (these
disgraceful wailing robes - AI, 1, 86) и обещает «раны дать французам
вместо глаз» (Wounds 1 will lend the French instead of eyes - A I, 1 87),
Эксетер вспоминает, что он избран в наставники (special governor -
Al, 1, 171) молодому королю «и должен охранять его надежно» (And
for his safety there I’ll best devise - AI, 1, 172).
Вступительный эпизод трилогии кладет лишь начало подоб¬
ной дифференциации. В нем представлены только некоторые из дей¬
ствующих лиц хроники и еще не вполне определена их роль в разво¬
рачивающемся действии, а их отличительные черты только слегка
намечены. В последнем отношении, однако, исключение составляет
епископ Уинчестерский. Хотя обвинение, которое бросает ему Гло¬
215

стер: «Не говори о духе, - плоть ты любишь, / И если изредка загля¬
нешь в церковь, / То молишься о гибели врагов» (Name not religion,
for thou lovest flesh; / And never throughout the year to church thou go’st,
/ Except it be to pray against thy foes - A I, 1, 41-43) окончательно под¬
твердится лишь на исходе третьего акта второй части хроники кар¬
тиной агонии кардинала Бофорта, во время которой он «и богохуль¬
ствует, и всех клянет» (Blaspheming God, and cursing men on earth -
В III, 3, 372), саморазоблачительное откровение прелата предопреде¬
ляет весь ход его последующего поведения, когда он готовый «воз-
мущеньем разорить страну» (sack this country with mutiny - AV, 1,
62), всегда оказывается в центре феодальной смуты.
Композиционно рассматриваемая тирада обладает двойной
функцией: с одной стороны, соотносясь в рамках вступительного
эпизода хроники с распрей между Глостером и Генрихом Бофортом
и выступая как бы в качестве ее драматургического комментария,
данная тирада вновь отсылает внимание зрителя к предшествующе¬
му сценическому моменту, внося в него неожиданный смысловой ак¬
цент; с другой стороны, она, раскрывая психологический облик епи¬
скопа Уинчестерского, подготавливает развитие интриги, одним из
активных участников которой он станет.
Стилистически реплика Генриха Бофорта отличается просто¬
той используемых в ней средств:
Each hath his place and function to attend,
I am left out; for me nothing remains.
But long I will not be Jack-out-of-office:
The king from Eltham I intend to steal,
And sit at chiefest stem of public weal. (AI, 1, 173-177)
У каждого свой пост, своя забота;
Лишь я один забыт и обездолен,
Но не останусь долго не у дел;
Из Элтема похищу короля
И встану у кормила корабля.
Здесь почти полностью отсутствуют стилистические украше¬
ния, обычно «при каждом удобном случае вторгающиеся» в речь
216

персонажей трилогии [9], и единственным тропом является метафора
корабля как государства. Вводимая в текст так, что в одной смысло¬
вой точке высказывания совмещаются переносное и прямое значения
слова stern, она выделяет последнюю строку тирады в качестве
кульминации откровения Генриха Бофорта.
Семантическое уплотнение, обозначенное в данном контек¬
сте словом stern, отражает двойную композиционную функцию реп¬
лики епископа Уинчестерского: он стремится встать у кормила вер¬
ховной власти, т. е. занять главное место на корме государственного
корабля; если при одном мысленном ракурсе, создаваемым перенос¬
ным значением stern (власть), на первый план выступают фиксируе¬
мые метафорой честолюбивые устремления Генриха Бофорта, то при
другом ракурсе, обусловленным прямым значением слова (корма как
метонимия корабля) рельефнее очерчен словесный образ корабля как
государства. По отношению к последующему сценическому дейст¬
вию этот образ является эмблематичным.
II
В своей работе Образность Шекспира и что она говорит
нам Кэролайн Сперджеон обращает внимание на наблюдаемое в
третьей части хроники Генрих VI обилие словесных образов, связан¬
ных с «морем и кораблями». В пьесе, отмечает исследовательница,
«необычайно много образов моря и кораблей, они встречаются там
чаще, чем в любом другом произведении драматурга. <...> Картина
терпящего крушение корабля стоит перед мысленным взором короля
Генриха, когда королева, при вступлении в Йорк указывая на вы¬
ставленную на городских воротах голову герцога Йорка, спрашивает
короля: “Не радует ли этот вид вам сердце?” (Doth not the object
cheer your heart, my lord?), а он отвечает: “Как моряка скала перед
крушеньем” (Ay, as the rocks cheer them that fear their wreck - 2, 2, 3-
4). В известном смысле особенностью этой пьесы является то, что в
ней различные персонажи сравниваются с кораблями, сражающими¬
ся с волнами и несомыми ветром. В двух случаях характерные черты
такой образности намечены во второй части хроники (3, 2, 411; 4, 9,
217

31-33), но чрезвычайно заметной она становится только в третьей
части. Так, Йорк сопоставляет своих спасающихся бегством солдат с
«бурею гонимыми судами» (ships before the wind -1,4, 4); Эдуард
говорит, что жестокая королева ведет «кроткого Генриха» на битву,
As doth a sail, fill'd with a fretting gust,
Command an argosy to stem the waves. (2, 6, 35-36)
Так парус, вздутый бурею свирепой,
Наперекор теченью гонит судно.
Сама Маргарита в момент необычного для нее смирения заявляет
французскому королю Людовику, что она
Must strike her sail and learn a while to serve
Where kings command. (3, 3, 5)
Должна спустить свой парус и смириться,
Когда приказывают короли.
Когда же Ричард, ставший герцогом Глостером, призывает Уорика
преклонить колено перед Эдуардом как королем, Уорик объявляет,
что скорее отсечет себе одну руку и другой бросит ее в лицо Ричар¬
ду:
Than bear so low a sail, to strike to thee. ..(5,1, 52)
Чем парус опущу, себя унизив...
на что Эдуард отзывается репликой:
Sail how thou canst, have wind and tide thy friend... (5, 1, 53)
Плыви с попутным ветром по теченью -
добавляя, что, когда Уорику отрубят голову, в пыли его кровью бу¬
дет написано:
Wind-changing Warwick now can change no more. (5, 1, 57)
Теперь изменчивый, как ветер Уорик
Уже не сможет больше изменить.
Своей кульминации употребление подобных фигур речи дос¬
тигает в необычайно тщательно разработанном сравнении, охватыва¬
ющем собой тридцать четыре строки стихотворного текста (5, 4,
218

2-36), в котором королева Маргарита, после того как Генрих был
захвачен неприятелем и препровожден в Тауэр, уподобляет положе¬
ние своего войска бедственному положению корабля, оказавшемуся
вблизи рифов и отмелей - мачта сорвана, снасти порваны, якорь ут¬
рачен, половина моряков погибла, но кормчий - юный принц Эдуард
жив. Уорика Маргарита называет якорем, Монтегью - мачтой, своих
«павших друзей» - снастями; все это корабельное снаряжение, гово¬
рит она, можно обновить, и тогда она и принц будут держать курс,
избегая «скал и мелей, что грозят крушеньем» (shelves and rocks that
threaten us with wrack - 5, 4, 23). По ее словам, Эдуард Йоркский -
жестокое море (Эдуард Йоркский и сам сравнивает себя с морем - 4,
8, 55), Кларенс - зыбучий песок обмана, Ричард - зубчатый грозя¬
щий гибелью утес, и от каждого из этих трех братьев можно ожидать
пощады «не больше, чем от волн, песков и скал» (there’s no hop’d -
for mercy with the brothers / More than with ruthless waves, with sands
and rocks - 5, 4, 35-36) [10].
Приведенные в работе К. Сперджеон примеры употребления
словесных образов, связанных с «морем и кораблями», указывают на
их широкое применение в одном из крупных звеньев единой трехча¬
стной композиции, представленной хроникой Генрих) VI. Тем самым
в ней выявляется целый пласт тематически однородных стилистиче¬
ских средств. Однако в перечень данных средств, составленный ис¬
следовательницей, следует внести одно существенное дополнение:
он не исчерпывается исключительно рамками последней пьесы три¬
логии. С подобными же образами мы встречаемся и в первой, и во
второй частях хроники. Так, в первой части Жанна д’Арк уподобляет
себя «дерзостной галере» (that proud-insulting ship -1, 2, 138), король
Генрих - тяжело груженному кораблю, гонимому порывом бури
(And like as rigour of tempestuous gusts / Provokes the mightiest hulk
against the tide, so am I driven by breath of her renown - V, 5, 5-7: ‘И,
как порыв свирепый урагана / Порой корабль против течения гонит, /
Так и меня влечет молва о ней’); Толбот сравнивает опасное, грозя¬
щее жизни положение в битве, в котором очутился он и его сын, с
положением двух людей, оказавшихся в одном челне, попавшем в
219

стремнину (О, too much folly is it, will I wot, / To hazard all our lives in
one small boat! IV, 6, 32-33; перевод неточен: «Безумие, пускаясь в
быстрину, всем доверяться одному челну»). Во второй части короле¬
ва MaprapHTà, страшась после гибели своего политического против¬
ника Глостера «венца позора» (crown’d with infamy - III, 2, 71 ) и сте¬
ная о немилости своего супруга, вспоминает о том, как она, плывя из
Франции в Англию, стояла «на палубе под вихрем, меж тем как
шторм нас гнал от берегов» (When from thy shore the tempest beat us
back, / I stood upon the hatches on the storm - III, 2, 102-103), грозя
«корабль разбить о риф ужасный» (turn our stern upon a dreadful
rock - III, 2, 91). В сознании Сеффолка, навсегда расстающегося со
своей возлюбленной Маргаритой, возникает образ «челна, разбитого
надвое грозой» (a splitted bark - III, 3, 411). Наконец, король Генрих,
узнав после поражения восстания Кеда о новой опасности - бунте
Йорка, говорит:
Thus stands my state, ’twixt Cade and York distrest;
Like to a ship that, having ’scaped a tempest,
Is straightway calm’d, and boarded with a pirate. (IV, 9, 31-33)
To Кед, то Йорк стране грозят бедой:
Так спасшийся от бурь корабль в затишье
Захватывают дерзкие пираты.
Мысль Генриха сосредоточена на бедственном положении
государства, которое он сравнивает с кораблем, только что постра¬
давшим от бури и сразу же ставшим объектом пиратского нападения.
Здесь, в прямых обозначениях речи, присутствуют, по терминологии
Б. В. Томашевского [11], «все три элемента сравнения»: «1) то, что
сравнивается, или предмет» (my state); «2) то, с чем сравнивается,
образ» (a ship) и «3) то, на основании чего сравнивается одно с дру¬
гим, просто “признак”» (distrest). Как нетрудно заметить, семантиче¬
ски сокращенным вариантом указанного сравнения, является выра¬
жение stern of public weal, т. e. метафора корабля как государства,
сначала употребленная в заключительной фразе вступления к Генри¬
ху VI, а затем - незадолго до финала трилогии развернутая по всем
правилам ренессансной поэтики [12] в пространную аллегорию в
220

монологе королевы Маргариты. По своей смысловой структуре дан¬
ное сравнение соотносится и с той «картиной терпящего бедствие
корабля», которая возникает у короля Генриха при виде отрубленной
головы казненного Йорка: в обоих случаях король мыслит себя на
борту судна, попавшего в тяжелое положение, чреватое гибельными
последствиями.
III
Со времен Петрарки в европейской ренессансной поэзии рас¬
пространилась, как известно, метафорика, связанная с «морем и ко¬
раблями». Она укоренилась в сонетной лирике, когда влюбленный
сравнивается с кораблем, отданным во власть бурной стихии. В Анг¬
лии эпохи Возрождения Шекспир, как и другие мастера сонетной
формы [13], отдали дань этой традиции. Ее беглый отзвук находим и
в шекспировской хронике Генрих VI, где юный король, еще незнако¬
мый со своей будущей невестой Маргаритой, говорит, обращаясь к
Сеффолку:
Your wondrous rare description, noble earl,
Of beautious Margaret hath astonished me:
Her virtues, graced with external gifts,
Do breed love’s settled passions in my heart:
And like as rigour of tempestuous gusts
Provokes the mightiest hulk against the tide,
So am I, driven by breath of her renown,
Either to suffer shipwrack, or arrive
Where I may have fruition of her love. (A, V, 5, 1-9)
Граф благородный, вашим описаньем
Прелестной Маргариты поражен я.
Ее достоинства и красота
В моей груди любовь уж зародили,
И, как порыв свирепый урагана
Порой корабль против теченья гонит,
Так и меня влечет молва о ней.
Иль потерплю крушенье, иль прибуду
К желанной пристани ее любви.
221

Появляющееся здесь представление о большом тяжело гру¬
женном судне (the mightiest hulk), контрастируя с петраркистскими
нотками в излияниях чувств юного Генриха, - его нежный возраст
подчеркнут тем, что сама мысль о женитьбе кажется ему еще непри¬
вычной (А II, 1,21),- вносит некоторое стилистическое напряжение
в сопоставление движения сердца молодого человека с движением
корабля против течения [14]. Образ этого сравнения будет снова ис¬
пользован, но в несколько измененной структуре фигуры речи: Мар¬
гарита будет уподоблена «парусу, вздутому бурею свирепой», а Ген¬
рих - кораблю, который движется наперекор стихии, подчиняясь па¬
русу. В таком трансформированном виде указанный словесный образ
встретится в третьей части хроники - в реплике Эдуарда из шестой
картины второго акта, где он говорит:
Some troops pursue the bloody-minded queen,
That lèd calm Henry, though he were a king,
As doth a sail, fill’d with a fretting gust,
Command an argosy to stem the waves. (C II, 6, 33-36)
Часть наших войск, -
В погоне за кровавой королевой,
Что Генриха вела, хоть он король:
Так парус, вздутый бурею свирепой,
Наперекор теченью гонит судно.
В обоих случаях представлена образность, связанная с «морем и ко¬
раблями», - и один из примеров (последний) приведен К. Спержеон
в составленном ею перечне, - но функционирование подобной об¬
разности различно. Оно определяется в первую очередь различиями
в ближнем контексте. Под влиянием этого фактора - замены, напри¬
мер, выражения beautious Margaret на bloody-minded Margaret - про¬
исходит стилистическая переориентация словесного образа корабля,
который держит курс наперекор морским волнам: если в одном слу¬
чае он служит символом петраркисткого любовного томления, то в
другом он становится символом стремления к битве, а галантный
язык сонетной лирики уступает место языку кровавой драмы.
222

В характерологическом плане петраркистский оттенок в об¬
лике короля Генриха мимолетен, возникая лишь в одной сценичес¬
кой ситуации и в дальнейшем напоминая о себе разве что склоннос¬
тью персонажа к пространным ламентациям (например, С И, 1-54). В
композиционном же плане фигура речи, выражающая данный отте¬
нок, являясь составной частью повторяющейся от пьесы к пьесе ме¬
тафорики, связанной «с морем и кораблями», тяготеет к сращению с
образным строем всей трилогии, сохраняя вместе с тем свою искон¬
ную стилистическую окраску, во всех остальных случаях преобразо¬
ванную в иное качество под влиянием ближнего и дальнего контек¬
ста. В процессе подобной стилистической переориёнтации словес¬
ного образа корабля с языка сонетной лирики на язык кровавой дра¬
мы заметное место принадлежит метафоре корабля как государства.
Еще Петрарка (например, в канцоне CXXVII, обращенной к
«властелинам Италии») пользовался ассоциативными возможностя¬
ми, заложенными в частичном компонентном совпадении фигур ре¬
чи, уподобляющих жизнь человека и жизнь государства. В хронике
Генрих VI Шекспир также опирается на возможности подобного ро¬
да. Когда король Генрих, сравнивая бедственное положение своего
государства с положением корабля, попавшего в опасную ситуацию,
говорит «ту state», он уподобляет кораблю не только государство,
но и самого себя, ибо его реальное, физическое тело неотделимо от
политического тела государства. Момент опасности, грозящей как
персоне короля, так и государству, возникающий в этом сравнении,
вновь подчеркнут в словесном образе корабля, употребленном Ген¬
рихом в реплике Маргарите, торжествующей при виде казненного
Йорка, а затем в монологе Маргариты в пятом акте третьей части
хроники - картина разрушения государственного корабля достигает
своей последней стадии, когда уже самого кормчего нет на борту.
Отсутствие кормчего у кормила государственного корабля
является важным структурно-композиционным элементом трилогии.
“Просто оставляя фигуру короля за кулисами и тем самым устраняя
его от внимания зрителей, - пишет Антони Бреннан об этой особен¬
ности в построении трилогии, - Шекспир создает отчетливое впечат-
223

ление, что государственный корабль лишен кормчего и пущен на
волю волн. <...> Из восьмидесяти эпизодов, на которые драматург
делит действие, король Генрих присутствует только в двадцати двух.
Когда же он появляется среди действующих лиц, он почти никогда
не занимает ведущего положения в диалогах. В трех пьесах ему от¬
ведено немногим более 800 строк сценической речи, т. е. приблизи¬
тельно менее десятой части словесного материала текста, посвящен¬
ного изображению его царствования. Почти 150 строк, произноси¬
мых им, - это главным образом монологи - приходятся на две сцены
последней пьесы (II, 5; III, 1), когда его фортуна клонится к упадку»
[15].
Такая особенность композиции хроники Генрих VI позволяет
увидеть знаменательность начального и конечного моментов появ¬
ления метафоры корабля как государства в тексте трилогии. Они
симметричны в том отношении, что и в тот, и в другой момент ко¬
роль Генрих отсутствует на сцене, а действию в одном случае еще
предстоит развернуться, а в другом - завершиться. Иначе говоря, они
являются композиционными вехами действия, к фону которого отно¬
сятся словесные образы, связанные «с морем и кораблями». Этот фон
глубоко укоренен в пространственной организации фабульного дра¬
матургического материала, в соответствии с которым между Англи¬
ей и Францией курсируют корабли, а местом действия гибели Сеф-
фолка избрано морское побережье в Кенте (В III, 1).
Композиционная симметрия указанных моментов не исклю¬
чает их смыслового контраста, но, наоборот, способствует ему: если
в начале трилогии у «кормила корабля» мечтает встать опытный ца¬
редворец епископ Уинчестерский, а сам корабль, не вызывая ника¬
ких опасений, мыслится вполне надежным, то на исходе действия ко¬
рабль предстает с сорванной мачтой и порванными снастями и от¬
сутствие кормчего стремятся заменить женщина и ребенок (ср. C V,
6, 50).
Принято считать, что свойственная драматургии Шекспира
поэтика словесных лейтмотивов, при которой «цепочка повторяю¬
щихся слов, конструкций, ими образуемых, а также повтор как од¬
224

них, так и других <...> в сочетании с остальными различными эле¬
ментами драматургической формы содействуют раскрытию пробле¬
матики и образного содержания во всей их сложности, подразумевая
у воспринимающего речь некоторую степень поэтически осознанно¬
го отношения к слову» [16], еще не начала складываться в хронике
Генрих VI, трилогии, которая, по всей видимости, принадлежит к са¬
мым ранним произведениям драматурга.
Стилистически пьесы трилогии характеризуются «щедрым
использованием всех тех словесных украшений и оборотов речи, ко¬
торые подпадают под изучение риторических дисциплин» [17]. Гос¬
подство у раннего Шекспира риторических фигур над остальными
способами передачи выразительности речи исключает, по мнению
Вольфганга Клемена, одного из авторитетных исследователей языка
елизаветинской драмы, сближение сценической речи с драматурги¬
ческим действием, препятствуя формированию поэтики словесных
лейтмотивов, наблюдающихся лишь на более поздних этапах шекс¬
пировского творчества. «В ранней драматургии Шекспира, - пишет
В.	Клемен, - риторический стиль проявляется не только в искусст¬
венных и схематических конструкциях, не только в частом примене¬
нии симметрии, параллелизмов, антитез, но также в тенденции к
дигрессиям и в стремлении вплести при любой возможности в дра¬
матургическую ткань пьесы какую-нибудь разновидность украшаю¬
щей фигуры», что служит объяснением того, «почему в Генрихе VI
словесные образы по большей части не связаны органически со сво¬
им контекстом. Они представляются избыточными, простой “набив¬
кой”» [18].
Присутствие риторического субстрата в шекспировском по¬
этическом языке является, разумеется, бесспорным, так же как бес¬
спорна и та значительная роль, которую этот субстрат играет в по¬
этике раннего Шекспира, однако противопоставление риторики дру¬
гим выразительным возможностям слова в рамках елизаветинской
эстетики вызывает сомнение, ибо для любого представителя елизаве¬
тинской литературы, по словам Глэдис Уилкок, «если он только не
был сторонником нового рамисткого направления в философии, ри-
225

торика включала в себя все виды искусства коммуникации как в его
эмоциональном, так и интеллектуальном аспектах, и ему и в голову
не могло прийти, что оно есть что-либо иное, кроме как коммуника¬
ция» [19].
Со времени Эдмонда Мэлоуна хроника Генрих VI обычно
рассматривалась шекспировской критикой как трилогия, лишенная
единой композиционно организующей формы, а ее стиль расцени¬
вался как беспорядочное нагромождение риторических фигур и ми¬
фологических аллюзий, назойливо вторгающихся в драматургиче¬
ское действие и мешающих его развитию. К середине XX в. отноше¬
ние шекспироведения к трилогии изменилось: в ней было обнаруже¬
но «существенное композиционное единство» [20], отражающее глу¬
бину и значительность ее проблематики [21]; было также указано на
функциональность ее риторических средств по отношению к дви¬
жению сюжета [22]. Но если для Шекспира сценическое слово было
эстетически целостным явлением, то, оттачивая его риторические
грани, он оттачивал и другие его стороны. Функционирование пласта
метафорики, в центре которой находится словесный образ корабля
как государства, позволяет утверждать, что формирование поэтики
словесных лейтмотивов началось уже в хронике Генрих VI.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Перевод дается по изд.: Шекспир У. Поли. соб. соч.: В 8 т. / Под общей
ред. А. Смирнова и А. Аникста. М., 1957-1960.
2.	Английский текст цитируется по изданиям: The Arden Shakespeare. The
First Part of King Henry VI / Ed. by A. S. Cairncross. L. (Methuen); Harvard
Univ. Press., Cambridge (Mass.), 1962 (в ссылках обозначено буквой А);
The Second Part of Henry VI / Ed. by A. C. Cairncross. Cambridge (Mass.),
1957 (в ссылках - В); The Third Part of King Henry VI / Ed. by
A. C. Cairncross. L. (Methuen); Cambridge (Mass.), 1964 (в ссылках - C).
3.	Schmidt A. Shakespeare-Lexicon. Berlin, 1902. P. 1122.
4.	Cp. пример из Перикла (IV, 1, 63-64), где указанная замена невозможна:
With a dropping industry they skip / From stem to stern ‘Все бегали в смяте¬
нье / С кормы на нос’ (пер. Т. Гнедич).
5.	Schmidt А. Shakespeare-Lexicon. Р. 1344.
226

6.	The Oxford English Dictionary. Vol. XVI. Oxford, 1989. P. 655.
7.	Здесь, разумеется, в фабуле учтена реальная исторически хронология
(Генрих VI правил Англией с 1422 по 1461 г.), и данное обвинение отно¬
сится к католическому духовенству, борьба против которого была по-
прежнему актуальной в Англии во времена Шекспира.
8.	Comets, importing change of times and states,
Brandish your crystal tresses in the sky,
And with them scourge the bad revolting stars
That have consented unto Henry’s death! (AI, 1, 1-4)
9.	Clemen W. The Development of Shakespeare's Imagery. L. (Methuen), 1977.
P. 40.
\0.Spurgeon C. F. E. Shakespeare Imagery and What It Tells Us. N. Y.: The
Macmillans; Cambridge, England, 1936. P. 230-232.
11.	Томашевский Б. В. Стилистика и стихосложение. Л., 1959. С. 209.
12.	Монолог королевы Маргариты построен в полном соответствии с опре¬
делением аллегории, которое дал Джордж Путтенхем в своем Искусстве
английской поэзии (1589), где он, в частности, писал: «Буквально по сво¬
ему основному свойству аллегория возникает тогда, когда мы употребля¬
ем слова в переносном смысле, вырывая их из собственного значения, и
тем не менее применяя их в значении, не полностью противоречащем их
исконному смыслу <...>, как если бы, например, мы назвали государство
кораблем, государя - кормчим, советников - моряками, войны - бурями,
затишье и гавани - миром, все это говорится как аллегория; перенос зна¬
чения в одном слове есть фигура метафоры, <...> а поскольку такая ма¬
нера переноса простирается на целые отрезки речи и охватывает боль¬
шие предложения, она образует фигуру аллегории, которая должна назы¬
ваться длинной и непрерывной метафорой» (The Arte of Poesie by George
Puttenham / Ed. by G. D. Willcock and A. Walkes. Cambridge, at the Claren¬
don Press, 1936. P. 186-187.
13.	См., например: Горбунов А. H. «Стесненный размер» (Об английском
сонете) // Английский сонет XVI-XIX вв. М., 1990. С. 43; комментарии
Э. А. Красновой в той же книге, с. 614 (E. Spencer. Sonnet 34); у Шекспи¬
ра ср. сонеты 80, 116, построенные на аналогичной метафорике.
14.	Шмидт (Schmidt A. Shakespeare-Lexicon. Р. 560) определяет слово hulk
как «а large and heavy ship» и указывает на три (помимо рассматриваемо¬
го) случая его употребление у Шекспира: в одном речь идет о глубокой
осадке судна (Troilus and Cressida - II, 3, 277); в двух других оно исполь¬
227

зовано в качестве образа сравнения для характеристики неуклюжей и
громадной фигуры Фальстафа (Henry IV- В 1, 1, 19; И, 4, 70).
15.	Brennan A. Shakespeare's Dramatic Structures. L. & N. Y. (Ruthledge), 1988.
P. 17.
16.	Habicht W. Verbal Echoes and Dramatic Construction: Some Shakespearian
Observations // Deutsche-Shakespeare Gesellschaft West Jahrbuch. Heidel¬
berg, 1980. S. 124.
17.	Willcock G. Language and Poetry in Shakespeare’s Early Plays // Proceedings
of the British Academy. XL (1954). P. 108.
18.	Clemen W. The Development of Shakespeare Imagery. P. 41. Cp.: Raugh A/.,
Josephs. Shakespeare’s Use of the Arts of Language. N. Y., Columbia Uni¬
versity Press, 1947. P. 288.
19.	Willcock G. D. Language and Poetry in Shakespeare’s Early Plays. P. 107.
20.	Pierce R. B. Shakespeare’s History Plays. The Family and the State. Ohio
State University Press, 1971. P. 35.
21 .Riggs D. Shakespeare’s Historical Histories. Henry VI and Its Literary
Tradition. Cambridge (Mass.), 1971. P. 92-138.
22. Willcock G. D. Language and Poetry in Shakespeare’s Early Plays. P. 109—
110.
Summary
While the importance of verbal and structural patterns in Shakespeare’s
dramatic works starting with Richard II is generally appreciated, these patterns
being, to use Marion Trousdale’s words, «pronounced enough in their visual aural
design to make a continuous fabric of an episodic sequence of events», the poetic
texture of the playwright’s early histories has only recently been focused on.
Before the substantial compositional unity of the early histories was drawn
attention to in a number of studies published in the middle of the twentieth
century, these plays were held to be «rhetorical rather than poetic». However, it
cannot be conceded that the distinction between the art of rhetoric and the art of
poetry is tenable for the Elizabethan Age since, as Gladys Willcock points out,
«rhetoric to the Elizabethan <...> embraced the whole art of communication and
it never occurred to him that poetry cannot communicate».
This approach is adopted in the present paper in which it is suggested that
even though the metaphor of the ship as state introduced at the very outset of the
Henry VI trilogy and recurrent throughout each of its plays has a close parallel in
George Puttenham’s Arte of Poesie (1589) and can, in this respect, be regarded as
228

a rhetorical figure of speech with its apparent decorative purpose, its poetically
expressive purpose is never lost sight of and it is the latter which controls a
studied application of the metaphor. The coalescence of the one with the other is
achieved by means of resourceful semantic variations linking the recurrent
imagery of the ship to the dramatic action, characters and the situation.

ИЗ ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО НАСЛЕДИЯ
А. И. Смирницкий
Вопрос о происхождении рун и
о значении праскандинавских надписей
как памятников языка
Предисловие редактора
Настоящая статья А. И. Смирницкого (1903-1954) основана на его
аспирантском докладе, прочитанном в 1928 г. на лингвистической секции
Института языка и литературы Российской Ассоциации научно-исследова¬
тельских институтов общественных наук (РАНИОН). Статья была напеча¬
тана в «Ученых записках Института языка и литературы РАНИОН» (Т. 4.
1931. С. 41-66); она является первой научной публикацией А. И. Смирниц¬
кого. Автор задумывал данную работу как введение к большому исследова¬
нию рунических надписей. План этот так и не был осуществлен, но
А. И. Смирницкий не оставлял занятий рунологией на протяжении всей
своей жизни.
Читатель найдет в статье критическое осмысление работ, заложив¬
ших основы научной рунологии и определивших основную ее проблемати¬
ку в первые десятилетия XX в. Переиздавая эту работу спустя 70 лет, мы не
сочли уместным снабжать ее комментариями - так или иначе вводить в кон¬
текст современной рунологии.
Необходимо, однако, иметь в виду, что некоторые из положений,
намеченных в этой первой работе А. И. Смирницкого, получили развитие и
уточнение в более поздних его статьях. Так, в статье 1947 г. (К вопросу о
языке старших северных рунических надписей // Вестник Московсского
университета. № 8. С. 67-92) всесторонне обсуждается вопрос о месте языка
древнейших рунических надписей (II—VI вв.) в сравнительно-исторической
перспективе развития и языкового членения древнегерманских диалектов.
Понимание языка надписей как древнескандинавского, утверждает в данной
работе А. И. Смирницкий, априорно и по сути своей анахронично, ибо оно
исключает из рассмотрения западногерманские диалекты североморского
ареала, тесно контактировавшие во II—VI вв. со скандинавскими. Определе¬
ние языковой принадлежности надписей возможно лишь на основе сравне¬
230

ния засвидетельствованных элементов их языка с незасвидетельствованны-
ми, т.е. подлежащими реконструкции, элементами западногерманских язы¬
ков для названной эпохи. Важным опытом подобной реконструкции была
опубликованная посмертно статья А. И. Смирницкого о ротацизме (Отпаде¬
ние конечного Z в западногерманских языках и изменение z > г // Труды Ин-
та языкознания АН СССР. Т. 9. М., 1959. С. 115-136). До сих пор R в
окончании им. п. ед. ч. (рун. dagaR, -gastiR) считалось одним из наиболее
несомненных «скандинавизмов» в языке надписей (ср. с. 250-252 наст,
изд.). В статье А. И. Смирницкого была фонологически обоснована воз¬
можность развития R < о.г. z во всех германских диалектах. Именно данная
(северо-западногерманская) стадия, как он полагал, и отражена в «старших
северных» надписях. Наконец, в еще одной своей работе, привлекающей
материал старших надписей (Что обозначают руны å и о в исходе имени¬
тельного падежа единственного числа основ на -п- в старших северных
рунических надписях? // Вестник Московского университета. Сер. истор.,
филол. 1957. №2. С. 75-83) А. И. Смирницкий дал новую интерпретацию
грамматической формы имен Hariso (Himlingéje), Aluko (Førde), рассмотрев
их на фоне широких процессов переоформления субстантивных парадигм в
древнегерманских диалектах.
«Аспирантская» статья А. И. Смирницкого принадлежит своему
времени. Но мы хотели бы обратить внимание читателя на несколько мо¬
ментов в ней, которые при всей их исключительной, как представляется,
важности оказались отодвинуты на периферию современной рунологии, а
иногда и затемнены.
■ Вопрос о происхождении рун из того или иного южноевропейского
алфавита (латинского, или греческого, или, как предположил К. Марстран-
дер, североиталийского) не может получить убедительного ответа, ибо он
неточно поставлен. Следует различать несколько этапов формирования ру¬
нического письма. На раннем этапе попытки применения южноевропейских
письменных знаков для записи текстов на родном языке могли носить в той
или иной степени стихийный характер и совершаться в широкой области
контактов германцев со средиземноморскими цивилизациями. Иными сло¬
вами, нет необходимости предполагать один подлежащий установлению
источник для каждой руны. Но выработка строго определенной (что не ис¬
ключает вариативности) формы для каждой руны, их число и в особенности
их совершенно оригинальный порядок в футарке - все это говорит о само¬
бытном развитии письма у германцев и о тех новых функциях, которые оно
получило на почве архаической германской культуры и в отдалении от цен¬
тров европейской цивилизации.
231

■	Таким образом, руны, как они нам известны, несводимы к алфави¬
ту, и рунические надписи не могут изучаться в отвлечении от их назначе¬
ния в германском обществе. Лингвист, использующий материал рунических
надписей в своих целях, должен владеть полной эпиграфической, археоло¬
гический, культурологической и т. п. информацией, относящейся к самим
надписям и к тем объектам, на которых они вырезаны. А. И. Смирницкий
снабдил статью собственными, тщательно выполненными рисунками руни¬
ческих памятников. К сожалению, по техническим условиям мы не имеем
возможности воспроизвести эти рисунки.
■	Само собой разумеется, что происхождение и модификация формы
отдельных рунических знаков могут рассматриваться не иначе, как в связи
с их звуковым значением. Гипотезы, возводящие руну М (обозначение фо¬
немы /е/, к лат. кап. М, не выдвигались и не обсуждались в «поствимме-
ровской» рунологии.
О. А. Смирницкая
В своей известной работе Runeskriftens Oprindelse og Ud¬
vikling i Norden, вышедшей в 1874 г., Л. Виммер сделал попытку до¬
казать, что в основе рунического письма лежит латинский алфавит.
Некоторые руны, а именно f, k, h, г, имеют особое сходство
как по форме, так и по значению с теми знаками латинского алфа¬
вита, которые в своей совокупности представляют специфическую
особенность этого алфавита, отличающую его от других родствен¬
ных южноевропейских алфавитов [1]. На основании этого факта
Виммер считал себя вправе полагать, что и остальные руны должны
восходить к латинским буквам. Исходя из этого положения Виммер
находил в латинском прототипы еще для 13 рун. Оставалось 7 рун
(g, W, j, é, р, R, i]), которым в латинском алфавите не могло быть ука¬
зано достаточно очевидного, с точки зрения самого Виммера, соот¬
ветствия и по форме и по значению. Подвергнув эти 7 рун специаль¬
ному исследованию, Виммер нашел возможным возвести и эти руны
также к латинским знакам. Таким образом, он пришел к убеждению,
что все 24 знака рунического ряда произошли из латинских букв.
При этом некоторые отклонения рун от соответствующих латинских
232

форм он, как известно, объясняет техникой письма по дереву [2]. Не¬
которые же начертания, по его мнению, были сознательно изменены
с целью избежать совпадения или чрезмерного сходства между от¬
дельными рунами. Наконец, несколько рунических знаков рассмат¬
риваются Виммером как соединения двух одинаковых рун, обращен¬
ных в противоположные стороны.
Теория Виммера получила почти всеобщее признание. Одна¬
ко одновременно с этим в ней были обнаружены и слабые места.
Виммер отправляется от небольшого числа рун, в которых он
находит исключительное сходство с латинскими буквами. Отсюда он
заключает, что и весь рунический алфавит должен объясняться из ла¬
тинского. Это заключение могло бы быть оправдано, если бы все ру¬
ны действительно безупречно выводились из латинских букв. Одна¬
ко такое безупречное выведение оказалось невозможным. Прежде
всего, выведение из латинского тех 7 рун, которые Виммер принуж¬
ден был подвергнуть особому исследованию как неочевидно соот¬
ветствующие каким-либо латинским буквам, возбуждает серьезные
сомнения. Неправдоподобность тех предположений, которые он сде¬
лал в работе 1874 г., чувствовалась и самим Виммером, и в 1887 г., в
немецком издании своего труда [3], он внес значительные поправки:
он выводит руну j уже из лат. G, а не из удвоения руны К; руну р из
лат. Р, а не из удвоения руны b; w из Q, а не из лат. Р, как он это делал
раньше, - правда, и тогда уже с большими оговорками и осторожно¬
стью. Наиболее удачной следует признать поправку: j из G.
Но и со всеми этими поправками оставалось много сомните¬
льного: g из двух k, g из двух к, w из Q уже на первый взгляд не удов¬
летворяют со стороны значения. Выведение R из z совершенно не¬
правдоподобно с точки зрения формы.
Наконец, и среди тех рун, которые, по мнению Виммера, с
очевидностью выводятся из латинских букв, имеются такие, объясне¬
ние которых из латинских форм возможно лишь с помощью остро¬
умных, но не всегда правдоподобных гипотез. Так, например, выве¬
дение е из Е или li, d из двух рун |э, причем сама руна |э выводится из
лат. D; 1 и и соответственно из лат. L и V, о из лат. О.
233

Таким образом, далеко не все руны выводились Виммером и
латинских букв с достаточной убедительностью.
Р. Мейер [4] усомнился в правильности выведения рун w, g,
|э, il, è, р, R, е, д, о, отчасти и к, из латинских букв. Со своей стороны,
он предположил здесь влияние древнейших гипотетических герман¬
ских «прарун» (Urrunen), тех notae Тацита, которые употреблялись
при гадании. (Первоначально этими прарунами были веточки опре¬
деленной формы - они не создавались, но находились: «Die ur¬
sprünglichen losrunen schafft nicht der mensch, sondern der gott bietet sie
ihm als frucht des baumes».) Гипотеза P. Мейера объясняет загадочное
и неясное еще более загадочным и неясным. По его мнению, нет дру¬
гого пути к решению проблемы происхождения рун. Если бы это бы¬
ло действительно так, то это значило бы, что эта проблема не может
быть бесспорно и конкретно разрешена.
Но подобные же сомнения в полной правильности Вимме-
ровской теории, которые заставили Р. Мейера обратиться к «прару-
нам», направили мысль других ученых по иному пути. Руны 1 и о
имеют большое сходство с греческими X и Q Обозначение звука g
особым знаком, а не сочетанием ng отчасти напоминает греческий
способ передачи g через гг. Многие руны с одинаковым успехом мо¬
гут быть возведены как к греческим, так и к латинским буквам: i, m,
b, t и некоторые другие. Виммер недостаточно уделил внимания ис¬
торико-этнографическим условиям. Он лишь почти Мимоходом ука¬
зывал, что руны, по всей вероятности, должны были возникнуть у
одного из южногерманских племен, наиболее рано соприкоснувше¬
гося с римской культурой. Но южные (западные) германцы имеют
рунические памятники, поскольку известно, вряд ли ранее 500 г., то¬
гда как на востоке были найдены рунические надписи из эпохи не
позже III—IV вв. готского происхождения, как показывает язык этих
надписей. Пребывание готов на побережье Черного моря в III в. ис¬
торически засвидетельствовано. Р. Мейер отвергал возможность
происхождения некоторых рун из греческого на том основании, что
тогда пришлось бы предположить невероятную для того времени
образованность германцев. При этом он следует гипотезе Виммера о
возникновении рун Вблизи северной Италии или по соседству с
234

Галлией. Но в черноморских местностях германцы могли узнать и
греческое, и латинское письмо, не будучи особо образованными и
просвещенными.
Уже в 90-х гг. прошлого века С. Бугге высказал предполо¬
жение, что руны в значительной своей части восходят к греческим
буквам и возникли на юго-востоке у готов. В 1904 г. вышла книга
Б. Салина Die allgermanische Tierornamentik, в которой автор на ос¬
новании археологического материала устанавливает возникновение,
под влиянием греко-римской цивилизации, особой германской куль¬
туры на северном и северо-западном побережьях Черного моря уже
во II веке нашей эры. Работа Б. Салина подтвердила .предположение
Бугге, высказанное им в 90-х гг. Она же представила прочную основу
для появившегося в 1904 г. специального рунологического исследо¬
вания О. фон Фризена От runskriftens härkomst [5]. Фон Фризен под¬
ходит к тому заключению, что образцом первоначального руниче¬
ского письма было курсивное письмо, преимущественно греческое, и
только отчасти латинское.
Еще до выхода в свет книги ф. Фризена С. Бугге приступил к
более детальной разработке своих прежних положений. Он начал пи¬
сать Runeskriftens Oprindelse og ældste Historie [6]. Особое внимание
уделяет он здесь вопросу о названиях рун. По его мнению, сканди¬
навские и древнеанглийские названия рун должны объясняться из
готских форм. Скандинавы и западные германцы получили от готов
не только самые знаки, но и их названия. Хотя большинство назва¬
ний было заменено соответствующими туземными формами тех же
слов, но некоторые следы готского происхождения рун все же сохра¬
нились. Так, Бугге объясняет древнеанглийское название руны R -
eolhx из гот. *ilhs, которое было заимствовано [7] англосаксами спе¬
циально как название руны: eolhx не имело в древнеанглийском ни¬
какого другого словесного значения, тогда как в готском *ilhs ‘лось’
было в то же самое время обычным словом языка подобно тому, как
и названия остальных рун. Так же и два параллельных названия руны
\) - [ют и |3ors (Jarirs) Бугге считает возможным объяснять как раз¬
личное отражение, с одной стороны, в древнеанглийском, с другой -
235

в скандинавском одной и той же диалектической готской формы
*f)oms (а-основа при вульфил. |)aiirniis - u-основа).
Прежде чем Бугге закончил эту свою работу, появился на¬
званный выше труд ф. Фризена. При исследовании происхождения
отдельных рунических знаков Бугге уже пользуется результатами тех
изысканий, которые произведены ф. Фризеном. Во многих пунктах
Бугге вполне присоединяется к ф. Фризену, по некоторым же расхо¬
дится с ним. Но, несмотря на эти расхождения, общая картина проис¬
хождения рун, создаваемая трудами С. Бугге и ф. Фризена, вырисо¬
вывается в основных чертах с достаточной определенностью.
Итак, Бугге и ф. Фризен пришли к решению проблемы, ко¬
ренным образом расходящемуся с тем, какое давал Виммер: латин¬
ский элемент, бывший у Виммера единственной основой руническо¬
го письма, сведен на второстепенную роль. Тем не менее значение
работы Виммера огромно. Можно сказать, что новая эпоха иссле¬
дования рун открывается именно его работой От Runeskriftens
Oprindelse. Виммер доказал: 1) происхождение рун из греческих или
италийских письменных знаков и 2) происхождение 16-значного ру¬
нического ряда из 24-значного. До появления труда Виммера пред¬
ставлялось возможным выводить руны из самых разнообразных
письменных знаков, не только южноевропейских, но и непосредст¬
венно из семитических (из финикийских или даже еврейских), или
предполагать, что руны возникли независимо, как самостоятельное
изобретение германцев [8]. До тех пор, пока господствовало убежде¬
ние, что краткий (16-значный) скандинавский рунический ряд явля¬
ется первоначальным, исконным или по крайней мере наиболее древ¬
ним, вопрос о происхождении рун не мог приблизиться к своему раз¬
решению. Работой Виммера этот вопрос определился в конкретной
форме - к каким именно греческим или италийским письменам вос¬
ходят руны 24-значного ряда.
2
Эпоха возникновения рунического письма, по-видимому, не
может относиться ко второй половине III века, как полагал Бугге. Он
связывал проникновение греко-латинского письма в германскую сре¬
236

ду с готским походом в Малую Азию в 267 г., когда готы захватили
много пленных; некоторые из этих пленных и явились, по его мне¬
нию, учителями готов. Но, как показал Б. Салин, греко-римское
влияние было уже очень значительно во II веке, и нет достаточных
оснований для того, чтобы связывать возникновение рун именно с
этим походом. Готские и древнейшие скандинавские надписи, по-
видимому, относятся к III веку. Таким образом, в III веке мы находим
уже окончательно выработанное руническое письмо. Необходимо
предполагать, что письменность в III веке уже имела известную ис¬
торию у германцев - она уже успела развиться от подражания греко¬
римским образцам до самостоятельных стильных форм. Поэтому,
думается, прав ф. Фризен, относя возникновение рун к 200-му году.
Черноморская германская культура - и, как один из ее эле¬
ментов, руническое письмо - очень рано достигла берегов Балтий¬
ского моря. Ушедшие на юг готы поддерживали связь со своими
единоплеменниками, оставшимися еще сидеть на Висле, пользуясь,
вероятно, удобным путем по Днепру и Висле. Знание рун могло дос¬
тигнуть Балтийского моря благодаря частым сношениям по этому
пути. Ковельское копье как раз найдено в районе этого пути.
В III веке эрулы (написание «эрулы» правильнее, чем приня¬
тое у нас «герулы») совершают свои морские походы по Черному и
Эгейскому морям. Вероятно, эрулы достигли берегов Черного моря
уже в предшествующую эпоху. Как известно, они были вытеснены
датчанами из части своих владений на севере. Некоторые их отряды
примкнули к готам при движении последних на юг. Эти выселив¬
шиеся эрулы поддерживали связь с севером. В начале VI века часть
их вернулась на родину, на Север, - это свидетельствует о том, что
они не отрывались совершенно от Севера. Уже Бугге высказал пред¬
положение, что в деле распространения рун на север главная роль
принадлежала именно эрулам. Многое говорит в пользу этого. Древ¬
нейшие северные надписи находятся в Шлезвиге, Ютландии и на
острове Фюн - в тех областях, которые тогда, вероятно, принадлежа¬
ли эрулам. Часто встречающееся в надписях erilaR, по-видимому,
находится в связи с племенным именем эрулов. Ладьи, вооружение и
драгоценности III—IV в., найденные в Дании и Шлезвиге, по мнению
237

Бугге, являются свидетелями той ожесточенной борьбы, которая ве¬
лась между датчанами и эрулами в ту эпоху. Эта длительная вражда
обоих племен может объяснять то, почему руны, удивительно скоро
достигнув Севера, на некоторое время как бы приостановились в
своем движении и не сразу в одинаковой мере распространились по
всем скандинавским странам.
Фон Фризен [9] в новейшее время, собрав все исторические,
археологические и рунологические данные, пришел к тому убежде¬
нию, что правильность гипотезы Бугге в основном подтверждается
всеми фактами. Ютландско-Фюнская культура 250-500 гг., по мне¬
нию ф. Фризена, несомненно была эрульской. Готские руны на Севе¬
ре прежде всего распространились в Ютландско-Фюйских владениях
эрулов. Отсюда они проникли в Скандинавию и, наконец, к англо-
фризам и южным германцам в местности вверх по Рейну, вплоть до
верхней Роны и Дуная. Готские руны, по-видимому, были получены
всем остальным германским миром от эрулов. Бугге же предполагал,
что западные германцы получили руны через лангобардов, которые,
двигаясь на восток, вошли в тесные сношения с восточно-герман¬
скими готскими племенами.
Итак, общая история рунического письма в древнейшую эпо¬
ху воссоздается все более отчетливо и надежно [10].
Ученое происхождение рун, подобное тому, какое, например,
имел вульфилианский алфавит, маловероятно. Своеобразный поря¬
док рун, несводимый к греко-латинскому, достаточно говорит против
этого. Греко-латинские знаки, думается, заимствовались в начале,
так сказать, стихийно. В различных местах и в различных социаль¬
ных слоях, среди германских воинов на римской службе, среди гот¬
ских вождей, среди мастеров, подражавших классическим образцам,
могло возникнуть знание чужого письма и могли делаться попытки
передать с помощью этого письма слова собственного языка. Это
еще не были руны - это были более или менее удачно воспроизводи¬
мые греческие и латинские буквы. Можно думать, что в одних слу¬
чаях передача делалась целиком при помощи одних греческих букв,
в других - при помощи одних латинских, в третьих - могло возни¬
кать смешение тех и других. Постепенно должна была складываться
238

известная традиция: устанавливалось предпочтение известных зна¬
ков и вырабатывались некоторые правила письма. Так представляет¬
ся первый, подготовительный период создания рун.
Для суеверного воображения германца письменные знаки
должны были представляться наделенными сверхъестественной си¬
лой: они как бы постоянно скрывают в себе силу слова. Они легко
могли ассоциироваться с теми знаками, которые применялись при
гадании и колдовстве. Должна была появиться мысль применить их
для магических целей. Но магический знак должен быть строго оп¬
ределенным. Неправильно написанный, он может потерять свою си¬
лу или вызвать нежелательное действие. Регулировка письма, выра¬
ботка своеобразных стильных форм, думается, была теснейшим об¬
разом связана с его магическим применением. Повседневный курсив
мало подходил для целей волхвования. Знаки должны были приобре¬
сти более определенные, строгие формы. Это второй период - пери¬
од превращения чужих заимствованных письменных знаков в гер¬
манские, в настоящие руны.
Вопрос о том, происходят ли отдельные руны из греческого
или из латинского, не имеет особого смысла в тех случаях, когда дан¬
ная руна одинаково естественно выводится из того и из другого клас¬
сического письма. Происходит ли, например, рунич. b из лат. В или
из греч. В, ß - ответить на это и сами готы начала III века, вероятно,
затруднились бы. Сходные по форме и значению знаки латинского и
греческого алфавитов должны были восприниматься готами как то¬
ждественные. Фон Фризен полагает, что руна s восходит к греч. курс.
£ а формы этой руны s1, s2 и т. п. объясняются смешением греч. с £
Раньше он думал, что в основе руны s лежали греческие курсивные и
монументальные формы о. Мне кажется, что нет основания отказы¬
ваться от этого его прежнего воззрения, а также и от возможного
участия лат. s в образовании форм s-руны. Все эти знаки могли по¬
ниматься как варианты той же основной формы, чем и объясняется
неустойчивость начертания древнейшего рунического s.
К тем рунам, которые восходят как к греческим, так и к ла¬
тинским буквам (и притом многие не только к курсивным, но и к мо¬
нументальным формам), относятся руны a, i, s, t, b, m, вероятно, и k.
239

Руна а (а2 на Kylver-камне) без затруднений выводится
ф. Фризеном из греч. курс, а, лат. курс. а. Происхождение руны i из
греч. 1 i, лат. i, руны b из греч. В ß, лат. В очевидно. Относительно s
уже сказано выше.
Обычная форма руны t показывает особую близость к греч.
курс, т, но на Ковельском копье мы имеем форму t2J которая совер¬
шенно совпадает с греческим и латинским монументальным т.
Руна m выводится ф. Фризеном предпочтительно из греч.
курс. //, хотя он и не отрицает возможности ее происхождения из лат.
курс. т. Раньше он указывал на греческое эпиграфическое М, неред¬
кое в причерноморских надписях. Как кажется, эта форма могла ока¬
зать влияние на начертание руны т, хотя характерная особенность
рунич. m (перекрещивание косых линий) может объясняться и толь¬
ко необходимостью ее отличения от руны е.
Руна к вполне объясняется из лат. С. Но и греч. курс, к, веро¬
ятно, имело влияние на форму, а главным образом на размеры руны
к. Как указал ф. Фризен, ( могло абстрагироваться из греч. курс, к в
лигатурах. Бугге нашел подтверждение этому в надписи на Reistad-
камне.
Руны f, г, h, бесспорно, восходят только к латинским буквам.
Из них f и г имеют особую близость к курсивным начертаниям соот¬
ветствующих латинских знаков. Так же и руна и не может быть гре¬
ческого происхождения. Фон Фризен выводит и из лат. курс. о. С фо¬
нетической стороны это оправдывается тем, что лат. о было в ту пору
весьма близко к гот. и. Но Бугге все-таки считал, что объяснение
Виммера из лат. v более вероятно.
Различие между фонетическим значением (р и рунич. ß в эпо¬
ху возникновения рун было не очень велико. Как позказывает скан¬
динаво-западногерманский переход ßl > fl и некоторые другие диа¬
лектические явления, герм, ß было в акустическом отношении до¬
вольно близко к f. Объяснение руны ß из греч. (р, принадлежащее
ф. Фризену, тем более вероятно, что и вульфилианское ß изобража¬
ется знаком, происходящим из греч. (р. Различие между звуками греч.
X и руны g сводится только к различию в звонкости. Благодаря по¬
стоянному живому чередованию g : % в готском, греч. х легко могло
240

получить применение и для обозначения звонкого g. В hailag Бухаре¬
стской гривны руна g, по-видимому, обозначает как раз глухой спи¬
рант, близкий к греч. хтой эпохи. Выведение руны е из греч. курс. //
вряд ли может подлежать сомнению. То же следует сказать и относи¬
тельно руны 1 - греч. курс. Я. Прототипом рунич. д, вероятно, являет¬
ся лигатура греч. курс. уу. Бугге высказал предположение, что руна
к2 есть сокращенное написание вместо k2k2, восходящего к двойной
Г, не слитой в лигатуру. Руна п легче всего объясняется из греч. курс,
у, хотя это объяснение и не так убедительно, как хотелось бы.
W выводится ф. Фризеном из греч. курс. v. Вульфила, как из¬
вестно, заимствовал греч. ъ как раз для обозначения w, что оправды¬
валось значением греч. о в дифтонгах и передачей герм, w через оо в
греческом. Рунич. ow из греч. od могло быть упрощено затем в
одно w.
Руна è совершенно сходна по начертанию с греч. курс. е. Ес¬
ли руна è действительно восходит к греч. е, то приходится признать,
что готы заимствовали два знака для звука е - один для ё (руна е = i]),
другой для ё (ё = е). Бугге полагал, что руна е носила название *ehws
(ср. вульф. aihwa-), которое начиналось с ё [11]. Название руны е,
восходящей к г| = ё, могло начинаться е кратким лишь в том случае,
если готы имели всего один знак для ё и для ё, как полагал Бугге. Ес¬
ли же они различали на письме ё и ё, то соответствующее различие
должно было быть и в названиях рун е и ё. В таком случае название
*ehws могла получить только руна ё. Так как ё сравнительно редко
встречалось в готском, то при распространении рун на Север там
могла быть усвоена, как основной знак для е, руна е; руна же ё не
получила широкого применения. Руне е, понимаемой как основной
знак для е вообще, было придано и значение ё, так как на Севере, по-
видимому, не было того различия в качестве ё и ё, какое имелось в
готском, где ё = е, близкому к i, а ё = е, близкому к æ (или прямо рав¬
но æ?). Кроме того, на Севере, благодаря переходу ej > ä, ё в ударяе¬
мых слогах стало сравнительно редким звуком, тогда как ё, в проти¬
воположность готскому, сохранялось в большинстве случаев. Гот¬
ское название руны е, начинавшееся с ё долгого, не могло удержать¬
ся на Севере, так как там соответствующее слово должно было зву¬
241

чать с а в начале. Если руна е стала употребляться и вместо é, то на¬
звание последней могло применяться и к руне е. В древнеанглийской
песни о рунах название руны е - eh - понимается как др. англ, eh, eoh
‘конь’. Руна же é называлась в древнеанглийском eoh, ih. Это назва¬
ние в той же песни объясняется следующим образом: è (eoh) Ьф útan
unsmé|)e treow и т. д., откуда видно, что eoh понимается как равно¬
значное обычному др.англ. éow, íw ‘taxus’. Но сама по себе форма
eoh могла быть тождественной с eoh, eh = гот. *ehws ‘конь’. Поэтому
не лишено вероятия, что руна è была заимствована англосаксами
(вернее, англо-фризами) еще с названием *ehws = скан. *ehwaz, др.
англ. eoh. Так как руна е получила на Севере то же название, которое
принадлежало первоначально только руне é, то название последней,
ради того, чтобы она имела отличное от руны е название и значение,
было перетолковано в éoh (с долгим дифтонгом) = éow. Предпола¬
гать такое перетолкование мне представляется особенно возможным
потому, что обычное написание последнего слова в др. англ, éow, íw,
почему h в eoh, ih требует особого объяснения, тем более что в др.
англ, руна é могла иметь и значение h: следовательно, h рассматри¬
валось не как случайное, но как обязательное в названии руны. Если
все это так, то выведение руны é из греч. в представляется несомнен¬
ным.
Происхождение руны R могло быть установлено с большой
уверенностью лишь после того, как Бугге определил ее первоначаль¬
ное готское значение и название. Древнейшая форма этой руны в
точности соответствует греч. \|/, и ф. Фризен уже в 1904 г. высказал
мнение, что руна R восходит к этой греческой букве. При предпола¬
гавшемся раньше исконном значении этой руны [z] это мнение не
находило никакой опоры в звуковом соответствии. Но если руна R
первоначально обозначала ks, hs, то ее выведение из \|/ может счи¬
таться достаточно обоснованным. Готы должны были обратить вни¬
мание на то, что сочетание ks имеет и в греческом, и в латинском
специальный отдельный знак. Применить греч. Ç или лат х для этого
сочетания они не могли, так как первое путалось бы со знаками для s,
второе - c g (из греч. у). Но в греческом алфавите они находили еще
одну букву для сочетания согласного c s: \|/. Изoбpaжáть сочетание ps
242

особым знаком готы не имели потребности, и у них не сложилось
поэтому соответствующей традиции. Сочетание же ks или близкое к
нему hs было довольно обычно. Желание подражать той особенности
греко-латинского письма, что в нем сочетание ks имело свой особый
знак, могло привести их к применению \|/ для обозначения этого со¬
четания или близкого к нему сочетания hs.
Остается сказать еще о рунах j, р и d. Руна j очень неустойчи¬
ва в своем начертании. Древнейшая ее форма, по-видимому,]1. Это
начертание очень сходно с греч. курс, ei и с лат. курс. g. Объяснение
из последнего было предложено ф. Гринбергом, из первого - ф. Фри-
зеном, который отрицает возможность выведения руны j из лат. g,
полагая, что g (перед е, i) превратилось в спирант слишком поздно.
Вероятно, однако, сочетания ge, gi уже около 200 г. могли звучать в
народном произношении почти как je, ji. Объяснение же ф. Фризена
во всяком случае далеко не удовлетворительно с фонетической сто¬
роны.
Руна р встречается очень редко. В Скандинавии она была
очень рано вытеснена руной Ь. Древнейшей ее формой является р1
(Kylver-камень, темзский нож, древнеанглийские рукописи). Фон
Фризен связывает р1 с греч. курс, п и лат. курс. р. Думается, что ла¬
тинская форма именно и является образцом рунической.
Наименее ясно происхождение руны d. Фон Фризен полагает
возможным выводить ее из греч. курс. 0. Бугге решительно высказы¬
вается против этого, считая, что во всяком случае пр»и объяснении d
надо исходить из звукового значения d. Хеннинг видит в d2 Ковель-
ского копья исконную форму, которую он возводит к лат. D. Его
предположение представляется наиболее правдоподобным.
* * *
Итак, большинство рунических знаков произошло из грече¬
ских букв (8-12?), некоторые из греческих и латинских вместе (6-
8?), некоторые из одних латинских (3-4- 7?). Происхождение рун w,
j, р, особенно же d, а также отчасти и é устанавливается не без огово¬
рок. Здесь еще остается место для сомнений и разногласий.
243

Не вполне выясненным остается до сих пор, поскольку мне
известно, происхождение названий рун и их порядка. Наиболее удач¬
ная попытка решения этого вопроса произведена недавно С. Агрел-
лем [12], который, исходя из восточных магических учений (главным
образом поклонников Митры), устанавливает связь между названия¬
ми рун и их-своеобразным порядком. Культ Митры был очень рас¬
пространен в греко-римском мире в эпоху возникновения руническо¬
го письма. Названия рун определялись, с одной стороны, звуковым
значением самих рун, с другой - применением рун как магических
знаков; место руны в ряду других определялось тем, что магическое
значение числа, выражавшего порядковое место руны, должно было
соответствовать значению ее названия. Насколько гипотеза Агрел-
ля близка к истине - покажет будущее, но вряд ли можно со¬
мневаться, что возникновение определенных названий и строгого
порядка рун связано с применением их для волхования. В надписях
нередко встречаются отдельные руны и целые ряды их. Воспроизве¬
дение определенного ряда рун и, между прочим, целого рунического
алфавита безусловно имело магическое назначение. Алфавит на
Kylver-камне особенно подтверждает это положение: Kylver-камень
принадлежит к числу внутримогильных камней; все эти камни преж¬
де всего или даже исключительно имели магическое назначение - их
надписи обращались не к миру людей, а к миру духов и сверхъесте¬
ственных сид.
3
«Значение рунических памятников для истории германских
языков известно каждому филологу», - говорит Шрёдер. Не останав¬
ливаясь на общей характеристике этого значения, мне хотелось бы
отметить только некоторые особые условия, которые определяют ис¬
пользование праскандинавских рунических надписей как памятников
языка.
Хотя число праскандинавских надписей довольно велико, но
большинство из них, как известно, очень кратки. Надписи, заклю¬
чающие несколько предложений, представляют исключение. Отсюда
ясно, что каждая отдельная форма, засвидетельствованная надписью,
244

играет несравненно более важную и, так сказать, ответственную
роль, чем какая-нибудь форма в позднейших литературных памятни¬
ках или даже в шведских рунических надписях позднейшей эпохи.
Не надо забывать, что праскандинавские надписи растягиваются на
огромный период около 500-600 лет (между 200 г. и 700-800 г.), так
что на долю каждой стадии развития языка приходится чрезвычайно
скудный запас сохранившихся форм. Не только каждая отдельная
форма, но, можно сказать, каждая руна имеет при этом огромное от¬
носительное значение. Иное чтение одной какой-нибудь руны может
изменить понимание не только данного индивидуального случая, но
и все отношение к известному языковому факту. Так, например,
только при чтении 19-й руны во 2-й строке на Noleby-камне как h
Юнгер [13] может истолковать получающееся hvatin как 3 л. мн.
наст. вр. optât, от глагола *hwatjan = др. исл. hvetja. Если все чтение и
толкование Юнгера верно, то мы имеем засвидетельствованное над¬
писью окончание 3 л. мн. optât, præs. с сохраненным n. Но толкова¬
ние Юнгера может быть верным лишь при чтении сомнительной ру¬
ны (19-й во 2-й стр.), как h (и, само собой разумеется, при правиль¬
ном чтении остальных рун, из которых некоторые также не вполне
ясны). Как бы ни было его толкование убедительно и обоснованно с
лингвистической и культурно-исторической стороны, оно может
быть разрушено иным чтением только одной этой руны. Поэтому
свидетельство такого рода совершенно ненадежно, и окончание -in
3 л. мн. opiat. præs. для праскандинавского периода остается, в сущ¬
ности, реконструкцией. Поскольку подобное свидетельство не кон¬
тролируется другими, постольку нередко можно ожидать, что даль¬
нейшие исследования могут вскрыть совершенно иное значение дан¬
ного свидетельства.
Лингвист, обращающийся в своих исследованиях к свиде¬
тельству рунических надписей, должен обязательно в каждом от¬
дельном случае учитывать характер самой надписи, знать, как она
выглядит на самом деле, написанная рунами. Только при этом усло¬
вии он может с достаточной определенностью судить, на какие фак¬
ты можно вполне полагаться и к каким следует относиться с
большим или меньшим недоверием. Помимо того, чт<Ь многие руны в
245

надписях настолько стерты, что трудно бывает установить, какая
именно руна имелась в данной надписи, нередки и такие случаи, ко¬
гда даже сравнительно хорошо сохранившиеся руны не могут быть с
уверенностью прочтены, так как имеют такие своеобразные особен¬
ности в своем начертании, благодаря которым или приближаются к
формам других рун, или могут быть приняты за разделительные зна¬
ки, не имеющие звукового значения, или могут быть поняты как ли¬
гатуры двух рун. Так, например, hAriwulfs (= др. исл. Herjulfs) на
Rävsal-камне легко могло бы быть приведено как доказательство со¬
хранения W в этом положении в конце VIII века. Но руна w в этой
надписи очень сходна с |>, и это доказательство теряет в значитель¬
ной мере свою силу. Особенные трудности представляет руна j бла¬
годаря разнообразию своих форм. Некоторые разновидности этой
руны очень близки к разновидностям руны g (cp. j2 и g2), и не всегда
возможно с полной уверенностью решить, какая именно из этих двух
рун имеется в данной надписи. Во многих надписях, в которых
раньше видели руну g, теперь читается j (напр., Tune, Gallehus,
Torsbjærg, Nördhuglen, Torviken, Vi и др.). Транслитерация не может
дать указаний на то, насколько несомненно чтение) или д.
Руна g в некоторых надписях имеет размеры значительно
меньшие, чем остальные руны. Это обстоятельство может вызвать
сомнения, действительно ли мы имеем в этих надписях руну g, а не
разделительный знак х. Так, 4-я руна (слева) во 2-й строке надписи
на Möjebro-камне принималась раньше просто за разделительный
знак. Теперь она обычно читается как g, и при таком чтении мы по¬
лучаем форму им. ед. м. р. part. perf. slaginaR. Подобную же форму
причастия мы имеем в haitinaR на Tanum-камне. Благодаря этому мы
можем относиться к чтению slaginaR с большим доверием, несмотря
на необычное начертание руны g: окончание причастия -inaR (при
гот. -ans) в праскандинавскую эпоху подтверждается свидетельством
другой надписи, и при таком чтении надпись истолковывается до¬
вольно удовлетворительно (сомнительным остается только толкова¬
ние средней части надписи - anahahai). Сходный знак х встречается
и на Flistad-камне, но имеем ли мы и здесь руну g - более сомни-
246

телько, так как и при чтении этого знака как g не получается
достаточно убедительного толкования этой надписи.
В надписи на Belland-камне имеется руна, по форме вполне
совпадающая с к1, но отличающаяся от к1 необычным для этой руны
(большим) размером. Наиболее вероятно, что эта руна есть лишь
разновидность к - к2, и в таком случае вся надпись читается как
ке|эап, которое истолковывается как род. или дат. ед. мужского име¬
ни *Ке(эа. Но, как выше (с. 241) было сказано, Бугге высказал пред¬
положение, что к2 может быть является параллельной формой руны
g. Так как руна g могла, по-видимому, иметь иногда и слоговое зна¬
чение [ig] (ср. надпись Opedal), то, если k2 = g, вместо Kejjan получа¬
ется igefrøn, которое можно было бы понимать как ige (им. п. собств.
им. м. р.) Jjan (вин. п. м. р.), т. е. «Инге этот» (подразумевается «ка¬
мень поставил» или что-нибудь в этом роде); см. Бугге [14]. Хотя
предположение Бугге маловероятно, но и обычное чтение и толкова¬
ние этой надписи не вполне бесспорно, и этот пример показывает,
насколько понимание всей надписи может зависеть от того или ино¬
го чтения всего лишь одной руны.
В двух надписях - на скале Veblungsnæs и на камне из By
(или Sigdal) - встречается руна, принимавшаяся за особую разновид¬
ность руны е. При таком понимании этой руны и в той, и в другой
надписи получается форма eirilaR, которая естественно сопоставля¬
ется с erilaR (Järsberg, Kragehul; Lindholm): ei вместо е легко объяс¬
няется как изображение того звука, который образовался из ё под
воздействием i следующего слога. Бугге так и объяснял форму
eirilaR. Таким образом, при чтении 1-й руны этого слова в надписях
Veblungsnæs и By как е можно видеть в этих надписях подтвержде¬
ние того, что i-Umlaut происходил путем постепенного перенесения i
в предшествующий слог или путем развития эпентетического i в
предыдущем слоге. Обе надписи, по-видимому, относятся к VII веку,
и в таком случае мы имеем свидетельство из этой эпохи о первонача¬
льной стадии i-Umlaut’a звука е. Но указанная руна имеет известную
особенность, отличающую ее от других форм е (е'е2): левая косая
черта продолжена в ней до правой верикальной линии, и это продол¬
жение левой косой черты вместе с правой косой чертой данной руны
247

образует угол, который, может быть, представляет5 собой руну к,
вписанную в руну е, как это предполагает А. Норён. В таком случае
получается не eirilaR, но ëk irilaR. Смысл надписи, в сущности, оста¬
ется совершенно тем же (только вставляется слово ек = ‘я’), но мы
уже не имеем указаний на то, как протекал процесс i-Umlaut’a, и
должны полагать, что в эпоху этих надписей переход е > i под влия¬
нием следующего i находился, по-видимому, уже не в начальной
своей стадии. Таким образом, свидетельство этих двух надписей от¬
носительно i-Umlaut’a оказывается неопределенным, поскольку не
имеется вполне убедительных доводов в пользу того или иного чте¬
ния 1-й руны, хотя эта руна и сохранилась достаточно хорошо и не
обозначается в транслитерации как сомнительная. Подобно тому, как
в надписях Veblungsnæs и By, и в надписи на Opedal-камне
встречается такой знак, который, может быть, представляет собой
одну руну, но, возможно, является лигатурой двух, а именно: 9-я и
11 -я руна 1 -й строки читаются одними как о, повернутое горизон¬
тально [15], другими [16] как лигатура двух и.
Наконец, в тех случаях, когда предполагается какая-нибудь
ошибка в надписи, пропуск или перестановка рун, непосредственное
знакомство с видом самой надписи необходимо для оценки предла¬
гаемых конъектур. Так, например, предположение, что wllha на
Tjurkö-брактеате следует читать как walha, вполне правдоподобно:
руны а и 1 различаются только маленьким боковым штрихом, кото¬
рый легко мог не выдавиться на брактеате - и вместо а получилось I.
Но, например, предположение, что ni на Torsbjærg’cKofl скобе ошиб¬
ка вместо in, не имеет особого основания [17]. Так же написание iah
(Järsberg или Varnum) не позволяет, если обратиться к рунам, видеть
здесь безусловно iah = гот. jah: руна а направлена в обратную сторо¬
ну, и, может быть, эту часть надписи следует читать справа налево
(т. е. liai; конец данной надписи как раз читается справа налево - на¬
чиная с руны а в waritu), как это делает Э. Норён. Но в транслитера¬
ции iah не имеет ничего, что могло бы препятствовать чтению iah.
Итак, скудость материала и связанная с нею необычайная за¬
висимость толкования памятников от каждого штриха отдельной ру¬
ны, плохое состояние многих надписей, неопределенность чтения
248

некоторых рун благодаря разнообразию и неустойчивости их форм -
все это сильно затрудняет и ограничивает использование рунических
памятников праскандинавской эпохи для лингвистической работы.
Но тем более ценным является для нас то, что в этих памятниках ос¬
тается абсолютно надежным. И тем больше труда и внимания необ¬
ходимо уделить изучению рун, и тем более важно для лингвиста, об¬
ращающегося к праскандинавским памятникам при своих исследова¬
ниях, практическое знакомство с руническим письмом.
4
Значение многих рун известно непосредственно из дошедших
до нас транскрибированных древнеанглийских и младших сканди¬
навских алфавитов, а также из стихотворений о рунах (Runenlieder,
Runengedichte) на древнеанглийском, древненорвежском и древнеис¬
ландском языках. Знание рун в некоторых местностях (в Швеции)
сохранилось до того времени, когда руны уже привлекли к себе на¬
учное внимание. Но так как древнейший рунический алфавит пре¬
терпел у англосаксов некоторые изменения и младший краткий скан¬
динавский алфавит сохранил лишь 16 рун из 24 - причем и здесь не¬
которые руны получили новое значение, некоторые сильно измени¬
лись в начертании, - то всего этого материала оказывается недоста¬
точно для правильного чтения рунических надписей праскандинав¬
ской эпохи. Лишь опираясь на данные германского языковедения,
можно было правльно использовать этот материал. Так, прасканди¬
навским рунам b, d оказалось необходимым придать значение фрика¬
тивных ß, ö (в отличие от соответствующих древнеанглийских рун),
руне j - значение j (или j?) (в отличие от младших скандинавских
алфавитов, в которых соответствующая руна - к тому же в значи¬
тельно измененных формах - имела значение а). Фонетическое зна¬
чение рун è и R в праскандинавском и до самого последнего времени
не окончательно установлено с желательной определенностью.
Древнеанглийские алфавиты транскрибируют руну è через ео, i, h. В
младших скандинавских алфавитах эта руна отсутствует. Таким об¬
разом, имеется слишком мало данных для определения ее значения в
праскандинавском. Различными учеными этой руне приписывались
249

различные значения (eu, у - т. е. ü и, наконец, средний звук между е
и i; последнее значение считается в настоящее время наиболее веро¬
ятным). Но так как руна è встречается сравнительно редко, то неуве¬
ренность в ее фонетическом значении не препятствует правильному
и надежному толкованию огромного большинства рунических па¬
мятников. Совершенно иначе обстоит дело с руной R.
Руна-R - одна из наиболее употребительных. Без знания ее
значения нельзя разобраться почти ни в одной надписи. Древне¬
английский и младший скандинавский алфавиты расходятся в своих
показаниях относительно значения этой руны. Еще в 60-х годах
прошлого века Стивенс писал: «Му greatest discovery in this branch of
science <...> is that in the Old Northern alphabet the characteristic rune
for A is R (!)» [18]. Только тщательное лингвистическое исследова¬
ние рунических памятников при ясном представлении об историче¬
ском развитии языка могло с несомненностью установить, какое зна¬
чение имела руна R в праскандинавском. К сожалению, с абсолют¬
ной несомненностью установлено пока только этимологическое зна¬
чение R, фонетическое же значение этой руны пока еще не бесспор¬
но. С какого времени руна R изображает звук г? Имело ли R в пра-
скандинавских надписях вообще когда-либо значение z? Сами над¬
писи не дают вполне определенных указаний. Написание R вместо г
предполагалось раньше в ubaR (Järsberg), ...R (Tune), |jaR (Einang),
но все эти формы могут иметь и другое объяснение, при котором
применение руны R не противоречит ее чтению как z: ubaR, может
быть (и, скорее всего, есть), не предлог, а собственное имя; так же
вместо (afte)R на Типе-камне теперь предполагается какое-либо соб¬
ственное имя м. р. в им. ед.; [mR может пониматься как форма, соот¬
ветствующая др. исл. Joær (ср. гот. |jos). Таким образом, можно читать
ubaz, ...z, \>az с таким же правом, как и ubaf, ...г, |эаг (где г обознача¬
ется особый звук г из прагерманского z). Поэтому относительно про¬
изношения руны R в древнейших праскандинавских надписях взгля¬
ды отдельных исследователей расходятся.
В 1924 г. О. Бремер [19] сделал попытку доказать, что в тече¬
ние всего праскандинавского периода еще сохранялось произноше¬
ние z. Главная основа его доказательства следующая: перед звуком
250

R-руны гласные синкопируются так же, как перед s и т. п., тогда как
перед г гласные сохраняются, что объясняется болеё сильной экпи-
рацией, необходимой для вибрации языка при произношении г; сле¬
довательно, звук руны R произносился без вибрации языка; далее:
звук, обозначаемый руной R, ассимилировался с самыми разнород¬
ными звуками - п, s, r, I, т. Только редуцированное, слабо¬
фрикативное Z, по мнению Бремера, могло подвергнуться такой ас¬
симиляции, но никак не г. На основании всего этого и некоторых
других соображений Бремер приходит к заключению, что переход z
> г (г) должен быть отнесен к VIII веку, вероятно, к его середине.
Если с точки зрения физиологии звуков речи доказательства
Бремера и убедительны, то все же с Бремеровской датировкой рота¬
цизма нельзя согласиться: AfatR на Istaby-камне противоречит этой
датировке. AfatR вряд ли может быть чем-либо иным, как предлогом
со старым г. Приходится поэтому относить переход z > г (г), по край¬
ней мере, к VII веку, так как по всем данным надпись Istaby принад¬
лежит к этому времени. Если выводы Бремера во всем остальном
правильны, то выпадение гласных последнего слога, ассимиляция z с
предшествующими согласными и переход z > г должны следовать
непосредственно друг за другом. Возможно даже, что ассимиляция
происходила во многих случаях одновременно с выпадением гласно¬
го. Само собой разумеется, действие ассимиляции должно было не¬
редко нарушаться аналогическим восстановлением z или, - уже по¬
сле перехода z > г - аналогическим перенесением г. В древнеисланд¬
ском мы имеем достаточно примеров такого аналогического г из z
(majjr, allr и т. п.). То, что в конце VII (начале VIII) века уже было г, а
не z, подтверждается, помимо всего прочего, и тем, что -lAsAR (Sten¬
toften), несомненно тождественное с -lausR (Björketorp), имеет перед
R эпентетическое А, которое легко объясняется перед г-звуком, но
малопонятно, перед z.
* * *
Понимание надписей теснейшим образом зависит от дости¬
жений в области сравнительной грамматики. Факты языка, уцелев-
251

шие в надписях, дают опорные пункты для реконструкции языка
праскандинавской эпохи и контролируют выводы сравнительной
грамматики, но в то же время сами они делаются понятными лишь в
том случае, если при обращении к ним уже имеется ясное представ¬
ление о том, каков должен быть язык этих надписей. Изыскания в
области истории культуры также исключительно важны для понима¬
ния рунических надписей. При толковании памятника необходимо
установить его назначение. Учитывая то, что известно о магическом
применении рун, крайне важно при подходе к памятнику принять во
внимание все его особенности, не ограничиваясь разбором одной
только надписи: величина, форма, местонахождение камня или на¬
значение того предмета, на котором сделана надпись, - все это может
дать указание на то, с какою целью вырезалась данная надпись.
А поскольку открывается цель надписи, постольку уже дается руко¬
водящая нить для отыскания смысла и значения этой надписи. От¬
дельные особенности надписи, употребление лигатур, пропуск зна¬
ков во многих случаях могут получить объяснение из того магиче¬
ского значения, которое приписывалось определенным числам (8, 10,
24). Если, судя по внешним данным памятника, надпись имела маги¬
ческое назначение, то и все ее детали и темные места должны объяс¬
няться в согласии с тем, что известно о чародейском применении
рун. Лишь соединение тщательного эпиграфического исследования
со строгим лингвистическим анализом, с привлечением всех необхо¬
димых культурно-исторических данных, даст возможность в полной
мере использовать рунические надписи как памятники языка.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Runeskrift. Opr. 87; Runenschrift 93.
2.	Это объяснение, как указывает сам Виммер (Runeskrift. Opr. 91), приво¬
дилось уже Бредсдорфом.
3.	Die Runenschrift.
4.	Runenstudien H PBB. 21, 163 сл.
5.	К сожалению, я не мог достать в Москве ни этой книги, ни работы
Б. Салина и имел возможность ознакомиться с их содержанием только
252

по статье ф. Фризена Runenschrift, Hoop’s Reallex. IV, и по ссылкам у
Бугге, Norges Indskr. Indl. passim.
6.	Norges Indskrifter med de ældre Runer, Indledning, изд. M. Olsen’oM в
1913 г.
7.	Готск. *ilhs не было заменено посредством др. англ, elh потому, что
только готск. форма выражала первоначальное значение руны R=hs (х).
См. Indl. 75. Виммер объяснял eolhx иначе, см. R. Opr. 117 сл.
8.	История вопроса у Виммера (1887) и у Э. Брате, Sverges runinskr., 1922.
9.	V. Friesen.' Röstenen i Bohuslän och runoma i Norden under
folkvandringstiden, 1924. (Uppsala universitets årsskr.). К сожалению, я не
мог достать этой статьи и ознакомился с ее содержанием по изложению
Karsten’a, Germanerna (1925), 144 сл.
10.	Недавно норвежский кельтолог C. Marstrander (Norsk Historisk Tidskrift
for Sprogvidenskap I, 1928) выступил c новой гипотезой о происхожде¬
нии рун: руны, по Марстрандеру, возникли на Дунае у маркоманнов
или квадов из кельтско-латинского письма, развившегося на основе
сев.-этрусского. Но против этой гипотезы имеется много веских сооб¬
ражений, и вряд ли она подтвердится в дальнейшем (cp. v. Friesen,
Runorna i Sverge2, 1928, Tillägg I). Теория Бугге - ф. Фризена в своей
основе остается наиболее правильной, хотя возможно, что изыскания в
иных направлениях, подобные произведенному Марстрандером, про¬
льют свет если не на происхождение, то на развитие форм некоторых
рун.
11.	См. Indl. 61 сл.
12.	S. Agreli, Ark. f. nord. fil. XL; Zur Trage nach dem Ursprung der
Runennamen (Skrifter utg. av Vetenskapssoc. i Lund, 10). Не имея возмож¬
ности непосредственно ознакомиться с работами Агрелля, сообщаю о
них по фон Фризену, Runorna i Sverge, 9 сл.
13.	Junger. Festskrift til Pipping (1924), 237 сл.
14.	Bugge, Indl. 115.
15.	См. Noreen, Altisl.4, 238.
16.	Cm. Johanneson, Gr. d. urn. R.
17.	Объяснение ni как ошибки вм. in, даваемое Неккелем (G.-R. Mntschr. I,
92), неудовлетворительно.
18.	Stephens, Old Northern Runic Monuments, I, 134.
19.	Bremer, Die Aussprache des R der Urn. Runeinschr. Festskr. til H. Pipping,
1924.
253

ЛИТЕРАТУРА
1.	Bugge iS'., med Bistand av M. Olsen. Norges Indskrifter med de ældre Runer.
Bd. I—III. Christiania, 1891-1924.
Indledning; Runeskrifterns Oprindelse og ældste Historie, S. Bugge, издано
M. Olsen’oM. Christiania, 1905-1912.
2.	Stephensen G. The Old-Northern Runic Monuments of Scandinavia and
England. Vol. I—II. London, 1866 сл.
3.	Wimmer L Runeskriftens Oprindelse og Udvikling i Norden. København,
1374.
4.	Wimmer L Die Runenschrift / Überzetst von Holthausen. Berlin, 1887. Зна¬
чительно измененное и расширенное издание предыдущего труда.
5.	von FriesenO. Runenschrift // Hoops’ Reallexikon. IV. Straßburg, 1918—
1919.
6.	von Friesen O. Runoma i Sverige / Tredje omarbetade och utvidgade uppla-
gan. Uppsala, 1928.
7.	Brate E. Sverges runinskrifter. Stockholm, 1922.
8.	Junger H. Västergötlands äldste runinskrifter // Festkrift. tillägn. H. Pipping.
Helsingfors, 1924.
9.	Bremer О. Die Aussprache des R der umord. Runeninschriften // Festkrift.
tillägn. H. Pipping. Helsingfors, 1924.
10.	Johannesson Al. Grammatik der urnordischen Runeninscbriften. Heidelberg,
1923.
11.	Sievers E. Runen und Runenschrift// Paul’s Grundr.21, 1901.
12.	Neckel G. Zur Einführung in die Runenforschung // Germ.-Rom. Mschr. I,
1909.
13.	Schröder F. R. Neuere Runenforschung//Germ.-Rom. Mschr. X, 1922.
14.	Meyer R. Runenstudien. Die urgermanischen Runen // PBB. 21, 1896.
S. 162 сл.
15.	Grienberger Th. v. Die germanischen Runennamen // PBB. 21, 1896. S. 185
сл.
16.	Karsten T. E. Germanerna, en inledning till studiet av deras språk och kultur.
Helsingfors, 1925.
17.	NoreenA. Altisländische Grammatik,4 Anfang: die wichtigsten urnord.
inschriften (95 надписей в транслитерации). Halle (Saale), 1923.
254

ПЕСНЬ О В0ЛУНДРЕ:
Перевод С. Св up идеи ко
(Публикация, комментарии и дополнение О. А. Смирнщкои)
Песнь о Волундре открывает второй (неопубликованный) том Эдды
С.	Свириденко - Песни о героях (ОР РГБ, фонд 261, карт. 12, ед. хр. 1).
Первый том - Песни о богах - вышел в свет в 1917 г. в издательстве Са¬
башниковых и, в сущности, подвел черту под знаменитой его серией Па¬
мятники мировой литературы. Несколько поколений читателей особенно
ценили этот том, находя в нем для себя «истинную Эдду» и один из лучших
памятников переводческой культуры начала века. Не говорим здесь о выда¬
ющейся роли труда Свириденко в истории русской скандинавистики*. Вто¬
рой том стал известен специалистам, в том числе и автору настоящей пуб¬
ликации, около 10 лет назад. Казалось более чем желательным - необходи¬
мым - воссоединить, наконец, оба тома и издать Эдду Свириденко в серии
Литературные памятники изд-ва Наука как своего рода «двойной па¬
мятник». По условию подобного издания, оно должно было включать под¬
строчные комментарии Свириденко (которые она считала неотделимыми от
самого перевода), ее статьи, а также комментарий и статьи издателя, даю¬
щие взгляд из нашего времени как на труд Свириденко, так, естественно, и
на сами эддические песни, ею переведенные. Многолетний опыт работы над
этим изданием, однако, наглядно показал его неосуществимость. Стало яс¬
но, что невозможно объединить в одном кратком комментарии линии, веду¬
щие в совершенно разных направлениях: истолкование трудных мест ори¬
гинала и разъяснение взглядов переводчицы, частью воспринятых из науч¬
ной литературы ее времени, но частью отражающих ее собственное поэти¬
ческое видение Эдды. Приходится к тому же отметить, чтр переводы второ¬
го тома Свириденко не во всем оправдывают возлагавшиеся на них надеж¬
ды. Мы склонны не замечать слабых мест ее перевода мифологических пес¬
ней, запомнившегося по тому, легендарному, сабашниковскому изданию.
Но переводы второго тома, будучи перепечатаны и прочитаны свежим
взглядом, выдают свое несовершенство. Отчасти это объясняется и тем, что
героические песни вообще труднее поддаются переводу, чем песни мифо-
* О судьбе перевода и самой переводчицы см.: Смирницкая О. А. Софья Свириденко
и ее Эдда // Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследова¬
ния. 1999. Древняя Русь и Скандинавия. М., 1999. С. 281-298.
255

логические: самая их героика не может быть воссоздана иначе как сред¬
ствами поэтического языка. Язык же Свириденко не вполне свободен от
общепоэтических клише своей эпохи и неоправданных прозаизмов. Экзо¬
тической кажется теперь ее транслитерация древнеисландских имен (кото¬
рой она придавала большое значение и отстаивала ее в своей статье и в
письмах к М. В. Сабашникову). Не отвечают современному пониманию
эддической текстологии ее представления о соотношении стиха и прозы в
эддических песнях, об интерполяциях, допустимости реконструкции текста
и т. п. При всем сказанном, труд Свириденко сыграл знаменательную роль в
истории нашей культуры; говоря словами Ф. А. Брауна, он был настоящим
«литературным подвигом». Ее переводы героических песней, вне всякого
сомнения, нуждаются в публикации. Но речь может идти скорее не о пред¬
назначенном для широкого читателя издании всей свириденковской Эдды, а
о публикации отдельных, наиболее удачных переводов в филологических
изданиях. Читатель-филолог прочтет эти тексты не для того, чтобы лучше
узнать через их посредство древнеисландский памятник, а для того, чтобы
оценить по достоинству труд переводчицы - первооткрывательницы эдди¬
ческой поэзии в России.
Предлагаемая публикация в общих чертах следует тому плану,
который был обдуман для полного издания. Перевод Песни о Вёлунде (в
комментарии мы придерживаемся общепринятой транслитератции имен)
был выбран нами, в частности, по той причине, что он не содержит
пространных комментариев переводчицы, иногда далеко уводящих от ори¬
гинала. Комментарий, прилагаемый к публикации, также сведен к миниму¬
му, содержа в основном пояснения к отдельным темным (или не понятым
переводчицей) местам песни. Вместе с тем нам показалось целесообразным
дополнить комментарий заметкой о стихе Свириденко, бывшем в свое вре¬
мя предметом горячих споров, но по существу не исследованном.
256

В Свитйоде1 был конунг2 Нидудр. У него было два сына и
одна дочь; ее звали Бодвильдр.
Было трое братьев, сыновей финского3 короля: одного звали
Слагфидр [3], другого Эгилль, третьего Волундр. Он;и бегали на лы¬
жах и охотились за дичью. Они явились в Волчью Долину и по¬
строили себе там дом; поблизости находилось озеро, называвшееся
Ульфсйар [4]. Однажды рано поутру братья нашли на берегу трех
женщин, которые пряли лен. Неподалеку от них лежали их лебеди¬
ные сорочки4; они были валькирии. Две из них были дочери конунга
Глодвэра5: Гладгудр, по прозванию Белая как лебедь, и Гэрвор, Аль-
витр6; а третья была Ольрун, дочь Киарра [7] из Валланда7. Братья
взяли их в свое жилище. Эгилль взял в жены Ольрун, Слагфидр взял
Гладгудр, а Волундр - Альвитр. Они прожили вместе семь зим; по¬
том они улетели повидать битвы и не вернулись обратно. Тогда
Эгилль отправился искать Ольрун, а Слагфидр искал Гладгудр,
Волундр же остался в Волчьей Долине. Он был искуснейшим из всех
людей, о которых говорится в старых сагах. Король Нидудр велел
взять его в плен, как рассказано в этой песни.
1	Свитйод - Швеция.
2	Король - здесь и во всем тексте я употребляю слова король и конунг
(сканд.) безразлично, как равнозначащие.
' Под финнами подразумеваются обыкновенно не столько финны в собст¬
венном смысле, сколько вообще негерманские обитатели скандинавских
стран: лапландцы, эсты и т. д. [1]. Что Вблундр с братьями оказываются
«финнами» - это прибавка того собирателя, которому принадлежит проза: в
самой песни они названы альфами. Подземные альфы пользовались славой
искусных кузнецов и волшебников; эти же свойства приписывались и фин¬
нам, что, вероятно, побудило автора прозы сделать Вблундра и его род
«финнами» [2].
4	Обычный фольклорный мотив: девушки попадают во власть братьев, ко¬
торые успевают спрятать их лебединые сорочки.
5	Глодвэр - северная форма франкского Chlodowech [5].
6	Гэрвор - «Хранительница ратей»; Альвитр - по обычному толкованию
«Всезнающая» [6]. Остальные имена переводятся различно.
7	Валланд - мифическая страна, «Край битв».
257

1.	С юга летели над Мирквидром8 темным
Мудрые девы на бранное дело.
У берега озера сели на отдых,
Лен они пряли там, юга воительницы.
2.	Эгилля стала женою одна,
Покоился сильный у сердца красавицы.
Вторая была словно лебедь бела;
*Слагфидра ложе она разделила9,
Третья же дева, сестра ее стройная,
Волундра шею рукой обвивала.
3.	Дома они просидели семь зим.
Восьмою зимой беспокойство их мучило;
[На девятую вещим пришлось невтерпеж]:
Потянуло к далекому лесу воительниц,
В брони одетых, на бранное дело.
4.	Волундр искусный, отгадчик погоды,
В дом одинокий вернулся с охоты.
Жен не застали в жилье опустелом
Слагфидр и Эгилль, и начали поиски.
5.	Эгилль к востоку поехал за Ольрун [8],
Слагфидр к полудню за Гладгудр отправился.
Волундр остался в Волчьей Долине.
6.	В золото камни искусно он вделывал,
Кольца на нити нанизывал в ряд.
Так в доме сидел он своем, дожидаясь,
*Что вернется жена с белокурыми косами.
Мирквидр - «Темный лес». Часто фигурирующее в Эдде название леса.
Скорее мифическое, чем географическое наименование.
9	Восполнено на основании предшествующей прозы.
258

7.	Нидудр проведал, Нйаров10 11 властитель,
Что в Волчьей Долине жил Волундр один".
8.	Отправились ночью воители в бронях;
При месяце тускло мерцали щиты.
С коней у жилища они соскочили,
И к Волундру в двери неслышно вошли.
9.	Увидели кольца они на шнурке-
Семь их там сотен висело подряд, -
Сняли их с нити, и снова надели:
Только одно захватили с собой [9].
10.	Ловкий стрелок и погоды отгадчик,
Волундр в жилище пришел издалека.
Он мясо медвежье стал жарить на вертеле;
Весело хворост сухой загорелся,
[Высушен ветром, у мудрого Волундра].
11.	Лег он на шкуру медвежью, и кольца
Князь Альфов считал; одного не хватало.
Он подумал с надеждой, что Гэрвор надела,
Золотое кольцо, - что жена возвратилась.
12.	Долго сидел он; уснул наконец,
Но пробужденья дождался недоброго:
На крепких руках он веревки почувствовал,
Узы тугие на сильных ногах.
Волундр сказал:
13.	Что за люди ремнями связали меня,
Лыковой вязью мне ноги стянули?
10	Нйары - подданные Нидудра, очевидно люди шведского племени
11	Что Волундр один, т. е. без братьев, и с ним легче совладать.

[Нидудр промолвил, властитель над Нйарами:]
14.	«Откуда ты столько сокровищ достал
В Волчьей Долине? Поведай мне, Волундр!
На Грани стезею за золотом ехали,
И Рейн златоносный от нас далеко»12.
Волундр сказал:
15.	«Я недавно владел еще большим богатством -
Как жил с молодою женою я здесь.
[Глодвер родитель был Гладгудр и Гэрвор,
Ольрун дочь Кйарра; не бедны мы были.]»13
16.	[Во дворе находилась супруга властителя]
И вошла со двора в королевский покой.
Голос понизив, сказала она:
«Хмуро он смотрит, ваш пленник из леса»14.
Конунг Нидудр дал своей дочери Бодвильдр золотое кольцо,
которое он взял в доме у Волундра. А сам он взял себе меч Волундра.
Королева же сказала:
17.	«Пламенеют огнем его очи змеиные [11],
Он зубами скрипит, видя меч у тебя,
А у Бодвильдр кольцо на руке драгоценное.
12	Нидудр берет в плен Волундра под тем предлогом, что подозревает его в
краже золота у него, Нидудра. Грани - конь Сигурдра, на котором он вез
клад убитого им дракона Фафнира. Нидудр хочет сказать, что Волундр и не
убивал дракона, и не доставал золота из вод Рейна, откуда издавна добыва¬
ли его карлы, - стало быть, ему неоткуда было достать столько золота, как
только украв у кого-нибудь [10].
13	Волундр напоминает, что он и его братья женаты были на королевских
дочерях, следовательно получили за женами богатое приданое.
14	Пленник - Волундр.
260

Прикажи перерезать в ногах его жилы,
На житье помести в Сэварстадре15 его».
Так было сделано; у него перерезали сухожилья в коленных
суставах и поместили его на острове, который находился недалеко от
суши и назывался Сэварстадр. Там он ковал для короля различные
драгоценности. Никто не решался приходить к нему, кроме только
одного короля.
Волундр сказал:
18.	«Нидудр у пояса носит свой меч,
Что часто точил я искусной рукою,
[Что выковал сам из булата я лучшего;]
Навек я утратил заветный мой меч!
[Здесь не бывать ему, в кузнице Волундра.]
19.	Дочь недруга носит жены моей золото -
Досталось кольцо драгоценное ей».
Сна он не знал и ковал день и ночь,
Мастерил украшенья для Нидудра разные.
20.	К жилищу пришли сыновья короля,
Заглянуть им хотелось к искуснику в кузницу.
21.	Подбежали к ларю, отпереть попросили.
Глядели, - а Волундр задумывал дело.
Увидали в ларе драгоценности дети,
Им показалось: без счета там золота.
Волундр сказал:
22.	«Приходите опять, приходите вы оба!
Я вам золота дам, как придете опять.
Но молчать вы должны: ни служанкам, ни челяди -
Никому не болтать, что сюда приходили»16.
15	Сэварстадр - название общего характера, означает просто «морское ме¬
сто», «место на воде».
261

23.	Брат поутру молвил на ухо брату:
«На остров войдем, поглядеть на сокровища!»
Подбежали к ларю, отпереть попросили;
Покуда глядели, удел их свершился.
24.	Головы Волундр обоим срубил;
Ноги под горном в земле схоронил.
Черепа же, где волосы пышные были,
В серебро он обделал и Нидудру дал.
25.	Сделал Волундр из глаз самоцветные камни16 17
И оправив их прочно, послал королеве;
Из зубов смастерил ожерелье он белое,
И послал его дочери Нидудра в дар.
26.	Золотыми уборами тешилась Бодвильд...
Сломала кольцо и пошла к кузнецу:
«Лишь тебе одному я сказать это смею»18.
16	Из слов песни не видно, почему Волундр не убил сразу мальчиков: рас¬
сказ об этом сохранился в Саге о Тидрекре. Дело происходило зимой, и
мальчики прибегали на остров по льду, покрытому снегом, на котором, ра¬
зумеется, остались их следы. Вблундр сказал им прийти вторично, когда
будет новый снег, и идти к его жилищу по льду, пятясь задом: таким обра¬
зом следы должны были вести не в кузницу, но от нее. И когда затем, после
исчезновения мальчиков, Волундра спросили, не видал ли он их, кузнец
ответил, что они, правда, приходили к нему, но потом ушли обратно; и сле¬
ды на снегу подтвердили его слова.
17	Самоцветные камни из глаз были сделаны, вероятно, при помощи чар,
если только в то время не представляли себе человеческий глаз твердым и
способным сохраниться в таком виде. Быть может, на это представление
натолкнул вид некоторых так называемых полудрагоценных камней («ко¬
шачий глаз» и т. п.).
18	Бодвильдр, очевидно, боится гнева отца, подарившего ей кольцо.
262

Волундр сказал:
27.	«Я кольцо починю, будет цело оно,
И красивей, чем прежде покажется конунгу,
И найдет твоя мать, что горит оно краше,
Для тебя оно будет таким же прекрасным».
28.	Хитрости полный, он пива ей подал;
В кузнице сидя, уснула красавица19.
«Теперь отомстил я за все, что стерпел;
За одну лишь обиду еще отомщу!» [13]
29.
«Пусть бы те жилы теперь были целы,
Что мне перерезали Нидудра люди!» 20 [14]
Весело Волундр взлетел в высоту,
Бодвильдр ушла со слезами, в заботе
О гневе отца, о побеге любовника.
30.	Во дворе находилась супруга властителя
И вошла торопливо в жилище она.
Опустилась она у стены отдохнуть:
«Нидудр, князь Нйаров, ты спишь или нет?»
Нидудр сказал:
31.	«Сна я не знаю, в заботе я бодрствую,
С тех пор, как не вижу моих сыновей!
Голова моя стынет... Сгубил нас совет твой.
С Волундром надобно мне говорить.
32.	Волунд, ответь мне, от альфов явившийся,
Что с сыновьями моими, поведай!»
19	Пользуясь опьянением Бодвильдр, Волундр овладел ею [12].
20	После этих строк утрачен отрывок, где сообщается о том, как Вблундр
смастерил себе искусственные крылья (как о том известно из Саги о Тидре-
ке) [16].
263

Волундр сказал:
33.	«Дай мне сначала священную клятву -
[Краем щита и бортом корабля,
Меча лезвием и спиною коня - ] [ 15],
Что в гневе жены ты моей не казнишь21,
[Что любимую мною не будешь губить,]
Если даже избрал в этом доме я деву
И наследника жду во владеньях твоих.
34.	Можешь отправиться к мастеру в кузницу:
Там я детей твоих трупы зарыл:
Головы им отрубил я обоим,
И схоронил я за горном их ноги.
35.	Черепа же, где волосы пышные были
В серебро я обделал и Нидудру дал;
Самоцветные камни из глаз я искусно
Сделал и их королеве послал.
36.	Из зубов смастерил ожерелье я белое
И послал его дочери Нидудра в дар.
А Бодвильдр, наследница ваша последняя,
Носит под сердцем дитя от меня».
Нидудр сказал:
37.	«Век я не слышал ужаснее вести,
Гневом я век не кипел, как теперь!
Но всадник тебя в небесах не догонит
И стрелок ни один не подстрелит злодея -
Так далеко к облакам ты летишь!»22
38.	Весело Волундр взлетел в высоту,
Нидудр остался, истерзанныей горем.
21	Подразумевается, конечно, Бодвильдр [17].
22	В Саге о Тидреке Нидудр пробует все-таки подстрелить Волундра и пору
чает это его же брату Эгиллю [18].
264

Нидудр сказал:
39.	«Такрадр, послушай, вернейший из слуг! ;
Позови поскорей светлобровую Бодвильдр,
С отцом говорить путь нарядная явится».
40.		-
«Правда ли, Бодвильдр, что было мне сказано:
На острове с мастером вместе сидели вы?»
Бодвильдр сказала:
41.	«Правда, отец мой, все то, что сказали:
На острове с мастером вместе сидели мы,
[То ласки был час - на несчастье великое!]
Поневоле тогда уступила я Волундру,
Противиться я не сумела ему.
КОММЕНТАРИИ
Песнь о Вёлунде (Vglundarkvida - Vky)
В рукописи Эдды эта песнь завершает мифологический цикл (она поме¬
щена непосредственно перед Речами Альвиса, трактующими в поэтической
форме о самом поэтическом языке). Издатели, однако, обычно выносят Vkv
в начало героических песней - на том основании, что ее действие локализо¬
вано в земных пределах. Справедливо говорить о «граничности» песни, оп¬
ределяемой самой фигурой ее главного героя - волшебного кузнеца Вёлун-
да. Подобно реальным кузнецам (чье ремесло вызывало суеверное восхище¬
ние и вместе с тем страх), он живет «на отшибе», у края заселенного про¬
странства, везде оставаясь чужим. В мифологическом аспекте Вёлунд в ка¬
честве «князя альвов» связывается с нижним миром (черные альвы - суще¬
ства, родственные карликам); в аспекте героического предания он - «сын
финского короля» («финны», под которыми подразумевались обычно саа¬
мы - обитатели крайнего Севера, слыли колдунами). Одиночество, отвер¬
женность Вёлунда - один из сквозных мотивов песни. Так, все три брата,
Слагфид, Эгиль и Вёлунд, женятся на «лебединых девах» - валькириях, но
Вёлунд выбирает себе среди них ту, которая и самим своим именем напо¬
минает о своей «нездешности» (см. прим. 6). Братья Вёлунда устремляются
265

на поиски своих исчезнувших жен; Вёлунд же один «остался в Волчьей До¬
лине».
Свойством «граничности» обладает и пространство песни. В ее началь¬
ных строфах присутствуют реальные черты скандинавского Севера (братья-
охотники, лыжи, медвежатина, которую жарит на вертеле Вёлунд). Но лес,
где поселились братья, - одновременно мифологический Мюрквид - грани¬
ца между «здешним» и «нездешним» мирами. Из-за Мюрквида, с юга, где
совершаются главные эпические битвы, прилетают валькирии. В этом кон¬
тексте не кажется случайным упоминание золота Рейна в 14-й строфе пес¬
ни. Так же двоится и мир короля Нидуда, обитателя Свитьода, т. е. Швеции,
и одновременно «властителя ньяров» (строфа 7); племя это неизвестно ис¬
тории, и по одной из этимологий его название отсылает к нижнему миру
(см.: Топорова Т В. Язык и миф: герм. *Walundaz, *Wëlundaz // Изв. Акад.
наук СССР. Сер. литературы и языка. Т. 48. № 5. 1989. С. 444).
«Граничным» в известном смысле оказывается и само место песни в гер¬
манской традиции. Сказание о чудесном кузнеце Веланде (Виланде), скорее
всего, было воспринято скандинавами от их ближайших соседей - примор¬
ских западногерманских племен. Сохранились его отголоски в древнеанг¬
лийской и нижненемецкой поэзии; к нижненемецким источникам восходит
и Сага о Тидреке (сочиненная, судя по имеющимся данным, в Норвегии), в
которой есть и рассказ о Вёлунде. На западногерманский источник сказания
указывают и некоторые языковые особенности песни. Однако западногер¬
манские слова ассимилировались в новом языковом и мифопоэтическом
контексте и приобрели новый смысл. Так, слово orlç>g в контексте строфы 1
(у Свириденко: «бранное дело») связывают с западногерманским поэтизмом
в значении «битва» (др. англ. ог1езе, др. сакс, orlag). Но в древнеисландском
языке это слово значит «судьба». Тем самым строка песни получает двой¬
ной смысл: валькирии ищут новых битв и вместе с тем «пытают судьбу» -
ørlQg drygia. Ассимиляция предания в скандинавской традиции придает ему
новые измерения и глубину.
Песнь обоснованно считается одной из самых архаичных в Эдде. Ее ар¬
хаичностью объясняли неясности текста и пробелы в повествовании. Вслед
за А. Хойслером и всю песнь рассматривали как объединение двух незави¬
симых фабул: основной (сказание о пленении Вёлунда и его мести) и побоч¬
ной (восходящая к волшебной сказке история о лебединых девах, улета¬
ющих от своих возлюбленных). В работах последнего времени эти «изъя¬
ны» песни получают новое историко-поэтическое освещение. Сюжетное
единство песни создается, как полагает И. И. Чекалов, ассоциативными свя¬
зями между ее темами, сложившимися в устно-эпической традиции (см.:
266

Чекалов И. И. Композиция Песни о Вёлюнде и проблема фабульного двое¬
ния // Скандинавский сборник. T. XXXI. Таллин, 1988. С. 168-179).
П. Б. Тейлор обнаруживает архетипическую основу песни в мифах, симво¬
лизирующих природные циклы - смерть и возрождение (Taylor Р. В. The
Structure of Völundarkvida H Neophilologus. V. 47. 1963. P. 228-236). При
взгляде на песнь в контексте традиции пробелы в ней (например, отсутствие
упоминаний о «технике» полета Вёлунда, см. прим. 16) трактуются скорее,
как информационные просветы, связывающие песнь с различными и разно¬
временными версиями сказания. Диффузность песни и многовариантность
предания о волшебном кузнеце Вёлунде объясняли таюке как отражение
исходного семантического синкретизма индоевропейского корня *uel- (То¬
порова Т. В. Указ. соч. С. 443).
С. Свириденко опиралась в своем переводе на издание Эдды Саймонса-
Геринга (Edda: Die Lieder der Edda / Hrsg, von B. Sijmons und H. Gering.
Bd. 1. Halle/Saale, 1906), а также на принадлежащий Г. Герингу перевод
(Die Lieder der sogenannten älteren Edda / Übersetzt und erläutert von H. Gering.
Leipzig, 1893). Обширный научный аппарат содержится в следующих изда¬
ниях песни: Tvær kviöur fomar. Völundarkviöa og Atlakviöa: Meö skÿringum /
Jón Helgason tok saman. Reykjavik, 1962. P. 23-80; The poetic Edda. Vol. II.
Mythological Poems / Ed. with Transi., Introd. and Com. by U. Dronke. Oxford,
1997. P. 243-328.
1.	Эсты включены в этот ряд ошибочно. Под именем finnar (мн. ч.) в
древней Скандинавии были известны как собственно финны, так и в
особенности саамы - жители северных областей Норвегии и Швеции.
2.	Относительная автономность вводной прозы в Vkv действительно по¬
зволяет видеть в ней своего рода вторичную «прибавку» к стихотвор¬
ному тексту: проза эта не поясняет событий песни и не обрисовывает
сцену действия (обычные функции вводной прозы в; эддических пес¬
нях), а в основном варьирует содержание начальных строф.
3.	Слагфид(р) - буквальное «бое-финн». Обычная форма др. исл. finnr
возникла как результат аналогического выравнивания.
4.	Ульвсьяр - «волчье озеро»; в названиях лесного обиталища Вёлунда (и
его братьев) видят намек на черты изгнанника - «волка», приписывае¬
мые ему в традиции (см.: Топорова I В. Указ. соч. С. 445).
5.	Chlodovech - Хлодвиг, имя основателя Франкского государства, а также
двух других королей династии Меровингов.
6.	В имени (или украшающем эпитете?) Альвитр (Alvítr) современные ис¬
следователи чаще всего видят скандинавизированную форму др. англ.
267

ælwiht ‘нездешнее существо’ (‘alien creature’; cp. Bëowulf 1500, где это
слово относится к морским чудовищам). Но слово др. исл. vættr
‘существо’, этимологически тождественное др. англ, wiht, фонетически
с ним несходно. В этих условиях второй компонент имени валькирии
мог сближаться с др. исл. vitr ‘мудрый’ (с кратким i), откуда и принятый
в некоторых изданиях перевод - «премудрая» (у Свириденко - «все¬
знающая»). Толкование этого имени (встречающегося в оригинале так¬
же в строфах 1 и 3) сопряжено и с серьезными морфологическими про¬
блемами, заставляющими издателей прибегать к конъектурам.
7.	Кьяр (Киарр) из Валланда - это место сопоставляют со строками 76-78
древнеанглийской поэмы Видсид: «был у Кесаря, что праведно правил
<...> землями вальскими» (пер. В. Тихомирова; см.: Древнеанглийская
поэзия. М., 1982. С. 19). Наименование Валланд понимается в таком
случае как обозначение романских стран (в сагах оно чаще всего отно¬
сится к Франции). Но земная действительность перекрывается в песни
мифологической, где Валланд - «Край битв» (cp. valr ‘павшие воины’,
Valhçll ‘Вальгалла’).
8.	Эгилль к востоку поехал... - В оригинале глагол skreiö в значении «пус¬
тился на лыжах»; ср. тот же глагол во вступительной прозе: «Они бега¬
ли на лыжах» (skriöu). Глагол весьма симптоматичен: финны (саамы) с
древнейших времен именовались германцами как «финны-лыжники»
(«скридефинны»); ср. SxpiGupívoi у Прокопия (VI в.) = Scridefinnas в
строке 79 др. англ. Видсида\ ср. также формулу Finnr skriör ‘финн бежит
на лыжах’ в др. исл. правовом тексте Gridamál (клятвенное обещание
мира).
9.	Только одно захватили с собой. - Это (висевшее отдельно?) кольцо при¬
надлежало валькирии Хервёр - жене Вёлунда (ср. строфу 11). Мотив
похищенного кольца сближает это сказание с рассказом о заклятом
кольце, которое Локи отнял у карлика Андвари (героический цикл о
Сигурде и Нифлунгах): «...одно кольцо, взятое из всех других, пред¬
ставляет собой тот же магический акт заклятия золота, что и в Речах Ре¬
гина, оно также несет поругание Нидуду и гибель его роду» (Чека-
лов И. И. Указ. соч. С. 175).
10.	Из текста неясно, принадлежат ли слова, в которых упоминается «золо¬
то Рейна», Нидуду (как в переводе Свириденко) или.Вёлунду (к чему
склоняются многие издатели). В последнем случае Вёлунд отрицает,
что он завладел легендарным золотом, на которое притязает Нидуд.
11.	Очи змеиные - этот эпитет интерпретировался как прямой намек на
«змеиную ипостась» волшебного кузнеца (см. Топорова Т. В. Указ. соч.
268

C. 446). В том же духе трактуется автором одно непонятное место в
древнеанглийском стихотворении Деор\ Wëlund him be wurman / wræces
cunnade ‘Велунд изведал <...> // в змеекузнице / тоску изгнанья’ (пер.
В. Тихомирова; см.: Древнеанглийская поэзия... С. 11), Неясно, как тол¬
ковать be wurman (‘у, подле змей’?). Так, предполагали, что под «зме¬
ями» может подразумеваться выкованное Велундом оружие со змеевид¬
ным орнаментом (К. Мэлоун) или просто копья (обозначаемые как
«змеи» в скальдических кеннингах; А. Дж. Уайет видел здесь обозначе¬
ние шведского Вермланда. Допустима ассоциация «змей» в кузнице Вё-
лунда со змеиным рвом (ormgarör), в котором нашел свою смерть Гун-
нар, герой скандинавского сказания; о представлениях, связанных с
этим змеиным рвом, см.: The Poetic Edda. Vol. I. Heroic Poems / Ed. with
Transi., Introd. and Com. by U. Dronke. Oxford, 1969. P. 65-66; Гвоздец¬
кая H. Ю. Значение древнеисландского слова ormgarör и контекст Грен¬
ландской Песни об Атли И Эпос Северной Европы: Пути эволюции. М.,
1989. С. 143-148. Представляется, однако, крайне сомнительным, чтобы
сочетание be wurman в данной строке относилось к самому Вёлунду:
«Вёлунд змеем гонение изведал» (Топорова); этому противоречит, в ча¬
стности, форма мн. ч. сущ. (wurman < wurmum, дат. мн.).
12.	В оригинале выражение, которое может быть переведено буквально, как
«он одолел ее пивом».
13.	Обиды Вёлунда будут полностью отомщены, когда он унизит Нидуда,
рассказав ему о содеянном.
14.	Жилы - в оригинале слово fit, которое обозначает, собственно, плава¬
тельную перепонку. Следует ли понимать его в том смысле, что Вёлунд
уже говорит о себе как о (водоплавающей) птице, стремящейся взле¬
теть? Данное слово возводили и к нфранкск. vittek ‘крыло’; ср. совр.
нем. Fittich ‘крыло (большой) птицы’.
15.	Смысл этой клятвы проясняется текстом другой эддической песни
(Вторая Песнь о Хельги Убийце Хундинга, строфы 32-33): щит Нидуда
не защитит его, корабль не поплывет, меч не будет разить и конь спот¬
кнется, если он нарушит клятву.
16.	Природа летательных способностей Вёлунда остается неясной из песни.
Одни исследователи приписывают их действию волшебного кольца,
вновь обретенного Вёлундом. Другие предполагают, что Вёлунд, буду¬
чи искусным мастером, соорудил летательный аппарат. При этом ссы¬
лаются на Сагу о Тидреке, восходящую к немецким источникам (там
Вёлунд взлетает на чудесных крыльях) и в особенности на знаменитое
изображение сцен с Веландом (Вёлундом) на ларце Фрэнкса (резьба по
269

моржовой кости, Нортумбрия, VII в.). На передней стенке ларца выре¬
зана сцена в кузнице: Веланд держит в руках чашу, рядом лежат тела
сыновей Нидуда; справа изображены две женские фигуры - Беадохильд
(Бёдвильд) со служанкой (?). В стороне стоит воин, душащий птиц.
Можно думать, что это птицы, из оперения которых Веланд сделает се¬
бе крылья, а воин - его брат Эгиль, известный как искусный лучник:
имя Æ3ili (дисл. Egill) вырезано на крышке ларца рядом с фигурой луч¬
ника (см. прим. 18). Заметим, однако, что на крышке изображена фигу¬
ра парящего человека (Веланда) без крыльев.
17.	Перевод Свириденко более точно следует подлиннику, чем перевод
А. Корсуна, из которого выходит, что Вёлунд говорит о двух своих же¬
нах - валькирии и Бёдвильд: «Сперва поклянись мне <..> // что не был
убийцей / жены моей милой; // другую жену / мою ты знаешь, -- // дитя
родит она / в доме твоем» (Старшая Эдда / Пер. А. И. Корсуна; Ред.,
вступ. ст. и комм. М. И. Стеблин-Каменского. М.; Л., 1967. С. 72). В ис¬
ландском тексте нет никаких намеков на валькирию, и его можно по¬
нять только так, как он понят в переводе Свириденко: Вёлунд хочет за¬
щитить Бёдвильд, которая носит его дитя, от кары отца. В западногер¬
манской традиции, а также в Саге о Тидреке упоминается сын Веланда
- др. англ. Видья, ср. нем. Виттиг, Витеге. Традиция делает его сорат¬
ником знаменитого героя Дитриха Бернского (др. исл. Тидрек = истори¬
ческий король остготов Теодорик Великий). Этот Видья отождествляет¬
ся, с другой стороны, с историческим Видигойей (Vidigoia) который
упоминается в Гетике Иордана как «храбрейший из готов».
18.	Версия Саги о Тидреке напоминает сцену, вырезанную на крышке ларца
Фрэнкса: справа изображен воин (Эгиль), целящийся из лука, наверху -
парящий в воздухе человек (Веланд). Но Эгиль на изображении целится
не в Вёлунда, а в шагающих ему навстречу воинов (люди Нидуда?), т. е.
скорее пытается защитить брата. Изображение содержит и ряд других
деталей, не поддающихся истолкованию.
270

ДОПОЛНЕНИЕ
Стих Свириденко [1]
Размер Эдды С. Свириденко может быть определен как про¬
извольное чередование строк четырехстопного дактиля, амфибрахия
и анапеста или, иначе, как четырехстопный трехсложный размер с
переменной анакрусой [2]. Как заметил в статье к своему изданию
Старшей Эдды М. И. Стеблин-Каменский, «эти длинные и монотон¬
но скандирующиеся силлабо-тонические строки абсолютно непохо¬
жи на эддические двухударные строки <имеются в виду краткие
строки. - О. С.> с переменным количеством слогов» [3]. Начиная с
издания Старшей Эдды Стеблин-Каменского (1963), эддические
размеры всегда передавались дольником.
В самом деле, нетрудно констатировать неосновательность
притязаний Свириденко, всерьез полагавшей, что она перевела эдди¬
ческие песни «в размере подлинника» (как об этом сказано уже на
титульном листе Эдды). Нетрудно, наверное, найти и «исторические
оправдания» для первой переводчицы Эдды, сославшись на то, что
силлабо-тоника еще абсолютно господствовала в те годы в русской
поэзии, что дольник (не говоря уже о чистой тонике) еще оставался
экспериментальным размером [4], а книга, заложившая основы тео¬
ретического стиховедения (Символизм Андрея Белого), вышла в свет
в том же 1911 г., когда Свириденко представила на суд специалистов
рукопись своего перевода и получила за него первую премию Импе¬
раторской Академии наук.
Но и эта критика, и эти оправдания скользят лишь по поверх¬
ности стиха Свириденко. И в том, и в другом случае остается неза¬
меченным, что, не отступая от силлабо-тоники, Свириденко самым
решительным образом эту силлабо-тонику переосмыслила и создала
стих, который был воспринят ее современниками как формальное
достижение - как опыт воссоздания древнегерманского аллитераци¬
онного стиха на почве русского языка. Ведь если и допустить, что
сама переводчица могла заблуждаться относительно «размера под¬
линника», но не могло быть по этому поводу заблуждений у ее пер¬
271

вого рецензента Ф. А. Брауна, профессора германской филологии и
виднейшего знатока древнеисландской литературы в те годы. Между
тем Браун находит в переводе Свириденко «крайне редкое сочетание
серьезной филологической эрудиции, художественной чуткости и
выдающегося формального таланта» <выделено мною. - О. С> [5].
И развивая эту оценку, он пишет далее в своей рецензии, что Свири¬
денко, следуя оригиналу, «пожертвовала счетом слогов, но хорошо
воспроизвела ритмическое чередование, как бы оно ни было непри¬
вычно для русского уха» [6]. Разница привычек сыграла, видимо,
решающую роль в том, что «ухо» читателей второй половины XX в.
утратило чувствительность к новациям Свириденко, казавшимся
столь смелыми профессору Брауну.
Итак, в чем же состояло открытие Свириденко, требовавшее
усилий восприятия для ее первых читателей и не замечаемое потом¬
ками? Нужно сказать, что сама переводчица не помощник нам в
разъяснении этого вопроса. Ее пространные рассуждения в Преди¬
словии к Эдде лишь уводят в сторону и показывают, насколько дале¬
ка она была от теории аллитерационного стиха. Она руководствова¬
лась не теорией, а интуицией, которая редко ее подводила.
Отстаивая избранную стихотворную форму, Свириденко бы¬
ла весьма строга к своим предшественникам, среди них к 3. Тулуб,
выпустившей в свет в том же 1911 г. «брошюру», содержащую сти¬
хотворный перевод Völuspo (так на титульном листе). Приведем от¬
рывок из перевода 3. П. Тулуб:
И придет могучий
Сын Гадюки. Смело
Он пойдет навстречу
Мировой змее.
Он змею заколет
В гневе, защищая
Поселенья смертных.
И покинут люди
Родину... Сын Фьорги
Отойдет от змея -
И, склонясь в бессильи,
Свой испустит дух.
272

Подробно разобрав перевод Тулуб, Свириденко резюмирует:
«Из всех этих частностей создается общее впечатление, очень дале¬
кое от того, которое вызывается эддическим подлинником. В осо¬
бенности несчастный выбор размера способствует этому; с музы¬
кальной стороны, размер этот соответствует приблизительно ритму
“крейц-польки”. Переложить на подобный ритм величественные, су¬
ровые строфы Vçluspç «гак у автора. - О. С.> - это не многим лучше,
чем запеть “Коль славен” на мотив Камаринской» [7]. 3. Тулуб пере¬
водит Vsp трехстопным хореем; Свириденко же приходит в своих
сбивчивых рассуждениях к выводу, что «чаще всего подходящим
размером оказывается дактиль, реже амфибрахий, еще реже анапест:
и никогда, ни в каком случае не ямб и не хорей» [8].
Но почему дактиль? Если уж говорить о силлабо-тонических
заменах эддической метрики, то разве не является самым употреби¬
тельным в Эдде (особенно в некоторых ее песнях) именно «хорееоб¬
разный» ритм урегулированного A-стиха? Ср.:
Vsp 2.1-4. Ec man iotna / ár um borna,
M er fordom mic / fædda hofdo.
В самом урегулировании эддического стиха (и, в частности, в
ограничении числа безударных) принято видеть влияние скальдиче-
ского дротткветга, который даже некоторые виднейшие скандинави¬
сты уподобляют трехстопному хорею, т. е. размеру, избранному для
своего перевода г-жой Тулуб [9].
Тем не менее, выбирая в качестве переводного эквивалента
эддического стиха трехсложные размеры (специально о дактиле бу¬
дет сказано далее), Свириденко была совершенно права.
Основное различие между русскими двухсложными и трех¬
сложными размерами состоит не в числе слогов в стопе самом по
себе. Добавочный слог в слабой позиции трехсложных размеров
весьма существенным образом меняет отношение метрики к языко¬
вому ударению. Ямб и хорей иерархизируют только словесные, но не
фразовые ударения. Это значит, в частности, что односложные слова
в слабой позиции могут выделяться сколь угодно сильным смысло¬
273

вым или экспрессивным акцентом, не нарушая правильности стиха.
Ср. у Вяч. Иванова:
#	Единая двух к0ней колет шпора #
#	Мечты одной два трепетных крыла #
#	В иные взят, - так молвит он, - места #
#	И наш пожар чье солнце предварил? #
Ямбический стих, учитывая словесные, но не фразовые
ударения, оставляет широкие возможности для смысловой интерпре¬
тации. В силу этого, не в последнюю очередь, ямб - это самый лите¬
ратурный, книжный стих. Иное дело - трехсложные размеры. Их
трехсложность, т. е. объем стопы, превышающий среднюю длину
русского слова, означает, что они способны иерархизировать не
только словесные, но - в известных пределах - и фразовые ударения.
В обычном случае одно-двухсложные слова в слабой позиции ак-
центно подчиняются одному из соседних слов на сильных позициях
(чаще последующему):
А когда же мне, дитятко,
Ко двору тебя ждать?
Замена тебя на более «полновесное» слово (например, сына
или сынка) деформирует стих. Как следствие, трехсложники в целом
звучат более монотонно: их акцентный ритм в значительной степени
навязан принудительной сильноударностью всех иктовых позиций и
слабоударностью всех неиктовых позиций. И, как второе следствие,
трехсложники по одному существенному параметру ближе к чисто
тоническому стиху: их метрика более непосредственно соотнесена со
смыслом. В этом отношении они ближе к устной народной поэзии.
Поэтому, в частности, они так широко используются в литературных
подражаниях народному стиху (например, у Некрасова).
Но эта закономерность не распространяется, как известно, на
начальную безударную позицию в строке амфибрахия и в особен¬
ности анапеста. Одно-двухударное слово в данной позиции может
нести сколь угодно сильное фразовое ударение. Ср. в анапесте:
# Снежно - холодно - мгла и туман #
274

И (значительно реже) в амфибрахии:
#	Чу! Два похоронных удара #
#	Да, вот она жизнь человечья! #
Сильное начало в анапесте повышает его ритмическую выра¬
зительность и открывает широкий простор для игры на словоразде¬
лах. Все это вполне оценили поэты - предшественники Свириденко,
отдавшие предпочтение из трехсложных размеров анапесту [10]. На¬
против, дактиль с конца XIX в. отстает от других трехсложников
[11]- возможно, не в последнюю очередь по той причине, что он не
имеет начальной слабой позиции и не оставляет места для упомяну¬
тых акцентных отягощений.
Но Свириденко избирает дактиль в качестве неотмеченного,
фонового размера своей Эдды. Вводя же анапест и амфибрахий, она
лишь в редчайших случаях заполняет начальную слабую позицию
словом, допускающим сильное фразовое ударение (в переводе Vtv
такова строка: 25.1. Сделал Волундр из глаз драгоценные камни).
В этой позиции у нее встречаются почти исключительно безударные
слоги многосложных слов либо служебные слова, составляющие ак¬
центно-интонационное единство со словом, выделенным метриче¬
ским ударением. Особенно показательны строки анапеста:
Vkv. 13.1. Что за люди ремнями связали меня
22.2. Я вам золота там, как придете опять
33.4. Что во гневе жены ты моей не казнишь
Заметим, что первое ударное слово в строках анапеста как
общая тенденция выделяется у Свириденко аллитерацией, нередко
подкрепленной дополнительными звуковыми повторами. В приве¬
денных выше примерах этот принцип выдержан только в строке 33.4,
но в целом строки анапеста с аллитерацией на первом ударном слове
заметно преобладают в Vkv (31 строка против 22 строк с другим рас¬
положением аллитерирующих ударных слогов). Примером может
послужить строфа 17, целиком переведенная анапестом:
Пламенеют огнем его очи змеиные,
Он зубами скрипит, видя меч у тебя,
275

А у Бодвильд кольцо на руке драгоценное.
Прикажи перерезать в ногах его жипы,
На житье помесmu в Сэварсяшдре его.
Существенно, что аллитерация, хотя и применяется перевод¬
чицей из строки в строку (строки без аллитерации допускаются лишь
в единичных случаях), не имеет в ее стихе закрепленных мест. По¬
этому выделение аллитерацией первого ударного слова в анапесте
воспринимается именно как прием - интонационный ключ к прочте¬
нию строки. Свириденко подчеркивает особый метрический статус
начальных слогов в амфибрахии и анапесте, вынося эти слоги за край
строки. Неровной строке в своих строфах она придавала особое зна¬
чение и требовала от наборщиков, чтобы они выполняли установ¬
ленное ею правило. Приведу выдержку из ее письма М. В. Сабашни¬
кову от 27.1.1914: «Оправившись от болезни и возобновив работу, я
высылаю завтра все корректуры (включая полученные вчера) и об¬
ращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой лично обратить внимание
на выполнение одного моего указания. В присланных гранках есть
одна общая крупная ошибка, которую необходимо исправить. Стро¬
ки стихов все начаты с одинаковых расстояний от полей» (ОР РГБ.
Ф. 261, к. 6. № 20). Наборщики, как приходится констатировать, не
лучшим образом выполнили это указание: опубликованный первый
том содержит множество от него отступлений. Для понимания наме¬
рений переводчицы необходимо обратиться к ее рукописи.
Из отмеченных и, как может показаться, частных особенно¬
стей стиха Свириденко, многое следует.
Избегая отягощений на слабых позициях, Свириденко стре¬
мится к совпадению стихового и акцентного (фразового) контура
строки, т. е. выявляет семантическую значимость стихотворной
формы. Как известно, стих и смысл были абсолютно, слитны в алли¬
терационном стихе.
Тем не менее ее стих не представляется нам монотонным по
своему звучанию. Разнообразие в него вносит метрическое варьиро¬
вание - прием, который может рассматриваться как еще один шаг
навстречу стиху подлинника. Строки амфибрахия и анапеста вос¬
принимаются на фоне доминирующего дактиля как строки отмечен¬
276

ные, наделенные повышенной выразительностью. Дактиль у Свири-
денко - это своего рода аналог A-стиха; амфибрахий и анапест - ана¬
лог других, более редких метрических форм.
Условность этой аналогии вполне понятна. Типы аллитера¬
ционного стиха различаются, как мы знаем, не прибавлением каких-
либо слогов и, более того, не просодической схемой как таковой, а
своим языковым материалом. Их синтагматика, в силу единства сти¬
ха и языка, не может рассматриваться в отвлечении от формульности
традиционной поэзии. В этом плане представляет интерес, например,
многократное повторение в Vkv ритмико-синтаксических формул
С-стиха с глагольным модификатором в позиции ключевой аллите¬
рации [12]. Ср. Vkv 4.6; 12.2; 21.4; 23.8, а также 8.1-4:
Ос j)eir af tóko, / ос [>eir á léto,
fyr einn útan, / er [>eir af léto.
Можно было бы показать, что эти редкие формулы С-стиха
участвуют в структурировании композиции песни. Метрическая ва¬
риативность стиха Свириденко имеет совершенно иные функции: это
один из приемов (наряду с внутристрочной аллитерацией), опреде¬
ляющих интонацию авторской поэтической речи. Метрические пере-
бивы, т. е. смена дактиля амфибрахием и анапестом, отмечают эмо¬
циональные вершины песни и вносят в нее лирическое начало; ср.
завершающие песнь слова Бодвильдр:
42.	«Правда, отец мой, все то, что сказали:
На острове с мастером вместе сидели мы,
[То ласки был час - на несчастье великое!]
Поневоле тогда уступила я Вблундру,
Противиться я не сумела ему».
В стихе Свириденко, созданном с опорой на «размер подлин¬
ника», не могло не отразиться ее собственное, глубоко индивидуаль¬
ное, прочтение Эдды.
211

ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Ссылки на Vkv даются по изд.: Edda: Die Lieder des Codex Regius nebst
verwandten Denkmälern. В. I. Text / 5. verbesserte Auflage von H. Kuhn.
Heidelberg; 1983.
2.	См.: Гаспаров M. Л. Русские стихи 1890-х - 1925-го годов в комментариях.
М., 1993. С. 75.
3.	Стеблин-Каменский М. И. «Старшая Эдда» // Старшая ЭдЛа. Древнеисланд¬
ские песни о богах и героях / Пер. А. И. Корсуна; Ред., вступ. статья и комм.
М. И. Стеблин-Каменского. М.; Л. С. 193.
4.	Свириденко учитывает существование в классической русской поэзии (от
Ломоносова до Фета) «сложных ритмов, не укладывающихся в рамки освя¬
щенных обычаем простейших русских размеров» (речь фактически идет о
дольнике), но сама прибегает к ним лишь в отдельных песнях - с целью
подчеркнуть «простонародность» их стиля; ср. строки из Песни о Тримре\
Потряс головою, взмахнул кудрями // Земли сын грозный, вокруг озираясь.
(Свириденко С. Предисловие // Эдда... С. 63).
5.	Браун Ф. А. Отзыв о труде С. Свириденко: «Эдда» Полный перевод в
стихах» // Сб. отчетов о премиях и наградах, присуждаемых Имп. Акад. На¬
ук. Пг., 1916. Т. 6. Отчеты за 1911 год. С. 202-203.
6.	Там же. С. 207.
7.	Свириденко С. Предисловие // Эдда...С. 51.
8.	Там же. С. 63.
9.	Ср., напр.: Hollander L М Some observations on the drôttkvœtt meter of skaldic
poetry // The Journal of English and Germanic Philology. V. 52. P. 189-197.
10.	«К 1880-м годам <...> анапест оторвался от своих соперников и вышел на
первое место. У Надсона на 7 дактилических и 17 амфибрахических стихо¬
творений приходится 30 анапестических» {Гаспаров М. Л. Современный
русский стих: Метрика и ритмика. М., 1974. С. 64).
11.	Там же. С. 65.
12.	О повторах в данной песни см.: ЧекаловИ. И. О структурно-семантической
функции повторов в «Песни о Вёлюнде» // Скандинавский сборник. Таллин.
С. 146-154.
278

ПЕРЕВОДЫ И КОММЕНТАРИИ
ПРЯДЬ ОБ ИВАРЕ СЫНЕ ИНГИМУНДА
(Перевод Е. А. Гуревич)
Из того, о чем я сейчас расскажу, можно заключить, каким
прекрасным человеком был Эйстейн конунг, как много он пекся о
своих друзьях и насколько настойчив был он в поисках того, что
могло стать причиной печали тех, кого он любил.
Иваром сыном Ингимунда звали одного человека, который
находился при Эйстейне конунге. Он был исландец и происходил из
хорошего рода. Умный то был человек и умелый скальд. Конунг
очень ценил его и был сильно к нему привязан, как видно из того, о
чем здесь рассказывается.
Брата Ивара звали Торфинн. Он также отправился к Эйстей-
ну конунгу и был там хорошо принят из-за того, что брат его пользо¬
вался всеобщим расположением. Однако ему не понравилось, что его
не считают ровней брату и он должен довольствоваться тем, что ему
перепадало от славы Ивара, а потому он не захотел больше оставать¬
ся с конунгом и собрался назад в Исландию.
Перед тем как братья расстались, И вар сказал Торфинну,
чтобы тот передал от него Оддню дочери Иона, чтобы она дожида¬
лась его и не выходила ни за кого другого, потому что ни одна жен¬
щина не пришлась ему по душе больше, чем она.
После этого Торфинн отправляется в путь и благополучно
прибывает в Исландию. Он решает сам посвататься к Оддню и берет
ее в жены. А спустя некоторое время возвращается Ивар, узнает об
этом, и кажется ему, что Торфинн плохо с ним обошелся. Ничто его
не радует, и он опять уезжает к конунгу и живет там в большом по¬
чете, как и прежде.
Ивар стал теперь мрачен, и когда конунг заметил это, он при¬
звал его к себе и спросил, отчего он так невесел: «А ведь прежде,
когда вы бывали с нами, ваши речи доставляли нам немалое развле-
279

чение. И я не потому допытываюсь, в чем дело, что опасаюсь, что
это мы тебя чем-то обидели. Ты слишком умен, чтобы вообразить
себе то, чего нет. Ответь же мне, что у тебя за забота?»
Ивар отвечает:
-	Не могу я, государь, рассказать вам о том, что меня печа¬
лит.
Конунг сказал:
-	Тогда я сам догадаюсь. Может быть, ты с кем-нибудь не
поладил?
-	Не в том дело, государь, - говорит Ивар.
Конунг сказал:
-	Или ты счел, что я выказываю тебе меньше уважения, чем
ты заслуживаешь?
-	Не в том дело, государь, - отвечает тот.
-	В таком случае, не приглянулось ли тебе здесь в стране что-
нибудь такое, - говорит конунг, - что тебе непременно захотелось
заполучить?
Он отвечает, что это не так.
-	Час от часу не легче, - говорит конунг. - Может быть, ты
желаешь, чтобы я дал тебе какое-нибудь владение?
Он и это отрицал.
-	Тогда нет ли у вас в стране какой-нибудь женщины, - гово¬
рит конунг, - по которой ты сохнешь?
Тот отвечает:
-	Так и есть, государь.
Конунг сказал:
-	Не печалься об этом. Как наступит весна, поезжай домой. Я
дам тебе денег и письмо с моей печатью для тех, кто за нее в ответе,
и я не знаю никого, кто устоял бы перед нашими дружескими увеще¬
ваниями или угрозами и не выдал ее за тебя.
Ивар ответил:
-	Не бывать этому.
Конунг сказал:
280

-	Напротив, так и будет, - говорит он. - И скажу тебе боль¬
ше: даже если она уже отдана другому, я, если захочу, все равно до¬
буду ее для тебя.
Ивар ответил:
-	Дело обстоит еще хуже, государь. Муж этой женщины -
мой брат.
Тогда конунг сказал:
-	В таком случае оставим это, - говорит он. - Вот как мы по¬
ступим. После Рождества я поеду по пирам [1], и ты езжай со мной.
Наверняка ты встретишь там немало благородных женщин, и если
только они будут не королевского рода, я сосватаю тебе любую.
Ивар ответил:
-	Трудность в том, государь, что всякий раз, когда я вижу
красивых женщин, они напоминают мне ту, которой я лишился, и от
этого горе мое только возрастает.
Конунг сказал:
-	Тогда я дам тебе какое-нибудь владение, как предлагал
прежде, чтобы это тебя утешило.
Тот отвечает:
- Не по душе мне это.
Конунг сказал:
-	Раз так, я дам тебе денег, чтобы ты мог отправиться в тор¬
говую поездку в другие страны, куда тебе только заблагорассудится.
Тот говорит в ответ, что не хочет и этого.
Тогда конунг сказал:
-	Ума не приложу, что еще тебе предложить: похоже, я уже
перебрал все, что мог. Остается только одно, и это - сущая безделица
по сравнению с тем, что я хотел для тебя сделать, однако, никогда не
известно, что больше подойдет. Приходи ко мне потолковать каж¬
дый день, как уберут столы, если только я не буду занят важными
делами. Будем разговаривать с тобой об этой женщине, сколько за¬
хочешь, пока ты не придешь в себя, и я стану уделять время нашим
беседам, потому что случается, что люди находят облегчение своему
281

горю, говоря о нем. И, кроме того, ты ни разу не уйдешь от меня с
пустыми руками.
Ивар отвечает:
- На это я готов согласиться, государь, и спасибо за вашу на¬
стойчивость.
После этого всякий раз, когда конунг не был занят важными
делами, он беседовал с Иваром об этой женщине. И вскоре это по¬
могло, и Ивар излечился от своей печали гораздо раньше, чем можно
было ожидать. Радость вернулась к нему, и стал он веселым, как
прежде.
И он так и остался с Эйстейном.
ПРИМЕЧАНИЯ
Прядь об Иваре сыне Ингимунда (ívars páttr Ingimundarsonar) сохрани¬
лась в составе саги о сыновьях Магнуса Голоногого в двух средневековых
исландских рукописях: (1) в Гнилой Коже {Morkinskinna, последняя чет¬
верть XIII в.), одном из главных собраний саг о норвежских королях, и (2) в
позднейшей компиляции, обычно именуемой Hulda (вторая половина
XIV в.), основывающейся на более ранней, восходящей к началу XIII в. и не
дошедшей до нас рукописной версии Morkinskinna (так называемой Стар¬
шей Гнилой Коже). На этом основании считается, что рассказ должен был
появиться не позднее начала XIII в.
Главные персонажи пряди - конунг Эйстейн сын Магнуса, правивший в
Норвегии в 1103-1123 гг., и исландский скальд Ивар сын Ингимунда (его
стихи цитируются в Круге Земном) - исторические лица. Тем не менее о до¬
стоверности приведенного в пряди факта из биографии Ивара судить не при¬
ходится, поскольку мотив утраты возлюбленной, обманом отнятой сопер¬
ником, лежит в основе конфликта в так называемых «сагах о скальдах». В
частности, обращает на себя внимание имя упомянутой в пряди возлюблен¬
ной Ивара: в аналогичной истории, изложенной в Bjarnar saga Hitdœlakappa,
имя Оддню носила невеста главного героя. Однако в то время как в сагах
подобные коллизии составляли основу сюжета, неизменно приводя их геро¬
ев к трагическому концу, в Пряди об Иваре, где конфликт не мог быть раз¬
решен силой, на первый план выдвигается не вражда между соперниками,
но старания конунга избавить Ивара от его душевного недуга. В результате,
главным героем рассказа оказывается не исландец, которому в прядях
282

обычно принадлежит ведущая роль, а сам конунг, про
вость и изобретательность.
Необходимо отметить и еще одну особенность Пряд
гимунда: рассказчик не прячется здесь за обычными в и
личными оборотами, но ведет повествование от первого
Перевод выполнен по изд.: íslendinga sögur og f)œ<
Halldórsson et al. (Svart á hvitu). Reykjavik, 1987. III. Bis.
1. ...поеду по пирам... - В обязанности норвежских
хозяев) входило устраивать «вейнлы» (veizla), угои
его дружины. Конунг разъезжал по стране, посещг
обходимым средством не только прокормления д
ального общения населения с правителем. (О «в<
Л. Я. Свободное крестьянство феодальной Норвеп
сл.).

ЧУДО КУ РОИ
(Введение, перевод и комментарий Н. А. Николаевой)
Поэма Чудо Ку Рои относится к числу древнеирландских текстов, при¬
надлежащих к ульстерскому циклу. Она датируется первой половиной VIII в.
Существуют три списка поэмы: в рукописях Egerton 88 (XVI в.) и Yellow Book
of Lecaii (XIV в.) она включена в текст саги Смерть Ку Рои, а в рукописи Н. 3.
18 (XVI в.) представлена отдельно и снабжена обильными глоссами.
Сюжет саги, определяющий содержание самой поэмы, можно кратко
изложить следующим образом. Дочь ульстерского короля Конхобара Блатине
(по другой версии Блатнад; оба имени означают «Цветочек») любит короля
Мунстера, «колдуна и чародея» Ку Рои. Но ее тайно похищает некий Эхде Эхвел
(«Конский Рот») из Шотландии. В то же время улады пытаются завладеть тремя
белыми красноухими коровами, принадлежащими Эхде; когда же коровы убега¬
ют, улады преследуют их вплоть до башни их хозяина, где терпят сокруши¬
тельное поражение. Тогда в Шотландию отправляется Кухулин, а к нему присо¬
единяется юноша в сером плаще, под личиной которого скрывается Ку Рои. С
его помощью уладам удается отбить у Эхде девушку, а также взять богатую до¬
бычу, в том числе трех коров; их преследует погоня, и они имеют неосторож¬
ность пообещать юноше в сером все награбленное, чтобы он спас их от
разъяренного Эхде. Ку Рои убивает Эхде, но улады не держат своего обещания
и отказываются отдать ему девушку и коров; тогда он забирает их силой и поки¬
дает Ульстер, победив в бою самого Кухулина. Блатине становится женой Ку
Рои. Позже поэт Ку Рои, Ферхертне, при дворе Конхобара проговаривается, что
три чудесных коровы Эхде теперь принадлежат его господину, и все улады
наконец понимают, кто был их таинственный спутник. Кухулин тайно приходит
в Мунстер, соблазняет Блатине, и та предает мужа, рассказывая Кухулину о том,
что душа Ку Рои находится в золотом яблоке, а оно в желудке лосося, который
раз в семь лет приплывает в ручей возле крепости Ку Рои. Через семь лет Блати¬
не удается поймать лосося, и той же ночью на крепость нападают улады; меч Ку
Рои похищает его жена, и он забрасывает врагов камнями, но в тот момент,
когда Кухулин убивает лосося, силы оставляют мунстерского владыку. Ку Рои
284

погибает от своёго же меча в руке Кухулина. Текст саги был издан Р. И. Бестом
Best R. /. The Tragic Death of Cúrói Mac Dári // Ériu 2 (1905), 18-35.
Авторство Чуда Ку Рои приписывается поэту Ферхертне, и в поэме oi
оплакивает гибель своего господина, подробно перечисляет дары, которые oi
получил от Ку Рои, прославляет величие короля и рассказывает об обстоятель
ствах его гибели. Соответственно этому весь текст делится на три неравноцен
ные по объему части, причем лаконичные куски элегического плана (I и III
обрамляют длинный перечень даров (II).
Что касается формальных характеристик стиха, в первую очередь надс
отметить аллитерационные пары, пронизывающие, «скрепляющие» текст I и II
частей. Аллитерация не только связывает слова в строке, ср. rodin-fè faebra (4)
но и объединяет сами строки, cp. sech то iath arro-siasair sëig a marbtha, / та
mos-tadbat a clë Conchobuir (60-61). Однако, строго говоря, само деление поэмь
на строки представляет известную проблему, во-первых, потому, что для архаи¬
ческого ирландского стихосложения были характерны весьма расплывчаты*
метрические схемы, а во-вторых, потому, что аллитерация служит двум указан¬
ным различным целям. Так, строки 2, 4-6 и почти все длинные строки третье?
части можно легко разделить на две краткие строки с двумя или тремя ударе¬
ниями и одной аллитерационной парой в каждой, ср.: ni mad-bui ben i tïrib /
toruais (loro-scarsa(i)t то nämait (2). В нашем издании мы следуем метрическом>
делению, предложенному издателем текста П. Л. Генри (Henry P. L Amra Cor
Roi (ACR): discussion, edition, translation H Études Celtiques 31. 1995. P. 151-166).
Во второй части принцип связующей аллитерации выдержан не столь
строго; объединяющую функцию в этом случае выполняют повторяющаяся фор¬
мула ro-Tr dam ‘дал мне’, открывающая строки, и неизменно присутствующее с
строке числительное deich ‘десять’.
Текст поэмы приводится в редакции П. Л. Генри (см. выше); перевод
выполнен по тому же изданию. В переводе мы старались максимально следо¬
вать содержанию оригинала, то есть дать своего рода литературный подстроч¬
ник, не пытаясь передать особенности метрики и аллитерации древнеирландско¬
го текста. Комментарий, прилагаемый нами к переводу, преследует несколько
целей: прояснить лексические и грамматические особенности языка поэмы,
могущие вызвать трудности у интерпретатора, коснуться мифопоэтических
285

отсылок, возникающих в тексте, и, наконец, отметить случаи существенного
формального расхождения между оригиналом и переводом.
Amra Con Roi
I
Ni hada dom anmuin apairt ro-m-nët,
Ni mad-bu i ben i tlrib toruais doro-scarsa(i)t mo nämait.
Nar caur, rfis ro-maith;
rodin- fe faebra fiacht fiba feis mochmairb.
5 Me dom-ciallfathar câid iar n-eirr ëcnairc
aisndei: con-tethgamar oensuide, f![e]sc do mid sesc
dond oenfer fiba iarum, ailib,
feis iter catha cuim.
II
Cü Roi ro-Ir dam deich mbruigi,
10 mac Däiri deich ndâirbé, deich srianu öir,
deich n-echu airmitiu, deich n-ëtgudu imuame,
deich coiri, deich colga dët,
deich saine cernc[h]laidem cain, deich mbraini,
deich mbeich[s]luaig buain, deich ndeich mbö bôchët,
15 deich mbuachalli böthäna, deich soda solëicthi
asa slabradaib findruine nó airgit
hi se[d]gredaib oss n-eng.
Cii Roi ro-ïr dam deich longa, deich n-äna,
deich cuacha, coba deich.
20 Ro-Tr dam deich ngrlb-ingne,
deich mbenda bonn-adarc buabaill bläith.
Ro-Tr dam deich rätha, deich treba daga
dec[h] la alta äirgither.
286

25
30
35
40
45
50
At-gäith dom deich cët mue, deich cët oi(b) [n-]aïmind,
deich fernu, deich n-eoburu,
deich trëith Tire lath, deich ndarba,
deich ndamu dagfedma diongar hEroi uil nó [fhjuinn
(ar bui mo c[h]end chena la mac een argat).
Ro-Tr dam deich cumala bäna, deich mbuar mbecfola[i]d
(no mbecalma) bätar cëtlud addech.
Ro-Tr dom deich moga, ro-Tr dom deich meili,
deich saime, deich côraiti slabrad sceo glais geliairnd.
Ro-ïr dom deich ngeltesca, deich muinci doat,
deich mgaillialla, deich talliama tar aeda,
deich ndabcha delcha, deich n-ôlchua,
deich tulchuba truma, deich tinniu,
deich rü, deich loa lethna,
deich mbrait breccphupaill, deich mbrait cuinse clithar.
Ro-Tr dom deich n-ubla öir, deich n-ünascacha ôir,
deich cochma öir, deich cochmëna,
sceo brait bibdad mBabilone,
deich talliama tar aeda illuamand.
Ro-Tr dom deich ruchta derga, deich mbânchaimsi,
deich cleitïniu, deich findelga,
deich fïdchella fri luacharna lasrad, deich (f)aidlenda
foa ngaiscedaib со n-iathaib arom-boi mo lântol,
Trïcha ail, tricha ech, trîcha roth ro-erba fri hechraid n-âin.
III
Arrom-boi i tigib möraib maie Däiri
dâil[is]-seom deogaib corma cuich sceo fïn
fri mac greche со tlus.
Con-tethaig flaith firu batar fo melgtheme,
maïn medb domun do chernaib Con Roi,
287

rî ron-det dousairb n-Ultaib,
ar is immad Ërnu dessa dëruich
55 di-roich sein со nue.
Ni buanach muid amail Mal Mis fosud ocatâ cossair.
Cü Roi robo mörmac Dë ö Dare Dur,
dian-acmacht huae each dû Dedad,
dech reraig Brega; boi ina sert[h]lib sert.
60 Sech mo iath arro-siasair sëig a marbtha,
mal mos-tadbat a clë Conchobuir;
Cü Chulainn con-sT ne fris firu Ochaine.
Uargus gënair ara-marbtha[e] mnaï
een choin een arm, airm i sluagaib slnset
65 fo iar[r]aid ic nascad ara dün ron-gënsat collud.
Cot-m(b)rath mal re isabra siasair, soe fri rîga.
Ro-gilla(i)t ro-bïth nie nâmait.
(Ni ada dom anmain aprait ro-m-nët).
Чудо Ky Рои
I
Не перенести душе моей горя, что меня поразило,
о, если б не было женщины в землях благородного вождя,
погубленного врагами!
Славный герой, великий мудрец,
что сражался за нас с гибельными мечами, уснет сном
рано умерших.
5 Буду забыт я, ибо нет больше чудесного колесничего,
о ком бы рассказывал; вместе сиживали мы, делили власть
бесплодного меда
288

10
15
20
25
30
с мужем, что уснет ныне с иными
сном среди стаи псов.
II
Ку Рои дал мне десять владений,
Сын Даре, десять рабынь, десять уздечек златых,
десять славных коней, десять платьев с каймою,
десять котлов, десять кинжалов с костяной рукоятью,
десять различных, прекрасных, победных мечей, десять ладей,
десять славных пчелиных роев, десять по десять тельных коров,
десять погонщиков, десять сук, скользящих легко
с белобронзовых или серебряных привязей
в стадо диких оленей.
Ку Рои дал мне десять котлов, десять чаш,
десять сосудов и кубков десять.
Дал мне десять когтистых кречетов,
десять труб из гладких бычьих рогов.
Дал мне десять крепостей, десять хороших домов,
как пристало быть домам защищенным.
Пожаловал мне десять сотен свиней, десять сотен милых овец,
десять ольховых щитов, десять боевых шлемов,
десять вепрей из Луговой Страны, десять рабынь,
десять трудолюбивых волов, кем взрыты поверхность и почва
Ирландии
(ибо безденежный юноша был при моем господине).
Дал мне десять белых челнов, десять стад мелкого скота
(иль малых стад), все в сильной охоте,
Дал мне десять рабов, дал мне десять упряжных лошадей,
десять упряжей, десять ярем на цепях и блестящие стальные
оковы.
289

35
40
45
50
55
290
Дал мне десять узорных блюд, десять ярких обручий,
десять заморских плетей, десять огненных плеток,
десять чанов с носиками, десять чаш для питья,
десять тяжелых бочек, десять ломтей солонины,
десять покрывал, десять просторных плащей шерстяных,
десять многоцветных шатров, десять платков для лица.
Дал мне десять яблок златых, десять златых серег,
десять сосудов златых, десять малых сосудов,
и добычу разбойников вавилонских,
десять многохвостых огненных плеток.
Дал мне десять красных туник, десять белых рубах,
десять дротиков, десять серебряных булавок,
десять фидхеллов в сияньи светильников, десять оружейных
стоек
под оружьем, и земли, которых я страстно желал,
тридцать сбруй, тридцать коней, тридцать колес, что доверил
прекрасной упряжке.
III
В великих домах сына Даре
оделял (мужей) он питьем из пивного кубка, и вином
с ядрами орехов, и скотом.
Делил владыка с мужами, кому молоко смерти было судьбой,
хмельную, крепкую щедрость подвигов Ку Рои,
король, что принял от уладов злую погибель,
ибо вражда с южными Эраннами и разорение
к этому привели.
Не долго жить тому, кто подобен благородному князю Мис, где
нынче жестокая битва.

Был Ку Рои великим сыном Даре Сурового из колена Деда,
от кого пошли потомки во всех землях Дедад,
лучший, правивший Брегой; на своих пятках устроил он их.
60 Не в моей земле остался ястреб, убивший его,
князь, стоящий по левую руку Конхобара,
Кухулин схватился с ним из-за птиц Охане.
Злая сила сулила погибнуть ему от жены,
без пса, без меча, там, куда войско прокралось,
65 ища, как им крепость захватить и разрушить.
И предан был князь, и остался с призраками тот, что враждовал
с королями.
Воин, кому покорялись враги, был убит.
(Не перенести душе моей горя, что меня поразило).
КОММЕНТАРИЙ
Др.-ирл. amrae ‘чудо’ используется как название особого стихотворного
жанра; поэмы жанра amrae обычно содержат восхваление умершего и его опла¬
кивание. Самыми известными примерами таких поэм являются рассматриваемая
нами Чудо Ку Рои и поэма Даллана Форгалла Чудо Колума Килле (Amra Choluim
Chille), относящаяся к концу VI в.
Имя героя Си Roi представляет собой одно из многочисленных «собачьих»
имен, столь распространенных в кельтском ареале; ср. в первую очередь имя его
противника Кухулина: Cú Chulainn ‘пес Куланна’, а также др.-ирл. Murchu ‘мор¬
ской пес’, Ferchu ‘человек-пес’, огам. Gen. Sg. CUNOGENI ‘псо-рожденный’,
ср.-вал. Bleiddgi ‘волк-пес’ и др.. Второй компонент имени плохо поддается
интерпретации, однако мы склонны полагать, что в его основе лежит др.-ирл.
гое ‘участок земли; поле битвы, поединка’; таким образом, имя Cù Roi должно
означать ‘пес поля битвы’, что вполне согласуется с ассоциацией пса и могучего
воина, существовавшей в кельтском мифологическом сознании.
1.	Др.-ирл. ada(e,J означает ‘подходящий, правильный’ (написание hada в
тексте показывает регулярную h-провекцию, вызванную предшествующей
формой 3 Sg. Pres. Ind. связки ni). Слово apairt, по видимости, является
291

глагольным именем от глагола as-beir ‘говорит’, но означает ‘деяние,
происшедшее’. Глагольный комплекс ro-m-nét может быть интерпретирован
как 3 Sg. Perf. слабого глагола néitid (ал. tay.), образованного от сущест¬
вительного néit ‘битва, сражение’, с инфигированным местоимением 1 Sg.
класса А. Глосса в Н. 3. 18 дает варианты rommairg и romred, соответ¬
ственно от глаголов oirgid ‘убивает, разрушает’ и réidid ‘гонит, поражает’.
2.	Существительное toruas (ал. Хву.) является результатом сложения tor ‘герой’
и úas ‘высокий, благородный’; очевидно, мы вправе восстановить аллитера¬
цию toruas с глагольной формой doro-scarsait ‘погубили’, так как для превер¬
ба do- восстанавливается праформа to-, а озвончение дентальных в прокли¬
тиках относится к середине VIII в. Таким образом, текст следует датировать
более ранней датой, чем это изменение.
3.	Существительное rús < ro-fhis ‘великое знание’ выступает здесь как обозна¬
чение человека, т. е. носителя этого знания, мудреца.
4.	Оборот rodin- fé faebra flacht представляет собой типичный пример архаиче¬
ского древнеирландского тмесиса, поскольку глагольный комплекс должен
быть восстановлен как ro-don-fîacht и интерпретирован как 3 Sg. Perf. Силь¬
ного глагола fichid ‘сражается’ с инфигированным местоимением 1 PI.
класса В. Далее, слово fé ‘горе’, очевидно, стоящее в форме Gen. Sg., оказы¬
вается в препозиции к управляющему им слову faebra (Асе. Р1. от faebar
‘меч’). Заметим, что парная аллитерация связывает две именных формы (fé
faebra), с одной стороны, и две глагольных (flacht fiba); fiba является
формой 3 Sg. Fut. глагола foïd ‘спит’.
5.	В этой строке мы также встречаем измененный в угоду аллитерации
порядок слов: cáid iar n-eirr écnairc следует читать как iar n-eirr cáid écnairc
‘после чудесного колесничего отсутствия’.
6.	Форму aisndei, видимо, следует толковать как 3 Sg. Pres. Subj. глагола as¬
indet ‘рассказывает’; написание i в конце подобных форм свидетельствует о
значительной древности текста (идентично написанию в Вюрцбургских
глоссах, сер. VIII в.). Фраза fiese do mid sesc несколько выбивается из
общего ряда аллитераций, но это отчасти компенсируется рифмой, связы¬
вающей два опорных слова в ней.
7.	Форма Dat. PI. ailib использована в абсолютной конструкции со значением
‘среди других’.
292

8.	Слово cuim (cuib) в рукописи H. 3. 18 глоссируется через cú ‘пес’.
9.	Форма ro-ír является 3 Sg. Perf. глагола emaid ‘жалует, дает’.
10.	Слово srian ‘уздечка’ относится к числу наиболее ранних латинских заим¬
ствований в древнеирландском (< лат. frênum), о чем свидетельствует отра¬
жение лат. f- в анлауте как *sw- > s-, т. е. восприятие f не как самостоятель¬
ной фонемы, а лишь как результат лениции sw: hw > f. Фиксация f в
сильной, не обусловленной мутацией позиции происходит в конце VI в.
12. Слово dét, означающее ‘зуб’, употребляется в форме Gen. Р1. в атрибутив¬
ной функции, со значением ‘сделанный из кости, костяной’.
17.	Список YBL содержит вариант hi sedgregaib oss n-écennsa, где широко рас¬
пространенное прилагательное éccennais ‘дикий, неприрученный' соответ¬
ствует ал. Хгу. eng в других манускриптах.
18.	Longa глоссируется в Н. 3. 18 словом caire ‘котел’; cf. longchaire ‘продол¬
говатый котел в форме лодки’.
19.	Слово coba ‘чаша’ (ал. Xsy.) - очевидное заимствование из латинского сира;
cp. tulchube ‘большая чаша’.
20.	Мы склонны трактовать композит grib-ingen как ‘когтистый кречет’, а не
как ‘коготь грифа’, поскольку нет никаких свидетельств тому, что когти
грифа или кречета могли быть ценными подарками в глазах ирландцев.
23.	Эта строка присутствует только в рукописи Н. 3. 18 и содержит уточнение
юридического характера, «закрепляющее» за поэтом владение подаренными
домами. Глагол ad-rig ‘связывает; гарантирует’ употреблен в форме 3 Sg.
Pres. Pass.
24.	Данная строка, как и предыдущая, содержится только в Н. 3. 18. Форма at-
gáith представляет собой 3 Sg. Prêt, глагола at-guid ‘дает, наделяет’ (также
юридический термин).
25.	Др.-ирл. fern означает в первую очередь ‘ольха’, а также ‘щит из древесины
ольхи’; данный П. Л. Генри перевод «пояс» вряд ли оправдан. Трактовка
слова eobur является одним из определяющих факторов для датировки
текста. Карл Марстрандер (Carl Marstrcmder. Bidrag til det Norske Sprogs
historie i Irland. Christiana, 1915. S. 28) предлагал толковать его как заимст¬
вование др.-исл. j<?furr ‘вепрь’ и, таким образом, относить время создания
поэмы к эпохе завоевания Ирландии викингами, т. е. не ранее IX в. Однако
этой датировке противоречат многочисленные языковые свидетельства зна¬
293

чительной древности текста, такие, как тмесис (4) и употребление союза
sceo (32, 41, 49); с другой стороны, древнеирландский вариант eobur с той
же степенью вероятности может быть и заимствованием др.-англ. eofor
‘вепрь’, что снимает проблему даты ante quem non. При этом предложенное
Марстрандером значение ‘боевой шлем (с фигуркой вепря на навершии)’
остается вполне удовлетворительным.
26.	Очевидно, слово darba ‘рабыня’ соответствует dairbé (10). «Луговая Страна»
(Tir lath) - поэтическое наименование Ирландии.
27.	Еще один пример измененного порядка слов; П. Л. Генри восстанавливает
эту строку следующим образом: Deich ndamu dagfedma uill no fhuinn hÉrion
dlongar ‘Десять волов трудолюбивых, (кем) поверхность или земля Ирлан¬
дии взрыты’. Особого внимания заслуживает форма Gen Sg. Érion, cf. Erenn
в классическом древнеирландском; наличие краткого дифтонга в заударном
слоге также указывает на архаичность языка Чуда, поскольку переход
кратких гласных в заударных закрытых слогах в schwa ртносится к началу
VIII в.
28.	Эта строка, отмечающая бедность поэта, имеется только в списке Н. 3. 18 и
производит впечатление более поздней глоссы, не присутствовавшей в изна¬
чальном тексте.
30. Во всех манускриптах содержится cotlud ‘сон’, но глосса в Н. 3. 18 (.i. cet)
дает возможность к исправлению на cétlud ‘сексуальная активность, охота
(у животных)’.
32. Очень архаический союз sceo ‘и’ к классическому периоду древнеирланд¬
ского языка был повсеместно заменен союзом ocus.
34. Композит gaillíall является результатом сложения gall ‘чужеземец; изнача¬
льно галл’ и íall ‘плеть’. «Огненные плетки», буквально «плетки через
огонь», видимо, были неким инструментом для прибивания огня, о чем сви¬
детельствуют и глоссы: teinnei beim ‘удар по пламени’ и spréidh tene
‘рассеивает огонь’.
37. Слово ш ‘покрывало’ заимствовано из др.-англ. ruwe ‘покрывало, одеяло’.
42. Для композита illuamand П. Л. Генри предлагает чтение il-loman, т. е. ‘мно¬
гохвостый’.
45. В списке Egerton 88 фраза fidchella fri luachairnae lasrad c формой Gen. Sg.
luachairnae, которая позволяет интерпретировать весь йассаж как «(доски
294

для) фидхелла против светильника сияния, т. е. отражающие свет светиль¬
ников». Др.-ирл. luacharn, Iócharn является заимствованием лат. lucerna.
51. Помимо данного текста, др.-ирл. melgtheme встречается только в глосса¬
риях, которые интерпретируют его по-разному. Так, Кормак дает значение
«смертельная тьма», исходя из того, что др.-ирл. teime означает «тьма», и
приписывая слову melg смысл «смерть» (Sanas Cormaic. An Old Irish
Glossary / Ed. K. Meyer. Dublin, 1913. § 862). О’Даворен, напротив, толкует
композит как «молоко смерти», при том, что teime обладает вторичной
семантикой смерти, a melg - древнее обозначение молока; далее глоссатор
делает предположение, что «молоко смерти» - это кровь (fuil) (O’Davoren’s
Glossary / Ed. Wh. Stokes. Dublin, 1904. P. 1228).
Следует обратить внимание на то, что тема напитка или любой жидкости
чрезвычайно важна для нашего текста. Помимо загадочного melgtheme, в
поэме присутствует и flesc do mid sesc ‘власть бесплодного меда’ (6), и main
medb domun ‘хмельная крепкая щедрость’ (52), и, наконец, значим пассаж
dáilis-seom deogaib ‘наделял питьем’. Выражение main medb domun глосси¬
руется в Н. 3. 18. как mesc dorcha ‘пьяная и темная’, что соотносится с
семантикой слова melgtheme, которое, в свою очередь, связано с рассмат¬
риваемым выражением аллитерацией через границу строки. С другой сто¬
роны, семантика глагола dáilid ‘делит (в особенности напитки на пиру)’
имеет один важный нюанс: оборот dáilid fuil означает:‘проливать кровь’.
Далее, этот глагол употребляется в стойкой коллокации со словосочетанием
deog tonnaid 'напиток смерти’ при описании насильственных смертей; это
возвращает нас к композиту melgtheme и друзям Ку Рои, которым суждено
погибнуть вместе с ним. Наконец, в поэме также обыгрывается тема коро¬
левской власти как напитка; мед Ку Рои «бесплоден» в словах поэта,
рассказывающего о конце власти и смерти своего господина.
53. Форма ro-n-det есть архаический вариант 3 Sg. Prêt, глагола daimid ‘стра¬
дает, терпит’ в назализирующей придаточной конструкции. В основе слова
doussarb ‘злая погибель’ лежит др.-ирл. ussarb ‘смерть’, относящееся к
разряду архаических и малоупотребимых обозначений смерти. Объясняя
смысл и происхождение ussarb, Кормак приводит в своем глоссарии этот
пассаж из Чуда (Sanas Cormaic. § 1267).
295

54. Érainn ‘Эранны’ - название группы племен, к которой принадлежали, в
частности, и улады. Первоначально Эранны, по-видимому, населяли юг
Ирландии {О’Rahilly T. F. Early Irish History and Mythology. Dublin, 1946
passim); позднее ветвь уладов распространилась на север и вступила в про¬
тивоборство с южной, мунстерской ветвью, правителем которой в нашем
случае является Ку Рои.
56.	Строка с измененным порядком слов; П. Л. Генри реконструирует ее так: Ni
buanach found nutid amail Mål Mis, ocatå cossair ‘Не долга жизнь благород¬
ного (мужа), подобного Князю Мис, где жестокая битва’. Ку Рои назван
князем Мис, так как традиционно считалось, что крепость его расположена
на обрывистом мысе Sliab Mis на юго-западе Ирландии.
57.	Эранны часто называются «потомками Деда» (clanna Dedad), а их террито¬
рия, соответственно, «землями Деда», по имени их мифического прароди¬
теля Ded mac Sin, букв, ‘сын Старого’; др.-ирл. имя Ded демонстрирует
консонантную основу: Gen. Sg. Dedad.
59.	Автор текста вводит название современного ему королевства Брега (Brega),
образовавшегося в VIII в. на востоке Ирландии, по-видимому, для того,
чтобы подчеркнуть масштабы власти Ку Рои.
60.	Исконное древнеирландское обозначение ястреба seig было позднее
вытеснено древнеанглийским заимствованием seboc < heafoc. Здесь под
«ястребом», конечно, имеется в виду Кухулин.
62.	«Птицы Охане», как рассказывается в версии Смерти Ку Рои из рукописи
YBL, были маленькими птичками, сидевшими на ушах чудесных коров
Эхде; если коровы не слышали песни этих птиц, они не доились, таким
образом, «птицы Охане» предсталяли собой своего рода «ключ» к богатству,
заключенному в коровах.
63.	Глагол gainithir, к которому относится форма 3 Sg. Prêt, génair, имеет
значение ‘рожает, производит’; в данном случае «враждебная сила» (uargus)
как бы провоцирует смерть Ку Рои.
65.	Оборот dún ron-génsat collud буквально значит ‘крепость, с которой они
(впоследствии?) сделали разрушение’.
66.	Форма cot-mbrath представляет собой 3 Sg. Prêt. Pass, глагола mairnid
‘предает’; форма siasair является 3 Sg. Prêt, глагола said id ‘садится, остается’
296

(cf. arro-siasair в строке 60); перевод П. Л. Генри «сражался с призраками»
кажется неправомерным. Форму soe следует толковать как 3 Sg. Prêt, от soïd
‘поворачивается, воюет’ в придаточной конструкции.
68. Распространенный в древнеирландской поэзии прием dunad ‘закрытие’
предполагает, что последняя строка поэмы должны повторять первую. Так,
она полностью приводится в списке YBL, два первых слова повторены в
Egerton 88, а в списке Н. 3. 18 стоит символ 7с. ‘и так далее’.

ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ
John Carey. A single ray of the sun.
Religious speculation in Early Ire¬
land. Andover & Aberystwyth, 1999.
Два года назад в Дублине вышел
в свет сборник текстов, подготов¬
ленный известным ирландским фи¬
лологом американского происхож¬
дения Дж. Кэри и красиво назван¬
ный им Король тайн (King of
Mysteries [1]). Название представ¬
ляет собой кальку с древнеирланд¬
ского выражения rí-na-run ‘король
тайн’ - так действительно часто
называли христианского Бога сред¬
невековые ирландские поэты. По¬
мещая в своем сборнике ориги¬
нальные тексты ирландских и латин¬
ских гимнов, относящихся к самым
первым векам бытования в Ирлан¬
дии христианства, и давая собствен¬
ные их английские переводы (т. е.
предлагая свои интерпретации),
Дж. Кэри, как мы понимаем, столк¬
нулся с проблемой тесного перепле¬
тения языческой и христианской
традиций. Проблема, казалось бы,
не новая и, добавим - достаточно
универсальная. Однако в кельтских
странах христианство накладыва¬
лось не столько на народные веро¬
вания, сколько на достаточно изощ¬
ренную и разработанную систему
религиозных взглядов, называемую
друидизмом, к которой понятие
«язычество» применимо лишь ус¬
ловно. Друиды и поэты-филиды
уступили свои позиции деятелям
ранней христианской церкви, хотя,
естественно, не без боя. Сдавая свои
социальные позиции, друидизм как
философская система странным об¬
разом мимикрировал, усваивал хри¬
стианские образы и понятия, в ре¬
зультате чего появились своеобраз¬
ные «синтетические» тексты, часть
которых и была с трепетом переве¬
дена и издана Дж. Кэри.
Так, в своей преамбуле к так
называемому Заговору на долгую
жизнь он пишет, что этот текст
«является единственным и порази¬
тельным свидетельством - хотя мы
ничего не знаем и никогда не узнаем
ничего о верованиях его автора —
сложных переплетений автохтонной
традиции и христианской духовно¬
сти на самом высоком уровне ир¬
ландской церковной иерархии. Но,
увы, подробных исследований того,
как в ранних ирландских заклинани¬
ях смешиваются язычество и хри¬
стианство, у нас еще нет» [2]. Види¬
мо, желанием хотя бы отчасти вос¬
полнить данную лакуну стало изда¬
ние небольшой книжки - Единст¬
298

венный луч света Религиозные
взгляды ранней Ирландии.
Книга включает в себя три раз¬
дела, которые, на первый взгляд,
посвящены разным темам, но, как
понимаешь при внимательном ее
чтении, они объединены не только
общей проблематикой и материалом
(оригинальная философская тради¬
ция в Ирландии первых веков хри¬
стианства), но и некой общей идеей.
Первая глава, Крещение богов,
повествует о том, как дохристиан¬
ские божества кельтов постепенно
приспосабливались к новым верова¬
ниям, причем не только занимая
«подпольное» положение в виде
представителей низшей мифологии
(процесс достаточно исследованный
и описанный, как в Ирландии, так и
повсюду), но и получая статус мест¬
ных святых. Как пишет автор, «по¬
всюду в Европе языческие верова¬
ния и культы сохранялись в виде
пережитков в народной среде <...>.
Но лишь в Ирландии ученые люди и
епископы сами пытались сохранить
старую традицию, пытаясь создать
своего рода гибридную культуру,
которая была бы одновременно
ирландской и христианской» (р. 11).
В преданиях о заселении страны,
которые в Ирландии имеют статус
мифологических (из-за отсутствия
текстов, которые имели бы на это
большее право) и называются Кни¬
гой захватов Ирландии, подробно
рассказывается о том, как Племена
Богини Дану, которые приплыли
откуда-то с Северных островов и
впоследствии были побеждены «сы¬
новьями Миля», предками собст¬
венно людей, ушли потом в вол¬
шебные холмы-сиды и превратились
в так называемый «малый народец»
позднего фольклора. Подобное от¬
ношение к прежним богам Дж. Кэри
квалифицирует либо как эвгемери-
зацию (боги изображаются людьми
прежних времен), либо как демони¬
зацию (языческие боги становятся
демонами). Все это очевидно, уни¬
версально и имеет множество кон¬
кретных примеров в ирландской
традиции, которые, частично, автор
в своей книге приводит. Однако, как
он полагает, этот процесс начался в
Ирландии относительно поздно, «в
период же между началом миссии
св. Патрика и завоеванием викингов,
то есть во время так называемого
Золотого века ирландской культуры,
мы не имеем даже следов этого про¬
цесса. Что же это означает?» (р. 20).
Означает это, по мнению автора,
что еще до принятия христианства в
Ирландии существовала теоретиче¬
ская концепция «поверженного бо¬
жества», возникшая, видимо, в ре¬
зультате вполне реальных межэтни¬
ческих столкновений. Предки гой-
делов заселяли остров, который знал
до них не только первобытные сто¬
янки и зачатки рыболовства. Это
была страна с высоким культурным
уровнем и, что главное, с развитым
299

культом, о котором сейчас, добавим
мы, нам известно уже не так мало.
Но гойделы победили, и, следова¬
тельно, победили и их боги, не слу¬
чайно в их мифах так часто встреча¬
ется тема «битв народов», олицетво¬
ренная сражениями между богами.
Но, поверженный, бог оставался бо¬
гом и не обязательно был воплоще¬
нием зла. Именно эта идея, как счи¬
тает Кэри, была затем своеобразно
переплетена с библейским предани¬
ем о Люцифере и его воинстве. Он
полагает, что именно этот мотив
проявился в одном из эпизодов ла¬
тинского Плавания святого Бренда¬
на (Navigatio Sancti Brendanî) сере¬
дины VIII в.: Брендан и его спутни¬
ки встречают на одном из островков
огромную стаю прекрасных белых
птиц, которые говорят, что они -
падшие ангелы, которые обречены
вечно пребывать на этом острове и
лишь по Воскресеньям некоторые
принимают человеческий облик и
могут встречаться с людьми. Не они
ли стали потом чудесными обитате¬
лями холмов, «малым народцем»
фольклорных преданий? - спраши¬
вает читателя Дж. Кэри (р. 23) и,
признаться, мы не знаем, что ему
ответить.
Вторая глава книги, Экология
чуда, кажется менее спорной. Автор
тщательно анализирует представ¬
ленные в ранних ирландских житиях
эпизоды, в ходе которых христиан¬
ский святой побеждает колдуна-
друида, демонстрируя торжество
новой веры. Приведем для примера
один, наиболее запомнившийся нам
эпизод. Так, в Житии св. Колумбы
Адамнана рассказывается о том,
как, желая проверить «силу» свято¬
го, местный друид предложил ему
надоить ведро молока от быка. Тот
отказался, друид же подошел к быку
и вскоре поставил перед собравши¬
мися полное ведро молока. Все бы¬
ли восхищены, однако святой благо¬
словил ведро, и все с ужасом увиде¬
ли, что оно полно крови, сам же бык
находится уже на последнем изды¬
хании. Тогда Колумба вылил на
него кровь, и бык ожил. Вывод, к
которому на основании эпизодов
подобного типа приходит автор,
достаточно прост: христианское чу¬
до не противоречит природе и, как
пишет он, «экологично», тогда как
колдовские чары могут быть на¬
правлены и во зло.
И, наконец, третья глава - Вос¬
кресение мира. Она представляется
наиболее интересной, спорной и,
наверное, требующей более при¬
стального изучения. Принято счи¬
тать, что космология и этиология
кельтов утрачены под влиянием
христианства. Но утрачены ли они
на самом деле? На основе тщатель¬
ного анализа анонимного трактата
X в. Язык новой жизни (In tenga
bithnua) и сравнения его с текстом
Эриугены (букв, «ирландскорожден-
ный») под названием Periphyseon,
300

Дж. Кэри выдвигает смелое пред¬
положение, что кельтский миф о
создании мира и человека, а так¬
же вера в возрождение всего жи¬
вого после некоего поворотного
момента «суда» изначально были
очень близки христианским и
органично слились с ними.
Вопрос этот, как и ответ на
него, кажется нам столь слож¬
ным, что мы не беремся дать ни¬
какой оценки. Но несомненно
одно: во взглядах Кэри, известно¬
го своими многочисленными ра¬
ботами в области реконструкции
кельтской мифологии, наметился
в последние годы заметный пово¬
рот. Нам же остается ждать от
него новых идей, которые, мы
уверены, не замедлят последо¬
вать.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Carey J. King of Mysteries. Early
Irish Religious Writings. Dublin,
1998.
2.	Ibid. P. 129. См. также нашу
работу об этом тексте: «Заговор
на долгую жизнь» - попытка ин¬
терпретации (к образу «дочерей
моря») // Вестник Московского
университета. Сер. 9. Филоло¬
гия. 2000. № 2.
Т. А. Михайлова
301

СОДЕРЖАНИЕ
Гвоздецкая Н. Ю. Семантика имени в Морестраннике:
концепт - композиция - образ	3
Ганина Н. А. Спор королев (Песнь о Нибелунгах, XIV
авентюра): генезис коллизии и синхрония текста	17
Огуречникова Н Л. Система слабых прилагательных в
мифологических песнях Старшей Эдды	39
Чупрына О. Г. Заметки о семантике hwîl в Беовульфе 71
Чехонадская Н. Ю. Еще раз о Смерти Конхобара	81
Михайлова Т. А. Древнеирландское dál: к проблеме
эволюции концепта судьбы	103
Хенрик Уильямс (Упсала). Происхождение рун. (Пере¬
вод М. А. Живлова)	118
Гуревич Е. А. Об одном нарративном приеме в
«прядях об исландцах»	129
Бусыгин А. В. Гибель конунга: от предопределения к
судьбе (реплика в Саге о Харольде Суровом)	148
Ершова Е. О. Исландские поздние тулы: эволюция
жанра	158
Шенявская Т. Л. Об аллитерации в современной
исландской поэзии	179
Бондарко Н. А. О знаковом характере композиции в
трактате Geistlicher Herzen Bavngart (XIII в.)	195
Чекалов И. И. Развитие метафоры корабля как госу¬
дарства в шекспировской хронике Генрих VI	212
Из филологического наследия
Смирницкий А. И. Вопрос о происхождении рун .и о
значении праскандинавских надписей как памятников
языка. (Предисловие О. А. Смирницкой)	230
Песнь о Волундре. (Перевод С. Свириденко, публи¬
кация, комментарии и дополнение О. А. Смирницкой)	255
302

Переводы и комментарии
Прядь о Иваре сыне Ингимунда. (Перёвод
Е. А. Гуревич)	279
Чудо Ку Рои. (Введение, перевод и комментарии
Н. А. Николаевой)	284
Обзоры и рецензии
Михайлова Т А. [Рец. на кн.:] John Carey. A single ray
of the sun. Religious speculation in Early Ireland. Andover &
Aberystwyth, 1999	298

CONTENTS
Natalia Gvozdetskaya. The Name Semantics in the
Seafarer. Concept - Composition - Image	3
Natalia Ganina. Contest of the Queens (Nibelungenlied
XIV): Genesis of the Collision and Synchrony of the Text	17
Natalia Ogurechnikova. The System of Weak Adjectives
in Mythological Lays of the Elder Edda	39
Olga Chupryna. Notes on the Semantics of hwil in
Beowulf	71
Nina Chekhonadskaya. Conchobar: the First Irish Royal
Saint?	81
Tatiana Mikhailova. Old Irish dál. the Idea of Fate in
Traditional Culture	103
Henrik Williams. The Origin of the Runes	118
Yelena Gurevich. On a Narrative Device in Some
Islendinga Jjœltir	129
Alexander Busygin. The Death of the Konung: a Remark
in Haralds saga hardráda	148
Yelena Yershova. Postmedieval Icelandic |Dulur: Evolution
of the Genre	158
Tatiana Shenyavskaya. On the Alliteration in Modern
Icelandic Poetry	179
Nikolaj Bondarko. Zur Zeichenhaftigkeit der Text¬
komposition im Geistlicher Herzen Bavngart	195
Ivan Chekalov. The Metaphor of the Ship as State in
Shakespeare ’ s Henry VI	212
From the Philological Heritage
Alexandr Smirnitskij. On the Origin of the Runes, and the
Role of Proto-Scandinavian Inscriptions in Germanic Studies
(Edited with Introduction by Olga Smirnitskaya)	230
Völundarkvida, as Translated by Sofia Sviridenko.
Published and Commented by Olga Smirnitskaya	255
304

Translations and Commentaries
Ivars pattr Ingimundarsonar (Translated by Yelena
Gurevich)
Antra Con Roi (Edited with Introduction and
Commentary by Natalia Nikolayeva)
Reviews
John Carey. A single ray of the sun. Religious speculation
in Early Ireland. Andover & Aberystwyth, 1999 (Tatiana
Mikhailova)
279
284
298

Научное издание
Атлантика: Записки по исторической поэтике.
Вып. V.
Редактор
О. А. Смирницкая
Оригинал-макет
Т. Л. Шенявская
Издание осуществляется за счет средств
филологического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова
Изд. лиц. № 040414 от 18.04.97.
Подписано в печать 19.10.01. Формат 60x84/16.
Бумага офсетная № 1. Офсетная печать.
Уел. печ. л. 19,25. Уч.-изд. л. 17,5. Тираж 500 экз.
Заказ № 965.
Ордена «Знак Почета»
Издательство Московского университета.
103009, Москва, ул. Б. Никитская, 5/7.
Отпечатано в ИПП «Гриф и К»,
г. Тула, ул. Октябрьская, 81а.

^ПИС/с^
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА