Автор: Бунин И.А.  

Теги: язык   языкознание   лингвистика   литература   художественная литература   повесть   рассказы   русская литература   стихотворения   полное собрание сочинений  

ISBN: 5-88528-483-0

Год: 2006

Похожие

Собрание сочинений. Том 1. Стихотворения. Переводы

Собрание сочинений. Том 1. Стихотворения (1888-1952)

Николай Клюев. Сочинения. Том 1

Словарь эпитетов Ивана Бунина. Около 100 тысяч словоупотреблений

Текст 
                    Иван

Бунин

ПОЛНОЕ
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
ВОСКРЕСЕНЬЕ


Иван
Бунин
Полное
собрание сочинений
в XIII томах

ВОСКРЕСЕНЬЕ


Б91
УДК 882 — 821
ББК 84(2Рос = Рус) 1

Общественный оргкомитет по изданию Полного собрания сочинений
И. А. Бунина в тринадцати томах:
Л. К. Полежаев (председатель), А. А. Авдеев (зам. председателя),
Г. З. Юшкявичюс (зам. председателя), П. О. Авен, Н. В. Гавриленко,
Рене Герра, А. Г. Гучев, В. В. Денисов, Е. А. Евтушенко, В. К. Его­
ров, С. Н. Есин, Д. А. Жуков, В. К. Мамонтов, О. Н. Михайлов,
В. В. Михальский, В. М. Песков, Жорж Полински, Ю. М. Поля­
ков, В. Г. Распутин, Э. М. Сагалаев, Г. Н. Селезнев, М. В. Сесла­
винский, Н. Н. Скатов, В. Н. Сунгоркин, В. А. Фронин, В. Н. Шев­
ченко, И. И. Шкляревский, В. М. Шуткевич, С. В. Ямщиков.
БУНИН И. А.
Б91 Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 2. Стихотворения
(1912—1952); Повести, рассказы (1902—1910). — М.: Воскресенье,
2006. — 592 стр. с ил.
Второй том Полного собрания сочинений гения русского сло­
ва Ивана Алексеевича Бунина, как и первый, состоит из двух час­
тей: Стихотворения (1912—1952); Повести, рассказы (1902—1910).
Поэзия и проза представлены в хронологической последователь­
ности и в окончательной канонической редакции, в свое время сде­
ланной писателем, а также — впервые после смерти И. А. Бунина —
в авторской пунктуации.

ISBN 5-88528-483-0 (Том.2)
ISBN 5-88528-478-4

© «Воскресенье» — составление, верстка, 2006
© М.В. Георгиев. Оформление, макет, 2006
© И.И. Жуков. Составление, примечания, 2006


Иван
БУНИН
'

.

'

■

,

Полное собрание
сочинений
в XIII томах
Том 2

Стихотворения (1912—1952)
Повести, рассказы
(1902—

Москва
2006


СТИХОТВОРЕНИЯ
1912—1952


1912-1917

ПСКОВСКИЙ БОР
Вдали темно и чащи строги.
Под красной мачтой, под сосной
Стою и медлю — на пороге
В мир позабытый, но родной.
Достойны ль мы своих наследий?
Мне будет слишком жутко там,
Где тропы рысей и медведей
Уводят к сказочным тропам,
Где зернь краснеет на калине,
Где гниль покрыта ржавым мхом
И ягоды туманно-сини
На можжевельнике сухом.
23.VII.12

ДВА ГОЛОСА
— Ночь, сынок, непроглядная,
А дорога глуха...
— Троеперого знахарю
Я отнес петуха.
— Лес, дремучий, разбойничий,
Темен с давних времен...

7


И. А. БУНИН

— Нож булатный за пазухой
Горячо наточен!
— Реки быстры и холодны,
Перевозчики спят...
— За рекой ветер высушит
Мой нехитрый наряд!
— А когда же мне, дитятко,
Ко двору тебя ждать?
— Уж давай мы как следует
Попрощаемся, мать!
23.VII.12.

ПРАЩУРЫ
Голоса с берега и с корабля
«Лицом к туманной зыби хороните
На берегу песчаном мертвецов...»
— Плывем в туман. Над мачтою, в зените —
Туманный лик... Чей это слабый зов?
«Мы дышим ночью, морем и туманом,
Нам хорошо в его сыром пару...»
— А! На холме, пустынном и песчаном,
Полночный вихрь проносится в бору!
«Мы ль не любили зыбь и наши юмы?
Мы ль не крепили в бурю паруса?»
— В туман холодный, медленный, угрюмый,
Скрывается песчаная коса.
24.VII.12.
8


С. H. Пушешникова, двоюродная сестра
И. А. Бунина. 1870-е гг.

Одесса. Берег Среднего фонтана.


Стихотворения 1912—1952

* * *

Ночь зимняя мутна и холодна,
Как мертвая, стоит в выси луна.
Из радужного бледного кольца
Глядит она на след мой у крыльца,
На тень мою, на молчаливый дом
И на кустарник в инее густом.
Еще блестит оконное стекло,
Но волчьей мглой поля заволокло,
На севере огни полночных звезд
Горят из мглы, как из пушистых гнезд.
Снег меж кустов, туманно-голубой,
Осыпан жесткой серою крупой.
Таинственным дыханием гоним,
Туман плывет, — и я мешаюсь с ним.
И меркнет тень, и двинулась луна,
В свой бледный свет, как в дым, погружена,
И кажется, вот-вот и я пойму
Незримое — идущее в дыму
От тех земель, от тех предвечных стран,
Где гробовой чернеет океан,
Где, наступив на ледяную Ось,
Превыше звезд восстал Великий Лось —
И отражают бледные снега
Стоцветные горящие рога.
25.VII.12

НОЧНАЯ ЗМЕЯ
Глаза козюли, медленно ползущей
К своей норе ночною сонной пущей,
Горят, как угли. Сумрачная мгла
Стоит в кустах — и вот она зажгла
Два ночника, что зажигать дано ей
Лишь девять раз, и под колючей хвоей
9


И. А. БУНИН

Влачит свой жгут так тихо, что сова,
Плывя за ней, следит едва-едва
Шуршанье мхов. А ночь темна в июле,
А враг везде — и страшен он козюле
В ночном бору, где смолк обычный шум:
Она сосредоточила весь ум,
Всю силу зла в своем горящем взгляде,
И даже их, ежей, идущих сзади,
Пугает яд, когда она в пути
Помедлит, чтоб преграду обойти,
Головку приподымет, водит жалом
Над мухомором, сморщенным и алым,
Глядит на пни, торчащие из ям,
И светит полусонным муравьям.
28.VII.12

НА ПУТИ ИЗ НАЗАРЕТА
На пути из Назарета
Встретил я Святую Деву.
Каменистая синела
Самария вкруг меня.
Каменистая долина
Шла по ней, а по долине
Семенил ушастый ослик
Меж посевов ячменя.
Тот, кто гнал его, был в пыльном
И заплатанном кунбазе,
Стар, с блестящими глазами,
Сизо-черен и курчав.
Он, босой и легконогий,
За хвостом его поджатым
Гнался с палкою, виляя
От колючек сорных трав.
А на нем, на этом дробном,
Убегавшем мелкой рысью
10


Стихотворения 1912—1952

Сером ослике, сидела
Мать с ребенком на руках:
Как спокойно поднялися
Аравийские ресницы
Над глубоким теплым мраком,
Что сиял в ее очах!
Поклонялся я, Мария,
Красоте твоей небесной
В странах франков, в их капеллах,
Полных золота, огней,
В полумраке величавом
Древних рыцарских соборов,
В полумгле стоцветных окон
Сакристий и алтарей.
Там, под плитами, почиют
Короли, святые, папы,
Имена их полустерты
И в забвении дела.
Там твой сын, главой поникший,
Темный ликом, в муках крестных.
Ты же — в юности нетленной:
Ты, и скорбная, светла.
Золотой венец и ризы
Белоснежные — я всюду
Их встречал с восторгом тайным:
При дорогах, на полях,
Над бурунами морскими,
В шуме волн и криках чаек,
В темных каменных пещерах
И на старых кораблях.
Корабли во мраке, в бурях
Лишь тобой одной хранимы.
Ты — Звезда морей: со скрипом
Зарываясь в пене их
И огни свои качая,
11


И. А. БУНИН

Мачты стойко держат парус,
Ибо кормчему незримо
Светит свет очей твоих.
Над безумием бурунов
В ясный день, в дыму прибоя,
Ты цветешь цветами радуг.
Ночью, в черных пастях гор,
Озаренная лампадой,
Ты, как лилия, белеешь,
Благодатно и смиренно
Преклонив на четки взор.
И к стопам твоим пречистым,
На алтарь твой в бедной нише
При дорогах меж садами,
Всяк свой дар приносим мы:
Сирота-служанка — ленту,
Обрученная — свой перстень,
Мать — свои святые слезы,
Запоньяр — свои псалмы.
Человечество, венчая
Властью божеской тиранов,
Обагряя руки кровью
В жажде злата и раба,
И само еще не знает,
Что оно иного жаждет,
Что еще раз к Назарету
Приведет его судьба!
31.VII.12

В СИЦИЛИИ
Монастыри в предгориях глухих,
Наследие разбойников морских,
Обители забытые, пустые —
Моя душа жила когда-то в них:
12


Стихотворения 1912—1952

Люблю, люблю вас, келии простые,
Дворы в стенах тяжелых и нагих,
Валы и рвы, от плесени седые,
Под башнями кустарники густые
И глыбы скользких пепельных камней,
Загромоздивших скаты побережий,
Где сквозь маслины кажется синей
Вода у скал, где крепко треплет свежий,
Соленый ветер листьями маслин
И на ветру благоухает тмин!
1.VIII.12

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ
«Дай мне звезду, — твердит ребенок сонный, —
Дай, мамочка...» Она, обняв его,
Сидит с ним на балконе, на ступеньках,
Ведущих в сад. А сад, степной, глухой,
Идет, темнея, в сумрак летней ночи,
По скату к балке. В небе, на востоке,
Краснеет одинокая звезда.
«Дай, мамочка...» Она с улыбкой нежной
Глядит в худое личико: «Что, милый?»
«Вон ту звезду...» — «А для чего?» — «Играть...»
Лепечут листья сада. Тонким свистом
Сурки в степи скликаются. Ребенок
Спит на колене матери. И мать,
Обняв его, вздохнув счастливым вздохом,
Глядит большими грустными глазами
На тихую далекую звезду.
Прекрасна ты, душа людская! Небу,
Бездонному, спокойному, ночному,
Мерцанью звезд подобна ты порой!
1.VIII.12

13


И. А. БУНИН

БЕЛЫЙ ОЛЕНЬ
Едет стрелок в зеленые луга,
В тех ли лугах осока да куга,
В тех ли лугах все чемёр да цветы,
Вешней водою низы налиты.
— Белый Олень, Золотые Рога!
Ты не топчи заливные луга.
Прянул Олень, увидавши стрелка,
Конь богатырский шатнулся слегка,
Плеткой стрелок по Оленю стебнул,
Крепкой рукой самострел натянул,
Да опустилась на гриву рука:
Белый Олень, погубил ты стрелка!
— Ты не стебай, не стреляй, молодец,
Примешь ты скоро заветный венец,
В некое время сгожусь я тебе,
С луга к веселой приду я избе:
Тут и забавам стрелецким конец —
Будешь ты дома сидеть, молодец.
Стану, Олень, на дворе я с утра,
Златом рогов освечу полдвора.
Сладким вином поезжан напою,
Всех особливей невесту твою:
Чтоб не мочила слезами лица,
Чтоб не боялась кольца и венца.
1.VII.12

АЛИСАФИЯ
На песок у моря синего
Золотая верба клонится.
Алисафия за братьями
По песку морскому гонится.
14


Стихотворения 1912—1952

— Что ж вы, братья, меня кинули?
Где же это в свете видано?
— Покорись, сестра: ты батюшкой
За морского Змея выдана.
— Воротитесь, братья милые!
Хоть еще раз попрощаемся!
— Не гонись, сестра: мы к мачехе
Поспешаем, ворочаемся.
Золотая верба по ветру
Во все стороны клонилася.
На сырой песок у берега
Алисафия садилася.
Вот и солнце опускается
В огневую зыбь помория,
Вот и видит Алисафия:
Белый конь несет Егория.
Он с коня слезает весело,
Отдает ей повод с плеткою:
— Дай уснуть мне, Алисафия,
Под твоей защитой кроткою.
Лег и спит, и дрогнет с холоду
Алисафия покорная.
Тяжелеет солнце рдяное,
Стала зыбь к закату черная.
Закипела она пеною,
Зашумела, закурчавилась:
— Встань, проснись, Егорий-батюшка!
Шуму на море прибавилось.
Поднялась волна и на берег
Шибко мчит глаза змеиные:
— Ой, проснись, — не медли, суженый,
Ни минуты ни единые!
15


И. А. БУНИН

Он не слышит, спит, покоится.
И заплакала, закрылася
Алисафия — и тяжкая
По щеке слеза скатилася
И упала на Егория,
На лицо его, как олово.
И вскочил Егорий на ноги,
И срубил он Змею голову.
Золотая верба, звездами
Отягченная, склоняется,
С нареченным Алисафия
В Божью церковь собирается.
VIII.12

ПОТОМКИ ПРОРОКА
Немало царств, немало стран на свете.
Мы любим тростниковые ковры,
Мы ходим не в кофейни, а в мечети,
На солнечные тихие дворы.
Мы не купцы с базара. Мы не рады,
Когда вступает пыльный караван
В святой Дамаск, в его сады, ограды:
Нам не нужны подачки англичан.
Мы терпим их. Но ни одежды белой,
Ни белых шлемов видеть не хотим.
Написано: чужому зла не делай,
Но и очей не подымай пред ним.
Скажи привет, но помни: ты в зеленом.
Когда придут, гляди на кипарис,
Гляди в лазурь. Не будь хамелеоном,
Что по стене мелькает вверх и вниз.
VIII.3
16


Стихотворения 1912—1952

* * *

Шипит и не встает верблюд,
Ревут, урчат бока скотины.
— Ударь ногой. Уже поют
В рассвете алом муэззины.
Стамбул жемчужно-сер вдали,
От дыма сизо на Босфоре,
В дыму выходят корабли
В седое Мраморное море.
Дым смешан с холодом воды,
Он пахнет медом и ванилью,
И вами, белые сады,
И кизяком, и росной пылью.
Выносит красный самовар
Грек из кофейни под каштаном,
Баранов гонят на базар,
Проснулись нищие за ханом:
Пора идти, глядеть весь день
На зной и блеск, и все к востоку,
Где только птиц косая тень
Бежит по выжженному дроку.
VIII.12

уголь
Тимур принес малютке-сыну
Огнем горящий уголь и рубин.
Он мудрый был: не к камню, не к рубину
В восторге детском кинулся Имин.
МОГОЛ

Могол сказал: «Кричи и знай, что пленка
Уже легла на меркнущий огонь».
Но Бог мудрей: Бог пожалел ребенка —
Он сам подул на детскую ладонь.
VIII.12
17


И. А. БУНИН

СУДНЫЙ ДЕНЬ
В щит золотой, висящий у престола,
Копьем ударит ангел Израфил —
И саранчой вдоль сумрачного дола
Мы потечем из треснувших могил.
Щит загудит — и Ты восстанешь, Боже,
И тень Твоя падет на судный дол,
И будет твердь подобна красной коже,
Повергнутой кожевником в рассол.
8.VIII.12

НОЯБРЬСКАЯ НОЧЬ
Туман прозрачный по полям
Идет навстречу мне,
Луны касаясь по краям,
Мелькая в вышине.
В полях не мало борозд, ям,
Невидных при луне.
Что там? Не речки ль полоса?
Нет, это зеленя.
Блестит холодная роса
На гриве у коня —
И дышат ладаном леса,
Раскрытые до пня.
8.VIII.12

ЗАВЕСА
Так говорит Господь: «Когда, мой раб любимый,
Читаешь ты Коран среди врагов моих,
Я разделяю вас завесою незримой,
Зане смешон врагам мой сладкозвучный стих».
18


Гостиница «Метрополь» до перестройки.
Фотоснимок конца XIX века.


Стихотворения 1912—1952

И сокровенных чувств, и тайных мыслей много
От вас я утаил. Никто моих путей,
Никто моей души не знает, кроме Бога:
Он сам нас разделил завесою своей.
8.VIII.12

РИТМ
Часы, шипя, двенадцать раз пробили
В соседней зале, темной и пустой,
Мгновения, бегущие чредой
К безвестности, к забвению, к могиле,
На краткий срок свой бег остановили
И вновь узор чеканят золотой:
Заворожен ритмической мечтой,
Вновь отдаюсь меня стремящей силе.
Раскрыв глаза, гляжу на яркий свет
И слышу сердца ровное биенье,
И этих строк размеренное пенье,
И мыслимую музыку планет.
Все ритм и бег. Бесцельное стремленье!
Но страшен миг, когда стремленья нет.
9.VIII.12
***
Как дым пожара, туча шла.
Молчала старая дорога.
Такая тишина была,
Что в ней был слышен голос Бога,
Великий, жуткий для земли
И внятный не земному слуху,
А только внемлющему духу.
Жгло солнце. Блеклые, в пыли,
Серели травы. Степь роняла
19


И. А. БУНИН

Беззвучно зерна — рожь текла
Как бы крупинками стекла
В суглинок жаркий. Тонко, вяло,
Седые крылья распустив,
Птенцы грачей во ржи кричали.
Но в духоте песчаных нив
Терялся крик. И вырастали
На юге тучи. И листва
Ветлы, склоненной к их подножью,
Вся серебристой млела дрожью —
В грядущем страхе Божества.
10.VIII.12

ГРОБНИЦА
Глубокая гробница из порфира,
Клоки парчи и два крутых ребра.
В костях руки — железная секира,
На черепе — венец из серебра.
Надвинут он на черные глазницы,
Сквозит на лбу, блестящем и пустом.
И тонко, сладко пахнет из гробницы
Истлевшим кипарисовым крестом.
10.VIII.12

СВЕТЛЯК
Леса, пески, сухой и теплый воздух,
Напев сверчков, таинственно простой.
Над головою — небо в бледных звездах,
Под хвоей — сумрак, мягкий и густой.
Вот и она, забытая, глухая,
Часовенка в бору: издалека
Мерцает в ней, всю ночь не потухая,
Зеленая лампада светляка.

20


Стихотворения 1912—1952

Когда-то озаряла нам дорогу
Другая в этой сумрачной глуши...
Но чья святей? Равно угоден Богу
Свет и во тьме немеркнущей души.
Под Себежем, 24.VIII.12

СТЕПЬ
Синий ворон от падали
Алый клюв поднимал и глядел.
А другие косились и прядали,
А кустарник шумел, шелестел.
Синий ворон пьет глазки до донушка,
Собирает по косточкам дань.
Сторона ли моя ты, сторонушка,
Вековая моя глухомань!
21.IX.12

ХОЛОДНАЯ ВЕСНА
Среди кривых стволов, среди ветвей корявых
Ползет молочный дым: окуривают сад.
Все яблони в цвету — и вот, в зеленых травах,
Огни, как языки, краснеют и дрожат.
Бесцветный запад чист — жди к полночи мороза.
И соловьи всю ночь поют из теплых гнезд
В дурмане голубом дымящего навоза,
В серебряной пыли туманно-ярких звезд.
2.III.13

МАТРОС
Ночью в море крепко спать хотелось,
Измотало зыбью нашу барку,
21


И. А. БУНИН

На носу — угодника Николу,
На корме — малиновый фонарик.
А пришли к Патрасу — рассветает,
Море заштилело, зеленеет,
На востоке, светлом, апельсинном,
Розовеют снеговые горы.
У кого есть деньги, тот в кофейне,
Пьет мастику или чай с лимоном —
Э, успею выспаться! Скорее
Дай мне сыру и вина покрепче!
Сладко ослабею, сытый, пьяный,
Забурлю кальяном, а хозяин
Будет усмехаться — и от смеха
Нос его короткий станет клювом.
8.III.13

СЕЯТОГОР
В чистом поле, у камня Алатыря,
Будит конь Святогора-богатыря:
Грудью пал на колчан Святогор.
Ворон по полю плавает, каркая.
Свет-заря помутилася жаркая.
Месяц встал на полночный дозор.
Ой, не спит Святогор, — притворяется!
Конь легонько копытом касается
До плеча в золоченой резьбе:
«Я ль не сытый пшеницею яровой?
Я ль не крытый попоною жаровой?
Мне ль Ивана носить на себе?»
В чистом поле, у камня Алатыря,
Светит месяц по шлему богатыря:
Принял Божию смерть Святогор.

22


Стихотворения 1912—1952

Конь вздыхает, ревет по-звериному:
Он служил господину единому!
А Иван распахнул бел шатер:
Он ползет по росе, подкрадается,
Он татарином диким гоняется,
Он за гриву хватает коня.
Ночь за ночью идет, ворон каркает,
Ветром конь вкруг Алатыря шаркает,
Стременами пустыми звеня.
Анакапри, 8.III.13

ЗАВЕТ СААДИ
Будь щедрым, как пальма. А если не можешь, то будь
Стволом кипариса, прямым и простым —
благородным.
Трапезонд, VI.13

ДЕДУШКА
Дедушка ест грушу на лежанке,
Деснами кусает спелый плод.
Поднял плеч костлявые останки
И втянул в них череп, как урод.
Глазки — что коринки, со звериной
Пустотой и грустью. Все забыл.
Уж запасся гробовой холстиной,
Но к еде — какой-то лютый пыл.
Чует: отовсюду обступила,
Смотрит на лежанку, на кровать
Ждущая, томительная Сила...
И спешит, спешит он — дожевать.
19.VIII.13

23


И. А. БУНИН

МАЧЕХА
У меня, сироты, была мачеха злая.
В избу пустую ночью пришла я.
В темные лесы гнала меня мати
Жито сырое молоть, просевати.
Много смолола я — куры не пели,
Слышу — дверные крюки заскрипели,
Глянула — вижу железные роги,
Черную Мати, косматые ноги.
Брала меня Мати за правую руку,
Вела меня Мати к венцу да на муку,
За темные лесы, за синие боры,
За быстрые реки, за белые горы.
Ой, да я лесы прошла со свечами,
В плынь я плыла по рекам со слезами
В трубы по белым горам я трубила:
Слушайте, люди, кого я любила!
20.VIII.13

ОТРАВА
Свекровь-госпожа в терему по полдён заспалась:
Спи, родная, спи, я одна, молода, убралась!
Серьгу и кольцо я в бору колдуну отдала,
Питье на меду да на сладком корню развела.
И черен и смолен зеленый за теремом бор.
Сынок твой воротится, сыщет под лавкой топор:
«Сынок, не буди меня: клонит старуху ко сну.
Сруби мне два дерева — ель да рудную сосну».
24


Стихотворения 1912—1952

— Ин, ель на постель, а сосну? — «А ее на кровать:
На бархате смольном в гробу золотом почивать,
На хвое примятой княгиню положите вы,
С болотною мятой округ восковой головы...»
Уж как же я буду за церковью выть, голосить!
Уж как же я выйду наране покосы косить!
В коралл, в костянику я косы свои уберу,
Шальною и дикой завьюсь, замотаюсь в бору!
20.VIII.I3

МУШКЕТ
Видел сон Мушкет:
Видел он азовские подолья,
На бурьяне, на татарках — алый цвет,
А в бурьяне — ржавых копий колья.
Черт повил в жгуты,
Засушил в крови казачьи чубы.
Эх, Мушкет! А что же делал ты?
Видишь ли оскаленные зубы?
Твой крестовый брат
В Цареграде был посажен на кол.
Брат зовет Мушкета в Цареград —
И Мушкет проснулся и заплакал.
Встал, жену убил,
Сонных зарубил своих малюток,
И пошел в туретчину, и был
В Цареграде через сорок суток.
И турецкий хан
Отрубил ему башку седую,
И швырнули ту башку в лиман,
И плыла она, качаясь, в даль морскую.
25


И. А. БУНИН

И глядела ввысь, —
К Господу глаза ее глядели.
И Господь утешил: «Не журись,
Не тужи, Мушкет, — попы тебя отпели».
VIII.13

ВЕНЕЦИЯ
Восемь лет в Венеции я не был...
Всякий раз, когда вокзал минуешь
И на пристань выйдешь, удивляет
Тишина Венеции, пьянеешь
От морского воздуха каналов.
Эти лодки, барки, маслянистый
Блеск воды, огнями озаренной,
А за нею низкий ряд фасадов
Как бы из слоновой грязной кости,
А над ними синий южный вечер,
Мокрый и ненастный, но налитый
Синевою мягкою, лиловой, —
Радостно все это было видеть!
Восемь лет... Я спал в давно знакомой
Низкой, старой комнате, под белым
Потолком, расписанным цветами.
Утром слышу — колокол: и звонко
И певуче, но не к нам взывает
Этот чистый одинокий голос,
Голос давней жизни, от которой
Только красота одна осталась!
Утром косо розовое солнце
Заглянуло в узкий переулок,
Озаряя отблеском от дома,
От стены напротив — и опять я
Радостную близость моря, воли
Ощутил, увидевши над крышей,
Над бельем, что по ветру трепалось,
Облаков сиреневые клочья
26


Стихотворения 1912—1952

В жидком, влажно-бирюзовом небе.
А потом на крышу прибежала
И белье снимала, напевая,
Девушка с раскрытой головою,
Стройная и тонкая... Я вспомнил
Капри, Грациэллу Ламартина...
Восемь лет назад я был моложе,
Но не сердцем, нет, совсем не сердцем!
В полдень, возле Марка, что казался
Патриархом Сирии и Смирны,
Солнце, улыбаясь в светлой дымке,
Перламутром розовым слепило.
Солнце пригревало стены Дожей,
Площадь и воркующих, кипящих
Сизых голубей, клевавших зерна
Под ногами щедрых форестьеров.
Все блестело — шляпы, обувь, трости,
Щурились глаза, сверкали зубы,
Женщины, весну напоминая
Светлыми нарядами, раскрыли
Шелковые зонтики, чтоб шелком
Озаряло лица... В галерее
Я сидел, спросил газету, кофе
И о чем-то думал... Тот, кто молод,
Знает, что он любит. Мы не знаем —
Целый мир мы любим... И далеко,
За каналы, за лежавший плоско
И сиявший в тусклом блеске город,
За лагуны Адрии зеленой,
В голубой простор глядел крылатый
Лев с колонны. В ясную погоду
Он на юге видит Апеннины,
А на сизом севере — тройные
Волны Альп, мерцающих над синью
Платиной горбов своих ледяных...
Вечером — туман, молочно-серый,
Дымный, непроглядный. И пушисто
27


И. А. БУНИН

Зеленеют в нем огни, столбами
Фонари отбрасывают тени.
Траурно Большой канал чернеет
В россыпи огней, туманно-красных,
Марк тяжел и древен. В переулках —
Слякоть, грязь. Идут посередине,
В опере как будто. Сладко пахнут
Крепкие сигары. И уютно
В светлых галереях — ярко блещут
Их кафе, витрины. Англичане
Покупают кружево и книжки
С толстыми шершавыми листами,
В переплетах с золоченой вязью,
С грубыми застежками... За мною
Девочка пристряла — все касалась
До плеча рукою, улыбаясь
Жалостно и робко: «Mi d'un soldo!»*
Долго я сидел потом в таверне,
Долго вспоминал ее прелестный
Жаркий взгляд, лучистые ресницы
И лохмотья... Может быть, арабка?
Ночью, в час, я вышел. Очень сыро,
Но тепло и мягко. На пьяцетте
Камни мокры. Нежно пахнет морем,
Холодно и сыро вонью скользких
Темных переулков, от канала —
Свежестью арбуза. В светлом небе
Над пьяцеттой, против папских статуй
На фасаде церкви — бледный месяц:
То сияет, то за дымом тает,
За осенней мглой, бегущей с моря.
«Не заснул, Энрико?» — Он беззвучно,
Медленно на лунный свет выводит
Длинный черный катафалк гондолы,
Чуть склоняет стан — и вырастает,
Стоя на корме ее... Мы долго
* «Дай мне сольдо!» (итал.)

28


Стихотворения 1912—1952

Плыли в узких коридорах улиц,
Между стен высоких и тяжелых...
В этих коридорах — баржи с лесом,
Барки с солью: стали и ночуют.
Под стенами — сваи и ступени,
В плесени и слизи. Сверху — небо,
Лента неба в мелких бледных звездах...
В полночь спит Венеция, — быть может,
Лишь в притонах для воров и пьяниц,
За вокзалом, светят щели в ставнях,
И за ними глухо слышны крики,
Буйный хохот, споры и удары
По столам и столикам, залитым
Марсалой и вермутом... Есть прелесть
В этой поздней, в этой чадной жизни
Пьяниц, проституток и матросов!
«Но amato, amo, Desdemona»*, —
Говорит Энрико, напевая,
И, быть может, слышит эту песню
Кто-нибудь вот в этом темном доме —
Та душа, что любит... За оградой
Вижу садик; в чистом небосклоне —
Голые, прозрачные деревья,
И стеклом блестят они, и пахнет
Сад вином и медом... Этот винный
Запах листьев тоньше, чем весенний!
Молодость груба, жадна, ревнива,
Молодость не знает счастья — видеть
Слезы на ресницах Дездемоны,
Любящей другого...
Вот и светлый
Выход в небо, в лунный блеск и воды!
Здравствуй, небо, здравствуй, ясный месяц,
Перелив зеркальных вод и тонкий
Голубой туман, в котором сказкой
Кажутся вдали дома и церкви!
* «Я любил, люблю, Дездемона» (итал.)
29


И. А. БУНИН

Здравствуйте, полночные просторы
Золотого млеющего взморья
И огни чуть видного экспресса,
Золотой бегущие цепочкой
По лагунам к югу!
30.VIII.13
* **
Теплой ночью, горною тропинкой,
Я иду в оливковом лесу.
Вижу в небе белый, ясный месяц,
В сердце радость мирную несу.
Свет и тень по мне проходят сетью.
Редкий лес похож на серый сад.
Над горой далекой и высокой
Две звезды полночные лежат.
Вот и дома. Белый, ясный месяц —
Против белой мазанки моей.
И всю ночь хрустальными ручьями
Звон цикад журчит среди камней.
4.IX.13

МОГИЛЬНАЯ ПЛИТА
Опять знакомый дом...
Огарев
Могильная плита, железная доска,
В густой траве врастающая в землю, —
И мне печаль могил понятна и близка,
И я родным преданьям внемлю.
И я «люблю людей, которых больше нет»,
Любовью всепрощающей, сыновней.
Последний их побег, я не забыл их след
Под старой, обветшалою часовней.

30


Стихотворения 1912—1952

Я молодым себя, в своем простом быту,
На бедном их погосте вспоминаю.
Последний их побег, под эту же плиту
Приду я лечь — и тихо лягу — с краю.
6.IX.13

ПОСЛЕ ОБЕДА
Сквозь редкий сад шумит в тумане море —
И тянет влажным холодом в окно.
Сирена на туманном косогоре
Мычит и мрачно и темно.
Лишь гимназистка с толстыми косами
Одна не спит, — одна живет иным,
Хватая жадно синими глазами
Страницу за страницей «Дым».
6.IX.13

ГОСПОДЬ СКОРБЯЩИЙ
Воззвал Господь, скорбящий о Сионе,
И Ангелов Служения спросил:
«Погибли стяги, воинство и кони, —
Что сделал Царь, покорный богу Сил?»
И Ангелы Служения сказали:
«Он вретищем завесил тронный зал,
Он потушил светильники в том зале,
Он скорбь свою молчанием связал».
Воззвал Господь: «И я завешу тьмою,
Как вретищем, мной созданную твердь,
Я потушу в ней солнце и сокрою
Лицо свое, да правит в мире Смерть!»
31


И. А. БУНИН

И отошел с покинутого трона
К тем тайникам, чье имя — Мистарим,
И плакал там о гибели Сиона,
Для Ангелов Служения незрим.
Капри, 10.III.14

ИАКОВ
Иаков шел в Харан и ночевал в пути,
Затем что пала ночь над той пустыней древней.
Царь говорит рабам: «Вот должен друг прийти.
Гасите все огни, — во мраке мы душевней».
Так повелел Господь гасить светило дня,
Чтоб тайную вести с Иаковом беседу,
Чтоб звать его в ночи: «Восстань, бори меня —
И всей земле яви мой знак, мою победу!»
Капри, 10.III.14

МАГОМЕТ И САФИЯ
Сафия, проснувшись, заплетает ловкой
Голубой рукою пряди черных кос:
«Все меня ругают, Магомет, жидовкой», —
Говорит сквозь слезы, не стирая слез.
Магомет, с усмешкой и любовью глядя,
Отвечает кротко: «Ты скажи им, друг:
Авраам — отец мой, Моисей — мой дядя,
Магомет — супруг».
24.III.14
***
Плакала ночью вдова:
Нежно любила ребенка, но умер ребенок.
Плакал и старец-сосед, прижимая к глазам рукава,
Звезды светили, и плакал в закуте козленок.

32


Храм Христа Спасителя.
Фотоснимок 1880-х годов.


Стихотворения 1912—1952

Плакала мать по ночам.
Плачущий ночью к слезам побуждает другого:
Звезды слезами текут с небосклона ночного,
Плачет Господь, рукава прижимая к очам.
24.III.14

ТОРА
Был с Богом Моисей на дикой горной круче,
У врат небес стоял как в жертвенном дыму:
Сползали по горе грохочущие тучи —
И в голосе громов Бог говорил ему.
Мешалось солнце с тьмой, основы скал дрожали,
И видел Моисей, как зиждилась Она:
Из белого огня — раскрытые скрижали,
Из черного огня — святые письмена.
И стиль — незримый стиль, чертивший их узоры,
Бог о главу вождя склоненного отер,
И в пламенном венце шел восприемник Торы
К народу своему, в свой стан и в свой шатер.
Воспойте песнь ему! Он радостней и краше
Светильника Седьми пред Божьим алтарем:
Не от него ль зажгли мы пламенники наши,
Ни света, ни огня не уменьшая в нем?
Рим, 24.III.14

НОВЫЙ ЗАВЕТ
С Иосифом Господь беседовал в ночи,
Когда Святая Мать с младенцем почивала:
«Иосиф! Близок день, когда мечи
Перекуют народы на орала.
Как нищая вдова, что плачет в час ночной

33


И. А. БУНИН

О муже и ребенке, как пророки
Мой древний дом оплакали со мной,
Так проливает мир кровавых слез потоки.
Иосиф! Я расторг с жестокими Завет.
Исполни в радости Господнее веленье:
Встань, возвратись в мой тихий Назарет
И всей земле яви мое благоволенье».
Рим, 24.III.14

ПЕРСТЕНЬ
Рубины мрачные цвели, чернели в нем,
Внутри пурпурно-кровяные,
Алмазы вспыхивали розовым огнем,
Дробясь, как слезы ледяные.
Бесценными играл заветный перстень мой,
Но затаенными лучами:
Так светит и горит сокрытый полутьмой
Старинный образ в царском храме.
И долго я глядел на этот Божий дар
С тоскою, смутной и тревожной,
И опускал глаза, переходя базар,
В толпе крикливой и ничтожной.
7.I.15
Москва

СЛОВО
Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.
34


Стихотворения 1912—1952

И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бессмертный — речь.
7.I.15
Москва
* * *

Просыпаюсь в полумраке.
В занесенное окно
Смуглым золотом Исакий
Смотрит дивно и темно.
Утро сумрачное снежно,
Крест ушел в густую мглу.
За окном уютно, нежно
Жмутся голуби к стеклу.
Все мне радостно и ново:
Запах кофе, люстры свет,
Мех ковра, уют алькова
И сырой мороз газет.
17.I.15
Петербург

СВЯТОЙ ЕВСТАФИЙ
Ловец великий перед Богом,
Я алчен в молодости был.
В восторге буйном, злом и строгом,
По горным долам и отрогам
Я расточал мой ловчий пыл.
— Простите, девственные сени
Языческих родимых мест.
Ты сокрушил мои колени,
Смиренный Взор, голгофский Крест.
35


И. А. БУНИН

Вот дал я волю пестрым сворам,
Узду коню: рога, рога
Летят над лиственным узором,
А я — за ними, пьян простором,
Погоней, жаждою врага.
— Простите, девственные сени,
Поющий лес, гремящий бор.
Ты сокрушил мои колени,
Голгофский Крест, смиренный Взор:
Мрак и стволы великой чащи,
Органных труб умолкший ряд,
Взор, и смиренный и грозящий,
И Крест из пламени, горящий
В рогах, откинутых назад.
27.VIII.15
Васильевское

поэту
В глубоких колодцах вода холодна,
И чем холоднее, тем чище она.
Пастух нерадивый напьется из лужи
И в луже напоит отару свою,
Но добрый опустит в колодец бадью,
Веревку к веревке привяжет потуже.
Бесценный алмаз, оброненный в ночи,
Раб ищет при свете грошовой свечи,
Но зорко он смотрит по пыльным дорогам,
Он ковшиком держит сухую ладонь,
От ветра и тьмы ограждая огонь —
И знай: он с алмазом вернется к чертогам.
31.VIII.15
Васильевское
36


Стихотворения 1912—1952

* * *

Взойди, о Ночь, на горний свой престол,
Стань в бездне бездн, от блеска звезд туманной,
Мир тишины исполни первозданной
И сонных вод смири немой глагол.
В отверстый храм земли, небес, морей
Вновь прихожу с мольбою и тоскою:
Коснись, о Ночь, целящею рукою,
Коснись чела как Божий иерей.
Дала судьба мне слишком щедрый дар,
Виденья дня безмерно ярки были:
Росистый хлад твоей епитрахили
Да утолит души мятежный жар.
31.VIII.15
Васильевское

НЕВЕСТА
Я косы девичьи плела,
На подоконнике сидела,
А ночь созвездьями цвела,
А море медленно шумело,
И степь дрожала в полусне
Своим таинственным журчаньем...
Кто до тебя вошел ко мне?
Кто, в эту ночь перед венчаньем,
Мне душу истомил такой
Любовью, нежностью и мукой?
Кому я отдалась с тоской
Перед последнею разлукой?
2.IX.15
* **
Роса, при бледно-розовом огне
Далекого востока, золотится.

37


И. А. БУНИН

В степи сидит пустушка на копне.
В степи рассвет, в степи роса дымится.
День впереди, столь радостный для нас,
А сзади ночь, похожая на тучу.
Спят пастухи. Бараны сбились в кучу,
Сверкая янтарями спящих глаз.
2.IX.15

ЦЕЙЛОН
Гора Алагалла
В лесах кричит павлин, шумят и плещут ливни,
В болотистых низах, в долинах рек — потоп.
Слоны залезли в грязь, стоят, поднявши бивни,
Сырые хоботы закинувши на лоб.
На тучах зелень пальм — безжизненней металла,
И, тяжко заступив графитный горизонт,
Глядит из-за лесов нагая Алагалла,
Как сизый мастодонт.
10.IX.15

БЕЛЫЙ ЦВЕТ
Пустынник нам сказал: «Благословен Господь!
Когда я изнурял бунтующую плоть,
Когда я жил в бору над Малым Танаисом,
Я так скорбел порой, что жаловался крысам,
Сбегавшимся из нор на скудный мой обед,
Да спас меня Господь от вражеских побед.
И знаете ли чем, какой утехой сладкой?
Я забавлял себя своею сирой хаткой,
Я мел в горах нашел — и за год раза три
38


Стихотворения 1912—1952

Белил ее, друзья, снаружи и внутри.
Ах, темен, темен мир, и чувствуют лишь дети,
Какая тишина и радость в белом цвете!»
10.IX.15

ОДИНОЧЕСТВО
Худая компаньонка, иностранка,
Купалась в море вечером холодным
И все ждала, что кто-нибудь увидит,
Как выбежит она, полунагая,
В трико, прилипшем к телу, из прибоя.
Потом, надев широкий балахон,
Сидела на песке и ела сливы,
А крупный пес с гремящим лаем прядал
В прибрежную сиреневую кипень
И жаркой пастью радостно кидался
На черный мяч, который с криком «hop! »
Она швыряла в воду... Загорелся
Вдали маяк лучистою звездой...
Сырел песок, взошла луна над морем,
И по волнам у берега ломался,
Сверкал зеленый глянец... На обрыве,
Что возвышался сзади, в светлом небе,
Чернела одинокая скамья...
Там постоял с раскрытой головою
Писатель, пообедавший в гостях,
Сигару покурил и, усмехнувшись,
Подумал: «Полосатое трико
Ее на зебру делало похожей».
10.IX.15
***
К вечеру море шумней и мутней,
Парус и дальше и дымней.
Няньки по дачам разносят детей,
Ветер с Финляндии, зимний.
39


И. А. БУНИН

К морю иду — все песок да кусты,
Сосенник сине-зеленый,
С елок холодных срываю кресты,
Иглы из хвои вощеной.
Вот и скамья, и соломенный зонт,
Дальше обрыв — и туманный,
Мглисто-багровый морской горизонт,
Запад зловещий и странный.
А над обрывом все тот же гамак
С томной, капризной девицей,
Стул полотняный и с книжкой чудак,
Гнутый, в пенсне, бледнолицый.
Дремлет, качается в сетке она,
Он ей читает Бальмонта...
Запад темнеет, и свищет сосна,
Тучи плывут с горизонта...
11.IX.15

ВОЙНА
От кипарисовых гробниц
Взлетела стая черных птиц, —
Тюрбэ расстреляно, разбито.
Вот грязный шелковый покров,
Кораны с оттиском подков...
Как грубо конское копыто!
Вот чей-то сад; он черен, гол —
И не о нем ли мой осел
Рыдающим томится ревом?
А я — я, прокаженный, рад
Бродить, вдыхая горький чад,
Что тает в небе бирюзовом:
Пустой, разрушенный, немой,
Отныне этот город — мой,
40


Стихотворения 1912—1952

Мой каждый спуск и переулок,
Мои все туфли мертвецов,
Домов руины и дворцов,
Где шум морской так свеж и гулок!
12.IX.15

ЗАСУХА В РАЮ
От пальм увядших слабы тени.
Ища воды, кричат в тоске
Среброголосые олени
И пожирают змей в песке.
В сухом лазоревом тумане
Очерчен солнца алый круг,
И сам Творец сжимает длани,
Таит тревогу и испуг.
12.IX.15
* **

У нубийских черных хижин
Мы в пути коней поили.
Вечер теплый, тихий, темный
Чуть светил шафраном в Ниле.
У нубийских черных хижин
Кто-то пел, томясь бесстрастно:
«Я тоскую, я печальна
Оттого, что я прекрасна...»
Мыши реяли, дрожали,
Буйвол спал в прибрежном иле,
Пахло горьким дымом хижин,
Чуть светили звезды в Ниле.
12.IX.15

41


И. А. БУНИН

* * *

В жарком золоте заката Пирамиды,
Вдоль по Нилу, на утеху иностранцам,
Шелком в воду светят парусные лодки
И бежит луксорский белый пароход.
Это час, когда за Нилом пальмы четки,
И в Каире блещут стекла алым глянцем,
И хедив в ландо катается, и гиды
По кофейням отдыхают от господ.
А сиреневые дали Нила к югу,
К дикой Нубии, к Порогам, смутны, зыбки
И все так же миру чужды, заповедны,
Как при Хуфу, при Камбизе... Я привез
Лук оттуда и колчан зелено-медный,
Щит из кожи бегемота, дротик гибкий,
Мех пантеры и суданскую кольчугу,
Но на что все это мне — вопрос.
13.IX.15
* **
Что ты мутный, светел-месяц?
Что ты низко в небе ходишь,
Не по-прежнему сияешь
На серебряные снеги?
Не впервой мне, месяц, видеть,
Что окно ее высоко,
Что краснеет там лампадка
За шелковой занавеской.
Не впервой я ворочаюсь
Из кружала наглый, пьяный
И всю ночь сижу от скуки
Под Кремлем с блаженным Ваней.
42


Стихотворения 1912—1952

И когда он спит — дивуюсь!
А ведь кволый да и голый...
Все смеется, все бормочет,
Что башка моя на плахе
Так-то весело подскочит!
13.IX.15
Васильевское

КАЗНЬ
Туманно утро красное, туманно,
Да все светлей, белее на восходе,
За темными, за синими лесами,
За дымными болотами, лугами...
Вставайте, подымайтесь, псковичи!
Роса дождем легла на пыль,
На крыши изб, на торг пустой,
На золото церковных глав,
На мой помост средь площади...
Точите нож, мочите солью кнут!
Туманно солнце красное, туманно,
Кровавое не светит и не греет
Над мутными, над белыми лесами,
Над росными болотами, лугами...
Орите позвончее, бирючи!
— Давай, мужик, лицо умыть,
Сапог обуть, кафтан надеть,
Веди меня, вали под нож
В единый мах — не то держись:
Зубами всех заем, не оторвут!
13.IX.15

43


И. А. БУНИН

ШЕСТИКРЫЛЫЙ
Мозаика в Московском соборе
Алел ты в зареве Батыя —
И потемнел твой жуткий взор.
Ты крылья рыже-золотые
В священном трепете простер.
Узрел ты Грозного юрода
Монашеский истертый шлык —
И навсегда в изгибах свода
Застыл твой большеглазый лик.
14.IX.15
Васильевское

ПАРУС
Звездами вышит парус мой,
Высокий, белый и тугой,
Лик Богоматери меж них
Сияет, благостен и тих.
И что мне в том, что берега
Уже уходят от меня!
Душа полна, душа строга —
И тонко светятся рога
Младой луны в закате дня.
14.IX.15

БЕГСТВО В ЕГИПЕТ
По лесам бежала Божья мать,
Куньей шубкой запахнув младенца.
Стлалось в небе Божье полотенце,
Чтобы ей не сбиться, не плутать.

44


Стихотворения 1912—1952

Холодна, морозна ночь была,
Дива дивьи в эту ночь творились:
Волчьи очи зеленью дымились,
По кустам сверкали без числа.
Две седых медведицы в лугу
На дыбах боролись в ярой злобе,
Грызлись, бились и мотались обе,
Тяжело топтались на снегу.
А в дремучих зарослях, впотьмах,
Жались, табунились и дрожали,
Белым паром из ветвей дышали
Звери с бородами и в рогах.
И огнем вставал за лесом меч
Ангела, летевшего к Сиону,
К золотому Иродову трону,
Чтоб главу на Ироде отсечь.
21.Х.15

СКАЗКА О КОЗЕ
Это волчьи глаза или звезды — в стволах на краю
перелеска?
Полночь, поздняя осень, мороз.
Голый дуб надо мной весь трепещет от звездного
блеска,
Под ногою сухое хрустит серебро.
Затвердели, как камень, тропинки, за лето набитые.
Ты одна, ты одна, страшной сказки осенней Коза!
Расцветают, горят на железном морозе несытые
Волчьи, божьи глаза.
29.Х.15
Васильевское

45


И. А. БУНИН

СВЯТИТЕЛЬ
Твой гроб, дубовая колода,
Стоял открытый, и к нему
Все шли и шли толпы народа
В душистом голубом дыму.
А на доске, тяжелой, черной,
Был смуглый золотой оклад,
Блистал твой образ чудотворный
В огнях малиновых лампад.
И, осеняя мир десницей
И в шуйцу взяв завет Христа,
Как горько ты, о темнолицый,
Иссохшие смыкал уста!
29.Х.15

ЗАЗИМОК
Сивером на холоде
Обжигает желуди,
Листья и кору.
Свищет роща ржавая,
Жесткая, корявая
В поле на юру.
Ходят тучи с ношею,
Мерзлою порошею
Стало чаще дуть,
Серебрятся озими —
Скоро под полозьями
Задымится путь,
Заиграет вьюгою,
И листву муругую
Понесет смелей
По простору вольному,
46


Стихотворения 1912—1952

Гулу колокольному
Стонущих полей!
29.Х.15
** *

Пустыня в тусклом, жарком свете.
За нею — розовая мгла.
Там минареты и мечети,
Их росписные купола.
Там шум реки, базар под сводом,
Сон переулков, тень садов —
И, засыхая, пахнут медом
На кровлях лепестки цветов.
30.Х.15

АЛЕНУШКА
Аленушка в лесу жила,
Аленушка смугла была,
Глаза у ней горячие,
Блескучие, стоячие,
Мала, мала Аленушка,
А пьет с отцом — до донушка.
Пошла она в леса гулять,
Дружка искать, в кустах вилять,
Да кто ж в лесу встречается?
Одна сосна качается!
Аленушка соскучилась,
Безделием измучилась,
Зажгла она большой костер,
А в сушь огонь куда востер!
Сожгла леса Аленушка
На тыщу верст, до пенушка,
И где сама девалася —
Доныне не узналося!
30.Х.15
47


И . А. БУНИН

ИРИСА
Светло в светлице от окна,
Красавице на спится.
За черным деревом луна,
Как зеркальце, дробится.
Комар тоскует в полутьме,
В пуху лебяжьем знойно,
А что порою на уме —
И молвить непристойно.
Ириса дышит горячо,
Встает... А ножки босы,
Открыто белое плечо,
Смолой чернеют косы.
Ступает на ковер она
И на софу садится...
За черным деревом луна,
Склоняясь, золотится.
30.Х.15

СКОМОРОХИ
Веселые скоморохи,
Люди сметливые,
Поломайтесь, позабавьте
Свет боярина!
Скучно ему во палате!
Днем он выспался,
Шашки, сказки да побаски
Уж приелися.
На лежаночке в павлинах
Сел он, батюшка,
В желтом стеганом халате,
В ярь-мурмулочке.
48


Никольская улица.
Фотоснимок начапа XX века.


Стихотворения 1912—1952

Шибче, шибче, скоморохи!
Ишь как ожил он!
Глаза узкие, косые
Засветилися,
Все лицо его тугое
Смехом сморщилося,
Корешки зубов из рота
Зачернелися...
Ах, недаром вы, собаки,
Виды видывали!
Шибче, шибче! Чтоб соседи
Нам завидовали!
30.Х.15

МАЛАЙСКАЯ ПЕСНЯ
L'eclair vibre sa fleche...
L. de Lisle*
Чернеет зыбкий горизонт,
Над белым блеском острых волн
Змеится молний быстрый блеск
И бьет прибой мой узкий челн.
Сырой и теплый ураган
Проносится в сыром лесу,
И сыплет изумрудный лес
Свою жемчужную красу.
Стою у хижины твоей:
Ты на циновке голубой,
На скользких лыках сладко спишь,
И ветер веет над тобой.
Ты спишь с улыбкой, мой цветок.
Пустая хижина твоя,
В ненастный вечер, на ветру,
Благоухает от тебя.
* Молния мечет свою стрелу... Л. де Лиль (франц.)
49


И. А. БУНИН

Ресницы смольные смежив,
Закрывши длинные глаза,
Окутав бедра кисеей,
Ты изогнулась, как лоза.
Мала твоя тугая грудь,
И кожа смуглая гладка,
И влажная нежна ладонь,
И крепкая кругла рука.
И золотые позвонки
Висят на щиколках твоих,
Янтарных, твердых, как кокос,
И сон твой беззаботный тих.
Но черен, черен горизонт!
Зловеще грому вторит гром,
Темнеет лес, и океан
Сверкает острым серебром.
Твои уста — пчелиный мед,
Твой смех счастливый — щебет птиц,
Но, женщина, люби лишь раз,
Не поднимай для всех ресниц!
Ты легче лани на бегу,
Но вот на лань, из тростников,
Метнулся розовый огонь
Двух желтых суженных зрачков:
О женщина! Люби лишь раз!
Твой смех лукав и лгал твой рот —
Клинок мой медный раскален
В моей руке — и метко бьет.
Вот пьяные твои глаза,
Вот побелевшие уста.
Вздувает буря парус мой,
Во мраке вьется блеск холста.
50


Стихотворения 1912—1952

Клинком я голову отсек
В единый взмах от шеи прочь,
Косою к мачте привязал —
И снова в путь, во мрак и ночь.
Раскалывает небо гром —
И озаряет надо мной
По мачте льющуюся кровь
И лик, качаемый волной.
23.I.16
* * *

В столетнем мраке черной ели
Истлела темная заря,
И светляки в кустах горели
Зеленым дымом янтаря.
И на скамье сидел я старой,
И парка сумеречный сон
Меня баюкал смутной чарой
Далеких дедовских времен.
И ты играла в темной зале
С открытой дверью на балкон,
И пела грусть твоей рояли
Про невозвратный небосклон,
Что был над садом — бледный, ровный,
Ночной, июньский, — тот, где след
Души счастливой и любовной,
Души моих далеких лет.
1907 — 16.VII.16
СВЯТОГОР И ИЛЬЯ
На гривастых конях на косматых,
На златых стременах на разлатых,
Едут братья, меньшой и старшой,
Едут сутки, и двое, и трое,
Видят в поле корыто простое,
Наезжают — ан гроб, да большой:
51


И. А. БУНИН

Гроб глубокий, из дуба долбленный,
С черной крышей, тяжелой, томленой,
Вот и поднял ее Святогор,
Лег, надвинул и шутит: «А впору!
Помоги-ка, Илья, Святогору
Снова выйти на Божий простор!»
Обнял крышу Илья, усмехнулся,
Во всю грузную печень надулся,
Двинул кверху... Да нет, погоди!
«Ты мечом!» — слышен голос из гроба.
Он за меч, — занимается злоба,
Загорается сердце в груди, —
Но и меч не берет: с виду рубит,
Да не делает дела, а губит:
Где ударит — там обруч готов,
Нарастает железная скрепа:
Не подняться из гробного склепа
Святогору во веки веков!
Кинул биться Илья — Божья воля.
Едет прочь вдоль широкого поля,
Утирает слезу... Отняла
Русской силы
Земля половину:
Выезжай на иную путину,
На иные дела!
23.I.16

СВЯТОЙ ПРОКОПИЙ
Бысть некая зима
Всех зим иных лютейша паче.
Бысть нестерпимый мраз и бурный ветр,
И снег спаде на землю превеликий,
И храмины засыпа, и не токмо
В путех, но и во граде померзаху
52


Стихотворения 1912—1952

Скоты и человецы без числа,
И птицы мертвы падаху на кровли.
Бысть в оны дни:
Святый своим наготствующим телом
От той зимы безмерно пострада.
Единожды он нощию прииде
Ко храминам убогих и хоте
Согретися у них; но, ощутивше
Приход его, инии затворяху
Дверь перед ним, инии же его
Бияху и кричаще: — Прочь отсюду,
Отыде прочь, Юроде! — Он в угле
Псов обрете на снеге и соломе,
И ляже посреде их, но бегоша
Те пси его. И возвратися паки
Святый в притвор церковный и седе,
Согнуся и трясыйся и отчаяв
Спасение себе. — Благословенно
Господне имя! Пси и человецы —
Единое в свирепстве и уме.
23.I.16

СОН ЕПИСКОПА
ИГНАТИЯ РОСТОВСКОГО
Изрину князя из церкви соборныя в полнощь...
Летопись
Сон лютый снился мне: в полночь, в соборном храме,
Из древней усыпальницы княжбй,
Шли смерды-мертвецы с дымящими свечами,
Гранитный гроб несли, тяжелый и большой.
Я поднял жезл, я крикнул: «В доме Бога
Владыка — я! Презренный род, стоять!»
Они идут... Глаза горят... Их много...
И ни един не обратился вспять.
23.I.16
53


И. А. БУНИН

МАТФЕЙ ПРОЗОРЛИВЫЙ
Матфей
Ночь и могильный мрак пещеры.
Бушует буря на реке,
Шумят леса...
Кто это серый
Вход заслоняет вдалеке?
Опять ты, низкий искуситель?
Дьявол
Я, прозорливец, снова я!
Черней трубы твоя обитель,
Да ты ведь зорок, как змея, —
Тотчас заметишь!
Матфей
Гнус презренный,
Тебе ль смеяться? Нет лютей
Врага для вас во всей вселенной,
Чем я, нижайший из людей.
Дьявол
Ах, прозорливец! Этим людям
Ты враг не менее, чем нам.
Давай уж лучше вместе будем
Ходить за ними по пятам.
Ты мастер зреть их помышленья,
Внедряться в тайну их сердец,
Не вовсе чужд, святой отец,
И я порядочного зренья:
Зачем же бесам враждовать?
Ты разве хуже бес, чем все мы?

54


Стихотворения 1912—1952

Матфей
Молчи, завистливая тать,
Тебе пути мои невемы.
Дьявол
Ну да, уж где мне! Ты пророк!
Ты разрушаешь наши козни,
Ты топчешь семя зла и розни,
Ты крепко правишь свой оброк!
Ты и стоокий и стоухий!
Спроси тебя: «Ты почему
Исследуешь так жадно тьму?» —
Ты тотчас скажешь: «Там, как мухи,
Как червь на падали, кишат
Исчадия земли и ада —
Я не могу терпеть их смрада,
Я на борьбу спускаюсь в ад».
О ненасытная в гордыне
И беспощадная душа!
Нет в мире для тебя святыни,
Нет заповедного ковша,
Нет сокровенного потока:
Во всех ключах ты воду пил
И все хулил: «Вот в этом ил,
А в том — гниющая осока...»
Матфей
Что отвечать мне твари сей,
Столь непотребной, скудоумной?
Мой скорбный рок, мой подвиг трудный
Он мерит мерою своей.
И тьма и хлад в моей пещере...
Одежды ветхи... Сплю в гробу...
О Боже! Дай опору вере
И укрепи мя на борьбу!
24.I.16
55


И. А. БУНИН

* * *

Мне вечор, младой, скучен терем был,
Темен свет-ночник, страшен Спасов лик.
Вотчим-батюшка самоцвет укрыл
В кипарисовый дорогой тайник!
А любезный друг далеко, в торгу,
Похваляется для другой конем,
Шубу длинную волочит в снегу,
Светит ей огнем, золотым перстнем.
24.I.16
КНЯЗЬ ВСЕСЛАВ
Князь Всеслав в железы был закован,
В яму брошен братскою рукой:
Князю был жестокий уготован
Жребий, по жестокости людской.
Русь, его призвав к великой чести,
В Киев из темницы извела.
Да не в час он сел на княжьем месте:
Лишь копьем дотронулся Стола.
Что ж теперь, дорогами глухими,
Воровскими в Полоцк убежав,
Что теперь, вдали от мира, в схиме,
Вспоминает темный князь Всеслав?
Только звон твой утренний, София,
Только голос Киева! — Долга
Ночь зимою в Полоцке... Другие
Избы в нем, и церкви, и снега...
Далеко до света, — чуть сереют
Мерзлые окошечки... Но вот
Слышит князь: опять зовут и млеют
Звоны как бы ангельских высот!
В Полоцке звонят, а он иное
Слышит в тонкой грезе... Что года
56


Лубянская площадь.
Фотоснимок начала XX века.


Стихотворения 1912—1952

Горестей, изгнанья! Неземное
Сердцем он запомнил навсегда.
24.I.16
***

Ты, светлая ночь, полнолунная высь!
Подайся, засов, — распахнись,
Тяжелая дверь, на морозный простор,
На белый сияющий двор!
Ты, звонкая ночь, сребролунная даль!
Ах, если б не крепкая паль,
Не ржавый замок, не лихой волкодав,
Не батюшкин ласковый нрав!
24.I.16
БОГОМ РАЗЛУЧЕННЫЕ
В ризы черные одели, —
И ее в свой срок отпели,
Юную княжну.
Ангел келью затворил ей,
Старец-схимник подарил ей
Саван, пелену.
Дни идут. Вдали от света
Подвиг скорбного обета
Завершен княжной.
Вот она в соборе, в раке,
При лампадах, в полумраке,
В тишине ночной.
Смутны своды золотые,
Тайно воинства святые
Светят на стенах,
И стоит, у кипарисной
Дивной раки, с рукописной
57


И. А. БУНИН

Книгою, монах.
Синий бархат гробно вышит
Серебром... Она не дышит,
Лик ее сокрыт...
Но бледнеет он, читая,
И скользит слеза, блистая,
Вдоль сухих ланит.
25.I.16

КАДИЛЬНИЦА
В горах Сицилии, в монастыре забытом,
По храму темному, по выщербленным плитам,
В разрушенный алтарь пастух меня привел,
И увидал я там: стоит нагой престол,
А перед ним, в пыли, могильно-золотая,
Давно потухшая, давным-давно пустая,
Лежит кадильница — вся черная внутри
От угля и смолы, пылавших в ней когда-то...
Ты, сердце, полное огня и аромата,
Не забывай о ней. До черноты сгори.
25.I.16
* **

Когда-то, над тяжелой баркой
С широкодонною кормой,
Немало дней в лазури яркой
Качались снасти надо мной...
Пора, пора мне кинуть сушу,
Вздохнуть свободней и полней
И вновь крестить нагую душу
В купели неба и морей!
25.I.16
58


Стихотворения 1912—1952

ДУРМАН
Дурману девочка наелась,
Тошнит, головка разболелась,
Пылают щечки, клонит в сон,
Но сердцу сладко, сладко, сладко:
Все непонятно, все загадка,
Какой-то звон со всех сторон:
Не видя, видит взор иное,
Чудесное и неземное,
Не слыша, ясно ловит слух
Восторг гармонии небесной —
И невесомой, бестелесной
Ее довел домой пастух.
Наутро гробик сколотили.
Над ним попели, покадили,
Мать порыдала... И отец
Прикрыл его тесовой крышкой
И на погост отнес под мышкой...
Ужели сказочке конец?
30.I.16

СОН
По снежной поляне,
При мглистой и быстрой луне,
В безлюдной, немой стороне,
Несут меня сани.
Лежу как мертвец,
Возница мой гонит и воет,
И лик свой то кажет, то кроет
Небесный беглец.
И мчатся олени,
Глубоко и жарко дыша,
59


И. А. БУНИН

В далекие тундры спеша,
И мчатся их тени —
Туда, где конец
Страны этой бедной, суровой,
Где блещет алмазной подковой
Полярный Венец, —
И мерзлый кочкарник
Визжит и стучит подо мной,
И Бог озаряет луной
Снега и кустарник.
30.I.16

ЦИРЦЕЯ
На треножник богиня садится:
Бледно-рыжее золото кос,
Зелень глаз и аттический нос —
В медном зеркале все отразится.
Тонко бархатом риса покрыт
Нежный лик, розовато-телесный,
Каплей нектара, влагой небесной,
Блещут серьги, скользя вдоль ланит.
И Улисс говорит: «О Цирцея!
Все прекрасно в тебе: и рука,
Что прически коснулась слегка,
И сияющий локоть, и шея!»
А богиня с улыбкой: «Улисс!
Я горжусь лишь плечами своими
Да пушком апельсинным меж ними,
По спине убегающим вниз!»
31.I.16
60


Стихотворения 1912—1952

У ГРОБНИЦЫ ВИРГИЛИЯ
Дикий лавр, и плющ, и розы,
Дети, тряпки по дворам
И коричневые козы
В сорных травах по буграм,
Без границы и без края
Моря вольные края...
Верю — знал ты, умирая,
Что твоя душа — моя.
Знал поэт: опять весною
Будет смертному дано
Жить отрадою земною,
А кому — не все ль равно!
Запах лавра, запах пыли,
Теплый ветер... Счастлив я,
Что моя душа, Виргилий,
Не моя и не твоя.
31.I.16
* **

Синие обои полиняли,
Образа, дагерротипы сняли —
Только там остался синий цвет,
Где они висели много лет.
Позабыло сердце, позабыло
Многое, что некогда любило!
Только тех, кого уж больше нет,
Сохранился незабвенный след.
31.I.16

61


И. А. БУНИН

* * *

На Альпы к сумеркам нисходят облака.
Все мокро, холодно. Зеленая река
Стремит свой шумный бег по черному ущелью
К морским крутым волнам, гудящим на песке,
И зоркие огни краснеют вдалеке,
Во тьме от Альп и туч, под горной цитаделью.
31.I.16
* **

На помории далеком,
В поле, ровном и широком,
Белый мак цветет,
И над пряхою-девицей
В небе месяц бледнолицый
Светит в свой черед.
А девица нитку сучит,
Сердце сонной грезой мучит
Да глядит вперед,
Где до моря-океана,
До полночного тумана
Белый мак цветет.
1.II.16
* **

Там не светит солнце, не бывает ночи,
Не восходят зори,
За гранитным полем грозно блещет в очи
Смоляное море.
Над его ли зыбью, под великой тучей,
Мечется зарница,
А на белом камне, на скале горючей —
Дивная орлица:

62


Стихотворения 1912—1952

Плещется крылами, красными, как пламень,
В этом море диком,
Все кого-то кличет и о белый камень
Бьется с лютым криком.
1.II.16
* **

Лиман песком от моря отделен.
Когда садится солнце за Лиманом,
Песок бывает ярко позлащен.
Он весь в рыбалках. Белым караваном
Стоят они на грани вод, на той,
Откуда веет ветром, океаном.
В лазури неба, ясной и пустой,
Та грань чернеет синью вороненой
Из-за косы песчано-золотой.
И вот я слышу ропот отдаленный:
Навстречу крепкой свежести воды,
Вдыхая ветер, вольный и соленый,
Вдруг зашумели белые ряды
И, стоя, машут длинными крылами...
Земля, земля! Несчетные следы
Я на тебе оставил. Я годами
Блуждал в твоих пустынях и морях.
Я мерил неустанными стопами
Твой всюду дорогой для сердца прах:
Но нет, вовек не утолю я муки —
Любви к тебе! Как чайки на песках,
Опять вперед я простираю руки.
6.II.16
63


И. А. БУНИН

ЗЕРКАЛО
Темнеет зимний день, спокойствие и мрак
Нисходят на душу — и все, что отражалось,
Что было в зеркале, померкло, потерялось...
Вот так и смерть, да, может быть, вот так.
В могильной темноте одна моя сигара
Краснеет огоньком, как дивный самоцвет:
Погаснет и она, развеется и след
Ее душистого и тонкого угара...
Кто это заиграл? Чьи милые персты,
Чьи кольца яркие вдоль клавиш побежали?
Душа моя полна восторга и печали —
Я не боюсь могильной темноты.
10.II.16

мулы
Под сводом хмурых туч, спокойствием объятых,
Ненастный день темнел и ночь была близка,
Грядой далеких гор, молочно-синеватых,
На грани мертвых вод лежали облака.
Я с острова глядел на море и на тучи,
Остановясь в пути, — и горный путь, виясь
В обрыве сизых скал, белел по дикой круче,
Где шли и шли они, под ношею клонясь.
И звук их бубенцов, размеренный, печальный,
Мне говорил о том, что я в стране чужой,
И душу той страны, глухой, патриархальной,
Далекой для меня, я постигал душой.
Вот так же шли они при Цезарях, при Реме,
И так же день темнел, и вдоль скалистых круч
Лепился городок, сырой, забытый всеми,
И человек скорбел под сводом хмурых туч.
10.II.16
64


Стихотворения 1912—1952

СИРОККО
Гул бури за горой и грохот отдаленных
Полуночных зыбей, бушующих в бреду.
Звон, непрерывный звон кузнечиков бессонных.
И мутный лунный свет в оливковом саду.
Как фосфор, светляки мерцают под ногами;
На тусклом блеске волн, облитых серебром,
Ныряет гробом челн... Господь смешался с нами
И мчит куда-то мир в восторге бредовом.
10.II.16

ПСАЛТИРЬ
Бледно-синий загадочный лик
На увядшие розы поник,
И светильники гроб золотят,
И прозрачно струится их чад.
— Дни мои отошли, отцвели,
Я бездомный и чуждый земли:
Да возрадует дух мой Господь,
В свет и жизнь облечет мою плоть!
Если крылья, как птица, возьму,
И низринусь в подземную тьму,
Если горних достигну глубин,—
Всюду Ты, и всегда, и един:
Укажи мне прямые пути
И в какую мне тварь низойти.
10.II.16

65


И. А. БУНИН

МИНЬОНА
В горах, от снега побелевших,
Туманно к вечеру синевших,
Тащилась на спине осла
Вязанка сучьев почерневших,
А я, в лохмотьях, следом шла.
Вдруг сзади крик — и вижу: сзади
Несется с гулом, полный клади,
На дышле с фонарем, дормез:
Едва метнулась я к ограде,
Как он, мелькнув, уже исчез.
В седых мехах, высок и строен,
Прекрасен, царственно спокоен
Был путешественник... Меня ль,
Босой и нищей, он достоин
И как ему меня не жаль!
Вот сплю в лачуге закопченной,
А он сравнит меня с Мадонной,
С лучом небесного огня,
Он назовет меня Миньоной
И влюбит целый мир в меня.
12.II.16
В ГОРАХ
Поэзия темна, в словах не выразима:
Как взволновал меня вот этот дикий скат,
Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад,
Пастушеский костер и горький запах дыма!
Тревогой странною и радостью томимо,
Мне сердце говорит: «Вернись, вернись назад!»
Дым на меня пахнул, как сладкий аромат,
И с завистью, с тоской я проезжаю мимо.
66


Стихотворения 1912—1952

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет
Поэзией зовет. Она в моем наследстве.
Чем я богаче им, тем больше я поэт.
Я говорю себе, почуяв темный след
Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:
— Нет в мире разных душ и времени в нем нет!
12.II.16

ЛЮДМИЛА
На западе весною под вечер тучи сини,
Сырой землею пахнет, бальзамом тополей.
Я бросил фортепьяны, пошел гулять в долине,
Среди своих спокойных селений и полей.
Соседский сад сквозится по скатам за рекою,
Еще пустой, весенний, он грустен, как всегда.
Вон голая аллея с заветною скамьею,
Стволы берез поникших белеют в два ряда.
И видел я, как тихо ты по саду бродила,
В весеннем легком платье... Простудишься, дружок!
От тучи сад печален, а ты, моя Людмила?
От нежных дум о счастье? От чьих-то милых строк?
Ночной весенний ливень, с каким он шумом хлынул!
Как сладко в черном мраке его земля пила!
Зажгли мне восемь свечек, и я пасьянс раскинул,
И свечки длились блеском в зеркальности стола.
13.II.16
* **

Стена горы — до небосвода.
Внизу голыш, шумит ручей.
Я напою коня у брода,
Под дымной саклею твоей.
67


И. А. БУНИН

На ледяном Казбеке блещет
Востока розовый огонь.
Бьет по воде, игриво плещет
Копытом легким потный конь.
13.II.16

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН
Над чернотой твоих пучин
Горели дивные светила,
И тяжко зыбь твоя ходила,
Взрывая огнь беззвучных мин.
Она глаза слепила нам,
И мы бледнели в быстром свете,
И сине-огненные сети
Текли по медленным волнам.
И снова, шумен и глубок,
Ты восставал и загорался —
И от звезды к звезде шатался
Великой тростью зыбкий фок.
За валом встречный вал бежал
С дыханьем пламенным муссона,
И хвост алмазный Скорпиона
Над чернотой твоей дрожал.
13.II.16

КОЛИЗЕЙ
Дул теплый ветер. Точно сея
Вечерний сумрак, жук жужжал.
Щербатый остов Колизея
Как чаша подо мной лежал.
Чернели и зияли стены
Вокруг меня. В глазницы их

68


Стихотворения 1912—1952

Синела ночь. Пустырь арены
Был в травах, жестких и сухих...
Свет лунный, вечный, неизменный,
Как тонкий дым, белел на них.
13.II.16

СТОЙ, СОЛНЦЕ!
Летят, блестят мелькающие спицы,
Тоскую и дрожу,
А все вперед с летящей колесницы,
А все вперед гляжу.
Что впереди? Обрыв, провал, пучина,
Кровавый след зари...
О, если б власть и властный крик Навина:
«Стой, солнце! Стой, замри!»
13.II.16
* **

Солнце полночное, тени лиловые
В желтых ухабах тяжелых зыбей.
Солнце не греет — на лица суровые
Падает светом холодных лучей.
Скрылись кресты Соловецкой обители.
Пусто — до полюса. В блеске морском
Легкою мглой убегают святители —
Три мужичка-старичка босиком.
7.IV.16

МОЛОДОСТЬ
В сухом лесу стреляет длинный кнут,
В кустарнике трещат коровы,
И синие подснежники цветут,
69


И. А. БУНИН

И под ногами лист шуршит дубовый.
И ходят дождевые облака,
И свежим ветром в сером поле дует,
И сердце в тайной радости тоскует,
Что жизнь, как степь, пуста и велика.
7.IV.16

УЕЗДНОЕ
Светит, сети ткет паук...
Сумрак, жаркие подушки,
Костяной бегущий стук
Залихватской колотушки.
Светит, меркнет поплавок —
В золотистой паутине
Весь лампадный уголок...
Горячо мне на перине,
Высока моя постель...
Убаюкивает, тая,
Убегающая трель,
Костяная и пустая.
20.VI.16

В ОРДЕ
За степью, в приволжских песках,
Широкое алое солнце тонуло.
Ребенок уснул у тебя на руках,
Ты вышла из душной кибитки, взглянула
На кровь, что в зеркальные соли текла,
На солнце, лежавшее точно на блюде, —
И сладкой отрадой степного, сухого тепла
Подуло в лицо твое, в потные смуглые груди.
Великий был стан за тобой:
Скрипели колеса, верблюды ревели,
Костры, разгораясь, в дыму пламенели,
И пыль поднималась багровою тьмой.
70


Стихотворения 1912—1952

Ты, девочка, тихая сердцем и взором,
Ты знала ль в тот вечер, садясь на песок,
Что сонный ребенок, державший твой темный сосок,
Тот самый Могол, о котором
Во веки веков не забудет земля?
Ты знала ли, Мать, что и я
Восславлю его, — что не надо мне рая,
Христа, Галилеи и лилий ее полевых,
Что я не смиреннее их, —
Аттилы, Тимура, Мамая,
Что я их достоин, когда,
Наскучив таиться за ложью,
Рву древнюю хартию Божью,
Насилую, режу, и граблю, и жгу города?
— Погасла за степью слюда,
Дрожащее солнце в песках потонуло.
Ты скучно в померкшее небо взглянула
И, тихо вздохнувши, опять опустила глаза...
Несметною ратью чернели воза,
В синеющей ночи прохладой и горечью дуло.
27.VI.16

ЦЕЙЛОН
Окраина земли,
Безлюдные пустынные прибрежья,
До полюса открытый океан...
Матара — форт голландцев. Рвы и стены,
Ворота в них... Тенистая дорога
В кокосовом лесу, среди кокосов —
Лачуги сингалесов... Справа блеск,
Горячий зной сухих песков и моря...
Мыс Дондра в старых пальмах. Тут свежей,
Муссоном сладко тянет, под верандой
Гостиницы на сваях — шум воды:
Она, крутясь, перемывает камни,
71


И. А. БУНИН

Кипит атласной пеной...
Дальше — край,
Забытый Богом. Джунгли низкорослы,
Холмисты, безграничны. Белой пылью
Слепит глаза... Меняют лошадей,
Толпятся дети, нищие... И снова
Глядишь на раскаленное шоссе,
На бухты океана. Пчелоеды,
В зелено-синих перьях, отдыхают
На золотистых нитях телеграфа...
Лагуна возле Ранны — как сапфир.
Вокруг алеют розами фламинги,
По лужам дремлют буйволы. На них
Стоят, белеют цапли, и с жужжаньем
Сверкают мухи... Сверху, из листвы,
Круглят глаза большие обезьяны...
Затем опять убогое селенье,
Десяток нищих хижин. В океане,
В закатном блеске, — розовые пятна
Недвижных парусов, а сзади, в джунглях, —
Сиреневые горы... Ночью в окна
Глядит луна... А утром, в голубом
И чистом небе — Коршуны Браминов,
Кофейные, с фарфоровой головкой:
Следят в прибое рыбу...
Вновь дорога:
Лазоревое озеро, в кольце
Из белой соли, заросли и дебри.
Все дико и прекрасно, как в Эдеме:
Торчат шипы акаций, защищая
Узорную нежнейшую листву,
Цветами рдеют кактусы, сереют
Стволы в густых лианах... Как огонь,
Пылают чаши лилии ползучей,
Тьмы мотыльков трепещут... На поляне
Лежит громада бурая: удав...
72


Стихотворения 1912—1952

Вот медленно клубится, уползает...
Встречаются двуколки. Крыши их,
Соломенные, длинно выступают
И спереди и сзади. В круп бычков,
Запряженных в двуколки, тычут палкой:
«Мек, мек!» — кричит погонщик, весь нагой,
С прекрасным черным телом... Вот пески,
Пошли пальмиры, — ходят в синем небе
Их веерные листья — распевают
По джунглям петухи, но тонко, странно,
Как наши молодые... В высоте
Кружат орлы, трепещет зоркий сокол...
В траве перебегают грациозно
Песочники, бекасы... На деревьях
Сидят в венцах павлины... Вдруг бревном
Промчался крокодил — шлеп в воду, —
И точно порохом взорвало рыбок!
Тут часто слон встречается: стоит
И дремлет на поляне, на припеке;
Есть леопард, — он лакомка, он жрет,
Когда убьет собаку, только сердце;
Есть кабаны и губачи-медведи;
Есть дикобраз — бежит на водопой,
Подняв щетину, страшно деловито,
Угрюмо, озабоченно...
Отсюда,
От этих джунглей, этих берегов
До полюса открыто море...
27.VI.16

ОТЛИВ
В кипящей пене валуны,
Волна, блистая, заходила —
Ее уж тянет, тянет Сила
73


И. А. БУНИН

Всходящей за морем луны.
Во тьме кокосовых лесов
Горят стволы, дробятся тени —
Луна глядит — и, в блеске, в пене,
Спешит волна на тайный зов.
И будет час: луна в зенит
Войдет и станет надо мною,
Леса затопит белизною
И мертвый обнажит гранит,
И мир застынет — на весу,
И выйду я один — и буду
Глядеть на каменного Будду,
Сидящего в пустом лесу.
28.VI.16
БОГИНЯ
Навес кумирни, жертвенник в жасмине —
И девственниц склоненных белый ряд.
Тростинки благовонные чадят
Перед хрустальной статуей богини,
Потупившей свой узкий, козий взгляд.
Лес, утро, зной. То зелень изумруда,
То хризолиты светят в хрустале.
На кованном из золота столе
Сидит она спокойная, как Будда,
Пречистая в раю и на земле.
И взгляд ее, загадочный и зыбкий,
Мерцает все бесстрастней и мертвей
Из-под косых приподнятых бровей,
И тонкою недоброю улыбкой
Чуть озарен блестящий лик у ней.
28.VI.16
74


_ .

Большая Московская гостиница
на Воскресенской площади.


Стихотворения 1912—1952

В ЦИРКЕ
С застывшими в блеске зрачками,
В лазурной пустой вышине,
Упруго, качаясь, толчками
Скользила она по струне.
И скрипка таинственно пела,
И тысячи взоров впились
Туда, где мерцала, шипела
Пустая лазурная высь,
Где некая сжатая сила
Струну колебала, свистя,
Где тихо над бездной скользила
Наяда, лунатик, дитя.
28.VI.16

СПУТНИЦА
Шелковой юбкой шурша,
Четко стуча каблучками,
Ты выбегаешь дышать
Утром, морскими парами.
Мать еще спит, ты одна...
Палубу моют, смолою,
Темная, пахнет она,
Море — соленою мглою.
Мглистая свежесть кругом
Смешана с золотом жарким
Раннего солнца, с теплом,
С морем цветистым и ярким.
Только что вымытых рук
Крепко и нежно пожатье,
В радостном взгляде — испуг,
За башмаки и за платье:
75


И. А. БУНИН

С шваброй разутый матрос
Лезет, не выспавшись, чертом...
Льется, горит купорос,
Сине-лиловый, за бортом...
Ах, но на сердце тоска!
Скоро Афины, и скоро
Только кивнешь ты слегка
С полуопущенным взором!
28.VI.16
СВЯТИЛИЩЕ
Сверкала Ступа снежной белизною
Меж тонких и нагих кокосовых стволов,
И Храмовое Дерево от зною
Молочный цвет роняло надо мною
На черный камень жертвенных столов.
Под черепицей низкая вихара
Таила господа в святилище своем,
И я вошел в час солнечного жара
В его приют, принес ему два дара —
Цветы и рис — и посветил огнем:
Покоился он в сумраке пахучем,
Расписан золотом и лаками, пленен
Полдневным сном, блаженным и тягучим;
К его плечам, округлым и могучим,
Вдоль по груди всползал хамелеон:
Горел как ярь, сощурив глаз кошачий,
Дул горло желтое и плетью опустил
Эмаль хвоста, а лапы раскорячил;
Зубчатый гребень, огненно-горячий,
Был ярче и острее адских пил
И адскими картинами блистала
Вся задняя стена, — на страх душе земной,
И сушью раскаленного металла
Вихара полутемная дышала —
И вышел я на вольный свет и зной.
76


Стихотворения 1912—1952

И снова сел в двуколку с сингалесом,
И голый сингалес, коричневый Адам,
Погнал бычка под веерным навесом
Высоких пальм, сквозным и жарким лесом,
К священным водоемам и прудам.
29.VI.16
ФЕСКА
Мятую красную феску мастер водой окропил,
Кинул на медный горячий болван и, покрывши
Медною феской, формою с ручками, давит,
Крутит за ручки, а красная феска шипит
На раскаленном болване...
Твердая, теплая выйдет из формы она,
Гордо наденешь ее и в кофейне
Сядешь мечтать и курить, не стыдясь за лохмотья
И за курдюк на верблюжьих штанах, весь в заплатах.
Холодно, сыро, в тумане морской горизонт,
В бухте зеленой качаются голые мачты,
Липкая грязь на базаре,
Горы в свинцовом дыму... Но цветут, розовеют сады,
Мглистые, синие, сладостно дремлют долины...
Женщина, глянь, проходя, сквозь сияющий
шелковый газ
На золотые усы и на твердую красную феску!
30.VI.16
ВЕЧЕРНИЙ ЖУК
На лиловом небе
Желтая луна.
Путается в хлебе
Мрачная струна:
Шорох жесткокрылый —
И дремотный жук
Потянул унылый,
Но спокойный звук.
77


И. А. БУНИН

Я на миг забылся,
Оглянулся — свет
Лунный воцарился,
Вечера уж нет:
Лишь луна да небо
Да бледнее льна
Зреющего хлеба
Мертвая страна.
30.VI.16
* **

Рыжими иголками
Устлан косогор,
Сладко пахнет елками
Жаркий летний бор.
Сядь на эту скользкую
Золотую сушь
С песенкою польскою
Про лесную глушь.
Темнота ветвистая
Над тобой висит,
Красное, лучистое,
Солнце чуть сквозит.
Дай твои ленивые
Девичьи уста,
Грусть твоя счастливая,
Песенка проста.
Сладко пахнет елками
Потаенный бор,
Скользкими иголками
Устлан косогор.
30.VI.16

78


Стихотворения 1912—1952

ДОЧЬ
Все снится: дочь есть у меня,
И вот я, с нежностью, с тоской,
Дождался радостного дня,
Когда ее к венцу убрали,
И сам, неловкою рукой,
Поправил газ ее вуали.
Глядеть на чистое чело,
На робкий блеск невинных глаз
Не по себе мне, тяжело,
Но все ж бледнею я от счастья,
Крестя ее в последний час
На это женское причастье.
Что снится мне потом? Потом
Она уж с ним, — как страшен он! —
Потом мой опустевший дом —
И чувством молодости странной,
Как будто после похорон,
Кончается мой сон туманный.
2.VII.1916
КОНЧИНА СВЯТИТЕЛЯ
И скрылось солнце жаркое в лесах,
И звездная пороша забелела.
И понял он: достигнувший предела,
Исчисленный, он взвешен на весах.
Вот точно дуновенье в волосах,
Вот снова сердце пало и сомлело;
Как стынет лес, что миг хладеет тело,
И блещет снегом пропасть в небесах.
В епитрахили, в поручах, с распятьем,
От скудного, последнего тепла,
79


И. А. БУНИН

Навстречу чьим-то ледяным объятьям,
Выходит он из темного дупла.
Трава в росе. Болото дымом млечным
Лежит в лесу. Он на коленях. С Вечным.
3.VII.16
* **

Льет без конца. В лесу туман.
Качают елки головою:
«Ах, Боже мой!» — Лес точно пьян,
Пресыщен влагой дождевою.
В сторожке темной у окна
Сидит и ложкой бьет ребенок.
Мать на печи, — все спит она,
В сырых сенях мычит теленок.
В сторожке грусть, мушиный гуд... —
— Зачем в лесу звенит овсянка,
Грибы растут, цветы цветут
И травы ярки, как медянка?
Зачем под мерный шум дождя,
Томясь всем миром и сторожкой,
Большеголовое дитя
Долбит о подоконник ложкой?
Мычит теленок, как немой,
И клонят горестные елки
Свои зеленые иголки:
«Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!»
7.VII.1916

80


Стихотворения 1912—1952

РУСЛАН
Гранитный крест меж сосен, на песчаном
Крутом кургане. Дальше — золотой
Горячий блеск: там море, там, в стеклянном
Просторе вод — мир дивный и пустой...
А крест над кем? Да бают — над Русланом.
И сходят наземь с седел псковичи,
Сымают с плеч тяжелые мечи
И преклоняют шлемы пред курганом,
И зоркая сорока под крестом
Качает длинным траурным хвостом,
Вдоль по песку на блеске моря скачет —
И что-то прячет, прячет...
Морской простор — в доспехе золотом.
16.VII.16
* **

Край без истории. Все лес да лес, болота,
Трясины, заводи в ольхе и тростниках,
В столетних яворах... На дальних облаках —
Заката летнего краса и позолота,
Вокруг тепло и блеск. А на низах уж тень,
Холодный сивый дым... Стою, рублю кремень,
Курю, стираю пот... Жар стынет — остро, сыро
И пряно пахнет глушь. Невидимого клира
Тончайшие поют и ноют голоса,
Столбом толчется гнус, таинственно и слабо
Свистят в куге ужи... Вот гаснет полоса
Чуть греющих лучей, вот заквохтала жаба
В дымящейся воде... Колтунный край древлян,
Русь киевских князей, медведей, лосей, туров,
Полесье бортников и черных смолокуров —
И теплых сумерек краснеющий шафран.
16.VII.16

81


И. А. БУНИН

ПЛОТЫ
С востока дует холодом, чернеет зыбь реки
Напротив солнца низкого и плещет на пески.
Проходит зелень бледная, на отмелях кусты,
А ей навстречу — желтые сосновые плоты.
А на плотах, что движутся с громадою реки
Напротив зыби плещущей, орут плотовщики.
Мужицким пахнет варевом, костры в дыму трещат
И рдеет красным заревом на холоде закат.
16.VII.16
* **

Он видел смоль ее волос,
За ней желтел крутой откос,
Отвесный берег, а у ног
Волна катилась на песок,
И это зыбкое стекло
Глаза слепило — и текло
Опять назад... Был тусклый день,
От пролетавших чаек тень
Чуть означалась на песке,
И серебристой пеленой
Терялось море вдалеке,
Где небеса туманил зной;
Был южный ветер, — горячо
Ей дуло в голое плечо,
Скользило жаром по литым
Ногам кирпично-золотым,
С приставшей кое-где на них
Перловой мелкой шелухой
От стертых раковин морских,
Блестящей, твердой и сухой...
Он видел очерк головы
На фоне бледной синевы,

82


Стихотворения 1912—1952

Он видел грудь ее. Но вот
Накинут пламенный капот
И легкий газовый платок,
Босую ногу сжал чувяк, —
Она идет наверх, где дрок
Висит в пыли и рдеет мак,
Она идет, поднявши взгляд
Туда, где в небе голубом
Встают сиреневым горбом
Обрывы каменных громад?
Где под скалистой крутизной
Сверкает дача белизной
И смольно-синий кипарис
Верхушку мягко клонит вниз.
22.VII.16
** *
Полночный звон степной пустыни,
Покой небес, тепло земли,
И горький мед сухой полыни,
И бледность звездная вдали.
Что слушает моя собака?
Вне жизни мы и вне времен.
Звенящий сон степного мрака
Самим собой заворожен.
22.VII.16

ДЕДУШКА В МОЛОДОСТИ
Вот этот дом, сто лет тому назад,
Был полон предками моими,
И было утро, солнце, зелень, сад,
Роса, цветы, а он глядел живыми
Сплошь темными глазами в зеркала
Богатой спальни деревенской
На свой камзол, на красоту чела,
83


И. А. БУНИН

Изысканно, с заботливостью женской
Напудрен рисом, надушен,
Меж тем как пахло жаркою крапивой
Из-под окна открытого, и звон,
Торжественный и празднично-счастливый,
Напоминал, что в должный срок
Пойдет он по аллеям, где струится
С полей нагретый солнцем ветерок
И золотистый свет дробится
В тени раскидистых берез,
Где на куртинах диких роз,
В блаженстве ослепительного блеска,
Впивают пчелы теплый мед,
Где иволга то вскрикивает резко,
То окариною поет,
А вдалеке, за валом сада,
Спешит народ, и краше всех — она,
Стройна, нарядна и скромна,
С огнем потупленного взгляда.
22.VII.16
ИГРОКИ
Овальный стол, огромный. Вдоль по залу
Проходят дамы, слуги — на столе
Огни свечей, горящих в хрустале,
Колеблются. Но скупо внемлет балу,
Гремящему в банкетной, и речам
Мелькающих по залу милых дам
Круг игроков. Все курят. Беглым светом
Блестят огни по жирным эполетам.
Зал, белый весь, прохладен и велик.
Под люстрой тень. Меж золотисто-смуглых
Больших колонн, меж окон полукруглых —
Портретный ряд — вон Павла плоский лик,
Вон шелк и груди важной Катерины,
Вон Александра узкие лосины...
84


Стихотворения 1912—1952

За окнами — старинная Москва
И звездной зимней ночи синева.
Задумчивая женщина прижала
Платок к губам; у мерзлого окна
Сидит она, спокойна и бледна,
Взор устремив на тусклый сумрак зала,
На одного из штатских игроков,
И чувствует он тьму ее зрачков,
Ее очей, недвижных и печальных,
Под топот пар и гром мазурок бальных.
Немолод он, и на руке кольцо.
Весь выбритый, худой, костлявый, стройный,
Он мечет зло, со страстью беспокойной.
Вот поднимает желчное лицо, —
Скользит под красновато-черным коком
Лоск костяной на лбу его высоком, —
И говорит: «Ну что же, генерал,
Я, кажется, довольно проиграл? —
Не будет ли? И в картах и в любови
Мне не везет, а вы счастливый муж,
Вас ждет жена...» — «Нет, Стоцкий, почему ж?
Порой и я люблю волненье крови», —
С усмешкой отвечает генерал.
И длится штос, и длится светлый бал...
Пред ужином, в час ночи, генерала
Жена домой увозит: «Я устала».
В пустом прохладном зале только дым,
В столовых шумно, говор и расспросы,
Обносят слуги тяжкие подносы,
Князь говорит: «А Стоцкий где? Что с ним?»
Муж и жена — те в темной колымаге,
Спешат домой. Промерзлые сермяги,
В заиндевевших шапках и лаптях,
Трясутся на передних лошадях.
85


И. А. БУНИН

Москва темна, глуха, пустынна, — поздно.
Визжат, стучат в ухабах подреза,
Возок скрипит. Она во все глаза
Глядит в стекло — там, в синей тьме морозной,
Кудрявится деревьев серых мгла
И мелкие блистают купола...
Он хмурится с усмешкой: «Да, вот чудо!
Нет Стоцкому удачи ниоткуда!»
22.VII.16

КОНЬ АФИНЫ-ПАЛЛАДЫ
Запели жрецы, распахнулись врата — восхищенный
Пал на колени народ:
Чудовищный конь, с расписной головой, золоченый,
В солнечном блеске грядет.
Горе тебе, Илион! Многолюдный, могучий, великий,
Горе тебе, Илион!
Ревом жрецов и народными кликами дикий
Голос Кассандры — пророческий вопль —
заглушен!
22.VII.16
* **

Архистратиг средневековый,
Написанный века тому назад
На церковке одноголовой,
Был тонконог, весь в стали и крылат.
Кругом чернел холмистый бор сосновый,
На озере, внизу, стоял посад.
Текли года. Посадские мещане
К нему ходили на поклон.
Питались тем, чем при царе Иване, —
Поставкой в город древка для икон,
Корыт, латков, — и правил Рыцарь строгий
Работой их, заботой их убогой,
86


Стихотворения 1912—1952

Да хмурил брови тонкие свои
На песни и кулачные бои.
Он говорил всей этой жизни бренной,
Глухой, однообразной, неизменной,
Про дивный мир небесного Царя, —
И освещала с грустью сокровенной
Его с заката бледная заря.
23.VII.16

КАНУН
Хозяин умер, дом забит,
Цветет на стеклах купорос,
Сарай крапивою зарос,
Варок, давно пустой, раскрыт,
И по хлевам чадит навоз...
Жара, страда... Куда летит
Через усадьбу шалый пес?
На голом остове варка
Ночуют старые сычи,
Днем в тополях орут грачи,
Но тишина так глубока,
Как будто в мире нет людей...
Мелеет теплая река,
В степи желтеет море ржей...
А он летит — хрипят бока,
И пена льется с языка.
Летит стрелою через двор,
И через сад, и дальше, в степь,
Кровав и мутен ярый взор,
Оскален клык, на шее цепь...
Помилуй Бог, спаси Христос,
Сорвался пес, взбесился пес!

87


И. А. БУНИН

Вот рожь горит, зерно течет,
Да кто же будет жать, вязать?
Вот дым валит, набат гудет,
Да кто ж решится заливать?
Вот встанет бесноватых рать
И, как Мамай, всю Русь пройдет...
Но пусто в мире — кто спасет?
Но Бога нет — кому карать?
23.VII.16

ПОСЛЕДНИЙ ШМЕЛЬ
Черный бархатный шмель, золотое оплечье,
Заунывно гудящий певучей струной,
Ты зачем залетаешь в жилье человечье
И как будто тоскуешь со мной?
За окном свет и зной, подоконники ярки,
Безмятежны и жарки последние дни,
Полетай, погуди — и в засохшей татарке,
На подушечке красной, усни.
Не дано тебе знать человеческой думы,
Что давно опустели поля,
Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый
Золотого сухого шмеля!
26.VII.16
* **

В норе, домами сдавленной,
Над грязью стертых плит,
Фонарик, весь заржавленный,
Божницу золотит.
Темна нора, ведущая
Ступеньками к горе,
88


Стихотворения 1912—1952

Груба толпа, бредущая
С поклажею к норе.
Но всяк тут замедляется
И смотрит, недвижим,
Как Дева озаряется
Фонариком своим.
И кротостью усталые
Полны тогда черты,
И милы Деве алые
Бумажные цветы.
6.VIII.16
***

Вот он снова, этот белый
Город турок и болгар,
Небо синее, мечети,
Черепица крыш, базар,
Фески, зелень и бараны
На крюках без головы,
В черных пятнах под засохшим
Серебром нагой плевы...
Вот опять трактир знакомый,
Стол без скатерти, прибор
И судок, где перец с солью,
Много крошек, всякий сор...
Я сажусь за стол, как дома,
И засученной рукой,
Волосатою и смуглой,
Подает графин с водой
И тарелку кашкавала
Пожилой хозяин, грек,
Очень черный и серьезный,
Очень храбрый человек...
9.VIII.16

89


И. А. БУНИН

БЛАГОВЕСТИЕ
О РОЖДЕНИИ ИСААКА
Они пришли тропинкою лесною,
Когда текла полдневная жара
И в ярком небосклоне предо мною
Кудрявилась зеленая гора.
Я был как дуб у черного шатра,
Я был богат стадами и казною,
Я сладко жил утехою земною,
Но вот пришли: «Встань, Авраам, пора!»
Я отделил для вестников телицу.
Ловя ее, увидел я гробницу,
Пещеру, где оливковая жердь,
Пылая, озаряла двух почивших,
Гроб праотцев, Эдема нас лишивших,
И так сказал: «Рожденье чад есть смерть!»
10.VI1I.16
* **

Настанет день — исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно,
И море ровной синевой
Манить в простор пустынный свой.
10.VIII.16
90


Стихотворения 1912—1952

ПАМЯТИ ДРУГА
Вечерних туч над морем шла гряда,
И золотисто-светлыми столпами
Сияла безграничная вода,
Как небеса лежавшая пред нами.
И ты сказал: «Послушай, где, когда
Я прежде жил? Я странно болен — снами,
Тоской о том, что прежде был я Бог...
О, если б вновь обнять весь мир я мог!»
Ты верил, что откликнется мгновенно
В моей душе твой бред, твоя тоска,
Как помню я усмешку, неизменно
Твои уста кривившую слегка,
Как эта скорбь и жажда — быть вселенной,
Полями, морем, небом — мне близка!
Как остро мы любили мир с тобою
Любовью неразгаданной, слепою!
Те радости и муки без причин,
Та сладостная боль соприкасанья
Душой со всем живущим, что один
Ты разделял со мною, — нет названья,
Нет имени для них, — и до седин
Я донесу порывы воссозданья
Своей любви, своих плененных сил...
А ты их вольной смертью погасил.
И прав ли ты, не превозмогший тесной
Судьбы своей и жребия Творца,
Лишенного гармонии небесной,
И для чего я мучусь без конца
В стремленье вновь дать некий вид телесный
Чертам уж бестелесного лица,
Зачем я этот вечер вспоминаю,
Зачем ищу ничтожных слов, — не знаю.
12.VIII.16

91


И. А. БУНИН

НА НЕВСКОМ
Колеса мелкий снег взрывали и скрипели,
Два вороных надменно пролетели,
Каретный кузов быстро промелькнул,
Блеснувши глянцем стекол мерзлых,
Слуга, сидевший с кучером на козлах,
От вихрей голову нагнул,
Поджал губу, синевшую щетиной,
И ветер веял красной пелериной
В орлах на позументе золотом...
Все пронеслось и скрылось за мостом,
В темнеющем буране... Зажигали
Огни в несметных окнах вкруг меня,
Чернели грубо баржи на канале,
И на мосту, с дыбящего коня
И с бронзового юноши нагого,
Повисшего у диких конских ног,
Дымились клочья праха снегового...
Я молод был, безвестен, одинок
В чужом мне мире, сложном и огромном,
Всю жизнь я позабыть не мог
Об этом вечере бездомном.
27.VIII.16
***
Тихой ночью поздний месяц вышел
Из-за черных лип.
Дверь балкона скрипнула, — я слышал
Этот легкий скрип.
В глупой ссоре мы одни не спали,
А для нас, для нас
В темноте аллей цветы дышали
В этот сладкий час.
Нам тогда — тебе шестнадцать было,
Мне семнадцать лет,
Но ты помнишь, как ты отворила
Дверь на лунный свет?
92


Стихотворения 1912—1952

Ты к губам платочек прижимала,
Смокшийся от слез,
Ты, рыдая и дрожа, роняла
Шпильки из волос,
У меня от нежности и боли
Разрывалась грудь...
Если б, друг мой, было в нашей воле
Эту ночь вернуть!
27.VIII.16

ПОМПЕЯ
Помпея! Сколько раз я проходил
По этим переулкам! Но Помпея
Казалась мне скучней пустых могил,
Мертвей и чище нового музея.
Я ль виноват, что все перезабыл:
И где кто жил, и где какая фея
В нагих стенах, без крыши, без стропил,
Шла в хоровод, прозрачной тканью вея!
Я помню только римские следы,
Протертые колесами в воротах,
Туман долин, Везувий и сады.
Была весна. Как мед в незримых сотах,
Я в сердце жадно, радостно копил
Избыток сил — и только жизнь любил.
28.VIII.16

КАЛАБРИЙСКИЙ ПАСТУХ
Лохмотья, нож — и цвета черной крови
Недвижные глаза...
Сон давних дней на этой древней нови.
Поют дрозды. Пять-шесть овец, коза.
93


И. А. БУНИН

Кругом, в пустыне каменистой,
Желтеет дрок. Вдали руины, храм.
Вдали полдневных гор хребет лазурно-мглистый
И тени облаков по выжженным буграм.
28.VIII.16

КОМПАС
Качка слабых мучит и пьянит.
Круглое окошко поминутно
Гасит, заливает хлябью мутной —
И трепещет, мечется магнит.
Но откуда б, в ветре и тумане,
Ни швыряло пеной через борт,
Верю — он опять поймает Nord,
Крепко сплю, мотаясь на диване.
Не собьет с пути меня никто.
Некий Nord моей душою правит,
Он меня в скитаньях не оставит,
Он мне скажет, если что: не то!
28.VIII.16
* **

Покрывало море свитками
Древней хартии своей
Берег с пестрыми кибитками
Забавлявшихся людей.
Вот зима — и за туманами
Скрылось солнце. Дик и груб,
Океан гремит органами,
Гулом раковинных труб.
В свисте бури крик мерещится,
94


Стихотворения 1912—1952

И высокая луна
Ночью прыгает и плещется
Там, где мечется волна.
29.VIII.16

АРКАДИЯ
Ключ гремит на дне теснины,
Тень широкая сползла
От горы до половины
Белознойного русла.
Истекают, тают сосны
Разогретою смолой,
И зиждитель скиптроносный
Дышит сладостною мглой.
Пастухи его видали:
Он покоится в тени,
И раскинуты сандалий
Запыленные ремни.
Золотою скользкой броней,
Хвоей, устлана гора —
И тяжка от благовоний
Сосен темная жара.
29.VIII.16

КАПРИ
Проносились над островом зимние шквалы и бури
То во мгле и дожде, то в сиянии яркой лазури,
И качались, качались цветы за стеклом,
За окном мастерской, в красных глиняных вазах, —
От дождя на стекле загорались рубины в алмазах
И свежее цветы расцветали на лоне морском.
Ветер в раме свистал, раздувал серый пепел в камине,
Градом сек по стеклу — и опять были ярки и сини
Средиземные зыби, глядевшие в дом,
А за тонким блестящим стеклом,
95


И. А. БУНИН

То на мгле дождевой, то на водной синевшей пустыне,
В золотой пустоте голубой высоты,
Все качались, качались дышавшие морем цветы.
Проносились февральские шквалы. Светлее
и жарче сияли
Африканские дали,
И утихли ветры, зацвели
В каменистых садах миндали,
Появились туристы в панамах и белых ботинках
На обрывах, на козьих тропинках —
И к Сицилии, к Греции, к лилиям Божьей земли,
К Палестине
Потянуло меня... И остался лишь пепел в камине
В опустевшей моей мастерской,
Где всю зиму качались цветы на синевшей
пустыне морской.
30.VIII.16
***

Едем бором, черными лесами.
Вот гора, песчаный спуск в долину.
Вечереет. На горе пред нами
Лес щетинит новую вершину.
И темным-темно в той новой чаще,
Где опять скрывается дорога,
И враждебен мой ямщик молчащий,
И надежда в сердце лишь на Бога,
Да на бег коней нетерпеливый,
Да на этот нежный и певучий
Колокольчик, плачущий счастливо,
Что на свете все авось да случай.
9.IX.16

96


Стихотворения 1912—1952

ПЕРВЫЙ СОЛОВЕЙ
Тает, сияет луна в облаках.
Яблони в белых кудрявых цветах.
Зыбь облаков и мелка и нежна.
Возле луны голубая она.
В холоде голых, прозрачных аллей
Пробует цокать, трещит соловей.
В доме, уж темном, в раскрытом окне,
Девочка косы плетет при луне.
Сладок и нов ей весенний рассказ,
Миру рассказанный тысячу раз.
2.Х.16

СРЕДИ ЗВЕЗД
Настала ночь, остыл от звезд песок.
Скользя в песке, я шел за караваном,
И Млечный Путь, двоящийся поток,
Белел над ним светящимся туманом.
Он дымчат был, прозрачен и высок.
Он пропадал в горах за Иорданом,
Он ниспадал на сумрачный восток,
К иным звездам, к забытым райским странам.
Скользя в песке, шел за верблюдом я.
Верблюд чернел, его большое тело
На верховом качало ствол ружья.
Седло сухое деревом скрипело,
И верховой кивал, как неживой,
Осыпанной звездами головой.
28.Х.16.
97


И. А. БУНИН

* * *

Бывает море белое, молочное,
Всем зримый Апокалипсис, когда
Весь мир одно молчание полночное,
Армады звезд и мертвая вода:
Предвечное, могильное, грозящее
Созвездиями небо — и легко
Дымящееся жемчугом, лежащее
Всемирной плащаницею млеко.
28.Х.16

ПАДУЧАЯ ЗВЕЗДА
Ночью, звездной и студеной,
В тонком сумраке полей —
Ослепительно зеленый
Разрывающийся змей.
О, какая ярость злая!
Точно дьявол в древний миг
Низвергается, пылая,
От тебя, Архистратиг.
30. X.16
* **

Море, степь и южный август, ослепительный и жаркий.
Море плавится в заливе драгоценной синевой.
Вниз бегу. Обрыв за мною против солнца желтый,
яркий,
А холмистое прибрежье блещет высохшей травой.
Вниз сбежавши, отдыхаю. И лежу, и слышу, лежа,
Несказанное безмолвье. Лишь кузнечики сипят
Да печет нещадно солнце. И горит, чернеет кожа,
Сонным хмелем входит в тело огневой полдневный яд.
98


Стихотворения 1912—1952

Вспоминаю летний поддень, небо светлое... В просторе
Света, воздуха и зноя, стройно, молодо, легко
Ты выходишь из кабинки. Под тобою, в сваях, море,
Под ногой горячий мостик... Этот полдень далеко...
Вот опять я молод, волен, — миновало наше лето...
Мотыльки горячим роем осыпают предо мной
Пересохшие бурьяны. И раскрыта и нагрета
Опустевшая кабинка... В мире радость, свет и зной.
30.Х.16

ПОЭТЕССА
Большая муфта, бледная щека,
Прижатая к ней томно и любовно,
Углом колени, узкая рука...
Нервна, притворна и бескровна.
Все принца ждет, которого все нет,
Глядит с мольбою, горестно и смутно:
«Пучков, прочтите новый триолет...»
Скучна, беспола и распутна.
3.I.16

ЗАКЛИНАНИЕ
Из тонкогорлого фиала
Я золотое масло лью
На аравийскую жаровню,
На жертву тайную мою:
«Приди ко мне, завороженной!
Приди к невенчанной жене,
Супруг невенчанный, сраженный
Стрелой в неведомой стране!»
99


И. А. БУНИН

И угли вспыхивают длинным
Зеленым пламенем — и дым,
Лазурный, теплый и угарный,
По бедрам стелется нагим.
И лоб мой стынет, каменеет,
Глаза мутятся, сердце ввысь
Томительная сила тянет,
И груди остро поднялись:
Я предаюсь Тебе, я чую
Твой аромат и наготу
И на предплечьях золотые
Браслеты в ледяном поту!
26.I.16

МОЛОДОЙ КОРОЛЬ
То не красный голубь метнулся
Темной ночью над черной горою —
В черной туче метнулась зарница,
Осветила плетни и хаты,
Громом гремит далеким.
— Ваша королевская милость, —
Говорит королю Елена,
А король на коня садится,
Пробует, крепки ль подпруги,
И лица Елены не видит, —
Ваша королевская милость,
Пожалейте ваше королевство,
Не ездите ночью в горы:
Вражий стан, ваша милость, близко.
Король молчит, ни слова,
Пробует, крепко ли стремя.
— Ваша королевская милость, —
Говорит королю Елена, —
100


Стихотворения 1912—1952

Пожалейте детей своих малых,
Молодую жену пожалейте,
Жениха моего пошлите!
Король в ответ ей ни слова,
Разбирает в темноте поводья,
Смотрит, как светит на горе зарница.
И заплакала Елена горько
И сказала королю тихо:
— Вы у нас ночевали в хате,
Ваша королевская милость,
На беду мою ночевали,
На мое великое счастье.
Побудьте еще хоть до света,
Отца моего пошлите!
Не пушки в горах грохочут —
Гром по горам ходит,
Проливной ливень в лужах плещет,
Синяя зарница освещает
Дождевые длинные иглы,
Вороненую черноту ночи,
Мокрые соломенные крыши,
Петухи поют по деревне, —
То ли спросонья, с испугу,
То ли к веселой ночи...
Король сидит на крыльце хаты.
Ах, хороша, высока Елена!
Смело шагает она по навозу,
Ловко засыпает коню корма.
Не позднее февраля 1916

КОБЫЛИЦА
Я снял узду, седло — и вольно
Она метнулась от меня,
А я склонился богомольно
101


И. А. БУНИН

Пред солнцем гаснущего дня.
Она взмахнула легкой гривой
И, ноздри к ветру обратив,
С тоскою нежной и счастливой
Кому-то страстный шлет призыв.
Едины Божии созданья,
Благословен создавший их
И совместивший все желанья
И все томления — в моих.
3.II.16

НА ИСХОДЕ
Ходили в мире лже-Мессии, —
Я не прельстился, угадал,
Что блуд и срам их литургии
И речь — бряцающий кимвал.
Своекорыстные пророки,
Лжецы и скудные умы!
Звезда, что будет на востоке,
Еще среди глубокой тьмы.
Но на исходе сроки ваши:
Вновь проклят старый мир — и вновь
Пьет Сатана из полной чаши
Идоложертвенную кровь!
6.II.16

ГАДАНЬЕ
Гадать? Ну что же, я послушна,
Давай очки, подвинь огонь...
— Ах, как нежна и простодушна

102


Стихотворения 1912—1952

Твоя открытая ладонь!
Но ты потупилась, смущаясь?
В лице румянца ни следа,
В ресницах слезы? — Не беда:
Бледнеют розы, раскрываясь.
10.V.16

ЭЛЛАДА
Меж островов Архипелага
Есть славный остров. Он пустой,
В нем есть подобье саркофага.
Сиял рассвет, туман с водой
Мешался в бездны голубые,
Когда увидел я впервые
В тумане, в ладане густом,
Его алевшую громаду, —
В гробу почившую Элладу, —
На небе ясно-золотом.
Из-за нее, в горячем блеске,
Уже сиял лучистый бог,
И нищий эллин в грязной феске
Спал на корме у наших ног.
16.VII.16

РАБЫНЯ
Странно создан человек!
Оттого что ты рабыня,
Оттого что ты без страха
Отскочила от поэта
И со смехом диск зеркальный
Поднесла к его морщинам, —
С вящей жаждой вожделенья
Смотрит он, как ты прижалась,
Вся вперед подавшись, в угол,
103


И. А. БУНИН

Как под желтым шелком остро
Встали маленькие груди,
Как сияет смуглый локоть,
Как смолисто пали кудри
Вдоль ливийского лица,
На котором черным солнцем
Светят радостно и знойно
Африканские глаза.
1916
СТАРАЯ ЯБЛОНЯ
Вся в снегу, кудрявом, благовонном,
Вся-то ты гудишь блаженным звоном
Пчел и ос, от солнца золотых.
Старишься, подруга дорогая? Не беда!
Вот будет ли такая
Молодая старость у других!
1916
ГРОТ
Волна, хрустальная, тяжелая, лизала
Подножие скалы, — качался водный сплав,
Горбами шел к скале, — волна росла, сосала
Ее кровавый мох, медлительно вползала
В отверстье грота, как удав, —
И вдруг темнел, переполнялся бурным,
Гремящим шумом звучный грот
И вспыхивал таким лазурным
Огнем его скалистый свод,
Что с криком ужаса и смехом
Кидался в сумрак дальних вод,
Будя орган пещер тысячекратным эхом,
Наяд пугливый хоровод.
1916
104


Стихотворения 1912—1952

ГОЛУБЬ
Белый голубь летит через море,
Через сине-зеленое море,
Белый голубь Киприды завидел,
Что стоишь ты на жарком песке,
Что кипит белоснежная пена
По твоим загорелым ногам,
Он пернатой стрелою несется
Из-за волн, где грядой голубою
Тают в солнечной мгле острова,
Долетев, упадает в восторге
На тугие холодные груди,
Орошенные пылью морской,
Трепеща, он уста твои ищет,
А горячее солнце выходит
Из прозрачного облака, зноем,
Точно маслом, тебя обливает —
И Киприда с божественным смехом
Обнимает тебя выше бедр.
1916
СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
Наполовину вырубленный лес,
Высокие дрожащие осины
И розовая облачность небес:
Ночной порой из сумрачной лощины
Въезжаю на отлогий косогор
И вижу заалевшие вершины,
С таинственною нежностью, в упор
Далеким озаренные пожаром.
Остановясь, оглядываюсь: да,
Пожар! Но где? Опять у нас, — недаром
Вчера был сход! И крепко повода
Натягиваю, слушая неясный,
На дождь похожий, лепет в вышине,
Такой дремотно-сладкий и бесстрастный
К тому, что там и что так страшно мне.
27.VI.17
105


И. А. БУНИН

УКОРЫ
Море с голой степью говорило:
«Это ты меня солончаками
И полынью горькой отравила,
Жарко дуя жесткими песками!
Я ли не Господняя криница?
Да не пьет ни дикий зверь, ни птица
Из волны моей солено-жгучей,
Где остался твой песок летучий!»
Отвечает степь морской пустыне:
«Не по мне ли, море, ты ходило,
Не по мне ли, в кипени и сини,
За волной волну свою катило?
Я ли виновата, что осталась,
В час, когда со мной ты расставалось,
Белой солью кипень снеговая,
Голубой полынью синь живая?»
11.VIII.17
ЗМЕЯ
Зашелестела тонкая трава,
Струею темной побежала —
И вдруг взвилась и смотрит цифра 2,
Как волосок, трепещет жало...
Исчадие, проклятое в раю,
Какое наслаждение расплющить
Головку копьевидную твою,
Твой лик раскосый и зовущий!
25.VIII.17

106


Стихотворения 1912—1952

* **

Вот знакомый погост у цветной Средиземной волны,
Черный ряд кипарисов в квадрате высокой стены,
Белизна мавзолеев, блестящих на солнце кругом,
Зимний холод мистраля, пригретый весенним теплом,
Шум и свежесть валов, что, как сосны, шумят за стеной,
И небес гиацинт в снеговых облаках надо мной.
29.VIII.17
* **

Как много звезд на тусклой синеве!
Весь небосклон в их траурном уборе.
Степь выжжена. Густая пыль в траве.
Чернеет сад. За ним — обрывы, море.
Оно молчит. Весь мир молчит — затем,
Что в мире Бог, а Бог от века нем.
Сажусь на камень теплого балкона.
Он озарен могильно, — бледный свет
Разлит от звезд. Не слышно даже звона
Ночных цикад... Да, в мире жизни нет.
Есть только Бог над горними огнями,
Есть только Он, несметный, ветхий днями.
29.VIII.17
* **

Вид на залив из садика таверны.
В простом вине, что взял я на обед,
Есть странный вкус — вкус виноградно-серный
И розоватый цвет.
Пью под дождем, — весна здесь прихотлива,
Миндаль цветет на Капри в холода, —
И смутно в синеватой мгле залива
Далекие белеют города.
10.IX.17

107


И. А. БУНИН

* * *

Роняя снег, проходят тучи,
И солнце резко золотит
Умбрийских гор нагие кручи,
Сухой кустарник и гранит.
И часто в тучах за горами
Обрывки радуги цветут —
Святые нимбы над главами
Анахоретов, живших тут.
12.IX.17

ЛУНА
Настанет Ночь моя, Ночь долгая, немая.
Тогда велит Господь, творящий чудеса,
Светилу новому взойти на небеса.
— Сияй, сияй, Луна, все выше поднимая
Свой, Солнцем данный лик. Да будет миру весть,
Что День мой догорел, но след мой в мире — есть.
15.IX.17
* **

У ворот Сиона, над Кедроном,
На бугре, ветрами обожженном,
Там, где тень бывает от стены,
Сел я как-то рядом с прокаженным,
Евшим зерна спелой белены.
Он дышал невыразимым смрадом,
Он, безумный, отравлялся ядом,
А меж тем, с улыбкой на губах,
Поводил кругом блаженным взглядом,
Бормоча: «Благословен Аллах!»

108


Стихотворения 1912—1952

Боже милосердый, для чего ты
Дал нам страсти, думы и заботы,
Жажду дела, славы и утех?
Радостны калеки, идиоты,
Прокаженный радостнее всех.
16.IX.17

ЭПИТАФИЯ
На земле ты была точно дивная райская птица
На ветвях кипариса, среди золоченых гробниц.
Юный голос звучал, как в полуденной роще цевница,
И лучистые солнца сияли из черных ресниц.
Рок отметил тебя. На земле ты была не жилица.
Красота лишь в Эдеме не знает запретных границ.
19.IX.17

ВОСПОМИНАНИЕ
Золотыми цветут остриями
У кровати полночные свечи.
За открытым окном, в черной яме,
Шепчет сад беспокойные речи.
Эта тьма, дождевая, сырая,
Веет в горницу свежим дыханьем —
И цветы, золотясь, вырастая,
На лазурном дрожат основанье.
Засыпаю в постели прохладной,
Очарован их дрожью растущей,
Молодой, беззаботный, с отрадной
Думой-песней о песне грядущей.
19.IX.17
109


И. А. БУНИН

ВОЛНЫ
Смотрит на море старый Султан
Из сераля, из окон Дивана:
В море — пенистых волн караван,
Слышен говор и гул каравана:
«Мы зеленые, в белых чалмах,
Мы к Стамбулу спешим издалека, —
Мы сподобились зреть, падишах,
И пустыню и город пророка!»
Понимает укоры Султан
И склоняет печальные вежды...
За тюрбаном белеет тюрбан,
И зеленые веют одежды.
19.IX.17

ЛАНДЫШ
В голых рощах веял холод...
Ты светился меж сухих,
Мертвых листьев... Я был молод,
Я слагал свой первый стих —
И навек сроднился с чистой
Молодой моей душой
Влажно-свежий, водянистый,
Кисловатый запах твой!
19.IX.17

СВЕТ НЕЗАКАТНЫЙ
Там, в полях, на погосте,
В роще старых берез,
Не могилы, не кости —
110


Стихотворения 1912—1952

Царство радостных грез.
Летний ветер мотает
Зелень длинных ветвей —
И ко мне долетает
Свет улыбки твоей.
Не плита, не распятье —
Предо мной до сих пор
Институтское платье
И сияющий взор.
Разве ты одинока?
Разве ты не со мной
В нашем прошлом, далеком,
Где и я был иной?
В мире круга земного,
Настоящего дня,
Молодого, былого
Нет давно и меня!
24.IX.17
* **

О радость красок! Снова, снова
Лазурь сквозь яркий желтый сад
Горит так дивно и лилово,
Как будто ангелы глядят.
О радость радостей! Нет, знаю,
Нет, верю, Господи, что Ты
Вернешь к потерянному раю
Мои томленья и мечты!
24.IX.17
* **

Стали дымом, стали выше
Облака, — лазурь сквозит
И на шиферные крыши
Голубой водой скользит.
111


И. А. БУНИН

Что с того, что крыши стары
И весенний воздух сыр!
Даже запахом сигары
Снова сладок Божий мир.
27.IX.17
* **

Ранний, чуть видный рассвет,
Сердце шестнадцати лет.
Сада дремотная мгла
Липовым цветом тепла.
Тих и таинственен дом
С крайним заветным окном.
Штора в окне, а за ней
Солнце вселенной моей.
27.IX.17
* * *

Смятенье, крик и визг рыбалок
На сальной, радужной волне...
Да, мир живых и зол и жалок,
И в нем порою тяжко мне.
Вот — сколько ярости бессильной,
Чтоб растащить тугой моток
Кишки зеленовато-мыльной,
Что пароходный бросил кок!
28.IX.17
***

Мы рядом шли, но на меня
Уже взглянуть ты не решалась,
И в ветре мартовского дня
Пустая наша речь терялась.
112


Стихотворения 1912—1952

Белели стужей облака
Сквозь сад, где падали капели,
Бледна была твоя щека,
И как цветы глаза синели.
Уже полураскрытых уст
Я избегал касаться взглядом,
Но был еще блаженно пуст
Тот дивный мир, где шли мы рядом.
28.IX.17
* **

Белые круглятся облака,
Небо в них сгущается, чернея...
Как весной стройна и высока
В этом небе мраморном аллея!
Серый ствол на солнце позлащен,
А вершины встали сизым дымом...
Помню, помню: жаркий день под Римом,
Мраморный апрельский небосклон...
29.IX.17
* **

Мы сели у печки в прихожей,
Одни, при угасшем огне,
В старинном заброшенном доме,
В степной и глухой стороне.
Жар в печке угрюмо краснеет,
В холодной прихожей темно,
И сумерки, с ночью мешаясь,
Могильно синеют в окно.
Ночь — долгая, хмурая, волчья,
Кругом все снега и снега,
А в доме лишь мы да иконы
Да жуткая близость врага.
113


И. А. БУНИН

Презренного, дикого века
Свидетелем быть мне дано,
И в сердце моем так могильно,
Как мерзлое это окно.
30.IX.17
* **

Сорвался вихрь, промчал из края в край
По рощам пальм кипящий ливень дымом —
И снова солнце в блеске нестерпимом
Ударило на зелень мокрых вай.
И туча, против солнца смоляная,
Над рощами вздвигалась как стена,
И радуга горит на ней цветная,
Как вход в Эдем роскошна и страшна.
1.Х.17
* **

Осенний день. Степь, балка и корыто.
Рогатый вол, большой соловый бык,
Скользнув в грязи и раздвоив копыто,
К воде ноздрями влажными приник:
Сосет и смотрит светлыми глазами,
Закинув хвост на свой костлявый зад,
Как вдоль бугра, в пустой небесный скат,
Бредут хохлы за тяжкими возами.
1.Х.17
***

Щеглы, их звон, стеклянный, неживой,
И клен над облетевшею листвой,
На пустоте лазоревой и чистой,
Уже весь голый, легкий и ветвистый...
О мука мук! Что надо мне, ему,
114


Стихотворения 1912—1952

Щеглам, листве? И разве я пойму,
Зачем я должен радость этой муки,
Вот этот небосклон, и этот звон,
И темный смысл, которым полон он,
Вместить в созвучия и звуки?
Я должен взять — и, разгадав, отдать,
Мне кто-то должен сострадать,
Что пригревает солнце низким светом
Меня в саду, просторном и раздетом,
Что озаряет желтая листва
Ветвистый клен, что я едва-едва,
Бродя в восторге по саду пустому,
Мою тоску даю понять другому...
— Беру большой зубчатый лист с тугим
Пурпурным стеблем, — пусть в моей тетради
Останется хоть память вместе с ним
Об этом светлом вертограде
С травой, хрустящей белым серебром,
О пустоте, сияющей над кленом
Безжизненно-лазоревым шатром,
И о щеглах с хрустально-мертвым звоном!
3.Х.17
** *
Этой краткой жизни вечным измененьем
Буду неустанно утешаться я, —
Этим ранним солнцем, дымом над селеньем,
В алом парке листьев медленным паденьем
И тобой, знакомая, старая скамья.
Будущим поэтам, для меня безвестным,
Бог оставит тайну — память обо мне:
Стану их мечтами, стану бестелесным,
Смерти недоступным, — призраком чудесным
В этом парке алом, в этой тишине.
10.Х.17
115


И. А. БУНИН

* * *

Как в апреле по ночам в аллее,
И все тоньше верхних сучьев дым,
И все легче, ближе и виднее
Побледневший небосклон за ним.
Этот верх в созвездьях, в их узорах,
Дымчатый, воздушный и сквозной,
Этих листьев под ногами шорох,
Эта грусть — все то же, что весной.
Снова накануне. И с годами
Сердце не считается. Иду
Молодыми, легкими шагами —
И опять, опять чего-то жду.
10.Х.17
* **

Звезда дрожит среди вселенной...
Чьи руки дивные несут
Какой-то влагой драгоценной
Столь переполненный сосуд?
Звездой пылающей, потиром
Земных скорбей, небесных слез
Зачем, о Господи, над миром
Ты бытие мое вознес?
22.Х.17

восход луны
В чаще шорох потаенный,
Дуновение тепла.
Тополь, сверху озаренный,
Перед домом вознесенный,
Весь из жидкого стекла.
116


Стихотворения 1912—1952

В чащу темную глядится
Круг зеркально-золотой.
Тополь льется, серебрится,
Весь трепещет и струится
Стекловидною водой.
3.Х.17
* **

В пустом, сквозном чертоге сада
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость все, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть — в надежде
Еще одну весну узнать!
3.Х.17

117


И. А. БУНИН

1918-1952

* * *

В дачном кресле, ночью, на балконе...
Океана колыбельный шум...
Будь доверчив, кроток и спокоен,
Отдохни от дум.
Ветер приходящий, уходящий,
Веющий безбрежностью морской...
Есть ли тот, кто этой дачи спящей
Сторожит покой?
Есть ли тот, кто должной мерой мерит
Наши знанья, судьбы и года?
Если сердце хочет, если верит,
Значит — да.
То, что есть в тебе, ведь существует.
Вот ты дремлешь, и в глаза твои
Так любовно мягкий ветер дует —
Как же нет Любви?
9.VII.18
***

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

118


Стихотворения 1912—1952

И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленам припав.
14.VII.18
* **

Древняя обитель супротив луны,
На лесистом взгорье, над речными водами,
Бледно-синеватый мел ее стены,
Мрамор неба, белый, с синими разводами.
А на этом небе, в этих облаках,
Глубину небесную в черноту сгущающих, —
Храмы в златокованых мелких шишаках,
Райскою красою за стеной мерцающих.
20.VII.18
* **

На даче тихо, ночь темна,
Туманны звезды голубые,
Вздыхая, ширится волна,
Цветы качаются слепые —
И часто с ветром, до скамьи,
Как некий дух в эфирной плоти,
Доходят свежие струи
Волны, вздыхающей в дремоте.
13.IX.18
* **

Огонь, качаемый волной
В просторе темном океана...
Что мне до звездного тумана,
До млечной бездны надо мной!

119


И. А. БУНИН

Огонь, по прихоти волны
Вдали качаемый, печальный...
Что мне до неба, до хрустальной,
Огнями полной вышины!
24.IX.18

МИХАИЛ
Архангел в сияющих латах
И с красным мечом из огня
Стоял в клубах синеватых
И дивно глядел на меня.
Порой в алтаре он скрывался,
Светился на двери косой —
И снова народу являлся,
Большой, по колена босой.
Ребенок, я думал о Боге,
А видел лишь кудри до плеч,
Да крупные бурые ноги,
Да римские латы и меч...
Дух гнева, возмездия, кары!
Я помню тебя, Михаил,
И храм этот, темный и старый,
Где ты мое сердце пленил!
3.IX.19

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ
У райской запретной стены,
В час полуденный,
Адамий с женой Еввой скорбит:
Высока, бела стена райская,
Еще выше того черные купарисы за ней,
Густа, ярка синь небесная;
120


Стихотворения 1912—1952

На той ли стене павлины сидят,
Хвосты цветут ярью-зеленью,
Головки в зубчатых венчиках;
На тех ли купарисах птицы вещие
С очами дивными и грозными,
С голосами ангельскими,
С красою женскою,
На головках свечи восковые теплятся
Золотом-пламенем;
За теми купарисами пахучими —
Белый собор апостольский,
Белый храм в золоченых маковках,
Обитель отчая,
Со духи праведных,
Убиенных антихристом:
— Исусе Христе, миленький!
Прости душу непотребную!
Вороти в обитель отчую!
12.IX.19

КАНАРЕЙКА
На родине она зеленая...
Брэм

Канарейку из-за моря
Привезли, и вот она
Золотая стала с горя,
Тесной клеткой пленена.
Птицей вольной, изумрудной
Уж не будешь — как ни пой
Про далекий остров чудный
Над трактирною толпой!
10.V.21

121


И. А. БУНИН

РУССКАЯ СКАЗКА
Ворон
Ну, что, бабушка, как спасаешься?
У тебя ль не рай, у тебя ль не мед?
Яга
Ах, залетный гость! Издеваешься!
Уж какой там мед — шкуру пес дерет!
Лес гудит, свистит, нагоняет сон,
Ночь и день стоит над волной туман,
Окружен со всех с четырех сторон
Тьмой да мгой сырой островок Буян.
А еще темней мой прогнивший сруб,
Где ни вздуть огня, ни топить не смей,
А в окно глядит только голый дуб,
Под каким яйцо закопал Кощей.
Я состарилась, изболела вся,
Сохраняючи чертов тот ларец!
Будь огонь в светце — я б погрелася,
Будь капустный клок — похлебала б щец.
Да огонь-то, вишь, в океане — весть,
Да не то что щец — нету прелых лык!
Ворон
Черт тебе велел к черту в слуги лезть,
Дура старая, неразумный шлык!
15.VIII.21
***
У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.
Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
Сказать прости родному дому!
122


Стихотворения 1912—1952

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.
Как бьется сердце, горестно и громко,
Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом
С своей уж ветхою котомкой!
25.VI.22

РАДУГА
Свод радуги — Творца благоволенье,
Он сочетает воздух, влагу, свет —
Все, без чего для мира жизни нет.
Он в черной туче дивное виденье
Являет нам. Лишь избранный Творцом,
Исполненный Господней благодати, —
Как радуга, что блещет лишь в закате, —
Зажжется пред концом.
15. VII.22

МОРФЕЙ
Прекрасен твой венок из огненного мака,
Мой Гость таинственный, жилец земного мрака.
Как бледен смуглый лик, как долог грустный взор,
Глядящий на меня и кротко и в упор,
Как страшен смертному безгласный час Морфея!
Но сказочно цветет, во мраке пламенея,
Божественный венок, и к радостной стране
Уводит он меня, где все доступно мне,
Где нет преград земных моим надеждам вешним,
Где снюсь я сам себе далеким и нездешним,
Где не дивит ничто — ни даже ласки той,
С кем Бог нас разделил могильною чертой.
26.VII.22
123


И. А. БУНИН

СИРИУС
Где ты, звезда моя заветная,
Венец небесной красоты?
Очарованье безответное
Снегов и лунной высоты?
Где молодость простая, чистая,
В кругу любимом и родном,
И старый дом, и ель смолистая
В сугробах белых под окном?
Пылай, играй стоцветной силою,
Неугасимая звезда,
Над дальнею моей могилою,
Забытой Богом навсегда!
22.VIII.22
* **

Зачем пленяет старая могила
Блаженными мечтами о былом?
Зачем зеленым клонится челом
Та ива, что могилу осенила
Так горестно, так нежно и светло,
Как будто все, что было и прошло,
Уже познало радость воскресенья
И в лоне всепрощения, забвенья
Небесными цветами поросло?
25.VIII.22
* **

В полночный час я встану и взгляну
На бледную высокую луну,
И на залив под нею, и на горы,
Мерцающие снегом вдалеке...
Внизу вода чуть блещет на песке,
А дальше муть, свинцовые просторы,
Холодный и туманный океан...
124


Стихотворения 1912—1952

Познал я, как ничтожно и не ново
Пустое человеческое слово,
Познал надежд и радостей обман,
Тщету любви и терпкую разлуку
С последними, немногими, кто мил,
Кто близостью своею облегчил
Ненужную для мира боль и муку,
И эти одинокие часы
Безмолвного полуночного бденья,
Презрения к земле и отчужденья
От всей земной бессмысленной красы.
25.VIII.22
* **

Мечты любви моей весенней,
Мечты на утре дней моих,
Толпились как стада оленей
У заповедных вод речных:
Малейший звук в зеленой чаще —
И вся их чуткая краса,
Весь сонм, блаженный и дрожащий,
Уж мчался молнией в леса!
26.VIII.22
* **

Все снится мне заросшая травой,
В глуши далекой и лесистой,
Развалина часовни родовой.
Все слышу я, вступая в этот мшистый
Приют церковно-гробовой,
Все слышу я: «Оставь их мир нечистый
Для тишины сей вековой!
Меч нашей славы, меч священный
Сними с бедра, — он лишний в эти дни,
В твой век, бесстыдный и презренный.
125


И. А. БУНИН

Перед Распятым голову склони
В знак обручения со схимой,
С затвором меж гробами — и храни
Обет в душе ненарушимо».
27.VIII.22
***

Печаль ресниц, сияющих и черных,
Алмазы слез, обильных, непокорных,
И вновь огонь небесных глаз,
Счастливых, радостных, смиренных, —
Все помню я... Но нет уж в мире нас,
Когда-то юных и блаженных!
Откуда же являешься ты мне?
Зачем же воскресаешь ты во сне,
Несрочной прелестью сияя,
И дивно повторяется восторг,
Та встреча, краткая, земная,
Что Бог нам дал и тотчас вновь расторг?
27.VIII.22

ВЕНЕЦИЯ
Колоколов средневековый
Певучий зов, печаль времен,
И счастье жизни вечно новой,
И о былом счастливый сон.
И чья-то кротость, всепрощенье
И утешенье: все пройдет!
И золотые отраженья
Дворцов в лазурном глянце вод.
И дымка млечного опала,
И солнце, смешанное с ним,
126


Стихотворения 1912—1952

И встречный взор, и опахало,
И ожерелье из коралла
Под катафалком водяным.
28. VIII.22

ВХОД В ИЕРУСАЛИМ
«Осанна! Осанна! Гряди
Во имя Господне!»
И с яростным хрипом в груди,
С огнем преисподней
В сверкающих гнойных глазах,
Вздувая все жилы на шее,
Вопя все грознее,
Калека кидается в прах
На колени,
Пробившись сквозь шумный народ,
Ощеривши рот,
Щербатый и в пене,
И руки раскинув с мольбой —
О мщенье, о мщенье,
О пире кровавом для всех обойденных судьбой —
И Ты, Всеблагой,
Свете тихий вечерний,
Ты грядешь посреди обманувшейся черни,
Преклоняя свой горестный взор,
Ты вступаешь на кротком осляти
В роковые врата — на позор,
На пропятье!
29.VIII.22
***

В гелиотроповом свете молний летучих
В небесах раскрывались дымные тучи,
На косогоре далеком — призрак дубравы,
В мокром лугу перед домом — белые травы.
127


И. А. БУНИН

Молнии мраком топило, с грохотом грома
Ливень свергался на крышу полночного дома
И металлически страшно, в дикой печали,
Гуси из мрака кричали.
30.VIII.22

ПАНТЕРА
Черна, как копь, где солнце, где алмаз.
Брезгливый взгляд полузакрытых глаз
Томится, пьян, мерцает то угрозой,
То роковой и неотступной грезой.
Томят, пьянят короткие круги,
Размеренно-неслышные шаги, —
Вот в царственном презрении ложится
И вновь в себя, в свой жаркий сон глядится.
Сощурившись, глаза отводит прочь,
Как бы слепит их этот сон и ночь,
Где черных копей знойное горнило,
Где жгучих солнц алмазная могила.
9.IX.22

1885 ГОД
Была весна, и жизнь была легка.
Зияла адом свежая могила,
Но жизнь была легка, как облака,
Как тот дымок, что веял из кадила.
Земля, как зацветающая новь,
Блаженная, лежала предо мною —
И первый стих и первая любовь
Пришли ко мне с могилой и весною.
128


Стихотворения 1912—1952

И это ты, простой степной цветок,
Забытый мной, отцветший и безвестный,
На утре дней моих попрала смерть, как Бог,
И увела в мир вечный и чудесный!
9.IX.22

ПЕТУХ НА ЦЕРКОВНОМ КРЕСТЕ
Плывет, течет, бежит ладьей,
И как высоко над землей!
Назад идет весь небосвод,
А он вперед — и все поет.
Поет о том, что мы живем,
Что мы умрем, что день за днем
Идут года, текут века —
Вот как река, как облака.
Поет о том, что все обман,
Что лишь на миг судьбою дан
И отчий дом, и милый друг,
И круг детей, и внуков круг,
Что вечен только мертвых сон,
Да Божий храм, да крест, да он.
12.IX.22
Амбуаз

ВСТРЕЧА
Ты на плече, рукою обнаженной,
От зноя темной и худой,
Несешь кувшин из глины обожженной,
Наполненный тяжелою водой.
С нагих холмов, где стелются сухие
Седые злаки и полынь,
129


И. А. БУНИН

Глядишь в простор пустынной Кумании,
В морскую вечереющую синь.
Все та же ты, как в сказочные годы!
Все те же губы, тот же взгляд,
Исполненный и рабства и свободы,
Умерший на земле уже стократ.
Все тот же зной и дикий запах лука
В телесном запахе твоем,
И та же мучит сладостная мука, —
Бесплодное томление о нем.
Через века найду в пустой могиле
Твой крест серебряный, и вновь,
Вновь оживет мечта о древней были,
Моя неутоленная любовь,
И будет вновь в морской вечерней сини,
В ее задумчивой дали,
Все тот же зов, печаль времен, пустыни
И красота полуденной земли.
12.Х.22
* **

Уж как на море, на море,
На синем камени,
Нагая краса сидит,
Белые ноги в волне студит,
Зазывает с пути корабельщиков:
«Корабельщики, корабельщики!
Что вы по свету ходите,
Понапрасну ищете
Самоцветного яхонта-жемчуга?
Есть одна в море жемчужина —
Моя нагая краса,
Уста жаркие,
Груди холодные,
Ноги легкие,
Лядвии тяжелые!
Есть одна утеха не постылая —
На руке моей спать-почивать,
Слушать песни мои унывные!»
130


Стихотворения 1912—1952

Корабельщики плывут, не слушают,
А на сердце тоска-печаль,
На глазах слезы горючие.
Ту тоску не заспать, не забыть
Ни в пути, ни в пристани,
Не отдумать дбвеку.
10.V.23
* **

«Опять холодные седые небеса
Пустынные поля, набитые дороги,
На рыжие ковры похожие леса,
И тройка у крыльца, и слуги на пороге...»
— Ах, старая наивная тетрадь!
Как смел я в те года гневить печалью Бога?
Уж больше не писать мне этого «опять»
Перед счастливою осеннею дорогой!
7.VI.23
* **

Одно лишь небо, светлое, ночное,
Да ясный круг луны
Глядит всю ночь в отверстие пустое,
В руину сей стены.
А по ночам тут жутко и тревожно,
Ночные корабли
Свой держат путь с молитвой осторожной
Далеко от земли.
Свежо тут дует ветер из простора
Сарматских диких мест,
И буйный шум, подобный шуму бора,
Всю ночь стоит окрест:
То Понт кипит, в песках могилы роет,
Ярится при луне —
131


И. А. БУНИН

И волосы утопленников моет,
Влача их по волне.
10.VI.23

ДРЕВНИЙ ОБРАЗ
Она стоит в серебряном венце,
С закрытыми глазами. Ни кровинки
Нет в голубом младенческом лице,
И ручки — как иссохшие тростинки.
За нею кипарисы на холмах,
Небесный град, лепящийся к утесу,
Под ним же Смерть: на корточках, впотьмах,
Оскалив череп, точит косу.
Но ангелы ликуют в вышине:
Бессильны, Смерть, твои угрозы!
И облака в предутреннем огне
Цветут и округляются, как розы.
25 сентября 1919—1924
* **

Уныние и сумрачность зимы,
Пустыня неприветливых предгорий,
В багряной смушке дальние холмы,
А там, за ними, — чувствуется — море.
Там хлябь и мгла. Угадываю их
По свежести, оттуда доходящей,
По туче, в космах мертвенно-седых,
Вдоль тех хребтов плывущей и дымящей.
Гляжу вокруг, остановив коня,
И древний человек во мне тоскует:
Как жаждет сердце крова и огня,
Когда в горах вечерний ветер дует!
Но отчего так тянет то, что там?
— О море! Мглой и хлябью довременной
132


Стихотворения 1912—1952

Ты все-таки родней и ближе нам,
Чем радости всей этой жизни бренной!
1925

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА
Смотрит луна на поляны лесные
И на руины собора сквозные.
В мертвом аббатстве два желтых скелета
Бродят в недвижности лунного света:
Дама и рыцарь, склонившийся к даме
(Череп безносый и череп безглазый):
«Это сближает нас — то, что мы с вами
Оба скончались от Черной Заразы.
Я из десятого века, — решаюсь
Полюбопытствовать: вы из какого?»
И отвечает она, оскаляясь:
«Ах, как вы молоды! Я из шестого».
5.XI.38—1947

NEL MEZZO DEL CAMIN
DI NOSTRA VITA*
Дни близ Неаполя в апреле,
Когда так холоден и сыр,
Так сладок сердцу Божий мир...
Сады в долинах розовели,
В них голубой стоял туман,
Селенья черные молчали,
Ракиты серые торчали,
Вдыхая в полусне дурман
Земли разрытой и навоза...
Таилась хмурая угроза
В дымящемся густом руне,
* Земную жизнь пройдя до половины (um.)

133


И. А. БУНИН

Каким в горах спускались тучи
На их синеющие кручи...
Дни, вечно памятные мне!
1947
НОЧЬ
Ледяная ночь, мистраль
(Он еще не стих).
Вижу в окна блеск и даль
Гор, холмов нагих.
Золотой недвижный свет
До постели лег.
Никого в подлунной нет,
Только я да Бог.
Знает только Он мою
Мертвую печаль,
То, что я от всех таю...
Холод, блеск, мистраль.
1952
ИСКУШЕНИЕ
В час полуденный, зыбко свиваясь по Древу,
Водит, тянется малой головкой своей,
Ищет трепетным жалом нагую смущенную Еву
Искушающий Змей.
И стройна, высока, с преклоненными взорами Ева,
И к бедру ее круглому гривою ластится Лев,
И в короне Павлин громко кличет с запретного Древа
О блаженном стыде искушаемых дев.
P. S. По древним преданиям, в искушении Евы участвовали Лев
и Павлин. (Примеч. И. А. Бунина.)

134


Стихотворения 1912—1952

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫЕ
И. А. БУНИНЫМ В СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ

БУРЯ
Истомлена полдневным зноем,
В немой тоске земля ждала,
Чтоб ночь прохладой и покоем
Ее во мраке обняла.
Но солнце жгло с небес лучами,
И вот, в затишье гробовом,
Восстала Буря над волнами,
Бледнея в гневе роковом.
И, вспыхнув, взор ее орлиный
От грозной страсти потемнел,
И ветер бурно налетел,
Промчавшись в море зыбью длинной.
И в горных соснах, меж ветвей,
Завыл в веселье горделивом...
О, не страшись его — смелей
Грудь подставляй его порывам!
Пусть бьются волны об утес,
Пусть резким холодом пахнуло,
И тьма растет, и альбатрос
Кричит к беде средь тьмы и гула —
То жизни пир, — ее побед
Канун, грозою омраченный...
Из мрака бури солнца свет
Опять взойдет, но обновленный!
1895—1898

135


И. А. БУНИН

* * *

Вдали еще гремит, но тучи уж свалились,
Как горы дымные, идут они на юг.
Опять лазурь ясна, опять весна вокруг,
И ярким солнцем чащи озарились.
Из-за лесных вершин далекой церкви шпиц
Горячим золотом трепещет и сверкает,
Звенят в низах ручьи, и льется пенье птиц,
А на полянах снова припекает.
Густеет облаков волнистое руно;
Они сдвигаются, спускаются все ниже —
И вот уж солнца нет; опять в лесу темно,
Дождь зашумел — и все слышней и ближе.
Нахохлясь, птицы спят, и тихо лес стоит
И точно чувствует, счастливый и покорный,
Как много свежести и силы благотворной
Весенняя гроза в себе таит!
1900

ПОСЛЕДНЯЯ ГРОЗА
Не прохладой, не покоем,
А истомою и зноем
Ночь с горячих пашен веет:
Хлеб во мраке ночи зреет.
Обступают осторожно
Небо тучи, и тревожно,
Точно жар и бред недуга,
Набегает ветер с юга.
Шелестя и торопливо
Волны ветра ловит нива,
Страстным шепотом привета
Провожает их, — и мнится:
136


Стихотворения 1912—1952

Ночь прощается тоскливо
С лаской пламенного лета,
Разметалась и томится...
Блеск зарниц ей точно снится,
Мрак растет над ней кошмаром,
И когда всю степь пожаром
Красный сполох озаряет, —
В поле чей-то призрак темный,
Величавый и огромный,
На мгновенье вырастает,
Чьи-то очи ярко блещут,
Содрогаясь от усилья,
И раскинутые крылья
За плечом его трепещут.
Как тот блеск ее пугает!
Точно в страхе пробегает
Знойный шелест по бурьяну...
Быть большому урагану!
Уж над этим смутным шумом
Все слышней, как за горою
Дальний гром ворчит порою,
Как в величии угрюмом,
Потрясая своды неба,
Он проходит тяжким гулом
Над шумящим морем хлеба...
Скоро бешеным разгулом
В поле ветер понесется,
Скоро гром смелее грянет,
Жутким блеском даль зажжется,
Ночь испуганно воспрянет,
Ночь порывисто очнется —
И обильными слезами
Вся тоска ее прольется!
А наутро над полями
Солнце грустно улыбнется —
137


И. А. БУНИН

Озарит их на прощанье,
И на нивы, на селенья
Ляжет кроткое смиренье
Тишины и увяданья.
1900
КРЕЩЕНСКАЯ НОЧЬ
Темный ельник снегами, как мехом,
Опушили седые морозы,
В блестках инея, точно в алмазах,
Задремали, склонившись, березы.
Неподвижно застыли их ветки,
А меж ними на снежное лоно,
Точно сквозь серебро кружевное,
Полный месяц глядит с небосклона.
Высоко он поднялся над лесом,
В ярком свете своем цепенея,
И причудливо стелются тени,
На снегу под ветвями чернея.
Замело чащи леса метелью, —
Только вьются следы и дорожки,
Убегая меж сосен и елок,
Меж березок до ветхой сторожки.
Убаюкала вьюга седая
Дикой песнею лес опустелый,
И заснул он, засыпанный вьюгой,
Весь сквозной, неподвижный и белый.
Спят таинственно стройные чащи,
Спят, одетые снегом глубоким,
И поляны, и луг, и овраги,
Где когда-то шумели потоки.
138


Стихотворения 1912—1952

Тишина, — даже ветка не хрустнет!
А, быть может, за этим оврагом
Пробирается волк по сугробам
Осторожным и вкрадчивым шагом.
Тишина, — а, быть может, он близко...
И стою я, исполнен тревоги,
И гляжу напряженно на чащи,
На следы и кусты вдоль дороги.
В дальних чащах, где ветви и тени
В лунном свете узоры сплетают,
Все мне чудится что-то живое,
Все как будто зверьки пробегают.
Огонек из лесной караулки
Осторожно и робко мерцает,
Точно он притаился под лесом
И чего-то в тиши поджидает.
Бриллиантом лучистым и ярким,
То зеленым, то синим играя,
На востоке, у трона Господня,
Тихо блещет звезда, как живая.
А над лесом все выше и выше
Всходит месяц, — и в дивном покое
Замирает морозная полночь
И хрустальное царство лесное!
1886 — 1901

В ЛЕСУ
Тропинкой темною лесною,
Где колокольчики цветут,
Под тенью легкой и сквозною
Меня кустарники ведут.
139


И. А.

БУНИН

Здесь полусвет и запах пряный
Сухой листвы, а вдалеке
Лес расступается поляной
К долине мирной и реке.
Садится солнце, даль синеет,
Кукушка стонет, а река
Уже от запада алеет
И отражает облака.
Вокруг меня деревья стройно
Уходят к ясной вышине,
И сердце радостью спокойной
Полно в вечерней тишине.
Пора и горе, и ненастье,
И зиму темную забыть, —
Одно есть только в мире счастье —
Весь Божий свет душой любить!
1901

утро
Светит в горы небо голубое,
Молодое утро сходит с гор.
Далеко внизу — кайма прибоя,
А за ней — сияющий простор.
С высоты к востоку смотрят горы,
Где за нежно-млечной синевой
Тают в море белые узоры
Отдаленной цепи снеговой.
И в дали, таинственной и зыбкой,
Из-за гор восходит солнца свет —
Точно горы светлою улыбкой
Отвечают братьям на привет.
1901
140


Стихотворения 1912—1952

У ЗАЛИВА
Над морем дремлют, зеленеют
Меж скал цветущие сады.
Лучи полдневные их греют,
Им слышен тихий плеск воды.
Здесь даже зимнею порою
Среди и лавров и олив
Под неприступною горою
Стоит, как зеркало, залив.
В затишье расцветают розы,
И кипарис в полдневный зной
Внимает, погруженный в грезы,
Как говорит волна с волной,
И смотрит вдаль, где, утопая
В лазурном море, паруса
На солнце искрятся, сверкая,
И точно манят в небеса.
1901
* **

Стояли ночи северного мая,
И реял в доме бледный полусвет.
Я лег уснуть, но, тишине внимая,
Все вспоминал о грезах прежних лет.
Я вновь грустил, как в юности далекой,
И слышал я, как ты вошла в мой дом, —
Неуловимый призрак, одинокий
В старинном зале, низком и пустом.
Я различал за шелестом одежды
Твои шаги в глубокой тишине —
И сладкие, забытые надежды,
Мгновенные, стеснили сердце мне.
141


И. А. БУНИН

Я уловил из окон свежесть мая,
Глядел во тьму с тревогой прежних лет...
И призрак твой и тишина немая
Сливались в грустный, бледный полусвет.
1901
* **

В поздний час мы были с нею в поле.
Я дрожа касался нежных губ...
«Я хочу объятия до боли,
Будь со мной безжалостен и груб!»
Утомясь, она просила нежно:
«Убаюкай, дай мне отдохнуть,
Не целуй так крепко и мятежно,
Положи мне голову на грудь».
Звезды тихо искрились над нами,
Тонко пахло свежестью росы.
Ласково касался я устами
До горячих щек и до косы.
И она забылась. Раз проснулась,
Как дитя, вздохнула в полусне,
Но, взглянувши, слабо улыбнулась
И опять прижалася ко мне.
Ночь царила долго в темном поле,
Долго милый сон я охранял...
А потом на золотом престоле,
На востоке, тихо засиял
Новый день, — в полях прохладно стало...
Я ее тихонько разбудил
И в степи, сверкающей и алой,
По росе до дома проводил.
1901

142


Стихотворения 1912—1952

НАДПИСЬ НА МОГИЛЬНОЙ ПЛИТЕ
Несть, Господи, грехов и злодеяний
Превыше милосердья Твоего!
Рабу земли и суетных желаний
Прости грехи за горести его.
Завет любви хранил я в жизни свято:
Во дни тоски, наперекор уму,
Я не питал змею вражды на брата,
Я все простил по слову Твоему.
Я, тишину познавший гробовую,
Я, воспринявший скорби темноты,
Из недр земных земле благовествую
Глаголы Незакатной Красоты!
1901
РУЧЕЙ
Ручей среди сухих песков...
Куда спешит и убегает?
Зачем меж скудных берегов
Так стойко путь свой пролагает?
От зноя бледен небосклон,
Ни облачка в лазури жаркой;
Весь мир как будто заключен
В песчаный круг в пустыне яркой.
А он, прозрачен, говорлив,
Он словно знает, что с востока
Придет он к морю, где залив
Пред ним раскроет даль широко —
И примет светлую струю,
Под вольной ширью небосклона,
В безбрежность синюю свою,
В свое торжественное лоно.
1901
143


И. А. БУНИН

Пока я шел, я был так мал!
Я сам себе таким казался,
Когда хребет далеких скал
Со мною рос и возвышался.
Но на предельной их черте
Я перерос их восхожденье.
Один, в пустынной высоте,
Я чую высших сил томленье.
Земля — подножие мое.
Ее громада поднимает
Меня в иное бытие,
И душу радость обнимает.
Но бездны страх — он не исчез,
Он набегает издалека...
Не потому ль, что одиноко
Я заглянул в лицо небес?
1901
* **

Из тесной пропасти ущелья
Нам небо кажется синей.
Привет тебе, немая келья
И радость одиноких дней!
Звучней и песни и рыданья
Гремят под сводами тюрьмы.
Привет вам, гордые страданья,
Среди ее холодной тьмы!
Из рудников, из черной бездны
Нам звезды видны даже днем.
Гляди смелее в сумрак звездный
Предвечный свет таится в нем!
1901
144


Стихотворения 1912—1952

* * *

Жесткой, черной листвой шелестит и трепещет
кустарник,
Точно в снежную даль убегает в испуге.
В белом поле стога, косогор и забытый овчарник
Тонут в белом дыму разгулявшейся вьюги.
Дымный ветер кружит и несет в небе вброна боком,
Конский след на бегу порошит-заметает...
Вон прохожий вдали. Истомлен на пути одиноком,
Мертвым шагом он мерно и тупо шагает.
«Добрый путь, человек! Далеко ль до села,
до ночлега?»
Он не слышит, идет, только голову клонит...
А куда и спешить против холода, ветра и снега?
Родились мы в снегу, — вьюга нас и схоронит.
Занесет равнодушно, как стог, как забытый
овчарник...
Хорошо ей у нас, на просторе великом!
Бесприютная жизнь, одинокий под бурей кустарник,
Не тебе одолеть в поле темном и диком!
1901

ВЕСНЯНКА
(Отрывок)
Перед грозой, в Петровки, жаркой ночью,
Среди лесного ропота и шума,
Спешил я, спотыкаясь на коряги
И путаясь меж елок, за Веснянкой.
Она неслась стрелой среди деревьев
И, белая, мелькала в темноте,
Когда зарницу ветром раздувало,
А у меня уж запеклись уста
И сердце трепетало, точно голубь.
«Постой!» — хотел я крикнуть — и не мог.
145


И. А. БУНИН

Мы долго с ней бежали по болоту,
Вдоль озера, вдоль отмели, заросшей
Купавами, травой и камышами,
И наконец я выбился из сил.
Хочу сказать: «Остановись, не бойся!»
Она на миг оглянется — и в путь!
А между тем поднялся ветер,
Деревья недовольно зароптали,
Задвигали мохнатой хвоей ели,
И звезды замелькали из-за них.
Кричу за ней: «Остановись, послушай!
Я все равно до света не отстану,
Ты понапрасну мучишься...» Не слышит!
Вдруг молния всю чащу озарила
Таинственным и бледно-синим светом...
«Стой! — крикнул я. — Лишь слово! Я не трону...»
(Она остановилась на мгновенье.)
«Ответь, — вскричал я, — кто ты? И зачем
Ты здесь со мной встречалась вечерами,
Ждала меня над заводью темневшей,
Где сумрачно и тускло рдели воды?
Зачем со мной ты слушала, грустя,
Далеких песен радость молодую?
Зачем потом, когда они смолкали
И только комары звенели сонно
Да нежно пахло сонною водой,
Ты разбирала ласково мне кудри,
А я глядел с твоих колен в глаза?
Зачем во тьме, когда из тихой рощи
Гремели соловьи, ты наклонялась
К моей щеке горячею щекой
И целовала сладко, осторожно,
А после все томительней и крепче?
Скажи, зачем?..» Она лицо руками
Закрыла вдруг и кинулась вперед.
И долго мы, как звери за добычей,
Опять бежали в роще. Шумный ливень
146


Стихотворения 1912—1952

По темным чащам с громом бушевал,
Даль раскрывали молнии, и ярко
Белело платье девичье... Но вдруг
Оно исчезло, точно провалилось.
Я выскочил с разбега на опушку,
Упал в овес, запутанный и мокрый,
И зарыдал, забился...
1901

КЕДР
Темный кедр растет среди долины, —
Я люблю долины тихих гор,
Видит он далекие вершины
И глядится в зеркало озер.
Темный кедр один в горах тоскует, —
Я люблю печаль весенних дней, —
А кругом зеленый лес ликует
И цветут фиалки у корней.
Божий мир люблю я, — в вечной смене
Он живет и красотой цветет...
Как поверить злобе иль измене?
Темный час проходит и пройдет!
Темный кедр растет среди долины, —
Расцветай, наперекор судьбе!
Быстро дни идут, но ни единый
Не пройдет без думы о тебе!
1901

НА МОНАСТЫРСКОМ КЛАДБИЩЕ
Ударил колокол.— и дрогнул сон гробниц,
И голубей испуганная стая
Вдруг поднялась с карнизов и бойниц
147


И. А. БУНИН

И закружилась, крыльями блистая,
Над мшистою стеной монастыря...
О, ранний благовест и майская заря!
Как этот звон, могучий и тяжелый,
Сливается с открытой и веселой
Равниной зеленеющих полей!
Ударил колокол — и стала ночь светлей,
И позабыты старые гробницы,
И кельи тесные, и страхи темноты, —
Душа, затрепетав, как крылья вольной птицы,
Коснулась солнечной поющей высоты!
1901
НОЧЬ
Ищу я в этом мире сочетанья
Прекрасного и вечного. Вдали
Я вижу ночь: пески среди молчанья
И звездный свет над сумраком земли.
Как письмена, мерцают в тверди синей
Плеяды, Вега, Марс и Орион.
Люблю я их теченье над пустыней
И тайный смысл их царственных имен!
Как ныне я, мирьяды глаз следили
Их древний путь. И в глубине веков
Все, для кого они во тьме светили,
Исчезли в ней, как след среди песков:
Их было много, нежных и любивших,
И девушек, и юношей, и жен,
Ночей и звезд, прозрачно-серебривших
Евфрат и Нил, Мемфис и Вавилон!
Вот снова ночь. Над бледной сталью Понта
Юпитер озаряет небеса,
И в зеркале воды, до горизонта,
Столпом стеклянным светит полоса.
148


Стихотворения 1912—1952

Прибрежья, где бродили тавро-скифы,
Уже не те, — лишь море в летний штиль
Все так же сыплет ласково на рифы
Лазурно-фосфорическую пыль.
Но есть одно, что вечной красотою
Связует нас с отжившими. Была
Такая ж ночь — и к тихому прибою
Со мной на берег девушка пришла.
И не забыть мне этой ночи звездной,
Когда весь мир любил я для одной!
Пусть я живу мечтою бесполезной,
Туманной и обманчивой мечтой, —
Ищу я в этом мире сочетанья
Прекрасного и тайного, как сон.
Люблю ее за счастие слиянья
В одной любви с любовью всех времен!
1901
Г О Р Н Ы Й П У Т Ь К МОРЮ

(Отрывок)
Весенний день синеет в вышине,
А в сумраке ущелья снег таится
И в холоде, в глубокой тишине,
Под соснами на камнях серебрится.
Весенний ключ, прозрачный, как кристалл.
Журчит и звонко каплет между скал,
И широко и вольно веет влага
Из мокрого скалистого оврага...
Вдали, в окно его теснины,
Я вижу море. Здесь и тень,
И свежесть каменной лощины,
А там весенний ясный день,
149


И. А. БУНИН

Залив, лесистые долины
И голубых небес простор...
Иду, — утесы расступились,
Тепло и свет, — окрестных гор
Хребты лиловые открылись;
Кремнистый путь сбегает в лес, —
Ведет он в чащи на обрывах, —
И между сучьями, в извивах,
Синеет глубина небес...
Как тихо здесь, в тени узорной!
Как хороши и томны в ней,
Среди листвы сухой и черной,
Глаза фиалок у корней!
Взгляну на горы — там высоко
Меж скал ущелье поднялось
И в синее пятно слилось;
Взгляну в долины — там широко
В заливе море разрослось
И меж лесных стволов сияет...
А солнце мягко пригревает,
Лепечут птицы в тишине,
И в темном свете, в полусне,
Весь лес как будто замирает
И сладко грезит о весне!
1902

НА ОЗЕРЕ
(Отрывок)
На озере, среди лесов зеленых,
Кувшинки белые, как звезды, расцвели.
В Петровки, в жаркий день, когда в бору сосновом
Так сухо и светло от солнца и песков,
Я прихожу на луг, под тень ольхи сребристой,
Где пахнет мятою и теплою водой,
Где реют радужно-стеклянные стрекозы
И блещет озеро среди стволов берез.
150


Стихотворения 1912—1952

На озере, в веселый летний полдень,
Я слышу женский смех, далекий крик и плеск,
В бору за озером аукается кто-то —
И сладко мне дремать и слушать в полусне...
Люблю я молодых, счастливых и беспечных,
Люблю зеленый лес и долгий летний день,
Все голоса его меня зовут, волнуют...
Но я заката жду...
Закроются на озере кувшинки...
Как ночь в лесу темна, спокойна и тепла!
Кузнечики в траве чуть шепчутся. Сквозь ветви
Белеет озеро, — там звезды в глубине...
Стоишь и слушаешь — и кажется, что звезды
Глядят из темных вод, и светляки в кустах
Для тех, кто ждет любви, затеплились недвижно.
И вот она идет, — неслышно и легко.
Таинственно с песчаного прибрежья
Она сойдет к воде, одежды тихо сняв, —
И ласковым теплом вода ее обнимет,
И закачается у берега звезда.
Как жутко-хорошо в ночном подводном небе!
Какая глубина!..
Прохладны и легки одежды после влаги,
Песок еще хранит полдневное тепло...
1902
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Я уснул в грозу, среди ненастья,
Безнадежной скорбью истомлен...
Я проснулся от улыбки счастья...
О, как был я зол и неумен!
Облака бегут — и все теплее,
Все лазурней светит летний день.
На сырой, литой песок в аллее
Льют березы трепетную тень.
151


И. А. БУНИН

Веет легкий, чистый ветер с поля,
Сердце бьется счастьем юных сил.
О мечты! о молодая воля!
Как я прежде мало вас ценил!
1902
ЗАБЫТЫЙ ФОНТАН
Рассыпался чертог из янтаря, —
Из края в край сквозит аллея к дому.
Холодное дыханье сентября
Разносит ветер по саду пустому.
Он заметает листьями фонтан,
Взвевает их, внезапно налетая,
И, точно птиц испуганная стая,
Кружат они среди сухих полян.
Порой к фонтану девушка приходит,
Влача по листьям спущенную шаль,
И подолгу очей с него не сводит.
В ее лице — застывшая печаль,
По целым дням она как призрак бродит,
А дни бегут... Им никого не жаль.
1902
БАЛЬДЕР
Хаду — слепец, он жалок. Мрак глубокий
Скрывает свет и правду от него.
Но, чадо тьмы, он весь во власти Локи —
Он насмерть поражает божество.
И все же мир лишь жаждой света дышит!
И Солнце, погребенное во тьму,
Из гроба тьмы, из бездны ада слышит,
Что мир в тоске взывает лишь к нему.
152


Стихотворения 1912—1952

И дрогнет тьма! И вспыхнет на востоке
Воскресший Свет! И боги пригвоздят
Тебя, как пса, к граниту гор, о Локи!
И будет змей, свирепый и стоокий,
Точить со скал на темя Локи — яд!
1904
* **
Луна над шумною Курою
И над огнями за Курой,
Тифлис под лунною чадрою,
Но дышит каменной жарой.
Тифлис не спит, счастливый, праздный,
Смех, говор, музыка в садах,
А там — мерцает блеск алмазный
На еле видимых хребтах.
Уйдя в туман, на север дальний
Громадами снегов и льдин,
Они все строже, все печальней
Глядят на лунный дым долин.
1904
* **

Луна полночная глядит
С пустого неба, пароход,
Луне навстречу, бороздит
Лиловый сплав Каспийских вод,
Луна из-за тугих снастей
Зеркальней кажется, светлей,
Под ней, на юг, в дали пустой
Играет отблеск золотой,
Как будто рыбья чешуя,
А что за ней? Там тоже я,
Душа моя.
Ночь на пароходе в Касп. море.
Июнь 1904 г.
153


И. А. БУНИН

***

Весна, и ночь, и трепет звезд,
И свежесть трав лесной долины.
Над тишиной уснувших гнезд
Склонились темные вершины.
Гляжу в прозрачный сумрак их,
Дышу весной — и предо мною
Какой-то тайной неземною
Вся ночь раскрыта в этот миг.
И эта тайна — откровенье,
Моя душа и жизнь моя, —
В ночном потоке бытия
Звезды падучей отраженье.
1904
ПРИ СВЕЧЕ
Голубое основанье,
Золотое острие...
Вспоминаю зимний вечер,
Детство раннее мое.
Заслонив свечу рукою,
Снова вижу, как во мне
Жизнь рубиновою кровью
Нежно светит на огне.
Голубое основанье,
Золотое острие...
Сердцем помню только детство:
Все другое — не мое.
VIII.06
154


Стихотворения 1912—1952

ЗВЕЗДА МОРЕЙ
Я в бездне был, я жил кошмаром,
Скитаясь по волнам три дня.
Порой закат пылал пожаром —
И красный бред томил меня.
Порой слепила тьма немая —
И я качался в искрах звезд,
Качался в бездне, обнимая
Обломок реи, точно крест.
Вдруг — словно пламя на закате...
Ужели смерть? — Но на волне
Звезда Морей в огне и злате
Восстала — и предстала мне.
И ниц упал я, ослепленный,
Восторгом жизни потрясен —
И чей-то голос отдаленный
Прорезал мрак: «Спасен! спасен!»
1906
***

Что молодость! Я часто на охоту
Весною езжу к Дальнему Болоту,
Откинувшись в покойный тарантас,
А Фокс сидит у ног моих — и глаз
Не отрывает, бедный, от дороги,
Скулит, дрожит от радостной тревоги
И рвется в степь, глотая пыль колес...
Что молодость! Горячий, глупый пес!
30.VI.07
***

Жгли на кострах за пап и за чертей,
Живьем бросали в олово и серу
За ад и рай, безверие и веру,
За исчисленье солнечных путей.
155


И. А. БУНИН

И что ж! Чертей не пламя утешает,
Не то, что злей ехидны человек,
А то, что гроб сожженных в прошлый век,
Он в нынешнем цветами украшает.
2.VII.07
***

Идет тяжелый гул по липам.
Пришел, дохнул, как в море вал,
Согнул верхушки с тонким скрипом
И сор в кустах заволновал.
Но нет, ты, ветер, тут бессилен:
Тут нужен бешеный норд-ост,
Чтоб из запутанных извилин,
Из сучьев вырвать шапки гнезд.
И буря будет. И вороны,
Кружась, кричат, что мир погиб,
Что гнезда их — венцы, короны
И украшения для лип.
10.VII.1907
Глотово

КЛАД
Все, что хранит следы давно забытых,
Давно умерших, — будет жить века.
В могильных кладах, древними зарытых,
Поет полночная тоска.
Степные звезды помнят, как светили
Тем, что теперь в сырой земле лежат...
Не Смерть страшна, а то, что на могиле
Смерть стережет певучий клад.
1908

156


Стихотворения 1912—1952

СТАЛЬ
Бью звонкой сталью по кремню,
Сухие искры рассыпая.
Грозит, мигает ночь слепая,
Но я себе не изменю.
Он гаснет, слишком сгнивший трут,
Но ты секи, секи огнивом:
Будь в заблуждении счастливом,
Что эти искры не умрут.
Придет, настанет ли мой день?
Но блещет свет над мертвой гнилью,
Сталь золотою сыплет пылью,
И крепок звонкий мой кремень.
1909

В АРАБСКОЙ ДЕРЕВНЕ
Если ночью лечь на теплой крыше,
Старой пальмы путаный вихор
Зачернеет в небе, станет выше,
По звездам раскинет свой узор.
А посмотришь в сторону Синая,
Под луну, к востоку — там всегда
Даль пустыни, точно золотая
На песках разлитая вода.
Сладкие мечты даешь ты, Боже!
Кто не думал, глядя в лунный свет,
Что тайком придет к нему на ложе
Девушка четырнадцати лет!
2.IX.15
Глотово

157


И. А. БУНИН

** *
Лик прекрасный и бескровный,
Смоляная борода,
Взор архангельский, церковный,
Вязь тюрбана в три ряда.
Плечи круты и покаты,
Вышит золотом халат, —
Точно старые дукаты
На шелку его лежат.
Шалью, ярко расцвеченной,
Подпоясан ладный стан,
На ноге сухой, точеной
Малахитовый сафьян.
Наклоняясь вместе с баркой,
На корме сидит весь день.
А жена в каюте жаркой
С черной нянькой делит лень.
Он глядит на белый парус
Да читает суры вслух,
А жена сквозь тонкий гарус
С потных губ сдувает мух.
12.IX.15
НЕВЕСТА
Косоглазая девушка, ножки скрестив,
На циновке сидит глянцевитой.
В зимнем солнце есть теплый, янтарный отлив,
Но свежо на веранде раскрытой.
А свежо не от тех ли снегов,
Что в лазурь вознесла Хираями?
Не от тех ли молочных, тугих лепестков,
Что покрыли весь жертвенник в храме?
Не от этих ли зыбких, медлительных рей,
158


Стихотворения 1912—1952

Что в заливе, за голым платаном?
Не от тех ли далеких морей,
Где жених первый раз капитаном?
12.IX.15
Глотово
КИНЕМАТОГРАФ
В окно пустое ветер дул,
В нем лунное белело небо;
Тюремщик кинул корку хлеба,
Захлопнул дверь, замок замкнул
И удалился. Шум и гул
Стоял в его холодной келье.
К окну, к решетке он прильнул:
Под ней, в безжизненном веселье,
Кипел, теснясь меж черных скал,
Ходил, ярился пенный вал,
Его справляя новоселье.
А там, вдали, морская ширь
В просторе светлой ночи млела,
И огоньком краснел несмело
На диких скалах монастырь.
2.IX.1915
БРЕТАНЬ
Ночь ледяная и немая,
Пески и скалы берегов.
Тяжелый парус поднимая,
Рыбак идет на дальний лов.
Зачем ему дан ловчий жребий?
Зачем в глухую ночь, зимой,
Простер и ты свой невод в небе,
Рыбак нещадный и немой?
159


И. А. БУНИН

Свет серебристый, тихий, вечный.
Кресты погибших. И в туман
Уходит плащаницей млечной
Под звездной сетью океан.
22.I.16

МОЛЧАНИЕ
По раскаленному ущелью,
Долиной Смерти и Огня,
В нагую каменную келью
Пустынный Ангел ввел меня.
Он повелел зажечь лампаду,
Иссечь на камне знак Креста —
И тихо положил преграду
На буйные мои уста.
Так, Господи! Ничтожным словом
Не оскверню души моей.
Я знаю: Ты в огне громовом
Уже не снидешь на людей!
Ты не рассеешь по вселенной,
Как прах пустынь, как некий тлен,
Род кровожадный и презренный
В грызне скатавшихся гиен!
6.II.1916

ПО ТЕЧЕНЬЮ
«Девушка, что ты чертила
Зонтиком в светлой реке?»
Девушка зонтик раскрыла
И прилегла в челноке.

160


Стихотворения 1912—1952

«Любит — не любит...» Но просит
Сердце любви, как цветок...
Тихо теченье уносит
Зонтик и белый челнок.
11.II.16
***

НА НУБИЙСКОМ БАЗАРЕ
Она черна, и блещет скат
Ее плечей, и блещут груди:
Так два тугих плода лежат
На крепко выкованном блюде.
Пылит песок, дымит котел,
Кричат купцы, теснятся в давке
Верблюды, нищие, ослы —
Они с утра стоят у лавки.
Жует медлительно тростник,
Косясь на груды пестрых тканей,
Зубами светит... А язык —
Лилово-бледный, обезьяний.
13.II.16

ВЕНЧИК
Колокола переводили,
Кадили на открытый гроб —
И венчик розовый лепили
На костяной лимонный лоб.
И лишь пристал он и с поклоном
Назад священник отступил,
Труп приобщился вдруг иконам,
Святым и холоду могил.
161


И. А. БУНИН

В тлетворной сладости, смердящей
От гроба, дыма и цветов,
Пышнее стал сухой, блестящий
Из золотой парчи покров —
И пала тень ресниц чернее,
И обострилися черты:
Несть часа на земле страшнее
И несть грознее красоты.
3.VI.16
* **

Никогда вы не воскреснете, не встанете
Из гнилых своих гробов,
Никогда на Божий лик не глянете,
Ибо нет восстанья для рабов,
Темных слуг корысти, злобы, ярости,
Мести, страха, похоти и лжи,
Тучных тел и скучной, грязной старости:
Закопали — и лежи!
27.VI.1916
* **

По древнему унывному распеву
Поет собор. Злаченые столпы
Блестят из тьмы. Бог, пригвожденный к Древу,
Почил — и се, в огнях, среди толпы.
И дьявол тут. Теперь он входит смело
И смело зрит простертое пред ним
Нагое зеленеющее тело,
Костры свечей и погребальный дым.
Он радостен, он шепчет, торжествуя:
На долгий срок ваш Бог покинул вас,
Притворное рыданье ваше вскуе,
Далек воскресный час!
27.VI.16

162


Стихотворения 1912—1952

* * *

И шли века, и стены Рая пали,
И Сад его заглох и одичал,
И по ночам зверей уж не пугали
Блистания небесного Меча,
И Человек вернулся к Раю, — вскуе
Хотел забыть свой золотой он сон —
И Сатана, злорадно торжествуя,
Воздвиг на месте Рая — Вавилон.
29.VI.16
* **

И снова вечер, степь и четко
Бьет перепел в росе полей.
Равнина к югу в дымке кроткой,
Как море дальнее, а в ней, —
Что в ней томит? Воспоминанья
О том, чему возврата нет,
Призыв на новые скитанья
Иль прошлого туманный след?
— Ты, молодость моя, вы, годы
Надежд, сердечной простоты,
Беспечной воли и свободы,
Счастливой грусти и мечты, —
Какой-то край обетованный,
Какой-то вечер в той стране,
«Где кипарис благоуханный
Внимает плещущей волне», —
И ты, заветный и неясный
Неверный друг, кого опять
В тоске вечерней жду напрасно
И буду до могилы ждать.
3.VII.1916. Вечером, в поле
* **

Снег дымился в раскрытой могиле,
Белой вьюгой несло по плечам,
Гроб в дымящийся снег опустили,
Полотенца пошли копачам,
163


И. А. БУНИН

И сугроб над могилою вырос,
И погост опустел — и гремел
В полумраке невидимый клирос
О тщете всех желаний и дел,
О великой, о белой, о древней,
О безлюдной пустыне и ввысь
Улетал над стемневшей деревней,
И огни закраснелись, зажглись,
И собаки попрятались в сенцы,
И в сторожке, за штофом, в дыму,
Копачи, поделив полотенца,
Аллилую кричали — Ему.
7.VII.1916

СВЕТ
Ни пустоты, ни тьмы нам не дано:
Есть всюду свет, предвечный и безликий.
Вот полночь. Мрак. Молчанье базилики,
Ты приглядись: там не совсем темно,
В бездонном, черном своде над тобою,
Там на стене есть узкое окно,
Далекое, чуть видное, слепое.
Мерцающее тайною во храм
Из ночи в ночь одиннадцать столетий...
А вкруг тебя? Ты чувствуешь ли эти
Кресты по скользким каменным полам, —
Гробы святых, почиющих под спудом,
И страшное молчание тех мест,
Исполненных неизреченным чудом,
Где черный запрестольный крест
Воздвиг свои тяжелые объятья, —
Где таинство Сыновьего Распятья
Сам Бог-отец незримо сторожит?
Есть некий свет, что тьма не сокрушит.
7.VII.1916
164


Стихотворения 1912—1952

* * *

Иконку, черную дощечку
Нашли в земле, — пахали новь...
Кто перед ней затеплил свечку,
Свою и горесть и любовь?
Кто освятил ее своею
Молитвой нищего, раба —
И посох взял и вышел с нею
На степь, в шумящие хлеба —
И, поклоняясь вихрям знойным,
Стрибожьим внукам, водрузил
Над полем пыльным, беспокойным
Ее щитом небесных сил?
Во сне, 21.VII.1916
* **

Луна и Нил. По берегу, к пещерам,
Идет народ, краснеют фонари.
На берегу, в песке сухом и сером,
Ряды гробниц — и все цари, цари.
Иной как был — под крышкой золоченой,
Иной открыт — в тугую пелену,
В пахучий кокон тесно заключенный,
Пять тысяч лет не видевший луну.
Что в коконе? Костяк в землистой коже,
Крест тонких рук, иссохший узкий таз,
Чернеет лик — еще важней и строже,
Чем в оны дни, — чернеют щели глаз.
Подкрашенные (желтые) седины
Страшней всего. О да, он в мире жил,
И был он стар, дикарь и царь, единый
Царь дикарей, боготворивших Нил.
И полдень был, и светел в знойном свете
Был сад царя, и к югу, в блеске дня,
Терялся Нил... И пять тысячелетий
Прошли с тех пор... Прошли и для меня:
165


И. А. БУНИН

Луна и ночь, но все на том же Ниле,
И вновь царю сияет лунный Нил —
И разве мы в тот полдень с ним не жили,
И разве я тот полдень позабыл?
22.VII.16
* **

Бледна приморская страна,
Луною озаренная.
Низка луна, ярка волна,
По гребням позлащенная.
Волна сияет вдалеке
Чеканною кольчугою.
Моряк печальный на песке
Сидит с своей подругою.
Часы последние для них! —
Все ярче дюны светятся.
Они невеста и жених,
А вновь когда-то встретятся?
Полночная луна глядит
И думает со скукою:
«В который раз он тут сидит, —
Целует пред разлукою?»
И впрямь: идут, бегут века,
Сменяют поколения —
Моряк сидит! В глазах тоска,
Восторг и восхищение...
Жизнь промелькнула как во сне.
И вот уж утро раннее
Виски посеребрило мне
И стала даль туманнее.
166


Стихотворения 1912—1952

А все в душе восторг и боль
И все-то вспоминается,
Как горьких слез тепло и соль
Со зноем уст мешается!
22.VII.16
В РОЩАХ УРВЕЛЫ
«Ты ль повинна, Майя, что презрел
Сын родной твое земное лоно, —
Рощи, реки, радость небосклона,
Красоту и сладость женских тел?
Ты ль повинна, Майя, что один
Человек отраву слез роняет?»
Майя очи долу преклоняет:
«Может быть, мудрей меня мой Сын?»
23.VII.16
***

Нет Колеса на свете, Господин:
Нет Колеса: есть обод, втулок, спицы,
Есть лошадь, путь, желание возницы,
Есть грохот, стук и блеск железных шин.
А мир, а мы? Мы разве не похожи
На Колесо? Похож и ты — как все.
Но есть и то, что всех Колес дороже:
Есть Мысль о Колесе.
25.VII.16
СТЕПЬ
Сомкнулась степь синеющим кольцом,
И нет конца ее цветущей нови.
Вот впереди старуха на корове,
Скуластая и желтая лицом.
167


И. А. БУНИН

Равняемся. Халат на вате, шапка
С собачьим острым верхом, сапоги...
— Как неуклюж кривой постав ноги,
Как ты стара и узкоглаза, бабка!
— Хозяин, я не бабка, я старик,
Я с виду дряхл от скуки и печали,
Я узкоглаз затем, что я привык
Смотреть в обманчивые дали.
9.VIII.1916
* **

Качаюсь, плескаюсь — и с шумом встаю
Прозрачно-зеленой громадою —
В лазурь бы плеснуть моему острию,
До солнца! — Но я уже падаю.
И снова расту и, качаясь, бегу —
Зачем? Чтобы радостно вскинуться,
Блеснуть, вознестись на пустом берегу —
И в смертную бездну низринуться!
14.VIII.1916
* **

На всякой высоте прельщает Сатана.
Вот всё внизу, все царства мира —
И я преображен. Душе моей дана
Как бы незримая порфира.
Не я ли Царь и Бог? Не мне ли честь и дань?
— Каким великим кругозором
Синеет даль окрест! И где меж ними грань —
Горой Соблазна и Фавором?
26.VIII.16

168


Стихотворения 1912—1952

* * *

Ночь и алые зарницы.
Вот опять:
Блеск — и черной плащаницы
Ширь и гладь.
Поминутно камни, скалы,
Их отвес
Озаряет быстрый, алый
Свет небес,
Озаряет он, слепящий,
На морском
Побережье вал, кипящий
Молоком,
Озаряет, краткий, зыбкий,
Лица нам
И неловкие улыбки
Наших дам.
А над легкой, своенравной
Сей игрой
Дьявол катит гул державный
За горой.
1916
* **

Ты высоко, ты в розовом свете зари,
А внизу, в глубине, где сырей и темней,
В узкой улице — бледная зелень огней,
В два ряда неподвижно блестят фонари.
В узкой улице — сумерки, сизо, темно,
А вверху — свет зари — и открыто окно:
Ты глядишь из окна, как смешал Петроград
С мутью дыма и крыш мглисто-алый закат.
1914—1917
169


И. А. БУНИН

В КАРАВАНЕ
Под луной на дальнем юге,
Как вода, пески блестят.
Позабудь своей подруги
Полудетский грустный взгляд.
Под луной текут, струятся
Золотой водой пески.
Хорошо в седле качаться
Сердцу, полному тоски.
Под луной, блестя, чернеет
Каждый камень, каждый куст.
Знойный ветер с юга веет,
Как дыханье милых уст
28.VIII.17
***

Дует ветер, море хлеба,
Где тону я, всё в волненье,
Меж колосьев смотрит с неба
Полнолунье в изумленье:
Я пою, а ветер носит
Песню глупую, что смело
По лицу луны колосья
Задевает то и дело.
Ночь, лето 17 г.

БРЕД
Стоит, трепещет Стрекоза
В палящем мраке надо мною,
Стоцветной бисерной росою
Кипят несметные глаза
В ее головке раздвоенной,
В короне млечно-голубой —
И шепчет, шепчет сон бессонный
Во тьме палящей и слепой.
13.VII.18
170


Стихотворения 1912—1952

* * *

Ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива...
Где ты теперь? — Дивуешься волнам
Зеленого Бискайского залива
Меж белых платьев и панам.
Кровь древняя течет в тебе недаром.
Ты весела, свободна и проста...
Блеск темных глаз, румянец под загаром,
Худые милые уста...
Скажи поклоны князю и княгине.
Целую руку детскую твою
За ту любовь, которую отныне
Ни от кого я не таю.
IX.1918

ИЗ КНИГИ ПРОРОКА ИСАИИ
Возьмет Господь у вас
Всю вашу мощь, — отнимет трость и посох,
Питье и хлеб, пророка и судью,
Вельможу и советника. Возьмет
Господь у вас ученых и мудрейших,
Художников и искушенных в слове.
В начальники над городом поставит
Он отроков, и дети ваши будут
Главенствовать над вами. И народы
Восстанут друг на друга, дабы каждый
Был нищ и угнетаем. И над старцем
Глумиться будет юноша, а смерд —
Над прежним царедворцем. И падет
Сион во прах, зане язык его
И всякое деянье — срам и мерзость
Пред Господом, и выраженье лиц
Свидетельствует против них, и смело,
Как некогда в Содоме, величают
Они свой грех. — Народ мой! На погибель
Вели тебя твои поводыри!
1918
171


И. А. БУНИН

* **

— Дай мне, бабка, зелий приворотных,
Сердцу песен прежних, беззаботных.
Отдыха глазам.
— Милый внучек, рада б, да не в силах:
Зелья те цветут не по лесам,
А в сырых могилах.
1918

во полунощи
В сосудах тонких и прозрачных
Сквозит елей, огни горят.
Жених идет в одеждах брачных.
Невесты долу клонят взгляд.
И льется трепет серебристый
На лица радостные их: —
Благословенный и пречистый!
Взойди в приют рабынь Твоих!
Не много нас, елей хранивших
Для тьмы, обещанной Тобой.
Не много верных, не забывших,
Что встанет день над этой тьмой!
2 сентября 1914 — сентябрь 1919
* **

Высокий белый зал, где черная рояль
Дневной холодный свет, блистая, отражает,
Княжна то жалобой, то громом оглашает,
Ломая туфелькой педаль.
Сестра стоит в диванной полукруглой,
Глядит с улыбкою насмешливо-живой,
Как пишет лицеист, с кудрявой головой
И с краской на лице, горячею и смуглой.
172


Стихотворения 1912—1952

Глаза княжны не сходят с бурных нот,
Но что гремит рояль — она давно не слышит, —
Весь мир в одном: «Он ей в альбомы пишет!» —
И жалко искривлен дрожащий, сжатый рот.
IX.1919

ночной путь
Стой со сжатыми скулами:
Как чугун, тяжелы,
Ходят жадно, акулами
Под тобою валы.
Правь рукою железною:
Из-за шатких снастей
Небо высится звездное
В грозной славе своей.
Январь 1920
* **

Гор сиреневых кручи встают,
Гаснет сумерек алых сиянье,
В тихом море сирены поют,
В мире счастье, покой и молчанье.
В мире только старик рыболов,
Да сиреневый остров Капрея,
Да заморская синь облаков,
Где закат потухает, алея.
Январь 1920

ЗВЕЗДА МОРЕЙ, МАРИЯ
На диких берегах Бретани
Бушуют зимние ветры.
Пустуют в ветре и тумане
Рыбачьи черные дворы.
173


И. А. БУНИН

Печально поднят лик Мадонны
В часовне старой. Дождь сечет.
С ее заржавленной короны
На ризу белую течет.
Единая, земному горю
Причастная! Ты, что дала
Свое святое имя Морю!
Ночь тяжела для нас была.
Огнями звездными над нами
Пылал морозный ураган.
Крутыми черными волнами
Ходил гудящий океан.
Рукой, от стужи онемелой,
Я правил парус корабля.
Но ты сама, в одежде белой,
Сошла и стала у руля.
И креп я духом, маловерный,
И в блеске звездной синевы
Туманный нимб, как отблеск серный,
Сиял округ твоей главы.
1920

ИЗГНАНИЕ
Темнеют, свищут сумерки в пустыне.
Поля и океан...
Кто утолит в пустыне, на чужбине
Боль крестных ран?
Гляжу вперед на черное распятье
Среди дорог —
И простирает скорбные объятья
Почивший Бог.
Бретань, 1920

174


Стихотворения 1912—1952

ГАЗЕЛЛА
Холодный ветер дует с Мензалэ,
Огнистым морем блещет Мензалэ,
От двери бедной хижины моей
Смотрю в мираж зеркальный Мензалэ,
На пальмы за чертой его зыбей,
Туда, где с небом слито Мензалэ.
Ах, сколько стран неведомых за ней,
За пламенною гладью Мензалэ!
Сижу один, тоскуя, у дверей,
В зеркально-красном свете Мензалэ.
1920
* **

И вновь морская гладь бледна
Под звездным благостным сияньем,
И полночь теплая полна
Очарованием, молчаньем —
Как, Господи, благодарить
Тебя за все, что в мире этом
Ты дал мне видеть и любить
В морскую ночь, под звездным светом!
Засыпая, в ночь с 24 на 25.VIII.22
* **

Что впереди? Счастливый долгий путь.
Куда-то вдаль спокойно устремляет
Она глаза, а молодая грудь
Легко и мерно дышит и чуть-чуть
Воротничок от шеи отделяет —
И чувствую я слабый аромат
175


И. А. БУНИН

Ее волос, дыхания — и чую
Былых восторгов сладостный возврат...
Что там, вдали? Но я гляжу, тоскуя,
Уж не вперед, нет, я гляжу назад.
15.IX.22
* **

Звезда, воспламеняющая твердь,
Внезапно, на единое мгновенье.
Звезда летит, в свою не веря смерть,
В свое последнее паденье.
А ты, луна, свершаешь путь земной,
Теряя блеск с минуты на минуту, —
И мертвецом уходишь в край иной,
Испив по капле смертную цикуту!
22.IX.22
* **

Порыжели холмы. Зноем выжжены
И так близки обрывы хребтов,
Поднебесных скалистых хребтов.
На стене нашей глиняной хижины
Уж не пахнет венок из цветов,
Из заветных засохших цветов.
Море все еще в блеске теряется,
Тонет в солнечной светлой пыли:
Что ж так горестно парус склоняется,
Белый парус в далекой дали?
Ты меня позабудешь вдали.
3.Х.26
* **

Маргарита прокралась в светелку,
Маргарита огня не зажгла,
Заплетая при месяце косы,
В сердце страшную мысль берегла.
176


Стихотворения 1912—1952

Собиралась рыдать и молиться,
Да на миг на постель прилегла
И заснула. — На спящую Дьявол
До рассвета глядел из угла.
На рассвете он встал: «Маргарита,
Дорогое дитя, покраснел,
Скрылся месяц за синие горы,
И петух на деревне пропел, —
Поднимись и молись, Маргарита,
Ниц пади и оплачь свой удел:
Я недаром с такою тоскою
На тебя до рассвета глядел!»
Что ж ты, Гретхен, так неторопливо
Под орган вступила в двери храма?
Что ж, под гром органа, так невинно
Ты глядишь на огоньки престола,
А склоняешь кроткие ресницы
Так спокойно? Вот уж скоро полдень,
Солнца луч все жарче блещет в купол:
Скоро все замрет благоговейно,
Колокольчик зазвенит навстречу
Жениху небесному, — о Гретхен,
Что ж ты не бледнеешь, не рыдаешь,
А тиха и радостна, как ангел,
Неневестной Лилии подобна?
Бог прощает многое — ужели
Любящим, как ты, он все прощает?
1926
* **

Только камни, пески, да нагие холмы,
Да сквозь тучи летящая в небе луна, —
Для кого эта ночь? Только ветер, да мы,
Да крутая и злая морская волна.
177


И. А. БУНИН

Но и ветер — зачем он так мечет ее?
И она — отчего столько ярости в ней?
Ты покрепче прижмись ко мне, сердце мое!
Ты мне собственной жизни милей и родней.
Я и нашей любви никогда не пойму:
Для чего и куда увела она прочь
Нас с тобой ото всех в эту буйную ночь?
Но Господь так велел — и я верю ему.
1926
* **

Земной, чужой душе закат!
В зеленом небе алым дымом
Туманы легкие летят
Над молчаливым зимним Крымом.
Чужой, тяжелый Чатырдах!
Звезда мелькает золотая
В зеленом небе, в облаках, —
Кому горит она, блистая?
Она горит душе моей,
Она зовет, — я это знаю
С первоначальных детских дней, —
К иной стране, к родному краю!

ОТРЫВОК
Старик с серьгой, морщинистый и бритый,
Из красной шерсти вязаный берет,
Шлыком висящий на ухо сто лет,
Опорки, точно старые копыта,
Рост полтора аршина, гнутый стан,
Взгляд исподлобья, зоркий и лукавый, —
Мила мне глушь сицилиан,
Патриархальные их нравы.
178


Стихотворения 1912—1952

Вот темный вечер, буря, дождь, а он
Бредет один, с холодным ветром споря,
На дальний мол, под хмурый небосклон,
К необозримой черни моря.
Слежу за ним, и странная тоска
Томит меня: я мучаюсь мечтами,
Я думаю о прошлом старика,
О хижинах под этими хребтами,
В скалистой древней гавани, куда
Я занесен, быть может, навсегда...

ПОРТРЕТ
Бродя по залам, чистым и пустым,
Спокойно озаренным бледным светом,
Кто пред твоим блистающим портретом
Замедлит шаг? Кто будет золотым
Восхищен сном, ниспосланным судьбою
В жизнь давнюю, прожитую тобою?
— Кто б ни был он, познаешь ты, поэт,
С грядущим другом радость единенья
В стране, где нет ни горести, ни тленья,
А лишь нерукотворный твой Портрет!
* * *

Уж ветер шарит по полю пустому,
Уж завернули холода,
И как отрадно на сердце, когда
Идешь к своей усадьбе, к дому,
В студеный солнечный закат.
А струны телеграфные <гудят>
В лазури водянистой, и рядами
На них молоденькие ласточки сидят.
Меж тем как тучи дикими хребтами
Зимою с севера грозят!
Как хорошо помедлить на пороге
Под этим солнцем, уж скупым, —
И улыбнуться радостям былым
Без сожаленья и тревоги!
179


И. А. БУНИН

* * *

В полуденных морях, далеко от земли,
Водил Господь мое ветрило —
И на лицо мое могильной тьмой легли
Лучи палящего светила.
Три четверти луны — как паутина,
А четверть — рог, блестящий, золотой
Небесный желудь!
Тот колокол, что пел в родной долине,
Когда луна всходила из-за гор.
Душа, по старине, еще надежд полна,
Но только прошлое ей мило —
И мнится: лишь для тех ей жизнь была дана,
Кого она похоронила.
Полный колос долу клонится,
Полый колос недвижим.
* * *

Высокие нездешние цветы
В густой траве росли на тех могилах,
И небеса в бесчисленных светилах
На них смотрели с высоты.
И дивная Венера, как луна,
Нам бледно озаряла руки, лица —
И моря гробовая плащаница
Была черна, недвижна и черна.
* * *

Сохнут, жарко сохнут травы,
Над полдневными горами...,
Над сиреневым их кряжем
Встало облако колонной —
И, курясь, виясь, уходит
К ослепляющему небу.
В тень прозрачную маслины
180


Стихотворения 1912—1952

Блик горячий и зеркальный
Льется с моря и играет
По сухим, колючим травам.
* * *

Где ты, угасшее светило?
Ты закатилось за поля,
Тебя сокрыла, поглотила
Немая, черная земля.
Но чем ты глубже утопаешь
В ее ночную глубину,
Тем все светлее наливаешь
Сияньем бледную Луну.
Прости. Приемлю указанье
Покорным быть земной судьбе,
И это горное сиянье —
Воспоминанье о тебе.
* * *

Ночью, в темном саду, постоял вдалеке,
Посмотрел в мезонин освещенный:
Вот ушла... вот вернулась — уже налегке
И с косой на плече, заплетенной.
«Вспомни прежнее! Вспомни, как тут...»
Не спеша, лишь собой занятая,
Потушила огонь... И поют,
И поют соловьи, изнывая.
Темен дом, полночь в тихом саду.
Помолись под небесною бездной,
На заветную глядя звезду
В белой россыпи звездной.
16.Х.38
* **

Ты жила в тишине и покое.
По старинке желтели обои,
Мелом низкий белел потолок,
И глядело окно на восток.
181


И. А. БУНИН

Зимним утром, лишь солнце всходило,
У тебя уже весело было:
Свет горячий слепит на полу,
Печка жарко пылает в углу.
Книги в шкапе стояли, в порядке
На конторке лежали тетрадки,
На столе сладко пахли цветы...
«Счастье жалкое!» — думала ты.
18.Х.38
* **

Один я был в полночном мире, —
Я до рассвета не уснул.
Слышней, торжественней и шире
Шел моря отдаленный гул.
Один я был во всей вселенной,
Я был как бог ее — и мне,
Лишь мне звучал тот довременный
Глас бездны в гулкой тишине.
6.XI.38
* **

Под окном бродила и скучала,
Подходила, горестно молчала...
А ведь я и сам был рад
Положить перо покорно,
Выскочить в окно проворно,
Увести тебя в весенний сад.
Там однажды я тебе признался,
Плача и смеясь, пообещался:
«Если встретимся в саду в раю,
На какой-нибудь дорожке,
Поклонюсь тебе я в ножки
За любовь мою».
6.XI.38
182


Стихотворения 1912—1952

* * *

И снова ночь, и снова под луной
Степной обрыв, пустынный и волнистый,
И у прибрежья тускло-золотистый
Печальный блеск, играющий с волной,
И снова там, куда течет, струится,
Все ширясь, золотая полоса,
Где под луной так ясны небеса,
Могильный холм из сумрака круглится.
* * *

Ночь и дождь, и в доме лишь одно
Светится в сырую тьму окно,
И стоит, молчит гнилой, холодный дом,
Точно склеп на кладбище глухом,
Склеп, где уж давно истлели мертвецы,
Прадеды, и деды, и отцы,
Где забыт один слепой ночник
И на лавке в шапке спит старик,
Переживший всех господ своих,
Друг, свидетель наших дней былых.
Ночью, засыпая
ВЕНКИ
Был праздник в честь мою, и был увенчан я
Венком лавровым, изумрудным:
Он мне студил чело, холодный, как змея,
В чертоге пирном, знойном, людном.
Жду нового венка — и помню, что сплетен
Из мирта темного он будет:
В чертоге гробовом, где вечный мрак и сон,
Он навсегда чело мое остудит.
1950
183


Книги И.А.Бунина.


Юлий
Айхенвальд

ИВАН БУНИН.
ЕГО СТИХОТВОРЕНИЯ


ИВАН БУНИН. ЕГО СТИХОТВОРЕНИЯ
На фоне русского модернизма поэзия Бунина выделяется как
хорошее старое. Она продолжает вечную пушкинскую традицию и
в своих чистых и строгих очертаниях дает образец благородства и
простоты. Счастливо-старомодный и правоверный, автор не нуж­
дается в «свободном стихе»; он чувствует себя привольно, ему не
тесно во всех этих ямбах и хореях, которые нам отказало доброе
старое время. Он принял наследство. Он не заботится о новых фор­
мах, так как еще далеко не исчерпано прежнее, и для поэзии вовсе
не ценны именно последние слова. И дорого в Бунине то, что он —
только поэт. Он не теоретизирует, не причисляет себя сам ни к ка­
кой школе, нет у него теории словесности: он просто пишет прекрас­
ные стихи. И пишет их тогда, когда у него есть что сказать и когда
сказать хочется. За его стихотворениями чувствуется еще нечто дру­
гое, нечто большее: он сам. У него есть за стихами, за душой.
Его строки — испытанного старинного чекана; его почерк —
самый четкий в современной литературе; его рисунок — сжатый и
сосредоточенный. Бунин черпает из невозмущенного кастальского
ключа. И с внутренней и с внешней стороны его лучшие стихи как
раз вовремя уклоняются от прозы (иногда он уклониться не успе­
вает); скорее он прозу делает поэтичной, скорее он ее побеждает и
претворяет в стихи, чем творит стихи, как нечто от нее отличное и
особое. У него стих как бы потерял свою самостоятельность, свою
оторванность от обыденной речи, но через это не опошлился. Бу­
нин часто ломает свою строку посредине, кончает предложение там,
где не кончился стих; но зато в результате возникает нечто есте­
ственное и живое, и нерасторжимая цельность нашего слова не при­
носится в жертву версификации. Не в осуждение, а в большую по187


И. А. БУНИН

хвалу ему надо сказать, что даже рифмованные стихи его произво­
дят впечатление белых: так не кичится он рифмою, хотя и владеет
ею смело и своеобразно, — только не она центр красоты в его ху­
дожестве. Читая Бунина, мы убеждаемся, как много поэзии в на­
шей прозе и как обыкновенное сродни высокому. Из житейской
будничности он извлекает красоту и умеет находить новые призна­
ки старых предметов.
Он рассказывает себе поэзию своей жизни, ее микроскопию, ее
отдельные настроения. Проникнутый духом честности, он не ис­
пытывает страха перед прозой, ложного стыда перед нею, и для
него так нормально сравнить крылья скользящих чаек с белой яич­
ной скорлупою, или назвать тучи лохматыми, или с помощью солн­
ца в золото превратить грубую заплату ветряка. Поэтизируя факты,
он не боится старых, но нестареющих ценностей мира, не стесняется
петь то, на чем останавливались уже многие взоры, что воспевали
уже многие чужие уста. Весна, ручей, восход, полдень, настойчи­
вые песни соловьев, голуби, звезды его любимые, февраль, апрель,
«золотой иконостас заката» — все это продолжает его вдохновлять,
все это, казалось бы, исчерпанное его предшественниками на раз­
ных концах земли, дожидалось его, существует и для него, свежее и
светлое, не ослабленное в своей первозданной чистоте. Правда, это
же свойство Бунина делает более слабые из его стихотворений слиш­
ком бесспорными и прирожденно-хрестоматическими.
Поэт сдержанный, он не навязывает природе своих душевных
состояний, он любит ее за нее самое: ведь это совсем не обязатель­
но, чтобы она непременно и всегда соответствовала чему-нибудь
человеческому. Бунин не хочет сказать больше, чем есть; у него,
правдивого, слова отвечают явлениям, и оттого ему веришь, в нем
не сомневаешься. Бережный и целомудренный, классик жизни, он
не выдумывает, не сочиняет и не вносит себя туда, где можно обой­
тись и без него. Когда он говорит о себе, то это является внутрен­
ней необходимостью, и слово ему принадлежит по праву.
Своего лиризма он не расточает понапрасну; вообще, он не сло­
воохотлив. Нещедрыми словами рассказав о чем-нибудь важном
или случайном, о том, что было в природе или в комнатах усадьбы,
строгим очерком незаменимых линий передав какую-нибудь вос­
точную легенду или притчу, он этим самым неизбежно и как бы не
188


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

по собственной воле пробуждает у нас известное впечатление, теп­
лое движение сердца.
Он рисует факты, а из них уже сама, органически, рождается
красота. И можно ее назвать белой, потому что это — его люби­
мый цвет; эпитеты «белый, серебряный, серебристый» часто слы­
шатся на его светлых страницах. Не только на окне его, «серебря­
ном от инея, точно хризантемы расцвели», но и вообще его типичные
сгихотворения словно подернуты инеем, и они иногда вызывают пред­
ставление как раз о тех пленительных узорах, которые выводит на
стекле наш русский пейзажист-мороз, и они звенят иногда, как хру­
стальные подвески той люстры, о которой не раз вспоминает Бу­
нин в своих стихах.
У него — поэзия спокойная, без исключительности, без собы­
тий. У него — жизнь медленная и матовая. Сердце его уже стало
«трезвей и холодней», и его тронули уже первые заморозки жизни. Он
порою сам напоминает «сон-цветок» своего стихотворения: «он —
живой, но сухой». Это сочетание жизненности и сухости в резуль­
тате приводит Бунина к стихии серьезной и вдумчивой. Не горит и
не жжет его поэзия, нет в ней пафоса, но зато присуща ей сила ис­
кренности и правды. Так характерно для него, что ему пришлось
отвесить своей возлюбленной только «сдержанный поклон», меж­
ду тем как страстно хотел он к ней «хоть раз, только раз прильнуть
всем сердцем, в этот ранний, в этот сладкий час». У него есть вели­
кое и трудное самообладание; но это не равнодушие к любви —
напротив, он упоенно ждет ее и знает, как она страшна, и жутка, и
требовательна в самом счастье своем:
О, будут, будут жуткие мгновенья!
И свежесть влажных кос, и сладость юных уст
Я буду, буду пить! Живу надеждой страстной
Всю душу взять твою — и все отдать тебе!
Общая успокоенность, светлая осень, когда рассыпается не толь­
ко «чертог из янтаря», но и сама жизнь, и с застывшей печалью в
лице приходит к фонтану девушка, влача по листьям спущенную
шаль, и убегают дни, которым «ничего не жаль», — этот осенний
дух бунинской поэзии как-то не позволяет говорить о том, какие
чувства в ней преобладают, что по преимуществу движет ее уве­
ренную, но замедленную поступь. В этой поэзии, как и в осени, во­
обще нет преобладания.
189


И. А. БУНИН

Он согласен чистому образу новобрачной петь эпиталаму, толь­
ко еще более украшенную и углубленную сближением свадьбы и
смерти:
Восприми же в час урочный
Юной жизни торжество!
Будь любимой, непорочной:
Близок мертвый час полночный,
Близок сон и мрак его.
Сохрани убор венчальный,
Сохрани цветы твои:
В жизни краткой и печальной
Светит только безначальный,
Непорочный свет любви!
Но в то же время, таинство брака склоняя перед высшим таин­
ством любви, он торжествует свою беззаконную победу:
Ты — чужая, но любишь,
Любишь только меня.
Ты меня не забудешь
До последнего дня.
Ты покорно и скромно
Шла за ним от венца,
Но лицо ты склонила —
Он не видел лица...
Он поет и бурную любовь, и ласковую тишину ее, и в одном и
том же стихотворении горит и страсть и слышно тихое веяние брат­
ской нежности:
В поздний час мы были с нею в поле.
Я дрожа касался нежных губ...
«Я хочу объятия до боли,
Будь со мной безжалостен и груб!»
Утомясь, она просила нежно:
«Убаюкай, дай мне отдохнуть,
Не целуй так крепко и мятежно,
Положи мне голову на грудь».
190


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

Звезды тихо искрились над нами,
Тонко пахло свежестью росы.
Ласково касался я устами
До горячих щек и до косы.
И она забылась. Раз проснулась,
Как дитя вздохнула в полусне,
Но, взглянувши, слабо улыбнулась
И опять прижалася ко мне.
Ночь царила долго в темном поле.
Долго милый сон я охранял...
А потом на золотом престоле,
На востоке тихо засиял
Новый день, — в полях прохладно стало...
Я ее тихонько разбудил
И в степи, сверкающей и алой,
По росе до дому проводил.
В виду все той же осенней ослабленности и успокоенности не­
молодого сердца нельзя сказать, чтобы автор даже природу пате­
тически любил; он ее попросту замечает, поэтически констатирует
ее великий факт, и со своей палитры берет для нее верные краски и
оттенки: «день прохладный и пустой», розовеющий пепел небоск­
лона, солнечные палаты бора — и даже сон воспоминания, его даль,
для него синеет. Он — высокий мастер пейзажа, изобразитель при­
роды. Как много зелени у него, дыхания русской деревни, как мно­
го полей, ржи, сенокоса; какие сладкие пары несутся от его хлеб­
ных нив! Хотя он сам (как-то вяло и прозаически) говорит, что «не
пейзаж его влечет, не краски жадный взор подметит, а то, что в
этих красках светит — любовь и радость бытия», но это — только
неудачный комментарий к собственному художественному тексту,
необязательная для нас выноска к поэтической странице. На са­
мом деле он больше всего привержен именно к пейзажу, и благо­
дарна ему осень, что он — несравненный поэт листопада, когда:
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
191


И. А. БУНИН

Бунину не следует отрекаться от этой мощи своей, как живо­
писца, потому что ею он нисколько не ослабляет своей и чужой
настроенности. Тем больше его заслуга, что, как мы уже сказали,
он себя природе не навязывает, и все-таки невольно, от прикосно­
вения его осторожной и безошибочной кисти, обнаруживается ес­
тественная связь между явлениями пейзажа и душой поэта, между
бесстрастной жизнью природы и сердцем человеческим. И вот звез­
да похожа на проснувшегося ребенка:
И как ребенок после сна,
Дрожит звезда в огне денницы,
А ветер дует ей в ресницы,
Чтоб не закрыла их она.
Или:
Над озером, над заводью лесной —
Нарядная зеленая береза.
— «О, девушки! Как холодно весной!
Я вся дрожу от ветра и мороза», —
в родственном сближении обращается природа к заступниче­
ству людей, всех этих девушек, как и береза, берегущих свои «Зеле­
ные ленты».
Или, в протяжных напевах вальса, для той, чьи «похолодели
лепестки раскрытых губ»:
Сиянье люстр и зыбь зеркал
Слились в один мираж хрустальный —
И веет, веет ветер бальный
Теплом душистых опахал.
И первая любовь так сочетается с этим воспоминанием о дож­
де, который промчался, «стеклянный, редкий и ядреный»:
Едва лишь добежим до чащи,
Все стихнет... О, росистый куст!
О, взор, счастливый и блестящий,
И холодок покорных уст!
Теперь замедленное сердце поэта скупо на умиление — тем до­
роже, когда последнее все-таки возникает в благодатной неизбеж192


Ю. Айхенвалъд. Иван Бунин

ности своей и растопляет всякий лед, всякое отчуждение. И вот мы
читаем:
В лесу, в горе — родник живой и звонкий,
Над родником — старинный голубец
С лубочной почерневшею иконкой,
А в роднике — березовый корец.
Я не люблю, о Русь, твоей несмелой
Тысячелетней, рабской нищеты.
Но этот крест, но этот ковшик белый...
Смиренные, родимые черты!..
«Я не люблю»... Но здесь разве можно не полюбить? У Бунина
чувство не спешит, зато оно глубоко, когда приходит, когда люди
или природа наконец вырвут его, созревшее, из труднопроницае­
мой груди.
Преобладания нет в его поэзии, но «сон-цветок», но желтый
донник засухи, но листопады в природе и в жизни не могут поро­
дить колорита грусти — и вот они накидывают на его стихотворе­
ния дымку сдержанной, благородной меланхолии. Он тогда грус­
тит, когда нельзя уже не грустить, когда без спора законны все эти
чувства. Кто-то разлюбил его, кто-то покинул, и не от кого ждать
депеш...
Скоро Троицын день, скоро песни, венки и покосы...
Все цветет и поет, молодые надежды тая...
О, весенние зори и теплые майские росы!
О, далекая юность моя!
Но он счастлив тем, радостно ему от того, что он еще может
вспоминать о дали, тосковать по юной весне своей: ведь приходит
пора, та последняя пора, когда уже и не жалеешь об утраченной
молодости, — последняя, равнодушная старость...
«Улыбнись мне», обмани меня, просит он уходящую женщину;
и она, может быть, даст ему «ласку прощанья» и все-таки уйдет, и
он останется один. Не будет отчаянья, не будет самоубийства —
только осень сделается еще пустыннее:
И мне больно глядеть одному
В предвечернюю серую тьму.
193


И. А. БУНИН

Что ж! Камин затоплю, буду пить,
Хорошо бы собаку купить.
И может быть, самая неразделенность любви уже ослабляет муку
одиночества. Главное — любить самому, желать этой убегающей
прелестной Веснянки. И с другой стороны, чтобы зародилась грусть,
вовсе не нужна какая-нибудь личная катастрофа: довольно и того,
что жизнь в самом процессе своем — нечто оскудевающее, какоето неодолимое запустение. «Эта горница была когда-то нашей дет­
ской», а теперь нет уже мамы, нет ели, посаженной отцом, и теперь
никто уже не отзовется на «безумную тоску» взрослого, слишком
взрослого; и весь дом, вся покинутая и осиротевшая усадьба пред­
ставляют собою разоренное гнездо, и ей самой невыносимо слу­
шать, как мертвый маятник в долгие осенние ночи поет ей свою
гнетущую отходную. Дворянское гнездо, тургеневское начало, ко­
торого так много в стихотворениях Бунина, отдало им всю поэзию
своего элегизма — поэзию опустелой комнаты, грустящего балко­
на, одинокой залы, где своеобразно отражается природа, играя на
ее старых половицах лучами своего нестареющего солнца, рисуя
на полу свои «палевые квадраты». И болью воспоминания, роман­
тикой сердца звучит нечаянный дрожащий аккорд старого клаве­
сина — «на этот лад, исполненный печали, когда-то наши бабушке
певали»... В ответ на все эти стихи Бунина о жизни иссякающей, о
старых дагерротипах, ничье сердце не может не забиться горест­
ным созвучием. Ибо все мы теряет свои звезды или их отражения в
земной воде:
Ту звезду, что качалась в темной воде
Под кривою ракитой в заглохшем саду, —
Огонек, до рассвета мерцавший в пруде,
Я теперь в небесах никогда не найду.
А там, где момент одиночества изображен не в этом красивом
освещении заката, там стучится в душу отчаяние, безнадежность,
черная скорбь, — и нельзя без волнения читать «Кустарник», про
эту вьюгу, которая нас «занесет равнодушно, как стог, как забы­
тый овчарник». И зачем, зачем, изнемогая от жажды, бродит дале­
ко от родного Загреба хорват со своей обезьянкой, зачем сидит
цыганская девочка-подросток у дороги, около дремлющего отца?
194


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

А ведь «много таких печальных детств зачем-то расцветало и рас­
цветет не раз еще в безлюдии степных полей»:
Спи под кибиткой, девочка! Проснешься —
Буди отца больного, запрягай —
И снова в путь... А для чего, — кто скажет?
Жизнь, как могила в поле, молчалива.
И «на пустынном, на великом погосте жизни мировой», на этом
погосте, к которому вообще часто возвращается поэзия автора,
вьюга смерти загашает звезды, бьет в колокола и «развевает саван
свой». Впрочем, и смерть изображает Бунин не только в ее траги­
ческом обличии, сколько в ее тишине, навевающей на человека
примирение и печаль. Служат грустные панихиды, «погребальным
вздором» наполняют кладбища, и больно, больно — но перед не­
избежностью умолкает ропот на устах, и в молитвенном смирении
склоняешь ты свои колени, и в самой грусти своей находишь отраду.
Ограда, крест, зеленая могила,
Роса, простор и тишина полей.
— Благоухай, звенящее кадило,
Дыханием рубиновых углей!
Сегодня год. Последние напевы,
Последний вздох, последний фимиам.
— Цветите, зрейте, новые посевы,
Для новых жатв! Придет черед и вам.
Необычайно сильное впечатление производят и следующие сти­
хи о смерти, поэтическая панихида:
БЕРЕГ
За окном весна сияет новая.
А в избе — последняя твоя
Восковая свечка и тесовая
Длинная ладья.
Причесали, нарядили, справили,
Полотном закрыли бледный лик —
И ушли, до времени оставили
Твой немой двойник.
195


И. А. БУНИН

У него ни имени, ни отчества,
Ни друзей, ни дома, ни родни:
Тихи гробового одиночества
Роковые дни.
Да пребудет в мире, да покоится
В лоне неземного бытия!
В беспредельно синем море скроется
Белая ладья.
Здесь неотразимо трогательно простое и торжественное сбли­
жение избы и космоса, смерти крестьянина и общего бытия. В длин­
ной ладье гроба, усталый пахарь, утомленный пловец, достиг он
своего берега, нашего общего берега, — и теперь он больше не су­
ществует, и в сиротстве смерти нет у него ни имени, ни отчества, ни
дома, ни родни, — последнее и великое Ничто! Но его, это Ничто,
восприняло в свое лоно мировое Все, и сокрылась его белая ладья в
синем море мира. Да пребудет же он в мире, да покоится в лоне
неземного бытия! — когда читаешь эти бунинские стихи, эту мо­
литву, провожающую из жизни в смерть, хочется перекреститься...
Так из одиноких страданий личности выводит Бунина мысль о
вечности красоты, о связи времен и миров и от любимых им буд­
ней, от этой залы «в старых переулках за Арбатом» или на Плющи­
хе, где бегают «зайчики» от проносимых на улице зеркал, сознание
его отвлекают моменты важные и величественные, мудрость вос­
тока, чужая мифология, — и словно движется перед вами какая-то
колесница человечества. От «часиков с эмалью» и от «маятника лучи­
стого», который «спесиво соразмерял с футляром свой размах», — ото
всего этого быта он незаметно, но и неизбежно приходит к раз­
мышлению о солнечных часах, о тех, чей позеленел уж медный ци­
ферблат, но чью стрелку в диске циферблата «ведет сам Бог — со
всей вселенной в лад». Он умеет от себя откидывать радиусы, от
близкого переходить к дальнему, от человеческого к божьему, он
«идет в этом мире сочетания прекрасного и вечного». Правда, ког­
да он сам об этом говорит, когда он без нужды неоднократно по­
учает, что мир весь полон красоты, что «во всем красота, красота»,
что олень «в стремительности радостно-звериной» уносит от охот­
ника красоту, то именно такая настойчивость и обнаженность эле­
ментарной философии производит отрицательное впечатление.
196


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

Бунин — философ только там, где он этого не сознает, где он не
отрывается от образов. Ему совсем не чужды серьезные и возвы­
шенные думы, но думы нечаянные; и наоборот, его мировоззрение,
нарочно высказанное, как бы доносит откуда-то издалека охлаж­
дающие дуновения банальности, — и было бы гораздо лучше, если
бы он не напоминал, что природа — храм нерукотворный Бога, а
также, с другой стороны, что «иного нет счастья на свете», как, на
обильных у него «дачах», «с открытой бродить головой, глядеть,
как рассыпали дети в беседке песок золотой».
Но зато как привлекательна у него та философия, которая сама
вытекает из поэтического созерцания, которая не остыла еще от
непосредственного постижения! Он стоит, например, у берегов
Малой Азии, где было царство Амазонок:
...были дики
Их буйные забавы. Много дней
Звучали здесь их радостные клики
И ржание купавшихся коней.
Но век наш — миг. И кто укажет ныне,
Где на песке ступала их нога?
Не ветер ли среди морской пустыни?
Не эти ли нагие берега?
Так все проходит, и «прибрежья, где бродили тавро-скифы, уже
не те», но в вечности любви опять сливаются разлученные веками
поколенья, и на те же, на прежние звезды смотрят и ныне любящие
женские глаза. И ночью, космической ночью, все море насыщено
тонкою пылью света. Бунин вообще верит солнцу и в солнце, в Бальдера своего; он знает, что неиссякаемы родники вселенной и неуга­
сима лампада человеческой души. И даже когда мы сгорим, в нас
не умрет наша вечная жизнь, и свет избранников, теперь еще «не­
зримый для незрящих», дойдет к земле через много, много лет, по­
добно тому как звезды — неугасимый свет таких планет, которые
сами давно померкли. И, может быть, не только избранники, но и
все мы — будущие звезды. В самом деле, не кроткой ли и радую­
щей звездою загорится в небе та, которая в «Эпитафии» говорит о
себе: «я девушкой-невестой умерла... в апрельский день я от людей
Ушла, ушла навек, покорно и безгласно», или та, с кокетливо-про­
стой «прической и пелеринкой на плечах», чей портрет — в часо197


И. А. БУНИН

венке над склепом и чьи большие ясные глаза, в раме, перевитой
крепом, как будто спрашивают: «Зачем я в склепе — в полдень,
летом»?..
Верный солнцу, уловленный его «золотым неводом», послуш­
ный природе, Бунин ей не противоборствует: весна говорит ему о
бессмертии, осень навевает думы печальные. Он так чудно пока­
зал, что «опять, опять душа прощает промелькнувший, обманув­
ший год». Душа прощает природе и судьбе. Невозможно проти­
виться «томному голоду» и зову весны, светлому и нежному небу,
которое что-то обещает, и бедное, доверчивое сердце человека опять
ожидает ласки и любви, чтобы опять их не дождаться. У Бунина не
только «душа на миг покорна», но и вообще он покорен мирозда­
нью, хотя, в отдельные мгновенья, когда «восходит на востоке мер­
твец-Сатурн и блещет как свинец», у поэта возникают уже не бла­
гочестивые мысли о Творце-труженике, рассеивающем в мире «ог­
ненные зерна» звезд, а трепетное осуждение: «воистину зловещи и
жестоки твои дела, творец!». Эта общая, лишь на минуты колебле­
мая покорность Бунина имеет свой источник в уже упомянутой
способности его проводить хотя бы темные, грустные нити между
собою и остальным, побеждать века и пространства. Так далеко,
под Хевроном, вышел он из-под черной палатки, и душа его долго
искала хоть единой близкой души в полумраке и повторяла «слад­
чайшее из слов земных — Рахиль!».
... Светили
Молчаливые звезды над старой
Позабытой землею... В могиле
Почивал Авраам с Исааком и Саррой...
И темно было в древней гробнице Рахили.
Так развернулись мировые дали и потом опять сомкнулись в
объединяющем сердце поэта. Оно — всему родное. И оттого вас не
поражает, что у Бунина звучат и мотивы экзотические, что не толь­
ко земля и далекие земли, но и «удав» океана, с его гигантскими
пароходами, и вся отвага моря, «синяя нирвана моря», и храм Сол­
нца, и египетские сфинксы — все находит в нем певца и глашатая.
У него широка — может быть, слишком широка — география, у
него слишком часто раздаются имена чужие и чуждые слуху — но
есть и центр: его поэтическая индивидуальность, которая все это
разное связывает в одну величавую красоту. Так сочетается в Бу198


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

нине прошедшее и настоящее, что даже природа лежит перед ним
не только теперешняя, но и старая, сказочная — такая, какой она
была тогда, когда мелколесьем скакал древний князь и сорока на­
гадала ему смерть его сына, когда «солнце мутное жар-птицей го­
рело в дебрях вековых», и ковыль расстилался перед полком Игоревым, и воткнутое в курган торчало копье мертвого богатыря, и
Баба-Яга ругала себя:
Черт тебе велел к черту в слуги лезть,
Дура старая, неразумный шлык!
Вся эта стихия Васнецова близка и Бунину.
Медленно создается, выдвигается художественное миросозер­
цание нашего поэта, как медленно приходила к нему и слава его.
Но уже издавна показывает оно, что самая характерная черта в нем —
это внутреннее соединение реальности и мифа, осязательной опре­
деленности и безграничного. Бунин принял обе эти категории, свя­
зал их в одну жизнь и, любовно и внимательно подойдя к малому,
этим приобщил к себе и великое. Он не отвернулся от самой проза­
ической действительности и все же стал поэтом. Откровенный, сво­
бодный духом, он в честном творчестве своем не постыдил своего
оригинального таланта и сделал все, что мог и может. А может он
многое. Ему послушны и нежные, и стальные слова; мастер сосре­
доточенного сонета, который он стальным клинком вырезал и на
высоте, на изумрудной льдине, он — повелитель сжатого и глубокого
слова, живой образец поэтической концентрации, — и в то же время
всю упоительную грезу и сладострастие восточной музыки, всплес­
ки «Бахчисарайского фонтана» умеет он передавать в этих нежа­
щих стихах:
РОЗЫ ШИРАЗА
Пой, соловей! Они томятся
В шатрах узорчатых мимоз,
На их ресницах серебрятся
Алмазы томных крупных слез.
Сад в эту ночь — как сад Ирема;
И сладострастна, и бледна,
Как в шакнизир — тайник гарема,
В узор ветвей глядит луна.
199


И. А. БУНИН

Белеет мел стены неясно.
Но там, где свет, его атлас
Горит так зелено и страстно,
Как изумруд змеиных глаз.
Пой, соловей! Томят желанья.
Цветы молчат — нет слов у них:
Их сладкий зов — благоуханья,
Алмазы слез — покорность их.
Не чуждый страсти, но больше прозрачный, кристальный, сту­
деный, Бунин, как ручей его стихотворения, медлительно и неук­
лонно пришел к морю, к мировому морю, которое и приняло его
В безбрежность синюю свою,
В свое торжественно лоно.
В дивном стихотворении «Христос», которое пронизано светом
полудня и лучезарно в самых звуках своих, он рассказывает, как
живописцы по лесам храма шли в широких балахонах, с кистями, в
купол — к небесам; они, вместе с малярами, пели там песни и писа­
ли Христа, который слушал их, и все им казалось, что
...под эти
Простые песни вспомнит Он
Порог на солнце в Назарете,
Верстак и кубовый хитон.
Ибо ближе всего ко Христу хитон повседневный и песни про­
стые; оттого и Бунин, певец простых и прекрасных песней, худож­
ник русской действительности, сделался близок и к Палестине, и к
Египту, к религии — ко всей красоте и ко всей широте мироздания.
Его достойная поэтическая тропа привела его от временного к веч­
ному, от близкого к далекому, от факта к мифу. И потому его стран­
ничество, его неутомимая тоска по морям и землям получает выс­
шее оправдание, и до предельных высот религиозной красоты до­
ходит у него вот это стихотворение, одно из самых глубокомыс­
ленных во всей литературе:
ЗОВ
Как старым морякам, живущим на покое,
Все снится по ночам пространство голубое
200


Ю. Айхенвальд. Иван Бунин

И сети зыбких вант; как верят моряки,
Что их моря зовут в часы ночной тоски, —
Так кличут и меня мои воспоминанья:
На новые пути, на новые скитанья
Велят они вставать — в те страны, в те моря,
Где только бы тогда я кинул якоря,
Когда б заветную увидел Атлантиду,
В родные гавани во веки я не вниду,
Но знаю, что и мне, в предсмертных снах моих,
Все будет сниться сеть канатов смоляных
Над бездной голубой, над зыбью океана:
Да, чутко встану я на голос Капитана!
Да, если мир — море и правит его кораблями некий Капитан,
то среди самых чутких к Его голосу, среди ревностных Божьих мат­
росов, находится и поэт Бунин...
(Из книги: Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. Выпуск III.
М.: Мир, 1917).

201


Воскресенская площадь.
и Иверские (Воскресенские) ворота.
Сооружены в 1680 г. Снесеныв1930 г.
Восстановлены в 1990-е годы.

Москва, книжные лавки на Лубянке. 1910-е гг.


ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ
1902—1910


ЗАРЯ ВСЮ НОЧЬ
I
На закате шел дождь, полно и однообразно шумя по саду вок­
руг дома, и в незакрытое окно в зале тянуло сладкой свежестью
мокрой майской зелени. Гром грохотал над крышей, гулко возрас­
тая и разражаясь треском, когда мелькала красноватая молния, от
нависших туч темнело. Потом приехали с поля в мокрых чекменях
работники и стали распрягать у сарая грязные сохи, потом пригна­
ли стадо, наполнившее всю усадьбу ревом и блеянием. Бабы бега­
ли по двору за овцами, подоткнув подолы и блестя белыми босыми
ногами по траве; пастушонок в огромной шапке и растрепанных
лаптях гонялся по саду за коровой и с головой пропадал в облитых
дождем лопухах, когда корова с шумом кидалась в чащу... Насту­
пала ночь, дождь перестал, но отец, ушедший в поле еще утром, все
не возвращался.
Я была одна дома, но я тогда никогда не скучала; я еще не успе­
ла насладиться ни своей ролью хозяйки, ни свободой после гимна­
зии. Брат Паша учился в корпусе, Анюта, вышедшая замуж еще
при жизни мамы, жила в Курске; мы с отцом провели мою первую
деревенскую зиму в уединении. Но я была здорова и красива, нра­
вилась сама себе, нравилась даже за то, что мне легко ходить и бе­
гать, работать что-нибудь по дому или отдавать какое-нибудь при­
казание. За работой я напевала какие-то собственные мотивы, ко­
торые меня трогали. Увидав себя в зеркале, я невольно улыбалась.
И, кажется, все было мне к лицу, хотя одевалась я очень просто.
Как только дождь прошел, я накинула на плечи шаль и, под­
хватив юбки, побежала к варку, где бабы доили коров. Несколько
капель упало с неба на мою открытую голову, но легкие неопреде205


И. А. БУНИН

ленные облака, высоко стоявшие над двором, уже расходились, и
на дворе реял странный, бледный полусвет, как всегда бывает у нас
в майские ночи. Свежесть мокрых трав доносилась с поля, мешаясь
с запахом дыма из топившейся людской. На минуту я заглянула и
туда, — работники, молодые мужики в белых замашных рубахах,
сидели вокруг стола за чашкой похлебки и при моем появлении
встали, а я подошла к столу и, улыбаясь над тем, что я бежала и
запыхалась, сказала:
— А папа где? Он был в поле?
— Они были ненадолго и уехали, — ответило мне несколько
голосов сразу.
— На чем? — спросила я.
— На дрожках, с барчуком Сиверсом.
— Разве он приехал?—чуть не сказала я, пораженная этим нео­
жиданным приездом, но, вовремя спохватившись, только кивнула
головой и поскорее вышла.
Сиверс, кончив Петровскую академию, отбывал тогда воинс­
кую повинность. Меня еще в детстве называли его невестой, и он
тогда очень не нравился мне за это. Но потом мне уже нередко ду­
малось о нем, как о женихе; а когда он, уезжая в августе в полк,
приходил к нам в солдатской блузе с погонами и, как все вольнооп­
ределяющиеся, с удовольствием рассказывал о «словесности» фель­
дфебеля-малоросса, я начала свыкаться с мыслью, что буду его
женой. Веселый, загорелый — резко белела у него только верхняя
половина лба, — он был очень мил мне.
«Значит, он взял отпуск», — взволнованно думала я, и мне было
и приятно, что он приехал, очевидно, для меня, и жутко. Я торопи­
лась в дом приготовить отцу ужин, но, когда я вошла в лакейскую,
отец уже ходил по залу, стуча сапогами. И почему-то я необыкно­
венно обрадовалась ему. Шляпа у него была сдвинута на затылок,
борода растрепана, длинные сапоги и чесучовый пиджак закиданы
грязью, но он показался мне в эту минуту олицетворением мужс­
кой красоты и силы.
— Что ж ты в темноте? — спросила я.
— Да я, Тата, — ответил он, называя меня, как в детстве, —
сейчас лягу и ужинать не буду. Устал ужасно, и притом, знаешь,
который час? Ведь теперь всю ночь заря, — заря зарю встречает,
как говорят мужики. — Разве молока, — прибавил он рассеянно.
Я потянулась к лампе, но он замахал головой и, разглядывая
стакан на свет, нет ли мухи, стал пить молоко. Соловьи уже пели в
206


А.П. Чехов. Фотография с дарственной надписью.


Повести, рассказы 1902—1910

саду, и в те три окна, что были на северо-запад, виднелось далекое
светло-зеленое небо над лиловыми весенними тучками нежных и
красивых очертаний. Все было неопределенно и на земле, и в небе,
все смягчено легким сумраком ночи, и все можно было разглядеть
в полусвете непогасшей зари. Я спокойно отвечала отцу на вопро­
сы по хозяйству, но, когда он внезапно сказал, что завтра к нам
придет Сиверс, я почувствовала, что краснею.
— Зачем? — пробормотала я.
— Свататься за тебя, — ответил отец с принужденной улыбкой. —
Что ж, малый красивый, умный, будет хороший хозяин... Мы уж
пропили тебя.
— Не говори так, папочка, — сказала я, и на глазах у меня на­
вернулись слезы.
Отец долго глядел на меня, потом, поцеловав в лоб, пошел к
дверям кабинета.
— Утро вечера мудренее, — прибавил он с усмешкой.
II
Сонные мухи, потревоженные нашим разговором, тихо гудели
на потолке, мало-помалу задремывая, часы зашипели и звонко и
печально прокуковали одиннадцать...
«Утро вечера мудренее», — пришли мне в голову успокоитель­
ные слова отца, и опять мне стало легко и как-то счастливо-грустно.
Отец уже спал, в кабинете было давно тихо, и все в усадьбе тоже
спало. И что-то блаженное было в тишине ночи после дождя и ста­
рательном выщелкивании соловьев, что-то неуловимо прекрасное
реяло в далеком полусвете зари. Стараясь не шуметь, я стала осто­
рожно убирать со стола, переходя на цыпочках из комнаты в ком­
нату, поставила в холодную печку в прихожей молоко, мед и мас­
ло, прикрыла чайный сервиз салфеткой и прошла в свою спальню.
Это не разлучало меня с соловьями и зарей. Ставни в моей комнате
были закрыты, но комната моя была рядом с гостиной, и в отво­
ренную дверь, через гостиную, я видела полусвет в зале, а соловьи
были слышны во всем доме. Распустив волосы, я долго сидела на
постели, все собираясь что-то решить, потом закрыла глаза, облокотясь на подушку, и внезапно заснула. Кто-то явственно сказал
надо мной: «Сиверс!» — я, вздрогнув, очнулась, и вдруг мысль о
замужестве сладким ужасом, холодом пробежала по всему моему
телу...
207


И. А. БУНИН

Я лежала долго, без мыслей, точно в забытьи. Потом мне стало
представляться, что я одна во всей усадьбе, уже замужняя, и что
вот в такую же ночь муж вернется когда-нибудь из города, войдет
в дом и неслышно снимет в прихожей пальто, а я предупрежу его —
и тоже неслышно появлюсь на пороге спальни... Как радостно под­
нимет он меня на руки! И мне уже стало казаться, что я люблю.
Сиверса я знала мало; мужчина, с которым я мысленно проводила
эту самую нежную ночь моей первой любви, был не похож на него,
и все-таки мне казалось, что я думаю о Сиверсе. Я почти год не
видала его, а ночь делала его образ еще более красивым и желан­
ным. Было тихо, темно; я лежала и все более теряла чувство действи­
тельности. «Что ж, красивый, умный...» И, улыбаясь, я глядела в тем­
ноту закрытых глаз, где плавали какие-то светлые пятна и лица...
А меж тем чувствовалось, что наступил самый глубокий час
ночи. «Если бы Маша была дома, — подумала я про свою горнич­
ную, — я пошла бы сейчас к ней, и мы проговорили бы до рассве­
та... Но нет, — опять подумала я, — одной лучше... Я возьму ее к
себе, когда выйду замуж...»
Что-то робко треснуло в зале. Я насторожилась, открыла гла­
за. В зале стало темнее, все вокруг меня и во мне самой уже измени­
лось и жило иной жизнью, особой ночной жизнью, которая непо­
нятна утром. Соловьи умолкли, — медленно щелкал только один,
живший в эту весну у балкона, маятник в зале тикал осторожно и раз­
меренно-точно, а тишина в доме стала как бы напряженной. И, при­
слушиваясь к каждому шороху, я приподнялась на постели и по­
чувствовала себя в полной власти этого таинственного часа, создан­
ного для поцелуев, для воровских объятий, и самые невероятные
предположения и ожидания стали казаться мне вполне естествен­
ными. Я вдруг вспомнила шутливое обещание Сиверса прийти какнибудь ночью в наш сад на свидание со мной... А что, если он не
шутил? Что, если он медленно и неслышно подойдет к балкону?
Облокотившись на подушку, я пристально смотрела в зыбкий
сумрак и переживала в воображении все, что я сказала бы ему едва
слышным шепотом, отворяя дверь балкона, сладостно теряя волю и
позволяя увести себя по сырому песку аллеи в глубину мокрого сада...
III
Я обулась, накинула шаль на плечи и, осторожно выйдя в гос­
тиную, с бьющимся сердцем остановилась у двери на балкон. По208


Повести, рассказы 1902—1910

том, убедившись, что в доме не слышно ни звука, кроме мерного
тиканья часов и соловьиного эхо, бесшумно повернула ключ в зам­
ке. И тотчас же соловьиное щелканье, отдававшееся по саду, стало
слышнее, напряженная тишина исчезла, и грудь свободно вздохну­
ла душистой сыростью ночи.
По длинной аллее молодых березок, по мокрому песку дорож­
ки я шла в полусвете зари, затемненной тучками на севере, в конец
сада, где была сиреневая беседка среди тополей и осин. Было так
тихо, что слышно было редкое падение капель с нависших ветвей.
Все дремало, наслаждаясь своей дремотой, только соловей томил­
ся своей сладкой песней. В каждой тени мне чудилась человеческая
фигура, сердце у меня поминутно замирало, и, когда я, наконец, вош­
ла в темноту беседки и на меня пахнуло ее теплотой, я была почти
уверена, что кто-то тотчас же неслышно и крепко обнимет меня.
Никого, однако, не было, и я стояла, дрожа от волнения и вслу­
шиваясь в мелкий, сонный лепет осин. Потом села на сырую ска­
мью... Я еще чего-то ждала, порою быстро взглядывала в сумрак
рассвета... И еще долго близкое и неуловимое веяние счастья чув­
ствовалось вокруг меня, — то страшное и большое, что в тот или
иной момент встречает всех нас на пороге жизни. Оно вдруг косну­
лось меня — и, может быть, сделало именно то, что нужно было
сделать: коснуться и уйти. Помню, что все те нежные слова, кото­
рые были в моей душе, вызвали наконец на мои глаза слезы. При­
слонясь к стволу сырого тополя, я ловила, как чье-то утешение,
слабо возникающий и замирающий лепет листьев и была счастли­
ва своими беззвучными слезами...
Я проследила весь сокровенный переход ночи в рассвет. Я ви­
дела, как сумрак стал бледнеть, как заалело белесое облачко на севе­
ре, сквозившее сквозь вишенник в отдалении. Свежело, я куталась в
шаль, а в светлеющем просторе неба, который на глаз делался все
больше и глубже, дрожала чистой яркой каплей Венера. Я кого-то
любила, и любовь моя была во всем: в холоде и в аромате утра, в
свежести зеленого сада, в этой утренней звезде... Но вот послышал­
ся резкий визг водовозки — мимо сада, на речку... Потом на дворе
кто-то крикнул сиплым, утренним голосом... Я выскользнула из
беседки, быстро дошла до балкона, легко и бесшумно отворила
дверь и пробежала на цыпочках в теплую темноту своей спальни...
Сиверс утром стрелял в нашем саду галок, а мне казалось, что в
дом вошел пастух и хлопает большим кнутом. Но это не мешало
мне крепко спать. Когда же я очнулась, в зале раздавались голоса и
209


И. А. БУНИН

гремели тарелками. Потом Сиверс подошел к моим дверям и крик­
нул мне:
— Наталья Алексеевна! Стыдно! Заспались!
И мне и правда было стыдно, стыдно выйти к нему, стыдно, что
я откажу ему, — теперь я знала это уже твердо, — и, торопясь одеть­
ся и поглядывая в зеркало на свое побледневшее лицо, я что-то
шутливо и приветливо крикнула в ответ, но так слабо, что он, вер­
но, не расслышал.
1902—1926
«НАДЕЖДА»
Есть несравненная прелесть в этих осенних днях, серых и про­
хладных, когда, возвращаясь из города на дачу, встречаешь толь­
ко одних ломовых, нагруженных мебелью прочих запоздавших дач­
ников. Уже прошли сентябрьские ливни, переулки между садами
стали грязны, сады желтеют и редеют, до весны остаются наедине с
морем. Вдоль дороги, среди садовых оград и решеток, только и
видишь теперь, что закрытые фруктовые лавки, будки, где прода­
вали летом воды... По всему пути, от дорогих вилл и до выбелен­
ных известкой домишек на отдаленном каменистом побережье, ви­
дишь раскрытые балконы, увитые длинными сухими ветвями ди­
кого винограда, закрытые ставни, наглухо забитые двери, заверну­
тые в рогожу нежные южные растения. И чем дальше от города, тем
все тише, безлюдней. Паровик ходит уже редко, и требовательные
свистки его на остановках далеко отдаются в чистый воздух. Шага­
ешь вдоль пути между садами и слушаешь... Вот паровик где-то ос­
тановился и два раза жалобно и гулко крикнул, но где, близко или
далеко, не скажешь. Свисток похож на эхо, эхо на свисток, а замерло
и то и другое, растаял удаляющийся шум за садами — и опять ничем
не нарушаемая тишина. Не спеша шагаешь по шпалам, сердце бьет­
ся ровно, идти и дышать осенней прохладой легко и сладко... Ос­
таться бы тут до весны, слушать по ночам шум бушующего в темно­
те моря, бродить по целым дням на обрывах! Образ одинокой жен­
щины на террасе зимней виллы рисуется воображению, каждая ал­
лея тополей, с синевой моря в пролете, зовет в свои ворота...
Мы шли и заглядывали в такие аллеи, любуясь старыми мра­
морными статуями среди цветников и деревьев, желтыми листья210


Повести, рассказы 1902—1910

ми, которые покрывали садовые дорожки и ступени балконов. День
был серый и спокойный, прохладный, в свежем воздухе сыро и креп­
ко пахло морем. Море выглядывало то там, то здесь из-за кустов и
деревьев, оно наполняло своим присутствием всю окрестность, его
свобода и дыхание чувствовались все время и всюду. Помнишь
мраморную нимфу в чьем-то большом запущенном парке, что так
задумчиво сидела на глыбе камня среди фонтана? Летом, когда парк
был тенист и зноен, когдасолнечные пятна осыпали нимфу, из камня
со всех сторон бежало множество холодных и чистых ключей, и,
склонив голову, нимфа слушала их непрестанное журчанье. Теперь
оно смолкло, в садах было свежо, тихо, и сквозь низкорослые ака­
ции, сквозь ветви обнаженных тополей и кустарники цвета земли
свободно чувствовался пустынный простор морского побережья...
Мы шли, а воздушно-голубое море все шире открывалось то
там, то здесь за деревьями и красными черепичными крышами дач
на обрывах. И как раз в то время, когда мы дошли до того места,
где сады вдруг расступаются, где всегда внезапно останавливаешь­
ся, пораженный простором далей, почти на черте горизонта увида­
ли мы паруса «Надежды».
Уже вечерело, и среди спокойных серых облаков, длинными
грядами закрывавших небо, появились оранжевые оттенки, — при­
знак того, что холодеет. К горизонту было светлее, а прохлада пос­
ле дождей и без того очистила воздух и необыкновенно расширила
дали. В море был штиль, и оно развертывалось безграничной рав­
ниной нежно-зеленой, отчасти сиреневой стали, которая смелым и
вольным полукругом касалась вдали неба. Внизу, по извилистой
линии заливов, зеленая вода была так прозрачна, что даже с обры­
ва видны были темно-лиловые спины камней под нею; дальше ее
поверхность кое-где морщилась, как поверхность шелковой ткани,
под набегавшим легким ветром, доносившим до нас свежий морс­
кой запах, а еще дальше спокойный простор моря убегал к гори­
зонту длинными и тонко начертанными полосами течений и оттен­
ков. У горизонта они терялись, — казалось, что за горизонтом сно­
ва начинаются спокойные водные поля; но, должно быть, там, где
была «Надежда», был ровный попутный бриз. И, ярусами подняв
свои паруса, сузившись в отдалении, «Надежда», как сказочная
плавучая колокольня, четко серела на той зыбкой грани, где море
касалось неба. Она была одна и необыкновенно подчеркивала эту
ровную ширь, во всей полноте воскрешая своими парусами поэзию
211


И. А. БУНИН

старого моря. И даже с прибрежья, несмотря на огромное для гла­
за расстояние, видно было, какое это славное, сильное судно, изящ­
ное и гордое, точно королевский бриг. Летом оно вернулось из
Австралии, и мы встретили его как друга, смотрели на него, как на
живое. Сколько стран и морей видело оно, сколько океанских волн
омывало его острую, высокую грудь! Гавань была переполнена су­
дами, но все это были тяжелые и неуклюжие пароходы, дымившие
черными приземистыми трубами, нагруженные черепицей, желе­
зом, хлебом, бочками, по целым дням грохотавшие лебедками. Они
знали только свои грузы, а на «Надежде» странствовали, учились
молодые моряки, и как выделялась в этом плавучем городе судов
легкая и вольная «Надежда», входившая в гавань под шестью ряда­
ми своих парусов! Теперь она снова покидала нас... И все, о чем мы
так юношески мечтали, в те дни, глядя в море, вечно что-то обещаю­
щее за своими зыбкими горизонтами, все, чем оно волновало нас и в
этот осенний день в тишине опустевших дачных садов, — все с нео­
быкновенной силой охватило нас при виде далекой «Надежды»...
Коснувшись горизонта, она вырезалась и как б ы застыла н а нем.
Куда она держала путь? К югу, к Босфору, Средиземному морю...
Завтра перед ней откроются более нежные дали, тонко засияют
новые берега... Стройная, одинокая на последней грани моря, она
удалялась незаметно, но неуклонно. И уже новые горизонты раз­
вертывались перед теми, которые были на ней...
Ночью, когда набегающий ветер беспокойно и осторожно, точ­
но ища чего-то, шелестел сухими ветвями дикого винограда на на­
шем балконе и доносил полусонный шум волн, я все еще провожал
«Надежду» на ее пути в темном море...
1902—1932

СНЫ
В поле было холодно, туманно и ветрено, смеркалось рано. Еле
светили подкрученные фитили ламп и резко воняло керосином в
пустом вокзале нашей захолустной станции, на буфетной стойке в
третьем классе спал под тулупом станционный сторож. Я прошел в
комнату для господ — там медленно постукивали в полусумраке
стенные часы, на столе желтела прошлогодняя вода в графине...
Я лег на вытертый плюшевый диван и тотчас уснул, утомленный
212


Повести, рассказы 1902—1910

тяжелой дорогой под дождем и снегом. Спал я, как мне казалось,
долго, но открыв глаза, с тоской увидал, что на часах всего поло­
вина седьмого.
«И прошел тот день к вечеру темных осенних ночей», — вспом­
нилась мне печальная строка из какой-то старой русской книги.
По-прежнему было холодно и тихо, по-прежнему чернела за
окнами тьма...
Когда часы нерешительно, точно раздумывая, пробили восемь,
где-то завизжала и гулко хлопнула дверь, а на платформе жалобно
заныл звонок. Выйдя в третий класс, я увидал мещанина в картузе
и чуйке, который, поставив локти на колени и положив в ладони
голову, неподвижно сидел на скамье.
— Это поезд вышел? — спросил я.
Мещанин встрепенулся и взглянул на меня испуганно. Потом
что-то пробормотал и, нахмурившись, быстро пошел к дверям на
платформу.
— У него жена в родах помирает, — сказал проснувшийся сто­
рож, сидя на буфетной стойке и вертя цигарку из газетной бумаги. —
У всякого, значит, свое горе, — прибавил он рассеянно и вдруг слад­
ко зевнул, оживленно, с непонятным злорадством заговорил:
— Вот тебе и женился на богатой! Второй день мучается, царския врата в церкви отворили — ничего не помогает. Теперь в город
за доктором скачет, а к чему, спрашивается?
— Думаешь, не поспеет?
— Никак! — ответил сторож. — Воротится он завтра вблизу
вечера, а она к тому времени помрет. Беспременно помрет, — при­
бавил он убежденно. — Три раза, говорит, на оракул кидал, — кто,
мол, раньше помрет, я али жена, и три раза выходило одно и то же.
Перва... как это? «Нечего тебе простирать в даль свои намерения»,
а потом и того хуже: «Молись Богу, не пей вина и пива и готовься в
монастырь». А вчерась, говорит, во сне видел: будто обрили его
догола и все зубы вынули...
Он, верно, говорил бы еще долго, но тут тяжело зашумел под­
ходящий товарный поезд. Снова завизжала и заныла входная дверь,
показался кондуктор в тяжелой мокрой шинели с оторванным на
спине хлястиком, за ним смазчик с тусклым фонарем в руке...
Я вышел на платформу.
Там я долго ходил в темноте ветреной, сырой ночи. Наконец,
сотрясая зазвеневшие рельсы, загорелся в тумане своими огромны213


И. А. БУНИН

ми красными глазами пассажирский паровоз. Я поднялся в полу­
темный, теплый и вонючий вагон, переполненный спящим наро­
дом, и уже на ходу поезда нашел свободную скамейку в углу около
двери в другое отделение. В зыбком сумраке вокруг меня беспоря­
дочно темнели лежащие на лавках и на поднятых спинках лавок,
под полом гудели колеса, и, закрывая глаза, я все терял представ­
ление, в какую сторону идет поезд. Но прошел истопник с кочер­
гой, похожий на негра, и не затворил возле меня двери. Послышал­
ся говор, потянуло махоркой... Мещанин, ехавший в город за док­
тором, сидел и курил с угрюмым, сосредоточенным выражением
лица, на краю четвертой от двери лавки у чьих-то ног, а за раство­
ренной дверью возле меня, в дымном сумраке под фонарем, тесной
кучкой курили мужики и слушали кого-то, сидевшего против них.
— Да-а, братцы мои, — слышался сквозь гул бегущего вагона
чей-то голос. — Да-а. И попадись в это самое разнесчастное село
старичок-священник из Епифани. Перевели его, значит, из города
в самый что ни на есть бедный приход, а за что перевели — пил
дюже... значит, и перевели вроде как бы в наказание. А старичокто пить-то пил, да оказался такой, что лучше и не надо. «Сколько,
мол, отец Петр, за кстины аль за похороны берете?» — «Не я, свет,
беру, а нуждишка! Сколько силы твоей есть...» И вот так-то всегда.
Перевели его, значит, весной, пробыл он честь-честью лето, а осе­
нью и захворай. Года, что ли, такие, или простудился он, — летото, сами знаете, какое было, — только, видимое дело, слабеть стал.
И вот, братцы мои, почуявши такую историю, вышел он на По­
кров после обедни к народу — и простился со всеми: «Должно, го­
ворит, скоро я преставлюсь к Господу Богу, миряне, — простите,
ежели согрешил что...» И, сказавши таким манером, поклонился
народу и ушел в алтарь. А пришедши домой, сел было обедать, есть
не наел, только ложкой помутил, встал и говорит сторожу, что при
ём заместо служки был: «Что-то, говорит, мне холодно, свет, и такто скушно, — просто мочи нет. Все дочка-покойница вспоминает­
ся, все будто ждет она меня к себе... Убирай, мол, со стола — не
идет мне еда на ум». — «Напрасно вы такие речи говорите, папа­
ша, — это сторож-то ему, — напрасно, мол, так случилось. Какие
такие ваши года?» — «Нет, говорит, помру! Только дюже, говорит,
везде горя много, и ужли никакой тому перемены не буде?» А на дво­
ре не хуже теперешнего льет, невзгода, и уж вечер заходит. Погля­
дел этак старичок в окошечко, махнул ручкой и ушел к себе в гор214


Повести, рассказы 1902—1910

ницу, а в горнице оправил лампадку да и прилег на часок. То ли он
спал, то ли так, в забытьи лежал, только уж ночь на дворе, а он все
лежит да лежит...
— Вон она, дело-то какая! — сказал кто-то с глубоким вздо­
хом. — На Покров, говоришь, вышло-то все это?
— Да ведь сказали, на Покров! — сумрачно перебил сиплым
голосом большой рыжий мужик с злыми глазами в рваном полу­
шубке, сидевший на краю лавки против рассказчика.
— На Покров, на Покров, — подтвердил рассказчик. — Вече­
ром. Ушел, говорю, к себе в горницу и лег... Да-а... Ушел и лежит и
так будто угрелся на лежаночке, супротив лампадки, что никак не
может подняться, помолиться да лечь как следует. Лежу, говорит,
гляжу на лампадку и вдруг вижу: отворяется тихенько-тихенько этак
дверь и входит ко мне дочь-покойница. «Что такое, думаю, что за
притча такая, Господи?» А она проходит прямо ко мне и кладет
мне руку на руку. Сама вся в черном, а лицо белая, белая да краси­
вая! И этак вполголоса: «Встань, говорит, батюшка, иди поскорее
в церковь». Я р-раз с постели, а ей уж нету! Посидел я, посидел, и,
что больше сижу, все чудней и страшней мне становится. Вскочил,
наконец того, на ноги, захватил ключи от церкви, накинул шубен­
ку, выбрался в сенцы... Темь, жуть, сенцы так и гудут от бури, —
нет, думаю, надо итить! Спешу на гору, дохожу до церкви, — глядь,
а там огонек теплится, ровно бы покойник на ночь поставлен. Оро­
бел я опять, одначе перекрестился — и на паперть. Насилу ключом
в замок попал. Отворяю дверь — нет тебе никакого покойника, а
только горит свечечка над царскими вратами. Кто ж это, думаю, ее
зажег, что такое буде? Стою ни жив ни мертв, вдруг — р-раз! —
отдернулась занавесь на царских вратах, растворяются этак широ­
ко и тихо двери, и выходит из темени, из самого, значит, алтаря,
агромадный красный кочет. Вышел, остановился, затрепыхал кры­
льями и как закричит на всю церкву: ку-ка-ре-ку! Пропел до трех
раз и пропал. И только, значит, пропал, выходит из алтаря другой,
белый, как кипень, и запел еще громче прежнего. И опять до трех
раз... У меня, рассказывал священник поутру, руки, ноги отнялись,
а я все стою и жду, что будет дальше, а дальше выходит и третий:
черный, как головешка, только гребешок светится, и запел он, брат­
цы мои, таково жутко и строго, что опустился я на коленки и гово­
рю этак внятно и раздельно на всю церкву: «Да воскреснет Бог и
расточатся враги его!» И только, это, сказал я, — нет тебе никаких
215


И. А. БУНИН

кочетов, а стоит передо мною седенький-седенький монашек и го­
ворит мне тихим голосом: «Не пужайся, служитель Божий, а объя­
ви всему народу, что, мол, означает твоя видение. А означает она
ба-альшие дела!»
— Вот за это-то за самое и называют вашего брата храпоидолами, чертями, — громко сказал мещанин, открывая глаза и угро­
жающе нахмуриваясь. — Ночь, скука, а он ишь какие суеверия си­
дит разводит! Ты к чему все это гнешь-то, а?
— Да ведь я ничего плохого, — несмело пробормотал рассказчик.
— Позволь, — ты откуда взял-то все это?
— Как откуда? Сам священник, говорят, рассказывал.
— Священник энтот помер, — перебил мещанин.
— Это верно, верно... помер... вскорости и помер...
— Ну, значит, и брешут на него, что в голову влезет. Ведь это
сновидение. Дубина!
— Да я-то про что ж? Известно, сновидение.
— Ну и молчи, — опять перебил мещанин. — Да и курить-то
давно пора бросить, надымили — овин чистый!
— В первый класс иди, коли не ндравится, — сипло и зло сказал
рыжий мужик.
— Побреши еще!
— Брешут собаки да твои свояки!
— Буде, буде, ребята! — закричали мужики, заволновавшись.
Бранившиеся смолкли, и в вагоне на время наступила тишина.
Потом мещанин вздохнул.
— Ну и стерва, прости ты меня, Господи! — задумчиво и серь­
езно сказал он таким тоном, точно был в вагоне один.
И опять наступила тишина с глухим говором колес, храпом и
дыханием спящих.
— А за что ругаться-то? — спросил рассказчик, когда бранив­
шиеся угрюмо успокоились. — Кто первый начал-то? Ведь ты! Мы
балакали промеж себе...
— Чо-орт! — ответил мещанин поспешно, и голос его страдаль­
чески дрогнул. — Ведь ночь, скука, а у меня, может, жена и дите
помирают. Пойми!
— Горя-то и у других не мене твоего, — ответил рыжий мужик.
— Не мене! — передразнил мещанин. — Я, может быть, тысячи
не пожалел бы теперь на доктора, а он за сто верст, а дорога — ни
проходу, ни проезду! Вчерась измаялся, ткнулся в чем был на по216


Повести, рассказы 1902—1910

стель и вижу — будто обрили меня догола и все зубы вынули! Пой­
ми — сладко?
— Ага! — сказал рыжий мужик. — Покаялся! А то — сновидеение!
— До Туровки кто имеет билеты? — прокричал кондуктор, про­
ходя по вагону.
И, осветив фонарем чьи-то ноги, крепко хлопнул возле меня
дверью в соседнее отделение.
Поднявшись с места, я снова отворил ее и стал на пороге. Ме­
щанин сидел, спал, согнувшись, а рыжий мужик говорил со сдви­
нутыми бровями тому, который рассказывал:
— Ну, ну, доказывай дальше.
Несколько полушубков стеснилось вокруг рассказчика, несколь­
ко серьезных глаз блестело в дымном сумраке глухо гудящего и
бегущего вагона. Рассказчик вздохнул и уже хотел было начать
говорить, но тут рыжий поднял на меня глаза и сипло сказал:
— А тебе, господин, что надо?
— Послушать хотел, — ответил я.
— Не господское это дело мужицкие побаски слушать.
— Да-а, братцы мои, — снова заговорил рассказчик прежним
тоном, как только я отошел, — и стоит, значит, перед ним седень­
кий, седенький монашек и говорит ему тихим голосом: «Не пужайся, мол, служитель Божий, а слушай и объяви народу, что, мол, оз­
начает твоя видение. А означает она ба-альшие дела»...
Но, начав громко, рассказчик мало-помалу стал понижать го­
лос. Тщетно я вслушивался — все тонуло в ропоте колес и в тяж­
ком храпе спящих. Заслышав сквозь этот ропот и храп далекий за­
унывный свисток паровоза, возвещавший о станции, с лавки возле
меня поспешно вскочил юнкер в очках, оглянулся вокруг себя стран­
ными глазами и, опять быстро опустившись на скамью и облоко­
тившись на свой сундучок, тотчас же опять заснул. Какая-то пожи­
лая женщина в темном ситцевом платье поднялась, болезненно
морщась, и поплелась в сени. Лежащие, мешки, сундуки и полу­
шубки составляли грубую и печальную картину, которая раскачи­
валась передо мною. Мужик, рассказывавший про петухов, сидел,
подавшись вперед к рыжему, и что-то негромко, но горячо гово­
рил, но, когда я настораживался, чтобы расслышать, что он гово­
рит, из дымного сумрака против меня ничего не было слышно, толь­
ко блестели серьезные и злые глаза.
1903
217


И. А. БУНИН

ЗОЛОТОЕ ДНО
I
Тишина — и запустение. Не оскудение, а запустение...
Не спеша бегут лошади среди зеленых холмистых полей; ласко­
во веет навстречу ветер, и убаюкивающе звенят трели жаворонков,
сливаясь с однообразным топотом копыт. Вот с одного из косого­
ров еще раз показалась далеко на горизонте низким синеющим си­
луэтом станция. Но, обернувшись через минуту, я уже не вижу ее.
Теперь вокруг тарантаса — только пары, хлеба и лощинки с дубо­
вым кустарником...
— Ну, что новенького, Корней? — спрашиваю я кучера, молодо­
го загорелого мужика с умными, слегка прищуренными глазами.
— Новенького? — сдержанно отвечает Корней, не оборачива­
ясь. — Нового у нас ничего нету.
— Значит, живете по-старому?
— Это правильно. Плохо живем...
Не много нового узнаю я и в имении сестры, где я всегда делаю
остановку на пути к Родникам. Кажется, что еще год тому назад
усадьба не была так ветха. Полы и потолки в зале еще немного
покосились и потемнели, ветви запущенного палисадника лезут в
окна, тесовые крыши служб серебрятся и дают кое-где трещины...
А по двору, держа в поводу худого стригуна, запряженного в водо­
возку, еле бредет полуслепой и глухой Антипушка, и рассохшиеся
колеса водовозки порою так неистово взвизгивают, что больно слу­
шать.
— Так плохи, говоришь, дела? — спрашиваю я сестру, которая
задумчиво смотрит куда-то вдаль, на косогоры за лугами и речкой.
— Совсем, совсем плохи! — поспешно, как будто даже с удо­
вольствием подтверждает сестра. — Будь капитал, еще, может быть,
можно было бы поправиться. Ведь земля-то сущее золотое дно. Но
банк, банк!
— Зато тишина-то какая! — говорю я.
— Уж этого хоть отбавляй! — с угрюмой иронией соглашается
племянник-студент. — Действительно, тишина, и прескверная, черт
ее дери, тишина! Вроде высыхающего пруда. Издали — хоть кар­
тину пиши. А подойди — затхлостью понесет, ибо воды-то в нем
на вершок, а тины — на две сажени, и караси все подохли... Дно-то,
действительно, золотое, только до него сам черт не докопается!
218


Повести, рассказы 1902—1910

II
Дорога вьется сперва по перелескам. Потом пропадает в боль­
шом кологривовском заказе. В прежнее время она далеко обходи­
ла его; теперь ездит прямо, по двору усадьбы, раскинувшейся по
бокам лесного оврага своим одичавшим садом и кирпичными служ­
бами. Как только в лес врывается громыхание бубенчиков, из усадь­
бы отвечает ему угрюмый лай овчарок, ведущих свой род от тех
свирепых псов, что сторожили когда-то не менее свирепую и угрю­
мую жизнь старика Кологривова. Пока тарантас, сопровождаемый
лаем, с грохотом катится по мостикам через овраги, смотрю на гру­
ды кирпичей, оставшихся от сгоревшего дома и потонувших в бу­
рьяне, и думаю о том, что сделал бы старик Кологривов, если бы
увидел нахалов, скачущих по двору его усадьбы! В детстве я слы­
хал про него поистине ужасы. Одна из любовниц пыталась опоить
его какими-то колдовскими травами, — он заточил ее своим судом
в монастырь. Когда объявили волю, он «тронулся», как говорили,
«в отделку» и с тех пор почти никогда не показывался из дому.
Медленно разоряясь, он по ночам, дрожа от страха, что его убьют,
сидел в шапочке с мощей угодника и громко читал заговоры, псал­
мы и покаянные молитвы собственного сочинения. Осенью однаж­
ды его нашли в молельной мертвым...
— Не знаешь, не продали еще? — спрашиваю я Корнея.
— Продали, — отвечает он. — И продали-то, говорят, за трын­
ку! Живет тут приказчик от наследников, а ему что ж? Не свое доб­
рое. Без хозяина, известно, и товар — сирота. А земля тут — прямо
золотое дно!
— Хороша?
— Аршин чернозему. А лес-то!
Правда, славный лес. Горько и свежо пахнет березами, весело
отдается под развесистыми ветвями громыхание бубенчиков, пти­
цы сладко звенят в зеленых чащах... На полянах, густо заросших
высокой травой и цветами, просторно стоят столетние березы по
две, по три на одном корню. Предвечерний золотистый свет на­
полняет их тенистые вершины. Внизу, между белыми стволами, он
блестит яркими длинными лучами, а по опушке бежит навстречу
тарантасу стальными просветами. Просветы эти трепещут, слива­
ются, становятся все шире... И вот опять мы в поле, опять веет слад­
ким ароматом зацветающей ржи, и пристяжные на бегу хватают
пучки сочных стеблей...
219


И. А. БУНИН

— А вон и Батурине, — насмешливо говорит Корней.
И я уже понимаю его.
— Что, и тут плохо?
— Да уж молодые-то уехали. А старуха дом продает. Добилась
до последнего.
— А как бы заглянуть туда?
— Да скажите, что, мол, дом себе для Родников присматриваю...
III
В Батурине — это большая деревня, но уж известно, что такое
«барская» деревня! — в Батурине тихо. Скучно лоснится на солн­
це мелкий длинный пруд желтой глинистой водой; баба возле на­
возной плотины лениво бьет вальком по мокрому серому холсту...
С плотины дорога поднимается в гору мимо батуринского сада.
Сад еще до сих пор густ и живописен, и, как на идиллическом пей­
заже, стоит за ним серый большой дом под бурой, ржавой крышей.
Но усадьба, усадьба! Целая поэма запустения! От варка остались
только стены, от людской избы — раскрытый остов без окон, и всю­
ду, к самым порогам, подступили лопухи и глухая крапива. А на «чер­
ном» крыльце стоит и в страхе глядит на меня слезящимися глаза­
ми какая-то старуха. Поняв из моих неловких объяснений, что я
хочу посмотреть дом, она спешит предупредить барыню.
— Я доложу-с, доложу-с, — бормочет она, скрываясь в темных
сенях.
Больно, должно быть, Батуриной выходить после таких докла­
дов! И правда, — когда через несколько минут отворяется дверь, я
вижу растерянное, старческое лицо, виноватую улыбку голубых
кротких глаз... Делаем вид, что мы очень рады друг другу, что этот
осмотр дома вещь самая обыденная, и Батурина любезным жестом
приглашает войти, а другой дрожащей рукой старается застегнуть
ворот своей темной кофточки из дешевенького нового ситцу.
Бормоча что-то притворное, я вхожу в переднюю... О, да это
совсем ночлежка! Темно, душно, стены закопчены дымом махор­
ки, которую курит бывший староста Батуриных, Дрон, не поки­
нувший усадьбу и доныне... Направо — дверь в его каморку, пря­
мо — комната старух, скудно освещенная окном с двойными рама­
ми, с радужными от старости стеклами...
— Мы ведь в пристройке-с теперь живем, — виновато поясняет Ба­
турина. — Ведь знаете, какие года-то пошли, да и теплее тут зимою...
220


Красные ворота (слева — Ново-Басманная, справа СадовоЧерногрязская ул. ) . Сооружены в 1753—1757 гг.
(архитектор Д. В. Ухтомский). Снесены в 1928 г.


Повести, рассказы 1902—1910

— Но, может быть, я беспокою вас?
Старуха трясет головой и смотрит недоумевающе и вопроси­
тельно.
— Не беспокою ли я вас? — говорю я громче.
Расслышав, Батурина поспешно улыбается.
— Нет-с, нет-с, — отвечает она с ласковой снисходительнос­
тью. — Пожалуйте-с.
И отворяет дверь в коридор...
Еще мрачнее в этих пустых комнатах! Первая, в которую я заг­
лядываю из коридора, была когда-то кабинетом, а теперь превра­
щена в кладовую: там ларь с солью, кадушка с пшеном, какие-то
бутыли, позеленевшие подсвечники... В следующей, бывшей спаль­
не, возвышается пустая и огромная, как саркофаг, кровать... И ста­
руха отстает от меня и скрывается в кладовой, якобы чем-то озабо­
ченная. А я медленно прохожу в большой гулкий зал, где в углах
свалены книги, пыльные акварельные портреты, ножки столов...
Галка вдруг срывается с криво висящего над ломберным столиком
зеркала и на лету ныряет в разбитое окно... Вздрогнув от неожи­
данности, я отступаю к стеклянной двери на рассохшийся балкон,
с трудом отворяю ее — и прикрываю глаза от низкого яркого сол­
нца. Какой вечер! Как все цветет и зеленеет, обновляясь каждую
весну, как сладостно журчат в густом вишеннике, перепутанном с
сиренью и шиповником, кроткие горлинки, верные друзья погиба­
ющих помещичьих гнезд!
IV
Вечер в поле встречает нас целым архипелагом пышных золо­
тисто-лиловых облаков на западе, необыкновенной нежностью и
ясностью далей.
— Дядя, дай серничка! — кричит один из мальчишек, стерегу­
щих на парах лошадей, и, вскочив с межи, бегом догоняет тарантас.
Но Корней суров и задумчив. Он с наслаждением вытягивает
мальчишку кнутом и сдержанно покрикивает на лошадей.
«О чем он думает?» — думаю я, глядя на его выгоревший на
солнце картуз.
И Корней слегка повертывается на облучке и, следя задумчи­
вым взглядом за мелькающими подковами пристяжной, начинает
говорить...
221


И. А. БУНИН

— Всем не мед, — говорит он. — Не одним господам... Хрестьянский банк, мол, помогает! Да нет, в долг-то не проживешь! Ку­
пят мужики сто — двести десятин, — конечно, компанией, не сообразясь с силой, и запутляются, и норовят слопать друг друга. А пой­
дут свары — дело и совсем изгадится, и хоть на перемет с обрыв­
ком лезь!
— Однако, — говорю я, — крупных-то господ осталось тричетыре на уезд, — значит, расходится земля по народу.
— По городским купчишкам да лавошникам, — поправляет
Корней. — По ним, а не по народу... И опять же земля без настоя­
щего хозяина остается: им ведь только бы купить, благо дешево, а
жить-то они ведь тут не станут! Ну, вот их-то, чертей, и зажать бы в
тесном месте!
— Следовало бы?
Но Корней отводит глаза в сторону.
— Попоить пора, — говорит он деловым тоном.
— На Воргле попоим.
— Ну, на Воргле, так на Воргле... Эй, не рано!
Свежеет, и блеск вечера меркнет. Меланхолично засинели поля,
далеко-далеко на горизонте уходит за черту земли огромным мут­
но-малиновым шаром солнце. И что-то старорусское есть в этой
печальной картине, в этой синеющей дали с мутно-малиновым
щитом. Вот он еще более потускнел, вот от него остался только
сегмент, потом — дрожащая огневая полоска... Быстро падает си­
неватый сумрак летней ночи, точно кто незримо сеет его; в лужках
уже холодно, как в погребе, и резко пахнет росистой зеленью, —
только изредка повевает откуда-то теплом... В сумраке мелькают
придорожные лозинки, и на них, нахохлившись, спят вороны... А на
востоке медленно показывается большая голова бледного месяца.
Как печальны кажутся в это время темные деревушки, мертвую
тишину которых будит звук рессор и бубенчиков! Как глуха и пус­
тынна кажется старая большая дорога, давно забытая и неезженная! Слава Богу, хоть месяц всходит! Все веселее...
V
Воргол — нежилой хутор покойной тетки, степная деревушка
на месте снесенной дедовской усадьбы и большого села, три чет­
верти которого ушло в Сибирь, на новые места. Дорога долго идет
под изволок; когда уже становится совсем светло от месяца, таран222


Повести, рассказы 1902—1910

тас шибко подкатывает по густой росистой траве к одинокому фли­
гелю на скате котловины среди косогоров. Звон бубенчиков зами­
рает, и нас охватывает гробовое молчание.
— Уж и глухо же тут! — говорит Корней, слезая с козел, и голос
его странно звучит возле пустых стен. — Посидите тут на крылеч­
ке, а я лошадей попою и овсеца им кину. И медленно отводит гро­
мыхающих бубенчиками лошадей под гору к колодцу. А я подни­
маюсь на деревянное крыльцо флигеля и сажусь на ступеньку...
Но жутко здесь, в этой котловине, со всех сторон замкнутой
холмами, спускающимися к пересохшему руслу Воргла, и бледно
освещенной неверным месячным светом! Пустой широкий двор
переходит в мужицкий выгон, а за выгоном чернеет семь приземи­
стых избушек, глубоко затаивших в себя свою ночную жизнь...
— Корней, — говорю я, как только Корней показывается с ло­
шадьми из-под горы, — надо ехать! Поедем шажком, а уж покор­
мим дома.
Корней останавливается.
— Ай соскучились?
— Соскучился. Ну его к черту... Едем.
— Это еще милость, — говорит Корней насмешливо. — Вы бы
осенью али зимой заехали!
— И как вы только живете тут!
Корней завертывает цигарку, глядя в землю, и долго молчит.
Потом сдержанно отвечает:
— Живем пока...
— То есть как «пока»? А потом-то что ж?
— Потом — что Бог даст. Все что-нибудь да будет...
— Что же?
— Да что-нибудь будет... Не век же тут сидеть, чертям оборки
вить! Разойдется народ по другим местам, либо еще как...
— А как?
При свете месяца ясно видно лицо Корнея, но, опуская голову,
он сдвигает брови и отводит глаза в сторону.
— Как иначе-то?
— Там видно будет, — отвечает Корней уже совсем хмуро. —
Поедемте, барин, не рано!
И молча лезет на козлы.
1903

223


И. А. БУНИН

ДАЛЕКОЕ
Иле девять лет. На нем гимназический картуз, шелковая корич­
невая косоворотка, козловые сапожки с сафьяновым ободком на
голенищах. Он сидит сзади отца на беговых дрожках, дрожки шиб­
ко катятся большой дорогой,авокруг — поле, летнее жаркое утро...
Старую донскую кобылу подали к крыльцу чуть не на рассвете.
Но, Боже, сколько раз заглядывал Иля в кабинет отца, в тщетной
надежде, что разговор со старостой кончен! Уже и росистая трава в
тени от амбаров успела высохнуть, и запахло в саду оцепеневшей
на солнечном припеке черемухой... Даже кобыла и та стала задре­
мывать от скуки: осела на левую заднюю ногу, прижала одно ухо,
прикрыла глаза...
Но всему бывает конец, кончилась и пытка ожидания. Держит­
ся Иля за кожаную подушку сиденья, задрав ноги на заднюю ось и
почти касаясь лбом ружейных стволов на спине отца, поглядыва­
ет, как трепещут сверкающие на солнце спицы, как бежит по пыли
возле них белая, с подпалинами, Джальма, близко видит загоре­
лую шею и широкий затылок под белым картузом... Солнце стоит
высоко и сильно припекает, кожа на дрожках стала горячая, —
приятно пахнет нагретой кожей и колесной мазью. Душная, густая
пыль облаком встает из-под колес, парусиновый пиджак на плечах
отца темнеет... Но вот и проселок — полевой рубеж, длинным, уз­
ким коридором теряющийся меж стенами высокой серо-зеленой
ржи. Отец сдерживает лошадь и закуривает, пуская через плечо клуб
душистого дыма...
Ах, эти проселки! Весело ехать по глубоким колеям, заросшим
муравой, повиликой, какими-то белыми и желтыми цветами на
длинных стеблях. Ничего не видно ни впереди, ни по сторонам —
только бесконечный, суживающийся вдали пролет меж стенами
колосистой гущи да небо, а высоко на небе — жаркое солнце. Си­
ние васильки, лиловый куколь и желтая сурепка цветут во ржи.
Дрожки задевают колосья, растущие кое-где по дороге, и они од­
нообразно клонятся под колесами и выходят из-под них черными,
испачканными колесной мазью. Мелкие кузнечики сухим дождем
непрерывно сыплются из подорожника... Неожиданно потянуло
откуда-то легким ветерком, солнечной теплотой... Отец подбирает
вожжи... И опять заиграли спицы, закружились перед глазами пес­
трые венки навертевшихся на втулки цветов, запрыгали дрожки по
выбоинам... Тут надо держаться покрепче, но, ухватившись за си224


A. M. Горький. Фотография
с дарственной надписью.

А. И. Куприн.


Повести, рассказы 1902—1910

денье обеими руками, все-таки пристально следишь за тем, как на­
встречу, лоснясь, бегут серо-зеленые волны, как тень от облачка то
там, то здесь на мгновение затушевывает их, как носится, хлопая
ушами, за перепелами и жаворонками Джальма: иногда совершен­
но пропадает во ржи, — только по волнистой линии, струящейся за
нею, видно, где она, — а иногда высоко выпрыгивает из колосьев,
удивленно озираясь по сторонам...
Порою встречалась телега, в ней — баба с белоголовым маль­
чиком на коленях, которая неумело держит веревочные вожжи,
неумело сворачивает, заезжая в рожь, а бокастая лошаденка с жад­
ностью хватает губами колосья... Встретился однажды мужик: он
без шапки сидел на грядке телеги, возле длинного узкого гробика
из золотистого теса, и веселое лучистое солнце жарко пекло его
лохматую голову... Встречался урядник верхом на худой, длинно­
шеей кляче или бородатый, могучий о. Алексей в широкополой
шляпе, высоко восседавший на своей тележке, за которой бежал
жеребенок мышиного цвета, на длинных, тонких ножках... А не то
вдали показывался тарантас, а в тарантасе — загорелый помещик
в крылатке, в дворянском картузе, с изумленно выкаченными бел­
ками. Увидав соседа, он изумлялся еще более, радостно таращил
глаза и разводил руками, меж тем как кучер в плисовой безрукавке
и круглой шапочке с павлиньими перьями останавливал тройку.
Останавливал лошадь и отец, слезал с дрожек навстречу вылезав­
шему из тарантаса толстяку — и начинались бесконечные разгово­
ры. Помещик говорит страшно громко, размахивает руками и все
кого-то бранит... Потом над чем-то долго, с мучительным наслаж­
дением хохочет, сотрясаясь всем телом... Отец тоже кричит и тоже
хохочет.
— Ну, до свиданья, до свиданья! — наконец говорит он, нахо­
хотавшись.
— До свиданья, батюшка, очень рад был встретиться!
— Мой поклон вашему семейству!
— И вашим также передайте мой сердечный привет!
— Восемнадцатого будете?
— Обязательно, обязательно!
Помещик становится на подножку тарантаса, накренивая его,
с трудом усаживается... Но не проходит и минуты, как сзади опять
раздается крик:
— Сосед! На минуточку!
225


И. А. БУНИН

И опять стоянка, опять разговоры...
Утомленная, но счастливая своими хлопотами Джальма сидит
у колес и жарко дышит, изредка, с коротким стуком, ловя зубами
мух. В небе блестят и кудрявятся белые облака, всюду столько све­
та и радости, как бывает лишь в июне, и все неподвижнее становит­
ся воздух к полудню. Два желтых мотылька, как два лепестка розы,
беззвучно и однообразно играют над склонившимися в оцепене­
нии колосьями, над цветами и травами, нагретыми зноем. Сладко
пахнет васильками. И, щурясь от солнца, Иля в забытьи следит за
облаком, похожим на пуделя, которое, медленно тая, плывет по
светозарной сини неба, прислушивается, как сипят в траве кузне­
чики, а над головою на тысячу ладов сонно звенит жалобными дис­
кантами воздушная музыка насекомых, неумолчно воспевающих
дали, млеющие в мареве зноя, радость и свет солнца, беспричин­
ную, божественную радость жизни...
Наговорившись, отец гонит лошадь шибко, и дрожки прыгают
и несутся под изволок, к какому-то широкому логу среди степных
косогоров. За этим логом следует подъем на покатую гору, зали­
тую зелеными овсами, а с горы открывается вид на новый, еще бо­
лее широкий и разлатый лог. Тут были заливные болотистые луж­
ки, и мелкая степная речка, извивавшаяся по ним, делала много
широких затонов, густо заросших зелеными щетками куги. Отто­
го, что горизонт был со всех сторон замкнут этими похожими на
ржаные хлебы косогорами, глухо было тут на редкость, но какая
милая, своеобразная жизнь, жизнь куличков, бекасов и диких чир­
ков, чувствовалась в тишине и глуши этих мелких затонов!
— Держись! — кричит отец сквозь дребезжание бегущих под
гору дрожек.
И вдруг дребезжание сразу обрывается.
Под горою ветерок спадает. Солнце печет, колеса шуршат в
густой, насыщенной водой траве. Пресно пахнет теплым илом, ра­
зогретой кугою; белая, как снег, рыбалка неожиданно вырывается
из кочкарников и сверкает в воздухе острыми крыльями... А вот и
болото — серебристо-зеркальные затоны с островками тонколистой осоки...
Не спуская с них глаз, отец передает Иле вожжи, осторожно
слезает с дрожек и, скинув ружье, торопливо, но бесшумно направ­
ляется к ним.
— Джальма! — строго, отрывисто и негромко говорит он ка­
ким-то особым, условным тоном Джальме, которая перепрыгива226


Повести, рассказы 1902—1910

ет с кочки на кочку с высунутым языком. Длинные сапоги его то­
нут в мягких кочкарниках, серебристые пузыри болотного газа ос­
таются в его следах, отпечатывающихся в бархатистой и влажной
траве... От солнца и блеска воды светло так, что больно смотреть...
— Джальма!
И Джальма, быстро оглянувшись, вдруг — бултых в воду и,
наслаждаясь прохладой, медленно плывет к затону, к камышам. Из
воды видна только ее вытянутая прилизанная голова с опущенны­
ми ушами и длинный хвост, который плывет за ней, как чужой, как
палка. Потом и голова и хвост заворачивают в камыши, отец вхо­
дит по колена в воду и тоже скрывается в камышах. Проходит де­
сять, двадцать минут напряженного молчания... Где-то далеко раз­
дается тяжкий, глухой выстрел... Весь встрепенувшись, пристально
глядит Иля вперед, но за камышами ничего не видно. В камышах
что-то осторожно попискивает и булькает; по широкой луже неда­
леко от дрожек, извиваясь, проплывает уж; перламутрово-голубые
стрекозы с треском распускают длинные стеклянные крылышки,
вылетая из горячей травы, а высоко в небе медленно вырастает и
вытягивается большое белоснежное облако... Вот оно приняло об­
раз сказочного исполина, а из затона, в котором, углубляя его, ярко
светит отражение этого исполина, что-то глухо, угрюмо и жалобно
ухнуло... Ухнуло и выжидательно замолчало...
— Бычки! — вспоминает Иля загадочное слово, оброненное
отцом, и весь замирает от сладкого ужаса.
Воображение мгновенно создает образ какого-то фантастичес­
кого существа, одного из тех страшных подводных жителей, что
глубоко скрываются в болотах и только изредка высовывают свои
лобастые рогатые головы с выпученными глазами на свет Божий.
Что, если выглянет такой бычок именно теперь, в этот безмолвный
час знойного полдня? И, косясь на затон, Иля не замечает, что кар­
туз его съехал на затылок, что комары облепили ему потную шею и
руки и что ослепительно-жаркое солнце бьет прямо в лицо...
Вдруг раздается кашель. Иля вздрагивает и мгновенно возвра­
щается к действительности. Отец идет, по пояс мокрый, хлюпает
тяжелыми сапогами, налитыми болотной водой.
— Тут... бычки, — говорит Иля нерешительно.
— Ну и что же?
— Они очень большие?
— Кто? Бычки-то? Да ведь это жучки! Водяные жучки!
— Как жучки? — бормочет Иля, пораженный и разочарованный.
227


И. А. БУНИН

Отец раскраснелся, расстегнул ворот рубахи, лицо у него доб­
рое и оживленное. Подойдя к дрожкам, он бросает Иле убитого
чирка, и, мгновенно забыв о бычках, Иля с жадностью ловит его
на лету. Чирок еще теплый! Головка с закатившимися глазами, по­
дернутыми белесою пленкой, бессильно падает на радужный зо­
бик, брюшко в запекшейся крови... Но как оно славно пахнет ти­
ной и порохом! И Джальма вылезает из осоки тоже веселая и удов­
летворенная. Глаза безумные, с длинного красного языка льет слю­
на, белая атласная шерсть вся прилизана, уши висят, нога в иле, —
точно в черных чулках...
Мокрые блестящие шины колес снова шуршат по бархатной
сочной траве, изредка врезываясь в воду и разбрасывая во все сто­
роны светлые длинные брызги. Лужи, в которых золотыми поло­
сами то там, то здесь резко вспыхивает жаркий солнечный блеск,
мелькают перед глазами... Из куги то и дело с жалобными стонами
вырываются кулички... Потом мягкий кочкарник сразу обрывает­
ся, — дрожки снова трещат по дороге, убегающей в гору...
Ах, когда Иля вырастет, он будет самым счастливым челове­
ком в мире! Он поселится на хуторе, будет жить только охотой,
будет каждый день чистить кирпичом и промывать свое ружье, бу­
дет варить себе кулеш, спать возле порога дома на войлоке, а про­
сыпаться еще в ту пору, когда едва-едва брезжит зелено-серебрис­
тый рассвет...
Но и теперь чудесно. Дышит Иля чистым полевым ветром, слу­
шает хохлатых жаворонков, распевающих над полями, в облаках, в
бесконечном просторе... Степь вокруг, куда ни кинь взор, зеленая,
ровная, вольная. И ни души в степи, ни кустика, ни деревца, — толь­
ко далеко впереди машет, как утопающий руками, чья-то мельница.
1903—1926

ЦИФРЫ
I
Мой дорогой, когда ты вырастешь, вспомнишь ли ты, как од­
нажды зимним вечером ты вышел из детской в столовую, остано­
вился на пороге, — это было после одной из наших ссор с тобой, —
и, опустив глаза, сделал такое грустное личико?
228


Повести, рассказы 1902—1910

Должен сказать тебе: ты большой шалун. Когда что-нибудь
увлечет тебя, ты не знаешь удержу. Ты часто с раннего утра до по­
здней ночи не даешь покоя всему дому своим криком и беготней.
Зато я и не знаю ничего трогательнее тебя, когда ты, насладившись
своим буйством, притихнешь, побродишь по комнатам и, наконец,
подойдешь и сиротливо прижмешься к моему плечу! Если же дело
происходит после ссоры и если я в эту минуту скажу тебе хоть одно
ласковое слово, то нельзя выразить, что ты тогда делаешь с моим
сердцем! Как порывисто кидаешься ты целовать меня, как крепко
обвиваешь руками мою шею, в избытке той беззаветной преданно­
сти, той страстной нежности, на которую способно только детство!
Но это была слишком крупная ссора.
Помнишь ли, что в этот вечер ты даже не решился близко по­
дойти ко мне?
— Покойной ночи, дядечка, — тихо сказал ты мне и, поклонив­
шись, шаркнул ножкой.
Конечно, ты хотел, после всех своих преступлений, показаться
особенно деликатным, особенно приличным и кротким мальчиком.
Нянька, передавая тебе единственный известный ей признак бла­
говоспитанности, когда-то учила тебя: «Шаркни ножкой!» И вот
ты, чтобы задобрить меня, вспомнил, что у тебя есть в запасе хоро­
шие манеры. И я понял это — и поспешил ответить так, как будто
между нами ничего не произошло, но все-таки очень сдержанно:
— Покойной ночи.
Но мог ли ты удовлетвориться таким миром? Да и лукавить ты
не горазд еще. Перестрадав свое горе, твое сердце с новой страс­
тью вернулось к той заветной мечте, которая так пленяла тебя весь
этот день. И вечером, как только эта мечта опять овладела тобою,
ты забыл и свою обиду, и свое самолюбие, и свое твердое решение
всю жизнь ненавидеть меня. Ты помолчал, собрал силы и вдруг,
торопясь и волнуясь, сказал мне:
— Дядечка, прости меня... Я больше не буду... И, пожалуйста,
все-таки покажи мне цифры! Пожалуйста!
Можно ли было после этого медлить ответом? А я все-таки по­
медлил. Я, видишь ли, очень, очень умный дядя...
II
Ты в этот день проснулся с новой мыслью, с новой мечтой, ко­
торая захватила всю твою душу.
229


И. А. БУНИН

Только что открылись для тебя еще не изведанные радости:
иметь свои собственные книжки с картинками, пенал, цветные ка­
рандаши — непременно цветные! — и выучиться читать, рисовать
и писать цифры. И все это сразу, в один день, как можно скорее.
Открыв утром глаза, ты тотчас же позвал меня в детскую и засы­
пал горячими просьбами: как можно скорее выписать тебе детский
журнал, купить книг, карандашей, бумаги и немедленно приняться
за цифры.
— Но сегодня царский день, все заперто, — соврал я, чтобы
оттянуть дело до завтра или хоть до вечера: уж очень не хотелось
мне идти в город.
Но ты замотал головою.
— Нет, нет, не царский! — закричал ты тонким голоском, под­
нимая брови. — Вовсе не царский, — я знаю.
— Да уверяю тебя, царский! — сказал я.
— А я знаю, что не царский! Ну, пожа-алуйста!
— Если ты будешь приставать, — сказал я строго и твердо то,
что говорят в таких случаях все дяди, — если ты будешь приста­
вать, так и совсем не куплю ничего.
Ты задумался.
— Ну, что ж делать! — сказал ты со вздохом. — Ну, царский,
так царский. Ну, а цифры? Ведь можно же, — сказал ты, опять под­
нимая брови, но уже басом, рассудительно, — ведь можно же в цар­
ский день показывать цифры?
— Нет, нельзя, — поспешно сказала бабушка. — Придет поли­
цейский и арестует... И не приставай к дяде.
— Ну, это-то уж лишнее, — ответил я бабушке. — А просто мне
не хочется сейчас. Вот завтра или вечером — покажу.
— Нет, ты сейчас покажи!
— Сейчас не хочу. Сказал, — завтра.
— Ну, во-от, — протянул ты. — Теперь говоришь завтра, а по­
том скажешь — еще завтра. Нет, покажи сейчас!
Сердце тихо говорило мне, что я совершаю в эту минуту вели­
кий грех — лишаю тебя счастья, радости... Но тут пришло в голову
мудрое правило: вредно, не полагается баловать детей.
И я твердо отрезал:
— Завтра. Раз сказано — завтра, значит, так и надо сделать.
— Ну, хорошо же, дядька! — пригрозил ты дерзко и весело. —
Помни ты это себе!
230


Повести, рассказы 1902—1910

И стал поспешно одеваться.
И как только оделся, как только пробормотал вслед за бабуш­
кой: «Отче наш, иже еси на небеси...» — и проглотил чашку моло­
ка, — вихрем понесся в зал. А через минуту оттуда уже слышались
грохот опрокидываемых стульев и удалые крики...
И весь день нельзя было унять тебя. И обедал ты наспех, рассе­
янно, болтая ногами, и все смотрел на меня блестящими странны­
ми глазами.
— Покажешь? — спрашивал ты иногда. — Непременно пока­
жешь?
— Завтра непременно покажу, — отвечал я.
— Ах, как хорошо! — вскрикивал ты. — Дай Бог поскорее, по­
скорее завтра!
Но радость, смешанная с нетерпением, волновала тебя все боль­
ше и больше. И вот, когда мы — бабушка, мама и я — сидели перед
вечером за чаем, ты нашел еще один исход своему волнению.
III
Ты придумал отличную игру: подпрыгивать, бить изо всей силы
ногами в пол и при этом так звонко вскрикивать, что у нас чуть не
лопались барабанные перепонки.
— Перестань, Женя, — сказала мама.
В ответ на это ты — трах ногами в пол!
— Перестань же, деточка, когда мама просит, — сказала ба­
бушка.
Но бабушки-то ты уж и совсем не боишься.
Трах ногами в пол!
— Да перестань, — сказал я, досадливо морщась и пытаясь про­
должать разговор.
— Сам перестань, — звонко крикнул ты мне в ответ, с дерзким
блеском в глазах и, подпрыгнув, еще сильнее ударил в пол и еще
пронзительнее крикнул в такт.
Я пожал плечом и сделал вид, что больше не замечаю тебя.
Но вот тут-то и начинается история.
Я, говорю, сделал вид, что не замечаю тебя. Но сказать ли прав­
ду? Я не только не забыл о тебе после твоего дерзкого крика, но
весь похолодел от внезапной ненависти к тебе. И уже должен был
употреблять усилия, чтобы делать вид, что не замечаю тебя, и про­
должать разыгрывать роль спокойного и рассудительного.
231


И. А. БУНИН

Но и этим дело не кончилось.
Ты крикнул снова. Крикнул, совершенно позабыв о нас и весь
отдавшись тому, что происходило в твоей переполненной жизнью
душе, — крикнул таким звонким криком беспричинной божествен­
ной радости, что сам Господь Бог улыбнулся бы при этом крике.
Я же в бешенстве вскочил со стула.
— Перестань! — рявкнул я вдруг, неожиданно для самого себя,
во все горло.
Какой черт окатил меня в эту минуту целым ушатом злобы? У
меня помутилось сознание. И надо было видеть, как дрогнуло, как
исказилось на мгновение твое лицо молнией ужаса!
— А! — звонко и растерянно крикнул ты еще раз.
И уже без всякой радости, а только для того, чтобы показать,
что ты не испугался, криво и жалко ударил в пол каблуками.
А я — я кинулся к тебе, дернул тебя за руку, да так, что ты вол­
чком перевернулся передо мною, крепко и с наслаждением шлеп­
нул тебя и, вытолкнув из комнаты, захлопнул дверь.
Вот тебе и цифры!
IV
От боли, от острого и внезапного оскорбления, так грубо уда­
рившего тебя в сердце в один из самых радостных моментов твоего
детства, ты, вылетевши за дверь, закатился таким страшным, та­
ким пронзительным альтом, на какой не способен ни один певец в
мире. И надолго, надолго замер... Затем набрал в легкие воздуху
еще больше и поднял альт уже до невероятной высоты...
Затем паузы между верхней и нижней нотами стали сокращать­
ся, — вопли потекли без умолку. К воплям прибавились рыдания, к
рыданиям — крики о помощи. Сознание твое стало проясняться, и
ты начал играть, с мучительным наслаждением играть роль умира­
ющего.
— О-ой, больно! Ой, мамочка, умираю!
— Небось не умрешь, — холодно сказал я. — Покричишь, по­
кричишь, да и смолкнешь.
Но ты не смолкал.
Разговор, конечно, оборвался. Мне было уже стыдно, и я зажи­
гал папиросу, не поднимая глаз на бабушку. А у бабушки вдруг
задрожали губы, брови, и, отвернувшись к окну, она стала быстро,
быстро колотить чайной ложкой по столу.
232


Повести, рассказы 1902—1910

— Ужасно испорченный ребенок! — сказала, нахмуриваясь и
стараясь быть беспристрастной, мама и снова взялась за свое вяза­
нье. — Ужасно избалован!
— Ой, бабушка! Ой, милая моя бабушка! — вопил ты диким
голосом, взывая теперь к последнему прибежищу — к бабушке.
И бабушка едва сидела на месте.
Ее сердце рвалось в детскую, но, в угоду мне и маме, она крепи­
лась, смотрела из-под дрожащих бровей на темневшую улицу и
быстро стучала ложечкой по столу.
Понял тогда и ты, что мы решили не сдаваться, что никто не
утолит твоей боли и обиды поцелуями, мольбами о прощении. Да
и слез уже не хватало. Ты до изнеможения упился своими рыдания­
ми, своим детским горем, с которым не сравнится, может быть, ни
одно человеческое горе, но прекратить вопли сразу было невозмож­
но, хотя бы из-за одного самолюбия.
Ясно было слышно: кричать тебе уже не хочется, голос охрип и
срывается, слез нет. Но ты все кричал и кричал!
Было невмоготу и мне. Хотелось встать с места, распахнуть
дверь в детскую и сразу, каким-нибудь одним горячим словом, пре­
сечь твои страдания. Но разве это согласуется с правилами разум­
ного воспитания и с достоинством справедливого, хотя и строгого
дяди?
Наконец ты затих...
V
— И мы тотчас помирились? — спрашиваешь ты.
Нет, я таки выдержал характер. Я, по крайней мере, через пол­
часа после того, как ты затих, заглянул в детскую. И то как? Подо­
шел к дверям, сделал серьезное лицо и растворил их с таким видом,
точно у меня было какое-то дело. А ты в это время уже возвращал­
ся мало-помалу к обыденной жизни.
Ты сидел на полу, изредка подергивался от глубоких прерыви­
стых вздохов, обычных у детей после долгого плача, и с потемнев­
шим от размазанных слез личиком забавлялся своими незатейли­
выми игрушками — пустыми коробочками от спичек, — расстав­
ляя их по полу, между раздвинутых ног, в каком-то, только тебе
одному известном порядке.
Как сжалось мое сердце при виде этих коробочек!
Но, делая вид, что отношения наши прерваны, что я оскорблен
тобою, я едва взглянул на тебя. Я внимательно и строго осмотрел
233


И. А. БУНИН

подоконники, столы... Где это мой портсигар?.. И уже хотел вый­
ти, как вдруг ты поднял голову и, глядя на меня злыми, полными
презрения глазами, хрипло сказал:
— Теперь я никогда больше не буду любить тебя.
Потом подумал, хотел сказать еще что-то очень обидное, но
запнулся, не нашелся и сказал первое, что пришло в голову:
— И никогда ничего не куплю тебе.
— Пожалуйста! — небрежно ответил я, пожимая плечом. —
Пожалуйста! Я от такого дурного мальчика и не взял бы ничего.
— Даже и японскую копеечку, какую тогда подарил, назад
возьму! — крикнул ты тонким, дрогнувшим голосом, делая после­
днюю попытку уязвить меня.
— А вот это уж и совсем нехорошо! — ответил я. — Дарить и
потом отнимать! Впрочем, это твое дело.
Потом заходили к тебе мама и бабушка. И так же, как я, делали
сначала вид, что вошли случайно... по делу... Затем качали голова­
ми и, стараясь не придавать своим словам значения, заводили речь
о том, как это нехорошо, когда дети растут непослушными, дерз­
кими и добиваются того, что их никто не любит. А кончали тем,
что советовали тебе пойти ко мне и попросить у меня прощения.
— А то дядя рассердится и уедет в Москву, — говорила бабуш­
ка грустным тоном. — И никогда больше не приедет к нам.
— И пускай не приедет! — отвечал ты едва слышно, все ниже
опуская голову.
— Ну, я умру, — говорила бабушка еще печальнее, совсем не
думая о том, к какому жестокому средству прибегает она, чтобы
заставить тебя переломить свою гордость.
— И умирай, — отвечал ты сумрачным шепотом.
— Хорош! — сказал я, снова чувствуя приступ раздражения. —
Хорош! — повторил я, дымя папиросой и поглядывая в окно на
темную пустую улицу.
И, переждав, пока пожилая худая горничная, всегда молчали­
вая и печальная от сознания, что она — вдова машиниста, зажгла в
столовой лампу, прибавил:
— Вот так мальчик!
— Да не обращай на него внимания, — сказала мама, загляды­
вая под матовый колпак лампы, не коптит ли. — Охота тебе разго­
варивать с такой злючкой!
И мы сделали вид, что совсем забыли о тебе.
234


Повести, рассказы 1902—1910

VI
В детской огня еще не зажигали, и стекла ее окон казались те­
перь синими-синими. Зимний вечер стоял за ними, и в детской было
сумрачно и грустно. Ты сидел на полу и передвигал коробочки. И
эти коробочки мучили меня. Я встал и решил побродить по городу.
Но тут послышался шепот бабушки.
— Бесстыдник, бесстыдник! — зашептала она укоризненно. —
Дядя тебя любит, возит тебе игрушки, гостинцы...
Я громко прервал:
— Бабушка, этого говорить не следует. Это лишнее. Тут дело
не в гостинцах.
Но бабушка знала, что делает.
— Как же не в гостинцах? — ответила она. — Не дорог гости­
нец, а дорога память.
И, помолчав, ударила по самой чувствительной струне твоего
сердца:
— А кто же купит ему теперь пенал, бумаги, книжку с картин­
ками? Да что пенал! Пенал — туда-сюда. А цифры? Ведь уж этого
не купишь ни за какие деньги. Впрочем, — прибавила она, — де­
лай, как знаешь. Сиди тут один в темноте.
И вышла из детской.
Конечно, — самолюбие твое было сломлено! Ты был побежден.
Чем неосуществимее мечта, тем пленительнее, чем пленитель­
нее, тем неосуществимее. Я уже знаю это.
С самых ранних дней моих я у нее во власти. Но я знаю и то, что
чем дороже мне моя мечта, тем менее надежд на достижение ее. И я
уже давно в борьбе с нею. Я лукавлю: делаю вид, что я равноду­
шен. Но что мог сделать ты?
Счастье, счастье!
Ты открыл утром глаза, переполненный жаждою счастья. И с
детской доверчивостью, с открытым сердцем кинулся к жизни: ско­
рее, скорее!
Но жизнь ответила:
— Потерпи.
— Ну пожалуйста! — воскликнул ты страстно.
— Замолчи, иначе ничего не получишь!
— Ну погоди же! — крикнул ты злобно.
И на время смолк.
235


И. А. БУНИН

Но сердце твое буйствовало. Ты бесновался, с грохотом валял
стулья, бил ногами в пол, звонко вскрикивал от переполнявшей твое
сердце радостной жажды... Тогда жизнь со всего размаха ударила
тебя в сердце тупым ножом обиды. И ты закатился бешеным кри­
ком боли, призывом на помощь.
Но и тут не дрогнул ни один мускул на лице жизни... Смирись,
смирись!
И ты смирился.
VII
Помнишь ли, как робко вышел ты из детской и что ты сказал
мне?
— Дядечка! — сказал ты мне, обессиленный борьбой за счастье
и все еще алкая его. — Дядечка, прости меня. И дай мне хоть каплю
того счастья, жажда которого так сладко мучит меня.
Но жизнь обидчива.
Она сделала притворно печальное лицо.
— Цифры! Я понимаю, что это счастье... Но ты не любишь дядю,
огорчаешь его...
— Да нет, неправда, — люблю, очень люблю! — горячо вос­
кликнул ты.
И жизнь наконец смилостивилась.
— Ну уж Бог с тобою! Неси сюда к столу стул, давай каранда­
ши, бумагу...
И какой радостью засияли твои глаза!
Как хлопал ты! Как боялся рассердить меня, каким покорным,
деликатным, осторожным в каждом своем движении старался ты
быть! И как жадно ловил ты каждое мое слово!
Глубоко дыша от волнения, поминутно слюнявя огрызок ка­
рандаша, с каким старанием налегал ты на стол грудью и крутил
головой, выводя таинственные, полные какого-то божественного
значения черточки!
Теперь уже и я наслаждался твоею радостью, с нежностью обо­
няя запах твоих волос: детские волосы хорошо пахнут, — совсем
как маленькие птички.
— Один... Два... Пять... — говорил ты, с трудом водя по бумаге.
— Да нет, не так. Один, два, три, четыре.
— Сейчас, сейчас, — говорил ты поспешно. — Я сначала: один,
два...
236


Повести, рассказы 1902—1910

И смущенно глядел на меня.
— Ну, три...
— Да, да, три! — подхватывал ты радостно. — Я знаю.
И выводил три, как большую прописную букву Е.
1906

У ИСТОКА ДНЕЙ
I
В тумане моего прошлого есть один далекий день, который я
вспоминаю особенно часто.
Я вижу большую комнату в бревенчатом доме на хуторе сред­
ней России.
Одно окно этой комнаты — на юг, на солнце, два других — на
запад, в вишневый сад.
В простенке стоит старинный туалет красного дерева, а на полу
возле него сидит ребенок трех или четырех лет.
Он один в комнате и чувствует себя необыкновенно счастли­
вым.
На дворе сухо, — погожий конец степного августа, и солнеч­
ный свет косо падает из окна, выходящего на юг, почти до того
места, где сидит на полу ребенок.
А он открыл дверцу в тумбе туалета, обоняет кисленький запах
старинных духов и тщательно укладывает на полированную полоч­
ку синие гербовые бумаги.
Нужды нет, что эти бумаги покрыты строками крупных непо­
нятных завитушек и что не приказано ни рвать, ни пачкать их: ра­
достно уже одно то, что обладаешь ими, что их много и что можно
раскладывать их в тумбе, которая отныне будет твоею.
Так было и сказано:
— Вот эта тумбочка с нынешнего дня — твоя.
А для того, чтобы было что укладывать, подарили большую
кипу синих бумаг с красивыми двуглавыми птицами. Накопится
много и других вещей, вроде коробочек и граненых пузырьков, сто­
ящих на туалете. И все это будет спрятано сюда же.
Но на свете, как известно, все кончается: бумаги уже несколько
раз укладывались на полочке и так и этак, порядок, в котором они
237


И. А. БУНИН

должны быть, строго обдуман, — остается затворить тумбу, по­
глядеть на нее с приятным чувством собственности — и заняться
чем-нибудь другим.
Чем же?
Ребенок стоит возле туалета и осматривается.
Увы, в простой деревенской комнате с голыми бревенчатыми
стенами совсем почти пусто: только стулья, да большая кровать,
да августовское солнце, косо озаряющее некрашеный пол.
Приятно подойти к окну, почувствовать тепло солнечного све­
та и, прижавшись лицом к стеклу, расплющить нос... Очень заман­
чива и паутина, — легкая восьмигранная сетка в верхнем углу окна...
Но, во-первых, до нее не дотянешься, если даже приставить к окну
стул, а во-вторых, из щели в углу может выбежать на высоких тон­
ких ножках большой серый паук.
И ребенок, подняв глаза, чувствует сладкий страх при мысли о
таинственном хозяине этой паутины, имя которого он произносит
с запинкой, по-крестьянски — пуак — и который так сердито выс­
какивает из своей щели, когда в его сеть попадает муха.
Сладко следить тогда за ее гибелью!
Жалобно и долго, долго ноет она в тишине пустой комнаты, точ­
но зовет на помощь... Но помощи нет, и время течет среди ее одно­
тонного плача в полной неизвестности, что будет дальше... И вдруг
он, этот темно-серый страшный паук, выскакивает из щели и быстро
бежит по паутине... схватывает муху в лапы, замирает с нею на месте
и, наконец, уже, слабую, затихающую, тянет в свое жилище...
Что это за жилище? Что делает в нем его хозяин, чем занят он?
Нечаянно взгляд ребенка падает в эту минуту на зеркало.
II
Я хорошо помню, как поразило оно меня.
С него начинаются смутные, не связанные друг с другом вос­
поминания моего младенчества. Точно в сновидениях живу я в них.
И вот оно, первое сновидение у истока дней моих.
Ранее нет ничего: пустота, несуществование.
Ни мое сердце, ни мой разум никогда не могли и до сих пор не
могут примириться с этой пустотой. Но, покоряясь неизбежности,
я принимаю за начало моего бытия этот августовский день, эти
синие гербовые бумаги с орлами, тихую невыразимую радость, ко­
торую они дали мне, — и зеркало.
238


Повести, рассказы 1902—1910

Между колонками туалета, в тяжелой прихотливой раме, висе­
ло что-то светлое, блестящее, красивое — и непонятное. Я видал
его и ранее. Видел и отражения в нем. Но изумило оно меня только
теперь, когда мои восприятия вдруг озарились первым ярким про­
блеском сознания, когда я разделился на воспринимающего и со­
знающего. И все окружавшее меня внезапно изменилось, ожило —
приобрело свой собственный лик, полный непонятного.
Я заглянул в то светлое, блестящее, что слегка наклонно висело
между колонок туалета, увидал там другую комнату, совершенно
такую же, как та, в которой я был, но только более заманчивую,
более красивую, увидал самого себя — и в первый раз в жизни был
изумлен и очарован.
Я восторженно оглянулся... Да, несомненно, в зеркале было все,
что было и здесь, вокруг меня — и стены, и стулья, и пол, и солнеч­
ный свет, и ребенок, стоявший среди комнаты... Нас было двое,
удивленно смотревших друг на друга! И вот один из нас вдруг зак­
рыл глаза — и все исчезло: остались только светлые пятна, закру­
жившиеся в темноте... Потом снова открыл их — и снова увидал
все то, что уже видел... Не странно ли только, что комната в зерка­
ле падает, валится на меня?
Робко приблизился я к зеркалу и, дотянувшись рукой до ниж­
ней части рамы, толкнул ее.
Зеркало блеснуло, стукнулось о стену, а покатый пол, отражен­
ный в нем, стал еще более покатым. Теперь вся комната падала на
меня, падал и мальчик, стоявший против меня, и кровать, и сту­
лья... Очарованный, восхищенный, долго глядел я на то чудесное и
новое, что так внезапно открылось мне — и потянул раму к себе...
Зеркало блеснуло, завалилось назад — и все исчезло... И как раз в
эту минуту кто-то хлопнул дверью, и я вздрогнул и громко крик­
нул от страха.
III
Что было дальше?
Много раз пытался я вспомнить еще хоть что-нибудь; но это
никогда не удавалось.
Вспоминая, я быстро переходил к выдумке, к творчеству, ибо и
воспоминания-то мои об этом дне не более реальны, чем творчество.
Твердо помню только одно: зеркало поразило меня именно в
этот день. Я должен был разгадать его во что бы то ни стало.
239


И. А. БУНИН

Но как?
О, много было лукавств и ухищрений!
Они, эти ухищрения, кончались всегда неудачей. И пережив
неудачу, я, конечно, забывал о зеркале. Но вот я опять оставался
наедине с ним — и опять испытывал его власть над собою.
Я любил угловую комнату, когда она была пуста. Я входил,
затворял за собой двери — и тотчас же вступал в какую-то особую,
чародейственную жизнь.
Так тихо, так тихо, что слышна каждая нота в тонком и печаль­
ном плаче замирающей в паутине мухи!
И я затаивал дыхание, и казалось, что и комната ждет чего-то
вместе со мною.
Мальчик, стоящий передо мною в отраженной комнате, был
теперь выше ростом, решительнее, смелее, чем тот, что стоял в ней
в светлый августовский день несколько лет тому назад. Но отра­
женная комната была все так же притягательна, заманчива... сто­
крат заманчивее той, в которой был я! И сладко было снова и сно­
ва тешить себя несбыточной мечтою побывать, пожить в этой от­
раженной комнате!
Только существует ли она и тогда, когда не смотришь на нее?
Чтобы узнать это, нужно прежде всего обмануть кого-то.
И вот я делал равнодушное лицо, отходил от зеркала, загляды­
вал с притворной беспечностью в окна — и вдруг быстро оборачи­
вался к туалету...
Нет, все по-прежнему!
Но тогда не сесть ли в кресло против зеркала? Закрыть глаза и
притвориться спящим... А затем сразу открыть их...
Увы, снова хитрость моя рассыпается прахом!
Оставалось еще одно: приоткрыть ресницы — так мало, так
мало, чтобы никто и не подумал, что они приоткрыты...
Но как это трудно!
Ресницы дрожат, глазам больно, и выходит все одно и то же:
или совсем ничего не видно, или хоть слабо, но видно все!
И много раз, делая отчаянные усилия, сдвигал я с места тяже­
лые колонки, среди которых висело зеркало, и заглядывал между
ними и стеною. Но и там, именно там, где должна была заключать­
ся разгадка тайны, не оказывалось ничего, кроме бревен с одной
стороны и шершавых дощечек, которыми было забито зеркало, с
другой!
240


Повести, рассказы 1902—1910

— Значит, кроется что-нибудь за ними, за этими дощечками?
Говорят, что за этими дощечками только стекло, намазанное
ртутью. Да, но что такое ртуть? Ртуть тоже нечто чудесное. Поло­
жил кто-то этой ртути в пекущиеся хлебы — и вдруг хлебы запры­
гали по печке! А главное: почему поспешили закутать это что-то,
намазанное ртутью и называемое зеркалом, в черный коленкор, как
только умерла Надя?
В эту страшную ночь, когда в доме свершилось что-то невыра­
зимое, наполнившее весь дом сперва таинственной суматохой, ис­
пуганными голосами, а потом страстными криками матери, — зер­
кало завесили черным коленкором.
Я, спавший в угловой комнате на широкой постели, в диком
ужасе вскочил на колени, когда тишину ночи прорезали эти крики.
А затем в комнату быстро вошла заплаканная нянька и накинула
на зеркало кусок черной материи.
И, как внезапный ветер по затрепетавшим листьям дерева, по
всему моему телу прошла одна мысль, одно сознание: в доме смерть!
То ужасное, чье имя — тайна!
IV
Ночи предшествовали тяжелые, печальные дни. Стоял февраль,
наполнявший комнаты скудным полусветом.
А девочка была больна уже давно, и казалось, что конца не бу­
дет этим дням, этому скудному полусвету и тишине, воцарившейся
с тех пор, как в детской, пропитанной сладковатым запахом ле­
карств, затворили двери и завесили окна темными шторами.
В глуши, на хуторе, заброшенные, забытые, жили мы тогда:
мать, Надя, нянька Дарья, большая властная старуха, я и мой вос­
питатель, — если только можно было назвать так этого странного
человека, похожего на Данте, — человека без роду, без племени,
уже много лет скитавшегося по мелким помещикам, обучавшего
их детей и нигде не уживавшегося.
Я медленно, с трудом читал, а он, этот Данте, в стареньком кур­
гузом сюртучке и коротких панталонах, из-под которых торчали
грубые рыжие сапоги, ходил по комнате из угла в угол и думал,
думал, бормоча свои думы себе под нос и порою с злорадным на­
слаждением похохатывая.
А смерть уже незримо реяла среди нас, и печальную тишину
дома нарушали только шаги моего воспитателя и мое однотонное
241


И. А. БУНИН

чтение. И читал я как раз о ней: читал песнь о старом нормандском
бароне, умиравшем в отдаленном покое замка в бурную и темную
ночь Рождества Христова. И когда она появилась наконец — столь
грозная, что даже собаки на дворе завыли, услыхав вопли в доме, —
тотчас же было наброшено черное покрывало и на то, что какимто образом было причастно ее тайне!
V
Я уснул, чувствуя томительную тоску.
За окнами чернела ночь, комната была слабо озарена стоявшей
на полу возле кровати свечой.
Обычно со мной спала мать. Но с тех пор, как заболела девоч­
ка, на ночь стала приходить ко мне нянька. А в эту ночь даже и
няньки не было. Она только изредка входила, вынимала что-то из
ящиков туалета, шепотом говорила мне: «Спи, спи, я сейчас при­
ду», — и снова уходила.
И я пытался уснуть.
Но тоска, предчувствие чего-то, что вот-вот должно совершить­
ся, будили меня, едва только я начинал забываться. Задремлю — и
вдруг вскочу с бьющимся сердцем и страстным желанием закри­
чать о помощи.
Но даже крикнуть я не смел — так тихо было в доме и так стран­
но блестело зеркало, наклонно висевшее между колонок туалета и
отражавшее покатый пол и дрожащий длинный огонь свечи, сто­
явшей возле кровати.
И вот...
Поднялась какая-то возня, послышались испуганные, торопли­
вые голоса, стук дверей, а вслед за ними — сдавленный, ужасный
крик... Пораженный им до глубины сердца, я вскочил, сел на коле­
ни и замер, уже готовый ответить на этот крик криком еще более
ужасным, как растворилась дверь, и по комнате, сотрясая пол своею
тяжестью, пробежала нянька с черным куском коленкора в руках...
Потом меня, дрожащего от ужаса и изумления, зачем-то одели,
и воспитатель мой повел меня в ту, слабо освещенную синей лам­
падкой комнату, где на ломберном столе, покрытом простынею,
лежала кукла в розовом платьице...
Помню, как мы остановились на пороге этой комнаты и, пере­
крестившись, поклонились в угол, лампадке и этой кукле...
242


Повести, рассказы 1902—1910

Помню даже, что набожное смирение, с которым медленно пе­
рекрестился и поклонился мой воспитатель, показалось мне неес­
тественным...
Мне показалось, что он пьян: это с ним случалось нередко...
И от этого мне сделалось еще страшнее.
А он, с истовостью пьяного человека, желающего показать, что
он нисколько не пьян, а, напротив, сознательно, серьезно и спо­
койно делает все то, что полагается в таких случаях, подвел меня к
столу, приподнял за плечи — и я увидал бледное, безжизненное
личико и тусклый блеск мертвых, слизистых глаз под неплотно сме­
жившимися черными ресницами, четко выделявшимися среди блед­
ности... В этом было что-то безобразное!
Безобразно-ужасен был и сон, которым я забылся после того.
Я до сих пор чувствую всю нескладную, горячечную суматоху
всех этих людей, наполнивших дом и начавших торопливо перено­
сить и передвигать из комнаты в комнату столы, стулья, кровати и
зеркала, как только я закрыл глаза.
Девочка мгновенно ожила, хотя и осталась все такой же зага­
дочной и безмолвной, какой она была на столе, и поспешила вме­
шаться в суматоху, бегая из комнаты в комнату под ногами мужи­
ков, торопливо носивших на руках стулья и зеркала, покрытые чер­
ным коленкором.
Как это она могла ожить и остаться в то же время мертвой?
Как это она могла бегать и не упасть, когда лицо ее было столь
же слепо и безжизненно, как тусклая полоска ее глаз, блестевшая в
прорезе неплотно прикрытых ресниц?
Наконец настало утро.
VI
Ах, как хорошо сделал Господь Бог, создавши свет!
Сколько раз в жизни говорил я эти слова, открывая глаза после
тяжких ночных сновидений! Как этот свет успокаивает, как укро­
щает и душу нашу, и все окружающее нас!
Белый, спокойный и простой день был в мире, когда я проснулся.
Но, проснувшись, я тотчас взглянул на зеркало... О, каким пе­
чальным показалось оно мне!
Да и не одно оно. Все в доме было печально: и заплаканная,
похудевшая, с блестящими глазами, мать, и серьезный воспитатель,
243


И. А. БУНИН

и притихшая, уже далеко не столь властная, как прежде, старуханянька, и разговоры вполголоса, и эта кукольная девочка с воско­
вым личиком, лиловатым виском, неживыми локонами и полуприк­
рытыми ресницами, из-под которых еще тусклее, чем вчера, блес­
тела полоска стеклянных глаз...
А потом, в солнечный морозный день с метелью, приехали на
трех розвальнях попы, нанесли в дом холоду, запаха снега и ладана
и стали с грустными причитаниями и пением ходить вокруг лежа­
щей на столе куклы, кланяться ей и дымить на нее из кадила...
И с какой изысканной деликатностью, с какой кокетливой пе­
чалью заливался в этот день высокий горловой тенор всегда смело­
го и даже наглого о. Федора!
Как он легко, точно в кадрили, то приближался к столу, то пя­
тился назад и своей ловкой рукой — даже не рукой, а только одной
кистью — высоко взвивал пылающее кадило и потоплял в синих
клубах церковного благоухания неподвижно лежащую куклу!
И как чувствовал я в этот день всю сладость страстных рыда­
ний матери, когда заливающийся тенор грустно утешал ее неизре­
ченной красотою небесных обителей. И какой болью сжалось мое
сердце в тот момент, когда гробик, наскоро сбитый из пахучего
соснового теса, навсегда закрыли крышкой и понесли, среди пе­
ния, в розвальни, возле которых, в солнечной морозной метели,
ветер развевал волосы на обнаженных головах мужиков!
VII
Надолго застыл после того в тишине и грусти наш бревенча­
тый флигель.
Весеннее солнце по целым дням наполняло радостным блеском
детскую, — теперь нашу классную, — но померкли все мои радости!
Что это случилось с милой веселой девочкой, которая так звон­
ко выкрикивала когда-то свое имя, а теперь лежит в селе на погос­
те, в могиле?
Откуда пришла она? Зачем росла, прыгала, радовалась вплоть
до того рокового вечера, в который точно какой-то злой дух дох­
нул на нее своим пламенным дыханием?
С разгоревшимся личиком, с сияющими глазками, она была осо­
бенно оживлена в тот вечер — и вдруг поникла на плечо матери.
244


Повести, рассказы 1902—1910

— Мама, бай!
И тотчас же ее унесли в детскую, и это был последний час, в
который я видел ее: живой из детской она не вернулась.
Вот идут дни за днями, а ее все нет — и никогда не будет...
Даже и люльку ее снесли на чердак...
Вот вынимают зимние рамы, и наша классная наполняется ду­
шистой свежестью и теплом яркого солнца... А ее нет — и никогда
не будет!
Говорят, что она на погосте, в Знаменском. Но вся ли? То жи­
вое, прекрасное, что было в ней, не там, а где-то далеко... в раю, в
небе.
В тихие апрельские сумерки, когда я сидел с нянькой у раскры­
того окна, выходящего в темный и свежий сад, я подолгу смотрел
на меркнущий нежно-алый закат, по которому громоздились си­
ние тучки, похожие на саркофаги. И когда над ними в зеленоватом
небе вспыхивало серебристое зерно первой звезды, нянька говори­
ла мне:
— Вон душенька нашей барышни.
Но и в этих словах... Нет, это было слишком просто! Это было
так же просто, так же ничего не объясняло, как и то, что зеркало
есть стекло, намазанное ртутью.
VIII
И велико было мое недоумение, когда я убедился в этом!
Не раз отодвигал я зеркало от стены и не раз убеждался, что ни­
чего-то нет за ним, кроме бревен, паутины и шершавых дощечек!
Однако нужно было заглянуть и под эти дощечки!
И однажды, когда в доме все спали, я отодвинул, замирая от
страха быть пойманным, зеркало от стены — и кухонным ножом
приподнял одну из дощечек...
Да, меня не обманывали!
Под дощечкой ничего не было, кроме стекла, намазанного крас­
но-коричневой краской.
Но, может быть, есть что-нибудь между этой краской и стеклом?
Нет, и там ничего нет: я слегка поцарапал концом ножа в угол­
ке зеркала — и увидал... стекло!
Но не стала ли таинственная ртуть еще более таинственной после
того?
245


И. А. БУНИН

Несомненно. Ибо разве не чудесно было и то, что сделал я? Я
соскоблил ножом каплю красной краски и увидел, что чудесное
стекло стало стеклом самым обыкновенным: прильнувши к тому
месту, где я скоблил, можно было сквозь стекло видеть комнату...
Где я был до той поры, в которой блеснул первый луч моего
сознания, пробужденного светлым стеклом, висевшим в тяжелой
раме между колонок туалета? Где я был до той поры, в которой
туманилось мое тихое младенчество?
— Нигде, — отвечаю я себе.
Но, в таком случае, я, значит, не существовал до этой поры?
— Нет, не существовал.
Но тут вмешивается сердце:
— Нет. Я не верю этому, как не верю и никогда не поверю в
смерть, в уничтожение. Лучше скажи: не знаю. И незнание твое —
тоже тайна.
Моя память так бессильна, что я почти ничего не помню не толь­
ко о своем младенчестве, но даже о детстве, отрочестве. А ведь су­
ществовал же я! И не только существовал, — думал, чувствовал, и
так полно, так жадно, как никогда потом. Где же все это?
Это тоже тайна. И всюду она, эта всепроникающая власть тай­
ны, власть, чаще всего злая, враждебная нам.
Чем только ни мучила она меня в пору моего младенчества!
Три свечи в комнате — к чьей-нибудь смерти.
Вой собаки ночью — к смерти.
Ворон, пролетевший со свистом крыльев низко над домом, — к
смерти.
Разбитое нечаянно зеркало — к смерти.
Черный коленкор, накинутый на него, — символ смерти!
А что творится ночью на чердаках, в поле, на кладбище! Что
отражается по ночам перед бедою в зеркалах!
— Вошла я это, матушка-барыня, ночи за две перед тем, как
барышне умереть, глянула на туалет, а в зеркале стоит кто-то бе­
лый-белый, как мел, да длинный-предлинный!
— Да небось платье твое отразилось.
— И, Бог знает что! Разве я не помню, в чем была? То-то и дело,
что в юбке в одной бумазейной да в темной кофточке!
И я порою думал: уж не права ли ты, моя старая наставница?
На зеркале и до сих пор видна царапина, сделанная моей рукой
много лет тому назад, — в ту минуту, когда я пытался хоть глазком
246


Повести, рассказы 1902—1910

заглянуть в неведомое и непонятное, сопутствующее мне от истока
дней моих до грядущей могилы.
Я видел себя в этом зеркале ребенком — и вот уже не представ­
ляю себе этого ребенка: он исчез навсегда и без возврата.
Я видел себя в зеркале отроком, но теперь не помню и его.
Видел юношей — и только по портретам знаю, кого отражало
когда-то зеркало.
Но разве мое — это ясное, живое и слегка надменное лицо? Это
лицо моего младшего, давно умершего брата. Я и гляжу на него,
как старший: с ласковой улыбкой снисхождения к его молодости.
А в зеркале отражается печальное и, увы, уже спокойное лицо!
Настанет день — и навсегда исчезнет из мира и оно.
И от попыток моих разгадать жизнь останется один след: цара­
пина на стекле, намазанном ртутью.
1906

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ
Пошевеливая вожжами, землемер рассеянно слушал ладный
топот копыт по гладкой августовской дороге.
Еще светло было, и дорога, убегавшая на восток, казалась фио­
летовой.
Землемер смотрел вдаль, где поля замыкались линией чугунки,
курил и приятно пьянел от несвязных певучих мыслей.
Уже по-осеннему пусто и сиротливо было в полях. Сиротливо
дремали на кочках кроткие хохлатые жаворонки. Вяло и терпко
пахло картофельной ботвой, горько тянуло откуда-то дымком... И
землемер с певучей грустью смотрел на сероватые поля, над кото­
рыми уже реял чуть серебристый и, как всегда в засуху, рассеянный
лунный свет.
«Любопытно, однако, знать, — подумал он, — что это со мною
сегодня? Чего это я так разболтался и болезненно развеселился у
Стоцкого? Положим, не был дома уже две недели, устал как соба­
ка, дел переделал кучу... Может быть, от водки? Но много ли было
выпито? Сущий вздор, две-три рюмки... Что же, в таком случае?»
Лошади стали: шлагбаум на переезде через линию был опущен, —
нужно было слезать и стучать в будку.
247


И. А. БУНИН

Спокойный, бесцветный свет запада еще отражался в окне буд­
ки, и будка показалась землемеру необитаемой, почти страшной с
этим тусклым блеском стекол и тишиной вокруг.
«Переезжать ли?» — подумал он.
Можно было переехать тут и держать путь на Егорьево, на
Каменку... Можно и возле следующей будки: тогда дорога пойдет
по опушке Дубровки, а потом по глухим лугам на Ястребиный
Колодец...
И землемер остановился в нерешительности.
Но послышался ровный, медленный скрип телеги. И, взглянув
направо, землемер увидел в легком лунном сиянии большую белую
лошадь, — старую, седловатую, в гречке, с отвислыми губами. Че­
реп ее был огромен; пук соломы, засунутый под узду, дико торчал
возле правого полуприкрытого глаза.
— Куда прешь! — крикнул землемер, замахиваясь кнутовищем.
Но лошадь и ухом не повела. Звонко хрипя от запала, она про­
шла возле самого его плеча, а за нею показалась скрипучая телега,
пахнущая дегтем и рогожей. Лохматый рыжий мужик, в распоя­
санной красной рубахе, лежал в телеге вниз лицом.
— Эй, дядя! — шутливо крикнул землемер дрогнувшим голо­
сом. — Ай помер?
Но мужик не поднял головы, не отозвался на крик.
И землемер, уже не раздумывая, ударил правой вожжой. Тележка
чуть не перевернулась от крутого поворота и шибко покатила возле
линии, за которой неясно серебрилось над полями лунное сияние.
По-прежнему на душе было и хорошо, и грустно, и тревожно...
Все благополучно, все слава Богу, но чего-то недостает... людей,
может быть, жилья, приятеля... Хотелось петь, рассказывать свою
жизнь... Спросить кого-нибудь: что же, наконец, будет на том све­
те что-нибудь или нет? Райские яблочки и черти в неугасимом пла­
мени, конечно, вздор... Но ведь вздор и полное исчезновение. За­
чем родился? Зачем рос, любил, страдал, восхищался? Зачем так
жадно думал о Боге, о смерти, о жизни?
— Зачем, позвольте вас спросить? — сказал землемер вслух.
Существовать на том свете и в теперешнем виде он, конечно, не
будет. Ибо если он будет существовать, значит, и эти лошади бу­
дут существовать... и мириады мириад всех прочих лошадей, зве­
рей, птиц, жучков, несметных мошек... Но и бесследно исчезнуть
он не может. Он этому никогда не верил. Истомлен заботами, ра­
ботой, частыми припадками удушья, а жить, сохранить себя хочет
248


Повести, рассказы 1902—1910

жадно. И поминутно трепещет за свою жизнь, во всем чует тайну,
враждебность... Лунный свет в пустынных полях, тишина, темный
камень вдали, коренник, который вдруг насторожит уши, — все
страшно. Днем, когда вспоминаешь, просто, незначительно, а но­
чью — страшно...
«Это как васильки, — подумал землемер. — Днем синие, а по­
гляди вечером, при лампе, — лиловые».
— Пи-пи-пи! — тонко и хищно зазвучало вдруг где-то вверху, в
рассеянном лунном свете.
Землемер оглянулся, увидал поле, телеграфные столбы, туск­
лый блеск, бегущий навстречу ему по рельсам, — и на душе стало
еще тревожнее. Этот писк, писк кобчика или совки, затерявшийся в
лунном свете, напомнил ему, что безмолвный, мертвый вечер кон­
чился, что в полях начинается таинственная ночная жизнь. Крот­
кие хохлатые жаворонки, проводящие свои последние дни в осиро­
тевшей степи, теперь спят. Но зато проснулись и всю ночь будут с
жалким писком голода гоняться друг за другом все эти мелкие и
крупные хищники, дремавшие днем на телеграфных проводах, та­
ившиеся во рвах и на лесных опушках. Позевывая, выползла из сво­
ей норы в каменистом овраге лисица, вышла на лунный свет и ос­
торожно потянула по скату, поводя пушистым хвостом... Зеленым
фосфором вспыхнули волчьи глаза в дубовом кустарнике... И, пред­
ставив себе страшную красоту этих глаз, землемер почувствовал
приступ жуткого восторга.
Да, как жалко тявкает лисица, если она худа, тоща, выгнана из
своей норы более сильным зверем, каким-нибудь когтистым бар­
суком! Как плаксиво и зло скулит соколок голодный! И как томно
потягивается и оскаляется лисица сытая, с густой лоснящейся шку­
рой! Каким звонким и дерзким смехом заливается этот тонкоголо­
сый соколок, выбивши добычу у другого, слабого! И при мысли
обо всем этом землемер содрогнулся от сладострастной жути.
Опять лошади стали перед будкой на переезде через рельсы, и
опять загородила дорогу перекладина шлагбаума.
Но на дворе уже ночь, бледная, сухая, лунная, и будка не похо­
жа на первую. Эта, живая, приветливая, манит к себе внутрь, где
горит лампа и топится печь: видна яркая пасть печи, пляшущая
большими языками красно-оранжевого пламени.
— Эй, добрые люди! — слабо крикнул землемер, обрадованный
жильем.
249


И. А. БУНИН

И тотчас же ожесточенно, захлебываясь, залилась возле лоша­
дей лохматая шавка, и босая девочка скромненько и деловито по­
дошла к шлагбауму. Загремела цепь, и огромный журавль, медлен­
но и плавно вырастая, потянулся головой к небу.
— Ты будочникова, девочка? — спросил землемер ласково.
— Будочникова, — ответила девочка и, наклонив головку и мел­
ко перебирая босыми ножками, пошла поднимать вторую перекла­
дину шлагбаума, за которой лунный свет и пустынное жнивье сли­
вались во что-то легкое, светлое и серебристое, как далекое море.
— А что это у вас печь топится?
— Мать воду греет.
— Ай хлебы ставит?
— Нет, у нас малый помер.
Землемер широко раскрыл глаза.
— Как помер? — сказал он тревожно. — Когда?
— Сейчас только.
— А велик малый-то был?
— Семой месяц пошел.
Землемер облегченно вздохнул.
— Ну, ничего! — сказал он. — Мать еще родит.
— Да нам его не жалко, — просто ответила девочка. — У нас их
пятеро. Да еще одного недавно зарезало.
— Машиной?
— Машиной. Мать валяла пироги, а он выполз из будки и зас­
нул... Нас судили за него, из могилы его откапывали, думали, что
мы его нарочно положили.
Землемер засмеялся:
— Ах ты, злодейка этакая! Ну, прощай, спасибо за хлопоты!
— Час добрый, — сдержанно ответила девочка.
И лошади с грохотом понесли тележку по деревянной настилке
к тому светлому и легкому, что было впереди, взяли немного впра­
во, и опять колеса, сорвавшись с настилки, с мягким шорохом по­
катились по сухой ровной дороге.
И опять мысли надолго затерялись в однообразно-ладном сту­
ке копыт, который бесстрастно слушало только бледное и все выше
поднимавшееся лицо луны...
«Просто все это у меня к перемене погоды», — подумал земле­
мер, подбадривая себя и продолжая думать о причинах своего бес­
покойства.
250


Повести, рассказы 1902—1910

Но теперь, когда осталось сзади последнее жилье, бодрые сло­
ва уже и совсем не помогали. Глаза жадно всматривались в даль...
Что это на том дальнем косогоре, за лощиной, в светлой дымке?
Что-то длинное, темное, зубчатое... Стена, остатки жилья? Нет,
просто забытая в поле копна... За ней опять косогор и опять лу­
жок, выходящий на голую долину, серебристо-туманную под лу­
ной... Но что это там темнеет, двигается? Волк?
Землемер вставил два пальца в рот, резко свистнул и натянул
вожжи. Постромки пристяжной обвисли, коренник насторожил уши
и пошел тише... Едко и приятно запахло лошадиным потом... Чтото темное, двигавшееся на косогоре, блестящем от озими, подняло
голову. Стало страшно...
Но прошло несколько минут — и по чему-то тупому, что было
в приближающейся фигуре, землемер узнал, что это теленок... Вер­
но, пегий, с белыми ресницами, глупый...
Есть что-то глухое, дикое в этих осенних беспризорных скита­
ниях телят. По целым неделям бродят они в полях, дичают, приоб­
щаются к таинственной жизни зверей и хищных птиц.
«А свиньи! — подумал землемер. — Черные упрямые борова, с
туго завернутыми винтами хвостиков! Те совсем отбиваются осе­
нью от дому, Бог знает куда уходят по лугам и косогорам... Роют
под кустами по пригоркам, что-то выкапывают, чавкают и прут
дальше, повиливая крепкой тушей...»
Мелькала серебристая полынь вдоль дороги, проходили тем­
ные равнины пашен, полосы радужно-зеленых озимей, тускло по­
блескивали подковы пристяжной, женственно отвернувшей голо­
ву от коренника... Гордо нес голову сильный коренник, шедший
дробной рысью... Землемеру хотелось курить, надоело сидеть...
Волнуясь все более при мысли о том сильном, беспощадном, таин­
ственном, что окружало его со всех сторон и точно вызывало на
состязание, он все беспокойнее ждал чего-то, а внутренний голос
все настойчивее говорил, что ожидания не напрасны. И, как бы
подтверждая это, коренник вдруг фыркнул. Землемер вздрогнул и
увидел, что он идет с чутко и строго поднятыми ушами, с какою-то
преувеличенной бодростью, почти с наглостью.
Озноб пошел по всему телу землемера. Чтобы поскорее увидать
то, что должно увидать, он откинулся влево и пристально взглянул
вперед. Впереди то же, что и было: пустое поле и лунное сияние. Но
поле это идет слегка под изволок; дальше опять повышается — и
замыкается темной, высокой и такой дивной в лунном свете стеной
Дубровки.
251


И. А. БУНИН

Вот она приближается, темнеет, и уже хорошо видна огромная
тень, падающая от ее стены на поле... Доносится легкая лесная све­
жесть вместе с сухим и душистым теплом дуба... А вот роща и со­
всем близко — и тень стала резче, лунный свет ярче, роща под лу­
ною чернее, выше, величавее... Еще минута — и тележка уже в тени,
катится по гладкой дороге вдоль опушки... И далеко видны свет­
лые поляны среди живописных старых дубов в сказочно прекрас­
ной глубине рощи.
«Ах, хорошо!» — с жутким восхищением хотел сказать земле­
мер — и вдруг замер с широко открытыми глазами.
Из глубины рощи легко и быстро, прямо на него, неслась боль­
шая белая лошадь.
«Неужели та самая, что с звонким хрипом прошла давеча возле
будки?»
Сладострастный трепет ужаса еще раз колючим холодом про­
шел от корней волос по всему телу, — и землемер крепко напряг
зрение, чтобы получше разглядеть шибко летевшую к нему лошадь.
Но уже ясно было, что не та.
Медленно тащила скрипучую телегу белая кобыла, встретивша­
яся возле будки. Годы, тяжкая работа, неволя сделали ее страшной,
костлявой, тупой, тяжелой. Эта же шла бодро, чисто, едва касаясь
земли. И так гордо и грациозно несла свою голову, что сразу было
видно, что она молода, сильна, ни одного дня не знала упряжи...
Но в этом-то и был ужас. И ошеломленный землемер с размаху
рванул вожжи.
Коренник высоко задрал морду и заплясал, пристяжная со все­
го разбега осела на задние ноги. Но тут белая лошадь, как перыш­
ко, перенеслась через канаву возле опушки и вся выскочила на ее
высокий вал. И, увидав ее, коренник дико всхрапнул, пристяжная
так шарахнулась к оглобле, что она треснула, — и тележка вихрем,
вприпрыжку понеслась по пашне. Землемер, не помня себя, вско­
чил на ноги, в два взмаха замотал на руки вожжи и, откинувшись
назад, изо всей силы рванул к себе левую вожжу. И коренник, мо­
тая головою от удил, раздиравших ему челюсти, понес обратно на
дорогу.
Белая лошадь, выскочившая на вал, казалась литой из серебра.
Как только колеса тележки стукнулись об дорогу, она тотчас же
спрыгнула с вала, дала тележке мелькнуть мимо себя, — землемер
близко видел ее прекрасные блестящие человечьи глаза, — и весе­
ло понеслась за ней.
252


Повести, рассказы 1902—1910

— Грабят!— крикнул землемер альтом и бросил вожжи.
Точно сорвало последние дубки рощи — и опять в глаза гря­
нуло широкое пустое поле и неясный лунный свет над ним. Земле­
мер обернулся и увидел, что и лошадь уже в поле — несется за те­
лежкой по серой дороге. Только побледнела немного, как поблед­
нел в поле и самый лунный свет.
— С нами крестная сила! — пробормотал землемер, с трудом
переводя свистящее дыхание, опять натягивая вожжи, и опять ог­
лянулся.
Увы, и белая лошадь пошла тише!
«Ну, притворюсь, что мне все равно», — решил землемер отча­
янно и погнал пару под изволок, в бесконечный Ястребиный Луг.
Мелкая безымянная речка поблескивала и бежала по лугу, —
настолько мелкая и прозрачная, что можно было считать под во­
дой белые камни днища. Как чешуя рыбы, поблескивала она под
луною, и на диво печален и прекрасен был под луной каменистый и
пустынный луг. Но любоваться было не время. Нужно было зорко
править, чтобы не вылететь на выбоинах спуска, нужно было лов­
ко повернуть на полной рыси вправо, а потом перескочить вброд.
Но лошади и сами понимали дело — цепко пронеслась пристяжная
по узкой тропке косогора, как раз вовремя вильнул коренник и уве­
ренно кинулся в речку... Колеса с шумом заклубились в серебре и
алмазах, глухо застучали по размытым белым камням...
«Глянуть ай нет? — подумал землемер. — Нет, не надо!»
И тотчас же оглянулся — и чуть не вскрикнул: белая лошадь
опять была в двух шагах от него, над речкой, на самом краю остав­
шегося сзади берега.
«Пропал я!» — с радостным отчаянием подумал землемер и,
закрыв глаза, опять ударил по кореннику вожжами.
И через минуту грохот колес по речным камням сразу оборвал­
ся — и, блестя мокрыми шинами, ровно покатились они по мелко­
му щебню прибрежья в смутную, слегка сизую даль бесконечного
луга. Не выдержав, землемер опять взглянул назад — и, к великому
удивлению своему, белой лошади уже не увидал. Глянул влево, гля­
нул вправо, на прозрачную воду, бегущую по белым камням, по­
том опять назад... Только широкий луг, весь, как светлым дымом,
напоенный лунным сиянием! Но зато сзади, на дрогах тележки, скре­
стив длинные, тонкие ноги в разбитых лаптях и повернув к земле­
меру беззубое лицо, наполовину освещенное луною, сидит и смот­
рит круглыми глазами нищенка. И землемер, увидав ее, ляскнул
зубами и сипло засмеялся бессмысленным смехом.
253


И. А. БУНИН

— Хороша! — сказал он. — Красива! Ты смерть, что ли?
Нищенка молчала.
— Молчишь? — сказал землемер. — Значит, правда?
Нищенка молчала и смотрела ему в лицо неподвижными гла­
зами.
— Нашла с кем шутки шутить! — сказал землемер горько. —
Или мало тебе, что ты и так всю жизнь издевалась надо мной?
И вдруг почувствовал такую острую боль горя и обиды, что, не
помня себя, взмахнул кнутовищем. Сладкие слезы злобы сдавили
ему горло, но, как только он взмахнул кнутовищем, старуха точно
растаяла в воздухе: только опять зазвенел где-то в небе тонкий,
радостно-хищный смех какой-то ночной птицы:
— Пи-пи-пи-пи!
И, замирая, затерялся вдали.
Землемер пришел в себя и медленно перекрестился.

...В Долгое землемер приехал перед рассветом.
Страшное и прекрасное привидение белой лошади исчезло воз­
ле подъема на хохлацкие Выселки. И тотчас же после этого он бес­
сильно опустил вожжи. Рубашка на нем была мокрая, сердце би­
лось. Крестясь, он снял картуз, вытер рукавом потный лоб и, по­
чувствовав озноб, накинул на плечи чуйку.
— Что за чушь! — сказал он изумленно и посмотрел в луг.
Но в лугу было пусто.
Он посмотрел с горы в поля за лугом, к юго-востоку — и что-то
грозное глянуло ему в глаза. А, это поднимается зимнее небо! Уже
встают яркие полунощные созвездия: треугольник из алмазов Тель­
ца с рубином Альдебарана посредине, страшное Всевидящее Око...
Он закурил с жадностью, с упоением. Потом почувствовал та­
кую жажду сна, какая бывает только в детстве, после долгого лет­
него дня.
— Спать, спать! — сказал он, закрывая глаза и опуская голову.
Лошади шли шагом, темные, едко пахнущие потными хомута­
ми и разгоряченным телом. Землемер смотрел на сбитую набок
шлею коренника, хотел поправить кнутовищем — и не мог.
— Спать, спать! — сумрачно говорил он, закрывая глаза. —
Я, кажется, с ума схожу...
И тотчас же начинало казаться, что тележка бежит под гору, и
от этого замирало сердце, путались мысли...
254


Повести, рассказы 1902—1910

Вот, чувствуется, случилось что-то. Он слабо открывает глаза
и видит, что тележка стоит — и коренник с шумом делает то, для
чего остановился...
Луна поднялась высоко-высоко, светлая, бледная ночь стала еще
бледнее, и далеко вокруг расстилается равнина, покрытая бледной
полынью... Степь, поздно, тишина, свежесть...
И опять коренник трогает с места, и опять все путается. Кажется,
что по земле, по полыни светлой мглой бежит туман, а в тумане —
белая легкая лошадь... Землемер открывает глаза — и видит, что
коренник опять стоит: большой дымчатый вол лежит посреди гли­
нистой улицы, половина которой покрыта косой зубчатой тенью,
а кругом — хаты, хохлацкие Выселки. Место ровное, голое, улица
широкая, а направо и налево бледно-голубые мазанки с квадрат­
ными глиняными трубами, такие молчаливые и грустные в этот
поздний час долгой лунной ночи. Ни души и ни звука. Только ос­
торожно и прерывисто тюкают сверчки в бледно-голубых стенах с
темными окошечками, слюдой поблескивающими против луны...
— Ах, дурак, дурак!— с ласковой укоризной говорит землемер
кореннику и легонько ударяет его вожжой, объезжая важно дрем­
лющего дымчатого вола с огромными рогами.
А в третий раз он открывает глаза уже в Долгом, упершись ог­
лоблями в ворота своего поместья. Похоже на Выселки — только
улица еще шире и длиннее, а хаты тонут в палисадниках. Набежал
туман на луну, стало совсем прохладно, за воротами хрипло и бод­
ро кричит басом его любимый красно-золотой петух. Землемер сле­
зает с тележки, расправляет ноги с родственным чувством к своему
поместью, с легкой тревогой — благополучно ли в доме? — и чуть
слышно стучит кнутовищем в кухню, в крайнее окно длинного кир­
пичного дома под железной крышей, почти невидного за высоки­
ми мальвами.
И через минуту щелкает задвижка, и на крыльце, ежась и зевая,
появляется солдатка Василиса, босая, в короткой юбке, вся теплая
и томная со сна.
— Здоровы? — спрашивает землемер, отводя глаза от ее голых
полных плеч.
— Слава Богу, живы, здоровы, — улыбаясь и почесывая под
мышками, говорит Василиса.
— Ну, возьми лошадей, вели Кузьке распрячь...
255


И. А. БУНИН

Дома все было благополучно, жизнь текла обычно, и, как все­
гда по воскресным дням, утром из зала запахло ладаном. Земле­
мер, спавший не раздеваясь, плеснул на лицо водою из умывальни­
ка и вышел в зал. В зале было солнечно. На столе, в простенке меж­
ду окнами, выходящими в палисадник, кипел золотой самовар.
Кусочек ладана, брошенный Марьей Яковлевной в его трубу —
для праздника, — распространял сладкий церковный запах. Марья
Яковлевна, небольшая женщина лет сорока, похожая лицом на
Фонвизина, мыла чашки. Землемер поздоровался с ней, поговорил
о делах...
Новостей было мало: только ссора с Иваном Павловым, кото­
рый опять приписал в книжке.
— Такой свинья! — воскликнула Марья Яковлевна. — Да по­
карал Господь! Помнишь его бланжевого быка? Картошкой пода­
вился!
— Издох? — спросил землемер.
— И часу не прожил! —сказала Марья Яковлевна, раздувая
ноздри.
Потом взглянула в открытое окно и взволновалась еще
больше.
— Ну вот! Полюбуйтесь! — сказала она. — Боже, какие мои
дети пошлые! Опять босиком!
Дети были в палисаднике. Толстый Котик, одетый как девочка,
важно ходил среди мальв, переваливаясь на кривых ножках. Деся­
тилетний Павлик, худенький, хорошенький, с черными и всегда
гневными глазками, закатив до самого паха штанишки, целился из
лука в воробьев. Таня и Оля, белобрысые и некрасивые, с замира­
нием сердца следили за ним.
Землемер посмотрел в окно, слабо крикнул:
— Здравствуйте, наследники! — и, улыбаясь, сказал: — При чем
же тут пошлость?
— Ну конечно! — воскликнула Марья Яковлевна. — У тебя все
ни при чем! Ты уже привык потакать им!
И, видя, что землемер слушает рассеянно, с изумлением приба­
вила:
— Да что это ты как блаженный какой?
— Уморился, — сказал землемер и отвел глаза в сторону.
За обедом не хотелось есть и, как среди мух в жаркий день, было
томительно сидеть среди густого терпкого запаха картофельного
256


Повести, рассказы 1902—1910

супа с бараниной, среди баловавшихся детей и крика Марьи Яков­
левны. «Тоже зал называется!» — думал землемер, с кислой улыб­
кой оглядывая знакомую комнату, вдруг показавшуюся нестерпи­
мо тесной, и противные украшения на ее стенах: Тамару в гробу,
крещение Руси и выцветшие фотографические снимки, на одном из
которых был он сам — в солдатской позе, в сюртуке, в белом галсту­
ке, в старомодных штанах с раструбами, — и Марья Яковлевна — в
фате, с бессмысленно выпученными глазами. Жадно хотелось пива,
и, когда принесли из лавочки холодную бутылку темного толстого
стекла, землемер выпил ее почти залпом. Потом вышел за калитку
палисадника, на скамейку.
Вечер был ясный, улица, мирная и красивая от белых мазанок и
разноцветных мальв, вся розовела против заходящего солнца, бле­
стела стеклами. Стрижи сверлили воздух, кружась над площадью,
над куполом деревянной церкви. И, как всегда в хороший вечер, с
площади, из окон сидельца винной лавки, неслись резкие, ухабис­
тые басы и альты аристона — звуки краковяка.
Землемер слушал, весь наполняясь этими вызывающими и бью­
щими по нервам звуками, с болезненным наслаждением вспоминая
под краковяк, что белая лошадь была сильна, прекрасна, — и на­
пряженно думал: «Почему дети так любят игру в войну, в охоту и в
какие-то далекие поездки?» Потом встал и пошел к хате о. Нифон­
та, жившего через улицу, напротив.
Загорелый подпасок в старом дворянском картузе гнал по улице
кучку темно-лиловых баранов, теснившихся друг на друга, мелко
перебиравших ножками и поднимавших золотисто-розовую пыль.
По тропинкам возле палисадников, среди засохшей глинистой гря­
зи, шли бабы с подоткнутыми подолами и с коромыслами на плечах
и низко кланялись поповой хате, не глядя на нее и виляя кострецами.
А поп, тучный, лысый, сидел на лавочке возле палисадника, одной
рукой разбирал большую енотовую бороду, а другой гладил хо­
дившего по его плечу тощего котенка мышиного цвета.
— Здравствуйте, здравствуйте, Юрий Милославский! — благо­
душно сказал он. — Давненько не были. Небось весь земной шар
смерили?
Землемер подсел на лавочку и, принужденно улыбаясь, небреж­
ным тоном рассказал о своем видении — о том, какая «глупейшая»
история приключилась с ним в дороге.
Но на о. Нифонта белая лошадь не произвела никакого впечат­
ления.
257


И. А. БУНИН

— Бывает! — сказал он. — То ли еще бывает! Вон мои работни­
ки недавно жаловались: как только они в сарай, на боковую, так
сейчас же козел за стеной: бя-я! А я и козлов-то сроду не водил...
Слышали, как бычок-то подковал Ивана Павлова?
Землемер вспомнил однообразие зимних и летних дней в Дол­
гом, вспомнил сон после обеда, Марью Яковлевну, выходящую
после сна к чаю с желтым, смятым лицом, засиженным мухами...
И, раздражаясь, сказал:
— А быка жалко, батюшка! Великолепный был бык! Быва­
ло, бежит — земля дрожит... глаза огненной кровью налиты...
Не нам чета...
— То есть как не нам чета? — удивленно спросил о. Нифонт,
опуская руку, гладившую головастого котенка.
— А так, — резко сказал землемер и почувствовал, что у него
похолодели руки. — Сила! Я вот поехал как-то прошлой осенью в
город, а в городе зверинец, а в зверинце — лев. Сижу вечером в
номере, а стекла так и заливаются! У меня, понимаете, свечка едва
коптит, номеришко вонючий, зеркальце на стене от духоты и само­
варного пара побелело, а он — как хватит, хватит! Открыл я окно —
темь, дождь, все забились в свои жалкие хибарки, а он так и панует
над городом! Ах, отец Нифонт, — страстно прибавил землемер,
начиная дрожать от волнения, — все-таки нет ничего на свете хуже
бессилия!
— Ну, это дело другое, — сказал о. Нифонт. — А то я не понял
сперва, какую мысль вы хотите провести. Понятно, страшная сила!
Пишут, будто лев может хвостом быка убить...
Землемер вдруг ляскнул зубами. Раскрасневшееся солнце толь­
ко что село за площадью, и все сразу потускнело, поблекло. Непри­
ятный ветер, пыля по площади, добежал до поповой хаты, зашу­
мел в мальвах, и землемер вдруг дернулся и стукнул зубами от хо­
лода. Торопливо простившись с о. Нифонтом, он торопливо пере­
шел улицу, торопливо вошел в дом и, не зажигая огня, бросился на
постель в своем кабинете — узкой комнате возле зала. В голове,
певшей краковяк, вертелась назойливо-мучительная мысль о дет­
ской любви к войне, а нывшее тело жадно просило одеял, шуб, по­
лушубков. Перепуганная Марья Яковлевна бегала по темным ком­
натам, одевала его чем попало, а он видел, что со всех сторон сыплют­
ся на него белые лошадиные черепа, заваливают столы, стулья, —
и задыхался от духоты, жары под этими черепами... А стекла дро258


Повести, рассказы 1902—1910

жали от далекого львиного рева... Он вспомнил, однако, что это не
рев, а гром, и, открыв глаза, услышал шум ветра за окном, увидал
какой-то золотой сполох, озаривший комнату...
— Марья Яковлевна! — крикнул он слабо.
— Лампу заправляю, — откликнулась Марья Яковлевна из зала.
И землемер опять потерял сознание.
Приехавший на другой день к вечеру земский врач, человек с
изумленными глазами, в очках, с густой огненной бородой и в па­
русиновом балахоне, сказал, что у больного воспаление легких.
Через несколько дней, в первый раз придя в сознание, он узнал
Марью Яковлевну, понял, что он дома, что на столике возле кро­
вати горит свечка. Но бока были так крепко скованы острыми, не­
стерпимо режущими при каждом вздохе железными обручами, глаз­
ные яблоки так ломило, а дрожащее пламя свечи было окружено
таким печальным и большим мутно-радужным шаром, что он по­
спешил повернуть голову к стене, к ковру, на котором был изобра­
жен очень прямо сидящий турок в тюрбане, в огромных шарова­
рах и с мундштуком кальяна в руке.
— Ну как ты себя чувствуешь? — сдерживая слезы и стараясь
говорить ровным голосом, спросила Марья Яковлевна.
Но больной не ответил.
Все было так чуждо ему, так скучно, что ответить не хватило
силы. А свет дрожал, краснел, турок в тюрбане рос, расплывался,
принимал сказочные очертания...
Второй раз сознание держалось дольше. В комнате было тем­
но, Марья Яковлевна похрапывала в кресле, за окном синела лун­
ная ночь. И землемер вспомнил, как, много лет тому назад, когда у
него было первое воспаление, он вот так же пришел в себя поздней
ночью в темной комнате... И всю душу его охватила невыразимая
тоска. Как молод он был тогда, как восхитительна была даже бо­
лезнь! Он целый год жил тогда дома, выгнанный за курение из ре­
ального училища, готовился в землемерное, пропадал в поле с ру­
жьем и собакой... В жаркий апрельский день он напился из ледя­
ного хрустального ключа в голом и веселом весеннем лесу — и слег.
Болезнь была тяжелая, по ночам жар доходил до сорока, но что за
ночи стояли тогда! Голова пылает, по телу идет острый колючий
холод, а лунный свет так дерзко и ярко сквозит в щели ставни, и
соловьи наполняют весь сад таким ярким ликованием, что весь мир
259


И. А. БУНИН

кажется сновидением... И во всем существе была непоколебимая
вера в выздоровление.
Уверенность эта была, впрочем, и теперь. И так оно и случи­
лось. На седьмой день больной уже ел бульон, пил чай и просто,
спокойно разговаривал.
Был он желт, слаб, голова и борода у него сильно поседели, —
не сдались только одни густые строгие брови, — но это очень шло
к нему. Лицо его стало чище, красивее. Марья Яковлевна с радос­
тью рассказывала, как он бредил, какую чепуху он говорил иног­
да, про какую-то белую лошадь, и землемер улыбался с ласковой
снисходительностью к самому себе.
И с такой же улыбкой, с грустным и приятным сознанием своей
слабости, вышел он в первый раз после болезни в зал. Казалось,
что уже много лет не видал он знакомых комнат.
Глаза у него стали темнее, больше и смотрели на все удивлен­
но, внимательно. На ногах были мягкие туфли, под пиджаком и
рубашкой ласково грел тело лифчик из лисьей шкурки. Никуда не
нужно спешить, ни о чем не нужно заботиться, — давно не бывало
у него таких отрадных дней! Но он уже твердо знал: это его после­
дняя осень.
В кабинете он снял с полки Библию и развернул книгу Иова.
На столе лежали какие-то гвозди, старые планы, рассыпанные пат­
роны папирос... Он приладился с краю и зачитался.
Потом положил локти на книгу и загляделся на кривую лесовку, росшую на пустыре за окном.
Да, вот был человек непорочный, справедливый, богобо­
язненный. Был он богат, здоров, счастлив. Но истребил сатана, с
изволения Господня, все его имущество, истребил всех чад его и
поразил его проказою от подошвы по самое темя. И взял человек
черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел на пепел вне селения. И
открыл уста свои и страстно проклял день свой. «Погибни, — ска­
зал он, — день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: за­
чался человек! Дыхание мое ослабело; дни мои прошли; думы мои —
достояние сердца моего — разбиты; ночью ноют во мне кости мои:
ибо летам моим приходит конец, и отхожу я в путь невозвратный.
Скажу Богу: за что ты со мною борешься? За что гонишься за мною,
как лев, и нападаешь на меня, и чудным являешься во сне? Но не
ответит мне Бог!»
Было в простоте этих слов, в образе безумно-вдохновенного
прокаженного, сидящего в пустыне за селением, скребущего череп260


Повести, рассказы 1902—1910

ком гнойные раны свои и проклинающего жизнь от колыбели до
гроба, что-то столь древнее и в то же время столь близкое во все
времена каждому человеческому сердцу, что прежде землемер был
не в силах читать этих слов. Но теперь он прочел их спокойно и
медленно, чувствуя себя почти равным Иову в безнадежности. По­
том остановился на словах Сафара:
«Можешь ли ты постигнуть Вседержителя? Он превыше небес:
что можешь сделать? Глубже преисподней: что можешь узнать? Но
пустой человек мудрствует, хотя человек рождается подобно дико­
му осленку...»
«Вот и ответ дикому осленку!» — подумал землемер, глядя в
сумерки.
— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей! — вслух ска­
зал он, и брови у него страдальчески сморщились и задрожали.
Он представил себе свое детство, младенчество, — и по­
чувствовал невыразимую жалость к этому бедному маленькому
«осленку», неизвестно зачем пришедшему в мир и осмелившемуся
мудрствовать. Что ответит ему Бог «в шуме бури»? Он только на­
помнит безумцу его ничтожество, напомнит, что пути Творца не­
исповедимы, грозны, радостны, и развернет бездну величия свое­
го, скажет только одно: «Я — Сила и Беспощадность». И ужаснет
великой красотой проявления этой силы на земле, где от века идет
кровавое состязание за каждый глоток воздуха и где беспомощней
и несчастней всех — человек.
«Кто сей, омрачающий провидение словами без смысла? Пре­
пояшь ныне чресла свои, как муж: я буду спрашивать, а ты отвечай
мне...»
— О, какая красота! — сказал землемер, и горячие слезы потек­
ли из-под его ресниц.
«Знаешь ли ты время, когда рождают дикие козы на скалах?
Они изгибаются, рожая детей своих, а дети их приходят в силу, ра­
стут в поле и не возвращаются к ним. Знаешь ли ты, кто разрешил
узы онагру, которому степь я назначил домом, а солончаки жили­
щем? Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей
твоих? Ты ли дал перья и пух страусу? Он оставляет яйца свои на
песке и забывает, что полевой зверь может растоптать их. Он жес­
ток к детям своим, как бы не своим...»
— Все сила, сила! — воскликнул землемер, мысленно видя пе­
ред собой белую лошадь, с ее дико-веселым, вызывающим и беспо­
щадным взглядом.
261


И. А. БУНИН

«Храпение ноздрей ее — ужас, — с безумным восторгом вспом­
нил он стихи о лошади в книге Иова. — Роет ночью землю и восхи­
щается силою. В порыве ярости глотает землю и не может устоять
при звуке трубы. При звуке трубы издает голос: «Гу! Гу!» — и изда­
лека чует битву, громкие голоса вождей и крик...»
— А верх путей его! — дерзко и громко, точно в бреду, сказал
землемер. — Верх путей его — бык Ивана Павлова... бегемот... ле­
виафан...
«Сила в чреслах бегемота и крепость в мускулах его. Повора­
чивает хвостом своим, как кедром. Жилы же на бедрах его пере­
плетены. Ноги у него, как медные трубы. Кости у него, как желез­
ные прутья. Это — верх путей Божиих...»
Но тут из прихожей послышались голоса вернувшихся из школы
детей, потом чьи-то тяжелые шаги, и в комнату быстро вошла взвол­
нованная, вся пахнущая осенней свежестью Марья Яковлевна.
— Полюбуйтесь! — воскликнула она. — Иван Павлов капусту
прислал! Ну, пря-ямо смотреть не на что! Кочерыжки одни!
Землемер сморгнул слезы, нежно и жалко улыбнулся и отвер­
нулся к окну.
1907—1929

МАЛЕНЬКИЙ РОМАН
I
В этот вечер мы встретились на станции.
Она кого-то ждала и была рассеянна.
Поезд пришел и затопил платформу народом. Пахло лесом пос­
ле дождя, каменным углем. Знакомых было так много, что мы едва
успевали раскланиваться. Но того, кого она тревожно искала гла­
зами, не было.
Поезд тронулся, и она остановилась, глядя широко раскрытыми
синими глазами на мелькающие вдоль платформы вагоны. В окнах,
на площадках — всюду были лица, лица. Но того лица, что было
нужно, не было.
Наконец стена вагонов оборвалась, мелькнул задний буфер,
поезд стал уменьшаться, сокращаться в пролете между зелеными
лесами. На опустевшей платформе тонко блестели длинные полос­
ки дождевой воды, голубой от неба.
262


Повести, рассказы 1902—1910

Платформа была в тени, — солнце скрылось за ее навесом, сза­
ди нас, но дачи в лесу, напротив, были еще озарены и весело горели
стеклами. Где-то страстно и отчаянно, в нос, заливался граммофон;
где-то щелкали шары крокета и раздавались мальчишеские кри­
ки... Даже не взглянув на меня, она коротко сказала: «Пройдемтесь
немного», — и я пошел.
За станцией в глаза ударило яркое вечернее солнце, но дальше
стоял тенистый лес. И мы долго шли его прохладной просекой, по
корням и утоптанным, упругим тропинкам, возле грязной дороги,
среди зеленых лимов, осин и густого орешника, задевавшего нас
бархатистой листвой. Она шла впереди, и я глядел на ее юбку, по­
долом которой она обвила себе ноги, на клетчатую кофточку, на
тяжелый узел ее кос. Она ловко выбирала места посуше, наклоня­
ясь от веток.
— О чем вы думаете? — спросила она раз, не оборачиваясь.
— О ваших ботинках, — сказал я. — О том, что они не на фран­
цузских каблуках. Не верю женщинам на французских каблуках.
— А мне верите?
— Верю...
Но вот просека кончилась, мы очутились на солнце, на откры­
том зеленом бугре, и она остановилась и обернулась.
— Какой вы милый! — сказала она. — Идет себе и молчит...
У меня неожиданный прилив нежности к вам.
Я ответил сдержанно:
— Спасибо. Это в горе бывает.
Она широко раскрыла глаза.
— В горе? В каком горе?
— Но ведь я знаю, что вы кого-то напрасно ждали. Знаю и то,
что сейчас вы предложите мне догонять вас.
— Угадали. Хотите?
Я подошел к ней и, взяв за руки, слегка притянул к себе. Она
отклонилась.
— Нет, — пробормотала она. — Нет... Ради Бога...
И, помолчав, ловким движением выдернула руки, подхватила
юбки и побежала с бугра в разлужье.
Направо и налево были овраги, заросшие лесом, впереди —
широкая лощина, покрытая рядами скошенного сена, почти вся в
тени. Сбежав в разлужье, она остановилась на границе этой тени, в
блеске низкого солнца. Но, подпустив меня на шаг, прыгнула через
263


И. А. БУНИН

канаву и пустилась по лощине. Я прыгнул за нею — и вдруг с неба
посыпался легкий, быстрый, сухой шорох, а на взгорье налево пала
легкая, чуть дымящаяся радуга.
— Дождь! — звонко крикнула она и еще быстрее побежала по
сверкавшему под ливнем лугу.
Половина его, еще озаренная солнцем, дрожала и сияла в стек­
лянной, переливающейся золотом сети, — редкий крупный дождь
сыпался торопливо и шумно. Видно было, как длинными иглами
неслись с веселого голубого неба, из высокой дымчатой тучки, кап­
ли... Потом они замелькали реже, радуга на взгорье стала мерк­
нуть — и шорох сразу замер.
Добежав до стога, она упала в него и засмеялась. Грудь ее ды­
шала порывисто, в волосах мерцали капельки.
— Попробуйте, как бьется сердце, — сказала она, взяв мою руку.
Я обнял ее, наклонился к ее полуоткрытым губам. Она не со­
противлялась.
Потом тихо отстранила меня и отвернула от меня зардевшееся
лицо. Она перекусывала сухой стебелек и блестящими глазами
рассеянно смотрела вдаль.
— Это первый и последний раз, — сказала она. — Хорошо?
— Хорошо, — ответил я.
Она пристально посмотрела на меня.
— А вы хоть немножко любите меня? Мне так хорошо с вами, я
так счастлива! И не ревнуете меня ни к кому... То, что я ждала когото, право, не имеет ни малейшего отношения к нам... Ну да, он уже
и официально мой жених, и скоро я стану графиней Эль-Маммуна... Почему? Не знаю... Просто потому, что я его боюсь...
Она протянула мне руки с намерением подняться. Я поцеловал
сперва одну, потом другую.
— А теперь пойдем, — сказала она.
— Куда?
— Еще немного по лугу...
Я поднял ее — и она мельком, застенчиво улыбнулась. Потом
милыми женскими движениями поправила волосы, глубоко вздохну­
ла свежестью луга... В лесу, то там, то здесь, глухо куковала кукушка,
отгеняя глубину и звучность его после дождя, высоко в небе плыли и
таяли теплые дымчатые облака с золотисто-алыми краями...
А на обратном пути мы заблудились. Однако она быстро сооб­
разила, что где. И уверенно повела меня.
264


Часть Садового кольца.
Фотоснимок1887года.


Повести, рассказы 1902—1910

Тут, уступая моей просьбе, кратко, намеками, волнуясь, она
рассказала мне свою историю. Кончив, она долго шла молча.
В лесу стояли северные сумерки. А лес, молчаливый, темный,
тянулся на много верст вокруг. И весь этот лесной край был погру­
жен теперь в грустное и спокойное ожидание ночи. Зыбкий полу­
свет таял, задремывал. Мелкое болотистое озеро, по берегу кото­
рого мы пробирались, еще белело меж деревьев. Но и оно было
тускло и печально, как в лесу. Надвинулись тучи, сливаясь с темно­
тою леса. И все цепенел теплый сонный воздух, напоенный пряным
ароматом болотных трав и хвои. Светляки золотистыми изумруда­
ми тлели под кустами, задремывающими под таинственный шепот
кузнечиков... Чтобы сократить путь, мы повернули от озера в длин­
ный и широкий коридор вековых сосен. И, уже с трудом различая
дорогу, пошли по глубокому песку к поляне, как вдруг что-то за­
шуршало в сухой перепутанной хвое и оттуда колом вынырнула
большая головастая сова. Она метнулась на нас — я даже успел
разглядеть ее серые штанишки — и взвилась на своих широких круг­
лых крыльях. Она отшатнулась и стала. А сова, беззвучно описав
дугу, снова пала вниз и плавно потонула в чаще ветвей, во мраке.
— Не к добру, — сказала она, покачав головой.
Я улыбнулся.
— Уверяю вас, не к добру, — повторила она просто и настой­
чиво.
— Что же будет?
— Ах, я не знаю! Впрочем, мне все равно. Эти дни с вами и осо­
бенно этот вечер я никогда не забуду. Дайте я на прощанье...
Не договорив, она обняла меня, грустно и нежно посмотрела в
лицо, подумала и поцеловала один глаз, другой... И мы пошли че­
рез поляну на зеленый огонек семафора, мерцавший за деревьями.
Совсем стемнело; тихо зашептался с лесом дождь. А когда мы вбе­
жали на балкон дачи, под парусиновый навес, к чайному столу,
освещенному свечами в колпачках, дождь уже лил как из ведра.
Мы отряхивались и притворно рассказывали, как мы заблуди­
лись, как искали дорогу. И вдруг смолкли: из темного угла балко­
на, с качалки, поднялся непомерно высокий, худой и широкопле­
чий человек лет тридцати, с голым черепом, чудесной черной бо­
родой и блестящими глазами. Старики смутились, она побледнела.
Я пожал его большую руку и шутливо сказал:
— Боже, какой вы высокий! Из вас вышел бы отличный средне­
вековый латник.
265


И. А. БУНИН

— Да? — живо спросил он. — Что ж, могло быть. Меня зовут
граф Маммуна...
Мне отыскали старый огромный зонт, надавали советов, где
лучше пройти, и я спустился с мокрых ступеней балкона в непрог­
лядную тьму.
Она стояла на пороге, в светлом треугольнике парусинового шат­
ра. Когда я добрался до калитки, она, не повышая голоса, сказала:
— Прощайте.
И это было последнее слово, слышанное мною от нее.
II
«Дорогой мой, — писала она мне через четыре месяца после
этого, — не вините меня, что я исчезла, даже не предупредив вас.
Он был в тысячу раз сильнее меня. Я потеряла волю, упустила
страшный момент, когда еще можно было все порвать. Теперь у
меня нет уже почти никаких надежд на встречу с вами. Да и как бы
мы встретились? Мне кажется, я нисколько, нисколько не обманы­
ваю себя насчет вашего чувства. Для вас это был неожиданный и
маленький роман, только и всего. Но все равно: клянусь вам, — если
я кого-нибудь любила за всю свою жизнь, то это вас...
Что такое эта мириады раз воспетая людьми любовь? Может
быть, дело-то и не в самой любви. В письмах одного умершего пи­
сателя я недавно прочла: «Любовь — это когда хочется того, чего
нет и не бывает». Да, да, никогда не бывает. Но все равно. Я вас
любила и люблю...
Вспоминаю вас чаще всего в сумерки. В сумерки мы прости­
лись, в сумерки и пишу я вам это первое и, верно, последнее пись­
мо. А пишу Бог знает откуда: из Альп, из ледяного, пустого отеля
за облаками, в октябрьский вечер. У него начинается чахотка, и я
бессовестно издеваюсь над его жизнью. Я не только держу его в
Альпах в самую нелепую пору — я еще таскаю его в самые сквер­
ные туманные дни по озерам, в горы. Теперь он покорен мне.
Он молчит по целым дням, блестит глазами, но покорен. Мол­
ча шел и нынче. Когда мы вошли сюда, прислуга отеля, доживаю­
щая здесь последние дни простой крестьянской жизнью в кухне,
ахнула от изумления: вот так гости! Но, может быть, и потому, что
он был бледен и огромен, как смерть.
А пошла я сюда ради вас. Чтобы думать, вспоминать в тишине,
в безнадежности...
266


Повести, рассказы 1902—1910

Так хорошо, так задумчиво синеют поздней осенью эти доли­
ны, уходя друг за другом в горы. Небо равнодушно и низко висит
над озерами, и неподвижно лежат темно-свинцовые озера, нали­
тые между туманно-сизыми кряжами. Когда я гляжу в это облач­
ное небо, меня всегда тянет уйти в его туманы, провести ночь в
каком-нибудь пустом горном отеле... Я бы полжизни отдала, что­
бы вы были здесь со мной...
Мы уехали из города на пароходе утром, а после полудня уже
шли в гору. Как печальна была эта дорога! Низкорослый лес на
обрывах и скатах был редок, дремал и скупо ронял мелкие желтые
листья. Иногда из-за деревьев глядели тупые, изумленные морды
больших красных коров. Иногда слышался птичий свист мальчи­
шек-пастухов, собиравших по кустарникам хворост. В глубочай­
шей тишине мы шагали все выше и выше, а с гор, с круч, сумрачно
синевших сосновыми лесами, серым дымом спускалась зима. Оста­
навливаясь, чтобы передохнуть, я подолгу смотрела в долины, сла­
бо лиловевшие в деревьях далеко внизу. Тогда слышно было паде­
ние каждого листика. Мокрые кустарники плакали — тихо, тихо...
Близ какого-то туннеля, черневшего своим жерлом в тумане,
встретили какой-то поселок, пять-шесть сонных хижин на скате.
Только не спеша можно было одолевать трудный подъем по гряз­
ным, скользким шпалам. Но очень скоро от поселка осталось одно
пятно снизу, а с гор уже повеяло сыростью осеннего снега.
Тут он остановился и предложил вернуться.
Я, назло ему, отказалась.
— Не остроумно, — сказал он и, подумав, опять пошел.
Туман все густел и темнел, а мы шли ему навстречу, миновали
черную, закопченную и гулкую дыру туннеля, прошли почти от­
весный мост над дымным бездонным ущельем... Если мой неволь­
ный спутник отставал, он мгновенно расплывался в тумане. И ког­
да мы перекликались, голоса наши были глухи и странны.
Раз он окликнул меня, — он все сзади шел, — и, когда я остано­
вилась, подошел и протянул мне руку.
— Будь ласкова, — несмело сказал он, — заберись мне в рукав
и вытяни фуфайку.
И мне стало жаль его. Он понял это, опустил глаза и прибавил:
— И потом, поедем куда-нибудь, где тепло, и займемся оба ка­
ким-нибудь делом. А так очень тяжело. Это ад, а не свадебное пу­
тешествие.
— Разойтись нам надо, — ответила я.
267


И. А. БУНИН

Он помолчал. И пробормотал, сдвигая брови:
— Трудно это...
— Тогда я возьму на себя этот труд, — сказала я. — Ты не сме­
ешь делать меня жертвой своей нелепой любви.
— Я все смею, — сказал он, в упор глядя на меня. — Мне терять
нечего.
Я отвернулась и пошла.
Мокрые рельсы, покрытые тающим снегом, сбегали сверху, со­
сны и ели шли оттуда по обрывам. В сумерках, в тумане можно
было скорее чувствовать, чем различать, их лиловые пятна. И надо
всеми этими хмурыми горами стояла такая тяжкая тишина заоб­
лачного царства, которая исключала малейший признак жизни.
И вдруг в старой ели, стоявшей возле дороги, послышался шорох.
Помните сову? Я именно здесь вспомнила ее и после этого решила
непременно написать вам. Это была, конечно, не сова, это был ко­
ролек, — кажется, самая маленькая из всех существующих птиц.
Серенький, вспорхнул он с мокрого, дымящегося рукава ели, сел
было на дорогу — и тихо перелетел к обрывам налево, в туман...
Представляете себе этот вечер? Мглистые стены бора, мокрый,
бледный снег вдоль дороги, дымные пропасти, где висит густая ас­
пидная мгла... А королек спокоен. Его не пугает зимняя горная ночь.
Он проведет ее где придется — предоставив себя чьей-то высшей
защите. А вот у меня нет веры в эту защиту.
Сейчас лягу спать в этом пустом ледяном номере, пахнущем
сосною, и, когда потушу огонь, буду думать о том, что я за облака­
ми, в настоящем царстве смерти. Он лежит в соседнем номере и
глухо кашляет. Это не человек, а какие-то погребальные дроги.
Я ненавижу его всей душой!
Если встретимся и я буду свободна, поцелую ваши руки от ра­
дости — делайте тогда со мной, что хотите. Нет — так тому и
быть...»
III
Но и это письмо дошло до меня Бог знает когда. Из Москвы
переслали в деревню. Там оно провалялось чуть не три месяца, по­
том колесило по югу. И получил я его уже в начале марта, перед
отъездом из Крыма.
Тронуло оно меня, взволновало — ужасно.
268


Повести, рассказы 1902—1910

Но что написать в ответ, что сделать? Я долго думал над этим и
придумал только одно, прости меня, Боже:
«Поеду-ка и я через горы на лошадях».
На крымских горах тоже висел туман. Но была весна, мне было
двадцать восемь лет...
На Ляй-лю, в грязной корчме на перевале, я пил кислое красное
вино, пока перепрягали тройку. Все тонуло во мгле, проносившей­
ся по ветру мимо окошечка корчмы... Я вынул письмо, перечитал
его — и у меня забилось сердце.
«Ах, милая, чудесная! Но что сделать? Что сделать?»
В корчме не сиделось. Я вышел на воздух...
Туман розовел, таял. В мглистой вышине светлело, теплело.
В небесах, в дыму облаков обозначалось что-то радостное, нежное...
Оно росло, ширилось — и внезапно засияло лазурью...
Надо написать, — непременно!
Но что? Куда?
Над горной пустыней, окружавшей меня, сиял легкий лазурный
купол. Но еще долго курились зубчатые утесы над стремнинами,
пока не блеснуло наконец солнце. И тогда от тумана не осталось и
следа. Небо раскрылось над горами во всей своей необъятности,
далеко зазеленело в чистом воздухе волнистое плоскогорье. Ветер
тянул с севера, но он был ласков, мягок. И, опьяненный этим вет­
ром, я пошел к обрывам, чтобы еще раз взглянуть на море.
Исполинская дымчатая тень в радужном ореоле пала от меня в
густой зыбкий пар под обрывом. Бесконечная, изрытая равнина
сгустившихся облаков — целая страна белых рыхлых холмов —
развернулась перед моими глазами. Вместо бездонных стремнин и
скал, вместо прибрежий и заливов, до самого горизонта простира­
лась подо мною эта равнина, необозримым слоем повисшая над
морем. И вся сила моей души, вся печаль и радость — печаль о той,
другой, которую я любил тогда, и безотчетная радость весны, мо­
лодости — все ушло туда, где, на самом горизонте, за южным кра­
ем облачного слоя, длинной яркой лентой синело море...
Колокольчик однообразным дорожным напевом говорил о дол­
гом пути, о том, что прошлое отжито, что впереди — новая жизнь.
Старая дорожная коляска, старая почтовая тройка, ушастый ям­
щик-татарин на высоких козлах рядом с увязанными чемоданами,
дружный топот копыт, под несмолкающий плач колокольчиков,
бесконечная лента шоссе... Долго я оборачивался и глядел на си­
зые зубцы скал, вырезывающихся на сини пустого неба... А трой269


И. А. БУНИН

ка, под заливающийся звон и топот, катилась и катилась все ниже
и ниже, все глубже и глубже, в лесистые живописные пропасти, все
дальше и дальше от перевала, вырастающего и уплывающего в небо.
Здесь, в этих молчаливых горных долинах, стояла прозрачная
тишина первых весенних дней, красота бледно-ясной лазури, чер­
ных голых деревьев, прошлогодних коричневых листьев, слежав­
шихся в кустах, первых фиалок, диких тюльпанов.
Здесь еще только начинали зеленеть горные скаты, отдыхая от
стужи и снега. Здесь хрустально чист и свеж был воздух, как быва­
ет он чист и свеж только ранней весной...
И казалось мне тогда, что ничего не нужно в жизни, кроме этой
весны и дум о счастье.
А в конце марта, будучи уже в деревне, на севере, я неожиданно
получил — почтой, через Москву — телеграмму из Женевы:
«Исполняя волю покойной, сообщаю вам, что она скончалась
17 сего марта. Эль-Маммуна».
1909—1926

ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ
С горы, по наглаженной, ухабистой дороге, спускался к реке
студент Воронов. Возле моста, положив руки на костыль и глядя
на реку, стоял какой-то маленький человечек.
Изумрудные льдины лежали вокруг темно-лиловой проруби.
Голоса баб, полоскавших белье, звонко раздавались в морозном
воздухе. Солнце скрывалось сзади, за горою, снежная долина вся
была в тени, но оконца изб и кресты церкви на противоположной
вороновской стороне еще горели лучистым золотом.
Глубокие январские снега, огромные снежные шапки на избах
алели. Красновато чернел и сквозил возле церкви сад вороновского поместья, густо и свежо темнели сосны палисадника перед его
домом. Дым из труб дома поднимался в чистое зеленое небо ров­
ными фиолетовыми столбами.
Казалось, что стоявший возле моста любуется.
Мимо него, со скрипом, раскатывались, неслись розвальни:
шибко возвращался обоз порожняком. И он благоразумно отошел
к сторонке.

270


Повести, рассказы 1902—1910

— Держись, срежу! — крикнул один из обозчиков, сани кото­
рого раскатились особенно лихо.
Стоявший обернулся, что-то крикнул в ответ... И, махнув ру­
кой, закашлялся.
Студент сбежал к мосту, — он все кашлял. По вытянутой шее и
склоненной голове, по тому, как он отставил костыль, опершись
на него обеими руками, видно было, что кашель затяжной, мучи­
тельный. Но, должно быть, притворный: верно, это был дурачок,
бродяга по святым местам, и, верно, он заметил барина.
Студент поравнялся с ним, заглянул ему в лицо, под самодель­
ную шапку с наушниками и назатыльником, мехом внутрь. Тогда
он смолк, низко поклонился и, отдуваясь, медленно побрел по мо­
сту, с визгом вонзая в морозный снег железный наконечник косты­
ля. Худые ноги в больших лаптях еле волочились...
Нет, не дурачок. Просто нищий и больной.
Необычна была только аккуратность, с которой лежали мешки
за его спиной. Необычен и зипунишка, старый, но тщательно зап­
латанный. И уже совсем необычно было лицо — лицо подростка
лет под сорок: бледное и изможденное, простое и печальное. Чер­
ные глазки глядели со странным спокойствием. Пепельные губы
среди реденьких усов и бороды полуоткрывались. Прядь длинных
волос, по-женски ложившаяся на маленькое восковое ухо под на­
ушником, была суха и мертва. Тело — щуплое, тощее, с болезнен­
но приподнятыми плечами.
— Застыл, старик? — крикнул студент с деланной бодростью.
Нищий приостановился и тяжело перевел дыхание, раскрывая
рот, поднимая грудь и плечи.
— Нет, — ответил он неожиданно просто и даже как будто ве­
село. — Застыть не застыл...
И опять собрался с духом и прибавил еще бодрее, таким тоном,
точно все обстояло вполне благополучно, кроме того, с чем уж ни­
чего не поделаешь:
— Застыть не застыл. А вот здоровье...
Он приподнял грудь:
— А вот здоровье все хужеет!
И легонько двинулся вперед.
Студент осмотрел его лапти, онучи: ноги тонки и слабы, онучи
тонки и стары, лапти разбиты, велики... И как это он ухитряется
ходить по такому морозу?
271


И. А. БУНИН

— Уж очень у тебя, дядя, обужа-одежа плоха! — сказал студент.
— Обужа, верно, плоха, — согласился нищий. — А вот одежа...
Нет, одежа ничего. У меня под ней кофта ватная.
— Все-таки студишься небось без валенок-то?
— Студишься... Бока колет... Закашляешься — прямо смерть.
Говорить на ходу было трудно. И студент остановился. Остано­
вился и нищий и поспешил положить дрожавшие руки на костыль.
— Дальний?
— Дальний... Из-под Ливен.
— Давно удушье-то?
— Удушье-то? Давно...
— Селитру не жег? Очень помогает.
— Нет. Перец... пил.
Студент покачал головою.
— Глупо, — сказал он. — Я вот на доктора учусь, доктором,
значит, буду... Понимаешь?
— Дело хорошее... Как не понимать...
— Ну, так и послушайся меня: перец не пей, а купи селитры.
И стоит-то всего две копейки. Разведи, намочи бумагу, высуши и
жги. Подышишь — полегчает.
И опять согласился нищий, не придав, видимо, ни малейшего
значения селитре:
— Это можно. Деньги не велики.
— А ночевать-то где ноне будешь?
— Ночевать-то? Ночевать везде можно... В Знаменском ночую.
— Как в Знаменском? — сказал студент. — Но ведь ты туда к
свету со своей ходьбой придешь!
— Мне спешить некуда, — ответил нищий и так просто, что
студент слегка смешался. Помолчал и спросил:
— Побор в мешках-то?
— Ну, побор! Добришко... Рубахи, портки. Порток у меня мно­
го... Трое...
За мостом дорога раздваивалась: одна шла круто в гору, к вороновскому поместью, другая, отлогая, наискось к церкви.
— Слушай, — сказал студент, — пойдем к нам. Я бы тебе день­
жонок дал...
Солнце закатывалось. Нищий посмотрел на гору, на черную,
густую зелень елок в вороновском палисаднике, на мертвеющие

272


Повести, рассказы 1902—1910

сизые крыши усадьбы, на малахитовые снега выгона... И не спеша
ответил:
— Беден только бес, на нем креста нет. А мне они почесть без
надобности. А коли хочется, дай.
— Ну вот, и пойдем.
— А пойтить... не пойду. Ночую в Знаменском, ежели... дойду...
И, склонив голову, отдуваясь, полегоньку, нищий упорно по­
брел по дороге к церкви.
Студент забежал домой, захватил кошелек и догнал его на вы­
езде в поле. Оттуда, с севера, дуло острым ветром, клейко схваты­
вавшим усы и ресницы. Темнела и вся двигалась мутно-фиолето­
вая снежная равнина, отлого поднимавшаяся к высокому ветряку
на горизонте. Свет заката еще брезжил на ее крестом простертых
крыльях. А темнеющее поле все курилось и курчавилось, бежало
быстрой дымящейся зыбью поземки.
— На-ка вот тебе полтинничек, — слегка задохнувшись, сказал
студент, когда на скрип его шагов нищий обернулся и остановил­
ся. — Да скажи, как поминать тебя, — прибавил он шутливо.
Нищий усмехнулся.
— А мне теперь ничего, полегчало, — ответил он бодро, хотя
лицо его посинело и сморщилось, а на глазах от ветра выступили
слезы.
Сняв большую варежку, он неловко взял ледяными пальцами
монету и задумчиво посмотрел на нее. Студент ждал великой радо­
сти, но поблагодарил нищий довольно спокойно:
— Вот за это спасибо... А поминать меня, Бог даст, не придет­
ся... Дойду.
— Серьезно, как звать-то тебя и что ты за чудак такой? — спро­
сил студент.
— Звать-то? Звали Лукой... А уж чем чудён я — не знаю.
— Да ведь замерзнешь!
— И замерзнешь, не откажешься. Смерть, брат, она как солнце,
глазами на нее не глянешь. А найдет — везде. Да и помирать-то не
десять раз, а всего один.
— В рай, значит, спешишь попасть? — сказал студент, трогая
Ухо и поворачиваясь от ветра.
— Зачем в рай? Это еще дело темное — не то есть он, рай-то, не
то нет. А мне и тут не плохо.
273


И. А. БУНИН

Ветер все сильнее дул в спину, в голову, леденил затылок, зно­
бил, делал легкими ноги. Студент с удивлением взглянул в лицо
нищего:
— Это тебе-то не плохо?
Нищий тоже взглянул ему в глаза.
— А что ж мне? — спросил он. — Беден только бес, на нем кре­
ста нет. А я живу себе.
— Живешь, как птицы небесные?
— А что ж птицы небесные? Птицы-звери всякие, они, брат, об
раях не думают, замерзнуть не боятся.
— А ты что? Философ? Атеист?
— Не понимаю я этих слов.
— Знаю, что не понимаешь. Я хотел спросить: в Бога-то ты ве­
ришь?
Нищий подумал.
— В Бога нет того создания, чтоб не верило, — твердо сказал он.
Студент взглянул на него с еще большим удивлением. Но сто­
ять было так холодно, что он поколебался, поколебался и реши­
тельно выговорил:
— Ну с Богом!
— Стало быть, прощайте, — отозвался нищий и тряхнул своей
круглой шапкой. — Спаси Христос...
И, подумав, надел варежку и повернулся. Маленький, сгорб­
ленный, с высоким костылем, он скоро стал еще меньше, по пояс
утонул в сумерках и волнистой снежной зыби, густо бежавшей на
него от мельницы...
Вечером студент долго ходил из угла в угол.по залу. Прислуга
спала. На столе горела лампа, в углу, перед иконой — лампадка:
когда барыни не было дома, нянька всегда зажигала ее, — чтобы
Бог дал благополучную дорогу. И теперь студент с тревогой по­
сматривал на часы, — был уже девятый, а матери все не было.
— Дикарь! — говорил он иногда вслух, вспоминая нищего.
Ночью он спал мало. С вечера читал Юнга и часов в десять, в
валенках и башлыке, вышел взглянуть на восход Близнецов. И на
пороге сеней оторопел: показалось, что свету Божьего не видно, —
так гулко шумел сад от морозной бури, так бешено несла поземка.
Но сад четко чернел над ее непрерывно несущимися вихрями, и звез­
ды огнем горели на черном чистом небе. Утопая в снегу, нагибая
274


Повести, рассказы 1902—1910

голову от жгучей, захватывающей дух пыли, студент одолел гудящую
аллею и глянул в поле: темь, смутно волнующееся белесое море — и
над ним, как два страшных, то исчезающих, то появляющихся ал­
мазно-голубых глаза, две ярких, широко расставленных звезды...
Второй раз студент добрался до садового вала в двенадцатом
часу. Стало еще морознее и страшнее. Все спит мертвым сном, ниг­
де ни огонька, сад ревет властно и дико. Небо еще чище, чернее,
звезды еще пламеннее. А над белым морем метели — два других,
еще шире раскинутых, кровавых глаза: Арктур и Марс. Остро бле­
щут зерна Волопаса, веером рассыпанные на горизонте за мельни­
цей. Близнецы, сдвинувшись, горят почти над головой...
«Замерзнет, черт!» — с сердцем подумал студент про нищего.
И всю ночь тревожно и однообразно стучали в темный дом,
заносимый снегом, плохо прикрытые ставни. До костей промерз­
нув на ветру, студент заснул крепко, но потом стал сквозь сон то­
миться этим стуком. Он очнулся, зажег свечу, оделся... Ставни уже
не стучали. И, выйдя на крыльцо, он услыхал отдаленную соннопевучую перекличку петухов и замер от восхищения. Свежо и ост­
ро пахло тем особенным воздухом, что бывает после вьюги с севе­
ра. Тихая, звонкая ночь, вся золотистая от полумесяца, низко сто­
явшего над горой, за долиной, мешалась с тонким светом зари, чуть
алевшей на востоке. Треугольником дрожащего расплавленного
золота висела там Венера. Марс и Арктур искрились высоко на за­
паде. И все звезды, мелкие и крупные, так отделялись от бездонно­
го неба, так были ярки и чисты, что золотые и хрустальные нити
текли от них чуть не до самых снегов, отражавших их блеск. Горе­
ли огни по избам на селе, петухи как бы убаюкивали нежно-уста­
лый, склоняющийся полумесяц. И с звонким скрипом, с визгом въез­
жала в ворота знакомая тройка — вся серо-курчавая от инея, с бе­
лыми пушистыми ресницами...
Когда студент подбежал к саням, мать и кучер в один голос крик­
нули ему, что на Знаменской дороге лежит в снегу мертвое тело.
1909

275


И. А. БУНИН

ПОДТОРЖЬЕ
Конец мая, и в поле еще прохладно, дует ветер, то и дело пря­
чется в облака солнце, идут тени и свет.
Ехали, тряслись на тележке часа четыре. Устали, и все надоело.
Но вот наконец открылась в широкой дали картина города, забе­
лела полоса шоссе, бегущего к нему; и веселее шевельнули вожжа­
ми, покатили вдоль него рысью, отгоняя прочих едущих на ярмар­
ку. Повеселела и погода, ветер стих, и все приближающийся город,
его монастырь, острог, кресты церквей и стекла домов уже видны
ясно, блестят против вечернего солнца.
И воздух стал меняться. Он еще прохладный, миндальный, поле­
вой, но уже мешается со множеством прочих запахов. За телегами идут
привязанные к ним лошади и коровы. На рогах коров тоже блестит
низкое солнце, коровы идут медленно, с женственной неловкостью.
Молодые кобылки и жеребчики, когда их объезжаешь рысью, краси­
во и гневно горячатся, шарахаются. И пахнет конским навозом, и ко­
ровами, и дегтем, и сеном, которым набиты тележные задки, больше
же всего — городом и ярмарочным станом, уже раскинувшимся на
громадном выгоне перед монастырем. Там, на этом выгоне, белеют
балаганы, дымят собранные на скорую руку походные печки, набра­
лось порядочное количество скотины и телег с поднятыми оглобля­
ми, расставленных, однако, еще довольно просторно...
Через несколько минут тележка, с непривычной для деревенс­
кого уха грубостью, вдруг загремела по мостовой. Город!
Остановились, как всегда, на Острожной улице, на той, что пря­
миком вводит в город между острогом и монастырем.
На большой двор подворья едва въехали — так тесно. Все заня­
ли цыгане, которые навели целый табун лошадей: и донских, и кир­
гизов, и кровных, породистых, крытых попонами. Посреди двора —
огромный фургон с кожаным верхом, весь изукрашенный медны­
ми драконами. Рядом разбита полосатая палатка. Под ее подняты­
ми полами постлана прямо на земле необъятная постель, — нава­
лено несколько перин, кое-как прикрытых лохмотьями ситцевых
одеял, и множество сальных красных подушек. На подушках высо­
ко лежит навзничь, как мертвый, спит мальчик лет пятнадцати,
босой, в коротких порточках, необыкновенной красоты. У ног его
густо и пахуче дымит самовар и сидит, пристально смотрит моло276


Повести, рассказы 1902—1910

дая цыганка. На шее сургучные нити кораллов, навешены старые
серебряные кресты. Смотрит, курит трубку и сплевывает.
Зато в горницах ни души. «Да и ночуете одни, все при лошадях,
на дворе», — сказала большая гнутая старуха, мать хозяина. «А это
и того лучше, — ответили ей. — Распорядитесь-ка, матушка, на­
счет самоварчика да позвольте руки немножко помыть».
К чаю купили калачей, колбасы. Потом сидели, курили на кры­
лечке, разговаривали с подходящими барышниками и цыганами о
том, как идет подторжье, каковы намечаются цены. Барышники
твердят:
— Что Господь даст! Что Господь даст! Он цены строит...
Вечером из-за крыш города — золотой свет большой низкой
луны. Свет и тени лежат во дворе, который кажется красивым, а от
фургона, от палатки даже несколько сказочным. Как тепло, что
значит город! И оттого, что по этой прямой и широкой Острожной
улице все едут и едут, скрипя телегами, а по выбитому тротуару
идут и переговариваются, ночь весела, празднична.
Утром говорливая толпа идет, валит в другую сторону, — вон
из города, по направлению к монастырю. Туда же несутся, ныряя
по пыльным ухабам, извозчики.
Ветрено, но солнечно. И все время праздничный кавардак ко­
локолов, не смолкающий ни на минуту, не дающий говорить и слу­
шать.
Какое многолюдство и как все растет оно!
Густая толпа теснится возле ворот монастыря, — бородатые,
волосатые и загорелые мужики, все чужие, новые для глаза, из даль­
них, задонских деревень, и великая пестрота нарядных баб и девок,
тоже чужих, кажущихся красивее, чем свои. Ворота монастыря, по
бокам которых во весь рост написаны два длиннобородых старца
в зеленых рясах и черных епитрахилях, с развернутыми хартиями в
руках, широко раскрыты, и из них выезжают купеческие коляски.
Против монастыря — большой желтый острог, и из всех ре­
шетчатых окон его смотрят, прильнув к решеткам, широкие блед­
ные лица под серыми бескозырками. У ворот острога тоже тол­
па, — сердобольные души принесли острожникам праздничного
калачика.
В канаве возле шоссе спит молодой босяк с маленькой стриже­
ной головой. Какое-то своеобразное изящество, какое-то щеголь­
ство есть во всей его легкой, не деревенской фигуре, в его короткой
277


И. А. БУНИН

ситцевой рубахе и рваных дырявых брючках. Проходящие смеют­
ся, острят:
— Кто праздничку рад, тот до свету пьян!
А на шоссе одиноко стоит распряженная телега, а на телеге, на
возу, сидит пожилая девица в драповом дипломате. На крыльях
носа пыль. Дует жаркий ветерок, несет шум и гомон ярмарки, и
лицо у девицы отупело от сидения, от обиды, что ее посадили и
ушли, что все идут и смотрят на нее.
А вот уже и пыльная, истоптанная трава выгона. Тут, на отле­
те, на самом ходу, пристроился со своим столиком квасник. Толпа
валит и валит мимо, многие на ходу пьют у него. И он потен, кра­
сен, с расстегнутым воротом, с картузом на затылок, радостно за­
мучен своим призывным криком и бойкой торговлей. Не прекра­
щая кричать, он то и дело с треском раскупоривает бутылки, оза­
боченно отсчитывает сдачу медяками, а сам бьет сапогом двух крас­
ных петухов, сцепившихся под его столиком.
И с каждым шагом вперед все растет теснота — от народа, от
телег, от скотины: поминутно спотыкаешься на связанных овец,
лежащих на земле среди пыли и навоза, опасливо пробираешься
между рогатой скотиной, жмешься возле лошадиных задов.
Вот даже и совсем надо остановиться, — ходу дальше нет: в
расступившемся кругу тесной толпы идет бешеный торг. Торгуют
всего-навсего мужицкую лошаденку с легким дрожащим хвостом.
Но какая горячка, сколько крику! Как яростно носится, держа эту
лошаденку за повод и поминутно с диким и вызывающим видом
оборачиваясь на зрителей, цыган со смольной бородкой, с чернозолотыми глазами!
Он в расстегнутой жилетке поверх лиловой рубахи, в плисовых
шароварах, одна штанина выпала из-за голенища.
— По душам сказал — бери! — кричит он.
На него смотрят: пузатый седой барышник с серебряными бре­
локами на часах, затягивающийся из серебряного мундштука, и
мелкопоместный барин в белом картузе, в черной поддевке и се­
рых штанах навыпуск.
— По душам сказал, душевно говорю! — сипло кричит цыган,
круто заворачивая и осаживая сразу на все ноги лошаденку. — По
душам сказал — бери! Ну, сто монет — и пойдем жижку пить! Зи­
мой приеду, угощать станешь, хлеб-соль дашь!
278


Повести, рассказы 1902—1910

— Вот что, — кричит барышник, — по Божьему, по-хорошему,
по-любовному, с веселым сердцем: шесть красных и кончайте! Ло­
шадь работница! Не сопата, не горбата, животом не надорвата!
— Я лошадь не корю, — кричит барин. — Я лошадь принимаю!
— Лошадь дурить нельзя! — подхватывают в толпе.
— Дай Бог дитё такое! — кричит цыган.
— Ну, и молитесь! Его святая воля!
— Ну, была б жива-здорова!
— Господи благослови! Кончайте!
Крестятся, яростно бьют по рукам, но барин кричит:
— Пять красных и магарыч мой!
И цыган бешено плюет:
— Тьфу! Сахаром тебе в уста, огнем из заду, этот магарыч твой!
Что с тобой говорить, только кровь гадить!
Спешно подходит с высокой палкой в руке старый цыган, лицо
которого точно со старой медной медали.
— Стой! Что за шум, а драки нету? — кричит он. — Стой, я вас
помирю!
И торг начинается опять сначала, закипает с новым ожесточе­
нием.
Васильевское. 1909

ДЕРЕВНЯ
I
Прадеда Красовых, прозванного на дворне Цыганом, затравил
борзыми барин Дурново. Цыган отбил у него, у своего господина,
любовницу. Дурново приказал вывести Цыгана в поле, за Дурновку, и посадить на бугре. Сам же выехал со сворой и крикнул: «Ату
его!» Цыган, сидевший в оцепенении, кинулся бежать. А бегать
от борзых не следует.
Деду Красовых удалось получить вольную. Он ушел с семьей в
город — и скоро прославился: стал знаменитым вором. Нанял в
Черной Слободе хибарку для жены, посадил ее плести на продажу
кружево, а сам, с каким-то мещанином Белокопытовым, поехал по
губернии грабить церкви. Когда его поймали, он вел себя так, что
им долго восхищались по всему уезду: стоит себе будто бы в плисо279


И. А. БУНИН

вом кафтане и в козловых сапожках, нахально играет скулами, гла­
зами и почтительнейше сознается даже в самом малейшем из своих
несметных дел:
— Так точно-с. Так точно-с.
А родитель Красовых был мелким шибаем. Ездил по уезду, жил
одно время в родной Дурновке, завел было там лавочку, но прого­
рел, запил, воротился в город и помер. Послужив по лавкам, торгашили и сыновья его, Тихон и Кузьма. Тянутся, бывало, в телеге с
рундуком посередке и заунывно орут:
— Ба-абы, това-ару! Ба-абы, това-ару!
Товар — зеркальца, мыльца, перстни, нитки, платки, иголки,
крендели — в рундуке. А в телеге все, что добыто в обмен на товар:
дохлые кошки, яйца, холсты, тряпки...
Но, проездив несколько лет, братья однажды чуть ножами не
порезались — и разошлись от греха. Кузьма нанялся к гуртовщику,
Тихон снял постоялый дворишко на шоссе при станции Воргол, вер­
стах в пяти от Дурновки, и открыл кабак и «черную» лавочку: «тор­
говля мелочного товару чаю сахору табаку сигар и протчего».
Годам к сорока борода Тихона уже кое-где серебрилась. Но
красив, высок, строен был он по-прежнему; лицом строг, смугл,
чуть-чуть ряб, в плечах широк и сух, в разговоре властен и резок, в
движениях быстр и ловок. Только брови стали сдвигаться все чаще
да глаза блестеть еще острей, чем прежде.
Неутомимо гонял он за становыми — в те глухие осенние поры,
когда взыскивают подати и идут по деревне торги за торгами. Не­
утомимо скупал у помещиков хлеб на корню, снимал за бесценок
землю... Жил он долго с немой кухаркой, — «не плохо, ничего не
разбрешет!» — имел от нее ребенка, которого она прислала, зада­
вила во сне, потом женился на пожилой горничной старухи-княж­
ны Шаховой. А женившись, взяв приданого, «доконал» потомка
обнищавших Дурново, полного, ласкового барчука, лысого на двад­
цать пятом году, но с великолепной каштановой бородой. И мужи­
ки так и ахнули от гордости, когда взял он дурновское именьице:
ведь чуть не вся Дурновка состоит из Красовых!
Ахали они и на то, как это ухитрялся он не разорваться: торго­
вать, покупать, чуть не каждый день бывать в именье, ястребом
следить за каждой пядью земли... Ахали и говорили:
— Лют! Зато и хозяин!
Убеждал их в этом и сам Тихон Ильич. Часто наставлял:
280


Повести, рассказы 1902—1910

— Живем — не мотаем, попадешься — обротаем. Но — по спра­
ведливости. Я, брат, человек русский. Мне твоего даром не надо,
но имей в виду: своего я тебе трынки не отдам! Баловать, — нет,
заметь, не побалую!
А Настасья Петровна (ходившая по-утиному, носками внутрь,
переваливаясь, — от постоянной беременности, все кончавшейся
мертвыми девочками, — желтая, опухшая, с редкими белесыми во­
лосами) стонала, слушая:
— Ох, и прост же ты, посмотрю я на тебя! Что ты с ним, глу­
пым, трудишься? Ты его уму-разуму учишь, а ему и горя мало. Ишь,
ноги-то расставил, — эмирский бухар какой!
Осенью возле постоялого двора, стоявшего одним боком к шос­
се, другим к станции и элеватору, стоном стонал скрип колес: обо­
зы с хлебом сворачивали и сверху и снизу. И поминутно визжал
блок то на двери в кабак, где отпускала Настасья Петровна, то на
двери в лавку, — темную, грязную, крепко пахнущую мылом, сель­
дями, махоркой, мятным пряником, керосином. И поминутно раз­
давалось в кабаке:
— У-ух! И здорова же водка у тебя, Петровна! Аж в лоб стукну­
ла, пропади она пропадом.
— Сахаром в уста, любезный!
— Либо она у тебя с нюхальным табаком?
— Вот и вышел дураком!
А в лавке было еще люднее:
— Ильич! Хунтик ветчинки не отвесишь?
— Ветчинкой я, брат, нонешний год, благодаря Богу, так обес­
печен, так обеспечен!
— А почем?
— Дешевка!
— Хозяин! Деготь у вас хороший есть?
— Такого дегтю, любезный, у твоего деда на свадьбе не было!
— А почем?
Потеря надежды на детей и закрытие кабаков были крупными
событиями в жизни Тихона Ильича. Он явно постарел, когда уже не
осталось сомнений, что не быть ему отцом. Сперва он пошучивал:
— Нет-с, уж я своего добьюсь, — говорил он знакомым. — Без
детей человек — не человек. Так, обсевок какой-то...
Потом даже страх стал нападать на него: что же это, — одна
прислала, другая все мертвых рожает!
281


И. А. БУНИН

И время последней беременности Настасьи Петровны было осо­
бенно тяжким временем. Тихон Ильич томился, злобился; Наста­
сья Петровна тайком молилась, тайком плакала и была жалка, когда
потихоньку слезала по ночам, при свете лампадки, с постели, ду­
мая, что муж спит, и начинала с трудом становиться на колени, с
шепотом припадать к полу, с тоской смотреть на иконы и старчес­
ки, мучительно подниматься с колен. С детства, не решаясь даже
самому себе признаться, не любил Тихон Ильич лампадок, их не­
верного церковного света: на всю жизнь осталась в памяти та ноя­
брьская ночь, когда в крохотной кособокой хибарке в Черной Сло­
боде тоже горела лампадка, — так смирно и ласково-грустно, — тем­
нели тени от цепей ее, было мертвенно-тихо, на лавке, под святы­
ми, неподвижно лежал отец, закрыв глаза, подняв острый нос и
сложив на груди восковые руки, а возле него, за окошечком, заве­
шенным красной тряпкой, с буйно-тоскливыми песнями, с вопля­
ми и не в лад орущими гармоньями, проходили годные... Теперь
лампадка горела постоянно.
Кормили на постоялом дворе лошадей владимирские коробоч­
ники —и
в доме появился «Новый полный оракул и чародей, пред­
сказывающий будущее по предложенным вопросам с присовокуп­
лением легчайшего способа гадать на картах, бобах и кофе».
И Настасья Петровна надевала по вечерам очки, катала из воска
шарик и начинала кидать его на круги оракула. А Тихон Ильич
искоса поглядывал. Но ответы получались все грубые, зловещие
или бессмысленные.
— «Любит ли меня мой муж?» — спрашивала Настасья Пет­
ровна.
И оракул отвечал:
— «Любит, как собака палку».
— «Сколько детей будет у меня?»
— «Судьбой назначено тебе умереть, худая трава из поля вон».
Тогда Тихон Ильич говорил:
— Дай-ка я кину...
И загадывал:
— «Затевать ли мне тяжбу с известною мне особою?»
Но и ему выходила чепуха:
«Считай во рту зубы».
Раз, заглянув в пустую кухню, Тихон Ильич увидал жену возле
люльки кухаркина ребенка. Пестренький цыпленок, попискивая,
бродил по подоконнику, стучал клювом в стекла, ловя мух, а она
282


Повести, рассказы 1902—1910

сидела на нарах, качалалюльку и жалким, дрожащим голосомпела
старинную колыбельную песню:
Где мой дитятко лежит?
Где постелюшка его?
Он в высоком терему,
В колыбельке расписной.
Не ходите к нам никто,
Не стучите в терему!
Он уснул, започивал,
Темным пологом покрыт,
Расцвеченною тафтой...
И так изменилось лицо Тихона Ильича в эту минуту, что, взгля­
нув на него, Настасья Петровна не смутилась, не оробела, — толь­
ко заплакала и, сморкаясь, тихо сказала:
— Отвези ты меня, Христа ради, к угоднику...
И Тихон Ильич повез ее в Задонск. Но дорогой думал, что все
равно Бог должен наказать его за то, что он, в суете и хлопотах,
только под Светлый день бывает в церкви. Да и лезли в голову ко­
щунственные мысли: он все сравнивал себя с родителями святых,
тоже долго не имевшими детей. Это было не умно, но он уже давно
заметил, что есть в нем еще кто-то — глупей его. Перед отъездом
он получил письмо с Афона: «Боголюбивейший благодетель Ти­
хон Ильич! Мир вам и спасение, благословение Господне и чест­
ный покров всепетой Богоматери от земного ее жребия, св. горы
Афонской! Я имел счастие слышать о ваших добрых делах и о том,
что вы с любовию уделяете лепты на созидание и украшение хра­
мов Божиих, на келий иноческие. Ныне хижина моя пришла от вре­
мени в такое ветхое состояние...» И Тихон Ильич послал на по­
правку этой хижины красненькую. Давно прошло то время, когда
он с наивной гордостью верил, что и впрямь до самого Афона дошли
слухи о нем, хорошо знал, что уж слишком много афонских хижин
пришло в ветхость, — и все-таки послал. Но не помогло и это, кон­
чилась беременность прямо мукою: перед тем, как родить послед­
него мертвого ребенка, стала Настасья Петровна, засыпая, вздра­
гивать, стонать, взвизгивать... Ею, по ее словам, мгновенно овла­
девала во сне какая-то дикая веселость, соединенная с невырази­
мым страхом: то видела она, что идет к ней по полям, вся сияя зо­
лотыми ризами, Царица Небесная и несется откуда-то стройное,
все растущее пение; то выскакивал из-под кровати чертенок, нео283


И. А. БУНИН

тличимый от темноты, но ясно видимый зрением внутренним, и такто звонко, лихо, с перехватами, начинал отжаривать на губной гармонье! Легче было бы спать не в духоте, на перинах, а на воздухе,
под навесом амбаров. По Настасья Петровна боялась:
— Подойдут собаки и голову нанюхают...
Когда пропала надежда на детей, стало все чаще приходить в
голову: «Да для кого же вся эта каторга, пропади она пропадом?»
Монополия же была солью на рану. Стали трястись руки, болез­
ненно сдвигаться и подниматься брови, стало косить губу, — осо­
бенно при фразе, не сходившей с языка: «Имейте в виду». По-пре­
жнему он молодился — носил щеголеватые опойковые сапоги и
расшитую косоворотку под двубортным пиджаком. Но борода се­
дела, редела, путалась...
А лето, как нарочно, выдалось жаркое, засушливое. Совсем
пропала рожь. И наслаждением стало жаловаться покупателям.
— Прекращаем-с, прекращаем-с! — с радостью, отчеканивая
каждый слог, говорил Тихон Ильич о своей винной торговле. —
Как же-с! Монополия! Министру финансов самому захотелось по­
торговать!
— Ох, посмотрю я на тебя! — стонала Настасья Петровна. —
Договоришься ты! Загонят тебя, куда ворон костей не таскал!
— Не испугаете-с! — отсекал Тихон Ильич, вскидывая бровя­
ми. — Нет-с! На всякий роток не накинешь платок!
И опять, еще резче чеканя слова, обращался к покупателю:
— И ржица-с радует! Имейте в виду: всех радует! Ночью-с — и
то видать. Выйдешь на порог, глянешь по месяцу в поле: сквозит-с,
как лысина! Выйдешь, глянешь: блистает!
В Петровки в тот год Тихон Ильич пробыл четверо суток в го­
роде на ярмарке и расстроился еще больше — от дум, от жары, от
бессонных ночей. Обычно отправлялся он на ярмарку с большой
охотой. В сумерки подмазывали телеги, набивали их сеном; в ту, в
которой ехал сам хозяин с работником-стариком, клали подушки,
чуйку. Выезжали поздно и, поскрипывая, тянулись до рассвета.
Сперва вели дружественные разговоры, курили, рассказывали друг
другу страшные старинные истории о купцах, убитых в дороге и на
ночевках; потом Тихон Ильич укладывался спать — и так приятно
было слышать сквозь сон голоса встречных, чувствовать, как зыб­
ко покачивается и как будто все под гору едет телега, ерзает щека
по подушке, сваливается картуз и холодит голову ночная свежесть;
хорошо было и проснуться до солнца, розовым росистым утром,
284


Повести, рассказы 1902—1910

среди матово-зеленых хлебов, увидать вдали, в голубой низменно­
сти, весело белеющий город, блеск его церквей, крепко зевнуть,
перекреститься на отдаленный звон и взять вожжи из рук полусон­
ного старика, по-детски ослабевшего на утреннем холодке, блед­
ного как мел при свете зари... Теперь Тихон Ильич отослал телеги
со старостой, а сам поехал один, на бегунках. Ночь была теплая,
светлая, но ничто не радовало; за дорогу он устал; огоньки на яр­
марке, в остроге и больнице, что при въезде в город, видны в степи
верст за десять, и казалось, что до них никогда не доедешь, до этих
дальних, сонных огоньков. А на постоялом дворе на Щепной пло­
щади было так жарко, так кусали блохи и так часто раздавались
голоса у ворот, так гремели въезжавшие на каменный двор телеги
и так рано заорали петухи, заворковали голуби и побелело за от­
крытыми окнами, что он и глаз не сомкнул. Мало спал и вторую
ночь, которую попробовал провести на ярмарке, в телеге: ржали
лошади, горели огни в палатках, кругом ходили и разговаривали,
а на рассвете, когда так и слипались глаза, зазвонили в остроге, в
больнице — и над самой головой подняла ужасный рев корова...
— Каторга! — поминутно приходило в голову за эти дни и ночи.
Ярмарка, раскинувшаяся по выгону на целую версту, была, как
всегда, шумна, бестолкова. Стоял нестройный гомон, ржание ло­
шадей, трели детских свистулек, марши и польки гремящих на ка­
руселях оркестрионов. Говорливая толпа мужиков и баб валом ва­
лила с утра до вечеру по пыльным, унавоженным переулкам между
телегами и палатками, лошадьми и коровами, балаганами и съест­
ными, откуда несло вонючим чадом сальных жаровен. Как всегда,
была пропасть барышников, придававших страшный азарт всем
спорам и сделкам; бесконечными вереницами, с гнусавыми напева­
ми тянулись слепые и убогие, нищие и калеки, на костылях и в те­
лежках; медленно двигалась среди толпы гремящая бубенчиками
тройка исправника, сдерживаемая кучером в плисовой безрукавке
и в шапочке с павлиньими перьями... Покупателей у Тихона Ильи­
ча было много. Подходили сизые цыгане, рыжие польские евреи в
парусиновых балахонах и сбитых сапогах, загорелые мелкопомес­
тные дворяне в поддевках и картузах; подходил красавец-гусар
князь Бахтин с женой в английском костюме, дряхлый севастополь­
ский герой Хвостов, — высокий и костистый, с удивительно круп­
ными чертами темного морщинистого лица, в длинном мундире и
обвислых штанах, в сапогах с широкими носками и в большом кар­
тузе с желтым околышем, из-под которого были начесаны на вис285


И. А. БУНИН

ки крашеные волосы мертвого бурого цвета... Бахтин откидывался
назад, глядя на лошадь, сдержанно улыбался в усы с подусниками,
поигрывая ногой в рейтузе вишневого цвета. Хвостов, дошаркав
до лошади, косившей на него огненным глазом, останавливался так,
что казалось, что он падает, поднимал костыль и в десятый раз спра­
шивал глухим, ничего не выражающим голосом:
— Сколько просишь?
И всем надо было отвечать. И Тихон Ильич отвечал, но через силу,
стискивая челюсти, и ломил такую цену, что все отходили ни с чем.
Он очень загорел, похудел и побледнел, запылился, чувствовал
смертельную тоску и слабость во всем теле. Он расстроил желудок,
да так, что начались корчи. Пришлось сходить в больницу. Но там
он часа два ждал очереди, сидел в гулком коридоре, нюхая против­
ный запах карболки, и чувствовал себя не Тихоном Ильичом, а так,
как будто он был в прихожей хозяина или начальника. И когда
доктор, похожий на дьякона, красный, светлоглазый, в кургузом
черном сюртуке, пахнущем медью, сопя, приложил холодное ухо к
его груди, он поспешил сказать, что «живот почти прошел», и толь­
ко по робости не отказался от касторки. А воротясь на ярмарку,
проглотил стакан водки с перцем и с солью и опять стал есть колба­
су и подрукавный хлеб, пить чай, сырую воду, кислые щи — и все не
мог утолить жажды. Звали знакомые «пивком освежиться» — и он
шел. Орал квасник:
— Вот квасок, попыривает в носок! По копейке бокал, самый
главный лимонад!
И он останавливал квасника.
— Во-от морожено! — тенором кричал лысый потный моро­
женщик, брюхатый старик в красной рубахе.
И он ел с костяной ложечки мороженое, почти снег, от которо­
го жестоко ломило в висках.
Пыльный, истолченный ногами, колесами и копытами, засорен­
ный и унавоженный выгон уже пустел, — ярмарка разъезжалась.
Но Тихон Ильич, точно назло кому-то, все держал и держал на жаре
и в пыли непроданных лошадей, все сидел на телеге. Господи Боже,
что за край! Чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лет не
проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торгов­
лей, — ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе. А яр­
марка? Нищих, дурачков, слепых и калек, — да все таких, что смот­
реть страшно и тошно, — прямо полк целый!
286


Повести, рассказы 1902—1910

Домой Тихон Ильич ехал в солнечное жаркое утро по Старой
большой дороге. Ехал сперва городом, базаром, потом через мел­
кую и кислую от кожевенных заводов речку, а за речкой — в гору,
через Черную Слободу. На базаре он когда-то служил вместе с бра­
том в лавке Маторина. Теперь на базаре все кланялись ему. В Сло­
боде прошло его детство, — на этой полугоре, среди вросших в
землю мазанок с прогнившими и почерневшими крышами, среди
мусора, золы и тряпок... Теперь и следа не было той мазанки, где
родился и рос Тихон Ильич. На ее месте стоял новый тесовый до­
мик со ржавой вывеской над входом: «Духовный портной Собо­
лев». Все прочее было в Слободе по-старому: свиньи и куры возле
порогов; высокие шесты у ворот, а на шестах — бараньи рога; бе­
лые большие лица кружевниц, выглядывающих из-за горшков с
цветами, из крохотных окошечек; босые мальчишки с одной помо­
чей через плечо, запускающие бумажного змея с мочальным хвос­
том; белобрысые тихие девочки, играющие возле завалинок в лю­
бимую игру — похороны кукол... На горе, в поле, он перекрестил­
ся на кладбище, за оградой которого, среди старых деревьев, была
когда-то страшная могила богача и скряги Зыкова, провалившая­
ся в ту же минуту, как только засыпали ее. И, подумав, повернул
лошадь к воротам кладбища.
— Здорово, бабка! — крикнул Тихон Ильич, привязывая ло­
шадь к столбу у ворот. — Можешь мою лошадь постеречь?
Старуха встала, низко поклонилась и прошамкала:
— Могу, батюшка.
Тихон Ильич снял картуз, еще раз, подкатывая глаза под лоб,
перекрестился на картину Успения Богородицы над воротами и
прибавил:
— Много вас тут теперь?
— Целых двенадцать старушек, батюшка.
— Что ж, часто ругаетесь?
— Часто, батюшка...
И Тихон Ильич, не спеша, пошел среди деревьев и крестов, по
аллее, ведущей к старой деревянной церкви. На ярмарке он пост­
риг волосы, подровнял и укоротил бороду — и очень помолодел.
Молодила его и худоба после болезни. Молодил загар, — белели
нежной кожицей только выстриженные треугольники на висках.
Молодили воспоминания детства и молодости, новый парусино­
вый картуз. Он шел и глядел по сторонам... Как коротка и бестол287


И. А. БУНИН

кова жизнь! И какой мир и покой вокруг, в этом солнечном зати­
шье, в ограде старого погоста! Горячий ветер проносился по вер­
хушкам светлых деревьев, сквозившим на безоблачном небе, до
времени поредевшим от зноя, волновал по камням, памятникам их
прозрачную, легкую тень. А когда затихал, жарко пригревало сол­
нце цветы и травы, сладко пели птицы в кустах, в сладкой истоме
замирали на горячих дорожках бабочки... На одном кресте Тихон
Ильич прочел:
Какие страшные оброки
Смерть собирает от людей!
Но ничего страшного не было вокруг. Он шел, даже как бы с
удовольствием замечая, что кладбище растет, что появилось мно­
го новых мавзолеев среди тех старинных камней в виде гробов на
ножках, тяжких чугунных плит и огромных, грубых и уже гнию­
щих крестов, которыми полно оно. «Скончалась 1819 года Ноября
7 в 5 часов утра» — такие надписи было жутко читать, нехороша
смерть на рассвете ненастного осеннего дня, в старом уездном го­
роде! Но рядом светил среди деревьев своей белизной гипсовый
ангел с очами, устремленными в небо, и на цоколе под ним были
выбиты золотые буквы: «Блаженны мертвые, умирающие в Госпо­
де!» На железном, радужном от непогоды и времени, памятнике
какого-то коллежского асессора можно было разобрать стихи:
Царю он честно послужил,
Сердечно ближнего любил,
Был уважаем от людей...
Стихи эти показались Тихону Ильичу лживыми. Но — где прав­
да? Вот в кустах валяется человеческая челюсть, точно сделанная
из грязного воска, — все, что осталось от человека... Но все ли?
Гниют цветы, ленты, кресты, гробы и кости в земле, — все смерть и
тлен! Но шел далее Тихон Ильич и читал: «Так и при воскресении
мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении».
Все надписи трогательно говорили о покое и отдыхе, о нежнос­
ти, о любви, которой как будто нет и не будет на земле, о той пре­
данности друг другу и покорности Богу, о тех горячих упованиях
на жизнь будущую и свидание в иной, блаженной стране, которым
веришь только здесь, и о том равенстве, что дает только смерть, —
те минуты, когда мертвого нищего целуют в уста последним цело­
ванием, как брата, сравнивают его с царями и владыками... А там,
288


Повести, рассказы 1902—1910

в дальнем углу ограды, в кустах бузины, дремлющих на припеке, уви­
дал Тихон Ильич свежую детскую могилку, крест, а на кресте — дву­
стишие:
тише, листья, не шумите,
мово Костю не будите! —
и, вспомнив своего ребенка, задавленного во сне немой кухаркой,
заморгал от навернувшихся слез.
По шоссе, идущему мимо кладбища и пропадающему среди
волнистых полей, никто никогда не ездит. Ездят по пыльному про­
селку, рядом. По проселку поехал и Тихон Ильич. Навстречу ему
пронеслась ободранная извозчичья пролетка, — лихо носятся уез­
дные извозчики! — а в пролетке — городской охотник: у ног —
пегая легавая собака, на коленях — ружье в чехле, на ногах — вы­
сокие болотные сапоги, хотя болот в уезде и не бывало. И Тихон
Ильич сердито стиснул зубы: в работники бы этого лодыря! Пол­
дневное солнце палило, ветер дул горячий, безоблачное небо ста­
новилось грифельным. И все сердитее отвертывался Тихон Ильич
от пыли, летевшей по дороге, все озабоченнее косился на тощие, до
времени подсыхающие хлеба.
Мерным шагом, с высокими посошками, шли толпы замучен­
ных усталостью и зноем богомолок. Они отвешивали Тихону Ильи­
чу низкие, смиренные поклоны, но теперь ему уже опять все каза­
лось жульничеством.
— Смиренницы! А грызутся небось на ночевках, как собаки!
Подымая тучи пыли, гнали лошаденок пьяные мужики, возвра­
щавшиеся с ярмарки, — рыжие, сивые, черные, но все одинаково
безобразные, тощие и лохматые. И, обгоняя их гремящие телеги,
Тихон Ильич мотал головой:
— У, нищеброды, пропади вы пропадом!
Один, в изорванной на ленты ситцевой рубахе, спал, колотил­
ся, как мертвый, лежа на спине, закинув голову, задрав окровав­
ленную бороду и распухший в засохшей крови нос. Другой бежал,
догонял сорванную ветром шапку, споткнулся — и Тихон Ильич с
злобным наслаждением вытянул его кнутом. Попалась телега, пол­
ная решет, лопат и баб: сидя к лошади спинами, они тряслись и
подпрыгивали; у одной на голове был новый детский картузик ко­
зырьком назад, другая пела, третья махала руками и с хохотом орала
вдогонку Тихону Ильичу:
— Дядя! Чеку потерял!
289


И. А. БУНИН

За заставой, где свернуло шоссе в сторону, где отстали гремя­
щие телеги и охватила тишина, простор и зной степи, опять почув­
ствовал он, что все-таки самое главное на свете — «дело». Эх, и
нищета же кругом! Дотла разорились мужики, трынки не осталось
в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду... Хозяина бы
сюда, хозяина!
На полпути было большое село Ровное. Суховей проносился
вдоль пустых улиц, по лозинкам, спаленным жарою. У порогов еро­
шились, зарывались в золу куры. Грубо торчала на голом выгоне
церковь дикого цвета. За церковью блестел на солнце мелкий гли­
нистый пруд под навозной плотиной — густая желтая вода, в кото­
рой стояло стадо коров, поминутно отправлявшее свои нужды, и
намыливал голову голый мужик. Он по пояс вошел в воду, на гру­
ди его блестел медный крестик, шея и лицо были черны от загара, а
тело поразительно бледно и бело.
— Разнуздай-ка лошадь-то, — сказал Тихон Ильич, въезжая в
пруд, пахнущий стадом.
Мужик кинул мраморно-синеватый обмылок на черный от ко­
ровьего помета берег и, с серой, намыленной головой, стыдливо
закрываясь, поспешил исполнить приказание. Лошадь жадно при­
пала к воде, но вода была так тепла и противна, что она подняла
морду и отвернулась. Посвистывая ей, Тихон Ильич покачал кар­
тузом:
— Ну, и водица у вас! Ужли пьете?
— А у вас-то ай сахарная? — ласково и весело возразил мужик. —
Тыщу лет пьем! Да вода что — вот хлебушка нетути...
За Ровным дорога пошла среди сплошных ржей, — опять то­
щих, слабых, переполненных васильками... А возле Выселок, под
Дурновкой, тучей сидели на дуплистой корявой раките грачи с рас­
крытыми серебристым клювами, — любят они почему-то пожари­
ще: от Выселок осталось в эти дни только одно звание — только
черные остовы изб среди мусора. Мусор курился молочно-синеватым дымком, кисло воняло гарью... И мысль о пожаре молнией
пронзила Тихона Ильича. «Беда!» — подумал он, бледнея. Ничегото у него не застраховано, все может в один час слететь...
С этих Петровок, с этой памятной поездки на ярмарку, Тихон
Ильич начал попивать — и таки частенько, не допьяну, но до поря­
дочной красноты лица. Однако это ничуть не мешало делам, да не
мешало, по его словам, и здоровью. «Водка кровь полирует» , —
290


Гостиница «Париж»
на Тверской улице близ Охотного ряда.


Повести, рассказы 1902—1910

говорил он. Жизнь свою он и теперь нередко называл каторгой,
петлей, золотою клеткой. Но шагал он по своей дороге все уверен­
нее, и несколько лет прошло так однообразно, что все слилось в
один рабочий день. А новыми крупными событиями оказалось то,
что и не чаяли, — война с Японией и революция.
Разговоры о войне начались, конечно, бахвальством. «Казак
желтую-то шкуру скоро спустит, брат!» Но скоро послышались
иные речи.
— Своей земли девать некуды! — строгим хозяйственным то­
ном говорил и Тихон Ильич. — Не война-с, а прямо бессмыслица!
И в злорадное восхищение приводили его вести о страшных
разгромах русской армии:
— Ух, здорово! Так их, мать их так!
Восхищала сперва и революция, восхищали убийства.
— Как дал этому самому министру под жилу, — говорил иног­
да Тихон Ильич в пылу восторга, — как дал — праху от него не
осталось!
Но как только заговорили об отчуждении земель, стала просы­
паться в нем злоба. «Все жиды работают! Все жиды-с, да вот еще
лохмачи эти — студенты!» И непонятно было: все говорят — рево­
люция, революция, а вокруг — все прежнее, будничное: солнце све­
тит, в поле ржи цветут, подводы тянутся на станцию... Непонятен
был в своем молчании, в своих уклончивых речах народ.
— Скрытен он стал, народ-то! Прямо жуть, как скрытен! — го­
ворил Тихон Ильич.
И, забыв о «жидах», прибавлял:
— Положим, что и музыка-то вся эта нехитрая-с. Правитель­
ство сменить да земелькой поровнять — это ведь и младенец поймет-с. И значит, дело ясно, за кого он гнет, — народ-то. Но, конеч­
но, помалкивает. И надо, значит, следить, да так норовить, чтоб
помалкивал. Не давать ему ходу! Не то держись: почует удачу, по­
чует шлею под хвостом — вдребезги расшибет-с!
Когда он читал или слышал, что будут отнимать землю только
у тех, у кого больше пятисот десятин, он и сам становился «смутья­
ном». Даже в спор с мужиками пускался. Случалось — стоит возле
его лавки мужик и говорит:
— Нет, это ты, Ильич, не толкуй. По справедливой оценке —
это можно, взять-то ее. А так — нет, нехорошо...
Жарко, пахнет сосновым тесом, сваленным возле амбаров, на­
против двора. Слышно, как за деревьями и за постройками стан291


И. А. БУНИН

ции сипит, разводит пары горячий паровоз товарного поезда. Без
шапки стоит, щурясь и хитро улыбаясь, Тихон Ильич. Улыбается и
отвечает:
— Так. А если он не хозяин, а лодырь?
— Кто? Барин-то? Ну, это дело особая. У такого-то и со всеми
потрохами отнять не грех!
— Ну вот то-то и оно-то!
Но приходила другая весть — будут и меньше пятисот брать! —
и сразу овладевала душой рассеянность, придирчивость. Все, что
делается по дому, начинало казаться отвратительным.
Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал
вытрясать их. Макушка клином, волосы жестки и густы — «и отчего
это так густы они у дураков?» — лоб вдавленный, лицо как яйцо
косое, глаза рыбьи, выпуклые, а веки с белыми, телячьими ресница­
ми точно натянуты на них: кажется, что не хватило кожи, что, если
малый сомкнет их, нужно будет рот разинуть, если закроет рот —
придется широко раскрыть веки. И Тихон Ильич злобно кричал:
— Далдон! Дулеб! Что ж ты на меня-то трясешь?
Горницы его, кухня, лавка и амбар, где прежде была винная
торговля, — все это составляло один сруб, под одной железной кры­
шей. С трех сторон вплотную примыкали к нему навесы скотного
варка, крытые соломой, — и получался уютный квадрат. Амбары
стояли против дома, через дорогу. Направо была станция, налево
шоссе. За шоссе — березовый лесок. И когда Тихону Ильичу было
не по себе, он выходил на шоссе. Белой лентой, с перевала на пере­
вал, убегало оно к югу, все понижаясь вместе с полями и снова под­
нимаясь к горизонту только от далекой будки, где его пересекала
идущая с юго-востока чугунка. И если случалось, что ехал кто-ни­
будь из дурновских мужиков, — конечно, кто подельнее, поразум­
нее, например, Яков, которого все зовут Яковом Микитичем за то,
что он «богат» и жаден, Тихон Ильич останавливал его.
— Хоть бы картузишко-то купил себе! — кричал он с усмешкой.
Яков, в шапке, в замашной рубахе, в коротких тяжелых порт­
ках и босой, сидел на грядке телеги. Он натягивал веревочные вож­
жи, останавливая сытую кобылу.
— Здорово, Тихон Ильич, — сдержанно говорил он.
— Здорово! Шапку-то, говорю, пора пожертвовать на галчи­
ные гнезда!
Яков, с хитрой усмешкой в землю, кивал головой.
292


Повести, рассказы 1902—1910

— Это... как сказать?.. не плохо бы. Да капитал-то, к примеру,
не дозволяет.
— Будет толковать-то! Знаем мы вас, казанских сирот! Девку
отдал, малого женил, деньги есть... Чего тебе еще от Господа Бога
желать?
Это льстило Якову, но сдерживало еще более.
— О, Господи! — вздыхая, бормотал он дрожащим голосом. —
Деньги... У меня их, к примеру, и в заведенье-то не бывало... А ма­
лый... что ж малый? Малый не радует... Прямо надо сказать — не
радует!
Был Яков, как многие мужики, очень нервен и особенно тогда,
когда доходило дело до его семьи, хозяйства. Был очень скрытен,
но тут нервность одолевала, хотя изобличала его только отрывис­
тая, дрожащая речь. И, чтобы уже совсем растревожить его, Тихон
Ильич участливо спрашивал:
— Не радует? Скажи пожалуйста! И все из-за бабы?
Яков, озираясь, скреб ногтями грудь:
— Из-за бабы, родимец ее расшиби...
— Ревнует?
— Ревнует... В снохачи меня записала...
И у Якова бегали глаза:
— Там нажалилась мужу, там нажалилась! Да что — отравить
хотела! Иной раз, к примеру, остудишься... покуришь маленько,
чтоб на груди полегчало... Ну, и сунула мне под подушку цигар­
ку... Кабы не глянул — пропал бы!
— Что ж за цигарка такая?
— Костей мертвых натолкала да заместо табаку и всыпала...
— То-то малый-то дурак! Поучил бы ее по-русски!
— Куда тебе! Мне же, к примеру, на грудь полез! А сам как змей
вьется!... Ухвачу за голову, ан голова-то стриженая... Ухвачу за пельки — рубаху драть жалко!
Тихон Ильич качал головой, молчал минуту и, наконец, решался:
— Ну, а как у вас там? Все бунту ждете?
Но тут скрытность сразу возвращалась к Якову. Он усмехался
и махал рукой.
— Ну! — скороговоркой бормотал он. — Какого там рожна —
бунту! У нас народ смирный... Смирный народ...
И натягивал вожжи, будто не стоит лошадь.
— А сходка-то зачем в воскресенье была? — вдруг злобно ки­
дал Тихон Ильич.
293


И. А. БУНИН

— Сходка-то? А чума их знает! Погалдели, к примеру...
— Знаю, о чем галдели-то!
— Да что ж, я не таюсь... Болтали, к примеру, что вышла, мол,
распоряжение... вышла будто распоряжение — никак не работать
у господ по прежней цене...
Очень обидно было думать, что из-за какой-то Дурновки руки
отваливаются от дела. И дворов-то в этой Дурновке всего три де­
сятка. И лежит-то она в чертовой яруге: широкий овраг, на одном
боку — избы, на другом — усадьбишка. И переглядывается эта
усадьбишка с избами и со дня на день ждет какого-то «распоряже­
ния»... Эх, взять бы несколько казаков с плетьми!
Но «распоряжение» таки вышло. Пронесся в одно из воскресе­
ний слух, что в Дурновке — сходка, вырабатывается план наступ­
ления на усадьбу. С злобно-радостными глазами, с ощущением нео­
бычной силы и дерзости, с готовностью «самому черту рога сло­
мать», Тихон Ильич крикнул «запречь в бегунки жеребчика» и че­
рез десять минут уже гнал его вдоль шоссе к Дурновке. Солнце са­
дилось после дождливого дня в серо-красные тучи, стволы в бере­
зовом лесочке были алые, проселок, резко выделявшийся чернофиолетовой грязью среди свежей зелени, был тяжел. С ляжек же­
ребчика, со шлеи, ерзавшей по ним, падала розовая пена. Крепко
щелкая вожжами, Тихон Ильич свернул от чугунки, взял направо
полевой дорогой и, увидав Дурновку, на минуту усомнился в прав­
дивости слухов о бунте. Мирная тишина была вокруг, мирно пели
свои вечерние песни жаворонки, просто и спокойно пахло влаж­
ной землей и сладостью полевых цветов... Но вдруг взгляд упал на
пары возле усадьбы, густо усеянные желтым донником: на его па­
рах пасся мужицкий табун! Началось, значит! И, передернув вож­
жи, Тихон Ильич пролетел мимо табуна, мимо риги, заросшей ло­
пухами и крапивой, мимо низкорослого сада, полного воробьями,
мимо конюшни и людской избы и вскочил во двор...
А потом творилось что-то несуразное: в сумерках, замирая от
злобы, обиды и страха, Тихон Ильич сидел в поле на бегунках. Сер­
дце колотилось, руки дрожали, лицо горело, слух был чуток, как у
зверя. Он сидел, слушал крики, доносившиеся из Дурновки, и вспо­
минал, как толпа, показавшаяся огромной, повалила, завидя его,
через овраг к усадьбе, наполнила двор галдой и бранью, сгруди­
лась у крыльца и прижала его к двери. В руках у него был только
кнут. И он махал им, то отступая, то отчаянно кидаясь в толпу. Но
294


Повести, рассказы 1902—1910

еще шире и смелее махал палкой наступавший шорник, — злой,
поджарый, с провалившимся животом, востроносый, в сапогах и
лиловой ситцевой рубахе. Он, от лица всей толпы, орал, что выш­
ло распоряжение «пошабашить это дело» — пошабашить в один и
тот же день и час по всей губернии: согнать из всех экономии по­
сторонних батраков, заступить на их работу местным, — по целко­
вому на день! И Тихон Ильич орал еще неистовее, стараясь заглу­
шить шорника:
— А-а! Вот как! Навострился, бродяга, у агитаторов? Насоба­
чился?
И шорник цепко, на лету, ловил его слова.
— Ты бродяга-то! — вопил он, наливаясь кровью. — Ты, дурак
седой! Ай я сам не знаю, сколько земли-то у тебя? Сколько, кошко­
дер? Двести? А у меня — черт! — у меня ее и всей-то с твое крыль­
цо! А почему? Кто ты такой? Кто ты такой есть, спрашиваю я тебя?
Из каких таких квасов?
— Ну, помни-и, Митька! — крикнул наконец Тихон Ильич бес­
помощно и, чувствуя, что голова его мутится, кинулся сквозь тол­
пу к бегункам. — Помни ты это себе!
Но никто не боялся угроз — и дружный гогот, рев и свист по­
неслись ему вслед... А потом он колесил вокруг усадьбы, замирал,
слушал. Он выезжал надорогу, на перекресток и становился лицом
к заре, к станции, готовый каждую минуту ударить по лошади. Было
тихо, тепло, сыро и темно. Земля, поднимаясь к горизонту, где еще
тлел красноватый слабый свет, была черна, как пропасть.
— С-стой, стерва! — сквозь зубы шептал Тихон Ильич шеве­
лившейся лошади. — Сто-ой!
А издали доносились голоса, крики. И изо всех голосов выде­
лялся голос Ваньки Красного, уже два раза побывавшего на донец­
ких шахтах. А потом над усадьбой вдруг поднялся темно-огнен­
ный столб: мужики зажгли в саду шалаш — и пистолет, забытый в
шалаше сбежавшим мещанином-садовником, стал сам собой палить
из огня...
Впоследствии узнали, что и правда совершилось чудо: в один и
тот же день взбунтовались мужики чуть не по всему уезду. И гости­
ницы города долго были переполнены помещиками, искавшими
защиты у властей. Но впоследствии Тихон Ильич с великим сты­
дом вспоминал, что искал и он ее: со стыдом потому, что весь бунт
кончился тем, что поорали по уезду мужики, сожгли и разгромили
295


И. А. БУНИН

несколько усадеб, да и смолкли. Шорник вскоре как ни в чем не
бывало опять стал появляться в лавке на Воргле и почтительно сни­
мал шапку на пороге, точно не замечая, что Тихон Ильич в лице
темнеет при его появлении. Однако еще ходили слухи, что собира­
ются дурновцы убить Тихона Ильича. И он побаивался запазды­
вать на пути из Дурновки, ощупывал в кармане «бульдог», надоед­
ливо оттягивавший карман шаровар, давал себе клятву сжечь дот­
ла Дурновку в одну прекрасную ночь... отравить воду в дурновских прудах... Потом прекратились и слухи. Но Тихон Ильич стал
твердо подумывать развязаться с Дурновкой. «Не те деньги, что у
бабушки, а те, что в пазушке!»
В тот год Тихону Ильичу сровнялось же пятьдесят. Но мечта стать
отцом не покидала его. И вот она-то и столкнула его с Родькой.
Родька, долговязый, хмурый малый из Ульяновки, пошел на­
зад тому два года во двор ко вдовому брату Якова, Федоту; женил­
ся, схоронил Федота, умершего с перепоя на свадьбе, и ушел в сол­
даты. А молодая, — стройная, с очень белой, нежной кожей, с тон­
ким румянцем, с вечно опущенными ресницами, — стала работать
в усадьбе, на поденщине. И эти ресницы волновали Тихона Ильи­
ча страшно. Носят дурновские бабы «рога» на голове: как только
из-под венца, косы кладутся на макушке, покрываются платком и
образуют нечто дикое, коровье. Носят старинные темно-лиловые
поневы с позументом, белый передник вроде сарафана и лапти. Но
Молодая, — за ней так и осталась эта кличка, — была и в этом
наряде хороша. И однажды вечером, в темной риге, где Молодая
одна дометала колос, Тихон Ильич, оглянувшись, быстро подошел
к ней и быстро сказал:
— В полсапожках ходить будешь, в платках шелковых... Чет­
вертного не пожалею!
Но Молодая молчала как убитая.
— Слышишь, что ли? — шепотом крикнул Тихон Ильич.
Но Молодая точно окаменела, склонив голову и кидая граблями.
И так он и не добился ничего. Как вдруг явился Родька: раньше
срока, кривой. Было это вскоре после бунта дурновцев, и Тихон
Ильич тотчас же нанял Родьку вместе с женой в дурновскую усадь­
бу, ссылаясь на то, что «без солдата теперь не обойдешься». Под
Ильин день Родька уехал в город за новыми метлами и лопатами, а
Молодая мыла полы в доме. Шагая через лужи, Тихон Ильич во­
шел в комнату, глянул на склонившуюся к полу Молодую, на ее
белые икры, забрызганные грязной водой, на все ее раздавшееся в
296


Повести, рассказы 1902—1910

замужестве тело... И вдруг, как-то особенно ловко владея своей
силой и желанием, шагнул к Молодой. Она быстро выпрямилась,
подняла возбужденное, раскрасневшееся лицо и, держа в руке мок­
рую ветошку, странно крикнула:
— Так и смажу тебя, малый!
Пахло горячими помоями, горячим телом, потом... И, схватив
руку Молодой, зверски стиснув ее, тряхнув и выбив ветошку, Ти­
хон Ильич правой рукой поймал Молодую за талию, прижал к себе,
да так, что хрустнули кости, — и понес в другую комнату, где была
постель. И, откинув голову, расширив глаза, Молодая уже не би­
лась, не противилась...
Стало после этого мучительно видеть жену, Родьку, знать, что
он спит с Молодой, что он свирепо бьет ее — ежедневно и еженощ­
но. А вскоре стало и жутко. Неисповедимы пути, по которым дохо­
дит до правды ревнующий человек. И Родька дошел. Худой, кри­
вой, длиннорукий и сильный, как обезьяна, с маленькой коротко
стриженной головой, которую он всегда гнул, глядя глубоко за­
павшим блестящим глазом исподлобья, он стал страшен. В солда­
тах он нахватался хохлацких слов и ударений. И если Молодая ос­
меливалась возражать ему на его краткие, жестокие речи, он спо­
койно брал ременный кнут, подходил к ней с злой усмешкой и,
сквозь зубы, спокойно спрашивал, ударяя на «во»:
— Вы шо говорите?
И так вытягивал ее, что у нее в глазах темнело.
Раз наткнулся на эту расправу Тихон Ильич и, не выдержав,
крикнул:
— Что ты делаешь, мерзавец ты этакий?
Но Родька спокойно сел на лавку и только глянул на него:
— Вы шо говорите? — спросил он.
И Тихон Ильич поспешил хлопнуть дверью...
Стали мелькать уже дикие мысли: подстроить так, например,
чтобы Родьку где-нибудь придавило крышей или землей... Но про­
шел месяц, прошел другой, — и надежда, та надежда, которая и опь­
янила-то этими мыслями, жестоко обманула: Молодая не забереме­
нела! Из-за чего же было после этого продолжать играть с огнем?
Надо было разделаться с Родькой, как можно скорее прогнать его.
Но кем было его заменить?
Выручил случай. Неожиданно Тихон Ильич помирился с бра­
том и уговорил его взять на себя управление Дурновкой.
297


И. А. БУНИН

Узнал он от знакомого в городе, что Кузьма долго служил кон­
торщиком у помещика Касаткина и, что всего удивительнее, — стал
«автором». Да, напечатали будто бы целую книжку его стихов и на
обороте обозначили: «Склад у автора».
— Та-ак-с! — протянул Тихон Ильич, услыхавши это. — Он
Кузьма, а ничего! И что же, позвольте спросить, так и напечатали:
сочинение Кузьмы Красова?
— Все честь честью, — ответил знакомый, твердо веривший,
впрочем, — как и многие в городе, — что стихи свои Кузьма «сди­
рает» из книг, из журналов.
Тогда Тихон Ильич, не сходя с места, за столом в трактире Да­
ева, написал брату твердую и краткую записку: пора старикам по­
мириться, покаяться. А на другой день и примирение, и деловой
разговор у Даева.
Было утро, в трактире еще пусто. Солнце светило в запылен­
ные окна, озаряло столики, крытые сыроватыми красными скатер­
тями, темный, только что вымытый отрубями пол, пухнущий ко­
нюшней, половых в белых рубашках и белых штанах. В клетке на
все лады, как неживая, как заведенная, заливалась канарейка. Тихон
Ильич, с нервным и серьезным лицом, сел за стол и, как только по­
требовал пару чаю, над его ухом раздался давно знакомый голос:
— Ну, здравствуй.
Был Кузьма ниже его ростом, костистее, суше. Было у него боль­
шое, худое, слегка скуластое лицо, насупленные серые брови, не­
большие зеленоватые глаза. Начал он не просто.
— Спервоначалу изложу я тебе, Тихон Ильич, — начал он, как
только Тихон Ильич налил ему чаю, — изложу тебе, кто я такой,
чтоб ты знал... — Он усмехнулся: — С кем ты связываешься...
И у него была манера отчеканивать слоги, поднимать брови,
расстегивать и застегивать при разговоре пиджак на верхнюю пу­
говицу. И, застегнувшись, он продолжал:
— Я, видишь ли, — анархист...
Тихон Ильич вскинул бровями.
— Не бойся. Политикой я не занимаюсь. А думать никому не
закажешь. И вреда тебе тут — никакого. Буду хозяйствовать ис­
правно, но, прямо говорю, — драть шкур не буду.
— Да и времена не те, — вздохнул Тихон Ильич.
— Ну, времена-то все те же. Можно еще, — драть-то. Да нет, не
годится. Буду хозяйствовать, свободное же время отдам самораз­
витию... чтению то есть.
298


Повести, рассказы 1902—1910

— Ох, имей в виду: зачитаешься — в кармане не досчитаешься! —
сказал, тряхнув головой и дернув кончиком губы, Тихон Ильич. —
Да, пожалуй, и не наше это дело.
— Ну, я так не думаю, — возразил Кузьма. — Я, брат, — как бы
это тебе сказать? — странный русский тип.
— Я и сам русский человек, имей в виду, — вставил Тихон Ильич.
— Да иной. Не хочу сказать, что я лучше тебя, но — иной. Ты
вот, вижу, гордишься, что ты русский, а я, брат, ох, далеко не сла­
вянофил! Много баять не подобает, но скажу одно: не хвалитесь
вы, за-ради Бога, что вы — русские! Дикий мы народ!
Тихон Ильич, нахмуриваясь, побарабанил пальцами по столу.
— Это-то, пожалуй, правильно, — сказал он. — Дикий народ.
Шальной.
— Ну, вот то-то и есть. Я, могу сказать, довольно-таки поша­
тался по свету, — ну и что ж? — прямо нигде не видал скучнее и
ленивее типов. А кто и не ленив, — покосился Кузьма на брата, —
так и в том толку нет. Рвет, гандобит себе гнездо, а толку что?
— Как же так — толку что? — спросил Тихон Ильич.
— Да так. Вить его, гнездо-то, тоже надо со смыслом. Совью,
мол, да и поживу по-человечески. Вот этим-то да вот этим-то.
И Кузьма постучал себя пальцем в грудь и в лоб.
— Нам, брат, видно, не до этого, — сказал Тихон Ильич. —
«Поживи-ка у деревни, похлебай-ка серых щей, поноси худых лаптей!»
—Лаптей! — едко отозвался Кузьма. — Вторую тыщу лет, брат,
таскаем их, будь они трижды прокляты. А кто виноват? Татаре,
видишь ли, задавили! Мы, видишь ли, народ молодой! Да ведь авось
и там-то, в Европе-то, тоже давили немало — монголы-то всякие.
Авось и германцы-то не старше... Ну, да это разговор особый!
— Верно! — сказал Тихон Ильич. — Давай-ка лучше об делу
поговорим!
Кузьма, однако, стал договаривать:
— В церковь я не хожу...
— Значит, ты молокан? — спросил Тихон Ильич подумал: «По­
пал я! Видно, надо развязываться с Дурновкой!»
— Вроде молокана, — усмехнулся Кузьма. — Да, а ты-то хо­
дишь? Кабы не страх да не нуждишка, — и совсем забыл бы.
— Ну, это не я первый, не я последний, — возразил Тихон Иль­
ич, нахмуриваясь. — Все грешны. Да ведь сказано: за один вздох
все прощается.
Кузьма показал головою.
299


И. А. БУНИН

— Говоришь привычное! — сказал он строго. — А ты остано­
вись да подумай: как же это так? Жил-жил свиньей всю жизнь, вздох­
нул, — и все как рукой сняло! Есть тут смысл ай нет?
Разговор становился тяжелым. «Правильно и это», — подумал
Тихон Ильич, глядя в стол блестящими глазами. Но, как всегда,
хотелось уклониться от дум и разговора о Боге, о жизни, и он ска­
зал первое, что подвернулось на язык:
— И рад бы в рай, да грехи не пускают.
— Вот, вот, вот! — подхватил Кузьма, стуча ногтем по столу. —
Самое что ни на есть любимое наше, самая погибельная наша чер­
та: слово — одно, а дело — другое! Русская, брат, музыка: жить посвинячьи скверно, а все-таки живу и буду жить по-свинячьи! Ну, а
засим говори дело...
Канарейка стихла. В трактир набирался народ. Теперь было
слышно с базара, как где-то в лавке удивительно четко и звонко
бил перепел. И, пока шел деловой разговор, Кузьма все прислуши­
вался к нему и порою вполголоса подхватывал: «Ловко!» А дого­
ворившись, хлопнул по столу ладонью, энергично сказал:
— Ну, значит, так, — не стать перетакивать! — и, запустив руку
в боковой карман пиджака, вынул целую кипу бумаг и бумажек,
нашел среди них в мраморно-серой обложке книжечку и положил
ее перед братом.
— Вот! — сказал он. — Уступаю твоей просьбе да своей слабо­
сти. Книжонка плохая, стихи необдуманные, давнишние... Но де­
лать нечего. На, бери и прячь.
И опять Тихона Ильича взволновало, что брат его — автор,
что на этой мраморно-серой обложке напечатано: «Стихотворения
К. И. Красова». Он повертел книжку в руках и несмело сказал:
— А то бы прочитал что-нибудь... А? Уж сделай милость, про­
чти стишка три-четыре!
И, опустив голову, надев пенсне, далеко отставив от себя книж­
ку и строго глядя на нее сквозь стекла, Кузьма стал читать то, что
обычно читают самоучки: подражания Кольцову, Никитину, жа­
лобы на судьбу и нужду, вызовы заходящей туче-непогоде. Но на
худых скулах выступали розовые пятна, голос порою дрожал. Бле­
стели глаза и у Тихона Ильича. Не важно было, хороши или дурны
стихи, — важно то, что сочинил их его родной брат, простой чело­
век, от которого пахло махоркой и старыми сапогами...
— А у нас, Кузьма Ильич, — сказал он, когда Кузьма смолк и,
сняв пенсне, потупился, — а у нас одна песня...

300


Повести, рассказы 1902—1910

И неприятно, горько дернул губою:
— У нас одна песня: что почем?
Водворив брата в Дурновке, он, однако, принялся за эту песню
еще охотнее, чем прежде. Перед тем как сдать брату на руки Дурновку, он придрался к Родьке из-за новых гужей, съеденных собаками, и
отказал ему. Родька дерзко усмехнулся в ответ и спокойно пошел в
избу собирать свое добро. Молодая выслушала отказ тоже как буд­
то спокойно, — она, разойдясь с Тихоном Ильичом, опять взяла
манеру бесстрастно молчать, не глядеть ему в глаза. Но через полча­
са, уже собравшись, Родька пришел вместе с ней просить прощения.
Молодая стояла на пороге, бледная, с опухшими от слез веками, и
молчала; Родька гнул голову, мял картуз и тоже пытался плакать, —
противно гримасничал, а Тихон Ильич сидел да косил бровями, щел­
кал на счетах. Смилостивился он только в одном — не вычел за гужи.
Теперь он был тверд. Отделываясь от Родьки и передавая дела
брату, он чувствовал себя бодро, ладно. «Ненадежен брат, пустой,
кажись, человек, ну, да покуда сойдет!» И, возвратясь на Воргол,
без устали хлопотал весь октябрь. И, как бы в лад с его настроени­
ем, весь октябрь стояла чудесная погода. Но вдруг она переломи­
лась, — сменилась бурей, ливнями, а в Дурновке случилось нечто
совершенно неожиданное.
Родька работал в октябре на линии чугунки, а Молодая без дела
жила дома, только изредка зарабатывала пятиалтынный, двугривен­
ный в саду при усадьбе. Вела она себя странно: дома молчала, плака­
ла, а в саду была резко-весела, хохотала, пела песни с Донькой Козой,
очень глупой и красивой девкой, похожей на египтянку. Коза жила с
мещанином, снимавшим сад, а Молодая, почему-то подружившаяся с
ней, вызывающе поглядывала на его брата, нахального мальчишку,
и, поглядывая, намекала в песнях, что она по ком-то сохнет. Было ли
у нее с ним что-нибудь, неизвестно, но только кончилось все это боль­
шой бедой: уезжая под Казанскую в город, мещане устроили у себя в
шалаше «вечерок», — пригласили Козу и Молодую, всю ночь играли
на двух ливенках, кормили подруг жамками, поили чаем и водкой, а
на рассвете, когда уже запрягали телегу, внезапно, с хохотом, повали­
ли пьяную Молодую наземь, связали, ей руки, подняли юбки, собрали
их в жгут над головой и стали закручивать веревкой. Коза кинулась
бежать, забилась со страху в мокрые бурьяны, а когда выглянула из
них, — после того, как телега с мещанами шибко покатила вон из
сада, — то увидела, что Молодая, по пояс голая, висит на дереве. Был
печальный туманный рассвет, по саду шептал мелкий дождик, Коза

301


И. А. БУНИН

плакала в три ручья, зуб на зуб не попадала, развязывая Молодую,
клялась отцом-матерью, что скорее ее, Козу, громом убьет, чем уз­
нают на деревне, что случилось в саду... Но не сровнялось и неде­
ли, как пошли по Дурновке слухи о позоре Молодой.
Проверить эти слухи было, конечно, невозможно: «видеть —
никто не видал, ну, а Коза-то и сбрехать недорого возьмет». Одна­
ко разговоры, вызванные слухами, не прекращались, и все с вели­
ким нетерпением ожидали прихода Родьки и его расправы с же­
ной. Волнуясь, — опять выбившись из колеи! — ожидал этой рас­
правы и Тихон Ильич, узнавший историю в саду от своих работни­
ков: ведь история-то могла кончиться убийством! Но кончилась она
так, что еще неизвестно, что поразило бы Дурновку сильнее, —
убийство или такой конец: в ночь на Михайлов день Родька, при­
шедший домой «рубаху сменить», умер «от живота!» На Воргле
стало известно об этом поздно вечером, но Тихон Ильич тотчас же
приказал запрячь лошадь и в темноте, под дождем, понесся к бра­
ту. И сгоряча, выпив за чаем бутылку наливки, в страстных выра­
жениях, с бегающими глазами, покаялся ему:
— Мой грех, брат, мой грех!
Кузьма долго молчал, выслушав его, долго ходил по комнате,
перебирая пальцы, ломая их и хрустя суставами. Наконец ни с того
ни с сего сказал:
— Вот ты и подумай: есть ли кто лютее нашего народа? В горо­
де за воришкой, схватившим с лотка лепешку грошовую, весь об­
жорный ряд гонится, а нагонит, мылом его кормит. На пожар, на
драку весь город бежит, да ведь как жалеет-то, что пожар али дра­
ка скоро кончились! Не мотай, не мотай головой-то: жалеет! А как
наслаждаются, когда кто-нибудь жену бьет смертным боем, али
мальчишку дерет как Сидорову козу, али потешается над ним? Этото уж самая что ни на есть веселая тема.
— Имей в виду, — горячо перебил Тихон Ильич, — охальников
всегда и везде было много.
— Так. А ты сам не привозил этого... ну, как его? Дурачка-то
этого?
— Мотю-Утиную-Головку, что ли? — спросил Тихон Ильич.
— Ну, вот, вот... Не привозил ты его к себе на потеху?
И Тихон Ильич усмехнулся: привозил. Раз даже по чугунке дос­
тавили к нему Мотю — в бочке сахарной. Начальство знакомое —
ну и доставили. А на бочке написали: «Осторожно. Дурак битый».

302


ТИПЫ МОСКОВСКОЙ СТАРИНЫ

Разносчик арбузов.

Точильщик.

Странник.

Сборщик пожертвований
на сооружение храма.


Повести, рассказы 1902—1910

— И учат этих самых дураков для потехи рукоблудству! — горь­
ко продолжал Кузьма. — Мажут бедным невестам ворота дегтем!
Травят нищих собаками! Для забавы голубей сшибают с крыш кам­
нями! А есть этих голубей, видите ли, — грех великий. Сам Дух
святой, видите ли, голубиный образ принимает!
Самовар давно остыл, свечка оплыла, в комнате тускло синел
дым, вся полоскательница полна была вонючими размокшими окур­
ками. Вентилятор, — жестяная труба в верхнем углу окна, — был
открыт, и порою в нем что-то начинало визжать, кружиться и скуч­
но-скучно ныть — «как в волостном правлении», — думал Тихон
Ильич. Но накурено было так, что не помогли бы и десять венти­
ляторов. А по крыше шумел дождь, а Кузьма ходил как маятник из
угла в угол и говорил:
— Да-а, хороши, нечего сказать! Доброта неописанная! Исто­
рию почитаешь — волосы дыбом станут: брат на брата, сват на сва­
та, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство...
Былины — тоже одно удовольствие: «распорол ему груди белые»,
«выпускал черева на землю»... Илья, так тот своей собственной род­
ной дочери «ступил на леву ногу и подернул за праву ногу»... А пес­
ни? Все одно, все одно: мачеха — «лихая да алчная», свекор «лютый
да придирчивый», «сидит на палате, ровно кобель на канате», свек­
ровь опять-таки «лютая», «сидит на печи, ровно сука на цепи», зо­
ловки — непременно «псовки да кляузницы», деверья — «злые на­
смешники», муж —«либо дурак, либо пьяница», ему «свекор-батюш­
ка вялит жану больней бить, шкуру до пят спустить», а невестушка
этому самому батюшке «полы мыла — во щи вылила, порог скребла
— пирог спекла», к муженьку же обращается с такой речью: «Встань,
постылый, пробудися, вот тебе помои — умойся, вот тебе онучи —
утрися, вот тебе обрывок — удавися»... А прибаутки наши, Тихон
Ильич! Можно ли выдумать грязней и похабнее! А пословицы! «За
битого двух небитых дают»... «Простота хуже воровства»...
— Значит, по-твоему, нищим-то лучше жить? — насмешливо
спросил Тихон Ильич.
И Кузьма радостно подхватил его слова:
— Ну, вот, вот! Нету во всем свете голее нас, да зато и нету
охальнее на эту самую голь. Чем позлей уязвить? Бедностью! «Черт!
Тебе лопать нечего...» Да вот тебе пример: Дениска... ну, этот... сын
Серого-то... сапожник... на днях и говорит мне...

303


И. А. БУНИН

— Стой, — перебил Тихон Ильич, — а как поживает сам Се­
рый?
— Дениска говорит — «с голоду околевает».
— Стерва мужик! — сказал Тихон Ильич убежденно. — И ты
мне про него песен не пой.
— Я и не пою, — сердито ответил Кузьма. — Слушай лучше
про Дениску-то. Вот он и рассказывает мне: «Бывало, в голодный
год, выйдем мы, подмастерья, на Черную Слободу, а там этих про­
ституток — видимо-невидимо. И голодные, шкуры, преголодные!
Дашь ей полхунта хлеба за всю работу, а она и сожрет его весь под
тобой... То-то смеху было!..» Заметь! — строго крикнул Кузьма,
останавливаясь: «То-то смеху было!»
— Да постой ты, Христа ради, — опять перебил Тихон Ильич, —
дай мне про дело-то слово сказать!
Кузьма остановился.
— Ну, говори, — сказал он. — Только что говорить-то? Как
быть тебе? Да никак! Денег дать — вот и вся недолга. Ведь ты поду­
май: топить нечем, есть нечего, хоронить не на что! А потом опять
ее нанять. Ко мне, в кухарки...
Домой уехал Тихон Ильич чем свет, холодным туманным утром,
когда еще пахло мокрыми гумнами и дымом, сонно пели петухи на
деревне, скрытой туманом, спали собаки у крыльца, спала старая
индюшка, взгромоздясь на сук полуголой, расцвеченной мертвыми
осенними листьями яблони возле дома. В поле в двух шагах ничего
не было видно за густой серой мглой, гонимой ветром. Спать Тихо­
ну Ильичу не хотелось, но чувствовал он себя измученным и, как
всегда, шибко гнал лошадь, большую гнедую кобылу с подвязан­
ным хвостом, намокшую и казавшуюся худей, щеголеватей, чернее.
Он отвернулся от ветра, поднял справа холодный и влажный ворот­
ник чуйки, серебрившейся от мельчайшего дождевого бисера, сплошь
покрывшего ее, глядел сквозь холодные капельки, висевшие на рес­
ницах, как все толще навертывается липкий чернозем на бегущее
колесо, как стоит перед ним и не проходит целый фонтан высоко
толкущихся комьев грязи, уже залепивших его голенища, косился на
работающую ляжку лошади, на ее прижатые затуманенные уши...
А когда он, с пестрым от грязи лицом, подлетел, наконец, к дому,
первое, что кинулось ему в глаза, была лошадь Якова у коновязки.
Быстро замотав вожжи на передок, он соскочил с бегунков, подбе­
жал к отворенной двери лавки —и
в испуге остановился.

304


Повести, рассказы 1902—1910

— Далдо-он! — говорила за стойкой Настасья Петровна, види­
мо подражая ему, Тихону Ильичу, но больным, ласковым голосом,
и все ниже склонялась к ящику с деньгами, роясь в гремящих медя­
ках и не находя в темноте монеты для сдачи. — Далдон! Где он,
керосин-то, нынче дешевле продается?
И, не найдя, разогнулась, поглядела на стоящего перед ней в
шапке и армяке, но босого Якова, на его косую бороду неопреде­
ленного цвета и прибавила:
— А не отравила она его?
И Яков поспешно забормотал:
— Не наше дело, Петровна... Чума ее знает... Наша дело — сто­
рона... Сторона, к примеру...
И весь день у Тихона Ильича дрожали руки при воспоминании
об этом бормотанье. Все, все думают, что отравила!
К счастью, тайна так и осталась тайной: Родьку схоронили,
Молодая голосила, провожая гроб, так искренно, что была даже
неприлична, — ведь эта голосьба должна быть не выражением
чувств, а исполнением обряда, — и мало-помалу тревога Тихона
Ильича улеглась.
Хлопот к тому же было по горло, а помощников — нет. От
Настасьи Петровны помощи было мало. В батраки Тихон Ильич
нанимал только «полетчиков» — до осенних заговен. И они уже
разошлись. Остались только годовые, — кухарка, старик-карауль­
щик, прозванный Жмыхом, да малый Оська, «олух царя небесно­
го». А сколько заботы требовала одна скотина! Зимовало двадцать
штук овец. В закуте сидело шесть черных, вечно угрюмых и чем-то
недовольных кабанов. На варке стояло три коровы, бычок, крас­
ная телушка. На дворе — одиннадцать лошадей, а на стойле — си­
вый жеребец, злой, тяжелый, гривастый, грудастый, — мужик, но
рублей в четыреста: отец аттестат имел, полторы тысячи стоил.
И все это требовало глаза да глаза.
Настасья Петровна давно собиралась поехать погостить к зна­
комым в город. И наконец собралась и уехала. Проводив ее, Тихон
Ильич бесцельно побрел в поле. По шоссе проходил с ружьем за
плечами начальник почтового отделения в Ульяновке Сахаров,
известный таким свирепым обращением с мужиками, что они го­
ворили: «Подаешь письмо — руки-ноги трясутся!» Тихон Ильич
вышел к нему под дорогу. Приподняв бровь, он глянул на него и
подумал:
305


И. А. БУНИН

«Дурак старик! Ишь слоны слоняет по грязи».
И дружелюбно крикнул:
— С полем, что ли, Антон Маркыч?
Почтарь остановился. Тихон Ильич подошел и поздоровался.
— Ну, какое там поле! — сумрачно ответил почтарь, огром­
ный, сутулый, с густыми серыми волосами, торчавшими из ушей и
ноздрей, с большими бровными дугами и глубоко запавшими гла­
зами. — Так, прошелся ради геморроя, — сказал он, особенно ста­
рательно выговаривая последнее слово.
— А имейте в виду, — с неожиданной горячностью отозвался
Тихон Ильич, протягивая руку с растопыренными пальцами, —
имейте в виду: совсем опустели наши палестины! Звания не оста­
лось — что птицы, что зверя-с!
— Леса везде вырубили, — сказал почтарь.
— Да еще как-с! Как вырубили-то-с! Под гребеночку! — под­
хватил Тихон Ильич.
И неожиданно прибавил:
— Линяет-с! Все линяет-с!
Почему сорвалось с языка это слово, Тихон Ильич и сам не знал,
но чувствовал, что сказано оно все-таки недаром. «Все линяет, —
думал он, — вот как скотина после долгой и трудной зимы...»
И, простившись с почтарем, долго стоял на шоссе, недовольно по­
глядывая кругом. Опять накрапывал дождь, дул неприятный мок­
рый ветер. Над волнистыми полями — озимями, пашнями, жнивьями и коричневыми перелесками — темнело. Сумрачное небо все
ниже спускалось к земле. Оловом поблескивали залитые дождем
дороги. На станции ждали почтового поезда в Москву, оттуда пах­
ло самоваром, и это будило тоскливое желание уюта, теплой чис­
той комнаты, семьи...
Ночью опять лил дождь, темь была хоть глаз выколи. Спал
Тихон Ильич плохо, мучительно скрипел зубами. Его знобило —
верно, простыл, стоя вечером на шоссе, — чуйка, которой он при­
крылся, сползала на пол, и тогда снилось то, что преследовало с
самого детства, когда по ночам зябла спина: сумерки, какие-то уз­
кие переулки, бегущая толпа, скачущие на тяжких телегах, на злых
вороных битюгах пожарные... Раз он очнулся, зажег спичку, гля­
нул на будильник, — он показывал три, — поднял чуйку и, опять
засыпая, стал тревожиться: обворуют лавку, сведут лошадей...
Иногда казалось, что он на постоялом дворе в Данкове, что
ночной дождь шумит по навесу ворот и поминутно дергается, зво-

306


Повести, рассказы 1902—1910

нит колоколец над ними, — приехали воры, привели в эту непрог­
лядную темь его жеребца и, если узнают, что он тут, убьют его...
Иногда же возвращалось сознание действительности. Но и действи­
тельность была тревожна. Старик ходил под окнами с колотуш­
кой, но то казалось, что он где-то далеко-далеко, то Буян, захлебы­
ваясь, рвал кого-то, с бурным лаем убегал в поле и вдруг снова по­
являлся под окнами и будил, упорно брехал, стоя на одном месте.
Тогда Тихо Ильич собирался выйти, глянуть, — что такое, все ли в
порядке. Но как только доходило до того, чтобы решиться, встать,
как гуще и чаще начинал стрекотать в темные окошечки крупный
косой дождь, гонимый ветром из темных беспредельных полей, и
милей отца-матери казался сон...
Наконец стукнула дверь, понесло сырым холодом, — карауль­
щик, Жмых, шурша, втащил в прихожую вязанку соломы. Тихон
Ильич открыл глаза: мутно, водянисто светало, окошечки были
потные.
— Протопи, протопи, братуша, — сказал Тихон Ильич сиплым со
сна голосом. — Да пойдем кормочку скотине дадим, и иди себе спать.
Старик, похудевший за ночь, весь синий от холода, сырости и
усталости, глянул на него провалившимися мертвыми глазами.
В мокрой шапке, в мокром коротком чекменишке и растрепанных
лаптях, насыщенных водой и грязью, он что-то глухо заворчал, с
трудом становясь на колени перед печкой, набивая ее холодной
пахучей старновкой и вздувая серник.
— Ай язык-то корова отжевала? — сипло крикнул Тихон Иль­
ич, слезая с постели. — Что под нос-то бубнишь?
— Целую ночь шатался, теперь — кормочку давай, — пробор­
мотал старик, не поднимая головы, как бы сам с собою.
Тихон Ильич покосился на него:
— Видел я, как ты шатался!
Он надел поддевку и, пересиливая мелкую дрожь в животе, вы­
шел на истоптанное крылечко, на ледяную свежесть бледного ненас­
тного утра. Всюду налило свинцовых луж, все стены потемнели от
дождя. Чуть моросило, «но, верно, к обеду опять польет», — поду­
мал он. И с удивлением глянул на лохматого Буяна, кинувшегося к
нему из-за угла: глаза блестят, язык свеж и красен, как огонь, горя­
чее дыхание так и пышет псиной... И это после целой ночи беготни
и лая!
Он взял Буяна за ошейник и, шлепая по грязи, обошел, оглядел
все замки. Потом привязал его на цепь под амбаром, вернулся в
307


И. А. БУНИН

сени и заглянул в большую кухню, в избу. В избе противно и тепло
воняло; кухарка спала на голом конике, закрыв лицо фартуком,
выставив кострец и подогнув к животу ноги в старых больших ва­
ленках с толсто натоптанными по земляному полу подошвами;
Оська лежал на нарах, в полушубке, в лаптях, уткнув голову в саль­
ную тяжелую подушку.
«Связался черт с младенцем! — подумал Тихон Ильич с отвра­
щением. — Ишь, всю ночь распутничала, а под утро — на лавочку!»
И, оглянув черные стены, маленькие окошечки, лохань с помо­
ями, громадную плечистую печь, громко и строго крикнул:
— Эй! Господа-бояре! Пора и честь знать!
Пока кухарка затапливала печку, варила кабанам картошки и
раздувала самовар, Оська, без шапки, спотыкаясь от дремоты, тас­
кал хоботье лошадям и коровам. Тихон Ильич сам отпер скрипу­
чие ворота варка и первый вошел в его теплый и грязный уют, об­
несенный навесами, денниками и закутами. Выше щиколки был
унавожен варок. Навоз, моча, дождь — все слилось и образовало
густую коричневую жижу. Лошади, уже темнея бархатной зимней
шерстью, бродили под навесами. Овцы грязно-серой массой сби­
лись в один угол. Старый бурый мерин одиноко дремал возле пус­
тых яслей, измазанных тестом. С неприветливого ненастного неба
над квадратом двора моросило и моросило. Кабаны болезненно,
настойчиво ныли, урчали в закуте.
«Скука!» — подумал Тихон Ильич и тотчас же свирепо гаркнул
на старика, тащившего вязанку старновки:
— Что ж по грязи-то тащишь, старая транда?
Старик бросил старновку наземь, поглядел на него и вдруг спо­
койно сказал:
— От транды слышу.
Тихон Ильич быстро оглянулся, — вышел ли малый, — и, убе­
дившись, что вышел, быстро и тоже как будто спокойно подошел к
старику, дал ему в зубы, да так, что тот головой мотнул, схватил
его за шиворот и изо всей силы пустил к воротам.
— Вон! — крикнул он, задохнувшись и побледнев, как мел. —
Чтоб твоего и духу здесь не пахло больше, рвань ты этакая!
Старик вылетел за ворота — и через пять минут, с мешком за
плечами и с палкой в руке, уже шагал по шоссе, домой. Тихон
Ильич трясущимися руками напоил жеребца, засыпал ему свеже308


Повести, рассказы 1902—1910

го овса, — вчерашний он только перерыл, переслюнявил, — и,
широко шагая, утопая в жиже и навозе, пошел в избу.
— Готово, что ли? — крикнул он, приотворив дверь.
— Поспеешь! — огрызнулась кухарка.
Избу застилало теплым пресным паром, валившим из чугуна
от картошек. Кухарка, вместе с малым, яростно толкала их толка­
чами, посыпая мукой, и за стуком Тихон Ильич не слыхал ответа.
Хлопнув дверью, он пошел пить чай.
В маленькой прихожей он поддал ногой грязную тяжелую попо­
ну, лежавшую у порога, и направился в угол, где, над табуреткой с
оловянным тазом, был прибит медный рукомойник и на полочке
лежал обмызганный кусочек кокосового мыла. Гремя рукомой­
ником, он косил, двигал бровями, раздувал ноздри, не мог оста­
новить злого, бегающего взгляда и с особенной отчетливостью
говорил:
— Вот так работнички! Скажи ты ему слово — он тебе десять!
Скажи ему десять — он тебе сто! Да нет, брешешь! Авось не к лету,
авось вас, чертей, много! К зиме-то, брат, жрать захочешь, — при­
дешь, сукин сын, приде-ешь, покло-о-нишься!
Утирка висела возле рукомойника с Михайлова дня. Она была
так затерта, что, взглянув на нее, Тихон Ильич стиснул челюсти.
— Ох! — сказал он, закрывая глаза и тряся головой. — Ох, мати
Царица Небесная!
Две двери вели из прихожей. Одна, налево — в комнату для при­
езжающих, длинную, полутемную, окошечками на варок; стояли в
ней два больших дивана, жестких, как камень, обитых черной кле­
енкой, переполненных и живыми и раздавленными, высохшими
клопами, а на простенке висел портрет генерала с лихими бобро­
выми бакенбардами; портрет окаймляли маленькие портреты ге­
роев русско-турецкой войны, а внизу была подпись: «Долго будут
дети наши и славянские братушки помнить славные дела, как отец
наш, воин смелый, Сулейман-пашу разбил, победил врагов невер­
ных и прошел с детьми своими по таким крутизнам, где носились
лишь туманы да пернатые цари». Другая дверь вела в комнату хо­
зяев. Там, направо, возле двери, блестела стеклами горка, налево
белела печь-лежанка; печь когда-то треснула, ее, по белому, зама­
зали глиной — и получились очертания чего-то вроде изломанно­
го худого человека, крепко надоевшего Тихону Ильичу. За печью
высилась двуспальная постель; над постелью был прибит ковер
309


И. А. БУНИН

мутно-зеленых и кирпичных шерстей с изображением тигра, усато­
го, с торчащими кошачьими ушами. Против двери, у стены, стоял
комод, крытый вязаной скатертью, на нем — венчальная шкатулка
Настасьи Петровны...
— В лавку! — крикнула, приотворив дверь, кухарка.
Дали затянуло водянистым туманом, опять становилось похо­
же на сумерки, моросил дождь, но ветер повернул, дул с севера, —
и воздух посвежел. Веселее и звончей, чем за все последние дни,
крикнул на станции отходивший товарный поезд.
— Здорово, Ильич, — сказал, кивая мокрой манджурской папа­
хой, трегубый мужик, державший у крыльца мокрую пегую лошадь...
— Здорово, — кивнул Тихон Ильич, косо глянув на белый креп­
кий зуб, блестевший из-за раздвоенной губы мужика. — Что надо?
И, торопливо отпустив соли и керосину, торопливо вернулся в
горницы.
— Лба не дадут перекрестить, собаки! — бормотал он на ходу.
Самовар, стоявший на столе возле простенка, бурлил, клоко­
тал, зеркальце, висевшее над столом, подернулось налетом белого
пара. Отпотели окна и олеография, прибитая под зеркалом, — ве­
ликан в желтом кафтане и красных сафьяновых сапогах, с российс­
ким стягом в руках, из-за которого глядел башнями и главами мос­
ковский кремль. Фотографические карточки в рамках из раковин
окружали эту картину. На самом почетном месте висел портрет
знаменитого иерея в муаровой рясе, с реденькой бородкой, с при­
пухшими щеками и маленькими пронзительными глазками. И,
взглянув на него, Тихон Ильич истово перекрестился на икону в
углу. Потом снял с самовара закопченный чайник, налил стакан
чаю, крепко пахнущего распаренным веником.
«Лба не дадут перекрестить, — думал он, страдальчески мор­
щась. — Зарезали, будь они прокляты!»
Казалось, что нужно что-то вспомнить, сообразить или просто
лечь и выспаться как следует. Хотелось тепла, покоя, ясности, твер­
дости мысли. Он встал, подошел к горке, задребезжавшей стекла­
ми и посудой, взял с полки бутылку рябиновки, кубастенький ста­
канчик, на котором было написано: «Его же и монаси приемлют»...
— Ай не надо? — сказал он вслух.
И налил и выпил, еще налил и еще выпил. И, закусывая тол­
стым кренделем, сел за стол.
Он жадно хлебал с блюдечка горячий чай, сосал, держа на язы­
ке, кусочек сахару. Он рассеянно и подозрительно покосился, хле310


Повести, рассказы 1902—1910

бая чай, на простенок, на мужика в желтом кафтане, на карточки в
рамках из раковин и даже на иерея в муаровой рясе.
«Не до леригии нам, свиньям!» — подумал он и, как бы оправ­
дываясь перед кем-то, грубо прибавил: — Поживи-ка у деревни,
похлебай-ка кислых щей!
Косясь на иерея, он чувствовал, что все сомнительно... даже,
кажется, и обычное благоговение его к этому иерею... сомнительно
и не продумано. Если подумать хорошенько... Но тут он поспешил
перевести взгляд на московский кремль.
— Страм сказать! — пробормотал он. — В Москве сроду не
бывал!
Да, не бывал. А почему? Кабаны не велят! То торгашество не
пускало, то постоялый двор, то кабак. Теперь вот не пускают жере­
бец, кабаны. Да что — Москва! В березовый лесишко, что за шос­
се, и то десять лет напрасно прособирался. Все надеялся как-ни­
будь урвать свободный вечерок, захватить с собой ковер, самовар,
посидеть на траве, в прохладе, в зелени — да так и не урвал... Как
вода меж пальцев, скользят дни, опомниться не успел — пятьдесят
стукнуло, вот-вот и конец всему, а давно ли, кажись, без порток
бегал? Прямо вчера!
Неподвижно смотрели лица из рамок-раковинок. Вот, на полу
(среди густой ржи) лежат двое — сам Тихон Ильич и молодой ку­
пец Ростовцев — и держат в руках стаканы, ровно до половины
налитые темным пивом... Какая дружба завязалась было между
Ростовцевым и Тихоном Ильичом! Как запомнился тот серый мас­
леничный день, когда снимались! Но в каком году это было? Куда
исчез Ростовцев? Теперь нет даже уверенности, жив он или нет...
А вот стоят, вытянувшись во фронт и окаменев, три мещанина, глад­
ко причесанные на прямой ряд, в вышитых косоворотках, в длин­
ных сюртуках, в расчищенных сапогах, — Бучнев, Выставкин и
Богомолов. Выставкин, тот, что посредине, держит перед грудью
хлеб-соль на деревянной тарелке, прикрытой полотенцем, расши­
тым петухами, Бучнев и Богомолов — по иконе. Эти снимались в
пыльный, ветреный день, когда освящали элеватор, — когда при­
езжали архиерей и губернатор, когда Тихон Ильич так горд был
тем, что попал в число публики, приветствовавшей начальство. Но
что осталось в памяти от этого дня? Только то, что часов пять жда­
ли возле элеватора, что тучей летела белая пыль по ветру, что гу­
бернатор, длинный и чистый покойник в белых штанах с золотыми
311


И. А. БУНИН

лампасами, в шитом зóлотом мундире и треуголке, шел к депута­
ции необыкновенно медленно... что было очень страшно, когда он
заговорил, принимая хлеб-соль, что всех поразили необыкновен­
ной худобой и белизной его руки, их кожа, тончайшая и блестя­
щая, как снятая со змеи шкурка, блестящие, размытые перстни и
кольца на сухих тонких пальцах с прозрачными длинными ногтя­
ми... Теперь губернатора этого уже нет в живых, нет в живых и
Выставкина... А через пять, десять лет так же будут говорить и про
Тихона Ильича:
— Покойный Тихон Ильич...
В горнице стало теплей и уютней от нагревшейся печки, зер­
кальце прояснилось, но за окнами ничего не было видно, стекла
белели матовым паром, — значит, на дворе свежело. Все слышнее
доносился нудный стон голодных кабанов, — вдруг этот стон пре­
вратился в дружный и мощный рев: верно, кабаны заслышали го­
лоса кухарки и Оськи, тащивших к ним тяжелую лоханку с меси­
вом. И, не кончив дум о смерти, Тихон Ильич кинул папиросу в
полоскательницу, надернул поддевку и поспешил на варок. Широко
и глубоко шагая по хлюпающему навозу, он сам отворил закуту —
и долго не сводил жадных и тоскливых глаз с кабанов, кинувшихся
к корыту, в которое с паром вывалили месиво.
Думу о смерти перебивала другая: покойный-то покойный, а это­
го покойного, можег быть, в пример будут ставить. Кто он был? Си­
рота, нищий, в детстве не жравший по два дня куска хлеба... А теперь?
— Твою биографию жизни описать следует, — насмешливо ска­
зал однажды Кузьма.
А насмехаться-то, пожалуй, и не над чем. Значит, была башка
на плечах, если из нищего, едва умевшего читать мальчишки вы­
шел не Тишка, а Тихон Ильич...
Но вдруг кухарка, тоже пристально глядевшая на кабанов, тес­
нивших друг друга и залезавших в корыто передними ножками, ик­
нула и сказала:
— Ох, Господи! Кабы у нас какой беды нынче не было! Вижу
нынче во сне — нагнали к нам будто бы скотины на двор, нагнали
овец, коров, свиней всяких... Да все черных, все черных!
И опять засосало сердце. Да, вот скотина эта самая! От одной
скотины удавиться можно. Трех часов не прошло, — опять берись
за ключи, опять таскай корм всему двору. В общем деннике — три
дойных коровы, в отдельных — красная телушка, бык Бисмарк: им
312


Повести, рассказы 1902—1910

теперь подавай сена. Лошадям, овцам в обед полагается хоботье, а
жеребцу — и сам черт не придумает что! Жеребец просунул морду
в решетчатый верх двери, поднял верхнюю губу, обнажил розовые
десны и белые зубы, исказил ноздри... И Тихон Ильич, с неожидан­
ным для самого себя бешенством, вдруг гаркнул на него:
— Балуй, анафема, разрази тебя громом!
Опять он промочил ноги, прозяб — шла крупа — и опять вы­
пил рябиновки. Ел картошки с подсолнечным маслом и солеными
огурцами, щи с грибной подливкой, пшенную кашу... Лицо рас­
краснелось, голова отяжелела.
Не раздеваясь, — только стащив нога об ногу грязные сапоги, —
он лег на постель. Но тревожило то, что придется вот-вот опять
вставать: лошадям, коровам и овцам надо к вечеру задать овсяной
соломы, жеребцу — тоже... или нет, лучше перебить ее с сеном, а
потом полить и посолить хорошенько... Только ведь непременно
проспишь, если дать себе волю. И Тихон Ильич потянулся к комо­
ду, взял будильник и стал заводить его. И будильник ожил, засту­
чал —и
в горнице стало как будто покойнее под его бегущий мер­
ный стук. Мысли спутались...
Но только что спутались, как внезапно раздалось грубое и громкое
церковное пение. В испуге открыв глаза, Тихон Ильич сперва разобрал
только одно: орут в нос два мужика, а из прихожей несет холодом и
запахом мокрых чекменей. Потом вскочил, сел и разглядел, что это за
мужики: один был слепец, рябой с маленьким носом, длинной верхней
губой и большим круглым черепом, а другой — сам Макар Иванович!
Был Макар Иванович когда-то просто Макаркой — так и зва­
ли все: «Макарка Странник» — и зашел однажды в кабак к Тихону
Ильичу. Брел куда-то по шоссе, — в лаптях, скуфье и засаленном
подряснике, — и зашел. В руках — высокая палка, выкрашенная
медянкой, с крестом на верхнем конце и с копьем на нижнем, за
плечами — ранец и солдатская манерка; волосы длинные, желтые;
лицо — широкое, цвета замазки, ноздри — как два ружейных дула,
нос — переломленный, вроде седельного арчака, а глаза, как это час­
то бывает при таких носах, светлые, остро-блестящие. Бесстыжий, смет­
ливый, жадно куривший цигарку за цигаркой и пускавший дым в нозд­
ри, говоривший грубо и отрывисто, тоном, совершенно исключающим
возражения, он очень понравился Тихону Ильичу, и как раз за этот
тон, — за то, что сразу было видно: «прожженный сукин сын».
313


И. А. БУНИН

И Тихон Ильич оставил его у себя — за подручного. Скинул с него
бродяжью одежу и оставил. Но вором Макарка оказался таким, что при­
шлось жестоко избить его и прогнать. А через год Макарка на весь уезд
прославился прорицаниями, — настолько зловещими, что его посеще­
ний стали бояться как огня. Подойдет к кому-нибудь под окно, зауныв­
но затянет «со святыми упокой» или подаст кусочек ладану, щепотку
пыли — и уж не обойтись тому дому без покойника.
Теперь Макарка, в своей прежней одеже и с палкой в руке, стоял у
порога и пел. Слепой подхватывал, закатывая молочные глаза под
лоб, и по той несоразмерности, которая была в его чертах, Тихон
Ильич сразу определил его, как беглого каторжника, сграшного и
беспощадного зверя. Но еще сграшнее было то, что пели эти бродя­
ги. Слепой, сумрачно шевеля поднятыми бровями, смело заливался
мерзким гнусавым тенором. Макарка, осгро блестя неподвижными
глазами, гудел свирепым басом. Выходило что-то не в меру громкое,
грубо-сгройное, древнецерковное, властное и грозящее:
Расплачется мать сыра-земля, разрыдается! —
заливался слепой.
Ра-спла-че-тся, раз-ры-да-ется! —
убежденно вторил Макарка.
Перед Спасом, перед образом, —
вопил слепой.
Авось грешники покаются! —
угрожал Макарка, раскрывая нахальные ноздри. И, сливая свой
бас с тенором слепого, твердо выговаривал:
Не минуют суда Божьего!
Не минуют огня вечного!
И вдруг оборвал, — в лад со слепым, — крякнул и просто, своим
обычным дерзким тоном, приказал:
— Пожалуйте, купец, рюмочкой погреться.
И, не дождавшись ответа, шагнул через порог, подошел к посте­
ли и сунул Тихону Ильичу в руки какую-то картинку.
Это была простая вырезка из иллюсгрированного журнала, но,
взглянув на нее, Тихон Ильич почувствовал внезапный холод под ло­
жечкой. Под картинкой, изображавшей гнущиеся от бури деревья,
белый зигзаг по тучам и падающего человека, была подпись: «ЖанПоль Рихтер, убитый молнией».
314


Повести, рассказы 1902—1910

И Тихон Ильич опешил.
Но тотчас же медленно изорвал картинку на мелкие клочки. По­
том слез с постели и, натягивая сапоги, сказал:
— Ты напугивай кого подурее меня. Я-то, брат, хорошо знаком с
тобою! Получи, что следует, и — с Богом.
Потом пошел в лавку вынес Макарке, стоявшему со слепым возле
крыльца, два фунта кренделей, пару селедок и повторил еще строже:
— С Господом!
— А табачку? — нагло спросил Макарка.
— Табачку у самого к одному бочку, — отрезал Тихон Ильич. —
Меня, брат, не перебрешешь!
И, помолчав, прибавил:
— Удавить тебя, Макарка, мало за твои шашни!
Макарка поглядел на слепого, стоявшего прямо, твердо, с высо­
ко поднятыми бровями, и спросил его:
— Человек Божий, как по-твоему? Удавить ай расстрелять?
— Расстрелять вернее, — ответил слепой серьезно. — Тут, по край­
ности, прямая сообщение.
Смеркалось, гряды сплошных облаков синели, холодели, дыша­
ли зимою. Грязь густела. Спровадив Макарку, Тихон Ильич потопал
озябшими ногами по крыльцу и пошел в горницу. Там он, не раздева­
ясь, сел на стул возле окошка, закурил и опять задумался. Вспомни­
лись лето, бунт, Молодая, брат, жена... и то, что еще до сих пор не
платил по квиткам за рабочую пору. Был у него обычай затягивать
платежи. Девки и ребята, ходившие к нему на поденщину, по целым
дням стояли осенью у его порога, жаловались на самые крайние нуж­
ды, раздражались, говорили иногда дерзости. Но он был непрекло­
нен. Он кричал, призывая Бога во свидетели, что у него «во всем доме
две трынки, хоть обыщи!» — и вывертывал карманы, кошелек, в при­
творном бешенстве плевал, как бы пораженный недоверием, «бессо­
вестностью» просителей... И нехорошим показался ему этот обычай
теперь. Беспощадно-строг, холоден был он с женой, чужд ей на ред­
кость. И вдруг и это поразило его: Боже мой, да ведь он даже понятия
не имеет, что она за человек! Чем она жила, что думала, что чувство­
вала все эти долгие годы, прожитые с ним в непрестанных заботах?
Он кинул папиросу, закурил другую... Ух, и умен эта бестия,
Макарка! А раз умен, разве не может он предугадать — кого, что и
когда ждет? Его же, Тихона Ильича, ждет непременно что-нибудь
скверное. Ведь уж и не молоденький! Сколько его сверстников на
315


И. А. БУНИН

том свете! А от смерти да старости — спасенья нет. Не спасли бы и
дети. И детей бы он не знал, и детям был бы чужой, как чужд он
всем близким — и живым и умершим. Народу на свете — как звезд
на небе; но так коротка жизнь, так быстро растут, мужают и уми­
рают люди, так мало знают друг друга и так быстро забывают все
пережитое, что с ума сойдешь, если вдумаешься хорошенько! Вот
он давеча про себя сказал:
— Мою жизнь описать следует...
А что описывать-то? Нечего. Нечего или не стоит. Ведь он сам
почти ничего не помнит из этой жизни. Совсем, например, забыл
детство: так, мерещится порой день какой-нибудь летний, какойнибудь случай, какой-нибудь сверстник... Кошку чью-то опалил
однажды — секли. Плеточку со свистулькой подарили — и неска­
занно обрадовали. Пьяный отец подозвал как-то, — ласково, с гру­
стью в голосе:
— Поди ко мне, Тиша, поди, родной!
И неожиданно сгреб за волосы...
Если б жив был теперь шибай Илья Миронов, Тихон Ильич
кормил бы старика из милости и не знал бы, едва замечал его.
Ведь было же так с матерью, спроси его теперь: помнишь мать? —
и он ответит: помню какую-то гнутую старуху... навоз сушила,
печку топила, тайком пила, ворчала... И больше ничего. Чуть не
десять лет служил он у Маторина, но и эти десять лет слились в
один-два дня: апрельский дождик накрапывает и пятнит желез­
ные листы, которые, грохоча и звеня, кидают на телегу возле со­
седней лавки... серый морозный полдень, голуби шумной стаей
падают на снег возле лавки другого соседа, торгующего мукой,
крупой, халуем, — гуртуют, воркуют, трепещут крыльями, — а
они с братом бычьим хвостом подхлестывают жужжащий у по­
рога кубарь... Маторин был тогда молод, крепок, сизо-красен, с
чисто выбритым подбородком, с рыжими бачками, срезанными
до половины. Теперь он обеднел, шмыгает старческой походкой
в своей выгоревшей на солнце чуйке и глубоком картузе от лав­
ки к лавке, от знакомого к знакомому, играет в шашки, сидит в
трактире Даева, пьет понемножку, хмелеет и приговаривает:
— Мы — люди маленькие: выпили, закусили, расплатились —
и домой!
А встречая Тихона Ильича, не узнает его, жалко улыбается:
— Никак, ты, Тиша?
316


Повести, рассказы 1902—1910

А сам Тихон Ильич не узнал при первой встрече, нынешней осе­
нью, — брата родного: «Да неужели это Кузьма, с которым столько
лет скитались по полям, деревням и проселкам?»
— Постарел ты, брат!
— Есть малость.
— А раненько!
— На то я и русский. У нас это — живо!
Закуривая третью папиросу, Тихон Ильич упорно и вопроси­
тельно глядел в окошко:
— Да неужели так и в других странах?
Нет, не может того быть. Бывали знакомые за границей — на­
пример, купец Рукавишников, — рассказывали... Да и без Рука­
вишникова можно сообразить. Взять хоть русских немцев или
жидов: все ведут себя дельно, аккуратно, все друг друга знают,
все приятели, — и не только по пьяному делу, — все помогают
друг другу; если разъезжаются — переписываются, портреты от­
цов, матерей, знакомых из семьи в семью передают; детей учат,
любят, гуляют с ними, разговаривают, как с равными, — вот
вспомнить-то ребенку и будет что. А у нас все враги друг другу,
завистники, сплетники, друг у друга раз в год бывают, мечутся
как угорелые, когда нечаянно заедет кто, кидаются комнаты при­
бирать... Да что! Ложки варенья жалеют гостю! Без упрашиваний
гость лишнего стакана не выпьет...
Мимо окон прошла чья-то тройка. Тихон Ильич внимательно
оглядел ее. Лошади поджарые, но, видно, резвые. Тарантас в ис­
правности. За кем бы это? Поблизости ни у кого нет такой тройки.
Поблизости помещики такая голь, что без хлеба по три дня сидят,
последние ризы с икон продали, разбитого стекла вставить, крышу
поправить не на что; окна подушками затыкают, а по полу, как
дождь, лотки и ведра расставляют, — сквозь потолки как сквозь
решета льет... Потом прошел Дениска-сапожник. Куда это? И с чем?
Никак, с чемоданом? О-х, и дурак же, прости ты, Господи, мое со­
грешение!
Тихон Ильич сунул ноги в калоши и вышел на крыльцо. Вый­
дя и глубоко дохнув свежим воздухом предзимних синеватых суме­
рек, опять остановился, сел на лавочку... Да, вот тоже семейка —
Серый с сынком! Мысленно Тихон Ильич сделал ту дорогу, кото­
рую одолел Дениска по грязи, с чемоданом в руке. Увидал Дурновку, свою усадьбу, овраг, избы, сумерки, огонек у брата, огонь­
ки по дворам... Кузьма сидит небось и читает. Молодая стоит в
317


И. А. БУНИН

темной и холодной прихожей, возле чуть теплой печки, греет руки,
спину, ждет, когда скажут «ужинать!» — и, поджав постаревшие,
подсохшие губы, думает... О чем? О Родьке? Брехня все это, будто
она его отравила, брехня! А если отравила... Господи Боже! Если
отравила — что должна она чувствовать? Какой могильный ка­
мень лежит на ее скрытной душе!
Мысленно он взглянул с крыльца своего дурновского дома на
Дурновку, на черные избы по косогору за оврагом, на риги и ло­
зинки на задворках... За полями влево, на горизонте, — железнодо­
рожная будка. В сумерки мимо нее проходит поезд — бежит цепь
огненных глаз. А потом загораются глаза по избам. Темнеет, ста­
новится уютней — и неприятное чувство шевельнется каждый раз,
когда взглянешь на избы Молодой и Серого, что стоят почти сре­
ди Дурновки, через три двора друг от друга: ни в той, ни в другой
нет огня. Детишки Серого, как кроты, слепнут, шалеют от радости
и удивления, когда удастся в какой-нибудь счастливый вечер осве­
тить избу...
— Нет, грешно! — твердо сказал Тихон Ильич и поднялся с
места. — Нет, безбожно! Надо хоть маленько помочь делу, — ска­
зал он, направляясь к станции.
Морозило, душистее тянуло от вокзала запахом самовара.
Чище блестели там огни, звучно громыхали бубенчики на трой­
ке. Хоть куда троечка! Зато лошаденки мужиков-извозчиков, их
крохотные тележки на полурассыпавшихся, косых колесах, об­
лепленных грязью, — смотреть жалко! Визжала и глухо хлопала
за палисадником вокзальная дверь. Обогнув его, Тихон Ильич
поднялся на высокое каменное крыльцо, на котором шумел двух­
ведерный медный самовар, краснея, как огненными зубами, сво­
ей решеткой, и столкнулся как раз с кем и нужно было, — с Де­
ниской.
Дениска, в раздумье опустив голову, стоял на крыльце и дер­
жал в правой руке дешевый серый чемоданишко, щедро усеянный
жестяными шляпками и перевязанный веревкой. Был Дениска в
поддевке, старой и, видимо, очень тяжелой, с обвисшими плечами
и очень низкой талией, в новом картузе и разбитых сапогах. Рос­
том он не вышел, ноги его, сравнительно с туловищем, были очень
коротки. Теперь, при низкой талии и сбитых сапогах, ноги каза­
лись еще короче.
— Денис? — окликнул Тихон Ильич. — Ты зачем здесь, арха­
ровец?
318


Повести, рассказы 1902—1910

Никогда и ничему не удивлявшийся, Дениска спокойно поднял
на него свои темные и томные, с грустной усмешкой, с большими
ресницами глаза и стащил с волос картуз. Волосы у него были мы­
шиного цвета и не в меру густы, лицо землистое и как будто про­
масленное, но глаза красивые.
— Здравствуйте, Тихон Ильич, — ответил он певучим городс­
ким тенорком и, как всегда, как будто застенчиво. — Еду... в эту
самую... в Тулу.
— Это зачем же, позвольте спросить?
— Може, место какая выйдет...
Тихон Ильич оглядел его. В руке — чемодан, из кармана под­
девки торчат какие-то зеленые и красные книжечки, свернутые в
трубку. Поддевка...
— А щеголь-то ты не тульский!
Дениска тоже оглядел себя.
— Поддевка-то? — скромно спросил он. — Что ж, вот наживу в
Туле денег, вендерку себе куплю, — сказал он, называя венгерку
вендеркой. — Я летом как было справился! Газетами торговал.
Тихон Ильич кивнул на чемодан:
— А это что ж за штука такая?
Дениска опустил ресницы.
— Чумадан себе купил.
— Да уж в венгерке без чемодана никак нельзя! — насмешливо
сказал Тихон Ильич. — А в кармане что?
— Так, кляповинка разная...
— Покажь-ка.
Дениска поставил чемодан на крыльцо и вытащил из кармана
книжечки. Тихон Ильич взял и внимательно переглядел их. Песен­
ник «Маруся», «Жена-развратница», «Невинная девушка в цепях
насилия», «Поздравительные стихотворения родителям, воспита­
телям и благодетелям», «Роль...».
Тут Тихон Ильич запнулся, но Дениска, следивший за ним, бой­
ко и скромно подсказал:
— Роль проталерията в России.
Тихон Ильич качнул головой.
— Новости! Жрать нечего, а чемоданы да книжки покупаешь.
Да еще какие! Верно, недаром тебя смутьяном-то зовут. Ты, гово­
рят, все царя ругаешь? Смотри, брат!
319


И. А. БУНИН

— Да авось не имение купил, — ответил Дениска с грустной
усмешкой. — А царя я не трогал. На меня брешут, как на мертвого.
А я и в мыслях того не держал. Ай я лунатик какой?
Завизжал блок на двери, показался станционный сторож — се­
дой отставной солдат с свистящей и хрипящей одышкой, и буфет­
чик, толстый, с заплывшими глазками, с сальными волосами.
— Посторонитесь-ка, господа купцы, позвольте самоварчик взять...
Дениска посторонился и опять взялся за ручку чемодана.
— Спер, верно, где-нибудь? — спросил Тихон Ильич, кивая на
чемодан и думая о деле, по которому пошел на станцию.
Дениска промолчал, нагнув голову.
— И пустой ведь?
Дениска рассмеялся:
— Пустой...
— С места-то прогнали?
— Я сам ушел.
Тихон Ильич вздохнул.
— Живой отец! — сказал он. — Тот тоже всегда так-то: наладят
его в шею, а он — «я сам ушел».
— Глаза лопни, не брешу.
— Ну, хорошо, хорошо... Дома-то был?
— Был две недели.
— Отец-то опять без дела?
— Таперь без дела.
— Таперь! — передразнил Тихон Ильич. — Деревня стоеросо­
вая! А еще революцанер. Лезешь в волки, а хвост собачий.
«Авось и ты-то из тех же квасов», — с усмешечкой подумал
Дениска, не поднимая головы.
— Значит, сидит себе Серый да покуривает?
— Пустой малый! — убежденно сказал Дениска.
Тихон Ильич постучал ему в голову костяшками.
— Хоть бы дурь-то свою не выказывал! Кто ж так-то про отца
говорит?
— Стар кобель, да не батькой звать, — ответил Дениска спо­
койно. — Отец — так корми. А он дюже меня кормил?
Но Тихон Ильич не дослушал. Он выбирал удобную минуту,
чтобы начать деловой разговор. И, не слушая, перебил:
— А на билет-то до Тулы есть?
— А на кой он мне, билет-то? — ответил Дениска. — Приду в
вагон, — прямо, Господи благослови, под лавку.

320


Повести, рассказы 1902—1910

— А книжечки-то где расчитывать? Под лавкой-то не расчитаешься.
Дениска подумал.
— Вона! — сказал он. — Не все же под лавкой. Залезу в нужник, —
читай хошь до свету.
Тихон Ильич сдвинул брови.
— Ну, вот что, — начал он. — Вот что: всю эту музыку пора
тебе бросать. Не маленький, дурак. Вали-ка назад, на Дурновку, —
пора к делу прибиваться. А то ведь на вас смотреть тошно. У меня
вон... надворные советники лучше живут, — сказал он, разумея дво­
ровых собак. — Помогу, уж так и быть... на первое время. Ну, на
товаришко там, на струмент... И будешь и сам кормиться, и отцу
хоть немного подавать.
«К чему это он гнет?» — подумал Дениска.
А Тихон Ильич решился и докончил:
— Да и жениться пора.
«Та-ак!» — подумал Дениска и не спеша стал завертывать цигарку.
— Что ж, — спокойно и чуть-чуть печально отозвался он, не
поднимая ресниц. — Я каляниться не стану. Жениться можно. По
приституткам-то хуже ходить.
— Ну вот то-то и оно-то, — подхватил Тихон Ильич. — Толь­
ко, брат, имей в виду, — жениться с умом надо. Их, детей-то, с ка­
питалом хорошо водить.
Дениска захохотал.
— Чего гогочешь-то?
— Да как же! Водить! Вроде кур али свиней.
— Не меньше кур и свиней есть просят.
— А на ком? — с печальной усмешкой спросил Дениска.
— Да на ком? Да... на ком хочешь.
— Это на Молодой, что ли?
Тихон Ильич густо покраснел.
— Дурак! А Молодая чем плоха? Баба смирная, работящая...
Дениска помолчал, ковыряя ногтем жестяную шляпку на чемо­
дане. Потом прикинулся дураком.
— Их, молодых-то, много, — сказал он протяжно. — Не знаю,
про какую вы балакаете... Про энту, что ль, с какой вы жили?
Но Тихон Ильич уже оправился.
— Жил я ай нет — это не твоего, свинья, ума дело, — ответил
он и так быстро и внушительно, что Дениска покорно пробормотал:
— Да мне одна честь... Я ведь это так... к слову...
321


И. А. БУНИН

— Ну, значит, и не бреши попусту. Людьми сделаю. Понял?
Приданого дам... Понял?
Дениска задумался.
— Вот съезжу в Тулу... — начал он.
— Нашел петух земчужное зерно! На кой ляд тебе туда-то?
— Дюже дома оголодал...
Тихон Ильич распахнул чуйку, сунул руку в карман поддевки, —
решил было дать Дениске двугривенный. Но спохватился, — глупо
деньги швырять, да еще и зазнается этот толкач, подкупают, мол, —
и сделал вид, что ищет что-то.
— Эх, папиросы забыл! Дай-ка свернуть.
Дениска подал ему кисет. Над крыльцом уже зажгли фонарь, и
при его тусклом свете Тихон Ильич вслух прочел крупно вышитое
белыми нитками на кисете:
«Каво люблю таму дарю люблю сердечна дарю кисет на вечно».
— Ловко! — сказал он, прочитав.
Дениска застенчиво потупился.
— Значит, уж есть краля-то?
— Мало ль их, сук, шатается! — ответил Дениска беспечно. —
А жениться я не отказываюсь. Ворочусь к мясоеду, и Господи бла­
гослови...
Из-за палисадника загремела и с грохотом подкатила к крыль­
цу телега, вся закиданная грязью, с мужиком на грядке и ульяновс­
ким дьяконом Говоровым посредине, в соломе.
— Ушел? — тревожно крикнул дьякон, выкидывая из соломы
ногу в новой калоше.
Каждый волос его красно-рыжей лохматой головы буйно вился,
шапка съехала на затылок, лицо разорделось от ветра и волнения.
— Поезд-то? — спросил Тихон Ильич. — Нет-с, еще и не выходил-с.
— Ага! Ну, слава Богу! — радостно воскликнул дьякон и всетаки, выскочив из телеги, стремглав кинулся к дверям.
— Ну, стало быть, так, — сказал Тихон Ильич. — Стало быть —
до мясоеда.
В вокзале пахло мокрыми полушубками, самоваром, махоркой,
керосином. Накурено было так, что точило горло, еле светили лам­
пы в дыму, в полумраке, сырости и холоде. Визжали и хлопали две­
ри, толпились и галдели мужики с кнутами в руках — извозчики из
Ульяновки, дожидавшиеся седока иногда по целой неделе. Среди
них, подняв брови, ходил еврей-хлеботорговец, в котелке, в пальто
322


Повести, рассказы 1902—1910

с капюшоном. Возле кассы мужики тащили на весы чьи-то господ­
ские чемоданы и корзины, обшитые клеенкой, на мужиков кричал
телеграфист, исполнявший должность помощника начальника стан­
ции, — молодой коротконогий малый с большой головой, с кудря­
вым желтым коком, по-казацки взбитым из-под картуза на левом
виске, — и крупной дрожью дрожал сидевший на грязном полу
пойнтер, пятнистый, как лягушка, с печальными глазами.
Протолкавшись среди мужиков, Тихон Ильич подошел к бу­
фетной стойке, поболтал с буфетчиком. Потом пошел назад домой.
На крыльце все еще стоял Дениска.
— Что я вас хотел попросить, Тихон Ильич, — сказал он еще
застенчивее, чем всегда.
— Что еще такое? — сердито спросил Тихон Ильич. — Денег?
Не дам.
— Нет, каких денег! Письмо мое прочитать.
— Письмо? К кому?
— К вам. Хотел давеча отдать, да не насмелился.
— Да об чем?
— Так... житье свое описал...
Тихон Ильич взял из рук Дениски клочок бумажки, сунул его в
карман и зашагал домой по упругой застывшей грязи.
Теперь он настроен был мужественно. Хотелось работы, и
он с удовольствием подумал, что опять надо корм скотине зада­
вать. Вот жалко — погорячился, Жмыха прогнал, придется те­
перь самому ночь не спать. На Оську надежда плохая. Небось
спит уже. А не то сидит с кухаркой и ругает хозяина... И, пройдя
мимо освещенных окон избы, Тихон Ильич прокрался в сени и
прильнул ухом к двери. За дверью послышался смех, потом го­
лос Оськи:
— А то вот еще история была. Жил на селе мужик, — бедныйпребедный, беднее во всем селе не было. И выехал раз, братцы мои,
этот самый мужик пахать. И увяжись за ним кобель рябый. Мужик
пашет, а кобель сычует по полю и все что-й-то роет. Рыл-рыл, да
как заво-оет! Что за притча такая? Кинулся мужик к нему, глядь в
яму, а там — чугун...
— Чугу-ун? — спросила кухарка.
— Да ты слушай. Чугун-то чугун, да в чугуне-то золото! Види­
мо-невидимо... Ну и забогател мужик...
«Ах, пустоболты!» — подумал Тихон Ильич и жадно стал слу­
шать, что дальше будет с мужиком.

323


И. А. БУНИН

— Забогател мужик, расстроился, как купец какой...
— Не хуже нашего Тугоногого, — вставила кухарка.
Тихон Ильич усмехнулся: он знал, что его уже давно зовут Тугоногим... Нет человека без прозвища!
А Оська продолжал:
— Еще побогаче... Да... А кобель-то возьми да околей. Как тут
быть? Мочи нет — жалко кобеля, надо его честь честью хоронить...
Раздался взрыв хохота. Захохотал и сам рассказчик и еще ктото — со старческим кашлем.
— Никак Жмых? — встрепенулся Тихон Ильич. — Ну, слава
Богу. Ведь говорил дураку: верне-ешься!
— Пошел мужик к попу, — продолжал Оська, — пошел к попу:
так и так, батюшка, кобель околел, — надо хоронить...
Кухарка опять не выдержала и радостно крикнула:
— У, пропасти на тебя нету!
— Да дай досказать-то! — крикнул и Оська и опять перешел на
повествовательный тон, изображая то попа, то мужика:
— Так и так, батюшка, — надо кобеля хоронить. Как затопает
поп ногами: «Как хоронить? Кобеля на кладбище хоронить? Да я
тебя в остроге сгною, да я тебя в кандалы забью!» «Батюшка, да
ведь это не простой кобель: он, как околевал, вам пятьсот целко­
вых отказал!» Как ускочит поп с места: «Дурак! Да разве я тебя за
то браню, что хоронить? За то браню — где хоронить? Его в цер­
ковной ограде надо хоронить!»
Тихон Ильич громко кашлянул и отворил дверь. За столом, воз­
ле коптящей лампочки, разбитое стекло которой было заклеено с
одного боку почерневшей бумажкой, сидела, наклонив голову и
завесив все лицо мокрыми волосами, кухарка. Она чесалась дере­
вянным гребнем и сквозь волосы рассматривала гребень на свет.
Оська, с цигаркой в зубах, хохотал, откинувшись назад и болтая
лаптями. Возле печки, в полутемноте, краснел огонек — трубка.
Тогда Тихон Ильич дернул дверь и показался на пороге, хохот сра­
зу оборвался, и куривший трубку робко поднялся с места, вынул ее
изо рта и сунул в карман... Да, Жмых! Но, как будто и ничего не
было утром, Тихон Ильич бодро и дружелюбно крикнул:
— Ребят! Корм задавать...
С фонарем бродили по варку, освещая застывший навоз, рассы­
панную солому, ясли, столбы, кидая огромные тени, будя кур на пере­
метах под навесами. Куры слетали, падали и, наклоняясь вперед, за324


Повести, рассказы 1902—1910

сыпая на бегу, бежали куда попало. Большие лиловые глаза лошадей,
поворачивавших на свет головы, блестели и глядели странно и вели­
колепно. От дыхания шел пар, — точно все курили. И когда Тихон
Ильич опускал фонарь и взглядывал вверх, он с радостью видел над
квадратом двора, в глубоком чистом небе, яркие разноцветные звез­
ды. Слышно было, как сухо шуршал по крышам и морозной свеже­
стью дул в щели северный ветер... Слава тебе, Господи, зима!
Отделавшись и заказав самовар, Тихон Ильич с фонарем схо­
дил в холодную пахучую лавку, выбрал маринованную селедку
получше — неплохо перед чаем-то подсолонцевать! — и за чаем
съел ее, выпил несколько стаканчиков горько-сладкой, желто-крас­
ной рябиновки, налил чашку чаю, нашел в кармане письмо Денис­
ки и стал разбирать его каракули.
«Деня получил 40 рублей деняг патом собрал вещи...»
«Сорок! — подумал Тихон Ильич. — Ах, голоштанный!»
«Пашел Деня на станцию Тула и как раз ево обабрали вытащи­
ли Все докопеки детца некуда и Взяла ево тоска...»
Разбирать эту брехню было трудно и скучно, но вечер длинен,
делать нечего... Самовар хлопотливо бурлил, спокойным светом
светила лампа — и была в тишине и покое вечера грусть. Мерно
ходила колотушка под окнами, звонко выделывала на морозном
воздухе плясовую...
«Патом соскучился я как ехоть домой дюже отец грозен...»
«Ну и дурак же, прости Господи! — думал Тихон Ильич. — Это
Серый-то грозен!»
«Пайду В дремучай лес выбрать повыше ель и взять от сахар­
ной головы бечевычку определится на ней навечную жизнь вновых
брюках но безсапох...»
— Без сапог, что ли? — сказал Тихон Ильич, отставляя от ус­
тавших глаз бумажку. — Вот что правда, то правда...
Кинув письмо в полоскательницу, он поставил локти на стол,
глядя на лампу... Чудной мы народ! Пестрая душа! То чистая соба­
ка человек, то грустит, жалкует, нежничает, сам над собою пла­
чет... вот вроде Дениски или его самого, Тихона Ильича... Стекла
запотели, четко и бойко, по-зимнему, выговаривала колотушка чтото ладное... Эх, если бы дети! Если бы — ну, любовница, что ли,
хорошая вместо этой пухлой старухи, которая осточертела одними
своими рассказами о княжне и о какой-то благочестивой монахине
Поликарпии, что зовут в городе Полукарпией! Да поздно, поздно...
325


И. А. БУНИН

Расстегнув шитый ворот рубахи, Тихон Ильич с горькой усмеш­
кой ощупал шею, впадины по шее за ушами... Первый знак старо­
сти эти впадины, — лошадиной становится голова! Да и прочее
недурно. Он нагнул голову, запустил пальцы в бороду... И борода,
седая, сухая, путаная. Нет, шабаш, шабаш, Тихон Ильич.
Он пил, хмелел, все плотнее стискивал челюсти, все присталь­
нее, щуря глаза, глядел на горящий ровным огнем фитиль лампы...
Вы подумайте: к брату родному нельзя съездить, — кабаны не пус­
кают, свиньи! А и пустили бы, — тоже радости мало. Читал бы ему
Кузьма нотации, стояла бы с поджатыми губами, с опущенными
ресницами Молодая... Да от одних этих опущенных глаз сбежишь!
Сердце ныло, голову туманило... Где это слышал он эту песню?
Пришел мой скучный вечер,
Не знаю, что начать,
Пришел мой друг любезный,
Он стал меня ласкать...
Ах да, это в Лебедяни, на постоялом дворе. Сидят в зимний ве­
чер девки-кружевницы и поют... Сидят, плетут и, не поднимая рес­
ниц, звонкими грудными голосами выводят:
— Целует, обнимает,
Прощается со мной...
Голову туманило, — то казалось, что все еще впереди — и ра­
дость, и воля, и беззаботность, — то опять начинало безнадежно
ныть сердце. То он бодрился:
— Были б денежки в кармане, — будет тетушка в торгу!
То зло глядел на лампу и бормотал, разумея брата:
— Учитель! Проповедник! Филарет милосливый... Голоштан­
ный черт!
Он допил рябиновку, накурил так, что потемнело... Неверны­
ми шагами, по зыбкому полу, вышел он в одном пиджаке в темные
сени, ощутил крепкую свежесть воздуха, запах соломы, запах пси­
ны, увидал два зеленоватых огня, мелькнувших на пороге...
— Буян! — позвал он.
Изо всей силы ударил Буяна сапогом в голову и стал мочиться
на порог.
Мертвая тишина стояла над землей, мягко черневшей в звезд­
ном свете. Блестели разноцветные узоры звезд. Слабо белело шос­
се, пропадая в сумраке. Вдали глухо, точно из-под земли, слышал326


Повести, рассказы 1902—1910

ся все возрастающий грохот. И вдруг вырвался наружу и загудел
окрест: бело блистая цепью окон, освещенных электричеством, раз­
метав, как летящая ведьма, дымные косы, ало озаренные из-под
низу, несся вдали, пересекая шоссе, юго-восточный экспресс.
— Это мимо Дурновки-то! — сказал Тихон Ильич, икая и воз­
вращаясь в горницу.
Сонная кухарка вошла в нее, тускло освещенную выгорающей
лампой и провонявшую табаком, внесла сальный чугунчик со щами,
захватив его в черные от сала и сажи ветошки. Тихон Ильич поко­
сился и сказал:
— Сию минуту выйди вон.
Кухарка повернулась, толкнула ногой дверь и скрылась.
Уже хотелось в постель, но он еще долго сидел, стискивая зубы
и сонно, мрачно глядя в стол.
II
Кузьма всю жизнь мечтал учиться и писать.
Что стихи! Стихами он только «баловался». Ему хотелось рас­
сказать, как погибал он, с небывалой беспощадностью изобразить
свою нищету и тот страшный в своей обыденности быт, что кале­
чил его, делал «бесплодной смоковницей».
Обдумывая свою жизнь, он и казнил себя и оправдывал.
Что ж, его история — история всех русских самоучек. Он ро­
дился в стране, имеющей более ста миллионов безграмотных. Он
рос в Черной Слободе, где еще до сих пор насмерть убивают в ку­
лачных боях, среди великой дикости и глубочайшего невежества.
Буквам и цифрам выучил его и Тихона сосед, заливщик калош Бел­
кин; но и то только потому, что работы у него никогда не было, —
уж какие там калоши в Слободе! — что драть кого-нибудь за «вис­
ки» всегда приятно и что не все же сидеть на завалинке распояской,
наклонив и подставив солнцу лохматую голову, поплевывая на пыль
между босыми ногами. В базарной лавке Маторина братья постиг­
ли письмо, чтение, стал Кузьма и книжками увлекаться, которые
дарил ему базарный вольнодумец и чудак, старик-гармонист Балашкин. Но до чтения ли в лавке! Маторин очень часто кричал: «Я тебе
ухи оболтаю за твоих Гуаков, дьяволенок ты этакий!»
Там Кузьма и писать стал, — начал рассказом о том, как один
купец ехал в страшную грозу, ночью, по Муромским лесам, попал
327


И. А. БУНИН

на ночлег к разбойникам и был зарезан. Кузьма горячо изложил
его предсмертные мольбы, думы, его скорбь о своей неправедной и
«так рано пресекшейся жизни..» Но базар без пощады окатил его
холодной водой:
— Ну и дурак же ты, прости Господи! «Рано»! Давно пора чер­
ту пузатому! Да и как же это ты узнал-то, что он думал? Ведь его же
зарезали?
Тогда Кузьма написал кольцовским ладом песню престарелого
витязя, завещающего сыну своего верного коня. «Он носил меня в
моей младости!» — восклицал в песне витязь.
— Так! — сказали ему. — Сколько же лет было этому самому
коню? Ах, Кузьма, Кузьма! Ты бы лучше дельное-то что-нибудь сочи­
нил, — ну, хоть про войну, к примеру...
И Кузьма, подделываясь под базарный вкус, стал писать о том,
о чем толковал тогда базар, — о русско-турецкой войне: о том, как —
В семьдесят седьмом году
Вздумал турка воевать,
Подвигал свою орду
И хотел Россию взять, —
и как эта орда —
В безобразных колпаках
Подкрадалась под Царь-Пушку...
С большой болью сознавал он потом, сколько тупости, невеже­
ства было в таких виршах и чего стоит этот хамский язык, это рус­
ское презрение к чужим колпакам!
Бросив лавку и продав, что осталось после умершей матери,
стали они торгашить. В родном городе бывать случалось часто, и с
Балашкиным Кузьма дружил по-прежнему, книги, которые ему
давал или указывал Балашкин, читал жадно. Однако, беседуя с Ба­
лашкиным о Шиллере, страстно мечтал он в то же время выпро­
сить у него в долг «ливенку». Восторгаясь «Дымом», он, однако,
твердил, что «кто умен, да не учен, в том без ученья много света».
Побывав на могиле Кольцова, с восхищением записал безграмот­
ную надпись на плите ее: «Подсим памятником погребено тело ме­
щанина и поэта воронежскаго алесея василевича Калцова награж­
денного монаршаю милостию просвещенного безнаук природою...»
Старый, огромный, худой, зиму и лето не снимавший позеле­
невшей чуйки и теплого картуза, большелицый, бритый и косоро­
тый, Балашкин бывал почти страшен своими злыми речами, своим
328


Повести, рассказы 1902—1910

глубоким стариковским басом, колючей серебристой щетиной на
серых щеках и зеленым левым глазом, выпученным, сверкавшим и
косившим в ту сторону, куда был скошен и рот его. И как рявкнул
он однажды, выслушав речь Кузьмы «о просвещении без наук», как
сверкнул этим глазом, отшвырнув цигарку, которую насыпал ма­
хоркой над коробкой из-под килек!
— Ослиная челюсть! Что мелешь? Обдумал ли, что значит это
наше «без наук просвещение» ?
И опять схватил цигарку и стал глухо реветь:
— Боже милосливый! Пушкина убили, Лермонтова убили, Пи­
сарева утопили, Рылеева удавили... Достоевского к расстрелу тас­
кали, Гоголя с ума свели... А Шевченко? А Полежаев? Скажешь, —
правительство виновато? Да ведь по холопу и барин, по Сеньке и
шапка. Ох, да есть ли еще такая сторона в мире, такой народ, будь
он трижды проклят?
Тревожно теребя пуговицы длиннополого сюртука, то застеги­
ваясь, то расстегиваясь, хмурясь и ухмыляясь, смущенный Кузьма
сказал в ответ:
— Такой народ! Величайший народ, а не «такой», позвольте
вам заметить.
— Не смей призы раздавать! — опять крикнул Балашкин.
— Нет-с, посмею! Ведь писатели-то эти — дети этого самого
народа. Платон Каратаев — вот признанный тип этого народа!
— А почему же не Ерошка, почему не Лукашка? Я, брат, ежели
литературу-то захочу тряхнуть, всем богам по сапогам найду! По­
чему Каратаев, а не Разуваев с Колупаевым, не мироед-паук, не поплихоимец, не дьяк продажный, не Салтычиха какая-нибудь, не Ка­
рамазов с Обломовым, не Хлестаков с Ноздревым али, чтобы не­
далеко ходить, не твой негодяй-братец?
— Платон Каратаев...
— Вши съели твоего Каратаева! Не вижу тут идеала!
— А русские мученики, подвижники, угодники, Христа ради
юродивые, раскольники?
— Что-о? А Колизеи, хрестовые походы, войны леригиозные,
секты несметные? Лютер, наконец того? Нет, шалишь! Мне-то сра­
зу клык не сломишь!
Да, нужно было одно — учиться. Но когда, где?
Целых пять лет торгашества — и это в самую лучшую пору жиз­
ни! Великим счастием казался даже приезд в город. Отдых, знако329


И. А. БУНИН

мые, запах пекарен и железных крыш, мостовая на Торговой улице,
чай, булки и персидский марш в трактире «Карс»... Политые из чай­
ников полы в лавках, бой знаменитого перепела у дверей Рудакова,
запах рыбного ряда, укропа, романовской махорки... Добрая и страш­
ная улыбка Балашкина при виде подходящего Кузьмы... Потом —
громы и проклятия славянофилам, Белинский и скверная брань, бес­
связное и страстное забрасывание друг друга именами, цитатами...
И самые безнадежные выводы — в конце концов. «Теперь-то уж и
впрямь шабаш, — во весь дух ломим назад, в Азию! — гудел старик
и вдруг, понижая голос, озирался: — Слышал? Салтыков, говорят,
помирает. Последний! Отравили, говорят...» А наутро — опять те­
лега, степь, зной или грязь, напряженно-мучительное чтение под тол­
чки бегущих колес... Долгое созерцание степной дали, сладко-тоск­
ливый напев стихов в душе, перебиваемый думами о выручке или
перебранкой с Тихоном... Волнующий запах дороги — пыли и дег­
тя... Запах мятных пряников и удушливая вонь кошачьих шкур из
тележного ящика... Поистине изнурили эти годы, — по две недели не
снимаемые рубахи, еда всухомятку, хромота от кривых сапог, от сби­
тых в кровь пяток, ночевки в чужих избах и сенцах!
Широко перекрестился Кузьма, когда наконец выскочил из этой
кабалы. Но опять нужно было добывать как-нибудь кусок хлеба.
Послужив без году неделю у гуртовщика под Ельцом, подался он
на Воронеж. В Воронеже давно началась у него любовь, связь с чу­
жой женой — туда и потянуло. И почти десять лет околачивался он
в Воронеже — возле ссыпки хлеба, маклерствуя и пописывая в га­
зетах статейки по хлебному делу, отводя или, вернее, растравляя
душу статьями Толстого, сатирами Щедрина. И все томился неот­
ступной думой, что пропадает, пропала его жизнь.
В начале девяностых годов умер от грыжи Балашкин, а неза­
долго до того видел его Кузьма в последний раз. И что это за сви­
дание было!
— Писать надо, — хмуро и зло жаловался один. — Вянешь, как
лопух в поле...
— Да, да, — гудел другой, уже сонно кося своим помертвевшим
глазом, с трудом ворочая челюстью и не попадая махоркой в ци­
гарку. — Сказано: каждый час учись, каждый час мысли... гляди
кругом-то — на все беды и убожества наши...
Потом застенчиво ухмыльнулся, отложил цигарку и полез в
столик.

330


Повести, рассказы 1902—1910

— Вот, — забормотал он, роясь в пачке каких-то истершихся
бумаг и вырезок из газет. — Вот тут, друг, куча добра... Я все почи­
тывал, да вырезывал, да записывал... Помру, — годится тебе, матерьял о русской жизни дьявольский. Да вот постой, я тебе найду
сейчас одну историйку...
Но рылся, рылся — и не нашел, стал искать очки, стал тревож­
но шарить по карманам — и махнул рукой.
И, махнув, насупился и замотал головой:
— Да нет, нет, — этого ты пока и касаться не смей. Ты еще неуч
слабоумный. Руби древо по себе. На энту тему, что давал-то я тебе,
про Сухоносова-то, написал? Нет еще? Ну, и вышел ослиная че­
люсть. Какая тема-то!
— Про деревню бы надо, про народ, — сказал Кузьма. — Вот
сами же говорите: Россия, Россия...
— А Сухоносый не народ, не Россия? Да она вся — деревня, на
носу заруби себе это! Глянь кругом-то: город это, по-твоему? Ста­
до каждый вечер по улицам прет — от пыли соседа не видать... А
ты — «город!»
Сухоносый... Много лет не выходил из головы Кузьмы этот
гнусный слободской старик, все имущество которого заключалось
в загаженном клопами тюфяке и съеденном молью салопе, — в на­
следстве после жены. Он побирался, болел, голодал, ютился за пол­
тинник в месяц в углу у торговки из «обжорного ряда» и, по мне­
нию ее, мог отлично поправить свои обстоятельства продажей на­
следства. Но он дорожил им как зеницей ока — и, конечно, совсем
не в силу нежных чувств к покойной: оно давало ему сознание, что
у него есть, не в пример прочим, имущество. Ему казалось, что сто­
ит оно дьявольски дорого: «Нынче таких салопов-то уж нетути!»
Он не прочь, совсем не прочь был продать его. Но ломил такие
нелепые цены, что в столбняк приводил покупателей... И Кузьма
очень хорошо понимал эту слободскую трагедию. Но, начиная об­
думывать, как изложить ее, начинал жить всем сложным бытом сло­
боды, воспоминаниями детства, молодости — и запутывался, то­
пил Сухоносова в обилии картин, осаждавших воображение, опус­
кал руки, подавленный потребностью высказать свою собственную
душу, выложить все, что калечило его собственную жизнь. А в этой
жизни страшней всего было то, что она проста, обыденна, с непо­
нятной быстротой разменивается на мелочи...

331


И. А. БУНИН

С тех пор прошло еще немало бесплодных лет. Он маклерствовал
в Воронеже, потом, когда умерла в родильной горячке женщина, с
которой он жил, маклерствовал в Ельце, торговал в свечной лавке в
Липецке, был конторщиком в экономии Касаткина. Стал он было стра­
стным приверженцем Толстого: с год не курил, в рот не брал водки, не
ел мяса, не расставался с «Исповедью», хотел переселиться на Кавказ,
к духоборам... Но вот поручили ему побывать по делам в Киеве. Был
ясный конец сентября, все было весело, прекрасно: и чистый воздух, и
нежаркое солнце, и бег поезда, и открытые окна, и цветистые леса,
мелькавшие вдоль них... Вдруг, на остановке в Нежине, увидел Кузь­
ма большую толпу у дверей вокзала. Толпа окружала кого-то и кри­
чала, волновалась, спорила. У Кузьмы застучало сердце, и он побе­
жал к ней. Быстро протолкался — и увидел красную фуражку началь­
ника станции и серую шинель рослого жандарма, который распекал
трех покорно, но упрямо стоявших перед ним хохлов в коротких тол­
стых свитках, в несокрушимых сапогах, в коричневых бараньих шап­
ках. Шапки эти едва держались на чем-то страшном — на круглых
головах, увязанных жесткой от засохшей сукровицы марлей, над за­
пухшими глазами, над вздутыми и остекленевшими лицами в зеленожелтых кровоподтеках, в запекшихся и почерневших ранах: хохлы
были искусаны бешеным волком, отправлены в Киев в лечебницу и
по суткам сидели чуть не на каждой большой станции без хлеба и без
копейки денег. И, узнав, что их не пускают теперь только потому, что
поезд называется скорым, Кузьма внезапно пришел в ярость и, под
одобрительные крики евреев из толпы, заорал, затопал ногами на жан­
дарма. Его задержали, составили протокол, и, ожидая следующего
поезда, налился он до беспамятства.
Хохлы были из Черниговской губернии. Всегда она представ­
лялась ему глухим краем, с тусклой, пасмурной синью над лесами.
О временах Владимира, о давней жизни, боровой, древнемужицкой, напомнили эти люди, испытавшие рукопашную схватку с бе­
шеным зверем. И, напиваясь, наливая рюмку трясущимися после
скандала руками, Кузьма восторгался: «Ах, и время же было!» Он
задохнулся от злобы и на жандарма, и на этих покорных скотов в
свитках. Тупые, дикие, будь они прокляты... Но — Русь, древняя
Русь! И слезы пьяной радости и силы, искажающей всякую карти­
ну до противоестественных размеров, застилали глаза Кузьмы.
«А непротивление?» — вспоминал он порою и качал головой, ух­
мыляясь. Спиной к нему, за общим столом, обедал молоденький
чистенький офицер; и Кузьма ласково-нагло смотрел на его белый

332


Повести, рассказы 1902—1910

китель, такой короткий, с такой высокой талией, что хотелось по­
дойти, одернуть его. «И подойду! — думал Кузьма. — А вскочит,
крикнет — в рыло! Вот тебе и непротивление...» Затем поехал в
Киев и, махнув рукой на дела, три дня проходил, хмельной и радо­
стно возбужденный, по городу, по обрывам над Днепром. И в Со­
фийском соборе, за обедней, многие с удивлением оглядывали ху­
дого кацапа, стоявшего перед саркофагом Ярослава. Вид имел он
странный: обедня кончалась, народ выходил, сторожа тушили све­
чи, он же, сжав зубы, опустив на грудь редкую сереющую бородку
и страдальчески-счастливо закрыв глубоко запавшие глаза, слушал
звон, певучи и глухо гудевший над собором... А вечером видели
его у лавры. Он сидел возле калеки-мальчишки, с мутной и груст­
ной усмешкой глядя на ее белые стены, на золото мелких куполов в
осеннем небе. Мальчишка был без шапки, с холщовой сумой через
плечо, в грязной рвани на тощем теле, в одной руке держал он де­
ревянную чашечку, с копейкой на дне, а другой все перекладывал,
как чужую, как вещь, свою уродливую, обнаженную до колена пра­
вую ногу, вялую, неестественно тонкую, дочерна загорелую и по­
росшую золотистой шерстью. Никого не было кругом, но, сонно и
болезненно откинув стриженую, жесткую от солнца и пыли голо­
ву, показывая тонкие детские ключицы и не обращая внимания на
мух, точивших его сопли, мальчишка непрестанно тянул:
Взгляните, мамаши,
какие мы есть несчастные, страдащие!
Ах, не дай Господь, мамаши,
таким страдащим быть!
И Кузьма поддакивал: «Так, так! Правильно!»
В Киеве он ясно понял, что у Касаткина держаться ему оста­
лось теперь недолго и что впереди — нищета, потеря лика челове­
ческого. Так и случилось. Продержался он еще некоторое время,
но в положении очень постыдном и тяжком: вечно полупьяный,
неопрятный, охрипший, насквозь пропитанный махоркой, через
силускрывающий свою непригодность к делу... Затем пал еще ниже:
вернулся в родной город, проживал последние гроши; ночевал це­
лую зиму в общем номере на подворье Ходова, дни убивал в трак­
тире Авдеича на Бабьем базаре. Из этих грошей много ушло на
глупую затею — на издание книжки стихов, и пришлось потом
шататься среди посетителей Авдеича и навязывать им книжку за
полцены... Да мало того: он шутом стал! Раз стоял он на базаре

333


И. А. БУНИН

возле мучных лавок и глядел на босяка, который кривлялся перед
купцом Мозжухиным, вышедшим на порог. Мозжухин, сонно-на­
смешливый, похожий лицом на отражение в самоваре, занят был
больше котом, который лизал его расчищенный сапог. Но босяк не
унимался. Он ударил себя кулаком в грудь, стал, поднимая плечи и
хрипя, декламировать:
Кто пьянствует с похмелья,
Тот действует умно...
И Кузьма, блестя запухшими глазами, внезапно подхватил:
Да здравствует веселье,
Да здравствует вино!
А проходившая мимо старуха-мещанка, похожая лицом на ста­
рую львицу, остановилась, исподлобья поглядела на него и, под­
няв костыль, раздельно, зло сказала:
— Небось молитву-то не заучил так-то!
Ниже падать стало некуда. Но это-то и спасло его. Он пережил
несколько страшных сердечных припадков — и сразу оборвал пьян­
ство, твердо решив начать самую простую, трудовую жизнь, сни­
мать, например, сады, огороды...
Мысль эта радовала его. «Да, да, — думал он, — давно пора!»
И правда, нужен был отдых, нищая, но чистая жизнь. Стал он уже
стареть. Совсем посерела его бородка, поредели, приобрели желез­
ный цвет его причесанные на прямой ряд, завивавшиеся на концах
волосы, потемнело и еще худее стало широкое в скулах лицо...
Весной, за несколько месяцев до мира с Тихоном, Кузьма про­
слышал, что сдается сад в селе Казакове, в родном уезде, и поспе­
шил туда.
Было начало мая; после жары завернули холода, дожди, шли
над городом осенние мрачные тучи. Кузьма, в старой чуйке и ста­
ром картузе, в сбитых сапогах, шагал на вокзал, за Пушкарную
Слободу, и, качая головой, морщась от цигарки в зубах, заложив
руки назад, под чуйку, иронически улыбался: навстречу ему толь­
ко что пробежал босоногий мальчишка с кипой газет и на бегу бой­
ко крикнул привычную фразу:
— Всеобщая забастовка!
— Опоздал, малый, — сказал Кузьма. — Поновей-то чего нету?
Мальчишка, блестя глазами, приостановился.
— Новые городовой на вокзале отнял, — ответил он.
334


Охотный ряд.
Фотоснимок конца XIX— начала XX века.


Повести, рассказы 1902—1910

— Ай да конституция! — едко сказал Кузьма и двинулся даль­
ше, прыгая среди грязи под темными от дождей, гнилыми забора­
ми, под ветвями мокрых садов и окнами косых хибарок, сходив­
ших под гору, в конец городской улицы. «Чудеса в решете!» — ду­
мал он, прыгая. Прежде в такую погоду по лавкам, трактирам зе­
вали, еле перекидывались словами. Теперь по всему городу — тол­
ки о Думе, о бунтах и пожарах, о том, как «Муромцев отбрил примьер-министра»... Ну, да ненадолго лягушке хвост! В городском
саду играет оркестр стражников... Казаков прислали целую сотню...
И третьего дня на Торговой улице один из них, пьяный, подошел к
открытому окну общественной библиотеки и, расстегивая штаны,
предложил барышне-библиотекарше купить «арихметику». Старик
извозчик, стоявший подле, стал стыдить его, а казак выхватил шаш­
ку, рассек ему плечо и с матерной бранью кинулся по улице за летящи­
ми куда попало, ошалевшими от страха прохожими и проезжими...
— Кошкодер, кошкодер, завалился под забор! — тонкими го­
лосами завопили за Кузьмой девочки, прыгавшие по камням мел­
кого слободского ручья. — Там кошек дерут, ему лапку дадут!
— У, паршивые! — цыкнул на них шедший впереди Кузьмы
кондуктор в страшно тяжелой даже на вид шинели. — Ровесника
нашли!
Но по голосу можно было понять, что он сдерживает смех. Ста­
рые глубокие калоши кондуктора были в засохшей грязи, хлястик
шинели висел на одной пуговице. Бревенчатый мостик, по которо­
му он шел, лежал косо. Дальше, возле рвов, промытых вешней во­
дой, росли чахлые лозинки. И Кузьма невесело взглянул и на них, и
на соломенные крыши по слободской горе, на дымчатые и синева­
тые тучи над ними, и на рыжую собаку, грызшую во рву кость...
«Да, да, — думал он, поднимаясь на гору. — Ненадолго лягушке
хвост!» Поднявшись, увидав среди пустых зеленых полей красные
вокзальные постройки, он опять ухмыльнулся. Парламент, депута­
ты! Вчера воротился он из сада, где, по случаю праздника, была ил­
люминация, взвивались ракеты, а стражники играли «Тореадора» и
«Возле речки, возле моста», «Матчиш» и Тройку», вскрикивая среди
галопа: «Эй, мила-и!» — вернулся и стал звонить у ворот своего под­
ворья. Дергал, дергал гремящую проволоку — ни души. Ни души и
кругом, тишина, сумерки, холодное зеленоватое небо на закате за
площадью в конце улицы, над головой — тучи... Наконец, плетется
кто-то за воротами, кряхтит. Гремит ключами и бормочет:

335


И. А. БУНИН

— В отделку охромел...
— Отчего это? — спросил Кузьма.
— Лошадь убила, — ответил отворявший и, распахнув калит­
ку, прибавил: — Ну, теперь еще двое осталось.
— Это судейские, что ли?
— Судейские.
— А не знаешь, зачем суд приехал?
— Депутата судить... Говорят, реку хотел отравить.
— Депутата? Дурак, да разве депутаты этим занимаются?
— А чума их знает...
На окраине слободы, возле порога глиняной мазанки, стоял
высокий старик в опорках. В руке у старика была длинная орехо­
вая палка, и, увидав проходящего, он поспешил притвориться го­
раздо более старым, чем был, — взял палку в обе руки, поднял пле­
чи, сделал усталое, грустное лицо. Сырой, холодный ветер, дувший
с поля, трепал космы его серых волос. И Кузьма вспомнил отца,
детство... «Русь, Русь! Куда мчишься ты?» — пришло ему в голову
восклицание Гоголя. «Русь, Русь!.. Ах, пустоболты, пропасти на вас
нету! Вот это будет почище — «депутат хотел реку отравить»... Да,
но с кого и взыскивать-то? Несчастный народ, прежде всего — не­
счастный! ..» И на маленькие зеленые глаза Кузьмы навернулась сле­
зы — внезапно, как это стало часто случаться с ним последнее вре­
мя. Забрел он недавно в трактир Авдеича на Бабьем базаре. Вошел
во двор, утопая по щиколку в грязи, и со двора поднялся во второй
этаж по такой вонючей, насквозь сгнившей деревянной лестнице,
что даже его, человека, видавшего виды, затошнило; с трудом от­
ворил тяжелую, сальную дверь в клоках войлока, в рваных ветош­
ках вместо обивки, с блоком из веревки и кирпича, — и ослеп от
табачного дыма, оглох от звона посуды на стойке, от топота бегу­
щих во все стороны половых и гнусавого крика граммофона. За­
тем прошел в дальнюю комнату, где народу было меньше, сел за
столик, спросил бутылку меду... Под ногами, на затоптанном и зап­
леванном полу — ломтики высосанного лимона, яичная скорлупа,
окурки... А у стены напротив сидит длинный мужик в лаптях и бла­
женно улыбается, мотает лохматой головой, прислушиваясь к кри­
чащему граммофону. На столике сотка водки, стаканчик, кренде­
ли. Но мужик не пьет, а только мотает головой, смотрит себе на
лапти и вдруг, почувствовав на себе взгляд Кузьмы, открывает ра­
достные глаза, поднимает чудесное доброе лицо в рыжей вьющей336


Повести, рассказы 1902—1910

ся бороде. «Ну, залетел!» — восклицает он радостно и изумленно.
И спешит добавить — в оправдание: «У меня, господин, брат тут
служа... Брат родной...» И, сморгнув слезы, Кузьма стиснул зубы.
У, анафемы, до чего затоптали, забили народ! «Залетел»! Это к Авдеичу-то! Да мало того: когда Кузьма поднялся и сказал: «Ну, про­
щай!» — поспешно поднялся и мужик и от полноты счастливого
сердца, с глубокой благодарностью и за роскошь обстановки, и за
то, что поговорили с ним по-человечески, поспешно ответил: «Не
прогневайтесь...»
В вагонах прежде разговаривали только о дождях и засухах, о
том, что «цены на хлеб Бог строит». Теперь у многих в руках шур­
шали газетные листы, а толк шел опять-таки о Думе, о свободах,
отчуждении земель — никто и не замечал проливного дождя, шу­
мевшего по крышам, хотя ехал народ все жадный до весенних дож­
дей — хлеботорговцы, мужики, мещане с хуторов. Прошел моло­
дой солдат с отрезанной ногой, в желтухе, с черными печальными
глазами, ковыляя, стуча деревяшкой, снимая манджурскую папаху
и, как нищий, крестясь при каждом подаянии. И поднялся шумный
негодующий говор о правительстве, о министре Дурново и какомто казенном овсе... Издеваясь, вспомнили то, чем прежде восхища­
лись: как «Витя», чтобы напугать японцев в Портсмуте, приказы­
вал свои чемоданы увязывать... Сидевший против Кузьмы моло­
дой человек, стриженный бобриком, покраснел, заволновался и
поспешил вмешаться:
— Позвольте, господа! Вот вы говорите — свобода... Вот я слу­
жу письмоводителем у податного инспектора и посылаю статейки
в столичные газеты... Разве это его касается? Он уверяет, что он
тоже за свободу, а между тем узнал, что я написал о ненормальной
постановке нашего пожарного дела, призывает меня и говорит:
«Если ты будешь, сукин сын, писать эти штуки, я тебе голову отмо­
таю!» Позвольте: если мои взгляды левее его...
— Взгляды? — альтом карлика вдруг крикнул сосед молодого
человека, толстый скопец в сапогах бутылками, мучник Черняев,
все время косивший на него свиными глазками. И, не дав ему опом­
ниться, завопил:
— Взгляды? Это у тебя-то взгляды? Это ты-то левее? Да я тебя
еще без порток видал! Да ты сголоду околевал, не хуже отца свое­
го, побирушки! Ты у инспектора-то ноги должен мыть да юшку
пить!
337


И. А. БУНИН

— Кон-сти-ту-у-ция, — тонким голосом, перебивая скопца, за­
пел Кузьма и, поднявшись с места, задевая колени сидящих, пошел
по вагону к дверям.
Ступни у скопца были маленькие, полные и противные, как у
какой-нибудь старой ключницы, лицо тоже бабье, большое, жел­
тое, плотное, губы тонкие... Да хорош был и Полозов, — учитель
прогимназии, тот, что так ласково кивал головой, слушая скопца и
опираясь на трость, коренастый человек в серой шляпе и серой кры­
латке, ясноглазый, с круглым носом и роскошной русой бородой
во всю грудь... Отворив дверь на площадку вагона, Кузьма с отра­
дой вздохнул холодной и душистой дождевой свежестью. Дождь
глухо гудел по навесу над площадкой, лил с него ручьями, летел
брызгами. Вагоны, раскачиваясь, грохотали среди шума дождя,
навстречу, опускаясь и подымаясь, плыли проволоки телеграфа, по
бокам бежали густые свеже-зеленые опушки орешника. Пестрая
куча мальчишек вдруг выскочила из-под насыпи и звонко, хором
закричала что-то. Кузьма умиленно улыбнулся, и все лицо его по­
крылось мелкими морщинами. А подняв глаза, он увидал на про­
тивоположной площадке странника: доброе, измученное крестьян­
ское лицо, седую бороду, широкополую шляпу, драповое пальто,
подпоясанное веревкой, мешок и жестяной чайник за плечами, на
тонких ногах — бахилки. И крикнул сквозь грохот и шум:
— С богомолья?
— Из Воронежа, — с милой готовностью ответил слабым кри­
ком странник.
— Жгут там помещиков?
— Жгут...
— И чудесно!
— Ась?
— Чудесно, говорю! — крикнул Кузьма.
И, отвернувшись, дрожащими руками, смаргивая набежавшие
слезы умиления, стал свертывать цигарку... Но мысли опять спута­
лись. «Странник — народ, а скопец и учитель — не народ? Рабство
отменили всего сорок пять лет назад, — что ж и взыскивать с этого
народа? Да, но кто виноват в этом? Сам же народ!» И лицо Кузьмы
опять потемнело и осунулось.
На четвертой станции он слез и нанял подводу. Мужики-извоз­
чики просили сперва семь рублей — до Казакова было двенадцать
верст, — потом пять с полтиной. Наконец, один сказал: «Трояк
отдашь — повезу, а то и язык трепать нечего. Нынче вам не пре338


Повести, рассказы 1902—1910

жнее...» Но не выдержал тона и прибавил привычную фразу: «Опять
же корма дорогие...» И повез за полтора. Грязь была непролазная,
телега маленькая, еле живая, лошаденка — ушастая, как осел, сла­
босильная. Медленно потянулись со двора станции, мужик, сидев­
ший на грядке, стал томиться, дергая веревочные вожжи, как бы
желая всем своим существом помочь лошади. Он на станции хвас­
тался, что ее «не удержишь», и теперь, видимо, стыдился. Но что
было хуже всего, так это он сам. Молодой, огромный, полный, в
лаптях и белых онучах, в коротком чекмене, подпоясанном обор­
кой, и в старом картузе на прямых, желтых волосах. Пахнет кур­
ной избой, коноплей, — пахарь времен царя Гороха! — лицо белое,
безусое, а горло распухшее, голос сиплый.
— Как тебя зовут? — спросил Кузьма. — Звали Ахванасьем...
«Ахванасьем!» — подумал Кузьма с сердцем.
— А дальше?
— Меньшóв... Н-но, анчихрист!
— Дурная, что ль? — кивнул Кузьма на горло.
— Ну, уж и дурная, — пробормотал Меньшов, отводя глаза в
сторону. — Квасу холодного напился...
— Да глотать-то больно?
— Глотать — нет, не больно...
— Ну, значит, и не болтай попусту, — сказал Кузьма строго. —
Налаживай-ка лучше в больницу поскорее. Женатый небось?
— Женатый...
— Ну, вот видишь. Пойдут дети — и наградишь ты их всех в
лучшем виде.
— Уж это как пить дать, — согласился Меньшов.
И, томясь, стал дергать вожжи. «Но-но... Сладу с тобой нету,
анчихрист!» Наконец бросил это бесполезное занятие и успокоил­
ся. Долго молчал и вдруг спросил:
— Собрали, купец, Думу-то ай нет?
— Собрали.
— А Макаров-то, говорят, жив, — только не велел сказывать...
Кузьма даже плечами вздернул: черт знает что в этих степных
головах! «А богатство-то какое!» — думал он, мучительно сидя с
поднятыми коленями на голом дне телеги, на клоке соломы, кры­
том веретьем, и оглядывая улицу. Чернозем-то какой! Грязь на до­
рогах — синяя, жирная, зелень деревьев, трав, огородов — темная,
густая... Но избы — глиняные, маленькие, с навозными крышами.
339


И. А. БУНИН

Возле изб — рассохшиеся водовозки. Вода в них, конечно, с голо­
вастиками... Вот богатый двор. Старая рига на гумне. Варок, воро­
та, изба — все под одной крышей, под старновкой в начес. Изба кир­
пичная, в две связи, простенки разрисованы мелом: на одном —
палочка и по ней вверх — рогульки, — елка, на другом что-то
вроде петуха; окошечки тоже окаймлены мелом — зубцами. «Твор­
чество! — ухмыльнулся Кузьма. — Пещерные времена, накажи Бог,
пещерные!» На дверях пунек — кресты, написанные углем, у крыль­
ца — большой могильный камень, — видно, дед или бабка про
смерть приготовили... Да, двор богатый. Но грязь кругом по коле­
но, на крыльце лежит свинья. Окошечки — крохотные, и в жилой
половине избы небось темнота, вечная теснота: полати, ткацкий
стан, здоровенная печь, лохань с помоями... А семья большая, де­
тей много, зимой — ягнята, телята... И сырость, угар такой, что
зеленый пар стоит. А дети хнычут — и орут, получая подзатыльни­
ки; невестки ругаются — «чтоб тебя громом расшибло, сука подворотная!» — желают друг другу «подавиться куском на Велик день»;
старушонка-свекровь поминутно швыряет ухваты, миски, кидает­
ся на невесток, засучивая темные жилистые руки, надрывается от
визгливой брани, брызжет слюной и проклятиями то на одну, то на
другую... Зол, болен и старик, изнурив всех наставлениями...
Дальше повернули на выгон. На выгоне налаживалась ярмар­
ка. Уже кое-где торчали остовы палаток, навалены были колеса,
глиняная посуда; дымилась смазанная на живую руку печь, пахло
оладьями; серела походная кибитка цыган, и возле колес ее сидели
овчарки на цепях. Дальше, возле казенного кабака, стояла тесная
толпа девок, мужиков и раздавались вскрикиванья.
— Гуляет народ, — задумчиво сказал Меньшов.
— Это с какой радости? — спросил Кузьма.
— Надеется...
— На что?
— Известно на что... На домового!
— И-их! — крикнул кто-то в толпе под крепкий глухой топот:
Не пахать, не косить —
Девкам жамки носить!
И невысокий мужик, стоявший сзади толпы, вдруг взмахнул
руками. Все на нем было домовито, чисто, прочно — и лапти, и
онучи, и новые тяжелые портки, и очень коротко, кургузо подре­
занная сборчатая юбка поддевки из толстого сивого сукна. Он вдруг
мягко и ловко топнул лаптем, взмахнул руками, тенором крикнул:
340


Повести, рассказы 1902—1910

«Расступись, дай купцу глянуть!» — и, вскочив в разомкнувшийся
круг, отчаянно затряс портками перед молодым высоким малым,
который, склонив картуз, дьявольски вывертывал сапогами и, вы­
вертывая, сбрасывал с себя, с новой ситцевой рубахи, черную под­
девку. Лицо малого было мрачно, бледно и потно.
— Сынок! Желанный! — вопила, среди гама и дробного топо­
та, старушка в поневе, протягивая руки. — Будя тебе за ради Хри­
ста! Желанный, будя — помрешь!
И сынок вдруг вскинул голову, сжал кулаки и зубы и с ярост­
ным лицом и топотом выкрикнул:
Ц-цыц, бабка, не кукуй...
— А она и так последние холсты для него продала, — говорил
Меньшов, тащась по выгону. — Любит она его без памяти, — дело
вдовье, — а он почесть каждый день мордует ее, пьяный... Знать,
того стуит.
— Это каким же манером — «того стóит»? — спросил Кузьма.
— А таким... Не потакай...
У одной избы сидел на скамейке длинный мужик — краше в
гроб кладут: ноги стоят в валенках, как палки, большие мертвые руки
ровно лежат на острых коленях, на протертых портках. На лоб постариковски надвинута шапка, глаза замученные, просящие, нече­
ловечески-худое лицо вытянуто, губы пепельные, полураскрытые...
— Это Чучень, — сказал Меньшов, кивая на больного. — От
живота второй год помирает.
— Чучень? Это что ж — прозвище?
— Прозвишша...
— Глупо! — сказал Кузьма.
И отвернулся, чтобы не видеть девчонки возле следующей избы:
она, перевалившись назад, держала на руках ребенка в чепчике,
пристально глазела на проезжих и, высовывая язык, нажевывала,
готовила для ребенка соску из черного хлеба... А на крайнем гумне
гудели от ветра лозинки, трепалось покосившееся пугало пустыми
рукавами. Гумно, что выходит в степь, всегда неуютно, скучно, а
тут еще это пугало, осенние тучки, от которых лежит на всем сине­
ватый тон, и гудит ветер с поля, раздувает хвосты кур, бродящих
по току, заросшему лебедой и чернобыльником, возле риги с рас­
крытым хребтом...
Лесок, синевший на горизонте, — две длинных лощины, зарос­
ших дубняком, — назывался Порточками. И около этих Порточек
341


И. А. БУНИН

захватил Кузьму проливной дождь с градом до самого Казакова.
Лошаденку Меньшов гнал под селом вскачь, а Кузьма, зажмурясь,
сидел под мокрым холодным веретьем. Руки костенели от стужи, за
ворот чуйки текли ледяные струйки, отяжелевшее под дождем вере­
тье воняло прелым закромом. В голову стучали градины, летели ле­
пешки грязи, в колеях, под колесами, шумела вода, где-то блеяли
ягнята... Наконец стало так душно, что Кузьма отшвырнул веретье с
головы назад. Дождь редел, вечерело, мимо телеги по зеленому вы­
гону бежало к избам стадо. Тонконогая черная овца отбилась в сто­
рону, и за ней гонялась, накрывшись мокрой юбкой, блестя белыми
икрами, босая баба. На западе, за селом, светлело, на востоке, на
сизо-пыльной туче, над хлебами, стояли две зелено-фиолетовые дуги.
Густо и влажно пахло зеленью полей и тепло — жильем.
— Где тут господский двор? — крикнул Кузьма плечистой бабе
в белой рубахе и красной шерстяной юбке.
Баба стояла на каменном пороге избы и держала за руку голосив­
шую девочку. Девочка голосила с невероятной пронзительностью.
— Двор? — повторила баба. — Чей?
— Господский.
— Чей? Ничего не слыхать... А, да захлебнись ты, родимец те
расшиби! — крикнула баба, дернув девочку за руку так сильно, что
та перевернулась.
Расспросили в другом дворе. Проехали широкую улицу, взяли
влево, потом вправо и мимо чьей-то старосветской усадьбы с заби­
тым наглухо домом стали спускаться под крутую гору, к мосту че­
рез речку. С лица, с волос, с чекменя Меньшова падали капли. Умы­
тое толстое лицо его с белыми крупными ресницами казалось еще
тупее. Он с любопытством заглядывал куда-то вперед. Глянул и
Кузьма. На том боку, на покатом выгоне, — темный казаковский
сад, широкий двор, обнесенный разрушающимися службами и раз­
валинами каменной ограды; среди двора, за тремя засохшими ел­
ками, — обшитый серым тесом дом под ржаво-красной крышей.
Внизу, у моста — кучка мужиков. А впереди, на крутой размытой
дороге, бьется в грязи, вытягивается вверх тройка худых рабочих
лошадей, запряженных в тарантас. Оборванный, но красивый бат­
рак, бледный, с красноватой бородкой, с умными глазами, стоял возле
тройки, дергал вожжи и, надсаживаясь, кричал: «Н-но! Н-но-о!»
А мужики с гоготом и свистом подхватывали: «Тпру! Тпру!» И от­
чаянно простирала вперед руки сидевшая в тарантасе молодая жен342


Повести, рассказы 1902—1910

щина в трауре, с крупными слезами на длинных ресницах. Отчая­
ние было и в бирюзовых глазах толстого рыжеусого человека, си­
девшего с ней рядом. Обручальное кольцо блестело на его пра­
вой руке, сжимавшей револьвер; левой он все махал, и, верно, ему
было очень жарко в верблюжьей поддевке и суконном картузе, съе­
хавшем на затылок. А со скамеечки против сиденья с кротким лю­
бопытством озирались дети — мальчик и девочка, бледные, заку­
танные в шали.
— Это Мишка Сиверский, — громко и сипло сказал Меньшов,
объезжая тройку и равнодушно глядя на детей. — Его сожгли вчерась... Видно, стоит того...
Делами господ Казаковых правил староста, бывший солдаткавалерист, человек рослый и грубый. К нему, в людскую, и надо
было обратиться, как сказал Кузьме работник, въезжавший на двор
в телеге с накошенной крупной мокро-зеленой травой. У старосты
случилось в этот день несчастье — умер ребенок, — и встречен был
Кузьма неласково. Когда он, оставив Меньшова за воротами, по­
дошел к людской, заплаканная, серьезная старостиха несла от сада
рябую курицу, смирно сидевшую у нее под мышкой. Среди коло­
нок на ветхом крыльце стоял высокий молодой человек в высоких
сапогах и ситцевой косоворотке и, увидав старостиху, крикнул:
— Агафья, куда-й-то ты ее несешь?
— Резать, — ответила старостиха серьезно и печально.
— Дай-ка я зарежу.
И молодой человек направился к леднику, не обращая внима­
ния на дождь, снова начавший накрапывать с насупившегося неба.
Отворив дверь ледника, он взял с порога топор — и через минуту
раздался короткий стук, и безголовая курица, с красным обрубочком шеи, побежала по траве, спотыкнулась и завертелась, трепы­
хая крыльями и разбрасывая во все стороны перья и брызги крови.
Молодой человек кинул топор и направился к саду, а старостиха,
поймав курицу, подошла к Кузьме:
— Тебе что?
— Насчет сада, — сказал Кузьма.
— Федор Иваныча подожди.
— А где он?
— Сейчас с поля приедет.
И Кузьма стал ждать у открытого окна людской. Он заглянул
туда, увидел в полутьме печь, нары, стол, корытце на лавке у окна —
343


И. А. БУНИН

гробик корытцем, где лежал мертвый ребенок с большой, почти
голой головкой, с синеватым личиком... За столом сидела толстая
слепая девка и большой деревянной ложкой ловила из миски моло­
ко с кусками хлеба. Мухи, как пчелы в улье, гудели над ней, полза­
ли по мертвому личику, потом падали в молоко, но слепая, сидя
прямо, как истукан, и уставив в сумрак бельма, ела и ела. Кузьме
стало страшно, и он отвернулся. Порывами дул холодный ветер,
от туч становилось все темнее. Среди двора возвышались два стол­
ба с перекладиной, на перекладине, как икона, висела большая чу­
гунная доска: значит, по ночам боялись, били в нее. По двору валя­
лись худые борзые собаки. Мальчик лет восьми бегал среди них,
возил на тележке белоголового бурдастого братишку в большом
черном картузе — и тележка неистово визжала. Дом был сер, гру­
зен и, должно быть, чертовски скучен в эти сумерки. «Хоть бы огонь
зажгли!» — подумал Кузьма. Он смертельно устал, ему казалось,
что он выехал из города чуть не год тому назад...
А вечер и ночь он провел в саду. Староста, приехав верхом с
поля, сердито сказал, что «сад давно сдаден», а на просьбу о ночле­
ге только нагло изумился: «Однако ты умен! — крикнул он. — По­
стоялый двор какой нашел! Много вас теперь таких шатается...»
Но смилостивился — разрешил ночевать в саду, в бане. Кузьма
расчелся с Меньшовым и пошел мимо дома к воротам липовой ал­
леи. Из темных раскрытых окон, из-за железных сеток от мух, гре­
мел рояль, покрываемый великолепным голосом, затейливыми во­
кализами, совершенно не идущими ни к вечеру, ни к усадьбе. По
грязному песку покатой аллеи, в конце которой, как на краю света,
тускло белело облачное небо, не спеша двигался навстречу Кузьме
темно-рыжий мужичок с ведром в руке, распоясанный, без шапки
и в тяжелых сапогах.
— Ишь, ишь! — насмешливо говорил он на ходу, прислушива­
ясь к вокализам. — Ишь, раздолевается!
— Кто раздолевается? — спросил Кузьма.
Мужичок поднял голову и приостановился.
— Да баггчук-то, — весело сказал он, сильно картавя. — Гово­
рят, семой год так-то!
— Это какой же, — что курицу рубил?
— Н-нет, другой... Да это еще что! Иной раз как примется кри­
чать: «Нонче ты, завтра я» — прямо бяда-а!
— Учится, верно?
— Хороша ученье!
344


Повести, рассказы 1902—1910

Все это было рассказано как будто небрежно, вскользь, с пере­
дышками, но с такой едкой усмешкой и картавостью, что Кузьма
внимательно глянул на встречного. Похож на дурачка. Волосы пря­
мые, в скобку. Лицо небольшое, незначительное, старинно-рус­
ское, суздальское. Сапоги огромные, тело тощее и какое-то дере­
вянное. Глаза под большими сонными веками — ястребиные.
Опустит веки — обыкновенный дурачок, поднимает — даже жут­
ко немного.
— Ты в саду сидишь? — спросил Кузьма.
— В саду. А то где же?
— А как тебя зовут?
— Меня-то? Аким... А тебя?
— Я сад хотел снять.
— Вона... хватился!
И Аким, насмешливо мотнув головой, пошел своей дорогой.
Ветер дул все порывистее, сыпля брызги с ярко-зеленых деревь­
ев, за садом, где-то низко, гремел тугой гром, бледно-голубые спо­
лохи озаряли аллею, и повсюду пели соловьи. Совершенно непо­
нятно было, как могут они так старательно, в таком упорном за­
бытьи, так сладко и сильно цокать, щелкать и рассыпаться под этим
тяжким свинцово-облачным небом, среди гнущихся от ветра дере­
вьев, в густых мокрых кустах. Но еще непонятнее было, как прово­
дят караульщики на этом ветру ночи, как спят они на сырой соло­
ме под навесом гнилого шалаша!
Их было трое. И все были больны. Один, молодой, бывший пе­
карь, теперь босяк, жаловался на лихорадку; у другого, Митрофана, тоже босяка, была чахотка, хоть он говорил, что ему ничего,
«только промеж крыльев холодит»; Аким страдал «куриной слепо­
той» — от худосочия плохо видел в сумерках. Пекарь, бледный и
ласковый, сидел, когда подошел Кузьма, возле шалаша на корточ­
ках и, засучив на худых, слабых руках рукава ватной кофты, про­
мывал в деревянной чашке пшено. Чахоточный Митрофан, чело­
век небольшого роста, широкий и темнолицый, весь в мокром от­
репье и опорках, сбитых и жестких, как старое лошадиное копыто,
стоял возле пекаря и, подняв плечи, карими блестящими глазами,
расширенными и ничего не выражающими, глядел на его работу.
Аким притащил ведро и разводил, поддувал в земляной печурке
против шалаша огонь. Он входил в шалаш, выбирал там пуки со­
ломы посуше и опять шел к пахуче дымившему под чугуном кост­
ру, все бормоча что-то, дыша со свистом и насмешливо-загадочно,
345


И. А. БУНИН

небрежно улыбаясь на подтруниванья сотоварищей, зло и ловко
срезая их порою. А Кузьма закрывал глаза и слушал то разговор,
то соловьев, сидя на сырой скамейке возле шалаша, осыпаемый
ледяными брызгами, когда по аллее под сумрачным, вздрагивав­
шим от бледных зарниц и рокочущим небом проносился сырой ве­
тер. Под ложечкой сосало от голода и тютюна. Кулеш, казалось,
никогда не поспеет, из головы не выходила мысль, что, может, и
самому придется жить такой же звериной жизнью, как эти кара­
ульщики... И раздражали порывы ветра, дальний однообразный
гром, соловьи и медлительная, небрежно-едкая картавость Акима,
его скрипучий голос.
— Ты бы, Акимушка, хоть поясок-то купил, — притворно-про­
сто говорил пекарь, труня и поглядывая на Кузьму, — приглашая
и его послушать Асима.
— Вот погоди, — рассеянно-насмешливо отвечал Аким, сни­
мая длинной ложкой из закипевшего котелка пенистую жижу. —
Вот отживем у хозяина лето — сапоги тебе со скрипом куплю.
— «Со скггипом»! Да я у тебя не прошу.
— А сам в опорках!
И Аким стал заботливо пробовать с ложки жижу.
Пекарь смутился и вздохнул:
— Уж где нам сапоги носить!
— Да будет вам, — сказал Кузьму — вы вот лучше скажите, как
вы тут коштуетесь. Небось каждый день все кулеш да кулеш?
— А тебе что ж — рыбки, ветчинки захотелось? — спросил Аким,
не оборачиваясь и облизывая ложку. — Она бы ничего так-то: во­
дочки осьмушку, сомовинки хунтика три, хвостик ветчинки, чайку
хруктовго... А это не кулеш, а называется реденькая кашка.
— А щи, похлебку варите?
— У нас, брат, были они, щи-то, да какие еще! На кобеля плес­
нешь — шерсть соскочит!
Кузьма покачал головой:
— А ведь это ты от болезни так зол! Полечился бы, что ли, ма­
ленько...
Аким не ответил. Огонь уже потухал, под чугуном краснела
горка угольков; сад темнел и темнел, и голубые сполохи при поры­
вах ветра, раздувавших рубаху Акима, стали бледно озарять лица.
Митрофан сидел рядом с Кузьмой, опершись на палку, пекарь —
346


Повести, рассказы 1902—1910

на пне под липой. Услыхав последние слова Кузьмы, пекарь стал
серьезен.
— А я так полагаю, — сказал он покорно и грустно, — что не
иначе, как все Господь. Не даст Господь здоровья, так никакие док­
тора тебе не помогут. Вон Аким правду говорит: раньше смерти не
помрешь.
— Доктора! — подхватил Аким, глядя на угли и особенно едко
выговаривая это слово: дохтогга!.. — Доктора, брат, свой карман
блюдут. Я б ему, доктору-то энтому, кишки за его дела выпустил!
— Не все блюдут, — сказал Кузьма.
— Я всех не видал.
— Ну, и не бреши, если не видал, — строго сказал Митрофан.
Но тут насмешливое спокойствие внезапно покинуло Акима.
И, выкатив свои ястребиные глаза, он вдруг вскочил и закричал с
запальчивостью идиота:
— Что? Это я-то не бреши? Ты был в больнице-то? Был? А я
был! Я в ней семь дён сидел, — много он мне булок-то давал, дохтор-то твой? Много?
— Да дурак, — перебил Митрофан, — булки не всем же полага­
ются: это по болезни.
— А! По болезни! Ну и подавись он ими, пузо его лопни! —
крикнул Аким.
И, бешено озираясь, шваркнул длинную ложку в «реденькую
кашку» и пошел в шалаш.
Там он, со свистом дыша, зажег лампочку, и в шалаше стало
уютно. Потом достал откуда-то из-под крыши ложки, кинул их на
стол и крикнул: «Несите, что ль, кулеш-то!» Пекарь встал и пошел
за чугунчиком. «Милости просим», — сказал он, проходя мимо
Кузьмы. Но Кузьма попросил только хлеба, посолил его и, с на­
слаждением жуя, опять вернулся к скамейке. Стало совсем темно.
Бледно-голубой свет все шире, быстрее и ярче озарял шумящие де­
ревья, точно раздуваемый ветром, и при каждом сполохе мертвен­
но-зеленая листва становилась на мгновение видна, как днем, пос­
ле чего все заливалось могильной чернотою. Соловьи смолкли, —
сладко и сильно цокал и рассыпался только один — над самым
шалашом. «Даже и не спросили, кто я, откуда? — думал Кузьма. —
Народ, пропади он пропадом!» И шутливо крикнул в шалаш:
— Аким! А ты и не спросил даже: кто я, откуда?
— А на что ты мне нужен-то? — ответил Аким.
347


И. А. БУНИН

— Я вот его о другом спрашиваю, — послышался голос пекаря, —
сколько он от Думы земли чает получить? Как думаешь, Акимушка? А?
— Я не письмённый, — сказал Аким. — Тебе из навозу видней.
И пекарь, должно быть, опять смутился: на минуту наступило
молчание.
— Это он насчет нашего брата, — заговорил Митрофан. —
Я рассказывал как-то, что в Ростове бедный народ, пролетариат
то есть, зимой в навозе спасается...
— Выйдет за город, — радостно подхватил Аким, — и — в на­
воз! Зароется не хуже свиньи, и горя мало.
— Дурак! — отрезал Митрофан. — Чего гогочешь? Застигнет
бедность — зароешься!
Аким, опустив ложку, сонно посмотрел на него. И снова с вне­
запной запальчивостью раскрыл свои пустые ястребиные глаза и
бешено крикнул:
— А-а! Бедность! По часам захотел работать?
— А как же? — бешено крикнул и Митрофан, раздувая свои дагомейские ноздри и в упор глядя на Акима блестящими глазами. —
Двадцать часов за двугривенный?
— А-а! А тебе бы час за целковый? Дюже жаден, пузо твое лопни!
Но ссора столь же быстро и потухла, как разгорелась. Через
минуту Митрофан уже спокойно говорил, обжигаясь кулешом:
— Это он-то не жаден! Да он, дьявол слепой, за копейку в алта­
ре удавится. Верите ли — жену за пятиалтынный продал! Ей-богу,
не шучу. Там у нас в Липецке есть такой старичок, Панков прозы­
вается, тоже прежде садовничал, ну, а теперь на покое и очень лю­
бит это дело...
— Аким, значит, тоже липецкий? — спросил Кузьма.
— Из деревни Студенки, — равнодушно сказал Аким, точно и
не про него шел толк.
— При брате живет, — подтвердил Митрофан. — Землей, дво­
ром сообча владеет с ним, но только все-таки вроде как за место
дурачка, и жена от него, конечно, уж сбежала; а отчего сбежала —
как раз от этого от самого: сторговался с Панковым за пятиалтын­
ный, чтоб пустить его, за место себя, ночью в клеть — и пустил.
Аким молчал, постукивая ложкой по столу и глядя на лампоч­
ку. Он уже наелся, утерся и теперь что-то думал.
— Брехать, малый, не пахать, — сказал он наконец. — А хоть
бы и пустил: ай она слиняет?
348


Повести, рассказы 1902—1910

И, прислушиваясь, осклабился, поднял брови, и его суздальс­
кое личико стало радостно-грустно, покрылось крупными деревян­
ными морщинами.
— Вот бы из ружья-то его! — сказал он особенно скрипуче и
картаво. — Так бы и кувыркнулся!
— Это ты про кого же? — спросил Кузьма.
— Да про соловья-то этого...
Кузьма сжал зубы и, подумав, сказал:
— А стерва ты мужик. Зверь.
— Поцелуй меня в ж... теперь, — отозвался Аким. И, икнув,
поднялся:
— Ну, что ж даггом огонь-то жечь?
Митрофан стал завертывать цигарку, пекарь убирать ложки, а
он вылез из-за стола, повернулся к лампочке спиной и, поспешно
перекрестившись три раза, с размаху поклонился в темный угол
шалаша, встряхнул мочальными прямыми волосами и, подняв лицо,
зашептал молитву. От него пала на какие-то тесовые ящики и пере­
ломилась большая тень. Он опять торопливо перекрестился и опять
с размаху поклонился — и Кузьма уже с ненавистью взглянул на
него. Вот Аким молится — и попробуй-ка спроси его, верит ли он в
Бога! Из орбит выскочат его ястребиные глаза! Разве он татарин
какой!
Казалось, что год тому назад выехал он из города и что никог­
да-то теперь не доберешься до него. Тяготил мокрый картуз, ныли
холодные ноги, сжатые грязными сапогами. Лицо за день обветри­
лось, горело. Поднявшись со скамьи, Кузьма пошел навстречу сы­
рому ветру, к воротам в поле, к пустоши давно упраздненного по­
госта. Из шалаша падал на грязь слабый свет, но, как только Кузь­
ма отошел, Аким дунул на лампочку, свет исчез, и сразу наступила
ночь. Голубоватая зарница блеснула смелее, неожиданней, раскры­
ла все небо, всю глубину сада до самых отдаленных елок, где сто­
яла баня, и вдруг залила все такой чернотой, что закружилась го­
лова. И опять где-то низко загремел далекий гром. Постояв и раз­
личив тусклый просвет в воротах, Кузьма вышел на дорогу, проле­
гавшую вдоль вала, мимо шумящих старых лип и кленов, и стал
медленно ходить взад и вперед. На картуз, на руки опять посыпал­
ся дождь. И опять глубоко распахнулась черная тьма, засверкали
капли дождя, и на пустоши, в мертвенно-голубом свете, выреза­
лась фигура мокрой тонкошеей лошади. Бледное, металлическизеленое поле овсов мелькнуло за пустошью на чернильном фоне, а
349


И. А. БУНИН

лошадь подняла голову — и Кузьме стало жутко. Он повернул на­
зад, к воротам. Когда же ощупью добрался до бани, стоявшей в
ельнике, дождь обрушился на землю с такой силой, что, как в дет­
стве, стали мелькать страшные мысли о потопе. Он дернул спич­
кой, увидал широкие нары возле окошечка и, свернув чуйку, кинул
ее в изголовье. В темноте влез на нары и с глубоким вздохом растя­
нулся на них, лег по-стариковски, на спину, и закрыл усталые гла­
за. Боже мой, какая нелепая и тяжкая поездка! И как это он попал
сюда? В барском доме теперь тоже тьма, и зарницы, на лету, украд­
кой отражаются в зеркалах... В шалаше, под проливным дождем,
спит Аким... Вот в этой бане не раз, конечно, видали чертей: верит
ли Аким хоть в черта как следует? Нет. А все-таки с уверенностью
рассказывает о том, как его покойник-дед — непременно дед и не­
пременно покойник — пошел раз в ригу за хоботьем, а черт сидит
себе на водиле, ножки переплел, лохматый, как собака... И, выста­
вив одно колено, Кузьма положил кисть руки на лоб и стал, взды­
хая и тоскуя, задремывать...
Лето он провел в ожидании места. Мечты о садах оказались
очень глупы. Возвратясь в город и хорошенько обдумав свое поло­
жение, начал он искать места приказчика, конторщика; потом стал
соглашаться на любое — лишь бы был кусок хлеба. Но поиски,
хлопоты, просьбы пропадали даром. В городе он давным-давно
слыл за большого чудака. Пьянство и безделье превратили его в
посмешище. Жизнь его сперва изумляла город, потом стала казаться
подозрительной. Да и правда: где это видано, чтобы мещанин в его
годы жил на подворье, был холост и нищ, как шарманщик: всего
имущества — сундучок да тяжелый старый зонт! И Кузьма стал
посматривать в зеркало: что это в самом деле за человек перед ним?
Ночует в «общем номере», среди чужих, приезжающих и уезжаю­
щих людей, утром плетется по жаре на базар, в трактиры, где ло­
вит слухи о местах; после обеда спит, потом сидит у окна и читает,
глядит на пыльную белую улицу и бледно-голубое от жары небо...
Для кого и для чего живет на свете этот худой и уже седой от голо­
да и строгих дум мещанин, называющий себя анархистом и не уме­
ющий толком объяснить, что значит — анархист? Сидит, читает;
вздохнет, пройдется по комнате; опустится на корточки, отомкнет
свой сундучок; переложит поаккуратнее истрепанные книжки и
рукописи, две-три линючих косоворотки, старый длиннополый
сюртук, жилетку, истершееся метрическое свидетельство... А что
дальше делать?
350


Повести, рассказы 1902—1910

И лето тянулось бесконечно долго. Теперь в городе стояла адс­
кая сушь. Угловой дом подворья жарился на солнце. По ночам от
духоты кровь стучала в голову, и будил каждый звук за открытыми
окнами. А на сеновале нельзя было спать от блох, крика петухов и
вони навозного двора. Все лето не покидала Кузьму мечта съездить
в Воронеж. Хоть бы от поезда до поезда побродить по воронежским
улицам, посмотреть на знакомые тополя, на тот голубенький домик
за городом... Да зачем? Истратить десять, пятнадцать рублей, а по­
том отказывать себе в свечке, в булке? Да и стыдно старику преда­
ваться любовным воспоминаниям. А что до Клаши, так его ли еще
дочь-то она? Видел он ее года два тому назад: сидит у окна, плетег
кружево, облик милый и скромный, но похожа только на мать...
К осени Кузьма убедился, что необходимо или по святым местам
уйти, в монастырь какой-нибудь, или — просто дернуть по горлу брит­
вой. Наступала осень. Уже пахло на базаре яблоками, сливами. Навез­
ли гимназистов. Стало солнце садиться за Щепной площадью: выйдешь
из ворот вечером и, переходя перекресток, ослепнешь: налево вся ули­
ца, упирающаяся вдали в площадь, залита низким скучным блеском.
Сады за заборами — в пыли, паутине. Идег Полозов навстречу — на
нем крылатка, но шляпу уже сменил картуз с кокардой. В городском
саду ни души. Забита раковина музыкантов, забит киоск, где продава­
ли летом кумыс и лимонад, закрыт дощатый буфет. И однажды, сидя
возле этой раковины, Кузьма так затосковал, что уже не шутя задумал­
ся о самоубийстве. Солнце садилось, свег его был красноватый, летела
мелкая розовая лисгва по аллее, дул холодный ветер. В соборе звонили
ко всенощной, и под этот мерный, густой звон, уездный, субботний,
душа ныла нестерпимо. Вдруг под раковиной послышался кашель, крях­
тенье... «Мотька», — подумал Кузьма. И правда: вылез из-под лестни­
цы Мотя-Утиная-Головка. Был он в рыжих солдатских сапогах, в очень
длинном гимназическом мундире, обсыпанном мукой, — видно, базар
позабавился, —и
в соломенной шляпе, много раз попадавшей под ко­
леса. Не раскрывая глаз, отплевываясь и шатаясь с похмелья, он про­
шел мимо. Кузьма, сдерживая слезы, сам окликнул его:
— Моть! Иди потолкуем, покурим...
И Мотя вернулся, сел на скамью, стал сонно, шевеля бровями,
завертывать цигарку, но, кажется, плохо соображал, кто это рядом
с ним, кто это жалуется ему на свою судьбу...
А на другой день тот же Мотя принес Кузьме записку Тихона.
В конце сентября Кузьма переехал в Дурновку.
351


И. А. БУНИН

III
В ту давнюю пору, когда Илья Миронов года два жил в Дурновке, был Кузьма совсем ребенок, и остались у него в памяти
только темно-зеленые пахучие конопляники, в которых тонула
Дурновка, да еще одна темная летняя ночь: ни единого огня не
было в деревне, а мимо избы Ильи шли, белея в темноте рубаха­
ми, «девять девок, девять баб, десятая удова», все босые, просто­
волосые, с метлами, дубинами, вилами, и стоял оглушительный
звон и стук в заслонки, в сковороды, покрываемый дикой хоро­
вой песнью: вдова тащила соху, рядом с ней шла девка с большой
иконой, а прочие звонили, стучали и, когда вдова низким голо­
сом выводила:
Ты, коровья смерть,
Не ходи в наше село! —
хор, на погребальный лад, протяжно вторил:
Мы опахиваем —
и, тоскуя, резкими горловыми голосами подхватывал:
Со ладаном, со крестом...
Теперь вид дурновских полей был будничный. Ехал Кузьма с
Воргла веселый и слегка хмельной, — Тихон Ильич угощал его за
обедом наливкой, был очень добр в этот день, — и с удовольстви­
ем смотрел на равнины сухих бурых пашен, расстилавшиеся вок­
руг него. Почти летнее солнце, прозрачный воздух, бледно-голу­
бое ясное небо, — все радовало и обещало долгий покой. Седой,
корявой полыни, вывороченной с корнем сохами, было так много,
что ее возили возами. Под самой усадьбой стояла на пашне лоша­
денка, с репьями в холке, и телега, высоко нагруженная полынью, а
подле лежал Яков, босой, в коротких запыленных портках и длин­
ной посконной рубахе, и, придавив боком большого седого кобе­
ля, держал его за уши. Кобель рычал и косился.
— Ай кусается? — крикнул Кузьма.
— Лют — мочи нет! — торопливо отозвался Яков, поднимая
свою косую бороду. — На морды лошадям сигает...
И Кузьма засмеялся от удовольствия. Уж мужик так мужик,
степь так степь!
А дорога шла под изволок, и горизонт суживался. Впереди зе­
ленела новая железная крыша риги, казавшаяся потонувшей в глу352


Повести, рассказы 1902—1910

хом низкорослом саду. За садом, на противоположном косогоре,
стоял длинный ряд изб из глинобитных кирпичей, под соломой.
Справа, за пашнями, тянулся большой лог, входивший в тот, что
отделял усадьбу от деревни. И там, где лога сходились, торчали на
мысу крылья двух раскрытых ветряков, окруженных несколькими
избами однодворцев, — Мысовых, как назвал их Оська, — и беле­
ла на выгоне вымазанная мелом школа.
— Что ж, учатся ребятишки-то? — спросил Кузьма. — Обяза­
тельно, — сказал Оська. — Ученик у них — бядовый!
— Какой ученик? Учитель, что ли?
— Ну, учитель, одна часть. Вышколил, говорю, ихнего брата —
куда годишься. Солдат. Бьет не судом, да зато у него уж и прилаже­
но все! Заехали мы как-то с Тихоном Ильичом — как вскочут все
разом да как гаркнут: «Здравия желаем!» — где тебе и солдатам
так-то!
И опять засмеялся Кузьма.
А когда проехали гумно, прокатили по убитой дороге мимо
небольшого сада и повернули влево, на длинный двор, подсохший,
золотившийся под солнцем, даже сердце заколотилось: вот он и
дома наконец. И, взойдя на крыльцо, переступив порог, Кузьма
низко поклонился темной иконе в углу прихожей...
Против дома, задом к Дурновке, к широкому логу, стояли амба­
ры. С крыльца дома, чуть влево, видна была Дурновка, вправо —
часть мыса: ветряк и школа. Комнаты были малы и пусты. В каби­
нете была ссыпана рожь, в зале и гостиной стояло только несколь­
ко стульев с продранными сиденьями. Гостиная выходила окнами
в сад, и всю осень Кузьма ночевал в ней на продавленном диване,
не закрывая окон. Пол никогда не мели: за кухарку первое время
жила вдова Однодворка, бывшая любовница молодого Дурново,
которой надо было и к ребятишкам своим бегать, и себе кое-что
стряпать, и Кузьме с работником. Кузьма сам ставил по утрам са­
мовар, потом сидел под окном в зале, пил чай с яблоками. В утрен­
нем блеске, за логом, густо дымились крыши деревни. Сад свежо
благоухал. А в полдень солнце стояло над деревней, на дворе было
жарко, в саду рдели клены и липы, тихо роняя разноцветные лис­
тья. Голуби, пригретые солнцем, весь день спали на скате кухон­
ной крыши, желтевшей новой соломой в ясном синем небе. Отды­
хал после обеда работник. Однодворка уходила домой. А Кузьма
бродил. Он шел на гумно, радуясь солнцу, твердой дороге, высох­
шим бурьянам, побуревшему подсвекольнику, милому позднему
353


И. А. БУНИН

цвету голубого цикория и тихо летевшему по воздуху пуху тата­
рок. Пашни в поле блестели под солнцем шелковистыми сетями
паутины, затянувшей их на необозримое пространство. По огоро­
ду на сухих репейниках сидели щеглы. На гумне, в глубокой тиши­
не, на припеке, горячо сипели кузнечики... С гумна Кузьма переле­
зал через вал, возвращался в усадьбу садом, по ельнику. В саду бол­
тал с мещанами, съемщиками сада, с Молодой и Козой, сбиравши­
ми падальцы, залезал с ними в крапивную глушь, где лежали самые
спелые. Порой он брел на деревню, в школу...
Солдат-учитель, глупый от природы, на службе сбился с толку
совершенно. По виду это был самый обыкновенный мужик. Но
говорил он всегда так необыкновенно и нес такую чепуху, что при­
ходилось только руками разводить. Он все чему-то с величайшей
хитростью улыбался, глядел на собеседника снисходительно, щу­
рясь, на вопросы никогда не отвечал сразу.
— Как величать-то тебя? — спросил его Кузьма, в первый раз
зайдя в школу.
Солдат прищурился, подумал.
— Без имени и овца баран, — сказал он наконец, не спеша. —
Но спрошу и я вас: Адам — это имя ай нет?
— Имя.
— Так. А сколько же, к примеру, народу померло с тех пор?
— Не знаю, — сказал Кузьма. — Да ты это к чему?
— А к тому самому, что нам этого отроду не понять! Я, к примеру,
солдат и коновал. Иду недавно по ярмарке — глядь, лошадь в сапе.
Сейчас к становому, так и так, ваше высокоблагородие. «А можешь
ты эту лошадь пером зарезать?» — «С великим удовольствием!»
— Каким пером? — спросил Кузьма.
— А гусиным. Взял, очинил, в жилу становую чкнул, дунул ма­
ленько в перо-то, — и готово. Дело-то, кажись, просто, ан поди-ка
ухитрись!
И солдат лукаво подмигнул и постучал себя пальцем в лоб:
— Тут еще есть смекалка-то!
Кузьма пожал плечами и смолк. И, уж проходя мимо Однодвор­
ки, от ее Сеньки узнал, как зовут солдата. Оказалось — Пармен.
— А что вам задано на завтра? — прибавил Кузьма, с любо­
пытством глядя в огненные вихры Сеньки, на его живые зеленые
глаза, конопатое лицо, щуплое тельце и потрескавшиеся от грязи и
цыпок руки и ноги.
354


Повести, рассказы 1902—1910

— Задача, стихи, — сказал Сенька, подхватив правой рукой
поднятую назад ногу и прыгая на одном месте.
— Какие задачи?
— Гусей сосчитать. Летело стадо гусей..
— А, знаю, — сказал Кузьма. — А еще что?
— Еще мышей...
— Тоже сосчитать?
— Да. Шли шесть мышей, несли по шесть грошей, — быстро
забормотал Сенька, косясь на серебряную часовую цепочку Кузь­
мы. — Одна мышь поплоше несла два гроша. Сколько выйдет всего...
— Великолепно. А стихи какие?
Сенька выпустил ногу.
— Стихи — «Кто он?»
— Выучил?
— Выучил.
— А ну-ка.
И Сенька еще быстрее забормотал — про всадника, ехавшего
над Невой по лесам, где были только
Ель, сосна да мох сядой...
— Седой, — сказал Кузьма, — а не сядой.
— Ну, сидой, — согласился Сенька.
— А всадник-то этот кто же?
Сенька подумал.
— Да колдун, — сказал он.
— Так. Ну, скажи матери, чтоб она хоть виски-то тебе подстриг­
ла. Тебе же хуже, когда учитель дерет.
— А он ухи найдет, — беспечно сказал Сенька, снова берясь за
ногу, и запрыгал по выгону.
Мыс и Дурновка, как это всегда бывает со смежными деревня­
ми, жили в постоянной вражде и взаимном презрении. Мысовые
считали разбойниками и побирушками дурновцев, дурновцы —
мысовых. Дурновка была «барская», а на Мысу обитали «галманы», однодворцы. Вне вражды, вне распрей находилась только
Однодворка. Небольшая, худая, аккуратная, она была жива, ровна
и приятна в обращении, наблюдательна. Она знала, как свою, каж­
дую семью и на Мысу и в Дурновке, первая извещала усадьбу о
каждом, даже малейшем деревенском событии. Да и ее жизнь зна355


И. А. БУНИН

ли все отлично. Она никогда и ни от кого ничего не скрывала, спо­
койно и просто рассказывала о муже, о Дурново.
— Что ж делать-то, — говорила она, легонько вздыхая. — Бед­
ность была лютая, хлебушка и в новину не хватало. Мужик меня,
правду надо сказать, любил, да ведь покоришься. Целых три воза
ржи дал за меня барин. «Как же быть-то?» — говорю мужику. «Вид­
но, иди», — говорит. Поехал за рожью, таскает мерку за меркой, а
у самого слезы кап-кап, кап-кап...
Днем работала она не покладая рук, по ночам штопала, шила,
воровала щиты на чугунке. Раз, поздно вечером, выехал Кузьма к
Тихону Ильичу, поднялся на изволок и обмер от страха: над пото­
нувшими во мраке пашнями, на чуть тлеющей полосе заката росло
и плавно неслось на Кузьму что-то черное, громадное...
— Кто это? — слабо крикнул он, натягивая вожжи.
— Ой ! — слабо, в ужасе крикнуло и то, что так быстро и плавно
росло в небе, и с треском рассыпалось.
Кузьма очнулся — и сразу узнал в темноте Однодворку. Это
она бежала на него на своих легких босых ногах, согнувшись, взгро­
моздив на себя два саженных щита — из тех, что ставят зимой вдоль
чугунки от заносов. И, оправившись, с тихим смехом зашептала:
— Напугали вы меня до смерти. Бежишь так-то ночью — дро­
жишь вся, а что ж делать-то? Вся деревня топится ими, только тем
и спасаемся...
Зато совершенно неинтересный человек был работник Кошель.
Говорить с ним было не о чем, да он и не словоохотлив был. Как
большинство дурновцев, он все только повторял старые немудре­
ные изречения, подтверждал то, что давным-давно известно. По­
года портилась — и он посматривал на небо:
— Портится погодка. Дожжок теперь для зеленей первое дело.
Двоили пар — и он замечал:
— Не передвоишь — без хлеба посидишь. Так-то старички-то
говаривали.
Он служил в свое время, был на Кавказе, но солдатчина не ос­
тавила на нем никаких следов. Он ничего не мог рассказать о Кав­
казе, кроме того только, что там гора на горе, что из земли бьют
там страшно горячие и странные воды: «положишь баранину — в
одну минуту сварится, а не вынешь вовремя — опять сырая ста­
нет...» И нисколько не гордился тем, что повидал свет; он даже с
презрением относился к людям бывалым: ведь «шатаются» люди
только поневоле или по бедности. Ни одному слуху не верил —
356


Повести, рассказы 1902—1910

«все брешут!» — но верил, божился, что недавно под сельцом Басо­
вым катилось в сумерки тележное колесо — ведьма, а один мужик,
не будь дурак, взял да и поймал это колесо, всунул во втулок под­
пояску и завязал ее.
— Ну, и что же? — спрашивал Кузьма.
— Да что? — отвечал Кошель. — Проснулась эта ведьма нарани, глядь — а у ней подпояска изо рота и из заду торчит, на жи­
воте завязана...
— А чего ж она не развязала-то ее?
— Видно, узел закрещен был.
— И тебе не стыдно такой чепухе верить?
— А мне что ж стыдиться? Люди ложь, и я тож.
И любил Кузьма только напевы его слушать. Сидишь в темно­
те у открытого окна, нигде ни огонька, деревня чуть чернеет за ло­
гом, тихо так, что слышно падение яблок с лесовки за углом дома,
а он медленно похаживает по двору с колотушкой и заунывно-мирно
напевает себе фальцетом: «Смолкни, пташка-канарейка»... До утра
он караулил усадьбу, днем спал, — дела почти не было: с дурновскими делами Тихон Ильич поспешил в этот год управиться рано,
из скотины оставил всего лошадь да корову.
Ясные дни сменились холодными, синевато-серенькими, без­
звучными. Стали щеглы и синицы посвистывать в голом саду, цы­
кать в елках клесты, появились свиристели, снегири и еще какие-то
неторопливые крохотные птички, стайками перелетавшие с места
на место по гумну, падрины которого уже проросли ярко-зелены­
ми всходами; иногда такая молчаливая легонькая птичка одиноко
сидела где-нибудь на былинке в поле... На огородах за Дурновкой
докапывали последние картошки. Стало рано темнеть, и в усадьбе
говорили: «Как поздно машина-то теперь приходит!» — хотя рас­
писание поездов ничуть не изменилось... Кузьма, сидя под окном,
целый день читал газеты; он записал свою весеннюю поездку в Казаково и разговоры с Акимом, делал заметки в старой счетоводной
книге, — то, что видел и слышал в деревне... Больше всех занимал
его Серый.
Серый был самый нищий и бездельный мужик во всей деревне.
Землю он сдавал, на местах не жил. Дома сидел в голоде и холоде,
но думал только о том, как бы разжиться покурить. На всех сход­
ках бывал он, не пропускал ни одной свадьбы, ни одних крестин,
ни одних похорон. Магарычи никогда не обходились без него: он
357


И. А. БУНИН

встрявал не только во все мирские, но и во все соседские — после
купли, продажи, мены. Наружность Серого оправдывала его клич­
ку: сер, худ, росту среднего, плечи обвислые, полушубочек корот­
кий, рваный, замызганный, валенки разбиты и подшиты бечевой,
о шапке и говорить нечего. Сидя в избе, никогда не снимая этой
шапки, не выпуская изо рта трубки, вид он имел такой, будто все
ждал чего-то. Но ему, по его мнению, чертовски не везло. Не под­
падало дела настоящего, да и только! Ну, а в бирюльки играть был
он не охотник. Всякий, конечно, норовил охаять...
— Да ведь язык-то без костей, — говорил Серый. — Ты сперва
дело в руки дай, а потом уж и бреши.
Земли у него было порядочно — три десятины. Но податей заш­
ло — на десятерых. И отвалились от земли руки у Серого: «Поне­
воле сдашь ее, землю-то: ее, матушку, в порядке надо держать, а уж
какой тут порядок!» Сам он сеял не больше полнивы, но и ту прода­
вал на корню, — «милое за немилое сбывал». И опять с резоном: дож­
дись-ка ее, попробуй! «Все, к примеру, дождаться-то лучше...»— бор­
мотал Яков, глядя в сторону и зло усмехаясь. Но усмехался и Се­
рый — печально и презрительно.
— Лучше! — хмыкал он. — Тебе хорошо брехать: девку отдал,
малого женил. А у меня — глянь, угол-то сидит... ребятишек-то. Не
чужие ведь. Я вон козу для них держу, поросенка выкармливаю...
Тоже небось пить-есть просят.
— Ну, коза, к примеру, в этом деле не повинна, — возражал,
раздражаясь, Яков. — Это у нас, к примеру, все водочки да трубоч­
ки на уме... трубочки да водочки...
И, чтоб не поругаться с соседом без толку, спешил отойти от
Серого. А Серый спокойно и дельно замечал ему вслед:
— Пьяница, брат, проспится, дурак никогда.
Разделившись с братом, долго скитался Серый по квартирам,
нанимался и в городе и по имениям. Ходил и на клевера. И вот на
клеверах-то и повезло ему однажды. Нанялась артель, к какой пристрял Серый, отделать большую партию по восьми гривен с пуда, а
клевер возьми и дай больше двух пудов. Вытрясли его — Серый
подрядился машонку бить. Нагнал в азадки зерна и купил их. И
забогател: в ту же осень поставил кирпичную избу. Но не рассчи­
тал: оказалось, что избу нужно топить. А чем, спрашивается? Да
нечем было и кормиться. И пришлось сжечь верх избы, и простоя­
ла она без крыши год, почернела вся. А труба пошла на хомут.
358


Повести, рассказы 1902—1910

Правда, лошади еще не было; да ведь надо же когда-нибудь начи­
нать обзаведение... И Серый махнул рукой: решил продать избу,
поставить или купить подешевле, глинобитную. Рассуждал он так:
будет в избе — ну, на худой конец, десять тысяч кирпичей, за тыся­
чу дают пять, а то и шесть рублей; выходит, значит, больше пол­
сотни... Но кирпичей оказалось три с половиной тысячи, за матицу
пришлось взять не пять целковых, а два с полтиной... Озабоченно
приглядывая себе новую избу, целый год приторговывался он толь­
ко к тем, что были совсем не по деньгам ему. И примирился с тепе­
решней только в твердой надежде на будущую — крепкую, про­
сторную, теплую.
— В этой я, прямо говорю, не жилец! — отрезал он однажды.
Яков внимательно посмотрел на него, тряхнул шапкой.
— Так. Значит, ждешь, корабли приплывут?
— И приплывут, — ответил Серый загадочно.
— Ой, брось дурь, — сказал Яков, — наймись куда ни есть, да
зубами, к примеру, держись за место...
Но мысль о хорошем дворе, о порядке, о какой-то ладной, на­
стоящей работе отравляла всю жизнь Серому. Скучал он на местах.
— Она, видно, работа-то, не мед, — говорили соседи.
— Небось была бы мед, кабы хозяин попался путный!
И Серый, вдруг оживившись, вынимал изо рта холодную труб­
ку и начинал любимую историю: как он, будучи холостым, целых
два года честно-благородно отжил у попа под Ельцом.
— Да я и сейчас поди туда — с руками оторвут! — восклицал
он. — Только слово сказать: пришел, мол, папаша, поработаться
на вас.
— Ну, к примеру, и шел бы...
— Шел бы! Когда у меня детей цельный угол сидит! Вестимо:
чужую беду — руками разведу. А тут человек без толку пропадает...
Без толку пропадал Серый и нынешний год. Всю зиму с озабо­
ченным видом просидел дома, без огня, в холоде, в голоде. Вели­
ким постом пристроился каким-то манером к Русановым под Ту­
лой: в своих-то местах его уж не брали. Но не прошло и месяца, как
осточертела ему русановская экономия хуже горькой редьки.
— Ой, малый! — сказал раз приказчик. — Наскрозь тебя вижу:
придираешься ты лыжи наладить. Забираете, сукины дети, денеж­
ки вперед да и норовите в кусты.
— Это, может, бродяга какой так-то норовит, а не мы, — отре­
зал Серый.
25-2126

359


И. А. БУНИН

Но приказчик намека не понял. И пришлось действовать реши­
тельнее. Заставили раз Серого навозить к вечеру хоботья для ско­
тины. Он поехал на гумно и стал навивать воз соломы. Подошел
приказчик:
— Разве я тебе не русским языком сказал — хоботья накладать?
— Не время его накладать, — твердо ответил Серый.
— Это почему?
— Путные хозяева хоботье в обед дают, а не на ночь.
— Да ты-то что за учитель такой?
— Не люблю морить скотину. Вот и учитель весь.
— А везешь солому?
— На все время надо знать.
— Сию же минуту брось накладывать!
Серый побледнел.
— Нет, дела я не брошу. Дела мне нельзя бросать.
— Дай сюда вилы, собака, и отойди от греха.
— Я не собака, а хрещеный человек. Вот отвезу — и отойду.
И совсем уйду.
— Ну, брат, навряд! Уйдешь, да вскорости и назад, в волость
припрешь.
Серый соскочил с воза, бросил вилы в солому:
— Это я-то припру?
— Ты-то!
— Ой, малый, не припри ты! Авось и за тобой знаем. Тоже, брат,
не похвалит хозяин...
Толстые щеки приказчика налились сизой кровью, белки выпу­
чились:
— А-а! Вот как! Не похвалит? Говори же, когда такое дело, —
за что?
— Мне нечего говорить, — пробормотал Серый, чувствуя, что
у него сразу отяжелели ноги от страха.
— Нет, брат, брешешь, — скажешь!
— А куда мука девалась? — внезапно крикнул Серый.
— Мука? Какая такая мука? Какая?
— Сляпая. С мельницы...
Приказчик мертвой хваткой сгреб Серого за ворот, за душу —
и на мгновение оба замерли.
— Ты что же это, — за пельки хватать, — Серый спокойно. —
Задушить хочешь?
360


Арбатская площадь. Фото начала XX века.


Повести, рассказы 1902—1910

И вдруг яростно завизжал:
— Ну, бей, бей, пока сердце кипит!
И, рванувшись, вырвался и схватил вилы.
— Ребята! — заорал приказчик, хотя кругом никого не было. —
За старостой! Прислушайте: он меня заколоть хотел, сукин сын!
— Не суйся, нос сшибешь, — сказал Серый, держа вилы напе­
ревес. — Авось не прежнее вам времечко!
Но тут приказчик размахнулся — и Серый торчмя головой по­
летел в солому...
Все лето Серый сидел опять дома, поджидая милостей от Думы.
Всю осень шатался от двора к двору, надеясь пристроиться к комунибудь, едущему на клевера... Загорелся однажды новый омет на
краю деревни. Серый первым явился на пожар и орал до сипоты,
опалил ресницы, промок до нитки, распоряжаясь водовозами, теми,
что кидались с вилами в огромное розово-золотое пламя, растас­
кивали во все стороны огненные шапки, и теми, что просто мета­
лись среди жара, треска, льющейся воды, гама, наваленных возле
изб икон, кадушек, прялок, попон, рыдающих баб и сыплющихся с
обгорелых лозин черных листьев... Как-то в октябре, когда после
проливных дождей и ледяной бури застыл пруд и соседский боров
соскользнул с мерзлого бугра, проломил лед и стал тонуть, Серый
первый, со всего разбега, шарахнулся в воду — спасать... Боров все
равно утонул, но это дало Серому право прибежать с пруда в люд­
скую, потребовать водки, табаку, закуски. Сперва он был весь ли­
ловый, зуб за зуб не попадал, еле шевелил белыми губами, переоде­
ваясь во все чужое, в Кошелево. Потом ожил, захмелел, стал хвас­
тать — и опять рассказал о том, как он честно-благородно служил
у попа и как ловко выдал прошлый год свою дочь замуж. Он сидел
за столом, с жадностью жевал, заглатывал брусочки сырой ветчи­
ны и самодовольно повествовал:
— Хорошо. Снюхалась она, Матрюшка-то, с Егоркой с этим...
Ну, снюхалась и снюхалась. Нехай. Сижу как-то под окошечком,
вижу — раз Егорка прошел мимо избе, два... а моя — все нырь да
нырь к окошечку... Значит, обдумали дело, думаю себе. И говорю
бабе: ты тут кормочку скотине дай, а я пойду, — на сходку повеща­
ли. Сел за избой в солому, сижу, жду. А уж снежок первый напал.
Вижу — опять снизу крадется Егорка... А она и вот она. Зашли за
погреб, потом — шмыг в избу в новую, в пустую, рядом. Подождал
я сколько-нибудь...
— История! — сказал Кузьма и болезненно усмехнулся.
361


И. А. БУНИН

Но Серый принял это за похвалу, за восхищение его умом и
хитростью. И продолжал, то возвышая голос, то едко понижая его:
— Стой, слухай, что дальше-то будет. Подождал, говорю, сколь­
ко-нибудь — да за ними... Вскочил на порог — прямо на ней и прихва­
тил! Перепужались они — до страсти. Он, как куль, наземь с нее сва­
лился, а она обмерла, лежит, как утка... «Ну, говорит, бей меня те­
перь». Это он-то. «Бить, говорю, ты мне не нужо-он...» Поддевочку
его взял, пинжачок — тоже, оставил в одних подштанниках, — по­
честь в чем мать родила... Ну, говорю, ступай теперь, куды хочешь...»
А сам домой. Смотрю — и он сзади идет: снег белый — и он белый,
идет, сопит... Деться-то некуда, — куда кинешься? А моя Матрена Миколавна, как я только из избе, — в поле! Закатилась — насилу соседка
под самым Басовым за рукав поймала, ко мне привела. Дал я ей от­
дохнуть и говорю: «Мы люди бедные ай нет?» Молчит. «Мать-то у
тебя убогая ай умная?» Опять молчит. «Как ты нас оконфузила? А?
Ты что ж, полон угол мне их нашвыряешь, выбледков-то своих, а я
глазами моргай?» Ну, и зачал ее лудить, — был у меня тут кнутик
похоженький... Просто сказал, всю пояснику ей изрубил! А он сидит
на лавке, голосит. Взялся потом за него, за голубчика...
— И женил? — спросил Кузьма.
— Вона! — воскликнул Серый и чувствуя, что хмель одолевает
его, стал сгребать с тарелки куски ветчины и пихать в карманы пор­
ток. — Еще как свадьбу-то сыграли! На расходы я, брат, жмурить­
ся не стану...
«Ну и рассказ!» — долго думал Кузьма после этого вечера.
А погода портилась. Писать не хотелось, тоска усиливалась. Толь­
ко и радости, что явится кто-нибудь с просьбой. Приезжал несколь­
ко раз Гололобый из Басова, — совершенно лысый мужик в огром­
ной шапке, — писать прошение на свата, переломившего ему ключи­
цу. Приходила вдова Бутылочка с Мыса — писать письма к сыну, вся
в лохмотьях, вся мокрая и ледяная от дождя. Начнет диктовать, —
в слезы.
— Город Серьпухов, при дворянской бане, дом Желтухин...
И заплачет.
— Ну? — спрашивает Кузьма, скорбно кося брови, по-стари­
ковски глядя на Бутылочку — поверх пенсне. — Ну, написал. Даль­
ше что?
— Дальше-то? — спрашивает Бутылочка шепотом и, стараясь
овладеть голосом, продолжает:
362


Повести, рассказы 1902—1910

— Дальше-то пиши, касатик, поскладнее... Передать, значит,
Михал Назарычу Хлусову... в собственные руки...
И продолжает — то с остановками, то совсем без остановок:
— Письмо милому и дорогому сыночку нашему Мише, что же
ты, Миша, про нас забыл, никакого слуху нету от вас... Ты сам зна­
ешь, мы на хватере, а теперича нас сгоняют долой, куда ж мы тепе­
рича денемся... Дорогой наш сыночек Миша, просим мы вас за-ради
Господа Бога, чтоб вы приезжали домой как ни можно скорей...
И опять сквозь слезы шепотом:
— Мы тут с вами хоть землянку выкопаем, и то будем у своем
угле...
Бури и ледяные ливни, дни, похожие на сумерки, грязь в усадь­
бе, усеянная мелкой желтой листвой акаций, необозримые пашни
и озими вокруг Дурновки и без конца идущие над ними тучи опять
томили ненавистью к этой проклятой стране, где восемь месяцев
метели, а четыре — дожди, где за нуждой приходится идти на ва­
рок или в вишенник. Когда завернуло ненастье, пришлось гости­
ную забить наглухо и перебраться в зал, чтоб уже всю зиму и но­
чевать в нем, и обедать, и курить, и проводить долгие вечера за
тусклой кухонной лампочкой, шагая из угла в угол в картузе и
чуйке, едва спасавших от холода и ветра, дувшего в щели. Иногда
оказывалось, что забыли запастись керосином, и Кузьма прово­
дил сумерки без огня, а вечером зажигал какой-нибудь огарок
только для того, чтобы поужинать картофельной похлебкой и
теплой пшенной кашей, что молча, с строгим лицом подавала
Молодая.
«Куда бы поехать?» — думал он порою.
Соседей поблизости было всего только трое: старуха княжна
Шахова, которая не принимала даже предводителя дворянства,
считая его невоспитанным; отставной жандарм Закржевский, ге­
морроидально-злой человек, который и на порог не пустил бы к
себе; и, наконец, мелкопоместный дворянин Басов, живший в избе,
женившийся на простой бабе, говоривший только о хомутах и ско­
тине. Отец Петр, священник из Колодезей, кудаДурновка была при­
ходом, посетил раз Кузьму, но вести знакомство не возымел охоты
ни тот, ни другой. Кузьма угостил священника только чаем — свя­
щенник резко и неловко захохотал, увидав на столе самовар. «Са­
моварчик? Отлично! Вы, я вижу, не тороваты на угощенье!» И хо­
хот совсем не шел к нему: точно другой кто-то хохотал за этого

363


И. А. БУНИН

высокого, худого человека с большими лопатками и черными круп­
ными волосами, с бегающим взглядом.
Не часто бывал Кузьма и у брата. А тот приезжал только тогда,
когда был чем-нибудь расстроен. И одиночество было так безна­
дежно, что порою Кузьма называл себя Дрейфусом на Чертовом
острове. Сравнивал он себя и с Серым. Ах, ведь и он, подобно Се­
рому, нищ, слабоволен, всю жизнь ждал каких-то счастливых дней
для работы!
По первому снегу Серый куда-то ушел и пропадал с неделю.
Явился домой сумрачный.
— Ай опять к Русанову ходил? — спросили соседи.
— Ходил, — ответил Серый.
— Зачем?
— Уговаривали наняться.
— Так. Не согласился?
— Дурей их не был да до веку и не буду!
И Серый, не снимая шапки, опять надолго засел на лавку.
И в сумерки тоскливо становилось на душе при взгляде на его
избу. В сумерки за широким снежным логом скучно чернела Дурновка, ее риги и лозинки на задворках. Но темнело и — загорались
огоньки, казалось, что в избах мирно, уютно. И неприятно чернела
только темная изба Серого. Она была глуха, мертва. Кузьма уже
знал: если войдешь в ее темные полураскрытые сени, почувствуешь
себя на пороге почти звериного жилья — пахнет снегом, в дыры
крыши видно сумрачное небо, ветер шуршит навозом и хворостом,
кое-как накиданным на стропила, найдешь ощупью покосившую­
ся стену и отворишь дверь, встретишь холод, тьму, чуть мерцаю­
щее во тьме мерзлое окошечко... Никого не видно, но угадываешь:
хозяин на лавке, — угольком краснеет его трубка; хозяйка, — смир­
ная, молчаливая, с придурью баба, — тихонько покачивает повиз­
гивающую люльку, где болтается бледный, сонный от голода ра­
хитик. Детишки забились на чуть теплую печку и что-то шепотом
рассказывают друг другу. В гнилой соломе под нарами шуршат,
возятся коза и поросенок, — большие друзья. Страшно разогнуть­
ся, чтобы не удариться головой в потолок. Повертываешься тоже с
опаской: от порога до противоположной стены всего пять шагов.
— Ктой-то? — раздается из темноты негромкий голос.
— Я.
— Никак Кузьма Ильич?
— Он самый.
364


Повести, рассказы 1902—1910

Серый подвигается, опрастывает место на лавке. Кузьма садит­
ся, закуривает. Понемногу начинается разговор. Угнетенный тем­
нотой, Серый прост, грустен, сознается в своих слабостях. Голос
его порою дрожит...
Зима наступила долгая, снежная.
Бледно-белеющие под синевато-сумрачным небом поля стали
шире, просторней и еще пустыннее. Избы, пуньки, лозины, риги
резко выделялись на первых порошах. Потом завернули вьюги и
намели, навалили столько снега, что деревня приняла дикий север­
ный вид, стала чернеть только дверями да окошечками, еле выгля­
дывающими из-под нахлобученных белых шапок, из белой толщи
завалинок. За вьюгами подули по затвердевшему серому насту по­
лей жесткие ветры, оборвали последние коричневые листья с бес­
приютных дубовых кустарников в логах, пошел тонуть в непро­
лазных наносах, испещренных заячьими следами, однодворец Та­
рас Миляев, спокон веку приверженный охоте, превратились в мер­
злые глыбы водовозки, наросли ледяные скользкие бугры вокруг
прорубей, накатались дороги по сугробам — и зимние будни уста­
новились. Начались по деревне повальные болезни: оспа, горячка,
скарлатина... Вокруг прорубей, из которых пила вся Дурновка, над
вонючей темно-бутылочной водой, по целым дням стояли, согнув­
шись и подоткнув юбки выше сизых голых колен, в мокрых лап­
тях, с большими, закутанными головами, бабы. Они вытаскивали
из чугунов с золою свои серые замашные рубахи, мужицкие тяже­
вые портки, детские загаженные свивальники, полоскали их, били
вальками и перекликались, сообщая друг другу, что руки «зашлись
с пару», что во дворе у Матютиных помирает в горячке бабка, что
у снохи Якова завалило горло... Смеркалось часа в три, лохматые
собаки сидели на крышах, почти сравнявшихся с сугробами. Ни
единая душа не знала, чем питаются эти собаки. Однако они были
живы и даже свирепы.
Просыпались в усадьбе рано. На рассвете, в синеватой темно­
те, когда зажигались по избам огоньки, затапливались печи и сквозь
застрехи медленно шел густой молочный дым, а во флигеле с за­
мерзшими серыми окнами становилось холодно, как в сенцах, Кузь­
му будил стук дверей и шуршанье мерзлой, со снегом, соломы, ко­
торую таскал из розвальней Кошель. Слышался его негромкий сип­
лый голос, — голос человека, проснувшегося рано, натощак озяб­
шего. Гремела трубой самовара и строгим шепотом переговарива­
лась с Кошелем Молодая. Она спала не в людской, где тараканы до
365


И. А. БУНИН

крови обтачивали руки и ноги, а в прихожей, и вся деревня была
убеждена, что это неспроста. Деревня хорошо знала, что пережила
Молодая за осень. Молчаливая Молодая была строже и печальнее
схимницы. Но что с того? Кузьма уже знал от Однодворки, что го­
ворили на деревне, и, просыпаясь, всегда вспоминал об этом со сты­
дом и отвращением. Он стучал кулаком в стену, давая знать, что
ждет самовара, и, кряхтя, закуривал цигарку: это успокаивало сер­
дце, облегчало грудь. Он лежал под тулупом и, не решаясь расстать­
ся с теплом, курил и думал: «Бесстыжий народ! Ведь у меня дочь
ровесница ей...» То, что за стеной ночевала молодая женщина, вол­
новало его только отеческой нежностью: днем она была серьезна,
скупа на слова, когда спала, было в ней что-то детское, грустное,
одинокое. Но разве деревня могла верить этой нежности? Не верил
даже Тихон Ильич: что-то уж очень странно усмехался он порою.
Он и всегда-то был недоверчив, подозрителен, груб в своих подо­
зрениях, а теперь и совсем потерял ум: что ему ни скажи — у него
на все один ответ.
— Слышал, Тихон Ильич? Закржевский, говорят, от катара
помирает: в Орел повезли.
— Брехня. Знаем мы этот катар!
— Да мне фельдшер говорил.
— А ты слушай его побольше...
— Хочу газетку выписать, — скажешь ему. — Дай мне, пожа­
луйста, в счет жалованья рублей десять.
— Гм! Охота же человеку брехней голову забивать. Да, при­
знаться, со мной и денег-то всего пятиалтынный не то двугривен­
ный...
Войдет Молодая с опущенными ресницами:
— Муки, Тихон Ильич, у нас осталось чуть..
— Это как же так — чуть? Ой, брешешь, баба!
И перекосит брови. А доказывая, что муки должно было хва­
тить, по крайней мере, еще дня на три, все быстро поглядывает то
на Кузьму, то на Молодую. Раз даже спросил, усмехнувшись:
— А как спать-то вам, — ничего, тепло?
И Молодая густо покраснела и, нагнув голову, вышла, а у Кузь­
мы от стыда и злобы похолодели пальцы.
— Стыдно, брат, Тихон Ильич, — пробормотал он, отвертыва­
ясь к окну. — И особливо после того, что ты сам же открыл мне...
— А чего ж она покраснела? — зло, смущенно и неловко улыба­
ясь, спросил Тихон Ильич.
366


Повести, рассказы 1902—1910

По утрам неприятнее всего было умываться. В прихожей несло
морозом от соломы, плавал, как битое стекло, лед в рукомойнике.
Кузьма порой принимался за чай, вымыв только руки, и со сна ка­
зался совсем стариком. От нечистоты и холода он сильно похудел
и поседел за осень. Похудели руки, кожа на них стала тоньше, глянцевитее, покрылась какими-то мелкими лиловыми пятнышками.
Утро было серое. Под затвердевшим серым снегом серой была
и деревня. Серыми мерзлыми лубками висело на перекладинах под
крышами пунек белье. Намерзало возле изб — лили помои, выки­
дывали золу. Оборванные мальчишки спешили по улице между из­
бами и пуньками в школу, взбегали на сугробы, скатывались с них
на лаптях; на всех были холщовые мешки с грифельными досками
и с хлебом. Навстречу им, приседая под коромыслом с двумя уша­
тами и неловко ступая безобразными задубеневшими валенками,
обшитыми свиной кожей, шел в одном армячишке старый, боль­
шой, темнолицый Чугунок; тянулась с бугра на бугор и, раскаты­
ваясь, расплескивалась чья-нибудь заткнутая соломой водовозка;
проходили бабы, занимавшие друг у друга то соли, то пшена, то
совок мучицы на лепешки или саламату. На гумнах было пусто, —
только у Якова дымились ворота риги: он, подражая богатым му­
жикам, молотил зимою. А за гумнами, за голым лозняком на зад­
ворках, расстилалось под низким белесым небом серое снежное
поле, пустыня волнообразного наста.
Порой Кузьма ходил завтракать к Кошелю в людскую — горя­
чими, как огонь, картошками или вчерашними кислыми щами. Он
вспоминал город, где прожил всю жизнь, и дивился: совсем не тя­
нуло его туда. У Тихона город был заветной мечтой, он презирал и
ненавидел деревню всей душою. Кузьма только силился ненавидеть.
Он теперь с еще большим страхом, чем прежде, оглядывался на свое
существование: он совсем одичал в Дурновке, — часто не умывал­
ся, весь день не снимал чуйки, хлебал из одной миски с Кошелем.
Но хуже всего было то, что, страшась своего существования, кото­
рое старило его не по дням, а по часам, он чувствовал, что оно всетаки приятно ему, что он, кажется, возвратился в ту именно колею,
какая, может быть, и надлежала ему от рождения: недаром, видно,
текла в нем кровь дурновцев!
После завтрака он гулял иногда, по усадьбе или по деревне.
Бывал на гумне у Якова, в избе у Серого или Кошеля, старуха ко­
торого жила одна, слыла колдуньей, была высока и страшно худа,
367


И. А. БУНИН

зубаста, как смерть, говорила грубо и решительно, как мужик ку­
рила трубку: истопит печку, сядет на нары и покуривает себе, мо­
тая тонкой длинной ногой в тяжелом черном лапте. Раза два за весь
пост Кузьма выезжал — был на почте и у брата. И поездки эти были
тяжелы: промерзал Кузьма до того, что не чувствовал, есть у него
тело или нет. Бараний тулуп его служил так давно, что весь пошел
лысинами. А ветер в поле был свирепый. После сидения в Дурновке нельзя было надышаться крепкой свежестью зимнего воздуха.
После долгого созерцания деревни поражал снежно-серый простор,
по-зимнему синеющие дали казались неоглядными, красивыми, как
на картине. Бодро, отфыркиваясь, неслась против жесткого ветра
лошадь, смерзшиеся глудки со стуком летели из-под кованых ко­
пыт в передок саней. Кошель, с черно-лиловой обмороженной ще­
кой, бодро кряхтя, соскакивал с облучка на раскатах и на бегу бо­
ком вскакивал на него. Но ветер продувал насквозь, ноги, постав­
ленные в солому, перебитую со снегом, ныли и коченели, лоб и ску­
лы ломило... А в низенькой почтовой конторе в Ульяновке было
скучно так, как может быть скучно только в захолустных казенных
местах. Пахло плесенью, сургучом, оборванный почтальон стучал
штемпелем, угрюмый Сахаров орал на мужиков, сердясь, что Кузь­
ма не догадывается прислать ему пяток кур или пуд муки. Возле
дома Тихона Ильича волновал запах паровозного дыма, напоми­
нал, что есть на свете города, люди, газеты, новости. Поговорить с
братом, отдохнуть у него, согреться было бы приятно. Но разго­
вор не налаживался. Брата поминутно отрывали в лавку, по хозяй­
ству, говорил он тоже только о хозяйстве, о брехне, о подлости и
злобе мужиков, — о необходимости поскорее, поскорее развязать­
ся с имением. Настасья Петровна была жалка. Она, видимо, стала
страшно бояться мужа; невпопад встревала в беседу, невпопад хва­
лила его, — его ум, зоркий хозяйский глаз, то, что он по хозяйству
во все, во все вникает сам.
— Уж такой доступный до всего, такой доступный! — говори­
ла она — и Тихон Ильич грубо обрезал ее. Через час такой беседы
Кузьму начинало тянуть домой, в усадьбу. «Он рехнулся, ей-ей,
рехнулся!» бормотал Кузьма на пути домой, вспоминая угрюмое и
злое лицо Тихона, его замкнутость, подозрительность и утомитель­
ное повторение одного и того же. И покрикивал на Кошеля, на ло­
шадь, торопясь скрыть в своем домишке и тоску свою, и старую
холодную одежду...
368


Повести, рассказы 1902—1910

На святках к Кузьме повадился Иванушка из Басова. Это был
старозаветный мужик, ошалевший от долголетия, некогда славив­
шийся медвежьей силой, коренастый, согнутый в дугу, никогда не
подымавший лохматой бурой головы, ходивший носками внутрь.
В холеру девяносто второго года вся огромная семья Иванушки
вымерла. Уцелел только сын, солдат, служивший теперь будочни­
ком на чугунке, недалеко от Дурновки. Можно было дожить век у
сына, но Иванушка предпочел бродить, побираться. Он косолапо
шел по двору с палкой и шапкой в левой руке, с мешком в правой,
с раскрытой головой, на которой белел снег — и овчарки почемуто не брехали на него. Он входил в дом, бормотал: «Дай Бог дому
сему да хозяина в дому», — и садился у стены на пол. Кузьма отры­
вался от книги и с удивлением, с робостью смотрел на него поверх
пенсне, как на какого-то степного зверя, присутствие которого было
странно в комнате. Молча, с опущенными ресницами, с легкой лас­
ковой улыбкой, мягко ступая лаптями, появлялась Молодая, пода­
вала Иванушке миску вареных картошек и целую краюху хлеба,
серую от соли, и становилась у притолоки. Она носила лапти, в
плечах была плотна, широка, и красивое поблекшее лицо ее было
так крестьянски-просто и старинно, что, казалось, иначе и не мог­
ла она называть Иванушку, как дедушкой. И она, улыбаясь, — она
улыбалась только ему одному, — негромко говорила:
— Закуси, закуси, дедушка.
А он, не поднимая головы, зная ее ласку только по голосу, тихо
ныл в ответ, иногда бормотал: «Спаси табе Господь, внучкя», ши­
роко и неловко, точно лапой, крестился и жадно принимался за еду.
На его бурых волосах, нечеловечески густых и крупных, таяло.
С лаптей текло по полу. От ветхого бурого чекменя, надетого на
грязную посконную рубаху, пахло курной избой. Изуродованные
долголетней работой руки, корявые негнущиеся пальцы с трудом
ловили картошки.
— Небось холодно в одном чекмене-то? — громко спрашивал
Кузьма.
— Ась? — слабым нытьем отзывался Иванушка, подставляя
закрытое волосами ухо.
— Холодно тебе небось?
Иванушка думал.
— Чем холодно? — отвечал он с расстановкой. — Ничаво ня
холодно... В старину куда стюдяней было.
369


И. А. БУНИН

— Подними голову-то, волосы-то поправь!
Иванушка медленно качал головою.
— Теперь, брат, не подымешь... Гнеть к земле-то...
И с тусклой улыбкой силился поднять свое страшное, заросшее
волосами лицо, свои крохотные, сощуренные глазки.
Наевшись, он вздыхал, крестился, собирал и дожевывал крош­
ки с колен; потом шарил возле себя — искал мешок, палку и шапку,
а найдя и успокоившись, начинал неторопливую беседу. Он мог про­
сидеть молча весь день, но Кузьма и Молодая расспрашивали — и
он, как во сне, откуда-то издалека, отвечал. Он рассказывал своим
неуклюжим старинным языком, что царь, говорят, весь из золота,
что рыбу царь не может есть — «дюже солона», что пророк Илья
раз проломил небо и упал на землю: «дюже был грузен» ; что Иван
Креститель родился лохматый, как баран, и, крестя, бил крестника
костылем железным в голову, чтобы тот «очухался»; что всякая
лошадь раз в году, в день Флора и Лавра, норовит человека убить;
рассказывал, что в старину ржи были такие, что уж не мог пропол­
зти, что косили прежде в день по две десятины на брата; что у него
был мерин, которого держали «на чепи» — так силен и страшен
был он; что однажды, лет шестьдесят тому назад, у него, у Ивануш­
ки, украли такую дугу, за которую он двух целковых не взял бы...
Он был твердо убежден, что семья его вымерла не от холеры, а от­
того, что перешла после пожара в новую избу, ночевала в ней, не
дав сперва переночевать кочету, и что он с сыном спасся только
случайно: спал в риге... Под вечер Иванушка поднимался и уходил,
не обращая внимания ни на какую погоду, не склоняясь ни на ка­
кие увещания остаться до утра... И простудился насмерть — и под
Крещение скончался в будке сына. Сын уговаривал его причастить­
ся. Иванушка не согласился: сказал, что, причастившись, помрешь,
а смерти он твердо решил «не поддаваться». Он по целым дням ле­
жал без памяти; но даже и в бреду просил невестку сказать, что его
дома нет, если постучится смерть. Ночью раз пришел в себя, со­
брал силы, слез с печи и стал на колени перед образом, озаренным
лампадкой. Он тяжко вздыхал, долго бормотал, повторял: «Господи-батюшка, прости мои прегряшения»... Потом задумался, долго
молчал, приникнув головою к полу. И вдруг поднялся и твердо ска­
зал: «Не, не поддамся!» Но утром увидал, что невестка разваливает
пироги, жарко топит печь...
— Ай мне на похороны? — спросил он дрогнувшим голосом.

370


Повести, рассказы 1902—1910

Невестка промолчала. Он опять собрал силы, опять слез с печи,
вышел в сенцы: да, верно, — у стены стоймя стоял громадный ли­
ловый гроб с белыми восьмиконечными крестами! Тогда он вспом­
нил, что было лет тридцать тому назад с соседом, стариком Лукьяном: Лукьян захворал, ему купили гроб — тоже хороший, дорогой
гроб, — привезли из города муки, водки, соленого судака; а Лукь­
ян возьми да и поправься. Куда было девать гроб? Чем оправдать
траты? Лукьяна лет пять проклинали потом за них, сживали попре­
ками со свету... Иванушка, вспомнив это, поник головой и покор­
но побрел в избу. А ночью, лежа на спине, без памяти, стал дрожа­
щим, жалобным голосом петь, да все тише, тише — и вдруг затряс
коленами, заикал, высоко поднял грудь вздохом и, с пеной на рас­
крытых губах, застыл...
Чуть не месяц Кузьма пролежал из-за Иванушки в постели. Ут­
ром на Крещенье говорили, что птица мерзнет на лету, а у Кузьмы
даже валенок не было. И все-таки он поехал взглянуть на мертво­
го. Руки его, сложенные и закоченевшие под огромной грудью на
чистой посконной рубахе, уродованные мозолистыми наростами в
течение целых восьмидесяти лет первобытно-тяжкой работы, были
так грубы и страшны, что Кузьма поспешил отвернуться. А на во­
лосы, на мертвое звериное лицо Иванушки он даже и покоситься
не мог, — поскорее кинул белый коленкор. Чтобы согреться, он
выпил водки и посидел перед жарко пылающей печкой. В будке
было тепло и празднично-чисто, над возглавием широкого лило­
вого гроба, закрытого коленкором, мерцал золотистый огонек вос­
ковой свечки, прилепленной к угловому темному образу, пестрела
яркими красками лубочная картина — продажа братьями Иосифа.
Приветливая солдатка легко поднимала на рогаче и вдвигала в печь
пудовые чугуны, весело говорила о казенных дровах и все упраши­
вала остаться до возвращения из села мужа. Но Кузьму била лихо­
радка; лицо горело от водки, отравой разлившейся по озябшему
телу, стали навертываться на глаза беспричинные слезы... И, не
согревшись, Кузьма поехал по белым крепким волнам полей к Ти­
хону Ильичу. Заиндевевший, бело-кудрявый мерин бежал шибко,
екая селезенкой, кидая из ноздрей столбы серого пара; козырьки
голосили, звонко визжали железными подрезами по жесткому сне­
гу; сзади, в морозных кругах, желтело низкое солнце; спереди, с
севера, несло жгучим, захватывающим дух ветром; вешки клони­
лись в густом кудрявом инее, и крупные серые овсянки стаей лете371


И. А. БУНИН

ли перед мерином, рассыпались по лоснящейся дороге, клевали
мерзлый навоз, опять взлетали и опять рассыпались. Кузьма гля­
дел на них сквозь тяжелые, белые ресницы, чувствовал, что задере­
веневшее лицо его с белыми кудрями усов и бороды стало похоже
на святочную маску... Солнце садилось, снежные волны мертвенно
зеленели в оранжевом блеске, от их хребтов и зазубрин тянулись
голубые тени... Кузьма круто повернул лошадь и погнал ее назад,
домой. Солнце село, в доме с запушенными серыми стеклами брез­
жил тусклый свет, стояли сизые сумерки, было нелюдимо и холод­
но. Снегирь, висевший в клетке возле окна в сад, околел, лежал вверх
лапками, распушив перья, раздув красный зобик.
— Готов! — сказал Кузьма и понес снегиря выкидывать.
Дурновка, занесенная мерзлыми снегами, такая далекая всему
миру в этот печальный вечер среди степной зимы, вдруг ужаснула
его. Кончено! Горящая голова мутна и тяжела, он сейчас ляжет и
больше не встанет... Скрипя по снегу лаптями, к крыльцу подходи­
ла с ведром в руке Молодая.
— Заболел я, Дунюшка! — ласково сказал Кузьма, в надежде
услыхать от нее ласковое слово.
Но Молодая равнодушно, сухо ответила:
— Самовар, что ль, поставить?
И даже не спросила, чем заболел. Не спросила ничего и об Ива­
нушке... Кузьма вернулся в темную комнату и, весь дрожа, со стра­
хом соображая, как же это и куда он будет ходить теперь за нуж­
дой, лег на диван... И вечера смешались с ночами, ночи с днями,
счет их потерялся...
В первую ночь, часа в три он очнулся и постучал в стену кула­
ком, чтобы попросить воды: мучила во сне жажда и мысль, выки­
нули ли снегиря. Но на стук никто не отозвался. Молодая ушла
ночевать в людскую. И Кузьма вспомнил, почувствовал, что он
смертельно болен, и его охватила такая тоска, точно он очнулся в
склепе. Значит, в прихожей, пахнущей снегом, соломой и хомута­
ми, было пусто! Значит, он, больной и беспомощный, совсем один
в этом темном ледяном домишке, где тускло сереют окна среди мер­
твой тишины бесконечной зимней ночи и висит ненужная клетка!
— Господи, спаси и помилуй, Господи, помоги хоть скольконибудь, — зашептал он, поднимаясь и шаря дрожащими руками по
карманам.
Он хотел зажечь спичку. Но шепот его был горячечный, в пыла­
ющей голове шумело и звенело, руки, ноги леденели... Приехала
372


Повести, рассказы 1902—1910

Клаша, его родная, милая дочь, быстро распахнула дверь, положи­
ла его голову на подушку, села на стул возле дивана... Одета она
была барышней, — бархатная шубка, шапочка и муфта из белого
меха, — руки ее пахли духами, глаза блестели, щеки с мороза рас­
краснелись... «Ах, как хорошо распуталось все!» — шептал кто-то,
но нехорошо было то, что Клаша почему-то не зажгла огня, что при­
ехала она не к нему, а на похороны Иванушки... что она внезапно
басом запела под гитару: «Хаз-Булат удалой, бедна сакля твоя»...
В смертельной тоске, отравлявшей душу в начале болезни, Кузь­
ма бредил снегирем, Клашей, Воронежем, но даже в бреду не поки­
дала его мысль — сказать кому-то, чтобы хоть в одном сжалились
над ним — не хоронили в Колодезях. Но, Боже мой, не безумие ли
надеяться на жалость в Дурновке! Раз он пришел в себя утром, ког­
да топили печку, — и простые, спокойные голоса Кошеля и Моло­
дой показались ему так беспощадны, чужды и странны, как всегда
кажется беспощадна, чужда и странна больным обыденная жизнь
здоровых. Он хотел крикнуть, попросить поставить самовар — и
онемел: послышался сердитый шепот Кошеля, говорившего, конеч­
но, о нем, о больном, и отрывистый ответ Молодой:
— А, да ну его! Помрет — похоронят...
Потом светило в окна, сквозь голые ветви акаций, предвечернее
солнце. Синел табачный дым. Возле постели сидел старичок-фельд­
шер, пахнущий лекарствами и морозной свежестью, отдиравший с
усов ледяные сосульки. На столе кипел самовар, и Тихон Ильич,
высокий, седой, строгий, заваривал, стоя у стола, душистый чай.
Фельдшер говорил о своих коровах, ценах на муку и масло, а Тихон
Ильич рассказывал, как чудесно, богато хоронили Настасью Пет­
ровну, как он рад, что нашелся наконец покупатель на Дурновку.
Кузьма понимал, что Тихон Ильич только что из города, что Наста­
сья Петровна умерла там внезапно, по дороге на вокзал; понимал,
что стоили Тихону Ильичу похороны страшно дорого и что он уже
взял задаток за Дурновку — и был совершенно равнодушен...
Проснувшись однажды очень поздно, чувствуя лишь слабость,
он сел за самовар. День был пасмурный, теплый, навалило много
свежего снега. Отпечатывая в нем следы лаптей, испещренные кре­
стиками, прошел под окном Серый. Вокруг него, обнюхивая его
рваные полы, бежали овчарки. А он тянул за повод высокую гряз­
но-соловую лошадь, безобразную от старости и худобы, с истер­
тыми хомутом плечами, с побитой спиной, с жидким нечистым хво­
стом. Она ковыляла на трех ногах, четвертую, переломленную ниже
373


И. А. БУНИН

колена, волочила. И Кузьма вспомнил, что третьего дня был Ти­
хон Ильич и сказал, что велел Серому полакомить овчарок, — най­
ти и зарезать старую лошадь, что Серый и прежде промышлял иног­
да этим делом — покупкой дохлой или негодной скотины на шку­
ру. С Серым, говорил Тихон Ильич, был недавно страшный слу­
чай: готовясь резать какую-то кобылу, Серый забыл ее спутать,
связал и затянул на сторону только морду, — и кобыла, как только
он, перекрестившись, ударил ее тонким ножичком в жилу возле
ключицы, взвизгнула и, с визгом, с желтым, оскаленными от боли
и ярости зубами, с бьющей на снег струей черной крови, кинулась
на своего убийцу и долго, как человек, гонялась за ним — и настиг­
ла бы, да «спасибо, снег был глубок»... Кузьму так поразил этот
случай, что теперь, заглянув в окно, он опять почувствовал тяжесть
в ногах. Он стал глотать горячий чай — и понемногу оправился.
Покурил, посидел... Наконец встал, вышел в прихожую и взглянул
на голый, редкий сад за оттаявшим окном: в саду, на белоснежном
покрове поляны, краснела бокастая кровавая туша с длинной шеей
и ободранной головою; собаки, сгорбившись и упершись лапами в
мясо, жадно вырывали и растягивали кишки; два старых черно-си­
зых ворона боком подпрыгивали к голове, взлетали, когда собаки,
рыча, кидались на них, и опять опускались на девственно чистый
снег. «Иванушка, Серый, вороны... — подумал Кузьма. — Госпо­
ди, спаси и помилуй, вынеси меня отсюда!»
Недомогание не покидало Кузьму еще долго. Грустно и радос­
тно трогала мысль о весне, хотелось поскорее вон из Дурновки. Он
знал, что зиме еще и конца не предвидится; но оттепели уже начи­
нались. Первая неделя февраля былатемная, туманная. Туман скры­
вал поля, съедал снег. Деревня чернела, между грязными сугроба­
ми стояла вода; становой проехал однажды по деревне гуськом, весь
закиданный конским пометом. Пели петухи, из вентилятора тяну­
ло волнующей весенней сыростью... Жить еще хотелось — жить,
ждать весны, переезда в город, жить, покоряясь судьбе, и делать
какое угодно дело, хотя бы за один кусок хлеба... И, конечно, у
брата, — какой он ни есть. Брат ведь уже предлагал ему, больному,
переселиться на Воргол.
— Куда ж мне гнать-то тебя, — сказал он, подумав. — Я и лав­
ку с двором с первого марта передаю, — поедем-ка, братуша, в го­
род, подальше от этих живорезов!
И правда: живорезы. Была Однодворка и передавала подроб­
ности недавней истории с Серым. Дениска вернулся из Тулы и
374


Повести, рассказы 1902—1910

околачивался без дела, болтая по деревне, что хочет жениться, что
у него есть денежки и что скоро заживет он за первый сорт. Дерев­
ня сперва называла эти россказни брехнёю, потом, по намекам Де­
ниски, сообразила, в чем дело, и поверила. Поверил и Серый и стал
заискивать в сыне. Но, ободрав лошадь, получив целковый от Ти­
хона Ильича и нажив полтинник на шкуре, загордел и загулял: пил
два дня, потерял трубку и лег отлеживаться на печке. Голова боле­
ла, покурить было не из чего. Вот он и стал обдирать на цигарки
потолок, который Дениска оклеивал газетами и разными картина­
ми. Обдирал он, конечно, тайком, но раз таки застал его Дениска
за этим делом. Застал и заорал. Серый с похмелья тоже заорал — и
Дениска стащил его с печки и бил смертным боем до тех пор, поку­
да не сбежались соседи... Но, думал Кузьма, не живорез ли и Тихон
Ильич, с упорством сумасшедшего настаивавший на свадьбе Мо­
лодой с одним из этих живорезов!
Услыхав об этой свадьбе впервые, Кузьма твердо решил, что не
допустит ее. Какой ужас, какая нелепость! Потом, приходя в себя
во время болезни, он даже радовался этой нелепости. Удивило и
поразило его равнодушие Молодой к нему, больному. « Зверь, ди­
карь! — думал он и, вспоминая о свадьбе, злобно прибавлял: — И
отлично! Так ей и надо!» Теперь, после болезни, исчезли и реши­
мость и злоба. Как-то заговорил он с Молодой о намерении Тихо­
на Ильича — и она спокойно ответила:
— Да что ж, я уж балакала с Тихоном Ильичом об этом деле.
Дай Бог ему доброго здоровья, это он хорошо придумал.
— Хорошо? — изумился Кузьма.
Молодая посмотрела на него и покачала головою:
— Да как же не хорошо-то? Чудны вы, ей-богу, Кузьма Ильич!
Денег сулит, свадьбу берет на себя... Опять же не вдовца какогонибудь придумал, а малого молодого, без порока... не гнилого, не
пьяницу...
— А лодыря, драчуна, дурака набитого, — прибавил Кузьма.
Молодая потупила глаза, помолчала. Вздохнула и, повернув­
шись, пошла к двери.
— Да как знаете, — сказала она с дрожью в голосе. — Дело
ваше... Отговаривайте... Бог с вами.
Кузьма широко раскрыл глаза и крикнул:
— Стой, да ты с ума сошла! Разве я тебе зла желаю?
Молодая обернулась и остановилась.
375


И. А. БУНИН

— А разве не зла? — горячо и грубо заговорила она, краснея и
блестя глазами. — Куда ж, по-вашему, мне деваться? Век чужие
пороги обивать? Чужую корку глодать? Бездомной побирушкой
шататься? Ай вдовца, старика искать? Мало я слез-то поглотала?
И голос ее сорвался. Она заплакала и вышла. Вечером Кузьма
убедил ее, что он и не думал расстраивать дела, и она наконец по­
верила, ласково и застенчиво усмехнулась.
— Ну, спасибо вам, — сказала она тем милым тоном, каким
говорила с Иванушкой.
Но и тут на ресницах ее задрожали слезы — и опять развел ру­
ками Кузьма.
— А теперь-то ты о чем? — сказал он.
И молодая тихо ответила:
— Да авось и Дениска не радость...
Кошель привез с почты газеты почти за полтора месяца. Дни
стояли темные, туманные, и Кузьма с утра до вечера читал, сидя у
окна. И, кончив, ошеломив себя числом новых «террористических
актов» и казней, оцепенел. Косо неслась белая крупа, падая на чер­
ную нищую деревушку, на ухабистые, грязные дороги, на конский
навоз, лед и воду; сумеречный туман скрывал поля...
— Авдотья! — крикнул Кузьма, поднимаясь с места. — Скажи
Кошелю — лошадь в козырьки запречь!
Тихон Ильич был дома. Он сидел за самоваром, в одной ситце­
вой косоворотке, смуглый, с белой бородой, с насупленными серы­
ми бровями, большой и сильный, и заваривал чай.
— А! братуша! — приветливо воскликнул он, не раздвигая бро­
вей. — Вылез на свет Божий? Смотри, не рано ли?
— Уж очень соскучился, брат, — ответил Кузьма, целуясь с ним.
— Ну, а соскучился, давай греться и балакать...
Расспросив друг друга, нет л и новостей, стали молча пить чай,
потом закурили.
— Очень ты похудел, братуша! — сказал Тихон Ильич, затяги­
ваясь и исподлобья глядя на Кузьму.
— Похудеешь, — ответил Кузьма тихо. — Ты не читаешь газет?
Тихон Ильич усмехнулся.
— Брехню-то эту? Нет, Бог милует.
— Сколько казней, если бы ты знал!
— Казней? Поделом... Ты не слыхал, что под Ельцом-то было?
На хуторе братьев Быковых?.. Помнишь небось, — картавые-то?..
Сидят эти Быковы, не хуже нас с тобою, этак вечерком, играют в
376


Повести, рассказы 1902—1910

шашки... Вдруг — что такое? Топот на крыльце, крик: «Отворяй!»
И не успели, братец ты мой, эти самые Быковы глазом моргнуть —
вваливается ихний работник, мужичишка на манер Серого, а за ним —
два архаровца какие-то, золоторотцы, короче сказать... И все с ло­
мами. Подняли ломы да как заорут: «Руки уверх, мать вашу так!»
Быковы, конечно, перепугались не на живот, а на смерть, вскочи­
ли, кричат: «Да что такое?» А мужичишка свое: уверх да уверх!
И Тихон Ильич сумрачно улыбнулся и, задумавшись, смолк.
— Да договаривай же, — сказал Кузьма.
— Да и договаривать-то нечего... Подняли, конечно, руки и
спрашивают: «Да что вам надо-то?» — «Ветчину подавай! Где ключи
у тебя?» «Да сукин сын! Тебе ли не знать? Да вот они, на притолке
на гвоздике висят...»
— Это с поднятыми-то руками? — перебил Кузьма.
— Конечно, с поднятыми... Ну, да и всыпят им теперь за эти
руки! Удавят, конечно. Они уже в остроге, голубчики...
— Это за ветчину-то удавят?
— Нет, за транду, прости ты, Господи, мое согрешение, — по­
лусердито, полушутливо отозвался Тихон Ильич. — Будет тебе, ейбогу, ерепениться-то, Балашкина из себя корчить! Пора бросать...
Кузьма потеребил свою серенькую бородку. Измученное, ху­
дое лицо его, скорбные глаза, косо поднятая левая бровь отража­
лись в зеркале, и, поглядев на себя, он тихо согласился:
— Ерепениться-то? Верно, что пора... давно пора...
И Тихон Ильич перевел разговор на дела. Видимо, он и заду­
мался-то давеча, среди рассказа, только потому, что вспомнил чтото гораздо более важное, чем казни, — какое-то дело.
— Вот я уж сказал Дениске, чтобы он как ни можно скорее кон­
чал эту музыку, — твердо, четко и строго заговорил он, из горсти
подсыпая в чайник чаю. — И прошу тебя, братуша, — прими ты
участие в ней, в музыке-то этой. Мне, понимаешь, неловко. А пос­
ле того перебирайся сюда. Гарно, братуша, будет! Раз мы уж поре­
шили раскассировать все вдребезги, сидеть тебе там без толку не­
чего. Только расходы двойные. И, переехавши, запрягайся со мной
рядом. Свалим с плеч обузу, доберемся, Бог даст, до города, — за
ссыпку примемся. Тут, в этой яруге, не развернешься. Отрясем от
ног прах ее, — и хоть в тартарары провались она. Не погибать же в
ней! У меня, имей в виду, — сказал он, сдвигая брови, протягивая
руки и стискивая кулаки, — у меня еще не вывернешься, мне еще
рано на печи-то лежать! Черту рога сломлю!
377


И. А. БУНИН

Кузьма слушал, почти со страхом глядя в его остановившиеся, су­
масшедшие глаза, в его косивший рот, хищно чеканивший слова, —
слушал и молчал. Потом спросил:
— Брат, скажи ты мне за-ради Христа, какая у тебя корысть в
этой свадьбе? Не пойму, Бог свидетель, не пойму. Дениску твоего я
прямо видеть не могу. Этот новенький типик, новая Русь, почище
всех старых будет. Ты не смотри, что он стыдлив, сентиментален и
дурачком прикидывается, — это такое циничное животное! Расска­
зывает про меня, что я с Молодой живу...
— Ну, уж ты ни в чем меры не знаешь, — зажмуриваясь, пере­
бил Тихон Ильич. — Сам же долбишь: несчастный народ, несчаст­
ный народ! А теперь — животное!
— Да, долблю и буду долбить! — горячо подхватил Кузьма. — Но
у меня ум за разум зашел! Ничего теперь не понимаю: не то несчаст­
ный, не то... Да ты послушай: ведь ты же сам его, Дениску-то, ненави­
дишь! Вы оба ненавидите друг друга! Он про тебя иначе и не говорит,
как «живорез, в холку народу въелся», а ты его живорезом ругаешь!
Он нагло хвастается на деревне, что теперь он — кум королю...
— Да знаю я! — опять перебил Тихон Ильич.
— А про Молодую он, знаешь, что говорит? — продолжал Кузь­
ма, не слушая. — У нее, понимаешь, такой нежный, белый цвет лица,
а он, животное, знаешь, что говорит? «Чисто кафельная, сволочь!»
Да наконец пойми ты одно: ведь он не будет жить в деревне, его,
бродягу, теперь арканом в деревне не удержишь. Какой он хозяин,
какой семьянин? Вчера, слышу, идет по деревне и поет блядским го­
лоском: «Прикрасна, как ангел небесный, как деман коварна и зла...»
— Знаю! — крикнул Тихон Ильич. — Не будет жить в деревне,
ни за что не будет! Ну, и черт с ним! А что он не хозяин, так и мы с
тобой хороши хозяева! Я, помню, об деле тебе говорю, — в тракти­
ре-то, помнишь? — а ты перепела слушаешь... Да дальше-то, даль­
ше-то что?
— Как что? И при чем тут перепел? — спросил Кузьма.
Тихон Ильич побарабанил пальцами по столу и строго, раз­
дельно отчеканил:
— Имей в виду: воду толочь — вода будет. Слово мое есть свя­
то во веки веков. Раз я сказал — сделаю. За грех мой не свечку по­
ставлю, а сотворю благое. Хоть и лепту одну подам, да за лепту эту
попомнит мне Господь.
378


Повести, рассказы 1902—1910

Кузьма вскочил с места.
— Господь, Господь! — воскликнул он фальцетом. — Какой
там Господь у нас! Какой Господь может быть у Дениски, у Акимки, у Меньшова, у Серого, у тебя, у меня?
— Постой, — строго спросил Тихон Ильич. — У какого такого
Акимки?
— Я вон околевал лежал, — продолжал Кузьма, не слушая, —
много я о нем думал-то? Одно думал: ничего о нем не знаю и ду­
мать не умею! — крикнул Кузьма. — Не научен!
И, оглядываясь бегающими страдальческими глазами, застеги­
ваясь и расстегиваясь, прошел по комнате и остановился перед са­
мым лицом Тихона Ильича.
— Запомни, брат, — сказал он, и скулы его покраснели. — За­
помни: наша с тобой песня спета. И никакие свечи нас с тобой не
спасут. Слышишь? Мы — дурновцы!
И, не находя слов от волнения, смолк. Но Тихон Ильич уже
опять думал что-то свое и внезапно согласился:
— Верно. Ни к черту не годный народ! Ты подумай только...
И оживился, увлеченный новой мыслью:
— Ты подумай только: пашут целую тысячу лет, да что я! боль­
ше! — а пахать путем — то есть ни единая душа не умеет! Единствен­
ное свое дело не умеют делать! Не знают, когда в поле надо выез­
жать! Когда надо сеять, когда косить! «Как люди, так и мы», — только
и всего. Заметь! — строго крикнул он, сдвигая брови, как когда-то
кричал на него Кузьма. — «Как люди, так и мы!» Хлеба ни единая
баба не умеет спечь, — верхняя корка вся к черту отваливается, а
под коркой — кислая вода!
И Кузьма опешил. Мысли его спутались.
«Он рехнулся!» — подумал он, бессмысленными глазами следя
за братом, зажигавшим лампу.
А Тихон Ильич, не давая ему опомниться, с азартом продолжал:
— Народ! Сквернословы, лентяи, лгуны, да такие бесстыжие,
что ни единая душа друг другу не верит! Заметь, — заорал он, не
видя, что зажженный фитиль полыхает и чуть не до потолка бьет
копотью, — не нам, а друг другу! И все они такие, все! — закричал
он плачущим голосом и с треском надел стекло на лампу.
За окнами посинело. На лужи и сугробы летел молодой белый
снег. Кузьма смотрел на него и молчал. Разговор принял такой нео­
жиданный оборот, что даже горячность Кузьмы пропала. Не зная,
379


И. А. БУНИН

что сказать, не решаясь взглянуть в бешеные глаза брата, он стал
свертывать папиросу.
«Рехнулся, — думал он безнадежно. — Да туда и дорога. Все
равно!»
Закурил, стал успокаиваться и Тихон Ильич. Сел и, глядя на
огонь лампы, тихо забормотал:
— А ты «Дениска»... Слышал, что Макар Иванович-то, стран­
ник-то, наделал? Поймали, с дружком со своим, бабу на дороге,
оттащили в караулку в Ключиках — и четыре дня ходили насило­
вали ее... поочередно... Ну, теперь в остроге...
— Тихон Ильич, — ласково сказал Кузьма, — что ты городишь?
К чему? Ты нездоров, должно быть. Перескакиваешь с одного на
другое, сейчас одно утверждаешь, а через минуту другое... Пьешь
ты, что ли, много?
Тихон Ильич промолчал. Он только махнул рукою, и в глазах
его, устремленных на огонь, задрожали слезы.
— Пьешь? — тихо повторил Кузьма...
— Пью, — тихо ответил Тихон Ильич. — Да запьешь! Ты дума­
ешь, легко мне досталась эта клетка-то золотая? Думаешь, легко
было кобелем цепным всю жизнь прожить, да еще со старухою? Ни
к кому у меня, братуша, жалости не было... Ну, да и меня не много
жалели! Ты думаешь, не убили бы меня насмерть лютую, кабы по­
пала им, мужичкам-то этим, шлея под хвост, как следует, — кабы
повезло им в этой революции-то? Погоди, погоди, — будет дело,
будет! Зарезали мы их!
— А за ветчину — давить? — спросил Кузьма.
— Ну уж и давить, — отозвался Тихон Ильич страдальчески. —
Это ведь я так, к слову пришлось...
— Да ведь удавят!
— А это — не наше дело. Им отвечать Всевышнему.
И, сдвинув брови, задумался, закрыл глаза.
— Ах! — сокрушенно сказал он с глубоким вздохом. — Ах, брат
ты мой милый! Скоро, скоро и нам на суд перед престолом Его!
Читаю я вот по вечерам требник — и плачу, рыдаю над этой самой
книгой. Диву даюсь: как это можно было слова такие сладкие при­
думать! Да вот, постой...
И он быстро поднялся, достал из-за зеркала толстую книжку в
церковном переплете, дрожащими руками надел очки и со слезами
в голосе, торопливо, как бы боясь, что его прервут, стал читать:
380


Повести, рассказы 1902—1910

— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду в гробех
лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну,
безгласну, не имущую вида...
— Воистину суета человеческая, житие же — сень и соние. Ибо
всуе мятется всяк земнородный, яко же рече писание: егда мир приобрящем, тогда во гроб вселимся, иде же вкупе царие и нищии...
— Царие и нищии! — восторженно-грустно повторил Тихон
Ильич и закачал головою. — Пропала жизнь, братуша! Была у меня,
понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей, дуре, платок загранич­
ный, а она взяла да и истаскала его наизнанку... Понимаешь? От дури
да от жадности. Жалко налицо по будням носить, — праздника,
мол, дождусь, — а пришел праздник — лохмотья одни остались...
Так вот и я... с жизнью-то своей. Истинно так!
Возвращаясь в Дурновку, Кузьма чувствовал только одно —
тупую тоску. В тупой тоске прошли и все последние дни его в Дурновке.
Шел снег эти дни, а снегу только и ждали в дворе Серого, что­
бы дорога поправилась к свадьбе.
Двенадцатого февраля, перед вечером, в сумраке холодной при­
хожей произошел негромкий разговор. У печки стояла Молодая,
надвинув на лоб желтый с черным горошком платок, глядя на свои
лапти. У дверей — коротконогий Дениска, без шапки, в тяжелой, с
обвислыми плечами поддевке. Он тоже смотрел вниз, на полуса­
пожки с подковками, которые вертел в руках. Полусапожки при­
надлежали Молодой. Дениска починил их и пришел получить пя­
так за работу.
— Да у меня нету, — говорила Молодая. — А Кузьма Ильич
никак заснул. Ты подожди до завтра-то.
— Мне, был, ждать-то нельзя, — певуче и задумчиво ответил
Дениска, ковыряя ногтем подковку.
— Ну, как же теперь быть?
Дениска подумал, вздохнул и, тряхнув своими густыми волоса­
ми, вдруг поднял голову.
— Ну, что ж язык-то даром трепать, — громко и решительно
сказал он, не глядя на Молодую и пересиливая застенчивость. —
Говорил с тобой Тихон Ильич?
— Говорил, — ответила Молодая. — Надоел даже.
— Так я приду сейчас с отцом. Все равно ему, Кузьме-то Ильи­
чу, вставать сейчас, чай пить... Молодая подумала.
381


И. А. БУНИН

— Дело твое...
Дениска поставил полусапожки на подоконник и, не напоми­
ная больше о деньгах, ушел. А через полчаса на крыльце послышал­
ся стук обиваемых от снега лаптей: Дениска вернулся с Серым — и
Серый был зачем-то подпоясан по чекменю, по кострецам красной
подпояской. Кузьма вышел к ним. Дениска и Серый долго крести­
лись в темный угол, потом тряхнули волосами и подняли лица.
— Сват, не сват, а добрый человек! — не спеша начал Серый
необычно развязным и ладным тоном. — Тебе нареченную дочь
отдавать, мне сына женить. По доброму согласию, на ихнее счас­
тье давай речь промеж себя держать.
И степенно, низко поклонился.
Сдерживая болезненную улыбку, Кузьма велел кликнуть Мо­
лодую.
— Беги ищи, — шепотом, как в церкви, приказал Серый Дениске.
— Да я тут, — сказала Молодая, выходя из-за двери, от печки,
и поклонилась Серому. Наступило молчание. Самовар, стоявший
на полу и красневший в темноте решеткой, кипел и клокотал. Лиц
не было видно.
— Ну, как же, дочка, решай, — усмехаясь, сказал Кузьма.
Молодая подумала.
— Я малого не корю...
— А ты, Денис?
Дениска тоже помолчал.
— Что ж, жениться все равно когда-нибудь надо... Может, Бог
даст, ничего...
И сваты поздравили друг друга с начатием дела. Самовар унес­
ли в людскую. Однодворка, раньше всех узнавшая новость и при­
бежавшая с Мыса, зажгла в людской лампочку, послала Кошеля за
водкой и подсолнухами, посадила невесту с женихом под икону,
налила им чаю, сама села рядом с Серым и, чтобы нарушить нелов­
кость, высоко и резко запела, поглядывая на Дениску, на его зем­
листое лицо и большие ресницы:
Как у нас да по садику,
Зеленом виноградику,
Ходил, гулял молодец,
Пригож, бел-белешенек...
382


Повести, рассказы 1902—1910

На другой день всякий, кто слышал от Серого об этом пире,
ухмылялся и советовал: «Ты бы хоть немножко-то помог молодым!»
То же сказал и Кошель: «Дело их молодое, молодым помогать
надо». Серый молча ушел домой и принес Молодой, которая гла­
дила в прихожей, два чугунчика и моток черных ниток.
— Вот, невестушка, — сказал он смущенно, — на, свекровь по­
слала. Может, на что годится... Нету ведь ничего, — кабы было
что, из рубахи выскочил бы...
Молодая поклонилась и поблагодарила. Она гладила гардину,
присланную Тихоном Ильичом «заместо фаты», и глаза ее были
влажны и красны. Серый хотел утешить, сказать, что и ему «не мед»,
но помялся, вздохнул и, поставив чугунок на подоконник, вышел.
— Нитки-то я в чугунчик положил, — пробормотал он.
— Спасибо, батюшка, — еще раз поблагодарила Молодая тем
ласковым и особенным тоном, каким говорила только с Ивануш­
кой, и. как только вышел Серый, неожиданно улыбнулась слабой
насмешливой улыбкой и запела: «Как у нас да по садику...»
Кузьма высунулся из зала и строго посмотрел на нее поверх
пенсне. Она смолкла.
— Слушай, — сказал Кузьма. — Может, кинуть всю эту историю?
— Теперь поздно, — негромко ответила Молодая. — Уж и так
страму не оберешься... Ай не знают все, на чьи деньги пировать-то
будем? Да и расход уж начали.
Кузьма пожал плечами. Правда, вместе с гардиной Тихон Иль­
ич прислал двадцать пять рублей, мешок крупичатой муки, пшена
и худую свинью... Но не пропадать же из-за того, что свинью эту
зарезали!
— Ох, — сказал Кузьма. — Измучили вы меня! «Срам, расход»...
Да ай ты дешевле свиньи?
— Дешевле не дешевле, — мертвых с погоста не носят, — про­
сто и твердо ответила Молодая и, вздохнув, аккуратно сложила
выглаженную, теплую гардину. — Обедать-то сейчас будете?
Лицо ее стало спокойно. «Ну, шабаш, — тут пива не сваришь!» —
подумал Кузьма и сказал:
— Ну, как знаешь, как знаешь.
Пообедав, он курил и смотрел в окно. Темнело. В людской, он
знал, уже спекли ржаную витушку — «ряженый пирог». Готовились
варить два чугуна студня, чугун лапши, чугун щей, чугун каши —
все с убоиной. И Серый хлопотал на снежном бугре между амбара-

383


И. А. БУНИН

ми и сараем. На бугре, в синеватых сумерках, оранжевым пламе­
нем пылала солома, которой завалили убитую свинью. Вокруг пла­
мени, поджидая добычи, сидели овчарки, и белые морды их, груди
были шелковисто-розовы. Серый, утопая в снегу, бегал, поправ­
лял костер, замахивался на овчарок. Полы зипуна он развернул и
поднял, заткнул за пояс, шапку все сдвигал на затылок кистью пра­
вой руки, в которой блестел нож. Бегло и ярко озаряемый то с той, то
с другой стороны, Серый кидал на снег большую пляшущую тень, —
тень язычника. Потом мимо амбара, по тропинке, на деревню, про­
бежала и скрылась под снежным бугром Однодворка — созывать
игриц и просить у Домашки елку, сберегаемую в погребе, перехо­
дившую с девишника на девишник. А когда Кузьма, причесавшись
и переменив пиджак с продранными локтями на заветный длинно­
полый сюртук, оделся и вышел на побелевшее от падающего снега
крыльцо, в мягкой серой темноте, у освещенных окон людской уже
чернела большая толпа девок, ребят, мальчишек, стоял гам, говор,
играли сразу на трех гармоньях и все разное. Кузьма, горбясь, пе­
ребирая пальцы и хрустя ими, дошел до толпы, протолкался и, на­
гнувшись, вошел в темь, в сени. Было людно, тесно и в сенях. Маль­
чишки шныряли между ног, их хватали за шеи и выталкивали вон, —
они снова лезли...
— Да пустите, ради Бога! — сказал Кузьма, сдавленный у дверей.
Его сдавили еще больше — и кто-то рванул дверь. В клубах пара
он перешагнул порог и остановился у притолки. Тут теснился на­
род почище — девки в цветных шалях, ребята во всем новом. Пах­
ло красным товаром, полушубками, керосином, махоркой, хвоей.
Маленькое зеленое деревцо, убранное кумачными лоскутами, сто­
яло на столе, простирая ветки над тусклой жестяной лампочкой.
Вокруг стола, под мокрыми, оттаявшими окошечками, у черных
сырых стен, сидели наряженные игрицы, грубо нарумяненные и
набеленные, с блестящими глазами, все в шелковых и шерстяных
платочках, с радужными вьющимися перьями из хвоста селезня,
заткнутыми на висках в волосы. Как раз когда Кузьма вошел, Домашка, хромая девка с темным, злым и умным лицом, с черными
острыми глазами и черными сросшимися бровями, затянула гру­
бым и сильным голосом старинную величальную песню:
Как у нас при вечеру-вечеру,
При последнем концу вечера,
При Авдотьином девишнику...
384


Повести, рассказы 1902—1910

Девки дружным и нестройным хором подхватили ее последние
слова — и все обернулись к невесте: она сидела, по обычаю, возле
печки, неубранная, с головой накрытой темной шалью, и должна
была ответить песне громким плачем и причитаниями: «Родный
мой батюшка, родимая матушка, как мне век вековать, замужем
горе горевать?» Но невеста молчала. И девки, кончив песню, недо­
вольно покосились на нее. Потом пошептались и, нахмурившись,
медленно и протяжно запели «сиротскую»:
Растопися, банюшка,
Ты ударь, звонкий колокол!
И у Кузьмы задрожали крепко сжатые челюсти, пошел мороз
по голове и по голеням, сладостно заломило скулы и глаза нали­
лись, помутились слезами. Невеста завернулась в шаль и вдруг вся
затряслась от рыданий.
— Будя, девки! — крикнул кто-то.
Но девки не слушали:
Ты ударь, звонкий колокол,
Разбуди мово батюшку...
И невеста со стоном стала падать лицом на свои колени, на руки,
захлебываясь от слез... Дрожащую, шатающуюся, ее увели наконец
в холодную половину избы — наряжать.
А потом Кузьма благословил ее. Жених пришел с Васькой, сы­
ном Якова. Жених надел его сапоги; волосы жениха были подстри­
жены, шея, окаймленная воротом голубой рубахи с кружевом, док­
расна выбрита. Он умылся с мылом и очень помолодел, был даже
недурен и, зная это, степенно и скромно опускал темные ресницы.
Васька, дружко, в красной рубахе, в романовском полушубке на­
распашку, войдя, строго покосился на игриц.
— Будя драть-то! — грубо сказал он и прибавил то, что полага­
лось по обряду: — Вылязайте, вылязайте.
Игрицы хором ответили:
— Без троицы дом не строится, без четырех углов — изба не
кроется. Положь по рублю на каждом углу, пятый — посередке да
бутылку водки.
Васька вытащил из кармана полштоф и поставил его на стол.
Девки взяли — и поднялись. Стало еще теснее. Опять распахнулась
дверь, опять понесло паром и холодом — вошла, расталкивая на­
род, Однодворка с фольговой иконкой, а за ней невеста, в голубом
385


И. А. БУНИН

платье с баской, и все ахнули: так была она бледна, спокойна и
красива. Васька наотмашь дал затрещину в лоб широкоплечему,
головастому мальчишке на кривых, как у таксы, ногах — и кинул
на солому посреди избы чей-то старый полушубок. На него стали
жених и невеста. Кузьма, не поднимая головы, взял икону из рук
Однодворки — и стало так тихо, что слышно было свистящее ды­
хание любопытного головастого мальчишки. Жених и невеста ра­
зом упали на колени и поклонились в ноги Кузьме. Поднялись и
опять упали. Кузьма взглянул на невесту, и в глазах их, встретив­
шихся на мгновение, мелькнул ужас. Кузьма побледнел и с ужасом
подумал: «Сейчас брошу образ на пол...» Но руки его невольно
сделали иконой крест в воздухе — и Молодая, чуть приложившись
к ней, поймала губами его руку. Он сунул икону кому-то в сторону,
схватил голову Молодой с отцовской болью и нежностью и, целуя
новый пахучий платок, горько заплакал. Потом, ничего не видя от
слез, повернулся и, расталкивая народ, шагнул в сени. Снежный
ветер ударил ему в лицо. Занесенный порог белел в темноте, кры­
ша гудела. А за порогом несла непроглядная вьюга, и свет, падав­
ший из окошечек, из толщи снежной завалинки, стоял дымными
столбами...
Вьюга не стихла и утром. В серой несущейся мути не было вид­
но ни Дурновки, ни мельницы на Мысу. Порой светлело, порой
становилось похоже на сумерки. Сад побелел, гул его сливался с
гулом ветра, в котором все чудился дальний колокольный звон.
Острые хребты сугробов дымились. С крыльца, на котором, жму­
рясь, обоняя сквозь свежесть вьюги теплый, вкусный запах из тру­
бы людской, сидели облепленные снегом овчарки, с трудом разли­
чал Кузьма темные, туманные фигуры мужиков, лошадей, сани,
позвякиванье колокольцев. Под жениха запрягли пару, под невес­
ту одиночку. Сани покрыли казанскими войлоками с черными раз­
водами на концах. Поезжане подпоясались разноцветными подпо­
ясками. Бабы надели ватные шубки, накрылись шалями, шли к са­
ням опасливо, мелкими шажками, церемонно приговаривая: «Ба­
тюшки, свету Божьего не видно!..» На невесте и шубку и голубое
платье завернули на голову — она села в сани на белую юбку, что­
бы платье не измять. Голова ее, убранная венком бумажных цве­
тов, была закутана шалями, подшальниками. Она так ослабела от
слез, что как во сне видела темные фигуры среди вьюги, слышала
шум ее, говор, праздничный звон колокольцев. Лошади прижима386


Повести, рассказы 1902—1910

ли уши, воротили морды от снежного ветра, ветер разносил говор,
крик, слепил глаза, белил усы, бороды, шапки, и поезжане с тру­
дом узнавали друг друга в тумане и сумраке.
— Ух, мать твою не замать! — бормотал Васька, нагибая голо­
ву, беря вожжи и садясь рядом с женихом.
И грубо, равнодушно крикнул на ветер:
— Господа бояре, бословите жениха по невесту ехать!
Кто-то отозвался:
— Бог бословит...
И бубенцы заныли, полозья заскрипели, сугробы, разрываемые
ими, задымились, завихрились, вихри, гривы и хвосты понесло в
сторону...
А на селе, в церковной сторожке, где отогревались в ожидании
священника, все угорели. Угарно было и в церкви, угарно, холодно
и сумрачно — от вьюги, низких сводов и решеток в окошечках.
Свечи горели только в руках жениха и невесты да в руке черного, с
большими лопатками священника, наклонявшегося к книге, зака­
панной воском, и быстро читавшего сквозь очки. По полу стояли
лужи — на сапогах и лаптях натаскали много снегу, — в спины дул
ветер из отворенных дверей. Священник строго поглядывал то на
двери, то на жениха с невестой, на их напряженные, ко всему гото­
вые фигуры, на лица, застывшие в покорности и смирении, он про­
износил некоторые слова как бы с чувством, выделяя их с трога­
тельной мольбой, но совершенно не думая ни о словах, ни о тех, к
кому они относились.
«Боже пречистый и всея твари содетелю... — говорил он тороп­
ливо, то понижая, то повышая голос. — Иже раба твоего Авраама
благословивый и разверзый ложесна Саррина... иже Исаака Ревекце даровавый... Иакова Рахили сочетавый... подаждь рабом твоим
сим...»
— Имя? — строгим шепотом, не меняя выражения лица, пере­
бивал он самого себя, обращаясь к псаломщику. И, поймав ответ:
«Денис, Авдотья...» — продолжал с чувством:
«Подаждь рабом твоим сим Денису и Евдокии живот мирен,
долгоденствие, целомудрие... сподоби я видеть чада чадов... и даждь
има от росы небесныя свыше... исполни домы их пшеницы, вина и
елея... возвыси я яко кедры ливанские...»
Но окружающие, если бы даже слушали и понимали его, все же
помнили бы о доме Серого, а не Авраама и Исаака, о Дениске, а не
о кедре ливанском. Ему же самому, коротконогому, в чужих сапо387


И. А. БУНИН

гах, в чужой поддевке, было неловко и страшно держать на непод­
вижной голове царский венец — медный огромный венец с крес­
том наверху, надетый глубоко, на уши. И рука Молодой, казав­
шейся в венце еще красивей и мертвее, дрожала, и воск тающей све­
чи капал на оборки ее голубого платья...
Вьюга в сумерках была еще страшнее. И домой гнали лошадей
особенно шибко, и горластая жена Ваньки Красного стояла в передних
санях, плясала, как шаман, махала платочком и орала на ветер, в
буйную темную муть, в снег, летевший ей в губы и заглушавший ее
волчий голос:
У голубя, у сизого
Золотая голова!
Москва. 1909—1910

388


Рассказы

РАССКАЗЫ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫЕ
И. А. БУНИНЫМ В СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ

ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА
Я помню себя еще маленьким мальчиком, когда я услыхал пе­
сенку жаворонка. Это было весеннею зарею, когда в небе одна за
другою гасли* серебряные звезды.
Мы жили на краю большого села, от нашего домика уходили
вдаль нивы, а с другой стороны в темных оврагах распевали вес­
ною потоки, падая с уступа на уступ и** разбегаясь по голышам.
Сочная молодая травка вырастала в мае на этих уступах, и я по­
мню, как часто я сходил в жаркий полдень на эти лужки и разгоря­
ченным лицом ложился на холодную траву...
Но слушайте дальше.
Долго я сидел взаперти зимою в домике, про***
И вот наконец пришла весна. Я стал гулять по проталинам в саду.
Дни были теплые, влажные. Вон за оврагом от оттаявшей земли всхо­
дит пар. Земля отходила, и далеко по лугам весь день стояли туманы.
А петухи распевали во все горло, оглашая село своими криками,
воробьи, как сумасшедшие, трещали по голым кустам калины и смо­
родины.
Весело было мне смотреть, как первая муха забилась у нас меж­
ду рамами и солнце забрасывало теплый луч в комнаты. Под окна­
ми у нас стояли лужи воды, и когда солнечный день играл на них,
они трепетали, дрожали и сверкали, как расплавленное золото, и
на потолке нашей комнаты отражалась та же лужа, и так же дрожа­
ла и сверкала она.
И вот в это-то время я услыхал жаворонка.
* Зачеркнуто: золотые и
** Зачеркнуто: тонкими струйками пробираясь
*** Лист оборван.

389


И. А. БУНИН

Помню, после теплого светлого дня наступила ночь, погасла
вечерняя заря, но долго не смолкали грачи в ближней березовой
роще, и, когда наконец замолкли они, глухо было слышно, как
шумели потоки, словно кто лил из ушата в кадку воду, как шуршал
порою обливающийся снег. Я долго не спал, долго лежал с откры­
тыми глазами в своей комнате. В моей детской голове связывались
разные фантастичные мечты, наконец я стал уже забываться, когда
часы пробили три раза. Звуки эти заставили меня опять очнуться.
Я полежал еще несколько времени, и в голову мне пришла мысль, —
не спать до утра, видеть, как поднимается солнце.
«Должно быть, недалеко до зари», — подумал я и взглянул на
небо через окно. Но небо было еще темно. И какая-то большая звез­
да голубым блеском мерцала через стекло. Я подумал, как должно
быть хорошо теперь на дворе, и решился одеться и выйти.
Робко я пробрался по темным комнатам и вышел из гостиной с балко­
на в сад. Сад выходил в поля. Я долго гулял по ним, сначала с непонятным
замиранием сердца, а потом смелее. Я слышал шум воды, слышал, как в
темных кустах что-то копошилось и пищало. Я останавливался, закиды­
валголову*и долго смотрел в глубину неба, и мне казалось, что мириады
звезд словно были развешаны в темно-синем пространстве. И тогда-то,
может быть в первый раз, пробудилось во мне смутное чувство трепета и
благоговения перед творцом миров, благословляющим свои создания и
распускающим над землею свой милостивый, божественный покров...
А между тем далекий край неба уже начал бледнеть. Тихо приближа­
лась весенняя заря, и жизнь начала просыпаться. Где-то далеко на деревне
закричал петух, за ним другой, третий... Воробей сквозь утренний чуткий
сон чирикнул в кустах. Ветерок шевельнул деревья и стих... прозвенел вда­
леке на поле бубенчик на жеребенке, должно в ночном, и замер.
Все опять замолкло... Тихо стало на земле и на небе, затихла при­
рода, затаила дыханье в ожидании дня.
И я услыхал, как с опушки сада вспорхнула птичка. Скоро в ут­
реннем чистом воздухе раздались звонкие трели жаворонка и с тех
пор остались на всю, кажется, жизнь в душе.
Мне показалось, что смолк глухой ропот потоков и все стало вни­
мать тихо-звонким трелям. И на эту песнь отозвалась моя чуткая дет­
ская душа. Я, помню, прислушивался, прислушивался, и непонятная
тихая грусть овладела мною. У меня покатились слезы. Я хорошо чув* Зачеркнуто: на спину.
390


Рассказы

ствую и сейчас эти моменты в то время, когда я сосредоточиваюсь и
на минуту забываю бедную жизнь мою, отдаваясь прошлому.
А жаворонок пел, и мне казалось, что он рассказывает что-то
ангелам, которые глядели на землю своими кроткими очами; жа­
воронок видит, думал я, вон тот луч, наполненный утренним тума­
ном, видит, быть может, меня и поет свою тихую песенку. О чем он
поет? Его грудь, может, трепещет от наслаждения, что он дрожит в
темном весеннем воздухе. Он видит, как спит бедный труженик, он
слышит голоса пробуждающейся природы...
Нет! ничего нету милее песни жаворонка. Соловьиная голосис­
тая песня торжественна и звучит любовью страстною и кипучею.
Трель жаворонка звонкая, и что хранится в тайниках наших душ,
что хранится там самого лучшего, откликается на нее. И теперь,
когда я уже вступил в жизнь, когда она уже успела наложить на
меня свою грубую ладонь, воспоминание о весенней заре, чистой,
как Божий ангел, воспоминание о песенке жаворонка возвращает
душе моей чистоту и невинность...
А жаворонок долго пел, пел, пока выплыло солнце, когда веселее
взглянул мир Божий, и опять полые воды еще сильнее разыгрались на
лугах*.
1887

ДЕНЬ ЗА ДЕНЬ
Старая история
Тихон Иванович Кондауров сидел после обеда в своей комнате
и играл на немецкой гармонии вальс «Тигренок», подпевая себе са­
мым тоненьким голоском, так что даже брови у него поднялись квер­
ху и все лицо приняло страдальческое выражение. Тихон Иванович,
конечно, баловался, а баловался оттого, что был, во-первых, в спо­
койном расположении духа (впрочем, в скучном или неспокойном
* Далее в автографе зачеркнуто: Эта песнь связалась с моею душою.
Когда порою горе подойдет ко мне, я вспоминаю песню жаворонка, и мне
станет легче. Тяжелая тоска сменяется тихою грустью. Я плачу тогда, и в
сердце у меня звучит трель птички.
Вспоминается мне село, сады, поля, овраги и весенние потоки, кото­
рые играли и шумели в них, падая с уступа на уступ...
391


И. А. БУНИН

духе он, по его словам, никогда не бывал), во-вторых, чувствовал
себя в физическом отношении даже больше чем спокойно; в этом
отношении он тоже никогда почти жаловаться не мог, и, в-третьих,
оттого, что день был — 20-е число и в кармане его узких, модных
брюк лежало 45 рублей жалованья. Тихон Иванович был человек
служащий, полнее сказать, служащий у старшего нотариуса елец­
кого окружного суда. Дело свое он знал хорошо, так что иногда
брал на себя даже роль поверенного по чьим-нибудь делам, прини­
мал на себя хлопоты по закладу в банки и т. п. От всего этого у него
набиралось в месяц почти 70 р., а это было очень недурно, если
принять во внимание прежнее положение Тихона Ивановича в юно­
шестве, когда он был библиотекарем в маленькой библиотеке за­
холустного уездного города и звался Тишкой. Теперь же он нанял
себе квартиру в три комнаты с кухней, с отоплением и с мебелью,
даже с украшениями в виде олеографий; женился на дочери мелко­
го помещика, причем взял немного приданого, завел себе «рабо­
чий» кабинет, в котором стоял письменный стол, а на столе — две
фигуры белых гипсовых китайцев, прекрасная чернильница и ле­
жала стопка бумаги, на которой было напечатано: «Тихон Ивано­
вич Кондауров в Ельце»; купил себе ружье, длинные сапоги, кото­
рые постоянно лежали в пыли под кроватью, достал даже громад­
ного, кудрявого водолаза и звал его «Бисмарк».
Что касается самого Тихона Ивановича, то он пополнел, стал
солидным мужчиной, стал носить на своих больших ногах модные
штиблеты и такие же брюки, куцую визитку и, постоянно, накрах­
маленные рубашки с стоячими воротничками. Правда, такой кос­
тюм не был очень красив на плотной и здоровой фигуре Тихона
Ивановича, но Тихон Иванович не замечал этого. Про себя он во­
обще думал, что он красив; ему нравилось его полное, молодое лицо
и смелое (даже, говоря по правде, наглое) выражение его, под гре­
бенку остриженная голова и даже манеры, походка; ходил же он
немного подаваясь вперед и постоянно заложив руки в боковые
карманы брюк, т. е. вообще небрежно, двигаясь как на лыжах в
своих низких штиблетах.

Итак, он сидел, покачивался, держал папиросу во рту, играл
«Тигренка» и подпевал себе то басом, то фальцетом. Он даже не
обернулся, когда в кабинет вошла его жена — Надежда Федоров392


Рассказы

на. Она была совсем не похожа на Тихона Ивановича, — неболь­
шого роста, худая, с бледным, задумчивым лицом. Вошла она, ку­
таясь в платок, и прилегла на кушетке, стоявшей в углу. Тихон Ива­
нович взглянул на нее, бросил папиросу и, отвернувшись в сторону,
заиграл бойко и размашисто «Шумна Марица окровавленна!..».
— Ты пойдешь сегодня куда-нибудь? — спросила Надежда Фе­
доровна.
Тихон Иванович утвердительно кивнул головой и всем корпу­
сом продолжал играть.
— Куда? — продолжала Надежда Федоровна.
— Знаем куда, — ответил Тихон Иванович.
— В цирк, что ли? — повторила она.
— Нет.
— К Крутикову?
— Нет.
— Куда же?
— Знаем куда.
Надежда Федоровна вскочила и сразу вспыхнула.
— Что это за «знаем куда»? — закричала она со злобою и уже
почти со слезами, — что это за разговор со мною? Неужели ты не
можешь сказать как следует... Вечно так...
Тихон Иванович перестал играть и бросил косой взгляд на жену.
— Нельзя ли потише-с? — спросил он насмешливо.
— Нечего мне «потише-с», — закричала опять Надежда Федо­
ровна, — ты со мною слова путного никогда не скажешь. Я, ейбогу, разговаривать с тобой никогда не стану... Это...
— Дальше? — резко крикнул Тихон Иванович, сразу поверты­
ваясь и подпирая руки в бока. Надежда Федоровна хотела тоже
что-то крикнуть, но не смогла, махнула рукой, вскочила и с рыда­
ньями выбежала из комнаты.
Тихон Иванович поглядел за нею, встал. Ему стало немножко
жаль ее.
— Пойти, что ли, — подумал он, стоя. — Нет, ну ее к... чертям, —
возразил он себе сейчас же и растянулся на диване.
Полежав, он закрыл глаза и стал уже погружаться в сон; но вдруг
вскочил, сбросил с себя визитку и жилет, расстегнул рубашку и сно­
ва упал на подушку... Через несколько минут он храпел.

393


И. А. БУНИН

В сумерки он встал, крепко потянулся, сплюнул и стал умывать­
ся. Умывшись, он оделся, подрал себе стриженую голову щеткою,
надел поддевку на лисьем меху и, напевая «Чудные девы, девы
мои!..», вышел.
А Надежда Федоровна все это время лежала в своей спальне и
думала невеселые думы. Наплакавшись, она немного успокоилась
и погрузилась в какую-то элегическую, тихо сосущую сердце грусть.
Заслышав, что муж проснулся, она вскочила и, как только он хлоп­
нул дверью на крыльцо, с лихорадочной поспешностью стала оде­
ваться. Она твердо решилась проследить, куда отправится Тихон
Иванович. Но, когда ей осталось только надеть калоши, сразу ос­
тановилась: во-первых, Тихон Иванович прежде всего отправится
в ресторан и будет долго играть там на биллиарде, выпивать с Кру­
тиковым, напевать и скользить на своих лыжах-штиблетах вокруг
биллиарда. Потом они выйдут на улицу, крикнут извозчика и, не
прерывая веселого, циничного разговора, «закатятся» до полночи
куда-то... Все это быстро пришло в голову Надежде Федоровне.
Она вдруг почувствовала такое страшное презрение к нему, что, не
расстегивая пуговиц, сорвала с себя дипломат, бросила шапочку и
подошла к окну. Через некоторое время злоба улеглась, и она ста­
ла глядеть на темную, грязную улицу и ночное осеннее небо. Она
опять задумалась... На глазах у нее стояли тихие, горячие слезы.
Она сама не знала, зачем вышла замуж за Кондаурова. Когда
они венчались, она не думала определенно о цели этой свадьбы;
венчалась потому, что другие венчаются, выходят замуж, — и она
должна была идти. Почему она так поступала? — Объяснить это
можно только тем, что она почти не получила никакого развития и
воспитания, с пятнадцати лет, со времени выхода из гимназии, все
время жила дома, у отца, мелкого помещика. Идеалов, стремлений
не имела почти никаких, читала мало, больше всего иллюстриро­
ванные журналы, — словом, была настоящей уездной барышней
даже без городского лоска. Но удивительно, что она теперь, в сущ­
ности нисколько не переменясь, теперь, когда все, так сказать, кон­
чено, начала ощущать страшную пустоту, тяжесть бесцельной, од­
нообразной жизни с Тихоном Ивановичем. Прежде она почему-то
вовсе не чувствовала болезненного чувства неудовлетворенности
от того, что жила день за днем, однообразно и скучно; теперь же
это чувство развилось до громадных размеров.
394


Рассказы

— Господи! что же будет дальше, — думала она, и болезненная
тоска все возрастала; неужели я теперь погребена и на целую, да,
на целую жизнь осталась в Ельце?.. Неужто дни будут проходить
так же бесцельно? Вот теперь зима, потом весна, лето, и опять все
сначала. И весна, и зима, и лето — я наперед знаю, как пройдут. Те
же дни, тот же обед, сцены после обеда до тусклых сумерек?! —
Она села на кровать и вздернула плечами... Она боялась даже даль­
ше думать об этом.
Какою поэтичною, хорошею казалась ей теперь ее жизнь у отца!
В деревне, на воле вовсе нет такой тяжелой и однообразной жиз­
ни... Вот теперь зима... Разве прежде зима оставляла на нее такое
впечатление?.. Нет, она даже страшно любила ее прежде, любила
холодные, серые дни, необъятные, пустынные снежные поля, лю­
била долгие вечера... В комнате тихо. Тихо так, что слышишь, как
шипит керосин в горящей лампе... Отец сидит на лежанке и наи­
грывает на гитаре полудремотные, полугрустные мелодии; в серд­
це поднимается какое-то хорошее, но смутное, неопределенное чув­
ство, кажется, что вспоминается что-то далекое и милое, кажется,
что сердце со всем примиряется и только просит этого меланхоли­
ческого сладкого раздумья...
Так, или приблизительно так, думала Надежда Федоровна, и
от этого ей становилось еще тяжелее... Как она ненавидела в эти
минуты город, свою квартиру и больше всего Тихона Ивановича!
Являлось даже смутное желание отомстить ему.
Она вспомнила о соседе, учителе уездного училища, молодом,
скромном человеке, который, как она успела заметить, был влюб­
лен в нее... «А ведь он милый», — подумала она и закрыла глаза...
Мысли о том, как бы он стал любить ее, ласкать, целовать руки,
сидеть с нею по вечерам наедине, пошли бесконечною чередою.
Машинально она встала и взяла с окна чернильницу и бумагу с
твердым намерением написать ему ласковое письмо с просьбою
прийти, посетить ее вечером и т. п.
Но когда она взяла уже перо и села к столу, ей расхотелось пи­
сать. Она бросила перо и опять прилегла на кровать.

Часа в два ночи она услыхала, что вернулся Тихон Иванович;
раздевшись в передней, он зажег лампу и куда-то прошел с нею по

395


И. А. БУНИН

комнатам. Потом вошел в спальную, поснимал с себя платье и, чтото бормоча и сопя, лег около нее. Она молчала, как убитая...
В комнате было темно и тихо.
Только слышался шум ветра; на дворе стояла вьюга.
«Господи, завтра все это опять повторится!» — подумала она,
уже начиная дремать...
1889

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Из воспоминаний детства
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно...
— Митя!
— Митька!
— Дмитрий Алексеевич!
— Бледнолицая собака!
— Да вставай же ты, наконец!
Я уже проснулся, но старался показать, что страшно разоспал­
ся и не понимаю, в чем дело. Натягивая всеми силами на голову
одеяло, которое тащили с меня Петя и Лева, я только мычал и бры­
кал ногами. Но они не унимались и, спрыгнув с подоконника, на
котором сидели (влезли они из сада в окно), остановились около
кровати.
— Вот какой ты! — пробормотал в нерешительности Петя. —
Что с ним делать? мы пропустим зарю...
— Уйдем, — своим обыкновенным, резким и отрывистым, то­
ном сказал Лева. — Он не товарищ, а баба, старый колелый лось!
Влепим по кулаку и уйдем!
— Я, брат, так влеплю, что ты... умрешь! — неожиданно крик­
нул я, приподнимаясь и взмахивая кулаком так, как будто в нем
что-нибудь было. В эту минуту мне казалось, что я необыкновенно
грозен и дик.
Но Петя и Лева, к удивлению моему, разразились самым доб­
родушнейшим хохотом и протянули мне руки.
396


Рассказы

Я, немного сконфуженный, пожал их, хмуро и нехотя, и опять
упал на подушку.
— Ну, идем же, идем! — сказал Петя. — Мы в самом деле про­
пустим зарю.
Это было сказано так искренне-серьезно, что я сам испугался
мысли пропустить зарю. На что нам была эта заря, для чего мы
друг другу давали слово стеречь ее — я, право, теперь хорошо не
объясню. Но тогда я думал, что это необходимо. Нам ужасно нра­
вилось выходить из дому чем свет, когда еще и деревня, и темные
поля, и далекий густой лес объяты мертвым сном и только на вос­
токе небо покрывается серебряными, светлыми полосами. Тогда
нам казалось, что мы совершенно одни и в свежем полутемном лесу
действительно все таинственно и первобытно. Мы, как настоящие
индейцы, забирались в самую чащу сада и, дожидаясь восхода сол­
нца, садились в кружок и курили «трубку мира», или, иными слова­
ми, трубку, утащенную у моего дяди. И хотя я был уже лет двенадца­
ти и отлично понимал, что все это игра, и даже совсем детская игра,
но мне она так нравилась, что я не мог не наслаждаться ею.
Поэтому я сейчас же вскочил и стал натягивать чулки.
— Солнце ведь еще не взошло? — спросил я торопливо.
— Ты бы дрыхнул до обеда, — ответил Лева, — да потом бы и
спрашивал.
«Пугает! Не так уж и поздно», — подумал я, подходя к умываль­
нику и ежась от утренней свежести, которая плыла в открытое окно.
Холодная струя воды заставила меня еще больше вздрогнуть и
окончательно проснуться. Торопливо умывшись, я был уже готов
к походу. Мы должны были отправиться нынче в дальний путь, в
самый конец большого луга, который был у нас за садом. Там на­
чинался лес, и широкий луг переходил в узкие овраги, каменистые
и изрытые весеннею водою. Сегодня мы намеревались выкурить
там последнюю «трубку мира», чтобы распрощаться до лета. Был
последний день пасхальных каникул, и дня через два я должен был
ехать в Орел, в гимназию.
— Берите же, — скомандовал Лева, — поскорее луки. Мы сей­
час же надели луки и вылезли в окно на росистую траву сада.
Солнце еще только всходило. На траве лежало холодное мато­
вое серебро росы, но по дорожкам земля уже отсырела и почерне­
ла. Светлый, зеркальный пруд слабо дымился. Но отражения вы397


И. А. БУНИН

соких, стройных осин были еще неподвижны и ясны; соловей осо­
бенно звучно щелкал в молодой зелени. Утро только начиналось.
Мы шли вниз, к пруду, по широкой береговой аллее. Лева был
предводителем. Он всегда любил быть первым, любил командовать
нами, хотя и был моложе меня и Пети года на два. Выглядывал он
еще совсем мальчиком; коротко остриженные белые волосы тор­
чали на макушке; сложение было еще совсем детское. Но, несмотря
на это, он постоянно старался казаться большим, вечно сдвигал
брови над бегающими и дикими, как у зверька, глазками и хвалил­
ся, или, точнее сказать, не хвалился, а искренне воображал, что он
необыкновенно силен. Брови он сдвигал главным образом для того,
чтобы казаться грозным; при игре в индейцы, когда мы назначали,
кому кем или чем быть, Лева выбирал себе всегда роль какого-ни­
будь особенно кровожадного краснокожего; называл он себя по­
стоянно «Черной пантерою», смеялся и дразнил Петю, когда тот, в
какой-нибудь стычке с мальчишками, раненый, садился и горько
плакал и т. д. Но в душе Лева был все-таки очень добрый и чуткий
мальчик, по уму — очень сообразительный и бойкий. Петя, напро­
тив, был мальчик, которых можно встретить на каждом шагу.
Мы шли мимо пруда. Лева уже несколько раз сбегал к воде и
изо всей силы бил палкою лягушек. Он уже вспотел, раскраснелся
и измазал грязью, по своему обыкновению, руки, сапоги и штаны.
Петя больше любовался природою.
— Что же, ты приедешь на лето сюда, к дяде, или уедешь к отцу? —
спросил он меня.
— Непременно приеду сюда, — ответил я.
Лева обернулся в эту минуту и вдруг разразился самым весе­
лым смехом.
— Чего ты? — в один голос спросили мы. Лева продолжал хо­
хотать.
— Я, брат, все знаю, — проговорил он наконец.
— Что ты знаешь? — удивился я.
— Про Сашу-то!
Я почувствовал, что моментально покраснел до самой шеи. Лева
попал в самое больное место: я был в это время «страшно», как мне
тогда казалось, влюблен в Сашу, его двоюродную сестру. Она обык­
новенно проводила каникулы у отца Левы, так что, мечтая при­
ехать на лето, я имел в виду единственно ее.
— Какую Сашу? — не зная, что сказать, спросил я и сам почув­
ствовал, что сказал страшную глупость.
398


Рассказы

— Зачем ты лжешь, как старая баба? — вдруг строго перебил меня
Лева. Глаза у него засветились, как у зверька, брови сдвинулись.
— Что я лгу? — спросил я тоже строго.
— Ты лжешь, что не знаешь, про какую Сашу я говорю, — от­
чеканил Лева, — а сам влюблен в нее...
Я моментально схватил лук с плеч и трясущимися руками нало­
жил стрелу.
— Нет, ты лжешь! — закричал я, уже совсем растерявшись. —
Я вот тебя сейчас...
Но Лева перебил меня:
— Я давно знал. Я не хотел говорить Пете... А вот теперь скажу...
Только она уже вчера вечером уехала... Выкуси... А если хочешь выхо­
дить на бой — становись.
Лева тоже разозлился. Глаза бегали, щеки раскраснелись.
— Не хочу я с тобою драться, — сказал я, всеми силами стараясь
казаться спокойным. — А только ты сам дурак! И я не хочу больше с
тобою идти.
С этими словами я повернулся и пошел опять в сад.
— Да на меня-то за что ж? — жалобно закричал Петя. Но мне
показалось, что они оба заодно хотели меня огорчить и сконфузить.
«Братцы», — подумал я и потом, не оборачиваясь, крикнул:
— Подите вы к черту!
Итак, обстоятельства сложились весьма плохо: вместо мирной
прощальной экспедиции—вышла ссора, вместо окончательного сви­
дания с Сашей — весть о ее отъезде, или, иными словами, — о разлуке
с нею до самого лета. Я говорю «окончательного» потому, что думал
перед отъездом улучить минутку, чтобы объясниться с нею. Правда,
уже раз я с нею объяснился, но тогда это как-то не вышло. Мы встре­
тились у них в сенях; я покраснел, почувствовал, как будто кто-то про­
вел мне по волосам ледяною щеткою, ероша волосы; я даже не сказал
«здравствуйте». Несмотря на то, что Саша была старше меня года на
два, я постоянно ее конфузился. Она сама протянула мне руку.
— Что это вас давно не видно? — спросила она.
— Нет, я был недавно, — сказал я, — вы меня не видали.
— Вы, должно быть, были в саду?
— Нет, я и в доме был.
Саша засмеялась вдруг так звонко и мило, что я сразу ободрился,
хотя и не понял, чему она смеется.
— Вы, должно быть, в шапке-невидимке были?
— Нет, в своем картузе, — сострил я и окончательно смешался.
399


И. А. БУНИН

— Ну как же я вас не видела? — добивалась Саша.
— Да вы всегда не хотите меня видеть.
— Как это не хочу?
Но я уже не слушал ее и, чувствуя, что мне становится все жарче и
жарче, продолжал:
— Я не знаю, за что вы меня так не любите? Мне кажется...
— Вам Бог знает что кажется, — перебила вдруг Саша, краснея,
тихим и ласковым голосом. — Я, напротив... я даже во сне вас почти
каждый день вижу...
Но в эту минуту загремели чьи-то дрожки, и Саша, быстро дот­
ронувшись губками до моей щеки и моментально вспыхнув, исчез­
ла за дверью.
Не успел я еще прийти в себя (у меня даже дух захватило от
радости), как уж кто-то застучал по лестнице. Я нахлобучил картуз
и, засвистав, что обыкновенно делал, чтобы скрыть неловкость,
быстро сошел с лестницы, встретившись с приехавшим приказчи­
ком, и через сад убежал домой.
Припоминая все это с особенной грустью и нежностью, я сидел
один-одинешенек в гостиной. День был теплый, солнечный. В пус­
том доме (дядя с утра уезжал в поле, прислуга была на кухне) было
всюду безмолвно и светло. На балконе дверь была отворена, и из
саду иногда залетали пчелы и бабочки. Ветерок осторожно коле­
бал молодую зелень березок. В саду кричали петухи, и как-то осо­
бенно весело, по-весеннему, раздавался их крик в этот апрельский
солнечный день.
В раздумье я иногда вставал и подходил к отворенной двери
балкона. Прислонившись к притолоке, я глядел вдоль по березо­
вой аллее, где из свежей рыхлой земли и из-под прошлогодних ли­
стьев торчала ярко-зеленая травка; я чувствовал какой-то неясный
садовый аромат, слушал музыкальное жужжание пчел, гулкие уда­
ры валька на пруде, — и все нежнее и поэтичнее становилась моя
тоска. Мне казалось, что я еще никогда не был таким молодым и
прекрасным и вместе с тем таким одиноким и печальным. Я глядел
в далекие поля, которые открывались с правой стороны сада, и не­
вольно повторял с поэтом:
Что звенит там, вдали, и звенит и поет?
И зачем эта даль неотступно зовет,
И зачем та река широко разлилась,
Оттого ль разлилась, что весна началась?
400


Рассказы

«Что звенит там вдали, и звенит и поет?» — спрашивал я себя с
особенною грустью. В ответ на это на глазах выступали слезы, и,
стараясь скрыть их, я опять шел бродить по освещенному солнцем
безлюдному дому.
— Что это ты сидишь, как шалелый? — спросил меня за обедом
дядя.
Я едва мог ответить: моя нежность и поэтичность была оскорб­
лена самым грубым образом.
К вечеру мне стало еще грустнее. Я ушел в поле, дошел до леса
и лег на опушке. Лежа на своей шинели, я долго мечтал, до тех пор
пока над стемневшими полями не засветилась серебряная звездоч­
ка — Венера.
Возвращаясь, я решился непременно съездить на другой день в
город. Лева и Петя уже теперь там (они уехали перед вечером), и
можно выдумать, что я к ним за книгами — за латинской грамма­
тикой, например. А между тем можно увидать Сашу, хоть еще раз
поговорить, просить писать и т. д.
Подумав это, я почти повеселел и заснул спокойно. Но судьбе
было угодно, как говорится, распорядиться иначе.
Дядя у меня был совсем старик — лет под шестьдесят. Человек
он был очень странный и в высшей степени серьезный, по-солдатс­
ки исполнительный, аккуратный и строгий. Причиной этого была
главным образом его долголетняя военная служба где-то в гарни­
зоне. Образования он не получил почти никакого и по выходе из
военной службы поселился навсегда в деревне одиноким холостя­
ком. Имение у него было небольшое, но средства прекрасные: он
вел спартанскую жизнь и был неутомимый хозяин; в прежнее вре­
мя он даже косил сам. Я у него любил гостить, разумеется, един­
ственно из-за того, что в той же деревне на каникулах жила Саша.
Рано утром (дядя вставал до зари) я заявил ему о своем намере­
нии.
— Что ж, поезжай, — сказал он.
— Только на какой же? — спросил я.
— Этого я уж не знаю.
Я запнулся. Дядя всегда любил такую манеру разговаривать.
— Я на чалой поеду, — наконец выговорил я.
— На чалой я поеду, — ответил дядя.
— Значит, на «лысой кобыле»?
401


И. А. БУНИН

— Я поеду парой, а ты знаешь, что разъездных лошадей весной
у меня только две.
— Ну как же быть-то?
Дядя улыбнулся.
— Ну как же быть-то? — повторил и он. — Значит, надо ехать
со мной.
«Ехать с дядей!» — уж одно это огорчило меня. Но делать было
нечего. Я поскорее собрался, потому что дядя не стал бы ждать ни
минуты, и через полчаса мы уже ехали в город, сидя вдвоем на те­
леге, высоко наваленной соломой.
Не стану подробно описывать наше путешествие, жаркое, зной­
ное утро, облака густой пыли на большой дороге и несносно мед­
ленное движение за обозом, который мы нагнали. Обоз бьш очень
длинный, и дядя, любивший всегда медленную езду, не стал объез­
жать его. Пахнущие дегтем телеги были тяжело навалены кулями
муки и запряжены седловатыми, огромными, но ленивыми мери­
нами. Возчики, сидя на грядках, дремали, и казалось, что им совер­
шенно безразлично, когда они доберутся до города. Только на од­
ной телеге сидел мещанин, похожий на борзую собаку, и всю доро­
гу ругался со стариком, ехавшим сзади. Но старик, сутуловатый,
толстый, с маленькими глазками и громадной рыжею бородой, повидимому, ругаться умел очень плохо, и брань выходила вялая, так
что не разгоняла скуки.
— Посмотрим, долго ли ты продержишься у самого-то, — го­
ворил мещанин, выплевывая подсолнухи и болтая ногами. — По­
смотрим!
— Небось! — отвечал старик злобно и хрипло. — Небось! Уж
если тебя, мошенника, держит...
— Меня-то будут держать! — перебил мещанин.
— Все этаких чертей держат, — возражал старик.
— «Чертей»! — передразнил мещанин гнусливо, — «чертей»!
Слезь, дьявол, высморкайся! Загундосил.
— Сам высморкайся! — повторял старик.
— Енот, дьявол! — не унимался мещанин. Старик страшно оби­
жался, вскакивал и кричал:
— Я не енот, а крещеный человек! Ты сам енот!
Но мещанин опять перебивал его...
Часов в десять утра (до города было верст двенадцать) мы на­
конец добрались и остановились на постоялом дворе.
402


Рассказы

Дорога, впрочем, не произвела на меня особенно неприятного
впечатления. Думая, что часа через два я буду видеть Сашу, гра­
циозную, веселенькую Сашу, я мало обращал внимания на все не­
удобства и на неприятности дороги. Но на постоялом дворе дело
пошло хуже. Еще въезжая в ворота, дядя заметил, что под навесом
на телеге лежит прекрасно отпоенный теленок, и сейчас же закри­
чал его хозяину, сидевшему тут же:
— Дядя, что это привез продавать — бычка или телушку?
— Да, — флегматично ответил мужик.
Дядя после этого замолчал и, когда мы слезли с телеги, неизвест­
но куда скрылся. Я уже успел надеть воротнички (прифрантился) —
его все нет. Я бросился, наконец, искать. Забежал в комнаты, где
несносно заливалась канарейка, посмотрел еще кое-где — нету. Иду
к телеге — навстречу мне дядя, а за ним мужик тащит к нам теленка.
— Купил теленка, — сказал мне дядя. — Ты тут посиди около
него, а я схожу кое-что купить.
Меня даже в жар бросило.
— Как? Теленка караулить? — чуть не со слезами возопил я. —
Что ж это такое?
— Что ж тут такого? — перебил дядя строго. — Конечно, кара­
улить, — утащить могут. А сходить ты еще успеешь, я сейчас при­
ду. Значит, посидеть можно. Если же неприятно — не ехал бы. Да и
не поедешь уж отсюда — пешком, брат, попрешь, если не посидишь.
Понял?
Что тут было делать? Тогда мне казалось, что дядя так строг,
что легко может исполнить подобное обещание. Чуть не со слеза­
ми уселся я около проклятого теленка. Жду... Проходит час — дяди
нет. Телег наехало видимо-невидимо. Под навесом пахнет навозом,
жара, духота. Просто смерть моя! Теленок лежит как околелый:
глаза дурацкие, стеклянные, связанные задние ноги вытянуты, бока
вздулись.
«Хоть бы околел, анафема!» — думаю я с тоскою, поколачивая
его кулаками в бок. А обида, тоска все разрастаются.
Опять жду. Проходит еще час. В злобе, со слезами на глазах я
наконец вскакиваю с твердым намерением уйти и бросить теленка.
В это время показывается дядя. Сзади него мужик тащит новое ко­
лесо, мешок мелу, несколько «подвой» (железные прутья для сохи)
и еще что-то в кулечке.
Я бросился к дяде:
— Что ж это, дядя, ты до сих пор?
403


И. А. БУНИН

— Заговорился с знакомым мещанином, — спокойно ответил
дядя, — да вот и опоздал. Нам пора бы теперь в дороге быть. По­
скорей запрягать надо.
— Как — запрягать? — едва мог я выговорить. — А я-то!
— У меня дела посерьезней твоих, — отрезал дядя. — Не заби­
вай глупостями мне голову. Я все равно сейчас поеду, а за книгами
к Пете мы можем заехать.
Я прикусил губы чуть не до крови и побрел к калитке.
— Хорошо же! — вскрикнул я в порыве злобы и отчаяния. —
Хорошо же! Уйду, непременно уйду! — И, прислонившись к калит­
ке, я заплакал. Поплакав, я несколько успокоился. Я поглядел крас­
ными глазами по пыльной улице и вдруг почувствовал, что мне уже
нисколько не хочется видеть Сашу. Теперь все равно свидание с
нею не могло быть таким светлым моментом. Мне казалось, что в
душе у меня не осталось уже ни капли любви.
Я махнул рукой и, хмурясь, влез на телегу. Но, влезая, я поду­
мал, что все-таки не худо бы хотя на минутку поглядеть на Сашу,
хоть попросить бы писать мне...
Мы тронулись.
— Я забегу хоть в женскую гимназию, — начал я, — и скажу
Саше, чтобы она передала Пете о грамматике. А он теперь еще в
классах.
— Так мы поедем туда, — сказал дядя.
— Да нет, мужская гимназия на другом конце города, далеко.
— Ну все равно, — согласился дядя. Видимо, на него нашел
«добрый стих».
Доехав до угла, за которым была женская гимназия, я попро­
сил дядю остановиться и с бьющимся сердцем, одергивая блузу и
поправляя воротнички, побежал к гимназии.
В швейцарской я погляделся в зеркало и нашел себя хорошень­
ким: должно быть, от слез и волнения лицо стало нежного цвета,
на щеках играл румянец, глаза светились темным блеском.
— Можно видеть, — робко спросил я у швейцара, — ученицу
третьего класса Александру Брянцеву?
— Подождите пять минут, — сказал швейцар.
Я стал ждать. Мне стало снова весело и легко на душе. Про то,
что дядя ждал меня на углу, я и забыл думать.
Резкий звонок заставил меня вздрогнуть, и сейчас же вслед за
ним наверху и внизу коридоры зашумели и загудели молодежью.
404


Рассказы

Саша сбежала ко мне еще более милая и изящная в своем простень­
ком платьице.
Смущенно и радостно улыбаясь, я подал ей руку. Около нас
толпилось человек пятнадцать ее подруг, и потому мы отошли к
самым выходным стеклянным дверям.
— Когда же вы едете? — спросила Саша.
— Завтра, — сказал я, то расстегивая, то застегивая пряжки
пояса. — Зашел проститься... Вам хоть немного будет меня жалко?..
Саша покраснела и хотела что-то ответить... Но вдруг стеклян­
ные двери отворились — и вошел... дядя! Я обмер.
— Что же ты тут, ночевать, что ли, остался? — сказал он серди­
то, стоя передо мною с кнутом в руке. («Как мужик!» — мелькнуло
у меня в голове). — Ждал, ждал тебя! Наконец решился подъехать
сам.
— Как подъехать? — возопил я и глянул через стеклянные две­
ри... О ужас! Перед самым подъездом стояла наша телега с колесом
в задке и с теленком посредине! Не помню, как я пробормотал чтото Саше о каких-то книгах, как вышел из гимназии и влез на теле­
гу. От стыда я не знал куда деваться. На подъезд выбежала целая
толпа гимназисток.
Саша хохотала, глядя, как я, с трудом оттолкнув теленка, усел­
ся на грядке телеги, свесив ноги.
— Я тебя в другой раз выпорю, если ты будешь так же лгать, —
бормотал дядя, усаживаясь на телегу.
И, как на позорной колеснице, потащил меня со двора гимна­
зии. Теленок, перепугавшись, бился и мычал. Гимназистки хохота­
ли. Я сидел как во сне, как в чаду...
Вечером того же дня я ехал на вокзал. В детской измученной
душе было как-то пусто. Я уже, конечно, и не думал когда-либо
быть у дяди и видеть Сашу... Молча я лежал на телеге. А вечерняя
заря была так поэтична и задумчива... Мы ехали прямо на запад.
Вдалеке передо мною медленно меркнул свет заката. В теплом стем­
невшем воздухе уже чуялась душистая свежесть росистых степных
трав и цветов. Изредка доносился откуда-нибудь из «ночного» звук
колокольчиков на жеребятах, и опять все смолкало. Все более и бо­
лее погружались в какие-то тихие думы и придорожные хлеба, и вся
молчаливая степь, по мере того как темнела весенняя полевая ночь...
1890
405


И. А. БУНИН

«ШАМАН» И МОТЬКА
Очерк
...Не думайте, что это рассказ из сибирской жизни, из жизни
какой-нибудь якутской или бурятской слободы. Я передаю про одну
нашу соседку в одной из деревенек Орловской губернии, старую
деву-помещицу. Может быть, эта соседка покажется читателям не­
безынтересною.
Начну с наружности.
Видали вы безобразных старых цыганок? Они по большей час­
ти худы и остроносы, глядят как-то странно и дико, одеты в какието ветхие, нанизанные друг на друга хламиды, рукава которых
обыкновенно разорваны чуть не надвое... Если видали, то очень
легко можете себе представить наружность Олимпиады Марков­
ны, или «Шамана», как прозвали ее наши соседи-помещики из «но­
вых». Она и одеждою, и лицом, и странным выражением глаз страш­
но похожа на подобную цыганку. Только не всякая цыганка обла­
дает ее странными умственными способностями и ее характером.
Какой же характер у Олимпиады Марковны — добрый или злой,
подлый или благородный? На этот вопрос ответить определенно
не берусь. Характеры лиц, подобных ей, очень трудно поддаются оп­
ределению. У Олимпиады Марковны все зависит от настроения —
семь пятниц на одной неделе. Сейчас она вас уважает, любит, хва­
лит, рассказывает повсюду, что вы самый умный человек, первый
красавец в округе; и все это вполне искренне. Но чуть что-нибудь
не по ней, чуть вы немного повздорили с нею — и у ней сразу меня­
ется убеждение о вас: именно «у ней меняется», а не «она меняет».
Тогда она опять-таки искренно убеждена, что вы и дурак, и него­
дяй, и все, что угодно. Она везде рассказывает про вас самые низ­
кие сплетни, говорит, что вы дурак, безобразный, «лупо-носый»,
«раскосый» и т. д. и т. д. И я убежден, что в такие минуты вы ей
кажетесь действительно и «лупоносым» и «раскосым», хотя на самом
деле вы нисколько не «лупоносый». Одним словом, она вовсе не при­
выкла составлять о чем-нибудь раз навсегда определенное мнение.
Причина странностей подобных лиц, разумеется, понятна: ум­
ственные способности играют у них очень малую роль, а если и
играют, то опять-таки очень странную. Олимпиада Марковна в
особенности страдает отсутствием самой примитивной логики. Но,
406


Рассказы

впрочем, лучше всего — факты. Я приведу для примера хотя две
или три сцены из тех, которые происходят в нашем доме по край­
ней мере раза три в неделю, потому что Олимпиада Марковна, счи­
таясь нам какою-то дальней родственницей, бывает у нас почти
ежедневно. Мы так к ней привыкли, что на самом деле считаем ее
родною.
Сидим, например, мы все за обедом. С нами сидит и Олимпиа­
да Марковна в своем необыкновенном костюме. Ест она много,
как бурят, с какою-то странною жадностью и торопливостью. По­
этому начало обеда, когда Олимпиада Марковна увлечена какимнибудь супом или заливным, проходит в молчании. Но это только
до известного момента; откинувшись на спинку стула, Олимпиада
Марковна наконец вздыхает и улыбается.
— Вот напхалась-то! — говорит она с видимым наслаждением.
Отец нахмуривается.
— Что это у тебя, Олимпиада Марковна, за выражения! — го­
ворит он недовольно.
Олимпиада Марковна совершенно наивно взглядывает на него.
— Какие, батюшка, выражения?
Отец махает рукой и отвертывается. Олимпиада Марковна
вдруг ни с того ни с сего обращает свой взор на меня и как-то подетски восклицает:
— Ах, какой красавец Ванечка-то стал!
Я наклоняю голову к тарелке.
— Да, ей-богу, получше тут всех, — продолжает таким тоном
Олимпиада Марковна, как будто кто-нибудь возражает, — ей-богу,
красавец, — упорствует она.
И при этом она ласково треплет меня по голове, цепляя рукава­
ми себе в тарелке.
— Отставь от себя, пожалуйста, тарелку, — замечает отец.
— Зачем, батюшка?
— Она ведь тебе мешает.
— Нисколько не мешает, — возражает Олимпиада Марковна и
прибавляет в раздумье, улыбаясь: — Поручик Немешаев... у Евге­
ния на свадьбе плясал. Ей-богу, Ванечка! «Ей-же-ей», как девки
знаменские говорили... Помнишь, Алешенька?
— Отстань ты от меня с глупостями, — сердито говорит отец, —
не помню я ничего.
— Да как же, батюшка, не помнишь? Прошлым летом-то.
407


И. А. БУНИН

— Да отстань ты!
Олимпиада Марковна злобно взглядывает на него.
— Что же это ты, Алешенька, как зверь какой стал, слова нельзя
сказать!
— Хорош «Алешенька», — перебивает отец, — шестьдесят три
года малому, а она: «Алешенька».
— Да ну что ж, ругай, ругай! — деланно покорным тоном гово­
рит Олимпиада Марковна, — авось не надолго вам досталось!
Может, и умру скоро...
— И отлично сделаешь!
— Да я и сама думаю, что отлично... Земля меня забыла, окаян­
ную...
И так далее...
А иногда у нас происходит такой разговор.
Олимпиада Марковна, бродя по комнатам, заходит ко мне и
усаживается около стола, на котором я пишу. Сначала она берет
или словарь, или старый задачник и читает, не отрываясь, около
часа, иногда только раздумывая вполголоса: «...107 аршин черно­
го сукна, 150 зеленого, заплатив за все это проценты с капитала в
17 120 рублей...» Вот купцы-то нынче как стали жить! — восклица­
ет она при этом.
Потом кладет задачник и тащит какую-нибудь бумагу.
— Пожалуйста, Олимпиада Марковна, не путайте, — говорю я, —
не берите, пожалуйста.
— Да я, батюшка, не беру ничего, — возражает Олимпиада
Марковна, — что ж я, дура какая-нибудь?
— Да как же не берете?
— Ах, Господи, как будто уж нельзя и посмотреть!.. Ты теперь,
говорят, во всех газетах пишешь.
— Так вы бы попросили, я сам могу дать.
Олимпиада Марковна вдруг злобно швыряет рукопись и поды­
мается.
— Да мне и не нужны твои паршивые стихи! — говорит она
пренебрежительно. — Ты думаешь, что ты теперь вправду Аполлонский!
Под именем Аполлонского надо разуметь Полонского; но я не
обращаю на это внимания и говорю:
— А не нуждаетесь — зачем же берете?
— Да и не нуждаюсь брать.
408


Варварская площадь.
Фотоснимок начала XX века.


Рассказы

— Ну, значит, тем лучше.
— «Тем лучше, тем лучше», — передразнивает Олимпиада Мар­
ковна, — болван! У нас и в роду таких болванов не было.
— Во-первых, я вовсе не из вашего рода, — говорю я, — а вовторых, нам с вами про это ничего почти неизвестно, — было или
не было.
— Так что же, по-твоему, у нас в роду все дураки были?
— Я не говорю этого.
— Да как же это «не говорю», — не унимается Олимпиада Мар­
ковна, — что ж ты дурачишь-то меня! Ты воображаешь, что ты
умнее всех стал! «Не говорю»! — как будто я не понимаю...
Олимпиада Марковна кидает на меня насмешливый и вызыва­
ющий взгляд и начинает быстро ходить по комнате, нервно завя­
зывая и развязывая платки на голове. Руки у ней дрожат от злобы.
Глаза стали совсем дикими.
— Небось не дурей тебя были! И поумнее и поученей во сто раз!
— продолжает она.
Тогда я решаюсь окончательно взбесить Олимпиаду Марковну
и говорю:
— Эх, Господи Боже мой, уж куда там «поученей»! Читать не­
бось не умели...
— Да вот не умели читать, да получше тебя, дурака, жили: ты и
в праздник того не съешь, не сопьешь, что у них по будням люди
едали.
— Да в этом-то Бог с ними.
— Ну, значит, и получше тебя были!
— Вовсе не значит.
Олимпиада Марковна вдруг останавливается и вскрикивает:
— Ах, батюшки! Да что ты ко мне привязался?! Я вот изругаю
тебя, как собаку, да уйду! Разбойник! Связался с кем, с старым че­
ловеком! Брехать только выучился!
Затем страшно хлопает дверью и скрывается из комнаты.
Но лучше всего характеризовать и объяснить характер Олим­
пиады Марковны может ее воспитание.
Она происходит из старинного помещичьего рода. «Я не хуже
ведь кого-нибудь, — говорит она часто, — все-таки не какая-ни­
будь хамка, а столбовая потомственная дворянка». И это верно,
хотя Олимпиада Марковна уже чересчур преувеличивает значение
409


И. А. БУНИН

своего происхождения и чересчур часто упоминает разных прапра­
дедов. Состояние у этих прапрадедов было громадное. Впослед­
ствии оно, разумеется, стало все более и более дробиться, так что у
отца Олимпиады Марковны было не более двухсот десятин земли
и нескольких сотен крепостных. Впрочем, и это, разумеется, было
очень недурно, но собственно Олимпиаде-то Марковне вовсе не
пришлось получить действительно барского воспитания. Мать ее
умерла еще тогда, когда Олимпиаде Марковне исполнилось толь­
ко шесть дней, а отец вскоре сошел с ума, так что воспитанием ее
занялась ее тетка, старая дева-помещица, и увезла ее в свою дере­
вушку Бутырки. Старая дева была особа полусумасшедшая и при
этом «Христова невеста» — девственница, как ястреб следившая за
нравственностью своих девок и нещадно бившая их при малейшем
подозрении. Она жила совершенно одна, окруженная только одни­
ми дворовыми девками, вечно гремевшими в «девичьей» своими
коклюшками. По ночам она нараспев читала псалтырь, выкрики­
вала молитвы собственного сочинения в религиозном азарте, а иног­
да вдруг начинала рыдать, упав перед иконами. Ей казалось, что в
такие минуты в нее вселяется «змий эдемский и иерусалимский»...
Потом вскакивала, вся бледная, с распущенными волосами, крича­
ла на весь дом в паническом ужасе и бросалась будить девок. Дев­
ки тоже вскакивали как сумасшедшие, зажигалась сальная, туск­
лая свеча, и начинались успокаивания «матушки-барышни».
Старый помещичий дом производил тогда жуткое впечатление
среди глубокой осенней ночи... Только к утру засыпала «барыш­
ня». Днем она ходила почти совершенно в рассудке, иногда тоск­
ливая и тихая, а иногда злобная и крикливая.
Такие впечатления были первыми впечатлениями Олимпиады
Марковны.
Лет двенадцати Олимпиада Марковна, наконец, попала в ин­
ститут. Свезла ее туда ее другая тетка, тоже очень интересная осо­
ба: соседи звали ее «солдатом», и она вполне оправдывала это на­
звание — во-первых, своей здоровой, не женской фигурой, во-вто­
рых, грубой, энергичной деятельностью в именье и, в-третьих, —
зычным голосом. За голос ее звали даже особо — «хайлом».
Так вот эта-то тетка увезла почти насильно Липочку в инсти­
тут. Как вела себя там последняя, достоверно ничего не известно.
Знаю только, что она воротилась оттуда, не окончивши курса, де­
вицей с французским ломаным языком, с игрою на фортепьянах и с
410


Рассказы

запасом французских басен. Этими баснями, которые она и теперь
иногда твердит, закатывая глаза и делая блаженную физиономию,
кажется, и ограничивалось все ее институтское образование.
Поселившись опять у сумасшедшей девы, она повела такую без­
дельную и скучную жизнь, что под влиянием ее и сумасшедшей те­
тушки заболела через несколько времени «тоскою». С нею начали
делаться такие же припадки, как и с «Христовой невестой».
Впоследствии крепостные девки, уже будучи свободными, го­
ворили, что она большею частью «уродничала». «Одна в свете при­
вередница была!» — говорили они.
Но как бы там ни было, ее пришлось везти к угоднику. Впро­
чем, я забыл сказать, что до угодника к ней приводили еще знаха­
ря. Но тот только испортил дело. Его заклинания: «тоска, тоска,
иди во темные леса, там твои места!» — произвели еще более тяжелое
впечатление на «барышню». Но угодник ей помог. Она возвратилась
успокоенная и повеселевшая. К тому же ее выздоровлению способ­
ствовало и то, что она поселилась уже не с теткою, а с братьями.
С ними она уже окончательно превратилась из институтки в
барышню, которая могла и девку оттрепать за косы, и переругать­
ся с братьями, ни в чем не уступая им и несмотря на то что братья у
ней были не особенно нежные юноши. Воспоминания о «французс­
ких вокабулах», о Катеньке Гриневой, о Лизаньке Крутиковой, об
учителе Карле Густавовиче — стали для нее уже не действительно­
стью, а как будто далеким сновидением.
Когда «Христова невеста» умерла, Олимпиаде Марковне, име­
ющей уже тридцать лет, досталось десятин тридцать пять земли и
флигель. Крепостных не досталось, потому что они уже были осво­
бождены к этому времени. Получив наследство, Олимпиада Мар­
ковна перенесла флигель в ту деревню, где жили ее братья, и нача­
ла хозяйствовать. Замуж она не пошла, потому что «Христова неве­
ста» еще с детства угрожала ей вечным проклятьем за брак. К тому
же Олимпиада Марковна и сама не хотела замуж. Она по ночам ста­
ла читать псалтырь, была ужасно богомольна и ко всему этому —
свободолюбива. «Как же, пойду я, — говорила она, — чтоб какойнибудь родимец колотил меня каждый день».
С тех пор во флигеле потекла очень странная жизнь. Еще не
вполне отвыкшая от крепостничества, Олимпиада Марковна ста­
ла чуть не каждый день драться с кухаркою, твердо помня, что она
«столбовая дворянка». Но такой титул уже потерял тогда полови411


И. А. БУНИН

ну своего значения. Кухарки спуску не давали и менялись каждый
месяц. Наконец, уже не стал никто наниматься. «Да родимец их
расшиби!» — решила Олимпиада Марковна и начала стряпать сама.
С этих пор она стала походить уже не на «столбовую дворянку», а
хуже чем на хамку. Бездельница, барышня, не привыкшая никогда
трудиться, с странным, безалаберным воспитанием, она, естествен­
но, стала все более терять человеческий образ. По целым дням она
стала ходить неумытая, непричесанная, вся в саже и в сале. Посто­
янное общение с работниками превратило ее окончательно в крик­
ливую бесстыжую бабу. И горе смирному работнику. По особен­
ности своего характера Олимпиада Марковна, как говорится, «сед­
лала» такого работника. Грубых, напротив, она побаивалась и толь­
ко за дверью ругала их на чем свет стоит. Ко всему этому присое­
динялась все более и более развивающаяся бедность или даже боль­
ше — нищета... Бедность, разумеется, стала развиваться от систе­
мы хозяйства. Славное это было хозяйство!.. Началось с того, что
Олимпиада Марковна, получив неограниченную власть, сдала 5
десятин земли богатому мужику из своей деревни, и мужик дал ей
за это копен 20 гнилой соломы для топки и для резки корове, две
четверти ржи и четвертей пять картофелю. Олимпиада Марковна
вполне удовлетворилась этим и на следующие годы стала придер­
живаться той же системы хозяйства, т. е. сдавать землю, и, разуме­
ется, на подобных же условиях.
— Зачем же вы за десятину прекрасной земли взяли пять чет­
вертей прелых картошек? — говорили иногда соседи.
— Ах, Господи, Боже мой! — сердито восклицала Олимпиада
Марковна, — спасибо хоть таких-то дал, а то бы с голоду издохла.
Флигель ее пришел скоро в страшный упадок. Олимпиада Мар­
ковна продала его (разумеется, за полцены) и поставила себе маленьку избу. В избе ее жизнь стала уже совсем несчастная: грязь,
вонь, под лавками кучи мусору...
Земля по-прежнему сдавалась за бесценок, и Олимпиада Мар­
ковна по-прежнему голодала. Но вмешиваться в свое «хозяйство»
никогда и никому не давала.
— Я сама не дурей кого-нибудь, — говорила она обыкновенно.
Ее вполне удовлетворяла такая жизнь: свобода полнейшая, хо­
дить можно как попало, — хоть в грязи, хоть в лохмотьях, умы­
ваться каждый день не требуется, подчиняться некому... Чего же
лучше? Олимпиаду Марковну нисколько не стесняло то, что сосе412


Рассказы

ди относились к ней как к дурочке, как к самому несчастному суще­
ству. Она вряд ли и соображала это. Вернее, что нет. К тому же, как
я уже говорил, она обладала незаменимыми качествами: страшной
гордостью по отношению ко всем разговорам про нее («да роди­
мец их убей») и равнодушием ко всем неприятностям в жизни. Она
так же, как и прежде, только уж без приглашений, ходила ко всем в
гости, торопливо и украдкой наедалась до «колик» в желудке и,
подвыпивши, даже плясала. И плясала — надо отдать ей справед­
ливость — так неистово, что один наш остряк прозвал ее «шама­
ном». С тех пор так и пошло... Действительно, такою пляскою,
выражением лица, нанизанными друг на друга лохмотьями тетуш­
ка производила дикое впечатление.
Так прошло лет двадцать. Тетушка, вероятно, намеревалась в
том же роде и до самой смерти дотянуть, как вдруг в ее жизни про­
изошли резкие изменения. Независимость ее кончилась, и причи­
ною этого был Мотька!.. Да, Мотька, ее работник!
Представьте себе мужика маленького роста, широкоплечего и
широкоспинного, с расплывшимся носом на скуластом безбородом
лице и с вечно веселыми плутовскими глазками. Это — Мотька.
Он пьяница и «лантрыга», как говорится, в душе. Перед достаточ­
ными «господами» он подличает, заливается поддельным смехом
на каждое их слово, — вообще ведет себя покорно до крайних пре­
делов. Над бедными он отпускает остроты, хотя от природы чело­
век добродушный и незлобивый. Он когда-то жил у нас в работни­
ках, так что я знаю его недурно. Он был даже в некотором роде
моим воспитателем, например первый начал учить меня непечат­
ным словам, заставляя повторять их и умирая со смеху, когда я
выговаривал ругань детским картавым акцентом.
Но Олимпиаду Марковну он забрал в руки твердо. Конечно,
хозяйство шло так же; Олимпиада Марковна каждый день бегала к
нам и жаловалась, что Мотька ругает ее, продает самовольно рожь,
поросят, напивается и ровно ничего не делает. Но едва кто-нибудь
из нас собирался поехать и прогнать Мотьку, Олимпиада Марков­
на вскакивала, как обожженная, и кричала:
— Что же это, батюшки, последнего работника хотят прогнать!
Мы, разумеется, в конце концов махнули на нее рукою и уже
спокойно выслушивали про разные проделки Мотьки. Да и он пе­
рестал нас бояться.
— Хочу лошадь продать, — говорит он, например, мне без вся­
кого стеснения.
413


И. А. БУНИН

— То есть как же это «хочу»? — спрашиваю я.
Мотька только со смеху закатится на это.
С годами Мотька забирал Олимпиаду Марковну в руки все
больше и больше. В последнее время он буквально ни одного дня
не пропускал, чтобы не напиться. Что же касается до отношений,
которые существуют теперь между им и Олимпиадой Марковной,
то лучше всего характеризовать их может следующий эпизод.
Однажды Олимпиада Марковна пришла к нам взволнованная
более обыкновенного. Едва успев опуститься на стул, она приня­
лась, как говорится, на чем свет стоит ругать Мотьку.
— Что ж это, батюшки мои! — вопила она неистово, развязы­
вая неловко и нетерпеливо платки, — моя смерть пришла с этим
праличем!.. Он меня замулындал!..
— Что такое? С каким «праличем»? — сурово спросил отец,
выходя из кабинета, — что ты тут кричишь?
— Да как же, Алешенька, не кричать?! — накинулась на него
Олимпиада Марковна, — и ты-то какой-то стал помешанный! Сес­
тру удавить хотят, а он на нее же кидается!..
Отец остановился.
— Как «удавить»? — изумился он. — Тебя удавить хотят? Уж
не Мотька ли?
— Да кто же больше, как не этот разбойник! — подхватила
Олимпиада Марковна. — Вчера было совсем умерла!
Отец еле удерживался, чтобы не разразиться хохотом.
— Расскажите, пожалуйста, подробнее, — сказал я, входя в ком­
нату, — что с вами такое было?
Олимпиаде Марковне, должно быть, послышалось в моих сло­
вах сочувствие, и она сейчас же начала, едва выговаривая слова от
нетерпения:
— Да вы, должно быть, не слыхали еще ничего? Он совсем с
ума спятил... Ей-богу, спятил... Несказанные дела делает!..
— Мотька с ума спятил? — перебил отец.
— Ну да, разумеется, Мотька... Что же это ты, батюшка, не по­
нимаешь-то ничего?.. Помешался, родимец... Вчера еще с утра зас­
вистал в кабак верхом... «Лошадь, — говорит, — менять буду». —
«Как, — говорю, — менять? Надо у барыни спроситься, а потом уж
скакать по кабакам». — «Все этакие шлюхи барыни бывают!» Сел
да и засвистал. Что ж мне, не драться же с ним!.. Ну, да это еще
ничего. Вечером-то что было! Ты представить себе, Алешенька, не
можешь!..
414


Рассказы

— Неужто правда давить хотел? — серьезно спросил отец.
— Да ей-богу же хотел! — завопила опять Олимпиада Марков­
на. — Я только загнала корову, глядь — идет! И лошади нету... Я так
и обмерла... Ввалился, матушки мои, в избу и прямо ко мне. «Что
ты, Матвей?» — спрашиваю, а сама дрожу вся... «Давить тебя, ана­
фему, сейчас буду!» — «Как, говорю, давить? Я крещеный чело­
век... Что ж я, собака, что ли?» — «Ну, идол, нечего зубы-то загова­
ривать, — молись Богу!..» А сам встал, мои матушки, сдернул с
себя ремень, — а ремень-то толстущий, — да ко мне! «Слышишь,
молись Богу!»
— Я, батюшка, обомлела вся... (Олимпиада Марковна загово­
рила жалостно, нараспев.) Тут-то я узнала, как перед смертью тяж­
ко бывает! Стала я читать псалом Давида: «Вспомяни, Господи,
царя Давида и всю кротость его». А он уж ремень накинул! А, ка­
ково? Что мне делать?.. «Матвей, — говорю наконец, — что ты
делаешь? Что ты делаешь! Ну, ты меня удавишь — я в царство не­
бесное пойду, а ты в каторгу. Побойся ты Господа Бога... Что я
тебе сделала?» Он поглядел-поглядел — шварк ремень на пол. «Ну,
черт с тобой, — говорит, — живи, окаянная!.. Подай мне супу».
Налила супу, подношу — как он опять кулак к морде: «ай жмакнуть?» Потом сразу раздобрился: веселый, родимец, стал: «Я по­
шутил!» А хороши шутки? Хороши? До сих пор не опомнюсь!..
Мы только руками развели...
1890

ФЕДОСЕВНА
I
На большой дороге, в полуверсте от которой начинается де­
ревня, в сумерки сидела старуха. Была глубокая осень, стояли пос­
ледние холодные грязи, и старый прохожий человек, сидящий в
такую пору в поле, производил немного странное впечатление.
Вероятно, это почувствовал и Гришка Матюхин, который проез­
жал домой со станции, куда возили овес от баскаковского барина.
По крайней мере, он приподнялся в телеге, сдвинул на затылок
картуз и долго глядел на старуху, а поравнявшись с межою, на ко415


И. А. БУНИН

торой она смиренно сидела, положив около себя палку и мешок, не
вытерпел и крикнул:
— Тетка Федосевна!
Федосевна встрепенулась и боязливо глянула на Гришку.
— Это ты, что ль? — повторил он, улыбаясь.
— Я, батюшка, я, — поспешила ответить Федосевна.
— Чтой-то ты, аль перепелов ловишь?
— Нет, я так... уморилась... я пойду.
И Федосевна стала собираться. Завязала мешок, бережно под­
няла вывалившуюся горбушку хлеба, укусила от нее и опять спря­
тала за пазуху; потом взяла палку и побрела по меже к деревне.
«Озорники ребята! — думала она. — Ишь нашел кого обидеть —
старуху старую!.. Перепелов... Ровесница я ему!»
...Темнело, и сбоку несло резким холодом. Оттого, что набега­
ли белесоватые тучи, по полям сгущались тени, неровно и бледносумрачно. Не то отсталый, запоздавший грач, не то ворон снялся с
межи и боком, низко пронесся над пашнями... И вдруг в воздухе
понеслись, замелькали первые снежинки. Через пашни, по кочкам
стало сыпать и заметать мелкою белою пылью. Все забелело, а ле­
сочки почернели, выделились среди них, отодвинулись дальше и
как-то сразу оказались одинокими и покинутыми в чистом поле...
«Зазимок пришел», — подумала Федосевна.
Эта мысль заставила ее почувствовать нечто вроде страха пе­
ред этою первою вьюгою и холодом побелевших пашен. А ну как
Осип не примет ее к себе? Куда деваться?
«Озорной народ стал», — повторила она, вспоминая и насмеш­
ку Гришки, и мальчишек, которые иногда для смеха натравливали
на нее собак, и характер Осипа... На глазах у нее навертывались
слезы...
Да и было от чего заплакать. Немало пришлось вытерпеть ей.
Уже давно она была на вдовьем положении. Лет шесть тому
назад, как-то весною, Лукьян пошел на вал около господского сада
нарезать на плетушку лозиновых прутиков и положил в карман
полушубка хлебный нож. Вечер был темный — хоть глаз выколи,
сырой, и в логу в мартовском густом тумане шумела полая вода.
Еле добрался Лукьян до валу; нарезал прутьев, связал их обороч­
кою, посидел, покурил и пошел обратно. Но вдруг со двора под­
нялся лай и вой господских гончих. Кто-то уже близко шлепал по
грязи и посвистывал, подразнивая собак. Лукьян сбежал с вала,
416


Рассказы

хотел прыгнуть через ров и поскользнулся... Нож прохватил ему
полушубок и почти весь врезался в левый бок.
Помер Лукьян, и «мир» взял у Федосевны надел. Оставил ей
только избу и огород. В избе в одном углу жил сапожник, пересе­
лившийся из Каменки, и платил за квартиру двадцать копеек в ме­
сяц; в другом углу жила сама Федосевна с двумя своими девками —
Аксютою и Парашкою. Огород снимал сосед Демочка, холостой
женоподобный мужик, который сам ткал «кросна», стирал на пру­
де белье и пел высоким фальцетом: «Я вечор в лужках гуляла», за
что и пользовался в деревне самыми смешными прозвищами.
Только этими доходами да поденщиною и жила Федосевна.
Правда, когда Парашка вышла в Каменку замуж, стало хуже —
приходилось изредка ходить побираться, но все-таки можно было
кое-как жить. Но приходила голодовка и очень рано посетила Федосевну. Худощавая, «востроносая» Аксютка не вынесла даже и
двух месяцев еды землянисто-зеленоватого, липкого хлеба, заболе­
ла и, может быть, от этого, а может быть, от чего другого, померла
на пятой неделе поста... Федосевна так оторопела от горя, что ста­
ла неузнаваема в несколько дней.
Кормиться стало нечем. Сапожник ушел в село, а огород Де­
мочка по такому времени не снял. Парашкиному мужу было бы не
грех приютить почти совсем слепую, слабую, слезливую старуху,
но он был не такой человек, чтобы кормить лишний рот. Приходи­
лось побираться. И Федосевна пошла. Заперла свою хибарку и по­
шла куда глаза глядят.
Летом было совсем хорошо: идешь, уморишься, — можно лечь
и заснуть на первой меже; лапти были еще совсем новые, а на крес­
те завязано восемь целковых. Больше Федосевна не успела скопить;
думала на старости лет хоть похорониться как люди, купить «по­
крывало», сшить рубаху. Но пришлось все деньги, копеечку за ко­
пеечкою, на хлеб и на лук истратить.
Осенью же стало плохо: холод, лапти растрепались, деньги выш­
ли, подавать «скорочки» перестали. А тут еще удушье; вот как иног­
да схватит кашель, кажется — душа выходит.
Долгая жизнь с беспечальным девичеством, с тяжелым замуже­
ством, с семейными радостями и печалями осталась где-то далекодалеко... Федосевна еле ходила.
Теперь она добиралась до Каменки. В Каменке жила Парашка.
«Не прогонит, — думала Федосевна, — хоть недельку погощу.
Небось ребятишки-то большие стали... Деточки немысленные!..»
417


И. А. БУНИН

И надежда повидать родимых ребятишек, побыть в теплой избе,
съесть мягкого хлебца заставляла ее идти поспешнее... А когда Ка­
менка зачернела совсем близко, у Федосевны так застучало сердце,
что она едва держала мешок и ежеминутно поскальзывалась по
грязи... Вот и пруд, большой, размытый водою ров у спуска, а за
ним на горке изба Парашки... Около избы кружилась овца, а за
нею бегала баба, выкрикивая скороговоркою:
— Кытя-кытя-кытя-кытя!.. Федька, забеги справа!
— Постой, я подмогу! — с дрогнувшею улыбкой слабо крикну­
ла Федосевна.
II
...Загасили огонь и давно спали. Тишина теплой темной избы
словно дышала тихим дыханием спящих и легким храпом. Не спа­
ла только она одна.
Кашель совсем замучил ее — всю грудь и голову отбил. Ды­
шать было страшно неловко и тяжело, тело горело, ноги — как во
льду. По временам Федосевне становилось так страшно — непри­
ятно, что она изнемогала, забывалась и, когда открывала глаза,
долго не могла понять, где она. Темная изба казалась ей какою-то
низкою могилою, погребом...
Но на душе у старухи было тепло. Парашка — ласкова, Осип —
ничего, даже поздоровался и все смеялся одними глазами, когда
она за ужином согрелась, повеселела и начала рассказывать, что
она видела и слышала... Можно, значит, отдохнуть, погостить...
Только ребятишки не шли. Боятся.
«Немысленные!» — думала Федосевна с грустною нежностью
про детей и про Парашку, которую она как-то особенно любила
теперь, и в темноте утирала слезы, пока кашель не заставлял ее за­
бывать все на свете.
Кашель ее разбудил, наконец, Осипа. Он был мужик суровый и
насмешливый, и потому, проснувшись, он первым делом пробор­
мотал:
— Однакось! Здорово выделывает!
Федосевна притихла и изо всех сил стала сдерживать приступы
кашля. Но, когда Осип стал уже задремывать, не выдержала и так
раскашлялась со стоном и хрипом, что разбудила и Парашку. По­
чесываясь под мышками, она заворочалась и пробормотала:
— Что же это, Господи, спать-то не дают!
418


Рассказы

Осип молча раскуривал трубку. Увидав свет от серника, Федосевна еще более напряглась, чтобы не кашлять, боязливо ждала и
не хотела услышать чего-нибудь нехорошего.
Но Осип сейчас же начал:
— Ну, бабка! И чего не спит? Сидит, как шишига ночная!
— Ну, чего брешешь? — сказала Парашка недовольным шепотом.
— Жалеешь? — возразил Осип, сплевывая с трубки.
Парашка молчала.
— Навязали осел на шею, — продолжал Осип как бы сам с со­
бою. — Харчевито по нонешнему времени... Да еще и бабка-то,
говорят, блажная, не приведи Господи!..
— Да что ты привязался к ней? — опять сказала Парашка.
— А то что же... Вот как помрет, — она ведь мышей не топчет, —
так увидишь!
— Помрет — похороним.
— Похороним... Еще судьбище заведешь.
— Что ж, по-твоему, делать?
Осип помолчал и пососал трубку, пыхтя и сопя носом.
— Мне что ж... — сказал он. — А только бабке этой самой надо —
с Богом.
— У, глаза твои непутевые! — особенно выразительно и зло
прошептала Парашка, так что у нее вышло: «У глазат твои непуте­
вые».
Осип повернулся и замолк.
Все опять затихло, но Федосевна сидела как пришибленная...
Уже долго погодя она через силу, как во сне, слезла с печки, подо­
шла к ведру и долго с жадностью пила вонючую прудовую воду...
Возвратившись на печку, она тихо-тихо плакала и не удерживала
слез...
...На рассвете, когда она только что забылась, ее разбудила
Парашка. Она возилась у печки и говорила притворно-весело и
ласково:
— Мамушка! Будя спать-то! Вставай, я тебе лепешку спекла на
дорожку.
— На дорожку? — почти бессознательно переспросила Федо­
севна. — Да я было, дочка...
— Прихлебнешь с кваском, да и пойдешь сытая... Федосевна
трясущимися руками завязала мешочек, торопливо слезла с печи и
пошла к двери.
419


И. А. БУНИН

— Куда ж ты! Ты хоть лепешку-то! — крикнула ей вслед Пара­
шка. Но Федосевна уже брела по деревне, плакала и отбивалась от
собак, сама не зная, куда идет.
Дня через три или четыре, в холодный вечер, помещик Чибисов
наехал с охотою на мертвое тело. У дороги, на картофельной бот­
ве, лежала старуха. Резкий ветер шуршал ботвою, а дождь моросил
и моросил на ее лохмотья и пустой мешок...
1891

МЕЛКОПОМЕСТНЫЕ
Из жизни елецких помещиков
Очерки
Еще в комнате было тепло и душно, как в бане, еще в замерз­
шие окна не брезжил свет, когда Софья Ивановна проснулась и сей­
час же перелезла через спящего мужа, зажгла свечу, накинула пла­
ток и пошла в девичью.
Зачем она проснулась, зачем вскочила тотчасже, как открыла гла­
за?.. Все это было бы крайне необычно, как несвойственное характеру
и привычкам Софьи Ивановны, если бы не было особых причин.
Причины были, с одной точки зрения, очень незначительные, а
с другой — очень важные... Короче, наступал праздник Знаменья,
который справляется прудковскими помещиками три дня, и Софья
Ивановна еще с вечера беспокоилась за судьбу двух громадных гор­
шков с тестом, стоявших в девичьей на лежанке: тесто могло уйти!
И оно ушло бы, если бы Софья Ивановна, следуя своему обык­
новению, полежала в постели; когда она вошла в девичью, горшки,
завязанные белыми скатертями, сильно увеличились; тесто взошло
«пышно» и росло с каждым мигом.
— Катерина, а Катерина! — окликнула Софья Ивановна жен­
щину, спавшую на лавке около лежанки.
— Что-что-что? — быстро забормотала Катерина, вскакивая с
закрытыми глазами.
— Будет, пожалуйста, притворяться-то, — возразила на это
Софья Ивановна медленно и недовольно.
420


Рассказы

— Ушли? — испуганно открыла глаза Катерина.
Софья Ивановна сунула свечу на лежанку и начала развязывать
один из горшков. Катерина глянула на них, сообразила, что все —
благополучно, и сделала мутные, злые глаза на барыню. Но сидеть
было нечего. Пришлось снова изменить физиономию в озабочен­
ную и разваливать тесто...
Свеча нагорела, и ее свет то дрожал длинным языком, то упа­
дал до краев подсвечника; по потолку двигались две тени, а на ле­
жанке немилосердно, но с каким-то тактом шлепали и трепали тес­
то две безмолвные фигуры. Трудно было с первого раза угадать,
какая из них барыня и какая холопка: у обеих то и дело закрыва­
лись мутные глаза, обе сопели и обе были в «русском стиле», с тою
разницею, что холопка была больше толста в кострецах, а барыня
походила на этюд из «Нивы» — «Русская красавица времен царя
Алексея Михайловича» и была мягка и рыхла вся...
Прежние сочинители, желая познакомить читателя с героями и
обстановкой своих рассказов, прибегали к очень нехитрому при­
ему: написавши одну или две главы, они или укладывали своего
героя спать, или заставляли его погрузиться в думы, или просто
сажали обедать и обращались к читателям: «Пока мой герой пре­
дается этому занятию, познакомимся с ним поподробнее. История
его не сложна: еще на третьем году потерявши мать» и т. д.
Увы! на этот раз приходится и мне прибегнуть к такому же при­
ему и, пока Софья Ивановна треплет тесто, «прервать нить расска­
за» и уклониться в сторону...
Прежде всего должен сказать, что мы — в усадьбе помещика
Капитона Николаевича Шахова, в сельце Прудках, центре того рай­
она мелкопоместных, в котором мы пробудем Знаменские праздни­
ки. Капитон Николаевич слывет в этом районе богачом и замеча­
тельным хозяином. История его богатства следующая: лет пятьде­
сят до начала нашего повествования на том месте, где теперь нахо­
дится устроенная в новом вкусе усадьба Капитона Николаевича, сто­
ял под соломенной крышей деревянный дом, почерневший от дож­
дей и времени. Каретный сарай был во многих отношениях похож
на дом, амбары веяли пустотою, сад, находящийся за домом, был
запущен, и на гумне мыши доедали несколько гнилых темных скир­
дов. Хозяином всего этого был вдовец — Максим Корнеевич Маховский, отставной гусар, толстый, здоровый мужчина с сивыми уса421


И. А. БУНИН

ми, внушительным носом и удалым коком на голове. Поселившись
в деревне, он в первый же день отправил свою дочку Тоню к тетке в
ученье, запил, надел халат и стал ежеминутно требовать трубку.
Хозяйство его заключалось только в том, что он, например, менял
проезжим цыганам заводского жеребца на тройку кляч или прика­
зывал «отсадить» голову петуху, который вздумал заорать под ок­
ном его кабинета... Естественно, что небольшое именьице вскоре
разрушилось чуть не до основания и все крепостные были давнымдавно на воле. Неизвестно, какая судьба постигла бы и двести деся­
тин, принадлежащих усадьбе, если бы про них не узнал Николай
Матвеевич Шахов, сын небогатого ливенского помещика, служив­
ший в дворянской опеке регистратором. Николай Матвеевич был
большой любитель стихов Веневитинова и истории войны 1812 года,
но юноша — дельный. Не знаю, право, как он познакомился с Мак­
симом Корнеевичем; знаю только то, что он вскоре бросил службу,
стал супругом Тони, полненькой шестнадцатилетней девицы, знав­
шей почти наизусть «Евгения Онегина» и игравшей на клавикордах
лянсье и «Полонез» Огинского, и поселился в Прудках, полным хо­
зяином маховской усадьбы, потому что старик Маховский надумал
на «княжом пиру», после свадьбы своей дочки, пуститься в цыганс­
кую пляску и рухнул на месте от удара...
Новая жизнь потекла в маховской усадьбе. Николай Матвее­
вич бросил стихи, водворил на местожительства гулявших на сво­
боде крепостных и начал тихое, скупое хозяйство. Головы петухам
стали «отсаживать» только в том случае, если они грозили бедою,
то есть кричали курами, водку покупали только на светлый празд­
ник, и то в одном экземпляре, то есть в количестве полуштофа, труб­
ки, сапоги со шпорами, туфли и халат покойного Маховского про­
дали проезжему венгерцу и т. д. Словом, Шаховы стали жить на­
столько просто и скупо, что даже при гостях зажигали одну саль­
ную свечку и ограничивали угощенье жиденьким чаем с кислым
молоком и несколькими штуками кренделей, которые легко мож­
но было принять за находки каменного периода, если бы легкий
запах керосина не доказывал, что они приобретены на большой
дороге, в харчевне мещанина Дрыкина.
Только против детей Шаховы ничего не имели, не ведали про
новейшие негодяйские средства, предупреждающие деторождение.
Антонина Максимовна рожала чуть не каждый год, извлекая из
этого еще существенную пользу, то есть тупея и расплываясь с каж422


Рассказы

дым днем. Дети, впрочем, рождались все мертвыми, пока, наконец,
деятельность Антонины Максимовны не закончилась одним жи­
вым младенцем мужского пола — Капитоном.
Николай Матвеевич сам приготовил сына в первый класс гим­
назии, свез его в город, и Капитон сдал экзамен. К несчастью, это
был последний экзамен в его жизни: когда Николай Матвеевич
подъехал к крыльцу своего маховского дома и навстречу ему с гро­
мадными усилиями появилась супруга, из-под козел укладистого
рыдвана вылез и Капитоша. Николай Матвеевич и Антонина Мак­
симовна остолбенели... Но это решило судьбу Капитоши: Антони­
на Максимовна уже не «дала ребенка на муку» во второй раз, и
«ребенок» остался навеки в Прудках...
«За днями дни мелькали чередою», как бы сказал поэт Льдов, и
оставляли свои следы: Николай Матвеевич поседел, стал носить
туфли, стал очень небрежно относиться к застегиванью некоторых
частей костюма и все более и более отдаваться тихому изучению
нумеров «Сына отечества»; Антонина Максимовна уже не выходи­
ла из своей спальни, где вечно сидела на кресле, ежеминутно засы­
пая от ожирения, и только изредка кричала на девку, если та мед­
лила подать ей полоскательную чашку и нюхательного табаку для
чистки зубов...
Капитоша превратился в долговязого юношу, который уже на­
чал хозяйствовать и отдавать дань молодости, то есть по вечерам
пропадать по улицам, охотиться с товарищами и участвовать в из­
биении лесных сторожей, которые препятствовали охоте. Но с ле­
тами он стал серьезнее и наконец превратился в солидного, полно­
го господина — хозяина маховской усадьбы. Старики Шаховы не­
даром вели скопидомную жизнь: у Капитона Николаевича оказа­
лось в руках совершенно чистое от долгов имение и деньги. Поезд­
ки в город на мировые съезды, «по делу о нанесении побоев отстав­
ному унтер-офицеру такому-то сыном дворянина Капитоном Ни­
колаевичем Шаховым», оказали на последнего благие результаты:
он «понатерся» в обществе и стал много цивилизованнее своих ро­
дителей. Короче сказать, «отдав дань молодости», он женился на
дочери соседа-помещика, Софье Коноплянниковой, которая при­
ехала в деревню на каникулы после неудачного экзамена в пятый
класс гимназии и попала замуж; затем покрыл дом железом, пост­
роил новые амбары, новую ригу, вырубил почти весь сад и засадил
его дичками яблонь, увеличил севообороты, свел знакомство с елец423


И. А. БУНИН

кими офицерами, банковскими нотариальными дельцами, выписал
«Ниву» и аристон и начал принимать гостей, угощая их уже не крен­
делями, а портвейном и кильками...
Но не стану вдаваться в подробности новой жизни в маховской
усадьбе: читатель увидит ее, если возьмет на себя труд побывать со
мною на Знаменском празднике, начало приготовлений к которому
мы уже видели в хлопотах Софьи Ивановны и Катерины с тестом.
Не успела еще Софья Ивановна покончить с тестом, как на дво­
ре зазвенел колокольчик, и через минуту в передней хлопнула дверь,
раздалось «фу-ты, Господи» и шум сваленной на сундук шубы.
Софья Ивановна глянула и, так как девичья соединялась с пере­
дней коридором, увидела в последней Ивана Ивановича.
— Кума! — крикнул тот весело и бросился бегом в девичью.
Софья Ивановна сконфузилась своего туалета (она была еще в
юбке и платке, накинутом на плечи) и скрылась в спальню. Но Иван
Иванович был свой человек: он настиг ее в спальне, расшаркался и
схватил ее руку.
— Иван Иванович! В тесте... — крикнула Софья Ивановна.
— Тем лучше — пироги раньше всех, значит, попробую, — с
хохотом возразил Иван Иванович и поцеловал-таки руку.
— Что за шум, а драки нету? — крикнул Капитон Николаевич с
постели.
Иван Иванович сделал комически испуганную физиономию.
— Батюшки, супруг!
— Сейчас же требую удовлетворения! — воскликнул Капитон
Николаевич.
Иван Иванович скорчил еще более комическую физиономию.
— Да неужто ты не удовлетворен? — спросил он, делая ударение
на последнем слове, и раскатился громким, откровенным хохотом.
— И бесстыдник же этот Иван Иванович! — улыбаясь, сказала
Софья Ивановна и, схватив юбки и башмаки, ушла в кабинет.
Продолжая смеяться, Иван Иванович пожал руку Капитону
Николаевичу и сел около него на кровати.
— Что это ты, черт тебя знает, — ни свет ни заря как снег на
голову? — спросил Капитон Николаевич, ощущая в глубине души
некоторое удовольствие от того, что он друг Ивану Ивановичу и
может с ним говорить «по-товарищески», то есть ругаться и фами­
льярничать.
424


Здание Присутственных мест на Воскресенской площади.
Фотоснимок 1880-х годов.


Рассказы

Иван Иванович был совершенно такого же мнения о товари­
ществе и ответил тем же тоном:
— Вздуть тебя, скотину, приехал.
— За что?
— «Старое зашло»... «Не ходи одна, ходи с тетенькой»...
— В самом деле, по какому обстоятельству?
— А то по какому же... все по энтому...
— Ну, ты нынче, должно быть, всю дорогу «совершенствовался».
— Как «совершенствовался»?..
— Ах да, ты ведь не знаешь... Крутиков уморил нас со смеху.
Ездили мы недавно за «косолобыми»*...
— Да разве он у тебя был?..
— Был... с Лызловым...
— Вот скоты — мне и ни слова.
— Да ну, слушай же... Я по дороге забрел в Новоселки — нуж­
но было к мировому, — а они сказали, что проедут в Коровий Верх.
Только, понимаешь, выхожу от мирового, глядь — лошадки мои
стоят смирехонько около Ивана Михайлова, а они, голубчики, вто­
рое «горлышко откусывают». «Вы зачем сюда?» — «Дурак ты, —
говорит Крутиков, — неужто ты не знаешь, что Толстой пропове­
дует «совершенствование»? Вот мы и совершенствуемся...»
Оба захохотали, закурили, и беседа снова потекла в том же духе.
— Однако, брат, мне вставать надо, — озабоченно сказал Капитон Николаевич.
— Ну и отлично, — согласился Иван Иванович, — я спать хочу.
Только сперва надо... усовершенствоваться. Отперт?
— Отперт.
Иван Иванович пошел в коридор, отворил шкаф, взял графин с
водкой и рюмку и появился на пороге спальни.
— Видишь ты это? — подымая графин, спросил он Капитона
Николаевича, который надевал валенки.
— Вижу.
— Ну, так больше уж никогда не увидишь!..
И Иван Иванович налил себе рюмку, взял ее края в рот и, без
помощи рук, ухарски мотнул головою назад.
— Здоров! — сказал Капитон Николаевич.
Иван Иванович сплюнул, опять налил рюмку и повторил тот
же фокус.
* За зайцами. (Примеч. И. А. Бунина)
425


И. А. БУНИН

— Задохнешься! — крикнул Капитон Николаевич.
— Жив не буду, если не выпью весь графин.
И опять та же операция...
А через десять минут он уже храпел на кровати, уткнувшись
головою в подушку...
Иван Иванович был очень счастливый субъект. Он служил в Ель­
це у нотариуса, дело свое знал хорошо, так что, кроме тридцати пяти
рублей жалованья, имел еще хороший посторонний заработок: брал
на себя роли поверенного по судейским делам, принимал хлопоты
по закладу в банк имений и так далее, чтобы не сказать более... От
всего этого у него набиралось до ста рублей в месяц, а это было очень
недурно, если принять во внимание прежнее положение Ивана Ива­
новича: в ранней юности он был ни более ни менее как мальчик на
услугах при какой-то библиотеке в Орле и звался Ванькой. Теперь
же он — секретарь нотариуса, имеет квартиру в три комнаты, с ото­
плением, с мебелью и даже с украшениями в виде олеографий, по­
чти... женат, завел себе рабочий кабинет, в котором стоит письмен­
ный дубовый стол, а на столе — две фигуры гипсовых китайцев, пре­
красная чернильница, две сотни визитных карточек и портфель с
бумагами; купил себе ружье, длинные сапоги, достал даже громад­
ного, кудрявого водолаза и зовет его Бисмарком. Что касается само­
го Ивана Ивановича, то он пополнел, стал откормленно-солидным
мужчиной, носит на своих больших ногах модные штиблеты и такие
же брюки, куцую визитку и — почти всегда — накрахмаленную ру­
башку с стоячим воротником и толстым широким галстухом. Прав­
да, этот костюм не очень красив на плотной и здоровой фигуре Ива­
на Ивановича, но Иван Иванович разного мнения со мною в этом
случае. Про себя вообще он думает как про красивого веселого муж­
чину («душа общества», «славный малый»); ему нравится свое пол­
ное, молодое, наглое лицо, под гребенку остриженная голова и даже
манеры, походка; ходит он немного подаваясь вперед, постоянно
заложив руки в карманы, то есть вообще небрежно и свободно дви­
гаясь, как на лыжах, в своих модных штиблетах; везде хохочет, везде
напевает «чудные девы, девы мои», друг-приятель со всеми офице­
рами в Ельце и более зажиточными мелкопоместными, охотится,
разъезжает с ними по вечерам, после театра dahin, dahin* (по его вы­
ражению), — словом, живет в свое удовольствие...
* Туда, туда (нем.).

426


Рассказы

В том же роде и многие другие приятели и «просветители» Капитона Николаевича из «цивилизованной», городской компании.
Капитон Николаевич в глубине души жаждет завести знаком­
ство с более солидными людьми, с богатыми помещиками, но елец­
кие богатые помещики — народ, понимающий о себе очень высо­
ко. Поэтому-то и существуют в Елецком уезде два совершенно от­
дельные друг от друга типа помещиков: помещики мелкопомест­
ные живут еще очень просто, сидят по целым месяцам в своих усадь­
бах, никогда не «гласят» в земстве, и только некоторые из них, вро­
де Капитона Николаевича, стремятся зажить по-новому, свесть зна­
комство с городом, и, к несчастью, это знакомство ограничивается
господами вроде Ивана Ивановича. Другое дело помещики, имею­
щие от трехсот до тысячи десятин. Прежде всего — большинство
из них народ картавый... Вы думаете, что я говорю глупости? Ни­
чуть. Я передаю только факт, по-моему характерный: не выгова­
ривать буквы «р» считается за особый шик! Иначе как же объяс­
нить то, что я, бывши недавно на земском заседании, насчитал из
двадцати четырех гласных восемнадцать человек картавых?
Затем они очень часто появляются в городе, состоят постоян­
ными клиентами парикмахеров, тогда как мелкопоместные подстри­
гаются дома; сидя у парикмахера Николаева, любят, чтобы мастер
им рассказывал городские новости о театре, об актрисах и так да­
лее; злоупотребляют в гостиницах питьем сельтерской воды; если
и носят поддевки, то ради шику — с серебряным поясом, при лаки­
рованных сапогах; любят изображать из себя дельных образован­
ных земледельцев; выписывают, кроме других газет, сельскохозяй­
ственные, «держат охоту», верховых лошадей — словом, старают­
ся всегда, хоть в мелочах, быть помещиками, любя и соединяя коечто из прежней помещичьей жизни (увы, немногое, то есть «дер­
жать охоту», ездить в город на своих тройках и т. п.) с новыми обы­
чаями — ездить на выставки, толковать о «порядочности», о Тол­
стом, о модных политических новостях, о практичности американ­
цев, о школах, о земских больницах, участвовать в любительских
спектаклях, картавить, говорить: «вы дугак» лакеям и т. д. и т. д.
Вот, скажете вы, «нагородил» человек мелочей. Что делать!
Может быть, и сказал что-нибудь верное...
Пока Капитон Николаевич пошел по хозяйству, то есть покри­
чать на работников, чтобы те скорее поили лошадей, и отодрать
вихры пастушонку, очень похожему, по словам кухарки, на «лу427


И. А.БУНИН

поглазого дьяволенка», за долгое спанье, — Софья Ивановна страш­
но хлопотала: она уже сбегала и выдала на кухню мяса, поросят и
даже жирного индюка (ждали, что приедет один из важных гостей —
«картавый», то есть настоящий помещик), велела переставить поновому мебель в гостиной и, наконец, села в кабинете, перед пись­
менным столом, чтобы написать несколько записок, содержание
которых наизусть знает еще с детства каждый прудковский поме­
щик, потому что, чередуясь в справлении праздников, каждый из
них писал соседям такие записки.
Поэтому Софья Ивановна недолго сидела в глубоком оцепене­
нии, как это обыкновенно бывает с нею в затруднительных случа­
ях сочинения писем. Она поискала бумаги, и так как таковой, по
обыкновению, не оказалось, то она, тоже по обыкновению, взяла с
этажерки первую попавшуюся книжку сельскохозяйственного со­
держания, выдрала из нее чистые листы, находящиеся непосред­
ственно после переплета, и начала писать:
«Многоуважаимая Анны Ванна!
Я и все наше семейство прошу вас севодня к нам на пирох и
обед и пришлите пожалуста тарелки пол дюжены ножей вилок и
сковородочку для хворостиков, чем премного обяжете
уважающею вас С. Шахову».
Это письмо было адресовано к соседке, которая имела то пре­
имущество пред прудковскими помещиками, что обладала громад­
ным количеством различной посуды и кухонных принадлежностей.
Следующая записка была к потомку мещанина Дрыкина, о ко­
тором мы уже упоминали, — именно к содержателю винной лавки
на большой дороге:
«Прашу отпустить 1/2 ведра вотки для людей и 5 селедок».
Подписи не было, ибо ее заменил каучуковый штемпель, на
котором значилось: «Экономия Капитона Николаевича Шахова».
Подумав некоторое время, Софья Ивановна написала еще одну
записку:
«Любезный брат Уля приезжай севодня со всеми вашими, при­
вези гитару и немецкую гармонию, а также стихи Яков Савелича, а
если есть коробку сардин, у вас осталось от Илина дня, а то у нас
можит не хватить, чем премного обяжешь
Любящую тибе С. Шахову».
428


Рассказы

Едва успела Софья Ивановна упомянуть имя Якова Савельеви­
ча, дальнего родственника Капитона Николаевича, как на дворе
показался сам Яков Савельевич. Он шел по двору, неловко отбива­
ясь от собак палкою.
Это был человек очень странного вида. Он был уже стар, но
трудно определить — скольких лет. Невысок ростом, худ, но не
болезненно худ, а, что называется, жилист, немного сутуловат; фи­
зиономия — далеко не красивая: усики словно щипаные, жесткие,
нос — как у Данте, над маленькими подслеповатыми глазками важ­
но и недовольно сдвинуты редкие брови, такие же жесткие и нео­
пределенные по цвету, как и усы... На голове у Якова Савельевича
был измятый летний картуз, на теле — старая ватная поддевка и
широкие, легкие шаровары, которые не были запрятаны в сапоги,
а болтались над огромными старыми штиблетами, обутыми на бо­
сую ногу.
Софья Ивановна сама отворила ему дверь и, увидев его, поси­
невшего от холода, всплеснула руками:
— Яков Савельич! Откуда вы? Даже посинели все!
Яков Савельевич, хотевший было поздороваться с нею, оста­
новился.
— Как это посинел? — спросил он своей обычной скороговоркой.
— Да как же — синий весь!
— Синий! синий! — передразнил он недовольным тоном. — Не
понимаю, какое вам до этого дело: посинейте вы хоть с ног до го­
ловы, я и не подумаю на вас ахать и охать.
Софья Ивановна, давно знавшая характер Якова Савельевича,
с улыбкой покачала головой:
— Господи! сердит-то как стал!
— Я, мать моя, родился таким, — бормотал Яков Савельевич,
стаскивая с себя поддевку.
Софья Ивановна хотела было выразить ту мысль, что человек
не может остаться навек таким же, каким родился, но Яков Савель­
евич перебил ее вопросом:
— Николай Матвеевич у себя?
И, не дожидаясь ответа, пошел к нему в спальню.
— Кто же эта личность? — спросите вы. — Босяк?
— Нет.
— Пьяница?
429


И. А. БУНИН

— Опять же нет... то есть, по крайней мере, не в буквальном
смысле этого слова.
— Кто же?
Яков Савельевич Матвеев — кандидат физико-математических
наук Московского университета.
Прошлое Якова Савельевича я знаю только по слухам и по его
рассказам. Отец его был наш недальний сосед, человек очень бога­
тый, бывший когда-то предводителем елецкого дворянства. Следо­
вательно, в детстве и молодости Якову Савельевичу не приходилось
терпеть никаких лишений. «У нас, милый мой, — рассказывал он
мне, — три гувернера было: я, брат, еще с десяти лет, как по-русски,
говорил на английском и французском языке». И это — правда...
Впрочем, полным материальным благоденствием Якову Савельеви­
чу пришлось пользоваться сравнительно недолго. Блестяще окон­
чив курс Лазаревского института восточных языков, он поступил в
университет и, кажется, в первые каникулы страшно поссорился с
отцом: отец хотел наказать его головомойкой за какой-то кутеж, но,
по характеру Якова Савельевича, из этого вышла страшная катава­
сия. Отец сгоряча крикнул, чтобы сын убирался на все четыре сторо­
ны («чтобы ноги твоей у меня до гробовой доски не было»), и сын в
точности исполнил это. Он в тот же день уехал в Москву.
Отец через несколько месяцев написал ему, прося забыть ссору, и
даже прислал денег. Яков Савельевич даже не ответил на это письмо.
Окончивши курс, он не захотел кланяться и просить какоголибо большого места и поступил учителем в какой-то пансион. Не
знаю, по каким причинам, но только он удержался там надолго —
прослужил около двадцати лет. Правда, служил он, как рассказы­
вают, не особенно усердно: с ранней молодости он страшно любил
выпить, любил веселую компанию, в которой всегда слыл за чело­
века взбалмошного и придирчивого, но в то же время — за первого
остряка и анекдотиста: не трогай только!
Службу он бросил сейчас же, как только его известили, что ста­
рик на столе. Он приехал в деревню и узнал, что по завещанию отец
оставил все своей дочери от садовницы.
«Ну, да не возьмет же она все одна», — подумал Яков Савелье­
вич, но жестоко ошибся. Сестра даже от дому ему отказала. Яков
Савельевич подумал-подумал, скрипнул зубами, плюнул и уехал в
город. Там он пил, как говорится, без просыпу, почти месяц и, спу­
стивши последние рубли, вернулся в родные места.
430


Рассказы

Жизнь его с тех пор изменилась резко. Сначала Яков Савелье­
вич стал гостить по соседям, надеясь впоследствии куда-нибудь
пристроиться. На первых порах его, как нового человека, прини­
мали с удовольствием. Прудковских помещиков главным образом
привлекал его неистощимый запас анекдотов и мастерская переда­
ча их. Но затем Яков Савельевич устроил несколько скандалов,
заметив, что его начали принимать только как шута и анекдотис­
та, и от него стали запираться.
Яков Савельевич поселился у нас в качестве моего учителя. Тут
я отлично вызнал его характер, привычки и странности. Бывало, я
по целым часам наблюдал за ним, как он, по своему обыкновению,
ходит по комнате из угла в угол и жжет папироску за папироской,
или простее — цигарки махорки.
— Яков Савельевич? — спрошу я. — Зачем вы этот черный та­
бак курите?
— Я привык, — ответит он отрывисто, даже сердито и опять
зашагает.
Однако всем было понятно, что тут играет роль не привычка:
Яков Савельевич вечно боялся, что его держат из сожаления, и со­
кращал свои потребности до минимума.
Например, бывали такие сцены.
Придет купец с красным товаром. Отец приходит к нам в класс
и предлагает Якову Савельевичу купить что-нибудь. До тех пор
мирно прохаживавший Яков Савельевич словно взбесится.
— Про какие рубашки вы толкуете? —вскрикивает он сердито. —
На что мне рубашки? На бал, что ли, я собираюсь? Из-за чего вы
хлопочете?
— Да ведь у вас одна рубашка.
Яков Савельевич вздергивает плечами, плюет и продолжает
ходьбу.
Спал Яков Савельевич в кухне, на печке... Словом, не отказы­
вал он себе только в выпивке. Подвыпивши, он сначала становил­
ся весел, сыпал анекдотами, а потом придирчив. В конце концов,
переругавшись со всеми, он уходил в наш «класс» и чуть не до пол­
ночи ходил из угла в угол, энергично жестикулируя и разговаривая
сам с собою. Но иногда дело кончалось более серьезно. Так, на­
пример, один раз Яков Савельевич особенно крупно переговорил с
отцом и в конце концов «вылетел» за крыльцо... Я, следивший эту
историю из-за кустов палисадника, бросился к матери:
— Где Яков Савельевич?
431


И. А. БУНИН

— В амбаре заперся.
Я побежал в амбар. Дверь в него была отворена, и я еще изда­
лека услыхал, что Яков Савельевич в страшном возбуждении. Он
бегал из угла в угол, размахивал руками,
бормотал и иногда закатывался злорадным смехом. Платье его
было в беспорядке, волосы растрепаны... Заметив меня, он подбе­
жал к двери и захлопнул ее.
Я воротился в дом, надеясь, что завтра все войдет в прежнюю
колею. Но и назавтра Яков Савельевич не вышел из амбара. При­
сланный ему обед он воротил, не тронувши. На другой день это
повторилось, на третий — тоже.
Я наконец решился пойти в амбар.
Яков Савельевич лежал на полу, подложив себе под голову сюртук.
— Что ж, — спросил я, — когда мы будем учиться?
— Как когда? — вскочил Яков Савельевич. — Да сегодня. При­
носи сюда книги.
— А в доме?
— В дом я, мой милый, не пойду.
Я растерялся.
— Совсем?
— Совсем.
Я замолчал. Яков Савельевич сделал цигарку и долго курил,
сильно затягиваясь. Потом отвернулся к стене и глухо проговорил:
— Принеси, пожалуйста... корочку хлебца... Чтобы не знали.
Эти слова ударили меня по сердцу: я машинально вышел из
амбара, убежал в сад и долго ревел там. Потом, вспомнив, что Яков
Савельевич уже три дня ничего не ел, бросился в дом, схватил чуть
не полпуда хлеба и притащил в амбар. Яков Савельевич отломил
только корочку и велел остальное снести обратно. Я все-таки оста­
вил краюшку. Иначе Якову Савельевичу пришлось бы плохо: це­
лых две недели он не выходил из амбара...
Но, несмотря на такие истории, Яков Савельевич прожил у нас
несколько лет. За это время мы привязались друг к другу. С первых
дней он сумел расположить меня к себе. По вечерам он мне расска­
зывал события истории и, например, так заинтересовал крестовы­
ми походами, что я было с ума сошел, мечтая сделаться рыцарем...
Рисовал мне, читал стихотворения и т. д.
Заговорив про стихотворство, не могу не сказать, что у Якова
Савельевича был несомненный поэтический талант. Но все это не
432


Рассказы

развилось, погибло, и за последнее время Яков Савельевич писал
только стихи на различные случаи прудковской жизни — драки,
сплетни и т. д.
Потом я поступил в гимназию, и мы надолго расстались. Но
глубокое, хотя и странное впечатление оставил в моей душе мой
первый друг — Яков Савельевич. Еще дома я положительно не по­
нимал его, но жалел самым искренним образом. Как я помню, эти
темные, зимние ночи, когда, бывало, я сижу в кухне на печке и с
замиранием сердца слушаю рассказы Якова Савельевича, или эти
летние тихие вечера и у окна зала — Якова Савельевича, играющего
на скрипке что-то невыразимо грустное!.. «О чем он думает?» — спра­
шивал я себя, и детскому воображению рисовалось какое-то темное,
безотрадное горе, которое Яков Савельевич таит от всех в душе.
— Знаешь, — сказал он мне раз, когда мы летним вечером шли
по лугу, — хотелось бы мне уйти куда-то... от всех, навек...
— И от меня? — спросил я наивно.
— От всех... хоть я тебя и люблю одного на свете... Ты не ду­
май, что я злой: я, брат, злой и добрый...
Он отвернулся и зашагал еще более неловко...
Часам к десяти ветреного ноябрьского дня, когда уже народ
приехал из села от обедни и солнце успело отсырить колчеватые
грязные дороги, положение вещей в усадьбе Капитона Николаеви­
ча было следующее:
Грязь от парадного крыльца отчищена и самое крыльцо заст­
лано попонками, ибо было известно, что у многих из гостей, и в
особенности у дьячковского сына, который приедет с причтом слу­
жить молебен, на сапогах будет по полпуду грязи... Перед другим,
черным, крыльцом, около которого к весне вырастали громадные
кучи навоза и всякой гадости, откровенно выкидываемой и выли­
ваемой из кухни и из дома, шумела целая стая индюков и уток, ко­
торым, по случаю праздника, была дарована свобода... Кухарка,
которая, как я уже заметил, окрестила пастушонка «лупоглазым
дьяволенком», утверждает, что эта свобода зависела отчасти от
праздника и что Капитон Николаевич, приказывая выпустить ин­
дюков, преследовал тайную мысль — дать понятие гостям о коли­
честве его домашней птицы, но... разве можно верить кухарке?
На кухню, пропитанную запахом поджаренного лука, ежеми­
нутно прибегала измученная Софья Ивановна, чтобы лично удос433


И. А. БУНИН

товериться, все ли в печи благополучно, и ласково заговаривала с
городским кучером Ивана Ивановича, который (то есть кучер),
обладая рыжими подстриженными усами, сережкой в ухе, белыми
глазами и медно-темной физиономией, хорошо понимал свои дос­
тоинства и, либерально поставив ногу кованым каблуком на ска­
мейку, слегка «потрагивал» на гармонье «чижика», а в душе глу­
мился над деревенщиной — барыней и грязной кухаркой.
В доме по всем комнатам тоже стоял теплый запах пирогов, но
уже все было убрано. В гостиной около круглого стола, как можно
симметричнее, расставлены кресла в белых чехлах, в зале с громад­
ного старого фортепиано снято все, не идущее к музыке, как, на­
пример, бутыли с наливкой, старые номера «Сына отечества», шап­
ки, то есть именно то, что обыкновенно лежало на нем... Большой
стол уже покрыт скатертью и установлен тарелками для закуски...
Сам Капитон Николаевич умылся, расчесал черные бакенбар­
ды, надел новые брюки и мучился перед зеркалом с тем, что так
часто угнетает жизнь образованного человека, именно — застеги­
вал грудные запонки... Но когда запонки были побеждены и надет
был сюртук, Капитона Николаевича никто бы не узнал: важно и
солидно похаживая по комнате, он держал руки, что называется,
«самоваром» и, как волк, не мог повернуть шеи от туго накрахма­
ленной рубашки. Но, в общем, он, конечно, далеко не походил на
волка, а скорее — на Скобелева, если только можно вообразить
героя в столь простой обстановке и штатском сюртуке.
Дожидаться гостей долго не пришлось. Едва Капитон Никола­
евич успел достать носовой платок и, развернувши, солидно поло­
жить в задний карман, как на дворе послышался лай собак. Капи­
тон Николаевич вышел в кабинет, глянул в окно и увидал, что на
двор въезжает помещица Марья Львовна Кубекова, старая дева,
руина «старого доброго времени», сохранившая из всего прежнего
только семьдесят две десятины, полуразрушенный громадный дом,
девку Дашку, которая навеки осталась как бы крепостной, да не­
преоборимую любовь к десерту, в виде винных ягод и чернослива.
Помещица въезжала на двор в старинном рыдване, запряжен­
ном пегим мерином, который управлялся маленьким мальчишкой.
Сама она... сама она представляла из себя главным образом голо­
ву, на которой было неисчислимое количество платков. Подъехав
к крыльцу, она долго сидела в затруднении — как слезать с экипа­
жа? Капитон Николаевич поспешил на крыльцо и, благодаря сво434


Рассказы

ей могучей силе, легко справился с этой задачей. Охая и на ходу
поздравляя с праздником, помещица вошла в переднюю и медлен­
но начала снимать платок за платком. Когда же платки и салоп
были сняты, Марья Львовна оказалась приземистой старухой с
кадыком, с совиными глазами и серыми буклями, в старомодном
шелковом платье и турецкой шали, которая от времени выцвела и
пахла кошками...
— Ну, здравствуй, батюшка, — говорила она, отдуваясь, — уж
и не чаяла к тебе доехать... Бог свидетель! Подлец Гришка совсем
было меня вывалил на горе... Бог свидетель!
Капитон Николаевич сочувственно покачал головою.
— Убил бы, разбойник, — продолжала Марья Львовна, — Бог
свидетель, ушиб бы насмерть! Нас так-то раз подхватили лошади...
ехали мы с тетушкой Олимпиадой Платоновной... четверня была
уж известно какая — львы лошади!.. Да спасибо, у меня был тогда
кучеренок Васька... на полгоры соскочил да повис на дышле... Бог
свидетель.
— Да-а! — сказал на это Капитон Николаевич и потом приба­
вил: — Как ваше здоровье, Марья Львовна?
— Жива-с, — скорбно ответила старуха, — только ноги ломит...
Вот в валенках приехала... Декокт ничего не помогает, Бог свиде­
тель... А Тонечка у себя?
— Мамаша? У себя, пожалуйте, — ответил Капитон Николае­
вич и повел ее к Антонине Максимовне, которая, причесанная, умы­
тая, в праздничном наряде, спала, сидя на кресле в своей комнате.
Тотчас же после Марьи Львовны стали собираться гости. При­
ехал брат Софьи Ивановны Уля, или Ульян Иванович, помещик
сорока восьми десятин, холостяк, но лелеявший заветную мечту об
невесте с приданым. Приехал он на дрожках, но в немецком пла­
тье. Немецкое платье... или лучше сперва — сам Уля представлял
из себя человека лет двадцати пяти — двадцати восьми, небольшо­
го роста, на коротких, толстых ногах, похожих отчасти не на ноги,
а на ласты тюленя, с брюшком и с круглой стриженой головой; лицо
его, полное и цветущее, с глазами крупного осетра, по обыкнове­
нию, немного улыбалось, жирные ручки одергивали сюртук, пото­
му что последний сидел ризой, то есть сзади воротник оттопыри­
вался и взлезал на затылок; этому, конечно, способствовал как са435


И. А. БУНИН

мый фасон сюртука, так и странный ворот грязно накрахмаленной
рубашки, походившей на жабо времени Директории; брюки с вы­
тянутыми коленками сидели с одной точки зрения прекрасно, а с
другой — неудобно, именно — в обтяжку, как трико. Виной тому
была чрезмерная полнота, а ниже колен — дудки сапог, которые,
по случаю праздника, изображали из себя штиблеты, то есть были
спрятаны под брюки...
Пока Уля раздевался и, весело погоготывая, рассказывал, как
он ехал на дрожках с гитарою, в переднюю вошел еще помещик,
Нил Лукьяновым Бебутов, — отставной улан, проживший громад­
ное имение в известных историях и теперь живший на хлебах у доче­
ри, которая бьша замужем за богатым купцом-мельником. Это бьш
старик с военной выправкой, сизым носом и уже с седыми волосами,
которые он старался, по старой памяти, взбивать коком. У него тряс­
лась голова, но он держался еще гордо, петухом.
— А я, знаете, пешком пришел, — говорил он отчетливо и как
бы немного заикаясь, — у меня катар... моцион полезен.
— Имею честь поздравить, — перебил его, входя в переднюю,
батюшка. Он был очень пожилой старичок, но всегда ужасно то­
ропился.
Дьякон, огромный мужчина, с лицом цвета серого известково­
го камня, с реденькой бородкой и с глазами, выражающими вечное
недоумение, только шумно откашлялся, поклонился, но, как чело­
век страшно конфузливый, даже не мог ничего выговорить.
За ними показался остальной причт, состоящий из подростков
и, к несчастью, почти весь принадлежавший дьякону, и, наконец,
дьячок, в тулупе и в громадной шапке, очень схожий с туркменом.
Капитон Николаевич со всеми очень ласково здоровался, даже
либерально потряс руку дьячку и приглашал в кабинет.
— Нет, нет, уж извините — мне некогда... позвольте присту­
пить, — заторопился батюшка и на все возражения Капитона Ни­
колаевича остался непреклонен.
Капитон Николаевич бросился в задние комнаты.
— Софья Ивановна! — заговорил он шепотом, застигнув ее в
девичьей за счетом присланной посуды. — Вели будить Ивана Ива­
новича да зови Марью Львовну, в залу на молебен.
— Да куда ж я такая пойду? — гневно возразила Софья Ива­
новна, указывая на свой засаленный фартук.
— Ну, да как же быть-то?
436


Рассказы

— А мне-то что ж — разорваться прикажете?
Голоса супругов переходили уже в звенящий, гневный шепот,
но праздничное настроение не дало дойти делу до ссоры. Софья
Ивановна бросилась одеваться.
После молебна мужчины отправились в кабинет. Батюшка по­
спешил домой, но дьякон, несмотря на конфузливость, остался и
очень чинно уселся в кабинете около двери. Дьячок покашливал в
передней, а подростки были отправлены на кухню для кормления.
Капитон Николаевич, отдав последние приказания насчет закуски,
вошел в кабинет и извинился перед гостями, что Николай Матвее­
вич нездоров и не может выйти. Затем он сел на диван, достал пор­
тсигар и угостил всех папиросами.
— Ну уж и ехал же я! — весело начал Уля.
— Виноват, — перебил Капитон Николаевич, — что же ты сво­
их-то не захватил?
— Сестриц-то родимых? Сейчас приедут, — возразил Уля, —
куда ж бы их насажал с собой на дрожки? Я и сам-то с гитарою и с
гармоньей сидел, как...
За ненахождением подходящей остроты Уля закатился смехом.
Дьякон счел за нужное тоже улыбнуться. Нил Лукьянович молча
пускал дым через седые усы. Капитон Николаевич придумывал,
какой бы завязать разговор поинтересней. «Эх, — подумал он, — и
чего это Иван Иванович дрыхнет? Он бы сразу завел разговор», —
и сказал вслух:
— Иван Иванович-то уж здесь.
— Где же он? — встрепенулись все.
— Спит, — представьте себе!
— Да что же это он? Рано приехал, что ли?
— Еще ночью, — сказал Капитон Николаевич.
Все усмехнулись и смолкли. Говорить было решительно не о
чем, как это ни странно может показаться читателю. Дело в том,
что прудковские помещики, несмотря на то что живут друг от дру­
га, что называется, в двух шагах, никогда почти не бывают у сосе­
дей в обыкновенное время. Понятно, что общие интересы, кото­
рых и так немного, совсем теряются.
Дьякон огляделся и твердо решился начать разговор.
— Каково это? — сказал он. — Знаменье, можно сказать, на
дворе, а между тем еще совсем весна... Бывало, в эту пору...
437


И. А. БУНИН

— В самом деле, — подхватил Капитон Николаевич, — стран­
ная погода: у меня уже пшеница начинает вымерзать...
— А позвольте спросить, — продолжал дьякон, — сколько вы
изволили в нынешнем году сеять?
— Немного, — небрежно ответил Капитон Николаевич, — де­
сятин восемьдесят.
— Однако! — изумился дьякон.
— Что ж ему! — вмешался Уля, — живет... паном!
Капитон Николаевич скромно стал рассматривать папиросу и
сильно затягиваться.
— А вот, в бытность мою на Кавказе, — начал вдруг Нил Лукьянович, — я в декабре еще цветочки рвал.
Дьякон и тут нашелся.
— Да, — сказал он, — в южных странах совсем не то.
— В Севастополе, — подхватил весело Уля, — небось теперь
еще пыль в городе.
При воспоминании о Кавказе Нил Лукьянович, по обыкнове­
нию, захотел рассказать что-нибудь про графа Муравьева и толь­
ко обдумывал, как бы получше свесть разговор на него, а потом
уже перейти к анекдотам из жизни разных главнокомандующих —
эти анекдоты он ужасно любил. Он столько знал их и читал, что
почти разучился иначе начинать свою речь, как не «в бытность
свою» и т. д.
Дькон тоже горел нетерпением рассказать что-нибудь, но ре­
шительно не мог ничего придумать.
— А вот со мной раз, — начал он нерешительно, — был случай
такого рода...
— Постой! — закричал Уля. — Ведь я стихи Яков Савелича
привез.
— Про что стихи? — в один голос спросили и дьякон и улан.
— А вот слушайте. Слышали, что недавно у Николая Иванови­
ча мужики ветчину украли? Ну, так стихи называются «Ветчинный
допрос». Урядник «хорошо» допрашивал, — пояснил он.
Все приготовились слушать, заранее улыбаясь. Уля вынул не­
сколько исписанных листков из кармана и подал знак к молчанию.
— «Ветчинный допрос», — начал он громко.
Все опять улыбнулись.
Власти все давно уж в сборе, —
438


Рассказы

продолжал Уля, сдерживая улыбку,
— Суд начнется, значит, вскоре;
Сам урядник правил суд,
Двое старост было тут,
Понятых трех пригласили,
А чтоб власти опросили
По порядку и по чину
И чтоб выяснить причину
Злодеяний столь негодных,
Двух синьоров благородных
Пригласили на дознанье...
Началося заседанье!
— Скандировано прекрасно! — сказал дьякон.
— Ну, слушайте, слушайте:
Протянул урядник ноги,
Ус рукою закрутил
И к стоящим на пороге
С речью грозной приступил:
«Ведь вы знаете, канальство,
Что я высшее начальство!..»
При этих словах все покатились со смеху. Но вдруг на дворе
загамели собаки и послышался звон колокольчиков. Все бросились
к окну.
— Алексей Михайлович... Коротаев... — забормотал Капитон
Николаевич и опрометью бросился на крыльцо встречать настоя­
щего помещика.
Коротаев был действительно «настоящий» помещик, то есть
постольку, поскольку очень многие из елецких немелкопоместных
могут считаться людьми с состоянием. У него было около шести­
сот десятин, небольшой крахмальный завод, но была и кипа изве­
щений от дворянского банка, в которых очень вежливо, но и очень
внушительно напоминалось, что срок процентам тогда-то. Такие
извещения всегда влекли за собой поездки к «скотине» Обухову, и
поездки эти были «крайне неприятны»... Согласитесь, господа, что
неприятно же человеку с гербом («турухтан на синем поле»), чело­
веку, «к во-ро-там которого это животное прежде не посмело бы в
439


И. А. БУНИН

шапке подъехать», бывшему гусару, образованному господину, иг­
рающему в любительских спектаклях, — ехать к Обухову и несколь­
ко часов крайне неестественно держаться... да, неестественно — как
же иначе? Ведь неловко, черт возьми!
Приедешь к нему, к этому Обухову, — дома нет, на «футорь»
поехал. Нечего делать — извольте дожидаться! Наконец приезжает.
— А, Алексею Михайловичу! Почтение («ласков, скотина!»).
— Здравствуйте, Вукол Матвеевич. («Матвеевич»! как это вам
нравится!) Дело есть («без обиняков стараешься приступить»).
— Дельце-с? Что ж, слава Богу! Без делов жить — в опорках быть!
— Мне, видите ли, любезный, товарищ должен («соврешь по­
неволе») несколько тысяч и до сих пор не возвращает. Я ему пишу,
что мне самому крайне... то есть не крайне, но, во всяком случае,
нужны деньги... то есть теперь нужны (весной я бы его и не стал
беспокоить, — у меня будет до пятнадцати тысяч), а он гырт, что
сейчас не может.
— Не может? А-а, как же так можно! Нехорошо, не по-товари­
щески... («Как будто слушает, верит и сочувствует»).
— Ну да, конечно... Так что вот я по пути... завернул к вам... не
знаете ли, где достать?
Обухов делает вид, что задумывается.
— Достать? Достать, миленький, трудно... По нынешним вре­
менам...
— Ну, полно, полно, Вукол Матвеевич («поневоле, знаете, при­
ходится допускать фамильярности»).
Обухов вздыхает.
— Ничего не поделаешь, миленький.
— Да вы... может быть, сами дали бы... Мне ведь, собственно,
не нужны... но, во всяком случае... (чтобы скрыть неловкость, при­
ходится блуждать глазами по потолку, затягиваться папироской и
качать ногой).
— Я? — изумляется Обухов. — Какие же у меня деньги?
— Да ну, полоно, полно. Ведь можно?
— Нет, — отвечает с глубоким вздохом Обухов, — нельзя...
нельзя, миленький.
— Нельзя на небо влезть, — говорит ваша умная купеческая
пословица.
— На небо-то на небо, а денег-то достать трудно... Ох, как труд­
но по нынешним временам...
440


Рассказы

— Будто бы трудно?
— Трудно, миленький!..
В конце концов «скотина» дает, но ведь «это мучение»!..
...Таким образом, de facto Коротаев был очень мелкопоместный,
но по типу вовсе не принадлежал к такому разряду помещиков...
Поэтому и к Капитону Николаевичу он попал случайно. Он
помнил, что этот Шахов звал его, усиленно звал на Знаменье, и,
проснувшись в этот день, невольно вспомнил его. «Проветриться,
что ли? — подумал Коротаев, сидя у себя в кабинете. — Кстати,
куплю у него партию картофеля — он, вероятно, в долг даст».
Результатом таких размышлений был крик:
— Иван!
Вошел лакей Иван.
— Позовите кучера Василья.
Явился Василий и стал у двери. Барин покачивался в качалке.
— Сегодня я выезжаю, Василий.
— Слушаю-с.
— Ты со мной поедешь.
— Слушаю-с.
Барин улыбнулся.
— Что это у тебя, Василий, за солдатская привычка: «слу­
шаю-с», — сказал он ласково, как многие из помещиков говорят
с кучерами.
Василий растянул рот до ушей в подлую улыбку.
— Каких же запрягать прикажете, Алексей Михалыч?
— Запрягать-то? Я думаю, Василий, — Малиновского в корень...
ну... Красавчика на правую пристяжку...
— На правую его не годится, Алексей Михалыч.
— Не годится?
Барин в раздумье поднял брови.
— Ты говоришь, Красавчика не годится? Что так?
— Жмется он, Алексей Михалыч, к оглобле. Как запряг справа —
жмется, Бог с ним, да и только.
— Жмется, ты говоришь? Ну, так запряжешь направо... ну хоть
Киргиза. Ведь Киргиз не жмется.
— Боже сохрани! Киргиз — лошадка умная...
— «Боже сохрани»! Ха-ха!.. А знаешь что, Василий? Не лучше
ли нам парою?
— Тройкой, Алексей Михалыч, форменней.
— «Форменней»! Ну, как знаешь.
441


И. А. БУНИН

— Слушаю-с.
Алексей Михалыч затянулся папироской, тихонько замурлы­
кал: «Si vous n'avez rien a me dire»*, — и, поглядывая на конец уса,
сказал:
— Ну, так так-то...
— Колокольчики прикажете?
— Твое дело, Василий...
Василий опять осклабился и тихонько вышел.
Боже мой, какой переполох в доме произвел приезд Алексея
Михайловича! Из девичьей ринулась Катерина, сгребла в объятия
все убогие шубы и шапки гостей и, рискуя рухнуться в коридоре от
удара, переволокла их в девичью и бросила на полу; Софья Ива­
новна тоже бросилась в спальню, к комоду, выдернула ящик, схва­
тила все лучшие салфетки, прибежала в зал, посхватала все старые
и моментально разбросала новые на их места, сшвырнула с форте­
пьяно кошку, так что та, треснувшись об пол, несколько минут си­
дела как остолбенелая... Затем опять бросилась в переднюю и веле­
ла достать из погреба коньяк и маринованную осетрину... В каби­
нете тоже все повстали с мест и заговорили разом.
— Это Коротаев? — бормотал Уля. — Он, говорят, богатый!
— Коротаев? — быстро спрашивал улан. — Не Якова Семе­
новича сын?
— Троечка-то какова! — повторял дьякон.
Василий, которому был отдан приказ «оставить холопскую при­
вычку подносить во весь карьер к крыльцу», въезжал во двор мед­
ленно и, сдерживая пристяжных, вычурно покрикивал:
— Ше-елишь! Баловай!**
Капитон Николаевич сбежал с крыльца и, почему-то поспеш­
но расправляя бакенбарды, несколько раз поклонился и радушно
сказал:
— Милости просим! милости просим!
Коротаев сдержанно поклонился, сдержанно сказал: «Поздрав­
ляю», — и пошел в дом.
Когда он стал раздеваться, остальные гости вышли из кабинета
и остановились около него.
* Если вам нечего мне сказать (фр.).
** От слова баловаться. (Примеч. И.А. Бунина)
442


Рассказы

— Простите, пожалуйста, — закартавил Коротаев, — я, знаете,
еду в Елец по делу... так что костюм у меня дорожный.
— Помилуйте! — воскликнул Капитон Николаевич.
— Вот глупости какие! — восторженно подхватилУля, — мы
церемоний не любим...
— Сущие-с пустяки... — начал было дьякон, но покраснел и
откашлялся.
Один Бебутов стоял гордо и, покачивая головою, смотрел рав­
нодушно.
Коротаев слегка поклонился всем и вошел в кабинет. Все усе­
лись и замерли как будто в ожидании чего-то. Коротаев оглянулся,
едва не рассмеялся и поспешил опять заметить, что он едет в Елец и
что костюм на нем дорожный.
Но дорожного в его костюме было мало. На нем были лаковые
сапоги, синие шаровары и синяя тужурка с сборками на талии. И
костюм этот, должен я сознаться, был очень недурен на нем. Ко­
нечно, на Уле он сидел бы не так красиво, но Коротаев был далеко
не Уля. Это был плотный, хорошо сложенный мужчина — «одно
из славных русских лиц».
Лицо немного полное, упитанное; черты лица правильные, бо­
родка а la Буланже и губки сердечком. Прибавьте к этому нежные,
белые руки и перстень с крупной бирюзой на правом мизинце — и
вы поймете, почему Коротаев еще до сих пор производит в люби­
тельских спектаклях неотразимое впечатление, которому еще спо­
собствовало то, что держал он себя относительно барышень до­
вольно равнодушно. Видно было, что это — мужчина, успокоив­
шийся в сознании своей красоты и безусловной порядочности.
При всем своем желании держаться у Капитона Николаевича
попроще, он не мог не фатить, конечно, сдержанно, невольно, фатить только потому, что «привычка — вторая натура».
Он заговорил... и заговорил очень недурно. Коснулся деревенс­
кой скуки, упомянул, что озимые плохи и что на земском заседании
он думает поставить это на вид, свел разговор на охоту и... слегка
зевнул. Потом левой рукой, двумя пальчиками, достал портсигар из
бокового кармана, постучал об этот портсигар папиросой, закурил,
слегка помахал спичкой и деликатно бросил в пепельницу.
В это время передняя сразу наполнилась смехом и шумом. При­
ехали с матерью две сестрицы Ульяна Ивановича, еще одна деви­
ца, которую Яков Савельевич звал «шавоч-кою», и два соседа-по­
мещика — Савич, худой и серьезный старик, с седыми, короткими
443


И. А. БУНИН

волосами, обладатель сорока пяти десятин, и Баскаков, молодой
неглупый человек, очень деловитый хозяин, одетый как железно­
дорожный рабочий.
Барышни явились очень веселою компаниею, но, глянув в ка­
бинет и увидев там какого-то незнакомого господина, не раздева­
ясь, на цыпочках прошмыгнули на половину Софьи Ивановны.
Старуха, их мать, очень любопытно заглянула в кабинет и тоже
сочла за лучшее ретироваться к Софье Ивановне.
Едва успел Капитон Николаевич познакомить Савича и Баска­
кова с Коротаевым, вошел еще помещик, Телегин, громадный муж­
чина, в поддевке, длинных сапогах, с кинжалом на поясе.
— А я с охоты, — заговорил он, входя в кабинет и не обращая вни­
мания на Коротаева, — затравить ничего не затравил, но подрался.
— Как подрался? — воскликнул Капитон Николаевич.
— Очень просто... за милую душу... Да как же, еду я по зеленям,
смотрю — староста Лопатинский едет навстречу. «По какому та­
кому праву по зеленям? Барин велели ловить!» Каково? Ловить.
Как сгреб я его — до земли не допускал!
— Ха-ха! — закатился Уля. — У тебя, брат, мертвая хватка.
— Да уж, брат, сгребу, так не вырвешься.
— Ну, не всякого! — раздался вдруг голос Ивана Ивановича. —
Вот попробуй-ка, сгреби меня!.. Здравствуй, — заключил он, пони­
жая голос, потому что Капитон Николаевич показал ему глазами
на Коротаева.
Иван Иванович непринужденно расшаркался с последним и
вдруг брякнул:
— Жомини да Жомини, а об водке ни полслова. Капитон! Велика давать пирог!
— Пожалуйте, господа! — там уже готово, — скромно сказал
Капитон Николаевич. — Чем Бог послал...
Все встали и шумно двинулись в залу. Коротаев тоже пошел.
Но — увы! — за закуской произошло... «черт знает что»!..
Когда мужчины вошли в залу, там уже были — Марья Львов­
на, мать Ули, дряблая старуха, с смирением старой сплетницы на
лице и удивительною глупостью в пристальном взгляде, барышни
Коноплянниковы с завитыми головами, «шавочка» и около них
Софья Ивановна, которая рассказывала им, что у нее, «Бог знает с
чего, раскинулись вереда на левой ноге» и что лавочник советует
собрать по листу всех деревьев, отварить их и выкупаться... (Чита444


Рассказы

тель, конечно, подумал сейчас, что я, говоря про такие гадости,
пересаливаю. Но смею его уверить, что прудковские барыни — на­
род далеко не «тонный».)
Не стану описывать, как неловко вышла сцена знакомства дам с
Коротаевым, как шушукались и хохотали барышни, стараясь казать­
ся развязными, как все столпились у стола с тарелками и ждали оче­
реди навалить на них пирога, делая при этом совсем рассеянный вид,
словно их и не интересовала закуска; не стану описывать, как мор­
щился Коротаев, когда началось обычное в Прудках угощение, то
есть неотвязчивое приставанье «выпить», чуть не подтаскивание под
руку к столу и т. д. Начну с того момента, когда в залу вошел уже
несколько выпивший Яков Савельевич. Вошел он, очень благодуш­
но пощипывая усики, и неловко поклонился всей компании.
— А вот и наш «ученый муж»! — воскликнул в это время Уля,
который любил иногда поострить.
Яков Савельевич глянул на него и ничего не сказал. Он налил
себе рюмку водки и потянулся взять кусок селедки. Но по близору­
кости низко наклонился над столом, повалил бутылку портвейна,
хотел ее подхватить и уронил на пол коробку сардин.
— Медвежья ловкость! — крикнул Уля и бросился поднимать.
Иван Иванович покатился со смеху.
— Стара стала — слаба стала! — воскликнул он весело.
Коротаев улыбнулся, и все, увидев это, тоже прыснули со смеху.
Яков Савельевич вдруг швырнул рюмку на стол и остановился,
глядя недоумевающими глазами.
— Ну, — сказал он, — и прежде я вас знал за скотов, но этого
все-таки не ожидал.
— Яков Савельевич, — сказал, поднимаясь, Капитон Николае­
вич, — прошу вас не ругаться. Вы не в кабаке. Извините, пожалуй­
ста, — обратился он к Коротаеву.
— Что? не в кабаке? — завопил Яков Савельевич, бледнея. —
Как не в кабаке? Это, я вижу, вы вот перед ним хотите себя пока­
зать джентльменами (он кивнул на Коротаева ), — так он, вероят­
но, слыхал про вас...
— Pardon, — возразил Коротаев, — я ничего дурного не слыхал.
Яков Савельевич развел руками.
— Vous êtes un noble et généreux coeur!* — сказал он насмешли­
во, — но позвольте не поверить...
* У вас благородное и щедрое сердце! (фр.)
445


И. А. БУНИН

— Яков Савельевич! — начал опять Капитон Николаевич.
— Почему же? — перебил Коротаев.
— А вот-с почему, — злорадно возразил Яков Савельевич. —
Вам угодно выслушать меня?
Яков Савельевич совсем обозлился и подошел вплотную к Коротаеву.
— Пожалуйста! — сказал тот.
— Позвольте вас спросить, — начал Яков Савельевич насмеш­
ливо-торжественным тоном, — неужели вы не замечаете среди этой
честной компании вот этого бульдога (он показал на Ивана Ива­
новича), неужели в Ельце вы не слыхали ни разу от извозчиков, что
вот, мол, нынче ночью в известном «институте» Иван Иванович с
каким-нибудь шалопаем танцевали кадриль, затеяли драку пивны­
ми бутылками, перебили все окна и т. д.? Неужели, my dear sir*, это
не кабацкая личность? Нуте-с?
Яков Савельевич совсем нагнулся к лицу Коротаева; глаза у него
бегали, руки беспорядочно размахивались.
Иван Иванович, Уля и Капитон Николаевич окружили Якова
Савельевича.
— Ну-ка, молодой человек! Нельзя ли вас попросить прогулять­
ся? — сказал Иван Иванович, хватая разгорячившегося Якова Са­
вельевича за руку.
— Навынос его! — твердил Уля, захлебываясь от какого-то злоб­
ного восторга и в то же время замирая от страха получить в физио­
номию.
— Яков Савельевич! — вежливо упрашивал Капитон Николаевич.
— Господа, позвольте! — громко сказал Коротаев. — Это не­
возможная сцена!.. Успокойтесь, пожалуйста, — мягко сказал он
Якову Савельевичу.
Это успокоение странно подействовало на последнего; он по­
смотрел на всех и вдруг сказал совершенно спокойно:
— Как вам нравится такая сцена? Но я спокоен-с...
Он помолчал и прибавил:
— Только я докончу! Я не буду ругаться. Многоуважаемый
Капитон Николаевич! Нижайше прошу вас об одном: позвольте
сказать маленькую речь. Может быть, она вам будет обидна, но...
дослушайте... а тогда поступайте, как вам будет приятнее...
* мой дорогой господин (англ.)
446


Рассказы

— Он немного тронут, — шепнул Коротаев Капитону Никола­
евичу.
Это всех успокоило. Капитон Николаевич улыбнулся и сказал:
— Извольте-с!
— Интересно послушать, — прибавил Уля.
— Понимаю! — сказал Яков Савельевич, — теперь вы уже при­
готовились как бы «комедь» смотреть. Хорошо-с... это и понятно...
Хмель его начал одолевать. Глаза его потухли, и он уже гово­
рил как во сне:
— Это и понятно... Вы все неучи.
— Конечно! Еще бы! — подхватил Уля насмешливо.
— Да, неучи. Вот господин Баскаков: он вышел из третьего клас­
са гимназии... и только... Но он еще лучше вас: это — обыкновен­
ный, простой степной землевладелец, загрубевший в бедности...
Затем, Ульян Иванович: этот кончил курс, но, благодаря опять-таки
бедности... и глупости феноменальной, навек остался на своем ху­
торе, отупел, омужичился... Ведь ты дома из полушубка не вылеза­
ешь, смалишь махорку и целую зиму ограничиваешь свои экскур­
сии прогулками до гумна... и только!.. Отупел, повторяю, до того,
что даже календаря Гатцука не видал в глаза пять лет... Ну, про
этих девчонок — и говорить нечего... Эти и читать едва умеют...
Всех вас засосало это болото и роковая цифра вашего землевладе­
ния — сорок восемь десятин... И празднества-то ваши заключают­
ся только в обжорстве и пьянстве...
Все улыбались и молчали. Яков Савельевич посмотрел на всех
сонным взглядом и вдруг, круто повернувшись, зашагал вон.
— Каков гусь? — воскликнул Уля.
— Странный старичок, — сказал Коротаев и подумал: «А ведь
он правду говорил... Роковая цифра: сорок восемь!..»
Через полчаса он уехал, несмотря на мольбы хозяина и осталь­
ных гостей.
День прошел, по обыкновению, за едою. Когда же обед и чай
были кончены и зажгли огни, на столе опять появилась закуска.
Улан, Баскаков, дьякон и немного охмелевший хозяин «молотили
пульку», или, проще сказать, играли в преферанс в гостиной. Три
барышни ходили под руку по залу и без умолку хохотали, потому
что приехавший новый кавалер, сынок богатого купца-помещика
Котлова, ходил перед ними задом и нес самую невозможную чепуху.
447


И. А. БУНИН

Он был выпивши и потому ломался, разводил руками и говорил:
— Не-эт-с, позвольте! Смех тут ни при чем. Такие миленькие
барышни и вдруг — ха-ха!.. А все Лидия Ивановна... все она!.. От
нее все козни... Ну, погодите, приезжайте вы к нам... Я вас...
Он подумал и вдруг брякнул:
— Я вас... в арепьи* закатаю!
И, что называется, умер со смеху...
В кабинете раздавался неистовый хохот Ули и Телегина, кото­
рый был уже совсем пьян и лежал без поддевки; Иван Иванович
рассказывал им новые анекдоты самого скабрезного содержания.
Наконец купеческий сынок организовал кадриль. Из кабинета
появились Уля с гитарой и Телегин с «гармоньей». Иван Иванович
и организатор были визави.
— «Чижик, чижик, где ты был?..» — начал басом Телегин и бой­
ко заиграл «первую фигуру».
Уля притоптывал ногой, покачивался, щипал струны, гитара
звенела в лад с гармоникой... Танцы начались. Иван Иванович
скользил на своих лыжах-штиблетах, ухарски вертел даму, купе­
ческий сынок неистово топал...
— Вторую! — заорал наконец Иван Иванович.
— «И шумит, и гудит», — хватили музыканты.
Et tonat!
Et sonat!
Et fluvium coelum dat!** —
подпевал из гостиной дьякон...
— На пятую — «барыню»! — орет Иван Иванович. Музыкан­
ты сразу перешли на лихую «барыню»:
Ах, дяденька!
Люби тетеньку!
Она ходит-семенит,
Колокольчиком звенит!
И под забористый речитатив зал «заходил ходором» от беше­
ной «пятой фигуры». Иван Иванович, закинув голову назад, как
коренник в тройке, несется на купеческого сынка, тот плывет в сто­
рону, гулко дробит по полу сапогами, взвизгивает фальцетом:
* Репьи, репейник. (Примеч. И. А. Бунина)
** И гремит! И звенит! И разверзаются небеса! (лат.)

448


Рассказы

Ах, чайнички,
Самоварнички!
Полюбили молоду
Целовальнички!
Ох-ох-ох-ох!
— Делай! ощипись! — вскрикивает вдруг Капитон Николаевич,
выскакивая из гостиной с гитарой в руках и с закинутой назад го­
ловою...
Ах, бырыня буки-бу!
Будто я тебя трясу?
Тебя черти трясут,
На меня славу кладут!
Наконец все стихло. Все были в поту, все тяжело отдувались...
— Господа, петь, петь становитесь, — приглашал Уля.
Все столпились в кучу.
Я вечор в лужках гуля-яла!.. —
затянул он, делая рот ижицей.
Грусть хотела разогнать! —
подхватил Иван Иванович басом.
Вдруг около поющих появился Яков Савельевич. Он, как стра­
стный любитель пения, не стерпел и явился в залу. Утренняя сцена
была забыта; она была уже не первая...
— А, вот и дирижер! — раздались возгласы.
Яков Савельевич сейчас же отодвинул Улю, взял гитару и на­
чал «дирижировать», то есть размахивать в такт рукою.
Но вдруг он обернулся: Иван Иванович, стоявший сзади, скор­
чил гримасу и сделал над его головой рожки... Все так и грянули
дружным смехом.
Но в тот же момент Яков Савельевич схватил гитару за гриф и
взмахнул ею в воздухе... Она мелькнула и с треском рухнула на го­
лову Ивана Ивановича...
...Через минуту Яков Савельевич был взят «навынос», и весь
дом очутился около Ивана Ивановича, примачивая ему голову ук­
сусом и холодными компрессами.
1891

449


И. А. БУНИН

ПОМЕЩИК ВОРГОЛЬСКИЙ
Из очерков «Старое и новое»
I
...Первый, кого я встретил, достигнув родных палестин, т. е.
сошедши на одной станции Орловско-Грязской дороги, был мой
родственник, Павел Петрович Воргольский.
Он стоял в дверях вокзала и выделялся из многих высоким рос­
том, красивой физиономией чисто цыганского типа и своей мане­
рой держаться: с надменным видом откинувшись назад и огляды­
вая всех быстрым взглядом черных, странных глаз, он как будто
чувствовал себя выше всех и щеголял своим франтовским «русским»
костюмом. Очевидно, заметив в толпе меня, он радостно улыбнул­
ся, но когда я подошел к нему, сделал удивленное лицо.
— Павел Петрович! — воскликнул я, — вот славно! Прямо на
братца попадаю!
— Извините, я, кажется, нэ имею чести... — возразил он, модно
выговаривая вместо «е» — «э».
— Что такое? Не узнаешь?
— Право... не припомню...
— Неужели я в полгода превратился в другого человека?
Павел Петрович даже брови вздернул и сплеснул руками.
— Да это ты?
— Нет, брат, не я... — невольно вырвалась у меня глупая острота.
— Ну, извини, тебя совершенно не узнаешь!
— А вот тебя так сразу узнаешь. Все такой же.
— Да уверяю тебя, ты серьезно изменился, — настаивал Павел
Петрович, нисколько не смущаясь, но уже начиная выговаривать
буквы как следует.
Я поднял свой чемоданчик.
— Пойдем в вокзал, а то извозчики разъедутся.
— Да на что тебе эта сволочь?
— Ехать, разумеется.
Павел Петрович покачал головою.
— Ты меня положительно обижаешь, — тоном любезного уп­
река возразил он, — ведь я-то здесь не пешком!.. Я, видишь ли, при450


Рассказы

ехал было за контролером, — он ко мне на винокуренный завод, —
да черт с ним! Его что-то не видать... видимо, приедет с вечерним...
Мой экипаж к твоим услугам!
— А я к твоим услугам.
Обмениваясь такими любезностями, мы вошли в вокзал. Павел
Петрович опередил меня и на весь вокзал крикнул:
— Казак!
Из дверей тотчас выскочил молодой широкоплечий кучер, с
плутовской смуглой физиономией, и подбежал к нам.
— Вещи в шарабан!
«Казак» схватил мой чемодан и выжидательно остановился.
— Тесно будет, Павел Петрович...
— Молчать! А то на голове повезешь... Марш! «Казак» подло
хихикнул и скрылся.
— Давай выпьем, — обратился ко мне Павел Петрович и, не
дожидаясь моего согласия, повелительно (он все хотел делать по­
велительно) кивнул бабе, стоявшей за буфетом. Баба через несколь­
ко минут притащила нам графинчик водки и два бутерброда с сы­
ром. Не успел я выпить одной рюмки, как Павел Петрович уже на­
лил мне вторую.
— Нет, не пью больше. Не наливай, пожалуйста.
— Ну, знаем мы вашего брата...
— Право, не стану.
— Пустяки! В конце концов, все равно выпьешь... только мерз­
лым бараном прикидываешься.
— Никаким бараном я не прикидываюсь, — сказал я решитель­
но, — и пить не стану.
— Станешь!
Я расхохотался.
— Это же глупо, наконец, Павел Петрович!
Павел Петрович глянул исподлобья и вздернул плечами.
— В таком случае не хочешь ли вин? Я мадеры спрошу... или
английской горькой? — сказал он с фатоватой любезностью.
— Спасибо! Поедем.
— Ну, черт с тобой! — пробормотал он и подряд выпил две
рюмки.

451


И. А. БУНИН

II
Через четверть часа мы уже ехали по дороге к именью Павла
Петровича. Павел Петрович правил сам; «казак» сидел у нас в но­
гах и на коленях держал чемодан.
Я невольно отдался тому славному впечатлению, которое все­
гда охватывает, когда после города попадаешь в поля, и почти не
слушал Павла Петровича, рассказывающего что-то невероятное про
свою лошадь.
День — солнечный, но холодный, настоящий осенний — дале­
ко открывал поля и пышные зеленя; полуголые, легкие леса каза­
лись особенно веселыми и красивыми, рдея на солнце последними
золотистыми уборами. Шарабан быстро катил по упругим колеям
дороги, которые блестели тусклым блеском, словно рельсы; све­
жий воздух плыл навстречу и как-то особенно приятно бодрил и
оживлял.
Я загляделся и залюбовался...
Вдруг сильный толчок заставил меня привскочить и схватиться
за край шарабана: Павел Петрович поднялся во весь рост и со все­
го размаха вытянул арапником по спине мужика, спавшего в телеге,
которую мы объезжали. Наша лошадь рванулась, бросилась в сто­
рону, и шарабан вприпрыжку понесся по канавам около дороги.
— Это за что? — крикнул я, хватая Павла Петровича за руку.
— За то-то!
— Как «за то-то»? С ума спятил?
— А он чего растянулся?
— Да тебе-то какое дело?
— Знаешь, какое!
Павел Петрович глянул на меня веселыми, дикими глазами,
тряхнул головою и, чувствуя себя вполне «удальцом», бешено дер­
нул вожжи. Лошадь задрала морду и понеслась еще быстрее.
Мужик остался далеко сзади с своими криками и бранью. «Ка­
зак» подпрыгивал с чемоданом. Я еле удерживался за край шара­
бана. А впереди была гора и под горою овраг с самым коварным
мостиком. Положение оказалось критическим.
— Гэй! гэ-ей! — все азартнее выкрикивал Павел Петрович, по­
трясая арапником.
«Ради Бога потише!» — чуть не сорвалось у меня с языка... но я
вовремя вспомнил, что в таком случае Павел Петрович погнал бы
лошадь еще бешенее, и рискнул на противоположную тактику.
452


Рассказы

— Ух, здорово! — крикнул я с деланной храбростью, — вот это
я понимаю, вот это — лошадка!
— А что? Я говорил тебе.
— Прелесть! — повторил я, — замечательно идет!.. Только, ка­
жется, наезжена плохо... не вымуштрована...
Ведь, например, не можешь сразу пустить «ходой»?
— Как не могу? Ерунда!
Павел Петрович вскочил и сразу осадил лошадь на полгоре.
Лошадь даже захрипела и, покачиваясь и упираясь, пошла дроб­
ным шагом.
— Каково? — мигнул Павел Петрович.
— Лихо! — сказал я и чуть не расхохотался.
От сердца у меня, признаться, отлегло. К тому же «опасность
миновала», — мы поднимались в гору. Оглянувшись с нее, я уви­
дел вдалеке мужика, над которым показал свою удаль Павел Пет­
рович. Мужик ехал шагом и, сидя на грядке телеги, сосредоточен­
но глядел на нас.
— Вот он, голубчик! — заметил Павел Петрович и с веселым
хохотом погрозил ему арапником.
— Из-за чего это он, — подумалось мне, — постоянно выкиды­
вает такие штуки? Ведь далеко он не такой «разбойник», каким
хочет себя показать!
С горы между тем показалась усадьба Павла Петровича. Он
ударил по лошади, и минут через десять мы были уже на дворе.
III
— Обедать! — крикнул Павел Петрович на весь дом, входя в
переднюю.
Горничная, сидевшая в ней, вскочила, усмехнулась и скрылась
в комнатах.
— У меня строго! — заметил Павел Петрович и подмигнул ей
вслед.
Обед, действительно, был подан скоро.
Мы сели за него вдвоем, потому что жены Павла Петровича
дома не оказалось. Проголодавшись дорогой, я ел за двух и мол­
чал. Павел Петрович только пил и первый начал разговор:
— Ты где обыкновенно обедал в Харькове? Небось все по
кухмистерским?
453


И. А. БУНИН

— Нет, дома.
Павел Петрович улыбнулся.
— Дома? Навряд... Извини, если не поверю.
— Что же тут невероятного?
Павел Петрович махнул рукой:
— Да уж ваша братия известно как живет!
— То есть чья это «братия»?
— Да студенты и всякие такие... Все по кухмистерским. Конину
жрут.
— Во-первых — я не студент, а во-вторых, и студенты не все
одинаково живут...
— Что такое? — насмешливо-медленно перебил Павел Петро­
вич и потом сразу сдвинул брови и заговорил строго и убедитель­
но. — Да кому же ты рассказываешь? Я, брат, вдесятеро лучше тебя
знаю эту компанию... Расскажи кому-нибудь другому.
Я удивленно поглядел на него, потому что знал, что он даже в
университетских городах никогда не бывал.
— Да где же ты ее мог узнать? — спросил я. — Ведь ты...
— Ну, что «я»? Как это «где»? Я, брат, когда жил в Москве...
Я не утерпел и в свою очередь перебил его:
— Да ты в Москве был еще трехлетним! Ты не видал ее...
Снова удивленный и строгий взгляд со стороны Павла Петро­
вича.
— То есть как это не видал? Если ты не видал, это не значит,
что я не видал.
— Конечно, из-за этого-то не значит. Но суть в том...
— Да я Москву как пять пальцев знаю.
— Ну, опиши мне... Ну, хоть Кремль.
— Да я у тебя не на экзамене!
— Конечно, не на экзамене, но все-таки опиши, пожалуйста.
Что ты там видел, например?
Павел Петрович вздохнул и покачал головою.
— Как это «что видел»? — спросил он с презрительным сожале­
нием. — Что все видят, то и я видел.
— Ну, что же все видят?
Павел Петрович начал злиться.
— «Сто видят»!.. «Сто видят»!
— Нет, ты дразниться-то погоди.
— Да ну, понятно что! Дома, церкви, бульвары, магазины... Ты,
братец, ей-богу, ошалел!..
454


Рассказы

— Стой! Стой! — завопил я. — Как «бульвары, магазины»? Да
в Кремле, кроме дворцов, церквей и присутственных мест, ничего
нету — ни бульваров, ни магазинов!
Павел Петрович, презрительно скосив губы, пожал плечами и
спокойно, тоном, каким говорят с детьми, возразил:
— Да не обыкновенные же магазины, деточка! Ведь можно было
догадаться, что я говорю про лавчонки, где продают... Ну, крести­
ки разные, картинки... А ты, голубчик, воображаешь, что там ма­
газины с зеркальными стеклами?
Я опять перебил:
— Погоди... а бульвары-то где ты видел?
— Я про бульвары и не думал говорить.
— Как не думал? Ты сказал: «дома, церкви, бульвары»...
Павел Петрович откинулся на спинку дивана и развел руками:
— Это, наконец, черт знает что! Ты в глаза лжешь, — восклик­
нул он. — Уверяет меня про какие-то бульвары...
— Да как же не уверять? Как тебе не стыдно?..
— Ты, брат, беспамятен стал, как старая...
Окончание фразы было такое, которое передать нет никакой
возможности. Я махнул рукой и смолк.
Помолчали...
Павел Петрович катал из хлеба шарики и насмешливо «играл»
глазами. Я бесцельно глядел в окно на золотистый свет кроткого
осеннего солнца.
Наконец, Павел Петрович выпил рюмку водки, понюхал, вмес­
то закуски, кусок хлеба и, раскуривая папиросу, заговорил опять:
— А что действительно студенты кониной пробавляются, — я
докажу тебе. Если ты ничего не читаешь, так я тебе помогу, дам
«Отечественные записки», там даже рассказ про это напечатан. Здо­
рово этих «ученых» прохватывают.
— То есть как «прохватывают»?
— Очень просто.
— Да за что прохватывать-то? Ведь нельзя же обидеть умного
человека, если даже самым ехидным тоном сказать: «ты конину ел»...
Я, право, все-таки не думал, что ты о людях по кошельку судишь.
— А почему же и не судить! Не лезь в волки, когда хвост собачий.
— Хвост-то тут при чем?
Павел Петрович махнул рукой.
— Молчи, молчи, брат! Не связывайся! Ты, я вижу, еще много­
го не дотяпываешь.
455


И. А. БУНИН

— Как это «не дотяпываешь»?
— А то как же... Молодо-зелено... Я, брат, и не таких-то молод­
цов «остригал».
Павел Петрович поднялся.
— А самое лучшее, — докончил он, — оставить эту материю. —
И, весело и хитро играя глазами, выпил еще рюмку и ушел спать.
IV
Я тоже пошел в кабинет и прилег на кушетке. Но заснуть не
удалось, а лежать скоро надоело. Я пошел побродить по усадьбе.
Усадьба была небольшая, по именью — у Павла Петровича
около 200 десятин, — но красивая. Сад был большой, старый, ок­
ружен соломенным валом — последний признак прежних помещичьихусадьб... Больше всего в нем былолип; плодовых корней можно
было насчитать штук сто, хотя Павел Петрович и рассказывал, что
он получает аренды с сада тысячу рублей.
Я побродил по дорожкам, посидел в липах и спустился под гору,
к заводу. Завод уже шел. Насилу отворив тяжелую заводскую дверь,
я очутился в самом помещении. Там меня сразу охватил теплый,
влажный воздух, пропитанный спиртными парами. Шел неясный
разговор; где-то раздавался смутный крик нескольких голосов, и
все это покрывал смешанный шум, лязг и однообразный стук мель­
кающих колес, от которых дрожал тонкий дощатый пол. Винокур,
старик-еврей, с серыми кудрявыми волосами, бегал, разваливаясь,
как тяжелый гусь, и кричал на рабочих...
Вся эта суетня, толкотня и стук машин производили славное
впечатление. Дело на заводе было, видимо, поставлено недурно;
это меня даже удивило: я знал, что Павел Петрович — хозяин пло­
хой и с самой юности слыл «лантрыгой». В гимназии он страшно
шалил, ленился и вышел из третьего класса. Дома он повел совсем
бездельную жизнь: больше всего он пропадал на охоте, ежеминут­
но скандалил и пил иногда по нескольку дней без просыпу. Когда
отец умер, он было принялся хозяйничать, выписал даже какой-то
сельскохозяйственный журнал, но вскоре бросил свое увлечение.
Сельскохозяйственный журнал он даже не читал и говорил, что «все
эти кабинетные, ученые хозяева на самом деле ни черта не стоят».
Воротившись в дом, я присел в гостиной. Обстановка в ней была
обычная: стены в обоях, небольшой диван и около него несколько
456


Рассказы

кресел в белых чехлах. На круглом столе бронзовая лампа; на од­
ной стене — премия от «Нивы», на другой — от «Нови» — «Между
песнею и пляской».
Пока я разглядывал истомленную красавицу, послышался стук
подъезжающего экипажа. Я выглянул в окно и увидел, что перед
крыльцом остановилась высокая ямщицкая тележка.
— К этому, Сергей Сергеич? — услышал я вопрос старика-из­
возчика, обращенный к седоку, господину в модном драповом паль­
то и форменной фуражке.
— Здесь! Здесь! — торопливо ответил тот. — Неси мои вещи в
дом.
— Какие-с? — флегматично спросил старик.
— Идиот! — резко крикнул Сергей Сергеич. — Разумеется, вот
эти, под сиденьем.
И он быстро и грациозно взбежал на крыльцо.
Скоро в зале послышался громкий говор: Павел Петрович встал
и разговаривал с приехавшим. Немного погодя раздались шаги, и
в комнату, смежную с моею, кто-то вошел. Я приподнялся и загля­
нул в щель неплотно притворенных дверей.
Посреди комнаты, наклонившись над чемоданом, стоял Сер­
гей Сергеич.
Он был небольшого роста и тщедушен. На нем была серая визиточка и черные брюки, из-под которых выглядывали изящные
штиблетки. Когда он поднялся, я увидал его лицо. Оно было немо­
лодое, но красивое. Черные глаза сверкали строгим блеском из глу­
боких впадин. Щеки тщательно выбриты и черная бородка краси­
во подстрижена. Волосы, тоже черные, короткие, мягко лежали на­
зад. Общее выражение лица — как будто немного удивленное и се­
рьезное, словно господин контролер всегда был чем-нибудь задет и
строго говорил: «Милостивый государь! Ведь я не позволю-с!»
Он порылся в жилетном кармане и отомкнул чемодан. Затем
стал вынимать разнородные предметы.
Прежде всего он вынул сюртучную пару и несколько крахмаль­
ных рубашек. Пару он повесил на стене, а рубашки, завернув во
что-то белое, положил на этажерку. Этажерка была со сломанною
ножкою, и Сергей Сергеич, качнув ее, криво усмехнулся.
— Однако, удобства! — пробормотал он недовольно.
Потом опять подошел к чемодану и вынул оттуда штиблеты и
новые сиреневые брюки. На последние Сергей Сергеич взглянул
457


И. А. БУНИН

ласково; бережно развернувши, он взял их в левую руку, отставил от
себя, так что они красиво повисли в воздухе, поглядел несколько
минут, откинув голову набок, и затем так же бережно свернул их.
Далее следовала мелочь.
Сергей Сергеич поставил на стол два флакона с одеколоном,
зубную щеточку, табак в красной коробке; положил револьвер, суворинское издание Пушкина, «Царь-Девицу» Вс. Соловьева, «Мыс­
ли о женщинах, старые и новые» и штук пять желтых книжек «Оте­
чественных записок», вынул из сака хлыстик с бронзовым набал­
дашником и, свистнув им два раза в воздухе, снова спрятал. По­
том, задвинув ногой сак под кровать, разложил на ней подушку и
байковое одеяло... Все это он сделал скоро и, запустив пальцы в
жилетный карман, слегка потянулся.
Я отодвинулся от двери, закурил и лег на диван. Когда же я
снова заглянул в щель, контролер стоял и утирался полотенцем, а
садовник, который исполнял у Павла Петровича осенью и зимою
роль лакея, мужик в фартуке, с суровым лицом и рыжими подстри­
женными усами, протирал пол... Окончив это, он взял рукомойник
и хотел уйти. Контролер опустил полотенце и намеревался что-то
спросить, но, взглянув на грубую физиономию садовника, по-ви­
димому, счел за лучшее промолчать.
— Наверно, дерзкая скотина, — пробормотал он, когда садов­
ник скрылся.
— Самовар готов-с, — сказал тот, через несколько минут отво­
ряя дверь.
— Сейчас, голубчик, сейчас! — торопливо и не выговаривая
буквы «л», ответил контролер.
Садовник бесстрастно повернулся и вышел. Это опять не по­
нравилось контролеру.
— Ну, да у меня будешь вежливый! — сказал он вполголоса с
хвастливой храбростью и стал перед зеркалом зачесывать волосы.
Сперва он быстро и недовольно дернул гребешком; потом взбил
волосы рукой, отступил немного от зеркала, наклонил голову на­
бок и несколько минут искоса глядел на свое отражение. Потом
стал зачесывать медленно и осторожно; волосы лоснились и краси­
во ложились назад... Сергей Сергеич несколько раз провел по ним
своей бледной и худой «нервной» рукой с розовыми ногтями и опять
стал глядеть в зеркало. Налюбовавшись, он слегка покрыл лицо
пудрой, расчесал усики, переменил серую визиточку на сюртук,
сделал строгое лицо и, одергивая жилет, прошелся по комнате.
В черной паре его фигура казалась еще стройнее и тщедушнее...
Я лег на диван и закрыл глаза.
458


Рассказы

V
В сумерки горничная разбудила меня приглашением «чай ку­
шать». Я вышел в залу.
За столом сидели: около стены Павел Петрович, сбоку — гость.
Павел Петрович был в шелковой красной рубашке, новых черных
шароварах и замечательно вычищенных сапогах. Видимо, он хо­
тел показать себя богатым помещиком: богатые помещики, по его
мнению, должны носить именно такой костюм. Кроме этого, было
еще заметно, что сегодня он чувствовал себя особенно «удалым» и
красивым. Гость слушал его оживленный говор молча, с вежливой
улыбкой, и помешивал ложечкой в стакане.
— Позвольте, Сергей Сергеич, познакомить, — начал, как толь­
ко я вошел, Павел Петрович галантно.
Я пробормотал, как обыкновенно бормочут при первом зна­
комстве, свою фамилию.
— Сергей Сергеич Павловский, — ясно и вразумительно отве­
тил мне контролер, выпуская букву «л».
Потом сейчас же сел и сделал вид, что его чрезвычайно интере­
сует рассказ Павла Петровича.
Но Павел Петрович сказал торопливо «pardon» и крикнул гор­
ничную:
— Принесите рому или коньяку... хоть бутылку, да чаю Ивану
Алексеевичу.
— Да там... нету-с, — ответила горничная.
Павел Петрович сделал строгий и удивленный вид.
— То есть как это нету-с? Давно ли я привез из города ящик?
— Когда-с? — наивно спросила горничная.
— Слушайте, что вам приказывают, и не смейте рассуждать, —
сердито перебил Павел Петрович, нисколько не смущаясь.
Горничная, должно быть уже привыкшая к подобным штукам,
молча укрылась. Когда же она принесла мне чаю, Павел Петрович
уже не стал спрашивать про вино.
— И представьте себе, Сергей Сергеич, — говорил он, продол­
жая прерванный рассказ, — мне эта история вовсе не шутками обо­
шлась: чистого убытку оказалось ни много ни мало... (позвольте, —
заморгал он глазами, будто бы припоминая, — 800, 1000, 1025) да...
верно, 1025 рубликов с копейками.
— Однако! — сочувственно сказал Сергей Сергеич.
— Да вы, может быть, не верите? Я вам покажу конторские книги.
459


И. А. БУНИН

Сергей Сергеич быстро взглянул исподлобья.
— Помилуйте! — воскликнул он. — Почему же я смею не ве­
рить? — И изящно хлебнул из стакана.
— Про что это? — спросил я Павла Петровича.
— А знаешь, про ту историю с волками, — ответил он совер­
шенно спокойно.
— Про какую историю с волками?
— Разве не помнишь, волки пшеницу-то у меня летом испорти­
ли, — 25 десятин логовом поделали.
— Когда же это?
— Ах, Боже мой! Да ты же ездил со мной осматривать поля.
— Я не жил лето в деревне.
— Ну, так, значит, не ты, — протянул Павел Петрович, — так,
так... не ты, действительно. Это мой шурин.
Сергей Сергеич, видимо, понял, что разговор принимает пло­
хой оборот, и поспешил сейчас же переменить его:
— Вы что же, в университете в Харькове? Ну, что там новень­
кого? Вы ведь недавно оттуда?
— Да, недавно. Нового, кажется, ничего нет.
— Я, видите ли, — пояснил Сергей Сергеич, — почему так ин­
тересуюсь Харьковом, что это, можно сказать, мой родной город;
я там прожил около пяти лет. Славный город!
— Городишко, правда, недурной, — заметил Павел Петрович.
Сергей Сергеич криво улыбнулся.
— Даже не город, а городище целый, — сказал он и обратился
ко мне.
— Я думаю, он и теперь с каждым днем прогрессирует; кажет­
ся, там несколько месяцев тому реализовалась благая мысль: от­
крылась бесплатная читальня.
— Да, да, — подхватил Павел Петрович, — открылась.
— Она уже несколько лет существует, — заметил я.
— О, нет, — возразил контролер, — насколько я знаю, это уч­
реждение для Харькова еще очень молодое.
— Кажется, четвертый год уже, — повторил я.
— Четвертый, четвертый, — подтвердил Павел Петрович.
— Удивительно! Как же это я смешал? — вздрогнул Сергей Сер­
геич плечами. — Ну да, в сущности, это не важно. Я хотел сказать...
— Конечно, ерунда, — весело перебил Павел Петрович.
460


Рассказы

Сергей Сергеич опять криво улыбнулся, кинул на него взгляд,
но сейчас же поспешил придать своему желчному лицу спокойное
выражение.
Наступило неловкое молчание. Я встал и пошел за папиросами.
— Куда ты? — спросил Павел Петрович.
— За папиросами. Я сейчас.
— Катерина, папирос! — закричал Павел Петрович, но сейчас
же спохватился и прибавил: — Черт возьми, кричать приходится, —
выписал себе электрических звонков и до сих пор не получаю.
— Какой же системы? — спросил Сергей Сергеич.
Брови Павла Петровича дрогнули, но он постарался сказать
весело:
— Самой простой, но новейшей.
VI
— Вы, кажется, ярый последователь теории Толстого? — все
хотите делать сами, — пошутил Сергей Сергеич, когда я вернулся.
— Страстный! — ответил я в том же тоне.
Тогда Сергей Сергеич сделал серьезное лицо и сказал:
— A propos, читали вы новую книжку Скабичевского: «Тол­
стой как художник и моралист»?
— То есть барона Дистерло? — спросил я.
— Да, да, Дистерло, — поспешно подтвердил Сергей Сергеич
и, показав таким образом, что он перемешал фамилии из-за «глу­
пейшей» рассеянности, авторитетно начал делать критические за­
мечания на «книжечку».
Потом перешел к самому Толстому, сказал несколько интерес­
ных фраз насчет его «теорий», прибавляя к ним, как к собственным
мнениям: «мне кажется», «я думаю» — и наконец, доставая портси­
гар, быстро закурил папиросу, изящно помотал спичкой, элегант­
но бросил ее, откинулся к спинке стула и заключил:
— Мне, по правде сказать, жаль его: запутался старик!
Павел Петрович, дотоле молчавший, вдруг сказал: по-моему,
даже не запутался, а просто спятил с ума! Иначе как же допустить,
что богатый человек, бывший столько лет министром, ни с того ни
с сего стал плести лапти?
— То есть как это «министром»? — раздраженно небрежным
тоном спросил Сергей Сергеич.
461


И. А. БУНИН

— То есть так, — разве не поняли? — отвечал Павел Петрович,
и глаза у него загорелись.
— Он не был министром, — продолжал Сергей Сергеич.
— Нет, был, — дерзко и грубо возразил Павел Петрович.
— Pardon, насколько я знаю...
— Мало знаете...
Сергей Сергеич поглядел, вздернул плечами, но, увидав у Пав­
ла Петровича совсем бешеные глаза, поспешил кое-как перевесть
разговор на другое. Но Павел Петрович еще очень долго щурил
левый глаз и с злобной улыбкой поглядывал на Сергея Сергеича.
Тот старался не замечать этого. Он пустился опять высыпать свои
знания по части модных толков: говорил очень много о женском
вопросе, затем перешел к журналам, сказал с неприятной гримасой
о их теперешней бессодержательности и, вспомнив о старых жур­
налах, воскликнул с чувством:
— Да! Жаль, жаль «Отечественных записок»!
Разговор наш был прерван приездом жены Павла Петровича,
очень похожей на бубновую даму. Когда она, переодевшись, выш­
ла к чаю, Сергей Сергеич совсем оживился. Он встал и, расхаживая
и покуривая, заговорил о деревенской скуке, в которую он, впро­
чем, «не попадет, если Павел Петрович позволит ему проводить
свои вечера в его семействе», рассказал, с какими приключениями
он будто бы добрался до станции, опять свел разговор на женщин,
но уже в более легком, остроумном тоне, и т. д. и т. д.
Павел Петрович более всего хлопотал о закуске и выпивке и,
подвыпивши, стал петь, принимая мужественные, удалые позы и
стараясь своим громадным, необработанным баритоном заставить
звенеть стекла. Сергей Сергеич подпевал тоже баритоном, только
сдержанным, грациозно облокотившись на спинку стула и играя
часовой цепочкой.
Я распрощался и ушел спать.
Часа в три ночи я услышал, что меня будят.
— Слушай! Встань-ка! — бормотал кто-то, дергая меня за пле­
чо. Я чиркнул спичкой и увидел Павла Петровича.
— Хочешь выпить? — спрашивал он торопливо.
Я только мог расхохотаться. Павел Петрович пробормотал:
«Ну, чертстобой!» — и, закурив папиросу, лег около меня. Помол­
чав, он, наконец, выговорил угрюмо:
— Однако я эту дохлую личность за хвост да на солнце! Ейбогу! Опомниться даже не успеет.
462


Рассказы

— Кого? — спросил я.
— Контролеришку...
Я хотел было расспросить, в чем дело, но сон одолел любопыт­
ство.
VII
Проснулся я рано и, намереваясь уехать поскорее домой, на свой
хутор, сейчас же начал одеваться.
Отворив окно, я невольно прикрыл глаза от яркого света. Сол­
нце стояло еще низко, но блестело ослепительно. В аллеях насквозь
сверкали полуобнаженные золотые липы. Утро было светлое, но
холодное; на балконе, на перилах и в саду, на песчаных дорожках и
опавших черных листьях, еще лежала белая как снег роса; над пру­
дом, под садом, расстилался густой матовый туман...
Вдруг около меня, как гром, грянул выстрел. Я, как обожжен­
ный, отскочил от окна и заорал во все горло:
— Да кто же это?
В ответ на это около окна раздался громкий хохот.
Я выглянул из окна и рядом, в другом окне, увидал Павла Пет­
ровича. Он сидел на подоконнике и на коленях держал дымящееся
ружье.
— Что, брат, здорово струсил? — закричал он и прибавил по­
тише: — Это я пробуждаю господина питейного чиновника.
— Черт знает что ты делаешь, — пробормотал я недовольно. —
Ни свет ни заря — палит из окон!
После чая я стал просить Павла Петровича дать мне лошадь.
— Ты ехать хочешь? — спросил он.
— Да, нужно.
— Ну, что же? я тебя не держу.
— Так лошадь-то дашь?
— Лошадь? Лошадей, брат, я не держу.
Я стал упрашивать:
— Полно шутить, Павел Петрович!
— Да, ей-богу же, у меня нету.
— Ну, так я найму, — заявил я наконец.
Павел Петрович пожал плечами.
— Изволь, нанимай! Но как только твой извозчик на двор, я
велю принять его в кнуты.
463


И. А. БУНИН

Я давно знал такую манеру гостеприимства Павла Петровича:
он ее заимствовал у прежних помещиков, думая, что помещик дол­
жен быть гостеприимным именно в таком роде. Пришлось самому
сходить в конюшню, попросить кучера оседлать лошадь и тайком
уехать.
Однако слова Павла Петровича насчет «дохлой личности» меня
заинтересовали. Я был убежден, что дело добром не кончится.

VIII
Не больше как через неделю после этого мне пришлось натолк­
нуться на замечательную сцену.
Я поехал к Павлу Петровичу. Предупрежденный заранее, что
он будет охотиться, я нарочно поехал теми полями, на которых
думал встретить охоту. Подъезжая к его лесу, я еще издалека услы­
хал «однопометников лай музыкальный». Но лай был слишком
музыкален, чтобы предположить, что идет горячая гонка. Охотни­
ки, по-видимому, где-нибудь на привале пьянствовали, а собаки
шалили или гнали по старым следам.
«Наверно, они в лугу», — подумал я, въезжая на опушку леса
шагом. День стоял теплый, ласковый. Лес, упоенный ароматом
листопада, тихо задремывал...
Я ехал шагом и, как в забытьи, слушал далекую музыку лая...
Вдруг за кустами послышался лошадиный топот, ускоренный,
отрывистый. Он отдавался все ближе и ближе и все усиливался.
— Ату-ту-ту... его!! — задыхающимся голосом гаркнул кто-то
на весь лес. И вдруг с бешеною быстротою из-за кустов выскочил
на сереньком «киргизе», нещадно поливая его нагайкой, Сергей
Сергеич и за ним «казак» и Павел Петрович. Потрясая арапника­
ми, они скакали что есть духу. На повороте, около меня, Павел
Петрович сразу пригнулся к седлу, вытянулся и, наскочив на конт­
ролера, неловко, но, видимо, изо всей силы треснул его арапником.
Контролер вскрикнул и неловко шарахнулся в кусты.
— Держи!.. Васька! держи!.. — едва мог крикнуть Павел Петрович.
Но контролер уже успел счастливо выпутаться из кустов и по­
скакал вниз.
Только тут я опомнился и бросился к Павлу Петровичу.
— Что это такое? Скажи ради Бога!..
464


Рассказы

Павел Петрович остановился и тяжело перевел дух.
— Что, брат, здорово? — спросил он, сопя и что-то проглаты­
вая. Глаза у него расширились, ноздри дрожали. — Я ничего не
понимаю, — крикнул я. — Ты с ума сошел.
— Да, сошел! — сказал Павел Петрович. — Хочешь, я твоему
жеребчику ухо из револьвера отстрелю. Честное слово, отстрелю!
Дико и весело играя глазами, Павел Петрович выхватил револь­
вер и прицелился. Я схватил его за руки:
— Однако, брат, шуткам есть границы.
— Ну, ну, я шучу, — сказал Павел Петрович.
— Ты лучше скажи, что это было здесь?
— А то что же!.. Он, видите ли, образованный господин... Под­
лавливает меня на каждом шагу... К жене лезет: «поедемте в сосед­
нюю деревушку молоко пить!» Хорошо я его угостил? Теперь не­
бось шабаш по деревушкам ездить!
— Да зачем он в лес-то попал?
— А мы его на охоту пригласили... Да жаль, Капитон и Митька
опоздали... Мы бы его еще и не так угостили!..

«Да, не перевелись еще витязи на святой Руси», — думал я, вы­
езжая из леса на дорогу к своему хутору...
1892

ПО ДНЕПРУ
Из письма
...Я очень люблю первые дни июня — почти всегда в это время
стоит чудная погода. За весь год не бывает таких веселых, таких
светлых, знойных дней, никогда не дышит природа такой полно­
той счастья и жизнерадостности... И порой я готов умереть от сол­
нечного удара, лишь бы провести этот долгий-долгий июньский
день в открытой степи, — идти по горячей пыли степной дороги,
пробираться по межам, утонувшим в неподвижных ржах, овсах и
пшеницах, где стоит и, как от костра, пышет в лицо сухой жар и
душно пахнет степной растительностью — нагретыми цветами и тра465


И. А. БУНИН

вами, и все эти травы наполнены горячечным шепотом и треском куз­
нечиков, и над головою звенит и звенит воздушная музыка — тысячи
дискантовых оркестров насекомых, неумолчно поющих эту радос­
тную могучую жизнь июньского степного дня, эти бесконечные
синие дали, млеющие в ослепительном блеске солнца.
А на Днепре в такие дни еще веселей... И мне теперь кажется,
что я прожил эти сутки моего пути до Киева по Днепру — во сне,
так хорошо мне было все время.
Утром от широкого лона реки, от ее неоглядных берегов, от
синеющих прибрежных лесов веяло такою здоровою свежестью,
такою ароматною влагою — крепким запахом дубовой зелени, еще
недавно вышедшей из-под воды, что с каждым вздохом чувствова­
лось, как прибавляется во всем организме молодости и крепости.
Плавно и свободно шел пароход, а навстречу ему как бы двигалась
вся эта ширь многоводной реки, проходили зеленые рощи остро­
вов, там и сям тяжело плыли огромные плоты, а на них суетились
люди, раздавались бойкие крики, говор и песни... Было людно и
весело и на пароходе...
К полудню вся картина как бы замерла в неподвижном зной­
ном воздухе. Воздух, казалось, был так же горяч, как горячий сипя­
щий пар, который, как расплавленное стекло, чуть дрожал над
широким жерлом черной пароходной трубы. Замер светло-сталь­
ной Днепр, оцепенели окрестные пейзажи, далекие деревушки и
тополя, бледно-синеватые силуэты гор за низменными широкими
берегами... Ослепительно блестели песчаные полосы мелей, и каза­
лось, что это неподвижно желтеют вдали полосы спелых ржей.
Пароход, проплывая мимо них, замедлял ход, и тогда замолкало
даже сипение пара, и еще более затихало все кругом под палящими
лучами солнца. Палуба бьша пуста. И только заунывно и странно
долетал до нее с носа как бы отдаленный, долгий и монотонный
возглас матроса, измеряющего глубину реки...
А в каюте по белому глянцевитому потолку весь день с неуло­
вимой плавностью бежали светлые отражения реки, в открытые
окошечки тянуло прохладой, пахло водою и рыбой, а под самыми
подоконниками весь день шумели, клубились и рассыпались жем­
чужными водометами прозрачные массы днепровских волн, так
неустанно и ровно бегущие и волнующиеся, что, глядя на них, го­
лова слегка кружилась.
И медленно и спокойно протекал этот безмятежный, светлый
летний день...
466


Рассказы

...За Черкассами Днепр становится уже не таким мелководношироким и спокойным. Он разливается могущественнее и полнее,
горы правого берега подходят к нему ближе, и от этих гор, верши­
ны которых походят на степные курганы и могилы, и от самого
Днепра больше веет стариной. Кажется иногда, что это Днепр не
теперешней мирной Малороссии, а Днепр времен «Страшной мес­
ти», Днепр могучего и вольного прошлого старой Украины. Так,
по крайней мере, чувствовалось мне, и — смешно сказать! — стоя
на палубе, я уже искал глазами того места, где когда-то среди гор
белел приднепровский хутор пана Данилы...
Увы, Бог его знает, где это жил пан Данило! Теперь по горам на
фоне неба рисуются только звездообразные крылья бесчисленных
ветреных мельничек... Грозные были давно отошли в вечность —
только от могилообразных вершин гор на минуту повеяло ими —
и мирно все было кругом в этом благословенном краю в мирный
летний вечер!
А вечер наступал поистине дивный!
После горячего дневного зноя дышалось свободней, и на палу­
бе собралось много народу. Но разговоры шли сдержанные, все
притихли, как будто не хотели смущать светлого настроения и ти­
шины этого ясного вечера. Но все же было лучше быть в одиноче­
стве, и я отошел на переднюю часть палубы... Я ждал...
Был один из тех вечеров, которые так любят ласточки, вечер,
когда им так привольно уноситься в ясное небо или скользить над
зеркальными водами, быстро задевать их острым крылышком и
снова с безотчетно-радостным щебетаньем тонуть в чистом возду­
хе, — вечер, полный идеальной, гармоничной красоты.
Все самые нежные краски — от пепельно-розовой до пурпурнозолотистой, все самые легкие тоны вечерней зари воспринимала не­
подвижная, широкая, как озеро, поверхность Днепра; даже странно
было чувствовать, что мы плывем по ней, — так картинна и спокой­
на была она... А плыли мы уже за Секирной, в тех местах, где пра­
вый берег после гор на несколько верст в ширину и длину расстила­
ется в широкую, низменную равнину. То были луга, заливные луга,
не наши великорусские, от которых веет всегда пустынностью, а ук­
раинские живописные луга, по которым то зеленеют рощи, то оди­
ноко идут среди сенокосов кудрявые деревья, красивые и картинно
467


И. А. БУНИН

сокращенные, как на рисо-ваных пейзажах. Может быть, летний ве­
чер или мое настроение, настроение человека из других краев, опо­
этизировали эти места, но только мне казалось, что именно эти
места — настоящие украинские, такие, какими я рисовал их себе с
детства, со всей поэзией и мечтательной красотой южной природы,
милого образа украинской девушки и тоскующих, сладостных пе­
сен. И я глядел в вечереющую даль этих заливных лугов, сердцем
чуял и рисовал себе там, вдали, этот образ — карие очи, тонкие чер­
ты нежно-смуглого личика, девственно-белоснежную сорочку и цвет­
ную плахту над стройными, загорелыми ножками, почти слышал
девический голос около белой хатки — эти звонкие песни по вечер­
ней заре... Вспоминал и те могилообразные горы, от которых пахну­
ло на меня старыми былями и думами, и ждал... Ждал увидеть веч­
ное пристанище того, кто так горячо любил все это, — «край весе­
лый, степ широкий»*, ясные зори и тихие воды своей родины!
И могила великого поэта, тот высокий горный кряж над Днеп­
ром, где он покоится вечным сном, уже рисовался впереди как смут­
но-лиловая точка на золотистом фоне запада. Но до Канева было
еще далеко. И всю зорю видели мы темные очертания этих гор за
безбрежным зеркалом Днепра...

Уже поздно вечером подходили мы к ним.
Стемнело, на мачту подняли фонарь, и палуба опустела. Стало
холодно, слегка туманно, и, оглядываясь назад, к востоку, я видел со­
всем морскую картину.
Теперь уже не видно было очертаний берегов, синий Днепр слил­
ся с мутной синевой темной южной ночи. Ночной ветер разводил боль­
шую зыбь; Днепр волновался, и казалось, что вся эта туманная си­
нева Днепра и ночи клубится и дышит холодом морской дали; зыб­
ко переливались там, вдали, бледно-зеленые огни уже невидимого
парохода, который мы встретили... Наконец, потонули в этом хо­
лодном хаосе и они...
А спереди, заслоняя еще брезживший свет заката, надвигались на
нас высокие горы. Я ждал, что на самом высоком пункте черных гор,
на бледном фоне зари, я увижу, как простертые руки, высокое распя­
тие. Но нет, могила Шевченко находится ниже, на полугоре. Великий
* Строка из украинской народной песни «Зiбралися Bсi бурлаки...».
468


Рассказы

поэт почивает скромно... И я старался разглядеть в темноте эту моги­
лу и не мог. Только чувствовал ее близость. Горы надвигались все
ближе и ближе, черный мрак как бы плыл от них... У меня захолону­
ло сердце, когда мы наконец прошли под самыми горами, и пахну­
ло, так близко пахнуло величавым угрюмым молчанием, вечным
покоем этого великого места... Холодом и мраком закрылась в эту
ночь могила поэта...
Почти всю ночь я без сна лежал в темной каюте. Как в гробу, было
темно в ней... Я был взволнован... И этот мрак, и ровное покачива­
ние — казалось мне, что я в могиле и вся земля тихо качается, — и
этот ровный-ровный, однообразный шорох, непрестанный шорох,
плеск и шум днепровских волн, бегущих у изголовья, — еще более
странно настраивали и волновали меня...
Там, на горах, над угрюмым Днепром, в темноте глубокой ночи
могила молчала вечным молчанием!..
Вечный покой тебе, великое сердце!..
1895

КУКУШКА
I
Лес был небольшой, но красивый, особенно ежели принять во
внимание, что вокруг него была бедная местность: поля да косого­
ры, кое-где поселки у оврагов, дубовые кусты в лощинах, хутора
мелких помещиков и одинокая мельница-ветрянка на западном
горизонте, на далеком возвышении. Правда, поля были волнистые
и сменялись лугами («верхами», по-орловски), но это были совсем
голые и глухие луга.
Большой Кастюринский верх разветвлялся к северу на два ру­
кава. Один из них был покрыт по отлогим бокам кустарником и
далеко тянулся однообразным логом. Скучно в нем было, особен­
но осенью! Едешь, бывало, в синеватый, пасмурный денек на охоту
среди этого пустынного лога и видишь перед собою только низкое
небо да пожелтевший кустарник. Ни птицы, ни зверя, — один ве­
тер шелестит дубовой листвою...
Зато другой был гораздо веселей и живописней. Тут-то и нахо­
дился лес. Оттого, что лес давно не подчищали, в нем было много
469


И. А. БУНИН

густого подседа — орешников, осинников и молодых березок. Были,
кроме того, овраги, где громоздились серые камни, были провалы,
заросшие глухой крапивой; мелкий пруд, окруженный верболозами,
позабытый пчельник и старая караулка — почерневшая изба с гор­
батой крышей. Пустые деревянные ульи на пчельнике, прикрытые
камнями и похожие на грибы, стали от времени голубовато-серого
цвета, а в караулке покосились окна, двери и даже самые стены...
Проишой зимой в ней поселился старик-солдат Кукушка, а в одном
из оврагов, за пчельником, вывела двух детенышей волчица.
Наступал вечер теплого и серенького февральского дня, когда
работник с Кастюринского хутора привез Кукушку в караулку. Лес
утопал в молодом, рыхлом снегу. Перед вечером опять начинало
порошить, и деревья, наполнявшие лощины и овраги, были слегка
затуманены, а в отдаленье, в конце лугов, сливались в неясные чащи
мутно-сизого цвета. Лошадь тяжело брела по сугробам. Кукушка
дремал, хотя ему было холодно в истрепанной шапке, обвязанной
по ушам тряпкой, и в заплатанной шинели. Старчески серьезное и
сонное лицо его посинело. Озябшими руками он держал петуха и
кошку, а за розвальнями бежали еще два сожителя Кукушки: барс­
кий Цыган, черный с белым жилетом, и Кукушкин Мурзик, неболь­
шой, звонкоголосый кобелек, веселый и беспечный, одетый в очень
пушистый рыжеватый мех.
Подъехав к караулке, работник помог Кукушке снести в нее коечто из провизии и хозяйственных принадлежностей, закурил ци­
гарку, надел рукавицы и, ставши в розвальнях на колени, равно­
душно повернул лошадей в обратный путь.
— Смотри, как бы у тебя Цыган-то не ушел! — крикнул он на
прощанье.
И Кукушка остался один...
Когда на дворе стало смеркаться, в холодной караулке было
уже совсем темно. Мрачно глядела пустая изба — старая, низкая, с
маленькими окошечками и огромной печью. Но на Кукушку это не
произвело никакого впечатления. Тому, кто ходил под дождем, вет­
ром и снегом побираться, всякая изба покажется уютной и веселой,
а Кукушка уже давно проводил — где день, где ночь — под чужими
кровлями. Теперь же он был надолго защищен от холода и голода.
Жалованья ему назначили семнадцать рублей в год, а «мещину» —
и совсем хорошую. Кроме того, ему дали валенки, старую баринову тужурку и полинявший дворянский картуз. Кукушка был очень
470


Рассказы

доволен, очень успокоен своим положением, и теперь ему остава­
лось только затопить печку и получше устроиться в караулке. Но
разве долго было это сделать?..
Дубки тихо гудели в белесой темноте зимней ночи; пахло фев­
ральской свежестью, и когда Кукушка вышел в одной рубахе из
сенец за угол, навстречу ему понесло холодом и мокрыми снежин­
ками. Но зато с каким удовольствием вбежал он в избу, которая
стала просто неузнаваема за какой-нибудь час! Она уже совсем ус­
пела нагреться и слабо, но весело была озарена яркой пастью печ­
ки. Длинные огненные языки вырывались из нее и лизали устье, а
черные стены избы, прежде топившейся по-курному, трепетно бле­
стели, как растопленная смола. Кошка примостилась в конце лав­
ки, съежилась и жмурилась, мурлыкая и задремывая. Петух, разбу­
женный огнем, но совсем еще сонный, машинально бродил по со­
ломе, накиданной на полу, в теплом кругу света возле печки... При­
ятно пахло дымом сырых березовых дров и соломы.
— Ах, жид те съешь! — крякнул Кукушка со старческой весело­
стью и передернул плечами.
Пока варились картошки, он нарубил дров на завтра, настелил на
печку соломы, потом во всю краюшку отрезал ломоть хлеба и сел
ужинать. Ел он пристально, с жадной неторопливостью нищего, но
когда картошка попадалась уж очень горячая, он прожевывал ее по­
спешно, открывая рот и ухитряясь во рту дуть на нее. Приятная мысль
о том, как он неожиданно и хорошо устроился, не покидала его...
А когда ужин был кончен, он понес собакам в сенцы корки, опять
озяб, жестоко ударил ногой Цыгана, бросившегося на Мурзика, и,
возвратившись в избу, долго молился в благодарность за нынешний
день, с особенно грустным и покорным видом, на большую икону,
стоявшую в переднем углу на лавке. Изображение на почерневшей
доске иконы было старинное, и Кукушке было жутко глядеть на него.
Он искренне просил Бога даровать ему скорую и тихую кончину.
— Брысь, домовая! — сердито крикнул он среди молитвы на
кошку, вспрыгнувшую на стол. Потом, кряхтя и охая, взлез на печ­
ку и, укрывшись шинелью, тотчас погрузился в дремоту.
И все стало сонно и тихо вокруг.
Чтобы не угореть, он не закрыл трубы и не задвинул печку зас­
лонкой. Дрова и солома между тем прогорели, и свет от угольев
медленно умирал в тихой, темнеющей избе. Темнота сумрачно сгу­
щалась, отовсюду подвигаясь к печке.
471


И. А. БУНИН

Скоро в ней остался уже только один раскаленный уголь. Ти­
шина, казалось, замерла в ожидании чего-то... Тогда темнота по­
дошла к самому устью, и уголь, как закрывающийся глаз, долго
глядел на нее, озаряя лишь своды... Наконец и этот слабый свет
померк. В печке краснела чуть заметная точка, и во всей избе стало
темно и холодно. Ветер шуршал соломой по крыше и заносил сне­
гом окна. Окна тускло синели во мраке... И вот кто-то подошел и
заглянул в них. Чья-то высокая тень мелькнула мимо окон, возвра­
тилась, прильнула к стеклам и опять скрылась...
— Господи Иисусе Христе! — пробормотал Кукушка с удивле­
нием и страхом. Он заснул крепко, но старое тело, разогревшись
на горячей соломе, скоро заныло — и томительно и приятно, — и
Кукушка полуоткрыл глаза. Кто-то высокий заглянул в окно, и
Кукушка вдруг заметил это. Он хотел приподняться — и не мог, и
не понимал, где он; чувствовал только все больше, что где-то в глу­
хом и страшном месте... А тень вдруг опять появилась и медленно
скрылась...
«Кто там?» — хотел крикнуть он, собрав последние силы, но
вдруг махнул рукой и сразу очнулся... Да ведь это он в караулке
лежит! А тень — просто притуга, оборвавшаяся на крыше!
Он закашлялся и закряхтел с недовольной улыбкой, но нароч­
но как можно громче вздохнул совсем облегченно и опять закутал­
ся шинелью. Приятная усталость обняла его и тихо закрыла веки.
Хорошо на теплой печке старому телу! А тут еще петух огласил
избу громким криком, смело и спокойно забил крыльями, и что-то
родное, дружеское было в этом крике, нарушившем тишину зим­
ней полночи.
Ветер по-прежнему шарил по крыше, и притуга по-прежнему,
заглядывая в окна, качалась по ветру. Собаки, стараясь улечься
поуютнее, возились в сенцах. Но Кукушка уже ничего не слыхал и
не видал; чувствовал только приятную тяжесть и тепло кошки, свер­
нувшейся на его ногах, и засыпал глубоким сном.
А в лесу в это время важно и ровно усиливался гул метели по
вершинам, побелевшим от снега, и волчица, сверкая огоньками сво­
их зеленоватых глаз, таинственно пробиралась по лугу мимо кара­
улки. Она утопала в холодных, пушистых сугробах, но шла все глуб­
же в чащу леса, намереваясь надолго поселиться по соседству с
Кукушкой — в одном из глухих и потайных оврагов.
472


Рассказы

II
— Что ж, не заскучал еще? — спрашивал барин, когда Кукушка
пришел к нему однажды попросить деньжонок. Кукушка не был глух,
но барин говорил громко, тем тоном, которым говорят с глухими и
с дурачками.
— Никак нет, ваше благородие! — прошамкал Кукушка. — Мне
и веку-то осталось чуть-чуть, когда мне скучать таперь?
Барин нахмурился.
— Тот-то «таперь»! — передразнил он, отвертываясь. — Стар
ты, у тебя из-под носу тащат... Семен говорит: опять в вершинке три
дубка срезали. Всю осень там совсем почти мальчишка сидел — не
трогали, а тут старик — и то черт знает что!
Кукушка смутился, испугался и обиделся. Он стоял на пороге зала
и лакейской и производил странное впечатление своим нищенским
видом в барском доме. При словах барина он подтянулся и забормо­
тал с раздражением:
— Какие ж такие мои года, ваше благородие? Дубки — правда,
что срезаны, только это никак не при мне... Это все приказчик му­
тит... Мне давно один человек сказывал...
— Так то-то я и говорю, посматривай, — перебил барин уже спо­
койно, но очень громко.
Тон его поразил Кукушку, и он опять смутился: не наговорил ли
чего лишнего? Он улыбнулся неловкой усмешкой и поспешно при­
бавил:
— Известно, изо всей мочи надо смотреть... А скуки мне ника­
кой нетути, ваше благородие! В лесу еще теплей зимою...
— Конечно, теплей, — согласился барин. — Денег я тебе сейчас
вынесу.
Он ушел в кабинет, и Кукушка облегченно переступил с ноги на
ногу. Бог даст, обойдется!
В это время из кабинета нерешительно вышли Митя и Коля. Коля,
небольшой, круглоголовый мальчик, заискивающе улыбался. Харак­
тер у него был добрый и веселый, но робкий. Митя, напротив, все­
гда старался быть решительным. Он был с резкими чертами лица,
худее и выше Коли. Теперь он усиленно хмурился, но видно бьшо,
что смущены оба, потому что оба подходили, застенчиво перегиба­
ясь назад.
473


И. А. БУНИН

Кукушка улыбнулся и наклонился к ним. От этого Коля расте­
рялся, а Митя покраснел и вдруг проговорил, сурово отчеканивая,
по своему обыкновению, каждый слог:
— Вы опять в лес поедете?
— В лес, барчук, в лес, — отвечал Кукушка ласково.
— А на охоту ходить вы умеете?
— Как же мне не уметь, барчук, — сколько годов в солдатах
был!
Митя повертел мохры пояса и взглянул на Кукушку уже с не­
скрываемым любопытством. Помимо разговоров об охоте, его
очень занимали грубая, нищенская одежда Кукушки и то, что от
Кукушки пахло курной избой и нюхательным табаком.
— А собаки у вас есть? — продолжал он, опять нахмуриваясь. —
Только один наш Цыган?
— С одной собакой в лесу нельзя, барчук...
— Отчего нельзя?
— Не управится одна... У меня еще Мурзик есть. Шустрый ко­
белек!
— Мурзик? — воскликнул Коля, и его маленькие карие глазки
засверкали удивлением и радостью. — А какой? Ты приведешь его
к нам?
— А кто кого победит? — перебил его Митя уже совсем ожив­
ленно. — Мурзик или Цыган? Вы можете стравить их?
— Цыган один на один на гуся на бой выходил! — со смехом
сказал Коля. — Гусь в сенцах на яйцах сидел, а он пришел, а он каак на него бросится!..
Дети заговорили наперебой, торопясь и засыпая Кукушку воп­
росами. Кукушка тоже увлекся. Он стал рассказывать им о Мурзике, об охоте и вдруг, осененный счастливой мыслью, прибавил:
— А вот что, барчуки, когда такое дело, — как только, Бог даст,
лето придет, волченят вам принесу!
Дети запрыгали от радости.
— А зайца? — кричали они. — Лучше зайца, ястреба и волченят!
— Зайца, барчуки, не поймаешь, а вот волченят можно.
— А когда? Завтра?
— Да их еще нетути небось...
— Отчего? Не вывелись?
— Не вывелись, не ощенились... Я только волчицу надысь видел.
— А после?
474


Рассказы

— После беспременно принесу, в мешке притащу, — повторил
Кукушка, действительно решившись принести детям волченят и тем
угодить барину.
А когда и сам барин добродушно одобрил эту мысль, кукушка
совсем успокоился: порубка дубков прошла, значит, благополуч­
но... Он не знал, что барин говорил после его ухода.
— В детство впал старик. Только до лета и держу... у меня не
богадельня...
А старик бодро ковылял по снежным полям к лесу. Скучно, го­
ворят! Какая такая может быть скука, ежели сыт и тепел? Да и не
впервой ему сидеть в караульщиках!
Он был приемыш, за что его и прозвали Кукушкой. В детстве
он стерег скотину в качестве подпаска, в юности — в качестве пас­
туха и, значит, каждый год проводил месяцев по шести вдали от
людей. Потом его взяли в солдаты. Возвратясь в родную деревню,
он женился и попробовал зажить жизнью «настоящего человека».
Но из этого ничего не вышло. Он нанимался в будочники на чугун­
ку, в конюха, в работники, — отовсюду его скоро увольняли. А жена
его бросила чуть не через полгода после свадьбы.
— Шатается, как волк, — говорили про него мужики. — Непу­
тевый малый!
И вот в том, что почти все отзывались о Кукушке таким обра­
зом, и заключалась одна из главных причин его непригодности к
службе и работе. В кличках, которыми награждали Кукушку («ша­
лава», «неудельный», «лодырь», «с дурью»), была большая доля
правды. Он действительно не отличался умом; но от кого ему было
научиться разуму? Он был не «серьезный», не «хозяйственный» че­
ловек, но ведь он с детства слышал эти клички, с детства привык
смотреть на себя как на «неудельного», обездоленного человека и
невольно стал таким. Он был, наконец, ленив, раздражителен, лю­
бил выпить, жить спустя рукава; но все эти качества естественно
вытекали из его участи... И кончилось тем, что его стали нанимать
только на самую незначительную службу — на огороды, в сады, в
ночные караульщики. Время от времени он стал и побираться. В
летние ночи, когда колотушка его постукивала в тишине темной
деревни, он бродил, напевая сиплым, задушевным фальцетом. Тог­
да слышалось в его песне что-то хорошее и грустное, укор кому-то,
но неясный укор, потому что Кукушка не любил долго и серьезно
раздумывать о своей судьбе. Теперь он был уже стар и дряхл, но ему
475


И. А. БУНИН

еще очень хотелось пожить поспокойней и получше. А в караулке
ему было пока очень хорошо. Да и весна прошла дружно, весело.
Все время держалась настоящая весенняя погода. По ночам под­
мораживало и звезды усеивали темное небо. Но они уже не были
так крупны, как зимою, и блестели чище и нежнее. В ночном возду­
хе чувствовалась легкая весенняя свежесть. А дни стояли солнеч­
ные, и лес весь день рисовался на голубом, безоблачном небе. С
утра ветерок по-зимнему резко развевал дым над трубой караулки.
Заря ярко краснела из-за черного леса. Но по мере того как подни­
малось солнце, день теплел и веселел. В затишье сильно пригрева­
ло, и южная сторона избы и завалинка около нее оттаяли и потем­
нели. А потом около грязного порога образовалась лужа, корни
деревьев окружились проталинами, прилетели жаворонки, снег в
полях разрыхлел и начал быстро таять. Солнце наполняло караул­
ку ярким блеском.
В такие дни Кукушка с особенным удовольствием сидел на лав­
ке у окошка. Обойдя на заре лес, он тотчас принимался за топку, и
к полудню обед был готов. Тогда он ставил чашку со щами на по­
доконник и ел, пригреваемый солнцем. За стеклами, которые ды­
мились светлым паром, сидел на завалинке Мурзик и умильно гля­
дел на еду. Кошка лезла к самой чашке, и Кукушка иногда больно,
но ласково бил ее мокрой ложкой в лоб. А в избе было тепло, свет­
ло и вкусно пахло щами.
После обеда он спал или опять садился к окну, чинил одежду,
подшивал свиной кожей валенки или промывал ружье. Иногда,
когда на душе у него было особенно покойно, он много-много раз
на разные лады повторял начало своей любимой песни:
Смолкни, пташка-канарейка!..
Но увы! эта мирная жизнь должна была скоро кончиться
III
Однажды вечером, в начале апреля, когда в лесу весь снег уже
насытился водою, Кукушка возвращался домой из обхода. Что-то
заставило его поднять голову, и взгляд его упал на противополож­
ную сторону луга, по скату которого он шел. Огромная волчица
стояла там и, насторожившись, неловко согнув свою лобастую го­
лову с чутко торчащими ушами, исподлобья и пристально смотре­
ла на него. В полусвете сумерек она показалась ему большой жел476


Рассказы

то-серой собакой. Но когда волчица повернулась, подскакнула и с
опущенным хвостом неуклюжим скоком пошла вон из лесу, Кукуш­
ка растерялся, закричал, хотел даже выстрелить... Однако скоро
спохватился и опустил ружье.
— Ах, жид те съешь! — сказал он с досадой, вспомнив, что обе­
щался принести детям волченят. — Не стоило отпугивать! Надо
выследить, где ощенилась.
Полая вода надолго помешала ему. В тот же вечер мутно-сине­
ватая туча с запада закрыла все небо, и ночь наступила темнаяпретемная. А проснувшись перед рассветом, Кукушка услыхал, что
шумит проливной дождь: значит, началась настоящая весна... По
лугам долго бушевали потоки, и Кукушка не решался забираться в
глухие места по топкому снегу. Только уже после святой он каж­
дую ночь стал выходить перед рассветом к северной опушке леса и
так увлекался, что иногда по целым часам стоял на одном месте,
прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь визг или подвывание,
которым обыкновенно обмениваются волченята с матерью. Он не
был еще уверен, точно ли волчица поселилась в его лесу.
Волченята между тем росли. Они прозрели и часто выползали
теперь из норы. Они весело ползали и визжали, как щенята; а вол­
чица сидела и ласково лизала их. Она холила, растила их и каждую
ночь приносила к рассвету какую-нибудь добычу, чаще всего —
дохлых птиц. Но волченята приветствовали ее таким слабым виз­
гом, что Кукушке он совсем не был слышен.
Тогда Кукушка решился действовать более энергично. Раз ут­
ром, позавтракавши, он запер сторожку на замок и отправился в
село. Там он до позднего вечера проходил по знакомым мужикам,
побывал у лавочника, у овчинника и везде просил «белого камня»,
то есть мышьяку, таинственно рассказывая всем, что хочет умо­
рить волчиху. Но «белого камня» ни у кого не оказалось. Овчин­
ник посоветовал ему, однако, отправиться в Веригино и обратить­
ся к мельнику, известному крысомору. Не долго думая, Кукушка
последовал совету. Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, он
решился переночевать в селе и завтра же побывать в Веригине.
Возвращаться в караулку было не по дороге. Но и там его ожидала
неудача: крысомора не оказалось дома.
И вот только поздним вечером на другой день он явился в лес,
зарядил ружье картечью, поужинал одним хлебом и лег спать, твер­
до решившись отправиться в овраги наудачу и взять у волчицы де­
тенышей с бою.
477


И. А. БУНИН

Спал он крепко, но перед рассветом внезапно очнулся. «Пора!» —
решил он и тотчас же слез с печи, взял ружье, захватил кусок хлеба
и, кликнув Мурзика, зашагал к оврагам. Совсем еще была ночь,
только по какой-то особенно чуткой тишине чувствовалось, что
рассвет близко. Не совсем просохло, и земля перед рассветом под­
мерзла. Легкая прохлада была напоена запахом догнивающих про­
шлогодних листьев и первой зелени, которой, словно кружевом, был
одет чернеющий в прозрачном полумраке лес. Робко и осторожно
мерцала на побледневшем востоке серебряная утренняя звезда.
Вдруг откуда-то раздалось слабое повизгивание. Кукушка на­
сторожился и замер на месте. Мурзик тоже остановился, однако не
залаял. Визг повторился, и даже с при-тявкиваньем. «Они!» — по­
думал Кукушка и, сопя, взвел курок. Если волчиха дома, надо по­
ложить ее с одного выстрела, а не то плохо будет... И с бьющимся
сердцем он медленно стал пробираться по орешнику к оврагам...
Вот можно различить камни, кустарник и самый глубокий лог ов­
рага...
— Мурзик! — вполголоса крикнул Кукушка. И тотчас же, как
бы в ответ ему, Мурзик залился звонким лаем, бросился вперед,
отскочил назад и завыл, захлебываясь от волнения. Тогда Кукуш­
ка, уже не помня себя, побежал к оврагу. Каждую секунду он ожи­
дал, что из-за камней выскочит волчица, и держал наготове ружье.
Вдруг что-то с визгом шарахнулось из-под его ног. Он остановил­
ся и увидел двух маленьких, головастых волченят, которые в стра­
хе прижались к камням и, ощетинившись, дико смотрели на него.
— Мурзик, куси! — закричал Кукушка, оглянулся, — нет ли вол­
чицы, — и не успели волченята опомниться, как уже оба были в
мешке. Они отчаянно визжали и барахтались в нем, но Кукушка,
не обращая на это внимания, перекинул мешок через плечо и почти
бегом пустился к дому.
В тот же день перед вечером вся дворня на Кастюринском хуто­
ре толпилась в конце сада около картофельной ямы: торжественно
заключали туда волченят, и Кукушка был героем этого события.
— Лестницу-то, лестницу-то подставляй, — кричал он тоном
командира, и когда лестница была спущена в яму, сам поспешно
слез по ней и развязал мешок. Волченята выскочили из него, фырк­
нули и в диком ужасе прижались к стене.
— Барчуки, гляньте-ка суда-то! — кричал Кукушка глухим го­
лосом из ямы; а дети уже давно, раскрасневшись, чего-то боясь и
волнуясь, не спускали блестящих глаз с волченят.
478


Рассказы

— Митя, они голодные! — заикаясь, говорил Коля. — Пойдем
скорей, принесем им пирожков и говядины.
А Кукушка, вылезши из ямы, в сотый раз рассказывал, как он
изловил зверков. Сам барин был заинтересован его рассказом, и
Кукушка земли не чаял под собою от радости. Когда же ему под­
несли водки и накормили, он отправился в лес с какой-то непонят­
ной храбростью и всю дорогу пел свою песню про канарейку.
Но то, что ожидало его в лесу, положительно ошеломило его.
Подходя к караулке, он еще издали увидел приказчика, рыжего,
толстого мужика в пиджаке и длинных сапогах, ехавшего из луга к
нему навстречу. Кукушка остановился около избы и уже пригото­
вился и ему рассказать историю про волченят.
Но приказчик, подъехав к караулке, медленно и не глядя а него,
слез с дрожек, замотал за передок вожжи и тогда только направил­
ся к избе. Он подошел к самому лицу и вдруг усмехнулся.
— Ну, что? — сказал он тихо, — поймал волченят?
— Поймал, — ответил Кукушка дрогнувшим голосом.
— А шесть березок ты поймаешь, какие улетели, пока ты путе­
шествовал?
— Какие березки? — пролепетал Кукушка.
— Какие? — переспросил приказчик, бледняя от злобы, и вдруг
со всего размаху сшиб с Кукушки шапку.
Кукушка закричал диким голосом и побежал под гору.
Но приказчик не погнался за ним. Сопя и задыхаясь, он размо­
тал вожжи, сел на дрожки и, ударив по лошади, шибко покатил по
дороге вон из лесу.
— Я с тобой управлюсь еще! — крикнул он на прощанье.
IV
Недели две Кукушка пролежал в караулке, прикидываясь со­
всем больным. Сначала он хотел подавать жалобу к мировому,
потом — идти жаловаться барину... Но барин сам приехал в лес.
Тут-то и прикинулся Кукушка совсем умирающим. Он плакал и
говорил, что приказчик «убил» его. А приказчик с холодным спо­
койствием советовал ему побояться Бога, не брехать на старости
лет, потому что он, приказчик, вовсе не бил, а только замахнулся
на него.
479


И. А. БУНИН

— Вас не переслушаешь! — сказал барин, махнув рукой, и при­
бавил, что караулить лес он пришлет пока работника, а Кукушка
может, если хочет, так жить в караулке.
Кукушка остался и по целым дням лежал на печке. На него на­
шло равнодушие ко всему; он только кряхтел, лениво вставал, что­
бы поесть, а потом опять ложился и засыпал. Наконец, он жестоко
переругался однажды с работником из-за Мурзика, которого ра­
ботник ударил, и, трясущимися руками завязав в мешок свои по­
житки, хлопнул дверью и пошел вон из лесу.
Был ли он на самом деле так сильно болен, как говорил, — не­
известно; несомненно, что он преувеличивал свою хворь, но несом­
ненно и то, что он сильно постарел, пожелтел и похудел за эти две
недели. И когда он ковылял по дороге к селу, где вскоре должна
была быть ярмарка и, значит, хорошая работа нищим — он имел
вид настоящего дряхлого старика-калеки...
Как-то в конце июня он навестил Кастюринский хутор. На дво­
ре его окружили с громким лаем гончие, и он долго стоял, опустив
мешок, не решаясь двинуться вперед и пошвыривая собакам ку­
сочки хлеба. Собаки на лету подхватывали их и опять продолжали
лаять настойчиво и упорно, не пропуская его к дому.
Наконец из людской вышла кухарка.
— Проводи от собак-то! — закричал ей Кукушка.
— Да тебе кого надо-то?
— Барчуков. В доме они, что ль?
— Удержишь их в горнице, — ответила кухарка. — Сейчас опять
с моим Федькой побегли на пруд. Какие-то плоты строят.
— Так проводи, милая.
— Мне некогда. Они и так не укусят.
Кукушка нерешительно направился к пруду. Собаки до самой
плотины проводили его лаем, наконец отстали.
— Коль, а Коль! — услыхал Кукушка голос Мити, плывшего
на спинке по пруду. — Стать тут-то?
— Стань! — отозвался Коля с берега. — Только тины достань
со дна, а то ты нарочно...
Митя вскинул руками и пропал в воде. Через несколько секунд
он вынырнул и опять закричал:
— Дна не достал! Тут страсть глубоко...
Появление Кукушки заставило Митю бросить нырянье.
— Кукушка, здравствуйте! — кричал он, поспешно направля­
ясь к берегу. А Коля уже бежал к Кукушке и сообщал ему:
480


Рассказы

— Волчонок-то издох. Другой только остался!
— Что ж так, барчук миленький? Ай плохо кормили?
Митя, с посиневшим лицом, со взъерошенными волосами, с гря­
зью на подбородке, поспешно одевался и говорил, стуча зубами:
— Он был больной. Хотите, мы сейчас пойдем к ним?
— Пойдемте, барчуки, пойдемте.
Все трое отправились в сад, и по дороге Митя опять начал за­
сыпать Кукушку вопросами:
— Кукушка, а Кукушка! А где ж ваш Мурзик-то?
— Потерял, барчук, на ярманке потерял. Отстал где-то и пропал...
— А ты на ярманке жил? — спросил Коля.
Митя сердито перебил его:
— Ты вечно, как баба, со своими глупостями! На ярмарке нельзя
жить.
И, обратившись к Кукушке, спросил:
— Вы уже не будете больше у нас в лесу жить?
— Нет, барчук, — ответил Кукушка, — куда мне таперь нани­
маться.
— Отчего?
— Слаб я дюже, стар стал.
— А где ваш дом? В селе?
Кукушка грустно улыбнулся и посмотрел на Митю совсем тус­
клыми глазами.
— Дом? — сказал он. — Какой же у меня дом, барчук? У меня
нетути дома, да и не было сроду никогда.
— Отчего? — изумленно воскликнул Коля.
— Не знаю, милый барчук, — видно, не надо.
Дети вопросительно переглянулись и, почувствовав что-то гру­
стное в словах Кукушки, притихли.
— А жены у вас тоже нету? — немного погодя спросил Митя.
— Нету, барчук, ни жены, ни детей.
— Померли?
— Да их и не было никогда.
Это окончательно поставило детей в тупик. Они уже без ожив­
ления стали рассказывать Кукушке, как они кормили волченят ко­
стями, пирожками, как для них зарезали хромого жеребенка... Но
видно было, что интерес к волченятам ослабел у них.
Придя к картофельной яме, все трое стали заглядывать в нее и
увидели тощего и шершавого зверка, который сидел, прижавшись,
481


И. А. БУНИН

по своему обыкновению, в угол. Он был уже с порядочную собаку,
но прежней резвости и прыткости в нем не осталось и следа.
— Он даже мяса не хочет есть, — сказал Коля жалобно. — А зи­
мой он замерзнет: а папа говорит, что в дом его нельзя пустить.
— Известно, замерзнет, — равнодушно сказал Кукушка, садясь
около ямы и нюхая табак. — Зимой нашему брату плохо, — приба­
вил он, загадочно улыбаясь в раздумье.
— Какому брату? — спросил Коля.
— Волчиному, — пояснил Кукушка. — Ведь я, барчук, тоже
вроде волчонка. И название-то мое — Кукушка, значит, нетути у
меня своего гнезда. И житье мое звериное. Беспременно я нынеш­
ней зимой замерзну. Пойдешь выпимши и замерзнешь.
— Водку выпьешь? — спросил Коля.
— Водку, милый барчук.
— А вы не пейте лучше, — сказал Митя, нахмурившись!
— А холодно-то? Рад бы не выпить, да выпьешь. Ходишь-хо­
дишь, снегом тебя намочит, придешь в избу, отогреешься, ан одеж­
да-то мокрая. А пойдешь, хвать — метель подымется, ослабеешь,
выпимши-то, ну и капут тут тебе!
— А вы живите у нас зимой, — проговорил Митя, еще больше
нахмуриваясь и слегка дрожащим голосом, потому что ему было
уже до слез жалко Кукушку.
Кукушка засмеялся и покачал головой.
— Ах, милый барчук, — сказал он, опять открывая тавлинку и
нюхая табак. — Разве барин возьмет меня? Ведь нищих-то таких,
как я, прямо боле тысячи человек в одной нашей округе.
— Да ведь папа одного тебя только возьмет, — перебил Коля.
— Не возьмет, барчук. Так уж на роду мне звериное житье по­
ложено. А за что? Ну, зверю — звериная честь, а мы ведь тоже хрещеные люди. Правда, и без меня много народу останется, да ведь и
то сказать: мне-то за что ж пропадать? Тоже недаром небось мне
определено было родиться на белый свет...
И, помолчав, Кукушка прибавил нерешительным голосом:
— А вы вот что, барчуки, попросите лучше у папаши какой ни
на есть рубашки старой. Моя-то сгнила, почитай.
Он раскрыл шинель и показал совсем истлевшую мутно-розо­
вую рубашку, из ворота которой виднелась черная и худая грудь.
Дети переглянулись и, ни слова не говоря, побежали к дому.
482


Рассказы

— Мы сейчас! — крикнули они. Оба они раскраснелись и гово­
рили на бегу:
— Коль, а Коль! Тебе его жалко?
— А тебе?
— Я про тебя спрашиваю. А про себя все равно не скажу.
— Мне жалко, — сказал Коля жалобно. — Папа даст ему ру­
башку?
— Я две попрошу, — ответил Митя. — Только ты не говори
кому. А то папа сердит был на него.
Через полчаса Кукушка стоял в доме, в лакейской, и говорил
барину:
— Вот спасибо-то, ваше благородие! Мне теперь эти три руба­
хи до самой смерти пойдут. А то ведь похорониться не в чем. Все в
беленькой-то попристойней положить.
Потом Кукушке дали водки, кусок пирога и четвертак денег.
Он долго кланялся, благодарил всех и, наконец, сказал:
— Счастливо оставаться, ваше благородие. Я уж пойду, в Ястребине завтра ярманка.
Дети пошли его провожать, и по дороге через сад Кукушка стал
советовать им выпустить волчонка:
— Выпустите его, барчуки, — все равно он околеет у вас.
— А если он замерзнет зимой? — возразил Коля.
— Небось не замерзнет. Может, он поправится.
— Хотите, мы его сейчас выпустим? — воскликнул Митя.
— Самое лучшее дело.
— А как?
— А лестницу ему поставим, сами спрячемся.
Кукушка положил мешок на траву и отправился с детьми за
лестницей к погребу. Совместными усилиями все трое дотащили
лестницу к яме, опустили ее туда и сели за кусты.
Ждать пришлось долго. Но вот из ямы показалась голова вол­
чонка. Он нерешительно оглянулся — и опять скрылся.
— Он боится, — шепнул Коля, замирая от волнения.
— Погодите, барчук! — начал было Кукушка.
Но вдруг волчонок сразу выскочил из ямы, присел и дико огля­
нулся.
— Улю-лю-лю! — закричал Кукушка не своим голосом.
Волчонок шарахнулся в сторону, подскакнул и боком-боком,
прыжком пошел из сада в поле.
483


И. А. БУНИН

— Ну, и слава Богу! — сказал Кукушка. — Из-за него, из-за
проклятого, меня и уволили-то... хоть, правду сказать, и без него
все равно была бы та же честь... А теперь прощайте, милые бар­
чуки!
— А ты не замерзнешь теперь? — спросил Коля.
— Нет, барчуки, нет! — захихикал Кукушка. — Таперь не за­
мерзну.
Он кивнул им с ласковой улыбкой головой, перекинул мешок
через плечо и, согнувшись, поплелся по полю в ту сторону, где
скрылся волчонок. Долго были видны его спина с заплатой на ши­
нели и дворянский картуз на голове...

А зимой предсказание Кукушки исполнилось. Перед святками
его нашли в лугу около леса замерзшим. Видно, он по старой памя­
ти направлялся переночевать в караулку, в которой он провел так
хорошо и покойно прошлой весной три месяца.
Но детям не сказали об этом, и они, к сожалению, скоро забыли
и о волченятах и о Кукушке.
1895

« КАЗАЦКИМ ХОДОМ»
О Днепре, словутицю! — ты пробил еси
каменные горы сквозе землю Половецкую!..
Сл. о пл. Игореве I
Навсегда останется памятной для меня эта поездка на «Чайке»!
То было мое первое юношеское путешествие. Позднее мне много
пришлось помыкаться по белу свету, но, кажется, ни одно мое пу­
тешествие не запечатлелось так в моей душе, как эти недолгие ски­
тания по югу России.
Я очень долго лелеял мечты о них. В то время я кончал курс в
гимназии и, следовательно, мог воспользоваться своей свободой
только летом. Однако готовиться к дороге я начал, кажется, еще с
января. Много вечеров я потратил на изучение карты юга, на со­
ставление маршрутов и на высчитывание путевых издержек; нако484


Рассказы

нец, большого труда стоило мне уговорить матушку отпустить меня
одного. Я старался держаться так серьезно и важно, а главное, так
упрашивал ее, что она согласилась-таки. Но если бы она знала, что
мне придется путешествовать по порогам!
К чести моей, надо, впрочем, оговориться, что я не обманывал
ее, когда говорил, что поеду по Днепру только до порогов. Я мно­
го читал перед тем о Малороссии, о Запорожской Сечи, часто ри­
совал себе в воображении бурные днепровские пороги и переезды
через них «казацким ходом», то есть прямым путем через их водо­
вороты, но вовсе не надеялся увидать их в это лето. В дороге я даже
забыл о них. Внимание мое было отвлечено видом новой местнос­
ти и нового типа людей — малороссов, и в вагоне, на пути от Кур­
ска до Киева, я или не отходил по целым часам от окна, или при­
слушивался к мягкому южному говору и вглядывался в лица.
Хохлы мне очень понравились с первого взгляда. Я сразу заме­
тил резкую разницу, которая существует между мужиком-велико­
россом и хохлом. Наши мужики — народ по большей части измож­
денный, в дырявых зипунах, в лаптях и онучах, с исхудалыми лица­
ми и лохматыми головами. А хохлы производят отрадное впечат­
ление: рослые, здоровые и крепкие, смотрят спокойно и ласково,
одеты в чистую, новую одежду... И места за Курском начинаются
тоже веселые: равнины полей уходят в такую даль, о которой жите­
ли средних и северных губерний даже понятия не имеют. И даль
эта так живописно скрашивается синеющими курганами и силуэ­
тами стройных тополей на хуторах.
Благодаря всему этому я очень долго пробыл в пути до Киева.
За Путивлем, за древним Путивлем, где когда-то плакала Ярослав­
на, плакала ранними зорями на «забороле» об Игоре, — я покинул
поезд и решил идти несколько дней пешком. Вещи мои были сданы
в багаж, револьвер — со мною, и мне ничто не мешало привести в
исполнение свое намерение. Во мне уже и тогда жила страсть к пе­
шим путешествиям, — и вот я один в степи, правда недалеко от
станции, чтобы иметь возможность запасаться пищей, но все-таки
в степи, целый день один и под открытым небом!
А погода, как нарочно, стояла прекрасная. День за днем подни­
мался все ярче и ярче. И как яркий знойный сон, осталось во мне
воспоминание об этих днях. Было начало июня, самое веселое вре­
мя года. Никогда не бывает таких светлых полдней, никогда не
Дышит природа такою полнотою счастья и жизнерадостности, как
485


И. А. БУНИН

в эту пору; и хорошо мне было идти по горячим, пыльным доро­
гам, пробираться по межам, утонувшим в неподвижных ржах, ов­
сах, ячменях и пшеницах, где, как от костра, пышет в лицо сухим
жаром, душно пахнет степною растительностью — нагретыми цве­
тами и травами, а над головою звенит и звенит воздушная музыка
тысячи дискантовых оркестров насекомых, неумолчно воспеваю­
щих эту радостную жизнь степного июньского полдня, эти беско­
нечные дали, млеющие в ослепительном блеске солнца!..
Верст за сто до Киева я наконец снова сел в вагон. Как сейчас
помню, солнце уже склонялось к западу, поезд быстро бежал среди
приднепровских лесов, и вдруг в воздухе ощутительно повеяло ка­
ким-то удивительно приятным, свежим ароматом. Я выглянул в
окно, — и сердце во мне захолонуло от радости: предо мной уже
расстилалась на несколько десятков верст и синела лесами, лугами
и отдаленными горами — долина Днепра!
— Чем же это так хорошо пахнет? — спросил я своего соседа.
— А! — сказал он с улыбкой. — Это редкий аромат! Это пахнет
зеленью дубовых лесов и верболоз на островах, еще недавно вы­
шедших после половодья из Днепра.
Не знаю почему, но слова его показались мне тогда очень по­
этичными. Поезд под уклон бежал все быстрее и быстрее, и, стоя у
окна, я упивался ароматным ветром, который так ласково и мягко
бил мне в лицо навстречу. Долина все привольнее развертывалась
в золотистом вечернем освещении. А потом резко засинел разлив и
самого Днепра, сверкнули за Днепром, впереди поезда, золотые
кресты киевских церквей на высоких горах, загремел под колесами
вагонов днепровский мост и долго мелькал перед глазами желез­
ными переплетами своей решетчатой галереи, словно поезд бежал
в клетке.
— Киев! — слышались голоса вокруг меня. — Слава тебе, Гос­
поди, — приехали!
II
И вот мечты мои осуществились: я — в настоящей Малорос­
сии, на Днепре, да еще стою на палубе «Чайки», отправляющейся в
долгое плавание, во время которого придется «казацким ходом»
переправляться через пороги!
486


Рассказы

Попасть на нее мне удалось, как уже было сказано, совсем слу­
чайно, благодаря неожиданной протекции одного нашего дальне­
го родственника, жившего в Киеве и занимавшегося собиранием
материалов для истории Малороссии.
— Если вас так уже интересует Днепр, — сказал он мне, — так я
вам устрою поездку до самого Александровска на «Чайке». Хотите?
— А что это за «Чайка»? — с любопытством перебил я.
Он хитро и искоса взглянул на меня сквозь очки и засмеялся
жидким смехом худощавого и маленького старичка.
— А це не птица, — сказал он в нос, — це такой гопчак, иными
словами — барка, нагруженная дровами.
Признаюсь, это меня разочаровало. Я вообразил, что «Чайка» —
какой-нибудь красивенький белый бриг под белыми парусами; а
тут вдруг — барка с дровами!
— Да, да, — подтвердил старый ученый, — это барка одного
моего знакомого еврея, который и прозвал ее «Чайкой». Глупо,
конечно, ну да что ж делать! Вам придется двигаться на ней очень
медленно, да зато вы перейдете пороги, чего нельзя сделать на па­
роходе, и увидите настоящих потомков запорожцев — лоцманов,
которые поведут «Чайку» от самого Екатеринославля до Хортицы, где когда-то тоже пановали казаки. Таким образом, я думаю,
вы примиритесь с «Чайкой»...
Я с благодарностью поспешил согласиться на такое предложе­
ние и, надо правду сказать, не жалел потом об этом: я действитель­
но не только примирился с «Чайкой», но привязался к ней и поки­
нул ее с большой грустью.
Мирно и весело протекло наше плавание на ней! Весь экипаж ее
состоял из одиннадцати человек: восьми гребцов-белорусов, ста­
рика-еврея, его племянника и меня. Белорусы почти весь день, стоя,
гребли длинными веслами. Молодой Илья Исаич лежал на палубе
и большую часть времени читал лубочные романы, а сам Исай
Маркович, толстый и чрезвычайно серьезный человек, был занят
какими-то расчетами, молитвою да едою и все сидел в каюте —
небольшой деревянной каморке, устроенной на корме под рулем.
Я, таким образом, был вполне предоставлен самому себе и мог спо­
койно наслаждаться красотою Днепра.
По зорям от широкого лона реки, от ее неоглядных берегов и
синеющих далей веяло такой здоровой свежестью, такою аромат487


И. А. БУНИН

ной влагою — крепким запахом дубовой зелени, что казалось, с
каждым вздохом впитываешь в себя молодость и бодрость. Плав­
но отдавалась медленному течению наша барка, а навстречу ей дви­
галась многоводная ширь Днепра, проходили зеленые рощи ост­
ровов, там и сям тяжело плыли огромные плоты, а на них хлопота­
ли за работой люди, раздавались бойкие крики, говор и песни. И,
щурясь от яркого и бодрого блеска утреннего солнца, я не сводил
глаз с этой величавой реки, извивающейся больше чем на две тыся­
чи верст по древним местам русского царства. Вид наших гребцов,
голубоглазых, покорных и ласковых белорусов, в лаптях и длин­
ных, грязных рубахах, напоминал мне бедную родину Днепра —
болота Смоленской губернии. Там таинственно зарождается он
маленькою речкою и бежит среди дремучего Полесья, где до сих
пор еще бродят кабаны и дикие козы, а бобры строят на лесных
затонах свои хижины; там растет он, сливаясь с таинственными
притоками в глуши и синеватом сумраке сосновых дебрей, и уже
величавым и полноводным появляется в этой мирной и веселой
Украине, благословенной стране земледелия и сельской жизни.
И я думал о том, как прекрасна еще до сих пор эта страна, над
которой пронеслось столько веков кровавых войн и раздоров, по
степям которой бродили дикие племена печенегов и половцев; ду­
мал о том, как долго хранит эта страна печать глубокой старины
среди новой, шумной жизни... И — смешно сказать! — стоя на па­
лубе, я не раз искал глазами того места, где когда-то среди гор бе­
лел приднепровский хутор пана Данилы...
Но, увы, Бог его знает, где это жил пан Данило! Времена
«Страшной мести», так же как и далекие времена половцев, давно
отошли в вечность. Грозные были уже не пугают нас, но еще живо
напоминает о них могущественный и глубокий Днепр. Вершины
его прибрежных гор все еще похожи на древние курганы... На них
видны теперь только звездообразные крылья бесчисленных ветря­
ков, но за ними расстилаются пустынные и необозримые равнины,
степь, как море широкое, синеет, да чернеют силуэты каменных
статуй — мертвых идолов, при взгляде на которые так жутко сжи­
мается сердце, а мысль невольно переносится к темной и дикой
жизни седой старины...

488


Рассказы

III
В таких размышлениях незаметно проходило для меня время; а
«Чайка» между тем спокойно и незаметно совершала свой путь.
Дни продолжали стоять все такие же знойные и светлые, какие
могут быть только на юге. Часов с одиннадцати утра вся картина
Днепра как бы замирала в неподвижном воздухе. Воздух, казалось,
был так же горяч, как горячий пар, что, подобно расплавленному
стеклу, чуть дрожал над широкими, черными трубами белых паро­
ходов, медленно обгонявших нас. Замирал светло-стальной Днепр,
цепенели окрестные пейзажи — далекие деревушки и тополи, блед­
но-синеватые силуэты невысоких гор за низменными, привольны­
ми лугами. Ослепительно блестели песчаные полосы мелей, и каза­
лось, что это желтеют полосы спеющих ржей. «Чайка», проплывая
мимо них, замедляла ход, и тогда еще более затихало все кругом.
И только заунывные голоса белорусов, мерно опускавших и под­
нимавших весла в такт своим грустным напевам, нарушали этот
мертвый покой.
А в дощатой сосновой каюте, горячо нагретой солнцем, весь
день с неуловимой плавностью бежали по потолку светлые отра­
жения реки, в открытое окошечко тянуло прохладой, пахло водой
и рыбой, между тем как у самого борта весь день шумели и плеска­
лись прозрачные днепровские волны, так неустанно и ровно бегу­
щие и волнующиеся, что при взгляде на них кружилась голова и
обнимала дремота...
Под влиянием этого мира и покоя мало-помалу бледнели вос­
поминания древности, неразлучно связанные с киевскими места­
ми, и уступали место впечатлениям новой жизни, переполняющей
теперь берега Днепра. Я видел шумные торговые пристани, кото­
рые кипели народом в живописных малоросских нарядах; видел
старинные большие села, которых так много под Киевом, — эти
сотни белых хат, утонувших в зеленых садах, и сверкающие над
ними кресты сельских храмов; знал, наконец, что и там, по левую
сторону Днепра, на его притоках и на степях, также тонут в садах
веселые и многолюдные деревни, и ждал увидеть вечное пристани­
ще того, кто так горячо любил все это, кто воплотил в своих песнях
всю красоту своей родины вместе с горестями своей страдальчес­
кой жизни и чье простое крестьянское имя — Тарас Шевченко —
навсегда останется украшением русской литературы.
489


И. А. БУНИН

Впоследствии я бывал на могилах многих великих людей, но ни
одна из них не произвела на меня такого трогательного впечатле­
ния, как могила украинского кобзаря. И в самом деле, — чья могила
скромнее и в то же время величественнее и поэтичнее? Вблизи ее —
древний Канев, «место крови», по старинному турецкому наиме­
нованию, где почивают на древних монастырских кладбищах ге­
рои и защитники старинного казачества — Самийло Кишка, Шах
и Иван Пидкова. Сама она — на высоких, живописных горах, да­
леко озирающих и Днепр, и синие долины, и сотни селений, — все,
что только дорого было усопшему поэту. И в то же время как про­
ста она! Небольшой холм, а на нем — белый крест с скромной над­
писью... вот и все! Когда-то тот, кто лежит теперь под ним, лелеял
мечты о родной хате, которую ему теперь хотелось поставить над
Днепром, «принести и положить на дншровых горах сердце заму­
чено, источено горем». Он даже побывал перед смертью на этих
горах и трогательно делился своими заветными мечтами с горячо
любимою сестрою. Но, увы, покой и приют от скитаний и горестей
ему суждено было найти лишь в могиле!
Беленькая хатка, окруженная мальвами, маком и подсолнечни­
ками, стоит теперь возле его надгробного креста. Чисто и уютно в
ней, но хозяин ее никогда не переступит ее порога. Грустно смот­
рит его портрет со стены хатки на «Кобзарь», лежащий на столе, и
как бы с укором говорит посетителю: «Что вы сделали со мною,
люди? За что так грустно и одиноко протекала моя жизнь? Зачем
положили вы меня в могилу, когда я так любил Божий мир и свою
родину?..»
IV
Взволнованный, я часто возвращался мыслями в эту беленькую
хату. С грустью смотрел я на удаляющиеся от нас Каневские горы.
И еще прекраснее и милее казалась мне теперь родина великого
народного поэта.
Был один из тех вечеров, которые так любят ласточки, вечер,
когда им так привольно уноситься в ясное небо или скользить над
зеркальною водою, быстро задевая ее острым крылышком, и снова
с безотчетно радостным щебетанием тонуть в чистом воздухе, —
вечер, полный идеальной, гармонической красоты.
Все самые нежные краски — от пепельно-розовой до пурпурнозолотистой, — все самые легкие отражения вечерней зари воспри490


Рассказы

нимала неподвижная, широкая, как озеро, поверхность Днепра;
даже странно было чувствовать, что мы плывем по ней — так картинна и спокойна была она... А плыли мы уже под Секиной, в тех
местах, где правый берег после гор на несколько верст в ширину и
длину расстилается в широкую, низменную равнину. То были луга,
заливные луга, не наши великорусские, от которых веет всегда пу­
стынностью, а украинские живописные луга, по которым то зеле­
неют рощи, то одиноко идут среди сенокосов кудрявые деревья,
красивые и картинно сокращенные далью, как на рисованных пей­
зажах. Может быть, летний вечер и мое настроение опоэтизирова­
ли эти места; но только мне казалось, что именно эти места — на­
стоящие украинские, такие, какими я рисовал себе их с детства, со
всей поэзией и мечтательной красотой южной природы.
И я глядел в вечереющую даль этих заливных лугов, представ­
лял себе зеленую сельскую улицу и почти слышал звонкие девичьи
голоса около белых хат, далеко разливающиеся по тихой заре и
поющие о том же, о чем пел и великий украинский поэт. Я опять
вспоминал те могилообразные горы, от которых пахнуло на меня
старыми преданьями, и невольно переплетал свои мысли с мысля­
ми о жизни Тараса, не спуская глаз с его могилы.
И далекие Каневские горы долго рисовались позади нас, как
смутно-лиловая тучка, на золотистом фоне запада.
И всю зарю маячили их очертания за безбрежным зеркалом
Днепра...
А когда стемнело и на мачту подняли фонарь, стало холодно,
слегка туманно, и, глядя вперед, на восток, я уже не видел берегов.
Синий Днепр слился с мутной синевой темной южной ночи. Ноч­
ной ветер разводил большую зыбь; Днепр волновался, и казалось,
что вся туманная синева Днепра и ночи клубится и дышит холодом
морской дали... Зыбко переливались там, вдали, бледно-зеленые
огни какого-то невидимого парохода... Наконец потонули за вол­
нами и они...
Я ушел в каюту, где уже все спали, и до зари без сна лежал на
койке. Как в гробу, было темно в ней. И этот мрак, и ровное пока­
чивание, — казалось мне, что я в могиле и вся земля тихо покачи­
вается, — и этот ровный-ровный, однообразный шорох, непрес­
танный плеск и шум днепровских волн, бегущих у изголовья, еще
более странно настраивали и волновали меня...
Там, на горах, над угрюмым Днепром, в темноте глубокой ночи,
могила молчала вечным молчанием...
491


И. А. БУНИН

V
С тех пор прошло много лет, но то, что я переживал на Днепре,
не исчезло бесследно. Прежде я бессознательно тянулся к скитани­
ям по новым местам, — теперь я ясно понял, что значат они. Я по­
нял, что для того, чтобы жить полной жизнью, мало науки, мало
одних книжных знаний и житейского благополучия. Для меня от­
крылась красота природы, глубокая связь художественных созда­
ний с родиной их творцов, увлекательность изучения народа и по­
эзия свободы и воли в скитальческой жизни...
— Ой, ой! — говорил Исай Маркович, покачивая головой, ког­
да мы подходили к Екатеринославу, — погода переменилась: заду­
ют ветры... И что мы тогда здесь будем делать на порогах? Это
будет хуже, как в прошлом годе...
Но меня только радовали предполагаемые опасности. И хотя
погода в день нашего отъезда от Лоцманской Каменки, под кото­
рой уже начинаются пороги, стояла тихая и ясная, — мне все каза­
лось, что с нами должно случиться что-то необыкновенное, страш­
ное и поэтическое.
Этому способствовали и бесконечные разговоры на «Чайке» о
порогах, и вид двух приехавших из Каменки лоцманов, без кото­
рых ни одно судно не может, по закону, идти дальше Екатеринослава, и торжественность нашего отправления в путь. Я почти с бла­
гоговением смотрел на этих прямых потомков запорожцев-лоцма­
нов. Один из них был высокий, строгий старик-казак, другой —
коренастый, добродушный и важный, настоящий Тарас Бульба.
Высокий-то и назывался лоцманом, а его товарищ, по обычаю,
носил кличку «дяди».
И вот наступил момент, когда, после угощения в каюте, «дядя»
быстро встал с места, взял шапку, расправил усы и пошел на палубу.
— Ну, дiты, — громко и серьезно крикнул он, снимая шапку, —
помолимось Господу Богу!
И первый стал на колени и, побледнев от волнения, низко по­
клонился в землю. За ним опустились на колени и мы и в торже­
ственной тишине горячо помолились о благополучном плавании.
Потом подняли якорь, гребцы стали к веслам, и «Чайка» медленно
поплыла по порогам.
Это было, как значится в моей записной книжке, утром во втор­
ник, 12-го июня, а утром 13-го я уже навсегда простился с «Чай492


Рассказы

кой». То, чего мы ждали все время в пути от Киева, — наступило, и
в хлопотах и волнениях день промелькнул как-то совсем незамет­
но. Плыли мы очень быстро, потому что в этих местах течение Днеп­
ра очень сильно. От самого Екатеринослава до Александровска весь
он наполнен каменными «заборами» и порогами. Эти пороги и за­
боры — не что иное, как широкая гранитная полоса, отроги Кар­
патских гор, пересекающие Днестр, Буг и Днепр. Весной они со­
всем скрыты под водою, а «в среднюю воду», то есть в то время,
когда плыли мы, Днепр очень грозно шумит по их камням и камни
эти во многих местах торчат из реки. Всех порогов считается де­
сять, но особого волнения стоили нам только два или три, и между
ними главным образом — Ненасытец.
«Чайка», повторяю, очень быстро шла теперь по Днепру даже
между порогами. Гребцы отдыхали в это время, лежа на палубе.
Светлая, стальная поверхность Днепра плавно всей своей ширью
неслась вперед. Но вот вдали начинался шум... ближе... ближе... и
вскоре уже явственно было слышно, как гремит порог. Лоцман и
«дядя», стоявшие на возвышении на корме и не спускавшие глаз с
реки, вдруг замахали шапками, и гребцы бросились к веслам: нуж­
но было разогнать барку, чтобы она быстрее проскочила порог.
— Запеки, запеки, голубчику! — кричали лоцмана, и белорусы,
по четыре человека в ряд, разом и крепко навалились на весла, по­
чти припадая к палубе; а «Чайка» неслась все шибче, пока не обо­
значился перед нею самый порог.
Вид его всегда производил на меня жуткое впечатление. Кру­
гом — стальная гладь реки, плавно скользящая вперед, а впереди —
почти черная поперечная полоса волн от берега до берега, словно
Днепр перерезан в этом месте. Издалека видно, как его гладь пере­
ламывается здесь и несется под уклон, по которому чернеющие вол­
ны мечутся и кипят белыми гребнями пены.
— Шабаш! — вдруг, напрягши грудь, вскрикивает «дядя». —
К стерну (рулю)!
И белорусы, моментально бросив весла, кидались к громадно­
му деревянному рулю, выдающемуся над кормою, и наваливались
на него всей тяжестью, ворочая его и откидываясь вместе с ним то
вправо, то влево. А побледневший лоцман продолжал кричать изо
всей силы:
— Тягны, тягны!.. тягны, братцы, голубчики!
493


И. А. БУНИН

Тогда и мы все невольно порывались вперед, стараясь хоть чемнибудь помочь «Чайке» — уже в пороге! Кругом — шум воды, брыз­
ги пены, водоворот несет с ошеломляющею быстротою, так что вся
«Чайка», нагруженная несколькими тысячами пудов дров, прыга­
ет и качается на огромных волнах...
— Проскочили! — кричит наконец «дядя» облегченно, и все
испускают вздох, снимают шапки и долго крестятся на небо, между
тем как Днепр, еще не успокоившийся, тихо колышет «Чайку», а
сзади уже замирающим шумом гремит порог.
Так прошли мы Кадацкий порог, Сурский, Лоханский, Звонецкий и, наконец, Ненасытец — «Дiд», как зовут его лоцманы, — са­
мый грозный порог, в девять рядов скал, — благополучно минова­
ли «пекло» (так называется огромная яма под порогом, где бушует
очень опасный водоворот) — и вздохнули совсем весело. Теперь
«Чайка» пошла медленнее, и медленно проплывали мимо нее ост­
рова в лесах, прибрежные горы, селения и далекие степи. Солнце
мирно спускалось за них, и наступал вечер. Мы бросили якорь и
ночевали в каком-то пустынном и глухом месте. Развели огонь, за­
варили кашу, и долго текла беседа около котелка, рассказы лоцма­
нов о своих приключениях, — тихие рассказы под звездным небом,
в темноте синей южной ночи...
А на другой день мы перевалили еще через четыре порога, лов­
ко проскользнули в опасной теснине среди высоких, скалистых бе­
регов, недалеко от Александровска, на крутом повороте Днепра к
юго-востоку, и скоро были у пристани Кичкас.
Здесь я распрощался с белорусами, с моими радушными хозяе­
вами-евреями, с лоцманами и с «Чайкой». Я отправился на знаме­
нитый «Остров св. Георгия» — Хортицу и долго блуждал по нем,
отыскивая хоть каких-нибудь следов старой Сечи. Но остров был
тих и пустынен... Только земляные валы, заросшие травой, говори­
ли о том, что когда-то тут были воинские станы..
И степь здесь была уже недалеко. Там, за Хортицей, начина­
лась Великая Днепровская Плавня, где Днепр разливается необоз­
римыми озерами и весь усеян тысячами островов в рощах, верболозах и камышах. Там, возле Плавни, по левую сторону реки, рас­
стилается Великий Днепровский Луг, царство зеленых, сочных сте­
пей, степных болот и речек — страна, славная с древности богат­
ством и плодородием своих земель и кровавыми раздорами за эти
494


Рассказы

земли. А еще дальше, за плавнями и степями, синеет море и белеют
вольные паруса в морской дали...
«Туда, туда!.. — думал я с восторгом. — Жизнь невыразимо
прекрасна и увлекательна. Только надо понять, что дорого и нуж­
но в ней!»
Одесса, сентябрь 1898

МЕЛКИЕ РАССКАЗЫ

I. в погоду
Перед вечером надвинулись тучи, налетел в потемневшем воз­
духе вихрь и зашумел проливной дождь.
Но на закате снова внезапно ударили сквозь тучу ослепитель­
ные стрелы солнца, и ливень засверкал и затрепетал в их золотис­
том блеске... Потом туча медленно растаяла, и засинело голубое,
ясное небо.
Дождь перестал.
Зелень дышала яркая, молодая, обновленная. Весело защебе­
тали птицы. Ласточки, упиваясь безотчетной радостью, тонули в
чистом воздухе. И солнце догорало тихо и безмятежно. Наступи­
ла заря, вся напоенная свежестью и благоуханием. Отражая ее пе­
реливы, как зеркало, стоял затон реки у подножия старого парка.
В прозрачном вечернем воздухе купались вершины столетних де­
ревьев, а тополи замирали среди них зелеными обелисками... И
всем было хорошо в этот теплый летний вечер.
Гибкая и упругая змея выползла из-под корня и беспомощно
развила свои кольца. Ее еще пригревало солнце, сквозившее на
сухую, усыпанную коричневой хвоей тропинку между стволами
елей. И, тихо пошевеливая хвостом, змея почти с умилением ду­
мала:
— Ах, как хорошо жить на свете! И как мало еще умеют у нас
ценить природу! Право, одна я изящна среди всех этих скучных
обитателей парка, одна я умею тонко и изящно чувствовать. Го­
ворят, я коварна и безжалостна... Что ж, с точки зрения буржуаз­
ной морали и добродетели они правы... Но я горжусь этим! Толь495


И. А. БУНИН

ко мне доступна сладость утонченных наслаждений, только во мне
их вкус и благородные страсти!
Жаба сидела на безобразном водяном пне, на корнях затонув­
шей ракиты. Вся она отражалась в зеркальной воде, всю ее обни­
мала теплая влага реки. И к этому наслаждению присоединялось еще
чувство сытости. Под ней синела глубина отраженных небес — чис­
тый и ясный лик природы, — под ней светились розовые краски
заката, но дело было не в них, а в ней самой, в жабе, и, прикрывая
глаза, жаба думала:
— В сущности, одна я благоразумна, никому не желаю зла и
умею ценить природу. Зачем лицемерить перед собой? Я недаром
пользуюсь почетом, я недаром представительна и богата. Есть, ко­
нечно, низкие душонки, завидующие мне, злословящие меня, но это
всегда так бывало. Зависть на все способна. А в чем же, собствен­
но, меня можно упрекнуть? И может ли тот, кто так чувствует, кто
так добр и благожелателен ко всем, быть дурен?
Улитка лежала в траве и наслаждалась сыростью. Ей было тоже
хорошо, очень хорошо!
— Говорят, что я скрытная, угрюмая, неподвижная, — думала
она. — Не отрицаю, — я скрытна, но это удел всех глубоких натур.
Я неподвижна, — но, позвольте спросить, куда, собственно, спе­
шить-то? «Вперед, вперед!» — а куда вперед — неизвестно. И глав­
ное — зачем? Людей, подобных мне, тоже презрительно называют
«людьми в футляре» и так далее, но что же из этого остроумия следу­
ет? Почему футляр так плох? Да и неправда — в хорошую погоду и в
безопасном месте и я вовсе не прочь погулять, полюбоваться — и
все такое...
— Да, — прибавила она после некоторого размышления, — моя
скрытность и есть именно признак глубокой, благонамеренной на­
туры.
— Совершенно верно! — крикнула ей с сухого дерева ворона,
приготовляясь вздремнуть до рассвета. — Вот и про меня говорят,
что я каркаю разные неприятности. Однако же я вот молчу и любу­
юсь закатом, — значит, все это ложь, бессовестная ложь!
Водяная лилия наклоняла свою нежную головку, отражаясь в
воде. У нее было тоже тонкое и хорошее настроение. Но она не
думала, что она благородная натура. Мимо нее проходили люди,
любовались ее серебристым венчиком, стрекозы пели ей звонкие и
страстные песни... Но она цвела стыдливой, задумчивой красотой,
496


Рассказы

она любовалась не собой, а серебристым серпиком молодой луны,
показавшейся над парком, алыми пятнами заката, сквозившими за
ельником, зелеными камышами, дремавшими вокруг нее...
Скептик жук угрюмо гудел, перелетая по прибрежной аллее и
порой опускаясь на землю. Он ко всему прислушивался, он все за­
мечал, долго наблюдал и приглядывался ко всему окружающему с
холодным и, как он думал, беспристрастным спокойствием. И ког­
да все замолкло и уже стало задремывать, улыбнулся хмуро и пре­
зрительно и с расстановкой промолвил:
— Так, так! Очень, очень приятно послушать вас, друзья мои!
Как вы все прекрасны, как вы тонко чувствуете, как умно и добро­
душно рассуждаете! Что это сталось сегодня с вами? Не скажете ли
еще чего-нибудь?
Он помолчал и снова заговорил, уже с легким раздражением:
— Да-с, все обстоит как нельзя лучше! Добродетельней и умней
нас, право, трудно сыскать! Что ж! Вечер великолепный, воздух
тепел, ночь будет ясная и тихая... Отчего ж не порассуждать. И на­
кушались мы, ко всему этому, исправно... Вот только лилия что-то
молчит? Ах, друзья, неприятное это, в сущности, соседство. И ведь
заметьте, она всегда такая... Правда, недалека она немного, — ну,
да что ж делать! Все-таки не выигрываем мы в соседстве с ней, —
ох, не выигрываем.
И жук долго-долго говорил на эту тему.
Он бичевал и себя. Он никого не жалел. Ничто не скрывалось
от его проницательности и трезвости. Но увы! уж больно щедро
награждал он себя за самобичевание. Он положительно смаковал
каждое свое слово.
И если бы он решился до конца быть искренним, то он непре­
менно должен был бы еще кое-что прибавить, например, нечто в
таком роде:
— Эх, и умница я, в сущности! Ведь я положительно насквозь
вижу всех, ведь, собственно говоря, каждое мое слово — золото.
И, Боже мой! мне приходится тратить все это на совершеннейших
глупцов... Где же, наконец, справедливость? Где?
1895—1901

497


И. А. БУНИН

II. ТРИ ПРОСЬБЫ
— Расскажите что-нибудь, Илья Абрамыч! — сказал я, ложась
на теплый золотистый песок, когда мы добрались наконец по гре­
мящему под ногами гравию до хорошего местечка на Алупкинском побережье.
Илья Абрамыч, маленький, толстенький караим, с загорелым
лицом и веселыми глазами, сдвинул шляпу на затылок и, по обык­
новению, ответил не сразу. Он только хитро улыбнулся, раздумы­
вая о чем-то, что, очевидно, знал только он один, и вынул из кар­
мана пиджака бутылку вина.
— Це, це, це! — сказал он, покручивая головой. — А в вине-то
пробочка! Хотите? — прибавил он, держа бутылку наготове.
— Да ведь пробка! — ответил я нерешительно.
— Пробка, — согласился Илья Абрамыч. — Но знаете турец­
кую пословицу? «Дурак тот, кто бросает одеяло в огонь из-за од­
ной блохи!»
И он лихо закинул голову назад, приставив бутылку ко рту.
Мимо нас проходили две девушки с соседних дач, англичанки,
с огромной собакой, которую они купали по нескольку раз. Потом
с трудом протащился по песку молодой, очевидно московский, куп­
чик, уже полный и с одышкой, но добродушный, как хорошо упи­
танный теленок. И всех их Илья Абрамыч проводил веселыми, лас­
ковыми и хитрыми в то же время глазами.
— Ну, — сказал он, внезапно оборачиваясь ко мне, — расскажу
вам восточную сказку о том, о чем вы теперь думаете, — о женщинах.
Я засмеялся.
— Почему же вы замечаете, что я думаю о женщинах?
— Це! — сказал Илья Абрамыч. — Всё на свете думает только о
женщинах и всё на свете для них. И всё, всё, ну, совсем всё мы тра­
тим на них. Вот слушайте.
Он поджал ноги калачиком, положил шляпу на песок и, при­
крыв глаза, начал:
«Жил-был на свете один турок, хороший, честный турок, и был
он так беден, что все его добро составляла только одна жена. Тру­
дится турок, работает самые тяжелые работы и все не может вы­
биться из бедности. Все идет на пищу, а что остается — на подарки
жене. А жену-то он сильно любил, и стыдно ему бьшо дарить ей
498


Рассказы

бедные подарки. И запечалился турок. Сидит на пороге своей из­
бушки и вздыхает вместе с женой.
— Алла, Алла! Видишь сам, как я работаю, и никогда-то ты не
исполнишь ни одной моей просьбы! Никогда-то не знал я счастья
и, верно, так и умру, обойденный твоей справедливостью!
А в это время проходил по деревне пророк. Подошел он к по­
рогу турка, услыхал его жалобы и покачал головой.
— Ах, — говорит, — добрый человек, напрасно ты сетуешь на
Аллаха! Не годишься ты для счастья!
— Как? — говорит турок. — Это я-то не гожусь, я, который
чуть не у груди матери уже умел работать?
— Нет, — говорит пророк, — не годишься. Очень уж ты лю­
бишь жену.
Турок, знаете, даже рассердился.
— Жену люблю? Ну так что ж? У меня и так никогда не бывало
счастья в гостях, а ты еще и с женой меня хочешь поссорить?
— Напротив! — отвечает пророк, а сам этак хитро улыбается. —
Я, — говорит, — пришел, чтобы помочь тебе.
— Благослови тебя Бог, — говорит турок, — помоги, поскорее
помоги, я, признаться, еще не ел сегодня.
— Ну, так слушай, — говорит пророк, — Аллах посылает тебе
счастье. Он решил исполнить твои три просьбы. Проси о чем хо­
чешь — все будет исполнено. Это ли не счастье? А мы посмотрим,
как ты распорядишься с своим счастьем.
И пропал. Понимаете, сказал пророк эти слова и исчез. Боже
мой! Как радовался весь вечер турок с женой!
— Ну, — говорит, — заживем мы с тобой, жена!
А жена прикинулась этакой овечкой и умоляет:
— Подари мне одну просьбу!
— Согласен, — говорит турок, — я и на две остальные буду
счастлив до самой смерти.
Глядь, а жена уж стоит перед ним такой красавицей, каких и во
сне не увидишь.
— Что? — говорит, — хороша я? Я уж употребила в дело свою
просьбу. А теперь, — говорит, — прощай. Я иду к Ибрагим-Гассану, он лучше тебя, а богат так, что ему и просить не о чем Аллаха.
Теперь меня сам султан возьмет.
У турка даже в глазах помутилось от такой штуки. Как зары­
чит он да как бросится на жену!
499


И. А. БУНИН

— О, Аллах! — кричит, — молю тебя, преврати ее в самую злую
и безобразную жабу!
Трах — и стоит перед ним уж не красавица, а такая, как гово­
рят у вас, Баба-Яга, что смотреть жутко! И, разыгравши такую ис­
торию, стоят муж с женой и глядят друг на друга.
— Повелитель мой, — говорит жена, — вспомни прежнее, вспом­
ни, как я любила тебя!..
Упала на колени, зарыдала в три ручья и умоляет:
— Преврати меня в прежнюю!
Не выдержал турок, вспомнил прежнее и говорит сквозь слезы:
— Заклинаю тебя, Алла, возврати мне прежнюю жену!
И вдруг, откуда ни возьмись, — пророк.
— Аллах исполнил твою просьбу, — говорит, коснулся БабыЯги рукой, и стала жена турка прежняя.
— Ну, — говорит пророк, — доволен ты теперь?
— Доволен, — говорит турок и не знает, куда глаза девать от
стыда.
— Распорядился ты своим счастьем? — спрашивает пророк.
А турок только рукой махнул.
— Прав ты, — говорит, — прав, святой пророк. Все ушло на
женщину! И будь проклят час, когда я связался с ней!»
— Хороша сказка? — прибавил Илья Абрамыч, заглядывая мне
в глаза.
Я отвернулся и засмеялся. К сожалению, я в эту пору сам похож
был на турка из сказки. И мы долго лежали молча на песке. «О, ми­
лая, тонкая и наивная восточная мудрость!» — думал я, погляды­
вая на алеющий при закате Ай-Петри. А Илья Абрамыч делал вид,
что он забыл о сказке, и причмокивал, потягивая из бутылки.
— Доброе, доброе вино! — говорил он. — О, дурак тот, кто
бросает из-за одной блохи целое одеяло в огонь!
1901

В АЛЬПАХ
Тихи и безлюдны альпийские долины в серые дни поздней осе­
ни! Неясно синеют они, уходя друг за другом в горы, дикие верши­
ны которых тонут в облачном небе. Свинцовое и равнодушное, оно
500


Рассказы

низко висит над озерами, и такие же свинцовые, только более тем­
ные и красивые, лежат под ним озера, налитые между гор, сизыми
гранитами подымающихся из их лона. Когда глядишь в это облач­
ное небо, тянет уйти в его туманы, провести ночь в каком-нибудь
безлюдном горном отеле, скрытом в высоте мглою...
Как-то в начале ноября мы с товарищем скитались в Гларнских
долинах. Утром мы покинули на пароходе город, а после полудня
уже были далеко в горах. Немного было жутко, — на горах могли
разыграться метели, — но крестьяне, встретившиеся нам в начале
пути, когда мы только что стали подниматься вдоль забытой до
весны зубчатой железной дороги, сказали, что ожидать метелей пока
еще нет основания. Но печально было в горах! Низкорослый лес на
обрывах был редок и точно задремывал, роняя мелкие желтые лис­
тья. Изредка можно было видеть изумленные и тупые морды пасу­
щихся коров, изредка слышался свист мальчиков, собиравших по
кустарникам хворост... Потом замерли и эти звуки, в воздухе слег­
ка посвежело... В глубокой тишине мы мерно шагали все выше и
выше по крутой дороге, а с гор, с диких скал, сумрачно синеющих
сосновыми лесами, серым дымом спускалась к нам зима. Прибли­
жались и мы к ней и, останавливаясь, чтобы передохнуть, подолгу
смотрели в долины, слабо синеющие сквозь деревья, далеко под
нами. Тогда слышно было падение каждого листика в лесу; мок­
рые кустарники плакали беззвучными слезами, а тишина уже сме­
нялась мертвым молчанием гор. И, счастливые этим глубоким по­
коем, мы все дальше уходили в долгие сумерки густого ноябрьско­
го дня, медленно умирающего среди горного безлюдья.
Близ какого-то большого туннеля, смутно чернеющего в тума­
не, мы встретили маленькое селенье, — пять или шесть сонных хи­
жин на горном скате. Не спеша одолевали мы трудный подъем по
грязной дороге этого ската, но очень скоро от селенья осталось толь­
ко мутное пятно внизу, а с гор уже веяло на нас сыростью снега.
Туман продолжал густеть и темнеть, а мы шли ему навстречу, —
миновали черную и гулкую пасть туннеля, перешли почти отвес­
ный мост над бездонным ущельем, полным сырой, сизой мглою,
потеряли его из виду, так же скоро, как и туннель и селенье, и по­
чувствовали себя уже в совершенной пустыне. Если товарищ от­
ставал от меня, он тотчас же терялся в тумане. И когда мы перекли­
кались, голоса наши звучали глухо и странно. Мокрые рельсы, по­
крытые тающим снегом, сбегали сверху, сосны и ели шли оттуда
по обрывам; но сквозь туман можно было скорее предчувствовать,
501


И. А. БУНИН

чем различать лиловато-темные силуэты бора. В десяти шагах от
нас они расплывались в мглистых сумерках, и надо всеми этими
хмурыми лесами стояла такая глубокая тишина заоблачного цар­
ства, которая исключала всякий признак жизни. Но вот послышал­
ся слабый шорох: маленькая серая птичка вспорхнула с мокрого,
дымящегося рукава ели, села на мгновенье на дорогу и, оглянув­
шись на нас светлым глазком, тихо перелетела к обрывам налево.
Там она тотчас же затерялась в тумане, но, увидав ее, мы почемуто приостановились... И что-то радостное внезапно шевельнулось
в моем сердце; почему-то мне захотелось крепко сжать руку това­
рища, и по его быстрому, хорошему взгляду я увидал, что он меня
понял. Опять вокруг нас пошли мрачные, туманные стены сосно­
вого леса, мокрый, бледный снег вдоль крутой дороги, дымные
ущелья и обрывы, где глубоко внизу висела тяжелая мгла аспидно­
го цвета, и гробовое молчание заоблачного царства... Но еще дол­
го не выходила у меня из головы серая птичка, одиноко проводя­
щая осень среди мрачного горного леса...
Да, она спокойно, хотя и несмело, перелетала в нем с места на
место. В мертвой тишине зимних сумерек она была занята какимто тихим делом, — спокойная в ожидании ночи, которую она наде­
ялась провести где-нибудь под елью, спрятав под крылышко голо­
ву и предоставив себя чьей-то высшей защите. И что-то бесконеч­
но трогательное было в этом слабом намеке на жизнь, который
принесла она в горную пустыню. Мы тоже были одиноки и безза­
щитны среди этой пустыни. Но и мы несли в ночь и туманы искру
божественной тайны — наши мысли и чувства, нашу братскую бли­
зость человека к человеку и нашу молодую дружбу, сознание кото­
рых так сладостно перед лицом того вечного и враждебного, чем
окружает нас мертвая природа и что порождает высшее проявле­
ние человеческого духа — поэзию!
1902

ДЕСЯТОГО СЕНТЯБРЯ
Почти все дачи были уже пусты, шло начало сентября, на сад,
на желтые клены то и дело шумно сыпал крупный дождь, все сквозь
солнце и быстро стихавший. Отец и мать говорили, что пора воз­
вращаться в Москву, — она отвечала холодно и небрежно:
— Ступайте хоть завтра. Я раньше десятого не поеду.
502


Рассказы

По целым дням она лежала на диванчике, в комнате рядом с
гостиной, с шалью на плечах, с книгой в руке, то бессознательно
читая, то упорно глядя своими красивыми коровьими глазами на
желтизну сада за окнами. Мягкая коса заплетена кое-как, слегка
опухшее лицо бледно. Дни в молчаливом доме, где жили только
отец, мать, старая нянька и молодой лакей, шли медленно, однооб­
разно, и так же медленно и однообразно шли в ней все одни и те же
чувства, мысли, воспоминания — о том постыдном, что случилось
с ней летом и казалось ей самым значительным в мире. Порой она
мрачно-насмешливо ухмылялась, подбирая ноги, одергивала по­
дол: да, если бы кто знал, глядя на эту серую юбку, то, чего вот-вот
уже не скроешь?
Масальский каждый день заходил часа в четыре. Вот слышно,
как он бодро говорит в лакейской:
— Здравствуйте, Сергей. Дома?
— Князь с княгиней только что вышли на прогулку.
— А княгиня?
— Дома-с.
Потом шаги в гостиной и притворно простой голос:
— Княжна, можно к вам?
Ей казалось, что он знает дачные сплетни о ней, то, что она
брошена, обманута, и даже то, что недаром решила не возвращать­
ся в Москву до десятого сентября: догадывается, что она назначи­
ла на этот день последнее ожидание ответа на все ее безответные
письма в лагерь под Петербургом и в Петербург. Но приход Ма­
сальского все-таки доставлял удовольствие, — он давно был тайно
влюблен в нее, был с ней неловко весел, над ним можно было изде­
ваться, и она медленно отзывалась:
— Милости просим.
Он весело входил:
— Здравствуйте, княжна. Чудная погода, а вы все с книжками!
Она презрительно пожимала плечом.
— А вы всегда с одними и теми же фразами. И не вижу ничего
чудесного в том, что льет с утра до вечера.
— Да ведь льет с антрактами, — грибной дождь, как говорит
ваша нянюшка... И очень хорошо, что вы не уезжаете.
— И совсем нехорошо, что вы тоже не уезжаете. Почему, по­
звольте спросить?
503


И. А. БУНИН

Он садился в кресло возле диванчика, глядел на поджатые ноги, —
подозрительно, как ей казалось, — и шутя повторял ее слова:
— Я раньше десятого не поеду.
— Не остроумно, — брезгливо говорила она.
Раз он сказал (тоже с легкой усмешкой):
— Не помню, чьи это стихи: «Как идет к вам эта бледность,
этих дней осенних бедность!»
Она подняла на него свои коровьи глаза и спокойно ответила:
— Как идет к вам ваша глупость! Прошу вас и даже требую: не
соваться десятого со своими услугами при нашем отъезде.
Десятого он уехал в Москву утром. А перед вечером, когда ста­
ренький, маленький князь и рослая большеликая княгиня, уже оде­
тые, с зонтиками в руках, сидели в опустевшем доме, из которого
выносили последнюю мебель, когда они покорно ждали выхода до­
чери, за домом кто-то вдруг радостно закричал что-то, потом с то­
потом пробежали мимо окон в сад мужики, нанятые везти мебель в
Москву, а впереди них какой-то резвый босоногий мальчишка...
Из пруда за садом ее вытащили баграми только в сумерки, с
трудом принесли в дом и положили, мокрую, ледяную, тяжелую, с
синим лицом, на голом полу в пустой гостиной, темно освещенной
чьей-то кухонной лампочкой.
Ночью шел уже ровный, затяжной осенний дождь.
Москва, 1903

НОЧЛЕГ
— Ночуй, ночуй, Алексеич! — сказал мне лесник, рябой широ­
когрудый мужик в косматой волчьей шапке, стоявший передо мной
возле караулки. — Самое лучшее тебе ночевать, а я тем временем
ребятишек своих проведаю и лыжи тебе добуду... Без лыж ты в от­
делку измаешься.
— Да ведь и ты измаешься, — нерешительно возразил я.
Лесник мельком взглянул на меня и улыбнулся.
— Я, брат, не тебе чета, — ласково сказал он и, кивнув головой,
пошел по темной тропинке, убегавшей в чаще низкорослого дуб­
няка, смутно черневшего по снежным лужкам и оврагам.
Скоро его коротконогая фигура слилась вдали с сумраком,
скрылась за изгородью пустого пчельника в разлужье, где из снега
504


Рассказы

торчали ульи, прикрытые камнями и похожие на грибы, и я остал­
ся один, совсем один в сонном зимнем лесу. И такая тишина тепло­
го мартовского вечера воцарилась кругом, что хотелось закрыть
глаза и стоять так долго-долго, чтобы вполне слиться с окружаю­
щим оцепенением. И неподвижно сидели и сонно жмурились у моих
ног собаки, — черный с белым жилетом Цыган и остромордый
рыжий Волчок в своей пушистой шубке... «Вот и опять дома! —
подумал я, глядя в сумерки. — Какой нежный и теплый вечер!..»
Медленно стал падать снежок, вывел меня из задумчивости, и
мрачно взглянула на меня пустая изба, когда я отворил ее тяжелую
дверь. Низкая и просторная, с маленькими окошечками в толстых
кирпичных стенах и огромной широкоплечей печью, она произво­
дила впечатление жилища почти дикого, но почему-то меня радо­
вал мой одинокий ночлег в этой молчаливой лесной избе. Дубки
уже гудели в белесой темноте за окнами; с утра в лесу таяло, перед
вечером на задворках караулки однотонно и нежно стонала пус­
тушка — совсем как в полую воду; теперь снова возвращалась зима,
и, когда я зажег в печи солому, поставил на загнетку чугунчик с
водой и вышел в сени, чтобы взять охапку хворосту, навстречу мне
понесло свежестью весенней метели. Сонный ночной ветер зашур­
шал в темноте по крыше, и мне стало холодно, но зато как приятно
было снова вбежать в теплую избу и накрепко захлопнуть ее чер­
ную, липкую дверь! Изба уже наполнилась душистым запахом сы­
рых дубовых дров и фантастично была озарена яркой пастью печ­
ки. Длинные оранжево-красные языки вырывались из нее и, дрожа
и переплетаясь, бежали и лизали устье, а противоположная стена,
покрытая густым слоем сажи от топки по-курному, трепетно ис­
крилась, как смоляная. Кошка, черная и блестящая, точно панте­
ра, примостилась в конце широкой лавки у самой загнетки, съежи­
лась и жмурилась, сладостно мурлыкая; красный голенастый пе­
тух, разбуженный огнем, тупо бродил по соломе, накиданной на
полу, в теплом кругу света, а из-под лавки вдруг блеснули само­
цветными камнями два глаза Волчка, с приподнятыми ушами смот­
ревшего на кошку, и — Боже! — сколько негодования было в его
пристальном взгляде!
— Ты зачем сюда? — закричал я на него с деланной злобой и,
распахнув дверь, отчаянно затопал ногами, когда Волчок, поджав
хвост, с визгом кинулся в сени.
505


И. А. БУНИН

Чугун с кулешом между тем нагревался. Он уже шипел и запе­
вал задумчивыми, жалобными голосами, и было что-то трогатель­
ное в его детском напеве, и дикой красотой старой русской сказки
притягивала к себе широкая ярко-цветная игра пламени, когда я
присаживался порой на дубовый пенек среди полутемной избы и
подолгу, как очарованный, смотрел на бегущие оранжевые ленты.
Наконец таган на загнетке прокалился почти докрасна...
Черный хлеб был липок, как замазка, от чугунка резко воняло
салом, но я ел с неразборчивостью крепко проголодавшегося чело­
века. Свет замирающего в печи пламени дрожал вокруг меня под
низкими потолками и озарял то окна, то покоробленную доску ико­
ны, стоявшей в переднем углу на лавке; изображение на доске было
суздальское, большие глаза Христа, похожего на Будду, были
страшны в этом мерцании, но, собрав со стола корки и настелив на
лавке возле печки соломы, я перекрестился на старую икону почти
с детской верой. Потом я кликнул в избу собак, кинул в изголовье
полушубок и растянулся на соломе. Собаки подошли, посмотрели
на меня и, с визгом зевая, улеглись возле лавки. И все кругом стало
еще тише и печальнее.
Чтобы не угореть, я не закрыл трубы и не задвинул печку зас­
лонкой. Дрова между тем прогорели, и свет от углей стал медленно
меркнуть. Темнота угрюмо сгущалась, отовсюду подвигаясь к печ­
ке. На мгновение в сумраке у дверей мне померещилась фигура
монахини — и вдруг мне стало жутко...
— Цыган! — тихо крикнул я, приподнимаясь.
Цыган тотчас же перекосил и насторожил уши. Насторожился
и Волчок. Однако, прислушиваясь, оба очень выразительно погля­
дели на меня и успокоились. «Спи, никого нет!» — сказали мне эти
взгляды. Но темнота все сгущалась. Она уже подошла к самому
устью, и последний уголек на загнетке глядел в темноту, подобно
закрывающемуся глазу, озаряя лишь своды... Потом и он померк...
Теперь лишь где-то в глубине печки краснела чуть заметная точка.
Ветер шуршал по окнам и заносил их снегом... Окна тускло серели
в темноте... И вот кто-то подошел и заглянул в них. Чья-то высо­
кая тень мелькнула мимо окон и скрылась...
«Кто там?» — хотел было крикнуть я с сильно застучавшим сер­
дцем и вдруг сразу опомнился: да ведь это просто притуга, обо­
рвавшаяся на крыше!..
И опять сладкая усталость тихо закрыла мне веки. Хороша ты,
долгая и печальная зимняя ночь, знакомая своими страхами еще с
506


Рассказы

детства! А тут еще петух смело затрепыхал и забил крыльями, и
что-то дружеское, родное было в его громком, почти человеческом
крике! Случайно открыв глаза, я увидел странный белесый свет,
падавший из окон откуда-то снизу и таинственно озарявший смо­
ляные стены избы: то был отблеск свежего снега на завалинке. И в
белесом сумраке, в каких-то бесконечных снежных лугах, которые
тотчас же после этого стали мне грезиться, передо мной замелька­
ли бесчисленные огоньки зеленоватых волчьих глаз. Они выгляды­
вали отовсюду, плыли, то приближаясь, то удаляясь, — и вдруг
целым роем неслись куда-то вдаль, и тогда по всему лесу, по вер­
шинам, побелевшим от снега, разрастался и, убегая, замирал смут­
ный, убаюкивающий шум вьюги...
1903

С ВЫСОТЫ
Я был на Ляй-Лю, на перевале по пути на север. Стояла весна—
средина апреля.
Все утро в горах дремал густой туман. В грязной корчме на пе­
ревале я выпил кислого красного вина на прощанье с югом и от­
дохнул, пока перепрягали тройку. Было сыро, холодно и сумрач­
но. Все тонуло во мгле, проносившейся по ветру мимо окон, и во­
ображению невольно рисовались осенние сумерки, пастухи, про­
водящие здесь почти всю свою жизнь среди облаков и свиста гор­
ного ветра, овцы, робко жмущиеся друг к другу в загонах... Не­
вольно закрадывалась в душу серая, как это утро, скука — и вдруг
туман стал розоветь и таять, в мглистой вышине просветлело. Пред­
чувствие тепла и солнца сразу оживило все, а в небесах, в тающем
дыму, уже обозначилось что-то радостное, нежное. Оно росло,
ширилось — и внезапно засияло божественной красотой лазури. В
величавом храме дикой и пустынной природы, которая окружала
меня, проглянул небесный купол, но еще долго реяла по Ляй-Лю
рассеянная мгла, еще долго, как жертвенники, курились зубчатые
утесы над стремнинами, пока не блеснуло, наконец, солнце. И тог­
да от тумана не осталось и следа, голубое небо засияло над горами
во всей своей необъятности, далеко зазеленело в чистом и прозрач­
ном воздухе волнистое плоскогорье и далеким миражем вырисова507


И. А. БУНИН

лись за ним нежно-четкие фиолетовые вершины, уходящие друг за
другом к востоку. Ветер тянул с севера, но он был ласков, весел, и,
опьяненный солнечным теплом и ветром, я быстро пошел к обры­
вам, чтобы взглянуть в последний раз на море.
Исполинская дымчатая тень в радужном ореоле пала от меня в
зыбкий пар под обрывом; бесконечная волнистая равнина сгустив­
шихся облаков, целая страна белых рыхлых холмов развернулась
перед моими глазами, и я остановился, пораженный хаотическим
величием этой картины. Вместо глубоких стремнин и обрывов,
вместо далеких зеленых прибрежий и заливов я увидел необозри­
мый океан белых застывших волн, сияющих под солнцем, необоз­
римый облачный слой, повисший над морем и к востоку, и к югу, и
к западу. И вся сила моей души, вся печаль и радость — печаль о
ней, которую я так мучительно любил тогда, и безотчетная радость
молодости — все ушло к горизонту, туда, где за последними граня­
ми облаков, высоко в небе, синело далекое, далекое море.
«Прости! — мысленно сказал я ей всей моей душою. — И ты
любила бы меня, и ты простила бы меня, как прощаю я тебя за все
мои страдания, но тайна жизни разлучила нас, тайная сила, не да­
ющая нам заглянуть в душу друг друга с высоты — в наши лучшие
минуты. А лучшие минуты моей любви к тебе — моя печаль о тебе
вдали от тебя, моя радость, что и в печали, и одиночестве, и в стра­
даниях я люблю — и прощаю тебя!..»
Колокольчик однообразным дорожным напевом говорил о дол­
гом пути на родину, о том, что прошлое — отжито, о том, что впе­
реди — новая жизнь, новая весна, весна севера. Старая дорожная
коляска, старая почтовая тройка, фигура ямщика-татарина на вы­
соких козлах рядом с увязанными чемоданами, дружный топот ко­
пыт под несмолкающий плач колокольчика, бесконечная лента
шоссе... Еще долго я оборачивался и глядел на сизые зубцы скал,
вознесшихся над обрывом к югу и вырезавшихся на фоне пустого
голубого неба, где черной точкой реял орел... Потом все это мель­
кнуло перед глазами еще раз — и скрылось. Тройка с дружным то­
потом копыт, с заливающимся звоном колокольчика покатилась
снова в долины, чтобы катиться так все ниже и ниже, все дальше и
дальше от перевала, возрастающего и уплывающего в небо, все
глубже и глубже в лесистые живописные пропасти...
Но еще долго глядел я в эти пропасти с высоты, еще долго и
душа моя была на высоте.
508


Рассказы

Здесь, в этих безмолвных горных долинах, еще царила красота
и тишина первых весенних дней, безоблачно-прозрачного голубо­
го неба, черных сучьев деревьев, прошлогодней коричневой листвы,
слежавшейся в кустах, первых томных подснежников и диких тюль­
панов. Здесь еще только что начинали зеленеть горные скаты, здесь
все отдыхало, только что освободившись от снегов и бурь долгой
темной зимы, и все было кротко и задумчиво, как девушка, впер­
вые замечтавшаяся о жизни, о счастье, о будущем. Здесь еще хрус­
тально-чист и свеж был воздух, как бывает он чист и свеж только
ранней весною и — на высоте.
Но мертвое молчание гор окружало меня. Как всегда в лучшие
мгновения моей жизни, я был один. И если бы я заплакал горячими
слезами страстной скорби, никто бы не увидал моих слез. И если
бы я крикнул — дико и весело, как молодой орел —от страстной
радости жизни, никто не ответил бы мне на этот крик, кроме звон­
кого и жуткого голоса природы — горного эха.
1904

509


Дом,вкотором была квартира семейства
Цакнии где жил Бунин послеженитьбы на
Анне Николаевнев1898 г. Одесса.

Дарственная надпись В. Я. Брюсову.


ПРИМЕЧАНИЯ


ВАСИЛИЙ ПЕСКОВ

БУНИНСКИЕ МЕСТА
В Воронеже Бунин родился, жил близ Ельца, бывал в Ефремо­
ве, работал в Орле, и есть еще несколько деревенек, в которых про­
шло детство и юность писателя и о которых можно прочесть в зах­
ватывающей, почти биографической книге «Жизнь Арсеньева».
В деревеньках Бунина знают по наездам его поклонников, а
Воронеж, Орел, Елец и Ефремов считают его «своим» и стараются
чем только можно утвердить память о земляке.
«Поедем в бунинские места», — давно говорит мой друг, ре­
дактор журнала для детей (и не только детей) с милым названием
«Муравейник». Сам он в юности, прочитав Бунина, так полюбил
стихи его и удивительную «пронзительного письма» прозу, что,
когда после окончания университета будущим журналистам пред­
ложили на выбор место работы и многие выбрали кто Сибирь, кто
Камчатку, Николай Старченко сказал: «А я поеду в Орел». Его влек­
ли бунинские места.
Я тоже Бунину поклоняюсь и говорил: «Ну что в деревнях! Ниче­
го же не сохранилось...» — «А природа! Вспомни Михайловское — память о Пушкине лучше всего хранит сама земля: холмы,
река, луга, лес».
И вот мы едем в Ефремов, посещаем местный музей, а потом в
компании нашей оказываются еще два «бунинца» — хранитель
музея и директор районной библиотеки. Двум замечательным жен­
щинам при нынешней музейно-библиотечной бедности никак не
удавалось попасть в места, очень им дорогие.
День природа нам подарила погожий, солнечный, тихий. До­
рога была расцвечена звенящими красками осени, синели дали,
багрянцем и золотом румянились в них леса и кустарники. Пока
513


И. А. БУНИН

охали-ахали, вспоминая, конечно, Бунина, оказались в Ельце. Тут
Ваня Бунин учился в гимназии и жил «на хлебах» здешнего меща­
нина в маленьком доме, который в славном своей древностью Ель­
це сохранился, и в нем сегодня музей.
Все интересно в музее — портреты матери и отца Бунина,
портреты братьев, сестры, вещи и обстановка теперь уже не близких
времен. Как и везде в музеях, больше всего волнуют предметы, кото­
рых касалась рука чтимого человека. Их тут немного, но они есть —
присланы из Франции, где Бунин более трети отведенного ему века
прожил изгнанником и где его творчество, уходящее корнями к
впечатлениям детства и юности, не увяло, как это случалось у мно­
гих вдали от Родины, а набрало силу. С интересом разглядываем
очки, бритвенный прибор, баулы, с которыми путешествовал Бу­
нин, листки со строчками его письма, ручку с «вечным» пером.
Хранительницы музея посоветовали нам пройтись по Ельцу,
«черты которого то и дело узнаются в написанном Буниным».
Ходить по городу интересно. Давнишняя провинциальность
стала в Ельце самобытностью, город хранит много ярких черт про­
шлого и стоит особняком на всем пути от Москвы до Воронежа.
Парит над Ельцом огромный собор, удивительным образом не по­
страдавший в войне. Бунин во Франции, слушая сводки с линии
фронта, горестно восклицал: «Боже мой — Елец! Ведь это места
глубинной России. Вот тут я жил, вот тут ходил», — говорил он,
глядя на карту. Сохранилось здание гимназии, где Бунин учился и
которую не окончил, сознательно прервав свое «официальное об­
разование». Главным его университетом была деревенская жизнь.
Деревни, в которой Бунин начинал познавать мир, сегодня нет.
Стоит лишь памятный столбик, означающий, что деревня была.
Приглядевшись, в траве видишь остатки фундамента — белый с
желтизной плиточный известняк, из которого в этих местах и по­
ныне строят сараи, погреба, ограды дворов. Усадьба Буниных и
жилой дом в ней были совсем небольшими, но для младшего сына
в семье, впечатлительного Вани, это место навсегда сохранило оча­
рованье. Оглядываясь на прожитое, уже в Париже он написал: «Рос
я в великой глуши. Пустынные поля, одинокая усадьба среди них...
Зимой безграничное снежное море, летом — море хлебов, трав и
цветов... И вечная тишина этих полей, их загадочное молчание...»
Говорят, хочешь понять поэта, поезжай на его родину. Для Бу­
нина колыбелью таланта были эти поля. «Ни гор, ни рек, ни озер,
514


Примечания

ни лесов, — только кустарники в лощинах, кое-где перелески и лишь
изредка подобие леса, какой-нибудь Заказ, Дубовка, а то все поля,
поля, беспредельный океан хлебов».
Повидав мир — моря, горы, шумные города, великие памятни­
ки человеческой культуры, — Бунин понимал, как бедна колыбель
таланта его. Но ведь вырос талант! И это тоже понимал нобелевс­
кий лауреат, прокручивая ленту жизни назад до маленькой дере­
веньки с названьем Бутырки (по «Арсеньеву» — Каменка). Сегод­
ня здешний пейзаж все тот же, только не все поля пашут, и шуршат
на них к осени не колосья, а будяки сорняков.
Одна из лучших повестей Бунина о вырождении дворянства —
«Суходол» — написана по семейным преданиям, и место старин­
ной усадьбы мы разыскали.
В бунинском подстепье в далекие времена проходила граница
великого ледника. Уходя к северу, ледник оставил по себе много
следов. Некоторые из них величественны, например пологий рас­
падок в земле, по которому течет речонка. Называется этот пока­
тый каньон Ворголом. Бунин видел его эпические кручи. А мелкие
суходолы, просушенные, продутые ветрами балки — тоже, может
быть, следы ледника.
Предки писателя жили на краю суходола. Вряд ли что-нибудь
изменилось в распадке со времен разоренья усадьбы, разве что за­
росли мелких кустов поменяли картину. А от деревни кое-что со­
хранилось. Тарахтит на околице трактор, гортанно квокчет стайка
индюшек (во многих дворах тут видишь этих экзотических птиц).
Две старухи с худыми иконописными лицами выглянули из призе­
мистой кирпичной избы. Знают ли Бунина? «Да, говорят, жил такой
барин когда-то. Вот если б не умер Петро Кузьмич, он бы точно ска­
зал, где что тут было. А мы — молодые». Одной из «молодух» —
восемьдесят два. На глазу бельмо. «Надо бы операцию...» — «На
какие шиши? — беззлобно откликается бабушка. — Доживу с од­
ним глазом».
Между тем друг мой взволнован свиданием с Суходолом: «Так
все и представлял! Сними, чтоб видно было сухую лощину...»
Центром вселенной для юного Ивана Бунина стала деревня
Озерки (в «Жизни Арсеньева» — Батурино), куда семья Буниных
переселилась со смертью бабки (по матери). Окружающий мир был
тут все тот же — поля, подходившие к порогу именья, просторное
небо, колыханье хлебов, ласточки, крики перепелов. «Жизнь для
515


И. А. БУНИН

семьи тут стала более справной». Старинный помещичий дом, хо­
зяйство, сад, пруд. Но отец, живший без заботы о завтрашнем дне,
прокутивший, промотавший все, что было до этого, и тут «пока­
тился под гору». Все же дом, как вспоминает Бунин, в первые годы
был полон довольства, убывавшего, впрочем, стремительно. Это
время совпало с годами «после гимназии», когда юный Иван мучи­
тельно думал о своем месте в жизни: кто я, что могу, куда идти, чем
добуду свой хлеб? Он жадно впитывал все, что остро чувствовал в
окружающей жизни. Тут Бунин понял, что значит в жизни людей
природа, что это не «лирические отступления», а сама жизнь — часть
всего бытия человека. Сам он природу, по собственному призна­
нию, воспринимал чутко, «как зверь». Уже во Франции написал:
«Зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в Плеядах,
слухом за версту слышал свист сурка в вечернем поле, пьянел, обо­
няя запах ландыша или старой книги...» Постигающий жизнь впе­
чатлительный человек мучился от невозможности выразить словом
все, в чем купалась душа. Но попытки выразить были и, видимо,
что-то уже обещали, если отец, пеняя сыну за брошенную гимна­
зию, все-таки говорил; «Кто знает, может, вторым Пушкиным или
Лермонтовым выйдет?..» Вперед забежим и скажем: так и случи­
лось, Бунин стал одним из последних классиков великой русской
литературы.
Но тогда в Озерках юная, открытая миру душа искала хотя бы
тропинку к счастью, к какому-то делу в житейском море. Между
мечтаниями и «пробой пера» приобщался он к деревенской трудо­
вой жизни — косил хлеба, стоял у веялки с деревенскими девками,
познал первое чувство любви и выход страсти. И впитывал, впи­
тывал все, что могли подсказать ему загадочно молчавшие равни­
ны подстепья.
И вот они, первые вести надежды. «Кучер, приостановившись,
подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому
назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его, и точно мол­
нией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени».
Именье между тем приходило в полный упадок. Семья потом­
ственных дворян обедала иногда «одной окрошкой», случалось, ели
только хлеб с яблоками. Бунин хорошо понимал трагизм положе­
нья семьи, но все еще крепко привязан был к дому и ко всему, что
его окружало, уходя за синеющий горизонт. В последние годы жиз­
ни в Озерках он много ходил и ездил верхом по полям, проводил
516


Примечания

ночи в саду, глядя в зеркало пруда, отражавшего луну и звезды. Он
остро чувствовал перемены в природе — осеннюю тоску полей,
лиловую знойность летнего неба, зимние снегопады, зеленый дым
весеннего пробуждения леса. В это время написаны были стихи,
помещенные в «толстом» журнале, — свою фамилию Бунин увидел
среди знаменитых имен России. Возможно, то были вот эти стихи,
навеянные последними днями жизни в Озерках.
Не видно птиц, покорно чахнет
Лес, опустевший и больной.
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной.
<...> А в поле ветер. День холодный
Угрюм и свеж — и целый день
Скитаюсь я в степи свободной,
Вдали от сел и деревень.
И, убаюкан шагом конным,
С отрадной грустью внемлю я,
Как ветер звоном монотонным
Гудит — поет в стволы ружья.
В это время Бунин понял: «деревенские университеты» оконче­
ны, непременно, немедленно надо выбираться в большой мир, хотя
бы сначала увидеть его, ведь, кроме Ельца и Ефремова, он нигде
еще не был.
В Озерки приехали мы под вечер, ожидая увидеть только следы
усадьбы, покинутой Буниным в 1894 году. Мы знали: ничего на
месте ее сейчас нет. Но на вопрос, где и что было, женщина, гнав­
шая во двор индюшек (опять индюшек!), сказала: «А вон видите
крышу? — И тут же спросила: — Вы строители или родня?» По­
мнят Озерки Бунина! И увидели мы нечто поразительно радост­
ное. На месте, где давно уже ничего не было, кроме белых с желтиз­
ной фундаментов дома, ограды, надворных построек и остатков
старого сада, стоял сейчас великолепный сруб, и в нем уже угады­
вался бунинский дом, хотя еще без дверей и рам в окнах, но с ха­
рактерной высокой крышей, и у меня, признаюсь, потекли слезы.
Вспомнились горестные вздохи изгнанника Бунина: «Не будут
знать, не будут читать меня в России». Ах, как хотелось, чтобы Бу­
нин был в этот час с нами и видел бы эту постройку. Читают Буни­
на, знают! После смерти его (1953) вышла в России сначала «ры517


И. А. БУНИН

женькая» книжица тщательно отобранных рассказов (1956), а по­
том несколько многотомных собраний сочинений, книги о Бунине,
кино. В сравнении с нынешними томами книжицы прижизненных
изданий писателя кажутся сейчас сиротски тощими. И этот дом!
Конечно, не реликвия, помнящая дыхание бунинской семьи, как
говорят музейщики, — «новодел». Но вспомним: нынешний дом в
Михайловском тоже построен на пепелище. Разумно обжитый, он
оставляет чувство подлинности, «как будто Пушкин только что
вышел из него подышать воздухом к Сороти». Можно и эту пост­
ройку обжить, наполнить вещами нужного времени. А вдруг най­
дется что-то, к чему прикасалась бунинская рука? (Кланяюсь всем
с просьбой; если это «что-то» найдется, пишите немедленно нам в
газету, «Комсомольскую правду». Все дары святому месту России
помогут утвердить память о человеке, чьи деянья проникнуты лю­
бовью к Родине. Нам сказали, что дело создания музея-усадьбы в
Озерках взяли в руки свои, липчане. Низкий поклон им. Да сбудут­
ся все их добрые замыслы!)
Более часа ходили мы около сруба, угадывали, где и что стояло
в годы, когда жизнь тут была наполнена теплом и звуками, когда
Бунин выводил со двора Кабардинку и с двустволкой ехал в поля.
Память о тех временах хранит старый сад (одичавшие остатки
его). Цветет весною сирень, плотной гривой стоит крапива, крас­
неют к осени ягоды шиповника, можно пожевать сейчас кислое
яблочко с дичка, идущего от корней старой антоновки, под кото­
рой мог стоять молодой Бунин, наблюдая восход красноватой луны
над прудом.
Пруд по-прежнему в тех же берегах. Так же плотно со стороны
усадьбы обрамляют его не желтеющие до зимы ветлы, купаются в
пруду беззаботные утки и ходит лениво по берегу, погромыхивая
цепью, белая лошадь.
Сюда и сегодня уже кое-кто приезжает. И, уверен, будет ши­
риться, уплотняться дорожка в бунинские места всех, кто постиг
волшебство бунинского стиха и дышащие поэзией его повести и
рассказы.
Утвердившись в жизни и повидав мир, Бунин постоянно стре­
мился в родные места. Они будили воспоминания, давали пищу
раздумьям. Когда усадьбы в Озерках уже не стало, Бунин останав­
ливался в именьице брата, в деревне Огневка. И тут — все те же
поля, суходолы с «овчинками» кустарников.
518


Примечания

Огневка жива и поныне, хотя и до крайности оскудела. Мы сто­
яли на ее околице уже вечером. Утопали в сумерках синие дали,
прогнали через выгон коров, уже потускнели багрянец и желтизна
кленов и одиноких у выгона груш. «Вон там на бугре стоял барский
дом...» — объясняла нам женщина, поставив на землю корзину яб­
лок. «Да, да, — вторил ей мой друг из славного «Муравейника». —
Сюда приезжал Иван Алексеевич уже прославленным человеком.
Огневка стала прообразом знаменитой его «Деревни». Тут напи­
сан был бессмертный рассказ «Антоновские яблоки», тут заканчи­
вал он работу над переводом «Песни о Гайавате». И «Листопад»
он написал тоже в Огневке! Возможно, в такой же вот день видел
Бунин праздник осенних красок». И мы вместе хором прочли нача­
ло лучшего в русской поэзии описания осени.
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
В последний раз в родные места Бунин приехал в 1917 году, когда
большая беда уже тучей накрыла Россию. Полный тревожных пред­
чувствий, наблюдая пожары в дворянских усадьбах, Бунин с осо­
бенным чувством вглядывался во все, что было дорого в этом под­
степье. Возможно, часом прощанья исторгнуты строки бессмерт­
ных стихов.
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленам припав.
Бунин был Поэтом в широком смысле. Начинал творческий путь
стихами и знал им цену. Но известен читателям он больше прозой,
проникнутой острым ощущением жизни, ее красок, запахов, звуков,
страстей человеческих. Завидую тем, кто Бунина еще не читал, — им
предстоит открытие ярких творений и человека, о котором сказа­
но: «Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, ли­
шится радужного блеска и звездного сияния его одинокой стран­
нической души».
519


И. А. БУНИН

СТИХОТВОРЕНИЯ (1912-1952 ГГ.)
1912—1917
П с к о в с к и й б о р . — Журн. «Северные записки», СПб., 1914,
№ 2, февраль. Псковский бор — здесь: леса Себежа, Витебской губ.,
которые в древности относились к псковской земле.
Как уже установлено комментатором А. К. Бабореко, Бунин
написал это стихотворение в то время, когда жил в имении Клеевка
Себежского уезда у поэта А. С. Черемнова.
«Псковский бор», а также стихи «В Сицилии», «У гробницы
Виргилия», «Молодой король», «Дедушка в молодости», «Помпея»
и «Игроки» написаны под влиянием Пушкина. Бунин писал в ста­
тье «Думая о Пушкине»: «Вот лето в псковских лесах, и соприсут­
ствие Пушкина не оставляет меня ни днем, ни ночью, и я пишу сти­
хи с утра до ночи, с таким чувством, точно все написанное я сми­
ренно слагаю к его стопам, в страхе своей недостойности и перед
ним, и перед всем тем, что породило нас:
Вдали темно и чащи строги...»
Д в а г о л о с а . — Журн. «Вестник Европы», СПб., 1913, № 2,
февраль, под заглавием «Песня». Написано по мотивам русской на­
родной песни «Ночь темна да не месячна...». Образы этой песни —
также у Н. А. Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо», гл.
«Крестьянка». Бунин говорил: «Я когда-то усердно собирал час­
тушки, народные поговорки, прибаутки. Это неоценимый клад, и
сколько их ни записывать, все равно всего не запишешь... А всяких
частушек и народных прибауток собрал я около одиннадцати ты­
сяч. Не знаю, уцелели ли все эти материалы, они остались в Москве
в моих архивах. Кое-что я стараюсь теперь восстановить по памяти,
но память — вещь неверная» («Подъем», Воронеж, 1979, № 1, с. 121 ).
520


Примечания

Бунин следовал за Пушкиным, писавшим, что «изучение старинных
песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств
русского языка» (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 6.
М., 1962, с. 346).
П р а щ у р ы . — Газ. «Речь», СПб., 1913, № 1, 1 января.
« Н о ч ь з и м н я я м у т н а и х о л о д н а . . . » — Ив. Бунин.
«Иоанн Рыдалец». Рассказы и стихи, 1912—1913 гг. «Книгоизда­
тельство писателей в Москве, 1913., под заглавием «Великий Лось».
Великий Лось — созвездие Большой Медведицы.
Н о ч н а я з м е я . — Журн. «Современный мир», СПб., 1913, № 2,
февраль.
«На п у т и и з Н а з а р е т а . . . » — Газ. «Русское слово», М.,
1912, № 249, 28 октября, под заглавием «Мать». Сакристия — по­
мещение в католическом храме, где хранятся принадлежности культа.
В С и ц и л и и . — Журн. «Новая жизнь», СПб., 1912, № 12,
декабрь, под заглавием «Монастыри».
Л е т н я я н о ч ь . — Журн. «Вестник Европы», СПб., 1913, № 1,
январь.
Б е л ы й о л е н ь . — Журн. «Русская мысль», М., 1912, № 12,
декабрь. Написано на сюжет русской народной песни «Не разли­
вайся, мой тихий Дунай...».
А л и с а ф и я . — Журн. «Современный мир», СПб.. 1912. № 11,
ноябрь. В газ. «Южное слово», Одесса, 1919, № 84, 26 ноября/9 де­
кабря, напечатано под заглавием «Егорий Заступник». Написано
по мотивам духовного стиха о святом Георгии, победившем Змея
Алисафия.
П о т о м к и П р о р о к а . — Журн. «Современник», СПб., 1913,
№ 4, апрель.
« Ш и п и т и н е в с т а е т в е р б л ю д . . . » — В книге: «Иоанн
Рыдалец», 1913, под заглавием «В Скутари».
У г о л ь . — Журн. «Современник», СПб., 1913, № 4, апрель.
С у д н ы й д е н ь . — Журн. «Живое слово», М., 1912, № 44,
ноябрь, с подзаголовком: «Из суры «О Великой Вести» (78-я сура
Корана).
Н о я б р ь с к а я н о ч ь . — Журн. «Современник», СПб., 1913,
№ 2, февраль.
З а в е с а . — Журн. «Рампа и жизнь», М., 1912, № 44, 28 октяб­
ря. Согласно Корану, на взорах неверных — «завеса», и Бог от­
крывает «тайные вещи» угодным ему (Коран. М., 1901, 2, 6, с. 555).
Р и т м . — Журн. «Современный мир», СПб., 1913, № 1, апрель.
521


И. А. БУНИН

« К а к д ы м п о ж а р а , т у ч а шла...» — Журн. «Вестник
Европы», СПб., 1912, декабрь, под заглавием «На большой дороге».
Г р о б н и ц а . — Журн. «Современник», СПб., 1912. № 11,
ноябрь.
С в е т л я к . — Журн. «Заветы». СПб., 1912, № 8, ноябрь.
С т е п ь . — «Иоанн Рыдалец», 1913 под заглавием «Степь Моз­
докская».
Х о л о д н а я в е с н а . — «Иоанн Рыдалец», 1913.
М а т р о с . — Журн. «Просвещение», СПб., 1913, № 4.
С в я т о г о р . — «Иоанн Рыдалец», 1913, под заглавием «Конь
Святогора». Стихи были набраны в «Современном мире», но «во
исполнение... желания автора», как сообщала редакция Бунину,
сняты (ЦГАЛИ). Печатается по кн. «Чаша жизни». (Париж, 1922).
З а в е т С а а д и . — Альманах «Зарево», кн. 1, 1915. Саади
(1184—1291) — персидский поэт. В письмах и произведениях Бу­
нин охотно обращался к стихам и изречениям Саади, приводил его
строки в дарственных надписях на книгах.
Д е д у ш к а . — «Иоанн Рыдалец», 1913.
М а ч е х а . — «Иоанн Рыдалец», 1913.
О т р а в а . — «Иоанн Рыдалец», 1913, под заглавием «Невестка».
М у ш к е т . — Газ. «Русское слово», М., 1913, № 212, 13 сентяб­
ря. Печатается по кн.: «Избранные стихи», 1929, с правкой Бунина.
В е н е ц и я . — Журн. «Современный мир», СПб., 1913, № 12,
декабрь, под заглавием «В Венеции» и с посвящением А. А. Корзинкину. Впервые Бунин побывал в Венеции в 1904 г., второй раз —
в 1909-м, прибыл через перевал Бренен-Пасс в Итальянских Аль­
пах, упоминаемый в стихотворении. Ламартин Альфонс (1790—
1869) — французский поэт и романист. Его творчество привлекло
внимание Бунина. Он советовал Горькому переиздать роман «При­
знание». В. Н. Муромцева-Бунина переводила роман Ламартина
«Грациэлла», Бунин отчасти редактировал рукопись (хранится в
Музее И. С. Тургенева в Орле). Марк — Собор святого Марка в
Венеции (X в.) Пьяцетта (итал.) — площадь.
« Т е п л о й н о ч ь ю , г о р н о ю т р о п и н к о й . . . » — Газ.
«Русское слово», М., 1913. № 212, 13 сентября, под заглавием «На
камнях».
М о г и л ь н а я п л и т а . — «Иоанн Рыдалец», 1913. На экзем­
пляре четвертого тома Собрания сочинений (ГБЛ) к этому стихот­
ворению Бунин сделал приписку: «Не придется! 25. VIII. 48. Па­
риж». Н. П. Огарев (1813—1877) — известный русский поэт.
522


Примечания

П о с л е о б е д а . — «Иоанн Рыдалец», 1913. «Дым» — роман
И. С. Тургенева.
Г о с п о д ь с к о р б я щ и й . — Газ. «Русское слово», М., 1914,
№ 80. 6 апреля.
И а к о в . — Газ. «Русское слово», М., 1914, № 80. 6 апреля.
Харран — город в Месопотамии.
М а г о м е т и С а ф и я . — Журн. «Современный мир», СПб.,
1914, № 12, декабрь. Сафия — см. примеч. к стих. «Гробница Сафии».
« П л а к а л а н о ч ь ю вдова...» — Газ. «Русское слово», М.,
1914, № 80, 6 апреля, под заглавием «Плач ночью».
Т о р а . — Журн. «Отечество», Пг., 1915, № 5—6. Написано на
библейский сюжет о пророке Моисее, которому на горе Синай Бог
дал скрижали — две каменные доски с начертанными на них «свя­
тыми письменами» — десятью заповедями. Тора — древнееврейс­
кое название первой части Библии, так называемого Пятикнижья.
Светильник Седьми — светильник Моисея с семью лампадами.
Стиль — здесь: палочка для письма.
Н о в ы й З а в е т . — Газ. «Русское слово», М., 1914. № 80, 6
апреля, под заглавием «На пути из Египта». Свободная обработка
евангельской легенды. Мария с младенцем и мужем Иосифом мог­
ли возвратиться из Египта только после смерти жестокого царя
Иудеи Ирода, при владычестве которого Иисусу угрожала смерть.
П е р с т е н ь . — Альманах «Творчество», кн. 2. М. — Пг., 1918.
С л о в о . — Журн. «Летопись», Пг., 1915, № 1, декабрь. Это
стихотворение было злободневно; Бунин, размышляя о современ­
ной ему модернистской литературе, говорил в 1913 г.: «...испорчен
русский язык... утеряно чутье к ритму и органическим особеннос­
тям русской прозаической речи, опошлен или доведен до пошлей­
шей легкости... стих» (Полное собрание сочинений, т. 6, с. 317).
« П р о с ы п а ю с ь в п о л у м р а к е . . . » — Газ. «Руль», Берлин,
1920, № 34, 25 декабря.
С в я т о й Е в с т а ф и й . — «Роза Иерихона», 1924. Стихотво­
рение — на сюжет народной легенды.
П о э т у . — Журн. «Летопись», Пг., 1915, № 1. декабрь.
« В з о й д и , о Н о ч ь , на г о р н и й с в о й п р е с т о л . . . » — Газ.
«Русское слово», М., 1915, № 296, 25 декабря, под заглавием
«К ночи».
Н е в е с т а . — «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 1, январь.
523


И. А. БУНИН

« Р о с а , п р и б л е д н о - р о з о в о м о г н е . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919.
Ц е й л о н . — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1915, № 12, де­
кабрь, под заглавием «Гора Алагалла».
Б е л ы й ц в е т . — Газ. «Русское слово», М., 1913, № 296, 25
декабря.
О д и н о ч е с т в о . — Журн. « С о в р е м е н н ы ймир»,Пг., 1916, № 9,
сентябрь, под заглавием «Бонна».
«К в е ч е р у м о р е ш у м н е й и м у т н е й . . . » — Журн.
«Современный мир», Пг., 1916, № 9, сентябрь, под заглавием «Дача
на севере».
В о й н а . — Газ. «Биржевые ведомости», утр. вып., Пг., 1915, №
15290, 25 декабря, под заглавием «Прокаженный».
З а с у х а в раю.—Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 1, январь.
«У н у б и й с к и х ч е р н ы х хижин...» — Журн. «Северные
записки», Пг., 1915, .№ 11—12, ноябрь — декабрь, под заглавием
«За Ассуаном».
«В ж а р к о м з о л о т е з а к а т а П и р а м и д ы . . . » — Журн.
«Современный мир», Пг., 1916, № 9, сентябрь, под заглавием «На
крыше отеля у Пирамид». Хедив (перс. — господин, государь) —
титул правителей Египта в 1867—1914 гг. Хуфу (Хеопс) — египетс­
кий фараон XXVII в. до н. э. Пирамида Хеопса в Гизе — крупней­
шая в Египте.
« Ч т о т ы м у т н ы й , с в е т е л - м е с я ц . . . » — Журн.
«Северные записки», Пг., 1915, № 11—12, ноябрь — декабрь.
К а з н ь . — Журн. «Современный мир», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь.
Ш е с т и к р ы л ы й . — Журн. «Летопись», Пг., 1915, № 1,
декабрь. О стихах, напечатанных в «Летописи», И. С. Шмелев пи­
сал Бунину 1 марта 1916 г.: «Чудесно, глубоко, тонко. Лучше я и
сказать не могу. Я их выучил наизусть. Я ношу их в себе. Чудесно!
Ведь в «Шестикрылом» вся русская история, облик жизни. Это
шедевры, дорогой, вы это знаете сами, но и я хочу, чтобы и вы зна­
ли, что я чувствую это. И «Слово» и «Поэту». Это лучшее, что было
последнее время для меня...» (ЦГАЛИ).
П а р у с (стр. 296). — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1915, №
12, декабрь.
Б е г с т в о в Е г и п е т . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 9,
сентябрь. Ирод — царь Иудеи, о жестокости которого сохранились
легенды. Согласно Библии, когда волхвы сказали Ироду, что в
524


Примечания

Вифлееме родился истинный царь иудейский, Иисус, Ирод велел
убить в городе и его окрестностях всех младенцев мужского пола
до двухлетнего возраста. Иосиф и Мария, получив весть от Ангела
о намерениях Ирода, бежали с младенцем в Египет, и вернулись
они в Назарет только после смерти Ирода.
С к а з к а о к о з е . — Журн. «Жар-птица», Берлин, 1921, № 2.
С в я т и т е л ь . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 2, февраль.
З а з и м о к . — Альманах «Отзвуки жизни», III, 1916.
« П у с т ы н я в т у с к л о м , ж а р к о м с в е т е . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1, Симферополь, 1919.
А л е н у ш к а . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 1.
И р и с а . — Журн. «Новая жизнь», М., 1915, декабрь, под заг­
лавием «Дедушкины стихи».
С к о м о р о х и . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 1, январь.
М а л а й с к а я п е с н я . — Журн. «Северные записки», Пг.,
1916. № 2, февраль.
«В с т о л е т и е м м р а к е ч е р н о й ели...» — Печатается по
тексту ЛН, кн. 1, с. 196—197.
С в я т о г о р и И л ь я . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 4,
апрель.
С в я т о й П р о к о п и й . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 3,
март. Эти стихи, по словам Бунина, — «жесточайшая, сугубо рус­
ская страница из жизни святого Прокопия» — были включены им
в «Жизнь Арсеньева». Зачеркнуты автором при подготовке текста
для нового издания.
С о н е п и с к о п а И г н а т и я Р о с т о в с к о г о . — Журн.
«Современный мир», Пг., 1916, № 10, октябрь, под заглавием «Сон
епископа»; «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 9—10, сентябрь —
октябрь.
М а т ф е й П р о з о р л и в ы й . — Жури. «Современный мир»,
Пг., 1916, №11, ноябрь.
К н я з ь В с е с л а в . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, №3, март.
Князь Всеслав Брячиславич — князь Полоцкий (XI в.). В 1067 г. ки­
евский князь Изяслав Ярославич заманил его в Киев и заточил в
темнице. В 1068 г. киевляне, недовольные Изяславом Ярославичем,
провозгласили своим князем Всеслава Бря-числавича. Он княжил
семь месяцев и вынужден был бежать в Полоцк, так как прежний
киевский князь, Изяслав, предпринял на него поход при поддержке
поляков. Стол княжеский — в Древней Руси территория, которая
525


И. А. БУНИН

управлялась князем. София — Софийский собор в Киеве. О князе
Всеславе Бунин пишет также в «Жизни Арсеньева».
«Мне в е ч о р , м л а д о й , с к у ч е н т е р е м был...» — Журн.
«Летопись», Пг., 1916, № 4, апрель, под заглавием «Песня».
«Ты, с в е т л а я н о ч ь , п о л н о л у н н а я высь!..» —
«Русская газета», Париж, 1924, № 51, 22 июня.
Б о г о м р а з л у ч е н н ы е . — Журн, «Северные записки», Пг.,
1916, № 10, октябрь, под заглавием «Чернец».
К а д и л ь н и ц а . — Сб. «В помощь пленным русским воинам».
М., 1916.
« К о г д а - т о н а д т я ж е л о й б а р к о й . . . » — Сб. «Господин
из Сан-Франциско», 1916, под заглавием «Пора».
Д у р м а н . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 8. август. Печа­
тается по кн. «Избранные стихи», 1929. В. Н. Муромцева-Бунина
рассказывает, что стихи «Дурман» отчасти автобиографичны, в них
отразились воспоминания детства: Бунин и сестра Маша много
времени «проводили летом... с пастушатами, которые научили их
есть всякие травы, буйно росшие за огородом, за кухней, за вар­
ком. Но однажды они чуть не поплатились жизнью. Один из пасту­
шат предложил им попробовать белены. Родителей не было дома,
но их решительная няня, узнав об этом, стала отпаивать детей пар­
ным молоком, чем и спасла их».
С о н . — Журн. «Летопись». Пг., 1916, № 8, август.
Ц и р ц е я . — Сб. «Господин из Сан-Франциско», 1916. Цирцея,
или Кирка — в греческой мифологии коварная волшебница с ост­
рова Эя (у берегов Италии), на который, как рассказывается в
«Одиссее» Гомера (песнь 10), попал во время своих странствий Одис­
сей (Улисс), проживший у Цирцеи год. В иносказательном смысле
Цирцея — красавица.
«На А л ь п ы к с у м е р к а м н и с х о д я т о б л а к а . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1, Симферополь, 1919.
У г р о б н и ц ы В и р г и л и я . — Журн. «Летопись», Пг., 1916,
№ 5, май, под заглавием «У гробницы Виргилия, весной». Виргилий
(Вергилий) Марон Публий (70—19 гг. до н. э.) — великий римский
поэт. Сб. «Буколики» («Пастушеские песни»), дидактическая по­
эма «Георгики» («Поэма о земледелии»). Героический эпос «Энеи­
да» о странствиях троянца Энея — вершина римской классической
поэзии. Эпикурейские и идиллические мотивы сочетаются с поли­
тическими проблемами. Идеализируется Римская империя.
526


Примечания

« С и н и е о б о и п о л и н я л и . . . » — Журн. «Северные запис­
ки», Пг., 1916, № 10, октябрь, под заглавием «В пустом доме».
«На п о м о р и и далеком...» — Альманах «Творчество», кн. 2.
М. — Пг., 1918, под заглавием «Песня».
« Т а м не с в е т и т с о л н ц е , не б ы в а е т ночи...» —
Однодневная газета «Труд вновь даст тебе жизнь и счастье», М.,
1916, 10 мая, под заглавием «Песня».
« Л и м а н п е с к о м от м о р я о т д е л е н . . . » — Сб. «Весенний
салон поэтов». М., 1918, под заглавием «Даль».
З е р к а л о . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 8, август.
М у л ы . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 7, июль.
С и р о к к о . — Журн. «Современный мир», Пг., 1916, № 10,
октябрь.
П с а л т и р ь . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 6, июнь. В
автографе (ЦГАЛИ) к заглавию стихотворения Бунин приписал:
«Известие о смерти Саши Резвой». Ее инициалы — «С. Р.». Саша
Резвая — родственница соседей-помещиков по имению Буниных в
Озерках — Рышковых. Бунин-гимназист был влюблен в нее.
М и н ь о н а . — Газ. «Власть народа», М., 1917, № 195, 25 де­
кабря. Миньона — героиня романа Гете «Годы ученья Вильгельма
Мейстера».
В г о р а х . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь, под заглавием «В Апеннинах».
Л ю д м и л а . — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1916. № 3, март.
« С т е н а г о р ы — д о н е б о с в о д а . . . » — Сб. «Отчизна», кн. 1.
Симферополь, 1919.
И н д и й с к и й о к е а н . — Газ. «Киевская мысль», 1916, № 358,
25 декабря.
К о л и з е й . — Журн. «Современный мир». Пг., 1916, № 10,
октябрь.
С т о й , с о л н ц е ! — Альманах «Творчество», кн. 2. М. — Пг.,
1918. Печатается по тексту книги «Роза Иерихона», 1924. Иисус
Навин — согласно Библии, слуга и сподвижник Моисея, остановил
солнце своим возгласом: «Стой, солнце!» — чтобы продлить день
во время одного из сражений.
« С о л н ц е п о л н о ч н о е , т е н и л и л о в ы е . . . » — Журн.
«Современный мир», Пг., 1916, № 10, октябрь, под заглавием «За
Соловками», с эпиграфом: «Солнца полуночи тени лиловые... Случевский».
527


И. А. БУНИН

M о л о д о с т ь . — Журн. «Современный мир», Пг., 1916, № 10,
октябрь.
У е з д н о е . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10,
октябрь, под заглавием «Колотушка».
В о р д е . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 10, октябрь, под
заглавием «Орда», с цензурными сокращениями строк 18—20, 25.
Ц е й л о н . — Газ. «Звено», Париж, 1923, № 47. 24 декабря, под
заглавием «Приморский путь».
О т л и в . — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1916, № 10, октябрь.
Б о г и н я . — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь.
В ц и р к е . — Газ. «Приазовский край», Ростов-на-Дону, 1916,
№ 340, 25 декабря. Печатается по кн. «Роза Иерихона», 1924.
С п у т н и ц а . — Журн. «Жизнь», Одесса, 1918, № 5, июнь.
Печатается по кн.: «Роза Иерихона», 1924.
С в я т и л и щ е . — Журн. «Вестник Европы», Пг., 1916, № 10,
октябрь, под заглавием «Будда почивающий». Ступа — в индийс­
кой архитектуре буддийское мемориальное сооружение, хранили­
ще реликвий. Бихара — буддийский монастырь или искусственная
пещера — жилище для монахов. Сингалесы (правильнее сингалы) —
одна из коренных народностей Цейлона.
Ф е с к а . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1920, № 9, 12 января.
В е ч е р н и й жук. — «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 9— 10,
сентябрь—октябрь.
« Р ы ж и м и и г о л к а м и . . . » — В сб. «Господин из СанФранциско», 1916, под заглавием «Песенка».
Д о ч ь . — Журн. «Современные записки», Париж, 1924, кн. 21.
Датируется по автографу (ЦГАЛИ). Печатается но кн.; «Избран­
ные стихи». 1929, с рукописной правкой Бунина.
К о н ч и н а с в я т и т е л я . — «Ежемесячный журнал», Пг.,
1916, № 9—10, сентябрь—октябрь, под заглавием «Кончина».
« Л ь е т б е з к о н ц а . В л е с у т у м а н . . . » — Журн. «Иллюс­
трированная Россия», Париж, 1924, № 3, вместе со стихотворением
«Море, степь и южный август, ослепительный и жаркий...», под
общим заглавием «Далекое». Датируется по автографу (ЦГАЛИ).
Р у с л а н . — «Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 9—10, сен­
тябрь—октябрь.
«Край без истории... Все л е с да лес, болота...» —
«Ежемесячный журнал», Пг., 1916, № 9—10, сентябрь—октябрь, под
528


Примечания

заглавием «Без истории». Бортники — пчельники, «у кого есть лес­
ное пчеловодство, борти на деревьях» (Вл. Даль).
П л о т ы . — Газ. «Одесский листок», 1919, 27 октября.
«Он в и д е л с м о л ь ее в о л о с . . . » — Газ. «Южное слово»,
Одесса, 1919, 13 октября.
« П о л н о ч н ы й з в о н с т е п н о й п у с т ы н и . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1, Симферополь, 1919.
Д е д у ш к а в м о л о д о с т и . — Журн. «Северные записки»,
Пг., 1916, № 10, октябрь. Окарина — духовой глиняный или фар­
форовый итальянский народный музыкальный инструмент, звуком
напоминающий флейту.
И г р о к и . — «Господин из Сан-Франциско», 1916.
К о н ь А ф и н ы - П а л л а д ы . — «Господин из Сан-Францис­
ко», 1916. Конь Афины-Паллады — по греческому преданию, огром­
ный деревянный конь, в котором спрятались греческие воины, осаж­
давшие Трою. Троянцы, поверив, что это дар богине Афине, ввез­
ли его в Трою (Илион), несмотря на предупреждение прорицатель­
ницы Кассандры. Выйдя из чрева коня, греки впустили в Илион
свое войско. И Одиссей «победил, подкрепленный великой Палладой» («Одиссея», VIII, 520). Слова; «Горе тебе, Илион! Многолюд­
ный, могучий, великий» — из «Апокалипсиса».
« А р х и с т р а т и г с р е д н е в е к о в ы й . . . » — «Господин из
Сан-Франциско», 1916, под заглавием «Фреска». Бунин послал это
стихотворение в 1916 г. в журнал «Летопись», но напечатано оно
не было, как сообщал журнал, «по не зависящим от редакции об­
стоятельствам», то есть из-за запрещения цензурой («Летопись»,
1916, № 9, сентябрь). Архистратиг — военачальник, главный вое­
вода; здесь — Архангел Михаил.
К а н у н . — Журн. «Русская мысль», Прага — Берлин, 1923, кн.
6—8, без заглавия.
П о с л е д н и й ш м е л ь . — Журн. «Современный мир», Пг.,
1916, №10, октябрь.
«В н о р е , д о м а м и с д а в л е н н о й . . . » — Газ. «Одесские
новости», 1919, № 10884, 7 января (25 декабря), под заглавием «Ма­
донна».
«Вот он с н о в а , э т о т белый...» — Газ. «Южное слово»,
Одесса, 1920, № 9, 12 января, под заглавием «Снова». Печатается
по тексту сборника «Роза Иерихона», 1924.
Б л а г о в е с т и е о р о ж д е н и и И с а а к а . — Газ. «Киевская
мысль», 1916, № 358, 25 декабря, под заглавием «Благовестие».
529


И. А. БУНИН

« H а с т а н е т д е н ь — и с ч е з н у я...» — Журн. «Северные
записки», Пг., 1916, № 10, октябрь, под заглавием «Без меня».
П а м я т и д р у г а . — «Господин из Сан-Франциско», 1916.
Стихотворение написано при известии о самоубийстве друга Буни­
на, художника В. П. Куровского (1869—1915).
Н а Н е в с к о м . — Ж у р н . « С о в р е м е н н ы ймир»,Пг., 1916, №10,
октябрь.
« Т и х о й н о ч ь ю п о з д н и й м е с я ц вышел...» —
Альманах «Творчество», кн. 2. М. — Пг., 1918, под заглавием «Глу­
пое горе».
П о м п е я . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь.
К а л а б р и й с к и й п а с т у х . — Журн. «Северные записки»,
Пг., 1916, № 10, октябрь.
К о м п а с . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь.
« П о к р ы в а л о м о р е с в и т к а м и . . . » — Журн. «Современ­
ный мир», Пг., 1916, № 9, сентябрь, под заглавием «Близ Биаррица,
зимой».
А р к а д и я . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10,
октябрь.
К а п р и . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10, ок­
тябрь, под заглавием «Цветы».
« Е д е м б о р о м , ч е р н ы м и л е с а м и . . . » — Газ. «Понедель­
ник «Народного слова», М., 1918, № 1, 15 апреля, под заглавием
«Из цикла «Русь».
П е р в ы й с о л о в е й . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, №
19, 14/27 сентября.
С р е д и з в е з д . — Журн. «Северные записки», Пг., 1916, № 10,
октябрь.
« Б ы в а е т м о р е б е л о е , м о л о ч н о е . . . » — «Митина
любовь», 1925.
П а д у ч а я з в е з д а . — «Митина любовь», 1925, без заглавия.
«Море, с т е п ь и ю ж н ы й август, о с л е п и т е л ь н ы й
и ж а р к и й . . . » — Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
П о э т е с с а . — Журн. «Жизнь», Одесса, 1918, № 7, июль. Печа­
тается по кн. «Митина любовь», 1925.
З а к л и н а н и е . — Журн. «Современный мир», Пг., 1916, № 2,
февраль. Печатается по кн. «Господин из Сан-Франциско», 1920.
530


Примечания

М о л о д о й к о р о л ь . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 2,
февраль.
К о б ы л и ц а . — Газ. «Возрождение», Париж. 1925, № 151, 31
октября. Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
Н а и с х о д е . — «Господин из Сан-Франциско». 1916. Печата­
ется по кн. «Господин из Сан-Франциско», 1920.
Г а д а н ь е . —«Русская газета», Париж, 1924, № 199, 14 декаб­
ря. Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
Э л л а д а . — Журн. «Летопись», Пг., 1916, № 7, июль. Печата­
ется по кн. «Митина любовь», 1925.
Р а б ы н я . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, № 51, 20 ок­
тября. Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
С т а р а я я б л о н я . — Кн. «Митина любовь», 1925.
Г р о т . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1920, № 9, 12 января,
под заглавием «Каприйский грот».
Г о л у б ь . — «Русская газета», Париж, 1924, № 75, 22 июля.
Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
С е м н а д ц а т ы й г о д . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919,
№ 98, 13/26 декабря, под заглавием «Пожары».
У к о р ы . — Журн. «Огоньки», Одесса, 1918, 22 декабря (1919,
№ 1—34, 4 января), с пометой «Из цикла «Русь».
З м е я . — Журн. «Сполохи», Берлин, 1922, № 5.
«Вот знакомый погост у цветной Средиземной
волны...» — Газ. «Общее дело», Париж. 1921. № 203, 3 февра­
ля, с пометой «Итальянские строки».
« К а к м н о г о з в е з д н а т у с к л о й с и н е в е ! . . » — Сб.
«Эпоха», кн. 1. М., 1918, под заглавием «Август».
« В и д н а з а л и в и з с а д и к а т а в е р н ы . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919.
« Р о н я я с н е г , п р о х о д я т тучи...» — Сб. «Отчизна», кн. 1.
Симферополь, 1919.
Л у н а . — Сб. «Эпоха», кн. 1. М., 1918, без заглавия.
«У в о р о т С и о н а , н а д К е д р о н о м . . . » — Газ. «Наш век»,
Пг., 1918, № 89, 4 мая. Печатается по кн. «Роза Иерихона», 1924.
Бунин писал в дневнике 10 марта 1918 г.: «...я этого прокаженного
не выдумал, — я действительно видел однажды в Иерусалиме, под
Восточной стеной, — на мусоре, «на гноище», — нищего в ужасаю­
щих лохмотьях... Жевал зерна белены и блаженно ухмылялся».
Э п и т а ф и я . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, № 33, 29
сентября.
531


И. А. БУНИН

В о с п о м и н а н и е . — Газ. «Южное слово». Одесса. 1919, № 39,
6 октября, без заглавия.
В о л н ы . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919. № 51, 20 октяб­
ря. Печатается по кн. «Избранные стихи», 1929.
Л а н д ы ш . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, № 19, 14/27
сентября. Печатается по кн. «Роза Иерихона», 1924.
С в е т н е з а к а т н ы й . — Сб. «Эпоха», кн. 1. М., 1918, под
заглавием «Могила».
«О р а д о с т ь к р а с о к ! С н о в а , с н о в а . . . » — Журн.
«Сполохи», Берлин, 1922, № 5, под заглавием «Листопад».
« С т а л и д ы м о м , с т а л и выше...» — Сб. «Отчизна», кн. 1.
Симферополь, 1919.
« Р а н н и й , ч у т ь в и д н ы й р а с с в е т . . . » — Газ. «Южное
слово», Одесса, 1919, № 19, 14/27 сентября, под заглавием «Рассвет».
« С м я т е н ь е , к р и к и в и з г р ы б а л о к . . . » — Сб. «Отчизна»,
кн. 1, Симферополь, 1919. Бунин писал в дневнике 10 марта 1918 г.:
«...проезжая по деревне, я увидал на улице толпу баб, — они маха­
ли руками, наскакивали друг на друга, что-то друг у друга вырыва­
ли и визжали, вопили на все лады. И мне почему-то представилась
неаполитанская гавань, какой-то пароход и туча рыбалок (чаек), с
визгом и криком вырывающих друг у друга под его бортом кухон­
ные отбросы... Придя домой, я записал: «Смятенье, крик и визг
рыбалок...»
«Мы р я д о м шли, н о н а меня...» — Газ. «Южное слово»,
Одесса, 1919, № 19, 14/27 сентября.
« Б е л ы е к р у г л я т с я о б л а к а...» — Газ. «Общее дело»,
Париж, 1921, № 203, 3 февраля, с пометой «Итальянские строки».
«Мы с е л и у п е ч к и в п р и х о ж е й . . . » — Газ. «Руль»,
Берлин, 1920, № 34, 25 декабря, с эпиграфом: «В лесной и глухой
стороне... А. Фет».
« С о р в а л с я в и х р ь , п р о м ч а л и з к р а я в край...» —
Сб. «Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919.
« О с е н н и й д е н ь . С т е п ь , б а л к а и к о р ы т о . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919.
« Щ е г л ы , их з в о н , с т е к л я н н ы й , неживой...» — Журн.
«Современные записки», Париж, 1924, кн. XXI, под заглавием «3
октября 1917 года».
«Этой к р а т к о й ж и з н и в е ч н ы м измененьем...» —
Газ. «Общее дело», Париж, 1920, № 100, 23 октября. Печатается по
кн. «Избранные стихи», 1929, с рукописной правкой Бунина.
532


Примечания

« К а к в а п р е л е п о н о ч а м в а л л е е . . . » — Газ. «Общее
дело», Париж, 1920, № 100, 23 октября.
« З в е з д а д р о ж и т с р е д и в с е л е н н о й . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919. В Собрании сочинений на
полях рукой Бунина написано: «Последний день в Васильевском».
В о с х о д л у н ы . — Газ. «Руль», Берлин, 1924, № 1084, 29
июня. Печатается по кн. «Митина любовь», 1925.
«В п у с т о м , с к в о з н о м ч е р т о г е сада...» — «Митина
любовь», 1925. Печатается по тексту этого издания.

1918 - 1952
«В д а ч н о м к р е с л е , н о ч ь ю , н а б а л к о н е . . . » — Журн.
«Родная земля». Киев, 1918, № 1, сентябрь—октябрь.
«И ц в е т ы , и ш м е л и , и т р а в а , и к о л о с ь я . . . » — Журн.
«Родная земля», Киев, 1918, № 1, сентябрь—октябрь. Стихотворе­
ние — шедевр лирической поэзии.
« Д р е в н я я о б и т е л ь с у п р о т и в л у н ы . . . » — Сб.
«Отчизна», кн. 1. Симферополь, 1919.
«Hа д а ч е т и х о , н о ч ь т е м н а . . . » — Газ. «Возрождение»,
М., 1918, № 12, 16 июня.
« О г о н ь , к а ч а е м ы й в о л н о й . . . » — Газ. «Общее дело»,
Париж, 1920, № 143, 5 декабря. Печатается по кн. «Роза Иерихо­
на», 1924.
М и х а и л . — Газ. «Приазовский край», 1919, № 1, 1 января,
под заглавием «Архангел». Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, №
26, 22 сентября (5 октября).
П о т е р я н н ы й р а й . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, №
26, 22 сентября (5 октября).
К а н а р е й к а . — Газ. «Общее дело», Париж, 1921, № 304, 16
мая. Печатается по кн. «Роза Иерихона», 1924.
Р у с с к а я с к а з к а . — «Роза Иерихона», 1924, под заглавием
«На острове Буяне».
«У п т и ц ы е с т ь г н е з д о , у з в е р я е с т ь нора...» — «Роза
Иерихона», 1924. Сюжет этого стихотворения основан на библейс­
ком предании. Иисус Христос сказал: «Лисицы имеют норы, и пти­
цы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где прикло­
нить голову» (Евангелие от Луки, IX, 58).
533


И. А. БУНИН

Р а д у г а . — «Роза Иерихона», 1924. Печатается по этому тексту.
М о р ф е й . — Журн. «Современные записки», Париж, 1924, кн.
XX, без заглавия.
С и р и у с . — Альманах «Окно», кн. 1. Париж, 1923.
« З а ч е м п л е н я е т с т а р а я м о г и л а . . . » — Журн.
«Современные записки», Париж, 1924, кн. XX.
«В п о л н о ч н ы й ч а с я в с т а н у и в з г л я н у . . . » —
Альманах «Окно», кн. 1. Париж, 1923, под заглавием «В полноч­
ный час».
« М е ч т ы л ю б в и м о е й в е с е н н е й . . . » — Журн. «Совре­
менные записки», Париж, 1924, кн. XX.
«Все с н и т с я м н е з а р о с ш а я т р а в о й . . . » — Журн.
«Русская мысль», Прага—Берлин, 1923, кн. VI—VIII.
« П е ч а л ь р е с н и ц , с и я ю щ и х и ч е р н ы х . . . » — Журн.
«Современные записки», Париж, 1924, кн. XX.
В е н е ц и я . — Альманах «Окно», кн. III. Париж, 1923, без
заглавия.
В х о д в И е р у с а л и м . — Альманах «Окно», кн. I. Париж,
1923. Пропятье — от пропятить, распять.
«В г е л и о т р о п о в о м с в е т е м о л н и й л е т у ч и х . . . » —
«Митина любовь», 1925.
П а н т е р а . — Газ. «Звено», Париж, 1924, № 76, 14 июля.
1 8 8 5 г о д . — Альманах «Окно»; кн. III, Париж, 1923.
П е т у х на ц е р к о в н о м к р е с т е . — Альманах «Медный
всадник», кн. 1. Берлин, 1923.
В с т р е ч а . — Журн. «Современныезаписки», Париж, 1924, кн.
XXI. Кумания — страна древних половцев.
«Уж к а к н а м о р е , н а м о р е . . . » — «Русская газета»,
Париж, 1924, № 23, 18 мая. Печатается по кн. «Избранные стихи»,
1929, с рукописной правкой Бунина.
« О п я т ь х о л о д н ы е с е д ы е н е б е с а . . . » — «Русская
газета», Париж, 1924, № 199, 14 декабря.
« О д н о л и ш ь н е б о , с в е т л о е , н о ч н о е . . . » — Журн.
«Современные записки», Париж, 1924, кн. XXI, под заглавием «Ста­
ринные стихи». Печатается по кн. «Избранные стихи», 1929. Сар­
матские места — Причерноморье, откуда сарматы, объединенные
кочевые племена — вытеснили в III в. до н. э. гуннов. Ранее жили
на территории от р. Тобол до Волги.
Д р е в н и й о б р а з . — «Одесский листок», 1919, № 127, 25
сентября (8 октября); в другой редакции — в кн. «Митина любовь»,
1925.
534


Примечания

« У н ы н и е и с у м р а ч н о с т ь зимы...» — «Русская газета»,
Париж, 1924, № 199, 14 декабря.
Н о ч н а я п р о г у л к а . — Газ. «Русские новости», Париж,
1946, № 84, 20 декабря, без заглавия. Печатается по кн. «Весной, в
Иудее». На автографе (ЦГАЛИ) Бунин отметил, что написал это
стихотворение, думая «про аббатство Торонэ, где был в 1926 году
летом».
Nel mezzo del camin di nostra vita (Земную жизнь пройдя до поло­
вины (итал.). — Газ. «Русские новости», Париж, 1947, № 100, 2 мая,
без заглавия. Печатается по кн. «Весной, в Иудее». Nel mezzo... —
строки из «Божественной комедии» Данте.
Н о ч ь . — «Весной, в Иудее». Печатается по этому тексту.
И с к у ш е н и е . — «Весной, в Иудее». Печатается по этому
тексту.

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫЕ
И. А. БУНИНЫМ
В СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
Б у р я . — Журн. «Наблюдатель», СПб., 1895, № 6, июнь. Печа­
тается по кн. Литературное наследство, т. 84, в двух книгах. Иван
Бунин. М., Наука, 1973, кн. 1, с. 195.
« В д а л и е щ е г р е м и т , но т у ч и уж с в а л и л и с ь . . . » —
Журн. «Мир Божий», СПб., 1900, № 8. август, под заглавием «В
лесах над Десною».
П о с л е д н я я г р о з а . — Журн. «Мир Божий», СПб., 1900, №
9, сентябрь.
К р е щ е н с к а я н о ч ь . — Журн. «Детскоечтение», М., 1901,
№ 1, январь. Печатается по тексту журнала «Перезвоны», Рига, 1926,
№9.
В лесу. — Журн. «Детское чтение», М., 1901, № 6, июнь. Печа­
тается по кн. «Полевые цветы», 1901.
У т р о . — Журн. «Детское чтение», М., 1901, № 7, июль.
У з а л и в а . — Журн. «Детское чтение», М., 1901, № 7, июль.
Печатается по кн. «Полевые цветы», 1901.
« С т о я л и н о ч и с е в е р н о г о мая...» — «Журнал для всех»,
СПб., 1901, № 8, август, под заглавием «Ночью».
«В п о з д н и й ч а с мы б ы л и с н е ю в поле...» — Журн.
«Мир Божий», СПб., 1901, № 8, август, под заглавием «Отрывок».
535


И. А. БУНИН

Н а д п и с ь на м о г и л ь н о й п л и т е . — «Журнал для всех»,
СПб., 1901, №8, август.
Р у ч е й . — Журн. «Мир Божий», СПб., 1901, № 9, сентябрь, без
заглавия.
« П о к а я ш е л , я б ы л т а к мал!..». — «Ежемесячные
литературные приложения к журналу «Нива», СПб., 1901, № 9, сен­
тябрь, под заглавием «На горах».
« И з т е с н о й п р о п а с т и у щ е л ь я . . . » — Журн. «Мир
Божий», СПб., 1901, № 11, под заглавием «Просветы».
«Жесткой, черной листвой шелестит и трепещ е т к у с т а р н и к . . . » — Журн. «Русская мысль», М., 1901, № 11,
ноябрь, под заглавием «Метель».
В е с н я н к а . — «Ежемесячные литературные приложения к
журналу «Нива», СПб., 1901, № 12, декабрь, под заглавием «Гро­
за». Печатается по кн. «Начальная любовь», 1921.
К е д р . — «Новые стихотворения». 1902.
Н а м о н а с т ы р с к о м к л а д б и щ е . — Газ. «Курьер», М.
1902, № 2 , 2 января.
Н о ч ь . — Журн. «Русская мысль», М. 1902, № 1, январь. Мем­
фис — столица Египта в XXVIII—XXIII вв. до н. э.; там сохрани­
лись остатки храмов, некрополь. Вавилон — древний город в Ме­
сопотамии, на территории современного Ирака. В XIX—VI вв. до
н. э. — столица Вавилонии, завоеванной позднее персами. Понт —
Понт Эвксинский, древнегреческое название Черного моря («Гос­
теприимное море»).
Г о р н ы й п у т ь к м о р ю . — Газ. «Курьер», М., 1902, № 103,
14 апреля.
Н а о з е р е . — Журн. «Русская мысль», М., 1902, № 7, июль.
Печатается по кн. «Начальная любовь», 1921.
П е р в а я л ю б о в ь . — «Журнал для всех», СПб., 1902, № 8,
август.
З а б ы т ы й ф о н т а н . — Журн. «Русская мысль», М., 1902, №
9, сентябрь, под заглавием «Осенние дни». Печатается по кн. «На­
чальная любовь», 1921.
Б а л ь д е р . — Журн. «Мир Божий», СПб., 1906, № 7, июль.
Бальдер — в скандинавской мифологии Бог Света (Солнца), сын
Одина. Локи — Божество, являющееся олицетворением огня как
разрушительной стихии. Он прекрасен на вид, но постоянно замыш­
ляет злое. Ходу, или Годр — слепой Бог, убивший кроткого юного
536


Примечания

Бальдера по наущению Локи ростком омелы, поскольку ничем дру­
гим поразить его было нельзя, так как все существа и все другие
вещи дали клятву не причинять вреда Бальдеру. За совершенное
убийство Локи был прикован Богами к скале. Убийству Бальдера
посвящена в «Эдде» сага «Песнь путника».
« Л у н а н а д ш у м н о ю Курою...» — Газ. «Возрождение»,
Париж, 1926, № 359, 27 мая. Печатается по Литературному наслед­
ству, кн. 1, с. 195.
«Луна п о л н о ч н а я
г л я д и т . . . » — Литературное
наследство, кн. 1. В автографе Бунин указал: «Набросок в запис­
ной книжке».
« В е с н а и н о ч ь , и т р е п е т звезд...» — «Ежемесячный
журнал», СПб., 1904, № 9.
П р и с в е ч е . — Журн. «Северные записки», СПб.. 1914, № 2,
февраль.
З в е з д а М о р е й . — Газ. «Курьер», М., 1901, № 356, 25
декабря, под заглавием «Stella maris». Этот текст переработан ав­
тором так, что, по существу, написано новое стихотворение; напе­
чатано: «Зарницы», сб. 1. СПб., 1908.
«Что м о л о д о с т ь ! Я ч а с т о на охоту...» —
Литературное наследство, кн. 1, с. 181.
« Ж г л и на к о с т р а х за п а п и за чертей...» —
Литературное наследство, кн. 1. Печатается по автографу (Музей
И. С. Тургенева в Орле).
« И д е т т я ж е л ы й г у л п о л и п а м . . . » — Литературное
наследство, кн. 1. Печатается по автографу (Музей И. С. Тургенева
в Орле).
К л а д . — Журн. «Современный мир», СПб., 1908, № 12. В «За­
писях», опубликованных в газ. «Последние новости», Париж, 1932,
№ 4127, 10 июля, Бунин приводит слова Саади («Гюлистан»): «У
всякого клада лежит стерегущий оный клад стоглавый змей». Сти­
хотворение связано с этими словами Саади. Заключенную в них
мысль высказывал и Пушкин.
С т а л ь . — Альманах «Вершины», кн. 1. СПб., 1909.
В а р а б с к о й д е р е в н е . — Бунин, ПСС, т. 1.
«Лик п р е к р а с н ы й и б е с к р о в н ы й . . . » — Газ. «Русское
слово», М., 1915, № 296, 25 декабря, под заглавием «В аравийском
море». Печатается по тексту газеты «Возрождение», Париж, 1925,
№ 151, 31 октября.
537


И. А. БУНИН

Н е в е с т а . — Журн. «Современный мир», Пг., 1915, № 12,
декабрь.
К и н е м а т о г р а ф . — Журн. «Иллюстрированная Россия»,
Париж, 1925, № 20, 1 июня.
Б р е т а н ь . — «Литературная газета», 1960, № 66, 4 июня.
М о л ч а н и е . — Газ. «Слову свобода!», 1917, 10 декабря. По­
зднейшая редакция, сильно измененная, — в «Русской газете», Па­
риж, 1924, № 97. 17 августа.
П о т е ч е н ь ю . — Бунин, ПСС, т. 1.
Н а н у б и й с к о м б а з а р е . — Бунин, ПСС, т. 1.
В е н ч и к . — Литературное наследство, кн. 1. Переводить (орловск.) — звонить по покойникам.
« Н и к о г д а вы не в о с к р е с н е т е , не в с т а н е т е . . . » —
Литературное наследство, кн. 1.
«По д р е в н е м у у н ы в н о м у р а с п е в у . . . » — Литератур­
ное наследство, кн. 1. Ранний вариант текста опубликован в газете
«Одесский листок», 1919, № 127, 25 сентября (8 октября), под заг­
лавием «Плащаница».
«И ш л и в е к а , и с т е н ы Р а я пали...» — Литературное
наследство, кн. 1.
«И с н о в а в е ч е р , с т е п ь и ч е т к о . . . » — Литературное
наследство, кн. 1. Печатается по автографу ЦГАЛИ. Фотокопия
другого автографа: Литературное наследство, кн. 1, с. 184.
«Снег д ы м и л с я в р а с к р ы т о й могиле...» —
Литературное наследство, кн. 1.
С в е т . — Газ. «Россия», Париж, 1927, № 6, 1 октября.
« И к о н к у , ч е р н у ю д о щ е ч к у . . . » — Литературное
наследство, кн. 1. Ранняя редакция — газ. «Южное слово». Одесса,
1919, № 98, 13/26 декабря.
« Л у н а и Н и л . П о б е р е г у , к пещерам...» — Литератур­
ное наследство, кн. 1.
« Б л е д н а п р и м о р с к а я с т р а н а . . . » — Литературное
наследство, кн. 1. В ранней редакции, под заглавием «Разлука», —
газ. «Возрождение», Париж, 1927, № 786, 28 июля.
В р о щ а х У р в е л ы . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1920, № 9,
12 января. Роща Урвелы — согласно буддийскому мифу, священная
роща, где Шакья-Муни (Будда) достиг просветленья под деревом
бодхи.
О роще Урвелы идет речь также в рассказе Бунина «Город Царя
Царей» и в кн. «Освобождение Толстого». Майя — понятие древ538


Примечания

ней и средневековой индийской философии, имеет несколько зна­
чений; согласно наиболее распространенному из них, материаль­
ный мир иллюзорен, истинная реальность, — духовное начало.
Майя также — имя матери Будды. Здесь это слово многозначно;
содержит философский смысл и в то же время обозначает конкрет­
ное лицо, что соответствует многозначности образов индийской
поэзии.
« Н е т К о л е с а на с в е т е , Г о с п о д и н ! . . » . — Литературное
наследство, кн. 1. Колесо, Колесница — в мифологии индоевропей­
ских и ряда других народов астральные символы (Солнца, Боль­
шой Медведицы и др.), выражающие мысль вечного кругового дви­
жения.
С т е п ь . — Газ. «Неделя народного слова», М., 1918, .№ 2, 22
апреля, под заглавием «Монгол»; газ. «Южное слово», Одесса, 1919,
№ 98, 13/26 декабря, под заглавием «Степь».
« К а ч а ю с ь , п л е с к а ю с ь — и с ш у м о м встаю...» —
Литературное наследство, кн. 1.
«Hа в с я к о й в ы с о т е п р е л ь щ а е т С а т а н а . . . » —
Литературное наследство, кн. 1. Фавор — гора, где, согласно Биб­
лии, пребывал Христос, преодолевший в пустыне соблазны Сатаны.
« Н о ч ь и а л ы е з а р н и ц ы...» — Журн. «Современный мир»,
Пг., 1916, № 9, сентябрь, под заглавием «Дачная прогулка». Печа­
тается по тексту газеты «Возрождение», Париж, 1926. № 359,27 мая.
«Ты в ы с о к о , т ы в р о з о в о м с в е т е з а р и . . . » —
Литературное наследство, кн. 1. Датируется по упоминанию о Пет­
рограде, названном так в 1914 году.
В к а р а в а н е . — Литературная газета, 1960, № 66, 4 июня.
« Д у е т в е т е р , м о р е хлеба...» — Литературное наследство,
кн. 1.
Б р е д . — Журн. «Сполохи», Берлин, 1922, № 5.
«Ты с т р а н с т в у е ш ь , т ы л ю б и ш ь , ты с ч а с т л и в а . . . » —
Газ. «Южное слово», Одесса, 1919, № 39, 6/19 октября.
И з к н и г и П р о р о к а И с а й и . — Газ. «Киевская мысль»,
1918, 12 ноября (30 октября). Печатается по тексту «Русской газе­
ты», Париж, 1924, № 97, 17 августа.
«— Д а й м н е , б а б к а , з е л и й п р и в о р о т н ы х . . . » — Газ.
«Южное слово», Одесса, 1919. № 25 22 сентября (5 октября).
Во п о л у н о щ и . — Газ. «Одесский листок» 1919, № 127, 25
сентября; ранняя редакция — «Ежемесячный журнал», Пг., 1916,
539


И. А. БУНИН

№ 1. Печатается по тексту «Одесского листка». Стихотворение напи­
сано на сюжет евангельской притчи (Евангелие от Матфея, XXV,
1—13) и тропаря «Се жених грядет в полунощи...». Как верно заме­
чено, комментарием к этому стихотворению могут быть слова Гер­
цена: «Дева чистая называет себя невестою Христа — невестою того,
которого Соломон называл «женихом церкви» (Герцен А. И. Поли,
собр. соч., т. 1. М., 1954, с. 86). Достоевский писал: «На религиоз­
ном и мистическом языке под выражением «невеста Христова» все­
гда разумелась вообще церковь» (Достоевский Ф. М. Полн. собр.
соч., т. 25. Л., 1983, с. 125).
« В ы с о к и й б е л ы й з а л , г д е ч е р н а я рояль...». — Газ.
«Южное слово», Одесса, 1919, № 39, 6/19 октября. Печатается по
газете «Возрождение», Париж, 1926, № 369, 6 июня.
Н о ч н о й п у т ь . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1920, № 9, 12
января, под заглавием «Ночное плаванье». Печатается по тексту
газеты «Возрождение», Париж, 1927, № 781. 23 июля.
« Г о р с и р е н е в ы х к р у ч и в с т а ю т . . . » — Газ. «Южное
слово», Одесса, 1920, № 9, 12 января, под заглавием «Вечер».
З в е з д а М о р е й , М а р и я . — Бунин, ПСС, т. 8.
И з г н а н и е . — «Отечество», Париж, 1926, 6 июня.
Г а з е л л а . — Газ. «Южное слово», Одесса, 1920, № 9, 12 янва­
ря. Мензалэ — Мензала, мелководная лагуна в дельте Нила.
«И в н о в ь м о р с к а я г л а д ь б л е д н а . . . » — Сб. «Муза
Диаспоры», Франкфурт-на-Майне, 1960.
« Ч т о в п е р е д и ? С ч а с т л и в ы й д о л г и й путь...» —
Литературная газета, 1960, № 66, 4 июня.
« З в е з д а , в о с п л а м е н я ю щ а я т в е р д ь . . . » — Газ«Возрождение», Париж, 1926, № 355, 23 мая.
« П о р ы ж е л и х о л м ы . З н о е м в ы ж ж е н ы , . . » . — Сб.
«Муза Диаспоры».Франкфурт-на-Майне, 1960.
« М а р г а р и т а п р о к р а л а с ь в с в е т е л к у . . . » — Журн.
«Звено», Париж, 1926, № 194. Маргарита — здесь: героиня траге­
дии Гете «Фауст».
« Т о л ь к о к а м н и , п е с к и , д а н а г и е холмы...» — Журн.
«Звено». Париж. 1926, № 194.
« З е м н о й , ч у ж о й д у ш е закат!..». — Газ.«Возрождение»,
Париж, 1926, № 359, 27 мая.
О т р ы в о к . — Газ. «Возрождение», Париж, 1927, № 781. 23
июля.
540


Примечания

П о р т р е т . — Газ. «Возрождение», Париж, 1927, № 781. 23
июля.
«Уж в е т е р ш а р и т п о п о л ю п у с т о м у...» — Сб. «Муза
Диаспоры». Франкфурт-на-Майне, 1960.
«В п о л у д е н н ы х м о р я х , д а л е к о о т земли...» — Сб.
«Муза Диаспоры». Франкфурт-на-Майне, 1960.
« В ы с о к и е н е з д е ш н и е цветы...» — Сб. «Муза Диаспо­
ры», Франкфурт-на-Майне, 1960.
« С о х н у т , ж а р к о с о х н у т т р а в ы . . . » — Литературная
газета, 1960, № 66, 4 июня.
«Где ты, у г а с ш е е светило?..». — Неделя, М., 1960. № 10,
1—7 мая.
«Ночью, в т е м н о м саду, п о с т о я л вдалеке...» —
Литературное наследство, кн. 1.
«Ты ж и л а в т и ш и н е и п о к о е . . . » — Литературное
наследство, кн. 1.
« О д и н я б ы л в п о л н о ч н о м мире...» — Литературное
наследство, кн. 1.
« П о д о к н о м б р о д и л а и с к у ч а л а . . . » — Литературное
наследство, кн.1.
«И с н о в а н о ч ь , и с н о в а п о д луной...» — Литературное
наследство, кн. 1.
« Н о ч ь и д о ж д ь , и в д о м е л и ш ь одно...» —
Литературное наследство, кн. 1.
В е н к и . — Журн. «Москва». 1959. № 11.

ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ
(1902-1910)
З а р я в с ю н о ч ь . — Журн. «Русская мысль», М., 1902, № 7,
июль, под заглавием «Свиданье», с посвящением М. П. Чеховой.
В коллективный сборник «Корабли» (М., Книгоиздательство
«Гриф», 1907) вошел под заглавием «Счастье». Печатается по тек­
сту газеты «Возрождение», Париж, 1926, № 446, 22 августа.
У Бунина были добрые отношения с Марией Павловной Чехо­
вой, позже он вспоминал: «... Мария Павловна пригласила меня
жить у них «до возвращения Антоши». Я согласился... Жить в Аутской даче мне было приятно... Ездили мы с Марией Павловной на
водопад Учан-Су, в Гурзуф».
541


И. А. БУНИН

« Н а д е ж д а » . — Первая публикация не установлена. Первый
сборник, в который он был включен. — «Рассказы», 1902. По сви­
детельству В. Н. Муромцевой-Буниной, из прозы за весь 1902 г.
Бунин написал только «Надежду» («Жизнь Бунина», с. 150). Дату
написания рассказа подтверждает и письмо писателя Н. Д. Теле­
шову от 21 марта 1902 г.: «Относительно «Надежды»... ты ошиба­
ешься: красивая и тонкая штука. Не морщись, это не наглость, а
просто искренность» (ИМЛИ). Это был ответ на замечания, выс­
казанные Телешовым в письме от 15 марта 1902 г.: «Нет, Ив. Ал!..
Рассказ сухощав, а не мускулист. Словно чужое письмо читаю...
Просто не нравится, и все тут» (ЦГАЛИ).
Перепечатывая рассказ, Бунин вносил в текст поправки. При
подготовке сборника «Перевал» из первопечатного текста расска­
за была исключена фраза: «Или прав внутренний голос, который
не умолкая говорит нам, что жизнь дана для жизни и что нужно
только одно — непрестанно облагораживать и возвышать это «ис­
кусство для искусства»; тогда же была изменена начальная фраза
рассказа: вместо «Помнишь ли ты, Леонид!» стало: «Помнишь ли
ты»; из фразы «... в прошлом году, под Одессой, у моря...» были
вычеркнуты слова «под Одессой».
С н ы . — Сб. «Знание», кн. 1, СПб., 1904, вместе с рассказом
«Золотое дно» под общим заглавием «Чернозем».
Бунин активно участвовал в горьковских сборниках «Знания».
Его произведения печатались в шестнадцати книгах. Для первого
сборника Бунин сначала предполагал дать, помимо стихотворений,
рассказ «В хлебах» («Далекое»), но, скорее всего, не успел закон­
чить работу над ним. 11 декабря 1903 г. он писал Горькому и Пят­
ницкому: «...шлю Вам рассказ, но не тот, который обещал. Он меня
измучил, ибо думаю, его надо написать в пять раз больше. Поэто­
му посылаю два очерка, связанных одним заглавием и одним на­
строением, — один из них тот, который я читал Вам, Алексей Мак­
симович.— Боюсь только цензуры. Если что-нибудь нужно вычер­
кнуть для цензуры — сделайте это, пожалуйста, Мне так горячо
хочется, чтобы это прошло!» (Нинов А. «Бунин в «Знании». —
Журн. «Русская литература. Л., 1964, № 1).
Появление в «Черноземе» новых для Бунина тем и образов, ес­
тественно, привлекло внимание критики прежде всего.
А. Амфитеатров под псевдонимом Аббадонна писал: «...г. Бу­
нин — художник эскизный и лаконичный. Предвзятость и предна542


Примечания

меренность ему чужды. Он — очень художник... Если его образы
принимают публицистическое значение, то не по замыслу, а лишь
потому, что необычайная правдивость умелого воплощения дела­
ет их неопровержимо типическими» (газ. «Русь», СПб., 1904, № 149,
12 мая).
Подготавливая «Сны» незадолго перед смертью для сборника
«Петлистые уши», Бунин закончил его припиской: «Рассказ «Сны»
написан мною в конце 1903 года — полвека тому назад! — сдан
был наспех в первый сборник «Знание» — и напечатан в нем без
моей корректуры... чем и объясняются многие погрешности этого
рассказа в его первой редакции (ныне мною устраненные)... Одна­
ко вот что писал о нем Чехов в письме к Амфитеатрову 13 апреля
1904 года... «Сегодня читал «Сборник изд. «Знания»... прочел там
и великолепный рассказ Бунина. Это в самом деле превосходный
рассказ, есть места просто на удивление, и я рекомендую его ваше­
му вниманию».
Бунин не совсем точно цитирует Чехова, писавшего: «...и вели­
колепный рассказ Бунина «Чернозем» (Чехов А. П. Собр. соч., т.
12, М., 1964, с. 534). Таким образом, Чехов давал оценку двум рас­
сказам, Бунин же относит ее только к рассказу «Сны». Возможно,
что именно похвала Чехова, мнением которого Бунин чрезвычай­
но дорожил, побудила писателя включить этот сравнительно ран­
ний рассказ в свой последний сборник, состоящий только из про­
изведений 1910—1930-х годов.
З о л о т о е д н о . — Сб. «Знание», кн. 1, СПб., 1904, вместе с
рассказом «Сны» под общим названием «Чернозем». По рассказу
было дано название сборнику, который вышел двумя изданиями в
Книгоиздательстве писателей в Москве в 1913 и 1914 гг.
Д а л е к о е . — Журн. «Правда», М., 1904, № 3, март, под загла­
вием «В хлебах».
Ц и ф р ы . — Сб. «Новое слово», кн. 1. М., 1907. М. П. Чехов в
письме от 15 июня 1907 г. писал Бунину: «Вы написали очарова­
тельный рассказ. Я прочел в «Новом слове» Ваши «Цифры» и все
время нахожусь под их впечатлением... это одно из лучших произ­
ведений последнего времени» (ЦГАЛИ). Понравился рассказ и
Н. Д. Телешову, что видно из письма к нему И. А. Бунина от 7 июля
1907 г.: «Спасибо, что хвалишь «Цифры» (ИМЛИ).
У и с т о к а д н е й . — Альманах «Шиповник», кн. 2, СПб.,
1907. После существенных исправлений и сокращений Бунин напе543


И. А. БУНИН

чатал рассказ в газете «Последние новости», Париж, 1929, № 3203,
29 декабря, под заглавием «Зеркало» и с подзаголовком: «Из дав­
них набросков «Жизни Арсеньева».
Б е л а я л о ш а д ь . — Альманах «Шиповник», кн. 3, СПб.,
1908, под заглавием «Астма». В эмиграции Бунин после переработ­
ки и серьезного сокращения напечатал первую часть рассказа в га­
зете «Возрождение», Париж, 1927, № 639, 3 марта, под заглавием
«Белая лошадь», с подзаголовком: «Рассказ»; вторую часть — в
газете «Последние новости», Париж, 1929, № 3122, 9 октября, сно­
ва под заглавием «Белая лошадь», но с подзаголовком: «Из повес­
ти». Печатается по двум последним публикациям.
М а л е н ь к и й р о м а н . — Журн. «Северное сияние», СПб.,
1909, № 5, март, под заглавием «Старая песня», с подзаголовком:
«Рассказы». Печатается по тексту газеты «Возрождение», Париж,
1926, № 478, 23 сентября.
П т и ц ы н е б е с н ы е . — Сб. «Знание», кн. 27, СПб., 1909, под
заглавием «Беден бес». Печатается по тексту газеты «Возрождение»,
Париж, 1927, № 599, 22 января. Рукопись рассказа была отправле­
на Буниным одновременно Горькому и в редакцию «Знания». 22
сентября 1909 г. он писал заведующему конторой издательства
С. П. Боголюбову: «Посылаю одновременно на Капри и Вам 8 сти­
хотворений и рассказ (около 23 тысяч букв) для сборника, где идет
«Лето» (Нинов А. Бунин в «Знании». — Журн. «Русская литерату­
ра». Л., 1964, №1).
П о д т о р ж ь е . — Журн. «Звено», Париж, 1925, № 6, 9 февраля,
с примечанием: «Неиспользованный отрывок из «Деревни». Печа­
тается по тексту: Бунин И. А. Собр. соч., т. 2. Берлин, изд-во «Пет­
рополис», 1934. Подторжье
— последние дни перед открытием
ярмарки.
Д е р е в н я —Журнал «Современный мир», СПб. 1910, №№ 3
(март), 10—11(октябрь, ноябрь) с подзаголовком: «Повесть».
Опубликовав первую часть «Деревни» в мартовской книге «Со­
временного мира», Бунин предполагал дать следующие части в ап­
реле и мае. Однако продолжение в этих номерах не появилось.
В четвертом, апрельском номере журнала редакция сообщала
читателям: «По желанию автора печатание повести И. А. Бунина
«Деревня» переносится на осень».
Однако работа над повестью не прекращалась.
Бунин горячо увлечен новым замыслом, порою не щадит себя.
Об этом исключительном творческом напряжении рассказал он в
544


Примечания

письме к своему, в то время близкому другу — А. М. Горькому:
«...писал часов по пятнадцать в сутки, боясь оторваться даже на
минуту, боясь, что вдруг потухнет во мне электрическая лампочка
и сразу возьмёт надо мной полную силу тоска, которой я не давал
ходу только работой.
...Повесть я кончил...»
«Наш журнал» сообщал 19 сентября (1910, № 3): «На днях Иван
Алексеевич в кругу своих близких друзей прочел вторую часть «Де­
ревни». Повесть произвела на слушателей сильное впечатление.
Несомненно, это новый богатый вклад в сокровищницу русской
литературы».
Вдумчивым, прозорливым критиком предстал и A. M. Горький,
выделив главный мотив нового произведения Бунина: «Дорог мне
этот скромно скрытый, заглушенный стон о родной земле, дорога
благородная скорбь, мучительный страх за неё — и всё это — ново.
Так еще не писали».
Хорошо известны слова благодарности, с которыми Бунин об­
ратился к Горькому, после того, как повесть «Деревня» вышла в
свет: «Если напишу после «Деревни» еще что-нибудь путное, то буду
я обязан этим Вам, Алексей Максимович. Вы и представить себе не
можете, до чего ценны для меня Ваши слова, какой живой водой
брызнули Вы на меня!» («Горьковские чтения», М., 1961, стр. 56).
Стр. 280. Шибай — перекупщик, барышник, кулак.
Стр. 284. Опоёк — сапожный товар из телячьей кожи.
Стр. 285. Барышник — мелкий торговец, промышляющий по­
купкою дешевых, нередко краденых вещей и перепродажей их.
Стр. 286. Подрукавный хлеб — хлеб из второсортной муки, иду­
щий на мельнице из-под рукава.
Стр. 290. Полировать — натирая, придавать блестящий, глад­
кий вид чему-нибудь.
Стр. 295. Шорник — мастер по изготовлению конской сбруи,
ременной упряжи.
Стр. 307. Серник — спички.
Стр. 307. Поддевка — полукафтан или безрукавый кафтанчик.
Стр. 308. Коник — прилавок у дверей или койка хозяина.
Стр. 309. ...отец наш, воин смелый, Сулейман-пашу разбил... —
Генерал Гурко Осип Владимирович (1828 — 1901) в 1878 году раз­
громил под Филиппополем турецкого генерала Сулеймаи-пашу.
Стр. 313. Чекмень — крестьянский кафтан.
545


И. А. БУНИН

Стр. 313. Скуфья — комнатная шапочка.
Стр. 315. Жан Поль — псевдоним немецкого писателя Иоганна
Пауля Фридриха Рихтера (1763 — 1825).
Стр. 335. Муромцев Сергей Андреевич (1850 — 1910) — один из
лидеров кадетов, деятельный участник либерально-оппозиционного
движения, председатель Первой государственной думы. Дядя В. H.
Муромцевой-Буниной.
Стр. 337. Дурново Петр Николаевич (1844 — 1915) — полити­
ческий деятель, с октября 1905 года — министр внутренних дел, же­
стоко расправлявшийся с участниками революции 1905 — 1907 го­
дов.
Стр. 337. Витте Сергей Юльевич (1849 — 1915) — русский по­
литический деятель, возглавлявший в 1905 году правительство и
организовавший подавление в России революции 1905 — 1907 гг.
Стр. 339. Макаров Степан Осипович (1848 — 1904) — флотово­
дец, командующий Тихоокеанским флотом, погиб, находясь на
борту броненосца «Петропавловск», подорвавшегося на японской
мине.
Стр. 357. Падрина — подстилка под стог или скирд.
Стр. 364. Кузьма называл себя Дрейфусом на Чертовом острове. —
Имеется в виду дело офицера французского генерального штаба
А. Дрейфуса, осужденного в 1894 году на пожизненную каторгу по
ложному обвинению в шпионаже на Чертов остров близ Гвианы.

РАССКАЗЫ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫЕ
И. А. БУНИНЫМ
В СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
П е с н я ж а в о р о н к а . — Литературное наследство, кн. 1, с.
133—135. Этот набросок является одним из самых ранних прозаи­
ческих опытов Бунина, которому автор не дал названия и нигде не
печатал его.
Д е н ь з а д е н ь . С т а р а я и с т о р и я . — Газ. «Орловский
вестник», 1889, № 156, 22 ноября, за подписью: Ив. Бунин. «Шумна
Марица окровавленна....» — первые строки национального гимна
Болгарии.
П е р в а я л ю б о в ь . — Газ. «Орловский вестник», 1890, № 26
и 27, 13 и 14 июля.
546


Примечания

« Ш а м а н » и М о т ь к а . О ч е р к . — Газ. «Орловский
вестник», 1890, № 151 и 152, 26 и 27 июня, под названием «Шаман»
и Мотька». Очерк И. А. Чубарова.
В Государственном музее И. С. Тургенева (г. Орел) хранится
сброшюрованный оттиск, в котором псевдоним стоит рядом с под­
линным именем автора, а заглавие расширено: «И. А. Бунин (Чубаров). Обломки дворянства. Очерки. I. «Шаман» и Мотька». Судя
по этому названию, у Бунина был замысел создать цикл очерков об
уходящем дворянстве (см. Литературное наследство, кн. 2, с. 154, 172).
Фамилия Чубаров взята Буниным у матери, в девичестве
Л. А. Чубаровой.
Прототипом «Шамана» послужила Бунину родная тетка по отцу
Варвара Николаевна, которая жила в своем имении Каменка Елец­
кого уезда Орловской губернии.
Ф е д о с е в н а . — Газ. «Орловский вестник», 1891, № 47, 17
февраля, под заглавием «Дементевна». В 1899 г. вошел в сборник
«Три рассказа», изданный в Харькове.
М е л к о п о м е с т н ы е . Из ж и з н и е л е ц к и х п о м е щ и ­
к о в . О ч е р к и . — Газ. «Орловский вестник», 1891. № 285, 317,
326, 331, 335, 340, 27 октября, 29 ноября, 8, 13, 17 и 22 декабря. Бу­
нин писал В. В. Пащенко 5 января 1892 г.: «Юлий сказал, что общий
отзыв его полтавских приятелей о моих «Мелкопоместных»— очень
хороший: хоть и очень отрывочно, но в то же время местами (и
даже очень часто) заметна большая наблюдательность, ум, остро­
умие и изобразительность... Думаю... переработать их (то есть «Мел­
копоместных»), расширить и издать отдельной книжечкой... конеч­
но, отбросив кое-что чересчур местное и личное» (ИМЛИ). Наме­
рение свое писатель не выполнил.
П о м е щ и к В о р г о л ь с к и й . Из о ч е р к о в « С т а р о е и
н о в о е » . — Газ. «Орловский вестник». 1892, № 143—146, 3—6
июня, за подписью: И. А. Бунин. По замыслу и стилю «Помещик
Воргольский» близок к очерку «Шаман» и Мотька».
П о Д н е п р у (Из п и с ь м а ) . — Газ. «Полтавские губернские
ведомости», 1895, № 142, 5 июля, за подписью: Ив. Бунин. В основу
очерка легли впечатления от путешествия по Днепру летом 1895 г.
К у к у ш к а . — Журн. «Всходы», СПб., 1899, № 1, январь. Пе­
чатается по тексту сборника «Стихи и рассказы» (М., 1900). Притуга — жердь, хворостина; обычно перекидывалась через стога или
соломенные кровли.
547


И. А. БУНИН

« К а з а ц к и м х о д о м » . — Журн. «Всходы», СПб., 1898, № 21,
ноябрь, под заглавием «На «Чайке». Рассказ автобиографичен, он
создан на материале, полученном от поездок по Днепру, которые
Бунин предпринимал в 1890, 1895 и 1896 гг. ...древний Канев, «мес­
то крови». — Город Канев с XIII века неоднократно подвергался
нападениям Батыя, литовского князя Гедимина и др.; город играл
видную роль во время войн Богдана Хмельницкого. Самийло Киш­
ка — запорожский гетман начала XVII века, воспетый в украинс­
ких народных думах. Шах — гетман запорожских казаков, прини­
мавший участие в борьбе с турецкими захватчиками. Иван Пидкова (ум. 1578) — один из руководителей борьбы молдавского и ук­
раинского народов против турецко-татарских захватчиков. Его
военным подвигам Т. Шевченко посвятил поэму «Иван Пидкова».
М е л к и е р а с с к а з ы : В п о г о д у , Т р и п р о с ь б ы . — Газ.
«Курьер», 1901, № 172, 24 июня, за подписью: И. Бунин. По всей
вероятности, «Мелкие рассказы» были написаны в Одессе, где Бу­
нин жил в 1898 г. «Поселившись в Одессе, Бунин подружился с пи­
сателями и художниками... со всеми был на «ты»... некоторых лю­
бил, например... маленького трогательного Эгиза, необыкновенно
гостеприимного караима». Очевидно, он послужил прототипом
героя Караима в рассказе «Три просьбы». Караимы — народность,
проживающая в Крыму.
В А л ь п а х . — «Журнал для всех». СПб., 1902, № 12, декабрь.
Интересно отметить, что Бунин в эти годы не бывал в Альпах, но
много, по его выражению, «странствовал» в горах Крыма. И ско­
рее всего Альпами Бунин назвал Крымские горы. Альпы — горная
страна в Европе; делятся на Западные (Французские), Централь­
ные (Швейцарские) и Восточные.
Д е с я т о г о с е н т я б р я . — Впервые опубликовано в 1961 г.
в Нью-Йорке, с указанием места и времени написания: Москва, 1903.
Эта маленькая психологическая миниатюра по содержанию и сти­
лю очень близка поздним рассказам Бунина из цикла «Темные ал­
леи».
Н о ч л е г . — Газ. «Курьер». М., 1903, № 18, 16 марта, под об­
щим заголовком «Лирические картины».
С в ы с о т ы . — Журн. «Правда», СПб., 1904, № 1, январь.
Печатается по тексту журнала. Я был на Ляй-Лю — в южной части
Крымских гор.

548


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
А. П. Чехов и И. А. Бунин. (Дарсгвенная надпись Ивана Алексеевича свое­
му секретарю А. В. Бахраху.) И. А. Бунин, 1910-е гг. Фото К. Фишера. Над­
пись: «Дорогому неизменному другу Н. Д. Телешову. Ив. Бунин». Ю. А. и
И. А. Бунины. Полтава, 1891 г. М. А. Бунина — сестра писателя. На пер­
вом форзаце.
И. А. Бунин. Орел, 1890 г. На обороте первого форзаца.
Жены писателей. В центре (стоит за столиком) В. H. Бунина. Москва, Ста­
роконюшенный переулок, 32 (близ Арбата). Здесь долгие годы жил Ю. А. Бу­
нин и часто бывал И. А Бунин. В. Н. Бунина, 1907 г. Елец. Торговая улица. На
втором форзаце.
Ю. А. Бунин — брат писателя. На обороте второго форзаца.
И. А. Бунин с женой Муромцевой-Буниной. 1906 г. С. 4.
С. Н. Пушешникова, двоюродная сестра И. А. Бунина. 1870-е гг. Одесса.
Берег Среднего фонтана. С. 8 — 9.
Гостиница «Метрополь» до перестройки. Фотоснимок конца XIX века.
С. 18 — 19.
Храм Христа Спасителя. Фотоснимок 1880-х годов. С. 32 — 33.
Никольская улица. Фотоснимок начала XX века. С. 48 —49.
Лубянская площадь. Фотоснимок начала XX века. С. 56 — 57.
Большая Московская гостиница на Воскресенской площади. С. 74— 75.
Книги И. А. Бунина. С. 184.
Воскресенская площадь. В глубине — часовня Иверской Богоматери и Иверские (Воскресенские) ворота. Сооружены в 1680 г. Снесены в 1930 г. Восстанов­
лены в 1990-е годы. Москва, книжные лавки на Лубянке. 1910-е гг. С. 202.
А. П. Чехов. Фотография с дарственной надписью. С. 206—207.
Красные ворота (слева — Ново-Басманная, справа Садово-Черногрязская ул.). Сооружены в 1753 — 1757 гг. (архитектор Д. В. Ухтомский). Снесены
в 1928 г. С. 220—221.
А. М. Горький. Фотография с дарственной надписью. А. И. Куприн. С. 224—
225.
Часть Садового кольца. Фотоснимок 1887 года. С. 264 —265.
Гостиница «Париж» на Тверской улице близ Охотного ряда. С. 290—291.
Типы московской старины. С. 302 — 303.
Охотный ряд. Фотоснимок конца XIX — начала XX века. С. 334 — 335.
Арбатская площадь. Фото начала XX века. С. 360— 361.
Варварская площадь. Фотоснимок начала XX века. С. 408 —409.
Здание Присутственных мест на Воскресенской площади. Фотоснимок
1880-х годов. С. 424—425.
Дом, в котором была квартира семейсгва Цакни и где жил Бунин после
женитьбы на Анне Николаевне в 1898 г. Одесса. Дарственная надпись В. Я.
Брюсову. С. 510.
Лубянская площадь. Фотоснимок начала XX века. С. 559.

549


Содержание
СТИХОТВОРЕНИЯ
1912—1917
Псковский бор
Два голоса
Пращуры
«Ночь зимняя мутна и холодна..»
Ночная змея
На пути из Назарета
В Сицилии
Летняя ночь
Белый олень
Алисафия
Потомки Пророка
«Шипит и не встает верблюд...»
Уголь
Судный день
Ноябрьская ночь
Завеса
Ритм
«Как дым пожара, туча шла...»
Гробница
Светляк
Степь
Холодная весна
Матрос
Святогор
Завет Саади
Дедушка
Мачеха
550

7
7
8
9
9
10
12
13
14
14
16
17
17
18
18
18
19
19
20
20
21
21
21
22
23
23
24


Отрава
Мушкет
Венеция
«Теплой ночью, горною тропинкой...»
Могильная плита
После обеда
Господь скорбящий
Иаков
Магомет и Сафия
«Плакала ночью вдова...»
Тора
Новый Завет
Перстень
Слово
«Просыпаюсь в полумраке...»
Святой Евстафий
Поэту («В глубоких колодцах вода холодна...»)
«Взойди, о Ночь, на горний свой престол...»
Невеста («Я косы девичьи плела...»)
«Роса, при бледно-розовом огне...»
Цейлон («В лесах кричит павлин, шумят и плещут ливни...»)
Белый цвет
Одиночество («Худая компаньонка, иностранка...»)
«К вечеру море шумней и мутней...»
Война
Засуха в раю
«У нубийских черных хижин...»
«В жарком золоте заката Пирамиды...»
«Что ты мутный, светел-месяц?..»
Казнь
Шестикрылый
Парус
Бегство в Египет
Сказка о козе
Святитель
Зазимок
«Пустыня в тусклом, жарком свете...»
Аленушка
Ириса
Скоморохи
Малайская песня
«В столетнем мраке черной ели...»
551

24
25
26
30
30
31
31
32
32
32
33
33
34
34
35
35
36
37
37
37
38
38
39
39
40
41
41
42
42
43
44
44
44
45
46
46
47
47
48
48
49
51


Святогор и Илья
Святой Прокопий
Сон епископа Игнатия Ростовского
Матфей Прозорливый
«Мне вечор, младой, скучен терем был...»
Князь Всеслав
«Ты, светлая ночь, полнолунная высь!..»
Богом разлученные
Кадильница
«Когда-то, над тяжелой баркой...»
Дурман
Сон («По снежной поляне...»)
Цирцея
У гробницы Виргилия
«Синие обои полиняли...»
«На Альпы к сумеркам нисходят облака...»
«На помории далеком...»
«Там не светит солнце, не бывает ночи...»
«Лиман песком от моря отделен...»
Зеркало
Мулы
Сирокко
Псалтирь
Миньона
В горах («Поэзия темна, в словах не выразима...»)
Людмила
«Стена горы — до небосвода...»
Индийский океан
Колизей
Стой, солнце!
«Солнце полночное, тени лиловые...»
Молодость
Уездное
В орде
Цейлон («Окраина земли...»)
Отлив
Богиня
В цирке
Спутница
Святилище
Феска
552

51
52
53
54
56
56
57
57
58
58
59
59
60
61
61
62
62
62
63
64
64
65
65
66
66
67
67
68
68
69
69
69
70
70
71
73
74
75
75
76
77


Вечерний жук
«Рыжими иголками...»
Дочь
Кончина святителя
«Льет без конца. В лесу туман...»
Руслан
«Край без истории. Все лес да лес, болота...»
Плоты
«Он видел смоль ее волос...»
«Полночный звон степной пустыни...»
Дедушка в молодости
Игроки
«Конь Афины-Паллады...»
«Архистратиг средневековый...»
Канун
Последний шмель
«В норе, домами сдавленной...»
«Вот он снова, этот белый...»
Благовестие о рождении Исаака
«Настанет день — исчезну я...»
Памяти друга
На Невском
«Тихой ночью поздний месяц вышел...»
Помпея
Калабрийский пастух
Компас
«Покрывало море свитками...»
Аркадия
Капри
«Едем бором, черными лесами...»
Первый соловей
Среди звезд
«Бывает море белое, молочное...»
Падучая звезда
«Море, степь и южный август, ослепительный и жаркий...»
Поэтесса
Заклинание
Молодой король
Кобылица
На исходе
Гаданье
Эллада
553

77
78
79
79
80
81
81
82
82
83
83
84
86
86
87
88
88
89
90
90
91
92
92
93
93
94
94
95
95
96
97
97
98
98
98
99
99
100
101
102
102
103


Рабыня
103
Старая яблоня
104
Грот
104
Голубь
105
Семнадцатый год
105
Укоры
106
Змея («Зашелестела тонкая трава...»)
106
«Вот знакомый погост у цветной Средиземной волны...»
107
«Как много звезд на тусклой синеве!..»
107
«Вид на залив из садика таверны...»
107
«Роняя снег, проходят тучи...»
108
Луна
108
«У ворот Сиона, над Кедроном...»
108
Эпитафия («На земле ты была точно дивная райская птица...»).... 109
Воспоминание
109
Волны
110
Ландыш
110
Свет незакатный
110
«О радость красок! Снова, снова...»
111
«Стали дымом, стали выше...»
111
«Ранний, чуть видный рассвет...»
112
«Смятенье, крик и визг рыбалок...»
112
«Мы рядом шли, но на меня...»
112
«Белые круглятся облака...»
113
«Мы сели у печки в прихожей...»
113
«Сорвался вихрь, промчал из края в край...»
114
«Осенний день. Степь, балка и корыто...»
114
«Щеглы, их звон, стеклянный, неживой...»
114
«Этой краткой жизни вечным измененьем...»
115
«Как в апреле по ночам в аллее...»
116
«Звезда дрожит среди вселенной...»
116
Восход луны
116
«В пустом, сквозном чертоге сада..»
117
1918— 1952
«В дачном кресле, ночью, на балконе...»
«И цветы, и шмели, и трава, и колосья...»
«Древняя обитель супротив луны...»
«На даче тихо, ночь темна...»
«Огонь, качаемый волной...»
554

118
118
119
119
119


Михаил
Потерянный рай
Канарейка
Русская сказка
«У птицы есть гнездо, у зверя есть нора...»
Радуга
Морфей
Сириус
«Зачем пленяет старая могила...»
«В полночный час я встану и взгляну...»
«Мечты любви моей весенней...»
«Все снится мне заросшая травой...»
«Печаль ресниц, сияющих и черных...»
Венеция
Вход в Иерусалим
«В гелиотроповом свете молний летучих...»
Пантера
1885 год («Была весна, и жизнь была легка...»)
Петух на церковном кресте
Встреча
«Уж как на море, на море...»
«Опять холодные седые небеса...»
«Одно лишь небо, светлое, ночное...»
Древний образ
«Уныние и сумрачность зимы...»
Ночная прогулка
Nel mezzo del camin di nostra vita
Ночь
Искушение

120
120
121
122
122
123
123
124
124
124
125
125
126
126
127
127
128
128
129
129
130
131
131
132
132
133
133
134
134

Стихотворения, не включенные И. А. Буниным
в собрания сочинений
Буря
«Вдали еще гремит, но тучи уж свалились...»
«Последняя гроза...»
Крещенская ночь
В лесу
Утро
У залива
«Стояли ночи северного мая...»
555

135
136
136
138
139
140
141
141


«В поздний час мы были с нею в поле...»
Надпись на могильной плите
Ручей
«Пока я шел, я был так мал!..»
«Из тесной пропасти ущелья...»
«Жесткой, черной листвой шелестит и трепещет Кустарник...»
Веснянка
Кедр
На монастырском кладбище
Ночь
Горный путь к морю
На озере
Первая любовь
Забытый фонтан
Бальдер
«Луна над шумною Курою...»
«Луна полночная глядит...»
«Весна, и ночь, и трепет звезд...»
При свече
Звезда Морей
«Что молодость! Я часто на охоту...»
«Жгли на кострах за пап и за чертей...»
«Идет тяжелый гул по липам...»
Клад
Сталь
В арабской деревне
«Лик прекрасный и бескровный...»
Невеста
Кинематограф
Бретань
Молчание
По теченью
На нубийском базаре
Венчик
«Никогда вы не воскреснете, не встанете...»
«По древнему унывному распеву...»
«И шли века, и стены Рая пали...»
«И снова вечер, степь и четко...»
«Снег дымился в раскрытой могиле...»
Свет
«Иконку, черную дощечку...»
«Луна и Нил. По берегу, к пещерам...»
556

142
143
143
144
144
145
145
147
147
148
149
150
151
152
152
153
153
154
154
155
155
155
156
156
157
157
158
158
159
159
160
160
161
161
162
162
163
163
163
164
165
165


«Бледна приморская страна...»
В рощах Урвелы
«Нет Колеса на свете, Господин...»
Степь («Сомкнулась степь синеющим кольцом...»)
«Качаюсь, плескаюсь — и с шумом встаю...»
«На всякой высоте прельщает Сатана...»
«Ночь и алые зарницы...»
«Ты высоко, ты в розовом свете зари...»
В караване
«Дует ветер, море хлеба...»
Бред
«Ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива...»
Из книги пророка Исаии
«— Дай мне, бабка, зелий приворотных...»
Во полунощи
«Высокий белый зал, где черная рояль...»
Ночной путь
«Гор сиреневых кручи встают...»
Звезда Морей, Мария
Изгнание
Газелла
«И вновь морская гладь бледна...»
«Что впереди? Счастливый долгий путь...»
«Звезда, воспламеняющая твердь...»
«Порыжели холмы. Зноем выжжены...»
«Маргарита прокралась в светелку...»
«Только камни, пески, да нагие холмы...»
«Земной, чужой душе закат!..»
Отрывок («Старик с серьгой, морщинистый и бритый...»)
Портрет
«Уж ветер шарит по полю пустому...»
«В полуденных морях, далеко от земли...»
«Сохнут, жарко сохнут травы...»
«Где ты, угасшее светило?..»
«Ночью, в темном саду, постоял вдалеке...»
«Ты жила в тишине и покое...»
«Один я был в полночном мире...»
«Под окном бродила и скучала...»
«И снова ночь, и снова под луной...»
«Ночь и дождь, и в доме лишь одно...»
Венки
Юлий Айхенвальд. Иван Бунин. Его стихотворения
557

166
167
167
167
168
168
169
169
170
170
170
171
171
172
172
172
173
173
173
174
175
175
175
176
176
176
177
178
178
179
179
180
180
181
181
181
182
182
183
183
183
185


ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ
(1902—1910)
Заря всю ночь
«Надежда»
Сны
Золотое дно
Далекое
Цифры
У истока дней
Белая лошадь
Маленький роман
Птицы небесные
Подторжье
Деревня

205
210
212
218
224
228
237
247
262
270
276
279

Рассказы, не включенные
И. А. Буниным в собрания сочинений
Песня жаворонка
День за день
Первая любовь
«Шаман» и Мотька
Федосевна
Мелкопоместные
Помещик Воргольский
По Днепру
Кукушка
«Казацким ходом»
Мелкие рассказы
I. В погоду
II. Три просьбы
В Альпах
Десятого сентября
Ночлег
С высоты

389
391
396
406
415
420
450
465
469
484
495
495
497
500
502
504
507

ПРИМЕЧАНИЯ

511

Василий Песков. Бунинские места
Список иллюстраций

513
549

558


Лубянская площадь.
Фотоснимок начала XX века.


И. А. Бунин
Полное собрание сочинений в 13 томах
ТОМ 2
Издание осуществляется при информационной поддержке
«Российской газеты», «Парламентской газеты», «Литературной
газеты», «Литературной России», газет «Комсомольская правда»,
«Трибуна»,«Труд», «Московский комсомолец», «Воскресенье»,
телеканала «Культура» ВГТРК, ТВЦ, радиостанций «Радио
России», «Маяк», «Эхо Москвы», «Европа Плюс».
Издание Полного собрания сочинений И. А. Бунина
осуществляется при содействии «Альфа-Банка».
Руководитель издательского проекта
академик Академии российской словесности Г. В. Пряхин
Заместитель руководителя издательского проекта — Д. Г. Горбунцов
Научный редактор — кандидат филологических наук И. И. Жуков
Главный художник проекта М. В. Георгиев
Набор и верстка: Т. Б. Лазарева, Т. В. Серегина,
Т. И. Сенашенко, С. А. Симончук
Корректор Е. Д. Власкина
Техническое обеспечение: С. Д. Афанасьев
Подписано в печать 30.09.2005. Формат 60x901/16.Печать офсетная.
Объем 37 п.л. Тираж 2000 экз. (2-й завод). Заказ № 2126.
ISBN 5-88528-483-0

9 785885

284837

Государственное предприятие
газетно-журнальное объединение «Воскресенье»
при участии ООО ИИА «Евразия+»
127018, Москва, ул. Октябрьская, д. 98, строение 1
Тел./факс: (095) 780-05-56
www.voskres.info
Отпечатано с оригинал-макетов
в ОАО «Ивановская областная типография».
153008, г. Иваново, ул. Типографская, 6.
E-mail: 091-018@adminet.ivanovo.ru


В центре

Жены
писателей.
(стоит за столиком) В. Н. Бунина

Москва,
Староконюшенный
переулок,
32
(близ
Арбата).
Здесь долгие годы
жил Ю. А. Бунин
и часто бывал
И. А. Бунин.


Елец.

Торговая

улица.